Е. Теодор Бирман

Игра в «Мурку»

«Бог предпочел Иакова, потому что

еще не было ультрасаунда, и только

после рождения близнецов обнаружил

Он, что Исав уж очень серьезен».

Е. Теодор Бирман

«Лучшая подруга мамы, милейшая госпожа Родина…»

Эльфрида Елинек.

Посвящается ШАБАКу

и Сереге

ВСТУПЛЕНИЕ

Не будем заглядывать в новенькое удостоверение личности, получаемое неким репатриантом, прибывшим сегодня прямым рейсом из Москвы на постоянное место жительства в Еврейское Государство. Пересчитаем только на всякий случай получаемые им денежки из так называемой «корзины абсорбции», которые наш герой кладет в бумажник, и последуем за ним на остановку такси, где волею судеб подгоняет к нему свою «Шкоду» с шашечками Йоси Хальфон.

— Леан? — спрашивает Йоси симпатягу-репатрианта, и наша история тем самым получает завязку.

— Tel-Aviv, — отвечает симпатяга.

— Tel-Aviv is a great city[1], — возражает Йоси.

— Tayelet, — проявляет осведомленность пассажир.

На набережную так на набережную. Два небольших чемодана в багажнике не слишком утомляют «Шкоду», а пассажир не утомляет Йоси Хальфона лишними разговорами. С заднего сиденья он поглядывает на дорогу, на то, что попадается на глаза вдоль нее, а когда вид из окон не меняется более двух минут, он листает взятую с собой книгу, на передней обложке которой, поверх фотографии миленького сада с наклоненной амфорой, умеющий читать по-русски прочтет: «Протоколы с претензией».

А мы тем временем попробуем разглядеть нового репатрианта. Как он выглядит? А как должен выглядеть внук еврея?[2] Волосы светлые, глаза серые, нос прямой, скулы чуть выдаются, выражение лица — общее. Достаточно? Вполне достаточно для первого знакомства.

Вот уже проехали развилку «Шапирим», вот уже зеленый мост, за которым порой кончаются пробки и всегда проступает Тель-Авив с его стеклянными башнями, которым полагается скрести небо. Ну, они и скребут, раз надо. Не будем грузить пока нашего героя подробностями о том, какая из этих башен по-настоящему тель-авивская, а какая — рамат-ганская и не затесалась ли между ними башня с пропиской в Гиватаиме. Захочет — сам разберется. Мы ведь поначалу тоже пытались разобраться, а потом перестали, и ничего — живы. Поясняем: в России, например, был город, затем сто километров — и еще город, еще сто километров — и третий город. И о каждом мы могли сказать: это — город столичный, это — областной, он меньше столичного. А этот — районный, он меньше областного и, уж конечно, намного меньше столичного. Если вы — новый репатриант в Еврейском Государстве или просто приехали в гости и не хотите сойти с ума уже по дороге из аэропорта в первый пункт своего назначения, не задавайтесь вопросом, мимо какого населенного пункта вы сейчас проезжаете, не спрашивайте таксиста или родственника: «Это какой город?» В Еврейском Государстве один город проезжает через другой, как в других странах поезд проезжает через областные и районные центры. В другой стране поезд в конце пути придет в столицу, здесь город неизвестно где начался и бог его знает когда растаял в другом городе, а то и вовсе в какой-нибудь зловредной автономии. Однако утверждаем со всей определенностью, какая только возможна в Еврейском Государстве: нет здесь такого, чтобы один город лежал на земле, а другой был бы поставлен в нем на попа. Вы уже спрашиваете: возможно ли полюбить или хотя бы понять такую страну, о которой неизвестно, где в ней тот или иной город начинается и где заканчивается, да и о границах самой этой страны нельзя сказать ничего такого, что можно сказать, например, про Швейцарию. А именно: что границы ее тверды настолько, что их никто и никогда не только не смел нарушить, но даже не думал оспорить какую-нибудь доску в пограничном заборе, верхняя часть которой отвалилась от прогнившей перекладины и повисла над территорией соседней державы.

— Какой забор в Швейцарии? — спрашивает Читатель. — Какая доска? Что еще за прогнившая перекладина? При чем здесь вообще Швейцария?

Да ведь мы потому и нагромоздили все это, чтобы уйти от ответа. Такой у нас метод.

— To Marina, — уточняет уверенный в себе пассажир, не дожидаясь наводящих вопросов Йоси Хальфона. «Маринами» называют яхт-клубы. В Еврейском Государстве очень популярен яхтенный спорт, так как он позволяет в случае экстренной ситуации быстро произвести эвакуацию населения собственными силами, не полагаясь на государственные структуры. Ведь чем меньше государство, тем оно юрче. А значит, требуется достаточно тяжелый государственный аппарат для того, чтобы его, это государство, сначала прищучить, а потом придавить.

Знаком ладони останавливает пассажир Йосину попытку открыть багажник и достать чемоданы по прибытии на место.

— One hour and forty five minutes later — in Оld Jaffa, please[3], — говорит он, показывая на свои часы. Часы, как часы, ничего особенного. Пройти за час сорок пять прогулочным шагом из Тель-Авива в Яффо — тем более ничего особенного.

— Give me your cellular phone number, please. I will call and say you, where I’m exactly waiting for you[4].

Странный пассажир. Первый раз видит Йоси Хальфон такого самоуверенного фрукта из вновь прибывших. Один как-то открыл окно в машине и спросил его, не мешает ли ему ветер. Мешает, буркнул Йоси, и тот тут же закрыл окно и вспотел. Другой был так растроган, что подарил ему бутылку русской водки. Поди знай, что за отраву он привез из своей России, подумал Йоси, и отъехав за поворот, опустил бутылку в ближайший мусорный ящик. По повадкам можно подумать, что этот наглец — израильский летчик. И английскому языку его как будто учил местный олигарх из России — очень похоже. Это как раз тот самый английский, которым отдают распоряжения таксистам или на рынке «Кармель» показывают пальцем на восточный товар редкостного сочетания красок: this one[5]. Ну, да Бог с ним. ШАБАК[6] с ним пусть разбирается, а он, Йоси, — таксист. За час сорок пять можно еще обернуться, поискать клиентов, а если и замешкаться на полчасика, куда он денется без своих чемоданов? Посмотрит Старый Яффо — там красивый сад, мост через овраг. Будет звонить, скажем: «Од дака вэ ани магиа» («Еще минута, и я приеду»).

Пассажир, репатриант, симпатяга парень, не торопясь двинулся вдоль набережной. Он задержался посмотреть на две пары игроков, которые перебрасывались мячом, используя громадные деревянные ракетки без всякой обшивки. Сочный гулкий звук отбиваемого мяча составлял основную прелесть игры, но и игроки были — что надо. Красиво!

— What is the name of that sportive equipment[7]? — указывая на ракетку, спросил репатриант у девушки, готовившейся

вступить в игру.

— Матка, — был ответ.

«Начинается», — недовольно подумал Серега, слышавший о еврейских антиэвфемизмах[8].

Упс! Все-таки подглядели мы его имя там в аэропорту. Ну, подглядели. И что? Должны же мы с ним были когда-то познакомиться поближе, раз взяли себе в герои. Значит, Серега. Нормальное имя!

А он нас не ждал во время нашего саморазоблачения. Он уже (шустрый какой!) дотопал без нас до кафе «Лондон», уже улыбается работнику службы безопасности на входе в кафе. «Привет, коллега!» — говорит ему.

Это почему вдруг он — и коллега работнику безопасности? Когда это он успел устроиться в охранное бюро, получить тяжелые ботинки, черные брюки, рубашку с эмблемой, табельное оружие, пройти инструктаж? Не успел, не получил, не проходил, нет у него всего этого. Юмор у него такой.

Вооруженный своим особым чувством юмора и уже упомянутой нами книгой, куда он еще раз заглянул перед прогулкой по набережной, Серега двинулся дальше. С прищуром глянул он на американское посольство и кафе Mike's Place, но не приблизился. Дошел до кришнаиток и, не найдя шляпы или чего-то похожего, бросил им прямо под ноги десять рублей, дружески похлопал по плечу молодого американского миссионера, которому не давала покоя мистическая связь между красотою заката и божественной волей, пересек дорогу, посидел у фонтана. Глянул на падающих аккордеонистов на входе в Мигдаль ха-опера, посоветовал им держать ноги вместе и вытянуть носки, а непосредственно при приземлении бросить к черту аккордеоны и сгруппироваться. Вошел в Мигдаль ха-опера, окинул взглядом людей на эскалаторах и в лифте, полюбовался воздушным поцелуем бронзовой пары под куполом, ничего не стал им советовать, потому что уважал любовь и не совал нос в чужие альковы. Продолжил путь, дошел до Дельфинариума, прочел фамилии на обелиске, вздохнул, задержал взгляд на пламени свечей, оглянулся, без приязни просканировал контур мечети и, пройдя через зеленый холм, двинулся дальше вдоль моря к Старому Яффо. В Яффо он сверил свои часы с часами Абдул-Хамида Второго на башне, поднялся на холм, осмотрел площадь, переулки, сад, мост через овраг, вернулся на площадь и заглянул в католическую церковь. Здесь внук еврея потянулся было щепотью правой руки к левому плечу, но передумал, вышел из церкви и, щелкнув сотовым телефоном, набрал первый свой номер на Святой Земле — номер сотового телефона Йоси Хальфона.

Через два часа после того, как они расстались, Йоси тормознул рядом с Серегой. Серега молча открыл багажник и вынул из него чемоданы.

— Лама? (Почему?), — спросил Йоси. — Ло носъим ала? (Не едем дальше?) Хамеш-эсре дакот икув — зе беайя? (Пятнадцать минут опоздания — проблема?) Ну, бээмет! (Да ладно!)

Но Серега уже вручал ему деньги.

— Беайя им ха-русим ха-аэле (Проблема с этими русскими), — качал головой Йоси. — Эйн лаэм шум савланут! (Как они нетерпеливы!)

Когда «Шкода» скрылась за углом, Серега остановил другое такси.

— Dimona![9]! — бросил он коротко водителю, загружая багажник.

— А не пора ли автору связаться с ШАБАКом? — шепчет на ухо бдительный читатель. — Конечно, он на мечеть смотрел без приязни, но все-таки: работник службы безопасности этому внуку еврея — коллега! И почему именно — в Димону? Мы, например, там отродясь не бывали.

Автор смотрит на этого читателя пустым взглядом. Не все должен непременно знать читатель. Для чего ему, например, знать, что всякая книга начинается не с заголовка, а с пробела перед заголовком? Или что вся эта история, от первого пробела до последней фразы «Прощай, Серега!» пишется на сервере ШАБАКа? И если он даже узнал сейчас от нас последнюю фразу повести, поможет это ему? Сколько смыслов и оттенков смысла может быть у этой фразы «Прощай, Серега!»? А? И без того, чтобы внимательно прочесть всю историю от корки до корки, ни за что нельзя предположить, какой же это смысл и оттенок смысла у этой фразы. А сам автор знает этот смысл и оттенок смысла?

Молчание.

ГОД СПУСТЯ

А год спустя встречаем мы Серегу все там же, на той же набережной в Тель-Авиве, в футболке, шортах и сандалиях на босу ногу. Он бредет как будто без особой цели (но это не так), и хотя выражение лица у него по-прежнему — общее, но к этому общему что-то прибавилось, и это что-то, скорее всего, — тоска. А если идет в Тель-Авиве человек по набережной и в глазах у него тоска, то многие, пожалуй, подумают:

наверное, этот человек — из Димоны.

Что это был за год в жизни Сереги, станет проясняться сейчас же из рассказа некоего инженера по имени Я., который о злоключениях Сереги вкратце расскажет своей жене Баронессе, трем друзьям А., Б. и В. (мужчины) и подруге В., которую все зовут Котеночком.

Имена эти — рудименты другой истории, поэтому в духе истории нынешней произведем их частичное переименование. Пусть А. будет Аркадий, Б. — Борис, В. — Виктор, а Я. — Теодор. Баронессу трогать не будем, а Котеночка переименуем в Аталию (обязывающее библейское имя).

Проверим: А. — Аркадий — логично, Б. — Борис — понятно, и В. — Виктор — тоже. Почему тогда Я. — Теодор, а не Яков, например? А разве все в этой жизни понятно? Вы, например, знаете, почему иногда доктор в психиатрической клинике читает больше книг, чем редактор журнала?

Итак, внимание! Еще минута, и Серега увидит идущего ему навстречу человека, похожего сразу на нескольких еврейских комиков из России. Он сразу поймет, что это бывший его соотечественник, что вот она, эта минута, и… вот рассказ самого Теодора, который и встретился в тот судьбоносный день Сереге фланирующим по набережной безо всякой цели (вот у Теодора уж точно никакой цели, кроме как подышать морем, не было).

— Бреду я, значит, по набережной, — рассказывал Теодор, — и мне навстречу идет мужик. Я однажды такого много лет назад встретил в Москве, когда шел пешком от дальней остановки какого-то не того автобуса в одну из гостиниц ВДНХ. Помните? «Заря», «Восток» и еще что-то, «Восход», кажется.

— Рядом с ВДНХ «Спутник», — сказал высокий худой мужчина, которого его компаньоны звали А., извините, — теперь уже Аркадием.

— Ну да, скажешь тоже! — возмутился Теодор. — «Спутник»! Кто бы меня впустил туда в те годы?

А этот парнишка в Москве, — продолжил Теодор, — присоединился ко мне по дороге и все рассказывал, как ему изменила жена, какая тоска у него на душе теперь. Он был очень молод, кажется, простоват, чувствовалось по его речи, что вполне может он глубоко увлечься какой-нибудь идеей или женщиной. На такого сразу положит глаз разгульная девица. Он, с одной стороны, обеспечит ей статус, которого требует конформистская часть ее представления о себе, а с другой прибавит остроты ее приключениям, причем не столько даже в ее ощущениях, сколько в глазах ее любовников. Парень этот, обнаруживший измену жены, шел со мной до самого гостиничного номера. Перед дверью я подал ему руку, сделал сочувственное лицо (собственно, я ему действительно сочувствовал, но чем я мог помочь?). Он посмотрел на меня с таким печальным удивлением, будто ему изменили еще раз, и я долго потом не мог забыть его глаз. Вот я увидел этого мужика на набережной, и взгляд мой задержался на нем, а он этот взгляд, видимо, сразу заметил, остановился передо мной и говорит:

— Простите, пожалуйста! Вы не работаете случайно в одной из следующих фирм:

— Hellbit;

— Hellta;

— Hellisra;

— Hellop;

— Taasiya Avirit;

— RAFAEL?[10]Я на него глянул и сразу понял: парень ищет, кто бы его сдал в ШАБАК. Почему-то мне стало жаль его. Чувство вины из-за того, что я бросил в беде того парня в Москве, видимо, сидело во мне все эти годы. Я пригласил его выпить пива, и он с радостью согласился. Я ему сразу сказал, что у меня и сомнений нет, кто он такой, но как он дошел до такой жизни? Он пригорюнился и сказал: ну да, он разведчик, находится здесь вот уже год. Живет в Димоне. Снимает квартиру по улице Лехи, 13.

— Вы не бывали в Димоне? — спросил. — Там есть такая улица, называется Хагана. Вернее, она до дома номер 48 Хагана, а после дома 48 — Цахал[11]. Причем от улицы Хагана отходят два тупика — ЛЕХИ и Эцел, а улица Цахал от дома 48 становится все шире и шире. Ну вот, на улице ЛЕХИ я и живу. По легенде я электрик. Задание мне было устроиться в «Хеврат-хашмаль» (Электрическая компания) и контролировать график потребления электроэнергии ядерного реактора. И ведь у меня получилось. (У него при этом глаза прямо засветились, рассказывал Теодор.) Приняли меня в Электрическую компанию, подучил иврит.

Теодор глотнул воды и продолжил рассказ, а вернее, пересказ.

— Ну, дальше понятно, в любую погоду, дождь, ветер посылали бедного гоя на самую верхотуру высоковольтных столбов. А он с детства боится электричества, ребенком сунул пальцы в открытую розетку, которую его отец ремонтировал. А тут еще начал понимать иврит, а вместе с этим стало к нему приходить понимание, с кем имеет дело. В общем, у парня полная уверенность, что рано или поздно кто-нибудь между разговорами по двум сотовым телефонам замкнет им, Серегой, не одну тысячу вольт. А тут еще и Димона ему осточертела за год.

— Видишь, — говорит, — до чего Мордехай Вануну[12] дошел от тоски в Димоне?

— Ей-богу, жалко парня, — продолжил Теодор, — но графики он все же составил, послал в Москву. Там их проанализировали и видят: все как раз укладывается в пределы потребления электроэнергии текстильной фабрикой средних размеров. Получает он шифрограмму от полковника из Москвы. Видит — последняя цифра означает восклицательный знак. Он сосчитал буквы перед восклицательным знаком — семь букв: совпадает, наверняка — «Молодец!». Он мысленно представил полковника — Громочастного Петра Иосифовича. Крут полковник, но справедлив. Зря не похвалит, но если что не по нему, мало не покажется. (Бывали времена — Петр Иосифович смущался своим отчеством, в разные периоды — по разным причинам. Но теперь все позади.) Расшифровал Серега слово, а там: «Долбоеб!» В общем, хоть в петлю лезь. Вот он и решил, что если сам сдастся, то выходит — предатель.

— Слышал, наверное, — спросил Серега, — как у нас теперь с предателями?

— Слышал, — говорю.

— Вот я и подумал, — объяснял Серега, — что если меня кто-то разоблачит, то, может, простят. Скажут: «Фашла! Бывает».

— Так и сказал: «Фашла! Бывает» («Прокол! Случается»). Ну, думаю, абсорбировался на свою голову «внук еврея». Это здесь: «Фашла! Бывает». А там, говорю ему, тебя после этой «фашлы» в такую жопу засунут, куда-нибудь в Африку, что тебе Димона вместо Парижа по ночам во снах с поллюциями сниться будет. Тут он совсем приуныл.

— У меня в Димоне, — говорит, — и снов с поллюциями не бывает. Что же мне делать? — спрашивает. — Я до этого в Африке и служил, обрадовался переводу, думал, здесь все по-другому будет.

— И тут меня осенило, — сказал Теодор и опять глотнул воды.

— Меня в последнее время донимает ШАБАК. Я им сдуру расхвастался, какой я был крутой диссидент в молодости, как мы вчетвером на первом курсе, начитавшись источников к курсу «Истории КПСС», создали новую партию. К счастью, один из нас рассказал об этом родителям, и те через три дня уговорили нас распустить партию, а устав ее, как раз рукой их сына и написанный, сами и сожгли. У меня до сих пор хранятся два моих детских стихотворения (написанных еще до этой партии) на события в Чехословакии. Написаны на вырванном листе из школьного дневника. Одно, короткое, помню наизусть:

Своих студентов

Бьют дубинкой янки.

Советской демократии

Дубинки не нужны,

Ведь у нее есть танки.

Здорово? А? Второе — длинное, помню только, что заканчивается словами:

Мораль ясна без лишних слов:

В ЦК не нужно нам ослов.

И вот удивительно, ни разу в жизни КГБ меня не тронул. Даже на воспитательную беседу не позвал ни разу! А скольким я анекдот рассказывал о том, как Леонид Ильич принял в Кремле английского посла за французского и имел с ним продолжительную беседу! И хоть бы хны. А они мне говорят в ШАБАКе — это тебе удивительно, а нам удивительно, сколько еще ты нам будешь лапшу на уши вешать, гражданин диссидент.

— Все диссиденты — шпионы КГБ, — заявил мне контрразведчик Алекс, — это так же верно, как то, что все эстеты — педерасты. Выкладывай все про вербовку, можешь — в стихах, эстет.

Я хоть виду внешне не подал, но разобиделся. А потом подумал: ребята из ШАБАКа свое дело делают, что толку на них обижаться? И тут — этот Серега! Я ему и говорю:

— Предлагаю сделку, Серега! Ты мне добываешь мое досье в КГБ, а я тебе организовываю шпионскую сеть, и не где-нибудь, а в Тель-Авиве. Будешь жить в Шхунат-Бавли (район Бавли — престижное местечко), по утрам в парке «Яркон» бегать. Оттуда, если тебе даже в Нетанию нужно, на машине двадцать минут без пробок. Как тебе Тель-Авив?

У него глаза загорелись. Но тут же он посмотрел на меня странно так.

— Ты что же, будешь на нас работать?

— Серега, не забывайся, — говорю ему строго, — ты Россию любишь?

Он подтянулся весь в кресле, ничего не сказал, но я понял, что любит, но вслух таких слов не говорит.

— Вот и я! — говорю и тоже подтягиваюсь. — Еще вопросы есть?

— Никак нет, — отвечает.

Я его еще потом на вшивость проверил. Говорю, смотри, какое море красивое сегодня.

— Да, — соглашается, — красивое.

— В Димоне моря нет, — говорю.

И он подтверждает: да, мол, нету. И тут я ему шепнул в спину:

— Серый!

Стоп! Тут мы перестанем полагаться на рассказ Теодора и возьмем повествование в свои руки.

Серегина кисть правой руки дернулась куда-то. Он обернулся к Теодору, и глаза у него, как щели в стенном банкомате: одна не отдает кредитную карточку, другая не выдает квитанцию, о деньгах и речи нет — губы ниточкой, и ни слова.

— Ты что? — спросил Теодор и сам почувствовал, что бледнеет. — Мог бы меня?..

Теодор взял себя в руки, Серега взял себя в руки. Оба помолчали, глядя в разные стороны.

— Ты что, даже имени не поменял? — спросил наконец Теодор.

— А на кой? — ответил Серега с вернувшейся к нему беспечностью. — Какая разница — Вася, Петя, Серега? Так меньше напрягаешься.

— Да уж я вижу, — сказал Теодор.

Разглядев в подступающих сумерках Теодорову бледность, Серега покраснел. Почувствовав, что Теодор все еще обижен, он сказал оправдывающимся тоном:

— Ты знаешь, как нас принимали в школу КГБ?

— Откуда мне знать?

— Представьте себе, говорили нам, что вы посланы на оккупированную противником нашу территорию и там неожиданно столкнулись со своей одноклассницей, с которой вы когда-то бродили по ночам, смотрели с моста, как вода в реке течет в лунном свете. И девушка эта вас, конечно, узнала. Ваши действия?

— Ну, и что ты ответил? — спросил Теодор.

— Ничего, — сказал Серега и провел ладонью по горлу.

— Ты серьезно? — спросил Теодор.

Теперь Серега обиделся.

— Ты в своем уме? — спросил он. — Ну, я думал, что так надо ответить, чтобы приняли.

— А они что?

— Не помню точно. Но приняли.

Теодор подумал.

— Слушай, Серега. А почему график такой с электричеством получился?

Серега наклонился к самому уху Теодора и прошептал:

— Там действительно текстильная фабрика.

Увидев, как Теодор побледнел, он откинулся на пластмассовом кресле и расхохотался. Он был очень доволен своей шуткой.

— И знаете, — рассказывал Теодор друзьям, — вот как-то сразу он мне глянулся. И есть что-то магическое в людских именах. Скольких знал в России девушек по имени Катя — все роковые женщины, сколько было Серег — с любым можешь идти хоть на подвиг во имя Родины, хоть на вооруженный грабеж, — и ничего не бойся! И у евреев то же самое: что ни Хаим — лопух, что ни Моше — пройдоха!

ШПИОН-ВОЕН-СОВЕТ

Итак, Теодор изложил друзьям вышеприведенную историю, которая была выслушана с должным вниманием членами Кнессета Зеленого Дивана. Ибо это именно они и есть друзья Теодора, а сам Теодор — и есть тот самый Я., который написал о них роман с претензией на глубокомыслие. На месте тот же сад с наклоненной амфорой. Из местных новостей упоминания достоин, пожалуй, факт, что наискосок от них арендовал недавно дом брат Йоси Хальфона — Моти, и к нему приезжает сестра жены, имя которой неизвестно, но хорошо известен ее голос, благодаря которому у жителей прилегающих домов никогда не будет камней в почках.

Тут стоит объяснить и характер связи между нынешней историей и романом, по поводу которого уже рассыпано ранее несколько многозначительных намеков. Вот оно — объяснение в достаточно строгой форме:

Игра в «Мурку»

«Бог предпочел Иакова, потому что

еще не было ультрасаунда, и только

после рождения близнецов обнаружил

Он, что Исав уж очень серьезен».

Е. Теодор Бирман.

«Лучшая подруга мамы, милейшая

госпожа Родина…»

Эльфрида Елинек.

ВСТУПЛЕНИЕ

Не будем заглядывать в новенькое удостоверение личности, получаемое неким репатриантом, прибывшим сегодня прямым рейсом из Москвы на постоянное место жительства в Еврейское Государство…

И т. д.

Теперь пусть продолжится рассказ, ради которого затеялась эта книга. На канале National Geografic мы видели фильм, в котором стада животных (нет ни желания, ни возможности путаться в их названиях) каждый год отправляются в поход за многие километры от мест обитания, чтобы добраться до неких скал и облизать их, так как в составе этих скал имеется минерал, необходимый для организма этих не названных нами животных. Никакого другого внятного объяснения не можем мы предоставить, зачем понадобилось Кнессету Зеленого Дивана создавать еще ШВС — Шпион-Воен-Совет и входить в него полным составом. Дело в том, что, как выяснилось, евреям, подобно тем живым существам, которые лижут минерал, ужасно не хватало в течение многих столетий чего-нибудь военного. В этом отношении мы находим в них теперешних определенное сходство с англичанами. У тех:

Rule, Britannia! Britannia, rule the waves:

Britons never shall be slaves.[13]

У современного еврея от этих слов просто кровь на жаре стынет. Англичане, кстати, — ужасно воинственны. Мы видим это, например, пересекая границу между США и Канадой, где столько знаков и памятных надписей посвящено славным победам канадских англичан над англичанами Соединенных Штатов. Но вернемся в наши палестины.

Прежде всего, ШВС положительно решил вопрос о создании шпионской сети в районе Гуш-Дана (наделе Дана, одного из 12 сыновей Иакова, или попросту — в Большом Тель-Авиве). Обсуждали практические детали сношения с Серегой. Решили, что скрывать им от русского шпиона, по сути, нечего. Нет никакой причины для барьеров или дистанции в отношениях, постановил Кнессет Зеленого Дивана. Даже если он захочет нарисовать наш групповой портрет и отправить его своему начальству в Москву, то и в этом никакого ущерба не видится. И не было Теодору никакой нужды, указал ШВС, так уж распинаться и расписывать, какой он миляга-парень, как быстро он акклиматизировался и освоил манеры димонцев. Например, рассказывал Теодор, во время их беседы Серега чихнул, и уже чуть было не прибег к двухтактной схеме: пальцы — нос, пальцы — ножка стула, но глянул на Теодора, вспомнил хорошие манеры, которым учат в школе КГБ, и взял со стола салфетку. Но, может быть, это просто от волнения — не каждый день все же так запросто завербуешь человека в шпионы, да еще не где-нибудь, а на тель-авивской набережной. И не кого попало, а самого Теодора — члена Кнессета Зеленого Дивана, владельца дома, где заседает Кнессет, и мужа Баронессы. На следующую пятницу Серега получил приглашение принять участие в заседании Кнессета и познакомиться со своей шпионской сетью.

ВОПРОС ЧИТАТЕЛЯ

Знаете ли вы, как в будущем будет происходить встреча с Читателем? Нам это определенно известно. Гаснет свет в зале, затем ярко освещается сцена, и выходит на нее несколько смущенный Читатель, становится скромно у рампы. Писатели в зале встают, бурной овацией встречают они своего кумира. А он все так же скромно раскланивается, благодарит, просит всех сесть, но тут же посмотрит строго и спросит сидящего в одном из первых рядов Теодора: «А при чем здесь „Мурка“ в вашем новом опусе»?

— Ну как же, — ответит Теодор, заикаясь немного, разве вы не помните фильм «Место встречи изменить нельзя»? Тот, кто может с лета на пианино изобразить «Мурку», тем более не затруднится наиграть Брамса. Я «Мурку» стал писать, чтобы протолкнуть «Протоколы с претензией».

— На ваши «Протоколы», знаете ли, кое-кто обиделся, — указывает Теодору Читатель.

— Что делать? — отвечает Теодор с фальшивым смирением в голосе. — Они очень ранимы. Вы ведь имели в виду

моих соплеменников? А ранимость — верный признак недостатка свободы, — оживляется Теодор, — да, да, все дело во внутренней свободе.

Ну, кажется, понесло Теодора. Оседлал любимого конька. И даже стал, как обычно, темен и заносчив в формулировках: того и гляди, опять кого-нибудь обидит.

— Свобода вообще — бремя, — говорит Теодор, и куда подевалось его заикание, — и путь к ней тернист и длинен. Но, достигнув ее, от нее не отказываются — как от любви, как от воспоминаний неповторимого детства.

Переходя на возвышенные темы, Теодор все же не так легко забывает о себе.

— А что касается «Протоколов» (Читатель, заметьте, не просил развивать эту тему), — Бог с ними, их все равно никто не читает. А кто, например, читал «Войну и мир»? — спросил Теодор, беспредельно смелея. — Но все знают, что это большая и умная книга. И автору ее на небесах от этого, вне всякого сомнения, приятно. А если бы ее читали? Одному было бы слишком много французского, другой — слишком много войны, а третий и вовсе зевнет и скажет, что Акунин о том же примерно пишет, но делает это гораздо живее Толстого. А тут инженер какой-то выискался, которому скучно стало в уме складывать 17+18 (сначала 15+15=30, потом остатки — 2+3=5, итого 35), вот он и пошел романы писать. Знаем мы эти романы скучающих инженеров, отставных военных и преуспевших бизнесменов: толково, но без души опишут какую-нибудь конструкцию, боевые действия, динамику биржевых индексов, зато с замиранием сердца расскажут нам о любви. Например, если это полковник инфантерии в отставке, то выглядеть это будет примерно так: «Капитан не видел свою красавицу жену долгих три дня. Сидя на башне танка или похлопывая отечески по плечу усталого солдата, вспоминал он ее светлые кудри и зеленые глаза. И вот наконец, пылая от любви, он обнял ее сзади, схватив левой рукой за правую с…, а правой рукой за левую с…»

— Боже! — удивится себе полковник инфантерии, откидываясь от клавиатуры компьютера, — да ведь никто еще не писал о любви так ярко, так откровенно!

— Скажите мне, кстати, — спрашивает Теодор не то Читателя, не то писателей в зале, — почему у жен преуспевающих предпринимателей, полковников инфантерии и практических инженеров глаза обычно карие или синие, а у героинь написанных ими книг, как и у всех проституток в Интернете, — зеленые? И ведь наверняка, если какой-нибудь мстительный религиозный ортодокс двинет этой проститутке в скулу, хоть из одного глаза да вылетит зеленая линза.

Вообще же, — увлекается Теодор, — цвет женских глаз — это особая тема. Вот увидите однажды где-нибудь незнакомую красивую женщину. Глаз еще не разглядели, но уверены по чертам лица ее, что они серые или голубые. И тут она посмотрит на вас, и вы поражены: на лице от серых глаз — темно-карие. Непонятно в первый момент, как такое может быть? Вы украдкой еще раз бросите взгляд. Точно! Карие! Я видел такие лица пару раз. Их выбросить из головы невозможно. От таких глаз на таком лице в груди у вас пробивается дыра круглая, как в спасательном круге, то есть, пожалуй, шире самой груди. Когда же синие глаза попадают на лицо от карих, то душа тает, обещая жизнь долгую, размеренную и счастливую. Зеленые глаза очень редки. Достаются они женщинам, которых силы небесные предназначили для забав или фантазий начинающих писателей. Пройти с такими глазами спокойно по жизни женщине так же тяжело, как канатоходцу по тросу над цирковой ареной с тарелочкой в руке, и чтобы на тарелочке — колышущийся холодец под розовым хреном.

Друзьям Теодора хорошо известно, что если его не остановить вовремя, то от смелости он быстро переходит к чему-то большему, а больше смелости только наглость. Но кто же его станет останавливать, когда он заливается из партера, да еще перед самим Читателем?

— Кстати, о «Войне и мире». Я в отношении славы и всего с ней связанного довольно расчетлив, — возвращается Теодор, как любой пишущий человек, к своей персоне, — я теперь подумываю, не написать ли мне пьесу или даже киносценарий. Мне очень хочется покороче свести знакомство с актрисами…

Тут наконец Баронесса потянула его за рукав, посмотрела на него светло-серыми глазами. Лицо же у нее было немного от карих и немного от синих глаз. С галерки зашикали Аркадий, Борис и Виктор. Аталия сунула большой и средний пальцы в рот и свистнула так, что Читатель сбежал за кулисы и Теодору не стало не перед кем красоваться.

Прочитав же эти строки о себе и зацепившись за фразу «темен и заносчив в формулировках», Теодор возразил автору, что он вовсе не заносчив и что от заносчивости его отучили шахматы.

— Каким образом? — поинтересовались мы.

— А вот каким, — ответил Теодор, — в седьмом классе я в составе детской сборной по шахматам отбыл в областной центр, Житомир, защищать честь родного города. Соревнования продолжались почти неделю, мы жили в общежитии и питались в столовой. И мне запомнилось, что в этой столовой в чай клали дольку лимона. У нас в семье этого не было принято, и с тех пор, услышав мои восторги, бабушка всегда клала мне дольку лимона в чай, и лицо у нее при этом было немного обиженное. А на соревнованиях я проиграл во всех партиях. Когда я проигрывал последнюю игру совсем маленькому еврейскому мальчику из Бердичева (четверокласснику, кажется), наш тренер в сердцах махнул на меня рукой. Но я решил не сдаваться, и хоть был очень на него обижен, но на следующий год в отборочных соревнованиях решил пойти ва-банк. Я играл с нашим фаворитом, на год старше меня, перворазрядником (у меня был второй разряд). Я пошел в отчаянную атаку с жертвами на его королевском фланге. На какое-то время мой соперник растерялся, стал бледнеть, краснеть. Вокруг нас столпились все, кто не был занят собственной игрой, в том числе и наш тренер. Но перворазряднику удалось устоять против моей атаки, постепенно он укрепил позицию, выровнял игру, стер пот со лба и, пользуясь материальным перевесом, вызванным моими жертвами фигур, привел меня к поражению. Тогда тренер махнул на меня рукой во второй раз и уже окончательно. С тех пор, стоит мне опустить лимонную дольку в стакан с чаем, как заносчивость моя исчезает раньше, чем светлеет чай в стакане.

Стоит ли верить Теодору на слово? Не знаем.

СЕРЕГА

Появление Сереги в салоне дома Теодора и Баронессы сопровождал странный запах. Странный для кого угодно, но только не для Теодора, который, вместо того чтобы приветствовать гостя, пулей вылетел за входную дверь. Ему даже не потребовалось спускаться по лестнице — прямо перед ней на тротуаре он увидел примерно то, что и ожидал увидеть, а именно: там красовался рельефный отпечаток Серегиного каблука на куче свежего собачьего дерьма, словно печать КГБ на дымящемся еще сургуче.

Пока Баронесса мокрой шваброй проходилась по полу, вся остальная компания занималась Серегой у входа в дом. Серега по совету Аркадия вращал каблуком в красной земле, именуемой «хамра», по совету более изощренного Бориса — в палых листьях кустов фикуса, которые были кустами в момент посадки, а теперь разрослись так, что кажется, в какой-нибудь ветреный день раскроют дверь в спальню и выволокут оттуда Теодора в одних трусах прямо на улицу. Аталия принесла Сереге спичку, чтобы он мог почистить особо укромные бороздки на каблуке, а Виктор вылил в «хамру» кружку воды из-под крана, и Серега повращал каблуком в луже. Теперь «хамру» в каблуке уже было не отличить от собачьего дерьма, и Баронесса принесла Сереге Теодоровы пластмассовые тапочки, которые сам Теодор обычно брал с собой в бассейн, где он проплывал первые двадцать пять метров кролем, а потом еще сколько-нибудь (пока не устанут руки) и уже без всякого стиля.

Серегины туфли по общему согласию остались на улице, на садовой пластмассовой табуретке, которую Борис передвинул глубже под балкон, чтобы над Серегиными туфлями не могли устроиться голуби. Во время всей этой суеты Теодор стоял на напоминающей трибуну площадке, которая была на самом деле бетонной крышей автомобильной стоянки. Оттуда он озирал улицу, тщетно надеясь угадать, кто в очередной раз оставил ему этот собачий привет. Ни разу не удалось Теодору застукать ни одну собаку, чтобы выяснить, чья она. Теодор из-за этого смотрел на соседей с подозрением и ругал побочные следствия сионизма: ведь тот же сосед, если поедет, например, в Вену, ни за что не позволит своей собаке гадить на улицах. А вернется домой, глотнет свободы и передаст это чувство своей собаке: гадь, собачка, перед Теодоровой лестницей — мы дома.

В конце эпопеи с собачьим дерьмом усадили Серегу на пуфике у стеклянного столика, а остальная компания расположилась на диване напротив. Настроение у всех было радостно-торжественное: ведь не каждый день, в самом деле, сидит у вас в салоне агент российской спецслужбы в ваших домашних тапочках.

— Поселочек у вас — ничего, а вот синагога на входе — э…э…э… — протянул Серега с интонацией насмешливого разочарования и ничуть не смущаясь первой встречей со своей резидентурой, — без этих… — затруднился он на секунду определить свои архитектурные претензии к караванчику, служащему святилищем в местах, где учрежден Кнессет Зеленого Дивана.

— Без пилястров, контрфорсов, куполов, золотой шестиконечной звезды на фоне высокого неба, — пришел ему на помощь Борис.

— Ну да, — подтвердил разведчик.

— Понимаешь, Серега, — начал Борис очень серьезно, — мы ведь издавна с Богом накоротке. Мы, выходя из туалета, омываем руки и благодарим Всевышнего за удачное облегчение или жалуемся на все, что показалось нам не так — то ли стул слишком жидкий, то ли моча концентрированная. И нечего тут стесняться, ибо такими Он нас создал: с жидким стулом и концентрированной мочой.

Серега этим высказыванием несколько смутился, и Баронесса посоветовала Сереге не принимать речи Бориса слишком уж всерьез. У него, у Сереги, будет еще немало случаев убедиться в справедливости ее слов, добавила она.

Целью разговора с Серегой было, конечно, почувствовать и прощупать его, результатом же было то, что, хотя Серега оказался немногословен, Шпион-Воен-Совет скорее из-за его молчания и отсутствия в нем и тени скованности проникся доверием и симпатией к русскому шпиону, который с самого начала, казалось, чувствовал себя здесь как дома. Ощущение это усиливалось еще и тем, что из всех присутствующих он один восседал в домашних тапочках. Только однажды вышла неловкость, когда в дело вмешалась Аталия. Не было ли у Сереги в детстве сексуальной тяги к матери или к старшей сестре, поинтересовалась она. Серега перестал болтать тапочкой и обиженно обвел глазами присутствующих, как будто прося у них заступничества.

— Он же русский разведчик, а не американский шпион, — зашикали все на Аталию. — При чем здесь Фрейд? Он воспитан на Марксе, Ленине и Дзержинском.

Теодор привел историческую справку: Женни жаловалась на откровенную сексуальную грубость Маркса, Инесса Арманд и Надежда Крупская на Ленина не жаловались, но и друг с другом не встречались, чтобы обсудить детали, значит, ничего особенного там не происходило. Дзержинский к какой-то даме ездил во Францию, будто он романтический поэт, а не первый и главный чекист.

Серега, почувствовав поддержку, сразу успокоился и даже миролюбиво взглянул на Аталию, а она ему подмигнула.

Сначала задумались, какую информацию собирать для Сереги, но, в конце концов, решили, что вся эта игра в шпионаж выглядит нелепо и по-детски, просто пусть доложит Серега в Центр, что шпионская сеть есть, а шпионить пока не за чем. Главное, что Сереге, понятное дело, нужно быть поближе к своей сети, поэтому он должен немедленно переселиться из Димоны в Шхунат-Бавли в Тель-Авиве. А оттуда, если что, — в Нетанию рукой подать (двадцать минут на автомобиле без пробок). А шпионские сети ведь иногда специально бывают замороженными на долгий период. Серега согласился. Руководимая им замороженная шпионская сеть в Тель-Авиве! Такой славной работенки у него еще не было! Настоящая синекура! И всего-то нужно пока от Москвы — ни явочные квартиры организовывать, ни каналы передачи информации налаживать, ничего. Только передать с попутным самолетом досье Теодора.

Под конец совещания и знакомства предложил Борис название для шпионской сети — «Брамсова капелла». Название всем понравилось своей изысканной загадочностью. И опять все члены Кнессета Зеленого Дивана, как и все члены Шпион-Воен-Совета, вступили в ряды «Брамсовой капеллы». Когда Серега отбыл (ему предстояло еще щеткой как следует пройтись по подошве), Теодор восхищенно заметил:

— Надо же, как он легок в общении. А я вот плохо веду себя в незнакомых компаниях: больше молчу, обижаюсь, когда к моим словам невнимательны или не придают им должного значения.

ПОЛКОВНИК ГРОМОЧАСТНЫЙ

Получив донесение Сереги, полковник Громочастный сначала задумался, не почувствовать ли ему ярость, потом покачал головой, потом тихо засмеялся и лишь затем задумался снова.

— Нет, ну каков Серега-то наш! — говорил он майору Владимиру Пронину. — Всего год в Еврейском Государстве, а какие фортеля уже научился выкидывать! Никогда не думал, что он так восприимчив к чужим культурам. Послушай, Пронин, а может быть, он и в самом деле внук еврея? Ты бы покопался, проверил.

— Хорошо, Петр Иосифович, сделаем.

— Я помню, как мы его принимали в школу КГБ. Я был в приемной комиссии. Майор Карманников задал ему этот вечный дурацкий вопрос про одноклассницу на мосту. Так этот цветок жизни провел ребром ладони по горлу, а у самого улыбка с лица не сходит. С такой улыбкой воздушные шарики раздавать на набережной в Тель-Авиве, а не в нашей организации работать. Но я подумал — это именно то, что нам нужно. И вот теперь думаю, а не ошибся ли я? Мы ведь, Володя, не гинекологи — мы проникаем в мысли. Неужели я тогда проник не до конца? Весь он был такой светлый, открытый, мы над его агентурным именем даже не размышляли — Есенин, и все. Нельзя сказать, что это был лично мой революционный подход к делу. К тому времени уже была на счету у нашей организации удача с Добрым Дедушкой Маленькой Интифады. Из всех кандидатов этот будущий Дедушка был единственный с шармом, понимал обаяние улыбки, ценил мизансцены. Были всякие слухи о причине этих его талантов, но их, я думаю, «теодоры» распускали от злости. А уж он «теодоров» поимел и спереди, и сзади, и особенно в уши — настоящий мужчина, хоть на вид и не намного лучше самих «теодоров». Майор Пронин широко улыбнулся, но Громочастный осадил его резко:

— Ты, Володя, свои юдофобские наклонности оставь уличной шпане, мы государственное дело делаем, нам что «фобии», что «филии» — только помеха в работе. Нам к старым глупостям возвращаться резона нет. Смотри, как англосаксы в Америке научились запрягать «теодоров». И мы научимся, не лыком шиты. А Серегу я из Африки вытащил из жалости. Стареть стал, больше думать о людях. Он же, думал я, там, в Африке, сядет по нужде под пальмой, его первый же орангутанг и оприходует. Спас этого лоха от верного СПИДа. А он — в еврейские игры со мной играть! Засранец! Но и Теодор хорош! Мы его оберегали, работу ответственную ему доверяли, на Доску Почета вешали, на рассказываемые им анекдоты глаза закрывали, по первой просьбе в сраное его Теодорское Государство выпустили вместе с нашими военными тайнами, с нашим промышленным опытом. Где простая человеческая благодарность? И что он задумал — нашего человека вытащить из Димоны, развратить его тель-авивским либеральным душком. Ишь! Замороженную сеть придумал! «Брамсова капелла»! Нет, Теодор, на хер мне не нужен твой Брамс. Сыграй-ка ты мне, Теодор, «Мурку»! Значит, так, Володя! Пользы от Сереги в Димоне все равно никакой. На переезд даем добро, но квартирные как платили 400 долларов в месяц, так и будем платить. В Шхунат-Бавли любая дрянь-квартирка 1000 долларов стоит. Все наши явочные квартиры в центре страны — в Ганей-Авиве, это и дешево, и к аэропорту близко. Так что разницу пусть хоть на панели себе зарабатывает. В общем, шли, Володя, агенту Есенину шифрограмму. Мол, со всеми предложениями «Брамсовой капеллы» согласны. Сереге — еще отдельное послание, в нем ссылка на сайт в Интернете, где англичане разъясняют, какое влияние оказывает полоний 210 на организм мужчины в возрасте от 30 до 50 лет.

— А как же насчет «Мурки»? — спросил Пронин.

— Не сразу, Володя, не сразу. Да, и отправь Теодору его досье, без изъятий. Пусть посмотрит. Ему это будет полезно.

ДОСЬЕ ТЕОДОРА

Когда в художественном произведении автор должен раскрыть перед читателем содержание некоторого документа КГБ, он непременно попытается воспроизвести его стиль, дух его не скованного условностями единства поэзий мысли и действия. И мы бы так поступили, если бы речь шла об одном, двух, ну, от силы трех документах, но перед нами целая папка, хоть и не очень пухлая. Да и боимся мы, как бы стиль этот не проник в наш мыслительный аппарат и не произвел бы там какого-нибудь нежелательного для нас действия. Ведь мы никогда не относились с пренебрежением к этой организации, никогда не утверждали, что ничего, кроме бутылки водки, не хранится в потайном отделении железного сейфа. И ШАБАК нас учит: не пренебрегать, не заноситься!

Так мы, прочтя вместе с Теодором всю папку, страницу за страницей, решили дать свое вольное, но, насколько возможно, верное изложение ее содержания.

За закладкой «ДЕТСТВО» в качестве первого документа находим мы воспоминание Пети Громочастного, тогда командира пионерской дружины, о его разговоре с пионером Володей Прониным, командиром звездочки, который в конце этой главы будет уже майором Владимиром Прониным (Джуниором-Старшим). В этой беседе Володя, слегка насупившись и ковыряя сандалией землю школьного двора, отвечал на вопрос Пети, зачем он подрался и в результате побил Теодора. Теодор на уроках литературы выпендривается, объяснил Володя свое поведение: завязывает пионерский галстук бантом. Это неправильно, считает Володя. Делает это Теодор, чтобы понравиться Васильковой, а ей до него никакого дела нет. Я бы не рекомендовал его в комсомол, намекал Володя. Хотя в документе этого не значилось, но полковнику Громочастному и сегодня не составило бы труда вспомнить, как во время разговора с Володей он спросил его, нравится ли ему самому Василькова, и, увидев его смущение, поинтересовался, «ходит» ли Василькова с Теодором. Василькова ни с кем не «ходит», с Теодором — тем более, ответил пунцовый Володя.

Следующая запись была сделана по более позднему воспоминанию тогда уже председателя комсомольской организации школы Пети Громочастного о разговоре все с тем же Володей, но теперь уже заместителем комсорга класса (комсоргом был сам Теодор, а должность комсорга класса была высшей политической должностью «теодоров» в советской России того периода). В этой записи ощущается, что будущий полковник, а тогда запоем читавший шпионские романы и рассказы о чекистах старшеклассник, использовал для сбора информации личную заинтересованность Володи.

Теодор пишет какие-то подозрительные стишки, сообщал Володя о своем однокласснике. Читал ли он эти стишки, спросил его Петя. Нет, содержание стишков неизвестно. Он их только девчонкам показывает, ответил Володя.

Теодор откинулся в кресле. Именно так он и поступал и об этом хорошо помнил. Стихи о Пражской весне Теодор вообще никому не показывал, кроме отца. Он писал их для себя. Шестидневная война никак не отразилась в его сознании. Он, видимо, был еще мал и пробудился сразу после нее, прямехонько к кульминации событий в Чехословакии. Он помнил хрипы приемника, у которого они сидели вместе с отцом, помнил, как приставал к нему с вопросом, что он выберет, если одновременно будет хорошо слышно Би-Би-Си, «Голос Израиля» и будет идти по телевизору футбольный матч. Отец улыбнулся, задумался и сказал, что, пожалуй, — футбольный матч. Надо же, подумал Теодор, а он и сегодня, будучи старше тогдашнего отца, не сделал бы такого выбора. Русская литература и Пражская весна сформировали его в ранней юности, подумал о себе Теодор. Чехословакия и Прага стали чем-то вроде любви. Может быть, потому он

еще ни разу не был в Праге, что боится нарушить очарование тех дней. И так уже оно подпорчено прозой Кундеры. Теодор снова погрузился в изучение материалов папки.

Продолжает подбивать клинья под Василькову, пожаловался в том разговоре Володя Пете Громочастному. На Печорина Теодор не тянет, поэтому пытается изображать Базарова. Нигилист. А Васильковой нет никакого дела до нигилистов. «Ну, а Василькова нигилисту дает?» — спросил Петя, который учился к тому времени в выпускном классе. Он уже тогда начал нарабатывать и оттачивать на Володе хорошо известный ныне его сослуживцам высокомерно-дразнящий стиль общения. «Василькова никому не дает, а Теодору — подавно», — выпалил Володя. В Володином вспыльчивом ответе была примесь маленького торжества постороннего свойства, которую уловил Петя. «Недостаточно тверд в понимании принципов пролетарского интернационализма», — отметил впоследствии курсант школы КГБ Петр Громочастный в характеристике, данной им Володе Пронину при поступлении его в ту же школу. (Володя просто доставал приезжавшего на каникулы Петра просьбами рекомендовать его, Володю, для поступления туда, где уже учился ставший для Володи образцом подражания старший товарищ.)

Теодор же, читая папку, вспомнил тусклый красный свет фотолаборатории Дома пионеров. В кювету с проявителем он опустил вынутый из-под фотоувеличителя белый еще прямоугольник фотобумаги 9х12. Володя Пронин стоял с ним рядом, когда лицо Теодоровой бабушки с морщинками и парадные (по ее представлениям) платье и выражение лица стали проявляться в растворе.

— Твоя бабушка? — спросил Володя, улыбаясь.

