Михаило Лалич

Избранное

«Моя тема — не война, но революция…»

Если расположить все написанное Михаило Лаличем за послевоенные годы — романы «Свадьба», «Суровая весна», «Разрыв», «Лелейская гора», «Облава», «Клок тьмы», «Военное счастье», «Поборники», книги рассказов «Разведка», «Первый снег», «Гости», «Рассвет», «Последняя высота» — не по времени создания, а по временной последовательности изображенных событий, то эти самостоятельные произведения сами собой выстроятся как бы в единый цикл. Взятые вместе, романы и рассказы М. Лалича образуют нечто родственное грандиозной эпопее народно-освободительной антифашистской борьбы в Черногории, эпопее, которая занимает уникальное место не только в югославской прозе, но, вероятно, и в мировой литературе нашего столетия.

Народно-освободительная антифашистская война была и остается в послевоенные годы ведущей темой во всех литературах народов Югославии. Это объясняется историческим и общественным значением того поворота, который произошел в судьбе народов Югославии в ходе войны. Освободительная борьба в Югославии, начавшаяся со всенародного восстания против фашистских оккупантов и их пособников, переросла в революционную борьбу за новое социальное устройство общества и завершилась созданием социалистического государства. С антифашистской темой, с осмыслением уроков войны связаны наиболее значительные явления литератур Югославии в послевоенные годы. Романы и повести М. Лалича, О. Давичо, Б. Чопича, Д. Чосича, Л. Исаковича, Ю. Франичевича-Плочара, В. Калеба, И. Потрча, М. Краньца, Б. Зупанчича, Ц. Космача, С. Яневского, широко известные и в своей стране и за ее пределами, дали множество художественных решений темы войны. В созданных писателями Югославии произведениях на материале войны ставились и ставятся важнейшие вопросы действительности. «Огромнейшая переделка людей», всегда сопровождающая революционную борьбу, была составной частью войны в Югославии, и вполне закономерно в центре внимания писателей оказался вопрос о перестройке духовного мира участника войны. Книги, показавшие развитие и рост человека, вовлеченного в большие исторические события, стали продолжением художественной летописи революции, основы которой были заложены в советской литературе после Октября.

В произведениях М. Лалича запечатлены неповторимые черты времени, круто повернувшего судьбу Черногории и всей Югославии. Художественный мир, созданный Лаличем, участником и очевидцем военных событий, своими корнями уходит глубоко в действительность героических лет войны. И главное, что дает основание назвать произведения Лалича эпопеей, — это даже не широта и полнота изображения реальной обстановки тех лет, а то, как раскрывается писателем ее внутренний смысл, ее революционная сущность. Сам Лалич так определил тему своего творчества: «… Моя тема — не война, но революция…» Писатель подчеркнул, что воссоздание военных действий он оставляет историкам, что сам он стремится понять человека того времени, перемены в общественном и личном сознании, резко отделившие одних, боровшихся за новый мир, от других, видевших свою цель в сохранении старого. «Даже через личность прошла линия этого раздела. Сделать выбор было не просто», — сказал писатель.

Революция в произведениях М. Лалича — это и повседневная практика, которой подчинено и отдано все, даже жизнь, и одновременно высокий идеал. Революция — критерий и мерило происходящего. Она — магнитное поле, в котором располагаются все действующие лица прозы Лалича. При этом революция предстает у него не только в ее общих закономерностях, но и в тех национально-самобытных формах, которые могли быть порождены только черногорской действительностью, где еще живы были идеи, нормы поведения, обычаи, берущие начало в далеком прошлом. Освободительная война 1941–1945 годов не была похожа ни на одну из прежних войн черногорцев за независимость, она должна была не только освободить страну от оккупантов, но и перекинуть мост между разными эпохами, и это создавало много специфических коллизий и драматических ситуаций. Национально-характерное у Лалича никогда не превращается в нечто внешнее, в «местный колорит», но лежит в основе происходящего, определяет правду образа. Каждое произведение М. Лалича — это всегда новый поворот главной темы в ее специфическом преломлении, новый, хотя и связанный с другими ракурс проблемы революционной борьбы, новый своеобразный характер. Поэтому каждое произведение Лалича имеет самостоятельное значение и вместе с тем органически вписывается в общую картину целого, дополняя ее свежими красками.

Проза М. Лалича вобрала в себя многоцветную россыпь характеров, судеб, жизненных путей. Тема революции естественно выдвинула и героя определенного типа — коммуниста. Об этом Лалич сказал с присущей ему четкостью: «… Мои герои — коммунисты или те, кто делился куском хлеба с коммунистами…» Образы коммунистов в творчестве Лалича, всегда ярко индивидуальные, всегда художественно полнокровные, ощутимо обогащают социалистическую литературу наших дней.

Обращение к человеку революционной эпохи, исследование его судьбы не могли не открыть заново истину о драматической сложности и противоречивости человеческого характера. В произведениях о войне с фашизмом, рассматривавших человека в самых острых ситуациях, эта давно известная сложность не только подтвердилась, но часто обнаруживалась в особых, неизвестных ранее формах. И Лалич — в художественном творчестве, в размышлениях о современной литературе — оставляет за своими героями это «право на сложность». Писатель решительно выступил как против нивелировки реального многообразия человеческих характеров, так и против обеднения индивидуального характера, против сведения всех человеческих чувств к «одной-единственной страсти политического убеждения». Настоящий реалист, считает он, обязан учитывать действия всех внешних и внутренних сил, влияющих на то или иное решение человека. Более того, писатель-реалист не может удовлетвориться описанием поверхностного слоя действительности, он не может пренебречь действием тех, не всегда подвластных разуму сил, «которые непонятным образом разжигают страсти, приводят к столкновениям между людьми и к разладу в душе человека, иногда разрушают то, что было монолитным, иногда соединяют то, что выглядело несоединимым, создавая бесконечную пестроту человеческих характеров…». В умении создать индивидуальные характеры, складывающиеся в неповторимый облик целого поколения, проявляется мастерство Лалича-художника.

В романах и рассказах Лалича часто встречаются одни и те же герои. Однажды появившись, они переходят из романа в роман, из рассказа в рассказ. Герой, выдвинувшийся на первый план в одном произведении, в другом может быть только упомянут, но это упоминание, за которым стоит роман, рассказ или несколько рассказов, здесь свидетельствует не только о нем, а — по сходству или контрасту — о тех, кого автор на этот раз ставит в центр повествования. М. Лалич не повторяет, по продолжает судьбы своих героев. Истории каждого из них не просто суммируются в творчестве Лалича, в их переплетении и сопоставлении открываются новые аспекты интересующей писателя темы.

Однако расширение жизненного материала не единственный и не главный путь создания глубокой и стереоскопической картины народной революционной борьбы. Одна из самых существенных характеристик художественного метода Лалича — способность вывести каждое конкретное событие, каждую человеческую судьбу за рамки единичного случая, открыть их общий смысл и значение. Любая судьба или исторический факт сохраняют в его произведениях собственную ценность. И вместе с тем они всегда вовлечены в орбиту мощного обобщения, поднимаются порой до символа.

Таким обобщением-символом становится подвиг маленького отряда коммунистов-партизан в романе «Облава» (1960).

В основе сюжета этого романа, отразившего сложное переплетение позиций и интересов разных групп населения Черногории, — военная операция националистических, четнических частей, облава, которую четники, при соучастии мусульманских отрядов самообороны и под покровительством итальянской дивизии, предприняли против небольшой группы коммунистов-партизан, зимовавших в горах. Как можно понять из отдельных реплик, партизаны совершили диверсию, тем самым обнаружив себя. В неравном бою, окруженный врагами, почти весь отряд погибает.

Этот сюжет точно соответствует политической и военной обстановке в Черногории начала 1943 года. Партизанское движение переживало трудный период. После отхода Народно-освободительной армии в Боснию четники начали расправы с уцелевшими партизанами и с поддерживающим их населением. Четнические части во много раз превосходили по численности и вооружению небольшие разрозненные партизанские отряды — «бесстрашные, но маломаневренные, исполненные благородства и прямодушия, но лишенные хитрости, без которой на войне не обойтись» — так писал о них М. Лалич.

На достоверной, почти документальной основе создана широкая художественная картина освободительной борьбы. Ни в каком другом произведении М. Лалича общее не показано через частное с такой убедительностью и силой, как в «Облаве». Один и, может быть, в масштабах войны не столь уж заметный эпизод поднят до значения символа. Конкретный факт предстает во взаимосвязи и взаимообусловленности со многими важными общественными, историческими, политическими вопросами, выдвинутыми антифашистской борьбой.

Действие романа ограничено одним днем. Он назван — 18 февраля 1943 года. Это очень существенное уточнение даты дает ключ к пониманию и обстановки и умонастроений. Сейчас, когда события той поры стали историей, известно, что менее чем через два месяца после этого Пролетарские бригады Народно-освободительной армии, вступив в Черногорию, нанесли сокрушительные удары четникам, и четническое движение стремительно пошло на убыль. Но в феврале ситуация для партизан была крайне неблагоприятной. Стоило ли в таких условиях, когда все — и люди, и природа, даже снег, быть может, последний в ту зиму снег, предательски выдававший следы, — объединилось против партизан, предпринимать диверсию, которая обнаружила их? Не было ли это безрассудной выходкой молодых горячих голов (так думает один из партизан)? Не разумнее ли было переждать тяжелое время, сохранить себя для будущих боев?

Да, показывает роман, эта акция не принесла и не могла в тех условиях принести победы, она стоила многих жизней. И все же она была необходима. Отряд Ивана Видрича, не желавший бездействовать в то время, когда «наши воюют под Сталинградом и Бихачем», сорвал план четнического командования, задержал намечавшееся выступление четнических частей в Боснию для борьбы с Народной армией. Большего сделать в тех условиях было невозможно. За этот маленький успех, о котором их товарищи в Боснии, может быть, и не узнают, партизаны жертвуют жизнью. Такова ближайшая практическая цель их действий. Но они имеют и другой, более высокий, философский смысл: в борьбе против темных сил истории «человек должен сделать все, что может», утверждает Лалич в «Облаве». Это утверждение деяния во имя общей цели, во имя борьбы с фашизмом, которая шла и на берегах Волги, и в Югославии, и во всей порабощенной Европе, выражает основную идею романа. Действия отряда Видрича необходимы, чтобы показать и единомышленникам, и врагам, и тем, кто колеблется, что антифашистское движение не подавлено, что дух сопротивления не угас, что торжество убийц, устраивающих облавы, недолговечно. В момент, кризисный для движения, это вдвойне важно. Подвиг партизан предстает в романе не как частный случай борьбы, а как исполненное высокого смысла, осознанное героическое деяние.

Подвиг партизан в «Облаве» рожден высоким пониманием долга перед народом. При этом, что характерно для Лалича, в сознании его героев идеи социальной справедливости и национальной свободы сливаются с нравственным кодексом народа, сложившимся в вековой борьбе за независимость. Мужество, свободолюбие, товарищество всегда были мерилом человеческой ценности в народном сознании. В соответствии с понятиями черногорской этики смерть за правое дело навсегда останется в памяти народа, а это бесконечно больше, чем жизнь в страхе, эгоизме, бесчестии. Для героев Лалича «честь» едва ли не самое главное слово. «Мне давно известно, что стоит жизнь, а что — честь, — говорит Раде Башич из одноименного рассказа. — Жизнь могу отдать. Но честь? Нет, ни за какую цену». Так же думает перед смертью Душан Зачанин в «Облаве»: «Нас никто не заставлял разжигать и поддерживать огонь восстания. Мы сами этого хотели, и, если бы пришлось снова выбирать, мы снова выбрали бы то же самое. Наверняка бы выбрали, потому что это единственный способ умереть с честью и так, что частица тебя останется и будет жить…» Духовные традиции народа, в понимании Лалича, не только не противоречат революционной морали, они могут стать и становятся ее основой.

Героическое действие, одна из главных проблем романа «Облава», предстает в нем в особенно остром повороте. И не только потому, что человек поставлен здесь перед последним испытанием, испытанием смертью. Вопрос о героизме в «Облаве» связан с другим, может быть, самым сложным из всех вопросов революционной борьбы — о взаимоотношении сознательных борцов с крестьянской массой.

В романе есть такой эпизод. Командир отряда Иван Видрич, потрясенный гибелью жены, оглушенный выстрелами, ослепший от блеска снега, смертельно усталый, теряет волю к жизни. Его соратник Душан Зачанин, сняв шапку с седой головы («а он никогда ни перед кем не склонял голову»), убеждает попытаться уйти, спастись. Кто-то должен вырваться из кольца облавы, кто-то должен выжить, говорит он, «не ради себя выжить, а ради этого несчастного народа». Диалектичиость взгляда Лалича в том, что он не идеализирует понятие «народ», не сглаживает остроты исторической ситуации в Черногории. Народ — это не только партизаны и те, кто делился с ними последним куском хлеба, это и те, кого заставили принять участие в облаве на партизан. Проза М. Лалича показывает, насколько сложен был путь революции в Черногории, в этом своеобразном крае, который, по мысли писателя, «боролся за то, чтобы оказаться в двадцать первом веке, а пребывал еще в патриархальной глуши восемнадцатого». Четническая пропаганда и террор усилили расслоение населения. Гуманистические принципы революции, утверждает М. Лалич своим романом, обязывают не противопоставлять партизан-коммунистов крестьянской стихии, а взвесить все обстоятельства, разобраться, кто враг, а кто только введен в заблуждение, и, если понадобится, защитить этих последних от «своих». Именно об этом просит Зачанин Ивана Видрича, который в его глазах олицетворяет партию и революцию. Душан Зачанин не говорит о победе, но верой в нее, заботой о том, что будет завтра, проникнуты последние слова и мысли старого крестьянина-партизана.

Время общенародных потрясений, утверждает Лалич в своих книгах, ставит каждого человека перед жестокой необходимостью определить свое место в борьбе. Народная, партизанская война предъявляла особенно суровые требования к каждому человеку. Партизан не всегда действовал по приказу командира, он не всегда имел возможность получить поддержку товарищей. Как правило, Лалича привлекают такие ситуации, когда человек в силу обстоятельств остается один и его действия — или бездействие — зависят только от него самого, от его убеждений, от его понимания долга. Писатель внимательно исследует, как проявляются в судьбе человека особенности его духовного мира, как сказывается давление внешних обстоятельств — это последнее он никогда не сбрасывает со счетов как маловажный и незначительный фактор. Различные пути человека в годы всенародной борьбы, роль объективных и субъективных факторов прослежены в романах «Свадьба», «Лелейская гора», «Разрыв».

«Свадьба» (1950), первый роман Лалича, вышедший вскоре после войны, ввел читателя в мир напряженных ситуаций. Однако главный герой здесь — человек, над которым не властны обстоятельства. Бесстрашный и неукротимый Тадия Чемеркич даже в тюрьме, закованный в кандалы, не теряет присутствия духа, ни на минуту не смиряется со своей участью. Он организует побег, спасает товарищей и в конце концов вырывается на свободу буквально из лап смерти.

Но уже здесь, в «Свадьбе», зоркий глаз художника различает среди узников тюрьмы в Колашине, партизан или их близких, связанных общей бедой, самых разных людей. Уже здесь писатель видит, что война ставит людей перед дилеммами, которые они далеко не всегда в состоянии разрешить. Не все, кому виделась в мечтах «туманная и прекрасная картина коммунистической революции», оказались способны вынести реальные тяготы партизанской борьбы. Юный Лукич, до войны, студентом легко выполнявший партийные поручения, не единственный, кто не выдержал испытания партизанских будней. Изматывающие переходы через заснеженные горы, военные неудачи, нехватка боеприпасов, голод и физические мучения были часто страшнее и горше смерти.

Драматична судьба другого, столь же юного героя «Свадьбы» Любо Драгушича. Он прославился храбростью в первые месяцы восстания. Позднее, в трудную зиму 1941 года, он, связной уездного комитета, колесил в пустынных горах, ночевал в снегу, оборонялся от преследователей. Но однажды ночью, совсем без сил добравшись до своего дома, он увидел, что дом разграблен, покинут и пуст. Его родителей с четырьмя маленькими детьми увезли в тюрьму, где им предстояло томиться, пока сын-партизан не сдастся четникам. Драгушичу посчастливилось разыскать одного из членов уездного комитета, но тот вместо ободряющих слов, нужных парню как воздух, панически изобразил положение, а вскоре, как узнал Любо, сдался четникам.

Несколько дней после этого бродил Драгушич по окрестностям, надеясь установить связь с обескровленной партийной организацией или с остатками партизанских частей. Никого не найдя, он спустился с гор и сдал оружие.

Эти и другие похожие судьбы, пока еще бегло, пунктиром намеченные в «Свадьбе», свидетельствуют о реальных трудностях партизанской борьбы в Черногории, о тяжких обстоятельствах, с которыми не всем и не всегда дано было совладать. Те же вопросы ставятся и в некоторых рассказах, например в «Торжестве», «Проклятой пещере», «Снег тает». Уже в этих ранних произведениях, в художественном анализе судеб, обстоятельств, конфликтов, Лалич акцентирует проблемы, которые привлекли внимание и его, и многих других писателей Югославии.

В «Лелейской горе» (1957, вторая редакция 1962) внимание писателя сосредоточено на становлении личности в тяжелейших условиях борьбы.

В центре романа — партизан, вчерашний студент Ладо Тайович. Писатель, несомненно, придает большое значение эволюции этого героя. Ладо Тайович фигурирует в романе «Облава», в рассказе «На Таре», упоминается в других произведениях. В «Лелейской горе» Ладо Тайович после отступления Народной армии из Черногории остается один в мрачном глухом горном крае, который в народе издавна считается обиталищем дьявола. Преследуемый врагами, которые устраивают облаву за облавой, Ладо ожесточенно защищает свою жизнь. Голод, раны, торжество превосходящих врагов, осторожность, или, как кажется Ладо, двоедушие вчерашних союзников-крестьян, — все это порождает у него тяжелый внутренний кризис. Являющийся ему Дьявол (это и призрак расстроенного воображения, и образ, в который облекаются сомнения героя) ставит перед ним разъедающие сознание вопросы. Имеет ли смысл сопротивление одного человека? Стоит ли жертвовать жизнью за идеалы, которые еще так далеки от реальности? Какое значение имеет будущее для человека, которому суждено не сегодня-завтра погибнуть? В споре с Дьяволом — в этом споре раскрывается идейная проблематика романа — Ладо оказывается победителем.

Но Ладо Тайович — и это главное — не только размышляет о своем положении. Один, в кольце врагов, он борется, действует. Трудность его положения отражает реальную сложность тогдашней ситуации: партизаны вынуждены были действовать в оккупированных районах крайне осмотрительно, чтобы не вызвать репрессий и не оттолкнуть от себя население. «Так уж устроено все в этом нелепом мире, где зло переплелось с добром, где действовать оказывается так же плохо, как и сидеть сложа руки, — размышляет Ладо. — Отсиживаться в лесу считается трусостью, выйти из леса — непростительным легкомыслием и провокацией; прикончить какого-нибудь гада — значит вызвать новую волну репрессий; погибнуть самому — доставить удовольствие врагу. От этих мыслей я впадаю в черную тоску и меланхолию и серьезно подумываю о том, что, может быть, лучше всего было бы броситься в какую-нибудь чертову щель, где ворон не отыщет твоих костей…» Все же Ладо выбирает борьбу, он расправляется с врагами, мстит предателям. И борется он не только за свою жизнь. Ладо не спешит в Боснию вслед за отступившей армией потому, что сознает необходимость своего присутствия и своих действий в краю, где верх одержал сейчас враг. Как и члены партизанской группы Видрича в романе «Облава», он считает своим долгом беречь и поддерживать до прихода соратников подавленный, но не угасший дух сопротивления фашизму. Пройдя через суровые испытания, на пороге новых испытаний и трудностей Ладо говорит: «Самое главное для меня — моя жизнь и вера в коммунизм. Только это, а все остальное — предрассудки и православные глупости, в которые давно уже не верят даже звонари». Предостерегая писателей от прямолинейных решений, М. Лалич сказал, что «страсть политического убеждения», как она ни важна, — не единственное, чем руководствуется человек, и это верно. Но именно эта «страсть», свидетельствует Лалич в «Лелейской горе», подчиняя себе все чувства человека, становясь его второй натурой, является определяющей судьбу силой.

О сложных путях человека в военное время идет речь и в романе «Разрыв» (1955, вторая редакция 1969), впервые предлагаемом советскому читателю. Роман начинается с описания знакомых мест — быстрых рек и ущелий Черногории, зловещей колашинской тюрьмы, расстрелов пленных участников освободительной борьбы. И здесь упоминаются персонажи, известные по другим произведениям. Да и завязка действия отнесена к тому же времени, что в «Лелейской горе», в «Свадьбе», в рассказах «Торжество» и «Подземное празднество», — к тяжелой первой военной зиме и весне 1942 года, когда после успехов и подъема народно-освободительное движение вступило в полосу тяжелых испытаний и неудач.

Однако обстоятельства, казалось бы, уже хорошо знакомые по другим произведениям, открываются в «Разрыве» с иной стороны. М. Лалича интересует теперь особая ситуация войны — плен. Но в «Разрыве» меняется не только ситуация. Вперед выступает новый герой — Нико Доселич, и ставятся новые проблемы революционной борьбы.

У Лалича есть рассказ «Возвращение». Комиссар Реле, почти мальчиком ушедший в партизаны, после многих испытаний возвращается в родные места. Война увела отсюда его сверстников по разным дорогам. Готовясь к встрече с земляками, Реле размышляет о том, что мало кому представляется вероятной встреча с ним, давно записанным в убитые. Некоторые понадеются, что это Нико, он так нужен им, чтобы их защитить; другие подумают, что это Ладо, и у них задрожат коленки. «Лелейская гора» делает понятным, почему односельчане страшатся Ладо Тайовича, а «Разрыв» открывает, почему для многих была бы так желанна встреча с добрым и несчастливым Нико Доселичем, погибшим в чужих краях.

Дарование М. Лалича так многогранно, что почти каждая его книга о революционной борьбе черногорцев и по форме, и по созданным в ней характерам и типам людей резко отличается от других. И в «Разрыве», оставаясь верным себе, Лалич не просто показывает еще одну драматическую судьбу. Он создает чрезвычайно своеобразный, непохожий на известные по другим произведениям характер.

Оказавшись, подобно Ладо Тайовичу, в окружении врагов, без поддержки, практически без оружия, Нико Доселич принял иное, чем Ладо, решение и сдался в плен. Он сдался отнюдь не из трусости и не из стремления сберечь жизнь. Напротив, плен для него означал почти верную гибель, и только по чистой случайности он избежал расстрела. Что касается храбрости, то во всех испытаниях, выпавших на его долю, Нико предстает как человек мужественный и верный своим убеждениям. Он стойко держится, когда пленных одного за другим уводят на расстрел, и находит в себе силы ободрить тех, кто слабее его. Попав позже в лагерь для военнопленных югославов на территории Греции, где коммунисты оказываются вместе со своими вчерашними врагами — четниками, Нико и здесь не отрекается от себя и от своего прошлого. Он отвергает предложение националистов, которые пытаются вербовать пленных в воинские части, хотя и знает, что рискует жизнью: «Когда можно было выбирать, я выбрал и стал коммунистом. Потому выбирать больше не могу, поздно мне меняться. Останусь на том, что выбрал, пока жив». Нпко, как и другие герои Лалича, убежден — «каждый должен быть на какой-то стороне. Так будь же на своей стороне! Измученный, полумертвый… но вверх по течению поднимись еще раз!» «Вверх по течению» — это слова одного из охранников, сказавшего, что коммуниста и убитого, брошенного в реку, нужно искать не внизу, а вверху по течению. В мужестве — не показном, глубоко скрытом, но неколебимом — Нико Доселич не уступает другим героям Лалича.

Среди героев Лалича Нико выделяет идеализм, необычайно высокие мерки, с которыми он подходит к людям и прежде всего к соратникам по борьбе. Нико отличает вера в коммунизм как в общество духовного совершенства, моральный максимализм, особенно по отношению к себе, к товарищам по Партии. Сам Нико решительно отбрасывает все личное ради главного дела. Его поведение нередко граничит с самоотречением — достаточно вспомнить его отношения с Аней. Готовность Нико «спасать других», о которой вспоминает комиссар Реле из «Возвращения», не изменяет ему и тогда, когда это осложняет его собственную участь. Например, он упускает возможность бежать из лагеря, зная, что за его побег придется расплачиваться товарищам или сочувствующему заключенным охраннику, в другой раз — потому, что не может оставить друга. В страшных условиях воины, так же как в концлагере, в разгуле террора и бесправия, Нико неизменно сохраняет доброту, сострадание, совестливость. Он никогда не забывает о тех, кто рядом, и не снимает с себя ответственности за других; поэтому с обостренным чувством собственной вины смотрит он — из-за колючей проволоки лагеря — на оборванных, голодных, покрытых коростой греческих детей. После побега из лагеря, находясь среди греческих партизан, первым бросается на выручку греков, которых фашисты готовятся расстрелять. Нико не может поступать иначе, потому что эта война, в которой он участвует, особая: это война «за завтрашний день».

Отсюда можно понять, почему Нико так болезненно воспринимает любое расхождение между своими идеалами и буднями военной действительности. Логическое продолжение мечты Нико о будущем человеческом совершенстве — нетерпимость к несовершенству сегодняшнему, и тут он не признает скидки ни на какие обстоятельства. Для него невыносимы резкость, непонимание, недоверие в отношениях между товарищами по борьбе. Один такой случай — к нему Нико снова и снова возвращается в воспоминаниях — потряс его до боли, до душевного надлома. Молодой партизан, попав в засаду, сдался в плен без сопротивления — не хотел погубить безоружных подростков, доставлявших партизанам продовольствие. Потом он бежал из плена, вернулся в отряд и был расстрелян товарищами, не вникшими в обстоятельства дела. Отсюда пошел разлад в отношениях Нико с товарищами, возникло, как ему кажется, недоверие к нему.

Нико убежден — коммунист, тем более в условиях революционной борьбы, не может быть сосредоточен только на ненависти к врагу, не может быть беспощадным даже во имя ее. Коммунист, в понимании Нико, должен в любых обстоятельствах сохранять человечность, чувство справедливости, повышенной ответственности перед людьми.

В романе есть такой человек. Это старый друг Нико, Билюрич (его фамилия символична: «билюр» на сербскохорватском языке значит «хрусталь»). Билюрич — олицетворение революционной совести, он из тех коммунистов, которые всегда «в походе брали на себя самую тяжелую ношу, а на привале довольствовались самым маленьким куском». По слухам, война забросила Билюрича в те же края, в Грецию, и Нико ищет его, в надежде, что тот даст ответ на мучающие его вопросы.

Писатель, однако, не склонен к простому разрешению душевной драмы своего героя. Незадолго до сражения, которое стало последним для Нико Доселича, он получил известие о гибели Билюрича. Сведения оказались ошибочными. Значит ли это, что Билюрич жив и борется где-то? Значит ли это, что душевной драмой Нико Доселича не замыкается рассказанная история? Роман не дает однозначного ответа. Но постоянное присутствие Билюрича в размышлениях Нико Доселича вносит важные коррективы в решение моральных проблем революционной борьбы в романе «Разрыв».

Размышления о нравственных принципах революции чрезвычайно характерны для Лалича. В «Разрыве» эти размышления более чем где-либо направлены в завтрашний день. Мысль об ответственности перед будущим, с такой силой прозвучавшая и в других романах Лалича, особенно в «Облаве», становится доминирующей в «Разрыве». Вопросы коммунистической нравственности, соотношения революционного идеала и каждодневной практики делают роман весьма актуальным в контексте социалистических литератур, где все шире и активнее разворачивается полемика о духовных ценностях социализма, о смысле революции и служении ей.

Нетрудно увидеть много общего в решении этих вопросов у югославского прозаика и у некоторых советских писателей, в произведениях о революции — С. Залыгина, Ю. Трифонова, в произведениях об Отечественной войне — Ю. Бондарева, В. Быкова, П. Куусберга. Вспомним героев С. Залыгина Ефрема Мещерякова («Соленая Падь») и Николая Устинова («Комиссия»): революция для них, независимо от порождаемых ею драм, — воплощение жизни светлой и справедливой, и они делают все, чтобы не допустить ожесточения своих товарищей по борьбе. Жизнелюбие Мещерякова, Устинова, их соратников вырастает не только из естественных человеческих чувств, но и из революционного сознания, пробуждающего в каждом человеке достоинство и умение уважать это чувство в других. Вспомним лейтенанта Княжко из романа Ю. Бондарева «Берег»: гуманизм и человечность войны против фашизма, воплотившиеся в Княжко с кристальной чистотой, обусловливают высокие, бескомпромиссные требования, которые он предъявляет к себе и товарищам по оружию. Есть все основания поставить Нико Доселича с его мучительным беспокойством о чистоте моральных критериев участников освободительной революционной борьбы рядом с этими героями советской литературы. Романы Лалича сближает с произведениями советских писателей внимание к вопросам коммунистической нравственности, убежденность в том, что борьба — и революционная, и в защиту завоеваний революции от фашизма — ведется во имя блага и счастья людей.

В «Разрыве», как всегда у Лалича, много страданий, боли, потерь. Почти все герои романа гибнут. И Нико Доселич, тяжело раненный в неравном бою, не желая снова попасть в руки фашистов, последнюю пулю оставляет себе. Роман напоминает о том, как велики были жертвы, принесенные победе над фашизмом, какой дорогой ценой заплачено за сегодняшнюю жизнь.

Роман о югославах, сражавшихся и погибших на земле Греции, посвящен бойцам Греческой народно-освободительной армии — ЭЛАС. Борьба греческих патриотов — сторона романа, которая не может не остановить на себе внимания. С Грецией связана военная судьба М. Лалича: он воевал в Югославии, потом попал в руки четников, был отправлен в лагерь военнопленных в Салониках, бежал оттуда к греческим партизанам и почти до конца войны сражался против фашистов в Греции. В повествовании о Нико Доселиче, в значительной мере вобравшем жизненный опыт писателя, приоткрываются страницы греческого Сопротивления, героической и трагической борьбы греческих антифашистов, не получившей пока в литературе должного освещения. Есть особый смысл в том, что слова восхищения стойкостью, и мужеством бойцов ЭЛАС и глубокого уважения к их памяти сказаны в социалистической литературе, сказаны писателем страны, внесшей большой вклад в победу над фашизмом. Роман Лалича волнует психологической достоверностью, реалистичностью изображения войны и в не меньшей мере — страстностью утверждения интернациональной солидарности народов в борьбе с фашизмом.

Тема народно-освободительной антифашистской борьбы и революции в Черногории до сих пор остается главной темой творчества М. Лалича. В последние годы писатель работает над циклом романов, которым предстоит стать, по замыслу автора, «панорамой Черногории XX века». Опубликованные романы этого цикла — «Военное счастье» и «Поборники» открывают широкую перспективу национального, исторического, общественного бытия Черногории. Поворотное событие современной истории — народно-освободительная борьба 1941–1945 годов остается в центре, но здесь война включена в широкий исторический контекст, начиная с рубежа XIX–XX веков. Писатель прослеживает развитие демократических, социалистических тенденций общественной жизни Черногории, завершившихся революционными преобразованиями в ходе народно-освободительной антифашистской войны. От всестороннего исследования личности человека революционной эпохи, на котором писатель был сосредоточен в прежних романах, он подходит к решению темы борьбы как эпическому повествованию о судьбе народа. В этом новом подходе к изображению войны и новом жанровом решении темы, ставшей кровной для всего творчества Лалича, в полной мере проявилось растущее мастерство писателя.

М. Лалич находится сейчас на той высоте развития своего таланта, когда он может ставить перед собой любые творческие задачи — сложные и самые сложные. Мастерство художника, которым он свободно владеет, дает ему возможность проникать в глубинные пласты человеческого духа. Но не только это открывают перед читателем его книги. В них мысль художника, обогащенная и отточенная духовным опытом современности, постигает труднейшие противоречия жизни на крутых поворотах истории.

Н. Яковлева

Разрыв

Роман

Раскид

Београд

Борцов ЭЛАС — Греческой народно-освободительной армии, — которые упоминаются в этой книге, давно уже нет в живых, и память о них на их родине долгие годы предавалась забвению. Сломили их не оккупанты из фашистской Германии, Италии и Болгарии. Над борцами греческого Сопротивления торжествовали победу западные «союзники» — англичане и американцы, — учинившие кровавую бойню в этой стране.

Могилы борцов ЭЛАС сровнялись с землей и поросли травой, ничем не отмеченные ни в Греции, ни в Албании, ни в Югославии, ни в ряде других стран, где застала их смерть.

Автор ничего не мог сделать для них, ни для живых, ни для мертвых, и поэтому в благодарность за оказанное гостеприимство, товарищество и отвагу памяти их честной, героической борьбы посвящает свой скромный и запоздалый труд.

Падают листья

I

Разрешили нам сесть у придорожной канавы. Сидим рядком, понурили головы, ждем. Трава здесь покрыла землю тонким зеленым ковром, сквозь него проглядывают оставшиеся после разлива камни и галька, и видно, как муравьи, преодолевая препятствия, торопятся по своим делам.

Перед нами шоссе. На нем выстроились солдаты с винтовками и автоматами наперевес. Брюки у них отутюжены, лица выбриты, чтобы все видели, какие они, немцы, культурные. На нетрудных карманах шитые серебром орлы, разные значки, застежки, пуговицы, жестяные цветочки, а сбоку на фуражках ленточки всех цветов радуги, в доказательство, что это стреляные птицы.

Одни из них слишком зубастые и скалятся, когда надо и когда не надо, другие выставили шрамы, следы ран, хотя и без того в глазах читается желание поскорей нас прикончить. Непонятно, чего ждут, чего тянут они? Ведь мы теперь беззащитные, и само небо нам вынесло свой приговор.

Время идет. Немало его прошло, а у меня все по-старому: существую, дышу, и мысли постоянно вертятся вокруг одного и того же. Дыхание стеснено, нутро наполнено страхом, некуда войти воздуху. Перед глазами туман. Сквозь него пробиваются обрывки воспоминаний и, словно увиливают в сторону, прячутся, чтобы не погибнуть вместе со мной. И все-таки легче, после того как проехали грузовики с итальянскими солдатами, — по крайней мере не кричат и не показывают, как они нас, таких беспомощных, бесстыже ненавидят. Приутих и галдеж четников [1] — наверно, вдоволь насладившись зрелищем наших убитых на берегу и в реке, они устали и сорвали глотки. Вонь порохового дыма рассеялась и почти не чувствуется. Дым после стрельбы поднялся и держится еще в ольшанике и над самой водой. Слышно, как река стучит камнями и бревнами о мокрую опорную стену противоположного берега — этот шум каким-то образом приглушает мои страхи, и мне чудится стародавняя бедняцкая люлька, расшатанная, разболтанная ушедшими поколениями, которая своим скрипом возвещает о новых жертвах нового расстрела.

Под этот шум я временами забываю о себе, об убитых и о тех, рядом со мной, что тоже скоро будут убиты. Положение вещей сводится к шаблонному и обыденному: гибнет случайно и на скорую руку собранная группа коммунистов, гибнет подобно многим другим, носившим иные названия. По сути дела, это одиночки, оторванные от товарищей, и потому каждый из них почувствует только то, что выпадет на его долю, — почувствует, как горячие острия, подобно раскаленным вертелам, пронижут тело, а потом уже ничего не почувствуют. И упадут, как сорванная бурей листва, а до тех пор остается лишь ожидание и чуть-чуть страха перед уходом. Немного страха, потому что все чувства притуплены, — и в этом счастье. Бояться можно было бы и больше, даже странно было бы не бояться больше, ведь это последнее путешествие, без возврата, но этого нет — по крайней мере не заметно, а это важно, что не заметно. Мы крепимся из последних сил, чтобы себя не выдать, потому и в самом деле не видно — только лица у нас бледнее обычного и в глазах какая-то муть.

Вдруг мне показалось, что шум реки не так однообразен, как раньше, — в нем слышатся крики ужаса, угрозы, заклинания и еще многое слышится в голосах под водой. Будто ссорятся, жалуются, сыплют проклятиями, перемешанными с неистовством и бранью, где все сводится к поспешному повторению, отрывочным слогам и заиканию. Высокие голоса на что-то сетуют, кричат, вопят по два-три сразу, словно сзывают банду на грабеж. Поднимутся из глубины, вырвутся наружу и надсаживаются. Потом, сбившись с панталыку, теряются в общем шуме и спешат за мертвыми. Крики замирают у моста, но на смену им из глубины вырываются новые. И эти новые еще пронзительней, еще свирепей. Так и несутся они бесконечной вереницей. Кажется, будто от выстрелов и убийств пробудились силы ненависти в этой воде из снега, напоенного человеческой кровью. Вот вздымаются разом две волны и на свой манер, ясно кричат: «Крови! Крови!», а третья за ними причмокивает: «Давай ее сюда, чего жалеть!»

Я знаю эту речку в истоке — ничего похожего. Собственно, у нее два истока, потому что речка эта уходит под землю. Кротко журчит себе среди камней, и омуты у нее синие, тихие, наполненные небом и облаками, с форелью под корягами. Пастбище с тремя хижинами жмется к самому берегу. Коровы моют здесь копыта, а горянки — руки, перед тем как доить. Кругом пахнет смолой, лубом, сырым можжевельником и горелыми головешками пастушечьих костров, лесными ягодами и геранью. По утрам наплывает порою туман и деревья начинают казаться привидениями, что спускаются с Меджукомля, потом туман рассеивается, открывая тропы, полянки, хижины пастухов, ограды из можжевельника, скошенные луга, лошадей, коров, — и так изо дня в день снова сотворяется мир. Целый мир, но без вражды — в ту пору там не было и крупинки ненависти и злобы. Родились они позже, и сгустились в позапрошлую зиму, когда стреляли, преследовали людей, перебегали к врагу офицеры и гибли партизаны из Пипера, с Ловчена, зечане, ровчане, морачане, замерзшие, голодные, недоумевающие…

Изменилась с тех дней и река, и ее ложе. И сдается мне, будто она меня обманула, как и все прочие, даже она! И я в безумной надежде, что все исправится, с укором, громко говорю:

— Любаштица, Любаштица!

— Ты что? — вздрагивает Черный.

— Да так, пустяки. Задумался малость.

— Соображаешь, нельзя ли убежать?

— Нет, думаю, чего уж там! Говорю: «Любаштица», так зовется эта река у истоков. Окрестили ее так в честь Любана, ее верховье под Любаном, что в Меджукомле.

— К нам она не больно любезна.

— Здесь она по-иному называется и какая-то другая. Притоки у нее разгон отняли — Црня, Честогаз и прочие ручейки.

— Когда представится случай, надо разом двинуться.

— Куда двинуться?

— Кто куда, во все стороны. Просто рассыпаться — тогда они не успеют всех перебить.

Смотрю: ольшаник на берегу уже не такой густой, как прежде. Ветви либо висят на культяпках, либо отбиты автоматными очередями напрочь и лежат на гравии тыльной стороной, подобно мертвым птицам или плавающим брюхом вверх снулым рыбам. Кроны остались полуголыми, и сквозь них виднеется опорная стена на противоположном берегу. И стена, и ольшаник, и река — все были точно в заговоре против наших: ольшаник прикрыл стену и манил на попытку к бегству, течение тащило и не позволяло разогнаться, а стена поджидала, скользкая и высокая. Будь она чуть пониже, чтобы можно было бы взять ее с разбегу, они добрались бы до леса — кто-нибудь выбрался бы живым. Может, и выбрался? Всегда кто-нибудь уходит живым, чтобы поведать о случившемся. Будто сам рок желает, чтобы люди знали и говорили, как он еще раз обманул их и оставил только свидетеля. Так и тут. Кого он выбрал? Говорят, будто видели убегавших. Я видел только, как упал и тонул Тадия Чемсркич.

— Передай дальше, — сказал Черный.

— Что передать? — вздрогнув, спросил я.

— Чтобы приготовились, я подам знак.

Я повернулся: кому передать? Рядом Мишо Вукович, в сущности, тень Мишо. Его выпустили из тюрьмы, а он решил наладить связь с коммунистами — письмо перехватили, Мишо переломали ребра, заковали в кандалы — ступить не может. Весь синий от побоев, нутро гниет от кровоподтеков и ушибов — если бы не тащил я его на себе, он и сюда не добрался бы. Рядом с ним Ягош, «Троцкий», и он в кандалах. Но кандалы не единственная помеха, он не пошел бы и без них — Ягош свернул в сторонку еще осенью, когда его спасли от расстрела, и обратился к кресту, вере, молитвам — больше уповает на небесные силы, чем на Маркса и Энгельса. Сосед Ягоша, Милич Дринчич, тоже в кандалах. В руке у него цепь, и смотрит он на нее, как на верную змею, которая будет сопровождать его не только до смерти, но дальше, сквозь мрак влажной земли в вечность.

— Не рассчитывай на нас, — говорю я Черному. — Нет тут никого.

— Решайся! Оглядись — и двинемся.

— В кандалах не побежишь!

— Ты же не в кандалах…

— Нет, но и я связан.

Я связан навек с бедами, и если не избавился от них раньше, не удастся и теперь, перед концом. Не хочу об этом думать и смотрю на солдат — стоят они, кривоногие, в раскорячку, с инструментом для убийства. Поначалу неприятно смотреть в зияющие дула, ведь в любой момент они могут выстрелить, но потом человек привыкает и смотрит на них как на обычные железные вещи — недаром железо добывается из земли, вот потом оно и возвращается в землю.

Форма у солдат новая и чистая — видать, скроена по мерке, либо их портные могут наперед угадать, что кому впору. Думал я — они высокие, плечистые, все их писатели представляли швабов эдакими великанами; эти, здесь, роста среднего, ниже наших и потому, наверно, на нас злобятся. Блондины, верно — это совпадает, — и все аккуратно подстрижены. Руки у них маленькие, женские и совсем белые. Кажется невероятным, что эти руки могут убивать, но это именно так — сам видел.

— Ждешь от них милости? — насмехается надо мной Черный.

— Милости от них я не жду, но не хочу подставлять им спину!

— И что дальше?

— Ничего не хочу. Не так больно, когда стреляют в глаза, в спину, во время бегства, больнее.

— Дурак! — Он махнул рукой.

Смотрю через шоссе: туда, если повезет, проскочить между солдатами можно. Нетрудно внезапно пробиться, если они растеряются и не будут стрелять, чтобы не задеть своих. Плохо только, что там стоят впритык палатки, а между ними колышки и настоящая сеть веревок — запутаешься в них, и схватят живьем. А дальше — кухня, продсклад, телеги, лошади и усатые коноводы с кнутами, торбами и ведрами. Все это, вместе взятое, — грузовики, шоферня, которая возится у колес, — кажется таким нагромождением одушевленных и неодушевленных преград, что беглецу живым не выбраться. А к тому же рядом часовые. Их не видно, и тем хуже — ставят они их где попало.

— Двое прошли, — говорит Видо.

— А тебе жаль, что прошли?

— Досадно мне: не хотят с нами побыстрей разделаться, целый день морочат голову.

Голос, лицо и нетерпение у него детские. Знаю, что он здесь, но удивляюсь, когда его вижу или слышу. Не место тут пареньку. Надо было им его отпустить — он так молод и непохож на остальных, ни с какой стороны не похож, и к нашей компании вовсе не подходит. Не было у него ни времени, ни нужды стать таким, как мы. И отец его не был коммунистом, из зависти оклеветали человека. Была у него сестра, студентка, но и она погибла в Белграде — заплачено сполна, и ничего больше с него не причитается. Да и негоже его убивать бок о бок со взрослыми, пропащими, со мной или Черным. Солдаты просто его не заметили, а то бы, наверно, отпустили.

— Скажи им, чтоб отпустили этого парня, нечего ему тут делать, — говорю я Липовшеку.

Он смотрит на меня, как на пустое место, и молчит.

— Скажи, что он заблудился, видать сразу, малолетний.

— Вот ты и скажи!

— Не умею я по-немецки, сказал бы, тут же ничего позорного нет.

— А я не хочу!.. Не желаю быть им толмачом: это значило бы, что я им служу.

— Но ради спасения…

— Ты глуп, глуп как пень, — шипит Липовшек.

Он выплеснул на меня накопившуюся злобу, пусть! Вишь, как глаза помутнели, исказилось веснушчатое лицо, вздыбились рыжие волосы. Есть, значит, и такой страх, который делает человека страшным.

— Нет у тебя причины меня оскорблять, — говорю я.

— Да, ты глуп, это я повторю тебе трижды!

— Что ж, повтори, если тебе это поможет. Момент самый подходящий.

— Ради какого спасения? От них спасения?! Не буду просить! Лучше просить машину, она по крайней мере не станет злорадствовать, как они… Разве не видишь, они ждут, чтобы мы валялись у них в ногах…

Может, и так. Я отвернулся, чтоб не видеть его. У самого моста лесопилка, перед ней штабеля сосновых бревен, заготовленных еще до войны. На них расположились четники в высоких шапках с кокардами, усатые, бородатые. И они тоже в смятении: кто-то их оговорил и немцы усомнились в их преданности и сотрудничестве — оружие отобрали, офицеров и главарей разжаловали. Временно, конечно, все станет на свои места, но сделано это внезапно, за здорово живешь, на них орали как на скотину, кое-кто схлопотал по загривку и по заду, а главарей таскали за бороды. Пригнали их сюда из Колашина — добрых два часа ходу, — чтобы посмотрели, как легко расстреливать коммунистов, выведенных из тюрьмы… Они смотрели на это, сидя на бревнах, и вопили: «Так им и надо!» — потом поостыли и утихли. Временами, когда они умолкают совсем, слышен рокот реки и позвякивание цепи — это Мишо Попов заматывает платком рану, чернеющую под кольцом кандалов.

— Здорово болит, Мишо?

— Недолго осталось.

— У меня есть тряпка, не нужно ли?

— Нет, обойдусь.

Понурились наши, не видеть бы ничего, забыть друг о друге. И мне бы так не думать ни о себе, ни о других. На короткое время это удается. Наплывает сон без сновидений, некая отрешенность, но тут же прерывается — начиная с глаз, все органы чувств взбудоражены, как зверь, угодивший в западню.

Высоко в небе стоит солнце, теплое, ласковое, но какое-то тусклое, закопченное, потому что между ним и нами висит пелена порохового дыма. Ни ветерка, чтоб его разогнать, и дым покачивается над ущельем в спокойном воздухе, как на якоре. Его неприметная бесформенная тень на земле ощутима лишь в зловещей игре на лицах осужденных и убийц. А может быть, ее не существует, и никто, кроме меня, ее не ощущает, не видит, и все-таки тень эта окрашивает весь день — бездонный, ненасытный, заполненный мертвыми, день, который уж слишком долго срывается в бездну у отвесной стены на краю света.

Наше последнее солнце висит над нами.

II

Стояла тишина, когда в нас внезапно брызнула галька из-под его ног. Я тотчас понял в чем дело, но, покуда открыл глаза, его уж не стало. Померещилось только, будто пустота, памяти ради, сохранила следы, где он наступал, перескакивая открытое место. Спустя мгновение я увидел мелькающую тень, она летела, не касаясь земли, вдоль берега за изуродованными ивами и ольхами, потом нырнула в укрытие, и, когда у нас затеплилась надежда, что он ушел, он появился снова — словно играет с нами, с ними, с жизнью, которая, по существу, и не заслуживает, чтобы ее особенно берегли. По качнувшимся на какое-то мгновение веткам видно, где он пробежал, — это его рыдает, но что толку — он уже на другом месте и удаляется к мосту и возбужденным четникам, вскочившим с бревен. Спохватившись, солдаты кричат: «Стой!» — легче взять его на мушку. Их крики, конечно, военная хитрость, пока не пошли в ход автоматы и винтовки.

Огонь открывают все разом, как и до того, даже ожесточеннее. Град пуль молотит по зелени с дьявольской злобой, чтоб поскорей ее скосить, изувечить, разорвать в клочья. Ветви качаются, как во время бури, — создается впечатление, будто они все вдруг осознали и пытаются оторваться и бежать в оставшемся рубище. И они дергаются, трясут гривами, а их листья съежились, повернулись тыльной стороной в трусливой надежде, что это защитит их от напасти. Под пулями оголяется древесина, вырванные куски коры летят со стволов, оставляя белые раны.

Закаркали перепуганные вороны, слетевшиеся разузнать, что тут делают люди. И снова, как раньше, вертятся во взвихренном воздухе сбитые листья, а между ними землей струятся густые потоки железа и свинца, рвут их в клочья и вздымают эти клочья вверх, и никак не дают упасть на землю и успокоиться.

И мне уже кажется, будто мы, осужденные, хоть и сидим, если посмотришь на нас спокойно, похожи на эти изорванные в клочья листья, которые вьются и трепыхаются над пропастью, куда неминуемо должны упасть, и ждем заслуженного вечного покоя, а он никак не приходит. Между ним и нами что-нибудь да влезет, чтобы протянуть это мучительное, полное искушений ожидание. По одному этому понятно, как нелегко переходить границу из мира живых в царство мертвых. И переход этот не окажется коротким, чистым, своевременным и спокойным, как я предполагал, а будет подобен судорогам и корчам задыхающейся на земле рыбы или извивающейся раненой змеи. Еще немного, и мы, подобно этим ветвям и листьям, начнем извиваться под ураганом пуль. Мы заранее стали к этому готовиться: ходят ходуном у нас руки и ноги, глаза косят, чтобы видеть все и ничего не видеть, а выкатившиеся из орбит глазные яблоки застыли, помутнели, покрытые крапинками мертвой крови.

Перед глазами туман. Дышу с трудом. Грудь расширилась — вот-вот лопнет, но продолжает вздыматься. Будто вобрала в себя все, что видят глаза, и вбирает, вбирает, а выпустить не может. Застала меня врасплох выброшенная над головой правая рука. Поднялась сама, как исторгшийся из горла крик, в нелепой инстинктивной попытке защитить голову. Сгорая от стыда, я опускаю ее. Несколько мгновений я не смею поднять глаза, а рука при каждом залпе дергается, хочет вверх. Замечаю, что и мои товарищи вздрагивают, грызут ногти, кусают губы и суют руки в карманы. И вдруг неудержимо меня потянуло убежать от всего этого, вскочить в ливень свинца и покончить наконец со всем. Удерживает меня стыд: ведь придется показать им спину, а это все равно, что пойти голым. Чтобы отвлечься, спрашиваю Попова:

— Только один убежал?

— Один, кажется.

И он сомневается. Невероятно, чтоб столько огня обрушилось на одного человека.

— Сейчас он уже ушел.

— Нет, вряд ли, — говорит Мишо Попов.

— Кто это?

— Не знаю.

И другие не знают. И все разом взялись вдруг расспрашивать: кто, как, почему не сказал, не позвал?.. На какое-то мгновение я подозреваю, что за их словами нечто кроется, умалчивается специально от меня. Потом соображаю, скрывать больше им нечего, и моей подозрительности, превратившейся у меня в манию — во всем чувствовать против себя каверзу, — сейчас пришел конец, могу ставить на ней крест и смотреть спокойно людям в глаза. И я смотрю на них, но они не обращают на меня внимания. На их лицах сквозит нечто вроде укора беглецу. Подло, не по-товарищески так вдруг исчезнуть, никому не доверившись. Это первое нанесенное оскорбление, а второе он нанесет потом, если выберется живым. Скажет: «Будь они порешительней, могли бы спастись, примером тому я». Когда мы будем лежать, заваленные сырой землей, нас станут попрекать, а его ловко прикрытое коварство превратится в доблесть, которой он, живой, будет гордиться.

Завидовали мы ему только первое мгновение, а в следующее уже боялись за него. Мы отдали бы ему свою кровь, если бы это помогло ему, бежали бы вместе с ним — не для того, чтобы спастись, нет, это безнадежно и теперь слишком поздно, — только бы облегчить ему побег. И наверно, это не была подлость, просто ему внезапно пришло на ум. Или сдали нервы, как сдадут они у нас, если ожидание продлится, или ему показалось, что это единственный способ? Может, и в самом деле это единственный способ, чтобы человеку не брать грех на душу за жизни других? Хорошо бы ушел — все-таки мы его товарищи, и о нас бы лучше думали.

Четники заволновались, ойкают, корят солдат, что не смотрят, куда стреляют.

Вокруг гадают, кто беглец. Называют несколько имен, все больше из тех, кого уже расстреляли. Кто-то вспомнил Борачича — нам это показалось вероятным. Согласились: он такой, похоже на него, все норовит по-своему — ни до кого ему нет дела, товарищей не слушает и компании сторонится… Борачич тем временем сидит тут же, раздумывая о своем, и не слышит, о чем речь. Когда доходит до его ушей, он сердито кричит:

— Брешет тот, кто говорит, что я удрал бы, не предупредив товарищей!

— Ты?

— Я, я! Знаю я, что такое товарищество!

— Для меня это ново, — замечает Шумич.

— Но сейчас я вижу, вы не из тех, с кем следует делиться. Теперь не скажу. Ни за что не скажу!

Смотрим на него удивленно — перед нами словно другой человек: бледный, сгорбленный, нос заостренный, губы синие, над низким морщинистым лбом дыбом торчат волосы, лицо маленькое, съежившееся, увядшее, да и сам какой-то маленький, прежними остались только хриплый голос да выдвинутый вперед подбородок.

— Стал бы я убегать там, где это невозможно! — хрипит он.

— А где же?

— Ждал бы удобного случая, чего зря влипать, только портить дело!

— Здесь ли Черный?

— Здесь Черный! — раздается возле меня голос Черного. — Разве не видишь?

Сейчас я вижу его, он рядом, словно откуда-то пришел. Нет, Черный так бы не влип, постарался бы вывернуться. Он здесь все время, я видел его, просто с глазами у меня происходит что-то странное: восприятия временами затормаживаются и не достигают до экрана в мозгу. Как у пьяных, разница лишь в том, что изображения не двоятся, а каким-то дьявольским образом стираются. Смерть тоже некая разновидность хмельного напитка, только действует загодя — то ли каким испарением, то ли излучением.

Стреляют непрестанно. Разбуженные солдаты, в одних рубахах и кальсонах, выскакивают из палаток и спешат на подмогу. Стреляют из винтовок, кто с руки, кто с колена, и быстро перезаряжают, раскраснелись от спешки и напряжения. У них нет времени целиться, уж очень хочется поскорее убить. Дым над рекой сгущается, уже не различима толпа четников на бревнах.

А там снова поднимается галдеж, четники машут руками и бросают вверх шапки. Видимо, случилось что-то приятное, не иначе перед ними извинились или компенсировали причиненные обиды. Они дерут глотки и указывают куда-то вниз по течению. Потом слышатся оклики по-немецки, солдаты радостно гогочут и опускают винтовки.

— Убили его, — говорит Черный.

— Не верю я им, — хрипит Борачич.

— Слышишь, прекратилась стрельба?

— Когда-нибудь должна была прекратиться. Ничего не тянется вечно.

— Тебе не докажешь.

— Что поделаешь. Такой, какой есть.

Дым медленно поднимается и редеет. С запада наползают тучи, солнца больше не видно. Может, и зашло. Для нас, во всяком случае, зашло, и другое уже не взойдет. По тому, как ухудшается видимость, похоже, что день близится к концу. Как ни пыжился, напившись крови и наевшись мяса, чтобы протянуть как можно дольше, а все-таки идет на убыль и скоро совсем погаснет. С десяток четников спускается к воде. За ними солдаты с винтовками наперевес, должно быть обнаружили нашего раненого или спрятавшегося. Все скрываются за лесопилкой, чтобы вскоре появиться на противоположном берегу, смотрят в воду, что-то ищут. Перешли через мост и углубились в ольшаник, снова вынырнули — несут, видно, что-то тяжелое на растянутом крыле палатки. Медленно приближаются по шоссе, повернули к нам, несут нашего. Издалека бросается в глаза белый суконный джамадан [2]. Видо говорит:

— Шайо!

— Здесь я! — отзывается Шайо. — Еще придется мне, ожидаючи, помучиться.

— Кто же тогда?

— Машан! Несчастный мой брат, — говорит Богич, продолжая сидеть. Лицо у него какое-то высохшее, серое, без кровинки и жесткое.

Старый Дамян Дако хрипит:

— Все мы несчастные, нет счастливых ни там, ни здесь. Лучше уж поскорей отправиться на тот свет. Меньше будет мук!

Богичу нечего на это сказать. Он точно целится в белый джамадан на мертвом, которого сюда несут, и не отрывает глаз. Брат его был красивый русоволосый парень, и ростом повыше, и помоложе, он шепелявил, когда говорил и когда пел или ругался, играя в карты. Живой, непоседливый, он постоянно чем-нибудь играл — даже цепью кандалов.

— Разве Машан не был закован? — спрашиваю я. — Или мне так показалось?

— Да, нацепили ему эти побрякушки.

— Когда же он их сбил?

— Утром, топором, Чемеркич его расковал, когда и тебя.

Мертвого опустили на песчаную землю и реденькую траву.

По крылу палатки из-под него стекает мутная вода, по ней скользят небольшие сгустки крови, будто кусочки печени. Один из четников в сопровождении часового приносит в охапке лопаты и две кирки. Разом и молча разбирают инструменты и принимаются копать в песчаном грунте, неподалеку от воды. Мы поворачиваем шеи и смотрим. Мне кажется, наши смотрят с завистью — завидуют Машану, что покончил он с этим страшным ожиданием, завидуют, что будет у него отдельная могила, не то что у тех, недавно убитых, которых свалили всех вместе и засыпали землей…

Унтер-офицер с восковым лицом покрикивает на копающих, размахивает руками, подпрыгивает, а четники, раскрыв рты, смотрят на него в недоумении.

— Большую могилу, — переводит им Шумич. — Большую, не такую.

— Большая и так, куда больше?

— Хочет всех нас туда положить, скотина ты эдакая!

— Чего обзываешь? Сами весь день сидим не емши.

— Да вы макаронами обожрались, можете и еще день посидеть!

— Неймется тебе и здесь, все озорничаешь!

— Никак! Но пенсии ты меня за это не лишишь?

Унтер совсем взбесился, схватил насаженный на палку лемех и, расталкивая копающих, очертил большой квадрат. Четники огорченно переглянулись и принялись жаловаться, пытаясь объяснить по-итальянски:

— Нонче панье — нету хлеба, нонче обеда, целый день никс брот, нельзя копать на голодное брюхо…

Но унтер-офицер с восковым лицом на все их жалобы ответил отборной бранью и пригрозил автоматом, и они сняли куртки, засучили рукава и взялись за лопаты. Какое-то время копали молча, потом один из них с опаской начал:

— Клянусь богом, ох и много вы мне, коммунисты, зла причинили!.. По вашей милости пришлось копать окопы у Подгорицы: земля — камень, солнце жарит — сущее пекло, ни хлеба, ни воды… Но вам все мало, нашли меня здесь, чтоб ваших упокойников из воды таскать да могилы для вас живых копать…

Заканчивая свою жалобу, он заводит сначала, украшая ее деталями.

III

Солнце наконец зашло. Тучи как-то вдруг потемнели, нахмурился и лес на склоне горы. Что ж, прощай солнце! Если и не увидимся больше, все-таки насмотрелись на тебя! Две пасмы дыма висят над самым шоссе, и мне представляется, что это дым локомотива в Увале, той уединенной железнодорожной станции, где я начинал свою службу. Там река, как и здесь, пробивалась сквозь ущелье, почти такое же глубокое, разве чуть пошире. И лесопилка там находилась подальше от моста, пилорамы почти не слышны, а бревна огорожены крашеным штакетником, и склад вынесен поближе к путям, чтобы облегчить нагрузку. Все чин чином обмозговали, устроили, чтоб было сподручно: живи и радуйся! Но не позволили мне там остаться мой неугомонный прав, сам черт или судьба, а может, тщеславие. Мне казалось, будто я в тюрьме, тянуло в город, в уличную суматоху, где можно под самым носом полиции пронести чемодан с книгами и газетами, которые они ищут… И если бы мне — чего доброго — вдруг предложили сегодня выбирать, я опять пошел бы по тому же пути.

Мишо смотрит в сторону лесопилки — толпа четников там заметно поредела. Надоело, наверно, ждать, и они умолили отпустить их, либо прибыли итальянские офицеры и доказали их заслуги в борьбе против коммунистов. А может быть, получили какой приказ или просто хотят до ночи вернуться по домам. Вот поднялись и последние. За ними идут солдаты с ранцами и винтовками — похоже, что их куда-то ведут, впрочем, вряд ли. Нет причин вести их куда-то, а если бы такая и нашлась, послали бы отряд побольше. Просто случайность — солдатам по пути, иной дороги в Матешево и другие поселки нет. Остались только те, кто копает могилу. Они заняты делом и знать не знают о том, что творится вокруг. Яма уже выше колен, за набросанной землей некоторых видать только до пояса. Устали и орудуют лопатами все медленней, стараются ловчить, однако нет времени поднять голову от работы.

— Скорей, торопитесь вы там! Сколько можно возиться, — кричит им Шумич.

— А ты потерпи, молодой господин, пока не приготовим тебе перинку на ночь.

— Здесь уснешь навеки, не огорчайся. Таков закон, все там будем!

— Закон — законом, а вот ваши ушли и вас оставили.

— Куда ушли?

— Господа бога спрашивай!

Четники посмотрели в сторону лесосклада и застыли: никого, даже не сказали, куда ушли. Растерянно переглянулись, обманутые, покинутые, и давай обсуждать, кто виноват. Кто-то попытался объясниться с унтером, полагаясь больше на жесты рук и ног.

— Наши виа, — ушли вниз по дороге форверц, — вперед через мост, нету их! Вон, погляди: ушли! Домой ушли, манджаре, есть. Пора и нам. Голодные мы, видишь, пустое брюхо, не можем работать. Офицеры наши, ваши…

— Наши шайзе, ваши шайзе, дерьмо! — с издевкой бросил унтер и заорал: — Arbeit! Los! [3]

— Что он говорит?

— Говорит: «Никуда не пойдете, пока не выкопаете могилу».

— Ну! Давайте подналяжем! Раз надо, нечего волынить!

Снова взялись дружно за лопаты, копают, бросают землю и клянутся друг другу, что больше никто и никогда в политику их не втянет: куда лучше сидеть у себя дома и ни во что не вмешиваться…

Унтер нервно разгуливает взад и вперед и косо поглядывает на нас. И мне кажется, ему досадно, отчего мы не пытаемся бежать, была бы возможность нас ликвидировать до ночи и надвигающегося дождя. Вдруг он останавливается, видимо что-то надумав, раскорячившись поднимает руку с растопыренными пальцами и кричит:

— Fünf!

Мы понимаем, что он требует пять человек, но нам неясно зачем, и мы не спешим выполнять его приказ. Возможно — копать, но никто не хочет сменять четников, они словно созданы быть могильщиками. Мишо Попов, решив, что вызывают на расстрел, медленно встает. Цепь его от пояса до щиколоток поскрипывает и позвякивает. Он поворачивается ко мне.

— Пойдем, Нико, вместе. Лучше поскорей с этим кончить.

Поднимаюсь и я — чего ждать?.. Страх от предстоящей боли, который до сих пор я испытывал, словно переместившись из бронхов под ребра, уменьшается. Притупляется и жажда жизни от мысли — стоит ли? — и сводится к легко устранимой помехе. Жаль мне одного: ухожу невинный, как ягненок. Я не убежден, что убил или ранил немца, итальянца, земляка-доносчика и провокатора — никого из стольких насильников и гадов! Страшно это, но поздно, уже не исправить. И все-таки гордо поднимаю голову, будто убивал. И скорее всего, убивал — рукой своих учеников. И с удовольствием чувствую, что усталые мышцы послушно и точно подчиняются моей воле, которая сейчас готовит им гибель. «И это не так уж трудно, — подумал я, — они получат маленькую компенсацию, даже не такую уж маленькую, как во время трудного подъема на гору, когда воображение начинает рисовать незнакомые картины после перевала. Глаза не ослеплены ни сверканием, ни страхом и смотрят не жмурясь».

Я подхватываю Попова и заставляю опереться на мое плечо. Так в полуобнимку мы прошли сегодня утром путь от Колашина. Без этой небольшой помощи он не прошел бы и полдороги. Мы уже миновали самое трудное, остались пустяки, пройдем и это. К нам присоединился Видо Ясикич — невтерпеж ему. Солдаты смотрят на него и не удивляются — наверно, они убили немало таких, а то и помоложе. Подошли Гойко и Почанин — пятерка собралась. Не знаем, где стать, то ли перед могилой, то ли спуститься вниз? Унтер указывает нам на барак у лесопилки. Нам не ясно, при чем тут барак? Но солдаты нас подталкивают, и мы идем, хоть это и кажется бессмыслицей: зачем туда, если могила здесь? Может, хотят, чтобы потом кто-нибудь тащил нас мертвых обратно? Коли так, пусть будет по-ихнему! Нам все равно, здесь или там. А если хотят нас разделить, тем лучше — не будем смотреть на муки товарищей, а они — на наши.

Два солдата идут за нами, третий за ними: тропа узкая, позволяет пройти только двум. По обочинам трава совсем серая от пыли, эта пыль не давнишняя, она насела утром, когда сюда так внезапно пришли грузовики и танки. Солдатня у палаток глазеет на нас и диву дается. Вероятно, потому, что нас не учат уму-разуму. Кое-кто кивает головой: «Так вам и надо, раз вы такие плохие, что решили стать коммунистами!..»

Земля вокруг барака изрыта копытами. У порога установлен пулемет. Пулеметчик сидит на железной треноге и равнодушно смотрит на лесные поляны по ту сторону реки. Мы останавливаемся перед ним, решив, что нас привели к нему, и выстраиваемся получить, что причитается. Солдат бросает на нас рассеянный взгляд и сердится. Он ворчит, возмущается и твердит, что с него хватит…

Чего хватит?.. Убийств? Глаза у него усталые, пустые. Дня им мало. Он ленивым жестом руки указывает на барак за собой. Там, наверно, его сменщик.

Мне никак не хочется внутрь. И другим тоже. Почему-то мы заподозрили, что пулеметчик хочет сыграть с нами злую шутку. Когда мы двинемся, он вернет нас и полоснет пулеметной очередью. Солдаты кричат: «Los! Los!» — и подталкивают нас к бараку. Придется войти. Переступаем порог и спотыкаемся на неровном полу — что-то с нами будет?! Пахнет прошлогодним сеном. Свет из отворенных дверей падает на ясли, разбросанный конский навоз. Видо, побродив по углам, отыскивает чистое место и приглашает усаживаться.

— Закурим! — говорит Гойко. — Опять волынят!

— Думаешь, придется ждать?

— Знаю, у меня от этого ожидания кости ломит!

— Могут и до утра проволынить!

— Могут и дольше. В тюрьме как-то целый месяц никого не расстреливали.

— «Как-то!» Но не сейчас, — говорит Мишо Попов. — Смерть вдруг заупрямится и долго не появляется. Кобенится. А потом, курва, оголодает и давай косить.

Закурили мы по целой сигарете — и раньше мы не очень-то экономили, — негоже после себя много оставлять. Слышно, солдаты носят в ведрах воду, поят лошадей, вода расплескивается на землю. Лошади встречают их ржанием, словно говорят, что хотят пить. Потом гремят тяжелые шаги. Через порог переступает новая пятерка наших. Среди них Борачич. Переступив порог, он обшаривает барак глазами, словно что-то ищет. Щупает ногой утрамбованную землю, смотрит, не слишком ли тверда для подкопа. Потом поднимает голову и, убедившись, что тут нет чердака и над перекрещенными стропилами лишь дощатая крыша, радостно говорит:

— Место подходящее, только бы согласие было!

— Не верится! — замечает Гойко. — Несогласный всегда найдется!

— Несогласному я могу и шею свернуть. Вот так!

— Одному можешь, — говорит Мишо Попов. — А если их будет больше, что тогда?

Борачич делает вид, что не слышит.

— Эту доску, — он указывает на ясли, — сунем под стропило и…

— И потом?

— Полегоньку, чего-нибудь придумаем.

Он спешит попробовать, как это получится, но, услыхав шаги, быстро кладет доску на место, хватает охапку сена и бросает сверху, чтобы солдаты не заметили. Снаружи звякают кандалы Дринчича, Ягоша «Троцкого» и Радула Меденицы — звон доносится издалека и приближается медленно-медленно и почему-то усыпляет меня. И я уже не слышу, когда они вошли и где разместились. Сон мой заполнен звяканьем и связан цепью — звено за звено. От всего, что прошло и что приходит, как связь прошлого с будущим, остались не вода, дороги, разговоры и все то, что объединяет, а только это звяканье. Наконец утихло и оно, и я проснулся от тишины. Слышал я от кого-то и не где-нибудь, а в тюрьме, будто человека перед казнью одолевает непробудная спячка, никак со сном справиться не может. В этих рассказах есть доля правды, наш народ со смертью давно и хорошо знаком. И то, что меня так внезапно одолел сон, недобрая примета, впрочем, и добрая примета в моем положении не поможет.

Спал я недолго, всего несколько мгновений. Не все еще и собрались. Двери отворяются, и входит новая пятерка. Немец, в фуражке с широкой тульей, просовывает большую голову и спрашивает, понимает ли кто по-немецки. Видимо, это тот самый офицер, которого ждали для выполнения над нами экзекуции. Вызвался Обрен Тайдич, выпускник гимназии или что-то в этом роде. Наверно, отличник — осталась у него в памяти школьная учеба — лопочет бойко. Эдакий спокойный, длинный юноша, молчаливый и порядочный, и вдруг, точно его подменили, заговорил по-другому.

— Немецкий офицер дал мне честное слово, что никого не расстреляют, если не будет попыток к бегству.

— А ты ему веришь? — спросил Шумич.

— Их офицеры слово держат, это осталось у них от прусского дворянства, со времен феодализма.

— Держат… держат в романах, — усмехнулся Почанин.

— Говори, что хочешь, — сказал Тайдич, — но я дал ему слово, что в эту ночь никто не убежит. Хочу, чтобы было больше живых, а не мертвых, достаточно мы их уже посеяли.

— А кто тебя уполномочивал давать слово? — спросил Шумич.

— Сам себя уполномочил и уверен, что поступил правильно.

— Эх, уверен, — пробормотал Черный. — И четники уверены.

— До сего времени у тебя не было причины сравнивать меня с четниками.

— Зато сейчас есть, — сказал Шумич. — А как ты сдержишь свое слово?

— Буду сторожить не смыкая глаз.

— И заявишь, если кто попытается?

— Не позволю, чтобы пострадали все из-за двух-трех незадачливых дураков, которые не могут успокоиться! Немец не обманет, немцы вообще не любят лгать, особенно офицеры. Никто не заставлял офицера давать слово, а если дал — так и будет.

— Слыхал? — обернулся я к Борачичу.

— Слыхал! Пусть себе говорит, с ним мы справимся просто.

— Как просто?

— Я знаю как.

Двери снова отворились, опять вошли люди и стали отыскивать себе место. Мы думали, что это уже последние, но тут пришли наши могильщики. На пороге они артачатся, не нравится им ночлег, пытаются объясниться, спрашивают, в чем провинились. Один клянется именем покойного отца, что никогда коммунистом не был, другой твердит, что он ярый националист, но часовые им не верят и заталкивают прикладами в барак. Наконец двери затворились и заскрежетал ключ. Один из четников зажег спичку и обомлел.

— Гляди-ка! И вы здесь?

— А как же, — отозвался Шумич. — И вы тоже, как мне сдается.

— Заперли нас с коммунистами! — раздался полный ужаса крик.

— Да, и сейчас мы вас съедим! — сказал Шумич.

— И жрите на здоровье! — прогнусавил чей-то голос. — Меня другая забота гложет. Вы готовитесь бежать, это точно, а завтра нам за это расплачиваться? Не выйдет, клянусь покойным отцом и матерью, мы глаз не сомкнем и, чуть заметим что подозрительное, кликнем стражу.

— Нашелся у нас и свой, который будет нести караул, тебе не обязательно.

— Не знаю я, кто у вас есть, а кого нет, но из-за вас вечно нам достается.

— Сейчас уж ничего не получится! — Борачич скрипнул зубами.

Наступила тишина. На крыше зашелестели дождевые капли, сначала боязливо, словно приноравливаясь, потом все громче. Молния осветила стропила над нашими головами. В горах, с обеих сторон Тары, катясь к Кому, загрохотал гром. В перерывах между ударами было слышно, как Борачич пилит консервной банкой кандалы у Дринчича и, тщетно пытаясь их разорвать, ворчит:

— Упустить такую ночь, самую что ни на есть подходящую. Такой случай во веки веков больше не представится… Чертовы вонючки — убей их бог!

Сна у меня ни в одном глазу. Я слышу, как дышат люди и как часовые снаружи, загнанные непогодой под стреху, жмутся к бревенчатым стенам. Где-то у лесопилки фыркают, стоя под дождем, кони. Зловеще, на разные голоса шумит и грохочет река. У дверей Тайдич курит сигарету за сигаретой, чтобы показать — он на страже! Где-то в долине перекликаются часовые…

Все, в сущности, лишь сон, питаемый собственным воображением

I

Борачич убедился наконец, что перепилить кандалы жестянкой от консервной банки невозможно, вздохнул, улегся и заснул.

Барабанит дождь, шумит река, и тлеет у дверей сигарета. Одни стонут во сне, наверно, душат их страшные кошмары. Измытарила за день явь, а теперь и во сне нет покою, и так без конца-края! Другие дышат ровно, тихо, им ничего не снится — провалились в пустоту, мрачное ничто, безграничное, бесчувственное и безымянное. Они постепенно утратили понятие о пространстве и времени и обо всем, что с ними как-то связано. Здесь не существует ни сейчас, ни потом, тут стерты причины страха, желаний, забот и доводов к надежде и безнадежности. Все развитие форм со скачками от начала всех начал и до возникновения сознания, свойственного только человеку, вернулось к исходной точке, почти к нулю: к дыханию, к наползающему мраку, к животному, глухому и слепому бытию, не сознающему ни себя, ни окружающего мира, ни протяженности времени, погруженному в сон, напоминающий смерть, среди вздымающихся в небо гор и вздувшихся потоков.

Я чувствую, как меня начинает томить некое подобие мыслей, пустяковых мыслей, порожденных усталостью. «Если это правда, что перед смертью человеку спится, — гложет меня эта псевдомысль, — тогда и Тайдич, и те могильщики, и я — все, кто бодрствует этой ночью, переживем прочих». В этих рассуждениях «пережить» есть что-то дьявольское; так унылый оборотень в глухом краю не знает, почему встает из могилы и бродит по ночам… пытаюсь избавиться от этого вздора, но он возвращается в другом облике. Я узнаю его потому, что сон где-то близко, но какой-то странный, он словно спотыкается, скользит, падает. Потом гаснет у дверей огонек сигареты. Другая не зажигается. Мрак, тишина, заснул наконец и Тайдич. То ли предоставил сторожить гнусавому четнику, то ли надоело радеть о спасении неблагодарных. Ливень перешел в мелкий дождь, и он шелестит теперь однообразно и безнадежно. Нашли себе укрытие и часовые и утихли.

Вдруг зажглась спичка, и раздался голос Тайдича:

— Ты куда направился?

— Прикурить, — говорит Борачич.

— Не смей подходить, крикну!

— Что, не дашь прикурить?

— Оставайся на месте, вот тебе спички.

— Не нужны мне твои спички, ничего твоего не хочу. Мерзавец ты!

— А ты герой, что подкрадываешься в темноте.

— Знаю я таких вот мерзавцев, из-за них и угодил сюда.

— А я знаю таких героев, которые заботятся не о других, а о себе.

Люди просыпаются. И только это я заметил, как меня одолел сон. Он несет меня в облака — или я сам облако — мимо качающихся на ветру ветвей и кустов. И мне кажется, будто я застрял в зарослях, попался как птица в сети — беда не в том, что меня поймают, страшно покрыть срамом нечто большее. И я чувствую, нужно скорее просыпаться: издалека на меня устремляется огромный черный молот. Я с трудом открываю глаза: предо мной муть незнакомых лиц, всматривающихся в незнакомый мир. И тут же на меня обрушился поток воспоминаний и завертелся круговоротом имен и фактов. Началось, в сущности, великое рождение страха. У меня не было достаточно времени совладать с ним и с дрожью, которая его выдает… За дверью раздались шаги и кто-то взялся за ручку. Знаю, что он просунул голову, но у меня не хватает смелости на него взглянуть. И не нужно на него смотреть, от меня больше ничего не зависит. Разве только поднять повыше голову и сделать презрительную мину.

Скрипнула дверь, в проеме серенький рассвет и небо в грязновато-водянистых тучах. Похоже, ненастный день — это хорошо, не будем жалеть, что расстаемся с чудесным солнцем. Его мы больше не увидим, потому что солдат в фуражке, с двумя пуговицами над козырьком, отчетливо трижды кричит:

— Drei mit Ring, — и показывает три пальца.

— Требует троих в кандалах, — объясняет Влахо Усач.

— Хотят расковать, — выражает кто-то надежду.

— Раскуют навеки! — бросает Мишо Попов и, хромая, направляется к выходу.

За ним идет Милич Дрипчич, высокий, костистый, с серым лицом. К ним присоединяется и Ягош «Троцкий», в очках. Он с трудом, схватившись за дверной косяк, перешагивает порог.

На ухабистом пути их сопровождает звяканье кандалов. Потом все стихает. В бараке затаили дыхание. Хочется сохранить хоть каплю надежды, и мы ждем лязг долота и удары молотка, разбивающего оковы. Замерли, чтобы потом свободно вздохнуть. Надеюсь и я, самую малость, как Тайдич и другие, затаенно от самого себя. Вместо этого гремит залп. Убивают, казалось, не трех человек в кандалах, а все живое на земле.

— Ну вот и расковали?! — зло ощерясь, обращается к Тайдичу Борачич.

— Обманули… — выдавливает Тайдич.

— И почему не зарезал тебя этой ночью, не могу себе простить!..

— Не жалей, они меня…

Высокий, могучий Радул Меденица, с рыжей шевелюрой, последний из закованных, встает и направляется к дверям.

— Сейчас моя очередь, — говорит он. Все молчат.

Меденицу четники посадили как дезертира. Потом выяснилось, что он женат на сестре коммуниста и дезертировал неспроста. Тогда его и заковали в кандалы. Родичи его бы и вызволили, немало их служило у четников, но хотели, чтобы «хлебнул горюшка» да покланялся, а тут пришли немцы.

Я предложил ему сигарету.

— Хватит мне сейчас и огня и дыма, — отмахнулся он.

Солдат, отворивший дверь, удивился, увидав перед собой такого рыжего, статного красавца, но, заметив кандалы и цепь, понял и, ухмыльнувшись, сказал:

— Gut!

Пропустив его, он раскорячился — мало ему! Оглядывает нас одного за другим, будто ищет знакомого или должника, который долго от него прятался. Никого из нас он не знает, это точно, не имеет понятия, за что нас судили, разве только слыхал, что мы коммунисты и осуждены националистическим судом. Приговоры он не читал и не видел, они погребены в четнических канцеляриях Колашина — и вот ему все-таки поручено привести их в исполнение, и никто уже не может ничего ни изменить, ни отложить. Он только выискивает, кого раньше, а кого позже. И кичится этим, вишь, как задрал голову. Ждет! Чего ждет? Чтоб мы его просили! Но никто не просит, даже притаившиеся в углу четники. И он поднимает руку и тычет пальцем. Почему-то его внимание привлекают высокие и крупные люди, должно быть, когда-то его такие били. Первым он выбирает Псковича, сначала гвардейца, потом командира партизанской роты, потом роты четников и наконец дезертира. Несколько мгновений он любуется гвардейцем: до чего статный человечина, и ждет, когда этот великан начнет умолять. Он водит взглядом и указывает пальцем на Миладина Кривачевича.

«Кривач», весь в черном, расправляет плечи и поднимает в знак приветствия над головой кулак.

— Держитесь гордо, товарищи, как и до сих пор!.. Никто не смеет унизиться и просить. Победа все равно будет за нами. Пролетариат за нас отомстит!

Подслушивающий под дверью фольксдойч просунул внутрь голову и с ненавистью крикнул:

— Отомстит, отомстит!

— Знаю, так будет, и ты это скоро на себе почувствуешь.

Солдат выбирает. На какое-то мгновение его взгляд останавливается на четниках, но они показались ему старыми, и он отвел глаза. Потом посмотрел на меня, мы скрестили на мгновение взгляды, но и тут он почему-то оторвался глазами и ткнул пальцем в Тайдича.

— Так, — ощерился Борачич, — отыскал-таки!

Выпускник гимназии из Пивы молча встал. Оглянулся, хотел, видно, что-то сказать на прощанье или повторить, что его обманули, но передумал — пригладил рукой волосы на затылке и молча вышел.

Солдат последовал за ним, и двери затворились. Наступила короткая иллюзорная передышка, словно барак покинула сама смерть. Но тут же подумалось, что она явится еще и будет приходить до тех пор, пока не выведет последнего. Надежды никакой, это по крайней мере ясно, однако вместо того, чтобы с этим примириться, люди вскакивают, куда-то идут, перемещаются, садятся и снова встают, недовольные выбором места. Мне кажется, что их пугает возникшая пустота, они избегают ее взглядом и поворачиваются к товарищам, но глаза их опущены, словно они виноваты друг перед другом.

На дворе что-то изменилось — залпа не слышно, эта задержка вселяет в нас надежду. Как наказание, звучат разрозненные, глухие выстрелы. В барак проникает кислый запах порохового дыма, вслед за ним появляется и солдат.

Я пытаюсь поймать его взгляд: что-то неясное для меня таится у него в глазах, есть и дурацкое желание сразиться с ним хотя бы так. С удовольствием схватился бы с ним, да он не согласится. Почему-то ему неприятно смотреть мне в глаза, и он то и дело поворачивает голову в сторону, словно умышленно избегает моего взгляда. И вдруг я вспомнил Беран и Кршле — острова на Лиме, между двух мостов, и девушку из Харема. Рассказывали, будто глаза у нее неодинаковые — один голубой, другой черный, таких называют «чакарастые» [4]. Встречал я ее в ту осень довольно часто и каждый раз хотел проверить, так ли это на самом деле, но она шла с опущенными веками, словно смотрела сквозь ресницы, и, когда вдруг поднимала их, блеск ее глаз заставлял меня зажмуриться, прежде чем я их видел. Ее братья были коммунистами, отец — землемер или что-то вроде этого, вечно до войны бродил с нивелиром по дорогам и торчал у мостов. Где-то сейчас они?..

Секунду спустя воспоминания исчезли из моей памяти, словно их никогда и не было. Поднялся, вызванный пальцем, Ратко Льешевич, студент, изучающий технику, бледный, болезненный, кожа да кости. Он рассказывал мне, что в Мостаре у него старик отец и больная сестра. Чтобы спасти сына от усташей [5], отец отправил его к себе на родину в Жупу Пиву, к своякам, а там его схватили четники и привели в Колашин. Вечная тревога и боязнь его за своих в Мостаре; их — за него. Сегодня утром для него все закончится, погаснет мир под обманчивым, непотребным солнцем, где зло передает человека злу с рук на руки. Если отец и сестра живы, они какое-то время еще будут надеяться и, кто знает, может, умрут с этой надеждой. Подобные надежды почти всегда теплятся благодаря незнанию или нашей ограниченной осведомленности.

Ратко вышел, ничего не сказав — зачем и кому говорить, если всех ждет одна дорога? За Ратко встает Милян Машич, крестьянин из Дробняка, тихий, неприметный — он молча, как ни в чем не бывало, направляется к выходу, будто это совсем просто.

Ох, как не просто!

Кажется, проясняется: от лужи у входа на дверном косяке отражаются солнечные блики. Пока я на них смотрю, чувствую на себе взгляд. Понимаю, что это значит, и поднимаю глаза — пусть ни на мгновение не подумает, что я пытаюсь увильнуть. У меня все чин чином, обо мне некому беспокоиться и плакать. Уставились друг в друга, и никто уступить не хочет: солдат потому, что захватчик, я же, уступив, теряю оставшуюся у меня малую толику воли. Стараюсь не моргнуть и говорю ему глазами: «Жду тебя, старая сука смерть, и плевать мне на тебя! Ты долго обхаживала меня, облизываясь и щелкая челюстями, чтобы напугать. Заходила и со спины, пыталась заставить бежать — не вышло! Признайся, что я вынос все это лучше, чем ты ждала! Ни разу тебе не удалось ни выбить меня из колеи, ни вытрясти из кожи, ни выдавить слезинки — и когда я просил прийти тебя, и когда ты из упрямства этого не хотела. Не помогли и проволочки — ничего ты не добилась, не надейся — не добьешься и сейчас! И не жди! Чего колеблешься? Хочешь досадить… Дело твое, но большего, чем ты могла получить уже давно, не получишь…»

Наконец солдат ткнул пальцем, и я начал медленно подниматься. Мог бы быстрее, но зачем показывать волнение и слабые нервы. Из-за спины моего слуха достигает слабый шелест, меня это не касается. Я колеблюсь: сказать что на прощанье или молча выйти? Пока я размышляю, солдат подает мне знак рукою сесть. Не знаю, почему он передумал — кричит и жестом показывает: садись, садись…

— Садись! — переводит Влахо, хотя все мы знаем, что по-немецки он не понимает.

— Садись, слышишь, орет, не тебя вызвал.

— Садись, не хочет он тебя, хватит ему на этот раз.

«Что ж, — думаю я, — в порядке, пусть будет по-ихнему. Есть время и подождать, привык уже к проволочкам». Усаживаюсь и, обернувшись, вижу: Богич лежит, зарыв голову в сено. И тут вспоминаю шелест, который донесся до меня, когда я вставал. Наверно, Богичу показалось, что солдат вызывал не меня, а его, а может, испугался, что вслед за мной возьмут и его. Попытался спрятаться и тем привлек к себе внимание.

Солдат кричит, чтоб он встал, а он затаился. Наконец поднимается. Волосы взъерошены, в сенной трухе. Сухой стебелек повис наискосок через лоб между глазами, которые мученически вращаются в глазницах.

— Вчера вы убили моего брата, — лепечет он.

Солдат спрашивает кого-то за дверью, что он говорит. Фольксдойч переводит, нарочно путаясь, чтобы его рассмешить. Всовываются несколько голов, выяснить, от чего задержка, в их числе сам переводчик. Он интересуется, почему это так важно, что вчера расстреляли его брата?

— Разве вам не довольно? — говорит Богич.

— Нет, не довольно, — отвечает, подумав, фольксдойч.

— А почему именно меня? Разве нельзя повременить два-три дня?

Фольксдойч насмешливо спрашивает, есть ли у него еще возражения и претензии?

Не поняв, Богич говорит, что у него двое ребят.

Ответ в переводе фольксдойча снова вызывает взрыв смеха. Богич передергивается. Ему тяжело дышать. Обнажив грудь, он выпрямляется и твердым шагом выходит. Смех гаснет, солдат поворачивается и захлопывает двери.

Маленький просвет, наполненный зеленью и синью неба над верхним косяком, уменьшается и исчезает. Словно с силой сдавили, выцедили и бросили зеленую губку. Осталось что-то серое, сухое, покорное: ясли, сено, конский навоз, бледные небритые лица, дрожащие пальцы, скручивающие последние цигарки. Просят закурить и некурящие, кажется им, это чем-то поможет, неумело скручивают и жадно затягиваются. Кто-то жалуется, что холодно, спрашивают: «Откуда такой холод?» — поднимают воротники, суют руки в карманы или в рукава. В другом углу дрожмя дрожат могильщики. Всю ночь они не сомкнули глаз и с утра не проронили ни слова.

II

Грянул залп, резкий, дружный, как первый. Следующий, когда я буду там, окажется неслаженным, расплывчатым, как второй. Так все идет своим чередом и соприкасается противоположностями. Видимо, таков уж извечный закон или мать всех законов — все притягивать и отталкивать, чтобы свести к парному и непарному. Природа таким манером скрывает свои повторы, чтоб не надоесть, а судьба — свою несамостоятельность и отсутствие воображения. Убийцы о том и не подозревают. Они знают лишь то, что они немцы, швабы, и от них требуют не хорошо думать, а хорошо стрелять. В первый раз залп получился дружный, во второй — чьи-то руки опоздали, а чьи-то поторопились. И так попеременно. Расстреливаемым все равно — они не успевают замечать разнобой. Одни падают, как подкошенные, другие в муках судороги роют землю плечом и пятками. Кровь брызжет из маленьких ран и хлещет из больших — сейчас там она застывает в общей луже и становится землей. Были они в Черногории пасынками семьи, братства, племени, Черногории, которая сама пасынок Балкан и всего мира, — а теперь они даже и не пасынки.

Я закурил сигарету. На ней надпись: «Ловчен». Табак хороший, и я жадно затягиваюсь. Огонь приближается к букве «н» и пожирает ее. Вслед за ней горят еще две буквы — здесь две буквы, где-то в другом месте два села или две улицы. Осталось только «Лов» — это уже не «Ловчен», ничего похожего, звучит, скорей, как английское имя или что-то связанное с голосованием. Вместо Ловчена перед глазами встает Цетинье, сверкающий на солнце красными кровлями, тесаным камнем и оконными стеклами. Звонят колокола, у Влашской церкви белеет кладбище, экзерцируют солдаты, надрываются от крика офицеры и капралы, и черным-черно от ряс у Билярды [6] и вокруг нее. Там единственная бесплатная школа в Черногории — семинария. Послали меня в эту школу, чтоб сбагрить с шеи, выдержал я все экзамены, и тем не менее меня не приняли: не умел петь! Откуда было уметь? Петь меня не учили, учили только плакать, учили подряд все жандармы, приходившие по вечерам и на рассвете, выпытывать о бунтаре Сайко Доселиче — где его прячем да куда носим еду?

Удрученный провалом и тенью, которую бросает на жизненный путь сына мой отец Сайко, я уселся под каштанами на какую-то стену, в ожидании, что меня жандармы сгонят и оттуда. Старый трактирщик, Стево Фатич, знавший моего отца, предоставил мне ночлег и на следующий день отправил товарным до Колашина. От Колашина я шел пешком вдоль реки, мимо мрачных пещер, через леса, где белели остовы сосен. Лил дождь, гремел гром и сверкали молнии — сейчас бы вернуть ту ночь и пойти по той дороге…

Чего это они не идут?.. Сигарета догорает. Я смотрю на свои желтые пальцы; жалкие какие-то, словно знают, что их ждет. И все-таки каждый на свой манер, не хочет походить на другой. Ноготь на указательном будто застыл в бледной улыбке — смирился с судьбой. Его сосед хмуро таращится и наводит критику: «Все могло быть лучше, кабы поступал по-иному…»

Если кто заметит, как я уставился на свои ногти, говорю я себе, подумает: «Рехнулся человек от страха!» Но это вовсе не так — мучительней и тяжелей всего для меня не страх, а ожидание. Хотя ничего тут нового нет, я жду давно, и вся-то наша жизнь какая-то дурацкая ожидальня. Наша жизнь — старый комедиант, что потешает судьбу, показывая ей, как нас половчее обмануть. Два-три раза это ожидание украшается фейерверком. Любовь — один из этих фейерверков; богатство — второй; военная или другая какая слава — третий. И власть тоже, но, по сути дела, все это прах и дым.

Пытаюсь пускать кольцами дым, но у меня не получается, мешает сквозняк. Опять вспоминаю, как выходили: трое, четверо и опять трое. В следующую группу возьмут четверых. Похоже на зигзаг. Есть тут какая-то тайна — линия змеиных узоров и движений, одновременно и спираль, и повторение внезапности.

— Сейчас возьмут четырех, — говорит Видо.

— Почему думаешь?

— Первый раз взяли трех, потом четырех и снова трех; сейчас, значит, опять четырех.

— Лучше помолчи, — косится на него Борачич.

Этот узловатый в суставах, тронутый сединой человек, с торчащими усами, тертый калач, испытал в жизни все, и многое написано на его лице. До войны подвизался как наемный убийца. Подготовит сначала алиби, потом убьет, отсидит в следственной тюрьме, а на суде докажет, что не убивал. Одному богу известно, что привело его в партизаны, во всяком случае не любовь к правде. Он считает, что правда немощна и такой останется во веки веков. Борачич по-прежнему задира, особенно со слабыми, и не любит, когда ему напоминают, что его ждет.

— «Сейчас три, сейчас четыре», — глумливо бросает он, — все-то ты знаешь.

— Сейчас мы все это знаем! — говорит Видо.

— Когда предсказывают будущее, меня это оскорбляет, понятно?

— Непонятно!

— Живы будем, поглядим, понятно? А сейчас помолчи!

— Долго их нет, — замечает Гойко. — Что там у них?

В этот момент слышится топот тяжелых солдатских ботинок. Топот все ближе. Солдат теперь гораздо больше. Вот-вот распахнется дверь, и поманят пальцем — будто крюком зацепят человека и вытащат, как рыбу. Не желаю, чтоб пялили на меня глаза и вытаскивали на крючке. Могу и по-другому… Я поднимаюсь, подхожу к двери, останавливаюсь у порога, как недавно сделал Радул Меденица. Хватит в конце концов ожидания! Лучше с этим покончить, пока я в здравом уме и могу держаться с достоинством. Даже полегчало, впрочем, мне всегда легче, когда иду навстречу опасности. И вдруг в памяти всплывает неповторимый голос Радула Вуксановича из Куча: тюрьма, поворот ключа в замке, в камеру врываются на рассвете бородатые четники. Вуксановича вызывают на расстрел, а он обращается к земляку Спахичу: «Прошу тебя, Груйо, передай эту табакерку отцу в память о сыне. И вот тебе девяносто две лиры. Отдай моим старикам, наверно, сейчас голодают, пусть знают, что я думал о них в свои последние минуты…»

Не знаю, почему мне это вспомнилось: посылать мне нечего и некому поручать. Слышу, кто-то встает и подходит ко мне. Теплое дыхание щекочет мне затылок. Не знаю, это Шумич, Гойко или Шайо — какая разница, все сведется к одному и вскоре мы будем одним. И мысли сейчас у нас те же: мы сами решили пойти, не ждать, чтобы нас отбирал этот швабский кретин, как овец из отары, словно мы жалкие овцы, что боятся ножа и до последнего надеются, авось нож предназначается другому…

Двери растворяются внезапно, на пороге появляется солдат и отскакивает назад.

— Gut, — говорит он весело и добавляет: — Айди, айди!

Выхожу на тропу, огороженную с обеих сторон шпалерами солдат. Не смотрю на них, умышленно не смотрю — смотрю в небо с нагромождением облаков. День серенький, а надо бы, раз уж последний, быть ему прескверным или распрекрасным. Голые вершины освещает солнце — красноватое, оно ползет вниз; долго ему еще до нас ползти, к тому времени мы спустимся глубже. У судей и палачей не принято убивать до восхода солнца, они, наверно, полагают, что за день все позабудут и ночью их не станут мучать кошмары. Четникам это не помеха, они выводят на расстрел и в полдень, и даже в сумерки.

Чувствую на руке ладонь Видо Ясикича, это меня огорчает и сердит: вечно этот мальчишка лезет куда не надо!.. Подождал бы, вышел бы последним, может, его пожалели бы и отпустили вместе с могильщиками. Всегда лучше повременить. Надо было ему сказать. Смерть порой наестся до отвала и уползает, как брюхатая сука, отсыпаться.

Выходят и другие, не ждут вызова. Так в стародавние времена поселившиеся здесь бубняры [7], увидев впервые туман, решили, что это овечья шерсть, взобрались на скалу, отыскали удобное место для разгона и давай один за другим прыгать в эту шерсть. Так и мы, думаю я, скачем в «овечью шерсть», разница лишь в том, что бубняры не знали, что там внизу, а мы и знаем и не знаем.

Песчаная долина, вытянувшаяся между шоссе и рекой, вся истоптана и словно покрыта пятнами брошенной одежды и одеял арестантов. Могила у реки зарыта и заровнена, и место выделяется только отсутствием травы.

— Ту могилу заровняли, — говорит Видо.

— Значит, наполнили, — заключает Липовшек и становится справа от меня.

— Выходит, для нас в могиле места нет, — замечает Гойко.

— Выкопают другую, не так уж трудно. Недаром с нами могильщики.

— Значит, опять ждать!

— На этом мы уже собаку съели, — говорит Шайо.

Нас уже пятеро, а за нами выходят и выстраиваются другие.

— Неужто десятерых сразу? — недоумевает Видо.

— Сдается, они нас всех сразу прикончат, — говорит Черный. — Бояться, что разбежимся, сейчас им нечего, видишь, сколько стражи нагнали?

— Значит, это будет на мосту, — предполагает Шайо.

— Только бы не на твоем носу, — ворчит Борачич.

— Чего это ты, вроде сердишься?

— Сержусь, а как иначе! Гадаете, точно бабы.

— Если знаешь, почему не скажешь?

— Откуда я знаю? Никто не знает. И эти, что нас ведут, знают не больше скотины. Известно только то, что прошло, а это уже неважно.

Скорей всего, на мосту, думаю я, им это проще, чем ждать, пока выкопают могилу. Может, пожалели, что и ту вырыли. Их дело нас прикончить и уйти, а кому положено, пусть копает. Нам все равно. Река обмоет наши раны и понесет до Тары или еще дальше, оставляя по двое, по трое на отмелях. И будут находить нас то там, то здесь, выкупанных, чистых, как заснувших от усталости пловцов. И чтобы не остервенели псы и не мерещилось чего ребятам, нас похоронят подальше от села, на лугу у реки или у леса. Могилы отметят, поставив где камень, где крест, или сунут срубленную вотку. Потом нас будут искать родичи: матери или сестры, у кого они есть. Одних так никогда не отыщут и будут считать, что живы и явятся через годик-другой…

Подвинулись мы, чтобы дать место выходящим. Сзади слышатся крики. Что случилось? Оглядываюсь, оказывается, могильщики предпочитают оставаться под замком, только бы не идти с нами. Клянутся Христом-богом, что не коммунисты, и слезно уверяют, что ни в чем не виноваты. Гнусавый вожак опускается на колени, крестится и молится. Сунул шапку в карман и скособочил шею, ни дать ни взять нищий на паперти. Бьет себя кулаком в лоб, тычет в волосатую грудь, кричит:

— Порешите меня тут, на месте, только не смешивайте с Коминтерном!..

Часовой пинает его ногою, он зарывается носом в лужу, но не встает, только утирает рукой лицо и плачет. Часовой примкнул к винтовке штык и грозится его заколоть. Гнусавый испуганно поднимается.

— Деточки мои разнесчастные, сиротинушки горемычные, — причитает он. — О великий боже на небе, видишь ли ты все это?.. Как же это так, за что ты на нас разгневался, чем перед тобой согрешил я?..

— Цыц! — рявкает Борачич так, что вздрагивают солдаты.

Могильщик в ужасе смотрит на него и умолкает.

— Вот я до тебя доберусь, — зло щерясь, говорит Борачич, — забудешь и про швабов, и про все на свете! Не смей позорить людей, поганые швабы могут подумать, что ты наш. Попробуй еще пикнуть, тут тебе и смерть… Потом, если захочу, скажу, что ты не коммунист — такая сволочь не может быть коммунистом, — пусть тебя отпустят, и поползешь, гад, домой. Но до тех пор гляди!

Четник стал к своим. Казалось, конвойные только этого и ждали, повели нас к мосту. Наконец ясно, куда нас ведут, осталось продержаться совсем немного. Смешно, но наше «поведение» почему-то зависит больше всего от ног. Шаг стал четким, как на параде. Кажется, мы распрямили плечи и подняли головы. Смотрим вправо, смотрим влево — нигде не видно стрелковой роты. Не видно у моста и пулемета, все прячется в зелени на том берегу реки. Хотят застать нас врасплох и немало потрудились, чтобы так подготовиться.

— Если улучить момент, — оборачиваюсь я к Видо, — и спрыгнуть в речку после первых выстрелов, есть шанс спастись.

— Вряд ли, где тут спасешься, когда они повсюду?!

— Нужно только подольше продержаться под водой и проплыть до кустов. Потом незаметно проползти на животе в чащу и дождаться ночи.

— Напрасные мучения.

— Человек должен страдать. На свет божий он народился не для того, чтобы бездельничать и ротозейничать как дурак!

— И ты хочешь попытаться?

— Есть такое намерение. Но ты меня не жди, после первого выстрела прыгай! Слышишь?

Знаю, что не буду пытаться, даже если представится шанс, — как-то стыдно. Все уже думают, что меня нет, и вдруг нате — живехонек! Мне хотелось оставить парню надежду: если попытается, может, счастье ему и улыбнется, а нет — легче будет умирать. Поднимаемся наверх к мосту, подъем незначительный, а я задыхаюсь, не от подъема — от напряжения и ожидания. Так, вспоминаю, было, когда мы карабкались на Мокру, к итальянским окопам: сердце глухо стучит, перед глазами серая мгла, от усталости сам не свой, ждешь залпа, а его все нет. У самого моста я вышел вперед — кто-то должен первый принять на себя огонь, но ничего не происходит. За мной идут, нагоняют меня, будто и в самом деле ничего нет. Смотрю на горные пастбища, хижины пастухов, загоны для скота, а выстрелов все нет. Медленно опускаю глаза к прибрежной зелени, кругом тишина. Из кустов поднимается вспугнутая птица и улетает.

III

Нас конвоируют солдаты-пехотинцы, они устали, озабочены и винтовки несут с отвращением. Вчера по этому же шоссе нас гнали под грохот танков, а нынче гонят обратно к Матешеву. Дорога та же, да и как иначе? Она одна-единственная (ее с большим трудом проложили в горах), но в течение ночи до того изменилась, что кажется совсем другой. Вчера была сухая, твердая и пыльная, исполосованная гусеницами танков, сегодня покрыта грязью и камнями, стала уже от наносов земли, нагромождения сушняка и дерна, изрыта потоками и похожа на глухую тропу, по которой не пройти гурьбой даже бедам. Все кругом как-то изменилось к лучшему, смягчилось — нас, как вчера, не сопровождает звяканье кандалов и брань соотечественников, не припекает солнце, не душит запах солярки; сегодня свежо, пахнет оголившимися после ливня корнями.

Сквозь ольшаник поблескивает река, буки нам машут ветвями, словно говорят: все проходит — и зло, и добро, пройдут и ваши страдания… Караульные на удивление мирные, могу поклясться, что они другой — низшей или ущемленной расы. Не кричат на нас, вероятно, привыкли, что кричат на них; разрешают идти медленно, курят на ходу и нам не запрещают. Могильщики ухитрились даже с ними поладить, меняют свой самосад на сигареты, то и дело просят прикурить от их зажигалок, благодарят, ломают шапки и мелют, что придет в голову. Мы не спешим туда, куда нас ведут, и потому всячески медлим: переобуваемся, хромаем, останавливаемся поглазеть на треснувшую или готовую рухнуть опорную стену. За нами останавливаются солдаты и недоуменно смотрят, что нас так заинтересовало. Наверно, думают, что мы ненормальные, но сейчас это неважно, мы унижены дальше некуда. У источника мы останавливаемся умыться и слушаем, как струя бьет по камню, совсем как в старое доброе время.

Пока я жду своей очереди, смотрю, как в горах курится туман на полянках, где траву пригрело солнцем. Можно попытаться бежать или хоть помечтать об этом. Первым будет Борачич, если его не предварит Черный. Чего доброго, они рассчитывают и на меня, но ошибаются: не могу я повернуться спиной к товарищам и пуститься наутек между кустами, чтоб потом расплачивались оставшиеся. Мало того, может случиться, что пуля меня не заденет. Куда я тогда денусь? Наши научились наконец быть твердыми: к другим вроде бы неловко, остается, значит, быть твердыми к своим. Впрочем, и раньше кое-кто проявлял твердость и, сам того не сознавая, пошел не столько бороться и завоевывать свободу, сколько вдохновлять: «Знаешь ли, товарищ, перед кем находишься?» С ним разговаривать нормально нельзя. К нему человек приходит «на ковер», и он берет человека «на миндрос», а миндрос — это допрос, напоминающий полицейский. У меня не хватит больше нервов на такие штуки.

Не хочу и думать об этом, отстаньте!.. Река справа от нас, дорога идет рядышком, вниз по течению, к Матешеву. Это вниз по течению перевертывает мир моего сознания, и он уже кажется мне каким-то иным, более серьезным и продолжительным, чем явь: сном, который много раз повторяется и не кончается благодаря вмешательству и кружению людей и вещей, временно взятых из этой яви. Почти год, как длится этот сон. Много всамделишного прошло с тех пор и кануло в небытие, а сон еще живет. В ту пору я ютился под елками, охотнее всего под прилегающими к самой земле ветвями. Закутаюсь в большое одеяло, украденное у жандармов — собственно, даже не украденное, они сами его бросили и так и не пришли забрать, — накручу на руку ремень от винтовки, а ее пристрою так, чтоб сразу можно было стрелять, и, лишь вытянусь и почувствую под собою землю, которая словно убаюкивает меня на своем лоне, тотчас забываю про все беды на свете, засыпаю и сплю до рассвета. И если видел какие сны, то они стирались из памяти до пробуждения. Один только был неизменным, и еще тогда я думал, что он долго будет меня преследовать.

Как-то судьба забросила меня на Лим. Места там мне известны с рождения: омут у скалы, по прозванию Сига, из него вытекает быстрый мелкий ручеек и с шумом впадает в тихий Тамник, мутный, с подмытыми берегами, с заводями, где переплелись, точно змеи, оголенные корни ив, ольхи и лозняка. Многие побаивались купаться в Тамнике из-за этих корней — корявые и коварные, они вдруг оплетали ноги или тело нырнувшего и держали его, пока не захлебнется. Не знаю, это ли меня притягивало, или то, что я состязался с Ладо, доставая со дна камни, — только Тамник я знал лучше оставленного мне в наследство отцом пустого дома.

Снится мне однажды, что я плаваю в омуте и сам с собою разговариваю: «Вода мутная, солнце слабенькое, всем не до купанья, предпочитают потерпеть и дождаться лучших дней. Потому я и один!» Пытаюсь плыть против течения, но быстрина сносит вниз. Хватаюсь за ветку, чтоб выйти, — ветка ломается. Хватаюсь за корень под водой — он рвется. Пробую снова и снова, но мутная вода несет меня дальше и дальше…

Проснулся я, только забрезжило. Встряхнулся, встал, а чуть закрою глаза, чудится мне, будто глубокая мутная река несет меня куда-то в безвозвратность. Знаю, что не несет, что только чудится! Стою, смотрю вниз на села. Только из боязни они стали четническими, отступились люди из-за голода и нужды, а потом так и остались, кажется им, что четники сильнее, но больше из упрямства. А как почувствуют, что с ними не выгодно, одни тотчас найдут способ переметнуться, а другие закусят удила и будут сопротивляться до последней капли крови, как ослы…

Так я увожу себя от мыслей и нарочно обсасываю эту нашу беду со всех сторон, чтобы позабыть про то, как тащит меня река, но ничего не помогает. И тянулось это месяц или два. Я встречал людей, разговаривал с ними, одни меня предупреждали, другие устраивали засады, встретился я и с Иваном, и с Ладо, был с ними и Василь Милонич, обещали помочь, но обманули, а сон никак не выходил из головы. До того меня напугал. Я не думал, что сон вещий, не думаю и сейчас: это было мое, тайное от меня нащупывание и угадывание будущего, и сон своим языком образов его высказал. И потряс!

А может, и не угадывание, а обычная символика, но не та, что у гусляров, а бабская, где сон предрекает предстоящие события. Обламывающиеся ветки — потеря товарищей, одни гибли, другие уходили, оставляя меня на произвол судьбы. Потом пошли дела посерьезнее, и я забыл про себя и про сон. И уже на досуге, в тюрьме, где я сидел с товарищами, снова пришел мне этот сон на память.

Устроившись перед Йосо Маричичем, старый Йоич рассказывал сон: «Снится мне, будто где-то в горах сорвались сосновые голомени, одна из них летит в стремнину и продырявливает насквозь мой дом. Боюсь, как бы мой Байо не погиб!» Мы слушаем и смотрим друг на друга — не пора ли сказать ему, что Байо мертв? И лучше, что не сказали: на другой день Йоича повели на суд. Обвинили в поджоге — спалил, дескать, дом своего соседа Зечо Мимовича. Зечо позвали как свидетеля, думали, подготовлен, а он заартачился:

— Не надо, люди, господом богом вас заклинаю, сотворителем неба и земли! Мой дом спалила случайно моя жена. Об этом все село знает…

— Заткнись, осел ты эдакий, молчи, что ты понимаешь? И кто тебя спрашивает?!

И больше говорить ему не дали. А Йоича осудили за поджог и в тот же день расстреляли.

Вот уж третий раз я вспоминаю сон, как несет меня мутная вода, но сейчас мне чудится, что это не воспоминание о сне, а его измененное продолжение. Между пальцами у меня веточка, совсем такая, за какую я хватался во сне. Наверно, я обломил ее у источника — ломаю ее и топчу, чтобы не сбылось навороженное и все связанное со сном.

Вокруг нас левады, но уже появляются и нивы, мы приближаемся к баракам, выстроенным итальянцами для своего гарнизона в Матешево. Слышны заунывные причитания, всхлипывания, бормотания, похожие на женские, совсем как на кладбище. Наверно, думаю, родственники идут вверх по реке искать своих — быстро же они узнали. Да, злые вести быстро доходят! И меня охватывает стыд и страх: посмотрят они на нас с укором и скажут: «Живы, идете, покорно слушаетесь часовых, будто на что-то надеетесь? Словно никогда и не были друзьями погибших?»

Мы вышли к излучине, перед нами луг. На лугу не кладбище, а нечто похуже: колючая проволока, вокруг часовые, внутри люди в мокрой, помятой одежде, несчастные, голодные, с порожними сумками, сидят, лежат, сушат одежду. Женщин — ни одной… Не сразу мы узнали в этих жалких рабах отряд четников, тех, что вчера беспечно отдыхали на бревнах и весело гоготали, глядя, как расстреливали коммунистов. Их задержали не то за бунт, не то еще за что-то и посадили за проволоку на ночь под дождем. А если и это их не образумит, пусть пеняют на себя. Люди больше толпятся в центре, там не то кипит свара, не то горит костер, хотя дыма не видно. В стороне небольшие группы, по два, по три человека, одни сидят на корточках, чем-то заняты, другие выжимают мокрую одежду, третьи бреют друг друга без мыла тупыми бритвами. Близ шоссе, сразу же за проволокой, сидит бородатый четник и мочит лицо водой из канавы, его дружок наводит на ремне бритву.

— Эй вы там, внизу!.. — кричит один из наших могильщиков. — Нет ли здесь Якова?

— Зачем тебе, бедолага, всякого? — спрашивает тот, что наводит бритву. — Который тебе нужен?

— Яков, братец, командир мне нужен!

— Нету здесь командиров, они свои задницы попрятали!

— Чего зубоскалишь? Не до смеха. Надо нас отсюда вызволять! Видишь, пихнули к коммунистам! С ними и прикончат.

— И пусть прикончат! — рычит бородач.

— А ты чего с коммунистами спутался? — спрашивает тот, что наводит бритву.

— Да мы люди справные, националисты, взяли нас рыть могилы.

— Почему меня не взяли, а тебя, если ты такой справный?.. Вывернуться задумал? Ишь ты! Ничего не получится!

— Слушай, брат-земляк, Яков нас знает! Покличь Якова, ничего больше тебя не прошу.

— Брат-супостат, сказано тебе ясно, — говорит бородач, — Яков не дурак, он офицерик ученый, чтобы мучиться здесь, как мы; подмазал он, сукин сын, кого надо, и улизнул к жёнке под бочок. Не до тебя ему.

— А есть ли кто другой, чтобы вызволить честных людей?

— Нет никого, офицеры ушли.

— Найдите хоть кого-нибудь, сами понимаете, постреляют нас в Матешево, а то и по дороге.

— А ты первые пять минут потерпи, — ухмыляется четник, который наводил бритву, — потом полегчает, — и разражается тонким клекочущим смехом.

— О-о-о! Господи! — восклицает могильщик. — Есть ли где на свете люди, что так радуются погибели своих братьев?

Сопровождающие нас солдаты, поговорив с часовыми внизу и поняв, что назревает ссора, закричали и погнали нас быстрей. Бородачу это понравилось, и он нам вслед начал поносить Мошу Пьяде и Рифата [8]. Он кричал еще что-то, но уже неразборчиво, слышны были только звуки, напоминающие неясный, гаснущий лай.

Мы миновали вырубленную до корня дубовую рощу. За ней чернели пожарища. Кое-где остались две-три стены, и люди, набросав соломы и придавив ее поленьями и камнями, чтобы не унес ветер, там живут. На веревках перед коровником висят лохмотья постельного белья. На закопченных стенах натянуты для просушки шкуры ягнят и овец. Когда мы здесь проходили прошлый раз, ничего подобного я не видел. Так во сне вдруг возникают детали, убеждающие нас, что это не сон, а явь, и таким образом композиция сна подкрепляется со всех сторон действительностью. Детали эти потом где-то остаются, уступая место новым, которые в свою очередь подтверждают, что это не сон, а явь! Потому мне кажется, будто я не иду, а меня что-то несет или тащит к иллюзии яви, произвольно расположенной в каком-то вымышленном пространстве. Несет странная неощутимая вода на стрежне. Несет вниз по течению, все время вниз, мимо каких-то якобы подлинных городов, которые якобы имеют свои названия, а на самом деле все это сон, питаемый собственным воображением.

Надо очнуться, говорю я себе, как-то из этого выбраться. Другая действительность, реальная, существует вне этого и где-то близко. Может быть, тут, за первой межой, за той долинкой слева, что идет в гору, за ней уже другая действительность, и называется она Свобода. Только там я стал бы на ноги и знал бы, что, бодрствуя, касаюсь своих волос и мою в источнике свое лицо.

Однажды на Очибе, когда мы готовились разоружить стражу и ждали только сигнала, достаточно было хлопка в ладони, чтобы мгновенно все изменилось. Сигнала этого так и не последовало, и ничего не случилось. Почему не случилось?..

Руководители партий сделали вид, что нас не знают. Знают, что мы это знаем, но у них свои права и никаких обязательств перед нами. Не их забота! Народу прорва! Такова наша Черногория, богатая и пребогатая! Для ее партий проблема не сохранять людей, а расходовать их, разбазаривать, чтоб осталось поменьше. После смерти кой-кого пожалеют, толкнут речугу, чтобы отквитаться; одного вспомнят, десятерых забудут — так зачем же мне навязываться, когда и без меня у них достаточно мороки?..

Из-под заборов и задов бараков и караулок, где жили итальянские солдаты, неопрятные и грязные как свиньи, несет калом. Приземистые солдаты выглядывают из-за ограды. Они больше не кричат, как вчера, когда неслись в грузовиках, и не требуют резать нас, а испуганно и жалостливо смотрят, словно говорят: «Помогли бы вам, да не смеем, ведь и нам туго приходится…» Видна развилка на Матешево и к старому каменному мосту с парапетом. Чуть пониже белеет другой, из светлого леса. На той стороне Тары деревья стоят не шелохнувшись, только вдоль реки дует низовой ветерок и качает верхушки ивняка на песчаных отмелях. Когда он стихает, солнце начинает припекать, как перед дождем. Нивы почти все обработаны, кукуруза подросла, только, похоже, из местных никого не осталось.

Вдоль пути стоят в огороженных дворах бараки, по два, по три. Одни кишмя кишат солдатами, другие пустые. Караульные ведут нас от забора к забору, чего-то ждут, кого-то ищут, советуются и снова уводят на шоссе. Недоумевают они, что с нами делать. То, что мы живы, получилось сверх программы, потому никто не знает, куда нас деть. Потеряли вконец терпение солдаты, увидев вышедшего на балкон худенького итальянского офицера, ворчат и даже покрикивают. Он отбивается. «Какие, к дьяволу, коммунисты, какое я имею к ним отношение?» Но вскоре передумывает и указывает на маленький барак по другую сторону дороги. Барак служит гауптвахтой. Там сидят три итальянца в широкополых шляпах. Их выпускают, а нас вводят. Внутри прохладно, пахнет можжевельником. Окно выходит к реке. Часовой с винтовкой, с примкнутым штыкам, стоит под окном и не запрещает нам смотреть на поля и белую тропу, которая вьется вверх, к небу.

Как ржанье «коня бледного», что повторяется испокон веку

I

Перед заходом солнца часовые заволновались. Затворили ставни, притащили брусья и подперли их так, словно пришел приказ никогда больше окон не открывать. Между досками осталась лишь узкая полоска света, которая еще долго белела. Потом все слилось в темноте. Не знаешь, где окно, где — дверь. И мы с могильщиками не имеем понятия, где находимся и чего ждем, — все замуровал непроницаемый мрак. Заснули бы, чтоб окончательно погрузиться в нирвану, да не дает голод: два дня терзает наши желудки; одолевает и страх, и стыд, и наконец требует признания тоска по товарищам.

Первый напомнил о голоде Рацо, не начал бы и он, если бы Шумич не спросил:

— Сейчас бы теплую бабенку прижать к ранам, а, Радован?

— Приведи мне хоть саму Риту Хейворт в ночной рубашке, я и не погляжу на нее сегодня.

— Что-то не верится!

— Ей-богу! Голод меня оскопил, так и гложет, ни о чем другом не могу подумать. А тебя нет?

— И меня гложет, хочу отвлечься, а чем, сам не знаю!

Потом они принялись мучить себя воспоминаниями о праздничных столах на свадьбах и славах [9], где наедались и напивались. Это их утомило и успокоило, и вскоре сон унес их одного за другим к трапезам с противнями пахучих пирогов. Кое-кто уже начал причмокивать. Сквозь однообразное посапывание доносится рокот реки, нелогичной и несчастной, как жизнь, поначалу она сердито ропщет, сдавленная преградами, которые сама себе воздвигла, потом утихнет, запруженная, и вдруг взбухнет и хлынет поверх застрявших среди камней чурбаков и невыловленных по заводям мертвецов. А где снесет и плотину, и ее серый смех, подобный смеху ведьмы или ржанию «коня бледного», что, повторяясь испокон веку, раздается по берегам. Эти мысли меня увлекают и уносят в тихие пределы безболезненного покоя и забытья. Как чудесно оторваться от земли и не знать, ни кто ты, ни что вокруг тебя делается, — но не дают! Откуда-то снизу, из угла, где никак не могут успокоиться могильщики, до моих ушей доносится шушуканье.

— … офицеры… — шепчет кто-то таинственно.

— Легко сейчас офицерам.

— И раньше им было нетрудно.

— Что поделаешь? Сам господь бог сказал…

— Что им можно врать? Да? Обманывать бедняков? Нас заставили служить итальянцам, а сами снюхались с англичанами. А приходит время расплачиваться, меня посылают в город, чтоб немцу было сподручней схватить! Меня, тебя, весь народ, а сами пузо прячут, где ненадежней.

— Нынче нигде не надежно.

— Да неужто?.. Вишь, какой умник!.. Надежно, когда каждый борется за то, чтобы беречь собственный зад, под боком жены, только для этого надо иметь власть. Коммунисты гибнут, но знают, за что борются, а эти наши напали на меня, набитого дурня, который всем верит и всех слушает!

— Полегче, зачем ты так? Бог все видит, все исправит.

— Думаешь, видит? Если не слепой, почему позволяет сажать меня вместе с коммунистами, которые в него не верят? Ну, ладно, пусть, но ведь от них никак не отвяжешься, мы словно повенчаны, того и гляди, не приведи господи, расстреляют заодно, а это значит — погибнем за коммунизм!

— Упаси бог! Нет, он до этого не допустит. Водит по краю пропасти, а в пропасть не столкнет…

Под окном сменился часовой. Настоящий свистун! Его трели перенесли меня на шесть лет назад: Белград, Главняча [10], душераздирающе вопит грабитель-взломщик, которого бьют воловьей жилой по пяткам, чтобы признался во всем, что сделал и чего не сделал, а в коридоре, перед одиночкой, где лежит избитый Космаицем [11] железнодорожник Нико, заподозренный в распространении листовок, молодой жандарм, чтоб скоротать время, под собственный свист танцует румбу. Он, наверно, влюблен и потому никогда не заглядывает в камеру того, кого сторожит. Это младший унтер Али Перович из Полимля. Улучив удобный момент, чтоб не попасться, он заходил ко мне. Я рассчитывал отплатить ему за добро, но сейчас вижу — не придется! Пожалел он меня, как земляка, отвел к тюремному врачу, и, должно быть, сам не знал, как мне этим помог. Врач кое-как осмотрел меня. Я думал, не видит, служба у него такая! И равнодушно пробормотал: «Никого сюда не приводят ради прекрасных глаз». И все-таки дал «наверх» сигнал, что сердце не в порядке, и тем спас меня от очередного битья по пяткам.

На рассвете мы проснулись все разом и, затаив дыхание, стали ждать. Смотрим в сторону двери и спрашиваем себя, будет ли все так, как вчера, или как-то иначе? Прежде всего появилась полоса света между створками ставень, поначалу серая, слабенькая, становясь все ярче. Наступило утро. Никто не приходит… Что бы это значило?.. Забыли или нарочно, на научной базе, выбрали особый способ мучить нас, откладывая казнь? Солнце подошло к самому окну, рядом со светлой полосой появились еще две — поуже; они похожи на золотые прожилки в дереве. Их свет позволяет разглядеть лица, невыгодно отличающиеся от тех, что я видел вчера. И тогда они были худыми, а сейчас словно окостенели, покрылись коркой и уменьшились. Половину людей я не узнаю, словно ночью вывели прежних, а других привели на их место. У них были имена, некоторые я помню, только они им не подходят, надо бы припомнить и прочие, но не стоит прилагать усилий.

Снаружи есть люди. Слышны шаги и голоса. Что-то таскают, кажется мешки, и бросают их с плеча на землю. Потом волокут по земле доски. Тюкают топором.

— Тешут, — говорит Шайо.

— Гробы для нас, — острит, подмигивая, Градич.

— Гробы для могильщиков, — заключает Шумич. — Коммунистам гробы не положены, они безбожники.

— Ты вот шутишь, — вмешивается Шайо, — а знаешь, если нас сегодня не постреляют…

— То что будет?

— Подохнем с голоду!

— Не так-то просто подохнуть с голоду, — замечает Шумич. — За два дня не умирают. Однако пуля не худший вариант.

— Не для них, а для нас…

— И для нас! Подумай сам: революции, поедающей своих детей, нас уже есть не придется. Ей пришлось бы поискать других. Кроме того, освободимся от ссор с женой, с тещей, освободимся от старости, которая, братец ты мой, всегда отвратна.

— Не будь мы здесь, — заворчал Борачич, — отделал бы я тебя за дуракаваляние так, что ты не сел бы на задницу по крайней мере поделю!

— А ты еще здесь?.. Чего-то ждешь?

На шоссе звякнул котел. Борачич вздрогнул.

— Жду, чтоб привезли котел, сварили меня там и съели эти культурные европейцы, которые сюда заявились!

У барака чувствуется оживление, звучит итальянская речь и слышится дробный топот ног. Вспоминаются на какое-то мгновение фильмы о джунглях, с пляшущими вокруг котла людоедами; нет только спасителей, и потому это не фильм, а явь. Подошли к двери, кто-то возится с замком, со звяканьем подбирает ключи, бранится. Наконец замок со скрежетом щелкает, кто-то толкает дверь и кричит, чтоб выходили. Выходим, смотрим друг на друга, красавцами не назовешь, с одной стороны мы — скелеты в опорках, с другой — малорослые итальянские солдаты в изношенной и мятой зеленой форме, с короткими карабинами за плечами. Их много. На каждого из нас по меньшей мере двое. Нас ведут на другую сторону шоссе в наполненный солдатами двор. Немцы, видимо, передали нас итальянцам, вроде как матерая волчица — оглушенных, полумертвых овец своим волчатам, чтоб учились. Собственно, это не ново, наших отцов и дедов да и нас в свое время передавали от дьявола к черту и от черта к дьяволу.

Мы приготовились, состроили хмурые лица, пусть думают, что нас укротили страхом. Ищем глазами колья, к которым нас будут привязывать, но перед нами стол со стулом, на столе стопка бумага и фотоаппарат. На стуле — без фуражки офицер, из тех, кто окопался в канцелярии, чтоб не испортить цвет лица, длинный, малокровный и щуплый, и бессердечный. В руке металлический карандаш, он вертит его и то выкручивает грифель, то убирает. Потом приказывает нам выстроиться в затылок. Поскольку он лопочет по-нашему, мы решаем, что итальянец — шпион, а поскольку не нашел дела поважней, как возиться с нами, понимаем, что его интересует не боевая слава. Он кладет перед собой бумагу, а это уже чудо: неужто опять начнутся допросы, сколько можно разводить канитель?! Предостаточно нам морочили голову на четнических судах, канцелярские крысы приписывали, добавляли, досаливали. Архивы Колашина битком набиты такими записями… Но, раз нужно — нужно! Все-таки разнообразие: если мы там старались уменьшить свою вину, то здесь ее увеличим, чтоб достичь равновесия.

Шумич влез без очереди — спешит человек. Офицер записал, как зовут, и спросил, чем занимался до войны.

— Я инженер, — сказал Шумич и подмигнул нам. Он был простым землемером, но эта профессия показалась ему недостаточно солидной.

— Малооплачиваемый? — спросил итальянец.

— Почему мало? Высокооплачиваемый! — закобенился Шумич, переворачивая все с ног на голову.

— Тогда почему вы стали коммунистом?

— Потому что вы явились сюда незваными. Надо вас гнать с родной земли. Ясно?

— Значит, если вы нас отсюда выгоните, революция победит?

— Это мы вскоре увидим. Я не уполномочен отвечать на вопросы, касающиеся будущего. Не лучше ли остановиться на ошибках и заслугах прошлого?

— Какую должность вы занимали у партизан?

— Командир роты.

— Чин вроде бы не так уж высок.

— Постараюсь заслужить и более высокий, когда вырвусь отсюда.

— Вырваться отсюда трудно, очень трудно! — говорит офицер и щелкает фотоаппаратом.

С самого начала я предполагал, что он журналист, это фотографирование меня убеждает окончательно: итальянец собирает репортерский материал, не подвергая риску свою шкуру. Прячется он за чьей-то спиной, впрочем, не все ли равно, главное, не так уж трудно ответить на вопросы. Говори, что вздумается, и хоть на мгновение исправляй ошибки превратной судьбы.

Почанин, студент юридического факультета, сказал, что занимал в партизанском отряде должность судьи. И вызвал любопытство у журналиста, который, вероятно, работал когда-нибудь судебным репортером.

— По каким делам?.. Только политическим или еще каким?

— Случались и уголовные, — сказал Почанин.

— Например?

— Например, человек заметил у своего гостя деньги, вызвался его провожать, убил и ограбил, а труп закопал. Мы присудили его к расстрелу и дали ему право выбрать место казни.

— Это единственный пример?

— Нет, судили и других. Украл человек у нас вола: мы купили его для армии, а он увел, зарезал, жир истопил, мясо и кожу запрятал. Или: понадеявшись на безвластие, человек решил этим воспользоваться и поспешил избавиться от жены…

— Их тоже расстреляли?

— Нет. Первого мы помиловали и только оштрафовали. За вола взяли овец. А другой успел удрать под ваше крылышко.

— Значит, суд судил зря?

— А разве у других не судят зря?

Видо Яснкич придумал, что был террористом. Журналист поверил ему и тоже сфотографировал.

Липовшек сказал, что он подрывник, взрывал поезда.

— Какие поезда? — удивился итальянец. — В Черногории нет железных дорог.

— Сначала в Словении, — сказал Липовшек, — потом в Сербии.

Он и в самом деле понимал кое-что во взрывательных механизмах, но железнодорожный парк от этого нисколько не пострадал.

Шайо сказал, что он бомбометчик. Черный назвался комиссаром батальона. Но самое большое впечатление произвел Градич. Он представился разведчиком.

— Какой разведчик? — спросил итальянец.

— Партизанский.

— Как называется организация?

— Щелк!

— Это что, сокращенно?

— Да, конечно, сокращается жизнь. Как только сообщу, они хватают и — щелк! — и Градич показал, как ногтями давят вошь.

Влахо Усач состорожничал: он-де мирный крестьянин, пошел в город за табаком. Недаром ему говорили, что табак — чертово зелье, он его посадил и первый закурил, и факт налицо, не будь сатанинских козней, трудился бы сейчас дома, зарабатывал ребятам на хлеб, не шутка, четверо их, нелегко прокормить. Влахо полагал этим рассказом вызвать у журналиста каплю жалости, но ошибся.

Шумич сказал, что не знает, за что его взяли, наверно, родичи позавидовали, позарились на его добришко — война! А война, как известно, не мать родная. Если нет сил у других отнимать, у тебя самого отнимают. Потому его и привели в тюрьму к четникам, а тут пришли немцы, а с немцами он не ладит еще с прошлой войны. Вот так!

Войо Бистричанин удивил даже нас.

— Я купец, — начал он, — торговал лесом, скотом, но больше свиньями и чем придется. В тюрьму меня посадили четники по политическим мотивам: за попытку организовать новую партию — нейтралов.

— Что это за партия? — спросил офицер.

— Да так, нечто среднее…

— Русское вперемежку с английским?

— Нет, наша цель была торговать и жить так, будто нет войны.

Пришел черед и могильщиков — документы, слезы. Итальянец просмотрел их бумаги с печатями, выслушал жалобы на неправду и обещал сделать все, что в его силах. Они назвали его своим спасителем, а их вожак, тот гнусавый, поцеловал ему руку. Потом их отделили от нашей группы, и они принялись обниматься от радости, что наконец с нами развязались.

У ворот появились немцы, что-то спрашивают, ругаются. Оказывается, искали нас и теперь довольны, что нашли. Выстроили нас по пятеро в ряд, вместе с могильщиками, и повели обратно через шоссе. Перед бараком, на пустых мешках навалена куча только что сваренного картофеля в мундире — остывает.

Рацо своей огромной пятерней подхватил, как лопатой, сколько мог, и поглядел, что скажут караульные.

Не запрещают, один даже кивнул головой.

— Это нам, — объявил Рацо, — за доблестный брех с итальянцем, каждый из нас награждается картофельной медалью. А Шумич — двумя!

— Берите, чего волыните, — говорит Шайо. — Набирайте в шапки, в карманы, видать, наше блуждание еще продлится, и бог знает когда еще удастся поесть. Не стыдитесь, люди! Ах какие мы распрекрасные! Все вокруг хуже нас.

II

Но с первыми каплям дождя нас снова затолкали в барак. Будто мы сахарные и они боятся, чтоб не растаяли. Подпорки уже кто-то убрал и отворил ставни. Часовой под окном накинул плащ-палатку, завязал ее спереди, подобрал хвост и продел между ногами, натянул на голову капюшон и стал похожим на беременное чудовище с огромным клювом. Обрядившись так, он принялся разгуливать, бегать мелкой рысцой, подпрыгивать, потом снял с плеча винтовку, прижал ее обеими руками к животу, точно не винтовку, а девицу из варьете, и закружился в вальсе.

— Видали сумасшедшего шваба, — крикнул Видо, — ишь выкаблучивает!

— Тюкнутый, — заметил Цицмил. — Хватил его русский по тыкве, вот и бесится.

— Немало их таких, тюкнутых, — согласился Шайо. — Не он первый.

— Все они тюкнутые, — заключил Борачич. — Мозга у них что у скотины!

— Что верно, то верно, — поддакивает кто-то из могильщиков. — Им ничего не втолкуешь, говори не говори.

— Гоняют туда-сюда, взад-вперед. Скотина скотину гоняет, и ни уха ни рыла не смыслят, что с ней делать, — закончил Борачич, укладываясь спать.

На востоке заблестели изломанные, косые копья дождя. За ним наплывает густыми волнами ливень, в помещении темнеет, и лица людей кажутся синими и темными пятнами. За горой глухо гремит гром, отдаваясь грохотом на перевалах, и вдруг взнузданный молниями ливень забарабанил копытами по крыше, по бревенчатым стенам и шоссе. Из затянутой непроницаемой пеленой дождя долины пробивается шум горных потоков, будто что-то рвется и рокочет. Воздух становится густым, тяжелым от запахов разверстых недр земли. Ширится, проникая сквозь стены, запах обнажившихся минералов, что испокон веку спали где-то в глубинах. Пахнет ржавчиной, папоротником и осенним паводком. Сначала тянет всем этим от реки, через покрытые лужами поля, а потом с гор, где смывает буреломы, где тропы превращаются в ручьи и обнажаются корни высоких елей.

Я стою у окна и смотрю, как молнии скрещиваются, точно сабли, в недоступных моему взору ущельях, и ни о чем не думаю и не тревожусь, хочу только, чтобы все подольше так осталось, как есть. Мне кажется, что передо мной открывается вся сущность мира, расталкивая друг друга, лезут вперед, только бы предстать перед моими глазами, краски, силы, побеги, обманы и бесконечная борьба в бесконечном пространстве и времени. В этом хаосе утоплена и моя судьба, точно малая капля, и судьба всей нашей группы, горсточка страданий, уже заранее смешанная с мутной водой и грязью. Я ловлю себя на том, что с улыбкой наслаждения любуюсь этим извержением диких сил — нравится мне в них то, что они независимы, что сильнее человека и всех его устремлений. Вижу, что и другие наслаждаются зрелищем и время от времени на их губах играет улыбка — словно сама судьба показывает свой крутой нрав и дает таинственное обещание уравнять угнетателей с угнетенными, победителей с побежденными в великом равновесии разобщенных элементов.

Гром отгрохотал, гроза стихает. Кругозор ширится, сначала до ограды, потом до сливы с поникшими листьями и наконец до поворота, где поблескивает шоссе. Там дождевые капли поднимают в лужах белые пузыри. На шоссе появилась женщина, согнувшаяся под тяжестью торбы. Она похожа на тех старух, что приходили к колашинской тюрьме и ждали перед воротами, умоляя о свидании или о разрешении на передачу, заведомо зная, что от нее останется половина… Может, как раз из тех женщин — ведь не знают они там, в селах, о внезапно наступивших переменах. Дождь еще не кончился, из водосточных труб хлещут целые водопады. Женщина идет, не обращая на это внимания, — все равно промокла до нитки. Боже, сколько их приходило, как их унижали, издевались над ними, гнали измученных, словно они нищенки, от ворот!.. А они, озябшие, дрожали, плакали, и все их мытарства были напрасны! Сейчас им предстоит искать сыновей и братьев вдоль реки, пробираться сквозь ивняк и ольшаник, расспрашивать у крестьян и чабанов, чтобы потом, раскопав братскую могилу, вытаскивать потемневшие, облепленные землей трупы, расковывать их или так, в кандалах, переносить…

Сквозь дождь пробивается пук солнечных лучей, играет в кривых зеркалах луж. Потом наплывает взвихрившаяся прядь тумана. По мере того как дождь стихает, отчетливей слышится шум реки. Тяжелый и глухой — кажется, будто все утопленники разом кричат отчаянными голосами. Их душам ничего не осталось, как голосом воды взывать о помощи и сыпать проклятья, пока не успокоится река. Лужи на выглянувшем среди туч солнце кажутся молочно-белыми. Озерки, связанные между собой сетью тонких капилляров, становятся все прозрачнее и постепенно отделяются друг от друга. Среди них поднимаются молодые стебли кукурузы, забрызганные доверху грязью.

Я устал смотреть, как мир возвращается к обычному, каждодневному, к скуке. Потом увидел, что женщина с торбой возвращается, сгорбившаяся, несчастная, она, кажется, разговаривает сама с собою. Опять проходит под водосточной трубой, сворачивает за угол — и догадывается наконец, что вышла с тюремной территории. Я опускаюсь на пол и закрываю глаза: почему мне вечно приходится страдать, глядя на чью-то беду?

Я не слышал, когда и как отворили дверь, а только почувствовал это по свежей струе воздуха. Люди выходят. Никто не опасается пройти первым, привыкли, столпились у входа. На дворе светит солнце, бледное, но смотреть на себя не дает, переступая порог, мы жмуримся. Трава, вся исхлестанная, полегла, на ней валяется шелуха вареного картофеля. Нас выстраивают снова по пяти в ряд, меня заталкивают в шестую шеренгу. За мной еще две: сумасшедший и ко всему безразличный Бабич и могильщики, которые рады бы от него избавиться. Стоим и ждем, не знаю, чего ждем, и никто не знает. На шоссе появляется женщина с торбой, словно оборотень по чьему-то проклятью, она блуждает около нас. Идет медленно, сгорбившись, смотрит куда-то вперед. Одежда ее липнет к телу. Не иначе безумная, думаю я, бродит, ищет, сама не знает что. Увидела нас, выпрямилась и заспешила к нам. Остановили ее у ворот, не пускают. Прислонилась к забору, вздохнула. Видо Ясикич вышел из строя и приблизился к ней, только тогда ее узнал. Смотрят они несколько мгновений друг на друга — она счастлива, что видит его; он сердит, словно уронили его достоинство перед представителями трех народов.

— Чего пришла?! — кричит он. — Нет у тебя другого дела, как ходить за мной?..

— Кричи, кричи, все вы такие, — говорит она, — и возьми торбу, пригодится.

— А сейчас ступай! — Он берет торбу.

— Погоди, передохну… Что же с вами будет?

— Тюрьма, лагерь, пока не придет им конец!

Она его не слушает и обращается к часовым, выбрала самого старшего, кричит ему, потому что наперед знает, что будет глух на ее мольбу.

— Отпусти ребенка домой! Сам видишь, дитя еще. Разве можно такого сажать в лагерь? Кому он там нужен? Никому вреда он не принес, не знает, что такое политика, по злобе его засадили бородатые предатели, будь они прокляты, чтоб у них двор заглох и крыльцо травой поросло!

— Не понимай! — говорит немец.

— Понимаешь, только не хочешь, все вы такие!.. А почему не хочешь? Дай бог тебе дождаться, чтоб и твоих детей уводили кто знает куда, а ты бы смотрел и ничем не мог помочь!

— Мать, — говорит Видо, — если тебя кто толкнет или ударит, я не вытерплю. А там знаешь, что будет! Потому лучше поскорей уходи.

— Правду говоришь, лучше уйти. Береги себя, видел, какая гроза над нашими домами разразилась.

— Гремело повсюду, и над ихними домами тоже, а сейчас иди!

— Ну, люди, счастливого вам пути, — говорит она нам, — уж вы приглядите за моим парнишкой.

Отошла и стала за дерево. Выглянет из-за ствола и спрячется, чтоб не видели, — так и дождалась, когда нас погнали.

Ведут нас наверх, к мосту и той большой могиле. Двинулась и она следом. Чуть скроемся за поворотом, она поспешит, нагонит нас и спрячется за дерево или телеграфный столб, пока отойдем. А тем временем Видо разделил между нами что было из еды — зачем одному нести, если не съешь! На шоссе, у огороженного колючей проволокой луга, стоят грузовики. Четники, мокрые и грязные, подходят по пятеро, поднимаются и исчезают в кузове под вздувающимся брезентом.

— Эй вы, куда путь держите? Уж не на восточный ли фронт? — не может не задеть их Шумич.

— Вам ближе, — нехотя отвечает кто-то из четников, — доберетесь и пешком.

— Так отправлялись вы и к Неретве, — продолжает Шумич, — потом только пятки сверкали.

— Болтай, болтай, до речки уже недалеко. Потом не придется!

— Наградит вас немец железными крестами, а народ забьет вам в могилы осиновые колья, — не унимается Шумич.

Могильщики еще раз взмолились, чтобы присоединили их к четникам, но их уговорили прикладами продолжать путь с нами.

Дорога, то узкая, то широкая, по-прежнему покрыта желтым илом, только теперь она исполосована следами новых покрышек. Из-за вздувшейся реки мост кажется чуть ниже. Подходя к нему, я задыхаюсь, уж очень мы торопимся, чтоб поскорей… Часовые, обеспокоенные непонятной для них спешкой, едва поспевают за нами и пускаются то беглым шагом, то рысью. Из барака лесопилки высыпали солдаты, поглазеть на нас, они в нижних рубахах с засученными рукавами. Наконец мы добираемся до выгона с чахлой травой, где валяются торбы, одеяла, обувь и куртки расстрелянных. Вещей стало меньше, местные жители разобрали мало-мальски годное.

Мы замедляем шаг, останавливаемся, но стража гонит нас дальше. Подошли к могиле, к ручью, и это не устраивает. Идем дальше, оглядываемся, нет ли какой каверзы? Нет, гонят дальше — позади остались и могила и ущелье.

Полегчало, когда мы вышли из ущелья, оно уже насытилось, видно, нас ждет другая яма и все будет иначе. И этот промежуток между двумя ямами называется жизнью: продолжением неизвестности, обремененной унижением и тем необъяснимым, что принято именовать любовью к Родине, декорированной чахлыми цветочками упрямства и тщетной надеждой отомстить. Светит солнце, высятся сосны, течет река, рядом с ней дорога, почти у самой обочины новый каменный дом, в окнах полосатые городские занавески, совсем как в мирное время. До чего мы любим выставлять все напоказ, а потом за это отдаем жизнь, честь, все! На востоке громоздятся горы, лесистые, с голыми вершинами, а самые высокие, с обглоданными пиками, вытянулись до неба. Снизу вверх ползут вдоль потоков пряди тумана. И вдруг так захотелось очутиться там, под их защитой, идти сквозь сумрачный влажный лес, где не место человеку. Это безумное желание мне знакомо: одно из оставшихся в наследство от отца. Не могу его подавить — и перед глазами встает Оманов дол, обросшее плющом корчевье, где когда-то стояли хижины пастухов.

— А что, если попытаться в Трешневике улучить момент и бежать? — возвращает меня к действительности Шумич.

— А как быть со стариками и сумасшедшим?

— Кто не может, пусть остается!

— Оставшихся скосят!

— Такова жизнь! Что делать? Иначе не бывает: кому смеркается, а кому рассветает! Лучше хоть кому-нибудь спастись, чем погибнуть всем из-за трех стариков и двух калек. Если их расстреляют, это не самое худшее, что их ждет.

— Не приметили бы четники, а то сразу донесут!

— Лучше с этой стороны или за перевалом?

— Лучше как можно скорей, за первым же поворотом!

— Торопишься?

— Нет, но Борачич может удрать один и все испортить.

— Значит, надо быть наготове.

У школы сменился караул, у этих все другое: в плащах, с автоматами, на мотоциклах с колясками и установленными на них пулеметами. Над нашей бедой посмеиваются. Спросили с издевкой старого Дако, не коммунист ли он? Уверены, что старый человек не может быть коммунистом. Не знаю, как дошли до этого, но они близки к истине: нужно быть молодым и наивным, чтобы поверить, будто существует какой-то выход, какая-то надежда на счастье; с годами уходят силы, а эти силы — корень любви, любовь же, мне кажется, это единственное средство, которое может добавить к нашей действительности нечто такое, чего она никогда не имела. У старого, не раз обманутого, изверившегося, униженного человека нет сил и желания что-то давать и добавлять — он уходит в себя, его одолевает центростремительная сила, у него зажаты все клапаны, чтоб не протекали, и по его глазам и мрачному лицу видно: такой человек не может быть коммунистом.

Мотоциклы затрещали, задымили, один впереди, три сзади — кидает их из стороны в сторону, из-под колес летит грязь. Ради забавы они наезжают на задний ряд, на могильщиков. Поторапливают нас, словно им к спеху. Дорога идет среди лугов в гору. Мать Видо Ясикича все еще нас провожает, но теперь безнадежно отстает. У подножья Трешневика, метрах в ста от леса, останавливаемся на привал. И тут нас нагоняют грузовики. Крытые брезентом, они словно везут рыбу, которая может протухнуть. Сзади из-под навеса торчат головы четников, лица испуганные и недоумевающие. Последний грузовик останавливается, он почти пустой. Солдаты откидывают задний борт с лесенкой. Могильщики не мешкая поднимаются первыми, как свои, за ними с трудом карабкаются старики. Впихнули под злобные ухмылки и нас: знаем, дескать, вас, коммунистов, читали и мы эти книги… Два часовых поднимаются и устраиваются по углам.

Грузовик трогается, за ним с треском, вихляя из стороны в сторону, катят четыре мотоцикла с автоматчиками. Подъем все круче, и поворотов все больше. Крутые повороты заставляют водителя притормаживать, а порой и останавливаться и давать задний ход для разгона. Нас трясет и швыряет, и потому мы держимся друг за друга, чтобы смягчить толчки. Только Борачич выбрал себе место в сторонке, между часовыми, у заднего борта.

— Не могу больше терпеть эти грабли, — вдруг кричит он. — Нет сил!

— А я могу, поскольку приходится, — говорит Шайо.

— Чтобы они таскали меня со стариками, разной калечью и могильщиками из дерьма в дерьмо — такого я не хочу!

— Что же ты хочешь? — любопытствует Шайо.

— Ты знаешь, что я хочу, говорил тебе. Знаете и вы все. До свидания!

— Эй, держите его, бежал! — кричат могильщики.

Но Борачич уже выпрыгнул, сбросил руку с борта и скрылся под откосом. Водитель не догадывается, что случилось, едет дальше, и мы уж не видим за поворотом, как останавливаются мотоциклы. Слышим только явно запоздалую стрельбу. За третьим поворотом мотоциклы нас нагоняют. Солдаты кричат: «Капут!» Но по сердитым лицам мы видим — ушел он.

Нас потеснили, чтоб были подальше от заднего борта, пригрозили расстрелом, виселицей, накричали друг на друга и на водителя. Перевалили через гору, спускаемся, завидуем, стыдимся, не смотрим друг на друга. Да, и в самом деле грабли, огромные грабли в руках идиота, и мы попали между их зубцами, и ворошат они нас из лихой беды в горшую!.. И удастся ли когда-нибудь из-под них выбраться?..

На перекрестке скрипнули тормоза, поднялся крик, кого-то схватили взамен Борачича, привели. Перепуганный с вытаращенными глазами рассказывает, пришел к куму, починить крышу на доме. Эх, кум! Кумился бы ты с горою да с водою, не строил бы дом у дороги… и не осталась бы у тебя крыша нечиненая…

III

Мучают нас разные вещи, на взгляд противоположные: с одной стороны, плохо то, что мы знаем, чем кончится наш фильм; с другой — плохо и то, что нам неизвестно, когда это произойдет, через два часа или через две минуты? Правда, так обстоит и с прочими нашими смертными братьями, но они не представляют смерть так ясно, а если и представляют, то ухитряются весьма ловко о ней позабыть. Мы же ищем и даже порой находим забвение. Хоть и на очень короткое время — вечно что-то нам напомнит о смерти и взбудоражит. Иногда кажется, все отложено до вечера, и вдруг объявятся немцы или проезжающие в грузовике четники в один голос завопят: «Тю-ю-ю! Коммунисты! Бух-бух!» Поначалу караульные остаются глухи к таким возгласам. Но их становится все больше. Наконец солдаты нас останавливают, делят на две или четыре группы, подводят к ближайшей стене и ждут, не проедет ли кто и не прикажет ли стрелять? В идущих мимо машинах сидят офицеры в высоких фуражках, украшенных гайтанами, с аксельбантами, и, поскольку никто из них не обращает на нас внимания, караульные, проворчав ругательства, соединяют нас, и мы едем дальше.

У Барутаны меня отделили с группой молодых — уже третий раз решают, что мы должны расплатиться за бегство Борачича. Мы согласны — расплачиваться надо — и ждем. Моросит дождь, ожидание от этого становится еще томительней. Наконец мы не выдерживаем и садимся на мокрую траву. Трава нехолодная, и неважно, что мокрая. Мокро только снизу, а скоро будет мокро и сверху, и со всех сторон, и долго еще после дождя. Немцы почему-то решают свести группу до десяти человек. Они отделяют старших и отводят их на другую сторону дороги, где уже стоит старый Дамян Дако с одеяльцем на плечах и могильщики. Это означает продолжение жизни, которую придется вымаливать до старости. Хотят перевести и меня — из-за усов я показался старше, — зовут, требуют встать, я не рвусь. Не стыда ради, стыд онемел со всеми другими чувствами, просто противно вставать, переходить с места на место. Смотрю направо, налево, притворяюсь дурачком, пусть осчастливят другого. Выбрали Влахо Усача. Он вскочил и кинулся через дорогу, чего доброго не передумали бы.

Дождь прекратился, на шоссе отстаиваются лужи. И вдруг приходит распоряжение ехать дальше. Из Барутаны выводят четников, строят по пять человек в ряд. Кой-кого пнут, чтоб не лез шестым. Пересчитывают и заталкивают в грузовики. Снова куда-то повезут, не обращая внимания на то, что им это вовсе не нравится. В последний грузовик заталкивают сначала Дако с могильщиками, потом нас. Где-нибудь в другом месте, когда им вздумается нас попугать или за что-то отомстить, они снова начнут отделять нас десяток за десятком, однако это может тянуться долго и потому принадлежит к неизвестному будущему, подобно надежде и прочим иллюзиям. Жизнь — здесь, сейчас, и это сейчас недовольно самим собой и всем живущим, отощавшее, голодное, жаждущее, изменчивое, с запутанной системой трубок, где переливается из пустого в порожнее. Пока оно здесь, отстукивает и переливается, смерти нет. Видна только ее тень, называемая страхом, а он повсюду царит над людьми и народами.

Прояснивается, снимаем с грузовика брезентовый верх, сворачиваем его и привязываем над кабиной водителя. Остались железные ребра, за которые мы, стоя, держимся и без помех смотрим на небо. Жизнь на три четверти, а то и больше — созерцание. Прочие чувства только помогают зрению: чтобы увидеть то, куда нет доступа свету. Например, запах хлеба, свежего пшеничного хлеба. Откуда он возник среди этих потоков и излучин? Голод порой в состоянии придумать, и очень реально, бог знает что… Но сейчас это не фантазия — сверху, из Берана, прибыл старенький грузовик с хлебом. Прибыл не случайно. В кузове стоит человек с засученными рукавами, берет из больших корзин хлебы и бросает четникам. Когда хлеб кончается, грузовик уезжает, но его сменяет другой. Приходит и наш черед. Кто-то прежде времени протянул руки, пальцы сводит судорога, рот полон слюны. И тут из кабины выходит шофер, он в трусах, его ноги покрыты белесой щетиной, ехидно посмеиваясь, он тычет в нас пальцем и бросает:

— Коммунисты!

Человек на грузовике застывает, потом спохватывается и говорит:

— Коммунистам не даем! — и опускает в корзину хлеб, который готов был уже бросить.

— Илия, братец, ты ведь меня знаешь, — окликнул его один из могильщиков.

— Откуда ты здесь?

— Кого черт рогами под бока не пырял? Не смотрят эти ни на что. Все перемешали!

— Всю Европу перевернули вверх тормашками, могут и нас, — говорит Илия.

— Со мной тут кое-кто из Ракиты. Сам знаешь, там никогда не было коммунистов, есть и из Барани, и меня ты знаешь.

— Не важно, что знаю, важно, что немец говорит.

— Значит, не дашь?

— Не смею, братец!.. Еще с ума не спятил!.. Ежели про кого Гитлер сказал — коммунист, был он, не был ли, сам господь Саваоф того не исправит.

— Да ведь не Гитлер, а хулиган шофер треплется, нашел кого в таких делах слушать!.. Ему бы только поиздеваться да оставить людей голодными.

— А если ему взбрендит и надо мной поиздеваться, схватит меня за шиворот да пихнет к тебе? Потому хлеба вам нет, нет, нет!..

Шофер поднялся в кабину — мотора он не глушил, — и мы тронулись. Голоднее прежнего, спускаемся с горы к развилке, что ведет к мосту. Постоялые дворы обшарпанные, законченные, стекла выбиты, стены облуплены. Той девушки нигде не видать, и ставни на окнах ее дома заколочены. Я не знал ее имени и никогда уже не узнаю, но я любил на нее смотреть, и она тоже, мне кажется, какое-то время. У нее были длинные ресницы, взгляда не заметишь! Погибла, наверно, как все красивое. Ветры сорвали с колокольни деревянную кровлю, каменная церквушка притаилась в высокой траве, смущенная тем, что люди в нее не ходят, не просят помощи и утешения, которые она не в силах дать. Рядом темнее! униженный и пристыженный памятник павшим воинам, с букв слезла позолота, накренился и поник орел с державой в когтях. Забора нет совсем: истопили, чтобы согреться или сварить жиденькую похлебку. И левада уже не такая ровная да зеленая, как прежде, а изрыта машинами и облысела черными квадратами в тех местах, где стояли палатки караульных рот и батальонов.

Быстро минуем кладбище и овраг, где расстреливали наших после восстания. Перед казармой толпятся карабинеры, черные, худые. Видно, их тревожит то, что происходит с четниками, и не без основания: если так продолжится, на очереди они. Улица безлюдна, лавки и кофейни закрыты, в окнах ни живой души. Не видно даже кошки: съели их итальянцы. Шоферы гонят машины как сумасшедшие, словно спасаются от чумы.

Мы выехали из городка, а из кладезя воспоминаний вдруг, кто знает почему, передо мной возник Медо, с глазами цвета фиалки. Не таким, каким я знал его, а мертвецом, из гроба — потому фиалки ею увяли. Этот наивный, ненавязчивый парень был храбр и справедлив. Я принимал его в партию, и это вскружило ему голову. Как-то он наткнулся на засаду, его захватили в плен, он бежал из тюрьмы, пробрался в Мойковцы к партизанам. Он мечтал о борьбе, хотел искупить «вину», а наши его расстреляли, чтобы страхом смерти поднять моральный дух голодных людей, боровшихся без снаряжения и почти без оружия.

