Стовбчатый Павел Андреевич

В бегах. Цена свободы

Глава первая

О, как трудно убивать в первый раз! Только испытавший и прочувствовавший это на себе может понять меня по-настоящему. Я убивал, и не раз. Конечно, убитые мною были сущими скотами, чудовищами, не заслуживающими того, чтобы называться людьми. Но разве от этого легче?

Прошло всего полчаса после того, как все произошло, но мне показалось, что я просидел в будке довольно долго — уж слишком много мыслей пронеслось в моей голове. Я знал, что свидетелей нет, но, увы, это не меняло дела в целом. А главное — погиб мой друг, мой дорогой Ворчун, Женька Ворчун — единственный и преданнейший кент по зоне. Он не был ворчуном ни на йоту, наоборот, любил приколы и юмор, всегда был весел как черт, никогда не унывал. Кликуху Ворчун получил из-за своей фамилии — Ворчунков, а убили за шутку, всего лишь за несколько некстати сказанных слов в адрес махновцев и живодеров, захвативших власть в зоне. Я сидел на чурбане, опершись спиной на наш самодельный стол, и курил одну сигарету за другой. Но надо было что-то делать, ибо время неуклонно бежало вперед, а значит, приближалось к ночному двенадцатичасовому съему с биржи. Вот там, на съеме, все и начнется, завертится. Менты недосчитаются четырех человек и тут же установят их фамилии — Ворчунков, Плинин, Зубов и Хайдаров. Останки первого догорали сейчас в вечногорящих горах опила, который годами свозили в одно и то же место, остальные лежали под громадным штабелем леса всего в пятнадцати метрах от меня. Я мог по одному дотащить их до горящего опила и сбросить вниз, но мне не хотелось, чтобы их поганые кости находились рядом с костями моего друга. Кровь из моей разбитой головы мало-помалу перестала сочиться, а два выбитых зуба меня вообще не волновали. Чего ими жевать-то?

За шестнадцать отсиженных лет я едва ли съел три килограмма мяса, не считая того, что попадалось в баланде. Жизнь давно не казалась мне медом, и я уже не верил ни в какое «хорошее». По этой причине я почти не смотрел «ящик», но старался напитываться литературой. Мне было без малого тридцать шесть, хотелось жить, но впереди у меня было еще целых семь лет отсидки. Я думал, что мне удастся как-то досидеть их, вытерпеть, но теперь все изменилось — теперь мне светит все двадцать. Двадцать с нуля! Где-то под полом заскребли мыши, и я подумал, что они счастливее, чем я.

Хлебнув из кружки холодного чифира, я вышел из будки и, задрав голову, поглядел на высокое звездное небо над головой. «Где-то там живет Бог», — подумал я, в которого, в общем-то, не верил. Возможно, меня сбивала с пути философия — я знал много чего, а может я просто устал верить в того, кого никто никогда не видел. Но сейчас я подумал именно о Боге, поскольку надеяться было больше не на кого.

«Ну что же ты, Всевышний, — мысленно обратился я к нему. — Я ведь отомстил за своего друга, ведь так? Его совершенно ни за что избили прутами, а потом изнасиловали как последнюю шлюху чуть ли не на моих глазах. Я был в отключке, но зато хорошо видел, как он потом выбежал из будки и бросился головой прямо в огнедышащую бездну. Из-за стыда. А они стояли и ржали, видимо собираясь бросить туда и свидетеля, меня. Что бы сделал ты на моем месте? Молчишь? Ну и молчи. Я и не надеялся услышать от тебя ответ. Так, спросил, да и только. Я верю в судьбу, дорогой. И, если мне суждено сегодня свалить из этой проклятой, трижды и десять раз трижды проклятой зоны, я из нее свалю. Ничего другого мне, увы, не остается».

Вокруг меня было тихо; транспортеры уже не скрипели, а голоса зэков доносились только со стороны сплава, сортировальной сетки, которая была освещена. Постояв без движения несколько минут, я в который раз поймал себя на мысли, что идти «сдаваться в плен» не имеет смысла. Во-первых, у этих подлых мусоров нет ко мне никакого доверия или веры — я числился в «отрицалове» и даже побывал в крытой тюрьме, а во-вторых, на мне висит четыре трупа… Здесь оправдательные вердикты не катят. Наоборот, и следователь, и прокурор, и судьи развернут дело так, чтобы врезать мне на всю катушку. «Сегодня ты убил за что-то, а завтра убьешь просто так». Зэк должен быть тихим и покорным как овца — так гласят писаные и неписаные законы. Но я не овца, нет, и мне плевать на эти долбаные законы, которые издают педерасты от власти. Что им до меня, а мне до них? Кого вообще интересует моя судьба, кроме меня самого? И кто может влезть в шкуру другого, находясь в своей собственной? Ах, как мне было жалко себя, кто бы знал! А еще я вспомнил (почему, интересно?) одну старую арабскую пословицу: «Что случилось однажды, может никогда больше не случиться. Но то, что случилось два раза, непременно случится и в третий». Второй раз уже не за горами, он рядом. Придется валить «на рывок», а там — куда кривая выведет. Выхода нет. Эх, Ворчун, Ворчун, мой дорогой братишка, тебе уже легче, ты принял жуткую смерть, чтобы не жить в зоне обесчещенным, а мне только предстоит пройти через ад. Если, конечно, у меня хватит духу что-то предпринять. Мои шансы на удачный побег были более чем ничтожны, а если смотреть на вещи трезво и здраво, их практически не было. Ни денег, ни документов, ни более-менее приличной одежки. Я жил довольно скромно, несмотря на то что мог дать фору и типам из первой пятерки. Все, понятно, удивлялись, почему это я вдруг решил изменить образ жизни и связался с кришнаитом — так иногда называли Женьку. Он не был настоящим кришнаитом, но читать их книги любил. Я же был слишком горд и независим, чтобы кому-то что-то объяснять. Настоящей братвы в зоне почти не осталось, а последнего законного вора — Матвея Слепого — вывезли еще полтора года назад. Махновцы и «одуванчики» правили здесь бал, то и дело пытаясь выдать черное за белое. И с этой дичью я должен был общаться! И я стал почти мужиком, простым мужиком, живущим по совести. Забросил карты, постепенно отошел в сторону от общего «движения» и стал жить по тихой — скромно и без суеты. Возможно, эти бляди, Зуб и его дружки, специально заявились к нам, чтобы спровоцировать меня. Ну что ж, они свое получили сполна. А люди потом разберутся, кто был прав. Впрочем, нет, вряд ли, свидетелей нет. Проклятье! И тут все против меня. Возвращаться в будку мне было незачем, но я вспомнил о ноже и решил взять хоть его.

Я шел вдоль освещенной «запретки», прижимаясь к штабелям, и не знал, куда я иду. Ситуация в самом деле была тупиковая — на вышку с ножом не бросишься, но я находился в таком отчаянном положении, что мог «отмочить» и такое, запросто. А потом, я ведь верил в судьбу. В этом смысле я был прямо-таки сумасшедшим фаталистом, убежденным, что ничего чисто случайного в этом мире нет.

Пройдя метров семьсот или даже больше вдоль «запретен», я вдруг увидел чью-то тень, метнувшуюся к штабелям. Ошибиться я не мог. Менты здесь ходили редко, боялись, и я подумал, что это какой-то зэк, договаривавшийся о чем-то с вышкарем. Увидев меня, он на всякий случай нырнул в штабеля, чтобы чуток выждать и снова выйти. Я уже почти прошел то место, но, услышав хруст сухих веток где-то сбоку от себя, резко повернул голову в ту сторону.

— Михей! Колька! — окликнул кто-то меня, и я не сразу распознал, кому именно из моих знакомых принадлежал этот голос.

— Михей, да, — отозвался я и остановился.

Тот, кто меня окликнул, тут же встал (он сидел на корточках у самых штабелей) и быстрым шагом направился ко мне.

— Здорова, бродяга, — протянул он мне свою длинную грабку. — А я тебя по походке сперва узнал, бля буду. Думаю, ты — не ты, темно ведь. Ты че здесь бродишь-то?

Это был Граф, Боря Граф, с которым мы когда-то жили в одном отряде. Волжанин, имел четырнадцать «пасок» сроку, а сидел из них где-то лет восемь или чуть больше, точно я не знал. Мы были в хороших отношениях, но последнее время редко виделись. И вот встреча. Мне вообще не хотелось ни с кем разговаривать, однако ответить ему что-то надо было. И я ответил, прямо так и сказал, что тридцать минут назад убил троих ублюдков. Назвал ему их имена. Граф не поверил, подумал было, что я обкурился в куски. Но когда я вкратце жеванул ему, что к чему и с чего все началось, он понял, что я говорю серьезно.

— Я их маму имел! — от души выругался он и взял меня обеими руками за плечи. — И что теперь, Михей? Что делать-то будешь, брат? — обескуражено спросил он у меня, понимая, в каком диком состоянии я нахожусь. — Три трупа! Ты «загрузился» до делов.

— Не знаю. Я ничего не знаю, Граф, — ответил ему я. — Иду куда глаза глядят, а вообще хочу найти «щель». Выхода у меня нет, сам понимаешь. Менты не поверят мне на слово, скажут, что я завалил всех, и Ворчуна, и тех. Буду сваливать «на рывок», куда кривая вывезет. Прощай, брат, я пойду.

Я быстро обнял его и хотел было идти, но он придержал меня за руку.

— Погоди, не спеши, — резко произнес Граф. — Ты можешь подождать меня здесь пару минут, а? Ну минут десять — пятнадцать, не больше. Можешь?

— Могу. Но зачем? Что ты надумал? — недоуменно спросил я. — Помочь мне, что ли?

— Потом узнаешь. Жди! — И он быстро исчез между штабелями леса.

Ждать мне пришлось действительно не более пятнадцати минут. Затем из штабелей раздался негромкий свист. Это был Граф. Он осторожно провел меня в кромешной тьме в глубь прохода и остановился метрах в двадцати от «входа». Я сразу почувствовал, что мы не одни, хотя никаких голосов и шороха еще не услышал. И вдруг вспыхнул свет, луч от фонаря ударил мне прямо в глаза, а потом упал на землю.

— Присаживайся, — сказал Граф и, взяв из чьих-то рук фонарик, повернул его в другую сторону. И тут я увидел тех, кто был в полуметре от нас. Их было трое, но ни одного из них я не знал, хотя лица показались мне знакомыми. Конечно, мы где-то встречались, причем не раз, однако всех не упомнишь: в зоне две тысячи голов, работа в три смены.

— Знакомься, это мои друзья, — тем временем сказал Граф и назвал мне их клички: — Картуз, Чина и Глухой.

Я пожал им руки и тоже назвался. Граф тут же достал из кармана пачку сигарет, и мы все закурили, присев на корточки.

— Значит, так, Михей, — быстро-быстро заговорил он. — Времени у нас в обрез, и оно очень дорого, брат. Нас свела сама судьба, и потому я решил помочь тебе. Помочь или наоборот… — он не договорил до конца, но я понял его мысль. — Короче, мы собрались валить через вышку, и у нас все готово. Терять тебе уже нечего, как я понял, а нам ты не помешаешь. Они в курсе всего, что с тобой произошло, для этого и уходил. Понимаешь, о чем я говорю?

— Да, я понимаю тебя, Граф. Такие вещи один не решает.

— Молодец. Правильно, — похвалил он меня. — Дело, конечно, стремное, будем стрелять, но зато нас ждут… Если удастся выскочить за забор, считай, что свалили. Тебя устраивает такой расклад или ты пойдешь своим путем?

Я чуть помедлил с ответом и внимательно посмотрел на каждого. Суровые, непроницаемые лица бывалых зэков. Троица молча изучала меня, вернее, мой голос.

— Вы как подарок с неба, — наконец опомнился я и выдавил из себя подобие улыбки. Честно говоря, мне еще не верилось, что все это не сон. Прямо-таки невероятное стечение обстоятельств и судеб, настоящая мистика, мать ее. Разминись я с Графом хотя бы на минуту, и эта встреча никогда бы не состоялась. Но она состоялась. И конечно же я сказал им «да», мне ведь действительно нечего было терять.

Спустя час-полтора после этого мы находились уже на той стороне забора, оставив тяжелораненого солдата помирать на вышке. Его автомат был у нас.

— Теперь туда! — крикнул нам Граф, показывая рукой на край леса, раскинувшегося метрах в трехстах от зоны. И мы бежали туда, как олени, позабыв обо всем на свете. И нас действительно ждали, но что это были за люди, я еще не знал. Не знал я и того, что ждет меня впереди. Мне просто не хотелось думать об этом, к тому же я по-прежнему мыслями был там, в зоне. Шестнадцать лет говорят сами за себя. Я не очень-то надеялся на то, что мне удастся пропетлять на воле хотя бы несколько лет, и, как показала впоследствии жизнь, увы, не ошибся. Настоящего зэка, что ни говори, видно за версту. А я был именно им. Мы встретились с Графом примерно через год после нашего побега, и встретились мы с ним, конечно, в тюрьме. Да будет проклята она во веки веков!

Глава вторая

Я лежал на шконке и переваривал свежую информацию, еще до конца не веря, что все происходит на самом деле. Информация действительно была свежей и, что называется, сногсшибательной. Всего несколько дней назад я как блаженный думал о смерти, а сейчас… «Нет, подыхать мне еще рановато, не дождутся! Накинуть себе петлю на шею не велика мудрость, никого не удивишь. А вот выжить…» По моему телу прошла мелкая дрожь. Я тут же достал из носка малявку от Графа и перечитал ее в третий раз. Мы сидели в разных корпусах, но связь между собой поддерживали. Граф частенько передавал мне через хозобслугу небольшие гревы (чай, курево, сахар) и писал, что у него все хорошо. Малявки были простенькие, не слишком серьезные, и потому мы спокойно обменивались ими при помощи баландеров, не переживая о том, что они попадут сперва в руки «кумовьев», а уж потом адресату.

Но сегодня маляву передал мне мент — он сунул ее в момент выхода на прогулку, четко, и я не знал, верить ему или нет.

Малява была стремная, весьма стремная. Прочитав ее, я было подумал, что это ментовские штучки, «запускалово» чистой воды. Оперативники способны и не на такое, чего уж там. Но все дело в том, что в тексте были заранее обусловленные «маячки», мы так договорились. В начале записки и в конце. Две буквы «л» смотрелись чуть жирнее, чем остальные, но никак не бросались в глаза непосвященному человеку. Почерк подделать можно, запросто, но вот «маячки»… О них было известно только ему и мне. Значит, все ровно и я зря щекочусь. Вдобавок ко всему, будто догадываясь, как именно я отреагирую на «явление служивого», Граф намекнул в тексте, что записку мне передаст мент. Только намекнул, не более, но этого было вполне достаточно.

Перечитав весь текст от начала и до конца в третий раз, изорвал ее на мелкие клочки и спустил в унитаз. «Ну что ж, раз такое дело, — сказал я себе, — за мной не заржавеет. А с друзьями на воле я, конечно, свяжусь. По крайней мере, с одним, но самым надежным».

Мне просто не верилось, что Граф сумел организовать такую «делюгу». Фантастика! Хотя он был серьезным человеком и крутился с ворами. Такие люди, как он, никогда не бросают слов на ветер. И уж если он пишет мне, что со свободы к нему подкатила братва для того, чтобы устроить ему еще один побег, значит, так оно и есть, подкатила. Дело времени, короче. Мое сердце буквально запрыгало в груди. Надежда! — вот что заставило его забиться с удвоенной силой. Надежда! Я как бы вновь обрел себя и понял, что жизнь еще не потеряна.

Не знаю, как Граф, но лично я натворил слишком много чего за то время, которое провел на воле. Почти восемь месяцев, и все мои! Мать честная, кому рассказать?! И ему, и мне стопроцентное светило пожизненное только за один наш побег, а нечего говорить о другом. Его повязали в Питере, а меня под Тамбовом. Как и положено в таких случаях, нас снова отправили в Пермскую область, откуда мы совершили свой побег. Остались ли на воле Картуз, Чина и Глухой — я не знал. Скорее всего, остались, в противном случае они бы находились там, где и мы, — в пермской тюрьме.

Да, нас конечно же не повезли прямо в зону, а поместили в следственный изолятор, где вот уже почти пять месяцев мы кормили вшей. Первое время я буквально не находил себе места, постоянно думая о самоубийстве. Зачем жить? Для чего? Но теперь я снова думал о воле.

На следующий день я срочно отписал Графу и попросил его отправить надежную малявку моему другу пермяку Вите Тоске. Он был из порядочных, не сломавшихся за годы лагерей арестантов, с которым я просидел не один год. Сейчас Витя находился на воле и, как я слышал, неплохо «стоял». Вот к нему я и решил обратиться с довольно щекотливой и стремной просьбой — помочь людям Графа, а значит, и мне. Иными словами, колесо завертелось, но я знал, что такие дела быстро не делаются. А что может быть хуже, чем ждать и догонять? Ни-че-го. «Терпение! — жесточайше приказал я себе. — Терпение, Михей».

В камере, где я находился, было еще трое — армавирец Толик Бекета, татарин Женька Мамай и уралец Картоха.

Все трое не вызывали никаких сомнений на предмет лояльности к ворам, все трое просидели в камерах не меньше десятки. Именно в камерах — крытых и БУРах, изоляторах и разных «спецах», не говоря о зонах. Сидеть с ними было одно удовольствие, и я благодарил судьбу за то, что она преподнесла мне столь щедрый подарок. Да, попасть в камеру к тем, с кем бы ты хотел сидеть, — большая роскошь. Это случается так же редко, как редко встречается настоящий друг. Мне повезло. Я не боялся говорить при них то, что хотел, не боялся принимать малявки от гонцов, я даже надеялся на их поддержку в случае побега. Они, правда, не верили, что нам удастся отвалить и в этот раз, но верил я. Я знал Графа, этого было более чем достаточно. Они же знали его только с чужих слов, что не совсем одно и то же. Как бы там ни было, подготовка к нашему дерзкому побегу шла полным ходом, хотя и затягивалась. Благодаря врачихе Елене, которую я хорошо «крюканул» во время пребывания в тюремном лазарете, я успел передать Тоске все, что нужно, и вскоре он сошелся с братвой Графа. Они действительно уже долгое время жили напротив тюрьмы, терпеливо наблюдая за движением и налаживая связи. Их было пятеро, причем двое из них приходились Графу родственниками, то ли двоюродными братьями, то ли племянниками. Именно этим, как я понял, объяснялось их общее терпение и верность долгу.

Граф продумал сразу два варианта отрыва. Первый — прихват автозака, когда нас повезут на место преступления, затем к особняку, где мы расстреляли охранников и ментов. Второй — подкоп под тюрьму, что казалось мне едва ли исполнимым даже при участии Тоски. Но как показал прошедший месяц, а я сидел в общей камере уже сто дней, я ошибался. С подкопом дело продвигалось как нельзя лучше — лаз был готов почти наполовину, а вот с выездом на место преступления дело затягивалось. Менты словно чуяли опасность и побаивались вывозить нас за ворота тюрьмы хотя бы на одну минуту. Они не надеялись даже на усиленный конвой, зная, что нам нечего терять. К тому же они понимали, что за нашими спинами может кто-то быть. Во всяком случае, за моей. Тоска уже знал всех следователей, которые вели наше дело, но говорить с ними на тему выезда было более чем опасно. Это понимали и мы. Тем более что речь шла о полном уничтожении конвоя, каким бы усиленным он ни был. Именно на это был настроен Граф и его друзья. Предстояло либо стрелять и взрывать всех сразу, либо погибать самим от пуль охранников. Что касается подкопа, то тут дело обстояло несколько иначе и проще. Во всяком случае, для нас с Графом. Подкоп рылся не к камере, где содержался я или он, а к столовой, которая находилась неподалеку от главной тюремной стены. Преимущество такого подкопа заключалось в том, что нам не нужно было бежать на вахту, мочить охрану и встречных вертухаев, дабы вырваться за ворота тюрьмы. В этом случае у нас был только один шанс из тысячи, ибо вахта есть вахта, она укреплена как ничто. Наша задача состояла в том, чтобы вырваться из корпуса и добежать до столовой, туда, где мало ментов и никто нас не ждет, в другую сторону от вахты. Небольшой взрыв снизу — и пол столовой откроет вход в лаз. Дальше дело техники, сноровки и времени. Пробежать, проползти на четвереньках каких-нибудь сорок метров и сесть в «скорую помощь». Именно такая машина почему-то приглянулась Графу. Очевидно, он считал, что «скорая» — лучшее средство для отрыва, хотя она и бросается в глаза. С оружием и газовыми баллончиками вопрос был решен. И у меня, и у него было по «стволу», их принес тот же мент, что передавал мне малявки от Графа. Когда я принял от него небольшой увесистый сверток — это было глубокой ночью, когда все спали, — по моему телу пробежала дрожь. Я сразу почувствовал, как близки мы от задуманного и насколько серьезно относятся к делу друзья Графа. Это была настоящая работа! В какой-то момент я подумал, что нам предстоит сваливать именно на его, этого мента, смене, но, поразмыслив хорошенько, понял, что скорее всего он будет посвящен в детали, даст надлежащие инструкции и консультации, а сам останется за кадром. Вряд ли он такой уж лох, чтобы открыто подставлять свою шею под удар или понадеяться на честное слово тех, у кого нет выхода. По глазам видно — умен, любит деньги и жизнь, а еще, так же как мы, презирает власть. Ту власть, которой в силу обстоятельств и служит. Сколько их, таких, и чего стоит всякая власть?..

Разумеется, я прятал «ствол» в присутствии и при помощи братвы. Хорошая «нычка» в камере много значит, но как трудно порой сделать ее надежной. Нам удалось, мы сделали. Сделали за одну ночь, в четырех стенах, прямо на входе в камеру. Старый пройдоха и лис Бекета, умудрившийся в свое время сорваться с пятнадцати лет через дурдом, чья сестра была знаменитой армавирской воровкой, которая побывала и в Брянской крытой тюрьме, подсказал нам, как это сделать. Отныне я был спокоен и только посмеивался на шмонах, когда три-четыре служивых переворачивали нашу хату вверх дном и ничего не находили. Школа есть школа, а у него было чему поучиться. Когда Толик Бекета держал прикол, мы все замолкали и слушали его по нескольку часов кряду без передышки. Старый вор и артист ходил в зоне в штопаной старенькой робе, и поэтому некоторые простые молодняки, не особо общающиеся с братвой, принимали его иногда за простого деревенского мужика, севшего бог весть за что. Они, естественно, наглели, могли и толкнуть «почти деда», и лишь когда этот «дед» на глазах у всех превращался в настоящего льва с филигранно отточенной лексикой блатного, губешки их слегка синели, а некоторые начинали заикаться. Затем смеялась вся зона, пересказывая очередной эпизод из жизни Бекеты. Он был наполовину еврей, наполовину грек, сидел всегда за кошелек и иной профессии не ведал. Картоха, в отличие от Бекеты, был немногословен, угрюм, говорить красиво не умел и никогда не числился в дипломатах. Шуток он тоже не понимал и поэтому часто бычился, обижаясь по поводу и без. Однако это был надежный блатюк, без какой бы то ни было мании величия. Ему светила пятнашка, но он не унывал, хотя не так давно отметил в камере свой очередной юбилей — сороковник. Я ничего не писал Графу о Картохе, но подумывал над тем, как бы прихватить его с собой. Почему бы и нет, если есть возможность помочь хорошему человеку? Сам он не возражал против побега, но, как и я в свое время, хотел знать детали. О деталях я молчал, имел право не говорить до поры до времени. Впрочем, он только раз заикнулся об этом и больше не спрашивал. Все они знали меня более чем достаточно, и потому обижаться на мое относительное «недоверие» не было никаких оснований. «Значит, так надо» — вот и весь базар.

Я не сказал о Женьке Мамае — впервые встретил такого умного и веселого татарина, к которому привязался всей душой. Он был почти одногодок со мной, однако в душе ему было не больше двадцати пяти. Этот крепыш с узкими татарскими глазками и широким арлекиновским ртом мог заставить смеяться даже покойника. Специалист по картинам и разным музеям, он каким-то непостижимым образом влюблял в себя молоденьких и не очень служительниц музейных учреждений, и те сами выносили ему нужные картины, заменяя их искусными подделками. Разумеется, «работал» он под другими документами, иногда представляясь дальним родственником самого Далай-ламы. Денег для этого хватало. Женьку, как и меня, сдала ментам какая-то стервоза, спавшая сразу с четырьмя любовниками одновременно, один из которых работал в генеральной прокуратуре. Очевидно, этот сыскной пес рассказывал даме о разных преступлениях, связанных с картинами, и она прощупала Мамая, сама. Он клюнул, поделился с бабой, так сказать, секретами профессии. Дальше — просто и как всегда: ему посадили на хвост «тихарей» и вскоре арестовали, предъявив целый ворох статей. При обыске у него отмели сорок тысяч баксов, и теперь единственное, о чем он жалел, так это о том, что не успел потратить их. В общем, публика попалась отменная: и полезная и приятная.

Глава третья

Итак, вопрос упирался в синхронность наших действий. Наших с Графом действий. Как бы мы ни договаривались и ни обсуждали детали предстоящего побега, ни он, ни я не могли дать гарантии, что нам удастся вырваться из корпусов одновременно. Практически это было невыполнимо, ибо любая мало-мальская заминка или случайность ломала весь план и кто-то из двоих был обречен на «облом». В такой ситуации ждать невозможно; если к лазу первым прорвется Граф, останусь и опоздаю я. Если успею я, останется он. Не скрою, я очень нервничал и переживал. Несколько раз доставал из «нычки» матово поблескивающий «ствол» и привинчивал к нему глушитель. Братва подумала и об этом. Такой игрушкой можно уложить всю смену ментов, и никто не пикнет. Особенно когда ты обладаешь силой духа и стреляешь по людям как по мишени, не думая о последствиях. Патронов тоже хватало. Но что же делать?

Как нам сообщили друзья, до столовой осталось прорыть всего несколько метров. Несколько метров, и дело только за нами. Я не знал, как и чем они рыли этот лаз, но рыли довольно быстро и скоро. Если Тоска добавил к Графовой пятерке хотя бы троих своих ребят, восьмером они могли свернуть горы. Скорее всего, рыли из подвала какого-то частного дома, хотя я и не знал, есть ли на той стороне частные дома. Это не имело значения. Главное заключалось в том, что о преждевременном «запале» не могло быть и речи. Если бы кто-то засек подозрительные движения и цинканул ментам, об этом сразу же узнал бы Тоска. Брат его шурина занимал солидный пост в ментовском управлении и нет-нет да и выкладывал Вите интересную информацию, касающуюся братвы. Тоска не наживался и не спекулировал чьей-то свободой, но спасал таким образом многих. Мент, понятно, имел некоторые бабки с этого и по-своему страховался от пули киллера, которую давно заслужил своей «деятельностью».

В любом случае побег казался дерзким до невероятия. Как правило, копают изнутри на волю, а тут наоборот, да еще целая бригада «землекопов» без отдачи. Это не американские фантастические вертолеты, садящиеся на территории тюремного двора во время прогулки заключенных. Тут русский удалой размах, пан или пропал со всеми вытекающими последствиями.

Я ждал очередную малявку от Графа и вскоре получил ее. Мы пользовались услугами нескольких гонцов, и, если один из них дежурил на корпусе Графа, писал он, если на моем, писал ему я. Малявки со свободы передавались нам регулярно и тоже в таком порядке, в зависимости от смены и корпуса. Естественно, все тексты мы зашифровывали, как могли, и писали, разбавляя серьезное словами о чифире и куреве — на тот случай, если малявка каким-то образом попадет к оперативникам. Пусть думают, что пишут обычные фраера, сидящие на полном голяке. Так оно лучше. Граф писал, что все идет по плану, и предупреждал, что ожидается небольшой «фейерверк» перед самым отрывом. Что за «фейерверк», я не понял, но догадывался, что речь идет о каком-то взрыве или пожаре накануне побега. Чтобы отвлечь тем самым внимание ментов и дать нам возможность добраться до столовой. Но основной вопрос так или иначе сводился к одному: как выскочить одновременно? Этот вопрос пока был неразрешимым для Графа, как был он неразрешимым и для меня. Мы могли снова использовать нашу дорогую Елену и сойтись на больничке, но как пронести туда оружие и все прочее, что нам передали? Всю смену не подкупишь, и опять же опера… Два крутых и опасных подельника, которые в один день оказываются в лазарете, — предел наглости и явная промашка с нашей стороны. Это заметят тотчас, и не только опера. Тогда как?

Я часами ломал голову и буквально не находил себе места. Тупик? Возможно. Но из любого тупика, как и из тупика самоубийц, порой можно найти выход. Иногда взмах кнута какого-нибудь забитого пастуха с гор влияет на ход истории. Разумеется, он об этом не догадывается. А тут тюрьма и тупик?.. Откуда ж тогда бежать, как не из тюрьмы? Я чувствовал на себе огромную ответственность, осознавая, что Графу легче уйти без меня. В определенном смысле я его тормозил. Мы понимали друг друга с полуслова, и, хотя он был достаточно благородным и ни на что не намекал, я понимал все и так. «На то ты и Михей», — вспомнил я его некогда сказанные в мой адрес слова и крепко сцепил зубы. В данном случае Михей беспомощен как дитя и готов дорого заплатить за подсказку.

Стоял самый конец апреля, еще немного — и на Урале станет тепло. Пусть не так, как на юге, но тепло. Летом всегда жить легче, чем зимой, но только не в тюрьме. В тюрьме все наоборот, и, когда все люди радуются весне, зэки ужасно тоскуют. Жара вообще не способствует веселью, ибо, когда ты задыхаешься в душном пространстве и с тебя градом катит пот, не до веселья. Тогда ты думаешь об обыкновенном воздухе, как монах о бабе, и готов взорвать все тюрьмы разом, даже если сел в тюрьму добровольно.

Мое нервозное состояние передалось сокамерникам, и первым его ощутил Мамай.

— Не гони, Колька, все образуется, братан, — дружески похлопал он меня по плечу и тут же начал рассказывать мне очередной прикол из своей жизни, дабы развеять мои мрачные мысли. Я был благодарен ему в душе, но остановил, придержал. Затем присел на шконку к Бекете и не мудрствуя лукаво рассказал ему обо всем как есть, не называя места — столовой. Если не придумает ничего он, тогда крышка. Что ж, пусть идет один Граф, бог ему в помощь. Мне было очень обидно, но делать нечего.

Бекета долго-долго молчал, обдумывая сложившуюся ситуацию. Он то покряхтывал, то вставал с нар и ходил по камере взад и вперед. Снова подходил ко мне, стоял некоторое время в раздумье, затем досадливо махал рукой и опять ходил. Задачка была не из легких даже для такого мудреца, как он. И все-таки я надеялся, ждал как завороженный и боялся поднять на него глаза, опасаясь увидеть в них налет безысходности и тоски. Наконец он остановился, поднял руку вверх и громко щелкнул пальцами.

— Есть! — воскликнул Бекета и широко улыбнулся, открыв свой золотой рот. — Есть, — повторил он, словно факир, выбивший из камня огонь. — Если не проканает это — не проканает ничто. Слушай меня внимательно, Николай! — Он присел передо мной на корточки и стал растолковывать суть. — Сделайте так, чтобы вам помогли сами мусора, — сказал он. — Если вдуматься, это жизненно и очень даже просто. Пусть твой приятель или ты обратится к следователю и попросит его о встрече с большим начальством. Дескать, есть что сказать. Следак ни за что не согласится на это сразу, но постарается «прокоцать пульс», на всякий случай. Зачем? Для чего? Что за разговор? И вот тут надо играть серьезно и по высшему разряду. Сыграть суку, да, да! Но не просто суку, а суку, которая долго думала и решила-таки спасти свою шкуру за счет другого. Вас ведь ждет вышак, все это знают. Усекаешь?

— Пока нет, — поджал я губы.

— Ах! — Он хлопнул себя по коленям и посмотрел на меня как на школьника. — Умирать ведь никто не хочет, факт. И если один из вас решил расколоться как орех и назвать десяток преступлений, которые вы успели совершить за это время, плюс выдать «стволы», бабки и прочее, это заинтересует всех. Следак не посмеет умолчать и не доложить по начальству. Но еще быстрее он подпишется на то, чтобы присвоить заслуги в раскрытии себе. Улавливаешь? Козел наверняка спросит тебя или его: «Что для этого нужно?» Главное — не переборщите, и дело в шляпе. Пусть сам предложит сойтись, сам. И он предложит, потому что вы оба в несознанке и не даете никаких показаний. Чем он рискует? Ничем. Но в случае успеха все лавры достанутся ему. Одно слово операм — и вы будете вместе. И скорее всего на больничке, так вот. В карцере же несолидно. Что ж это за благодарность? Но играть надо на всю катушку: торговаться, сомневаться, упираться, выдвигать жесткие условия и требовать гарантий. Запомни — ты спасаешь шкуру, жизнь — вот твоя цена. И если ты «отдашься» легко, он не поверит. Он все просчитает после разговора, скорее всего запишет его на диктофон. Кроме того, он должен опасаться раскрытия, подозрительности со стороны подельника, его мести, если тот раскусит твою игру. Так ты намекнешь следаку.

— На это нужно время, Толян! А время-то нас как раз и поджимает, ты многого не знаешь.

— Время? Ты думаешь? — Бекета прищурил глаза и переспросил с хрипотцой: — Время вам предоставят, а сведут в два счета, пока ты не передумал. Ты недооцениваешь ментов. Как это сделают, я не знаю, но точно сделают. И вот тут время сыграет на вас. Не забывай, что могут случиться и разные непредвиденности у тех, кто вас ждет. Во всяком случае, лучшего варианта я не вижу. — Бекета развел руками и посмотрел на Картоху и Мамая, сидящих рядом. Те молчали, погруженные в свои мысли. Я тоже молчал.

— А как же с оружием, Толян? На больничку при большом желании мы могли бы вырваться и так. Но как пронести «стволы»?

— Как? И ты еще спрашиваешь? Да проще пареной репы, друг. Вас не будут шмонать, сами опера не позволят…

— Почему? Ты че несешь, брат? — Я снова ничего не понял.

— Потому что ты попросишь об этом. Ты или он, без разницы. Скажешь — кое-что есть, например бабки или наркота. Этого достаточно. Так сказать, для лучшего контакта, для развязывания языка. Еще намекнешь о разных «скощухах» там, на кресте. Чтоб не кантовали менты, чтоб закрывали глаза при случае. Все карты в твоих руках, Михей! Будь понаглее и дави на следака. Если что не так — прекращай с ним всякий базар и требуй начальства из управы, это сработает. — Бекета немного помолчал и добавил: — Конечно, определенный риск есть, но лучшего варианта тебе не сыскать. Быть под опекой ментов, что еще надо? И проси у них сам, сам! Все, что пожелаешь. Так твой поступок будет выглядеть убедительно. Сука она и есть сука, сам знаешь…

— Бекета прав, Михей, — подал голос Картоха. — Без риска тут не обойтись, как ни крути. Я бы подписался, свободы не иметь.

— Ты полагаешь? — спросил я с иронией.

— Железно, — ответил он.

— Ну раз ты так считаешь, пишусь. Сгорела хата, хай горит забор, как говорят хохлы.

Я так сказал, но почти всю ночь напролет обдумывал предложение Бекеты. Подпишется ли на это Граф? Как знать. Если с ментами буду договариваться я, меня-то могут пропустить и без шмона. А его? Где гарантия, что все проканает в елочку? Нет ее! Чертов ребус! От него можно сойти с ума. Или брать только один «ствол»? Да, это идея. Зачем нам два? Если мы засветимся и нас обложат, как волков, — не поможет и АКМ, факт. А просто стрельнуть в двоих вставших на пути хватит и одного. Я воспрял духом и тут же засел за малявку для Графа.

На следующий же день получил ответ. Граф все взвесил и согласился с моими доводами. Как я и предполагал, обработка следователя и вся дальнейшая игра ложились на мои плечи. Два дня я готовился к «спектаклю на сучий манер», на третий срочно потребовал, чтобы ко мне явился следователь.

Тот не заставил себя ждать, и часа в три того же дня меня привели в его маленький кабинетик. На этой как бы вольно-тюремной территории, где с двух сторон располагались кабинеты следователей и адвокатов, было всегда полно народу. Ментов здесь почти не наблюдалось, так как общая дверь запиралась на ключ. Зэки и зэчки, подследственные запросто общались между собой, и порой трудно было разобрать, где подследственный, а где его адвокат. Разве что по галстуку и по выглаженному костюму, чего зэку явно не хватало.

Что касается женщин, то они держались на высоте даже в тюрьме. Не все, но большинство, те, которые не относились к категории шалашовок и шлюх. Я любил здесь бывать, хотя бывал нечасто, раз в двадцать дней, когда следак приходил поинтересоваться, не надумал ли я давать показания. Я валял ваньку, общался с ним минут двадцать — тридцать и шел назад в камеру. Затем он вызывал Графа, и все повторялось. Войдя в блок, я тут же прошвырнулся вдоль дверей, выискивая глазами Юлю. Я познакомился с ней месяц тому, почти договорился, но никак не получалось. Мне уже давно хотелось пообщаться с женщиной, а Юля была баба в самом соку. Тридцать лет, и ни одного аборта, как шутят дамы. Эта пышнотелая блондинка понравилась мне сразу, и я не стал ходить кругами, сказал ей все как есть. «Где?» — спросила она меня тогда и вздохнула. Она сидела на тюрьме уже месяцев девять, но дело и не думали передавать в суд. Истосковалась, видать, по мужику, как и я по женщине. Первая ходка, но не стеснительная. Впереди большой срок, и кто знает, где и когда представится случай сойтись с мужиком. К тому же беременность, если таковая случится, всегда поможет — как в сроке, так и на зоне. Гарантий нет, но бывает и с первого раза. Увы, Юли, к сожалению, не было. Начало неважное, посмотрим, как пойдет со следователем.