Тон вопроса! В нем тогдашнему Теодору так же невозможно ошибиться, как нынешнему — во взгляде любящей женщины. Теодору же тогдашнему, малолетнему, кажется, будто Володя удлиняет гласные и модулирует сам вопрос. Из занятий радиокружка, который Теодор тоже пытался посещать, он усвоил, что модуляция — это наложение информативного сигнала на несущую волну. Несущая волна в данном случае — вопрос: «Твоя бабушка?» Сигнал, содержащий информацию, — слегка удлиненное первое «а» и настойчивое ударение на нем. Сполоснутая в воде бабушка с поспешностью отправляется смущенным Теодором в горячую топку фотоглянцевателя.

Петя Громочастный был равнодушен как к «пролетарскому интернационализму», так и к его противоположности — «буржуазному национализму». Он был к тому же физически чистоплотен с детства, на коленях его выглаженных брюк никогда не было ни мешков, ни пыльных пятен от падений или борьбы. Одноклассникам он казался колючим и холодным. А когда за ним стал увязываться малолетний Володя, это уж совсем стало выглядеть чепухой для Петиных сверстников, и с тех пор он знал, что никогда ему не суждено сближаться с людьми. Гораздо позже пришло осознание, что его особость затормозит его служебную карьеру, и Петру Иосифовичу Громочастному следует удовлетвориться гордым уголком гебешной интеллектуальной элиты, уважаемой, но удерживаемой на некотором расстоянии, что весьма напоминало тактику, практикуемую в отношении «теодоров».

Студенческие времена Теодора оказались на удивление скупы на материалы. Никаких следов его участия в партии трех дней и ночей зафиксировано не было (ага, порадовался Теодор, не так уж зорко око всевидящее). Не было и упоминания о часто рассказываемом им в ту пору анекдоте, в котором Сталин предлагает Горькому переименовать роман «Мать» в «Отец». Ответ Сталина сомневающемуся Горькому Теодор, изображавший участников беседы в лицах, представлял слушателям с особым старанием. «А ви папитайтесь, таварищ Горький. Папитка — не питка. Я правильно говорю, товарищ Берия?» (Вот так, опять злорадствует Теодор, среди донских казаков, с которыми он учился, — потомков бывшей опоры царизма — не было ваших глаз.) Единственный документ в деле относится к его письму однокласснице, в котором он предлагал план переустройства Советского Союза — проблема, очень занимавшая его в то время. С одноклассницей вскоре провели воспитательную беседу «где положено», о чем она ему и рассказала при

встрече, а его самого не тронули. Почему? — удивлялся тогда Теодор. Сейчас он находит ответ в этой папке.

— В работу? — спросил курсант Пронин курсанта старшего курса Громочастного (Володя выбрал Теодора для курсовой работы по внутренней безопасности).

— Что он там изучает? — спросил курсант Громочастный.

— Электронику, — ответил курсант Пронин с уважением.

— А эта ваша одноклассница?

— Русскую литературу.

— Тоже из «теодоров»?

— Да.

— Вот ее и берем в работу. А у Теодора какие оценки по электронике?

— В первом семестре было «хорошо», а во втором — «отлично», — сказал Владимир не без зависти.

— Понятно. У него гуманитарно-математический склад ума, а в электронике имеется физическое начало. Вот ему и далось не сразу, но ничего, молодец, преодолел. Не трогать! Пусть изучает электронику.

Курсант Пронин посмотрел на будущего полковника с удивлением и уважением. Он обожал в старшем товарище изощренность ума.

Дальше начинался период трудовой деятельности Теодора. На скорейшем оформлении допуска к совершенно секретным документам настоял лейтенант Громочастный.

— Теперь никуда не денется, никуда не сможет уехать, не просидев на карантине лет пять продавцом билетов в общественной бане, — сказал он, — а на это Теодор не пойдет, кишка тонка.

— Никуда не денется, влюбится и женится, — пропел лейтенант Громочастный, почти не сфальшивив, и рассмеялся, но не самой шутке, а ее избитости.

— Теодор ищет другую работу, — доложил через два года лейтенант Пронин старшему лейтенанту Громочастному.

— Почему?

— Заскучал.

— Чем он занят сейчас?

— Оборонный проект, что-то со стратегическими ракетами морского базирования. Что точно, не знаю, там особист немного не в себе, то ли и от нас скрывает, то ли сам толком не знает.

— Работает Теодор хорошо?

— Начальство им довольно.

— Вот и пусть работает, перекройте ему все выходы. Сколько предприятий в городе могут его заинтересовать?

— Шесть, семь от силы.

— Обзвони все. Предупреди.

— Будет сделано. У нас последняя его фотография — только со студенческой поры. Поэт ни дать ни взять, — хихикнул Пронин, — он эту фотографию охотно девушкам дарил.

Фотография в деле была та самая. Теодор вдруг похолодел. Он перевернул фотографию, но на обратной стороне ничего не было. А вдруг вытравили, подумал он. Теодор позвал Баронессу. (Она, пролистав поначалу вместе с ним папку, посмотрела на часы и решила, что ей лучше разделаться с глажкой, пока идет по телевизору американский сериал. Теодор ей потом изложит главное.)

— Помнишь, я присылал тебе свою студенческую фотографию в плаще и с шарфом?

— И с надписью на обороте, — сказала Баронесса, — конечно помню.

— А где она сейчас?

Это не проблема для организованной Баронессы, у которой в шкафу все разложено стопочками: носочки к носочкам, трусишки к трусишкам, футболка к футболочке, в отличие от Теодора, который поиск носков на своей единственной верхней полке начинает в рваном пакете, а заканчивает в штанине старых джинсов. Правда, он не любит, когда что-нибудь падает оттуда к его ногам после того, как он забрасывает на эту полку свитер или отглаженную Баронессой футболку. Главное, в этот момент не поддаться внезапной и быстрой вспышке раздражения, когда заброшенный назад упавший предмет может вызвать падение того самого рваного пакета с носками, которые разлягутся вокруг него на полу наглой стаей.

Баронесса приносит фотографию через пять минут. На обратной стороне — знакомая надпись его рукой. Что написано? А что пишут на обратной стороне фотографии, которую отсылают любимой девушке письмом на расстояние в 700 километров? Глупости пишут, в случае Теодора это, конечно же, милая глупость с претензией.

Он глубоко и облегченно вздыхает, а затем улыбается в ответ на вопрос в глазах Баронессы.

— Все в порядке, — говорит он и сопровождает свои слова маленькой приязненной гримаской, подсмотренной им у самой Баронессы.

— Почему ты меня передразниваешь? — смеется она.

— Я не передразниваю, я тебя представляю. Это театр одного актера и одного зрителя.

— Ладно, — соглашается Баронесса.

А Теодора огорчает новое подозрение. Неужели — его сокурсница? Эту фотографию видел он у нее закладкой в «Игре в бисер» Германа Гессе. Нет, нет, она была вместе с ним в партии трех дней и ночей. Раз в деле нет ничего о партии — значит, не она. Где же еще я успел пристроить свой лик? Впрочем, если не Баронесса (жена) и не «Игра в бисер» (духовная общность и плохо скрываемая симпатия тех лет), то не так уж это и важно.

Теодор еще раз глянул на фотографию и вздохнул. Хорошая фотография, не фотография, а сексуальный таран. Старший лейтенант Громочастный на его студенческую фотографию посмотрел быстро и безучастно.

— Да, старовата. Говоришь, хорошо работает? Не посылайте к нему нашего фотографа. Скажите там, в конторе его, — пусть повесят на Доску Почета, копию — нам.

Дальше была еще одна знакомая Теодору фотография.

Пара невинных анекдотов, по поводу которых капитан Громочастный только скроил пренебрежительную гримасу в ответ на вопрос лейтенанта Пронина: «В работу?»

— Людям нужна отдушина, нечего по пустякам устраивать балаган. Начнет нервничать, меньше внимания уделять работе или, того хуже, закусит удила. Зачем? Как продвигается оборонный проект?

— Похоже, сдадут в срок.

— Ну, и все. Закрыли вопрос.

Ага, а вот и одно из его стихотворений тех лет. Оно написано под влиянием «Осени патриарха» Маркеса. Эта книга тогда понравилась ему едва ли не больше «Ста лет одиночества». Стихотворение называлось «Давайте слушать ее смех».

— Вчера был нами

Женский смех занесен

В картотеку —

он интересен.

— Ах, дьявол!

Он — серебристый,

Пожалуй, даже —

Чистый.

Немедленно ее мне

Разыщите!

— Исполнено!

— Введите!

Ну, смейся, что же ты!

Твой смех чудесней

Капелей песни.

Майор, ну что же вы

Ее не рассмешите?

Штык-нож достаньте,

Пощекочите.

— Щекотка не смешит ее,

Полковник.

Быть может, бросил ее —

Любовник?

— Не в этом дело. Смеяться

Не хочет Злючка!

— Ее утопим

В реке-вонючке!

— Исполнено, полковник!

…Мне сдается —

Она оттуда —

Опять смеется.

— Что ж тут плохого?

Смеется там?

Теперь ее я буду слушать

По утрам.

Стихотворение Теодору на сей раз не понравилось. Ему показалось, что в нем слишком много пафоса. Перехлеста. Отстраненности. Равнодушия чужестранца. Праведности стороннего наблюдателя. Перечесть «Осень патриарха»? Не стоит. Книга вибрировала в предперестроечной атмосфере. Не обернется ли для него теперь ее тогдашняя острота далекой латиноамериканской странностью, переходящей в нелепость. Не вызовет ли она в нем, теперешнем, ту скучливую реакцию, которую видел он столько раз на лицах жителей Еврейского Государства, когда еще свеженьким репатриантом увлекался рассказом о противостоянии личности и тоталитарной системы? Власть, диктатор? Но кто же станет слушать этого диктатора или выполнять его приказы? — было написано недоумение на лицах. И смущенный Теодор умолкал.

Громочастный посмотрел на это стихотворение равнодушно, пришпилил к делу на всякий случай.

Еще через пару лет:

— Теодор снова ищет другую работу. Скучает, — доложил старший лейтенант Пронин.

— Что он сейчас делает? — спросил майор Громочастный.

— Гражданский проект. Что-то с нефтью.

— А куда пытается попасть?

— На завод номер 2.

— Оборонное предприятие, пусть примут.

— Не заподозрит чего? Годами никуда не брали, и вдруг — пожалуйста.

— Ты прав, Володя, молодец! Отец его жены работает на заводе номер 1?

— Да.

— На ответственной должности?

— Да, насколько это возможно для «теодоров», даже, пожалуй, чуть больше, чем возможно.

— Что у них там в товарах широкого потребления?

— Кухни, железные баки для дач.

— А у главного на заводе номер 2 кухня дома хорошая?

— Плохая.

— А бак на даче есть?

— Нет.

— Ну и хватит с него бака на даче. И проследи, чтобы за бак заплатил из своего кармана. Казна у государства не резиновая.

— О`кей.

— Что еще за «о`кей»? Пронин Джуниор-Старший, понимаешь!

— Исправлюсь, товарищ майор.

— Ладно, ладно, пошутил. Джуниор-Старший! Хм…

Еще одна знакомая фотография с Доски Почета. И вот –

1990 год.

— Товарищ подполковник, Петр Иосифович! Теодор собрался в Еврейское Государство. Сионист теперь, про Америку слышать не хочет. Через друзей выясняет, отпустят ли его.

— Да что ты заладил, Иосифович, Иосифович? — сказал недовольно подполковник Громочастный. — Годами из-за этого отчества не знавшие меня люди интересовались, не из «теодоров» ли я. Теперь подозревают, что это в честь Хозяина. А отец мой с Украины, и звали его Осип. Когда я родился, Хозяин еще был в силе, Степана Бандеру еще не забыли, и отец, на всякий случай, записал меня Иосифовичем.

— Может, поменять вам отчество? Сейчас можно, сейчас все можно, — сказал Пронин. — Вот, например, я знал одного «теодора», он был Иосиф, а стал Илья. Будете Петр Ильич.

— Ну, Володя, ты даешь. В нынешние-то времена ты меня хочешь «Ильичом» сделать? Да еще с грязным намеком.

— Каким намеком? — удивился Пронин.

— Да был один… нетрадиционной ориентации, музыку писал, — отмахнулся Громочастный. — А не заняться ли нам бизнесом, Володя? Нефтью, например. Что скажешь, Владимир Джуниор-Старший?

— Здорово! Но нефть пока «теодоры» обсели. — Капитан Пронин сделал ударение на слове «пока» и печально покачал головой.

— Ну, это и в самом деле «пока». С Петра Великого еще волокли в Россию чужеродцев, немцев например, для начального толчка. Где они теперь — немцы? Ну и «теодоры» туда же пойдут. Пусть начнут, пусть поставят граб… — запнулся полковник, — …дело на широкую ногу, а там посмотрим. Что же касается нефти: вообще-то, Володя, есть только два верных способа добыть большие деньги — грабеж и оптовая торговля, причем грабеж — выгоднее. Я вот недавно для себя прояснил, что Индия жемчужиной в короне Британской империи была не столько из-за торговли, сколько благодаря правильно поставленной системе налогов. — Петр Иосифович, как человек образованный и любознательный, всегда старался поглядывать на англичан и их предприятия, а в новые времена и подавно. — Вот в нефтяном бизнесе, пожалуй, оба эти способа вместе сошлись. И голову выбором ломать не надо.

— А что же с Теодором? — напомнил капитан Пронин.

— А на кой он нам теперь? Пускай едет. Видишь, все валится.

— Он же с ракетами знаком, морского базирования?

— Да кому это сейчас интересно? Хоть морского, хоть воздушного. А тормознем его на пару лет, глядишь, он тоже до нашей нефти раньше нас руки дотянет. Смышленый ведь и расторопный, сам знаешь. Пускай едет!

«Знаю, — подумал Пронин, — и Василькову он вовремя разлюбил в девятом классе, когда выяснилось, что она русской литературой не увлекается, а все больше фигурным катанием, а я, дурак, на ней женился. Для фигурного катания Василькова-Пронина тяжеловата теперь, а художественную книгу, например „Игру в бисер“ Германа Гессе, с ней разве обсудишь?»

Еще один раздел был в деле: «ПОРОЧАЩИЕ СВЯЗИ».

«Какие еще порочащие связи? Что за глупости?» — подумал Теодор.

— Что за глупости? Какие еще порочащие связи? — спросил тогда и майор Громочастный старшего лейтенанта Пронина.

— Подослали мы к нему одну девицу, — ответил Владимир.

— Почему без моего ведома? — свел брови Громочастный.

— Ну, это никогда лишним не бывает, Петр Иосифович. Будет у нас на крючке. Он свою жену любит, так что крючок выйдет прочный — чистая платина.

— Очень даже лишнее это, старший лейтенант. Начнет метаться между женой и любовницей, угрызения совести разведет, меньше будет думать о деле. Он сейчас по вечерам остается на работе?

— Остается. Оборонный заказ.

— Вот видишь! Чтоб больше никакой самодеятельности! И знаешь, Володя, сдается мне, что ты комплексуешь.

— Не комплексую. Но уж больно умника корчит из себя Теодор. И анекдоты ему можно рассказывать, и в семье у него все в порядке, и на Доске Почета висит, и о литературе горазд порассуждать с женщинами.

— А ты, Володя, читаешь книжки? — Майор Громочастный вспомнил, как когда-то Володя принес ему роман Пикуля, сначала один, потом другой. От третьего он брезгливо отказался — в этих книгах была страсть, пусть своеобразная, но все-таки страсть. Страсть водит человека то за нос, то за ухо, подумал полковник, а он никому и ничему не позволит водить себя ни за нос, ни за ухо, никак.

— Да откуда времени взять, Петр Иосифович? Работа, семья. Василькова хочет летом в Сочи съездить, вроде и время почитать, но она небось затаскает по магазинам, дети — по всяким аттракционам.

— Ты все же почитай, почитай, Володя. Вот возьми, например, того же Германа Гессе, «Игру в бисер». Книга немецкая, со значением, в меру скучная, без женщин, но в той публике, с которой мы дело имеем, блеснуть знанием во время дознания может быть очень полезно и авторитет «органов» повышает в массах. Да и не только на допросе, а и просто в беседе. Теодор небось детали уже подзабыл, тут ты его и срежешь в присутствии дам. Ты, Володя, с утра полчасика каждый день посвяти чтению дома, после того как жена и дети уходят, а я пропуск твой вовремя отобью. Мы ведь, Володя, не гинекологи, мы заглядываем в мысли. Ну да, это я уже говорил. Это правда, конечно, что в мысли «теодоров» нам заглядывать нет нужды, мы их мысли знаем, не читая, но тренировать интеллект человеку нашей профессии необходимо постоянно и настойчиво. Так вот! Так что читай, Володя, читай! И кстати, как у Теодора с этой девицей разворачивалось?

— Она с ним работает. Хорошенькая. Не то какую-то программу на языке Си писала, не то электрическую схему разрабатывала, не то еще что-то. Она рассказала нам потом, что Теодор предложил план, как подойти к решению какой-то там технической проблемы, спросил, каково ее мнение. Вы же знаете, как он с женщинами общается: всегда сделает вид, будто только и жаждет узнать женский взгляд на электрические схемы. А она ему, не будь дура, говорит: «Разве тут что-нибудь добавишь?» И смотрит ему прямо в глаза. «Он, — говорит, — весь расцвел, но даже руку мою в свои ладони не взял. Обидно немного стало, — говорит, — хотя не такая уж этот Теодор находка для женщины, многого я бы ему и так не позволила».

— Каков наш Теодор! — сказал полковник Громочастный не без гордости в голосе.

— Вы бы меня, Петр Иосифович, на моральную стойкость проверили!

— Да, Пронин, именно с «Игры в бисер» тебе и нужно начать. Там женщин нет, все мысли о деле.

Теодор чертыхнулся. Он так гордился и своей амурной победой, и своей стойкостью. Хорошо хоть, Баронессе ничего не рассказал. Но бог с ним, с Амуром. Что он в ШАБАК понесет? Что за картина встала перед его глазами? Кто он? Натуральный агент КГБ — вот он кто! Всю жизнь плясал под их музыку. Прав этот Алекс из ШАБАКа. Кто ж он еще? Агент

КГБ и есть! Впечатление от прочитанного было осязаемо тяжелым, как холодная телятина в романах Достоевского.

Баронесса, закончив глажку, вернулась к Теодору.

— Дай-ка мне еще раз посмотреть на свою фотографию в деле, — попросила она.

— Тоже с Доски Почета, — отметил Теодор.

— Я плохо на ней удалась, — сказала, посмотрев, Баронесса.

— Да, не очень, — согласился Теодор, продолжая смотреть на фотографию.

— Теодо-о-о-р! — позвала она.

— Что? — спросил Теодор, продолжая разглядывать ее фотографию.

— Вот же я, — традиционный прием скучающей Баронессы.

Теодор скосил глаза на жену, а затем встряхнулся и встал с кресла. Вместе они спускаются пить чай с бубликами, которые, чтобы не сломать зубы, нужно макать в чай — сначала треть бубликового кольца, потом половину подковки, затем часть загогулинки. Оставшуюся в руках сухую половинку загогулинки, все еще представляющую опасность для зубов, следовало не раскусывать сразу, а размочить уже во рту глотком горячего чая.

В ближайшие выходные Теодор не растапливал угли для шашлыков сухим спиртом, а жег бумаги. Только обложку досье оставил он на память да картонные закладки с надписями: «ДЕТСТВО», «УЧЕБА», «РАБОТА В КБ № 1», «РАБОТА НА ЗАВОДЕ № 2», «ВЫПОЛНЕННЫЕ ЗАДАНИЯ», «ОТЪЕЗД НА РАБОТУ ЗА ГРАНИЦЕЙ», «ПОРОЧАЩИЕ СВЯЗИ».

РАЗМЫШЛЕНИЯ ТЕОДОРА О ЛЮБВИ

А еще в этот печальный вечер открытий Теодор положил перед собой чистый лист, потому что тетрадка в клеточку закончилась, даже обложки тетрадки он исписал, не захотелось включать и компьютер. На листе Теодор написал следующее.

«Я люблю описания любви у позднего Набокова», — он усомнился, но оставил «люблю» и «любви» в тесном соседстве, разделенными низким заборчиком всего одного недлинного слова. «Чем больше было в Набокове от подступающей старости, тем меньше оставалось и так несвойственной ему „свойскости“ в его словесных узорах любви, тем больше воздуха было между взглядом и действием. Это было как замеченное им отражение в оконном стекле, через которое одновременно

виден сад. Но и в этом затененном стекле лишь отражалась амальгама зеркала, направленного на любовь. Это — взгляд утонувшего со дна озера на облака в небе через толщу и вес неподвижной безмолвной воды. Взгляд пронзающий, но не отрешенный, бесконечной точности и абсолютной бесплотности. Небесный взгляд умершей при родах матери на свое резвящееся в сочной траве живое дитя.

А может быть, это похоже на фильм в летнем кинотеатре под небом. Звук громкий, фразы героев колотятся гулко о стены, уносятся в пространство и возвращаются из разных мест в разное время. Снаружи сквозь щель между шершавыми досками с потускневшей зеленой краской видны лишь темные силуэты зрителей и метания света и теней по стенам внутри, но из расплывшихся из-за многочисленных отражений слов вырастают образы зримее и богаче тех, что видны зрителям на громадном экране».

Почему вдруг Теодор принялся писать? Не знаем. Знаем, правда, что он любит внезапные переломы. А может быть, хотел он прочертить разделительную линию между собой и нами после своего фиаско? Или подчеркнуть, что забавная история не уничтожит глубины и не снимет ответственности? Может быть, он хотел вылить на нас ушат холодной воды, чтобы наша улыбка не превратилась в маску? Не знаем… Спросите у него самого.

Имеет ли написанное им отношение к реальным книгам позднего Набокова? Вряд ли это имеет значение. Любые записи имеют надежную связь только с человеком, их произведшим.

Вот и Баронесса подошла к нему, закончив разговор по телефону. Разговора этого Теодор не слышал, но слышал десятки других и всегда удивлялся, как умудряется она за много, много лет не сказать ни одной глупости. Ведь сколько их уже наговорил он сам за то же самое время. Баронесса взяла у Теодора листок и прочла. «Хорошо излагает Теодор с прищемленной совестью, — подумала она, — но грустно пишет!»

Право, скажет кто-нибудь, да так ли уж это хорошо написано, как представляется Баронессе? Ведь вот намекает нам текст этой книги, что она умна и вещи видит такими, какие они есть на самом деле. И что же, разве она не справедливый судья Теодору?

— Бог с вами! Конечно, нет! — воскликнул бы, скорее всего, в ответ Теодор. — Справедливых судей на свете — что круглой редиски на рынке! А живому человеку разве нужен справедливый судья? Боже, какая лицемерная фраза: «Отдать книгу на суд читателя!»

Но одергивает себя Теодор: «Хорошо, пусть будет судья, особенно если он справедлив. Но вы когда-нибудь слышали, чтобы человек нанял себе судью? Нет, не объективного суда жаждет он, не справедливый судья, кажется, нужен ему. А нужен ему, кажется, адвокат по любви. И справедливость разве не относительна, любовь разве не абсолютна? И ведь этот живой человек только с виду заматерел, а копни — как ребенок: делит ближних на плохих и своих. И откладывает часть мыслительного капитала на маскировочное прикрытие этого простого, как все та же редиска, деления».

И снова тут этот «кто-нибудь» со своими сомнениями: «Смущает нас эта ваша Баронесса. Не бывает таких удобных в семейной жизни женщин! Женщины, которых мы знаем, — нетерпеливы и даже бывают вспыльчивы!»

— И Баронесса бывает нетерпеливой и вспыльчивой, — отвечает Теодор. — Например, тянешь на себя одеяло, пока она не вспылит.

— Отдай одеяло! (Нетерпеливо.)

— Погоди, я провожу измерения.

— Какие еще измерения?! (Возмущается.)

— Твоей кротости.

— Отдай одеяло! (Не кротко.)

АВТОМОБИЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ НА ГОЛАНЫ

— По-моему, Серега не очень представляет, куда его забросила жизнь, — сказал Теодор в пятницу вечером, когда компания была в сборе в своем обычном составе и развлекалась, как обычно, высокими разговорами.

То есть Теодор и Баронесса были милы со всеми, Аркадий — так же высок и худ и не потерял ни волоска со своей коротко стриженной головы. Одухотворенность и живость восприятия делали Бориса чем-то похожим на поэта серебряного века русской поэзии — пожалуй, на Пастернака. Вот только если бы некому внимательному и интеллигентному, но мало знакомому с поэзией псу предложили взглянуть на некоторые фотографии настоящего поэта тех времен, он бы, наверное, подумал, что перед самым щелчком фотоаппарата у него отняли кость. Посмотрев же на нашего Бориса, он пришел бы к выводу, что такой человек вполне мог бы быть тем, кто эту самую кость у поэта и отнял. Виктор выглядел беспечным, но конечно, не в такой степени, как Серега. А Аталия? Аталия — женщина-наготове. К чему наготове? Не всегда можно знать о бывших «сложных девушках», к чему они окажутся наготове. Случалось нам заприметить их издалека подтянутыми женщинами, ведущими на поводках притихших мужчин, — непереносимое зрелище. Бывает и линяющая, теряющая краски скандальность, бывает жизнь-подвиг разного калибра. Но мы, конечно же, не все видели. И уж если мы отметили женскую подтянутость как свойство, которое бросается в глаза при знакомстве с дамами, то осталось заключить, что подтянутость наших дам — разного свойства: Баронессы — спокойная, Аталии — на легком, но ощутимом подъеме.

— Да, пожалуй, — согласился Борис. — Надо бы ему показать страну нашими глазами, рассказать историю.

— Объяснить, почему мы здесь, а не там, — поддержал Теодор. — В общем, шаблонный курс молодого бойца для начинающих сионистов. Не выдумаем же мы для него какой-то особой программы.

— Резонно, — согласился Аркадий и замолчал. Борис с Виктором согласно кивнули головами, и женщины не возражали.

Виктор напомнил, как во время их первой встречи спросил Серега, шутя и с легким прищуром, болтая тапочкой:

— А нет ли в вашем сионизме привкуса… э-э-э… сегрегации и апартеида?

— Апартеид и сегрегация, — отвечал тогда без подготовки Борис (Серега не мог знать, что он подвел ему оседланного коня и даже помог попасть ногой в стремя), — всегда вокруг нас. Мы, например, не тащим к себе в дом первых встречных с улицы (Серега поежился), а принимаем у себя друзей (Серега приободрился). И почему, например, сибирская нефть должна принадлежать одной России? («Ага, — подумал Серега, — вот какой оборот!») Сокровища земных недр — достояние всего человечества. Я и в этом усматриваю проявление сегрегации. Это нефтяной апартеид и углеводородная сегрегация.

— Завтра же и повезу его на Голаны, — с энтузиазмом сказал Теодор. — Поедем вдвоем, чтобы не отвлекался на разговоры, на женщин.

Серега по приобретенной им в Африке привычке утром любил поспать, тем более что Электрическая компания не посягала больше на его время и не распинала с утра пораньше на очередном высоковольтном столбе. По этой причине забрать Серегу с улицы Жаботинского в Рамат-Гане, где он заночевал у пожилой пары агентов российских спецслужб (он еще не подобрал себе квартиру в Шхунат-Бавли), удалось только в 10 часов утра, хотя Теодор намекал, что в такое дальнее путешествие неплохо бы выехать часов в семь, если не в шесть. Он заметил, что из окна на 3-м этаже их провожали две пары глаз, показавшихся ему немного испуганными. Серега перехватил взгляд Теодора.

— Мы их используем только для ночевок, — пояснил Серега, — хорошие, в общем-то, люди. Бздливые немного, но это можно понять — при Сталине жизнь начинали.

Мимо рамат-ганских небоскребов, мимо центрального тель-авивского вокзала, такого приземистого, что ему, кажется, не то что небо, а и почву скрести утомительно, они съехали на приморское шоссе, но съехали из-за ошибки Теодора, лелеявшего уже вдохновение для предстоящей речи, не в ту сторону, а по Теодоровой привычке езды домой — на юг вместо севера. Пришлось разворачиваться у центра Азриэли, и Теодор, раз уж случилась ошибка, показал Сереге рисунок Рами Меири на стене училища «Макс Файн» — смешной человечек, раздирающий себе пасть пальцами.

— Это и у нас в России умеют, — заметил Серега.

Приморское шоссе было совершенно свободно в субботнее утро. Может быть, поэтому Теодор опять ошибся и закатил в Герцлию, взяв не ту полосу. Но и отсюда он выбрался довольно скоро, и теперь уже ничего не мешало ему добраться до поворота на Зихрон-Яаков. Первым делом Теодор решил заехать в Тверию, показать Сереге Генисаретское озеро, где Йешуа из Назарета основал экономичный рыбный промысел и ходил по воде, как по асфальту. Всегда лучше начать с уважения к культурным традициям гостя, решил Теодор, хотя Серега, судя по всему, окончил школу КГБ в то время, когда там христианские ценности проходили с критическим уклоном. Но, может быть, отзывали Серегу из Африки на курсы повышения квалификации, Теодор тактично не стал осведомляться. Во всем, что касается религии, считает он, лучше всего принимать театральную позу благородной почтительности, которую оказывают друг другу при встрече в русском фильме два французских дворянина в шляпах с перьями и при шпагах: глубокий поклон, при котором кончики

придержанных за эфесы шпаг фаллически приподнимаются, но в духе ритуала, приподнимаясь и глядя в противоположные стороны, излучают только достоинство и никак не угрозу или пренебрежение.

По дороге приступил Теодор к рассказу о сионизме. Начал в соответствии с программой краткого курса не с Бога, не с Адама и Евы, не с Авраама, Исаака, Иакова. Даже не с Моисея и царя Давида, а прямиком с Кишиневского погрома и тезки своего Теодора Герцля. Пока речь шла о погромах, Серега слушал тихо, когда же дошли до кибуцев, заинтересовался доярками, спросил: как они? Теодор не преуспел с ответом, отметив про себя, что вот и он знает о сионизме далеко не все. Заехав в рассказе несколько вперед по обычной своей непоследовательности, рассказал Теодор о том, как вместе с Россией интриговали сионисты против Америки, чтобы провозгласить Еврейское Государство. Тут снова оживился Серега. «Вот видишь! — сказал. — Надо бы нам вот так всегда — вместе». Рассказал Теодор о еврейских толстовцах, о любви к русским песням. И такой сионизм Сереге тоже понравился.

Так, за разговорами, приехали в Тверию. Запарковали машину. Подошли к озеру. Постояли на набережной. Посмотрели на Тверию, посмотрели на озеро — поехали дальше. Но прежде чем подняться на Голанские высоты, еще поискал чего-то Теодор в окрестностях Генисаретского озера и наконец остановился у какого-то современного, но низкого зданьица.

— Что здесь? «Джон Баптист», — прочел Серега на здании.

— Это кто? А, знаю, — Иоанн Креститель.

Посмотрели на реку Иордан, Серега оценил пренебрежительно ее ширину, вытряхнул из кармана брюк пару крошек, на вид несъедобных, попытался скормить их рыбкам. Затем попросил Теодора спуститься к реке, присел вместе с ним на корточки у самой кромки, взял его руку и макнул в воду.

— Это зачем? — спросил Теодор, но Серега только хитро улыбнулся в ответ. Мол, не такие поверхностные курсы повышения квалификации в нашей организации. Еще приобрел Серега в магазинчике бутылочку со святой водой из реки Иордан.

— Для полковника, — сказал. — Мелочь. На нарушение субординации не тянет, только подчеркивает профессиональную подготовку, — пояснил он Теодору.

«Не так уж он прост», — решил для себя Теодор. Теперь ничего не мешало подняться им на Голаны. Ну что рассказывать о Голанских высотах? Если вы там бывали — знаете, как там дышится, как просторно, как звенит тишина, какие есть там озера и водопады, как роится и пахнет чистейший воздух, какая там первозданная нетронутость старых минных полей. А чтоб еще полнее насладиться широтою раскрывшихся далей, апрельской зеленью с черными валунами, которые разбросаны будто специально, чтобы очаровать и расшевелить душу, хорошо бы нам, подобно тому как запивают кофе водой, мысленно заезжать при этом в Бней-Брак, как когда-то заехал туда Теодор с той только целью, чтобы развернуться на трассе Гея. Проплутал полчаса в переулках и выехал с трудом на улицу Жаботинского, но уже в Рамат-Ган.

Проехали Голанские высоты из одного конца в другой, постояли на площадке, с которой открывается чудная артиллерийская позиция на дружественную России Сирию. Несмотря на то что начал Теодор про сионизм не с начала, а по краткому курсу сионизма — с погромов и Герцля, дошел он только до подлости англичан, именуемой ими real politic, и их Белой книги, не позволявшей евреям ступить на землю предков до провозглашения государства. Поскольку про подлость англичан Серега был наслышан на курсах повышения квалификации, то он вовсе не удивился. Но тут стали они спускаться с Голан к Кирьят-Шмоне, и такие перед ними развернулись пропасти, такие открылись красоты, что Теодор прямо захлебывался от восторга, указывая на них Сереге. Смотри, смотри, говорил он, сосны пирамидальные, словно из стены, на склоне обрыва почти горизонтально растут! Точно монголы в пиршественных халатах копья вперед наставили. Знаю, что монголы на лошадях воевали саблями, но здесь они словно спешились и приготовили копья к бою! А вот сюда посмотри, Серега! В эту пропасть! Видишь? Правда, до чего красиво? И так Теодор распалился, расписывая красоты еврейского севера, что Серега уже не столько смотрел на красоты, сколько на Теодора, и чувствовал удивление в коктейле с завистью и проникся уважением к энтузиазму Теодора, от которого разило такой любовью к своему Отечеству, какую даже школе КГБ привить ученикам не всегда удается. Но потом Серега все же отвлекся от речей слегка охрипшего Теодора и сам начал смотреть вокруг, не слушая речей сиониста.

Когда съехали на равнину, Теодор будто и сам стал ровнее, и речи его стали рассудительнее, и хрипота прошла.

— И ведь придется нам, Серега, рано или поздно отдать Голаны, — сказал он с грустью в голосе.

— Зачем отдавать? — встрепенулся Серега. — Не нужно отдавать.

— Ради мира, Серега. Ради мира, — сказал Теодор.

И развел теорию. Со слов его выходило, что чем меньше Еврейское Государство, тем для него лучше. Потому что, чем больше территория, тем больше на ней Соседей и тем меньше концентрация еврейского населения. И в идеале было бы хорошо, если бы Еврейское Государство стянулось в точку. Тогда концентрация еврейского населения стремилась бы к бесконечности.

— И сила Еврейского Государства в этом случае возросла бы бесконечно! — заявил Теодор.

— А сила почему? — искренне удивился Серега.

— А помнишь, Серега: «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва»?

— Ну, помню, конечно, — отвечал Серега. Он мысленно вынул из карты Россию, выковырял и Еврейское Государство, повертел их в руках, отложил Еврейское Государство в сторонку, двумя руками приладил на место Россию, затем осторожненько вернул карте Еврейское Государство и прижал его ногтем, втиснув между Соседями и морем.

— Вот! А за точку уже совсем отступать некуда! Позади точки — только точка! — провозгласил Теодор победным тоном.

Дальше они ехали молча. Видимо, Серега обдумывал Теодорову политическую геометрию. Да и сионизм он сегодня почувствовал как будто с другой стороны. Так они доехали молча до Нацрат-Илита, куда Серега попросил Теодора отвезти его. Разве что состоялась между ними еще одна беседа по дороге — Теодору захотелось поддеть Серегу.

— Слышал ли ты, Серега, о тайных масонских знаках? — спросил Теодор.

— Слышал, конечно, — ответил Серега, — но нам в школе КГБ говорили: поменьше отвлекаться на эти знаки, а больше заниматься самими евреями.

Теодор чертыхнулся, а Серега расхохотался. «Он совсем непрост», — подумал Теодор и продолжил.

— Разумно, — сказал он. — А ты сам никогда не задумывался о символике, заключенной в букве «е»? Например, в ее использовании в качестве заглавной буквы в именах и фамилиях?

Серега вспомнил свою агентурную кличку Есенин.

— Буква «Е» в начале имени или фамилии обозначает еврея? — спросил он.

— Именно, — ответил Теодор и замолчал.

— Как быть с Онегиным? Ведь он Евгений.

— Давай подумаем, — отвечал Теодор, -

«Мой дядя, самых честных правил,

Когда не в шутку занемог…»

Кто, кроме евреев, начинает в первом же предложении рассказывать о болезнях?

— Передержка. Это ведь он не о себе, а о дяде.

— Серега, включи логику. Если дядя его… Кто тогда сам Евгений?

— Понятно. А Ерофеев?

— А ты у него в книгах хоть раз встретил слово на букву «е»?

— Нет, только на «ж».

— А жалует он этих на букву «ж»?

— Не очень.

— То-то же. Маскировка.

— Никто ведь не жалует… — сказал Серега и осекся, теперь Теодор засмеялся.

— Другие не жалуют и помалкивают, чтобы не связываться, а он издевается. Никто, Серега, — Теодор приподнял назидательно указательный палец правой руки, которую он с этой целью оторвал от руля, — никто не станет издеваться в своей книге над «ж», если он сам не «е».

До самого Нацрат-Илита уже совсем не было молвлено между ними ни слова. В какой-то момент болотный запах заполнил машину. Теодор выключил кондиционер и открыл окна. Ворвавшийся снаружи воздух уже не пахнул болотом, но столкнулся с музыкой (наугад вытащенный из бардачка Бетховен). Неожиданный коктейль был сразу отмечен обоими пассажирами. Так они и едут дальше: задумчивый Теодор, приумолкший русский разведчик, немецкая музыка и шумящий под колесами и врывающийся воздухом, эхом и запахами Ближний Восток.

В Нацрат-Илите было у Сереги дело к другой пожилой паре агентов. Серега должен был разобраться с этим делом на месте. Там женщина вроде бы мутила воду, склоняя мужа к измене Родине. Нужно было ее переубедить, для этого вез ей Серега ностальгический подарок — когда-то опубликованный самиздатом устав КГБ, организации, которой уже вроде бы нет. Но существуют, должен был сказать склонным к отпадению агентам Серега, передавая подарок, другие организации, новые, а Родина остается той же. Родина, она и есть Родина, повторял Серега слова майора Пронина из недавно полученной им шифрограммы, особенно когда правила верности ей определяются этим уставом.

И все же сионизм не шел у Сереги из головы. Он поерзывал на сиденье автомобиля рядом с водителем и, когда расставался с Теодором на въезде в Нацрат-Илит, где должны были подобрать его то ли муж, то ли жена, ненадежные агенты, вышел из машины, посмотрел Теодору в глаза и сказал, как будто бы даже не от себя, а от имени всей Великой России:

— Нет, нельзя отдавать Голаны.

При тусклом свете фонарей автобусной остановки, где высадил Теодор Серегу, лицо его казалось особенно серьезным, задумчивым и значительным. Ни до, ни после этого момента уже никогда не покажется Серега Теодору таким похожим на поэта Есенина в великие и грустные моменты его жизни. Они простились, и, отъезжая, думал Теодор, что Серега, пожалуй, даже и не внук еврея. Ну, может быть, правнук.

Дальше поехал уже Теодор в одиночестве через края больше деревенские, а от всего деревенского у Теодора всегда щемило сердце. А у кого не защемит? Еще, будто продолжая беседу с Серегой, он как бы и ему объяснял свои чувства таким вот образом: ты представь, Серега, идешь ты с Красной площади на Манежную и дальше держишь путь на Тверской бульвар, а по дороге у тебя между Манежной площадью и Тверским бульваром — вдруг пшеничное поле с васильками по обочинам или усадьба Ясная Поляна. Разве у тебя не защемило бы сердце? Но нет рядом Сереги, он сейчас разбирает устав с двумя заблудшими овцами. Ну, нет, не заблудшими. Нашел же их Серега, пьет с ними чай, закусывает мацой, что осталась от праздника Песах. Хорошая маца, вымочена в воде, обжарена в курином яйце на оливковом масле.

— С молоком было бы и того лучше, — говорит Серега. Несут ему молока.

А Теодор едет дальше, и теперь щемит у него сердце от вида эвкалиптовых деревьев по обочинам. Темно уже, но хорошо представляет их себе Теодор, хоть и отнимает свет его фар только часть дороги у тьмы. Много раз читал он и слышал, как осушали эвкалиптовой посадкой болото, изгоняли малярию. Знает, слышал. И тем более щемит у него сердце, потому что кажутся ему эвкалипты очень старыми псами, которые осушили болота, растерзали малярию, а теперь стали никому не нужны, и выбросили их на дорогу. Да не просто выбросили, а в придорожную канаву. И вот выбрались они из канавы и стоят у дороги с обвисшей шерстью, обтекают зацветшей водою и смотрят на Теодора и ничего у него не просят. И так жалко стало Теодору старых придорожных эвкалиптов… Вот ведь есть у Теодора странная склонность к грустным мыслям. Всю оставшуюся дорогу проехал он словно бы в полусне, словно и не заметил дороги, будто и вправду Еврейское Государство было уже одна только незаметная точка на карте мира.

И скажет тут иной искушенный читатель, что очень уж ему подозрительна эта теория с точкой. И что нет ли в ней хитрости и замысловатых уловок. Нет ли намека: мол, неужели хватит бессердечности у какого-нибудь медведя прихлопнуть такого малюсенького клопа своей огромной лапищей?

— У медведя, может, и не хватит бессердечности, — ответит самому себе читатель, — но ведь клоп на то и клоп, чтобы на эту лапу, огромную и благодушную, тут же и вскочить в целях своего пропитания.

Ну что же вы так подозрительны, читатель, может быть, эта точка — вовсе и не клоп, а божья коровка? «Божья коровка, полети на небко, там твои детки кушают конфетки». Неужели не помните? Помнит, помнит читатель детство, и его невинные песенки, и тонкую девичью руку, по которой движется божья коровка к вершине холма на костяшке. И вот уже близко к цели наша коровка, и уже вот-вот взлетит, но, как котенок, играя с клубком, готовится к встрече с мышкой, так эта девчушка на божьей коровке учится морочить головы взрослым мужчинам. Вот она поворачивает кисть руки, и уже снова божья коровка далеко от вершины, пока не отчается, не приподнимет красные кукольные крылышки, не расправит крылышки настоящие, прозрачные, но тоже такие смешные, и не полетит своим невысоким полетом.

А еще иной искушенный читатель послушает рассуждения Теодора и скажет, что есть, видимо, у него (очень, впрочем, «теодоровская») склонность к имитации словесных стилей действительно прославленных и великих, которые ловко использует он для пропаганды сионистских идей. И слышали мы, что он книжки читать горазд. Ну так что же, спросим мы в ответ, что имитация? Почему бы нет? Нынче и граффити на заборах признается за вид искусства. И мы тоже, хоть и любим Вермеера Дельфтского, а, не выпуская руль из рук и прищурившись, не упустим случая отловить какой-нибудь уж очень с вымыслом фрагмент из граффити на пролетающей мимо стене. А по поводу сионистских идей: что же, родину свою трехтысячелетнюю полюбить запоздалой любовью — разве позор?

Вернувшись, пересказал Теодор день Баронессе. Поужинал, принял душ и заснул, что называется, как убитый. Да, видимо, не совсем как убитый, потому что вскоре ему уже снился странный сон, навеянный то ли близостью к природе, то ли демографическими проблемами, которые привели его к мысли о концентрации Еврейского Государства в одной точке. Во сне этом он лежал на травке и читал книжку, опершись на локоть. Но вот опустил он книжку на траву, чтобы обдумать прочитанное, а из-за книжки смотрит на него во все глаза маленькая зеленая смешная головка. И Теодор на нее смотрит и думает: что за чушь такая, кому может принадлежать такая маленькая смешная головка? И тут видит, что смешная головка продолжается длинным зеленым туловищем без ног. Да ведь это змея, осознал Теодор. Глянул, а около первой — еще змея, и еще змея, и все трое головки над травой приподняли и на Теодора смотрят. И ничего смешного уже в этих головках Теодор не находит. И тут прямо холодом обдало его всего, ведь где-то рядом дремлет на траве Баронесса. Невероятным усилием воли воздвиг Теодор во сне прозрачную стену, какие ставят иногда вдоль больших дорог от шума и приклеивают к ним черные фигурки птиц с расправленными крыльями, чтобы предупредить об опасности птиц настоящих. И за этой стеной уже видит Теодор тьму-тьмущую змей. И глядят они на него как деревенские дети из-за стекла, запертые злой ведьмой в хате: у одного нос расплющен набок, у другого губы разъехались, у третьего — и то, и другое, а у четвертого — так даже кажется, что один глаз намного больше другого.

ЕСЕНИН — ИЗДАТЕЛЮ. МАТЕРИАЛ НОМЕР 1

Уважаемый Петр Иосифович!

В связи с переездом из Димоны в Тель-Авив и увольнением из Электрической компании я лишился средств к непосредственному существованию. Накопленные мною сбережения быстро иссякают. Беседы с коллегами из Кнессета Зеленого Дивана, творческие командировки по стране и мыслительный процесс (в промежутках между беседами и командировками) по поводу увиденного и услышанного отнимают у меня чрезвычайно много времени. Непосредственным продуктом нынешней моей деятельости являются мысли, как свои собственные, так и заимствованные у моих новых коллег, имеющих значительно более длительный срок пребывания в Еврейском Государстве и разнообразный опыт деятельности в нем. Если у человека есть свои или пусть даже заимствованные мысли, то самым естественным способом применения для них является их фиксация на некотором материальном носителе и передача в третьи руки за вознаграждение, что составляет сущность журналистской, писательской и некоторых других профессий. Мне кажется, что я мог бы на правах внештатного корреспондента писать репортажи для некоего издающегося в Москве внутриведомственного альманаха, который присылал бы мне гонорары в объеме зарплаты Электрической компании или немного больше. Может быть, из-за вида, открывавшегося с высоковольтных столбов в Димоне, а может, от высокой энергетики здешних мест, но во мне пробудился интерес также к атомной физике, так что я взял у Теодора третий том Ландсберга и читаю в нем четвертую часть. Очень интересно! Но еще не дочитал, а потому ограничусь пока только журналистскими исследованиями местной жизни, и вот некоторые наблюдения над ней я излагаю ниже уже в виде статьи, за которую очень надеюсь получить гонорар от представляемого Вами издания.

Итак, общая картина. Население страны весьма разнообразно, только самый чайник, едва прилетевший сюда с угару из Восточной Сибири, увидит в местном населении единую массу и скажет что-нибудь вроде того, что сказал мне охранник подземного гаража под торговым центром: «Стоянка дорогая, но местные все богатые, им ничего не стоит заплатить, а ты поставь тачку вон там на пустыре».

Какая чепуха! Они все разные! Есть выходцы из России (абсолютное большинство), из Польши, Румынии, Германии (довоенной, не нынешний люмпен), а также выходцы Востока, среди которых заметнее других евреи Марокко, опять Марокко, еще раз Марокко, а потом Йемена, Ирака, Ирана и др. Чем они отличаются? Да как сказать? Йеменские с польскими отличаются обходительностью в обращении, русские с румынскими, напротив, отбреют так, что долго будешь тереть щеки и думать, зачем не обратился к йеменскому или польскому? Придешь, например, докучать кому-нибудь в учреждение, видишь — свой, русский, посмотри внимательно — если совсем русский, можешь перейти на великий могучий, допустимо. Если русский еврей — какой бы ни был у тебя иврит, стой на нем насмерть, иначе получишь по-братски такой ностальгический сервис, что мало не покажется. Еще о евреях марокканских можно заметить, что они очень любят петь и служить в полиции и что характер у них очень отходчивый. Отдельно числят евреев почти русских, то есть бухарских и грузинских, причем о последних рассказывают разные страсти, которым я не особенно верю, поскольку не раз менял у них доллары на шекели и наоборот и ничего из ряда вон выходящего при этом не происходило. Есть еще потомки вышеперечисленных групп, именуемые сабрами, то есть кактусами, якобы колючими снаружи, но сладкими внутри. На самом деле бывают разные кактусы — но где-нибудь колючку да найдешь. Бывают еще «ватики», переселенцы со стажем, что-то вроде русского дембеля, но, в общем, народ спокойный, и даже привыкли, когда мы у них под носом общаемся на своем языке, чего я, например, в Москве от кавказцев категорически не терпел.

В политике та же чехарда. Все друг с другом «вась-вась», и даже премьер-министра какими только словами не обзывают. Теодор считает, что должность премьер-министра вообще следует упразднить. В стране, говорит он, где по общему признанию активно действуют пять миллионов премьер-министров, глава исполнительной власти должен именоваться не премьер-министром и даже не главой правительства, а Дневальным по Государству, который в отличие от премьер-министров (то есть еврейского народа) не произносит речи (на местном политическом жаргоне это называется «делать языком бла-бла»), но вместе с Помощниками Дневального (так по предложению Теодора должны называться в Еврейском Государстве министры) практически готовит к войне казарму и населяющих ее премьер-министров. Если же Дневальный и его Помощники хотят почувствовать себя Премьером и Министрами, пусть съездят с дружественным визитом в Россию. Там поверят, что они важные люди, и даже журналисты выслушают их, не перебивaя.

О войне и мире. Кто побогаче — за мир с компромиссом, кто победнее — за компромисс с мордобоем. Так и должно быть, потому что у богатых имеются другие забавы. Ну, и наши из последней волны, поскольку пока победнее, — тоже большие сторонники бить морды, хотя в России были против рукоприкладства. Я их там понимал в этом смысле, но и здесь понимаю — уж больно Соседи нарываются.

А в общем, евреи, они и есть евреи — мелкобуржуазная среда, не любящая палки, не лишенная патриотизма, хоть и досадно оторванная, как говорит Теодор, от европейского лоска. Язык? Я ведь высокого языка не знаю, а тот, что в Электрической компании или на улице в Димоне, — короткий, выразительный, напоминает русский матерный и в последний переходит иногда плавно, а иногда так неожиданно, что даже вздрагиваешь.

Развивается и местный вариант русского, что-то вроде южноафриканского инглиша. (Sic! Так культурной экспансией создаются империи!) По словам Теодора, в местный русский язык проникает певучесть, ивритская краткость, арабский мат, а также общая безбашенность Еврейского Государства.