Страхом — моральный дух! Насилием — героизм! Ненавистью — любовь! Я не верил в такое единство противоположностей и думал, что такое невозможно. И сейчас не верю, что это достижимо. Видимо, Медо расстреляли, чтобы снять вину с тех, кто виноват на самом деле. Все сомнения тут и начались: сначала небольшая трещинка, как говорил Радек, потом побольше, непонимание, раскол, разрыв…

Я пришел, когда Медо уже забросали мокрой землей. Опоздание на пять минут все равно что на пять лет — уже нельзя ничего поправить. Вероятно, нельзя было поправить, если бы я подоспел и вовремя — всю весну шли дожди, и, как на беду, наша телега опрокинулась и слетела в пропасть. Взъелись мы друг на друга, готовы были растерзать.

— Кого расстреляли? — спрашиваю я Баничича.

— Медо, — говорит.

— За что? В бога вас растак…

Вытаращил он на меня глаза, растерялся: никогда еще не слышал и не видел, чтоб рядовой член партии, какая-то мелюзга из тылов четнической территории, поминает бога оргсекретарю Окружного комитета и этим оскорбляет не только его окружное величие, но и партию в целом…

Пялился на меня несколько секунд: убить меня сначала, а потом уж судить, или наоборот, однако сдержался. Только голос чуть дрожал:

— У Медо была винтовка, а сдался он без выстрела, потому его и расстреляли. Даже винтовку с плеча не снял, член партии, да еще член комитета, хотя бы взял ее в руки, престижа комитета ради!

— Стоило ему снять с плеча винтовку, скосил бы двумя пулеметными очередями всех скоевцев [12], что шли с ним без оружия и несли нам провиант, сплошь почти дети и молоденькие медицинские сестры. Разве ты смог бы стрелять в такой обстановке?

— Смог бы, борьба есть борьба.

— Да ведь лучше бороться живым, чем пасть мертвыми!

— Лучше раз и навсегда тебе понять, что дискутировать о вошедших в силу решениях высшего органа нельзя!..

Потом на меня смотрели косо и подозрительно, словно я какой фракционер или заразный. Все сразу обо всем узнали и пришли к единому мнению. И, когда доводилось здороваться, они совали руки в карманы, чтоб я ненароком не протянул руки, которую они не желают пожать… Может, я заблуждаюсь или это комплекс, не знаю, но мне кажется, не случайно меня бросили Иван и Ладо…

Грузовики остановились в Верхнем Ржанике, это смешанное село: черногорское, албанское и мусульманское. Не знаю, по какой причине его выбрали, не известно это и тем, кто дерет глотку, приказывая нам вылезать. Пересчитывают, пересчитывают по три раза — сами себе не верят. И ведут по дороге к селу, потом возвращают и ведут в другую сторону, и снова на полпути останавливают. На дне долины течет Лим. Чуть повыше он прозрачный и голубой, а у наших ног его мутит поток, устье которого скрыто ивняком. Старые, сгорбленные ивы развесили свои пепельные листья так, чтобы не скрыть уродства этой местности. Над ними болотистый луг, исполосованный цепью оврагов, каких-то красных, точно рот земли. В них крестьяне бросают падаль, и они, наверно, уж полны скелетов околевших лошадей, бешеных собак, краденых и поспешно обглоданных ягнят. Землю тут копать легко и ничего не стоит малость присыпать пылью мертвечину, чтоб не было видно издалека. Здесь наконец заканчиваются наши скитания. Какие-то люди, человек пятьдесят, в окружении солдат стоят уже там, в ожидании залпа. Пока я на них смотрю, мне мерещится, будто я узнаю нашу группу и самого себя, как в волшебном зеркале, что показывает недавнее прошлое и будущее.

— Вот мы и на месте! — говорит Шумич и оборачивается к нам в ожидании подтверждения.

— Точно, здесь, — соглашается Шайо, — еще не испарились.

— И все налицо! Даже могильщики с нами. А кто эти там?

— Заложники из ближних сел, — предполагает Рацо.

— Сообщники или подозреваемые в пособничестве. Нынче всем все подозрительны, — замечает Шайо.

— Или те, кто грелся под одним солнцем с подозреваемыми, — добавляет Грандо.

— Во всяком случае, наши люди, — заключает Черный.

Свисающие до земли сермяги придают этим людям жалкий вид. У кого их нет, похожи на ощипанных и как-то по-чудному расставленных птиц. Стоят они ровными рядами, застыв на месте, словно фотографируются. И даже пытаются сохранить достоинство ради ныне покойного юначества [13] и поблекшей славы прадедов, распрямить плечи. По сути дела, это поза, а что делается у них на душе, пока они ждут, мне известно. Это именно та отвратительная минута, когда так трудно дышится и все пространство от неба до земли кажется лишенным воздуха: грудь тщетно вздымается, а от тупой боли внутри терпнут ребра.

— Чего они ждут? — спрашивает Шайо.

— Нас ждут, кого же еще? — говорит Черный.

— Клянусь богом, изрядное будет кладбище! — удивляется Грандо.

— Порядочное, однако в глаза бросаться не будет, — замечает Шумич.

— Почему?

— Свалят нас в овраг и сверху чуть присыплют известью.

— Точно, точно, известь! — кричит Бабич. — Подхватят граблями — и в яму, где гасят известь!

От шоссе вьется дорожка к оврагам. Один за другим мы спускаемся с шоссе и неотрывно смотрим вниз. Стража там какая-то чудная: кроме немцев в форме, суетятся мусульмане или албанцы с длинноствольными ружьями, в грязных шальварах, у одних на головах белые фески, у других — поверх фесок намотаны тряпки. Так выглядели убийцы моего отца — история повторяется, — только эти сейчас и меня… Двое или трое рыщут около построившихся, видно, наслаждаются тем, что похожи на волков. Выводят одного из строя, велят снять ботинки. Он медлит, колеблется, наконец снимает. Ему взамен дают резиновые опанки [14], стражник приседает, кладет на колени ружье и обувается.

— Уже грабят, — говорит Видо, — терпенья не хватает капельку подождать.

— У нас они не поживятся, — бросает Шумич.

— Как не поживятся? — усмехается Грандо, — а Дакино одеяльце!

— Пускай берут, так и быть, осчастливлю их! — говорит Дако и бормочет проклятья.

Я смотрю на свою куртку из толстого сукна — возьмут ее! Она скроена не по мне, шили ее для Шкоро, несуженого четнического воеводы [15]. Когда его убили, пули продырявили сукно в нескольких местах. Аня их заштопала. И вот сейчас будущему хозяину придется опять штопать. Но этим, вероятно, не кончится — сукно крепкое, а человеческая жизнь короткая — бог знает, кто ее доносит?

Подошли мы. Один из тех, что в чалме, посматривает на нас исподлобья, хмурит брови.

Видо смотрит на его ноги и говорит:

— Это они с четников снимают ботинки… И отлично, братцы, пускай снимают!

— Видели мы, у кого их снимают, — возражает Черный, — вон с тех несчастных!

— Какие там несчастные? Лавочники это да бородачи-четники! Нечего их жалеть, они при первой возможности нас выдают.

— Почему думаешь, что четники?

— Погляди на их итальянские ботинки. Такие только они получали.

Подойдя поближе, мы убеждаемся в этом: рычат, вопят, отгоняют нас, требуют, чтобы стали подальше, не желают в одну могилу… Восстали и против могильщиков, не позволяют им подойти и объясниться, кто они и как к нам попали. Разгорается перебранка, сыплются с обеих сторон угрозы, ругань, крик нарастает до самого неба. Фесочники, прихрамывая в тесных башмаках, сбежались, окружили, пытаются понять, почему заполыхала свара? Немцы стоят равнодушно, они знают, это понять нельзя.

Когда перепалка достигла высшей точки, вмешались наконец и фесочники, им тоже, видно, захотелось прочистить горло. Один, с огненными усами, повернулся к четникам и, заглушая всех, заорал:

— Кличете беду, а не видите, что она у вас за спиной! Своих ненавидите и гоните только потому, что не такие, как вы. И слава аллаху, что не такие: не жаждут человеческой крови, не тешат себя тем, что бросают в огонь малых детей! Когда б мы знали, как вы их ненавидите, приготовили бы им угощение… Если вы так ненавидите своих братьев, своих детей, чего можно от вас ждать? Коли вы такие к своим, то что бы вытворяли, если б могли, с чужими? Опять бы, как в Бихоре, распевали: «Вместо дров и чурок горят головы турок»?

Он спрашивает, но никто не отвечает. Наступает тишина. Могильщики, воспользовавшись этим, успевают связаться со своими и к ним пристроиться.

Среди тишины я слышу, как кто-то окликает Видо Ясикича, потом спокойно с ним разговаривает. Голос мне знаком, он напоминает мне о восстании — кривая беранская улица, вся в дыму от стрельбы, крики и суматоха и запах керосина. Мы бежим по этой улице с Вуйо Дренковичем и тащим два бидона керосина из магазина Бранко Пановича. Хозяин дал их нам, чтобы поджечь ворота казармы чернорубашечников. Бежим, спотыкаемся, вокруг щелкают пули, а Вуйо говорит: «Нехорошо тут погибнуть, найдут нас с этими бидонами и скажут: «Пришли грабить и получили свое!»

— Ты ли это, Нико Сайков? — спрашивает он так же спокойно. — Повернись, погляжу на тебя, давно мы не виделись!

— Здесь я, чего тебе надо? — говорю я сухо и поворачиваюсь к нему.

— Что такой сердитый, нет табака?

— Есть у меня и табак, и все что нужно!

— Знаю, что есть, но возьми и это. Держи!

— Не надо, неохота курить.

Шумич сердито наступает мне на ногу, шепчет:

— Бери, чего кобенишься!

— Не дури, — поддерживает его Вуйо. — Что прошло, быльем поросло, связаны одной веревочкой, или, если хочешь, сидим в одной кастрюле.

Дренкович бросает мне пачку сигарет. Шумич перехватывает ее на лету. Делим пополам, закуриваем. Даже слеза прошибла. Нахлынула сладкая истома, хмельной дурман. Что-то непонятное поднимает нас из грязи унижений и словно бы возвращает достоинство. Добрый аромат памяти, приглушенный голубым туманом забвения, — уже почти жизнь! Мы так хотим еще забыться, так хотим сладких грез! И мы покупаем их у четников. Даем по десяти лир за сигарету, по двадцати лир, потому что деньги для нас уже потеряли всякую цену. Казалось, эта торговля помирит одних с другими — хотя бы на то время, пока есть деньги, — но сверху непрестанно прибывают новые толпы, и возникают новые ссоры.

В мраке и беде угасает даже ненависть

I

Нас поджидают грузовики, ушедшие вперед с четниками и крестьянами. Мы вливаемся в длинную, плотную колонну, которая, ревя моторами, поднимается к Чакору, в сторону Великой, и оказываемся где-то посередине. Но уже не все вместе. Первыми удрали могильщики, спасая головы. Потом куда-то исчезли Бистричанин и Влахо Усач в надежде, что им улыбнется счастье, если отобьются от нашей стаи. Некоторые из немцев пересели в передний грузовик, а на их место пришли другие. Мы так перемешаны, что остается гадать, наступит ли облегчение или наши злоключения, как зараза, перекинутся на других? По всем признакам, случится последнее. Некоторые наши спутники, сообразив наконец, в какую компанию попали, перешептываются, ужасаются и смотрят на нас испуганно. Их утешает высокий усач, тот, которого бросили к нам в грузовик вместо Борачича. Мы прозвали его «Кумом», потому что его сняли с дома кума, он и вправду похож на кума с чудинкой, который знает все, что было и что будет, а вот собственную шкуру сохранить не смог.

— Надо шевелить мозгами! — кричит Кум.

— Поздно спохватился, — замечает Грандо.

— Лучше поздно, чем никогда! Думать всем миром!

— Не знаю, миром ли, не миром, — говорит крестьянин с загорелым лицом, — но одна погудка свербит у меня в ушах.

— Обмозговать сначала надо, — тянет Кум. — Квашня бродит, не ушла бы!

— Коли бродит, скажи: что вокруг нас делается?

— Могу вкратце: бог богоначалит.

— Э-э-э! Выходит, его рук дело? А как?

— Лет сто с лишним тому назад, — начинает Кум, — впрочем, еще нету ста лет, чуть поменьше, Милован Раичев погнал по весне пастись овец на Еловицу. Трава высокая, пасутся овцы, резвятся ягнята, красота, и только, вдруг как поднялся ветер, нагнал тучи, повалил снег, закрутила метель. Спрашивает Милован свою хозяйку: «Что это, Симона?» — а жена отвечает: «Бог богоначалит, Милован!» Тогда Милован поднял к небу голову и говорит: «Твоя воля, но ежели и дальше будешь так богоначалить, погоню я овец на Трепчу, а ты уж сам по Еловице блей!..»

— Крепко отмочил! — замечает Шумич.

— Спасибо за рассказ, — говорит Грандо.

— Не рассказ это ради рассказа, — возражает Кум.

— Сидит в нем и нечто иное, — соглашается Шайо, — и глубоко!

— Как для кого, — подхватывает Кум. — Думка у меня такая: когда немец вот так богоначалит и точно граблями сгребает всех нас в яму за проволоку, пятую, десятую или сотую, подготовленную для чехов, греков, сербов, коммунистов, поляков, французов, националистов, голландцев, русских, норвежцев, евреев и прочих народностей, ему придется потом загрести туда же венгров, румын, итальянцев, болгар, которые не хотят больше воевать. И вот тогда не найдется ли кто-нибудь, чтобы хватил его по черепушке, эдак по-русски, как там под Сталинградом…

Ждем, наконец Шайо спрашивает:

— И что будет тогда?

— Нехорошо будет, — говорит Кум.

— Для кого нехорошо?

— Для немца нехорошо обернется. Придется ему самому блеять на этой великой планете и хватать за горло своих же немцев, сажать их за проволоку, вешать на столбах, ставить к стенке и делать все то, что привык вытворять с нами. А поскольку выполняет он все основательно и свирепо, то наверняка с ними быстро покончит.

— Мели Емеля, — вмешивается четник, — а нас-то до того — фьюить!

— Ну и пусть! — равнодушно отвечает Кум. — И до нас так было.

— Не знаю, что было до нас…

— Так я тебе все расскажу, времени нам не занимать стать. Наши отцы и деды, о которых мы хвастаем, что один, дескать, лучше другого, дай бог им царствие небесное, были не умнее нас. И откуда? Где могли чему научиться? Была у них одна забота — кого-то гонять: скотину, овец, лошадей, жену, младших братьев и собственных детей, и потому вся жизнь проходила у них в брани и крике. В тяжкую годину горевали, плакали, драли кору да мезгу с деревьев, ели лебеду — половина умирала, другая оставалась жить. Так и перебивались из года в год, хуже было при урожае, когда люди наедались ячменных лепешек, сыра да краденого мяса — взвесятся, передерутся… Один всегда окажется сильней, потому тот, кто послабей, бежит к туркам или там в Венецию. А потом приведет их и сам идет впереди, проторить дорогу, и стрелять начнет первым. Другой обороняется, пока хватает сил, а нет — бежит на Куциву гору, Майину, Мейеву, в Оманов дол или на Лелейскую гору бежит. Если побег удастся, пойдет о нем у народа молва, а у кровников злобное шипение, а то люди сложат о нем песню, что превозносит его до небес, даже имя переменит. Однако чаще всего он попадает в ловушку — то ли настигнут войска, то ли собьют с пути друзья, побратимы, женщины, деньги, — и тогда схватят его за космы, закуют и бросят в подземелье. Лес рубят — щепки летят, вместе с ним схватят и тех, кто был его врагом, как нас сейчас! Упрямых перебьют, а покорную голову меч не сечет — закуют в кандалы и поведут, точно медведя, через Печ и Косово к Скоплю и Битолю до Салоник и самого Царьграда, где всегда продавали наших невольников.

— Ничего занятнее не можешь рассказать, как о невольниках да кладбищах?!

— А о чем еще? Уж не хочешь ли ты получить медаль, за то, что стерег итальянцам мосты?

— Дороже бы не стоило, если бы придумал что получше.

— Мог бы и получше, для лучших. Некоторые вернулись из неволи: Бук Левак и Вук Маринкович из Царьграда, Рамович из Алена, потом Стоян Янкович и еще кое-кто — и все они враждовали с кровниками до самой смерти.

— Эта твоя песня нам не звучит.

— Знаю, но кой-кому и звучит!

— Ты думаешь о коммунистах! С каких это пор ты заключил с ними пакт?

— С тех пор, как немец меня с ними повенчал, около полудня.

Я слушаю, что они говорят, а про себя думаю: «Значит, он полагает, я покорная голова, которую меч не сечет, и благодаря этому еще жив!..» Для меня это не ново. Я знал об этом, но старался вводить в заблуждение и себя и других. И к тому же приводил разные доводы, что удастся бежать, или немцы все-таки поставят меня к стенке… Но, поскольку не произошло ни того, ни другого, везут меня, как медведя, в Печ, а там и дальше. Что бы сказал Радоваи Вукович, если бы знал, до какой степени я пал? Как обругал бы меня Свето Младенович, если бы меня такого увидел? Как разочаровались бы во мне Миня Билюрич, Ненад Лукин и прочие?! Пытаюсь переключиться на другое. Думаю о том, какие безобразные крюки на телеграфных столбах, а немцы вешают людей именно на таких крюках. Представляю себя медведем, трушу рысцой в гору… Но как удалось Буку Леваку бежать из Стамбула?.. Наверно, тогда было легче, чем сейчас. С того времени жандармская техника шагнула далеко вперед, как и техника расстрелов, а техника побегов застыла и осталась на том же уровне!

Какое-то время напрягаю силы, нервы, дыхание, чтобы выскочить, как Борачич, и безнадежно закончить побег, как Юг Еремич, как Машан и многие другие. Это никогда не поздно, говорю я себе, глядя на горы. Справа внезапно возникает причудливое плоскогорье. Поначалу оно кажется необычайно красивым, как сновидение, чем-то нереальным, что вот-вот исчезнет. Такой красивой должна быть человеческая жизнь в момент ее ухода. Темно-синяя дуга сосен окаймляет полумесяц золотистого от цветов луга. Рожки этого полумесяца упираются в небо. Смотрю, как соединяются два мира в один, и забываю о своем унижении и позоре. Смотрю с жадностью, глаза мои уже давно не видели ничего подобного и голодны, боятся моргнуть, чтоб не исчезло видение. А оно исчезнет, знаю точно, ибо это иллюзия. Как мираж, случайно созданный над землей игрой света, облаков и воздушных масс, насыщенных испарениями рос, он дрожит, блещет и… распадается, точно клад, что от прикосновения нечистых рук или взгляда превращается в прах и пепел.

Но мираж не блекнет, не тает в воздухе. Не видно лишь подножия, он ни на что не опирается. Словно висит в небе и в отличие от прочих снов и иллюзий не теряет своей красоты. Напротив, начинают выявляться новые детали в контурах полумесяца из сосен и в серебристом переплетении посередине. К рожкам сосны все ниже и ниже, друг другу по ухо, как приютские дети, пока наконец совсем не исчезают в можжевельнике и траве, а к середине растут и густеют и становятся настоящим лесом — ровным густым бором, точно какой хор. И кажется, будто этот огромный хор поет недоступными нашему слуху темно-синими голосами, поет день и ночь солнцу, ветрам и сменам погоды. И чем дольше я смотрю, тем меньше верю, что это творение слепой природы и чистого случая. Но чьих тогда это рук дело, если бога нет?.. Человек со своими циркулями расчертил бы все правильно, только это была бы геометрия в двух измерениях с небольшим добавлением третьего, а здесь проглядывает и четвертое — время: маленькие сосны — мои ровесники и помоложе меня; большие — Бука Левака и Брайотича.

На повороте наш грузовик заносит, и видение исчезает, точно его никогда и не было. Мы продолжаем подниматься, но сейчас перед глазами громоздятся горы. Появились внезапно, будто пришли проститься. Залетина, вся в складках, протянулась до Виситора и нависла над мрачной долиной, подобно мосту из хаотически наброшенных скал, кой-где покрытых дерном. В сложенной в народе песне воспевают не горные ее просторы, не луга и леса, не сосны и ели, а тех, кто там похоронен:

Сосны на Залетине стоят,

И под каждою зарыт солдат.

От Превие до Лумбрае

Нет земли кровавей…

Левее Кома, отделенная от земли дымкой, парит островерхий Рогам с двумя морщинами на лице, словно их слезы прочертили. В памяти неясно маячит то ли песня, то ли легенда о том, как заплакала гора во времена паши Али Джина, когда он пригрозил племенам Климентов и кучей поступить с ними, как с васоевичами, — угнать в неволю.

— Вон Рогам, — указывает пальцем Кум.

— Хорошо его запомнил, — ворчит Черный.

— А под Рогамом источник Маргарита, отсюда его не видать.

— Наверно, холодный, — вздыхает Шайо.

— Нет такой воды во всей округе, — подтверждает Кум, — целебная! А неподалеку у леворечан — катун [16]. Когда три сотни вооруженных васоевичей пробились через турецкий Санджак со знаменем в Сербию и тут же повернули обратно, турки заметили в Гилеве отряд леворечан и загнали в пещеру. Юнаки они в ту пору были, леворечане, защищались как надо. Кой-кого убили, двоих ранили — телохранителя черногорского князя из Цетинья и Велю Четкова Милошевича. И все бы они погибли там от жажды или нехватки патронов, если бы двое Лашичей не обшарили ночью пещеру и не обнаружили бы другой выход, о котором турки не знали и часовых не поставили. Выбрались Лашичи, за ними леворечане — оставили в пещере мертвых и раненых, чтобы не менять здорового на больного и свою голову на чужую. Веле Четков, раненый, заполз на заре в лопухи, искал воды напиться и принести раненому другу. А турки, заметив, что из пещеры не стреляют, кинулись в атаку. Закололи раненого телохранителя князя, отрубили головы убитым и кинулись в погоню за живыми. Веле Четков остался в лопухах, возвращаться в пещеру было уже незачем. И тут на него набрела турчанка. Чтоб не выдала его, Четков назвал ее сестрой и просил помочь. Они с мужем спрятали его, ходили за ним, пока не поправился и мог держаться на лошади, переодели в турецкую одежду и проводили до Полины, к Джукичу, знакомому мусульманину. Джукич отправил его дальше, в Крале, а краляне на Маргариту. Прибыл он на Маргариту в Петров день, на престольный праздник. Проводили его к источнику и оставили по его просьбе. Все знали там, что он погиб и оплакан, и потому, увидев его, решили, что это привидение. Ну, а потом начался веселый пир со стрельбой.

— Занятная байка, — говорит Шумич.

— Не байка, а чистая быль! — сердится Кум.

— Чем ты докажешь, что так было?

— Моя мать внучка Веле Четкова. И бабка, его родная дочь, жива — ей за семьдесят, а все зубы целы. Не лжет ни корысти, ни славы ради. Да и какая уж тут слава?

— Все равно похоже на байку, — твердит Шайо.

— Похоже на редкий случай, — возражает Кум.

— Потому и рассказывал, что редкий случай, или еще почему? — спрашивает Шумич.

— Просто чтобы видели, как может человек всплыть, когда уже потерял всякую надежду.

Эта глупая попытка васоевичей перейти в Сербию и оказанный им позорный прием случились не так уж давно, во времена князя Михаила и генерала Алимпича. Маркс и Бакунин готовились в те годы основать Первый Интернационал. С тех пор мы вроде двигались вперед быстрее, чем раньше, но доказать, что этот прогресс был односторонним и, собственно, заключался в смене униформ и колес на средствах передвижения, не представляет особых трудностей. На Западе их меняли скорей, и потому им удалось захватить Чакор и заполонить Великую — дрожит земля, угибается шоссе и оглушают сирены. Навстречу нам с Иван-поля спускается немецкая дивизия с самоходными орудиями, бронетранспортерами и танками. Машины на новых покрышках мчатся одна за другой, крытые новым брезентом, смазанные, отполированные, отрегулированные. Одни тянут за собой прицепы с боеприпасами, другие — орудия, третьи — катушки для связистов. На скамейках сидят солдаты под скрупулезно упакованной амуницией, безличные, бездушные, застывшие, будто и сами машины. Смотрю им в глаза, но это, по сути, не глаза, а кнопки на машине. И эти машины дешевле всех прочих, произведены заводами из легко добываемого сырья, которое само себя предлагает.

Оглушенный грохотом, треском, гудками, раздавленный надвигающейся махиной, я заболеваю от безнадежности, от немощи, от собственных укоров и раскаяния и спрашиваю себя снова и снова: «Как человеку защититься от машины? — Никак! — отвечаю. — Нет ему спасения. Ему ничего не остается, как создать машину самому. Нельзя посылать людей на людей, человек не станет убивать человека, даже обороняясь. Не может быть тотальной войны без машин. Человек с радостью убежит куда глаза глядят, только бы не видеть лужи крови. Душа не позволяет, мешают остатки человечности, соучастия, милосердия; память о чьих-то благодеяниях, иллюзия братства! Чтобы избавиться от этого, делают машины. Это то, что я своевременно не понял!..»

Я пришел из тылов оккупированной территории, обремененный эпическо-племенными предрассудками «гуслярной» человечности и преданности, доверчивый, с устаревшими понятиями десятилетней давности, и обругал бога малому богу, который только начинает делать машины из неподходящего сырья, хотя и знает, что опоздал. Потому и не удивительно, что меня приняли неласково и едва дождались удобного случая, чтоб от меня избавиться. Могло бы кончиться и хуже.

II

Рядом со мной сидит Видо Ясикич, согнулся в три погибели, смотрит, вздыхает. Я кладу ему на плечо руку — надо же как-то подбодрить парня. Спрашиваю:

— Тебя за что посадили?

— За печать.

— Красную?

— Нет, за печатку командира батальона четников. Его больной брат, бывший партиец, и сестра скоевка помогли нам выкрасть ее ночью из штаба. Я раздобыл чистую школьную тетрадку, и мы на каждом листе поставили печать. Потом наши из Окружного комитета писали на них разрешения и пропуска и давали тем, кому надо, пока не обнаружилось.

— Кто-нибудь донес, что это была твоя тетрадка?

— Нет, арестовали всех подозрительных. Семерых забрали!

— А куда их?

— Пропустили через четников, кое-кто отбрехался и дал деру, и остальные, наверно, драпанули. Тюремные надзиратели их не знали и не взяли на заметку, как меня. Пробовал и я смыться, не дал унтер Ристо: «Куда, говорит, опять хочешь выдавать коммунистам пропуска?»

— Значит, дело не оправдалось?

— Что не оправдалось?

— Да с печатью!

— Еще как оправдалось! Всю зиму, до самой гибели Ивана, бланками пользовались. Надо же что-то делать, а не ждать, оправдается или нет! Не будь печати, все равно нашли бы предлог, чтобы нас арестовать.

Я замолчал: не дается парень, умеет думать. И в самом деле, надо что-то делать. И лучше сразу, первое, что придет на ум, а не оценивать и примеривать, оправдается или нет. Потом такое взвешивание превращается в привычку и приводит к убеждению, что и жизнь не оправдывается.

Дорога так вьется и меняет направление, что мутится в глазах. Один за другим следуют подъемы и спуски с частыми поворотами, кое-где шоссе укреплено каменной кладкой, но где-то эта кладка едва держится. Я таю надежду и молю высшие силы сотворить эдакую великолепную аварию с большим количеством мертвых и минимальным числом раненых. Тщетно, моя молитва не доходит, либо со мной не согласны. Шоферы, как нарочно, едут осторожно и медленно, останавливаются, дают задний ход, вылезают из машин, прикидывают, как лучше проехать. Наконец мы разминулись с подъемным краном.

— Боже, боже, что они задумали? — причитает тощий как щепка крестьянин.

— Не останется у нас и мыши в подполье, — сетует другой.

— Камня на камне не оставят, — соглашается Черный.

— Ерунда! — говорит Шумич. — Это только вдоль шоссе, вглубь они не полезут. Снесут придорожные дома, постоялые дворы да кабаки, убыток невелик!

— За вашу доблесть расплачиваемся, — замечает четник. — Так и надо, если нет своей!

— Чтоб тебе родного дома не увидеть!

— И не увидим, и вы тоже, мне кажется.

— Полегоньку, — подает голос Кум. — Снявши голову, по волосам не плачут! Разбитого не склеишь. Прошлого не воротишь. Негоже, чтобы все кругом погибали — русские, англичане, американцы, ну и немцы с японцами, а мы бы полеживали да брюхо поглаживали. И чтоб у нас и волки были сыты, и овцы целы.

Дорога поворачивает на восток, и тут сразу перед нами, совсем близко, возникает поросшее соснами плоскогорье. Оно не превращается в прах и пепел, не исчезает из глаз, не мираж. А крепко и незыблемо стоит на месте, наперекор увивающимся возле него реке и шоссе. Мы едем, под нами обрывистая стена, испещренная обглоданными промоинами и оврагами. На полянах кое-где дома, на лугу пасутся лошадь и овцы. Вблизи плоскогорье не кажется странным, скорей даже красивым, и печально смотрит на нас золотыми глазами своих цветов и глазками сосновых почек, и словно говорит что-то на своем языке, неясно предупреждает о надвигающейся опасности. Гора знает многое, она стара, огромна и мудра, как сама природа, ибо она ее часть. Что же ты задумала сказать мне, гора, мне или кому-то другому, если так притягиваешь к себе взоры? Может, хочешь, чтоб мы удержали тебя в памяти и потом, на чужбине, вспомнили о тебе? Или чтоб навеки с тобой простились?

Гора осталась у нас за спиной, а мы спускаемся по безлюдной местности, откуда изгнали народ еще два года назад, к Ругову. На горном плато чернеют пожарища, окруженные остатками стен и оград. Тесаные камни развалин словно оскалили свои черные зубы в ухмылке. Кое-где еще не заросли травой тропы. В загонах поднялась крапива — нет больше бедняков, чтоб собирать ее. То там то сям в траве гниет балка, словно труп, который не успели схоронить или хотя бы убрать. Нет постоялого двора на Белухе, с неизменным запахом жаренной на сале яичницы, осталась только закопченная стена да корыто, куда из источника льется вода. Освобожденный от помех, дичает лес. Исчез старый тракт гусиньских ломовых извозчиков, уменьшились поляны, поросли кустарником гречичные и картофельные поля. А наступление продолжается: двинулись через поле, чтоб соединиться у источника, ольшаник и лесной орешник. И по тому, как волнуется листва, можно подумать, что, идя на приступ, леса долин и вершин перекликаются лишь им понятным языком:

— Ага-га-га-а-а-а! Нет человека!

— Угу-гу-гу-у-у-у! И слава богу! Чтоб не осталось и поганого его следа!

Чуть ниже протискивается между отвесными скалами и утесами шоссе. Грузовики нагоняют друг друга, подскакивают и покачиваются на ненадежных дощатых мостах. Тут нет места для деревьев, тут ревет и бурлит река да вьется вокруг нее, как колечко вокруг пальца, дорога. Спускаемся в Штунель, в широкую котловину близ реки.

Тут-то и разговорился старый Дако, тот, что с одеяльцем. Указывая на ручей и место, где находился постоялый двор Юсуфа, он рассказывает, как во время грозы ручей в один миг преградил деревьями и камнями русло Бистрицы, а запруженная река за пять минут образовала водоворот и озеро как раз там, где стояли бараки и ютился рабочий люд с женами и детьми, все голь перекатная. Люди трудились на постройке шоссе ради корки хлеба. Не все погибли, кое-кого разбудила скотина, кто ухватился за коровий хвост, кто за ногу свиньи и таким манером выбрался. А всех прочих захлестнул водоворот и потом выбросил, калеча на преградах, так что они и мертвые намучились.

Известковые горы, с пещерами-кельями для отшельников, наконец раздвинулись. За ущельем местность более пологая с переходящими в равнину холмами. Древняя, согбенная патриархия притаилась в саду. Когда-то в ней схоронили головы князей нахии [17], погибших на Шекуляре. Печские сербы золотом платили за эти головы, чтоб не видеть, как они сохнут на кольях и как садится на них воронье. Нас выкупить — не хватило бы ни золота, ни бумажек, хотя со временем цена на живые и мертвые головы упала. Между платанами белеет минарет. Неподалеку вздымается в небо другой. Под нами красная лужа черепичных кровель. В тесных, кривых улочках, которые, извиваясь, ведут к Ериняку, после нас поднимаются тучи пыли. Остановились мы у лесопилки.

— Они вроде бы думают, мы болваны, — говорит Грандо.

— Мы такие и есть, — соглашается Шумич, — коль не хватает смелости бежать.

— Хватило бы, — замечает Шайо, — если счастье улыбнется!

— На счастье надейся, а сам не плошай! — говорит Черный.

— Чего же ты не бежал?

— Не знаю куда. Не по душе мне родные места, и я им не по душе. Порвали мы отношения, рассорились, Я даже песенку сочинил:

Прощай, родная колыбель,

Офицерский сей бордель,

Что отравил мне…

Какие-то люди торопливо достраивают высокий забор. На них покрикивают часовые, потом на их зов приходит надсмотрщик-грек. Несколько человек тащат и разматывают серый моток колючей проволоки, режут ее ножницами, прибивают гвоздями к забору и, если что не ладится, зовут того же грека. Вокруг собралась поглазеть досужая толпа албанцев, они щерят длинные острые зубы и ухмыляются чему-то, чего мы не видим и потому не знаем, какая беда нас ждет. Охранники опускают задний борт грузовика. Мы сходим, стоим, пошатываясь, ноги у нас онемели. Солдат прикладом отворяет передо мною калитку, показывает, куда идти. Мы входим в большое, несуразное помещение, бывшую мастерскую. Нас встречает гомон голосов и вонь немытых тел. Четники! Мы тотчас узнаем друг друга и ощетиниваемся. Кое-кто бросает реплики, Шумич и Видо не могут не огрызнуться. Ворчат они, ворчим и мы, собираемся расположиться в свободном углу, но они сердито кричат:

— Убирайтесь отсюда!.. Катитесь куда подальше!.. Вон!.. Собирайте свои манатки! Ишь какие! Хотите к нам пристроиться?.. Не выйдет!.. Не желаем быть с вами под одной крышей! Упаси бог!

— И мы не хотим, а что поделаешь? Приходится!

— Совсем не приходится! Для вас приготовили специальные покои! — кричат они и скалят зубы, указывая на скрытую темнотой дверь. Они знают о нас что-то такое, о чем мы не имеем понятия, и это доставляет им удовольствие и дает право откровенно над нами глумиться. Я толкаю дверь и вхожу в небольшую комнату, ставни снаружи закрыты. Различаю двух часовых с автоматами и с десяток человеческих теней на нарах. Когда глаза привыкают к темноте, вижу, что некоторые из этих теней живые. Они лежат на спине без ботинок и смотрят в потолок. Все довольно хорошо одеты, в новых бумажных носках. Слышится запах одеколона — должно быть, горожане, и не из низших слоев. Что за господа, спрашиваю я себя, и начинаю понимать, что они тоже не в восторге от нашего присутствия и запаха, который от нас исходит.

Один из них, с бледным лицом, поднимает седоватую голову и, указывая рукой, говорит:

— Пройдите в следующее помещение!

— Чтобы не мешать вам предаваться размышлениям? — сердится Шумич.

— Нет, нас отделили к расстрелу.

— Тогда мы коллеги по профессии, — говорит Грандо.

— Нас пересчитали. Видишь — десять!

— И нас без конца пересчитывали и сбрасывали со счетов.

— Человек божий, нас объявили коммунистами.

— А мы на самом деле коммунисты, — заявляет Шумич.

— Потому и перейдите в ту комнату, рядом с часовым, чтобы хоть кто-нибудь остался жив.

Словно поняв его слова, охранник отворяет передо мною дверь. За порогом большой сарай с толстым слоем стружек и крепким смоляным запахом. Караульных нет, они, наверно, снаружи, их не видно и не слышно, и от этого на душе становится легче. Я растягиваюсь на стружках и представляю себя на хвое под столетней елкой, в горах, где каким-то образом уживаются все леса и времена. За мной входят остальные, шушукаясь и высказывая предположения, что же нас ожидает. Вонь обуви и пота прерывает мое наслаждение, нарисованная моим воображением картина исчезает. Я поворачиваюсь лицом к стене, зарываю нос в стружки и успокаиваюсь. Но покой длится недолго, является Войо Бистричанин — его прогнали четники, но он в этом не сознается. Едва затихла кутерьма вокруг Бистричанина, является Влахо Усач.

— Узнали меня тюремные надзиратели и тут же выперли, — сокрушается он. — А соседи наши — горожане из Андриевца. Жандарм Шорле обвинил их в причастности к организации…

Наконец проволока натянута, и нас выпускают в заросший травою двор. Четники уже там — все с торбами, у кого одна, а у кого и две. Посреди двора горит костер, над ним висит котел, и в нем кипит и дымится похлебка. Мы подходим смиренно, как к алтарю некоего божества, которое может разгневаться и перестать изливать свою милость. Божество небогатое, сует в руки по куску конины, и только! У кого есть посуда, тот может получить черпак бобовой похлебки. Получивший не ждет, чтоб она остыла, а, обжигаясь, жадно сосет, отхлебывает, глохчет и морщится от боли, и опять бежит за новой порцией. Закрывая от удовольствия глаза, вытаскивает руками оставшиеся на дне крупные бобы и, давясь, торопливо глотает. Только тюремный надзиратель из Липова поступает иначе: у него ложка, завернутая в бумагу, он хранит ее в кармане вместе с бумажником и теперь бережно вытаскивает ее, разматывает и гордо ею помахивает: предвидел, дескать, человек события!..

По двору слоняются четники: торгуют табаком, рубахами, золотыми монетами, перстнями и завидуют чужим барышам: «Люди за два дня миллионы заграбастывали!» Я замечаю, что нужник — их центр. Туда входят с бородами, а возвращаются бритыми. Разгадываю вскоре и эту тайну: за ним открыты парикмахерские. Бритье стоит сто лир. Два цирюльника из Белого Поля гребут деньги, однако с ними конкурируют и другие холодные цирюльники, и к ним тоже очередь.

Подходит Шайо и рассказывает, что Бистричанин открыл парикмахерскую у забора. Умеет человек заработать! Пока его ищем, встречаем Шумича. Он весело смеется.

— На их бороды мочился, — говорит он, — никто и не пикнул. Вон до чего дожили, значит, дождемся еще и не такого!

— Это наверху тебе «не такое»! — Шайо показывает на гору. — Немцы готовят оборону!

— От кого?

— От наших, разумеется, пятиконечных, иного зверя на Балканах для них не водится.

Наверху, над садами и кровлями, видна подошва Ериняка. Ее перерезает свежая колея новой проезжей дороги. Слышны крики и щелканье кнутов. Упряжки цугом, по девять лошадей, тащат вверх пушки. Они уже густо наставлены в виноградниках. Солдаты забивают вокруг них колья, натягивают проволочные заграждения и тут же роют окопы. Пока мы гадаем, что делать немцам с таким количеством пушек, человеческое стадо во дворе лесопилки строится в ряды, по шесть человек в каждом. Потом колонна двигается вдоль забора к калитке, где солдаты каждой шестерке дают по хлебу. Это уже существенно. Хлеб твердый, как кирпич, но больше кирпича. Шестерка следит за тем, чтобы хлеб разделили правильно. Кое-кто спорит, кричит и клянет делящего на чем свет стоит. Сквозь шум слышно, как рокочут машины, как понукают лошадей и хохочут у ворот баллисты [18]. Они уже привыкли и усаживаются на траве. Влахо Усач, пристроившись на бревне, расстегнул штаны и в швах ищет вшей. Бабич сидит рядом и смотрит, словно ни чего подобного никогда не видел, наконец спрашивает:

— Зачем ты их бьешь?

— Сам не знаю, — отвечает равнодушно Влахо, — чтоб скоротать время.

— А что будешь делать, когда всех перебьешь?

— Этого не случится, ты сохраняешь их потомство.

— А мне больше нечего сохранять. Жена моя ушла и увела сына. Курева нет, еды тоже. Была шляпа — ее украли, и как подумаю — ничегошеньки-то у меня нет.

— Жаль, что вши не продаются, был бы миллионером, — посмеивается Влахо.

— А ты был бы против?

— Всякий был бы против, это ясно.

— А вот мне совсем не ясно, — говорит Бабич. — Пусть каждый живет, как хочет.

— Ей-богу, как хочет?.. Выходит, я напрасно стараюсь избавиться от вшей, если ты их разводишь и они без конца переползают от тебя ко мне.

— Напиши: «Вход запрещен», может, они и не станут переползать.

— А если я тебя стукну по башке, то, может, ты от меня отодвинешься?!

Бабич отодвигается. Его лицо кривит судорога, тонкие губы подрагивают. Это первый признак. Скоро его начнет корчить и ломать падучая. Нехорошо будет, если сбегутся четники и немцы глазеть, как мучается человек. О нем почти никто ничего не знает. Бабич служил чиновником в Дубровнике и приехал навестить сестру, выданную замуж в село Беран. Нарвался на четников, они схватили его и давай пускать пули вокруг головы, потом избили, а когда увидели, что помешался рассудком, подбросили нам — его беда им развлечение. Хочется как-то помешать им издеваться над человеком. Вытаскиваю из кармана сигарету, сую ему в рот и чиркаю спичку. Он затягивается, выпускает струю дыма и смотрит на меня удивленно. Что-то похожее на благодарность светится в его взгляде. Я опускаю голову, чтоб на него не смотреть. Вблизи, если вглядеться, трава сверху похожа на молодой лесок, каждый стебелек как ствол дерева, и под каждым тень. Пядь земли превратилась в целый мир с пересохшими между стволами реками и охотниками из мира прячущихся в тени насекомых.

III

Сначала нас построили по пять человек в ряд, пересчитали, загнали в помещение и заперли. Спустя минут десять двери отперли, нас выгнали на улицу, опять так же построили и повели к железнодорожному составу.

Сажают в вагоны для перевозки скота. Входя, каждый спешит устроиться в уголок. Желание жить заставляет забираться в местечко поукромней, где смерть может проглядеть. Мы рассчитываем, что будет не слишком тесно, но к нам вталкивают крестьян, четнического судью, каких-то политиканов с бородками под радикалов и амбицией государственных деятелей, студента-медика Рамовича и лесничего с плотно набитыми сумками.

Они не возмущаются, что оказались в одной клетке с коммунистами, хотя это не значит, что такое положение их устраивает, просто не смеют возмущаться, тявкнуть не смеют. Они убедились, что немцу одним только брехом против коммунистов не угодишь, он требует большего.

На полу — тонкий слой соломы, потому и курить запретили. А за ослушание пригрозили расстрелом. Шумич закурил, как только задвинули дверь. Вслед за ним Черный и я. Радикалы или демократы с бородками поглядели на нас и вздохнули: им кажется, что у них есть кой-какие шансы, а по нашей вине они могут их потерять.

Тишина стоит такая, что слышен скрип щебня на полотне под солдатскими сапогами. Торопливо застучал молоток. Удары сухие, короткие, напоминают пистолетные выстрелы. Наверно, бьют острым концом. Видо просовывает голову в окно. В последнем вагоне затягивают проволокой окна. Догадываемся, не иначе туда посадили андриевчан — боятся, не убежали бы, вот и оказывают им предпочтение. Я завидую, стало быть, они чем-то заслужили такое, и каждый удар молотком бьет меня по нервам, проникает глубоко в мозг, судорожная боль еще не утихла, новый удар влечет новую боль, превращая все в сплошное кольцо боли.

Наконец стук обрывается. Зато крик и топот приближаются. К нашему вагону прислонили лестницы. Мы погасили сигареты. В окне появилось серое лицо, потом молоток. Забивают гвозди — окно оплетают колючей проволокой, мелькают клещи, вверх-вниз, вверх-вниз. Судороги меня больше не мучают, утихла и боль. Однообразие — единственное лекарство для многих из нас, сейчас это колючая проволока.

Окно будто затянуло паутиной — круги, кресты — не пролететь и птице. На какое-то мгновение наступает тишина, все становится на свои места: заделали решеткой окно у коммунистов, с ними иначе нельзя, но когда у следующего вагона раздается стук молотка, возобновляется моя боль и судороги, с которыми я не могу справиться. Ведь там крестьяне и четники, вчера еще дикая орда, сегодня — ничто. Почему, спрашиваю себя, у них заделывают проволокой окна?.. И тут же ехидно замечаю: «Тебе их жалко стало?» Ни чуточки, здесь нечто иное: мне досадно, что нас равняют с ними! Больно, что принижают до их уровня — они ведь действительно, умирая, убивая, служили и славословили той силе, которая сейчас их сажает за решетку и толкает во мрак. Тут, собственно, нет несправедливости, говорю я себе, случайно получилось, что она восторжествовала, так почему мне не радоваться, как Шумич, Черный, Грандо или Гойко?..

Нет, не могу. Значит, думаю я, этот зарвавшийся монстр, названный волею случая человеком, лишь жалкий невежда. Он не знает и ошибается, убивает и кается, рубит сук, на котором сидит, и целует сапог, который его топчет… А знаем ли мы больше его? Вероятно, не на много больше, во всяком случае, не на столько, на сколько нам кажется…

Раньше через окно был виден кусочек неба. Сейчас, сквозь переплетенные проволоки, небо уже не похоже на себя: отсутствует глубина, а свод напоминает плоский лист кровельного железа, прислоненного к колючей проволоке.

Смеркается. Наверно, солнце уже зашло. И действительно, самое время после всего происшедшего закончиться этому дню. Поскорей бы, даже если завтра будет хуже!..

Снаружи перекликаются резкие голоса, прерываемые свистками. Поезд дернулся и покатил. Прошел с сотню метров, и вдруг кто-то спохватился, что остались вагоны с пленными, забытые где-то на запасных путях. Состав возвращается за ними. Мы катим обратно, не останавливаясь и все убыстряя ход, переходя на астматическую рысь. Назад, все время назад, и все глубже во мрак. Тщетно жду, когда поезд остановится, но он все катит назад, и нет тому конца-края, нет опоры, тормозов, чтобы его остановить, изменить направление. Вокруг пустынно и безлюдно, ни огонька, ни зеленого деревца, ни населенного пункта, и только время от времени завывает паровоз и долго, безответно кому-то жалуется, точно одинокое живое существо, которое тщетно и безнадежно ищет друга.

Я все стою у окна. От стояния у меня болят ноги. Тем временем все уже улеглись на соломе — негде иголке упасть. Скрестили длинные голени с чужими, уронили головы на чьи-то ноги, спины, прижались как сельди в бочке, дышат друг другу в затылок и в торбы под головами. Наконец-то вместе с темнотой и усталостью пришла терпимость. Коммунисты уже не остерегаются прикоснуться к четникам, а четники позабыли, что рядом красные, и опустили головы на спины этих безбожников и мятежников. Расползлись и смешались вши — хвостатые неретвлянки и фочанки, походные, претерпевшие поражение, с тюремными, белесыми. И четники и коммунисты чешутся, куда только может дотянуться рука. Чешутся и во сне.

Одни стонут, другие ищут утешения у бодрствующего собеседника. Дыхание смешалось, запахи соединились в общий смрад портянок, парши, коросты, ветров, нарывов и объедков, которые таскают в сумках про запас. Под гнетом мрака и беды угасла наконец и ненависть, их единственный компас в бурной пучине войны.

Заснул я внезапно.

После Мюнхенского соглашения, даже чуть пораньше, мимо Крагуевца и Кралева в сторону Печа и Черногории направлялась поездом студенческая экскурсия. Товарищи из отдела пропаганды партии отправили с экскурсией старый ротатор. Его тайком купили у кого-то, запаковали в сундук и передали проводнику, а тот запер его в отделении для инструментов. Полиция что-то унюхала, вероятно через продавца, но след потеряла, остались только подозрения. Шпики блокировали вагон. Шныряют на каждой станции, а в вагон войти и сделать обыск не решаются. Мы делаем вид, что ничего не замечаем и не узнаем их, — поем себе, кричим, рассказываем анекдоты, хохочем, просто животы надрываем, пляшем до обалдения, пьем, вьемся вокруг девушек, которые в конце концов начинают воображать, что все это делается ради них.

И вот сейчас мне приснилось это путешествие, но по-другому: ротатора нет, он не с нами, мы придумали трюк похитрее, отправили его другим поездом в противоположную сторону. У нас нет ничего, однако нужно сделать так, чтобы они об этом не знали, и привлекать как можно дольше их внимание к себе…

Я оказался вдруг на лугу. Оперся на руку и гляжу на город в долине. Домишки там сбились в кучу, толкают друг друга, откатываются в стороны на колесиках, которые скрыты под лестницами. Рука у меня мокрая, теплая — я, не желая того, раздавил ладонью какую-то болотную тварь. Она еще живая, шевелится. От моих пальцев несет отвратительным запахом теплых внутренностей. Содрогаясь от гадливости, я просыпаюсь и долго не могу сообразить, где нахожусь. Тесно, жестко, мы еще живые, колеса постукивают на стыках рельсов и приближают к рубежу, за которым нас не станет. Кругом забывшиеся во сне люди — они дышат, на что-то надеются, храпят. Рука у меня в самом деле мокрая, и солома под рукой мокрая. Зажигаю спичку и слышу собственный крик:

— Откуда здесь вода?

— Какая вода? — сонным голосом спрашивает Влахо.

— Да вот, солома мокрая!

— Спроси Бабича, а не меня. Это он пускает.

— Откуда пускает?

— Из собственного водопровода. Он ничего не может поделать. С тех пор как его избили, кран у него не завинчивается. Вытри соломой.

Вспоминаю с опозданием — давно уже все приходит на ум с опозданием, — что соседства Бабича избегают, потому как он распространяет вокруг себя смрад. Поднимаюсь, отыскиваю местечко, чтобы лечь, и вытираю ладонь сухой соломой. Впрочем, не все ли равно — всюду гадко, и всюду одна и та же материя, превращающаяся из неорганической в органическую, и обратно. Очищение и единственная земная правда — смерть, а ее-то мы как раз и боимся и позорим себя из страха расстаться с грязью, замаскированной сотней личин и обликов.

Хуже всего то, что пропал сон, а бессонница — время раскаяния: почему я не сделал так, чтобы меня убили прошлым летом! Была такая возможность. Оставалось сделать совсем немного — убить Миркетича или другого такого же гада, и они бы постарались подстрелить меня из засады, быстро, без хлопот и канители…

Недавний сон, верней, его отрывочные картины вертятся в памяти. Нет ротатора, он не с нами — говорю я себе. Это все равно что винтовка без бойка. Сейчас мы неопасные, покорные головы, взрывчатка без капсюля, но они еще не знают об этом. И хорошо, что не знают, — в их глазах мы еще что-то представляем, а это так и есть. Отблеск славы борющихся и погибших падает на нас и дает нам крупицу обманчивого достоинства, а мы тем временем опускаемся все ниже и ниже по ступеням унижения. Угаснет вскоре и тот отблеск, и останется тьма, и сквозь эту тьму поведут медведя на кладбище-рабство…

Лучше об этом не думать и вообще ни о чем не думать. А спать и умереть во сне. Уйти со света во сне, безболезненно и неприметно — единственное, как мне кажется, мудрое желание. Когда-нибудь люди осуществят это. Откроется простор для лесов, неведомых трав, царства растений. В их густых зеленых зарослях настудит мир и покой, сгинет, пусть на время, страх и боль.

Неожиданно я оказываюсь в толчее и давке, кто-то немилосердно двинул меня локтем. Просыпаюсь в такой тесноте, где для размышлений места не остается, можно только сжаться в три погибели и скулить. Сквозь скулеж слышу старческий голос:

— Дай бог тебе дома не видеть!

Неужто мы еще в Колашине?.. — удивляюсь я. Мы выходим из города, под конвоем, за нами танки, а перед нами вдова предателя-шпиона Шимуна и еще какая-то ведьма, мужа которой партизаны схоронили на собачьем кладбище, — обе размахивают руками и сыплют проклятья: «Дай бог вам дома не видеть!»

— Чтоб тебя черная напасть еще до утра задавила!

— Ты кого, старик, клянешь? — спрашиваю я.

— Тебя, кого же еще! Чтоб тебе зари не увидеть!

— Почему, старик?

— Насел на меня, точно медведь, чуть душу не выдавил.

— Не нарочно я, не буду больше. Сейчас отодвинусь.

— Дай бог матери тебе никогда не увидеть! — И толкает меня немощным кулаком.

— И не увижу, нет у меня матери, умерла. — И тут я теряю терпенье: — А если я тебя хвачу по лбу, ты, ей-богу, увидишь все звезды — и неизвестные, и те, которых вовсе нет!

— Дай боже, чтоб твой двор заглох и крыльцо травой поросло…

— Еще раз скажи: «дай боже», и я заткну тебе дыхало так, что душа из задницы выйдет. Ну… давай!

Он осознал наконец и умолк. Отодвигаюсь от него, чтоб не прикасаться и поскорей позабыть. Нет-нет и угораздит человека ошибиться и себя опозорить. Это меня как-то встряхнуло, но не разбудило, нет охоты просыпаться, а раз так, то какое уж это бодрствование! Не хочу ни жить, ни надеяться, даже мечтать — ничего, ничего не хочу. Без желаний человек неполноценен — потому ищу их, зову, а вместо них возникает мысль, похожая на угрозу: а что, если и смерть не последняя граница мучений? А только граница наших восприятий, стена нашей неспособности сознательно следить за дальнейшим процессом распада, который продолжается после предсмертных судорог, удушливого мрака, корчей и мучений — подобно тому, как чешется пятка деревянной ноги или болит удаленный зуб, — и наши возбужденные нервы пищат и скулят, спускаясь по ступеням жизни все ниже и ниже. В муках умирают члены тела, а потом члены их членов. Мы, в основном, уже мертвы для нашего движения, которое нас, как пасынков, списало без особого сожаления, придется еще поканителиться, когда со снисходительным сожалением нас будут поминать в числе жертв…

Поезд замедляет ход. Редкие фонари развешаны в полном беспорядке. Светлое пятно трапециевидной формы врывается в окно и ползет по скучившимся людям, напоминающим груду мертвых тел. Мелькают ветви деревьев, появляется часть кровли вокзала. Это либо Косово, либо Митровица. Поезд останавливается. Ощущается присутствие войск. Скрипит щебенка, гремят на дверях щеколды. Солдаты построены в две шеренги. На них немецкие шинели, но это какие-то загорелые, черные немцы. Немцы второго класса, наказанные или преступники — худые, изголодавшиеся, в списанных, небрежно залатанных зимних шинелях и в шлемах. Из воротников вытянулись тонкие «одножильные» шеи. Лица черные, рты зубастые, носы длинные, унылые. И винтовки у них итальянские, удлиненные штыками. Из-под куцых шинелей пестреют штаны разных цветов и фасонов, украшенные заплатами. Худющие, голодные и злые, они походят на сборище обученных скелетов, готовящихся отплясывать вокруг мертвецов.

Вставляя сербские слова, они блеющими, пьяными голосами кричат по-албански:

— Мулисав, Мулоня! Покажись, брат! Чего прячешься от друга?

Отворили последний вагон и приказали андриевчанам выходить.

— Драгич, братец, чего ждешь?.. Не хочешь ли кофейку, или ракии тебе подать?

— Шпейт, поживей, мать твою коммунистическую!.. Пришло наше время, расплатишься!

Вышли девять андриевчан, идут сквозь шпалеры — их толкают, подставляют ножки, бьют кулаками по шее. За ними, хромая, тащится десятый. Он приостанавливается и плачущим голосом спрашивает:

— Меня-то за что? Не коммунист я!

— Иди, иди! — кричит ему один из скелетов. — Лес рубят — щепки летят.

— И никогда-то коммунистом я не был. Богом клянусь, мирный я ремесленник, только свое дело и знаю. Дом — лавка, лавка — дом, известно про то и Реджепу Красничу и Али Гашу, если они не посвидетельствуют…

Скелет колет его сзади штыком, он взвизгивает и бежит.

— Идешь ты или нет?

— Иду, иду, — отвечает плачущий голос.

— А не хочешь, дядя Рамадан быстро поможет тебе вот этим шилом!

— Иду, иду, — семенит спотыкаясь десятый.

Дошли до рощи и скрылись за деревьями. Их не видно, только доносятся угрозы и обещания идти.

У окна рядом со мной стоит демократ-радикал, с бородкой-мушкой под нижней губой. Мы смотрим друг на друга с ненавистью, затаенным страхом и… нечистой совестью.

— Вот так вас разделывают братья албанцы, — начинает он.

— И братья четники тоже, — говорю я.

— Это другое, после суда, по приговору…

— Полагаешь, пули слаще с благословения приговора?

— А почему вы во время войны вздумали бороться за власть?

— Ну, а вы, не способные править ни в военное, ни в мирное время, почему не признаете это и не уступите власть лучшим?

Звякнула щеколда и прервала дискуссию. Дверь широко открылась. С десяток сумасшедших, без шинелей, простоволосые, с унтер-офицерскими отличиями на кителях, осветили карманными фонарями спящих и словно разъярились. С хохотом забираются внутрь, бьют сапогами куда придется, топчут людей, как кони солому на току. Молча, даже не бранясь, лишь время от времени выкрикивают что-то гортанными голосами. То ли устали, то ли заболели ноги, или посбивали сапоги, вдруг, словно ночуя приближение неведомой опасности, как по команде, один за другим выскочили из вагона.

Пока пострадавшие ощупывают ребра и охают, являются на смену другие, у них тоже в руках фонари, но они не хохочут, а выкрикивают:

— Ножи у кого есть, косари, резаки, бритвы, кинжалы большие, малые — все сдать!

— Часы, перстни, дукаты белые и желтые! Кто не сдаст, расстреляем на месте! Нечего больше с вами нянчиться!

— Табак, трубки, сигареты, портсигары, мундштуки, все огнива, спички, папиросную бумагу — бросить сюда на одеяло!

— Кто не бросит, пусть пеняет на себя, боком ему выйдет!

— У кого есть лиры, албанские леки, сербские динары, болгарские деньги, все бросать сюда!

Подождали, потом собрали все, что перепуганные люди побросали, и принялись за обыск: одни вытряхивают торбы, другие шарят по карманам. Мимоходом сбивают с ног тех, кто стоит на пути. Бьют по щекам. Требуют снять штаны, осматривают. Суют руки под рубахи. Отнимают бумажники, даже пустые. Бьют тех, кто пытался что-то запрятать, и тех, у кого ничего не находят, в наказание за то, что потратили на них время. И эти торопятся, словно за ними гонятся, — видимо; главный хозяин ограничил время грабежа. Внезапно один за другим выскакивают из вагона. Дверь с грохотом задвигается, и громко лязгает, входя в кольцо, железный крюк.

А унтеры уже бегут к соседнему вагону, и там поднимается шум. И так по порядку эти, а может быть другие, обошли всех.

Гремит залп, трещат отдельные выстрелы — это добивают оставшихся в живых, потом раздается пронзительный свист, наконец топот бегущих по полотну солдат… И вдруг наступает тишина, слышно только, как вдоль состава расхаживают по щебенке в своих узких, неудобных ботинках, прихрамывая, скелеты-часовые в шлемах и слишком широких и потому собранных под поясами в множество складок зимних шинелях.

Через окно видно, как один из скелетов маячит под фонарем. Вот он подошел к окну и тихо, по-воровскому, зовет Радула и Радисава, спрашивает, нужны ли им спички, если нужны, он бросит, но, поскольку никто не обманывается и не принимает его предложения, он направляется к другому вагону и там зовет Милисава, чтоб оказать ему знак дружбы.

Эгоистичная, суетная радость с безрассудной надеждой найти что-то лучшее

I

В конце концов поезд покатил на север. И всю ночь скулил, с трудом преодолевая подъемы, — теперь, уж наверно, не вернется и не станет мотаться туда и обратно без толку, как до сих пор. И лучше, что мы едем на север, — не к чему повторять историю и везти нас на восточные невольничьи рынки. Пусть нас поглядят на рынках севера и запада — гам мучения основываются на разуме, на научной базе, а не на устарелых восточных методах кругов ада.

Едем наконец по культивированной земле. Узнаем по садам Кралево, миновали город и его огромное кладбище. И тут что-то произошло: передние вагоны двинулись дальше, а задние остались на месте. Нас высадили из вагонов и погнали к кладбищу, все ближе к кладбищу, к оврагам, потом почему-то передумали и повели на луг к ангарам для самолетов, затолкали внутрь, под раскаленную железную крышу, разрешили лечь на утрамбованные стружки и заперли.

Так мы выпали из железнодорожного, да и всех прочих расписаний — опять ума не приложат, что с нами делать, и смотрят на нас как на внезапно навалившуюся обузу. Чтобы как-то прокормить, разрешают горожанам провести сбор пожертвований в пользу голодных черногорцев. То ли сказали, что нас вдвое больше (что во время войны дело обычное), то ли кралевчане так соскучились по черногорцам (что совсем необычно) — тем не менее в городе собрали столько капусты, шпината, гороха, фасоли, сала, мяса, копченостей, каурмы [19], луку, чеснока, индюшатины, сыра, сливок, колбас, что мы три дня пировали, как на свадьбе. Правда, малость страдали от жажды и у некоторых разболелись животы. Зато нашлись и сигареты, и резаный табак, и папиросная бумага, и сладости, поэтому мы только и делаем, что делим прибывающие дары, жуем да сосем.

Произошло и другое чудо: четнические главари позвали нашего тюремного повара, Ивана Цицмила, эдакого двухметрового детину, чтобы с помощниками делил продукты на равных началах. И просили не упоминать ни четников, ни коммунистов, пусть, мол, думают, что мы едины и дружны. Такая неожиданная перемена остается для меня загадкой: очевидно одно, пришло это им в голову не из добрых побуждений.

На четвертый день объявили об отъезде. Набили мы не только животы, но и сумки, у кого они были, и карманы. А в свою очередь оставили немало гнид в стружках дожидаться других ночлежников.

Нас повели к кладбищу, потом повернули к железнодорожному составу, пересчитали и загнали по вагонам. И опять перемешали. На этот раз потерялись Липовшек и Бистричанин, а вместо них мы получили Кума, двух могильщиков, Вуйо Дренковича, разбогатевшего Брадобрея и еще кого-то.

Поезд покатил на север. Поговаривают о лагере на Банице [20]. Кое-кто исподтишка поглядывает на меня. Нечего на меня смотреть — не так уж тяжела мысль исчезнуть с лица земли: да и раньше меня это не тревожило и не задевало. Мешает только кусок вяленого мяса, которое я сохранил про запас, — смешно и стыдно прибыть с запасом еды на Баницу!.. И я постарался обменять его на сигареты.

— Оставь себе, пригодится, — опускает мне руку на плечо Вуйо.

— Предпочитаю сигареты.

— Хватит у меня сигарет на троих.

— Каждый обязан заботиться сам о себе!

— Не надо так. Негоже это. Когда приходилось туго и смерть смотрела нам в глаза, мы были на одной стороне.

— А потом на разных…

— Что было — прошло и быльем поросло!

— H я бы хотел, чтоб быльем поросло, да боюсь, не получится. Придется распутывать, а это уж без меня. Если попадем на Баницу, моя песенка спета. Меня там хорошо знают, дальше уехать не дадут, посему таскать с собой запас мне не к чему.

— Кто знает? Положи в сумку, пусть лежит.

Вагон качнуло, и нас бросило в разные стороны. Заскрипели тормоза, поезд остановился, потом собрался с силами и покатил обратно. Пятится, наступает на собственный хвост, скользит, спотыкается. Подходит к лесу, перебирается на запасный путь и останавливается у каменоломни. В ожидании, что двинемся дальше, мы подремываем и заснули бы, если б с юга не загромыхал встречный. Состав длинный, тяжелый, под колесами прогибается и дрожит земля. Так мы весь день и едем, внезапно останавливаясь, возвращаясь назад и простаивая на запасных путях. А мимо мчатся составы с танками, длинноствольными пушками и солдатами с африканского фронта, в коротких желтых трусах. Готовясь к долгой зиме, которая их, глупых и послушных, ждет в земле под снегом, они загорают на солнце.

Засыпаю с убеждением, что куда-то иду с фляжкой, которая бьет меня по ребрам. Потом догадываюсь, что это не фляга, а голова Видо Ясикича. Ночь. Поезд стоит в Топчидере. Вдруг идет до Маркарницы, потом возвращается через мост к Раковице. Невидимые паровозы отчаянно перекликаются через овражистые холмы до самой Баницы.

На рассвете мы узнаем земунские плавни и вокзал. Рождается надежда: проехали Баницу, проскочили еще одну пропасть с зигзагами узких коридоров и частых вызовов на расстрел. А вслед за надеждой приходит стыд: «До каких пор будешь выкручиваться?» Тем временем мы прибываем на станцию, и поезд останавливается. Привокзальная площадь сера от солдат, они в боевом снаряжении. Чего-то ждут, лица злые — наверно, отправляют к Черному морю, на Восточный фронт, мало им Сталинграда!

Нет, оказывается, ждут нас!.. Подбегают вприпрыжку к вагонам, отодвигают двери, хватают по два человека, сами становятся по бокам и, точно лают, кричат: «Лос-лос!» И вскоре на пустынном асфальтовом шоссе в сторону туманного Белграда образуется длинная колонна, по четыре в ряд — два невольника, два стража.

Стражи в начищенном до блеска снаряжении сверкают в лучах утреннего солнца, глаза острее ножа, что ни сделаешь — запрещено. Нельзя разговаривать, наказуемо оглядываться и кашлянуть нельзя, запрещено смотреть даже на них. Стражи ищут повода, чтобы начать резню, а мы терпим, желая ее отложить. Стражи кричат, чтоб замолчали, хотя никто из нас и пикнуть не смеет. Кричат, что мы свиньи, собаки, что мы шайзе и бандиты! Выкрики «Лос-лос» и ругань разжигают их ненависть, подогревают ее, чтоб, чего доброго, не остыла.

Постепенно мы приходим к выводу, что это не яростная брань вооруженных насильников, а испытанная система, которая имеет свои каноны: солисты назначены заранее, у каждого своя ария — изрыгнуть во главе группы подпевал определенное количество угроз и брани, а когда солист весь в мыле теряет дыхание, его роль как по эстафете подхватывает со своим хором другой, которого тоже сменят, чтобы передохнул, а когда придет черед, с новыми силами взялся за дело.

Это, собственно, не крик, а собачий брех, вроде и не организованный, он поднимается, нарастает, затягивается, может порой поредеть и пробудить надежду, что угомонится, во утихнуть не имеет права.

Рядом со мной идет, куражась, дегенерат с винтовкой наперевес. Уже немолодой, но поглупевший от злобы, он, как и другие, старательно отбивает шаг, хотя ноги у него короткие и в коленях искривлены. И зубы у него кривые и выдаются вперед, так что он не может закрыть толком рот, даже когда не кричит. Сдается, немец что-то обо мне знает, он щерит на меня зубы и сверлит злобным взглядом загнанного зверя. Голову он скособочил, чтоб быть подальше от взмаха моей руки, острием штыка целит мне под ребра. Сознавая свое уродство, он пытается компенсировать его злобой, бранью, издевкой. Меня поначалу тянет плюнуть ему в лицо, потом хочется пнуть ногой в пах. Одним ударом сбросил бы его с насыпи: вот бы поглядеть, как он летит кувыркаясь, точно старая ветошка. А черт все время шепчет мне в ухо: «Хвати его, трахни, столкни вниз!.. Это последнее, что можешь сделать… Видишь, гадина из гадин, нет причины щадить ни его, ни себя».

Отворачиваюсь, чтоб избавиться от искушения, и слышу, как кто-то жалобно скулит:

— Ведут нас к черту на рога!

— И черт с ними, пусть ведут, — говорит Кум. — И поделом!

— Как это, братец, поделом?

— А так! Все откладываем, надеемся на лучшее, кланяемся поганцам, а дело-то идет к худшему!

Я смотрю на долину реки: вся серая от дыма паровозов и пыли. Белград раскинулся вдоль Савы, словно широкая пристань. Разрушения издали незаметны, зато бросаются в глаза позолоченный крест собора и разбросанные по венцу горы от Калемегдана до Сеняка колокольни и купола церквей. У Выставки и нового моста высятся караульные вышки, с прожекторами и пулеметами, переплетения балок и высокая ограда из колючей проволоки. Ворота полуотворены. У ворот человечек в огромной немецкой фуражке, он должен нас пересчитать и пропустить. В руке у него короткая дубинка, ею он дирижирует, когда идти, а когда стоять.

Беззубое, бездушное лицо человечка нагнало мне страху в кости — не испугался бы так, глядя на виселицу с веревкой.

Даже в голове зашумело, а все-таки слышу, как Рацо спрашивает:

— Ты какой веры?

— Тс-с-с, — шипит человечек. — Комендант!

— Ты — комендант?.. Ну, тогда я по меньшей мере президент Соединенных Штатов, а иначе хоть режься… пальцем левой ноги.

— Тс-с-с! Не шуми! Если проснется, из вас лапшу сделает! — И он указывает на каменный дом вне лагерного круга, утопающий в глубине зеленого тенистого двора. Жалюзи на окнах спущены, по каким-то необъяснимым приметам чувствуется, там живет обер-палач, которому отвратительны и голос, и след человека, и все, что с ним связано.

— А ты немец? — интересуется Шумич. — Фольксдойч или кто?

— Будь я немцем, не сидел бы здесь. Такой же, как ты, бедолага.

— Нет, ты другой, у тебя дубинка! Наверно, палочных дел мастер?!

— Был бы им и ты, если б получил, как я, девяносто ударов.

— Выходит, ты выдержал экзамен и награжден дипломом…

— Экзамен на жизнь. Умирают до восьмидесяти, а кто выдерживает…

— Того жизнь не стоит и дерьма, — перебивает его Рацо.

— Жизнь не стоит, это правда, — говорит человечек, — но и дерьмо слаще смерти.

Шумич опускает голову, смотрит в землю, Рацо и другие тоже: мы похожи на людей, которым призрак предъявил свои документы с печатями, удостоверяющими, что он и есть действительно призрак, и мы не в силах с ним бороться. Умирают до восьмидесяти, думаю я, но стыд покидает намного раньше, потому что стыд лишь глазурь на поверхности, которая растрескивается и облезает при первых же ударах. А у иных и без ударов: лавочники в Колашине продались за кусок хлеба, задарма, и нисколько не стыдились. Даже не пытались оправдываться — просто примкнули к более сильным и постарались поскорей превзойти тех, к которым примкнули. А этот свихнулся от палочных ударов и потому не в состоянии оправдаться, хотя пытается что-то объяснить. Собственно, ему это и не нужно: мертвые уста замкнуты и не могут его обвинить.

— Будешь нас бить, — говорю ему, — далеко со счетом не уйдешь. Наши не выдержат и пятидесяти.

— Вам здорово повезло, — замечает человечек. — Как никому здесь.

— Точно, — соглашается Шумич. — Это и видно.

— Что видно?

— Гадалка мне сказала, что я родился под счастливой звездой.

— Дело не в гадалке, — говорит человечек, — а в том, что давеча приходили ваши офицеры с рекомендациями от итальянцев, где черным по белому писано, что вы не виноваты, — это вас и спасает. Иначе не миновать вам палок. Прибыло их два вагона на вашу группу… Что ж, останутся для следующей.

— А можно тут раздобыть что-нибудь поесть? — спросил Шайо.

— Хотя бы для тех, у кого есть деньги? — добавил Шумич.

Денег у нас нет, и нам не до еды, просто они переводят разговор на другое, чтобы разговор о палках не дошел до ушей наших спутников. Ибо, стоит им понять, что наша жизнь висит на волоске, они постараются его оборвать…

Здесь и там павильоны предвоенной Международной выставки — каждый обнесен колючей проволокой с ежами перед входом. Во все стороны идут вылизанные до блеска дорожки, по их обочинам и на перекрестках газоны и клумбы с цветами. Черный люд в лохмотьях сидит у этих клумб на корточках и бормочет над цветами словно бы грустную колыбельную песенку. Поначалу мне показалось, что это одна из многих известных или неизвестных восточных сект молится своему немощному богу. Но оказалось, они очищают гравий. Некоторые украдкой кладут в рот не то камешки, не то улиток, а может быть, траву или червей и жуют их и сосут, опасливо поглядывая на собирающихся вокруг нас палочных дел мастеров.

Столпилось этих тварей с дубинками десятка два. Смотрят на нас с язвительными ухмылками. Среди них выделяется молодой черноволосый, низколобый парень, подстриженный, побритый, с резкими чертами лица и пронзительным взглядом.

— Это ваш шеф? — спрашивает Шумич.

— Миланче?.. Точно! Здесь он бог богов.

— Как он тебе нравится, Нико?

— Мне кажется, я его видел, — отвечаю я Шумичу.

— И я, но тогда он был на нашей стороне!

— Нет, не на вашей, — возражает маленький человечек с дубинкой. — Он ваш противник: был когда-то коммунистом, ну и поплатился за это. То, что я получил, — мелочь по сравнению с тем, как досталось ему. Пока здесь верховодили дражинцы [21], его держали в темной бане, на мокром цементе, чтоб смывал кровь, и били, когда кому вздумается, по три раза в день, а то и больше.

— А разве дражинцев сюда посылали?

— Вся хозяйственная часть, бухгалтерия и амбулатория состояла из них.

— Значит, денежки у них водились! — заключает Шумич.

— Больше, чем когда-либо. Таскали немцев по ресторанам, водили к женщинам в публичные дома и просто пожрать, а на заре, пьяными в доску, привозили на машине обратно. Награбастав денег, золота, перстней, они распоясались и как-то, отправившись с немцами в бордель, напоили их и бросили. Те обозлились и передали власть Миланче. Повезло человеку!

— Или не повезло, — замечает Шайо. — Никогда этого не знаешь до самого конца.

— Как не знать? Останься он еще ночь-другую, и забили бы его деревянными палками насмерть, как тысячи других.

Я еще раз оглянулся, чтоб посмотреть на шефа. Стоит, разглядывает нас, ухмыляется. И вдруг улыбка гаснет на его лице, он вскидывает голову, словно принюхивается, и устремляет на меня сосредоточенный, пронзительный взгляд — спускает с цепи собаку-ищейку. Я делаю вид, будто не замечаю его, и мой взор блуждает где-то над павильонами, по перекладинам сторожевой вышки. Часовых на ней не видно, они где-то за пулеметом, подобно высшей темной силе, которая все видит, оставаясь невидимой.

II

Наши цирюльники, настоящие и самозваные, прежде других испытали превратности судьбы. Насобирав в пути денег, набив табаком и ценными вещичками торбы и наевшись до отвала, они задрали носы и откололись от всех, правда, грабеж в поезде кой-кого подкосил, а иных и совсем разорил. После этого они решили, что с бедами покончено, однако вскоре уверились, что есть перипетии и похуже: когда их заставили старыми ножницами и заржавевшими машинками для стрижки бесплатно стричь нашу вшивую братию, и не только головы, но и всюду, где растут волосы.

Насупились: что делать? Как говорится, страшно видится — стерпится, слюбится. Онемели от ужаса — и выругаться не смеют, и заплакать стыдно. У кого шляпа, надвинул на самый нос, чтоб не глядеть на знакомых, у кого ее нет — закрывает лоб собственным чубом и делает вид, будто не слышит, как его поддевают сотоварищи, прежде завидовавшие и тщетно просившие денег взаймы.

Стригут перед баней, у дезинфекционного котла, среди толпы худых голых людей, у которых остались только торбы да ботинки. За оградой собрались поглазеть и посмеяться палочных дел мастера и ремесленники. Хочется им на хитрый манер о нас разузнать — уж больно мы им интересны. Нам они нисколько не верят: ни в то, что мы черногорцы — потому что мы низко опускаем глаза, а еще ниже черные усы; ни в то, что мы четники — ради чего бы тогда немцы пригнали нас в этот ад? Не верят и в то, что мы не четники — в противном случае они уже ломали бы о наши спины палки…

И мы им не верим. Переменили они по меньшей мере семь вер и сменили семь шкур, и сами уж забыли, кем были до того, как очутиться здесь. Особенно ремесленники — монтеры, портные, шоферы, механики и слесари, — они явно живут лучше, чем палочных дел мастера. Брюки отутюжены, рубахи свежие, ботинки начищены и сами подстрижены и побриты. Есть у них и сигареты, но они не курят; у одного из них аккордеон, но в чехле. Морды раздобрели, округлились: на приработок небось не жалуются.

На круглый газон, неподалеку от бани, приползло с десяток скелетов. Я не заметил когда и откуда — услышал только стоны. Стоя на коленях и опираясь на локти, они шарят пальцами, щупают, будто выискивают в траве вшей. Почти все босые, некоторые тащат за собой опорки, которые им только мешают. Сквозь дыры распоротых швов измятого и прожженного в дезинфекционных установках рубища проглядывают ребра, спины, поблескивают голые ноги, животы. Лица землистые, щеки обвисли, налиты синеватой жидкостью, которая переливается при движениях. Слышно унылое бормотание вперемежку со всхлипами, похожими скорей на женские — хотя женщин среди них нет. Я виновато опускаю глаза, мне стыдно, что могу на них смотреть, таких бессильных, выставленных всем напоказ, что не протестую, ничего не предпринимаю и таким образом в какой-то мере соглашаюсь с тем, что их довели до такого состояния. И я отворачиваюсь, чтоб уйти, но Шумич хватает меня за руку.

— Погоди! Куда ты?

— Не могу больше смотреть…

— Бежать сейчас уже поздно!.. Или рассчитываешь, нам будет лучше, чем этим?

— Не рассчитываю.

— Тогда смотри, что тебя ждет, и приготовь к этому свои кости.

— На самом деле думаешь, что человек в силах к этому подготовиться?

— Должен! И кое-кто может. Поглядим.

Пока мы разговариваем, что-то произошло: раздались два резких окрика, вспугнутая стайка воробьев взлетела к караульной вышке, мы не успели разобрать, кто кричит и на каком языке. И только тот, к кому относился окрик, понял это прежде других. Я вижу, как с газона поднимается человек средних лет в шляпе. В огромных глазницах испуганно бегают глаза. Он вытягивается и кланяется до земли. Шляпа падает с головы, но он ее не поднимает. Лысую голову он прижимает к коленям, хватается руками за носки ботинок и застывает, словно что-то ждет, и лишь время от времени стонет, как больной в жару. Из толпы палочных дел мастеров отделяются двое, подходят к нему: один бьет, другой считает. От первого удара несчастный пошатнулся, но не упал, потом он держится крепче, молчит, пятый удар валит его с ног. И снова звучит окрик — человек с трудом встает, склоняется к земле, хватается за носки ботинок… Крови не видно, да и откуда ей быть?! Шатаясь и всхлипывая, он выдерживает еще четыре удара, от пятого падает на колени. Валится и остается лежать. Он не кричит, из его груди вырывается клокотание, похожее на храп издыхающей лошади или на хрипение повешенного.

Никакие окрики не могут больше его поднять. Тогда к нему подходят двое его товарищей и ставят его снова под удары.

— Вот так, — цедит Шумич, — и мы будем поднимать друг друга.

— Я не буду, — говорю я. — Есть и другой выход.

— У тебя есть нож?

— Пронес!

— И я тоже, но этого недостаточно. Нож не единственное средство, есть и другие, но люди боятся, не могут самих себя заколоть.

— Я это сделаю, как только нас разделят, — говорю я, чтобы убедить и обязать себя, словно подписываю вексель. — И постараюсь сразу, стоит поколебаться, начнешь без конца откладывать и привыкнешь влачить жалкое существование.

— Дело не в привычке, у человека просто нет сил покончить с жизнью.

— Для этого, полагаю, у каждого найдутся силы.

— Увы! Стерся боек! Старики и калеки тогда не жили бы так долго… Погоди, там подрались…

— Думаешь, наши с четниками?

— А кто же еще?

Пробиваемся сквозь толпу к середине круга, никакой драки нет: на земле, точно рыба на дне лодки, бьется Липовшек. Весь в поту, исцарапанный, скособоченный, он вертится, выгибает спину, бьется изо всех сил затылком. Все смотрят, а безумный Бабич смеется. Надо что-то сделать, не знаем что. Мы поднимаем его, чтоб не покалечился. К нам на помощь подоспевают Черный и Видо, хватают его за руки, но Липовшек, корчась в судорогах, со страшной силой вырывается, разбрасывает нас, падает на землю и опять бьется. И только когда подбежал великан Цицмил, который одолел бы и вола, мы поднимаем его и держим. Липовшек бьется еще какое-то время и вдруг, обессилев, повисает у нас, уже порядком утомившихся, на руках, точно мертвый.

— Ты болел падучей? — спрашивает его Черный.

Он качает головой.

— Наверно, что-то поел и отравился, — говорит Цицмил.

— Не поел, а отравился от того, что смотрел, — спокойно и рассудительно замечает Бабич.

— Думаешь, от смотрения? — спрашивает Шайо.

— Знаю по опыту.

— А почему ты не отравился?

— Разве этого мало? — И Бабич поворачивается к нам спиной и удаляется.

— Возвращается к нему порой разум, — говорит Шайо, — правда, долго его не мучит.

Насмотрелся Липовшек на подобное предостаточно, и раньше были поводы отравиться глядючи. Поначалу его из Марибора со словенскими семьями выслали в Сербию. Он поступил в Сербскую стражу Недича [22], раскаялся, убежал и попал в войско Дражи. Но и там вдоволь нагляделся на мучения и насилия. Таскали его с Главным штабом в качестве радиста, и так он оказался в Черногории. И вдруг его заподозрили, что он, используя штабную рацию, передает сведения партизанам. Когда его привели к нам в камеру смертников — это был сплошной синяк, совсем обезумевший от допросов.

С газона несутся душераздирающие вопли. Голос мне знаком, или похож на знакомый некогда голос. Какое-то мгновение мне кажется, что он, приглушенный отзвуками, издевается над самим собой; мелькает мысль, что кто-то из голых или цирюльников попал в котел с дезинфекцией или в печь бани. Голос сердито вопит, защищается, жалуется, скулит, умоляет и клянется, что больше никогда не будет. Потом внезапно меняется тембр, и я могу поклясться, что кричит уже не человек — в голосе нет ничего человеческого, это пронзительный, поднимающийся к небу визг паровой пилы.

Шумича передергивает.

— Это кого-то бьют, — говорит он.

— Палочных дел мастера, — замечает Видо. — Сначала отобрали у него дубинку.

— Разве их тоже бьют?.. Пошли поглядим! — предлагает Шумич.

— Успокойся и не глупи, — останавливает его Шайо. — Чего там смотреть?

— А что? Таких я не жалею! Хочу поглядеть и понаслаждаться. Кого они жалели?

— Здесь бьют не тех, кто для нас плох, — говорит Шайо.

— То, что его бьют, не доказывает, что он хорош, — возражает Шумич.

— Наверно, нарушил инструкцию…

— Бить безжалостно… И при каждом пятом ударе касаться собственной лодыжки и уже оттуда замахиваться. Иначе можно ловчить и не забивать насмерть.

Кто-то подал команду «шапки долой». Стоим с непокрытыми головами, и не только мы, голые, и скелеты на газоне, и боснийские старики с ребятами, захваченные в убежищах, но и лагерная аристократия, начиная с палочных дел мастеров и ремесленников с начищенными ботинками и напомаженными волосами. Ждем минуту, другую, третью, однако ничего не происходит. Должен явиться кто-то из лагерных громовержцев, но, видимо, опаздывает, слышен рев мотора. Вспорхнули воробьи. На нас насмешливо смотрит сорока. А громовержец все еще не показывается. Мне и страшно и смешно, и я вижу в этом символику: мы стоим с непокрытыми головами и ждем, когда появится Великое Ничто и гаркнет… Не появилось, не гаркнуло. Не знаем, к худу это или к горшей беде. Где-то кто-то приказал надеть шапки.

— Знает ли кто, перед кем мы ломаем шапки? — спрашивает Шумич.

— Перед комендантом, — отвечает Шайск — Немец, что ли?

— Кто ж другой? Уехал куда-то в город.

— А я его и не видел!

— Ты хотел бы, чтоб он к тебе перед уходом являлся?.. Может, никогда и не увидишь, и к лучшему для нас, однако инструкция гласит: как только стоящие у ворот заметят его входящим или выходящим, следует подать команду: «Шапки долой!»

— Как невидимому богу в небесах?

— Как богу, — подтверждает Шайо.

— Назло больше не сниму шапки!

— Рехнулся? Хочешь, чтобы тебя били из-за такой глупой пустяковины.

— Может, и рехнулся, но снимать шапки больше не стану. — Чтоб доказать это, Шумич рвет свою новую шапку и бросает клочья в мусорный ящик. Черный, Рацо, Видо и Шайо суют шапки в карман. Бабич потерял свою еще в селе Беран, после залпа, когда пули четников просвистели у него над головой. Я свою, в целях самозащиты, оставил, чтоб меня не узнал Миланче, и все равно выхожу из павильона только в крайнем случае, предпочитаю оставаться в мрачных коридорах со стариками, сетующими на обобравших их до нитки албанцев. Чтобы как-то развлечься, я считаю еврейские имена, написанные на стенах и досках, и пытаюсь расположить их по алфавиту: Алкалай, Алмули, Амар, Арон, Барух, Бейосиф, Бени, Вениамин, Босковиц… Некоторые ставили год рождения и смерти, некоторые писали улицу, где жили, но большинство — только имена. Знаю, что они мертвы, и те и другие, но что-то переворачивается в моей душе или моем сознании: не оттого, что мертвы, обидно, что они живые мучались в ожидании смерти и видели, как мучаются другие.

«Смерть тиха и нема, — хвалю ее про себя, — и справедлива. Она одна лишь нелицеприятна, эта великая старая уравниловка. Даже пристрастная, она лишена возможности причинить боль или унизить. Она не сурова. Сурова жизнь, заставляющая царапать, резать, позорить и самому унижаться и брюзжать из-за пустяков. Она умеет обуздать не только голод, тоску, злонамерение и месть, но обмануть даже любовь и превратить ее в ненависть и злобу. Умеет всколыхнуть в нас радужные надежды, пусть они подобны тем гормонам, что весной пробуждают в ослепленных молодых животных любовные желания. Или вдруг поднимает людские массы не стремлением к грабежу, как обычно, а мечтой о царстве свободы — заведет их в неведомые пределы и давай травить псами страха, боли, голода, тоски и унижения, чтобы потом вернуть изнемогшими на круги своя, а то и толкнуть вспять. И так неизменно, начиная со Спартака до спартаковцев, старый Сизиф тщетно толкает камень в гору. Ленин — единственное исключение, но кому дано знать, почему история отступила от правила. А в общем, мир устроен до того мудро, что с этой его собачьей жизнью не порвешь до самой смерти…»

Потом я иду к картежникам — интересно наблюдать, как вертится, и притом насмешливо поскрипывая, колесо фортуны. Его вертят, как вертели до войны, и будут вертеть после войны те, кто ее переживет. На эту фортуну претендуют главным образом штабные крысы, четники из ударных групп, старые четники: фельдфебели, полицейские, пограничники, жандармы, писари и делопроизводители сельских общин. Более года они получали в Колашине ежемесячно жалованье, брали, где возможно, взятки, воровали, что попадалось под руку, спекулировали, пили и ели на дармовщинку и нахватали столько итальянских кредиток, сколько им и не снилось. Запрятав в кальсоны деньги, они обманули албанских грабителей в Митровице, отдав им пустые бумажники. И теперь, окруженные болельщиками, сидят по четверо друг перед другом и целыми днями блефуют.

Вуйо Дренкович обязательный член какой-нибудь четверки. По его лицу не определишь, какие у него карты, и это дает ему явное преимущество перед другими — слава о нем растет, затмевая все прочие. Болельщики рассчитывают научиться у него выигрывать, чтобы потом жить безбедно. И они весело потирают руки, глядя, как он гребет деньги, и благодарны за то, что терпит их за своей спиной.

Наконец они все же ему надоедают, он отрывается от карт, замечает меня, и в его глазах вспыхивает радость. Болельщики с завистью на меня смотрят, когда он здоровается со мной. Его слава освещает и меня, когда он говорит:

— Пойдем-ка, Нико, поглядим на солнышко, пока не наступила ночь.

— Что-то неохота идти на солнышко. Пятна у меня.

— А у кого их нет? Если обращать внимание на пятна, всем бы следовало сидеть в катакомбах под землей.

— Там на дворе ходит один с палкой, и я вовсе не хочу, чтоб он меня заметил.

— Наверно, кто-нибудь из предателей?

— Не знаю, кто он, но от него не желаю и доброго дела.

— Пока мы здесь, ничего худого сделать он тебе не может, а потом — тем более.

И все-таки я надеваю шапку и закручиваю усы, чтобы как-то изменить выражение лица. Выходим. Солнце близится к закату. Шумич слоняется в безуспешных поисках дыры в заборе. Но все равно он гениален: если не нашел дыры — обнаружил другое чудо — палочных дел мастера, который не бьет палкой. Это довоенный мирового класса футболист. Благодаря футболу ему подарили жизнь, а потом и дубинку, но, когда приходится исполнять обязанности, он охотнее бьет ногой, чем дубинкой. У него еще два брата, тоже футболисты, и все наши.

— Уж не Бато ли Жуплянин?

— Он самый, тот, что в шляпе.

Когда-то, наверно, это была шляпа, но со временем она превратилась в измятый кулек неопределенного цвета. Под шляпой потемневшее, припухшее лицо, обросшее короткой жесткой щетиной. В нем сохранились едва уловимые черты чего-то знакомого. Глаза мутные, взгляд тупой, широкие плечи опущены. Я подхожу к нему из-за столба, к которому он прислонился, и после некоторого колебания спрашиваю:

— Ты Бато Жуплянин?

— Бато расстреляли, — отвечает он жестким голосом, словно каркает, показывая обломанные и выщербленные зубы. — Я его брат, Ацо.

— Старший?

— Нет, младший. Кажусь старшим? И не удивительно.

— Я учился с Бато в железнодорожной школе.

— Расстреляли Бато на Банице, полтора года назад.

— А ты знаешь Свето Младеновича из той же школы?

— Знаю: Свето погиб. И брат его тоже погиб, а отец расстрелян.

— А что с Брано Меденицей?

— И Меденица погиб, где-то под Крагуевцем.

Все это я предвидел и чувствовал, но, когда так уверенно и безапелляционно и таким скрипучим голосом преподносят известное как факты, во мне поднимается ненависть и подозрение, уж не причастен ли он к противному лагерю? Я молчу, а он по этому молчанию чувствует, как во мне закипает ненависть, и в свою очередь злобно рычит:

— Хочешь еще что-нибудь спросить?

— Знаешь ли что о Мине Билюриче? — скрепя сердце выдавливаю я.

— Такого я не знал.

— Он не железнодорожник, а студент.

— Погоди-ка здесь, я спрошу кой у кого, может, они знают, — и направился к павильону ремесленников, который выделялся своей плоской крышей и высоким шпилем.

Солнце заходит на равнине за Бежанийской косой, домишки на горе словно объяты пламенем. На ступеньках сидят четники из Ракиты и Равне Риеке — захватив усадьбы белопольских мусульман, они переняли их привычку кейфовать на закате. Сидят и диву даются, в какую историю попали. Не могут понять, какая муха укусила немцев, что они разоружили своих верных бойцов и затолкали в построенные для коммунистов клетки?..

На дороге, между двумя оградами, появляется молодой щеголь. Он идет, высоко задрав нос, это один из тех, кто презирает весь мир, кроме себя.

— Господин! — окликает его кто-то из четников. — Господин!

— Ты что, меня?

— Скажите там, в управлении или начальству, что среди нас, четников, затесались и прячутся взятые из тюрьмы партизаны и коммунисты. Пусть их отправят туда, где дубасят, чтобы не портили здесь людей!

— Говоришь, есть партизаны?

— Тридцать четыре человека, всех знаю по списку.

— Вот я приду и разделаю и вас и их! — Он грозит пальцем, просто пальцем, но им этого достаточно.

Наушник прикусывает язык и бьет себя по губам. Четники смотрят на него с укором: можно было бы и без этого. Опустили головы, перешептываются: «Лучше помалкивать… опасно… коммунисты… теперь они всюду… внедрились, перемешались… А кто не свирепеет при упоминании о коммунистах — тот с ними…» Но вот умолкли и они, и слышно, как Ацо Жуплянин, проходя, колотит палкой по ограде.

— Один Билюрич, — говорит он, — комиссар Таковского батальона, расстрелян на Банице, а другого отправили с транспортом в Грецию. Вас тоже повезут в Грецию, может, встретитесь… — Поворачивается и уходит.

Я смотрю, как он удаляется, потом скрывается за углом. Сгинул точно призрак, словно его и не было! А может, это и был призрак, думаю я, именно такими должны быть тени, что являются людям в сновидениях, сбивают их с толку, наводят на клад, указывают, где его найти, и те тщетно его ищут. Кто знает, не придумал ли я этот призрак, или мне послала его сама судьба, и как мираж перед моим взором предстал Миня Билюрнч, чтобы увести меня дальше, заманить в страшный лес, который называется жизнью и миром.

III

По мере того как выходим с Выставки, становимся нетерпеливей. Толкаемся, спешим и охотно побежали бы, и только ни у кого не хватает духу оглянуться. Не решаюсь и я: если оглянусь, кто-нибудь, мне кажется, меня узнает и потащит обратно в колючие лабиринты. Мы уже за проволокой, поднимаемся к новому мосту. Знаю, что путь наш предрешен, что мы вне досягаемости деревянных дубин, но страх перед возможным возвратом на дорожки ада, заселенные призраками, меня не покидает. Не только страх, есть немалая доля стыда перед живыми скелетами, перед детьми и стариками, которых понахватали в Боснии, которые не знают, в чем они провинились. Они завидуют каждому уходящему независимо от того, куда тот уходит. Их пронзительные от горя глаза следят за нами, заклинают остановиться, оглянуться и вынести за колючую проволоку хотя бы их жалобы, поручения… Они жгут мне затылок, и я чувствую себя голым и пристыженным. Они заставляют меня спотыкаться, и я спотыкаюсь, моя походка становится безобразной, и шея и спина безобразны, и затылок, и эгоистичная мнимая радость, что я еще раз вывернулся, и безумная надежда найти что-то лучшее тоже безобразны.

На мосту собираюсь наконец с силами и оглядываюсь. От напряжения болит шея. Да, они смотрят нам вслед и презирают как предателей, но и завидуют нам. Никто не машет на прощанье рукой, да мы ничем и не заслужили, чтоб желать нам счастливого пути. Стоят внизу, освещенные солнцем, вперемежку со своими тенями — и сами тени, прилепленные, как марки, неподвижные, как на картинке.

Чтобы их забыть, смотрю на плавни с правой стороны моста, на полегшую траву, на остатки купальных кабин вдоль берега и на следы босых ног в грязи вдоль Савы. Привязанные лодки покачиваются на мутной воде. У причалов стоят рассохшиеся, заржавелые, облупившиеся буксиры, пароходы, баржи — не видно только людей. Нет их ни в окнах, ни на улицах, ведущих к вокзалу, — проходы блокированы, чтоб никто не видел, куда ведут зачумленных. И на вокзале ни души, не маячит ни блуза железнодорожника, ни фартук носильщика. На четвертом пути нас ждут вагоны, мы узнали их издалека по зарешеченным оконцам.

Унтер отсчитывает сорок человек и задвигает за ними двери, остальные идут к следующему вагону. Внутри — ни соломы, ни скамьи, человеку не на что сесть. Потом дверь еще раз приотворяется, бросают сухой паек, и наступает тишина, будто пришел конец света.

— Фу-у-у! — выдавливает Рацо. — Все-таки вырвались из ада!

— Еще неизвестно, — говорит Шайо. — Я поверю в это, когда двинется состав, никак не раньше!

— Это было такое, что с ума можно сойти, — откликается Бабич.

— По тебе и мне незаметно, — глядя на него, улыбается Шумич.

— Неужели ты думаешь… — начинает Бабич и, потеряв мысль, спрашивает: — О чем бишь я?

— Думаю, что на свете куда больше сумасшедших, чем полагают, — говорит Шумич. — А ты устраивайся поближе к двери, чтоб не делать в вагоне лужу.

Бабич подползает к двери и жмурится.

— Это жертвище и связанные с ним вещи, требище или как там еще по-другому называется, я везде и повсюду искал, но оно запрятано где-то внутри. Что делать, если они его прячут, как кошка свое дерьмо?

— Какое жертвище, зачем тебе его искать? — спрашивает Шайо.

— Вроде печи для обжигания извести.

— Сельской или механической?

— Это неважно, — говорит Бабич, — потому что, по сути дела, это нечто вроде плахи, где из живых делают мертвых, из единицы — ноль. Главное, что это идет от древних народов. В жертву приносили детей Молоху, Астарте, Ваалу, чтобы детской кровью омолодить усталые божества. Делают это и сейчас: жертвуют детей, иногда и своих, и себя тоже, чтобы омолодить свое яловое, усталое божество: Человечество, в сущности, не заслуживает никакого уважения.

— Ты все эти дни так хорошо помалкивал, — с угрозой в голосе замечает Шумич.

— Приходилось! — говорит Бабич.

— Хорошо бы тебе и дальше держать язык за зубами.

— Что касается дальнейшего, то у меня особое мнение.

— Ну-ка, послушаем!

— Будущее, — Бабич вертит головой, морщит нос, словно унюхал что-то гадкое, — не так прекрасно, как это себе представляют одни. Издалека им кажется, что оно прекрасно. С таким же успехом можно сказать, как это и делают другие, что прекрасно прошлое. Но я в их россказни не верю, пока не убедят меня самого.

— Давай условимся… — начинает Шумич.

— Если дашь сигарету — можно!

— Дам, но с условием.

— Тогда пусть лучше останется статус-кво, — говорит Бабич.

— Дам тебе две, только помолчи, пока не тронется поезд.

— А потом могу пофилософствовать?

— Можешь, потом не будет слышно. — И он протягивает ему сигареты.

Бабич закуривает и умолкает. Затягивается, выпускает дым, гримасничает. Мне кажется, он делает это нарочно, чтоб на него не смотрели.

Поезд трогается без сигнала. Тихо скользит, словно крадется, набирая постепенно скорость. Я останавливаюсь у окна и смотрю, куда мы едем. У Сеняка поезд замедляет ход, колеблется, тормозит, спотыкается и наконец решительно поворачивает на юг. Видны Топчидер, его тополя, среди зелени кое-где проглядывают крыши. Это кажется невероятным, но нас действительно везут в Грецию. Туда, куда раньше водили наших невольников. Едем не останавливаясь, и это будит одновременно и надежду и страх — я не предполагал, как они зависят друг от друга. Чтобы утихомирить страх, приходится сначала обесценить надежду, это по крайней мере не так уж трудно. И я насмешливо себя спрашиваю: «Значит, ты ждешь, что тебя в Греции осчастливят…» Если там один лагерь, я разыщу Миню Билюрича; если он мне поверит, что я не виноват в том, что остался жив и попал в такую пеструю компанию, то мы сделаем какой-нибудь подкоп и вместе с другими пострадавшими от кораблекрушения, с погорельцами и пасынками нашей мачехи-отчизны и партии, нападем на немцев с тыла, так что им будет тошно…

Поезд катит из долины в долину, сквозь проложенные в кряжах туннели, на юг. Время от времени притормаживает, будто не торопится. У входов в туннели и выходов, вдоль полотна дороги тянутся поля, заросшие, словно терновником, проволочными заграждениями. Установленная спиралями и ежами проволока, пролежав две зимы, заржавела и теперь желтеет и краснеет, как папоротник осенью. Под ней растет ползучий репейник, пырей и чертополох. У мостов сереют, будто покрытые паршой, минные поля, бетонные бункеры с амбразурами и торчащими стволами пушек и наблюдательные пункты с оптическими приборами. Вначале я не задумываюсь над тем, что все это значит и для чего служит, мне только неприятно смотреть на это насильственное соединение геометрии и металла.

Тем временем Радо и Шумич разговорились: диву даются и с воодушевлением расписывают, какой страх нагнало на немцев восстание, заставив истратить на Сербию горы бетона и железа… Во мне это пробуждает другие мысли, болезненные и печальные: если подумать, восстание — дело прошлое, а бункеры отбрасывают длинные тени бог знает как далеко в будущее; восстание — это люди, где-то они сейчас?.. На кладбищах и просто в земле, да еще рассованы по лагерям от Коринфа до Нарвика. Они толкали камень в гору, но он оказался тяжелей, чем они полагали, и покатился обратно, и раздавил их — теперь они под травой и камнем…

Хочется думать о другом, зачем ныть? С трудом представляю себе единственный лагерь в Греции: ограда не такая, как везде, не из колючей проволоки, а бревенчатая, ворота в восточном стиле, среди двора сад с фонтаном, разрисованным радужными цветами. Я отыскал Миню Билюрича, мы оба удивлены, я смотрю на него и не знаю, что сказать. Достаточно ли будет, если начну с того, как меня возмутил расстрел Медо?.. Но ведь началось это не там, а где-то раньше, глубже, давно, может быть, на той стороне. Увидев, как кто-то на той стороне точит ножи и делает из людей машины, мы поспешили сделать из своих автоматы, но безнадежно опоздали и к тому же, наткнувшись на упорный материал, разнервничались и давай валить через пень-колоду…

Мысли мои прерывают люди, торчащие со мной у окошка: их интересуют то одинокая женщина на ниве, то женщина с двумя детьми, то две женщины. Проезжаем небольшой городок, где все женщины в черном. Мужчин, кроме военных, — никого… Наконец им надоедает смотреть и твердить одно и то же, и они спускаются вниз. Никто не спешит занять их место — поняли в конце концов, лучше не знать о том, как живут люди. Часами мы стоим, пропуская товарные составы с юга. В каком-то ущелье из вагонов выпустили по двое, набрать для всех воды. Когда прошел встречный и наш состав выполз из ущелья, солнце уже зашло, сгустились сумерки, надвигалась ночь, и мне показалось, что поезд блуждает пустынными полями. На разъездах он подолгу стоит — ждет зари, а когда надоедает ждать или решает, что не дождется, — выбрасывает сноп искр и двигается дальше. На рассвете миновали горный проход, а утром проснулись уже на запасном пути, в Косово. Рядом стоят вагоны с зарешеченными оконцами, из них высовываются руки и носы, а за ними темнеют костистые, загорелые, заросшие лица — точь-в-точь мы до стрижки, — это, как оказалось, герцеговинцы воеводы Бачевича и фочанцы с кокардами короля Петра [23] на шапках. Вероятно, и среди них есть арестанты. Вокруг вагона толпа албанцев — у них на шапках свои кокарды; проводя ребром ладони под горлом, чтоб показать, как будут резать, они грозятся:

— Чик-чик, четников!

— Умеем и мы чик-чик, — отвечает кто-то из вагона.

— Умейте и расплатиться!

— Приведите сюда своих жен, мы им заплатим.

— С беззащитными женщинами и детьми вы горазды! А мы сейчас перережем вам глотки, как свиньям.

— Мели, Емеля, твоя неделя!

— Сейчас тебя разделаем!

— И потроха вырежем.

— И сунем тебе в глотку, чтоб нажрался!

Вагоны трогаются с места, албанцы бегут за ними, докрикивая свои угрозы; им отвечают, грозя кулаками и бранью. Вагоны цепляют к нашему составу, и поезд на рысях мчится через равнину, по засушливому унылому краю, где красивы только тополя, растущие вокруг болот. Мы выехали из района бункеров, наблюдательных вышек, нет больше минных полей, проволочных заграждений. Нет и гор, кругом лишь печальные обнаженные земли с чахлым кустарником и жухлой травой, да грязные села с глинобитными домами пепельного цвета в перегороженных загонами для скотины и службами дворах, где все костенеет в многовековом сне среди навоза и блох. В перегретом воздухе трудно дышать. В вагоне грязно, воняет обувью, консервами и мочой. Кое-кто чешется — то ли по привычке, то ли снова появились вши — и смотрят усталым взглядом в пустоту.

Старый усач Бердич, пенсионер из отдела просвещения, служивший где-то в селе близ Колашина, убежденный толстовец, холостяк и противник четников, начинает вдруг хриплым голосом, словно поп, вычитывать из Библии:

— Так я получил в удел месяцы суетны, и ночи горестные отчислены мне.

— Тело мое одето червями и пыльными трупами; кожа моя лопается и гноится, — отзывается Бабич.

— Дни мои бегут скорее челнока и кончаются без надежды, — продолжает Бердич.

— Вспомни, — подхватывает Бабич, — что жизнь моя — дуновение, что око мое не возвратится видеть доброе. Не увидит меня око видевшего меня…

— Не возвратится более в дом свой, — продолжает Бердич, — и место его уже не будет знать его.

— Покойны шатры у грабителей и безопасны у раздражающих бога, — тянет Бабич.

— Что это?.. Попы окотились! — кричит Шумич. — Довольно, хватит!

— Пускай себе, — успокаивает его Цицмил.

— Как это пускай? Кто ты тут, чтоб позволять такое?

— А ты кто, чтоб запрещать?.. Правду они говорят, не могут вернуться, нет сил.

— Поэтому нам, значит, надо рыдать, что у них нет сил.

— Грустно это. Дома своего уже никто не увидит.

— А я не в силах слушать их причитания, — возмущается Шумич.

— Коль не можешь, выйди! Вот поезд остановится, и ступай себе.

Поезд и в самом деле останавливается. Урошевац. Духота, тихо, безлюдно, сонные куры отыскивают в пыли зерна. Перед зданием вокзала, которое мы не видим, млеют и томятся над своими тенями шелковицы. Караульные разрешают четверым пойти за водой. От желающих нет отбоя, каждый рассчитывает выпросить или купить сигарет. Звяканье фляжек привлекает внимание горожан — один за другим собираются зеваки в дырявых штанах и с голыми локтями. Потом голопузые дети, бродяги в резиновых сапогах, в меховых шапках и изношенных немецких кителях, хаджи в чалмах и, наконец, городские тузы с подстриженными усами, в длинных зимних чепанах и в обмотанных вокруг головы тюрбанах. Неторопливо подходят и случайные прохожие. Кто пришел — остается. Толпа растет, шумит, люди заглядывают в окна, рассматривают водоносов, приближаются к дверям вагонов.

У них явно недобрые намерения, они обмениваются тайными знаками. Вот подошли совсем близко, спрашивают, кто мы: четники, сербы или черногорцы? Отвечаем по-разному, но мирно.

— А куда вас сейчас везут?

— Едем в Грецию.

— Малость прогуляться, а?

— Мы ремесленники и мастеровые, люди нынче нужные, так почему не заработать какой грош!

— Хм, мастеровые?.. А Греции вам не видать…

— Почему это не видать?

— Каюк вам здесь учиним… Кости свои тут оставите!

— Брось дурить!

— Зачем дурить, правду говорю. Мы не сумасшедшие — вас только выпусти, и вы снова затеете резню. Вы ведь малых ребят резали, распевая песни, и старых женщин. Никто другой такого на земле не вытворял.

— Не мы это, ударные части, — пытаются возражать некоторые.

— А где они? Есть ли кто тут у вас из ударных?

— Мы не четники, тут больше коммунисты.

— Нынче все едино — что хлеб, что мякина, — кричит кто-то, поправляя на голове тюрбан.

— Погоди, за все расплатитесь… Ни одного живьем не выпустим! — кричит другой.

— Черта лысого «расплатишься»… Вас, что ли, бояться?!

— Еще как будешь бояться! Рекой кровь польется. Вон сколько вас!

Караульные наблюдают и стараются по жестам угадать, о чем идет спор. Им смешны обе стороны, особенно их забавляют зимние чепаны и обмотанные вокруг головы тюрбаны в такую пору, когда просто подыхаешь от жары. Но самым смешным им кажутся движения руки под горлом, сопровождаемые таинственным словом: «чик-чик». И часовые, окликая друг друга, повторяют жест и кричат: «Чик-чик!», показывая тем, что обнаружили нечто стоящее внимания: странную балканскую, до смешного примитивную игру. Тем не менее по каким-то признакам они начинают понимать, что игра вовсе не такая шуточная, и противные стороны уж слишком взъерепенились и приблизились друг к другу. И, чтоб отогнать толпу, они угрожающе замахиваются прикладами.

Толпа отхлынула, но обозлилась еще больше. Люди ревут, грозят кулаками, палками, чубуками, и всяк горланит свое. Устали, охрипли, а проку нет. И внезапно, как по тайному знаку, кинулись врассыпную. Бегут сломя голову, перегоняя друг друга. По такой спешке можно заключить: кинулись точить ножи, вилы, топоры, чтобы вернуться и переколотить всех…

Не пришли, ни через час, ни через два. На безлюдной площади сверкает раскаленное солнце, в его белесом свете жуткий отблеск смерти. Двери раздвинуты, чтоб мы не подохли от жары, но это мало помогает. Перед закатом солнца разрешили еще раз набрать воды.

Поезд катит мимо исчерченных тенями тополей лугов. Навстречу из ущелья дует свежий предвечерний ветерок. У Грлицы внезапно поднялась частая стрельба. Стреляют из винтовок где-то за горой и кричат, подбадривая друг друга. В переднем вагоне кто-то громко застонал. Поезд сбавляет ход. На локомотиве застрочил пулемет. Совсем как в тех фильмах о Диком Западе.

— Немцы сами не знают, что делают, — говорит Цицмил.

— Почему? — спрашивает Рацо.

— Сначала защитили нас от четников, потом от палочных дел мастеров, а сейчас от этих! А почему?

— Чтобы ты на них работал, — говорит Шайо.

— От моей работы проку будет…

Стоявший у окошка Шайо вдруг хватается за проволоку, чтобы не упасть. Я протягиваю ему руку и в тот же миг чувствую в шее и спине горячие острия.

«Только не кричать», — говорю я себе и, сжимая зубы, падаю на ладони. И стою на коленях в надежде, что станет легче. Нет, не легче. Все трудней. Всюду ночь. Светится только борозда боли, и в этом я весь с начала до конца. Поезд стоит. Стреляют…

Жаровня

Начало в силе

I

В темноте, где-то глубоко шумит река. Временами я забываю о ней, и потому она кажется какой-то прерывистой. А временами она затихает: лукавит, притворяется, будто ее нет, чтоб, собравшись с силами, подхватить меня на стрежень. Она катит свои воды, срываясь с отвесных теснин, стоящих на ее пути вдоль и поперек, на разных расстояниях. И тащит из каньона груды старого железа и оси сожженных грузовиков, толкая их впереди себя со страшным скрежетом. Застрявший в теснине металл сталкивается, скрипит зубами, стонет, просит пить, зовет на помощь мать. А с противоположной стороны несутся крики. Они похожи на бессвязные слова, на вопросы: есть ли бог? Но я знаю: бога нет, и нет врача, и нет никого — только я и река, которая несет меня мимо незнакомого мне села, вдоль кладбища, у могил которого причитают и проклинают грубыми голосами мужеподобные женщины. А река, брюхатая задымленными винтовочными и орудийными гильзами, железными шлемами бывших солдат, вся израненная, всхлипывая от боли, продолжает свой путь. Кажется, что продолжает, а на самом деле это ее повседневная жизнь, ее удел беспрестанно нести, тащить, глотать, волочить и преодолевать препятствия.

В неверном свете, скорее, вечерних сумерек, а не зари — поскольку заря, кажется, запрещена — я увидел носилки, вереницу носилок, протянувшуюся до самого горизонта, а то и еще дальше, смотреть не хочется, устал, и я опускаю лоб на подушку. Твердую, жесткую. Она даже саднит кожу. Это потому, что я все время лежу на животе. Приходится: стоит чуть повернуться, как два невидимых в темноте стража начинают колоть меня ножами в спину.

Вокруг кучи какого-то тряпья: одни напоминают лежащих людей, другие вроде бы и впрямь люди, укрытые одеялами. В третьей от меня куче торчит что-то похожее на голову с ушами и усами. Сами по себе кучи недвижимы, но под ними есть какой-то живчик, неизменно поднимающий и опускающий их через определенные промежутки времени. И я догадываюсь: это волны, вернее, рябь. Их колыхания естественны — вода не может пребывать в покое, а движение заключается в том, что одни волны уходят во мрак, а другие оттуда появляются… и вздыбливаются. А может быть, они из более плотной материи, позволяющей обретать определенные облики и задерживать их на какой-то миг, а они воображают, что таково предопределение судьбы на веки веков. По сути дела, они окутаны прозрачной пленкой, которая служит им кожей, и катится вместе с ними, защищая их временную выпуклость. Пленка плотно облегает их, но стоит волне удариться о железо и разорвать пленку, как она опадает и превращается в ничто. А пленка, сморщившись, опустошенная, плывет по поверхности, покрытая пузырьками, среди новых, вынырнувших из глубины волн, в надежде, что какая-нибудь из них ее подхватит и затянет в другую жизнь. Так это постоянно меняется, добавляется, переливается, тянется, исчезает и не может быть измерено временем. Да и ничем другим, ибо, едва возникнет звено, которое могло бы послужить единицей меры, все распадается и разлагается.

Снова густо смердит гноем, а я лежу на дне и сотый раз просыпаюсь от жажды. Это не обычная жажда, когда хочется пить, это нечто подобное жажде земли, когда трескается кора, сначала вдоль, а потом поперек. Мой растрескавшийся язык растравляет воспаленное нёбо, обветренные губы печет, в горле першит от гари или чада, на ресницах слой пыли. Но я все-таки решаюсь открыть глаза. Все видится мне каким-то необычным, угловатым: потолок, окошко, вздыбленная дверь скачут, как козы, а посредине пестрая рубаха, которая, подобно кузнечном меху, то вздуется, то опадет. Прислоненные к стенке носилки похожи на суетливых коз: они тянутся пощипать потолок, толкаются, прыгают друг другу на спины, лезут вверх. Я присматриваюсь внимательней: носилки приставлены к стене, на них расплылись пятна крови или йода. Мне бы напиться, хотя бы йода!.. Должно быть, я высказываю это желание вслух, потому что из пестрой рубахи исходит голос:

— Зачем тебе йод?.. Разве тебе мало этой юдоли?

— Где Шайо?

— Какой Шайо?

Как бы ему сказать какой?.. И я снова спрашиваю:

— Где другие?

— Какие другие?

— Те, что были здесь. Лежали на носилках и просили пить. Где сейчас они?

— Зарыты.

Это подтверждает мои прежние мысли: значит, они волны, определенное количество воды, смешанной с илом, охваченное тонкой пленкой. Нет чистой воды: в ней содержится кальций, незначительный процент железа и других элементов. По причине плотности и давления волна вспучивается над поверхностью и катится с самонадеянным стремлением подняться ввысь, хотя бы в виде пара. И пока не сплющится, ее не зароешь. Да и сплющивается она по-разному. Потом ее присыпают землей, чтоб не поднялась смрадным облаком.

— Думал, и ты с ними туда отправишься, — говорит человек в пестрой рубахе.

— Куда с ними?

— В землю.

— Мне нужно сначала отыскать Миню Билюрича. Чтоб сказать ему все, он один меня поймет, а на остальных мне начхать.

— Ладно, ладно, ну, а где же ты его найдешь?

— Где-нибудь в Греции.

— Греция не стог сена, чтоб найти в нем иголку, хотя бывает…

Я боюсь, что ею не разыщу. Может, это и немыслимо. Далекую волну отставшая не догоняет. Между ними хватает теснин, где так легко сломать ребра, немало и тихих омутов, что затягивают в глубину.

— А где Шайо?

— Какой Шайо?

— В которого попала первая пуля.

— Из какой роты?

— Мы не из роты. Я из другого лагеря. Нет ли воды?

— Они говорят: чай, однако страшная бурда, — и он отвинчивает колпачок на фляге. — Пить опасно, смочи только рот.

— Дай хоть каплю.

— Погоди, сейчас…

Уже поздно: жажда заставляет забыть, что мне нельзя шевельнуться и я не могу протянуть руку. И мне поначалу кажется, будто подлый, бородатый фашист всадил мне в спину нож. Я хочу его выругать, но два рогатых стража колют меня штыками. Острия боли ударяют в потолок, отлетают от него и вонзаются в раны. Спешат, чтоб поскорей угодить в самый центр и поглубже вонзиться. Сейчас главное для меня не вскрикнуть, не осрамиться перед волосатым рубашечником, который только этого и ждет. Померк свет. Где-то далеко кто-то невидимый приговаривает:

— Вот ты и разбередил раны!.. Чего не подождал, пока не подам?.. Эка незадача, никого кругом!.. А я-то думал отвести душу…

Иди с богом, говорю я ему и себе, не нужен мне твой разговор! Не хочу ничего от тебя принимать и от всех вас, с той стороны — достаточно мне уж подавали! Не следовало бы просить и принимать из твоих рук и эти помои. Не верю, что твои руки остались чистыми, наверняка замараны кровью старых мусульман, которых вы резали у мостов, а вот расплачиваться за вас пришлось мне. Шайо и мне…

Боль постепенно утихает, улегся гнев, охладела и голова. Лежу неподвижно и, чтоб скоротать время, завязываю с самим собой нечто вроде тихой беседы. Наш народ, как жаждущая земля, трескается сначала вдоль, потом поперек. Разделится на две части, потом еще на две. Бывает подобное и у других народов, но у них такое случается не столь часто, как у нас. Мы, будто это утверждено на веки веков, как два противоположных магнитных, взаимно друг друга отталкивающих поля, Если не подерутся два родных брата, обязательно вцепятся друг другу в глаза двоюродные; если их вражда не погаснет до третьего колена, взрыв будет тем более сильным. А дело объясняется просто: одна сторона хочет сегодня быть с сытым брюхом, а другая печется о чьем-то завтра, с царством небесным и чистой совестью. Мы боролись за это завтра и делали все чтобы привлечь вас на свою сторону. Пытались это делать при помощи доводов, песнями и, наконец, страхом — не получилось! Игра продолжается, и еще не известно, кто кого. Завтрашний день настанет в любом случае. Много вы причинили нам горя, рубашечники, да и мы вам тоже. Для нас, здесь, это уже прошлое, если рассуждать здраво, а ненависть, как и любовь, всегда имела у вас преимущество перед разумом и была постоянней его. И у нас тоже, потому что мы братья. Так не лучше ли нам помолчать?

Вдали жалобно плачет паровоз, его гудок устремляется вверх, в небо, а потом ниспадает длинной дугой причитаний и теряется где-то за горой. Тем временем река набралась сил и двинула скобяной товар к Плаву, и летят со звяканьем вверх тормашками сковородки, кухонные плиты, железные трубы и пушки — в пропасть.

II

Двери вагона оставили открытыми. Часовых нет, они и не нужны — убежать мы не можем, даже если бы нас просили. Поезд рысит душной равниной. Долины и пади, земля гола, пустынна: ни домов, ни людей, ни скотины — ничего, кроме проплывающих мимо высоких тополей. И только когда я поворачиваю шею и смотрю через плечо, вижу, как от серой крыши вагона отматываются полосы тусклого неба. Знаю, это не настоящий Бабич, но этот, точно ночной кошмар, упорно не желает отвязаться. Сообразив дьявольским умом, что я не могу схватить его правой рукой, он постоянно туда подползает. И всю ночь в облике животного подстерегает меня, когда я засну. Я надеюсь, что день принесет мне избавление, но морок не стесняется даже света. В руке держит грязный котелок, в нем темная каша — смесь мочи и дегтя, он подносит его мне и что-то бормочет. Закрываю глаза, чтобы не смотреть и чтоб не стошнило. Стискиваю зубы: не пропустить бы в рот ни капли этой мерзости. Днем это нетрудно, я страшусь ночи — знаю, он рассчитывает застать меня врасплох. Откуда-то появляется Видо Ясикич и отгоняет его. Потом смотрит на циферблат больших часов, высчитывает, ждет и что-то шепчет про себя. Мне неловко ему жаловаться, не ябеда — если не способен сам за себя постоять, тогда нечего меня защищать. Ясикич видит, что задумал Бабич, выхватывает у него котелок и бросает в реку.

Снаружи повеяло прохладой, ее принес вечерний ветерок. Кто-то надел пеструю рубаху и откашлялся. Знаю, он четник, только притворяется, что смотрит на меня озабоченно. Других здесь нет. В небе плавает сплошь переплетенное проволокой окно.

— Сейчас тебе лучше, — говорит четник.

— Коли думаешь, лучше, значит, лучше.

— Доктор сказал.

— Этот немец? Наплевать ему, лучше мне или хуже!

— Нет, это наш доктор, наше горе-гореванное. Что-то ему вдабливали в голову.

— Здесь был Ясикич? Паренек…

— Сын учителя из Меджи?.. Нет, он в другом вагоне, с коммунистами.

— И я оттуда, я тоже коммунист!

Пусть не думает, что хочу скрыться, как Влахо, и пусть не глядит на меня с жалостью! И я смотрю на него и жду, чтобы увидеть, как его лицо сначала станет удивленным, а потом ненавидящим. Жду напрасно, ничего подобного не происходит.

— Такое теперь надо скрывать, — говорит он.

— Да ну? А зачем?

— Разные тут между нами. Каждый третий готов стать доносчиком…

— А ты что, лучше?

— Лучше, конечно: я сидел в тюрьме.

— В нашей? Никогда тебя не видел.

— До тебя. Семь лет отбыл на каторге!

— Невинно?

— Не сказал бы, что невинно: за то, что убил одного гада.

— Большого гада?

— Не больно-то большого: унтер-офицера, въедливого пса, который жить не мог без мордобоя. Главным его желанием и величайшим наслаждением было избить черногорца. В те годы, сразу после первой мировой войны, когда я пошел в низшее военное училище, среди унтеров было модно издеваться над черногорцами. И почему бы нет? Одни — битые вояки Франца-Иосифа — хотели бы отомстить сербам за поражение, но не осмеливались да и не могли, вот и отыгрывались на черногорцах; другие — победители на салоникском фронте — привыкли кого-нибудь тиранить, а кого другого, как не черногорцев? Они ведь для того и созданы! И считалось это у них как аттестат зрелости, сразу и диплом и реклама: если отдубасишь черногорца, значит, твердый орешек. Таким был и тот унтер. Терпели его, и все сходило ему с рук, у людей семьи, ничего не поделаешь, приходится глотать, хоть потом мучает стыд и так до самой смерти человек страдает! В ту пору я был холост и поплевывал на все, потому и поклялся ему не уступить. Начали мы с кулаков, а когда я понял, что он сильней и меня не пощадит, выпустил в него четыре пули, чтоб освободить от него других.

— И хорошо сделал.

— Но заплатил недешево. И запомни: не жди никогда награды за добро. Дорого приходится платить, ежели ты твердо решил, или ненароком получилось, совершить доброе дело. Обязательно, хоть ты лопни, даром не пройдет. Я Милош Джидич из Аса, а ты кто, откуда?

Говорю ему, кто я. Он вглядывается в меня и удивляется, как это не догадался, что я сын Сайко Доселича.

— Ей-богу, сразу почувствовал: тут какая-то загвоздка.

— Не вижу никакой загвоздки!

— Загвоздка для меня, — говорит Джидич. — Два дня ломаю голову: знакомый человек, знакомый голос, а в жизни никогда не видел. Знал я о тебе и слышал, что ты есть, но встретиться не довелось. И не удивился, что ушел в лес…

— Зато удивился, когда услышал, что я в тюрьме.

— Точно! Сайко никогда бы так не поступил.

— А может, я так поступил именно из-за того, чтоб не сказали, наследственная, дескать, болезнь.

— Гм, наследственная… Знал я Сайко хорошо, и Вукалицу Марковича, и Вучко Джемича. Заглядывали они ко мне на ужин, посылали за табаком или отнести кому письмо. Перевелись сейчас люди, чтоб вопреки всему быть свободными! Перебили их, и не будет их больше… А мне повезло, что познакомился с Сайко. И тем, что жив, коли есть в том какой прок, а я полагаю, есть, — обязан более всего ему, и вот почему: когда я узнал, на какой срок меня осудили, показалось мне, не смогу выдержать. И всякому, кто меня знал, это тоже так казалось. А попав в Зеницу и наглядевшись на часовых и конвойных, на тюремщиков и надзирателей, писарей, начальников и на всю прочую наипоганейшую на свете свору — заключил, придется мне каждый день хочешь не хочешь убивать по меньшей мере трех. И решил я так: потерплю малость, может, улыбнется счастье бежать, а там отыщу Сайко Доселича и останусь с ним… И когда доходило до того, что хоть режься, я думал о Сайко и успокаивался… Так проходили день за днем, год за годом, пока не отсидел положенное. А Сайко погиб как раз в ту зиму, когда меня выпустили.

Он кажется мне слишком проницательным. Не знаю. Может, я говорил во сне: человеку неведомо, что его сдерживает или заносит. Его голос смешивается с постукиванием колес. Правда, их окутали ватой, чтоб не так скрипели. Все наконец утихает, даже боль, если не шевелиться. Звезды тоже занимают свои места, рассеянные на первый взгляд с небрежностью, прикрывающей сухую строгость рассчитанного равновесия. Их сияние я чувствую закрытыми глазами всю ночь во сне, в свежем воздухе. Но вот они бледнеют под шелком рассвета, всегда такого неповторимого. Их сияние переливается синью и серебром, окрашивает небо, спускается ниже и ширится по земле.

— Море! — восклицает Джидич и указывает на море здоровой рукой.

— Ты уверен, что море?

— Не знаю… Уверен! Что еще может быть другое?.. Красиво! Если бы не пришли эти, никогда бы и не увидел.

— Значит, ты был в группе смертников?

Да, был. А разве не состою в ней и сейчас?.. Кто из людей в ней не состоит? Все! Это их и уравнивает, как гладь залива в Салониках, стирая все горести.

Вдали светится краешек бледного неба, он словно загнут между двумя голыми румяными горами. Между морем и железнодорожным полотном пышный зеленый пояс огородов. Замелькали лачуги с плоскими кровлями, заросший кустарником овраг и сплошные дома. Бегают собаки, во всем похожие на наших… Мы на тихом ходу въезжаем в пригород. Стены у многих зданий надтреснуты, оконные рамы выбиты, балконы покривились, видны воронки от бомб. Перед домами с целыми окнами на проволоках висят стираные рубахи. Странно, или мне так кажется, что существует почти нормальная жизнь в домах, комнатах, с рубахами, которые сушатся перед окнами, с женщинами, которые готовят обед и возятся с детьми, с горшками и мужьями. На какое-то мгновение я представил себе, что эти рубахи на проволоках, прикрепленные защепками, висят с начала войны, когда все мы вступили в группу смертников и начали приобретать другие привычки.

Железнодорожник-грек, с туберкулезным румянцем на щеках, стоит между штабелями досок и подает кому-то заговорщические знаки, закамуфлированные и запутанные до того, что их невозможно понять. Паровоз уткнулся наконец в груду строительного материала и остановился: вперед не может, назад не хочет! Несет затхлостью складских помещений. В хвосте состава часовые откатывают двери вагонов и с криком выгоняют людей. Требуют поскорей становиться по пяти в ряд, отставить разговоры и шагать. Слышна ругань: «Собаки! Проклятые! Шайзе! Шайзе! Шайзе!..»

Шаги затихают наконец вдали, наступает тишина. Джидич радуется, думает, что про нас забыли. Но я-то знаю: лукавая лисица-судьба любит дурачить. Если не чем иным, то хоть пустой, тщетной надеждой. Обещает писанку, а потом хватит тебя по лбу тухлым яйцом.

III

Пока мы соображаем, как нам выбраться и куда спрятаться, кашлянул часовой, напоминая о том, что мы не забыты. Кругом тишина, но где-то далеко, будто во сне, воют автомобильные сирены. Одна из них громче других: и я догадываюсь, машина ищет нас. Ее слышно все отчетливей. И вот она подкатила к самой двери вагона, и мы, без особого напряжения, переселяемся на скамейку за кабиной водителя. Поднимая пыль, неторопливо едем по безлюдным переулкам и широким бульварам мимо пристани. На площади Вардар нагоняем нашу колонну. Голодраное воинство застопорило в центре все движение. Все ждут, не только машины, но и пешеходы. На тротуарах скопилась большая толпа смуглокожих жителей. Некоторые женщины плачут, наверно, их мужья или братья в плену. Плач ширится, льют слезы причесанные дамы, ревут дети: вопли и рыдания несутся такие, будто у всех умер кто-то близкий. Перед лавками стоят пекари, слесари, старьевщики, продавцы воды и ошеломленно смотрят на толпу оборванцев, словно между остриями штыков увидели вдруг свое близкое будущее.

— Что это с ними? — удивляется Джидич.

— Кажется, нас жалеют!

— Гм, надо же было сюда добраться, чтоб кто-то пожалел!

— Не пожалели бы и здесь, если бы знали, кто мы.

— Какие есть, такие и есть, только дороговато расплачиваться.

Взъерошенные кипарисы торчат, как зеленые ножи. Между ними сереет разделенное оградами кладбище времен прошлой войны. Дорога упирается в казармы. Издалека поблескивает колючая проволока, по высоте ограды угадываем, что там будет наше место жительства. Грузовик въезжает под сводчатую арку посредине здания во двор. Вместо цветника в центре нечто вроде мертвецкой, вместо фонтана — металлическая цистерна на столбах. Все пространство окружено строениями с зарешеченными окнами и разделено на дворы с высоким ограждением и сторожевыми вышками по углам.

Нам помогают сойти и разрешают сесть в тени на траве. Трава сухая. Пахнет известковой пылью и пеплом. Наверно, что-то жгли поблизости, так по крайней мере по запаху кажется. Увядающая листва на деревьях недвижима.

Свист прорезывает в тишине длинную борозду. С грохотом отворяется дверь в соседнем здании, и оттуда высыпают греческие лагерники, точно дети из школы. А может, это и есть школьники, или еще вчера были школьниками — все молодежь. Построились длинными прямоугольниками, делают гимнастические упражнения. Пронзительный голос выкрикивает: «Ена-диа, ена-диа», и резкий шум движений сопровождает команду. Голос перемещается, эхо, удвоенное окружающими стенами, придает ему какую-то нереальную интонацию. Мне кажется, эта интонация, верней, нечто ужасающее в ней растет, становится доминирующим. Ена-диа, раз-два, не шути, не дома у матери, хватит бездельничать да разгуливать на свободе. Лечь-встать, лечь-встать, присесть-встать, ошибается тот, кто думает, что ад под землей, он здесь, создают его люди и будут создавать во веки веков. Лечь-встать, лечь-встать, пока не затошнит, присесть-встать, присесть-встать, и еще три дня после смерти…

Наконец раздается команда «вольно». Ряды рассыпаются, люди расходятся, слышится живой разговор. Он приходит как облегчение. Пожимают друг другу руки, болтают, смеются, как ни в чем не бывало. Кто-то заиграл на гребешке, совсем как у нас на маевках и полулегальных сходках. В другой стороне играют на губной гармонике, которую контрабандно пронесли и сейчас прячут в толпе, как это делали в свое время мы. Собирается хор, они поют, как пели наши македонцы в саду старой медицинской студенческой столовой у Славии. Шутят и громко смеются. Это то, что лечит, — нет среди них унылых. Вот так примерно выглядели мы на Ада Циганлии [24] за стеной следственной тюрьмы, где среди лета не было лета и где, приходя в себя после побоев в Главняче, мы пели. И в беранской тюрьме было весело, там мы играли в «утки». Я даже расстроился, когда меня выпускали, — не шутка, расстаться с такой компанией, уйти из жизнерадостного мира во враждебный u суровый!

— Это ваши, коммунары, — говорит Джидич.

— Почему думаешь?

— Знаю точно: им принадлежит патент веселиться в тюрьме. Придумывают какие-то игры, чтоб быстрей проходило время, и никогда не теряют надежды, потому им легче, чем всем прочим.

— Ты где-то с ними хорошо познакомился.

— В Митровице, там у них была главная школа. И все дружные: стоит одному что-то затеять, пусть даже глупость, они его поддержат, и выходит все как надо и умнее умного.

Свисток возвещает о конце прогулки, и двор в мгновение ока пустеет. Второй — вызывает лагерников из другой казармы. Они молодые, без головных уборов, косматые; мне чудится, будто я раньше с ними встречался и знал в лицо. Один из них похож на Любо Царичича, другой на художника-графика Драгана. Нет, это не Любо, он погиб на Плевле, а другой больше походит на Драгана в ту пору, когда он носил у памятника князя Михаила плакат «Долой фашизм!». Полплаката в давке у него оборвали, осталось только «Долой», но Драган размахивал плакатом, как будто все в порядке… Может, и в самом деле это он? Чего только не бывает? Ведь не все наши погибли, кое-кто ускользнул из лап Вуйковича [25]. Если удалось добраться сюда мне, удалось и Мине Билюричу, и, наверное, еще кой-кому. Окликнуть бы, но боюсь ему повредить — кто знает, как он сюда попал и под какой фамилией числится?..

— И у них есть свои четники, — говорит с печалью в голосе Джидич.

— Вряд ли. Не такие греки дураки!

— Не от ума это зависит, тут иное дело. Взаимная связь: как только одна сторона становится сильнее, тотчас поднимается другая и стремится ее пересилить.

— Может, и растят мелкую рыбешку: провокаторов и тому подобных, но не такую орду, как наша.

— Мелочь вырастает быстро, не успеешь и оглянуться.

— Хочется тебе, чтоб они у них выросли!

— Хочется мне отсюда бежать, как только поправлюсь. Дети мал-мала меньше у меня остались, понимаешь, на хлеб им надо зарабатывать! А как убежишь, если они вместе с немцами кинутся меня преследовать? Требовать пропуск! А откуда у меня пропуск?

Прибывает наша партия. Едва идут, разморенные от жары, бросают торбы, бросают все, обезумевшие от жажды. У воды настоящая свалка. Те, кто не в силах двигаться, валятся на землю в тень и лежат, позволяя на себя наступать или через себя перескакивать. Пришли Шумич и Грандо — нет мочи даже выругаться, плюнуть — и легли пластами.

Молодой лагерник поворачивается к нам, он больше не похож на художника-графика Драгана, ничего общего. Впрочем, я и раньше где-то в глубине души чувствовал, что это не Драган, не может быть им. И все-таки и сейчас в общем говоре я улавливаю отдельные термины, лозунги, интонации и слова, присущие только нам. Стало быть, они переняли их, но у кого другого, как не у Мини? Радостный гул их голосов напоминает мне актовый зал факультета на Васиной улице, после победы на выборах в союз…

Одно здание стоит в стороне, оттуда на прогулку не выходят. Окна распахнуты, сквозь решетки видны люди. Не знаю почему, но мне кажется, что Миня именно в этом здании.

— Хотелось бы мне, — говорю, — попасть туда.

— Жаждешь заниматься гимнастикой? — усмехается Джидич.

— Для нас, прибывших из тюрьмы, было бы неплохо.

— Даже отлично, — подначивает Шумич. — Просто не могу себе представить, как будем здесь жить?

— И я не знаю. Однако нужно…

— Не нужно, — возражает Шумич. — Жить как раз и не нужно!.. То, что мы здесь, — случайность, подарок. А дареному коню в зубы не смотрят, хотя, клянусь богом, кадить им за это мы не станем, ежели не кадим даже кадиям [26]… А то здание, куда смотришь, — тюрьма. Билюрича там нет, лишь греки. Их выводят только на расстрел.

Я смотрю на здание с распахнутыми окнами и различаю людей в рубахах с короткими рукавами. Они держатся за прутья, смотрят на нас и машут руками. На втором этаже кто-то пускает зайчика за ограду, в недоступные пределы…

Хорошо, что Миня не с ними. Пусть останется жить… Необходима хоть капля надежды, чтоб удержать дарованную мне клячу еще день-другой. Ничего у меня нет, кроме этого.

Не могу смотреть в это небо!

IV

Восточная часть лагеря застроена длинными приземистыми конюшнями. Оттуда к нам устремляются рои мух, крупных u блестящих, они быстро и с силой летают, а садясь, прилепляются как полумертвые и не хотят улетать. Солдаты третьего призыва, или четвертого — если такой существует — сгорбившиеся, старые немцы, больные подагрой, угнетенные заботами, приводят строевых кобыл к цементным корытам на водопой. Потом ведут обратно в тень, чтобы привести других. На площадке между конюшнями торчат дула зениток. Через них перекинуты камуфляжные сети, натянутые на колья. Там же белеет с десяток палаток, наверно для зенитчиков. Дальше ничего не видно, слышна только учебная стрельба. Судя по ней, могу приблизительно, так мне по крайней мере кажется, представить себе невидимые отсюда гору и долину. Пулеметы расставлены по хребту. Снизу к ним подходит пехота, ведя беглый огонь. Время от времени ухает миномет.

Но вот закончился и этот бой. На земле наступает минута покоя и тишины, и тут же начинается новый. Появляются люди из Мостара, Невесинья и Фочи в синих штанах с мотней. Одни катят катушку колючей проволоки, чтоб укрепить ограду со стороны греческого лагеря; другие выравнивают лопатами двор; третьи, взвалив на голые плечи тюки соломы, тащат их в казармы. Сидели бы преспокойно в тени у стены, покуривали бы да глазели или делились воспоминаниями, так нет, надо крестьянину работать! Не может не поковырять землю, пусть даже лагерную, не может не огородиться — огородит и самого себя, если нет скотины. Старая привычка превратилась в инстинкт, от которого непросто избавиться, даже в измененных обстоятельствах. Запах сыра, шуршание соломы, звяканье кирки, звон, лопат — во всем они ищут и находят каплю того, что осталось для них у берегов Неретвы и Дрины.

Присмотревшись получше, я понял, что не они главные виновники: они устали, угрюмо молчат и, если бы смели, огрызались бы. Главные другие, что расхаживают, ничего не делая, у ворот, только кричат, размахивают руками и грозят. Похожи на наших четников, хотя не знаю, прибыли они с нами или черт, принес их еще откуда-нибудь. Удивляюсь только, как удалось им сохранить довоенные кокарды. Ухарски нацепили на шайки, и это им подходит. У одного самый разнастоящий жандармский китель, довольно помятый, поскольку прошел через дезинфекционный котел, а еще хоть куда. Его хозяина не пропускали через горячий пар, и потому он важничает и кочевряжится, будто ничего не произошло. Сохранил мрачный взгляд, Которым пугал прохожих и деревенских ребятишек, и лихо закрученные вверх усы — они ведь тоже часть его военного снаряжения!

Тут же глазеют, диву даются зеваки. Среди них Бабич, в тяжелом зимнем пальто. Нахмуренный. В ту ночь, когда его привели в Колашин, пальто было совсем новое — удивляюсь, как его не отобрали? И костюм еще сохранял следы утюга. В ту пору его объявили усташем — чтоб оправдать избиение, — хоть и знали, что он брджанин, служит в Дубровнике и приехал в отпуск к замужней сестре в Беран. Славно отдохнул!.. Сейчас он бредет вдоль ограды и время от времени кивает головой, словно соглашается с невидимым собеседником, и привлекает внимание жандарма, который смотрит на его исполосованное царапинами лицо и осоловелые глаза близорукого человека, которому разбили очки.

— Ты что тут делаешь?.. Кому киваешь? Тебя спрашиваю!

— Ищу известковую печь, — говорит Бабич, глядя куда-то в сторону.

— Нечего тебе тут искать!

— А разве она не за проволокой?

— А тебе хочется на ту сторону?.. Да еще известковую печь. Какую печь?

— Ту, куда бросают мертвых.

— Убирайся-ка отсюда подальше, — сердится жандарм, — и не мешай работать, не то выпрет тебе это боком, — и орет: — Понятно?

Бабич пятится. Губы у него дрожат, как в ту первую ночь, когда его привели. Был он весь синий от битья, лицо в ссадинах и шишках, из десен сочится кровь, но его снова потащили в караульное помещение, которое мы прозвали «голубятней». И вскоре послышались удары мокрой веревкой по телу и больше ничего — рот ему, наверно, заткнули тряпкой или его же носками, как это у них практиковалось. Может, эти воспоминания и побудили Шумича подняться и накинуться на жандарма.

— Чего ревешь, как медведь? Не видишь, что он не в своем уме?

— Все мы не в своем уме, — оправдывается жандарм, — а порядок надо соблюдать. Будь мы умными, не сидели бы здесь.

— И ты, выходит, тоже…

— Именем закона, не смей меня впутывать! Я выполняю свой долг, и только!

— Ты и долг?! Упаси бог!.. Кто тебя такого отыскал и назначил следить за порядком?

— Спрашивай у немца, коменданта, и Милана Жунга, если тебе не нравится!

— А кто этот Жунг, хотелось бы знать?

— Унтер-офицер королевской армии и комендант лагеря, а сейчас отойди, не то выпрет тебе боком.

Это у него такая приговорка: «не то выпрет тебе боком!» Под стать его закрученным усам. Сам он ее не придумал — на это мозгов у него не хватит, — а наверняка заимствовал у начальства. В той профессии, которая наводит среди людей порядок, не имеет значения, политик ты или жандарм — все искусство сводится к одному: запугать и властвовать! Главное убедить человечишку, что он жалок и с ним всегда может произойти нечто похуже того, что есть. Оглушенный страхом, он глупеет и, даже отбиваясь, сам себе затягивает на шее петлю. Угроза осуществляется, и его постигает худшее. Усугубить худшее всегда найдется возможность. По самое горло, а кой-кому и по уши. Страх же все равно продолжает расти. И всю нашу цивилизацию следовало в общем-то назвать страхолизацией, потому что она целиком основывается на страхе.

Злобный, треххвостый, как плеть-тройчатка, свист, напоминающий тот, из лагеря греков, рассекает журчание Дрины и Неретвы и заставляет меня в ужасе спешить изо всех сил под защиту йодоформа и Джидича. И я спрашиваю себя: почему я бегу?..

Смотрю в окно: хаос человеческого муравейника остановлен новым свистом, люди строятся в длинную колонну по пять человек в ряд. Колонна делится на квадраты по пять рядов и остается стоять под палящим солнцем. Сначала никто не думает о наказании. Потом это представляется как предупреждение или как время, данное для размышлений. После часа стояния, люди напоминают армию призраков, которая молится неумолимому богу силы, а он далек, безразличен и делает вид, что не замечает их. Проходит еще полчаса. Падает Бабич. Шумич и Цицмил по чьему-то приказу оттаскивают его к стене в тень, под больничное окно. Суют под голову кирпич, покрыв полой его пальто. Я свешиваюсь из окна к нему и спрашиваю:

— Нашел известковую печь?

— Это похуже, — лепечет он.

— Хуже чего?

— Тс-с-с! Они создают державу!

— Какую?

— Создают на костях державу рабов! И это будет что-то новое, не держава старого типа, а жаровня!

Падают и другие. Дако уткнулся бородою в пыль, слетела, покатилась его шапка, обнажая седые волосы. Почанин и Черный отнесли его на его же одеяльце и, положив в тени у стены, вернулись обратно под палящие лучи. Падают и герцеговинцы, а они-то к жаре привыкшие. Грохнулся Влахо Усач — его уж тащат, нести нет сил. Стоят. Страх витает над ними, таращит глаза и запоминает, какие они слабые. Матерый, двужильный, он царил тут, когда нас не было, и останется до тех пор, пока от нас и следа не будет.

Свисток объявляет об окончании наказания. Поредевшие квадраты, изломанные ряды: не понимают, не верят. Кругом, как колоды, лежат люди, свист их пугает, они пытаются подняться и занять свои места. Ползут на коленях, тянут руки за помощью, стараются поднять поникшие головы — они-то больше всего их мучают! Ряды расстраиваются, около воды начинается давка, переходящая в потасовку, которая напоминает пьяную драку. Изнемогающие снова падают в пыль.

V

Каждый второй день приезжает машина, чтобы отвезти нас на перевязку. Едем через центр города в итальянскую больницу и возвращаемся обратно. Таким образом, что касается езды, мы относимся к привилегированной касте. Медицинские сестры неприятные, обиженные богом женщины в летах, и нам приходится отдуваться за все беды, с ними в жизни приключившиеся, А может, знают, что мы черногорцы, и мстят за восстание или опасаются наших вшей — они морщатся, кривят от отвращения нос, будто никогда не видели ран и крови, издалека подцепляют защепками бумажные бинты и с остервенением их рвут. А когда доходит до места, где бумага присохла, они дергают, сдирая образовавшуюся на ране корочку. Потом берут пинцет и ковыряются в живом мясе, не давая ему зарасти. Мне кажется, они делают это нарочно и с удовольствием. Не знаю, так ли? А может, постоянное общение с хирургами испортило им характер, или эту профессию заставила избрать их врожденная склонность?

Джидич порой на них покрикивает, обзывая курвами, старыми, злыми и никому не нужными лохудрами! Они каким-то образом догадываются о смысле его речей, но он, к счастью, не улавливает, что отвечают ему они. Я молчу — так все-таки лучше. Ведь моя жизнь — «дареный конь», и не важно, что на нем болячки. Нас встречают как нечистых, низшую расу, с презрением, и мне это тяжелей физической боли. Однако мы продолжаем ездить, не только по принуждению, но и по своей воле. Согласились бы ездить каждый день: как-никак видишь и слышишь по дороге что-то интересное. Акации бросают редкую тень на дорогу от Павломели до Зейтинлика, с моря или с гор дует ветерок — и до полудня дышать легко. У военного кладбища бегают босые дети с белыми козами на веревке. Им сказали, что мы сербы и черногорцы, им это любопытно, и они нам кричат: «Ясу, серей!» или «Зито, мавровуни!» — и машут руками. Этого достаточно, чтобы убедить нас, что мы еще не совсем пропащие.

По Вардарской площади ходят старые автомобили на угле. Эти смешные машины забавно подпрыгивают, как блохи. По тротуарам ходят женщины с голыми руками и волосами под мышками, все красивые, очень красивые, но недоступные и таинственные. У лавок пахнет свежим хлебом и яблоками. Хлеба — сколько душе угодно, и, хоть это невероятно, его не расхватывают. Иногда шофер заезжает в боковую улицу и останавливается у трактира, чтоб пропустить рюмочку шнапса. Молодые греки, с зализанными волосами, подходят к нам с видом огорченных родичей и, улучив минуту, суют нам кто ломоть хлеба, кто кулечек жареных каштанов, а кто пару сигарет или кусок бисквита. Уличные продавцы, ради собственной выгоды, нас рекламируют как сербов и черногорцев, бывших мятежников — андратео, а ныне — пленных — эхмалотус. Тогда все разом начинают нас утешать на греческом, македонском или французском языках:

— Ми фовасе, серви, не бойте! N'ai pas peur! Tout serra bien!

— Мие сме братя, nou sommes fratelli: Russe, Americaine, Inglezo…

— Оли мази, оли мази — tont serra bien! — будет все хорошо!

По всему видно, что город, да и весь мир, в лапах зверя, который до того окреп, что больше этого не скрывает. Поскольку все ходят с непокрытыми головами, Джидич заключает, что греки — коммунисты. В первые дни он тревожился, но потом убедился, что это не так уж плохо. Подкупила его их простодушная, ни в чем не сомневающаяся и ничего не анализирующая любовь и детская доверчивость к людям. И он вообразил, что должен стать их доверенным лицом и проносить весточки в лагерь. И теперь его что-то заставляет приукрашать и преувеличивать эти вести. Фантазия, работающая быстрей машины, подсказывает ему, что готовится десант союзников, что высадится он неподалеку от Салоник, здесь откроется фронт, и Европа, как в первую мировую войну, будет освобождена в течение месяца. Знаю — он спешит ради своих малых детей, однако надежда изворотлива, и она порой теплится и во мне. И я начинаю верить в то, к чему так стремятся люди: к взятию Бастилии, выстрелу «Авроры», Сталинграду, а как иначе?! И разве наше восстание не было чем-то подобным? Ни на что хорошее я не надеялся в канун битвы у Црвеног Прла. Ни потом, когда мы загнали их в казармы. Страха мы натерпелись тогда, а все-таки научили их поднимать руки. Может, доживу увидеть такое еще раз.

В черте лагеря надежда бледнеет и с первых же шагов покидает меня. По раскаленной земле бродят, шатаясь, голодные люди в лохмотьях. Головы ссохлись, уменьшились и с трудом держатся на опущенных шеях. Черты лица искажены до гримасы, носы вытянулись, в опустошенных глазах зияет голод. Сначала обманули их мы, когда подняли на восстание, сказав, что это борьба за победу; потом их обманули офицеры, когда повели против нас, тоже к победе. Потому сейчас они никому не верят и ни на что не надеются. И снуют с порожними торбами и огромными глиняными мисками между водопроводом и нужником. И это еще из тех, кто покрепче. А в тени, вдоль казарменной стены — у бани и мертвецкой, — лежат те, от которых исходит тяжелый смрад, привлекающий рои мух из конюшен и с пустыря, где свалка. Редко кто пытается их отогнать, просто прикроет лицо, и все. Лежат в лохмотьях на пыльной земле, грязные, изнуренные страхом ожидания, что вот-вот раздастся свисток. Они заняли и лестницы. Дежурные и полицейские гоняют их, грозя позвать немца Лулаша, и они, перепуганные, уползают, но на их место приходят другие, остановятся, чтоб передохнуть, тут же садятся, забывая, куда шли, и остаются. У амбулатории, прислонившись к стене, ждут в длинной очереди приема больные. Вдруг кто-то падает и потом, придя в себя, удивленно таращит глаза. В окно видно, как они бродят вокруг кухни и помойных ям. Там, наверно, они подхватили какую-то желудочную болезнь, и больница сейчас переполнена.

Земляк Гойко, жандарм из Пивы, в больницу не попал, сначала не было места, а потом не захотел:

— Чего я там не видел? Все равно спасения нет!

— Не теряй надежды, Василие, от всего люди спасаются, — говорит ему Гойко.

— Нет, со мной все кончено! Но ежели, даст бог, ты выйдешь живым, скажи моим, где я умер… Пусть не думают, что меня кто-то убил…

С него и начался мор: по двое, по трое в сутки. По ночам люди не спят, слушают филинов на трубах и по их крикам определяют, сколько завтра будет покойников. Только по свистку удается поднять людей, да и то когда дают похлебку, а на перекличку выходить не спешат.

Свора дежурных и лагерных полицейских — власть которых, точно какое страшилище, выросла за одну ночь из ничего — разбегаются во все стороны и хватают всех подряд. Вытаскивают из-под лестниц, из шахт для угля, из нужников. Мне становится тошно, когда я вижу в окно, как, выбирая самых несчастных, они бьют их, чтоб неповадно было другим. Знаю, и все-таки не могу поверить, никак не укладывается в голове, что это те самые четники, которые отплясывали коло [27] вокруг убитых ими же. Теперь они уже не те. Нет кокард, нет бород, сошло и мясо, которое они наели, воруя скот да получая от итальянцев консервы и макароны. Остались кожа да кости да беда, извечная беда боли и страха, которая для всех едина.

Они привыкли строиться, делиться на роты и касты. Привилегированное сословие: командный состав, администрация, интенданты, полицейские, повара и переводчики. У них особые помещения, и столуются они отдельно, чтоб не видели, что они едят. Ступенькой ниже стоят санитары, во главе с Доктором и его зятем; Судья и радикалы с бородками, занимающиеся политическими прогнозами. Им разрешается заходить в помещение высшей касты, чтобы дать совет, разумеется небескорыстный. Третья каста: адъютанты, вестовые, командиры взводов, штатные доносчики и часть провокаторов. Им выдают пищу из общего котла, но повара их знают — похлебка у них выглядит иначе. Получают и добавок: объедки после высшей касты, это и дает им силы распевать по вечерам.

Сгинул Третий Коминтерн,

Сгинул красный Профинтерн!

И не реет красный флаг,

И побит наш злобный враг…

Из-за этих наполненных угрозами песен на нашей крыше собираются филины из окрестностей, чтобы им подпевать.

Ввели в обязанность отдавать честь, щелкать каблуками, рапортовать о численном, быстро уменьшающемся составе. Унтер Миле Жунг, головастый, розовощекий коротышка, каждое утро, вытянувшись в струнку, орет: «Бог на помощь, молодцы!» — совсем как на предвоенном параде, а персонал дружно рявкает: «Бог тебе на помощь!» Все знают, что это комедия: какие уж там молодцы и какой уж там бог, но этому фарсу они остаются верны в знак того, что якобы продолжается «старое доброе время», словно ничего не случилось. Словно надеются таким заклятием поднять его из могилы, над которой все еще гремит война. Таится тут и желание устранить каким-нибудь образом равенство, которое установили Грабли. Претит оно им даже здесь, на дне, в аду! Легче им терпеть Миле Жунга, Прибича, жандармов, кого угодно — пусть сядут на них верхом, только бы не равноправие. Поэтому его в первый же день задушили, и люди постепенно о нем забывают.

VI

Иду разыскивать Видо Ясикича, давно уж его не видел, даже соскучился. К тому же хочется какой-то перемены. Выходя из больничного смрада в лагерный, вроде бы освежаешься. Мне кажется, я ищу его с определенным намерением, и даже обольщаю себя чем-то похожим на надежду, и какой-то отрезок жизни освещается смыслом, напоминая о тех великих ясных днях, когда мне казалось, что человеческое бытие в мире сопряжено с определенной целью и я напал на ее след. Шагая, бережу рану, пронизывающая боль выстреливает в голову, хочется вскрикнуть. Останавливаюсь на минутку, жду, чтоб успокоилась, и продолжаю поиски. Боль не выкинешь в окошко, рассуждаю про себя, может, она и страх перед ней — это и есть то, что собирает нас в одно целое, подобно нашей коже, и выявляет то, что называется Я. Потому, наверно, болевые точки на коже чувствительней и многочисленней. Исходя из этого, опыт боли, страх боли и защита от нее могли бы служить источником милосердия и любви, семейных чувств, солидарности и товарищества…

Перед амбулаторией, хоть она и закрыта, стоит хвост, то ли заняли очередь, то ли просто убивают время. В общей палате, где скрываются лишенные фантазии ловчилы, тишина, на первый взгляд пусто. Увидев меня и решив, что это контроль, одни испуганно дергаются и натягивают на глаза одеяла, другие же остаются лежать неподвижно и молча терпят и мух, и оскорбления, и удары, безразличные к скуке и равнодушные ко всему, что не касается еды. Они дошли до такого состояния, когда человек враждебно относится к движению, к своему и чужому. Это следствие голода, ибо по природе своей они драконы, привыкшие нажираться до отвала. Лучше было бы им привыкать к голодовкам, как делали это мы, сидя по тюрьмам, но беда навалилась на них сразу и внезапно. Не готовились они к голоду, в голову им не приходило, потому что они равноречане, ракичане, унтер-офицеры и жандармы, потому что заостране и беране, милицейские и штурмовики, и думали, что заслуги по борьбе с коммунизмом дают им право жить до второго пришествия. Нет у них сил пойти к Доктору, болеют без его санкции и губят себя.

