Олесь Гончар

Горы поют

Рассказы

ВЕСНА ЗА МОРАВОЙ

Старшина батареи Яша Гуменный, вернувшись утром с переднего края, приказал своему повару Кацо пробежать по бункерам и, собрав их обитателей, немедленно вести к нему. Кацо с автоматом поверх засаленного халата козырнул на этот раз с особым усердием. Очевидно, он хотел этим подчеркнуть, что и без объяснений понимает всю сложность создавшегося положения.

Двор был пуст. Ездовые, свалив ночью ящики со снарядами посреди двора, поехали за новым грузом и до сих пор не вернулись. Оставшись один, старшина некоторое время стоял, задумавшись, над штабелем ящиков, потом устало опустился на один из них и, разувшись, начал выливать из сапога жидкую грязь. От нее несло острым запахом лесных болот и перегнивших водорослей.

Батарея Гуменного переправилась этой ночью с третьим стрелковым батальоном, которому была придана. За Моравой сразу начинались леса и болота, и противник, не задерживаясь, оставил их, зацепившись лишь за дамбу в семи километрах от берега. Там был населенный пункт, на окраине которого высился сахарный завод, укрепленный снизу до самой крыши пулеметами. Всю ночь пехота, путаясь в лесных зарослях, шлепая по ледяной воде, продиралась по пятам врага. Местами вода доходила до пояса, и бойцы брели молча, подняв оружие над головой. Только низкорослые иногда приглушенно кричали о том, что тонут, и тогда к ним на помощь спешили высокие правофланговые. Наконец с рассветом вышли к дамбе и закрепились вдоль нее.

Артиллеристы, сопровождавшие пехоту, всю ночь на руках тянули свои пушки. Коней, переправленных с вечера, пришлось оставить, потому что, пройдя несколько сот метров, они увязли в грязи, окончательно выбились из сил и не могли дальше сделать ни шагу. Мрачно встречали бойцов заморавские леса!

Кроме легких пушек, никакая другая артиллерия не переправлялась на этом глухом участке фронта с труднопроходимым противоположным берегом. Левее, километрах в десяти, строился мост, и более тяжелые орудия двинулись туда вместе со всем полковым транспортом.

Вот почему сейчас в этом селе, кроме обоза Гуменного и батальонных кухонь, не было никого. Гуменный тоже всю ночь тащился с батареей до самой дамбы, чтоб знать, где будет огневая. Туда он должен теперь доставить боеприпасы. Доставить… Попробуй доставить, если случилось так, что все его люди в разъезде и он сидит посреди двора один на своих снарядах.

Вытряхнув из сапог грязь, старшина достал сухие портянки и обулся. Над приморавскими лесами поднималось солнце, огромное и ласковое. От старшины, залитого грязью, шел пар, как от весенней земли; ему нестерпимо хотелось спать. Борясь со сном, навалившимся на него, Яша видел, как в воротах, энергично и широко шагая, показался Кацо. За ним вприпрыжку едва поспевали мадьяры в черных фетровых шляпах с пустыми мешками в руках.

Гуменный поднялся им навстречу, нетерпеливо выслушивая рапорт повара. Потом, обращаясь к крестьянам, спросил, кто из них понимает по-русски. Из толпы вышел бойкий, обожженный солнцем дедок.

— Я был русский плен, — весело заговорил он. — Тамбовская губерния, Екатеринославская губерния…

При этом старичок не без превосходства оглядел своих односельчан: он явно гордился тем, что был в русском плену.

— Земляк, — заметил старшина.

— Земляк, пан офицер!..

Мадьяр называл старшину офицером, очевидно, на том основании, что у Яши из-под фуражки выбивался пышный, волнистый чуб, а рядовые, как известно, должны быть острижены.

За рекой, в районе дамбы, ударила батарея, как-то по-весеннему звонко и совсем нестрашно. Однако этот звук заставил старшину вздрогнуть. За первым залпом докатился другой, и батарея смолкла. Гуменный знал, что теперь там осталось тридцать восемь снарядов. Мало!

Через старичка старшина коротко объяснил мадьярам, чего он хочет: он просит, чтобы они помогли поднести снаряды его канонирам на передовую.

Мадьяры некоторое время стояли молча. В своих блестящих сапогах и узких, круглых, как трубы, штанах, они напоминали стайку тонконогих журавлей. Покашливали, переминались с ноги на ногу и молчали. Старшина смотрел на них с превосходством военного человека, который облечен чрезвычайными государственными полномочиями.

Снова ударила далекая батарея. Гуменный секунду стоял неподвижно, приложив к уху ладонь трубочкой. Мадьяры тоже прислушивались. — Швабы, — сказал наконец дедок-«екатеринославец» и погрозил кулаком за реку. — Герман стерва, вшистко забрал!

Мадьяры дружно загудели, подтверждая, что это действительно так. Однако на предложение старшины никто из них не ответил ни согласием, ни отказом. Колеблясь, они переглядывались между собой, а Гуменный, видя их нерешительность, едва сдерживал закипавшее в нем раздражение:

— Так вы не согласны помочь моим канонирам?

Тогда вперед выступил представительный мадьяр лет под тридцать, с белой шеей и красивой черной бородой. Кацо шепнул старшине, что это местный учитель, «господин профессор», потому что в его квартире все стены заставлены книгами. Мадьяры смотрели на учителя с нескрываемым уважением и, видимо, ждали, что он скажет. А учитель мрачно взглянул за реку, потом обратился к своим односельчанам с короткой и торжественной, как тост, речью, из которой Гуменный понял только два слова: демократия и цивилизация.

«Только и слышишь от них про это, — сердито подумал старшина об учителе. — Меньше бы слов, да больше дела…»

Но тут учитель повернулся к нему и величественным жестом протянул раскрытый мешок:

— Клади! Мы не хотим, чтобы швабы вернулись из-за Моравы!..

Гуменный открыл ящик и положил в мешок учителя несколько снарядов. Вторым подошел старичок-«екатеринославец» и, подмигнув старшине, тоже раскрыл свой «сак».

— Гоп, мои гречаники! — приговаривал он за каждым снарядом словами когда-то заученной песни. — Гоп-гоп-гоп!..

Загрузив все мешки, Гуменный набил и свой ранец и скомандовал:

— Марш!

Переправлялись по три человека в маленькой лодчонке. Гуменный сел первый и взял весло. Какая радость — взяться впервые весной за весло, когда река перекатывается под солнцем, полногрудая и свежая, дышащая силой и здоровьем! Голубая река несла маленькую лодку, стремясь отнести ее по течению вниз, в спокойную тишину берегов, в мягкую оживающую весну, до самого Дуная. А Гуменный греб наперерез, беззвучно раскалывая веслом тонкую голубизну неба, отражавшегося в воде.

Переправившись, он остался ждать на берегу. Обратно лодку повел мадьяр, который, видимо, был добрым рыбаком. Он артистически орудовал веслом, и старшина, следя за ним, проникался к гребцу уважением, какое всегда вызывали в нем работящие люди.

Морава мягко билась о берег. Деревья дремали под солнцем. Устав за ночь, Гуменный присел на трухлявую, сырую корягу, глядя на противоположную сторону, где Кацо управлял посадкой. Берег был высокий, обшитый камнем, на нем стояло село, красивое, не разбитое, мирное. Белые домики радовались весеннему солнцу. Старшина вспоминал землянки на родной земле, вырытые на пожарищах. Там целые села перешли жить под землю. «Настроим когда-нибудь и у нас такие домики, — думал он. — Не бесконечно же будет тянуться эта война. Кончим, вернемся домой… Возьмем в руки топоры, пилы, рубанки. Запахнет свежей стружкой…».

В лодке, приближавшейся к берегу, сидел учитель с трубкой в зубах. Его борода сейчас была уже не так красива, она даже стала как будто меньше.

«Любит цивилизацию, — подумал Гуменный, — так пусть хоть раз намнет свою спину для нее. Разве мешок со снарядами так тяжел ради этой высокой цели?»

Когда все переправились, Гуменный еще раз пересчитал подносчиков, и они двинулись в лес узкой просекой. Летом, возможно, кое-кто из них ездил здесь на волах за сеном, а сейчас просека, как и весь лес, была затоплена весенней, талой водой. Молодая вода еще пахла снегом, как первые подснежники. Деревья стояли вокруг голые, но уже чувствовалось, что им хочется зазеленеть. Было тихо, и солнце мирно лежало на водяных полянах. Передовая молчала.

Старшина со своим ранцем шел впереди, разгребая ногами покрытую рябью воду, доходившую до колен. За ним, словно журавлиный клин, растянулись мадьяры. Сгибаясь под своей ношей, они изредка перебрасывались невеселыми словами. Учитель был уже по уши в грязи. Он тяжело дышал, спотыкаясь о подводные коряги. Ему цивилизация, кажется, доставалась труднее, чем другим.

— Дьорше![1] — энергично покрикивал старшина, когда кто-нибудь отставал.

Он шел впереди легкой, оленьей походкой, и на сердце у него было легко и радостно, потому что он чувствовал себя более сильным, более крепким, чем «господин профессор» и его односельчане. К тому же батарея молчала, — значит, там все было в порядке. А вокруг весна бродила по лесу над озерами, не видимая, но физически ощутимая.

Когда попадалось незатопленное место, Гуменный разрешал несколько минут передохнуть. Садились на чуть подсохшую землю, которая, казалось, играла, бродила под ними в глубинах, словно заправленная дрожжами и хмелем. Старшина угощал мадьяр табаком, и они жадно курили, думая каждый о своем. «Господин профессор» уже не имел желания произносить речи. Он сидел на пне, стараясь отдышаться, и его брюшко, которое раньше не было заметно, теперь тяжело поднималось под пиджаком. Лицо его приобрело кислое выражение. Только старичок, побывавший в Екатеринославской губернии тогда, когда Гуменного не было еще на свете, не впадал в отчаяние. С потешными ужимками он рассказывал старшине, какие там, в далекой губернии, хорошие были девчата, и одна из них, Маруся-Маричка, и до сих пор жила в его сердце.

— Теперь она уже бабуся, — заметил Гуменный.

Но венгерец не соглашался: Маруся-Маричка была для него вечно молодой!

Чем меньше оставалось до переднего края, тем более мрачными становились взгляды подносчиков, а старшина, наоборот, все больше веселел. Когда неожиданно послышалось татаканье пулеметов, подносчики, как затравленные, стали озираться во все стороны. Гуменного забавляла эта необоснованная, преждевременная тревога, и он покрикивал еще энергичнее:

— Дьорше!

Вдруг ударила фашистская батарея. Высоко над лесом в прозрачном весеннем воздухе просвистел невидимый снаряд и грохнул, разорвавшись где-то далеко среди деревьев.

Носильщики остановились, их испуганные взгляды заметались и под конец вопросительно остановились на старшине: только этот высокий, стройный юноша с открытым, простодушным лицом мог принести им спасение.

— Далеко, — засмеялся Гуменный. — Марш!

— Давай, давай! — мрачно пошутил какой-то усатый длинноногий юморист в штанах-трубах.

Неожиданно в районе дамбы поднялась сумасшедшая стрельба. Застучали винтовки, затарахтели автоматы, зачахкали минометы. Гуменный сразу стал серьезным и напряженным. Тонко вздохнула его батарея. Он считал ее выстрелы, легко отличая их от выстрелов вражеских орудий. Казалось, голос своей батареи он узнал бы среди тысяч похожих.

Зазвенел, вибрируя, воздух над самой головой. Разрывы ударили совсем близко, вода поднималась фонтанами, весь лес затрещал.

— Ложись! — скомандовал Гуменный.

Но его уже никто не слыхал. Ослепленные страхом, с перекошенными лицами, мадьяры повернули назад и кинулись наутек. Они бежали молча, обгоняя друг друга, спотыкались, падали, при каждом взрыве бросались то в одну, то в другую сторону. Гуменный погнался за ними.

— Стой! Стой! — кричал он, но никто не останавливался. — Ложись!

Но никто не ложился.

Старшина видел, что противник уже переносит огонь дальше, к реке, и удирающие мадьяры попадут как раз под этот огонь. Но как им это объяснить? Как им растолковать, что они сослепу бегут к своей гибели, что сейчас для них единственное спасение в том, чтобы броском кинуться вперед, к огневой, — или в крайнем случае залечь на месте? Нагнав «пана профессора», который бежал, задыхаясь, последним, Гуменный сразгону схватил его за шиворот и сбил с ног:

— Лежи!