В плане государственного устройства бушует в Еврейском Государстве еврейская демократия. Кнессет Зеленого Дивана видит ее чем-то вроде плохо отрегулированных качелей. То есть — придут к власти либералы и демонстрируют, как мостят дорогу в ад благими намерениями. Перехватят у них власть другие, которых трудно назвать консерваторами, потому что консервативных евреев не существует в природе (есть только упрямые), и уже скоро кажется: ничего не важно, никакие фундаментальные ценности, а только дайте устроить что-нибудь замечательно прогрессивное. Так и качается, и качели эти в их понимании и есть жизнь. В англосаксонский четырехлетний цикл еврейский темперамент, как правило, не укладывается. Свои правительства они валят чаще. Вообще есть у меня личное впечатление, что евреи живут быстро.

Вот, Петр Иосифович, и все на первый раз. Очень надеюсь на скорое вознаграждение.

До свидания,

Ваш Серега.

Резолюция полковника Громочастного (частично стилизованная автором под разговорную речь): «Хм! Каков, однако, стиль! И этому „Sic!“ мы его не учили! Выплатить месячную зарплату работника Электрической компании из спецфонда по статье „непредвиденные расходы“».

ЗАДАНИЕ

Громочастный диктовал письмо майору Пронину.

Уважаемый Теодор и другие члены подразделения «Брамсова капелла»! Прежде всего, благодарю Вас за проявленную готовность к сотрудничеству двух наших великих стран и не менее великих народов. Сотрудничеству, которое неизбежно сделает этот мир более безопасным, надежным и счастливым. Излишне напоминать вам, но я все же сделаю это, что Россия, чьи интересы я имею честь представлять, ни в коей мере не видит в Еврейском Государстве вероятного противника. Более того, такая «опция», как принято у вас говорить, представляется нам совершенно невероятной. Мы категорически отвергаем даже самую мысль о возможности сбора разведывательной информации на территории вашей страны. Хорошо зная Теодора и полагая, что посещающие его дом господа обладают так же, как и сам Теодор, выдающимися умственными способностями, столь характерными для вашего славного древнего народа, мы были бы чрезвычайно благодарны, если бы вы изложили подробно ваше видение следующих технических аспектов, имеющих значение для укрепления оборонной способности наших стран и взаимного сотрудничества в сфере обороны и борьбы с международным терроризмом:

— нейтрализация средств ПВО вокруг стратегических объектов;

— борьба с противотанковыми управляемыми снарядами;

— средства разрушения подземных стратегических объектов (до 50 метров в глубину).

Не сомневаюсь, что наше сотрудничество послужит взаимному процветанию и делу мира во всем мире.

Искренне ваш

Издатель

— Как думаешь, Пронин, распустит хвост Теодор? Сыграет «Мурку»? — спросил полковник Громочастный и сделал нетерпеливый жест рукой, означающий, что он не ждет ответа на вопрос. Полковник не любил гадать на кофейной гуще, он предпочитал действовать и анализировать результаты предпринятых им шагов. — Ни в коем случае не предлагать денег, — добавил он. — Хвалить! Восхищаться! Теодором, его друзьями, женой, домом, подвигом народа, вернувшегося на свою историческую родину, осушившего малярийные болота, возродившего древний язык (медицину не трогайте — могут заподозрить подвох), в общем — всем этим еврейским курятником в пустыне у моря… Сыграет, сыграет Теодор «Мурку».

Теодор по получении письма был польщен чрезвычайно и даже пожалел, что сжег бумаги из своего досье. Смущал его только взгляд Баронессы, в котором читалось сомнение.

— Домашняя контрразведка, — пробурчал он.

ПУТЕШЕСТВИЕ В ИЕРУСАЛИМ

Следующий этап в деле просвещения Сереги взял на себя Борис. Привитие сионистских ценностей к подгнившему стволу марксизма-ленинизма — задача нетривиальная, но решаемая. Испробовано, работает. Немного строгости, капелька пафоса и личный пример. Невзирая на протесты Сереги, Борис объявил ему, что приедет к восьми часам и будет гудеть из автомобиля, пока либо не сбегутся все соседи, либо Серега не выйдет. Серега вышел без пяти восемь, взглянул без всякого энтузиазма на поэтический профиль Бориса и хотел улизнуть на заднее сиденье, чтобы доспать по дороге в Иерусалим, но Борис распахнул перед ним правую переднюю дверь и сказал сурово и отрывисто, что дорога на Иерусалим чрезвычайно красива и изобилует многочисленными историческими памятниками борьбы еврейского народа за свою независимость и свободу. Серега вздохнул и сел на переднее сиденье с мрачной готовностью узнать все про борьбу и независимость еврейского народа.

— Привязной ремень! — напомнил ему Борис.

— Да у нас в Димоне… — начал было возражать Серега.

— Штраф ты платишь! — не стал дожидаться Борис Серегиных сентенций насчет порядков в Димоне.

«И в России тоже…» — хотел добавить Серега, но махнул рукой и пристегнулся.

И снова — рамат-ганские небоскребы, гордый блеск их в душе Бориса собирается как в зеркальной параболе и, сконцентрированный в его взгляде, брошенном на русского разведчика, угрожает ослепить последнего. Снова вокзал, которого Борис не замечает, выруливая на Аялон, а потом — и на трассу Тель-Авив — Иерусалим.

— Это что-то вроде путешествия из Петербурга в Москву, только в данном случае — как бы из Москвы в Петербург, то есть из Тель-Авива, метрополии экономической, в Иерусалим, метрополию державную, — объявил Борис и дружески толкнул плечом сонного Серегу. — Это в поезде из Москвы в Петербург можно выспаться ночью, а здесь расстояние ровно в десять раз короче, плюс виды, плюс памятники.

— Слева христианские монастыри, в том числе молчальников, вроде тебя, — объяснял в дороге Борис, — а справа от дороги — музей танковых войск Еврейского Государства. Мы с тобой и туда как-нибудь съездим.

Серега вздохнул. Между зелеными холмами, поросшими хвойным лесом, показались красные крыши домов. И на эту пасторальную картину обратил Серегино внимание Борис. И если Теодор на еврейском севере сам увлекался красотами, то Борис передавал свои чувства Сереге тем способом, которым учат домашней гигиене котят. Таким в точности способом ткнул он Серегу носом в покрашенные от ржавчины остовы сгоревших машин, везших продовольствие осажденному Иерусалиму в 1948 году.

Вот наконец и сам Иерусалим. Вот и парковка. Отработанным маршрутом провел Борис Серегу в Иерусалиме через миленькую пешеходную зону, где можно купить картины с евреями либо летающими, либо молящимися. Таков условный язык искусства: все знают, что в жизни евреи занимаются добыванием денег, едой, сексом и другими «гешефтами», а на картинах, которые сами пишут, они летают или молятся, или, окончив летать и молиться, смотрят с картин на прохожих и думают, например: а не купит ли картину со мною вот этот внук еврея, похожий на русского поэта Есенина, которого прогуливает еврей, похожий на христианского поэта Пастернака? Но у этого еврея, который прогуливает внука еврея, выражение глаз совсем не такое, как у поэтов серебряного века, веет от него практицизмом и решительностью, что несомненно выдает в нем пламенного сиониста. У такого кость не отнимешь!

Таковы уж картины (холст, масло) в Иерусалиме! Их от прочих картин отличает необычайная проницательность! Но нет, не купит картины внук еврея. Во-первых, сегодня суббота, и дверь магазина заперта, а во-вторых, жалованье, которое платит внуку еврея некий полковник Громочастный, невелико, картину на него не купишь. Жалованье внука еврея в Электрической компании было побольше, но внук еврея сбежал из Димоны, а значит, и из Электрической компании, а ему еще нужно каждый месяц изыскать 600 долларов дополнительно к получаемым им квартирным на оплату двух комнатенок в Шхунат-Бавли в Тель-Авиве (престижное, говорят, местечко: парк «Яркон» рядом, до Нетании двадцать минут на автомобиле без пробок). И убереги его Всевышний, строго смотрит на Серегу еврейский портрет, от того, чтобы зарабатывать внуку еврея эти 600 долларов содомским грехом, на что намекал ему гой Громочастный.

А еще — много серебра в витринах. Серебро и деньги — одно слово в еврейском языке, объясняет Борис Сереге, на что Серега ему возражает, что он уже год в стране и такие мелочи и сам знает. Да, говорит Борис, забылся — это объяснение для туристов из России, а ты — наш. И Борис ласково и легонько потрепал Серегу за мочку уха, зная, что так принято выражать расположение к человеку в Димоне.

«Что он подразумевает под этим „наш“, — подумал Серега, — разве не они сами состоят в моей шпионской сети? Да он и не главный в „Брамсовой капелле“. Теодор — главный, его я первым завербовал на набережной в Тель-Авиве. Зря заносится этот псевдопастернак над Есениным, — подумал еще Серега, — это Есенин — настоящий русский поэт».

Впрочем, Серега быстро оттаял. Во-первых, потому что он вообще быстро оттаивает, как всякий, кто хоть год прожил в Димоне, а во-вторых, не мог не признать, что Борис — человек, судя по всему, неплохой, идейный и к нему, Сереге, относится с явной симпатией. Оттого и позволяет себе иногда фамильярности и амикошонство. А кто в Димоне, например, не позволяет себе фамильярностей и амикошонства? Ладно, давай рассказывай дальше, Борис.

— Не течет кровь терактов по пешеходной зоне потому только, что смывают ее в тот же день, не дают ей взывать к небу, — говорит в Борисе поэт сионизма.

От этих слов уже в Серегиных жилах вскипает кровь и сжимаются кулаки. Эх! И что толку от этих «лаф-лафов» (рохля, дрянь человек, левый интеллектуал[14])! Сюда бы Володю! Уж с ним вместе разобрался бы Серега с Соседями! Раз и навсегда! «Сибирь», «фуфайка», «ушанка» — запомнили бы пару-тройку полезных слов, вместо того чтобы русский мат заучивать! Надо бы доклад написать на эту тему полковнику с предложениями о рациональном использовании колымской инфраструктуры. Серега представил, как катят тачки несостоявшиеся шахиды. Правда, добавил им тут же мысленно каши в миску и снизил норму выработки, поскольку по природе не был жесток.

Из пешеходной зоны вышли двое эти на улицу Яффо. И почти сразу предложил Борис Сереге посмотреть налево. Видишь, говорит, — православный храм. Это в Иерусалиме все равно как синагога в Москве на улице Архипова. А слева от храма — Русское Подворье, которое, как и полагается, для евреев — острог.

Да что этот Борис все нарывается сегодня, разозлился Серега. Вот еще русофоб сраный выискался! Ну и правильно, что острог! Потому что евреи — все жулики! Как только дождь, непогода в Димоне, так у Хаима жена приболела, у Моше дите нужно отвести к зубному врачу — зубы, видите ли, наружу торчат у ребенка, как у вампира. Вот и полезай Серега на верхотуру, ремонтируй высоковольтную линию, чтобы не осталась без электроэнергии текстильная фабрика! И молись какому хочешь богу, хоть своему, хоть ихнему, чтобы не подал Серегу подъемник в провода так, что вспыхнет он подобно вольфрамовой нити, осветив на краткий миг пустыню, преображенную руками и волею сионистов!

Но опять тает Серега, потому что Борис уже обнял его за плечи, а затем и припечатал такую «чапху» (дружеский хло пок по плечу), энергии которой и иной сантехник в Димоне позавидовал бы.

— Где это ты научился раздавать «чапхи»? — поинтересовался Серега. — Разве и в еврейском хай-теке печатают «чапхи» инженерам, будто в Димоне электрику, спустившемуся с электрического столба живым на землю?

— А как же, — отвечает Борис. — Со мной на работе как раз парень из Димоны работает, Морис Катан зовут. Он такие «чапхи» печатает, что начинаешь видеть пылинки на собственных туфлях без бинокля. Сестра его, Симона, и сейчас воспитательницей в детском саду в Димоне работает. Когда она по улице идет после работы, от звона ее украшений в русском магазине бутылки на полке резонируют, сталкиваются и звенят, особенно усердствуют «Финляндия» и «Русский стандарт».

— «Ганенет», значит, эта Симона, — продемонстрировал Серега знание еврейского языка.

— Ну да, — подтвердил Борис. — Воспитательница. А у нас, если не замечал, и министр на заседании правительства может такую «чапху» отвесить другому министру, особенно если тот «лаф-лаф» (рохля, дрянь-человек, левый интеллектуал), что у того от невозможности присесть (он уже и так сидит в министерском кресле) глаза из орбит сначала выскакивают, как кукушка в часах, а потом делают оборот на 360 градусов. Такому обороту глаз, между прочим, любые часы позавидуют, ведь им, чтобы так обернуться, нужно целых 12 часов и ни минутой меньше!

Спустившись по улице Яффо к стенам Старого Города, вошли агенты «Брамсовой капеллы» через Яффские ворота в Армянский квартал. Пока озирал Борис Башню Давида, Серегу занесло в сувенирный магазинчик, куда пришлось последовать за ним и Борису. Сереге то ли ничего не пришлось по вкусу из армянских сувениров, то ли что-то и пришлось, но показалось дорого, во всяком случае, когда он собрался выйти наружу с пустыми руками, Борису стало не по себе отчего-то. Наверное, из-за правительства, которое не признает геноцида армян, потому что не хочет портить отношения с турками.

Борис выбрал в армянском магазине сувенир, который показался ему недорогим: кусочек лакированного ствола какого-то дерева, на срезе которого Божья Матерь из сплава, похожего по цвету на серебро, держит Младенца из такого же серебристого сплава. Младенец — вылитый Сережа Есенин в детстве, и мать его, чуть курносая и чуть скуластая тоже, наверное, похожа на маму поэта Сергея Есенина, просто Борис ее фото или не помнил, или никогда вовсе не видал. Внизу на том же срезе приклеена табличка небольшого размера, причем из-под маленькой таблички довольно много клея выдавилось. А на табличке написано, что сувенир произведен в Вифлееме к юбилею 2000 года. Сувенир Борис подарил Сереге. Серега сначала не знал, что с ним делать, а потом решил, что подарит жене Пронина, скажет — от Теодора. Жена Пронина, бывшая Василькова, увлеклась очень в последнее время всем православным. Борис же, разглядывая славянские личики Божьей Матери и Иисуса на сувенире, изготовленном в арабском Вифлееме и продающемся русским туристам в армянском магазине в Еврейском Государстве, в очередной раз подивился мудрости и толерантности армян и даже подумал было, а не присоединиться ли и ему к ним, когда они в очередной раз будут чистить хари греческим монахам в храме Гроба Господня, но одернул себя быстро, почувствовав на своих плечах державную тяжесть еврейского нейтралитета в христианских спорах.

Дальше двинулись Серега с Борисом через Армянский и Еврейский кварталы к Стене Плача.

— Между прочим, — объявил Борис, — это она только порусски Стена Плача. На иврите и на английском — это Западная стена. И это не только потому, что это западная часть подпорной стены Храмовой горы. — Борис затеял такую значительную паузу, что невозможно уже было ошибиться в значительности того, что услышит сейчас русский разведчик из его уст. — Понимаешь, Серега, наша Стена не плачет и развернута к западу.

На площади перед Стеной, к удивлению Сереги, напялил ему Борис на голову кипу, без которой нельзя к Стене. Серега проверил самоощущение, не произошло ли с ним чего-нибудь при этом. Вспомнил, что и американский президент, и даже французский не брезгуют надеть кипу порой, чтобы выразить симпатию к евреям (только русский президент отказался, потому что он может евреям симпатизировать и без кипы). Сереге еврейская кипа ничего не сделала. Даже наоборот, норовила слететь с головы при каждом порыве ветра, потому что это была гостевая кипа и сделана была из легкого картона по известной еврейской экономности во всем, что касается еврейской набожности, щедрой на докучные просьбы к Богу и сдержанной в расходовании материальных средств во имя Его. Пришлось Сереге придерживать кипу рукой во все время визита к Стене. Нужно будет доложить полковнику, подумал Серега, чтобы в случае, если ему придется посетить Стену Плача, не забыл бы он купить в лавке тяжелую кипу, потому что полковник не президент, чтобы от кипы отнекиваться, и потому что у полковника госбезопасности, когда он приближается к еврейской Стене, на всякий случай должны быть обе руки свободны. В записке, которую поместил Серега в щель Стены, попросил он у Всевышнего заступничества за него самого, Серегу, за «Брамсову капеллу», за полковника Громочастного, майора Пронина с женой и детьми, за Электрическую компанию (незлобив наш Серега) и, конечно, за российского президента.

По пути к Храму Гроба Господня купил Серега, которого заела щедрость Бориса, бедуинский кривой нож с медной рукояткой в виде хобота слона с камнем под сапфир на конце. Хобот не утончался к концу и в направлении сапфира, как у настоящего слона, а, наоборот, расширялся для удобства руки. Ножны были из латуни и пластмассы под слоновую кость и скреплены несколькими маленькими винтиками под отвертку «Филипс». На латуни был восточный узор в большом изобилии. Этот нож Серега подарил Борису, и Борис его с тех пор брал всегда с собой в Иерусалим для защиты от террористов. Практичная Баронесса, узнав об этом, посоветовала ему оставлять нож дома, чтобы его самого этим же ножом не зарезали.

Но вот пришли к Храму Гроба Господня. Увидев две скромные арки (одна заложена камнями) на площади, на которой телега, запряженная двумя лошадьми, с трудом развернется, Серега был несколько озадачен. Он полагал, что вид должен быть если и не такой, как на Исаакий, то уж хотя бы как на Спаса на крови (на последних курсах повышения квалификации была экскурсия в Санкт-Петербург за счет фонда администрации президента, о чем Серега, конечно, не ведал, а полковнику Громочастному шепнул об этом другой полковник, из финчасти (эти — все знают), к тому же — коренной москвич).

Трудно сказать, замечают ли жители Еврейского Государства это несоответствие, эту архитектурную непропорциональность Старого Города с жалкими его переулками, где кишат людские потоки, словно вереница муравьев движется колонной из-под кафельной плитки в стене по башне из немытых тарелок в кухонной раковине. Нет чувства величия в Старом Городе, нет Пирамиды, нет Александрийского столпа — в общем, на русский вкус сильно недостает вертикали в иерусалимском Старом Городе. Ведь тут надо заметить, что жизнь в России при всех грандиозных размерах этой страны возносится ввысь, а в Еврейском Государстве — распласталась по рельефу местности. Вот, например, Борис хорошо помнит, что в России если он был инженером вначале, а потом старшим инженером, а потом ведущим инженером, то над ним еще был начальник сектора, а над начальником сектора — начальник отдела, над ним — начальник отделения, над тем — начальник КБ, выше — главный инженер, еще выше — директор предприятия, над ним — начальник объединения со своим главным инженером, над ним — начальник главка в Москве, выше — заместитель министра, над тем — министр, над министром — промышленный отдел ЦК, над ним — Политбюро, над Политбюро — Генеральный секретарь. Да еще мы какое-нибудь звено упустили по дороге, например заместителя начальника главка, которого непонятно, куда приткнуть в нашей иерархии, потому что на него уже директор предприятия смотрит свысока, мечтая сразу выйти в начальники главка, а при удачном раскладе знакомств и связей — так даже в заместители министра.

А в Еврейском Государстве — вчера был Аврумка или Хаимка, завтра волею сумасшедших избирателей — министр, а послезавтра, глядишь, уже сидит, голубчик, в наручниках и от телекамер пытается защититься, натянув майку на голову, чтобы одноклассники его детей в школе не задразнили: «Аба шелха — ганав!» («Папаша твой — аферист!»)

А вот Теодор, например, по работе — фрилансер, то есть свободный художник. Над ним только Господь Бог в небесах, и в того он, кажется, не очень-то верит. Говорит, что он агностик, принадлежащий к иудейской конфессии. Возьмет заказ, сляпает программку методом Copy-Paste, получит денежки и на них съездит с Баронессой в Лондон или новую картину из художественного салона в Яффо на стену в своем салоне повесит. И так вся еврейская жизнь покажется высокому чиновнику из России одной большой лужей, где возлегают все евреи в свое удовольствие. И захочется ему разве что почесать их за ухом снисходительно со своей невероятной высоты, на которой только рубиновые звезды горят.

И внутри Храма Гроба Господня был Серега несколько озадачен. Тут рядом и камень, на котором лежал Спаситель, и гроб Его, а на Голгофу от самого почти Гроба нужно подняться по узкой лестнице, и кажется, что кто по ней однажды поднялся, тот там и остался навеки, так много там сбилось народу. Наоборот, в пещере, в которую снесли Иисуса после креста, совершенно пусто — одни маленькие крестики на стенах, выдолбленные в камне крестоносцами. Чтобы проползти в часовню, где Гроб Господень, нужно быть спелеологом, а сама часовня жива лишь благодаря рельсам железнодорожным, которые ее стягивают, рельсам такого вида, что, увидь их станционный смотритель в тупике где-нибудь в Восточной Сибири, непременно написал бы докладную записку начальству о том, что неплохо бы их заменить на новые. И служба тоже — то католическая, то армянская, то православная. В общем, осталось у Сереги чувство, что святое христианское место, хоть и не имеют на него евреи никакого влияния, пребывает в общей атмосфере обычной еврейской чехарды, к которой он уже почти привык в Димоне.

На обратном пути в Рамат-Ган на улицу Жаботинского Серега заснул, хотя и хотел взглянуть еще раз на обгоревшие автомобили по дороге, которые, как рассказал ему Борис, доставляли продовольствие и боеприпасы евреям в осажденный Иерусалим в 1948 году в Войну за независимость нового «теодорского», как говорит полковник, государства.

ВЫПОЛНИТЬ ЗАДАНИЕ

Перед Теодором и его друзьями встала непростая задача — выполнить задание русской разведки, чтобы помочь Сереге.

— По поводу нейтрализации ПВО на стратегических объектах, — начал Теодор, — думаю, что метод, примененный нами при последнем налете, для русских уже не секрет.

Члены Кнессета с уважением посмотрели на Теодора — в его сейфе хранилась врученная ему самим Президентом Шестиконечная Золотая Звезда, которую он получил за сочиненные им эротические беседы. С их помощью отвлекли от выполнения служебных обязанностей офицеров ПВО противника перед последней операцией. Об авторстве Теодора знать русские не могли. Об этом знало считанное число лиц и Президент государства. Президент знает и вещи посерьезнее, например как посеять в души страх перед текстильной фабрикой в Димоне.

Таким образом, ответ на первый пункт запроса русской разведки был готов. Но тут вдохновение охватило Теодора, и он добавил от себя еще фантастических идей.

— Военные часто склонны готовиться к прошедшей войне, — повторил Теодор всем известную сентенцию. — А время не стоит на месте, и противник не тратит времени зря. Какой контршаг напрашивается сам собою против такого могучего оружия, как эротические беседы? — спросил Теодор самого себя и сам же себе ответил: — Логично предположить, что ответом на применение эротических бесед станет поголовная кастрация офицеров ПВО противника. Предвидя такой ответный шаг, следует отобрать какой-нибудь особо чувствительный и гуманный дамский роман, желательно имеющий касательство к Ближнему Востоку, чтением которого можно будет снова отвлечь их внимание. Это сделать будет нетрудно, такие романы теперь, кажется, пишут в России еврейские женщины, и публика их хорошо раскупает.

По поводу средств противодействия противотанковым управляемым снарядам с предложением выступил Виктор. Он предложил пригласить в гости на экскурсию по христианским местам контролеров качества с того завода в России, где эти снаряды собирают, и просто по-человечески объяснить им все как есть. Они поймут, выразил уверенность Виктор. А что делать, им объяснять не нужно. В России с людьми договариваться всегда предпочтительнее, чем с властью, которая вроде те же люди, но всегда разительно от них отличается.

— Гуманно ли это? — усомнилась Аталия.

— Что именно? — спросил Виктор.

— Ну, что снаряды будут взрываться в руках у противника?

— Гуманность при ведении военных действий, — ответил Виктор, как будто даже обидевшись, — должна выражаться прежде всего в гуманном отношении к собственным солдатам, а те, кто не ценит жизнь, могут обойтись без нее.

Серега внимательно следил за ораторами, которые выглядели гораздо более возбужденными в данный момент, чем в начале беседы, и, кажется, продолжали давний разговор. К речам Аталии нужно относиться особенно серьезно, подумал Серега, если бы ее знаменитая тезка, прославившаяся истреблением потомков царя Давида, довела свое дело до конца, Иисус бы не родился, история была бы другой.

На третий вопрос ответ как раз и предложила Аталия: подземные стратегические объекты вообще не нужно бомбить. Она практически даже развила мысль Виктора, добавив ей некоторой гуманности. Уж если так устроен мир, что в нем продаются сумасшедшим бритвы, то пусть содержат эти бритвы потайные полости с какой-нибудь кислотой, которая разъест бритвы в тот момент, когда деньги за них поступят на счета продающих. Серега отметил умеренность современной Аталии.

И только Баронесса смотрела на все это творчество и сопровождавшее его возбуждение с некоторым недоверием, но ничего не сказала. Серега был и ей симпатичен, и помочь ему следовало.

Все указанные соображения были изложены на бумаге и переданы Сереге, который в уже зашифрованном виде переправил их в Москву.

Под впечатлением этой беседы Теодор вечером, когда все разошлись, поведал сопутствующие мысли тетради в клеточку.

«Психологический феномен, который всегда поражал и очаровывал меня, — писал он, — связан с военной промышленностью. Горы усилий и фантазии тратятся на разработку и производство оружия, шпионаж, контршпионаж, обучение и содержание армии. И значение всех этих усилий равняется либо 100 %, либо 0 %. То есть — была война или не было ее. Конечно, скажут, что в любом случае никогда не 0 %, а больше. Что потому и 0 %, что была готовность на 100 %. Святая правда. И все-таки есть что-то магическое в этом. Вот ты, допустим, работал всю свою жизнь на оборонку, а войны не было. И вот, завершая жизненный путь, думаешь: зачем жил со всеми своими признанными талантами? Лучше была бы война. Пусть бы я в ней даже не уцелел, но в прожитой жизни был бы великий судьбоносный смысл! Потомки чтили бы мое имя. А так — словно играл всю жизнь в песочнице! Кто обо мне вспомнит?! Ну скажет кто-нибудь жалостливый, что вот, мол, благодаря такому-то не было войны. А какой-нибудь N. возразит: а может, и без него не было бы, очень нужно — воевать! И зевнет во всю пасть. И все посмотрят на его замечательные зубы, согласятся и скажут: вот этими керамическими зубами N. ест, улыбается и зевает. Вот это и есть настоящий технический прогресс! И что возразишь на это?»

А когда заснул Теодор, ему снился очень мирный сон. В этом сне изобретен был Кнессетом Зеленого Дивана доллар-самолет, часами висят члены Шпион-Воен-Совета с удочками над океаном. Рыбку — Венику, рыбку — Джексону. Веник и Джексон равнодушно выплевывают рыбьи кости назад в океан, говорят «In God we trust» и надолго замолкают.

ЕСЕНИН — ИЗДАТЕЛЮ. МАТЕРИАЛ НОМЕР 2

Уважаемый Петр Иосифович!

Этой ночью снился мне сон, будто проложила Россия газопровод в полосу Газы и будто палестинцы, по своему обычаю рыть туннели, сразу полезли в этот трубопровод, но, пока я пытался дозвониться до Вас, чтобы предупредить, украинцы стали сверлить в трубопроводе дырки, а оттуда на них вместо газа полезли палестинцы. И тут вроде Вы сами мне позвонили и сказали, что трубопровод называется «Труба Газе, труба Украине» и что пусть теперь в Киеве почешут репу.

Не знаю, к чему этот нелепый сон, наверное, к авансу за мою журналистскую деятельность. Но не могу не признать, что местная жизнь заставляет меня все чаще и все больше задумываться над ближневосточным конфликтом и над путями его разрешения. Если честно, то никаких серьезных мыслей по этому поводу у меня не родилось пока, потому что уже все перепробовано — и войны, и уговоры, но палестинцы, на мой взгляд, невозможно упрямый народ, и ничего лучшего, чем отселить их в Украину, не приходит мне в голову. Может быть, украинцы бы их хоть немного смягчили.

Теодор говорит, что главные события, определившие в двадцатом веке надолго вперед судьбу еврейского народа, — это Холокост, создание Еврейского Государства и тотальный переход с немецкой и русской культурных орбит на англосаксонскую. Но я думаю, он недооценивает роль палестинцев в новом выдвижении евреев на авансцену истории.

На Европу «Брамсова капелла» в деле разрешения ближневосточного конфликта не надеется и ужасно на нее обижена за поддержку палестинцев, хотя Теодор к этому относится философски. Он ссылается на пример Набокова, который тоже не преуспел в попытках объяснить англичанам суть большевизма («Память, говори», глава 13, часть 3), плюнул на них (на англичан), на их социалистические симпатии и погрузился целиком в литературную деятельность. И что? Англичане построили у себя большевизм? Как бы не так! А пар в сочувственных разговорах выпустили. Двум вещам нужно учиться нам в Европе, заявил Теодор, — красоте и лицемерию.

Но Россия, слава Богу, — не совсем Европа, и я все думаю, чем бы мы могли помочь делу. Может быть, пока не все еще палестинцы перебрались в Украину, хорошо бы, подобно Набокову, обратиться к художеству, организовать палестинцам литературные кружки и знакомить их с близкими их душам образцами русской культуры, например, рассказать о том, как спал Рахметов на гвоздях, как топил Герасим собачку, как застрелил Онегин Ленского, а Печорин Грушницкого, как прикончил Раскольников старушку с сестрой. Чеховский рассказ «Спать хочется» про уставшую малолетнюю няньку, задушившую плачущего младенца, — это для самых маленьких. Ну и конечно — «Песня о соколе»:

И предложил он свободной птице: «А ты подвинься на

край ущелья и вниз бросайся…»

И дрогнул Сокол и, гордо крикнув, пошел к обрыву…

И подошел он, расправил крылья, вздохнул всей грудью,

сверкнул очами и — вниз скатился.

И сам, как камень, скользя по скалам, он быстро падал,

ломая крылья, теряя перья…

Волна потока его схватила и, кровь омывши, одела в пену,

умчала в море.

А волны моря с печальным ревом о камень бились…

И трупа птицы не видно было в морском пространстве…

Тут дело еще в том, что Теодор — большой любитель литературы, ну и остальные члены «Брамсовой капеллы» ей не чужды, так что и я теперь много читаю, наверстываю упущенное за время службы в Африке. И это занятие, я надеюсь, улучшит стиль посылаемых Вам материалов (не чувствуется еще, Петр Иосифович?) с соответствующим влиянием на ожидаемое мною материальное вознаграждение.

До свидания,

Ваш Серега.

Резолюция полковника Громочастного: «Каков, однако, мамзер! (Позаимствованное полковником из лексикона некоторых своих подопечных ласковое прозвище непоседливому смышленому мальчику, близкое эмоционально к украинскому „байстрюк“ и эквивалентное ему по первоначальному смыслу, русское слово „ублюдок“ — абсолютно неприемлемый вариант перевода.) Да помнит ли еще Серега, кому служит, на кого работает? Начинаю сомневаться».

БЕСЕДЫ О РОССИИ

Шпион-Воен-Совет, он же Кнессет Зеленого Дивана, он же просто компания, состоящая из Теодора, Баронессы и их друзей, решили, что Сереге может прискучить сионизм, если они будут слишком надоедать рассказами о нем русскому агенту, как быстро навязли у них в зубах политинформации, марксизмы-ленинизмы, как наскучивает неизменно любая целенаправленная промывка мозгов пусть даже в самых благих и оправданных целях. Даже ежегодный день памяти Холокоста, зная упорство человеческой психики, Теодор впускает к себе не всякий раз, а только тогда, когда какой-нибудь пронзительной деталью, которыми так богата история Катастрофы, вдруг словно хлестнет его по глазам, вроде того рассказа, который он услышал по телевизору от пожилого импозантного мужчины. Этот мужчина, судя даже по нынешнему его виду, был смазливым мальчишкой, когда он лежал на животе на концлагерных нарах, как запечатлено это много раз на старых фотографиях. Но в ту ночь на него взгромоздился кто-то сверху и, стянув с него штаны, заткнул мальчику рот хлебом, и тот ел и молчал. Когда все закончилось, он обнаружил, что шапка его украдена. Лагерные власти, знал каждый твердые немецкие правила, расстреливают тех, кто является утром на перекличку без шапки. Тот, кто кормил мальчика хлебом, не хотел, чтобы ночная любовь и кормежка стали известны. Мужчина с экрана признался, что не знает, чью шапку он украл в ту ночь и кого расстреляли вместо него следующим утром.

Из вышеприведенных соображений решено было в очередную встречу с Серегой поговорить с ним о России, чтобы он комфортнее чувствовал себя в своей шпионской сети. Кроме того, может быть, откроет Серега им глаза на явления в России, ими не понятые, не замеченные, не оцененные. Ведь сведения их о России отрывочны и неполны.

Серега их несколько остудил, заявив, что он в России был за последние годы не чаще их, а в Африке — так и российские телеканалы далеко не везде имеются. Борис поднял тему «Россия и религия».

— В России так устроено общественное сознание, — начал он в своей обычной радикальной манере, — что если новая власть — атеисты, то и в народе нетрудно найти атеиста, а культурная элита выдвигает настоящих христопродавцев, а если новая власть осенит себя крестным знамением, то и народ осеняет, а уж в культурной элите возникают такие яркие людские типы, что кажется, хоть сейчас волоки их на крест, они только будут просить, чтобы гвоздь был не просто гвоздь, а железнодорожный костыль, да поржавее.

«Все-таки порядочный русофоб этот Борис», — не впервые сказал себе Серега. Баронесса, первой заметив тень на Серегином лице, поспешила сказать ему, чтобы он на наскоки Бориса не обращал внимания, он на все и на всех наскакивает, сказала она, и пусть как-нибудь в другой раз попробует Серега расспросить Бориса о еврейской религиозности — еще и не то услышит.

— Вот только жалко российских евреев, — продолжал Борис, дальнейшее развитие мысли увлекало его больше, чем возможность возразить Баронессе, — ведь и им хочется поучаствовать в этом интеллектуальном пиршестве. Ведь это невозможно вытерпеть, чтобы столь важный процесс в жизни общества происходил без их участия. Но ведь не с лапсердаком же и с пейсами! Не с брюками же, заправленными в носки! Не в качестве побочного нонсенса. Они и маются, бедолаги, ищут пути. И наблюдать за их маетой внимательному зрителю — и забавно и грустно. Столько отчаянных прыжков в холодную воду! Столько живых восторгов и очаровательных ужимок! Очень яркие и запоминающиеся сцены бывают. Женщины, как всегда, при этом выглядят непосредственнее, ну, и заходят дальше.

— Меня недавно поразило наблюдение героя Набокова, — сказал Теодор, еще не отцепивший от себя репейник фразы Бориса о кресте и железнодорожном костыле: «…влюбленность англичан в Чехова, влюбленность немцев в Достоевского». Время написания — 1930 год. Из этой фразы, показалось мне, расходятся в разные стороны плавным кругом две жирные линии со стрелками, чтобы в конце концов столкнуться у своего основания.

— А вы… не боитесь? — спросил Серега.

— Чего? — уточнил Борис.

— Бога, — ответил Сергей.

После небольшой паузы Теодор нехотя произнес:

— Религия и национальный вопрос — две области, в которых либеральное общество установило режим молчания, напоминающий своей беспрекословной обязательностью и непререкаемостью итальянскую омерту. При этом тебе в рот кладут облатку, а с последующим поносом предоставляют разбираться в одиночку.

Воспользовавшись паузой в речи Теодора, Борис перехватил инициативу, но тоже не стал отвечать на прямо поставленный Серегой вопрос, а принялся балагурить.

— Я недавно прочел статью, — сказал он, — в которой утверждается, что в человеческом мозгу имеется центр, отвечающий за религию. Причем в статье не объяснено, производит он ее или только обеспечивает биологическую поддержку. Этот центр, скорее всего, лежит где-то недалеко от той области, которая отвечает за различия в мужской и женской психике. Ведь известно, что женщины более склонны ко всему сверхъестественному.

Борис посмотрел на Аталию. Она осветила его улыбкой, в которой было что-то от стоматологических щипцов, которые тоже раскрываются в улыбке, перед тем как взяться за дело. Теодор отметил про себя, что к присутствующим дамам последнее замечание Бориса действительно не относится. Религиозности Баронессы препятствует ее рационализм, Аталии и изотерическому мышлению сойтись невозможно. Изотерическое мышление у женщины — симптом глубокой жизненной неудачи или ее предчувствия, Аталия же не выглядит сломленной ни на йоту. Она это тут же и подтверждает, заявив Сереге, что она лично находится в поиске — она ищет такую религию, которая объяснила бы ей внятно, почему Всемогущему Господу Богу в нашей земной жизни до такой степени все по барабану.

— Кстати, не путайте, — вставил еще Теодор, — на христианство вообще (а не на православие, скажем, или католичество) в России, мне кажется, напирают в основном евреи, полагая, что происхождение Иисуса дает им некоторые если не преимущества, то права, если не права, то претензии на права. Самые оптимистичные выступают с понятием иудео-христианской цивилизации. У меня на этом термине русский Microsoft Office Word 2003 один раз глубоко задумался, а во второй раз и вовсе упал. Но вполне возможно, что виноват в этом не русский Word, а сыроватая американская Vista, а лично мне этот термин нравится, как все, что сближает людей и народы. Вообще-то, — заметил Теодор, — разговоры о России у нас сегодня получаются свернутыми на сторону, как нос еврейского боксера.

— Охота вам щипать русских евреев, — вмешалась в разговор гуманная Аталия, — это бестактно. К тому же они необходимый элемент русского прогресса и выполняют важную функцию в обществе — на них порядочный русский человек оттачивает свою толерантность. Русские евреи, таким образом, — это абразивный инструмент, точильный станок коллективной русской совести!

Ждали продолжения речи Аталии, но поскольку никакого продолжения не последовало, то Теодор еще добавил примирительно, что он вообще-то не против религии и даже симпатизирует протестантизму американского толка.

— Он от атеизма отличается только в одном пункте — в вопросе о существовании самого Бога. Во всем остальном их подход к жизни и базисные ценности не отличаются от подходов и ценностей благонамеренных атеистов. Ведь протестанты, как и атеисты, полагают, что от Бога нельзя получить ответа на вопрос, сколько соли нужно класть в суп.

Компания теперь перешла к другой популярной теме, которая возникает всякий раз, когда речь идет о России, — к русскому капитализму. Рассказали пару старых анекдотов о «новых русских», которые, как оказалось, Серега упустил, находясь в Африке, и, услышав их впервые, очень развеселился. Особенно ему понравился анекдот, в котором старый еврей встречает «нового русского», и «новый русский» говорит старому еврею: «Папа, дай денег».

— Ну, это уже в прошлом, — заметил Серега снисходительно.

Чтобы подчеркнуть сложность и неоднозначность русского капитализма, его неразрывную внутреннюю связь с русской гуманистической традицией, с которой порою грубо срывают шинель на площадях, привел Теодор и такой анекдот: два киллера ожидают свою жертву в подъезде, и, когда далеко за полночь объект ожидания все еще не появляется, один из киллеров говорит другому: «Послушай, я начинаю за него всерьез беспокоиться».

— Все же прав был, наверное, Горбачев, нужно было осторожнее браться за дело, — обронил рассудительный Аркадий.

— А что? — неожиданно согласился Теодор. — Он вообще говорил правильные вещи, но только неправильным тоном. Из-за этого неправильного тона я его тоже не оценил. Еще поговорили о русской культуре. И тут Серега вполне расчетливо замолчал, предвкушая еврейские дифирамбы русской культуре.

— Набоков сказал, — не разочаровал Серегу Теодор, — что русскую историю можно рассматривать с двух точек зрения: как эволюцию полиции и как развитие изумительной культуры. И мне в рамках такого подхода русские евреи послевоенного периода видятся стихийными набоковианцами, поскольку были опасливы насчет КГБ и любили Пушкина.

Последнему утверждению, как азам науки о евреях, учили Серегу и в школе КГБ, где слово «жид» не звучало — это было бы и против фасона, и ставило бы работника элитной службы на одну доску с… Нет, нет, слово «евреи» произносилось без ограничений, принятых в общем русском мире того времени. И это было еще одним признаком избранности школы, которая по части элитного духа и из естественного чувства соперничества очень старалась не уступать некоторым частным

школам Альбиона времен расцвета Британской империи.

Теодор тем временем вспомнил пожилую пару, очень старавшуюся ему с Баронессой хоть чем-то помочь в тот начальный период в стране, когда они были безработны и неприкаянны. Горячее сочувствие этих людей никак не соответствовало их возможностям. Теодор с Баронессой быстро поняли это, но проявляемая стариками симпатия и солидарность подкупали. Пара новых репатриантов приходила в гости к старожилам пенсионерам, встречавшим гостей на веранде, где они сидели, положив ноги на пластмассовые табуретки, и угощали Теодора с Баронессой апельсинами из своего сада.

Тогдашних бесед Теодор вспомнить уже не мог, но фразу старика: «Я был несколько лет в России. У них же ничего нет. Им даже жрать нечего», — в первый раз он пропустил мимо ушей. Повторенная во второй раз, она вызвала у него раздражение. В одно из следующих посещений, когда та же фраза прозвучала в третий раз, Теодор стиснул зубы, но промолчал. Вдвоем с Баронессой они возвращались домой (на съемную квартиру) молча. Старики были милы, очень хотели им помочь обустроиться. Читать им лекцию о «Повестях Белкина» и серебряном веке в русской поэзии было бессмысленно.

— Все было бы хорошо с русской культурой, если бы не князь Андрей Болконский, — вдруг заявил Борис, — он, в некотором смысле, хуже педофила! Вы не представляете, скольких хороших еврейских девушек он попортил еще в 9-м классе, сколько из них его потом ждали, не дождались, сколько из них так никогда из-за него замуж не вышли!

«Нет, этот только похожий на поэта Пастернака Борис — все-таки активный русофоб! — решил про себя Серега. — Такой не то что у поэта — у чекиста кость отнимет!»

За русскую культуру снова встал горой Теодор, которого не зря, видимо, Серега облюбовал на набережной в Тель-Авиве:

— Зато Гоголь своими персонажами сколько еврейских душ успокоил. Ведь тот, кто умеет смеяться над собой, никогда не будет по-настоящему ни для кого опасен. Ах, какая прелесть эти «Мертвые души»! И какая жалость, что русская литература пошла развиваться дальше в сторону серьезности и сам Гоголь погиб в попытке стать серьезным, как того ожидало от него русское общество.

При упоминании о Гоголе лицо Теодора обрело выражение, в котором непонятно чего было больше — мечтательности или сладострастия.

«Вот Теодор соответствует представлениям и потребностям КГБ относительно еврейского населения России, — подумал Серега с одобрением и даже с нежностью. — Наш еврей!»

Самого же Теодора упоминание имени Гоголя, кажется, ввело в такой транс, что могло почудиться, будто посреди домашнего салона поднимается от полу медленно и прямо, будто ухваченный невидимым подъемным краном, громадный Гоголь — и сразу в бронзе, сразу в плаще и с таким значительным и острым носом, какого во всей великой России до него не было и после, наверное, уже никогда не будет.

А хорошо бы, и в Еврейском Государстве вырастить такой нос, подумал Теодор. Когда все разошлись, он поднялся в кабинет, достал том, но не Гоголя, а Набокова, чтобы прочесть еще раз отрывок про полицию и культуру. Нашел, прочел и вдруг рассмеялся, потому что ему в голову неожиданно пришло объяснение того, почему кагебист Серега так легко смешался с ними: человеку на Западе трудно отделить русскую государственность от собственно русских и поверить в то, что в житейской повседневности они парадоксально редко бывают похожи на свое государственное устройство, даже если его поддерживают. Мы же родились в аксиоме этой странности и вполне сжились с ней, сформулировал он.

ВОКРУГ НАБОКОВА

Теодор кусочек за кусочком уплетает горьковатый имбирь, запивая его томатным соком из очень банального стакана с полустертыми и размытыми (химическими растворами и горячей сушкой в посудомоечной машине) красными кольцами. Он никогда не налил бы виски в этот стакан, но томатный сок из картонного пакета плеснул в него, не задумываясь. Теодор глянул на том Набокова, стоящий на книжной полке, и постарался через него посмотреть на себя. Ему показалось, что Набоков покривился. Усилием воли Теодор навязал черному тому в глянцевой суперобложке какой-то род любопытства.

В то время, когда разворачивалась шпионская эпопея в его жизни, Теодор задался целью перечесть всего Набокова, вопреки хронологии начав с англоязычного периода. Рождающаяся привязанность захватывала его все больше и больше, сопротивление и спор сменялись удивлением и поражавшим его самого резонансом. И сейчас он доверял тетрадке в клеточку очередное выяснение отношений с писателем Набоковым и десятью черными томами его сочинений. Окно комнаты, где сидел Теодор, было приоткрыто. За окном шел дождь. Непрерывное падение капель производило многотонный шум. Разнобой ударов по красной черепице и зеленым листьям помогал Теодору сосредоточиться.

«Иногда, — писал Теодор, — он просто выводит меня из себя пренебрежительным тоном и спорными предпочтениями, описанием носков и фобиями. И в то же время я чувствую, что совершенно не могу отказаться от того, чтобы в очередной раз не погнаться за его уползающей в лабиринт фразой, не попытаться прыгнуть и ухватить за кончик крыла его мелькнувшую многоцветьем мысль. Мне чрезвычайно близко его чувство свободы, рациональный стиль его прикосновений к иррациональным субстанциям, восхищает аристократическая культура его мысли».

Мокрые лимоны висят на ветках в соседнем саду, а сами ветки находятся в напряжении на грани слома. Как в снах с полетами, когда Теодор прикладывает усилие непонятной природы, чтобы держаться в воздухе и не упасть, так сейчас он помогает напряженным веткам удержать в нарастающем порыве ветра отяжелевшие из-за влаги лимоны.

«Совпадая по результатам, мое восприятие большевизма (и это естественно) очень отлично от набоковского в эмоциональном плане. Срок жизни большевизма примерно совпал с продолжительностью жизни Набокова. К счастью и к несчастью последнего, он был старше на полтора с лишним десятка лет. К счастью — потому что у него была возможность сделать свой вполне осознанный и не менявшийся на продолжении его жизни выбор, к несчастью — потому что не увидел его конца, наступления которого отчаялся дождаться. Я же родился удачно, то есть уже в тот период, когда большевистский этап русской государственности прошел фазу „всерьез“ и вступал в фазу „ну, вы же понимаете…“. Я не испытывал к нему ненависти. Это было рано развившееся неприятие, которому ответом было чувство еще более слабое: даже не пренебрежение, а скорее — чувство-предосторожность, чувство-презерватив».

Серая антенна повернута круглым лицом к серому небу. Лицо ее — стылое, мокрое, но антенна не ежится, не отворачивается от ослабшего ветра и моросящего дождя.

«Вообще же Набоков заставил меня еще раз пересмотреть отношение к России. Он сформировал его во мне, как терпеливой настойчивостью ставят голос, он выправил его, определил пропорции, показал Россию в реальном и волшебном свете, вытравил лишние эмоции, внес умиротворение. Мне это очень подходит. В плане рациональном мой взгляд на Россию не отличается сегодня от набоковского. Эмоционально же я просто занят другой культурной субстанцией, целиком приковывающей к себе мое внимание».

На этом запись Теодора заканчивается, хотя не заканчивается его мысль, неожиданный кульбит которой разъяснится в конце главы. А Теодор в это время вспомнил о Кате, девушке на год старше его из близлежащей деревни, с которой он был знаком до встречи с Баронессой и фотография которой хранилась в его бумажнике и после женитьбы, до тех пор пока не выпала оттуда к ногам Баронессовой школьной подруги. И только тогда Баронесса отобрала у него фотографию, и с тех пор Теодор ее больше не видел.

А когда-то летом Катя подошла к нему на пляже. У нее был упрямый, но не вздернутый нос, лицо с наклонностью чуть круглиться, недлинные и не очень густые волосы, очень светлые, гораздо светлее русых, вечно растрепанные, так что только подчеркивали независимость характера, кожа лица была упругой. (Черт! Да за исключением цвета волос — ведь это портрет Баронессы! Неужели мы вечно оказываемся интересны одному и тому же типу женщин не только по характеру, но и по внешности?) Она сказала Теодору, что знает его, но не сказала — откуда. Ее звали Катей, и значит, за ее плечами вполне мог быть лук с отравленными стрелами, но ей было всего девятнадцать, и она сразу впечаталась в воображение Теодора необычной самостоятельностью и остротой поведения и высказываний, оригинальность которых говорила о том, что добыты они не на школьных уроках литературы и не ночным чтением романов, а ее собственными интересом к жизни и волевым характером. Однажды они разговаривали, стоя у кромки воды, и вдруг она попросила его помолчать. Теодор удивился, для этого не было никакой причины. Она смотрела куда-то мимо него, но взгляд ее явно не был сосредоточен на чем-то, так что он и не оглянулся. Через несколько минут она вернула взгляд Теодору и объяснила, что у нее прекрасный слух и неплохое боковое зрение и что она прислушивалась к разговору, который велся в группе, стоявшей метрах в десяти сбоку от них. Это признание, как и тон его, не оставлявший сомнения в законности подслушивания, сначала ошарашили Теодора. Но оригинальность ее прямоты и свободы, ее острого интереса к жизни и к людям покорили Теодора. В другой раз они сидели вдвоем на пустынном берегу реки и смотрели на неторопливо текущую воду, направление течения которой Теодору невозможно забыть. Она сказала:

— Нас видели вместе мои подруги.

— Что они сказали?

— Не наш и не очень…

— А ты?

— Я сказала, что мне нравится в нем все. Мне нравится в тебе все, — подтвердила она, — начиная с этих черных носков.

Стоп! Вот почему она вспомнилась ему именно теперь. Носки! Излюбленная деталь набоковских описаний. И его же совершенное чувство свободы. Откуда в деревенской девчонке была эта странным образом трансформированная бацилла Набокова, о котором она никак не могла тогда ни слышать, ни знать?

ЕСЕНИН — ИЗДАТЕЛЮ. МАТЕРИАЛ НОМЕР 3

Уважаемый Петр Иосифович!

Данный материал посвящаю теме «Наши люди в Еврейском Государстве», то есть, понятно, я хочу написать о недавних наших российских гражданах. Сразу оговорюсь — на мой взгляд, они прижились здесь в основной своей массе. Когда видишь в местной газете или интернетовском сайте на русском языке, как звучит название статьи с предупреждением о начале летнего периода активности змей — «Палестинские гадюки в Эрец-Исраэль» (Эрец-Исраэль — это Земля Израиля, то еть та самая Земля обетованная), то чувствуешь сразу молодое душевное здоровье нации.