Мой следак, сорокапятилетний скромный башкир по фамилии Хакимов, был в самом деле скромен и нищ. Однажды он даже показывал мне свои рваные носки и сетовал на жизнь. Надо сказать, носки произвели на меня должное впечатление и в некоторой мере убедили, что передо мной сидит честный мент. Честный или глупый, быть может трусливый, этого я еще не понял. Говорил он со мной всегда откровенно, немного сочувственно, удивляясь тому, что такой умный человек, как я (таким он меня видел), истаскался по тюрьмам и натворил столько дел.

Я, конечно, ссылался на натуру, примешивал философию и обстоятельства, а в конце добавлял, что люди, желающие себе только спокойствия и благополучия, — всегда рабы, всегда улитки, приняли навязанный сверху порядок вещей и перестали слушать себя. Где-то в глубине души он соглашался со мной, но его гордость не позволяла ему признать себя рабом.

Поздоровавшись с Хакимовым как со старым знакомым, я попросил его прикрыть дверь.

— Зачем? — вскинул он на меня свои карие глаза, но дверь позволил прикрыть.

— Я хочу поговорить с вами на очень опасную и щекотливую тему, и потому… — Он молча кивнул, дескать, понял, не объясняй. — Марат Ибрагимович, — начал я издалека. — Вы всегда удивлялись, как я мог столько натворить и, главное, почему, зачем. Так вот… Я решил дать более чем правдивые показания, но дам я их только высшим чинам управления. А если точнее — чину. Одному человеку, только одному.

— Да? — Он повеселел и оживился. — Это хорошо, Николай. Но почему только высшему чину? Что за секретность?

— Есть основания, Марат Ибрагимович, есть…

— Я понимаю, но… — Он постучал ручкой по столу и подвинул к себе папку. — Мне необходимо знать, на какую тему разговор. Я, конечно, передам вашу просьбу кому следует, не сомневайтесь. Однако я веду ваше дело, а потому имею право знать, зачем вам такая встреча. Показания, разумеется правдивые, вы должны давать мне. Если я вас чем-то не устраиваю, вы вправе заявить мне отвод. Я не возражаю, так было не раз. И еще…

— Нет, дело не в вас, — остановил я его.

— В чем же? — Он смотрел на меня с нескрываемым интересом.

— В том, что речь будет идти об одном человеке и о тех преступлениях, которые пока не фигурируют в деле. И не только об этом… Знаете. — Я придал своему лицу задумчивое, более чем серьезное выражение и выдержал небольшую паузу. — Я прагматик по натуре, прагматик и немного философ, представьте. Зачем погибать двоим, когда один может выжить и уцелеть? Я не так стар, как видите, моложе кое-кого и… При благоприятном исходе дела могу получить даже меньше двадцати лет. Меньше. В этом случае, если я не загнусь на нарах за это время, я еще смогу пожить пять — десять лет на воле. Не так мало для такого типа, как я. Жизнь за двадцать лет наверняка подтянется к нынешней американской, глядишь, мне назначат гулаговскую пенсию в тысячу долларов и я осяду где-нибудь в тихой деревушке с видом на речку. Разумеется, это все мечты, но подыхать я не хочу. Понимайте как знаете. Это все. — Я замолчал и отвел взгляд в сторону, словно стыдясь своего, пока еще не свершившегося предательства. Хакимов, напротив, сверлил меня своими хитрыми глазенками, и я видел это и не знал, верить мне или нет. Он был явно не готов к такому повороту дела, но в то же время мое предложение его явно заинтересовало. По тому, как он долго думал, я понял, что все пойдет по сценарию Бекеты. Старый лис как в воду глядел. Сейчас он начнет кантовать меня и предлагать свои собственные услуги.

Так оно и случилось. Мы долго торговались, обговаривая детали, и наконец договорились. Вроде бы договорились.

Следак пообещал незамедлительно свести меня с Графом, в обмен на это требовал, чтобы все дальнейшие показания и, так сказать, «явки с повинной» я давал лично ему, Марату Хакимову. Он не скрывал от меня, для чего это ему нужно, и говорил как есть.

— Но послушайте, мне нужны гарантии, надежные гарантии, что меня не кинут, — заявил я ему в конце. — Я добуду вам нужную информацию, вы оформите все как следует, а суд тем не менее приговорит меня к вышке. Ради чего тогда все это? Лично вы никаких гарантий дать мне не можете, поэтому я и просил о встрече с чином.

— Не волнуйтесь, я сделаю все как должно. Вы будете давать информацию в присутствии чина. И ваши, и наши слова будут записаны на пленку и переданы в суд еще до начала процесса. Все это апробировано, вы не первый. Если вы действительно поможете следствию и суду, не в наших интересах скрывать это. Кроме того, всякий судья поймет, что к чему, и без нас, видно по материалам дела. Да и вы не мальчик, Николай…

Следователь был доволен как никогда. Наконец-то ему улыбнулась фортуна — матерый преступник решил покаяться и открыть козырные карты. В глубине души я даже пожалел этого честнягу и простака. Знал бы он, какие грандиозные неприятности ожидают его впереди. После того что мы вскоре отмочим, пострадает не один опер и не один чин. Можно только догадываться, сколько задниц полетит со своих кресел, скольких вообще уволят из органов. Что бы у него еще попросить? Сейчас он в ударе, надо его глушить. Попрошу, чтобы устроил мне небольшое свидание с Юлей, всего на тридцать минут. Хотя нет, рановато, может щекотнуться и сдуру подумать бог знает что. Бабы губили и не таких, как я, расслабляться нельзя.

Глава четвертая

Когда я вошел в камеру, все было написано на моем лице. Бекета даже не стал ни о чем меня спрашивать, он уже знал, что я скажу. Я молча подошел к нему, пожал его руку крепким рукопожатием и обнял.

— Я у тебя в долгу, брат. В большом долгу.

— Еще нет, — многозначительно произнес он. — Еще нет.

Я понял, что именно он имел в виду — конечно, шмон, шмон перед «выездом» на больничку. Да, что ни говори, я мандражировал, очень мандражировал и переживал. Как все пройдет? Без «ствола» мы ничего не сможем, а если его, не дай бог, отметут, мы вообще пропали, на побеге можно ставить жирный крест, к тому же опера перетрясут всю тюрьму — как зэков, так и ментов. В первую очередь камеру, где сидит Граф. Ясно как день. Кто принес «ствол»? Почему следак выступил в роли ходатая? Как думали бежать? О! Работы оперативникам хватит месяца на два. Нас наверняка закупорят в одиночках и не будут спускать глаз. А если выйдут на мента-связного и он колонется, это вообще чревато непредсказуемым. Было над чем подумать, было. А времени, как всегда, не хватало. Следователь не станет тянуть резину: если меня не переведут сегодня до отбоя, значит, обязательно завтра до обеда.

— Пора готовиться, брат… — словно прочел мои мысли Картоха. Выражение его лица было кислым. Конечно же он чувствовал и догадывался, что я хочу взять его с собой, наверняка надеялся на это, хотя прямо и в лоб я ему не предлагал, а только намекал. И вот теперь его «надежда» вот-вот должна была умереть вместе с моим уходом. Честно говоря, я даже не знал, что ему сказать в этот момент. Если бы я говорил (писал) о нем Графу, тогда было бы другое дело, но я ничего не писал ему, только думал, прикидывал.

— Вот что, Картоха, — сказал я ему. — Как только мы сойдемся на больничке, а я в это верю, я обязательно буду говорить о тебе. Обещать ничего не могу, но если Граф не будет возражать, а ты успеешь вырваться к нам, пойдем вместе. — Я посмотрел ему в глаза и долго-долго не отводил взгляда.

— Я не успею, Михей, увы, — сжал он губы.

— Успеешь, тебе поможет мой человек, оттуда…

— Да? — Он в одно мгновение воспрял духом.

— Да. Я ничего не говорил, но концы у меня там есть. Солидные концы, поверь, брат.

— А что требуется от меня и как я узнаю, когда вырываться?

— Требуется немного. Нагонишь себе адскую температуру, «машина» есть, или «вскроешься» как следует. Остальное — мое дело.

— Но когда?

— Как только я цинкану, что «заехал» удачно. Сразу и начинай, не жди.

— Ясно. Я все понял, Михей. Все будет как в лучших домах, — заверил он меня. — Клянусь!

— А теперь мне действительно нужно подумать о сборах. Кто знает, когда за мной придут.

Я начал потихоньку собирать свои пожитки, хотя собирать было нечего. «Ствол» мы решили прицепить к ноге. Мамай подкинул мне свои широченные брюки, в которых я буквально утонул. Зато не так заметно, как в моих. Куда выведет! Выхода у меня не было. Братва помогла мне, и вскоре я удовлетворенно прохаживался по камере, проверяя, как держится пушка.

— Если до отбоя не выведут, положим опять в «нычку». Рано утром примотаем снова, — сказал Бекета. — Настраивайся, расслабься. Если станут шмонать, найдут везде, сам знаешь. Но чует мое сердце…

Он не договорил, а я попросил его не продолжать:

— Молчи.

— Молчу. У меня рука легкая, но я так переживаю, будто сам собрался валить. Эх! Где мои годочки удалые?! — воскликнул старый лис Бекета, пританцевывая на месте. — Шучу. Сколько сижу, ни разу не отваливал. Суета. Я люблю покой, степенность. Мыслишки, конечно, были, да присиживаюсь, привыкаю через год-два. Лень одним словом, лень.

Картоха негромко заржал и покачал головой:

— Не понтуйся ты, не понтуйся. Скажи честно, что духу не хватало. А то лень, суета!.. Ох и Толик, в натуре лис.

Бекета только отмахнулся от него, не став спорить.

До самого отбоя я не присаживался, надеясь в глубине души, что меня выдернут именно сегодня. Но увы, менты почему-то не спешили, и я уже прикидывал в уме, что бы это все значило. Причин для особых волнений еще не было; могло не оказаться старшего опера или еще кого-нибудь — тюрьма ведь, но тем не менее. Тяжкий груз ожидания и нетерпения давил мне на плечи и мозги, и потому я чувствовал себя так, как, наверное, чувствует себя беременная женщина перед родами. Во мне было не менее страху, чем в ней, ясно, впервые рожающей, а точнее, собирающейся родить.

Кое-как я дотянул до отбоя и, проглотив пару колес легких сонников, которые нам подогнала братва сверху, забылся. Спал я довольно долго, часов до девяти, пока меня не растолкали сокамерники. «Ствол» на сей раз лежал под подушкой, я даже не стал прятать его, так как шмон в камерах был совсем недавно. Быстро прикрепив его к ноге, я сел попить чаю. Но едва успел прикоснуться к обжигающему губы чифиру, как в дверь бахнули железным ключом. «Вертухай», — догадался я, подумав, что нас будут выводить на прогулку первыми. Но нет, он пришел за мной. Я спросил куда, но ответа не дождался.

— С вещами или как?

— Пока без. Вперед.

Я вышел и пошел с ним по коридору. Через несколько минут я был в кабинете старшего «кума». Опер в чине майора, грузный мудак лет сорока пяти, внимательно посмотрел на меня и вежливо пригласил сесть. Я сел и попросил разрешения закурить, делая вид, что немного конфужусь от такой встречи. К счастью и великому моему облегчению, старший опер не стал задавать лишних вопросов, а сразу перешел к делу.

— В камере знаешь, что сказать, не так ли? Вызывали к следователю или еще что, — проинструктировал он меня на всякий случай, словно я был новичком и мог дать маху. — Я в курсе и полностью одобряю твое решение, — продолжил опер. — Давно пора. Единственное, о чем хочу попросить… — Он немного замялся. — О сотрудничестве со мной. Со мной лично, понимаешь?

— Не совсем, — ответил я.

— А что тут понимать? — Он положил ладонь на стол, затем приподнял ее и снова опустил, но уже резче. — Решил работать с нами — работай на совесть и до конца. В обиде не будешь, обещаю. Ты человек известный, неглупый, стало быть, можешь помочь и нам… Пока по ходу, не во вред следствию и основному делу, затем переключишься полностью на нас. Как?

— Будем подписывать «сучий контракт» или как? — Я выпустил струйку дымка и невольно улыбнулся.

— Не язви, — майор изменил тон и стал более серьезным. — Работы здесь хватает, сам понимаешь, спешить тебе, в принципе, некуда. Кроме меня, о нашем разговоре не будут знать даже мои помощники. Гарантия… — Он снова бацнул ладонью по столу. — Я могу продержать тебя в тюрьме и год, и два, и три. Был бы толк и твое согласие. Так вот… Ты добываешь нам полезные сведения, мы даем тебе все, что захочешь. В пределах возможного, разумеется.

— А именно? — решил я уточнить.

— Именно? Ну все, чем болен ваш брат. Водку, бабу, пожрать, уколоться там, не знаю. Попросишь деньжат — подкинем. Не густо, конечно, но кое-что…

— И все это я, разумеется, буду выклянчивать у вас?

— Не мели ерунды, ты меня не знаешь. То, что я предлагаю тебе, я предлагаю далеко не каждому, запомни. Ты будешь сидеть либо с очень крутыми, либо с бизнесменами и коррупционерами, мать их.

— Вы полагаете, они глупее меня? — задал я еще один вопрос.

— Не полагаю. А ты подарок? Говори, что тебя не устраивает и свои условия, будем толковать.

— Вы забыли одну немаловажную деталь… Как вас по батюшке?

— Игорь Львович, — отрезал майор.

— Так вот, уважаемый Игорь Львович, как только я справлюсь с основным своим делом, то есть разберусь с подельником, он через некоторое время вычислит все. Понимаете, все. Мой авторитет лопнет, как орех, и спустя три дня вся тюрьма будет знать, что Михей — сука. Это не фантазии, нет, даже на суде мы будем содержаться отдельно, в целях моей безопасности. Именно поэтому я не хотел бы вводить вас в заблуждение на предмет взаимного сотрудничества. А вообще все, что вы говорили, меня устраивает. Не на три года, но, скажем, месяцев на семь — девять, пока не запахнет жареным… Разумеется, при условии, что вы действительно человек слова. Я доходчиво изъяснился?

— Да, я все понял, — кивнул майор. — Ты нас недооцениваешь, любезный. Как только ты справишься со своим делом, твой подельник… Графов, кажется? Будет тут же переведен из тюрьмы.

— Даже так? — Честно говоря, я не ожидал от него такой прыти. — И куда же, интересно? На зону? Без приговора? Так не бывает.

— Это не твое дело. Для вашего брата в городе есть и другие отели… И не только в городе… Я заинтересован в твоей репутации не меньше, чем ты сам. Ну что, согласен? — Я молча кивнул. — Тогда по рукам, что ли?

Он был уверен, что убедил меня и, в принципе, да, убедил. Действительно, он был очень заинтересован в том, чтобы молва о его «агенте» не прокатилась по тюрьме раньше, чем тот исправно отработает «положенную норму». Какой прок начинать эту возню, если знаешь, что через неделю твоего агента отжарят во все щели. Ситуация, в которую я попал, до некоторой степени была даже смешной. Старший опер тюрьмы залихватски вербует того, кто давно просчитал всю партию и, можно сказать, уже сыграл ее.

Сидя напротив него с сигаретой в зубах, я совершенно расслабился и уже не думал о «стволе», потому что знал: слово за мной. Какой шмон? Какие неожиданности? Теперь я могу вытворять все, что хочу, и все мои фокусы будут приняты.

— Ну так как? Я не слышу твоего ответа, — напомнил опер и тоже закурил. — Никаких контрактов и договоров, если тебя смущает именно это. Мы не дети, я прекрасно знаю, кто ты…

— Знакомились с личным делом? — спросил я.

— И не только с лагерным. Ни одной объяснительной за все годы. Ни одной подписи на бумагах! Фотографии, правда, имеются. Ты, смотрю, еще тот фрукт, Михеев.

— Заставили. Раз в год, на случай побега, — пояснил я.

— Я в курсе, не объясняй. Итак, чего ты ждешь от меня и как долго провозишься с подельником? Я посажу вас сначала рядом, через камеру, дальше посмотрим. В больнице, конечно, в больнице. — Он достал из ящика блокнот, ручку и приготовился записывать мои замечания и пожелания. Прямо интервью!

«Ну что ж, — подумал я, — раз ты так настаиваешь и торопишь события, я скажу тебе, чего я хочу. Мало не покажется».

Когда мы закончили, опер был потный и красный, он тяжело дышал и, видимо, проклинал меня в душе за назойливость и скрупулезность, с какой я принялся за дело. Я отнял у него час сорок времени, но он надеялся, что они чего-то стоят. Мы договорились, когда именно меня переведут на больничку — в час тридцать дня. Я мог полностью обезопасить и Графа, то есть дать ему возможность заехать в лазарет с «волыной» и патронами, но не стал этого делать. Слишком хорошо тоже нехорошо, к тому же этот мудак майор не такой уж и мудак, каким кажется.

Глава пятая

Меня посадили в пустую камеру в условленное время. Опер был пунктуален и не заставил себя ждать даже пяти минут. Когда я прощался с братвой и, прихватив легкий кешар, вышел в коридор, майор стоял чуть в стороне от контролеров и спокойно наблюдал за происходящим. Он не перекинулся со мной ни единым словом, однако сопроводил до самой больницы. Больничные менты тоже не задавали лишних вопросов и уже знали, куда меня сажать. Когда дверь за мной захлопнулась, я быстро обследовал «палату» на четверых и остался ею доволен. Она была свежевыбеленной и вообще гораздо чище той, в которой я находился прежде. Даже одеяло и простыни были новыми и пахли складом. Скорее всего, такие камеры были предназначены для «бобров» — тех самых бизнесменов и коррупционеров (выдумают же словечко!), которых с такой неприязнью, но и с тайной завистью поминал майор. Падлы и нечистоплотная «культурная» порода и в тюрьме жили не как все. Единственным возмездием и большим наказанием за все их гнусные дела были сами зэки, уголовники, кого они так люто ненавидели и презирали. Эти доили их как коров и тут и там и спускали с гадов по три шкуры при первой возможности. Но их редко бросали к «дикой» публике, и за это менты имели свой немалый куш. Вначале я было подумал, что ко мне, скорее всего, подсадят именно такого типа, но, чуть освоившись, понял, что больничка наполовину пустая. И тем не менее меня не могли держать одного, не позволяла инструкция. В одиночки сажали в исключительных случаях и далеко не всех. Карцер — другое дело, в карцерах держали по одному, в камерах — нет. Я ждал «гостя» часа три, и наконец под самый вечер, где-то в начале шестого, дверь снова отворилась, и на пороге возник маленький, толстый тип с физиономией явного извращенца. На вид ему было лет пятьдесят, розовая лысина его блестела, как отполированная лаком, одет он был очень прилично. «Пузик», — сразу окрестил я мысленно пришельца и стал смотреть, как он будет располагаться и о чем спросит. Пузик тем временем положил свой чемодан и большую хозяйственную сумку на свободную койку, достал из кармана пиджака пузырек, извлек из него таблетку и быстро проглотил ее. Я молча лежал на шконке, словно был в камере один.

— Евгений Бужинский, — подойдя ко мне, представился он и протянул свою пухлую ухоженную ручку.

— Витя Буйвол, — назвался я и прожег его убийственным, тяжелым взглядом. — Или Витя Бык, как хочешь. — Я специально не пожал его руки и дождался, пока он уберет свою. Наступило неловкое молчание. Пузик занервничал, очевидно прикидывая, куда он попал и почему его так неважно встретили.

— Вы давно здесь лежите? — обратился он ко мне на «вы», чем здорово позабавил.

— А что? Есть проблемы?

— Да нет, я просто так. У меня вот сердце, знаете ли, барахлит, а здесь врачи… Хоть что-то, — вздохнул Пузик и присел на свободную шконку.

— Откуда ты? — спросил я.

— Родом?

— Угу.

— Из Питера. Я не местный.

— Чего ж сюда приперся?

Он вскинул ручки и пожал плечами:

— Скрывался от правосудия. Достали и здесь. Ох! — По его лицу пробежала едва уловимая тень.

— Что, много натворил, что так вздыхаешь?

— Хватает… — Пузик немного оживился и посветлел лицом, но говорить, за что сидит, не спешил.

— Ты часом не по «голубым» делам, а? — спросил я его в лоб и без обиняков, чтобы не тянуть резину. — Манеры, смотрю, странные.

— Нет, что вы. Сейчас за это не сажают, давно отменили, — быстро ответил он.

— Да? Ты что же, в курсе всех дел? Интересуешься? Мне, например, по хую, отменили или нет, я сплю с бабами или дрочу. Могу, конечно, и «голубого» уважить, но это редко, по настроению. Так что?

Я дурачился; мой тон выдавал это, я и не думал наезжать на Пузика. Однако знать, с кем ты сидишь, надо. Как выяснилось чуть позже, в процессе беседы, Пузик не был гомосексуалистом, имел жену и двоих взрослых дочерей, а сел за какие-то коммерческие махинации и хищения в особо крупных размерах. Накрутив делов на четыреста семьдесят тысяч долларов, он бесследно исчез перед самым арестом и всплыл на Урале, в какой-то глухой деревушке, где жила его троюродная сестра. Этот идиот начал устраивать там «маленький рай», потому его и вычислили. По крови он был поляком, хотя и не знал польского. Я прощупал его со всех сторон и убедился, что он не «кумовской», не «наседка». «Стало быть, будет кто-то еще, но позже. Майор вряд ли оставит меня без присмотра», — подумал я.

Пузик распаковал свои баулы, и я подивился их содержимому. Чего в них только не было! Даже одеколон, причем аж два флакона «спиртного», кремы, баночки, пакеты, транзисторный приемник, фирменные новенькие рубашки, пар двадцать носков. А жратвы! Он упаковался до делов, словно на всю жизнь. Мы сели поужинать, и я не удержался, осушил-таки один флакон. Пузик смотрел на меня, как на инопланетянина, и морщился, когда я пил эту импортную дрянь.

— Не «Тройной», но сойдет, — сказал я, запивая одеколон водой. — Не смотри на меня так, я не алкаш, сам в свое время пил нечто. Просто настроение такое, вот и пригубил. Врубай-ка свой приемник, будем слушать музыку.

Он поймал волну, и в камере зазвучал голос Робби Вильямса.

Поужинав как следует, я постучал в соседнюю камеру и попросил «прозвонить» дальние насчет Графа. По идее он уже давно должен был быть на больничке, если не случилось чего непредвиденного. Но слава богу, он был на месте, всего через одну камеру от меня.

— Чего не подкричал? — спросил я его, когда вызвал на решку.

— Ждал, что это сделаешь ты, — ответил он.

— Ну ладно, базарить не будем, потом подпишу.

Я не хотел говорить с ним в открытую, опасаясь, что нас могут услышать. Я не забывал про сценарий. Когда следак, а затем майор спросили меня, как и чем я объясню подельнику столь неожиданный его, Графа, «выезд» на больничку, я сказал, что объясню просто — деньгами. Выехал сам — помог другу. Святая обязанность. Так делалось не раз, и они это знали. Ничего необычного и подозрительного.

После еды Пузика быстро разморило, и он уже похрапывал на своей койке. Я убавил громкость в приемнике и сел писать малявку. Благо дело в стене был пробит небольшой «кабур»[1] в соседнюю камеру, в двадцати сантиметрах от пола, под шконкой, и по нему запаянные малявки можно было передавать прямо через соседей, не дожидаясь появления гонца. Соседи имели такой же «кабур» с камерой Графа. Все как обычно. При желании или в случае необходимости я мог переправить малявку и «конем», прямо через решетку. Но необходимости в этом не было, так как среди моих соседей сидел некто Заур — порядочный парняга. Он слышал обо мне, я о нем, у нас были общие знакомые и приятели. Так что я был на все сто уверен, что малявки никто не вскроет и не прочтет. Ответ от Графа я получил часа через два. На этот раз он написал много и очень подробно. Все было готово, братва с нетерпением ждала от нас сигнала и даже торопила. Граф сомневался — стоит ли спешить, когда мы как следует не осмотрелись и не согласовали наши будущие действия? Действительно, такая спешка была бы безрассудной, с другой стороны, долго ждать мы тоже не имели права. Граф спрашивал меня, могу ли я связаться с братвой отсюда. Но что я мог ему ответить, когда и сам еще не видел Елены? Что до Картохи — а я, как и обещал, написал о нем сразу, то тут Граф передал инициативу и ответственность мне. «Смотри сам». Мы перекинулись с ним несколькими малявками и многое уточнили, обсудили. Я решил действовать так: дождаться утром Елены, если она появится, передать через нее Тоске несколько слов: «Мы уже на больничке. Ждите сигнала через него или через нее». Утром же надо было цинкануть Картохе, чтобы тот начал действовать, предупредив по ходу и Елену. И кроме того, предстояло хорошенько осмотреться, когда поведут на прогулку. Вряд ли здесь что-то изменилось с тех пор, как я перешел в общую камеру, но все могло быть. На том мы и остановились.

…На следующий день часов в десять утра, выяснив, что Елена появилась, я сам запросился к ней на прием, сославшись на адские боли в почках. На коридоре, как и раньше, дежурил всего один мент, электронный «глаз» по-прежнему не работал. И давняя пыль, и его «взгляд», устремленный чуть ли не в пол, сказали мне об этом лучше специалиста.

Когда я вошел, Елена сидела за столом и пудрила свой аккуратный носик.

— Мое почтение, Елена Павловна, — кивнул я ей и присел на стул. — Почки замучили, еле ночь осилил. Помогите хоть чем-то, прошу вас! — чуть ли не заскулил я.

— Может, и поможем, но сперва анализы, — сказала она, вскинув на меня свои очаровательные глазки. Я покосился на дверь, и она все поняла, встала и закрыла ее.

— Что? — спросила едва слышно.

— Передайте Вите, что мы здесь. Сегодня же. И еще: пусть ждут сообщения от вас или от него. Вы все поняли? — шепотом спросил я.

— Да. А кто эти «мы»?

— Неважно. Я повторю все еще раз, запоминайте. — И я снова повторил ей уже сказанное. Взгляд ее стал сосредоточенным, она немного помрачнела, видимо почувствовав неладное. Я же не давал ей опомниться и спешил, очень спешил. — Вы эту неделю работаете без выходных, до субботы?

— Да. Как всегда.

— Тогда вызовите, пожалуйста, меня завтра, в это же время, — попросил я ее.

— Хорошо. — Она тоже посмотрела на дверь и добавила: — Я боюсь. Честное слово, боюсь! Вы что-то задумали, ведь так?

— При чем здесь вы? Вам ничего не грозит, а нам хуже может быть только в одном случае — если вы спутаете карты и начнете впадать в истерику. Вы поняли?

— Да.

— Ну тогда я пошел. — Я поднялся и направился к двери.

— Анализы, моча! — крикнула она мне вдогонку.

Я махнул рукой и, не оборачиваясь, вышел вон.

«Чертовщина! Не дай бог, если она что-то надумает и начнет заниматься самодеятельностью. Впрочем, не должна, просто обычный мандраж, и все. Завтра узнаем». Мент, сидевший на стуле неподалеку от кабинета врача, уже встал, чтобы сопроводить меня в камеру, и тут я вспомнил, что впопыхах забыл предупредить ее о Картохе.

— Одну минутку, еще кое-что спрошу, — бросил я ему и снова влетел в кабинет. Назвав Елене номер Картохиной камеры и его фамилию; я в двух словах объяснил ей, что от нее требуется. — Любой ценой! Сегодня ближе к четырем. — Она буквально онемела и не произнесла ни звука. Я еще раз повторил ей номер камеры и прожег взглядом. «Теперь все. Осталось только цинкануть Картохе; сделаю это в обед, через баландеров. Они не въедут в суть, всего два слова: «Жду лекарства». Он поймет».

Когда я вернулся в камеру, Пузик уже готовил завтрак. У него сердце болело так же, как у меня почки. Но хороший понт — всегда деньги. Я и сам любил попонтовать, особенно когда был в ударе.

Мои опасения относительно истерики Елены были более чем напрасными. Она исполнила поручения как нельзя лучше, и уже на следующий день я держал в своих руках малявку от Тоски. Картоху перевели на больничку в тот же день и — о везение, или, наоборот, ирония судьбы! — поместили в камеру к Графу. Он еле очухался от температуры, которую нагнал себе. Елена сказал, что он мог запросто сгореть. Витя доверял Елене больше, чем гонцу, и просил дать сигнал через нее. Нас ждали уже этой ночью, но мы с Графом еще не решили, когда лучше валить, ночью или, наоборот, днем. На мой взгляд, днем выбраться из корпуса на тюремный двор было гораздо проще, чем ночью. Я так и написал Графу. Во-первых, входная дверь то и дело открывается и закрывается, ключи от нее на все сто у мента, а не у дежурного по следственному изолятору. Во-вторых, днем по двору ходит много народу: баландеры, рабочие со стройбригады, сами менты, врачи, прочие. И в-третьих, ночью столовая наверняка закрыта. Мы знали, что решеток на окнах там нет, но все равно — лишняя возня со стеклами плюс шум привлекут внимание ментов и отнимут у нас несколько драгоценных минут.

Граф же настаивал на том, что отваливать нужно непременно ночью. В столовой никого нет, на дежурство заступают ранним утром, следовательно, стук в пол, а мы должны были ударить по полу, чтобы нас услышали внизу, непременно услышат. Кроме того, по мнению Графа, ночью нам будет проще отъехать куда-нибудь на «скорой», нежели днем. Взрыв, хоть и приглушенный, привлечет внимание со стороны, а потом рабочие столовой — куда девать их и как они себя поведут? Их всего три-четыре человека, но все же. Граф понимал, что ночью дверь больнички может быть заблокирована, но обращал мое внимание на одно окно, на котором не было ни «баяна», ни решетки. Это окно (как он его высмотрел?) находилось в дежурке у ментов и выходило на тыльную сторону больнички. Менты хотели солнца и, очевидно, когда-то давно выпросили эту «льготу» у начальства. Так оно и осталось незарешеченным, свободным окном. Таким образом, главная наша задача состояла в том, чтобы тихо обезвредить мента, если ночью он будет один, и проскочить до столовой. Клей и газеты для стекол Граф уже припас. После легкого, почти беззвучного удара стекла с наклеенной на них газетной бумагой легко вытащить по кускам. Вопрос лишь в том, в какое время валить? После отбоя мент ни за что не откроет дверь сам, не имеет права. Только с разрешения или в присутствии ДПНСИ[2] либо с кем-то из посланных им. Это нас никак не устраивало. Валить раньше отбоя, часов в восемь-девять вечера, когда стемнеет? Пожалуй, да, и лучше раньше, пока менты не начали перезваниваться и готовиться к «закупорке». Не знаю почему, но моя душа противилась ночному побегу, и все же я был вынужден согласиться с Графом. В конце концов, он был лидером, а к лидеру надо прислушиваться, даже если твоя собственная интуиция говорит «нет». Елена была предупреждена мною и ждала моего ответа. И как только мы поставили последние точки над «i» и согласовали с Графом последние вопросы, я тут же забарабанил в дверь и попросился к врачу.

— Ты уже был, Михей, чего барабанишь? — недовольно заворчал мент, но спросить пошел. Было три часа дня.

— Сегодня между восьмью и десятью часами, — сказал я ей, и Елена побелела как мел. Я не знал, что говорил ей Тоска и как ее ублажал, но, скорее всего, Елена знала, что речь идет о побеге. Знала или догадывалась. Ее бледность и страх успокоили меня — суки так не бледнеют, они всегда спокойны и так же спокойно сдают. И все-таки мы рисковали, очень рисковали, ибо всякая баба непредсказуема. У нее ведь семья и дети, и она совершенно не хочет в тюрьму. Но дело сделано, думать надо было раньше.

Несмотря на то что «ствол» был у меня, мы договорились, что подтягивать мента в нужное время будет Граф. Вдвоем с амбалом Картохой они уделают его в два счета, затем, отобрав ключи, откроют меня. И лишь в случае, если мент окажется не один — а мы это обязательно определим по разговору на коридоре, их всегда слышно, — вся нагрузка ляжет на меня. Я подзываю мента, ставлю его под пушку, когда он откроет дверь, и веду ко второму. При малейшем шорохе или движении «ложу» обоих и открываю камеру Графа. Но гладко, как известно, бывает только в романах, я знал, что нас ждут большие непредсказуемости и что наш сценарий по большому счету немногого стоит.

Я посмотрел на Пузика-Женю… Интересно, пошел бы он с нами, если бы я ему предложил? Пузик и побег! Вооруженный побег. Нет, такие не бегут, они отваливают раньше времени и так. На фига ему бежать? А корячиться-то не меньше десятки, факт. И что с ним делать? В камере Графа остаются двое, но он писал, что публика солидная. А этот пузан? Куда бросится он после того, как мы прихватим мента или, не дай бог, уложим на коридоре? В дежурке есть специальный пульт, нажал кнопку — и по всей тюрьме завоет сирена. Об этом надо подумать, хорошо подумать. Пузик в это время был занят своими делами и даже не подозревал, что я думаю о нем.

Время подходило к пяти, а я по-прежнему молчал и не разговаривал с Пузиком. Пару раз он о чем-то спрашивал меня, я однозначно отвечал ему, вот и все. Нас соединял только приемник, работающий вполголоса. Елена уже пошла домой, возможно, звонит Тоске или говорит с ним с глазу на глаз. Еще немного, еще несколько часов… О, как тяжело вынести их, эти пару часов земного времени!..

Глава шестая

Я прошелся по камере и попросил у Пузика чистую рубашку и смену белья. Он удивленно поднял на меня глаза, но не спросил зачем. Он видел, что у меня есть чистая смена белья, и потому моя просьба несколько удивила его.

— Я дам, но моя рубашка будет тебе маловата, а трусы, наоборот, велики, — заметил он.

— Ничего, влезу, подтяну. — По приемнику как раз просигналило: девятнадцать ноль-ноль. Я подошел к двери и, приложив ухо к холодному металлу «кормушки» — там были щели, и оттого в этом месте коридор прослушивался лучше, — попытался просечь обстановку в дежурке. Никаких голосов оттуда не доносилось, и я понял, что мент пока еще один. Очевидно, читает или просто дремлет на стуле. Пузик уже достал из своего чемодана все, что я просил, и положил мне на койку. Когда я отошел от двери и принялся раздеваться, он что-то почувствовал, уловил.

— Ты что же, прямо сейчас переоденешься, не станешь ждать бани? — спросил он обычным тоном, без тени удивления, но голос все равно выдал его. Действительно, день можно было подождать, в баню нас должны были вести завтра. Мои действия выглядели по меньшей мере странно, поэтому он и спросил.

— Да, прямо сейчас, — ответил я ему, втискиваясь в действительно узковатую мне рубашку. — Потом объясню, потом.

Он несколько секунд что-то соображал, затем промолвил:

— Я уже догадался…

— Догадался? — Я повернулся к нему лицом. — Ну-ка, ну-ка. Что же, по-твоему, я собираюсь делать? Ин-те-рес-ненько.

— А! — он махнул рукой. — Знаю… Не мое это дело, Коля.

— Отчего же, скажи, — настаивал я.

— Да к бабе собрался, к бабе. Что тут неясного? Молодая или так себе? — Глазки его заблестели, он сглотнул слюну.

— Ничего. Лет двадцать семь, — соврал я убедительно. — Там еще три есть… Можешь и ты нырнуть позже, если договоришься. Они уже не заразные, не бойся.

— Да?

— Да. Зэчки пилятся на десятку, яйца в себя запихивают!

— И сколько же стоит такая… любовь? — поинтересовался Пузик, принявший мой чес за чистую монету.

— Двадцать баксов час, — назвал я цену.

— Я бы с удовольствием, — вздохнул он. — А как договориться?

— Напишешь им, затем подтянешь мента, когда условитесь о дне. Они сами все сделают, не волнуйся.

— Но ведь там четыре женщины… Что, прямо при всех? — округлил глаза Пузик.

— А ты думал! Не санаторий, отдельных покоев нет. Полюбуются твоей задницей, подумаешь. — Я откровенно дурачился над ним, а он верил и слушал меня с разинутым ртом.

— Не-ет, я так не могу, — протянул Пузик спустя некоторое время.

— Боишься или стесняешься? Ты ж еще не старый, брось!

— Да как-то неловко при всех, вряд ли что и получится, — скривил он губы.

— Получится, подымут. Одну будешь пилить, а другие между собой сосаться начнут. Им не привыкать. Ну может, и тебя кто еще уважит, не без этого. Тряхнешь стариной. Или ты никогда не спал с тремя? — спросил я ехидно.

— Ну… Когда-то в молодости я, конечно…

— Да ладно, не плети, — оборвал я бесцеремонно. — Поллимона скрал, а с бабами не дурачился? Да ты, поди, во всех злачных местах Питера побывал и перетрахал сотни. Ты че тут овцой прикидываешься, Пузик? Знаем мы ваш секс, знаем… Будешь прикидываться, посажу на тазик… — шутя пригрозил я. — Проверю на «дно», на цельность твою.

Он покраснел и отмахнулся, не желая продолжать щекотливый разговор.

Переодевшись, я чирканул Графу несколько слов и мигом отправил малявку через «кабур». Написал, что ровно в восемь двадцать вечера я начинаю тарабанить в дверь, если появится еще один мент. Если нет — просил, чтобы они начали в это же время. Он согласился, ответил, что мент действительно пока один. Камера Графа была ближе к дежурке, им там было легче прослушать коридор. Время приближалось к восьми; я полез в матрац и достал из него «ствол» и глушитель. Стоя спиной к двери, так, чтобы мои руки не было видно в «волчок», я проверял оружие, одновременно следя и за реакцией Пузика. Бедолага не сводил с меня глаз и не решался сказать хоть слово. Не знаю, о ком он больше думал, обо мне или о себе, о том, что произойдет или должно произойти, но вид его был вконец жалким и растерянным. Возможно, он подумал, что я сумасшедший. Но деваться ему было некуда. Сейчас он будет тихим, как мышь, вкрадчивым и осторожным, как кот. Недолго думая, я медленно повел «стволом» и наставил дуло прямо на него.