Нагнал другого, третьего и тоже силой заставил лечь. Огненный шквал уже вздымался на пути их отступления, и остальные носильщики метнулись назад. Руганью и угрозами Гуменный их тоже уложил на землю и приказал ждать команды. Мадьяры лежали, поднимая головы над водой. На их лицах было выражение беспомощности и обреченности. Видимо, они уже проклинали ту минуту, когда согласились добровольно итти на передовую с этими снарядами для советских артиллеристов. Старшина с удовлетворением отметил, что никто из них не бросил боеприпасов. Возможно, в панике люди совсем про них забыли, руки прилипли к мешкам и не выпускали их.

Гуменный лежал, напряженно прислушиваясь к шуму передовой. И не успел еще развеяться газ от разрывов, как он поднялся и пошел вперед. Носильщики послушно двинулись за ним. Теперь до их сознания уже как будто дошло, что своим спасением они обязаны этому юноше. Они видели, какой бешеный огонь бушевал там, куда они все бежали табуном. И если бы старшина не догнал их и силой не уложил на землю, то они, наверное, многих не досчитались бы сейчас. Поэтому они смотрели на русского юношу с удивлением и доверием. Когда Гуменный пошел быстрее, они тоже ускорили шаг, словно боялись отстать от него и погибнуть. Теперь они все следили за его рукой, как оркестр за палочкой дирижера. По его сигналу поднимались, ложились и снова вставали.

— Он, этот юноша, более цивилизован, чем мы, — неожиданно заявил «господин профессор» соседу, вытирая пот. — Он лучше нас видит, лучше нас разбирается в этом содоме. Нас уже, наверное, разорвало бы, если бы не он.

Новый артиллерийский налет опять заставил их залечь. Гуменный считал глухие выстрелы вражеской батареи и знал, сколько должно быть разрывов. Но, вероятно, на этот раз в сплошном грохоте услышал не все. Только он поднялся из грязи и раскрыл рот, чтоб подать команду двигаться, как неожиданный столб земли и пламени закрыл от него весь мир. Его как будто камнем ударило в грудь и повалило навзничь.

Когда дым растаял, он увидел над собой синюю ясность недосягаемого неба и обожженную, расщепленную верхушку дерева. Оно еще дымилось.

«А меня, наверное, веткой свалило», — спокойно подумал Гуменный, пытаясь подняться. Но тут же почувствовал, как что-то теплое расплывается по его груди. Глянул на ватник, увидел выдернутую вату, потрогал дырочку. Она была небольшая. «Мелкий осколок», — подумал успокаиваясь. Через спину осколок не вышел — под ранцем не было крови.

Сквозь жаркую стрельбу пехоты и пулеметные очереди он снова услышал залп своей батареи. «Родная, неутомимая!..»

Старшина сразу встал на ноги. Сколько у них еще осталось снарядов? Он уже сбился со счета.

В груди покалывало при каждом вздохе. Гуменный оглянулся на людей, которых вел, стараясь угадать по выражению их лиц, видели ли они, что его ранило. Но лица мадьяр попрежнему были перепуганные и замкнутые. Видимо, они ничего не заметили, и это совсем успокоило старшину.

— Марш! — скомандовал он, двинувшись вперед.

Каким-то детским, неосознанным жестом положил руку за пазуху, нащупал горячую, пульсирующую ранку и крепко зажал ее, чтобы не изойти кровью.

Перевязывать было нечем и некогда. Да и кто сделал бы это здесь? Он не хотел, чтобы иностранцы видели его рану.

«А если бы меня убило? — подумал вдруг Гуменный, и ужас охватил его. — Конечно, они все бросили бы снаряды и повернули бы обратно. Тем более что только я один знаю дорогу к переднему краю».

А передний край гремит и гремит. Старшина представляет себе, как командир батареи на коленях стоит над самой насыпью и командует, словно сурово молится: «Огонь! Огонь!» Он командует, уверенный, что снаряды прибудут, и все расчеты знают, что прибудут… «А если бы убило?»

Гуменный оглядывается, и ему кажется, что носильщики идут быстрее. Он не замечает, что, наоборот, это он идет медленнее. Ранец становится все тяжелее и тяжелее. «Намок, — думает старшина, — снаряды намокли», — и сразу же сам замечает, что это нелепость: разве снаряды могут намокнуть?

Ему захотелось пить. Он снял фуражку, зачерпнул на ходу у себя из-под ног серой, как дым, воды и выпил. Надел мокрую фуражку — голове стало хорошо, свежо, а все вокруг продолжало седеть, как дым.

Даже чистая голубизна неба стала седой.

Оглянулся.

Чернобородый учитель идет совсем близко. Как будто бредет сквозь дрожащий туман. Почему он спешит? И почему он сейчас так странно смотрит на Гуменного? Смотрит прямо, не мигая, и глаза у него большие, блестящие, круглые, словно оба вставные. Вот-вот он скажет старшине: «Дьорше!» — и захохочет в глаза.

Гуменный пересчитывает людей: все ли идут? Не удрали кто-нибудь в лес? Нет, идут все. И внимательно смотрят на него. И как будто уже не так кряхтят, не так пугаются, когда где-нибудь среди трескучих деревьев падает тяжелая мина. Неужели они видели, что его ранило? И ждут, пока он ослабеет? Тогда они бросят все, разбегутся по лесу, вернутся в свои норы. А враги захватят дамбу, перебьют его батарейцев возле умолкших, еще теплых пушек и, рассыпавшись по этим лесам-дебрям, утопят батальон в Мораве.

«Хоть ползком, но буду двигаться, — думает старшина, нащупывая пистолет. — Только б хватило крови, чтобы не потерять сознания…»

Он снова оглядывается, глубоко дыша. Идут все: длинноногий в штанах-трубах, веселый «екатеринославец»… А учитель просто наступает Гуменному на пятки. Он уже не так потеет и стонет, как будто этот поход не отнимает силы, а, наоборот, постепенно придает их.

Старшина почти не чувствует боли. Ему только все труднее дышать, и он хватает ртом воздух, словно зевает. Он не может напиться так, чтобы утолить жажду. Вода плещется у самых колен, однако он уже боится нагнуться, чтобы не упасть. Бредет, высыхая, сгорая изнутри, и гонит прочь мучительное искушение. Не смотрит на воду, а только слышит, как она хлюпает внизу.

Хоть он и крепко зажимал рану, однако кровь, горячая и липкая, растекалась уже по животу, сползала ручейками под ремнем в брюки. Чем дальше, тем труднее было поднимать ноги. Может быть, голенища уже полны крови и поэтому они такие тяжелые? Перепутанных корневищ и коряг стало слишком много, хотя на рассвете он легко и свободно шел здесь с передовой. Какой звонкий и веселый стоял тогда лес по пояс в воде!

Было тихо, солнечно и как-то вяло, а неясные деревья качались от верхушек до самой воды, прыгали, как на экране. Или, может быть, это только их отражения качались в воде, изломанной зыбью? Старшине хотелось сесть, окунуться в воду по шею — пить и спать, спать и пить. Все вокруг мутнело, словно придавленное тяжелым летним зноем.

А батарея била уже совсем близко, где-то вон за теми деревьями. Гуменный уже насчитал больше выстрелов, чем было снарядов на огневой. Где они достают снаряды? Или он уже считает и выстрелы противника и все складывает вместе?

Он зачерпнул воды рукой. Когда пил, увидел, что «господин профессор» обернулся и что-то сказал мадьярам. Гуменный одним глазом искоса следил за учителем, за его блестящим бритым затылком. Опять демократия, опять цивилизация… Что он им бубнит? Не уговаривает ли, часом, бросить снаряды и возвращаться за Мораву?

— Давай! — хрипит старшина, оглядываясь и подгоняя носильщиков. Лицо у него белое, как гипс. — Давай!

Мокрые космы чуба беспорядочно свисают на глаза, и он с трудом поднимает руку, чтоб откинуть их.

Батарея бьет, стреляет, зовет его, как живая: «Скорей, скорей, старшинка, потому что мне трудно!»

Идут.

Учитель за спиной снова что-то говорит своим. Те гудят, бормочут, покачивая усами. Старшина оглядывается и видит, как надвигаются прямо на него учительская черная борода, и «екатеринославский» дедок, и тот длинноногий верзила в штанах-трубах. Что они хотят делать?

А «екатеринославец», размахивая своей глиняной трубкой, заводит с ним разговор. Он говорит, что «пан профессор» объяснил им все. Они знают, почему «тувариш старшина» держит руку за пазухой… Ведь за ним на воде все время остается кровавый след. Учитель говорит, что позор, если русский юноша будет итти со шрапнелью в груди, а они не помогут ему. Затем учитель говорит, что нужно им на своих плечах испытать, что такое борьба за демократию и цивилизацию, а не смотреть спокойно, как она распускается на воде молодой кровью. Только тогда они узнают, чего стоит цивилизация и как ее надо защищать! Иген![2]

Они сейчас заберут снаряды у «тувариша старшины» и понесут их сами. А он пусть показывает дорогу.

Расстегнули ранец на спине у Гуменного и разобрали снаряды.

Старшина смотрит на носильщиков и страшным усилием воли удерживается на ногах. Его удивляет, что лица, наплывающие сейчас на него сквозь моросящую муть, не хмурые и не злые, а по-настоящему добрые.

Двое взяли Гуменного под руки. Снова двинулись вперед. Не было на свете ничего, кроме водяной дороги, светящейся впереди. Он продолжал видеть ее между деревьями, задыхаясь в горячем тумане.

— Сюда, — говорил он время от времени. — Сюда…

Деревья, казалось, сжимали его с обеих сторон.

Вскоре, выгибаясь огромной подковой вдоль опушки, показалась дамба. На ней чернели окопы, сохли под солнцем серые шинели, перекликались бойцы. Из окопов они видны были только по грудь, словно солдаты росли из земли. Под дамбой стояли батальонные минометы и легкая артиллерия. Когда мадьяры, ведя Гуменного под руки, вышли из-за деревьев к батарее, кто-то из бойцов крикнул:

— Гляньте: старшинка!.. И гражданские!

Учитель с гордостью ответил:

— Нэм цивиль[3].

— Санзай, фельдшера! — крикнул своему ординарцу командир батареи, сразу поняв, в чем дело. — Фельдшера, быстро! Сюда!

А к мадьярам он вежливо обратился:

— Доброе утро!

Вместо приветствия они ответили хором:

— Спасиба!

С непривычки они путали слова благодарности и приветствия и часто употребляли одно вместо другого.

— За что они благодарят? — удивленно спросил командир батареи и, обведя взглядом своих бойцов, повторил: — За что спасибо?

Но мадьяры сразу обернулись к старшине, словно к нему была обращена их благодарность. Они переживали его подвиг.

Обессилевшего старшину товарищи усадили на землю, быстро начали раздевать. Он вынул из-за пазухи руку, судорожно сжатую в кулак.

Кулак был весь в запекшейся крови.

Командир батареи молчал, словно это было ответом на его вопрос.

МОДРЫ КАМЕНЬ

I

Вижу, как ты выходишь из своей горной хижины и смотришь вниз.

— Тереза! — зовет мать, а ты стоишь не откликаясь.

— Тереза!

А ты улыбаешься кому-то.

Ветер гуляет в Рудных горах. Звенит сухая весна, гудит зеленый дуб на склонах, и вымытые камни смеются солнцу.

— Тереза! Кого ты высматриваешь?

А ты вскидываешь руки, словно хочешь взлететь: — Мамця моя! Пан бог видит, кого я высматриваю!

Высокое небо над тобой гудит от ветра, как голубой колокол.

II

На что ты засмотрелась? К чему прислушиваешься?..

Было морозно и пустынно, когда я постучал в твое окно. Слышал, что в доме не спят, но никто мне не отвечал. Там советовались. Из-под навеса бил снег и засыпал мне глаза. Белый ветер стонал в пустоте гор.

Я постучал еще раз. Осторожно, так, словно и в самом деле этот стук могли услышать там, далеко внизу.

— Кто вы?

Что мне сказать? Кто мы?

— Свои, — говорю и не слышу собственного голоса.

Третьи сутки вместо воды мы ели снег.

— Свои, — хриплю что есть сил.

Тогда в доме зазвенело так, словно солнечный луч сломался об оконное стекло:

— Мама, то русские!

Боязливо открылась дверь. Я вошел в комнату, держа автомат наготове. Нажал кнопку фонарика. В полосе электрического света замерла у стола испуганная мать, а ты возле высокой кровати застыла в удивлении, закрыв грудь распущенными косами.

Я погасил фонарик и сказал, чтобы завесили окна.

Мать зажигала лампу, и спичка дрожала в ее руке. Ты встала на стул, босая, чтобы закрыть окна.

Я стыдился смотреть на твои белые стройные ноги, но, отводя взгляд, все равно видел их.

Соскочив со стула, ты стала передо мной. Только сейчас я заметил, как разодран мой белый халат. Ты была в белом платье, а на рукаве черная повязка.

— Так это такие… русские?

— А какими вы их представляли?