Тут, наверное, время сделать несколько замечаний по поводу взглядов членов Кнессета Зеленого Дивана на национальную идею, на основе которой и создано Еврейское Государство, оскорбительно называемое Соседями «сионистским образованием». Самым радикальным сторонником национальной идеи является Борис. У этого — кто не с нами, тот не с нами. Однажды даже заявил, что Холокост — прямой результат ортодоксального иудаизма и светского еврейского универсализма. К еврейской религии в ее традиционной ортодоксальной форме он проявляет особую неприязнь.

— Серега! — однажды сказал он мне. — Предостерегаю тебя на всякий случай: ортодоксальный иудаизм — есть ужасный монстр. Это структура настолько же консервативна и безумна, насколько консервативно и безумно выглядит одежда ее адептов. За то время, пока англосаксонская протестантская инициатива освоила и заселила два континента (Северную Америку и Австралию) и держала под контролем полмира (пока это было возможно и сходило даже за продвижение прогресса, да, пожалуй, и было таковым), иудаизм порождал только всеобщее к себе презрение и бесконечные гонения, пассивно уповая на приход Мессии. Миллионы хоть и не тренированных физически, но здоровых, в общем-то, мужиков столетиями штудировали одну и ту же книгу и комментарии к ней, не выжав из этого занятия ни одной практической идеи из тех, на которых стоит наш сегодняшний мир. Они и теперь игнорируют нашу (представляешь — нашу?) армию, говорят, что хранят страну молитвами. А вот пропитание добывается вполне рациональными способами. Никакой ценности, кроме демографической, они в моих глазах не представляют. Об уважении или пиетете и речи нет. Религиозные сионисты, напротив, трудяги и хребет армии. Но это вещь относительно новая, ей меньше ста лет, и религия с оружием в руках лично меня пугает, хотя, с другой стороны, любой другой человеческий материал подвержен усталости, а этот — нет.

Иудаизм консервативный и реформистский, — говорил он, — водится в основном в Америке и, по-моему, это явление больше относится к области правил поведения и приличия в стране, которая в отличие от Европы в некоторых местах еще стягивает себя «библейским поясом». О еврейских космополитах, интернационалистах и универсалистах речи нет, я их глубоко презираю.

И вообще, — завел Борис однажды свою любимую шарманку, — я разочарован в либералах. Ничего они не найдут, все у них — взвинченная истерия и наркотические грезы. Либерализм в современной западной культуре — верный признак конформизма и вторичности. Да и возьми хотя бы самых известных американских президентов-демократов, им даже самое элементарное — не оскорблять своих жен публичными амурными скандалами и то оказалось не по плечу. Ты хочешь, чтобы я полагался на этих людей?

— Ни за что, — ответил я, когда речь зашла об американцах.

— А нынешние англичане? — сказал Борис. — Ведь они теперь только и делают, что плачут, зачем проклятый Черчилль втянул их в войну, которую можно было избежать. Презренное семя лорда Галифакса.

— На англичан тем более нельзя полагаться, — согласился с ним я. На практике Борис — парень надежный, хотя немного русофоб. Мне тут Теодор подсунул одну повесть на русско-еврейскую тему. (Я уже докладывал, что стал много читать в последнее время.) Там про студента московского литинститута, антисемита Васю, который, однако, напился пьян и рыдал, когда арестовали поэта Наума Коржавина. Этот Борис, я думаю, — примерно тот же случай. И в разведку с ним, как говорится, я бы, пожалуй, пошел. Про Теодора он говорит, что тот мечется между двумя полюсами — склоняется к национальной идее, но не знает, как с этой идеей смотреть людям в глаза. С другой стороны, говорит он, сто лет назад порядочному человеку тоже нельзя было смотреть людям в глаза, если он не разделял идей социального равенства. Кто теперь всерьез вспомнит об этих идеях?

По-моему, у каждого из двух полюсов этой проблемы своя правда: тому же Теодору, например, то жалко становится беженцев из Дарфура, то утверждает, что ничего хорошего от столкновения культур ждать не приходится — только столкновение и будет. То советует всем разбежаться по национальным квартирам и перенимать друг у друга все хорошее, то вспомнит, что вокруг полно евреев вроде меня, и хватается за голову: «Господи, что же это я несу? Да разве я?..»

Но Бориса так просто не собьешь. Он рассказал о своем приятеле, которого навестил в одном из городов, известном обилием представителей сексуальных меньшинств. На память пока пожаловаться не могу, но интересные, на мой взгляд, беседы записываю на DiskOnKey с диктофоном (с позволения моих агентов), так что излагаю почти буквально. «Приятель мой, — сказал Борис, — человек вполне либеральных взглядов, неожиданно с раздражением отозвался о геях, я очень удивился и спросил, какое ему дело до этого. Он ответил, что никакого, если бы не их упрямая самореклама, не попытки проникнуть в школы со своей агитацией. Если я правильно понял, претензия его состояла в том, что они, геи, создали у моего приятеля ощущение вторжения в его собственную, не принадлежащую им территорию. Чувство сродни ксенофобии, возникающей, когда окрепшее меньшинство пытается метить территорию, им до того не принадлежавшую, успешно спекулируя на святости свободы и собственной слабости. У части смущенного большинства при этом возникает психологический дискомфорт и подавленность и даже развивается на такой почве истеричная, склонная к самоистязанию своего рода мини-религия сверхтерпимости».

Теодор заметил на это, что (цитирую) «склонность к производству мини-религий и самоистязанию (в том числе на почве ксенофобии) имеет свои статистические границы, не выходя из естественных берегов, определенных природой коллективной человеческой психики, как и популяция сексуальных меньшинств не выходит за свои десять процентов. Не прибегающая к физическому насилию религия сверхтерпимости — безопасна. И западное общество право, окучивая вопрос столкновения культур густой душеспасительной ложью и полагаясь на нормативную психику своего населения».

Углубившись же в вопрос различия национальных установок, цитировал еще Теодор любимого им писателя Ерофеева: «Я остаюсь внизу, и снизу плюю на всю вашу общественную лестницу. Да. На каждую ступеньку лестницы — по плевку. Чтобы по ней подниматься, надо быть жидовской мордой без страха и упрека, пидором, выкованным из чистой стали с головы до пят. А я не такой». «Это — позиция, — объяснил Теодор, — и я ее уважаю! Я наслаждаюсь ее эстетическим совершенством! Она иллюстрирует отчасти набоковский парадокс насчет эволюции полиции и развития культуры в России. А я вот люблю карабкаться по общественной лестнице! Причем — без страха и упрека! Да, — говорил Теодор, — я — такой! А в интернетовском тексте „Москвы — Петушков“, — возмущался он, — какой-то мудак выбросил слова про „жидовскую морду“, я этому козлу лично набил бы морду за самоуправство! Он мне Ерофеева редактировать будет!» — почти разорался он.

По моим наблюдениям, Теодор никому морду набить не сумеет — не такой у него, кажется мне, национальный характер. Но потом он успокоился и сказал, что это изъятие, возможно, произвел какой-нибудь совестливый и деликатный русский человек. И в таком случае он, Теодор, извиняется за резкость высказываний, но этому совестливому и деликатному русскому человеку говорит: не надо, не надо редактировать Ерофеева, ибо при этом теряется исключительная философская глубина его мысли.

«Ну, а если это сделал еврей!..» Теодор тут снова возвысил голос и показал кулак. Не очень большой, надо сказать, но всем стало понятно, насколько Теодор не одобряет вольготного обращения с ерофеевской философией.

Но вернемся к понятийной парадигме «национальная идея — многокультурность». Ближе всех идея многокультурности — Аталии, подружке Виктора. Толерантность ее не знает границ. Ей, впрочем, всякие границы мешают, она мне на первой встрече задавала такие вопросы, от которых у меня уши горели. Баронесса мнения своего не высказывает, но своим молчанием и доброжелательностью помогает выбраться тем, кого занесло. Виктор, как человек, увлеченный делами военными, старается соприкасаться поменьше с идеологией и политикой. Аркадий слушает и все больше молчит, но видно, что внутри очень переживает, а что переживает — непонятно.

В последнее время появились в здешней центральной прессе статьи и мнения, будто русские евреи последней волны пришли в страну не для того, чтобы влиться и помочь, а для того, чтобы захватить и властвовать. У Кнессета Зеленого Дивана вызывает это смешки. Но обсуждение способов захвата власти состоялось, и я постарался запомнить и довести высказанные тогда соображения до Вашего сведения, чтобы понять, есть ли тут что-то полезное для России.

Теодор заявил, что спешить нужно только форматировать PC перед приходом ШАБАКа и что он не сочувствует попыткам захвата власти через задний проход, то есть через отрицание, радикализм и гнев аутсайдеров. Существует более приятный маршрут, заявил он.

«Как лучше всего брать город? — спросил он и сам же ответил: — Бескровно. Перекрыть подходящие к нему дороги, проходящую через него реку, заверить жителей в добрых намерениях и занять господствующие над ним высоты. Через какое-то время город сам откроет ворота. Хай-тек, армия и культура — вот вокзал, почта и телеграф Еврейского Государства. Вперед! Культура особенно важна», — сказал Теодор. Любитель изящной словесности, он утверждает, что есть в наличной культуре (высокой ее части) душок разложения. Это подгнивает старая основа еврейской государственности — идеализм социалистического толка, заменяясь прагматичным американским фундаментом. Наша культурная задача, сказал он, — внести в это новое капиталистическое общественное здание оптимистический дух. (Теодор говорит, что в студенческие годы с большим интересом изучал марксизм по первоисточникам.) Нам нельзя жаловаться на непонимание, я как раз думаю, сказал Теодор, что раскусили нас сразу. Так, в самом еще начале, когда мы были выбитыми из колеи ранимыми новичками, легко превращающими житейские неурядицы в национальные и государственные символы, мне запомнилась небольшая телевизионная пародия на нас: у входа в супермаркет стоял скрипач в легкоузнаваемом советском комплекте одежды, но в открытых местных сандалиях, надетых, однако, с носками, а не на босу ногу. Скрипач, не переставая водить смычком по струнам, иногда приподнимал ногу и вытряхивал песок из сандалии. Это было и безумно смешно, и безумно обидно, и ужасно похоже на нас. Теодор пояснил насчет слова «обидно»: человеку, укорененному в своей среде, и нужно, чтобы юмор был жестким, хлестким, бил в точку, а ему тогда едва ли не захотелось заплакать.

Все еще не готова к власти «русская волна» ментально, считает Теодор. Слишком много еще в ней такого подхода к жизни, который он определяет как оценочный. «Ха’ашо нам здесь или неха’ашо нам здесь? Можэт в Авст’алии луче?» — изображал радикальный сионист Борис этот подход, хотя на самом деле никто здесь так не говорит, он же употребляет по отношению к такому образу мысли выражения, целиком заимствованные из лексикона антисемитов. Теодор заявил еще, что нынешней волне русских евреев неплохо бы провести свои сорок лет в пустыне. Местные уроженцы все-таки воспитаны на конвейерно-американской системе ценностей, приучены к дискуссиям и спорам и не видят в них прелюдии к драке или глухой неприязни. Самый глупый из них набит с детства несложными, но оправдавшими себя тривиальностями и не станет нести той дичи и того злобного вздора, который выплескивается в изобилии дурнями из «наших», когда дело доходит до идеологии или политики.

— И вообще! Не хочу властвовать! — разошелся в конце беседы Теодор. — Хочу строить!

— Что же делать тем, у которых оценочная ментальость? — спросил его Аркадий.

— Помолчать какое-то время, — ответил за Теодора Борис, — а затем сделать вид, будто ее никогда и не было.

— А что делать славянскому элементу в вашей стране? — спросил я.

— Достаточно мы вливались в другие народы, — ответил мне Теодор, — пришло время принять приток пусть в небольшую, как Иордан, но собственную нашу реку. Без этого не бывает рек.

— А что самой России во всем этом? — спросил еще я.

Теодор посмотрел на меня и сказал:

— Есть русский сантимент и американский выбор. Второе — не в один день сложилось, а первым, при желании, можно сколько угодно пользоваться.

Нужно нам это, Петр Иосифович?

До свидания,

Ваш Серега.

Резолюция полковника Громочастного: «Понятийная парадигма». Надо же, какой лексикон у Сереги! Год назад он еще был в Африке. И что за странные вопросы задает он насчет славянского элемента? Что за мысли у него в голове? Даже денег забыл попросить.

ВОПРОС ЧИТАТЕЛЯ

Снова возник вопрос у Читателя.

— Что за вопрос?

— Понимаете ли, мы ведь читали и раньше повести про шпионов, ваша — далеко не первая.

— Конечно, понимаем.

— И во всякой шпионской истории главный герой, то есть сам шпион, выведен человеком рисковым, с шармом, со склонностью к авантюре. Это правда, что в шпионском романе авторы порой опасно сближают понятия любви, занятия любовью и просто quickie[15]. От этого, наверное, разница между понятиями жены, любовницы и шлюхи имеет в их произведениях скорее юридический, нежели философский или художественный характер.

— Что же, по-вашему, разве нашему Сереге недостает шарма и авантюры? — возражаем мы. — Это разве не авантюра — остановить Теодора на набережной и вербовать его вот так, голыми руками, не имея никаких рычагов, хотя бы какой-нибудь компрометирующей фотографии, на которой он внимательно смотрит в глаза кассирше в супермаркете?

— Вот мы примерно об этом и говорим: очень не хватает в вашей повести любовной авантюры. Это — во-первых, а во-вторых, ведь Серега и не собирался вербовать Теодора, а хотел сдаться в руки ШАБАКа, чтобы убежать от карьеры электрика в этой вашей Димоне.

— Во-первых, спасибо, что вы так внимательно следите за нашим сюжетом, а во-вторых, Читатель, понимаем теперь, что разные авторы шпионских историй напели вам в уши, что где шпион, там — клубничка, там — несерьезное отношение к женщинам и секс, словно полотенце через плечо.

— А разве не так? А для чего вы вывели вашего шпиона похожим на поэта Есенина? Чтобы рекламировать шампунь для светлых мужских волос? В вашем Еврейском Государстве, если хотите знать, вообще полно лысых!

— Да мы в сходство Сереги с великим поэтом никакого особого смысла не вкладывали, таким родился, таким подался в школу КГБ за романтикой.

— А вот нам кажется, что вы для своего героя жалеете хорошей еврейской девушки? А? Не так ли?

— Ну, во-первых, если честно, то еще неизвестно, кого именно мы жалеем. Русские мужья еврейских жен выглядят в Еврейском Государстве какими-то унылыми, а порою так просто заезженными.

— И это ваше Еврейское Государство их такими делает или еврейские жены?

— Позвольте, Читатель, оставить этот ваш вопрос без ответа. Кроме того, Серега молод, а значит, и девушка его должна быть молода. И хорошо бы ей быть из наших, из «русских».

Для общего языка. Но тут приходят на память слова Бориса.

— Недолюбливаю я наших молодых девчонок, — сказал он как-то.

— Почему? — заинтересовался Теодор.

— Заносчивы не по качеству, до надменности.

— Разве не этого ты хотел? — спросил Теодор.

Борис тогда промолчал. А по поводу Серегиных амурных дел? Про Африку мы не спрашивали, а в Димоне… это, знаете ли, грустная история.

— Пусть и грустная. Все равно хотим знать. Без этого — нет повести о шпионах, так и знайте!

— Хорошо. Право, вынуждаете. Дайте только подумать немного, с чего начать.

— Думайте.

— Вам случалось когда-нибудь наблюдать, проезжая вдоль высоковольтной линии, такую машину с длиннющей рукой с вечным изгибом в локте, которая поднимает человека едва ли не в самое небо, туда, где крепятся высоковольтные провода к кроне железного монстра?

— Случалось — наперсток в небе, а в нем мальчик-с-пальчик, да и тот будто в масштабе 1:10.

— Вот именно. И вот когда этот наперсток, наконец, начинает спускаться на землю, а в нем мальчик с пальчик (наш Серега в данном случае), живой, невредимый вопреки всем страхам. Что, вы думаете, происходит с ним?

— Неужели кончает?

— Именно.

— Какой ужас!

— Что делать, шпион редко сам выбирает себе легенду. У Сереги такая была легенда — работник Электрической компании.

— Так что же, он вот так, мокрый, спускался вниз?

— А помните, в дни нашей молодости были такие плавки на пуговицах, расстегивались на боку? Очень удобно для переодеваний прямо на пляже: мокрые слегка обжал на себе, надел поверх другие, сухие, а эти расстегнул сбоку и стянул с себя быстро по одной ноге.

— Как же, помним, это было гораздо элегантнее, чем обматываться полотенцем и под ним производить совершенно бабьи манипуляции.

— Вот такие плавки выдает Электрическая компания всем, кто работает в небе на высоковольтных линиях. Так что на землю спускался Серега уже сухим, а пакет с плавками был у него в кармане. А вы думаете, зря платят в Электрической компании приличные зарплаты? У них сложные условия труда.

— Значит, такой секс уготован был русскому шпиону в Еврейском Государстве? И ведь, наверное, обслуживал Серега в день не один такой электрический столб?

— Не один.

— Не стыдно вам за ваше государство?

— Стыдно, еще как стыдно! Но ведь не мы загнали его высоковольтным электриком в Димону шпионить неизвестно за чем. Мы же, напротив, вытащили его оттуда, помогли перебраться в Тель-Авив, в Шхунат-Бавли, там нет высоковольтных столбов, и работа у него теперь скорее аналитического характера.

МУРКА

Полковник Громочастный полученным донесением был доволен.

— Ну, насчет порчи бритв вы нас не учите, пожалуйста, работе с клиентом, — нахмурился он. — А ракеты мы продаем в точном соответствии с международным законодательством, а там — не наше дело. И нечего намекать! Еще бы автомат Калашникова вспомнили! Ну и что, что им пол-Африки перекосили! Не мы перекашивали! Сказано: автомат в руках у Маугли! Что еще им можно делать, как не косить других Маугли? Чтобы сено косить, есть другие орудия, мы их не производим на экспорт, у нас их не покупают, и Серега по ним инструктаж проводить не обучен. Да и сами вы уже биты не раз по рукам американцами вашими за торговлю оружием с Поднебесной. Эх, Серега! Спас я тебя от СПИДа африканского, а от СПИДа сионистского, боюсь, уберечь не сумею. А не стоят ли за этой кислотой в бритве ШАБАК с Мосадом? — подъехал опять полковник к третьему пункту. Нет, решил он, не чувствуется здесь рука еврейской спецслужбы, это, пожалуй, кто-то из женщин изощряется в выдумках. Зато чувствуется рука Теодора. Насчет эротических бесед мы догадывались, но точно не знали, а насчет кастрации и дамских романов — это существенно, тут, похоже, проболтался Теодор, не утерпел, распустил павлиний хвост.

О Господи! Читатель! Как же автору стыдно признать, что прав полковник! Как неловко сознаться!

Не поговорить ли нам о чем другом? О возрожденном очаге! О собравшемся в родовых землях народе! О бессмертном языке Великой Книги, вновь шипящем пророчества и хрипящем откровения над Иудейскими горами и Изреэльской долиной, над холмами желтыми Иудеи и холмами зелеными Галилеи, над гладью и волнами Генисаретского озера, вдоль унылой Аравы, над обрывами каньонов, чье дно дальше, нежели другой берег Днепра, на извилистых спусках к Мертвому морю, где застыл акт Творения в причудливых и безжизненных формах!

Увы! Ниоткуда не ждем избавленья. Да! Сыграла «Брамсова капелла» «Мурку» без единой фальшивой ноты!

О тщеславие! Сколько горя ты приносишь моему народу! О бедный народ: с лихим языком и слабыми корешками произведен ты на свет Божий! Нет, не деньги — соблазн и погибель евреев! Что деньги? Приход-расход, средство! Тщеславие — вот истинный капкан для нас! Не удержит журналист сор в избе, вынесет, раструбит на весь мир о прелюбодее на троне, о ворах-министрах! Генералы наши не блюдут военные тайны, и даже полиция, святая святых власти народной, раструбит раньше первого петуха о пойманном негодяе. Да ведь и негодяй — из той же колоды: объявится, растреплется подружкам, в то время как другой, невинный бедолага, за его вину уже лет пять отсидел. И бедолага этот — туда же: сразу — хлоп! Мемуары! «Годы в тюрьме без вины». Тираж, гонорары!

Да были бы Соседи чуть (нет, не умнее, они и так неглупы) повнимательней, уж они бы постарались, обихаживали бы славного еврейского петушка, лили бы ему елей в уши, восхищались бы его великим умом, красотой шестиконечного гребня. И в подходящий момент… видели ли вы когда-нибудь работу резника? Как общается он с петушками и курочками? Достанет из-за спины острый ножичек — чик! И нет евреев на Ближнем Востоке. Но теперь уж, пожалуй, поздно. Предупрежден нами еврейский народ! И если числит себе в заслугу что-нибудь автор, то, конечно, строки эти, подобно римским гусям пробуждающие еврейский народ перед лицом смертельной опасности. Да только услышит ли, захочет ли услышать?

Или, видно, как уж начал он с болтовни да с пергаментов, наплодил идей и пророчеств, мировых религий и чудных теорий, долженствующих исправить Творение Божье, так и закончит с поднятыми к небесам руками и вопиющими в пустыне устами. Уж не избрал ли тебя и впрямь Всевышний в пример и предостережение другим народам: не суесловьте! не предавайтесь великому соблазну тщеславия! Слышишь ли ты меня, о, мой народ? Не слышит, вещает…

ПУТЕШЕСТВИЕ С АРКАДИЕМ

Отпуская Серегу в путешествие с педантом и сухарем Аркадием, человеком к тому же малоразговорчивым, Теодор строил предположения, что из этого может выйти, но так и остался в недоумении.

Аркадий же решил рассказать Сереге о внутриеврейских национальных и социальных противоречиях. На эту мысль натолкнуло его воспоминание о недавнем заседании Кнессета Зеленого Дивана, посвященном сталинской статье 1913 года «Марксизм и национальный вопрос». (Есть нечто жутковато-заманчивое в том, чтобы касаться щупальцев чужих планов почти столетней давности на твое настоящее и будущее.)

— Эта работа Сталина, — сообщал тогда Теодор о своих впечатлениях от прочитанного, — демонстрирует, что может произойти, если грузинские корешки пересадить в русскую почву и обильно удобрить немецкой философией: сначала на шею накидывается петля определения, а затем веревка подтягивается на перекладине доктрины. Почему-то особенно важно было Сталину доказать, что евреи — не нация. Любопытно, как много у него оказалось единомышленников среди самих евреев, что говорит о том, что немецкая философия на русской почве небезопасна и для еврейского ума. Здесь, в Еврейском Государстве, я отчетливо понял, что склонность к доктринерству в русских евреях — рудимент немецкой философии, а всклокоченность ума — следствие пересадки немецкой философии на русскую почву. Например, скажут новому репатрианту из России: «Савланут» («Потерпи, милок»), «ийе бесэдер» («Будет еще лучше») — не верит, являя тем самым упомянутую всклокоченность ума. А вот сказали иному русскому еврею, что в еврейском языке «л» мягче, чем в русском, он эту доктрину сразу воспримет и станет говорить «савлянут», хотя мне это режет слух, словно ведут серпом по… Например, слово «фишалти» (ну, дал я маху, ну и что?) нужно произносить не «фишалъти» и не «фишальти», а «фишал$ти», где $ — средний знак, означающий здравый смысл и соблюдение пропорций.

Эта статья дала также Теодору с Борисом лишний повод вернуться к их излюбленной параллели. На сей раз они составили краткий письменный меморандум, гласивший: «Для практического осуществления социальных доктрин потребовалось приложить насилие в огромных количествах. И в основание доктрины универсализма и многокультурности также заложен акт изнасилования человеческой природы. И чем сомнительней выглядит хрупкий результат, тем больше истеричной святости требуется для укрепления доктрины и тем больше морального превосходства должно обрушиться на головы ее противников».

Теодор приписал, однако, к меморандуму особое мнение: «Следует все же признать, что культура и есть в значительной степени обуздание и изнасилование человеческой природы». Первым делом Аркадий повез Серегу в Савьон, показал виллу, где квартировал сам Бовин, первый посол новой России, к которому репатрианты ходили за советом, словно он — главный раввин Еврейского Государства, а не этот, как его… ну, неважно… «И выбрал Бовин Савьон, а не Герцлию-Питуах, от которой до яхты гораздо ближе, потому что был твердо уверен в то время, что от новой России не проистечет для Еврейского Государства никакой неприятности», — пояснил Аркадий.

«На что он намекает? — насторожился Серега. — Не иначе — еще один русофоб. Хороша „Брамсова капелла“, русофоб на русофобе, поруководи такими. А особенно эта Аталия со стертыми тормозными колодками: а не было ли у вас сексуальной тяги к матери или к старшей сестре? Похоже, только Теодор с Баронессой — люди».

Аркадий между тем припарковался у синагоги в Савьоне. «Он что, меня обратить собрался?» — подумал Серега. Но Аркадий только провел Серегу по парку, повосхищался, хоть и сухарь, его планировкой, травяным холмиком, увитыми местной флорой беседками, канальчиками каменными, по которым вода струится, вытекая из мельничного жернова. Парк Сереге понравился, и синагога ничего, решил он, — даже есть в ней что-то греческое. Еще полюбовались они красивыми домами, которые не всегда видны за зеленью деревьев в Савьоне.

Тут же (для контраста) переехал Аркадий в соседнюю Ор-Иуду. То есть, конечно, в соседний город, отделенный от Савьона небольшим пустырем и большой автозаправочной станцией.

— Обрати внимание, — сказал Аркадий, — Ор-Иуда пишется через «алеф», а не через «аин», то есть это «Свет Иуды», а не «Кожа Иуды».

Перед въездом в город, у автозаправочной станции, представил себе Серега, как стоит Иуда на высоком холме и разливается от него яркий свет во все стороны. Когда же въехали они в город и уже вовсю озирал Серега разворачивающийся перед ним городской пейзаж, представилось ему, что Иуда оступился, поскользнулся, покатился по склонам холма и очень сильно и во многих местах ободрал кожу. Но это еще ничего, могли бы ведь заявиться древние ассирийцы и по скверному своему обычаю содрать с Иуды кожу, чтобы прибить ее к стене на въезде в Ор-Иуду.

Стоп! Стоп! Уязвимый еврейский читатель, не спешите из-за этой фривольной фантазии записать в жидоморы Серегу! Это, ей-богу, не так! Автор готов поклясться любой, самой лютой клятвой, что это не так! Не торопитесь возводить напраслину на русского человека! Увидите, еще разовьется в России ностальгия по назойливому народцу, от которого не знаешь куда деваться, пока он рядом, но без которого словно без внезапно затихшего в ночной спальне комариного писка: ворочаешься, думаешь — куда ж он делся, проклятый? И как он там поживает у себя на пыльной своей прибрежной косе у Средиземного моря?

С пеной у рта станет утверждать автор, что знаком с Россией, что прожил в ней едва ли не сорок лет, то есть больше Набокова, больше Лермонтова, больше Пушкина, даже больше Гоголя, который часто и надолго уезжал из России и даже к нам (то есть в Палестину тогда) заезжал, вот только с нами не свиделся и о визите своем почти ничего не писал. А как жаль, то есть жаль, что не описал, а еще больше, что не свиделся! Он небось только и побывал здесь в Димоне и еще в Ор-Иуде, не знал, каких славных галушек можно отведать в Ганей-Авиве и даже в Кирьят-Моцкине!

А уж мы бы соблазнили его пройтись тель-авивскою набережною в неге, не так, как, согнувшись на промозглом ветру, гуляют надменным Невским проспектом. Не спеша, пройтись, поглядывая на привычных внучек евреев, на худощавый тип с чертами лица мелкими, но такими милыми, что просто сердце ноет. Это, пожалуй, польский тип. То есть, конечно, еврейский, но селекционированный в польских палестинах. Очень хороши эти лица, но немного суровы. Недостает им галльского шарма. Зато встречаются лица с настоящей галльской яркостью из Касабланки, и уж столько в них пылающего, приятного душе жару, что даже в парижской кондитерской таких замечательных лиц ни за что не встретишь!

А уж как бы описал, наверное, Николай Васильевич тель-авивскую набережную, какие краски бы бросил на холст! Был бы на этом холсте и картинный закат, и шумливое море, и рябой морщинный песок, умоляющий волны не лишать его дряблые члены чудных массажей!

Есть в Николае Васильевиче Гоголе что-то родственное Вольфгангу Амадею Моцарту! Где уж скудному перу нашему тягаться с ним, у нас по-настоящему и пера-то нет, так — английские клавиши, на которых отстукиваем мы русские буквы: J — «и» краткое, Y — непонятное англичанину «ы», а твердый знак у нас — клавиша «@», и стоит нам нажать «@», будто слышит наше чуткое ухо с трибуны Организации Объединенных Наций доброе русское «Нет@!» и словно видит наш проницательный внутренний взор в этом возгласе перед восклицанием жилистый, упрямый, отрицающий, палковколесный твердый знак.

И вот этот автор, проживший в России почти сорок лет, повторяет вам снова и снова со всею определенностью: нет, не жидоморы русские люди, и великую литературу создали о том, какие они люди, а о Сереге и подавно нечего говорить! Отличный парень!

Как и по Савьону, ехал Аркадий по Ор-Иуде медленно, хотя причины для этого были разные: в Савьоне люди не бродят по улицам, а минуют их на машинах, иногда дорогих, а иногда — не очень. В Ор-Иуде же нужно быть осторожным по причине образа мыслей и жизненных правил его жителей, отличающихся характером непосредственным и живым и оттого готовых показать себя в любую минуту на середине дороги и там уже, задрав брючину, почесать, например, ногу, ужаленную комаром. Комар же этот, возможно, вцепился в ногу, когда она вместе со всем телом покоилась на оконной полке для цветочных горшков на четвертом этаже. Заметим, что в таком способе самоохлаждения, в отличие от использования кондиционера, есть и экономия, и театральность. Вот только педантичный Аркадий, всякий раз наблюдая эту вечернюю негу, пытался высмотреть, а достаточно ли прочно крепление оконной решетки.

— А это что? — спросил Серега, указывая на сцену у обочины дороги, где грудой лежали обгоревшие книги, стояла полицейская машина и несколько зевак.

— Не знаю, — ответил Аркадий, — может быть, криминальная попытка сжечь бухгалтерию или какие-нибудь другие некстати зажившиеся бумаги.

— Ха-ха! — отозвался Серега сочувственно, — документы нужно жечь профессионально. Документы, как люди, быстро не горят.

— Где же синагога в Ор-Иуде? — поинтересовался он, желая сказать что-нибудь приятное Аркадию. Сослуживцы теперь все-таки.

— Здесь не Савьон, здесь другой подход, — ответил Аркадий, — это у богачей все как в Европе. Те понастроили в прошлом роскошных храмов, а в настоящем времени в них не ходят, одни туристы только торят тропы от одного кафедрального собора к другой древней часовне. А простому еврею религия — дом родной, обыденность, вроде туалета с «ниагарой» в доме. Оттого и синагоги часто не отличишь на вид от утепленного туалета. Не знаю, где в Ор-Иуде синагоги, не замечал, — сказал Аркадий.

Действительно, не очень-то многословен этот ваш Аркадий, скажет Читатель, — ну, уловили мы, что есть социальная пропасть в вашем Еврейском Государстве и что пропасть эта сказывается даже на религиозных привычках. Но при чем тут национальный вопрос? Ну, поняли мы из доклада Сереги, что разные евреи у вас там живут: из Европы, из Азии и даже из Африки. В этом — ваши национальные проблемы? Для этого помянули вы Сталина и его философский труд о том, как забить насмерть марксизмом национальный вопрос?

Черт бы побрал этого вашего Сталина и его попытки отрицать нас как единую нацию! Ну конечно же, речь об этом: велика разница между выходцем из сверкающего Магриба и холодной Польши. Да, есть еврей из страны П., который не ценит евреев из страны Р., а тот недолюбливает евреев из другой страны Р., а все вместе манкируют они евреями из страны М., а собравшись вместе, любит еврей из страны П. с евреями из страны Р., еще одной страны Р. и страны М. перекинуться анекдотцем насчет еврея из страны Г. И вот тут два подхода возможны. Один — назвать это все идиллией; другой же — предаться мечтам: а не воспитать ли нам такой новый еврейский характер, в котором и свобода англичан, и европейский лоск, и набоковская эстетика, и чтоб еврейская склонность к всеобщему бардаку в этом совершенстве как-нибудь нашла себе место?

Простите, Читатель, занесло нас черт знает в какие мелочные рассуждения, пока Аркадий колесит с Серегой по еврейским дорогам. И правда, где они?

Оказалось, интерес Сереги к синагогам (проявленный им из чистой вежливости) привел к тому, что, отвлекшись от национального вопроса и от социальных противоречий, заехали они в Бней-Брак, где живут ортодоксальные евреи так, будто и не уезжали они никогда из Тыкачина в Польше или Новоград-Волынского в Украине. Долго колесили Аркадий с Серегой по переулкам. Всматривался Серега внимательно в лица прохожих, стараясь понять, что у них на уме, а Аркадий в дорожные знаки, тщась разобраться, как ему выехать отсюда хотя бы уж в Рамат-Ган, а не на трассу Гея, как ему было нужно.

Разглядывая спешащие фигуры в черных шляпах, костюмах, тоже черных и все, как один, скроенных так, чтобы поместился в каждом из них хотя бы еще один еврей, на черные плащи, подпоясанные чем-то похожим на ту веревку, которой подпоясывался граф Толстой, выходя в поле, на меховые шапки, словно нимбы венчающие главы праведников даже в жарком августе, подумал Серега: а хорошо бы, может быть, было вернуть их в Россию. По одному такому на каждый квадратный километр необъятных полей великой России, в черном плаще с развевающимися полами, громадной черной шляпе, с вьющимися на бойком ветерке черными пейсами, — и не только птица, колорадский жук и тот в ужасе сбежит куда-нибудь в Украину, и будет торговать Россия по всему миру не только газом и нефтью, но станет главным источником экологически чистой пищи. Простим Сереге его игривые фантазии, он мало понимает в сельском хозяйстве и религии. Скажем только, что около тысячи лет назад была Россия на волосок от принятия иудаизма, и произойди это, лежал бы теперь в мавзолее Ленин с пейсами.

А Аркадий тем временем выбрался из улиц и переулков Бней-Брака (кажется, в Гиватаим), изрядно при этом вспотев. Поездка эта недорого обошлась Аркадию, поскольку все обозначенные в настоящей главе населенные пункты, включая вдруг возникший в самом конце Гиватаим, легко уместятся на площади губернского центра в России, причем совсем необязательно, чтобы столица губернии отличалась блеском, а губернатор, заботясь о своем величии, включал бы в городскую площадь и приписывал к населению города площадь и население окрестных деревень.

Кстати, машина и бензин у Аркадия от его фирмы, и если кто-нибудь из предыдущего замечания об экономности этой экскурсии вывел заключение, что Аркадий «жидится» показать нашему герою свою страну, то мысль эта была совершенно напрасной и несправедливой, и пусть читатель с маленькой буквы, которому она все же закралась в голову, устыдится. Хотя бы на этот раз.

БОГОСЛОВСКИЙ ДИСПУТ

После поездки Аркадий с Серегой поехали к Теодору с Баронессой. Вся компания уже была в сборе.

— А что мы видели! — сообщил Серега радостно. — В ОрИуде жгли бухгалтерию. Вот это по-нашему! — смеялся он.

Сереге показалось, что все смотрят по сторонам.

— Они жгли не бухгалтерию, — сказал Теодор.

— А что? И откуда ты знаешь об этом?

— По радио сообщили.

— Что же такое нужно сжечь, чтобы об этом сообщили по

радио? — удивился Серега.

— Новый Завет, — сказал Теодор таким простеньким тоном, будто в третий раз пожелал здоровья чихнувшему.

— Что?!

— Новый Завет, — снова сказал Теодор, будто приучая Серегу к чему-то обыденному, но Серега смотрел Теодору прямо в глаза, требуя серьезных объяснений. — Я объясню, объясню, ты присаживайся, — сказал Теодор и вздохнул. Все остальные продолжали молчать.

— Это ведь Ор-Иуда, — пояснил Теодор, но, видя, что недоумение Сереги ничуть не рассеялось, продолжил, — никому ведь не придет в голову ссориться с персами из-за того, что они жгут американские флаги и кричат «Смерть Америке!». Это восточный обычай. Разве Россия разорвет дипломатические отношения с Ираном из-за этого? Не разорвет. И Франция с Германией не разорвут. Уверяю тебя, жители Ор-Иуды, в отличие от персов, в свои действия никакого чувства и даже никакой мысли не вкладывали, это исключительно от невинных понятий о справедливости в мире, — сказал Теодор. — Они таким образом тихо протестовали против незаконных происков миссионеров (тоже евреев, кстати), охраняли, по их представлениям, право еврейского народа на свою самобытную религиозность. Точно так же рабочие фабрики по убою птицы жгут автомобильные покрышки, защищаясь от предстоящих увольнений.

— Теодор, — сказал Серега, стараясь быть убедительным, — нельзя так переворачивать все с ног на голову. Хороша невинность! «Там, где начинают жечь книги, рано или поздно начнут сжигать и людей». Между прочим, еврей сказал. Не вам рассказывать об этом, — добавил Серега торжественно. Сереге теперь приходится, кажется, познакомиться с не лучшей чертой Теодора — его стремлением увильнуть от ответственности.

— Эта фраза Гейне, — отвечает Теодор, — один из самых трагических штампов. Я знаю людей из Ор-Иуды: сколько им ни цитируй Гейне, они будут по-прежнему жечь Новый Завет, но ни за что не согласятся жечь людей. Правда, Серега! Я тоже возмущен, но знаю, что это абсолютно бессмысленно. Вот пойди и скажи им: «Там, где начинают жечь книги, рано или поздно начнут сжигать и людей».

— И пойду! И скажу! — заявил Серега и, кажется, собрался на выход.

— Погоди! Ну, скажешь, и что будет? — придержал его Теодор.

— А что бы ни было! — сказал Серега и сжал кулаки.

— Кулаки тебе вовсе не понадобятся. Они будут доверительно смотреть тебе в глаза, может быть, вежливо коснутся рукой твоего локтя и будут спрашивать: «Ну как же это можно: в Еврейском Государстве стучаться в двери к незнакомым людям и предлагать им Новый Завет?» И будут укоризненно качать головой. «Разве можно, — спросят, например, они, — прийти в деревню Глушково Курской области, стучаться в двери и предлагать жителям Талмуд?» И что ты им на это ответишь?

— Откуда они знают про деревню Глушково в Курской области?

— Когда мне было года три, мой отец получил там место следователя после окончания института. Мать говорила, что у него лежал тогда пистолет под подушкой, но я его не видел. Зато хорошо помню, что там постоянно вспыхивали пожары из-за молний, и бабушка говорила матери: «Мане, гей памилах, с-из гличик». («Мария, ходи осторожно. На улице лед, ты можешь поскользнуться» — идиш.). И вот представляешь, пожар, гололед, а к тебе стучатся в дверь и предлагают Талмуд?

— Теодор, что за чушь ты несешь? — возмутился Серега, — какой может быть гололед в Глушково, если молния и пожар?

— Ну хорошо, — согласился Теодор, — молнии — летом, гололед — зимой. Все равно: люди падают на льду, ломают конечности, или бегут с ведрами тушить пожар, а в это время стучится к ним кто-то в дверь и предлагает Талмуд!

— Нехорошо — соглашается Серега.

— Или вот мой приятель в студенческие годы был послан в колхоз помогать в уборке урожая. Их разместили по домам местных жителей. Он попал в дом к одинокой старушке, которая частенько ругала жидов, не подозревая в нем еврея. Он решил не реагировать, но однажды не выдержал и сказал: «Вот ты ругаешь евреев, а сама молишься на этого еврея в углу». «Он не еврей», — ответила старушка. «А кто?» «Русский», — сообщила она, немного подумав. И вот представь себе, что в руки этой старушке сунули еврейский молитвенник, — говорит Теодор, — она его раскрывает и видит… Боже правый! Вместо начала книги — хвост ее, и страшные значки на страницах расселись, будто пауки с тараканами свадьбу справляют! Что бы она, по-твоему, сделала?

— Перекрестилась бы, — ответил Серега сдержанно.

— Пожалуй, — согласился Теодор тоже очень сдержанно.

— И что же, это у вас тут повседневная практика — жечь Новый Завет? И в Савьоне тоже жгут его?

— Нет, что ты! Скандал в прессе уже начался. А в Савьоне такого произойти не может — там к христианству относятся с таким же трепетом, как просвещенные европейцы к евреям и синагогам.

Наконец Серега улыбнулся, и его резидентура словно ждала этого:

— Сережа, тебе коньяку с лимоном или виски со льдом? — спросила Баронесса.

— Водки с салом! — буркнул Серега, подводя итог диспуту.

— Будет исполнено! — с готовностью сказала Аталия.

ВЕЩИЕ СНЫ ТЕОДОРА

Снятся Теодору странные сны. Редко бывают сны, о которых скажешь: ну прямо все как в жизни! Обычно — не так. То, что должно быть слева, вдруг обнаружится справа, то, чему случиться в грядущем привидится прошлым. И всегда есть намек, загадка. К чему бы вот это и это? Потому никогда не откинем мы приснившийся сон вместе с простынями и одеялами, а напротив: прежде чем откинуть простыни и одеяла, задумаемся, на что намекает, о чем предупреждает нас этот сон?

Начался сон с того, что остановился Теодор первым у светофора и стал ждать. Но вместо того чтобы сменился красный свет желтым, а потом и зеленым, стало все незаметно темниться в машине, затекать сумерками, стекло запотело, тикают дворники понапрасну, и все серее, все непроглядней в машине. Ворочается Теодор за рулем, ищет, как ему отыскать светофор. Да зачем ему светофор, если и дороги не видно, и как увидеть серую дорогу, если даже яркого светофора не углядеть? Вот уже и с дыханием что-то не то у Теодора, будто прижало его воздушной подушкой, неизвестно когда выстрелившей из руля. Пытается дверь открыть, выйти, но ремень безопасности не пускает. Отстегнул его кое-как, выползает, качаясь, как слепой, и в самом деле ничего не видя, в расчете, что бросятся к нему сразу люди на помощь. И правда, подхватили его, слепого, чьи-то руки, но руки эти зачем-то лезут ему под рубашку, а одна даже холодной мокрой змеей ползет в брюки, отчего совсем испугался Теодор, начал задыхаться, всхрапнул и, наконец, проснулся. Горела настольная лампа на прикроватной тумбе, книга «Мертвые души» была закрыта, а рукой нащупал Теодор пружину в матрасе, которой раньше никогда не нащупывал, и в затуманенный сном мозг его поползла откудато из детства, словно из киселя, сладко-знакомая фраза: «И что это за матрас такой? На одних пружинах спишь, точно в тюрьме на нарах».

Снова заснул Теодор. На сей раз сон его был светел. Они с Баронессой меняли квартиру. И все, что видел он, было словно мир в «Войне и мире». Сначала перевезли его скарб, спрессованный в один тюк. Затем перевозили аккуратно принадлежности жены, и за перевозкой следила сама Баронесса. Женщина никогда не переезжает с квартиры на квартиру сама по себе, а всегда со свитой ей подчиненных предметов, начиная с любимых платьев, перевозимых прямо на вешалках, чтобы не быть помятыми, коробочек с искусственными и драгоценными украшениями, отправленными в ссылку духами, стопкой нераспечатанных еще колготок и распечатанной коробкой гигиенических пакетов. Лишь разместив на постой свою свиту, может она улыбнуться вам или даже в знак расположения ткнуться в ваше плечо верхнею частью носа, чтобы не двинулся с места мягкий его кончик. И чтоб остались при этом на месте помада на губах и тушь на ресницах… Но что это за переезд, насторожился Теодор во сне? Зачем? У них новый дом, в котором уже есть все, что нужно. Разве что картин на стены можно докупить еще. Непонятно!

Теодор проснулся в недоумении и беспокойстве. Зачем переезд, что это за фраза про матрас на нарах?

НЕПРИГЛЯДНЫЕ ПЛАНЫ АМЕРИКИ

Еще одно задание поручает Сереге и «Брамсовой капелле» полковник Громочастный — узнать планы Америки по размещению сил НАТО в ближнем зарубежье.

— За кого он нас принимает? — возмущается Теодор. — Мало ему ПВО, бритвы с кислотой! И он разве не знает, сколь интимны наши связи с Америкой?

— Америка нам и за мать, и за старшую сестру, — подтвердила Аталия, и Серега на нее покосился было, но потом улыбнулся, и Аталия ему подмигнула.

Идея родилась у Виктора. Нужно отправить кого-нибудь в Америку, якобы искать работу в режимных фирмах, а в «курикулум вите» указать знание языков ближнего зарубежья. Клюнут — значит, есть такие планы.

— Что же, эта ваша «Брамсова капелла» сползает теперь к реальному шпионажу в пользу России против Америки? — спрашивает удивленный Читатель. — Где же ее принципы?

«Брамсова капелла» в щекотливой ситуации, это так. Члены ее хотят помочь Сереге и, видимо, надеются как-нибудь не навредить и Америке. Ведь и Еврейское Государство сильно не планами, а интуицией, укладываемой на фундамент импровизации. То есть решим сейчас проблему с Серегой, а потом посмотрим, как не навредить Америке. Со времен Адама не изобрело человечество более продуктивной системы мышления. Мы, кажется, упоминали уже где-то в другом месте о том, что Германия, лучшая планировщица мира, проиграла две спланированные и инициированные ею войны. Вот вам доказательство от противного. А не поможет интуиция — случай придет на помощь или кто-нибудь, от кого такой помощи никак не ждешь.

— Чтобы искать работу в Америке, нужен грин-кард, — сказала Баронесса.

— Сделаем, — ответил Серега, сопроводив утверждение пренебрежительным жестом.

— Кого делегируем в Америку? — поинтересовался Аркадий. Борис глянул на него с подозрением и ответил:

— Тольку-Рубаху.

Виктору с Аталией Анатолий незнаком, остальные помнят его по курсам иврита. Очень общительный, он ругал Еврейское Государство, не пустившее его в Америку, называл его «израиловкой», язык почти не учил и приходил больше общаться и выпить бесплатного кофе. Теодор, озабоченный в то время своим слабым английским, затеял с ним было разговор на языке Америки, но кандидат в американцы английского языка тоже не знал.

— Что мы здесь делаем? — спрашивал он. — Правительство — дураки, Кнессет — вор на воре, дурак на дураке. Соседям в зубы дать как следует — некому, кругом азиатчина. Да что там — искусственное государство!

— Но ведь ездят все вокруг нас на искусственных ослах японского производства, и вроде ничего, — возразил ему Теодор. — Я вот присматриваюсь к «Субару».

Затронули в беседе цены на авиабилеты в Америку, Толька-Рубаха сказал:

— Куплю как-нибудь билет в Америку в два платежа, а по прибытии в Нью-Йорк второй платеж отменю, пусть ссаживают с обратного рейса. Однажды еще одну шутку придумал на ту же тему:

— Буду в Нью-Йорке, начну звонить каждый день в аэропорт Кеннеди, что в самолете на Тель-Авив бомба, пока рейс совсем не отменят.

— Он же английского не знает, — вспомнил Теодор.

— Вот и хорошо! — ответил Борис. — Только в Москву об этом не стукни! — сказал он Сереге.

«Ну что за сволочь русофобская, — подумал Серега, — когда я на кого-нибудь стучал? Раз окончил школу КГБ, значит, сразу — стукач? Кто окончит школу КГБ, тому стучат, а он до такой пакости никогда не опустится». Серега все же решил смолчать и согласно кивнул: мол, хорошо — не стукну.

— И вы думаете, там клюнут на это? — спросил Аркадий с сомнением в голосе и особенным, обращенным вверх и в сторону ударением в слове «там».

Клюнут — не клюнут, ближнее зарубежье в России при любом раскладе на подозрении, любой материал сгодится, — уверил Виктор присутствующих.

Предложение отправлено было немедленно. Быстрой была и реакция полковника. «Одобряю, — отвечал он Сереге, — только пусть выучит этот ваш Толька-Подштанник киргизский и туркменский языки. И таджикский — тоже».

— Как же это можно? — удивился Пронин, — столько языков изучить.

— Ты потому и работаешь, Володя, на внутреннем фронте, что иностранных языков не знаешь, — нахмурился полковник.

— Сколько там может быть слов на все три языка скопом? — спросил он Пронина. — Пусть все выучит, а иначе не видать этому Подштаннику грин-карда как своих ушей. Так и передай. Между нами, и пятидесяти слов на этих языках ему в Америке за глаза хватит. Был у нас замечательный эксперт по этой стране, В. В. звали…

— Не помню такого среди наших экспертов, — сказал Пронин.

— Он и сам об этом не подозревал, — ответил Громочастный загадочно. — Так вот он докладывал, что в Америке царит уверенность: кто выучит русский алфавит, уже может читать «Анну Карамазову» в подлиннике.

— Думаете, Петр Иосифович, эта информация будет представлять ценность?

Будет — не будет, а все-таки, как говорит Серега, определенный «кисуй тахат»[16] (нелишняя предосторожность). Если будет что не так с ближним зарубежьем, у нас материал готов — предупреждали, предоставляли разведданные из надежных источников. Об английском языке Тольки-Рубахи полковник не спросил, не подумал, не заподозрил.

На очередную пятницу пригласили Тольку-Рубаху на заседание Шпион-Воен-Совета. Решили сказать ему, что имеется конфиденциальная информация от друзей в Америке, что есть шанс туда перебраться, но нужны им эксперты по Туркмении, Киргизии и Таджикистану. Если выучить по тридцати слов в каждом языке, то этого достаточно, чтобы в Америке стать экспертом.

— А вы чего же? — спрашивает Толька-Рубаха.

— А мы за тобой потом, — нашелся Аркадий, — ты у нас будешь вроде разведчика. Помнишь, послал Иисус Навин разведчиков высмотреть земли ханаанские?

— Не помню, — честно сказал Толька.

— Неважно, Толь, — бросил Борис. — Главное, осуществишь мечту.

— Это точно, — ответил Толька-Рубаха, — не увижу, как эти дебилы страну раздают, вместо того чтобы врезать как следует!

— Да уж врезали когда-то римлянам от души, — не сдержался Теодор, — страна ведь — не лошадь, загонишь, другую из конюшни не выведешь.