— Всего один хлопок, и тебя больше нет, Пузик, — проговорил я вполголоса, как заклинатель. — Ну что, нажать или не надо? — спросил я уже помягче, но все равно достаточно серьезно.

— Да ты что, Коля! — прошептал он. — Не шути, не надо. Аж мурашки пошли, честное слово. — Он поежился и встал с койки, отошел чуть в сторону, так чтобы дуло «ствола» смотрело не на него.

— А кто сказал, что я шучу, дорогой? Это ты думаешь, что я шучу, а я вовсе не шучу.

— Но… зачем?! — воскликнул он. — Я — маленький человек, я никуда не лезу. Я…

— Слушай внимательно. Молчи, — оборвал его я. — Сейчас я свяжу тебя простынями и заткну рот. Будешь лежать тихо, накрытый, с понтом спишь. Понял или повторить? — жестко спросил я.

— Понял. Буду лежать, да.

— Это все для твоей же пользы, не для моей. Когда я свалю отсюда, а я собрался не к бабам, а чуток подальше, менты спросят, почему ты молчал, не позвал вертухая. Секешь? Если я не свяжу тебя и не заткну тебе рот, они выбьют из тебя дух и печенки. Мало не покажется. Поэтому делай то, что я скажу, и молчи. Если выкинешь какой-нибудь фортель раньше времени, пристрелю как собаку, обещаю.

— Нет, нет, будь спокоен. Фу! — Пузик покорно потряс головой. Он стоял, не зная, что ему делать дальше.

— Сядь, не стой. Я немного послушаю. — Я снова прислонился к «кормушке» и стал слушать. Чертовщина! Из дежурки — я не мог ошибиться — явно слышались голоса. Неужели кто-то заявился?! Да, это явно не разговор с зэками через дверь. Когда мент говорит с кем-то на коридоре, его слышно очень хорошо. Говорят в дежурке, точно. Но может, по телефону? Я напряг слух как только мог. Нет, говорили двое, теперь я не сомневался. Судьба послала нам еще одного козла. Мне. Что ж, будем действовать, как договорились, делать нечего.

Я приказал Пузику лечь, а сам принялся за простыни.

— Сперва руки, затем ноги. Кляп воткну позже.

— Ты убьешь его, Коля? — спросил едва живой Пузик. Его уже трясло.

— Не знаю, как получится. Их уже двое, — ответил я. — Сожми ноги вместе. Так. — Я обматывал полосами простыни его ноги, а сам посматривал на дверь. — Не бойся, скажешь, как было, и все. Ничего не выдумывай на свою голову, — предупредил я его.

— Все равно страшно. Господи! Лучше бы я сидел в общей камере и не лез сюда, — запричитал он. — Думал, тут легче, спокойнее.

— Молчи, не трепли мне нервы. — Я закончил дело и подергал Пузика за руки. Затем накрыл одеялом до самой головы и, чуть отойдя, глянул сбоку. — Слушай меня внимательно. Сейчас я подтяну мента и скажу ему, что ты вроде как окочурился. Понял? Смотри не шевелись и не дыши особо, лежи тихо, как покойник. Предупреждаю еще раз: получится сбой, дашь маху или замычишь — первая пуля — твоя. Все. — Я сунул ему в рот небольшой кляп и направился к двери.

— Начальник! Старшой! — что есть мочи забарабанил я в дверь. — Эй, командир, подойди-ка к пятой, сюда! — Дверь сотрясалась от моих ударов, голос летел по коридору и отдавал эхом. Постучав некоторое время, я прислушался.

Из дежурки кто-то вышел, но не пошел по коридору.

— Кто там стучит? Чего надо?

— Пятая. Подойди сюда, говорю. Сейчас увидишь!..

Шаги стали приближаться и вскоре замерли возле нашей двери.

— Ну что тут еще? — спросил мент, отодвинув «волчок». — Че за дела, а?

— Не «что», а «кто», — поправил его я и отошел в сторону, давая ему возможность обозреть камеру как следует.

— Он, кажется, готов, окочурился, сердечник этот, — пояснил я менту и указал пальцем на лежавшего сокамерника. — Выносить надо, вот что.

— Да ладно, не гони, — не поверил мент мне на слово. — Что, серьезно умер?

— А чего мне гнать-то? Я думал, спит себе, толкнул, а он готов. Канитель тебе теперь… Смотри сам, я предупредил. Может, еще не умер, кто знает. — Я замолчал и отошел в глубь камеры.

Мент забряцал ключами и сперва открыл кормушку.

— Эй, ты, — обратился он к Пузику. — Слышь, что ли? — Тот молчал и не шевелился. — Мать твою! Ну-ка толкни его как следует, толкни, — попросил он меня, не особо надеясь на чудо.

— Да толкал уже, толкал! Ты че, в натуре? Иди и толкай, делать мне больше не хера, — огрызнулся Я; но все же несколько раз тряхнул Пузика за плечо. — Готовый уже, все. Ну-ка гляну на ноги. — Я чуть отодвинул одеяло и посмотрел на ноги. — Хер его знает, вроде не синие… Я не разбираюсь, короче.

— Вася! — крикнул мент очень громко, и вскоре у двери возник второй.

— Что случилось? — спросил он, пригибаясь к «кормушке».

— Да вроде умер один, сердце, — пояснил первый мент и стал откоцывать камеру.

«Ствол» в это время был у меня за поясом, под курткой.

— Может, врача вызвать, а? Или хотя бы дежурному позвоните, — посоветовал я, пока они открывали. Хотел прощупать почву.

— Вызовем, если надо будет, — сказал второй злобно. Дверь открылась, и они оба ступили на порог, один за другим.

Первый подошел к койке Пузика и, брезгливо морщась, наклонился к его лицу. Второй мент стоял совсем рядом, в шаге от первого. Пузик не дышал, но мент конечно же усомнился в том, что он мертв. Лицо «покойника» было не слишком-то и мертвым. За свою жизнь этот ментяра — а ему было лет под сорок, видимо, насмотрелся уже на покойников и кое-что смыслил. Он резко дернул одеяло на себя и в сторону и раскрыл Пузика до самых пят. Картина, которую они увидели, привела их в полное замешательство. Они никак не могли сообразить, что к чему, пялились на связанные руки и ноги «покойника», начисто позабыв обо мне, стоявшем почти за их спинами.

«Пора», — подумал я и выхватил из-за пояса «ствол».

— Ни шагу в сторону! Стреляю на поражение. Тихонько, тихонько. — Я медленно отходил от них, держа обоих на мушке. Вот и дверь, хорошо. Взглянув в коридор, я убедился, что он пуст. — Ключи, — потребовал я. — Живо и без фокусов, предупреждаю. — Я взмахнул «стволом» несколько раз. Если первый мент был явно парализован испугом, то второй, чуть моложе, смотрел на меня дерзко и без страха, так словно в моих руках ничего не было. Мы встретились с ним взглядами, и я понял, что канитель, если она случится, начнется именно с него. — Ключи, я сказал! — Мой тон стал более чем угрожающим.

Пузик по-прежнему не шевелился, как будто в натуре умер.

Первый нехотя протянул мне ключи, но второй мгновенно перехватил его руку и отобрал увесистую связку. Резко, зло.

— Возьми, — сказал он, не спуская с меня своих колючих стальных глаз. Да, этот козел был явно сильнее, чем я. Я поймал себя на этой мысли, и мне стало не по себе. Он давил меня своим тяжелым взглядом и знал, чувствовал, что он крепче меня. Его голос не дрожал, внутренне он был абсолютно спокоен, но зол. Из породы «охотников», охотников и хищников одновременно. Мысль о нападении прямо плескалась в его зрачках — воплощенная пантера, тигр!

— Что ты сказал? Взять? Брось на пол, или я прострелю твою башку в две секунды! — Я был готов стрелять, ибо опасался нападения с его стороны. Очень опасался. Гад не пошевелился, стоял и молча смотрел на меня, забавляясь моей нерешительностью и слабостью. «Вот идиот!» — подумал я. — Ну как хочешь! — Нажав на крючок, я всадил в этого козла две пули сразу. Возиться с другим и оставлять его в живых не имело смысла, но я выстрелил не в голову и не в сердце, а чуть ниже плеча, затем в ногу. Глядишь, выживет.

Пузик повернулся ко мне и замычал как корова, в его глазах метался ужас.

— Все нормально, приятель, — моргнул я ему, подбирая с пола ключи. Захлопнув дверь, я бросился по коридору к камере Графа. Когда я открыл ее, все четверо стояли в центре камеры, ожидая, кто появится на пороге. — Вперед! — крикнул я и побежал в сторону дежурки.

— Пульт и телефон! Пульт и телефон!.. — напомнили мне.

— Где менты? — спросил Граф, когда я обрывал шнур.

— Им уже «легче», все ровно.

— А тот, твой сокамерник?

— Связан, лежит на шконке.

— Мы могли бы содрать с них кителя, — заметил Картоха. Его голос слегка подрагивал.

— Они в крови. Вот шинели, надевай. Я пойду так.

Картоха мигом накинул на себя шинель, взял фуражку. Граф отказался, сплюнул на пол и выругался.

— Кажется, всё. Пошли. — Я огляделся.

Мы направились в сторону центрального входа. Картоха шел первым, мы с Графом за ним. Подобрав ключ, я тихонько открыл дверь и выглянул наружу. На улице было совсем темно, лишь в «запретке» да еще кое-где горели фонари. Свежий воздух повеял нам в лицо и донес вольные, совсем не тюремные запахи издалека. Мои руки слегка вспотели.

— Идем, что ли? — повернулся я к Графу.

— Погоди. Столовая находится там, — указал он рукой в известном мне направлении. — Обойдем корпус и выйдем с другой стороны. Запри дверь снаружи, пусть будет закрытой.

Мы вышли во внутренний двор, и я быстро закрыл дверь на ключ. Дойдя до угла корпуса, мы свернули направо и двинулись вдоль него. До столовой было не так далеко, однако для того, чтобы добраться до нее, нам предстояло пройти метров тридцать по открытому, просматриваемому со всех сторон пространству — самое опасное место на всем пути. Когда мы наконец вышли на это пространство (окна столовой уже были видны, и они светились!), Граф сказал, чтобы я шел рядом с Картохой.

— Если что, вали всех подряд, Михей.

И действительно, буквально через минуту после этого нам навстречу откуда-то из-за угла вынырнули два мента. Скорее всего, они шли с вахты, так я понял. Расстояние между нами сокращалось с каждой секундой, я уже слышал их голоса. Сворачивать было поздно, да и нельзя. До столовой рукой подать, куда сворачивать?

— Иди прямо на них, Картоха. — Граф, как всегда, оставался хладнокровным. — Если спросят куда, скажешь — на хоздвор.

Мы почти поравнялись с ментами, и тут я заметил, что это офицеры. Так оно и есть, капитан и майор, точно. Теперь не разойдемся, не прапорщики, эти обязательно спросят куда. Причем они наверняка знают всех сотрудников в лицо. Мать твою! Я глянул за них, успел оглянуться назад, и мы сошлись вплотную. Как я и ожидал, Картоха онемел и, замедлив шаг, остановился. Ему бы что-то сказать, поприветствовать старших по чину, как-то отреагировать, но что он мог им сказать? «Добрый вечер, господа офицеры» или «Привет. Это мы»? Менты вперились в нас, соображая, кто стоит перед ними.

— Куда направляетесь, прапорщик? — спросил впередистоящий, и я тотчас узнал его по голосу. Невероятно, но это был старший «кум», мой вербовщик, Игорь Львович! Вот так встреча! Картоха ответил, что мы идем на хоздвор, но «кум» спросил зачем. Ясное дело, его смутило позднее время, физиономия Картохи, его реакция и прочее. Выхода не было, я прямо кожей чувствовал, как немо торопит меня Граф. «Вот мудак! Сидел бы у себя в кабинете», — подумал я о майоре и сделал шаг вперед.

— Это я, Игорь Львович, — назвал я его по имени-отчеству и дождался, пока он узнает, кто этот «Я». И он узнал, мгновенно.

— Ты?! — Сообразить, почему я оказался здесь, он уже и не успел. Четыре хлопка, и оба мента упали на землю. Оттаскивать их в сторону уже не было времени. Не сговариваясь, мы бросились к столовой и спустя несколько минут были возле нее.

— Там люди, Граф!

Он понял это и сам. Из столовой доносился какой-то шум, слышались и голоса. Мы просчитались, столовая работала и ночью или до самого отбоя. Тюрьма забита до отказа, все ясно. Я перезарядил «ствол» и двинулся к двери. Проклятье! Она была заперта изнутри.

— Стучи, — сказал Граф Картохе. — Быстрее! Нет, иди к окну…

— Они откроют, пусть стоит здесь, — придержал я Картоху за рукав шинели и, затарабанив в дверь, отошел в сторону. Вокруг было тихо, никакого движения, словно тюрьма вымерла. Очень тихо, как, собственно, и полагается в тюрьме, в тюремном дворе. Тюремная стена находилась от нас совсем близко, я даже видел силуэт охранника на ближайшей к нам вышке. За дверью кто-то завозился, бряцнул засов или крючок. На пороге возникла фигура. «Зэк», — облегченно вздохнул я, распознав в возникшем своего. Картоха воспрянул духом тоже.

— Чего так поздно работаете? — проявил он инициативу и наехал на работягу, как настоящий мент. Даже плечи расправил.

— А нам велели, гражданин прапорщик, — пояснил тот и отошел в сторону.

— Велели? Режим прежде всего! — рявкнул Картоха и смело шагнул внутрь. Я и Граф влетели следом за ним.

— Тихо! Не шевелиться! — взмахнул я «стволом», оценивая обстановку. Граф уже запирал дверь. В столовой было всего двое, два молодняка лет по двадцать. Запах вареного пшена и картошки ударил мне в нос. — Выключить вентилятор, живей! — приказал я, и один из пацанов тотчас отрубил вентилятор. Стало тихо, как в склепе.

— Кто в подсобке? — спросил Граф, указывая на дверь в глубине помещения.

— Никого. Там картофелечистка, — ответил ему второй.

— Точно?

— Можете посмотреть. — Пацан было собрался идти туда, но я остановил его. Как они некстати! Что бы мы ни говорили им, они наверняка бросятся на вахту, как только наши головы исчезнут в дыре лаза. Но и не убивать же сопляков! Я вопросительно посмотрел на Графа. — Некогда.

Он все понял.

— Картоха, запри их в подсобке, если там нет окон.

— Нету, — отозвался пацан и охотно последовал туда. Второй пошел следом.

Граф тут же подхватил увесистый табурет и несколько раз ударил им по полу. К счастью, пол был выложен из кафеля, а точнее, из его отходов. Пока он бил табуретом, я высмотрел какую-то железную болванку и несколько раз изо всей силы ударил ею.

— Годится, хватит! Теперь — в сторону. — Граф бросил табурет и метнулся в сторону. Я тоже.

— Сейчас громыхнет, — прошептал он, укрываясь за котлами.

Картоха быстро запер мальцов и присоединился к нам. И тут меня осенило. Никто ведь из нас не знал, где именно громыхнет. А если прямо под нами? Или под котлом? Я сказал об этом Графу, но он даже не отреагировал, сидел и молчал. Черт! Либо уверен и знает где, либо не хочет поддаваться моим страхам. Прошло минуты три, но никакого взрыва не последовало. Занавесок на окнах не было, и, если бы кто-то из ментов заглянул в этот момент в столовку, он бы увидел троих зэков, сидящих на корточках за ближним к окну котлом. В руках одного был «ствол», причем с глушителем. К счастью, во дворе по-прежнему было тихо. Я уже начал нервничать и дергаться, как вдруг снизу, из-под пола, раздался ответный стук. Стучали как раз возле котлов. По крайней мере, мне так показалось. То есть почти там, где сидели мы.

— Я врежу, — сказал Картоха, но Граф остановил его взмахом руки и покрутил пальцем у виска. Идиот!

Мы затаили дыхание. И наконец рвануло, да еще как рвануло! Но не в столовой, нет, а где-то далеко от нас. Раз и следом другой. Я ничего не понял, зато понял Граф; он подскочил к окну и, приложив руки к лицу, чтоб было лучше видно, что там, во тьме, стал всматриваться вдаль. Через пару секунд поманил меня. Прильнув к окну, я увидел зарево. Горело где-то на задворках тюрьмы.

— Это фейерверк, для отмазки — сказ Граф. — Теперь очередь за нами.

Мы снова засели за котлы, но на этот раз ждать почти не пришлось — глухой взрыв, прогремевший под землей, вырвал из пола комья и целые куски почвы, кафель. Все это ударилось в потолок, стены и окна. Раздался звон битого стекла, лязг металла. Нас слегка присыпало землей и разным ошметьем. Я пригнул голову пониже и машинально обхватил ее руками. Прошло минуты две, мы ждали.

— Вперед! — услышал я голос Графа, и лишь затем посмотрел на пол. Лаз был открыт. Дыра примерно в метр диаметром находилась перед нами.

— Добро пожаловать, братуха! — высунулась из провала чья-то черная, бородатая голова и тотчас позвала к себе Графа. Он уже собрался лезть и сам. — Лучше головой вперед, — посоветовал Бородатый и скрылся внизу.

«Как четко и по уму», — подумал я, вспомнив о взрыве на задворках тюрьмы. Между ними была связь, телефоны… Как только мы начали стучать, они подали сигнал и рванули там. Отвод ментам. Сейчас вся свора местных легавых, да и все легавые города, бросятся туда. Террористический акт, пожар! Пока они очухаются и врубятся, что к чему, мы будем уже далеко. Я влез в проем последним. Может быть, потому, что я не спешил. В самом деле, куда спешить? Даже если эти огольцы вырвутся из подсобки и полетят на вахту, их не сразу поймут в суматохе. Но вряд ли они так быстро выломают обитую жестью дверь. К тому же страх вряд ли погонит их наружу. Ментам же сейчас не до нас. Конечно, кто-то из них наверняка натолкнется на трупы офицеров, когда будет бежать туда, где рвануло. Плевать!

Окинув прощальным взором помещение столовой, я скрылся под землей. Лаз был достаточно узким и низким. Я видел впереди себя прыгающий свет, иногда почти пропадающий. «Фонарик», — догадался я. Картоха полз впереди меня, значит, фонарь у Графа. Я прополз метра четыре или, может, чуть больше и вдруг услышал чей-то голос слева: «Смелее, братуха. Дальше будет шире». В лицо мне ударил яркий свет, затем кто-то поймал мою руку и всунул в нее фонарь. «Бери. Я — за тобой». Это был Бородатый. Я с ходу навел на него луч и увидел вместительную нишу в стене. Бородатый сидел в ней на корточках, рядом с ним лежал небольшой мешок и автомат. Теперь я понял, почему он так быстро высунулся из лаза, когда громыхнуло. Спрятался в нише от взрывной волны, хотя взрыв наверняка был целенаправленным.

— Давай, давай, некогда, — еще раз поторопил он меня и достал другой фонарик. — Минут через пять здесь все засыплет… — Он завозился за моими ногами, как только я прополз мимо него. Картоха находился от меня метрах в трех впереди, он кряхтел, медленно продвигаясь вперед. Когда мы проползли еще минут пять, лаз стал намного шире. Я с облегчением расправил плечи и встал на четвереньки. Ползти стало легче, скорость движения резко увеличилась. Сзади рвануло, под коленками сильно вздрогнула почва. Я остановился и повернулся назад — свет фонаря ударил мне в лицо, Бородатый был совсем рядом.

— Далеко еще до выхода? — спросил я его, когда он подполз поближе. Голос мой звучал глухо, неестественно.

— Еще минут десять — пятнадцать. Ползи.

Я прибавил оборотов и больше ни о чем не спрашивал. Минут через пятнадцать, преодолев последние метры, я выполз наружу. Это был подвал, я не ошибся. Тусклая лампочка освещала небольшое помещение, в центре которого, присев на корточки, уже сидели Граф, Картоха и еще двое незнакомцев. В подвале ничего не было, лишь деревянные ящики в углах и несколько ржавых железных бочек. Я поздоровался с этими двумя за руку и отряхнул брюки и куртку. Они смотрели на меня с нескрываемым любопытством и интересом, словно встретили человека с Луны. Я немного растерялся, почувствовав себя в центре внимания. Наконец из лаза показался Бородатый. Один из незнакомцев достал мобильник и с кем-то связался.

— Все нормально. Выходим по одному, — сказал он и пояснил, куда и как следовать, когда мы выйдем из подвала.

— «Тойота», «скорая» стоит в пяти метрах от дома. Вы ныряете в нее, мы с Борманом, — он кивнул на Бородатого, — садимся в тачку.

— Возьми! — Борман протянул Графу короткоствольный автомат и, не удержавшись, бросился обнимать его как родного.

— Потом, потом. — Тот, что был с телефоном, явно нервничал и спешил.

Один за другим мы стали выходить из подвала и подниматься вверх. Я не успел толком ничего рассмотреть, но понял, что дом частный, одноэтажный. Мы заскочили в «скорую», где сидели еще двое, не считая шофера. Окна в доме были темными, это я заметил уже из машины.

Шофер резко рванул с места, и машина понеслась вперед. Свет в салоне был выключен, и потому я не сразу узнал Слона, с которым тоже когда-то сидел; лишь после того как он заговорил вполголоса, я понял, кто находится рядом со мной.

— Где Витя? — спросил я его, уже догадываясь, что Тоска ждет меня где-то на месте.

— Едет, — ответил Слон. — Все ништяк, Михей.

— То есть?

— Он едет на машине впереди нас, не волнуйся. Сопровождение на уровне, есть даже гранатомет! — Слон явно гордился своим участием в таком крутом деле и вряд ли думал об опасности. Для него все происходящее явно было приключением, щекотанием нервов, и только. Граф прикурил папиросу и пыхнул ароматным, но специфическим дымком анаши. «Сейчас ему будет хорошо», — подумал я, вглядываясь в окна машины. Мы мчались на большой скорости по городу, и по тому, как уверенно и четко вел тачку водила, я понял, что за рулем сидит профессионал. Проскочив мост через Каму, машина въехала в полосу сплошного леса, который заслонял небо по обе стороны от дороги. Трасса была неосвещенной, и лишь дорожные знаки и указатели «загорались» от света наших фар, словно подмигивая спешащим беглецам.

— В Закамск? — узнал я знакомые места.

— Да, — ответил шофер. — Туда.

— Далековато вообще-то.

— Зато без шухера, — заметил Слон. — Здесь если и попадутся менты, мы знаем где. Да и потом их будет двое-трое от силы.

— Как сказать, — усомнился я. — Связь у ментов сейчас хорошая.

— Не успеют. Шеф все просчитал. Потом расскажет, — назвал он Тоску шефом.

— Ну и ладно.

Глава седьмая

Ехать до Закамска было не менее тридцати километров, я это знал. И хотя Закамск и считался городом, ментов там действительно было намного меньше, чем в других районах Перми. Здесь находились заводы и предприятия и в основном жил рабочий класс. И все-таки тридцать километров… Почему Тоска выбрал этот маршрут? Неужели не было возможности тормознуться в центре? Хотя как посмотреть… Пятеро и трое, это уже много. Вместе никак, только по отдельности. Стало быть, две хаты. А сколько глаз вокруг! И какой грандиознейший хипиш начнется в области! Уже начался, поди. Мы едем, а менты уже шуршат вовсю. Сколько времени прошло с момента взрыва? Минут тридцать, около того. Не так уж и мало. Дорога была неважная, машину то и дело потряхивало на выбоинах. Все молчали. Я определил, что мы вот-вот оставим лес и вынырнем на открытое место. Начнутся дачи и поселки.

Молчание Графа заставило меня призадуматься — то ли изменился я, то ли он. Возраст, усталость? Ему ведь далеко за сорок. Я заметил в нем перемену, большую перемену. Какая-то необъяснимая печать вырисовывалась на его исхудавшем лице. Не вырисовывалась даже, а проступала. Но мы были взволнованны, говорили о побеге, и у меня не было времени думать о какой-то печати. К тому же эта «дурь», «план»… Он ведь без конца курит анашу, как перед смертью! Годы берут свое, факт. Или он что-то предчувствует? На душе у меня стало тревожно, очень тревожно. Внезапно, резко, до холодка. Все прошло слишком уж гладко, гладко и быстро. Три трупа и один раненый, но без сучка и задоринки, словно по мановению чьей-то невидимой руки. Так не бывает, нет. Конечно, помог глушитель, внезапность, дерзость, но все же…

Одного мента я не жалел, того дерзяка в камере, но вот козла майора и совсем незнакомого мне его спутника было жаль. Кому сказать и кто поверит? Смешно. Свои не поймут, чужие плюнут. Эх, скинуть бы лет десять — пятнадцать с плеч… Я отогнал от себя глупые мысли и тоже закурил. Лес действительно кончился, вдали засветились огнями дома. Едва я успел сделать несколько затяжек, как шофер резко затормозил.

— В чем дело? — Граф очнулся и подался к перегородке, разделяющей нас и водилу.

— Остановились впереди. Что-то не так, — пояснил тот и приложил к уху телефон.

— Дорога перекрыта. Три тачки с легавыми проверяют всех! — К нам уже бежали из первой машины. Когда дверь открылась, я увидел Тоску и еще одного рядом. Я спрыгнул на землю и крепко обнял его. — В чем дело, Витя? Где менты?

— Влипли. Кажется, влипли, Михей. — Он запыхался и был очень взволнован.

— Говори, не тяни. Где менты?

— Впереди. Там мой человек. Он только что позвонил мне и сказал, чтобы мы сворачивали куда угодно. Дорога полностью перекрыта легавыми, трясут всех. Там уже небольшая пробка образовалась. Вот блядство!

— Куда можно свернуть? Думай быстрее, брат!

— Вот поселок, но нас слишком много. Здесь всего сорок — пятьдесят домов. Я думал, прорвемся! Эх! — Он выругался от души и посмотрел по сторонам.

— Выхода нет. Поворачиваем назад, едем несколько километров и гасимся в лесу. Мотыль, — повернулся он к водиле, — свяжись с задней машиной и поясни. Быстрее! — Витя захлопнул дверцу «тойоты» и побежал к своей тачке.

Интуиция не обманула меня — начинается! Мы моментально развернулись и помчались в обратном направлении. Вскоре показался лес.

— Что будем делать, Граф? — спросил я, не особо надеясь на вразумительный ответ. Но анаша была для Бори обычным делом, лекарством, совсем не тем зельем, чем она являлась для других. Он курил ее, почитай, с детства и давно привык, прикурился.

— Твой Витя дал маху, — сказал он без тени укора в мою сторону. — Я знал, что так будет, знал…

— Знал?! Почему же ты не переиграл все, не настоял на другом варианте?

— Я сидел в тюрьме, как и ты. Думали и решали другие. Дорешались. Ладно, что толку болтать! Братва и так сделала невозможное, и спасибо им за это. Еще не конец, всего не предусмотришь, Михей.

— Мы просчитались, — подал голос Слон. — Переиграли… Зная вас, менты не должны были рассчитывать на то, что вы рискнете вырываться из города сразу. Это глупо. Именно поэтому шеф и решил двигать в Закамск. Думал, успеем до шухера. А они выставили целую бригаду. Вот твари! — Слон заерзал на сиденье, словно его кольнули булавкой в задницу.

Дела… Что мы станем делать в лесу и как долго там продержимся? Кругом — поселки и люди, нас слишком много. Днем никуда не высунешься, засекут влет. Я начал нервничать и злиться на обстоятельства. Плохой признак. С передней машины позвонили и спросили, где останавливаться. Мы шли на большой скорости и с каждой минутой приближались к городу. Менты могли быть и там, на подъезде.

— Пусть тормозит, где удобней, где можно свернуть, — сказал Граф. — Выйдем и решим.

Передняя машина проехала еще несколько сот метров и свернула в лес. Мы последовали за ней. Въехав поглубже и подальше от трассы, так чтобы нас не было видно даже в том случае, если местность начнут освещать фарами, мы остановились. Когда все сошлись, я насчитал целых тринадцать человек вместе с нами, на душе стало чуть спокойнее. Можно воевать и отбиваться. Тоска с ходу начал оправдываться и объяснять ситуацию, но я остановил его.

— Главное в том, что нас не засекли, Витя. Не гони коней. Вы сделали больше, чем могли, Граф прав, о чем речь.

— Не успокаивай меня, я знаю, что дал маху. Простите подлеца, просчитался. — Он сплюнул на землю и виновато опустил голову вниз.

— Если бы успели, сейчас бы уже пили коньячок и баловались с девочками. Ручные девочки-то, неделями сидят на месте, все ровно. Вот блядство! — Он искренне досадовал из-за случившегося.

— Рыпаться пока не стоит, я думаю так. А ты? — повернулся Граф ко мне.

— До утра нет, а на рассвете нам придется разделиться. Витя с братвой поедет в одну сторону, другие — в другую. Мы пойдем сами.

— Я никуда не поеду и пойду с вами, — твердо заявил Борман. — Базару нет.

— Я тоже, — сказал тот, что был вместе с нами в подвале. Тип с телефоном, его прозывали Вальтом.

— А мы? — Остальные трое из пятерки Графа вопросительно смотрели то на меня, то на него.

— У вас нормальные ксивы, выедете как следует. Где ждать, мы решим.

Граф конечно же понимал, что даже в лесу орава ни к чему. Тем более все вооружены. Пятеро тоже много, считал я, но что с ними делать, если они не хотят бросать родственника? Возможно, за ними были солидные «хвосты», «дела», этого я не знал, зато просек, что этот Борман явна не подарок. Похоже, специалист по «мокрому» и взрывчатке, видимо побывал в Чечне, судя по кликухе. Валет смотрелся поскромнее, поинтеллигентней; автомат, который он держал в руках, не очень-то шел ему. В лесу было довольно холодно, и мы, проговорив с полчаса, почти все втиснулись в «тойоту», оставив несколько человек наблюдать и слушать лес.

Куда двигаться, в каком направлении? — вот в чем была основная загвоздка. Куда бы ни направлялись, нам никак не миновать населенных пунктов. Лагеря и вольные поселения находились поглубже, километрах в ста двадцати — ста пятидесяти от нас. Там — глушь, лес, воля, но как туда дойти?..

Тоска предлагал свой вариант, его суть сводилась к тому, чтобы мы трое — я, Картоха и Граф — въехали в город днем поодиночке. Не за рулем, нет, но сидя рядом с шофером. Я — с Тоской, Граф — с кем-то другим, Картоха — в «тойоте». Затем вернуться за остальными либо пусть добираются сами, как пожелают. Он напирал на то, что днем проскочить в город незамеченными гораздо легче. Как бы ни трясли менты тачки, всех не пересмотришь. «Всех и не надо, — возражал ему я, — они натасканы, не волнуйся. Смотрят на лица еще до того, как тачка приблизится вплотную. Возраст, пол, внешний вид. Если проскочу я, не проскочит Граф — слишком приметный, слишком бледный и худой. Фото — у ментов в кармане. А «ствол», Витя? Оставить здесь и двигаться с пустыми руками? Сдаться просто так после всего?! Где гарантия, что нас не тормознут? Ехать с автоматом? Почти стопроцентный «запал» в случае остановки и шмона. Даже если чудом не опознают. В любом случае придется стрелять, в любом. А это уже петля, конец. Город не лес…». Только теперь я по-настоящему понял, как безрассудно и глупо было ехать в Закамск. Эх, Витя, эх, Тоска! Троих можно было оставить совсем рядом с тюрьмой, где-нибудь на тихой «точке». Побоялся, наверное, думал, что так или иначе кто-то заметит. Подальше, подальше от места — вот что им руководило. Сейчас поздно вздыхать, сейчас необходимо думать, думать так, чтобы лоб трещал. Граф больше говорил со своими, я — с Витей и Слоном. И это понятно, было о чем говорить, было что вспомнить. Когда я рассказал Вите в деталях, где и почему меня связали, он только присвистнул от изумления.

Нам всем уже хотелось спать, но спать нельзя было. Я спросил его о Елене, которая так много сделала для нас в тюрьме:

— Как ты укатал эту красавицу врачиху? Такие дамочки не очень-то сговорчивы. Я не ожидал, свободы не иметь.

Витя мигом загордился и вкратце поведал мне историю ее «падения». Муж Елены — хлипкий мужичонка типа Пузика — работал зубным техником в какой-то клинике, потом открыл собственное дело. На него частенько наезжал рэкет и вообще все кому не лень, вытряхивая из бедолаги последнее. Жена долго терпела это безобразие и в конце концов обратилась к Вите. Оказывается, они жили почти по соседству. Витя быстро уладил все дела и вскоре заменил лысого толстяка, который был старше Елены на десять лет, в постели. Все это время Елена безотказно и четко выполняла разные Витины поручения, касающиеся тюрьмы. Он дарил ей дорогие подарки, но никогда не платил прямо за ту или иную услугу. В общем, это была любовь или почти любовь. Так я понял.

В машине стоял галдеж, порой было трудно разобраться, кто что говорит. Наклонившись ко мне поближе, почти к самому моему уху, Тоска зашептал: «Отрывайся со мной, не дури. Через две-три недели тебя никто не узнает. Пластическая операция, и все дела. Надежный человек есть, сделает чисто».

Я немного подумал и отказался. Без слов. Либо я погибну вместе с Графом, либо мы прорвемся и на сей раз. Ни о чем другом я даже не думал. Наши «часовые» уже несколько раз сменились, было три с четвертью ночи, когда меня начал одолевать сон. Но спать, а точнее, дремать можно было только сидя, точь-в-точь как на забитой до отказа людьми пересылке, в какой-нибудь этапной камере, где временно находятся сто или двести человек одновременно с разных концов нашей необъятной страны.

Борьба со сном давалась мне с трудом. «Жаль, нет чифира. Не догадалась братва». Витя, Слон и еще несколько человек разошлись по машинам, в салоне стало просторнее. На ум пришли слова Тоски: «Отрывайся со мной». Пожалуй, он прав, это единственный вариант из всех возможных, при котором я буду иметь хоть какие-то шансы. Все другие — зола, ничто, оттяжка времени, и только. Впятером нам тоже не прорваться, факт. Но как бросить Графа, как?! Смогу ли я спокойно жить потом, когда снова доберусь до Тамбова или куда-нибудь еще, смогу ли? Суд и ад — все в нас, к чему притворяться и держать Христа на стороне? Но эти мысли… Они ведь приходят не только к таким, как я. Своя рубашка ближе к телу, все так. Еще немного — и будет утро, а мы ничего не решили. Нет, в любом случае надо валить от Перми хотя бы километров на сорок, лесом. Здесь если и встретятся нам менты, их будет не так много. А город… Город не для нас, во всяком случае сейчас.

Граф не спал, и я тут же сказал ему все, что думаю. Он долго молчал, пока в разговор не встрял Картоха.

— Нечего и думать, Граф, Михей прав. Я неплохо ориентируюсь в лесу и, думаю, выведу вас в Свердловскую область. Если повезет, — добавил он на всякий случай.

— У нас ни хера с собой нет, одни деньги. Где мы возьмем жратву, курево, чай? Будем стрелять птиц и волков? — Граф ухмыльнулся.

— Волков здесь почти нет, есть рыси. Можно и стрельнуть раз-другой, что делать? Дня два мы сможем идти на собственном соку, не сдохнем. Воды хватит, кругом ручьи. Хуже с куревом, это да. — Картоха замолчал.

— Курить соберем здесь, что осталось, — сказал я. — Не густо, но кое-что есть, нас тринадцать человек… Будем экономить, курить одну на всех. Возможно, кого-то встретим по дороге.

— И что? Попросим закурить?

— Возьмем. — Я понял, на что намекает Граф. Поселки и деревни нам придется обходить за версту, а о свидетелях не может идти речи вообще. Каждый, кому «посчастливится» встретиться с нами, уже обречен. В противном случае нас погубит наша же жалость. Здесь все ясно. Но и то, что мы кого-то встретим, не вызывало сомнений.

Борман и Валет внимательно слушали нас, но сами молчали. Да и что они могли сказать? В конце концов мы остановились на том, что нам всем необходимо вздремнуть хотя бы два-три часа перед дальней дорогой. Время еще было, светает на Урале поздно, и мы, кое-как разместившись в машинах, предались сну.

Было почти девять утра, когда мы начали прощаться с теми, кто уезжал, а точнее, готовился разъехаться в разные стороны. Мы собрали около четырех пачек курева, несколько зажигалок и еще кое-какую мелочь, которая могла нам пригодиться. Чего было в достатке, так это оружия и денег.

— Может быть, мы поступаем глупо, Витя, — сказал я на прощание Тоске, — зато не подставляем никого из вас. Езжайте с богом, сейчас вам нечего бояться, а мы уж как-нибудь. Вы для нас и так много сделали…

Мы обнялись, и я пошел по тропинке меж деревьями, не оборачиваясь назад. Граф, Картоха и два братка пошли следом за мной и вскоре догнали меня. Мы услышали, как заурчали моторы за нашими спинами. Здравствуй, лес! Теперь мы в твоей власти. Никто из нас не знал, сколько дней и ночей нам предстоит провести в этом лесу, никто не знал, что нас ждет впереди.