— …Такими…

Ты протянула мне руку. А мои были красные, застывшие, в грязных бинтах. Бинты нам служили и рукавицами, которые мы потеряли, мытарствуя в проклятых скалах.

— Кто у вас бывает?

— Сегодня никого не было, господин солдат, — отозвалась мать.

Она стояла возле кафельного камина и печально смотрела на меня.

— А по ком вы носите траур?

— По нашему Франтишеку, — говорит мать.

— По Чехословацкой республике, — говоришь ты.

Выхожу во двор, миную кошару, где постукивают овцы, и тихо свищу. От скирды сена отделяется Илья, белый, как привидение. Замерз, ругается и спрашивает:

— Что там?

— Можно.

— И «баян» захватить?

— Давай.

Входим в комнату. Увидев печь, Илья улыбается. Ставит около двери «баян», отряхивается, удивленно вслушиваясь в славянскую речь.

— Так мы ж как дома! — восклицает он. — Я все понимаю!

— Мы тоже все понимаем. Мы словаки.

Мать показывает на наш сундучок возле порога.

— Что это у вас?

Ты догадываешься:

— Радио!

— Радио! — мать всплескивает руками. — Прошу: не надо, не надо его в квартире! Вы будьте, а его не надо. От него у нас все зло. Оно забрало нашего Франтишека.

Ее сын Франтишек всегда сидел над приемником до глубокой ночи. Слушал и Лондон и Москву. Неосторожный, хвалился на работе тем, что слышал. Но пришли собаки-тисовцы, разбили радио и схватили Франтишека. В прошлый четверг расстреляли его на карьерах. Штандартенфюрер говорит: «Партизан». Для них что словак, то и партизан. Скажите, пожалуйста, какой из ее мужа партизан? Лесник себе — и все! А тоже схватили и погнали рыть окопы. Прошу: не надо новой беды!

— Мамаша, — утешает Илья, — оно немое.

— Не надо, господа солдаты!

Илья берет рацию и уносит ее из хаты. Теплой волной дышит камин, греет, как спирт. Чувствую, как с дрожью выходит из меня горный холод. Из осторожности мы трое суток не разводили огня. Мы то ползли, как белые ужи, в камнях, высоко над шоссе, то забирались на самый кряж, откуда видны были все батареи в тылу противника. Вызывая время от времени «Симфонию», передавали все, что было нужно.

Часто меняли стоянки. Это нас изводило. Перекочевывая из ущелья в ущелье, мы не раз, особенно ночью, срывались в какие-то пропасти. Будь меньше снега, мы, наверное, свернули бы себе шеи. А так только изодрали руки, сбили колени, изорвали халаты и, что самое обидное, повредили рацию.

— Вот к чему приводят эти полеты, — мрачно констатировал Илья, окончательно убедившись, что рация не заговорит.

Впрочем, задание было выполнено, и этой ночью мы решили перебираться к своим.

Ты налила в таз теплой воды. Я пытался размотать бинты на своих руках, но онемевшие пальцы не слушались.

— Дайте я!

Пальцы твои были ловки и полны нежного тепла. Совсем не болело, когда ты отдирала окровавленный бинт. Ты бросила его куда-то в угол, а мои руки, распаренные и какие-то необычно легкие, завязала марлей, сухой и мягкой.

— Просим, господа из России, к нашему столу, — говорит мать. — Горячий кофе.

Ты подавала.

— Пожалуйста, еще одну кварту, — сказала ты, когда я выпил. — Мы ж вас так долго ждали… товарищ!

И пристально смотрела мне в глаза. Я ощутил, как ты входишь в мое сердце.

III

Курим, спим, покачиваемся.

Шестьдесят часов мы не смыкали глаз.

— Спите, — говоришь ты, — я встану на стражу.

Мы смеемся и встаем с дивана.

— Куда? — ты смотришь умоляюще.

— Нет времени, Тереза.

Мать, бледная и печальная, что-то шепчет, как монахиня. «Молится», — думаю я.

— Мамаша, — говорит Илья, — мы еще придем!.. С «катюшами» и с «Иваном Грозным»[4]. Я поставлю вам новый приемник, и вы будете слушать весь мир!

— Дай бог! — шепчет она. — Тери, проводи гостей.

Мы выходим в слепящий ветер, оставляя и свет, и тепло, и человеческую ласку.

Далеко внизу, как в подземелье, гремит, не утихает фронт.

Туманные зарева пламенеют за Модры Камнем. Модры Камень — это по карте. «Мудрый Камень» — называют местечко бойцы, потому что мы долго не можем его взять. Справа и слева — высоты, как бастионы.

Ты идешь впереди, закутавшись в платок, легко перепрыгивая с камня на камень. Останавливаемся над шоссе, словно над белой пропастью. Внизу чернеют фашистские машины и шоферы приплясывают у огня, размахивая руками. Снежные волны клубятся над костром.

Ты объясняешь, как лучше пробраться к мельницам, и, сняв варежку, подаешь на прощанье руку.

— Как вас зовут?

Тонкая, чуткая рука дрожит и согревает меня. В этот момент я посмотрел на горы, на отточенный ветрами камень, и он был для меня уже не таким чужим.

— Мы еще встретимся, Тереза. Мы не можем не встретиться!

Ты стояла задумавшись:

— У меня така думка, что это сама судьба свела нас здесь.

— Ты будешь ждать?

— Пусть господь бог видит, что буду.

IV

Я вернулся.

Мы уже заняли Модры Камень, и шоссе, и горы. Еще издали я увидел, что на знакомом дворе нет ничего. Чернело пожарище, и голая труба поднималась над ним.

Подойдя ближе, я увидел мать. Согнувшись, она копалась на пепелище, выбирая палочкой и перетряхивая какой-то недотлевший мусор. Внимательно осмотрев его, тут же бросала и снова копалась, и видно было, что это ей совсем не нужно и делает она это только для того, чтобы быть чем-то занятой.

— Добрый день, — сказала она и опять склонилась над пеплом; она меня не узнала.

А когда я ей напомнил, кто я, она уставилась на меня и ее сжатые бескровные губы задергались. Покачнувшись, она схватилась рукой за кафельный камин. Выплакалась, рассказала:

«Они пришли на следующий день утром искать моего мужа.

— Он удрал с работы! — кричали полицианты. — И ночью был здесь!

— Не был он тут, — отвечала Тереза.

— То неправда! — кричали они. — Мы видели следы на снегу. Ты сама провожала его еще с кем-то, потому что оставила и свои мелкие следы.

И начали все перебрасывать на чердаке, и в сенях, и в комнате, били посуду и нашли тот окровавленный бинт.

— Чья это кровь? — придрались они.

— То моя кровь, господа полицианты, — сказала Тереза.

— Как так?

— Я порезала руку.

— Обманывай дураков! — закричали они. — Свежая кровь! Тут были партизаны.

Когда старый шваб услышал это слово, он сразу сказал:

— Иди с нами!

И повели Терезу на Микулов.

Я едва поспевала за ними. А она идет впереди и не плачет, а только оглядывается.

— Возвращайтесь, мамуня, — говорит, — вам трудно итти в гору.

А когда всходили на кряж, она чаще стала оглядываться.

— Чего ты туда пялишь глаза? — кричали ей.

— Я хочу насмотреться на Модры Камень.

— Оставила там кавалера?

— Да.

Взошли на самый хребет, к шоссе, где оно поворачивает на Микулов, еще немного — и наша сторона скроется с глаз. Остановилась моя Тереза, белая-белая, и пристально смотрит сюда, в нашу сторону. А они гонят:

— Иди!

— Господа, дайте посмотреть еще одну минуту. Хочу взять Модры Камень на память с собой.

— Ты не туда смотришь, — заметили они, — ты в другое всматриваешься. Где у тебя кавалер?

Я тоже вижу, что она смотрит куда-то в другую сторону.

— Эй, — вдруг подскочил один, — она смотрит на Россию!

И оба ударили плетьми. Она отбивается от плетей, а сама все смотрит, смотрит. А уже видно было далеко внизу, на горизонте, как стреляют русские…

Схватили ее под руки и бросили вперед. Толкали, и подгоняли, и грозили:

— Не оглядывайся!

А она молча вытирает кровь с лица и все-таки оглядывается.

— Гей, секи ее! — закричали те и погнали быстрее. А я побежала за ними, споткнулась, и упала на камень, и горевала там до ночи…»

V

Померкло в памяти, стерлось все. Даже то, что называют незабываемой первой любовью. Почему ж эта случайная встреча, один взгляд — почему он не меркнет и, чувствую, никогда не померкнет?

Ты как живая. Потому что далекие Рудные горы всюду идут за мной, приближаются с каждым днем. Вижу их, они уже не забиты снегом, а зеленеют, согретые весенним солнцем, и поляны, как синие озера, зацветают первым цветом весны, который по-вашему называется «не́бовый ключ».

Я закрываю глаза и вижу: ты опять ступаешь на деревянное резное крыльцо в легком белом платье с черной повязкой на рукаве и смотришь вниз, за Модры Камень, где когда-то проходила наша оборона. Теперь всюду проросла буйная трава. Уже через бывшую нейтральную зону едут по асфальту словаки. Едут и смотрят, как поднимается над землей и, поблескивая, тянется к солнцу виноград.

В такие часы мы часто встречаемся с тобой и, усевшись на теплом камне, подолгу разговариваем:

ТЕРЕЗА. Где вы так долго были?

Я. Все уже кончилось. Теперь нас ничто не разлучит.

ТЕРЕЗА. Никогда?

Я. Никогда.

ТЕРЕЗА. Как это хорошо, что мы будем всегда вместе! Я так долго ждала вас после той зимней ночи: мне кажется, не меньше тысячи лет!

Я. А мне кажется, что я столько же шел к тебе.

ТЕРЕЗА. Дайте мне вашу руку. Вы чувствуете, как эта тысяча лет переместилась? Теперь она впереди нас, правда? Пока будут зеленеть эти горы и светить солнце, мы будем жить. Мы так богаты!..

Я. Никуда мы теперь не будем спешить, как тогда зимой. Тогда мы не успели и поговорить. Лютый ветер бесновался в скалах, он мешал нам.

ТЕРЕЗА. Теперь у нас есть время. Сейчас я вам доскажу все, что не досказала тогда. Слышите? Потрескивают зеленые хребты гор, греясь на солнце. А небо над нами, весеннее и высокое, гудит от ветра, как голубой колокол. Слушайте!..

НА БАЛАТОНЕ

Маргит сидела на берегу с ребенком на руках. Было тоскливо и безлюдно, как на краю света. Глухо вздыхали волны белые чайки тревожно носились над озером.

Когда же он там распродаст свой виноград?

Прошло уже больше часа, как старик Шандор причалил к береговому камню и, попросив Маргит присмотреть за веслами, подался на станцию с двумя корзинами винограда. Ах, этот Шандор!.. Прослышал где-то, что сегодня из Чиофока в Советский Союз отправляется эшелон демобилизованных бойцов, и он уже тут как тут. Вспотевший, запыхавшийся, примчался на своей лодочке с того берега, только бы завести с военными коммерцию и положить себе в карман лишний пенго.

На станции гремит оркестр. Не впервые гремит он так в эту осень. Третьего дня тоже отправился отсюда эшелон демобилизованных, его повел паровозный машинист Витез Молнар, муж Маргит. Когда он вернется? И чует ли в дороге его сердце, какое горе постигло здесь его жену и их маленькую Эржи!

Недалеко, за деревьями, маленькая станция. Сквозь просветы в покрытом осенней позолотой парке Маргит видит украшенный флагами двухэтажный серый вокзал, красную трибуну в центре перрона и на ней советского офицера, который, жестикулируя, держит речь перед выстроившимися вдоль вагонов бойцами. Сюда не доносится его голос, а там все слушают не шевелясь. Зеленеют торжественные шеренги демобилизованных. Рядом с колоннами солдат у левого крыла вокзала темнеет толпа штатских. Это венгры, приехавшие из окрестных сел проводить в путь-дорогу своих друзей-освободителей.

Там где-то и Шандор, хозяин этой утлой лодчонки, на которой должна переправляться Маргит. Помчался в надежде на бойкую торговлю, а попал на строгий, дисциплинированный митинг. Наверное, сокрушается сейчас, стиснутый в толпе вместе со своими двумя корзинами.

Ребенок на руках у Маргит спит, с пылающим личиком, тяжело дыша и часто вздрагивая во сне.

Пора, пора уже отплывать!.. Хмурится голый Балатон, капризное венгерское море!..