— Да тебе-то что? Ты же уедешь, — сказал вдруг Виктор.

Толька-Рубаха в глубине души уверен — нельзя не мечтать свалить отсюда, к тому же в Америку, где все большое и настоящее, где «sky is the limit». Случается сталкиваться ему с молчанием в ответ на его речи, с холодком, но мало ли людей с заморочками. И на сей раз что-то было не так, он даже заерзал, прошелся неуверенным взглядом по лицам и слегка покраснел. «Какого черта! — подумал он, — они же сами меня для этого пригласили».

— Ты не голоден, Толя? — поспешила на выручку Баронесса. — Можно лафу с хумусом и фалафелем.

— Вы еще спойте: «Каше ли… вэ ха-мита коль ках кара…» («Тяжело мне… моя постель так холодна…» — песня на восточный мотив), — Анатолий, кажется, расстроился, потому что получилось грубовато.

— А что? — отозвалась Аталия. — Я могу и танец живота станцевать!

Она выдернула блузку из брюк и стала завязывать ее узлом пониже груди.

— Ничего, Толик! — сказал Борис, поощрительно улыбаясь Аталии, но возвращаясь к теме. — Еврею там устроиться раз плюнуть, а еврею из России — тем более. У них в Америке все больше на законах и правилах. А если сочетать, как только мы, евреи из России, умеем, еврейскую инициативу и русские навыки обхождения с законами, то обоснуешься, глазом моргнуть не успеешь. Евреи там хорошо стоят. Мы как-то с Теодором сидели на совещании в Бостоне, когда еще работали вместе в старт-апе EyeWay Ltd., я усомнился в одном решении, сказал негромко Теодору: «писте халоймес» («несбыточные мечты» — идиш). И тут же, представь себе, улыбнулся каждый третий американский инженер, и все американские инвесторы тоже улыбались, а один из них отвел меня в сторону и сказал: «Борис, мы родились, чтоб сказку сделать былью. Нужно постараться».

Тон, которым все это проговорил Борис, был, на взгляд Теодора, несколько издевательским, а Толька-Рубаха и так уже почувствовал неловкость. Борис же, кажется, вошел во вкус.

— Еврейское Государство — наша гордость, — изрек он, — Америка — наша мечта. Что главнее — гордость или мечта? Конечно, мечта! — добавил он с пафосом.

Теодор с опаской глянул на Баронессу, сдержится ли она, не рассмеется ли, чутье у Баронессы на иронию тренированное, тем более что ее мыслительный процессор, не тратя времени на формулировки, срабатывает быстро.

Вообще Теодор давно уже пришел к выводу, что умение формулировать мысли — отнюдь не есть ультимативный признак ума. Даже наоборот, искусство заключать бесконечно сложные явления в ограничительные и обобщающие суждения на удивление легко осваивается дураками. А Ленин

с Троцким и Гитлер, утверждал он, — впечатляющие и даже ослепительные примеры того, к каким чудовищным последствиям может привести внедрение в массовое сознание обобщающих и хорошо сформулированных концепций. Эти рассуждения Теодора в книге, претендующей на легкость и ироничность, кажутся автору слишком тяжелыми и декларативными. Разум и вкус говорят руке: вычеркни!

— А может, оставим? — спрашивает автора Теодор.

— Нет, — отвечает категорически автор и вычеркивает.

Но Теодор не оставляет размышлений на ту же тему и вечером пишет в знакомую нам тетрадь.

«Две концепции: космополитизм и национальная идея. Первая говорит:

— Я снимаю все проблемы.

Вторая спрашивает:

— Где?

— Что значит — „где“?

— Где это удалось?

— Пока нигде, но я убеждаю, воспитываю, и дело движется. Ведь движется? Признаешь?

— Признаю. Долго еще?

— Что?

— Двигаться.

— Сколько надо будет. Дело-то правильное!

— А нет ли в этом насилия над тем, кто не хочет?

— Чего не хочет?

— Иного рядом.

— Но он же не прав!

— Почему?

— Нужно быть терпимым!

— Как?

— Закалять себя.

— А если затянется?

— Вооружиться терпением.

— А если не получится?

— Надо стараться, надо учиться жить вместе. Эта проблема нелегка, но ее можно и нужно решить и уладить.

— А зачем?

— Что „зачем“?

— Решать и улаживать, если можно не создавать?»

Теперь же все смотрели на Бориса и Тольку-Рубаху. Вид у Теодора, когда он произносит двусмысленные пассажи с издевательским оттенком, — невинный, Борису же не удается спрятать характер. Вот и сейчас — положил ногу на ногу и на высокое колено — ладони, одну на другую, ни дать ни взять писатель Владимир Набоков на старой фотографии.

— Не слушайте их, Толя, — вдруг заявила Аталия, — они никуда не собираются.

Баронесса неожиданно для Теодора изобразила согласие. Теперь уже Борис с Теодором переглянулись. Что это? Женский бунт на корабле? Не иначе как женщины, сговорившись, решили дать сионистский бой за душу Тольки-Рубахи, не поощрить «йериды» (сионистский термин, означающий значительное понижение человеческой ценности вплоть до полного нравственного оскудения, случающееся с субъектами, покидающими Еврейское Государство). Теперь уже заметил Теодор, что и Баронесса и Аталия принарядились сверх обычного, «намазались», по выражению Баронессы, тщательней.

Толька-Рубаха выглядит окончательно сконфуженным.

«Хороша „капелла“, — подумал Серега, — поди исполни с ней третью симфонию Брамса».

Еще поговорили о чем-то постороннем, но смущение оставалось в воздухе, вскоре Толька-Рубаха стал прощаться, пообещал подумать, купить словарь языков Ближнего Зарубежья, и рубаха на нем слегка взмокла, хотя кондиционер работал исправно.

— «Яфей нэфеш!» (прекраснодушные хлюндрики, дрянь людишки, левые интеллектуалы), — ругнулся Борис, когда закрылась дверь за Толькой-Рубахой. — Победили, сберегли Тольку-Рубаху! А как же с Серегой — сионистом «ба дэрех» (в развитии)? Не поможем ему? Не жить ему в Тель-Авиве, в Шхунат-Бавли? Придется ему скрываться от полковника в Нетании, рисковать там жизнью из-за криминальных разборок? В Тель-Авив въезжать тайком, в пробках?

«А не такой уж он русофоб», — подумал Серега и даже сделал вид, что не заметил, какие на него, оказывается, имеются у Бориса планы, и может быть, не только у него одного, а и у прочих его агентов тоже.

Борис бывает резок.

— Г'ыба ищет, где глубже, евг'ей, где луче, — Борис изливает желчь обиженного идеалиста, сожалея только, что лишь два грассирующих «р» в этой фразе не позволяют ему выразить всю глубину своего негативного чувства.

Но тут не сдержался Читатель и сам влез в нашу повесть. Причем он явно выглядит возмущенным.

— Ваш Борис страдает глупой петушиной надменностью, — заявляет он, — эти его брыкания — выходки обиженного мальчишки, чей рыцарский порыв не поддержан и не разделен товарищами! У него все признаки философской незрелости. Он игнорирует современную либеральную мысль, в согласии с которой научились мы не предъявлять к человеку чрезмерных претензий, уважать его свободу, принимать иное, быть просто терпимыми, наконец!

Что тут скажешь Читателю! Прав Читатель. Невозможно с ним спорить. Вот и Набоков — бросил разубеждать англичан насчет большевистского чуда в России, занялся делом и преуспел. Отчего же не следовать примеру великих? Но пока мы рассуждаем, взвился Борис.

— Вы полагаете, — говорит он, обращаясь к обидевшему его Читателю, — что веками формировавшееся понятие об отечестве и связанные с ним эмоции испарились? Не верю! И ксенофобия никуда не делась! Ну, научились ее частью преодолевать, частью скрывать! Скажите, зачем нужна Анти-диффамационная лига в Америке? Не желаю, чтобы меня защищала Антидиффамационная лига! Это отвратительно! Не хочу лиги! Не сметайте мне со стола великодушия крошки терпимости!

Подождем немного, пока улягутся страсти и успокоится Борис.

Подождали.

— А что, если вырастет у Тольки-Рубахи сын — еврейский генерал? — спросила Аталия. — Что? И тогда не жалко?

Компания задумалась. Действительно, уедет Толька-Рубаха, и не вырастут его сыновья еврейскими генералами, затеряются их следы в Оттаве, в Майами.

— Отдельно взятый человек, и Толька-Рубаха тоже, не бывает адекватен самому себе даже в течение одних суток, — сказал Теодор. — Я, например, утром смел, полон творческих сил и агрессии, решителен, а вечером из меня можно веревки вить и на них вешаться, до того я трусоват и склонен к конформизму. Сделаю что угодно, лишь бы всем угодить. Не поручусь, что кто-нибудь из нас не окажется лет через десять под каким-то предлогом, а то и вовсе без предлога на другом континенте.

Борис подозрительно взглянул на Аркадия.

— Между прочим, Америка заселена бывшими англичанами и прочими европейцами, — заметил Теодор Борису.

— Англичане пришли туда хозяевами страны, а Толька-Рубаха останется там тем же, чем был здесь, — заявил Борис, но к радикальному его накалу уже примешалась усталость. Он махнул рукой.

— М-да, мироощущение «там лучше» легко становится частью натуры еврея, — Теодор снова пытается выглядеть глубокомысленным. — Двухтысячелетнее наследие, — вздохнул он и продолжил тираду: — При этом его, еврея, перемещение из одной точки в другую — это как передвижение пешки по шахматной доске.

— Пешка, добираясь до восьмой линии, становится ферзем, — сказал Аркадий. — Разве в Америке еврейская пешка не выходит в ферзи?

— По моим наблюдениям — в ладьи, — ответил Борис.

— Ладья — это ведь тоже неплохо, — отозвался Аркадий.

— Если бы я был Парменионом, мне хватило бы ладьи.[17]— «Ты хочешь завоевать то, чего мне и даром не нужно», — напомнил Теодор слова Диогена, сказанные Александру. — Разные системы ценностей, только и всего. А помнят и Александра, и Диогена. Ладно, вычеркиваем Тольку-Рубаху, он ведь все равно не выучит ни киргизского, ни туркменского, а тем более — таджикского, — говорит Теодор и на этом, кажется, хочет закруглить обсуждение.

— Вот вы третируете Анатолия, — неожиданно отозвался русский разведчик, — а ведь ваше отношение к нему попахивает классическим европейским антисемитизмом. По какому праву вы пытаетесь навязать ему свой образ мысли и свои ценности? Что же теперь — еврею уже нельзя жить в Америке или, например, в России? — Серега довольно удобно развалился на диване и ел яблоко.

— У него появилось море свободного времени, — Борис улыбался, кивая в сторону Сереги, — книжки читает, пока мы трудимся в поте лица.

Он обратился к Сереге:

— Хочешь назад в Электрическую компанию, умник? Моше небось продрог уже там между проводами, а Хаим устал тащить кабель из бухты?

— Если возвращаться к обычной трудовой деятельности, то, пожалуй, не в Электрическую компанию. Я ведь не только художественные и по истории книги читаю, я занялся ядерной физикой, — заметил Серега.

Яблоко елось, а Серега задумчиво улыбался своей открытой улыбкой. «Брамсова капелла» смотрела на него со вниманием, ожидая возможного продолжения. Серега не мог разочаровать свою агентуру в такой момент.

— У каждого свое понимание свободы, — сказал он, — разве не может, например, еврей полюбить русскую ширь, прикипеть душой к неяркому ее пейзажу, разделить до конца ее непростую судьбу? Вот как поэт Пастернак, например?

— Пастернак? — переспросил Теодор.

— Этот наглец далеко пойдет, — заметил Борис, когда остальные уже давились от смеха.

— Я совершенно серьезен, — сказал Серега. Он положил огрызок яблока на салфетку, другой салфеткой вытер руки и поднял на окружающих глаза, а в них, как в русском небе, — ни капли лжи.

Скоро в салоне установилось молчание. Теодор поднял голову, его глаза показались Сереге теперь темными и очень большими, хотя он точно знал, что они светло-карие и совершенно обычных размеров. Все дело было в его серьезности.

— Ни в одном микроколлективе в России я не был отвержен. Скорее наоборот, — сказал он. — Наверное, поэтому даже тень такой возможности приводит меня в ужас.

Инженерное словечко «микроколлектив» отвлекло Серегу от смысла сказанного.

ПУТЕШЕСТВИЕ С ВИКТОРОМ

— Ну что, Серега? — спросил Виктор. — Хочешь посмотреть еврейский футбол?

— А ты за кого болеешь?

— В Еврейском Государстве только одна стоящая команда с настоящим спортивным духом — иерусалимский «Гайдамак», — ответил Виктор. Чуть нагнувшись вправо, он достал из бардачка автомобиля два билета и помахал ими перед Серегой.

— Поехали, — ответил тот, не раздумывая, и вскоре Виктор свернул с дороги номер 1 на дорогу номер 443. Дорога номер 443 ведет в иерусалимский туннель, а иерусалимский туннель ведет к иерусалимскому стадиону. Сколько раз ни пытался Теодор по дороге номер 443 попасть к Стене Плача, столько раз попадал к стадиону, а поскольку он, как всякий «хнун» (застенчивый интеллектуал), вряд ли мог быть болельщиком буйного «Гайдамака», то он разворачивался где-нибудь уже на дороге к Мертвому морю и, открывая перед каждым светофором правое и левое стекла, интересовался, как ему проехать к Стене, и так, с грехом пополам, через час упирался в Кнессет. А уж дорогу от Кнессета до Стены Плача не надо быть интеллектуалом, чтобы один раз и навсегда заучить: выезжаем от Кнессета так, чтобы часы центральной автобусной станции были слева, «Биньяней ха-ума» справа, второй поворот налево на улицу Бецалель, от нее с фокусом на Кинг Джордж, оттуда без всяких фокусов свернем на Пророков, припаркуемся где-нибудь у Русского Подворья и, не спеша, спустимся к Старому Городу, но не к Шхемским воротам, а разными улицами — к Яффским и через дружелюбный Армянский квартал или вдоль внешней стены и через Сионские ворота разными переулками — прямиком к Стене.

Но наш путь сегодня не с Теодором к печальной Стене, а с Серегой и Виктором — к стадиону.

Увы! На стадион их не впустили. И теперь Виктор вспомнил, что слышал краем уха по телевизору, что за недостойное поведение болельщики «Гайдамака» отлучены от трибун любимого стадиона на целых три матча.

— Теперь понятно, почему Моше продал мне эти билеты — ему лень было самому заниматься возвратом денег, — сказал Виктор.

Как уже известно читателю, от иерусалимского стадиона — прямой путь в туннель, а из туннеля — с небольшим автомобильным антраша из запутанных разъездов на дорогу 443. По ней и поехал Виктор в противоположную от Иерусалима сторону, пока не имея резервного плана. Но противоположное Иерусалиму направление — Тель-Авив, потому что все другие дороги от Иерусалима ведут к Соседям, а уж от Соседей все дороги ведут к линчу.

Проехав Тель-Авив, Виктор повернул на Герцлию-Питуах, потому что уже вечер был на носу, хотелось есть, а в Герцлии-Питуах — лучшие «мисадот». «Мисадот» — множественное число от «мисада» с ударением на последнем слоге. «Мисада» с ударением на последнем слоге — от слова «сэуда», тоже с ударением на последнем слоге. А «сэуда ахрона» — это «последняя вечеря». В конце длинной цепочки — очарование близостью к тому, что кажется где-нибудь в европейской части России ярким светом или бархатной ночью из недоступного прошлого далека. Снижающее предположение ироничного читателя, будто «мисада» — это всего лишь какой-нибудь трактирчик, где собираются евреи покушать вареную курочку, не отвечает действительности. Но давайте по порядку.

Для порядка же нужно от чего-нибудь оттолкнуться, то есть, например, начать с понятия русского ресторана. А точнее — с вопроса, что же такое русский ресторан в воспоминаниях наших героев, ведь не все это помнят, а некоторые жители Еврейского Государства и вообще в них никогда не бывали, им и вспомнить нечего. Для такого читателя объясняем: русский ресторан не существует ради еды, то есть и ради еды, конечно, но ради еды — только в самую последнюю очередь.

— Как это — не для еды в первую очередь? А для чего же тогда? — спросит Читатель, которому нечего вспомнить. — А что же там, в русском ресторане, в первую очередь? — спросит он с характерным подозрением в голосе.

— А в первую очередь там — полет души! — ответим мы, оставив без внимания характерное подозрение.

Но погодите, быстрый наш Читатель, ведь прежде самого полета души с его романтическим флером, к которому устремляется нетерпеливое наше перо, прежде него — предполетная фаза с предвкушением, то есть когда музыкальные инструменты еще в чехлах, и сами музыканты еще словно мухи в меду: глядят в мундштуки, продувают их, озирают какой-нибудь контрабас, будто видят его впервые, расстегивают ремешки на аккордеонах. И вы сами еще чрезвычайно тихи, говорите вполголоса, наливаете сухое вино в чистые бокалы, недоверчиво тычете вилкой в закуску, которая называется холодной, потому что она холодная и должна быть холодной, а не горячей на предполетной фазе. Мы не торопим пилотов и пассажиров, пусть себе разминаются. Но вот закончилась предполетная стадия, разогреты моторы, бокалы отставлены в сторону, а рюмки притянуты ближе, и льют в них все, что крепче вина, и уже закуски тяжелее, хотя еще не пришло время горячих блюд, среди которых супа не может быть, потому что суп — нонсенс в любом полете, а мясные блюда, горячие — не нонсенс, и к тому времени, когда они появились наконец на столах, полет — уже реальность, то есть музыканты — в азарте, бутылки — еще не пусты и дымится на тарелках жаркая снедь. (Говорят нам, что предполетную стадию можно начать и с рюмочки водки перед горячими щами. Но нам кажется, что это исключительно тренировочный домашний полет, а мы — помните еще? — в настоящем, ресторанном полете.)

— Этот полет, он — куда? — спрашивает еврейский Читатель осторожно. Ивритское слово «читатель» (коръэ) на слух почти не отличается от слова «шахтер» (корэ), и отсюда, видимо, проистекает его, еврейского Читателя, избыточная въедливость.

— Читайте Гоголя! — отвечаем. — Пусть даже в переводе. Неведомо, куда ведет русский полет! В «пропадающую даль» ведет!

— По крайней мере — вверх или вниз? — спрашивают нас осторожно вдвойне: во-первых, из осмотрительного уважения к собеседнику, а во-вторых, чтобы не залететь, зазевавшись, ни в Газу, ни в Сирию, ни в Саудовскую Аравию.

До чего же мелок нам этот читатель в своей дотошности, со своими масштабами смехотворными! И лишь повторяем мы ему то, что сказал нам вдохновенный автор великой поэмы: «гремит и становится ветром разорванный в куски воздух, летит мимо все, что ни есть на земли, и…» еврей сторонится и уступает полету дорогу.

— Это почему же еврей должен посторониться? И кто тогда остался в полете? — немного обиженным кажется нам этот голос.

— Такая предосторожность, — отвечаем мы, — диктуется русско-еврейской статистикой полетных происшествий. Николай Васильевич Гоголь был совершенно прав. Лучше посторониться.

— Понятно.

— Слава богу!

И все-таки надо объясниться толком с человеком, а не только пичкать его цитатами и эмоциональными возгласами. Этот полет ресторанный — это полет сразу и вверх и вниз, и это такой приятный полет, о котором точно знаешь заранее, что на луну не улетишь и на землю приземлишься легко. Но по-настоящему оценить свое летное мастерство можно только на следующее утро. Если поутру сердечко чуть бьется, и робко так, будто подвешено на тонюсенькой ниточке, а вкус во рту не имеет значения, потому что сердце на ниточке, если конец полета проходил в легком ли, в густом ли тумане, и только жена воспроизводит этот конец полета по своему бортовому журналу, — значит, были перегрузки или слишком крутой вираж был заложен, и, значит, ваше сумбурное искусство полета хоть и не привело к аварии, а все же положительно оценено быть никак не может. Если же, напротив, ощущение во рту чуть суховатое, чуть горьковатое, если сердце не на ниточке и говорит уму: «Ты дай телу полежать еще семь минуток (ну, хотя бы четыре) в теплой постели, под одеялом, а затем уже встань, освежи рот зубной пастой, попей воды и все прочее, а потом иди себе на работу», — значит, ты — ас, рисуй на фюзеляже еще одну звездочку и, как подсказывает тебе сердце, — иди на работу! Иди с ощущением праздника в душе, и не такого, которого нужно ждать теперь целый год, а такого, какой можешь вызвать ты по своему желанию в любое время, были бы у тебя хорошие друзья и было бы их много. То есть можешь заказать себе новый праздник так просто, как заказывают пиццу на дом по телефону.

Этим, случайным якобы, якобы всуе, упоминанием о пицце подготовили мы подход к другой материи и иной субстанции. То есть приземлили вас, но пока не в «мисаду», а в некое нейтральное место на расплавленный сыр с грибочками и оливками (черными и зелеными вперемешку). Ведь «мисада» — это не пиццерия, а пиццерия — не «мисада».

Так что же такое наконец эта ваша «мисада»? — спрашивает с любопытством Читатель, не побывавший в Еврейском Государстве или бывавший или даже живущий в нем, но не разобравшийся еще в деталях этого важнейшего национального института. Так вот, в полное отличие от ресторана русского, «мисада» — явление гастрономическое, то есть не возбраняется вам рюмочка, но только одна, небольшая и только вначале, чтобы по окончании — только приятная память, или один бокал, можно большой, но уж точно с вином и тоже вначале, потому что невдалеке ждет вас машина и потому что если две рюмки и больше или два бокала и больше, то, объясняют нам, должен быть трезвый друг, а если друг трезв, а вы нет, то какая это, к дьяволу, дружба? Нет, для такой ситуации существуют не трезвые друзья, а умеющие водить машины жены. И не потому, что жена не может быть другом, а потому, что настоящая жена ценит настоящую мужскую дружбу, а настоящая мужская дружба никогда не ограничится одной рюмкой или одним бокалом.

А Серега с Виктором собрались на футбол, а не в «мисаду», и никаких женщин при них нет, так что предстоит им удовольствие гастрономическое, разве что с бокалом вина по одному на каждого, потому что по одной рюмке — это явный моветон.

Итак, застали мы наших друзей в состоянии выбора: можно пойти в одну из трех «мисадот» с дарами моря, где испытанное народное блюдо — «шримпсы» в масле и чесноке или в масле с шампанским (мы привержены англо-версии термина, не назовем это блюдо вместе с народом ни «хасилонами», ни креветками). Можно — тур ностальгии, и тогда жаркое с фасолью и фаршированной кишкой окаменеет в вашем собственном кишечнике. Говорят, английская национальная кухня на еврейскую совсем не похожа, но так же тяжела и ужасна. Вот вам и загадка: а не разжигает ли дурная национальная пища аппетит к предприимчивости, ведь нужно хорошенько погоняться за собственным хвостом, чтобы растрясти английский кровавый бифштекс или еврейское жаркое, даже если в нем вместо фаршированной кишки — куриное горлышко, фаршированное гусиными шкварками в тесте. А нет ли здесь (ужасное подозрение!) тайного равнодушия к пище, свидетельствующего о растрате душевных сил на прогресс?

Но можно выбрать еще изыск французский, лишь немного умеряющий тягу к стяжательству, но поощряющий самомнение, или заглянуть в «мисаду» аргентинскую, где двое евреев начинают утром бычка, а к вечеру уже другой бычок исполнен печали, томится мрачным предчувствием. Можно в «мисаду» португальскую, где к народной жареной курице с чипсами получишь на бизнес-ланч бокал портвейна. В общем, у этой проблемы с выбором есть только начало, а нам пора бы причалить к концу хотя бы этой главы.

Но нет, нам хочется крикнуть вдогонку, что и «мисада» — это тоже полет! Вглядитесь внимательно в жителя этой страны! Поговорите с ним о выборе «мисады», о блюдах! Вы увидите — ничто, никакая религия не зажжет в глазах его такого восторга, не заставит глаза эти светиться таким интеллектом, такой нежностью, такой изощренной внимательностью, а порою — таким отпетым снобизмом! Определенно — «мисада» — это тоже полет!

Знаете что? Оставим-ка мы Серегу с Виктором на время, не станем ни одобрять, ни порицать, ни оценивать их выбора, а пока они угождают чреву, мы угодим душе и проедем чуть дальше, к берегу, например к «марине». Ведь и в Герцлии «марина» имеется, не сошелся на Тель-Авиве свет клином. Мы пройдемся вдоль причала, посмотрим на яхты, приценимся к тем, что на продажу, выберем деревянную, которая не продается, а после решим: на кой нам яхта? Откуда время качаться на волнах? А случись шторм? Правда, на что нам яхта? Разве что убежать на время от Еврейского Государства с его вечным штормом? Но куда бежать? А если настигло вас позднее чувство — и не к женщине, а к этому морю, к этой «марине», ко всему этому черт знает как возникшему и как существующему здесь учреждению жизни, которому названия — лишь черновик названий, в котором мы пишем и зачеркиваем имена?

Но не таких пассажей ждут от автора, а уж тем более не ждут, что он сам вотрется в картину, у которой есть другие, законные постояльцы. И вообще, скажут, в русской литературной традиции автор либо скрывается от читателя и героев, либо появляется в книге с единственной целью — покаяться в чем-нибудь. Любое другое его появление свидетельствует об отсутствии вкуса и такта.

Принято.

А вот и они — Серега с Виктором, тоже пришли подышать морским воздухом после еды, прицениться к яхтам, и у них, видим, уже возбуждаются в головах просторные, сродни морю, мысли. И ведь такие мысли были бы больше к лицу Теодору или, может быть, еще больше подошли бы нервному лику Бориса, но нет: и Виктор не чужд поэм. И в его голове подсоленный этот ветер рождает странные темы, которые улавливает в нем Серега и не в первый раз посмеивается тихонько при виде новоиспеченного еврейского патриотизма, удивляясь тому, как непрактичность поселяется в душе еврея, когда есть у него что-то, что само собой есть у любого другого народа, а для него удивительно несколько, что не химера это, не бред, а вернее — и бред, и химера, но — существует.

ДРУГОЙ КАНДИДАТ — ДМИТРИЙ

Все же, взявшись за гуж, следовало тянуть воз, и Борис предложил другого кандидата для одобренной Москвой операции, своего бывшего соседа по Гороховой Дмитрия, которого, конечно, никто не называет здесь Дмитрием, а Димой или Димычем, но все же и эта короткая форма звучит как Дмитрий. Хороший профессионал, не чужд поэзии, то есть может не только включить в речь понятную всем аллюзию[18], относящуюся к Пушкину из школьного курса, но и вставить в речь цитату из поэзии серебряного века, что, согласитесь, может не каждый. Теодор, например, не может.

И поскольку серебряный век состоял не столько из довольно тяжелого серебра, сколько из хрупкого морозного инея, которому не уцелеть в жарком климате на границе Азии с Африкой (он и в России давно растаял), то определенности и устойчивости не было в душе у Дмитрия: не попробовать ли Америку, не вернуться ли в Россию, хотя бы на время, почувствовать изнутри, как ему там? Борис, иронизируя, говорил ему, что, доверяясь здоровым инстинктам, выбирать следует, безусловно, Америку. Лучшее решение. Принимаемое к тому же абсолютным большинством еврейского народа на основе подсознательной коллективной традиции. Он старался улыбаться как можно наглее, глядя в глаза приятелю.

Дмитрию, пригласив его на заседание Шпион-Воен-Совета, что называется, парить мозги не стали, объяснили все как есть, познакомили с Серегой, которому нравится жить в Тель-Авиве, в Шхунат-Бавли, от которой до Нетании всего двадцать минут (хотя Сереге туда пока не нужно). Дмитрий колебался, думал. С одной стороны он считал, что ошибся, не уехав в Америку, увезя туда серебряный век в глубине своей души, с другой стороны — не хотелось ему начинать все сначала. А с третьей стороны, когда еще принесут ему грин-кард на тарелочке. Конечно, есть здесь свобода, признает Дмитрий, но… это как бы больше свобода с оборванными пуговицами, говорит он.

— Пусть и с оборванными пуговицами, но это этап. — Атакуя, одновременно упиваясь положительным содержанием своей речи, Борис все же старается проверять себя, не смешон ли его апломб. — Не все сразу. Сначала — с оборванными пуговицами, потом — серебряный иней. И ведь вовсе не только с оборванными пуговицами или в жеваной футболке. Выдвини перископ из серебряного века! Обведи им горизонт по кругу: за сто лет восстановлен язык, устроена жизнь, башни хай-тека набиты снобами вроде тебя. Ты бы и начал дышать морозным инеем. Можешь?

— Не дышится, — отвечает Дмитрий. В другой раз он сказал Борису, что не любит кандалов объединяющей идеи, не верит в нужность перестраховки от давно похороненного нацизма, его давит подразумевающийся за всем этим (он обвел рукой вокруг себя) моральный императив.

— Да ведь давно уже растворился этот императив во вполне уютной, как постель, атмосфере, — удивился Борис, — это я неофит. Случается, перегибаю.

— Что-то есть, — упрямо ответил Дмитрий.

— Есть, — согласился Борис, — выработалось со временем прозрачное выражение лица, лучезарная маска широты взглядов, которую адресуют наружу, а для себя не приемлют. — Он решает не продолжать. Обо всем этом много раз говорено между ними, и теперь, сидя на зеленом диване и глядя на них, Теодор думает, что они олицетворяют две идеи: Борис — упоения движением, Дмитрий — удовольствия созерцания.

Кажется, все идет к тому, что примет Дмитрий на себя миссию и даже пришлет доклад из Америки о том, что Киргизией интересуется «Кока-кола», Туркменией — «Пепси-кола», а Таджикистаном — предприятие по производству «Фанты», но… что делает автор? Неужели? Хлоп! Выключил нажатием кнопки питания лэптоп, на котором пишет свою историю!.. Это же надо! Это таким агрессивным способом он пытается вставить палки в колеса Шпион-Воен-Совету, препятствует «йериде» Дмитрия! Ну и ну! И чего стоят после этого все его намеки насчет свободы? Где его терпимость, где уважение к суверенитету личности? Где снисходительное отношение к человеческим слабостям? Где он сам, наконец? Почему не парит в небесах над своими героями? Чушь какая-то! Чушь и литературный нонсенс!

О НАЦИОНАЛЬНОЙ ГОРДОСТИ ЕВРЕЕВ

Вот спросит кто-нибудь, а есть ли у евреев национальная гордость? Или такая гордость нужна только тому, кому кроме этой гордости похвастаться нечем?

— Ого-го! — ответит ему, вполне возможно, другой «кто-нибудь». — Не гордость даже, а гордыня, не гордыня даже, а гонор. А что, есть сомнения в этом?

— Имеются, — ответит ему некто унылый, чем-то похожий на автора.

Но найдется кто-нибудь — совсем другой «кто-нибудь», который воскликнет: да как же! Есть у нас национальная гордость!

И скажет этот «кто-нибудь», что и ему в его отечестве обидно за каждую свалку (широкий охватывающий жест); за каждый бугор на асфальте (указующий жест правой руки); за каждую задницу, глядящую на нас из штанов верхней частью своего разреза, напоминающего дамский лиф (протянутые вперед ладони).

— И мы, — воскликнет, — любим Италию, и мы говорим: велик итальянец! И мы вертим головой в Сиене, не верим своим глазам в Венеции, поражены в Риме и думаем, какое же это, должно быть, счастье — родиться итальянцем на все готовое! Но готовое итальянское сделано итальянцами, папами и мамами нынешних. А мы не итальянцы, мы другие, заметит справедливо, и если надменное чувство выше в нас подлого сиюминутного удобства (патетично), то вот уже оглянулись вокруг прищуренным глазом на эти холмы (растроганно), на это море (взволнованно), на эту пустыню (с восхищением): здесь, на этих холмах (широкий охватывающий жест), будет мой Рим, тут, в море (протянутые вперед ладони), будет моя Венеция, там, в пустыне (указующий жест руки), расцветет моя Димона. И пусть хоть через тысячу лет, но приедет итальянец и скажет: «Ух!» И ничего больше не сможет сказать!

Ух! Как, однако, расходился этот наш «кто-нибудь»! Прямо не еврей и даже не итальянец, а какой-нибудь скандинавский одержимый воин-берсерк. Только и не хватает, чтобы выпучил глаза, которые у него и так немного навыкате, закричал «Хедад!»[19] и бросился на нас с кулаками.

Пока Серега корпит за компьютером на своей съемной квартире в Шхунат-Бавли, сочиняя очередной доклад в Москву, который вскоре прочтем и мы, члены ШВС собрались на совещание, не имеющее специальной цели, — из тех совещаний, которые большевики называли «О текущем моменте», а на любом предприятии называют совещанием по уточнению статуса. Для кого-то из участвующих это приятные законные часы грез. Для кого-то, словно для человека, утратившего веру в Бога, — муки лишенных смысла часов, проводимых в молитвенном доме в угоду семейной традиции. А кто-то наслаждается предоставленной ему трибуной и коренными зубами мысли тщательно пережевывает нечто известное, полезное, но такое, о чем обменяться сведениями в беседе двоих займет считанные минуты. И вот такую невзрачную перспективу нарушает Аталия заявлением.

— А хотите знать, — спрашивает она, — почему вы так обхаживаете Серегу?

Вопрос показался неудобным, прежде всего, Теодору.

— А потому, — запальчиво заявляет Аталия, — что вам в глубине души совестно за ваши взгляды, за то, что вы лелеете свое благоприобретенное национальное первенство. Потому, что пытаетесь скрыть от себя, что, может быть, нет в этом ни благородства, ни аристократизма, а есть обыкновенный реванш за былую вторичность.

— Неправда! — почти крикнул Теодор. — Просто Серега каким-то образом притягивает к себе расположение. Я не знаю, как он это делает, но притягивает — и все!

— А Толька-Рубаха не притягивает? — гнет свое Аталия.

— Не притягивает, — отвечает ей Борис.

— Вы на нем вымещаете свою неуверенность, — продолжает издеваться Аталия. — Попросите Серегу, может быть он и вам по грин-карду добудет!

— Не будь язвой, — сказал ей Виктор.

Теодор специально развернулся так, чтобы краем глаза видеть реакцию Баронессы. Он как будто физически ощущает сейчас ее весы. Как бы не оказаться ему на этих весах легче взбалмошной девчонки! Ему уже и проблема неважна, а важна только Баронесса, и только из этого угла ищет он выход, чтобы перетянуть весы в свою сторону.

— А что, Борис? — спросил он. — Правда, не махнуть ли и нам в Америку! Глядишь, повезет, разбогатеем. Будем помогать из Нью-Йорка ближневосточным «шмокам» деньгами, поучаствуем в еврейском лобби, будем ходить на демонстрации в поддержку государства евреев на их исторической родине. С бело-голубыми флажками в руках будем стоять на тротуарах! Кричать на Соседей, сгрудившихся на противоположном тротуаре через головы монументальных темнокожих полицейских! Протестовать! Поддерживать! Будем писать пламенные филиппики в бюллетень Антидиффамационной лиги? А?

Аркадий посмотрел на Теодора с Борисом растерянно. Баронесса рассмеялась. К Теодору вернулось спокойствие. Борис, напротив, расстроился. Только Виктор остался невозмутим.

ГЕРОЙСКИЙ СЕРЕГА

— Ты хорошо знаешь Петах-Тикву? — спросил Серега Теодора.

— Я там, было время, работал, — ответил Теодор, — а зачем тебе?

— Я услышал анекдот про Петах-Тикву и заинтересовался.

— И что в анекдоте?

— Один мужик, Моше, говорит другому: «Хаим, ходят слухи, — твоя жена спит со всем городом». «Каким городом?» — спрашивает Хаим. «С Петах-Тиквой», — отвечает Моше. «Что ж, Петах-Тиква — тоже город», — отвечает Хаим.

— И этот анекдот разжег в тебе любопытство?

— Я все-таки разведчик. Разведчик — по природе человек любопытный. Что, если я заеду за тобой завтра и ты покажешь мне Петах-Тикву? — Что делать в Петах-Тикве в субботу? Заезжай в «йом ришон»[20], по дороге на работу проедем через Петах-Тикву — посмотришь легендарный город. Между прочим, мать городов наших в новое время, — сказал Теодор с гордостью и умеренным энтузиазмом.

— «Врата надежды», — перевел Серега.

Недостаток энтузиазма Теодора объяснялся тем, что, запланировав поездку в Петах-Тикву, он тут же ее и вспомнил, а воспоминание о Петах-Тикве неизменно рождало в Теодоре грусть на грани уныния и уныние на грани вечной человеческой тоски по чему-то иному.

Особое чувство к Петах-Тикве зародилось в нем еще с тех первых бесприютных, безработных месяцев в стране, когда он брел как-то по пыльной улице, или это был переулок? (В самом широком проспекте Петах-Тиквы есть что-то от переулка или что-то от гигантской матки, беременной дюжиной переулков.)

Итак, Теодор брел в поисках работы, когда его хлопнул по плечу и присоединился к нему попутчиком совершенно незнакомый смуглый мужчина. Он излучал радушие, доброжелательность и расположение к Теодору, увидев в нем, наверное, некий символ репатриации во плоти и крови. Расспросил о проблемах, попытался поднять дух грустного и подавленного Теодора, спросил его, кто он по профессии.

— Инженер-электронщик, — ответил Теодор гордо.

— Строители нам нужны, строители! — воскликнул смуглый мужчина, и остаток бодрости Теодора растаял в вечном покое Петах-Тиквы.

Теодор решил схитрить. Прямо на въезде в Петах-Тикву со стороны трассы Гея, с двух сторон улицы Жаботинского располагаются, словно яичники, две промзоны: Кирьят-Арье и Кирьят-Маталон. Он будет разъезжать с Серегой по промзонам и показывать: и этого здания не было десять лет назад, и этих кварталов сплошного хай-тека тоже не было, когда я бродил здесь в поисках работы. При наличии такого идеологически бравурного плана уже и самому Теодору захотелось как можно поскорее попасть в Петах-Тикву.

В «йом ришон» Серега рано утром заехал за Теодором и еще до утренних пробок свою видавшую виды «Субару» по улице Жаботинского уверенно направил в Петах-Тикву. Теодор указал ему поворот налево, в промышленную зону Кирьят-Арье, и в ней они припарковались у ее очарования — «Парка Эзорим». Они побродили по мостикам и искусственным зеленым холмикам между стеклянными башнями хайтека, полюбовались фонтаном и решили заглянуть в одно из зданий, где пришлось поработать Теодору. Он хотел назвать вахтеру фирму, в которой работал, но никак не вспоминалось ее название, и тогда Серега, поморщив лоб, «вспомнил», назвав имя фирмы, которое он попросту прочел на висевшем у лифтов указателе этажей. В лифте Теодор взглянул на Серегу с уважением. Они побродили по этажам, заглядывая в славно оформленные вестибюли фирм через их широкие стеклянные двери. Серега был удовлетворен увиденным, хотя и несколько меньше Теодора.

Теперь Теодор хотел переехать в Кирьят-Маталон и задумался, как бы это сделать, минуя некоторые невзрачности по дороге. Так ничего и не придумав, он вывел Серегу на улицу Жаботинского. По дороге к Кирьят-Маталону на одной из сторон улицы выдавалась в пешеходный тротуар лавка-фалафельная.

И вот тут-то, на подъезде к этой лавке, Теодор заорал:

— Смотри! Террорист!

Серега глянул туда, куда указывал Теодор, и увидел бегущего молодого мужчину, настигающего другого — постарше. Нагнав, он одной рукой схватил его за рукав, а другой дважды ударил чем-то коротким и блестящим сзади в шею. Пожилому мужчине удалось вырваться, он побежал. Террорист бросился за ним. Он как раз поравнялся с лавкой, когда Серега резко вывернул руль вправо, и Теодор инстинктивно прикрыл глаза ладонью, чтобы не увидеть терзаемой плоти. Но закрыть уши было ему уже нечем, и он готов был услышать душераздирающий крик и хруст костей, но Серега резко ударил по тормозам, и когда Теодор убрал ладонь от глаз, то увидел, что террорист прижат машиной к прилавку, кулаками он (нож он, видимо, выронил) колотит по крыше и стеклам машины и, наклоняясь, заглядывает через верхнюю часть лобового стекла прямо в глаза Теодору, отчего тошнотa подступила у него к горлу. К ним уже бежали люди.

— Будет линч, — сказал Серега спокойно, отстегивая ремень безопасности и собираясь открыть дверь автомобиля, но подбежавшие мужчины схватили террориста за руки, и Серега закрыл дверь, осторожно дал задний ход, съехал с тротуара, повернул руль, нажал на газ и направил машину вверх по Жаботинского, в чрево Петах-Тиквы.

— Ты куда? — спросил Теодор ошалело.

— Мне нельзя светиться, — ответил Серега.

— Да ведь ты… — «в некотором роде — герой», хочет сказать Теодор, но не решается и только вопросительно смотрит на Серегу. — Номер машины кто-нибудь мог запомнить, — говорит он.

— Машина — не на мне, — ответил Серега.

— А на ком?

— На одном парне.

— Что за парень? — спросил Теодор встревоженно. — Серега! Мы ведь в одном деле, у нас ведь нет секретов? Правда?

— Все в порядке, — ответил Серега, — он сменил меня в Африке, ротация кадров… — Серега дружески толкнул Теодора плечом в плечо и рассмеялся. В ответном хохоте Теодора несложно было уловить истерические нотки. «Необстрелянный совсем», — подумал о своем друге Серега с нежностью.

Как бы ни было захвачено воображение Теодора только что произошедшим инцидентом, он все же не утерпел и обратил внимание Сереги на то, что ему больше всего нравилось в Петах-Тикве, — на старые пальмы. Они были такими невероятно худыми и серыми, что только пучок зелени где-то в самой вышине убеждал, что эти пальмы еще извлекают из банкоматов для пальм небольшие суммы, обеспечивающие их аскетичное существование, смысл которого, казалось, только в том и заключается, чтобы возбуждать в Теодоре грустную нежность к Петах-Тикве.

Вечером того же дня вся компания собралась у телевизора в салоне Теодора и Баронессы, чтобы послушать новости, — не скажут ли чего-нибудь об этом происшествии. Теодор уже не однажды в красках рассказал всем о хладнокровии и расчетливости Сереги, о том, как он порывался спасти террориста от линча толпы.

— Он нужен ШАБАКу живым, — убежденно и скромно объяснял Серега, — эти ребята, которые подбежали и скрутили его, — тоже молодцы, — добавил он с еще большей скромностью и тактом, — я смотрел в зеркало заднего вида, когда отъезжал, они не добавили ему ни одной травмы. Я бы на их месте, пожалуй, не удержался.

Новости начались с уголовной хроники.

— Еще один случай нападения на врача в Петах-Тикве, — сказала телеведущая напористым высоким голосом на фоне отступающих звуков музыкальной заставки. — Больной Б., которому хирург Х. в седьмой раз отложил плановую операцию, был убежден, что делается это из-за пренебрежения к нему и потому, что хирург толкает его к тому, чтобы он сделал операцию у него же, но в его частной клинике. Проезжая по улице Жаботинского, больной Б. увидел хирурга Х., покупающего фалафель в придорожной лавке. Он остановил автомобиль и, подбежав к Х., нанес ему несколько ударов в шею ключом зажигания своего автомобиля. Абсурд не закончился на этом. Проезжавший мимо неизвестный (свидетели происшествия утверждают, что в салоне находился еще один человек) вырулил на тротуар, прижав больного Б. к прилавку. Подоспевшие граждане схватили Б., приняв его за террориста, и передали в руки подоспевшей полиции. Больной Б. и хирург Х. в настоящее время госпитализированы в больнице «Бейлинсон» в Петах-Тикве, хирург — в состоянии средней тяжести, его коллеги-врачи опасаются, что у него серьезно повреждены шейные позвонки. Состояние больного Б., страдающего от повреждений нижних конечностей, оценивается как легкое.

Телекамера представила хирурга Моше Х. на носилках с закрытыми глазами и в массивном стабилизирующем ошейнике, больной Хаим Б. в палате больницы «Бейлинсон» швырнул подушку с фирменными знаками больницы в объектив телекамеры.

— Полиция разыскивает белую «Субару-Леоне» с номером 26-641-90, которая, как выяснилось, принадлежит новому репатрианту из России, покинувшему страну полтора года назад. Полиция опасается, что машина была продана преступникам, находившимся в это время в машине и по странному совпадению не справившимися с управлением как раз во время инцидента, произошедшего между хирургом Х. и больным Б. В настоящее время по описаниям свидетелей составляются фотороботы предполагаемых преступников.

Телеведущая, передернув плечиками и внося этим жестом личную лепту в негативное отношение к произошедшему, перешла к пожару в Ор-Иуде, а Серега сказал обиженно:

— Значит, я не справился с управлением?

— Нужно срочно отогнать машину в ближайшую арабскую деревню, там она исчезнет раньше, чем ее найдет полиция, — сказал Виктор.

— Я отгоню, — сказала Аталия. — Номера залепим грязью. А ты, Серега, для нас все равно останешься героем! — добавила она.

— Но на чем я буду ездить? — пробурчал Серега.

— Мы сбросимся и купим тебе другую машину, наш герой, — пообещала Аталия за всех, — не новую, конечно. Подержанную, со вторых рук. Ты какую марку предпочитаешь?

— «Тойоту-Корола», — помявшись, сказал Серега.

Теодор начал отращивать бороду, а Серега стал носить армейскую фуражку, козырек которой надвигал низко на глаза.

ТРЕП В ТЕНИ ПОСОЛЬСТВА

Неудачи последнего времени (операцию по внедрению шпиона в Америку и случай в Петах-Тикве) решили подсластить чем-нибудь и отправились в Mike’s Place на тель-авивской набережной, рядом с американским посольством, точнее — даже прямо у него под боком. Расселись на деревянных скамьях тесновато, но зато за одним деревянным же столом с черными заклепками. Четверо худощавых — Серега, Аркадий и женщины — сели на одной стороне, полноватый Теодор, атлетичный Виктор и не толстый и не атлетичный, но все же более широкий, чем четверо худых, Борис — на другой. Разбирались с меню, ждали пива. Музыка мешала Теодору прислушиваться к беседе парочки за соседним столом. Девушка была похожа на закрепленный на конце гибкой пружины стеклянный шарик, а ее приятель — на деревянную пирамидку с широким основанием. Пружинка почти склонила шарик на стол и говорила, говорила, производя массу мелких необязательных движений, долженствующих сказать и пирамидке и всему миру, что нет больше таких пружинок и таких головок на них. Пирамидка, которую по причине мужского пола лучше бы назвать «пирамидом», была неподвижна и внимала речам пружинки с почтительным удивлением стоящего за прилавком торговца сладостями, которому невесть откуда взявшаяся в стельку пьяная балерина рассказывает о кознях и интригах в труппе театра. В ивритскую речь пружинки вплеталась изредка одинокая русская фраза, предназначенная (подобно яркой ленте в волосах) подчеркивать мысль ненормативной лексикой, что по замыслу пружинки, видимо, должно было подтвердить ее интеллектуальную гибкость и незаурядность. По лицу пирамида нельзя было понять, понимает он эти фразы, или просто впускает в уши. В иврите нет ненормативной лексики, вернее она давно вошла в бытовую нормативную речь. Так, по автомобильному приемнику дочь известного знатока иврита (или внучка? — Теодор, следя за дистанцией в пробке на трассе номер 2, не успел отметить точно степень родства) уверяла его, что обращенная к ней фраза «Има, эйзе кусит ат айом!» «(Мамочка, какая ты сегодня очаровательная вагинка!») ничуть ее не смущает.

Кто они, спрашивал себя Теодор, кто эта нашпигованная свободой пружинка с шариком? Пропитана ли ее свобода запротоколированной в толстых томах историей блужданий мысли в лабиринтах идей и вкусов? Эти идеи и вкусы порой безумны, порывисты и полны несогласуемых противоречий, но их результирующая делает свободу весьма разборчивой дамой, которую очень непросто сбить с пути. Вряд ли у пружинки было время на чтение толстых томов. Она так торопится вонзить серебряные шпоры в бока своей свободы. У нее, кажется, время было только на освоение русского перехлеста и еврейской маниакальности, чтобы скакать голышом на брыкающейся свободе. Ага, и Аталия, кажется, заметила новенькое (brand new) издание «сложной девушки» и поглядывает на нее с ревнивым прищуром.

Не повредит ли пружинка до времени стеклянный шарик своего «я», беспокоится о ней Теодор. За пирамида, кажется, беспокоиться нет оснований. Он тоже вряд ли знаком с толстыми томами, но он прикреплен к жизни надежным слоем банальных истин и общих мест, крепко держащих пирамиды побольше и потяжелее. Несмотря на последние провалы, настроение компании было игривым.

— Ну что, Серега, когда покажет Россия Америке кузькину мать? — спросил Борис.

Шестеро против одного вознамерились валять дурака, оценил обстановку шеф «Брамсовой капеллы», но все же решил не увиливать.

— Ну, а чего они? Ведь обещали не соваться в Ближнее Зарубежье, а сами… — Серега кивнул неодобрительно в сторону посольства.

— А что вам до американцев? — спросил Борис. — Вы поговорите с Ближним Зарубежьем, объясните им, что Россия во всех отношениях лучше Америки. Разве это не так?

Серега шутя погрозил Борису пальцем, но того уже не унять.

— Ведь как учил нас великий Булгаков? «… Никогда и ничего не просите! Сами предложат…» Умолять будет Ближнее Зарубежье, валяться будет в ногах — мол, поставьте ваши ракеты у нас хоть на каждой крыше, уж больно мы боимся Америки.

— Я поддерживаю Россию, — заявила Аталия, — пусть американцы лучше поставят свои ракеты у нас. Одну можно у нас во дворе.

— Это очень сильная мысль, — сказал Теодор, — «…никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас». А вот продолжение мне не нравится: «Сами предложат и сами все дадут!» Слабое продолжение, перечеркивающее начало. Не хочу даденного, не хочу принесенного.

— Вам не понять духа большой страны, — сказал Серега, не обращая внимания на глубокомыслие Теодора и споря с Борисом, — ваш подход — утилитарный, вам бы удержаться, как лодочке в шторм, нами же движут порывы другого пошиба: «Москва — Третий Рим». Масштаб, величие.

— И в чем величие России? — спросил Теодор.