Глава восьмая

Шел третий день нашего мучительно трудного перехода. Все мы устали как собаки и уже не чуяли ног. Что ноги, даже каблуки на наших ботинках едва дышали и вот-вот могли отвалиться. Не знаю, сколько десятков километров мы прошли за это время, но, думаю, не меньше восьмидесяти или даже ста. Мы вставали в семь-восемь утра и шли до самого вечера почти без остановок. Как мы ни экономили курево, оно кончилось к исходу второго дня пути, и свой третий день мы начали молча. Разговаривать без единой затяжки сигаретой совсем не хотелось — это знает каждый курильщик. Да еще голод. Все мы не ели двое суток и уже пошатывались. Ночью в лесу было холодно, и потому мы разжигали небольшой костер, презрев всякую опасность.

Нам пока сравнительно везло, мы благополучно обошли шесть-семь населенных пунктов и нескольких человек, которых заметили раньше, чем они нас. По Картохиным прикидам мы подходили к городку Губин, за которым поселков было гораздо меньше, нежели в окрестностях Перми. И действительно, протопав целый день на последнем издыхании, мы вышли к железной дороге. Мы не подходили к ней вплотную, но услышали грохот проезжающего состава. Было почти темно, на небе уже зажглись звезды, а мы все шли и шли, пока идти стало совсем невмоготу.

— Все, привал, — прохрипел я и бессильно опустился на холодную землю. Остальные как по команде попадали рядом. О костре никто не заикался, но каждый думал о том, у кого хватит сил встать и собрать хоть немного хворосту. Ветки на деревьях были сухими, их можно было ломать без особого труда — они только трещали и осыпали нас пылью. Мы лежали, а наши тела, разгоряченные изнурительной ходьбой, медленно, но уверенно остывали. Хотелось сбросить с себя напрочь мокрую, прилипшую к спине рубашку и остаться голым. А еще лучше нырнуть в воду, чтобы одним махом смыть с себя весь этот липкий, противный пот. Еще чуть-чуть — и станет совсем холодно, можно простыть и подхватить воспаление. Я негромко напомнил братве о костре и дождался, пока один из нас не встал. Это был Картоха — самый крепкий из всех. Он тоже тяжело дышал, еле ворочал языком, но все же встал и пошел за хворостом. Минут через двадцать костер горел вовсю. Мы облепили его со всех сторон и наскоро просушивали рубашки, от которых шел пар. Не знаю, о чем думали они, но я думал не о куреве, а о жратве. Я так хотел есть, что готов был вцепиться зубами в осиновую кору. Я только догадывался, как хотели жрать Борман и Валет, не особо привыкшие к пайке. Но они держались солидно, не ныли. Возможно, потому, что не ныли и не заикались о пище мы. Говорить о пище, когда ее нет, считалось и считается дурным тоном. Во всяком случае, среди братвы. Такие разговоры, особенно на «киче», в шизо, пресекаются на корню, а сказавший, напомнивший о еде искренне и на полном серьезе моментально падает в глазах окружающих на целую голову. Но мы были не в тюрьме, и думать о пище заставляли сами обстоятельства, цель. Если мы завтра утром не наедимся до отвала, едва ли мы пройдем хоть двадцать километров. Да что двадцать, мы не осилим и семи! Отдохнув минут сорок — пятьдесят, я не удержался и завел-таки разговор о продуктах.

— Дух духом, — сказал я им, — но пора подумать и о существенном… Либо выходим поутру на окраину первого поселка и запасаемся хоть каким-то, но провиантом, либо…

Посоветовавшись как следует, мы решили «занарядить» в поход Валета, утром. Он смотрелся лучше нас, его щетина была не столь густой, как наша, да и вообще Валет вызывал доверие к себе. Порода такая, почти интеллигент.

— Возьмешь с собой один «ствол» с глушителем, и все. Мешок есть, — сказал Граф.

— И что? Идти к первому попавшемуся дому? Там сразу въедут, в чем дело! — воскликнул Валет.

— Может, и въедут, а что ты предлагаешь? У нас нет выхода. Один не трое и не пятеро. Скажешь, что ты уфолог или как их там прозывают? Короче, спец по инопланетянам, ты понял, — продолжал настаивать Граф.

— Уфолог, уфолог, — подтвердил я. — Не хватает только рамки и приборов! Не поверят, ясно, пошлют в магазин, козлы. А может, и не пошлют, смотря кто попадется.

— А если пошлют? — наморщил лоб Валет. — Что тогда делать? Мочить их всех подряд, что ли?

Мы с Графом переглянулись.

— Нет, мочить не надо, ни в коем случае. Могут понять, что к чему, прошло всего три дня. — Я призадумался. Валет явно напорет «косяков» или и впрямь порешит чью-то семью. Нам не хватало только этого! Тем более где, в Губине! Если Картоха прав, тут находится целое управление ментов. Мать его! Мы с Графом сидели совсем рядом, в каких-то тридцати пяти километрах от Равахи, а она — в минутах езды от Губина. Кого-кого, а нас здесь помнят, еще как помнят. Идти самому? Видимо, придется. Жаль, нет лезвия и зеркала, хотя бы побриться. Ну да ладно, завтра посмотрим.

— Спи, Валет, утро вечера мудренее, — махнул я рукой, давая понять Графу, что, скорее всего, пойду я. Валет вряд ли сориентируется при встрече с людьми, как того требуют обстоятельства, он даже не сообразит, какой породы человек стоит перед ним — работяга, начальник или простой бич. Я же пойму это влет, по одному забору и трубе определю, кто живет в доме. Стрелять по птичкам из ствола с глушителем уже надоело. Даже Борман, стреляющий лучше нас всех, не подстрелил ни одной. Да и толку? Птичка не кабан и не лось, не наешься, пистолет не автомат. Зря только патроны перевели, а они еще пригодятся. Я специально прихватил с собой наш тюремный «ствол», зная, какую огромную пользу он может сослужить в дальнейшем. Кроме него у каждого из нас было по короткоствольному автомату, несколько ножей и одна граната на всех. У Бормана и Валета было еще по «стволу» за поясом, но без глушителей. Никакого зверья за три дня пути мы не встретили, только один раз в чаще, метрах в тридцати от нас, раздался сильный треск, и я было подумал, что это сохатый. Зверье водилось дальше, намного глубже в лесу, там, где людей вовсе не было. Костер почти догорел, а я никак не мог заснуть. Перебил сон или просто боюсь чего-то? Подсознательно. Бог мой, но кого и чего бояться здесь, ночью? Оперативники сидят где-то в тепле или поближе к жилью, они не такие дебилы и герои, чтобы сунуться глубже. Героические времена давно прошли, сейчас все стали «прелыми» и ушлыми. Я смотрел на ночное звездное небо и фиксировал сознанием пролетающие, падающие, мелькающие объекты. Небо жило, как и мы, своей жизнью. Я вспомнил Одессу, родную Заставу, друзей… Где они сейчас, что делают и живы ли вообще? Так и не доехал, не добрался я до родины! Какая она сейчас, Застава? Некогда известный бандитский район города, рабочая нищая окраина с пятью-шестью магазинами, одним клубом и кучей винных точек на каждой улице. Вот где мне было хорошо!..

Я не помню, как заснул, а когда открыл глаза, братва еще спала. Кто лежа на сухих ветках, а кто прямо на земле, по-спартански. Меня колотило от холода, было жалко будить ребят, но пришлось.

— Разогреемся ходьбой, — сказал я им, намекая на то, что пора двигать к поселку. Мы его не видели, но знали, что окраина Губина где-то рядом. И действительно, не прошло и часу после того, как мы тронулись с места, как вдали показались какие-то постройки. Скорее всего заброшенные, оставленные людьми. Ни лая собак, ни крика петухов, ни антенн на крышах. Мы остановились и стали наблюдать. Никого.

— Ждите меня здесь. Если не вернусь через пару часов, отваливайте, и как можно быстрее. — Я ничего не объяснил Валету, и, мне показалось, он немного обиделся. Обиделся, но не поинтересовался, почему иду я, а не он. Деталь.

— Возьми автомат, Михей, — сказал мне Граф, увидев, что я собрался идти с одним «глушаком».

— Думаешь, спасет, если меня накроют менты?

— Не знаю. Всякое может быть. Спрячь под куртку, и все дела.

Я подумал и решил, что он прав. Спасет это меня или нет, но выстрелы Граф услышит, если я, конечно, не отойду слишком далеко от нашего места.

Глава девятая

Приблизившись к первым постройкам, я убедился, что они пусты. Железнодорожное полотно проходило чуть дальше «хутора», за ним шли редкие лесопосадки, затем снова виднелись крыши домов. Я ускорил шаг и вскоре преодолел расстояние от «хутора» до посадок. Нет сомнений, это была окраина города. Стоя за деревьями, я всматривался вдаль, уже выбирая будущий «объект». Ясное дело, я остановился на частном доме, а не на государственном двухэтажном бараке. Соваться туда было опасно. Впрочем, частный дом тоже не сулил мне гостеприимства, рядом с ним, вплотную, стояли другие дома. Один крик — и все соседи всполошатся. Но долго ждать я не мог, время уже пошло, два часа, которые я отпустил себе, пролетят быстро. Застегнув как следует куртку, я направился к добротному дому с высоким деревянным забором. Люди уже проснулись. Навстречу мне ехал на велосипеде мужик лет сорока или чуть больше. Поравнявшись со мной, он притормозил и (надо же!) попросил закурить. Я невольно улыбнулся, хлопнул себя по карманам и развел руками.

Напоминание о куреве немного подхлестнуло. «Может, в натуре, набраться наглости и двинуть прямо в магазин? Набить мешок жратвы и спокойно отвалить?» Еще рано, вряд ли в магазине в это время много людей. «Не дури! — тут же отозвался во мне другой голос. — Твою рожу наверняка показывали уже по телевизору раз десять. А еще, может, и газеты… Иди тогда сразу в «контору», чего мелочиться?»

Я оглянулся и посмотрел вслед удаляющемуся мужику. «Вроде нормально, не щекотнулся и не сверлил взглядом. Но Губин это или нет?» Пройдя по дороге метров триста, я свернул с нее и подошел к нужному дому. «Входить сразу или постучать по воротам, позвать кого-то? Лучше войти сразу, если открыто». Так я и сделал. Собаки во дворе не было, на крыльце дома сидел большой рыжий кот и равнодушно пялился на меня. «Комнаты четыре, — подумал я, глядя на окна дома. — Плюс кухня и веранда. Теперь меня могут выдать только соседи справа. Вот и они…» Во дворе соседского дома показался молодой парень, затем, вышла высокая девка, сестра или жена. Они тотчас заметили меня.

— Позовите Валеру, — обратился ко мне парень, даже не поздоровавшись. Он понял, что я сейчас войду, и звал какого-то Валеру. Видимо, приятеля. Зараза курил, сладко затягиваясь и медленно выпуская дым изо рта. Думать было некогда. Я взошел на крыльцо и без стука открыл дверь. К счастью, она была не заперта. Но не успел я пройти веранду, как на пороге комнаты появилась толстая бабища с полотенцем в руках. Она была заспанная и непричесанная, в тапочках на босу ногу. Увидев меня, замерла у холодильника, но не открыла рта. Ждала, что скажу я.

— Здравствуйте, хозяюшка, — кивнул я ей дружелюбно и забил баки Валерой: — Сосед зовет. Курит на дворе.

— Позову. — Голос у бабы был премерзкий и говорил о ее явно вредном характере. — А вы кто? — поинтересовалась она подозрительно, но не так чтобы очень.

— Проверяю счетчики. Принимаю заказы на установку новых. — Я быстро заискал глазами счетчик и полез в карман, хотя доставать из него было нечего.

— Проверяйте. Вот он, кивнула она на счетчик в углу и позвала Валеру. — А менять нам его нет никакой надобности, и так работает, — добавила баба лениво, очевидно поверив, что я контролер.

— Книжечку, пожалуйста, — попросил я, приближаясь к счетчику. Как раз в это время на пороге показался Валера, и я сразу понял, что это ее сын. Ему было лет двадцать семь, ей чуть за пятьдесят. Сходство было налицо.

— Свет проверяют, — сказала она сыну, позабыв сказать о соседе. Это сделал я. Валера глянул в окно и, потянувшись, пошел во двор. «Не слаб малыш», — отметил я про себя его телосложение и, не дожидаясь, пока толстуха вынесет мне книжку, шагнул следом за ней в комнаты. Еще можно было все переиграть, то есть, завершив спектакль со счетчиком, спокойно уйти. Но что толку? Кого я встречу в другом доме и что это даст? А время идет. Почуяв, что я иду следом, женщина оглянулась и остановилась, недовольно заворчала в мой адрес: «Подождите там, я вынесу, сказала». Телефона я не приметил, видно, его не было вообще. Это хорошо. Не давая ей опомниться и воспользовавшись тем, что Валера вышел, я извинился и сказал ей, чтобы она не спешила с книжкой, а сперва выслушала меня. Баба насупилась, ничего не понимая. И тут я понял, что никакие «сказки» и «легенды» не проканают, что и эта баба, и ее сын, если в доме нет кого-то еще, непременно догадаются, кто я на самом деле. Стоит мне только заикнуться о продуктах, и она сообразит. Нормальные люди покупают все в магазине или на рынке. Не показывать деньги и просто попросить? Эта стерва не даст и двух картофелин, факт. А мне надо много. Не туда попал, ох не туда! Не говоря ей ни слова, я вынул из кармана брюк несколько крупных купюр и протянул бабе.

— Я еще дам, если этого мало. Мне нужны продукты, — выписал я ей «сто в гору», ничего как следует не объясняя.

— Какие еще продукты?! — спохватилась толстуха, прижимая полотенце к груди. — Чего это вы? — подозрительно прищурила она глазенки, косясь на меня как на врага народа.

— Да любые, мать, любые! Купить хочу у вас, — пояснил я раздраженно, предвидя новые вопросы с ее стороны. — В магазин и на рынок — далеко, я спешу, да и вообще… Ну так получилось, чего объяснять? Я даю вам двойную цену, вы мне — колбасу, масло, хлеб… Договоримся! — Я замолчал, ожидая ее реакции.

— Да вы что? — Женщина подалась назад. — Никакая я вам не мать, и денег мне ваших не нужно. — Она выставила вперед руку и замахала ею, отгораживаясь от протянутых бумажек. — А магазин — совсем рядом, идите и купите себе, что нужно. Идите с богом, идите.

В соседней комнате послышались чьи-то шаги, я повернул голову и увидел рослого мужика в тельняшке.

— Что такое, Вера? — спросил он у жены и окинул меня быстрым взглядом.

— Да вот, мужчина какой-то… — указала та на меня. — Сперва назвался электриком, по свету, а теперь продукты просит. Чего вы стоите? Уходите!

— Какие продукты? — удивился мужик.

— Да кто его знает, всякие, — отмахнулась баба. — Черт-те что творится.

— Не прошу, купить хочу, — поправил я ее. — Дам двойную цену, больше. Что, деньги не нужны? — Их глупые вопросы начали доставать меня. Нудота! Сейчас пристанет этот козел, затем придет Валера.

— Короче, да или нет? — не выдержал я, глядя на мужика. Тот вроде бы дрогнул, что-то сообразил, я заметил это.

— Деньги-то оно, конечно, нужны… А вы кто будете сами? В магазине вон…

— А какая вам разница, уважаемый? Не олень, рогов вроде нет, питаюсь не желудями. — Я снова полез в карман. — Вот вам еще столько же, только дайте что есть, без вопросов. — Я уже напирал на них, так сказать «глушил бабками».

Баба было снова загундосила, но мужик оборвал ее.

— Тихо! — прикрикнул он на жену, и та заглохла. По всему было видно, бывший моряк имел здесь вес. Мой тон явно не понравился ему, но он не взбрыкнулся, «проглотил». Что ж, смекнул, что деньги на дороге не валяются, особенно в наши времена.

— Сколько здесь? — кивнул он на купюры в моих руках.

Я тоже посмотрел на них и посчитал.

— Хватит килограммов на двадцать мяса или сливака. Масла то есть, — поправился я.

— У нас нет такого количества, — взвизгнула толстая. — Сами на картошке сидим!

— Молчи, кому сказал, — снова прикрикнул на нее мужик и погнал прочь. Та нехотя выплыла из комнаты и скрылась в другой, ворча что-то себе под нос.

— Я пошутил, — пояснил я «моряку», — мне столько и не требуется. Возьму что есть, что нагрузите. — Помолчав чуть, добавил: — Мужикам всегда легче столковаться. А бабы, они и в Африке бабы — одна морока с ними.

Тот молчал и что-то прикидывал про себя. Почесав затылок, поднял глаза.

— Ну вот что, парень, — назвал он меня парнем. — Я могу дать тебе лук, картошку, пару рыбин, с поллитра подсолнечного масла, пару банок грибов, половину курицы. Посмотрим еще в холодильнике… Ах да, есть еще яйца, — вспомнил он о яйцах. — Около десятка. Пойдет?

— Вполне, хозяин. Держи, дорогой. — Я протянул ему деньги, и он взял их, просмотрел на свет.

— Я сейчас, погоди, — сказал «моряк» и подался в другую комнату, туда, где была его жена. — Накину пиджак, в погребе — холодно. Одну секунду.

Толстая наверняка стояла под дверью комнаты и все подслушивала. Едва муж вошел к ней, как она о чем-то зашепталась с ним, почти на пороге, я все слышал. «Старая кошелка!» — мысленно обругал я толстуху, но и порадовался, что все «канает» ровно. Не совсем, но и не так плохо, как казалось вначале. Прошло минуты полторы или две, а «моряка» все не было и не было. «Брюки, что ли, меняет там или от бабы отбивается?» Я негромко кашлянул, давая понять хозяину, что пора бы и показаться. И он показался, вырос на пороге в одно мгновение, без пиджака. В руках у «моряка» была двустволка. Толстая сука, словно индюшка, выглядывала из-за его широкой спины и нагло, ехидно, как и положено настоящим курвам без примеси, пялила на меня поросячьи зенки. «Сейчас ты получишь все сполна, мерзавец, — как бы говорила она этим своим взглядом. — И масло, и мясо, и два заряда картечи». Мой собственный взор конечно же потух, радости как не бывало. Я хотел было по привычке поднять руку и потереть подбородок — я делал так всегда, когда было над чем подумать, но хозяин одним взмахом «стволов» остановил меня.

— Да в чем дело? Вы хоть объясните, что к чему? — прикинулся я обиженной овечкой, а сам напряженно искал выход из создавшегося положения. Выхватить «глушак», а тем более автомат из-под застегнутой наглухо куртки я не успею. Не о чем и думать. Выбить из его рук двухстволку? Один шанс из двадцати, скорее всего, он успеет пальнуть по мне. Стоит наизготовку, как лев. Но что они хотят? За кого меня приняли? Этого я еще не знал, точно не знал.

— Вера! Зови Валеру! Живее! — приказал мужик жене, и та с ходу рванула вперед. Но ей хочешь не хочешь предстояло проскочить мимо меня. Иного пути для толстой не было. «Это твой единственный и последний шанс!» — услышал я голос внутри себя и, изловчившись, выждав, когда Вера поравнялась со мной, резко и сильно рванул ее на себя. Рванул и в один миг оказался за ней, сзади. Почти одновременно чуть пригнул голову, опасаясь, как бы козел не саданул мне в башку. В горячке он мог сделать и такое — разнести нас обоих, продырявить как решето. Но нет, «моряк» растерялся, опешил. Все произошло слишком стремительно, молниеносно даже. Я и сам не ожидал, что поступлю именно так, как некий Рембо из кинофильмов. Сработал инстинкт выживания. Одной рукой я крепко держал бабу за глотку, другой доставал «ствол». Наконец-то! Вот он, в руке. Ну держитесь, суки! Сейчас я покажу вам, как рассчитываются за такое «гостеприимство»!

Направив дуло «глушака» прямо на «морячка», я приказал ему медленно положить двустволку на пол и ни в коем случае не дергаться.

— Он стреляет беззвучно, гондон! Я не промахнусь. Ложи, или я положу вас обоих! — Я сильно тряхнул толстую, и та громко пукнула, затем еще и еще.

— Чтоб ты сдохла, тварь! — выругался я.

В воздухе запахло. «Моряк» не знал, что ему делать, но по его лицу я понял, что он сейчас опустит ружье. И он опустил его.

— А теперь подпихни его ко мне, не сильно, — приказал я. — Вот так. — Ружье поскользило к нашим с бабой ногам.

Одной ногой я подтянул его к себе, почти за себя, не спуская с «моряка» глаз, весь пыл которого улетучился в один миг.

— Теперь говори… А не то пристрелю, как собаку! — предупредил я этого козла.

— Что? Что говорить-то? — растерянно спросил он. — Я подумал… Я…

— А ты не знаешь, да? Говори, с каких это делов ты поставил меня под дуло?! За что и почему? За мои же бабки?! Я мог забрать у вас все, но я не сделал этого, хотел честно купить. Чест-но! Говори, гондон! — Я становился неуправляемым и почувствовал это сам.

— За вас… За вас… — «Моряк» отчего-то забукасовал, не договорил до конца.

— Что «за вас», что?! — Я весь напрягся, боясь услышать самое страшное…

— За то, что сообщат… Пять тысяч долларов, так объявили. За сведения, — заикаясь, выдавил из себя мужик и виновато опустил глаза в пол.

Я все понял.

— И ты меня сразу узнал, запросто? — Меня интересовало в основном это, все остальное было не так сложно представить или додумать самому. Менты не очень оригинальны в этом смысле, дальше фотографий не-продвинулись.

— Узнал, но не сразу, — признался «моряк». — Сообразил позже, когда услышал про продукты. Ну и внешность, вид…

Болтать с ними у меня не было ни времени, ни желания, но и с пустыми руками я теперь не уйду, нет. Однако что с ними делать? Я не могу передвигаться по дому, не могу и оставить их здесь! Оттолкнув от себя толстую, я велел ей подойти к мужу и встать рядом с ним. Когда она встала рядом, я подобрал с пола ружье и на всякий случай вытряхнул из него патроны; зашвырнул их под койку вместе с ружьем.

— Теперь возьми полотенце или тряпку и засунь ему в рот, — обратился я к толстой. — Сними с него ремень, расстегни как следует брюки, так чтобы они сползли вниз. Вот, молодец, — похвалил я трясущуюся от страха ведьму. — Связывай ему руки ремнем и иди ко мне, дорогая. — Я поманил ее «стволом». — Шевелись, шевелись, работай!

«Моряк» стоял посредине комнаты со спущенными брюками, а его жена возилась с руками бедолаги, нет-нет да и зыркая и на меня. Увы, я снова просчитался, не учел бабской психологии и «логики». Рот следовало в первую очередь заткнуть ей, ей, а не мужу. Не придумав ничего лучшего, толстая завопила так, что ее могли услышать и на другом конце Губина. Вопль на мгновение парализовал мою волю, разогнал все мысли разом и продолжал звучать в ушах. Она и не думала замолкать, наоборот, заголосила еще сильнее, словно в ее легких была тонна воздуха и компрессор.

И тогда я выстрелил, выстрелил дважды. Баба замолкла и рухнула как сноп, растянувшись у ног мужа. Моя рука машинально дернулась, и лишь чудо спасло «моряка». В последний миг я удержался, не всадил пулю ему в башку. Он закрыл глаза, дабы не видеть жены, дула, смерти, меня. Но по двору уже кто-то бежал, я услышал топот. И вряд ли так бежал один человек.

— На пол! — успел крикнуть я мужику и рванул на себя куртку, чтобы на всякий случай высвободить автомат. Стрелять же я мог из «глушака», патроны еще были. Когда, пролетев по веранде, в комнату ворвались Валера и его приятель, я был наготове. Делать было нечего, и я положил их обоих, прямо на пороге. Мужик тихо завыл, почти по-волчьи, затем так же тихо зарыдал, уткнувшись лицом в пол. Смотреть на него было выше человеческих сил, но я сказал ему: «Вот тебе пять тысяч, тварь! Ты этого хотел? На!» Подойдя поближе к лежавшим, я всмотрелся в их лица и глянул на раны.

— Если повезет, твой сынок выживет. Другой готов. Всё! Виноват в этом ты.

Я подскочил к одному из задернутых шторами окон и посмотрел на улицу. Во двор уже спешным шагом входила та молодуха, сестра или жена второго парня. «На смерть, как на мед!» — чертыхнулся я, не спеша отходить от окна. Других людей я не приметил, значит, только соседи. Чтобы не возиться зря с девкой, я врезал ей рукояткой «ствола» по затылку, и она даже не успела ничего сообразить, хотя и заметила тела, они лежали прямо перед ней. И в этой обстановке мне предстояло собирать жратву! Да, я пошел к холодильнику на веранде, вытряхнул из него все, что там было, затем рванул на кухню и пошустрил в буфете. Минут через пять-шесть мешок был полон, я даже немного отложил из него, чтоб не тяжело было тащить. Пора сваливать. Глупые люди! А ведь все могло быть совсем иначе. Но они решили заменить собою ментов. М-да. Так думал я, покидая несчастный дом на самой окраине города Губина. Но я не пошел сразу по направлению к лесу, я пошарил по сараям и закоулкам во дворе и нашел искомое — старый велосипед с одним задним крылом. Мотоцикла я не обнаружил. Пристроив мешок на руль, я выехал со двора и на всех парах помчал по дороге. И лишь когда отъехал от дома на приличное расстояние, вспомнил о куреве. Этого мне уж точно не простят! И я вернулся, вернулся немного назад и купил, можно сказать, вырвал из рук встретившихся мне мужиков несколько наполовину пустых пачек сигарет. «Какая теперь разница? Через тридцать — сорок минут о случившемся узнают менты, а еще через час над лесом закружат вертолеты».

Но лучше уж подохнуть с сигаретой в зубах, чем с кляпом во рту. Может, и прорвемся, кто знает. Ночью было бы легче, но сейчас день! Я изо всех сил жал на педали, а сам думал о том, что скажу Графу и всем остальным. По сути дела, я подставил всех. Вряд ли они возрадуются, узнав о случившемся. А еще я боялся за Валета. Вон оно как обернулось.

Лес был совсем рядом от меня; бросив велосипед в канаву, я побежал к деревьям.

Глава десятая

Что я мог им сказать? И было ли теперь у нас время на разговоры?

Передав мешок Картохе, я сказал, что нужно бежать. Сейчас, сразу, не останавливаясь. Именно бежать, а не идти. Повторять дважды мне не пришлось.

Отдалившись от злосчастного поселка километров на шесть, мы вконец выдохлись и решили передохнуть самую малость. День разыгрался, вовсю светило солнце, а на душе у меня было сыро, как в осенний промозглый день. Я лежал на земле и молчал. Они еще ничего не знали, лишь догадывались, что произошло нечто, что скорее всего менты «висят у нас на хвосте». Иначе я не стал бы гнать их шесть километров без остановки. Мы даже не пожрали, не притронулись к вожделенной еде. Проклятье!

— Доставай жратву, Картоха. Бросайте курить, дела очень хреновые…

Картоха завозился с мешком, а я быстро пояснил им, что к чему и как все происходило. Рассказал, как было, не выгораживая себя. По лицам враз приунывшей братвы я понял, о чем они думают. «Скорее всего, это наш последний день на свободе, и вообще» — именно это читалось на лице каждого из них. Если раньше мы имели хоть какую-то надежду на прорыв — менты не знали и не могли знать, где мы и куда направились, то теперь ситуация для них полностью прояснилась — лес. Остальное — дело техники. Только последний кретин мог надеяться сейчас на чудо. Нас уже ждут, ждут впереди. Просчитать, на какое расстояние могли удалиться беглецы с момента расстрела в доме, не так уж сложно. Солдат и ментов в таких случаях хватит на все стороны и направления. Они не станут искать нас в Губине, нет, они непременно рванут в лес. Однозначно и железно. Возможно, мне не следовало говорить им всю правду. Но я поступил честно. Если Граф, знавший меня лучше всех и понимающий мою натуру, — я так считал — еще мог смириться с «косяками», которые я напорол, то другие, и больше всех Борман, не понимали и не хотели понимать ни логики моих действий, ни чувств, которые мной руководили. Положить троих и оставить двоих! Свидетелей! Такое просто не укладывалось в их «здравые» головы. Борман открыто негодовал и, не стесняясь Графа, чуть ли не крыл меня матом. Его упреки были жесткими, как и положено в таких случаях. Он говорил, что я должен был, обязан был положить всех до единого и инсценировать грабеж.

— Только так! — почти орал он на меня, размахивая руками. — Ни одного свидетеля, ни одного! У нас было бы время, менты не сразу бы въехали, что к чему. А так… Всё, крышка, нас всех перешмаляют как котят! Они уже точно знают, что это мы, взятые продукты скажут сами за себя… Ты мудак, Михей, ты полный мудак! — Бормана колотило от злобы, он был в ярости, в самой настоящей ярости.

«Еще чуть-чуть, и мне не поможет и Граф», — подумал я, глядя на него, хотя не очень рассчитывал на помощь. Я был не прав, и я это знал. Огрызаться и спорить не имело смысла, а выстрелить в Бормана первым я не мог, не поднималась рука.

Я не знаю, чем бы закончилось для меня «воспламенение» Бормана в тот день, но помог Картоха. Он был благодарен мне за то, что я взял его с собой, и он поспешил отплатить мне добром. Не прямо, но косвенно. Как умел. Картоха встал на мою сторону и напомнил Борману, что Михей ничего не выгадал для себя и находится в одном положении со всеми.

— Так сталось, брат, что поделаешь, — сказал он, успокаивая разошедшегося ухаря. — Сейчас не время выяснять и делить, и кто знает, куда это все выведет.

— А ты сам не догадываешься? — огрызнулся Борман. — Скоро увидишь… Не залают собаки, так расшмаляют сверху. Нам всем хана! — выругался он и вопросительно посмотрел на Графа. — Что скажешь, а? Приехали! Ну и куда нам теперь двигать?

Граф молча курил, глядя куда-то вдаль. Честно говоря, меня тоже начало подклинивать от наездов Бормана. Кто он такой? Кто он по жизни вообще? Дерзяк и вояка? И что из этого? Таких «автоматчиков» мы уже видели. Он так наезжает на меня, словно сам родился святым и никогда не «порол боков».

— Надо расходиться, — неожиданно подал голос Валет, сидевший чуть в стороне от нас. — Я не дрожу за свою шкуру, но… В натуре, выкосят всех, — заключил он.

— А если разойдемся? — осторожно и как-то робко спросил Картоха.

— Хоть кому-то, но повезет, — сразу ответил Валет. — Остальные, то есть «покойники», отвлекут внимание. — Он замолчал.

— Идти поодиночке? — Борману предложение Валета явно не понравилось, лицо его враз стало натянутым.

— Можешь идти с кем-то. А я предпочел бы двигаться поодиночке. Как скажете. — Валет был невозмутим.

Все затихли, ждали, как отреагирует на слова Валета Граф. Тот по-прежнему витал в облаках, будто вообще не собирался никуда идти.

— Ты как считаешь, Граф? — осторожно спросил я.

— Считаю, что мы дали двойного маху… Надо идти назад, к поселку. — Он встал. — Назад, братва, назад. Вот так я считаю.

— Но почему, зачем?! — Я недоумевал, не понимая, куда он клонит.

— Зачем? Затем, что там нас уже искать не будут. Надо было сразу «жевануть», что к чему, а не ломать ноги, Михей. Сейчас мы идем прямо в пасть к легавым, прямехонько!

— Но они могут встретиться нам и по дороге назад.

— Вряд ли. Возле поселка им нечего делать, а сколько мы успели пройти, они уже просчитали. Если бы ты сказал, что оставил свидетелей, если бы сказал! — Граф посмотрел на меня так, как не смотрел никогда. Сколько боли и досады было в этом отчаянном и все понимающем взгляде! Я был просто сражен, убит; стоял и не мог отвести от него своих виноватых глаз. Но какая выдержка! — А ты не кипятись, — повернулся он в сторону Бормана. — Бывает всякое, сам знаю.

Через пять минут мы уже топали в обратном направлении, растянувшись длинной цепочкой, но и не очень далеко друг от друга. Картоха шел первым, за ним следовал Борман, мы с Графом были в самом конце. В лесу было тихо и даже светло, только сухие ветки хрустели под нашими ногами, когда кто-то нечаянно наступал на них.

Прошло часа два, прежде чем мы преодолели проклятые километры и снова приблизились к поселку. Как ни странно, но по дороге назад нам никто не встретился, а вертолетов не было и в помине. Если бы хоть один пролетел над нашими головами или хоть поблизости, мы бы обязательно услышали его прерывистый рокот. «Неужели менты так самонадеянны, что не оставили здесь ни одного поста? Или случилось то, чего я не знаю?» Но что могло случиться после того, как я отвалил из того злосчастного дома? Ничего, кроме того, что и должно было случиться. Убедившись, что я свалил, хозяин выполз на двор и позвал на помощь. Дальше — «скорая», милиция, опрос. Я терялся в догадках, но так ни до чего и не додумался.

Мы остановились чуть дальше от того места, где останавливались в первый раз, и хорошенько осмотрелись. Ни души, никаких признаков, что здесь кто-то был. Братва заметно повеселела, напряжение, которое держало нас на протяжении всех этих часов, постепенно спадало.

— Пока фортит, — как бы извиняясь за наезды, буркнул Борман, искоса поглядывая в мою сторону. — Всю дорогу держал руку на автомате, мать его! А еще ботинки… — Он сел на землю и снял один ботинок. Его ноги были красные и распухшие от ходьбы, но мозолей я не заметил. — Что дальше? — спросил он. — Будем ждать темноты или разойдемся, как предлагал Валет? Уже часа три-четыре дня, еще немного, и начнет темнеть…

— А идти-то куда? — недоуменно спросил Картоха.

— В том-то и дело, что некуда, — согласился с ним Борман. — Разве что в город, по двое. А что, можно рискнуть. Бабки у нас есть, не пропадем. Отсидимся кто где деньков пять-шесть, и айда. К тому времени «осаду», глядишь, и снимут, расслабятся.

— Вопрос: где отсидеться и как дойти до «логова»? — резонно заметил Валет, прощупывая заодно почву — нашу с Графом реакцию. В любом случае им было проще и легче, чем нам, и они это понимали, стеснялись своего «привилегированного», не нашего положения. Может быть, в глубине души и тот и другой уже сожалели, что увязались за нами, но мы этого не знали. В конце концов мы их не звали, напросились сами, теперь пусть слушают, что скажем мы.

— Давайте-ка немного отдохнем, а потом решим, что делать, — устало произнес я, ибо действительно очень устал и еле-еле ворочал языком.

Картоха встал.

— Отдыхайте, я часик поторчу на атасе, — сказал он, видя, что мы с Графом вот-вот отрубимся.

Валет и Борман не возражали и стали моститься рядом. О, как хорошо было лежать на холодной, сыроватой земле, протянув ноги и расслабившись! Так бы и умер в этом блаженном, бессильном состоянии. Глаза закрывались сами по себе, и было решительно наплевать, что будет дальше.

Глава одиннадцатая

Я вскочил, а точнее, проснулся от пинка. Да-да, меня не толкнули, а именно пнули ногой и достаточно ощутимо, чтобы сразу вскочить на ноги. Картоха! Он молотил всех подряд как угорелый, перескакивая через наши ноги.

— Кто-то идет, двое! — тихо вскрикивал он, показывая рукой в направлении поселка. — Да у них ружья, бля! — Картоха присел на корточки и поднес ладонь к глазам. — Точно. Идут прямо на нас!

Мы уже и сами заметили приближающихся к нам путников. Двое мужиков с ружьями за плечами бодро шагали в нашем направлении. Ясно, что они вышли из заброшенного «хутора», больше неоткуда. А до него они проходили через поселок, если вообще не жили в нем. Отойти в сторону? Дать им возможность зайти нам в тыл? Нежелательно, мы не знаем, кто они. Значит, придется «принять» гостей, делать нечего. Мы чуть рассосались и засели за стволами больших деревьев, держа автоматы на изготовку. Мужики приблизились к нам метров на десять, но еще никого не заметили. Они о чем-то оживленно болтали между собой, громко смеясь и шутя. Я и Картоха встали почти одновременно с разных сторон, Граф и остальные — чуть позже.

— Стоять! Документы! — приказал Картоха и направил на них свой «ствол».

Я разинул рот от изумления. Ни дать ни взять заправский мент, оперативник чистой воды! Одна интонация чего стоит. «Подыграю ему», — подумал я и тоже взмахнул «стволом».

— Беглые? Попались, субчики! Вас-то мы и поджидаем. Ну-ка на землю, живо!

Мужики — обоим лет под сорок — не пошевелились, но застыли на месте.

— Да вы что, ребята?! — воскликнул один, не ложась, как велели, а только приседая, как бы готовясь лечь.

— Оперпост. Ваши документы, — жестко потребовал я, опережая Картоху.

— Да мы местные, какие документы? — воскликнул другой. — Дом — в километре отсюда. Честное слово, — поклялся он.

— Ложись! Потом будешь объяснять. На землю!

Они нехотя растянулись на земле.

— Фамилия? — спросил я у первого, рыжего.

— Матвеев. Иван Матвеев. Улица Духова, дом тридцать пять.

— Твоя.

— Клочков. Сергей Петрович, дом пятьдесят шесть.

— С одной улицы, что ли?

— Ну да, говорили же.

— А ружья зачем? — поинтересовался Борман, кося под дурачка.

— Да пострелять малость. Может, че попадется. Недалеко тут, так, для разнообразия, — пояснил Матвеев.

— А про побег заключенных слышали? — спросил я с ударением. — Из тюрьмы которые?

— Кто же не слыхал? Кто-то из них целую семью у нас расстрелял… А может, и не они, кто знает, — поджал губы мужик.

— Когда это произошло? Мы уже третьи сутки в лесу караулим.

— Да сегодня, сегодня! — Матвеев вскочил на ноги, не дожидаясь разрешения. — Одна девчонка легко отделалась, повезло девке. А так всех, гад, положил — хозяйку, сына, соседского парня. А Коля, хозяин значит, так тот чуть от инфаркта не помер, еле до больницы довезли. Бедняга. — Матвеев замолчал и опустил голову.