Противоположный берег, четко очерченный днем, сейчас начинает расплываться и, как бы отступая в туманы, отдаляется от Маргит. Сёла, раскинутые на нем, уже едва видны среди пологих холмов. Постепенно темнеют белые виллы, приткнувшиеся на склонах. Раньше эти виллы принадлежали богачам, а отныне будут принадлежать народу. Некоторые еще заняты госпиталями, в них под наблюдением опытных военных врачей долечиваются раненные в боях воины. Много слыхала Маргит о советских военных врачах. Будет просить принять ее. Но согласятся ли она осмотреть ее маленькую Эржи? Ведь госпиталь военный…

Еще утром Эржи улыбалась, как солнышко. Маргит возилась на винограднике, а она спокойно лежала под кустом в коляске. Потом вдруг захныкала, задергалась. Маргит дала ей грудь, а у нее губки, как огонь…

Хотела бежать к знахарке, но соседки отсоветовали:

— Лучше поспеши к советским врачам, за Балатон!

Бросила все и вот прибежала сюда. Но катера, который поддерживает связь с северным берегом, уже не застала: он недавно отошел и будет лишь завтра.

Решила бежать по берегу, тропками, что вьются вдоль Балатона, огибая его огромную подкову. Но родное озеро, будто почуяв ее тревогу и боль, послало ей навстречу этого пустомелю Шандора, и он пообещал, что в один момент переправит ее, куда нужно. Напрасно поверила. Кажется, он был навеселе, и лучше бы его не слушать, а итти пешком. Сейчас она была бы уже далеко.

До каких пор он будет торчать там? Не думает ли Шандор на старости лет стать оратором? Вот опять оркестр на вокзале выводит веселый туш. На трибуне уже стоит коренастый генерал.

Шумит Балатон, шумит парк, желтая листва слетает с деревьев.

Ребенок пылает, дергается во сне. Лодка причалена, камень холоден и равнодушен. Никому нет дела до несчастной Маргит, которая изнывает и томится на берегу холодного вечернего озера. Какая она сейчас маленькая и беспомощная против этих серых необъятных вод!

Низко бегут дымчатые тучи, тоскливо кричат на ветру чайки.

Грянул марш… Митинг кончился, воины по доскам быстро вбегают в вагоны. Продолжительный прощальный гудок — и украшенный зеленью и лозунгами эшелон трогается на восток. С места набирает скорость, стремительно вылетает за семафор, уходит в седую даль…

«Счастливого пути! — мысленно желает Маргит отъезжающим. — Я бы тоже пошла вас проводить на вокзал, но… у меня сегодня заболела Эржи».

Шандор возвращался со сбитой на затылок шляпой, широко размахивая полами своего плаща, смеялся и еще издали потрясал корзинами, показывая их Маргит: они были пусты.

— Ты думаешь, Маргит, что я с них шкуру драл за свой виноград? — хвастливо кричал Шандор, швыряя корзины в лодку, где уже лежала туго надутая автомобильная камера, которая в минуту опасности должна была, очевидно, выполнять роль спасательного круга… — Эге-гс! Ты, молодка, еще не знаешь Шандора! Руки бы мне скрутило, если бы я в такой день взял с кого-нибудь хоть один пенго! Я даже с тебя ничего не возьму. Берите, говорю, на дорогу, кушайте, получайте удовольствие… за здоровье старого Шандора! Вы мне, а я вам. Как же иначе? Они прекрасные ребята, они мне в душу вошли, и я хотел им сегодня преподнести свой — пусть небогатый, но зато от всего сердца — подарок…

— Быстрее налаживай! — торопила Маргит лодочника. — Видишь, какой ветер поднимается!.. Волна растет!

— Что мне ветер, что мне волна! — добродушно разглагольствовал Шандор. — Если я при регенте Хорти не утонул, так сейчас и подавно не утону.

Пока он возился у лодки, неожиданно появились еще три пассажира. Это были советские военные: двое мужчин и стройная девушка с погонами капитана.

Остановившись на пригорке и переговариваясь, они некоторое время искали глазами катер. В конце концов они вынуждены были обратиться к Шандору. Тот как будто только этого и ждал: разболтался — не остановить. Во-первых, обстоятельно разъяснил, что ближайший рейс пассажирского катера предвидится лишь завтра, никак не раньше. Во-вторых, заявил, что однажды видел эту девушку-капитана на том берегу и поэтому доподлинно знает, куда ей нужно. И наконец заверил, что если они пожелают, то он может переправить их «одним духом».

Пассажирам это, видимо, понравилось. Коротко посоветовавшись и высказав несколько веселых замечаний по адресу посудины Шандора и его спасательного круга, они стали усаживаться.

Сели все трое рядом на самой широкой скамейке, напротив Маргит. У правого борта примостился ладно сбитый, подвижной крепыш-солдатик, слева важно уселся пожилой седой лейтенант с вытянутым худощавым лицом, а между ними, посредине, устроилась их спутница, золотоволосая девушка-капитан. Усаживаясь, она приветливо улыбнулась Маргит и с характерным женским, почти завистливым сочувствием похвалила по-венгерски ее румянощекую девочку. Эржи все еще спала.

Шандор налег на весла, лодка зашуршала днищем по береговому песку, и они поплыли. Все дальше отступали карликовые серебристые маслины на берегу озера и высокий, охваченный октябрьским багрянцем парк.

Маргит глубоко вздохнула. Хотя предстоявший путь лежал не через открытый Балатон, а лишь через один из его заливов, где расстояние от берега до берега наискосок было не больше трех километров, Маргит все же чувствовала себя так, будто выходила в грозный океан.

Не раз приходилось ей пересекать этот уголок озера. И девочкой, когда отправлялась с подругами на станцию на поденную работу, и позднее, когда уже встретила Витеза Молнара и, выйдя за него замуж, переехала сюда, в Чиофок…

Но тогда она была одна, бедная и беззаботная, как чайка, а сейчас у ее груди необъятное богатство, вот эта ее крошка Эржи!

Военные громко разговаривали, шутили, смеялись. Хотя девушка-капитан была среди них старшей по званию, сейчас это как будто не имело значения. Оба — и длинноногий уравновешенный лейтенант и непоседливый солдатик, — словно сговорившись, все время весело поддразнивали девушку, заставляя ее то и дело краснеть.

Маргит, обладая небольшим запасом русских слов, с грехом, пополам понимала, о чем говорили между собой ее соседи. Речь шла, видимо, об их общих демобилизованных друзьях, которых они проводили с только что отошедшим эшелоном. Часто упоминался в разговоре какой-то военный инженер, который как будто очень симпатизировал девушке-капитану и который ей, кажется, тоже не был безразличен. При каждом упоминании об этом инженере девушка вспыхивала в радостном волнении. Ветер шевелил у нее на плечах золотистые кудряшки, глаза ее возбужденно блестели.

Вдруг Маргит насторожилась: в разговоре промелькнуло слово «госпиталь». Может, эти люди как раз там работают!

Она спросила. Девушка внимательно посмотрела на нее.

— А что случилось?

— У меня заболел кичи… ребенок.

В лодке стало тихо, смех и шутки сразу прекратились.

— Еще сегодня смеялся, играл… Мой муж с вашим офицером вчера повел эшелон… А вы, может… врач?

Маргит порывисто наклонилась, выжидающе заглядывая девушке в глаза.

— Да, я врач, — сказала девушка, — а товарищи… тоже из нашего госпиталя.

Девушка-капитан осторожно прикоснулась ладонью к лобику младенца и обещала, что в госпитале ребенку помогут.

Ветер крепчал, лодку все сильнее подбрасывало на волнах. Садившееся солнце неожиданно прорвалось где-то внизу из-под тучи и на мгновение осветило разбуженный водяной простор и далекие холмистые берега.

На душе у Маргит стало легче. Она думала, что солнце давно зашло, а оно, оказывается, еще где-то есть и только сейчас садится. Шандор, этот пьянчужка, гребет изо всех сил, пот градом катится по его лицу. Молодчина!

Словно гора свалилась с плеч Маргит.

Так удачно все обернулось! Девушка-капитан обещала помочь. Какая она красивая, приятная, чистая! Лицо нежное, брови тонкие, губки розовые и пухлые, как у подростка. Интересно, сколько ей лет? Такая молодая — и уже врач!

— Вы такая молодая — и уже врач, — вслух повторила Маргит свою мысль и впервые за всю дорогу улыбнулась. — Какая хорошая у вас специальность: спасать людей! Для этого, говорят, надо очень много учиться?

— Немало, — после паузы ответила девушка и задумалась. — Мы начинаем с детских лет и учимся потом всегда и всюду, где бы ни были… Всю жизнь.

— Всю жизнь? О, это большая наука! Самому надо много терпения, а учителям еще больше!.. Однако кто же вас учит всему этому?

— Сталин, — с гордостью произнесла девушка. — Он лучше всех умеет спасать людей и помогать им в самые трудные моменты…

Святая правда! Маргит сама убедилась в этом с тех пор, как войска Сталина пришли на Балатон и, прогнав фашистов, спасли миллионы честных людей, дали им возможность свободно дышать. Если бы не Сталин, не его войска, то машинист Витез Молнар и Маргит до сих пор не знали бы свободной человеческой жизни.

— Я вам расскажу одну маленькую историю, — взволнованно начала девушка, — и вы поймете, какой любовью к человеку преисполнено большое и щедрое сердце нашего вождя…

Маргит жадно слушала, удивительно легко понимая все и волнуясь так, будто речь шла лично о ней.

Где-то в Советском Союзе, в отдаленном степном селе, жила женщина, простая колхозница. Однажды свалилось на нее, как сейчас на Маргит, неожиданное горе: тяжело заболела у колхозницы любимица-дочка. Случилось это весной, в ветреные солнечные дни, когда тракторы уже урчали в полях, а чабаны ушли с отарами на далекие пастбища.

Как раз в тот момент фельдшера в селе не оказалось: он уехал в город по неотложным делам. Мать больной девочки была в отчаянии. Пока фельдшер вернется, девочка может умереть. Горит, задыхается, синеет от крика… Муж ушел с отарами и ничего не знает. Куда обратиться?

Кто поможет? Кто спасет? «Сталин!» — мелькнуло в мыслях у матери. Сорвалась с места, выбежала среди ночи из хаты и побежала через темную степь на станцию, дала телеграмму в Кремль. Так, мол, и так, я простая колхозница, у меня тяжело заболела доченька, умоляю…

И когда через несколько часов обессилевшая мать приближалась к дому, на краю села уже стоял сверкающий самолет, люди суетились около него, а молодой профессор спешил с чемоданом в руках к больной девочке, чтобы спасти ей жизнь, чтобы выполнить волю великого Сталина…

— О, Сталин! — восторженно воскликнула Маргит. — Он ее спас!

— Да, — улыбнулась девушка. — Она осталась жива.

Сумерки сгущались, начал накрапывать дождь. Маргит сняла с головы платок и прикрыла дочь. Девушка-капитан предложила ей плащ-палатку, но Маргит отказалась: плащ-палатка у военных была одна на троих.

— Что нам? — сказал лейтенант. — Мы непромокаемые.

И сам набросил плащ-палатку на плечи Маргит.

Балатон разыгрывался. Вокруг матово поблескивали перекатывающиеся водяные массивы. Волны били в борта и все чаще обдавали пассажиров брызгами.

Эржи проснулась и заплакала. Маргит тревожно склонилась над ней и что-то ласково прошептала. Ее смуглое, еще довольно красивое лицо и по-цыгански выпуклые блестящие глаза излучали в эту минуту столько материнского тепла, что, казалось, от одного этого взгляда девочка должна была выздороветь.

А она кричала все сильнее.

— Скоро, скоро уже доплывем, — исступленно шептала Маргит.

Сидевшего с подветренной стороны бойца неожиданно окатило с головы до ног водой.

— Холодная! — весело прокричал он, отряхиваясь, но в этот момент его вторично шлепнул в лицо водяной пласт, похожий на огромный рыбий хвост.

Лодку швырнуло в сторону, пассажиры инстинктивно вцепились пальцами в борта. Шандор крикнул, чтобы не хватались за борта и соблюдали равновесие.

В лодке набралось много воды, и лейтенант молча принялся вычерпывать ее консервной банкой. Маргит, прижав ребенка к груди, с ужасом следила за ним.

На берегу, в госпитале, уже зажглись огни. До них было недалеко, не больше полукилометра, но Маргит знала, что при таком ветре это расстояние может удесятериться.

Вспомнила, что совсем плохо плавает. Собственно, на таких глубинах да еще в такую погоду Маргит никогда не приходилось плавать. А девочка? Ведь она беспомощна, как неоперившийся птенец…

Маргит начала громко и горячо молиться: «Езуш-Мария, помоги!»

Лодка то проваливается куда-то в темные воронки, то выскакивает на гребень. Шандор держит ее все время поперек волны, ему это не впервой.