Лестницы помыты: вероятно, ждут посещения высокого начальства. Собрали весь мусор до последней соломинки, побрызгали двор от пыли. Около мертвецкой чувствуется запах карболки, как в свое время в Главняче. От яркого солнечного света все щурятся. Впрочем, в лица друг другу смотреть нечего, по ботинкам легче узнать, кто у власти и кого следует приветствовать, на этом и построена жизнь.

Я устал от хождения и осторожно опускаюсь на землю у стены в тени. И замечаю Липовшека: босой, обгорелый, он сидит на земле, уставившись на свои ноги. Пока я поднимаюсь, чтоб к нему подойти, он замечает меня и хочет удалиться.

— Погоди, — говорю я, — мы ведь не поссорились!

— Оставь меня в покое, — бросает он.

— Что ты мелешь? — бормочу я, сбитый с толку. — Ступай своей дорогой! Отвяжись!

— Да за что ты на меня сердишься?

— Нельзя, чтобы нас видели вместе.

— Мы и не были вместе, нынче впервые.

— Тебя здесь знают! Сейчас тебе это ясно? — и уходит.

Я стою, и мне долго еще ничего не ясно. Шарики в голове вертятся медленно, никак не смекну. Это от голода; так было и в прошлом году, потому я и сдался. Потом довелось прочитать: «Голод вызывает церебральное истощение, выражающееся торможением мышления и памяти и даже некоторым расстройством функций малого таза». Может, и у него церебральное истощение? Смотрю вслед, как он шлепает босыми ногами по горячей земле. Шаги неровные, судорога держит сведенной левую ногу в колене… Знают меня… Должно быть, слышал чей-то разговор и перепугался. Вот так: стоит только возникнуть какой-нибудь власти, как вокруг нее тотчас гнездятся доносчики со сведениями. Если это правда, то встреча со мной опасна и для других. Надо заранее исключить такие встречи и не ставить людей под удар. А чтоб не бежали от меня, как от зачумленного, и не проклинали меня, засяду в палате, как в тюрьме, и носа никуда не покажу. Пусть спасается кто может, лучше хоть кому-то выжить, чем всем погибнуть.

Нестерпимо яркий свет бьет с неба и отражается от белой пыли. Если на нее смотреть, она кажется ослепительной, раскаленной мглой, возникшей из загустевшего блеска, под которым скрываются капканы, сети да волчьи ямы. И прошлым летом было нечто подобное: Вукола Таслач, сняв шапку, просит меня: — Не заходи ты ко мне, Нико, неужто нет никого, кроме меня?! Всяк знает, что я бобыль, знают и солдаты и офицеры. Устроят тебе засаду, замечаю, шныряют они тут — пес по целым ночам заливается, и убьют запросто! Жалко, конечно, тебя, а себя-то жалею больше! Посуди сам: кто потом докажет, что я тебя не выдал? А ежели подозрение уж падет на человека, так навеки и останется. И как тень будет падать позор на детей и внуков, вопьется как клещ, и сам Лим его не отмоет! Я охотно дам тебе ломоть хлеба, дам и овцу, если нужно, зарежу и теленка, только избавь меня от такого проклятья моего очага, молю тебя всем святым, что у тебя есть вместо бога!»

А там и другие, словно научились у него молитве от нечестивого. Куда бы ни зашел, всюду ею меня встречают. У Таслача это было искренне, у других — удобная отговорка, чтоб не дать кусок хлеба. Научились лгать, сперва от страха, потом от скупости. Противно было слушать. «Твое молодечество и безумная храбрость, Нико Сайков, — говорил я себе, — людям в этом краю не нужны! Никого они не исправили и не исправят и не воодушевят на подвиги, а напротив: запугивают, огорчают, заставляют хитрить, идти на подлости, а это совсем не то, что ты хочешь, и не такова цель Партии. Прошли времена романтики, гусляров и гайдуков-разбойников, бросай винтовку!.. Это тоже храбрость: прийти, стать и сказать: «Вот моя грудь! Хотя она и бессмысленней всех прочих и неблагородна — храбрость жертвы, — но она не может никому повредить…» И если я скажу сейчас об этом кому-нибудь из наших, он рассмеется мне в лицо: «Хорошо поешь!..» Один Миня Билюрич мне поверил бы, потому что он меня знает, но где мне его разыскать?..»

Брожу по двору. Не хочу прятаться. Пока жив — хочу смотреть на мир открытыми глазами, всегда найдется что-то интересное. Вижу, как группа четников делит буханку хлеба. Их шестеро, чем-то похожих, не то родичи, не то земляки, а может, две черные тройки? Разрезали на шесть паек, но куски им кажутся неодинаковыми. Поскольку под сомнением справедливость делящего и его помощника, решили завязать одному глаза, чтоб объявлял, какую пайку кому дать. Каждый берет и смотрит недовольно, однако протестовать не приходится, таков перст судьбы!

Подходит Шумич и тоже смотрит.

— Сейчас все так, — говорит он. — Уверены, что на этом свете только слепые знают, где правда. Может, так оно и есть?

— Лучше бы нам не встречаться, — говорю я.

— Почему?

— Меня здесь знают!

— Думаешь, меня не знают?.. Плевать мне, я предпочитаю, чтоб меня знали и помнили. Да и как могут нас не знать, если с нами здесь тюремные надзиратели? Это тебе Влахо сказал, чтоб больше не встречаться?

— Нет, не он, я его не видел.

— Тогда Войо Бистричанин.

— И не Войо. Липовшек мне это сказал.

— Он малость чокнутый, в голове клепки не хватает… А эти составили наконец список, давно его уже составляют, теперь передали в гестапо. Они называют его «Черной книгой», но и для них она не белая! Из своей кожи не выпрыгнешь, и я не желаю ее менять. Я люблю ее такой, какая она есть. Гестапо, смерть, пуля в лоб — это нам грозило и в Колашине, и всюду по дороге. И мы не растаяли!

— Где остальные?

— И там и сям…

— Разбрелись…

— Так лучше. Влахо Усач сейчас парикмахером работает, сколотил деньжат и теперь никого из нас не узнает, дает взятки, спекулирует. Он наверняка спасется. И Войо торгует, тоже не теряется, за него не беспокойся. Цицмил занят на кухне, но долго не продержится — возмущается, что много воруют. Видо я передал на попечение Дренковича, не бросит его до смерти. Дако и Черный, те спасутся: земляки выбрали Черного командиром роты. Ловко, а? Дело в том, что четники боятся греков: кто-то им вбил в голову, что все греки — коммунисты, поэтому Черного и взяли как резерв — их защищать. Конечно, предварительно его постараются как-нибудь замарать. Я предупреждал его, а он думает, что я завидую. Черный туповатый, как говорится: хоть лоб широк, да мозгу мало, и к тому же любит командовать. И в партизаны, верно, пошел ради этого, а чуть поприжали, дезертировал…

Вот нас и осталось всего двое. А началось это до Черной книги и не только страха ради. Я знаю почему: мы осточертели друг другу — общие воспоминания, тюрьма, Бреза, «голубятник», вызовы на допрос, звяканье кандалов, и не удивительно, что хотим все это позабыть.

VII

Утром, вместе с рассветом, с восточных гор Халкидонского полуострова приходит свежая струя воздуха. На акациях и тополях у окна оживают листья и чуть колышутся ветви. А деревья напоминают девушек, когда те стоят в ожидании — вот-вот к ним пристанут парни и они будут вырываться, хотя и не очень. Надеюсь, что день будет ветреный, облачный, но напрасно, он точь-в-точь такой же, как и вчера и позавчера. На небе ни облачка. А зелени здесь слишком мало — чтоб как-то смягчить яркий свет, умноженный отражением от стен, каменных глыб и белесой под толстым слоем пыли земли. Солнце пылает, духота, все накалено до белого каления, невозможно смотреть. Такое впечатление, будто солнце осыпает все вокруг мельчайшей пылью негашеной извести или горячим инеем., который тает только после заката солнца.

Свисток объявляет о побудке. По двору тащат четыре кадки с водой — для четырех рот. И тут же приходят грузовики, чтоб отвезти на работы. Возникает паника, свалка там, где можно спрятаться. Охота на людей сопровождается ворчанием на немецком языке и лаем на сербскохорватском, крики нарастают, врываются в дверь нашего лазарета. Вместе с ними врываются полицейские и дежурные, чтобы убедиться, не прячется ли кто в соломе. Наконец нужное количество рабов отловлено, и торговцы с невольничьего рынка удовлетворены. На обезлюдевшем дворе воцаряется тишина. Спасшиеся от работ и обязательных палок забираются кто куда, чтобы дождаться ночи. И ждут ее с какой-то надеждой — она чуть милосерднее лагерного дня: с сумерками стираются проволочные заграждения, исчезают сторожевые вышки, не видно обслуги, не слышно свистков, растворяется все пугающее, мучающее. Огражденное пространство напоминает в темноте мертвое болото, над которым кричат филины, предсказывая, что будет завтра: станут ли выносить из мертвецкой наших покойников или выводить из каземата на расстрел греков.

Это повторяется изо дня в день, меняются только больные в лазарете. Кто-то постепенно выздоравливает — Доктор ждет не дождется, чтоб отправить их в рабочие группы. Они умоляют оставить их еще хотя бы дня на два, потому что в порту Толстый бьет рейкой, в Дудуларе стегают плетью, а в арсенале на Гефире Кривой колотит чем попало и обязательно найдется такой, кто любит помучать и вызывает опасное желание ответить на удар ударом. Об этом приходится думать постоянно, и потому глаза отъезжающих полны страха и зависти к больным. А кой-кому с каждым днем становится хуже и хуже. Обычно умирают вечером или ночью, словно выкрадываются из жизни, когда никто не видит и не слышит. Их относят сначала в покойницкую, а на другой день, после обеда, везут на военное кладбище. В тихие дни слышно, как взвод солдат отдает им на Зейтинлике посмертные почести. Три залпа холостыми завершают полосатую череду их дней и ночей. В первый миг это кажется торжественным, но усиливающийся шум в городе или лагере тут же поглощает биографию покойного и все с ним связанное без остатка.

Все предается забвению, и время неумолимо уравнивает тех, кто ушел недавно, с теми, кого нет уже давно или кто еще вовсе не появлялся. Страшнее забвения — равнодушие, иными словами — преднамеренное забвение, враг всяких воспоминаний. Вначале я думал: равнодушие разумно, может быть, и так, но мне все-таки оно не нравится с тех пор, как я столкнулся с ним ближе и заметил, как оно меня охватывает. Равнодушие, в сущности, немощь, убожество, измельчание, отсутствие сил сохранить в памяти тепло, черствость души, нежелание проявить хоть немного чуткости.

Смотрю безучастно, как они лежат и ждут, и хоть бы что. В уголках их глаз сохнут навернувшиеся слезы, а я прохожу мимо, как санитар или врач. Временами они бредят, зовут на помощь мать, вспоминают родные горы, скликают овец, говорят ласковые слова детям или телятам, а меня это не трогает, не волнует, во всяком случае, как прежде. Привык, притерпелся, все стало безразличным, ничто не бередит душу, а это уже наполовину смерть. И я почти не чувствую неловкости, когда родичи покойного приходят забрать оставшиеся вещи: торбу, кошелек, пояс, рубаху и ботинки, если они не совсем никудышные.

Утром затонцы принесли некоего Вуколича, сказал, будто родом из Меджи. Смотрю на него издалека и вблизи, пытаюсь вспомнить, решаю: нет, не из Меджи. Не похож на Вуколичей, ни на кого не похож: лицо сведено судорогой, губы кривятся от боли, густые усы топорщатся, лоб в морщинах. Он беспрестанно мечется, стонет, мои вопросы остаются без ответа. Глухой либо в лихорадке. Передо мной встает загадка, и я начинаю думать: что это за человек, который жил, а теперь умирает под чужой фамилией? Моя долго спавшая фантазия приписывает ему необычайные качества и создает из ничего прошлое. Неладно лишь с будущим, даже самая богатая фантазия тут уж не поправит — человек явно умирает и, кажется мне, не своей смертью.

— Он из Меджи, — прерывает мои мысли Вуйо Дренкович, — ты его не помнишь. Вуколичи переселились в тот год, когда я с матерью уехал в Метохию. Их было два брата, этот младший, Милан. Эй, Милан, объелся, а теперь сердце с перцем, душа с чесноком…

— Мог бы сейчас и не насмехаться, — прерываю я его.

— Я не насмехаюсь. Так оно и было.

— Кто тут может объесться?

— Его на днях поставили поваром. Спал и видел одну кухню, как иной крылья! Две трети здесь только и грезят стать поварами. Его устроил по протекции Прибич или еще кто-то из родичей. Милан насел на него, и тот сместил Цицмила. Желание его исполнилось, сам себя и загубил. Дорвался до еды и не смог остановиться. Такие они все — меры не знают. А тут как на грех подвернулись герцеговинцы и давай подначивать, интересно им было, что случится с голодным черногорцем, если он объестся. Потчевали, давали добавок — нашли, каверзники, легковерного дурака и угробили.

Дренкович рассердился, склонившись над обнаженным средоточием боли, крикнул:

— Идиот! Почему малость не потерпел?

— Терпел, — блеет Вуколич. — Не мог больше.

— А зачем все сразу, убей тебя бог!

— Не может бог… мне больше помочь. А-а-а-а! Течет из меня. Давит… И эти мухи. — Он задыхается и поворачивается на другой бок в надежде, что станет легче.

Так и вертится, словно на вертеле. Смрад исходит от него густыми волнами. Больные отодвигаются подальше, и пустое пространство вокруг него увеличивается. Наконец он разгоняет всех, и мы расходимся по коридорам, некоторые идут в амбулаторию и требуют санитаров, но те попрятались. Мухи летят со всех сторон и липнут к нему, наседают на шею, вокруг ушей, роятся в его дыхании и падают, упившись смрадом, на его запекшиеся губы. Он смотрит на них мутными, полными ужаса глазами и обливается то и дело вонючим потом, который тут же высыхает.

К вечеру стало совсем страшно. Больные втихомолку от меня договариваются вынести его в коридор. Я выхожу, чтоб им не мешать, — ему сейчас все равно. На лестнице наталкиваюсь на Бабича: съежившись от ужаса, он заслоняет лицо руками.

— Нет, нет, — бормочет он, — это не я.

— Не бойся меня, мы ведь свои. Возьми сигаретку, вот спичка. Кури!

— Ищут меня, — шепчет он мне доверительно. — Но это глупо. Я докажу в три счета, если она не явится сама.

— Не может она появиться, ей не позволят, и она далеко.

— Думаешь, не позволят? Может, потому что Италия… Но тогда и малыш с нею, а тут вдруг эти бомбы. Кто такое выдержит?!

— Это твой сын?

Он вздрагивает и смотрит на меня испуганно, словно спрашивает, знаю ли я все? И поспешно ускользает вдоль стены, плоский и порожний, как тень. Полы его пальто, мелькнув, исчезают. Пока я спускаюсь, его уже нет ни в коридоре, ни во дворе, как сквозь землю провалился. Солнце скрывается за казармой женского лагеря, четырехугольная тень растет, и ее кромка растапливает злой иней солнца. Его осталось немного, лишь у канавы, куда повара бросают мусор.

Кое-кто уже вернулся с работы. У нужника разложили костерчик, над горящим хворостом котелок, в нем варится болтушка. Муки у греков не купишь, значит, ее украли с Афаэла либо с итальянского склада. Лагерники собираются вокруг огня, чтоб испортить себе аппетит. Счастливый собственник — хоть и не угостит, а по лицу видно, что не угостит, — не может по крайней мере запретить смотреть и нюхать.

Медленно шагаю обратно, не тороплюсь. Парикмахерская закрыта, впрочем, я и не жажду видеть Влахо. Перед амбулаторией ни души. В коридоре одиноко лежит Милан Вуколич, совсем ослабевший. Он уже не ворочается, нет сил. Нижнюю часть лица облепили мухи, и кажется, будто он оброс бородой, курчавой, черной, блестящей.

Умер он в полном одиночестве, недостойной его смертью. Потом тело отнесли в мертвецкую. От него и от его осуществленных желаний остался только тяжелый смрад. Унесли и солому, на которой он лежал, и сожгли в канаве за нужником.

Помыли пол, настлали свежую. Джидич покадил какой-то смолой, но смрад остался. Покойника всю ночь оплакивали филины, а этот смрад не давал нам уснуть. Чувствуется он и сейчас, как месть, и возникает то тут, то там. И когда мы уже надеемся, что он ушел, — усиливается.

VIII

Я заметил их несколько дней назад, и мне стало ясно, они не такие, как все. Вязаные шерстяные шапки с наушниками, как лыжные; широкие полотняные когда-то белые штаны и такие же рубахи; короткие жилетки на плечах, а вокруг талии цветные пояса. Собираются эти люди за нужником, между стеной и оградой в котловинке, где свалена солома, валяются бумажки, хрустят под ногами угольки от запрещенных здесь костров. Я поначалу заключил, что это какая-то тайная секта богомилов с Дрины, которая приходит сюда на молитвы. Но потом понял, что они собираются вовсе не ради этого, ничего подобного нет у них в голове, — просто они вместе бьют вшей. Сойдутся у источника и украдкой, чтоб никто не заметил, направляются за нужник. Потом разом снимают свои жилеты и рубахи и, позабыв обо всем на свете, просматривают швы, согнувшись в три погибели. Торчащие лопатки ползут то вверх, то вниз, точно осторожные черепахи. А пальцы так и бегают по швам, и слышно, как потрескивают под ногтями вши.

— Нашел что?

— Кусаться больше не будешь!

— Ого, клянусь богом, откормил прямо на убой!

— Еще одна хвостатая, наша родимая, из Гласинца.

Удивительно, как могли они пронести их через все эти чистилища с дезинфекционными аппаратами и обязательной стрижкой? Ухитрились как-то спасти гнид, не иначе. Занимаются этим с удовольствием, видно по лицам. А когда я посоветовал положить рубахи на муравейник между проволок, дружно отказались: не желают шутить с такими вещами… Почему?.. Потому что муравьи унесут и гнид, а потом умрешь от скуки. Пусть остается приплод для охоты. Каждый день, вернувшись с работ, они устраивают соревнование; чемпион тот, кто убьет больше всех.

Время от времени они выкрикивают:

— Во, погляди, Яшо, семнадцатая.

— У Живко на две больше, и еще одна.

— Зачем прибавляешь?

— Спроси Груйо, пусть он скажет…

В конце концов их выследили охранники и захватили с поличным. Лагерь всполошился, пошли разговоры о вшах, а вслед за этим вкрался страх перед тифом. Высшая каста забеспокоилась, в первую голову санитары. Только о том и речь, диву даются, если кто может думать об ином. Доктор не решается приблизиться к больному, осматривает издали и гадает, какой у него недуг. От бессонницы глаза у него запали, взгляд шарит по полу, словно ищет опасного зверя, который подкрадывается к его сапогам. Порой ему кажется, что он видит вошь, — передернувшись, он подскакивает, как от укуса змеи, и кричит:

— Скоты, скоты! Не могут без палки!..

Обеспокоен и персонал: по вечерам запретили, собираться и горланить несли. Мне смешна эта паника, а Джидич заключает ядовито:

— Это хорошо, пусть этим недотрогам тошно станет от вшей!

— Чего тут хорошего? Вши, всякий знает, несчастье!

— И несчастье в жизни порой идет на пользу, — говорит Джидич. — Нам и в беде неохота умирать, а как бы горевали, не будь на свете всякой погани, вшей и прочей напасти?

Привезли дезинфекционный аппарат, установили между покойницкой и баней. Площадку для раздевания и стрижки огородили, повесив на веревках одеяла. Зажгли костер.

Дым вздымается до небес. Идут приготовления, но и противная сторона предпринимает защитные меры. Одни ухитрились каким-то образом пробраться на чердак и запрятать там истлевшие от пота кители и джемперы; другие, плотно связав одежонку в узлы, сунули их в солому или в цистерну; третьи запрятали в траву, поднявшуюся вдоль колючей проволоки. Санитары поймали одного, когда он, выломав в полу под кроватью доску, заталкивал туда все, кроме трусов.

— Спасаешь вшей!.. А? Вшей? — орет на него Доктор визгливым голосом.

Ему кажется, что страшное слово «вошь» само по себе представляет вершину ужасов войны, и потому он повторяет.

— Да, — говорит упрямец с Дрины, — спасаю, и что?

— Как это «что»? Ты сумасшедший?

— Все вы у меня взяли, все годное и негодное. А вот их не дам!

— А тиф? Скотина бесхвостая! Вошь его разносит!

— Кабы разносила, я был бы уже давно мертвым.

— У тебя не разносит, а у нас?

— Нету здесь вшей. Сам погляди. Хоть одну найдешь, на глазах у всех ее съем.

— Это они нас съедят! А гниды ты уничтожил?

— Гниды и сам господь Саваоф не уничтожит! И разве можно из-за них жечь мои ветошки? Кто мне потом даст во что одеться? Ты вот не дашь, и немец тоже, а зима на носу…

И вдруг выхватывает из рук санитара узел и пускается в бегство. И наверно, нашел бы, куда спрятать свой узел, если бы не поймали его санитары. Получив несколько синяков и шишек, он возвращает им той же монетой, пока наконец не прибегают полицейские, но он и тут не признает себя побежденным и, чтоб как-нибудь отомстить, кричит:

— Делайте со мной, что хотите, но вшам ничего не сможете сделать!

— Всех истребим!

— На спор, что не истребите!.. Всюду они закопаны и запрятаны, растет смена, хватит для тифа, чтоб он вас задавил!

— Ты из какой роты?

— Из самой черной.

— Как звать?

— Горем Гореваничем, с тех пор как я здесь.

— Запри его в бункер, чего спрашиваешь!

— Нет, сначала в баню, для него это наказание пострашней.

Затолкнули его за одеяла, и оттуда слышно, как он препирается. Я отворачиваюсь. Справа от ворот в тени вокруг Судьи сидят лагерные мудрецы. Для них сколотили скамейки и столик посредине — сидят они там каждый день, словно ждут, чтоб им подали кофе, и в ожидании толкуют о вероятности высадки десанта западных держав на Балканы. Долговязый фельдфебель из Мораче убежден, что этот план гибельный.

— Немец об этом уже пронюхал и себя обезопасил. И точка! — говорит он.

— Ну, а Салоники… — замечает человек с бородкой.

— Что Салоники? Пустяк!

— Салоники в прошлую войну являлись ключом…

— С того самого дня, — перебивает его фельдфебель, — когда наши войска у Колашина и вдоль Тары были разоружены, я в штабе так и сказал: «Дело пропащее, разве только Черчилль повернет».

— А следовало бы повернуть…

— И договориться с немцем и ударить против Москвы…

— Будет и это, — подтверждает бородка.

— Должно быть, иначе поднимутся низы, наступит анархия…

— Мир катится в пропасть, никто никого не желает слушать.

И вчера они об этом говорили, и позавчера. Каждый день твердят одно и то же и почти в том же порядке — редко кто добавит или выбросит какое слово. Пока один излагает свою мысль, другие кивают в знак согласия головами и вставляют словечко-другое, чтобы подчеркнуть опасность безвластия. Удивляюсь, как им не надоедает твердить одно и то же, или они уж настолько выжили из ума, что не находят сказать ничего другого? И вдруг мне приходит в голову мысль: они не беседу ведут, а на свой манер выискивают вшей. Ловят больших, хвостатых, а молодь оставляют для приплода. Их вши в них самих, и трещат они по-другому. Каждый любит своих, защищает их, холит — они их последняя собственность. Тут уж никакой дезинфекционный аппарат не поможет.

Заснул, их слушая. Снится мне цирк. На входных дверях написано латинским шрифтом — ЦИВИЛИЗАЦИЯ и рядом кириллицей — СТРАХИЗАЦИЯ. Купол весь залатан, животные облезлые, программа устарелая. Главный аттракцион — танец осла и погонщика, и тот и другой в деревянных башмаках, чтоб побольше грохотали. Публика смеется над ними. Действительно смеется? Открываю глаза: согнали ловчил и велели в наказание собирать соломинки по двору. Бабича поставили за главного, все собранное он кладет в карманы. Смеются над ним. И вчера тоже… А какой день был вчера? Не знаю, какой сегодня, какой позавчера. Давно уже не знаю. Утомительно запоминать каждый день, когда они одинаковы, как и ночи. Сутки напоминают широкие полосы, одна серая, другая черная, которые неизменно меняются. От чего все прошлое словно полосатая зебра. Таково и будущее. И человек ползет через эти полосы и порой воображает, будто что-то знает. Может, и знает, но от этого не становится счастливее, ни он, ни другие.

IX

Однажды совершенно неожиданно заметили, что моя рана затягивается и, видимо, зарубцуется. Эта необъяснимая перемена удивила санитаров — до сих пор они полагали, что надежды нет. И теперь у них появилась охота осматривать рану и показывать другим. Особенно когда появляются контролеры, которых нужно чем-то отвлечь. Я уже наперед знаю всю программу и снимаю рубаху. Санитары с восторгом распространяются о том, как наступило улучшение, и горят желанием потрогать молодую кожу: моя затянувшаяся рана — единственное доказательство, что Доктор, не сдавший экзамены по основным и не основным предметам, имеет какое-то понятие о медицине. Все, что они рассказывают о лечении раны, фактически закамуфлированное заискивание перед Доктором, нелепая попытка приписать ему то, к чему он не причастен. Доктор ничего не имеет против, это его даже подзадоривает, и он высказывает свое сугубо личное мнение, что в медицине, как и повсюду, важен авторитет, реклама и суггестия, поскольку наши знания ограничены и так будет во веки веков.

Слух о чудесном исцелении благоприятный ветерок разнес по всему лагерю. Отблеск незаслуженной славы упал на меня. Чувствую ее в приглашении Еврема Джокича, подхалима из судейской компании, — «прийти на чашечку разговора». Замечаю ее и в глазах незнакомых мне людей, даже персонала, которые при встрече со мной весьма внимательны и ставят меня в трудное положение своими вежливыми приветствиями, на которые приходится отвечать. Совсем позабыли, что я коммунист, случайно спасший свою голову, чье имя значится в Черной книге среди первых. Словно ничего и не было! Прошлое забыто. Я впервые здесь встречаюсь с людьми, которые легко забывают то, что им невыгодно помнить. Может, они и нравы: смотрят вперед не оглядываясь. Так легче идти и жить. Для них важно только, что я попал на какой-то манер в привилегированную лазаретную клику, которой оказался вдруг необходим… И я читаю во взглядах и слышу порой: «Сейчас ты любимчик Доктора, и в твоих силах помочь мне получить освобождение. Сделай это для меня, ведь и дома я не очень-то был охоч к работе! Почему тебе не сделать? Неужто хочешь, чтоб я вкалывал на немцев, найдутся для этого и другие…»

Порой меня начинает мутить от моих новых и весьма назойливых знакомых, от их отзывчивости, заискивания и лести. Они любят здороваться за руку, а то хватают двумя руками, и я опасаюсь, как бы не лизнули меня скользким языком, который, увы, размягчает даже черствые души. Пытаюсь отыскать место, куда бы скрыться от них, но тщетно, они повсюду. Круг становится теснее, в нем все занято и на свой манер загажено. Занята даже шахта для угля — всегда в ней кто-нибудь торчит из тех, кто щупал чужие торбы. Останавливаюсь перед оградой и смотрю на тень, ползущую по густой пыли. Приближается ночь. За спиной слышу свалку, подрались за корку черствого хлеба, которую грек кинул за проволоку. Спешу в лазарет, а там выбрасывают больного, чтоб положить на его место, по протекции, здорового, который хочет полежать и чтобы ему в постель приносили еду. Поднялся бы на чердак, готов удрать на крышу, но они лестницу сбросили, а люк затянули колючей проволокой.

— Слышал, ты поправляешься, — нагоняет меня у цистерны Почанин, пожимая руку.

— Ужасно поправляюсь!

— Сказали, рана затягивается. Это точно?

— Рана затягивается, а душа кровоточит.

— Ничего удивительного, здесь сумасшедший дом, — говорит он и озабоченно смотрит на меня. — На работе как-никак легче. Малость половчишь, малость украдешь, порой развеселят греки. Все-таки перемена. Что, если и тебе попробовать?

— Пойти на работу?

— Хуже, чем здесь, не будет.

— А смогу я выдержать?

— В арсенале, конечно, страшно, не лучше и в порту, ну, а если будешь держаться Шумича, то с ним не пропадешь, он мастак устроиться на легкую работу. Я найду его, пойдем вместе.

Он отыскал его, и мы становимся в очередь, откуда набирают рабочие группы. Чтоб избавиться от арсенала и порта, Шумич маневрирует и водит нас туда и обратно. Садимся в грузовик, что поменьше — маленьким группам приходится легче. Нас, два десятка лагерников, везут через набитый войсками Оси и Тройственного пакта греческий город. Небритые болгары в желтой форме, в тяжелых сапогах, отбивая шаг и потея, маршируют к пристани. На зеленном рынке возле Вардарской площади щеголяют итальянцы в киверах с султанами. Тут же разгуливают румыны, с лихо закрученными усами; снуют раскосые туркестанцы с автоматами; вышагивают немцы и невесело, как заводные, поют песню. В центре города сверкают витрины магазинов. От политых газонов поднимается пар, и поблескивает салоникский залив. Пленные греки по двое, по трое ходят без охраны. С первого взгляда они кажутся свободными гражданами, которые идут по своим делам, но в глазах их беспокойство, будто они видят перед собой незримые для других штыки.

Город вытянулся вдоль залива, как пестрая гусеница о двух головах и о двух цветастых длинных хвостах. Тесно ему, потому и кипит, как котел, который вот-вот разорвет. И раньше, наверно, кипел, он ведь тут давно, и бросал высоко к расколотым промоинами скатам горы белую пену.

Внезапно наступает тишина: посреди города большой пустырь, безобразный, потому что весь изрытый. Чернеют ямы, выкопанные для саженцев, навалены огромные плиты для стройки. Наш грузовик осторожно въезжает в полуразрушенные ворота и прыгает по колдобинам аллеи, которая была когда-то посыпана гравием. И все-таки ямы слишком часты и явно не для саженцев — это старые могилы, в них белеют кости, человеческие кости, черепа, челюсти. Кости не только в ямах, они и снаружи, и невольно приходит в голову, что покойники, убегая, потеряли кто берцовую кость, кто ступню. Наконец грузовик останавливается. Мы сходим и оглядываемся — сон это или явь?.. Вокруг разбросаны могильные плиты с полустертыми надписями.

— Кости, — говорит Дако.

— Еврейские, — подтверждает Шумич.

— И в могиле им не дают покоя, — говорит Кум.

От кладбищенской тишины и черепов веет чем-то потусторонним, словно слышится замогильный шепот, от которого волосы встают дыбом. Неважно, что сейчас день, в ярком, слепящем глаза мареве все неясно, как ночью. Неважно и то, что рядом город, что вокруг этого острова громыхают машины, хотя все держатся от него подальше. Будто избегают его и тем придают мистический смысл этому пустырю с разрытыми могилами и оголенными скелетами. Засунув руки в карманы, люди с ужасом оглядываются, как бы к чему не прикоснуться. А ведь не какие-нибудь неженки, субтильные души, многие из этих людей стреляли и попадали в живые мишени, видели, как мучают людей, и порой помогали палачам, но там было все по-иному. Там были живые опасные враги, которые могли защищаться или хотя бы ускользнуть. Здесь же все неустойчиво, в любое мгновение может чем-то обернуться, превратиться в сон. Здесь все смотрит на нас грустными, еврейскими глазами загробного, давно прошедшего мира, а под ногами, как веточка, нет-нет хрустнет кусочек черепа.

Часовые и те будто смущены, молча чистят подошвы о край поваленного памятника. Ждут. Потом начинают ворчать, что привезли нас сюда не глазеть по сторонам, а работать. Что поделаешь? Шумич берет на себя обязанности прораба.

Он приказывает сложить в тень у стены сумки и одежду, меня назначает их сторожить. Дано он тоже дает легкую работу — очистить въезд в ворота, а Почанина оставляет при себе переводчиком. Вместе с остальными складывают из мраморных плит платформу, чтобы легче затем загружать машину. Когда кузов наполнен, шофер садится за руль и уезжает. Притащили еще с десяток памятников и в ожидании грузовика расположились вдоль стены. Сидим в тени, покуриваем, бросаем в могилы окурки. Струйки дыма тянутся снизу: уж не печальные ли души покойников подхватили кинутые окурки?

— Неужто и наши могилы вот так?.. — беспокоится Дако.

— Наши могилы далеко, — замечает Шумич.

— Смотря у кого, — говорит Кум. — У некоторых и близко.

— Наши раскапывать не станут, — успокаивает Почанин.

— Почему не станут? Ихние же разрывают, а они были господа поважней, — допытывается Дако, желая увериться.

— Какой им прок! — говорит Шумич. — Что они найдут в наших могилах? Вошь на аркане да блоху на цепи! Другое дело здесь, тут и банкирские челюсти, и золотые зубы купеческих жен, серьги, запонки, цепочки, перстни. Наверно, кое-что перепало и тем, кто здесь работал.

— Очень гадко брать такие вещи, — замечает Дако.

— Еще гаже, когда голодно, — говорит Кум.

Рост в обмене

I

Нас заметили дельцы черной биржи и начали; собираться за стеной. Их интересуют ремни и перстни, джемперы и безрукавки, все, что из кожи, шерсти, металла, — одним словом, все, что можно продать или как-то сбыть. В цене итальянские зимние сорочки, и не только новые, можно и ношеные, не презирают и рваные, неважно, если не стиранные. У меня создается впечатление, что они не столько стремятся к наживе, сколько, торгуясь и рядясь, хотят скоротать время и кстати не потерять квалификации, поскольку остались без настоящего дела. А может, в них переселились души тех, из ям, и жаждут приобрести любой товар, они готовы купить даже одеяльце у Дако. Он артачится: зима, дескать, идет, а он надеется встретить ее живым. Кто-то продает новые ножницы, кто-то одежную щетку, которую стащил в помещении лагерной администрации. Вспомнил и я про куртку главаря четников Шкора из серого дурмиторского сукна. Решаю привезти в следующий раз, надо подкормиться, раз уж готовлюсь к побегу. Шумич вытаскивает из сумки оловянные тарелки, которые вчера стянул при кормежке, и, не торгуясь, получает десять тысяч драхм.

— Много отхватил, — замечаю я.

— Много, когда бьют, а это только что не подарил. Через неделю будут стоить в три раза дороже.

— Тогда почему не подождал?

— Не могу носить в сумке, мешают думать и воровать. До воскресенья еще что-нибудь украду и продам. Особенно когда почувствую, что у меня пусто и в сумке, и в брюхе.

— И долго думаешь так промышлять?

— Здесь сам климат настраивает на обмен, а что менять, если не украдешь? Пока мы здесь и пока немецко-греческое правительство, желая осчастливить народ, каждую неделю печатает вороха кредиток, нам, братец ты мой, придется воровать. К тому же, если я стану питаться скудно, то и мысли у меня будут скудные, и, чего доброго, я упреподоблюсь, а это мне не к лицу.

У ворот поставил круглый столик булочник: голова у него совсем как у Вейсила из Берана, будто оторвал ее и положил к себе на плечи. Там же устраивается со своей тележкой мороженщик. Они стараются перекричать друг друга, нарушают мертвую тишину и выводят нас из подавленного состояния. Шумич угощает всех, у кого нет денег, мороженым, даже часовых. Я бросаю на него взгляд, полный укора: почему, дескать, угощаешь врагов и сволочей.

— Знаю, что думаешь, — говорит он, — но ты не прав.

— Почему?

— Другие времена.

— Времена всегда другие, но принципы менять так легко не следует.

— Главный мой принцип — выбраться отсюда!

— Я не согласен!

— Конечно, для тебя главное — остаться принципиальным. Вот и оставайся!

Крики продавцов привлекают темнокожих курчавых ребятишек. Почти все они босые, в драных рубашонках, но им на это наплевать. Их внимание целиком поглощено необычными людьми с севера, которые и говорить-то не умеют, а только что-то лопочут. Лет через десять, а может и больше, сербы будут им представляться чем-то из области фантазии, а черногорцы некими мифическими существами, которые однажды им привиделись на разрытом еврейском кладбище: большими живыми скелетами в рубищах, они много курят и угощают детей мороженым…

Наконец возвращается наш грузовик. В кузов наваливают новую партию мраморных памятников. По приказу мы собираем свои торбы и шапки, карабкаемся наверх и усаживаемся, хочешь не хочешь, на надписи, которые не умеем прочитать. Жизнь любит надругаться над тем, что претендует на вечность, в первую очередь над памятниками. Мы не в претензии, что~ нас везут: будем хотя бы знать, куда идет этот мрамор.

Шумич думает, что будут ремонтировать волнорезы на пристани, пострадавшие от бомбардировок. Почанин утверждает, что он идет на постройку бункеров, хотя и сам в это не верит. Мы едем к южному пригороду — значит, не волнорезы! Минуем узкие ворота, оставшиеся со времен турок, виллы с балконами, виноградные беседки, сады, дачи с зелеными бородами плюща… Прохожие в сандалиях на босу ногу, с непокрытыми головами, курчавые и пучеглазые, прижимаются к стенам, чтобы не задела машина. Лица озабоченные и усталые, в глазах проглядывают страх и ненависть. Губы шевелятся: знаю, что бранятся, и кажется мне, что по-нашему.

Лагерь с его Доктором, радикалами, Судьей и Бабичем кажется мне сейчас чем-то нереальным. Окружающая меня жизнь — безымянная, мрачная бурлящая пучина. Я в ней маленькая, ничтожная песчинка. Чуть побольше или поменьше — не все ли равно? Важно лишь то, что я все вижу.

Дорога ведет вас в желтые нивы, где пшеница уже сжата, а на межах растет инжир. Полежать бы сейчас под ним, может, набрался бы сил, чтоб уйти. У южного пригорода Салоник греется на солнышке отделенное от города долиной село Пилея. Над ним церковь, кладбище и окруженная оградой терраса. Близ дороги на Арней среди густых сосен в парке стоит дворец. Я мечтаю ощутить запах хвои, но машина сворачивает на новое шоссе и останавливается на террасе, отведенной для немецкого военного кладбища. Его планировали сделать большим и помпезным, более внушительным и красивым, чем на Зейтинлике, где хоронят врагов. Потому и отведена ему большая площадь, и треть ее уже занята свежими могилами.

Директор кладбища унтер Ганс, в очках и с кожаной перчаткой на левой руке, указывает место, где следует рыть новые могилы. Он дает нам доску и веревку с колышками: могилы должны быть как по нитке, чтобы мертвые немцы и в земле были построены в шеренги и уходили бы в вечность, как на парад.

Шумич на клочке бумаги чертит план кладбища, систему недавно установленного водопровода, дорожки, размечает участки по двадцать могил в каждом. Ганс интересуется, не специалист ли он, и на утвердительный ответ радостно ржет как лошадь и хлопает Шумича по плечу. Мне муторно смотреть на это дружеское похлопывание, я беру лопату и принимаюсь разравнивать землю. Шумич, уже назначенный надсмотрщиком, вырывает у меня лопату из рук и указывает на резиновый шланг для поливки.

— Будешь поливать газон с Дако.

Так начинает каждая власть — с обещаний и даже уверений помогать слабым; потом, укрепившись и отупев, видит, что лучше и легче свернуть на противоположный путь и опираться на сильных.

Дако просит у меня шланг, ему хочется напоить травку. Позабыл о том, что служил в жандармах, лицо умильное, улыбка глупая, старается не наступить на газон, рад помочь живой материи.

В тени у самых кладбищенских ворот работают два грека-каменотеса. Один сбивает долотом тонкий слой мрамора с еврейскими надписями. Другой выдалбливает на гладкой поверхности имя какого-нибудь погибшего под Флориной штурмфюрера.

— Значит, драчка будет продолжаться и по ту сторону, — говорит Кум.

— По какую сторону?

— Там, внизу!

— А где у тебя эта нижняя сторона?

— В земле. Мертвый еврей потребует свою плиту, а мертвый немец не даст. Может, дойдут и до суда, значит, нанимай адвоката, и бог знает…

Греки спрашивают, не сербы ли мы из Хармаки?

— Мы из Павломели, — говорит Почанин.

— А разве в Павломели есть сербы?

— Да, конечно! А в Хармаки?

— Это первое село за Дудуларом, что северней Салоник, там сербский лагерь и все носят зеленую форму.

— Надо будет разузнать, — говорит Шумич, — может, там сидит Миня?

— Кто знает? — говорю я, не смея надеяться, чтоб не потерять все сразу.

— Не понимаю, чего ты за него цепляешься? Наших найдется еще довольно, просто всех раскидало. И он, наверно, стал не лучше, чем ты и я, и тебе только кажется…

— Он не подлизывается к Гансу, как ты! — выпаливаю я взбешенно.

На лбу у Шумича вздувается жила.

— Что делать, коль я таков, — цедит он.

— Прежде таким не был, — уступаю я.

— Был, только ты меня не знал. Из любой работы на немцев предпочитаю рыть им могилы. Впрочем, и роют-то четники, а я их надсмотрщик. Это символично для настоящего времени, и я постараюсь здесь остаться, пока не представится случай бежать.

Уже вырыто пять могил, до завтра хватит. Саженцы политы, работа окончена. Ждем машину, чтоб отвезла нас в лагерь. От нечего делать читаем имена и даты на могилах немцев. Классы и тут: во главе высшие чины, потом средние, в конце разная шушера. Есть совсем свежие: похоже, эти греки не только торговцы и не такие уж они мирные, как полагают, умеют и мстить по-настоящему…

Сидим в холодке, в церкви. Собственно, теперь это склад инструментов. Со стен, между ручками лопат, печально смотрят на нас святой Теодор и другие угодники. Нам позволяют выйти на паперть и полюбоваться самой высокой горой, возвышающейся над городом, с зеленой гривой леса. Видно, как по голой скале карабкается стадо коз. Это натуральные козы, а не мираж. Они существуют, как и не обнесенные проволокой дома, как жизнь вне проволоки, без часовых — и не так далеко. Стоит только отойти на сотню шагов и скрыться из виду.

II

Не существующая на картах земного шара гора, которую я никак не могу обнаружить, в краях, сохранившихся в моей памяти, появляется только в редких радужных снах. А появившись, она так крепко и убедительно связана с прошлыми снами, что сомневаться в ее существовании не приходится. Проснувшись окончательно, я думаю о ней, и мне начинает казаться, что гора эта где-то должна быть. Где, не знаю. Как до нее добраться, тоже не знаю. И решаю, когда снова увижу ее во сне, поднимусь на ее вершину, которая так и манит к себе. И передо мной откроется вся панорама. Беда в том, что я никогда не успеваю подняться, вечно находится причина, и я просыпаюсь раньше времени. И на этот раз тоже: оставалось два шага, и тут гора сдвинулась в сторону, и между ней и мной образовалась долина. Через нее проложено шоссе, о котором я не подозревал, грузовики с завыванием ползут на подъем. Я узнаю их и просыпаюсь, И слышу топот, идут прямо к нам, все ближе.

Картежники вокруг карбидной лампы насторожились. У них хватает присутствия духа разобрать «банк» и разбежаться, один даже возвращается погасить лампу. Когда они разбегались, я видел, как у них от страха горели глаза. Пронзительный свист, похожий на шипение змей, поднявшихся на хвосты, врывается вместе с треском распахнувшейся двери. Лагерная полиция с фонарями в руках, в нижнем белье, но в шапках с кокардами, вскакивает, как толпа сумасшедших, с криком в помещение.

— Подъем! Подъем! Всем выходить!

— Марш во двор! И без разговоров!

— Что? Высадился десант? — бросает кто-то шутливо.

— Не шути головой, дурень!

— Знал бы, какие они пришли… Будут нынче покойники, я тебе говорю!

— И без того хватает, — замечает Кум.

— Молчи! — цыкает на него полицейский. — И не смей задерживать народ, не то будет беда.

— Освобождения по болезни не действительны, чтоб все знали!

— Нету больных, освобождение не признается! Все выходят!

— Катитесь вы к чертовой матери… — кричит Вуйо.

Гремя тяжелыми сапогами, вваливаются немцы с дикими выкриками времен переселения народов. Завывают, ворчат псы, натягивают поводки, становятся на задние лапы, вот-вот вырвутся. Меня охватывает страх. Потом я вижу, собак нет, непонятно, куда они делись, в окно, что ли, повыскакивали вместе с воем и лаем?

Испуганные люди в панике хлынули в двери. Шумич и я пытаемся пробиться к Вуйо и Ясикичу: если дело идет к расстрелу, будем хотя бы вместе. Тщетно их зовем, в хаосе ничего не слышно. Плечи и локти толкают нас к двери. Тащит и дальше, невозможно стать на ноги, натянуть на себя лохмотья. Одни, крича благим матом, наваливаются сверху, полураздетые, другие копошатся под ногами, пытаясь подняться, прежде чем их затопчут… Вниз по лестнице скатываются костыли охающего и ахающего ловчилы. Во дворе всех загоняют в машины. Уже там, толкая друг друга локтями, заканчиваем одевание.

У Вардарской площади сворачиваем на север. В городе затемнение, всюду мрак, только слева, как бездонная пропасть, неясно сереет залив. Сквозь продырявленные бомбардировкой стены развалин видны звезды. Мелькают призрачные улицы, где нет ни живой души, перед притушенными фарами не мечутся кошки и собаки.

Останавливаемся.

— Точно! Угадал: Дудулар! — восклицает Шумич.

— Что это?

— Когда-то здесь была тутовая роща, а сейчас склад снарядов для гаубиц. Каждый весом килограммов пятьдесят, а бывает, наваливают и по два.

— На меня долго не смогут наваливать.

— Подумаем, что тут можно…

Кое-где висят фонари, по живой ограде шарят светлячки карманных фонариков. Стоит галдеж. Все пространство исполосовано путями. В темноте угадываются бугры — склады боеприпасов. Их много, перед каждым стоит состав. И самой земле, видать, тяжело! Пока ждем, я забираюсь под вагон и режу воздушный тормоз. Это моя месть. Покашливание Шумича предупреждает меня, что пора возвращаться: нашу группу отделяют. Кружок карманного фонаря бежит по лужку, через полотно дороги, нас провожают штыки и всюду окружают призраки в шлемах. Один фонарь висит на дверном косяке склада, другой — в вагоне. Снаряды в каркасах из твердого дерева. Люди несут, спотыкаются. Караульные уже заранее кричат и норовят ударить, всецело полагаясь на страх, сначала орут во всю глотку, чтоб его вызвать, а потом — чтобы уж навсегда закрепить. Надрываются по меньшей мере три голоса сразу, а в момент, когда один вот-вот готов сорваться, его сменяют еще два, резервных, пока тот не переведет дух. Это напоминает собачий брех в цыганском квартале в зимние дни.

— Прячься! — шепчет Шумич.

— А кто будет работать вместо меня?

— Не раздумывай! Быстрей! — Он толкает меня в темноту и заслоняет спиной, которую подставляет под каркас.

Споткнувшись о рельс, я перехожу полотно дороги. Иду осторожно, по пути попадаются заросшие травой ямы, а малейший шорох может привлечь внимание часовых, наверняка укрывшихся за деревьями. Шум за спиной утихает, но зато нарастает впереди. Я обхожу стороной два или три склада с освещенными входами, потом одноэтажное приземистое здание, наконец, колодец. И вдруг вспоминаю гору из своего сна: может, это она меня зовет? Подхожу к ограде: высокая, не перескочишь, и ножниц нет, чтоб ее перерезать. Начинаю подкапываться под нее — не дает жилистая трава. «Если набредешь на минное поле, — говорю я себе, — будет хоть фейерверк!» Вместо фейерверка раздается винтовочный выстрел и невидимый часовой дважды лает из темноты:

— Komm! Komm! [28]

Нет уж, не пойду, решаю я и пускаюсь бежать мимо колодца. Он стреляет еще раз. Огибаю ограду, а там уже часовые светят фонарями, перекликаются. Убегаю от них, от криков у складов, и только стыжусь тех, кто работает за меня. А что делать дальше — не знаю, совсем как во сне. Возвращаюсь поближе к одному из складов и сажусь на краю ямы, она старая, уже поросла травой, здесь брали землю для насыпи.

Мне кажется, будто я в Лике, у железной дороги: грозит беда, поезд 1004 из Госпича прибывает раньше времени, и вот он уже уставился на меня своими фарами. Я поднимаю голову: это не паровоз, а один из часовых.

— Komm! Komm! — кричит.

— Я — другая, андере группе, — говорю я, — и больной я, кранк!

— Komm, komm, arbeit! — орет он, не слушая, что ему говорю.

— Не могу я арбейт, — кричу ему в ответ. — Я кранк, вот смотри, — и хочу показать ему свою рану, а он замахивается, чтобы ударить меня прикладом. Я отскакиваю, а он кричит:

— Scheiße krank! Scheiße Mensch! Los! Los! [29]

Подползаю под вагон, но никак не могу оторваться от немца. Перебегаю на другую сторону насыпи, и тут он не выпускает меня из виду. Натыкаюсь на обломки какого-то ящика, хватаю его и замахиваюсь. Он отступает, поднимает винтовку и стреляет. Пуля пролетает над самым ухом. Я оглушен, в голове хаос, и сквозь этот хаос меня пронзает мысль: «Так вот почему ты, Гора, манила меня? В этом твоя тайна, которую ты хочешь мне поведать?.. Ну что ж, поведай, заканчивай!» Мне не страшно, нет времени — он снова стреляет и опять промахивается. То ли полусонный, то ли дрожат руки, а может, плохо видит? На выстрелы бегут со склада наши, посмотреть, что произошло. Мне неприятно доставлять им удовольствие, но у меня нет выбора. Я распрямляюсь, чтобы встретить пулю, а она уже в стволе, но в этот миг кто-то подбегает к часовому, босой, без рубахи, с мешком на спине, и, размахивая руками, кричит что-то по-немецки, поминая международное право. В голосе я улавливаю знакомые нотки, которые тут же исчезают. Часовой поначалу ерепенится, но в конце концов опускает винтовку и уходит.

— Садись, — говорит мне Липовшек.

— Как это садись?

— Садись как следует! Я сказал ему, что ты болен, раненый, и потому сиди.

— Ты ведь себя открыл, — говорю ему.

— Что открыл?

— Заберут тебя толмачом.

Он машет рукой и возвращается на склад. Звякают одна за другой скобы. Чтоб не обнаружить склады, порожние вагоны перегоняют на другой путь. Небо начинает сереть. Где-то на западе свет отыскивает прядь небесной паутины, чтоб зацепиться за нее.

III

Перед заходом солнца двери женской тюрьмы открываются, и гречанок выпускают подышать и пройтись по тротуару, вдоль стены. Старухи, одетые по старинке, с головы до пят в черное, усталые и больные, молча и недвижимо стоят у стены. Совсем так, как наши в Колашине. И мне все кажется, что это они и что удивляются, почему я их не приветствую. Взяли их, наверно, из-за сыновей-подпольщиков, за головы которых давно уже назначена денежная награда. С каждым месяцем она растет, по мере того как обесценивается драхма. Матерям неясно, что делают их дети по македонским и фракийским пустошам, но упорно стоят на том, что это был для их детей единственный выход. Мне немного стыдно, даже не немного, на них смотреть. Моя мать давно уже умерла, освободив меня от забот о ней, потому шантажировать меня нельзя, как шантажируют сыновей и братьев этих женщин, но это все равно, мое место не здесь, в затишье, оно принадлежит матерям…

Их стерегут греческие полицейские в довоенных формах, уже порядком изношенных, обтрепанных и требующих заплат. Они напевают, посвистывают как ни в чем не бывало, становятся время от времени на одну ногу, верней, на пятку и вертятся волчком — воображают, что это наилучший способ ухаживания за сестрами и невестами партизан, о которых неизвестно, живы они или нет. Женщины громко огрызаются, но это лишь скрытая форма ответа на ухаживания. Мне неприятно, что они подают какую-то надежду на успех. Чтоб разозлить жуиров, девицы поворачиваются к нам, машут руками, окликают, шлют воздушные поцелуи, всячески афишируя, что у них хорошее настроение, но это лишь видимость — они хотят показать, что все еще надеются.

Одна из них похожа на Аню: такого же роста и волосы зачесывает на лоб, как Аня. Это только издали, думаю я, вблизи, наверно, ничего общего. Я прихожу сюда не ради нее, просто послушать женские голоса, которые напоминают мне журчание прозрачных ручейков, вроде того, который течет с Горы-фантазии из моего сна. Зажмуриваюсь, чтоб ничего не мешало мне слушать, забыться, оторваться от прерывистой нити воспоминаний, — и все вокруг меняется…

И все-таки я прихожу их слушать нечасто, хочу сохранить, приберечь какую-то крупицу на те дни, когда станет совсем невмоготу. Разбазарить всегда легче легкого, особенно когда имеешь совсем мало, потому и воздерживаюсь.

Привязался ко мне Черный, ходит за мной по пятам. Хочет оправдаться и потому ищет моего взгляда. Смотрю на него и не могу не уколоть:

— Как командирствуешь?

— Спрашивай тех, кто командирствует, — отвечает он резко.

— Значит, ты уже не с ними?

— Не с ними, — бросает он.

— Но был, мне говорили!

— Правильно, был, а сейчас нет. Разве я похож на командира?

Он похож на кающегося грешника, который не больно надеется, что его простят. Должно быть, уже ходил на работы, и, наверно, на самые тяжелые: брюки разорваны, руки отвердевшие, в мозолях, левая ладонь забинтована грязной тряпкой и перевязана веревочкой.

— Не выдержал, — говорит он.

— Неужто так тяжелы заботы о народе? — срываюсь я снова. — Тяжелы. Хотели, чтобы стал первой собакой, и на моем примере оправдаться перед своими. Потом пришли и говорят: «Ты защищаешь своих, не посылаешь их в арсенал и на другие тяжелые работы, а если и мы начнем так беречь своих, Лулаш взвоет!..» И чтобы не взвыл Лулаш, устроили в роте бунт.

— Сейчас тебе легче?

— Где-то легче, где-то тяжелей.

— А почему тяжелей?

— Боюсь, столкнут меня в первую же попавшуюся яму, и конец!

— Такова уж наша судьба. Если бы немцы не боялись десанта союзников на Балканах, мы давно бы лежали в яме, еще там, на Брезе, под травкой.

— Это верно, — говорит он рассеянно, глядя на женщин. — Вон те две у дверей, мать и дочь, кто бы сказал?!

— То, что мы живы, выигрыш, — говорю я. — Мы увидели море, греков, эти самые Салоники, которые основаны еще до рождения Христа.

— Конечно, в выигрыше, и я так говорю. Погляди вон на ту русую, тоненькую, совсем еще девочка. Она албанка. Ее схватили с группой в Преспе, товарищей уже поубивали, да и ей ничего хорошего ждать не приходится. Интересно наблюдать, как она и Видо переглядываются. Вон и сейчас ищет его глазами.

— Грешишь с детьми…

— Почему грешу?

— Сейчас и взрослым не приходится об этом думать.

— Я и не говорю, что они об этом думают, просто жалеют друг друга и забывают при том о себе. Тут самозабвенная любовь, желание защитить, заступиться. Я частенько на них смотрю: ничего, только играют глазами. Сила жизни ищет пути пробиться и зацвести, как трава из-под камня, и все мы так…

Наверно, он долго молчал, сдерживался и теперь охотно разглагольствует о траве, которая пробивается из-под камня, отыскивая себе путь, чтоб зацвести. И мы, дескать, та же трава, а камень — беда, нажим, всякое насилие, а по существу, война! Она самое страшное насилие, ибо в ней собраны все его виды, и война меняет их, как униформы. От нее не отделаться: защищаешься — значит, пользуешься насилием, причиняешь боль и губишь душу; бежишь, уступаешь насилию — переваливаешь беду на других. Государство, армия, военная дисциплина и партийная тоже все это, — да и партизанская война в конце концов — все это облики насилия, оправдывающиеся тем, что направлены против другого, более тяжкого насилия… Даже борющиеся за свободу лишены права жалеть того, кто в чем-то согрешил; они освобождены от милосердия и нацелены рубить порой по живому, не соразмеряя, как глубоко и постепенно становятся исполнителями, роботами, рабами, камнем для других и себя. Потому им не жаль и жизни, ибо это уже не жизнь.

И так будет всегда… Я устал его слушать и предоставляю ему болтать до изнеможения. А перед глазами у меня Аня, для меня это важней. Знаю, она скоро исчезнет, и потому пытаюсь хоть на мгновение запечатлеть ее образ. Обычная история: только начинаю сосредоточиваться, лицо расплывается и я вижу только ее идущие вразлет брови и лоб. Утром, вечером, когда бы мы ни оставались наедине у пещеры, брови у нее были всегда такими, словно она вот-вот что-то спросит. Когда стреляли совсем близко, чтобы нас выгнать из укрытия, страх в ее глазах превращался в вопрос: чего мы ждем?.. Иногда желание нарастало не только во мне, но и в бархате ее глаз — боясь этого желания, я уходил «на разведку», осмотреть окрестности. Внизу темнели провалы Зле Греде, у мостов стояли четники, по шоссе катили итальянские грузовики, и мы ничего не могли им сделать. Вечером сходились товарищи, начинались разговоры, и на душе становилось легче. Но случалось, никто не приходил, и мы оставались одни в разных углах пещеры, напуганные своим желанием и словно онемевшие. Я боялся преступить какую-то границу, когда подходил к костру поддержать огонь.

Весна медленно поднималась в горы. За ней следом с песнями, криком и стрельбой поднимались облавы, а мы готовились погибнуть, сохранив чистоту. Так наша трава навсегда и осталась под камнем. И тут я решил, что надо от Ани избавиться, что она будет мне помехой. И велел ей уйти к себе в село. Так мы и расстались. Если бы я хоть на минутку ее задержал тогда, может, она и осталась бы, но я хотел быть твердым, тверже, чем надлежит человеку. А ради чего? Ради клятвы, напоминающей церковную, которой мы, черногорские коммунисты, поклялись, точно монахи, принявшие обет нищенства, чистоты и абсолютного послушания магистру ордена, который в свою очередь принял приказ непосредственно от папы… Проклинала она меня за это или нет, но кара меня постигла. То, что сделали со мной товарищи, когда оставили, списали со счетов, бросили на произвол судьбы, я заслужил. Потому и не люблю вспоминать: Аня — горькая пилюля.

Звучит свисток. Старухи уходят, придерживаясь рукой за стены, одна за другой удаляются и молодые. Солнце закатывается. В нашем лагере у кухни начинается кутерьма: собрались добровольцы выносить котлы с похлебкой. Охотников всегда больше, чем нужно, это выгодно — они получают двойную порцию. Цистерна все еще накалена. Пыльный воздух вызывает кашель. Боснийцы что-то не поделили с герцеговинцами и лупят друг друга торбами, мисками, деревянными кружками. Чтоб навести порядок, выползли лагерные полицейские, сыновья кулаков и трактирщиков из Белого Поля, что под Мостаром, распухшие от сытой еды и сна…

«Отстань от меня, Черный, прошу тебя, уволь с этой травой!.. Знаю, что насилие тяжелее камня, но знаю и то, что свобода лучше насилия, и как можно бросить винтовку, если тот, другой, преследует тебя с винтовкой и плетью?..»

IV

При разгрузке снарядов боснийцы наткнулись на ящик с ручными гранатами. И хоть бы что! Никто не посмел украсть: испугались обыска, а его не было. Черный и я, а также Рацо и Шумич с Племянником и Почанином целую неделю потеем, их разыскивая, но гранаты как сквозь землю провалились. В складах ящиков до потолка, кажется, некуда сунуть иглы и работать тут уже долго не придется. А по ночам с севера приходят новые составы и открываются новые кротовые норы — обложенные дерном погреба, совершенно до сей поры незаметные. То, что мы наполняем днем, за ночь какие-то таинственные силы опорожняют. Я подозревал, что по ночам работают лагерники из Хармаки, которых мы еще не встречали. И так изо дня в день — казалось, тонны стали и взрывчатки кидают в бездонную бочку. Не хватает людей на другие работы. Всех, кроме лазарета и кухни, бросают на арсенал. Гонят парикмахеров, фельдфебелей, администрацию, полицейских и даже ни на что не способного Бабича, который пошатывается под тяжестью своего собственного зимнего пальто и порожней сумки.

Я привыкаю к работе и постепенно набираюсь сил. Вместе с Шумичем мы изобретаем несколько способов, не таких уж простых, спрятаться, когда становится невмочь, и пикировать там, где можно что-то украсть или испортить. Мимоходом перережешь воздушный тормоз, воткнешь в шину гвоздь, разрежешь ременную передачу или разобьешь деревянную обшивку снаряда — такова наша месть. Понимаю, это мелочь, безделица, но она подстрекает к более крупному. Однажды явились гестаповцы и произвели обыск. Обнаружили признаки вредительства и пригрозили расстрелом. И уехали. Каждый день происходит какая-то неожиданность, это разнообразит и облегчает жизнь. Как-то утром стены города оказались исписанными красными буквами: ЭАМ, ЭЛАС. Два дня спустя появились голубые плакаты с другими буквами: ЭДЭС. Прошло немного времени, как на стенах появились желтые и зеленые буквы: ПАО [30].

— Жалко мне греческих ребят, — замечает Кум, — они-то ни в чем не виноваты.

— Жалеешь, что голодные? Наши еще голодней.

— Нет, не то, а растут и гибнут.

— Все дети так.

— Некоторым сходит, а этим не везет! Сам видишь, кто-то хочет их насмерть поссорить, как и наших. Наверно, немцы! Впрочем, не только немцы, им одним не справиться. У нас итальянцы ничего бы не сделали, не найдись доморощенных помощников.

Желание отыскать село Хармаки и поглядеть на окраины Салоник заставляет меня сменить работу. И я попадаю в группу, которая прессует и складывает солому неподалеку от Французского моста на Вардаре. Село, по мосту, называется Гефира Галина. Вдоль дороги и у околицы патрулируют греческие фашисты в желтых рубашках и с длинноствольными винтовками. На шапках у них три буквы «эпсилон», как и наши четники, они опоясаны пулеметными лептами. Увидав их, я было подумал, вот четники возгордятся, но ничуть не бывало. Не нравятся они нашим, не знаю почему. Может, потому, что украли у них патент и даже спасибо не сказали, или на собственном примере убедились, что и греков выставляют на посмешище, а может, наконец, увидели, как выглядели они сами: совсем не страшно, как думали, а глупо. В Салониках появляются, иногда с немцами, иногда с греческой полицией, жандармы батальонов безопасности — тагматасфалиас; наши их прозвали «недичевцами», и, таким образом, здесь, в Греции, такая же пестрота и неразбериха, как у нас.

Все-таки одно я угадал: Липовшека взяли толмачом. А вскоре дали группу для работ в урочище села Хармаки. А я уж начал было сомневаться в его существовании, решив, что каменотесы там, у ворот немецкого кладбища, его выдумали. В группу Липовшека — она была уже укомплектована — меня приняли с трудом. Работа не тяжелая: нам подвозят морские мины устарелого типа, из них следует вынуть заряд, а оболочку отправить в металлолом. Взрыватель вынимают «специалисты» — четники, из привилегированной касты. Среди них я замечаю надзирателя колашинской тюрьмы Раячевича, но он делает вид, что меня не узнает. Мне дали работу потяжелей: катить освобожденные от взрывчатки металлические оболочки к железнодорожным путям и складывать их по пять штук, для легкости счета. Возле ограды кухня, дальше бараки, где работают греки и плетут сети гречанки. В кухне готовят обед для охраны и рабочей силы. Еда первоклассная и обильная.

Из мастерских, где плетут из морской травы для камуфляжа сети, то и дело доносится девичий смех и песня.

Маро, Маро, один лишь раз ты молода — Маро, Маро, зачем сгораешь от стыда.

Мое внимание привлекает заросший лопухами ров по ту сторону проволоки за железнодорожными путями. Он тянется до самого Хармаки и, вероятно, проходит мимо лагеря, Я надеюсь отвлечь внимание часового, добраться до лагеря и разузнать наконец, нет ли там Мини Билюрича. Стерегут нас ветераны третьего созыва, мечтающие о мире и тишине. Таков же их начальник. Он появляется изредка, не подгоняет и не требует лучше работать. Даже не верится, что в арсенале есть такая легкая работа. Липовшеку и этого мало, порой его охватывают приступы бешенства, и он орет прежде всего на меня:

— Оставь это, сюда на смотр никто не явится!

— Кто не явится?

— Никто из высокого начальства! А знаешь почему?

— Нет.

— Потому что трусы, боятся!

— А чего им бояться?

— Чтоб под задницей не ухнуло одно из этих морских чудищ. Все они заячьи души, а мы и того хуже, потому что их боимся.

И тут я понял, что он боится, потом заметил, трусят и другие. Утром, по дороге на работу, разговор идет вялый, порой и совсем замирает, а в воротах Раячевич и кое-кто из четников крестятся. Настроение поднимается только по возвращении в лагерь. Теперь мне понятна меланхолия часовых, странное поведение начальника и почти зловещая тишина в мастерской. На меня это не действует, я опасаюсь только выпадов и мудрствований Липовшека.

— Зачем человеку жить, если у него нет цели?

— Жить, чтобы ненавидеть!

— Нет, человек живет, потому что трус.

— И таких сколько хочешь.

— Скажем, охваченный страхом боец бежал, но вернуться уже не может, дезертир. Он хочет бороться и понимает, за что, но боится, что его убьют, и потому не может видеть, как убивают других. Страшно ему смотреть на кровь, слышать стоны раненых. Есть ведь и такие.

— Ив любой армии.

— Я один из таких.

— Ты был в четнических подразделениях связи?

— Я бежал из партизанской бригады. Черный, значит, тебе не рассказал?.. Странно! Умеет, значит, хранить тайны. С самого начала я знал, что убегу, но все-таки ждал, пока станет невмоготу. Вечно в кольце, вечно над нами самолеты, а вокруг голые скалы. Вечно нет воды, вечно голодный, днем не могу спать от страха и солнца, а ночью в движении. И так от Ливиа к Дувно, потом на Купере — и все теснина за тесниной, — сейчас сам себе удивляюсь, как только смог такое выдержать. Бросаем одеяла на проволочные заграждения, перескакиваем через них и орем как сумасшедшие, орут и они, что с той стороны, и там все как один сумасшедшие, к тому же уголовники.

Идем в рукопашную, бьем прикладами, колем штыками, и, — ой-ой-ой! — бросаем убитых, и тащим за собой раненых, а они просят: «Убейте, не мучьте…» Потом вижу, как сестру милосердия из Мойковца, совсем девчонка — не знаю, какой идиот привел ее в этот ад, — разрывает мина и говорю себе: хватит, не хочу больше на такое смотреть!.. И слово свое сдержал. Сейчас вот толмачу, живу, работаю… А зачем работаю?.. Ради чего живу?.. Ты, может, и знаешь, для чего живешь, а я нет!

Так он орет. Все вокруг думают, что он ругает меня. Потом он успокоится, но под внешним покоем накапливается яд для нового пароксизма. Обычно с ним такое происходит каждый третий день, самое большее на четвертый, но в конце второй недели вспышки стали реже. В пятницу я уже понадеялся, что прошли совсем.

В субботу с утра прибыл капитан с двумя офицерами, и тут же у ворот посыпались замечания. Когда они ушли, Липовшек подозвал меня и сказал:

— Сбегай-ка к гречанке и спроси, что на обед: шпинат или блинчики?

Кто знает, может, начальник спросить приказал, хочет пригласить на обед офицеров. Иду к ограде, зову гречанку. Не знаю, что она мне ответила. Моя тень под проволокой вдруг от меня отскочила и куда-то ринулась. Какая-то сила подхватила меня и швырнула на проволоку. И чудится мне, будто это Галоня, бык Младжа Радишича: случалось, подойдет исподтишка к ребенку и подло боднет… Полетел я в овраг, заросший черным крепким пружинистым терновником. Но и этого ему мало: ревет, бесится, роет землю копытами и рогами. И когда он вспарывает рогами землю, к небу вздымается черный пепел. Давно пора его прикончить. И говорили ведь, что его зарезали, а сейчас плачут. Что-то уж слишком голосит гречанка, думает, наверно, что я мертвый, но я не имею права умирать, у меня есть цель…

V

Под открытыми окнами внизу стоят часовые и подслушивают. Когда надоедает стоять на одном месте, они меняются. Тогда я вижу, как по потолку прыгают отблески штыков. Невидимый простор манит к себе. Мчатся автомобили, они спешат больше других, поскорей его пересечь, потому так жутко вопят: «тру-тру, би-би, я-я-я, сто-ро-нись!» Но напрасно стараются, я не могу уступить им дороги, не в силах сдвинуться с места, огромный, обмотанный колючей проволокой. Тщетно я говорю им об этом, они твердят свое. Сами себя заглушают, не желают ни к чему прислушаться, до того остервенели, так и норовят запугать и столкнуть с дороги. У них и гудки какие-то страшные, особенно у грузовиков с боеприпасами, я узнаю их по тому, как под их тяжестью дрожит земля. Сквозь грохот доносится чей-то стон. Вспоминаю, что это из Хармаки везут раненых. Я пропустил бы их охотно, они ведь не насильники, но у них не хватает смелости даже приблизиться к адскому грохоту, который в конце концов продырявил туннель где-то у меня под кроватью.

Иногда появляются медицинские сестры. На самом деле это переодетые ангелы, и потому они парят надо мной как ангелы и видимы только до половины, и всегда мне загадочно улыбаются. Может, среди них и та малышка из Мойковца, и Станка Радович, ведь мы сейчас на том свете, не так ли? Но пока никто из знакомых не попадается. Нет Шайо. Нет Мишо, Ратко Льешевича. Спросить бы кого, нет ли тут Мини Билюрича, или он остался на той стороне? Узнать бы у сестер, у меня ведь тут много знакомых, но я никого не вижу, и к тому же они считают меня итальянцем и все спрашивают: «Stai meglio?.. Avete la febbre?» [31] А вместо меня через окно им отвечают по-гречески: «Свежие, горячие булки!.. Мороженое, мороженое!..» Получается какая-то игра в прятки, которую я до конца не могу понять. В ней, кажется, важнее не быстро бегать, а быстро говорить, говорить, что придет в голову, и как можно невразумительней, чтоб звучало, словно на разных языках.

Самыми горластыми мне кажутся кимвры и тевтоны, они-то и объединились, чтоб сообща рассчитаться со мной за прежнее. Потому и кричат: «Verfluchter Himmel, sacra, sacra, sacra!..» [32] Эта «сакра», наверно, по-ихнему, секира. Дьявол их знает, зачем им нужно столько секир? Сквозь их рев пробиваются пронзительные женские голоса: «Ti fa male? Pochi giorni, speriamo ehe finisce presto…» [33] Одни говорят на готских наречиях, другие на лонгобардском, и каждый убежден, что другая сторона умышленно не желает его понять. Все стараются перекричать друг друга. Сюда же врываются и крики уличных продавцов и дельцов черной биржи, которые стремятся использовать безвластие в целях гегемонии торговли:

— Горячие, горячие каштаны…

— Горячие, горячие, сладкие, отличные…

— Мороженое, мороженое…

Вечером завыла сирена — воздушная тревога. Неизвестные, до сих пор прятавшиеся по углам, поднимаются и бегут куда-то в своих гипсовых штанинах. Среди них узнаю тюремщика Раячевича, зато он меня не узнает, некогда ему смотреть по сторонам, он только быстро-быстро крестится. А меня сестры кладут на носилки и бесцеремонно тащат вниз по лестнице в погреб. Они перепуганы, торопятся, хотят меня спасать, а я хватаюсь за перила и кричу: «Не хочу!»

Утром слышу: «Гестапо!» На языке древних гуннов гестапо означает — моровая язва. Догадываюсь, это черный бык Младжа Радишича — вижу, как он входит с портфелем в руке и выискивает меня. Если буду тихо лежать, говорю я себе, Галоня подумает, что я мертвый, и не тронет меня из принципа. Лежу не дыша, а он ревет, чтоб я подал признаки жизни, и удаляется, наконец, пастись. Почему его не убьют? Надо ввести закон для защиты общества от быков и ограничение частной собственности. И строго наказывать хозяина, который получает удовольствие от того, что его бык всеобщее страшилище и наносит соседям ущерб, а он, его хозяин, купается в лучах славы, которую ему создает этот черный рогач.

Позднее я вспомнил, это не тот бык… Радишичу пришлось уступить, Галоню убили у большой сливы. Собаки сбежались со всей округи лакать кровь, разлившуюся вокруг ствола сливы, и мы кидали в них острыми бычьими рогами, которые еще вчера внушали нам страх. Мой отец пришел в ту пору из леса с винтовкой; все собрались, чтоб он рассказал, как убил жандармского Галопю — Йована Мпмовича. Но Сайко почему-то молчал и только брал мясо с жаровни, дул на него, чтоб остыло, и давал мне кусочек за кусочком. Как обычно, соседи в присутствии отца были ко мне внимательны, спрашивали, когда я пойду в школу, а я отвечал им, что на следующий год… Нет, это не Галоня. Может, его потомок или родич или случайно на него похожий…

Снаружи в окно врывается неумолчный шум. По каким-то признакам я определяю, что он доносится с Вардарской площади. Потом догадываюсь, что нахожусь в итальянской больнице. Сестры те же, на которых кричал Джидич, но сейчас они не причиняют мне боли во время перевязок. Они благодарны мне и даже относятся с нежностью за то, что я не позволяю нести себя во время воздушной тревоги в погреб. Одна из них сказала, что вверху, на седьмом этаже, лежит монтенегро со сломанной ногой в гипсе; он не пленный, а бандит. Его доставили из леса, и он тоже не позволяет себя уносить в убежище во время тревоги. Она дала мне клочок бумаги и карандаш, и я нацарапал ему короткую записку:

«Я Нико Доселич, партизан Комского отряда. Здесь лечусь. Сообщи, кто ты и что знаешь про Миню Билюрича и Ненада Тайовича?»

Два дня спустя я получил длинное письмо, написанное крупными буквами:

«Я Мехмед Кандич, по прозванию Медведь из Плава, дорожник, коммунист. Был в Косовско-Метохиевской бригаде под командой Браевича и Зуфета Мусича. Ранен под Костуром. Сломана нога. Со мной было немало черногорцев, двое погибли — Мирко Арсеньевич и Цветко Туркович. Об одном Тайовиче слыхал, как об известном коммунисте, говорили, будто живой. Потом я ушел в Македонию. Про Билюрича, о котором спрашиваешь, ничего не знаю. На двери моей палаты написано, что я бандит, а это значит, меня убьют, как только поправлюсь. И пусть убивают, все равно победа будет за нами, потому что народ и каждый человек борется за Свободу, даже если он не в нашей Партии».

Больше я ему не писал, не до того было. Из Лерина в Салоники прибыл изрешеченный пулями эшелон, полный мертвых и раненых. Чтобы очистить место, приказали выбросить из лазарета всех, кого можно. Первым был Раячевич, потом я. Ковыляю в сопровождении терпеливого часового к Павломели: два километра за два с половиной часа. Наконец, еле живые от жажды, добрались. Во дворе безлюдье и зловещая тишина. «Переселили, или вымерли от жары, — думаю я. — А может, мы заблудились и попали в другой лагерь?» Озираюсь по сторонам: мертвецкая на том же месте, баня, колонки, цистерна — все на месте, нет только людей. Я напился воды, напился и немец. Наконец высовывает сытую морду полицейский, недовольный, что разбудили. Смилостившись, отводит меня в лазарет. Джидич приходит в восторг от нашей встречи. Каким-то образом до него дошла молва о моей смелости, удивившей сестер и врачей, о том, что я лежал в палате один и на моих дверях висела надпись «бандит». Кто-то, видимо, спутал меня с Медведем из Плава, не думаю, что Раячевич, — уж очень он был занят своими молитвами.

— Тебе повезло, — с таинственным видом говорит Джидич.

— Я со взрывчаткой не работал, был наверху.

— Гречанка тебя спасла.

— Какая и как?

— Повариха она, свидетельствовала в твою пользу. Тебя подозревали в диверсии. Подумай, что было бы, если бы она погибла, а? Ни за что не убедил бы их, что не ты устроил взрыв.

— Пожалуй.

— Ликвидировали бы тебя ни за понюх табаку.

— У них есть время это сделать и без того.

— На сей раз миновало, а дальше берегись…

Вечером прибыл с кладбища Шумич, целый день они хоронили убитых и рыли могилы на завтра. И он уверяет, что мне дьявольски везет, не потому, что повариха осталась жива, а потому, что не угнали в Ламию — сортировочный железнодорожный узел. Там был еврейский лагерь, а когда евреи перемерли от голода и побоев, пришел черед черногорцев. Взяли триста человек, всех «неугодных» и «нелюбимых» высшей кастой. Взяли Черного, старого Дако с его одеяльцем, Рацо, Грандо, Почапина, Шумара, Племянника… Из всех записанных в Черную книгу: Шумича спасло кладбище, Влахо Усач и Бистричанин, наверно, подкупили Прибича, и он за них заступился, Ясикича спасли связи Вуйо, а Бабич куда-то спрятался.

— Будь ты здесь, не избежать бы и тебе.

— А так разве я избежал?

— Конечно, временно, да и вся жизнь нечто весьма недолговечное. А пока суд да дело, налаживаю связи с Пилеей. Есть шансы бежать. Может статься, еще возьму в руки винтовку.

VI

Неподалеку от стены лагерной больницы лежит скелет, который порой омерзительным образом выказывает признаки жизни. Трижды в день, когда выдают пищу, он начинает стонать и тихо скулить, пытаясь принять сидячую позу. Ему не на что опереться, а сидеть он не в силах и потому остается согнутым в три погибели и со слезами цедит свою похлебку сквозь поредевшие усы. Временами он захлебывается, пускает пузыри, у него нет сил даже откашляться, и он только несвязно лепечет, вынуждая нас делать все возможное, только бы на него не смотреть. Избегает его взгляда и Доктор, и санитары ждут не дождутся, когда же его возьмет наконец черт. Никто его не жалеет. Ему нет прощения: здесь он купил у своего земляка-соседа заливной луг; заплатил очень дешево — десять килограммов хлеба, но и очень дорого — хлеб он давал из своей пайки. Голодовка его изнурила до крайней степени, и напрасно потом пичкали его витаминами и еще бог знает чем. Человек перешел ту грань, откуда уже нет возврата: он теряет зрение и слух, усыхает снаружи и гниет изнутри, спасения ему нет. Жить уже не может, а умереть не хочет: боится, как бы не пропал его луг, если он умрет до возвращения домой.

Рядом с ним Бабич. Другой бы не выдержал, а этому смрад не помеха, он его и не замечает. И меня не замечает. Замечает только сигареты и выпрашивает их у меня, чуть только закуриваю, словно я обязан до конца своих дней снабжать его куревом. Иногда пробормочет что-то вроде благодарности и тотчас уставится на меня, прищурив близорукие глаза, да так подозрительно, словно задается вопросом: существует ли на свете нечто более нелепое и ненужное, чем этот индивид? С утра до вечера бормочет проклятья, декламирует стихи и, мне кажется, по-латыни. Как-то заставляю себя подслушать его бормотание: вперемежку с жалобами, он поминает тревогу, страх и отчаяние из описания моровой язвы. Спрашиваю, не из Лукреция ли он читает? Бабич хлопает красными веками без ресниц и говорит:

— Нет, из Котора.

— Наверно, надпись на памятнике?

— А потом мы переселились в Груж.

— Это она хотела переселиться?

— Ее братья, но все по плану.

— А я не знал, что у нее есть братья. Наверно, из-за денег?

— Наверно. Деньгами пренебрегать не следует, они движущая сила. Человек должен иметь нечто заставляющее его шевелиться, а движение закон материи. Вопрос только, в каком направлении двигаться? Земля, вода, воздух — словом, все, что представляет грубую материю, стремится к движению по кругу и подчинено гравитации. Свет же, напротив, подобно мысли и мыслящей категории людей — в отличие от человекообразного животного, о котором этого сказать нельзя, — движется прямолинейно. И эти две субстанции сталкиваются всегда и всюду. Какой может быть компромисс между кругом и прямой?

— Полукруг!

— Нет, дуля! — говорит он, щерясь, довольный, что удалось меня провести, и тут же, позабыв обо мне, снова принимается шептать.

На него никто не обращает внимания. Только при дележе хлеба смеются, глядя, как он с жадностью пожирает свою пайку до последней крошки, ничего не оставляя на потом.

— Воровали у него из сумки, — объясняет Джидич, — потому так себя и старается обезопасить.

— Неужели не стыдятся у него украсть?

— Голодный и в церкви ворует.

— Но это хуже чем в церкви.

— Голодный не смотрит, что хуже, что лучше, а из желудка уже черта с два украдешь!

Со мной в больнице лежит и тюремщик из Колашина, Перо Раячевич; полученные при взрыве наружные раны у него зарубцевались, не зарубцовывается засевшая внутри червоточина. Над кроватью он повесил маленькую икону Михаила Архангела с огненным мечом, попирающего ногой черного дьявола, а под иконой лампаду, которую смастерил из банки сапожной мази. Где-то раздобыл масла и теперь чуть свет зажигает лампаду и, стоя перед образом с непокрытой головой, крестится, отбивает поклоны и шепчет молитвы, совсем как в церкви. Раздобыл бросовые инструменты: шило, клещи, пробойник, пинцеты, винтики, жесть, молоточек — и чинит лагерной обслуге зажигалки, точит бритвы, латает обувь и, зарабатывая, не только добавляет кое-что к скудному больничному пайку, но собирает про черный день. Если нет работы, берет иглу и наперсток и шьет себе чехол на фуражку. Сшивает кусочки полотна камуфляжных расцветок: надеется, когда налетят самолеты, чехол «сработает» и его не заметят. Мы посмеиваемся над ним и уверяем, что, дескать, это пассивная оборона, но он игнорирует нас: «С безбожниками я не разговариваю».

Все надоело, надоел, наконец, и Джидич: племя, раса, род, васоевичи!.. Тщетно уверяю его, что Шукич тоже васоевпч, а Шукич возвел напраслину на капитана Лакичевича, который тоже из васоевичей, будто тот реквизировал у него десять килограммов муки. Мука была взята в долг и потом возвращена, тем не менее Шукич обвинил капитана, обозвав его партизаном, и отнял у него честь и жизнь! Жизнь у него отняли на Врезе, а что касается чести, мы еще поглядим…

Но Джидич уперся как осел: уверяет, что Шукич исключение, у него идет, мол, это от матери гречанки. Я обозвал его расистом, мы поссорились и чуть было не подрались. Потому я и переселился в казарму. Вуйо устроил меня рядом с собой. Вокруг заметные перемены. Солома не разбросана, как прежде, а собрана в соломенники, сделанные из украденных на работе мешков. Кое-кто сшил и наволочки и куртки из мешковины. По вечерам идет открытая торговля мясными консервами, кружками сыра, шоколадом и сардинами. Все это проносят за пазухой или в карманах с Афаэла. Появляются бутылки с коньяком, щетки, полотно, щипцы для удаления зубов, шприцы, стетоскопы, ботинки из свиной кожи.

За короткое время произошли существенные изменения и в лагерных кастах. Кое-кто поднялся с самого дна наверх. Те, кого прежде наказывали за то, что шарили по чужим торбам, сейчас располнели, приоделись, украсили пальцы золотыми перстнями, завоевали авторитет, поскольку стали «производственниками» и даже «банкирами» и потеснили бывшую элиту политиканов и пустобрехов. Теснят помаленьку и власть или хотя бы подрывают ее престиж: где поборются на равных с полицейским, где отпустят шуточку на его счет. Они, само собой, рискуют, ловчат, создавая что-то из ничего. Однако львиную долю результатов их риска и ловкости заграбастывают тузы. Они не бахвалятся, да и нечем, сами-то не рискуют и потому не могут проиграть. С тех пор как они связались через немцев с черной биржей в Салониках, на них работают другие. Их организация действует четко, как машина. Они только ее подмазывают, когда она начинает скрипеть. Время от времени они выходят на легкие работы, но лишь для того, чтобы подкупить очередного немца, который еще не уразумел, в какое время живет. Если немец устойчив к шнапсу, его ведут в бордель, если не клюет и на это, покупают золотом.

По вечерам они собираются играть в покер. Всегда найдется кто-нибудь, вроде Вуйо Бистричанина, угостить их коньяком. Коньяк развязывает языки, и тут же заводят разговор: «Вебу женщиной не назовешь, она скорее девочка, и в этом вся загвоздка: с ней наш брат воображает себя эдаким соблазнителем, поучающим грешить, и только потом убеждается, что малышка знает свое ремесло получше любой взрослой. Другое дело Калиопа. Она ровно мужик. Поначалу сдается, что оседлал кого-то из обслуги, а пока с ней справишься, весь упыхаешься…»

Их сладкие липкие речи сопровождает осклизлое, похотливое хихиканье. Радикалы с бородками и без оных из группы Судьи с грустью смотрят, какой сорт людей занимает элитарное положение и видные места. А поскольку у них нет ни выдержки, ни денег для игры в покер, они, забившись по углам, тоскливо смотрят, оскорбленные бесцеремонностью нуворишей. Захваченные из дому лиры кончились, а гадания о десанте союзников всем надоели. Неспособные к работе и воровству, лишенные предпринимательской жилки, они изголодались и изверились. Не читают больше проповедей о морали, не рискуют даже произнести слово «порядочность», наверху это могут воспринять, как намек, а внизу, как подстрекательство к бунту…

Веские причины заставляют сомневаться в хорошем настроении «рабочей скотинки». Какой-то дьявол их подстрекает — опять принялись ворчать на то, что лагерный персонал выносит со склада и продает целые кубики маргарина, а похлебка — одна вода! Спрашивают, откуда у Жарко Вукасова новые куртки и рубахи, где берет деньги Боро Тица на гречанок?.. А наряду с этим возникает легенда: сербы и македонцы из Салоник собрали для лагерников большие деньги и передали их кому-то из начальства, а все ушло в песок! Почему ушло?.. Кто тот, кто губит голодных бедняков? Подать его сюда!..

Вчера на все эти вопросы пришел ответ еще до выхода на работу. Поначалу прибыл усиленный немецкий караул. Потом со всех сторон заверещали свистки. Роты построились, их приветствовал Жупг, поминая бога, ему ответили. Потом вывели герцеговинца Вредо, привязали к длинной скамье и отсчитали двадцать пять ударов широким жандармским поясом. И объяснили: «Это за болтовню! Так получит каждый, кто не думает, что говорит!»

В тот день в лагере царило уныние, а вечером, будто ничего не произошло, тузы засели за покер. Около полуночи картежники затеяли ссору: молотят друг друга чем попало, таскают за вихры, кричат истошными голосами. Усталые после работы люди просыпаются, ворчат, рычат. А вчера ночью злились и ворчали погромче. Я думал, на том все кончится, и вдруг полено сшибло лампу и на играющих обрушился град поленьев. Те заохали, заахали и разбежались как коты со свадьбы. Однако вечером опять собрались, привыкли, не могут без игры, но сидели тихие как ягнята. И до самой зари у них царил мир. А под конец все-таки схватились, правда культурно: дерут друг друга за волосы, кусаются, стонут от боли, а кричать не смеют.

VII

Человек глупеет не только в рабстве, но и от голода, жары, скуки и единообразных, бесконечно длинных дней, проведенных на одном месте. Воспоминания затормаживаются и бесконечно повторяются — нет импульса вытащить их из мертвого болота, в котором они завязли. Бесполезно помнить лица, имена и даты событий, они будто мертвые слова или чужие воспоминания. Именно чужие, потому что колючая проволока режет человека пополам, как червяка, и половина, попавшая за проволоку, никак не может соединиться с оставшейся по ту сторону и поверить в то, что он не другой. И сознание у него уже не то — не может забыть, что он птица в клетке. Крылья его мыслей обрезаны и волокутся по пыли между двумя мисками похлебки. Человек остается без прошлого и без надежды на будущее.

Я принципиально не хочу думать о еде, и мои рассуждения сводятся к древнему разделению всего сущего на Зло и Добро. Целую неделю я размышляю о том, что сильнее: малое Зло или могучее Добро? Злу свойственно пользоваться силой и тогда, когда оно вербует для себя кадры и когда уничтожает все, что стоит на его пути, а Добро лишено права уничтожать, поскольку изменило бы тем свое существо и превратилось бы в Зло…

Сейчас мне кажется, что между ними нет строгого различия. И нередко Добро превращается в Зло, правда, обратного почти не случается. И не всякое зло к худу, как не всякое добро к благу, и невозможно наперед угадать, что во что обрядилось. Например, клопы, — появились они с запозданием, чего со злом обычно не бывает. По утрам мы находили черные крупинки, убегающие от света и замирающие на место в случае опасности. Плоские и словно мертвые, тюка на них смотришь, они исчезали потом в темных щелях. Мы брали на ладони и разглядывали эти лишенные вони прозрачные чешуйки, напоминавшие крохотный кусочек черешневой бересты, и не узнавали их. И позже, когда мы наблюдали, как они двигаются, они казались безобидными и ленивыми. Мы решили, что это ветвь добродушного декадентского племени, которое южный климат лишил аппетита и воли к жизни. Только Видо Ясикич и некоторые другие господские сынки, воспитывавшиеся в вате, чесались и сыпали проклятья. А я диву давался, почему это они без всякой причины так кипятятся.

Но клопы обрели силу и как-то ночью волна за волной двинулись на нас из какого-то страшного рассадника, который производил их ежесекундно десятками. По заранее продуманному плану — пусть люди не воображают, что только им дозволено заранее планировать, — они черной тучей покрыли потолок. Это осталось незамеченным: они готовились к войне, как немцы, и начали ее без объявления. Мы ощутили это, когда они уже пикировали на нас по всей площади. Они были толстыми и тяжелыми, вовсе не походили на первых маленьких лазутчиков и шлепались, словно дождевые капли. Сначала редкие, потом все чаще, и, наконец, полил настоящий черный ливень: капанье слилось в равномерный шум, прерываемый сильными хлопками ладоней. Из черных мешочков распространялся отвратительный смрад.

Боюсь, что они вынудят меня выпрыгнуть в окно. Разбуженные люди, уставшие за день, проклинают небо, которое и ночью не дает им покоя, и перебираются к середине, к столам, где играют в карты, залезают под них, чтоб хоть на минуту оказаться в укрытии. Голоса становятся тише и переходят в истерический плач — перед этой напастью мы бессильны, как дети.

Комендант лагеря, старый Лулаш, был в отпуске. Его шеф, начальник всех салоникских лагерей, тощий верзила, по прозванию Скелет, в сапогах со шпорами, явился наконец посмотреть, что происходит в Павломели. Увидев, что полицейские и Миле Жунг с подручными почесаны и покрыты волдырями, немец поверил и разрешил выносить на ночь соломенники во двор и спать под открытым небом. Эта весть была принята с ликованием, словно объявление о свободе. На лестнице давка, пыль поднимается столбом до самой крыши. Устраиваются по двое, по трое, рядышком, все больше родичж, еще не отравленные борьбой за существование и успехами в торговле. Сумки с вещами и ценностями кладут под подушки и прикрывают большими глиняными мисками, чтоб не украли. Герцеговинцы тут же запевают песню о Гадком Поле, босняки с Дрины горланят:

Господи! Как хорошо лежать под открытым небом!

Дай бог здоровья и клопам — не будь их,

не знали бы, что греческие звезды такие же, как наши…

Я отправляюсь искать Шумича. Несколько дней назад я отдал ему куртку, которая перешла мне в наследство от Шкоро, чтоб продал грекам. Может, продал? Обошел всех — нет Шумича, как сквозь землю провалился. Заметил его уже затемно возле цистерны, когда он зачем-то на нее забирался.

— Что ты там собираешься делать? — спрашиваю его.

— Спать.

— Больно жесткое место выбрал!

— Я сам жесткий, — говорит он и направляется к колонке. — Никому ни слова, что я здесь устроился!

— Прячешься от кого-нибудь?

— Прячусь, но сам не знаю почему, не знаю и от кого!

— Ты чего мне голову морочишь?

— Серьезно. Какие-то типы интересуются, расспрашивают, шныряют вокруг. Добра от них ждать не приходится, это точно.

— Если со шкодой, выдали бы себя раньше.

— Значит, выжидали или узнавали. Понятия не имею, замечаю только, выслеживают, иногда по двое, а то по трое, наверно, много их.

— Пойдем к нам. Мы тебя в обиду не дадим. Будем дежурить.

— Не надо. На цистерне они ничего мне не сделают.

— А если уже заметили, что здесь устраиваешься?

— Главное, чтоб не застали врасплох. Я проснусь, если начнут подниматься, а этого довольно.

Я отковылял к Вуйо и Видо, уже дремавшим на своих соломенниках, рассказал им о Шумиче, мы переселились за овраг и улеглись неподалеку от цистерны.

Во дворе кто-то еще переходит с места на место, во мраке видно, как снуют черные тени, нагибаются, ощупывают, где место поровнее. Люди шутят, покатываются со смеха, вспоминают, как спали в хлеву и шастали по вдовам. Кто-то залаял, ему отозвались на другом конце двора: без собачьего бреха какие уж тут воспоминания. Наконец все успокоились. Над нами высокое небо, безоблачное и безграничное. Звезды что и над Курмарией, и мне кажется, что небосвод упирается в те же горы, где меня теперь нет. Одна из них высится подобно Волуйнику, другая вогнута посредине, совсем как наше Седло, третья закрывает зеленое ущелье, над которым выпятила грудь наша Турия. Развалин турецкой сторожевой башни не видно, но их не сразу отыщешь из долины и днем…

Мне хочется спать, а мысли все вертятся вокруг Шумича. Не похоже, что напуган, но почему не хочет открыться близкому человеку? Паникером он никогда не был, и мне трудно поверить, что кому-то только сейчас пришло в голову его подстерегать и преследовать. Может, показалось или сдали нервы. Странно, что они не шалят у меня. Если то, что я думаю о себе, соответствует действительности, я держусь весьма прилично. Впрочем, кто знает?.. Никто не вправе судить о самом себе! Даже тот, кто трижды в день смотрится в зеркало, не имеет понятия, какая у него физиономия, — а что же могу я знать о себе, глядя в миску с похлебкой? То, что я там вижу, скорее неверное мое изображение, и мое убеждение, будто я прилично держусь, возможно, самообман. И когда расспрашиваю о Хармаки, и когда разыскиваю Миню Билюрича, в надежде доказать, что революционеры не Каппы, и когда заставляю себя верить, что отыщу его, — разве это не форма сумасшествия, может, гораздо более тяжелая, чем у Бабича?..

Восточный ветерок, долетающий с Халкидика, пропитан ароматом горных трав. Он мешает заснуть. Горы у Лима стоят дальше. Вон по ту сторону Баля в отблесках луны поляна Валуево Коло. Серые ребра водомоин и скалистые выступы отчетливо видны, несмотря на мой напряженный взгляд, пытающийся смешать их с черной пустотой. Но вот все медленно колыхнулось, уменьшилось и утонуло где-то за горизонтом. Растаяли и Седло с Волуйником, и Турин, остались лишь неясные тени, над которыми мерцают звезды. А на равнине, скрытой от глаз казематом, где сидят греки, нет ничего, только призрачный лунный свет, даже не лунный, а предрассветных сумерек, парит над ней, словно дух над бездной. Последние звезды стремительно мчатся сквозь голубые дали ввысь. Лестница, по которой часовые взбираются на вышку, поднята от земли и напоминает хвост животного, ставшего на задние ноги, чтобы понюхать крышу казармы.

Шумич спускается с цистерны и моет руки. Я подхожу, отворачиваю другой кран и спрашиваю:

— То, о чем ты мне говорил вчера, тебе не показалось?

— Неважно. Что они мне могут сделать?

— Может, брал кого-нибудь из них в плен или препровождал куда?

— Никого я не препровождал. Валялся раненый с начала восстания и до тюрьмы. И в глаза их никогда не видел.

Вода чуть холоднее, чем днем, когда ее нагреет солнце. По земле беспорядочно разбросаны лохматые кочки. Какое-то мгновение мне кажется, что утренний ветер наморщил неровную поверхность болота; болото почти высохло, и только на самом дне чернеют в грязи колоды. Они шевелятся, что-то бормочут, но это только кажется. За мертвецкой колют дрова. Дежурный полицейский свистком объявляет подъем. Светлеет. Люди встают, собирают тряпье и уносят его в пещеру казармы. На лестнице слышен топот. У колонок начинается толкотня. Растут очереди с мисками — получать кофе. День такой же, как и вчера, и позавчера. Колесо завертелось.

VIII

Нервы остро реагируют на все, что к нам доходит из свободного мира. Правда, его свобода тоже ограничена и недалеко ушла от нашего мира, за колючей проволокой: наш — лишь отражение и порождение того, что снаружи, вроде бы мы в близком сродстве, но тот кое в чем и похуже, мы это знаем по опыту. Однако в нас сидит нечто заставляющее пренебрегать опытом. Укрепляет это «нечто» наш пристыженный, кажущийся ненужным и топчущийся на месте разум. И тогда существа с иллюзорной свободой — люди без часовых, играющие дети, зеленеющие между кровлями деревья, воробьи, порхающие с ветки на ветку, — представляются нам вдруг необычайно счастливыми и в силу этого гордыми и какими-то фантастическими, как в пору детства, когда все дороги вели в царство тайн, а перед глазами внезапно открывались долины, текли незнакомые реки, поднимались туманы, обнажая будто только что выкованные утесы, и шумели невидимые воды, струясь по бархатным лугам в ущелья.

Я думаю об этом, а освещенное солнцем немецкое кладбище полно штурмфюрерами и убитыми эсэсовцами. Грузовик, отличный от нашего, эдакий своеобразный катафалк, привозит покрытый палаткой гроб. Зовут Ганса, что-то ему говорят, он указывает в сторону греческой церкви, превращенной в склад инструментов. Вытаскивают гроб, видать не пустой, несут, но не знают, куда поставить. Лица такие, будто хотят что-то спрятать и поскорей удрать. Ганс передает через Шумича, чтобы наверху за оградой сельского греческого кладбища мы выкопали могилу. Наверное, самоубийца — это пока первый. Я вообразил, что это бывший коммунист. «Если у этого народа, — говорю я, — еще осталась крупица совести, то, конечно, у коммунистов! У кого же еще?» Шумич полагает, что коммунисты там уже давно истреблены, и, кроме того, самоубийство зачастую не имеет отношения к совести. Земля твердая, каменистая, могила получается неровная и мелкая. Не выкопали и метра, как Ганс подает знак, довольно, не разрешает и выровнять дно, сойдет, мол, и так.

Приносим гроб, снимаем крышку. Глаза у мертвеца открыты, смотрят на нас потусторонне. Как мушка в янтаре, от жизни в них осталась крупица страха. Сняли форму, оставили только трусы, как подарок на тот свет. На теле и трусах видны следы штукатурки, брызнувшей со стены, у которой его расстреливали. Белые, красивые тонкие руки сведены у бедер судорогой. Волосы всклокочены, голова опущена на изрешеченную грудь. На шее цепочка с табличкой и номером — кто его по этому отыщет в огромном архиве смертей?.. Ганс показывает рукой, чтоб его вытряхнули из гроба — отчизна не желает ему дать и доски. Мы опрокидываем гроб. Покойник быстро и послушно падает в могилу и зарывается головой в землю. Мы торопливо его закапываем.

Ганс ничего не хочет нам объяснять и на все вопросы только твердит:

— Scheiße! Scheiße!

Никогда еще не был таким упорным, не поделился даже с Шумичем. Значит, есть вещи, о которых приходится молчать. Мы оставляем неизвестного за оградой греческого кладбища. Может, он и не коммунист, а лужицкий серб, или его обвинили в шпионаже, или в самом деле поймали с поличным. Только закопали мы его слишком мелко, собаки могут разрыть могилу, если учуют. Пока спускаемся к немецкому кладбищу, Шумич о нем уже позабыл. Не знаю, куда приведет нас эта необыкновенная легкость, с которой мы забываем мертвых и отсутствующих.

Оглянувшись и убедившись, что другие не слышат, Шумич шепчет:

— Типы, которые за мной ходят, некие шкоры. Вообразили, что я убил какого-то их воеводу.

— Он не успел стать воеводой, — отвечаю я.

— Во всяком случае, был какая-то важная птица, не понимаю, чего они мне его клеют?

— Я понимаю: они узнали куртку.

— Как узнали? Какую куртку?

— Ту, что ты продал грекам, это была его куртка.

— Значит, это ты его?.. Туда ему и дорога!

— Да нет. Ликвидировали его наши. И тут нет никакой тайны. Судили его, он признался, что был связан с итальянцами. Потом его куртку дали мне, чтоб не замерз в горах. Я им все объясню…

— Что объяснишь?

— Не хочу, чтоб из-за меня страдал другой.

— А как ты им это скажешь?

— Скажу Вуйо Дренковичу, пусть он передаст.

— Это похвально и благородно!

— Насмехаешься?

— Конечно, насмехаюсь! Мы ведь не круглые идиоты, чтобы здесь исповедоваться этим деревенским мужикам, где были и что делали! Предоставь это мне.

— А если они ночью…

— Сегодня мы едем в чифлук Хаджи-Бакче.

— Могут в темноте подобраться!

— Ничего они уже не смогут, у меня план.

Я думаю, лучше всего написать шкорам письмо, и, пока взбираемся на машину, сочиняю текст. Ганс едет в кабине, но, услышав песню, пересаживается к нам. В пригороде Салоник Каламарии у корчмы останавливаемся, Ганс с Шумичем заходят внутрь и вскоре возвращаются повеселевшие. Катил мимо вилл с воротами из кованого железа. Часовой, подняв шлагбаум, козыряет, и мы въезжаем в зеленый мир трав и деревьев. В конце лужайки поблескивает море. Кругом все необычно и красиво, совсем как в сказке. Вдали в густой зелени прекрасная барская усадьба. И стоило мне захотеть посмотреть на нее ближе — мы, как по волшебству, направились туда. Это и есть чифлук какого-то хаджи, имя которого звучит так странно. Все как во сне или сказке, где исполняются любые желания, стоит их только произнести. Выезжаем к пляжу перед домом, на мыс с пресноводными ключами среди кустов.

Следы резиновых покрышек ведут к песчаным дюнам. Там видны и ямы и овражки, откуда брали для строительства песок.

Шумич спрыгивает с машины, отыскивает удобное место, и показывает шоферу, где остановиться. Ганс обещает, если быстро нагрузим машину, разрешит купаться и сам спускается к берегу, раздевается, снимает очки, лезет в воду, таращит близорукие глаза и в детском восторге что-то кричит. На лодках приближаются парни с удочками, узнать, нельзя ли чем поживиться, но, заметив часовых, удаляются, сделав вид, что рыбачат. Грузовик полон. Угрюмый шофер, Хромой Черт, надвинув кепку, уезжает. Мы втыкаем лопаты в песок и раздеваемся. В десяти метрах от берега начинается глубина, кое-где она у самого берега. Ганс вызывает Шумича на соревнование. Шумич жестами объясняет, что у него от выпитого болит голова, и он боится удаляться от берега, потому как плохо плавает.

— Тебе, что, не хочется поплавать? — спрашиваю я Шумича.

— Я собираюсь сейчас бежать, — говорит он.

— А я?

— Ты сначала выздоровей. Есть время. Поищу Билюрича. Если что о нем услышу, найду способ тебе сообщить. А сейчас надо, чтоб поверили, будто я утонул, чтоб не было погони. Покажи им мою одежонку.

— Не думаешь ли уходить голым?

— Я захватил другую, вон там она, в кустах. Отвлеки часового, пока не скроюсь из глаз.

Я не отговариваю. Да и не могу. В горле засела зависть, будто кость, не дает слова сказать. Подхожу к часовому, и мне удается навязать ему сигарету. Потом я показываю ему, как у нас плавают кролем. Доплываю до Ганса и позволяю ему дважды погрузить себя с головой. Вынырнув, с трудом перевожу дух. Оп в восторге. Шумича на берегу уже не видно. Горло мне перехватывает спазма, меркнет перед глазами свет, трудно дышать. И вдруг Ганс вспоминает про Шумича и начинает его звать. Я пыряю, чтоб пощекотать ему пятки, но, хлебнув воды, закашливаюсь и забываю, зачем нырнул. А он снова спрашивает:

— Где Шумич?

— Он заболел, нехорошо ему стало от греческого вина.

Но вот возвращается грузовик. Мы снова наполняем его песком. И только когда все оделись, заметили, что одежда Шумича лежит на песке. Мы кричим, зовем, ищем и обнаруживаем место, где он соскользнул в глубину. Потом вместе с рыбаками-греками ныряем, пока не синеют губы и не наливаются кровью глаза.

Наконец Ганс теряет надежду. Мы взбираемся на грузовик и усаживаемся на песке. Машина трогается. Я дрожу от усталости, от раскаяния, что не присоединился к нему, от зависти, что не на его месте, и от страха, что его скоро поймают. А где-то под спудом теплится желание, а вдруг из кустов появится Шумич и все обернется шуткой. Нам навстречу шагает взвод паоджистов [34] с перекрещенными на груди пулеметными лентами — может, в погоню за Шумичем? Смотрят хмуро, в лицах лютая ненависть. Неужто им уже сообщили? У газона перед казармой построены солдаты. Один из них держит на поводке немецкую овчарку. Я смотрю в сторону чифлука Хаджи-Бакче, солнце заходит.

IX

Дождавшись, когда стемнеет и все улягутся, я переношу свой соломенник и одеяло на цистерну. Взбираюсь туда с большим трудом, разбередил рану, и от боли то и дело захватывает дух. Но мучался я не напрасно. Люк сверху можно открыть и в случае дождя спустить туда постель, не надо таскать в казарму по утрам. Места, чтобы вытянуться, вполне достаточно, о чем не подумаешь, если смотреть с земли, можно свободно и повернуться, и закурить, когда вздумается, не мешая другим. Люди неясно чернеют внизу, привязанное к земле мужичье, рабы, включая и начальство, а я нечто другое, по крайней мере на несколько этих ночных часов. С усилием вывожу себя из апатии. Разделаюсь и с прочими слабостями. Я один, один, а одиночество какая-никакая степень свободы: могу не слушать, как чешутся и стонут, как храпят и причитают. Могу вообразить себя высоко в горах, над жильем и вонью этой вялой жизни с ее похлебкой и сплетнями. Кроме того, может быть, это счастливое место, откуда уходят, неважно куда, но уходят. Сейчас моя очередь.

Мне не спится от этого ощущения, потом подступают мысля о Шумиче, беспокойство. Не следовало бы его отпускать одного, но я уж так создан, что язык мой прилипает к гортани, чуть только хочу просить кого-нибудь о себе. Может, он и раскаивается, что не взял меня с собой. Но как было взять? Утонуть вдвоем — полнейший абсурд, а иначе удрать невозможно… Где-то он сейчас? Наверно, один, не спит, куда-то идет. И я представляю себе, как он поднимается с гряды на гряду. Перед ним на востоке белеют известковые, оголенные ветром горы. Время от времени он глядит на звезды, но они не подсказывают ему, где скрыты засады на этой земле. Собачий лай заставляет его менять направление, сворачивать с дороги на тропу, а с тропы на бездорожье. От тишины ему всюду чудится громкий разговор, от усталости возникают видения. Тогда он садится передохнуть и, прикрыв голову курткой, закуривает. Во всем этом таится упоение от упорной борьбы, которая пьянит как вино. И в какие-то минуты — все быстротечно и мимолетно — он плюет на своих преследователей и тех, кто ждет его в засаде. Потому что он один, а их много и путь его зиждется на незаметных над ними победах.

Опасно, когда человек привыкает к таким победам и когда свобода становится страстью, как игра в карты или любовь к женщине. Мой отец, Сайко Доселич, жертва этой страсти. Годами, под маской храбрости и ореолом славы, его держали в когтях страх, упрямство и одиночество. Такая свобода — свобода ради свободы, эгоистична, безжалостна, без снисхождения и милости. Я так не могу, меня научили все связывать, сопрягать с идеалами: Человечеством, Освобождением, Прогрессом. Если свобода ничему не служит, а опьяненное свободой «я» требует служения ей, то лучше от нее отказаться.

Надо же до такого додуматься!.. И чего ради, сам не знаю… Есть обходные пути, но есть и сокращенные, которые заманивают и обманывают… Погрузившись в свои мысли, я не заметил, как появился Миня Билюрич. Не слышал, как он поднялся на цистерну, вижу только, сидит на краешке и улыбается.

Наверно, Шумич сказал, где меня найти, но что-то уж очень быстро, даже и представить себе нельзя. Смотрим друг на друга, ждем, кто заговорит первый. Начал он, спрашивает, и почему-то по-гречески:

— Как ты себя чувствуешь?

— Так себе. А ты?

— Хорошо, — говорит.

Раз он такой сдержанный, не стану и я спешить. После всего пережитого — не дети, чтоб бежать навстречу и обниматься. Процессы, бойкоты, разоблачения, обманы, взыскания и разрывы научили нас в конце концов людям верить не сразу, а счастье, к которому мы призываем, порой оказывается мизерным или оборачивается бедой. Надо начать исподволь, неспехом, словно я ничего от встречи и не жду.

— Хорошее местечко ты выбрал, — продолжает он осторожно.

— Шумич его обнаружил. Не плохое.

— Он тут от кого-то прятался?

— От шкоров, но я их не боюсь.

— Ты всегда был смелый, — замечает он с двусмысленной улыбкой.

— Никто не бывает всегда смелым, зато некоторые всегда правы, а некоторые нет.

На какое-то мгновение мне кажется, что все происходит во сне. Собираюсь с мыслями и открываю глаза: нет, не сон. Билюрич тут. И все на своих местах. Во сне никогда не видишь так ясно и не бывает такое светлое сознание. Вижу колонки, постели, нужники, баню, конюшни и пушки по ту сторону ограды, узнаю дорогу до башни Беас, на Каламарию и к мосту на Вардаре, где прессуют солому. Помню все, что произошло сегодня, и не знаю, что меня ждет завтра. Слышу филинов, как они сзывают друг друга над казематами греческих заключенных. Билюрич по-прежнему сидит на краю цистерны, свесив ноги, и я не вижу, во что он обут. Хочется спросить, откуда он пришел и как сюда добрался, но не хочу пороть горячки. Самому сообразить надо, он ходит по земле, как все смертные. Предполагаю, что его схватили при попытке к бегству и посадили в наш лагерь, здесь ближе, чем везти в Хармаки. Завтра его отправят, а может, и оставят.

— Очень уж мы сдали, — начинает он издалека.

— В чем?

— Тридцать лет назад под Скадаром в плен захватили одного-единственного черногорца, да и тот был тяжелораненый.

А сейчас, куда ни глянь, рабы и предатели. Среди них даже коммунисты!

— И я один из них. Сдался трусам без единой раны, хоть и не грозили меня убить!

— И чем ты это объясняешь?

— Помрачением!

— Моральным или психическим?

— Мозгологическим.

— Нельзя ли пояснее и поподробней?

Это он меня исподволь допрашивает. Но при нем нет ни дактилографа, ни стенографа, или мне их отсюда не видно? И кто его послал? Кто-то из тех, кто хочет свалить с себя вину и взвалить на мои плечи. Во мне закипает упрямство, и я с трудом сдерживаюсь, чтоб не взорваться. И бросаю:

— Сразу всего не объяснишь. Разговор долгий, это любовь коротка. Можно и завтра.

— А если не увидимся?

— Коли так, и на здоровье!

— Как же получилось, что вы восстановили против себя всех?

— Не всех, а реакцию.

— А крестьянство?.. Разве крестьянство — реакция?

— И крестьяне, и мусульмане, и албанцы определяют сначала, кто сильней, а потом уж становятся под его стяг. А поскольку ни определить, ни толком обдумать это невозможно, они сразу же ошибаются, а потом, желая исправить ошибку, мечутся из стороны в сторону. В результате их бьют и те и другие.

Он молчит. Может, понял? Если нет, пусть ищет более покладистого свидетеля. Их повсюду хоть пруд пруди, а с меня довольно. Нет сил больше, жутко вспоминать пожары, причитания людей, мычание коров, блеянье овец, плач голодных детей, истерические проклятья женщин. Блокада, голод, овсяный хлеб и липовая кора. С десятью патронами на брата, а то и с пятью патронами, без динамита мы заставили великую империю обходить нас через Албанию, через Пуке и Рогову. За это надо платить…

Он думает о чем-то другом. На голове у него дырявая кепка без козырька, из дыры торчат лохмы.

— Что у тебя за кепка?

— Да так, — говорит он и проводит по ней рукой. — Ты чего меня искал?

— Пока человек жив, он должен кого-то или что-то искать.

— А почему выбрал меня?

— Думал, у тебя есть патент.

— Какой патент?

— Как это разорвать, уж очень все перепуталось.

Его глаза приближаются к моему лицу почти вплотную, голубые, как дым гайдучьего костра; в них мерцают то ли утренний рассвет, то ли жалость. Он открывает рот, чтобы ответить, но в этот миг у греческой казармы раздается топот тяжелых сапог. Билюрич хватается руками за угол цистерны и прыгает вниз. Я спешу посмотреть, куда он пойдет, но его уже нет. Должно быть, спрятался за столб и ждет. Пока спускаюсь, топот перед казармой усиливается, маршируют сытые, грузные служаки из полевой жандармерии, из гестапо, с металлическими табличками на груди.

Во дворе поднимается суматоха. Люди с ворчанием вскакивают, куда-то бегут и беспомощно останавливаются перед колючей проволокой. Пробежали мимо цистерны. Я спускаюсь вниз, Мини уже нет. Тщетно ищу его среди собравшихся у ограды, все пришли поприветствовать и попрощаться с греками, которых уводят на расстрел. Нет его ни в угольной яме, ни в опустевшей казарме. А перед греческой казармой уже выстроилась длинная колонна. Молодой парень в рубахе с короткими рукавами взобрался на решетку окна и прощается с остающимися товарищами. Он пожимает каждому руку, потом опускается вниз и начинает плясать. Не иначе балетный танцор, или просто необычный талант. Танцует для друзей, чтоб вспоминали его в танце, танцует и для тех, кто уходит с ним. Пляска смерти, пляска небу, которое он видит в последний раз, пляска земле, которая будет им кормиться, пляска, подобная белому пламени — земли он почти не касается. Из замыкающей он переходит в головную часть колонны и ведет ее, собираясь в пляске превзойти саму смерть.

Игра в разгаре

I

Вести о боях в Сицилии взбудоражили радикалов и демократов с их бородками и прочих политиканов лагеря. Словно оборотни, восстав из разлагающихся трупов, жадные к новостям, щедрые на слова и предсказания, они снова стали собираться вокруг Судьи и заседать с рассвета до глубокой ночи. Когда по вечерам люди возвращаются с работ и просыпаются полицейские, мозговой трест резко возрастает. Лагерные тузы дарят их вниманием, угощают и подносят трибунам дешевые подарки. Ширится круг слушателей, возвращается былой авторитет. Чтоб его сохранить, они чаще бреются, подравнивают бородки. Раздобыли трости, а кое-кто и чубуки, чтоб видно было бывших богатеев. Ко всему, как следствие долгого застоя, у них появилась какая-то амбициозная лихорадка. Спор возникает лишь о том, с какой стороны западные союзники начнут наступление на Югославию. Одни указывают направление Венеция — Любляна; другие предлагают более короткий путь: Бари — Бар — Белград, — им не терпится! Во всем прочем они согласны, особенно, что касается режима, который установят они, когда их как опытных специалистов-советников позовут упорядочить условия жизни государства. Они уже решили переселить мусульман в Турцию, косовцев в Албанию, распределили также министерства, их тревожит только парламент, ну и еще остается открытым хорватский вопрос.

Бабич постоянно вертится возле них. Мне досадно, что он унижается, и я громко спрашиваю, чтобы все слышали:

— Готовишься к дебатам по бюджету в их парламенте?

— Он сейчас в Сицилии, — бормочет Бабич.

— Не верю. Наверняка его там нет.

— Бомбили там, может, его и убили.

Губы его дрожат. Прыгают челюсти. Лязгал бы зубами, но за это время все они расшатались и выпали. Мне неприятно смотреть, как кривится у него рот, и я отворачиваюсь: такие гримасы заразительны.

— Убивать легко, — продолжает он. — Можно сразу десятерых и сотню, даже не глядя, шевельни только пальцем.

— Они бомбят только военные объекты, — утешаю я.

— Тем хуже. В этом-то и несчастье!

— Почему? Ведь он не солдат?

— Они никогда не попадают в цель, бомбы достаются другим, — и он плачет.

С тех пор я его избегаю. Хватит и своих забот, не хочу наваливать на себя и чужие. Всякому диву, как говорится, срок три дня, и великие события на Западе приостановили свое развитие. Ожидания были напрасны: не слышно ни взрывов, ни канонады, кругом тишина. Разочарование словно повернуло нашу жизнь вспять. Лагерные политиканы, надоев самим себе праздной болтовней, опять засели по углам пришипились. Глядя на немцев, никак не узнаешь, произошло ли что-нибудь в Сицилии или еще где-то: Кривой в арсенале, а Мул на Афаэле по-прежнему лупят каждого, кто подвернется. Болгары навезли соломы и сена столько, будто собираются век вековать в Салониках со своими горноартиллерийскими упряжками. Только итальянцы в городе растеряны и подавлены, боятся собственной тени. У электромельницы, на поросшей травой поляне, по-прежнему их склад. Карабинеры рассеянно смотрят, как наши разворовывают из мешков муку и сахар.

Напрасно предостерегаю — никто никого не слушает и никто никому не верит. Одни набрасываются на сахар, нажираются до отвала и болеют. А когда поднимается температура, празднуют труса, подозревают, что в сахар подсыпали яду. Другие, кто поосторожней, перевязывают у щиколоток штанины и насыпают до колен риса — что ни шаг, белая дорожка. Больше рассыплют, чем пронесут, потом продают за бесценок грекам, а что остается, варят тайком — костры разжигать запрещено — за нужником. Воруют, где можно, без этого здесь не проживешь, к тому же воровство — единственное развлечение и какая-то компенсация, мщение, что ли, за прежнее. Воровать нетрудно: караульные продажны — все, что они стерегут, воровано, а что воровано, не свято! Порой кажется, сам климат способствует ворам: сменившаяся стража строга лишь первые три дня. Раньше нас стерегли греческие полицейские, а они-то известные мошенники: заранее договариваются о своей доле за молчание, однако в случае обмана затаят злобу и при обыске уж постараются отомстить.

Ловкачи с черной биржи, почти сплошь юнцы, шныряют непрестанно вокруг нас и всегда готовы купить все, что придется: с морских складов канаты и веревки; у «Тодта» — доски, проволоку, инструменты; а кожаные, резиновые и металлические изделия — повсюду. Несколько дней тому назад, при выгрузке, я вывалил мешок сахара из кузова грузовика — его подхватили два парня и шмыгнули в ворота, даже не поглядев на меня, не говоря уж о «спасибо». Вуйо Дренкович на Баугофе продал греку новый маленький динамик — ни Вуйо не знал, что продает, ни грек, что покупает, но они мигом сговорились, и каждый довольный пошел своей дорогой. На все находится купец, денег много, хоть в торбе носи, так, впрочем, и делают. Драхмы печатаются, как газеты, каждый день. Уже выпустили банкноту в сто тысяч, на той неделе, вероятно, появится и «миллионка».

Порой кажется, какой-то насмешник-демон подшучивает над людьми — не только над нами, лагерниками, но и над теми, якобы свободными, — решил услышать их моления и в какой-то мере осуществить их мечты, дав иллюзию того, чего они так жаждали, просили, клянчили, что, впрочем, тоже лишь пустая химера, называемая счастьем. Будь на то желание, разгадать его замысел и презреть дары нетрудно, однако наши даже в большей мере, чем те, по ту сторону проволоки, намеренно не хотят открывать глаза. Предпочитают называться миллионерами, пускай липовыми, носить ворох кредиток, по ночам бояться ограбления, сквалыжничать и хвастать.

Пока миллионеры были наперечет, лагерная мелкота смотрела на них с восхищением и лебезила, без всякой для себя выгоды, теперь на них почти не обращают внимания, их много, а станет еще больше, богатеют наперегонки. Но никто не обретает крылья! Кое-кто уже обанкротился, кое-кто пропил все, что имел, кое-кто хочет упрочить свой капитал и скупает золото: монеты, цепочки, перстни…

Боснийцы затеяли новую игру: в самодельные кости. Начинают чуть продрав глаза и до глубокой ночи. Умножились и группы картежников, вокруг них толпятся любопытные, смотрят. Игра ширится, как зараза, — все меньше наблюдающих, все больше игроков. Прилипчивая штука кости: научиться легко, не надо думать или писать, как в картах. Бросай и смотри, что выпадет. Проиграл, корить себя не приходится, что допустил ошибку или не сумел; выиграл — тоже не по расчету или из хитрости — не в чем тебя упрекнуть. Нравится им эта игра, скорей пустая трата времени, а не игра, но такова жизнь — от самих ничего не зависит, ни прошедшее, ни будущее. Игра завладела всем: людьми, деньгами, вещами, временем, проникла на места работ. Переметнулась к грекам, к караульным, вытесняет работу, воровство, торговлю, черную биржу. Тщетно ведет с ней борьбу прибывший из отпуска Лулаш, полицейские, администрация и прочие власти — она превратилась в сущую напасть.

Чтоб наказать за непослушание, Лулаш запрещает спать во дворе. Кое-кто пытается прятаться по оврагам, но он возникает ночью и поджигает соломенники. Наконец загнал всех, остался я один. До нормального сознания Лулаша не доходит, что можно спать на цистерне. Наушники тоже не обратили внимание, и я остался под звездами и сторожевыми вышками. Только воздерживаюсь курить по ночам. Нет клопов, нет блох, металл и солнце безжалостны к насекомым. Встаю до рассвета. Ко мне возвращаются воспоминания, а с ними проекты на завтра и послезавтра. Я уже раздобыл ножницы для колючей проволоки и ношу их в торбе, жду удобного момента. Лучше всего разрезать проволоку у конюшен, хотя там на моем пути окажется зенитная батарея и часовые. Думаю все-таки попытаться, время терпит, но меня удерживает надежда, что к нам прибудут лагерники из Хармаки.

Ночи становятся длиннее и приносят приятную свежесть. В городе появился виноград и тотчас попал на лагерный рынок. На севере все чаще вижу белые облака, но они уплывают, уменьшаясь, к громаде Олимпа. А в общем-то, я обленился, почти привык к болоту, в котором сижу: по мере сил, где можно, занимаюсь вредительством и радуюсь, когда это делают другие. Меня никто не допрашивает, не заставляет ни осознать свою ошибку, ни краснеть перед тем, кому больше повезло. За неимением крупных событий довольствуемся мелкими. Молодой герцеговинец, некий Пеянович, или что-то в этом роде, в приступе безумия кинулся на проволоку и весь исцарапался. Его увезли в сумасшедший дом, а на другой день он умер. Это уже второй случай скоропостижной смерти в том доме, наверняка кто-то экспериментирует. Говорят, до приступа он писал стихи. Лучше взялся бы играть в кости, может, и позабыл бы о колючей проволоке.

II

Давно уже ходят слухи, что лагерь будут переводить из Хармаки к нам. И место для них уже отведено — левое крыло казармы зияет пустотой. Столяры соорудили трехъярусные нары, и вдруг все заглохло. И я списываю свою надежду в расход как одно из невыполнимых обещаний. А когда всякая надежда погасла, прибывают люди из Хармаки. Днем. Вечером же, когда я приехал с работ, уже вовсю шла купля-продажа. Прежде чем заводить знакомства, наши недоверчиво и осторожно принюхивались — ведь по слухам в Хармаки одни коммунисты! Ходят они в зеленых кителях какой-то разгромленной европейской армии, и потому их узнаешь издали. И я, приметив статного мужчину, спешу к нему и с разочарованием убеждаюсь, что это не Миня и даже нисколько не похожий на него человек. Мне страшно, а вдруг его нет и, значит, я ждал напрасно, терял время, обманывался; но стоит увидеть кого-то похожего, и мне опять становится страшно, только это уже страх перед моим и его позором, перед недоразумениями, разочарованиями и укорами, и страх этот сжимает мне сердце и вынуждает остановиться.

Кухня у них еще не налажена, и потому пищу им выдают из черногорского и герцеговинского котлов. Мне не удалось увидеть всех, и потому слабенькая надежда еще теплилась. Протомившись у ворот, я наконец не выдерживаю и направляюсь к ним в казарму. Все как и у нас, только карбидных ламп больше. Играют в карты, разговаривают, бранятся, шьют и ведут куплю-продажу. Спрашиваю о Билюриче одного, другого, отмахиваются: слыхом, дескать, не слыхали… И вдруг кто-то кличет боснийца Ибро.

— Слушай, не Билюрич ли тот, который удрал с Гефиры?

— Это Гица удрал с Гефиры, а Билюр и Узун с пристани.

— Вот человек интересуется, — и обращается ко мне: — Родич какой?

— Нет, друг, — и, чтоб не упасть, хватаюсь за стену. «Хорошо, — говорю я себе, — главное, что жив, и я это знаю.

Значит, на Банице его не убили, может, и отыщу…» Так я себя утешаю, но все еще не могу опомниться. Колени у меня подгибаются, лампы перед глазами покачиваются, а зеленые лица лагерников кажутся неживыми.

— Садись, — говорит Ибро. — Ты откуда знаешь Билюрича?

— Еще по школе. Давно.

— Порядочный человек Билюр, и характером крут.

— Всегда таким был.

— Думаю, он где-то тут, недалеко, в горах с эласовцами. Часто наведывается в окрестности города, держит связь.

— А ты давно его знаешь?

— Познакомился с ним на Дунае, на острове. Было нас восемьсот человек. Днем рубили лес, а ночью лежали в болоте и отмахивались от комаров. Стерегли нас фольксдойчи. Больных травили собаками, а холерных забивали дубинами. Мертвых не закапывали, бросали в болото, не дожидаясь, чтоб остыли. Кто-то убил собаку, за нее расстреляли десять человек. Пока срубили лес, из восьмисот осталось шестьдесят. И вот нас, таких доходяг, больных малярией и голодных, смотреть страшно — кожа да кости, — привезли на бывшую выставку, что была между Земуном и Белградом, и сказали: «Кто пробежит через двор, от проволоки до проволоки, того пошлем на работы, кто не сможет, отправим на лечение». А мы едва ноги передвигаем, однако «лечение» нам не улыбалось. Кто-то шепнул, чтоб постарались. Я побежал первым, потом Билюрич, за ним Жарко Остроус, Дуко и Раде Ведьма и два брата Салевича — старший тащит младшего. Семеро из шестидесяти. Остальные не добежали и попадали, а вечером их забили палками в венгерском павильоне…

Я узнал все, что можно было узнать. Пора возвращаться, а я откладываю, жду, собираюсь с силами, чтоб заставить себя уйти. Что-то пьянящее: отчизна, повергнутая в прах, а в синтезе — мать и мачеха, проступает из гомона голосов, держит меня как завороженного. Переговариваются Чесоточный и Мертвяк с одной стороны, а Собачник, Перец и Мартышка — с другой. Цыгане, воры, назаритяне, влахи, бывшие скоевцы и скрытые евреи; черногорец из Косова, даже русский дополняют этот Ноев ковчег. По ошибке к ним попал механик из Загреба: грузовик, на котором его везли на расстрел, по дороге испортился и запоздал, и потому их отослали с транспортом на Баницу. Проскочил и серб из Венгрии, Эмил Бачи, человек с изуродованными плечами — точно его с креста сняли, — его грузовик пришел вовремя, и ему ничего не оставалось делать, как расстегнуть перед офицерами третьего рейха ширинку и показать, что он не обрезанный. Одних спас снег, других подкуп. Раненный в голову монтер бежал из-под расстрела и, пока прятался под вагонами, видел черта с хвостом, который, щелкая зубами, подавал ему какие-то знаки.

Обезглавленные тени покачиваются вокруг ламп. Слышу детские голоса и думаю, что это мне мерещится от переутомления. По звонким, чистым голосам убеждаюсь, что это дети, а не призраки, каким-то чудом выжившие здесь, среди них два-три старика. Учитель Цогоня еще не забыл, как боролся против ЮРЗ [35], а дед Буле по прозванию Штабсефрейтер помнит, как на островах Корфе и Святого Витта в прошлую войну закапывал тифозных в маслиновых рощах. Поминают какого-то Попа: «Человек-резина, а все-таки влип: обрюхатил гречанку, и теперь ее брат обходит с ножом все места, где работают лагерники, и разыскивает его». Морфиниста, отпрыска старого купеческого рода из Мостара, тошнит от марихуаны: обнаружив ее в таблетках от кашля, он принял слишком большую дозу. С полчаса наслаждался в наркотическом сне и потом целый день мучался — таковы дозировки и в жизни, так что лучше, если можно, ничего не принимать.

Встаю, надо идти и смотреть в отвратные глаза действительности. Заблудившись, попадаю на узкую лестницу и спускаюсь черным ходом. Двери далеко, едва различаю. В проеме у основного входа висит фонарь, под ним маячат люди, словно поджидают кого-то. «Пустяки, — думаю я, — у лестницы вечно кто-то торчит».

— Тс-с-с! — шипит кто-то.

— Что такое? — спрашивает другой.

— Я его слышу.

— Где?

— Должно быть, остановился.

Я сворачиваю в темноту, хоть и знаю, что подстерегают не меня. Наверно, какая-то ссора, но, чтоб не объясняться, лучше обойти стороной. Крадусь мимо мертвецкой.

— Убегает! — говорит первый. — Пронюхал! Видишь, знает!.. Сказали ему.

— Куда ему бежать?

— В мертвецкую, там спрячется.

— Если в мертвецкую, живым ему оттуда не выйти!

— Нужен фонарь, Боро! А я захвачу другой.

— Дай-ка мне этот, я покажу ему, как устраивать партийные собрания с коммунистами. Но успели приехать…

Внезапно меня пронзает мысль: «Ждут меня! Это десятка, ударная десятка!» Герцеговинцы рассказывали, что им угрожают. Собрались сыновья трактирщиков и приказчики из Белого Поля, что под Мостаром, мало им, что днем у них полицейская власть, хотят орудовать и по ночам. Оставив у дверей стражу, окружили мертвецкую. Зовут, обещают наполовину скостить вину, если выйду сам. Бегу вдоль проволоки и взбираюсь на цистерну. По дороге меня одолевает страх, а вслед за ним приходит стыд, что удираю от них. Деваться, к счастью, некуда, и мой страх отступает. Нож у меня острый: кто поднимется, никуда уж больше не полезет. Тем временем они с фонарем, словно какая ночная процессия, подходят к нужнику, распахивают дверь и, убедившись, что там никого нет, возвращаются.

— Неужто его нет? — спрашивают стоящих у входа.

— Будь он здесь, мы слышали бы.

— И там его нет. Уж не влез ли на крышу?

— Туда не влезешь, лестница убрана.

— Он коммунист, может влезть! И в воде не тонет, и в огне не горит.

— Молчи, не блей!

— Может, под цистерной?

— Кого это ты ищешь, Боро? — слышу я голос Вуйо Дренковича.

— Одного твоего черногорца, — отвечает Боро.

— А я тоже черногорец, — говорит Джидич, — и ежели кому понадобился, то я здесь!

— Ищу того, кто устраивает свидания с коммунистами и дает им директивы для пропаганды. Клянусь богом, поломал бы ему ребра, попадись он мне в руки!

— Потише, потише! — возвышает голос Джидич.

— Чего потише?

— Не трогай черногорцев!

— Правильно! — вступает в разговор Вуйо. — Если ты со своей десяткой будешь бить черногорцев, мы со своей десяткой примемся за герцеговинцев.

— Так уж на роду нам написано, — не отступает Боро. — На том и договорились, бить друг друга, мы ваших, а вы — наших!

— Кто же это договорился? — удивляется Джидич.

— Старейшины из комитета! Не я же!

У входа собралась толпа: кто шел по делам к боснийцам, кто направлялся к колонке. Загалдели, их свара привлекает внимание часового. Он орет на них. Фонари гаснут.

Я вытягиваюсь на цистерне. Сна нет, переживаю случившееся. Надо уходить, хотя бы попытаться. Не рассчитываю, что мое вмешательство приблизит конец мировой войны, а тем более улучшит человечество, однако неистребимая борьба, борьба сильных и слабых, тут, как и повсюду, продолжается. И каждый принужден быть на чьей-то стороне. «Значит, надо оставаться на своей! Смертельно усталый, на дареном коне, двинься же наконец вверх по течению!»

III

Книжный магазин, заставленный доверху полками с книгами, где любезные продавщицы выбегают из-за прилавка, поднимаются на лесенки, чтобы достать нужную книгу, погладить ее и подать покупателю, занимает всю нагорную часть Вардарской площади. Всю ночь я наслаждался, отбирая и приобретая книги. Сначала я наполняю карманы, потом сумку. Сумку передаю какому-то почти незнакомому боснийцу, хоть и опасаюсь, что он украдет или потеряет что-нибудь из моих вещей, но смиряюсь, потому что книги, в которых я роюсь дальше, гораздо ценней. Я наполняю вторую сумку и снова передаю ее кому-то, а сам продолжаю поиски новинок. Передо мной отворяются и манят к себе маленькие комнатки, разделенные ширмами, где хранятся уникальные книги, — так незаметно я попадаю на второй этаж, и тут начинаются настоящие открытия: недавно найденный и расшифрованный роман Стендаля; неопубликованные до сей поры произведения Чапека; автобиография Травена с географической картой пустыни, в которой он скрывался; рукописное наследие Эдгара По с необъявленными пьесами и с великолепным рассказом и дневником…

Магазин уже не тот. Я не уверен, в Салониках он, или в Белграде, или где-нибудь еще. В какую-то секунду я спрашиваю себя, где я нахожусь, но тотчас решаю, что это неважно, и продолжаю поиски. И передо мной распахиваются двери новых комнат с полками, открывающимися нажатием кнопки. Я натыкаюсь на совсем мне не известные рукописи: поэму Лукреция «De hominum liberatione», с предисловием, в котором говорится, что она найдена при раскопках Термини; черновик рукописи Данте с пометками, кого и за что он отправляет в ад… Продавцы доверчиво мне улыбаются, откуда-то они знают, что у меня много денег и что меня надо отпустить на свободу. За это время появились и стали известными новые писатели: унылые насмешники, чью мрачную мудрость и одиозную силу я чувствую с первых же строк. Некоторые названия отлично придуманы, они приводят меня в восхищение. Жажда познакомиться с новой книгой напоминает любовную страсть и заставляет торопиться: я ищу ключ неведомого шифра, знаю, что он здесь, совсем близко, но найти никак не могу…

Этот магазин раньше был читальней при школе железнодорожников или при какой-то библиотеке, в которой я бывал. Магазин снится мне «с продолжением», как Гора. Такие сны я стараюсь запомнить, потом рассказываю их самому себе. Другим не могу, не поняли бы. Да и нет времени: они сами рассказывают свои сны и требуют растолковать их так, как им хочется. Отдельные картинки из этих снов сохраняются в памяти, словно живые существа в путах, ожидающие вместо пищи подтверждения или откровения из иного, не доступного нашим взорам мира или с той стороны моей Горы. Конечно, они не подтверждаются, и ничего похожего на откровение не происходит. Вот только мне бросили на ногу ящик, и я не в силах даже взобраться на цистерну, а не то что думать о горах. Говорят, будто случайно. Может, и не случайно, но этого достаточно, чтоб изменить мою жизнь. Сижу в лагере и смотрю, как приближается осень с ее сильными ветрами, жухлой листвой и пылью. Тучи заволакивают небо, гаснет лазурь залива, и горные утесы, прячась в тень, хмуро мне говорят: «Ты чужак!»

Лагерное и человеческое убожество в пасмурную погоду открывается во всей своей наготе. Чтобы легче нами владеть и лучше использовать, нас подстрекают разделиться на касты. Они примерно такие же, как и там, в «мире свободы», где та же кухня, только больших размеров, и отношения примерно такие же, да и мысли. Мы, низшая каста, приписываем все свои беды высшей, а те убеждены, что виной всему наша прирожденная испорченность. Сейчас произошло еще одно разделение: лагерники из Хармаки живут по статусу интернированных, а мы хочешь не хочешь более высокий класс — мы пленные!..

Нам полагается воинская почесть после смерти и все такое прочее… Простой люд на это внимания не обращает, наплевать им на посмертный салют, они готовы примириться, но не позволяет верхушка! А тут еще схватились два «доктора» — объявили друг другу войну не на жизнь, а на смерть. В войну вовлечены их вассалы: санитары и больные. В нее пытаются вовлечь и лагерную администрацию, и эсэсовца Карла, и гестапо. Удивительно, до чего эти патентованные спасатели рода человеческого — политики, врачи и псевдореволюционеры — не терпят друг друга, готовы втянуть в свою свару кого только можно.

Предвидя эру бомбежек, Лулаш приказал выкопать посреди двора квадратную яму, как бомбоубежище. Выкопали. Сейчас мы ее обходим: нет досок ее покрыть. Лулаш оказался прав: ночные тревоги участились. Пока это ложные тревоги, но как знать… Перепуганные люди в кальсонах и без оных, перегоняя друг друга, сбиваются в яме. Тут уж не разберешь, кто полицейский, кто интернированный, кто сторонник какого доктора: все теснятся в куче, жмутся друг к другу, дышат одним воздухом и рассчитывают, не знаю почему, что в яме безопаснее, чем наверху. После отбоя, хмурые, недовольные такой близостью, выбираются из ямы и расходятся, каждый к своим. Вне лагеря, на работах и особенно когда воруют они действуют сплоченно. У интернированных больше практики и опыта в махинациях: иногда они используют даже машины, и связи у них с черной биржей теснее. Придумали новые трюки по части взломов: герцеговинцы с ходу их усвоили, а некоторые даже усовершенствовали.

Командующие верхушки, не обращая внимание на докторов, сразу же снюхались и объединились. У коменданта интернированных, толстого Исидора, много друзей-недичевцев в Сербии. Он пишет им, а они ему. Получает из Белграда газету «Ново време» и дает ее нашим политиканам и полицейским, кто раньше схватит. Его советник, теолог Кандич, по прозванию Поп, человек-резина, на работу не выходит, опасаясь гречанки и ее брата. Поп убежден, что ему удастся при помощи своих богословско-льотичевских связей, в частности через епископа Николая, освободить из лагеря «измученных сербов и всех подлинных националистов», не только интернированных, но и братьев-пленных. Есть и третий, некий Вук Стонч, высокий, сгорбленный человек с писклявым голосом. Связен с Белградом у него нет, во всяком случае он их не поминает, и авторитет его зиждется только на том, что ему всецело доверяет Скелет — длинный комендант лагерей, со шпорами, а таким пренебрегать не приходится. Благодаря заслугам этой троицы, верней, их связям, ожили надежды. Распаленная вестями из «Ново време», увеличилась за счет новоприбывших группа Судьи. На заседаниях они решают послать петицию: одну Недичу, другую Льотичу [36], третью епископу Николаю, мол, слишком долго приходится ждать наступления союзников.

Наконец докторов заставили прикусить языки. На верхнем этаже царит согласие, но верхушка такого терпеть не может, сколачивает две ударные десятки палочников, черногорскую и герцеговинскую, и натравливает их на интернированных. Первой жертвой наметили мусульманина-боснийца Ибро, объявив его усташем. Вооруженные палками, они ночью накинулись на него. К счастью, им помешала верхняя нара и поднявшаяся тревога. Ибро нырнул в темноту, а на другой день отправился на работы и сбежал.

Начальство заволновалось: Ибро есть что показать греческим коммунистам, и он сумеет рассказать все, как надо. Доложили Лулашу, прибыла машина с гестаповским офицером и, прихватив Бука Стоича, уехала в Хармаки. Всю ночь шли обыски в домах греков, помогавших лагерникам. Ибро не обнаружили, но зато схватили каких-то женщин и молодых людей, подозревавшихся в пособничестве. Интернированные называют их по именам, приветствуют и пытаются утешить. У Джидича от всего этого кровь ударила в голову, ходит по двору и взывает:

— О господи, какой срам! Где этот Вук, я ему…

В этот миг из нужника вышел Вук, насвистывая поскочицу [37]. Наверно, Джидич его не узнал бы, если бы не указал на него один из интернированных.

— Это ты тот Вук, тот самый предатель и холуй гестапо? — преграждая ему путь, заорал Джидич.

— Пусти, дай пройти!

— Ты арестовываешь бедняков греков…

— Я не желаю с вами разговаривать.

— А ты знаешь, что такое честь?

— Не знаю и знать не хочу больше! Хватит с меня вашей черногорской чести! Всем вы с ней осточертели, только о том и твердите. Будь у вас хоть капля мозга, имели бы и вы хоть что-то, а не одни камни да честь…

Джидич прервал его речь такой затрещиной, что у Бука слетела шапка. Потом Джидич вцепился ему в волосы. Было противно на них смотреть, и мы их разняли. А тут как раз подоспели полицейские и повели Джидича в угольную яму. Черногорцы возмутились: оскорблена нация, опозорено славное имя, подвергнуты надругательству обычаи…

Подошел Вуйо и стал меня уверять, что Джидича выпустят еще до ночи. Я поспорил, что не выпустят, и проиграл.

Инцидент забыли быстро. Зато возник новый: несколько дней назад бежал с работ один из десятки герцеговинцев. Добрался поездом до Скопле и там сдался властям. И вот его вернули. И сразу же по лагерю прокатилась молва, что податься на север некуда: Шара, Качаник и Скоплянская Черногория сплошь усеяны партизанскими бригадами, а комиссар Бранко Шотра из Стоца ждет земляков с королевскими кокардами, чтоб показать им где раки зимуют!..

Не знаю, но почему-то мне вспомнились книги, которые я просматривал во сне. «Вот, — говорю я себе, — «De hominum liberatione» кто-то написал… А ты все ждешь и разрешаешь, чтоб тебе бросали на ноги ящики! Что ж, жди, обойдутся там и без тебя, никто и не замечает, что тебя нет!..»

IV

Тихо плещется море вдоль раскопанных пригородных огородов. Солнце греет, но не печет, как летом. В чистом воздухе между неодинаковой синевой неба реет прозрачная паутина. Все, к чему не коснулась рука человека, прекрасно. Неподалеку от берега темнеют плоские островки, есть совсем крошечные, как два одеяла, и того меньше. Песок там темно-зеленый от морской травы, остающейся после прилива. Мы катаем бочки из-под бензина, на опустевшем берегу залива только и звуков, что их грохот. Нас стерегут греческие полицейские, но и они под надзором и немцев не любят. Один из них, высокий блондин Васис, симпатизирует коммунистам, он совсем непохож на грека, такому удачи в жизни не будет. Он дал бы мне возможность бежать, в этом я уверен, но потом пострадал бы сам. Не хочу этим воспользоваться, совесть не позволяет. Нельзя заставлять человека раскаиваться в том, что у него есть душа, а если ее нет, он не даст мне отковылять далеко.

И так без конца — жду чуда.

Пустые бочки мы все-таки погрузили, продырявив кой-какие, чтобы протекали. И нам позволяют передохнуть, пока не придумают другую работу. Люди сразу же садятся за кости. Видо Ясикич моет рубаху в авиабензине, она наверняка разлезется. На земле уже целая лужа, а он все льет — это ненаказуемый способ вредительства. Полицейский Илиас приглашает меня доплыть до островков. Приглашал и других, но те отказались: кто после Преображения купается? Ладно, поплыву, но он хочет состязаться. Соглашаюсь, перегоняю и оставляю на полпути. Ему досадно. Грек, если он полицейский, нисколько не вежливей наших жандармов. У острова я даю ему возможность выйти на берег первым: зачем ссориться с аборигеном, и, кроме того, мне интересно посмотреть, не наступит ли он на морского ежа. Это немного его смягчает. В песке находим рачков, моллюсков и каких-то мелких животных. Одни забираются в траву, другие разбегаются в разные стороны. Он хватает и тех и других: в левой руке держит пойманную дичь, правой раздирает ее на куски и отправляет в открытую пасть: зеленовато-желтую, подрагивающую, как студень, слизь, сведенное судорогой еще живое мясо — все он сует торопливо в рот и с жадностью жует, сосет, показывая мне глазами и головой, чтоб я хватал, спешил, не терял время.

— Манже, есть, — выдавливает он наконец, проглатывая очередную порцию. — Экстра-прима! Деликатес!

— Охи, нет, — отказываюсь я и отворачиваюсь, чтоб не смотреть, как он давится и как живые куски пытаются вырваться из его пасти. Закрываю глаза и спрашиваю себя: «Как могло случиться, что я связал свою судьбу с революцией, злая, что она рождается в крови, а я на кровь не могу даже смотреть? Что это, влечение противоположностей?» Я не мог заколоть и ягненка, раз или два в жизни зарезал курицу. Всю осень, когда кололи скотину, я чувствовал себя несчастным, пока снег не покрывал запекшиеся пятна крови да разбросанные по дорогам рога баранов и волов. Однажды тетка сунула мне в руки котенка и велела бросить в реку. Дождь, холодно, а надо. Бросил и убежал, а он выплыл и взобрался на мокрый камень среди речки. В тот же день, проходя мимо, услышал, как мяучит. Так в одежде и пошел его спасать. Вынес и совсем растерялся, что с ним делать? С тех пор ненавижу тетку. Смешно, но должен признаться: мечтал я о таком Новом Мире, в котором не будет ни резни, ни войн, ни рогов и костей у дорог и такого, чтоб бросали котят в мутную, осеннюю воду или хотя бы не поручали это детям. И потому, когда настало время убивать и гибнуть за этот Новый Мир, не удивительно, что я не спешу выйти из заветрия, разыгрываю Гамлета и всячески уклоняюсь…

Илиас без моей помощи разделался со всем, что бегало и ползало в траве. Он объелся и уныло сидит, опустив голову над вздувшимся животом — могилой стольких живых существ. Он мне отвратителен, боюсь, что кровь ударит мне в голову и я столкну его в воду. Отворачиваюсь и смотрю на освещенный солнцем город у подножия горы.

Мы плывем обратно. Видо Ясикич стоит в сторонке и как-то по-чудному подпрыгивает. Что это с ним?.. Ничего страшного, выстирал в бензине трусы и мокрые натянул на себя, вот его и жжет в чувствительных местах. Лицо морщится от боли. Пробовал плавать, но вода задерживает испарение бензина. Стало еще хуже. Корчится парень от боли. Я показываю ему на овражек, где можно раздеться и подождать, пока трусы высохнут. Он стыдливо трусит и надолго остается в овражке.

— Прошло? — спрашиваю его, когда он наконец возвращается.

— Прошло! — говорит он. — А нам пора убегать, чего тут сидеть?

— Куда убегать?

— Известно куда. В горы, в лес.

— В лесу, Видо, приходится терпеть и когда трещат кости, а ты не выдерживаешь попавшего на кожу бензина. Надо выносить и голод, и жажду, спать под открытым небом, а ведь зима на носу. И к тому же ты неохотно убиваешь живого человека, ты ведь и котенка никогда в воду не бросил. Прикажут тебе: бей, а ты не сможешь. Ты и курицу не обидишь.

— Курица одно, а вот немца убью не моргнув.

— А если приведут его связанного?

— Смогу и связанного. Я ждал тебя, но вижу, ты не хочешь — поищу другого компаньона или уйду один. Где горы, я знаю, вон они. И махну прямо туда…

— Кто сказал, что я не хочу?

— Сам вижу, все откладываешь.

— Не откладываю, ищу надежную связь. Как только найду, скажу тебе. Без меня и не пытайся; может, и Вуйо с нами пойдет…

Так я навалил себе на шею новый груз. Оставить его — значит обмануть, а взять с собой — как защитить от пуль? Я думаю об этом, когда копаем новую ямину для бензинной цистерны и по дороге в лагерь, но, возвратившись, все забываю. Вернули наших из Ламии. Далеко не всех, тех, кто выжил. Снуют с носилками: одних тащат из больницы в мертвецкую, других — из казармы в больницу. Точно обгорелый дуб, лежит в тени у стены Черный. Нос вытянулся, усы, борода и виски тронулись сединой. Штаны до колен, остатки шерстяных чулок он натянул повыше. Дважды я прошел мимо него и, только когда он попытался встать на ноги, узнал его, да и то не был уверен, что это Черный. Он смотрит на меня, и какая-то умирающая сердечность тщетно пытается из последних сил прорваться хотя бы в улыбке.

— Кого из наших нет? — спрашиваю его.

— Жаштрелили Находа, — шепелявит он беззубым ртом. — Девятеро бежали, шемь умерли. Оштальные ждешь, но долго не протянут. Штарик при шмерти, до утра не дотянет…

— Тот, что с одеяльцем?

— Давно его уже продал и проел.

— Ты голоден?

— Да, но придетшя терпеть. Шражу нельжя, это шмерть, — и опять опускается на землю.

Значит, убили Находа из Горней Мораче. Имя говорит, что он найденыш, что с самого начала был пасынком жизни. Добродушный, легковерный, вечно голодный, широкоплечий блондин; когда я увидел его впервые на Банице, я знал уже, что жить ему недолго. Вечно за все цеплялся своими плечами. В тот день он работал с боснийцами, совершенно случайно попал к ним, а тут прибыли эсэсовцы расследовать, кто вскрыл почтовую посылку. Кто-то из боснийцев указал на Находу — всяк предпочитает свалить вину на чужака, думает, ему не так больно. Немцы не стали проверять — кто-то должен понести наказание. Велели стать у овражка, Находа думал — шутят. Хотел что-то сказать и только вскрикнул, когда всадили несколько пуль в широкую грудь — в такую не промахнешься! И закопали тут же без воинских почестей.

Почанина я отыскиваю в казарме, он спит, положив под голову скомканную шляпу. Мне жалко его будить, и я ограничиваюсь тем, что накрываю ему лицо бумагой, чтоб не так досаждали мухи. Грандо я едва узнаю: он не просто похудел, но и весь запаршивел. Перед больницей собрались родичи, земляки, знакомые — тщетно: их гонят дежурные и не пускают санитары; они уходят и тут же возвращаются. У меня преимущество: санитары мне знакомы. Старого Дако я нахожу в маленькой палате, где лежат умирающие. Вздувшееся, оливкового цвета лицо, повисшие усы, не говорит — шепчет. И по тому, что шепчет, я понимаю, он воображает, будто находится в вагоне пассажирского поезда, на какой-то станции, где поезд долго стоит. За короткое время он трижды спросил меня, почему стоим и чего ждем и, если был свисток, почему не трогаемся? Вагон качается, а стоит на месте…

От шоколада он отказывается — слишком твердый. Молока не хочет, водки не может, хочет только винограда, белого, но его надо помыть, сын говорил, что всегда надо мыть…

Раздобыли ему виноград. Я держу гроздь, а он берет виноградинку за виноградинкой, сует в беззубый рот и пережевывает деснами. Ощипав гроздь, шепчет, что теперь сможет доехать до Белграда. Там его встретят сын и сноха. И закрывает глаза.

Гляжу через окно, как заходящее солнце на той стороне пригорка, где стадион, золотит высокие дома. С плоской крыши одного из них доносится музыка, видны танцующие пары. Мелькают мужчины в белых рубахах с короткими рукавами, плавно покачиваясь, кружатся по террасе женщины, будто желтые и розовые бабочки, — золотая молодежь, сыновья и дочери дельцов черной биржи. Кому война, а кому — мать родна.

Я оставляю дремлющего старика и убегаю во двор.

V

Однажды мы с Ненадом Тайовичем получили задание ликвидировать человека, не человека: зверя, врага. Не такого уж ярого: ярые прятались по городам у итальянцев, а так, среднего, или даже ниже среднего, лгуна и шпиона. У него жена-горемыка, дети, не знаю сколько. Друзей, чтоб стали защищать, нет, не уважают и родичи и с легкой душой переживут его смерть — потому на него и пал жребий! Не то чтоб причинил особый вред, да и в будущем вроде бы не причинит, просто решили кого-то ликвидировать, откупиться, осточертели упреки сверху, что, дескать, чистейший оппортунизм щадить пятую колонну. Вот мы его и подстерегли, чтоб расплачивался своей шкурой за свои и чужие грехи. Нацелились, выстрелили. Он перевернулся через голову, полетел с обрыва и сгинул.

— Убежал, — говорю я Ненаду. — Можешь больше не хвалиться, что хороший стрелок!

— А ты, что ли, лучше?

— Почему не сказал, что не хочешь в него стрелять?

— Понадеялся, что ты его прикончишь!