— А девчонка что ж? Видела кого из них? Что рассказывала? Как они были одеты? Сколько их?

Я расспрашивал мужика о собственных «подвигах», а самого прямо наизнанку выворачивало. Девка ничего не видела и не знала, возможно даже и не описала мою внешность. Убийств сейчас хватает по всей России, никто особо не удивился.

Матвеев продолжал рассказывать о трагедии в поселке, но я его уже не слушал. В памяти тотчас всплыли лица покойников, и от этого «видения» стало жутко. Однако усилием воли я овладел собой и сделал то, что наверняка делают все убийцы и киллеры мира — загнал мысли в тупик, отгородился от них, «обманул» себя. Всю свою жизнь я старался избегать встреч с убийствами и смертями, но, увы, получалось как раз наоборот, хотел я того или нет. Судьба словно потешалась над несчастным придурком и понуждала его стать зверем. Ну и чего мне теперь делать со своими чувствами, с проклятым сожалением и болью?! Я убил не ментов, не палачей, я убил невинных! Теперь еще эти двое… Как спасти их от пули, как? Простые мужики, народ. Они еще не поняли, с кем имеют дело, но вот-вот поймут. На наших лицах ведь все написано. Но даже если они не «въедут», кто мы, оставлять их нельзя, никак нельзя. Особенно в том случае, если мы решим двигать в город. Проклятье!

Я посмотрел на рыжего и заметил, как изменился его взгляд. Мужики тем временем выговорились и замолчали. Молчали и мы, не зная, как поступать дальше. Ломать комедию не имело смысла — они не сопротивлялись и стояли как ягнята, с ружьями за плечами.

— Ну вот что… — Граф посмотрел на Бормана, затем снова на мужиков. — Ружья мы у вас пока отберем, а дальше будет видно. Проверьте их, — кивнул он Картохе и Борману. Те с ходу бросились к стоявшим и мигом отобрали у них ружья.

— Ничего ружьишки, — оскалил зубы Борман, рассматривая ружья охотников. — А теперь расстегните куртки и вытряхните свои карманы, — потребовал он. — Порядок есть порядок. — Мужики явно замялись и не спешили выполнять приказ. — Чего еще?! — удивился Борман.

— Нечего показывать, — глядя на него исподлобья, процедил рыжий.

— Есть или нет, а проверить надо, — вставил Картоха присказку карманников.

Когда рыжий расстегнул свою куртку, мы увидели под ней портативную рацию. Она висела на боку. У второго была точно такая же.

— Странно, — сощурил глазенки Картоха, пытаясь сообразить, для чего простым мужикам, живущим рядом, понадобились такие «игрушки». Но я уже все понял, понял и Граф.

— Кто вы? — спросил он в лоб. — Нам некогда, учтите. Или говорите как есть, или останетесь здесь навсегда. — «Охотники» переглянулись между собой и первым не выдержал Матвеев.

— Ребята, у нас дети! — воскликнул он. — Мы внештатники, мы не опера.

По одному этому возгласу мы разом поняли, что они знают, кто мы.

— Где находится блокпост? Вы успели сообщить, что заметили нас? — Граф мигом изменился в лице.

— Да. Вам уже не вырваться, — вместо Матвеева ответил другой. — Мы заметили вас издалека и сразу сообщили. Основной блокпост — в километре от нас. Советую вам сдаться. — Он явно играл на нервах и брал нас на арапа.

— Мразь! — Борман врезал ему ногой в пах, и тот согнулся пополам.

— Говори ты, — обратился Граф к Матвееву и повел «стволом». — В километре или дальше? Я жду.

— Не стреляйте, прошу вас! — взмолился внештатник. — Мы действительно сообщили, да, но они не так близко. Основной блокпост там, — он указал рукой в сторону от поселка. — Пять человек, вроде пять.

— Кто еще?

— Еще три группы по три человека идут лесом. Несколько человек внештатников.

— Всё?

— Вроде так, мы точно не знаем. Мы…

— Успокой их, — кивнул Граф Борману, и почти в то же мгновенье последний метнул свой нож. Лезвие кинжала воткнулось прямо в горло Матвееву, и он захрипел. Второй было дернулся, но, видимо, передумал бежать. Стоял и тупо смотрел, как помирает его напарник.

— Вы все подохнете, твари! — успел прокричать он, прежде чем упал рядом со скрученной набок головой. Шея его аж хрустнула, я слышал этот холодящий сердце звук. Борман не моргнул и глазом, словно это были не люди, а соломенные чучела. Мне показалось, он даже любовался своей работой. Да, это был самый настоящий людоед, я не ошибся. Хорошо помню, что именно в тот момент я его возненавидел. Убийца — убийцу. Наверное, так и рождается возмездие, не знаю. Когда-то отомстят и мне, за всё.

Мы отошли от трупов.

— Выхода нет, Граф, — сказал я, проанализировав ситуацию. — Мы не вырвемся, увы.

— Не блажи! — Граф понемногу, но возвращался в себя прежнего, в себя — того. Смертельная опасность и безысходность возрождали этого человека прямо на глазах.

— Расходимся прямо сейчас. Ночи ждать нельзя, — приказным тоном сказал он. — Я иду в город.

— Я тоже, — воскликнул Борман.

— Вы? — задал Граф вопрос нам.

Картоха смотрел на меня, я — на Графа, Валет — на Бормана. Каждый из нас желал идти с кем-то, и это было ясно без слов.

Трое — много, по двое не получается. Граф понимал Бормана, тот был привязан к нему как собака, но он не мог бросить и меня. Мне было жаль Картоху, но и я хотел идти с Графом. Валет, очевидно, тяготел и к Графу, и к Борману.

— Бросаем жребий — и вперед. У кого есть монета? — Граф протянул руку и замер.

— У меня, — отозвался Валет и полез в карман. Он достал монетку и положил ее в ладонь Графа. Граф повернулся к Борману:

— Бросишь ты?

— Нет, — отмахнулся тот.

— Тогда ты, Михей. Если упадет решкой вверх, пойдешь с ними. Орлом — со мной.

Я взял монету и, не глядя на нее, подкинул вверх. Очень высоко. Пока она падала, я прощался с Графом взглядом. Я был уверен, что мне не повезет; но меня поразила мудрость и честность Графа: земляка и родственника он не поставил выше меня, Михея. Это был поступок. «Если упадет орлом вверх, останусь жив», — загадал я, и монета упала на землю.

— Посмотри, Картоха, — попросил Граф, и Картоха нагнулся к монете.

— Орел, — вздохнул он, и я вздрогнул.

— Орел!!! — Мне повезло.

— Прощаемся, братва. — Граф не стал тянуть время и сразу же начал прощаться со всеми. — Так уж распорядилась Судьба, — сказал он Борману, и тот закивал в ответ.

— Оружие я не брошу, Граф. Козлы вычислят нас. Так и так уже…

— Решите сами. Прощайся, Михей, — хлопнул он меня по плечу.

Я поочередно обнял Картоху и Валета и довольно вяло пожал руку Борману. Он даже не смотрел на меня. Возможно, я был не прав, не знаю.

Когда мы остались вдвоем с Графом и немного отошли от братвы, я облегченно вздохнул. Двое не пятеро, куда выведет! Мы двигались достаточно медленно, боясь напороться на засаду. Поселок пришлось обогнуть справа, а это был солидный крюк. Железная дорога нас никак не устраивала, а вот бензовозы и грузовики, идущие из Губина по грунтовке к вольным поселениям, находящимся далеко в лесу, могли сослужить нам кое-какую пользу.

Из рассказов зэков, побывавших на этих «вольных» поселениях, я знал, что там творится. Поселки Тавда, Башмаки, Камень, Ослянка знали все пермяки. Маленькие миры среди бесконечного леса. Триста — пятьсот человек заключенных, тридцать — сорок ментов с семьями. Сброс заготовленного за зиму леса в реку во время сплава, гудение пил зимой. Уральско-тюремная империя во всей своей красе. Каждый год, а именно в мае — июне, из этих колоний бежали десятки и десятки заключенных. Кто бежал от непосильной работы и голода, кто от тоски, а кто просто от непомерного срока. Проехать по одной, по сути, единственной дороге мимо всех этих поселений к самой крайней точке, а именно к поселку Ослянка, от которого не так далеко до Свердловской области, гораздо легче, чем выехать по этой же дороге к Губину. Беглые рвутся на Большую землю, к железной дороге, и мало кто идет на Свердловск, а точнее, на Серов. Дорога не мед, что и говорить. Зато шансы! Там нет ни прокуроров, ни судей, закон правит Тайга. И если тебя, беглого или иного, «нечаянно» прикопают в этом лесу, вспомнит о тебе только родная мама. Найти песчинку в этом таежном океане почти невозможно, а тратить бензин, деньги и силы на поиски — слишком накладно. «Беглый рано или поздно попадется сам, если жив», — считают менты и не особо переживают. Завтра пригонят еще пятьдесят, сто человек, какая разница, кто будет валить лес? Лишь бы не мы.

После нескольких часов блужданий по лесу мы вышли на открытую поляну, я бы даже сказал, поле.

— Кажется, это настоящий Губин, не поселок. Смотри… — сказал Граф.

Я посмотрел вдаль и увидел город, город в дыму. До него было километра три-четыре, не больше. Но день еще не погас. Оставаться в лесу было гораздо опаснее, чем двигаться по открытой местности к городу. У нас просто не было выхода, и мы решили идти напролом. Как ни странно, но я был спокоен как памятник; все волнения и тревоги, все страхи и предчувствия покинули меня сами по себе. И я, и Граф понимали, что это конец, но просто не говорили об этом, поддерживая друг друга глупой игрой. Было обидно, обидно вдвойне и втройне оттого, что на этот раз, в отличие от предыдущего побега, мы были полностью «экипированы», имели отличные ксивы и кучу денег. И все коту под хвост! Проклятая масть!

— Как с патронами? — поинтересовался Граф, имея в виду патроны для моего «глушака».

— Еще одна обойма — в кармане. Последняя, — ответил я.

— Береги ее. Если мы и прорвемся, то только за счет глушителя. Бесценная вещь в нашем положении, — заметил он и повторил: — Бесценная.

— Ты хочешь оставить автоматы?

— Возможно, чуть позже. Если дойдем до города. Сдаваться не собираешься? — скорее пошутил, чем спросил Граф.

— Разве что Богу, а так нет.

— Тогда стань роботом и не щади никого. Ты меня понял? Ни-ко-го!

— Понял, — грустно протянул я. — Мы как те волки, в натуре!

— Наше преимущество — только в этом. Я пойду впереди, а ты немного отстань.

Мы прошли поляну до середины, когда где-то вдали раздались первые выстрелы. Затем еще и еще. Нет сомнений, стреляли из автомата, в лесу. Граф на мгновение замер и оглянулся назад, поднял руку кверху. Стрельба усиливалась; длинные трескучие очереди врезались в тишину и, долетая до нас, неслись дальше. «Им уже жарко», — подумал я об оставшихся. Граф ускорил шаг, а затем побежал. Спустя минут пять мы уже находились на территории какого-то заброшенного свинарника, из которого давно выветрился свинячий дух. В лесу по-прежнему стреляли. Нам было ясно, что менты обязательно вызовут подкрепление. Вопрос лишь в том, с какой стороны оно нагрянет.

— Не останавливайся! Прем вперед! — крикнул мне Граф на ходу, хотя я и не думал об остановке. Мы бежали по открытой местности, словно два одиноких зайца, надумавших порезвиться на воле.

Расстояние до первых жилых домов сокращалось с каждой минутой, но силы и особенно дыхание покидали меня. Я бежал как в бреду и совершенно ничего не видел перед собой. О Господи! Острая, острейшая боль в ступне пронзила меня насквозь. Перепрыгивая через какой-то ров, я подвернул себе ногу. Завалившись на бок, я тихо завыл. Граф продолжал бежать дальше, не оглядываясь назад. «Перелом или ушиб?!» Я боялся прикоснуться к ноге, ждал, пока боль немного стихнет. Наконец она отступила. Я чуть-чуть пошевелил пальцами, затем попробовал определить, что со ступней. Мне было по-настоящему страшно, одна мысль о том, что я получил трещину в кости, привела меня в ужас. Раньше, за все прошедшие дни нашего перехода, подобные мысли даже не посещали меня; я думал о ментах, о том, куда нам идти, и вот! Как просто и вместе с тем чудовищно хватко — раз — и ты в капкане! Да еще в каком! Но нет, Бог был милостив к такому ублюдку, как я, и на сей раз. Возможно, я и получил трещину, но ступать на ногу мог, мог! Когда Граф наконец оглянулся, нас разделяло уже метров триста. Очевидно, он все понял, глядя на шкандыбающего по полю Михея. Мало-помалу я разогрел кровь и стал ступать тверже, попробовал ускорить шаг. Получилось. Он сидел на земле и терпеливо поджидал меня, угрюмо опустив голову.

— Отрежь свои ноги и выбрось их собакам! — выругался Граф, брызжа слюной. Он злился не столько на меня, сколько на «случай», но все равно был зол. Еще бы, нам не хватало только этого. Мы были на виду, нас уже видели люди. Дома и дворы находились от нас в нескольких десятках метров, я видел, как движутся по шоссе машины, слышал их короткие сигналы, почти ощущал запах жилья. Осталась самая малость, один рывок, шаг, почти ничего. Скрутят нас или нет, но мы дошли, дошли! Назло всем ментам мира, рыскающим по дорогам земли. Мы дошли!

Глава двенадцатая

Город был слишком мал и прозрачен для того, чтобы спрятать в себе двух беглецов. Двое были слишком заметны для него. Мы шарахались от каждого встречного человека, но все же шли. Шарахались внутренне, не явно, но это «внутреннее» было пострашнее, чем явное. Собаки чуют волка за версту, волки чуют собак. Нам нужно было где-то укрыться, хотя бы на полчаса, но, как назло, не попадалось ни одного приличного двора. Все какие-то открытые, сквозные, просматриваемые со всех сторон. На лавках в этом городе не сидели, да и сами кособокие, полусгнившие лавки, каковых был негусто, вызывали одну жалость. Такой вид. Когда мимо нас проехала милицейская тачка с мигалкой на крыше, мы просто вжались в стену дома, словно это глупое «вжимание» в самом деле могло нас спасти. Но, к счастью, пронесло. Наши нервы были на пределе, какой только может быть у пока еще живого человека, и одно, самое безобидное, но неосторожное слово встречного могло привести к непредсказуемым последствиям для него и для нас. Граф оброс, его щетина была черной как смоль, она бросалась в глаза каждому. Я смотрелся намного лучше его, но все равно ужаснулся своему виду, когда глянул на себя в зеркальную витрину киоска. Впалые глаза, впалые щеки, бледное, почти белое лицо. «Больница или тюрьма» — так подумает всякий, кто обратит внимание на странного типа в серой куртке и черной вязаной шапочке на голове. Под курткой что-то есть, торчит. Наверно, спрятал бутылку или какую-то вещь. Пропойца!

Нужно было что-то предпринимать, срочно, но что? Мы боялись сесть в тачку, боялись войти в магазин — полно людей, боялись долго идти по улице. Граф по-прежнему шел чуть впереди меня, опустив голову вниз, ни на кого не глядя. Наконец он остановился, стал разглядывать какие-то объявления у телефонной будки. Я понял, что он ждет меня.

— У меня уже вся рубашка мокрая, Михей, — честно признался бедолага, когда я стал рядом с ним.

— А у меня — сухая! — съязвил я по привычке.

— Давай хоть куда-то нырнем, Михей!

— Куда? Лучше идти вот так по улице, чем нырять куда попало. Там мы сразу бросимся в глаза. — Я хотел еще что-то сказать ему, но сзади меня кто-то окликнул. Точнее, нас.

— Мужики, — обратился к нам какой-то парень лет двадцати двух. — Жетончика лишнего не найдется часом? Я куплю. — Он держал в руках листок бумаги, очевидно хотел позвонить, да не было жетона. Я автоматически пошарил по карманам, моментально «взвешивая» фрукта. «Мент или случайный штемп?» Одет как-то несолидно, почти в спецовку, свитер грязноват, на ногах раздолбанные ботинки-говнодавы. Еще холодновато, но люди одеты почти по-весеннему, а этот… Кто же он?

— Извини, парень, нет. Проси чего-то другого, — пошутил я и выдавил из себя подобие улыбки.

— Было бы что с вас взять, я бы попросил, — неожиданно откликнулся на мою шутку щегол и тоже улыбнулся. Повертел головой по сторонам, высматривая, у кого бы еще попросить жетончик. Поблизости в это время никого не было, и он вздохнул.

— Выскочил вот подруге позвонить, а жетон в пиджаке остался. Во блин! — чертыхнулся парень, комкая бумажку в руках. — Придется топать назад.

— Далеко, что ли? — поинтересовался я как бы между прочим, видя, что он собрался уходить.

— Не очень, тут за углом. Просто лень идти еще раз. Я — на работе, — пояснил он и достал из кармана сигарету.

— Слушай, — решил я воспользоваться ситуацией и попытать счастья с первым встречным. Молодежь редко пашет на ментов, да и деньги любит не меньше, чем девок и кокаин. Почему бы и нет? — Не хочешь заработать наскоряк пару сотен, а? — спросил я его так, словно делал ему одолжение, но и тактично, сочувственно.

— Кто не хочет? Я — на работе, — еще раз напомнил он о работе, но посмотрел на меня заинтересованней и выжидающе.

— Да пустячок дело, пятнадцать минут всего-то… Ты где работаешь-то?

— В котельной, — ответил щегол. — За углом, рядом совсем.

— Еще топят, что ли? Тепло же.

— Подтапливаем, по погоде. А вообще-то сезон закончился.

— Тем более. Напарник подежурит, а ты заработаешь пару копеек, — сказал я более уверенно.

— В том-то и дело, что я один, — усмехнулся он. — А что нужно сделать? Если пятнадцать минут, можно. Говорите, мне некогда.

В считаные секунды мне нужно было что-то придумать, но, как назло, в голове звенела одна пустота, я малость растерялся.

— Погоди… — Я тянул время, а сам лихорадочно искал приемлемый вариант. — Сделаем иначе… Поддать хочешь? — спросил, зная, что вряд ли промахнусь. А если и промахнусь в этом, значит, спрошу о другом.

— Ну вообще-то можно… — повеселел щегол, глазки его заискрились. Понял, что вот-вот прокатится на халяву.

— Тогда возьми пару пузырей и закусить. Пойдем к тебе, и там я все растолкую. Вижу, мы договоримся, — похлопал я его по плечу.

— Смотря в чем, — на всякий случай заметил он. — А вы вроде не местные, да? — Щегол перевел слегка настороженный взгляд на Графа.

— Пермяки. Приехали к бабам знакомым, а ночью угнали машину суки какие-то.

— И что? — Щегол не понял, чего от него хотят.

— Ну вот и потолкуем на эту тему. Ты тут всех знаешь, может и поможешь чем. А от милиции толку мало. Год будут искать. Мне только совет нужен, к кому обратиться, — успокоил я его. — Поговорим, короче, и то легче будет.

Он согласился, и мы пошли.

По дороге я сунул ему деньги на водку, поинтересовался, где находится ближайший магазин или киоск. Благо дело «точек» в Губине хватало, сворачивать не пришлось.

— Что ты ему наплетешь? — спросил у меня Граф, когда Вова — так звали щегла — покупал спиртное. Он был явно доволен, что мне удалось найти убежище. Котельная нам в самый раз, что и говорить. Тем более что парень один. Укроемся там пока.

— Что-нибудь да наплету, какая разница. Лишь бы пересидеть где-нибудь пару часов. Ляпнет стакан-другой и забудет, зачем мы пришли.

Парень вернулся с двумя бутылками водки, копченой рыбой и пивом.

— Хлеб у меня есть, — сказал он, передавая пиво мне. Мы свернули за угол и вскоре вошли во двор, состоящий из трех двухэтажных домов, выстроенных буквой П. Котельная находилась под одним из домов, в его торце. Мы спустились по выщербленным ступенькам вниз, запахло шлаком и углем. Пройдя через небольшую котельную, оказались у маленькой подсобки без двери. Топчан с одеялом и подушкой, стол, два табурета. На столе пара мутных стаканов, транзисторный приемник, пепельница и несколько потрепанных эротических журналов.

— Девок-то приглашаешь сюда? — кивнул я на топчан, затем на журналы. — Трахаешь?

— Сами идут… — Он быстро чиркнул ребром ладони себя по шее. — А переспать не с кем, сифон вовсю гуляет, боюсь. Замучаешься платить за уколы потом, научен уже.

— Да, да, да, — поддакнул я ему. — Сам знаю. Баба что минное поле — сунулся и пропал.

Мы сели за стол, Вовчик зашустрил с закуской; нарезал кусочками рыбку, достал хлеб и два соленых огурца, половину луковицы, что-то еще.

— Ну, давайте. — Он разлил водку в два стакана и кружку. Третьего не нашлось. Я называл Графа Резваном, он меня Колей. Вовчик явно не щекотался и, скорее всего, принимал нас за тех, кем мы и назвались, — за пермяков, приехавших повеселиться к местным бабам. Его дежурство заканчивалось утром, что нас особенно устраивало. Мы выпили и закусили. По телу тотчас разлилось приятное, знакомое тепло. Захотелось совсем расслабиться, забыться и поболтать о чем-то хорошем. Но как расслабишься, когда под курткой — автомат, который мешает лишний раз повернуться? Железка эта явно не к месту, того и гляди — заметит, а то и предложит раздеться. Граф чувствовал себя так же, как я, мостился как курица на насесте. «Ладно, что-нибудь придумаем», — подумал я, спеша налить по второй. Вовчик заметно разговорился и стал чуть круче, чем был. Потянуло на блат. Он нес разную чушь из жизни молодых, то и дело спрашивая нас, прав он или нет, а мы, конечно, делали вид, что нам интересно его слушать. Все как всегда. Обращался он к нам на «ты», по-свойски и вообще хотел казаться самостоятельным и взрослым. Посидев минут тридцать — сорок — мы выдержали это время, я намекнул ему, что не мешало бы запастись «горючим». Оно уже было на исходе. Водка походила на помои, наверное, ее гнали в каком-то подпольном цеху, в таком же подвале, как и наш, а потом распихивали по киоскам. Но по двести пятьдесят мы с Графом все же выпили. О деле я с Вовиком еще не говорил, а он меня не торопил. Он уже забыл и о своей подружке, его пиджак висел на вешалке, за перегородкой.

— Айн момент! — сказал он, заслышав про «горючее». — Айн момент, друзья.

Я достал из кармана пресс денег и специально «засветил» их перед его носом. Сам украдкой наблюдал за его реакцией. Без сбоя, Вовик внутренне затрепетал, глаз его загорелся, видимо он уже прикидывал в уме, на сколько он сумеет раскрутить двоих штришков. Я дал ему достаточно, сказал, чтоб не жалел. — Гулять так гулять, Вова! Прихвати пару лимонов и сладкого. Водки не бери.

— Не брать? — Он меня не понял. — Как не брать?

— Возьми что-нибудь получше, это же настоящие помои, — кивнул я на бутылки.

— Нет проблем! — Парень расплылся в улыбке.

На этот раз он прихватил с собой сумку. О жетоне тоже не забыл, я ошибался.

— Позвоню подруге, обидится, — кивнул он мне и исчез, пулей выскочил из котельной.

Подождав пару минут, я пошел обследовать котельную. Крючок на двери имелся, это хорошо. Надо будет запереться на всякий случай, чтоб не приперся кто-то посторонний. О том, что этот щегол мог нас опознать, я как-то не думал. Уж больно естественно он себя вел. Граф думал точно так же, щекотиться не было оснований. Куда сунуть эти проклятые автоматы? Мест хватало, но они должны быть под рукой, рядом. Мы решили сунуть их под топчан и прикрыть тряпьем. В случае чего достать будет недолго. Пистолеты оставили при себе. На улице уже почти стемнело. Как бы там ни было, но переночевать нам есть где. Еще один заход, и Вовчик свалится, факт. Главное — не перебрать самим, что в общем-то могло иметь место. Незаметно, когда думаешь и уверен, что ты еще ничего, что ты еще в силе. А сил-то и не остается, их все забрал лес. Я вспомнил о Картохе и Валете, о Бормане… Не хотел портить себе и Графу настроения, но спросил: «Как думаешь, покосили их или?..» Граф вздохнул, заиграл желваками:

— «Или» в таких случаях не проходит. Зачем спрашиваешь, слушай?..

— Если кто-то ранен, могут и не добить. Их трое, хоть один нужен ментам для суда. Обычно так. Практика такая, — не согласился с ним я.

— Когда-нибудь, может, узнаем. Мы сорвались с противня за счет них. Орел не решка, Михей.

— Еще не сорвались, Граф. Менты с ходу въедут, что из побегушников там только один — Картоха. А где еще двое?

— Будут искать в лесу. Подумают, что оторвались, ушли. Здесь они, конечно, тоже не расслабятся, но у нас есть шанс. Я тут кое-что прикинул… Надо посоветоваться, — сказал он.

— Говори, пока малого нет. Что ты придумал? — поторопил я его.

— Скажу, не спеши. — Граф встал. — Хорошие мысли приходят в голову поздно. К сожалению, поздно.

— Ну говори же, не томи.

— Я слишком понадеялся на то, что мы благополучно отвалим после того, как вырвемся за ворота. Вот что. Я думал о тюрьме, о подкопе, о столовой. А нужно было думать и о другом… Например, о грузовике, о фургоне с каким-то грузом, под которым могли бы укрыться трое. Что-то в этом роде, короче. Чтоб без проблем и на все сто.

— Ха! Но кто мог подумать, что Тоске взбредет в голову ехать в Закамск, кто? Он переиграл. Не вини себя, Граф, я сам думал, что мы осядем на время в Перми, в каких-то трех — пяти километрах от тюрьмы. Думал. Теперь поздно сожалеть, дело сделано.

— Я не сожалею. А мысль у меня такая: если ты свяжешься сегодня с Тоской и жеванешь ему суть, завтра он сможет помочь нам выбраться. У тебя есть его телефон? — спросил Граф.

— Есть. Я его просто запомнил. — На всякий случай я назвал ему номер Витиного телефона. — Запомни и ты. — Я повторил его. — Но нет никакой гарантии, что он не прослушивается легавыми и вообще. Нам не известно, что там у них сейчас. Ты хочешь, чтобы я позвонил ему сегодня?

— А когда? Утром нам придется отваливать отсюда, не забывай. Или ты собрался жить здесь неделю? Если пацан заведется, его может куда-то потянуть. К телкам, например, на дискотеку там.

— Останемся здесь, Граф.

— И что ты ему скажешь? Что нам негде переночевать? С кучей бабок и в котельной?!

— Можно и так, ничего страшного. Он будет пьян.

— А если он припрется с тремя шлюхами или еще с кем-то? Что тогда?

— Не должен, ты же слышал, что он говорил…

— Тогда он был трезвый. Что-то его долго нет, а? — Граф заволновался и посмотрел на дверь. — Может, мы рано автоматы скинули, а?

— Звонит, наверно, говорил же… Пацан вроде ничего. Придет, я выпытаю у него, с кем он живет и прочее. Возможно, он живет в этом дворе, кто знает. Хотя нет, уже сказал бы. — Я потянулся к транзистору и включил его. Приемник не работал. — Тьфу! Держит хлам всякий, нечего и послушать.

— Слушай себя. Так оно даже лучше.

— Надоело, в лесу наслушался, — отмахнулся я. — В жизни столько не протопал!

— Опишешь когда-нибудь в своих мемуарах. Ты же пописываешь что-то… Картоха говорил мне, я в курсе, — усмехнулся Граф.

— Пишу кое-что. Точнее, писал. В тюрьме делал кое-какие наброски…

— И что, получается? — поинтересовался Граф.

— Не знаю, я же тебе не Стендаль. Описывал как было. Нет нужды придумывать, жизнь как роман, сплошные приключения. Был «рассказ» и о тебе… о нашем побеге. Не хотел тебе говорить. Не обидишься?

Он вскинул на меня свои черные, глубоко запавшие глаза.

— На что? На то, что писал? Ты же все уничтожил.

— На правду. Ну если напишу когда-нибудь…

— Пишешь ты, тебе виднее. Надеешься, что кто-то когда-то издаст твою писанину?

— Вообще-то да, надеюсь. Осяду где-нибудь и…

— Значит, ты пишешь, как эти слащавые писатели. С ментовским уклоном, «в угоду обчеству», мать его! — Граф махнул рукой.

Я даже обиделся, он затронул самое больное место.

— Представь себе, нет; наоборот; — сказал я. — Пишу как было, я же сказал. Те писатели отходят в историю вместе со своей эпохой. Их уже почти никто не читает, особенно молодежь. На прилавках одни детективы да боевики, еще кое-какая философия, мистика. А вся эта совковая шушара, все те, кто писал «под общество» и, так сказать, мо-раль-но, оказались в заднице вместе с критиками. Сейчас они лопаются от зависти, пишут заумные статьи, а люди читают книжки про братву. Козлы даже не понимают, что их время ушло безвозвратно. А жизнь — вечный бунт.

— Убедил, — выслушал меня Граф. — И как же ты окрестишь наш последний побег? — спросил он. — Не тот, а этот?

— Так и окрещу — «Бандиты». Если приведется написать… — уточнил я.

— Приведется. Ты везучий. Вон и с монетой повезло… Упала бы иначе, тебя бы здесь не было, — заметил Граф.

— Все было честно, мне нечего сказать…

Мы поболтали еще некоторое время, но Вовчик так и не появился. Граф начал выходить из себя.

— Да где этот змей сопливый?! — восклицал он, кроя пацана последними словами. — Доставай автоматы, Михей, чувствую, предстоит нам бой.

Я успокаивал его, как мог, прося подождать. Уходить в ночь мне совсем не хотелось, да и скверных предчувствий во мне не было. Я, конечно, волновался, с нетерпением, как и он, ждал возвращения малого, но предчувствий чего-то дурного не наблюдал.

Наконец он появился. Дверь скрипнула, и кто-то стал спускаться по бетонным ступенькам вниз.

— Он, не волнуйся. Я узнал его шаги, — сказал я Графу.

Мы сидели в подсобке как мыши и не выглядывали из нее. Вовчик был весел и возбужден.

— Я дико извиняюсь, господа, немного задержался, — заявил он, разгружая сумку. — Встретил кое-кого из приятелей, потом звонил. Приятели хотели «сесть на хвоста», но я сказал им, что это не мое. Еле отстали. — Он взял лимон и повертел им перед нами. — Лимончики чуть ли не по лимону!

Я спросил его о подружке.

— Подружка в норме. Может, и женюсь на ней, не знаю еще, — ответил Вовчик задумчиво.

— Есть проблемы?

— Она работает медсестрой, снимает квартиру, а у меня — еще и два брата. Где жить-то? Встречаемся пока, а что дальше будет — черт его знает, — махнул он рукой.

— Ищи упакованную, при делах, — посоветовал ему Граф. — Ты парень ничего, в силе. Хороший «прикид», прическа, и дама — на «шпаге Д’Артаньяна»!

— На чем? — не понял щегол.

— На нем, — щелкнул себя по ширинке Граф.

— А-а, — рассмеялся парень. — Не слыхал, чтобы так член величали. «Шпага Д’Артаньяна»! Точно — шпага. Ну давайте тогда за «шпагу» врежем, — предложил он.

Мы налили себе какого-то клятого бренди и врезали.

— Закусывай, Коля, закусывай, — напомнил Граф о закуске, очевидно побаиваясь, что я окосею. Сам он уплетал съестное за обе щеки.

Как выяснилось чуть позже, Вовчик жил за несколько кварталов от котельной с родителями и двумя меньшими братьями в трехкомнатной квартире. Семья жила бедно, без каких бы то ни было перспектив на будущее. Парень отслужил в армии и не знал, куда податься. Хорошей специальности у него не было, а искать «упакованную», как предлагал ему Граф, у него не хватало ума. Ума и таланта. В общем и целом это был средненький человек с небогатой фантазией и ленцой в крови. Музон, пожрать, потрахаться и хорошо выспаться — вот и все его желания. Но и иметь он, конечно же, хотел. Проскакивало в разговоре.

Примерно к часу ночи Вовчик изрядно окосел, но с ног не валился. Он несколько раз переводил разговор на нашу машину, спрашивал, чем он может помочь, но мы прикидывались пьяными и плевали на все машины разом. Какие машины, когда на столе — спиртное, а до утра еще далеко? Я успел съесть целый лимон и чувствовал себя в общем неплохо. Дверь мы предусмотрительно закрыли на крючок и попросили Вовчика никому не открывать, если вдруг заявятся гости.

И гости заявились, в начале второго ночи. Кто-то сильно задергал за ручку, а затем позвал Вову.

— Кто это? — спросил Граф у щегла, видя, что гости не уходят.

— Вроде Сохатый, — пьяно пробормотал тот, вставая из-за стола. — Приятель мой, Сеня.

— Погоди, не спеши, — придержал я его за руку. — Зачем он тебе? Постучит и уйдет. Сиди, Вова, сиди.

— Не уйдет. Он знает, что я здесь, — пояснил Вова.

— Откуда?

— Знает. Он встретился мне, когда я ходил за бухлом. Где я могу быть? Выпьет стопарик и уйдет. Есть же еще, — кивнул он на стол. — Приятель мой. Пусть выпьет, — попросил он скромно.

Граф чуть подумал и маякнул мне, чтобы я не соглашался. Но в дверь тарабанили.

— Сорвет с крючка. Думает, что я — в отрубоне, — предупредил Вовчик. — Лучше открыть.

— Открывай, хер с ним! — сказал я. — Но учти, выпроводишь его сам.

Вовчик пошел к двери, а мы приготовились к встрече незваного гостя. Но уже через несколько секунд поняли, что гость не один. Вместе с Вовой в подсобку вошли трое. Не вошли, а остановились рядом. Трое парней лет по двадцать на вид и все трезвые, как стекло, это я определил сразу. Ребята неплохо смотрелись, настоящие спортсмены или вышибалы. Щегол пригласил их к столу и представил нам. Они сели. Глядя на них, я подумал, что место этих молодцов отнюдь не в котельной, а где-то в баре, в кабаке. Неплохо прикинутые, они смотрелись на десятку. Ну да бог с ними, пусть пьют на шару, не жалко. Вовчик налил им «горючего», и они молча выпили, не закусывая. Все остальное я помнил довольно смутно — один из этих козлов вышиб мне все мозги с одного-единственного удара. Собственно говоря, я не знаю, сколько их было, ударов, отрубился я с первого. Помню лишь то, что они разом встали, и вдруг — резкое движение, будто что-то мелькнуло передо мной. «Кулак, удар!» Уклониться я уже не успел. Что было с Графом, я не знаю. Банкет закончился.

Глава тринадцатая

Когда я очухался, я чуть было не сошел с ума. Никогда не забуду этого страха и этого жуткого состояния, в котором мне пришлось побывать. Страх и мысль о гробе, о том, что я умер и лежу в темном гробу, пришла чуть позже, а сперва было нечто другое, не похожее ни на что. Мысль как бы зациклилась на себе и на темноте. Мысль, тьма и больше ничего. Я осознавал, что мысль есть, но она не могла вырваться из объятий тьмы. Она билась о тьму — единственное, что слабо фиксировал мой мозг. Собственно говоря, не было и фиксации, а просто мысль и тьма. Ничего подобного я никогда не испытывал, и если есть где-то ад — это он. Мое сердце чуть не разрывало грудную клетку от ужаса, и, когда я наконец начал мыслить, когда мысль побежала, я подумал о гробе. И гроб, смерть в сравнении с тем, первым моим состоянием были просто пустяком, мелочью, которая страшна, неприятна, но все же мыслима. Мысль без мысли — именно так я бы охарактеризовал то свое состояние. Где я? Что со мной? Жив ли я еще? Как определить, если кругом ни звука, сплошная тьма, а ты лежишь не чувствуя себя и не знаешь, лежишь ли ты вообще? Мало-помалу я начал чувствовать тело, а затем определил, что я действительно лежу, причем на чем-то очень холодном и твердом. Пошевелил конечностями, работают. Значит, жив. В голове что-то сильно зазвенело, подступила тошнота. Я повернулся на бок, затем попробовал приподняться, оперевшись на локоть. Но почему так темно? Ни одной щели и ни одного лучика! «Ночь, наверно, это ночь», — догадался я, хотя и для ночи пространство было слишком темным и непроницаемым. Пошарив по карманам в поисках зажигалки, я не обнаружил в них не только ее, но и вообще хоть чего-то. Странно. Если в карманах ничего нет, значит… Мысль о шмоне и ментах явилась сама собой. Если не они, то кто же?

И тут во мне возродилась чертовка память. Я вспомнил всё и сразу, но лишь до того момента, когда тот тип в кожаной куртке поднял на меня руку. Он врезал мне прямым ударом в голову. Что потом? Ничего, пустота. А где же Вовчик, Граф? Их нет, я один. Неужели это котельная? Поднявшись на ноги, я сделал несколько шагов вперед, пробуя землю под собой. Ага, пол, цементный пол, не земля. Доски я бы почувствовал тоже. Продвигаясь понемногу по помещению, я в конце концов наткнулся на стену. Вот она, есть. Стало быть, где-то должна быть и дверь. Лишь бы не провалиться в какую-нибудь яму, кто знает, где я. Шаг за шагом я продолжал обследовать темный каменный мешок, пока не услышал стон. Кто-то простонал совсем рядом со мной. Негромко, тяжело. Я замер, затем спросил: «Кто здесь?» Стон повторился. Повторил вопрос и я.

— Свои, — отозвалось в ответ, и я узнал голос Графа. — Где мы, Михей? — Он уже зашевелился, закряхтел, очевидно пытался встать.