Спасательный круг лежит у ног девушки-капитана. Маргит искоса следит за кругом, и ей кажется, что все украдкой поглядывают на него и напряженно думают об одном и том же. О чем другом могут они думать сейчас, среди волн, среди этой сумасшедшей ночи, среди слепой разбушевавшейся стихии, которая, как щепку, швыряет их утлое, ненадежное суденышко!.. Каким маленьким, беспомощным выглядит оно против орды темных гривастых волн, против туч, низко нависших над ними, против неоглядной, бескрайной темноты и бешеного ветра! Огни берега? Но они еще далеко. Пятеро взрослых людей в лодке? Но разве им под силу утихомирить, укротить разнузданную ярость Балатона!

В памяти Маргит промелькнул страшный рассказ о двух братьях, балатонских рыбаках. Застигла их, говорят, ночью буря в открытом озере, был у них спасательный пояс, один на двоих. Поссорились братья из-за этого пояса, схватились насмерть, и оба пошли на дно.

«О чем я думаю? — испугалась Маргит. — То было давно, то было в открытом Балатоне… Мы скоро доплывем».

Однако лодка как будто совсем не приближается к берегу, только раскачивается на месте вверх и вниз…

Все уже промокли насквозь, одна Эржи еще в сухом. Она хнычет, подает голос из-под плащ-палатки. Уже не только лейтенант, но и девушка и солдат молча вычерпывают воду пилотками.

Их трое. Возле них спасательный круг. Один.

Один!.. А в лодке пять взрослых да еще маленькая Эржи, и всем хочется жить. Кому достанется этот круг, если… Достанется тому, кто окажется самым ловким, самым сильным.

Опять швырнуло лодку, опять бойца окатило волной.

Девушка-капитан выпрямляется, пристально вглядывается в береговые огни. Потом расстегивает кобуру, медленно вынимает револьвер. Что она собирается делать? В кого она целится? Маргит вскрикивает. А девушка, сжав губы, поднимает револьвер над головой и трижды стреляет вверх.

Может, услышат с берега?

Хлопки выстрелов замирают в свисте ветра, в сплошном шуме волн. Нет, никто этих выстрелов не услышит!

Девушка поочередно смотрит на товарищей.

— Кто умеет, плавать?

Ага, она думает о том же, о чем и Маргит! Она молодая, она хочет жить, любить своего инженера, быть матерью… Ей не хочется погибать этой ночью в балатонских волнах! Ее мучают те же мысли, что и Маргит…

— Я вырос на Волге, — радостно говорит боец. — Плаваю на все сто!

— И я неплохо, — откликается лейтенант.

— Я тоже, — признается девушка.

И хотя произнесла она это довольно решительно, настороженная Маргит каким-то уголком сердца почувствовала, что это не совсем так. Наверное, девушка плавает не очень хорошо, если беспокоится и допытывается у остальных. Но к чему она ведет?

Вот они и Шандора спрашивают, умеет ли он плавать.

— Сумею, если придется! — отвечает лодочник.

— А вы? — обращается девушка к Маргит.

Чего ей надо? Разве она не понимает, что Маргит сразу же пойдет на дно, у нее на руках ребенок!

Девушка о чем-то советуется с товарищами. О чем они шепчутся, что замышляют?

Боец, не мешкая, спокойно расшнуровывает ботинки, чтобы быть наготове. Девушка берет в руки спасательный круг.

Вот оно…

— На всякий случай, — говорит она, подавая круг перепуганной Маргит, — возьмите и наденьте это… А ребенка дайте нам. Вот лейтенант возьмет.

Отдать ребенка? Что она говорит?! Маргит в ужасе прижимает девочку к груди.

— Я умею забавлять, — говорит лейтенант. — Сам отец. А кроме того со мной безопасно: такой каланче, как я, Балатон по колени.

Маргит молчит.

— Если что случится, — объясняет девушка, — мы будем по очереди передавать вашу девочку друг другу… Можно плыть, держа ее над головой в одной руке… Вместе как-нибудь доберемся до берега.

— Не бойтесь, — уверяет боец.

Они были такие уверенные в себе, такие удивительно дружные, крепкие и надежные, что Маргит не в силах была долго сопротивляться. Сама не знает, как решилась на это, как поддалась уговорам спутников.

Передала свою Эржи лейтенанту. Взяла спасательный круг и почему-то постыдилась надеть его.

Подбрасывало и окатывало, как и раньше, даже сильнее, но теперь Маргит было уж не так страшно.

Стоило Маргит ощутить дружескую поддержку — этот человеческий, самый надежный спасательный круг, как она была уже неподвластна стихиям. Грозный Балатон теперь гремел как бы не так страшно, и огни берега быстро летели навстречу.

И вдруг огни исчезли. Все произошло молниеносно.

Лодку ударило, поставило на корму почти отвесно, потом опять швырнуло вниз, и холодная тяжелая волна всей своей массой ринулась на-людей. Кто-то вскрикнул, грубо выругался, и Маргит, теряя рассудок, простонала в последнюю секунду:

— Эржи!

Захлебнулась водой, полетела куда-то и онемела от ужаса: мокрый резиновый круг выскользнул из ее рук. Конец! Хотела поймать его, вытянула руки, но вокруг была лишь отвратительная вода, обморочная тьма. Тут же почувствовала под ногами дно и порывисто выпрямилась: ветер ударил в лицо. Блеснули берега — мелко! Успела втянуть воздух, потом опять вода, горы воды, темнота… А через несколько мгновений Маргит опять смогла вздохнуть: вода опустилась до плеч, совсем близко послышались людские голоса. Где Эржи?

В нескольких шагах от Маргит на перевернутой лодке что-то темное барахталось, кряхтело и сопело, неуклюже скользя на деревянном днище, будто боролось само с собой. Маргит догадалась: Шандор.

Лодку вертело, но заметно относило к берегу.

А где же те, где Эржи?

Ребенок запищал в темноте, за спиной Маргит, и она мгновенно повернулась на этот голосок, пронизанная им, как током. Среди высоких волн показались силуэты людей, послышались возгласы, тяжелое дыхание, всплески рук по воде. Плывут! Пятна лиц, темные очертания плеч и темный визжащий клубочек над ними… Скрылись за высокой волной и снова показались… Маргит инстинктивно кинулась им навстречу, дно выскользнуло из-под ног, и она окунулась с головой. «Тону!»

Неведомая сила больно рванула ее за косы из темноты на ветер, на береговые огни, вперед. Над самым ухом прозвенел голосок Эржи, и снова темный обвал, глубина, смертельное водяное удушье. У Маргит уже не было сил бороться с ним, она глотнула воды, захлебнулась… И опять чья-то крепкая рука рванула за косы и выбросила ее на ветер, на огни, на родной голосок… Сколько это продолжалось? Маргит утратила ощущение времени.

Помнит лишь, как все вместе брели к берегу, кто-то поддерживал ее, обессилевшую, почти потерявшую сознание, и она легко касалась ногами дна. Наконец-то можно было дышать.

Эржи была уже на руках у девушки-капитана.

— Промокла?

— Ничего! Крепче будет!..

— Дайте ее мне!

— Подождите… После…

Когда набегала волна, девушка поднимала ребенка над головой. Она брела между бойцом и лейтенантом, все время поддерживавшими ее. Дно было неровное, и они двигались осторожно, шаг за шагом. И все же то и дело кто-нибудь проваливался в промоину. Тогда еще крепче держались за руки и вместе вытягивали потерпевшего. Волны то расступались перед ними, то, накатываясь, накрывали их с головой. Хуже других приходилось низкорослому солдату, который одной рукой поддерживал девушку, другой обнимал Маргит. Ему особенно часто приходилось глотать воду, когда набегала волна. Откашливаясь и чихая, он громко чертыхался.

Брели плечо в плечо, маневрируя среди пенистых бурунов. Вода еще набрасывалась, толкала, сбивала с ног, но самое страшное было уже пройдено. Впереди, рядом с перевернутой лодкой, стоял Шандор и кричал, что попал на мелкое место.

Вскоре добрались до него. Здесь и в самом деле вода едва доходила до груди. Шандор набросился на Маргит с упреками: зачем в момент аварии бросила спасательный круг? Этим кругом уже был опоясан сам Шандор; ему удалось поймать камеру среди волн.

Не задерживаясь, побрели дальше.

Шандор упрямо не хотел расставаться с лодкой. Уцепившись правой рукой за Маргит, он левой тащил за собой лодку, позвякивая в темноте цепью.

Берег приближался, освещенные окна госпиталя становились все шире, все выше. Пронзительный ветер гнал и гнал седые косяки воды мимо освещенных окон домов, в бурлящую темень.

Госпитальные часовые заметили группу людей, медленно выходящую из озера, и прожекторами осветили перед ними весь берег.

Девушка-капитан окликнула часовых и сказала, чтобы не поднимали тревоги, так как ничего особенного, дескать, не случилось.

— Я же вам обещал, что ничего не случится, — оживился Шандор, почувствовав под ногой берег; еще смертельно напуганный, бледный, он улыбался одними губами. — Единым духом… Разве не так?

Выбрались на сушу, вытащили лодку и только теперь почувствовали, как замерзли от такого купания. Ярко освещенные окна домов манили уютным теплом.

Девушка-капитан пригласила всех к себе на квартиру.

Маргит взяла у девушки свою Эржи, прижала к груди, поцеловала и они быстро пошли от берега. Шандор комично подпрыгивал на ходу, «разгоняя по жилам кровь» и развлекая общество.

Радостный возглас Маргит неожиданно заставил всех остановиться: ребенок, кажется, улыбнулся! Девочке стало легче!

— Вполне возможно, — пошутил лейтенант. — После такой купели, после такой встряски кто не почувствует себя лучше!..

Шли возбужденные, радостные. Как выяснилось, девушка-капитан действительно плавала не очень хорошо. Но сейчас это только развлекало ее неутомимых друзей и служило лишь поводом для новых шуток.

Растроганная Маргит шла и думала о своих спутниках — о девушке-капитане и ее товарищах. Если бы не они, эти советские люди, что сталось бы с маленькой Эржи и с самой Маргит? Наверняка пошли бы ко дну! И она вспомнила рассказ девушки-капитана, самолет в степном советском селе и больную крестьянскую девочку.

— Где она теперь, та маленькая колхозничка, спасенная Сталиным? — спросила Маргит свою спутницу. — Вы не знаете?

Боец и лейтенант засмеялись.

— Почему вы смеетесь?

— Эта маленькая колхозничка перед вами, — сказал лейтенант и жестом указал на девушку-капитана. — Вот эта самая…

— Вы? — опешила Маргит. Девушка улыбнулась.

— Я.

— Но ведь та была маленькая?

— Была маленькая, а теперь выросла.

Прошли какой-то двор, поднялись на высокое легкое крыльцо, обсаженное тополями, и еще раз оглянулись на Балатон. В эту ночь он дал, кажется, полную волю своим силам. Все вокруг бушевало, ревело, стонало. Катера, парусники и рыбачьи лодки прижимались вплотную к берегу, как будто затравленные грозными стихиями. Секло острым дождем, тополя гудели и гнулись под натиском ветра, налетавшего на них с темного, мрачного Балатона.

— А все-таки мы его одолели!.. — сказала Маргит.

ИЛОНКА

В воскресенье, утром, Илонка выпорхнула из хаты в беленьком платьице, легкая и светлая, как мотылек. Засмеялась всему, переполненная счастьем. Вокруг было тепло, мягко, как-то шелково, и эта шелковость сама лилась в душу. Всюду, на земле и в небе, сегодня чувствовался праздник.

Отцовская кузница была закрыта. Не стучали цепы на соседских токах. Не скрипели по дороге с поля тяжелые арбы с золотыми снопами. В высокой голубизне радостно сияло солнце, в костеле уже играл орган.

Возле хаты, обложившись щетками и суконками, яростно чистил свои потрескавшиеся сапоги сержант Лошаков, а его товарищ, веселый и добрый Лукич, умывался у колонки, сам качая воду.

— Здравствуй, Лошаков! Здравствуй, Лукич! — с достоинством приветствовала их Илонка, и они, улыбаясь, ответили своей юной хозяйке:

— С добрым утром!

Очень хорошо, когда у тебя есть такие приятели. Все дети Сент-Иштвана признают за Илонкой право гордиться тем, что именно в ее доме живут коменданты, что мать Илонки готовит им завтраки и обеды, а илонкин отец, искусный кузнец Штефан, курит каждый вечер с комендантами ароматные табаки и беседует с ними, как с братьями.

Чаще всего отец беседует с Лукичом, вот с этим самым Лукичом, который сейчас зовет Илонку, чтобы шла качать ему воду.

Подбежав к колодцу, Илонка с увлечением берется за теплый железный рычаг. Ее черные глазенки горят, лучатся. Она готова целое озеро добыть из земли для Лукича! Свежее, родниковое, чистое… Пусть бы смыл те рубцы, что легли у него через всю грудь. Но их не смоешь: это от швабских осколков. Кто знает… может, лютые осколки летели прямо в сердце Илонки, но Лукич своей грудью преградил им путь.