— История, территория, дух, — ответил Серега, очень стараясь, однако, не скатиться к легкоуязвимой монументальности. — В победе над нацизмом, между прочим, — аккуратно нажал Серега на чувствительный участок. (Вот вам, а говорят — только евреи спекулируют своим Холокостом.)

Головы Серегиных оппонентов согласно кивнули. Теодор тоже кивнул, но возразил:

— Величие прошлого ведь не означает автоматически величия будущего, как унижения прошлого не позволяют автоматически требовать уважения в настоящем. Для поддержания величия нужно быть одним из столпов мирового порядка. Нет? — Это финальное «Нет?» Теодора, видимо, навеяно соседством англоязычного посольства и школьной английской грамматикой, что-то вроде: Isn’t it? Doesn’t it?

На сей раз Серега согласно кивнул.

— Величие, — продолжал разглагольствовать Теодор, — достигается тремя компонентами: идеи, деньги и кровь. Я расположил их в таком порядке не по значимости, а только для ритма речи.

— И что же, у них все это есть? — кивнул Серега в сторону посольства, к которому сидел лицом, хотя видел он не само посольство, а стену заведения с милой дребеденью, которую вешают на стены в таких местах: плакаты, с которых смотрят на вас известные англосаксонские музыканты с усами и без усов, увеличенная статья из американской газеты, где-нибудь найдется и звездно-полосатый флаг. При этом его движении-кивке справа моргнули сквозь стекло красноватые закатные лучи. Лишь слегка повернув туда голову, Серега увидел теряющее яркость море и медно-петушиное солнце, готовое клюнуть в затылок убегающий день.

— Да, — ответил Теодор, — у них эти компоненты имеются: идея свободы, деньги, и они, как видим, готовы платить кровью. И платят.

— А у Еврейского Государства есть величие? — спросил Серега, пытаясь устроить дело так, чтобы шестеро защищались против одного.

Теодор задумался, правда ненадолго.

— Кровь мы проливаем вынужденно, — сказал он. — Деньги? Пропорционально размерам. Идея? Идея, пожалуй, есть.

— Какая? — спросил Серега. Его тактика удалась.

— Соединение обруча этнической и исторической общности со свободой. Их образца свободой, — Теодор кивнул в ту же сторону, куда минутой раньше кивнул Серега. Только он при этом кивнул не лбом, а макушкой и увидел тускнеющее море не правым глазом, а левым, перед ним же были по-прежнему никелированный гусак, разливающий пиво, и бармен в компании оглохших бутылок и подвешенных за ноги казненных бокалов.

— Свобода у каждого своя, иначе это не свобода, — возразил Серега. — И с каких это пор национальная идея ведет к миру? — Серега развивает наступление и выколупывает из Теодоровой казуистики общепринятую простую терминологию (тоже еще придумал: «этническая и историческая общность»). — В имперской идее России, как и в идее Римской империи, есть ответственность за жизнь большого конгломерата разнообразных племен и народов.

Уже договаривая фразу, Серега понял, что не удержался в неуязвимой позиции того, кто, как телевизионный интервьюер, только спрашивает, характером и концентрацией вопросов направляя беседу в нужном направлении и притворно удивляясь возмущению интервьюируемого. «Я ведь только спрашиваю», — говорит он, округляя глаза.

— Имперская идея — это организующее начало и ответственность «старшего брата»! — Борис тут же и пользуется тем, что Серега «высунулся». — Со старшим братом во главе — не получится, — объявил Борис. — Испытано.

— А с ними получится? — Серега снова кивнул в сторону посольства. День в стекле угасал, море мрачнело.

— Они не старший брат, — ответил Борис.

— А кто? — поинтересовался Серега.

— Мать и старшая сестра, — напомнила Аталия, и все засмеялись.

— Не один черт? — спросил Серега серьезно.

Борис хотел было ответить какой-то банальностью насчет разницы между Восточной Европой и Западной, Южной Кореей и Северной, между бывшими двумя Германиями, но передумал.

— А вы попробуйте увидеть в Америке мать. Потом — старшую сестру, — вкрадчиво сказала Аталия, обращаясь к Сереге. — Это разрешит многие ваши психологические проблемы, подавит многие комплексы…

Баронесса засмеялась секундой раньше других. Серега, давно уже наметивший себе тактику общения с Аталией, теперь мгновенно напялил на лицо маску человека, потерявшего дар речи.

— Содом и Гоморра по-русски, — сказал Теодор, смеясь. Но Серега был уже не тот инструктор в Африке и электрик в Димоне, который еще совсем недавно болтал тапочкой, сидя в салоне Теодора и Баронессы.

— Вот вы цитировали как-то Набокова насчет того, что у русской истории два аспекта — полицейский и культурный, — сказал он по-аталиевски вкрадчиво. — То есть что у двуглавого русского орла одна голова русской государственности, а вторая — русской культуры. Следует ли мне понимать вас так, что если отсечь ему первую голову, то одноглавый русский орел будет любезнее еврейскому сердцу?

— Даже под микроскопом не отличишь, какая из голов выполняет какую функцию, — возразил Борис.

— Странные мысли. — Осуждающая интонация Аркадия была совершенно линейной (y = k. x + a), и Серега, оставшийся с топором в руках и не найдя, куда его деть, рассмеялся.

— А правда, что в КГБ все — антисемиты? — спросила коварная Аталия.

Серега только секунду промедлил с ответом:

— Ради одного праведника не отведешь ли, Господи, длань свою от града сего?

— Wow! — произнес Борис. — Ну дает Серега!

— Что же, только евреям вечно цитировать Пушкина? — спросил русский разведчик, картинно потупив глаза.

— А знаешь, Серега, — сказал Борис, — во времена нашего отъезда, ты ведь помнишь, — дух критицизма витал над «шестой частью суши», но здесь вскоре мы прочли в глазах: «Расскажите нам, кто такие русские, и мы поймем, кто вы». Так что помимо сантиментов к Пушкину у нас имеется вполне прагматичная заинтересованность в вашем настоящем и будущем. Ваши настоящее и будущее в какой-то степени обнажают нашу наследственность. Между прочим, и без нас и нашего интереса здесь когда-то, после победы над нацизмом, самозабвенно пели переведенные на иврит русские песни. Потом… сам знаешь.

Серега кивнул.

— А насчет противоречия между делом мира и принципом этнокультурной общности, — не забыл Теодор, — то все дело, как всегда, в пропорциях.

Компания выпила за Величие и Пропорции и расплатилась с официанткой. Когда все вывалились на набережную напротив американского посольства, над морем верхняя точка исчезающего солнца выстрелила вдруг ярким одиночным лучом и мгновенно исчезла.

Они спустились к самой воде и молча пошли без цели вдоль берега по мокрому песку. Баронесса с Аталией сняли туфли. Пока мрачнело и приобретало свинцовый оттенок море, наклоненный к западу, облизанный прибоем песок стал казаться серым. Серее, еще серее и, наконец, отразил и море, и закат, будто с застывшего олова кто-то пытался смыть кровь, но не закончил и бросил, оставив где-то розовую пленку, где-то красноватую лужицу. Это длилось долго, очень долго, почти целый час, в течение которого изменялся тон красок на горизонте — от кроваво-красного к темно-бурому. Все это время море противилось попыткам своего описания тем, что катило без конца волны, оставаясь самым шумным и живым объектом осеннего вечера, легко перекрывая шуршание автомобилей, текущих по прибрежному бульвару. Оно захватило большую часть видимого глазу пространства, не проявляя интереса к берегу, к гостиницам и ресторанчикам, обзаводящимся в это время суток веселенькими огнями.

В ниспадающей темноте еще последней, слабой, клубящейся бурой дымкой на краю моря напоминал о себе закат, но уже податливый влажный песок отражал только электрические огни веселого берега. Еще немного, и море в беззвездную ночь станет невидимой шелестящей бесконечностью. По всегдашней своей привычке оно отражает только самое себя. И если море сейчас темно, то отражение его и вовсе — чернота.

ДИМОНА

Посреди недели заглянул к Теодору с Баронессой Борис — взять замеченный им в книжном шкафу старый, советских времен, сборник задач по математике, потренировать через Интернет своего племянника в Миннеаполисе.

Когда они уже пили кофе, зазвонил телефон. Сколько знаем семей, во всех трубку берут женщины.

— Привет, Сережа, — ответила Баронесса после того, как услышала, судя по выражению ее лица, что-то вполне приятное. Неудивительно. Куртуазность и хорошие манеры — фирменный знак КГБ. Еще некоторое время она внимательно слушала, а затем сказала: — Хорошо, к нам как раз сейчас зашел Борис. С остальными разберемся по телефону.

Последовало телефонное прощание с улыбкой хоть и невидимой абоненту, но вполне достоверно проскальзывающей по телефонным проводам к собеседнику.

— Похоже, Сережа начал скучать по Димоне, — сказала Баронесса, — он предлагает показать нам «свою Димону» в один из выходных.

— Отлично, — сразу согласился Борис. Теодор тоже не был тяжел на подъем. Он тут же позвонил Виктору. Тот, не кладя трубку, получил добро Аталии, а Борис тем временем по сотовому телефону звонил Аркадию. Этот разговор затянулся.

— Он спрашивает, что брать с собой, — прокомментировал Борис. И тут же в трубку: — Ну, что ты ей-богу, как барышня! Возьми «шестерку» пива и пару запасных гигиенических прокладок.

Борис перенес трубку от правого уха к левому, потом протянул ее Теодору:

— Поговори с ним, он спрашивает, что за прокладки. Мое терпение иссякло.

— Аркадий, не нужно прокладок, это шутка. Захвати две шестерки пива, остальное мы организуем, — Теодор заканчивает разговор с Аркадием и звонит Сереге. В эту пятницу — едем в Димону.

Ехали в двух машинах: в одной — Виктор с Аталией и Аркадий с Борисом, в другой — Серега вольготно развалился на заднем сиденье за спинами Теодора и Баронессы. В обоих автомобилях молчали поначалу, слушая радио. По выезде из Гуш-Дана пространство раздвинулось несколько, и деревенские виды стали позировать пассажирам, лаская зрение широкими (в масштабах Еврейского Государства) полями и холмами (горами по-местному) на не очень дальнем горизонте. Где-то поля были зелеными, где-то хлопок выбивался из коробочек, где-то была просто голая земля, причем с одной стороны дороги совершенно черная, а с другой — совершенно рыжая, одна из многих деталей, делающих эту страну похожей на фантазию художника-модерниста. И хоть был у полей, холмов и горизонта вид как будто фабрично-клумбовый, а все же возбуждаемое пейзажем чувство было просторное, широкое, и столбик настроения пассажиров-экскурсантов все полз и полз вверх. Теодор вел автомобиль, шедший первым, и во второй машине вскоре соскучились по возможности побалагурить с Серегой, чей затылок перечерчивался частыми линиями обогревателя заднего стекла.

— Есенин, — раздался после звонка голос Бориса в сотовом телефоне Сереги, — как тебе виды вокруг? Чем отличается, на твой просвещенный вкус, еврейский шелк от русского ситчика?

— Не знаю, что прикрыть этим шелком, — отвечал Серега, — прикроешься спереди — покажешь неуважение к тем, кто сзади, закроешь зад — спереди конфуз.

— Великодержавный шовинист с сексуальными комплексами! — прокомментировал Борис.

— Серега! Не стесняйся, ты в Еврейском Государстве! Думай не об одежде, думай о походке! — встревает в беседу Аталия. — Походка должна быть раскованной и свободной, шелком лучше прикрой макушку от солнца.

— Серега! Пива хочешь? — прозвучал немного издалека голос ведшего машину Аркадия.

Вскоре отчетливость полей стала сменяться какими-то не очень поддающимися пониманию городских жителей хозяйствами, а затем и вовсе пустыней. Вот объехали уже стороной Беэр-Шеву, и чем ближе к Димоне, тем больше гроздьев бедуинского жилья стали обсыпать желтовато-серые холмы. Серега заерзал на заднем сиденье.

— Однажды попросили меня одного «француза» из Парижа, навещавшего родственников в Димоне, подбросить в Тель-Авив. Тот, глядя на эти железные хибарки, все головой качал: «До чего вы их довели!»

— И что ты ему ответил? — поинтересовалась Баронесса.

— Ну, к такой фигне я еще в Африке привык. Сказал, что его слова выдают белого колонизатора и, возможно, расиста в душе. Все бы ему навязывать свои понятия о жизни всем вокруг. Люди всегда приходят только к тому, чего сами хотят. Вот пытались в России усадить евреев на землю в херсонских степях — не вышло. А сами захотели осесть, вот скоро пустыня кончится — увидишь.

— И?

— Ближе к Кирьят-Гату пошли поля, деревни. Смотрит, молчит. Вы же сами только что видели, — добавил Серега, — красиво ведь, правда?

Серега поднял голову и увидел насмешливо-ласковые глаза Баронессы, сидевшей к нему вполоборота, а в зеркале заднего вида улыбался Теодор. Серега рассмеялся.

Но вот и Димона. И оказалось, что в Димоне имеются:

1. Запечатленная в камне речевка на клумбе: «Привет, я — Димона!»

2. Все, что нужно для жизни: улица имени Голды Меир и милые клумбы на перекрестках.

3. Городской центр, в нем:

— Городской сумасшедший со стеснительными ужимками.

— Девушки, курящие на ходу сигареты (не трубки, не «косяки», не сигары, не папиросы)..

— Молодой бедуин с усами и мешками, в которых на продажу (методом маркетинга, напоминающего приступ, осаду и войну на истощение, примененные одновременно и с большой интенсивностью) имеются и лезвия для бритв, и станки к ним, и даже одна электрическая бритва, и батареек без счету (слабонервный Теодор купил, сдавшись на уговоры, лезвия, которыми, как оказалось позже, можно только кожу соскоблить с лица).

— Торговый центр с крытой галереей (любят почему-то в маленьких городах устраивать крытые галереи), а в галерее и вокруг нее — магазины, какие только душа пожелает, например магазины одежды. А в магазинах одежды — продавщицы. У одной такой заряд духов, что им можно было бы облагородить воздух всей Димоны с пригородными холмами, если бы Димона и холмы в этом хоть немного нуждались, у другой — такая короткая юбка, какую в Тель-Авиве даже кукла-манекен в витрине не рискнет надеть. Есть ювелирный магазин, в котором и серебряный Иерусалим просто, и серебряный Иерусалим в серебряной руке, и золотые слоны с черепахами, дамские сумочки с королевской символикой. Борис обратил внимание на два премилых яйца на манер Фаберже по 275 шекелей каждое.

— Есть и рынок, а в нем не только фрукты и овощи — от киви и сладкого кактуса до самой обыкновенной мокови, но даже можно начерпать из мешка грецких орехов пластмассовым совком, до боли похожим на старшего брата из нашего детства. Только тот, советский, был большой, алюминиевый. Им черпали муку или сахар из холщовых мешков подпоясанные ремешками суровые продавщицы в белых халатах.

— И брюки можно сшить на заказ.

— И постричься в парикмахерской с белыми креслами.

— И семейный праздник, обряд обрезания, радостно поет многими голосами в зале торжеств, и туалет открыт для всех в другом зале торжеств, хоть там сейчас ничего не торжествуют.

— И не счесть фонтанов в Димоне, и не все они — просто труба без заглушки в кафельном бассейне, а если и труба без заглушки, то в одном фонтане она смотрит прямо, а в другом — под каким-нибудь особым углом.

— И есть русские магазинчики. Немного в стороне, немного в подворотне. Но это ничего. Так начинают. Спросили прохожего, нет ли русского книжного магазина в Димоне. Оказалось — и это есть. Прохожий, указав компании, где магазин, добавил, что русский книжный магазин в БеэрШеве, конечно, побогаче димонского. Зашли, Теодор купил на память о Димоне томик Гоголя в мягкой oбложке.

4. И был в Димоне парк с детскими площадками, лужайками и скамейками, лишь одну из которых занимал железный черный музыкант с крашенной в желтый цвет виолончелью, на которой он играл без смычка. Были и другие железные фигуры (уже не на скамейках, а сами по себе), среди которых был и путник с посохом, глядящий на солнце над Эрец-Исраэль (Землей Израиля), и Пегас, местным сварщиком прикрепленный к Димоне железными уголками и бетонной арматурой, и железные птички на железном нотном стане. Были в парке и живые птички (воробьи и голуби), дерущиеся за финики на пальме и на траве под ней. Была игра в домино на одном каменном шахматном столике, в карты — на другом, просто закуска — на третьем. И еще водка и закуска к ней на парапете рядышком. Но больше всего тронула сердце Теодора парящая на лужайке железная, плоская девушка-ангел с крылышками. С двух плоских сторон, обращенных одна к дорожке, другая к лужайке, была она одинаковой во всем, вот только два лица отличались немного: на дорожку смотрело лицо недовольное и ни на кого не похожее, а на травку глядела (пусть с упрощением черт) ведущая телеканала. И если приглядеться к ее лицу, вернее — к его выражению, то не оставалось сомнения: новости у ведущей — благоприятного для Димоны характера.

5. Шел по парку со смены охранник банка. Спросили у него, нет ли хорошего ресторанчика в Димоне, потому что, кроме двух «шестерок» пива Аркадия, ничего не сорганизовалось в суматохе сборов. Ответил охранник, что проводит сразу к двум местечкам неподалеку и что оба — очень хорошие. И недорого там, сказал он. Пока шли, спросили у охранника, как вообще жизнь в Димоне. Хорошая жизнь в Димоне, ответил охранник. И добавил, будто встретился путешествующей «капелле» писатель Гоголь, в очередной своей инкарнации охраняющий банк в Димоне, что человек человеку в этом городе — не дрянь и не гадость. Сказал он так, и видно было, что не врет и что Гоголь от него уже отинкарнировал дальше и, может быть, бродит сейчас в чьем-то облике по тель-авивской набережной в ожидании заката. И с чего бы охраннику врать? С чего вдруг в этом милом городе, где парикмахерские с белыми креслами, где русский книжный магазин, где железные ангелы на травке, с чего в таком городке вдруг будет человек человеку дрянь или гадость?

6. И ресторанчик был хорош. И хорош в нем был после тель-авивских изысков милый сердцу восточный комплект — двенадцать лодочек с салатиками, лафа, большая и теплая (предзакатное солнце в Тель-Авиве только и бывает такое большое и теплое), и хумус был отменным, и куриная грудка. И все за сумму, за которую в Европе одной лодочки салата не подадут, а ведь и в помине нет у них такой примечательности, как димонская текстильная фабрика, о которой знает весь мир, и даже Организация Объединенных Наций ею интересуется. Так растрогался Теодор, что вместе с чаевыми оставил в черной папке с оплаченным счетом свою золотистую кредитную карточку, а когда вспомнил и вернулся, то и черная папка, и кредитная карточка, и чаевые, и неубранные остатки обеда нашей компании все еще были на столе, потому что (вот вам доказательство) в Димоне человек человеку никак не гадость, никак не дрянь!

7. Но главное, была в Димоне благость. Такая, какая бывает пусть и у тысячи других небольших городков на земле, но у каждого городка — благость особенная. А у Димоны была благость Димоны.

8. И тьма, оказывается, опускается на Димону каждые сутки. Проехалась заезжая компания кортежем из двух автомобилей по ночной Димоне. И ночная Димона тоже была ничего — не так, чтобы очень светлая, однако ж и не так чтобы слишком темная. (Гоголь, как ни странно, человеку чувствительному и родившемуся в Малороссии чудится именно в Димоне прячущимся за каждой пальмой.) И на выезде сказала Димона окаменевшей речевкой на клумбе: «Езжайте с миром!»

Сразу за городком заехали на заправку. Серега вышел из машины. Стекло соседнего автомобиля, в котором сидела пожилая пара (американцев, как выяснилось) опустилось.

— Как нам лучше проехать в Тель-Авив? — спросил высокий американец в ковбойской шляпе, которую он, наверное, забыл снять после того, как зашло солнце.

— Держите курс на Нью-Йорк Сити. Не доезжая нескольких тысяч километров, будет Тель-Авив. Не промахнетесь, — посоветовал Серега на таком бравом английском языке, каким порою говорят только изрядно разбогатевшие бывшие граждане другой страны, простершейся на пространствах Европы и Азии, для которых по этим двум причинам язык Еврейского Государства и тесен, и мал.

Все время, пока журчал бензин, наполняя бак, Серега смотрел на Димону.

— Серега, а не жениться ли тебе? — спросила Аталия.

— На старшей сестре? — спросил ее Серега.

— Нет, просто жениться, — ответила, смеясь, Аталия.

— Она в положении? — быстро и тихо спросил Теодор Баронессу, глазами едва заметно поведя в сторону Аталии, хотя, помимо самой Баронессы, других женщин, к которым он мог бы проявить интерес такого рода, поблизости не было.

Баронесса улыбнулась и ничего не ответила. Тронулись. Дорога за городом вскоре сделалась совсем темна. Умиротворенной компанией завладела усталость, будто побывали путешествующие члены Шпион-Воен-Совета в серных ваннах на севере, а не в Димоне на юге. Вскоре в обеих машинах заснули все, кроме водителей, и уже не видели, как проплыли мимо огни Беэр-Шевы и Омера.

ЕСЕНИН — ИЗДАТЕЛЮ. МАТЕРИАЛ НОМЕР 4

Уважаемый Петр Иосифович!

Чем дальше продвигаюсь я в изучении ближневосточного конфликта, познаю историю еврейского народа и его сионистского авангарда здесь, на Ближнем Востоке, чем больше (как уже докладывал Вам) читаю книг и проникаюсь духом великого наследия русской литературной традиции с ее высочайшим гуманизмом и вселенской отзывчивостью, тем более обращается мое сердце и разум к мыслям о том, чем можем мы, русские, помочь этому благороднейшему начинанию. Ведь попытка воссоздать национальный очаг, вернуть былую славу, продолжить написание своей главы в мировой Книге, так славно начатой три с половиной тысячелетия назад, разве не близка русскому сердцу? Разве не так собирал царь Давид земли, как делали это русские князья, разве не так восстали Маккавеи против греков, как Русь Александра Невского против шведов, как Дмитрий Донской — против монголов? Петр Иосифович, не терпит русское мое сердце подлости, чужд ему расчет!

Думаю, возглавляемая мною «Брамсова капелла» не чувствует потенциала России в вопросе разрешения ближневосточного конфликта, хотя, видит Бог, я пытался им объяснить. Теодор, тот вообще смотрит на мир уныло. Что мы увидим, говорит, если разложим препарированный глобус на столе, как раскладывают на полу перед камином шкуру медведя? Африку, ушедшую в себя, Восток, сверкающий зубами, Европу — «после нас хоть потоп», Латинскую Америку в вечной самбе, двух свихнувшихся на самоутверждении гигантов (это он про Китай и Россию), надорвавшую пуп Америку. Но я, Петр Иосифович, не склонен в этой ситуации предаваться унынию. Пессимизм — не моя стихия. У меня в голове — конкретный план.

У нас, у России, почти 500 «Стилетов» и «Тополей». Умножить на 600 кт мощности боезаряда на одну ракету, будет 300 000. А сколько у Грузии? Ноль. Можем отдать сотню ракет Еврейскому Государству? Можем.

У нас 12 атомных субмарин и 600 тоже атомных боезарядов к ним. А у Украины сколько, например, подводных лодок «Тайфун»? Ни одной. Обойдемся восемью? Обойдемся!

У нас Ту-160 и прочих Ту стратегического назначения почти 80. Сколько у Эстонии? А нисколько. Если отдать 30 Теодору со товарищи на правое дело, нарушится военный баланс с Эстонией? Не нарушится. Хватит на Эстонию 50 Ту? Думаю, еще на Польшу останется.

Да при таком нашем бескорыстии все американские B-52, все их подводные крейсера «Огайо», все их дальнобойные ракеты «Минитмен» от стыда и самоуничижения перед широтой русской души заржавеют в одну ночь, и останется Россия единственной сверхдержавой в мире назло блядской Англии.

Ваш Серега.

P.S. Гонорар за этот материал жертвую в пользу армии обороны Еврейского Государства.

Резолюция полковника Громочастного: «Серега, Серега…»

— Эффект старого посла, — сказал полковник майору Пронину, — зажившегося в чужом государстве и начавшего сочувствовать его интересам, давно известен, его всегда принимают во внимание и в МИДе, и в нашей организации, но

тут двух лет не прошло, и на тебе!

— Переметнулся? — спросил Пронин.

— Да нет! — поморщился полковник. — Серега не переметнется.

СЕРЕГА С ДАМАМИ

Как известно, если дамы приглашают кавалера куда-нибудь, не имея коварных намерений, то они сначала составляют дамскую пару, а уже затем приглашают с собой кавалера, тем более если известно дамам, что кавалер — иностранный разведчик, каковым является Серега. Пригласившие его дамы — конечно, Баронесса с Аталией. Могли бы они его сводить в театр или в оперу. Имеется и опера в Тель-Авиве. Напротив Генерального штаба. Так и должно быть в стране, которая одновременно поет и стреляет.

Однако дамы, не подумав ни об опере, ни о малоинтересном, по их мнению, для Сереги Генеральном штабе, повели его вкусить аромат тель-авивского шопинга, который, как известно, есть неотъемлемая часть городской жизни, без чего никак нельзя составить верное впечатление о том, какие блага культуры предлагает нам данный город. Побывали они, таким образом, на «шуке Кармель» (непокрытый рынок имени горы в Хайфе) и на улице Шенкин, которая есть символ всего невозможного (есть тут и ультраортодоксы, и гомосексуалисты, и люди необыкновенных взглядов, свободные от всяческих условностей и обязательств), но главное — здесь много хороших дамских магазинов. Как только вышли дамы с Серегой на улицу Шенкин и стали объяснять ему, что улица эта — символ еврейского либерализма, как некая сухая старушка, невесть для чего забредшая сюда, услышав известное во всех языках слово, потрясла палкой без особых украшений и прокричала в их адрес: «Либерализм! Андраламусия!» («Андраламусия» — это что-то ужасное, пояснила Баронесса Сереге, что-то вроде «разгула либерализма»). Хотя старушка не продолжала нападки и дальше двинулась вполне спокойно, дамы затащили Серегу в ближайший магазин, будто спасая его от опасной стороны женского мира. В магазине Баронесса облюбовала «коктейльное», по ее словам, платье и, выглянув из примерочной, спросила Серегу, идет ли оно ей. Серега сказал, что идет, но Баронесса ему не решилась поверить, а отложила платье с умыслом заманить в этот магазин Теодора через неделю. Аталия ничьих советов не спрашивала, и верх ее кабинки был вскоре увешан предметами женской одежды.

Серега между тем, чтобы поддержать разговор, задал Баронессе несколько вопросов о Теодоре, о его работе, на что Баронесса отвечала не столько уклончиво (уклончивость не была ей свойственна вовсе), сколько с оглядкой на ШАБАК, то есть говорила о том, как Теодор увлечен работой, как можно понять по его лицу, когда он спит, что он и во сне продолжает округлять какую-то функцию — в общем, те милые глупости, которые горазды сочинять умные женщины. Но Серега немного расстроился, хоть и не подал виду: все-таки с ним осторожничают. Наконец, Аталия разделила одну гору одежды на два холма, большой и маленький, и тот, что меньше (честь ее экономности!), отнесла на кассу. Пакет Аталии поручили нести Сереге (а вы думали, для чего привлекают нас женщины к шопингу?), и так они отправились на «шук Кармель», как мы уже объясняли — рынок, в солнечный день скрывающий под сероватыми матерчатыми навесами и продуваемыми сквозь прорехи маркизами дешевое изобилие. В тесных его проходах разминался Серега с другими интересными дамами, да так близко из-за тесноты, что у него, человека совестливого, привыкшего к своей отдельности, обострившейся в высоковольтном небе Димоны, эта неожиданная близость вызывала странную неловкость, и он даже подумал, что неплохо бы среди всех этих рыб, пит, дешевых конфеток, апельсинов, красных помидорных холмов, стопок полотенец со знаком какой-нибудь турецкой гостиницы открыть «басту» (офис) психоаналитика.

Теодор тоже иногда проходил здесь по дороге в книжный магазин, когда забывал дома очки для чтения, а здесь их — море, вернее, гора на прилавке. Только однажды он никак не мог найти эту гору, запаниковал и спросил у продавца, что стоял за другою горою — за горою трусов: а где тут «баста» с очками?

— Через две, там Хаим торгует, — махнул продавец рукой и добавил: — Передай привет от Моше.

Благодарный Теодор купил пару трусов из очень тонкой материи, зато в горошек (в таких не ходят к врачу и не показываются на глаза любимой женщине, а надевают, например, во время затяжного расстройства желудка).

— Привет тебе от Моше, — сказал Теодор продавцу и принялся выбирать очки.

Продавец так обрадовался и разулыбался, будто и Теодор, и продавец трусов были его родные братья, уехавшие годы назад на каторжную работу в Америку и сию минуту сошедшие с корабля на «шук». И поэтому пара очков досталась Теодору с дополнительной скидкой в пять шекелей, хотя очки и так были дешевы, дальше некуда. Любит, любит привередливый Теодор эту ближневосточную открытость души. Нет таких душ нараспашку ни в каких северных краях, сколько ни ищите! И в России тоже нет таких, даже на Кавказе!

Дамы же по «шуку Кармель» прошлись, кажется, больше для Серегиного удовольствия и знакомства с местом, купив лишь какую-то мелочь, вроде носочков, и в конце рядов спросили Серегу, нравится ли ему тель-авивский шопинг. Серега ответил галантно, что удовлетворен вполне.

Еще завернули они на улицу Алленби, где тоже есть магазины, и даже несколько книжных. В одном из них купил Серега книгу майора Пронина о спецподразделениях Еврейского Государства, довольно длинный перечень этих подразделений приводился в конце книги с адресами и местами расположения, Серега прошелся по нему ревниво, проверяя, не закрались ли ошибки, не перепутал ли чего-нибудь Пронин, после чего зевнул и сказал, что нужно ему съездить на улицу Жаботинского в Рамат-Гане, где, как помнит читатель, проживает пара пожилых русских агентов, от которых был звонок Сереге с просьбой приехать по какому-то важному и срочному делу.

— Какие у них могут быть важные и срочные дела? — еще раз зевнул Серега. — Кстати, там недалеко есть улица Гоголя, нет… Герцена, нет… Герцля, вот! И на ней тоже немало неплохих магазинов, — добавил он.

Лица пожилых русских агентов были напряжены: приезжал «шалиах» (гонец на мопеде), привез шифрограмму: Серегу срочно отзывают в Москву.

ТЕОДОР НА РАБОТЕ

Разные бывают дни у Теодора на работе. Бывает, встает перед ним вечером задача, к которой никак не подступиться. А на следующее утро — вдруг каскад идей и весь план как на ладони. Засучивает рукава Теодор и блок за блоком пишет компьютерный код, сначала резко индивидуальный, совершенно новый, а затем, когда утомится, — тот, где можно обойтись отработанными фрагментами. В такой день может он начать в семь утра, закончить в девять вечера и почувствовать, усаживаясь за руль и направляясь к дому, ту приятную истому хорошо прошедшего дня, которая наверняка знакома читателю.

Но бывают другие дни, например такой, как сегодня, когда (некуда деться) нужно обработать три десятка возможных ветвлений. Сначала ищет Теодор общее между ними, чтобы разбить на группы похожих случаев с исключениями и тем сделать работу элегантнее и веселее, но исключений — больше, чем общего, и, потеряв время, он обращается к унылой реальности — рутинной работе, разбирает каждый случай и определяет ему свое решение. В какой-то момент появляется у него чувство, что из-за монотонности лепит он «баги». Возвращается, проверяет — так и есть. Тогда открывает он Интернет, чтобы оживиться, отдохнуть и перебороть рутину. Если прочесть что-нибудь взвешенное и толковое, то это помогает, но медленно. Можно ткнуться во что-то на первый взгляд безобидно-игривое, но там полно вирусов и там норовят запутать тебя в сетях из голых девок. И будешь, пытаясь вырваться, биться и нервничать. Есть еще какой-нибудь политический раздел «Еврейские сомнения», где понимаешь, что все сочинители такие, которым совсем уже терять нечего, и потому все равно им, что и на кого вылить. Но если и это вас не встряхнуло, от «Еврейских сомнений» опускайтесь еще ниже — в форум еврейских читателей, где те же авторы под видом досужих пенсионеров скрещивают копья и такие из лексикона достают выражения, из таких бурливых закоулков кишечника, что чувствуешь себя совсем бодрым и говоришь: большое спасибо разделу «Еврейские сомнения»! Отдохнул!

Но тут подстерегает неловкость. Вопреки всякой вероятности именно в это время появится рядышком начальник, чтобы вас за что-нибудь похвалить. Уж Теодор не раз советовал начинающим инженерам: если вы не можете дозваться начальника, чтобы решить с ним какой-то насущный вопрос, например никак не вытащить его с совещаний, которые набегают друг на друга, как уличные кобели на сучек, войдите в Интернет, и нечистая сила мигом на крыльях своих доставит вам вашего начальника и сгрузит его прямехонько у вас за плечами.

Так было и с опытным Теодором на сей раз, но только ни подошедший к нему его заказчик, ни кто другой, даже сама Баронесса, не сумели бы отвлечь его внимания от статьи в Интернете, где черным по белому значилось, что некий военный эксперт Еврейского Государства — здесь приводились полные его, Теодора, имя и фамилия — рассматривает перспективы борьбы со средствами противовоздушной обороны, и далее следовали выдержки донесения «Брамсовой капеллы», касающиеся ПВО. Другие пункты в статье не упоминались.

— Что это значит? — ошалел Теодор.

СЕРЕГА В МОСКВЕ

В Москве Серега был сразу же приглашен на встречу с полковником Громочастным. Полковник то ли действительно торопился на совещание, то ли не хотел принимать обычного в таких случаях радушного тона и стремился поскорее покончить с разговором, но он, то глубоко наклоняясь в кресле, то вообще стоя, собирал документы в папку. Не прерывая возни с бумагами, он объявил Сереге, что миссия его в Еврейском Государстве закончена и он переводится в отдел русско-еврейской дружбы. Так что пусть присматривает себе жилье в Москве, а по поводу его новых обязанностей он будет проинструктирован по новому месту службы.

— Как им там? — поинтересовался полковник, имея в виду Теодора с компанией. И добавил хорошо знакомым Сереге насмешливым тоном: — Нравится дефилировать по набережной в шортах и сандалиях на босу ногу под азиатским солнцем? Не скучают по русскому снегу? По масштабам? Не тоскливо им пионерствовать в мизерной стране, быть песчинками маленького народца? У нас ведь порой начинают арапчонком Петра Великого, а через пару поколений выходят в Пушкины великой русской нации.

Серега не нашелся сразу с ответом. Он мысленно снова сел на пуфик в салоне дома Теодора, представил себя там болтающим пластиковой тапочкой и опять не придумал ответа. Полковник сделал жест, означающий конец разговора, на прощание вяло улыбнулся, коротко и не очень сильно пожал Сереге руку, пожелал успехов на новом месте и сделал вид, что забыл о нем еще до того, как Серега покинул кабинет.

Этот прием, хотя Серега и чувствовал за собой вину, оставил у него горький вкус. После изумительной африканской открытости, после варварской родственности димонцев, опускающих на твое плечо руку в хлопке и называющих тебя другом сразу после того, как они привыкают произносить твое имя, да и после пусть немного патерналистской в начале знакомства, но искренней симпатии «Брамсовой капеллы», холодный душ родной страны заставил его поежиться.

Первый приход к Теодору и его компании, начавшийся с собачьего дерьма и пластиковых тапочек, явился Сереге теперь в ностальгическом свете на холодно-сухом московском воздухе. Он представил себе, как восхищалась бы «Брамсова капелла» этим холодом и обновленной Москвой, забрел на Красную площадь, ему захотелось общения, он остановил жестом быстро проходившую мимо него женщину средних лет и, не найдя, что сказать, спросил у нее, который час.

— Да вон Спасская башня, на ней часы, — ответила женщина и продолжала идти.

Серега вздохнул. Подставляюсь, подумал он. Это из-за того, что я улыбаюсь при разговоре. Принимают за прилипалу или чокнутого. Вот в Тель-Авиве скажешь едва знакомому человеку что-нибудь теплое, «ма нишма?» («ты как?») например, улыбнешься во весь рот, он тебе тоже вернет улыбку от уха до уха, скажет «бэседер» («порядок»), и идешь себе дальше, расслабленный и удовлетворенный. И этот, едва знакомый, тоже доволен.

Серега еще побродил немного, пересек Манежную площадь, прошелся по Тверскому бульвару, заглянул в посольские переулки и отправился к себе разбирать вещи.

Новая работа, по поводу содержания которой поначалу недоумевал Серега, оказалась весьма любопытной. Уж точно лучше, чем составлять компанию высоковольтным столбам в дождь и ветер в Димоне или обучать африканцев собирать-разбирать «калаш», решил он. На этой работе в его обязанности входило улаживать ссоры между российскими раввинами, помогать с организацией гастролей донским, кубанским и уральским казачьим бардам (ведомственной принадлежности), помочь подведомственному населению (и особенно дамам) с выбором религиозного направления. Никакого нажима, предупредили его, только такт и понимание.

— В чем же тогда помощь? — удивился Серега.

— Именно в такте и понимании, — был ответ.

Серега решил посоветоваться по этому поводу с «Брамсовой капеллой». По электронной почте пришел ответ. От имени капеллы отвечал Теодор. Он в качестве отправной точки использовал живой пример из прошлого. Один из домашних учителей юного Набокова, писал Теодор, был еврейлютеранин. Он был, кстати, единственный учитель, которого юноша Набоков чувствовал необходимость опекать и защищать в отсутствие родителей от насмешек и замечаний прочей родни. Отталкиваясь от этого случая, Теодор продолжал: «Конечно, есть что-то в том, чтобы стать лютеранином (лютеранкой). Это позволяет приблизиться, но сохранить лицо. В этом есть message: то есть присоединяюсь, но присоединяюсь гордо. Католичество хуже, потому что ближе. Православие, как полная капитуляция, имеет свои преимущества, потому что, ущемляя гордость, однозначно демонстрирует лояльность на будущее. В ортодоксальном иудаизме видится то ли поза, то ли надрыв, а может быть, вызов и отсутствие вкуса. Иудаизм консервативного направления попахивает американизмом, а реформистского — вызывает подозрения в нетрадиционной сексуальной ориентации. Атеизм свидетельствует о серости и лености воображения. Для особо одаренных натур возможен личный коктейль на христианской или иудо-христианской основе, благо в искусстве составления таких коктейлей евреям нет равных».

Инструкцией этот ответ не выглядел, и Серега решил поменьше совать нос в вопросы религиозной идентификации российских евреев. «Сами разберутся», — решил он.

«Господин Есенин, — вдогонку послал письмо еще и Борис, ернически обращаясь к Сереге на „Вы“, — надеюсь, Вас самого еще не потянуло на разведенную под дамский вкус чертовщину подобно поэту Пастернаку?»

Рекомендовано было Сереге сдерживать патриотическое усердие российских писателей и публицистов (тех, что по части отдела русско-еврейской дружбы), призвавших свернуть эфемерный палестинский еврейский проект. Прежде всего, это неприлично выглядит, объяснили Сереге, российские писатели и публицисты (забавный трюк, правда? Чуть повернули слово — глядишь, и само понятие повернулось и можно подразумевать под ним всех-всех писателей и публицистов), так вот РОССИЙСКИЕ писатели и публицисты, ничего не вложив в палестинский проект, не обладают, в нашем понимании, и правом вносить предложения касательно дальнейшей его судьбы.

— Но вы же знаете, Сергей Иванович, такт никогда не был особенно сильной стороной российских евреев. При многих прочих и несомненных достоинствах, — добавило начальство. — Вообще такт, тактичность — ключевые слова нашего отдела.

Нужда в уважительном к себе отношении, — продолжало начальство, — биологическая потребность, наблюдаемая даже у кошек. Что уж говорить о евреях? И если, например, вы, Сергей Иванович, в умеренном еврейском космополитизме, универсализме или «мировом гражданстве» ощущаете раздражающее покушение на что-то родное и привычное в вас самих, все же нельзя не принимать во внимание, что идейному универсалисту в его представлении в каком-то смысле принадлежит весь мир и что в этом он находит утешение и, может быть, своего рода гордость. Надо признать, что всякая привязанность действительно может приносить человеку ущерб и, соответственно, освобождение от нее может восприниматься им как дарование свободы. Необязательно пытаться примерять это мировоззрение на себя, но считаться с таким образом понимаемой гордостью — долг цивилизованного человека, а для нас — вопрос профессионализма. Другой случай — еврей, носитель русского патриотизма. В отношениях с ним следует быть особо чувствительным, относиться к нему с видимым доверием, может быть даже с юмором демонстрировать ему собственное критическое отношение к русскости, не поощряя его, однако (в мягкой, доброжелательной форме), присоединиться к творческому развитию такой критичности.

Немало наших замечательных сограждан-евреев, оставшихся в стране, несмотря на пережитые ею в недавнем прошлом нелегкие времена, — новое Серегино начальство явно размахнулось на полновесную лекцию, — ныне заняты поиском своего места в ней и обновленной самоидентификации. Многие из них с недоверием относятся к палестинскому проекту: «Еще одна страна на Ближнем Востоке, в лучшем случае — такая, как все», — говорят они. И тут очень важен некий тонкий нюанс: если нападки на «палестинский проект» с их стороны содержат элементы страсти и настойчивого повторения, то это скорее всего указывает на глубокие внутренние сомнения в правильности сделанного ими жизненного выбора.

Сереге показалось, что начальство несколько «подзавелось» и выказывает признаки пренебрежительности, утверждая, что:

— Последних разочаровывает то, что «палестинский проект» не обернулся уже при рождении немедленным образцом красоты и совершенства. Не следует поощрять этих людей, Сергей Иванович, отрицание чужой государственности содержит чревоточинку, опасную для построения государства нашего, русского. Но с другой стороны, вы, конечно, не станете вступать с ними в спор на эти темы, несмотря на ваш пиетет к стране ваших личных друзей, — словно спохватившись, заглянуло начальство Сереге в глаза. — Во-первых, как старший по званию и ваш непосредственный начальник, запрещаю вам это делать, а во-вторых, — пустая трата времени, наткнетесь на целую фортификацию всевозможных умственных построений. Оспаривать эти, возможно, неприятные вам мнения в области, остро затрагивающей самолюбие ваших подопечных, имеет не больше смысла, чем было Чичикову соглашаться играть с Ноздревым в шашки. Софистическая эквилибристика, интеллектуальная клоунада, умственная провокация — древнейшие еврейские искусства. Было бы глупо и нерасчетливо с нашей стороны противоборствовать им. Зато умение ценить эти их искусства позволяет не только не ссориться с нашими евреями, но даже снискать их расположение, каковое может принести немалый профит, если подходить к делу с умом, а не противопоставлять себя им и уж тем более не впадать в беспомощный экстаз подозрительных «иванушек-дурачков» и даже размахивать кулаками, как делают иные наши дуроломы. Но, Сергей Иванович, уверяю вас, с властью дураков (как и с властью иноземных и иноплеменных экспериментаторов) в нашей стране покончено раз и навсегда, в этом вы можете быть уверены. И это позволяет нам вести политику гораздо более тонкую и прагматичную. Прагматизм в России — дело относительно новое, случаются перегибы, и мы очень рассчитываем на то, что ваш зарубежный опыт поможет нам и послужит дальнейшему процветанию нашей страны. Вот вы — человек читающий, — сказало начальство, еще раз, будто для надежности, переламывая через колено исходную тему разговора, — обратите внимание: Чичикова в русской литературной традиции принято считать персонажем исключительно отрицательным. А так ли это? Как вы думаете, Сергей Иванович, не является ли Чичиков интеллектуальным и духовным предтечей современного русского прагматизма?

Начальство хитро, почти по-ленински, улыбнулось и уже совсем по-ленински довольно потерло руки. «А не еврей ли он?» — подумал Серега, осторожно разглядывая новое начальство в фас и ожидая, когда оно повернется в профиль. Но даже когда оно повернулось нужным образом, потянувшись за стоявшей на краю стола пепельницей, ни о чем, кроме как о действительно имевшем место сходстве с Ильичем, Серега заключить не сумел. Начальство, в отличие от Ильича, не картавило.

— А вот один из моих знакомых в Тель-Авиве, — начал Серега просто так, чтобы не показаться человеком, которому нечего сказать, но чтобы и не выпятить своего «я» в первом же разговоре с новым боссом. Но тут же у него стало нехорошо на душе: Теодор не жил в самом Тель-Авиве, и в том, что он назвал его просто «знакомым», Серега почувствовал нестерпимый для него душок отречения. — Так вот этот человек, его зовут Теодор, — сказал Серега, возвращая Теодору по крайней мере его имя, — полагает, что во всех успешных евреях России есть нечто комическое, он даже классифицирует это комическое, разбивая его на три категории: комизм признанный, комизм любимый и комизм, вызывающий сочувствие. Вообще-то это разработка более широкой классификации, авторство которой принадлежит не Теодору, а Борису. — Серега остановился, почувствовав, что в учреждении, в котором велась беседа, кажется, появилось слишком много евреев.

Начальство прищурило глаза и помолчало, будто откладывая услышанное куда-то на дальнюю полку для дальнейшего изучения и пока не реагируя на него.

— А чувства успешных евреев, — продолжил Серега, — которые они испытывают к своим отставшим, незадачливым или неуспешным соплеменникам, описал классик русской литературы примерно следующими словами (теперь Серега, гордясь профессиональной памятью, демонстрирует начальству свою осведомленность в тонких исторических аспектах еврейской жизни в России): «Кругом почти сплошь жидова и — это надо послушать — словно намеренно в шарж просятся и на себя обличенье пишут: ни тени эстетики. Стоило ли Москву заполонять! И безысходное по неутешности сознанье, что до самого последнего, уже на грани обезьяны, за все его безобразье — ты до конца дней — ответчик. Он будет грушу есть и перекашиваться в ужимках — а ты нравственно отдуваться за его крикливое существованье».

— Кудряво сказано. Кто это?

— Пастернак, из письма к жене.

— Пастернак? — переспросило начальство.

Потребовалась еще одна пауза, прежде чем собеседник Сереги вернул себе рычаги разговора. «Начальство есть начальство», — подумал Серега почтительно и не стал нарушать молчания.

— Что же касается «палестинского еврейского проекта», — продолжило вскоре начальство, снова весело и задорно сверкнув глазами, — то если его и в самом деле свернут, кому же беженцев из него принимать придется? Кому они нужны? Давай спокойно, без демагогии, посмотрим на прошлый опыт. Кто их, бегущих от нацистов, принял в последнюю войну кроме нас? А почти никто. Только мы. Так любимые ими теперь англосаксы им прямо и сказали тогда: «И одного вашего нам будет слишком много».

— И ведь их, этих англосаксов, можно понять, — неожиданно для самого себя сказал Серега, понимая, что начальство говорит вещи давно обдуманные и заготовленные, а он сейчас безбожно импровизирует. — Они не то что не испытывали сочувствия — они просто не могли в это сложное и для них самих время создавать у себя проблему или углублять уже имеющуюся. Начальство посмотрело на Серегу с интересом, он же, наоборот, смутился.

— Вот ведь и в Еврейское Государство теперь бегут африканцы от резни в Дарфуре, — продолжил Серега. — И что?

— И что? — спросило начальство.

— С одной стороны: «Да кто же их поймет, кроме нас?» А с другой стороны, спрашивают себя: «А что же мы будем с ними делать? Ведь они совсем, совсем другие. И вовсе не все они из Дарфура. Даже большинство вовсе не из Дарфура, а, например, из Ганы, просто просочились через границу в поисках работы и лучшей жизни. И скольких мы можем поднять, ведь мы сами еще не вполне поднялись?»

— Се ля ви, — резюмировало этот пункт начальство. — Такова жизнь, Сергей Иванович!

Но Серега уже разошелся не на шутку.

— Нужно смотреть прямо в глаза беженцам из Дарфура и всем прочим, — продолжил он, — и сказать им: «Правильно делали, что не принимали нас, евреев, нигде перед войной (Серега говорил и удивлялся тому, что произносил сейчас). Хотите жить — учитесь владеть оружием и возвращайтесь в Дарфур. Хотите хорошей жизни — учите физику-химию и возвращайтесь в Гану. Мы вам поможем. Хотите повторять наши ошибки — мы вам не союзники!»

— Сергей Иванович! — сказало начальство. — Ау-у! Мы в Москве, в отделе русско-еврейской дружбы.

Еще, — инструктировало Серегу начальство, — будет, к примеру, вечер памяти Пастернака с плачем о его судьбе. Нужно проследить за направлением: если, как обычно, это только дежурные посиделки дворни с жалобами, у кого барин бесчувственнее, то это ничего. Если же рождается на таком вечере новое понимание христианства, отличное от православного, то и это тоже ничего, но в этом случае нужно принять дополнительные меры к охране любителей поэзии Пастернака. Эксцессы вроде того, что был с отцом Александром Менем[21], нам не нужны, только ославимся перед Западом без всякой пользы. («А Мень — он и есть Мень, будь он хоть отец, хоть Александр», — пошутил Пронин, когда Серега заглянул к бывшим сослуживцам поделиться новостями и рассказать о своей новой работе, но полковник глянул на него неодобрительно, и Пронин осекся.)

— Ах нет, — поморщившись, сказало Серегино начальство, когда он позже процитировал ему последнее замечание Пронина, — никакого отторжения и отчуждения. — И, понизив немного голос, добавило: — Понимаете, не то чтобы русские люди стояли на площадях с плакатами «Верните нам наших евреев!», мы бы такие плакаты заметили, но (тут голос был понижен еще) на самом верху есть мнение, что хорошо бы нам из принципа иметь положительный эмиграционный баланс с Еврейским Государством. В конце концов, — уже от себя добавило Серегино начальство, — за последние сто лет в России количество евреев в 10 раз уменьшилось, а в Палестине в 100 раз возросло, так что ни демографической, ни экономической ситуации небольшой перевес этого баланса в нашу пользу (?) не изменит. Займут немного мест, — как обычно, от второго и дальше — ни вреда, ни пользы, а для имиджа страны — хорошо. А с имиджем у нас теперь сами знаете как. Строго. Да и, между нами, когда вертятся на поверхности омута несколько щепок, взгляда от них просто не оторвать, и это — хорошо. История наша показывает, что отлепить еврея от Кремлевской стены можно и несложно. Он при этом, конечно, тут же приклеится к Пушкину, но это уже вопрос не нашей организации, для этого существуют союзы писателей.