— Пытаюсь определить, — шепотом произнес я. — Сам только что очухался, сейчас подойду, погоди. — Я медленно пошел на голос. — Ты цел, Граф? У меня страшно трещит башка и тошнит. Я вот-вот блевану, свободы не иметь.

— Мне не лучше, — замычал он. — Эти бляди отключили нас в два счета. Тебя первого.

— Ты что-то помнишь? Говори.

— Только то, что успел увидеть. Тебя ударил тот, в кожанке. А кто врезал мне, я не знаю.

— А Вовчик? Где этот пидор! Может, он тоже где-то здесь, а?

Граф чертыхнулся, сплюнул на пол.

— У тебя, Михей, в натуре башка сдвинута! Нас ведь выставили с его подачи, этот хорек не зря так долго не приходил, вспомни… Я его, пидора, сожгу в его же котельной! Дай только вырваться отсюда, — пообещал он.

— Меня вытряхнули до делов, Граф. В карманах голь, пустота. Деньги, ксивы, «ствол», зажигалка — все у них. Сколько сейчас времени, как думаешь? — спросил я.

— А хер его знает. Утро, а может и день. Здесь темно, как пустота. Будем ждать. Раз оставили в живых, значит, мы им нужны. Подыхать в подвалах не оставляют, сам знаешь.

— Но зачем мы им? Бабки они взяли, «стволы» тоже. Что еще? — Я вспомнил об оставленных под топчаном автоматах. Нашли они их или нет? Надеюсь, не нашли. С каких делов им шарить под топчаном? Впрочем, это уже не имеет значения, нам они, скорее всего, не понадобятся. Что ж, будем ждать окончательной развязки. Как сказал Граф, делать нечего. Ведь зачем-то они нас привезли сюда. Зачем? Могли спокойно прострелить головы и прикопать на свалке, а то и сжечь. Возможно, кто-то помешал, спешили. Привезли ли? Может, просто перетащили в соседний подвал, кто знает. Дела! В таком склепе я еще не бывал. А все из-за денег, «засветил» на свою голову. Мудак! — обругал я себя и принялся массировать пальцами виски и шею. Немного полегчало. Я вспомнил о том, что так и не нашел двери. Где она? — Нужно постучать, Граф, — сказал я. — Сейчас отыщу эту чертову дверь и потарабаню, может, кто и откликнется. — Я встал и продолжил поиски двери. Наконец нашел. Точно, железная. Ну и козлы, предусмотрели и это. Я врезал по ней ногой, раз, другой. Тишина. Стал стучать дальше. Ни звука. Или никого нет, или не хотят подходить. Я приник к замочной скважине и прислушался. Смотреть в нее не имело смысла, за дверью была такая же тьма, как и в нашем склепе. Хотелось орать во всю глотку, биться головой в эту дверь и снова забыться. И кто? Какие-то недоноски, дичь! Видно, что из беспредельщиков.

Обыграли нас эти камсюки, еще как обыграли. Они, конечно, смотрели наши ксивы и поняли, что мы никакие не пермяки. Мой паспорт был на имя Савельева Владислава Евгеньевича, кажется так. Тоска позаботился. Ростовчанин Савельев… Я отошел от двери и присел рядом с Графом.

— Сколько у тебя было денег? — вспомнил я о деньгах.

— Тысяч двадцать — двадцать пять, — ответа он. — И валютой кусок.

— У меня побольше. В этой дыре им этого надолго хватит, подхарчевались, козлы! Курево забрали, бляди. Зачем?

— До кучи. Выгребли все, что было, а потом сортировали.

— Ты запомнил их рожи?

— Да. Приметные ребята, не перепутаешь.

— Одного он называл Сохатым… Другого Геной, а третьего… забыл.

— Это фонарь. Он такой же Сохатый, как я Резван. — Граф рассмеялся. — Не ломай голову, скоро пожалуют, — заверил он меня.

— И что будем делать?

— Для начала послушаем, что скажут. Может, и договоримся как-то. А нет… — Граф задумался. — Попробуем найти их слабое место, молодняки ведь.

— А если они знают, кто мы? Ты не допускаешь такой вариант?

— Не знают. Давно бы сдали с потрохами. Сколько там за нас обещано? Пять тысяч долларов? Маму родную сдадут, к гадалке не ходи.

— Вообще-то ты прав, — согласился я. — Сдали бы. Помнишь Ведуту? Ну, того змея, что мать свою сдал «кумовьям»… На зоне, за год до нашего побега. Ведута…

— Мусорилу, что ли? Которого заставляли нары зубами грызть?

— Да, бульбаша, он вроде витебский был. Активист, сэвэпэшник… Его, в натуре, на какой-то пересылке заставили нары грызть. Сказали: «Если хочешь сохранить задницу, перегрызи доску сороковку». Перегрыз, козел, не трахнули. Замаранный был, тварь. Он же, в натуре, мать свою сдал. Я точно знаю. Укатал ее на наркоту, чтоб на свидание привезла, ну она и потащила. Припрятала как могла пару граммов героина, а он — к «кумовьям»: «Так и так, мать везет наркотик. Я честный, исправившийся заключенный, хочу освободиться условно-досрочно». Менты обалдели, не видели еще такого, чтоб мать родную сдавали, а делать нечего. Подождали ее… Завели дело. Говорят, сам Хозяин плевался и отмазывал старушку от срока, как мог.

— Ей сказали, кто ее сдал? Я что-то не помню.

— Сказали. Она не поверила сперва, а когда прочла его донос, отрубилась. Еле откачали. Его потом вывезли из зоны, а через четыре месяца проткнули ломом. Истыкали в Красноярском управлении где-то. Мне Бандо рассказывал и Вова Тимукас, им малявка оттуда приходила, упоминали об этом козле.

— Я тогда в БУРе сидел, но кое-что слышал, — сказал Граф. — На волю, пидор, захотел, приспичило, видать. Нашел способ! Я б его сам зарезал с удовольствием. А тех двоих ты не знал, кого прямо в БУРе расстреляли? — спросил он.

— Молодняков, из пресс-хаты?

— Ну да. Они Секу, прапорщика, в заложники прихватили, боялись на зону выходить.

— Знал обоих. Один сначала ничего жил, нормально, другой туповатый такой, бык. Там была настоящая ментовская игра, блеск. Комбинация супер! Ты не знаешь всей подоплеки и подноготины, а я знаю. Дело было так. Эти двое, Пена и Крюк, сидели в БУРе и имели постановления на шесть месяцев каждый. Мусора подписали их стать «прессовщиками» на это время. Сказали: «Бейте, насилуйте, ломайте каждого, кого бросим к вам». За это давали им чай, водку, жратву. Те исправно выполняли свою работу, казнили людей. Зона гудела, и все ждали, когда кончится их БУР. Срыву бы не было, ты знаешь. Но «кумовья» твердо пообещали козлам, что вывезут их из зоны, как только БУР закончится. Говорили, что отправят далеко, аж в Молдавию. Мол, ничего не бойтесь, там вас не достанут. Те, ясно, верили, а когда БУР кончился, им сказали: «Выметайтесь на зону». Прикинь их состояние и положение! Выйти на зону, чтобы тебя разорвали на куски! Они — в отказ, объявили голодовку, вскрылись до делов, кровища. Менты чуть поостыли, но вывозить их и не собирались. «Нет разнарядки. Ситуация изменилась». Короче, гнали ерша. Использовали и забыли. Те, чувствуя шкурой, что их вот-вот выпихнут из камеры силой, бросаются в крайность — берут в заложники хилого прапорщика Секу-одуванчика. Когда выводили в баню, они поставили его под два заточенных штыря и заволокли в хату. Дверь захлопнули. Ультиматум: «Или вывозите немедленно, или мы его проткнем!»

Секу связали и положили в углу камеры, подальше от двери. Менты, понятно, зашевелились, дело приняло нежелательный оборот. Давай их укатывать, а те ни в какую, требуют к себе областного прокурора. Короче, захват налицо, жизнь прапорщика — в опасности. Всем понятно, что они добиваются только выезда из зоны, что прапорщик им даром не нужен, что они его не проткнут ни в коем случае, находясь в четырех стенах. Но зачем вывозить, прикинули менты, когда есть возможность показать всем, кто в зоне хозяин, а заодно и отрапортовать в Москву: «Бандиты обезврежены». Вывезти-то их просто, без проблем, сотни вывозили до них, но ведь могут открыть рот, вякнуть прокурору, с чего все началось. Прокурор хоть и пидор, ничем не лучше зоновских ментов, но шантажировать может, крайнего станет искать. Подстрахует себя, «подоит» управленческих полковников. Легче убрать, с концами. Короче, приносят им в хату пару бутылок водки, гитару, а сами с понтом уламывают сдаться. Те вмазали по стакану и вообще раздухарились, черти. А время тикало себе. Как рассказывал мне шнырь БУРа, кунгурский тип Заика — он все это время был там, менты сначала открыли первую дверь камеры и завесили решетку одеялом. «Зачем?» — щекотнулись «покойники». «Чтобы мы слышали, что там у вас делается», — ответили им. А через некоторое время их расстреляли с двух рук. Одного — в голову, другого — в горло и сердце. Ребятки даже не пикнули. Говорили, что стрелял Суслов, капитан. Он снайпером в армии был. Трупы выволокли в запретку, чтоб не будоражить зону. Доложили в Москву. Потом об этом сообщили в газетах, по телевидению: бандиты, мол, получили свое. Самое интересное, Граф, в том, что весь этот «спектакль» с захватом был спланирован оперативниками управления от начала и до конца. Даже наши зоновские менты не знали, кто дергает за ниточки и ведет игру.

— Откуда тебе все это известно? — удивился Граф.

— Откуда? Ты меня недооцениваешь, брат! Вынюхал, специально занимался этим. Сидел с ними один тип… Может, ты его помнишь. Рапира. Жидкий тип, фуцен, короче. Менты решили наказать его и бросили в пресс-хату. Те его быстренько сломали и оставили у себя, понравился. Почуяли свой дух, масть. Предлагали ему быть третьим. Тот поначалу согласился, терять-то нечего уже, сломали, но потом призадумался. Однако с месяц он с ними просидел, как раз перед захватом Секи, затем свалил в шерсть, к другим. Вот он мне позже и рассказал.

— А ты, я смотрю, борец за права! — пошутил он. — Я и не знал. Свободы не иметь!

— Борец или нет, а людям помогать приходилось. Это не западло, — заметил я. — По настроению. Иногда хочется растоптать, задушить, а иногда помочь. Что характерно, каждый из живущих на земле вызывает к себе такое чувство, отношение. Несовместимостью называется, природной. Сбоев тут не бывает; кого-то нам хочется задушить, кто-то нас хочет задушить. Порой за один только вид, за физиономию, за голос. Десять человек тебя любят, а один…

— Это точно, это я замечал, — согласился со мной Граф. — Но где же наши молодые «душители»? — вздохнул он тяжело. — Было бы сейчас на пару косяков, я бы горя не знал. А так…

Он не успел договорить, как за дверью послышались чьи-то приглушенные голоса. Я тут же вскочил на ноги и рванулся к двери.

— Эй вы, там! Включите хотя бы свет, — обратился я к невидимым соседям или надзирателям за дверью. — Чего молчите, козлы?! Подойди кто-нибудь сюда, подойди, мусор! — Я изо всей силы забарабанил в дверь. — Суки! Вы че там, уснули?!

— Не ори. Сейчас откроем. А хочешь, ори, — произнес чей-то голос, и я узнал его. Один из них, тип с припухшей щекой, крестоносец. Он тогда говорил меньше всех, сидел, напустив на себя независимый вид, словно барин. Мерзкая порода, под сноба косит. Ну да хер с ним, хорошо хоть появились, уже легче.

Козлы включили свет, но входить не спешили, давали нам возможность осмотреться. Но смотреть было не на что. Какой-то бетонный бункер без единого окна; стены и пол, узкая металлическая дверь, прямо над ней — лампочка. Больше ничего. Каменный мешок, одним словом. Граф встал и подошел ко мне, лицо его было опухшим, даже чересчур опухшим, он прямо заплыл весь. Я отвел взгляд.

— Говори с ними ты, у тебя это лучше получается, — сказал я ему.

— Если дадут возможность говорить, — буркнул он в ответ.

Наконец дверь открылась. Прямо перед нами стояли все те же, но без Вовчика. Очевидно, этот шакал остался на улице или где-то спрятался, возможно, вообще не принимал участия в «переговорах». Двое держали в руках по «стволу», третий, в кожанке, стоял чуть впереди них и был без оружия. Держались они не очень-то и нагло, даже немного тушевались под нашими злыми, дерзкими взглядами. По всему было видно — дилетанты, едва оперившиеся птенцы, почувствовавшие вкус денег и раздолья. Но «стволы» у них были не наши — «тэтэшник» и «Макаров», я это отметил.

— Говорите. Чего вы хотите? — прервал их молчание Граф. — Только конкретно. Мы сами подскажем вам кое-что… Если договоримся…

— Например? — отозвался крестоносец.

— Как подстраховать себя и забыть о нас навсегда. Самый насущный вопрос, как я понимаю. — Граф поднял руки ладонями вверх.

— Не размахивай руками, стой спокойно, — сразу предупредил его кожаный. — Нам нужны деньги, — добавил он. — Есть?

— Вы же их взяли. Плюс оружие. Мало?

— Не валяй дурака, приятель. Есть или нет? — повторил свой вопрос козел.

— Что-нибудь найдем. Сколько вы хотите еще?

— Двадцать штук. По десять с головы. Желательно сегодня или завтра, тогда останетесь живы.

— И как вы их примете?

— Назовете номер телефона или адрес. Напишете записку. Как угодно.

Сумма была небольшой, всего двадцать тысяч, но где ее взять? Граф думал пару минут.

— Допустим, завтра вы получите свои деньги. Дальше?

— Дальше мы отвезем вас подальше от города и высадим, — снова подал голос крестоносец. — Закапывать вас нет смысла, — заверил он. — Лишние трупы.

— Логично, — согласился с ним Граф. — Но есть смысл подержать нас здесь еще недельку и попросить сорок. Вы нас с кем-то не перепутали, ребятки? Мы не бизнесмены.

— Нас мало интересует, кто вы. Больше не попросим, даю слово. — Крестоносец сделал шаг вперед. — В противном случае вы просидите здесь долго, сколько пожелаем. У вас нет выхода, думайте. Мы можем говорить с вами и по-другому… — пригрозил сученыш.

Меня просто взорвало от его спеси, и я дал волю чувствам, не выдержал:

— Ты можешь только убивать, гондон! Да и на это не слишком способен. Падаль! — Я смотрел прямо на него и не боялся. Морально и по духу я был выше его, не выстрелит. А потом им нужны бабки. Тут главное не переигрывать, а то шмальнут из страха.

Крестоносец поперхнулся и побагровел, другой моментально замахал «стволом». Но я не давал им возможности опомниться, наседал и рычал:

— Мы дадим вам эти двадцать штук, но будьте людьми! Вы хоть знаете, кого вы выставляете? Завтра сюда подъедет братва и забетонирует вас вместе с семьями, козлы! Но перед этим из вас вырвут все жилы по одной! Думаешь, я гоню жуть и фантазирую? Есть Вовчик, ваш приятель… Вам придется валить и его. Перед тем как отправиться сюда, мы тоже успели позвонить, сообщили, где мы и имя. Он ходил в магазин. А его-то вы не уроете, побоитесь при всем желании. Ну что скажешь теперь, петух?! — Я специально и внаглую обозвал крестоносца «петухом», желая проверить, сидел он или нет. Если сидел, слово «петух» обидит его как никакое другое, если нет, реакция будет слабой, фраерской. Так и есть, не сидел. Тогда — «петух» вдвойне, махновская рожа, дичь. Так бы и вцепился в его поганое горло и вырвал ему кадык.

— Ты нас не пугай, пуганые уже. А будешь много базарить, пожалеешь, — процедил он сквозь зубы и с ухмылкой. — Вовчик не в курсе дел, — ляпнул гад что попало, даже не подумав как следует, что несет.

— Зато знает вас, быков. Ну вот куда ты прешься как бык? Давай разойдемся красиво, и все дела. Ну ошиблись, какой базар? — Я сменил тон, повернулся к другим. — В натуре, парни. Я не могу вам сказать всего, но вы не на тех напали, поймите. У вас только два варианта — либо вы отпускаете нас на все четыре стороны, и конфликт улажен — я отвечаю за это! Либо валите нас прямо сейчас. Хватит духу, валите! Нужно играть по правилам, а не как попало. По правилам. Или вы думаете, что сейчас, в натуре, все лезет, как в кино? Это вы зря. Есть ведь еще и те, кто спрашивает. Понятно?

Смотрящим в Перми был некто Ипат, я знал это еще по тюрьме. И я упомянул его имя, кликуху. Лица «крутых» сразу вытянулись.

— Ты что, знаешь Ипата? — поинтересовался кожаный. — Какой он из себя? Если в натуре знаешь, мы извинимся и всё вернем. Через пару минут будете на воле. — Он щелкнул себя ногтем по зубу. — Говори. Какой он из себя?

Врать не имело смысла, да и несолидно. Зато появился реальный шанс с наименьшими потерями отвалить из этого «склепа». Достаточно сказать им, кто мы, и они согласятся. Должны. Раз на них так подействовало имя Ипат, значит, они еще не до конца потеряны. Я повернулся к Графу. «Сказать или нет?» — мысленно послал ему вопрос. Он, конечно, все понял, но подумать не мешало. То, что козлы не узнали нас, не вызывало сомнений. Они смотрят порнуху, а не теленовости, газеты читают только в туалете. Да и в мозгах — шелуха: память что дырявое сито уже в двадцать лет. Ширево, наркота, водяра. Хотя нет, эти скорее «качки». Спортсмены, бля! Едва уловимым движением глаз, мимикой Граф «маякнул» мне, чтобы я молчал. Более того, он моментально встрял в разговор и не дал мне открыть рта, так сказать, перехватил инициативу.

— Ипата мы не знаем, но слышали о нем, — сказал он вместо меня. — Кто не слышал? — Граф явно подстраивался под этих ублюдков, его голос просто журчал, словно он хотел усыпить их или загипнотизировать. Я вначале не сообразил что к чему, не уловил скрытой причины столь разительной перемены в нем, но вдруг меня осенило: «Да мы же были на волосок от смерти! Причем по моей дурости. Кретин! Как же я сразу не въехал! Эти ублюдки расстреляли бы нас в мгновенье ока, скажи я им, что знаю Ипата. Из страха, опасаясь разборок и расплаты. Что им наше слово? Если я наезжаю на них здесь, в «плену», находясь в их руках, то что с ними сделают, когда мы вырвемся? Так бы подумал каждый. А этим соплякам всем чуть за двадцать». Идиот, какой я идиот! Я с благодарностью глянул на Графа. А я ведь еще хотел сказать, кто мы. Сдали бы как ягнят и получили свои бабки. Или урыли, не опасаясь никакого расследования. Весьма удобно, при «побеге». Даже если случайно обнаружат трупы, расследовать, кто убил, все равно не будут. Так понты одни, кому мы нужны? Еще спасибо скажут, облегченно вздохнут. Дела!.. Меня аж пот прошиб! Граф продолжал торговаться с ними как профессиональный торгаш с базара. Он употребил все свое красноречие и обаяние; укатывал их, как скромных девочек, забредших случайно в кабак. «Девочки» уже улыбались, прикалывались по-своему, на меня они почти не смотрели.

— Сколько сейчас времени? — спросил он, вспомнив о времени.

— Одиннадцать тридцать дня, — ответил кожаный, глянув на свои «котлы».

— Человека может не оказаться дома… — Граф вопросительно посмотрел в мою сторону. — А ждать до вечера и провести здесь еще одну ночь нам бы не хотелось, сами понимаете.

— Назовите несколько номеров, попробуем выяснить, где он. — Крестоносец был самым хитрым из всех. Очевидно, понимал, что Граф играет и оттягивает время. — Будем звонить до тех пор, пока не дозвонимся, — добавил он. — Устраивает?

— Да, но двадцать штук — немалые деньги, к тому же он может усомниться, не поверить вам. Вы бы поверили? — спросил Граф.

— Если бы речь шла о моем брате или хорошем товарище — да, — отрезал крестоносец.

— Люди в возрасте очень осторожны, он — деловой человек, привык все взвешивать и оценивать, — не растерялся Граф.

— Что ты предлагаешь? Выпустить тебя отсюда и послать за деньгами? — съехидничал кожаный. — Думайте, у вас для этого головы на плечах.

Глава четырнадцатая

— Нет. Предлагаю другое: позвоню я или он, — кивнул Граф на меня. — Если вам не подходит такой вариант, тогда… Запишите наши слова на пленку и прокрутите их в телефонную трубку. Когда дозвонитесь, — уточнил Граф. — Это очень просто сделать.

Ублюдки переглянулись между собой. По их лицам было видно, что последнее предложение Графа их устраивало. Никакого риска, и все на уровне.

— Только объясните ему как следует, остальное скажем мы, — сказал крестоносец. — Посидите полчасика, скоро вернемся. — Он взмахнул «стволом», показывая, чтобы мы зашли в глубь «склепа».

Я сделал шаг назад и сошел с порога. Дверь тут же захлопнули. Свет нам оставили, видать пожалели.

— Ты едва не завалил все дело! — заорал на меня Граф, едва только мы остались вдвоем. — Какой Ипат?! Зачем ты упоминал его имя? Или не видишь, что это сосунки, «пряники»? Ты ведь уже был готов расколоться, сказать им, кто мы. Ведь так, Михей? Ты собирался сказать им или нет?

— Да, собирался… Ты вовремя встрял, — выдохнул я. — Заклинило, Граф. Въехал позже, дошло.

— Заклинило! Твой «клинаж» мог стоить нам жизни. И стоил бы наверняка. Они и сейчас не думают отпускать нас живыми. Голову наотрез даю, не думают. Особенно после твоего «наезда». — Граф негодовал, шея его стала бордовой, жилы на ней вздулись. — Думай, у нас есть полчаса, — сказал он. — Я не знаю, что делать дальше, не знаю! Вот бляди! Суки позорные, выродки!

— Ты же предложил им записать наше «послание»… К Вите Тоске, что ли?

— Какая разница, к кому? Что это даст? Место они не «засветят» так и так, скажут, чтоб привез бабки куда-то. А мы не сможем пояснить, где мы, и при желании. Витя нам не поможет, наоборот… — Граф не договорил.

— В каком смысле? Что значит «наоборот» — спросил я.

— В прямом. Он постарается сделать, как лучше, и, ясно, без базара согласится на все их условия. Привезет или передаст все, что требуют. И как только гады получат деньги, они нас уничтожат. Сразу, может быть этой же ночью, — предположил он. — Уйти из-под носа ментов, чтобы сдохнуть от руки недоносков! Я их маму имел!

— Зачем тогда весь спектакль с записью? Просто так?

— Чтобы подумать. Отказаться не поздно. Но тогда мы проторчим здесь долго, пока им не надоест. Суки! Кто мог подумать? — Граф обхватил голову руками.

Мы разошлись по разным углам бункера и молча присели на корточки. Даже закурить не попросили! Забыли. Я тоже обхватил голову руками и закрыл глаза. Но что я мог придумать, что? Нелепая случайность, попали на «своих». А ведь так хорошо начали! Я стал слишком самонадеянным и дюже «умным», Граф прав. Нужно держаться чуть поскромнее, как раньше. Проклятая воля, проклятые деньги! За восемь месяцев я лишился нюха и хватки, я не чувствую нутра и мысли людей. Я уже не волк, а шелудивый пес, лазающий по помойкам. Я — обрюзгшая, жирная свинья, хрюкающая у корыта. Я возомнил о себе, что я чуть ли не гений, в то время как сам — жалкое ничтожество с манией величия. Мое место в психушке, среди убогих идиотов, если я не способен найти выход и обмануть этих дебилов. О, как разболелся зуб! Нервы. Не дай бог, начнет ныть желудок. Отрыжки зоны. Я поднял голову и снова пошарил взглядом по бункеру. Нечего ловить, ни единой железки, чтобы можно взять в руки. Их трое… Если действовать резко и решительно, можно попытать счастья. Но с чем? Не бросаться же на них с пустыми руками. Не подарки, да и нас всего двое. Ничего не выйдет, пристрелят.

Стоп! — одна шальная и дерзкая мысль родила во мне картинку, она буквально пронеслась в моем мозгу как некое далекое, смутное видение. Видение из прошлого. «Пыль, песок, остатки сухого цемента и бетона…» Я вскочил на ноги и побежал в другой угол. Есть! Немного есть. И там, и на полу. Если как следует поднапрячься, можно нашкрябать, намести несколько горстей. Возможно, и больше. Шансы невелики, но что делать? Это единственное «оружие», которое здесь есть. И, главное, они не ожидают. Чего угодно, но только не этого. Наивно, по-детски, и все-таки — шанс. Сыпануть им в зенки со всего маху и сразу — в сторону, чтобы не попасть под пулю. Два ствола… Успеть бы вырубить хотя бы одного. Пусть не вырубить, свалить с ног. Затем — удар с носка в голову, и все. Одного возьму я, другого — Граф, третий — без «ствола». Я прямо почувствовал, что все, о чем я думал, вот-вот претворится в жизнь. Пан или пропал. Граф вряд ли что-то придумает. Так и так мы — смертники, смертники вдвойне, какая разница! Конечно, они нас не отпустят, конечно.

Я тут же подсел к Графу и стал растолковывать ему свой глупый, но и хитроумный план.

— А попробовать можно? — спросил он после того, как понял, о чем вообще речь.

— Попробовать что? — не сразу сообразил я.

— Ну пыль твою, херню эту, — он кивнул на пол.

— Сыпануть, что ли? В глаза? — Я изумился.

— Не на хер же! В глаза, в глаза. Ты че как примороженный, Михей?! По-про-бо-вать, испытать на себе, — разжевал мне Граф.

— Кому? Сыпать кому?

— Да хоть мне. Не ослепну. Ну-ка собери чуток этой дряни, щас попробуем. — Он встал, а я принялся сгребать руками пыль и песок.

— Давай. Только резко, как положено, — сказал Граф, подставляя мне лицо. — Хотя погоди, я стану чуть дальше, вот так. — Он немного отошел от меня. — Сыпь, швыряй!

Я выбросил вперед левую руку с зажатой в кулаке пылью и резко сыпанул ему прямо в глаза. Граф вскрикнул и автоматически вскинул свои.

— Я их маму и домовую книгу!!! — завыл он, чуть наклонившись и мотая головой. — Ох, блядь! Как режет! Ослепил, Михей! — Из его глаз уже потекли слезы, промыть их было нечем. С горем пополам минут через десять он все же очистил их немного. И веки, и сами глаза моментально воспалились и покраснели.

— Плюй на пальцы и промывай. Плюй. — Он последовал моему совету, а я ждал, что он скажет, когда придет в себя.

— Ну как, как, Граф? — Мне было неловко из-за того, что я причинил ему боль, но желание знать, каков результат, было сильнее. Впрочем, все было видно и так.

— Песка ты не пожалел, — наконец сказал он. — Если всыплешь им чуть больше, хватит под завязку. Ни хера не видно, вообще! Резь сплошная. Ух! — Он все еще тер глаза.

— Ну так что? Собираем или нет? Они вот-вот заявятся, нужно успеть. Ты собирай в тех углах, а я здесь.

— Погоди, — остановил он меня. — А куда мы ее денем? Будем держать прямо в руках? Заметно. Сжатые кулаки сразу привлекут их внимание. За руками они следят вовсю, ты же видел.

Я чертыхнулся. Действительно, сжатые кулаки бросятся им в глаза, подумают, что приготовились драться. Тогда в один кулак я, в другой — Граф. И в карман — «добавка». Мы наскоро обговорили детали и бросились собирать пыль. Благо дело козлы задерживались, давая нам время зарядиться как следует. Видит бог, я верил в удачу, хотя в подобной ситуации призадумался бы и крутой. Возможно, сказывался наш возраст и опыт, не знаю. Мы считали их сопляками, и именно это прибавляло нам веры. Граф предлагал сыпануть сразу, как только они откроют дверь, но я не согласился. Неизвестно, где и как они будут стоять в этот раз, а потом, лучше присмотреться, расслабить их малость. Лишь бы эти гады не вывели кого-то одного, а это вполне могло быть. Где и на чем они будут записывать? Скорее всего, припрут диктофон. Тогда здесь, если войдут. А если выведут Графа? Придется набиваться, лезть внаглую под каким-то предлогом. Либо слепить их сразу, в момент разговора. В такой передряге я еще не был, будет о чем вспомнить. Если будет… Граф, как всегда, оставался спокойным. Странный, замкнутый человек, его мне не разгадать. Столько всего прошли вместе, и все-таки он — тайна. Одно слово — волк. Я спросил его, о чем он думает.

— О море, — ответил он. — В Одессу поедем, а? Никогда не был. Говорят, красивый город. Правда?

— Не знаю, — честно сказал я. — Мне трудно судить. Море — красивое, а город… Некоторым из старожилов не нравится. Но это старики, у них особое отношение и оценки. А вообще ничего, есть и похуже, Граф.

— Жванецкого видел? Он вроде одессит, да.

— А как же! Пару раз встречались на блатхатах, прикольный мужик, — пошутил я.

— Где встречались? — Граф недоверчиво прищурился.

— Шутка. У нас разные команды. Я сидел, он писал. В Одессе всегда так было: или сидят, или пишут. Нормально. Ну и гешефт, конечно. Торговля, макли разные, прочее. Осталось Черное море продать, и ништяк. Я давно там не был, Граф.

— Не сильно, видать, хотел, — усмехнулся он. — Осторожничал…

— Возможно. Пути Господни неисповедимы. Кажется идут, Граф! — Я напряг слух. Точно, в коридоре кто-то появился. Мы вскочили, осмотрели друг друга и отряхнули кое-где пыль. — Итак, на слово «время» бросаем. Смотри на меня, — шепнул я. — Нет, не на «время», а на «как со временем?». Когда спрошу. Тихо!

Дверь уже открывали. Я тут же почувствовал, как тревожно и сильно забилось мое сердце. «Все мысли прочь! Помоги нам, Аллах!»

Я отвел кулак с пылью немного назад, за полу куртки. Я стоял слева от двери, а Граф справа. Они не вошли, стояли, как и в прошлый раз, рядом.

— Ну и что, кто из вас будет говорить? Ты, что ли? — спросил кожаный, глядя на Графа.

— И он тоже, если можно, — сразу ответил тот. — Передаст через моего человека пару слов своим. Деньги есть деньги, вдруг у одного не наберется столько.

— Валяйте, нам все равно, — прогундосил кожаный, отступая назад. — Но только без фокусов, предупреждаем, — повел «стволом» крестоносец. — Выстрелов здесь не услышат, гарантирую. — Гад скалил зубы, забавляясь нашей беспомощностью. — Выходите и идите сюда, — сказал он и, не спуская с нас своих гнусных зенок, стал боком пятиться в сторону. Третий в это время полез в боковой карман пиджака, очевидно хотел достать диктофон или что-то другое.

— А как у нас со временем? — непринужденно спросил я у них, когда Граф ступил за порог бункера.

— Времени хва… — «хватает», хотел сказать кожаный, но я уже был за порогом.

Пыль, брошенная мною, попала ему точно в глаза. В следующее мгновенье я оказался сбоку от него. Страшный, сильнейший удар головой пришелся ему прямо в висок, так получилось; обхватывая его голову руками и одновременно притягивая ее к себе, я ударил своей. Удар был до того сильным, что я едва не отрубился сам. Мне показалось, его височная кость хрустнула. Из-за искр в глазах я не сразу заметил, что там с Графом. Отпустив голову кожаного, я перехватил его руку со «стволом» и рванул ее вверх. Он уже оседал на пол. Вырвав «ствол», я не дал ему упасть, наоборот, придержал. Он стал моим заслоном на случай стрельбы. Но нет, крестоносец согнулся пополам — Граф стал бить его ногой. Секунда, и гада подбросило от удара, он завалился на спину.

— Держи, мразь! — Я нажал на крючок — тело его дернулось. Но «ствол» он не выпустил, застонал. Граф отскочил в сторону, успел. Крестоносец стрелял как раз в него, скорее всего, он что-то мог видеть. Вторым выстрелом в голову я добил его окончательно. Лишь после этого отпустил тело кожаного. Третий вдавился в стену, не зная, что ему делать. Бежать на нас он не мог, отступать было некуда. — На пол, козел! На пол!!! — заорал я, и он мигом упал на пол, лицом вниз. Кожаный не подавал признаков жизни, лежал рядом со мной. Меня — трясло как в лихорадке, я даже не мог говорить, онемел. Стоял и смотрел поочередно на всех. Под крестоносцем выросла лужа крови, она сочилась из его головы и вытекала из-под куртки. Темноватая, липкая кровь, искаженное, застывшее лицо. Даже не верилось, что он уже мертв. Кто видел близко покойников, людей, которых убил ты сам, тот знает, о чем речь. Они и мертвые — живые. Препаскудное состояние — чувствовать душу покойника. Даже если он конченый козел.

— Проверь того, а я — этого. — Граф пошел к третьему и быстро обшмонал его. «Ствола» у него не оказалось. Зато у крестоносца за поясом мы обнаружили наш «глушак». Отлично, он-то нам и нужен. Я потормошил кожаного, но этот гад то ли притворялся, то ли в натуре был еще в отрубоне. — Мать честная! — Я не верил собственным глазам.

— Что там еще? — спохватился Граф.

— Да я вроде убил его, головой! Не может быть, охренеть можно!

Граф подошел ко мне и присел над кожаным, потрогал его руку.

— Пульса вроде нет, точно. Ну и хер с ним, убил так убил, — сказал он, заглядывая в безжизненные глаза лежавшего. — Он сплюнул на пол. — Нашли свое, бляди!

Я потрогал руками свою голову — в месте, на которое пришелся удар, выросла солидная шишка.

— Ну ты, змей! — обратился Граф к живому. Тот все слышал, но лежал не шевелясь. — Где наши автоматы? — спросил, чтобы проверить, нашли они их или нет.

Но гаденыш ничего не знал, сказал, что никаких автоматов не видел.

— Не ожидал такого поворота, а? Думал, все в елочку прокатит? У, фурмана проклятые! — Граф пнул его ногой и велел лечь на спину. Тот моментально перевернулся с живота на спину и чуть приподнял голову.

— Где мы находимся? Что за здание? Отвечай быстро и четко, — приказал Боря.

— Окраина. Здесь рядом — продуктовые, овощные склады. Скоро загрузят и этот, — пояснил гад. — Мы тут работаем. Работали, — поправился он. — Я, Сохатый и он, — кивнул он на кожаного.

— А тебя как дразнят? Задратый или Рогатый? — поинтересовался от нечего делать Граф. — Ну?

— Примусом зовут. Саня Примус.

— Где Вовчик, Примус? Наводчик ваш, из котельной который. Только не пизди, убью!

— В автобусе. За рулем он.

— В каком еще автобусе? Где он?

— Мы вас сюда на микроавтобусе привезли. Вовка ждет нас наверху, там.

— Вон оно что… Значит, отрубили и бросили в автобус? Ништяк. На нем мы и отвалим. Люди есть здесь поблизости? Говори, быстро.

— Метрах в ста отсюда, а здесь никого.

Я заметил на руке Примуса часы и отобрал их у него. Было двенадцать двадцать дня.

— Что будем делать, Михей? — Граф назвал меня Михеем, и я понял, что вопрос с Примусом для него уже решен. — Немного подождем здесь или едем сразу?

— Куда? На дворе — день. А еще этот щенок, Вовчик…

— С ним сейчас разберемся. Ну-ка вставай, ты! — повернулся он к Примусу. — Сейчас пойдешь и позовешь его сюда. Понял? Мы будем стоять сзади. Одно лишнее слово — и ты труп, гарантирую.

Мы тут же прошли вместе с ним по длинному коридору и поднялись по лестнице вверх. Примус не соврал, это был склад, но пустой. Он подошел к большой железной двери в центре склада и приоткрыл ее. Помахал кому-то рукой. Через несколько минут в склад влетел Вовчик. Заметив нас, он остолбенел и поменялся в лице. Чтобы привести его в чувство, я дал волю рукам — врезал ему несколько раз в челюсть. От души.

— Это тебе за «гостеприимство», пидор! А теперь быстро вниз. Быстро!

Мы снова спустились в подвал. Щенок заплакал, как баба, как только увидел убитых друзей. Он трясся и вздрагивал всем телом, как эпилептик. Примус держался лучше, но тоже был на пределе. И немудрено, смерть висела над их головами еще зримее, чем иной мотылек. Мы спросили у щенка об автоматах, но он сказал, что не видел их. Значит, они до сих пор там, в котельной под топчаном. Если не обнаружил сменщик. Вопрос: как их взять? Сидеть в этом «бункере» до вечера, а с темнотой отправиться в котельную? Но как выдержать эти пять-шесть часов? Легко сказать, но попробуй посиди на одном месте в полном бездействии и с накаленными нервами. Чем заняться? Чем отвлечься? М-да. Теперь у нас ничего нет, деньги, ксивы, обойма для «глушака» — все осталось где-то.

— Где? — спросил я у Вовчика.

— У Сохатого дома, — ответил он.

— Даже не поделили бабки? — усомнился я в правдивости его слов.

— Деньги поделили, остальное — там, точно, — промычал пес.

В их «стволах» было всего по несколько патронов, в моем «глушаке» — три. Для начала мы загнали щенков в «бункер», чтобы запереть их на некоторое время. Пусть посидят вместо нас. Но посмотрев на остывшие трупы, я велел им сперва затащить туда их. Лишь после этого закрыл дверь на ключ. Пусть «общаются».