Ранней весной, когда война еще буйствовала в самом Сент-Иштване, Илонка, сидя вместе с другими в глубоком бункере, видела однажды, как упал замертво почти на пороге их убежища неизвестный советский солдат. Он был чем-то очень похож на Лукича. Позже его, насквозь иссеченного осколками, похоронили в центре села в братской могиле. Теперь там густо растут цветы, посаженные сент-иштванскими девушками.

Отбушевало, затихло… Вот уже несколько месяцев не содрогается от бомб зеленый Сент-Иштван, не жужжат во дворах смертоносные осколки. Отец Илонки уже давно застеклил выбитые окна, Лукич смело намыливает свои затвердевшие, крепко стянутые рубцы. Прекрасно жить без войн!

В воскресенье Лукич, так же как и отец Илонки, умывается очень старательно, густо намыливаясь раз и другой, набирая полные пригоршни воды, — брызги упругим дождем разлетаются от него во все стороны. Потом, удовлетворенно крякнув, он долго пилит себя армейским полотенцем, растирается и так и эдак до тех пор, пока его загорелое, испещренное глубокими бороздами лицо не становится тугим и красным, как перец.

— Хорошо, Лукич?

Илонка, задрав головку, смотрит на него, как в небо, — счастливо и ясно.

— Хорошо, хорошо, дочка… Постаралась.

— Что такое «по-ста-ра-лась»?

Вместо ответа Лукич легко щелкает девчурку по лбу. Баловница рада. Орган гудит.

По улице идут и идут крестьяне к костелу. Степенно кивают в сторону штефанового двора, приветствуя комендантов. Никогда еще бедный двор простого кузнеца не знал такого уважения.

Илонка вырастает в собственных глазах.

Пожилые хозяева приветствуют раньше Лукича, потом уже Лошакова. А румянощекие девчата, наоборот, прежде всего замечают молодого сержанта. Спотыкаясь на ровном месте, они натягивают свои пестрые шали до самых бровей и проходят, раскрасневшись, как сквозь пламя.

Илонка знает, почему им так жарко. Когда в праздники, после обеда, сентиштванцы собираются внизу, у графского озера, на танцы, каждая девчина явно хочет, чтобы с нею танцовал Лошаков. А он никому не отдает предпочтения и танцует только со своим автоматом, нежно обняв его, как девушку. Все весело смеются солдатской шутке, и только сам Лошаков не смеется. Он как-то умеет шутить серьезно.

Лукич совсем не танцует, да это и не удивительно. Ведь он не парубок, у него дома есть своя восьмилетняя Илонка, только зовут ее как-то чудно: Аленка. В свободное время Лукич работает в кузнице, как отец Илонки. Стиснув зубы, они молча куют в два молота раскаленные лемехи и сошники. А после работы говорят о хозяйстве, о земле и виноградниках, которые раньше были графскими, а теперь нет. Когда их распределяли, мама отказывалась брать панское: ей кто-то наговорил, что как только советские коменданты уйдут из Сент-Иштвана, так все опять повернется по-старому. Лукич смеялся, слушая мамины страхи. А папа успокаивал ее в тот день такими словами: «Бежика! Кто же нас повернет к старому, если мы все хотим нового? Графа тебе нечего бояться: будапештские парни надежно засадили его в тюрьму как государственного преступника, салашиста и палача. Я знаю, ты скажешь, что какие-нибудь наследники графа могут появиться из-за границы. Э-эх!.. Если до чего-нибудь такого дойдет, то все мы, честные мадьяры, станем здесь комендантами и поговорим с ними своим языком!» Вот так рассудил папа. Мудро и просто. Теперь все идет к лучшему.

Из бункера уже доносится влажный, терпкий запах молодого вина. Сегодня литься ему рекой: сегодня будет отмечен сбор первого послевоенного винограда. В такой день даже маленькая Илонка должна пить вино!..

— Илонка, — собирая свои щетки и ваксу, зовет девочку Лошаков. — Хватит тебе там кокетничать с Лукичом… Иди лучше сюда, споем «Катюшу»…

— Тихо или во весь голос?

— Во весь голос.

Девочка визжит и хлопает в ладоши.

— Споем, споем!..

Но петь не приходится. Лошаков и Лукич уже вытянулись, как на параде: во двор вошел лейтенант.

Этот неразговорчивый лейтенант Вечирко, крепкий, скуластый юноша с крутым подбородком, всегда, даже в праздник, нагоняет на других настроение деловитости и серьезности. Для него служба никогда не кончается. Может, так и должно быть, ведь именно он, Вечирко, и есть настоящий комендант Сент-Иштвана, а на Лошакова и Лукича приходится лишь роль, так сказать, гарнизона. Несомненно, простодушные сентиштванцы допускали неточность, величая комендантами без разбора всю вооруженную тройку, квартировавшую у кузнеца Штефана, — но разве это что-нибудь меняет?

Лейтенант уже успел где-то побывать по своим делам. Дел у него хватает с утра до ночи. Перед кем-то высшим отвечает он за нормальную жизнь и спокойствие Сент-Иштвана, глухого венгерского села, заброшенного далеко от центральных дорог, от больших городов. За всех отвечает, и за Илонку в том числе.

Однако Илонка еще и до сих пор не может так легко сговориться с лейтенантом, как с Лукичом или Лошаковым, хотя офицер разговаривает по-венгерски свободнее, чем они. Обидно, но факт: на пустяки, на забавы и шутки у Вечирко совсем нехватает времени. Эти посетители с разными жалобами и предложениями, эти неотложные дела, какими лейтенант занят все время… Они как бы заслоняют лейтенанта от Илонки, и сквозь них ей нелегко прорваться к нему. Видит его каждый день, а все как будто впервые.

Вот и сейчас Вечирко не замечает одетой по-праздничному, жаждущей развлечений шалуньи Илонки. Он обращается прямо к Лошакову, что-то приказывает сержанту, коротко, с суховатой четкостью. Видимо, куда-то ехать.

Сержант перебрасывает автомат за спину, выкатывает из сеней велосипед.

Куда поедет Лошаков?

Если в графский лес, то оттуда он привезет кому-нибудь письмо, большой мешок журналов и газет, папирос и портянок. В лесу стоят лагерем много-много Лошаковых и Лукичей с лошадьми, танками и пушками. Если стать в солнечный день на горе за селом, то можно увидеть вдали, как они выходят на свои трудные ученья.

А может, Лошаков поедет в местечко, в тамошнюю комендатуру? Если так, то вернется он только к вечеру и будет у него в кармане для Илонки тонкая городская конфетка с яркими кисточками на обоих концах.

«Трудно быть комендантом!» — вздыхает Илонка, серьезным взглядом провожая Лошакова, который уже покатил вниз по улице, пугая сонных кур. Даже в такой праздник, когда все готовятся пить вино и петь песни, он должен быть при оружии, готовый в любую минуту выступить куда угодно, всех оберегая, заботясь обо всех.

Старому Лукичу лейтенант тоже вскоре нашел работу. Он взял его автомат, покрутил в руках, прищурившись, заглянул в ствол и где-то нашел пятнышко. Этого было достаточно: чисть, Лукич!

А сам, зайдя в комнату, сел к столу и, достав из полевой сумки какие-то бумаги, углубился в них, строгий и сосредоточенный.

Тем временем Лукич, что-то добродушно мурлыча себе под нос, разложил на завалинке свое хозяйство, разобрал душу автомата на части. Опять пришлось ему вымазать руки в масле. Другой бы ворчал, а он хоть бы что: слово лейтенанта для Лукича выше всего.

Илонка знает, что все трое: Вечирко, Лошаков и Лукич — давние боевые друзья. Как-то вечером Лукич долго рассказывал отцу и соседям о своем лейтенанте. Илонка все слышала, все запомнила, и старший комендант вырос после того в ее глазах так высоко, как никто.

…Где-то они, советские бойцы, штурмовали крутую каменную гору. Командовал наступлением лейтенант, а Лошаков и Лукич были его подчиненными. Во время боя лейтенанта ранило. Но вместо того чтобы уйти от опасности, он продолжал командовать боем. Его ранило вторично. Тогда он приказал: «Кладите меня на палатку и несите вперед». Среди тех, кто его нес, были Лошаков и Лукич. На середине горы лейтенанта ранило в третий раз. Однако и на этот раз он приказал нести себя, командира, вперед. Так его и внесли на самую вершину. Илонка ясно видит ту неведомую вершину. В ее детском представлении она удивительно похожа на родную, знакомую гору, которая высится на далекой околице Сент-Иштвана, как лысый остров среди моря виноградников. В свое время эту сент-иштванскую высоту тоже штурмовали советские бойцы. Может, именно там, по ее крутым заросшим склонам, несли своего отважного лейтенанта Лошаков и Лукич.

Даже не верится Илонке, что такой выдающийся человек сидит сейчас в ее доме. Он склонился над бумагами и не обращает никакого внимания на чернявую быстроглазую шалунью, которая то и дело шмыгает под окном.

— Лукич!

— А?

— А что вы увидели, когда взошли с ним на гору? Что вы увидели оттуда?

— Откуда?

— С той горы, с вершины?

— А, это тогда… Виноградники, Илонка. На все четыре стороны — виноградники и виноградники…

* * *

За обедом Штефан поделился с лейтенантом слухами, занесенными сегодня в Сент-Иштван дальними прихожанами. Будто где-то за Мором, на хуторах, полиция поймала салашистского бандита, выкормыша одного из известных поджигателей войны. Говорят, будто прибыло несколько таких молодчиков из самого Будапешта и они имеют задание выслеживать и убивать на глухих дорогах отдельных советских бойцов, чтобы потом забирать у них для собственной маскировки документы, ордена и мундиры.

— Зашипели гадюки, надо быть настороже! — с пафосом закончил кузнец.

Но вопреки ожиданиям Штефана лейтенант не удивился этим поразительным новостям. И Лукич на них реагировал довольно спокойно. Только переглянулся через стол с лейтенантом, вытер кулаком усы и ничего не сказал. Можно было подумать, что они уже знают обо всем этом, да еще значительно больше, чем Штефан.

Но другие гости загудели, как потревоженные пчелы. Как? Опять эти выродки выползают из своих щелей? Опять хотят накликать погибель на наши нивы и на наших детей?

— Дудки!

— Не посмеют!

Дружно зазвенели кружки в натруженных, темных крестьянских руках. Штефан поднялся в красном углу, высокий, плечистый, едва не касаясь головой потолка. За ним поднялись остальные.

— Выпьем за мир!

— За нашу надежду — за Советский Союз!

— За здоровье всех, кто не хочет войн!

В доме было полно гостей. Ради праздника сошлись все братья Штефана с женами, с сыновьями и дочерьми. Щедрая Бежика только и делала, что бегала с кувшином в погреб и обратно. В эти часы она существовала только для других, для того, чтобы ухаживать, кого-то уговаривать, угощать, — и эта роль, видимо, вполне удовлетворяла ее.

Красавица Илонка, раскрасневшаяся, расцветшая, тоже сидела за общим столом среди своих двоюродных сестер и братьев. Волнистые, черные до блеска косы роскошно спадали ей на плечи, как у взрослой, у настоящей девушки.

Правила вежливости не позволяли ей вмешиваться в разговоры старших, но все, о чем говорилось, она чутко воспринимала своим сердцем и мысленно горячо желала здоровья всем, за кого выпивала ее многочисленная родня, и проклинала тех, кого родня единодушно проклинала.

Сквозь шум возбужденных голосов, сквозь перезвон чарок до Илонки долетали страшные слова о какой-то угрозе нивам и детям, но такой угрозы она не могла себе представить сейчас, в той атмосфере шумной дружбы и безграничного взаимного доверия, которые царили за столом. Ее ничто не пугало в этом прекрасном мире, где столько больших радостей, где столько людей, взрослых, умелых и сильных, и все они вместе — коменданты и хлеборобы — говорят об одном, клянутся единой клятвой. Лучше бы совсем не вспоминать за столом о постылых войнах, которых больше не может быть: ведь их не хочет никто.

Жаль, что сейчас среди присутствующих нет Лошакова, не звенит его чарка молодецким, красивым звоном… Где он? Почему его нет?

Глаза Илонки темнеют, пробегает в них легкая тучка, но в следующую минуту они опять светятся полной радостью.

Где-то на селе глухо ударили бубны, сзывая всех на карнавал. Пора!

Гости начали подниматься.

Вылетев с подругами во двор, Илонка звонко запела какую-то венгерскую песенку на мотив популярной русской «Катюши».

* * *

Буйный, веселый карнавал с гиканьем и выкриками, с бубнами и цимбалами валит напролом в узкую улочку. Праздничный гул, прогремев по тесному селу вдоль и поперек, наконец вырывается за его околицы, в светлые просторы нив и виноградников.