— Тогда пусть уходит!

Ненад сразу же отправился в Брзаке, к замужней сестре, якобы погостить, а на самом деле выждать, чтобы все забылось. И мне одному пришлось оправдываться и отвечать.

Люди могли бы жить более сносно, если б было известно, что кому делать. К сожалению, знать — это еще не достаточно. Даже те, кто знает, делают большей частью то, что легче, что им нравится, что выгодно, либо то, что в будущем с лихвою окупится. Одним на роду написано лить воду только на свою мельницу, другие рано выбиваются из сил, либо их колдунья, которую они носят на спине, заворожив, превращает в свиней… Потому я боюсь за своих, не только за себя, но и за всех: уж очень привыкли некоторые властвовать, то есть походить на тех, с кем они воюют. Нет больше Радована Вуковича, чтоб взвалить на себя самое тяжелое бремя, а при дележе довольствоваться самым малым. Это ушло в прошлое. Мучеников больше не требуется, по крайней мере в наших горных пределах, а тем более апостолов-правдолюбов и им подобных. Наступила другая фаза, в цене рационализаторы, сиречь железные руки, оргработники и коменданты, а с ними многое по-другому…

Конечно, борьба противоположностей — источник развития. Насчет развития не знаю, а что противоположностей в жизни немало, в этом я уверен. Если основываться на теории, что коммунисты люди особого нова, то есть лучше всех прочих, и, чтоб доказать это, готовы пойти на смерть, — кто тогда помешает подлецам под личиной истинных коммунистов перевернуть все на свой лад и образчик? Вспоминаю Джеке Катунянина, мы знали, что он член партии, и это было у него единственное основание так пыжиться. Однажды он прибежал запыхавшись и, не дав нам поужинать, заставил первым же трамваем ехать в Земун, разгонять вооруженных ножами бандитов. Два часа мы гонялись за ними, а Джеко и носа не показал: остался ужинать, а потом завалился спать, потому что его здоровье драгоценно, потому что он партиец, а значит авангард!..

Почанин, Черный, Рацо, Грандо и даже Влахо Усач, если правду говорят, задумали очутиться по ту сторону проволоки и сказать ей: прощай навек! Но у каждого своя помеха: заросшая или незаросшая рана, откладывающая побег со дня на день. А то возникает и непредвиденная помеха, либо упускается удобный случай, которому никогда не суждено больше представиться. Бывают дни, когда Свобода влечет нас как безумных, и мы дрожим и умираем от желания ее добиться, и у нас нет даже времени обдумать толком и выполнить задуманное. Потом приходят минуты трезвого размышления: за проволокой чужая страна, для нас это не свобода, в ней мы будем чужаками, все равно что бродяги или нищие. Сменить рабское унижение на нищенское, стоя каждый день у нового порога, — не бог знает какой выигрыш, и выходит, игра не стоит свеч. От таких мудрствований мы становимся нерешительными и безвольными и потому встречаемся неохотно. И не удивительно: мы напоминаем друг другу о постигшем нас кораблекрушении, в результате которого нас выбросило на этот берег.

Мне хочется рассказать о моем кораблекрушении, продолжающемся уже более года, человеку, который не станет посмеиваться надо мной или добавлять в мой рассказ подробности.

Лежа на цистерне под звездами, я представляю себя на Халкидике, рядом — Миня Билюрич. Он молча слушает мой рассказ. А все-таки я могу сказать, что доверенный мне в бурю кораблик я не бросил среди первых, не бросил и последним, я еще долго ждал, звал на помощь, но кто меня слышал, затыкал уши, а кто видел — зажмуривал глаза…

Далеко, где-то на берегу, близ чифлука Хаджи-Бакче, глухо загремели зенитки. Затем все ближе, отчетливей: от аэродрома вдоль Каламарии через Салоники обозначается прямая борозда грома. Потом она ширится, ломается, превращается в хаос грохота на небе и на земле. Батарея на углу конюшни заглушает все. От выстрелов дребезжат и позвякивают стекла, со стен сыплется штукатурка, а с дырявой крыши — черепица. Прожекторы, скрещивая лучи, мечутся по небу. Вверх устремляются огненные фонтаны красных мячей и симметрично рассыпаются картечью. Звезды исчезли, существуют лишь сменяющие друг друга фейерверки огня. Багровые отсветы полосами плывут по двору и оградам. По лестницам в панике течет людская река — все устремились к яме. Кто надел на голову каску, чтоб защитить себя, кто, крестясь, просит об этом бога. Я незаметно спускаюсь с цистерны. На старые кварталы, прилегающие к Вардарской площади, падают с грохотом, как бочки из-под бензина, бомбы. Земля подрагивает. На Каламарии тихо, щадят виллы богачей и квартиры офицеров с архивами гестапо: ворон ворону глаз не выклюет. Все беды и несчастья ложатся на бедноту — оттого она и молодеет! Чтоб не закричать, прикуриваю и затягиваюсь.

— Погаси там! — кричит кто-то с руганью. Я отвечаю ему тем же.

— Да это тот коммунист, — орет уже другой. — Он нарочно!

— Подаешь сигналы, чтобы нас обнаружили?!

— Подаю, конечно, чтоб тебя разбомбили! — отвечаю я.

— Коли так, дождешься!

— Бей гада, уничтожай!..

— На себе эти коммунисты поставили крест, а теперь и нас хотят загубить…

— Хватай его!

— Где он?

— Был у цистерны.

Я гашу сигарету. К счастью, ночь темная, не то бы они меня линчевали. К тому же их пугает, заставляя вернуться в яму, сброшенная на парашюте ракета. Такое впечатление, что она опускается в наш двор, но она ускользнула в пустоту, по ту сторону конюшни. Наконец взрывы прекращаются. Только летчики почему-то решили вернуться тем же путем, как прилетели, и потому их провожают те же зенитки, что и встречали. Воет сирена, оповещая, что опасность миновала. Люди выбираются из ямы и направляются в казармы, те, кто притащил с собой матрацы, устраиваются в яме. Я сижу у своей цистерны, мне трудно на нее взобраться, трудно даже поднять голову. Кажется несправедливым, что я еще живу.

Когда поднимаю голову, двор до половины освещен лунным светом, кругом покой, будто ничего и не было. Правда, свет какой-то белесый, нереальный, почти без теней, контуры казарм расплывчаты. И все-таки видно, как чья-то одежонка, брошенная или забытая на ограде у нужника, покачивается на ветру. Я почему-то не чувствую ветра, до меня он не долетает. А одежонка трепыхается, как живая, хочет оторваться от проволоки, в которой застряла. Я иду посмотреть, иначе не усну. И вовсе это не одежонка, а Бабич в своем пальто. Он пытался проползти под проволокой, но смог просунуть только голову, застрял. Окликаю его, он не отвечает и не дергается, как прежде, а только икает. Я пытаюсь его вытащить, он хрипит. Бегу позвать санитаров, хоть и понимаю, что напрасно. Умрет, и никто не будет знать, кто же он? Может, и к лучшему? Ведь все мы так — даже о самих себе мало что знаем.

VI

Афаэл, скорее всего, аббревиатура, нечто связанное с провиантом. Так мы называем огромное здание в шесть этажей над землей и двумя под землей. В бетонные погреба мы спускаем на лебедке кубики маргарина и мясные консервы. Лампы горят круглосуточно, там всегда ночь, и поэтому кажется, что дня нас лишили уже на рассвете, подобно многим другим дням. Чтоб отомстить за воровство, мои друзья и недруги воруют консервы, если нет ничего лучшего. Но поскольку пронести их мимо охраны нельзя, забираются в угол, где потемнее, открывают их и едят, а пустые банки прячут за полными. Предлагают и мне, но мне в этом подземелье трудно дышать, не то что есть. По угнетенному состоянию, немеющим суставам чувствую перемену погоды, там, наверху, настоящие муравьи тоже чувствуют приближение дождя. Дождю я рад: он уменьшает видимость, часовые обычно дремлют, и потому есть возможность побега… Мы кончаем работу и выходим: пасмурно, с севера наплывают, громоздятся темные тучи, опускаясь все ниже.

Прибывают грузовики; но одна из групп еще не закончила работу — ждем их, разгуливая по шпалам между рельсами. Видимо, я чем-то себя выдал или кто-то на меня донес, потому что часовой неотступно ходит за мной. А тут еще Видо Ясикич умоляет не бросать его. Да и не могу я его бросить! Жду поезда, который заслонит нас, когда мы будем перелезать через высокую стену, а он как назло не идет. Но если и перелезем, там улица, тотчас начнется преследование. Небо точно серый камень, линия горизонта настолько приблизилась, что кажется, будто город лежит в пещере, способной в любое мгновение обрушиться. Нас посадили в машины до начала дождя. И когда мы прибыли в лагерь, он только накрапывал. Я снял с цистерны свой соломенник и перенес его в казарму.

Последней возвратилась группа из арсенала. Бежали Почанин и Грандо. Кривой, у которого они сбежали, готов сам себя съесть.

— А я думал, Нико будет первым, — говорит Черный.

— А я думал, первым буду я, — замечает Вуйо.

— Неважно, кто первый, боюсь только, не заперли бы нас, — говорит Рацо.

— Господи, помоги им! — снимает шапку Джидич.

От зависти и стыда, что им завидую, не могу вымолвить слова. Всю ночь слушаю, как дождь, то ослабевая, то усиливаясь, барабанит по крыше, и решаю про себя, и клянусь не упустить первый же удобный случай. Утро ясное: солнце, лужи, тепло. Время терпит, хватит еще войны и на мою долю.

Я не вижу, куда смотрит часовой, перед глазами у меня черные круги. Пока переносим и складываем доски на рабочей площадке Баугофа, к нам подходят греки и сообщают: «Разоружают итальянцев, красота!» Стрельбы не слышно, впрочем, мы ее и не ждем, только где-то с далеких улиц доносятся топот и понукания: так гонят скотину. Целое утро я прислушиваюсь и забываю про свое ночное решение со всеми его комбинациями. По дороге в лагерь слух подтверждается: длинные колонны итальянских солдат под конвоем и под окрики немцев запрудили улицы, застопорив движение.

На другой день начался грабеж итальянских складов, только и этого немцы не могут провести без нашей помощи. Заставили и греков, и русских, но известно, что никто из них так не ловок и искусен разорять и уничтожать, как наши. Охрана слабая, кое-где и совсем нет — бери, что хочешь, только не убегай!.. Черный выбрасывает тряпье, в котором пришел из Ламии, выряжается в новенькую форму итальянского офицера санитарной службы и сразу зазнается. Форма ему идет, к тому же она из добротного сукна — годится для зимы. Я беру только китель, не могу подобрать брюк на свои длинные ножищи. Другие хватают плащи, одеяла, ранцы и рубахи, чтоб потом продать их грекам. Пофартило тем, кто догадался набить сумки медикаментами. И все это сбывают по дешевке аптекарям. И новая волна благосостояния, с бутылками коньяка, драками и азартной игрой, захлестывает лагерь.

Разоруженных итальянцев приводят к нам в баню, заставляют раздеться и стоять в строю с одеждой и ботинками в руках. Низкорослые, съежившиеся от страха и холода, новые пленные похожи на перепуганных, забитых детей. Страх заставляет их делать не то, что надо, за что они получают по спине. Вокруг них вьется свора равноречанских и герцеговинских четников, мстительно их задирает и радуется беде. Со мной же происходит нечто невероятное: я начинаю жалеть итальянцев и подвергаюсь опасному искушению за них заступиться. Их форма, такая прежде блестящая, после дезинфекционной камеры похожа на жеваные зеленые тряпки. Они с грустью смотрят на свои измятые, куцые, подгоревшие мундиры и штаны и нерешительно их надевают. Потом их снова выстраивают и ведут в конюшню. Набилось их там тысячи, наверняка не замерзнут. Когда их выпускают во двор к конским водопоям, они окликают нас и просят хлеба. Им бросают через проволоку кусок случайно оставшегося хлеба, и на него набрасывается десяток голодных, вырывая друг у друга. И если хлеб не искрошат, вывалянный в грязи, он достается сильнейшему.

На другой день итальянцы предлагают за хлеб одежду. В лагере находятся и такие, кто готов воспользоваться чужой бедой: это низшая каста — даже не уголовники с Хармаки, такой вид заработка и они презирают, — так называемые «придурки», у которых не хватает ни смелости воровать, ни искусства торговать; да еще «голяки», спустившие в карты все, кроме штанов и рубах. Притащат из города или перекупят в лагере каравай хлеба, разрежут каждый на четыре части и требуют: за два куска — рубаху; за четыре — брюки, а то и ботинки. Поначалу они торговать стыдились, потом осмелели, привыкли и увлеклись. Ни одному и в голову не придет, что это позорно. Набрали ручных часов, зажигалок, перстней, набили тряпьем ранцы для черной биржи.

Коллективный психоз охватывает как зараза и нас: люди научились хватать, ввязываться в драку, как кобели на собачьих свадьбах, и отнимать брошенные за проволоку вещи. Если бросили ботинки — не так страшно: схватят по ботинку, посетуют, постараются выкрасть друг у друга или договориться. Бросают штаны — хватаются за штанины и, разорвав, держат свою долю. Рвут и рубахи. С мундирами и того хуже: ухватятся за него сразу четверо или шестеро и отбивают добычу, ослепленные страстью наживы и нечувствительные к боли. Не слышат даже выстрела часового над самым ухом, не чувствуют, как швырнут в них камень. Полицейские или лагерные шутники окатывают таких с ног до головы водой, но, случается, не помогает даже это — алчность, как следствие первобытного процесса ассимиляции, будучи сильнее всех прочих инстинктов и привычек, гасит способность замечать вещи и явления, с ней не связанные.

Наблюдатели держатся подальше: одни смеются, другие грустно качают головами. Среди них Судья, он иногда увлекается и подходит к проволоке ближе.

— Погляди-ка на него, — говорит Вуйо, — зарится!

— На что зарится?

— Хочется заработать, а не знает как.

— Не думаю, он не из таких.

— А из каких?

— Смотрит и удивляется, какого зверя носит внутри человек.

— Носит такого же, как и он, — говорит Вуйо.

С силой брошенный камень упал недалеко от нас.

— Отойдем, — предлагает Вуйо, — недоставало еще нам тут погибнуть. А Судью не защищай, я-то их лучше знаю. Он вложил свою лепту в эту торговлю, вот и наблюдает.

— Да не может быть! Неужели… финансирует?

— Здесь все может быть.

Мы уходим из опасной зоны и снова смотрим. Для нас это единственное зрелище, и в то же время это зеркало человеческих отношений. Судья приближается к ограде, крупный камень летит ему в лоб и откатывается под ноги к менялам.

Судья с запозданием пытается заслониться локтем, резкое движение нарушает равновесие. Колени у него подгибаются, он падает и дергает ногой. На какое-то мгновение купля-продажа приостанавливается. Часовой, бросивший камень, что-то бурчит в свое оправдание. Гречанки из казармы кричат, точно какие болотные птицы. По двору спешат досужие зеваки: поглядеть, что случилось. Явились санитары с одеялом, положили на него Судью и унесли. Обмен продолжается.

Появившиеся с обменом трудности незаметно растут: никто никому не верит. Случается, одна сторона переправляет по воздуху свой товар, а другая за него не расплачивается. Чтоб избежать этого, договариваются бросать одновременно. Часто не помогает и это: за спиной меняющихся становятся похитители, которые перехватывают то, за что заплатили другие; у итальянцев тоже появились свои голодные и раздетые, которым уже нечего предложить, — и, таким образом, каждую минуту возникают потасовки…

Как и у нас, у них побеждает сильнейший и слышатся жалобы сбитых с ног… Поэтому мне кажется, что между нами не ограда, а какое-то удивительное зеркало, отражающее не только лица, но и голоса: смотрит на себя обезьяна в зеркало, но умней не становится.

VII

Где-то между Вардарской площадью и гаванью находится квартал призраков. Границ его с юга и севера мы не знаем. В нем сосредоточены рабочие площадки. Летом мы стремились туда: посидеть в прохладе пустых домов и в тишине погрезить о мирном времени. Сейчас охотников нет: в пасмурные дни там страшней, чем на раскопанном кладбище. Жухнет трава в опустевших дворах, поникли колосья никем не сеянного овса, у пересохших колонок он вырос, созрел, человек не помогал ему и не мешал, будто и на свете его нет! Крыши прохудились, трубы развалились. На чердаках, под завывание студеного вардарца, угадывается присутствие сломанных душ детей, которые тут прятались и которых отсюда увели на мучительную смерть. Мостовые улиц и переулков топчут лишь копыта лошадей дозорных разъездов. На стенах комнат видны следы вешалок, электрических переключателей, картин и шкафов. Разрушенные лестницы крошатся и осыпаются, черепица с крыши валится сквозь дыры на чердак.

Здесь какое-то время хранился награбленный в еврейских домах и магазинах товар: штуки полотна, шелков, фарфор, посуда, ценная мебель — словно насмешница судьба решила удовлетворить на такой манер всегда жаждущие богатства души хозяев, — чтобы потом все перевезти в Германию. Мы собираем старье — жесть, железо, медные кувшины, разбитые плиты. Остаются только вороха бумаг, среди которых мы тщетно разыскиваем карту Греции или хотя бы план Салоник и его окрестностей. Нет и книг, кроме приходо-расходных, с длинными колонками цифр, над которыми заглавная рубрика написана восточной клинописью. Ни стихов, ни романов, ни тетрадки с нотами, ни хотя бы девичьего дневника. Стоя над останками погибшей цивилизации, несмотря на все старания, не нахожу убедительного доказательства, свидетельствующего, что надо жалеть о ее уничтожении. Из эры турецкого и дотурецкого владычества осталась башня Беас и какие-то ворота; из времен торговли и королей — запыленные бухгалтерские книги; оставит ли наша эпоха игры в кости, когда фашист заставляет играть с ним ва-банк, что-то лучшее?

Видо Ясикич нашел записи на французском языке. Заглавная рубрика над цифрами: волы, овцы, козы, кожи, шерсть, и так до конца.

— Это были наши волы, — говорит Джидич.

— По какой метке ты их узнал? — съязвил Вуйо.

— Видел, как их гнали из Печи. Наверно, и ты видел, как проходили большие стада в Нови Пазар, Сьеницу: мы откармливали их для ярмарок.

— А они хоть хорошо платили? — спрашивает Черный.

— Кой черт! — машет рукою Кум.

— То есть как? — удивляется Вуйо. — А зачем продавали?

— Хочешь не хочешь, — говорит Кум, — зимой скот не прокормить, вот в кредит и даешь, чтоб заплатить, когда продадут. Считай половину зажулят. Объявит фирма себя банкротом — и ищи свищи!..

— Ну, сейчас ты можешь убедиться: фирма обанкротилась! Кликали, кликали и накликали беду. Так им и надо.

— Разбогатели они, торгуя шкурами да волами, — продолжает Кум.

— А потом немец с них самих сдирал шкуры, как с волов, — замечает Вуйо.

— По делам и воздаяние, за все приходится платить, — говорит Кум. — Может, из-за этих самых волов и пошло у них все прахом!

— А у нас? — спрашивает Вуйо.

— У нас?.. У нас не так уж все шло прахом. Скажем, хотя бы восстание, разве это не кредит союзникам? Правда, они тоже, кажется, объявили себя банкротами!..

Часовые нас выгоняют, сообразив, что вреда тут от нас больше, чем пользы. Сидим под стенкой, курим, молчим.

«Тоска, — размышляю я, — не что иное, как длительное ощущение отсутствия чего-то желанного, неярко выраженного и заслоненного присутствием нежеланного. По сути дела, тоска — тихая, бессильная, нецелеустремленная и пришедшая в замешательство злость против совместимости этих противоположностей. А поскольку вся жизнь соткана из противоположностей и течет она в рамках, которые не для нее определены, потому ее и заполняет тоска. Прерывается она только временами под ударами боли и страха (потому мы желаем иногда либо одно, либо другое), а в редкие моменты весельем и радостью. И в ожидании этих моментов жизнь превращается в скучный зал ожидания. Чтобы заставить нас ждать и поиграть с нами, судьба украсила это ожидание в двух-трех местах фейерверками. Любовь, один из фейерверков, военная или какая иная слава тоже понуждает вообразить, будто мы живем вне собственной кожи. То же и власть, ее дурман даже сильнее: человек у власти воображает себя бессмертным…»

Вечером в лагере у карбидных ламп появились писари: записывают добровольцев в армию Недича. Это какой-то трюк, чтобы разрядить подавленное настроение — серой скотинке подсовывают обманчивую надежду, что их шкуру сдерут не здесь, а на другой бойне. Пришел Черный, он полагает, что это серьезно: услышаны моления Попа Кандича через Льотича и епископа Николая. Всполошился, паникует: записаться — стыдно, отказаться боится — ликвидируют, чтобы не был другим помехой. И Рацо не видит выхода, и Влахо Усач спрашивает, что делать? И Гойко ждет, чтобы сказал, как думаю! Мне кажется, думать здесь нечего, и тут же возникают новые препятствия. Вуйо Дренкович клянется не записываться, если не запишусь я. Видо Ясикич уперся и решил погибать вместе с нами… И опять на меня наваливается ответственность за чужие жизни — она требует уступчивости, но на этот раз ее не будет!

Нам не следует хотя бы навязывать свои мысли другим, но Джидич не может успокоиться. Его бьет лихорадка, он носится в исступлении по всем казармам. Останавливает знакомых, а порой и незнакомых, держит речи, заявляет, что еще не родился тот, кто его заставит взять в руки немецкую винтовку и целовать руки, которые его били. С глазу на глаз люди с ним соглашаются: не сумасшедшие, чтобы спорить. Соглашаются и те, кто записался, чтоб спасти свою шкуру, уверяют, что сделали обманный маневр — им только добраться до первого леска, где можно сбросить форму и перевернуть плащ. Из лагеря Хармаки не желают записываться крагуевчане, учитель из Цогня, Радо Вила, Чебо и еще с десяток. Джидич их постоянно навещает, чтоб укрепить их в принятом решении. Под его влиянием, а может и сами по себе, появились колеблющиеся, одни требуют выписаться, неизменно ссылаясь на болезни, в основном придуманные, другие выдают себя за назаритян, дескать, вера не позволяет им взять в руки оружие.

Чтобы пресечь подрывную работу, является, позвякивая шпорами, долговязый офицер по прозванию Скелет с плетью в руке. И начинает свою речь с угроз: пусть, мол, не воображают, будто он не знает, кто здесь агитирует и мутит воду. Он хлещет при этом плетью по столу и размахивает перчатками, будто собирается их бросить. А коммунистам он покажет, с кем они имеют дело!.. Он терпел их, пока они молчали и работали, но с той минуты, когда национальные части двинутся отсюда освобождать свои дома от бандитов и избавить семьи от репрессий, которые устраивают эти бандиты, у него не будет причины из-за кучки коммунистов-саботажников, которых следует расстрелять, сохранять здесь лагерь. Найдутся другие лагеря, и уж там он их…

Дальше я не слушаю, достаточно посмотреть, как меняются у людей лица. Джидич зябко потирает руки:

— Вот и погорели!

— А разве я тебя принуждал? — взрываюсь я.

— Если бы принуждал, ничего бы не вышло. Не люблю я, чтоб меня принуждали. Сам на это пошел.

— А сейчас раскаиваешься?

— Кто говорит, что раскаиваюсь?.. Кто-то должен платить по счетам, вот и заплачу! Шкурой заплачу, нет у меня денег, а в долгу оставаться не люблю!

Мы выходим во двор. Смеркается. Перед женской тюрьмой печатает по тротуару шаг полевая жандармерия в шлемах. Выводят женщин, в мужской казарме расстреливать больше некого: несколько дней назад всех мужчин увезли в Германию, чтоб освободить место разоруженным итальянцам. Слышится плач — рыдает девушка. Ее вызвали на расстрел, мать упросила жандармов заменить дочь собой: к удивлению, они согласились — не все ли равно, кого расстреливать, главное, чтобы точно было по числу. Мать стоит снаружи под окном и пытается утешить дочь, которая останется жить вместо нее. Ждут только албанку. Она пишет свое прощальное письмо в канцелярии, у открытого окна, на нее сверху падает свет электрической лампочки. Она спокойно макает перо в чернильницу, отряхивает его, чтоб не запачкать руку и платье, и пишет, откидывая левой рукой прядь волос со лба.

VIII

Когда часовые, повернувшись, шагают в разные стороны, а это иногда бывает, возникает свободное от наблюдения пространство, словно какой-то тайный ход, но время его существования неизвестно. Этот ход может довести до свободы или оборваться еще до ограды. Таких пустот больше, чем кажется, неизвестно только, где они находятся, к тому же они неприметны: лишь потом видишь ее, когда уже воспользовался кто-то другой. Я много думаю об этом и даже вижу эту свободу во сне, обретающую женский облик. Глаза изменчивы, то как осеннее небо, то как ясный день, то закроются облачком… Смотрит на меня как на труса, но я знаю, это ее манера завлечь. Потом она отворачивается от меня, идет искать другого.

Часовые почему-то уже заранее на меня злятся. Если есть работа в помещении, в первую голову посылают меня, если нет, не спускают ни на минуту с меня глаз, будто я ценный пакет. Не знаю, на лбу, что ли, у меня написано или кто-то меня предает, только, куда бы я ни пошел, все пути к бегству отрезаны. И всегда-то я был невезучий…

Где меня нет, другим легче: побеги удаются. Каждый второй или третий день кто-нибудь из интернированных благополучно убегает. И не удивительно, у них условия для побега лучше. Еще в Хармаки их шоферы и ремесленники записались вольнонаемными в организацию Тодта или в Баугоф сами. В лагерь они не приходят, держат связь с греками и дают явки желающим. Они заранее договариваются о времени побега, месте встречи, пароле и отзыве, и, таким образом, человек идет без риска попасть в ловушку тагматасафалиаса, в эти паучьи сети. Не будь у них поддержки, некуда было бы им деваться: уж очень навалились на них равноречанские и герцеговинские палочники — стоит остаться одному, бьют смертным боем.

Поскольку не щадят и нашего брата, им вроде бы помочь нам, но они ведут себя, как богачи, у которых просишь милостыню, — выслушают, потешатся и только бросят: «Поищи футболиста Кицоса или корчму на узкой улочке, что спускается по речушке от Зейтинлика к Вардарской площади!» По сути дела, это отговорка. Можно ли так просто разыскивать Кицоса, чтоб тем самым не выдать его с головой? И с корчмой не лучше — туда сворачивает всякий и каждый.

Черного я больше не вижу — он избегает меня. На него напали палочники, он дрался за троих, но их было десять. Пришлось бежать к немцам, и его защитил эсэсовец Карл. После этого Черный записался в добровольцы Недичевской армии. Палочники придумали название своей организации — «Белая рука». Они частенько навещают нас, шумят, провоцируют. Их вожак Доктор всегда впереди, он один без палки. По три раза в день выступает с речами против коммунистов и мусульман. Я замечаю, он постепенно сходит с ума. Вероятно, от тоски. Впрочем, все мы сходим с ума, и всяк на свой манер: но почему он избрал именно такую форму?

На Рацо напали, когда он спал, после чего бедняга проболел дней десять. Гойко тоже отправили в больницу, в ней он останется надолго. Били и заподозренных в создании организации герцеговинцев. Избили и Момо Радевича за то, что пьяный пререкался с ними, и некоторых наших, прикрывшихся под личинами, о которых мы и думать позабыли, не иначе выдал богомолец Раячевич. Наконец застукали и меня.

— Что ты думаешь об этом? — ощетинился на меня Доктор.

— О чем?

— Ты за добровольцев или против?

— Тут думать нечего, — голос мой хрипит и выдает страх и то, что я готовлюсь кусаться.

— Каждый, кто находится здесь, должен об этом думать, — говорит Доктор.

— Я не должен!

— Почему?

День померк в моих глазах. Почему это всегда находится кто-то, чтобы допрашивать меня?.. До каких пор?.. Пусть сию же минуту меня линчуют, пока не собрались любители на это посмотреть! Лиц я больше не распознаю, они слились в серую массу. Знаю только, что это равноречане — унтеры, шпики и стражники, все братья да племянники. Я сдерживаюсь и спокойно отвечаю:

— Когда нужно было выбирать, я выбрал и стал коммунистом! Потому выбирать больше не могу, поздно мне меняться. Останусь на том, что выбрал, пока жив. Не стану записываться!.. Ясно?

— Благородно! — говорит Доктор.

Я решил, это сигнал меня бить. Мои пальцы сжимают в кармане рукоятку ножа: лучше я вспорю кому-нибудь живот, чем позволю спасать себя немцам. Однако замечаю, что им не ясны слова Доктора. Спрашивают, уж не шутка ли это?

— Это характер, — отвечает Доктор совершенно серьезно.

— Клянусь богом, и в самом деле характер, — подхватывает один из его подпевал, натасканный повторять все, что слышит.

— Не то что те, которые записались, чтоб потом нас предать! Им бы выйти с нами за колючую проволоку, а дома всадят нож в спину!

Наконец глубокая мысль Доктора доходит до сознания остальных, и серая каша унтер-офицерских физиономий расплывается в улыбках. Таков фашизм: если вождю придет в голову что-нибудь ляпнуть, для мелкой сошки слова его святы, и они будут их повторять как попугаи. Боюсь только, как бы с наукой воевать не переняли бы наши каким-нибудь образом и это…

В результате этой встречи пошли разговоры о порядочности и характере, как о чем-то ценном. Им понадобились для чего-то такие разговоры в данный момент, а я поверил, что они и в самом деле так думают. Ничего подобного! Они вообще ничего не думают: не привыкли, да и не успевают за бесчинствами.

Джидича не пустили на работы, достаточно, мол, потрудился, и здоровье неважное, пусть отдыхает. А вернувшись вечером, мы узнали, что его переселили в казарму к грекам вместе с некоторыми интернированными. Я пошел к Доктору спросить, порядочно ли это?

— Это немецкие дела, — ответил мне Доктор.

— Откуда немцы о нем знают?

— Кто-то донес, но кто? Либо Вук Стоич, либо еще кто.

— Вы-то, во всяком случае, можете это узнать.

— Если узнаю, посчитаюсь с ним за всех.

«Ты сумасшедший, — говорю я себе, — они могут пришить это кому угодно, в том числе и тебе. Стоит только захотеть». И мне становится не по себе: сейчас наш черед. Сначала уберут Вуйо, чтоб не мешал, потом Видо. Меня же они могут переселить без всякого труда.

Мы предприняли все, что было в наших силах. Наточили ножи, да так, чтобы все видели, однако полагаться на них особенно не приходилось — у тех ведь длинные палки; раздобыли железные прутья и прячем под досками; установили ночное дежурство — Вуйо, потом я и на заре Видо. Нас измучили бессонные ночи, дремлем на работах, совсем как картежники. То, что мы делаем, можно назвать игрой, игрой на жизнь и на смерть, только неясно с кем. Дремлем в очереди за похлебкой, дремлем у ворот в ожидании машин. Стою и вижу сон, будто иду вброд через лужу, скользко, я боюсь упасть, кто-то протягивает мне дуло винтовки. Гляжу на него, а он похож на Ненада Тайовича и в то же время почему-то на Билюрича. «Вот уж не знал, что они так похожи друг на друга, — говорю я себе, — то ли потому, что двоюродные братья по матерям, то ли потому, что матери умерли в один день?..»

Меня будит Вуйо. Тупорылый грузовик, захваченный у итальянцев, везет нас по шоссе мимо Асвестхори в гору на окраину Салоник. Об этом шоссе я не знал. А Вуйо побывал наверху уже дважды. Там то ли какой-то рудник, то ли добывают мрамор. Строят караульное помещение.

Залив остался на западе и сверху кажется мелкой серой лужей. Олимп исчез в мутной дымке. В глубоких оврагах лежат пасмы горного тумана. Проехали мимо санатория с развешанным на веревках выстиранным бельем и поднялись к перевалу на плато с голыми скалами. Караулка уже построена, нас же привезли заровнять двор. Раздали лопаты, кирки. Чтоб отличить меня особо, начальник караула протягивает мне вперед рукояткой метлу, совсем как Миня Билюрич во сне винтовку. Мне кажется, он каким-то образом узнал, что мне снилось, и теперь издевается. Я смотрю на него с бешенством, а он говорит, что это нетрудно, надо только подмести в комнатах. Я вхожу за ним в помещение. В прихожей стоят четыре винтовки. Хочу о них не думать, но не могу.

Отворяю окна, засучиваю рукава, плюю в ладони и поднимаю пыль. Ломаю голову, как бы его отвлечь, но ничего придумать не могу, а перед глазами винтовки. Тогда я начинаю тянуть, в надежде, что кто-нибудь его позовет и я на мгновение останусь один. Наконец тянуть больше нельзя. Я кое-как прибрал в комнате с двумя двухъярусными кроватями и в двух комнатах с кроватью в каждой, потом в небольшой лаборатории со столиками, шкафами и образцами камней. Освободившись от метлы, я чувствую облегчение. Иду к Вуйо поправлять опорную стену у тропы. Глубокая водомоина со множеством рукавов проходит совсем близко. Достаточно часовому повернуться спиной, и он нас больше не увидит, но он поворачиваться не хочет: мы двое для него важней всех прочих. Нам на помощь идет туман, он катится с перевала прямо вниз по водомоине. Он все ближе. Мы делаем вид, будто ничего не замечаем, и старательно укладываем камни, точно строим церковь. И вдруг вырывается ругательство: ветер отгоняет туман, проглядывает солнце.

IX

На большом строительстве Баугофа, где всегда работали от зари до зари, — нечего делать! Должны прибыть вагоны, не то привезти, не то отвезти какой-то материал. Что-то задержало, а поскольку их ждут с минуты на минуту, нам находят мелкие работы, чтоб прошло время, либо предоставляют заниматься чем угодно, то есть играть в кости. Такое случается все чаще: не доставляют, чего ждут, не делается, что запланировано, то перегружена или испорчена железная дорога, где-то подорваны мост или туннель. Диверсия, партизаны, бомбардировки: всегда, прежде чем попасть в железный лом, машина барахлит. На рабочих площадках и того хуже. Наш брат, верней, наш невольничий рынок становится лишним. Скелет не врал, когда говорил об этом. С самого начала было задумано нелепо: создали его, чтоб иметь резервуар с рабочей силой в случае высадки союзников на Балканах, а поскольку она не состоялась, лагерь не нужен.

Четников отпустят к Недичу — кормить и караулить их невыгодно, — нас же, не желающих идти в добровольцы, бросят в тюрьму к грекам как материал для очередных расстрелов, если до того не увезут к черту на рога в Германию.

В Баугофе деревья не растут, туда завозят сухой лес, когда он уж не пахнет. Листья же сюда занес через проволоку ветер, сорвав с берез, орешника и тополей, чтобы чуть приукрасить такие безобразные под сереньким небом землю, железнодорожные насыпи и дорожки. Листья покрыли кучи железного лома, позолотили, вместо солнца, закопченные, обгорелые бревна, вытащенные из развалин, обломки досок и кучи цемента под толем, усыпали все дорожки. Они шелестят в траве под ногами и стряхивают с нее росу. В старом бассейне, где собралась серебристая дождевая вода, они медленно кружат по краям. Я смотрю и переношусь в далекое детство…

Осень повсюду, куда ни глянь. Сейчас везде такие лужи, а в Павломеле становится все больше опавших листьев, которые медленно в них тонут. Ничто не в силах вытащить их, заставить еще раз затрепетать в воздухе, чтобы луч солнца согрел их мертвые ребрышки. Чувствуется тлетворный дух. Он почти неощутим, но овевает меня постепенно, опьяняя миролюбивыми воспоминаниями: все могло быть и хуже.

Подходит Видо и взволнованно сообщает, видел, как интернированные готовятся бежать.

— Может, возьмут и нас? — и указывает на штабель досок, дескать, они там.

Я застаю их, когда они режут проволоку. Вздрогнув, сердито смотрят на меня. Один меня узнает и, чтобы сгладить гнев, улыбается.

— Можно с вами?

— Можешь. Пожалуйста. Где твоя торба?

— Я не один. Нас трое.

— Три плюс два — пять, а явка принимает не больше трех. Нет у них укрытия, идут облавы.

— Пусть сами выберут одного, — говорит его напарник.

— Правильно, давай того, кому нужно до зарезу.

— Кого припекает, — добавляет напарник.

Вуйо думает, что припекает меня, а я считаю, что припекает в равной мере нас всех. Кроме того, мне стыдно оставлять Видо ни с чем, человек старался, а его не берут. И я предлагаю идти ему. Нас мучает чувство товарищества, и Видо жертвенно отказывается. Разговор затягивается.

— Ушли, — говорит Видо и толкает меня. — Скорей!

— Иду, но вернусь! — обещаю я.

— Зачем возвращаться? — возмущается Вуйо.

— За вами. Только разведаю местность и налажу связь, чтобы потом вместе. Будет и на нашей улице праздник!

— А если не будет?

— Не будет, то пусть будет, как будет.

Я пролезаю через проволоку. Шип царапает мне шею. Размазав по ладоням кровь — кровь должна закалять, — бегу пригнувшись вдоль высокой кукурузы и стелющейся по земле ботвы тыкв. В ушах шумит, словно за мной бегут, догоняют, дышат в затылок. Переползаю через ограду, потом через вторую: перескакивать нельзя, могут заметить. Пробегаю мимо пустого дома, выпрямляюсь и оглядываюсь — за мной никого.

На улицу я выхожу через калитку, будто местный житель. Те двое далеко впереди, идут спокойно, размахивая торбами, и словно не торопятся. Я нагоняю их, они пошучивают. Нельзя сказать, чтоб шутки были соленые, но смеются они от всей души, будто ничего остроумней не слышали. Скалю зубы и я, скорее за компанию, хотя мне кажется, слыхать издалека, что смех деланный. На душе становится легче, когда сворачиваем в боковую улочку. «Это свобода, — думаю я, — когда тебе вздумается, ты можешь свернуть в боковую улочку и шагать как ни в чем не бывало…»

Мы проходим мимо мастерских, и нас провожают ремесленники с негромким или молчаливым одобрением. Подмастерья в грязных фартуках выбегают на разведку к перекресткам. Машут руками, что опасного нет: «Сюда, сюда, серви!»

В сущности, это не бегство, а прогулка. С Вардарской площади несется шум, она осталась справа.

Ребята бегут за нами, кричат: «Серви, серви!» — и показывают, чтобы мы поскорей прятались. К Павломеле проехал немецкий разъезд. Идем дальше. Над нами Зейтинлик, узнаю его по кипарисам, узнаю и улочку, бывшее русло реки, сейчас окаймленную двумя рядами лачуг, узнаю и корчму, подпертую бревнами, чтоб не свалилась. Перед ней мы останавливаемся.

— Решился-таки? — спрашивает один.

— Дальше не пойду. Вернусь и приведу своих.

— Прежде подумай как следует. В любой день не убежишь, а лагерь прикроют, чуть только отправят тех в Сербию.

— Знаю, но я дал слово.

— Слово, хе-хе! Я не вернулся бы ни за какие деньги! — замечает другой.

Мы входим в корчму. В отдельном кабинете, в клубах табачного дыма, жмем руки грекам. На трех языках мы кое-как объясняемся, что завтра-послезавтра — аврио-метаврио — я прибуду с двумя друзьями. Потом я поворачиваюсь и ухожу, верней топчусь на месте — накурено так, что не могу отыскать дверь. Меня выводят, но и на улице мне не лучше. Озираюсь по сторонам, может, кто скажет «Оставайся!»? Все молчат. Хорошо еще, что уступают дорогу, иначе свалился бы с ног. Мальчишки кричат, чтобы я прятался, но до моего сознания доходит это слишком поздно. С пением проходят немцы, если бы они знали, что их ждет, наверно бы, плакали. Прошли и не оглянулись. Словно в тумане вижу, как подмастерья провожают меня взглядами и словно спрашивают: «Куда ты?»

Улица выглядит как-то иначе, наверно, я заблудился. Неплохо бы сбиться с дороги, потом по крайней мере было бы оправдание. Просто войду в ту корчму, что под Зейтинликом, и попрошу шкалик узо, греческой анисовой водки, и скажу им: «Хватит с меня колючей проволоки, часовых и всего прочего!.. Почему я должен быть всегда жертвой? Они мне не друзья. Вуйо намного старше меня. Видо намного младше, а то, что мы родились в одних горах, еще не бог знает какое дело. Да, я обещал вернуться, но разве это так важно?» По всему видно, я сумасшедший: держусь слова, как пьяный забора, а ведь это давным-давно отживший предрассудок! Если вернусь, надо мной будут смеяться или скажут, чего доброго: «Боится борьбы!..»

Все тянет меня назад и убеждает вернуться. Это замедляет каждый мой шаг, словно я тащу на ногах гири. Не знаю, где я. Начинается дождь, вечно он настигает меня, когда мне худо. С деревьев осыпается листва, пролетели вороны, опускаются в фруктовом саду, чистят клювы и смотрят на меня. Я иду, они за мной — видят по походке, что заблудился. Наконец узнаю калитку, через которую вышел, лужи и заброшенный дом с тыквами во дворе. Проползаю под проволокой, добираюсь до штабелей досок, сажусь, уставший от свободы.

Выход

Предсмертные крики и трупы, загнивающие на солнце

I

Трупы с путей, из-под стрех и подворотен убрали, увезли и закопали в братских могилах за городом. Неизвестно, кто это сделал: итальянцы, греки или сами немцы, оказалось, мы не единственные могильщики и не главные, как воображали. Остались только темные пятна, где лежали убитые, запекшаяся лужа крови, откатившаяся с головы шапка, клок одежды или часть тела, отброшенная взрывом на груду развалин. Кое-где еще дымится, кое-где за счет поломки водопровода лужи стали больше. Земля исковеркана, всюду ямы и кучи мусора. Разорванные рельсы, освободившись от шпал, задрали над разбитыми вагонами сведенные в судорогах ноги. Закопченный паровоз вздыбился на задние колеса. Гигантская бомба снесла угол Афаэла, разметала муку, рис и сахар от пристани до высокой стены. Изжаренные огнем взрыва и горелые мясные консервы во вздувшихся и лопнувших банках валяются под ногами; от них исходит зловонье гниющих ран, разлагающегося паленого мяса и войны.

Греет омоложенное прежде времени солнце. Таращится на нас со стороны, блестит в лужах и блаженствует в хаосе дыма, ямин, хлама, битого кирпича. Когда облачно, земля напоминает мокрую золу, теперь же она белесая, будто состоит из извести и костей. Мы начинаем разгребать развалины, и смрад становится невыносимым. Считают, что внизу остались живые, но я в это не верю. Отхожу в сторону, у меня другие заботы. Сегодня часовые какие-то робкие, зябкие, близорукие и растерянные — не хотят ни во что вмешиваться. Зову Вуйо, чтоб отодвинуть дверь вагона. Видо спешит незваным к нам на помощь. Мы спускаемся с противоположной стороны и идем вдоль путей. Вуйо наматывает на обломок доски проволоку, вскидывает на плечо как винтовку — нас сопровождает. Если поймают — скажем: от скуки валяем дурака, не поймают — пойдем дальше. Подходим к стене. Неубранный труп, в измятой форме без оружия, уставился в небо — ума не приложит, как попал в такую историю! Ресницы у него совсем белые, словно подернуты инеем.

В стене была дыра, через которую ушел Черный три дня назад. Неужели ее заделали, или я от волнения ничего не вижу — не могу ее отыскать. Нахожу косой пролом сверху до половины стены. Его временно заколотили четырьмя досками и тремя рядами проволоки. Вытаскиваю доску и передаю Видо, совсем как на работах. Вытаскиваю вторую — этого достаточно. Режу проволоку, поднимаюсь и протискиваюсь на свободу или в ее прихожую. Это оказывается грязный тротуар безлюдной, тихой улицы. Нет ни рукоплесканий, ни стрельбы, нет доказательств моего успеха. Вылезает Видо, он оцарапал до крови руку, отсасывает кровь и припрыгивает от радости, думает — с рабством покончено. Появляется Вуйо, и мы трогаемся. Самое трудное идти медленно, чтоб не походить на беглецов. Поэтому мы задыхаемся от напряжения, сдерживая шаг. На углу попадается кафе, говор голосов из распахнутого окна кажется нам погоней, и, свернув направо, квартала три мы бежим. Топот конного патруля, а может просто лошади, кидает нас обратно к пристани, и мы попадаем в лабиринт тупиков и улиц Призраков.

С опозданием замечаю, что мы слишком подались вправо. Между нами и эласитами оказалась Вардарская площадь, полная греческих и немецких полицейских, тагматасфалиас и гестаповцев, непроходимая, как простреливаемое пространство.

Страх и гнев ослепляют меня на какое-то мгновение: мы потеряли много времени и потеряем еще больше, если пойдем кругом. Пока мы топчемся на месте и колеблемся, подходит девушка, скорей всего студентка, она изумленно поднимает брови, словно знает меня. Наверно, обозналась, потому что удивляется, что видит меня здесь. Что тут невероятного? Похожа на Аню и на девушек, которые приходят во сне. На губах играет полуулыбка, тоже как во сне. Она опускает глаза, а за спиной слышим, и, кажется, уже не первый раз, голос. Сквозь шум в ушах улавливаю:

— Серей!.. Эй, серей, вы куда?

Нас окликает молодой человек с непокрытой головой и по всем признакам коммунист, потому именно и подозрительный, что до сих пор его не взяли…

Надо уходить. Дорога разделена цветником, но конец его виден. Юноша идет за нами и спрашивает:

— Вы ведь сербы? Куда вы идете?

— В горы, — говорит Видо. — К партизанам.

— Тогда порядок, пойдем вместе! — И, опередив нас, делает знак рукой следовать за ним. Трудно поверить: уж слишком много удач сразу, мы не привыкли к такому. А кроме того, он нам даже не представился и мы не знаем, к какой из множества группировок он принадлежит. Но молодой человек понимает, почему мы колеблемся и медлим, расстегивает пуговицу на пиджаке и показывает пистолет. Доказательство вполне убедительное, и мы вместе пересекаем площадь, проходим мимо витрин и поднимаемся по крутой улочке. Я пытаюсь понять, куда он нас ведет? Может, в ту корчму с деревянными подпорками или на другую явку: к продавцам воды Яни и Периклису, к парикмахеру Петросу или Василису? На следующем углу снова появляется студентка. Приветливо, но с укором улыбнувшись, мол, не поверили ей, ведет нас дальше. Молодой человек исчезает.

— Теперь вижу, что нахожусь у ваших коммунистов, — говорит Вуйо.

— Не потому ли, что нас ведет женщина?

— Такое только у вас практикуется.

— И у других тоже, когда приходится туго.

— Если тебе неприятно, — замечает Видо, — ты вернись.

— Сначала оттаскаю тебя за уши, они у тебя больно короткие.

Переходим из улочки в улочку и все в гору. Поднимаемся по лестницам, сворачиваем в тупики, откуда выбираемся проходными дворами. Наконец попадаем на небольшую площадь — три старых каштана посредине и табачная лавчонка под ними. Девушка подает знак остановиться, входит в лавку, тут же появляется снова и приглашает войти. Седоватый мужчина с усталыми глазами встречает нас улыбкой: «Добро пожаловать!» Другая девушка, еще подросток, тоже улыбается. Такое впечатление, будто мы пришли к родичам, которых раньше не знали. Да, конечно, это далекие родичи, с которыми бог знает когда расстались наши пращуры, но нисколько не переменившиеся и совсем такие, как наши там, дома. Хочу им об этом сказать, но как? Все слова, которые знал, по дороге сюда испарились из памяти. Девушка готовит чай. Ставит сыр, сардины и кладет каждому по куску хлеба.

Вуйо в два приема все проглатывает и говорит:

— Пора бы трогаться!

— Когда придет пора, тогда тронемся, — останавливаю его я. — Поспешишь, людей насмешишь.

— Спешить не спеши, но поторапливайся. Придумали тоже прятать посреди площади.

— Наверное, поблизости охраняют, — замечает Видо.

— И никуда не сунешься. Придут и скажут: «Руки вверх!» Через эти стены всех одной очередью покосят.

— Конечно, у богачей стены потолще, — смеется Видо, — но к себе они нас не пустят.

— Уж не из бедняков ли ты? — бросает Вуйо и смотрит на него исподлобья.

— А что, из богачей?

С улицы сообщают: «Идет поляк!» И он входит, широкоплечий, в немецкой форме, с винтовкой, приветствует нас взмахом руки, садится на ящик и закрывает глаза. Наступает тишина и какая-то сонная одурь. Дремоту, точно удар электрического тока, обрывает страх. Ведь каждую минуту я могу потерять все. Не так уже много, рассуждаю я, но головой поплатятся и старый грек, и поляк, не спастись и девушкам…

Хуже всего то, что, несмотря на все опасения, я ничего не в силах сделать. Остается только ждать, а ожидание соткано из желания получить все сразу и из опасения все сразу потерять.

Наконец отворяется дверь, и входит проводник, в шляпе, при галстуке-бабочке. Он делает знак рукой: «Айди! Айди!», выскакивает на улицу и сразу убыстряет шаг.

Мы с трудом его нагоняем. Улица петляет из стороны в сторону, смягчая подъем. Когда мы добрались, как мне казалось, до последних домов, я увидел, что город не кончился, под нами, глубоко в овраге, краснеют кровли, а над нами с кручи пялят окна новые дома.

Где-то внизу прозвучал выстрел, проводник уверяет, что нечего на это обращать внимание. Но вскоре нас нагоняет босоногий мальчишка с запиской. Что-то произошло. Проводник хватается за голову, озирается по сторонам и, заметив новостройку, где, по-видимому, давно уже не работают, ведет нас туда, просит подождать минут пять. И тут же исчезает.

Жарит солнце, на улице играет детвора, носится с лаем белая собачонка. Проходит пять минут, десять. Ребята заглядывают на стройку, увидев нас, убегают. Затем возвращаются. Это привлекает внимание другой компании, играющей со щенком, потом женщин с младенцами на руках и, наконец, досужих зевак. Мы притягиваем к себе внимание, никто не хочет упустить случай поглядеть на чудо. Вуйо ругается: боится, наведут полицию. Видо уговаривает тощего паренька отвести нас к партизанам.

— Только не веди вниз, — рычит Вуйо, — надо вверх.

— В горы! — кричит паренек.

И действительно ведет нас все время в гору. Я и не думал, что можно подняться так высоко. И только теперь вижу, как глубока была яма, из которой мы выбрались. Наконец город кончается, и мы выходим на плато перед лесом: луг, огород, одноэтажный домик, крыльцо с четырьмя ступенями. В коридоре скамья для ожидающих, на ней люди. Из комнаты доносится стук пишущей машинки.

— Стукалка, — замечает Вуйо.

— А ты по ней соскучился? — спрашивает Видо.

— Не слушал бы ее еще сто лет.

— Значит, имел дело с милицией! — гадаю я.

— Больше с судом: всякие там тяжбы из-за меж, драк и тому подобное. А машинка всегда там, где власть, вроде пса у богатея.

Спрашиваю парнишку, что здесь.

— Фрурархия!

— Что это — фрурархия?

— Гестапо, — объясняет он.

Поляк дергается, бледнеет, хватает винтовку за дуло и вскакивает, чтоб бежать. Видо успокаивает: не немецкое и не греческое, а партизанское. Поляк смотрит на него и вертит головой, дело, мол, нечистое. Опрошены женщины, приходит наш черед. Я вхожу первым, посмотреть в чем дело.

Чиновник с бесстрастным лицом, давно уже привыкший допрашивать и никому не верить, скороговоркой выпаливает: «Кто таков? Откуда? Куда собрался и зачем бежал?..» Ответы записывает, чтобы все было чин чином.

Появляется наш проводник, тот, в шляпе и с галстуком-бабочкой, и прекращает это развлечение. Рубаха на нем мокрая от пота, он сердит, что его не дождались, и кричит на паренька, который нас сюда привел. Потом ведет нас к опушке леса и теперь сердится на кого-то другого, ворчит и снова куда-то исчезает.

Солнце, кажется, заблудилось и не знает, куда спускаться. Однако все в порядке. По часам Вуйо только миновал полдень, то же самое и по часам поляка, а я никак не могу этому поверить — три часа растянулись в три дня, нет, в три месяца. Смотрю на залив, на Олимп, окружающие его горы, зеленый лес — все это можно окинуть взглядом мгновенно, а на ожидание остается вечность.

Подошли молодые люди с автоматами. Ждут и они кого-то и тоже недовольны. Их разморило солнце, они устали, хотят вздремнуть, но, прислонившись к чему-нибудь и закрыв глаза, тут же вздрагивают и просыпаются. Откуда-то по невидимой цепочке, о существовании которой я только подозреваю, дают сигнал трогаться. Появляются опять женщины и еще кто-то. Дорожка узкая, приходится пробираться через кусты гуськом. Нет-нет кто-то из парней с автоматами остается в засаде, а их место в колонне занимают другие. И так до самого шоссе на Асвестохори. Мы быстро пересекаем его и спешим подальше от него уйти. Шагаем по тропе. Многие без оружия. Женщины идут молча, они уже немолоды и некрасивы и выглядят весьма озабоченными — должно быть, потеряли близких. Пока перебираемся через ручей, из колонны выскакивает высокий худой детина с испитым лицом и бежит вниз. Кто-то кричит ему вслед. Молодой человек, тот, без головного убора, снимает с плеча автомат и дает короткую очередь. Беглец останавливается и хватается за ногу. К нему подбегают двое, берут под руки и осматривают рану.

— Почему он убегал? — спрашиваю я идущего впереди грека.

— Фашист, потому и бежит.

— А почему он с нами?

— Выкрали его в Салониках.

— И еще кого выкрали?

— Женщин…

— Вот так, — цедит Впдо.

— Клянусь богом, но всегда так получается, — говорит Вуйо, — коль одному сена клок, то другому вилы в бок! Знаю, Нико, это тебе не нравится, но по-другому нельзя.

Солнце спускается в далекие равнины за Вардаром. Прохладный ветерок покачивает золоченые верхушки ясеней.

Мы делаем привал у источника.

II

Весна — аниксис — начинается здесь в середине января и длится непрестанно. Ветры ей не помеха, дождей нет, облака собираются по ночам, чтоб защитить землю от мороза, а днем прячутся, чтоб не мешать солнцу согревать ее. Повсюду зеленеет трава. На лугах у дорог ягнята играют в прыгалки: взовьется над землей и несколько мгновений словно парит в воздухе, перебирая ножками, как в свое время его древний предок, дикий козел, когда перескакивал через пропасть. «Прыгалки» — вероятно, форма атавизма, а еще лучше — праздничная пляска, посвященная их памяти. Меня же воспоминания сбивают с толку и злят. И не удивительно, настоящее разнится от прошлого, ожидаемое не осуществляется, надежды обманывают, и потому надоедает без конца сталкиваться со своими промашками. Порой говорю себе: «Не стану больше помнить и ждать!» И предоставлю запоминать имена проводников, новых знакомых, названия уездов и сел, через которые проходим, Видо Ясикичу. А если забудет, неважно — нас снова поведут по кругу, по тем же местам.

От злости мне кажется, что наши друзья эласиты находят удовольствие таскать нас вверх-вниз, по одним и тем же селам, разбросанным на изборожденном ущельями плоскогорье. Конечно, это не так, они просто не знают, что с нами делать. Зашли в тупик, и некуда ступить. Все, кто так или иначе принимает участие в войне и кто дерется не на жизнь, а на смерть, мигом заключают союз против них. И что бы ЭЛАС и ЭАМ ни делали, все заранее не согласны. Если они бьют немцев, противятся и стараются им помешать тагматасафалиас; если бьют тагматасафалпас, протестует и жалуется банкирское правительство в Каире, дескать, эласиты ведут братоубийственную войну; если правительству ответят так, как оно того заслуживает, нападут исподтишка зервасовцы ЭДЭС, ПАО, дескать, ЭАМ — троянский конь коммунистов, борется за власть; если защищаются от генералов и полковников Зерваса, из Лондона цыкает Черчилль. Может, и у русских есть свои соображения. В общем, нападок хватает, а вот помочь, или хоть пожалеть, некому. А тут мы навалились со своими красными звездами, с серпами и молотами, которые вряд ли по нраву, считай, половине либералов из ЭАМ. Круг замкнулся, в таком кругу меньше всего грешит тот, кто меньше действует, — поэтому они в конце концов решили устроить передышку.

На полянах, не ведая о войне, поднимается молодой папоротник. И как ни в чем не бывало шныряют в кустах ежевики ящерицы. Зазеленел и боярышник. Козы с Халкидики, крупные, как ослицы, щиплют молодую поросль. Фыркают озадаченно полудикие козлы, увидев человека в своей вотчине. Удивляются и пастухи: откуда тут сербы, да еще мавровуни!.. Но притупленное и забытое в одиночестве чувство большого коллектива пробуждает у них воображение, будит фантазию. Никто не может не протянуть потерпевшим крушение сербам, ищущим прибежища, кусок хлеба с луком, — а это уже преамбула к привычке вносить свою лепту в общее дело, проявлять заботу о человеке и позволить вовлечь себя в большую игру за перемену его судьбы. Потому, наверное, нас и водят и не дают оружия, и нам ничего не остается, как запоминать названия сел на трех языках: греческом, славянском и турецком, запомнить и различать.

В селе Перистера, например, что раскинулось над зеленой падью равнины, все либо ревнивцы, либо боятся кары, которая может их постичь, — и потому упорно держат нас подальше от домов. Принесут к церкви вареной картошки с солью и давай придумывать что пострашней, чтоб поскорей от нас отделаться. Совсем по-другому в селе Левади, там будто иной народ: пригласят в дом, поставят еду на низкий круглый стол, угостят и молоком, а то и медом. Сядет с нами хозяин, и мы наедаемся до отвала. Оставляют ночевать в тепле, стелют циновки, овечьи шкуры, чтоб было мягко. Однако нельзя же без конца жить в Леваде — горьким будет и молоко, и мед!

Выслушал нас какой-то начальник — мы просили его выдать нам оружие либо отпустить домой — и рассердился: оружия не хватает и для своих, а мы хотим, чтоб дали его нам. Не вправе он и отпустить нас пробиваться на родину: «Убьют вас нашли паоджисты, эти банды Андона Чауша, а потом меня и ЭЛАС будут винить». И послал нас в Арнею, там, дескать, начальство, пусть разбирается.

Дал проводника. Двинулись мы на восток. Узнаем по дороге места, по которым уже проходили, когда днем, когда ночью. Шоссе избегаем, чтоб не встретиться с немцами. Не любят и они сталкиваться с эласитами, потому на шоссе здесь за три дня живой души не увидишь, словно его берегут для будущих поколений. Белеет, насколько хватает глаз, пустынное, словно зачумленное шоссе, ведущее в проклятый край, где живет змей-горыныч, от которого бежит все живое.

Когда спустились в село Дубью, похолодало. В помещении школы с разбитыми окнами застаем потерпевших, как и мы, кораблекрушение беженцев: русского, уверяющего, будто его знает сам Сталин; двух итальянцев, которые с удивлением на него смотрят, и поляка, который ему не верит. Другой поляк, тот самый, что ушел с нами из Салоник, уже без винтовки, в помятой форме, курит и молчит. Тут же чех Ян. Он говорит, что знает в селе дом, где сербов примут на ночлег, и он готов нас туда повести, если мы возьмем его в компанию.

Мы соглашаемся. Хозяина зовут Фоти. Он служил солдатом в турецкой армии и за полгода до Балканской войны бежал в Черногорию. Была у него девушка, высокая, стройная, черноглазая. Думал там обосноваться — сам он жестянщик, — но дороги войны кинули его сначала в Джаковицу, потом в Салоники, и заканчивает он свой рассказ так: «Против судьбы не попрешь!»

Приходит женщина, говорит, родом из Валева, охота ей покалякать с сербами. Знает Шумича, бывал у них в селе Егри Буджак.

— А Мишо Билюрича знаешь?

— Знаю, одного зовут Билюр, может, он? Высокий такой, статный, красавец. Они приходили вместе.

— С Шумичем?

— Все вместе: Узун, Жарко и парень, которого звали Котельщиком. Подались на Коляны и Стагиру, что восточней Озера, авось когда-нибудь заглянут.

— Они без оружия?

— Кто сказал?

— Никто, спрашиваю.

— У них есть все, отобрали у немцев, настоящие юнаки, знает их народ до самого Стивоса. Знает и любит, сербы это, настоящие сербы! Увидишь!

Я не знаю, где Стивос, никогда не был в том краю. Не слышал и о Колянах, но мне кажется, расстояние между нами уменьшилось. Всю ночь во сне я бегу за ними, а попадаю в село, которое должно быть Стивос, мне показывают расплывающееся на слабом ветру облачко пыли и говорят: «Да вон они…» Но я почему-то и без них знаю, что это они, почему-то мне также известно, что никогда не смогу их догнать, и все-таки бегу и чувствую, что они уже близко. Может, я и нагнал бы их, если б не разбудил меня Вуйо.

Мы идем дальше. Погода прояснивается. Заходим в село Сана и останавливаемся покурить у источника, где сделали привал пленные и караул.

— Доброго утра! — говорит кто-то из толпы.

— Ты кто? — спрашивает Вуйо.

— Один из мучеников, — говорит желтый, худой и сморщенный старикашка. И начинает рассказывать, как в свое время хаживал он в Рожай и Тутин, Беране и Корита, знает Бистрицу, Бихор, Лозну, Брзаву. Скупал с компаньоном барашков, овец и телят. И торговал шкурами, пока дело не дошло до собственной. А пожаловаться некому. — Все забрали, — говорит, — а я не виноват!

— Уж наверное, виноват, — возражает ему Вуйо.

— Нет, брат, бьют меня только за то, что богат.

— Вот-вот! У порядочного деньги из рук вытекают, а у хапуги к рукам прилипают.

— Я им: часы вам дам, двести, триста лир вам дам, а они хоть бы что! «Повесим тебя за то, что богат!» С ума сошли люди. И часы отняли и одежду…

— Нужна им одежда, вот и отняли. Да и часы тебе, старику, в нынешние времена ни к чему. Довольно ты их поносил.

— Оставь его, чего связался? — говорю я Вуйо.

— А чего его оставлять?

— Уж не станешь ли его убеждать?

— Не хочу, чтоб и он меня убеждал. Знаю я его.

— Откуда?

— Знаю по нашим, одинаковые они, как братья родные. Нашел кого растрогать!

Идем дальше, то на юг, то на восток, тропами, что вьются по каменистой почве, через оголенные корни. Солнце встает над вспаханными полями со старыми межами, над кроваво-красными водомоинами. Напрасно идем, думаю я, да и оружие просить некрасиво. Не дают нам, но ведь их тоже никто не снабжает. Большой маленькому ничего не дает, а тогда и маленькому давать нечего. И Миня и Шумич наверняка сами раздобыли…

С этими мыслями я дошел до Героплатаниса. Там выдали нам по восьмушке хлеба. Сидим, едим в прохладе источника, под платаном. Женщины, как и в Черногории, из бережливости и нехватки шерсти и текстиля, носят юбки до колен, а то и короче. Вынырнули они внезапно и спрашивают, нет ли среди нас врача. Запаршивели дети, просто замучала короста, сколько народу проходит, и хоть бы один врач нашелся. Нету врача, говорит проводник, сербов он ведет. Всюду-то эти сербы, сетуют женщины, и в селе тоже какие-то сербы, а вот лекаря не сыщешь.

Видо идет с ними в село и вскоре приводит Черного и Душко Вилича из интернированных. Они без оружия. По обуви видно, походили немало, а по глазам, что надоело им это до черта. Ломают голову и они, к кому бы обратиться или куда бежать — осточертели долгие ночи и праздные дни.

— Здесь и Влахо, — говорит Черный.

— Влахо Усач?.. А почему не пришел?

— Бреет кого-то, придет, когда кончит.

— За деньги бреет?

— Нет, от нечего делать. Всех в деревне побрил, только поп артачится.

— Не долго ему артачиться, — говорит Душко, — ежели еще здесь задержимся.

— Хватит! — решительно заявляет Черный. — Идем с вами в Арнею.

— Правильно, надо всем вместе.

Пришел Влахо, небритый. Уговаривали его недолго. И вдруг уже по дороге он вспоминает, что у него болит нога. И давай разводить антимонию, удивляется, зачем, дескать, идем и почему нам так загорелось получить оружие, а его лично тошнит, стоит ему увидеть…

Чтоб не морочил нам головы, оставляем его в Палеохори и углубляемся в безлюдные пустоши, и за все время видим только одного крестьянина, который приветствовал нас поднятым кулаком — ни дать, ни взять фото из Испании. Потом зашли в дубовый лес, идем долго, и вдруг будто земля расступилась! И перед нами — серебрится прозрачная голубизна воды и полуостров, плывущий, как тюлень, а на нем монастырь. За ним на горе белеет Агиос Таксиархис. С десяток оседланных ослов пасутся у дороги в кустарнике.

Проводник доволен: склад здесь, значит, где-то поблизости и штаб, может, не придется идти в Арнею. Так и оказалось. Он отыскал, правда, не начальника, но человека осведомленного. Мы по-хорошему пожали друг другу руки, он угостил нас сигаретами и сразу же заявил:

— Сербов я знаю, были у меня в отряде — не умеете беречь головы. Нехорошо получается, многие гибнут. Потому сверху поступило распоряжение «притормаживать». Лучше помогите нам вести пропаганду в селах. Народ вас охотно привечает. Но если уж так приспичило — выдадим оружие. Не сразу, конечно, свободного у меня нет, а с первой оказией потребуем из Салоник.

— Что он сказал, — спрашивает Вуйо.

— Сказал, кому-то напишет!

— Кошке под хвост все то, что он напишет.

— Силой тут ничего не сделаешь.

— Дайте мне только добраться туда, где идет борьба, и я сам себе все раздобуду, — не унимается Вуйо.

Мне хочется пить, и я пробираюсь сквозь кустарник к источнику. Снимаю куртку и рубаху, чтоб остыть, и вешаю на ветки, как в свое время на Зле Греди после дождя. Солнце заходит, тень горы растет на водной глади. Слушаю, как журчит непрестанно ручеек: чурли, чурли, чурли, чурли… Хорошо его слушать, но я пришел сюда не слушать, а побыть наедине с самим собой и кое-что обдумать. Перед глазами у меня шоссе из Салоник в Асвестхори, караульное помещение у каменоломни, дерево над ним и четыре винтовки в прихожей… Журчание вдруг прекращается, словно ручей пересох, заглушил его скрежещущий грохот моей фантазии.

III

На обратном пути мы останавливаемся на отдых у школы в Палеохори. Тут уже не так безлюдно и тихо, как прежде. Из Галатисты добрались беженцы — женщины и дети; сюда же из самого фашистского гнезда, из Серрэса пришла трактирщица, ищет и хочет вернуть домой сбежавшего сына: расспрашивает, объясняет, плачет, пристает даже к нам, хоть и знает, что мы ничем ей помочь не можем. Беженцы расположились со своей поклажей на камнях у стены и клянут Андона Чауша за то, что их обездолил. Весь разговор сводится к монотонному причитанию из женских, детских и старческих голосов. Дети, пожалуй, самые грустные: сидят, молчат, и в мыслях нет поиграть.

В одной из комнат заперты пленные чаушевцы и тагматасфалиас из Салоник, среди них скупщик шкур, приходивший в Рожой. Окно открыто, и он подзывает Черного и меня, чтоб рассказать, как две недели назад его препровождал серб.

— А тут немцы наступают, партизаны отходят, а мне плохо, молю серба: «Убей меня, братец, нет сил идти!» Но серб убивать не захотел, а привязал меня к дереву и оставил. «Передохни», — говорит. И на другой день вернулся, издалека наверно. Серб не спешит убивать человека, не то что наши.

— Не спешат и ваши, но, бывает, приходится, — замечает, подходя, Вуйо.

— Не знаешь ты их, разбойники они, злодеи.

— Злодеи не водили бы тебя туда и обратно.

Влахо Усач нагостился в Палеохори досыта. Даже нога от скуки перестала болеть, и он увязался с нами. По дороге заходит разговор о страхе, трусах и паникерах. У Влахо на этот счет особое мнение.

— Если даже кто-то и кажется трусливым, — говорит он, — это не обязательно так.

— А как же? — спрашивает Вуйо.

— У человека бывают дела и поважней, чем притворяться смельчаком и рисковать.

— Какое же это дело поважней? Брить кого придется?

— Ты вот насмехаешься. Что ж, ты моложе, сильнее меня, герой, а я должен живым вернуться на Тару. Живет там один шпион, который выдал моего брата и еще кой-кого. Не знает об этом никто, кроме меня, и, если я с ним не разделаюсь, будет он делать свое черное дело и дальше.

— Расскажи кому надо, — замечает Душко. — Нынче это по-другому делается: даешь наказ, и он идет по цепочке, а не каждый сам недругу мстит.

— Не могу я так, не ест волк мясо по наказу.

В Героплатанисе у источника мы снова встречаем русского из Дубье. Наконец ему поверили, что Сталин его знает, и выдали ему винтовку, немецкий мундир и пояс, на портупее которого написано: «Gott mit uns!» [38] Он переменил пластинку и теперь рассказывает, что жена у него капитан. Поляк опять ему не верит: если даже и произвели в капитаны, то наверняка нашла себе другого мужа и, значит, уже не жена. Слушаем, как они спорят, пьем и наполняем фляги водой. Идем дальше.

По дороге встречаем беженцев-итальянцев, умирающих от жажды, — они выпивают всю нашу воду.

Кусты ежевики за Перистерой, где мы прежде прятались, встречают нас радушно, как родные. Загораем на солнышке у кромки плато и любуемся на Василику в зеленой пади. Там видны рудники, известковые печи, серпантины шоссе, колокольни. Не видно только людей, зато слышна стрельба.

Заночевали в пустой хижине угольщика над Хортьятисом, и, когда на заре спускались к селу, у околицы нас встречает стрельба. Влахо кидается в лес.

— Стой! Ни шагу назад! — кричит Черный.

— Почему? — спрашивает Влахо, останавливаясь.

— Там не спрячешься, — объясняет Душко, — убьют, и останется твой шпион жить.

Пулеметная очередь разрывает над нами небо и хлещет по опушке леса. Красная земля дымится. Влахо втягивает голову в плечи и плетется следом. Мы прячемся за каменную стену, выглядываем тихонько, но никак не можем определить, кто нападает, кто защищается. Женщины с одеялами, подушками и грудными детьми бегут куда-то направо и вдруг, чем-то напуганные, поворачивают обратно. На полдороге они, наверное, на кого-то натыкаются и, побросав подушки и одеяла, с криками и воплями снова кидаются направо. И где-то находят лазейку: беглецов все меньше. Влахо Усач тоже исчезает, и он отыскал себе лазейку. Белый песик сердито кидается из стороны в сторону и хрипло лает. Вуйо, приложив к плечу палку, как винтовку, щурит левый глаз — целится.

— Зачем тебе это? — спрашивает Душко.

— Чтоб видели!

— Очень ты их напугаешь, когда увидят, что у тебя в руках.

— Главное, пусть не думают, что я испугался, а все прочее пустяки. Айда, братцы, вниз, поглядим, что там делается!

— Как это вниз? Мы ведь не знаем, кто стреляет.

— И не узнаем, если не подойдем ближе, — замечает Черный.

— А разве так важно знать? — спрашивает Вуйо. — И тем, кто стреляет, тоже неизвестно, в кого стрелять. Война, брат, дело такое, никто не знает, в кого стреляет.

Мы бежим, перестрелка утихает до того, как мы успеваем спуститься. Горит грузовик, огонь бушует, воняет резиной. Наши хозяева возвращаются победителями, в подгоревшей обуви, отдохнуть в каштановой роще над селом. Черный полагает, что это маневр: основные части направились громить Галатисту. Может, так оно и есть. Отряд в роще остается целый день — ждет нападения из Салоник. И напрасно ждет.

Захвачено кое-что из оружия, и потому мы слоняемся возле штаба, чтобы напомнить о себе, но это не помогает. Нас не замечают или смотрят невидящими глазами и оружия не дают. Должно быть, тот товарищ из Таксиархиса ничего не написал, либо здесь думают по-другому. К полудню появляется Влахо. После обеда Душко и Черный идут прогуляться и берут с собой Видо, чтоб не увязался за мной и Вуйо. А мы отправляемся порыскать у оград: на поле боя всегда кто-то может обронить или бросить оружие, однако мы ничего не находим.

Оттуда нам видно караулку на стыке двух шоссе, узнаём каменоломню и пригорок над ней — и не торопясь, еще засветло, идем к ней.

Бесконечно долго мучают нас сумерки и сомнения, коварно подползающие. Мы опасаемся, что немцы либо ушли оттуда, либо получили подкрепление и стали осторожнее, а что хуже, если обзавелись собакой. Впрочем, глупо надеяться, что не обзавелись. Наконец наступает ночь, прожектор с аэродрома, этот огромный нелающий пес, обнюхивает и перебирает лапами кусты и деревья по склону горы. Дважды он застает нас врасплох, на открытом месте, пока мы не улавливаем его методичность. Крадемся кюветом, трава глушит шум наших шагов, и мы слышим стук своего сердца. И вдруг возникает посторонний шум, мы прижимаемся к земле. Длинная вереница людей все ближе, дышат тяжело, на какое-то мгновение застывают в лучах прожектора у живой ограды, потом идут дальше. Обувь разная, по ней заключаем, что это свои. Это хорошо, что свои, однако приветствовать их не собираемся — пусть это останется на потом. Снизу доносится гудок паровоза, далекий бледный вопль души из подземного царства.

— Возьми камень, — шепчет мне Вуйо.

— Могу и два за тот же счет.

— Бросишь, как гранату, и он от страху не будет знать, куда стрелять.

— Кабы там были дураки…

— Ночью дураков больше, чем умных.

Прожектор освещает гребень горы, спускается в седловину и шарит по ущелью. Видны пещеры, обрыв с двумя водомоинами. Нигде ни огонька, наверное, караулка пуста. Похоже, напрасно строим из себя героев. Сходим с шоссе в каменоломню, в колючки ежевики, тернослива и шиповника. Медленно, с трудом продираемся. За нами с шумом смыкаются ветки, впереди бегут встревоженные ящерицы и взлетают птицы. Какое счастье, что у немцев нет собак, издалека бы нас почуяли. Если они не лают, значит, нет немцев. Но нас все словно что-то толкает в спину, чтобы быстрым шагом и усталостью заглушить внутренний протест. Наконец добираемся до водомоины и ждем, чтоб прожектор осветил дорогу.

— Это не та водомоина, что проходит у караулки, — говорит Вуйо.

— Почему так думаешь?

— Вижу, не та. Не знаю почему, но не та!

— Тогда пойдем к другой.

— Они внизу, в ущелье сходятся. Если мы спустимся, то легко перейдем на другую.

— Потеряем много времени.

— Времени у нас не занимать стать.

Над самой головой кустарник. Русло в отдельных местах до того тесно и загромождено, что быстро не пойдешь. А поскольку мы спешим поскорее пройти этот путь, пока нас не одолеет усталость, мне кажется, спуск этот слишком затянулся. И водомоина становится глубже, теснее, меня это бесит, и я представляю Вуйо идти первым. Наконец мы добираемся до развилки и начинаем подниматься. Время от времени вылезаем осмотреться. Мне кажется, идти еще далеко и вдруг я вижу тропинку и опорную стену, которую мы поправляли. Вижу и ветвистое дерево над тропой, белый дом и полоску света под дверью. Вроде бы все на своих местах, не знаю только, хватит ли у меня твердости. Удастся ли?.. Какое-то мгновение мне кажется, что я стою голый перед толпой людей, готовых вот-вот прыснуть со смеху. Я покрываюсь потом, и это приводит меня в чувство, появляются хладнокровие и решительность. Я слышу свое дыхание, слышу биение сердца. Собаки нет, но притаилось нечто другое, черное, роет копытами, чешет рогами о дерево.

— Часовой, — шепчет Вуйо. — Дай его мне.

— Не дам, он мой! Мне он больше должен.

— Ты его упустишь, и он поднимет тревогу!

— Если поднимет, беги в овраг.

— Разве я для того пришел?

Я снимаю ботинки и ощупываю руками, куда стать. Шаг, еще шаг и еще. В небе вижу ветки и тень у ствола. Мне представляется, что я его узнаю: это один из тех, кто гнал нас из Земуна к Банице и все кричал: «Лос! Лос!» Продвигаюсь еще на два шага, сдерживаю дыхание и определяю, где у него левый бок. Мои мышцы напряжены. Между нами пространство — одним прыжком пересекаю его и вонзаю нож по самую рукоятку. Не знаю, куда попал. Наверно, не в сердце, это было бы слишком удачно и для него, и для меня. Но исправлять и вытаскивать нож уже не приходится. Двумя руками сжимаю ему рот, чтоб не пикнул, и бью коленом в живот, это все, что я могу. Он поднимает руки, чтобы схватить меня, и тут же опускает, потом пытается укусить за ладонь, я сую ему в рот, пусть кусает. Тогда он наваливается на меня грудью. Немец совсем не такой маленький, каким я себе его представлял, и тяжелый, будто налит свинцом. Уперлись мы, теснит он меня, норовит вывернуться. Сначала давил сверху и вдруг переменил тактику — хочет вниз.

— Ты что делаешь? — спрашивает Вуйо.

— Зажимаю ему рот, чтоб не блеял. Ударь его чем-нибудь!..

Вуйо обшаривает его и говорит:

— Мертвый он, пусти его… Пистолета у него нет, гранаты тоже, какой-то голяк, одна винтовка. Возьми еще эту.

— Откуда у тебя?

— Из дому. Две мне, две тебе. Больше нет.

Я вешаю винтовки на плечи, надо идти, а не могу — что-то забыл, что-то важное и отвратительное. Слышу, как Вуйо отстегивает у часового подсумки, и вспоминаю, но нагнуться не могу. Прошу Вуйо выдернуть у него из груди нож. Он вытаскивает его и протягивает мне. Я сую его в ножны, и в этот миг на седловине лает собака, за караулкой зарычали другие. Мы пускаемся со всех ног к ущелью. Лай усиливается, становится гуще. Добираемся до развилки, лай следует за нами. В ушах шумит кровь, перед глазами стоит сплошная пелена, в голове — ни мысли, только ноги служат отлично, давно с такой быстротой и легкостью не передвигались, хотя уж очень горят.

Поднимаемся к шоссе и останавливаемся послушать, нет ли кого? Вуйо окидывает меня взглядом и озадаченно спрашивает:

— А где твои ботинки?

— В самом деле где? — И я смотрю на свои ноги.

— Ты их там оставил, — вспоминает Вуйо. — Ладно, вот, примерь-ка, — u протягивает мне немецкие ботинки.

— Думал выгадать, да не пришлось. Но ничего, хоть винтовки получше выберем.

— Само собой. И бог себе бороду первый отращивал.

IV

После неоднократных обещаний, откладываемых и забываемых, в конце концов нам разрешили устроить засаду на шоссе. Дали и пулеметчика — Ата-туркестанца в помощь и проводника Ираклиса, чтоб выбрал место. Смотрим с раннего утра, как он рысит у дороги, что спускается с плоскогорья в край озер. Такое впечатление, что местности он не знает. Да и откуда ему знать, когда он безвылазно сидит при штабе. Это один из тех типов, что разрастаются при начальстве, как кила на дереве. Сначала появляются в виде закупщиков, заготовителей, послушников, мальчишек на побегушках, привратников, потом становятся мажордомами, подхалимами, дворецкими, церемониймейстерами, с серыми незапоминающимися лицами, они поклонами и лестью, словно кислотой, разъедают души людей и нередко хорошего коммуниста превращают в чванливого чинушу и самодура. Они повсюду процветают и будут процветать, пока существует власть и насилие. Когда я смотрю на Ираклиса, меня грызет червь сомнения, не выискивает ли он нечто другое, а не то, зачем послан? Улыбка не сходит с его губ, и мне сдается, что, если я не брошу в ответ на его улыбку что-то жесткое, я его соучастник.

Местность голая, укрыться негде. Предлагаем более или менее подходящее, раз, другой. Ираклис с улыбкой возражает, близко, дескать, к населенным пунктам, могут пострадать жители…

Солнце поднялось высоко, а мы все ходим за проводником, словно мерим расстояния между селами. Наконец он облюбовывает ровное поле, справа от шоссе. Раньше сюда, должно быть, приводили солдат на учение, и с тех пор здесь остался заросший травою окоп и слабенькая ограда из колючей проволоки на покосившихся кольях: будто начали строить загон для скота, огородили с трех сторон и бросили. Колья едва держатся, проволока ржавая, но меня мороз подирает по коже при одной только мысли туда войти. Словно угадав мое состояние, Ираклис входит в огороженное пространство и приглашает нас.

Жду, что он поделится своими воспоминаниями, связанными с этим местом, — видно по лицу, что он к этому готовится. Но он вытягивает руку в сторону окопа и говорит решительным тоном, который так с ним не вяжется;

— Тут!

Душко смотрит на него удивленно: «Что тут? Почему тут?..» Думает, шутка. Однако нет, двусмысленная насмешливая улыбка Ираклиса гаснет, и острый нос словно вынюхивает в воздухе неведомые опасности. Потом он цедит что-то сквозь зубы. Душко переводит, разведя от удивления руки:

— Говорит: «Здесь или нигде!»

— Дурак он, что ли? — спрашивает Вуйо.

— Не дурак, ему дана такая директива, — бросает Черный.

— Почему?

— Чтоб мы отказались, и тогда у нас отберут оружие.

Ата, ни слова не говоря, принимается расчищать окоп: сбивает прикладом дерн. Привык ни о чем не спрашивать. Знает наперед, спрашивай не спрашивай, положение нисколько не улучшится. Переглядываемся с Черным и тоже начинаем копать. Вуйо таращит глаза на проволоку и говорит:

— Здесь и слепой не устроил бы засаду.

— Если откажемся, — говорит Черный, — пошлют по селам вести пропаганду, а мне, чем ее вести, лучше просить милостыню. Так хочет ЭАМ. Он делает уступки эмигрантскому правительству, а коммунисты — ЭАМ. Делают уступки и посерьезней, хотят и с ним сохранить связь, и с народом, и со всем этим винегретом. Думают всех привлечь на свою сторону, хоть и знают, что это невозможно…

— Дай-ка хоть развалю заграждение, — перебивает его Вуйо. И ломает кол у ограды, но проволока его держит и кол стоит.

Увидев это, Ираклис поднимает крик, ему вторит в качестве толмача Влахо Усач. Душко поносит их последними словами, а мы, не обращая внимания на их протесты, расшатываем колья, вытаскиваем их и швыряем в сторону, а проволоку оттаскиваем в кювет. Ата скалит радостно зубы — нравится ему, что нет проволоки, которая мешает целиться. Душко устраивается рядом с ним, потом я, Черный и Вуйо у края. Видо Ясикича мы отправляем на холмик, наблюдать.

Ираклис и Влахо озабоченно о чем-то беседуют. Где-то жужжит муха или шмель, это заставляет их поглядеть на небо. Так, глядя вверх, они шаг за шагом удаляются и исчезают. Сверху припекает солнце, снизу кусают какие-то свирепые муравьи. Вода в флягах нагрелась, и все-таки мы выпиваем ее до последней капли — томит жажда и скука. От нечего делать углубляем окоп. Земли наковыряли порядком, но и это надоело. Хуже всего то, что напрасно. Вряд ли что-нибудь произойдет. Нам отвели это шоссе, потому что известно — по нему никто не ездит. Ата косит глаза на горы и щурится. Я сую Черному за ворот травинку. Он просыпается.

— Что бы ты сделал, — спрашиваю его, — если бы вдруг очутился дома?

— Напился бы сначала, а потом навалился бы на жратву.

— А потом?

— Не знаю. Убежал бы. Для меня, наверно, лучше, что я здесь, там придется оправдываться, объясняться и наверху и внизу. Как им растолкуешь, что я дезертировал, чтоб не убить заместителя комиссара? Разве можно иметь дело с невеждой и трусом и терпеть его подвохи.

— Потерпишь, здесь хватает такого.

— Нет, тут другое.

— Почему другое?

— Тут их страна. А там мой отец, дед и пращуры до десятого колена завоевали какую ни есть свободу и равенство, пусть кажущиеся, а здесь мы ничего не завоевали и потому не имеем права требовать.

Ата вздрагивает и прикладывает ухо к земле. Видо Ясикич с холма кричит:

— Легковая машина!.. — подбегает к нам и устраивается между Вуйо и Черным. У нас нет времени ни отогнать его, ни прикрикнуть. Юркий вездеход вылетает из-за поворота и мигом подкатывает под наши мушки, за ним неотступно мчится столбик пыли, точно какой-то дух, который хочет уцепиться за машину сзади, но никак не может ее догнать. Догонит и перегонит, как и все прочее! Мы стреляем одновременно. Стрекочет наш ручной пулемет. Я загоняю патрон в ствол. Вездеход сворачивает в сторону, чтобы нас объехать, подпрыгивает и, закачавшись, становится поперек дороги.

— Выскочил один, — кричит Вуйо. — Вон, за колесами!

— За передними?

— Задними.

Хлещет автоматная очередь и заставляет замолчать нашего пулеметчика. Я стреляю в задние колеса. Ата валится набок, мотает головой, кривит от боли лицо. Я снова стреляю. Душко берется за пулемет и вставляет диск.

— Вуйо, ты видишь сейчас, где он? — спрашивает Черный.

— Если бы видел, не ждал!

— Он один или их больше?

— Один!

— Ты карауль, не покажется ли он сзади, я не дам ему пролезть вперед, а ты, Нико, смотри под колесами.

Замечаю штанину и стреляю, он убирает ногу, и тут же пули взрывают перед моим носом землю. Пыль попадает мне в горло.

Видо тянется к винтовке Душко, а Черный хватает его своей ручищей за ворот и рычит:

— Лежи, горе луковое, и только не вздумай высовывать голову!

— Вот поганец! — кивает в сторону немца Вуйо.

— И какой-то косматый, — замечает Душко.

— Позор, да и только, — бормочет Вуйо.

— Не спеши, полегоньку, сейчас мы его успокоим.

Ручной пулемет расщепляет над кабиной доску. Душко опускает дуло и дает очередь. С колес летят куски резины и устилают шоссе черным ковром. Но автомат немца то и дело находит невидимые нам, новые бойницы. У того, кто его держит, сильные руки. Наверно, унтер-офицер. Снова направил огонь на пулеметчика, хочет заставить его замолчать. Пороховой дым становится гуще, и я опять закашлялся. Кто-то протягивает Душко диск — Ата жив. Я держу наготове винтовку и боюсь опоздать с выстрелом. Как только умолкает наш пулемет, высовывается, точно голова змеи, дуло автомата. Я стреляю, пуля отбивает кусок доски, на которую упирается автомат. И все-таки немец ведет огонь. Меня охватывает стыд: нас четверо, а он один, и мы ничего не можем сделать. Тем временем Черный выбирается из окопа, подползает к шоссе, прицеливается и стреляет.

Из-за машины поднимается лысый верзила и кричит. В его голосе звучат удивление, и гнев, и протест. Такие вопли давно, наверно, не слышали люди. Они нарастают, превращаются в неистовый, нескончаемый рев, ржание раненой лошади — ничто по сравнению с одиноким, гневным, полным ужаса воплем на пороге вечного мрака и холода. В руке у него автомат, он зло смотрит на него, отбрасывает в сторону и падает.

Мы подходим к машине. Шофер словно спит на руле. Два солдата лежат на заднем сиденье, третий сидит как живой. Пули прошили им подошвы, и нет смысла снимать с них обувь. Мы забираем две винтовки, третья испорчена пулей. Черный берет автомат. В диске осталось всего с десяток патронов. В машине мы находим топор и пишущую машинку. Черт их знает, куда они с ней ехали.

— Машинку дадим Влахо, — кричит Черный, — он годен только для деликатных дел.

— А где ты его найдешь? — спрашивает Вуйо.

— Если не найду, тем лучше для него и для меня, — орет в ответ Черный.

Уши после стрельбы у нас заложило, и мы кричим, хотя каждый удивляется, почему кричат другие. И вдруг улавливаем, каким неприятным хрипом отдаются в тиши полей наши голоса. Что-то гонит отойти подальше от шоссе, от луж крови и мертвецов с продырявленными подошвами. Рев лысого верзилы еще звучит в ушах и повторяется, как эхо, в стенах туннеля. Мотор мы испортили, не заведет его и сам господь Саваоф. За горой останавливаемся, чтоб перевязать рану Ате. Но никто не знает, как это делается. Мы с укором смотрим друг на друга, все, дескать, одного поля ягоды. Кличем Влахо, но его и слыхом не слыхать. Расстраиваемся окончательно. Нам кажется, что нас бросили где-то в пустыне. Наконец Душко перебинтовывает рану, чтоб держалась повязка, и мы поднимаемся на плоскогорье. Одолевает усталость, мучит жажда и чувство одиночества, и еще сознание, что мы, чужестранцы, впутываемся в дела, которые нас не касаются.

В стороне от дороги видим старое дерево. Может быть, там источник. Мы охотно сделали бы там привал, но нам представляется, что мы не отошли еще достаточно далеко от крика, крови и мяса, которое уже начинает разлагаться на солнце.

Видо говорит, что за горой стреляют. Мне тоже раза два послышались выстрелы, но я промолчал. На юге появляется дым, он ширится и коптит небо. Потом несутся крики. Трудно определить, кричат победители или жертвы. Мы пытаемся определить, в каком селе это происходит — боимся за Левади и Хортьясис. Навстречу нам несутся Ираклис и Влахо Усач.

— Бегите, бегите! — кричит Влахо.

— От кого?

— Германы, — бросает Ираклис, приостанавливаясь.

Я сую ему в руки пишущую машинку, он смотрит на меня так, словно я убил его отца, озирается по сторонам, соображая, что делать, сует машинку под ближайший куст и прикрывает ветками.

С трудом мы заставляем их взять с собой раненого. И вскоре раскаиваемся, боимся, бросят они его, чуть отойдут подальше.

Дым застилает небо уже до половины. Горит село. По-прежнему слышны крики — они поднимаются из дыма, точно кричащие всполохи огня.

Догорело… Криков больше не слышно, их сменяет гомон — вдоль межей бегут люди, безоружные и вооруженные старыми берданками. Спрашиваем, почему не защищают село, они смотрят на нас хмуро, отвечают:

— Нет патронов!..

Когда появляется вестовой Мицаки, нам становится ясно, что о борьбе не может быть и речи. Сам он идет на север, где действует Девятнадцатая бригада. И мы отправляемся с ним.

Если не разыщу Миню Билюрича, найду Шумича или хотя бы их след. Мы возвращаемся на шоссе. Изрешеченный фашистский автомобиль жарится на солнце. Кто-то из убегающих содрал киселя и ремни с мертвых. Шофера столкнули с руля, иначе не смогли бы его раздеть. Продырявленный сапог валяется возле головы лысого унтера.

Прошлое в горах дает о себе знать в два голоса

I

Мицаки выбирает узкие, едва заметные на открытых местах, стертые временем и давно нехоженные тропы, предоставленные тишине и забвению. Они внезапно теряются, как сквозь землю провалились, но ногами их чувствуешь даже в темноте. Пока мы спускаемся, нам словно помогают неведомые силы, они охраняют парящие вокруг души хлебопашцев, возделывавших здесь землю, и пастухов, оставивших здесь следы своих ног. В голых местах Мицаки, словно по невидимому шнуру, безошибочно связывает оборванную нить прошлого с будущим. Когда подходим к оградам, он умело находит в них дыры, прикрытые терновыми ветками, и потом бережно кладет их обратно, чтоб не заметили, куда мы прошли. Можно подумать, что он козий пастух, контрабандист или разбойник-гайдук, но он рабочий-механик из Салоник. В борьбе за новое, за правду не всегда удается идти прямым путем. В борьбе нельзя идти напролом: противная сторона заставляет идти и вкривь и вкось, увертываться, искать лазейки, возвращаться к старине — на брошенные тропы к давно забытым уловкам.

Звякнет фляга или хрустнет под ногой ветка, все дружно шипят на виновного. Дважды это случилось со мной — я устал и забыл, где нахожусь. Еще раз звякнет — выброшу флягу, чтоб меня не срамила. Луна застает нас среди равнины. Мицаки смотрит на небо и грозит ей кулаком. И в самом деле, она нас подводит: в темноте мы спокойно проскочили бы мимо бункера, а теперь придется торчать целый день в долине. Но Мицаки не сдается, он спешит дальше, не теряет надежды. Слышно, как по дорогам вышагивают патрули, они нарочно топают и громко разговаривают. В деревнях кипит заливистый собачий лай, провожающий беглецов и преследователей, словно это одно и то же. Курить нельзя, поэтому меня клонит ко сну. Я гоню его, а в голову лезет дурацкая мелодия, и я напеваю в такт дыханию и шагам. Гоню и ее, но ей на смену приходит припев далматинской песенки:

Чири-бири-бела,

Чири-бири-бела,

Чири-бири-бела,

Маро, стану я матросом…

Стрельба по идущим впереди нас беженцам заставляет Мицаки свернуть вправо. Он поминает богородицу, чтоб установить равновесие и облегчить душу. Мы переходим полотно узкоколейки, которая идет от Сараклия. Где-то близко озеро, потянуло сыростью. Тропа ведет через камыши. Слева доносятся крики петухов, справа кваканье лягушек и шуршание камышей. Вспугнутые водяные птицы взлетают из-под ног с резкими криками страха и протеста. Некоторые звучат сердито, И я невольно вспоминаю женщин из Врезы и Меджи: на спине они тащат в колыбелях детей, спасаясь от карательного отряда, и проклинают: «Дай бог, чтоб тому, кто заварил эту кашу, мозги бы вышибли! Дай бог тому, кто закружил это коло, решиться ума!»

Чири-бири-бела,

Чири-бири-бела,

Чири-бири-бела…

Без конца! Мне кажется, что ночь никогда не кончится. И уже никогда не наступит рассвет, да и не может, пока мы скользим из одной лужи в другую. А может, мы кружим: мы заколдованы и потому кружим, что закружили это коло. Ведь уговорились же старики схватить нас, обвинив в сожжении чернорубашечников, и выдать итальянцам в доказательство своей лояльности к великой державе, чья королева — «нашего леса лист»… Если нас в самом деле схватили, выдали и расстреляли, как это сделали с тысячами других, — тогда бродим здесь не мы, это блуждают взад-вперед по кромешному аду наши души, лишенные тел…

Можно идти дальше, ночь, пронизанная сетью золотистых жил и жилок лунного сияния, будет еще долго длиться. Но жилки становятся все прозрачнее и напоминают рассыпанную под ногами янтарную пыль — потому Мицаки приказывает остановиться и забраться с головой и ногами в мелкий кустарник, что растет у края лужи. Заползаем, не обращая внимания на грязь, и стараемся не заснуть, пока все не устроятся. Неважно, жестко или мягко, воняет или благоухает, мы свободны от таких восприятий, как, наверно, и от многих других, например от желания любить. Освободиться бы еще от рабских инстинктов голода, жажды, необходимости спать, и нам бы стало легче бороться, только не знаю, ради чего бороться и как жить, не подохнув от тоски. Я погружаюсь в эти мысли и опускаю голову на чей-то мокрый плащ — то ли на плащ, то ли на крыло итальянской палатки, а под окном собрались беранские мясники, разделившиеся на православных и мусульман.

Одни поют: «Царь, Калумпер-перо, позволишь ли пройти мне с малым войском?»

А другие отвечают: «Со страхом и трепетом, с силой на поругание…»

Разбудили меня прыгающие с вышки в бассейн городские юноши. Я открываю глаза и смеюсь: это буйволы, они не прыгают, а валяются в луже. Вытянули над водой длинные морды и закрыли от наслаждения глаза, одни рога торчат и чуть спина. А другие до того вывалялись, что и рога у них в грязи.

Где-то женщины вальками колотят белье. Буйволы наконец выбираются из болота и продираются, вытянув головы, вперед, сквозь кусты. Один из них подошел ко мне и смотрит, как на неразрешенную загадку. Мотнул головой: нет, не разрешишь! Заморгал, чтобы согнать муху, и мутная слеза скатилась из глаза в грязь — вот наконец и надо мной живая душа обронила слезу.

Женщины покончили с бельем, их больше не слышно, и они уже не наводят меня на грешные мысли. Ушли и буйволы. Черный по соседству храпит, как паровоз, — никак не может смириться с тишиной даже в чужой стране. Видо отрывает стебелек, щекочет его и заставляет повернуться на бок. Затих, словно его и нет, а это на него не похоже. Мои часы остановились, и я не знаю, сколько времени. Стучат только часы голода и беспрестанно переворачивают то вверх, то вниз пустые кишки. Мы решили не признавать голода, так вроде легче его переносить. Скручиваю цигарку и закуриваю. «Не так уж плохо, — утешаю себя, — лежишь или ходишь, все засчитывается в срок службы, и даже то, что дышу, в тягость неприятелю». Там, на Лиме и у Кома, некоторые по незнанию думают, что я так и не рассчитался за свою шкуру. Знают не знают, какая разница, важно, что есть на самом деле и чего уже нельзя изменить. Порой довольно одного желания, потому что оно почти семя. И когда я терял всякую надежду, когда мне казалось, что все кончено, оставалось живое желание положить еще один кирпич на улучшение «того мира юдоли. И оно связывало меня с жизнью: порой это была любовь, порой жалость, а чаще образ Мини Билюрича, который днем парил передо мной далеким дымком, а ночью — отсветом огонька.

Смрад болота и буйволов временами густеет и становится невыносимым. Разогретая земля бродит от невидимых грибков, плесени, семян и одевается испарениями, чтоб уберечь беззащитную жизнь от солнца. Мицаки возвращается из разведки усталый и невеселый, но с флягой теплой воды. Он раскаивается, что повел нас, одному пробраться легче, хотя он об этом и не говорит. Поесть он ничего не принес: либо село далеко, либо не решился к нему подойти. Вместо обеда Душко хлебнул воды, Черный и Видо тоже попробовали. Вуйо и я бережем жажду для чистого источника. Душко глотнул снова, раз, другой, третий и нахмурился.

Тени незаметно переменили направление и теперь падают через истоптанный берег в воду. Комары роятся над грязной лужей. Поднявшись над тенью, они становятся золотистыми, а потом теряются в вышине. Наконец Мицаки говорит, что пора трогаться, и ведет нас по буйволиной тропе. Тени заметно удлиняются — это единственное быстрое движение, в котором наши шаги теряются, как полет мошкары в камышах.

Дважды мелькнули горы, потом показалась церковка. Мы вышли на места посуше, хотя нет-нет встречаются затянутые потрескавшейся коркой болота, которые зимой питает подземная речка. Насыпь шоссе отнимает у нас еще с полчаса — Мицаки не хочет рисковать, боится наткнуться на прохожего. И только в сумерки мы добираемся до источника и подножия крутой горы. Напившись, поднимаемся на вершину и делаем привал над сельской дорогой. Мицаки обещает вернуться через час или два. Правда, понятие о времени здесь весьма относительное, час тянется по-разному, но всегда больше обычного, чаще всего раза в три. Я выспался, теперь мне не спится, и я смотрю в небо на звезды. Луна еще не взошла. И вдруг иду по дороге в Стагиру. До села, как сказали, ходу часа полтора — ора ке миси, — его видать со следующего перевала. Иду, иду, от ходьбы болят кости, а ни перевала, ни села нет. Сворачиваю на тропу, что бежит вдоль реки, и просыпаюсь от холода. Открываю глаза, луна светит вовсю, Мицаки еще не пришел. Может, ищет что-нибудь поесть или не пошел напрямик? Мне холодно, и я забираюсь между Вуйо и Черным. За церковью звучат выстрелы: убили Мицаки, теперь очередь за нами. Снова выстрелы — значит, есть еще надежда. Стрельба удаляется в сторону болота — может, все-таки выберется живым.

Все спят как ни в чем не бывало. Жалко мне их будить, и я не знаю, что сказать. Если Мицаки спасся, он сделает круг и придет за нами; будет искать там, где оставил, и нехорошо заставлять его искать напрасно. Я слышу приближающийся шелест и радуюсь; Мицаки! И тут же вздрагиваю от ощущения, что кто-то приближается с другой стороны. Явно с другой. Я загоняю в ствол патрон, сжимаю зубы, чтоб не выбивали дробь, и жду. На поляну выходит лиса. Подняв голову, шлепает по сухой листве, будто сам черт ей не брат! И вдруг, увидав меня, кидается в кусты и исчезает.

Черный поднимает винтовку и ухает:

— У-у-ух!.. Кто это?

— Рыжая лиса. Нужно тебе что-нибудь?

— Мицаки не пришел?.. До сих пор нет? Мне снилось, будто стреляли.

— Стреляли и так.

— Что будем делать, если не придет?

— Начнем все сызнова.

— Отсюда надо уходить, и как можно скорей.

— Куда уходить?

— Все равно куда, всюду лучше.

Слева, там, где мы думали, нет населенных пунктов, поют петухи. Из-за горы им отвечают другие. Потом с опозданием и вразнобой третьи открывают нам, с какой стороны село спускается к болотам. Лучше всего, думаю я, не ждать. Мы и сами можем двинуться горами на север, где тропы узкие, а воды чистые. И я встаю, чтоб пойти на разведку. Лунный свет смешался со светом утра и вот-вот исчезнет. Неясно вырисовывается озеро, может быть, это Лангада или какое другое. Чуть поднимаясь, оно уходит вдаль. Внизу переплелись межи, тропы, канавы. Птицы обеспокоены — не нравится им наше присутствие.

II

Заря выделяет в горах поляны из мелколесья. Одни круглые, другие овальные, как лица на фресках, с прядью волос на лбу, изборожденные водороинами и покрытые шрамами — тропами. Брови и глаза обычно посажены косо, но это не мешает им походить на лица: жизнь так или иначе со временем все искривит. Ниже скрещиваются дороги, точно ремни патронных сумок. В стороне тянутся рядами полосы межей с разрушенными опорными стенами, удерживавшими землю на террасах. Серый кусок стены, желтая полоска песка и три зеленых куста напоминают наскальные рисунки и письмена из той эпохи, когда человек ширил свой домен за счет пастбищных угодий. А потом погиб или ушел и все бросил, оставив о себе память: где одичавшее фруктовое дерево, где обвалившуюся стену или запруду у пересохшего теперь источника. Оттуда день и ночь несется неслышная песня печали, оплакивающая на свой манер проигранные битвы прежних поколений.

На равнине этого не приметишь, потому жители равнины не болеют прошлым, потому нет у них и гусляров, а в горных краях прошлое кажет свое лицо с каждого кряжа, дает о себе знать из каждого ущелья, и то в два голоса: один рассказывает, что было, другой пророчит, что будет.

На такой вот поляне Вуйо и заметил пахаря и волов. Издали человек за плугом и животное в ярме кажутся неясным фоном фрески — иконописец сунул их в самый угол, куда-то под бороду святого. Пахарь словно и не двигается. Душко хочет его расспросить и направляется к нему. От куста к кусту спускается в падину и исчезает. Нет его, с той стороны озера всходит солнце, над водой и тростниками вытянулась пелена тумана. Исчерченная космами зелени, равнина вздулась буграми и покрылась, точно коростой, лужами. Посыпанное щебенкой, совсем белое шоссе кажется оштукатуренным. На западе с невидимых автобаз несется рев моторов. Думается, их много, но, когда грузовики выезжают на открытое месте, оказывается их всего четыре, правда, они большие. Удаляясь, они становятся меньше, тише и наконец совсем исчезают. За ними еще сереют тучи пыли, но и они вскоре рассеиваются. Освещенный солнцем землепашец, в шляпе и грязновато-белой одежде, вдруг поворачивается к лесу, зеленеющему перед его нивой, оставляет плуг и неторопливо направляется вдоль борозды, словно что-то ищет, и скрывается из виду в конце поля. Точно ящерица, юркнувшая в нору. Спустя какое-то время он вылезает из другой норы и идет к волам.

Возвращается Душко. Он устал от ходьбы и утирает со лба пот.

— Он считает, что мы погорели, — говорит Душко.

— Все погорели, — замечает Вуйо. — И нечего отделяться от других.

— А что он сказал еще, кроме того, что погорели? — спрашивает Черный.

— В селе, у церкви, стоят чаушовцы. В полночь была стрельба и кого-то поймали, наверно нашего Мицаки. Справа от нас немцы, а перед ущельем, в двух селах, — болгары. По его расчету, податься нам некуда.

— Пусть свой расчет он сунет своему волу под хвост! — бросает Вуйо.

— Лучше двинуться к болгарам, — говорит Черный, — братко нас пропустит.

— Да ну их! — говорит Душко.

— Среди них немало коммунистов, — замечает Видо. — Не все немцам угождают.

— Да ну их!

Ждать больше нечего. Мы это понимаем, но продолжаем сидеть, словно надеемся на чудо. Держит нас нечто несуществующее, некий вакуум, и необходимо немалое усилие, чтобы расстаться с кустами, терносливом и камнями, где нас оставил товарищ Мицаки. На то, что он придет, нет никакой надежды — сюда, во всяком случае, он уже не придет никогда, но все здесь смотрят на нас, как на чужаков, и кто знает, где и что нам уготовано. Мы малость скисли, это чувствуется даже по голосам. Смотрим в сторону, щуримся и частенько опускаем глаза вниз, к подведенному от голода животу. Знаю, все хотят есть, но мне почему-то кажется, что я голоднее других. Время от времени у меня перед глазами возникает какая-то муть, зато потом вдруг зрение обостряется и я смотрю точно в подзорную трубу, которую ненароком правильно отрегулировали. На дороге появляется молодой парень верхом на осле. Не иначе для отвода наших глаз, либо они уже не сомневаются, что мы здесь. Душко предлагает взять юношу проводником. Он думал и о пахаре, но как бросить в поле волов? Этот другое дело, пусть ведет, сидя на осле, как истинных христиан.

Пошел за ним Вуйо, его знаний греческого языка хватит для такого случая. Смотрим ему вслед и начинаем подремывать. Внимание притупилось, мы не можем оцепить, правильно ли поступаем. На какое-то мгновение в сознании возникает лагерь, посреди двора — жандарм в фуражке с кокардой, а в кокарде — черная точка. Понукает кого-то: «Скорей, вы там, пока хуже не стало…» Я в ужасе: мне казалось, я оттуда удрал!.. Открываю глаза — кусты, солнце, винтовки. Да, я удрал из одного круга и попал в другой. Круги, наверно, концентрические, и все наши освобождения лишь переходы из одного в другой — и круги эти будут без конца, пока мы живы, и всегда кто-то с кокардой или без нее будет грозить…

Вуйо встречается с парнем. Тот сходит с осла. Пожимают друг другу руки. Разговор спокойней, чем мы полагали, но затягивается. Такой уж день — все надо выяснять до конца. Юноша показывает рукой вправо, влево, назад, потом они снова пожимают друг другу руки. Юноша садится в седло, поворачивает осла и едет обратно в село. Что за шутки? Или Вуйо сошел с ума? Как можно его отпускать? Действительно рехнулся, глядит ему вслед и возвращается усталой походкой обратно.

— Ты почему дал ему уйти? — не дождавшись, пока он подойдет, нетерпеливо кричит Черный.

— Чтоб принес поесть, — спокойно отвечает Вуйо.

— Какой молодец, что вспомнил, — бросает с издевкой Черный.

— Невмоготу больше терпеть, совсем обалдеешь! — говорит Вуйо, не замечая насмешки.

— Может быль и хуже! — не унимается Черный.

— Что хуже?

— Явится с солдатами или сообщит по телефону, чтобы нас встретили. Тогда и увидишь.

— Нет! Это наш человек!

— Что, на лбу у него написано, что он наш?

— Не написано, но по твоей теории так получается. Ты сам говорил, что каждый второй грек наш человек. Ну, а в это утро он второй.

— Чего дурака валяешь? — сердится Черный. — А впрочем, что я кипячусь, мне тоже наплевать.

— И не кипятись, — говорит Вуйо. — Если кого приведет, будем стрелять в животы.

Больше они не спорят, нет сил. Душко и я поднимаемся на гору — сверху должно быть видней. За горой местность постепенно спускается тремя валами, одетыми точно в панцири из дробленых камней. На севере ущелье рассекают две округленные вершины одинаковой высоты и похожие друг на друга. Будто два старца греют на солнце лысины с седыми космами за ушами. Склонились над шахматной доской, с которой время смахнуло все фигуры. У того, что справа, есть нечто похожее на руку, вроде держит на коленях газету, но не читает — надоели до бесконечности однообразные сообщения о боях, неверные как с одной, так и с другой стороны. Северный ветерок гуляет между лысыми головами. Вдоль ущелья вытянулась зубастая тень, совсем как пила. Всюду покой, если бы не пахарь с волами, но и он двигается медленно: туда и обратно. Вижу, что Душко чему-то удивляется, и сам удивляюсь: по дороге едет верхом на осле тот самый паренек и держит перед собой корзину. Едет один — никого ни впереди, ни сзади. Пока мы спустились, еду уже разделили. Пахнет луком и вяленым козьим мясом. Есть острый сыр и кусок сала. Вызовет жажду.

— Ну что, очень я ошибся, отпустив его? — спрашивает Черного Вуйо.

— Это случай, — защищается тот.

— Нет, не случай, по лицу видать, что наш!

— Лицо часто вводит в заблуждение. Все может обмануть. И человек тоже, нельзя ему верить, добра от него не жди.

— Сначала утри бороду, а потом философствуй!

— Слыхал он что-нибудь о Мицаки?

— Говорит, поймали его, а он потом убежал.

— Ну, это он врет!

— А я всецело ему верю, — говорит Вуйо.

Мы быстро разделались с едой. И почти сыты. Ставрос прячет пустую корзину в кусты, чтоб захватить на обратном пути. И ведет нас по тропе угольщиков через ущелье. Тропа поднимается, словно крадется и сама себя выслеживает, и вдруг ускользает из-под ног, и мы уже на освещенном солнцем, открытом плоскогорье. Два села с болгарскими гарнизонами остались позади, у входа в ущелье.

Спускаемся в котловину и пересекаем пустынное шоссе на Нитриту. Остается пройти еще одно село. Ставрос в нем никогда не был, знает только по названию. Мы рассчитываем оглядеть его издали, но оно скрыто, как западня. Встречаем старика с секачом, он тычет пальцем в сторону дома и говорит, что там на постое немецкие солдаты. Были вроде мирные, и словно какая муха их укусила: рыскают повсюду, шлют в горы патрули, злые как черти.

Чтоб обойти село сверху, Ставрос сворачивает по тропе в гору и вдруг сходит с осла и принимается подтягивать подпруги — знак, что надо прятаться. Смотрим из укрытия, а по дороге над нами шагает немецкая пехота с зелеными ветками на шлемах и спинах.

Кому-то заваривают кашу?!

Нам ничего не остается, как отправиться за проводником вниз. Дорога ведет до излучины, где стоит телеграфный столб. Не успели мы его миновать, как нас плотно обступили дома, и мне кажется, будто они таращат на нас свои окна, сдвигаются плотней, хотят взять нас в клещи. И я понимаю, почему Душко скрипит зубами. «Не так уж страшно, — говорю я про себя, — выход найдется». Видо вскидывает винтовку, Черный, рыча, наставляет автомат — что с ними?.. Поворачиваюсь направо: на террасе перед домом сидит на стуле немецкий солдат. Сидит задом наперед, подтяжки спущены, он без шапки, грудью прислонился к спинке, а голые плечи и спину повернул к солнцу. Смотрит на нас, как на внезапно появившееся привидение. И не шевелится, даже не моргает, только смотрит и спрашивает себя, верить глазам или нет. От напряжения глаза лезут на лоб, губы шевелятся, а руки безвольно висят на спинке стула. Вуйо и Душко остаются задержать его в таком состоянии, пока мы отойдем, и вскоре нас нагоняют.

Через площадь идет осел, подпруги у него висят. Похож на осла Ставроса, а Ставроса нигде не видно — то ли его схватили, то ли убежал. Женщины у источника обрывают разговоры и провожают нас взглядами. Сельский дурачок с огромной головой, испугавшись, с криком убегает — в руке у него какое-то тряпье. Мы сворачиваем в боковую улицу и диву даемся, что еще не стреляют. Дети, остриженные ножницами для стрижки коз, прячутся в подворотни и исподлобья, настороженно на нас смотрят. Глубокая, напряженная тишина царит и дальше, словно ждет, чтоб взорваться, когда выйдем на открытое белое шоссе. Выходим, и ничего не происходит. Впереди на осле как ни в чем не бывало едет Ставрос. Обернувшись и пересчитав нас, скрывается за поворотом. Дождавшись нас в мелколесье, он хлопает в ладоши, кому аплодирует, непонятно: селу, перемирию или спокойно одолевшему все перипетии ослу? Кругом березы. Одна из них совсем старая, показывает солнцу обглоданные ветрами суставы. Дорога становится уже. Где-то над нашими головами строчит пулемет. Из кустов высовывается забинтованная голова и зовет:

— Эй, серви, — эладо!

По голосу — это Мицаки, по виду — его старший брат. Лицо в синяках и кровоподтеках.

— Дал им себя избить, сколько душеньке хотелось, и убежал, когда решили, что со мной покончено. Сущие пустяки! — Он извиняется и пытается улыбнуться.

Ставроса он знает, но называет его по-другому. Потом на его зов из кустов выходят три парня. Начинается спор, торговля, наконец они дох свариваются, кто с кем и каким путем пойдет. Один из парней спускается со Ставросом в ущелье, другие два пойдут перед нами, через кусты. Дорога вьется над ущельем, внизу пропасть, вверху небо, а что впереди — не видно.

III

Филины — птицы необычные, с наступлением сумерек они начинают перекликаться. Мне представляются они невидимыми птичьими муэдзинами, воздающими хвалу аллаху каждый со своего минарета. Разместились по всему лесному простору на одинаковых расстояниях, у всякого свой приход и своя усыпленная паства. Чтоб скоротать время, сосед с соседом ведет бесконечный разговор, состоящий из вопросов и ответов: «Кто-о-о?» — «Люди-и-и!» — «Что-о-о?» — «И-и-ду-ут!» — «Где-е-е?» — «Всюду-у-у!» — «Ка-ак?» — «Та-ак!» — «Что-о-о?» — «Ничего-о-о!» — «Чудно-о-о!» — «Пуска-а-ай!»…

По мере того как мы удаляемся, их крики слабеют и становятся похожими на безнадежный плач. По всему видно, они жаждут общения, и в этой глуши их одолевают щемящая тоска и одиночество, к тому же им досадно за нас, людей, — мы так спешим к какой-то им непонятной обманчивой цели. За горой их не слышно. Вместо этих развлекается, уже по-своему, следующая пара: один пересчитывает все существующие на свете беды — голод, жажду, мрак, войну, бедность, страх, боль, смерть, а другой каждый раз ему поддакивает: да, конечно, разумеется, правильно, так оно и есть…

Дорожка вьется краем причудливых изгибов пропасти. У одного поворота показываются огоньки селения — рядами и беспорядочно разбросанные, они точно созвездия нижнего, земного неба. Странное селение, дерзкие жители, упрямцы, которые, пренебрегая опасностью, зажигают свет наперекор приказу о тотальном затемнении. И так мне хочется поглядеть на этих людей поближе, а внутренний голос мне шепчет, что это переселенные черногорцы или албанцы с крепкими черепами, твердыми лбами и неповорачивающейся шеей. У меня вспыхивает надежда, что наш путь ведет к ним, но мы идем направо, и огни угасают.

Слушаю, как Черный вспоминает восстание. Даже не само восстание, а осенние стычки под городом. Однажды некий Рацо Ивезич из Колашина повел итальянцев, как водили в свое время турок, тайком, до рассвета, на Дрлевичей. Явились внезапно и убили всех, кто попался под руку. На обратном пути какая-то женщина спросила Ивезича: «Кто ты?» Он ответил: «Я Муйо Грубич, из Колашина». Поверила ему женщина, а ей, не проверив, поверили партизаны. И, когда город освободили, первым делом схватили ни сном ни духом не виноватого Грубича и расстреляли на Собачьем кладбище в Луге… И не его одного, убили Арсо Минича, Йована Влаховича и каких-то стариков, вина которых была в том, что они в прошлую войну снюхались с оккупантами-австрийцами и давали им сведения. Единственно, кто по-настоящему заслуживал расстрела, был Шимун. Осталась жена, такая сука, еще хуже самого. Потом прибыл человек под ненастоящей фамилией — Жарич, но с подданными полномочиями, и как начал давать жару. Хотел, скорее всего, показать оппортунистам, каким беспощадным доджей быть коммунист…

Черный умолк, наверно, муторно стало от этих воспоминаний. Мне кажется, этот рассказ о Собачьем кладбище выдумка. Чего только не сочиняла и одна и другая сторона: по рассказам реакционеров, коммунисты убивали и грабили всех, а в церквах устраивали бордели; по нашим рассказам, мы уже создали на земле рай. Помалкивал только Ненад Тайович, ссылаясь на зубную боль. Сейчас себя спрашиваю: не лучше ли ему сказать все как есть?.. И все-таки, наверное, хуже, а не лучше. Разочарование наступает всегда преждевременно.

Есть вещи, которые рад бы позабыть, что прошло, уж не вернется. Здесь, к счастью, меня никто не принуждает доказывать, что я беспощадный коммунист. Здесь тишина нарушается только криками филинов да шумом наших шагов. Мне кажется, что под спудом она полна звуков и шумов: шаркают подошвы, позвякивает металл, у источников людской говор оживляет медвежьи углы, и группы, вроде нашей, сходятся с разных сторон. Знаю, все это мои фантазии, подкрепленные обманом слуха, который и прошлым летом сбивал меня с юлку, однако нечто подобное может произойти и нынче ночью или завтра утром. А почему бы не произойти, если к тому все предпосылки? Был кризис: столкновение короля с правительством в Каире, с банкирами; бунтовали против господ саботажников греческие матросы, бунт подавили, а матросов арестовали и судили. Грязная махинация, похоже на дело рук Черчилля, но на этом не останавливаются. Жизнь течет дальше. Война и классовая борьба немилосердны, машина войны и катастроф запугивает ужасами: «Вас ждут беды, они будут все страшней и страшней». К счастью, людям порой надоедает отступать перед тяготами войны и жизни, либо уже некуда отступать, и они, взбешенные до отчаяния, кидаются на эти беды и — «Бей! Круши!..» Похоже, сейчас настал этот момент — готовятся ударить.

Тропа прижимается к самой кромке обрыва. Не знаю, зачем было ей спускаться, если сверху так хорошо видно. Подходим к продолговатой горке, взбираемся на ее хребет, и в темноте снова возникает поселок с огнями и освещенными улицами. Мицаки не знает, что это за поселок, и удивляется. Не имеет о нем понятия и проводник — когда он здесь раньше проходил, поселка не было. Может, ненастоящий, что-то временное или кажущееся: отблеск звездного неба в воде или ночная фата-моргана, Видо идет впереди меня, и ни разу за весь день я не слышу его голоса, потому спрашиваю:

— О чем задумался, Видо?

— Мечтаю о том, чтоб очутиться на вершине Баля.

— И разжечь посреди Вилуева Кола большой костер…

— Вот здорово было бы, а? И ты об этом думаешь?

— Сейчас как раз думал.

— Может, там Ладо, если живой?..

Я вбираю голову в плечи, не знаю, живой ли Ладо, но видеть его не жажду. И если бы мне кто-нибудь сейчас сказал: «Ладо здесь!» — я, во всяком случае, не побежал бы к нему навстречу, а, перед тем как разговаривать, спросил бы его, как называется такое товарищество, когда друг покидает друга в беде? Как-то странно, никто мне не сочувствовал, устали они, что ли? И никому из них в голову ничего другого не пришло, кроме того, что тяга к гайдучеству идет от отца к сыну, и они все старались показать человеку, что борется он вовсе не за любовь к свободе, а в силу своей наследственности… Могли бы не стыдясь протянуть мне руку, а они оттолкнули меня. И хоть бы я знал за что, может, было бы легче. Если из-за спора на Мойковце или за то, что я обругал, помянув бога, секретаря комитета, то на это была причина, это не мое самодурство или коварная месть…

Чтоб больше о том не думать, спрашиваю Видо:

— А почему ты вспомнил Ладо, чем он перед тобою в долгу?

— Он должен был отвести меня в батальон.

— И почему не отвел?

— Не знаю, не пришел. Кабы знал, где батальон, сам бы пошел.

— Он нарочно тебя оставил.

— Думаешь?.. А почему?

— Молод ты, сопливый, наивный, боялся, что погибнешь, не хотел брать грех на душу. Хоть души, наверно, и нет, кроме той, что на земле, но все равно, мы, марксисты, не любим, чтобы грех упал на нас и чтобы нас проклинала чья-то мать.

— Но теперь грех еще тяжелей, его и мой.

— Значит, признаешь себя грешником?

— А как тут докажешь обратное?

— Свали грех на другого, это хоть просто. Но ты еще глуп, чтоб об этом сейчас размышлять!

— Если он погибнет, я не смогу доказать, что остался не по своей вине.

— Брось ты свои доказательства, не тешь черта, иначе нет тебе спасения.

Есть люди, которых легко убедить, что они виноваты; они наперед подготовлены быть виноватыми. Достаточно, чтоб на них пало подозрение или кто-нибудь из старших косо поглядел. Уж слишком они ослеплены авторитетами и свыше всякой меры поставили в зависимое положение от них свою личность, свои чаяния. Когда, например, Медо с товарищами бежал из колашинской тюрьмы, он рассчитывал стать борцом. И он был борцом, каких мало. И превзошел бы других, потому что и раньше брался за дела, которых избегали многие. Он верил в друзей и человека и думал, что все хотят другим только добра, как этого хотел он сам. А добравшись до Митковца и столкнувшись лицом к лицу с умниками из временного комитета, которым власть вскружила головы, понял, что придуманные ими законы не одинаковы для наших коммунистов: одни получают право судить, другие — обязанность осуществлять их приговоры, а третьи существуют для того, чтобы пожертвовать когда своей жизнью, когда честью, а когда заткнуть собой, где нужно, дыру. Тошно ему стало от такого распределения, пропала охота защищаться — и он сам потребовал для себя смертной казни, но и это вменили как доказательство его вины.

Мы идем по белой земле. Под ногами трещит, скрипит и крошится, будто молотая соль. Кустарники редеют, становится больше прогалин, и тогда видны огни. Они ближе, чем прежде. Такое впечатление, что гора — плавник рыбы-земли, зацепился за ночное небо, оборвал низку его ожерелий, рассыпал жемчуга и бусины по горным складкам и оставил, чтоб светились. Больше всего их посредине, по краям они реже, как огни пригорода. Мне кажется, я смотрю на город или на символ будущего города. Его вторичное появление напоминает мне сказки о феях, полные таинственного смысла, где фея всегда ведет человека по новым путям.

Дорога спускается в котловину, а город исчезает, как обман зрения — ничего не остается в доказательство его существования. Я обращаюсь к Вуйо:

— Скажи, Вуйо, что бы ты дал, чтобы очутиться сейчас в Бале?

— Ничего бы не дал, — ворчит он угрюмо.

— Как ничего?

— Очень просто. Мне и здесь хорошо.

— Не думаешь ли здесь остаться и потом?

— Когда потом?

— После войны.

— А ты думаешь, что она может кончиться?

— Должна, как и всякая другая.

— Кто знает? Но сейчас я не хочу над этим ломать себе голову. Может это после недействительно ни для меня, ни для тебя.

Голос у него хриплый, в нем лютует ярость, ищущая выхода. Сразу видно: не желает человек вспоминать. Напротив, хочет забыть, как разгульничал с четниками по Лиму и Таре, одерживая победу за победой до самой Дрины. И я умолкаю.

Зато разговорился Черный: обвиняет делегата Верховного штаба Черногории Тога Тоговича в том, что тот пасовал своих родичей — дилетантов, а они со своими концепциями наделали ошибок и натворили бед.

Меня это сердит, и я говорю:

— Брось, Черный, не будь крохобором!

— Дорогой товарищ, я не крохоборничаю, мы слишком дорого заплатили за подобную гегемонию. Да и как ее иначе назовешь? И была она совсем слепая, особенно для Черногории, где к таким вещам так чувствительны. Заслуженные Негоши и то такого не заводили, потому что были умнее.

— А долго такое было?

— Лучше бы вовсе не было. Это нас вместе с голодом и ошибками пригнало сюда.

Из темноты кто-то резко крикнул и щелкнул затвором винтовки. Мицаки ответил ему, как филин филину, и продолжил уже мягче, поминая сербов. Дозорный подошел, пожал всем руки и повел нас через кусты. За поворотом перед нами засветились улицы и переулки из костров. Близость отняла всю привлекательность. Сгинули при нашем приближении красные и голубые палатки, которые поначалу нам представлялись. Остались только костры у кустарников да отдыхающие люди, которые неохотно поднимают головы, на нас посмотреть. Озираюсь по сторонам, ищу тот перекресток, где встречусь с Билюричем и Шумичем. Для того и существует такая ночь, когда, как во сне, исполняются одно за другим желания людей. Все мои желания исполнились, пришел черед и на это. И мне кажется, что они притаились где-то под кустом, смотрят на меня, посмеиваются и собираются надо мной подшутить. И от этой мысли меня охватывает восторг. Никакая шутка меня не обидит, пусть только они наконец появятся!.. И мне хочется окликнуть их, и тут вместо них из темноты выныривает Влахо Усач в немецкой фуражке.

— Где Ата? — ору я на него.

— В больнице.

— Кто-нибудь из наших тут есть?

— Наших отрезали у Лангады. Никого нет!

IV

Из круга, где только что у костра отплясывали казачок, русские с раскатистыми басами кидаются к нам. Оказывается, мы почему-то давно ищем и знаем друг друга. Рукопожатия переходят в объятья и кончаются поцелуями и похлопыванием по плечу. Поскольку встреча неожиданная, все условности отпадают. Удивление же не тормозит, а поднимает энтузиазм у той и у другой стороны. Большие дети севера и юга, давно жаждущие тепла и сердечных объятий, спешат отдаться чарам желанной встречи.

Пока мы кое-как объясняемся на русско-сербском, нам представляется, будто мы встретили своих дорогих билюричей и шумичей, затерявшихся в великой безвозвратности. В мимолетном самозабвении такой метаморфозы выплывают воспоминания: через живых воскресают мертвые молодые люди из великого единства человечества. Греки смотрят и удивляются, спрашивают, откуда мы знакомы. В их взглядах сквозит невинная детская зависть — у них давно в этом мире нет родичей среди народов. Нет никого, есть только такие, кто норовит отнять у них все, что можно: остров, порт, тесаный камень — и подсудобить взамен корону из ломбарда да короля из нафталина с пажами, генералами, аксельбантами и орденами.

Русские хотят, чтобы мы были с ними в одном взводе. Мы соглашаемся, но одобрение должен дать командир бригады — мегалос сиоматикос — Рафтуди. По уверению русских, он должен согласиться, если пойти и попросить. Это меня убеждает, что наших в бригаде нет. Нет ни Билюрича, ни Шумича, нет никого, кто о них что-то знает. У меня темнеет в глазах. Радость оказалась ложной, костры зажжены, чтоб ввести меня в заблуждение. Встреча с русскими устроена, чтоб обмануть мою тоску, придержать, пока ее соберется побольше, чтобы потом было тяжелей. Спустился мрак, он покрыл все снаружи и внутри. А Черный сквозь этот мрак, как сумасшедший в пароксизме восторга, размахивает руками и кричит:

— Дожил я, Нико, братец ты мой, увидеть чудо невиданное.

— Успокойся малость, какое тут чудо.

— Как? А это что?

— Ну, что?

— Люди за нас дерутся!

— Не увлекайся, бывает и по-другому.

— Знаю, на многое я насмотрелся. На собственной шкуре испытал. Хуже всего было, когда от нас отказались родичи и друзья: одни поворачивались спиной и просто тебя не узнавали, другие, нисколько не стыдясь, указывали пальцами, когда нас гнали тюремщики раскапывать Собачье кладбище в Луге. Выкопаем какую-нибудь сволочь, а они диву даются: «Кости?!» Досадно им, что кости, а не вампир, и швыряют в нас камнями, и клянет на чем свет стоит вдова шпиона Шимуна. И вот после всего такая встреча! Надо как-то отпраздновать этот вечер.

— Выпить ракии?

— Почему бы и не выпить? Водку пьют со времен сотворения мира, если она есть.

— Ты и без нее уже достаточно одурел.

— Душа у меня чистая, потому и ликует! Мы взломали запоры, разорвали цепи и освободились!

— Только не переборщи со своим освобождением.

— И с унижениями покончено.

— Не многого ли сразу захотел?

— Сгинуло все. Завтра же могу умереть, и наплевать на все! Ждать больше нечего, кончено. Пожми мне, Нико, руку! Пожми крепко, не жалей, хочу знать, не сплю ли я и неужто все это явь!

Кричит Черный, и мрак редеет от его крика. Может, и мне больше нечего ждать — ведь принадлежащая мне частица свободы сейчас у меня в руках.

Приближаемся к штабу бригады — железо надо ковать, пока оно горячо. Сопровождающие нас постепенно расходятся, отстают и русские. Я уверен, что по крайней мере штаб в палатке. Но ничего подобного, штаб у костра, такого же точно, как и у других. Командир бригады, Рафтуди, в альпинистских ботинках. Кожа у него совсем белая, как у северянина. Черты лица жесткие, в усталых глазах — воля. Он не строит из себя важную персону. Нет и стола с картами. Он встает и пожимает нам руки. Усаживаемся на бревна. Толмач, молодой паренек, начинает переводить:

— Командир оставляет вас при штабе, есть новые задания по части агитации и пропаганды…

Черный его перебивает:

— Я не желаю иметь дела со штабом, как и с Красным Крестом и прочими благотворительными учреждениями! Я хочу драться с немцами и с их пособниками, и ничего больше…

— Калайне! Хорошо! — рубит Рафтуди. — Направляю вас в третий батальон.

— Это с русскими? — спрашивает Душко. — Нет, русские не в третьем батальоне.

— Нам хотелось бы с русскими, — просит Душко. — Говорим на том же языке.

— Нет, не на том, — чеканит Рафтуди, — и я тоже не Красный Крест и не благотворительное учреждение, чтоб выполнять чьи-то желания. Третьим батальоном командует Маврос…

Нас отводят в первую роту, по одному из тех освещенных коридоров, которые сверху нам казались улицами. Греки уступают нам у огня лучшие места.

Я мирюсь со всем, что было и что ждет впереди. На душе светлеет. Вокруг меня какие-то необычные люди — они словно нашли разгоняющий сон напиток. Никто и не думает прилечь. Или ждут чего-то?

— Ждут выступления, — предполагает Черный, — если бы хотели ночевать, не разжигали бы костров.

Откуда-то подошли русские, спросить, что сказал Рафтуди. Досадно им, вертят головами, ворчат. Двое, Григорий и Михаил, решают перейти к нам, без его согласия: хотят быть с сербами и под началом Мавроса, потому что он настоящий командир, не сходит с лошади, когда другие прячутся в укрытия.

Приходит с нами познакомиться взводный Мурджинос. Он говорит немного по-македонски; так по крайней мере он думает, но это скорей церковнославянский язык, на котором его отец-священник служил молебны во всех окрестных селах. Черный спрашивает, есть ли среди греческих коммунистов еще поповские сыновья? Взводный улыбается.

— Есть и попы, да еще какие!.. Недаром греческая пословица говорит: «Поповский сын, внук дьяволу!» Так уж в жизни устроено, что сын либо исправляет грехи отца, либо расплачивается за его добродетели.

Нам роздали патроны, по пятьдесят штук на брата, в два раза больше с тех пор, как я начал воевать. Кто-то дает сигнал к выступлению. Греки бегут к условленному месту, мы за ними. Собираемся вокруг командира отделения Спироса, он сейчас наше непосредственное начальство. Михаил поминает какое-то село в пятидесяти километрах отсюда. Дескать, пойдем туда. Подъехали верхом на лошадях Маврос и человек болезненного вида, командир роты Костакис, и комиссар Кацони. Комиссар слезает с лошади, чтобы познакомиться с новенькими, и первым, кому он пожимает руку, оказывается Влахо Усач. Опять чего-то ждем. На сердце тоскливо, как обычно, когда приходится ждать, даже тоскливее — ущемлена свобода. Сижу словно в трех мешках: рота, батальон и бригада. Уж не пойдешь, куда вздумается, не напьешься из источника, когда одолевает жажда. Мы в машине, а она остановится, когда тебе не нужно; долго пыхтит, пока сдвинется с места, потом, чтоб наверстать упущенное время, гонит рысью, галопом и все быстрей и быстрей. Я задыхаюсь, но это ничего, мне даже нравится. Здорово придумано: не давать человеку времени на размышления, воспоминания и хныканье.

Костры остались догорать. Где-то в конце лагеря жалобно ревет брошенный ни за что ни про что осел. «С ослом, — говорю я себе, — осталась эта второразрядная свобода: личная, мелкобуржуазная, претенциозная. Нет больше «хочу — не хочу», сейчас не до сердечных мук и душевных переживаний».

Белая земля осыпается под ногами. Одну гору мы одолели, другая манит нас издалека. Мы проходим у нее под пазухой, а дорога все спускается к северу. Луна всплывает с запозданием, но никто на нее и не смотрит, никто не бранит. Нет времени ни для нее, ни для петухов, которые поют где-то в темных закутах. Гряды становятся ниже, точно истертые ступени у подножия горной вершины. Где-то впереди слышен водопад, давно слышен, а реки не видно, не чувствуется и влаги. Потом вижу, это не река, а наша колонна сама себя догоняет и перегоняет. Люди в ней как маленькие камешки, что трутся и шлифуют друг друга и сознают, что вместе они сила, а порознь — ничто.

Осыпаются камни, позвякивают котелки и фляги, ржет лошадь впереди колонны — для чести Греции она делает больше, чем председатель Совета Министров греческого правительства в Каире. Глаза у меня устали, и я опускаю веки. Даю передышку и мозгу — сейчас за меня думают и смотрят другие. В долине видны купы деревьев, слышны петухи. Напоминает о себе выстрелом дозор, а может быть, рота, кто знает чья. Приглушенный голос неразборчиво кричит. Мы бежим плотной массой с убеждением, что опоздали, а от нас зависит нечто очень важное, чего мы не можем понять. И внезапно перед нами выныривают деревья, дома и развилка. Мы делаем по два выстрела и тут же понимаем, что пришли сюда не ради красивых глаз. Пулеметная очередь перед моим носом поднимает пыль. Во дворе заскулила собака, словно расстается с душой; молит за живых и мертвых, а поднять выше голос не смеет. Черный ждет, чтоб пробежать вдоль стены. Вуйо останавливает его и в доказательство, что этого делать нельзя, бросает туда шапку — пулеметная очередь пришивает ее к земле и превращает в лохмотья.

Мы сворачиваем влево, где наш командир взвода размахивает руками, будто регулировщик движения на перекрестке. Не знаю, но каким-то образом его понимает Вуйо, а может быть, делает как раз наоборот, только он перелезает через стену. Григорий следует за ним, Видо и я, перескакивая, ударяемся лбами. Воспользовавшись этим, Черный нас опережает. Хватил автоматной очередью по колодцу, полосанул по окнам — никто не отвечает. Мы кидаемся в соседний двор, попадаем в фруктовый сад и крадемся мимо колючей проволоки. Усатый грек в желтом кителе бежит нам навстречу, тут же поворачивается и несется во всю прыть назад. Мне не жалко, что он убежит, хочется, чтобы все они удрали и остались бы одни немцы. Это единственная возможность встретиться с ними на равных. В третьем или четвертом дворе Душко отворяет ворота на улицу. Пространство за нами защищает невидимый из-за слепящей глаза луны пулеметчик. Коли дурак от рождения, пусть защищает, у нас найдутся другие дела. По площади мечется неразрывный желтый клубок, нам неясно, кто это, и потому мы стреляем над головами — после первых же выстрелов все кидаются врассыпную: никто даже не повернулся, не сказал спасибо.

Греки кричат: «Апокато!» — а это, как я предполагаю, значит «Наверху!». Почему наверху, когда кругом равнина? И вдруг все наши бросаются на землю и стреляют куда-то через ограду. Огонь скрещивается, пули сбивают на нас ветки с деревьев, под которыми лежим. Крики с обеих сторон переплетаются. Громче всех горланят греки, но в их крики вклиниваются проклятья немцев, сербская брань и русские глаголы. По ту сторону проволоки окопы. Мы, как полагает Черный, не застали их врасплох, и он боится, как бы наша атака не захлебнулась. Неважно, какое село, их немало, плохо, когда тебя заставляют удирать по голой, гористой местности, без деревца, освещенной луной и близким рассветом.

Михаил считает: нет одного серба, где он? Считает Вуйо:

— Пять! Все налицо!

Русский не уступает:

— Нет старого с усами.

— Нет Влахо Усача, — говорит Видо.

— Зачем о нем вспоминать? — замечает Черный. — Я так больше не могу.

— Что не можешь?

— Болит у меня брюхо, не привык я лежать на нем.

Болит оно и у меня, я только не понял почему. Неудобное и какое-то унизительное положение тела. Легче, когда человек двигается, даже когда ползет. Потому мы и доползли до ограды, греки тоже. Черный прошил автоматом живую изгородь, оттуда ответили двумя-тремя нерешительными выстрелами. То ли обманывают, то ли в самом деле отступили?.. Наш взводный поднимается, и мы бежим через кустарник: окоп пуст, пулемет молчит. Справа, из овражка с десяток людей в желтых кителях кидаются к осиннику, двоих настигают пули. Я закрываю рукой глаза.

— Ты ранен? — спрашивает, подхватывая меня, Вуйо.

— Нет, что-то попало в глаз.

— Дай-ка посмотрю!

— Пройдет само.

И прошло. Разглядываю горы, с которых мы спустились, и отдельные куски дороги на них. Днем все смотрится иначе. Слышны радостные восклицания. Всюду с треском распахиваются ворота, отворяются окна. Вуйо, Видо и Душко идут поглядеть на пленных.

В прохладе, у источника, незанятая скамейка. Я опускаюсь на нее с одной стороны, Черный — с другой. Середину мы оставляем Григорию. Он садится и вздыхает.

Мы молчим и слушаем, как завывает собака и журчит вода. Война кончится, и человек сможет каждый день сидеть на скамейке и слушать, как вода бьет из земли.

Никто не ведает, каких пределов достигают излучения, которые исходят от наших ночных бдений

I

Изнуренный маршами вокруг Лахании, больше чем боями, Третий батальон, отделившись внезапно от Девятнадцатой бригады, двинулся на восток. Ночью, без всякой стрельбы, мы пересекаем шоссе и углубляемся в пустынную, испокон веку не заселенную местность. И около полуночи начинаем подниматься на гребень, возле которого вьется автомагистраль на Серрэс. Путь долгий, а люди истощены, спотыкается скотина, но никто не осмеливается спросить, когда это кончится. В какие-то мгновения усталость вызывает во мне глубокую неприязнь не только к тем, кто нами командует, сидя на лошадях, но и к тем, кто беспрекословно шагает в одном ряду со мной. Боюсь я такой неприязни и нервной распущенности. Это ведь тоже спотыкание, и намного опаснее обычного, потому пытаюсь успокоить себя, убеждая, что наверху дорога будет легче. Досаждают мелкие камешки, которые лезут в ботинки через дыры в подошвах; вытряхивать их бесполезно — тут же набиваются другие. Товарищи мои более выносливы. Они терпят все. По сути дела, это только я слабак, которому тюкнуло в голову кобениться…

В долине у шоссе замелькали трассирующие пули. Выстрелы приглушены расстоянием, их слышишь, когда уже гаснет летящая огненная нить, и потому кажется, что она не связана со звуком. Подобных чудес на свете немало — на первый взгляд ничего общего, а поймешь их единство и перестаешь удивляться. Миня Билюрич тоже удивился бы, если б я рассказал ему, как он мне помогает и как я, словно утопающий за соломинку, хватаюсь за его имя, за память о нем. Он и не подозревает об этом, идет своим путем, молча, незлобивый и терпеливый, подобно Свето Младеновичу, Бранко Меденице или Югу Еремичу. Ему и невдомек, что от него идут, проникая сквозь пространство и время, невидимые лучи. Человек не весь там, где он зашит в кожу; даже когда мертв, он не весь в могиле. И я тоже не весь тут, частицы моего «я» находятся кто знает где, куда сам я никогда и не доберусь — я развеян, как дым сгоревшего костра, смешался с прядью тумана над водой, с облачком над горой и блуждаю там над смертью и долго еще буду блуждать.

Не знаю, когда я смежил глаза. Туман рассеивается, на прогалинах около Любаштицы показываются деревья. Дорожка вьется и петляет среди травы, рядом тянется плетень. Колья, скрепленные лозой, стоят парами. На лозе раскинуты рядна, на кольях проветриваются кожухи. Я вздрагиваю и останавливаюсь: наскочил на кожух, нет, на придорожный куст. Сухой, покрытый колючками — не очень это похоже на Любаштицу, ничего общего. Кожухи шагают. Одни уходят вперед, другие только нагоняют и хоть бы что! Узнаю Влахо Усача и вспоминаю: мы где-то в Греции, во Фракии, близ Серрэса. Влахо со своей вытянутой вперед шеей напоминает усталую клячу, которая напрягается изо всех сил, чтоб довезти кладь. Изменился и он — не жалуется, не ловчит и давно уж никого не бреет.

— Тянешь, Влахо? — спрашиваю я.

— Прыгаю, как меркур [39].

— Какой Меркур?

— Почем я знаю? Слыхал от школьников, еще до войны, в голове и осталось.

— А у тебя и в самом деле штаны очень приметные, издали бросаются в глаза. Надо их обменять.

— Как? Никто свинью на бобра не меняет!

— Попроси интенданта Косту, он тебе даст.

— С мертвого, что ли? Ну уж нет, лучше погибнуть.

Рассердился, бормочет, что умирают в жизни только раз и потом уж никогда больше. И негоже напоминать о той ночи, которую он хочет поскорей позабыть.

Но как нарочно часть этой ночи разматывается с катушки воспоминаний, и в моей памяти возникают: крики, стрельба, немецкий гарнизон ловко увернулся, предоставив защищать свои претензии во Фракии болгарским фашистам. Бог знает почему мы, закусив удила, решили выгнать их из окопов неподалеку от школы. Заупрямились и они — не уступают. Под откосом поросшая кустарником котловина, в кустарнике шуршит листва, не иначе скотина. Видо думает, это корова — жалеет, погибнет ни в чем не повинное животное. А комиссар Кацони уверяет, что никакая это не корова, а прячется трус. И давай швырять камнями в кусты и кричать:

— Эладо, эладо!

Из кустов выбирается Влахо Усач. У комиссара и руки опустились, стал извиняться: не гнал бы, если б знал, кого выгонит. И тотчас ушел — поглядеть, что делается за школой. Какое-то время мы огорошены, слушаем, что Влахо бормочет: слабое, мол, у него зрение, сбился с дороги и штаны, дескать, немецкие, летние, в темноте так и светятся, притягивают взгляды и пули…

Черный его перебивает: надо кончать, и поскорей, одной очередью, в этой же котловине, достаточно ему нас позорить…

Видо с ним соглашается. Душко против: есть столько мест и возможностей вытянуть измученные кости. Я солидаризируюсь с Душко, а Вуйо не желает в это дело вмешиваться. Начался спор — кто кого перетянет, русские решили в пользу Влахо.

Болгар мы из окопов вышибли. Но они забрались в школу и стреляют оттуда. И вдруг видим, из котловины поднимается Влахо Усач, посвечивая белыми штанами, идет в школьный двор и, эдак неспехом расхаживая от угла к углу, жутким замогильным голосом призывает врагов сдаться. Я и сейчас убежден, что это он заставил их сдаться.

Колонна сворачивает вправо. Подъем кончился, мы даже вроде бы спускаемся по пологому отрогу. Справа — впадина, слева — коса, напоминающая лошадиную спину с облезлой гривой и ссадинами от седла. Ссадины издалека едва приметны, закинутая же голова хорошо видна, и кажется, будто лошадь ржет. Может, и в самом деле ржет, только беззвучно — потому ее и не слышно. Когда-нибудь наши придумают такой аппарат-уловитель, и тогда это будет их музыкой. И невезение, и нищета временны. И спуск в долину тоже дело временное — надо только подобраться к тому, кого следует сбросить: поначалу хотя бы с этих гор, а потом уж и с других. Спуск — дело относительное, наша борьба напоминает качание на качелях: противная сторона, пока она более сильная, не позволяет нам спуститься, разве что плюхнуться на землю. Особыми успехами в походах похвастать мы не можем — кой-какие села освобождаем, и тут же их приходится оставлять, тревожим какие-ю городишки и кое-где устраиваем тарарам, ограничиваясь короткими перестрелками, криком, суматохой и булавочными уколами — а фактически выигрываем в пространстве и времени, в мечтах одних и опасениях других, ибо никто не знает, куда достигают излучения, которые исходят от наших ночных бдений.

Спускаемся вдоль каменной стены на проселок, утрамбованный колесами и копытами. После крутых горных троп проселок кажется настоящим шоссе, и, таким образом, мы, не имея на то права, пользуемся цивилизацией. Можно идти по двое, по трое и разговаривать. Горные вершины меняют места, появляются новые пики и хребты, и они кажутся нам знакомыми. Черный и Видо спорят: один уверяет, что справа Урумли, другой — что он остался далеко позади. Я не знаю и не хочу знать, предпочитаю во всем находить новое. Даже придорожные руины тоже на какой-то манер новые.

— Как они тебе нравятся? — спрашиваю я Влахо.

— Эти, древнегреческие?.. Не очень, не дают передохнуть.

— Немцы не дают?

— Черт с ними, с немцами, их больше никто не спрашивает, беда идет с другой стороны. Дело в короле и его окружении. Народ хочет построить новый дом, поскольку все равно его строить надо, так пусть уж будет новый. Никогда и нигде я не слыхал, чтобы кто-то строил старый дом, а король и слышать не хочет о новом.

— И у нас та же песенка.

— Наши такого не позволят.

— А как будет с тем, твоим должником на Таре?

— Подумал я и решил, пусть другой его подденет.

— Может, уж и поддел?

— Если нет, будет еще время.

До чего изменился человек, а я-то думал, ничто его не исправит. Когда мы наступали на Ледно, даже Черный заметил: «Не тот совсем Влахо, ничего похожего!» Может, атмосфера на него так действует и, конечно, компания. Убедился, что выбора нет, и начал привыкать к подлинному товариществу, без подвохов, в которое не верил… Но так ли уж безгрешно это наше товарищество? Не совсем! Ведь безгрешный все равно что беззащитный! Греки легко взрываются, и, если заведут ссору, нет ей конца-краю. Никто не хочет таскать на спине тяжести. Воруют друг у друга одеяла, воруют и переворовывают, только у нас и у русских ничего не крадут. Крепко спорят, деля добычу, любят варенье из инжира, и вечно у них руки липкие, когда покидаем село. Зато легки на подъем, куда ни кинь. Вдруг сорвутся во время боя с позиций, словно их бурей подхватило, а потом засядут в яминах да канавах у дороги и продолжают перепалку в самом непредвиденном месте. Однако, несмотря ни на что, никогда не позволят себе забыть на поле боя раненого или убитого. Несут их бессменно часами, даже самых безнадежных, и эта их преданность врожденная.

Поминают Ваш-Кой и Кефалохори, не знаю почему. Невольно вспоминаю бешеный лай собаки, словно она кому-то беспрестанно сообщала название села Баш-Кой! И умолкла только, когда зажглись ракеты и над освещенным простором завыли снаряды. Бригада незаметно отходит через поле, а Третий батальон удаляется как призрак на восток. Где-нибудь мы снова встретимся. Полбеды их, полбеды нашей, так и монтируются наши победы и преобразуются в жилистые отступления. Мы спускаемся в низину, чувствуется влага и близость воды. Запруда полна звезд. Зеленеют вербы. Зачастили лужи. Пахнет рыбьей чешуей. Правая сторона реки вздымается стеной. На камнях присела водяная мельница. Чуть подальше — другая. Скрипит песок, и позвякивают фляги. Нас все меньше, роты остаются позади, продолжает марш только первая. Усталость удваивается, сон гудит в ушах, точно пчелиный рой. Закрываю глаза и считаю шаги. Натыкаюсь на чью-то спину. Значит, привал. Григорий и Душко расчищают место от камней и веток, Вуйо делает из лозы метлу и подметает. Мы закутываемся в одеяла и дружно бросаемся на подушки — ранцы.

Любуюсь нависшим над речкой утесом — он белеет среди звезд и словно летит. Давно уж летит, а все на месте. Михаил храпит, Черный посвистывает и подхрапывает. Влахо сопит. Пряжка ранца мозолит мне ухо. От усталости ноют кости. Ноют по-чудному — будто оставшиеся у дороги руины. Если грекам даже и не позволят построить новый дом, думаю я, превозмогая боль, борьба все равно ведется не напрасно. Где-нибудь свобода засияет. Пусть по-другому, подобно тому, как среди руин вырастают цветы, занесенные ветром…

— Какого черта ворочаешься? — сердится Вуйо.

— Не могу заснуть.

— Положи платок на роток, — говорит Влахо.

— Он не пахнет, — язвит Душко.

— Тогда одеяло, — смеется Вуйо, — оно-то пахнет.

Я стараюсь лежать тихо и с завистью слушаю, как они один за другим погружаются в забвение. И словно на лесопилке: пилят, стружат, пыхтят, храпят. Состязаются эллины, славяне и потомки древних рас Средиземноморья и Леванта. Удивительное братство, дружное, крепкое и ни в чем не сомневающееся. Другие заботятся об исходе, других мучают сомнения, а мне все равно. Я не могу ни ошибиться, ни стать начальством и браниться с людьми. У меня нет ничего, поэтому я не приобретаю и не теряю. Не могу даже обрести славу, потому что и она насилие, как и все прочее.

Проснулись птицы в ивняке, они тоже против неправды. Ивняком идут повара с валежником для костра.

II

Две горы, долго казавшиеся нам одной, упорно тянутся к востоку. Между ними с одной стороны течет река, с другой — льются потоки яркого света. Солнце осваивает камень за камнем, открывает пещеры в скалах над водой, зажигает лужи, соединенные узкими ручейками, и пускает «зайчики». Его отблески забираются под кусты и поднимают птиц из гнезда. Освещенная снизу пушистая листва горит и серебрится на солнце каплями росы. Просыхает песок, покрываясь серой коркой. Справа вьется тенистая тропа, она то теряется, то возникает снова. Где-то впереди выставлены дозоры — места незнакомые. Спирос — мы зовем его Шпиро, — Черный, Видо и я идем сменять дозорных. Натыкаемся на круглые камешки. У Видо слабость их футболить, и потому он идет впереди.

— Бей, бей, футболист, — ворчит Черный, — случайно не пропусти какой!.. Рви ботинки!

— Пусть рву, я честно их заслужил.

— Еще пожалеешь, когда вылезут пальцы.

— Хоть бы уж поскорей все это кончилось!

— Война кончилась?.. Эх ты, малыш, зеленый ты еще!

— Все, кроме тебя, говорят, что ей идет конец.

— Не может воина кончиться, она только перемещается.

Выходим из тени на освещенный солнцем берег реки. В дорожку упираются межи и нивы. Некоторые заброшены давно, желтеет выгоревшая трава и осыпается кладка каменных оград; другие возделывались еще прошлой весной, и потому кой-где золотится стерня. На той стороне видна ровная терраса, которая кончается легким возвышением. Верней, это два косогора, два близнеца, воспроизведенных с фотографической точностью, словно две половинки одного арбуза, который вечно голодное время разрезало пополам, не дожидаясь, пока он созреет. Если смотреть сверху, различаются они лишь тропой: на левой стороне такой не видно, скала и не дала бы ей пройти.

Взбираемся на кручу, оттуда открывается вид на обширную сухую равнину, на которой зажатая в отвесные берега речка кажется узкой тропинкой. Стоявшие в дозоре молодые греки показывают мост и протянувшуюся с севера на юг проселочную дорогу. Наша задача — наблюдать, чтобы на нас неожиданно не напали отсюда. Потом спрашивают: «Дают ли что поесть?» — «Дают, — говорим, — похлебку с добавкой». — «С маслом или солью?» — «И с тем и с другим, но больше воды». — «А хлеб?» — «И хлеб!..»

Бегут вприпрыжку, только пятки сверкают. Радуются. Потом наступает тишина.

— Не стреляют, — говорит Видо. — Словно и нет войны.

— Война не любит глухомани, — замечает Черный. — Тощая она, не во что зубами вцепиться.

— А ты представляешь ее зубастой?

— Само собой!.. А когда все опустошит, тут ей и конец. Тогда и люди успокоятся.

— И не раньше?.. Скажем, когда наши возьмут власть в свои руки…

— Насколько я знаю наших, сомневаюсь.

— Ты, Черный, пессимист.

— Что делать? Такова жизнь!

Солнце жарит опаленную, голую и сухую как порох землю, оттого его яркие лучи отдают желтизной. А в тех местах, где пролегла дорога, земля как сырое мясо. Мы идем по берегу и глядим на реку. На своем пути она набрала из источников толику воды. У песчаной отмели крутит небольшой омут, ниже, среди скал, теряется мелкая быстрина. Обрывки неясных воспоминаний, подобно тайному греху, влекут меня отсюда к душистым травам родного Бара. Точно какой далекий голос, что становится постепенно отчетливей, знакомей: так тонко, по-птичьи звал меня и Ненада на Лим еще Бранко Тайович.