Глава пятнадцатая

Помнится, то, что болит, болело. Граф почти ничего не видел, его глаза воспалились еще больше. В горячке с пылу он не обращал на них внимания, а когда поостыл, почувствовал резь. Но промыть их как следует не было никакой возможности: ни в подвале, ни в самом складе не было воды. Оставалось одно — собственная моча. Когда я намекнул ему на это, он зло чертыхнулся: «Моча не вода. Пусть собственная, но она не сладкая».

— Ты полагаешь, лучше ослепнуть? — Я видел, что дела плохи и очень боялся за него. Но Граф уперся и ни в какую не соглашался на мочу, дескать, стремно, западло. — Хорошо, погоди. — Я шибанул ногой в дверь «бункера» и спросил, есть ли вода в автобусе. Увы, не было и полбутылки газировки, а промывать чем попало было рискованно. Глаза не уши. Я собрался подняться наверх, чтобы подъехать к основным складам. Там уже есть точно. Но как отреагируют на мое появление рабочие? Они наверняка знают этот автобус, номера, а потом, моя физиономия…

— Нацеди из бачка в автобусе, не мудри. Зачем ехать к складам? — Граф корчился и чуть не выл от боли. Проклятая пыль! Я выскочил наверх и сделал, как он хотел, принес банку воды. Он долго и тщательно промывал глаза, а я помогал ему краешком носового платка, который чудом завалялся в моем кармане.

— Хватит, резь проходит, — наконец сказал он и часто-часто заморгал.

Наши пленники все это время сидели как мыши, словно их и не существовало. Мы хотели кое-что выяснить, например адрес Сохатого, состав его семьи. Наши ксивы остались там, а без ксив мы — никто. Удастся нам забрать автоматы и документы или нет, неясно, но знать надо. Еще нас интересовал сменщик Вовчика, общее мнение о нас, ключ от «бункера». Сейчас он у нас, но такой же наверняка имеется еще у кого-то. Не может быть, чтобы он был в одном экземпляре. Выпустив сначала Примуса, я велел ему говорить все как есть. Когда он выговорился до делов, я загнал его назад и позвал Вовчика. Тот взмолился, не хотел идти, видимо думал, что его станут бить. Задав ему те же самые вопросы, что и Примусу, я сравнил их ответы. Они совпадали. Кретины не знали, кто мы. Их, конечно, удивило наличие крупной суммы денег у двоих штемпов, пьющих в какой-то задрипанной котельной, но когда они заглянули в наши паспорта, они поняли, что мы — «гастролеры». Именно так они подумали о Коле и Резване.

Сохатый жил неподалеку от центра, в частном доме, вдвоем со своей сожительницей. Мать его давно умерла, а отец подался куда-то на заработки, кажется на Сахалин. Они клялись, что Нинка все отдаст, и просили оставить их в живых. Представляю, что они пережили за это время! Да, за все приходится платить, за все. Напоминание о какой-то там Нинке неприятно кольнуло меня. Я уже ожегся на одной телке, довольно. К тому же она знала, что ее муженек или сожитель выставил кого-то на бабки. Идиоты делили куш при ней и много болтали. Стоп! Стало быть, она знает, куда они поехали и зачем. Козлы ни за что не признаются, это их шанс. Они уже договорились, могли договориться. Нина их спасительница, только она знает, где они. Пройдет еще несколько часов, и она защекотится, может примчаться и сюда, причем не одна. Пришлось снова выводить Примуса, затем Вовчика. Я начал издалека, спросил о телефоне в доме. Телефона у Сохатого якобы не было. Нина, по их словам, не знала, куда они поехали. Это была явная ложь, мы отчетливо просекали ее, но добиться от них правдивого ответа так и не смогли. Эти сученыши стояли на своем, в голос твердя одно и то же: «Не знает». Было над чем подумать. Наше положение становилось едва ли не безнадежным, впору идти сдаваться. У щегла имелось курево, я отобрал у него добрую половину, но кое-что оставил ему. Сигарета малость успокоила, но все равно мы сидели как на иголках. Малейший звук наверху заставлял нас вздрагивать. Мне было ясно, что до наступления темноты мы не выдержим. Я предчувствовал: что-то произойдет. Как выскользнуть из города, как?! И есть ли в этом резон?

— Не ной! Что у тебя за манера?! — прикрикнул на меня Граф. — Я же говорил тебе, что два раза не помирают. Или забыл? Все в руках Всевышнего, брат. Мы уже могли погибнуть пять раз, но до сих пор живы. И если нить жизни так долго петляет в лабиринтах смерти — это точно не зря. Читай Хайяма, мудрый был человек. — Он забормотал себе что-то под нос, а я прямо закашлялся.

«Какой Хайям?! Граф сошел с ума! Два раза не помирают. Это знает и дурак, но что с того? Я тоже верю в судьбу, но тем не менее дрожу. Да, мне совсем не хочется подохнуть в этом паршивом подвале, где не хватает только крыс. Нет, пусть поступает как знает, а я отправлюсь за ксивами. Проскочу на автобусе до дома Сохатого и войду туда, даже если этой Нинки нет. Не получится, одна пуля моя». Но не успел я собраться с духом, чтобы высказать Графу все свои мысли, как он встал.

— Поехали, — сказал как о давно решенном деле. — Патронов мало, пусть живут, — кивнул он на «бункер».

Я не возражал, однако предложил ему связать им руки и заткнуть кляпом рты.

— Как только мы отвалим, они начнут орать и стучать, Граф. Как бы чего не сталось.

— Пусть стучат, пусть орут. Здесь никого нет. А через два часа уйдут и рабочие. Едем, короче!

Мы вышли из склада по одному и не торопясь направились к микроавтобусу.

— За руль сяду я. Ты плохо водишь машину, — сказал Граф, вспомнив, что я никудышный шофер. — И поедем сразу в котельную. Как улица называется?

Я сказал. Он тронул с места и лихо развернулся. Я смотрел на этого неунывающего бородатого бандита и молил Бога, чтобы нам не встретились гаишники.

…Я недооценивал Борю. Он и не думал добираться до котельной на микроавтобусе, тем более сидя за рулем. Как только мы выехали на более-менее оживленную улицу, он тут же припарковался неподалеку от стоянки такси. Людей на ней почти не было, зато стояло несколько пустых тачек. Вот к ним он и решил подвалить.

— Иди прямо к синим «Жигулям» — сказал он мне, а сам перешел в салон автобуса, чтобы не выходить через дверцу водителя. Я понял, что он не хочет, чтобы его заметили водилы.

— Но у нас ни копейки денег, Граф? — напомнил я ему. — Водила точно запомнит наши рожи. А то и хипиш поднимет — платите, мол, суки!

Он отмахнулся: «Делай что говорю». И направился к синим «Жигулям».

— Поедем по двум адресам, шеф, — сказал он водителю такси, когда тот спросил его, куда следовать. Сказал довольно уверенно, чисто по-деловому.

Водила обрадовался заработку и даже не вспомнил о цене. Очевидно, мы еще были способны внушать какое-то доверие.

Через несколько минут я увидел знакомые места и даже тот самый телефонный автомат, возле которого мы встретились с Вовчиком. Вот и двор… Оставив машину, мы остановились чуть дальше, чем было нужно, и двинулись к котельной. Замка на двери не было, нам везло. Когда мы спускались по ступенькам уже внутри котельной, из подсобки вынырнул шустрый мужичонка лет пятидесяти и спросил, что нам нужно. Бедолага имел всего несколько зубов и смотрелся очень комично. Но пьяным он не был. Нам надо было как-то обосновать свой визит, что-то проплести мужику и выпроводить его хоть на пять минут, чтобы не применять силу. Вырубить его не составляло никакого труда, но зачем?

— Слушай, мужик, — сказал я ему, чтобы не тянуть дорогое время. — Мы тут вчера бухали с Вовой и кое-что оставили, позабыли.

— Что? — встрепенулся он. — Я ни-че-го не знаю. Придет Вовка, с ним и говорите. — Беззубый замахал руками, не желая ничего слышать.

— Да ты погоди, погоди! Тут нечего брать, разве что котлы да лопаты вот… Брось.

— Дак скажите че, я погляжу, — гнул свое мужик, разглядывая нас с головы до ног.

— А может, тебе нельзя это видеть, а? Ну-ка свали, исчезни на пару минут, — зарычал на него Граф, видя, что штемп артачится. Тот враз проглотил язык, осекся и чуть попятился.

— Смотрите. Я что? Я ничего. Мое дело маленькое, Вовка так Вовка, — протянул мужик и отступил в сторону.

Мы тут же бросились в подсобку, к топчану. Автоматы были на месте, лежали именно так, как мы и положили их.

— Теперь легче, пошли. — Граф спрятал свой «ствол» под куртку и поспешил к выходу.

— Порядок, мужик! — окликнул я кочегара. — Две минуты делов, а ты боялся. Привет Вовику!

Я догнал Графа и поинтересовался насчет таксиста:

— Не боишься оставлять его одного? А если он ненароком узнал нас? Таксисты что проститутки… Пашут на ментов, причем проинструктированы бывают на высшем уровне. Он даже не подаст виду, прикинется дурачком, а сам — в контору. Мне это не нравится, — забубнил я.

— Мне тоже, дорогой. И все-таки такси для нас безопаснее, чем микроавтобус. Или ты считаешь иначе? — подковырнул меня Граф.

— Да нет, все так, но…

— Я обо всем уже подумал, не гони коней, Михей. Сейчас мы при оружии.

Мы вышли из котельной; тачка стояла на месте, таксист ждал пассажиров. Значит, не узнал. Граф назвал ему адрес Сохатого, и мы помчались гуда. Я совершенно не представлял себе, каким образом он задумал избавиться от водилы, но вскоре все прояснилось само собой. Мы сидели сзади и внимательно следили за дорогой. Проехав примерно половину пути молча, Граф вдруг заговорил с шофером.

— Послушай, приятель, — обратился он к водиле — плотному, добродушному типу лет сорока. — Сделай мне, пожалуйста, одно одолжение, а…

Заслышав слово «пожалуйста», вырвавшееся из уст Графа, я обалдел. Такого слова в лексиконе Бори я никогда не слышал.

— Говори. Сделаю, коли смогу, — откликнулся тот.

Граф выдержал небольшую паузу и стал пояснять ему суть.

— Понимаешь, разбежался со своей бабой и сейчас еду к ней. Семь месяцев пролежал с туберкулезом в больнице, а она, курва, нашла себе «массажиста». За семь месяцев была у меня два раза! Ну ты все понял, да? Я взял с собой друга, — он кивнул на меня, — и хочу попросить тебя: побудь в доме десять — пятнадцать минут вместе с ним, пока я соберу вещи. Лады? Я накину десятку сверху, — пообещал Граф.

Водила рассмеялся:

— А я-то думал! Побуду, конечно. Сам прошел через это, в курсе. «Это мое, это твое, это снова мое», — пошутил он, намекая на дележ имущества. — То-то я смотрю, ты бледный какой-то. Туберкулез… Залечил, нет? Болезнь-то серьезная…

— Говорят, залечил. До первой пьянки. В нашем государстве лечат только богатых да крутых, — заметил Граф. — Все остальные — скот, удобрение.

Я толкнул Графа в бок: подъезжаем, мол, пока он договаривался с водилой, я смотрел на названия улиц и номера домов. Шеф притормозил у зеленых железных ворот. Дом был старый, но еще крепкий, добротный. Узенькая асфальтированная дорожка вела прямо к крыльцу. Мы вышли из машины, и я сразу заметил, как отодвинулась одна из занавесок в окне. Шофер в это время захлопывал дверцу, стоял к нам спиной.

— Иди скорее, нас заметили, — шепнул я Графу. — Если девка выскочит на крыльцо, водила с ходу поймет, что она тебе не жена.

Боря отворил калитку в воротах и быстрым шагом направился к крыльцу. Я семенил следом.

Когда мы подошли к двухстворчатой двери, она уже открывалась. Мгновение, и на пороге выросла молодая грудастая деваха в футболке и колготках. В зубах у нее торчала дымящаяся сигарета. Жгучая брюнетка с раскосыми и наглыми глазами. Вот она — Нина собственной персоной.

— Привет, Нинуля! — поздоровался с ней Граф и, оглянувшись назад, тихо добавил: «Мы — от Сохатого».

Шофер уже подошел к нам и окинул молодуху оценивающим взглядом. Глядя на нее и на Графа, он, видимо, понял, почему жена не спешила в больницу к туберкулезнику… На вид ей было не больше двадцати пяти.

— А где он сам? — недовольно спросила Нина, глядя на заросшего бородой незнакомца.

— Занят. Сейчас объясним, — вместо Графа ответил ей я.

— Ну проходите. — Она повернулась к нам своим пышным, почти открытым задом и пошла внутрь. Осанка, твердая походка отчетливо говорили о ее крутом норове. Из комнат неслась попсовая музыка. Нина поспешила прикрыть одну из дверей, но я успел заметить там «фею», лежавшую на постели. Она была одета.

— Что там у него? — Девка подошла к креслу и села.

Мы дождались шофера. Едва он вошел в комнату, Граф подался назад, стал сзади всех.

— Нам требуется всего десять минут внимания и благоразумия, — сказал он, распахивая куртку. — Разойдемся красиво, обещаю.

Я не стал ждать и тоже выхватил «глушак».

— Там еще одна телка! Пойду приволоку ее. — Я бросился в соседнюю комнату и в мгновение ока поднял барышню с постели, погнал ее к остальным.

— Теперь все в сборе. Шеф, тебя это не касается, ты не волнуйся, — поспешил успокоить я водилу. — Извини, всего не объяснишь, брат. Дай-ка мне ключики на всякий случай. Так. — Я взял ключи и сунул их в карман.

— Бери ее туда, а я побуду с ними, — сказал я Графу, кивая на Нину.

— Да вы че, козлы?! — взвыла та и вскочила с кресла. — Приедет Сохатый, он с вас!..

Я не дал ей договорить, несильно ударил кулаком в лоб, и она снова очутилась в кресле.

— Закрой рот, сука! Сцепи свои зубы или выплюнешь их через секунду! Вставай и иди за мной. — Я вышел из комнаты и подождал ее. Мы вошли в другую. Мой «ствол» на нее не очень-то действовал, дура просто не принимала его всерьез, не верила, что ее могут пришить в собственном доме среди бела дня. — Сохатый уже покойник, — сказал я ей. — Сдохнешь и ты, если не сделаешь, чего велю. Ты поняла, овца? Нам нужны наши паспорта и наши деньги. Они — у тебя. Может, назвать имя и фамилию? Савельев Владислав Евгеньевич, — назвал я. Девка поморщилась, но глаз не отвела. Ее лицо дышало яростью.

— У меня их нет, их забрал Сохатый, — отрезала эта стерва. — И деньги тоже. Можешь искать. — Она вызывающе усмехнулась, будучи уверенной, что я ничего не найду.

— Когда?

— Что «когда»?

— Когда забрал, я спрашиваю?

— Сегодня утром.

— У него их не было, я смотрел.

— Значит, отдал кому-то.

— Деньги тоже?

— Не знаю. Может, он должен кому, — фыркнула Нинка, уличенная во лжи.

— Ну вот что, мне некогда, дорогуша, — сказал я, подступая к ней. — Если ты хочешь опи́сать все стены, прежде чем сдохнуть, пожалуйста, нет проблем.

Я быстро сунул «ствол» за пояс и пхнул ее на кровать. Одной рукой зажал накрашенный рот, другой ухватил за палец и стал выгибать его к тыльной стороне ладони. Приличная боль, я это знал. Девка некоторое время стойко терпела ее, но потом задергалась изо всех сил. Я ослабил руку.

— Так есть или нет, Нинок?

— Есть, есть! Сволочь, ты выкрутил мне палец! Ой!

— Еще нет. Где?

Деньги и паспорта были спрятаны в белье, в ее белье. Она порылась в шкафу и достала их через пару минут.

— Здесь только наша доля, остальное — у других, — пояснила мне стерва.

— Знаю. А теперь что-нибудь накинь на себя, а не то мне придется отодрать тебя. Ты ведь любишь потрахаться, не так ли? Жаль, времени мало, — вздохнул я.

— Только не с такими козлами, как ты, — парировала Нина. — Впрочем, у тебя давно не стоит, по всему видно, — хмыкнула она. — Тоже мне трахальщик нашелся.

— Одевайся, тварь! На тебя хватит.

— Как же! — Она все же стала одеваться, искала свои туфли. — На безоружную девушку с пистолетом, ага.

— Ты не девушка, ты черт знает что! Глянь на себя в зеркало. Только придурок Сохатый мог пилить такую кикимору!

Я специально отрывался на ней, мстил за импотента. И эта сука залепила мне пощечину, да еще какую! Но возиться с ней не было времени, пришлось проглотить пилюлю. А что еще оставалось делать?

…Шофер и две барышни находились в комнате, а мы с Графом сидели на корточках рядом с приоткрытой дверью и тихо обсуждали план дальнейших действий. Я предлагал ему ехать в сторону поселений. Брать их троих и прямо на такси валить по дороге в лес.

— В случае сбоя — они наши заложники. Менты не посмеют убивать всех подряд, — твердил ему я. — Сейчас всего три часа дня, понимаю, но, отваливая на такси, мы можем выдать себя за родственников какого-нибудь поселенца. Жена, сестра и брат. Все в ажуре.

— А ты? Нас же пятеро.

— Я — просто приятель, еду за компанию. Менты трясут в основном тех, кто едет в город оттуда, а не тех, кто едет в эту глушь.

— Есть ли у нее хоть какой-то штамп в паспорте? Возможно, она еще и не была замужем? Ты что, спрашивал у нее?

— Сейчас туда пускают всех — заочниц, сожительниц и даже шлюх. Лишь бы нормально выглядела и могла ответить что-нибудь вразумительное. Я взял бабки, откупимся. Город — наша петля, Граф.

— Ты думаешь?

— Уверен. Не забывай про трупы в бункере…

— Ты сказал ей, что Сохатый мертв?

— Да, но стерва даже не повела бровью, очевидно подумала, что я гоню ерша.

— Пусть думает, так лучше. — Граф напряженно обдумывал мое предложение.

— Что ж, сделаем, как ты предлагаешь, — наконец выдохнул он. — Но с одним уточнением, поправкой… Вместо этой телки со спускающими глазенками… — Он быстро кивнул на «фею», и я подивился, как точно охарактеризовал он ее глаза; одним словом — спускающие. Они и в самом деле были такими, какие часто бывают у девок в момент оргазма. — Мы возьмем в заложники мента.

— Кого?! — Я открыл рот. — Какого мента?

— Легавого! Не цветного, а лагерного, управленческого. Ты же знаешь, что здесь находится управление Спецлеса. Все зоны и поселения — под их началом. Вот и возьмем какого-нибудь «бобра» при погонах. Желательно полковника или чуть ниже, — добавил Граф. — Тогда точно не станут шмалять, железно.

— Но как?! Ты что же предлагаешь — ворваться в саму управу?!

План Графа был дерзким до невероятия, но и чертовски верным. И отмазка на любом оперпосту — нигде не остановят, и гарантия от пули. Ну разве что снайпер…

«В конце концов что нам, смертникам, терять?» — подумал я и дождался пояснений.

Граф предлагал подъехать к управлению и остановиться рядом. Дождаться нужную фигуру и быстро усадить его в машину, под стволом.

— Такие не рыпаются, Михей, — убежденно заверял он меня. — Не ефрейторы. Наоборот, четко выполняют все команды и делают, что велят. Мудрые, короче.

И я согласился. Осталось решить вопрос, что делать с этой «феей». В итоге мы просто связали ее и, заткнув хорошенько рот, оставили дома. Еще, правда, побрились и слегка ополоснулись. Что было весьма кстати. А свежие, выглаженные рубашки Сохатого вообще привели нас в порядок.

— Не дрейфь, шеф, — сказал водиле Граф и шутя напомнил ему о справедливости. — «Насколько подрожишь, настолько и покайфуешь. Потом, когда все пройдет». Ты нам не нужен, да и мужик ты путевый, не какой-нибудь гондон из офиса. Дыши ровно, все будет ништяк.

— Ништяк? — Водила прикусил губу и глянул на Нину. Той было все по барабану, она даже не смотрела в нашу сторону, выказывая презрение.

— С Богом, господа, — сказал я им и подтолкнул милашку в спину. Мы заставили ее взять с собой дорожную сумку, для солидности.

Глава шестнадцатая

Когда мы подъехали к зданию управления — оно находилось буквально в пяти минутах езды от дома Сохатого, — то увидели рядом с ним несколько машин. Джипов не было, но тачки были не простенькие. Присмотревшись к номерам, мы поняли, что они пермские.

— Никак прокурор пожаловал или какая-то комиссия, — заметил Граф, наблюдая из окна за движением у подъезда. Но особого движения не было. Нет-нет кто-то входил в здание, кто-то выходил. Почти все — в форме. Граф сидел впереди, рядом с водилой, я с Нинкой сзади. «Глушак» я держал в руках, на тот случай, если эта дура вздумает кричать или рваться из машины. Но девка вела себя прилично: то ли раздумывала, как ей поступить позже, то ли просто сообразила, что ее мгновенно пристрелят. Водила, наоборот, нервничал и ерзал на сиденье. Ни он, ни она не знали, зачем мы приехали сюда, но, скорее всего, догадывались. Возможно, подумали, что мы киллеры, приехали кого-то подстрелить. Граф был в темных очках — почти «маэстро из киллер-клуба»! Наконец появился и «клиент» — грузноватый, седой подполковник, давно забывший о выправке. В руках у него был старый кожаный портфель. Мы замерли — сядет в тачку или пойдет пешком? Повернул направо, местный видать.

— Съезжай, разворачивайся и едь за тем типом с портфелем, — скомандовал Граф, и водила тотчас завел машину.

Проехав за ментом метров триста, мы решили — пора его брать. Собственно, брать должен был один Граф, не я — так мы договорились. Он вышел из машины, а я тотчас оперся спиной на дверцу, чтобы держать в поле зрения сразу двоих, водилу и Нину. Видеть, что делает Граф, я не мог, но все равно пытался посматривать. Когда он почти нагнал подполковника, я велел водиле комментировать события. Не хватало только микрофона и камер, а так все ништяк.

— Подошел к нему, — начал тот, всматриваясь вдаль. — Стал впереди… Что-то говорит…

— Людей много рядом?

— Пара человек прохожих.

— Говорят?

— Да. Распахнул свою куртку… Стоят друг против друга… Тот, что в форме, что-то объясняет твоему другу. Отходят чуть в сторону… Сошли с тротуара и снова говорят.

— Стоят?

— Стоят. Кажется, собираются идти… Да, направляются в нашу сторону. Переходят через дорогу, уже совсем близко…

Водила замолчал. Я быстро обернулся и увидел подполковника, он шел на шаг впереди Графа. Дверца открылась.

— Садитесь сюда, — указал Граф на место рядом с водителем и дождался, пока мент усядется. — Штирлиц, подвиньтесь, — кивнул он мне и, оглядевшись по сторонам, нырнул в тачку.

Нина сидела как придавленная, захват «бобра» ее впечатлил. Что Нина, он впечатлил и меня. Среди бела дня, на улице, прямо под носом у ментов! Дерзко!

— Так куда едем? — спросил водила, видя, что мы молчим.

— Он будет показывать дорогу, а ты рули. Правильно, полковник? — обратился Граф к подполковнику.

— Скажите, куда? — буркнул тот.

— Куда, Штирлиц? Как это поселение называется? Ослянка, да?

— Ослянка, Мюллер, Ослянка, — в тон Графу ответил я. — Крайняя точка, вы наверняка там бывали перед сплавом. Или нет? — Я покосился на служивого.

— Бывал, и не раз. Но у вас мало шансов, ребята. — Подполковник повернулся к нам лицом. — Я хоть и хозяйственник, по сбыту, но в курсе всех дел… — загадочно выдал он.

— Что ты имеешь в виду? — Я бесцеремонно перешел на «ты».

— Не вырветесь. Один ваш уже убит, дело за малым.

— Чего он несет? Ты что, сказал ему, кто мы, или узнал? — повернулся я к Графу.

— Сказал. Трогай, шеф. Он не верил, что я пристрелю его прямо на улице, пришлось сказать, — пояснил Граф нехотя.

Водила рванул с места и влился в поток машин.

«Один ваш уже убит»… Конечно, он имел в виду Картоху. «А остальные? Неужели кто-то прорвался?! Дай Бог, дай им Бог!» — подумал я.

…Я сидел рядом с Ниной и чувствовал ногой ее упругую ляжку. Она была хороша, что и говорить, эта молодая козочка. Невольно и как-то само собой я тут же представил ее в постели. Наверное, то же самое делают все мужики мира, в том числе и евнухи, не знаю. И когда эротические видения прекращаются, исчезает и тяга к женщине вообще. Желания правят миром, они. А нам долгое время внушали, что разум. За годы, проведенные за колючим забором, я насмотрелся на многое, в том числе и на секс, лагерный секс. Женщина в зоне — больше чем женщина. Довлатов, конечно, прав. Она — богиня, Луна, неприкасаемая, недоступная тень, видение, мираж, культ. Для всякого нестарого зэка, кто еще не устал думать о женщине. И когда нет возможности слиться с женщиной, появляются молодые мальчики и мужчины. Энергия, скапливающаяся в тебе даже на сечке, как бы переключает стрелку твоего видения и чувствования, и ты начинаешь искать в парне знакомые женские черты…

Когда троица подходила ко мне, задний специально отставал, передний, наоборот, быстро входил в тамбур, где находился туалет. Первые три мне не понравились, ждал получше, четвертая — молодая полная блондинка испугалась, пятая была старухой, шестая долго думала, седьмой шла Соня. Я открыл, отодвинул железную дверь и сразу взял ее за руку.

— Прошу тебя, дорогая! Я еду в крытую на три года, сижу пять. Что тебе пояснять? — Я смотрел и молил.

И она улыбнулась. Стройная, моложавая дама с короткой стрижкой и очень живыми красивыми глазами.

— Но у меня сын такой, как ты! — воскликнула она, присаживаясь на полку.

— Тем более, пойми как сына, о чем базар.

Дверь захлопнута, мы лезем на самый верх, на третий ярус. Неудобно, узко, но ничего. Меня посадили слишком рано, я почти не знал женщин. Знал юных девочек, которые просто забавлялись, но еще ничего не испытывали. И когда Соня начала стонать, а потом кричать и хрипеть, я пришел в ужас. Я даже не понял, что ей хорошо. Так что она спала с «сыном вдвойне», с сыном и мальчиком. Соня сделала все, чтобы мы успели повторить «полет» трижды. Трижды за полтора часа. Не так мало для исхудавших зэка и зэчки, никогда не знавших друг друга.

— Теперь ты бу-дье-шь помнить ме-нья долго, — произнесла она с акцентом в конце, перед самым выходом. — Оч-чень до-о-лго, правда?

— Да, дорогая, даже дольше, чем ты предполагаешь, — ответил ей я. А вагон летел в ночь и кто-то тоскливо глядел в темное окно, за которым была необъятная Россия. Теперь я вспомнил, как ее звали — Инга. Интересно, жива ли она сейчас, эта Инга? Зэчки долго не живут, вряд ли то была ее первая ходка.

Между прочим, Нинуля тоже почувствовала мое тело, ибо деваться ей было некуда. Молодец деваха! Другая бы ныла, плакала, визжала, а эта сидит хоть бы хны, словно происходящее касается всех, кроме нее. Штучка!

Глава семнадцатая

Мы уже покинули пределы Губина и выехали на грунтовку. Дорога была прескверной, но, слава богу, грязи не было. В противном случае нам бы пришлось бросить эти несчастные «Жигули». Чисто случайно я глянул на панель приборов и обомлел — бензин подходил к отметке нуль.

— Ах, мать твою! — толкнул я в бок Графа и кивнул на щиток. — Глянь, глянь!

Он посмотрел.

— Послушай, шеф, — обратился он к водиле совершенно ледяным тоном, — ты что же, решил сыграть с нами в подкидного или на прикуп надеешься?

Тот встрепенулся:

— А в чем дело?

— В чем дело? Глянь на бензин, шо-фер!

Водила все понял. Он стал искренне извиняться перед нами и убеждать в том, будто ничего не видел. Сослался на волнение и запарку. Врал он или нет, мы не знали, но было похоже на правду, мог и не заметить в волнении.

— И что теперь делать? Возвращаться назад, к заправочной? — Граф прямо рассвирепел.

— Чего вы пристали к нему?! — «проснулась» Нина. — Сами проморгали, а валите на шофера, — взвизгнула она.

— Молчи! Не твое дело, — оборвал я ее, а сам призадумался.

Машин здесь не густо, да и бензина нам требуется под завязку. Дела… Возвращаться в город, чтобы заправиться, было более чем рискованно, торчать на дороге в ожидании тачки — тоже.

— Сколько еще протянешь, шеф?

— Немного протяну.

— Газуй к лесу, а там посмотрим.

Спустя несколько минут мы были в лесу. Машину мы оставили на обочине дороги, а сами в спешном порядке скрылись за деревьями. Собственно говоря, спешили только мы с Графом, остальных пришлось подгонять.

— Сделаем так, шеф… Ты идешь к машине и дожидаешься там транспорта — рано или поздно, но тачка появится. Бери, сколько даст. Вот деньги. — Я протянул ему несколько бумажек. — И без фокусов, друг… Появление ментов не в ваших интересах. Наоборот, и ты, и начальник, и она должны быть заинтересованы в нашем отрыве. Я правильно мыслю, полковник?

Подполковник был серьезен и молчалив, словно Владимир Ильич в Мавзолее, и только пожал плечами.

— Так вот, — продолжил я. — Надумаешь свалить на чужой машине, мы достанем вас из автоматов, успеем. Пострадают посторонние. Сболтнешь лишнее — увидимся на том свете. Теперь вы знаете, кто мы, и можете понять наше состояние и положение. Внешнее не есть внутреннее, — философски заключил я. — Соображайте.

— Но вы не вырветесь, уверяю! — запальчиво воскликнул подполковник. — Это невозможно.

— Отчего же? Нас пока никто не остановил, как видишь, и если бы не треклятый бензин…

— Молодой человек, — мент тяжело вздохнул и откашлялся, — мне далеко за пятьдесят, и я не очень-то боюсь смерти, пожил. Вы же еще молодые… Настоятельно и почти по-дружески советую вам сдаться. Да-да, именно сдаться, и как можно скорее.

— А если мы не последуем вашему мудрому совету? — поинтересовался Граф. — Что тогда?

— Вас пристрелят, убьют в любом случае. Я это знаю, — ответил ему служивый.

— Чего же ты тогда сел со мной в машину, если ты такой… «поживший»? Ну?

— Пожалел вас, — скромно сказал мент. — Просчитал ситуацию и пожалел.

— Меня? — Граф ткнул себя в грудь.

— Вас.

— Оригинал! У вас все в управлении такие или ты один? — Слова подполковника рассмешили его. — А ты бы сдался? Скажи, ты бы сдался на нашем месте? Ты же все знаешь. Сдался бы?

— Я — да, — твердо отрезал мент. — Хотя бы потому, что у вас нет ни единого, я повторяю, ни единого шанса уйти. Только благодаря чуду вы до сих пор на свободе. Вообще все это невероятно, — изумился он. — Вам просто везет, чертовски везет, парни.

— Никакого везения, не пи…и! — встрял я. — Они думают, что мы до сих пор там, в лесу. А мы были в городе, вот так.

— Но в городе тоже задействованы все милицейские службы, поверьте. Вас ищут везде, и еще как.

— Херня! Проскочили, как видишь. Службы твои мы имели в виду.

Но слова подполковника почему-то вдруг сжали мне горло, говорил он довольно убедительно и искренне. И такую тоску испытал я в один миг, что, казалось, земля разверзнется под моими ногами, не выдержав того, что терплю я. Так бывает, бывает. Одним махом ты охватываешь всю прожитую жизнь и, стоя на коленях перед невидимым кем-то, почти раскаиваешься в сердце. Кого винить? К кому обратиться?.. Я бежал из зоны не для того, чтобы убивать. Да, я придурок и идиот, натворивший немало бед, но кто дал мне такую судьбу? Я не могу жить в неволе, но я не могу жить и среди людей. Куда же мне деваться, куда?! Идти сдаваться? Разве такая сдача окупит все мои грехи? Или, может, кому-то станет легче от того, что меня расстреляют? Я вынужден убивать без зазрения совести только потому, что не хочу обратно в тюрьму! Вынужден.

Что-то во мне сломалось, да. Сломалось и зазвенело. Душа, во мне просыпалась душа. Но что делать с этой проклятой душой, что? Куда ни повернись — везде опасность и смерть, везде стаи гончих, натасканных псов, псов в погонах. Конечно, они выполняют свой долг, делают свое дело, но что нам до этих дел? Легко этому старперу говорить «сдайтесь», посмотрел бы я на этого прелого ухаря, если бы он очутился в нашей шкуре.

Все разом притихли и замолчали. Очевидно, мое внутреннее состояние каким-то образом задело остальных, не знаю. Меня тошнило. Ни встречных, ни идущих из Губина машин, как назло, не было. В такое время — было около четырех дня — вряд ли уже кто решит выезжать из города. Дорога неважная, до первого поселения как минимум пять часов езды. Не трасса, особо не разгонишься, дай бог доехать без поломок. А еще лес, приближающаяся ночь… В лесу десятки беглых зэков, поселенцев, их просто не успевают ловить. Скорее всего, машина появится оттуда. Утром выехали, в четыре-пять будут в Губине. Я отозвал водилу в сторонку и еще раз потолковал с ним, но уже по душам. Его звали Геной, мне показалось, он нам сочувствует. Мужик был родом из Подмосковья, но судьба забросила его аж на Урал. Шоферил, строил, и фал в каком-то ансамбле. Женился на уралочке и нажил с ней троих детей. О них и переживал более всего.

— Я сделаю все, что могу, но прошу тебя, не сболтни лишнего, когда появится машина. Твоя жизнь в твоих руках, Гена, — сказал я ему тихо.

— А он? — кивнул водила на Графа. — Я могу поклясться детьми, но чего стоит моя клятва и мое честное слово? Иди со мной, стой рядом и слушай! — чуть ли не умолял он меня. — Я боюсь, парень. У меня дети…

— Не могу. Не известно, кто будет в машине, и вообще… Наши физиономии уже растиражированы до делов. И если мы засветимся, засветим маршрут… Ты понимаешь, что тогда будет…

— Да, я все хорошо понимаю. Я тоже узнал вас, но не сразу, — вздохнул Генаша. — Извини.

— Видел по телевизору, что ли?

— Видел, и не раз. Первые дни вас показывали раз по восемь на день, предупреждали население. Награда… Кажется, пять тысяч долларов, точно не помню.

— За информацию?

— Да, за информацию. Но… Вы не очень-то похожи на тех. Похожи, когда знаешь, что это вы, а так… — он закачал головой. — Угораздило же меня! — Водила достал сигарету, нервно прикурил. — И я, и они — свидетели… Разве вы нас отпустите? Нет, парень, нет. Ты сам сказал о маршруте… Сказал же. Вы побоитесь отпускать нас, я же не мальчик, понимаю. Как только доберетесь до места, так и пристрелите! — воскликнул он. — А если отпустите, через полчаса над Ослянкой и окрестностями закружат вертолеты. Я там бывал — глушь, аномальная зона, о ней писали в газетах. Там уфологи часто бывают…

— Зачем туда ездил?

— Возил людей на свидание. Даже одну беременную пришлось как-то доставлять. На бензовозе тряско, да и опасно…

— Что ты имеешь в виду?

— Поселенцы крадут баб, вот что. «Голодные»… Делают в машине какую-нибудь поломку, и баба сама бежит за помощью. Находят через недельку-другую в лесу, на повале. Не мертвую, еле живую… Там ментов нет, кричать бесполезно. «Отрываются», короче.

Я понимающе кивнул: «Слыхал, мол, слыхал. Эти твари трахают всех без разбору. Жена, сестра, дочь — нет разницы. Это козлы, люди так не поступают, Гена. Козлы по жизни».

— Ну что там, Михей? — окликнул меня Граф. — Долго ты там еще будешь базарить?

— Сейчас, погоди. Так ты поклялся своими детьми, Гена, — повернулся я к водиле.

— Поклялся, парень. Но поклянись и ты, что оставишь меня в живых, — попросил он.

— Клянусь. Ты мне нравишься как человек. Но с одной оговоркой… Тебе или вам придется пройти с нами пятьдесят — семьдесят километров лесом. Иначе никак. Как только мы подойдем к Свердловской области, мы вас оставим, пойдете назад. Назад, — уточнил я. — Ты меня понял?

— Семьдесят километров туда и назад?! Непролазным лесом?! — водила округлил глаза.

— Да. Иного выхода у нас нет.

— Мы сдохнем или свалимся с ног!

— Не сдохнете. Возьмем продуктов. Вот с таким условием действительна моя клятва. Усек? — закончил я. — Выхода у тебя нет, прости.

— Но он, он! А если твой друг решит иначе? Ты сможешь убедить его?

— Не знаю. Ваши души не прибавят нам очков. К тому же вы — наш щит, пока мы живы. И носильщики, — добавил я.

Гена понуро опустил голову и немного помолчал, затем медленно, неумело перекрестился.

— Пусть будет так, — сказал он и пошел к остальным.

Легковушка, «волжанка» серого цвета, появилась минут через пятьдесят. Как я и ожидал, она шла со стороны поселений. В кабине сидело трое: шофер, женщина и мальчишка.

Когда водила, выскочив на дорогу, энергично замахал руками, «Волга» остановилась. Мальчик пошел пописать, а женщина высунулась из окна, слушая разговор мужа с незнакомым мужчиной. Мы все сидели на корточках, и она нас не могла видеть и при желании. Я все время косился на Нину, а Граф держал под «стволом» подполковника. Тот как-то загадочно улыбался, но ничего не говорил. Может, ему было даже интересно побыть вне защиты закона и заодно понаблюдать за происходящим?