Челом тебе, земля, мать урожая!

Здесь под солнечным ливнем всё лето на бесчисленных кустах наливались тяжелые виноградные гроздья, веселя сердце труженика. В этот год земля щедро отблагодарила сентиштванцев за их неусыпный труд; теперь урожай собран, и вьющиеся лозы облегченно отдыхают, повиснув на подпорках, густо переплетаясь пышной листвой.

Между виноградниками, по пыльной полевой дорожке, проплывает карнавал. Впереди веселой процессии медленно ступают разукрашенные лошади, запряженные в высокий воз, на котором во всю длину вытянулся огромный дубовый бочонок с вином. Сверху на бочке красуются девочки, наряженные белыми русалками, в венках и лентах, каждая с кружкой в руке. Среди них Илонка.

За возом идут неутомимые музыканты, плывут толпой танцоры, поднимая тучи пыли.

Дорога вьется к соседнему словацкому селу Поставцы. Издавна так повелось: этот день завершается походом в гости к поставчанам, таким же загорелым, жилистым виноградарям и хлеборобам. Поставчане всем селом выйдут на шлях встречать сантиштванцев, и тогда до поздней ночи будет бурлить на лугах под высокими звездами праздник, будут звучать песни, греметь радостные бубны.

Это потом. А пока что курится дорога, бушует карнавал и далеко белеет Илонка над морем черных широкополых шляп. Плывет, как чайка, как ясная мечта, которую поднял и несет над собою взвихренный лес темных, узловатых, натруженных рук. Небо над ней сказочно-голубое. Илонке далеко видно; ей, счастливой, кажется, будто она плывет по воздуху, летит… Над кружевом плантаций, над желтым жнивьем, над разбитыми немецкими танками, что еще кое-где одиноко торчат на полях… Далеко слева темнеет могучая гора в пятнах кустарников. Взобраться б на ее вершину!

Илонка ищет глазами Лукича и лейтенанта. Они тоже шагают в этом торжественном походе — не могли же они отказаться, если их просили всем селом!

— Лейтенант! Иди сюда!

Илонка машет коменданту своей кружкой, приглашает выпить. Ведь он еще совсем трезвый!

— Иди, пожалуйста! Выпей — до дна!

Лейтенант идет далеко в людской толпе, но Илонке кажется, что он совсем рядом, вот здесь. Никогда раньше она не чувствовала себя с ним так просто и естественно. Он что-то весело отвечает Илонке через головы; за сплошным шумом ей ничего не слышно, но у нее остается такое впечатление, будто между ними произошел чудесный разговор, стоящий всех других разговоров, к каким она стремилась и какие не могли состояться раньше. Лейтенант как бы неожиданно открыл девочке сразу все свои тайны, и то удивительное, героическое, что рассказывал о нем Лукич. Илонка теперь могла бы, кажется, сама объяснить и даже дополнить.

Жаль, что нет до сих пор Лошакова! Он должен быть здесь, как и все. Он имеет полное право на сегодняшний праздник. Кто, как не сержант, был защитником этих густых виноградников, принесших людям столько утех и радостей! Ночами, когда весь Сент-Иштван укладывался спать, Лошаков с Лукичом, вооружившись автоматами, выступали в свои ночные обходы, следя, чтобы никакой враг не забрался на плантации, чтобы никто не нарушил покой мирных жилищ. Мама не раз говорила Илонке, гася лампу: «Спи, доченька, не бойся ничего… — и в темноте, кивнув в сторону окна, добавляла: — Там Лошаков и Лукич…»

На них можно было положиться. Это они шли здесь ранней весной с большими боями, храбро встречая фашистские танки, освобождая село за селом от ненавистных швабов.

— Илонка, зачерпни нам, хотим пить!..

Девчата и молодицы, растрепанные и горячие после танца, окружают воз, требуют своего. Их лица пышут здоровьем, лоснятся от пота. Илонка вместе с подругами-виночерпиями быстро наполняет кружки золотистым напитком.

— Сервус![5]

Недопитое вино девушки выплескивают высоко вверх.

— Илонка! — вытирая губы, весело говорит одна из молодиц. — Где Лошаков?

— Он нам помогал собирать виноград и возить снопы, — полушутя добавляет другая. — Мы ему обещали могарыч!

Шутки, смех, лукавые огоньки черных глаз…

В самом деле, где же он?

А он в это время уже недалеко. Мчится навстречу карнавалу по пустынной дорожке, между бескрайными виноградниками, везет из городской комендатуры важные вести… Ласточки сопровождают его, на лету заигрывая с ним. Белое сентябрьское солнце мигает и мигает, запутавшись двумя сверкающими клубками в спицах велосипеда.

Вдруг сержанта больно стукнуло в ногу, ниже колена. И сразу же на виноградниках послышался легкий выстрел. Ударил и замер. Сгоряча Лошаков проехал несколько метров, но заметил, что из пробитого голенища сочится кровь. Бросил машину, снял автомат, выпрямился, превозмогая боль. Не видно никого. Разогретая, вялая тишина, знойный воздух, таинственная клубящаяся зелень бескрайных виноградников. И вдруг опять выстрел. Пуля тонко просвистела у самого уха. Лошаков инстинктивно пригнулся, тяжело выругался: успел заметить, как неподалеку, за кустом, взвился дымок. Старательно прицелившись, Лошаков с колена послал в этом направлении короткую автоматную очередь.

Одним из первых услышал выстрелы лейтенант. Его натренированный слух все время был как бы настроен на такие звуки.

— Внимание!

Вечирко решительно взмахнул рукой — и музыка стихла.

Зловещая тень пробежала по лицам ошеломленных участников карнавала. Все остановились, примолкли. Кто стреляет? Почему?

Лейтенант и Лукич, очутившись сразу впереди других, стояли некоторое время, прислушиваясь, сурово осматривая местность. Илонка замерла на бочке с кружкой в руках, не осмеливаясь в эту минуту надоедать разговорами своим комендантам: такие они стали сразу серьезные, сосредоточенные, неприступные.

Напряжение нарастало. Женщины растерянно перешептывались. Гневно гудели мужчины. Даже те, кто был уже достаточно навеселе, сразу протрезвились. Каждый хотел знать, кто стреляет на виноградниках.

Кому наш праздник — не праздник?

Лейтенант и Лукич, о чем-то совещаясь на ходу, быстро пошли вперед. Вслед за ними двинулась и вся толпа. Но это был уже не карнавал… Это двигался раздраженный, полный глухого гнева отряд, настороженно, злобно оглядывающийся вокруг.

На бочке не осталось никого. Лошади шли сами за толпой. Пустые кружки не в лад позванивали на возу. Девочки-виночерпии рассыпались среди взрослых, забыв о своих веселых обязанностях.

Погодите, что это?..

Илонка похолодела: она увидела посреди дороги опрокинутый набок велосипед Лошакова. Взмахнула ручонками, закричала не своим голосом:

— Лошаков убит!

А он между тем, услышав близкий шум, поднялся над виноградными кустами, живой, вспотевший, весь покрытый дорожной пылью, и сделал лейтенанту знак рукой.

Через минуту все были около него. Окружили сержанта тесным кольцом, взволнованно оглядывали, расспрашивали. Илонка стояла, не чуя под собой земли, ошеломленная необычным видом сержанта. Простреленный, окровавленный сапог, наспех перетянутая ремнем нога, покрытая пылью городская конфетка, торчащая из кармана сержанта, — все это было для нее страшным, таинственным, необъяснимым.

В нескольких словах Лошаков доложил лейтенанту, что произошло.

Грозный гул прокатился по толпе, пронзил Илонку насквозь. Она вдруг ощутила, как растет в ней бурная, новая, незнакомая сила. Преступник здесь! Где-то здесь под кустами гадюкой ползет неизвестный бандит, может, как раз один из тех мерзавцев, что хотят войны!.. Значит, слухи, ходившие по селу, сейчас неожиданно оправдались, превратились в близкую, ощутимую всеми опасность. Илонка в отчаянии стиснула кулачки:

— Скорее искать его, уничтожить, убить!

Люди гудели, рвались в бой. Тяжело дыша, выдергивали из земли увесистые колья, по которым вился виноград. Кто-то уже размахивал вырванной из повозки оглоблей, в чьих-то руках блеснул садовый нож.

— Спокойно, — сказал лейтенант, внимательно осматривая под густыми кустами место, где, видимо, еще совсем недавно лежал бандит.

— Отсюда он стрелял, — уверенно объяснял сержант. — Но пока я сюда добрался, здесь уже никого не было. Отполз…

След шел под кустами, уходил на запад.

Надо было действовать. У предусмотрительного Лукича нашелся в кармане индивидуальный пакет. Взяв его, Бежика и несколько молодых женщин принялись делать Лошакову перевязку. Остальных присутствующих лейтенант быстро разбил, на группы, назначил старших и, разъяснив задачу, разослал в разные концы виноградников. Надо было успеть поймать его до темноты: скоро вечер.

«Если не успеем, то темнота его спасет», — услышала Илонка чьи-то слова.

Возле бочки с вином не осталось никого. Каждый в этот час хотел быть в строю.

Раскинувшись несколькими потоками, заходя издалека, люди постепенно со всех концов окружали плантации. Шли, прочесывая каждый куст, где мог притаиться преступник. Кто он? Каким ветром занесло его в эти края? С какой целью он стрелял в сержанта? Никто этого не знал. Люди знали одно: стрелять в советского сержанта мог только фашист, военный преступник, поджигатель войны. Они беспокоились за свое собственное будущее. У каждого перед глазами проплывали еще не стершиеся в памяти кровавые ужасы войны, заслонив собой радость нарушенного праздника, разжигая ненависть к виновнику тревоги, вызывая у каждого жгучее желание расправы.

Шли, как на зверя, который долго вредил. С кольями в руках, с воинственным возбуждением во взглядах. Мужчины и женщины, парни и девчата. Все теснее и теснее смыкались отдельные людские потоки…

Лейтенант Вечирко вместе с Лукичом, Штефаном и несколькими крестьянами двигался по основному следу, который оставил за собой отползающий враг. Видимо, он был ранен: то и дело кто-нибудь замечал на земле пятна свежей крови.

Илонка держалась рядом с отцом. Она нетерпеливо дергала его за руку, тянула вперед:

— Если не успеем, темнота его спасет.

В самом деле, скоро вечер, а виноградники велики, раскинулись на десятки гектаров. Двигаться приходится медленно, осторожно: каждую минуту можно ждать выстрела. Да еще, как на грех, кусты пошли высокие, густые — сквозь них далеко не увидишь.

— Папа, возьми меня на руки, я буду смотреть…

— Он тебя застрелит: ты в белом…

— Но ведь он удерет! И тогда опять придет война…

Штефан некоторое время раздумывает над словами дочери. Как бы в забытьи нежно гладит ее красивую головку.

— …Все погорит, все разрушится, и мы будем сидеть в грязном, холодном бункере, каждую минуту ожидая бомбы на головы… О Езуш-Мария!

Кузнец темнеет с лица, поднимается на цыпочки, всматриваясь в просветы между кустами. Нет, так не увидишь далеко!

— Ну, хорошо… Иди.

Он берет Илонку на руки, сажает к себе на плечо. Ее туфельки, с утра белые, как снег, сейчас стали совсем серыми от пыли.

— Смотри внимательно… Потому что если не будешь внимательной, то он нас убьет.

Илонка напряженным взглядом окидывает плантацию. Но нигде ничего подозрительного. Ей не терпится:

— Наверно, он уже удрал!

Издали огромной живой дугой движутся навстречу сентиштванцы, бредут по грудь в густой зелени. Хорошо, когда все вместе, когда все дружно, — тогда ничего не страшно.

Солнце уже заходит, просветы между кустами наполняются тенями.

Убежит или не убежит?

Вдруг Илонка вздрогнула всем своим упругим, горячим тельцем и крепко прижалась к отцу.

— Что случилось, дочка?

— Вижу…

Штефан быстро пригнулся. Илонка взволнованно зашептала:

— Не пригибайся, папа, выпрямись… Потому что так мне не видно.

— Где он?

— Вон там… Выпрямись!

Штефан выпрямился, обеими руками держа Илонку, как сокола, на плече.

До преступника было еще довольно далеко. Он быстро отползал в глубь широкого оврага, стараясь держаться в тени, иногда тяжело и неловко прыгая от куста к кусту.

Затаив дыхание, Илонка следила за ним. Оборванный, простоволосый, поблескивая подковами сапог, он отползал, как прибитый волк, изредка озираясь, и тогда девочка ясно видела его смертельно бледное, отвратительно перекошенное страхом лицо.