— Хочется мне искупаться, — говорю я неожиданно для самого себя.

— Кто тебе мешает?.. Идите все, а я потом, — предлагает Черный.

— Боюсь, заснешь.

— Я хорошо выспался, не беспокойся.

— Спирсе не хочет, — говорит Видо. — Пойдем с тобой, — и сбегает с кручи.

В его нетерпении узнаю себя в молодости, да и всю нашу компанию, которой нет и никогда уже не будет. Мы купались в Лиме, и всегда нам было мало, словно предчувствовали, что потеряем нашу речку прежде времени. И не удивительно: там мы были равноправны и свободны от одежд, от унизительных заплат и от угроз учителей. Кусты с мелкой жесткой листвой не похожи на те, что растут на берегах Лима. Нет ольшаника, нет влажной прохлады. Зато много камыша и белого боярышника. Встревоженные змеи уползают и прячутся среди камней. Омут не такой красивый, как показалось издалека. Пространство для плавания крохотное, нельзя из-за каменной гряды толком нырнуть. Но мы все равно плаваем, и утренняя вода приятно холодит. Если бы можно было еще крикнуть — все походило бы на те счастливые дни. Я выстирал в быстрине рубаху и повесил сушить, потом нашел камень с небольшой седловинкой, куда можно положить удобно голову и смотреть на небо.

И вдруг это уже не небо, а сводчатый потолок юридического факультета. На колоннах в рамках и без них висят экзаменационные табели с отметками. Ищу табель Билюрича. Незаметно подхожу к мраморной плите с именами студентов, «Погибших за Отечество в 1914–1919». Тут же македонцы пляшут свое оро, унаследованное от фракийца Орфея; ведущий держит в руке платочек и помахивает им. Меня отталкивают, им нужен простор, а не мемориальная плита. Незнакомый молодой человек, похожий на Спироса, берет меня под руку и ведет. «Тут нет Мини Билюрича, это старая плита, — говорит он, — его и мое имя будут выбиты на новой, но война еще не кончилась, и неизвестно, где поставят такую плиту, она ведь огромная!» Он помогает мне спуститься на какие-то кирпичи у стены. Молодые люди перескакивают через мои ноги, идут на стадион. Это ничего, нехорошо только, что перескакивают через винтовку! Но вся беда в том, я никак не могу вспомнить, где я оставил винтовку?

Кто-то сверху подает сигнал тревоги:

— Полиция-я!

Я открываю глаза: камни, солнце, незнакомый обрывистый берег, все кажется большим, суровым. Я слышу резкий свист — Видо Ясикич машет мне сверху винтовкой. Как он там очутился? И почему я так запоздал? Да к тому же раздет? Почему меня вовремя не разбудили? Где Черный?.. Каждый вопрос как укол. От страха и гнева у меня мутится в глазах. Я вскакиваю как ошпаренный и вижу — Черный преспокойно спит на песке. Опять какой-то сон во сне, думаю я, все как-то по-дурацки получается. У меня нет времени ломать голову над тем, откуда тут Черный, и я хватаю винтовку и толкаю его прикладом. Потом натягиваю второпях штаны, сую ноги в ботинки и вижу змею: она поползла было прочь, но передумала, свернулась в кольцо и подняла голову, собирается ужалить. Я перескакиваю через нее, нет у меня времени возиться с мелкими гадами. Рубаха моя высохла, перебрасываю ее через плечо и бегу. И слышу, как Видо кричит:

— Не торопись, ничего страшного, они далеко.

— Кто такие?

— Поглядим! Кого-то ведут.

— Кого ведут?

— Каких-то людей. Кажись, наших.

Поднимаюсь. Спирос указывает на дорогу: с севера к мосту направляется группа людей, сзади двое — с винтовками, ремни крест-накрест, а спереди плетутся три или четыре понуренных и безоружных человека. Наверно, переводят из сельской в городскую тюрьму. Придется их встретить у моста, хоть это и не входит в наши обязанности. Черный говорит, что хочется ему освободить кого-нибудь, а не только брать в плен, убивать или удирать самому. И Видо соглашается, я тоже не хочу портить игры, колеблется только Спирсе. Но и он долго не выдерживает и соглашается поглядеть на них поближе. От межи до межи мы пробираемся к мосту и прячемся за живой изгородью. Сейчас мне понятно, почему я не люблю ждать: ожидание всегда сбивает с толку и порождает червячки сомнений: «А если они окажут сопротивление? А если дойдет до стрельбы? А если так? А если эдак?» И все в таком духе. «Ко всем чертям! — заорал я на самого себя. — Пустое, трын-трава, а жизнь и того дешевле и не будет дороже ни здесь, ни в другом месте!..»

На пригорок выходят два связанных человека, сразу за ними еще два и конвойные — один хромает, другой, с расстегнутым воротом, курит. Черный выскакивает на дорогу и, грозя автоматом, кричит, чтоб подняли руки, не то он будет стрелять. Спирсе переводит его слова. Я снимаю с плеча хромого винтовку, как с вешалки. Другой конвоир дергается, колеблется, досадно ему, что обезоруживает его мальчишка. Я сую ему дуло винтовки под ребра, пока Видо вынимает у него из кобуры пистолет, расстегивает ремни патронташей, словно рассупонивает лошадь. Держим их на мушке и развязываем арестованных. Они встряхивают руки и растирают рубцы. Черный с пыхтением, неторопливо и старательно связывает караульных.

— Не очень, — говорю ему, — руки им оторвешь.

— Не велика беда, — говорит Черный.

— Кто знает?

— Знаю, сразу видать. Погляди, как они их вели.

— Ни к чему нам им уподобляться.

— А кому еще?.. Ремесло это они знают лучше нашего.

Один из освобожденных находит в ограде палку, подскакивает к караульному с расстегнутым воротом, напоминает ему о своих товарищах и бьет по зубам. Спирос отталкивает его и грозит пальцем, а юноша начинает рассказывать, что он претерпел. И, разъярившись от воспоминаний, снова кидается на обидчика: так нам приходится не раз защищать насильника от суда правды.

Спирсе остается ждать смену. Ее мы встречаем у входа в лагерь и замечаем в самый последний момент, наше внимание занимает совсем другое. В воздухе чувствуется запах дыма и щелока. До слуха доносятся неземные голоса, которые заставляют нас остановиться.

— Ей-богу, женщины! — восклицает Черный.

— Откуда им взяться?

— Спроси господа. Черт знает откуда. Сейчас человек понятия не имеет, кто, куда и как приходит… Клянусь богом, женщины! Ты погляди: взаправду женщины!

По две, по три они стоят у котлов и в облаках пара и дыма выглядят куда красивей. Словно напоказ, они выставляют голые руки и белые икры ног. Дождь вожделенных взглядов потоком заливает их с пригорка. Но они прикидываются непонимающими. Кипятят себе, полощут не стиранное месяцами белье. Складывают в кучи на камни, а волосатые одичавшие мужчины выжимают его и развешивают на веревках и ветках. И словно зачарованные ждут новые поручения и подыскивают повод, чтоб остаться подольше и поглядеть на них поближе. Потому на нас никто не обращает внимания. Первыми заметили женщины, и только потом подошли и окружили мужчины. В стороне остался лишь Вуйо. Увлечен разговором с девушкой, ковыряет каблуком песок и что-то лопочет по-гречески. Бросил на нас мимолетный взгляд и словно не узнал. Девушка, опустив ресницы, терпеливо его слушает. И вдруг поднимает ресницы, мы встречаемся взглядами, и, вздрогнув, я опускаю глаза. Если еще раз она так на меня посмотрит, я забуду, где я и кто я.

III

Когда мы добираемся до мельницы, превращенной в штаб Третьего батальона, оказывается, Маврос и Кацони ушли на какое-то совещание. Нас это не печалит: всегда лучше отложить встречу с начальством, какое бы оно ни было. Ждем, проходит полчаса, их нет, и мы молим бога, чтоб задержались подольше. Приходит Спирос, и мы перелагаем ответственность на него, а сами себе командуем: «Вольно!» Оставив пленных, освобожденных и тех, кто вокруг них собрался препираться в чахлой и быстро убывающей тени, уходим, «чтобы привести себя в порядок», а на самом деле поглядеть на женщин. Бог знает, доведется ли еще когда-нибудь так близко на них поглядеть? А главное, уж очень хочется нам оставить при себе отобранные пистолеты. Если удается что-то «зажать» или «забыть», после двух-трех дней расследованием уже не занимаются. Особенно по отношению к нам: известно, что мы еще ничего не стащили, и потому нам простят вещи и посерьезней. Видо подпрыгивает от нетерпения на ходу — уж больно спешит разобрать новый парабеллум.

У реки горят костры, их стало еще больше. Пенится и бурлит щелок в котлах, стелется пар над песчаными косами. Кусты, покрытые выстиранным бельем, напоминают шатры из лохмотьев, и весь наш славный Третий батальон точно огромный цыганский табор, только без детей и стариков. Целую неделю будем чистыми, а потом опять все пойдет по-прежнему. Когда война кончится, все придется кипятить и парить по крайней мере несколько лет. Люди запаршивели на редкость. Вши, короста, мухи, блохи, клопы, уховертки, ползучие гады, клещи-кровососы, паразиты, хвастающие тем, что они на высшей ступени развития; тараканы и скорпионы, крысы и пиявки — расплодилось этого добра в смесях и симбиозах выше всякой меры. Мылом и водой тут не обойдешься… Не поможет и щелок, потому что это проникло вглубь и научилось приспособляться. Если не найдутся более сильные средства, все охватит чума, и через год-другой мы опять будем мучиться.

Черный подталкивает меня, чтобы вывести из задумчивости, и подмигивает: погляди-ка! Вуйо Дренкович сидит на камне, гречанка рядом. Молчат. Наговорились, или надоело подыскивать слова. Смотрят друг на друга, будто ничего на свете не существует, и мы, что ходим, — невидимки. Сидят среди дыма, пара, запахов щелока и мокрого белья, и потому их отрешенность кажется ненормальной. В знак приветствия я покашливаю, но они не слышат. Видо вбирает голову в плечи, отворачивается и краснеет. Черный завывает, будто волк зимой на луну. Девушка вздрагивает. Вуйо глядит на Черного с укором. Узнает нас, наконец улыбается: прощает наши грехи. Готов простить и большее, блаженствует человек, на седьмом небе, одурел от счастья. И вдруг, посерьезнев, с оттенком грусти, просит:

— Раздобудь, Нико, какое-нибудь кольцо. Будешь ее шафером.

— Из проволоки или вербы? — спрашиваю я и улыбаюсь.

— По твоему вкусу и… по совести твоей, — отвечает он серьезно. — Какое хочешь, только поскорей, пока они не ушли.

— Ты что, шутишь? — спрашивает Черный, он первый приходит в себя.

— Не шучу, — отвечает Вуйо.

— Нешунчу, — повторяет девушка, как ребенок, который учится говорить, но еще не понимает смысла слов. И она радостно улыбается и тому, что ей удалось повторить слово, и тому, что солнце светит над миром, и тому, что есть хорошие люди. Мы подходим и здороваемся с ней за руку, и внезапно сознаем свою неуклюжесть, и вспоминаем о многочисленных дырах, сквозь которые видны, где рубаха, а где голое тело. Я чувствую ее маленькую руку в своей ладони и стараюсь угадать, кто эта девушка и о чем думает? У нее красивая шея, волосы и носик, который начинается прямо со лба, и, наверно, там, где она появляется, она желанная, но что привело ее сюда? Если любит подшутить, почему выбрала Вуйо? Если озорница, какая ей от него польза? Если хочет выйти замуж, почему выбрала именно его?.. Дьявол ее, эту гречанку, знает! Мне кажется, она слишком молода, впрочем, здесь девушки созревают рано.

— А ты хорошо подумал? — спрашиваю я у Вуйо.

— Нет, нисколечко… Об этом не раздумывают.

— Поведешь ее с собой или она тебя поведет?

— Сейчас пусть идет домой. А что будет дальше, увидим. Это он хочет во что-то поверить, боится потерять вообще надежду. У каждого из нас теплится надежда: один хочет встретиться с другом, другой — с братом, третий — отомстить, а у Вуйо давно уж нет ничего. Мать убили албанцы, с коммунистами его поссорил Ладо, ненавистен он и четникам, и немцам. Долго оставаться среди людей в одиночестве невозможно. Голой ненависти мало, надо к ней добавить хоть какую-нибудь иллюзию. Уж такие крепкие узы родства и дружбы рвались, пусть же светится, подобно чуду, эта случайность, слабенькая, непостоянная, как радуга между двумя источниками, единственная связь! Может, и произойдет это прекрасное, похожее на улыбку чудо — никто наперед ничего не знает, а там появятся дети, и много их будет, как в школе. Соберу деньги и раздобуду ей золотое кольцо. Будь что будет! Пусть не говорят, что виновато кольцо.

Иду к Влахо Усачу, он единственный понимает в купле-продаже. Нахожу его за делом: чинит себе штаны. Даже не чинит, а удваивает: изрезал крыло палатки на полосы и пришивает во всю длину к штанинам. Будут у него двойные штаны, теплые и непромокаемые. И вши снаружи не проползут, будут скользить и падать, как овцы со скалы, по правде говоря, он свои штаны обшивает для камуфляжа. При других обстоятельствах я, конечно, посмеялся бы над его трудолюбием, но сейчас мне его жаль: он все-таки про себя надеется добраться живым до Тары…

— Ты знаешь какого-нибудь грека, русского или черта-дьявола, кто бы продал золотое кольцо? — спрашиваю я. — Для венчания мне нужно кольцо.

— Тебе, что ли?

— Не мне, а Вуйо. Натрепался, и вот!

— Не думаю, что натрепался.

— А как иначе?.. Разве не глупость сейчас жениться?

— Видел я ее, красивая девушка!

— И куда он с ней?.. И кто она?.. Может, сумасшедшая? Ничего он о ней не знает.

— Человек и о самом себе ничего не знает, и все равно живет. Жизнь — игра. Многого не выиграешь, а проиграть можешь все, и когда играешь, и когда не играешь. Раз так, лучше играть и брать, что нравится, а не ждать у моря погоды. Мы ведь не знаем, доживем ли до завтра?

— Где мне раздобыть золотое кольцо? Готов отдать за него свой пистолет.

— Знаю, где его раздобыть, и к тому же даром.

— Не надо мне даром. Есть чем заплатить.

— Такую вещь только даром.

Он втыкает иглу в заплату, тянет к себе ранец, берет оттуда полотняный мешочек, развязывает его, вынимает коробочку с крышкой, достает из коробочки грязную бумажку и вытряхивает из нее кольцо.

— Это я на случай голода припас.

— Заплачу, сколько потребуешь.

— Мы здесь не голодаем, потому не хочу, чтоб мне платили. Пусть будет им на счастье!

Покидаю Влахо с неприятным чувством неоплатного должника. Вечно так получается, стоит только вмешаться женщине, все теряют и никто не выигрывает. Откуда-то появился Янис, заместитель командира Костакиса, с ним Мурджинос. Вокруг них собрались люди, как обычно вокруг начальства. Смотрят на Вуйо и девушку, явно говорят о них, заговорщически улыбаются. Что-то они знают? Во мне шевелится подозрение, а вдруг они узнают, и ноги мои наливаются свинцом. Здесь же и женщины. Мужчины сгрудились поближе к ним, чтоб хоть коснуться, проходя мимо. И тут я понимаю, что все ждут меня, что сейчас я здесь первая скрипка. Ускоряю шаги, боюсь, как бы не споткнуться. Подхожу, хватаю левой рукой девушку за кисть, правой надеваю ей на палец кольцо и невольно грожу: дескать, не шути!.. Надо что-то сказать, но что, не знаю, и все-таки говорю, хотя слова мои заглушают крики и смех. Жениха и невесту заставляют целоваться, еще и еще — просто насмотреться не могут. Все веселые, никто не насмехается. Тут не игра, а жажда веселья, давно его не было. Как дети, да и кем им быть? Ищут повод прервать тоскливый ток дней войны. Вот и Янис забывает, что он начальство. И Мурджинос зычно, по-поповски поет вместе с остальными.

Если ничего из этого венчания и не получится, то по крайней мере оно окупилось всеобщим весельем.

Внезапно начинают гасить костры. Снимают котлы, чтоб остыли и можно было их погрузить на ослов. Веселье стихает. Женщины собираются уходить. Невеста поднимается на цыпочки и обнимает Вуйо. слезы текут по ее щекам, смех переходит в плач, отчего лицо кажется сведенным судорогой. Пошла было, но оглянулась и кинулась назад, чтобы еще раз к нему прижаться. Две женщины подхватили ее под руки и чуть не понесли, как икону. И скрылись за серовато-зеленым кустом. Дым развеялся, а с ним и фата-моргана. Снимаем с веток рубахи, смотрим на них, это единственное доказательство, что здесь были женщины, а не феи. Раньше обычного дают сигнал на обед: буйволиное мясо, как всегда, жесткое и отдает болотом. Чечевица в какой-то мере его сдабривает. У Михаила и Черного запас зернистого сыра — угостила их старуха в Вунохори, они пробуют его, нюхают и убеждаются, что он отлично ладит с буйволятиной. Дают, по случаю торжества и чтоб освободиться от крошек, и нам по две ложки. После обеда одни отправляются мыть посуду, другие готовятся вздремнуть.

Приказ о выступлении нас озадачивает. Смотрим друг на друга с немым вопросом: в чем мы провинились? Неужто все хорошее так быстротечно?.. Григорий сует куртку в ранец, в такую жару без нее легче идти. Со стороны мельницы на вороном коне появляется Маврос. Следуя за ним, колонна вытягивается вдоль речки, потом сворачивает в гору. Идем быстро, и все-таки находятся такие, что убыстряют шаг и даже переходят на бег. Мост и узкое русло реки теряются где-то внизу. На горном хребте нас встречает свежий ветерок. Наша первая рота назначается в арьергард, мы останавливаемся и ждем, пока пройдут остальные. Слушаем, как под коваными башмаками скрежещут камни, как разговаривают и бранятся люди. Они смуглые, похожи на цыган, и еще похожи на ручей, на тот, что течет в гору. Последним тащится наш обоз.

Где-то на западе батарея открывает огонь. Взрывы глухо отдаются в долине. За поросшим зеленью горным отрогом, где прячется река, поднимаются фонтаны песка и краснозема.

IV

Ускоренным маршем переваливаем через гору, вторую, третью, но никакие маневры не помогают вырваться из клещей. Под нами цепь хребтов, друг другу они по плечо или по ухо. В двух или трех местах их рассекают потоки с крутыми берегами. Внизу распластались поросшие платанами долины и заливные луга. Соединившись, они теряются где-то в неясной дали, покрытой невысокими холмами-бородавками, оставшимися как воспоминание о некогда существовавших горах. В зыбком мареве угадываются села, с непременными церквушками и кладбищами. В центре, при сплетении дорог, как голова тысячеглазой каракатицы, лежит Нигрита. Наконец-то название из географии и определенная точка в пространстве — знак, что мы еще не совсем затерялись в этом умопомрачительном, тщетном отступлении. Нигрита вовсе не так красива — виноградники да кирпичные заводы с дымящими трубами и пылью. Город возникал раза два-три в трепетном мареве и обманчивой дали и скрывался за горой. Справа, на юге, глухо погромыхивает, словно с горы катят пустые бочки. Видо прислушивается.

— Опять пушки.

— Мне не нравится, что мы отделились от бригады, — замечает Душко.

— Таково уж мое счастье… — ворчит Черный и, чем-то отвлекшись, умолкает.

— Каково же твое счастье? — спрашивает Видо.

— Гм, удивляюсь, как это мы еще держимся?

— У нас счастье одно, — говорит Влахо Усач. — Все мы невезучие.

В самом деле, все мы спотыкались, падали и теряли под ногами почву. И русские, и греки, и мы потерпели кораблекрушение на суше. Все мы грешили и несем кару за себя и других, и так будет продолжаться еще какое-то время. И как не быть человеку невезучим, если его без конца зажимают в клещи и железный кулак толкает его вниз? Как не потерпеть кораблекрушение, если в тебя палят из пушек, куда бы ты ни встал? Такова война — она не знает пощады и не признает усталости! И что самое страшное, признает только две враждующие стороны, два противоположных полюса. И если ты не согласишься со всем до последнего пунктика и не ответишь на все: «аминь!» и «слушаюсь!» — тебя отбросят с дороги и будут топтать и те и другие. Если убиваешь — ты убийца; если не убиваешь — изменник. И единственное твое спасение — самоубийство. Но убивать себя собственными руками стыдно, если представляется столько удобных случаев погибнуть… Снова грохочут пушки. Меня злит схожесть их грохота с небесным громом, словно нарочно так подстроено, чтоб воскресить детские страхи. Стрельба продолжается неровная, с интервалами и неодинаковой интенсивностью.

— Передислокация, — замечает Видо.

— Клянусь богом, у меня в голове тоже передислокация, — говорит Влахо. — Уж и не знаю, где я.

— Узнаешь, когда начнут бить с трех сторон, — ворчит Черный.

— Что ж, коли так предопределено для нашего брата, — говорит Влахо.

— Я за то, чтоб это было предопределено немцу.

В голосе Черного проскальзывает скрытая тревога, переходящая в скулеж. Ему страшно. И меня охватывает страх, и я стараюсь его не выказать. Не положено, страх — признак безделья и показатель, что ты поддался власти фантазии, печешься о собственной судьбе, а это необязательно. Хуже всего, если тебя ранят и с тобой будут носиться. Легче, если человеку удастся отделиться от других.

В замыкающей части колонны вижу Мурджиноса, рядом с ним на вороном коне едет бригадный порученец Панайотис. В надежде что-нибудь узнать я останавливаюсь и жду их. Но ничего не спрашиваю, замечаю, уж очень они озабочены. В десятке шагов от дороги источник. Останавливаемся, чтобы напиться. Жду очереди. Под струей мокрые камни, кругом все обросло болотной травой, которую у нас называют «цедилкой», потому что из нее плетут сито для процеживания сыра. Приходит мой черед, я становлюсь коленями на плиты и с первым глотком чувствую во рту песчинки. «Неважно, — говорю себе, — песок чистый, главное, не страдать от жажды». И в этот миг слышу визг пилы над моей головой и стрекот пулемета с соседней горы.

У дороги, в мелколесье, на какой-то миг поднимается суматоха, потом лишь кое-где покачиваются ветки. Бригадный порученец соскакивает с коня и убегает. Вороной глядит на меня, словно спрашивает, что делать, куда податься одному в таком торжественном убранстве: с седлом на спине, при уздечке и с удилами во рту. В этом взгляде я чувствую проблеск разума, печаль и гаснущее ко мне доверие. Я хватаю вороного за узду и веду в укрытие. И, не глядя под ноги, смотрю, как то тут, то там подрагивают культи отбитых пулями веток. И вдруг чувствую под ногами пустоту, конь артачится, а я лечу вниз.

Оказался я в камышах, по пояс в воде — лежу, выпучив глаза, гляжу на белопузое небо и представляю себя эдаким упавшим на спину жуком, который не может перевернуться. Ребра у меня сдавило — не вздохнуть. Судорога сводит ноги — не могу их вытянуть. В порядке только руки. Щупаю себя, проверяю, что со мной? При падении оторвался ремень у винтовки, остальное в порядке и… в грязи.

Поднимаюсь, но боль заставляет опуститься на колени. Не могу идти, даже встать — ничего не остается, как катиться, пока хватит сил, под гору. Неважно, что я оказался в луже, главное — стать на ноги. И я встаю, мучительно все болит. Над лужей круча, и здоровому-то на нее не так просто взобраться. Решаю спуститься в долину. Туда, наверно, и наши подались, когда с дороги нырнули в кусты. Мне кажется, туда рукой подать, но долина уходит все дальше, уходит и манит меня, как завороженного или проклятого. Кругом одни подвохи, плевал бы на них, но они забрались и в меня — начали с глаз: тот вороной не был живым существом, лишь приманкой, которая исчезла как злой дух. И я готов заплакать от бессилия. Может, и винтовка, которую я держу в руках и сжимаю, как змею за горло, не винтовка? Гляжу на нее: сможешь ли освободить меня сразу от всего этого?

Выбираюсь наконец из леса, иду краем вытянутой долины, сужающейся где-то наверху. Земля сухая, странная, пропитанная гарью и угольной пылью. Думаю сначала, это мне кажется от усталости и тумана в глазах, но потом убеждаюсь, такая она и есть — смесь песка и угольной пыли. Иду. Надеюсь либо набрести на тропу, либо на пологий подъем. У межи вижу старика, голова обмотана шалью. Он рубит ветки и складывает их в кучу. Спрашиваю, не видел ли партизан? Он лепечет:

— Бурда, бурда, бурда, бурда…

Спрашиваю, не говорит ли он по-гречески или по-болгарски, а он свое:

— Бурда, бурда, бурда, бурда…

Спрашиваю, дурак он или притворяется, а он все твердит:

— Бурда, бурда, бурда, бурда.

И вдруг отворяет беззубый рот и пальцем тычет в него. Думаю: «Наверно, голодный! Что я могу сделать?» Показываю ему пустую торбу. Может, немой или турок — такой уж я счастливый, вечно натыкаюсь на горемык, что несчастнее меня. От него отделаться не просто: опять показывает пальцем в рот. Наконец догадываюсь, он спрашивает, не голоден ли я. И в знак отрицания я качаю головой, а он принимает это как подтверждение. Толкает ногой дверцу, которую я до той поры не заметил, и приглашает войти в землянку. В сумрачном помещении стоит круглый, низкий столик, три пня вместо стульев вокруг. Старик указывает, где мне сесть, приносит миску жиденького молока, котелок соленой воды с луком и два куска черного как уголь хлеба. Протягивает мне ложку далеко не первой чистоты, а другую, совсем замызганную, после долгих поисков находит на полке. А тем временем руками мне рассказывает: был у него сын, вырос он, ему связали руки и увели бог знает куда.

Принимаемся хлебать молоко, внезапно отворяется дверь, и входит осел. За ним теленок и лохматый рыжий пес. И наконец выскакивает, всех перегоняя, быстрая как молния кошка, прыгает на стол и усаживается у миски. Хозяин мочит кусок хлеба в молоке и протягивает ослу. Телок бодает старика в плечо рогом, чтоб напомнить о себе. Получает свою порцию и собака. А кошка, мяукнув, показывает, что может и сама себя обслужить.

— Это ваше семейство? — спрашиваю я.

Старик ласкает животных и смеется, довольный, что продемонстрировал перед чужим свое мастерство.

— Ты вернулся к пещерному образу жизни, — говорю я ему.

— Бурда, бурда, бурда, бурда.

— Или пребывал в нем всегда?

— Бурда, бурда, бурда, бурда.

— Надо было рыть подальше и поглубже, как только обнаружат, они выкурят тебя отсюда.

Кладу ложку, где-то сверху слышны шаги. Через дверную щель вижу солдат. На шлемах у них ветки. Старик указывает мне на клеть, наполненную хворостом, — предлагает туда спрятаться. Но я остаюсь у двери. Мой пистолет заряжен и надежен. Освобожу от голов по крайней мере два шлема. Мало, конечно, но сейчас выбирать не приходится. Могло бы случиться и похуже. Как, например, в лесу у Капе: там у меня не было никакого оружия… Чуть повыше, шагах в пятидесяти, андриевацкая милиция во главе с ее начальником Слином Мачковичем, а в ста шагах ниже беранская бригада Рико Гиздича, у меня же не было и перочинного ножа, чтоб зарезаться…

Жду, что-то долго их нет, даже досада берет. Старик высовывается, потом выходит и показывает рукой: «Уходят!»

В самом деле уходят, но медленно. Останавливаются, чего-то ждут, заглядывают в ямы и землянки. Оказывается, старик со своей землянкой не один, есть и другие, целое село под землей. Из одной показывается кошка и кидается прочь, из другой выбегает с лаем собака и тотчас платится жизнью за то, что осмелилась пикнуть на сверхчеловека.

Отошли уже порядком, и я не хочу больше ждать, тем более что дороги наши идут в противоположные стороны. Сил у меня чуть прибавилось. Прохожу мимо землянок, кой-где оконца, в них поблескивает солнце. Действительно село. Есть и улицы. Скотину держат под землей, как муравьи плененную тлю, но где их нивы, луга?.. Не питаются же они одним воздухом? Скрываются от людей? Может, они не греки, а их исконные предшественники, может, какая-то страшная война загнала их давным-давно в подземелье, из которого они не решаются выйти?

Иду, опираясь на винтовку, и слушаю, как стучит железо приклада по камням. Когда-нибудь потом вытащат из подземелий и убежищ немало интересного. На гребне горы нахожу след нашей колонны. Бегу, и мне кажется, что чувствую запах пота и табачного дыма, которые совсем недавно оставила после себя человеческая подземная река, пробиваясь сквозь глухомань. Солнце зашло, и филины уже начинают свой разговор. Лисица пронесла свой хвост через поляну и исчезла. Тишина наполняется призвуками и неясным говором, что тянутся за колонной. Сбивают меня с толку брошенные, догорающие на пригорке костры.

Я теряю надежду и вдруг слышу ржанье коня, ему отвечает другой.

Милосердие — еще одно отступничество от природы

I

Словно отблеск далекого торжества, которое, видимо, уже закончилось, из тумана выбиваются светящиеся пряди. В них искрится звездная пыль, прихваченная сетями луны. Они поднимаются волнами из долины, из глубокого сна и плывут по прохладному воздуху над озером, над голыми скалами, над собачьим лаем и криками пастухов. Из безвозвратного прошлого всплывают лики, слышатся голоса, но узнать их трудно. Постепенно лики становятся яснее, голоса отчетливей — где-то вдалеке бьет фейерверком гомон девичьих голосов. Это отзвук детства, далекого моего детства, которое я считал утерянным… Просыпаюсь и догадываюсь: петухи!.. Счастливы, что остались живы и могут встретить зарю. Глухой, удаленный от шоссе поселок, куда колеса машин не довозят грабителей. Открываю глаза, вижу зарево на вершине горы. А сама она изборождена трещинами, точно мозговыми извилинами, а водороина похожа на позвоночный столб.

Видо уже поднялся и что-то ищет.

— Нет Черного, — говорит он наконец.

— И Михаила тоже, — замечает Влахо. — Наверно, махнули в село.

— Как они могут не спать?

— Они спят на ходу. Пытался и я, да не получается.

— Значит, что-нибудь притащат, — говорит Видо.

В его еще детском голосе звучит голод. Словно утешает кого-то в себе обещанками: «Тетка принесет пряничек…»

А я уношусь из мира голода, желаний и нужды на свою Гору. Глава у нее из отборных камней со снежно-белым челом, кафтан ее — зеленый луг, турецкий пояс — серебристый кремень. Она похожа на Ком, Олимп и Дурмитор, и все-таки совсем другая. Давно вижу ее во сне, недостижимую и неизведанную. Названия ее я не знаю, но мне кажется, буду знать, когда поднимусь на вершину. Дороги туда нет, и некому показать, как легче на нее подняться. Приходится идти сквозь мглу по еловому, заросшему лишайником лесу. Поляны появляются позже, когда уже надоест идти и устанешь, через них проложена тропа теми, кто туда добрался. Меня охватывает восторженный трепет, и я задыхаюсь от наслаждения, когда вспоминаю округлые известковые башни, эти высокие груди матери-земли. Шум шагов пробуждает меня именно в тот момент, когда я направляюсь туда. Стороной проходят вторая и третья роты… Я доволен, что мы остаемся, чтоб хотя бы сегодня утром отдохнуть. И я снова на Горе, но в это время Влахо бормочет:

— Гляди: гибет [40]!..

— Какой еще гибет?.. Что за гибет?

— Вон там. Сейчас увидишь, что такое гибет, и услышишь!

Они прокрались по водороине и вылезают оттуда, как вши из шва, и, пригнувшись, решительно бегут. На головах каски, а мне кажется, что у них три ноги — третью они держат в руках, нацеленную и острую.

— Что там с пулеметом? — ворчит Вуйо.

— Душко, чего ждешь?.. — спрашивает Влахо. — Хочешь, чтобы схватили за горло?

— Погоди, уж не спит ли он? Толкни-ка его, парень!

— А? Что такое? — вздрогнув, спрашивает Душко. — Ужо идут? А, вон они! Сейчас дам им прикурить, ежели так спозаранку пожаловали!

С откоса, где засело отделение русских, гремят выстрелы и слышится брань. Огонь автоматов становится гуще с обеих сторон. Наконец металлическим зловещим хохотом отозвался пулемет Душко: ха-ха-ха-ха. Атака в центре захлебнулась, и немцы отброшены в водороину. Есть раненые, их тащат за ноги, они стонут, кричат, зовут на помощь визгливыми голосами: не знали, что так болит!.. Возмущаются, обманули их, боль невыносимая, проклятье и скандал, что в них, немцев, стреляют!.. У водороины, куда они один за другим пыряют, падают, скошенные пулеметной очередью оба немца, которые волокли третьего за ноги. Лежат, не шевелятся несколько мгновений, и вдруг один из них начинает кататься, вскрикивая от боли. Он закрыл глаза руками, то ли инстинктивно, желая их сохранить, то ли чтоб не видеть происходящего. Смотрим, как он кувыркается, не зная, куда спрятаться, — следовало бы оборвать его мучения, но каждый ждет, чтоб это сделал другой. Наконец немец поднимается и, расширив руки, хватает что-то в воздухе.

— Наверно, сошел с ума, — замечает Видо.

— Нет, ищет свои глаза, — говорит Влахо.

— Может и без них обойтись, — бросает Вуйо. — Гитлер смотрит за него.

— Убей ты его, — говорит Видо.

— Сам убивай, если тебе его жалко.

Русские сверху, греки со Спиросом справа, а Мурджинос слева стреляют и ругаются на чем свет стоит. Я не вижу, куда они стреляют. Предо мной никого, кроме ослепшего немца. Здесь положение лучше, чем на Янице. Там хвастаться было нечем: жажда, бедлам, нагруженные ослы. Тем не менее и там все хорошо кончилось. С Граблями иначе и нельзя, надо подсунуть что-то твердое, неровное, пока не сломаются несколько зубьев, и тогда пролезай сквозь дыру. Наверно, случается, применяют нечто подобное: голой силой, пушечным мясом, детьми, потом, увертками и вилянием возмещают отсутствие техники. Главное, как-то пережить день, а ночью и заяц не сплошает. Главное, заставить противника думать о тебе и удивляться, как это ты ожил и ушел между пальцами. Собирались уже занести тебя в список убитых и объявить об этом в сводке, а оказалось, нет времени уволакивать своих. Вот и приходится кой-кого бросать, чтоб хватал руками воздух и спотыкался, бродя по чужой бесплодной земле, не паханной и не кошенной испокон веку.

День сменяет утро. На горе краснеют рытвины. Скоро солнце согреет кости. Хочется есть, но об этом не надо думать. Мне страшновато, только не надо и об этом. О чем же тогда? О Мине Билюриче! Но он, как нарочно, уходит куда-то в туман. Об Ане? Я виноват перед ней и не имею права о ней вспоминать. Об Ирине? Достаточно и того, что о ней думает Вуйо… Устал я, передо мной пелена сна. Сквозь нее я слышу каждое слово, кажется только, будто говорят где-то далеко-далеко.

— Не очень-то хорошее выбрали место, я бы…

— Что делать, если нас не спрашивают?

— Да еще сегодня, когда мы едва живы от усталости и недосыпу.

— И выспавшись-то мы не всегда стяжали себе лавры.

— И почему именно здесь? — спрашивает Влахо.

— Здесь, — поясняет Вуйо, — потому что не там. Достаточно уж бродили.

— Клянусь богом, предостаточно, — соглашается Влахо. — Но почему рассредоточились, и даже не поротно? Впрочем, и раньше я думал: пропала бригада, нет ей спаса. А объявят сбор — людей, как магнитом, со всех сторон притягивает.

— Кирпичик к кирпичику.

Передо мной укрытие, вижу кусты, дерн, сухую траву. Чего я жду?.. Надо бы переправить раненых. Небось сейчас думают, что бросили, и всему перестают верить. Только дело может их убедить, что товарищество не пустое слово. Потом кто-то из них выздоровеет, чтобы вынести на своих плечах Видо или меня. Я не знаю его имени, как и он не будет знать моего. Тысячи пращуров, моих и его, не имели друг о друге понятия, а вот мы все-таки возродили братство. Может, оно возродится и во всем мире. И здесь, сейчас, закладываются его основы. Сквозь сон слышу, ворчит Вуйо:

— Толкани-ка его, крепко заснул.

— Душко, Душко, вон они опять.

Я не Душко. Они зовут кого-то другого. Я им больше не нужен, могу уходить, верней, дремать. И пытаюсь, но они щелкают затворами.

— Что?.. Где? — волнуется Душко. — Не вижу никого.

— Погляди вверх!

Под голой вершиной горы появляется зеленый папоротник, он сползает вниз. Можно уже различить головы, увеличенные шлемами с обручами из ломоноса и ежевики. Кой у кого ветки побольше, и головы кажутся рогатыми. Их пулеметы бьют по откосу, где укрылись русские. А миномет долбит по позиции Мурджиноса — ищут нашу «бреду» [41]. Душко поворачивает пулемет и дает очередь. Другое дело, не то что я — выстрел за выстрелом и часто мимо. Колонна сверху дает залп и скрывается раньше, чем мы успеваем ответить. Душко и Видо перетаскивают пулемет в неглубокий овраг. Там, им кажется, поудобней. Русские перестали стрелять, должно быть, кого-то убило. Умолкли и греки. Потери утихомиривают и образумливают. На траве у водороины темные пятна, чуть одно из них начинает двигаться, Вуйо и Влахо кричат: «Вон!» — и приковывают пятно к месту. Два или три все-таки добрались до обрыва и скатились вниз. Появившаяся откуда-то пушка поднимает по всей горе красноватые столбы пыли. Немцы не знают, где мы. Они сбиты с толку — привыкли видеть нас отступающими. Сегодня по-другому, не знаю почему. И зависит это порой не от обстоятельств и причин, а от раздоров между королевскими спекулянтами в Канре.

— Не вздумай опять дремать, — толкает меня Вуйо. — Еще не конец.

— Не знаю, что со мной сегодня?

— А я знаю, мы не выспались. Но если сейчас заснем, больше уж не проснемся.

— Не засну, не бойся!

— Те двое заснут у пулемета, как бог свят, заснут. Потому и уединились.

Иду посмотреть. Видо поднимает на меня усталые глаза, ресницы у него то и дело опускаются. Голову он склонил на «бреду». Душко облизывает пересохшие губы и время от времени поглядывает на меня, словно бы подмигивает: «Пришел меня будить, а сам ничуть не лучше…» Справа от него, освещенное солнцем, изнуренное лицо Мурджиноса, он покачивается из стороны в сторону. Шестая бессонная ночь — заснешь и сидя. Мне кажется, что я знаю его давно, с раннего детства. Перед глазами встают мальчик и девочка. В руках у нее чашечки. В кофейную гущу девочка налила воду, взболтала и угощает гостя. «Я бы выпил, — говорит мальчик, — знаю, что сладко, да не смею, вырастет хвост». — «А я выпила, — говорит девочка, — и ничего со мной не случилось». — «Да, но, когда пьешь в чужом доме, хвост вырастает…»

Третья атака началась криками снизу. Град пуль вздымает пыль, они свистят над головой. Это уже другие, немцы не кричат.

— Греки, — говорит Душко, — немцы позади.

Появляются головы и груди с перекрещенными пулеметными лентами. Бегут быстро. Бросили гранаты — слишком рано, они взрываются гораздо ниже нашей позиции. Я выпускаю четыре пули.

— Чего не стреляешь, — спрашиваю у Душко, — чего ждешь?

Голова его соскальзывает с пулемета, и он валится на землю. Надо лбом зияет рана. Поднимаю его, уже не надеясь, а больше из упрямства: эх, что бы и ему не даться из упрямства?! «Бреда» застрочила жестко, с бешенством всхлипывая, словно в нее переселилась душа убитого. И это обнадеживает меня. Оборачиваюсь: Видо на коленях, нагнулся над пулеметом, его худые руки трясутся, словно их бьет током, торчащие из-под лохмотьев лопатки ритмично прыгают. Вместо рукавов, изодранных в клочья о колючки, полощется под ветром пулеметного огня бахрома.

Мурджинос приказывает бросать гранаты. Знает, их у нас мало и мы неохотно с ними расстаемся, но ему кажется, что это конец. Кое-кто и на самом деле бросает гранаты, другие швыряют камни. Две или три взрываются под ногами наступающих. Цепь всколыхнулась и покатилась назад. Я пугаюсь: они убегут, чтобы потом вернуться. Замечаю высоченного и широкоплечего детину, целюсь ему в затылок, потом опускаю мушку пониже и стреляю. Он валится на бок, как подрубленный дуб.

Ну вот, этот больше не вернется.

II

Убит Душко Вилич, осталось только его тело: плотно сжаты губы, глаза закрыты, брови наводчика нахмурены. По лицу видно, или мне так кажется, умер он усталый и злой на людей. Если усталый — отдохнет, а что злой — на то есть причина: отдал все, что имел, а мир ни на йоту не исправился.

Сидим всяк в своем укрытии и поглядываем на него. Надо что-то делать, как можно скорей с ним расстаться, чтоб не напоминал нам о том, что нас ждет, но никто не знает, с чего надо начинать. Во всяком случае, не с речей, такое всегда получается бледно и фальшиво. Нет места и слезам: слезы — вода. Григорий расстилает на полянке одеяло. Мы поднимаем тело, молча кладем на подстилку и тем отделяем от нашего круга и как бы освобождаем от наших переживаний. Его больше не могут ни ранить, ни взять раненого в плен, ни отвезти на дунайский остров, ни травить собаками. Я взялся спереди, Григорий сзади — тяжелый Душко, детина хоть куда, — и понесли, покачиваясь под его тяжестью. Приостановились возле Мурджиноса, подходят греки, глядят, шепотом произносят его имя, словно еще надеются, что отзовут его с той стороны; вспоминают, как чинил пулеметы, хвалят:

— Механик, мастер, лучшего не сыщешь.

Чуть в стороне дорожка поднимается к оврагу. Три грека и один русский уже лежат там рядышком. У двоих открыты глаза, и мне кажется, что они ожили — скрипят зубами и проклинают, проклинают каждый на своем языке.

Знаю, что мертвым несвойственно проклинать и ругаться, но когда приходит такой безумный день, чего только не бывает. Смотрю на них: лица неподвижные, а брань все еще несется. Вспоминаю, где-то тут укрыли и раненых. Тороплюсь поскорей уйти, но они замечают меня и зовут. Хотят, чтобы кто-нибудь возле них побыл, просят пить. В голосах слышен страх: они ослабели и не могут с ним совладать. Выхожу из оврага, их почти не слышно. Опускаюсь на землю, чтоб передохнуть от всего этого. Среди травинок пролегли белые дорожки, по ним спешат муравьи, они встречаются и расходятся.

Я читал, сам уже не помню где, что муравьи жестоки к своим раненым и изувеченным собратьям. Берут пример с природы — она безжалостна к слабым. Жалость присуща только человеку, да и то не каждому и не всегда. Милосердие — еще одно отступничество от природы: как любовь, как песня или героизм и многое другое, свойственное только человеку. Да и сама идея Царства Свободы — бунт против природы, бунт, безнадежней всех прочих, а мы сделали выбор и гибнем за него…

Григорий встает и устало бредет прочь. Пока мы идем до своей позиции, нам навстречу доносится приглушенное бормотание чаушевцев и паоджисов, которые подобно погашенным маркам приштемпелеваны к обрыву. Сначала они притворялись мертвыми и терпеливо ждали, что их выручат, но теперь уже не надеются. Сквозь неясный говор можно понять, что они просят пить:

— Воды!.. Кашпо воды!.. Льиго неро!.. Воды!..

— Сакра, сакра, сакра… — клянет одиноко среди них немец.

— Воды!.. Льиго… льиго!..

Опускаюсь рядом с Видо. Закрываю глаза, а голоса звучат. Они заливают и заполняют все, как болотные испарения, — завидуют мне, что я еще жив, преследуют меня, мстят. Они слабеют, хрипят, становясь неразборчивыми и сиплыми, и все-таки до конца не жалеют сил, чтоб отравить мне жизнь. Слов разобрать нельзя, или я их не знаю, но мне чудится, что их понимаю, они молят о милосердии, спрашивают: человек без жалости — человек или животное без прошлого и будущего, как и всякая другая скотина? «Все напрасно, — отвечаю я себе, — наши раненые тоже умирают от жажды. Да и у нас внутри все перегорело. Воды нет, а и была бы она, мы не смогли бы вам ее принести, не допустили бы ваши. Такова война, она не знает жалости, казнит милосердие, не позволяет человеку быть человеком и толкает на путь зверя, без прошлого и будущего, она кровожаднее всех…»

Русские с откоса кличут Григория и Михаила, их зовы заглушают стоны жаждущих, разгоняют сон.

— Идите сюда, — зовут они своих. — Вы нам нужны!

— Зачем? — спрашивает Григорий.

— У нас убитые, нужно пополнение.

— Знаю, — кричит в ответ Григорий. — Здесь тоже!

Как обычно, они дерут глотки, когда хотят договориться, но при этом не уступать. Возникает сдобренная бранью перепалка, спорят искренне, убежденные в собственной правоте. Как дети. Да они и есть дети — каждому из них нет и двадцати пяти. Когда человек перестает быть ребенком, он совсем другой. Успокоились, видимо, отступились, и вдруг доносится голос их командира:

— Если вернешься, дам тебе пулемет!

Пулемет — причина серьезная: человек с пулеметом быстро может отомстить за себя и за близких товарищей, а если повезет, то и за других. Гриша нерешительно поднимается. Разошлись они как раз из-за пулемета, все прочее несущественно и быстротечно. Наступает пауза. Видо первый чувствует опасность и торопится уговорить Григория.

— Скажи, что у тебя и здесь пулемет, вот, бери, я буду твоим помощником. Садись за него, если хочешь.

— Пулемет, пулемет! — кричат сверху, чтоб заманить Григория.

— Есть у меня пулемет, — отвечает он и в доказательство садится за него.

Тогда они напоминают, что он русский и потому должен быть с ними.

— Не все ли равно, с кем быть, враг у нас один и судьба общая и здесь и там, — отвечает Григорий.

Наконец они устали и умолкли.

И я бы так ответил, если бы кто-нибудь меня спросил, не все ли равно, что здесь погибать, что там, тот же голод, та же смерть, те же боли, та же земля и те же черви. Вроде бы я что-то здесь делал и, кажется, везло больше, чем там: моя злая мать Черногория не больно милостива к своим детям, которых прогнала от себя и которые снова пытаются к ней вернуться. Мои заслуги нигде не записаны, никто их не запомнил, и свидетелей не осталось, и нет у меня доказательств. И не нужно!.. Никто не может меня укорить тем, что я борюсь за свое доброе имя, что собираю очки для карьеры, не хочу я властью и неправдой отягощать душу. Если я еще на что-то надеюсь… впрочем, сегодня я уже не могу сказать этого. Даже не надеюсь, а просто хочу отыскать Миню Билюрича или хотя бы узнать, где он и как он, — и не ради собственной утехи, и не ради надежды получить от него поддержку, я нашел ее в самом себе…

— Вон, на горе Черный, — говорит Вуйо.

— С ума спятил, — возмущается Влахо. — Нет ему другого пути, как через гору!

— И русский с ним, Михаил.

— Несут что-то.

— Догадались бы притащить воды.

— Догадливый по голому месту не попрется.

Граната взорвалась перед Черным и заслонила его вспышкой красного огня. Другая взорвалась за Михаилом, отрезая отступление. Мы дважды замечаем среди фонтанов земли их мечущиеся взад-вперед фигуры. Зажали их в клещи, останутся от них мелкие клочья. Да их, наверное, уже и нет, вместе с торбами, флягами, с хлебом и луком, что выпросили у пастухов. Так по-глупому погибнуть! Нечего будет и оплакать — хоть это и неважно. Трижды Черному говорил — и как об стенку горох, смотрит только и вертит головой: «Легко тебе!» — «Что мне легко?..» — «Тебя не объявили дезертиром, а что еще хуже, это правда…» И уходит он вовсе не ради еды — больше принесет, чем сам съест, — просто не может усидеть на месте. Мало ему ходить с батальоном, бродит и после, один или с Михаилом. Развлечься ему, дескать, надо: когда ходишь, некогда вспоминать и думать, что было и будет. Вот и пусть сейчас не думает!.. Взрывы не прекращаются, стирая все в порошок. И следа от них не останется.

Когда я уже окончательно убедился, что их разнесло в мелкие клочья, они появляются живые и невредимые. Виновато улыбаются, как напроказившие школьники, которые привыкли, что им прощают, хоть и знают, что однажды уж не простится. Улыбки их гаснут при виде Мурджиноса, мертвых в овраге и Гриши за пулеметом.

— Убили Душко, — говорит Черный.

— Как это ты догадался? — ворчит Вуйо. — Выходит, нет его больше.

— Мучился?

— И не почувствовал.

— Хорошо, хоть сразу.

— Будет еще и по-хорошему и по-плохому!

— Вот мы принесли, берите, чтоб не оставалось на семена.

И, словно против чего-то протестуя, снимают торбы и бросают их к ногам Влахо Усача — он мастак по дележу. Хлеб, лук, маслины, но мы про все забываем при виде зеленых слив, сок которых — лучшее спасение от жажды. Влахо сначала пересчитывает сливы и дает каждому по три, а раненым и Мурджиносу по четыре. Михаил вспоминает, что у него фляга с виноградной водкой, взбалтывает ее и тоже передает Влахо. Водку решают отдать раненым, и Влахо тотчас передает ее Мурджиносу, чтоб, чего доброго, не попала в длинные руки. Черный снимает с пояса свою флягу, отпивает глоток и пускает ее по кругу. Влахо отделяет хлеб и лук грекам, отделению русских и, наконец, нам. Доходит черед до маслин, и тут черт дернул немцев перенести огонь, и снаряды начинают поднимать пыль у водороины. В воздух летят то шапка, то голова, то труп. Кто просил воду, получил свинец и умолк. Завеса дыма, песка и пыли ползет к вершине. «Нас нащупывают, — думаю я и скорей проглатываю сливы, чтоб даром не пропали. — Ищет медведь, чтоб сплясать перед нашим домом. Зароюсь-ка я в землю по самую шею, а голова пусть пропадает!..»

Дважды вокруг меня сыплет лютая шрапнель. Во рту кисло, в горле першит. Я закашлялся, но мой кашель обрывает резкий удар. «Меня — по морде?! — возмущаюсь я и со скрипом сжимаю зубы: — Зарежу!» Поворачиваюсь: в воздухе висит столб земли. Видо, укрыв голову, лежит в овражке на боку. Встряхиваю его, поднимаю.

— Что с тобой?

— Левая.

— Что левая?

— Не знаю, не могу встать.

— Сломана?

— Не знаю, вряд ли, но ты молчи, не надо меня к раненым.

Я тащу его в укрытие и оставляю, у меня нет времени о нем думать. Мелькает лишь мучительная мысль, то же ждет и меня. Артподготовка окончилась внезапно, и началась атака. Чтоб не подумали, что нас мало, надо погромче кричать и быстрее стрелять в настырно лезущие кресты. Я бросаю обе гранаты, чтоб больше на них не рассчитывать, хватит, в конце концов, экономить! Выпускаю обойму из пистолета и выскакиваю из укрытия, чтобы бить прикладом. Кто-то с силой тянет меня за куртку вниз. Заработала «бреда». Черный бьет из автомата, точно сеятель, невидимый в тумане. Чаушевцы поворачиваются и бегут. Некоторые ползут на брюхе, сверху их, точно гвоздями, приколачивают к земле пулями русские. У нас патронов нет. Смотрим на Мурджиноса. Он сидит, обхватив руками голову, может, спит. Надо куда-то уходить, ждать здесь больше нечего. Но если он не хочет, не надо — и без того мы устали.

III

Пока противник готовится, высчитывает при помощи приборов и карт, где и как забросать нас снарядами, тишина становится все напряженней и зловещей. Ни голоса, ни выстрела, чувствуется, все дошло до предела. Но что-то кроется и в этой тишине: будто с обрыва осыпается мелкий щебень, вроде бы шум шагов. Наши прикладывают к ушам ладони, вслушиваются, озираются: шум доносится сверху. Если нас окружили, то, как говорится, раздумывать не приходится. Две тени перелетают через овражек, скользят, одна за другой, вниз по откосу, прокатываются через убитых, на минутку задерживаются над торбами и патронными сумками и, кажется, повисают над раскоряченными ногами и отброшенными в сторону винтовками. Жду рева самолета: вместо него, как в насмешку, каркают вороны. За ними летит целая стая. Откос рябит от быстро мелькающих теней. За воронами спешат и другие птицы. Последними проносятся с чириканьем две волны воробьев. Догадываюсь: из леса, что у нас за спиной, бежит все живое перед надвигающейся на нас опасностью. Что ж, бог с ней, пусть движется, мы взяли наперед все, что нам причиталось.

На откосе перекликаются двое русских, потом доносится оживленный гомон, в котором не улавливаю того, что жду. Напротив, русские нашли повод для веселья. Лучше бы им притаиться до первого залпа, а потом уже шуметь. Знают и они, что лучше, но порой на них находит приступ какой-то лихости, когда им милее посмеяться над опасностью, чем бить ее по зубам.

— Не стреляют, — говорит Влахо. — Что с ними сегодня?

— Маврос! — заявляет Григорий, оставаясь за пулеметом.

— Что Маврос? Где Маврос?

— Подходит!

— Это они гам наверху говорят?

Григорий кивает головой.

— Ты хорошо понял?

— И ведет подкрепление, — и Григорий рукой показывает, с какой стороны.

Смотрю на него: не шутит. Он никогда не шутит, и лицо у него всегда невозмутимое. Если верить в то, что говорит, то почему он не радуется? Хотя бы за раненых, если не за нас и не за себя, — нет, Григорий не развеселится и тогда, когда доберется живым в свой родной колхоз на Волге — слишком много страданий выпало на его долю.

Сверху никто не появляется, но что-то произошло, и все это знают. Греки один за другим встают, лица в копоти, без кровинки, губы потрескались, рот с обнаженными клыками, подобие улыбки. Это вся их радость — усталая и нельзя сказать, что красивая. Похудели они и подурнели. Вуйо и Черный переговариваются знаками и сбегают под откос к убитым. И только когда они начинают снимать с них патронташи, я соображаю, что там, возможно, есть и гранаты и другое оружие. Бегу и я, едва передвигая ноги. Я здесь не один. Притихшие было раненые скулят от страха.

Я выбираю неподвижное, бездыханное тело, с кровавым месивом вместо лица, ему я уже не могу сделать больно. Отстегиваю ремни с патронташами и, чтоб не терять времени, сую в торбу. Избегая смотреть на кровавое месиво, поворачиваюсь, чтобы уйти. Рядом лежит раненый, он смотрит на меня и щерит черные зубы:

— Неро!

— Нет воды, нет неро! И сам бы напился.

— Неро! — упорно твердит раненый. — Неро! Неро! Неро!.. — Протягивает ладонь, просит.

На ладони карманные часы с короткой цепочкой. Это он мне предлагает за воду, догадываюсь я и в ужасе прячу руку за спину. И, в гневе забыв, с кем и где разговариваю, ору:

— Нет у меня воды! Откуда у меня вода? Все мы страдаем от жажды, все, понимаешь? Нет! Нет! Дал бы тебе даром, не стал бы торговать.

Протянутая рука опускается. Часы выскальзывают из судорожно сведенной кисти на землю. Раненый лежит, закрыв глаза. Губы шевелятся, он перебирает пальцами. «Щупает, — думаю я, — еще скажет, что я его должник, взял у него часы, как запросто взял бы он у меня или у кого другого. Да так и подохнет, унеся на тот свет на меня обиду». И хоть я не верю в существование того света, поднимаю часы и кладу их в судорожно сведенную ладонь. Часы снова соскальзывают на землю…

Тупой хлопок пистолетного выстрела где-то рядом вычеркивает его у меня из памяти. Я оглядываюсь: Влахо Усач, держась рукой за живот, с удивленным лицом пятится и как-то боком опускается на колени. И только тогда, кривясь от боли, выдавливает:

— Бей его, чего смотришь, Нико! Ослеп, что ли?

— Кого?.. Не вижу.

— Он тебя видит, как и меня. Посторонись. Беги! В тебя целит.

— Куда бежать?

— Куда хочешь, в сторону, быстрей!

Я озираюсь, вроде и не сплю, а похоже на сон. Разница лишь в том, что во сне каким-то образом все всплывает на поверхность, тут же ничего всплыть не может. Бежать просто, очертя голову, причины нет, да и не нравится мне это вовсе. Пистолет мой наготове, палец на гашетке, но я не знаю, куда стрелять. Неподалеку лежит на животе труп с небольшим горбом, уронив голову на ладони, длинные черные волосы закрывают ему лицо. Другой, за ним, лежит на спине, он может стрелять только в небо. Всадить каждому по пуле и снова их убить?.. Косматая голова чуть сдвинулась, из-под черных волос блеснул никелированный «вальтер»… Влахо стреляет. Над разможженными руками поднимается голова, волосы забрызганы кровью — сплошь кровавое месиво. Качая головой из стороны в сторону, он визжит. Целюсь, чтоб его добить, и чувствую, как дрожит у меня рука. Мне не страшно и нисколько его не жаль, напротив, я спрашиваю себя: зачем сокращать ему страдания? Пусть остается так лежать, проклиная себя и служа предостережением для других.

— Погоди-ка малость! — говорит Васос, он знает, что делать.

Подходит со спины, замахивается и бьет изо всей силы прикладом по затылку. Голова зарывается носом в песок. Из-под нее поднимается облачко пыли. Мозг червивой массой выступает на волосах и попадает на приклад. Васос вытирает его о землю, смотрит, не осталось ли следов, и снова вытирает его о китель мертвеца — приклад чистый. Мы подходим к Влахо. Он лежит на боку, запрокинув голову.

— Куда тебя ранил?

— В живот, кишки вроде не задело. Выдюжу, останусь живым.

— Само собой, не так-то просто уйти с этого света.

— Напрасно только сливы съел…

— Пустяки, всего три штуки.

— Лучше бы ничего не есть.

— Ни черта тебе не будет.

— И я думаю, обойдется, но на всякий случай возьми мою бритву — пригодится. И блокнот из кармана возьми, там все, что надо, записано. И отнесите меня отсюда, тут уже воняет.

Васос приказывает двум грекам, что постарше, отнести Влахо. Положили его на одеяло. Прощай, Влахо! Если доведется, встретимся, а нет, что поделаешь. С безоблачного неба безжалостно палит солнце. В его ослепительном блеске недвижимо висит дым, наверное пороховой. Он ест глаза, и я, точно в тумане, спотыкаюсь и забываю, в какую сторону идти. Действительно, воняет, и не только трупами, но и порохом, испорченным салом и паленой шерстью. А к тому же нет-нет да понесет вдруг смрадом кишок. Надо поскорей удирать. Иду вниз, не потому только, что туда же направляются и другие, просто так легче идти. Лезть в гору, пусть бы даже меня тащили, я не в силах. От усталости не могу поднять головы. Не могу и смотреть, даже противно смотреть. По шуму шагов определяю, куда идут другие, и тащусь за ними. Тем-то и хорошо идти в колонне: не надо ни смотреть, ни думать. Можно на ходу подремать и даже поспать, всегда найдется кто-нибудь, чтоб тебя остановить или потянуть куда надо.

Ну вот мы и добрались, воздух стал почище, и дышится легче. Откосы, точно ступени, спускаются к равнине, откуда доносятся ароматы пшеничных полей. Настают минуты просветления, когда я, как мне кажется, узнаю местность. Откуда я тут все знаю? Здесь мы проходили прошлой ночью, а думается, было это так давно. Карабкались на заре, и желание забраться под ветки и поспать пять минут, точно боль, пронизывало мне мозг. Это Душко сказал, пять минут, а я согласился, что больше и не нужно. Колонна же двигалась дальше, и мы вместе с нею. Минометы бьют куда-то через нас. Гвоздят по горе с мертвецами, не нравится им ее красный цвет, это он во всем виноват. Затрещали и пулеметы, молчит только наша «бреда», должно быть, опять испортилась, а Душко, чтоб ее исправить, нет. Отдыхает Душко, прилег на пять минут, чтоб появиться потом под другим именем и в другом обличье. А мне надо перебегать через поля, падать, стрелять, перескакивать через стены межей и канавы с мокнущей в них коноплей. Нет Вуйо, нет Черного и Григория, в суматохе потерял и Васоса. Иду с незнакомыми, для них я чужак, но это мне нисколько не мешает, только бы куда-то идти.

Внезапно дает о себе знать «бреда», когда приутихли минометы за нивами. Это неподалеку, минутах в десяти ходьбы. Перебежать всего с десяток межей — плохо лишь то, что и наши не станут сидеть на месте. Пока я раздумываю, двинуться мне туда или нет, в долине появляются люди в желтых кителях, с перекрещенными на груди пулеметными лентами. Залп заставляет их метнуться к оврагу, другой залп бросает к запруде. Какое-то время они, точно перепуганная скотина в загоне, кидаются из стороны в сторону, потом один за другим поднимают руки. Сверху им обещают помилование, приказывают бросить оружие и подходить по одному. Послушные, как ягнята, они готовы сделать все, что прикажут, но это не очень им помогает. Наши оборванцы при обыске дерут кого за волосы, кого за усы, а то хватят прикладом, так что тот вскрикнет, или ткнут в бок дулом винтовки. Сначала избили до крови, потом стало жалко и принялись перевязывать раны и раздавать аспирин. Наконец построили по двое и под конвоем повели.

— Будете нас убивать?

— Нет, сначала будем вас судить!

— Погибли мы!

— Нас повесят!

Закуривают, затянутся раз, другой и бросают сигареты. И дышать, похоже, разучились: наберут сразу много воздуха и с трудом его выдыхают. Глаза наливаются слезами, обидно умирать молодым, обидно, что не верят им, какие они хорошие раньше были. Один все озирается по сторонам, в поисках удобного для побега места. Конвойный растолковывает, что из этого ничего не получится, и стягивает ему за спиной руки его же ремнем.

Кто-то смеется над происходящим; кто-то разглядывает свои ногти, притом лицо у него до того тоскливое, словно обнаружил недостачу. Пока я за ними наблюдаю, пред глазами проходит наша группа из Колашина: чувствую слепящее солнце, слышу позвякивание кандалов, оговоры земляков и проклятья вдовы Шимуна: «Чтоб никогда вам дома не увидеть!» И стараюсь поскорей уйти, не смотреть на них и не вспоминать, но колонна длинная, и то и дело кто-нибудь спрашивает:

— Как будете нас убивать?

— Где?..

Я кидаюсь на другую тропку: тут тень, земля влажная, видны следы копыт. По мокрому добираюсь до источника — у воды толпятся наши.

IV

Вступаем в раскинувшееся над равниной село, не богатое, но и не бедное, без помех и без приветствии. Никогда раньше наши сюда не заходили. На перекрестке стоят мальчишки и подозрительно на нас поглядывают. И деревья за оградами подозрительно машут ветвями. Нет ни собак, ни петухов, заперты по курятникам куры, чтобы какая не пропала. Смотрю с грустью на колонну — не подготовились мы к встрече: люди хромают, шаркают изодранными ботинками и по привычке стараются идти обочиной, где растет трава и где мягче ступать. Отпоровшиеся заплаты полощутся за спиной, напоминая о вечном вероломстве, которое так и норовит уловить момент, чтобы нам всадить в спину нож. Не помогает нам даже то, что у нас за плечами винтовки, — не очень-то мы похожи на победителей. А тут еще сбивают с панталыку дома со сверкающими стеклами, кухонные запахи, блеск дверных ручек, зеркальные шкафы, виднеющиеся в глубине комнат, и внушают мысли, что здесь процветает бог знает какая высокая культура, которую мы подавляем своим приходом. А в общем-то, никакой культуры здесь нет, а одна лишь теснота — плюнуть некуда, навоз, блохи, хлам, иконы и святая водица. И все-таки хорошо бы остаться здесь дня на два, на три, а то на целую неделю, здесь, где и для ослов есть крыша, еда, вода и отдых…

Лужайка перед школой, отведенная для привала, черна от людей и оружия. Григорий сидит у пулемета, не знаю, как уж он добрался раньше меня. Вуйо Дренкович не спит, ждет меня под стеной, усталый и злой от ожидания. Черный и Михаил спят, и он на них смотрит с завистью.

— Где ты, в конце концов? — кричит он. — И что делаешь?

— Нога за ногу, и застряло войско.

— Лучше уж не отбивайся, как паршивая овца! Нам и так уже больше некого ждать.

— Что, Видо в госпитале?

— И Видо, и Влахо.

— Знаю, Влахо дал мне бритву.

— Еще один такой бой — и с нами все кончено.

— За каждую победу приходится расплачиваться, даром они не даются!

— Сейчас я малость подремлю, а ты уж сам думай!..

Он надвигает шапку на глаза и тут же начинает похрапывать. Перед глазами у меня какой-то серый туман, ни сон ни явь.

Жители все-таки собираются — будет представление!.. Парни пришили на рукава ленты с буквами ЭПОН [42] и ходят козырями вокруг девушек. В толпе мелькают характерные лица — даже не верится: вот старушка, словно только вчера прибыла из черногорской деревни, стоит себе и прядет, трактирщик с брюшком, подозрительно всех оглядывающий усач рядышком с попом, и покрытые коростой дети, и беременные женщины — все как в Черногории… Эти сельские сходки, в сущности, ничего не стоят: приходят поглазеть на фокусника, а им подсовывают фразеров. И всякий раз надо снова доказывать, что ты существуешь, а они замечают лишь то, что ты с каждым разом еще более оборван. Впускают в одно ухо, в другое выпускают — ждут третьего чуда и дождутся на свою голову. Кладу голову на ранец, и в тот же миг мир растворяется в серую массу. Не остается ничего — ни деревьев, ни тоски, — пространство, время, огорчения сгинули, растаяли в изменчивой мгле.

А под ее покровом возникает «подземный мир», тот самый, о котором давно предполагали и долго не знали, где он находится. Главное в нем: попирать ногами, вертеться и топтаться на месте. Немало таких, кто наступает друг другу на пятки, но после третьего круга это становится бесконечным и очень страшным. Другие кричат. Кричат: «Убийца!..» Неужели миновало то время, когда выше всех прочих поднимали убийц?.. Прошло, кажется, потому что снова кричат: убийца, убийца — и ужасаются, как до войны. Кому же это кричат?.. Может быть, мне, ведь и я убийца? Хочу поскорей вскочить и не могу, не на что опереться, земля уходит из-под ног. Наконец нащупываю ее коленом и при помощи винтовки вскакиваю.

— Кто меня зовет?

Вуйо хватает меня за ногу.

— Ты куда?

— На кого это кричат?

— На чаушевцев, знают здесь некоторых, они местные.

Узнать их легко, это давешние. У одних забинтованы головы, но бинты успели уже запачкаться, у других связаны руки, чтоб не «баловались». На них плюют. Женщины норовят пырнуть веретеном. Мальчишки исподтишка швыряют камни и делают вид, что не они. На стене стоит девушка, лицо у нее спокойное и вроде бы безразличное, но она пинает ногой под ребра каждого проходящего мимо чаушевца, а лицо остается все таким же спокойным, дескать, я не я. Таковы люди — отражение природы и сама природа, — нет у них милости к побежденным. Стихия, как и все прочие, только помельче и побурнее, а мы, что хотим ее укротить и приручить солью разума, лишь пена на ее волнах. Старуха с распущенными седыми космами визгливо кричит и указывает на кого-то пальцем.

— Сына поминает, — говорит Вуйо. — Это, что ли, ее сын?

— Нет, этот увел ее сына.

— Пойдем поглядим, как их будут судить.

— Почестней, чем они нас.

— Хочу наконец и я это видеть.

— А я не хочу, устал.

Поднимаются и другие. Наступает тишина. Смотрю им вслед, а мне кажется, будто я взбираюсь на гору Хаджи Байрамле. Черный и Видо спорят, в какой стороне Левкохори, спорят долго, а где-то внизу шумит на холостом ходу водяная мельница. А они все спорят и говорят, говорят… Поднимаю голову: молодые парни несут гробы. Черный, Михаил и я идем за ними на кладбище. На могилах стоят глазурованные глиняные кувшины с желтыми узорами и зелеными цветочками. В каждом вода, чтобы мертвый не испытывал жажды. Пока поп в рясе неторопливо и важно талдычит бесконечные молитвы, иду в церковь. С десяток святых, в основном из одного клана, ни дать ни взять президиум, что сам себя выбирает, теснятся на иконостасе около женского лика с младенцем. Кое-кто обозначен именем, прочие, менее важные, остались безымянными: кто знает, кто они и как сюда примазались?

Спускаюсь в церковные подвалы, где в прохладе почиют выкопанные из могил кости. Классовость и тут строго разграничена. Одни кости уложены в гробы из мореного дуба, окованные серебром или металлом, другие — в простые, некрашеные, сколоченные из еловых досок, с замками и без оных. Кости бедноты, сваленные в потемневшие худые мешки, желтеют сквозь дыры. В нишах и двух углах высятся груды костей семейств, которыми уже никто не интересуется.

Выхожу. Гробы стоят у могил. Оратор пронзительным голосом отдает последнюю дань погибшим. Каждая его вторая фраза начинается со слова «свобода» — я боюсь, как бы мне не набило оскомину это слово, уж слишком он им злоупотребляет. Подобно попу, он затянул свое выступление и, кажется, даже перещеголяет попа. Упоминая фашистов из Стефанины, он грозит кулаком. Я что-то не видел его, когда мы бились там с фашистами. Потом он перечисляет имена и подвиги убитых греков и русских. Серба Душко Вилича он оставляет для пущего эффекта под конец. За это я сразу все ему прощаю.

На обратном пути кое-кто останавливается у источника и заводит разговоры с девушками и накрепко к ним прилипает. Удивляюсь, как им не стыдно: каждый шов у них просит каши, заплата сидит на заплате. А Черный опять находит окольную дорожку. Вуйо еще не вернулся с суда. Григорий никак не может расстаться с пулеметом. Перед школой, на смятой траве, почти никого нет, вскоре расходятся и последние. Остаются лишь чужаки — а это я. Расстилаю одеяло на корни акации и вытягиваюсь. Неважно, что бугры, да и непривычно без них. Какое-то время сплю без сновидений, потом мне начинает досаждать пес из сожженного селения: бежит на грех лапах за нами, перегонит и давай выть. Кажется, я просыпаюсь, открываю глаза: нет ни табачного поля, ни задымленных печных труб, не пахнет горелым, а пес продолжает выть. Поднимаю голову, нигде его не видно. Наверное, заперт, голодный: успокоится ненадолго и опять затягивает ту же песню.

Вернулся Вуйо. На суде не обошлось и без смеха, рассказывает он, но над чем смеялись — толком не понял. Женщины первыми развязали языки — жаловались, кто что сделал, а за ними и мужчины. Каждый высказал в глаза, что думал. Так и разобрались.

— И что же с ними будет?

— Кой-кого уже повели в овраг.

— А остальных?

— Наверно, возьмут в батальон: надо как-то его латать… Тебе что, не нравится?

— Мне многое не нравится. Уж очень просто стало быть солдатом! Беги туда, и не знаешь куда, только бы вместе. Одних хоронишь с воинскими почестями, других расстреливаешь с издевкой — и все дела!

— А что бы ты хотел?

— Так делают и те. Ведь это глупо!

— Глупо — не глупо, а это война, братец ты мой!

Приходит Черный и приносит слив. Угощает. Я не хочу брать, а он удивляется, все, мол, из рук вырывают, а ты отказываешься. Запах вареного мяса вызывает звяканье котелков и ложек. Я получаю свой обед и съедаю его. В овраге гремит залп, за ним отдельные выстрелы «милосердия». Мы отдыхаем, чиним одежду, закладываем дыры на подметках. И когда в три часа становимся в колонну, выглядим почти прилично. Греки и русские заводят песню, нас провожают пожеланиями: «Счастливого пути!»

Дорога идет вниз и снова поднимается. Со стороны Яницы и Кердзилии подувает ветерок. Проходим километров десять, и нас встречает блеском стекол в лучах заходящего солнца Стефанина. В колонне с ненавистью рычат:

— Последний раз блестишь!

Растянувшись в цепь, в напряженной тишине перебираемся от межи к меже. У околицы начинаем постреливать, чтоб вызвать ответный огонь и определить, где неприятель. Никто не отвечает. Фашисты убежали, и село напоминает обессилевшее животное, которое готово ластиться, да не знает как.

— Спалить все! Спалить, фотия! — кричат греки и предлагают это сделать нам.

— Зачем палить? — кричу я. — Это не дома фашистов.

— А как они сжигают наши? — спрашивают.

— Ты чего вмешиваешься? — возмущается Черный.

— Нынче у него мозги набекрень, — замечает Вуйо. — Изображает из себя ангела.

— Есть у них кому сказать, что делать, — говорит Черный.

— И следует все сжечь, — кипятится Вуйо. — Пусть запомнят, как убивать раненых на Янице.

Я молчу, пусть запомнят, твержу про себя, нет тут места ангелам. Давно мы сталкиваемся со злом, вот и заразились и не отстает оно от нас ни на шаг. У реки копошатся люди, с опозданием прикрывают хворостом добро. Тут же подоспевают заметившие это и обнаруживают ямы. Начинается драка из-за свернутого в рулон ковра…

Дымится уже в разных местах, слышится потрескивание огня, по кровлям гуляет красный петух. От жара и огня лопаются стекла, языки пламени лижут печные трубы, которые быстро покрываются копотью.

В гору колонна двинулась с шумом и гамом. На плечах тюки полотна из магазина, одеяла и плащи. Если спросишь, зачем это, скажут: для госпиталя. Дай боже, чтобы госпиталь получил половину. В руках горшки с медом. По дороге мед выгребают пятерней, как лопаткой штукатура, а пустую посудину запускают вдоль откоса в пропасть. Останавливаемся на привал. Кто-то забренчал на тамбурине, и тут же закружилось коло.

Держатся липкими от меда руками, а на спине покачивается добыча.

Прощай, зеленая земля

I

С подножья Кавалариса, где дневал наш батальон, мы движемся на юг по извилистым отрогам Кердзилии. Безлунная ночь освещает нам дорогу фиалковой пылью и звездными искрами. В воздухе пахнет то горными травами, то увядшим от долгой суши папоротником, то морем, лавром и вереском с залива Орфана. В стороне, точно черный стог, исколотый рогами и вилами космоса, осталась Яница. Южнее темнеет громада с вытянувшимся далеко в сторону отрогом, видимо Трикомба. Столько раз ее поминали, и все получалось, будто она некое чудовище, змей-горыныч, будто нет ее горше. Но Трикомба мне не кажется страшной. Мы как-то в спешке через нее вроде бы уже переваливали, когда нужно было обойти Струмицу. В ту пору не было времени толком ее разглядеть, потому она и осталась в нашей памяти зачарованным царством из сказки. И вот сейчас, на прощанье, вижу ее издалека в темноте лучше, чем среди бела дня, когда мы карабкались по ней, обливаясь потом.

Возле Папарахии выходим на шоссе, что ведет на Стефанину. Но поскольку совесть у нас нечиста, сворачиваем на юго-запад, чтобы уйти от причитаний и запаха гари сожженного села. Пока спускаемся среди виноградников в равнину, ощущаем крепкий дух табачных полей Аретузы. Мучаюсь и никак не могу вспомнить, о чем говорит мне это имя: об Артемиде… Сиракузах… источнике прозрачной воды и о любви с таинственным сиянием…

Мурджинос напоминает: нимфа Аретуза, в которую смертельно влюбился Алфей, сын Океана и Тефии, убежала от него на какой-то остров близ Сицилии, где обернулась источником. Алфей же превратился в реку, нырнул в море и, вынырнув на острове, соединил свои воды с ней.

— В общем, — заканчивает Мурджинос, — поэтическое объяснение движения вод и подземных рек.

Оборачиваюсь, чтобы посмотреть на село. Нигде ни огонька, вижу только белесое пятно. Может, это и не село, а игра ветвей и ночного неба?

Какое-то время идем по шоссе, на Врасну. Справа к нам придвинулся берег реки с деревьями. Оттуда, через жнивье, время от времени тянет болотом и гнилью.

— Что-то далеко мы на юг подаемся, — замечает Стевица.

— Не волнуйся, — говорит Черный, — они знают!

— Не сомневаюсь, что знают, но есть и другое задание. Не люблю сразу браться за два дела. Это палка о двух концах. Наверняка запоздаем.

— Не можем мы опоздать, — возражает Черный. — Сын да дочь — день да ночь.

— Там у них ночью тихо, а днем лихо!

— Если до сих пор остались живы, переживут еще два дня.

— Если б ты знал, до чего длинный может быть один день!

— Знаю, был я и там, где день длиннее года. И Нико тоже был, спроси его.

С нами идет сапожник из Салоник, тот самый, что говорил на могиле речь. Верней, мы его сопровождаем, и это главная наша задача, а потом уже все другое. Он довольно приятный человек и весельчак. В течение двух часов он сыплет как из рукава анекдоты. Это преимущественно веселые приключения с фашистами, которых ловили в салоникских курятниках. Раза два засмеялся даже Григорий, а такого еще никто не запомнил. Под шутки-прибаутки, как под гусли, шагаем беззаботно и напоминаем не партизан, что пробиваются в опустошенный войной вражеский тыл, а веселую ватагу сорванцов, которая бродит по ночам и ворует арбузы или виноград. Почему бы и нет, если он уже начинает поспевать?.. Хочется человеку отвлечься от бесконечных засад, стрельбы и отступлений, стало ему скучно до тошноты. Нам повезло, по крайней мере так думали в батальоне и даже нам завидовали, поскольку мы избавились от длительного отдыха, напоминавшего карантин.

Прохлаждались мы около недели, даже чуть больше. Видо и Влахо за это время поправились, выписались из госпиталя и пришли к нам. Отдых, собственно, запланирован не был. Бригаду готовили к переходу через Стримон и к вторжению в районы Серрэса и Драмы; и тут что-то не получилось с переходом: то ли неудачно выбрали место, то ли нас обнаружили и готовились устроить кровавую баню — во всяком случае, ждать нам осточертело. Чтобы скоротать время, мы ходили по селам, где распевали песни и кричали «ура» перед портретами Сталина и Сарафиса [43]. Охрипнув, не знали, что делать дальше. Мы ели и спали, загорали на солнце и спали, чистили оружие и спали, били вшей и спали. Спали в густой тени каштанов и редкой тени маслин, дремали у развалин, в кустах, в пещерах и на утесах, глядя на море. Отоспались за все бессонные ночи и выспались на месяц вперед. Наконец сон стал для нас синонимом скуки, а отдых — мучительной расслабленностью. Единственным нашим развлечением оставалось критиковать еду, но и это надоело.

Несколько дней тому назад крестьяне привели из Саиты Стевицу Котельщика. Вся кожа у него была вытатуирована колючками ежевики, в которой его нашли. Кроме кожи, костей, копны спутанных волос и нескольких связанных друг с другом тряпок на теле, был еще и повидавший виды обрез с пятью патронами в магазине. Стевица бежал еще до нас из давломельского лагеря и оказался в краю озер. Фашисты напали на их партизанские группы, которые действовали северней церкви св. Николы и в окрестностях Сиврии, тогда же, когда и на нашу бригаду. Отступали к Карабунару, потом к Бекирлию. Бились не щадя сил, бились и после, и вдруг исчезли. Единственный живой свидетель, Стевица по прозванию Котельщик, полагает, что остались раненые и, подобно ему, прячутся в зарослях ежевики да в овражках. Начальство забеспокоилось и решило предпринять поиски. По ряду причин выбор пал на Мурджиноса.

Стевица хромает, он устал и дремлет на ходу. Чтоб не заснул, Черный и Вуйо засыпают его вопросами:

— Ты чего себе такое имя выбрал: «Котельщик»?

— Не имя это, а прозвище.

— А почему котел?.. Родич у тебя котельщик или котел у кого украл?

— Я воровал консервы, когда работал на Афаэле.

— За консервы тебя бы прозвали «консервщиком», а не «котельщиком».

— Я прятал консервы в котле для еды. Опускал их в баланду, что оставалась на дне, и так проносил в лагерь, чтоб не нашли охранники.

Поначалу я думал, что он глуп, но ошибся. Он комбинатор, а подобные люди в чем-то ограниченны. Даже не ограниченны, просто их мозг работает в другом направлении: не любит затруднять себя запоминанием имен, названий, лиц. Люди для них лишь средство для осуществления цели, все прочее неинтересно и несущественно. Иначе невозможно объяснить то, что из десятка наших людей, с которыми Стевица вместе был на Сиврии, он не помнит почти никого. Неясно вспоминает Шумича, Ибро, часто их путает и не уверен, один это или два человека. Узун, по его словам, погиб и похоронен у озера в Лангаде; Жарко Остроус был тяжело ранен и покончил с собой, чтоб не мучиться. Когда спрашиваю его о Билюриче, он, пожимая плечами, замечает:

— Слыхал, будто кого-то звали Миня или Мня, а может, Муич или что-то вроде этого, но Билюрича не знаю…

Врасненское шоссе сворачивает куда-то в сторону, мы его оставляем и идем по тропе. Впереди чернеет лес. Наверно, и Миня Бшиорич здесь проходил, может, и сейчас где-то в лесу, уж очень он мне кажется улыбчивым и благосклонным. Здорово получилось бы, если бы Миня вдруг крикнул: «Стой! Кто идет?» Не помню, какой у него голос, когда кричит. С жандармами он дрался молча — и все равно узнал бы, всегда есть что-то помогающее узнать голос. Наверняка узнал бы, как и он меня. Вот бы удивился!.. А может, он раненый лежит где-нибудь в пещере над рекой и в полусне слышит, как мы проходим мимо, и говорит товарищу: «Погляди-ка, кто там проходит, только не стреляй, это наши, слышал знакомый голос…»

В Вамвакии залаяли собаки, фашистские дозоры наобум подняли стрельбу и осветили ракетами шоссе и верхушки деревьев. Когда все утихло, мы продолжили путь. В воздухе чувствуется влага близкого озера. У насыпи перед шоссе пожимаем руку сапожнику из Салоник и его двум провожатым — они идут в Ариего Хортиати, а может быть, и в Салоники. На этом свете, наверно, мы уж никогда не встретимся; а на том тем более.

Ждем минут с десять, пока они перейдут шоссе и выйдут на поле. Слушаем филинов, курим, пряча сигареты в рукава. Потом идем на запад. Река точно сгинула, кто знает куда и когда, нет ее больше, и все. Осталось шоссе, за ним виднеются кровли поселка. Шоссе снова раздваивается, как говорят, и мы сворачиваем в сторону Микри Волви. Кругом белеет песчаная земля, разделенная сетью меж, и потому напоминает высохшее озеро. С левой стороны поблескивает озеро Волви, не знаю, Малое или Большое, только похоже оно на звездный луг. Вдали, где, по моим предположениям, должна быть Стагира, всходит луна и освещает голое дерево, часть озера и берег. Стевица останавливается, хлопает глазами и узнает гору, через которую недавно переваливал. Названия, разумеется, он не помнит, да и не представляет себе, что у горы может быть название и кто-то может требовать его запоминать… Лунный свет заливает уже весь берег. Из темноты выныривает монастырская колокольня в окружении кипарисов, потом появляются камыши. Кое-где между дорогой и берегом чернеют снопы камыша, заготовленного для циновок. Запахи, окружающие меня, напоминают мне чифлук Хаджи-Бакче.

— Хорошо бы здесь остановиться на денек, — говорю я.

— И покупаться! — добавляет Видо.

— Я против, пока еще не сошел с ума, — ворчит Черный.

— Почему? Рядом монастырь, значит, место безлюдное.

— Они-то как раз по безлюдным местам нас ищут.

— Если не любишь купаться, сиди себе спокойно в холодке.

— Я люблю, чтоб за спиной у меня было надежно.

— Вот и садись спиной к монастырю.

— Нет, лучше уж устроиться там, на пригорке. Оттуда виднее.

Спорим какое-то время и стараемся привлечь на свою сторону Мурджиноса. Он колеблется, берет то одну, то другую сторону, наконец побеждают разум и осторожность. Неподалеку от монастыря мы сходим с дороги и направляемся песчаной равниной к горе. Грунт неровный, как оказалось, весь в рвах и ямах, порой глубоких, из которых когда-то брали песок, теперь они поросли терносливом. Песок искрится и белеет, за нами остается, точно вспаханная плугом, борозда. Пройдя с добрый километр, а может, и больше, мы добираемся до половины горы. В сущности, здесь две горы, наподобие двух ступеней, издали они кажутся одной. Над первой ступенью простирается пологая терраса, а у подножья верхней — зеленеет лес. Небольшой, примерно такой же, как у Вамвакия. Может быть, Миня Билюрич тут? Что-то на меня нашло, все мне кажется, он где-то близко. И я прошусь в дозор. Со мной идут Вуйо и Спирсе. Отыскиваем тропу, идем, оглядываемся, любуемся озером, как оно поблескивает среди белесой равнины с замершей у самой воды колокольней.

II

С кручи нас заметили филины — для них это повод начать перекличку и завести бесконечные разговоры. В их голосах слышатся и детское любопытство, и женская страсть поделиться неожиданными опасениями о чем-то неведомом, что к ним приближается. Пока их слушаю, мне кажется, что в них говорит разум или общественный инстинкт — они в близком родстве, если не одно и то же, — только что проснувшийся, проклевывающийся, бессильный, связанный по рукам и ногам, запуганный и обуреваемый страхом перед неосознанной действительностью. То, что их взволновал наш приход, доказывает, что с вечера там никого из людей не было — значит, и Мини Билюрича с товарищами. Но я упрямлюсь и не хочу верить в эту примету. Забираюсь в чащу и раздвигаю руками ветки, кидаюсь к теням, которые напоминают замаскированные двери землянки… Как-то дождливой темной ночью, когда перед носом не было видно и пальца, я разыскал Ивана Видрича и Ладо — так почему сейчас, при ярком лунном свете, не найти Миню Билюрича?.. Кое-где кусты раздвинуты, такие проходы напоминают обновленные войной заросшие тропы — напрасно по ним идти, они только увлекают в волчью глухомань.

У лужи, где скрытый источник напоил землю, натыкаемся на следы кованых сапог — по ним не узнаешь, наши это люди или нет, все мы сейчас одинаково подкованы. Перейдя болотце, продолжаем поиски. На полянке разоренный муравейник, бомба вспорола его, как рогом, и разметала во все стороны. Под ветвями елей окоп, около него кротовые кочки, между ними разбросаны гильзы. Свеж еще след пули на березе. Откуда-то налетела птица и испуганно шарахнулась. Явилась точно злой вестник — огорчаюсь я. Если птица может лететь, куда хочет, заяц бежать, куда вздумается, могу и я позвать Миню Билюрича. Зову испуганным, чужим голосом, будто стыжусь кричать на чужой земле. Жду — ничего… Тишина, и нарушает ее лишь наше сдерживаемое дыхание, и чудится мне, жадная пустошь впитывает безвозвратно в себя все, кричи не кричи. На другой полянке зову Ибро и Владо Шумича — никакого ответа.

— Эти безответные зовы напоминают мне вопли, — говорю я.

— Почему вопли? — спрашивает Вуйо.

— Мне кажется, я зову мертвых.

— Не каркай!.. Это не единственный лес.

— А мне втемяшилось в голову, что в этом!

— Не так-то просто найти, если б и недавно тут он побывал. Сразу не найдешь!

— Или сразу, или никогда!

Просыпаются и поднимают грай птицы; перелетают с ветки на ветку. Повстречавшись с рассветом, тускнеет и становится мутным лунное сияние, хмурится и заря. Листья грязно-свинцовой окраски кажутся жесткими и небрежно скроенными из картона.

С тяжелым сердцем соглашаюсь покинуть лес: надежды нет! Не предполагал даже, до чего за нее цеплялся. И что-то тянет вернуться и остаться здесь навсегда. Иду за Вуйо, спотыкаюсь и теперь понимаю, до чего гадки земля и небо, когда утеряна всякая надежда. Берега в бессмысленных излучинах. Озеро сплющилось и кажется в сумрачном просторе мутными помоями. Бурая земля на той стороне, изрытая узкими муравьиными тропами, мрачна. Села, где лгут, сплетничают, ворожат и ставят своим покойникам на погосте кувшины с водой, будто покрыты паршой. Монастырь с его бородатыми монахами, лампадами, аллилуйщиной и обглоданными подхалимными поцелуями образами отодвинулся на тысячу лет. Песок сер, а на нем лежат, как мертвецы, снопы камыша. Над водой, под небом, летят три глупые птицы, мерзкого цвета. Вот они уже меньше мухи, потом превращаются в точки, зернышки копоти и в ничто. Как и человек!

Мы возвращаемся. Григорий сидит на песке и смотрит в небо, словно спрашивает: «Кому это нужно?» Молча опускаюсь рядом. G ним можно сидеть часами, не проронив ни слова. Вокруг разговаривают, курят. Кто-то спохватился и вытряхивает из ботинок песок. Откуда-то доносится рокот мотора, то ли с неба, то ли с озера. Решаем, что с озера, и тщетно высматриваем моторную лодку. Наконец кто-то замечает на шоссе грузовики. Их три, но Мурджинос бледнеет: направляются в село, а он послал туда вестовых. Если вовремя не уйдут — их схватят, замучают, а там уж пошлют во все концы погоню.

У срезанного камыша передний грузовик сворачивает на песок, делает полукруг, снова въезжает на шоссе и останавливается. Другие грузовики проделывают то же самое, словно у них не было до сих пор возможности развернуться. Лицо у Мурджиноса обретает прежний цвет: в село не поедут и не узнают, что мы здесь, а это главное.

— На занятия приехали, что ли? — замечает Черный.

— Нет, за камышом, — говорит Вуйо.

— Для чего им понадобился камыш?

— Спроси господа бога! Им вечно что-нибудь нужно. Глаза завидущие, руки загребущие. Удивляюсь, как они еще не собирают и не вывозят в свою Германию дерьмо.

Немцы выходят, строятся, они в шлемах, кой у кого поблескивают на груди металлические пластинки. Окружают третью машину, опускают задний борт и выталкивают какую-то мелюзгу, видимо подростков, — в белых рубахах u брюках разного цвета.

— Штатские, — замечает Влахо. — Не иначе из лагеря.

— Хорошо бы им помочь, — говорит Видо.

— Помоги самому себе, если можешь, — ворчит Черный. — От собственных вшей защититься не можешь, а не то что другим помогать!

— Вон, берут лопаты, — замечает Влахо. — Это они за песком приехали.

— Нет, не за песком, — сомневается Вуйо.

— А за чем же?

— Не ездят за песком в закрытых грузовиках!

— Не знаю, закрытых, незакрытых, сам видишь, копают.

В самом деле, неподалеку от шоссе роют канаву. Мурджинос смотрит в бинокль и кусает губы. По лицу пробегает судорога, как от боли в животе. Вдруг он вздрагивает. Три маленькие тени, три рубашки отделились и побежали по равнине. Словно состязаются, кто первый, и хоть бы бежали в одном направлении, а то мчатся в разные стороны. Игра у них такая, что ли?.. Я догадываюсь, в чем дело, когда поднимается стрельба. Мне припоминается Машан, брат Богича, только теперь он в трех лицах. Больше всего похож на того, кто убежал дальше. Первый залп отгремел без всяких последствий, как предупреждение или подстрекательство бежать еще быстрее. Другой гремит дружно и коротко. Один из бегущих падает ниц, поднимает верхнюю часть туловища, отталкивается ладонями от земли, словно хочет взлететь, и обнимается с ней. Другие два бегут не оглядываясь. Перескакивают через ямы, иногда падают в них, но тут же выкарабкиваются. Гремит впустую еще один залп, потом сбивают того, кто ушел дальше всех. Остался один. Я поворачиваюсь, выхватываю из рук Спироса автомат и качусь с горы, слышу, кто-то спускается следом за мной, но у меня нет времени оглянуться, да и боюсь я: сверху кричат, наверно, запрещают, значит, надо делать вид, что не слышу.

Скатываюсь на песок. Равнина передо мной безлюдная. Значит, упал и последний. От шоссе отделяются три солдата — идут по следам беглецов, чтоб не дать остаться в живых. Не жалеют труда, сбегают в котловины и снова выныривают оттуда. Двое в шлемах, третий в высокой офицерской фуражке. У офицера одна нога короче другой, он припадает на нее и потому отстает. Добрались до первого беглеца. Офицер тремя пистолетными выстрелами избавляет его от мучений. Ищут второго. Но он, не дожидаясь их, внезапно выскакивает из ямы и бежит пуще прежнего. С шоссе стрелять в него не решаются, опасаются попасть в своих, а эти трое трижды промахнулись. Что-то его влечет к нам, бежит, раскрыв рот, — на шее рана, и кровь стекает ему на грудь. Кидается в укрытие и видит Черного.

— Вы кто? — кричит он, ворочая глазами, и хватает в горсть песок, чтоб защититься.

— Не бойся, свои, фавасе, — успокаиваем мы его.

— Всех перебьют! — выдавливает он, тяжело дыша.

— Кого?

— Тех, что копают! — И вытягивается на земле. Он сделал все, что мог.

Патруль приближается, ожидая, что он поднимется и побежит. Хромой держит в руках, словно игрушку, пистолет. Мы переглядываемся с Черным и понимаем друг друга, как одна душа, которая никогда не колебалась. Тщетно нам запрещать: не только Мурджинос, Маврос, Рафтуди, но и Сарафис и сам Сталин не могли бы помешать тому, что мы задумали. Автоматы дернулись одновременно, шлемы шатнулись и упали вместе с головами и спинами солдат. А хромой повернул, чтобы пуститься в бегство, и тут же зарылся головой в яму, оставив на обозрение ноги в добротных ботинках. Переносим огонь на шоссе, где поблескивают нагрудные жетоны полевой жандармерии. Жандармы кидаются за машины в кювет, открывают ответный огонь и заставляют нас залечь. Что делать?.. И вдруг сверху начинает квохтать «бреда» Григория, точно какая курица, по два, по три зерна склюет и замолчит — ее яйца дорогие. Это вливает в нас смелость. Я даю длинную очередь вдоль шоссе. Черный — другую.

Забились они в кювет, притихли. Сверху катятся камни, за ними люди. Ответственность перешла на другого — Мурджинос теперь уж как-нибудь справится. Немцы собирают раненых. Волокут за насыпь и бросают в машины. Хотелось бы поглядеть на них поближе и выпустить им побольше крови, но нельзя все сразу. На сегодня, пожалуй, хватит. Вот так нежданно-негаданно приходит такой день, что стоит целого года, и человек отмывается вдруг от многолетнего унижения. Потом не жалко и умереть, да человек об этом больше и не думает. Мы пробираемся под прикрытием «бреды» поближе. Мурджинос кому-то отдает короткий приказ. Упоминает грузовики. Что будет с ними?.. Лучше бы их сжечь…

— По машинам не стреляй, — кричит Черный. — Только не по машинам, сумасшедший!

— Почему?

— Если им не на чем будет бежать, останутся здесь.

— И пусть останутся.

— Мы пришли сюда не за этим.

Верно, мы пришли сюда искать Билюрича и его товарищей. Если он жив, то слышит стрельбу и удивляется. И в голову ему не приходит, что я здесь. И не вспоминает обо мне. Столько нас было — разве всех запомнишь!..

Взревели моторы, и одна машина срывается с места и мчится полным ходом вперед. За ней другая. Да, они приехали сюда не для того, чтобы сражаться и погибать, а убивать тех, кто не может защититься. Третья машина стоит на месте. Мы приближаемся к ней, перебегая из впадины в впадину, и выскакиваем на шоссе — никто не стреляет. У шоссе в канаве сбились в кучу люди, те, что копали себе могилу. Наши их вытаскивают, но они невеселые — смирились с тем, что должны умереть, трудно после такого поверить, что останутся жить. Валяются лопаты и кирки. Я хватаю лопату и начинаю забрасывать яму землей — для меня это легче, чем смотреть на подавленных людей и на то, как они испуганно благодарят за иллюзию, которая называется жизнью.

— Закапывай! — командует Черный и берет в руки лопату.

Его понимают и хватают инструменты. Нагребают песок, перелопачивают землю, заполняют яму. Работают дружно, спешат, словно закапывают в могилу все зло мира. Нам хочется того же, но мы слишком слабы, и никто за нами не признает этого права. Даже союзники. Они посмеялись бы над нами: «Кто? Брюзжащие греки! Задиристые сербы! И даже черногорцы с их ружьишками, горе-гореванное, что длится уже тысячу лет…» Пусть смеются, это им награда за то, что сильные. Заравнивается яма. Когда пройдет дождь, вырастет трава, никто не узнает, что здесь было.

III

Пока одни забрасывают пустую могилу, чтоб не появился с того света какой упырь, другие уничтожают следы: засыпают песком лужи эсэсовской крови на шоссе и на траве за насыпью. И вдруг видят, солнце осветило на западе горы и маковку колокольни, и удивляются: откуда солнце, когда они уже списали его со счетов?.. Им представляется, наступил какой-то другой день, для них пришла другая жизнь, только сам господь бог не знает, будет она лучше или хуже первой. И все-таки некоторые крестятся. Брезжущий рассвет набирает силу, разгорается над землей и водой, оживляет лица, смывает с них печать смерти, красит бледные лица и вливает в глаза ясность и блеск. У некоторых он лихорадочный, ненормальный. Они тяжело дышат, хукают, будто сбросили с плеч непосильный груз. Сбросили, а душа еще дышит на ладан — не может еще занять свое место. Они смотрят и узнают друг друга, и готовы в том свидетельствовать. Щупают землю под ногами, топчут свою могилу и спрашивают сами себя: возможно ли это? Случалось ли когда-нибудь такое, чтобы человек рыл сам себе могилу, а потом живой на ней плясал?..

На одного что-то находит, он начинает пожимать всем руки: мне пожал дважды, с Влахо Усачом расцеловался, Черного и Михаила обнял. И принялся отплясывать среди шоссе. Другой вдруг зашатался, вскрикнул, упал и забился головой о землю. Кто-то схватил в машине канистру, набрал в озере воды и окатил его, чтоб привести в чувство. Но вода привела его в неистовство, и его едва удержали, чтоб не искалечился. Изможденный, с пеной на губах, он спрашивал хриплым голосом, бессмысленно вращая глазами, где он и как сюда попал. Ремесленники и торговцы из Рендины и Аспровальты таращат глаза и никак не могут понять: почему одни хотели их ни за что ни про что убить, а другие ни с того ни с сего, рискуя жизнью, их спасли?.. Общественное сознание, невылупившееся и неоперившееся, проклевывается, запуганное людьми с мозгами набекрень, неразумными и дикими, у которых главная забота не хлеб насущный, а неистовая жажда убивать. Они невеселы и смотрят с тоской, словно спрашивают: «Если жизнь столь безрадостна и если можно так просто ее потерять, что лучше — жить или не жить?»

Пастухи, горцы, контрабандисты, угольщики, которые имели дело с партизанами, пришли в себя скорее. Одних Грабли загребли в Вахорпи, другие попали в облавы в городе или по дороге; кой-кого привели с озера Ланца, а кой-кого взяли в Аникси, Ксиропотамосе, Филадельфии и Кетечолджуке якобы на работы. Когда их хватали, они понимали, что виноваты именно потому, что их схватили, и нет ни малейшей надежды ждать от немца добра. Спасение свое они приписывают партизанской разведке, которую возносят до небес: «Наверно, какая-то Связь отстучала наверх, в Мозг, где, что и как, и Мозг решил…» И хочется им найти того, кого надо отблагодарить и доброму отплатить, когда представится возможность.

— Этот парень знает, где партизаны, — говорит Видо, указывая на горбоносого подростка, своего ровесника, в рваной рубашке и худых сандалиях.

— Есть там кто из наших?

— Здоровых осталось только трое, двое раненых, а один исчез.

— Как исчез?

— Исчез, нет его нигде.

— Это Стевица Котельщик, — догадывается Вуйо.

— Верно, — соглашается Черный, — для них он исчез.

Мурджинос хмурится: надо поскорей уходить, но оставить на шоссе грузовик целым и невредимым не позволяет совесть. Специалисты поднимаются в машину, спасти, что можно. Отстегивают брезентовый верх — кто знает, может, пригодится, снимают запасное колесо, канистры с бензином, сундучок с инструментами, звяканье которых привлекает внимание ремесленников. Сбрасывают домкрат, гаечные ключи, заводную ручку и тому подобное — пусть каждый берет, что хочет. В шоферской кабине находят два одеяла и голубую рабочую блузу в мазутных пятнах. Ее дают новому товарищу Видо, горбоносому Фемистоклу. Не размышляя, он напяливает ее на себя, не заправляя в брюки. Сдирают с сиденья кожу, чтоб не пропала, потом выливают одну канистру на мотор, другую на кабину и бросают зажженную тряпку. Вмиг поднимается столб бездымного пламени. Смотрим, пятимся, как мусульмане после похорон. В моторе что-то чихает, сердце его разрывается, и мелкие куски железа вместе с щепками летят к самому озеру. Пошел черный дым, завоняло резиной и краской.

Я снимаю куртку и рубаху, сбрасываю ботинки и лезу в озеро освежиться. В каких только водах я не купался, и вот еще это озеро. Иногда я думаю: суть не в том, сколько лет прожил человек, а в том, сколько прошел гор, сколько вдыхал лесных ароматов, перепробовал вод. Если это так, то я прожил немало.

Тем временем люди из Вайхори перенесли и похоронили на монастырском кладбище двух неудачливых беглецов. С ними пошли ремесленники и торговцы из Рендины и Аспровальты, посоветоваться с игуменом, что делать: вернуться домой боязно, идти в лес — неохота. Откуда-то привели осла и усадили на него раненого. В горах у него тетка, там он и будет скрываться, пока не поправится. Возвращаясь через пески, вспоминаю, что и наши немцы «не отпеты», то есть не обобраны. Мне удается захватить пистолет. Черный довольствуется курткой. Стевица и два его товарища берут ботинки. А кто-то взял и шлемы.

— Хороша! — восклицает Черный. — Вот сейчас она мне больше нравится!

— Куртка? — спрашивает Вуйо. — С тех пор, как она на тебе?

— Не куртка, а Греция. Чудесная страна. Всегда-то солнце греет!

— Была бы еще лучше, если б была лесистой.

— А что, если остаться здесь, когда война кончится?

— Кончится, тогда и посмотрим, — говорит Вуйо.

— И остался бы, почему нет?.. Хорошо мне было здесь.

— Как когда.

— Больше хорошего, чем дурного. Да и неохота домой возвращаться.

Мы идем по той же тропе, через лужу, мимо разоренного муравейника и березы с пулевой отметиной. Внизу еще курится дымок над скелетом сгоревшего грузовика. У берега озера чернеет лодка. Делаем привал под гранатовым деревом. Фемистокл и Спирсе отправляются в село на разведку — собрать сведения и запастись провиантом. Лес нынче не такой, как вчера, — чахлый и притихший, ни для боя, ни для укрытия не годится. Напрасно я надеялся отыскать здесь Билюрича. И нигде его, наверно, не встречу. Если точно, что наших осталось только трое, то Мини нет среди них. Нехорошо и даже стыдно оставаться живым и здоровым, когда кругом гибнет столько народу, — такого он не допустит. Единственная надежда, что ранен. Если отыщу его среди раненых, не стану жаловаться. Не стоит касаться того, что прошло. Было так, значит, надо было так: такова война — никому не сестра, всякому волчица, — и не жди от нее пощады! Все уже как-то залатано, замазано и неприметно — главное, смыли мы свой позор. Сказал бы ему: «Очень мне помогало, что тебя вспоминал — схватился утопающий за соломинку и выплыл на берег…»

— Неохота мне туда идти, — продолжает Черный, — а знаешь почему?

— Не знаю, — говорит Вуйо, — наверно, из-за собачьей злобы.

— Точно, именно из-за нее. А чьей? Помощника комиссара, секретаря ячейки, старого коммуниста — впрочем, ты и сам видел, есть такие коммунисты, которые вступили в партию, чтобы взять власть в свои руки и ею упиваться. Потому я и убежал, чтоб его не убить, а сейчас жалею, что не убил. Убиваю немца, который напялил форму, выпятил чванливо грудь и не таит, что он немец, завоеватель, злая напасть, а я оставил злую напасть, которая притаилась и отравляет жизнь коммунистам, а те верят каждому его слову, как святой истине.

— Все вы гонитесь за властью, — говорит Вуйо. — И ты тоже за нее воюешь.

— Почему так думаешь?

— Старался ведь, пыжился, хотел пролезть в чины.

— Хотел. Высший чин спас бы меня, уж не посмел бы никто рычать и лаять.

— Плюнь и разотри. Нарвется и он. Найдет коса на камень.

— Думаешь?

— Может, уже нарвался. Каждый так кончает.

Поднимаемся в гору, с тропы временами видно шоссе. На востоке, в глубокой дымке, показывается залив Орфана, точно край земли над бездной, а на севере синеют два неодинаковых глаза — озера Ланджа и Мавруда. Посреди плато то там то сям видны развалины, кто знает, турецкие или еще византийские? Озеро Волви, где мы оставили свой след, скрылось за горой. Ветерок, приносивший свежесть, утих. Мы спускаемся на шоссе, по его обочинам, за каменными оградами, тянутся виноградники. У околицы села нас встречает молодежь ЭПОН.

— Зито! — кричат они уже издалека.

Первым берут на руки, сажают на плечи и несут, как икону на крестном ходе, Мурджиноса. Потом подхватывают Черного. Он не смущается и не отнекивается и даже помахивает над головой руками, словно привык так всюду появляться. Подняли на руки и Гришу, как ни отбивался и ни просил отпустить.

В саду, среди цветущих ромашек, составлены столы для торжественного обеда. Маслины, вареные яйца, лук, хлеб, помидоры, маринованный перец, сыр, козлятина и куры.

На почетные места усадили Мурджиноса, Черного и Гришу. Усатые крестьяне, ведущие застолье, учитель и кое-кто из освобожденных смертников угощают, произносят тосты. Говорят без конца, говорят все, даже женщины с испорченными зубами, а мне почему-то кажется, что все стараются отвлечь наше внимание от ребят, высовывающих из-за ограды головы. Жаль мне их, жаль и собаки, которую привлек запах мяса. Чтобы не думать, смотрю на девушек, что подносят еду. Одна очень похожа на Аню. Всегда такая находится, поэтому я заключаю, что природа в своих творческих комбинациях не очень-то горазда на выдумки.

— Ешь, чего раздумываешь? — толкает меня под бок Вуйо.

— Ему некогда, — говорит Влахо. — Засмотрелся на девушку.

— Сначала поешь, а потом смотри. Смотринами сыт не будешь.

— Может, их обвенчаем? — говорит Влахо.

— А у тебя есть еще кольцо?

— Найдется, только не знаю: нет ли у него какой и там?

Нет нигде. И у многих нет. Несправедливо, чтобы была, да и зачем? Девушка внезапно оборачивается и смотрит на меня, так, будто все понимает. Порой они действительно как-то все сразу понимают, даже страшно становится. Больше она на меня не взглянула ни разу.

Из соседних деревень приходят усталые женщины с узелками, благодарить нас за то, что не остались вдовами. Дарят чулки, одежду, хотя у самих оскудица. Даже юбки из экономии ткут короткими и, когда садятся, натягивают их, чтобы прикрыть костлявые колени. Их окружают шустрые запаршивевшие ребятишки с зелеными пятнами мази на головах…

А я-то хотел, чтобы дети никогда не болели коростой и чтобы не было испорченных зубов…

Многое хотел, мало сделал…

IV

И все-таки каждый получил, что положено по штату: дети и женщины остатки еды, собаки — кости. Так делается и у нас под конец свадьбы, когда гости наедятся до отвала, охрипнут, устанут и обалдеют от крика и шума, — все по справедливости! Было так, не знаю, как сейчас, и не уверен, что потом будет лучше. И усталость здесь такая же, как и там, после свадьбы. К счастью еще, что мы отказались от выпивки.

Мерная жара заставляет нас спрятаться в тени ореха. Все раскалилось и слепит глаза. Воздух до того густ, что трудно дышать. Отяжелев от еды, люди, преодолевая дремоту, с усилием вспоминают свои оставшиеся без награды заслуги и неоправдавшиеся надежды и не слушают никого, кроме себя. Лица отупели и подурнели от сытости и скуки. И никто уже толком не помнит, зачем он здесь. Сытость зла, опасна, надо скорей уходить:

Увези меня отсюда.

Смерти старый капитан,

Опостыл мне этот край…

Мурджинос послал вестового за партизанами. Их-то и ждем. Лучше бы пойти к ним навстречу. Поглядеть бы на другие места, на другие горы, ведь вся жизнь заключается в том, что видишь, правда, толком разглядеть ничего не успеваешь, потому что всегда должен уходить. По сути дела, я боюсь этой встречи, боюсь пустоты, которая передо мной откроется, и потому хочу эту встречу ускорить: чему быть, того не миновать! И твержу про себя: «Ни на что не надеюсь!» И в самом деле не надеюсь, было бы наивно, но в моих словах таится лукавство — мне хочется подстрекнуть судьбу, чтобы сделала по-другому! Не пора ли ей хоть чуточку постыдиться, уступить и приятно меня удивить. «Нет никаких шансов, — шепчу я, задыхаясь от ожидания, — нет, нет, нет, нет, пришло время готовиться к наихудшему!»

Наконец слышу топот и хриплые голоса. Я насторожен и жду с пугливой надеждой, что узнаю его голос. Пришли. Впереди вестовой, за ним поднимаются по четырем ступеням каменной ограды партизаны. Сгорбившиеся от недоедания, с почерневшими, обветренными лицами, в лохмотьях, с изувеченными обрезами, и в каждом повторяется Стевица Котельщик. Всматриваюсь в лица и качаю головой — нет, нет, нет! Узнаю с досадой боснийца Ибро: опять влез непрошеный, чтоб принести мне худую весть! Он занял место Билюрича и Шумича, раз жив, уже маловероятно, что живы они, иначе какая тогда борьба, если никого не убивают… Появляются и другие — нет, нет, нет и нет. Все! Неужели его нет? Потрясенный таким обыденным крушением надежд, вызванным всего лишь отсутствием человека, пробиваюсь сквозь толпу, хватаю Ибро за рукав и спрашиваю исподволь, чтобы сам рассказал:

— Что с Шумичем?

— Лежит раненый.

— Тяжело, если лежит?

— В грудь, рана загноилась, нетерпелив больно, не вылеживает.

— Кто еще ранен?

— Лобастый и Неманич, они полегче.

Мне представляется, он точно знает, чего я хочу, и умышленно тянет с ответом. Будто в сговоре с судьбой, которая со злорадством вытягивает жилы из души. Смотрю ему в глаза и спрашиваю:

— Никого больше?

— Нет, все тут.

— Нету, говоришь?.. А Билюрич, что с ним?

— Погиб.

— Погиб… Совсем?

— Его могила в получасе ходьбы отсюда.

— И значит, похоронен?

— Да. Имя там написано. Греки написали.

«Ведь я знал об этом, — твержу себе, — знал, точно знал, что живым его не увижу. Такие люди, как Миня, долго не живут. Да и как выжить, если он каждого хотел уберечь и защитить от опасности?..» Теперь вот я все знаю, но не могу смотреть на Ибро и сухо спрашиваю:

— Когда он погиб?

— Да, пожалуй, уже недели три, а может, и месяц тому назад.

— В бою?

— Защищались мы сколько могли, но сила…

Я крепко стою на ногах, спокоен — это уже прошлое. Тогда мы были на Янице и тоже защищались до последнего. Перед глазами серая мгла. В ней появляется трещина, она тянется до самой земли, а по ней ползет муравей, встречается с другим муравьем, понюхав друг друга, они расходятся, всяк в свою сторону, и больше никогда уж не встретятся. Мгла смыкается, над ней маячит голова. Надо обязательно сходить к могиле, я должен во что бы то ни стало ее видеть. Глупо, знаю, что загробная жизнь — устаревший предрассудок, но без этого отсюда не уйду. Пусть его могильный холм не останется менее славным, чем другие…

— Ты должен меня туда отвести, — говорю я Ибро. — Но не сейчас. Устали мы, и жарко.

— Отдохни немного, поешь, я пойдем. Если не сегодня, то бог знает, доведется ли еще когда? Всегда что-то может помешать.

— И мы пойдем, — говорит Вуйо.

— Зачем вам тащиться по жаре?

— Давай уж не разлучаться! — говорит Черный.

— Придется, Черный, хочешь не хочешь, сам видишь: жизнь и война — разлука.

И Мурджинос увязался с нами — тоже не хочет расставаться. Подождали, пока Ибро закусит и отдохнет, и пошли. Иду, опустив голову. О чем-то думаю, но мысли рваные, как в беспокойном сне. Когда-то я завидовал Бранко, что у него есть Ладо, думал — они братья. Упрекнул как-то отца, что нет у меня брата, а бунтовщик Сайко Доселич только пробурчал что-то, будто оправдывался. Сейчас знаю: не оправдывался, а раскаивался, что породил на свет божий и меня. Потом мне норой казалось, что я нашел себе брата, сначала Ненада Тайовича, потом Юга и наконец Минго Билюрича. И было в этом братстве нечто такое, что связывало меня с партией. Миня остался самым близким. Ждал меня какое-то время, а когда я наконец пришел в себя, сгинул, чтобы я не досаждал ему благодарностью. Это так на него похоже, и все точно совпадает…

Позади остается пригорок, потом второй. Встречает нас легкий ветерок. Вуйо и Черный, точно два стража, шагают по бокам. Отхожу от них — справляюсь сам. Вот и кладбище, не сельское, здесь похоронены без попов и кувшинов с водой погибшие бойцы. Останавливаемся у могилы с деревянным крестом. На нем надпись из голубых стеклярусов:

РАДЕ МПIЛOIРIS

ЕРВО

1920–1944

Я поворачиваюсь к Ибро и спрашиваю:

— Почему Раде?.. Кто им велел написать «Раде»?

— А как же?

— Он Миня, а не Раде.

— Он Раде, а не Миня, — говорит Ибро. — Так его зовут: Раде!

— Я-то лучше знаю. Шесть лет в гимназии с ним на одной парте просидел, а потом вместе в Белграде учились.

— Раде гимназии и не нюхал и Белграда не видел до того, как его связанного по нему провели.

— Как это?

— Ты ищешь образованного, а этот был простым рабочим. Погляди-ка на его документ. — И сунул мне своей длинной рукой грязный узелок.

На обложке фотография молодого человека с костистым лицом, густыми бровями и большим кадыком. Мне кажется, будто я его встречал и мы мимоходом посмотрели друг на друга, чтоб запомнить. На другой стороне написан адрес — неразборчивое название села под Ужицей. Мой взгляд останавливается на дате рождения — 1920! Миня старше на три года, может, и смерть его старше на три года. Раде моложе, а успел его заменить и помочь мне. Он и не знал, что мне помогает, шел своим путем — сначала как хотел, потом как было нужно. Убежал из Германии, рассказывает Ибро, товарищей по дороге переловили, и он один добрался до Савы, переплыл на ту сторону и решил, что добрался до Сербии и свободы, что теперь может поспать на траве, — а проснулся со связанными руками. Били его за побег, таскали по тюрьмам, пока не подобрали компанию: чтобы не жаловался, что его одного продают в рабство.

Жухлая трава пахнет гарью. Вдали слышится рокот грузовиков. Возвращаемся к селу. Нам навстречу бежит Фемистокл и сообщает, что откуда-то появились немцы. Их немного.

— Надо их уничтожить, это они устроили бойню и спустили с цепи все темные силы.

— Не надо, — говорит Мурджинос, — здесь уничтожать немцев не наша задача.

Украдкой спускаемся с пригорка. На крутизне сухая трава, ноги скользят. Скользят и у Черного. Внизу долина, если спустимся туда, выбраться из нее будет трудно. Справа и слева отыскались более пологие тропинки. Воздух прошивает автоматная очередь. Это по Черному. «Не вывернулся, — думаю я, — каждый раз ускользал, а сегодня вот…» Оборачиваюсь и вижу, как Черный падает, роняет автомат… и не спешит его поднять. Из травы поднимается бесцветное, расплывчатое лицо в шлеме и с ремнем под подбородком, потом немец встает во весь рост и стреляет в меня. Гравий засыпает мои ботинки. Плохо целит — и я стреляю ему в живот, чуть ниже пояса. Эти немцы не из села, те не успели бы подойти, это другие, видимо, берут нас в клещи. Подбегаю к немцу, выхватываю автомат, он выблевывает всего с десяток пуль и умолкает. Некогда мне с ним возиться, бросаю его, автомат попадает в каску, отскакивает и сползает с горы.

Долго я живу, удивительно долго, никак в меня не попадут! Бросаю гранату и готовлю другую.

Земля, смешанная с мглой и порохом, забивает мне нос до самого мозга. Я качусь вниз по камням, задыхаясь и давясь, растравляя рану, с гребня на гребень и никак не могу остановиться — болит еще сильнее. Страшно болит, болит и когда закрываю глаза, болит, когда кричу: «Ну-ка, открывай глаза, так будет легче!» Надо мной небо, плоское, страшное, низкое, круглый раскаленный противень, а не небо, и болит у меня все до самого неба, и, отражаясь оттуда, добавляет еще…

Хмурое, лоснящееся от пота лицо Вуйо Дренковича склоняется надо мной, как раз над коловоротом боли, в котором я тону.

— Ты жив, Нико?

— Не знаю сам. Если жив, то ненадолго.

— Очень болит?

— Порядком! Что с Черным?

— Убили Черного.

— Его счастье.

Ему повезло больше, и я завидую ему. Имею право ему завидовать, дешевле отделался. Надо бы и мне сразу, не позволю, чтобы каждый кусок тела рвался на части. Завопить бы, как тот немец, что визжал, словно боров, когда его скопят, может, легче было бы?.. Нет, только напугаю наших. И стыдно, назло не буду кричать, ни за что, даже овцой не проблею, «он, мама!» не скажу… Сейчас они меня понесут, вот черт! Мучать будут и меня и себя. Долгая жизнь, долгие страдания — дай-ка их сокращу!

— Пить я хочу, Вуйо.

— Нет у меня во фляге ни капли. А у тебя есть?

— Нет, но у Черного во фляге ракия.

— Погляжу!

Пока он ищет флягу, я вытаскиваю пистолет. Не смотрю на него, он надежный, эсэсовский, привык убивать. Чувствую его холодное прикосновение у виска. Боль все увеличивается, что ж, погляжу, до каких пор, а потом соединю их — две боли с двух сторон, — они уничтожат друг друга.

Меня они не могут уничтожить, меня нет.

Рассказы

Проклятая пещера

Все мы, кто застрял в Банянах из-за того, что выпавший снег отрезал нам путь в Боснию, собрались вместе, чтобы решить, что делать дальше. Выше нас — гора Еловица, в той горе есть так называемая Кандичева пещера, здесь, выслеживая лисицу, на нас и наткнулся охотник Еракович. Мы ему пожаловались, что сидим без еды, он нам показал под горой поблизости от пещеры яму, в которую было засыпано около центнера картошки. Противники нас и прежде выставляли «ямолазами», приклеив нам это прозвище, обличавшее нас в том, что мы кормимся за счет чужих трудов, и нам не оставалось ничего другого, кроме как оправдать его на деле. Эта банянская картошка нас спасла. Мы то пекли ее, то варили, а так как у одного из нас оказалась торбочка соли, эта еда нам не успела опротиветь. Две недели или даже больше просидели мы на картошке, пока не опорожнили яму, а тем временем вволю наспорились, обсуждая прошлое и строя планы на будущее, если таковое нам было отпущено. Мы тогда беспрерывно устраивали голосование, прибегая к нему как к спасительному средству: чуть только кто заартачится, не желает поддаваться убеждениям, мы тотчас ставим вопрос на голосование, и побежденный вынужден умолкнуть. Поскольку воевали мы с первых дней войны, были все старыми партийцами, а значит, более или менее равными и по заслугам, и по знаниям, никто не мог взять на себя руководство и указывать, так что «большинство» было для нас единственным авторитетом. Мы его почитали даже в том случае, когда решение большинства не было наимудрейшим, но по крайней мере с его помощью сохранялось согласие, а оно иной раз дороже мудрости.

За это время мы разделились как бы на небольшие боевые подразделения, составив нечто похожее на гайдуцкие четы, — впрочем, было бы неуместно называть эти отряды «четами» после осквернения самого этого понятия четниками и наших бесконечных заверений в том, что мы отрекаемся от гайдутчины, — и постановили собирать для наших подразделений продовольствие, где и как придется, создавая запасы в горах и придерживаясь четырех направлений: на Будоше, Лисце, Злой горе и Войнике, чтобы наши в любой момент, когда их голод прижмет, могли заскочить за подкреплением к тому складу, до которого будет ближе. Местные силы у нас были разделены на группы человек в десять максимально. По соседству с базой «Лескови Нижние» пешивачская группа (Ягогд Контич и Воя Шкулетич, Благо и Вучинич, самые между ними старшие, двое Никчевичей, столь несхожих, будто они существовали не под общей фамилией, и три брата Лешковича) слились с группой из Рудина и Трепача (учитель Видович, Мичо Жмукич по прозвищу «Атаман Щетина» и три Балетича, родные или двоюродные братья, и сестра их Милена) и с горсткой людей из Кочана (Велько, юрист, Марутович и семнадцатилетний скоевец Николица или Томица — не припомню сейчас, как мы его ласково звали). Под продовольственный склад была отведена новая пещера на Будоше, «Новой» мы ее называли потому, что она была открыта только летом, а надо было бы назвать ее «Проклятой», но тогда мы не могли еще знать, как это все для нас обернется, — ибо, если бы мы знали, мы бы далеко стороной ее обходили. Прежде никакой пещеры тут не было, затаившись в земле, спала она миллион лет или больше, а открыли ее Лешковичи, в скитальческой своей праздности бродя по лесам, и притом совершенно случайно: камень сорвался с обрыва и вместо того, чтобы громыхнуть о дно расселины, провалился сквозь тонкий слой почвы и канул куда-то в темную бездну. Другой не обратил бы на это никакого внимания, но от пытливого глаза Илии Лешковича, на нашу беду, такая странность не укрылась. Вечно ему неймется добраться до корня всех тех явлений, которые он перед собой наблюдает, — поэтому Илия расширил отверстие в земле, там, где сорвался камень, пока не получился узкий лаз, сквозь который он протиснулся и оказался в подземной нише, отделенной сводом от обширного подземного зала. Потом они с братом срубили осину, обтесали и сделали на ней зарубки в виде ступеней, соорудив таким образом некое подобие лестницы, которую спустили в первую нишу наискось, чтобы легче было спускаться и вылезать. Удостоверившись в том, что зима, придя до срока, прочно легла на землю и будет тут держать нас взаперти, мы разобрали пастушью хижину, перенесли в пещеру и там снова собрали, чтобы прятаться в ней от подземной капели и обогреваться у огня. Сбор продуктов питания мы начали с выкапывания картошки на поле старика Вучинича — мы с Благо называли его так не потому, что он был старый, а потому, что мы были моложе его. Надо сказать, совесть нас не мучила — тут мы брали не у чужих, а у своих. Семейство старика Вучинича переселилось в Боснию, а он остался, привыкший перебиваться еще с прошлой войны; он сам нас привел на поле, но мотыгу в руки не взял — глаза бы его на это поле не глядели. Ночью при луне выкопали мы картошку, извлекая ее уже из-под легкого снежного покрова, и остались в убеждении, что никто нас не заметил. Возможно, что и так, однако, кто бы ни прошел мимо этого поля днем, должен был бы заключить, что тут не иначе орудовала нечистая сила. А может, клубень-другой выпал у нас из рваных мешков и оставил след… Лешковичи нашли где-то и принесли в пещеру около шестидесяти кило меда. Я со своими попытался их перещеголять — чуть было не пригнал двух огромных волов из стада торговца Добриловича, по всей вероятности, волы были предназначены для ресторана в Никшиче, где кормились итальянские офицеры. Мы незаметно вывели волов из загона и двинулись в путь, заранее довольные удачей: у нас будет около тысячи кило мяса, и потому нам больше не придется грешить мелкой скотиной бедноты… И верно, если бы нам эта операция удалась, все сложилось бы по-другому. Мороз помешал нам справиться с делом, превратив лужи на разбитом проселке в припорошенные снегом зеркальные катки. Волы спотыкались, скользили, тяжело падали поперек дороги с подвернутыми ногами, а едва поднявшись, с болезненным усилием брели дальше. Мы пробовали обматывать им копыта тряпьем, но это не помогало: тряпки разворачивались или продирались, и волы снова скользили. Измучив и себя, и животных, мы бросили их перед самым рассветом на развилке мотать большими головами. Необходимо было достать муки и масла; лук, соль, жир для светильников и посуду должен был каждый принести из дому, кто что сможет. Старик Вучинич отправился в Чево раздобыть табака у своих приятелей и благодаря этому, а может, умудренный инстинктом, спасся от гибели и всех тех ужасов, которые над нами нависли. Троим Балетичам тоже посчастливилось больше, чем нам, остальным, — как раз накануне той ночи они отправились по домам принести муки, и им было сказано — не возвращаться, если выпадет снег, чтобы погоню по следам не привести, это их и спасло. Милена тоже собралась было с ними, по ее отговорили: они разделят на троих ее долю и сами принесут в пещеру. Если б не эта братская любовь, Милена по сей день была бы жива, детей бы рожала да растила, не топтала бы ее, мертвую, всякая мразь… Под вечер мы разошлись в двух противоположных направлениях с уговором по возвращении встретиться на взгорье над пещерой, чтобы там следы соединить и чтобы они так в разные стороны и расходились. Третий след, совместный, который останется, когда мы будем спускаться по склону до лаза в пещеру, мы договорились замести ветками и ждать, пока его запорошит новый снег. Мы на пару с Илией Лешковичем отправились к Мрвошевичу попытать, нельзя ли добром что получить. Отдал нам хозяин скрепя сердце пару овец, яловиц-двухлеток, плохоньких, и кстати спрашивает:

— Для чего вам они?

— Заколем, — отвечает Илия, — голодных людей кормить. Держать не станем, не до того.

— Остерегайтесь след оставить — кровь, или там шерсти клок, или отпечатки копыт. Ищейки по пятам за вами ходят, не ровен час погоню нашлют.

— Остерегаемся, да не спасает нас это, только и живем, что от вечера до утра, — возразил Илия и в самую точку угодил.

— Ты смотря не вздумай в какие-нибудь там списки мое имя вносить. Мне благодарность не требуется, и долг я вам прощаю, а списки проще простого к ним в руки попасть могут, тут они меня и возьмут на заметку, как вашего пособника.

— Списков ты можешь не бояться, у нас бумаги нет.

До Лескового дола добрались мы с опозданием, около часа ночи, усталые, сонные и голодные. Взвалили своих овец на хребет, чтобы вниз, к пещере, не вели отпечатки копыт. Перед пещерой опустились на колени, скинули овец и протолкнули перед собой в лаз по той осиновой лестнице, а уж там приняли их наши, которые раньше вернулись, и взялись за дело. Не успели они овец заколоть, как вторая наша группа заявилась, с другой стороны, и пригнала еще шесть овец. Мы разложили второй костер, чтобы светлее было на этой великой бойне и свежевании, которое тут же совершалось. Заплясали по стенам пещеры жуткие тени, хвостатые, в мантиях, шлемах и с саблями, в королевских коронах и в противогазах. Отсветы костров сливались с кровавыми лужами. Взбудоражили мою душу эти призраки: рвется она улететь, да не может, привязанная к телу. Мне уже знакома была эта тревога, я знал — должно случиться что-то страшное, оно скоро настигнет нас; предчувствие это преобразилось в моем сознании в мрачные мысли о тщетности нашей борьбы и надежды, коль скоро человек продолжает быть животным, как и все прочие твари, а то еще и большим; и о том, что не помогут ни книги, ни школы, ни наука, ни партии, пока так продолжается; и о том, что не только справедливость и свобода, но и подлинная, верная любовь немыслима до тех пор, пока такое вот животное по закону существования вынуждено охотиться, резать, пожирать мясо и лакать кровь…

И странно — так я с этими мыслями и заснул на досках в хижине. Сквозь сон я слышал, как капает вода в пещере, и от этого мне показалось, что я где-то в хижине на горном пастбище, идет дождь, и обрадовался, что дождь смоет снег, а вместе со снегом и наши следы. На рассвете меня разбудила Милена: наши зажарили почки, сердце и печень с картошкой, делят на всех, надо есть, пока не остыло. Картошка была печеная, в мундире, кожура подгорела, а к мясу прилипли крошки древесного угля, — некоторые обдували и очищали свои куски, я же, подгоняемый голодом, пренебрег мелочами! Тем временем огонь угас, лица расплылись, лишь голоса различаются в полумраке, и от этого мне представилось, что все мы привидения — скинули с себя чудесным образом и лица, и тела, и одежду, отрешились от имен, потому что и имена несущественны, тем более что они так часто повторяются, и остались у нас только голоса, мы в них переселились. Взмывают, отражаются от стен голоса, до неузнаваемости измененные ознобом, так что не сразу определишь, чей голос кому принадлежит.

— А ну-ка, люди, на выход пора!

— Куда еще, к черту, на выход? На мороз да в снег под сосны?

— А ну быстрей, без препираний!.. Нельзя, чтобы нас день в пещере застал.

— Почему бы ему нас и не застать?.. Пещера — единственный дом, где мы нашли приют. Хоть сегодня в сухости пересидим, отдохнем малость.

— Давайте не будем жизнями играть, чтобы нас здесь дымом не задушили, как куниц в норе.

— Не бойся, об этой норе никто не знает, тут нам безопасней, чем снаружи.

— Нет, друзья, пещера для лисиц, а не для волков.

— Ты спал, а я работал, а туда же в волки метишь! Пусть я буду лисицей, но только дай мне немного отдохнуть!

Атмосфера сгущалась, в воздухе запахло ссорой, но тут кого-то осенило прибегнуть к спасительному средству, и неопознанный голос крикнул: «Голосуем!»

Мы проголосовали и с перевесом в один голос постановили пересидеть в пещере день. Не знаю, чьим незадачливым голосом определилось это большинство, помню только, что я голосовал за выход из пещеры, надеясь втайне на победу противоположного мнения. Итак, мы остались в пещере, договорившись, однако, выставить караул, обязательно с пулеметом, следы со взгорья до входа в пещеру ветками замести. Заметать следы вызвались двое: Илия Лешкович и Воя Шкулетич. К тому же и из облаков сыпала мелкая крупа, так что и это могло нам подсобить в деле уничтожения следов. Караул сменялся ежечасно. Моя смена подошла в полдень. Снег перестал, след лишь кое-где пробивался прерывистой стежкой, но для опытного глаза и этого было достаточно. Меня сменил Велько Бабин, его — Воислав Никчевич. Мы уже было понадеялись, что сегодня, может, как-нибудь и пронесет, кое-кто даже снова заснул в уверенности, что все сошло благополучно. Но тут, в конце своей смены, в пещеру протиснулся Воислав и объявил, что на подходе четники. Те, которые бодрствовали, растолкали нас, спящих, похватали оружие и встали в ряд на выход. Дыхание теснит в груди. От злобы, от страха, от напряженной работы мысли — стараешься предугадать, что с нами будет дальше. Была хоть и слабая надежда, что четники пройдут мимо, но вдруг коротко ударил пулемет, грянули винтовочные залпы. Воислав ранил проводника четников, увидев, что тот ведет их прямо на нас, но тотчас же сам был убит. Один за другим стали выскакивать из пещеры наши люди и гибнуть подряд: Илия Лешкович, его брат Муё — он отбежал дальше других, почти до самого леса, но здесь его настигла пуля и он рухнул, смертельно раненный, упал раненый Радосав Лешкович, за ним была убита Милена Балетич выстрелом в упор, потом, у самого входа в пещеру, пуля сразила Ягоша Контича.

За Ягошем шла очередь мальчика Томицы или Николицы, того, что из Никитича, однако ему нельзя было вылезти, чтобы не ступить в кровь. Томица словно окаменел. Скорее всего, он потерял сознание — потом мне приходилось видеть немало взрослых, которых вид крови приводит в полную растерянность. Но нам этот обморок Томицы пришелся кстати: не случись его, мы бы так подряд под пули и выскакивали, до последнего человека. За Томицей стоял Благо, за Благо — Велько, потом шел я и остальные. За моей спиной крикнули:

— Продвигайся, брат, что застопорились!.. Или меня пропусти, если тебе неохота наверх лезть!

Я кричу на Велько, Велько — на Благо, а Благо в свою очередь орет:

— А ну-ка, Томица, освободи проход!.. Выскакивай, вылезай или сдвинься в сторону, осел ты этакий!

Пещера гудит голосами, отраженными камнем, смешиваются крики и отзвуки, качается под ногами лестница — вот-вот упадет. Нас охватывает паника, всеобщее безумие, мы толкаемся, пинаем друг друга винтовочными стволами. Отныне мы не друзья и не товарищи, никто не узнает друг друга, нам не до того, единственное, что ты еще в состоянии осознать: кто-то заклинил перед тобой проход, закрыл тебе небо и солнце, душит тебя, отнимает твою жизнь и честь на веки вечные!.. И тут мы слышим, как Радосав Лешкович сверху зовет Благо — старшего среди нас. В первый момент крик этот подействовал ободряюще: мы было решили, что четников разогнали, хотя и непонятно, каким образом… Но вот в тишине прозвучали слова:

— Все наши товарищи погибли перед пещерой… Я ранен и попал неприятелю в руки!.. Пещера окружена брджанским батальоном четников. Нечего вам выскакивать, или вы оружие сдавайте, или там кончайте сами с собой!

Это кажется мне невероятным, я делаю усилие вырваться из кошмарного сна и слышу голос четнического офицера, который накинулся на Радосава:

— Ты что там за чушь несешь!.. С чего это им кончать с собой?.. Чем с собой кончать, пусть лучше сдаются! Вот вам честное офицерское слово, что я их не расстреляю и итальянцам не сдам. Их будет судить национальный суд, и пусть они перед судом защищаются. У кого руки кровью не замараны, тот оправдается, так ты им и скажи, и нечего им с собой кончать!..

Радосав повторил нам то, что мы уже слышали, а тем временем в пещере поднялся шум:

— Вылезай наверх под пули!

Благо орет:

— Тут из-за Томицы не пройдешь!.. Застрял он, то ли ранен, то ли задохся — не поймешь… А ну, все подайте назад, пока я Томицу из прохода вытащу.

Мы отодвинулись к хижине, чтобы освободить место. Томицу вытащили, Благо привалил его к основанию лестницы, но проход по-прежнему остается загороженным — обхватив руками обмякшего в беспамятстве Томицу, Благо уговаривает нас:

— Вы что, сдурели, прямиком под пули, как зайцы, выскакивать, вместо того чтобы обороняться героически!.. Сюда им ни за что не прорваться, будь у них хоть стальные клыки. Продуктов и боеприпасов у нас хватит, надежней блиндажа отсюда до Сталинграда не найдешь!

Но кое-кому неймется, все равно на Благо наседают, чтобы он им путь освободил, но он не слушается, не двигается с места и знай твердит свое, приплетая сюда первое, что на ум придет:

— Здесь мы в осаде хоть месяц выдержим, по крайней мере людям будет что вспомнить, о нас легенды и песни станут складывать, как складывают песни о славных защитниках осажденного города Сигета…

Гвалт поднялся невообразимый — а ну, посторонись, — но Благо крепко стоит на своем:

— А тем временем к нам, может быть, помощь подоспеет от товарищей из покраинского комитета или от Балетича…

Его в грудь толкают — нечего, мол, детские сказки рассказывать, нечего тут дожидаться, самое лучшее — под пули прямиком, пока не остыли!.. Но Благо уперся и ни с места, нервы у него крепкие, что канаты, снова он нам рисует туманные перспективы, какие-то замысловатые доводы твердит и, однако же, постепенно завоевывает себе сторонников, и вот уже вокруг него перешептываются, да и мне начинает внутренний голос напевать: лучше переждать здесь, чем под пули выскакивать, — смерть от нас никуда не денется, не замедлит явиться…

Стали голосовать — и разделились пополам: четыре голоса с одной стороны, четыре — с другой, ремиз, как говорится, взяточный недобор!.. Снаружи нам кричат, предлагая сдаваться, наши отвечают им ругательствами. Стали мы с головешками обследовать пещеру в поисках какого-нибудь тайного хода, но не нашли боковых ответвлений, а это значит — никаких путей к отступлению и выход один — наш лаз. Единственное это окно в свет — самая наша уязвимая точка, ибо, если его обнаружат, они нас уничтожат одним махом, не израсходовав на это лишней пули… Тем, снаружи, не много времени понадобилось, чтобы открыть это наше окно, они стали грозить, что разнесут нас гранатами, спалят огнем, как мышей… Это точно: все в их власти. Наш план отражения врага в засаде рухнул, завязался спор о том, покончить нам с собой или сдаться в руки врага… Самые неистовые — самоубийцы, их сжигает внутренний жар, но, несмотря на это, никто не отваживается подать пример другим, все настаивают, чтобы кого-то уполномочить перестрелять сначала товарищей, а последним прикончить себя. А так как для них почему-то страшно важно само уничтожение последнего, который, по их мнению, ни в коем случае не должен остаться в живых, им нелегко остановить выбор на ком-то, кто внушает полное доверие. Предлагают Жмукича, по прозвищу Атаман Щетина, вид у него действительно зловещий. От такого предложения Жмукича передернуло, он оскорбился:

— Да неужто, братцы, я такой?.. Да я сам себя, не то что товарищей, не могу жизни решить!

Опять поставили вопрос на голосование, и снова — ремиз, недобор! И на этот раз повторилось то же разделение голосов: кому не терпится погибнуть, хотят самоубийством заменить выскакивание под пули; мы, предпочитающие оборонительную тактику для отсрочки, примиряемся с мыслью о сдаче.

Снаружи в отверстие пещеры запустили камень — для доказательства своей власти. Он грохнулся о гранитный пол, сверкнули, разлетелись в стороны осколки. Мне показалось, это граната, я зажал руками глаза, как будто сохранение зрения представляло сейчас для меня главную проблему. Страх захлестнул меня с новой силой, словно рухнула опора, до сих пор поддерживавшая меня. На самом деле опора эта — смерть, конечное освобождение человека от всего; сейчас же мне открылась совсем другая перспектива: если они сбросят на нас две-три грозди гранат, погибнут лишь счастливчики, те же, кто никогда не был баловнем судьбы, не сразу отдадут концы. Прежде им поотрывает руки, повыбивает зубы и ребра, у них вылезут наружу кишки и они ослепнут. Мы станем молить, чтобы хоть какая-нибудь холера нас взяла, но она будет медлить с приходом…

Тут из темноты раздался чей-то голос, до сих пор не раздававшийся ни разу:

— Вы, братцы, как хотите, а я сдаюсь!.. С какой стати мне самому себя убивать, когда они с дорогой душой меня прихлопнут, а боеприпасов у них завались?.. Только винтовку свою я им не отдам, вот смотрите! — И он саданул прикладом о камень.

Это заразило остальных. Без дальних слов, без обсуждений и голосований, а словно обрадовавшись, что кто-то указал им наконец, что надо делать, кинулись люди вымещать свою злость на своем оружии. Выхватывают затворы, обламывают бойки, разбивают приклады с вырезанными на них памятными датами, монограммами и пятиконечными звездами. Втаптывают гранаты в грязь, вытряхивают в лужи пули, разнимают пистолеты на несоединимые части, чтобы потом никто не мог похвастаться захваченными у нас трофеями. Словно наперекор черным силам зла, которые опутали нас, спешим мы доказать, что, если уж с оружием своим сумели расстаться как мужчины, значит, так же легко расстанемся с вольным светом и с жизнью!..

Выстроились мы очередью к лестнице, вылезаем один за другим, а здесь нас новое унижение поджидает: лаз из пещеры узкий, надо опуститься, как в церкви, на колени, голову нагнуть, словно подставляя ее под лезвие сабли и загребать подбородком снег, а снег этот — густая каша красная, пропитанная кровью Ягоша Контича!.. Я на руки оперся, поднимаюсь, пальцы в крови, а двое жандармов с обеих сторон подхватывают меня под локотки, словно шаферы, и скручивают запястья веревкой. Проводят сквозь строй, передавая с рук на руки, а за шпалерой четников лежат наши мертвые, хмурятся, недовольные тем, что мы за ними не последовали: Воислав, Илия, Милена, Ягош. Стыд меня мучает, особенно перед Миленой: ей вот выпала удача погибнуть с оружием в руках, а я разрешил себе руки связывать!.. И утешаюсь я мыслью, что разделяющий нас промежуток времени быстро сократят винтовочные залпы и мы сравняемся участью. Радосава Лешковича, раненого, или прикончили или спрятали где-то, только не видно его, а брат его Муё лежит на снегу: жив, дышит, а по лицу разлилась мертвенная серость. Тут только, воочию увидев павших, понял я с потрясающей ясностью, как много я потерял и как мало мне осталось, так что не стоит особенно и заботиться о всяких пустяках. С быстротой пули пронеслась в моем сознании такая мысль, и я уже услышал свой голос:

— Это так-то вы, офицеры, начальники, гады поганые, садистское ваше племя, раненых держите, чтобы они окоченели?.. Это тому вас учили в ваших дерьмовых училищах для мясников?..

Я подумал — сейчас прошьют меня очередью, и конец!.. Они и правда ощетинились, загалдели, появился офицер, но словно пришибленный какой-то, точно и вправду наперед согласный принять на себя долю вины.

— А что же мне с ним делать? — обращается он ко мне.

— Вели сушняк зажечь, пусть отогревается человек!

И в самом деле, это он не издевки ради, а своим приказ отдает. Сгребли сухой листвы, подложили под Муё, чтобы не лежал на снегу. Развели костер, вспыхнул огонь. Теплота распространилась, даже до нас доходит, только Муё это не помогает. Слишком много крови он потерял, на наших глазах и скончался.

Больше нечего было ждать, да и день, утомленный событиями, клонило к исходу. Повели нас, без ругани, без издевательства, все молчат, сникли, повесили носы, точно потери подсчитывают. Я до сих пор не разберусь, что это было — то ли кровью они насытились и насмотрелись смертей, то ли опасались последствий, как-никак они были четниками из Брджан, а орудовали и кровь проливали на пешивачской территории. Добрались мы к Папратам в сумерки уже. Навстречу папрачане выходят, ракию в бутылях выносят, поздравляют, значит, победителей, здравицы произносят, ликуют, песни поют. Нас в упор не видят, своих и то не признают… Спустилась ночь, когда мы прибыли в Богетичи. Итальянская стража спрашивает, кто идет, наши конвоиры отвечают:

— Пленных в острог ведем, уважаемые!..

Итальянцев уже известили о победе, и они успели приготовить грузовик для нас и для конвойных. Раскрутили они нам веревки с рук, защелкнули наручники, доставили в Острог, где был штаб Бая Станишича. Заперли нас в Нижнем монастыре. Из штаба наведываются к нам офицеры полюбопытствовать и насладиться видом нашего бедственного положения. При этом они не могут нас не задирать:

— Хороши вояки, в ямы безвинных людей бросаете!

— Мы предателей в ямы бросаем, а вот вы оккупантам прислуживаете.

— Вы народ под удар поставили, к уничтожению привели.

— Зато вы, макаронники уважаемые…

Чудом господним и здесь обошлось без затрещин и надругательств. Нам даже выдали по килограмму хлеба и сняли наручники на ночь. Сейчас мне кажется это невероятным, но тогда я всю ночь проспал, погружаясь в сон, словно в песок, словно в ивняк, уходя под какие-то корневища, между их отростками и ответвлениями просачиваясь в почву там, где она была мокрая и мягкая. Наутро картина переменилась: из Никшича по нашу душу прибыли два грузовика тюремщиков, все как на подбор полицаи, рожи жандармские, бандитские. Скрутили они нас так, что веревки в мясо врезаются, и принялись бить, чтобы мы разговорились. Смотрю я на Благо — он один во всем виноват — и спрашиваю:

— А без этого нельзя было обойтись?

Он мне отвечает:

— Это что, это мы выдержим, боюсь, хуже не было бы.

— Поделом тебе, нечего было нас подначивать сдаваться.

— И не таким, как мы, сдаваться приходилось, да не у всех это плохо кончилось.

При въезде в Никшич нас поджидало городское отребье, подговоренное пропойцами из Стоядинова заведения и льотичевским охвостьем, они встретили нас криками: «Долой приспешников Моше Пьяде!», «Смерть красным вампирам!», «Бей ямолазов!» и все в таком духе. Изрыгают ругательства, плюются, одежду на нас рвут, ногтями царапают, за волосы дергают, за нос, а конвойные наслаждаются этим представлением и не разрешают нам глаз на них поднять, орут;

— В землю, в землю, быдло, смотреть!

Наконец добрались мы до тюрьмы, размещенной в здании бывшего отеля «Европа». Здесь нас поджидал знаменитый Буле, тюремщик, со своими пособниками, сверху слышится, точно кто приказывает:

— Окна — настежь! Комнаты проветривайте!.. Постели стелите!.. Ужин готовьте для дорогих гостей!

Мы надеялись, что хотя бы в тюрьме, когда мы под замком и под охраной находимся, нам руки развяжут, но не тут-то было — всех нас общей цепью сковали, вместе с теми, кто сюда раньше угодил. Освобождали нас, только когда вели на допрос, а следствие старалось выставить нас в виде грабителей и преступников и вконец очернить, прежде чем вынести приговор. Они убили уйму времени и извели горы бумаги, расследуя историю козла, которого нашим бедолагам пришлось у кого-то стащить, чтобы не умереть с голоду. Этой их проволочкой воспользовались наши люди и помогли нам выбраться на свободу и заполучить оружие. В скором времени искупили мы этот свой грех — за отличие в боях и наша грудь украсилась орденами. Многие, конечно, погибли, другие остались изувеченными после ранении, кто обзавелся семьей, кто сединой — словом, всем, что обыкновенно жизнь приносит. Бывает, иной раз и встретимся, радуясь тому, что удалось друг с другом повидаться, зато уж когда наши с Благо пути-дороги пересекаются, я такой встрече не радуюсь, его одного упрекая в том, что по сию пору живу, и спешу отвернуть голову в другую сторону и взгляд от него отвести.

Торжество

За месяц до снега Новак Ёкич, взводный гарнизонной четы из Добриловины, принялся обследовать пещеры в округе Тары, разыскивая прибежище Видаковичей. Ему пришлось обратиться с жалобой к высшему начальству, что на местных опереться в этом деле он не может, поскольку все они или в родстве с Видаковичами, или склонны к пособничеству. Он получил помощников из Поля: двух добровольцев, однако проку от этих добровольцев, как выяснилось, не было никакого, ибо, запуганные пещерами, добровольцы имели обыкновение устраивать у входа громкую свару с руганью и бранью, что давало возможность партизанам скрыться; и, таким образом, Драгутин Медо вынужден был сам исследовать подземелье. Улов при этом имелся небогатый: в одной пещере обнаружили мешок ячменя и бездействующий радиоаппарат, в другой — окровавленные обрывки френча немецкого унтера, погибшего где-нибудь в Сербии или в Боснии.

На Грядах, куда в конце концов зашел поиск, Новак взялся собственноручно замазывать глиной узкие проходы. Помощники подносили ему плющ для маскировки и создания подобия «живой природы». На глине был обнаружен отпечаток подошвы, говоривший о том, что тут кто-то скрывается. Сразу же вслед за этим открытием семейство Видаковичей — жены, дети и старый Младжен — было насильственным образом переселено из Добриловины в Бистрицу, из своего дома в чужой, что лишало их возможности подкармливать своих.

С той поры до самого снега и даже в первые дни на снежном покрове новых следов обнаружено не было. И только позже кто-то показал, при этом неизвестно кто, но под подозрением находились трое: Испанец, Нахлобучка и один из свояков Видаковичей, — на следы, что от Забойского озера целиной проходили к Грядам. Осмотрев этот след, Ёкич и Драгутин Медо известили о нем начальство в Поле; Бечир Томович взял чету из Поля и Алексу Вуковича с бистричанами и вместе с ними за ночь поднялся на Гряды. К рассвету они успели залечь на полиции, когда Милан Видакович, старший из братьев, вышел из пещеры и стал в бинокль разглядывать долину. В этот момент дорогой вдоль Тары проходила, торопясь на задание, «летучая чета» из Белого Поля, ракитинцы и равнореченцы под началом унтер-офицера Радомана Томовича. Сосредоточившись на изучении отдаленной угрозы, Милан, как это часто случается, не заметил непосредственной опасности, которая находилась прямо у него под носом. Черная фигура Милана ярким пятном выделялась на снегу, неподвижная и напряженно согнутая под елью, и начальству было предоставлено почетное право первого выстрела. Бечир взял Милана на мушку и выпустил короткую очередь из ручного пулемета. Милан упал в снег, а Бечир, набрав полные легкие воздуха, крикнул громовым голосом победителя:

— Доброе утро, Милан!.. Ну, как тебе сегодняшняя зорька улыбнулась?

После этого начались уговоры о сдаче. Без ругани и оскорблений, ибо уже известно, что это не помогает, а вроде бы дружеские увещевания о том, что для окруженных сдача в плен — единственный выход из положения… Были они с Бечиром давние знакомые и как бы даже приятели в ту пору, когда Милан председателем общины был. Про Милана сложили песню перед выборами, агитируя за него голосовать, и победили; это была оппозиционная победа над властями на зависть всей округе. Правда, потом Бечир с Миланом разошлись, но такое случается даже между государствами, подписавшими дружеский пакт…

Четники кричали Милану и стреляли над тем местом, где он в снег рухнул, показывая этим, что его жизнь, если таковая в нем еще теплится, в их руках. Они окликали Джорджие и Мираша, Милановых братьев, известных своей трезвостью и рассудительностью: они-то воды не замутили, никто на них обиды не держит, так что нет у них причин бояться суда — пусть только оружие бросят… Янко, четвертого из Видаковичей, никто не звал, сознавали, что бесполезно, хотя и ему косвенно давали понять:

— Не сдадитесь сразу, поздно будет!

— Минометным огнем вас зальем, так что костей не соберете!

— Сейчас приведем сюда ваших детей, вот в них и стреляйте, раз не хотите сдаваться.

— Запустим к вам жен да детей, пусть они сперва съедят то, что там у вас есть, а после подыхайте все вместе.

— А ну, люди, сдавайтесь своим братьям полянам, чтобы не стынуть нам тут зря на юру!

Вскоре на подмогу прибыли ракитинцы и равнореченцы. К полудню привели детей: Радивоя, сына Милана, направили к ели, под которой пал его отец, а Джорджиева Радисава к пещере. Раненый, с двумя пулями в спине, Милан лежал в неглубокой яме в снегу. Приход сына он использовал для того, чтобы с его помощью углубить эту яму и вытащить из-под снега пару камней, которые он укрепил на бруствере. Он был уже почти в горячке.

— Скажи им, что ты меня не признал, — сказал он сыну.

— Зачем, папа?

— Пусть думают, что здесь кто-то другой.

— Сказать им, что ты ранен?

— Нет, не говори.

Когда Радисав рассказал укрывшимся в пещере, что на Гряды привели и других детей и они мерзнут и плачут на снегу, Джорджие вскочил.

— Я сдаюсь! — заявил он.

— Милана подождем, — осадил его Ягош Рабрен.

— Не буду ждать. Хватит с меня его командования, вот оно до чего довело!

— Это надо решать вместе, — сказал Ягош.

— Не вместе, а каждый за себя. Перед смертью каждый сам по себе. Знаю я, что скажет Милан, если жив. И знаю, что вы скажете — Янко и ты, учитель!.. Но вы, коммунисты, в облаках витаете, вам бы только и рассуждать насчет строя и власти, а я вот о детях пекусь. Доконали вы себя этими своими рассуждениями и меня погубили, меня и все мое семейство. Но так мне и надо, доверчивой простоте, только пусть меня убивают, а не моих детей!.. Мираш, ты идешь со мной?..

— С тобой, брат, куда ты, туда и я, — отозвался Мираш.

— Винтовку я им должен сдать, — продолжал Джорджие. — Да это и не винтовка, а коптилка злосчастная. Ничего-то я путного не видал с той поры, как обручился с ней. Отдам им пять патронов, пусть видят, я не какая-то голь безоружная. А все остальные боеприпасы и гранаты вам оставляю, если вы сдуру или напоказ, в угоду каким-то там своим верховным судьям, отбиваться вздумаете. И ты, Мираш, им оставь все, кроме винтовки с пятью патронами.

Он влез на камень, заваливавший вход, распрямился на нем, поднял руки и крикнул:

— Это я, Джорджне Видакович с братом Мирашем, передаем себя в ваши руки, а там режьте или вешайте, воля ваша!

Приняли их с таким радушием, с каким блудного сына встречают. Пожимают руки, подбадривают, поздравляют с решением покаяться в своем заблуждении и скинуть с себя оковы той силы, которая до сих пор держала их в порабощении. Винтовки из рук вырвать не торопятся — сейчас не оружие главное. Так прямо с винтовками ведут братьев к Бечиру, а Бечир им тоже руки пожимает, — слава богу, паконец-то прозрели! — расспрашивает о здоровье, не мерзнут ли они, не соскучились ли по семьям и соседям?.. И напоследок, кто еще в убежище остался?..