Работа Сереге, в общем, понравилась. Любил он щегольнуть ивритом, произнося, например, «הבל הבלים הכל הבל» («hэвель hэвелим, hаколь hэвель»), что означает: «Суета сует, все суета», неизменно производя сильнейшее впечатление на собеседников, а особенно — на бардов.

АРЕСТ

Теодор сидел в кабинете, сочиняя E-mail для отправки своей однокласснице (той самой, которую он когда-то так бездумно подставил энергичному Пронину) и с которой вел теперь нескончаемую дискуссию об определении «дамского» романа. У этого обсуждения была и вполне утилитарная цель, если вспомнить предложение Теодора о душещипательном дамском романе как факторе оборонного значения.

Освободив из гендерной тюрьмы «дамского» романа небольшую компанию во главе со столь ценимой им госпожою Елинек, Теодор заявлял в письме, что «дамский» роман характеризуется прежде всего занимательностью. Подпустив шпильку, Теодор тут же потерял интерес к выдвинутому им тезису и не стал утомлять себя доказательствами. Он ни в коем случае не порицает «дамский» роман, писал Теодор, не относится к нему свысока и доказывает это тем, что читает дамские романы почти всегда до конца и в дальнейшем не намерен больше брать это слово в кавычки. Например, первый признанный им дамский роман «Унесенные ветром» ему очень понравился, хотя и не ценит он вовсе экранизацию, как, впрочем, не любит он все почти фильмы по действительно крупным книгам. «Унесенные ветром» именно и очаровали его женским взглядом на мир, пишет Теодор. Это эпическое произведение совсем не похоже на классический, поставленный мужчиной, спектакль, в котором личные судьбы героев видятся нам на фоне битвы идей и страстей, являющей зрелище по-настоящему грандиозное и захватывающее, герои же скорее помогают персонификации этих страстей и идей. В «Унесенных ветром» обходящиеся без рыцарских лат женщины являются и небом, и землей, и тучами, и горами. И лишь унылой неизбежностью, вроде месячных с нытьем в нижней части живота, проходят на заднем плане идеи, битвы и возящиеся с ними мужчины. Нет, конечно, и письмо Елинек — это явление женское, но в ее «Пианистке» бушует такой ураган, какой сравним разве с бурей отчаяния во флоберовской «Мадам Бовари». Но не такой дамский роман ищет теперь Теодор, а такой, который читали бы не только женщины и который своим стилем и содержанием не только растрогал и утешил бы к……ованных военных, но и внушил бы им человеколюбивые мысли. Теодор вычеркивает не вполне приличное слово, заменяя его термином «оскопленных», потому что не желает уподобиться Николаю Гоголю, позволившему себе в «Мертвых душах», изданных в России для школьников 9-го класса, употребить слово «жидовское». Из-за этого редактор, не будучи вправе изменять текст Гоголя, разъяснил, что это — «грубое выражение, употреблявшееся в литературе до ХХ века, ныне считающееся абсолютно неприемлемым». («Считающееся», отмечает редактор, дистанцируясь на всякий случай от спорного мнения.) Значение корня, впрочем, не разъясняется недоумевающему ученику. Теодор, болея за ученика, проверил сайт «Грамота. ру». Вот. Толково-словообразовательный словарь:

«ЖИДОВСКИЙ прил. разг. — сниж.

1. Соотносящийся по знач. с сущ.: жид, связанный с ним.

2. Свойственный жиду, характерный для него.

3. Принадлежащий жиду».

Из этого словаря неясно еще значение самого «сущ.». Его находим в другом словаре, Словаре синонимов сайта: «жид см. еврей». Только теперь Теодора оставляет тревога за образование русских школьников.

Он еще посетовал на отсутствие у него гоголевской смелости выражения мысли, но потом передумал и посоветовал Николаю Васильевичу брать с него, Теодора, пример и писать это слово ну хотя бы вот так: «Ж….ское».

В тот самый момент, когда Теодор стихийно переключился с дамского романа на писателя Николая Гоголя, во входную дверь постучали, нельзя сказать чтобы тихо, однако ж и не так чтобы слишком громко. Теодор спустился на первый этаж, спросил «Кто там?» и, получив не слишком понятный ему в эту минуту ответ «Алекс», но произнесенный успокаивающим русским выговором, открыл дверь. На пороге в сопровождении еще двух незнакомых Теодору мужчин стоял контрразведчик Алекс.

— Ну, здравствуй, Теодор, — сказал Алекс именно тем тоном, каким говорят эту фразу в фильмах, когда представляющие власть и закон официальные лица посещают на дому героя с сомнительной репутацией.

Теодор отступил вглубь салона, приглашая неуверенным жестом нежданных посетителей, которые сели на указанный им зеленый диван и, кажется, внимательно следили за реакцией и поведением Теодора. Он тоже присел на пуф и молча смотрел на гостей. Наконец Алекс нарушил молчание именно так, как это показывают в фильмах, то есть сказал:

— Ничего не хочешь нам рассказать?

— А что? — совершенно по-идиотски и испуганно выдавил из себя Теодор, пожалев, что КГБ совершенно не проводил с ним тренировок, которые могли бы подготовить его к такой ситуации.

— Ну, раз тебе нечего нам сказать, посиди с этим господином, — указал Алекс на одного из мужчин, коротко стриженного молодого человека лет тридцати, восточного типа, — а мы ознакомимся с обстановкой в доме.

— Асаф, — представился сотрудник Алекса, когда двое других поднялись по лестнице на второй этаж. Заметив взгляд Теодора, скользнувший по его короткой прическе, он нашел нужным добавить: — Я сам стригусь, чтобы сразу после стрижки принять душ. Я совершенно не переношу, когда состриженные волосы попадают мне за шиворот.

Теодор радостно улыбнулся Асафу.

— Я тоже, — сказал он, хотя на самом деле переносил это легко и после парикмахерской мог еще запросто заглянуть в соседний магазин, чтобы эффективно использовать с трудом найденное место на бесплатной стоянке.

Теодор испытывал в нынешней сомнительной ситуации приятнейшее чувство от установившейся с первого мгновения между ним и Асафом симпатии. «С КГБ это было бы совершенно невозможно», — победно подумал он.

Обыск длился недолго. Через четверть часа Алекс уже спускался вниз по лестнице, держа в руках знакомую читателю папку.

— Так что, говоришь, в детстве вместе с папой слушал «Голос Израиля» по хриплому радиоприемнику? А это что? — спросил Алекс, раскрывая пустую папку и указывая на надписи на закладках: «ДЕТСТВО», «УЧЕБА», «РАБОТА В КБ № 1», «РАБОТА НА ЗАВОДЕ № 2», «ВЫПОЛНЕННЫЕ ЗАДАНИЯ», «ОТЪЕЗД НА РАБОТУ ЗА ГРАНИЦЕЙ», «ПОРОЧАЩИЕ СВЯЗИ».

— Где бумаги-то, Диссидент Диссидентович?

Господи, ну почему юмор всех контрразведчиков мира так пропитан дидактической интонацией, подумал Теодор.

— Сжег, — он предельно честен с ШАБАКом, это у него где-то в подкорке мозга. С ШАБАКом ему хочется быть еще честнее, чем с женой. Ведь ШАБАК, как и армия, — это наше все, на этом стоит жизнь. Без ШАБАКа и армии Теодор, надо думать, давно уже был бы черной головешкой в автобусе с обгорелым томиком Пушкина в руках или чем-нибудь еще похуже на инвалидной коляске, без всякого томика, его кровь смыли бы из шланга в решетку уличного стока. Неужели они, эти люди из ШАБАКа, со своей дидактикой не чувствуют этой любви? Этой нежности?

Он протянул Алексу обе руки для наручников. Контрразведчик брезгливо поморщился, с высоты своего приличного роста глядя на полноватого, некрупного Теодора.

— Я за тобой немного походил и поездил, — сказал он, — если нужно будет — немного побегаю.

«Видно нашего человека», — сказал себе Теодор в утешение, испытав в очередной раз отвращение к отдающему педантичным фашизмом обычаю надевать наручники на инвалида и одышливого толстяка-гипертоника.

У КРЕМЛЕВСКОЙ СТЕНЫ

Вспомнив беседы с Теодором, его дифирамбы поэме «Москва — Петушки», шутки по поводу буквы «Е», с которой начинается фамилия Ерофеева, Серега пошел дальше. Опираясь на знание иврита и разбуженный в нем общением со своей шпионской сетью интерес к литературе (с вырождением вследствие Серегиной исходной профессии в некоторую увлеченность лингвистикой), он предположил, что поскольку «о» и «у» в иврите одна и та же буква, то вполне возможно, что правильное исходное написание этой фамилии — Еруфиев. То есть Руфиев «Е». А кто такая библейская Руфь? Прабабка царя Давида и праматерь Иисуса. Ничего себе открытие, подумал Серега. И после этого кто-нибудь посмеет утверждать, что лингвистика малополезная наука, талмудизм от литературы!

Убийство Венички теперь приобретало совсем иной смысл и явно попадало в сферу интересов Серегиного ведомства. И кому, как не ему, офицеру отдела русско-еврейской дружбы с опытом работы на Ближнем Востоке, произвести расследование этого преступления.

— Брось, — сказало ему начальство, — дело прошлое. Хоть и сказано в книге, что профили у этих четверых убийц были классические, но какие классические — не сказано. Зато сказано определенно, что глаза их были цвета говна в туалете на вокзале станции Петушки. Мало тебе? Еще одна еврейская разборка, как и в случаях с Иисусом и отцом Менем. И разве не свидетельствовал Веничка самолично перед своей гибелью, что даже ангелы над ним смеялись и Господь молчал? Тебе больше Господа и ангелов его нужно? Только и добьешься, что разбудишь, как декабристы Герцена, миллион антисемитов в России. Брось!

Серегу аргументация эта остудила. Но, поразмыслив, он решил, что хотя бы установит в точности то место у Кремлевской стены, где рухнул в изнеможении убегающий Веничка, где был избит, где хватили его головой о Кремлевскую стену, откуда вырвался в последний раз и бежал навстречу окончательной гибели в неизвестный подъезд.

Для приближения обстановки следствия к обстоятельствам расследуемого происшествия выпил Серега на Савеловском стакан зубровки, потом на Каляевской — другой стакан, только уже не зубровки, а кориандровой, проверил, укрепился ли его дух и не слишком ли ослабли члены. Решил, что состояние его не только не антигуманно, но даже стремление к истине в нем возросло многократно. И в таком состоянии тела и духа отправился Серега к Кремлю.

С чего начинается всякое изыскание или следствие? С изучения материальных улик и опроса свидетелей. Материальная улика была только одна — предпоследняя глава «Москвы — Петушков», а надежными свидетелями могли быть только парни из почетного караула у Мавзолея Ленина. Перечтя главу, двинулся Серега на Красную площадь. По мере того как он приближался к ней, крепла его уверенность, что тот, кто стоял однажды неподвижно караульным у Мавзолея, непременно всю жизнь будет приходить сюда снова и снова, а он, Серега, постарается распознать их среди других людей по стеклянному взгляду и некоторой скованности членов — следствию длительной неподвижности.

Красная площадь к моменту Серегиного появления на ней подернулась легким флером и, что было гораздо хуже, кренилась вместе с Мавзолеем, Лобным местом и памятником Минину и Пожарскому. За Лобное место Серега не переживал, Минин и Пожарский и не такое видали, а вот судьбой Мавзолея Серега обеспокоился. Что будет, если Мавзолей даст слишком большой крен и Ильич начнет сначала шевелиться, а потом, может быть, и… Нет, нет! Да и за Минина и Пожарского стало ему неспокойно: кто знает, куда может привести их излишний крен? В Варшаву или Прагу на танках? Будучи человеком решительным, Серега превозмог тревогу.

— В тысяча девятьсот шестьдесят девятом году, — обращался он к прохожим, — то есть через два года после Шестидневной войны, произошел здесь, на Красной площади, загадочный инцидент, а именно: четверо неизвестных с классическими профилями (Серега многозначительно сдвигал брови) настигли у Кремлевской стены высокого человека по имени Веничка и били его сапогами. Человек этот убежал, а за ним бежали и те четверо. Поскольку дело закончилось убийством, предупреждаю вас об ответственности за дачу ложных показаний!

Серега помахивал книжкой «Москва — Петушки», намекая, что закладкою в книге — ордер на арест, в том числе почетного караула, если понадобится, но книжка с ордером при этом иногда выпадала у него из рук на брусчатую мостовую, а улыбки прохожих свидетельствовали, что Серегу не принимают всерьез.

— Ну да, — говорил Серега, — я немного пьян. Не рассчитал. Я, знаете ли, долгое время провел в Африке и на Ближнем Востоке. От тамошней жары меняется состав крови — тяжелее переносишь холод, и ослабевает сопротивляемость алкоголю. Но вы же понимаете, — говорил он, стараясь быть как можно убедительнее, — вдоль всей Кремлевской стены (Серега производил в этом месте широкий жест обеими руками) это, может быть, самое святое место! Вы знаете, что это был за человек? — и слезы готовы были показаться из Серегиных глаз. — Его и Теодор уважает, и Борис, и Аркадий с Виктором, и я тоже.

Сереге становилось все хуже и хуже, прохожие все чаще, оглядываясь вокруг, советовали ему идти домой и проспаться. Минин и Пожарский, склонившись, читали вместе оброненные им «Москва — Петушки», периодически поглядывали неодобрительно на Серегу, и на губах у них, казалось, возникает то самое грубое слово, которое прислал ему полковник Громочастный в ответ на доклад о потреблении электроэнергии текстильной фабрикой в Димоне.

Плохо Сереге… И еще глядят на него круглым циферблатом часы на Спасской башне, вот-вот ударят…

— А я вас знаю, — сказал Серега пожилой женщине с очень добрым лицом, — вы учительница Теодора, он мне о вас рассказывал.

Серега попытался, но не сумел вспомнить, как ее зовут. Имя было странное (татарское, что ли?), а фамилия — белого генерала.

— Поди проспись, милый, — ответила ему женщина.

Серега согласно кивнул и двинулся в сторону Манежной

площади. В висках у него стучало, ему стало казаться, что каменные часовые идут за ним и с каждым шагом бьют прикладом о брусчатку и вылетают пули из их ружей прямо в открытый космос.

Мысли об открытом космосе Серега не вынес, он сначала пошел быстрее, а потом и вовсе побежал…

ТЮРЬМА. ВОСПОМИНАНИЯ И РАЗМЫШЛЕНИЯ

Уже в дороге по знакомому подъему Теодор догадался, что везут его в КПЗ Русского Подворья в Иерусалиме, а потому не удивился, когда с верхней полки нар сквозь ржавую решетку увидел угол Троицкого собора.

Он не готовился к допросу, на котором все равно не собирался ни молчать, ни врать, ни выкручиваться. Но то ли русский собор в Иерусалиме, то ли сверхъестественная связь, образовавшаяся между Теодором и Серегой, который в это время удалялся с Красной площади по совету мнимой учительницы Теодора, толкнула Теодора-узника на воспоминания о своей любимой учительнице. Первое, что вспомнил Теодор с улыбкой, — как с задней парты встал решительно крупный Мунтян и пошел на учительницу, а она побледнела, когда он приблизился к ней. Он дохнул на нее в доказательство того, что не курит. Этого намерения Мунтяна никто не понял сначала, хотя дурного от добряка, никогда не поднявшего руку ни на одного из своих однокашников, никто не ждал. Но почему же она побледнела? Она рассказала об этом потом, с улыбкой. Всему виной была «Учительская газета», которую она прочла накануне, рассказавшая, как взбесившийся ученик плеснул кислоту в лицо учительнице. Но Мунтян? Ей? Эта смешная подробность, выставив учительницу в свете несвойственной учителям беспомощности, не только никак не повредила ей в глазах учеников, но даже как будто дала пищу для роста незрелой совести юных школьников, вдруг узнавших нечто новое о границах людской уязвимости.

Потом вспомнил, как, рассердившись на Теодора (притворно, чувствовал он) за то, что он передавал свои стишки на соседнюю парту, пока разворачивалось ею на доске доказательство теоремы, она вызвала его повторить объяснение. Теорема была простенькая, даже краем глаза успел он ее понять и без труда, употребляя слова «следовательно» и «таким образом», воспроизвел и формулировку самой теоремы, и ее доказательство. Еще сурово были сдвинуты брови, но на губах учительницы плясала улыбка.

И последним вспомнил Теодор выпускной экзамен. Он выполнил задание быстро, без ошибок и без труда, но, видимо, это беспечное «без труда» сказалось на бесшабашном стиле его доказательств. Она выкрала листки Теодора из сейфа и отправила его переделать работу на дом к другой учительнице, чей строгий стиль, видимо, ценила выше своего. Действительно, теперь все «следовательно» и «таким образом» стояли, как солдаты в строю.

Теодор попытался вспомнить школу. Первыми вспомнились доски коридорного пола, потом парты в классах, затем гулкий, но не тяжелый удар откинутой крышки парты. Цвет парт — черный. В некоторых классах — темно-зеленый. На парте — чернильница-непроливайка. Непроливайка, если (страшась) переворачивать, но если смело тряхнуть!.. Тогда чернильная очередь по девичьему школьному фартуку и слезы (может быть, ярость). И не догадаться, что чернильницы и ярость необходимо запомнить. Школьные чернильницы — керамические, довольно тяжелые. Кто доливал в них чернила? Ученики? Учителя? Техничка? Техничка — замена слову «уборщица». Как придумалось это слово? Технический работник? Социальная политкорректность советских времен. Женщина в синем халате со шваброй и тряпкой из мешковины. А разве не сами мы убирали классы? Ведь были дежурные ученики. Точно. Вот и выплыл из памяти учительский вопрос: «Кто сегодня дежурный? Смочите тряпку, сотрите с доски». Мел, если исписывался, кажется, приносили сами учителя из чуждой, как отделение милиции, учительской.

Была еще чернильница домашняя, элегантная, легкая, пластмассовая, приятного коричневого цвета, похожая на лежащую на столе маленькую фетровую шляпу с полями. Был холщовый, в чернильных пятнах мешочек для чернильницы, о который можно вытереть перо, если забыты специально для этой цели предназначенные кружочки ткани, сшитые между собой в центре. Кто эти кружочки вырезал и сшивал вместе? Мать? Бабушка? Он сам на уроках труда? Не вспомнить. А откуда брались эти комки на кончике пера, которые нужно было вытирать о матерчатые кружочки? Точно! Вот для чего еще были эти кружочки. Стоп, стоп! А мешочек для чернильницы с завязкой — для чего он был вообще? Если в классе были керамические чернильницы, зачем было приносить в портфеле из дома свою? И этого не может вспомнить Теодор. А какой был пенал? Длинный, некрашеный, из светлого дерева. Был еще какой-то расписной с лаком, но этот почему-то раздражает Теодора, и он его мысленно выбрасывает. Крышка пенала была тонкая, из пазов выдвигалась пальцем, упершимся в выемку. Такие выемки сохранились кое-где на крышках батарейных отсеков небольших электроприборов. Что было в пенале? Ложбинки под какие школьные ценности? Под деревянную ручку с обгрызенным концом (сначала гадким на вкус из-за краски, потом — ничего). У ручки этой на другом конце в щель между двумя хвостиками и охватывающим древко цилиндром вставлялось перо. Если у пишущей части пера отломить половинку, а крепежную его часть расщепить крышкой парты и вставить в щель оперение из половинки тетрадного листа, то получившийся снаряд даже со средних парт можно швырнуть так, чтобы он воткнулся в доску, пока учительница стоит у окна и ищет что-то в своей потрепанной сумке. Не при каждой учительнице позволишь себе такое. Но интуиция подскажет, когда можно, когда — нельзя. Какие были еще ячейки в пенале? Под карандаш, под резинку. Подо что еще?

Не вспомнить. Туманится. Теодор впадает в дрему. Пускай так и движутся в памяти тени, словно серая кошка, что длинным забором — блеклым, унылым — идет. Свой цвет получила в наследство от матери серая кошка, забору навязан он сыростью многолетних осенних дождей. Тюремные нары, больничная койка нередко приводят человека к мыслям о потустороннем. А тут еще — вид на угол собора через решетку. И когда смотрящий на собор сквозь решетку, подобно Теодору, — обычная личность, правосудием остановленная внезапно посреди жизни, зарождаются в голове глядящего смещенные в иные сферы мысли. О хрупкости жизни, о вечном и неизменном. Но противится им Теодор. Что это за мысли нарушенные лезут мне в голову? — спрашивает он себя. Ну да, положим, обычные мои мысли похожи на движение звеньев велосипедной цепи: проходим зубцы, видим педаль и ботинок, убегающую землю, резиновые шины, промельк колесных спиц… Ну и что?

Ломает себя Теодор. В пику новым мыслям вспоминает он лекцию об иудаизме, которой развлекал Серегу по дороге в Димону. То есть нельзя объяснить человеку иудаизм по дороге в Димону, да и Теодор — знаток иудаизма не более чем полковник КГБ — ангел, несущий миру Благую Весть. Потому сосредоточился Теодор в лекции на частном вопросе, а именно: на соответствии манеры ношения ермолки характеру и убеждениям того, кто пришпилил ее к своей голове специально для этой цели предназначенной заколкой. Конечно, после года в стране Сереге нет нужды объяснять, что с помощью ермолки прячется еврей не от солнца, а от Бога, и богобоязненный еврей поверх ермолки надевает еще и широкополую шляпу. Но и под ней порою находит его Всевышний. Ермолка, объяснял Теодор, лежащая на голове так, что центр ее совпадает с осью, проведенной через тело прямо стоящего еврея, выдает его заурядность. Потому и не стоят евреи прямо, и даже раскачиваются в молитве, растолковывал Теодор, чтобы нельзя было через них провести мысленную ось и сделать заключение об их заурядности. Ермолка, сдвинутая набок, указывает на лихость характера. Сдвиг назад, в сторону темени, — свидетельство опасного вольнодумства. Сдвинутая на самый лоб ермолка не говорит об этом лбе ничего — такой человек. Одноцветность и особенно черная бархатистость ермолки конституируют традиционное, чисто теологическое наклонение мысли. Цветная вязаность однозначно декларирует территориальные притязания к соседним народам.

В этих речах Теодора почудился тогда Сереге неприличный привкус кощунства, о чем он Теодору и объявил. Теодор энергично отпирался. Непризнание божественного происхождения иронии, утверждал он, является ужасной и распространенной ошибкой многих. Это у рвения запах серы, утверждал Теодор, это чудовищное кощунство, говорил он, представлять Бога полковником КГБ, над которым уже нельзя и приколоться по дороге в Димону. Мне недавно попалось на глаза, рассказывал Теодор Сереге, интервью с младшей сестрой Набокова. Журналист спросил ее о брате и Боге. Пожилая женщина ответила: «Мы с ним на эту тему никогда не разговаривали». Мятущийся разум, добавил Теодор (проследить, чтобы не закралась опечатка и не написано было бы «мутящийся»), мятущийся разум у человека от Бога. Страх перед Богом, говорил Теодор, имеет в своем основании убежденность в жестокости и порочности Бога, о которых опасно не только упомянуть, но и подумать. Иначе зачем бы его бояться? Богобоязненный человек, убежденный в том, что создан по образу Его и подобию, предоставляет нам надежное свидетельство своей тайной порочности и жестокости.

В том месте, где находится сейчас Теодор, принято опираться на авторитеты, и томик Набокова, переданный ему по его просьбе Баронессой, достает Теодор из-под подушки. Это ранние стихи и рассказы. Он полистал знакомые страницы, улыбаясь, вспомнил впечатление от прочитанного: из очевидного горячего юного желания написать что-то сногсшибательное выступали черты того фирменного, невоспроизводимого стиля, который мог быть даром только человека, умеющего различать бесконечные разновидности бабочек. Продолжая размышлять, Теодор с присущим ему экстремизмом объявил самому себе, что старая русская литература, Тургенев, Толстой, в общей перспективе уже заняла место на одной полке с Гомером. Даже авторский гуманизм Чехова теперь вдруг показался ему архаичным. Современный человек гуманен, рассуждал Теодор, потому что гуманизм заложен в нем от рождения и с самого детства развит и поддержан его культурной средой. От литературы же ждешь безразличного чуда красоты, и холстом для красок может быть все, что угодно. С отвращением отзываясь о любых формах насилия, будь то нацизм или большевизм, Набоков никогда не соблазнялся отварным книжным гуманизмом, отделываясь в публицистических статьях коротким: «Ненавижу жестокость». Да в самом деле, нужно ли что-то сверх этого? Очень большой мысленной лупой вооружается намеренно Теодор, вглядываясь в либеральные течения мысли, подозревая найти в них бациллы насилия.

Вернувшись к размышлениям о религии, Теодор объявляет (кому? темно-серому тому Набокова?), что лично он рассчитывает на прощение Всевышнего, соблюдая его моральные заповеди. Как может рассчитывать на это и его более радикальный товарищ — Борис, который даже за его, Теодора, женой, приударяет исключительно в присутствии самого Теодора.

«Так ли это сейчас, когда я в тюрьме?» — мерзким угрем шевельнулась мысль.

Вообще надо заметить, что, сколько бы ни курили фимиам мужской дружбе, сколько бы ни писали о ней повестей, сколько бы ни напускали в этих повестях ауры высокого благородства и бескорыстия, в ней останется хоть в каком-нибудь виде дух бега наперегонки. Настоящим другом мужчине может быть только женщина.

И вздыхает автор. Ведь вот, посулил читателю веселую прогулку по Святой Земле с настроением игривым и легким, и что же? Заманил героя в тюрьму, внушает ему грустные мысли, повествование не летит уже, а плетется, словно «Субару-Джасти» с литровым двигателем на крутом подъеме. Хорошо иному легкокрылому автору писать быстрые диалоги.

Как в крепко сбитом фильме выглядывает на заброшенном заводе из-за цистерны положительный герой и производит выстрел, так вставит автор пулю-вопрос, и летит ему в другой строке от отрицательного героя в ответ граната. А сзади подкрадывается к герою коварным вопросом в третьей строке какая-то видимая нам лишь со спины, громадная, вся в черном, личность с толстенным ломом в руках. И летят неполные строки с восклицательными знаками в конце, словно выбегают на помост танцовщицы с напряженными ногами и взмывающими руками, в платьях, которые что-то прикроют на время только с тем, чтобы тут же взлететь и открыть. Не так это у автора, утомляющего читателя мировыми проблемами. Просыпается он среди ночи, прикидывает, который час, и вихрятся в его голове ночные мысли. Включит лампу над прикроватной тумбой. 4:30. Не время включать компьютер. И скрипит, и ползет перо по шершавой бумаге, пока не забрезжит сквозь жалюзи серый рассвет.

Ключ вошел в замок и повернулся в нем с тем грохотом, который он производит в дверях камер в пустых коридорах тюрьмы. Такими делают и ключи, и двери камер, и тюремные коридоры для того, чтобы в фильмах пугать зрителя. Вот и в нашей тюрьме дверь такая, что при толчке, ее открывающем, она резко пищит, будто клоун-обидчик хлопнул надувным молотком другого клоуна по носку длинной туфли.

— П-п-и-и-и-и-и-у-у-у-у-у… — ноет дверь, закрываясь под собственным весом за спиной вошедшего конвоира, словно этот другой, обиженный клоун, стоя на одной ноге, притворно плачет, демонстрируя детям в цирке причиненную ему понапрасну обиду.

Уводят на допрос Теодора.

Допрашивавший его офицер, довольно быстро почувствовав, что Теодор не врет и не пытается вводить в заблуждение следствие, объяснил ему причины ареста. Методика отвлечения офицеров ПВО эротическими беседами не была раскрыта противником, как ошибочно полагал Теодор, и до последнего времени оставалась в числе трех наиболее охраняемых секретов Еврейского Государства. Даже президент, прикреплявший к футболке Теодора шестиконечную золотую звезду, тот самый президент, который в свои молодые годы основал текстильную фабрику в Димоне (весьма рентабельную, кстати; изготавливаемые ею носки носит весь арабский мир, принимая их за египетские), так вот, даже он не знал, за что в точности награждает Теодора. Ведь стратегия блефа составляет первый военный секрет Еврейского Государства, а тактика блефа — второй. При этих словах ужас мелькнул в глазах у следователя, он прикрыл рот ладонью и посмотрел на Теодора совершенно затравленным взглядом. Теодор принялся успокаивать следователя, уверяя его, что услышанное останется между ними, что он никогда не наступает дважды на одни и те же грабли, главное, чтобы грабли действительно были одними и теми же. В общем, вскоре следователь и Теодор чувствовали себя словно друзья со школьной скамьи, и следователь заговорщицки подмигнул Теодору, а Теодор лихо подмигнул следователю, оба они рассмеялись, и ладони их с растопыренными пальцами встретились в звонком хлопке над столом, а затем сомкнулись в дружеском рукопожатии.

— Но как же осталась в секрете методика эротических бесед? — спросил Теодор в недоумении. — Ведь здравый смысл подсказывает, что нельзя было не догадаться, каким еще способом можно отвлечь офицеров ПВО от исполнения служебного долга.

— Упование на здравый смысл — наша извечная национальная проблема, — сказал следователь назидательным тоном, — то есть не сам здравый смысл — проблема, он-то необходим. Проблема начинается там, где есть убеждение, что здравый смысл — универсальный ключ-мастер, которым отпираются все двери. Тогда и результат — любительщина и халтура.

— Фашла, бывает, — сказал Теодор и покраснел.

— Офицеры ПВО противника оказались не такими олухами, — продолжил следователь, — они, услышав взрывы на охраняемом ими объекте, мгновенно сообразили, чем им это грозит, представили, как перед строем курсантов ПВО будут лишены мужского достоинства, и успели сговориться твердить одно: «искры на экране». О большей детализации сговориться они не успели, на их счастье, и поэтому один твердил: «искры плясали по экрану», другой говорил: «искры прыгали по экрану», третий, сноб и тайный гомосексуалист, заявил, что «искры перемещались по экрану в хаотическом беспорядке». Контрразведка противника на основе этих разночтений сочла, что сговора не было, и обратилась к русским с просьбой разведать, какие средства электронных помех применяет противник, то есть мы с тобой. Теодор уже готов был высказать новые предложения, но следователь выставил над столом упреждающую ладонь.

— Не хочу знать, — сказал он, и Теодор смутился. — А ведь тебе хотели поручить создание новой серии эротических бесед, — добавил следователь с сожалением, — теперь не поручат.

Теодор огорчился, но потом воспрянул духом и предложил:

— А давай подготовим, может быть, пригодится все же.

СЕРЕГА СКУЧАЕТ

Сереге было скучно. Раввины то ли не ссорились в данный момент, то ли рассорились так, что им нужен был уже не Серега, а наемные киллеры.

Барды все разъехались «чесать провинцию» и на концертах, подражая Сереге, говорили многозначительно: «הבל הבלים הכל הבל» (hэвель hэвелим, hаколь hэвель), что означает «суета сует, все суета», неизменно производя сильнейшее впечатление на зал, а особенно — на находящихся в зале учительниц русского языка (из тех, что по Серегиному ведомству).

Писатели-универсалисты научились без подсказки попадать в тон интересам российской государственности, с одной стороны, состоя в подчеркнуто легкомысленной оппозиции русскому народу и его власти, а с другой — выработав прелестное выражение лица, с лимонным оттенком, используемое при упоминании Еврейского Государства, в котором «все… ну как вам сказать? ну, не так, как у нас…». Полковник Громочастный, отношения с которым у Сереги мало-помалу восстановились и в условиях, когда Серега уже не состоял у него в прямом подчинении, даже приобрели оттенок дружеских, вклад именно этих писателей в общее дело возвышения России оценил особенно высоко.

— Славные ребята, — сказал он.

Православные женщины из евреек перестали заигрывать

с католичеством, а уж тем более с протестантизмом, и тоже хлопот от них даже кот не наплакал. Последний творческий вечер «Пастернак и православие» прошел совершенно гладко: присутствующие от своего имени и от имени Пастернака пожелали крепкого здоровья и долгих лет жизни Президенту и Московскому патриарху.

Однажды, правда, Серега вступил в спор с одним провинциальным театральным режиссером с еврейскими корнями (спорить со столичным, не сходящим с экранов телевизора фруктом он, возможно, не решился бы). Этот режиссер утверждал, что Еврейское Государство — убежище для всех тех, кто не может состояться в большом мире, еще одна провинциальная ближневосточная дыра. Он добавил где-то уже слышанную Серегой сентенцию о народе, сумевшем не быть таким, как все, и превратить свое изгнание в подвиг.

Серега, слушая его и думая: «Ага, это как раз тот случай, о котором говорило начальство», сначала, тем не менее, обиделся за своих друзей, но, внутренне развеселившись и явно нарушая инструкцию начальства, стал дерзить режиссеру. Он заявил, что разделяет, в принципе, его взгляды и со своей стороны согласен, пожалуй, с известным литературным героем, сожалевшим о том, что Наполеон не сумел покорить Россию, чтобы умная нация правила глупой. Он согласен и с тем, что подвигом можно было бы считать поступок русского человека, уехавшего, например, в Китай, чтобы через пару поколений его потомки доказали, что они не уступают китайцам и что жизнь их — наполненный особым смыслом подвиг добровольного изгойства. И конечно же, нет никакой заслуги в том, чтобы быть как все народы. Особенно как русские! — увлекся Серега. Он еще на волне вдохновения собрался было выразить недоумение упорством Пушкина, Тургенева, Толстого и прочих, отказавшихся от прекрасного, возделанного французского языка, которым они вполне прилично владели, в пользу сырого русского, но спохватился. Было, однако, поздно, режиссер уже смотрел на него полным настороженного внимания взглядом и молчал. Ну вот, подумал Серега, теперь будет налево и направо рекомендовать меня как отпетого антисемита. Еще до начальства дойдет! Он приветливо улыбнулся режиссеру и пожелал ему успехов в творчестве на благо РОССИЙСКОЙ театральной культуры.

А в общем — скучно. Серега вяло ковырялся в Интернете, просматривая новости Еврейского Государства и в очередной раз возмущаясь неполадками в системе образования.

Ну что это — место в четвертой десятке на всемирной математической олимпиаде? Недоволен был Серега и нерешительностью властей в подавлении интифады. Он даже вошел в форум сайта «Еврейские Сомнения» и написал там два мнения совершенно противоположного содержания. В одном мнении, которое подписал «Иудина из Крайот», он возмутился фашизмом еврейской армии, терроризирующей несчастных палестинцев. Распалив себя таким образом, Серега обрушился на «Иудину из Крайот» уже под именем «Карлеоны из Кирьят-Оны». Езжай отсюда, грязная тварь, писал он с наслаждением, езжай, пока я не вычислил тебя. Ты думаешь, скрылся за придуманным именем? Я работаю в таком месте, от которого никуда не скроешься. Не пройдет и недели, как я тебя найду и вправлю твои гнилые мозги так, что тебе Барух Гольдштейн[22] либералом из Би-Би-Си покажется! Езжай туда, откуда приехал, езжай к своим хозяевам на Лубянке, подлюка!

Серега потянулся в кресле. К его удивлению, довольно быстро отозвалась юная солдатка еврейской армии (Серега проверил по электронной картотеке, оказалась старушка, сектантка из Калуги). «Ребята, не нужно ссориться, Родина у нас одна, и мы должны жить в ней дружно, уважая и мусульман, и христиан любых конфессий».

Из-за таких пацифисток, как ты, отозвался Серега под именем «Карлеоны из Кирьят-Оны», у нас бардак в государстве.

Он еще не оставил без внимания персидские происки и добавил: «Как сказал поэт, надолго запомнит коварный Иран дорогу кровавую в Мазандаран». Серега подписался очень длинным именем «Не самый гарячий еврейский горец». Какой именно поэт сказал эту сочную фразу, каким образом засела она у него в голове, Серега не помнил. Нет ли в ней искажений, он тоже не поручился бы. Может, Фирдоуси сказал, а может, и нет. Культурных людей, надо все же признать, готовит школа КГБ.

Вскоре наскучило Сереге и это занятие, и он ввел в строку поиска Google имя своего друга — «Теодор». Он ожидал, конечно, увидеть и Теодора Драйзера, и Теодора Рузвельта, и Теодора Герцля, но вместо них посыпались на него совершенно неизвестные ему болгары, как-то: Теодор Дечев, Теодор Траянов и даже Св. Теодор Тирон из IV века нашей эры. Серега щелкнул на одну из дальних страниц, и когда услужливый Google быстро открыл ее, Серега обомлел, щелкнул на вторую сверху ссылку и прочел ту самую статью, которую не так давно читал Теодор на глазах у ожидающего его заказчика и которую они составляли вместе с Теодором и компанией в рамках Шпион-Воен-Совета. Он набрал номер Теодора. По телефону ответила Баронесса. На вопрос о

Теодоре она ничего не сказала, и только слышно было, как она дышит в трубку. Позвать его она не может. Его нет дома. Она не знает, когда вернется. Понятно! А через какое-то время на компьютер и на сотовый телефон пришло сообщение от Баронессы с фотографией Теодора. Поверх фотографии нанесла Баронесса с помощью фотошопа четыре прямые линии, образующие решетку. Серега выключил компьютер и отправился к полковнику Громочастному.

ТЕОДОР ПО-ПРЕЖНЕМУ НА НАРАХ

Давно не лежал Теодор на верхней полке, ну разве что в сауне Holmes Place на полотенце, после беговой дорожки и бассейна. Случись ему сегодня ехать по России на поезде, выбрал ли бы он, как обычно, верхнюю полку? Наверное, уже нет, уступил бы ее худощавому студенту, каким был когда-то сам, когда возвращался на каникулы домой и выпал у него, пока он спал, из кармана рубль, и женщина на нижней полке сказала жалостливо: «Наверное, деньги этого студентика», — и вернула ему желтый рубль, когда он проснулся и спрыгнул на покачивающийся на рельсах пол вагона.

Желтый цвет этого рубля и грубая решетка на окне, сквозь которую поглядывал Теодор на православный собор, напомнили ему жалюзи в его с Баронессой спальне, рисованные серые с блекло-голубоватым отливом листья на желтом фоне их любимого постельного комплекта. Что видит сейчас Баронесса? Им не скоро еще позволят свидания, ведь он — не то предатель, не то агент иностранной разведки, опасный для обороны страны.

А Баронесса сквозь щели жалюзи позади стеклянной двери на балкон видит ветви разросшихся кустов двуцветного фикуса с листьями из зеленой сердцевины и желтоватых обводов, вдруг приобретшими в лучах низкого утреннего солнца оттенок грустной осенней желтизны. Мелкими листьями, будто новенькими медяками, так обильны кусты, кажется — нет довольно товаров в мире для такой груды монет: сторгуешь столичный город славного государства, а денежная гора все так же велика. Засохшая прошлогодняя, не спиленная еще ветвь пальмы оперлась о парапет балкона, сначала топорщиась своими пальцами с остро подпиленными ногтями в сторону спальни, потом обмякла и обвисла мягко, как свисает с края тесной табуретки мохнатая лапа рыжей собаки, пристроившейся смотреть, не мигая, на своих хозяев.

Есть твердый принцип у автора: не утомлять читателя описаниями природных явлений. Одно предложение, от силы — два-три, и хватит. Не станет он глядеть в умилении на чудный пейзаж, описывать в самозабвенном наслаждении дивные его детали, когда Читатель уже, вероятно, прищурил один глаз и словно говорит автору: «Да ведь я всего этого не вижу. Что же ты, будто нанес на хлеб тонкий слой маслица, разложил селедочку без единой косточки по поверхности и лопаешь его с таким аппетитом, что у нас слюнки текут, а нам только и достается, что понюхать виртуальный запах несуществующего бутерброда».

Не таков автор, не станет он мучить читателей. Главу завершит он простой для восприятия картиной: лежащий на нарах Теодор, за ним окошко в клеточку, через него вид на угол собора, перекрытый в данный момент припарковавшимся у ближнего тротуара грузовиком с лишенной всякой загадочности надписью на борту: «Coca-Cola». И теперь, почитывая в удобной постели книгу, читатель, хоть и не представляет в точности, как выглядит угол собора через тюремную решетку КПЗ Русского Подворья в Иерусалиме, все же, надеемся, в меньшей обиде на автора. Давно не лежал Теодор на верхней полке, ну разве что в сауне Holmes Place на полотенце, после беговой дорожки и

бассейна. Случись ему сегодня ехать по России на поезде, выбрал ли бы он, как обычно, верхнюю полку? Наверное, уже нет, уступил бы ее худощавому студенту, каким был когда-то сам, когда возвращался на каникулы домой и выпал у него, пока он спал, из кармана рубль, и женщина на нижней полке сказала жалостливо: «Наверное, деньги этого студентика», — и вернула ему желтый рубль, когда он проснулся и спрыгнул на покачивающийся на рельсах пол вагона.

Желтый цвет этого рубля и грубая решетка на окне, сквозь которую поглядывал Теодор на православный собор, напомнили ему жалюзи в его с Баронессой спальне, рисованные серые с блекло-голубоватым отливом листья на желтом фоне их любимого постельного комплекта. Что видит сейчас Баронесса? Им не скоро еще позволят свидания, ведь он — не то предатель, не то агент иностранной разведки, опасный для обороны страны.

А Баронесса сквозь щели жалюзи позади стеклянной двери на балкон видит ветви разросшихся кустов двуцветного фикуса с листьями из зеленой сердцевины и желтоватых обводов, вдруг приобретшими в лучах низкого утреннего солнца оттенок грустной осенней желтизны. Мелкими листьями, будто новенькими медяками, так обильны кусты, кажется — нет довольно товаров в мире для такой груды монет: сторгуешь столичный город славного государства, а денежная гора все так же велика. Засохшая прошлогодняя, не спиленная еще ветвь пальмы оперлась о парапет балкона, сначала топорщиась своими пальцами с остро подпиленными ногтями в сторону спальни, потом обмякла и обвисла мягко, как свисает с края тесной табуретки мохнатая лапа рыжей собаки, пристроившейся смотреть, не мигая, на своих хозяев.

Есть твердый принцип у автора: не утомлять читателя описаниями природных явлений. Одно предложение, от силы — два-три, и хватит. Не станет он глядеть в умилении на чудный пейзаж, описывать в самозабвенном наслаждении дивные его детали, когда Читатель уже, вероятно, прищурил один глаз и словно говорит автору: «Да ведь я всего этого не вижу. Что же ты, будто нанес на хлеб тонкий слой маслица, разложил селедочку без единой косточки по поверхности и лопаешь его с таким аппетитом, что у нас слюнки текут, а нам только и достается, что понюхать виртуальный запах несуществующего бутерброда».

Не таков автор, не станет он мучить читателей. Главу завершит он простой для восприятия картиной: лежащий на нарах Теодор, за ним окошко в клеточку, через него вид на угол собора, перекрытый в данный момент припарковавшимся у ближнего тротуара грузовиком с лишенной всякой загадочности надписью на борту: «Coca-Cola». И теперь, почитывая в удобной постели книгу, читатель, хоть и не представляет в точности, как выглядит угол собора через тюремную решетку КПЗ Русского Подворья в Иерусалиме, все же, надеемся, в меньшей обиде на автора.

ТВЕРДЫЕ ПРИНЦИПЫ РУССКИХ СПЕЦСЛУЖБ

Серега выглядел очень взволнованным, когда обращался к полковнику Громочастному.

— Что это? Зачем? Что он вам плохого сделал? — спрашивал Серега с обидой в голосе. — Зачем вы его сдали?

Полковник смотрел на Серегу с интересом.

— Каков главный принцип русских спецслужб? — спросил наконец Громочастный спокойно.

— Безопасность Отечества, — сказал Серега. — Но при чем тут это? Чем Теодор навредил России?

— Безопасность Отечества — это не принцип, это — цель, — поправил его полковник, — а главный принцип — гуманность. Русская спецслужба всегда и везде действует исключительно из соображений высочайшей гуманности. Это соответствует национальным традициям России, отразилось в ее литературе, вере, истории.

— ???

— В данном случае мы сочли опасность кастрации офицеров ПВО, обучавшихся, кстати, не так далеко от того места, где мы с тобой сейчас разговариваем, достаточно высокой. Чтобы спасти этих людей, нам не совсем чужих (у одного, между прочим, жена из Твери, у другого — из Киева), и чтобы предотвратить такое грустное развитие событий, мы и предприняли открытую публикацию, а через министерство иностранных дел намекнули, что не поставим очередную партию средств ПВО, если работать на них будут офицеры, лишенные мужественности. Это было бы и плохой рекламой поставляемым нами техническим средствам оборонного назначения.

Полковник взглянул на Серегу поверх очков.

— Так, говоришь, Теодора взяли? — спросил он. — Надеюсь, его не пытают там?

Серегу передернуло.

— Не передать ли ему в тюрьму шерстяные носочки, пушистые, толстые? Ведь в Еврейском Государстве небось дефицит с теплыми вещами. А в Иерусалиме, говорят, иногда даже снег выпадает. А может быть, теплый шарф? Длинный, прочный…

Полковник еще раз бросил на Серегу изучающий взгляд.

— Ну ничего, ничего, — подбодрил он приунывшего Серегу, — он крепкий парень. С идеями. Выдержит и пытки. Видишь, мы его в тюрьму не сажали, не пытали, наоборот, лелеяли, доверяли ответственные заказы оборонного значения. Вот тебе и басни диссидентские о жестокости КГБ и гуманности Еврейского Государства.

— Но что же делать? — спросил Серега.

— Жаль тебе его? — спросил полковник, внимательно глядя Сереге в глаза.

Серега молчал.

— Вижу, жаль! Что ж, подумаем, что сделать для твоего Теодора. Вечно мы должны его опекать, как ребенка. А теперь даже в родном его Еврейском Государстве. Вот так казус! Верно, Серега?

Нездоровое веселье почудилось Сереге в глазах полковника.

— Ладно, я же сказал, подумаем! — сказал Громочастный, нахмурившись.

Серега сделал официальный поворот кругом и вышел из кабинета.

Ишь, обиделся, подумал про себя полковник. Хорош — «внук еврея»! Вот, на тебе, держим отпетого сиониста в организации, покачал он головой по поводу своей толерантности, переходящей в данном случае границы разумного.

ПАСПОРТ

Мысли Сереги вращались вокруг плененного Теодора, а от него повернулись к Андрею Дмитриевичу Сахарову, который тоже был когда-то пленен в своей собственной стране. Серега решил посетить музей Сахарова в Москве. Прибыв на место, он нашел музей закрытым в этот день, зашел в соседний парк, осмотрел памятник российской интеллигенции в виде подорвавшегося на мине Пегаса, которому взрыв не только не разорвал внутренности, но даже, приподняв над землей, несколько расширил кругозор. Серега выплюнул залетевшую в приоткрывшийся рот мошку, увидел, когда плевал, что развязался шнурок на левом ботинке, поискал, куда бы ему поставить ногу, и нашел загаженную голубями скамейку. Поставив на нее ногу, привел в исправность распустившийся шнурок и уже собрался домой, но кто-то окликнул его безличным определением: «Гражданин!» Обернувшись, Серега увидел идущих к нему старшего сержанта милиции и с ним еще двух рядовых милиционеров.

— Это что же это вы плюетесь в святом для каждого русского человека месте? — спросил старший сержант довольно требовательно. — Ногу ставите на сиденье скамейки, оскорбляя память Андрея Дмитриевича. А ведь он создал для нас атомную бомбу.

— Водородную, — поправил Серега.

— А хоть бы нейтронную, — не уступал милиционер, — предъявите документы, пожалуйста.

Серега полез в боковой карман и, только когда уже подавал документ старшему сержанту, обратил внимание, что подает паспорт Еврейского Государства. В глазах милиционера зажглось любопытство. Паспорт открывался не с той стороны. Вспомнились ему стишки, которые он в школе читал у доски наизусть:

И вдруг,

как будто

ожогом,

рот

скривило

господину.

Это

господин чиновник

берет

мою

краснокожую паспортину.

«Как всегда, перебор у коммунистов, — поморщился милиционер по поводу пафоса пролетарской поэзии, — а тут и вовсе ерунда — иудейский паспорт, синюшный, с дешевой позолотой на рисованных подсвечниках».

Серега вспомнил, как невысока, говорят, зарплата милиционера, да еще уличного, вроде этого, со щеками необыкновенно здорового цвета, который бывает у милиционеров, проводящих много времени на свежем воздухе.

— Постойте, — сказал он, протягивая руку за паспортом, — я бы хотел заплатить штраф на месте.

Он получил паспорт и вложил в него русскую банкноту, на достоинство которой не обратил внимания. Лицо милиционера выглядело оскорбленным.

— Извините, я ошибся, — сказал Серега и добавил двадцатидолларовую бумажку, — это ведь не очень злостное правонарушение, и я целиком в нем раскаиваюсь.

— Деньги лучше хранить в бумажнике, из паспорта могут выпасть, — сказал милиционер. Он чуть было не козырнул по привычке, но отдернул руку, глянув на паспорт в Серегиной руке с вложенным в него денежным коктейлем.

Старший сержант продолжил путь с двумя рядовыми милиционерами, которым сказал, отойдя на приличное расстояние от Сереги: «Ну и евреи пошли, вылитый Сергей Есенин с похмелья!»

Серега глядел на паспорт в недоумении, полистал его. Он вспомнил, как подошел к нему после концерта отец барда, пожилой еврей в длинноватом пиджаке и спросил:

— А правду говорят, что евреи там, в Еврейском Государстве, в глубинке, характерами похожи на сибирских мужиков?

Серега вспомнил Димону, Моше, Хаима. Но столько блеска было в глазах старого фантазера, такой надеждой светились они, что Серега подумал и сказал:

— Пожалуй. Есть в этом что-то.

Старик поблагодарил Серегу, отошел от него осторожной походкой, по его фигуре видно было, что, идя, он ведет интенсивный внутренний диалог с самим собой, причем позиции обоих его внутренних спорящих, наседающего и отбивающегося, хранят вежливость в обращении. Серега сочувственно улыбнулся вслед, но старик неожиданно развернулся и опять подошел к Сереге.

— Правда, Саша хорошо поет? — спросил он о сыне. Старик явно хотел спросить что-то другое, но, видимо, в последний момент не решился.

— Конечно! Отлично! — сказал Серега и еще раз улыбнулся, теперь уже обращая улыбку непосредственно старику.

— Никто в России сегодня не умеет петь так, как Саша! — добавил старик.