Так вот он какой, тот, кто хочет войны! Это ему хочется убивать людей, перетоптать виноградники, загнать Илонку с матерью в подземелье и навеки завалить там? Дудки!..

Отец тяжело дышит, торопясь за лейтенантом.

— Видишь, Илонка?

— Вижу!..

— Не спускай с него глаз… Следи!

— Слежу…

Лейтенант молча идет впереди с револьвером в руке, Лукич — с автоматом наготове. За их спинами Илонке ничего не страшно.

Идут все быстрее, все стремительнее.

— Следишь?

— Слежу…

Где-то далеко в тихом вечернем воздухе весело ударили праздничные бубны. То, видимо, поставчане встречным карнавалом уже выходили на шлях.

ГОРЫ ПОЮТ

I

Кончилась война, отгремели победные салюты. Дивизия раскинулась лагерем в горах, в просторной альпийской долине, окруженной скалами и лесами. Радостно затрубили в небо полковые трубачи. Раскатисто зазвучало в межгорьях энергичное ржанье расседланных коней. Жизнь обретала мирные черты.

Полки дивизии расположились рядом, вытянувшись на целые километры по краю котловины. На дне оврага выстроились длинной шеренгой многочисленные повозки и пушки. Их колеса скрывались в буйной траве.

Старшины разошлись по окрестным горным селениям. Возвращались, нагруженные различным инструментом, взятым под расписки.

Командиры под шнур размечали площадки для будущих палаток. Было приказано строить легкие, временные палатки, вроде шалашей. Но гвардейские архитекторы в порыве вдохновения вместо шалашей возводили настоящие дома, в которых можно было зимовать. Хотелось сделать все как следует, капитально, хоть на день, но по-настоящему. Это была не простая работа: это был какой-то праздник созидания, всесильное виртуозное творчество изголодавшихся по труду рук. Не лагерь, а стройный белый город рождался в долине на глазах удивленных крестьян.

Крытые тесом, выбеленные известью, аккуратные поселки подразделений вырастали на зеленом плато не по дням, а по часам. Каждый стремился проявить полностью свои довоенные таланты.

Оказалось, что все умеют делать эти мудрые солдатские руки! Уже загорелые косари в погонах идут по будущему учебному плацу, ритмично поблескивая косами, с выражением хмельного счастья в глазах. Уже офицер стал электриком, сержант превратился в столяра, а снайпер — в художника-декоратора. Уже тянут провод в палатки, уже роют колодцы по всему лагерю, уже, взмахивая по-шахтерски, дробят камень и утрамбовывают им линейки.

Несколько дней окрестные села ложились и вставали под звуки трудовой симфонии, неустанно гремевшей в горах.

Наконец строительство закончилось. Старшины, идеально наточив инструменты, отнесли их хозяевам.

Над лагерем взвился государственный флаг Советского Союза.

Начались занятия по строгому расписанию. По сигналу — на плац. По сигналу — с плаца. С песнями туда, с песнями обратно. Сведенные в лагерь полки и разбросанные за лагерем горные села привыкали жить по сигналу трубачей.

II

— Сегодня после вечерней поверки мы вместе с другими подразделениями будем исполнять наш Государственный гимн, — торжественно говорил старшина третьей стрелковой, прохаживаясь перед строем роты в начищенных, словно лакированных, сапогах. — До сих пор мы пели поротно, а теперь грянем всеми полками сразу. На правом фланге станет оркестр, он будет для нас дирижером. Так вот наша с вами задача — завоевать по пению первенство, отличиться своими голосами.

Старшина передохнул, вытер вспотевший лоб.

— Не забудьте, что слева у нас будет пулеметная; там народ тоже горластый и давно спевшийся. У нас лучшие показатели по тактике, а если тут осрамимся, то… — старшина горько махнул рукой, не закончив тирады; это означало, что подобного он даже предполагать не хочет.

— О голосе, как и об оружии, надо заботиться, — поучал он дальше, грозно раздувая свои полные, выбритые до блеска щеки. — А у нас еще есть, к сожалению, такие люди, которых это мало беспокоит. Я говорю о вас, рядовой Перейма и ефрейтор Снежков. Вы думаете, я не заметил, куда вы шмыгнули после обеда? Опять к ручью бегали! Холодной, родниковой захотелось? Весь лагерь из бачков пьет, а они, видите ли, не могут! В бачках вода для них неподходящая: в бачках теплая, в бачки медики дезинфекцию набросали, аптекой, видите ли, отдает… С тем не считаются, что дезинфекцию в бачки напускают для нашего с вами здоровья, против всяких хвороб… Знать этого не хотят, идут в горы, пьют из ручьев, а потом простужаются, хрипнут… Ты уже, наверное, хрипишь, Снежков? Ну-ка, подай голос.

— Нет, не хриплю, — прозвучал звонкий ответ.

— А ты, Перейма?

— И я не хриплю, — прозвучало еще звонче.

Эти ответы как будто успокоили старшину. Но его всевидящее око уже впивалось в глубину шеренг, кого-то настойчиво искало и наконец нашло в самом дальнем ряду:

— Светличный!

— Я!

Маленький, круглолицый, симпатично-курносый боец от собственного «Я!» покраснел до ушей.

— И ты тоже… От тебя, Светличный, я этого никак не ожидал! Снайпер, комсомолец, голос лемешевский — и вот тебе, пожалуйста… тоже махнул в горы!

— Я не пить.

— Он бегал за цветами для нашей палатки, — вступились за Светличного товарищи.

— Если так, тогда другое дело, — сразу подобрел старшина. — Я на твой голос, Светличный, возлагаю большие надежды. Хотя, согласно ранжиру, тебе всегда приходится стоять позади, среди самых низкорослых, на этот раз я ранжир ломаю. Ставлю тебя посреди роты, в самом центре; Потому что есть у нас еще такие певуны, как, скажем, Загоруйко; для него ноты — не закон, дисциплина голоса совсем расшатана… Ни к кому не прислушивается, никого не признает, как начал, так и пошел и пошел себе напрямик… Всех заглушает. Поэтому я решил так: поставлю Загоруйко рядом с тобой, Светличный. Он будет равняться на твой голос. Слышишь, Загоруйко? Чтоб не забегал вперед и не отставал, чтоб не блуждал где-то вокруг да около… Прислушивайся к Светличному. Он будет, так сказать, корректировать твой песенный огонь.

III

Виктору Светличному очень хотелось, чтобы его рота пела лучше всех. И поэтому, очутившись вечером по воле старшины в самом центре подразделения, он не шутя пригрозил стоявшему рядом Загоруйко:

— Смотри мне, друг… Только зафальшивишь — ноги начисто оттопчу!

Загоруйко — ростом выше Светличного на целую голову — добродушно улыбался и обещал своему маленькому наставнику честно «тянуть за всеми».

Где-то в темноте уверенно откашливалась пулеметная, заранее набираясь духу. Светличный воспринимал это откашливание, как личный вызов, как лукавую товарищескую угрозу, и ему сейчас особенно хотелось перещеголять, перепеть пулеметную во что бы то ни стало.

Подразделения стояли, выстроившись перед лагерем в линию взводных колонн. Поверка уже закончилась, старшины один за другим бегали с рапортами к дежурным. Было слышно, что и в других полках звучат рапорты, то громкие, четкие — поблизости, то едва слышные — на далеких, крайних флангах..

Перед колоннами тяжело высились темные горы, достигая вершинами звезд. Раскаленные за день скалы еще дышали на бойцов нежным, ласковым теплом, а снизу, от росистых трав, уже струилась терпкая, свежая прохлада.

И вот, наконец, рапорты затихли, подразделения насторожились, как перед взлетом, и оркестр заиграл Государственный гимн. Долина подхватила его сразу тысячами голосов, запела от края до края. Мелодия, быстро разрастаясь и набирая силу, со сказочной стремительностью разворачивалась в могучее гармоничное море.

Некоторое время Светличный еще помнил приказ старшины, еще прислушивался к Загоруйко, еще ревниво сравнивал голоса своих с голосами соседей-пулеметчиков. Но это длилось недолго. Продолжая петь, распаляясь внутренним огнем гимна, он постепенно терял контроль над собой и другими, мелодия все больше втягивала его в себя, и он сам становился как бы ее частицей.

Каждой своей клеточкой чувствовал, как растет, поднимается куда-то, насквозь пронизанный током необычайной энергии, завороженный мощной красотой пения. Казалось, он уже не поет, а песня льется сама, выражая его мысли и чувства о самом себе, о своих близких, о том далеком и самом дорогом в жизни, что зовется Родиной. Песня была способна вместить в себя все. Ритмы могучего похода, суровое величие борьбы, счастье победы, властные фанфары солнечного будущего — все зазвучало в ней. Все, чем он жил, проявилось, зазвенело, превратилось в мажорную музыку. Он пел себя, свою молодую жизнь, расцветшую в окопах и маршах. Ведь это она, его жизнь, уже воплотилась в музыку, приобрела силу песни, превратилась в гимн!..

Он знал, что сейчас, во время поверки, его песня звучит не только здесь, в этом высоком горном лагере. Всюду, везде, где ныне стоят лагерями советские полки, гремят в этот вечерний час величественные хоры победителей. Словно сторожевые посты Отчизны, перекликаются они между собой через горы и через долы, сверяют свои сердца по сигналу гордой музыки, по паролю державной песни. Светличный уже ясно слышал эти далекие братские хоры, гремящие из-за горизонта золотыми громами. Он пел для них и вместе с ними, чувствуя себя запевалой всего мира.

В самом деле, разве он был сейчас тем маленьким снайпером, который до сих пор не привык еще бросать окурки в лагерные урны? Старшина, наверно, не узнал бы его в этот момент.

Светличный не помнил сейчас ни о Загоруйко, ни о сопернице-пулеметной, ибо они уже не существовали, исчезли, как шум отдельных деревьев исчезает в шуме большого леса. Среди скал бушевало единое горячее половодье музыки, забираясь в самые глубокие ущелья, перекатываясь по гулким долинам, утверждая себя повсюду.

А когда все улеглось и старшины уже разводили подразделения по палаткам, Светличному вдруг показалось, что окружающие горы продолжают петь.

— Молодцы! Пели прекрасно, — говорил старшина, обходя перед сном палатки.

— А как я сегодня? — обратился к нему Загоруйко, толкая Светличного в бок; они лежали рядом на общих нарах.

— Ты, Загоруйко?.. О тебе пусть Светличный скажет.

— Что тут говорить! — засмеялся Светличный. — По-моему, очень хорошо. Собственно, я… не слыхал. Ни его не слыхал, ни себя.

— Кого же вы слышали в таком случае?

— Кого?.. Всех!

Против ожидания эта откровенность ничуть не удивила старшину.

— Вы поверите, — вдруг признался и он бойцам, — со мной тоже что-то творилось… Как вступил в песню, как взяло меня за душу… Про все забыл. В чистом виде… Ну, спите, ребятки.

Светличный долго не мог уснуть. В ушах еще звенели могучие ритмы, нервная дрожь пронизывала его возбужденное тело. Видел через открытую дверь, как темные горы постепенно окутываются низовыми белыми туманами.

Прислушивался.

Опять казалось, что горы чуть слышно поют. Эхо или действительно так?

IV

В последующие вечера он убедился, что действительно так.

Как потом выяснилось, торжественная песня полков была слышна далеко за границами лагеря. Все окружные горные селения, низовые и вершинные, уже хорошо знали время поверки, время большого пения. В этот час местные жители целыми семьями выходили на свои веранды. Выключали радио, останавливали патефоны. Стояли, прислушиваясь к межгорьям, словно к грандиозным репродукторам, ожидая первых звуков военного оркестра.

И когда полки начинали исполнять гимн, когда высокое поющее плато словно выплывало на волнах мелодии из бархатной синевы горного вечера, многочисленные разбросанные в горах слушатели постепенно и сами становились певцами. Девушки каким-то образом раздобыли в лагере ноты и размножали их от руки.

С каждым вечером все больше и больше молодых голосов, мужских и женских, вплеталось в единую симфонию. Вначале не совсем ладно, на первых порах вполголоса, а потом все увереннее, все громче.

И даже после того как дивизия снялась и ушла в другие края, навсегда оставив свой аккуратный альпийский лагерь с его палатками и клумбами, с колодцами и дорожками, — даже после этого ничего здесь не исчезло, ничто не забылось.

В привычный час горы начинали петь.

Примечания

1

Быстрее! (венг.)

2

Да! (венг.)

3

Не штатские (венг.).

4

Так бойцы прозвали реактивный снаряд крупного калибра.

5

На здоровье! (венг.)

Content

Олесь Гончар
Горы поют

ВЕСНА ЗА МОРАВОЙ

МОДРЫ КАМЕНЬ

НА БАЛАТОНЕ

ИЛОНКА

ГОРЫ ПОЮТ

Примечания