— Остался там мой брат Янко, твердолобый, — ответил Джорджие, — и учитель Ягош Рабрен с женой Еврой.

— Откуда Ягош здесь, разве он не с бистричанами?

Джорджие ему что-то объясняет, но Бечир уже не слушает: мысли его заняты Ягошем и Еврой, бывшими его коллегами учителями и свояками. Он и шафером на свадьбе у них был. Обвенчались Ягош и Евра, пока в Поле учительствовали, а он, Бечир, поступил на педагогическое отделение философского факультета в Скопле; летом они встретились, а в Поле летом так прекрасно, что все становятся друзьями. Но тут в их среде началось расслоение и разброд. Дело в том, что все их поколение учителей неотступно терзалось ощущением своей неполноценности, несостоятельности и из кожи вон лезло, стараясь во что бы то ни стало компенсировать это свое чувство. Одни ударились в стяжательство, другие наплодили детей — словом, наметилось какое-то соперничество, желание друг друга переплюнуть, вконец испортившее добрые приятельские отношения. Бечиру мало было гимназии и факультета — ему надо было чего-то еще; Ягош и Евра не удовлетворились преподаванием в школе и кучей детей, которых произвели на свет. В Скопле Бечир, как черногорец, сошелся с полицейским Батричевичем, земляком, и от него понабрался некоторых сведений о той великой борьбе, которая ведется с гидрой коммунизма, постоянно омолаживающейся за счет политических кружков. Выходило, что единственным противоядием такой отраве была засылка надежных людей в эти самые кружки для слежки и проникновения затем в главные центры. И тут Бечир вбил себе в голову, что он создан именно для такого рискованного внедрения в эти таинственные лабиринты, ведущие вверх. На низовой ступени в Поле он готов был взять на себя самую скромную роль, но, пока Милован Анджелич возглавлял движение и всем в нем заправлял, кружков здесь не было; когда же этого старого коммуниста разоблачили и бойкотировали, как раскольника, фракционера и представителя пятой колонны, секретарский пост достался Ягошу Рабрену. Внезапно Ягош, именно в тот момент, когда он мог оказать Бечиру поддержку и проявить к нему дружеское отношение, охладел к Бечиру, как бы испугавшись его напора и разгадав до конца. Напрасно караулил Бечир учителя; его неизменно встречала Евра и откровенно выпроваживала. «Нет Ягогаа дома!», «Он за Тарой, на том берегу!», «Понятия не имею, где он!» — отвечала она, как бы взяв на себя обязанность сторожа у калитки этой невидимой, таинственной, тщательно законспирированной организации и придавая ей таким образом больше значительности, чем было на самом деле.

Годами переживая свое унижение, Бечир думал, скрипя зубами: «Кто дал им право мной пренебрегать, когда отродясь такого не было, чтобы с нами обращались подобным образом, с той самой поры, как повелись Томовичи и Дрекаловичи?.. Как смеете вы пронизывать меня рентгеновскими лучами этих ваших глазок и читать в моих мыслях, вы, которым только в букварях и разбираться, а не в моих далеких замыслах, не до конца открывшихся даже мне самому… Почему это одних вы сами приглашаете — всяких невежд, заик, недоучек и простофиль, — а ко мне с недоверием, не пускаете на порог?.. Откуда у вас это право мешать мне и ограничивать меня только за то, что я смелее и способнее вас, что могу свободно мыслить и умею говорить и что у меня упорства больше, чем у всех вас, вместе взятых?.. Кто вы такие, чтобы судить, кто я и куда приду в будущем?.. Я живу одну только жизнь, мне надо всюду успеть и выбрать себе место, где славы отколется больше, а вы стоите у меня на пути и ходу не даете!..»

И Бечир переспросил еще раз:

— Разве Ягош не с бистричанами?

— Выходит, что не с ними, а с нами, на свое счастье, — ответил Джорджие, — Ягош с Миланом одно целое.

— Где же он сейчас?

— Тут он, убит или ранен. Замерзает в снегу, если уже не замерз. Позволь, я его разыщу и в пещеру перенесу, потому что наши не могут без него решить, что им делать.

— Так и есть, это я в Милана под елью попал. — И Бечир озабоченно насупил брови: Милан ему нужен был для славы живым. — А ну давайте вы вдвоем туда бегом, да смотрите только, чтоб не прихлопнул он вас. Дайте ему знать сначала, чтобы он вас по голосу узнал, и отведите его или перенесите в пещеру — вас-то они пустят. Да скажи ты ему, Джорджие, что сегодняшней ночью я их брать не буду. Ночь длинная, им хватит времени поразмыслить и выбрать, что лучше: погибнуть на Грядах или предстать перед судом…

Мираш и Джорджие прислонили винтовки к скале и поспешили к ели. Они окликнули Милана, и он им отозвался осевшим голосом. Братья подняли его и отнесли к пещере, а по пути передали все, что Бечир поручил ему сказать, но, охваченный лихорадкой, Милан ничего им на это не ответил.

Солнце зашло, все стали спускаться с Гряды. Только сменные караульные были оставлены у костров лязгать зубами. Детей с Мирашем и Джорджие отвели на ночлег в дом Османа Ровчанина. Бечир отправился к Екичу; Радоман Томович и кое-кто еще устроились у монахов, войско разместилось в домах и в монастырском подворье. После измотавшего всех дня сразу же заснули мертвым сном, только в пещере на Грядах никто глаз не сомкнул. Обсуждался неразрешимый вопрос о том, покончить ли с собой или выйти из пещеры под пули. Милан отважился упомянуть и про сдачу в плен.

— Вот до чего докатились! — заметил Янко.

— Не мы первые, не мы последние, и посильнее сдавались, — сказал Ягош.

— Значит, и ты его поддерживаешь?

— Не поддерживаю, а размышляю.

— Сдаться, чтобы тебя скрутили и повели, как медведя, и чтоб ихнее бабье и всякая мразь над тобой измывались, а после все одно головой поплатиться!

— Бывает и хуже, — возразил Милан. — Якова Даковича связали и всю дорогу, пока вели, избивали и ножами пыряли те самые мерзавцы и ублюдки, которые не смели глаз на него поднять, пока у него руки свободные были. Так они его в конце концов и добили, а теперь вот народ о нем песню сложил.

— О нас песню не сложат, — сказал Янко.

— Наперед ничего не известно, дело случая, да и не обязательно, чтобы песню пели именно о нас, достаточно того, что ее о других поют Но человек обязан, просто обязан сделать все для спасения детей.

— Короче, — заявил Янко, — я им живым в руки не дамся!

— Давай так рассуждать, — сказал Ягош, — мы можем хоть сейчас выйти из пещеры, завязать бой и погибнуть. Ну, подстрелим двух-трех болванов, что мерзнут там сейчас, а утром они прикончат Джорджие и Мираша…

— Их так и так убьют.

— Возможно, что и нет, и детей наших не станут трогать, если мы сдадимся, а убей мы кого-нибудь, они замучают наших ребят. Если сдадимся без выстрелов, возможно, они тремя головами обойдутся: моей, твоей и Милановой, а Евру, Джорджие и Мираша, может быть, и пощадят.

— Евру нечего щадить, — возразила Евра. — Евра с Ягошем заодно, нам порознь нельзя…

— А как же дети, Евра?

— Над детьми пусть бог смилостивится!

— Так уж и бог, Евра?

— Или этот твой коммунизм, за него-то мы сейчас все и сгорели! Может, вспомнит кто-нибудь, что мы сгорели за него, пожалеет наших детей.

— Ох, Евра, Евра, далеко до коммунизма, а им сейчас помощь нужна, пока они маленькие, — проговорил Ягош.

— Значит, и ты хочешь, — обернулся Янко к Милану, — чтобы я им без выстрела в руки отдался!.. Значит, вот до какой черты мы докатились!..

— Это как раз то, о чем я тебе говорил: никогда не зарекайся! Не знает человек, на что его может жизнь толкнуть или обречь.

Второй день

Первой вестью в этот день была весть о смерти: накануне перед партизанским убежищем в Быстрых Водах погиб Алекса Вукович из Штитарицы, взводный четы бистричан. Другие не получили ни одного ранения, ни одной царапины. Не иначе бистричане его выдали, подумал Бечир, они никогда не любили Алексу — никому не нравится, когда чужак командует…

— Надо бы расследовать это дело, — сказал Новак Ёкич, — и казнить виновных.

— Надо бы, — согласился Бечир, — но как народ казнишь?.. Давай лучше посмотрим, что там с нашими — покончили они с собой или все еще на что-то надеются? Я бы предпочел их живыми взять.

— Я тоже, хотя бы Янко, вопрос у меня к нему есть.

— С Янко сложно, Янко живым не сдастся. Что ж ты его не спрашивал, когда он был командиром партизанского отряда, а ты у него взводным?

— Я его спросил, за что они моего дядьку убили, а он говорит: у вас, у Ёкичей, каждую войну один предатель да находится, то женского, а то мужского пола. Поцапались мы с ним на этой почве, тут и понял я, что мне с ними не по пути.

— Так ты его снова о том же собираешься спрашивать?

— Хочу посмотреть, не подобрел ли он.

— Конечно, нет. Пошли, однако, если штабная чета подоспеет, она у нас это дело живо вырвет из рук. Любят штабные на готовом выезжать.

Взводный белопольской четы уже шагал по свежему снежку, распространяя вокруг себя запах ракии. Они вместе поднялись на Гряды, старший караульный встретил их и доложил, что в течение ночи никаких перемен не произошло, осажденные спорили всю ночь напролет и угомонились перед самым рассветом. Уже близился полдень, когда Бечир из-за камня стал вызывать:

— Эгей, кум Ягош, и ты, Милан, слышите меня?

— Слышим, — ответил ему глухой голос, словно исходивший из-под земли.

— Сдавайтесь, не бойтесь, — сказал Бечир, ему все казалось, что он разговаривает с мертвецами. — Мы даем вам гарантию, что живыми и здоровыми передадим суду, а уж там все зависит от решения национального суда…

— Что ты можешь нам еще пообещать? — спросил голос Янко.

— Не только пообещать, но обязуюсь перед людьми своей честью и именем. Если вы мне не верите, я вам верю и готов прийти к вам без оружия поговорить. Даете ли вы мне на это свое «добро»?

— Даем свое «добро»! — ответил осевший голос.

— Не смей, Бечир, — подскочил к нему Новак. — Убьет тебя Янко.

— Нет, ты не пойдешь, — воскликнул Радоман. — Они тебя заложником возьмут!

— Пойду, и пусть хоть убивают, я слово дал. — И Бечир отбросил винтовку.

Радоман схватил его за руку, тот вырвался:

— А ну, пусти, знаю я, что делаю, мне видней! — и кинулся к пещере.

Радоман бросился за ним — догнать, остановить, но Бечир в несколько прыжков был уже в пещере. Первое, что он увидел, — это была наведенная на него винтовка, которую держал Янко, готовый выстрелить в любую минуту.

— Стреляй, если ты такой кровожадный, — бросил Бечир, — стреляй и упейся моей кровью.

Милан отклонил винтовку в сторону.

— Мы данное слово не нарушаем, — проговорил он.

Тут в пещеру ворвался Радоман Томович, возбужденный, с револьвером в руках. Бечир на него взъелся — пусть живо убирает револьвер, хоть в карман его сунет! Бечир окинул взглядом убежище: голый камень, постели из папоротника, мешок с чем-то, торбы, одеяло — людская беда. Огляделся — серые, бледные, изможденные лица с потухшим взглядом.

— Ну, как вы? — спросил.

— Мы хорошо, — сказал Милан. — Сам видишь как. Только нечем дорогим гостям почет оказать.

— Мне для почета корки хлеба довольно, — сказал Бечир, стремясь укрепить взаимное доверие.

Евра отрезала ломоть хлеба, слегка присыпала солью и подала ему. Бечир отломил половину и протянул ее Радоману, тот неохотно принял кусок левой рукой, не зная, что с ним делать. Бечир сел на камень и, отщипывая от ломтя, стал сосредоточенно жевать. Когда с этим было покончено, Милан сказал:

— Итак, Бечир, мы тебе предложили то, что у нас было. Посмотрим, что ты нам предложишь.

— К сожалению, я вам тем же отплатить не могу. В том, что я вам могу предложить, хорошего мало. Избавить вас от тюрьмы и суда я не властен, хотя и тут можно найти управу. Расследование поведется по составу преступления, кому какое будет обвинение предъявлено… Бездоказательные жалобы, поданные из личной вражды, к рассмотрению не принимаются. Без суда никто осужден не будет. Теперь это не так делается, как летом и весной, без всяких правил, теперь — закон в силе!.. И судьи уже не те, подобраны люди благоразумные и здравомыслящие. Но прежде чем начнется суд, я обеспечу вам возможность побыть дома со своими два-три дня, а если понадобится, так и все пять-шесть…

— Не слишком ли жирно будет? — криво усмехнулся Янко.

— Для зубоскальства, — огрызнулся Бечир, — я бы мог сюда и не являться.

Милан вмешался:

— Зависит ли это от тебя, Бечир?

— Да уж, наверное, я тут не самая последняя пешка, — сказал Бечир.

Кругом стояла тишина. Притаились поляне и «летучая чета» ракитинцев и равнореченцев — ждут, когда в убежище загрохочут взрывы и выстрелы. С громким карканьем мимо пронеслась стая ворон, и снова установилась тишина, разлилась и заполнила пещеру; люди молчат, размышляют, всматриваются друг в друга — из своей кожи вон не выскочишь… Внезапно подала голос Евра:

— А знаешь, Бечир, видит бог, я ни одному твоему слову не верю!

— Ты мне и раньше не очень-то доверяла, кума Евра, — выдавил из себя смешок Бечир, — но, однако, все мы живы. А было б больше доверия, может, и разговор у нас был бы другим.

Он сказал ей это для напоминания и в укор, и не только ей, но и Ягошу, помимо этого ему хотелось восстановить те давние связи, что тянулись из прошлого: когда-то, мол, он стремился с ними сблизиться, да они оттолкнули его… И вдруг Бечир задумался: а так ли это на самом деле?.. Действительно ли он тот, каким представляется и за кого себя выдает: единственный и неповторимый в своем роде, педагог и офицер Бечир Томович, батальонный командир четнических войск, — или запоздалая копия, слабый отзвук, бледный слепок с некоего кротонянина, спесивого потомка аристократического рода, талантливого оратора, возмечтавшего проникнуть в пифагорейский союз?.. Разгадав его нечистые намерения, учитель отверг его, и кротонянин был вдвойне разобижен: тем, что им пренебрегли, и тем, что его разоблачили, — и поклялся отомстить за оскорбление. Прежде всего были пущены в ход очернение и клевета. Пополз слух, будто пифагорейцы при вступлении в секту приносят в жертву детей. Наемники стали забрасывать камнями членов братства. Это вынудило Пифагора бежать в Месопотамию…

Евра оторвала его от размышлений и вернула к действительности.

— Если сдачу в плен мы обсуждаем сейчас как один из возможных выходов, то это не потому, что верим тебе или на что-то надеемся, просто нас орды твои в угол загнали. От вас и в камне спасения нет.

— А что тебе эти камни?.. Вон как вы иссохли здесь. Посмотри, на что похожи! Честное слово, в гроб и то краше кладут. Вон от Янко и половины не осталось…

— Обо мне ты не беспокойся, — заметил Янко. — Я твоего сочувствия не искал и не ищу.

Радоман полоснул его взглядом. Будь его воля, всадил бы он в него сейчас всю обойму, а все прочие здесь не представляют никакой силы, способной оказать сопротивление. Радоман еще со вчерашнего дня поражается: для чего Бечиру эти переговоры сдались, когда он мог их одним махом пришлепнуть?.. Еще вчера подошли бы вплотную к пещере, с теми двумя мальчишками перед собой, потом даешь пару пулеметных очередей от плеча, кидаешь пару гранат — вот тебе и готово, выигран бой…

— Ладно, — проговорил Бечир и встал. — Я вам все сказал, поразмыслите и поступайте, как знаете.

— Не о чем нам размышлять, — заметил Ягош. — По крайней мере мне. Поскольку ты детьми шантажируешь, у меня один выход — сдаться. И почище меня сдавались, значит, и мне не заказано.

— Детей я по домам отправил, чтоб ты не говорил, что я тебя шантажирую, — возразил Бечир. — Пока я здесь, детей сюда не приведут, но вот когда штабная чета из Колашина подоспеет — а это еще сегодня может произойти, — я не знаю, что она предпримет, тут уж моя власть кончается.

— Я сдаюсь, — снова произнес Ягош и повторил эти слова еще раз, как бы убеждая самого себя в необходимости такого шага. — Сдаюсь, потому что мы к стене приперты. Подождите меня у входа, я с друзьями попрощаюсь.

Бечир и Радоман вышли из пещеры. Ослепленные ярким блеском солнца, отраженным снегом, прикрыли глаза ладонями. Кругом были рассыпаны войска: кто выдает себя концом винтовки, торчащей из-за камня, кто шапкой. За скалами притоптывали ногами, пытаясь согреться.

— Чувствуешь, войско у нас замерзает, — сказал Радоман.

— У меня у самого ноги отваливаются, — сознался Бечир.

— Слушай, давай мы с тобой перебьем их, и все тут!

— Их сейчас нетрудно перебить.

— Да мы бы запросто с ними управились, а после говорили бы про нас: двое Томовичей с таким делом справились, с каким целое войско справиться не могло.

— Полегче ты — тут политика замешана.

— Скажи тогда, что целых две, — укорил его Радоман. — Сверху тебе приказывают пленных не брать, а ты норовишь взять их живьем. Не понимаю.

— Поймешь, когда я тебе объясню. Это крупные птицы — Милан был председателем общины, Ягош командующим Комского батальона на Плевлях. Люди на него молились, песни о нем пели. Убьем мы его — ну и что? Ягоша провозгласят героем, а мы получим труп. Вот если мы его сломим, заставим кланяться и просить, тогда его и живьем не страшно отпустить на все четыре стороны — герой будет повержен, ни одна душа его не пожалеет.

— Я бы его живьем не отпустил даже с переломленным хребтом, — возразил Радоман. — И не доверял бы им, будь я на твоем месте. Вот учитель сказал нам, что сдается, — а нет его. Не передумал ли?

— И ты бы не спешил в его положении.

Ягош поднялся было, чтобы идти, и — ноги у него подкосились, медленно осел на камень, всю пятерню запустил в волосы. Хрипло простонал, невнятно бормоча проклятия, и проговорил:

— Ничего не поделаешь, придется!.. Идешь ли ты, Евра, со мной?..

— Иду, на свою беду!

— Как и всегда, с тех пор, как ты со мной. — И Ягош встал.

Евра обвела взглядом пещеру. Покидая насиженные места, всегда что-то забираешь с собой, только вот отсюда нечего взять и некому нести. Все, что видят глаза, не представляет собой ценности, но будь здесь украшения, серебро, дорогие памятные вещи, и они бы утратили цену, потеряв свое предназначение. Мысленным взором окинув свою жизнь с самого начала, Евра поразилась тому, как наивно верила, будто что-то может измениться к лучшему. Как все было, так оно и есть: нищета, босоногость, холод, папоротник, солома, тряпье, голь и дрань, чурбаки, долги, выплаты, отсрочки, ожидание, страх и бесконечная тревога. Видно, только тот не натерпелся, кто на этот свет не родился… Ягош спросил:

— Милан, а ты что думаешь?

— Мы с Янко останемся, посмотрим, что будет.

— Раз так, вот вам мой револьвер, пользуйтесь. Больше я вам ничем не могу помочь.

— Спасибо, Ягош, и дай бог, чтобы Бечир слово сдержал!

— Брось, Милан, не валяй дурака!.. Какое еще там у Бечира слово!.. Я не на слова его польстился, только и надеюсь, что детей моих оставят в покое, когда меня не будет.

Они вышли из пещеры и остановились, ослепленные солнцем и снегом. Словно ожил каменистый простор перед ними, напоминавший заброшенное кладбище с хаосом поверженных, покосившихся надгробий. В морозной сияющей дымке маячат головы, щетинятся винтовки, гудят голоса, нарастает шум. Раздаются восторженные крики «ура» вперемежку с итальянским «bravissimo», к Бечиру бегут поздравлять с победой, одержанной без крови. Восхваляют его отца, дядьку и деда, вспоминают боевые подвиги. Вскидывают винтовки, палят в небо, прославляя победу, откуда-то срывается стая ворон и принимается каркать. Взмывает песня:

Батальон Бечир ведет,

В бой его бросает,

И победное «ура»

Воздух оглашает…

Ягош воткнул винтовку в снег и так оставил. Напуганная поднявшимся шумом, Евра схватила мужа за руку и на минуту заслонилась его плечом. И только потом увидела, что на них никто не смотрит, словно не замечая. Узкой стежкой люди проходили мимо, сталкивая их в снег. В конце концов Ягошу пришлось зайти в целину у обочины. Он утоптал в снегу небольшой пятачок для себя и для Евры, и так они стояли, отделенные от всего — от проторенной тропы, от всех людей, ненужные, незваные, как будто невидимые.

— Это они нас нарочно унижают, — сказала Евра.

— Ну и пусть, тебе-то что. Потом мы их тоже унизим.

— Когда потом?

— Когда с той стороны придем.

Шум и гвалт, отраженные скалами, проникали в пещеру, где оставались Милан и Янко, первый раненый, второй изнуренный болезнью. Янко разболелся, а вернее, просто надорвался под непосильным грузом как раз накануне той ночи, когда выпал первый снег. Они спустились с Ягошем в Бистрицу пополнить запасы муки. Набрали два полных ранца и стали карабкаться по круче Спиндируши. Торопились обогнать первую белую порошу, но переусердствовали. Непривычный и ослабевший Ягош быстро выдохся, и Янко взял на себя его ношу. Они преодолели подъем и добрались до загона, что возле Забойского озера; Янко был весь в испарине и не мог двинуть пальцем.

Они залезли в сено, передохнуть до рассвета, а потом остались до полудня, и до ночи, да только, похоже, Янко от той усталости никогда уже не сможет отойти до конца своих дней.

— Давай, Милан, покончим с собой, испортим им праздник!

— Наложить на себя руки, — сказал Милан, — значит перечеркнуть все, что было сделано до сих пор.

— Что ты предлагаешь?

— Возможно, стоит согласиться с Бечиром. Тогда они пощадят Евру и Мираша, а то и Джорджие с Ягошем, если повезет.

— Пошли, истомило меня это ожидание.

Когда они выбрались из пещеры и остановились, на мгновение ослепленные светом, гвалт усилился, в нем уже преобладали издевательские выкрики:

— Ага, вон и заводилы выползли!

— Эй, бросайте там свои бабахалки, не ваше это дело с ними якшаться! Оружие не для трусов и выгребных дел мастеров!

— Что же это ты, непобедимый Янко Видакович, так оконфузился?

— Это не Янко, а одно недоразумение какое-то!

Отобрали у них винтовки, гранаты, револьверы, штанины у Янко ощупали до самого низа, обшарили всего, не скрыл ли гранату или бомбу. Весть о том, что на Быстрых Водах погиб взводный Алекса Вукович из Штитарицы, к этому моменту широко распространилась — четники поклялись еще до ночи отомстить за его смерть. С другой стороны, пронесся слух: Бечир не дает этих трогать, хочет предать суду.

Пока спускались с Гряд, перекинулась тень через Добриловину и стала подниматься снизу им навстречу. На поляне у монастыря к пленным подвели Джорджие и Мираша. Четники загорланили песни, заплясали на снегу, закружились в коло. Самые ретивые, жаждущие мести, человек с десять, отделились от общего хоровода. Во главе — Новак Ёкич и Драгутин Медо, они считали себя обойденными с тех пор, как Бечир перехватил инициативу в свои руки. Взяв наизготовку куцые итальянские карабины с примкнутыми штыками, они рвутся без промедления окрасить их кровью. Тут перед ними вырос сам Бечир Томович: орет, допытывается, где они раньше были, когда их геройство пригодиться могло?.. Бечира толкнули в грудь, так что он пошатнулся, но устоял и с дороги не сошел. Его толкнули во второй и в третий раз, только он решил стоять насмерть: им слово дано, затронута честь, он никого не подпустит к пленным, пока у него голова на плечах держится…

На это обиженные дружно повернулись, полные решимости жаловаться высшему начальству.

Третий день

На пути к Бистрице Бечир позабыл про свое обещание дать им два-три дня передышки под родной кровлей; побоявшись насмешки, они ему об этом не напомнили. В Бистрице пленным отвели дом под ночлег, принесли ужин и соломы для подстилки, но никто из родных не появился — все сидели по домам, им строго запретили выходить. Утром бистричане привели двух коней, для Ягоша и Евры, чтобы довезти их до Поля или до Колашина. Четверо братьев Видаковичей шли за конями пешком. Уже на выходе из Бистрицы с ними столкнулся Милош Павичевич со штабной четой — посланные воеводой Павле Джуришичем проверить, почему люди жалуются на Бечира. Штабные, по большей части из довоенных жандармов, приняли пленных под свою охрану и тотчас же связали Видаковичам руки, показывая тем самым, что теперь шутки плохи. Чета из Поля и «летучая чета» ракитинцев и равнореченцев выступили вперед и затянули песню, скрывая жестокую обиду, которую им нанесли бесцеремонным отстранением от дел: из уготовленного торжества на их долю только то и выпадало, что драть глотки, как голытьбе на чужой свадьбе.

На выходе из Теснины процессию поджидали вдовы четников из Поля и двое Фуштичей — Глигорие, прозванный Пегим Махмутагой из-за родимых пятен на щеках, и его брат Марко, перебежавший к жандармам после убийства соседской свиньи. Бабы притащили с собой пустые жестяные банки и бельевые вальки, чтобы колошматить по банкам и тем самым прославлять победу, на зависть и к досаде вражеской стороны. Они поздравляли храбрецов с удачей и, благословив на дальнейшие охотничьи подвиги, остервенело накинулись на связанных пленных. Горластая Божана с глоткой глашатого выступила для затравки:

— Ах ты проказа еврейская, да будет ли тебе когда конец?.. Будет, будет, не сомневайся, нет тебе спасения!.. Вот он вас как господь наказал, иродов неверующих, цареотступников проклятых, и еще не так вас господь покарает, весь ваш род искоренит на все века, чтобы не мог он подняться, пока солнце греет и месяц светит, и логова ваши дотла спалит, чтобы люди пальцем на пепелища показывали, где гнездились выгребальщики поганые, взломщики, картофелееды, ямочистильщики…

Женщины вторили своей предводительнице, хотя и не обладали столь объемистыми легкими, — избрав два-три наиболее убийственных слова, они твердили их до бесчувствия. Распаленные собственным криком, бабы с налета пробивались через конвой, норовя вернее угодить плевками в связанных. А если под ноги им попадала коровья лепешка, они ее тотчас запускали в Видакоиичей. На развилках дороги женские силы поджидало пополнение, также оснащенное банками и вальками. То тут, то там бабы, а то и сам хозяин дома, как будто при встрече свадебной процессии, обносили колонну ракией, отчего во главе ее скоро разгорелось пение, порой переходящее в внзг. Постепенно поднабралось порядочно мужчин, и они вступили в соперничество с женщинами по части перебранки, с особой яростью допытывались они у Милана: кто отца моего убил, кто брата убил, кто овец увел, даже шкуры не оставил, оторвал от детей скоромное, семейство на голод обрек?..

Поначалу Евра и Янко пытались защищаться, стараясь перекричать общий гвалт и отвечать на то, о чем их спрашивали; Ягош со своего коня затравленно озирался по сторонам, но Милан его успокоил:

— Пусть выкричатся, душу отведут. Каждый про себя знает, где был и что делал, но вот подошла осень, созрели всходы, посеянные Жаричем весной. Жарича нет, сбежал Жарич, а поскольку кто-то должен быть в ответе, пусть это буду я!

Жарич — псевдоним делегата покраинского комитета. Механик, шофер, сверх меры кичившийся тем, что когда-то год или два был рабочим; энергичный, но безответственный, уполномоченный быть именно таким и в качестве такового укрепить тылы подвижного фронта, вот уже несколько месяцев державшегося под Синявиной, Жарич как вступил на территорию с угрозами, так угрозами и действовал до самого конца. Когда Жарича сюда переводили, прошлой осенью, Янко встретил его в условленном месте под Колашином и проводил тайной тропой, избегая столкновения с итальянскими карабинерами.

— Ты что — коммунист? — спросил его по пути Жарич в усвоенной им грубой манере.

— Как видишь, потому тебя и веду, — ответил Янко.

— Почему же ты без винтовки, раз коммунист?

— Я с револьвером хожу, винтовка в нашем деле мешает, она в глаза бросается.

— А ты не любишь в глаза бросаться?

— Не то что не люблю, да пользы в том не вижу. Но ты и сам, я гляжу, без винтовки.

— Я вашему оппортунизму конец положу. Скольких ты убрал из пятой колонны?

— Пока ни одного.

— Исключу из партии всех, кому винтовка мешает и кто делом не докажет свою готовность выполнять задания! — Таково было их первое свидание, но и последнее было не намного приятней.

Одному Жаричу не удалось бы все вконец испортить, тем более что он отбывал в другие края с заданием воодушевить, нацелить, подхлестнуть, — к сожалению, заместители его и воспреемники тоже не отличались мягкостью характера. Кое-кто из местных поспешил воспользоваться этой неожиданной властью «иноземцев» для сведения застарелых счетов с соседями. Посыпались подметные письма с доносами, за короткий срок вечная ночь поглотила тринадцать жизней, среди них были и активисты, и совсем малоприметные люди, в том числе старики, одного нашли даже в Таре. Хуже всего, что убийства эти были совершены из-за угла, молчком, без видимого повода и системы, поэтому было невозможно предусмотреть, кто на очереди и будет ли так продолжаться до бесконечности или на ком-то остановится.

Линия фронта отступала от Теснины у Баковичей к Теснине под Полем, поочередно получали подкрепление или обращались в безоглядное бегство то четники, то партизаны. И в чередовании этих приливов и отливов, наслаиваясь, множились крупные и мелкие расплаты, росла вражда между полянами, захватывая женщин и детей. Село разделилось на два лагеря. Как-то случилось в то время старому Васо Балтичу на заре отправиться в горы: приметил старый, что с Синявины подступают к селу партизанские части Езеро-Шаранца, поспешил он обратно, разбудил Джуришича и Бечира и тем самым спас их от плена со всем расквартированным в Поле штабом. В ответ на это Жарич принял решение согнать все четнические семейства в Колашин. Ничего не слушая, людей выгоняли из дому в чем застали. Скоевцы принимали ключи от домов и передавали их Жаричу. По селу прокатилась так называемая «экономическая группа» и собрала постели, съестное, шерсть, кожу для обуви и вообще все, что могло сгодиться в качестве одежды или для других каких нужд. Конец марта, снег то идет, то перестает, дорогой к Колашину бредут, причитая, босые старики, наспех одетые дети, перепуганные женщины, все угрюмые, подавленные. Янко был на позициях у Подбища, когда там проходила эта колонна. Увиденное показалось ему невероятным, страшным, кошмарным сном без пробуждения.

— Что это? — спросил он Ягоша Рабрена, старого коммуниста.

— Не понимаю, что они такое творят, — ответил тогда ему Ягош, хмурый и озабоченный. — Не представляю себе, к чему это приведет!

Теперь-то он знает и видит, к чему это приводит: его забрасывают коровьими лепешками, сбили шапку с головы и оставили валяться посреди дороги, чтобы ее втоптали в грязь конвойные в знак того, что и ему не сносить головы. Не без труда вырвав камень из-под снега, люди запускают им в пленных, а то, выхватив кол из забора, так и норовят, распалясь, достать с размаху пленных, хотя конвойные осаживают их. Женщины избрали своей мишенью Евру: и ободранка-то она, и худа-то, и черна, и косы-то у нее нечесаны.

Одна спрашивает:

— Это что ж, учительница, что ли?

Другая ей отвечает:

— Нищенкой ей больше быть пристало.

— Ишь причесалась-то, точно выползла из цыганского шатра.

— Так она и есть из шатра: дочка цыганки Марии, жены Шабана-кузнеца.

Но Евра не может смолчать:

— Сыновья Марии Шабановой итальянцам, как ваши, не прислуживали.

— Цыц, цыганка прокаженная, ты еще поговоришь!.. Вот оболью тебя ночью керосином, запылаешь, точно ведьма на костре!

Все, кроме Евры, сносят оскорбления молча и не пытаются защищаться. Безмолвные, с гордой усмешкой на губах, идут они вперед с отрешенным видом, как будто их вовсе не касается царящая вокруг них свистопляска.

Из общего гвалта вдруг вырывается тонкий голос и вздымается вверх звенящей дугой:

Как Ракита сбор скликает, ясных соколов зовет, —

Воеводе под знамена храбрецов она пошлет…

— Слышишь? — заметил Янко. — Вот и Ракита переметнулась!

— Время ей подошло, — возразил Милан, — когда ей перекидываться, как не теперь! И наших песен вдоволь она наслушалась. Шесть раз партизаны брали Ракиту. «Наша Ракита снова отбита!» И каждый раз, как отобьют, давай овец забирать.

— Должны были забирать, наши совсем пропадали с голода.

— Раз так должно было быть, значит, и нам с тобой поделом достается.

В Поле возле школы толпился согнанный отовсюду народ, снег вокруг вытоптали, загрязнили, а в партизанские дома вломились насильники: орут, громыхают посудой, требуют ракии, да чтоб нагрели ее и подожгли, чтоб зеленое пламя на ней заиграло, и чтоб постным сахаром дали ее засластить, и чтоб обувь их просушили. Приближение колонны вызвало новый взрыв криков и заставило всех подтянуться к школе — пленных встретили винтовочной пальбой и красноречивыми тирадами, в которых упражнялось десять глоток разом. Поносили Ягоша и Евру, угрожали Янко Видаковичу, перечисляя, какие мучения его ждут, и заливались восторженным хохотом при каждом новом виде истязания, который им удавалось придумать, а Евру воображая связанной для надругательства.

Тем временем воевода Павле Джуришич устроил в штабе что-то вроде приема для членов семей погибших четников. Он описал им блестящие перспективы, которые откроются для них после очищения Санджака и Метохии от мусульман, обещал земельные наделы, должности и пенсии, угостил всех ракией и орехами и под конец выдал каждому по две пачки итальянских сигарет «Nazionale». Довольные, гости покидали штаб, почти столкнувшись при выходе с Бечиром. Желтая физиономия воеводы, удлиненная вверх папахой, а вниз бородой, нахмурилась при его появлении. Бечир по-воеппому щелкнул каблуками и отчеканил:

— Здравия желаю, господин комендант!

На это Джуришич прорычал:

— Говорят, ты о коммунистах заботишься!

— Если бы и другие о них так же заботились, их бы давно и след простыл.

— Ишь заступник божий нашелся, да еще и честным словом ручается.

— Только до сих пор, до Колашина, господин комендант!

— И до Колашина не имеешь права, кошке на хвост нацепи свое честное слово!

— Понятно, господин комендант!

— Что понятно?

— Понятно, что я превысил свои полномочия…

— Мне в Колашине и без того коммунистов хватает, тюрьма ими забита. Их там бессчетно, как ни примутся переписывать, вечно больше выходит, а на меня со всех сторон советчики наседают, поручители, сострадатели чувствительные, болельщики сердобольные, защитники коммунистов платные и неплатные, разные там адвокаты, писатели — слюнтяи, которые падают в обморок при виде крови простой овцы, а подай им баранину на стол, они ее за милую душу трескают. Все вопят: не трогай, огради, не убивай, всю молодежь истребим… А по мне, если бы ее и истребить, никакого не будет урона, раз она такая!.. Но тебе-то, спрашивается, зачем понадобилось в Коланиш их вести, когда за тобой слабонервности не числилось отродясь, а кроме того, тебе было ясно сказано, что пленные нам не нужны?

— Но зато я избежал кровопролития, господин комендант, и обошелся без жертв. Кроме того, не хотел я им повод для героизма давать, чтобы снова о них легенды ходили.

— Ну, если так, — смягчился Джуришич, — возможно, ты и прав.

— Поэтому я им суд и обещал.

— Суд мы можем и не в Колашине устроить, а сегодня, здесь. Пусть Джукан расследование проведет, на каждого отводится по пять минут, и за полчаса с этим делом будет покончено. Он у нас тоже юрист, а может, просто проходил мимо юридического факультета, — да, пусть еще возьмет себе статистами двух унтер-офицеров. Приговор не требуется объявлять и фиксировать — он наперед известен.

И вот Джукан Анджелич собрал суд в одном из школьных классов и первым вызвал на допрос Милана. Прежде всего Джукана интересовала судьба так называемой «группы семи офицеров». В действительности офицеров в этой группе было двое, Мишич и Кргович, в остальном она состояла из унтер-офицеров, полицейского писаря, общинного делопроизводителя и осведомителя, причастного еще и к каким-то полицейским делишкам. Связавшись друг с другом, члены этой группы однажды ночью выступили в Сербию получить от Дражи Михайловича дальнейшие инструкции, установки и задания относительно борьбы с коммунизмом. До Сербии группа не дошла. Где-то на Коврене, у какого-то попа, ее перехватили партизаны, прогулялись с ней от штаба к штабу, а после ликвидировали. Милан, находившийся в ту пору в Шаховиче, очевидно, был причастен к этому инциденту — явился оттуда с раненой рукой и долго еще носил повязку…

— Ты в этом деле участие принимал? — спросил Джукан Милана.

— Принимал. До сих пор рука дает о себе знать. Заросло, но не зажило.

— Значит, ты там руки обагрил кровью?

— Точно. Вернее, мне обагрили кровью руку, правую.

— Тебе, а не ты?

— Мне. Унтер, тот самый, что зубами в руку впился, так что на помощь звать пришлось. Он бы так и не отпустил, если бы кто-то из наших не саданул его.

— Ты что же, хочешь сказать, что ты не убивал?

— Своей рукой я никогда никого не убил.

— А чужой?

— И чужой. Но я оправданий не ищу. Убивал не убивал, сейчас это все равно.

— Как это все равно?

— Поскольку твоя справедливость не имеет обыкновения утруждать себя выяснением истины и ни для кого не делает различия, меня, который, по-твоему, убивал, ты верно так же осудишь, как и других, про кого точно знаешь, что они курицы пальцем не тронули. Поэтому мне было бы даже легче, если б я был виноват.

Джукан посмотрел на часы: истекло больше десяти минут. Он отпустил Милана, привели Янко. Джукан оглядел его и тряхнул головой, отгоняя внезапно вспыхнувший в нем отголосок сочувствия, спросил:

— Вы за что в Добриловине убили Ёкича Радосава, старика седого?

— За то, что он в прошлую войну был австрийским шпионом.

— Если даже и так, та вина снимается с него за давностью лет.

— Может, та и снимается, но он и в эту войну стал итальянцам прислуживать. Вечно у Ёкичей находится доброхот какой-нибудь по части наушничанья иноземным властям, если таковые появляются, — это у них наследственная болезнь, и, по всей видимости, заразная, поскольку в эту войну она и на другие семьи перекинулась. При турках, говорят…

— В прошлом копаться у нас времени нет, ты мне лучше скажи, за что убили Лазара Томовича… Или вы его сочельника ради вместо дуба под корень подсекли?

— Не ради сочельника, а из-за льотичевской пропаганды и газет.

— Может, и братья Пеёвичи из-за газет головой поплатились?

— Нет, этих какая-то ваша сволочь подвела под монастырь, а наши, скорые на руку, поверили им. Да ты наверняка лучше меня знаешь, кто им эту каверзу подстроил и чье тут было вероломство.

— Умный головой думает, а сила топором машет! А что ж это ты в Боснию со своими не ушел?

— Я пошел, да меня вернули, там в армии и без меня людей хватает.

— Значит, от всех от вас, которые тут оставлены, избавились, как от ненужного груза.

— Вроде того.

— Послушай, а не подумать ли тебе о том, чтобы отречься от той идеологии, которая отреклась от тебя, и заявить во всеуслышание перед народом, что ты обманут, тогда мы могли бы найти какие-то смягчающие обстоятельства и подарить тебе жизнь?

— Нет, даже за жизнь.

— А за жизнь твоих братьев?

— Не могу я своих братьев спасать, как и вашу репутацию, пусть все идет своим чередом.

Джукан велел увести Янко. Несколько секунд он колебался, вызывать ли Ягоша и Джорджие на допрос, и не мог придумать, что бы их спросить. А тут как раз подоспело приказание от Джуришича: довольно расследований!.. Главные преступники признали свою вину, а пособников изобличает уже то, что они взяты с поличным. День короткий, дела не ждут — надо торопиться.

На Гротуле

Во дворе сбились плотной толпой, чтобы лучше расслышать, что скажет Бечир. Он вышел, подбоченясь, на крыльцо, закричал, подавшись вперед:

— Братья поляне, потомки славных жителей пограничных с Тарой земель, вы, чьи храбрые предки героически сражались против турок и против австрияков, вы, кто всегда был достоин своих отцов и сам не жалел своей крови, можете быть совершенно уверены в том, что злейшие ваши враги, которые хуже всяких австрияков и турок, — выгребальщики, ямолазы, лихоимцы, убийцы и разбойники — разбиты, захвачены в плен и связаны и ждут справедливой кары. Я призываю вас сопровождать их до отведенного места и присутствовать при совершении казни, которую они заслужили!

Речь канула в тишину, как камень в глухой омут. Стоят, глазеют, ждут чего-то еще, а Бечир не знает, что прибавить, и не может ничего отнять. Никто не догадался раскрыть пятерню и похлопать как положено или как-то еще выразить одобрение тому, что слышал. Решение, которого люди дожидались, непроходимым комом стало поперек глоток, ударило по мозгам, отняв способность мыслить. Черные врата не кажутся такими страшными, когда они вдали от нас и закрыты, но едва распахнется их зев и оттуда потянет холодом подземных сквозняков, как человек сотрясается от напоминания о своей смертности и о грехе по отношению к ближнему. Так теперь сотрясались и поляне — они догадались, что перегнули палку. А кроме того, досадно им было, что дело выхватили у них из рук, и теперь это уж не их дело, не их расплата. Между ними и связанными встала третья сила, — как всегда, чужаки, пришельцы — и все перетасовали, извратили и испортили…

Когда конвойные вывели осужденных, все двинулись за ними без слов, хмурые, подавленные, как и приличествует похоронной процессии. Шагают, молчат, простуженно кашляют, соображая постепенно, что снова им нос натянули. Околпачили, вокруг пальца обвели, извратили задуманное, переиначив его в нечто непредвиденное и нежелательное. То, чего жаждали они увидеть, три дня предвкушая, была не погибель, не расстрел и не могилы, но публичное признание и униженное покаяние, чтобы на глазах у всех пали коммунисты ниц и тонкими голосами молили о прощении и тем самым сравнялись наконец с остальными полянами, черногорцами и сербами, еще раньше преклонившими колени и согнувшими твердые шеи перед жестокой силой. Чтобы унизились горные соколы и заплатили поклонами за свое зазнайство, и чтобы не задирали головы носители пятиконечных звездочек перед представителями пятой колонны, и чтобы, приспустив постромки, дали им пожить в унижении — ибо какая польза в победе без побежденных, признавших свое поражение и наглядно подтверждающих эту победу?.. Вот это было бы подлинное торжество, но именно его-то они и лишились…

Каркают вороны, скрипит под ногами снег, ржут под офицерами кони, пляшут на месте и норовят подняться на дыбы, встревоженные безмолвной толпой. В тишине слышится рокот Тары, нет-нет да перекроет его вороний крик, а потом снова улетает стая и вступает в силу речной шум, только человеческий голос не слышится, как будто на него запрет наложен.

Джуришич спрашивает Бечира:

— Что это они, как онемели?

— Ягоша жалеют, — ответил Бечир первое, что ему пришло на ум.

— Думаешь, правда жалеют?.. Мало им было его демагогии?

— Зато он к людям подход имел, если не что иное, так хоть слово красивое для каждого у него находилось.

— Раз так, давай и мы ему красивым словом отплатим — это по твоей части. Предложи ему отречься от Маркса вкупе с остальным иконостасом, в обмен на сохранение жизни. Он согласится, конечно, — и дерьмо слаще смерти.

— Согласится, куда ему податься.

Остановились у моста на Мойковац, поджидая, пока подтянутся и сгрудятся крестьяне, жаждущие поворота событий, — чтобы всем были слышны слова милосердия, давно уже не оглашавшие эту округу. Бечир с коня возвысил голос:

— Ягош Рабрен, откликаясь на мою просьбу, как и на просьбы моих и твоих давнишних друзей и кумовьев, наш славный воевода Павле Джуришич изъявил согласие оказать тебе особую милость. Если ты отречешься от партии и сообщества, к которому принадлежал, откажешься от подчинения злодейскому руководству, слепым орудием которого ты был, если отступишься от бунтовщической идеологии и идеи коммунизма, тебе будет дарована жизнь!

— А-а-а! — выдохнули и зааплодировали вокруг, чем снова растревожили ворон. К общей радости, механизм пришел в движение и отворил узкую щель надежды в тяжелых вратах, — пусть видят все, и среди офицеров имеются люди с отзывчивым сердцем!.. Одних воодушевляет то, что снисхождение всегда прекрасно и щедро, других — что оно скользко, коварно и цепко, зацепит и тянет по наклонной плоскости вниз и так и толкает встать на колени… Гудят голоса, плетутся предсказания и догадки, прорываются шуточки и смешки — легко, мол, в героях ходить, пока нечего выбирать, посмотрим, как геройство будет выглядеть, когда надо отказаться от огромного куска, жирного куска — от целой жизни и будущего со всеми его неведомыми поворотами!..

Ягош с трудом поднял голову. Уставший, ослепленный искрами взглядов, оплеванный шепотком наговоров непрошеных друзей: «Отрекись для формы, а про себя думай свое!..» Чудится Ягошу, что и Евра ему шепчет: «Отрекись, отрекись», и в самое больное место давит. «Отец и мать у тебя старые, не под силу им твоих детей поднимать», и что шепоту ее вторят жалостливые Видаковичи, а Милан настойчивее всех из-за спины бубнит: «Отрекись, спасись хоть ты — пусть один из нас в живых останется и пронесет воспоминание о том, как мы были обмануты…» Из гомона и дыхания массы людей прялась паутина, складываясь в глухой шелест убеждений: «Ты сам говорил, что человек такое же животное, как все другие, — голодное, слабое и пугливое, а вдобавок и зябкое. По какому же праву ты сейчас требуешь от человека так много, когда для него, как и для других созданий, жизнь — самое дорогое?.. Эй, послушай, не подставляй голову, отрекись, как мы отреклись, будем по-прежнему братьями!.. Что у тебя за идея, непременно над другими возвышаться, ты что, лучший из лучших?..»

Несколько мгновений Ягош молчал. Ему казалось, что на этот вызов невозможно и нельзя ответить словами, его надо обойти молчанием, как нечто постыдное, пропустить мимо ушей. И, лишь увидев, что все стоят и ждут и в головы уже начинает закрадываться подозрение, не колеблется ли он, не зная, соглашаться ему или нет, Ягош поспешил проговорить осипшим от простуды голосом:

— Ваша сила, и я в ваших руках. Можете хоть на кресте меня распять, но от своих идей и соратников я не отступлюсь ни живым, ни мертвым!

Офицеры пришпорили коней, конвойные погнали осужденных быстрым шагом. Подталкивают прикладами, тыкают в спины стволами. За ними повалила толпа — хлюпают, кашляют, трусят вдогонку, стараясь не отстать, — и ни слова. На Гротуле, каменистой поляне, бесплодной и изборожденной рытвинами, испокон веков не паханной и не кошенной, осужденных выстроили в ряд для расстрела. Пока капитан Милош Павичевич отбирал стрелков из штабной четы, выдержка отказала Евре:

— Что же это вы, воевода, мать детишек малых собираетесь расстреливать?.. Сирот малых без материнского присмотра оставить?

Некоторые вздрогнули от неожиданности, но никто, ей не ответил — как будто ничего не слышали. Джуришич нагнулся к Бечиру и кивнул в сторону Ягоша. Бечир прокричал:

— Ягош Рабрен, тебе дается еще одна возможность заработать себе снисхождение. Если ты своих детей жалеешь, если есть в твоем сердце жалость к твоим престарелым родителям — не отказывайся, подумай как следует и отрекись от своего преступного сообщества, в котором тебе было не место и в которое ты угодил по несчастью.

Поднявшись снизу, от промерзших в снегу ног, жаркая волна горячего стыда обдала Ягоша всего целиком и бросилась в щеки краской: чем он заслужил, что его так выделяют из всех и улещивают тут перед людьми?.. Виною ли тому его учительский диплом, регулярно получаемое жалованье или одежда, покупаемая на эти деньги и создававшая видимость принадлежности его к привилегированному классу?.. Но хотя и казалось, что это так, не это было истинной причиной — ведь они стольких учителей, преподавателей высших учебных заведений, врачей, и инженеров, и юристов погубили, даже не думая предлагать им помилование… С другой стороны, можно было предположить, что они оказывают ему снисхождение из-за его давнишней дружбы и сотрудничества с Милованом Анджеличем — пока Анджелич не скатился окончательно во фракционерство и не оказался в рядах реакции и пока Бечир и Джукан заигрывали с марксизмом, стараясь всеми правдами и неправдами забросить в партию своих агентов… Однако и это не является настоящей причиной, ибо в гаком случае преимущественное право на помилование принадлежало бы Милану Видаковичу, ближайшему сподвижнику Анджелича в те времена. Единственная причина состоит в том, что Ягоша знают как мягкого, сговорчивого, склонного к уступкам человека, вот и надумали они использовать эту его слабость, чтобы продлить его унижение. Ягош распрямил плечи и стиснул зубы.

— Мое сообщество не преступное. А чье преступное — известно. На этом снегу все видать. Но и когда стает он, след останется. Не нуждаюсь я ни в чьей милости!

Милан Видакович, шептавший про себя: «Расколется Ягош, сломят они его», вдруг с новой силой ощутил, что существует вера, которая озаряет и жизнь, и самую смерть, даже то, что кажется погубленным навеки. И, потрясенный этим открытием, он воскликнул:

— Да здравствует коммунизм!

— Как же, будет он здравствовать, как и вы! — прокричал в ответ Йован Анджелич.

Воевода Джуришич, взбешенный, кинулся к Милану и хлестнул его плеткой по лицу. Охваченный гневом, проскрежетал:

— Вниз, к воде, штыком его прикончить, штыком!

Это приказание пригвоздило всех к месту, легко сказать: «штыком», но у кого не дрогнет рука заколоть человека?.. Бечир подозвал Метешанина: его брат был убит в группе «семи офицеров», ходили слухи, что именно его вел Милан Видакович, а он извернулся и укусил Милана за руку, — предоставлялась возможность расплаты… Метешанин встал перед строем, посмотрел на Бечира, потом на Джуришича и произнес с неожиданной твердостью:

— Я связанного человека колоть не буду!

— Так ты его развяжи, — нашелся Йован Анджелич.

— Нет, в моем роду так не мстят. Никогда в нашем роду так не мстили.

Бечир вызвал Крговича — и его брат убит в группе «семи офицеров». Пришлось ждать, наконец он явился, а когда ему объяснили, зачем вызвали, он еле выговорил, заикаясь:

— Не-е, мо-о-о-я рука на-а такое не поднимется!

— А чья же поднимется?

— Пусть его ко-лет тот, кто за-за-захватил!

— Стыдись, — сказал Бечир и выкрикнул: — Есть тут кто из Мишничей?

— Есть, вот она я из Мишничей, — вырвалась из толпы баба в широченной юбке, большеголовая, с четырехугольным подбородком и бородавкой под носом, — да штанов на мне нету. Пускай мне штаны одолжат, тогда я за своего племянника Иову Мишнича отомщу, раз они не хотят, вот только штаны надену. Хороший у меня племянник был Иова, всякий раз в письме привет передавал, а под рождество гостинцы посылал — сахару да кофею. Все божились за Иову отомстить, а как до дела дошло, у каждого отговорка находится…

Баба тарахтела бы и дальше, если б ее не оттащил и не заткнул ей рот Стево Мишнич, партизан, дезертировавший из отряда и перешедший на сторону четников после того, как узнал, что убили его родственника Иову Мишнича. Он встал перед офицерами возбужденный, тяжело дыша — нелегко видно было ему принять решение.

— Дайте его мне, — сказал он. — Я его!

— А чем — тебе есть?

— Есть, вот он, — показал он на штык.

— Веди его к воде, а заупрямится, штыком подтолкнешь, поторопишь.

Милана отвязали от остальных. Он повернулся к офицерам и с полным самообладанием сказал:

— Поразительная вещь, всякий раз, когда вокруг нас затягивается петля и некуда деваться, находится какой-нибудь Бечир и берет нас обманом!.. Интересно, Бечир, когда ты маленьким был, как твои узнали, каким ты станешь, что дали тебе турецкое имя?

Вопрос Милана повис без ответа. Мишнич толкнул Милана и погнал перед собой к воде. Некоторое время все смотрели им вслед: как они там замешкались, и Мишнич поддал пленного штыком в спину, и Милан, раненый, тяжело ковылял перед ним по снегу. Но вот они добрались до реки и тут снова схватились. Крики, оба покатились в снег, казалось, там душат друг друга, — наконец поднялся Стево Мишнич и слизнул со штыка кровь.

— Позор! — крикнула Евра офицерам. — Как вы можете на это смотреть!

— Калите, ироды! — вырвалось у Джорджие Видаковича. — Досыта кровью напейтесь!

— Захлебнитесь в крови! — воскликнул Янко.

— Кончать их! — прорычал Джуришич капитану Павичевичу.

Стрелки выстроились, пулемет и винтовки были наготове. Первый залп скосил обоих Видаковичей, Евру и Ягоша. Янко, раненый, все еще стоял. Но и его добили. Толпа в молчании рассеялась, словно спасаясь позорным бегством. Возле трупов остались одни офицеры и штабные. Они переглянулись, Джуришич подмигнул и сказал:

— Спектакль окончен, однако аплодисментов не последовало. Какое-то упущение в игре имелось. Учти на будущее ошибку, Бечир, а сегодня направь в Колашин Новака Ёкича и Драгутина Медо для получения наград. И не забудь об этом всех оповестить — у людей надо аппетит развивать!

Подземное празднество

Мы подошли ко входу в пещеру, названную Подземельем, — в ней нам больше нет приюта, коль скоро вокруг нее проложен след. Наши фигуры чернеют на снегу, чтобы ноги не отмерзли совсем, притоптываем и гадаем, где бы спрятаться. Оставаться вместе мы не можем, да и не собираемся: поставив все на одну карту, мы ее проиграем, а разбредясь в разные стороны, еще имеем шанс кого-нибудь сохранить в живых, чтобы он рассказал потом, как нам тут приходилось. Снег идет, клонятся под ним отяжелевшие ветви. Надо бы поскорее разойтись, пока он идет и скрывает наши следы — не видно будет, кто куда направился. Как надумает кто-то из наших, где ему прибежище найдется, так и уходит. Никто не сообщает куда, Качак не велит нам адреса открывать, и не без основания: доведись кому-нибудь из нас попробовать застенков и шипов под ногти, по крайней мере не будет подозрения, что кто-то тебя выдал. Все разошлись маленькими группками — по трое, по четверо, мы четверо остались, как волки, на утрамбованной прогалине в снегу. И еще хорошо, если бы как волки, по крайней мере знали бы, куда податься. А так, например, Илич понятия не имеет, куда деться. Горожанин, сын чиновника-переселенца с восьмью детьми, отец отрекся от него через газету «Голос Черногорца», итальянцы издают ее в Цетинье, впрочем, мачеха еще раньше выставила его из дому, чтобы меньше было едоков за столом. Не знает и Тадишич, где голову приклонить, хотя от него родные и не отрекались — его семейство со всем скотом и скарбом насильственно переселили в долину, ближе к городу, где оно находится под постоянным надзором, а в опустевший дом у горы то и дело наведывается патруль посмотреть, нельзя ли оттуда еще что-нибудь унести. Качак обзавелся землянкой, но, чтобы до нее добраться, надо перевалить отроги Беласицы, это после снежных заносов, когда утопаешь по горло, до нее на крыльях не дотянешь, а уж куда ему на его отмороженных ногах с отпадающими пальцами. У меня на примете есть для себя пещерка, но уж больно мелка — для двоих и то места не хватит, а я к людям привык, не могу и пары часов в одиночестве выдержать. И кроме всего прочего, собственное самолюбие не позволяет мне бросить друзей, уж лучше вместе пропадать, чем выкручиваться одному. Качак сочувственно спрашивает меня, как будто он в лучшем положении находится:

— Что ж это, Джоле, и тебе деться некуда?

— Некуда, — отвечаю я, — ничего я себе не припас.

— Уж будто родни у тебя нет?

— Полно и теток, и дядьев, и двоюродных братьев повсюду, да только все они в черных списках да под слежкой находятся, так что они и дверь-то отворить не посмеют. А кое-кто и на ту сторону перешел.

— Теми, которые на ту сторону перешли, тоже бросаться не надо, — сказал Качак и добавил: — Сами мы уж больно зазнались, оторвались от народа.

— Это точно, как ни верти — кругом мы виноваты.

— Так оно и есть. От одних отшатнулись, других облаяли, с третьими расплевались. А ну-ка пораскинь мозгами — не позабыл ли ты кого из этой твоей родни!.. Нет ли у тебя кого-нибудь на стороне, с кем ты еще разругаться не успел?

И угадал: двое моих дальних дядьев по отцовской линии, Велё и Вукан Джолевичи, переселились на турецкие наделы, когда наши якобы в отместку за гибель славного Бошко Бошковича спалили мусульманские села и потеснили турок к Белому Полю. Отец мой оказал им тогда какую-то услугу, не знаю какую, только они изо всей силы старались отплатить мне за нее добром и поддержать теплые родственные отношения. До войны я каждую осень гостил у них, они насчет меня разные планы строили, подыскали мне невесту с приданым, хотели женить и в их края переселить, да ничего из этого не вышло…

— Есть, — сказал я, — дядья у меня в Белом Поле есть. С тех пор как война началась, я с ними ни разу не виделся, а значит, и не ругался, — примут они нас. Идти до них далеко, но, если двинуться не мешкая, к рассвету доберемся.

— А чего нам мешкать! Дожидаться тут нечего.

И добрались. Тетка Вукосава на мой голос сразу отворила дверь, впустила, оглядела нас и с этаким удивлением спрашивает:

— А где же ваши кони, Джоле?

— Какие еще кони, тетка Бука, что ты в нас такого кавалерийского нашла?

— Да смотрю, сапоги у вас со шпорами, — говорит она и допытывается: — Для чего вам эти шпоры, если коней у вас нет?

Оглядели мы свои ноги — и правда, лед на них до колен налип, и точно кажется, будто на нас сапоги, а на пятках ледовые наросты так и блестят, словно шпоры, и при каждом шаге звон издают. Прошло совсем немного времени, и все наши украшения растопились и разлились лужицами. А тут и мой дядька Велё объявился, добродушная громадина в тулупе. Видно, он где-то сладко выспался в стогу и принес в дом солому в волосах и на тулупе. Усы у него от неожиданности ощетинились, посмеивается дядька, чтобы показать свое расположение, хотя для веселья нет у него, понятно, никаких оснований. Качак, по своей привычке прояснить ситуацию наперед, спрашивает его:

— Можем ли мы вчетвером пересидеть здесь у вас денек-другой?

— Можете. Мы гостей не прогоняем, когда они к нам являются.

— А можно ли сделать так, чтобы это было незаметно? Чтобы не знали на селе, что мы тут, потому что мы…

— Знаю я, кто вы, — отвечает Велё. — Иначе, как незаметно, и нельзя, ведь все наше село в четники записалось. И я тоже, а брат мой у них взводным. Сам понимаешь, что будет, если разнесется по селу слух, кто в моем доме находится!.. Только нам это не страшно: есть у меня хлев, овцы внизу, сено наверху, просторно, можно для четверых место высвободить, а хлеб и воду будем вам подавать. Так что можете сидеть, сколько угодно, но, если кто пронюхает, драпайте, да куда подальше, а уж мне предоставьте отговариваться тем, что я про вас знать ничего не знал — сами, мол, видать, в сено залезли и в нем залегли, вломились непрошеными, а я сослепу никого не видел, и овцы мне ничего не сказали…

Мы пересидели в хлеву день, отоспались в сене, потом играли в «черное-белое» и в «перевертыши» со скуки. Под вечер хозяин притащил нам ужин в котелке, заговорил, стараясь выведать у нас, на что же мы все-таки надеемся. Он был очень удивлен, когда Качак сказал ему, что мы уверены в своей победе, и еще больше — обоснованности этого убеждения. А день или два спустя Велё привел к нам своего брата Вукана, взводного четников. Выяснилось, что Вукан с противной стороны, а именно от своих начальников u офицеров, слышал гораздо больше, чем было известно нам: что в Бихаче [44]состоялся какой-то партизанский съезд и на нем было образовано правительство и объявлена независимая республика.

— Они верят в победу, — сказал Велё.

— Ничего удивительного, — заметил Вукан. — Всякое может быть, и такой оборот не исключен.

— Как это не исключен?.. Ты что же, не видишь, до какого состояния они дошли?..

— Да уж, если выиграют они войну, пусть четникам спасибо скажут!

— Это нам-то? — поразился Велё. — Да ведь мы это поневоле голову свою спасаем.

— Не про нас я, а про пакостников тех говорю. Орут, врываются в дома, отнимают силком, напиваются да объедаются так, что срамота одна смотреть. Эти себе сочувствующих не заполучат, они сами свои села в партизанские обращают. Велят мне в темную всех сомнительных сажать, а когда я говорю, что сомнительных у нас нет, они в это не верят. Да и как в это верить после того, что они вытворяют.

И еще раз он нас посетил: прослышал про Сталинград, пришел узнать, выстоит ли? По его вопросам поняли мы, что кто-то передает ему информацию, которая и раздирает его надвое.

— Крестьянин, он всегда двоедушный, — проговорил Тадишич после его ухода.

— Нам сомневающиеся подходят, — заметил Илич, — только бы они от нас не отвернулись.

Но тут от нас отвернулась погода — подул южный ветер и принес дожди. Туманы разъели снега, ручьи с прогретых склонов смыли последние его остатки. За одну ночь очистились до самых гребней горы и, нежась на солнце, истекали потоками, а над ними на вершинах редкими заплатами еще лежали белые глыбы, уменьшаясь с каждым часом. Ручьи пробились там, где их никогда не бывало, клокочут, ревут — не слишком ли широковещательные обещания дает до срока подкравшаяся весна? Илич с Тадишичем решили пробираться к Мораче, чтобы выяснить, как там обстоят дела у наших. Мы с Качаком думали через Беласицу перейти. Огорчился Велё, что мы его покидаем, уговаривает нас, стараясь Качака удержать:

— Ты человек слабого здоровья, тебе поберечься надо. То, что природой и судьбой не дано, нахрапом не возьмешь. С твоим снаряжением да с этакими ранами на ногах не советовал бы я тебе на Беласицу лезть… Погода переменчивая, а ну как снова снег повалит; не знаю, что тебе не терпится — не можешь перезимовать, где я век провековал! Не найдете вы места надежнее, чем у меня!

— Знаю, что надежно у тебя, — подтвердил Качак, — в этом я мог убедиться, но раз надо, значит, надо…

— Увидеть бы мне того, кто тебя посылает, я бы ему кое-что втолковал.

— Не так уж до него и далеко — вот он сам собой перед твоими глазами, поскольку это я и есть! Я сам себя посылаю, да и другие тоже: война, тут отлеживаться некогда!.. У других грузовики, самолеты, телефон, телеграф, шифры, всякая всячина, а у нас только и есть что свои собственные ноги, так если еще и им потакать — на что ж мы тогда будем годны?.. Надо действовать с другими наравне, чтобы потом нам упрека не бросили, а быть наравне не так-то легко, когда всякие немощи тебя одолевают!.. Главное, нам узнать надо, что там с нашими, все ли целы…

— Не все, — проговорил Велё, — пусть это для тебя не будет неожи данностью.

— Где это было?

— В низовьях Тары, говорят. Про то много слухов ходило, да я вам не передавал; зачем зря огорчать, когда от этого нет никакой пользы.

— Известно тебе, кто погиб?

— Это мне неизвестно, а вот если вам будет невмоготу — знаете, где меня искать, приходите!

Пока мы поднимались по круче, северный ветер набрал силы — сотрясает тополя и березы, слизывает лужи. Долина вослед нам рыдает, воет и всхлипывает, словно Лим разлился от горы до горы. Долго сопровождает нас рев воды, накатываясь волной и обгоняя, а тропа наша, истончаясь, теряется в вышине.

По гребням, словно по мосткам, мы перебираемся с одного отрога на другой, потом на третий и, спустившись через перевал, из царства Лима попадаем в долину вспененной Тары. По ту сторону ее, при самом дне глубокого провала, проклюнулся светящимися огоньками Мойковац. Прокрались мы пустырем между городком и рекой, проползли по мосту, поражаясь, что на нем не оказалось часовых. На Гротуле Качак шепчет:

— Вроде бы там кто-то притаился?

— Померещилось тебе. Кому там быть, когда на мосту и то часовые не поставлены?

— Мне и подумалось, не наши ли — устали и присели отдохнуть?..

— Наши выбрали бы себе поукромней местечко.

К селу мы пробрались, по счастью, не замеченными ни стражей, ни собаками. Подошли к дому Бранко Джуровича спросить Марию, не знает ли она, где наши, но меня шепотом остановил Качак:

— Странно!.. Чудится мне, вроде поет кто.

— И мне тоже давно так кажется — наверно, вода шумит.

— И не поет, а словно бы заупокойную тянет, уж не погиб ли кто из них?

Я ему сказал с укором:

— Не каркай раньше времени!

— Помолчи, послушай, может, меня слух обманул.

Он взобрался на каменный выступ фундамента, прислушивается под окном. На Сенокосах из-под облаков прорвался собачий лай, ему откликнулся голос пастуха. Потом все замерло, и тишину заполнил рокот Тары. Я тоже приблизился к дому — там качали люльку, слышалась колыбельная, очень похожая на плач. Слов не разобрать, а может, их и не было, но голос вдруг взмывает вверх и кружит, у меня мгновенно выступают слезы на глазах. Такого я не ожидал — вроде бы уже достаточно возмужал и окреп, чтобы противостоять этим бабьим причитаниям, но, оказывается, ничего подобного — я все такой же податливый и слабый, каким был когда-то. Я утер глаза, боясь обнаружить слезы перед Качаком, и отошел подальше от этого голоса, уж лучше слушать завывание Тары и крик филина, долетающий со стороны Черного Поля, чем этакую колыбельную. Ожидание наскучило мне, я уж подумал, не прошел ли Качак мимо, и вернулся к дому — он все еще торчал под окном и слушал. Наконец оторвался и подошел ко мне.

— Не один он, а оба, — прошептал Качак.

— Что ты такое несешь?.. Не пойму тебя.

— Погибли и Паун, и Бранко — хватит с тебя, чтобы понять?

Хватит, и даже слишком, в ушах у меня так и загудело, будто кто треснул меня по голове. Я пытаюсь отстранить от себя эту весть, по крайней мере отложить осознание ее, в надежде на то, что тем временем произойдут какие-нибудь перемены или я очнусь от кошмарного сна. Спрашиваю его:

— Что-нибудь еще она тебе сказала?

— Ничего.

— А про других ты спрашивал?

— Я ее не видел, только слушал ее причитания и из них узнал, что произошло. Сказала она и кто их выдал: трактирщик из Требалева, Иванович Меденица и поп Савва Вуксанович. Окружил их Любо Мини? с колашинскими четниками, все как один негодяи отборные — жандармы, полицейские, тюремщики и пьяный сброд. Наших оружие подвело — то ли у них масло замерзло в затворах, то ли боеприпасы отсырели в пещере, где они прятались. Вероятнее всего второе, потому что, гляди-ка, Паун застрелился из револьвера, а Бранко, раненый, держался до последнего — вокруг него валялось двадцать две стреляные гильзы. Похоронили их на Драговинском лугу, где-то над Требалевым…

Я двинулся к дому — как это ни мучительно и ни тяжко, но я должен был объявиться и узнать, что сталось с нашими товарищами. Качак за мной. Движемся и поневоле замедляем шаг — я бы охотно пропустил его вперед, но он не спешит, боится первым узнать то, что нам приготовлено. Остановились под окном. Замолкли причитания, слышно лишь, как качается люлька. Мы медлим, тут женский голос в доме спрашивает:

— Ты что, устала?

Другой голос отвечает:

— Нет, но на сегодня хватит.

— Не хватит. Раз над могилой запрещают голосить, хоть здесь выплачем горе до дна, ночь длинная.

— Надорвала я себе сердце этим плачем. Одно и то же твердим, как только ты выдерживаешь это?

— А ты теперь про других рассказывай. Передохни — и заводи потихоньку. Тех тоже надо помянуть, нельзя их забывать. Уж это они по крайней мере заслужили.

И вот затягивает плакальщица новую песню, протяжная и тихая, она постепенно набирает силы и складывается в слова. Плач был обращен к несчастной девушке, Пауновой невесте, в нем говорилось о том, чтоб не надеялась она: другая отняла ее милого, в черный дом увела, в мрачный дом без окон и дверей, без фитилька и без лампочки, и там затворила его. Но и на том свете невозможно представить новоселье без сватов… Голос дрогнул, взвился, словно бы перехваченный судорогой смеха, — и мне представилось, что так она насмехается над вывернутым наизнанку, потусторонним празднеством и над злой судьбой, которая оборвала безвременно молодость. Теперь плакальщица обращалась не к девушке, а к Бранно, любимому дядьке Пауна, она просила его собрать сватов для племянника, Паун достоин того, чтобы сватов ему собрать, лучших сватов, какие только найдутся, да и выбрать их есть из кого, всех товарищей его пусть возьмет в сваты Бранко, чтоб никого не обидеть, не забыть. Очень трудно выбрать старшего свата, потому что много между ними есть испытанных, нелегко между ними самого лучшего указать.

… Может, Йована Полянина

посадить

сватом славным,

героя без укора,

но закрыло тучей темной

его кровлю,

а на двор его слетел

ворон черный,

ворон черный слетел

и остался,

продолбил ему шлем

своим клювом,

навсегда тенью черной

от крыльев

заслонил он от Пауна

брата…

… Или, может, учителя Ягоша

пригласит дядька Бранко

племяннику —

опустела без Ягоша школа,

дети малые

ждут его, плачут,

бросил Ягош сирот

без надзора,

все глаза за ним проплакали

родные…

… Или, может, Младженова Милана,

председателя нашего,

Бранко и сваты посадит

Пауну?

Посекла Милана

сабля острая,

отделила героя

от братьев…

… Или, может, Вучича из Подбишча

приведешь ты сватом,

о мой Бранно?..

— Не может быть, чтобы все они погибли, — в ужасе воскликнул я. — Она голос пробует, мнится это ей; крикни, чтоб прекратила!

— Постой, послушаем, что дальше будет, — остановил меня Качак. — Если она голос пробует, так она и тебя в конце концов помянет.

Плакальщица между тем продолжала перечислять достоинства сватов:

А невесте в подружки —

одно к одному —

ты страдалицу возьми

Евру Ягошеву —

дети малые се без матери

побираться пойдут

теперь, несчастные.

А за свата воеводу,

ты возьми, Бранислав,

Милосава Вучичева,

любимца нашего,

за себя отомстить он оставил

друзей,

земля пухом теперь ему кажется,

темнота в могиле

просветлеется…

Тут я рухнул на землю, не было больше сил держаться на ногах. Не замечаю, что земля холодная и липкая, не чувствую себя, словно меня и на свете нет. Только слух насторожен и обострен: я все еще тешу себя слабой надеждой, что черное это наваждение рассеется и не подтвердится. А тем временем плач с ожесточившейся мрачной решимостью перебирает все новые имена:

… Знаменосцем возьми ты, Бранко,

дорогого нашего Янко,

высоко летал сокол Янко,

не его ли честь

похоронное коло вести?

… Светозара Иованова

ты кумом возьми,

ну-ка, кум, повесели

ты нас!

Неразлучен он с Пауном был,

вот и снова их

насовсем свела

сырая земля.

Кликни Джорджия и Милана

Младеновича, позови ты с Крнье Еле

Мака Янковича,

уж как станет Мак петь да плясать,

разойдись, душа благородная,

коли жизнь тебя весельем

не баловала.

И Мията, командира,

приведи сюда в придачу —

много наших братьев пало

на реке той,

на Мораче…

Тут Качак молча подошел ко мне и оторвал от земли. Откуда-то сила у него взялась, оттащил он меня тропой через сад к дороге. Мы двинулись к Гротуле, и снова нам показалось, что кто-то чернеет спинами, залег. Прокрались по мосту — то ли заснули часовые, то ли нет их совсем. Пересекли Черное Поле, поднимаемся взгорьем к Сенокосам. Ни он, ни я ни словом не обмолвимся, да и о чем говорить? Клокочет, вздымается Тара — словно все те черные всадники и сваты запрудили реку конями, разом выйдя из-под земли через пещеры и расселины. Хрипят, рыдают, призывают живых, ропщут. Полощутся за ними на ветру окровавленные рубахи и знамена, под рубахами зияют раны — свинцом разможженные ребра, растерзанные печени, в глотки вдавленные. Поникли скорбно их головы, пулями изуродованные, пошатываясь, скрываются они в подземных сумерках на той стороне реки, между тем как толпы других, подпирая их, спешат выйти на божий свет. В действительности это туманом окутало реку, и в реве Тары все поплыло у меня перед глазами, смешались долины и горы, так что невозможно разобрать, где что находится. И только в высоте, выделяясь черной заплатой во мгле, обрисовалась перед нами Палешкая гора и закурилась вершина Белогривца, вознесенная к облакам. В бледном свете луны сошлись голова к голове Синявина и Мучница, и все вдруг распределилось по местам, внося порядок в мир.

— Не могу я поверить, что все они погибли.

— Разве был бы мост без часовых, если б наши не погибли? — возразил Качак.

— Если так, то это самая черная ночь в моей жизни.

— И в моей, — ответил Качак. — А ну-ка посмотрим, кого она не назвала: тебя, Ненада, Аралича, бистричан… Кто еще?

— Бистричан — две группы, потом Лале Сломо с Милорадом, и Юшкович, и Радомир, младшие Дашичевы, Бакоч, Зария, Смоловичи, Васовичи. Наберется еще наших встречать следующий снег…

— Я вот думаю: что-то нас ждет по ту сторону Беласицы?.. Может, и там побоище было, что-то ноги идти отказываются. Поддержи-ка меня!

Он ухватил меня за рукав, но не устоял и опустился на землю. Потом рухнул навзничь с удивленно открытым ртом. Попробовал было облокотиться на правую руку, потом на левую, но так и не встал, словно надумал поваляться здесь на лугу. Я приподнял его, помогая ему сесть, однако он снова растянулся на земле и выдохнул:

— Нет больше сил. Оттащи меня вон до того стога и ступай, куда знаешь.

Я сгреб его с земли и понес на руках, не очень он был тяжелый, только винтовка и ранец заспинный мешают. Притащил к стогу, подоткнул под него охапку сена, чтобы не промерз; дал ракии губы смочить, потер виски и затылок. Ничего не помогает — нет у него сил даже, чтобы мне на закорки сесть.

— Пройдет, — прошелестел он губами. — Или пройдет, или эта жизнь не стоит ни гроша.

Мысли у него четкие и быстрые, сознание ясное, слова не путаются. Мы переждали еще минут с десять, а может, и больше, и вдруг он как-то разом ноги под себя подобрал, встал на колени и поднялся, преодолевая слабость и боязнь снова не удержаться и рухнуть. С одной стороны я поддерживаю его под руку, с другой — он опирается на винтовку и делает осторожные, робкие шаги, широко расставляя ноги. Стонет, часто отдыхает, скрежещет зубами и снова двигается. Я опасался, что он не устоит, но постепенно он расходится и отстраняет мою помощь. Так мы поднимаемся еще выше, отпечатывая на снегу след, и проходим краем озера, уже скрытого подо льдом. С рассветом мы были на вершине, и Качак возгласил:

— Дошли!

— Дошли или нет, я дальше не двинусь! — бросил я.

И рухнул на землю, словно у меня кости размякли. Чувствую грязь и сырость под собой, но мне это не мешает — для меня земля податливая, приятная, так бы и распластался на ней. До меня доходят увещевания Качака, он твердит, что землянка отсюда меньше, чем в ста шагах, под горой, я слышу свой голос, отвечающий ему, что пусть, мол, тащит меня, если в состоянии. По его тону понимаю, что он злится, потому что, если нас здесь день застанет, мы должны будем отсиживаться до ночи в этой рощице. Но я ничего не могу ему возразить: я слишком устал и: мысленно утешаю себя, не так уж плоха эта рощица, убаюкивает ветвями, а в ветвях тихо поскуливает ветер.

Арджан-озеро

На шестнадцатом километре к северо-западу от Салоник дорога на Кукуш уходит в горы, петляя над речкой у подножия массива Кардашлия. Массив этот — старые каменистые отроги Родон — тянется на юг от Караджи, через Деве Караниа, повсюду одинаково оголенный ветрами и засухами. Там же, где обширная равнина подходит к подножию гор, в уголке безлюдном, пустынном и выгоревшем, немцы разместили склады с боеприпасами — серые, холодные постройки без окон, по самые крыши засыпанные землей, укрылись по балкам.

В складах работали пленные — когда у людей не хватало сил, часовые кололи их штыками. Могучим свидетелем печали и страданий возвышалась гора над изрытой землей, внимая ругани и стонам и наводящим ужас эхом откликаясь на выстрелы. В три ряда колючая проволока окружала огромное прибрежное пространство, где громоздились кучи металла и динамита, накрытые пропитанной дегтем бумагой.

В летние месяцы гора притягивала к себе влажные взгляды пленников, пробуждая воспоминания о родине и мечты о побеге и свободе. Несоответствие между тем, о чем мечталось, и тем, что происходило на самом деле, здесь было бесконечным. Бежать из этого немыслимого места было трудно, и, чтобы уклониться от признания в том, что и вовсе невозможно, пленные тешили себя слухами о близком конце войны. Верилось, что после Сталинградской битвы немецкое оружие стало покрываться ржавчиной и что осенью наступит конец.

И только люди, числившиеся в «черных списках», то есть коммунисты, продолжали говорить о длительной борьбе, готовились к побегу и побуждали к нему других.

Через четыре месяца изнурительной работы в невыносимых условиях, после бесконечно долгих, придавленных грузом томительной жажды и подземной плесени дней узники ощутили, что в воздухе над равниной и над заливом повеял запах осени. Правда, кроны редких деревьев, искривленных северными ветрами, оставались еще зелеными, однако цвет облаков, выжженная трава, перелеты птиц и движение солнца говорили о том, что лето миновало. В середине сентября ветер принес с севера изнурительные, холодные дожди. По утрам над землею клубились туманы и вершина горы исчезала в облаках — серая и побуревшая, она утратила свои четкие контуры и походила на далекие горы возле их родных сел.

В тот день у многих робкие мечты о свободе увяли, как увядают последние осенние цветы. Узники словно вдруг заметили, что склады целое лето оставались нетронутыми, что они по-прежнему полны, что страшный враг человечества, видимо, вовсе не собирается выпускать из своих рук оружие и что «западные демократы» ничего не предпринимают, чтобы вынудить его к этому.

— Россия сражается в одиночку. Война затянулась, и кто знает, сколько еще она продлится, — толковали разочарованные, но разочарование, как известно, не придает сил, а способствует лишь отступлению.

И Милин Поджанину, и без того маленькому, а сейчас съежившемуся от холода и волнения, который подыскивал товарища для побега, многие отвечали:

— Да не сходи ты с ума, успокойся. На носу холодная и мокрая осень, такую и дома-то с трудом переносишь, не то что на чужбине. Дороги чужой страны длинные, беглецу там не найти ни пристанища, ни ночлега и не встретить никого, кому бы можно довериться. Все преследуют, всяк против него, любой — сильнее и мудрее его. А свалится в изнеможении, могила для него — некопаная и непокрытая, край неведомый, и вовсе сгинет имя его. Не валяй дурака, не ходи…

Дождь размеренно лил в эти долгие и монотонные послеполуденные часы, и караульных сковывала тяжкая, непробудная дрема. Они натягивали козырьки фуражек по самые глаза, завязывали потуже капюшоны на голове — дожди, видно, вызывали тягостные воспоминания о боях и бегстве вдоль азовских берегов по липкой украинской грязи.

Пересчитав караульных и увидев, что никто из них не вышел в засаду, мелким и скорым шагом двинулся Поджанин к проволоке. На нем была студенческая тужурка цвета увядшей листвы, полинялая и расползающаяся от многократной стирки. Во внутреннем кармане ее он хранил рукописный греческий словарик демотики [45] и карту Балканского полуострова. Штаны, некогда солдатские, латаные и перелатанные, потеряли всякую форму и цвет. Деревянные сандалии с ремешками были надеты на босу ногу, голову покрывала старая шляпа, лихо сдвинутая набекрень. Прижавшись к земле, он пополз, превозмогая боль от уколов колючей проволоки, весь исцарапанный, — и, только оказавшись по ту ее сторону, заметил, что потерял шляпу. Он оглянулся — шляпа валялась недалеко на земле за колючей проволокой, было бы слишком рискованно извлекать ее.

На всякий случай пригнувшись, короткими скачками он уходил вдоль речки. Навстречу текла мутная вода — красноватая, пропитанная неистребимыми и живыми запахами земных глубин. Ему вспомнилось древнее пророчество: «… грядут дни тяжкие, когда люди и мутной воды возжелают; благо тому, чьи глаза этого не увидят…»

«Благо тому, у кого обувка получше!» — подумал он, посмеиваясь над пророком, и сбросил свои деревяшки, вовсе не подходящие для такого пути.

Туман становился все более густым, гора — все более крутой. Все более частыми становились и передышки беглеца.

— Эй, погоди! — раздался из тумана знакомый голос. — Шляпу забыл.

И вслед за голосом появился Градич, могучий и крепкий парень, унтер-офицер бывшей югославской армии. Поверх своей фуражки он водрузил шляпу Поджанина и издали казался огромным и страшным чудищем, а когда приблизился — парень как парень, веселый и ладный.

Они познакомились шесть месяцев назад в тюрьме у четников в Колашине. Мобилизованный четниками как пулеметчик, Градич свое тяжелое оружие вместе с запасом патронов передал партизанам. Вскоре его отправили на задание в тыл к четникам, и там он попался. «А куда ты дел пулемет?» — спрашивали его, а он притворялся дурачком-простачком: «Отняли его у меня». — «Как же так отняли?» — «Да так вот, с плеча сдернули, И еще мать мою макаронную помянули». — «Значит, партизаны…» — «Выходит, они, кто ж другой стал бы так нахально?» И в тюрьме до самого прихода немцев Градич оставался веселым. Но потом помрачнел и умолк. И заговорил лишь в поезде, уносившем их на юг Македонии. В голосе его звучала тоска:

— Подхватила нас волна мутная да кровавая, и не видать нам домов своих.

Сейчас он опять повеселел. Подержав в руках обе шапки и помахав ими, он швырнул их в накрытое туманом пространство, с невидимого дна которого доносились глухие и беспомощные выстрелы — сигналы тревоги.

— Шапки долой! Да здравствует свобода! Ого-о-онь!..

Впереди простиралась бескрайняя салоникская равнина, испещренная клочьями тумана. Далеко на юге мерцала то ли полоска залива, то ли лоскут неба, а может, обманчивый отблеск света в пустоте. Они пошли на север и вскоре стали спускаться в новую, незнакомую и оттого подозрительную, глубокую, как бездна, низину. На миг открылась дорога по равнине, длинная, прямая и белая, пустынная до самого горизонта. Потом она исчезла. День начал угасать, долго и хмуро. Дождь прекратился.

Тьма затягивала все вокруг, оставалась одна тишина, тишина принимала их в себя, огромная и внушающая ужас своей тяжестью и полнотой. Казалось, слышно не только шум шагов, но даже дыхание и удары пульса.

— Не по мне это, — говорил Градич. — Такой простор, а ни одной деревни. Ну что это такое, скажи на милость?

— А я так как раз боюсь на деревню напороться. Ног не унести, сам знаешь, немцы повсюду, с собаками.

— Да и двуногие псы есть, эти похуже. И все-таки мы уйдем от них, я уверен. Эх, люди милые, мне б еще разочек Липово повидать!..

Он умолк, охваченный мечтами, и оттого дорога показалась ему знакомой и близкой. Клубы тумана и облачные громады на глазах изменялись, обретая контуры родных гор, и он на миг увидел свою прекрасную землю. Почудилось, будто прямо здесь, у дороги, течет Тара, обмелевшая после летних засух. Вот и мост, а над ним Вучево, дальше — Бобляк и там — Колашин…

— Слушай, Милия, давай поспим, — сказал он; его испугали эти видения.

— Рассветет, осмотримся, где мы! А пока и речи быть не может о сне. На, затянись, разгони дремоту! — Поджанин сунул ему сигарету и дал огонька. Потом закурил сам. — Завтра отогреемся на солнышке, коли оно покажется, и выспимся как боги. А пока вперед! Если правда, что Темно [46] дошел до Арджан-озера, то через два-три дня и мы там будем. Представь себе — встретить своих! Подумать только! Кто-то первым попадется? — И он погрузился в мечты.

Далеко впереди пропели петухи, затем послышался хриплый собачий лай. Сон пропал, мечты улетучились. Они пробирались молча и медленно, сторожко проверяя взглядами все перед собой. У привольно раскинувшегося села свернули влево и долго, им показалось — не один час, обходили его разбросанные выселки. Потом опять вышли на дорогу, широкую, как и раньше, но теперь словно бы неровную и запущенную.

Небо прояснялось. Стремительно уплывали на юг лоскутья облаков. По-прежнему стояла тишина, нескончаемая, как море, пустынная и дикая. Ухнул филин и смолк; подул ветерок и стих. И тогда Поджанину стало мерещиться.

— Все мне слышится, будто кони ржут, а как встанем, нету их. Во, прислушайся — топот. Если конница идет, успеем укрыться. Ложись на землю, не заметят, прожекторов у них нет.

Вскоре топот в самом деле усилился, подобно дробному шуму горной речки. Они проворно кинулись в сторону, отошли от дороги метров на сто. Подождали, топот некоторое время приближался, потом свернул на какой-то иной путь и затих вдали.

Ветер усилился, посвежело, близился рассвет. Все сливалось перед глазами — от бессонницы, усталости и курева. Они спотыкались, по обочинам им виделись буйные зеленые луга, и Градичу захотелось прилечь «на минутку, совсем малость» на одном из этих «лугов». В призрачном сером свете утра лица их казались синими, а тела охватила вялость. И тут они заметили, что проходят последние дома деревушки с крохотными, пожелтевшими виноградниками и садами. Расположившись между дорогой и речкой, деревушка эта пускала к небу тонкие прядки дыма, который они долго видели, все дальше уходя от нее.

День обещал быть ясным и солнечным, суля отдых и сон как награду за ночные муки. Беглецы поспешили отойти подальше, иначе не было бы покоя от пастухов или жнецов. Вскоре путь преградило большое, красивое и белое, на первый взгляд богатое село, пламеневшее новыми кровлями. Дорога и речка рассекали его на две приблизительно равные части: восточная тянулась грядой холмов, до половины поросших кустарником и с голыми вершинами.

Беглецы приникли к земле, чтобы оглядеться и наметить направление дальнейшего пути. Несомненно, надо было поскорей уходить: на восток ли — в открытую пустошь, лишенную убежища, на запад ли — через речку по низким волнистым холмам. Вардар, единственный ориентир, находился на западе, и это решило дело. Поджанин уже собрался было идти, когда Градич извлек из кармана банку мясных консервов и ломоть хлеба.

— Пока с этим не покончим, не пойду. Всю ночь я их тащил, душа кровью обливалась, дальше так нельзя! Пусть теперь они меня несут.

Он разломил хлеб пополам, вскрыл банку и стал вытряхивать комки красного мяса на широкие виноградные листья. Ели быстро, заглатывая большие куски, потом Градич пнул ногой опустевшую жестянку. С набитыми ртами, пережевывая последний кусок, тронулись дальше.

Но, подходя к речке, услышали тонкий и пронзительный скрежет металла. Вскоре под самым берегом увидели немецких солдат — они копали песок, привычными размеренными движениями забрасывая его в кузов грузовика. На проплешинке перед разрушенным мостом, где прежде находилась будка, стоял пулемет на треноге, и возле него на корточках сидел хозяин — точь-в-точь собака, сторожащая стадо. Солдаты были заняты своим делом, пулеметчик потягивал дым из кривой трубки и что-то чертил прутиком на песке перед собою.

— Это они для бронеколпаков, — догадался Градич. — Перешли на итальянскую тактику, только добра им это не принесет.

— Спрячь голову, чего ты ее как дурень наружу высунул! Ниже! Вот так. А теперь айда, — шипел Поджанин, которого сейчас ничуть не занимали бронеколпаки.

Они ползком миновали опасный участок, в два прыжка преодолели речку. Укрылись в мелкой и тесной яме над берегом. Под ногой у Поджанина хрустнула ветка, покатился камешек. Позади густо загомонили чужие солдатские голоса. Влажную тишину кустарника вспорола пулеметная очередь, и долго слышалось, как падали на землю сбитые ветки.

Отойдя от речки, беглецы перевели дыхание и бегом миновали мягкую седловину на южном склоне холма. Тишина придала им бодрости, и Градич оглянулся.

— Ладно, немец, погоди, — пригрозил он, — вот доберусь до автомата, я тебе по мерке одежку выкрою.

— Долго нам еще добираться до автоматов, далеко мы, — грустно возразил Поджанин.

Друг за другом спешили они по округлым выпуклостям рыхлой, обожженной земли, идя давно не хоженными тропами. И опять на запад тянулась равнина, где-то вдали за виноградниками и большими стогами соломы виднелась излучина Вардара. Холмы постепенно повышались. Приближалась крепкая, внушающая надежду стена древних македонских гор.

Из седловинки, которую они недавно прошли, раздался выстрел, пуля просвистела над головой. Они бросились вперед и, прежде чем преследователи успели сделать второй выстрел, оказались в мертвом пространстве. Но пока принимали решение, как поступить дальше, идти ли виноградниками или продолжать тем же путем, на равнине зазвучали выстрелы, из-за горы им хрипло ответил уже знакомый немецкий пулемет.

— Подбавь жару, теперь не до шуток! — с озорством воскликнул Градич, пускаясь бегом. — Ну влипли! Со всех сторон обложили, не сообразишь, куда и податься.

Стоять на месте было нельзя, назад идти некуда. Новая пальба придала им сил. Поочередно переходя с шага на бег, более двух часов шли они вперед, пока наконец достигли пепельно-серого холма, изрытого потоками вешних вод. Бросились на иссохшую землю и закрыли глаза. Вдали угасали редкие выстрелы — погоня отстала, огонь ослабевал. Градич мгновенно уснул, захрапев во всю мощь широкой груди. Поджанина тошнило, все кружилось у него в голове, нестерпимо хотелось спать, однако тревога не покидала. Снова преследовал его приглушенный топот коней, как вчера, и, силясь отогнать звуки, он тряс головой. Но при этом уходил и столь желанный сон.

Внезапный выстрел вспорол тишину, за ним зачастили другие. Вперемежку, очевидно из разных мест и без определенной цели, преследователи палили в белый свет. Поджанин подполз к вершине холма и увидел на расстоянии выстрела движущуюся цепочку местных охранников. Он узнал их по тесным, облегающим штанам и лентам с патронами.

Он пополз обратно, безжалостно растолкал Градича, невинный и по-детски растерянный взгляд которого вконец разозлил его, и потянул товарища к подножию холма. С трудом ступая разбитыми и стертыми ногами, они сперва трусили рысцой, потом пустились бегом, и это было долгое, бесконечное, безнадежное бегство, когда забываешь и раны, и усталость и не замечаешь обрывающегося дыхания.

Солнце уже клонилось к западу, а позади широким полукругом трещали винтовочные выстрелы. Расстояние увеличивалось, звуки погони как бы линяли на глазах, но и это теперь не могло ободрить беглецов. В любую минуту они могли напороться на вражескую засаду или патруль. Вардара не видно; леса, который укрыл бы их, поблизости не было. И даже горы на севере словно бы отодвинулись, стояли вдалеке, серые и бледные, словцо на какой-то иной планете.

— Ух, мерзкая земля! — рычал Градич, когда они присели передохнуть. — Ни куста тебе, ни норы, совсем негде спрятаться, и есть охота, Милия… А не сварить ли нам твои ботинки? На них кожа есть, выйдет суп, супчик…

Но Поджанину было не до шуток. Сжав руками маленькую острую головку, он молчал.

— Вон вода какая-то, лужа ли, озеро, — продолжал Градич, у которого не хватало сил молчать, если он не спал. — Ей-богу, там и рыбка водится. Слушай, придумай что-нибудь, как нам ее на сушу выманить!

Поджаниы встал и там, куда указывала рука товарища, увидел в окутанной дымкой дали сверкающее в лучах заходящего солнца зеркало воды. Он торопливо извлек из кармана карту и разложил ее на земле. Упер палец в голубизну Салоникского залива, затем повел его к северу. Начал что-то высчитывать шепотом, точно колдуя, и вдруг громко воскликнул:

— Это — Арджан-озеро! От него до Салоник более ста пятидесяти километров… Быть не может, чтоб мы столько прошли.

— Да мы все двести отмахали, вот, глянь на мою обувку…

— Считай двадцать часов по… И если б мы шли напрямик…

— А мы и шли напрямик, они не дали нам свернуть ни вправо, ни влево.

— Значит, если это Арджан-озеро, то вон та гора — Каувлак-тепе, и если нам не соврали, что наши бригады дошли до Арджана, тогда… Тогда мы спасены…

Он дважды перевел взгляд от карты на лежавшее вдали озеро и обратно, а потом задумался, опершись на руку. Отяжелевшая голова его сама собою скользнула на расстеленную карту Балкан. Губы бессознательно повторяли странное это название — Каувлак-тепе, а из глаз выкатилась одинокая мутная слезинка и упала на голубое пятно, означавшее на карте Арджан-озеро.

Снег тает

Уже три недели, как Милош Анджелич покинул дом: его арестовали и увели в колашинскую тюрьму во время большой акции, в которой предполагалось до первого снега очистить край от «подозрительных элементов» и обеспечить успех облавы. Сейчас в доме Милоша у очага на буковом пне сидит его свояк, Михаиле Анджелич, сутулый, согнувшийся, упер лоб в ствол винтовки. Винтовка заряжена, пуля в стволе, стоит только зацепить пальцем курок — и грянет выстрел. Не шелохнется, словечка не выронит, но всем своим огромным усталым телом смутно, точно сквозь сон, ощущает и жадно впитывает приятное тепло, пар перекипевшей ракип и запах жженого сахара, смешанные с запахами тлеющей сосновой хвои.

Захмелел он немного от кружки горячего напитка, все его чувства словно бы стали хмельными, а бодрствует только острая восприимчивость к запахам, усилившаяся после долгого пребывания на горном воздухе. Впервые за полгода вступил он в обжитой дом, и уже с порога поразило его обилие запахов, к которым в прежней своей домашней жизни был он почти глух.

Неподвижными печальными глазами, которые только и остались живыми на его потемневшем лице, глядит он на жену Милоша — Нешу, как она, стоя на коленях перед очагом, мнет и давит тесто в лохани. То нагнет лохань вправо, то вывернет влево на неровном земляном полу — от этого кажется, будто кто-то тяжелыми башмаками стучит возле двери. Женщина спешит; когда он пришел, спросила — замешивать ему ржаного или ячменного хлеба, а он в ответ: «Ставь какой скорей поспевает, некогда ждать». У него в доме лохани были не такие мелкие и не так легко было их набок поставить — дно у них было широкое и устойчивое, замешивалось и съедалось много хлеба… Потом и лохани сгорели вместе с домом, и все миновало. Понеслось под гору, как норовистый мул!..

Снаружи ревела река, раздувшаяся после трехдневных дождей и подтаявшего снега. У каждой реки свой голос, отличный от других и непохожий в разных местах по течению, а ему доводилось слышать именно такой шум в ином месте, у иной воды. Так вот ревела Тара возле Матешева в конце января, в тот самый день, когда Шако-шофер под окнами штаба остановил машину с телами погибших партизан, которые из снега выкопали. Молча остановился и ждал, что выйдет Михаиле Анджелич в последний раз глянуть на сына Вою, студента-политехника, а Михаило тогда растворил окно и сказал: «Гони, Шако, чего ждешь. Мертвым от взглядов легче не станет». Машина со скрежетом и ревом, раздирающим сердце, рванула с места, и вскоре все стихло, шум Тары победил.

Хозяйка подняла с огня раскаленную черепицу, выложила на нее тесто, укрыла капустными листьями, а поверх них насыпала уголья. Разделенный огонь ослабевал. И снова отдался Михаило своим мыслям: вот так же его дочка Дара укрывала хлеб листьями тогда, после пожара, — противня не было, унесли его мародеры. Видел он ее после гибели Лакнча весною, когда она с пустыми, выплаканными глазами пришла его утешать… «Слыхал о Бато?» — спросила. «Слыхал», — ответил он. «И о Бранко?» — «И о Бранко. Остались мы с тобой вдвоем, и негоже нам расставаться». Однако расстаться пришлось. Полагали, что на час-другой вышло навеки. Пока он тратил время на каком-то собрании, ее захватили четники в пещере под Лисьей Грядой. Хотели повесить, пожалели — расстреляли, лежит на Брезе…

Внизу за кроватью, до тех пор невидимая, скрипнула люлька, закряхтел и пискнул, просыпаясь, ребенок. Женщина, поглощенная мытьем лохани, ногой качнула зыбку. «Ну, конечно, спать ему надо! — подумал Анджелич. — Не мешало б и мне соснуть, ждать покороче б вышло». И попытался заснуть, но вместо сна под усталыми веками будто на движущейся рваной ленте возникали какие-то краткие, никчемушные и бессвязные воспоминания, точнее, клочья воспоминаний: то вырубка в Палешском лесу и какие-то парни из Подбишчья хлещут друг друга чемерицей; то погибель Андрии Беланича и откос под Оленьей Грядой, где свалился у него опанок с ноги и потерялся в снегу… Разыскивая опанок, он потерял своих. И перестал искать его, лишь увидев, как четники, разбежавшиеся было после гибели Беланича, стали вновь, перекликаясь, собираться в лесу. Он оглянулся — нету ни Панто, ни Комнепа, ни Новицы, даже следов не осталось — точно улетели на крыльях… Тогда он поспешил к Ябланову долу в надежде, что они туда подойдут, и долго звал их условным сигналом, а потом охрип и замолчал. Опустилась ночь, следы потерялись — все пропало!..

Ребенок снова зашевелился, уже проснувшись, и ловко высунув ручку из-под пеленки, стянул одеяльце, покрывавшее люльку. Ручка его замерла в движении, и он внимательно поглядел на старого мужика. Вот как выглядит человек, когда обессилеет от старости и печали, когда затянет лицо серый мшаник бороды, а землистый цвет окрасит кожу вокруг глаз, — прежде он такого не видывал. Удивился младенец, задумался и проглотил слюну. Зажмурил глаза, точно не желая больше смотреть на нечто такое, а потом опять раскрыл их и вгляделся еще внимательнее. С усилием приподнял маленькую головку и несколько мгновений держал ее над подушкой.

— Иди, — решительно и вроде бы вполне осмысленно произнес он. — Иди, иди!

— Хорош, — улыбнулся старик. — Выгоняет меня из дома!

— Иди, иди, иди, — зачастил ребенок, испытывая удовольствие от того, что ему удалось найти столь забавную комбинацию звуков.

— Может, ты и прав. Так уже повелось — куда ни приду, добра не жди. Цветы после меня не растут, и даже зеленые сосны высыхают, стоит мне их коснуться.

— Иди, иди, иди, — продолжал малыш упражнения в языке.

— Все меня гонят, вот и ты тоже. Ладно, уйду, раз ты велишь, — с усилием выпрямился Михаило Анджелич. — Не удивляйся, — сказал он Неше. — Мы думаем, будто дети ничего не знают, а разве сами мы больше их знаем?.. Теперь вот и в сны не верят, а у меня они много раз сбывались, особенно если дурное снилось. Это судьба человеку знак подает, а он может его и не послушать, а потом злится и удивляется. Я вот, с тех пор как мои дети погибли, сказал себе: нечего больше судьбе у меня брать, а потом поразмыслил — нет, может она еще что-то отнять. Жалко, если малыш пострадает из-за меня, — может, вырастет из него добрый человечек. Зайду, когда хлеб поспеет.

Он вышел в ночь, обмякшую под южным ветром, на луг, где между заплатками снега тянулись черные полосы оттаявшей земли. Над шумной долиной и сероватыми завесами гор стояло небо, выкованное из фиолетовой стали с лохмотьями облаков. Притаившись за углом дома, Анджелич прислушался и оглядел окрестность: может, есть причина у ребенка — дети с их чистотой восприятия словно маленькие животные, словно щенята, что загодя чувствуют землетрясение… И он пошел по борозде, чтобы не оставлять следа, беззвучно ступая, невидимый, точно дух.

«Может, это не только здесь, — подумал он. — Сдается, повсюду, куда ни приду, лишний я и тяжелый, скучный человек. Да и кто я в самом деле теперь? Досадливый старикан, развалина, который таскается беспричинно, и не только не может прийти и уйти, но сам по себе — живая тоска. Даже если смеюсь напоказ или шуткой пытаюсь оживить разговор в компании, все видят мою тоску по потерянной семье, и мучительно им от этого. Смех мой кажется им искусственным, и борьба моя выглядит в их глазах шагом отчаяния. Должно быть, поэтому избегают они меня и бросают одного. Может, и не моя вина в том, что отделился я в Оленьей Гряде, может, они тоже искали случая от меня избавиться, чтоб беды им больше не приносил…»

Внизу, в оттаявшей долине, светился красный огонек костра. Люди вокруг него не спали, доносился глухой говор и позвякивание котелков — наверняка разливали винный отстой. Потом отделялся пылающий уголек, покачиваясь, скользил во мраке над черными полями — кто-то уходил домой, освещая себе дорогу головешкой. Вон замедлил ход на мосту, в воде отразился свет. Перешел на тот берег, помахивает, чтоб разгорелась поярче гаснущая головешка, точно подавая сигнал кому-то наверху, в горах, дескать, держитесь. Под котлом снова разгорелся огонь, и мужские незнакомые голоса красиво и согласно запели:

Ох ты, юность милая,

Я прошу тобя вернуться…

Он остановился: сколько ему уже не доводилось песню слышать… И вообще трудно представить, чтобы кто-то мог петь здесь, в сожженном и одетом в траур селе. Должно быть, чужие, наверняка какой-нибудь патруль — пришли, расположились, перепились. Странно только, что не поют свои четнические песни. Или наскучили им, или это только начало, а ночь длинная — свое возьмут!

Так он обогнул склон. Крутая тропинка вывела его к сторожке Йоки Илиной, вдовы с уже взрослыми детьми. Нерешительно постучал, ожидая, что и здесь ему дадут понять, мол, появление его не слишком приятно хозяевам. Но вышло иначе. Йона даже обрадовалась, увидев его, схватила худую руку и сжала ее своими огрубелыми мозолистыми ладонями.

— Если вы его, помогай вам господь!

О чем она?.. Привыкла говорить загадками, и всегда приходится ломать голову над смыслом ее слов. Точно училась у ворожеи: все недоговоренные, обрывистые фразы, сплошь местоимения и двоякий смысл, то ли бранится, то ли благословляет и никак не может, чтоб не приукрасить. Все дважды переменилось в этой двойной войне, а она вот, по крайней мере в этом, осталась прежней.

— Руки вам озолотить бы, которые это!

— За что, Йока?

— За ту собаку бешеную, что куражилась над народом.

Должно быть, здесь чья-то чужая заслуга, Анджелич ни разу в жизни не видывал бешеной собаки, а куда там спасать народ от нее…

— И еще насыпали муки на голову. — Женщина хихикнула.

— Я знать об этом не знаю. Ты кого другого благодари.

— Полна борода муки, а кровь запеклась — так и не смогли обмыть бородищ-то, в могилу и унес с собой тесто ставить.

— Ты не об Андрии Беланиче? — догадался наконец старик. — Только не знаю я, откуда мука взялась?.. Должно быть, они нашу муку нашли и унесли, а по дороге просыпали…

— Нельзя без этого, — перебила хозяйка. Спешила она высказать свое и боялась позабыть мысль. — Это ему за то, что он баб по щекам хлестал, а теперь они скромные, носы повесили — нету прежней силы. И в лес не заходят, как раньше, — не по себе им… Да входи ты, чего ждешь! — И она втянула его в дом, не обращая внимания на его отговорки и отнекивания. — А как придут в село, сразу петь и палить начинают, знак подают: если есть где партизаны — пускай прячутся!.. Страх вынудил их такими уважительными стать, иначе ничего б не было.

Она выслала Мило, старшего сына, покараулить. Поставила софру, принесла ужин и, не оглядываясь на гостя, принялась укладывать припасы в его большую отощавшую сумку: кусок грудинки, круг сыра, кулек картофеля.

— Собакой был этот Андрия Беланич, — сыпала она между тем, словно разговаривала сама с собой, — как уж он разорялся. «Вот я вас выстригу, — говорит, — позабудете у меня о том, что итальянцы делали!.. Вы, — говорит, — кормите и прячете Михаила и Комнена с их бандой, а мы их, — говорит, — вытянем из логова…» А чтой-то у тебя на ногах? Да у тебя ж и опанков нету! Бедный ты, горемычный, ой, ой, ой, — запричитала она, скидывая с ног свою обувь. — На, обувай, не стесняйся!.. Вот ему теперь и логово, пусть повозится, пусть позабавится! А я все думала: эх, мне бы его конец увидеть за ту оплеуху! И говорила я ему всякое, и отца его поминала, а там будь что будет!.. У тебя и куртки целой нету?.. Возьми рядно, накинь, все лучше, чем вовсе ничего. Бери, бери, мы тут у печки, а вам лихо в лесу студеном…

— Так я бы пошел, — произнес Анджелич, ошеломленный и даже напуганный такой щедростью. — Если придет кто из наших меня искать — но я больше не надеюсь, видно, позабыли они обо мне, списан со счетов, — скажи, что забрался я, поселился в той сухой пещере над Оровиной. Пусть только смотрят, потому что там две пещеры: первая, мокрая, никуда не годится, а она-то как раз и заметна, — только меня там не найти. А влево от этой первой, за кленом, другая, сухая, там моя берлога.

Он вышел — и ночь ему показалась темнее, земля под опанками мягче, а сквозь далью ослабленный шум реки в долине, будто донесся звук тонкой звездной свирели. Обойдя гору, он снова увидел костер — сейчас уменьшился, чуть светит. Свернул к Неше за хлебом. Он был сыт, но запах теплого ячменного хлеба заставил его отрезать ломоть. Напился холодной воды у ручья, а потом отрезал и второй ломоть. «Душа голодна, — оправдывался он, — да и рот тоже. Пускай наедаются!» — решил наконец, словно потчевал кого-то другого.

Так он добрался до пещеры над Оровиной и залег там, положив голову на сумку. То ли потому, что под новым одеялом стало вдруг слишком тепло, то ли потому, что не привык он спать с полным желудком, только, не сомкнув глаз, дождался он рассвета. Лишь на мгновение уже на заре приблизился к нему сон настолько, что он и сейчас не знает, во сне ли, в памяти ли послышалось ему это детское «иди, иди, иди», как там, в доме. Он даже разозлился на неуемного крикуна: «Отсюда меня, пожалуй, не выгонишь, здесь я хозяин».

Так вот и провел он остаток ночи в раздумьях о разном, а больше всего о том, как народ раскололся и вместо одного стало их два и как этот другой, «партизанский» народ не позволяет себя уничтожить…

Едва рассвело, он вышел из пещеры. Снегу, как будто его ночь глодала, стало меньше: между грязными, почерневшими и посеревшими остатками его зияли широкие с травою и омытыми камешками проплешины. Луг, выгнутый крутизной, почтя совсем очистился и словно бы заново зазеленел. Лоскут тумана, добравшийся сюда снизу от воды, накрыл луг и стал стелиться над ним. Четыре белобрюхие серны с бархатными воротниками, словно вышедшие из тумана, пошли к нему. Милые, лупоглазые, в зимней длинной и темной шерсти явились они скрасить ему этот ясный день под покосившимся небом.

— Ангелы, — произнес он, и рука сама собой потянулась к ним. На мгновение он был бы счастлив потрепать их по холкам. Странная дрожь пробежала по спине животных, и они упорхнули, как ласточки, а луг снова стал пустынным. Анджелич встревожился: то, что спугнуло их, и ему добра не сулит. Щелкнул затвором и выпрямился, чтоб оглядеться. Кругом тихо, лишь по тропинке вдоль ручья идет женщина, Йока, с косарем и веревкой в руках, словно бы за дровами.

— Есть новости, — сказал он себе и пошел ей навстречу.

Еще издалека она принялась подавать ему знаки, а когда они сблизились, задыхаясь, с трудом произнесла:

— Наверх… наверх лезь… Там Раде Милутинов с патрулем у Станиной хаты… Беги, чего ждешь!

— А вот и не побегу, хотя бы два патруля было!

— Он послал Велько в город, наверняка за войском.

— А вот и пускай, некуда мне отсюда идти. Вверху — снег, а внизу — итальянцы.

— Куда же ты, убогий? — И глаза ее наполнились слезой: вчера вечером она не заметила, как он сдал, истаял, только голос да скелет от него остались, да еще глаза его, окруженные темной, землистой кожей.

— Подерусь с ними. — Он отвернулся, избегая ее взгляда. — Спасибо, что сказала. — И пошел выбирать место.

Камни и кустарник у входа в пещеру не годились: здесь те тоже могли бы укрыться, а поскольку их много, долго не продержаться. По пашне он прошел до Брегова и с беззаботностью человека, который решился погибнуть, зашагал серединой луга. Густой куст с желтыми листьями на самой прогалине вдруг приглянулся ему; хорошее место, потому что ничуть не похоже на укрытие: никому в голову не придет, будто здесь может прятаться преследуемый человек, когда кругом густые леса. Кроме того, и подходы к нему со всех сторон открыты, никто не сумеет подойти незамеченным. Он забрался в куст и из камня, накиданного здесь, сложил бруствер и принялся ждать.

Сон, не приходивший ночью, смыкал веки. Чтоб обмануть его, он вытащил из сумки еду, но тут же и убедился, что есть не хотелось. Тогда он стал думать, что вот в таких положениях рядом нужен товарищ — чтоб оберегать от дремоты и следить за движением на той стороне. Только ему надобен товарищ, каких мало: человек в годах, который легко не отступит, не убежит и не оставит его, как оставили те, на Оленьей Гряде. Нужен ему кто-то вроде… вроде — и он стал подбирать…

— Вроде Мията Лакичевича! — вслух сказал он, хлопнув ладонью по прикладу.

День уходил, и покосившееся солнце бродило по небу, обсаженному, словно кустами, мелкими облаками. С Тодоровой Страны и от Брегова, справа и слева от его засады, донеслись овечьи колокольца и возгласы пастухов. Тени облаков скользили над неровными кучами подтаявшего снега, возле которых паслись овцы с грязной шерстью.

Он вновь погрузился в мечты о том, что бы могли сделать они вдвоем с Миятом, если б довелось им встретиться: они встали бы спинами друг к дружке, каждый глядел бы и целился прямо перед собой, целый день могли б отбиваться…

Он представил себе десяток заманчивых картин их совместного и удачного боя, а потом в его вялые мысли проник луч надежды: это могло бы осуществиться!.. Вот день проходит, нападения, видно, не будет. За ночь можно было б перейти Тару, если не поставят караул на мосту. А на том берегу уж иначе, полегче — как-нибудь он свяжется с Морачей…

Борясь со сном, мысленно до самых сумерек прослеживал он свой путь. Вечером пошел через Дрпе, далеко обходя Колашин. На постах его учуяли собаки и подняли шум. Стрельба и погоня загнали его в обширный лес Таировину, из которого он едва выбрался. Он устал, то и дело присаживался передохнуть и вставал, чтоб не одолел сон. На итальянском мосту, возле Езерца, влопался: на том берегу стоял часовой в черном плаще и глядел прямо на него. Он взялся за винтовку, готовый стрелять при первой же попытке часового его остановить. Медленным шагом, словно в этом не было ничего особенного, дошел до середины. И заспешил — больше не мог выдержать. Часовой словно заснул стоя — стоит и молчит!.. Анджелич подбежал к нему, замахнулся винтовкой — и ствол ткнулся в обгорелый пень. Только тут припомнил, что этот «черный плащ» стоит здесь с прошлого года, когда партизаны, как раз под его командой, пытались поджечь мост и когда его отбили часовые.

Он прислонился к пню и перевел дух, потом поспешил к склонам над селом. Заря заставляла его торопиться, а усталость мешала, цеплялась то за одну, то за другую ногу. Постучал в двери сторожки Радовича.

— Знаешь ли что о ребятах? — спросил перепуганную старуху, смотревшую на него как на привидение.

— Это ты, Михаило Анджелич, господи помилуй! — Она словно не верила своим глазам.

— Раз узнала, значит, я! Чего смотришь и стоишь столбом?

— Да как не стоять?.. Тут ведь слух прошел, будто тебя больше нету…

— Лучше было б, если бы меня вовсе не было. Ты мне скажи лучше, как связаться с твоими сыновьями, если ты сама знаешь, где они. Осточертело одному. Не могу больше один!

— Я отведу тебя к ним, — сказала женщина.

Она шла быстро, а он не мог ее догнать, ковылял следом и отставал. Дорога попалась крутая, грязная, через какие-то овраги, полные снега, черного от опавших листьев под поваленными буками. Потом заросль вдруг сгустилась, и женщина нагнулась к земле, словно над чем-то колдуя.

Что-то шептала, размахивала руками, с черной землей разговаривала. Поднялась покрытая листьями ветка, отвалилась крышка из прутьев, и из земли появилось потемневшее, осунувшееся бородатое лицо Четко Радовича.

— Значит, ты жив, — сказал он. — Нагибайся, нагибайся, здесь низко, смотри головой не ударься. А мы думали, тебе конец. — И потянул его в узкую подземную тьму землянки.

— Мият, что ли? — послышался из темноты голос Драгое. — Мият, что ль, пришел? Знал я… — Анджелич почувствовал на своих щеках горячие поцелуи. — Как ты сдал…

— Ты с ума сошел, Драгое, честное слово, — прошипел Четко. — Откуда Мияту быть?.. Не выходят мертвые из земли, брось ты об этом думать!

Драгое снял руки с плеч Анджелича, а старик, словно ноги вдруг отказались ему служить, опустился на землю.

— А я шел к Мияту, — сказал он. — Как же я теперь снова один буду?..

— Как будешь, так будешь, — ответил Четко тем же сварливым голосом. — Как мы! Не будешь один, будешь с нами до самого Судного дня! Хочешь крахмалу глотнуть? Есть он у нас, и еще добудем, не жалей, держи…

Анджелич молча отодвинул горшок с кашицей и вздохнул. Наступила тишина, в которой слышался тихий и непрерывный шепот земли, леса или кто знает чего еще.

— Звук какой-то, или мне почудилось? — спросил он.

— Звук? Это снег тает… Через день-два ничего от него не останется, пока другой не ляжет.

На таре

I

Пролетарские бригады отступают к Дурмитору и боснийским горам, что лежат за ним. Бригады теснит безводный разлив полков и дивизий — немецких, итальянских, даже болгарских, — пехотинцев и альпинистов в зеленых, маслинично-желтых и пепельно-серых формах, и все это под топот кавалерийских эскадронов и грохот моторов. За этим разливом движется Васоевичский партизанский батальон — и я вместе с ним, — в лохмотьях, пестрый, нелепый батальончик с безумной надеждой отыскать возможность пробиться к пролетарам и пополнить их ряды.

Прошло больше двух недель, почти полных три, с тех пор, как мы ищем, что-то нащупываем, толчемся на месте, питаясь недожаренным мясом и невыносимо солеными овощами. Было время, нам казалось, что все эти армии бегут перед нашим неистовым желанием и верой; сейчас мы завязли где-то в середине и, остановленные в своем продвижении теми, что впереди, и прижатые теми, что сзади, то и дело припадаем к земле, готовясь к последнему отпору. Всем нам это надоело, и каждый втайне считает, что мы проклятые, богом обиженные, и никому в голову не придет, что мы счастливцы, если до сих пор еще живы и ходим по земле.

Пронесло мимо Мойковца, ночью перешли Лепенец и Прошченье. Выискиваем кратчайшие дороги, идем от зари до зари — уже оставили за собой немецкие обозы, арбы с раскосыми возницами-туркестанцами и обогнали итальянские части, которые непрестанно прибывают, да только ничто не может заставить их поторопиться. Миновали Барицы и Крупицы, какие-то леса, где нам было хорошо, и какие-то каменистые пустоши, где мы спешили как сумасшедшие. Вышли на Черный Верх над Шаранцем — а от пролетаров ни слуху ни духу, только звуки боя и выстрелов, которые все дальше отодвигаются от нас.

Каждый знает, вперед нельзя, но никто никому об этом не говорит — разве что в штабе, в укромной ложбинке, судили да рядили, что делать, а люди, уставшие после ночного перехода, использовали эту возможность, чтобы подремать. Я заснул в числе первых, нырнув в сладкий сон, как в синий омут, что под Градинским Полем. И снилось мне что-то неопределенное — неясное и невыразимое, словно девичья тень скользнула по траве, запах которой я вдыхал во сне. Опечаленный догадкой, что этого наяву нет, я проснулся и поднял взгляд к раздробленным облакам, которые по крайней мере не несут дождя и перемены погоды, ибо мои суставы об этом знали бы наперед.

Здесь из ложбинки выходит Митар Милонич в мятой кабанице [47], которая больше чем нужно способствовала тому, чтобы лишить его комиссарского вида и доказать, что он не рожден для руководства. Он с усилием поднял голову, и тогда открылось лицо святого, продолженное лбом, который он вытирал свернутой в трубочку пилоткой. Ступая осторожно, словно что-то искал, он облизал языком потрескавшиеся губы под обвислыми желтыми, точно из соломы, усами. Наши взгляды встретились, и он изобразил что-то похожее на улыбку, а затем и это исчезло — вспомнил, что я наказан и потому нет причин расточать мне улыбки. Но все-таки он улыбнулся, только теперь не мне, а Рашко Рацичу.

— Подтяни опанки, браток, — сказал он. — Сейчас группа выступает.

Я сразу догадался, что речь идет о более обстоятельной и ответственной разведке, где нужен человек, знакомый с местностью, а Рашко, на беду, слывет именно за такого. Самое время идти мне, и куда угодно, я стал ловить рассеянный взгляд комиссара; но он, похоже, намеренно избегал смотреть в мою сторону. Он смотрел на землю, на оружие — искал пулеметчика, — и Вейо Еремич поднялся, не дожидаясь приглашения, прижал к себе пулемет.

— Ты, поп, будто знаешь, что надо, — сказал Митар, ероша усы указательным пальцем.

— Без этой коптилки никуда не денешься, — звучным бархатистым голосом ответил бывший богослов, разжалованный еще до вступления в сан, и похлопал пулемет ладонью. Весельчак и хороший певец, он был всегда незаменим в компании, этот парень, которого Цетиньская духовная семинария удивительным стечением обстоятельств, счастливых и несчастливых, подготовила для рядов коммунистов.

Я опять поймал желтый горящий взгляд комиссара Милонича и уже не позволял ему ни уклониться, ни увильнуть.

— Мичо, дружище! — сказал я. — Я хорошо выспался здесь на травке. Почему бы мне не сходить куда-нибудь, если ты не имеешь ничего против?

— Не имею, — сказал он. — Раз уж ты так на меня навалился, бери винтовку и двигай.

Еще он взял Мило Обрадовича, огромного, точно каланча, и мягкого, словно вожделенный пшеничный хлеб. Это меня развеселило — если бы я подбирал компанию, конечно бы, его в числе первых взял. Без всякого приглашения встал Раде Релич — паренек, в отношении которого руководители, боясь разбаловать, порой бывали несправедливы. Он изобразил, будто его позвали, и стоял совсем серьезный, на бледном лице выделялся красный оттиск веточки, на которой он спал, как на подушке. Глядя на него, Милонич не мог не улыбнуться.

— Ишь гангстер, — сказал, — опять возьмешься за контрабанду!.. А вообще-то ты подходящий товарищ, должен я тебя взять — для анархии. Хватит, уже хватит, нельзя идти всем, — прикрикнул он на тех, что торопились встать.

Лишь теперь, поняв, что у него удалось, Раде Релич озорно ухмыльнулся, тайком от комиссара, чтобы подзавести тех, что оказались недостаточно расторопны. От этой ухмылки красная веточка на лице побледнела и исчезла. Комиссар вскинул винтовку, словно палку, на плечи и зашагал ленивым крестьянским шагом, не имеющим ничего общего с военным, но упругим и выносливым. Из ложбинки выходят штабные и сердито с завистью смотрят на нас отекшими глазами. Секретарь Окружного комитета Качак задержал взгляд на Реличе.

— Хорошую ты команду собрал, — сказал он Мичо Милоличу, а затем нам: — Вы идете, чтобы установить связь с нашими, и будете пробиваться, пока не дойдете. Батальон будет вас ждать здесь до завтрашнего вечера, больше нельзя. Если к тому времени вы не дадите о себе знать, мы отойдем на более удобную позицию, а вы поступите, как вам там скажут. Счастливого пути! — И он пожал руку каждому по порядку, безучастный, серый, утомленный, несмотря на все старания казаться оживленным.

Довольные тем, что именно нам из всего батальона доверили столь ответственное задание, мы двинулись волнистыми плоскогорьями, и глаза наши полнились просторами и высотами Дурмитора, а уши — далеким гулом. Хотя этим краем прошагали многочисленные армии, здесь хватает непроходимых мест и непролазных завалов, кустарника и заросших троп — это вселяло в нас надежду, что все-таки мы пробьемся, соединимся, вызволим наконец наш батальончик и проведем туда, где ему надлежит быть.

По дороге мы болтали — опьяненные ароматами горных растений — о том, как накануне вечером, падая от усталости, мы думали, больше нам не подняться. Удивительный этот механизм усталости и отдыха в теле, ведь здесь определенную роль играет и сознание, и это отличает человека от животного и часто дает ему возможность превзойти самого себя.

Впереди громыхают пушки. За нами, по белым поворотам дороги, дребезжат армейские телеги и беззвучно двигаются длинные зеленые и бледно-серебристые гусеницы колонны. Может, все это идет только до Дурмитора, как в то лето 1941-го, когда итальянцы распевали среди пустых и безжизненных вершин, выискивая там партизан. Потом они спустились, довольные, что никого не нашли. Может, и сейчас они разомлеют и спустятся, усталые, соскучившись по равнине. А мы тогда пойдем за ними и очистим равнину….

Так мы согласно строим планы. Мичо Милонич не участвует в этом; Рашко Рацич молчит точно воды в рот набрал, хотя это и не в его привычке.

Мило взял пулемет, чтобы Еремичу было полегче. Комиссар оглянулся.

— Молодец, будем чередоваться, — сказал он, расправляя соломенные усы, чтобы освободить рот.

Глядя на его дрожащие ноги и тощую сгорбленную спину, я подумал: мог бы честно признать, не ему чередоваться с сильными — удивительно уже то, как он вообще может идти.

Освободившись от пулемета, Бейо Еремич почувствовал облегчение и повеселел, сначала он перескакивал через кустики можжевельника вдоль дороги, а потом запел потихоньку приятным мягким голосом, который в свое время предназначался для богослужения и молитв господних:

Ой, самая красивая из Цетинья

Тоненькая серночка, моя Джина..

— Чтоб тебе пропасть, поп, не знал я, что ты так деликатно поешь! — сказал Мичо Милонич.

— От сердца поет товарищ Расстрига, — пояснил Раде Релич и добавил: — От раненого, несчастного сердца, которое маленькая Джина украла и надкусила. — Положив на ходу ему на плечи руку, он объяснил и нам и себе: — Теперь я знаю, почему мне так мил этот несостоявшийся священник: он похож на моего покойного Слобу Ясикича, дружка по озорству да веселью. Эх, был бы мой Слобо жив…

Загрустивший, он затянул вместе с Еремичем протяжную мелодию, рожденную скорее для выражения беспросветной тоски, чем для веселья:

Ой, гора Планиница моя,

Околдовала меня красота твоя…

И так, создавая песню заново, крепко обняв друг друга, с болтающимися на спине винтовками и пустыми ранцами, пели они тихо и печально слаженными голосами. Должно быть, они чувствовали, что песня приносит нам облегчение и это единственная помощь, которую они могут нам оказать. Пели они о долине, которая разделяется, и о желании, что куда-то призывает или живет в сердцах, заполненных печалью, а «все вокруг в отметинах, что больше им не встретиться…». Охваченный необъяснимой тоской песни, Митар Милонич улыбался голубыми глазами, поблекшими от усталости, а в движениях его чувствовалась, или мне так казалось, вновь обретенная легкость и гибкость. Мило Обрадович, у которого, как и у меня, не было дара песни, тихонько подпевал им, стараясь не мешать и приноравливая свой грубый голосище, чтобы никто из нас его не слышал. Поэтому, уверенный, что так оно и есть, он приотстал. А я позабыл про все трудности этого мира, к счастью столь несовершенного, что еще много человеческих поколений будут иметь причину жить и умирать, поправляя его. На мгновение мне казалось, что я не иду, а лечу над этими дикими краями, легкий и светлый, словно клочок тоски из той песни, где находишь свою меру вечности.

Рашко Рацич был мрачен, этому немало способствовали его усы на бледном печальном лице. От песни он стал будто еще мрачнее и торопливо шагал волчьим шагом, согнутый, словно готовый убежать. Тогда я подумал: может быть, он знает что-нибудь про цетиньскую любовь богослова Вейо и, так или иначе, имеет что-то против нее. Больше я ничего не мог прочитать на его обиженном лице, только эти мои противоречивые догадки, насколько я мог разглядеть его сейчас, находили подтверждение в его облике.

II

Дважды Рашко Рацич и Митар Милонич сворачивали на какие-то горные пастбища в поисках связных. Никого живого не нашли. Словно гитлеровские Грабли сгребли все живое с этого стоящего на юру и холоду плоскогорья — не только скот, но и зверье. От этого в души прокралась странная нелюдимая печаль — словно мы ступили на просторы мертвой планеты, откуда вряд ли когда сможем выбраться. И вот тогда-то рыкнули пушки и загудело эхо — так что под ногами почувствовалась земля-матушка, залитая кровью, вертится вокруг своей оси.

Пока Рашко и Митар занимались поиском, мы, спрятавшись, ждали, чтобы помочь им, если они окажутся в затруднении. Этого ждали все остальные, а я же проспал за двоих, забыв и грусть, и страх, и куда как тягостную неизвестность. Со мной могут не согласиться, но в таких случаях человек должен придерживаться определенной политики: всегда найдется кто-то, кто предупредит об опасности, если она возникнет, или разбудит товарища при выступлении. Кроме того, и для других лучше, если среди них окажется хоть один отдохнувший, на всякий случай.

При втором пробуждении я заметил, что с моей теорией отдыха — до того, как я счел необходимым изложить ее, — согласились и Раде и Вейо. Они поддержали настолько единогласно, что, казалось, весь лесок, где мы укрылись, храпит и сопит. Мило один нес караул, а это довольно противное дело, если у тебя нет ни хлеба, ни табаку, чтобы скоротать время, даже воды, чтобы смочить слипающиеся глаза и пересохшие губы. И тем не менее Мило не разозлился на нас — не из тех он мелких чистоплюев, что раскаиваются, стоит им сделать доброе. Этот рыжий гигант, чуть постаревший от напряженного пути и недоедания, все еще оставался абсолютным олицетворением старославянского типа из прародины, такого, как его описали византийские хронисты по рассказам очевидцев.

Он грыз листья, и потому язык у него был зеленый, когда он сказал мне: «Привет!» — и в самом деле дружески кивнул головой. Я предложил ему сменить его, он не только не колебался, но, даже не сходя с места, заснул, с надкушенным листом на губах. Однако вскоре подошли Рашко и Мичо, и мы двинулись дальше, используя свободное пространство, которое они обследовали.

Под конец дня Рашко Рацич остановился и указал на стадо овец, из-за расстояния маленьких, точно ягнята, и невероятных в этой пустыне. Их белизна и наши воспоминания о каких-то прекрасных днях и еще о чем-то, связанном с возможностью найти что-то съестное, — все это начало притягивать наши крестьянские натуры силой, во много большей, чем земное притяжение. Без дороги и не разбирая ее, через колдобины и холмы, отчего овцы то пропадали из виду, то опять возникали, миновали мы какое-то мелкогорье и раньше, чем думали, дошли до скрытой хижины, возле которой суетились две женщины, судя по всему, мать и дочь.

Мать, женщина средних лет, крепкая на вид, скупая делает три дела сразу, и ни одного как следует: прядет и не глядит на пряжу, всматривается и не видит нас и сторожит овец. Дочь — девица на выданье — в настоящий момент не размышляла ни над этой проблемой, ни о чем-либо другом. Она копала, вспотевшая и красная, в кустах над хижиной яму, куда они спрячут скарб или продукты, которые у них еще не отняли и которые лучше иметь, чем не иметь. По тому, что копала она, мы догадались — мужчин поблизости нет.

Чтобы не привести их в замешательство нашим видом и численностью, мы решили — лучше будет, если пошлем к ним что-то вроде делегации. Раде Релич вызвался пойти сам — ему поможет где его красота, а где опыт — и предложил послать Митара Милонича, специалиста по переговорам, мол, и он добавит к тому, что выманит Раде. В пользу Милонича у него был еще один веский довод, и он высказал его:

— Старуха уступит, смилостивится, как только увидит его такого. Она подумает, что это переодетый святой, сошедший с неба, дабы искушать грешные души. Так я ей его и представлю. Их появление вызвало заметное замешательство у женщины, которая сначала вскипела, затем грустно посмотрела на овец и даже попыталась обрести прежнее спокойное состояние. Но не могла, — руки у нее дрожали, пряжа обрывалась и веретено откатывалось по траве к кустарнику. А они подходили неспешно, чтобы не испугать ее, но и не слишком уверенно, словно ожидая, что в любую минуту может кинуться на них свора собак, притаившихся где-то под длинной и широкой юбкой этой женщины. Наконец начался разговор, и их голоса, неожиданные в этой тишине, привлекли внимание девушки. Оперевшись на заступ, она пугливо озиралась вокруг, готовая убежать. Считая, что это ее бегство было бы ни к чему, Раде обратился к ней:

— Наши мы, наши, эй, девушка! Не бойся, иди, поболтаем!

Они все еще стояли, ждали, что старуха пригласит их в хижину. Поняв, что до приглашения дело не дойдет, сели отдохнуть. Старуха со злостью глядела на овец, словно говорила им: «И чтобы вам убежать сейчас куда-нибудь, вот была бы самая подходящая отговорка отделаться от этих героев-молодцов». Но овцы продолжали спокойно пастись, не ведая ее мук. Девушка, поколебавшись какое-то время, даже попыталась копать, бросила заступ и подошла к ним; она поздоровалась за руку — что, очевидно, не понравилось ее матери, затем села возле Раде. Глядя на них, Вейо шепнул мне завистливо:

— Сейчас начнется обработка. Раде должен что-нибудь выклянчить, я его знаю.

Некоторое время они мирно разговаривали — наверное, о чем-то, что было безразлично для обеих сторон. Затем старая подняла голос, а Мичо Милонич стал вытаскивать из карманов деньги — чтобы показать ей. Потом девушка сказала что-то в нашу пользу, а старая зыркнула на нее, готовая проглотить, сожрать прямо с потрохами.

— Не даст, змеюка, похоже, ни даром, ни за деньги, — сказал Мичо, опечаленный.

— Быть жаркому, хотя бы им пришлось ее связать этими же ее нитками, — спокойно сказал Вейо, уверенный в себе и в Раде Реличе.

— А не грабеж ли это, товарищ? — спросил я его язвительно.

— Если возьмем овцу, это не грабеж, мы ограбим не ее, а немцев, которые заберут все, что найдут.

Рашко Рацич спал, лежа ничком, прижавшись к земле лицом так, словно целовал ее. Время от времени он шевелил губами, и сухая травинка на его усах двигалась как живая.

— Смотри, как сосет! — сказал Мило. — Наверное, сейчас ему спится, что он клюет терновник. Много его поклевал, да и со мной вместе, эх ты, мой Рашко! Вот до чего мы дошли — нас и в снах одолевает голод…

Внизу переговоры вступили в завершающую фазу. Вмешался Раде Релич, но не как покупатель, а как некий советчик продавца.

Он обращается к старой, которую, скорее всего, называет «мамаша», доброжелательно ей указывает на этот весьма удобный и редкий случай: сбагрить с рук овцу, которую сейчас так тяжело сберечь, и взять за нее деньги, которые легко спрятать и за которые потом можно будет купить целую корову.

— Нечего тебе кувыркаться, матушка, бери деньги, и пусть человек берет овцу! — говорит он спокойно, словно один из домашних, словно и не идти ему с нами, а оставаться здесь.

Вейо Еремич встревожился, хотел было будить Рашко.

— Окупится ему: увидит, как Раде Релич сам себе продает чужую овцу.

Но слишком неблагодарной оказалась почва для искусства Раде Релича — у него ничего не вышло. Старуха уступила лишь после того, как Мичо Милонич отсчитал ей четыре тысячи лир, да и то с недовольством — куда с большим удовольствием задержала бы она и деньги и овцу или хотя бы всучила ягненка вместо овцы. Даже Раде она пыталась облапошить, когда выбирала овцу, а он смеялся ей в лицо и гонялся за самой жирной яловицей; ощупывая ее с довольной ухмылкой, он твердил, что такая наверняка стоит пять тысяч лир — «как брат брату дает». Этим он окончательно сразил и озлобил женщину, и он бы не остановился, если б не девушка.

Потом старая караулила, Раде с Миланом ловко свежевали овцу, я собирал ветки, а Вейо Еремич разложил огонь. Какое-то время возле нас слонялся и Мичо Милонич, выискивая, чем бы помочь. Раде сказал ему, что он сам достаточно теоретически подкован, что касается мясницких и поварских дел и что в этой области не потерпит ничьего старшинства — пусть товарищ комиссар переживает в сторонке, а ему не мешает! Мичо послушался его и сел, только у него не было времени на переживания — потому что он сразу же заснул с озабоченным выражением лица. Он разметал руки и, медленно вытягивая ноги, двигался и дергался, словно пытался и во сне шагать к Дурмитару и Шчепан-полю…

Раде вмиг сварганил вертел, а Мило и Вейо, один ножом для подрезания виноградной лозы, а другой штыком, приготовили шесты с развилкой и воткнули их по обеим сторонам от огня. Началось жарево — пошло веселье. Потом мы отправили Раде помочь девушке копать и между прочим выяснить все, что можно, о партизанах, о неприятеле и населении, разбежавшемся по лесу и зажатом в тисках. Мило было предложено еще немного поспать, а меня отправили в охранение. Остался один Вейо Еремич переворачивать жаркое и наслаждаться шипением сала. Должно быть, он обладал природным даром в этом деле, как и во многом другом: мясо оказалось таким, какого никто никогда не едал и не будет едать во веки веков!.. Да и мы оказались на высоте — ретивыми, ловкими и быстрыми, — больше чем половцы не стало в один миг, а вторую половину порезали на приблизительно равные части и рассовали по ранцам, которые сразу раздулись и сделались весомыми. На западе заходило солнце, на севере усиливалась пушечная пальба, когда мы двинулись. До полночи нас сопровождала луна — ясная, страшная и злобная, из тех, что пни превращает в замерших патрулей, а каменные валуны — в палатки. И все-таки она нам помогала больше, чем мешала, а когда луна стала заходить, мы пожалели и немного испугались темной ночи без дороги. На широком плоскогорье возле нас трещали, то впереди, а то сзади, одиночные выстрелы часовых из винтовок-итальянок, сухие и громкие. В тишине и далеко за горизонтом, слабые, как следы исчезнувших метеоров, прослеживались пулеметные очереди.

— Ну как, забыл ты теперь малышку Джину из Цетинья? — спросил я Вейо, чтобы скоротать время и разогнать сон.

Он удивленно посмотрел на меня и остановился, как бы спрашивая: какого ответа заслуживает человек, который так вторгается в чужую муку? И улыбнулся — круглое лицо и блестящие крупные зубы в это мгновение выражали совершенно неподдельную незлобивую красоту.

— Я тебе скажу по правде, — сказал он, — все еще никак не идет из головы эта малышка. Было это два года назад, как гром среди ясного неба, когда я мог провожать ее от гимназии до дома и словно бы случайно проходил под ее окнами, а встретив на улице, становился от этого счастливым еще на три дня вперед. Тонкая талия, веришь, гибкая, стройная — и ребенок и чистый дьявол, — стрельчатые ресницы, очи чарующие — не умею я того описать, а так только. Даже если все изображу, опять же не то — недоставало бы самого главного…

Как он внезапно преобразился у меня на глазах! Этот на первый взгляд легкомысленный, разбитной и веселый «настоящий гангстер» — и вдруг заикается!.. И было мне стыдно, что завел я этот разговор, и уже не ведал, как выбраться, только знал — будет очень неловко выкарабкиваться. Затем — большего я не мог придумать — сухим и равнодушным голосом спросил, была ли Джина скоевкой. Нет, она этим делом не интересовалась, несерьезная была — совсем ребенок. Стали они встречаться чаще, порой переглядывались со значением, а может, это и не верно — может, она так на каждого смотрела, может, у нее глаза так устроены, ведь столько всяких глаз есть на свете…

— В общем-то, — сказал он задумчиво, — это во многом зависит от воображения. И я про то знаю, да только этого дьявола никак не могу выбросить из головы. Хотелось бы знать, что сейчас с ней! Ты не можешь себе представить, как мне этого хочется. Вот мы ищем связь, И батальон, а может, и куда большее зависит от этого. Я думаю, умом я понимаю, что есть что, и, доведись до дела, верно бы поступил, однако в душе, где-то глубоко, не знаю, чему бы радовался больше — установлению связи или надежной весточке о ней. Даже, боюсь, черт бы все побрал, перетянула бы она!

Луна зашла, и Миле Обрадович сказал:

— Прощай, батальон, теперь нам трудно будет успеть!

Тогда мы осознали, что, даже если еще до зари свяжемся со своими на Неговудже, что, правда, маловероятно, за день нам не удастся возвратиться к Черному Верху и попасть в батальон.

— Уж больно короткий срок установили, — сказал Рашко Рацич, останавливаясь, чтобы подождать Милонича.

— Мы должны, — ответил Митар. — Батальон без еды, того и гляди его обнаружат. Ничего, завтра с утра поднажмем, не поспим, да и места пойдут более знакомые. Успеем.

И мы ринулись вперед и топали до тех пор, пока перед нами не открылась широкая равнина, где итальянские часовые перекликались охрипшими петушиными голосами. Мы свернули вправо, и после довольно долгого перехода, когда мы считали, что уже обошли этот лагерь, совсем рядом раздался винтовочный выстрел, и опять послышалась перекличка часовых. Нас охватило отчаяние, измученные, мы снова свернули в сторону, побежали, подпрыгивая, размахивая руками и делая все, чтобы отогнать сон. Предрассветное небо светлело, когда мы разглядели палатки — море палаток, которое не перейти, не обойти, оно заливало всю равнину, поднималось на горы и разветвлялось рукавами по долине, насколько хватал глаз.

У нас сперло дыхание. Как подкошенные рухнули мы на землю, только Вейо Еремич вскинул пулемет и, может, шарахнул бы, если бы Раде не схватил его за руку.

Мы отошли на расстояние винтовочного выстрела и остановились в долинке, заросшей можжевеловым кустарником, спрашивая себя: «Что же дальше?»

— Партийное собрание! — сказал Митар Милонич, и мы все повернулись, чтобы видеть, не шутит ли он. Нет, самым серьезным образом он располагался, чтобы вести собрание, и, как только мы сели вокруг, сказал: — На повестке дня один вопрос: решить, кто пойдет в батальон, кто сможет за день пройти столько, сколько мы прошли за сутки. Они должны подождать нас, если могут, день-два или хотя бы знать, где мы.

Говоря это, он смотрел, может неосознанно и ненамеренно, на Мило, который, побледнев, принялся водить травинкой по своей широкой ладони.

Наступила тишина. В самом деле, было неприятно уходить в батальон с такого задания — после всех грез о встрече с пролетарами возвращаться в донельзя знакомое тягостное состояние окруженцев, ведь это что-то вроде наказания, вроде проклятия. Поэтому Раде Релич разглядывал муравья, который шел себе своей дорогой, а Вейо Еремич — приклад пулемета, словно читал там невидимые буквы; поэтому Рашко Рацич проверял на прочность свои двойные брюки, а суетливый Ладо Тайович взялся всовывать одну в другую три травинки.

— Выходит, добровольцев нет? — насмешливо спрашивает Митар Милоннч. — Э-э, я думаю, вы все согласитесь, если это задание мы доверим товарищу… этому…

Меня пот прошиб со страху, что он назовет мое имя, но он резко повернулся в сторону Раде Релнча, который все еще занимался изучением правил дорожного движения на муравьиных тропках и, похоже, был близок к интересным выводам.

— … Товарищу Раде Реличу, — сказал Мичо, а Раде потемнел лицом и нахмурил лоб.

— Ей-богу, хочешь верь, хочешь нет, — сказал он, — я точно знал, что ты меня выберешь… А это несправедливо, и чтоб ты знал: больше я никуда с тобой не пойду, хоть ты тресни. — Губы у него были сухие, а глаза повлажнели. Он окинул нас хмурым взглядом и пробормотал что-то на наш счет, с бурчанием покачивая головой, угрюмо и намеренно медленно поднимал винтовку. Вдруг он что-то вспомнил и сказал: — Вы подохнете с голоду, если меня не будет. Кроме разве попа, среди вас нет сообразительного человека.

Этим он нам в какой-то мере отомстил. Он попрощался и пошел, сначала медленно, затем все быстрее. Вскоре он был уже далеко: обособленный, один-одинешенек с винтовкой через плечо на пустом плоскогорье, но дорогам которого теснились десятки тысяч машин, нацеленных убивать. Я обернулся: рядом со мной стоит Вейо Еремич и смотрит в том же направлении.

— Боюсь я за него, — сказал он. — Он обиделся, нехорошо мы с ним поступили…

III

Сначала мы надеялись, что итальянцы через час-два покинут лагерь и выступят. Не дышать же свежим воздухом они сюда пришли; не привел же их сюда Тедески, чтобы они здесь разлеживались и портили воздух. Тем не менее Тедески оставил их разлеживаться и портить воздух, и они это проделывали со страшным гвалтом. А поэтому и мы должны были разлеживаться целый день, а это уж не такое приятное занятие, если у человека нет иного выхода. Караулили мы по очереди, по одному, пока остальные спали. От храпа наша котловина булькала, словно в ней варилась мамалыга для джина. Мы опять караулили и опять спали. Пушки слышались на том же расстоянии, что и вчера, и от этого казалось, будто мы за все время не сдвинулись с места или, во всяком случае, шли не в том направлении, куда надо.

Около полдня мы все уже проснулись и дискутировали о том, что делать с остывшим мясом в мешках. Вейо Еремич отстаивал мнение, что мясо надо съесть, ибо, «пока бог это видит, другого не даст». Мичо Милонич полагал, что старый бог должен смотреть за своими делами, а не заглядывать в наши ранцы. Мило считал, что мясо может испортиться, если ждать до ночи, а это был бы убыток. Этот сильнейший довод перетянул. Мы уже снимали ранцы, все, даже осторожный Митар Милонич, когда с той стороны, откуда мы вчера вечером пришли, раздались прощальные винтовочные выстрелы и взрывы.

— Раде, — сказал Вейо Еремич, бледный словно мертвец, и выронил мешок в можжевеловый куст рядом с собой.

Митар Милонич скривил рот и остервенело закусил свой соломенный ус, понося бога и божью мать. Мило — лоб наморщен, усы повисли — прислонил ладони к ушам и старался по звуку определить расстояние и место стрельбы. Он не сказал ничего, что бы нас вдохновило, но его хмурый вид говорил сам за себя. Винтовочная стрельба продолжалась, залпы становились чаще, одиночный разрыв оставил после себя на несколько мгновений эхо и тишину; и опять возобновилась пальба. Побледневшие и погрустневшие, слушали мы, как она то разливается, то затухает.

После этого день показался нам страшно длинным. Если бы мы могли двигаться, чтобы в движении и усталости забыться, было бы куда легче. Каждый из нас чувствовал себя в чем-то виноватым, и перед каждым из нас оживал укоризненный взгляд Раде.

Ближе к вечеру Рашко Рацич и я пошли осмотреть итальянский лагерь и поискать удобное место, где бы можно было ночью прорваться. Некоторое время мы шли пригнувшись, перебираясь из укрытия в укрытие, потом вынуждены были лечь и ползти, перебегая только невидимые взглядам рытвины. Так подобрались мы совсем близко к лагерю и двинулись вдоль него неглубокой овражистой вымоиной.

— Сюда мы пройдем без помех, — сказал Рацич и рукой очертил наш путь через лагерь. — Теперь пошли, ничего лучше этого быть не может.

Сумрак сгущался, и мы больше не прибегали к укрытиям.

— Как ты думаешь, — спросил я Рацича по пути, — Раде проскользнул?

— Может, и да, — сказал он с сомнением. — Первые залпы его не задели, вот только взрыв этот меня смущает.

Какое-то время мы шли молча, а затем я опять завел разговор, только теперь не о Раде, а о Вейо и его далекой и удивительной цетиньской любви.

— Слышал я кое-что об этом, — хмуро сказал Рашко; только мне показалось, что это не все, что он знал.

Я сказал ему, что у Вейо, похоже, довольно серьезно, и, как мне кажется, сильно мучается парень…

— И что хуже всего, — добавил Рашко, останавливаясь, — эта его Джина стала чем-то вроде любовницы итальянца.

Ошеломленно глядел я на него несколько мгновений, связывая свои предчувствия с услышанным и с тем, что можно было предположить. Потом я попросил, чтобы он рассказал мне побольше об этом. Он опять остановился, словно на ходу нельзя было мне объяснить.

— Сначала у нее арестовали отца, — сказал он и остановился. Он смотрел на меня, словно спрашивал, понимаю ли я. — Затем ее уговорили пойти к коменданту и лично попросить его, чтобы отца отпустили на свободу. Так они установили знакомство, а после знакомство начало действовать. Дали им какую-то лавчонку, что-то вроде кондитерской, что ли. Там торговала ее мать. Мать продавала шоколад, отец отлеживался дома, а дочка спала со старым кобелем.

Последние слова он проговорил на одном дыхании. Видно, настолько для него это было мучительно, что он готов убежать с места, где сказал такое.

— Это что-то как в сказке, — заметил я, догоняя его.

— Все так, как я тебе говорю, и не иначе, — сказал Рацич, откровенно злясь, что я его и теперь не оставляю в покое.

— И все-таки, — сказал я, — ему не следовало бы говорить об этом, по крайней мере не сейчас…

— Понятно, не следовало бы, — согласился Рацич. — Зачем ему говорить, если он это и сам знает?

— Вчера вечером он мне сказал, что ничего о ней не знает, и, наверное бы, очень страдал, если бы узнал.

— Так он тебе сам сказал, неужели сам? — переспросил Рацич, прищурив левый глаз, а потом, не дожидаясь моего ответа, добавил: — Сумасшедший он на все сто, это я тебе говорю! Нет сил видеть вещи такими, как они есть, вот и старается обманывать себя и других. Лично я этого не понимаю и никогда не пойму.

В лагере, у нас за спиной, послышались окрики и выстрел, потом заржал конь, а выстрелы и окрики повторились. Луна двигалась с незнакомых гор над Тарой, чтобы осветить дурмиторские высоты и плоскогорье, запруженные палатками и солдатами. С востока дул довольно холодный ветер, гоня рваные облака на северо-запад.

— Надо поторопиться, — сказал Рацич, — чтобы прийти до того, как Мичо успеет утешиться, вычеркнув нас из списка. Теперь такое случается очень даже легко, потому что, если говорить всерьез, мы все уже вычеркнуты из списка.

Вскоре мы дошли — для наших это была приятная неожиданность, и Рацич объявил, что мы отыскали подходящий и надежный проход. Мы сияли ранцы с намерением вкусно поесть, однако мясо оказалось с душком и жилистым, и мы его жевали с усилием. Кто знает, может, в такой ситуации для нас ни одно мясо не было бы хорошим. И тем не менее мы до конца подобрали запасы, оставив вокруг лишь кости.

Двинулись мы в колонне, соблюдая дистанцию и осторожность, с заряженными винтовками наперевес. Впереди выступали наши тени, неслышные, как и мы, сторожкие, пригнувшиеся. Спускаемся, словно святые духи, левой мелкой вымоиной, которая сужается и углубляется, так что берега ее вскоре скрыли от нас равнину и палатки на ней. Мы были в том состоянии, когда не знаешь, сопровождает тебя счастье или коварство, которое заманивает, а нам очень бы хотелось знать, и были мы несколько удивлены, что не слышно бряцания винтовки и предательски сорвавшегося камушка. Наконец берега начали раздвигаться, становились все отложе и ниже, и перед нами открылась довольно широкая каменистая равнина без палаток и патрулей.

Дальше все пошло легче: у Пирлитора и Пажича мы спустились в каньон Тары, глубокий и мрачный, лишенный не только света луны, но и почти неба, на которое скалила морду земля парой огромных челюстей, нацеленных в высоту.

— Идем к Шчепан-полю, — сказал Мичо. — Если там не встретим своих, тогда я всерьез не знаю, что будем делать…

Где-то в вышине, далеко впереди нас, слышались редкие и неодинаковые крики ночной птицы.

— Никогда в жизни не слышал такой… совы… или уж не знаю, кто это, — сказал Мило, больше всех нас разбиравшийся в таких вещах. — Только послушайте, как это… очень чудно…

Мы приготовились слушать, но крики, как нарочно, прекратились, и все скоро забыли про них. В глубине неслась страшная Тара, беспокойная, которую мы бесчисленное число раз переходили безо всякого смущения. Потерянным, печальным голосом заблеяла в теснине овца — это навело нас на мысль, что здесь где-то поблизости должны быть беженцы. Где бы в противном случае могли быть люди из стольких; опустевших сел и пастбищ?

— Только, — изрек Рацич, поднимая указательный палец, ибо он не мог без ораторских штучек, — крестьянам мы не должны говорить, что мы из васоевичей. Это хорошо помните, ибо здесь ненавидят васоевичей. Они имеют право ненавидеть их — из-за четников — и нам бы не поверили…

— Так кто же мы такие, черт возьми? — разозлился Вейо Еремич. — Спросят нас, кто мы, что им ответить?

Крик, измененный, судорожно торопливый и более странный, чем прежде, прервал наши размышления.

— Это женский голос, — констатировал Вейо и после краткого размышления добавил: — Или она сумасшедшая, а таких сейчас хватает, — убили у нее детей и всякое такое, — или кто-то ее мучает…

Волосы зашевелились, когда этот крик повторился — резкий, потом пронзительный, потом судорожный, всхлипывающий и перемежающийся плачем, из которого выделились бессвязные слова, что-то вроде «мои маленькие, мамочка моя».

Мы бессознательно вобрали головы в плечи, подхлестываемые ее криками, охваченные совсем новой и незнакомой нам мукой. В промежутках, когда наступала тишина и когда то, что мы слышали, походило на страшный сон, а не на явь, мы были благодарны неизвестной страдалице, этой наводящей ужас виле [48] здешних горных ущелий, были мы ей благодарны за то, что она притихла хотя бы на эти несколько мгновений. Однако она снова подавала голос, а мы бессознательно ускоряли шаги, чтобы убежать из зоны ее голоса, в котором трепетали все нюансы человеческой боли, прерываемые всхлипами безумного смеха, неописуемые, необъяснимые, и которые никогда не будут разгаданы, потому что их не вообразить уму, не передать рукой или инструментом художника звука.

Потом опять утихло. Может, прекратились ее страдания, а может, мы отклонились, поднимаясь в гору, не знаю; но мы были страшно измучены и совсем потеряли головы, переполненные ее мукой и ее страданием, которое проникло нам в плоть и впилось в мозг и в черты лица, — от этого нам больше ни заснуть, ни искренне рассмеяться.

Время было к ночи, а в эти часы, особенно если человек оказался в чужом краю, лучше всего отыскать укромное местечко и прижаться к земле, вслушиваясь в шумы и запахи и во все, что движется и может подвинуться. Поэтому мы свернули с дороги на кручу, где все скользит и обрушивается вниз. Тщетно мы искали плоскогорье — его, должно быть, не было поблизости. Затем мы распределили, кто кого будет сменять на дежурстве, и примостились, чтобы капельку соснуть. Я в своей жизни спал по-всякому: и на снегу, и под снегом, но такой дьявольски мерзкой, жесткой и отвесной кровати не было у меня даже на Лелейской горе — здесь приходилось лежать почти вертикально и хорошенько застраховаться, обхватив ногами ствол дерева.