Теперь, стоя в парке, Серега задумался, глянул еще раз на крылатую стальную лошадь, которая, как показалось ему сейчас, напоролась в неосторожном полете в поисках фуража на вертикали русской жизни. Он подумал о том, как опасно парить над заостренными русскими вертикалями, о том, что такое парение превращается в нервозный подвиг, накладывающий сложный отпечаток на рожденную полетом поэзию. И почудилось Сереге, что сказала ему русская интеллигенция, болезненно поморщившись и кивнув на музей Андрея Дмитриевича: «Среди всего прочего — боролся он и за право евреев на эмиграцию».

На что-то необычное, кажется, решился Серега, спрятал документ в боковой карман, откуда он появился так непредвиденно на обозрение милиционерам и русской интеллигенции, достал сотовый телефон и набрал номер полковника Громочастного.

Трудно сказать, что повлияло на решение Сереги: тоска ли по веселой открытости и врожденному такту африканцев; ностальгия ли по еврейской пустыне, где только купол текстильной фабрики да столбы высоковольтной передачи, где можно плевать, где попало и ногу ставить, куда попало, где до любой шестиконечной звезды рукой подать. А может быть, это была иллюзия, из тех, что посещают порой человеческие души, и вот теперь одна из них нашла пристанище в

Серегиной душе, но…

РОДОСЛОВНАЯ СЕРЕГИ

— Серега подал в отставку и решил уехать в Еврейское Государство на постоянное место жительства, — объявил майору Пронину полковник Громочастный.

— Ну да? — удивился Пронин.

— А я вот нисколько не удивлен, — сказал полковник. — Ты, кстати, родственные связи его перепроверил, копался?

— Все перекопал. Ничего. Как сказал поэт, «если кто и влез ко мне, так и тот татарин».

— Это хорошо, что ты занялся поэтами, Володя, но позволь предположить: ты плохо копал. Я люблю Серегу как родного и хочу, если уж он на такое решился, чтобы не чувствовал там себя бедным родственником. Он — наверняка внук Есенина от какой-то из его еврейских пассий, позже репрессированной. Родитель Сереги поэтому воспитывался в детдоме, фамилию дали директора детдома, детдом дал Серегиному отцу не только фамилию, но и профессию шофера.

— Но Петр Иосифович!

— Это не предположение, майор Пронин, это приказ. А там кто его знает, — продолжил Громочастный, немного понизив голос, отчего майор, как обычно при этом, почувствовал холодок в паху, — будет родной человечек в укромном месте. Жизнь иногда выкидывает такие фортеля, каких ни за что не предвидишь загодя. Ни одни ворота, Володя, не оставляй на запоре. — И дальше полковник добавил уже нечто, чего майору Пронину не захотелось осмысливать: — Вот варим зелье из Чингисхана с Достоевским, а что из этого выйдет? Кто знает? — полковник вздохнул.

«Как сильно поседел босс за последнее время, — подумал Пронин, — а ведь всего на два с половиной года старше. Что делает с людьми большой бизнес!»

Сердце майора стало не просто оттаивать по краям, его будто схватила в свои лапы самая обыкновенная человечья нежность. «Эх, полковник, полковник! Петя Громочастный!» — подумал майор Пронин.

— А не открыть ли нам филиал банка в Тель-Авиве, Серегу директором? — предложил расчувствовавшийся Пронин.

— Пока нет, Володя, пусть трудится пока там, куда самому удастся пристроиться, наработает репутацию честного человека, добывающего хлеб насущный в поте лица. Потом посмотрим.

— Скажем ему?

— Ни в коем случае!

РЕШЕНИЕ

Все, однако, далеко не так просто было с Серегой. Вечером ему позвонил по просьбе сына отец барда. Телефонные разговoры с ним уже случались по Серегиной инициативе.

Старик был приятен ему, за ним чувствовалась эпоха русской жизни с разговорами на кухне, на которые КГБ махнуло рукой еще до Серегиного рождения. Было интересно услышать его горячие суждения о политике, как ни странно, очень взвешенные, когда речь шла о чувствительных русских вопросах. Только однажды Серега был озадачен сухой краткостью старика, когда отозвался с восторгом об «Энни Холл», старом фильме Вуди Аллена.

— Не нравится, — сказал старик об актере, и Серега не решился просить разъяснений. Позже, подумав над этим, он решил, что неприятие старика объясняется, скорее всего, тем, что он увидел комизм еврейского рассеяния под непривычным, американским, углом, и это чем-то его оскорбило.

Звонок на сей раз был деловой, о деталях гастролей. Бард, почувствовав симпатию Сереги к своему отцу, пытался выяснить, не поможет ли Серегина организация с рекламой и организацией гастролей на местах. Серега обрадовался звонку и пригласил старика к себе. Тот, кажется, тоже обрадовался, хотя отсутствие щелей из пауз в его быстром согласии, по-видимому, должно было скрыть удивление. Старик заявился вскоре с бутылкой «Финляндии». Поскольку у Сереги не оказалось для закуски ничего, кроме фисташек и пары помидоров, выпили они немного, всего по две рюмки, но этого хватило, чтобы старик начал читать наизусть стихи Пастернака. Слушая его, Серега стал фантазировать: а уговорил ли бы он поехать с собой на Ближний Восток доктора Живаго? «Афух аль афух», как говорят евреи («обратное от обратного»)? А что? Разве нет в этом некоей высшей справедливости? Отошел же Пастернак к русским душою и телом, почему бы евреям не прибрать к рукам доктора Живаго? Он, во всяком случае судя по тексту романа, не строил страдальческих мин, как сам Пастернак, при упоминании Палестины и сионизма, не провозглашал, подобно Пастернаку, публично: «Нам, русским, всегда было легче выносить и свергать татарское иго, воевать, болеть чумой, чем жить». У доктора как раз имеется фронтовой опыт, такие люди нужны на Ближнем Востоке, там сейчас и свои татаро-монголы, и война, и, можно сказать, чума. Все замечательные русские качества, перечисленные Пастернаком, востребованы и могут быть проявлены там сейчас в полной мере. Как нигде.

Справку насчет истории чумы в России Серега без труда получил в Интернете. Чума, как и показалось сразу Сереге, косила в основном Запад. Ее эпидемия достигла Москвы один раз — в 1771–1773 годах, была преодолена профессиональными усилиями русских врачей и организационными мероприятиями графа Орлова. Распространению инфекции способствовали большие скопления людей у Варварских ворот, уверовавших в исцеляющую силу чудотворной иконы Боголюбской богоматери. Московский архиепископ Амвросий распорядился убрать икону. Разъяренная толпа, обвинив архиепископа в краже иконы, кинулась искать его. Не найдя поначалу, бросилась громить богатые дома, карантины и чумные больницы. Наконец, на хорах Донского монастыря Амвросий был найден и растерзан.

Нобелевский роман Серега прочел совсем недавно. Поначалу его смутила простота и провоцирующая непритязательность изложения, показалось вначале, будто автор и события романа движутся в разные стороны. Вот инвентаризированы снег, солнечные лучи, капуста на кладбище, все сброшено в один открытый картонный ящик с надорванным углом и четырьмя откинутыми на разные углы картонными зюйдвестками. Автор погрузил ящик в телегу и сам тоже едет в ней, прихватив и Серегу. А навстречу им бредут люди, называя автору свои имена-отчества, Сереге же было непонятно, нужно их запоминать или погодить, может, не понадобятся. А вот этот кусок из диалога:

«— …Общение между смертными бессмертно и… жизнь символична, потому что она значительна.

— Ничего не понял. Вы бы об этом книгу написали»,

— показался было Сереге программным заявлением автора, но он тут же себя одернул. Впоследствии, по мере чтения романа, поэзия скитаний, поезда, дороги, партизанщина, эпический охват захватили Серегу. Вот и я так, подумал он: школа КГБ, Африка, Ближний Восток, теперь вот отдел русско-еврейской дружбы, что дальше? В итоге роман ему понравился. Правда о большевизме, добавив оттенков, не тронула Серегу: в значительно более подробной разработке она уже была известна ему от Солженицына и особенно Шаламова. Пастернак, конечно, в этом равнодушии Сереги был невиновен. К туманностям Серега отнесся почтительно, а фантастические поведение и судьба доктора сейчас обрадовали Серегу, будто оправдывая его собственную спонтанность и помогая ему принять назревающее безумное решение об отъезде.

Когда Серега три месяца назад закончил читать роман, он решил обсудить его в электронной переписке с Теодором. Теодор отвечал неохотно и едва ли не туманнее самого Пастернака. «Контекст больше текста», — написал он.

Зато Борис, узнав от Теодора об интересе Сереги, с энтузиазмом подхватил переписку и, свернув к сионистскому аспекту затронутой темы, отмечал, что Пастернак из-за своего страстного славянофильства представляется ему драгоценной потерей для дела сионизма. Жаль, жаль. Но в его русском патриотизме, сознательно и злокозненно отравлял Борис могущую возникнуть у Сереги симпатию к поэту, мне видится существенный изъян: тридцати лет не хватило нашему еврейскому славянофилу, чтобы избавиться от уважения к Кавказскому Дьяволу, зато он мгновенно переполнился презрением к безобидному в общем-то, хоть и несколько хамоватому и вполне русскому Лысому Черту. Упорство, с которым он убегал и отрекался от своего еврейства, это типичный и чрезвычайно плодотворный старт к сионизму. Можешь мне поверить — мы все прошли через это, доверительно сообщал он Сереге. Он даже назвал Пастернака еврейской «бедной Лизой». Совсем уже распоясавшись, Борис охарактеризовал великого поэта как дважды полуженщину, поскольку его восприятие жизни — наполовину женское, а сила рациональной составляющей его интеллекта как раз и составляет половину женской. В подтверждение своих тезисов Борис привел цитату из Пастернака, утверждавшую, что «…главную работу совершает не он сам, но то, что выше его, что находится над ним…». Что тут еще можно добавить?! — восклицал Борис. Но представь, добавлял он, это совершенно не помешало расцвету глубочайшего художественного дарования Пастернака. Гений! Гений! Универсалистом его не назовешь, потому что, как человек глубоко одаренный, он далеко ушел вперед от банального еврейского универсализма, который, утверждал Борис, похож на старого холостяка, убежденного, что ему принадлежат все женщины мира, хотя на самом деле ему не принадлежит ни одна из них.

Теодор прокомментировал высказывания Бориса, отметив, что Борис априори необъективен в отношении Пастернака. Тут, возможно, есть некоторая аналогия с негативным отношением Набокова к Достоевскому, книгу которого он мог порвать на глазах у студенческой аудитории. Ведь Набоков — это другой путь для его страны, России (у меня вообще нелады с верой, но я надеюсь, добавил Теодор, что раз был возможен Набоков в России, значит, возможна и набоковская Россия), а Борис, он — антипод Пастернака. Я не отрицаю универсализма или перемены отечества или даже полного отказа от него, прибавил Теодор, но мне кажется, что специфически для евреев это губительно, как водка для эскимосов.

Серега в ответном письме ласково обозвал и Теодора, и Бориса узколобыми еврейскими националистами и отмел посягательства Бориса на русского поэта Пастернака (к тому же христианского, шутя, уколол он их). Борис, добавил Серега, — вообще исчадие ада, живая иллюстрация термина «жестоковыйный народ». Разве можно, подобно итальянской мафии, вершить суд над своим великим соплеменником с помощью бейсбольной биты, спрашивал он, очень стараясь, однако, чтобы тон его ответа был юмористическим.

Не пришлют ли Теодор с Борисом собственные отзывы на роман, с упором на сионистскую точку зрения, спросил Серега в письме.

Нет, отвечал Теодор вполне серьезно, ему не хочется подставляться, касаться русских святынь. Сереге ли не знать, как накачиваются в России святыни: медленно, кропотливо, талантливо, как заглатывает крысу питон. Концлагеря святости. Но это дело самих русских. Время ограждать лагеря, и время сматывать колючую проволоку. Не хочу участвовать в этом ни положительным, ни отрицательным образом. Кроме того, у меня нет склонности к литературоведению, сообщал Теодор, хотя вообще-то литературоведение — это чисто еврейское изобретение, если не сказать болезнь: почти две тысячи лет комментариев к Священному Писанию силами едва ли не всей нации, и уж точно — образованной ее части. Он же, Теодор, совершенно не ощущает потребности в посреднике между собой и чеховскими, например, или набоковскими текстами, за каждой фразой которых, как за свежевымытым стеклом, видна прекрасно и неискаженно каждая мелочь. Комментируя Пастернака, очень легко, заразившись от комментируемых текстов, не то что навести тень на плетень, но даже тень на тень плетня. У него, Теодора, нет желания выставить себя пароходным шулером от литературы, чтобы у читающего порой возникало желание ощупать карман — на месте ли кошелек.

Борис на предложение Сереги коротко заметил, что он уже все сказал. Серега нашел в Интернете текст «Бедной Лизы» Карамзина, прочел его. «Бедная Лиза» Сереге понравилась, она не показалась ему ни сентиментальной, ни наивной, а только очень юной. Он поделился этой мыслью с Теодором, Теодор с ним согласился.

Когда Серега рассказал гостю, отцу барда, о своих еще неокончательных планах отъезда (желание услышать себя обсуждающим эти планы, вдруг понял Серега, и было настоящей причиной приглашения), ему показалось, что один глаз старика (правый) увлажнился, старик слушал молча, внимательно, ничего не говорил. Серегу это смутило, и он сделал вид, что забыл о едва начатой бутылке «Финляндии».

Провожая гостя к двери, Серега даже напустил на себя некоторую суровость, из-за которой старик не стал долго трясти ему руку, а только махнул на прощание ладонью, на которую уже была надета тонкая кожаная перчатка, и исчез в лифте.

Теплым отношениям Сереги со стариком положил конец взрыв на заводе химикалиев в родном городе отца барда в Приуралье. Роясь в русскоязычных сайтах Еврейского Государства, Серега натолкнулся на заметку о четырех евреях, погибших во время взрыва. Заметку с фамилиями погибших он переслал старику. Уже в тот самый момент, когда стрелка мышки вдавила в фальшь-нутро экрана кнопку «Отправить», Серега втянул голову в плечи, осознавая непоправимость вызванной им катастрофы. Он сидел перед экраном, обреченно ожидая, что вот сейчас появится на нем ответ старика: «Там погибли ЛЮДИ!!!» Красным цветом, жирным шрифтом, 28-го кегля. Не меньше трех восклицательных знаков. Какой же интеллигентный русский еврей поставит меньше трех восклицательных знаков в такой ситуации, когда ему явно намекают, что судьба соплеменников для него важнее судеб всего человечества! Один восклицательный знак враскорячку застрял в Серегином мозгу, причиняя ему истинное страдание. Как полагается профессионалу, Серега стал разбирать ситуацию «по косточкам». Как вообще родилась эта чертова корреспонденция в Интернете? — спросил он себя. Сидел, видимо, Интернет-журналист в Ганей-Авиве перед компьютером и узнал о взрыве. Никаких знакомых или родственников в Приуралье у него нет. Но ведь должен же в большом городе в Приуралье быть главный раввин! Не может быть, чтобы в большом городе Приуралья не было раввина, тем более главного. Дальше — дело журналистской техники и связей. Через несколько минут в его распоряжении уже был номер сотового телефона главного раввина. От месячной нормы в сто минут бесплатного разговора с заграницей (недавно предоставленная ему телефонной компанией льгота) осталось еще минут двадцать. И вот, спустя короткое время, в его распоряжении горяченькая новость — фамилии четырех членов еврейской общины, погибших при взрыве. Еще десять минут, и заметка красуется на сайте в Интернете. Сочетание еврейской предприимчивости со всемирным техническим прогрессом! И вот тут он, Серега, услужливым дураком, вклинивается в эту идиллию и оскорбляет человеческие чувства старика. Конечно, старик обидится.

А повезло евреям, что их не было в Москве во время чумы, подумал Серега. Он во время службы в Еврейском Государстве видел документальный фильм, из которого следовало, что именно евреи в Германии во время чумы сыграли роль злосчастного Амвросия, и этим не в последнюю очередь объясняется готовность, с которой они приняли приглашение польских королей и в массовом порядке переселились из Германии в Польшу. Архиепископа Амвросия следовало бы зачислить в почетные члены московской еврейской общины, подумал Серега. Обжегшись на молоке, он теперь дул на воду. Со всех сторон он проверил и ощупал эту мысль, но не нашел никакого изъяна в ее политкорректности.

Отец барда вообще не отозвался и больше не звонил. А Серега о себе подумал: нет у меня, видимо, достаточно такта, чтобы работать на этом месте, нужно уходить. Предложу, решил Серега, насчет Амвросия, и может быть, это станет последним моим деянием в нынешней должности.

Серега даже обрадовался, что телефон полковника Громочастного не ответил, когда он звонил из парка с конем (то, что Серега решил позвонить не нынешнему своему непосредственному начальству, а полковнику, — на рентгеновском снимке характера продемонстрировало бы крепкий скелет его консерватизма, легочную объемность его человеческих привязанностей). Серега дождался гудка и оставил сообщение, в котором просил о срочной встрече личного характера.

Пока же он все еще колебался. В его подсознание пробрался символ Тольки-Рубахи. Он со страхом сравнил себя с ним и обследовал свое «я». Все же он, Серега, никогда даже в мыслях не выставлял на смех Россию, не тыкал ее в ребра шпильками пренебрежения. Вспомнил он эпизод из гончаровского «Фрегата „Паллада“», который прочел в юности по дореволюционному изданию собрания сочинений в красной, побуревшей от времени, истрепанной, но все еще нарядной обложке, в котором английский доктор в Южной Африке не лучшим образом отзывался об англичанах к удивлению русских морских офицеров, пока некто О.А.Г., у которого, по словам Гончарова, было особое на это чутье, не воскликнул: «Да он жид, господа!» Впрочем, этот доктор был любезный, образованный и обязательный человек, заметил Гончаров великодушно. Серега нашел в Интернете текст «Фрегата „Паллада“» и соответствующий эпизод. Но там, вместо запомнившегося Сереге с его профессиональной памятью «О.А.Г.», упоминался безликий «один из наших товарищей» и фраза насчет чутья тоже была опущена. «Наверное, другая редакция, — пожал плечами Серега, — а может быть, память шалит или слились вместе два разных эпизода?» Нет, он, Серега, — определенно не Толька-Рубаха! Сравнил он себя и с Дмитрием, и тоже не найдено было особого сходства. Так в чем же дело? Что такое сейчас варится в нем? Что-то вроде борьбы за освобождение Болгарии от турок? Или: «Откуда у хлопца испанская грусть?.. Он хату покинул, пошел воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать…» Евреем, между прочим, воспето! А может быть, нынешняя фаза российской государственности отталкивает его, как в свое время оттолкнула Набокова?

Наступил вечер, полковник Громочастный не отзывался, и Серега включив телевизор, посмотрел новости по одному из российских каналов. С Россией все было в порядке. Страна двигалась вперед, укрепляя свое положение на международной арене. Он переключился на другой, где рассказывалось о русской живописи. «…Такой русский, такой христианский…» — говорила об одном из художников необыкновенно красивая дама в строгом платье, и даже сам выговор ее был — «шелка и виссоны» неспешной и правильной женской речи. Серега, сев за компьютер, посмотрел в записи новости еврейских телеканалов. Там шла очередная волна дискуссий: отдавать Голаны — не отдавать Голаны; если отдавать Голаны, то за «теплый» мир или можно и за «холодный» мир? Серега заерзал в кресле, прокрутил запись назад, еще раз выслушал аргументы «за» и «против». Сцепил руки на голове, средним пальцем правой руки задумчиво постукивая по тыльной стороне левой ладони. «Говнюки», — наконец сказал он.

Он встал, подошел к холодильнику, налил себе стакан томатного сока и стал расхаживать с ним по комнате, размышляя. Затем поставил на стол пустой стакан, залепленный изнутри помидорными красными кровяными тельцами на стенках, и достал из шкафа пустой чемодан, в который, как запомнилось ему, он бросил оставшиеся у него еврейские деньги. Там действительно валялась кое-какая мелочь. Серега выбрал монету достоинством в один шекель и стал разглядывать ее. На стороне практической была обозначена четкая единица, под которой прописью было подтверждено ее достоинство в один шекель. Другая (романтическая) сторона монеты выглядела загадочно: три незнакомых иероглифа (это не ивритский алфавит) трехступенчатой лесенкой слева направо спускались вниз, в центре монеты красовалось какое-то странное растение, напоминавшее наконечник багра, которым нащупывают и вытаскивают утопленников, а справа, совсем маленький, едва различимый, скорее угадывался геральдический щит с изображенным на нем семисвечником.

Серега подбросил монету под потолок, попытался поймать ее у самого пола на носок войлочной тапочки, но не сумел. Шекель покатился по полу и исчез под телевизионной тумбой. Убедившись, что все электрические провода и кабели, тянущиеся от телевизора и прочих телевизионных принадлежностей к розеткам и разъемам на стене, имеют достаточную длину, Серега отодвинул тумбу на колесиках подальше в направлении центра комнаты и глянул на открывшийся его взгляду прямоугольник легкой пушистой серой пыли, в которой, прорубив узкую просеку, загадочной стороной вверх лежал шекель. И вот эти ведущие вниз ступени, этот багор для извлечения из воды утопших решили дело:

Хрена ли нам Мневники —

Едем, вон, в Тель-Авив!

Решение, все ускользавшее от Сереги, как комар при замахе газетой, было принято. Комар сухо и мелко размазан по зеркалу платяного шкафа. Решение было нелепым. Солнечный ожог в конце лета. Но оно было принято. «Нет, конечно, и Мневники нам не хрена, — поправился Серега, — нужно учиться патриотизму у бывших подчиненных. Петах-Тиква, честно говоря, в подметки не годится Мневникам. И в Мневниках, как и в ПетахТикве, есть место подвигу: если не теракт предотвратить, то хотя бы драку на свадьбе унять. Но сейчас — в Тель-Авив», — решился Серега и еще раз, невзирая на неурочный час, набрал номер сотового телефона полковника Громочастного.

СВОБОДА!

На сей раз и не нужно нам заглядывать через плечо героя — мы знаем: прибыл новый репатриант из России Сергей Есенин. А вот денежки, которые он получил, так называемую «корзину абсорбции», снова пересчитаем. Для порядка.

— Постойте, — шепчет нам на ухо бдительный читатель, — он что же, во второй раз получает «корзину абсорбции»? Это за что же ему такая привилегия, за какие заслуги?

Этот бдительный читатель и в начале повествования был нам не очень приятен. Вот он и есть настоящий русофоб. А у Сереги перед нами, может быть, есть такие заслуги, каких даже у самого бдительного читателя нет. А если разобраться формально, то у этого репатрианта фамилия другая, прошлой его фамилией мы вообще не интересовались: Серега, ну так и пусть будет Серега, нормальное имя. Но главное не

в этом. Главное — он приехал к нам теперь действительно другим человеком. А другому человеку полагается отдельная «корзина абсорбции».

На выходе из Русского Подворья Теодора встречала вся компания. И хотя Баронесса все же первая бросилась ему на шею, но скоро отпустила его, пропустив вперед Серегу с букетом красных гвоздик. Приблизившись, Серега хлопнул небрежно друга цветами по плечу, воткнул гвоздики в барьерчик полицейского ограждения вокруг входа на Русское Подворье и только затем обнял улыбающегося ему Теодора.

— Свободу Теодору! — прокричал он.

— Как ты это сделал? — спросил его Теодор.

— Потом, — скромно отозвался Серега, и Теодор перешел снова к Баронессе, а потом уже и к остальным. Последней в очереди оказалась Аталия, и она сверкала не меньше прочих.

От тюрьмы они отправились в переулки у пешеходной зоны, где продаются картины, нашли ресторанчик, не отличающийся кошерностью, заказали две платы даров моря на всю компанию, шампанского, вина с Голан, и теперь все требовали от Сереги отчета.

— Да я здесь ни при чем, — скромничал Серега, — это все полковник, дошел до самого Верха. Доказывал: надо освободить Теодора. Не можем мы оставить своего человека гнить в еврейской тюрьме. У русской спецслужбы, говорил он, есть много задач и целей, но принцип всегда один — гуманность! И убедил! Чего только не предлагали вашему… нашему, — поправился Серега, — правительству: два вагона эзотерической литературы бесплатно, нефти два танкера со скидкой пять процентов. Майор Пронин предложил накинуть танкер с газом бесплатно, но полковник его отругал, сказал, что предлагать евреям газ, да еще и бесплатно, — это бестактность. В общем, сторговались на том, что Россия, конечно, продаст Ирану любое оружие, какое там захотят купить, но скажет, что она категорически возражает, чтобы это оружие использовалось против хорошего друга России — Еврейского Государства. Ваш… о, черт! наш министр иностранных дел возразила, что это не очень много. Красавица, ответили ей, да ведь и Теодор, между нами, не бог весть какая ценность…

Серега запнулся было, но Теодор посмотрел на него философским взглядом, будто говоря ему на языке африканской республики Кот-д'Ивуар: «C'est la vie» — мол, не бери в голову.

Еще долго звенели в Иерусалиме бокалы с шампанским в честь освобождения Теодора, произносились тосты за здоровье и удачную абсорбцию нового репатрианта Сергея Есенина, хрустели на зубах хвостики креветок, скрипели створки устриц, пережевывались щупальца кальмаров, и не прошло и месяца, как контрразведчик Алекс после двух встреч по четыре часа каждая (о содержании нам, естественно, ничего не известно) дал добро на трудоустройство Сереги на текстильную фабрику в Димоне, как тот и просил. Искренность Сереги произвела на Алекса неизгладимое впечатление.

ПЕРВЫЙ ЭПИЛОГ

Теодор поверял историю заключения своему лэптопу. Тишина, в отличие от тюрьмы с ее вздохами и далекими голосами, была в доме такая, что казалось, удары по клавишам компьютерной клавиатуры отзываются ударами молотка в другом доме за садом. Покончив с изложением фактов, Теодор перешел к более тонкой материи — к ощущениям. Нежное чувство благодарности к российскому руководству, добившемуся его освобождения из еврейских застенков, переполняло его. А всегда ли прав он был в своем диссидентстве? Два танкера с нефтью готовы были отдать по низкой цене за его свободу! Сладко заныло у него, а где — он не стал разбираться. В душе, конечно, решил он. А что, если бы один из танкеров даже носил его имя! А другой носил бы имя «СВОБОДА»! Так и сообщили бы о нем в новостях: «Два нефтеналивных танкера „ТЕОДОР“ и „СВОБОДА“ пришвартовались в хайфском порту». Что? Что там примешивается к его чистому чувству? Словно, бывает, стоишь в душевой под струями: и вода, как вчера, и шампунь тот же, но почему кажется, что никак не промывается голова? И вот уже и в четвертый, и в пятый раз превращаешь свою голову в пенный шар, горячее и горячее делаешь воду, а все нет ощущения совершенной свежести, законченного чувства пахучей чистоты. Что это он написал сейчас: «Диссидентство — скрытая, латентная форма стремления стать агентом»? Теодор заглянул к себе в душу и почувствовал признаки возникающего в ней смятения. Когда зародилось в нем это чувство родственности полковнику КГБ (хотя это сейчас не так называется)? А это что означает: словно на гравюре, встал перед ним абрис собора за решеткой. Это как же: я на свободе, а собор за решеткой? А его за что посадили, несчастного? Господи! Что за странный образ мысли, спрашивал себя Теодор, качая головой. Он застонал, в голове его знакомо, но невыносимо мерзко пищало. А тут еще кто-то громоздкий и зыбкий, из душного сна, с расплывчатым серым лицом, занес над Теодором тупое лезвие тяжелого топора. Теодор всхрапнул в бессильной попытке отклонить от топора голову и отогнать от себя невыносимый писк…

Он поднял голову с клавиатуры. Писк прекратился. Исчез и топор, но экран лэптопа был не краше сна:

КККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККККК

Г

ББББББББББББББББББББББББББББББББББББББББББББББББББББББББББББББББББББ+++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++

Он протер глаза быстрее, намного быстрее, чем обычно. Вжал указательным и средним пальцами правой руки серую поверхность клавиши «BACKSPAСE» поглубже в клавиатуру. Теодору показалось, что дело движется недостаточно быстро; он мышью выделил весь текст на экране и нажал «DELETE». Опустил побледневший экран и посмотрел с другой его стороны, нет ли и там чего, но там решительно ничего не было, кроме пыли. Он стер и пыль бумажной салфеткой, подышал на поблескивающую крышку, протер ее другой стороною салфетки, поднял экран в штатное положение, очистил нажатием на «Show desktop» рабочий стол экрана, щелкнул правой клавишей мыши по мусорной корзине Windows и, выбрав из меню строку Empty, на всякий случай привел ее в действие.

Лэптоп глянул на Теодора из своей мрачноватой глянцевочерной оболочки, и словно пошли запираться ворота в американском посольстве на набережной. Только не те, что справа и запираются слева направо, а те, что слева и запираются справа налево, — так поплыла через экран из шабаковского сервера уважительно невысокая, но все же плотно составленная решетка из сомкнутых строем шестиконечных звезд:

Президент Еврейского Государства, не так давно награждавший Теодора шестиконечной золотой звездой, а ныне амнистировавший его за совершенное им без злого умысла преступление, пожелал вновь увидеть Теодора в неофициальной обстановке.

— Ну, извлек урок? — спросил Президент.

— Конечно, извлек, — ответил Теодор.

— Самое главное в жизни — извлекать уроки из того, что ты сделал в прошлом, — сказал Президент.

— Как поживает текстильная фабрика? — спросил Теодор, пользуясь тем, что беседа происходила «бэ арба эйнаим» (беседа в условиях относительной конфиденциальности в Еврейском Государстве), а также чтобы прервать молчание и доставить Президенту приятность.

Президент не подмигнул Теодору по поводу его вопроса, потому что президенты никому никогда не подмигивают. Напротив, лицо Президента стало серьезным, но это был такой вид серьезности, который, может статься, даже кто-нибудь иной, не обладающий проницательностью Теодора, истолковал бы именно как эквивалент дружеского подмигивания.

— У каждого свои секреты, я же не прошу тебя пересказать мне содержание тех самых эротических бесед, — сказал Президент, но в его голосе, как показалось Теодору, была надежда.

Беседа за закрытыми дверями продолжалась еще около получаса, снаружи слышен был порой счастливый смех Президента.

ВТОРОЙ ЭПИЛОГ

Во втором эпилоге случился полковнику Громочастному телефонный звонок Сверху. Уж мы не знаем, какой это был точно вид связи. Но если в России звонят Сверху, то не стоит даже задаваться вопросом, как именно это происходит. Об этой связи знаем только, что она всегда исправна и слышимость в ней очень хорошая. И полагаем, что это правильно, что так и должно быть: связь, идущая Сверху вниз, в России должна содержаться в образцовом порядке. С древних конфуцианских времен полагают в Китае, что всякая, пусть даже мелкая порча в ритуале и музыке — опасный признак расстройства государственности. В России легчайший хрип ли, треск ли на линии Сверху обязан насторожить самого рядового ее гражданина. Напротив, в Еврейском Государстве первые его лица беседуют со вторыми лицами исключительно через прессу и телевидение. Если бы им вздумалось обсудить государственные проблемы наедине, народное восстание против власти было бы неизбежно и совершенно оправданно.

— Как жизнь, полковник?

Как всегда, когда слышал полковник Громочастный этот вопрос, обращенный к нему Сверху, и впрямь вся его жизнь проходила перед его внутренним взором, как пишут равно в плохих и в хороших романах. Как всегда, полковник запаздывал с ответом на этот вопрос. А что ж его жизнь, в самом деле? Служба. Бизнес. Чем хуже других? Иной сорок лет занят чужими зубами — и жизнью доволен, другой ворошит на работе чужие деньги — и так себе, третий в школе охрип, сея доброе, вечное, а глянет потом, что проросло, и думает, а то ли я сеял, а четвертый заправит в токарный станок деревяшку, вынет потом из станка готовую точеную пешку и не знает, что ему думать об этом. Были, конечно, смутные для полковника времена, но, слава Богу, закончились. А в какой профессии не бывает смутных времен?

— Благодарю, служим! — ответил наконец полковник бодрым голосом.

— И хорошо служим, — сказал Голос Сверху.

Полковник не торопился радоваться, мало ли куда еще этот разговор выведет. В России любят разговоры с наклонами.

— Вы что пьете по торжественным случаям, полковник, водку или коньяк? Или перешли на виски, вы ведь у нас — либерал? Знаем! — Голос Сверху затормошил телефонную мембрану хриплым смешком. — Знаем, знаем, хорошему коньяку отдаете предпочтение, вы ведь у нас, полковник, человек со style-ом.

«Да что ж он тянет кота за яйца? — подумал Громочастный. — Что еще за намек насчет style-а?»

«Так точно, люблю добрый коньячок», — чуть было не сказал полковник и поморщился. Зачем почти сказал он это слово — «добрый», будто майором Прониным хотел прикинуться? Потому до сих пор только полковник, что чувствовали в нем всегда червоточинку, пусть маленькую, но там, Наверху, обоняние и прочие тонкие чувства — отменные.

— Так точно, люблю хороший коньяк, — сказал Громочастный твердо. «Чересчур твердо», — опять недовольно подумал он о себе.

— Ну что ж, наливайте в бокал коньячку, купите лучший, — снова хохотнул Голос Сверху, — не каждый день приходится генеральские звезды в коньяке обмывать.

— Благодарю за доверие! — рявкнул Громочастный в трубку и добавил уже мягко: — И за признание.

— Признали, признали, — сказал Голос, — сам Молодой Хозяин предложил. Понравилось ему, что за бизнесом дела не забываешь, и шутка твоя с Теодором тоже понравилась. Сам знаешь, он у нас с чувством юмора, сам пошутить иногда не прочь. Не то что Старый Хозяин, тот, если и отпускал шутку, так у кого-нибудь тут же кровь из ушей. Да что вспоминать, одним словом — грузин. Н-да… Понимаешь, генерал, Молодой Хозяин — это ведь со времен Петра Великого, если не от Рюрика, необходимейшая государственная должность в России, под нее и личность должна быть. Проку большого от этой истории с Теодором нет, сказано было о самом деле, — продолжил Голос, — но то, что сделано не топорно, со вкусом, за это нужно полковника отметить. Ну и казачку твоему, Пронину, — подполковника, а то что же он, член правления банка, а все майор? Того и гляди, анекдоты о нем станут рассказывать.

— Благодарю, передам, — сказал Громочастный уже спокойнее.

— Передай, передай, — сказал Голос Сверху и как будто задумался, а затем продолжил с большой серьезностью и даже некоторой торжественностью: — Мы, генерал, естественная власть в России, власть навсегда. Да так всегда и было. Стоило Ивану Грозному захотеть, и заполыхала опричнина по всей Святой Руси. — Голос закашлялся. — Ну, ты там не пугайся, генерал-либерал, — засмеялся Голос, — к прошлому возврата нет. Молодой Хозяин — европейского покроя должность. Поэтому что для величия России — пожалуйста, но никаких излишеств!

— Понимаю, — сказал генерал Громочастный.

— Да, еще. В каком звании закончил Теодор резервную службу в нашей армии?

— Старшим лейтенантом.

— Ну, значит, и ему звание капитана российской спецслужбы. Это Молодой Хозяин тоже предложил.

Два Голоса, оба с хрипотцой, какое-то время смеялись по

неизвестному нам каналу специальной связи.

— В резерве, — хохотнул-булькнул Голос, и тут же оба Голоса двинули смех из нижней октавы в верхнюю и подняли амплитуду, будто невидимый кто-то потянул ползунок басов влево, а громкости вправо.

Потом распрощались, а следом отправились телефонные трубки в штатные блиндажи телефонных трубок специальной связи, причем трубка Голоса Сверху — секундой раньше.

ТРЕТИЙ ЭПИЛОГ

А в третьем эпилоге встречаем мы Серегу почти в исходной точке нашей истории, то есть около тель-авивской «марины», чтобы еще раз пройтись вместе с ним по набережной, из конца в конец. Ну что делать — любим мы это: гулять по тель-авивской набережной. Хорошо там по вечерам, когда не жарко, когда отряхивает уже с сандалий песок запоздалый купальщик, а подружка его подставляет под струю пресной воды такую славную ножку, что уже не смотришь, куда идешь, а только будто бы на море. Ну, и море тоже хорошо! Блестит, ускользает вдаль, покажет пароходик, яхту, принесет на берег серфиста на доске, лизнет песок, послужит вместе с небом фоном для самолета, а главное — обласкает душу и не запросит за это даже самой мелкой монеты.

А Серега на променад вышел сегодня не один, а в сопровождении бывшей своей агентуры. Именно в сопровождении, потому что идет он впереди всех, будто король рынка «бэ сиртей бурекас» (в фильмах левантийского содержания и формы). В таком фильме не обязательно король рынка — главный герой. Это может быть строительный рабочий, а фильм может начаться с того, что этот рабочий, небритый, в майке, долго идет по «атар бния» (стройплощадке) и говорит «Ма нишма?» («Как дела?») всем без исключения рабочим на стройке, будто эти рабочие и в самом деле евреи, а не заезжие румыны, которые по субботам сидят на корточках с пивом и провожают глазами прохожих, пытаясь понять, откуда у них деньги взялись на все эти стройки. Но ни одному строительному рабочему, будь он хоть румын, хоть кто угодно, не разгадать загадки. И мы им в этом не помощники. Вот и автор, скажут, когда закончил работу на своей стройке? Откуда взял время сочинять истории? Небось еще и издаст книжечку за собственный счет? Устроит презентацию с угощением, похожую на бар-мицву.

Серега же приблизился тем временем к тому месту, где гоняют маленький мяч большими ракетками. Попросил у загорелой девушки «матку» на пару ударов. Получив, сочным, чмокающим выстрелом отправил мяч партнерше. Еще раз, еще пару ударов под поощряющие возгласы своей компании, вернул ракетку-«матку», сказал куртуазно «тода раба» («большое спасибо, красотка») и широко, открыто улыбнулся ей. И она ответила ему такой же улыбкой. Далее, помнит читатель, вырастет на дороге работник безопасности кафе «Лондон». Он и вырос, хоть и не выше метра семидесяти. Ему сказал на сей раз Серега: «Ма шломха?» («Как здоровье, приятель?») И работник безопасности ответил ему: «Бесэдер» («Ничего, помаленьку»). Компания Серегина сделала вид, что она — сама по себе.

Проходя мимо американского посольства, подмигнул Серега кому-то на третьем этаже.

— Уж не завелась ли у тебя там сестричка? — спросила Аталия.

Серега поднял ладонь, что означало: «Стоп! Пограничная зона!»

Миновав кришнаиток, буркнул Серега: «Штует!» («Ерунда!») Хотел он было вступить в краткую дискуссию с молодым христианским миссионером, чтобы попрактиковаться в английском, но тот уже ушел. Наверное, сидит в Mike's Place, подумал Серега, потягивает виски и размышляет либо о красоте заката, либо о божественной воле. Равнодушным взглядом скользнул Серега по незамысловатому фонтану и по падающим фигурам у Мигдаль ха-Опера, с еще большим неодобрением, чем когда-то, глянул на мечеть. В Яффо у башни с часами купил он в лавке на дорогу кулек «пицухим» (арахис, миндаль, орешки, фундук) и спросил у торговца: «Ма ашаа?» («Не подскажете ли, который час?»)

— Арба ва хэци (Полпятого, с вашего позволения), — был ответ.

— Ло маамин лаэм! (Не доверяю им, черт побери!) — сказал Серега хозяину лавки с улыбкой, показывая сначала на свои часы, а потом на часы на башне Абдул-Хамида Второго. Хозяин лавки с охотой и понимающе улыбнулся ему в ответ.

Тут же, недалеко от башни с часами, ждала Серегу его «Мазда», купленная им недавно со льготой для новых репатриантов, которую намеренно припарковал он здесь полтора часа назад, а затем отбыл со своей капеллой в исходную точку ритуальной прогулки.

И тронула Серегу мысль. Мысль о том, что он скоро вернется в Димону, где все так ясно, понятно и просто. Где ждет его съемная квартира на улице имени Голды Меир, и в кухне стоит у него кастрюлька на книжке «Протоколы с претензией», а в кастрюльке отмокает пригорелый рис. И ведь кто поймет, растолкует устройство реактора человеческих устремлений! Может быть, очень скоро проймет Серегу тоска по русским березам, по Кремлевской стене или каким-то менее символичным атрибутам России, например по полковнику, который, что ни говори, всегда пекся о нем по-отечески, да и Теодора вот вытащил из еврейской тюрьмы.

Но сейчас думает Серега о своем рабочем столе на текстильной фабрике, на котором висит латунная табличка: «Здесь с такого-то по такой год работал Мордехай Вануну». И стоит на полке подаренная Теодором на память книга, третий том Ландсберга. Пройден давно § 208 про излучение и камеру Вильсона, пройден § 224 о применении незатухающих цепных реакций деления, и, обнаруживая мечтательную составляющую характера Сереги, лежит закладка на последнем параграфе: § 233. Космические лучи. За этим параграфом располагается только заключение со словами: «…теории, позволяющие… проникнуть во внутренний смысл… и предусмотреть… еще неизвестные следствия». Еще дальше — ответы к задачам, указан тираж в 300 000 экземпляров и цена 1р. 13к.

Атмосфера конца. Все приходит к концу. «הבל הבלים הכל הבל» («hэвель hэвелим, hаколь hэвель»), суета сует, все суета.

И все же мысль о Димоне согрела Серегу и отразилась на его лице теплой, открытой и, пожалуй, безобидной улыбкой, которая нам так понравилась в нем и благодаря которой его приняли когда-то в школу КГБ.

Он не знает еще, что дома ждет его поздравительная открытка с пожеланиями всего хорошего к Песаху от генерала Громочастного и подполковника Пронина. На прощание вручает Борис Сергею Есенину двухтомник А. И. Солженицына «Двести лет вместе». Уже видел его Серега и знает, что если откинуть обложку первого тома, то можно прочесть сделанную наискосок церемонную надпись:

Следующие двести — в любви и гармонии.

От капеллы — дирижеру в отставке.

Серега подумал, что ему делать с книгами, открыл машину, положил их в «бардачок», достав оттуда темные очки. Пожал руки мужчинам, поцеловал в щечки женщин. Как принято в Димоне перед дальней поездкой, потянулся так, что футболка его поднялась, обнажив начинающий полнеть животик, поскреб без задней мысли в паху (на языке димонцев — «гиред кцат бэйцим» — поправил шорты). Он, конечно, изрядно выпендривался, наш Серега, щеголяя своей димонистостью, но ведь мы его давно раскусили: и его приколы, и расчеты, и то настоящее в нем, что сделало его нашим героем.

Вот он сел за руль, завел мотор, отпустил ручник. Всего тебе хорошего!

Прощай, Серега!

СОН АВТОРА

И снился автору сон, будто хороший его знакомый, Моше, поначалу напрочь было проигнорировавший выход этой книги и никогда о ней в разговорах с автором не упоминавший, вдруг жестом фокусника достал ее из-за спины.

— Надпиши мне! — попросил он гордо.

— Конечно, пожалуйста! — ответил польщенный автор. Он раскрыл книгу и на первом листе увидел сделанную его почерком незатейливую надпись: «Хаиму». Далее — подпись и дата.

Ничего, решил автор, распишусь на титульном листе и перевернул страницу. Следующий лист был, насколько возможно аккуратно, вырван из книги. Вернувшись на предыдущую страницу, автор дополнил имеющийся автограф. Теперь в нем значилось: «Хаиму, Моше, всем дорогим читателям…» Дату перечеркнул и проставил текущую. Мучительная попытка спящего вспомнить, кому из знакомых Хаима он подарил эту книгу и какую сделал надпись на титульном листе, привела лишь к тому, что сонливый автор был вытряхнут из ночных видений.

И что же он делает, когда не спит? Обычно — грезит.

ПОСЛЕ ЭПИЛОГОВ. ПРИСНИВШИЕСЯ АВТОРУ ОТЗЫВЫ

Нахальная книжечка, с восточным узором поверх профанации русского наследия, свидетельствующая о попытке создания еврейской сатиры не только на Россию и русских, как это принято было до сих пор у еврейских авторов, но и на своих соплеменников и Еврейское Государство, нежная поэтизация которого, видимо, представляется автору выполненной ненавязчиво и со скромным достоинством.

Кащеево-Нетощева, писатель.

Дочитано. Финал. Конец.

И истину простую

Я понял: сдал, подлец,

Отчизну. Но из двух — какую?..

Шнобельберг, поэт.

Примечания

1

Тель-Авив — большой город.

2

Внук еврея по законам Израиля обладает правом на репатриацию.

3

Через час сорок пять минут — в Старом Яффо, пожалуйста.

4

Дай мне номер своего сотового телефона, пожалуйста. Я позвоню и скажу тебе, где в точности я нахожусь.

5

Вот это.

6

ШАБАК — «Шерут битахон клали», общая служба безопасности Израиля, выполняющая функции контрразведки и обеспечения внутренней безопасности на территории страны.

7

Как называется этот спортивный снаряд?

8

Эвфемизм — нейтральное слово, используемое в текстах и публичных высказываниях для замены других, считающихся неприличными, например: «полуфранцуз» вместо «еврей».

9

Небольшой городок в пустыне Негев, где расположен израильский ядерный центр, часто именуемый в шутку текстильной фабрикой в связи с проводимой правительством политикой неопределенности в отношении ядерного потенциала страны.

10

Частично искаженные названия израильских оборонных предприятий.

11

Цааль — армия обороны Израиля. Агана — подпольная военная организация в период до провозглашения государства в 1948-м году, ставшая впоследствии основой израильской армии. Эцель и Лехи — более радикальные подпольные организации, отколовшиеся от Аганы.

12

Мордехай Вануну — работник ядерного центра в Димоне. В 1986 году дал интервью еженедельнику Sunday Times, в котором раскрыл подробности израильской ядерной программы. Вскоре был похищен в Италии агентами «Мосада» и доставлен в Израиль. Был осужден на 18 лет, в 2004-м году вышел на свободу.

13

Правь Британия, правь волнами:

Вовек не станут британцы рабами.

14

Интеллектуал — индивидуум, обладающий способностью выходить за пределы здравого смысла.

15

Халтурный половой контакт.

16

Прикрытие задницы (ивр).

17

Полководец Александра Македонского Парменион, узнав о предложении Дария уступить Александру половину империи, сказал: «Если бы я был Александром, я бы согласился!», на что Александр ответил: «Если бы я был Парменионом, я бы тоже согласился.»

18

Аллюзия (allusio — шутка, намёк) — стилистическая фигура, содержащая явное указание или отчётливый намек на некий литературный, исторический, мифологический или политический факт, закреплённый в текстовой культуре или в разговорной речи, например, «хотели как лучше, а получилось как всегда» — стилистическая фигура, содержащая явный намек на жидо-масонский заговор.

19

Боевой клич древних евреев.

20

Йом-ришон (ивр.) — первый рабочий день недели (воскресенье).

21

Александр Мень (1935–1990) — православный священник еврейского происхождения. Часть представителей Русской православной церкви полагали, что некоторые его высказывания противоречат основам православного учения. Был убит ударом топора по дороге в церковь, убийство осталось нераскрытым, мотивы его не установлены.

22

25 февраля 1994 года еврейский врач из Кирьят-Арба Барух Гольдштейн расстрелял из своего автомата 35 арабов в Пещере Праотцов, совершив по его пониманию акт возмездия за многочисленные теракты палестинцев.

Content

Е. Теодор Бирман
Игра в «Мурку»

ВСТУПЛЕНИЕ

ГОД СПУСТЯ

ШПИОН-ВОЕН-СОВЕТ

ВОПРОС ЧИТАТЕЛЯ

СЕРЕГА

ПОЛКОВНИК ГРОМОЧАСТНЫЙ

ДОСЬЕ ТЕОДОРА

РАЗМЫШЛЕНИЯ ТЕОДОРА О ЛЮБВИ

АВТОМОБИЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ НА ГОЛАНЫ

ЕСЕНИН — ИЗДАТЕЛЮ. МАТЕРИАЛ НОМЕР 1

ЗАДАНИЕ

ПУТЕШЕСТВИЕ В ИЕРУСАЛИМ

ВЫПОЛНИТЬ ЗАДАНИЕ

ЕСЕНИН — ИЗДАТЕЛЮ. МАТЕРИАЛ НОМЕР 2

БЕСЕДЫ О РОССИИ

ВОКРУГ НАБОКОВА

ЕСЕНИН — ИЗДАТЕЛЮ. МАТЕРИАЛ НОМЕР 3

ВОПРОС ЧИТАТЕЛЯ

МУРКА

ПУТЕШЕСТВИЕ С АРКАДИЕМ

БОГОСЛОВСКИЙ ДИСПУТ

ВЕЩИЕ СНЫ ТЕОДОРА

НЕПРИГЛЯДНЫЕ ПЛАНЫ АМЕРИКИ

ПУТЕШЕСТВИЕ С ВИКТОРОМ

ДРУГОЙ КАНДИДАТ — ДМИТРИЙ

О НАЦИОНАЛЬНОЙ ГОРДОСТИ ЕВРЕЕВ

ГЕРОЙСКИЙ СЕРЕГА

ТРЕП В ТЕНИ ПОСОЛЬСТВА

ДИМОНА

ЕСЕНИН — ИЗДАТЕЛЮ. МАТЕРИАЛ НОМЕР 4

СЕРЕГА С ДАМАМИ

ТЕОДОР НА РАБОТЕ

СЕРЕГА В МОСКВЕ

АРЕСТ

У КРЕМЛЕВСКОЙ СТЕНЫ

ТЮРЬМА. ВОСПОМИНАНИЯ И РАЗМЫШЛЕНИЯ

СЕРЕГА СКУЧАЕТ

ТЕОДОР ПО-ПРЕЖНЕМУ НА НАРАХ

ТВЕРДЫЕ ПРИНЦИПЫ РУССКИХ СПЕЦСЛУЖБ

ПАСПОРТ

РОДОСЛОВНАЯ СЕРЕГИ

РЕШЕНИЕ

СВОБОДА!

ПЕРВЫЙ ЭПИЛОГ

ВТОРОЙ ЭПИЛОГ

ТРЕТИЙ ЭПИЛОГ

СОН АВТОРА

ПОСЛЕ ЭПИЛОГОВ. ПРИСНИВШИЕСЯ АВТОРУ ОТЗЫВЫ

Примечания