Пристраивался я долго, нащупывая какую-никакую опору; вертелись и остальные, а Рашко Рацич зажигал спички, чтобы видеть, где заснет или где окажется, когда сорвется отсюда. Я вспоминаю: в полудреме мне мешали трепещущие огоньки зажженных спичек; я думал — не надо бы их зажигать, потому что они привлекут внимание и опять возникнут эти крики. Мой сон был полон ими, а на рассвете, пробудившись, я уловил сквозь шум воды тихую и грустную мелодию, какую-то до слез скорбную, приглушенную печаль. Было еще сумрачно, и сильно тянуло сыростью и холодом от воды, когда я поднял голову. Угрюмым, словно стояла осень, было все, что я охватил взглядом: опустошение, оскудение, пепельно-серые стены, мрачная дикая река на дне пропасти. Может, мне оттого показалось, что песня была печальная — ведь здесь ни одна слышимая песня не может не быть печальной.

Уже в следующее мгновение я узнал голос и разобрал слова, а затем и все целиком:

Между нами лес шумит —

Голос страшный долетит,

Между нами войска тьма,

Прощай, Джина, неверная!..

Я поднялся, стараясь не соскользнуть со стены, и стал подниматься наверх. Он прервал песню и поздоровался со мной негромко, почти весело:

— Привет, товарищ Старый, разве ты не скувырнулся вниз?

— Нет, Вейо, я не скувырнулся, но у меня еще есть время для этого.

Я предложил сменить его в карауле — он отказался: ему не спалось. Мы поговорили о разных вещах, дошла речь и до женщин.

— Женщины — народ несчастный, — сказал он и посмотрел на меня, чтобы увидеть, согласен ли я с ним. Он увидел только, что я расположен его слушать, и продолжал: — Это я вычитал в одном романе, вроде бы в английском, где и мужчины-то представлены не больно счастливыми, — и удивился я. Эти англичане… может, они воображают, что у них все лучше, чем у других, и тем не менее им принадлежит такое признание: женщины — народ несчастный. Выходит, половина человечества несчастна, а что до второй половины — сами видим, каково ей.

— Ты имеешь в виду ту, вчерашнюю женщину, ту, сумасшедшую? — спросил я, пытаясь спасти его из философских вод.

— Я имею в виду и других, — сказал он. — Не могу вспомнить ни одной, о которой бы можно было сказать, что она счастлива. Нет таких, потому что у них нет когтей и зубов, как у мужчин, и нет карабина под рукой, нет никакой власти, даже той, что зовется родительской, нет сурового сердца и нет способности убивать. Вот такая безоружная, в наше время она должна часто прибегать к хитрости и обману — единственному оружию. Но она не становится счастливой, если обман ей временно удается, так же как не становится счастливой, если ее на этом поймают…

— Мне нажегся, — сказал я, — ты из кожи вон лезешь, чтобы сагитировать меня в пользу какого-то женского движения. Не знаю, к чему тебе это и зачем тебе там нужен именно я?

— Ну, — отмахнулся он. — Ты шутишь, Ладо, а я знаю, зачем ты пришел ко мне. Мне уже и другие говорили об этом: чтобы я растоптал то, прошлое, забыл и всякое такое. А я не могу, кажется мне, что и я в чем-то виноват: не сделал больше и не могу сделать куда больше, чтобы избавились мы от этой отсталости, против которой так тоскливо и бесполезно ропщет этот там мудрец англичанин. Он знал миллион вещей, но не знал того, что знаем мы: без борьбы несчастье не будет и не может быть отменено. И я борюсь — может ли меня кто-нибудь упрекнуть в этом? Никогда меня в этом не упрекали. Но не видеть я не могу и забывать не умею. Так прямо и признаю: болен я этой проклятой любовью — не делали мне прививки против нее или вакцина была не сильная.

Не сказал я ему ничего на эти слова, ибо, пока я размышлял, что бы ему сказать, опять возник этот крик и я инстинктивно зажал уши и пожалел, что не могу хотя бы настолько зажать мысли u способность чувствовать. А она кричала и стонала, словно проклиная ночь, что прошла, и день, что приходит, и все живое, и все мертвое. Только страха смерти не было в этих криках, напротив: весь этот шабаш со взрывом хохота боли как будто умолял и призывал смерть — единственного избавителя.

Наши стали просыпаться. Под ногами у них осыпались камни, позвякивали винтовки при подъеме. Заспанные, протирают небритые лица и отекшие мутные глаза, глядя вверх на отвесные скалы, откуда доносятся вопли. Вдруг раздался одиночный винтовочный выстрел, и призывные крики участились. Грохнул залп, а она все вопила — проклятая сильная душа, осужденная на бессмертие, молит, чтобы ее освободили от мук. Выстрелы прекратились, а крики продолжаются, душераздирающие и кровоточащие. Наконец они перешли в тихий плач и замерли.

Мы стояли ошеломленные, пока в каньоне не рассвело и пока мрачная вода не обрела серого цвета. Тогда Вейо показал пальцем вниз между скал.

— Вон какие-то коровы, там, должно быть, есть люди… Вон и пещера, наверняка они там.

В укромном месте, с трех сторон окруженном скалами, а с четвертой заваленном ветками, лежали серые, флегматичные коровы. Они равнодушно смотрели, как мы спускаемся к ним и как подходим к пещере, осторожные, под предводительством Вейо, разведчика.

— Здесь никого нет, — сказал он, войдя внутрь. — Только тряпки. Должно быть, какая-то разнесчастная горемыка была здесь, а сейчас нет — один бог знает, куда она девалась… Ага-а, вот и горшки с молоком, э-э, и не далеко, видать…

Вошли и мы, поохали над этими постельными лохмотьями, разбросанными, словно при паническом бегстве, и нам стало тоскливо и зябко. Во мраке, на каменном выступе, стоят рядком горшки с молоком, покрытым слоем желтоватых сморщенных сливок.

— И это не дурно, — заметил Вейо. — Подождем и, если не придут — угостимся сами.

— Неудобно самим брать, — сказал Милонич. — Словно жулики…

— А ты оставь деньги, чтобы видно было — ты человек честный. И так мы вчера вечером неважно поужинали, и кто знает, когда другой раз удастся, — сказал Вейо и добавил: — А хотелось бы мне увидеть кого-нибудь, чтобы спросить про безумную женщину, которая надрывается там наверху, в горах.

Вдруг нам показалось, будто что-то зашуршало и на нас кто-то смотрит. Обернувшись, мы удивленно подняли головы и сквозь трещину в потолке пещеры увидели седую стариковскую голову, которая таращилась на нас, даже не осознавая своего удивленного и перепуганного, почти комичного взгляда.

— Слезай, друг, — позвал его Милонич, поманив рукой. — Мы не немцы и не четники, не бойся.

Старик продолжал молча и недоверчиво таращиться на немецкий мундир Рацича, перехваченный ремнем, и на альпийскую шапочку Вейо — с металлическим цветком над ухом.

— Да не смотри ты на это, — сказал Вейо, — Это мы с немцев сняли, вот где его прошила пуля — прямо в хребет, — и показал дырку на воротнике Рацича.

Но старик и после этого не осмелел, хотя и начал неохотно спускаться, придерживаясь дрожащими руками за выступы в стене. Мы подхватили его и спустили на землю, и он обратился к нам — сначала это были гримасы страха, а затем послышался шепот:

— Здесь оп-пасно! Оп-пасно… Бегите скорее! Со всех ног! — сказал он, задыхаясь. — Ночью сюда заявился фашистский патруль… Чиркали спичками, обшарили все наверху, как раз вон тут, — и он рукой показал на отвесные камни, где мы ночевали.

— Чего ты путаешься, старик! Это мы были, — проговорил Вейо. — Это наш поганец Рашко чиркал спичками, дай бог, чтоб черти слопали их у него. Так что ты спокойно веди людей вниз, если, конечно, ты не один здесь скрывался, чтобы сохранить молодость.

Мило уже добрался до расщелины, откуда вытащили старика, и чему-то удивлялся, заглядывая внутрь, сбитый с толку, бормоча что-то и покачивая крупной головой:

— Ну и ну, сколько набилось! Ух, как это детишки-то выдержали, не задохнулись! Ну-ка, детки, не рановато ли начали муки терпеть, несчастные мои детки! Э-эх, горе мне с вами, детки, хорошо же у вас жизнь началась!

Так, с причитаниями, вытащил он одного за другим троих взъерошенных ребятишек, испуганно таращившихся на нас, особенно на немецкий мундир Рацича и шапчонку Вейо. А Вейо сразу же перезнакомился с ними, расцеловал, расположил к себе, расшевелил и доверил им свою шапку разбойника с большой дороги, и ребята принялись немилосердно трепать ее. За детьми вышла молчаливая женщина средних лет, повязанная платком по самые глаза, вероятно сноха старого паникера, а за ней — уже немолодая супружеская чета и смуглая девчонка с заплаканными глазами. Это были две семьи, которых слепая судьба в своей бездушной игре с людьми сблизила и загнала в мрачную дыру, где и дышать-то было нечем.

От старика мы узнали, что здесь болгарская зона, а от его соседки, что радоваться тут нечему — они не лучше других…

— Вы слышали, — говорила она, а на глаза навернулись слезы, — должны были слышать эти вопли, этот визг и ужас целую ночь и весь день. Что творится, этакая-то горемыка, девчонка, что творится, дай бог, чтобы они заживо сгнили!

Мичо Милонич спросил, со страха обезумела девушка или от мучений?

— Не обезумела она, хотя для нее это было бы лучше, — ответила женщина и концом платка стала вытирать то одну, то другую сторону лица. Вейо оставил детей и подошел послушать; Рацич отступил к выходу из пещеры и стал оглядываться — он не мог этого вынести, хотя ни своя, ни чужая кровь не пугала его, он не мог видеть слезы. Всхлипывая, глотая слезы и судорожно вздрагивая, женщина рассказала, как несчастную девушку, ее дальнюю родственницу, схватили, как она вырвалась и побежала по краю пропасти, но с обеих сторон ее поджидали, и ей некуда было податься, она покатилась вниз, чтобы найти смерть… — Да, видать, и здесь ей не дано счастья, моей сиротинке! Не дано ей счастья умереть и успокоиться, потому что она угодила в какую-то расщелину и застряла там, покалеченная и беспомощная, а все еще живая. Висит где-то, а где — не видно. Добраться до нее нельзя, воды дать нельзя… Помирает от жажды и голода, от незалеченных ран, а смерть не торопится, проклятая, не хочет над ней смилостивиться. Вчера стреляли, да не убили — и им надоело, — сначала из винтовок, а потом гранату бросили, да только никак не могут найти эту ее могилку и успокоить измученную душу.

Пока она говорила, я видел, как накапливается и разгорается страшный огонь в глазах Вейо Еремича. Я подошел к нему и крепко потряс за плечо.

— Вот, Вейо, — сказал, — вот и тебе сделали прививку от любви. Сильная вакцина! Теперь можешь забыть свою боль.

Он решительно кивнул головой:

— Конечно!

IV

К ночи разболелся Мило Обрадович и стал спотыкаться. Болезнь навалилась внезапно, и его состояние быстро ухудшалось. Лицо у него покраснело, точно опаленное огнем. Горели руки и лоб, все тело под одеждой, а помутившиеся большие глаза смотрели испуганно. Ведем его, я и Мичо, под руки, а он с трудом волочит ноги, ставшие вдруг такими непослушными и неловкими, и с удивлением смотрит на них во все глаза.

Иногда дорога была настолько узкой, что идти втроем становилось невозможно, и это тормозило наше и без того медленное продвижение. Солнце давно перевалило каньон, по уплотнившимся теням было видно, что день близится к концу и скоро наступит ночь.

Временами больной терял сознание и забывал, где мы и куда идем.

— Идем к черешне, — говорил он почти весело. — Как раз созрели скороспелки, крупные, темные, как капли крови. Вы не бойтесь, я хорошо знаю, где источник.

Затем он возвращался из этого состояния и озабоченно вздыхал:

— Не нравится мне, что со мной творится. Может, лучше вы меня оставите — будь что будет. Только зря вас задерживаю, ведь помочь-то вы мне ничем не можете!

Мы успокаиваем его вроде, а он опять начинает бредить:

— Знаю я, сейчас вы меня не бросите, а ночью тайком убежите и я останусь один… Нехорошо оставлять меня одного — не смогу я один отбиваться от стольких врагов, обложили они меня со всех сторон.

И глаза стали его предавать. Он уже не видел Вейо и Рашко, которые шли в десяти шагах впереди. Спрашивал, куда они делись. Мы окликали их, чтобы доказать, что они нас не бросили.

Потом Рашко и Вейо вызвались сменить нас, но Мило воспротивился:

— Может, у меня тиф, и тогда что же — все заболеем?

— Если тиф, то, значит, такова моя участь, — ответил Рашко.

По правде говоря, все мы чувствовали себя обреченными.

Сумрак уже опустился, и небо над разверстыми скалами уже угасало. Дно каньона темнело, и вода подвывала мрачными голосами. За кустами, скрывавшими поворот, мы присели, чтобы дать отдохнуть больному. Наверху послышались шаги — легкий шорох опанок, но мы все же вскинули винтовки, полагая, что это может быть и патруль четников. Шаги приблизились: две женщины, одна седая, другая совсем молодая, показались в поле нашего зрения и испуганно остановились. Мы опустили винтовки, но это их не успокоило. Старая, странно выпрямившись, вскинула голову, словно жертва под дулом, выставив ладони вперед в бессмысленном защитном движении, сама того не сознавая. У девушки подкосились ноги, и она тихо опустилась возле тропки, побледнев как мертвая.

Мы почувствовали себя виноватыми, и надо было, чтобы миновала целая вечность, пока Вейо не догадался сказать:

— Что вы, какого черта! Партизаны мы, не кусаемся, чего боитесь! — Голос у него был такой злой и такой убедительный, что нельзя было сомневаться в правдивости его слов.

Тогда девушка одним прыжком, словно на тугих пружинах, вскочила с земли и кинулась ко мне, поскольку я стоял на ногах и был ближе всех. Она подскочила словно с ножом в руках, у меня не было времени увернуться, и вот сюда, в левый угол рта влепила поцелуй — что-то теплое, крепкое, сильное, будто некая антипуля. Обняла меня рукой за плечи — мне кажется, что и по сей день я ощущаю это сладостное прикосновение красивой руки. Другой — обвила мою жилистую тощую шею, и я пожалел, что она у меня не мыта и не надушена и что сам я не брит. Так держала она меня, опешившего и одеревеневшего, осыпая дождем теплых пушинок и дыханием растрескавшиеся губы, огрубелое морщинистое лицо, усталые от вечного напряжения глаза, брови. На какой-то миг мне почудилось, что это не просто реальная маленькая девушка, а сказочная принцесса, ниспосланная мне в награду за все, чего я не имел.

Я был совершенно ошеломлен, туп до подлости, восторжен, идиотски неповоротлив, но счастлив, счастлив эти несколько мгновений! Поэтому я и теперь считаю, что счастливый человек должен быть именно таким — глупым и ошеломленным, только он не должен прозевать то, что ему принадлежит.

Когда она меня отпустила, я стоял дурак дураком. А она подбежала к Мичо Милоничу и поцеловала его в желтый ус, а он смотрел на нее изумленно, растерянный до такой степени, что винтовка выпала у него из рук. Нет, не привык он к приятным вещам, должно быть, не был создан для этого.

Вейо первый пожал ей руку и по-человечески поцеловал девушку, хотя игл отчасти исправив наше замешательство. Потом пошел разговор — о больном, который совсем продрог, жалуется на озноб, а там и о другом. Старая женщина все еще не оправилась от испуга, всхлипывала какое-то время и посматривала на нас с укором, однако разговорилась. Сказала, что не хотела пускать дочку одну по таким дорогам, вот и пошла с ней, так впереди нее и шла до сих пор, когда посчитала, что больше опасаться нечего.

За беседой росло взаимное доверие, словно где-то в прежней жизни мы хорошо знали друг друга и теперь возобновили знакомство. Мысли, страхи и надежды у нас были одинаковые, и такая же общая была надежда и любовь. Мы сказали, что ищем Джерковича и Жутича, чтобы соединиться, а девушка ответила, что ее брат у Джерковича и что именно они отправили ее в этот путь. Вскоре мы узнали и цель путешествия: осмотреть дальнюю сторону плоскогорья, ибо, если неприятель снял охрану, а похоже, так оно и есть, можно было бы с того конца попытаться снасти эту несчастную девушку из скал. Связали бы веревки и спустили кого-нибудь посмотреть и сделать для нее что возможно, если еще не поздно.

Женщины объяснили, повторяя по два-три раза, как нам пройти напрямик и к кому обратиться. Затем попрощались за руку и пошли. Мы с Вейо взяли Мило Обрадовина и тоже двинулись. На месте встречи осталась темень и грустная тишина, словно здесь ничего и не произошло, словно это самое обычное явление в горах.

— Жаль, что мы расстаемся, — сказал Мичо Милонич, разнеженно улыбаясь, и улыбка эта делала его лет на десять моложе. — Хорошие женщины, бедняжки наши…

— Понятное дело, жаль, — поддел его Вейо. — Получил поцелуй в ус, а того с тобой и не случалось, поди, с малых лет.

Я шел молча и пытался представить себе их — ее мать, с узким, без морщин лицом, твердым, будто выточенным из пожелтевшей слоновой кости, и ее — непосредственную, глаза с поволокой, горячие губы, тонкие руки, прикосновение которых, казалось, я все еще ощущал и каким-то образом сохранял. И тогда, когда я смотрел на нее, не решаясь осознать свое неясное желание; и потом, когда я пытался вспомнить, чтобы сохранить ее образ, я видел что-то неуловимое в этом лице, освещенном зарницами вечернего неба, в тонкой фигурке и гибких движениях. При свете дня она, быть может, и не была так хороша, может, это моя мечта, взлелеянная лесом, грезами создала ее и добавила ей многое. Но я хочу брать все целиком — я не хочу ничего потерять. Имени ее я не знаю и, скорей всего, никогда ее не увижу, поэтому не буду надеяться, чтобы не разочаровываться — а ведь так нужно и приятно мечтать о чем-то, красивом в этих пепельных теснинах.

Луна припозднилась, а когда выглянула, поклонилась нам. Она освещала только верхушки гор и плоскогорье над каньоном, бросая на сосны и камни мертвый свет, серый и холодный, словно иней. И все-таки мы были ей благодарны — тропки стали виднее и мы быстрее узнавали перекрестки и приметы, на которые нам было указано, и сворачивали на невидимые тропки.

Мило еще довольно сносно ковылял, расставляя ноги, словно на них были путы или кандалы. Но скоро он стал молить, чтобы мы оставили его в покое.

— Тащите вы меня, точно дохлую клячу, а поэтому сами опоздаете.

— Не спеши, отдохни, — подбадривал его Мичо, сам шатаясь от усталости.

Но Мило боялся отдыха, потому что сразу же впадал в сон и начинал бредить, а это для него было тяжелее, чем идти.

— Давай, — говорил он хриплым голосом, словно кого-то гнал перед собой, — толкай, ну же, ну! Не легко… понятно, не легко… быть коммунистом! Хочешь это, хочешь революцию, сукин сын, вот я напрягай все силы!

И он напрягал все силы, несчастный, помогая себе и головой, и шеей, и руками, а чуть попадалась крутизна — готов был скатиться вниз, только бы достичь чего-то, пусть разбившись в кусочки.

С зарей подошли мы к знакомому по описанию закутку и разбудили угрюмого недоверчивого мужчину средних лет. Он встретил нас неприветливо и с сомнением нас разглядывал, задавая нам странные путаные вопросы и меряя взглядом одного за другим с головы до пят.

— Почему-то мне кажется, что вы из васоевичей, — подытожил он, очевидно узнавая нас по произношению и не скрывая опасений.

— Показалось тебе, — сказал Мичо Милонич и словно бы обрадовался. — Наверное, вы слышали о нашем партизанском батальоне.

Тот сказал, что слышал, пробормотал еще что-то и удалился. Ждали мы его целый час, затем еще час, затем потеряли терпение и начали сомневаться.

— Он вообще не похож на нашего человека, — сказал Вейо.

— Я бы предложил, — Рацич растянул свой ус во всю его длину, — переместиться отсюда чуть повыше и как следует осмотреть местность. А Мило удалить немного, на всякий случай.

Предприняв эти маленькие меры предосторожности, мы поднялись на зеленый бугорок, откуда могли видеть все тропинки вокруг. Ближе к полдню явился наш хмурый хозяин, один.

— Пошли, — сказал и, поскольку пересчитал нас, спросил: — А где ваш пятый?

— Вольной он, мы оставили его здесь.

— А-а, — произнес он это так, словно догадывался о нашей хитрости и словно это ему не нравилось.

— Слушай, ты, — и Вейо приставил револьвер к его лбу, — куда ты нас ведешь?

— Туда, куда вы хотели, — ответил тот, даже не моргнув глазом.

— Но имей в виду, — пригрозил ему Вейо, — если ты поведешь нас к какой-нибудь твоей четницкой банде, я тебя прикончу, ничего тебя не спасет!

— Все это мы увидим и посмотрим, — ответил тот загадочно и довольно нахально.

Мы отстегнули гранаты, вставили запалы и положили в карманы; револьверы зарядили, винтовки взяли наизготовку и — ожидая выстрелов из засады, — злые, голодные и усталые, стали карабкаться, спускаться и крутиться за этим мрачным типом, который и виду не показывал, нравится ему все это или нет. Мы потели и стонали, торопились, а двигаться приходилось осторожно из-за заряженных гранат — до тех пор, пока не углядели на одной полянке поднимающегося во весь свой рост долговязого и тощего Вое Джерковича.

— Здорово, Долговязый, — окликнул его Рашко Рацич, забыв про все, что было.

— Здорово, Усач, — улыбнулся Вое и пошел нам навстречу.

Они крепко обнялись, словно сцепились в схватке. Поздоровались за руку и мы, сели. Только теперь из кустарника и из-за камней начали выходить какие-то парни и усачи, которые были в секрете.

— Похоже, вы приготовились нас по-другому встретить? — спрашивает Мнчо Милонич, глядя на них.

— Само собой, — отвечает Вое. — Есть у нас горький опыт с этими вашими четниками, вот мы их и сейчас ждали. Не знаю, как уж они там у вас себя ведут, а здесь умудрялись прикрепить звезду на шапку и давай слоняться по лесам в поисках своих.

— И мы пришли установить связь, — сказал Мичо. — А у вас-то есть она? Нужно батальон провести.

— Связь и есть и нет, — говорит Вое. — Скорее нет, чем есть, но чтоб провести батальон, хм… и речи быть не может.

— Нас же вызвали!

— Вызов вам был направлен до начала наступления, а то, что немецкая техника быстрее наших ходоков — что с этим поделаешь!

Наши надежды, которые еще теплились, сразу погасли. Это было заметно по лицам, которые сжались, точно схваченные морозом. Усы Рашко Рацича обвисли и опали, и на его бледном лице висели точно неживые и неприятно напоминали грубо прилепленный клок шерсти, которым мы частенько злоупотребляли в детских театральных представлениях. Мичо Милонич уронил свой старенький блокнот и принялся собирать рассыпавшиеся листки неловкими движениями дрожащих рук, промахиваясь, словно он собирал в темноте. А Вейо таращил глаза на Вое, словно тот нанес ему смертельное оскорбление и он хочет заставить его отречься от сказанного.

Не подозревая об изменениях, которые должны были отразиться и на моем лице, я воочию видел, как опять рушатся замки наших грез. Нет возможности пробиться и нет надежды соединиться! Как уже дважды возвращались мы с Мойковца, так и сейчас вернемся с Дурмитора — на проклятую землю Басаеву, усеянную нашими могилами, в закоснелый приграничный, забытый богом край, оторванный от мира, туда, где нет простора для размаха, и где не хватает сил, чтобы рассчитаться с врагами, и где наши борьба и страдание не слышны и незримы, а наши жертвы неизвестны. Да, мы возвратимся туда, где мы, маленькая горстка упорных упрямцев, в кровавой ссоре с коварным четническим элементом, где наша жизнь сводится к изнурительным переходам, к смене караула и к праздной болтовне, которую даже четники давно знают наизусть. Есть что-то проклятое и злобное в той силе, что держит нас, тянет и хочет забрать себе нашу родину — эти долины, похожие на кладбище, и эти горы, поросшие лесами, сырые, перерезанные хребтами, с разной верой, отсталостью и ракией… Не дает нам это ни вырваться, ни размахнуться.

— Вы еще, похоже, не знаете, как обстоят дела, — говорит Вое, словно не достаточно уже нас огорчил. — Там булькает, как в котле, — и он показывает рукой в сторону Маглича, — хотя здесь это не так слышно. Окружение. Обруч! — Он сухим можжевеловым прутиком начертил этот обруч на земле перед собой, затем добавил: — Тройная цепь вокруг наших основных сил. Они решили разгромить ЦК и Верховный штаб. — И он ударил прутиком посредине круга.

У нас перехватило дыхание, мы забыли свои беды при этом еще большем горе. Удивляло нас, как это человек может такие вещи говорить почти спокойным голосом и как он со спокойным лицом перечисляет все эти вражеские дивизии, основной удар и направление прорыва которых — с танками, «юнкерсами» и сотнями скорострельных пушек — устремлены к одной цели…

Хорошо еще, что Мичо Милонич прервал его, а то бы нас замутило от всего этого.

— Подожди-ка, Вое! — сказал он хриплым голосом. — Как обстоит дело — вкратце?

— Пробьются наши, — ответил Вое живее и веселее. — Разобьют цепь в каком-то месте, где выберут, и со свистом пролетят куда-то, но, куда бы они ни двинулись, всюду их ждут такие, как мы, не один ваш батальон хочет соединиться с основными частями. Большие потери, это неоспоримо, но все это восполнится. Это революция, она, знаешь, похожа чем-то на лихорадку: народ становится единым организмом, настроенным непрестанно и все в большем количестве производить и излучать из себя боевые ячейки и части…

— Выходит, нам возвращаться, — грустно и все-таки чуть спокойнее говорит Мичо. — Будем гоняться взапуски с четниками, пока не обнаружится возможность установить связь.

— Ясное дело, — соглашается Джеркович. — Теперь у вас там настоящая классовая борьба против этой вашей буржуазии, которая считает, что она умнее английских тори. Умнее, может быть, потому что снюхалась с фашистами и без колебаний накинулась на нас… Но вам надо бы немножко поспать, ночь нужно как можно больше использовать для переходов. Прилягте, а я скажу, чтобы вам принесли что-нибудь поесть. И схожу посмотрю этого вашего больного — не годится, если это тиф… Он пошел, а мы, несколько успокоенные и почти утешенные, заснули в душистом можжевеловом кустарнике.

V

Не знаю, то ли это из-за обостренных долгой тренировкой органов чувств, то ли как результат какой-то особой радиоактивности нервов, только во сне я почувствовал, что она, та, что одновременно и Видра, и Неда, и кто-то еще, подступает, приближается, подходит ко мне неслышно, точно тень. Очень тихо и испуганно, с простодушной хитростью честных людей, у которых между желанием и намерением стоит непроходимая пропасть, — веки опущены и глаза глядят из-под завесы ресниц. Только теперь я не мог понять, пробуждаюсь я или, наоборот, впадаю в еще более глубокий сон. В сиянии заходящего солнца ее бледное и усталое лицо было наклонено надо мной и выражало какой-то грустный интерес, смешанный с опасением, что я проснусь. Я видел ее волосы под платком, полные солнечной пыли и червонного золота, на белом лбу два шнурочка бровей в легком изломе и два глаза, любопытных, как у лани, и видел губы, слегка открытые, чуть поблекшие и обеспокоенные, словно красный цвет в сушь. Под волосами и платком угадывалась тонкая шея и белая ямочка в тени овального подбородка. Больше я ничего не мог видеть из своего положения — казалось, она не стоит на земле, а парит — легкая иллюзия, творение мечты и сновидений — в прозрачном воздухе.

Не знаю, сколько я так смотрел, а затем, желая прояснить все, сделал какие-то незаметные движения, которые предшествуют пробуждению. Как всегда бывает во сне — она неслышно и ловко ускользнула из поля моего зрения. Разозлившись, я обернулся с быстротой, которая и меня самого удивила, и опять увидел ее: она отступала назад, а взглядом и рукой делала мне знаки закрыть глаза, не смотреть на нее, спать.

«Ну уж нет! — сказал я сам себе с необычной решительностью. — Тут уж я тебя не послушаю, о спанье не может быть и речи».

И я встал, забывая, что при этом я прежде всего продемонстрирую свои рваные штаны. Застыдился, от этого смутился и раскаялся и готов был шарахнуться хоть в куст можжевельника — только бы исчезнуть с ее глаз. Но она смотрела на меня как-то особенно — с пониманием и сердечностью, которая растопила меня и подбодрила. «Если у меня есть что-то, чего действительно следует стыдиться, — подумал я, — так это стремление представиться не таким, каков я есть, а лучше и красивее. Это стремление надо всегда устранять, пусть излишней прямолинейностью, которая может показаться грубостью».

Для начала разговора я подыскал подходящий вопрос: когда они вернулись?.. Она ответила, что сюда они пришли вскоре после нас, а я удивлялся, до чего у нее сочетается тембр голоса и внешность. У нас это не частый случай. Затем я спросил, как обстоят дела с засадой на плоскогорье.

— Неясно, — говорит она. — Болгары уходят, но наверху остались еще немецкие палатки, и засаду наверняка держат. Но, наверное, сегодня туда пойдет наш патруль — если удастся пробраться между засадой и крутой скалой.

Если я еще что-нибудь спрошу — похоже будет, что я ее допрашиваю. А поскольку я не знал, что сказать, я замолчал, жалея, что, очевидно, этим и завершится наш разговор. Она сказала, что видела Мило, там, где мы его оставили, и перетащила его.

— У него тиф? — спросил я, потому что мой язык был настроен только на вопросительные формы.

— Вое говорит, что нет, но, говорит, он должен остаться у нас дней на десять. Мы будем ухаживать за ним, сколько нужно, вы о нем не беспокойтесь.

Я позавидовал Мило Обрадовичу и пожалел, что не я разболелся: я бы видел ее и оттого был бы счастлив, хотя бы на три дня вперед, как говорит Вейо Еремич.

— Как тебя зовут? — спросил я неожиданно.

— Вишня, — сказала она, а этот ее голос и облик сделали так, что у меня перед глазами возник сад у Лима и деревце, расцветшее в предгорье, — гладкий ствол розоватой коры и тонкие ветки, колышущиеся под легким ветерком. Сквозь ветви виден зеленый выгон в горах и очень голубой кусочек неба над лугом и соснами… Почему так — какой-то голос или какое-то имя создает иллюзию красивой, ясной картины, хотя этого больше нет?

— Послушай, Вишня, — сказал я, — если бы ты знала, какой хороший человек тот товарищ, там, который заболел, ты бы чаще навещала его и хорошо бы за ним ухаживала. Это бы ему помогло, знаешь, Вишня, потому что у тебя легкая рука и ты такая красивая… Нет, я это серьезно думаю, Вишня. — Тут я заметил, что ее имя, как сладкий фруктовый сок или как мед, липнет то к моим губам, то к языку, и поэтому я так часто должен произносить его. — Потому что, видишь ли, Вишня, у него часто наступает бред от температуры, а тогда у него все кружится в голове. А очень важно, что у человека вертится в голове. Если это какой-то приятный образ, как твое лицо, Вишня, тогда ему от этого бреда не может быть тяжело.

Она тихонько засмеялась и пообещала заботиться о нем.

Глаза у нее были затуманены, а лицо печально, как и накануне вечером. Я не хотел спрашивать, почему она грустна — одетая в траур, — наверное, потеряла кого-нибудь из близких. Вокруг нас сгущались тени и тишина, в которой слышалось неровное дыхание спящих. Какое-то время мы помолчали. Мои глаза отдыхали на ее лице, и мне было совсем хорошо. Смотри-ка, Вишня, выходит, можно и без слов, и без движений. Движения нарушают, а слова опасны, потому что либо связывают, либо разделяют, а разве это нам сейчас надо? Слова слишком остры и слишком определенны — зачем разрывать краткий миг невинного наслаждения? Сблизиться, больше чем есть, мы не можем; расставания же нам не миновать.

Словно читая мои мысли и соглашаясь с ними, девушка пальчиками обрывала душистую можжевеловую веточку и позволяла мне смотреть на себя. Иногда наши взгляды встречались, с невысказанным пониманием, словно говоря: «Вот тот самый хороший миг, которых не так уж много в жизни. К сожалению, он непродолжителен, зато долго будет помниться. И это хорошо, хотя куда лучше было бы обратное: чтобы он длился долго, а помнился мало. Скоро он кончится, и мы разойдемся в разные стороны. Спрятанный, как благо, мы будем носить в себе этот страстный трепет, окутанный легким можжевеловым ароматом».

Снизу на тропинке слышатся тихие мужские голоса. Проснулся Митар Милонич, и тут же вслед за ним Вейо. Я огляделся вокруг, они подтвердили, что солнце зашло и скоро наступит ночь. Вейо с улыбкой посмотрел на меня и негромко затянул речитативом, словно под гусли:

Когда-то солнышко согреет,

Когда-то вишня расцветет?..

Милонич откровенно наслаждался этой, как и любой другой, гуслярской песней. Вишня смутилась и покраснела.

— Ты, несчастный поповский выродок! — накинулся я на Вейо. — Ты мне заплатишь, и я найду твое слабое местечко.

— Что это с ним, Мичо? — спрашивает и вроде бы удивляется Вейо. — Этот Ладо — сектант, и вообще всегда-то он имеет что-то против меня. Сам посмотри, заело его, что я вишню помянул! Мичо, прошу тебя, скажи, есть ли здесь какая злонамеренность с моей стороны?

Милонич в недоумении смотрит то на одного, то на другого. Затем смеется:

— Наверняка что-то его задело. Эх, знаю я, что ты за птица!

Из можжевелового кустарника выныривает на полянку Вое Джеркович на длинных худых ногах, обтянутых серыми форменными брюками. За ним выходит наш утренний проводник, тот хмурый человек, с винтовкой в одной руке и мотком веревки — в другой. Затем подошли еще какие-то люди с оружием и инструментом в руках. Один нес заступ на коротком черенке, а другой — легкие колышки и лопату. Это пришла группа для спасения девушки.

На ужин нам принесли молоко с накрошенными кусочками молодого сыра. Мы разбудили Рашко Рацича и накинулись на еду, как голодные турки. Сквозь позвякивание ложек я слышал, как Джеркович спрашивает Вишню, не устала ли она и смогла бы пойти с группой.

— Там понадобится женская рука, — сказал он. — Потому что, если эту несчастную вытащат живой — кто ей перевяжет раны?

И мне захотелось присоединиться к этой группе, только я не видел способа, как это устроить. В следующее мгновение я с удивлением и почти с надеждой услышал, как Вейо, легко и совсем естественно, вмешался в разговор. Он сказал:

— Могли бы и мы помочь этой вашей группе, товарищ Вое. Все равно нам идти в том же направлении, а ваши наверняка знают кратчайший путь.

— Могли бы, — говорит Вое. — Только я не вижу необходимости вам задерживаться. Наши смогут это и одни, если еще кто-то может что-то сделать.

— Знаешь, почему я подумал, что нужно, — и Вейо отложил ложку, перестал есть, — потому, что я большой специалист лазать с веревкой, да и без нее — такого у вас здесь нет, а это в данном случае то самое, что нужно. Нет, действительно, какой смысл, чтобы кто-то неопытный свернул себе шею и испортил дело, когда здесь я?

Вое посмотрел на Милонича и согласился.

— Тем лучше, — сказал он. — Для нас это действительно была самая тяжелая проблема.

Вейо толкнул меня локтем в бок и шепнул:

— Видишь, как складывается дело! Говори спасибо брату Расстриге, что еще сегодня вечером будешь разговаривать с Вишенкой!

По дороге мы завернули к Мило подбодрить его. Он лежал на постели из сухой опавшей листвы, покрытой войлочной подстилкой, был все еще в огне и красный, как сукно. Ему было жалко, что мы расстаемся, но он и не попытался нас задержать, даже поторапливал и только сильно тряс нам руки. Вейо неожиданно наклонился к нему и поцеловал — от этого поцелуя меня пробрала какая-то дрожь, какое-то недоброе предчувствие, относившееся в равной степени и к одному и к другому. Рашко и Милонич переглянулись — я почувствовал, что и им не понравился этот поступок Вейо.

— Ты всегда был мне мил, — обратился Вейо к Мило, — а теперь я скажу тебе это в глаза. Постарайся поправиться, и уже в первую же операцию мы опять пойдем вместе!

И мы начали подниматься по узкой трудной тропке, упирающейся в верх теснины, обглоданной скатывающимися глыбами и изрытой потоками. Перед нами, высоко в небе, торчала длинная винтовка проводника, этого нашего недоверчивого знакомца. За ним шел Вейо, потом Вишня, я, Мичо, Рашко и все остальные. Беспокойный, как всегда, может, даже больше обычного, Вейо перебегал вверх-вниз, стараясь завязать разговор с молчаливым проводником, и возвращался, чтобы подбодрить Митро Милонича какой-нибудь шуткой, придуманной им по пути. Так я стечением обстоятельств остался наедине с Вишней. Я помогал ей при подъемах, поддерживал, когда она поскальзывалась, и становился осторожнее, когда она меня предостерегала на осыпях и завалах, которые возникали перед нами. Нужно было о чем-то говорить, но я не знал о чем. Вся огромная Вселенная, которая нас невероятно осаждала миллиардами своих тайн и огней, не могла мне одолжить даже самого крохотного повода для разговора. В руке я держал маленькую руку Вишни, крепкую, гладкую и горячую — ее тепло вливалось в меня, поэтому сердце мое стучало такими тяжелыми ударами, лишая меня дыхания.

— Если дождемся лучших дней, — сказал я наконец, — и если дорога приведет меня сюда — можно я тебя поищу, Вишня, и где я тебя найду?

Она молчала какое-то время — я уже было испугался, что разорвал нежную ткань нашей связи, и смирился с этой потерей. Она наклонилась и полушепотом назвала мне село и дом на горе, а ее горячее дыхание опалило мне щеку. Больше мне нечего было у нее ни спросить, ни сказать ей, да и она ничего не требовала.

Мы шли свыше двух часов, вышли к отвесной скале, возле которой наша тропка прижималась, местами узкая как мосток. И тут, где-то совсем близко, послышались эти крики… Чуть глуше, ослабленные в силе и обедненные в тонах, но тем ужаснее — сведенные до визга…

— Еще жива, — сказал проводник сухим замогильным голосом.

— Затихает, — отозвался кто-то позади. — Если сегодня не вытащим, завтра не надо будет и приходить к ней, сама кончится.

Мы поторопились, задыхающиеся и вспотевшие, тогда как крики постепенно гасли и совсем прекратились. Справа от скалы протянулась поросшая лесом котловина, мрачная, точно котел со смолой, и наполненная запахами гнили, грибов и болот. В верхушках деревьев завывают отзвуки непрерывной далекой пальбы, а молодые листья трепещут, точно на ветру. На выгоне над долиной разбросаны разреженные сосны; словно какая осторожная разведка, поднимаются они на плоскогорье, освещенное луной, которая оттуда стекает вниз, сходит нам навстречу, озаряя серые и перламутровые вершины гребней.

Проводник снимает обувь и неслышно исчезает. Вскоре он возвращается и торопливо ведет нас назад.

— Караульные у них всполошились, — говорит. — Боюсь я: не решили ли они эту несчастную использовать как наживку на крючок, предназначенный для нас.

— Я в это не верю, — говорит Вейо и смотрит на него укоризненно, как на паникера.

— Если не веришь, вот тебе травы, вот тебе луга, иди сам, — сердито сипит проводник и, видя, что Вейо снимает обувь, добавляет: — Только хорошо разведай, нельзя людей вести в приготовленную мышеловку! И осторожней там сам!

Долго продолжалась и прилично измучила нас ожиданием эта разведка Вейо. Луна подошла к нам, и мы должны были отойти к лесу, чтобы нас не заметили. Тут мы засомневались, уж не заблудился ли Вейо — места ему незнакомые, не может сориентироваться, потому что осветленная луной поверхность постоянно увеличивается, а тем самым меняются пейзажи и расстояния. Мы уже было совсем забеспокоились и разозлились, когда он появился.

— Видел караульных, — говорит. — Ушли к нам в тыл, проводил я их метров на двести. Пока они вернутся, будет у нас время выбраться на скалу, может, дьяволы не вынесут их прямо на нас. Ну, двинулись, что ли?

Мы двинулись — проводник впереди, мы на некотором расстоянии за ним. Беззвучно движемся в тени и проползаем узкий клочок, освещенный луной. Опять вошли в тень складок горы, и все вроде бы шло как надо — как вдруг под чьей-то ногой хрустнула сухая веточка, и словно бы этого знака все ждало. Из-за наших спин залаяли два автомата, на плоскогорье впереди нас загрохотал пулемет, в лагере завыла сирена. Пули свистели над нашими головами и зарывались в сухую землю.

Трудно было поверить, что это только случайное стечение несчастных обстоятельств. Нет, это действительно была западня, поставленная, может, три или четыре ночи назад, которая ждала нас и дождалась. Может, они не думали, что поймают коммунистов, может, не знали, что мы тут, но они наверняка знали: кто-нибудь придет спасать несчастную девушку; вот они и хотели поймать того, кто придет, — чтобы окровавить свое оружие и чтобы было чем похвалиться, когда в ореоле славы вернутся они из окровавленной земли Карадага.

Путь к отступлению нам был отрезан. Западня захлопнулась.

На все предложения сдаться мы отвечали молчанием. Нам оставалось выбрать один из двух возможных видов смерти: кинуться назад, к лесу, и погибнуть скошенными пулеметными очередями или взобраться на скалу и повторить путь несчастной девушки. Я был за первое, только не знал, что делать с рукой Вишни, когда пойдем в атаку, ведь она все еще оставалась в моей руке.

— Мы погибаем, Вишня, — сказал я ей. — Будь мужественной, похоже, нет нам спасенья.

Но тут Вейо взялся исправить свою ошибку. Он определил, откуда вели огонь, вместе с проводником установил пулемет. Ударил во всю мощь: один-два-три-четыре…

Я даже не представлял себе, что совсем обычный пулемет, несчастный «козел» из вооружения бывшей югославской армии, измученный и разбитый, может наделать столько шуму, успокоить и сразить неприятеля — и все это самыми обычными крагуевскими пулями! Мы перебежали очищенное пространство, перепрыгнули через разбитый станковый пулемет неприятеля и его прислугу и оказались в спасительном лесу, в котором пахло дымом, порохом и Вишней, что бежала с револьвером впереди меня. Оттуда мы принялись стрелять туда, где опять слышались крики и стрельба.

— Отходи, Вейо, — кричит Митар Милонич. — Только тебя ждем, Вейо, быстрей шевелись!

Наш пулемет еще разок затрещал и замолчал. Хорошо, наверное, они пошли, ждем их. Пока ждем, вокруг свистят пули, свистят все гуще и злобнее, а наших оттуда нет. Я и Рашко недобро переглядываемся и идем наверх. Перебежали узкую полоску, освещенную луной, и в затененном месте встречаем проводника — он ползет на четвереньках, тащит Вейо, волочит его пулемет и свою винтовку, чтобы ничего не пропало.

Оттянулись мы поглубже в лес и занялись раненым. Пока Вишня перевязывала две раны на груди, Вейо молчал, побелев как бумага.

— Тебе тяжело, Вейо? — спросил его Милонич.

— Это все, что я мог, — сказал он, глотая последние слоги вместе с кровью, подступавшей изнутри.

— Да он ранен и в руку, — говорит Рашко Рацич. — Вон у него весь рукав заполнен кровью.

Он штыком распорол рукав, разбухший и покрытый коркой, и стал перевязывать руку. Я в это время взял Вейо за левую руку. Ощупывая, не ранен ли и здесь, я вдруг почувствовал, как у него холодеют пальцы, как тепло, а вместе с ним и жизнь, устремляется из руки вверх, к сердцу, быстро, все скорее, — больше я не мог ничего уловить.

Тогда мы стали копать ему могилу в том лесу, которого он никогда не видел и где над ним на пустоши вырастет сосна или явор. Мы копаем заступом и лопатой, принесенными для другой цели, под охраной его пулемета. Опустили его в могилу и закопали. Митар Милонич встал над той могилой и грустно посмотрел на меня и на Рацича.

— Пошел я сам-шестой, а вернусь с двумя… Бог даст, вот и я не вернусь!

А наверху гремят винтовочные выстрелы и несутся крики, что леденят кровь.

Возвращение

Два года не видел я Врезу, Меджу, мельничные водопады, провалы и пещеры в чертовой глуши под склонами Седловины. Не то чтобы я считал два года каким-то непомерно длинным сроком или бог весть какой потерей не видеть застроенные вкривь и вкось селения над Лимом, но у меня об этом обо всем имеется особое, не скажу, чтобы мнение, ибо с разумом тут никакой связи нет, а скорее какое-то убеждение, какое-то странное, двойственное ощущение, сильно мне напоминающее… Не знаю точно, что именно оно напоминает, не то чтобы рака, а какую-то похожую на рака зверюшку: ноги растут у нее спереди и сзади, есть у нее и глаза, она их таращит во все стороны, а когда двинется, то невозможно угадать, и каком направлении — ни вперед, ни назад, а всегда в какую-то третью сторону и вкось. Когда я думаю о тех, кто был рядом со мной, и о том, сколько пройдено сел в поспешном бегстве или в наступлении, о городах, объятых воплем и развороченных бомбардировкой, — мне кажется, что прошло не два года, а все десять лет; но стоит мне вспомнить Врезу, ольховые деревья у Меджи и скалы под Седловиной — и тогда мне представляется, что я покинул все это не более двух дней назад, так ярко стоит у меня перед глазами: бревенчатые избы, кошары, дымящиеся котлы, омуты, тропинки, Бондарь, старый Дружка, Красная стена, Беланов лаз, — такие же непреходящие и вечные явления, как можжевельник на Ветарницах или пожилые женщины, день-деньской ломтик за ломтиком нанизывающие румяные яблоки и вешающие их длинными гирляндами между окнами, где они насквозь пропитываются солнечными лучами. По-моему, для Бондаря время остановилось, он ничуть не изменился с тех пор, как я его помню, точно так же, как ничуть не постарели и те тетки с вечными их хлопотами вокруг зимних запасов, морсов из диких груш, уже слегка подгнивших в бочках под соломой, и черничных настоек, от прострела, с можжевельником и боярышником.

Да и девушки, которые там оставались, мне кажется, должны быть все теми же. Готов биться об заклад, они все так же льнут к окнам, высматривая, кто это там вышагивает по дороге, и проворно отскакивают в глубь комнаты, едва пришелец запустит в окно свой любопытствующий взгляд, — пускай-ка повытягивает шею, чтобы их увидеть, не все-то ему так сразу и выложат, едва он того пожелает… Ничто не изменилось, убеждаю я себя и даже не могу вообразить, что там что-нибудь не так, как было. Просто-напросто в голове у меня не укладывается, что в этом медвежьем углу, заслоненном горами, бездорожном и глухом, могут произойти какие-то перемены. Зачем они, да и кому там меняться, когда у всех есть свои дела. Им и оглянуться-то некогда — мы не даем им, они не дают нам, — какие тут могут быть перемены? Клочки пахоты по-прежнему держатся на старой каменистой кладке столетней давности, предохраняющей землю от размыва и сноса. И березы все те же, и каждое дерево вносит свою лепту в лесную чащобу над Глувлем, от Утрга до склонов Седловины и вдоль дороги на Губавчу. Поляны висят на откосах — я их различал уже с Товарника — в неизменном своем обрамлении, напоминающие шкуры животных, ободранные нашими прапрадедами и растянутые сохнуть под солнцем еще в те времена, когда не взошли все эти окрестные леса; потом они повсюду разрослись, только под шкурами не смогли, лишенные солнца; и лишь в тех местах, где шкуры были продырявлены пулями, а может, еще чем, пробился кустарник или одинокое деревцо — вокруг него появились загоны, заплатки пахоты, и всему этому нет дела до войны и мировых коловращений. Поля как от пуповины расходятся к тенистым закраинам с их родниками, узкими папоротниковыми языками и широкими покосами вдаваясь в лес, и всего этого совершенно не касается самолетный рев и технические изобретения с их разрушительной силой.

И река почти та же, какой ей смысл увеличиваться или уменьшаться, — по-прежнему гудит она в теснинах и утихает, протекая по лугам, которые она по-прежнему поит своей водою. Но если все самое главное осталось неизменным, оно должно было уберечь от перемен и свое окружение. Скотина на выпасах все той же масти и с теми же рогами, унаследованными от дохристовых или доримских времен. Даже телята кажутся мне, вот ей-ей, теми же прошлогодними или позапрошлогодними — просто-напросто не росли они из-за войны и скверной кормежки, отсыпались, пережидая время, они меня помнят и узнают и теперь один за другим задирают головы полюбоваться — экое чудо, — как Реля гарцует верхом на немецком жеребце с огромным револьверищем в кобуре, крест-накрест ремнями перепоясанный и с нашивками на рукавах…

Подгоняемый такими мыслями, даже сразу тремя, так что им становилось тесно, а порой, чего греха таить, и вообще без единой мысли, в какой-то сладкой дремоте, являющей собой предвкушение будущих радостей, приближался я к Даевой горе ровной дорогой под Желином. Меньше ста шагов оставалось пройти, чтобы я появился над долиной и она обдала меня своим дуновением. Давно ли это была всего лишь пустая мечта, столь нескромная и недостижимая, что я стеснялся признаться в ней самому себе, теперь же осуществить ее было так легко, словно это было самое обычное дело!.. Я рассчитывал появиться именно с этой стороны, чтобы меня увидели издалека и имели достаточно времени гадать, кто это и с чем приехал. Одни понадеются, что это Нико — он для них был бы спасением; другие вообразят, что это Ладо, — и поджилки у них затрясутся. А кое-кому почудится на миг, что это Ненад Лукин поднялся из могилы, но зато уж ни одному в голову не придет, что это я, упрямец Реля Стефанов, давно уже вычеркнутый из списков живых…

День безоблачный, конец лета, солнце печет во всю силу, ветерок несет прохладу с Кома и с Проклетий, покачивая ветками с утомленной листвой. Теперь-то я поверил, что дойду — ни землетрясение, ни наступление не смогут меня задержать, — и потому я не спешу. Я пустил коня брести, как ему вздумается, и, убаюканный его шагом, строю планы о том, как я буду отдыхать — вволю наваляюсь под яблоней, и у родника, и на отмели у омута Под грушей, а потом еще на косе с той стороны, и на сене… Знаю я, что разметало во все стороны ту компанию, что собиралась у омута Под грушей, и отчетливо сознаю, что никогда уже не состарится она, но я не люблю травить душу мыслями о вещах, которые невозможно поправить. Вместо этого принялся я размышлять, что скажу Бондарю и что Ерге, а что Батьке Вуколичу, если он все так же греется на солнышке перед домом…

Бондарю я крикну: «Смерть фашизму!», и при этом строгим голосом, как бы с угрозой, для проверки, рявкнет ли он в ответ: «Как аукнется, так и откликнется!», как некогда, а может, пришлось ему волей-неволей приспособиться к новым обстоятельствам. А Ерге надо бы… Вдруг мой конь остановился, отпрянул, содрогнувшись, и навострил уши. Я оглянулся — ничего поблизости не обнаружил. И в отдалении никакой опасности нет, только кто-то с гор спускается крутой тропинкой. У двоих винтовки за плечами — молодые ребята, из наших, пилотки набекрень, перетянуты ремнями, совсем как на картинках из газет; третий, что идет впереди, опирается на кривую палку, прихрамывает, сгорбленный, а на голове у него — вязаный колпак, бедняцкий, из неокрашенной шерсти. Колпак этот тронул меня больше всего, должно быть, какой-то другой напомнил, — я остановился их дождаться. Любопытно мне проверить, кого напоминает мне этот колпак, и выяснить, с чего это наши ребята на бедноту ополчились… Но, когда они приблизились, оказалось, что никакой это не колпак и вообще не шапка, а копна седых волос, не стриженных несколько лет, полная соломы, хвои, паутины, паучков, мошкары, муравьев — бог знает чего там только не было. Вроде бы знаком мне этот старик, или чудится мне. Кого-то из местных напоминает он мне, но кого?.. Сдается мне, брат Хрипуна Бои мог бы примерно так выглядеть, да не припомню я, чтобы у Бои брат имелся. Вот уж кого не было у Бои, так это брата, во всяком случае, когда мы в Медже жили. Будь у него брат, разругался бы он с ним и разбратался в первой же сваре, и уж по одному тому мне было бы известно, что у него есть брат. Но вроде бы он и не Боя. Нет, совершенно точно, не он. Боя и ростом выше, и шире в плечах. Да и ноги у Бои почти прямые, не то что у этого, и глаза не запавшие, и усы не такие обвислые…

Я спросил ребят:

— Откуда это вы его выволокли?

— Из-под можжевельника, товарищ комиссар, в лесу, там выше.

— Отбился от властей, выходит?.. Страшный гайдук! — поддел их я.

— Не страшный, товарищ комиссар. А прячется и дрожит.

— И кто он такой?

— Да дьявол его знает, товарищ комиссар, — вступился другой. — Чудная какая-то птица.

— Он что же, и имени своего не сообщает?

— Не то чтобы не сообщает, товарищ комиссар. Бубнит чего-то невнятное, кто его разберет, путает все.

— Как это путает?

— А так, то скажет Воя, а потом получается Гоя…

— А после ни Воя, ни Гоя, а одно только он.

Снова заговорил первый из ребят:

— Сдается мне, товарищ комиссар, это какая-то вредная бестия. Крестится, вздыхает, охает, а сам в контру подался.

Старый оскорбленно прохрипел:

— О-о, х-хос'ди!

Трижды перекрестился быстрым движением руки, отгоняя злого духа, и повторил придушенно, страдальчески, словно укоряя кого-то нерадивого или призывая заплутавшего:

— О-о-о, х-хос-с-с'ди!

По голосу я его и признал: ведь это же не кто иной, как сам Боя Хрипун собственной персоной! Да и как его по голосу не узнать!.. Этот голос осветил мне все прошлое и тысячу воспоминаний, словно молния, вспыхнувшая вдруг дождливой ночью и выхватившая из темноты склочное селение Брезу со всеми его дрязгами, завистью, жалобами в суд, свидетельскими показаниями и мстительными замыслами о том, как бы отплатить тому, кто говорил чистую правду… И еще одно невиданное чудо мне открылось, которое до сей поры никто живой не в состоянии мне объяснить: сник Боя Хрипун, плечи у него обмякли, спина согнулась, ребра тянут к земле, ноги отказываются служить — искривились ноги, подламываются, предал его крепкий костяк и канаты мощных сухожилий, некогда выдерживавшие на себе груз лошадиной поклажи, все его предало, и только голос, сотканный в действительности из бесплотного воздуха и такой прозрачный и невидимый, будто и нет его вовсе, — этот самый голос не изменил ему и остался точно таким же, каким был в те времена, когда Боя был богат, скупал по селу земли, голову высоко носил и презирал бедноту… И нашу пахоту он купил, когда мы в Метохию переселялись, и сделка эта не обошлась без ссоры и самых невероятных каверз как с той, так и с другой стороны.

Младший сын Бои, Джукан, как раз в тот год, когда мы продавали имущество и судились, женился на Виде, дочери Аги Видрича. Невероятной красавицей была эта Вида, отчего ее и звали дивной Видой и жалели, что она Джукану досталась, — и не зря жалели, как выяснилось. Вскоре Боя в ней изъян отыскал, — отец, мол, ее, Ага Видрич, никогда не обуваясь и выставляя на обозрение всему свету свои босые огромные ступни и заскорузлые потрескавшиеся пятки, сам того не замечает, что этим позорится… А и правда так было… Нарядится Ага в парадную черную пару, что сын ему послал, хранитель музея, а на ноги никогда ничего не наденет, чтобы спрятать свои громадные ступни с узлами жил. Я сначала думал, это из-за того, что сын, хранитель музея, никак обувку ему не вышлет, но на самом деле просто Ага привык босым ходить и ни за что не хотел отречься от своего обыкновения. Целую зиму Боя сердито бубнил — никто, мол, его сына палкой не подгонял на босяках жениться; брюзжание его отравляло жизнь и невестке и сыну — оба они за два года высохли от чахотки и умерли. Но еще до того однажды на кладбище подошел Ага к Бое и спрашивает: «Что это ты голову задираешь, когда мимо меня идешь? Чем это ты меня лучше? Может, медаль у тебя какая есть, которой у меня нету? У тебя жена — у меня жена; у тебя сруб бревенчатый — у меня сруб бревенчатый; у тебя старший сын учитель, у меня хранитель музея. А то, что ты пахотные земли скупил, — так это еще никого человеком не сделало, в том числе и тебя!»

— Кто ты такой? — спрашиваю, чтобы его голос услышать.

Он прохрипел:

— Оя Уканов.

— Где ж твоя шапка, Боя Джуканов? Где ты ее потерял?

Он ощупал голову и забубнил:

— Бабабан, гакак, даддун!

— Ну, знаешь, это уж слишком мудрено! — заметил я. — Не можешь ли попроще что-нибудь?

— Убубу! — прохрипел Боя и принялся что-то руками объяснять.

— И этого мне не понять.

— Он всю дорогу так, товарищ комиссар, — вставил тут один из ребят. — На все вопросы темнит, никак его на чистую воду не выведешь.

— А взяли-то вы его почему? — спросил я.

— Да откуда ж нам знать, товарищ комиссар?

— Как это откуда? Значит, что-то он такое сделал?

— Да он не сознается, — смутился первый парень, — а зачем прячется…

— Точно, сделал, — вступился второй парень. — Если б ничего не сделал, он бы от нас не убегал и не прятался под можжевельник. Порядочный человек не станет под можжевельник залезать, а нарушителя сейчас видать, только от этого толку не добьешься. Я его спрашиваю, чего прячется, а он мне: «Уукумбар, гогобун, мимун, мимун». Я его спрашиваю, что это такое: «мимун», может ругательство какое или, к примеру, «лимонка», а он мне на это такое загнул, что и вовсе черт ногу сломит. Так это ж не положено! Не имеем мы права нарушителя отпускать только потому, что он нам язык заговаривает своим мычанием, вместо того чтобы на вопросы ясно отвечать. Этак и другие могут, а что из этого получится?

— Понятно, — сказал я. — И куда вы его ведете?

— В штаб, товарищ комиссар, куда еще?

— Но почему именно в штаб, а не в правление?

— В штабе он признается, почему от нас убегал.

— Если и признается, все равно они его не поймут.

— В штабе поймут. Там для немцев переводчики есть.

— Для обыкновенных немцев есть, но для такого, как этот немец, не думаю.

Знаю я, кто мог бы служить ему переводчиком, — жена его, тетка Цага. Она ему переводчиком и дома служила — годами втолковывала невесткам и сыновьям запреты и повеления верховной хозяйской воли, низвергавшейся бурными потоками невнятных восклицаний. Толковала она слова своего мужа и соседям, и гостям, когда их приносила нелегкая, и жалобщикам на суде — в них недостатка не было никогда. Может, наряду с жестокой экономией и тощей кормежкой и это послужило причиной того, что тетка Цага без времени усохла и состарилась. Перед восстанием прошел слушок, будто она умом рехнулась: таскает ракию, напивается в стельку, а потом ее пьяную запирают в какой-то клети, чтобы от людей скрыть. Тогда у меня не было времени о ней расспросить, но теперь вспоминается мне, что в те дни, а видит бог и после, Цага что-то нигде не появлялась. Последними встречались с ней итальянцы из карательной экспедиции; один из них стащил где-то зеркальце и прятал за пазухой, когда они ворвались к Бое в дом и взломали сундук, чтобы и там чем-нибудь поживиться; Цага бросилась на карателя, вырвала у него все, что он заграбастать успел, вместе с тем зеркальцем, принесенным из другого села; потом только хватились в доме, что у них два одинаковых зеркальца, и едва догадались откуда. Может, Цага снова горькую запила, да и как ей не пить, когда она столько лет прожила с этаким косноязычным в одной норе, а тут болезни допекают, надо то и дело лекарства покупать, платить врачам и адвокатам, а ни от тех, ни от других толку нет, одни расходы, сыновья умирают, невестки умирают, и внуки туда же, так зот беда за бедой и бьет, по голове… Я спросил его:

— Как там твоя Цага, Боя?

— Ая Ага? — не понял он.

— Тетка Цага, брат, жена твоя.

Он встрепенулся, вскинул на меня глаза, пытаясь узнать. И промямлил как-то совершенно равнодушно:

— Ум'ла Ага.

— Когда умерла?

— Да вот уж д'а года.

Два года! А я-то почему-то думал, что она бессмертна и словно забальзамированная при жизни сохранится навечно как неотъемлемая часть Брезы. Неприятным холодом пронизало сердце: наверное, по ее примеру и другие, которых я воображал себе живыми, тоже исчезли за эти годы. А значит, и Бреза не так прочно защищена от времени и перемен, как мне представлялось в моих сокровенных мечтах. Подточена старая Бреза, раз нет в ней больше Цаги с вечными ее присказками: «Милован, дружок мои милый, цветик первый, первоцвет! Солнце выйдет из-за тучки, поглядит тебе вослед!..» От кого теперь благословения ждать, раз Цаги не стало, а вдруг вместе с ней не стало и тыквенных семечек, духа закваски и можжевелового дымка, а без них это уж и не Бреза, а другой какой-то закуток. Не припомню я, чтобы когда-нибудь достались мне от Цаги нитка сушеных яблок или крашеное яйцо на Пасху, но от нее можно было получить пустой спичечный коробок или радужную обертку с золотой каймой, из магазина. Все это Цага сберегала для нас: то аптечный пузырек, то пробку от флакона, расписанную и изукрашенную красными полосками, то кусок фольги — и оделяла нас этим вместе с обещающей улыбкой, сулящей в будущем, когда-то там, после или после-послезавтра, может, в воскресенье, а может, и весной, когда все устроится, Боя выплатит долг за луг или выиграет судебный процесс и получит компенсацию за убытки, Джукан пригонит домой овец из Рабада, а Ягошу повысят жалованье, — и вот тогда-то, обретя твердую почву под ногами, приступит тетка Цага к дележу того, что накоплено у нее там под замком в кладовке… Возможно, Цага и сама верила в это обещание, так и оставшееся по вине судьбы невыполненным.

От этих мыслей оторвал меня парень с винтовкой:

— Куда нам теперь, товарищ комиссар?

— Известно, куда, — сказал я. — Каждому своей дорогой.

— Нельзя, — вставил второй. — Нам не по пути.

— Это как же?

— Нас с другим заданием послали, а не для того, чтобы всяких тут скрипунов ловить.

Они б его не стали и брать-то, вступился второй, если б черт им его не подсунул. Да и то бы не тронули они его, если бы он не стал прятаться и убегать. Так уж хоть бы убежал совсем или спрятался по-человечески, будто места ему нет в лесу, а то ноги под себя поджал, чтоб не торчали, бородой в колени уперся и так затрясся от страха, что можжевельник над ним ходуном заходил, словно его в лихорадке забило. Ну просто вынудил их, чтобы они его забрали. Не забери они его, он бы под тем можжевельником, наверное, с перепуга так бы и помер, потом не знали б где искать. Они со своей стороны поступили самым правильным образом, а вышло опять нехорошо. Для них нехорошо, поскольку, если они этакого нарушителя сведут вниз в штаб, там их спросят, что, мол, мы вас за этим посылали? А если они его с собой возьмут, так при его ходьбе — плетется нога за ногу — они с ним бог знает сколько времени проходят…

Короче, стали парни умолять меня принять его от них в подарок. Некоторое время я отказывался, но потом смилостивился, согласившись доставить его по назначению и передать, кому требуется. Они с радостью приняли мое согласие, а у Бои лицо обрело землистый оттенок — я с самого начала заметил, что чем-то не нравлюсь ему. Я указал ему в сторону Врезы — он посмотрел на меня с недоверием, что-то пробубнил и захромал впереди моего жеребца.

— А где твой Ягош, Боя? — спросил я его.

Он остановился, окинул меня взглядом, снова убеждаясь, что мне откуда-то все известно. Качнул головой в сторону гор и рукой махнул, давая понять, что Ягош уже там, но ничего не сказал.

— Сбежал. И давно?

Боя только руками развел: вместе со всеми.

— Ну и пусть его, невелика потеря. Привык он, незадачливый учитель, хозяев слушаться, не может с ними расстаться. Это ему в наследство от радикалов досталось, вогнали ему в душу трепет перед каждой властью. Но интересно, раз он за это повиновение жалованье получал, что же он тогда детям задавал учить наизусть «Отечество» Джуры Якшича [49] и наставлял жертвовать своей жизнью за родину?.. Нельзя учить других за отечество жизнью жертвовать, а самому себя в жертву Герингу приносить!.. Но, я смотрю, и ты тоже, старый, за ним кинулся, и не стыдно тебе?.. Да так спешил, что и про шапку забыл!.. Что ж ты-то не подумал, к чему это приведет?

— За'рали у меня 'оня! — во всю глотку выкрикнул он.

— Забрали коня? Так ты это за конем… Совестью своей поступиться — это можно, а конем нельзя. Кто ж его — немцы или четники — угнали?

Он обернулся ко мне и сверкнул налитыми кровью глазами, это мне тотчас объяснило, коня у него наши увели.

— Аши, 'аши! — в безудержном отчаянии решившегося на погибель прокричал Боя.

— Что ж ты так злишься на ваших? Вернут они тебе коня, да еще в придачу что-нибудь получишь. Они хозяев не грабят, только бедноту.

— Аши, 'аши, — прохрипел Боя. — Оммунисты, 'азбойники!

— Да быть не может, чтобы наши такое учинили, — изобразил я наигранное удивление. — Впрочем, возможно, и они эту науку стали постигать! Как не научиться, если тебя этому три года кряду обучают, и притом отменные учителя. Наверное, так и есть, и наши стали забирать не только у таких вот хозяев, как ты, но и у немцев уводить коней под сбруей. Подо мной, видишь, конь — немецкий, офицерский, обученный конь.

Боя пробормотал себе в бороду что-то в ответ, явно предпочитая оставить свои соображения нерасшифрованными и невысказанными. Тем временем мы вышли на взгорье, откуда открывался вид на долину. Но, боже мой, это не та долина, которую я ищу! Та, видимо, сбежала куда-то, а вместо себя оставила другую. Конечно, это была другая: безобразная, поблекшая, увядшая, отощавшая, точно скелет. Река Меджа, если только это она, обмелела, вокруг нее растрепанное поселение с разбежавшимися во все стороны домами, и лишь дряхлые развалины, прикованные немощью к земле, остались стоять на старом месте. Разметались, лепясь к дороге и к склонам, Вреза и Утрг, сиротские и оскудевшие, как никогда. Их теперь не назвать и поселком, эти разбросанные, одинокие жилища, так и норовящие навсегда схорониться от взгляда за кустарником. Да и те дома, что видны, едва проглядывают на божий свет тусклыми оконцами, и хоть бы связка лука или перца украсила их. Не заметно нигде ни улья в палисаднике, ни подстилки перед домом, нигде не сушатся фрукты на досках — всюду хоть шаром покати, точно на горном пастбище зимой! Да и вокруг тоже: ивы поредели, ольха обтрепалась, кукуруза потемнела и полегла, словно вытоптанная табуном лошадей, опаленная трава клоками торчит на запущенных лугах. Сузились тропинки по сравнению с тем, какими они были, зато размножились и безлюдными, белыми нитями тянутся к горам и теряются в буковых зарослях. Нет никого ни у домов, ни в поле. Не видать ни одной из тех старушек, собирающих фасоль, ни девиц, идущих к источнику, когда надо и когда не надо. Серая долина простерлась передо мной, нелепая бледная копня того, что было когда-то. Она напоминает мне чем-то роженицу, потерявшую слишком много крови — теперь ей вряд ли поправиться. Ничто не связывает меня с ней. Я искал совсем другую, но, видно, той нигде больше нет…

Напрасно обшариваю я взглядом сверху донизу эту оскудевшую долину с ее неказистыми скалами и терновником. Будь это та, прежняя Бреза, скот был бы давно уже согнан в селение с гор. Но скота нигде не видать. Не слышится овечий колокольчик, никто не пасется на выгонах. Ни конь, ни корова…

— Где же скот? — спросил я.

— В 'отле! — прогудел Боя с каким-то злорадным торжеством.

— В каком котле? Что это еще за котел?.. Говори по-человечески, не то я тебе…

— Съели 'го 'оммунисты! — выкрикнул Боя мне в отместку.

— Одни коммунисты и ели? А другие?

И другие, признал Боя.

— Что ж ты все на наших сваливаешь? Не было бы вас, те бы не пришли.

— А нас тут и не было, когда те пришли. Тогда они смирные были…

— Они бы смирными не остались, а вот я тебя усмирю!

Он согласно кивнул головой и пробормотал, что это он знает.

— Что ты знаешь? Откуда ты знаешь? Ничего ты не знаешь, наговаривать лишнее только и знаешь…

Я раскричался, не думая о том, что кричу, только чтобы не было тишины. Потом я опомнился, смешно это, все равно что на глухого орать, а глухой от этого еще больше глохнет. Я замолчал, и тотчас же сомкнулась тишина, коварная и гнусная, как соглядатай, подсматривающий в щель. Воздух загустел от этой тишины, невозможно дышать. Что-то должно ее разбить — окрик, пастушья свирель или удар молотка…

— Куда Бондарь подевался, не слышно что-то его?

Боя пробормотал себе под нос нечто совершенно неразборчивое.

Спрашиваю его опять:

— Сбивает еще бочки Бондарь?

Он прохрипел:

— Бивает, бивает — го'шки бивает.

— Какие еще горшки? При чем здесь горшки?

— Го'шки под землей, глиняные.

— Не понимаю. Яснее скажи!

Он пояснил — убили Бондаря.

— Кто его убил?

Будто воочию увидел я старого Бондаря — одна нога короче другой, искривлена точно серп, хмурый, иссохшийся, кровь стекает по щекам и по шее за ворот рубашки. «Кому ж еще убить меня, как не вашим? — говорит он. — Вот вы вроде бы за свободу боретесь, а сами не терпите, чтобы кто-нибудь поперек вас сказал, или подумал, или умнее вас сделал. Да вы сами себе свободы не даете — ни стопку опрокинуть, ни бабенку завалить, ни спать улечься по-людски. Самих себя тираните и друг друга, вот она ваша свобода! Знал я, что меня от ваших ждет, потому и говорил: «Как аукнется, так и откликнется!» Я себя первого имею в виду, и господь бог прежде всего самому себе бороду сотворил…»

— Его что же, наши убили?

Нет, не наши, с огромным облегчением выяснил я наконец из путаницы невразумительного бормотания.

— Ваши, выходит?

И не они.

— Кто же тогда?

— Пис'геи!

— Кто, кто?

— Ивизия. Пис'гена.

Ах, вот оно что — значит, дивизия Принца Евгения [50] с ее специалистами по части стариков и детей. Не знал я, что она до Брезы добралась, а теперь мне стало ясно, отчего это долина онемела и кукурузные поля ее полегли, словно конями вытоптанные. Они и на самом деле вытоптаны, и, наверное, не один Бондарь поплатился головой. И Боя подтвердил — так и есть. Кто же еще?.. Решая звуковые ребусы, неохотно выдавливаемые Хрипуном из себя, я с усилием восстанавливаю имена тех, кого нет в живых. Нет Батьки Вуколича и его тихони Смили — их, похоже, вместе с собакой прикончили, шмякнув ее об землю. Нет Иовы и сына его Миливоя — не помогла ему на этот раз преданная поддержка властей на выборах. Нет Уки. Которого Уки?.. Я едва припомнил древнего Луку, отца Ненада Тайовича. Нет Митра Горбатою, и горб его не спас от расправы, и Мили Абера, а с ним и многих других, схваченных прямо на дороге, куда они вышли с хлебом-солью подластиться к оккупантам… Боя выговаривает имена в трех или четырех вариантах, поправляясь, добавляя к ним все новые звуки, еще больше затемняющие и без того неразрешимые загадки, и от этого кажется, что число погибших растет, присовокупляя к убитым в этой войне и тех, кто пал в минувшей; и вспомнились мне погосты, где покойников хоронят в старые могилы, даже не зная, чьи кости погребены в них.

Внезапно я устал от этого всего и хотел было заставить его замолчать; но, нащупав мое больное место, Боя упорно перечисляет погибших. Не стану я его слушать, уговариваю я себя, и вот уже он представляется мне не просто Боей Хрипуном, что-то бормочущим тут, а собирательным призраком, устами которого говорит сам дух долины, противоречивый и смутный, составленный из разноголосицы и гула разномастной толпы, где каждый тянет в свою сторону. H пока я слушаю его, как он молотит языком, цепляя одно за другое, нитка за иголкой, — перебирая всех, кто жил внизу, а теперь не живет, и как бы часть вины за то, что они не живы, взваливая на меня, — я начинаю все больше злиться на этот самый дух долины, специально подстроивший, чтобы первым при въезде в нее мне непременно попался тот, кто и обличьем и образом мысли являет собой Бою Хрипуна, ничего в жизни не знавшего, кроме стяжательства и скряжничества. Если Бреза и в самом деле такова, как этот достойный ее представитель, тогда нет никакого ущерба в том, что зачахла наша любовь; но если он нарочно навязался на мою шею, задумал по своей вредности собственника испортить и отравить мое возвращение — тогда его за это следует наказать…

Неосознанная поначалу злоба, забродив во мне, обратилась на него и вывела меня из оцепенения. Я напустился на него:

— И не стыдно тебе! Старик, а прятаться полез!

Нисколько не стыдно, отмахнулся он головой.

— Как это не стыдно?.. Осрамил свое село перед малыми детьми!

Ничего не осрамил: расплатится он за все.

— Чем же ты расплатишься?

— Ожей моей, 'от этой 'от, если 'онадобится.

— Так и надо было бы, кожей, чересчур долго ты ее таскаешь. Да и чем другим тебе расплачиваться, кроме как кожей, ведь не наделами же своими ты станешь расплачиваться, они никогда твоими и не были, ты их потом бедняцким скупал.

— Своим потом, — почти без всякого косноязычия прохрипел он.

— А поденщиков ты в расчет не берешь, которым вечно должен был!

— Своим, своим!

— А батраки, которые всегда на тебя работали и впроголодь жили!

— Вот тебе моя грудь, стреляй! — снова совершенно чисто выговорил Боя.

— Не хочу здесь, — сказал я, — а надо бы.

— Стреляй, стреляй! — частил он, напомнив мне былое: «Копай, копай!» — твердил он, едва поденщики опустят мотыги, чтобы передохнуть.

— Место неподходящее тут, — сказал я. — Надо место получше найти.

Я указал ему тропу сквозь подлесок, что вилась к Глувлю и терялась в высоком лесу. Эту дорожку я выбрал оттого, что она как бы принадлежала старой Брезе и даже не расширилась с тех пор, словно бы не топтали ее сапоги и копыта. Я надеялся уловить на ней знакомый запах то ли земляники, то ли грибов, то ли каких-то диких трав, незабываемый запах, навевающий целую цепь картин из прошлой жизни. Может быть, я его и нашел бы, этот запах, наверняка он где-то еще гнездится на этой тропе, но Боя и тут все испортил: остановившись в растерянности и не зная, двигаться ли ему в указанном направлении, он пробубнил:

— Аю я, что ты ищешь!

— Ах вот как, знаешь? Я думаю, не трудно догадаться.

— Мо'илу для меня, — проговорил он дрожащими губами: порыв строптивой храбрости уже прошел, и у него тряслись руки.

— Если ты так настаиваешь, можно и это устроить.

Он приложил немалые усилия, чтобы наладить и двинуть сложную машину своего речевого аппарата. Ему удалось это, и он, словно в него вселился кто-то другой, совершенно разборчиво проговорил:

— Ты еще за это поплатишься!

— Да неужели?

За все приходится расплачиваться.

— А ты хотел уйти от расплаты. Иди, куда тебе говорят!

— А если не по'ду?

— Не пойдешь — бывает и такое, что чернее могилы.

Он потупил голову и зашагал по тропе. Видимо, пришлось ему испытать, что могила — не самое худшее, не знаю только, что именно представляется ему и вынуждает смириться. Шел, он, шел и не выдержал — обернулся посмотреть, держу ли я револьвер наготове. Сделал еще два-три шага и снова глазами стрельнул, целюсь ли я в него. Я даю ему возможность казниться таким образом — да и что я мог ему сделать? Даже поклянись я сейчас, что не трону его, разве он поверит мне? Ну, конечно нет, точно так же, как я не поверил бы никогда ни ему, ни другим из его племени. И чем больше я бы клялся, тем меньше мне было бы доверия. Так, оборачиваясь и опасливо подсматривая, дошел он со мной до Верхней Металицы, это небольшая полянка, скрытая в лесу и известная лишь пастухам да молодежи, проходившей тут перед восстанием науку обращения с разными стреляющими игрушками. Дойдя до середины поляны, Боя неожиданно остановился и разжал дрожащие губы:

— Ут, что ли?

— Что, тут?

Я уж и забыл, что он имеет в виду.

— Отходящее место.

— Подходящее, верно, — вспомнил я. — Потому-то я и не хочу его портить. Иди дальше!

Тут он разозлился и выкрикнул:

— Кто ты 'акой?

— Я сын Стефанов, Савович из Врезы.

Он отмахнулся:

— Не-не-не, 'икакой ты не Аде, знаю я Аде!

— Так Раде — то старший, а я младший, Реля.

Мысль у меня была, что приоткрыл я ему этим оконце надежды. Как-никак были мы соседи перед нашим переселением в Метохию и даже какой-то дальней родней. Боя воевал когда-то с отцом под Скадаром, вместе занимали Джаковицу и Брегалницу [51], землю он у отца покупал, и судились они из-за этой сделки, а потом помирились. Ничего особенного не было бы в том, чтобы при этих обстоятельствах попросил меня помиловать его здесь, в уединении, где ничьи глаза и уши не увидят и не услышат его унижений. Хотелось мне еще посмотреть, как он будет просить прощения заплетающимся языком, а там, поскорее снизойдя к его мольбам и отпустить домой. Честно говоря, я не чаял дождаться подходящего случая, чтобы отделаться наконец от него и без помехи посмотреть, действительно ли так опустошено и обезображено село, как это мне с первого взгляда показалось. Но Боя, будто назло, снова взялся бубнить: не знает он, чтобы у Стефана был сын, кроме Раде. Выходит, он подозревает меня во лжи. Итак, дух долины не желает признавать меня своим, и объявляет отвергнутым. Или он решил побольней меня обидеть таким хитроумным маневром. Скорее всего, это некий негласный закон: не признавать того, кто однажды покинул здешние края.

Однако, поразмыслив, я подумал, что, может, он и правда не знает обо мне. Возможно, просто и не знал о том, что я существую на свете, поскольку у него никогда не было времени замечать детей — чужих точно так же, как и своих. Нас, детей, он, очевидно, рассматривал как непростительную глупость, ошибку и неистребимую напасть, которая обязательно оберет его сад.

— А все же был, — сказал я. — Был у Стефана младший сын, и это я.

Всякое может быть, пробормотал он.

— Что значит всякое, когда речь о человеке идет, думай, что говоришь!

Может, может, выдохнул он, явно не веря.

— Не может быть, а точно, с какой стати мне обманывать тебя?..

Он проворчал что-то вроде того, что, если я Стефанов сын и в отца пошел, тогда мне недолго и…

— Недолго что?.. и соврать?..

Стефан, бывало, этим не гнушался…

— Он что же, тебя обманул?

Обобрал его бессовестно.

— Стефан тебя обобрал?.. Кошка мышку не пропустит… Но чтобы он тебя обобрал, в это я не поверю.

Тут Боя захлебнулся бормотанием, доведя его до устрашающих размеров огромного терновника, преградившего путь в темноте. Я пытаюсь продраться сквозь терновые заросли диких возгласов и хрипов, запутываюсь в них и наугад соединяю бессвязные обрывки. Знает он, мол, что жизнь его в моих руках.

Знает он также и то, что другие на этом месте поджали бы хвост и стали меня улещивать, превознося моего деда и прадеда до девятого колена, но он не таков, поздно ему переучиваться, да и охоты нет — пропади все пропадом, и так оно туда катится!.. А за участок тот в Селиште договорился он Стефану двадцать тысяч отдать, срок выплаты назначили на Саввин день. Срок подходит, но Боя из-за каких-то там непредвиденных обстоятельств не сумел собрать всю сумму полностью — пятнадцать собрал, пяти у него не хватало, да и те пятнадцать сколотил с великими муками. И вот с этими самыми деньгами вдвоем с сыном своим Джуканом отправились они к Неоричам, на встречу со Стефаном, чтобы передать эти деньги. Стефан принял деньги из рук в руки, аккуратно их пересчитал, уложил в бумажник и спрятал бумажник во внутренний карман пиджака. А расписка в получении денег? Расписку Стефан давать не хочет. Это почему же? А потому, мол, что старая у него заготовлена на двадцать тысяч динаров, как было условлено, и пять тысяч он терять на этом не намерен; а новую расписку писать у него, мол, настроения нет… Тогда Боя потребовал, чтобы Стефан вернул ему деньги, а участок пусть перепродаст кому-нибудь другому; но Стефан не соглашается деньги вернуть, говорит, он из-за проволочки убытки понес, потому что, пока ждал, земля упала в цене. Так спорили они добрых два часа, и тут Боя своему сыну Джукану крикнул: «Держи его, Джукан!» Джукан оказался возле Стефана, обхватил его сзади и руки за спиной скрутил, так что тот не мог сопротивляться, а Боя извлек у Стефана из внутреннего кармана пиджака бумажник и вынул из него свои деньги. Других там и не было, поскольку Стефан деньги при себе не держал, после чего Боя положил этот бумажник со всеми документами обратно Стефану в карман. Стефан тотчас помчался с жалобой в суд, обвиняя Бою в преднамеренном умысле и в том, что он Джукана заранее подучил со спины зайти и что они его шарфом душили и забрали у него личные его десять тысяч, — как есть насилие и грабеж. И свидетели у Стефана были — Неоричи, дядья по материнской линии, они видели, как Боя из чужого бумажника деньги вынул и взял их без счета, и противники судились да судились, пока Боя не согласился на уговоры адвоката эти десять тысяч заплатить во избежание еще больших расходов и позора…

Тут Боя стал клясться крестом, своей жизнью и всеми святыми, что все было именно так, как он говорит, а не так, как Стефан утверждал. Он думает, я своего отца не знаю и все его слова на веру беру по той только причине, что он мой отец.

— Можешь мне не клясться, — заметил я, — верю и так.

Боя выпучил глаза, сраженный этими словами, как будто впервые увидел человека, поверившего ему.

— А теперь скажи, для чего ты мне все это выложил? Уж не надеешься ли получить с меня то, что папаша у тебя отобрал?

Хрипун стал отмахиваться, мол, не надеется, просто хотел мне сказать — вот он каков, мой отец…

— Какой есть, такой и есть, — сказал я, — отца не выбирают. Не хуже любого из вашей бражки. С какой стати ему быть лучше, когда вы бы первые его в отступничестве обвинили и не дали житья.

Боя проглотил это, безмолвно пожевав губами, и промычал:

— А в коммунизм его я так и так не верю!

У меня чуть было не вырвалось, что я и сам не верю, сомнителен мне этот Стефанов коммунизм не меньше, чем исповедуемый Боей национализм, но сдержался, подумав почему-то, что не время, да и не место на эту тему сейчас тут с Боей об этом толковать. Вышли мы на опушку к корчевью — те самые березы из моей юности, они по сю пору тут стоят; а вот и луга — отсюда словно на ладони видна усадьба Вуколичей за рекой. Откуда-то из густых прибрежных зарослей снизу до нас донеслись ребячьи голоса, оживленные, как мне показалось. Голоса не смолкают, значит, не почудилось. И теперь я уже в них различаю веселье — или ребята рыбу ловят, или плавать учатся в старом омуте Под грушей. Веселье это на мгновенье показалось мне несправедливостью по отношению к тем, кого нет. Но потом я подумал: а почему, собственно, считать это несправедливостью? Для тех детей, которые не помнят лучших дней, Бреза не такая опустевшая и сникшая, как для меня. Может быть, она для них то же, чем была когда-то для нас — самая прекрасная на свете. Скорее всего, именно так.

Я почти завидую детям — хорошо им, когда они тут друг с другом вместе. И у стариков есть кто-то или по меньшей мере могилы, это у меня там, внизу, никого не осталось… Запечалился я, но Хрипун опять мне покоя не дает, жует губами, допытывается о чем-то. Я едва разобрал: он спрашивает, что я с ним делать собираюсь, и при этом как бы обвиняет меня, всхлипывая с обиженной укоризной:

— Что ж ты 'еперь сделаешь со мной?

— Ничего я с тобой не сделаю. Да и что с тобой делать?

Мясо твое несъедобное, шкура на ремни к опанкам и то не пойдет, на что ж ты годишься?

Он снова за свое — а разве я его в тюрьму не поведу?

— Не поведу. Чего тебе в тюрьме языком трепать? Трепли по селу. Иди себе домой да полеживай там!

Он кипятится — это что же, я решил в спину стрелять?.. Я даже разозлился:

— В спину стрелять — это по вашей части, мы этой науке не обучены!

Так, значит, я его и правда не стану убивать, снова пристает он ко мне, — ему, видите ли, надо гарантию иметь.

— Не стану, не стану! Для чего мне тебя такого старого убивать, чтобы после снился ты мне? Если бы ты хоть что-то собой представлял при какой-нибудь власти — председателем общины был или там начальником милиции, а то круглый нуль. Даже и доносчиком не стал — язык заплетался.

Этот аргумент окончательно его убедил, и Боя поверил. Оставил свой гонор и пообещал мне посодействовать — ни одной живой душе не рассказывать про Стефана…

— Это про то, как он тебя обобрал?.. Рассказывай без всякого стеснения, если слушателей найдешь.

Он, мол, и раньше не рассказывал, избранным только.

— Так ты теперь постарайся наверстать упущенное! И отцепись ты ради бога от меня, проваливай подобру-поздорову!

Он раскинул руки в стороны и заторопился прочь, словно собираясь взлететь. Показалось ему, что выстлана перед ним ровная гладь и вовсе не обязательно утруждать себя тем, чтобы под ноги смотреть и дорогу выбирать. И бац — поскользнулся на высохшей траве, рухнул на землю и застонал: «О, хос'ди!» Ощупал все самое существенное, проверил шапку рукой, но вспомнил, что нет ее, поднялся. Два шага сделал, снова упал и воздел, вставая, очи к небу с недоумением и укором: «О, хос' с'ди, да что ж это 'акое?» На третьем падении он трижды помянул божье имя, усилив интонацию упрека. Бог знает сколько раз он бы шлепался и господа призывал, если бы я не посоветовал ему скинуть обувку и шагать дальше в носках. Он посмотрел на меня, как бы спрашивая, не сошел ли я с ума и где это видано в одних носках ходить. Снял и носки и ботинки и зашагал босиком, а я повернул коня в сторону города.

Гости званые и незваные

Когда разнеслась весть, что те, другие, привлекли наконец на свою сторону нейтрального Митара Зубанича и сделали его начальником котурашских запасных отрядов, тогда и наши сообразили, что такими людьми бросаться негоже, а он ведь долго упирался, и приходится пожалеть, что нам не удалось его к себе привязать и мы просчитались, отдав его тем самым противной стороне. Принялись жалеть его и нахваливать, будто он погиб, вообразили, будто такую потерю ничем не возместить, и в конце концов решили, что надобно к нему кого-то послать — человека терпеливого и понимающего, который сумел бы аккуратно убедить его, что место ему не там, куда приманивают пустыми титулами, но место ему здесь, то есть у нас, куда никто ничем не приманивает и где ничего не сулят. Переглянулись меж собой — кому такое доверить? Пока толковали — предложений хватало, а как за дело пришлось приниматься — все в сторону. Тот не может, этот не умеет, у того есть дела поважнее; не осталось иного выхода, как назначить двух Бердичей, Бранко и меня, — не потому, что мы особенно терпеливы или убеждать горазды, но по той причине, что нам поближе, деревня, так сказать, под боком, и на нас лежит долг отдуваться за все ошибки, которые здесь по чьей-либо вине случаются.

Вот и отправились мы с Бранко заранее в несогласии: я полагал, идем напрасно, а Бранко надеялся, что Митар уступит, едва его увидит. Нужна была тайна, чтоб люди не разнюхали и разговоры не пошли, потому идем мы от куста к кусту, вверх-вниз, порвали обужу, все заплатки отвалились, пока после многих мучений не вынырнули мы из зарослей как раз под окнами Зубанича. Прикидываем: человек в годах, нет у него нужды самому с хозяйством мытариться, наверняка привык поспать после обеда, а уж со сна охоч к разговору, когда настроение легкое. Нацелились мы самую пору улучить; видим, во дворе сыро, лужицы в ямках и капли воды уменьшаются на глазах, исчезают с раскаленных плиток. Чувствуется, люди только что тут сидели, покуривая скадарский табачок. Стало быть, гости побывали и недавно ушли — в тени под грушей запах кофе, ракии и жженого сахара. Вдыхаю я его, облизываюсь с завистью — кому-то, видно, суждено благоухать ароматами, которые остаются неизменными, независимо от перемен, что готовятся и происходят в мире. Запахи потухли, и свет солнца стремительно померк, когда дверь отворилась и оттуда выглянула голова старой Стакны. Сплошь из костей, лишь прозрачная кожа поверх, сама — в зимнем шушуне до пят, накрепко затянутом, чтоб кости не рассыпались. А голова кажется непомерно большой под двумя черными шалями: одна стягивает кости черепа вдоль, другая — лоб и первую шаль впоперек. Стоит Стакна, глянула на нас из пещер под бровями, смерила взглядом сверху донизу и зычно фыркнула, словно изгоняя из нас запах, который ей не по вкусу. Должно быть, узнала — она и сейчас узнаёт любого, пусть в жизни ни разу не видела: по дядьям, теткам и прабабкам, потому что каждый человек должен чем-нибудь походить на кого-то, кто ей встречался, — но прикинулась, будто не узнаёт, сощурилась.

— Зачем пришли?

— Митара ищем, — изъяснился Бранко как можно мягче.

— Знаю, не меня, а Митара, — на что он вам?

— Поговорить надо. Дома он?

— Нету дома, а если б и был — не пущу я в дом всякую погань. Говори, кто ты есть!

Сник Бранко, бормочет:

— Да я Бранко, Иванов я, да мы…

— Уходи, — сказала Стакна и, словно саблей, рубанула воздух костистой рукой.

— Надо нам с ним увидеться, — сказал Бранко.

— Нет, не надо! Уходи от моего дома, коли говорю!

— Сурово ты так со мной, тетенька…

— Чтоб тебя черти из преисподней остригли, я у тебя тетенькой никогда не бывала! И надо ж таких послать, неужто никого не нашлось получше носатых Бердичей?.. Вы только гляньте на себя, какие вы побродяги, да еще с ружьями явились! Вам только и переменять мир лиходейством да писаниной да Митару угрожать.

— Врут на нас, — сказал Бранко.

— Твой нос врет, и этот вот, что с тобой, — Мирунин сын.

— Мы Митару не угрожали, — сказал Бранко.

— Знать, мы сами написали те письма, — съязвила она.

— Какие письма?

— Те, что вы нам под порог сунули. Вам только и учить, кто предатель и кто оккупант и куда надобно дальше идти!.. Набрались звучных слов, чтоб народ обмануть, будто в самом деле ученые головы да герои, а глянь — всего-то Бранко, Кривачев сын, да Манойло, сын Мируны из-под Гряды, где самый дикий народ только и живет, а тоже лезут людей уму-разуму учить!.. Горе черное, а не красное, голые, голодные — кто виноват, что у вас нет ничего, что вы сирые и убогие и такими всегда будете? Никто иной, кроме вас самих, — раз не хотите работать и не умеете беречь, раз норовите готовенькое взять и только делите накопленное другими. Не позволю я делить. — Размахивая руками, она наступала на Бранко. — И это Кривачев сын наперед вылезает и шумит о справедливости! Господи милостивый, до чего дожить довелось — собственными глазами видеть, как он по Котураче кривую Дрину выпрямляет и попову службу справляет и хозяйничает там, куда его никто не звал!.. Лучше бы он отцу своему кривую его ногу исправил или б вторую сломал, чтоб сравнялись они, чем требовать того, что равным никогда не было и быть не может. Он выгоняет оккупанта, он вводит справедливость — вытянул свою длинную шею, ружьище наставил, шапку с клювом напялил, клюв на самый лоб напустил, чтоб далеко видать было, какой он, тронутый придурок и поганый кровопиец, наружу вылез…

Зрачки сверкают у нее по краям движущейся дыры под крюком носа, согнутого к земле, над крюком подбородка, устремленного к небу. Язык язвит. Верхняя шаль, та, что держит лобовые кости, чтоб не разошлись, распустилась, растрепалась, шаль под нею разматывается, вздымается и топорщится — почудилось, будто раскрываются какие-то новые запасные дырки со зрачками, чертями и ядовитыми языками. Ошалел Бранко — не знает, что делать. Всегда-то он с бабами впросак попадает, а тут перед ним не баба, сущая ведьма. Смотрит он на нее в ужасе, мигает оторопело — не помогают ему ни марксизм, ни дарвинизм, все пало в забвение. Кулак ко рту поднял — я подумал, будто грызет луковицу, ведь лук верное средство от ведьм, а он — ногти. Другую руку запустил под рубаху и все глубже сует под мышку, словно согревает, и притом мелко-мелко перескакивает с ноги на ногу, будто на угольях. Растерялся, оторопел. Я-то знаю, что бы я сделал: убежал куда глаза глядят, только ему это не годится. Неловко ему убегать, а не может молча сносить, что она его эдак честит. Перепугался я, как бы рука его, другая, которую он под мышку не сунул, не вырвалась да не схватила ее за горло и не задушила. А Стакне и в голову не приходит, что пора б испугаться, — наоборот, шипит, словно того хочет и словно бы ей почему-то не терпится, чтоб ее поскорей задушили. Остановилась на миг дух перевести, я воспользовался случаем.

— Застегни свой шушун, — кричу, — как тебе не стыдно!

Обмерла она. Стихла мгновенно, затрещали когти-руки, ища, где расстегнуто.

— Эка важность, — говорит, а сама пытается нащупать пуговку, привести одежу в порядок, — только мне и заботы, чтоб не срамиться перед такими, как вы, — а потом увидела, что ничего не может нащупать и что все у нее в порядке, потому как и не было расстегнуто, обо всем позабыла, поскорей бы свое продолжить: — Тоже мне явились, на себя б поглядели.

А я ей в ответ:

— Это ты по новой моде гостей встречаешь — перед домом?

— А тебе в дом бы хотелось?

— Не хотелось бы, да только обычай велит предложить присесть.

— Не тебе меня обычаю учить: по гостю и встреча!

— Смотри не промахнись, когда помрешь — тем и мы тебя поминать будем.

— Только мне и заботы, как вы меня под Грядой поминать станете. — Она зашла за деревья — посмотреть, не укрылся ли кто-нибудь там. — Еще неизвестно, кто прежде и кто кого поминать будет, теперь не по очереди помирают, и больше ягнячьих шкур на бойне висит, чем овечьих. — Говорит, а сама шарит вдоль забора, за кусты зыркает, ищет. А что именно, сообразил я, лишь когда она спросила: — Ну где ж ваше могучее войско?

— Какое войско?

— Каким грозились, когда письма свои писали.

— Мы те письма не писали, — говорит Бранко.

— Значит, другие из ваших.

— Не наши это, наши такими делами не занимаются. У нас дела поважнее.

— Тогда сами собой письма написались, — съязвила Стакна. — И сами себя принесли и под порог сунули. Так, что ли?

— Не сами собой, — сказал Бранко, — это они написали от нашего имени.

— Какие такие они?

— Такие, кто привыкли жить подлостью, — пояснил я. Обозлилась она:

— Все говорят, вы!

— Как это все? Те самые и есть, что их написали. Ночью принесут, а утром придут водку пить да разговоры разговаривать. Теперь понимаю я, как они Митара заполучили — знают, что он упрям и силой с ним не сладить, потому и устроили, будто ему кто с нашей стороны угрожает. Подписались нашими именами, только это не значит…

— Не было ваших подписей, — сказала Стакна.

— Ну тогда устроили так, чтоб подумали, будто наши.

Она повернулась к Бранко, словно к нему питала больше доверия, и спросила:

— Неужто могли устроить?

— Могли, без всякого труда, — заторопился он, — есть у них специалисты по таким делам.

— Специалисты, говоришь? А ведь ей-богу, может быть! И что я знаю — старая женщина! Знаю, Митар сомневался, когда первое письмо получил, а потом…

— Что потом? — спросил я.

— Ничего, — злобно и подозрительно ответила она.

— Потом они его убедили, будто это — мы.

— Может, и впрямь вы, кто вас знает — носит вас нечистый по белу свету, и тех и других! Такое время наступило, что люди сами себе не верят, особенно если старые и если не знают, какие дьяволы кругом кружат.

— Нужен им Митар, потому что не с итальянцами он… — сказал Бранко.

— А вам он зачем нужен? — ехидно спросила Стакна.

— Чтобы не ушел туда, куда двинулся.

— Скажи мне начистую, — она посмотрела Бранко прямо в глаза, — ты пришел сегодня его убить?

— Нет, клянусь тебе честью и совестью, — поклялся тот.

— Тогда зачем ты пришел?

— Я пришел помешать убийству, пока можно.

— О-о-о… — удивленно вырвалось у нее, и она даже отпрянула назад.

Отошла к забору, спиной прислонилась, молчит, борется сама с собою — верить нам, нет ли. Долгой была эта борьба и оказалась довольно тяжелой. То поверит, и взгляд у нее становится понимающим; а то вдруг усомнится и сверлит меня, точно буравом, пронзительным взором. В конце концов опасения схлынули. Схлынули б вскоре и сами по себе, потому что кто мог такое выдержать? Тощее ее тело уже изнурили усилия и желание найти какую-нибудь основательную причину, чтоб надеяться. Развязала верхний платок и опустила на плечи, подняла руку к лицу, словно собираясь благословить. Я жду, а она стоит — вновь одолели сомнения — и повела свой озабоченный взгляд от одной тени к другой, к зарослям и на каменное лицо Бранко.

— Если человек задумал убийство, — сказал я, — он так не приходит.

— Это верно, — сказала она, — но теперь все по-другому.

— Не стал бы он шляться перед домом да с тобой толковать.

— Откуда мне знать, — сказала она, поднимая кверху старые руки.

— И меня б ты не увидела, если б я за таким делом пришел.

Это ее вроде убедило — расслабилась, чтоб передохнуть. Молчит, трепещет, солнцу радуется. Кажется, будто на миг отпустила ее привычная головная боль, а это случается лишь в редких случаях и под действием какой-то внезапной безумной надежды. Перевела дух, готовится снова начать один из тех разговоров, что могут все испортить. Я поспешил ее опередить:

— Не знал я, какая ты чертовски трудная женщина…

— Языкастая, а не трудная, — сказала она.

— А ты это сама понимаешь?

— Как не понимать. Это мне с вашей стороны пришло, от Бердичей, так говорят!

— Как это от Бердичей?

— Мать у меня из Бердичей. Дядьями моими были Саво и Секуле, от них пошли те, что возле Колашина и теперь совсем расслабли — ученые все и какие-то пустые болтуны, — Боро, чья могила на вершине Рида, от молнии он погиб, там его и закопали, Никола, что сложил голову возле Беранов, а он-то был самый лучший. Знаменосцем, когда погиб, был Никола — приходилось вам хоть слышать о нем? В песнях его поминали, такой был красавец.

Мы слыхали об этом не раз, сидя в облаках испарений от кипящей ракии, когда воздух насыщен дымом кофе и пустой болтовней, звоном гуслей и спорами. Да и как не слышать это имя, оно часто звучало на свадьбах, на похоронах и при общих работах — где каждый своих старцев хвалил, чтоб устыдить других, а пасли овец — каждый тянул свою песню, и Бердичи выводили свою:

Ой, Никола знаменосец,

Сам собою был ты знамя,

Равных не сыскать на свете,

Кроме Милича Брайковича…

Только тогда это казалось чем-то из мира снов и фантазии, выдумкой, чтоб других превзойти, а теперь старуха доказывает нам, что это были живые люди, вроде нас самих, со своими братьями и сестрами и что мир соответственно этому, так вот попусту их теряя, ради того чтобы ими гордиться, быстро и наверняка портится…

Родня, значит, мы с нею. Она знала, что мы свояки, говорит, и потому злобилась на нас больше, чем на иных других. Пригласила нас в холодок под грушей, где стояли две старые скамейки, велела девчонке принести бутылку ракии. И сама выпила рюмку за компанию и чтоб оттаять. Совсем мало выпила, но по ее силам достаточно — разговорилась о прошлом, о Берднчах, погибших под Скадаром, о Криваче, отце Бранко, — каким ловким и стройным он был до того, как на Тарабоше перед Скадаром его покалечила турецкая пуля. Уже захмелев, путаясь языком, стала извиняться за то, что нам учинила. А тут перешла и на других:

— Зря мучается тот, кто мучается за этот народ. Нету счастья этому народу и никогда не будет. Откуда, как, где его найти, коли наш человек привык строить из себя героя и в безделье сидеть да жить чужим трудом? Видал у бегов или слыхал, кто рассказывал, как живут у бегов, понравилось ему, и он так хочет. О своих собственных неволях он не может думать, да и неохота — не для него это, мало ему, противно и скучно, не любо ему мелочиться, боится, как бы не попрекнули его, — хочет большего и все больше, земли, царства, обсуждает большую политику — русскую, швабскую, Черчилля, турок, японцев… А понадобится ему для себя, для своей жизни, муки или кусок полотна, чтобы прикрыть кожу да кости, или котел, скажем, топор, лохань — ему и в голову не придет самому сделать или заработать, чтоб купить, — куда там, только и ждет лихого случая, чтоб схватить, выманить или выпросить, а то и отнять любым способом. А отнять не у кого, он злится — кажется ему, будто лишили его какого-то права, будто обманули его, и обидно, что именно ему довелось стать обманутым. От этого он в тоску впадает, не дает она ему спать, и злоба в бешенство переходит. Ненавидит он тех, кто имеет, а не дает — кажется ему, будто именно они его прежде других надули; ненавидит и тех, у кого нет и отнять нечего, даже если б и можно было. Возненавидит в конце концов и себя самого, и эту жизнь, что его терзает, — потому легко и отдает ее за что угодно, за пустую байку, что зовется славой, или за волю, или просто назло, да только и у другого легко ее отнимает, чаще всего безо всякой причины…

Ведет она и ведет этот свой рассказ — как они делились и как их преследовали. Мы давно не слушаем ее, и одному богу ведомо, куда она углубилась. Мы следим за дорогой, это важнее, по ней кто-то идет. Перешли через мост, а потом опять скрылись, не видно. Не видно, а слышно, и вслед за голосами появляются до того, что и узнать можно. Идет Митар Зубанич и рядом с ним высокий мужчина; словно бы нарочно прикрывает его, винтовка у него за спиной, а двое других — тоже с винтовками — идут следом.

— Никак Божо с ними? — спрашиваю Бранко.

Он кивает:

— Божо, Божо, — и добавляет вроде с завистью: — Девять ран от наших пуль, а ничуть не заметно! Крепкий мужик, и голова крепкая: этой бы крепости да лучшее дело защищать… Только я так думаю — не доставалось ему покудова как следует, помягчал бы, как другие.

— Придет время, и это увидим.

— Если того дождемся, жаль мне его будет.

— Божо-то жаль?

— Человек он, хоть и заплутался. Отделяется от них, а есть у него что неворованное?

— Может, ты и его убеждать станешь?

— Его мы убеждать не будем, упрется, его сам господь бог с места не сдвинет. Тот, что поменьше, позади, это Станко. Ей-богу, Станко, не видать бы тебя моим глазам вовсе! Другой вроде незнаком, разве что Мато… Нет, не Мато, а Грля как будто… Да, Грля, знаю я его жандармскую походку: привык он к подковкам и потому всегда топает.

— Бог с ними, с подковками, вставай-ка и пойдем, — сказал я и поднялся.

— Ну да, скажут, что убежали,

— Только мне и заботы, что скажут, не такой я дурак, чтобы их дожидаться, Станко сразу прицепится, как нас увидит.

— Ну и пусть, мы тоже не лыком шиты.

— Не за тем мы пришли, чтоб со Станко о благородстве спорить.

— Не стану я от него убегать, назло не стану!

— Я убегать не говорю, просто давай неспехом отступим. Это и для Митара лучше, другой раз прийти сумеем.

— Ты, как зубная боль, привязался, не хочу я, чтоб они выхвалялись…

Пока мы препирались, те совсем близко подошли. Не видно, а слышно, шумят — маленький караван, а шума много, словно человек десять. Здесь это больше, чем привычка, нечто уже как врожденное: как бабы перед зеркалом, так они — хотя и мы не лучше — радуются эху и отголоскам, что разбивают тишину долины. Отражаются голоса от склонов гор, увеличенные, внушительные, бу-бу-ду-ду-ду-бам-бам, а в царстве людском тот же закон имеет силу, что и в собачьем: лает собака громче, значит, крупнее она, зубы у нее острее и силы побольше, значит, и уважения ей больше надо оказывать. Поэтому они тут сызмала упражняются, напрягают жилы под горлом, чтоб расширились и можно было заглушить всех вокруг, заглушить и те сомнения, что мучают в глубине души.

Стакна ни на что внимания не обращает, знай свое мелет. Дошла наконец до короля Николы и до распрей, что тогда случились: «Одни против господаря, другие — за него, и схлестнулись, око за око, брат брату шею ломит — одни совет держат, и другие совет держат, все беги, одни в тюрьму, другие к тюрьме, а на земле работать некому, обездоленные мученицы, женщины и детишки, сами в труде подыхают да еще похлебку какую должны носить им, словно других дел нет. За скотиной ходить некому, да и корм некому заготовить, дров к очагу принести — рубят груши, сливы, всякие деревья под корень… Боюсь, чтоб и эта ваша новая правда не повисла б на тех же ветках: нашли беги причину для распри, а встречаются — так и норовят глаза друг другу вырвать, только бы не работать на тех наделах, от которых живут…»

Шум из долины прорвался наконец сквозь ее шали и отвлек от этих мыслей. Сперва головой повела, вслушиваясь, потом выпрямилась и переменилась. Сразу стала нас гнать:

— Вставайте, чего ждете, поднимайтесь!.. Скройтесь куда-нибудь быстро, на беду вас принесло сегодня!.. Ну, Бранно, ну, Бранчич, ну чего ты приклеился к скамье!.. Уходи, спрячься, если не хочешь потерять голову свою и чужую! Давай и ты, эй, Манойло, черти тебя сюда привели — ну-ка собери свой разум!.. Пусть он геройствует сам по себе, а не через тебя! Давай, давай, чего стоишь, увидит вас Станко, чтоб ему пусто было, — кричит, а сама подталкивает нас — то Бранко, то меня — к выходу со двора. Спешит, хочется ей поскорее от нас избавиться — прямо разрывается, мечется от одного к другому и ничего не успевает. То вдруг замахнется ударить, то бежит отломить прут от ограды: почудилось ей, будто мы дети, надеется, от прута убежим. — Быть покойникам, если сойдетесь, ведь бешеный пес всегда беду приносит. Брехун он, ему все одно, что своя беда, что чужая — жизни ему нет, пока кровь не пустит. Ну давайте же уходите, убирайтесь с моей земли! Погибать придется, так хоть подальше от моего дома! Давай, Бранко, чего оглядываешься — уж не охота ль тебе прославиться дракой с каторжанином?..

Она попыталась сломить ветку с березы, должно быть, чтоб ею нас гнать. Утомилась и позабыла, что хотела сделать, и суетливо начала нас подталкивать ладонями, оступаясь, стараясь изо всех сил, только чтоб нас подальше вытолкнуть.

— Не хочу, чтобы кровь капала на мою землю, братская кровь, сербская, чтоб капала, чтоб потом некуда было деваться — ведь такого ни отмыть нельзя, ни забыть. Скорей, скорей, поганый Кривач, слышишь, тебе говорю! Мое здесь, не хочу, чтоб на моей земле вы бились и чтоб потом обо мне говорили и пальцами в меня тыкали… За село уходите, там хватит места для ваших расчетов и праздников смертоубийственных. Пусть вас там черт носит, у цыганских таборов, там хоть совсем убейтесь, хоть перережьте друг друга, если без дьявола обойтись не можете! Там места хватит, и для могил найдется, и цыганских коней пасти… Ну, ну, уходи — отделаю вот я тебя этой веткой, узнаешь каково!..

Мы смеемся ее храбрым наскокам вперемежку с тычками и со смехом отступаем шаг за шагом. А то вдруг отскочим в сторону, чтоб она промахнулась, и поскорее подхватываем, чтоб не упала. Так и вытолкала она нас со двора и из сада — затворила воротца, чтоб назад ходу не было.

— Скажи Митару про те письма — не наши это.

— Скажу ему, что хотите, только уходите!

— И скажи ему, что поговорить придем.

— Ей-богу, нет у него желания говорить ни с вами, ни с кем иным.

— И скажи ему, чтоб не залетал на ту сторону.

— Ну, ну, найдутся у него учителя и без тебя!

Я направился к кустарнику, а Бранно не хочет. У него всегда мозги были чуть набекрень, а тут совсем в детство впал подле старухи — охота ему по дороге идти до Крушья и через самое Крушье, пусть все видят, как он дорогой шагает, и чтоб завтра не толковали, будто прятался он от винтовок Станко-каторжанина и Грли-жандарма. Тщетно я убеждаю: нечего, мол, обращать внимание на болтовню — отскакивает от него, как от дерева. Тогда пригрозил я, что брошу его, а он словно этого дожидался. Уступил я наконец, как водится, и дал клятву, что никогда больше никуда не пойду вместе — зашагали мы по дороге. Легко, дорога под гору идет, не видно нас, и в кустах укрыться можно, а как начала она подниматься по склону, страх меня охватил. Крутизна, красная глина да закатное солнце ее освещает — каждый камешек далеко видно. Открылась проплешинка, яйцо выставь на цель — выстрелом из винтовки разобьешь, цыпленок и не пискнет. Остались, по счастью, три камня, точно какие квадратные бородавки на расстоянии друг от друга — пока один из нас поднимается, второй укрыться может за каменной бородавкой, присесть и подождать, вдруг понадобится на огонь ответить, чтоб хоть не разом погибнуть от залпа.

Эх, на той проплешинке под Крушьем душа у меня ушла в пятки, да и Бранко не по себе было. Лишь на ровном месте перевели мы дух. Рубахи мокрые, точно из воды, — скинули мы их, выжали, повесили на двух ветках проветриться. Ноги у меня не слушаются больше от страха, чем от усталости, раскинул я их как мог подальше, чтоб не воняли. И руки раскинул в стороны, лежу, как поломанный крест, и охотно бы так остался лежать хоть до рассвета. Вокруг тени выросли, дальше растут, над головой небо без облачка, кругом красота. Ничего, что голодный — я всегда голодный, — заснул бы, отдохнул хорошенько, но Бранко не дал. Не успел отдышаться, а уже спрашивает:

— Это мы убежали, что ль?

А я с ехидцей ему отвечаю:

— Нет, отступили перед натиском превосходящих сил противника.

— Это ты уперся, чтоб бежать.

— Теперь неважно, кто уперся, потому что в песне мы будем вместе:

Плеча прыгнул и бежать пустился,

Пока ровный Крушье не увидел…

— И тебе ничего?

— А что? По мне лучше сто раз бежать, чем один раз погибать. Так я думаю и на том останусь стоять перед любым судом.

— Не пройдет у тебя это больше со мною.

— Наверняка знаю, что не пройдет. А хочешь этого избежать — меня в компанию не бери!

Он умолк, замолчал и я. Воробьи стали устраиваться на дубе над моей головой — такие мы тихонькие, будто нас и нету вовсе. Двадцать таких дубов вокруг, есть и большие, а воробьи почему-то именно этот выбрали — суетятся около каждой божьей веточки, толкаются, кружат, спорят, точь-в-точь как наши о границе или по поводу какого-нибудь высказывания Маркса… Я думал, что под этот гомон Бранко уснул, а он опять подает голос:

— А не может ли Митар передумать после всего?

— Не уверен, не любит он передумывать и менять свое слово.

— А увидит, что письмами с ним шутку сыграли?..

— Не станет он об этом даже вспоминать.

— Верно, не станет. Он из тех упрямцев, что живыми не отдадут то, во что вцепились. А мне-то казалось, будто у него есть мозги в башке.

— Он и теперь думает, что есть.

— Хоть бы получил от них чего… Немного власти б ему дали или что поценнее, чтоб мог другим помочь — построить что-нибудь здесь, мост там или дорогу или хотя б цистерну установить для воды в юрах, чтоб не подыхали от жажды скотина и пастухи. Но так, просто… Что он эдак-то? Командир без армии, пирог без масла.

— Разве б ему больше дали, приди он к нам?

— Он ведь только титул получил.

— Лучше что-то, чем ничего.

Осерчал Бранко и поднял голову:

— Ты нас с ними не ровняй, мы — другое! Не люблю я, когда меня с ними меряют так на эдак, они — известное дело — предатели и обыкновенные продажные души!.. Верно, мы чинов не делим. Как их делить, когда их и для себя нету. И денег нету, не ради денег мы сюда пришли. Мы людей на это не ловим — это была бы покупка и обида для человека. Но у нас есть иное, дали б мы ему нечто другое.

— Что же?

— Ну, например, чистую совесть и еще, скажем, убеждения…

— Ты считаешь, это важно?

— А как же, что такое человек без убеждений?

— Но они этого не знают и живут себе, и все идет, как идет. А что до наших убеждений, так они нам из-за них не завидуют, хотя для нас это счастье большое. Они думают, будто мы такие им назло, и не желают наши убеждения воспринимать.

— Чего это ты тут мне мелешь? — У Бранко даже голос сорвался. — Я тебе покажу за эту твою чертову болтовню!

Швырнул я ему рубаху с ветки, чтоб руки занять, пока ярость пройдет, и на всякий случай укрылся за деревом. Оделся, улыбнулся ему, чтоб он понял, что то была шутка, и пустил его идти первым. Крушье впереди краснеет от заката. Кроваво-красно блестят кое-где окна, и над двумя-тремя крышами дым вьется — вроде сплошь пожары или кузни без мехов и кузнечного перезвона. Звенят только собачьи цепи, и лай нас встречает, не сильный, разорванный, сомневающийся, — почудилось мне, это людская злоба с подозрениями и недоверием за долгую совместную жизнь перешла в собак. Мужиков нету, женщин не видно, даже детей — все по домам заперлись, чуть собаки о нас оповестили; а может, и раньше, потому что есть у них какой-то инстинкт, которым они нас заранее чуют. Одни попрятались, потому что втайне сторонники наши и хотели бы, чтоб эта тайна осталась неведомой до самой нашей полной победы; другие, напротив, не желают нас видеть, ибо ненавидят, а поскольку всякое случиться может и неизвестно, что впереди, не хотели б эту свою ненависть проявлять до нашего полнейшего поражения. Остался только Лексо Косматый — стоит у своего порога и ни с места. Должно, двери у него заперты и некуда ему бежать. Стоит себе, ждет, моргает, даже легонько так усмехается — хочет чего-то. Только я собрался сказать Бранко, чтоб он остерегался западней, которые нас тут ожидают, как Лексо на глазах стал тоньше и затянул:

— Ты ли это, Бранкулин, карабин, имя славное!.. Добро пожаловать!

Меня он не замечает, только того, кого опасается. Я не упрекаю его, не он один такой — глаза ослепило и не видит ничего. Все таковы, я к этому привык, мне и в голову не приходит волноваться. Да и причин нету волноваться — не настолько я влюблен в славу и не дано мне наслаждаться тем, что кому-то я внушаю страх.

— Я полагаю, я самый и есть, — отвечает Бранно Косматому Лексо. — А ты, ты-то как живешь?

— Да вот кое-как кручусь по дому и вокруг очага. Чистая у нас покудова совесть, да только невдомек мне, ей-богу, сколько мы еще выдержим это поганое злое время с его лиходействами повсеместными.

— Перемелется, — говорит Бралко. — Какие тебе лиходейства, какие поганости, вывернешься, всех переживешь. Чего не избежать, то не тяжко.

— Вот и я говорю. Человек терпит только то, что может вытерпеть. А ежели не может — тут ему и крышка, а тогда и вовсе терпеть не приходится.

— Как твои мельницы, валялки, прядилки, Монте-Карло и прочее?

Это Бранко осведомляется о дочерях Лексо и компании, что возле них собирается по ночам, а то и белым днем, но Косматый и бровью не повел. Мимо ушей пропустил, будто не понял, и спокойным тоном отвечает:

— Все ладно, пока здоровье есть, а будет и лучше — так говорят и с той и с этой стороны. Когда в чем-нибудь обе противоположные партии совпадают, а такое редко случается, — значит, тому и быть. Одна партия может и ошибиться или на свою сторону склонять, но чтоб обе в одном деле ошиблись — слишком жирно будет. Рад был бы я, если бы вы ко мне завернули, никогда не заглядывали — поставим отличную кашу да и горло найдется чем промочить!

— Времени нет, — заторопился я, — ждут нас…

— А картошечки не найдется? — спросил Бранко.

— Все найдется, чего гости пожелают, — ответил Лексо.

— Тогда заглянем, — сказал Бранко и толкнул меня лопатой своей ладони.

— Не стал бы я сюда заходить, — возразил я.

— Давай, давай, успеем, — и опять толкает меня перед собой.

Только трех его дочерей, да и то не из самых знаменитых, застали мы дома. Остальные куда-то разошлись, а вместо них высыпала детвора — тех двух, замужних, у которых мужья где-то или за колючей проволокой, или под землей. Как соберутся они вместе, дочки его, шестеро их или семеро, разных возрастов и на разные вкусы — потому дом столь притягателен для бездельников из Котурачи да со всей округи. Приходят сюда, чтобы взгляд насытить, а то в темноте за что-нибудь подержаться или хотя бы похвастать этим, перекинуться в карты и побахвалиться ножами, пошуметь, во хмелю затянуть песню до рассвета, словом, добиться, чтоб и о тебе молва пошла. Лексо обязан снабжать всех ракией и готовить закусь — таким образом, ему тоже кое-что перепадает, а для него это не лишнее, кормит ведь человек, помимо своей, две чужие семьи. И все это принадлежит одной партии — корчма и дом, корчмарка и дед, прислуга и дочки, гости и кавалеры, — и все могло жить в согласии, пока считалось, что та партия надежно «держит банк», то есть власть в руках; но с тех пор, как выяснилось, что у другой партии тоже есть свои загады и бригады, поколебался Лексо Косматый и задумал установить и с другой стороной связь, при случае сгодится. Я по усам его, по тому, как они подрагивают, понял, он и прежде ловил наших и самой судьбою предопределено нам быть у него первыми гостями от другой стороны.

— Машан здесь? — спрашиваю.

— Нету, — угрюмо ответил он. — Зачем тебе Машан?

— Дружба у нас с ним большая.

— Ишь ты, не знал я.

— Ясное дело, как кошка с собакой. Наверняка где-нибудь на службе.

— Видали его наверху в горах, там у него и скот и жена.

Я так и думал: не хватило бы у Лексо храбрости пригласить нас в дом, если б Машан был где-нибудь поблизости. Родные братья они, давно разделились, а живут под одной крышей и переступают через один порог. Жены у них грызутся, перешло это на кур и на коров, на всю живность — все у них цапаются, лаются и смотрят друг на друга исподлобья, трех дней в году не наберется, чтоб прошли без ссоры. Машан помоложе и покрепче силой, потому Лексо приходится прибегать к хитрости, а то и пускать в ход свои связи с властями. Однако в последнее время Машан и тут его обскакал: умеет и он подкатиться, чуть унюхает нужного человечка, — такое, видно, с годами приходит само по себе.

Одна из девушек раздула огонь и подбросила сухих веток, другая принесла котел с водой и повесила его на цепь над очагом. Третья сверкнула улыбкой и бутылью ракии на подносе, украшенном гирляндой из веток с городским пейзажем посредине. Рядом с бутылью — стопки, причем каждому своя, как в корчме и у культурных людей водится, не то чтоб всем пить из одного стакана, по-деревенски. Захмелел я от запаха ракии, еще сильнее пахнут девичьи волосы — пожалел, что не родился прожигателем жизни, тогда можно было б к Лексо почаще заглядывать. Лексо добавил к своему угощенью здравицу, полную охапку добрых пожеланий, на что Бранко ответствовал ему разъяснением договоренности между Черчиллем и Сталиным. Все покатилось гладко и в духе дружбы; так бы оно и продолжалось, если б внезапно, точно острое дыхание мороза, не появился Машан. Он не остановился у порога — вслушаться, понять, кто в доме, привык к шуму, к болтовне и крику, проходил сквозь них без лишних слов в свою часть дома. Сейчас вошел, глянул, глазам своим не поверил, побледнел и шагнул мимо не здороваясь.

— Доброго здоровья тебе, Машанага! — остановил его Бранко приветствием.

— Не хочу с вами говорить, — отрезал Машан.

— Ты смотри-ка!.. А почему же?

— Я — одно, вы — другое, — объяснил тот.

— Слава богу и всем святым, по чьей воле мы не одно и то же. Очень бы все перепуталось и даже стало бы невыносимо, будь мы одно и то же. А хуже всего, что не знал бы, куда какую голову поместить.

Машан провел рукой от затылка к шее и сказал:

— Злой я на вас, потому и говорить не хочу.

— Злобу лучше было б тебе оставить у порога, — ответил Бранко и нахмурился. — Но раз уж ты ее сюда принес, давай поглядим на нее!.. До сих пор мы тебе никакого ущерба не причинили. А могли бы и надо было б, причин у нас хватает. Или думаешь, будто не посмели?

— Злой я на твоего отца.

— На старого человека, да к тому ж и калеку?

— Язвить он умеет как самый здоровый.

— Чудное дело! Чем же тебя уязвил старый Кривач, Кривалия?

— Он мне на кладбище сказал: Привет, господин Машан. И так громко, на людях — все слыхали.

— Что слыхали? — удивился Бранко.

— Как он меня назвал господином.

— Ну какое это оскорбление, — сказал Бранко. — Некоторые даже любят, чтоб их так называли, и злятся, глядеть на тебя не хотят, если им этого не скажешь.

— То другое дело, — говорит Машан. — Понимаю я, куда он целил. Хочет меня тем упрекнуть, что я жалованье принимаю от итальянцев — тогда ведь еще платили постоянным четникам. Эх, будь я единственным, кто получал деньги, — наверняка б не стал брать, от срама бы не стал. А раз так — почему именно я должен быть таким героем, чтоб протянутые денежки отталкивать, раз от них не отказывались капитаны, и майоры, и седые полковники, инспекторы, директоры и прочие? Мне эти денежки были понужнее, чем им. Да и как не быть нужней, если у меня такое впервой в жизни, а они отсыпали денег от этого государства, прямо из кассы — по двадцать лет совали себе в карманы, и все им оказывалось мало. И никогда им досыта не будет, потому что они как драконы жадные…

— Оттого тебя Кривач и назвал господином, что ты к господам, к этим драконам, примешался.

— Я сам знаю, куда я примешался, и не тебе мне это объяснять.

— Разве легче было бы, если б тебя, например, назвали продажным?

— Конечно, легче!

— Почему?

— Потому что его тут же взяли б за шкирку и получил бы он по физии, чтобы все видели. И не обошлось бы без каталажки, а, может, Италию довелось бы увидеть — как ее увидели многие, что куда меньше сказали.

Он миновал очаг, вошел в свою часть дома и захлопнул за собой тяжелую дверь из буковых досок. Жалеть не приходилось, что он закрыл ее, потому что все одно напрасно было с ним разговаривать. Я посмотрел на Бранко, он закрыл глаза. Утром он прожужжал мне уши, утверждая, что в душе у Митара, как и у любого черногорца, спит человек. Нужно его только растормошить, и человек этот проснется — достоинство, гордость, легко укорять героя… Что ж ты сейчас этого не растормошишь, спрашиваю его взглядом; он отличнейшим образом понимает, о чем я его спрашиваю, и опускает, прячет глаза. Хоть сам видит: человек спит не в каждом. Если он и был когда, этот человек, гордый и храбрый, то, с одной стороны, нищета, с другой — чужой пример превратили его в животное, причем в то самое прожорливое животное, и напрасно трясти его и тормошить, здесь и землетрясение не поможет — чего нет, того тормошением не создашь.

Обернулся я — нету Лексо. Вгляделся получше — здесь он, но совсем другой. Перебрался со стула на вьючное седло к очагу. Стульев и треногих табуреток хватает на десятерых и больше, но он почему-то выбрал это седло и это местечко возле очага, поближе к двери, которое незваному гостю предназначено. Скуксился и уменьшился и в дугу согнулся — точно его за руку в краже поймали. Испуганный и жалкий, скрючился, побледнел, кончики усов повисли, трясутся и словно от чего-то промокли, и рука дрожит, которой несет уголек, чтоб зажечь неловко скрученную цигарку.

— Ты, Лексо, видать, совсем больной, — говорю.

Он кивнул.

— Да. Желудок доконает меня, — едва выдавил.

— Давно болит?

— Нет, а сейчас вдруг схватило. Как ножом режет.

— Это у тебя страх перед тюрьмой.

— То-то и есть, — признается. — Такое легко может со мною случиться.

— И в Италию угодишь, — усмехнулся я.

— Кой черт его вдруг принес; говорили мне, в горах он. Обманули, пропади они пропадом!

— Не так уж страшна Италия, там тоже люди живут!

— Жить-то живут — только мне там не жить!

— Там ты по крайней мере с людьми будешь.

— Чего мне люди! Знаю я, что такое лагерь и что такое люди, когда они голодные в лагере. Бывал я в Венгрии с людьми, в ту войну, когда люди получше были, а я помоложе и посильнее, — и то едва голову унес. А теперь, если туда попаду, не унести.

Солнце зашло, и заря погасла — следа не осталось. Из закутков выползает тьма и вместе с нею усиливается собачий лай. Кажется мне, будто и село не такое пустынное, как было, и лай иной, чем прежде: что-то его вызывает и что-то за ним кроется, смешанное с чем-то ненатуральным — вроде бы все от людей исходит и какие-то человеческие договоры зашифрованы и в лае передаются. Не шифр это — пытаюсь я нормально думать, — но игра какая-то; должно быть, ребятишки радуются, что собаку обмануть могут и заставить лаять без передыха. Огонь полыхает, и высокие языки его обнимают котел — вздымаются по очереди посмотреть, что происходит в черной пасти, доверху заполненной испарениями, сквозь которые пробиваются пузырьки кипящей каши, чтобы лопнуть и прижечь то место, к которому прикоснутся. Одна из девушек то и дело подкладывает сухие ветки, другая — подносит ей, очевидно, спешат поскорее от нас избавиться. Третья стоит у дверей и больше не улыбается — сторожит. Пришла хозяйка — та и не притворяется, будто рада нас видеть. Время от времени полоснет острым взглядом своего Лексо; иногда этот взгляд на нем чуть застывает, и чудится, будто она заживо режет его и бросает недорезанным. Покончит она с ним, думаю я, едва нашу спину увидит; но коли после этого он в живых останется — на веки вечные запомнит, как гостей приглашал без ее ведома.

— Божо идет! — прибежал кто-то из ребят.

Мы все услыхали, а они знай повторяют:

— Божо, Божо!.. Божо идет!

— Пусть себе идет, — говорит Бранко.

— Сюда идет, — говорит хозяйка, удивляясь, что он продолжает сидеть.

— Прямо сюда, — добавляет вестник. — Божо и Станко. И Грля и еще кто-то с ними, чужой.

— Слышь, Бранко? — спрашивает Лексо.

— Слышу, ну и что? Они и раньше шли, чего нам сделалось?

— Тогда, выходит, не будет ужина, — сказал Лексо. — Лучше вам уйти.

— Будет ужин, — ответил Бранко. — И я без ужина не уйду!

— Как не уйдешь, — разинула рот хозяйка, — иль не знаешь, какие они?

— Какие есть, такие есть — поглядим, увидим.

— А ведь погибать придется, — сказал Лексо, от удивления вытягивая шею.

— Это все ты замесил, чтоб тебе сгинуть! — крикнула ему жена. — Не мог затаиться да промолчать, как другие, пусть бы шли своей дорогой, важным хочешь казаться, гостей зовешь, первых попавших, неведомо кого, не зная, где у них дом и какая к ним дорога туда ведет. Мало тебе было людских пересудов, нет, надо было довести, чтоб у меня в доме погибали, и хоть бы за что дельное, а то за котел каши!

— Погибают и за меньшее, — сказал Бранко. — За ничто может человек погибнуть.

— Может и за ничто, — поспешил я ему на подмогу, потому что в самом деле позор был бы, если б нас выставили без ужина. — Там, где есть лишние, там погибают, — пустился я в рассуждения, ободряя себя, — а сейчас лишних везде хватает.

— Я к тебе не силком пришел, — говорит Бранко. — Ты сам меня позвал и теперь держи слово, а не выкручивайся.

— Куда мне детей девать? — спрашивает хозяйка.

— Куда хочешь, — говорит Бранко.

— Значит, выгонять их из дома? — спрашивает она.

— Твое дело, — говорит Бранко. — Мне дети не мешают.

Уперся он, а когда упрется, не сдвинуть его с места и двум парам волов. Волнуется он, нелегко ему — лицо судорога сводит и нога дрожит. Винтовку положил на колени, дулом к двери, чтоб наготове была. Руку держит на спусковом крючке, чтоб не терять время потом, когда потребуется, на его поиски. И кажется, будто только эта рука у нею и спокойна, все остальное трясется и колышется вверх-вниз, ходуном ходит, мучаясь в поисках лучшею положения. Спиной к стене прислонился, пятками уперся в каменный порожек, успокаивается, смотрит и ждет. Краешком глаза на меня поглядел — готов ли — и говорит:

— Если у них винтовки будут в руках…

Жду я, чтоб он закончил, а он ничего — позабыл, что хотел сказать.

— Что, если у них винтовки в руках?..

Он к чему-то прислушивается, то ли к лаю, то ли к шагам приближающимся — не слышит меня и не отвечает. Я опять спрашиваю:

— Что, если у них винтовки в руках?

Я сам знаю что к чему, и нечего тут дурака валять, нечего выдумывать — стреляй, пока жив, а там не позор и перестать…

— Если в руках, — произнес он и не поглядел на меня, — тогда ждать нечего.

— Значит, сразу стрелять?

— Сразу, прежде чем они.

Некоторые вещи, когда они ясны и обнажены, становятся очень неприятными, даже отвратительными. Так и это предстоящее столкновение, когда очевидно, что нет выбора и что надо биться. Страх остался неприкрытым, он продолжает и дальше менять свой облик и подбрасывает мне подлые вопросы: что скажут о нас потом и что мне лично от того, уберу ли я Станко, если меня самого уберут другие… Холодно мне и тесно стало от этой ясности, и захотелось проклясть этот ужин и кинуться от Крушья, сколько унесут ноги. Что тебе честь и гордость, спрашиваю себя, что тебе все эти предрассудки, которые запрещают поступить так, как ты хочешь?.. И сам себе отвечаю: выдумки это народных певцов, подобно вилам и ведьмам; не существуют они на белом свете, так же как вампиры и ведьмы, и далеки от разума, как упрямство. Почему же я их раб, если так, почему не смоюсь отсюда, пока еще можно? Будут над нами смеяться, если убежим, это верно, и довольно пакостно это было бы… Пакостно было бы, но подумай сам: живые могут еще выиграть проигранные битвы, а мертвые ведь наверняка теряют и то немногое, что с таким трудом приобрели…

Девушки встали у единственного окошка сзади — поднимают детей и одного за другим подсаживают и передают кому-то снаружи. Ребятишки молчат — должно быть, привыкли к такому из-за частых карточных расчетов и выходок кавалеров, ревнивых и разных. Вскоре и девушки исчезли тем же манером. Лексо стоит возле очага и крестится на цепи — кажется ему, будто они связывают с небом, раз свисают сверху, со свода над очагом. Жена его то порывается уйти, убежать, то замирает у двери и несильно бьет себя кулаками по голове и тощей груди. Лай прекратился, даже и тот, не собачий. Все стихло — потому и слышны шаги по дороге, остановились, засмеялся Станко, нарочито громко и с вызовом. Бранко посмотрел на меня, словно говоря: вот так они и станут смеяться!.. А те, что со Станко, и не смеются и не торопятся. Не удивительно, что не торопятся — я бы тоже не стал спешить, окажись я каким-либо случаем на их месте. Они, видно, знают, где мы, и дают нам время подумать и убежать. Девушки позабыли закрыть окошко, в него поддувает свежий ветерок, точно призыв из ущелья: «Ну, давайте, чего ждать! Не для того живете на белом свете, чтобы погибать из-за кукурузной каши во имя будущих поколений, которые о вас и вспомнить не вспомнят и за помин души вашей даже не почешутся…»

У самых дверей закашлял Божо. Это нам последнее предупреждение. Перебросил одну свою длинную ногу через порог, следом за нею внес и другую. Винтовка у него на плече. Не рассчитывал нас здесь увидеть, не предупредили его, что мы ждем, — чуть вздрогнул, увидев нас, освещенных пламенем очага. Удержался, чтоб не попятиться, только брови поднял; замедлил шаг, остановился и хмуро сказал:

— Добрый вечер!

Бранко один ответил ему, хмуро, как и он, словно эхо:

— Добрый вечер!

— Это вы здесь? — поинтересовался Божо.

— Да, мы.

Из-за спины Божо выскочил Станко и удивился, увидев винтовки. Сунулся к очагу, наступил на головешку, котел на цепях покачнулся. Станко перепрыгнул через рассыпавшиеся уголья и устремился на половину Машана. Божо не спеша последовал за ним, толкнул дверь перед собой и произнес:

— Да у вас тут темень.

Машан распахнул дверь и подпер ее чем-то, чтоб оставалась открытой.

— Нету лампы, — сказал он нам ли, им, или кому-то на чердаке, только не Лексо — с ним он не разговаривает.

— Да была ж у вас лампа, — сказала хозяйка, — даже новая.

— Жена в горы унесла.

— Она всегда уносит все, что ей нужно.

— Пусть дверь останется открытой, — сказал Божо, — убытка вам от этого не будет, а нам от огня посветлей.

— Убытка не будет, — помягчела хозяйка, — нет тут убытка, да только…

Может быть, Машан и не выдумал, будто жена унесла лампу. Но если зачем и выдумал — не знаю, чего он этим добился: они во тьме, мы в полутьме, разделяет нас освещенное огнем пространство, сквозь которое мы друг друга не видим и лишь угадываем, кто где сидит.

Последний из этой троицы, жандарм Грля, появился с запозданием. Его, видно, послали в засаду под окно; убедившись, что его ожидания напрасны, пришел и он. Выходя из мрака, с расширенными зрачками, на миг зажмурился, чтобы привыкнуть к свету. Так и шагнул к нам, собираясь присесть между нами, показалось ему, будто мы двое — это Божо и Станко.

Что-то в темноте принял за стул, нацелился свалиться на него — и замер, пораженный тем, что вместо своих спутников увидел совсем иных людей. Дрогнул и разинул рот — беспомощный перед таким чудом. Нижняя губа отвисла, верхняя задрожала — вот-вот заплачет. Глядит молча, спросить боится, а в глазах растет сомнение в том, что он видит и чего вовсе не видит.

— Туда, вон туда, — направил его Бранко, показывая стволом винтовки.

Но он все сомневается и стоит в смущении.

— Там твоя компания, — объяснил я ему.

— Сюда, Грля, здесь мы, — позвал Божо из-за завесы огня.

— Сюда, кривой чурбан, — рассердился Станко.

Грля пялил глаза и удивлялся, откуда идут знакомые голоса, потому что за кустом света видел только закопченную стену без выхода. И лишь после того, как Станко еще раз чертыхнулся, направился к этой стене с недоверием, боязливо и медленно, как человек, который убежден, что люди обманывают его и только и думают, как бы устроить ему пакость. Наконец он разглядел в стене дверь и с улыбкой дурачка, на которого неожиданно свалилось счастье, нырнул во тьму. Его вторжение вызвало там волну злобных упреков, брани и ругательств. Не все у них ладно, что-то не так — спорят Машан и Станко, Станко шипит:

— Прутья… решетки… Меня… тюрьма…

— У них там решетки на окнах? — спросил Бранко у Лексо.

— Я не знаю, — начал заикаться тот. — Не вмешиваюсь я в его дела.

Тогда Бранко обратился к хозяйке:

— У Машана есть решетки на окне?

— Есть, есть, как не быть. На обоих, — ответила та. — Боится его барыня, как бы у нее богатство не уперли.

— Поэтому они как в тюрьме, — сказал Бранко.

— Верно, снаружи глянешь — тюрьма и есть.

Вернулись две девушки, чтобы изблизи увидеть, что произошло и почему нет стрельбы. Смотрят, улыбаются, взялись за работу. Одна сняла котел с цепей, другая принесла горшок, каши отлить. Хозяйка с ворчанием принялась искать толкушку на полке. Той не оказалось на месте, где она должна быть, не нашли ее и там, где она быть не должна: как назло нету ее нигде, причем именно в то время, когда им охота поскорее спровадить немилых гостей. Суетятся, переругиваются, мечутся туда-сюда с головешками, чтоб посветлей было, и упрекают друг друга:

— В этом сумасшедшем доме никогда ничего не найдешь!

— Да и как найти, если каждый делает что захочет!

— Не иначе в другую деревню отдали!

— Или в огонь бросили, есть у нас любители такого дела!

— Наверняка ее барыня в горы с собой унесла — она все уносит, что на глаза попадет.

— Да не в горы, какие горы! Вчера ребята во дворе ею играли.

— Чтоб черти им по пузу играли!

— Чтоб тебе черти пасть захлопнули, сглазишь, не приведи господь!

— Никому не ведомо, какие черти здесь водятся!

— Не орите, не позорьтесь перед людьми!

— Ну ты, умница, не учи других! Сама воду мутишь, а сухой хочешь выйти.

И вдруг обрадовались: слава богу и всем святым, обнаружили наконец! Соскребли какой-то скребницей с толкушки грязь, потому что оказалась она на дне пустой кадушки для соленья, сполоснули стоялой водой из лохани и вручили хозяину, словно торжественную эстафетную палочку. Он пересел с седла на пол, обложил дощечками котел, чтоб защитить себя от жара, обнял его ступнями, чтоб тот не увернулся, воткнул толкушку посредине облака испарений и, угрюмый и хмурый, принялся толочь и мешать. Мнет картофельные клубни, дробит их, крошит, постанывая от усилии, и сквозь эти его звуки слышно, как в глубине деревни снова лает та же собака.

— Вот видишь, знал я, придет он, — повысил голос Станко.

— Придут, добро пожаловать, — ворчит Божо. — Не придут…

— Если еще появится какая-нибудь погань… — пробормотал Бранно.

— Нужно ли пробуждать в ней человека? — поинтересовался я.

— Нужно — пулей в брюхо. Ждать нечего.

— Нечего, согласен, кончено дело.

— Швыряй в них гранату и сигай в окошко.

— Мне в дверь удобнее.

— Я к двери, негоже, чтоб мы столкнулись на одном пути.

Страх миновал, а печаль зародилась — или это две формы одного явления. Оттого она, что мы расстанемся, думаю я про себя, и больше не увидимся, и друг другу рассказать не сумеем, чем все закончилось. До сих пор все шло нормально, потому что были мы словно одно-единое существо, которое может не поворачиваясь смотреть в обе стороны одновременно и стрелять разом из двух винтовок. Потом нельзя будет смотреть в обе стороны, и сразу — тьма. На мгновение я позавидовал Бранко и вдруг понял, чего стоит слава: его они больше боятся, поэтому четыре их винтовки сперва по нему выпалят, чтоб преградить ему путь к двери. Он не останется раненым ни одного мгновения, не смеют они дать ему время терпеть, может, не будет у него времени даже что-либо почувствовать. Только после него придет мой черед. Этот излишек жизни, который мне достанется и который я должен буду пройти один, стал меня тревожить, точно переход по некоей безбрежной пустыне, в которой легко заблудиться. Сумею ли я и смогу ли в одиночку пройти через нее, не опозорив при этом коммунистов, старых Бердичей, Николу-знаменосца?.. Утешаю себя: это продлится недолго, несколько мгновений, я успею выстрелить раз-другой, а потом все станет ровным, глухим, угасшим — ни пустыня, ни непустыня, просто вовсе ничего. Жалкое это утешение, говорю себе, но что поделаешь, если люди получше до сего дня не придумали… Из раздумий меня вывел Станко:

— Ну, Бердичи, чего замолчали?

— Вас ждем, — ответил Бранко.

— Раз вы все знаете, — насмешливо сказал Станко, — и кто хозяин пира, и на ком черт женится, и кого он в сваты зовет…

— То нас с тобой ему позвать придется, — оборвал его Бранко, — а других как хочет.

— Скажите мне, кто сейчас владеет этим краем, — спросил Станко, — вы или мы?

— Итальянцы, — сказал я, хотя он еще не успел закончить.

— Значит, ты признаешь итальянцев? — попытался он зацепиться.

— Я-то нет, а вот ты в этих делах вместе с властью держишься.

Тот опять спрашивает:

— Почему это они владеют, если их почти не видно?

Бранко в ответ:

— Они тысячу килограммов мяса потребовали, а вы им дали тысячу триста. Вот почему.

— Неверно, — спокойно вмешался Божо, — мясо им дали старейшины деревни. У нас с ними дел нету, они нас не спрашивали. С тех пор как немцы прошли и увели с собой Юзбашича и его солдат, нас больше ни о чем не спрашивают. Мы связь с ними не поддерживаем, от них ничего не принимаем — они теперь верят нам ничуть не больше, чем вам.

— Это вы, стало быть, от них откололись, — говорит Бранко.

— Так оно и есть, — говорит Машан.

— А если вас назовут коммунистами?

— Известно, что мы не коммунисты, — говорит Божо и, чтобы не объяснять, откуда это известно, поспешил ретироваться: — А что до того мяса, которое мы отдали, было немало причин отдать.

— Первая та, что итальянцы любят мясо, — заметил я.

— Долг это был с прошлого года, — продолжал Божо, словно не слыша меня, — за ту муку, которую они нам дали, чтобы спасти здешний народ от голодной смерти. Такой долг возвращать надо, а не цыганить и не позориться. И однако, им не все возвращено — они больше дали, чем мы вернули. Будет кому о том спрашивать и в том разбираться, а вот я вас тоже спрошу кое о чем: зачем вы сюда явились?

— Чтоб воду мутить, — сказал я, потому что он на самом деле так думал.

— Я вас всерьез спрашиваю…

— Я тебе всерьез и отвечаю, — говорит Бранко, — пришли мы по доброй воле и разве что немного из озорства.

— Как из озорства?

— А вот так — полегоньку и неспехом, собственными ногами, некому нам поперек дороги встать. А если и встанет — нам здесь все так же принадлежит, как и вам, и даже больше.

— Неужто больше?.. — переспросил Станко. — Откуда же теперь взялось и это «даже больше»?

— Оттуда, что вы свою долю продали и промотали.

— С тобой, значит, по-хорошему нельзя, — заключил Божо, помедлив и тем самым дав возможность для возражения, а затем продолжил: — Ладно тогда, но запомните: другой раз, когда мы вот так встретимся, пусть в церкви, будем стрелять без всяких разговоров.

— Вы б и здесь стреляли, — говорит Бранко, — если б у вас порох не отсырел.

— У нас отсырел? — изумленно воскликнул Божо.

— И у вас, и у нас, — отвечает Бранко.

— Отчего ж это он отсырел? — спрашивает Станко.

— От слез сестер наших, теток, кум, снох, всех их вместе — тех, что не ведают о разделах и распрях и равно оплакивают своих братьев и племянников с одного конца земли до другого. Хватит этих слез, много этой влаги накопилось — немецкие склады промочить впору, не говоря уж о наших бедняках, у которых весь скарб в одной сумке умещается. И от детских слез, Божо, и от слез стариков, от мести — потому что, когда не могут сладить со мной и тобой, мстят слабым. От этого у нас отсырел порох, может, он и вперед влажным был — прежде, чем они рыдать стали. Понимаешь ты меня?

— Понимаю, — встрял Станко. — Я тебя хорошо понимаю!.. Это вы, значит, хотели избежать драки и пробраться к власти тайком, словно ее не желая. Не выйдет это, не дадим мы.

— Если нельзя тайком, — насмешливо сказал Бранко, — то как тогда можно?

— Придется в открытую, — добавил я ему в тон.

— Я бы так не стал, — сказал Божо, вроде бы готовый уступить.

— А как же?

— Вы с винтовками не шляйтесь по деревням, — сказал Станко, — увидят итальянцы, деревня пострадает.

— А почему итальянцам наши винтовки нельзя показывать, а ваши — можно?

Станко что-то злобно пробормотал, и слова его потонули в брани, которая началась между ними. Тем временем девушки поставили софру и два треногих табурета. От неровного пола или оттого, что во время какой-нибудь драки у нее пострадала одна ножка, софра дрогнула и накренилась. Подложили что-то под неверную ножку, софра от этого накренилась и нагнулась в другую сторону. Наконец сообразили, что так было всегда, и оставили пустое занятие. По неведомой причине у девушки дрогнула рука, из миски вылилось больше соуса, чем нужно, — затрещало масло на огне, словно стая жаворонков нырнула в котел. По комнате разнесся запах растопленного сахара и сиропа устоявшегося сока, — медоносных и целебных трав, что излечивают туберкулез, грудные болезни, сердечные и прочие хвори. Девушка принялась мешать — натянулись струны золотые и серебряные, будто некая пряжа, а не кушанье готовится. Перелили эту музыку и пряжу в таз — мертвые бы уста отворились, чтоб вкусить такую амброзию и принять жизненный сок из нее. Миску поставили на софру, рядом положили две ложки — смотрят на нас, смотрим мы на них, молчат они, и мы тоже молчим.

— Ужин подан, — объяснил нам наконец Лексо. — Чего ждете?

— Тебя ждем, — ответил Бранко.

— Почему меня? Это вам.

— Мы когда ужинаем, хозяин всегда с нами ест, — говорит Бранко.

— Боитесь, чтоб не отравили, — заметил Станко.

— Не в том дело, это нищим подают, а с гостями садятся и едят.

— Значит, мне есть, пусть и аппетита у меня нету, — вздохнул Лексо.

— Ты сам нас пригласил, — сказал Бранко, — мы к тебе не напрашивались.

— Он их сам пригласил, — подчеркнул Машан, — устанавливает связь.

Лексо приподнялся ровно настолько, чтоб подтянуть за собою седло. Казалось, будто он прилип к этому седлу, или гадалка не велела ему с ним расставаться, или душа его покинула измученное страхом тело и перешла вниз, в подушку седла, где еще удерживалась слабой надеждой. Он передвинулся вместе с седлом, сел на него, потом снова приподнялся и с широким замахом принялся креститься. Он шептал какие-то молитвы, переходящие одна в другую и бесконечные, и произносил их столь истово, что лицо его кривилось и морщилось, сползая то в одну, то в другую сторону. Еле-еле он успокоился. Повернулся спиной к очагу и к тем, по ту сторону, своей тенью закрывая половину софры. Нам это было выгодно: мы получили нечто, что могло бы хоть на короткое время послужить прикрытием; ненадежное, правда, но какое уж есть. Я поднялся, собираясь пересесть на табурет возле софры, правой рукой держу винтовку за цевье; Станко заметил дюн маневр, видно, этого ожидал и, притворяясь удивленным, воскликнул:

— Во герой: хочет с винтовкой к столу садиться!

— Уж не тебе ль отдать ее на сохраненье? — спросил я.

— Мне не нужно, ты сам ее отложи в сторонку.

— Мне отложить, а ты свою держишь.

— Вы сказали, что у нас порох отсырел. Чего ж боишься, если так?

— У тебя, может, и осталась толика сухого, ты ведь особенный. Тебя чужие муки не мучают, и дела тебе нет до женских слез — ты знаешь только то, что тебе нужно, причем именно сегодня, а не завтра.

— Винтовки мы не отложим, — сказал Бранко. — Вас все равно больше.

— Нас больше, чем ты видишь, — сказал Станко.

— Но меньше, чем ты болтаешь, — отрезал я.

— Охрип ты чего-то, — усмехнулся он, — видно, волка в лесу повстречал.

— Если б от волка, это ничего, а вот от лисицы… только лисица странная — хвост у нее длиннее, чем сама.

— Кто хвоста боится, хуже зайца, — сказал Станко.

— Злая лисица, — подхватил я, — приучили ее к макаронам, а потом вдруг давать перестали, она и взбесилась.

Так пошли мы вперетяг, и достаточно было ложке упасть, чтоб все сразу началось и окончилось. Но тут Машан из своей невидимости, из-за стены, отвлек наше внимание: бормочет что-то, ворчит, еле-еле разобрали мы, что он удивляется и поражается, видя то, чего никогда не видал и о чем слышать не доводилось, — чтоб человек при оружии за столом сидел! Эти подозрения и оскорбления — не переставал он ворчать — обида для очага, для всего дома, семейства и его имени. И он опять захлебнулся бормотаньем, из которого так и не сумел выбраться, — показалось мне, будто он угрожает брату, но уверенности в том у меня нет. Тут и Грля вступил: не бывало такого ни в армии, ни на службе жандармской, где с винтовкой не расстаются, ни в Македонии, на Овчем Поле, где он преследовал противника больше ночью, чем днем, и где убитые не переводились лет десять подряд — даже там нету обычая с винтовкой ужинать, составляют их в сошки, а там уж к столу подходят…

Переглянулись мы с Бранко: что это с ними?.. Они почему-то считают, будто мы наивны как дети и будто общими усилиями можно уговорить нас расстаться с винтовками. Или так, или нету у них ничего иного на выбор…

— Сохранился старый обычай, — начал Божо, — бог знает с каких пор и откуда пришел: нельзя убивать человека во сне или за едой. Даже самого лютого турчина, даже кровавого недруга, которого ты подстерегал годами — следует подождать, пока он проснется или с едою покончит, пока перекрестится после еды, ежели христианин, или руки омоет и вытрет, ежели турок, а затем уж прицеливайся и делай свое дело. А если кто нарушил этот запрет, по незнанию или от ярости сердца, — а такое случалось, — одинаково его презирали с обеих сторон. Не принимали больше в компанию, не признавали за ним геройства. Когда собирались в наезд, в чету там или на грабеж — скрывали от него, чтоб не узнал; а если он узнавал и сам увязывался, отказывались от налета — таким строгим было осуждение. В кровной мести его голову не засчитывали за голову мужчины. Не считалась чистой ею винтовка и не могла принести удачи. Не оставалось ему иного выхода, кроме как отселяться, куда подальше, чтоб молва туда не дошла. Для вас это пустые россказни, вижу я. Настали другие времена, сейчас иначе веретено вертят, но мы старинный обычай покудова соблюдаем и чтим.

— Кто соблюдает, а кто не соблюдает, — говорит Бранко. — Я на это не полагаюсь!..

— Тогда, выходит, Божо не верят, — печально сказал Божо.

— Божо я верю, — попытался утешить его Бранко, — и много больше б ему верил, но что поделаешь, если я некоторым, что рядом с Божо, не верю. И сам Божо им не поверил бы, знай он их получше. Если ты сам их знаешь, вряд ли скажешь, что у их винтовок чистые стволы, а могут ли быть счастливыми винтовки, если стволы у них нечистые?

— М-м, — замычал Божо и отступился.

— Вот так-то, — подытожил Бранко. — Все мы как надо понимаем друг друга.

Станко закашлялся, предвещая приближение неких переломных событий, важность которых понимает только он один. Закашлялся и я, чтобы показать ему, кое-что еще за горой имеется, а не только то, о чем он знает, чтобы и тут не дать его слову оказаться последним. Он мне пригрозил смехом, я ему отвечал той же мерой да еще с добавкой. Лексо на своем седле заверещал тонким пронзительным голосом, словно под гусли:

— Помоги, господи, несчастным сербам, давно друг друга не резали!

— Резали — не резали, — подхватил Машан, — там известно станет!

— О люди, не делайте беду еще горшей, — простонал Лексо.

— Известно станет, кто приглашал коммунистов и пиры им устраивал, — пригрозил Машан.

— Не пугай, знаю я, — ответил Лексо, — ты до самого Берлина звон устроишь.

— Улучил минуту, когда меня дома нету, чтоб задобрить телохранителей Моши Пьяде и на дармовщинку пройти, — говорил Машан. — Давно примечал я, ищешь ты связь с ними, вот и дорвался. Сгодилась бы тебе эта связь, если придет их царство. Да не выйдет, мастер, не позволю я так запросто! Я всегда ненавидел спекулянтов, а если на обе стороны шуруют — тут уж нет ни человека, ни брага, ничего нет, самый обыкновенный нуль, и за такое вот угощение получают бесплатный билет до Бара в те домики, за колючей проволокой.

— Знаю, знаю, — закаркал Лексо, — если нет у тебя кровного врага, твоя же мать тебе его родила.

Голосом, полным желчи и радости, что ему больше не приходится этого скрывать, Машан сказал:

— С этим билетом можно и до Скадара доехать.

— Ясное дело, — ответил Лексо, — главное, чтоб тебе здесь место осталось.

— А можно и в Италию угодить.

— Останется тебе, останется, — расширяйся.

— Только возврата не будет. Оттуда нету. Кто попадет — костям его там лежать.

— Понятно, хоть себя осчастливишь, когда обездолишь моих сироток.

Машан хотел продолжать, Божо приглушенно на него цыкнул. И Станко понизил голос — пытается внушить Машану, что не стоит похваляться связями с итальянцами. Пока они спорили и перешептывались, Бранко пересел на табурет к софре, взял ложку, жестом велел Лексо начинать и после него зачерпнул сам. Это и меня привело в чувство — я уж и позабыл, ради чего здесь, и почему-то даже вообразил, будто ожидание и взаимные уколы должны продолжаться до судного дня. Бранко положил ложку, оперся дулом винтовки на софру и взглядом велел мне приниматься. Так мы и пошли по очереди — один за ложку, другой его охраняет. В этом тоже свой прогресс есть, не так, как в прошлом — пока Колашин у турок был: косец косит на лугу, ружье через плечо, другой в засаде поджидает, чтоб хотя бы за него отомстить; выходит, у нас и без турок есть кого опасаться. Неуклюжее вначале, оборванное, можно сказать, и несоединимое одно с другим обкатывается и упрощается: идет, подстраивает человек себя изнутри, вливает сам в себя основу для решительности, твердости характера, чтоб можно было голову поднять, когда потребуется, а такое требуется у нас часто. И как раз в тот момент, когда я вот так почувствовал, что это за субстанция, придающая блеск и краски взлету наследственного геройства, за который наших предков подчас кое-кто даже хвалил, показалось мне, что у Лексо дрожит ложка в руке.

Вгляделся получше: не только рука у него дрожит, но вовсе это и не Лексо — не тот средних лет мужчина, что был, вдруг стал он жалким стариком с лохмами седых волос. Подрагивают у него уголки губ, и рот вверх-вниз открывается — и от этого кажется, будто он сам себя допрашивает, нашептывая какую-то песнь из коротких строчек, и сам себе подмигивает после каждой строчки. Или такое, или старается справиться с собой, чтоб не заплакать. Посмотрел я ему в глаза: слезы их уже замутили, потушили, в любую секунду могут прорваться воплем или стоном. Отравился он, подумал я про себя. Отравился чем-то до ужина, и не едою. Или по крайней мере не этой, потому что, окажись в каше яд, мы с Бранко валялись бы уже замертво… В деревне опять залаяла собака. Все та же самая, мне кажется, я ее давно знаю, хотя никогда собственными глазами не видел. Готов об заклад биться, грязная собачонка, с желтой шерстью, коротконогая и пузатая — я ненавижу ее и даю себе клятву, если удастся выбраться живым, убью первую желтую собаку, какая попадется на моем пути. А Станко, наоборот, обрадовался, услыхав лай.

— Вот они наконец, — воскликнул, — слава богу и всем святым!

— Вроде они, — недовольно забурчал Машан. — Могли б и поостеречься в самом деле.

— Пусть их, пусть, только б пришли, — ответил Станко, — ух, как я теперь… — Он в нетерпении потирал руки, точно готовясь растереть нас в порошок своими ладонями.

— Как ты их горячо ждешь, — говорит Божо, — а я вот сказал бы, что не они это.

— А кто же?

— Не знаю, кто-то другой. Идут люди по своим делам.

— Ну спорим! Вот, по пять тысячных — деньги Грле!

— Знаю я, Станко, есть у тебя деньги, только не надо все время хвастать.

Вранко толкнул меня ногой под столом:

— Гранаты с ремня отцепил?

— Отцепил, столько-то я понимаю.

— Проверь запалы, чтоб наготове было.

— Врет Станко, нету никого. Ему б хотелось побахвалиться, будто он нас выставил без ужина.

— Ты их проверь — не знаем мы, врет он, нет ли.

— Все готово. Еще чему меня научишь?

— Вот не дают нам ужинать.

— Как не дают, когда ты полмиски опорожнил.

Он глянул и удивился:

— Смотри ты, а я и не заметил.

У Лексо выпала из рук ложка, звякнула по софре и свалилась вниз. Вздрогнули мы, тс и другие, сжимая оружие, нервы и все прочее — чтоб не начать раньше, чем нужно, и чтоб другие не опередили, решив начать. Только Лексо остался недвижим как пень. Не полез за ложкой, не приходит это ему в голову, просто позабыл о ней, нет до нее дела — бормочет, призывая проклятия на чью-то безумную голову и мученически вращая глазами. А лицо словно после драки: покрыто неровными пятнами, где бледное, а где синее. По лбу стекают капельки пота, собираются в ручейки, которые, расширяясь, сливаются воедино и, скатываясь вниз, мерцают, устремляясь через усы и через трещины верхней губы в раскрытую яму рта. Волосы в колтунах и косицах, он ощущает их как нечто чуждое, давящее. Пытается левой рукой их убрать, и, видно, при этом его что-то изнутри обжигает или кусает — стремительно прячет руку под мышку и, крестясь правой рукой, шепчет, кровожадно скаля зубы. Бранко уставился на него, почувствовав, как в нем закипает нечто, готовое вот-вот перехлестнуть через край.

— Опять у тебя болит? — спрашивает его.

— Это похуже, чем болит.

— Как похуже?

— Этого терпеть нельзя.

— Все терпеть можно, когда приходится, — сказал Бранко. — Пройдет.

— Пройдет?.. Да навряд ли! Видишь, он готовится меня оседлать.

У Бранко рука чуть сама по себе не поднялась перекреститься:

— Кто готовится оседлать?

— Тот, вон тот, знаю я его!.. Вы о нем ничего не знаете, хотя думаете, будто знаете все. Ни воевода, никто не знает, какую муку мученическую я испытываю и борьбу веду. Узда у него, он подкрадывается со спины, чтоб через голову мне ее набросить. Мало оседлать, потому что я его скину, а вот будет узда — сможет он меня вести куда хочет. Сперва поведет меня на чердак, знаю я его хитрости и уловки, чтоб я с чердака бил вниз — будь что будет: убью брата своего, позор мне и мука; а не убью, так он меня сразит. — И опять он начал дергаться, закидывая руку за голову: — Видишь, как остервенел, не могу защититься.

— Не вижу я, — сказал Бранко, — нет тут никого.

— Конечно, где тебе видеть, не позволяет он себя видеть.

— Да кто он-то?

— Тот самый, известно кто. Я-то хорошо его знаю, чтоб ему пусто было — это все он затеял.

— Машан, что ли?

— Машана он наслал, и вас, и их. Вам всем его не видно, а я могу его различить, когда враз зажмурюсь: вон он одной ногой оперся на луку седла и скалится — ждет, когда начнется парад.

— Что здесь за парад должен начаться?

— Ждут только главного знака. Все настороже, нос выставили, уши подняли, чтоб упредить друг друга, а не видят, что это у них способ обогнать самих себя. Может, и видят, а не могут ничего — некуда назад!

— Это тебя малярия бьет, — сказал Бранко.

— Он еще не схватил меня, отбиваюсь я, а сил боле нету.

Бранко посмотрел на меня.

— С головой у него беда, — говорит.

— Это у меня беда? — с печальной укоризной спросил Лексо.

— В голове что-то, — попытался смягчить Бранко, — не все так, как нужно.

— А у кого как нужно? Ни у кого, — сказал Лексо раздумчиво и собранно, и я понял, что все предшествовавшее было шуткой. — А в голове у меня не беда, а излишек. И у тебя излишек в голове, и у тех, что пришли. Да и как не быть излишку, чтоб голову от него разнесло, когда все норовят друг друга уму-разуму научить? Вот так-то, чего удивляешься? Набежали с разных сторон, должно быть, подгоняли их великий бог Саваоф, что на небе, и святой Иоанн, и святой Петр, святые Илья и Пантелей, и святой великомученик Стефан, и великие святые архангелы Михаил и Гавриил, и все круги небесные с тридцатью тремя святителями. Одни — с одной стороны, другие — с другой: круши, налетай, убивай, лупи, отнимай, забирай, пока у жеребца причиндалы его не отвалятся. А жеребец, известное дело, — народ это. Народ сербский и французский, семьдесят семь других народов, только немцы не народ, а сплошь армия. Так их Гитлер устроил, что чуть кто из пеленок выглянет, знает, где для него винтовка, и сразу берется убивать заложников и всех кого ни попадя. Поэтому их любой боится и на их сторону склоняется, и хотя бы человеком был, жалеть бы не пришлось, а то все поганые бездельники, что с той, что с другой стороны, мотыги побросали, взялись друг друга гонять. Один уступать не хочет, только б ножку подставить другому; норов не позволяет уступить — лицом почернеет, чуть не по его воле будет, точно и вера его в воду, в землю уйдет и исчезнет, если не по его пойдет. Не желает, не хочет, чего уступать, когда ему ни до кого дела нет? Когда он на других переложил то, что болит и отчего кожу печет, — пусть другие мучаются со скотиной, с пахотой, и чтоб удобрить и приправу какую купить — капусту, там, фасоль, ячмень, или смолоть, — дети, бабы, батраки, старые люди, есть они, пусть мокнут и тянут, как клячи, а он только знай вышагивает на парадах и монетами позвякивает, винтовку носит, трубу эту поганую из железа на плече, и ствол вниз, тот, что для баб; и колет и славу собирает от села до села, — святые Илья и Пантелей, помогите мне и защитите меня от такой напасти, что умножилась и кругом все заполонила!.. Легко так, господин мой и юноша юный — я бы тоже так сумел…

— Что бы ты сумел? — спросил его Бранко.

— Вот то самое, такие дела, — сказал Лексо.

— Много ты тут дел намельчил, не знаю, сумел бы.

— Винтовку на плечи, усы навострил и бегом.

— Это тоже не просто, — сказал Бранко.

— Ну, куда как трудно, острие кверху, острие книзу, и бородищу вперед, или там звезду пятиконечную, или еще какое иное чудо на шапку поставить, а все прочее стоймя стоит, и тут обедай задарма, там ужинай без затрат, бабу прижми, отбери у того, кто защититься не горазд, что тебе за дело, у кого что болит и кто чего боится! Одни талдычат, будто они за справедливость, точно им от деда остался такой завет, чтобы как раз им дарить миру эту справедливость. А те, другие, будто для спасения народа — о спасите меня, божьи угодники, и ты, преблагая богородица, и ты, святой Илья, святой Юлий, святая Параскева Пятница, если можете, спасите меня от незваных моих спасителей и самозваных делителей справедливости, которые сперва себе намелют, а остальным, которые не геройствуют, а пыжатся, и тянут, и бьют, и катятся вниз-вверх, туда-сюда, будет не будет, и все это моей и моего ближнего разнесчастной головушке, которая должна все терпеть, коль не может себя защитить и некуда ей податься, кроме как в лес или за колючую проволоку…

— Кой черт тебя заставил звать нас на ужин? — взорвался Бранко, бросая ложку.

— Тс, не поминай его, — испуганно прошептал Лексо. — Один из них заставил, не знаю какой.

— Ты б молчал, как другие, прошли мы — и вся недолга!

— Не позволил он мне молчать, не для того вывел из дома, чтоб молчать.

— Вывел? — удивился Бранко.

— Выманил, потому что он тогда перед домом был.

— Был бы он там, я б его увидел, — сказал Бранко, — выдумываешь ты что-то.

— Его видят только те, чей глаз привык к его обличью, а таких здесь мало. Он и одет так, что его не видно, снаряжен так, что недоступен людскому глазу. Изобрел все и притворяется вещью — кучей хлама, ненужного сору: будто из коры дерева, будто из тыквы, сплошь заплаты да лоскутья, все в клочьях. И не вместе, а растягивается в стороны.

— Что растягивается?

— То чулок, то рукав на локте. Так он и передвигается, вытягивая одно и целиком переселяясь в ту сторону. Перетекает в трубку, что вперед вытянул, навроде у него вода внутри. Так оно и есть, только вода та черная.

Бранко посмотрел на меня.

— Ты чего понимаешь?

— Отчего нет? Все ясно.

— Сбрендил?

— Почему сбрендил? — это я чтоб его подначить.

— Ну, тогда я сбрендил, — вспыхнул Бранко.

— И заплата на заплате, — добавил Лексо.

— Значит, тебя нищий выманил.

— Никакой не нищий, — возразил Лексо, — а вовсе тот, чье имя не называют. И лучше, что не называют, потому что оно неведомо. И мы неверно думаем, будто там все, как кому угодно. Нет же, ей-богу: там тоже шли бои, как у нас. Были у них призраки, что за справедливость, и другие, что только утверждали, будто за справедливость, и бились око за око, потому страх в них остался — и еще какой. И тогда они закон приняли, а те, другие, стали искать дырку в законе, а поскольку за все полагается наказание — стоять у котла, при дегте и возле тех, что мучаются, и когда непрерывный рев кругом, — перешло у них в привычку выдумывать другие имена, и неизвестно, кто что спроворить может, а нельзя его обвинить, потому как, чье имя помянешь, всегда найдет себе отговорку. Так вот и достигли они не то чтоб полной справедливости, а того, что не стало жалоб и суду нечего делать. Нету их, потому что кто же настолько спятил, чтоб жаловаться, если неизвестно на кого, только напрасно он пенять станет, и попусту пропадет его такса…

— Странно что-то, — сказал Бранко.

— Это только кажется странным, потому что верно придумано. Ну вот, например, ты — такой герой и к тому ж грамотный, — знаешь ли ты, кто из непомянутых вас обоих заставил сегодня подняться и сюда привел? И почему он именно сегодняшний день избрал, а не вчерашний или позавчерашний! Или брата-небрата моего Машана, у которого нету иных дел, разве что придумывать, как бы меня прогнать с отцовского надела, какой из них заставил его сперва уйти в горы, а тут и вернуться? И не просто вернуться, этого ему мало было б для его умысла, — не нашел бы он у меня гостей в доме, не было бы свидетелей и очевидцев. Поэтому они так устроили — не один, — будто Машана видели, как он поднимался в гору. Видели и видели, и это не имело бы последствий, но мастер схватил их, должно быть, за космы схватил, оседлал и взнуздал, чтоб они не пошли каким иным путем, по своим делам, а подстегнул их и прямо ко мне привел, чтоб сказали они мне: «Можешь сегодня отдохнуть, нету Машана, чтоб за тобой следить, ушел он в горы, женушку свою поутюжить и погладить — плотью ее утешить…»

Голос у него хриплый, изменчивый — захохочет внезапно и беспричинно, а то вдруг опускается до шепота. Все умолкли — и хозяйка и девушки. Заметили, как и мы, что-то случилось, рухнуло, и рушится, и гибнет дальше, только никому еще не ясно, что сделать-то. Молчат те, по ту сторону, на Машановой половине, и кажется, будто их вовсе здесь нету. Испугался я даже, как бы они ненароком не выбрались сквозь решетки окна, на чердак поднялись по крыше — поджидают нас во мраке перед домом… Такова жизнь, играет с нами; повеселел я, услыхав голос Станко:

— Это им Лексо проповедь читает, чтоб платы с них не брать за свою похлебку.

— Что-то он частенько меня поминает, — сказал Машан.

— Не иначе, к звездам тебя приковывает, — усмехнулся Станко.

— Ковать-то кует — не знаю только меня больше или дьявола.

— Тошно мне, — прошептал Бранно.

— Объелся ты, — упрекнул я его.

— Не от еды, от него, — он указал на Лексо. — Не могу больше слушать.

— А мне любопытно, — сказал я, чтоб отомстить ему за то, что втянул он меня в эту историю. — Я и не подозревал, сколько рассказов у этого Лексо заготовлено, фантазии и прочего. Он похож на стрелка, что наугад палит во тьму, а все равно — иногда попадает! Да попадает в яблочко, будто видит. Разговоры эти для меня точно гусли ладные. Давай здесь переночуем, отчего нет? Поздно другой ночлег искать, а мне надоело каждую ночь спать под открытым небом…

Он обеспокоенно посмотрел на меня.

— Уж не заразился ли ты?

— Нет, меня такая зараза не берет.

Он глаза выпучил.

— О чем ты это?

— О сумасшествии. Я точно знаю, что ко мне не пристанет.

— Сумасшествие не пристанет?.. А откуда ты знаешь?

— Если за два года ты меня не заразил, то от него за одну ночь ничего не перейдет.

— Не болтай, — выдохнул он, — подумай лучше, как нам выбраться отсюда.

— А не стыдно убегать?

— Нет, раз мы поужинали.

— Значит, все ради ужина?

— И убегаем мы не от оружия, а от этого, другого чуда…

— А поскольку мне убегать именно сейчас неохота, то давай-ка ты первым…

— Сперва я их запах уловил, — принялся за свое Лексо, — а это всего важнее и самое главное. И вот почему это самое главное: обличье свое он изменить может, когда захочет и когда ему понадобится, а запах нет. И баба может видом перемениться, особенно пока молодая, хоть ненадолго, чтоб ее узнать нельзя было, и это не без причины и не без связи — баба и артист, и купец, все в каком-то родстве с этим отродьем оттуда. И музыкант, цыган, певичка, как и некоторые мастера, что работают по олову, золоту и серебру, — все это одно племя: золотые горы сулят только, чтоб тебя заманить. Все он может переменить: одежу и годы, волосы, походку — все, что видно и что глаз или ухо обманет. А запах вокруг него, толстая перепонка запаха повсюду с ним — смердит он паленым, шерстью, и рога у него, и кишки неочищенные, когда сгорает. Без этой перепонки из запаху он не может дышать, как рыба без воды обходиться не может, потому у него и в голове нет причины менять свой запах. Давно они учуяли, что я эту их невзгоду да неволю уловил, поэтому и обижались на меня, и вокруг вертелись, крутились туда-сюда, все ближе и ближе ко мне.

— Чтоб тебя поймать? — спросил Бранко.

— Чтоб в дом пробраться.

— А сегодня пробрались?

— Да и сегодня б не пробрались, да вот жена — и тут, видишь, без связи не обошлось — козьи копытца палила, пошли бог и сонмы небесные, чтоб ей собственные копытца так припалили!.. Опаливала она их, а кругом вонь, им это на руку — чтоб свой запах через этот провести, а я б его не заметил. Потому и прозывается Опалён, из четверки главных: опалил он избушки в горах, сжег сено и солому, все, что было, осталась скотина без корма. А другой Сатанаил: он самый сильный, зато медленный и прихрамывает на одну ногу, самому себе тяжкий, а о других и не говори, с усами до плечей, так ты в лед и превратишься, чуть он на тебя глянет. А третий у них Разрывайло — самое имя его говорит, каков он и чем занимается. Эти двое в великой любви между собой, но только пока не раздерут друг друга: потом, когда они схватятся, — пойдет кровь с дерьмом и по нашим местам. Не позабудь четвертого, того самого, который устроил, чтоб вы здесь кружились, а встречаясь, душили друг друга, точно злодеи. Я и прежде думал и верил, что вы злодеи, но не высокого племени, от которых меньше воняет; и сами вы не знаете, что вы такое. Зло у вас всегда удается, даже когда не хотите вы его творить; но если вы случаем пожелаете добро сделать — чаще всего это у вас не выходит. Пойдете кого спасать, у вас нога оскользнется и набредете на кого другого… Но больше это неважно — вот сеть и замкнулась…

Страх мгновенной болью вырыл у меня борозду на спине вдоль позвоночника. Оглянулся — вздрогнули и остальные от этих слов и замерли, потрясенные. Бранко озирается и, словно спеша куда-то, спрашивает:

— Какая сеть?.. Где замкнулась?..

— Разве не видишь ее на дверях?

— Ничего там нет.

— Это тебе кажется, будто нет.

— Ночь у дверей, — сказал Бранко. — Темнота, ветки, тени пляшут у порога, никакой сети.

— Это тебе кажется, будто тени, а на самом деле — сеть. И не одна, а много. Одна сеть — вокруг дома, другая — вокруг деревни Крушье, третья — вокруг Котурачи и целого племени, а четвертая — вокруг всей Черногории. И так постоянно. Выберешься из одной, поджидает тебя другая, третья, десятая. И каждого такое ждет, тщетно избежать надеется.

— Ничего такого нет, — сказал Бранко.

— Нет в твоем оке силы, чтоб ее увидеть.

— Да не ври ты, не позорься, — говорит Бранко. — В старые годы начал завираться без нужды. К чему тебе?

— Это ты мне говоришь, будто я вру?

— А если не врешь, покажи мне, где ты ее видишь!

Лексо шевельнулся, пытаясь встать, но почему-то передумал и остался на месте. Пока я наблюдал за теми, Бранко сумел заставить его встать. Приподнялся Лексо с седла, точно утомленная клушка с яиц, и пошатнулся. Надулись у него штаны сзади — перья, солома, стружка падает оттуда, будто не живой он человек, а набитое чучело. Вяло и неуверенно, словно пробуждаясь от долгого похмельного сна, направился к двери. Под его прикрытием, готовый в любую минуту стрелять, поднялся Бранко. Вместе дошли они до двери, смотрят на дверной косяк и в ночь по ту сторону. Лексо рукой показывает края сети — Бранко озабоченно разглядывает их, покачивая головой. Я невольно приподнялся, пялю глаза на то, что на мгновенье становится видимым, а потом вновь исчезает. Знаю, нет этого и быть не может, а все кажется мне, будто существует нечто отделяющее нас от окружающей тьмы. Разумом понимаю, ничего нет, да только не нахожу подтверждения и поэтому начинаю верить, будто на самом деле существует сеть, которую я разрываю своим взглядом и которая восстанавливается, чуть я отведу глаза в сторону. И остальные тоже всматриваются, чудится им, будто мы колдуем, — ошарашенная хозяйка, прижав кулаки к вискам; Станко, переступив одной ногой через порог; Грля голову вытянул и глаза раскрыл, чтоб получше видеть.

Толкнул я Бранко сквозь эту сеть и нырнул следом за ним в темноту. Станко что-то тявкнул нам вслед, ответил ему пес по соседству. Лай передавался от собаки к собаке, поднимаясь от деревни к горам. А с гор он устремился к звездам.

Все дальше

Если во влажной глине сточной канавы у обочины дороги выдавить рядком буквы: ГАГО, БОЛЕ, ОЛЯ, ДИНАН — или какие-нибудь выдуманные имена, а потом в углубления насыпать чешуйчатого артиллерийского пороху и зажечь восковой спичкой, украденной на кухне у Джукиной матери, возникают и пышут пламенем красноватые и золотистые буквы, именуемые «рекламой», и день этот завершается как праздник. Взрослые подходят и уходят, иногда останавливаются посмотреть, полюбоваться этой красотой, но у них вечно не хватает времени, а может, и воображения, чтобы насладиться от души, и, уж конечно, в голову не приходит спросить у ребят, откуда у них порох. Не интересуются этим и итальянцы: им все некогда, они только и знают, что восклицать «брависсимо» да стрелять глазами в девушек и вскрикивать, заметив красивые ноги, а поскольку им любая нога красивая, стоит ей показаться из-под юбки, то они уже осипли от выкриков. Но горланят по-прежнему, не обращая внимания на то, что сипят и что дети таскают порох из склада боеприпасов.

У склада выставлен часовой, он держит винтовку на плече и топчется на месте, как лошаденка у постоялого двора. Время от времени прохаживается перед обитым серой жестью хранилищем. Потопает по траве и возвращается, но еще ни разу не удосужился заглянуть за склад, туда, где кустится загаженный солдатами терновник. Ребята подбираются именно с этой стороны, озираются, хотя нужды в том нет никакой. Или Боко Безрукиле наблюдает с пригорка, или Джука — с каменной ограды перед домом, а из сада — то Гаго, то Боле. Порох доставал обычно Дикан, поскольку у него самые длинные руки. Раньше было легче, это удавалось и Оле, и Джуке, нужно было только отыскать лаз под стеной, и можно нагрести пакетиков с порохом сколько душе угодно. По мере того как дальше катилась осень, руку приходилось засовывать все глубже. Однажды даже длиннорукий Дикан не смог ничего подцепить, напрасно он извивался и кряхтел, все равно вернулся ни с чем. Разыскали крюк, какое-то время добывали порох с его помощью, но вот прошло уже целых три дня, как они постились, довольствуясь обычными, густо дымящими деревенскими кострами, прежде чем Боко придумал расширить подкоп под стеной, чтобы Гаго мог забраться.

Поскольку экономить они не умели, то вскоре пришлось залезать в склад не до половины, а целиком. Для Гаго это не составляло труда, но однажды он задел и свалил что-то тяжелое, звякнувшее, а в следующий раз, пока шарил впотьмах, чьи-то грубые лапы схватили его за шею, сдавили и поволокли, а он визжал и изо всех сил вырывался. В конце концов его вытащили на поляну перед складом и дали волю кулакам. Так как Боко, Дикан и остальные, едва заслышав крики, дали деру, не было никого, кто мог бы подтвердить, что порох он брал для «рекламы», просто поиграть. Хотя и в этом случае ему не поверили бы, сказали бы: какая еще игра!.. До игры ли, когда партизаны отрезали и блокировали Никшич и, что ни день, в три часа палят из какой-то пушчонки?.. Может, только они еще не прочь поиграть, но уже никак не дети. Да и нет теперь детворы, сказали бы они в заключение, все это банда переодетая. Такие детки Кошчака убили, причем так укокошили, что он и не пикнул, а вместо венка дохлую собаку на могилу бросили…

Иными словами, никакие это не дети, а сущая напасть. Поэтому Гаго, как имеющего прямое отношение к этой напасти, — за руки и за ноги, голова при этом свисала вниз, а полы куртки волоклись в пыли — перенесли в помещение к карабинерам и отдубасили еще раз. Потом позвонили кому-то по телефону. Явился переводчик, Миюшкович, но он не смог или не захотел ничего поведать о родных Гаго, тогда вызвали другого переводчика, Трипа, и он рассказал, что отец Гаго на той стороне, мать — в тюрьме и что дома одна бабка, преопаснейшая старушенция, из тех чванных аристократов, что, кроме себя, презирают все и вся… На основании этого он заключил, что Гаго не случайно взялся воровать именно артиллерийский порох, значит, благодаря ему партизаны получали заряды для пушки… Уже засветились лампы, когда наконец все почувствовали, что устали, и когда Гаго охрипшим голосом, едва ворочая распухшим языком, прокричал:

— Хочу домой!

Все это ему порядком надоело, к тому же он считал несправедливым, что его оторвали от друзей и ему приходится за все расплачиваться. Главный карабинер кивнул головой и невесело, словно дразня, поддакнул:

— Домой, домой.

Двое вскинули на плечи винтовки и поставили Гаго между собой. При помощи нескольких итальянских слов, которые ему удалось выучить, Гаго попытался объяснить им, что беспокоиться о нем не стоит, он хорошо знает, где его дом, и может дойти сам, темноты не боится. Один из карабинеров, не дождавшись конца объяснения, сцапал Гаго за шиворот и выволок за порог, препротивный такой дядька, нашел время показывать силу на ребенке!.. От двери Гаго направился было в сторону дома. В тот момент, когда он хотел дать стрекача, тот же карабинер схватил его пятерней за шею и толкнул в противоположном направлении. Напрасно Гаго доказывал, что его дом не там, а в сторону Расток, карабинер не отвечал, делая вид, будто знает лучше. Повели его проулками, о существовании которых Гаго даже не подозревал, мимо старых домишек, пропахших торфом, через какой-то незнакомый город, бедняцкий, с кривыми заборами и все дальше, дальше. Возникали из тьмы насупленные башни, пустынные, а может, населенные призраками, на некоторых из них ветер громыхал дверьми, а сквозь глазницы окон проглядывали звезды. Он испугался, как бы его назло не бросили здесь. Поэтому обрадовался, когда они очутились перед столбом с лампочкой наверху, а потом двинулись по дороге, минуя какие-то деревушки с мигающими огоньками. Остановились у странного здания с двумя часовыми у ворот. Гаго решил, что его не поняли, заикнулся было, что хочет домой, к бабушке, и что он голоден. Потом не выдержал и расплакался. Конвоир, который не трогал его, принялся утешать, вытер ему слезы и стал растолковывать, мешая итальянские и сербские слова, что дом его теперь здесь, тут находится и его мать. Он поверил, вбежал в дом. Из коридора по привычке свернул налево, хотел сразу на кухню — думал, там мать, а значит, найдется и что-нибудь съестное. Пока безуспешно дергал за ручку двери, его настиг какой-то хромой оборванец, без винтовки, без шапки, но тоже взялся изображать из себя власть: схватил его за ворот и втолкнул в мерзкую комнату, набитую мужичьем, все стали изумляться, выспрашивать, откуда он и что натворил…

Луци

С тех пор ежедневно по утрам и вечерам он слышал, как мать бранится в коридоре женского отделения тюрьмы, а какие-то женщины, прачки или что-то в этом роде, склочницы с визгливыми голосами, поддерживают ее. Ссоры с более сильными вызывали у Гаго страх, и, пока они продолжались, мальчишка дрожал, сердце у него замирало, стоило кому-нибудь из тюремщиков в конце коридора заорать и загреметь прикладом. В такие моменты мать, будто догадываясь, что он боится, кричала, невидимая, словно из тьмы:

— Не бойся, Гаго, наши все ближе!..

Крестьяне, которые поначалу радовались, заслышав это, стали терять всякое терпение и надежду. Седовласый Симо Урдулия с торчащими в разные стороны усами мрачно изрекал:

— Черта с два!.. Не ближе они, а все дальше, вот попомните меня!

Между этим «все ближе» и «все дальше» препирательства длились до самой зимы, когда возобладало-таки второе. Прослышали, что националисты под командой полковника Байо Станишича прорвали кольцо окружения и открыли дорогу на Подгорицу. Оттуда прибыли итальянские грузовики, чтобы вывезти заключенных, пока новая блокада не прервала пути сообщения. Женскую половину тюрьмы тоже эвакуировали. Увидев мать, Гаго бросился к ней через двор, часовые подняли крик, женщины ответили, крики с обеих сторон схлестнулись.

Ошарашенный перепалкой, Гаго вначале не обращал внимания, куда их везут. Потом стал замечать: вокруг скалы, нагой, уродливый кустарник в колючках. Вскоре они спустились в долину, обнесенную со всех сторон колючей проволокой, затем въехали в город с такими же проволочными заграждениями у самых домов.

Как ни странно, в башне Рогошича, где все не могли отделаться от страха, Гаго чувствовал себя лучше. Черный Луци, надзиратель, назначил его разносчиком. В его обязанности входило помогать по кухне, передавать в камеры пищу, которую приносили родственники заключенных, а потом собирать пустую посуду и относить к воротам. Чтобы он мог выполнять эту работу, Гаго дали старую солдатскую гимнастерку, которая закрывала ему колени, напоминая плащ с подвернутыми рукавами. Так или иначе, теперь он обходился без оборванных крестьянских кацавеек и безрукавок, которые одалживали ему, чтобы не замерз. Был он, правда, бос, но к этому привык, а пол в коридоре был ровным и гладким, к тому же его подметали здоровенной березовой метлой, так что Гаго мог не опасаться наколоть или ушибить ногу. Снуя по двору к воротам и обратно, он часто замечал мать в окне женской камеры, та махала ему рукой, смеялась, радовалась, что видит его, оттого, наверное, и скандалила теперь редко. Впрочем, с тех пор как сюда попали, она совсем не ссорится. Для него день стал короток, заполненный делами, беготней. Немаловажны для Гаго запахи пищи, распространяющиеся из посуды, которую он разносит и передает заключенным. Пахнет вареным каштаном с приправами — и засвербит нёбо, каждый раз в одном и том же месте; коли принесут тушеную фасоль — она еще издали щекочет кончик носа, а уж вблизи — слюнки не удержать. Сама возможность ощутить эти запахи кое-что значила, но ему теперь нередко и перепадает: где уклейка, где кусочек карпа, а то, глядишь, и ломтик сыру, кружок колбасы или глоток-другой понравившейся ему пищи. Еще не было случая, чтобы он просил, на это попросту нет времени, да он и постыдился бы, однако люди сами как-то догадываются, чего ему хочется, и угощают.

Бывает, отлучается кто-нибудь из охранников, принимающих и просматривающих передачи, и именно в этот момент у входа в тюрьму, как сговорившись, скапливается много народу. Пока толпа не схлынет, передачи поручают проверять Гаго. В этих редких случаях он хмурится, напускает на себя серьезность и озабоченно водит ложкой по дну какой-нибудь посудины с салатом или супом, следит, чтобы в этой пище, боже упаси, не передали заключенным записку либо напильник — перепилить решетку. Поскребет, ничего не обнаружит, кивнет головой и тоном Луци, повторяя его жест, разрешает:

— Боно, боно, хорошо, хорошо, можно — неси туда! — и мчится через двор.

До сих пор, сколько ни проверял, ни разу ни на что не наткнулся. Да и другие тоже, поэтому он был уверен, что проверку устраивают порядка ради или просто из желания досадить заключенным, но уж никак не надеясь в самом деле что-нибудь обнаружить. И все-таки однажды именно ему что-то попалось, и этого было достаточно, чтобы случилась беда. Где-то по пути в Цетинье был ранен и захвачен в плен партизан, родом из окрестностей Подгорицы. Его отправили в больницу, там промыли рану, перевязали и доставили в тюрьму, причем поместили в камеру-одиночку, чтобы не разговаривал с другими заключенными. Этому раненому парню кто-то принес синюю кастрюлю кислого загустевшего овечьего молока. Гаго провел ложкой по дну и вздрогнул, почувствовав что-то постороннее; поспешил отнести кастрюлю. Не исключено, что его выдала торопливость, а может, так хотел случай, но Луци окликнул его, когда Гаго уже мчался по двору, и спросил, проверил ли он кастрюлю.

— Я смотрел, все в порядке, — ответил Гаго и побежал.

— Нет, иди-ка сюда, — рявкнул Луци. — Я посмотреть!

У Гаго подкосились ноги. Будь открыта хоть одна камера, он не расслышал бы. Теперь же пришлось оглянуться и повернуть назад. Медленно идет, надеется на чудо, которое могло бы его спасти, вот и хочется дать этому чуду время для спасения. Решил поторопить его, но споткнулся, кастрюля выскользнула, он приземлился на ладони и увидел, как молоко вылилось и показалось что-то маленькое, вроде коробочки из-под аспирина, сразу же обратив на себя внимание. Луци схватил коробочку, оглядел, потом взглянул на Гаго, поднимавшегося с земли. Впился в него скорей зубами, чем глазами, схватил увесистую березовую метлу, которой подметали двор, и замахнулся, того гляди переломает ноги.

— Бандидо! — закричал Луци, давая знак остальным.

От метлы Гаго увернулся, но не более того. Сбежались охранники, даже не зная, что произошло; оставили свои посты принимавшие передачи, все кинулись на него. Замахиваются, бьют и при этом еще спрашивают:

— Ворует?

— Украл?

— Наверняка что-нибудь слопал!

В окне женского отделения взвизгнула мать, будто ее на жаровню поставили. Ее стенания подхватила придурковатая Зора, вообще слывшая любительницей поголосить. Раскатились многократно усилившиеся вопли, визг, стук в дверь, требования принести воды, вызвать врача, точно кто-то умирает. Раздался свисток, звякнул запор — это Луци прислал карабинеров с винтовками навести порядок. Ругань, крики слились с плеском воды и грохотом дверей, послышался вой с мужской половины тюрьмы. Гаго, всего в синяках, втолкнули в ближайшую камеру, и шум быстро пошел на убыль.

Лишь тогда Луци рассмотрел, что было в той злосчастной коробочке. Оказалось — письмо, когда прочли, выяснилось: кто-то сообщал раненому, что постараются его спасти, а сигнал к началу операции он увидит на башне с часами. Луци приказал охране сделать вид, будто ничего не произошло. Продолжали принимать передачи. Сами разносили их, даже услужливее, чем раньше. Потом собрали пустую посуду и вынесли за ворота. Стояли и наблюдали, кто возьмет синюю кастрюлю, но человек как в воду канул, оставив кастрюлю им на память.

Через два дня раненого увели, якобы намереваясь перевести в госпиталь. У Циевны его расстреляли, и это стало первым исключением из их практики — сначала раненого вылечить, судить и лишь потом ликвидировать. Луци еще раз избил Гаго, вызвав этим новый взрыв возмущения, затем его вместе с матерью посадили в первый же грузовик, который отправлялся в лагерь, находившийся в Баре.

У моря

Оказалось, что Бар даже не напоминает город, каким был, к примеру, Никшич, — всего-то два ряда бараков, окруженных проволочными заграждениями и маячившими на постах часовыми. Никого не видно и не слышно. Даже собачонка не залает, кошка не пробежит, только кружит воронье да перед ненастьем пронзительно кричат чайки. Ночью невозможно уснуть из-за часовых, которые непрестанно перекликаются: «Сентинелла нумеро уно, Сентинелла нумеро дуо», и так по цепочке до самой горы. Иногда эта разноголосица перемежается ударом далекой волны о скалу. Говорят: «море», и всем кажется значительным то, что прибыли к морю, хотя даже не видели его, поскольку днем оно заслонено бараками, а привезли их ночью. В бараках — соломенная труха, полуистлевшие одеяла, темные доски нар и красноватые насекомые, которых деревенские называют «рыжими», а горожане — клопами.

Согласия в бараках нет и в остальном, целыми днями тем только и заняты, что стараются переговорить одни других, относятся к противной стороне с пренебрежением — видно, теперь взрослые не так умны и уверены в себе, как раньше. Все оспаривают, сторонятся соперников наподобие деревьев, что клонятся одно от другого. Сходятся вместе, лишь когда садятся за карты, но и здесь то и дело скандалят. Разговоры ведут о каком-то «резоне», петушатся, ссорятся, и нет для них большей радости, чем обвинить кого-нибудь в обмане или краже. Есть и такие, что не прочь подраться, да от голода сил нет, поэтому призывают других вступиться или помирить их. Бывает, отшвырнут карты и клянутся честью и святыми больше к ним не притрагиваться; ночью о клятве забывают и поутру опять рассаживаются по четверо. Если им кто-нибудь напоминает, что нарушают слово, оправдываются — карантин, скука, время за игрой быстрей проходит, меньше донимает голод…

Не намного умнее и те, кто не играет в карты. Они тоже соревнуются, но, по-своему, выигрыши есть и у них, когда одни уличают других в незнании чего-либо. Одни, например, утверждают, что приморский климат здоровый, другие — будто способствует распространению малярии, тут откуда ни возьмись подскакивают советчики, свидетели и зубоскалы с обеих сторон и начинают доказывать свое, поднимать на смех доводы соперников, пока наконец, уставшие, не разойдутся по местам. Воцаряется тишина, нарушаемая лишь дыханием, но вдруг кто-нибудь в углу начинает язвить: Никшич — самая настоящая дыра, распоследняя деревня, сплошь трущобы, а другой возражает, что в Никшиче была типография, книги да газеты печатались, а вот в Гиздаве есть ли хоть что-нибудь подобное?..

— В Гиздаве была лавра Неманичей [52]. Она и сейчас там.

— А мне известно, что там медвежий рай.

— Рай — да, согласен, но при чем здесь медведи?

— Насколько я мог понять, читая «Политику» [53], в тех краях людям палец о палец ударить лень, только о медведях и слышно: косолапый грушу отряс, утащил мешок муки с мельницы, напал на лесника — и все в том же духе.

— Чего другого от тебя ждать, раз ты в «Политике» ума набираешься!

— А где же еще? Уж не в гиздавской ли газетенке? Как она там называлась-то?

Вот так, в издевках, миновали дни карантина, и выяснилось, что бараки вокруг совсем не пустые, какими выглядели вначале. Но люди в них были странные: сгорбленные, обнаженные по пояс старики, косматые, безобразные женщины со струпьями на ногах, ребятня с редкими длинными зубами: двое Ивановичей из Лимлян, Гатолин из Подгорицы, Кустудия, Калезич, Николица из Црмницы и несчастный растяпа, белая ворона Лойо. Не успел Гаго с ними познакомиться, как пришлось расстаться, причем особого сожаления он не испытывал: бородач доктор и Перастый смилостивились и пустили его к матери, за ограду, отделявшую женские бараки. С тех пор ему стало легче. Или мать добывала немного еды, или женщины из Бараний и Цетинья зазывали в свой барак, просили спеть и угощали вскладчину нехитрыми домашними сладостями. Давили вшей, оберегали от клопов, так что было ему в любом смысле лучше, чем его товарищам. Хотя и те успешней, чем взрослые, коротали дни, выпрашивая еду у часовых. Им было разрешено бродить по всей территории лагеря, даже подходить к проволоке. Если кто-нибудь из часовых казался им приветливым, или по крайней мере не злым, они подступали ближе и интересовались, сколько у него детей.

Так налаживались связи, завязывались знакомства, и обычно часовой, сжалившись, отламывал кусок хлеба от своей порции, а иногда отдавал и весь паек. Только Лойо никогда не перепадало ни крохи. Он был на год или на два старше остальных, на голову выше их, заика, дефективный, большеголовый; его, казалось, причисляли к взрослым либо считали, что ему где-нибудь удается насытиться, но, как бы там ни было, каждый раз его обходило стороной счастье, улыбавшееся другим. Ему не оставалось ничего иного, как выпрашивать у маленьких вымогателей, а те дразнили его, обещали:

— Иди, дам кусочек с коровий носочек!

Он каждому верил, всегда подходил на зов, его сто раз обманывали, однако он забывал об этом и бесцветным голосом просил вновь и вновь. Однажды охранник бросил через проволоку ломоть кукурузного хлеба. Черствый, рыхлый, хлеб в воздухе раскрошился; мальчишки бросились скопом, попадали на землю, двое при этом столкнулись, расшиблись до крови. Поскольку там оказался и Лойо, всю вину свалили на него. В наказание ему связали за спиной руки и подвесили на столб перед бараком так, что он лишь пальцами ног касался земли да поневоле таращился на бьющее в глаза солнце. Вскоре он запричитал, по всей территории лагеря было слышно, как он взывал к своей умершей матери:

— Ой мама, мамочка, посмотри, что со мной сделали, мучат меня, как Иисуса Христа…

Именно он первым упомянул Иисуса, взрослым это понравилось, и теперь они частенько повторяли: «Мучат народ, как Иисуса Христа», или «распяли меня, как Христа»… Хотя на самом деле не было заметно, чтобы их мучили. Между тем появились в лагере какие-то люди, звавшиеся «эмиссарами», и поползли слухи: кто хочет выйти из лагеря, должен вступить в организацию националистов и дать обещание, что будет бороться с коммунистами. Вначале эмиссары действовали скрытно, так как по ночам их опознавали и били. Но однажды средь бела дня явились «главные эмиссары», доктор Добрилович с толстой, как у быка, шеей и два незнакомых типа. Возле них суетились карабинеры, принесли из канцелярии стол и три стула и заставили мужчин-лагерников поочередно пройти перед столом — «определиться»… Когда подошла очередь Гаго, доктор Добрилович узнал его и сказал, словно шутя:

— Тебя, Гаго, не принимаем, ты человек опасный!

— Я и сам не хочу, — ответил Гаго. — Я еще не рехнулся — записываться в предатели!

Доктор передернулся и помрачнел.

— Вон чему тебя научила полоумная родительница!

— Никакая она не родительница, а моя мать, зато вы — прислужники оккупантов, — выпалил Гаго, как ему посоветовали цетинянки.

— Вижу, что научила, и кое-кто в этом еще раскается! — пригрозил доктор пальцем.

В Клосе

В Клосе как в яме, говорят взрослые, куда ни глянь — всюду горы. Из-за них поздно встает солнце, а когда появляется, печет так, что болит голова. Гаго любит пожариться на припеке, и меры в этом для него не существует; выходит обычно на лужайку перед Малым бараком и ложится животом на ковер густой травы, оставляя голову в тени. Когда тень отползает ближе к бараку, он подвигается за ней следом и к обеду оказывается под самым окном. Сюда он приходит не из-за солнца и тени — солнца везде хватает, — дело в том, что Малый барак своим расположением, небольшим лужком перед окнами и чем-то еще, необъяснимым, напоминает ему Бар, строение, отведенное для женщин, которое лагерники прозвали Десяткой. В Десятке была мать, она как-то умудрялась раздобыть горбушку хлеба или пластик повидла, у нее всегда было припасено что-нибудь съестное. Гаго знает: ее здесь нет и никогда в Клосе не было. Мать увезли в Каваю или в Германы, а может, и в Италию, куда-то далеко-далеко, и он чувствует, она все дальше, его же зашлют в другую сторону, так далеко, что никогда им больше не свидеться…

Он знает, мать удаляется, и все-таки порой ему мнится, что здесь, возле барака, он снова, пусть на мгновение, встретится с ней. Надеяться на подобное нет оснований, впрочем, он и не надеется, сознавая невозможность этого хотя бы потому, что Малый барак здесь не женский, и тем не менее лужайка по-прежнему остается его постоянным прибежищем в тоске пустопорожних дней.

Теперь в Малом бараке обитают даже не обычные лагерники, а те, что шумят и похваляются, будто всегда были националистами и потому-де они лучше других. Раньше не хвастались, никому и в голову не приходило, что они лучше, даже наоборот, были они тихонями, слабаками и доходягами, но вдруг ни с того ни с сего закопошились, подняли головы. По сути дела, в Малый барак они сбежались, спасаясь от ночного люда: были такие, что подбирались в темноте, набрасывали националисту одеяло на голову и дружно колотили, а он знать не знал ни кто его молотит, ни когда им это надоест. Поначалу в Малом бараке было просторно, но потом таких, как они, прислали из Драча, Каваи и других лагерей. Собрались еще не все, эмиссары не успели побывать во всех лагерях, разбросанных по Албании, дело это нескорое, да и колеблются люди подолгу. Вот когда соберутся — двинут разом на партизан со знаменем, шумом, гамом, чтоб разогнать их. А пока выжидают и норовят перещеголять друг друга, рассказывая, кто из них больше страху натерпелся.

Видно, они и вправду лучше других: у них деньги водятся, охране дают на чай, собрались тут адвокаты, доктора, и кассиры, и капитаны, к ним даже парикмахер приходит. Целыми днями слоняются у столовой, курят да поплевывают, покупают повидло, окурки бросают перед собой и втаптывают так, чтоб ни крохи не досталось коммунарам и красным, вздумавшим побоями свернуть их с пути истинного…

Когда из лагеря в Германах прибыл поп Кирило, принялись распевать богоугодные песни. Поп вверх-вниз руками машет, в такт бородой и гривой потряхивает, впрямь помешанный, а они вторят ему, выводя то высокие, то низкие ноты.

Боже праведный, ты спас

От погибели злой нас.

И теперь наш глас услышь,

Ты, единый, нас хранишь…

Поют вразнобой, чувствуют это сами, поэтому им скоро надоедает. Поп Кирило старается их приохотить, думает, будет лучше, если затянут другую песню. Вначале поет сам, чтобы все убедились, какой у песни красивый мотив, потом задирает голову кверху, взмахивает руками и горланит:

Святой Савва любит сербов,

За них молится усердно.

Воспоем ему мы трижды…

Но и это не помогает — мало им трижды. Среди них всегда есть сытые, которые вопят изо всей мочи, тужась перекричать остальных и доказать собственное превосходство. Кто старается поскорей закончить, поскольку пение для него — мука, кто тянет как можно дольше или, наоборот, приберегает силенки, поджидая, пока остальные выдохнутся и умолкнут, и тогда его блеяние будет выделяться из общего хора. Наконец говорят попу Кирило, что умеют и любят петь не по нотам, а от всей души, и выводят от души кто во что горазд:

Из Лондона голос феи:

«Байо, воин, встань скорее,

Красных вгоним на тот свет —

Коминтерна больше нет!..» [54]

Гаго краешком уха слушает их и дремлет. Сквозь завесу полусна и гомон со склонов гор порой доносятся далекие винтовочные выстрелы. Пальба не прекращается ни на день. Поначалу они приписывали ее действиям албанских партизан, но потом выяснилось, что албанцы всего лишь охотятся. Если, случается, убьют кабана, разделают и приносят в город на продажу. Предлагают мясо любому, у кого есть чем расплатиться, даже если покупатель лагерник — неважно, деньги не пахнут. У Рашо Шкембо они водятся всегда, у попа Кирило — в выходные и по праздникам, а у доктора Нандича — когда кто-нибудь заболевает. У других деньги появляются, если удается выиграть в карты, но чаще всего в такие дни охотникам ничего подстрелить не удается, поэтому и деньги ни к чему, их вновь спускают и не жалеют. Охотники приносят если не мясо, то картошку и продают у ограждения. Иногда бывает не только картошка, но и жир. Раньше Гаго не любил жир — застывает во рту и приклеивается к нёбу, точно вторая кожа, но теперь эта кожа не помешала бы ему, даже наоборот, пришлась бы кстати, отковырнул бы и сосал, пока дремлет. Вспомнилось, что в Баре был мальчишка, которого звали Лойо [55]. Часто подзывали его: «Лойо, иди, дам кусочек с коровий носочек!» Ничего не стоило провести его, он спешил на зов в пятый, в десятый раз и все никак не мог понять, почему им доставляет удовольствие его обманывать…

Неожиданно воспоминания эти поблекли, утратили ясность и четкость. Выплыло и поглотило их странное облако, состоявшее из аромата жареной картошки со свининой. Он закрыл глаза и встряхнул головой: с чего бы это?.. Передвинулся ближе к бараку, чтобы голова снова оказалась в тени. Здесь пахло травой, влажными от росы камешками, червями и муравьями. В Малом бараке зашумели, кто-то спросил писклявым голосом:

— Кто им дал право требовать, чтобы элита, то есть класс, причем класс господствующий, отдал им власть?

— Помогая им бороться против самого же себя!

— Если им понадобились союзники из числа образованных болванов, почему не ищут их там, где они на виду, то есть среди солдат?.. Какая разница, итальянский это солдат или чей-нибудь еще? Ведь солдат — это машина, подручный материал, орудие, разве тут имеет значение национальность?

— Не имеет, но следовало бы…

Гаго не слышал, что там следовало бы, снова пахнуло свининой вперемешку с какими-то еще ароматами. Преобладал то один, то другой, они сменялись, доносились вновь и вновь, будто, перекрывая гвалт, кто-то упорно взывал к нему едва различимыми голосами. Он открыл глаза и поднял голову. Окно над ним было распахнуто, поэтому так отчетливо слышался разговор. На гвозде, вбитом в наличник, висел солдатский котелок, из него распространялись запахи!.. Он не порожний, пустые котелки так не вешают, скорее всего, разогревали остатки пищи и теперь ждут, пока немного остынет.

Гаго привстал на колени — заглянуть. С коленей не поднялся, чтобы не увидели из окна, одним движением сдернул котелок с гвоздя и даже не почувствовал, что он горячий, ощущалась только тяжесть, сунул под широкую солдатскую гимнастерку, которая спускалась ему ниже коленей. Пригнувшись, добрался до угла и помчался к нужнику. Если окликнут, пусть, у него нет времени оглядываться. Он знал: третий вход свободен — столько всего скопилось там перед дверью и за ней, что никто другой, кроме него, войти не может.

Протиснулся боком, забрался в свое укрытие и заглянул в посудину. Ему показалось, чей-то глаз мягко, улыбчиво уставился на него желтыми ломтиками жареной картошки. Есть даже мелко нарезанное мясо, вначале нужно его обезопасить от погони. У Гаго потекли слюнки, возле ушей защелкало от слишком больших порций, заталкиваемых в рот, и он едва управлялся с ними. Жевать времени нет, ему казалось, что котелка хватились, слышен топот со стороны бараков. Пусть бегут, ему некогда думать об этом!.. Поняли, что он в нужнике, кинулись сюда. Теперь могут топать, поздно, мяса уже не осталось ни ломтика. Нет мяса, как и не бывало, всего пара кусочков да немного шкварок, ну а картошка-то, просто пальчики оближешь! Такой картошки, что поглаживает горло и сама проскальзывает внутрь, даже мать не умела готовить… Что-то беготни много, а до сих пор не явились — видно, хотят напугать его топотом. Кажется, вернулись, но стоит ему перестать жевать, прислушаться — и они затаиваются, даже голосов не слышно. Когда поймут, что он не там, где его ищут, и когда догадаются открыть пошире третью дверь, он уже опорожнит полкотелка и зашвырнет его в дерьмо, пускай ищут.

Он задыхался, давился, челюсти за ушами ломило, однако он не обращал на это внимания, набивал рот, мял, перемалывал, глотал. От напряжения выступили слезы, он утер их рукавом и продолжал есть. Дно все ближе, а погони пока нет. Наверняка решают, какой смерти его предать, когда выйдет отсюда. Пускай делают что хотят, неважно, эта картошка слаще сахара и прекрасней сумерек над Никшичем, когда вспыхивали золотом буквы… Черными от грязи ногтями выскреб дно, чтобы ничего не пропало даром. Бросил котелок в вонючую темноту под досками. Вытер руки подолом гимнастерки, дабы снять с себя всякие подозрения, подвернул ее на животе и вышел. Удивился, когда не увидел вокруг ни души. Никто не кричал, и только из Малого барака доносилась ругань, а перед окном собирались люди из других бараков. За ними подходили все новые и новые: если не перепадет ничего из еды, то хоть поглазеют, будет о чем посудачить… Подошел и он, прислушался: обвиняют друг друга, поминают и бога и мать, оправдываются, клянутся солдатской и офицерской честью, что они эту картошку даже не видели. Из окна высунулся Рашо Шкембо и ощерился:

— Вы что тут собрались? Чего не видали?

— Как вы ругаетесь.

— Если сейчас же не разойдетесь, позову итальянцев! А ну катитесь отсюда, коммунисты несчастные! И подальше, пока вас не загнали в Италию!

Путешествие

Карабинер сжалился — не тот, что ударил меня, а другой, помоложе, — помог спуститься вниз по лестнице в подвал под почтой, где наши мудрые власти еще до войны устроили тюрьму. Пол бетонный, на бетоне — почерневшая от влаги солома, а из соломы торчат где оторванная заплата, где шерстяной носок — по всему видно, приводили в эти хоромы одну голытьбу. Холодно, воняет нечистотами и гнилью. В камерах пусто, двери открыты, поэтому разрешили выбрать, какая мне по душе, не опасаясь, что достанется хорошая, поскольку в этом заведении таковой не было. Кто-то кашлянул, кашель раскатился в пустоте эхом, я — прямиком на звук. В углу соседней камеры, на охапке соломы, укрывшись домотканым одеялом, лежал старец. Я спросил:

— Неужто, кроме тебя, тут никого нет?

— Было бы лучше, если б и меня не было, — ответил он.

— Где остальные?

— Угнали, кого в Албанию, кого за море, в Италию.

— А тебя почему оставили?

— На развод, — усмехнулся он.

Голос показался мне знакомым, я пригляделся: ну да, это Зечевич, по имени Милян или что-то вроде того, из Виницкой, лет ему, должно быть, около восьмидесяти. Помню, был у него сын-офицер, работящее семейство, с полсотни овец, что еще нужно от жизни, потому, случалось, и нос задирал, причисляя себя к людям состоятельным. Как это могло произойти, чем и кому он помешал и оказался здесь?.. Натянул до самого подбородка одеяло, а в нем мириады вшей, кишмя кишат. Я держусь от этих тварей подальше, хоть и понимаю, что напрасно, холод заполонил меня, пробрал до самых костей, дрожу как осиновый лист, видно, придется лечь старику под бочок, иначе к утру окоченею. Спросил его:

— Неужто и тебя сочли коммунистом?

— Не коммунистом, а кое-кем поопаснее.

— Да разве есть в этом мире что-нибудь опаснее?

— Есть, есть, — говорит он бесцветным старческим голосом и не торопится объяснять.

Наконец снизошел, рассказал: был у него сын — капитан королевской гвардии, высокий, плечистый, но стать не помогла — взяли его в плен и угнали в Германию. Еще до войны, решив жениться, капитан, по господскому обычаю, пригласил в кумовья своего начальника, генерала армии Драшича. На той свадьбе старик Милян и познакомился с генералом, даже поговорил с ним. Высоко они взлетели, но уже тогда он чувствовал, что не кончится это добром. Весной, когда кум Драшич со штабом армии отступал к Печи, завернул по пути в Виницкую, к Миляну. Встретили его как нельзя лучше: напекли, нажарили всего, ракию, сыры, вина на стол выставили, пива купили в Беране, пригласили людей образованных, уважаемых разделить с ним трапезу. Позавидовала и родня и не родня чести, оказанной его дому в тяжкое время. Кто-то из тех, кого обошли приглашением или просто из повадившихся наушничать, донес итальянцам, будто Драшич в тот свой приезд оставил у Миляна армейскую казну: деньги, золото, и будто Милян все это в доме либо возле дома закопал…

Может, у Драшича действительно были деньги или золото — такова у него служба, — но господа нелегко расстаются с подобными вещами, если в самом деле что-то было, он все увез в Подгорицу, а итальянцы теперь требуют у Миляна, чтобы выдал им припрятанное. В доме и вокруг него все перекопали, каждый кустик обшарили. Искали и под очагом, и под яслями, под порогом, и на кладбище — всюду, где, по мнению Джукана и Милоша Вукичевичей, мог быть зарыт клад. А когда обыскали все и не нашли, обвинили Миляна в том, что понапрасну старались, — приводят его, допрашивают, кричат, угрожают…

— Вот какие чудеса бывают, и конца-краю им не видать, чую я, придется голову сложить в тюрьме.

Только я услышал эту историю, откуда ни возьмись — новая беда. Итальянский повар или его помощник, который пищу разносит, позвякивает половником, дает знать, что принес похлебку — босякам на ужин. Миляну поддел со дна два-три ошметка макарон, фасоли и чего-то наподобие брюквы — может, и не бог знает что для обычного человека, но все-таки спас от голодной смерти. А на меня взглянул исподлобья, признал новичка, вытаращился — видно, хочет страху нагнать. Смотрит то мне в глаза, то на шапочку, будто она краденая. Шапочка у меня обычная черногорская, не новая и не старая, но ему, судя по всему, не нравится. Вижу, злит его мой головной убор, ворчит он что-то, бормочет и посматривает искоса. Мадонну поминает, вроде хочет, чтобы я ему, как мадонне, поклонился, а я не умею, да и не могу: гордость кланяться не позволяет. Наконец зачерпнул малость соленой баланды без единого зернышка фасоли, полоснул меня взглядом еще раз и отвернулся.

На следующий день, сообразив, в чем дело, я спрятал шапочку. Пока жду прихода повара, голова мерзнет, но терпение себя оправдало, все обошлось без шума, даже перепала макаронина и малость картошки. После обеда в окно заглянул итальянский милиционер Гигое Нечекич — узнать, как мои дела. Я попросил его передать, чтобы из дому прислали накидку и кожаную шапку. Была у меня шапка-ушанка из искусственной кожи с козырьком, какие носят возницы в Метохии, там я ее и купил. Когда получил эту шапку, жизнь сразу стала краше. Смотрит на меня повар и радуется — удалось меня перевоспитать, головой кивает, бормочет, одобряет, приятно ему, что я подчинился силе, поэтому раздобрился, поскреб половником по дну котла, зачерпнул погуще и налил мне в миску, не забыл и добавки подложить. Добавка и потом не переводилась. Так я и прожил в этой шапке, как если бы на мне был головной убор вождя племени индейцев.

Тем временем четники напали на Лубнице, застали партизан врасплох, чуть не захватили штаб. Убили тридцать человек ровчан, в том числе комиссара, сына Миленко Влаховича, застрелили безоружного Светозара Велича, похватали в домах Пешичей, Обрадовичей, взяли Станию — мать братьев Ойданичей, ушедших в партизаны, и привели всех вместе. Люди напугались, посерели, съежились, голоса от страха потеряли, даже на шепот перешли. Только Станин не шепчет, будто горло у нее вдруг прочистилось и голос словно бы окреп: агитирует, предупреждает, предрекает и проклинает, языку покоя не дает. Забот у нее никаких: сыновья воюют, здоровы, молоды, а там уж как улыбнется военное счастье; за себя тоже не боится, если что и могут с ней сделать, так убить или поколотить, но она это к убыткам не относит. Смотрим на нее, завидуем, и стыд охватывает за то, что держится лучше нас. Стали пример с нее брать: ругаемся с охраной и прохожими, которые суют головы в окно — над нами поиздеваться. Ее воинственность так заразила всех, что никто страха не выказал, когда сообщили, что на днях должны нас перебросить в Скадар.

— С богом, — говорит Станин.

— Черви в накладе не будут, — прибавляет Крпе ее любимую поговорку.

А мне даже легче стало — трижды Скадар освобождал, неплохо бы еще разок побывать там, взглянуть, изменилось ли что за прошедшие годы.

Немного воды утекло с тех пор, а четники с итальянцами снова напали на Ржаницу и пригнали десять коматинцев — троих раненых, четверых обмороженных во время переправы через Лим, а двоих совсем еще мальчишек. Вместе с ними привели Чукичей, отца и сына, и Прашчевича, что не в добрый час оказался в гостях у кого-то из коматинцев. Малость полегчало с того дня, как они появились: двое — шутники, все норовят перещеголять друг друга, один другого разыгрывают, да и остальных не щадят, если находят к чему прицепиться. Повеселели мы. Раньше были как в церкви, где все помыслы — только об одном, забыли, что бог оставил людям шутку для развлечения. Нам казалось, что в мире всего две партии: мы и наши враги, а весь мир — узкая долина, в которой кто-то кого-то постоянно преследует. Шутка раздвинула границы этой долины и показала, что, кроме атак и обороны, есть еще и насмешка над теми, кто хотел бы истребить всех непокорных. Теперь, стоит человеку призадуматься, окунуться в сумрак мыслей о семье или собственной судьбе, всегда кто-нибудь окажется рядом, подтолкнет и выведет из оцепенения: «Что ты, брат, нахмурился!.. Смотри веселее! У всего на этом свете есть конец, кончатся и беды…»

Поскольку ежедневно прибывали новые люди, жизнь наша стада похожа на калейдоскоп. Такое впечатление, будто мы куда-то едем и на каждом перекрестке и повороте число пассажиров возрастает. Вначале новички — все на одно лицо, словно братья единоутробные, но через пару дней выявляются различия и увеличивают пестроту общей картины. За день-другой до отправки стали поступать горожане, в основном люди образованные, которых раньше выручали родственники где подкупом, где подарками адвокату Момировичу, невесть откуда прибывшему сюда и водившему дружбу с Черетани. Привели братьев Лабовичей, юриста и врача, их сестру-студентку, потом — Смая Софтича, юриста, сына ходжи, так что теперь среди нас были представлены и мусульмане. Старик Милян Зечевич, завидев Смая, воскликнул:

— Слава богу, наконец-то хоть один мусульманин!

— Нехорошо, старина, радоваться чужой беде, — сказал ему доктор Лабович.

— Не беде я радуюсь, а согласию. Ведь это согласие, раз мы вместе в неволе, а совсем не то, чего они добивались.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что король Никола [56] пожаловал им гербы, хотел склонить на свою сторону, а они и гербы приняли, и все остальное в придачу, но вот нагрянули швабы из Вены, оккупация, и не то что гербы у них с шапок поснимали, даже сапоги ими подковали, лишь бы похвастать, как эти гербы топчут!

— Только мне и дела, что заботиться о гербах короля Николы!

— И мне до них дела нет, но больно уж скоро они сошлись с цуксвирами [57], с личанами, винтовками обвешались, в жандармы определились, ругаются, бьют, ничуть не лучше нашей охраны.

— Наши их уже обскакали, чем же ты недоволен?

— Не недоволен, наоборот, радуюсь, что не все такие. Некоторые одумались. Глядишь, за войну и остальные поумнеют.

В день отправки нас вывели на тротуар перед почтой — перевозить должны были как тюки, в грузовиках. На противоположном тротуаре собралась толпа — кто пришел поглазеть, кто полюбоваться, как изгоняют остатки коммунистических элементов, но были и такие, которым хотелось помахать нам на прощание. Прибыл грузовик, приказали грузиться, мы взобрались, устроились в кузове. Шофер сунул нос в мотор, обнаружил неисправность, не работала какая-то трубка, нас с грузовика согнали, а шофера отправили устранять поломку. Вдруг Станин взбрело попричитать, повыть как на кладбище, и начала она без спроса и пожеланий слушателей:

Ох, уж гонят нас на чужбину далекую

В казематы студеные да в подвалы во темные,

Там и проволока-то колючая, и болезни неминучие,

А вы дома остаетесь во довольствии да в сытости,

Будут у вас деньги и добра всякого в изобилии,

Хорошо вам здесь на консервах да на хлебушке,

Но держать вам ответ перед миром, перед детушками,

Ох, держать вам ответ, четники, земли и рода своего изменники…

Знай себе голосит без умолку, тянет, заливается до самых небес, и никому в голову не приходит прервать ее. Среди нас ее не заметно, вот и кажется, будто голос доносится откуда-то сверху, из-за крыш, с невидимого балкона. Шарят люди глазами поверху, крутят головами, удивляются и уповают лишь на то, что ненадолго хватит у нее дыхания. Из толпы вышел старик в белой чалме поверх фески, ходжа Софтич, отец Смая. Пересек улицу и остановился перед нами, ждет, когда у Стании иссякнет боезапас.

— Смайо, сын мой, — начал он, поднял палец и продолжил, повысив голос: — И вы, его товарищи! Путь, которым идете, вы избрали сами, так будьте же счастливы!.. Никто вас не наущал и не принуждал, вы сами этого захотели. Знали, что вас ждет, было время свернуть на другую дорогу, вас туда манили, соблазняли, но вы стояли на своем. А раз так, пусть не посетит вас ни раскаяние, ни сожаление, не глядите по сторонам, будьте и впредь едиными. Если же нам суждено вас потерять, пусть воспоминания останутся светлыми, чтобы мы могли вами гордиться!

Выпрямился старый мусульманин, сжал кулачок, показывая, какими монолитными мы должны быть, глаза у него заискрились синими молниями, будто электричество из них заструилось и пронзило нас до самых сердец: если мы до сих пор не знали, кто мы такие, теперь знаем!.. Лишь один коматинец догадался крикнуть:

— Спасибо тебе, отец! — А горожане одобрительно зааплодировали.

Прибыл грузовик, мы погрузились, крестьяне из верхних сел затянули песню, и мы тронулись навстречу начавшемуся снегопаду. С песней выехали за город, словно радовались, что наперекор всему поем о том, куда нас засылают, точно мы — свадьба без невесты и флагов. И потом, когда проезжали деревни, песня взлетала сама собой. Подъехали к моей Брезе: опустевшее село укрылось под снегом, только и видны две-три крыши да копны кукурузных стеблей возле них. У постоялого двора шофер остановил машину — всегда у них какие-то свои делишки с хозяевами, чем-нибудь да спекулируют. Из корчмы выбежал мой родственник Чоро — взглянуть, кто проезжает и нельзя ли чем поживиться. Кончился у Чоро табак, просто с ума сходит мужик без курева — запродал бы и родную мать за цигарку, даже самую тонюсенькую. Когда увидел меня и сообразил, что нас увозят в Албанию, глазенки у него так и заиграли, решил этим воспользоваться, ведь он только и думает, как бы все себе на пользу обернуть. Прошлой осенью итальянцы прислали в Брезу роту албанцев охранять дорогу от партизан, устраивавших диверсии и налеты. Тихие были албанцы, даже не верилось, — ни грабежей, ни насилия себе не позволяли. Чоро познакомился с ними и накрепко сдружился. Но когда четники, получив от итальянцев оружие, стали охранять дорогу сами, албанцы вернулись восвояси, и вот теперь Чоро просит передать им, чтобы они, если снова явятся, прихватили с собой табаку и бумаги для самокруток. Спрашиваю его:

— Зачем им приезжать, коли вас и без них хватает?

— Может, все еще переменится.

— Как же, по-твоему, я их найду?

— Из Скадара они.

— Уж не думаешь ли, что меня гонят на прогулку по Скадару?

— А вдруг будут в охране? Тут в разговор вступила Стания.

— Пришлет тебе Стефан и табаку и бумаги, — обещает она вместо меня. — Может, еще чего хочешь? Ну, арбузов там, тыквы иль инжиру?.. Пошлет он тебе, пошлет, как ты слал, пока он в тюрьме сидел! Ты ему передал хоть яблоко или грушу?.. А может, грецкий орех или хоть лесной?.. Тебе и в голову не приходило, что он в чем-нибудь нуждался… Как тебе не стыдно! Все вы родня, кумовья да свояки, а вот помолиться за нас, спросить, каково нам тут, нет вас… Только и заботитесь о своем брюхе!.. Видит бог, в тягость вам такое родство, и совесть у вас черна, ничем ее не отмыть!..

Чоро глаза вытаращил, глядит на нее, вздрагивает от каждого слова, будто его по ушам стегают, а я смотрю и блаженствую — знаю, не изменить его, хоть день и ночь напролет выговаривай, но все же пусть разок послушает, каков он, что собой представляет.

Перевалили мы Чакор, скатились вниз по берегу Руговы и, опередив сумерки, прибыли в Печь. Мечети стоят там, где и стояли, но прежней Печи нет, уже не пахнет чевапчичами [58] и сдобами, нагрянул лютый змей и все подмел. Остались узкие кривые улочки. Грузовику по ним не проехать, поэтому нас высадили и повели в тюрьму на ночлег. Вдоль улицы печанки открывают окна, слышно, как говорят:

— Наших давеча туда же согнали, там встретитесь…

Кое-где приоткрываются калитки: кто хочет бежать, пусть видит, что не заперто. И не трудно было бы уйти, поскольку солдаты находились только впереди и сзади нас, однако никто даже не пытался. Арестованные привыкают шагать друг за другом, как гуси, нужно еще сломить себя, чтобы повернуть в сторону, на свободу. Мешало нам и другое: братья Лабовичи не могут сестру оставить, а среди коматинцев двое больных, один раненый, верхнедеревенские не знают здешних мест, боятся рискованной переправы через Ругову, Софтич не хочет оставить товарищей. Я, казалось бы связанный меньше других, сам спутал себя по рукам и ногам: приспичило мне еще раз увидеть Скадар на Бонне, взглянуть, что там стало с могилами черногорцев у Цыганских ручьев. Уже вообразил, что итальянцы будут не слишком строго охранять заключенных, станут небрежными, когда оставят нас на чужбине, где нам не на кого опереться. Сбегу, думал я, вот только приведу мысли в порядок и убегу, а по пути сверну на знакомые тропы у подножия Барданьола, посмотрю, стала ли плодородней земля, обильно удобренная кровью, турецкой и нашей…

Каждому дали по половнику теплой соленой бурды кишки промыть, чтобы стало еще голоднее, вывели из Шеремет-башни, в которой ночевали, и повели через город, но уже другими улицами. Было в этом нечто вроде бахвальства: пусть голодранцы Печи видят, какая сила они, итальянцы, гонят рабов-черногорцев, куда им вздумается и как в голову взбредет… Наконец парад окончен — мы поднялись в кузов, чтобы переболтать в животах съеденную пустую похлебку; прибыли в Джаковицу, и затеплилась у нас надежда получить обед хоть здесь. Но где там, опоздали, поэтому продолжили путь до Призрена. Говорят «Призрен», а посмотришь — десяток фонарей, развешанных вокруг тюрьмы, чтобы видно было, если кто попытается бежать. Мы и тут опоздали — нет супа, нет хлеба, — говорят нонче ньенте — ничего нет, и это были первые итальянские слова, которые я запомнил и никогда уже не забуду.

Утром смилостивились: дали каждому по два половника похлебки и по куску хлеба, отчего животы только сильнее подвело. Молчат коммунисты, молчит интеллигенция, знают, они во всем виноваты, зато не молчат верхнедеревенские, клянут книги, школы, учителей, все на свете, думают, не будь их, не было бы ни восстания, ни пожаров, ни лагерей, жили бы мирно при своих детишках да при дверных замках. Стания отвечает им, однако и она притомилась, начала сдавать. Прибыл грузовик, завезли нас в горы — оказалось, что мы уже в Албании. Смотрю — и ничего не понимаю. Снег белый, как у нас, их величества горы так же уставились в небо, вороны вроде наших, не заметно, что мы в другой стране. Уверились в этом, лишь когда увидели людей в маленьком городишке Пуке, где наш шофер остановился чинить колесо.

Нам разрешили сойти с машины справить нужду, купить, что удастся, коли есть деньги. Смотрю на домишки, на бедняков, совсем как наши. Дети — такие же, слоняются вокруг, норовя что-нибудь стянуть. Женщин не видно, мужчины насуплены, судя по всему, ненавидят нас, хотя итальянцы тоже не в чести. Смотрим одни на других — три народа, три языка, живем сами по себе, лишь время у всех общее, остальное же разделено стеной в сотню лет, а может, и больше… Подошли еще грузовики, притормозили. Из кабин вылезают люди, притоптывают, разминают затекшие ноги. Мое внимание привлек один из приехавших, похожий на Првоша Маговича. Я готов был поклясться, что узнал его, хотя понимал: это не мог быть он. Наши старейшины избрали, а итальянцы утвердили Првоша в должности какого-то председателя или начальника, значит, нет у него ни времени, ни надобности разъезжать по Албании. Этот Првош, двойник нашего, все у него позаимствовал: и рост, и фигуру, и румянец, даже обеспокоенность на лице, выражение такое, будто, того гляди, расплачется. И плакал, говорят, когда выбирали, заклинал старейшин: «Зачем, братья Расоевичи, что я вам плохого сделал, зачем вынуждаете свое доброе имя топтать?»

Слезы ему не помогли: они выручают лишь детей и женщин, да и то не в военное время. Избрали его, утвердили, наверное, успел привыкнуть к власти, иначе говоря, к взяткам и поклонам, где уж ему колесить по чужой земле. Этот случайный путник наверняка кто-нибудь другой, похожий на Првоша чуть больше привычного. Не чуть, а вылитый Првош, словно его близнец, о существовании которого он сам не подозревает. Ему, настоящему, и в голову не придет походить на человека, заброшенного в Пуку. Я же в данном случае играю роль странного зеркала, хранящего в памяти все, что всколыхнулось в прошлом и что связывает это прошлое с человеком, который стоит здесь, на улице. Никто другой не помышляет посредничать между ними, сообщить одному о существовании другого… Мурашки побежали по коже от этих мыслей. И без того зябко, а тут еще страх берет, видно, стал я наяву бредить, глазам своим не верю, да и как верить-то?.. Спрашиваю Николу Лабовича:

— Напоминает тебе кого-нибудь вон тот, в шляпе, у корчмы?

Никола посмотрел, задумался:

— Откуда он взялся?

— Вроде едет куда-то, но раньше среди нас его не было.

— Что он здесь делает?

— Давай спросим?

— Спросим, а потом что, ругаться с ним?.. Пусть идет с богом!

— Ругаться не придется, начальником его сделали насильно. Говорят, отбивался и руками и ногами.

— Слышал, были и слезы, но теперь он их человек, и ничего не поделаешь. Пусть не думает, будто мы нуждаемся в его помощи.

Шофер где-то запропастился — такие везде устраиваются, что-нибудь скупают или перепродают. Часть охраны разбрелась кто куда, не боятся, что сбежим, для нас тут все двери закрыты на запоры и засовы. Ожидание затянулось и порядком надоело. Из какой-то лавки выбросили пустой ящик, я присел на него, чтобы дать ногам отдых. Вскоре подошла Стания, примостилась рядом. Ноги, говорит, отказывают, и удивляется, с чего бы это?.. От чего другого, если не от голода, однако не говорю ей, сама поймет. Краешек солнца выглянул из облаков и уставился на меня, так что глаза пришлось закрыть. Сижу, слушаю, как слоняются вокруг люди, свои и чужие, жду, когда хозяин лавки прогонит с ящика, и вдруг чувствую, остановился кто-то передо мной, смотрит. Поднял я взгляд — Првош, стоит удивленный, что не ошибся, увидел меня там, где меньше всего ожидал встретить.

— Стефан, бедолага, — говорит, — куда это тебя несет?

— Спроси тех, кто меня охраняет, — говорю, — они лучше знают… Я не по своей воле иду, а вот ты как здесь оказался?

Еду, говорит, из Цетинья, а направляюсь через Скадар в Андриевицу. Просил у губернатора помощи для голодающих. Если не помогут, мертвых будет не перечесть, сперва у беженцев, а там и среди остальных мор начнется. Обещали, но, сам знаешь, итальянские обещания гроша ломаного не стоят…

— Что это за новая мода? — спрашивает Станин. — Ездить из Цетинья через Скадар?.. Раньше такого не бывало. Разве нет пути покороче?

— Короче нет, партизаны перерезали…

— Помоги им бог!.. Хоть бы и этот перерезали, — так и норовит поддеть Станин.

Првош не хочет ссориться, пожимает плечами, спрашивает меня:

— Стефан, вы, наверно, голодные?

— Нет, сыты мы, да еще как, слышали ведь, что тебе там наобещали, — и не встаю с ящика. Кажется, стоит мне встать — сразу увидит, как я голоден.

— Вот горемыки! — говорит Првош.

Чудеса да и только — нашелся человек, который нас пожалел! Однако Стания жалости не выносит, взвилась, будто ей на мозоль наступили:

— Как сказать, горемыки мы или нет, но вот те, по чьей воле мы здесь очутились, будут горемыками, да еще какими!

— Я тоже так думаю, — соглашается Првош.

Переглянулись мы со Станией, уж не насмехается ли он над нами?.. Не похоже: на лице — ни тени издевки, стоит спокойно, лицо окаменело, словно вот-вот начнет оплакивать и тех, и нас.

— Если бы так думал, ты сейчас был бы с нами, а не с ними!

Я взглянул на нее: «Ну и Станин!»

— Неужто неправду сказала? Глянь, как у него шея покраснела!

— Погоди, Станин, не даешь по-людски слова молвить, — вставляю я.

— А я и не хочу с ним по-людски, с прихлебателем швабским!.. Хорошо им, лопают вволю, погляди, у него на шее жиру — свору собак прокормишь! А ты не встревай! — продолжает она. — Тоже мне адвокат нашелся! Повадились наши господа у кормушки топтаться, разве не так? Вот и он туда же — никто его не гнал в старейшины, мог бы дома сидеть да помалкивать…

Првош какое-то время молчал, раздумывал, стоит ли отвечать этой изнуренной голодом женщине. Наконец заговорил: он был вынужден согласиться, чтобы отплатить Расоевичам, принявшим как своих его родню — Маговичей из Рована и столько времени живших с ним по-братски, в мире и согласии. Вместе держали оборону, воевали, за это согласие пролили кровь, но вот пришла пора пожертвовать добрым именем, выбор пал на него, ему и приходится платить…

Стания не соглашается:

— Этим ты расплачиваешься с главарями, нахлебниками и дармоедами, теми, что привыкли брюхо набивать, — им ты заложил свое имя! А мы для тебя хуже Расоевичей?.. Разве мы не такие же?.. Значит, ты и нам должен, да побольше, чем им!..

— Верно, больше, — произнес Првош грустно. — Но для меня всех долгов многовато, вам отплатят добром те, кто помоложе. И хватит ссор, скажите лучше, сколько вас здесь?

— Немало, — говорит Стания и усмехается, — уж не хочешь ли каждому кофе заказать?

— Не кофе, а хлеба! От хлеба не отказываются, он — от бога.

Стания хотела было возразить, но вспомнила, какие мы голодные, и промолчала. И больше слова не обронила. Пошли мы втроем по пекарням. Првош расплачивался и за буханки, и за булки, и за бублики, скупил все, что нашлось, и оставил албанский город в этот день без хлеба.

Так мы прибыли в Скадар, сытые, повеселевшие, и потом с удовольствием вспоминали Пуку и ее пекарни…

А сверху дохлый пес

Десять дней — говорят, что десять, впрочем, так всюду и пишут, хотя, по-моему, больше, — шли ожесточенные бои под Мойковцем в апреле сорок четвертого года. Какой только силушки сюда не навалило, перемешалось все, перепуталось. В эту огромную мясорубку, окруженную горами, стекаются с одной стороны батальоны и бригады двух партизанских дивизий, а с другой — немецкий легион «Кремплер», полк «Бранденбург», два четницких милешевских корпуса и две белопольские бригады, беранская бригада, андриевичевская бригада, батальон недичевцев из Сербии, немецкие части из Подгорицы, с ними — четники из Лешкополя, Зеты, Куча и четницкий отряд Вукелича из Врмоши. Целыми днями ухают минометы, грохочет немецкая горная артиллерия, стягиваются подкрепления от Плеваля, Приеполя и Печи, прибывают подтянутые, а возвращаются распластанные. Прошлой ночью объявился тут один, до самой зари кричал: «Бросайте винтовки! Бросайте винтовки, не бойтесь!» На рассвете наши подстрелили его, он и замолчал. Казалось, конца этому не будет, но у них все же лопнула подпруга, заставили мы их удирать до самого Лима, жаль только, мне не дали налюбоваться тем, как они улепетывают, направили в Котурачу навести и поддерживать там порядок.

Поп Митар

Не могу сказать, почему выбор пал на меня, ведь опыта такой работы у меня совсем не было. Только и знал: кто порядок наводит, должен и прикрикнуть, и цыкнуть, и за решетку упрятать, и зуботычины раздавать налево-направо, чтобы пребывал в страхе тот, кто повиноваться отказывается, пускай хоть держится подальше. Еду я по Котураче, приглядываюсь к людям в деревнях, расспрашиваю, головой туда-сюда верчу, однако все напрасно, даже прикрикнуть не на кого!.. Господа, разная там реакция собрались и бежали в Подгорицу, прихватив с собой простофиль, что еще в деревнях оставались. Только поп Митар с попадьей не двинулись с места. Они, конечно, тоже реакция, пусть и не первого порядка, но до господ не дотянули, отстали на полпути. Тот факт, что не сбежали, еще не значит, будто они меня или наших поджидали, просто дом у них на отшибе, в сторонке, вот шайка в суматохе и не догадалась прихватить их с собой или не дождалась, когда они замешкались.

Поскольку телефон не работает, сообщаю своему начальнику Панто письмом с нарочным: «Тут остался поп Митар. Если он тебе нужен, давай пришлю. Можно и в Подгорицу турнуть, вся их братия туда подалась, а в общем, как скажешь». Панто отвечает: «Направь попа Митара в Никшичскую жупу [59]. В воскресенье в жупском монастыре состоится конференция православных священников, сторонников народно-освободительной борьбы, пусть на этой встрече представляет наш край. Убеди его в необходимости держаться как подобает и дай все, что ни попросит. Что есть — дай, а чего нет — обещай».

Приказ краток и ясен, размышлять тут вроде бы не о чем, однако мысли сами собой в голову лезут: «Рискованно посылать попа Митара. Никогда он на нашей стороне не был, да вряд ли и будет. Жена у него из семьи Божичей, что с самим богом в родстве состоят, брат родной — митрополит Божич, о нем ничего не слыхать, неизвестно, на чьей стороне, но уж наверняка не к нашему берегу прибился. К тому же есть у попа Митара брат Якша, летчик, капитан или майор, человек решительный, но и дурной, одержимый, предан королю и всему, что с ним связано, — на своем самолете перебросил королевское правительство, иначе говоря министров, в Каир, в эмиграцию, да там и остался. Из-за него поп Митар, даже если б захотел, вряд ли решится голосовать за нас…»

Раздумываю так, но в то же время прикидываю: Панто не хуже меня знает, что поп Мнтар отшатнется от нас, едва появится возможность переметнуться, и мое дело выполнять приказ, а не мозговать обо всем этом. Пусть едет, и будь что будет! Большой беды ждать не стоит. Даже решись поп Митар брякнуть что-нибудь невпопад, найдутся наши, которые такой шум поднимут, что его и не услышат. Да и вряд ли он пойдет на это, давно привык петь хвалу и правительствам, и еретикам — всем без разбору. Упорствовать же наверняка не станет, побоявшись, как бы хуже не было. Так между делом я ему и сообщил: мол, в жупе собираются черногорские священники, будут решать церковные вопросы, а может, и о зарплатах и пенсиях речь зайдет… Не упоминаю, что они — наши сторонники, да и кто знает, чьи они, — документы у них не проверял, но поп Митар и без того догадывается, поэтому сразу начинает отнекиваться: охотно поехал бы повидаться со знакомыми и коллегами — это помогло бы ему сориентироваться в сложной обстановке, и очень-то ему жаль, но не может…

— Что тебе мешает? — спрашиваю его.

— Ноги отказывают. Не могу к реке сходить, куда уж там в жупу.

— Дам тебе коня, поезжай!

— Спасибо за коня, но не только в этом дело. Туда следовало бы явиться одетым как подобает, а ты посмотри, на мне уже все пообносилось. Колени из штанин вылезут, не успею до жупы доехать. Да и обуть нечего, кроме вот этого, — и задирает ногу, показывает дырявую подошву.

— Если решишься ехать, — говорю ему, — устраним эту проблему. Есть кое-что из одежды на складе, подыщем и обувь. Не можем допустить, чтобы из-за мелочей на такой сходке не услышали голос нашего края и его духовного представителя.

Тут он смекнул, как я заинтересован в том, чтобы его послать в жупу, и давай цепляться то к одному, то к другому, лишь бы не ехать. Выдумывает всяческие причины: и дорогу-то он не знает, и засады боится, и хлеба-то у него нет, с собой взять нечего, наконец, больна попадья, не может-де оставить ее одну. Нашел ему проводника, дал вооруженную охрану, приказал испечь хлеба в дорогу, прислал из деревни вдову ухаживать за попадьей — одним словом, еле-еле выпроводили его.

Прибыл поп Митар в жупу, встретился с протоиереем Ягошем Симоновичем и прочими наследниками Васы Пелагича, и им удалось уговорить его или как-то иначе склонить на свою сторону, только не опозорил он нас, хоть ничем и не прославил.

Выступать не выступал, слова от него не слыхали, но поддакивал, подписал разные резолюции, даже ту, в которой православные священники потребовали, чтобы король не возвращался в страну, пока не кончится война и свободный народ не решит, согласен ли восстановить его власть.

Вернувшегося попа Митара было просто не узнать: требует то, требует се — мнится ему, будто очень нам помог, согласившись подписать документы, вот и хочет, чтобы ему вернули сторицей. Тут я убедился, как нелегко наполнить поповскую торбу — кстати, попов у нас куда больше, чем они сами думают, — так вот, сколько ни набивай эту торбу, она только шире становится. Надоел он мне, а тут откуда ни возьмись новая напасть. Стали появляться бумажки, листки из ученической тетради, а на них безвестным стихоплетом нацарапаны стишки всякие, явно неприятельского содержания: англичане-де скоро высадятся на берег Адриатики, поэтому коммунистам лучше поискать спасения в Японии, король придет, он их рассудит, всех в кутузку, верней будет, и так далее в том же духе. Стишки никудышные, глупые, вижу, не могут они принести вреда, но задевает сам факт, что насмехается надо мной какой-то сукин сын и заставляет в каждом человеке усомниться. Подозревал я и попа Митара, показалось, будто схож почерк, и наверняка принял бы грех на душу, если бы сам поп не показал мне письмо, которое попадья нашла у порога.

Снова письмо в стихах, той же самой куриной лапой выведено, но длиннее, чем раньше: пишут, что возводит он хулу на собственную веру, нехристям продался, из попа в судью преобразился. Затем вроде бы горная фея возвещает:

Слышен феи голос всюду:

Митар, поп, дрожи, пуда!

Хоть ты стал теперь судья,

Но пропала попадья —

Как ударницей ей быть

И духовника любить?.. [60]

По насмешливому тону, по значению, которое придавалось слову «ударница», я сразу понял, что написал стихи гад, знакомый с вражеской пропагандой, пугавшей народ старой песней о свободной любви, конкубинате и ночных «ударниках», которые якобы водились среди партизан.

Поносит автор стихов попа Митара за то, что не удрал, а дождался партизан, стал им верным слугой:

Епитрахиль только сбросит,

Черти в жупу его носят,

В монастырском там собранье

Короля хулит в изгнанье!..

Сыплет угрозами за то, что сдружился с попом-расстригой Ягошем Симоновичем, с Йово Радовцчем, Руфимом Жижичем, Блаже Марковичем и Джордже Калезичем наплевал на святую веру и заключает, что тем самым заслужил Митар позорную смерть, предлагает ему сбрить бороду, пока не пришли братья-четники с англичанами и не оттаскали за нее. И наконец:

Если Якша вдруг узнает,

С кем братан его гуляет,

В рот те кляп и ножик в спину,

Бросит сын тебя собачий

В пропасть к Дуйо с Вуколячи,

Будешь гнить там дохлой псиной…

Вуколяча — это выступ, что, подобно щербатому клыку, выдается над пропастью, а Дуйо — отшельник или даже скорей религиозный фанатик. Вздумалось ему соорудить хижину на Вуколяче, на самом верху, лачуга — одно название, но поселился в ней, молился богу и истязал себя голодом, жаждой и холодом в надежде заслужить жизнь в раю. Некоторые из наших завидовали: столько у него теперь заслуг перед всевышним, что, дай ему волю, все будет зависеть от его указки, от протекции, а это им не по душе… Однажды ночью кто-то столкнул в пропасть лачугу и вместе с ней несчастного отшельника Дуйо, никому на свете зла не причинившего…

Смотрю на попа Митара — у него и глаза и губы побледнели, от страха озноб прошибает, руки, борода трясутся. Чтобы взбодрить его, говорю:

— Не трусь, все это дешевая пропаганда.

— Легко тебе рассуждать, имея охрану. Днем я и сам не боюсь, а вот каково, если ночью явятся?.. Смерти не страшно, ее на всех хватит, рано или поздно и за мной придет, но ты обрати внимание — дохлого пса упоминает!.. Это он мне над головой положить хочет, чтоб и в гробу не давал покоя, лаял…

— Вот погоди, поймаю, ему псину подложу. Кстати, ты никого не подозреваешь?

— Не знаю, — говорит, но вижу, знает, а сказать не решается. — Наверняка кто-нибудь из тех, что скрываются в лесу.

— А разве есть такие?

— Они везде на всякий случай своих оставляют.

Итак, он подтвердил сомнения, временами посещавшие меня: часто они действуют по-нашему, причем даже в тех ситуациях, когда у нас бывают осечки. Разница лишь в том, что наши умеют вовремя остановиться, когда видят, что вышла ошибка, а они — нет, прут точно слепые, пока не уткнутся в стену. Наверняка, как и мы в свое время, оставили в тылу людей ненадежнее: Боже, Бука, Станко, Новака, гестаповца Велюна — тех, что не сдадутся, не посмеют. Припоминаю, кого еще они могли бы оставить, целый список получился — есть тут в любом деле мастера: и брехуны, и доносчики, и баламуты, и подхалимы, однако никто из них двух строк не в состоянии срифмовать, не то что написать целое стихотворение. Иные жили в городе или пригородах, один, к примеру, был даже инструктором собаководства, а такие в политике спецы и ругаются не хуже венгров, но трудно было кого-нибудь из них представить на месте автора стихов, с карандашом в руке…

В то время, когда я мучился, ломал надо всем этим голову, вдруг заверещал телефон, да так перепугал меня, как если бы средь бела дня вампир нагрянул. Значит, исправили-таки наши самоучки, хоть я на это уже не надеялся. Исправили, однако, не совсем: трещит, хрипит, гудит, кашляет, завывает, пока наконец сквозь весь этот бедлам не прорывается голос Панто:

— Есть у вас что-нибудь новенькое? — спрашивает.

— Есть новость — поэт объявился, — говорю ему.

— Какой еще боец?

— Поэт, поэт, а не боец, стишки придумывает и кропает.

— Неужели? Так это ж хорошо, нам поэты нужны. — Панто меня не слышит и знай себе продолжает: — Ты его береги, в школу пошлем, теперь самое время.

— Окончит он сразу все школы, дай только мне его изловить. Пока не удается, прячется вражий сын в дебрях да чащобах, не видать, что твоего соловья.

Наконец он понял:

— Да ну? Жди меня в гости, хочу послушать его песни!

Неджо

Панто прикатил на мотоцикле вместе с Мирко уже в сумерках. Не успел и присесть, отдохнуть, как потребовал письмо лесного поэта. Протянул ему все бумажки, которые к тому времени собрал. Не прочел Панто и половины, а сбоку, на виске, уже запульсировала жилка:

— Вот гад!.. Еще над ударниками издевается!

— Я и сам знаю, что он гад, но пока не дознался, кто.

— Кому другому быть, как не Неджо!

— А разве его не убили? — спрашиваю.

— Убить-то убили, да он наверняка оборотнем стал. Нелегко Неджо убить: у него, подлеца, как у кошки, девять жизней. Врут в книгах, когда пишут, что нет оборотней, есть они, еще как есть: встретится такой гад хитрющий, прикинется мертвым, закатит свои поганые глаза, вот наш дурак из жалости или отвращения и не пустит в него еще одну пулю, а он соберется с силами, уйдет и опять за свое принимается. Но что хуже всего — я и есть тот самый дурень, не прикончивший его как следует. Но теперь сделаю это, вот тебе мое слово!

Неджо был в партизанах, его имя значилось в списках до весны сорок второго, когда он был ранен в бою с четниками. Касательно раны — это еще вопрос, сдается мне, что он самострел. Рана ему не мешала, он и не хвастал ею, пока с нами был. А теперь вспомнить бы, как он у нас оказался…

Когда наши части отступили из Черногории в Боснию и когда нас, отборный отряд, вернули из-за Нивы удерживать тылы в ожидании лучших времен, докатилась молва, будто остался там какой-то партизан, что в одиночестве как помешанный бродит в лесу по ту сторону Котурачи. Мы искали его с неделю, может, и больше, пока наконец Михаило Янкович не наткнулся на него и не привел в отряд. Смотрим на Неджо: бледный, худущий, изголодавшийся, оборванный, вооружен черногорским револьвером — четыре патрона с самодельными пулями. Нет ни винтовки, ни гранат — ничего, все четники отобрали, когда нашли его в одном доме, раненого. И жизни лишили бы, говорит, если бы не узнал его и не вступился офицер, у которого он служил в армии.

Посмотреть на Неджо — вроде бы крестьянин, трудяга, за душой ни гроша, а уж врать, околесицу нести, туману напустить что твой господский сын может. Это мы потом заметили: любит он приврать, даже когда нет в том никакой нужды, а поначалу казалось, что это человек из народа, которому превыше всего справедливость, тянется к ней, будто к огню руки погреть. К тому же умел он лучше любого из нас костер развести, кашу сварить, подготовить угли для жаровни, ягод, грибов, трав набрать и тем самым обогатить нашу пищу витаминами. Короче говоря, не могли ему нарадоваться. А домашние, все крестьяне, наоборот, кривились, как от неприятного запаха, когда видели Неджо среди нас. Нет им дела, что он бедняк, нашим хлебом живет: есть, говорят, бедняки честные, а в доме Неджо не было еще человека, сплошь сорняки, из колена в колено. Отец в прошлую войну, во время оккупации, работал на немцев, и дед наверняка занялся бы тем же, очутись поблизости немцы или турки. И Неджо одним миром мазан с предками, толкуют нам, и не к добру он к вам переметнулся: предаст или убьет кого-нибудь исподтишка и сбежит…

Тотда мы просто не воспринимали этот наследственный черногорский фатализм и расизм — не соответствовал он марксизму, отрицал веру в прогресс. И все-таки предостережения не пропали даром, я видел, что наши время от времени искали возможности испытать Неджо, окунуть его в такие дела, после которых, как все мы думали, ему нечего будет надеяться на прощение той стороны. Стали посылать его в патрули, на задания, а потом и туда, где постреливали. Был такой Джакочевич, итальянский приспешник, командир тарской роты четников. Прежде капрал, перед самой войной он был изгнан из армии за кражу. И вот теперь поднял Джакочевич голову, возомнил, что самое верное — запугать простой народ, тем и вызвал всеобщую ненависть к себе. Решили убрать негодяя, пока молва о злодеяниях не превратила его в кровожадного призрака. Взяли с собой Неджо, признали именно его главным в этой операции, вручили винтовку, шапку и плащ убитого, чтобы таким образом устранить саму возможность его измены и одновременно вернуть доверие народа.

Но все было напрасно. Где-то в июне месяце, на одном из партизанских собраний, в мое отсутствие было принято решение атаковать итальянскую колонну на пути в Матешево. Думали, что после такой акции четники станут держаться ближе к дороге, заботясь о безопасности союзников; тем самым мы бы получили больше простора для действий и маневров. Нападение вызвались совершить добровольцы — двенадцать человек, включая Неджо. Были назначены день и место сбора: скажем, завтра, на Черной речке, за мельницей. Вернувшись с того собрания, накануне нападения, Неджо ни с того ни с сего запричитал, начал do земле кататься, говорит «пупок надорвал», так называется болезнь, дающая о себе знать, когда человек поднимает что-либо тяжелое. Кто-то припомнил, что Плана Маркова, жена моего дядьки, умеет «лить воду на сковороду» и тем вроде бы избавлять от этой болезни. Ничего мне другого не оставалось, как вести Неджо к ней.

Дорогой Неджо то и дело отстает, едва тащится, все норовит у меня за спиной оказаться, чего я вообще не выношу. Оборачиваюсь, берет меня сомнение, однажды показалось, будто он винтовку на меня направил, другой раз — будто уже и на мушку взял, отчего я рванулся и укрылся за деревом.

— Что с тобой? — спрашивает он.

— Мерещится всякая ерунда.

— Это потому, что ты головой вертишь. Тут, куда ни сунься, кругом засады, давай-ка смотри вперед, а не сюда, чего доброго, проморгаешь, ног не унесем.

— Раз так, иди вперед ты.

— Неужто трусишь? — укоризненно говорит он, надеясь устыдить меня, чтобы я снова пошел первым.

— Боюсь, — соглашаюсь я, — и ты их скорей обнаружишь.

— А мне бояться нечего, такая жизнь не очень-то дорога, — говорит Неджо своим женоподобным голосом, — если придется смерть принять за великие идеалы трудового народа и рабочего класса, все лучше, чем перебиваться с хлеба на воду…

Теперь я видел его перед собой и шагал без особых опасений, но, когда приблизились к дому Маркова, меня снова обуял страх: буду стучать в дверь, а Неджо опять окажется у меня за спиной и может запросто меня прикончить… Я остановился у порога и говорю:

— Марко зол на нас с матерью. Наказал, чтобы я и близко не подходил к его дому — стрелять будет. Иди лучше один, а я здесь подожду. Когда спросят, с кем пришел, меня не упоминай, если хочешь, чтобы помогли.

Он направился было к двери, но передумал, подкрался к окну и постучал в раму. Марко спросил «кто там», а Неджо ответил:

— Свои, открой!

— Какие такие свои? — хочет знать Марко, потому что своих в округе сорта три, а то и побольше.

— Четники, — говорит Неджо, поскольку они тут самые настоящие свои.

Но Марко не унимается, кому охота открывать дверь ночью безвестному гостю, тем более что голос у этого гостя скорее женский, чем мужской — обычно такими голосами маскируются люди, которые не желают добра ни дому, ни его хозяину.

— Какие четники? — кричит Марко.

— Из Загорья, братишка, — говорит Неджо, — открой, ты меня знаешь.

— Я всех четников в Загорье знаю, ты кто?

Поскольку деваться некуда, Неджо прокашлялся и признался вполголоса:

— Партизан я, ей-богу.

Однако и этого моему дядьке мало, прорезался у него аппетит на вопросы, любопытство так и распирает:

— Какой еще партизан?

— Неделько Бошкович из Куджевины, — говорит Неджо, надеясь, что этого будет достаточно.

— Чего тебе?

— Живот надорвал, — говорит Неджо, снижая тон: про его болезнь и так говорят, — пришел к твоей жене, пусть вылечит.

— Ты один? — спрашивает Марко, желая выведать, нет ли с ним компании и что это за люди.

— Один, — говорит Неджо, меня поминать не решается.

Тут дает о себе знать тетка Плана, но и она ничуть не любезнее:

— Что ты здесь сказки рассказываешь! Если б ты живот надорвал, то прийти не смог бы, значит, врешь, а раз так, проваливай!

— Не вру я, люди, откройте, помогите!

— Еще как врешь, бог тому свидетель, да и неизвестно, чей ты, то с четниками, то с партизанами. Ступай своей дорогой, — говорит Марко.

— Заплатишь ты мне за это, — грозит Неджо.

— Иди, иди, ладно, я заплачу!

Так и возвращаемся ни с чем. Неджо дорогой стонет, то и дело останавливается, руками за живот хватается. Мне жаль его, вижу, страдает человек, но больше ему не верю, не позволяю идти сзади. Никак не выходят из головы слова тетки Планы: другая болезнь его мучит, а не та, на которую жалуется… Возле пустой хижины пастухов Неджо совсем обессилел, не может дальше идти, останется тут, говорит, душу богу отдать…

— Подожди, — стонет он, — закроешь мне глаза, когда умру.

— От этой болезни не умирают, — успокаиваю его, — отдохни малость и приходи.

С тем и оставил его. О задании я ничего не знал, как не знал, что Неджо вызвался в нем добровольно участвовать и что ему известно место сбора. Знай я это, может, и догадался бы, какая подлая мыслишка родилась в его уме, и остался бы, чтобы помешать ему. Хотя, как знать, человек легковерен от природы и порой не в состоянии связать воедино даже очевидные вещи. И назавтра, когда вместе с братьями Радовичами я шел на Черную речку и рассказывал, как водил Неджо к знахарке, ни им, ни мне в голову не пришло установить какую-то взаимосвязь между кажущейся болезнью Неджо и вылазкой, к которой мы готовились. Поскольку и раньше случалось, что кто-нибудь из добровольцев начинал колебаться, «заболевал» перед заданием, отказывался, чтобы участием в следующей операции снять с себя всякие подозрения товарищей, то никому из нас не хотелось заранее осуждать его. У мельницы собрались четверо Радовичей, трое Бакичей, Панто, Ноко, Ракич и я, не было лишь Старика и Неджо.

— Неджо ждать не будем, — говорит Веко. — Он заболел и наверняка попал в плен, пока сидел в чьей-то избушке.

— Коли так, — говорит Панто, — лучше нам рассредоточиться, ведь Неджо может выдать, где мы и что задумали.

Этим все было сказано, однако не возымело действия. Нужно было тотчас разойтись, но мы не торопились, каждый стремился подольше побыть с товарищами, поговорить, послушать, не хотелось снова оставаться в одиночестве. К тому же была причина: мы ждали Старика, а он засиделся у одной вдовы, наверстывая упущенное в молодости… Хотя, как оказалось, его опоздание было нашим спасением, иначе мы добрались бы до Тары и угодили в засаду, так устроенную, что никому из нас не унести бы оттуда головы.

Чтобы скоротать время, Веко решил побриться. На бугорке возле ключа рос бук, три ствола его тянулись вверх из одного корневища. Веко уселся между стволами, прислонил к одному из них голову и заснул, уставший после бессонной ночи. Проснуться ему было не суждено, его сразила четницкая пуля из первой же выстрелившей винтовки. Смерть и здесь вела себя, как волк, попавший в овечий гурт, — тот никогда не хватает среднюю овцу, бросается на самую лучшую или самую паршивую. На сей раз выбор пал на лучшего.

Потом выяснилось, как все произошло. Неджо не попал в плен, а явился сам, рассказал, где мы должны встретиться и какую операцию провести. Вначале засада была поставлена на Таре, готовились встретить нас там. Когда ждать надоело, решили сами разыскать нас, и это им удалось. Разделившись на две группы, чтобы взять нас в клещи, они подобрались снизу и сверху по склону. Нижние узнали в бинокли Веко и застрелили его. Верхние забросали нас гранатами, ранили двоих Бакичей и Панто — у него рана была легкой. Однако перестарались: густой дым разрывов многочисленных гранат стал для нас спасительным — на поле боя мы не оставили ни раненых, ни оружия. С тех пор Неджо чурался нас как черт ладана. В отличие от других, ему подобных, он даже не пытался оправдаться, знал, было бы напрасно. Мы слышали, что его еще раз засылали с таким же заданием: связали за спиной руки, отвели в Колашин, бросили в тюрьму, приказали охране ругать его, издеваться, чтобы он смог войти в доверие к заключенным, проникнуть в их организацию, если таковая имеется. Неджо провел в тюрьме дней десять, пока наконец не поняли, что зря мучают его — дурная слава Неджо докатилась даже туда, и люди отвернулись от этого человека.

Похороны

Вечером Панто повел нас в засаду — решил встретить Неджо на подходе к селу. Я хотел взять с собой еще кое-кого из числа тех, кому доверял, однако он не позволил: если придет один или в компании, хватит нас троих с автоматами, а коли не явится, не помогут и сто человек… Он был с Неджо в более близких отношениях, чем остальные, защищал его, постоянно «держал с ним связь», знал мысли и привычки и теперь ненавидел за обманутое доверие куда больше, чем я. Мирко он поставил в середину, у перекрестка: вряд ли Неджо пойдет там; мне досталась левая тропа, а ему — правая. Ночь опустилась холодная, так что я думал — буду единственной жертвой этой операции. Панто и Мирко прихватили с собой итальянские шубы, которые обычно носят часовые; верх — непромокаемая ткань, подкладка — меховая, поэтому им ночь кажется теплой, а на мне эсэсовское кожаное пальто синего цвета, элегантное, впору моднику, сверху гладко, зато внутри более чем зябко. Стоило мне сесть, как проняла дрожь. Будто назло выглянула луна, светит, да не греет; напрасно мы ждем: не дурак Неджо, чтобы разгуливать при такой луне!.. Стало бы легче, если б можно было подняться, потопать, попрыгать, но, раз служба требует маскировки, ничего не остается, как ворчать и перекатываться с боку на бок.

Выдавил углубление между кустами — думаю, я и сейчас нашел бы лежбище, которое устроил себе тот ночью, — немного согрелся, ногами дрыгаю, плечами подергиваю, чтобы сохранить хоть ту малость тепла, которое есть. Вообще бдение в засаде напоминает горячечный бред на больничной койке: подступает дремота, а ты глаза таращишь, чтобы не поддаться ей, углубляешься в дебри мыслей о мире, космосе, их гармонии, пока не убоишься возможности увязнуть в трясине поспешного примирения с мещанскими философиями, которое они с готовностью предлагают. Возникают неясные воспоминания, давая отдохновение душе, но за ними тотчас появляются зубастые твари, каких на белом свете нет, и науке о них ничего не известно. Невозможно доказать, а уж как это кое-кому хотелось бы, что такие страшилища и зверюги — плод разгулявшегося больного воображения, поскольку мы не ведаем того, что было до нас и тем более что может появиться во времена грядущие. Вдруг сны отражают не просто неясные воспоминания о прошлом, но и туманные представления о будущем.

В общем, когда я вырвался из лап сна, луна уже заходила. Ноги одеревенели от холода, я напряг мышцы, чтобы согреться, даже стал вспоминать ночные переходы, когда люди с ног валились от усталости. Этих маршей было — не перечесть, сотни, и вот теперь слились в памяти все воедино. Встречались среди нас и больные, и симулянты, и старики, у которых спалили дома, они и прибились к нам, поскольку деваться некуда. Был даже поэт — фамилию не припомню, все звали его Душан-Партизан, — он мог без раздумий, в разговоре, сочинить стих, грустный или шутливый, в зависимости от ситуации.

Однажды Нико, покачиваясь в седле, обратился к нему: — Что и говорить, Душан, днем ты мастак сочинять стихи, а вот попробуй сейчас, впотьмах, пока топаем по этим горам.

— Пожалуй, мог бы сочинить и теперь, — отвечает Душан, — да боюсь, как бы потом не зачастили наказания.

— Давай, давай, не бойся, — подбадривает командир, и Душан, как из рукава вытряхивает — видно, в голове у него стихотворение уже сложилось:

Король убрался из страны,

Вроде все теперь равны,

Но и эта жизнь с душком:

Кто верхом, а кто пешком…

— Ничего не скажешь, лихо, — говорит командир и обращает все в шутку: — Ей-богу, дал бы тебе коня, вижу, устал ты, да боюсь, не пропал бы у тебя поэтический жар, так что лучше оставить все по-старому.

Эти воспоминания оборвал голос Мирко, донесшийся от перекрестка:

— Стой, ни с места!.. Кто идет?

Голос Неджо, дрожащий, измененный расстоянием, ответил:

— Братишка, это я, Радош Данилович! Не убей впопыхах, иду на овец взглянуть.

— Неджо, стервец, вот ты и попался, — вскричал Панто со своего места, и в голосе его прозвучало нечто подобное укору, однако не за прошлое, скорей за то, что не его тропой шел, тогда они поговорили бы иначе…

В тот же миг ударил автомат Мирно, и через мгновение все было кончено.

Мы нашли его под кустом орешника, куда он скатился по склону: лежит Неджо, расплатился за все содеянное, и ничто у него теперь не болит. Обыскали его карманы, но стихов не нашли: то ли всю бумагу перевел, то ли вдохновение не посетило. Взяли винтовку, пистолет, сняли с пояса две гранаты и пошли спать. Я уснул, как только снял с ног башмаки, а освободился от пут сна, когда солнце было уже высоко. Растолкал спящего Панто:

— Давай-ка поглядим, вдруг Неджо снова удрал!

— Даже если так, я за ним не побегу, — говорит Панто. Позвали Мирко, направились прямиком к месту засады.

Дорогой мы с Мирко перешучивались, гадали, что Панто скажет и что сделает, если не найдем Неджо там, где оставили. Подходим к орешнику и глянь, вот чудеса-то! Нет трупа!.. Только кровь на траве, где он лежал, и больше ничего.

— Наверняка кто-нибудь уволок его, — говорит Мирко, будто оправдываясь.

— Хватит шуток, парень! — взъелся на меня Панто, даже замахнулся, того гляди ударит.

Я вовремя отступаю, продолжаю пятиться, а сам клянусь, что никакого отношения к этой пропаже не имею. Заклинания наверняка не помогли бы, если бы мы не услышали какое-то бормотание, разноголосицу и стук лопаты где-то выше по склону, за кустами орешника. Продрались сквозь кустарник, видим — ровная лужайка, а на ней с десяток немолодых и уже пожилых хозяйчиков собралось, мужики все как один прижимистые, середняки, старавшиеся ни с кем не ссориться и не держать ничью сторону. Двое, орудуя лопатами, закапывают яму, остальные по очереди прикладываются к бутылке.

Панто в нетерпении выступил вперед.

— Вы что здесь делаете? — спрашивает он, и сразу заметно, каких усилий стоит ему этот тон.

— Да вот, видишь, могилу закапываем… Могилу Неджо, — оправдываются они.

— Зачем Неджо могила? — спрашивает Панто с загадочной улыбкой, по которой трудно определить, издевается он или хочет побольше у них вызнать.

— А как же без могилы? Погиб человек. Кто-то изрешетил из автомата.

— Неужели?.. Нашего Неджо — да из автомата?.. Не поверю, пока не увижу своими глазами. Не может Неджо так погибнуть, это вы вместо него кого-нибудь другого закопали. Хотя кто вам позволил хоронить без представителя народной власти, без ее ведома и согласия?

— Мы думали, будет лучше, если схороним, пока никто не узнал, — подает голос Коле, бывший деревенский староста. — Да и не заслужил он почестей и всякого такого — было бельмо на глазу, и нет его.

— Припрятать хотели, будто его сама ночь прибрала?.. Так дело не пойдет, пусть все знают! И не случайно мы его убили, намеренно. А ну откапывай!

Зароптали, но делать нечего, откопали. Показался Неджо, землистый, еще страшнее, чем был, но все же сразу видно — он.

— Вытащите его из этой дыры! — кричит Панто. — Нельзя Неджо в такую могилу!

— А в какую же? — спрашивает Коле.

— Не мне вам говорить, что он был за человек, — говорит Панто, — вы его лучше меня знаете. Короче говоря, не похож был Неджо на других, это каждому известно, и шел он своей дорожкой, разве не так?

— Не такой был, как все, и то правда, — соглашается Коле, — но какая еще может быть могила, если она в земле вырыта, я не знаю…

— Сейчас объясню: пусть будет круглая, чтобы не видно и не известно было, где у него голова, а где все прочее, поскольку потерял он человеческое обличье, значит, и голова его не заслужила того, чтобы знали, где она лежит.

— Круглая яма — это же вроде бурта.

— А разве он заслужил лучшее?.. Вот так. — И Панто, взяв в руки кирку, очертил на траве большой круг. — Хочу, чтобы здесь выкопали. И попробуйте отказаться — сами пришли, сами начали!

Люди колеблются, качают головами, делая вид, будто раскаиваются, что пришли, переглядываются, выжидая, не откажется ли кто, чтобы к нему присоединиться, но, поскольку среди них такой не родился, один за другим подчиняются. Сперва дело шло медленно, надеялись, что передумает Панто, когда пройдет у него злость. Но потом увлеклись работой, машут кирками, причем все быстрее, видно, им так же, как мне, начинает казаться, будто происходит это в каком-то кошмаре, напоминающем водоворот, из которого не смогут вырваться, пока не выполнят поставленного задания. Их охватывает вполне понятная спешка: коли уж приходится что-то делать, то хоть поскорей закончить!.. Никто не жалеет сил, не отлынивает, взялись дружно, как если бы завершали работу на гумне перед надвигающимся дождем.

Поскольку яма, сужаясь ко дну, становится все более тесной, они уже мешают друг другу, переглядываются.

— Как быть теперь?

— Так, так, копайте! — подбадривает Панто.

— Да ведь он тут не уляжется.

— Ему и не надо лежать. Пусть стоит торчком, головой вниз. Раз при жизни хотел от других отличаться, пускай и здесь будет так же. Если потом, в далеком будущем, придут люди, раскапывающие могилы, пусть помозгуют, что бы это могло означать… А не околел ли у кого на днях пес?

Они уставились друг на друга, в глазах вопрос: что ему еще в голову взбрело?

— Удивляетесь? — кричит Панто. — Разве у вас не случается, что пес издыхает или его прибьют?

— Случается, но, насколько я знаю, в последнее время такого не было, — говорит Коле.

— Ладно, покопайте еще, может, прибежит какой-нибудь.

Судя по всему, Панто кого-то поджидает. Спрашиваю Мирко, знает ли он, кто должен прийти, но тот недоуменно втягивает голову в плечи — не знает. Сужающаяся все больше яма скоро стала совсем тесной, в ней еле помещаются два землекопа, да и те уже мешают друг другу. Наконец остался один, уперся ногами в стенки, выгребает со дна землю и с трудом выбрасывает наружу. Мужчины уселись на траву, крутят цигарки, смахивают пот и затягиваются дымом. Оставшийся в яме зовет кого-нибудь на замену — глубже не может, пусть копает тот, у кого руки длиннее.

— Хватит, — говорит Панто. — Не колодец роем, всего-то погань забросать. Вы посидите, отдохните, я скоро вернусь. — И ушел.

— Кого он ищет? — спрашивает меня один из землекопов. — Попа Митара, — отвечаю, — чтоб отходную прочел.

— Как бы не так, — говорит Коле, — поп сюда не пойдет, очень он сердит на Неджо.

— Выходит, знал, что Неджо скитался по лесам?

— Мне неведомо, знал ли он, но только однажды сказал: не вздумай его при мне поминать!

Какое-то время мы ждали в тишине, потом в селе раздался винтовочный выстрел, взвизгнул пес. После второго выстрела визг прекратился, снова сомкнулась тишина и до самого горизонта — ничего нарушающего ее однообразие: ни межи, ни камня, который обозначил бы ее границу, — а над всем этим простиралась великая гармония с едва ощутимым ветерком и тенями от облаков, путешествовавших по склонам, — белый свет, казалось, был бы покоен, не будь людских раздоров и неурядиц.

Тем временем на перекрестке показался Панто, за ним Вако Дибранович, помешанный, тянул на веревке мертвую собаку и смущенно улыбался, обрадованный, что ему оказана такая честь. Панто поднялся на кучу выброшенной из ямы земли, сдвинул на затылок шапку и, приняв торжественную позу оратора, вскричал:

— Провел ты меня, Неджо, враль и нехристь! Чем только не клялся: отцом, матерью, шкурой своей, — и я, дурак, поверил, что ты не подослан, не провокатор! Ладно, пусть бы я поверил, а то ведь других убеждал, уговаривал, чтоб из отряда тебя не вышвырнули. Все кричат: гоните от себя это дерьмо, эту ржу, и лишь я один скриплю: «Не делайте этого люди, на дерьме иной раз цветы вырастают!..» Но не цвет ты был, Неджо, а самое настоящее дерьмо. Если бы вышло, как ты задумал, никого бы из нас теперь не было в живых. Однако не вышло, просчитался!.. Долго ты от меня удирал, но теперь получил сполна, что заслужил, даже вот эту дохлую псину, которую ты похвалялся на могилу другому бросить, и ее получай, и пусть ваши кости в земле перемешаются, одного вы роду-племени…

Панто вдруг дернулся, будто пришел в себя, и искоса взглянул на нас. Понял, что напрасно кричит: труп у ямы не слушает его и не слышит. Рассердился на него, заодно и на себя, а пуще всего на нас — ведь мы видели и слышали, как он тут представлялся. Поэтому взмахнул рукой и воскликнул:

— Чего ждете!.. Скиньте эту шваль в яму!.. И псину туда же, да засыпьте, чтоб не воняло!

Последняя высота

Они идут в гору, идут всю ночь, и никто ничего не замечает, или замечает, но нарочно, словно подчиняясь какой-то тайной, не дошедшей до них директиве, не желает о ней говорить. Джина и сама поняла, что гора эта не такая, как другие: пологая, добрая, она почти осмысленно, а может и вправду осмысленно, готова помочь ослабевшим людям. Спрятала свои каменные кости под густошерстой шкурой и толщей глины, чтобы никто не поранился, если споткнется; и крутизну смягчила, чтобы никто не устал; скрыла и свою вершину, чтобы тифозных не напугать, — снизу казалось, что до верха не больше получаса ходьбы. И горная дорога поднимается полого, плавно изгибаясь, и дождь пошел теплее, и стреляют реже. Вдоль дороги, на месте заброшенных троп, попадаются прохладные неглубокие канавки, поросшие мягким мхом и молоденькой травкой, — устанешь, ложись себе в одну из них, словно в люльку, и спи, набирайся сил. Джина так и делала. Часто сворачивала с дороги и ложилась. Ей снились невиданные города, которых никогда не существовало; летающие балконы, цветы, дети, для которых эта убогая земля недостаточно хорошо устроена и, вероятно, никогда не будет хорошо устроена… Сквозь сон она слышала, как шлепают по грязи, шумят, гомонят, вползая на гору, вереницы людей из Бании, Посавины, далматинского Приморья и Загорья, Люботина, Боки, Боснии, Санджака. Людской поток течет и течет. Кто-то вдруг запевает, кто-то кричит, чтобы погасили костры и сигареты. Когда шум внезапно обрывается, Джина просыпается и вскакивает в ужасе — она осталась одна-одинешенька на свете и только по чьей-то промашке ее миновала смерть. Спотыкаясь и задыхаясь от страха, она бросалась за колонной, уже скрывающейся за поворотом. Джина выбивалась из сил, хотя так и не могла понять, удалось ли ей кого-нибудь нагнать… Видела мельком, что кое-где в канавах лежат люди — то ли отдыхают, то ли спят. Это немного подбадривало: значит, она все-таки не одна, правда, больше огорчало, что она не может им помочь. Тем временем ее догоняли другие — жители Мостара, Кралева, Ловчева, Семберии и Краины; они втягивали ее в свои ряды, увлекали за собой, пока она снова не падала в люльку из мягкого мха и не погружалась в забытье. Джина почувствовала холод от поднимавшихся с земли испарений; люди торопливо шлепали по грязи, за рекой грозно ухали пушки. Значит, светает. Открыла глаза: ничего не видно и непонятно, в какой стороне должно взойти солнце.

Не успела она сомкнуть веки, как уже подкатились на невидимых колесах два ряда домов; она расставила их, и выросла Байова улица с базарной площадью — кругом прилавки, пахнет перцем и уклейками. Крестьяне с багрово-черными лицами стоят и молчат, будто им стыдно за свои тощие узелки; горожанки смотрят на них подозрительно и кончиками пальцев, боясь запачкаться, перебирают содержимое узелков. Вдруг как из-под земли выросла Анджа Тока, на рыжие волосы наброшен платок, и давай все подряд покупать… Даже не спрашивает, что почем — знай платит. За нею идут ротные интенданты и грузят на лошадей то, что Анджа купила; погрузят и тут же уезжают, а она кричит пм вдогонку: «Наверх! Наверх! Только наверх! Да побыстрее — войско голодное…» Джина просыпается и вспоминает: вчера — или когда же это было? — видела она Анджу Току. Верхом на сильном вороном коне Анджа мчалась по ущелью, в левой руке узда, в правой — хлыст, которым она то и дело взмахивает, и при этом кричит… И не смотрит, что сверху сыплются камни и пулеметные очереди прямо над ее головой срезают ветки. «Хорошо, что Андже дали такого коня, — думает Джина, — ведь она троих сыновей на войну проводила, а потом и сама пошла помогать… И всюду поспевает, ничего не боится, оттого и сохранила твердую волю и сильные руки. Вот и сейчас где-то здесь поблизости ее голос слышится. Или это мне из-за тифа мерещится: как вспомню кого-нибудь из наших, так сразу начинает казаться, что и голос слышу. Вот опять».

— Эй, шевелись! — кричит женщина, сильная и бесстрашная, точь-в-точь Анджа. — Да шагай, шагай поживее, ну!

Да, да, конечно, это Анджа. На коня кричит — значит, не отобрали его еще, не зарезали, не съели… Не видно ее, но она где-то здесь, в толпе, что течет внизу.

— Ах, чтоб тебя волки сожрали, прорва голодная! — снова кричит Анджа, ей все время приходится кричать: бить-то жалко — лучше погонять криком, чем хлыстом. Голос Анджи внезапно смягчается: — Ну, бедняга, ну же, несчастье ты мое, да найдем, найдем для тебя клочок сена, дай только выбраться отсюда.

Похоже, Анджа не едет на коне: или ведет его под уздцы, или гонит перед собой — голос слышится сверху:

— Ну, ну, голодненький ты мой! Ах, срамота моя, до чего же ты обленился! Наверх, наверх, тебе говорю! Чтоб ты провалился! Ну чего стрижешь ушами? Пушки это, они далеко и нас не заметят, а если и заметят, не попадут. Пусть себе бухают!

Сначала Джина увидела копыта, а потом и самого коня. Конь вез какую-то странную поклажу: на нем сидел огромный паук под драной холстиной, с длинными ногами: одни — черные, другие — белесые. Джина разглядела забинтованную голову, потом вторую без бинтов и без шапки, склонившуюся коню на шею; ноги были какие-то разные, и по крайней мере три руки: две ухватились за гриву, а третья вцепилась в седло. «Двое, — вдруг поняла Джина и ужаснулась: — Неужто ее сыновья?! А кому же еще быть? Кто сейчас станет заботиться о ближнем, когда и о себе не в состоянии позаботиться! Конечно, это ее сыновья, по ней видно». Джина, задрожав, опустила голову, чтобы Анджа ее не заметила. «Пусть идет, — сказала она про себя, но так, словно говорила кому-то другому, — незачем к ней со своим горем лезть, а помочь нет сил…» Но тут же ее взяла досада на свою беспомощность: «Если и погибнем, нечего малодушничать! Каждую минуту люди гибнут, горе общее, и Анджа это знает…»

Джина задержалась, вздохнула, собралась с силами, чтобы крикнуть, а когда услышала свой голос, ей показалось, что кричит она слишком громко:

— Эй, тетка Анджа, тяжело раненные твои?

Анджа оглянулась, поискала взглядом, кто ее звал, и не нашла.

— Кто меня зовет? Или послышалось?

— Это я, тетка Анджа, неужели не узнаешь?

Анджа увидела Джину и, с трудом узнав, улыбнулась.

— Ах, это ты, Джинка! Жива-здорова!

— Да, жива еле-еле, а здоровья нету…

— Есть, есть, будет и здоровье и веселье! Раз идешь, значит, все будет!

— Раны-то тяжелые? — снова спросила Джина.

— Тяжелые! Раненому тяжко и в мягкой постели, в госпитале, где тебе и инструменты и лекарства всякие боль смягчают. Мучается раненый, моя Джинка, и когда все стараются облегчить страдания; когда врачи и санитары целый день суетятся вокруг него с бинтами да перевязками, чтоб было сухо да чисто, а я Мировича в грязной канаве подняла — и попробовал пойти было сам, да по дороге силы оставили…

— Это тот Мирович, что из Уганя?.. Он родня тебе?

— Сосед — самая ближняя родня. И он моих посреди дороги не бросил бы.

— А я подумала, это твой сын: сейчас каждый только о своем и печется!

— О сынах ничего не знаю, не легче им, чем другим, да и не должно быть легче!

— А второй кто? Что-то я не знаю его. И он из Уганя?

— И я не знаю. Сдается, далматинец.

— Почему думаешь?

— Помнится, вроде бы далматинцы просили прихватить его вместе с Мировичем. За рекой, внизу это было, сами измученные… Посадили его на коня и исчезли. Да что там, у них есть дела поважнее. А с этим и я справлюсь! Ну, счастливо! Эй, живее!.. Только бы эта злосчастная кляча перенесла их через перевал, а там полегче будет.

— И ты, дорогая тетка Анджа, думаешь, это последний перевал?

— Какой-нибудь наверняка будет последним — этот или другой.

— И думаешь, будет легче?

— Должно быть, а как же! Когда-нибудь ведь должно стать легче!

— Если этот не последний, до другого я не дойду.

— Последний, говорю же тебе. Пойдем со мной!

— Не могу, тетка Анджа, ты слишком быстро идешь.

— И нужно быстро, моя Джинка, нужно… Давай руку и пойдем.

— Нет, не надо! У тебя не десять рук, чтобы всем помогать.

В надежде, что потом догонит Анджу — только с силами соберется, — Джина остановилась передохнуть. Дождь кончился. Вроде бы совсем, ни капли не падало. Но стоило кому-то упомянуть об этом, как на людей обрушился косой ливень — точно в наказание за легковерие. «Нужно всегда лукавить, — подумала Джина. — Если понадеешься на что-нибудь, молчи, не говори другому. Но кому другому?» — спросила она себя и не нашла ответа. Тучи не расходятся, висят вниз головой. Плечами уперлись в леса, головы к потокам нагнули, морды в долины опустили — вынюхивают людей, дышат им в затылки.

— Хорошо, что тучи низко, — до Джины доносятся голоса проходящих мимо людей.

— Самолетов будет меньше, а то и вовсе не прилетят.

— Черта с два! И вчера тучи были низко, а они весь лес прочесали. Как знать! Ничего не известно.

— И им нехота в такую погоду лететь. Если и прилетят, целиться не смогут. И то дело.

Однако немцы норовят возместить отсутствие самолетов пушками: стреляют и с холма, что за рекой, и из-за зеленых укрытий, и из расщелин в скалах, но торопятся и бьют впустую. Иногда разворотят дорогу, обрушат на людей земляной шквал, а колонна обогнет воронку и снова течет себе, словно река, — проклятая, одержимая река, повернувшая вспять, в гору.

Кто-то толкнул Джину. Она поскользнулась и рассерженно сказала:

— Эй, товарищ, что же ты? Почему не смотришь?

— Сама, милая, смотри! Хочешь, чтобы я за тобой смотрел? Тогда подойди — я тебя подниму.

— Эх ты! Видно, не знаешь ты, что такое товарищество, — сказала Джина.

— Товарищество вместе с хлебом сгинуло, — вмешался в разговор другой.

— Товарищ, дай и мне хлеба, — послышался голодный детский голосок.

— И доброты человеческой нет больше, — добавил говоривший и исчез за поворотом.

— Где черный дяденька, что хлеб раздавал? — спрашивал мальчик. — Он мне не дал.

— Доброта не пропала, — сказала Джина. — Так только кажется, потому что тяжело. Не пропала она и не может пропасть. Вот взять хоть Анджу, нашу Анджу, разве в ней доброта когда-нибудь может иссякнуть… Старая Анджа Тока, помнишь?

— То было раньше, а прошлым не проживешь.

— Анджа — не прошлое. Она здесь, сейчас только вперед прошла.

— Проходи и ты! Проходи или посторонись, видишь — едва ноги волочу.

Люди тащатся, толкают друг друга, опираются на винтовки, хромают, у многих подгибаются колени. Оступясь и падая, они отстают, а то вместо попа читают молитву над умершими и изнемогшими или тут же засыпают, пусть на одно мгновение. Почерневшие от голода, от трав, что выворачивают нутро, хмурые, подавленные, они тащатся друг за другом, согнувшись под дождем, усталые, в перегоревшей рваной одежде, и в душе у них тоже все перегорело от потерь и надежд. Идут по два, по три в ряд, и представляется им, что здесь с ними их далекие друзья: они идут в обнимку, как последний раз перед расставанием выходили из казармы или гимназии, и каждый говорит свое, воображая, что кто-то его слушает. Иные, выбравшись из объятий, вдруг обнаруживают, что не знакомы ни с одним из своих спутников, и, спотыкаясь, рассказывают, как жарили дома печенку, когда кололи свиней. А то встанут на повороте, приложат к виску палец и давай припоминать: где они, что с ними, почему судьба свела их с этими людьми, что им надо на этом перевале, исклеванном пушечными снарядами. Бредут точно лунатики, одни отстают, другие выходят из колонны, чтобы обманом, шуткой или лаской заставить ослабевших подняться и шагать дальше или хотя бы укрыться в ближайшем леске прежде, чем появятся самолеты. Вот оно, товарищество, только уже обессиленное — взмахнет ранеными крыльями, но не взлетает, а лишь уткнется в придорожную лужу…

— Сильная была кобылка… товарищество это… — ворчит кто-то.

Джина оборачивается посмотреть, кто это сказал, чтобы потом допечь за брюзжанье. Но напрасно: тот сморозил и ушел. И никто не знает, кто он и куда скрылся, а может, его нарочно послали сюда, чтобы людей баламутить.

— Держалась кобылка, да устала, — подхватывает другой. А Джине кажется, что это первый изменил голос.

— Не может дальше тянуть… И себя-то ноги не держат, — добавляет третий.

Слова последнего вывели Джину из себя. Она открыла рот, собираясь спросить, кому он подпевает, но поняла, что опоздала, на долю секунды опоздала — другая женщина уже напустилась на брюзгу:

— Что это ты, товарищ, если ты и вправду товарищ, с чужого голоса поешь; подумал бы прежде, чем болтать. Куда бы это нас привели такие разговорчики?

— О чем тут думать? Меня вот сюда привели.

— Подумаешь, «привели»! Привели туда, куда привели…

— Нет больше товарищества, было, да сплыло…

— С голоду подохло — в руке кости оставило.

Джина стоит озадаченная, безуспешно пытаясь понять, о чем идет разговор. Начали вроде с чего-то далекого, что не имеет отношения к голоду, а теперь и сумерки вдруг сразу сгустились, и какие-то люди заговорили о голодных детях. Часто вот так случается — чуть стемнеет, и Джина внезапно оказывается в пустой школе, куда забредают дети, и она целый день ищет и не может найти, чем бы их накормить… Наконец, видя, что не в силах выпутаться, она стоит и смотрит, как дети выныривают из долины и теряются где-то наверху, как в кинофильме, где люди прыгают с крыши на крышу… А здесь, поскольку крыш не хватает, приходится довольствоваться облаками, а они порой так раскачиваются и уворачиваются, того и гляди поскользнешься и свалишься, как лягушка с кувшинки. «Отправились на седьмое небо… — шепчет про себя Джина. — А людей-то много, и всё уже занято теми, что раньше пришли, и последним не остается ничего другого, как идти на девятое небо или еще дальше. Мне, раз я все время отстаю, места и в самом конце не найти… И еще неизвестно, есть ли деревни на этом самом конце, то есть существуют ли небеса для усталых. Плохо, что усталость моя ни на что не похожа. Вначале была тоска, потом она перешла в сильную боль. Как госпиталь с ранеными — там всегда неразбериха, которая сама собой увеличивается и всюду вызывает такую же неразбериху. Бросить раненых мы не можем, их скапливается все больше, а здоровых остается все меньше; раненых — все больше, а здоровых — все меньше, так и идет, пока в конце концов… Что?..»

Изнемогая от усталости, Джина закрывает глаза. Усталость оборачивается болью и страхом, от которого теряешь сознание и впадаешь в забытье. Провалишься словно в бездну и ничего не помнишь. Сейчас это ее единственное спасение. Она не помнит, что когда-то была учительницей в селе Джурджине, что ходила одетая, обутая и даже с зонтиком в левой руке. Ей кажется, что она всего-навсего мокрая хламида тифозного, брошенная у дороги, в швах которой копошится четыреста шестьдесят огромных вшей. А то она мнит себя горной тропой, ведущей в облака, и по этой тропе поднимаются люди, творящие историю, ругаясь, отплевываясь, проклиная, одни — с винтовками, другие — без винтовок; бойцы, бывшие и будущие тифозные больные, раненые, санитары, переносящие раненых, умирающих прямо в пути, на носилках. И это все она, Джина, но в ней же есть и другое: поникшие головы, мокрые лохмотья, отсыревшее оружие, босые ноги, мрачные лица с черными струпьями на губах, с голодным оскалом и кривой улыбкой скелета, чуждые всему и вся, даже самим себе. Полуголые, безобразные, не негры и не белые, точно мертвецы, вставшие из могил, злые, чахоточные и умалишенные, с густыми синяками под глазами, они идут вперемешку с пленными итальянцами, которых никто не охраняет, с уцелевшими евреями, самаритянками, просто неудачниками, и вся эта невообразимая, жалкая мешанина человеческих рас и сословий словно висит в безвоздушном пространстве, ибо из сегодня она выбилась, а за завтра не зацепилась…

И все равно какой-то дьявол не дает людям молчать. То и дело поминают хлеб, Крагуевац, купанья, набережные, соревнования, Бачвицы; залезают в будущее, рассуждают о товариществе, о том, как оно пошатнулось и ослабло и что вместо него надо бы придумать что-то другое… Помянули офицера, сопливого поручика со звездочками, как у жандарма. Жандарм он не настоящий — не убьешь же его, как тех тупоголовых. Вспомнили про ячменный хлеб с Морачи. Не видать больше такого хлеба, а потом каким-то образом перешли к новым капитанам и майорам…

— Как их приветствовать, когда у них знаков различия нет?

— А зачем тебе их приветствовать?

— Раз государство издает указы, значит, нужно. Если бы указы были не нужды, их не писали бы и не издавали. Но уж коль обнародуют — изволь выполнять! Щелкай каблуками, как положено, чтоб треск шел кругом. Для этого и вводят чины, надо и нам в конце концов знать, кто у нас старший.

— Чины-то?.. Для этого?.. Помилуй бог, какие еще чины?

— Военные чины, понимать надо! А то никакого тебе порядка: кто в лес, кто по дрова.

— Не было такого…

— Не было… Теперь вот будет — дисциплина! Хватит на добровольцах выезжать. Добровольцы да добровольцы, пока последний погибнет. Нельзя же взывать только к сознанию да товариществу. До этой войны я в других армиях служил, так там никому и в голову не приходило взывать к сознанию и товариществу.

— Поэтому эти твои армии и потерпели поражение.

— Нет, не потому. Они потерпели поражение потому, что более сильные армии их в клещи зажали.

— Вот и нас зажали, а мы все равно не сдадимся!

— В новой армии женщин не будет.

— А куда же их?

— Пусть идут в лазареты или на кухню, нечего им тут юбками вертеть.

— По-другому б ты заговорил, найдись такая, что сжалилась бы над тобой.

— Кто же над ним сжалится, когда он не скрывает своих уродских убеждений?!

Джина подумала, что опять бредит. Она то погружалась в сон, то теряла сознание. В конце концов путаница начала ее утомлять. Она попыталась забыть и этот сон, как все свои прежние путаные бесконечные сновидения. Раз или два ей удалось, когда она закружилась в каком-то водовороте под глухой и мерный шум мельничных колес. Шум сначала приближался и оглушал, а потом удалялся и слабел, под шумом колес тлел и вспыхивал гомон голосов, как проклятая река, повернувшая вспять, в горы, и вскипавшая пеной под самыми облаками.

— Должно быть, это из-за союзников, тех, с Запада?..

— При чем тут они?

— Очень даже при чем, товарищ, сам смотри — они, к примеру, говорят: что это за армия, когда у вас военных чинов нет?.. Потому они нас и не признают, а признают головорезов-предателей.

— Армия — тогда армия, когда фрицев колотит; дело не в чинах…

— Знаю я и без тебя, что такое армия, можешь мне не объяснять!

— Тебе и доказываю, кому ж еще?

Откуда-то появился Вучин и всех оттеснил, привычно привлекая внимание к себе. Сначала он показался Джине ниже ростом и бледнее, чем обычно, будто это не сам Вучин, а его тень, будто и он ей тоже во сне привиделся. Джина недоверчиво таращила на него глаза, но он не исчезал, с несомненностью подтверждая, что он Вучин. А про него говорили, что погиб, не вынес ран, и вот он подходит все ближе и ближе — лохмотья, сквозь которые просвечивало тело, висели на нем, как на палке, правую ногу, прежде чем поставить на землю, он нелепо вскидывал вверх. В самом деле это Вучин, глаза не обманывают ее: с детства на лице у него шрам, он гордился им, как знаком отличия, и всячески выставлял напоказ. Лицо усохло, стало маленьким — чуть побольше кулака, а шрам, напротив, словно еще вырос, пустил корни на другую щеку и лоб. Ногу он вскидывает, верно, но на винтовку не опирается; положил ее на плечи, руки распластал, словно лететь собрался; мало ему, что он Вучин, а это ведь значит Волк, он еще и орлом прикидывается. «И орлы надоедают, — думает Джина, — не люблю его, да и он меня не любит. Он вообще никого не любит — видно, из-за своего шрама: вообразил, что может каждого задеть, обидеть, обругать. «Шапки долой… Идет фифочка из Нижнего Края, от каблучков до косицы — липучка для мух и комаров…» Сейчас уж он, видно, не скажет, что я липучка для мух и комаров, небось придумывает что-нибудь новое, не менее хлесткое…». Джина пытается переменить тему.

— Слышишь, что у них на повестке дня? — спрашивает она Вучина.

— Где это ты раздобыла такие чулки да сапожки?

— Твои будто лучше?

— И юбка у тебя наимоднейшая: где длиннее, где короче.

— Ты лучше поглядел бы на свои штаны: дыра на дыре, того и гляди, потеряешь…

Вучин широко улыбнулся: ведь он же шутит.

— Знаю, у тебя язычок острый, за словом в карман не лезешь. Давай-ка поговорим о чем-нибудь нейтральном, а то вечно грыземся, точно муж и жена… Так о чем народ толкует? Как всегда, верно, о святой свинине?

— Нет, о звездочках и офицерских чинах. Всех знакомых произвели в капитаны и майоры, без чинов остались разве что женщины. И все производят — к полудню, глядишь, и до генералов дойдут, а то еще дальше… Об одном не могут договориться, где эти звездочки и прочие знаки пришивать: на плечах, как раньше, на груди или на шапке. Не пойму, откуда взялась эта чиномания?

— Вовсе не мания, — сказал Вучин, — вводят их.

— Что вводят?

— То, что слышала: чины и знаки различия, как в каждой армии.

— Неужели?.. Как же так?.. Это уже обсуждали?

— Нужно, значит, нужно, что здесь обсуждать, — ответил он и пошел.

В минуты забытья — а они наплывали волнами через неравные промежутки времени — Джине казалось, будто Вучин поднимает брошенную у дороги одежду и напяливает ее на себя, чтобы превратиться в кого-то другого. Остаток сознания, загнанный почти в тупик, вел отчаянную, поистине партизанскую борьбу, судорожно сопротивляясь всеми силами: «Нет, нет, просто Вучин нашел или у кого-то перенял новый подлый способ мести за свой шрам, способ, который никому не виден». Месть его не бросается в глаза, она даже не похожа на месть — он не старается вызвать неприязнь к себе и в его глазах совсем нет яда, только — холод. И так как наукой в наш век не доказано, что холод — одна из существенных составных частей ядовитых смесей, он и пользуется этим, и бросает на нее холодные и косые взгляды. Вот и сейчас он с ледяным сочувствием обращается к ней, хотя и не произнося вслух: «Пока ты там болела и видела глупые сны о том, как стала заблудшей отарой овец, блеющих в тумане, жизнь шла вперед, люди мужали, закалялись в огне борьбы, рождались новые нормы жизни, которые тебе не понять. И это в порядке вещей: тебе никогда этого не понять. Да и не нужно. Кто-то ведь должен отставать… Кто хочет слушать блеяние овец, плакать и барахтаться в сновидениях, тот пусть не надеется, что жизнь станет его ждать. Она пойдет дальше, как будто тебя и не было…»

Мрак наконец отступил. У Джины было такое ощущение, что она сама оттеснила его в упорной борьбе. Впервые он отступил, прежде чем окончательно завладел ее сознанием. «Мрак можно оттеснить, как немцев, — сказала она себе, — но он обязательно отомстит, как только почувствует, что я одна. Вот и сейчас он подкарауливает меня, скрываясь за облаками; нужно во что бы то ни стало уцепиться за Вучина или за Анджу — не быть одной, пока не перевалим через хребет. Заведу какой-нибудь спор — тогда Вучин меня не бросит».

— Я не уверена, что это необходимо, — крикнула Джина.

— Неважно, — долетело откуда-то спереди.

— Как это неважно? Ты, товарищ, докажи, а не так…

— Да иди же скорее! Видишь — я едва ноги волочу.

— Анджа говорит, что это последний перевал.

— Как для кого… Для некоторых — последний.

— Почему же это необходимо, объясни! Ты ошибаешься, если думаешь, что чины могут заменить человечность и товарищество. Помнишь, мы эти звездочки окрестили шкварками. Ты сам их так называл. Смеялись над теми, кто их носил: «Шваль шкварки нацепила!» И над их девушками, и даже над матерями этих девушек смеялись, выходит, зря?

— Потому что знали: их армия воевать не будет.

— А мы воевали без чипов…

— Ас чинами будет еще лучше.

— Два года — и такие тяжелые! — выдержали без этих шкварок. А теперь вдруг, видите ли, не можем, возвращаемся к прошлому!

— Раньше у нас за каждым кустом было по коммунисту и по целому отделению. Были и у нас мастера на все руки и ключи ко всем замкам… Делали все, что хотели, устраивали вылазки в центре самого Загреба, на белградской Теразии, в Сплите, Никшиче — где хотели. А теперь нельзя, жертв много, нельзя…

— Думаешь, поэтому?

— Не только поэтому. Есть и другие причины. Людей теряли больше… Ясно тебе? Когда вводят что-то новое, тому всегда есть причина.

— Во всяком случае, я не вижу причины, по которой нужно выбрасывать из армии женщин.

— А кто сказал, что их выбрасывают?

— Да вчера тут один разорялся: на кухню их, а это хуже…

— Кто-то сбрехнул, а ты уж на чины обрушилась. Не правда, что ли?

Голос Вучина заглушил стрекот пулеметной очереди, набежавшей косым дождем и раскачавшей ветки самшита. Нащупали именно их колонну, а не другую, выбрали, где погуще, и вдруг смяли, как копытами. Кто-то закричал. С опозданием бросились врассыпную, в безумной надежде убежать от сбивающей всех подряд пулеметной очереди. Джина закрыла глаза, чтобы не видеть падающих людей. Зачем смотреть, когда помочь нельзя? И она упадет, и никто не сможет упрекнуть ее в неверности… Надо только подождать. Джина стоит и ждет, и ей кажется, что ждет она очень долго. Это оттого, что сердце торопится отстучать часы, дни и годы, которые не суждено прожить. Скорей бы снова мрак, он обволок бы черной ватой и усыпил страх, который стоит на страже и мечется от окна к двери.

Вокруг нее, неправильными кругами, перелетая с горы на гору, мчится Гог и Магог, похожий на облезлую тысячелетнюю черную курицу, с хвостом до облаков и крыльями из облаков, носится и клюет на ходу. Кудахчет курица и клюет сначала тех, кто спасается бегством, а потом она примется за тех, кто стоит на месте. Наконец всех проглотила, схватила Джину и сунула под мышку. Пусть живет, учит ее клевать других. Наверное, еще кого-то несет: устала, стонет, сопит. Но вот надоело ей, выпустила она Джипу и закричала:

— Что у тебя с глазами?

— Ничего. Меня не клюнуло.

— Чего же ты их руками закрываешь?

— Чтоб не видеть.

— Чего не видеть?

— Крови и мучений раненых. Хватит с меня — не могу больше смотреть на страдания. И не стану. Назло! Не стану! Зачем смотреть, им же от этого не легче!

— Ну и трусиха ты, — сказал Вучин. — Только на язык смелая… Можешь открыть глаза — нет ни убитых, ни раненых. Никого даже не задело.

Джина в страхе открыла глаза.

— Как же так? Ведь стреляли в самую гущу? — удивилась она.

— В другой раз не надейся, что я тебя понесу.

— А когда это я надеялась или просила тебя?

— Видишь — и сам еле ноги волочу.

— Перестань, надоело, — не выдержала Джина, — а то начну всем рассказывать, как ты целый день нес меня на спине через горы и долины. Хочешь? Наши рты разинут от удивления, решат, что ты сам на себя стал не похож. Еще подумают, что ты влюбился.

— В тебя, что ли?

— А почему бы и нет? Всякие чудеса бывают.

— А ты знаешь, на кого похожа?

— Не хвались, и у тебя давным-давно украли зеркало.

— Других забот у тебя нет, кроме как о моем зеркале?

— Если тебе его вскорости не вернут, ты еще вообразишь себя красавцем.

— Тиф подкоротил тебе волосы, а лучше бы — язык.

— Зато ты такой обросший, что скотина шарахалась бы при виде тебя, да вот только нет ее.

Вучин хотел ответить, поднял голову к небу, словно там отыскивая обидные слова, но вдруг схватил Джину за руку и потащил вниз, к зарослям низкорослого можжевельника, отделявшего их от леса. В разрыве облаков, прямо над ними, что-то ахнуло, завыло, выбросило груз и со стоном стало набирать высоту. В следующее мгновение их опоясало пунктирными бороздками и движущимися решетками, прутья которых плавились и трескались на глазах. Джина перескочила через борозду, прорвалась сквозь густые прутья решеток раз и два, потом сбилась со счета, сделала еще шага три и почувствовала, что больше не может, устала. Хватит. Она уже приготовилась упасть лицом вниз, но что-то задержало ее ровно на полпути, не дало упасть совсем. Что это, кто меня тащит? Волочит, как борону по засеянному полю, и под ногами разбиваются твердые комья земли. Джина поняла, что это Вучин ее тащит, и закричала:

— Пусти, оставь меня, слышишь? Не могу я, не могу больше!

— Не можешь идти, так хотя бы молчи.

— Иди сам, не нужна мне твоя помощь.

— Тебя не спрашивают, только молчи, пожалуйста!

И тут она поняла: «Это он ради меня старается, хочет, чтоб мне лучше было. Не перевелись на свете люди, которые мучаются ради других!.. Немного их, но есть — вот у меня есть. И больше не оставит. И никогда не попрекнет».

Лодыжки разбиты, платье разодралось, чулок нет, только прозрачная, в ссадинах, кожа; иногда хочется выть от боли. Но Джина не кричит, значит, научилась терпеть. Научиться нетрудно: надо только закусить нижнюю губу, думать о другом и шептать про себя: «Все чепуха! Боль и ссадины — мелочь! Только одно важно на свете — знать, что человек может рисковать жизнью ради другого. Не бросит, не оставит, а, стиснув зубы, потащит вперед, потому и темный лес за перевалом двинулся нам навстречу».

Примечания

1

Солдаты воинских формирований эмигрантского королевского правительства Югославии, в 1941–1945 гг., по существу, сражавшиеся вместе с оккупантами против партизан. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Турецкая национальная одежда, нечто вроде жилета.

3

Работать! Быстрей! (нем.)

4

Разноглазые (тур.).

5

Члены националистических фашистских воинских формирований в период существования Независимого государства Хорватии в 1941–1945 гг.

6

Билярда — дворец, построенный в 1838 году Негошем, Петром II Петровичем (1813–1851) — правителем Черногории, знаменитым поэтом и просветителем.

7

Одно из племен, населявших Балканский полуостров.

8

Пьяде, Моша (1890–1957) — видный политический и государственный деятель. Один из активнейших руководителей народно-освободительной борьбы в Югославии.

Рифат, Милан (1897–1943) — один из руководителей народно-освободительного движения в Черногории.

9

Слава — праздник в честь святого, покровителя семьи, рода у православных сербов.

10

Тюрьма при главном управлении полиции в Белграде.

11

Один из известных палачей политической полиции.

12

Члены Союза коммунистической молодежи Югославии (СКОЮ).

13

От сербскохорватского юнак — герой, молодец.

14

Крестьянская обувь из сыромятной кожи или резины.

15

Высший офицерский чин в Югославской королевской армии. Здесь: начальник отряда четников.

16

Горное пастбище с загоном для овец и хижиной для пастухов.

17

Нахия — область, округ (тур.).

18

Члены реакционной албанской организации «Балли Комбетар».

19

Каурма — национальное блюдо на Востоке.

20

Баница — пригород Белграда, где во время фашистской оккупации находился концлагерь.

21

Так, по имени Драголюба (Драже) Михайловича — генерала, возглавлявшего организацию четников, называли членов этой организации.

22

Недич, Милан — военный министр королевской Югославии, возглавивший созданное немецкими оккупантами в августе 1941 г. правительство Сербии.

23

Имеется в виду сербский король Петр I (1903–1921).

24

Ада Циганлия — остров на реке Сава близ Белграда.

25

Вуйкович, Милован — комендант концлагеря в Баннце.

26

Кадий — духовное лицо у мусульман, исполняющее обязанности судьи.

27

Танец, хоровод у южных славян.

28

Сюда! Сюда! (нем.)

29

Дерьмо больной! Ты дерьмо! Давай! Быстрей! (нем.)

30

Организации, действовавшие в Греции в годы второй мировой войны. ЭАМ — Греческий национально-освободительный фронт. ЭЛАС — Греческая национально-освободительная армия. ЭДЭС — Греческий национально-демократический союз, буржуазная организация сил Сопротивления, признаваемая и поддерживаемая западными союзниками. ПАО — Всегреческая освободительная организация, открыто сотрудничавшая с оккупантами.

31

Тебе сейчас лучше?.. У вас жар? (итал.)

32

Проклятие, черт побери, черт побери, черт побери!… (нем., итал.)

33

Тебе плохо? Несколько дней, будем надеяться, что скоро пройдет (итал.).

34

Паоджисты — члены организации ПАО.

35

Югославский радикальный союз.

36

Льотич, Милован — один из лидеров фашистского движения в Сербии.

37

Поскочица — плясовая песня.

38

С нами бог! (нем.)

39

Здесь: ртуть.

40

Страшилище (тур.).

41

Марка итальянского пулемета.

42

Национальная всегреческая организация молодежи (антифашистская)

43

Генерал С. Сарафис — главнокомандующий ЭЛАС.

44

Бихач — город в Югославии, где 20 ноября 1942 г. на съезде Антифашистского веча Югославии была провозглашена независимая республика.

45

Демотика — один из говоров новогреческого языка.

46

Имеется в виду Светозар Вукманович-Темпо, один из руководителей партизанского движения в Югославии, возглавлявший в то время партизанские бригады Македонии.

47

Кабаница — национальная верхняя одежда, плащ-накидка (сербско-хорватск.).

48

Вила — русалка, фея, мифическое существо в югославском фольклоре.

49

Якшич, Джура (1832–1878) — известный сербский поэт.

50

Карательная дивизия Принца Евгения прославилась своей жестокостью.

51

Скадар, Джаковица и Брегалница — места сражений, где в ходе первой и второй балканских войн отличилась сербская армия.

52

Неманичи — династия, правившая в Сербии с XII по XV в.

53

Одна из самых популярных газет в Югославии, выходит с 1904 г.

54

Перевод стихов В. Рахманова.

55

От сербскохорватского лoj — жир.

56

Никола I Петрович (1841–1921) — черногорский князь, а затем король; его правление характеризуется борьбой черногорского народа за национальную независимость.

57

От немецкого Zugführer — командир взвода; здесь: с немцами.

58

Чевапчичи — национальное мясное блюдо.

59

Жупа — церковный приход.

60

Перевод стихов В. Рахманова.

Content

Михаило Лалич
Избранное

«Моя тема — не война, но революция…»

Разрыв Роман

Раскид Београд

Падают листья

I

II

III

Все, в сущности, лишь сон, питаемый собственным воображением

I

II

III

Как ржанье «коня бледного», что повторяется испокон веку

I

II

III

В мраке и беде угасает даже ненависть

I

II

III

Эгоистичная, суетная радость с безрассудной надеждой найти что-то лучшее

I

II

III

Жаровня

Начало в силе

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Рост в обмене

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Игра в разгаре

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Выход

Предсмертные крики и трупы, загнивающие на солнце

I

II

III

IV

Прошлое в горах дает о себе знать в два голоса

I

II

III

IV

Никто не ведает, каких пределов достигают излучения, которые исходят от наших ночных бдений

I

II

III

IV

Милосердие — еще одно отступничество от природы

I

II

III

IV

Прощай, зеленая земля

I

II

III

IV

Рассказы

Проклятая пещера

Торжество

Второй день

Третий день

На Гротуле

Подземное празднество

Арджан-озеро

Снег тает

На таре

I

II

III

IV

V

Возвращение

Гости званые и незваные

Все дальше

Луци

У моря

В Клосе

Путешествие

А сверху дохлый пес

Поп Митар

Неджо

Похороны

Последняя высота

Примечания