Наш водила разговаривал с водителем «Волги» всего несколько минут, и они поняли друг друга. Конечно, он вполне мог успеть шепнуть ему, что нужно, и за эти несколько минут, но — думал я — с его стороны подобный поступок был бы самым настоящим безумием. «Волга» вскоре отчалила, и мы бегом бросились к «Жигулям». Так скомандовал Граф. Он не особо доверял шоферу и опасался, как бы тот не рванул вслед за «Волгой», пока мы выйдем на дорогу. Бензина ему выделили достаточно, по нашим расчетам. Мы уже собрались садиться и отваливать, но Нина неожиданно запросилась в туалет.

— Приспичило, да! — дерзко, с вызовом ответила она на вопрос Графа и потопала в кусты.

— Эй ты, погоди! — прокричал он ей вслед и хмуро посмотрел на меня.

Я тихо выругался и быстро пошел за ней.

— Ты что, наблюдать собрался? — съязвила эта зараза и прожгла меня презрительным взглядом. Очевидно, ей таки приспичило.

— Не валяй дурочку. Садись и делай свои дела, — сказал я. — Если что-то надумала, догоню, учти.

Глядя прямо на меня, причем не мигая, стерва задрала юбку и присела на землю. Я отвернулся, но далеко не отошел — дыхалка у нее наверняка на уровне, а страх понесет как лань. Не успеешь оглянуться, исчезнет за деревьями, и хрен ты в нее попадешь. На бегу-то…

Я просто как в воду глядел в своих мыслях. Не успел я сделать и семи шагов от того места, где остановился вначале, как Нинка подорвалась и, словно сохатый, понеслась в чащу. Признаться честно, даже зная, предчувствуя подобный поворот дела, я на мгновение растерялся. С одной стороны, мне нужно было крикнуть что-то Графу, поставить его в курс случившегося, с другой — не теряя ни секунды мчаться за ней. Вот на чем я «споткнулся». Разумеется, я заорал так, чтобы он сразу «въехал» и не переспрашивал. В противном случае он мог подумать бог знает что, и кто знает, как бы он действовал. И лишь после этого я бросился за девкой. Увы, догнать ее было далеко не так просто, во всяком случае для меня. Но я бежал, бежал и грозил ей как мог, орал, чтобы она остановилась и тем самым спасла себе жизнь.

«Глупая дичь! Куда же ты бежишь?» Мне не хотелось убивать ее, но выхода не было, я понимал и видел, что не настигну ее, нет.

— Стреляю! Стой! — в последний раз прокричал я ей и, припав на колено, сделал несколько выстрелов из автомата. Я стрелял не в нее, рядом, в надежде, что пули, врезавшиеся в деревья, охладят ее пыл. И, как ни странно, она остановилась, замерла. Я тут же рванулся вперед, матеря ее на чем свет стоит. Я был совсем близко от нее, когда она медленно повернулась ко мне лицом. Оно было бледным, почти безжизненным.

— Тварь! Глупая тварь! — Мне хотелось врезать ей прикладом по голове и вообще забить. Забить за непонятливость, за то, что она подняла мне давление, за все. Разумеется, я не сделал этого, и дело было не в том, что она — женщина. Иных баб бьют похлеще, чем мужика, я видел и таких. И не скажу, что им это не нравилось. На подсознательном уровне бабы определенного типа прямо-таки ждут побоев и не могут без них жить. Это чистейшая правда. Они мучаются, томятся, не находят себе места и всячески ищут повод нарваться на кулак. Лишь после этого, словно мазохистки (они того не ведают), они на какое-то время успокаиваются.

Нина молчала, какое-то время молчал и я.

— Скажи спасибо моему настроению и дню, — наконец буркнул я. — Второго раза не будет, учти. — Я пропустил ее вперед, а сам пошел сзади.

Граф, Гена и подполковник поджидали нас в кустах, на дороге они не остались.

— Зачем ты ее тащил? — нарочито пренебрежительно и досадливо процедил Граф, даже не взглянув на девку. — Выкинула один фокус, выкинет и другой. Первый пост будет на Мосьве, Михей. Так говорит подполковник. Неподалеку от зоны где-то. Когда мы туда доберемся, будет уже темно. Нас могут остановить, а могут и пропустить.

— И что?

— Малость переиграем. Полковник скажет им, что мы инженеры из управления, едем на сплав. А она, — он кивнул на Нину, — попутчица, едет на свидание к мужу. Ты все поняла? — обратился он к ней. — К мужу, запомни. Я не он, учти — не пожалею.

— А если они спросят фамилию, к кому? Что мне говорить? — тихо спросила девка.

— Называй любую, не промахнешься. Проверять не станут. На Ослянку едем, запомни.

— Хорошо. — Она стала покорнее и мягче, спеси малость поубавилось. — Можно я еще раз в туалет схожу? — снова запросилась дура.

— Да ты че, издеваешься над нами?! — Граф чуть не подскочил на месте. — Какой туалет?! Прыгай в машину, коза!

— Но я не сходила… Честное слово, он видел. Я только присела и побежала, — пояснила та. — Прошу вас! Что же мне, в машине оправляться, что ли?

Водила не выдержал и слегка прыснул, я тоже. Тон, каким она все это произнесла, говорил о том, что девка вот-вот уписается.

— Ну смотри! — пригрозил ей Граф. — Сейчас пойду я, будешь ссать прямо при мне. Вперед.

Они отошли немного вглубь и вскоре вернулись.

— Пить охота, да, — сказал Граф, сглатывая слюну. — У тебя в портфельчике ничего нет, полковник? Что там у тебя, кстати? — поинтересовался он, косясь на портфель.

— Бумаги. Могу показать, коли желаете.

— Бумаги оставь себе. Едем, короче.

Мы сели в машину и помчались по дороге. Встречного транспорта по-прежнему не было.

Меня сильно клонило ко сну, я почти клевал носом, вздрагивая на каждом ухабе. Водила ехал очень медленно, но все равно трясло. Было уже темно, мы ехали на ближнем свете. Нет-нет в полосу фар попадал заяц, а один раз даже лиса. Они неслись как угорелые впереди машины и, лишь пробежав триста — четыреста метров, шарахались в сторону. В лесу было очень тихо, и от этой тишины становилось не по себе. Мы почти не разговаривали и все время ехали молча. Радио не включали специально, не до веселья. Чертовски хотелось есть, а еще больше — пить. Но и спать было нельзя, ни в коем случае. Я заставил себя взбодриться, потряс как следует головой. От нечего делать ущипнул девку за бок, та негромко взвизгнула и прижалась к дверце.

— Родители-то у тебя есть? — спросил просто так, лишь бы не молчать.

— Зачем тебе? Есть, нет, какая разница! Я же не спрашиваю про твоих, — отмахнулась Нина.

— Спроси, отвечу. Моих уже нет в живых, давно.

— Можешь считать, что моих тоже, — сказала она.

— Как это, «считать»? Так есть или нет?

— Есть, в разводе. Мать — наркоманка, отец — алкаш. Устраивает? — В ее голосе слышались обида и вызов одновременно, еще горечь. — Я не местная, приехала сюда по распределению, скажем так. Родители в Астрахани. Что еще?

— Ничего. И сколько же лет твоей мамаше, если не секрет?

— Родила меня в шестнадцать, — ответила Нина.

— Допустим. Все равно ей сейчас под сорок, наркоши до такого возраста редко доживают. Ты загнула, мисс. — Ясное дело, я не поверил ей.

— Загнула? А чего мне загинать? — удивилась она. — Не все рано начинают. Ей было тридцать четыре, когда она первый раз укололась. Жизнь-то! Чтоб не сойти с ума, наверное, вот и начала, — вздохнула девка.

— Бывает. И что? Что дальше-то было?

— Присела на иглу и кололась до тех пор, пока не проколола все. До нитки, — уточнила она. — Мебель, вещи, украшения, даже книги и посуда ушли в вену. И все это на моих глазах. Отец ее крепко любил и потакал во всем, а когда спохватился, было уже поздно. Запил и сам, опустился до ручки. Затем… Затем она взялась за меня…

— Панель?

— Почти то же. Одно время она работала медсестрой, затем перешла в социальную службу, ухаживала за больными. Знала многих мужиков, у которых водились деньги. Кто — в инвалидном кресле годами, а кто и вообще лежачий… Летчики, шоферы, афганцы — кого только не было. Не старые, но немощные. Вот к ним я и ходила, ради нее. Обслуживала, как могла. И платили неплохо, и работа постоянная. А делов-то — пять минут, в основном болтовня да рукой пошарит под юбкой, раздеться попросит, кто как, короче. Спала с ними редко… — Нина замолчала. — Жалко было бедолаг. Сама не заметила, как втянулась. Больные люди — особые люди, ты для них как богиня. Так что я помогала всем сразу: себе, матери, им, — заключила Нина.

— А потом? Что за «распределение» и как ты сюда попала? — поинтересовался я.

— Да какое, к черту, распределение! Я нигде не училась. Так ляпнула, долго рассказывать. Убежала, да и все. Надоело.

— А они, родители?

— Не знаю. Писем я не пишу, и вообще…

— Сама-то тоже небось колешься?

— Представь себе, нет, не угадал. Выпить — да, а колоться — уволь. Насмотрелась. Я умная девочка!

— Умная, базару нет, — засмеялся Граф. — От умных больше канители, чем от глупых. Посмотрим, как сработают твои мозги, когда нас тормознут менты. А тормознут, козлы, тормознут. Слышь, полковник, — похлопал он по плечу мента, — тормознут или нет, как думаешь? На Мосьве-то?

Того слегка повело от панибратского обращения бандита.

— Должны. На ночь на поселения обычно не ездят, добираются засветло. Я не знаю.

— Херня, отмахнемся! Скажешь, что срочное дело. И поубедительнее, поубедительнее, — инструктировал его Граф. — Я буду вни-ма-тельно слушать, что ты говоришь, — предупредил он.

— Даже так? — усмехнулся подполковник. — Я не артист, простите, но говорю, как умею.

— Не забивай баки, скажешь, как нужно, а не как умеешь. Всякий мент есть и артист, понял? Всякий, — отрезал Граф безапелляционно. — Я хоть и не философ, а знаю. Легавые вообще уникальная порода людей. Правда, шеф? — обратился он к шоферу. Тот замялся и ничего не сказал, видать постеснялся сидевшего рядом мента. — Правда, — сам за него ответил Боря. — Знать, что ты сам ничем не лучше других, и тащить людей в кутузку! Каково, а?! Чем не игра? Игра, да еще какая! Все ведь знают, что девяносто процентов ментов — продажны и паскудны, конченые преступники. Причем все, снизу доверху! И все притворяются, делают вид, что стоят на страже закона. Боремся, дескать. У, суки продажные! — Граф от души выругался.

Я его поддержал. Подполковник молчал, в споры не вступал, однако слушал Графа внимательно. Привычка, школа. А может, в глубине души сам был согласен с Графом.

Выпустив немного пар, мы снова притихли.

Глава восемнадцатая

Мосьва появилась внезапно. Рассыпанная светящимися точками в низине, она приковала наши взоры. Лес заканчивался и начинался уже за поселком, небольшим, домов на сто — сто пятьдесят, а то и меньше. Скромное селение в гуще леса, почти остров, на самом краю которого светилась своими запретками и бараками зона, лагерь строгого режима. Мне не один раз приходилось смотреть на ночной лагерь издалека, глядя в окно «Столыпина». А однажды наш поезд остановился прямо напротив другого «столыпинского» вагона, сквозь решетки которого просматривались головы зэков. Сначала стало очень тихо — такое встречается крайне редко, а затем мы стали переговариваться, спрашивать, куда и откуда, искать земляков. Но менты быстро сориентировались и пресекли «свидание».

Мы приближались к поселку с каждой минутой, и на душе становилось все тревожней и тревожней. Как она нас встретит, Мосьва? Я приготовился к худшему, достал из-под куртки автомат и примостил его между колен, так чтобы его не было видно, если станут внимательно разглядывать пассажиров. Но никакого оперпоста не было. Напились или в другом конце? Зона давно осталась позади, мы ехали по поселку и не встречали людей. Никого! Будто поселок вымер или ушел в подполье. Было около половины девятого вечера, не так уж поздно. Я даже не ожидал, что мы так быстро доедем. Сидят по домам, как сычи, молодежь — где-то в клубе, если она вообще здесь имеется. А вот и «ночной бар» — захудалое кафе на курьих ножках. Деревянная изба с трубой на крыше. Дым, понятно, не валит, но труба есть.

— Зайдем, что ли? — шутя предложил я Графу и кивнул на вывеску. Шофер моментально притормозил и повернулся к нам. Он, как и мы, конечно, тоже проголодался, а до следующего поселения ехать и ехать. Из «бара» даже доносилась музыка — знай, мол, наших! Но кому идти? Жрать-то хотят все, это ясно, но кто принесет?

Нина отпадает, однозначно. Девка непредсказуема и потому вряд ли вернется с колбасой, скорее с кем-то. Шофер Гена? Можно послать его, он поклялся своими детьми. Такие, как он, просто так не клянутся и, если поклялись, не скажут: «Я клялся языком, а не сердцем». Да, пожалуй, только он годится для этого дела. Нам лучше не высовываться, а подполковник еще тот фрукт. Тихоня. Мы перебросились с водилой несколькими словами, и он охотно согласился пойти за продуктами.

— Дай ему сумку, Нина, — сказал я девке, и та передала сумку шоферу.

— Грузи все подряд и бери побольше пакетного. Не забудь и про спички, чай. Кажется, все.

Я сунул ему деньги и попросил ни с кем не болтать.

— Скорее всего, там одна молодежь, смотри, не сцепись с ними, и вообще…

— Да ну что ты, только этого мне не хватало, — сказал Гена и пошел к избе.

Людей в кафе было немного, но они были, я заметил их, когда Гена открывал дверь и входил. На окнах — шторы, ничего не видно. Мы стали ждать. Примерно через пять — семь минут дверь широко распахнулась и вместо нашего Гены на пороге появилась четверка молодых ухарей. Они были явно на взводе и почти орали, доказывая что-то друг другу. Заметив машину, не повернули, куда собирались, а остановились. Один из них, самый высокий и широкоплечий, показал рукой в нашу сторону и направился к машине. Остальные двинули за ним. Мы сидели без света, но свет, падающий из окон кафе, немного освещал тачку, так, самую малость. Высокий подошел к машине, нагнулся к окну и сунул голову внутрь.

— Здорово, люди, — поздоровался он с ментом, затем обвел взглядом нас. — Купе забито до отказа, ясно. — Его глаза остановились на Нинке.

— Куда едем, если не секрет? — спросил наглый тип.

Я и Граф сидели с опущенными головами, с понтом дремали, а Нина и подполковник молчали, не зная, что сказать.

— На Ослянку, — пришлось мне ответить за них.

— На Ослянку?! — воскликнул он удивленно. — Далековато, однако. Ночь… Если проткнете колесо, придется ночевать в лесу. Хм… А где шофер?

— Сейчас придет, в кафе.

Тип противно и пьяно чмокнул губами и помолчал.

— Где-то я с тобой встречался, слушай, — сказал он, глядя прямо на меня. — Голос знакомый, в натуре. Ну-ка, ну-ка… — Он просунулся еще глубже, почти на полкорпуса и стал всматриваться в мое лицо. — Мать честная! — Его изумлению не было предела, он прямо обалдел. И тут и я узнал его. Невероятно, но факт — это был Рог, Петя Рог — наш бывший завхоз отряда. Мой бывший завхоз. Конченая сука и тварь, умная бестия, пахавшая на ментов. Именно при нем, Роге, мы с Графом валили из зоны в прошлый раз. Он все знал. У него было десять лет сроку, но, скорее всего, он их не досидел, выслужился. Либо вышел на поселение и остался жить здесь, уже вольным, а может, его помиловали. Да, Рог был большим пронырой и умел вовремя «спрыгивать со сковороды», поэтому его и не зарезали. Одно время — тогда ему было лет двадцать семь — он работал завхозом школы, и ходили слухи, что он пялил саму директрису, Светлану Юрьевну по кличке Шанель. Ей было тридцать семь, она имела семью — мужа и двоих детей, но муж был «голубым», пассивом в чистом виде.

Он работал на нашей бирже старшим инженером по технике безопасности, дятел лет сорока трех. Лысый, худощавый, келейный бабский голосок, глаза минетчика — вот его портрет. Имея двоих детей и жену, этот козел высматривал себе симпатичных зэков, в его понимании, и трахался с ними до одури. Носил «самцам» чай и курево, жратву и водку. Причем минет он уважал больше, чем сношение. В случае запала ему грозило увольнение, а найти работу в лесных, по сути, лагерных поселках не так-то просто — все имеют отношение к зоне, все под началом начальника отделения. Жена его поэтому вполне могла «подворачивать» молодому и крепкому Рогу, могла и вытолкнуть его на волю раньше времени. Гад был очень ушлым и непростым, далеко бы пошел, если бы не свернул с блатной жизни. А он свернул, стал завхозом.

Пока Рог изумлялся и приходил в себя, я лихорадочно искал выход из положения. Граф его почти не знал, он жил в другом отряде и потому вряд ли узнал, вряд ли понял, что вообще произошло. А произошло ужасное — меня узнал тот, кто через десять минут поставит в курс и Пермь, а не то что Губин. Да, этот не упустит свои 5000 зеленых. Сейчас он думает, соображает, наверное, проклинает себя за то, что поспешил, выдал себя тем, что узнал. А так бы! Прикинулся бы овцой, дал нам спокойно отъехать и пошел звонить. И я бы его не узнал, нет. Я ведь даже не смотрел на него вначале. Конечно, его в некоторой степени «собьет с мётки» и смутит присутствие подполковника в форме, но этот змей быстро сориентируется.

Я не знал, что мне делать и что говорить, прошли считаные секунды после его возгласа.

— Здорово, Михей! — тем временем поздоровался со мной Рог и даже хотел протянуть мне свою руку, но вовремя спохватился. С такими, как он, в зоне здоровались только подобные ему, змеи и козлы по жизни.

Три его дружка стояли рядом и торопили приятеля:

— Полная тачка, Петя. Не подкинут, пошли.

Очевидно, Рог подошел к машине, надеясь, что их подбросят. Спьяну не рассмотрел, что в машине сидят четверо.

— Погоди, Куш, — так назвал он одного из приятелей, — знакомого встретил, хо-ро-шего знакомого!.. — Рог моментально перевел взгляд на подполковника. — Так на Ослянку, да? — спросил он еще раз, и я понял для чего. Я с ним так и не поздоровался, молчал. Приятели Рога не стали ждать: знакомый, то бишь я, их не очень интересовал. Они медленно пошли, продолжая о чем-то спорить. Рог как завороженный прирос к машине и не двигался, ждал, что ответит ему мент. Подполковник наверняка сориентировался и кое-что уловил. Не все, но главное. По его напряженному молчанию было нетрудно догадаться, что все обстоит именно так. Он явно давал понять незнакомому человеку, что его присутствие в машине — вынужденное. Он словно онемел, специально онемел, гад.

— Это завхоз Рог, — сказал я тогда Графу, зная, что Рог услышит мои слова. — Он был в зоне, когда мы отваливали, в курсе дел.

Услышав свою кличку, Рог оставил мента в покое.

— Рог, точно, — произнес он и тут же добавил: — А ты, наверное, Граф? Ее вот не знаю, — кивнул он на Нинку.

Граф встрепенулся, услышав свою кличку.

— Чего ты хочешь? — спросил я его в лоб. — Точнее, сколько? Говори, и мы расходимся красиво. — Я и не собирался ему платить, это было глупо и наивно, он так и так стукнет в «контору», даже если ему сунуть сто тысяч баксов. Спросил лишь бы что-то спросить, заинтриговать, не дать ему опомниться. А еще я настраивал Графа. Рог глянул в лобовое стекло, отметил, на какое расстояние отошли его дружки, затем окликнул их, попросил подождать. Да, он опасался за свою шкуру и хорошо понимал, в какой сложной ситуации оказался сам и в какую вогнал нас. Фраером назвать его было трудно. Пусть он и змей по жизни, но повадки и все прочее знал, голова у него работала. Своим прямым вопросом я прекратил всякую игру и весь дешевый понт с его стороны, разговор сразу как бы перешел в фазу делового. Конкретно и ясно, вопрос — ответ.

— Так сколько? — спросил я во второй раз.

— Ты говоришь таким тоном, будто у тебя в кармане лежит миллион, — оскалил зубы подонок. — Но молодец! Каким был, таким и остался, — похвалил он меня. — Узнаю бродягу Михея, свободы не иметь! Дерзяк, нечего сказать.

— Ладно, давай без лирики, Рог. «Метла» у тебя подвешена, знаю. Нам некогда. — Я все время посматривал в боковое стекло, надеясь, что вот-вот появится наш водила. Я тянул время. Рог в свою очередь понимал, что мы боимся лишнего хипиша и будем вести себя спокойно, как ягнята.

— Для тебя хватит, не волнуйся.

— А я и не волнуюсь, к чему? Законопослушным гражданам, — он тыкнул себя в грудь, — волноваться не о чем. Живу тихо в отличие от некоторых… Ну да ладно, без лирики так без лирики, Михей. Из уважения к «Дальстрою» и, так сказать с учетом личности и памяти — десять штук. Есть? — Он затаил дыхание. — Не рублями естественно, баксами.

— И ты нас никогда не видел и не вспомнишь, что видел?

— Железно. Слово патриота! Пусть мне х…й на пятаки порубают! — поклялся гад. — Мое слово для тебя — ничто, я понимаю, но деньги есть деньги, сам знаешь. Если я вас сдам, улетят и десять штук. Придется отдать, менты вытряхнут. А так… Ну ты понял, короче. Так есть или нет? — переспросил он. — Маловероятно, чтоб вы были пустые.

— Есть. Я уже сказал, — нервно ответил я.

— Тогда еще одна деталь, вопросик… Свидетели в таких делах ни к чему. Как? — Он намекал на мента и Нину, дескать, они все видят и слышат.

— Моя забота. Считай, что их нет, Рог.

— Ну это как посмотреть еще… Они вот они, вот. Я не сегодняшний, Михей. Минимум двушка сроку, и жевать нечего. — Гад стал серьзным и деловым, диктуя свои условия. Честно говоря, я было подумал, что он в натуре готов «забыть» нас за 10 штук. Играл изумительно, с толком, как настоящий артист.

— Ну так как? Придумаем что или нет? — спросил он.

— Предложи ты.

— Хм… — Рог почесал себя за ухом, снова глянул в сторону своих дружков. — Для начала выйди, потолкуем с глазу на глаз. Может, что-нибудь и придумаем, — протянул он многозначительно и весомо.

Как раз в это самое время в дверях бара показался наш водила. Я облегченно вздохнул. Наконец-то. Он уже шел к нам. И надо же такому случиться, девка сдуру занервничала и взвыла. Она поняла, на что намекал Рог, поняла, что речь будет идти о ее и мента жизнях. «Свидетели»…

— Я сейчас закричу! Что вы сидите, как истукан?! — вцепилась она в плечо подполковника. — Они нас убьют, убьют! Ма-ма!

Я закрыл ей рот ладонью и встряхнул что есть силы.

— Пристрелю, тварь! Молчи! Погоди, Рог, я сейчас, — махнул я ему. Взяв незаметно «глушак», я надавил им в бок Нине. — Одно слово! Только одно слово и…

Я отпустил Нину и попросил Графа выйти, выпустить меня. Автомат лежал на сиденье, оставлять его ей было нельзя.

— Спрячь за спину, как только я выйду, сядь назад, — шепнул я ему, воспользовавшись тем, что Рог нас не слышал, он уже высунулся из салона и отошел на пару шагов.

— Едем, что ли? — спросил водила, передавая сумку со снедью Нине. Он уже открыл дверцу и хотел сесть за руль.

— Положи в багажник, здесь тесно, — сказал я ему, выйдя из машины.

Выпустив меня, Граф снова сел рядом с девкой, но дверцу не прикрыл. «Глушак» я успел сунуть за пояс. Обойдя «Жигули», я подошел к Рогу. Мы прошли с ним несколько метров и остановились в темноте.

— Кто они? — спросил он едва слышно. — Вы че, прихватили тачку, да?

— Левые. Заложники. Мороки с ними не будет, не волнуйся.

— А шофер?

— Тоже.

— Понимаю… Вы подстраховались до делов. Я в курсе событий, ты понял, надеюсь, да?

Я молча кивнул.

— Ты бы меня тоже пристрелил, а? Если б мог. Скажи, ведь так? Так, — ответил он сам вместо меня. — Но я не один, а хипиш вам ни к чему. Короче… Неси лове, и теряемся в разные стороны. Возьму здесь, чтоб они не видели. Надеюсь, ты не гонишь ерша с бабками? Или, может, фальшивых чемодан везешь, а?

— Два, — в тон ему ответил я. — Теперь послушай меня… Выхода у нас нет, ты правильно все рассчитал. Но на сей раз провидение не на твоей стороне, Рог.

— То есть? — он насторожился и напрягся. — Что ты хочешь сказать?

— Никакого хипиша не будет. — Я мгновенно выхватил «глушак». — Эта «игрушка» стреляет бесшумно, ты в курсе. Положу всех — и тебя, и приятелей. Один звук — и ты покойник. Даже не вздумай! — предупредил я.

Рог сделал шаг назад.

— Да ты че, Михей? Я ничего к тебе не имею. — Голос его изменился до неузнаваемости, гад мигом протрезвел. Только что он был хозяином положения, всего минуту тому, и вдруг все резко изменилось. А он меня знал, знал, на что я способен, когда нужно.

— Скажи им, чтоб валили без тебя, а ты поедешь с нами, — жестко произнес я.

— Куда, Михей? Вас же пятеро! Ты шутишь, дружище?

— Я не шучу. — «Ствол» смотрел прямо на него, он это видел. — Ты говорил, что ты не сегодняшний, соображай. Оставить тебя здесь я не могу, и ты знаешь почему… Говори, или я стреляю, Рог.

— Хорошо, хорошо, нет проблем, — заспешил он. — Эй, Куш! — крикнул он дружкам. — Идите без меня, дело есть. Я вас догоню.

Его приятели на некоторое время притихли, и эти секунды превратились для меня в вечность.

«Чего они еще раздумывают, козлы!» — выругался я про себя, не спуская глаз с Рога. Но нет, пошли. Слава богу!

Рог, кажется, понял, что проиграл вчистую. На что, на что, а на «ствол» с глушителем он явно не рассчитывал. Стоял как овца, переминаясь с ноги на ногу. Ехать с нами ему ох как не хотелось, но и подыхать на какой-то Мосьве — тоже. Кажется, он был родом из Мурманска, я помнил.

— Может, договоримся, Михей? — на сей раз просил он, и голос его дрожал.

— А мы уже договорились, — равнодушно заметил я. — Прыгай в тачку, и все дела.

Он неохотно пошел к машине, все время поглядывая на двери кафе, словно ожидая спасения именно оттуда. Но никто не вышел. Я боялся, как бы он не сиганул в темноту, и шел за ним шаг в шаг.

— Выходите из машины, сядете сзади, — обратился я к подполковнику.

Граф уже вышел и стоял подле распахнутой дверцы.

— Ты хочешь посадить его вперед? — спросил он.

— Да, чтобы его спина была перед нашими глазами.

— Херово. Полковник куда представительнее, чем этот. А девку куда? — спросил Граф.

— На колени. Посадишь ее к себе на колени, Боря. Я сяду на ее место, затем ты, рядом полковник.

Мы начали кое-как размещаться. «Жигули» аж просели — шесть человек! Нина все время прогибалась, но все равно доставала головой до верха. Все, что я велел, она исполняла молча, без лишних слов.

— И без фокусов, Рог, — еще раз внушил я завхозу.

— Да какие фокусы, Михей? Мне что, думаешь, подыхать охота? — заскулил он.

— Неохота. Не будешь дураком — останешься жив.

— Скажи хоть, куда мы едем? Может, я че подскажу, — предложил он свои услуги. — Бля буду, подскажу!

— Трогай, шеф. Куда едем, узнаешь. — Машина грузно тронулась с места, и вскоре мы нагнали приятелей Рога, они шли прямо по дороге. — Где-то здесь должен быть оперпост, Рог. Скажи правду, учтется. Устряпаемся мы, пропадешь и ты, отвечаю.

— Я все просек и понял, Михей. Иначе бы не сел, — буркнул он. — В такое время их нет, пьют или с бабами оттягиваются, — протянул Рог.

— Такая расслабуха, что ли? Что-то не верится.

— Ночью с поселений не бегут, ничего не видно. А на машине вообще никто не рискует валить, оперпостов боятся. Менты это знают, поэтому и гудят себе. Они стоят на выезде из поселка, за мостом, справа.

— Точно? На пулю не нарываешься?

— Все сто! Я в курсе, — заверил он.

— Объездного пути, конечно, нет?

— Нет. Дорога одна аж до самой Ослянки.

— Теперь я вспомнил тебя, — подал свой голос Граф. — Одно время ты числился завхозом в школе. Так? Болтали, что ты трахал директрису, эту, как ее?

— Шанель, — подсказал Рог.

— Вот-вот. Чертово имя. Свету Шанель, точно.

— Болтали и трахал, — подтвердил Рог с гордостью.

— Это она тебя пиханула на поселение? — поинтересовался я.

— В общем, да. Думаешь, она только со мной спала? Начальство схвачено, с Бойко майором еще пялилась, успевала стерва.

— И что? У тебя же сроку вроде десять лет было?

— Скинули двушку, остался здесь. Подженился на радостях, живу.

— Работаешь?

— С ружьишком, в лесу… А вообще бабе помогаю, она у меня экспедитор, ездит в Губин за продуктами, товарами разными.

— Ясно. Поближе к кухне, как всегда.

— Как нас учили, Михей, сам знаешь, — усмехнулся Рог.

— Херово тебя учили, херово. Вреда ты людям принес достаточно… Но уцелел, отдаю тебе должное.

Его слегка повело.

— Да брось ты, Михей! Каким людям? Людей я не щемил, одних змеев. Тебе что, жалко их? Непохоже. Поэтому и уцелел, — заключил он.

— Людей тоже, я знаю. Ну да бог с тобой, спросят, кому насолил. Земля круглая…

— Ох и круглая, Михей! Свободы не иметь, в жизни не думал, что попаду в такую канитель. И как ты свалился на мою голову? — вздохнул он. — Сидел, пил себе. Нет, поперся на улицу, мать ее!

И шофер, и мент слушали его с интересом, точнее, нас. Они не понимали наших с Рогом своеобразных отношений, хотя и догадались, что мы сидели когда-то на одной зоне.

Везти этого типа с собой далеко не имело смысла, да я и не собирался. Оставить в живых — тоже невозможно, это приговор, приговор нам всем.

Когда мы наконец проехали оперпост или то место, где он якобы должен был быть, со слов Рога, он что-то почувствовал, притих. Поселок остался далеко позади, впереди и с боков стоял сплошной лес. «Пора», — подумал я и велел шоферу остановиться. Не предлагать же Графу сделать мою работу. Во-первых, он бы не понял меня, а во-вторых, возня.

— Нина, подполковник, снова выходить придется, — приказал я. — Пойдем со мной, Рог, — сказал я, выйдя, и открыл дверцу. Голос, конечно, выдавал мои намерения, да и куда можно было идти ночью в лесу? Зачем? Очевидно, их поняли все, а не только он один. Но выхода действительно не было, так уж распорядилась судьба.

— Я не пойду, Михей, — заикаясь, прошептал Рог и вцепился руками в спинку сиденья. — Не пойду! Ты хочешь меня убить! Нет, нет, нет!

— Пойдешь. Не скули, как баба. Не пойдешь, тогда пристрелю в натуре.

— Но зачем? Объясни, зачем мы пойдем? Ты же обещал, Михей! Ты же обещал!

— Обещал, помню. Прострелю тебе ногу и оставлю в лесу. Утром тебя подберут, не сдохнешь.

— Оставь так, прошу тебя! А вдруг я истеку кровью? — молил Рог.

— Не морочь мне голову! Перевяжешь рукавом от рубашки, не истечешь. Оставить тебя так я не могу, и ты знаешь почему…

— Тогда отъедь еще дальше!

— Чтобы поближе к другому поселку? Выходи, не заводи меня! Молись, что с тобой поступают так, а не иначе. Идешь?

Повторять второй раз мне не пришлось — Рог открыл дверцу. Мы вошли в лес и прошли в кромешной тьме метров двадцать. Собственно, не совсем в кромешной тьме — я заставил его зажигать спички, заодно заняв его руки.

— Стой здесь. Подойди к дереву и зажги несколько, чтоб я не промахнулся. Ты же не хочешь этого? Вдруг не туда угожу еще.

Я не хотел, чтобы он понял раньше времени, что это конец. В нем еще теплилась надежда, пусть умрет вместе с ней. Прощай, Рог, на твоем месте когда-то окажусь и я. Едва он зажег новые спички, я нажал на курок. Все! Он застонал и рухнул на землю. Один патрон. Даже если не умер, умрет, «скорой» в лесу нет. Прострелить ему ногу я не мог — утром о нас стало бы известно ментам. Я повернулся и пошел к машине.

— Все ровно?

— Да. Прострелил ему ногу, — ответил я Графу, и он меня понял. — Садитесь как сидели.

Подполковник и Нина молчали, их молчание было гнетущим и многозначительным. Наверное, они думали о себе, скорее так. Вряд ли они поверили в то, что я прострелил ему ногу.

— Поторапливайтесь! Вы что, уснули?! — Меня неожиданно взорвало, затрясло от злости.

Граф удивленно посмотрел в мою сторону, но ничего не сказал. Невинные стали виноватыми.

Глава девятнадцатая

Информация, которой одарил нас покойный Рог, внесла некоторую ясность и немного успокоила наши нервы. Появилась приличная надежа на то, что мы благополучно проскочим аж до самой Ослянки.

Мы миновали еще один маленький поселок и никого не встретили. Точнее, никто «не встретил» нас. Самое время пожрать, теперь можно. Чтобы не жевать на ходу, мы загнали машину неглубоко в лес по укатанной тропе и заглушили мотор. Водила устал и нуждался в отдыхе, с этим приходилось считаться. Подполковник отказался от угощения, заявив, что он не голоден, держал «стояк», не хотел принимать еду из рук бандитов. Мы не возражали, его амбициозное заявление никак не повлияло на наш аппетит. Пусть едет голодным, может, сбросит лишний вес. Пожрать было что, но, самое главное, был чай, индюшка то есть. И первым делом, чтобы не заливать чифир на полный желудок, мы заварили себе этого яда на небольшом костерке. Благо дело у Гены в багажнике нашлась посуда — трехсотграммовая старая кружка. Бензином она не пахла, на двоих как раз хватит. Когда костерок разгорелся и повеяло дымом, я почувствовал некое облегчение, словно был дома и сидел с приятелями у костра. Я смотрел на язычки пламени и не слушал, о чем болтают Нина и водила. Они вовсю уплетали съестное, не обращая внимания на глупого мента. Для них он тоже был чужим — на-чаль-ник. Начальник между тем держался в сторонке и не смотрел в нашу сторону. Сперва стоял, затем стал прохаживаться рядом, разминать отекшие ноги. «Хер с ним, пусть ходит, — подумал я, — лишь бы деру не дал». Мы отхлебывали чифир прямо из горячей кружки и были почти счастливы. Что нужно человеку? Не так много иной раз, но иногда… О, об этом лучше не вспоминать. Когда в тебе просыпается зверь, ты и есть зверь, хотя и не виноватый… Тогда все люди вокруг кажутся тебе мерзкими ублюдками, животными, не заслуживающими ничего, кроме кнута.

— Ты в натуре убил его, Михей или только?.. — Граф не договорил до конца, но я понял, что он имеет в виду. Он говорил тихо, чтобы не слышали остальные. — В ногу — это для них, а так завалил, да? Ты ведь сентиментальный у нас, мог и отпустить сдуру.

— Не отпустил. Вынужден был убить, — неохотно буркнул я, не желая ворошить неприятное. — Он не мучился. Один выстрел.

Граф покачал головой:

— Ему от этого не легче, брат.

— Не скажи, — не согласился я с ним. — Одно дело — ожидать смерти и совсем другое — уйти внезапно.

— Думаешь?

— Да. В этом иногда кроется возмездие. Ждать — страшно и мучительно, почти невыносимо. Когда не ждешь, то словно падаешь в колодец, не успевая ничего понять. Шел, свалился, опомнился при ударе, на дне. В смерти не будет и этого.

— Как знать, как знать. Я сам тебе когда-то говорил, что смерть не страшна, миг один, но все-таки о ней не хочется думать, — вздохнул Боря. — И чем больше тебе лет, тем больше не хочется. Такие вот дела… Ты не забывай посматривать на «клиентов», — напомнил он мне о пленниках.

— Да я смотрю. Никуда не денутся. Еще с полчаса побазарим, и наш водила «присунет» Нине. Любезничают вовсю, мать их!

— Пусть трахнет, не жалко. На то она и баба. Жуй, жуй, — кивнул Граф на ветчину.

Я прожевал кусок мяса, взял еще и встал:

— Нам пора двигать, Граф. До Свердловска путь неблизкий…

— Это точно, — согласился Боря. — Сейчас поедем. Эй вы! — крикнул он остальным. — Пожрали уже?

— Да, — отозвался водила.

— Тогда вперед, едем. Смотри не усни, Геннадий, после жратвы тянет на сон. Очень тянет.

— Я привыкший, ночами работал. Не усните сами, — усмехнулся водила.

«Да, это уж точно нам ни к чему», — подумал я.

Итак, время нашего пребывания в бегах перевалило, кажись, за сутки. Впрочем, я уже сбился со счету, потерял счет времени. Но до поселка Ослянка, куда мы направлялись, оставалось не больше часу-двух езды. Это я знал точно.

— Врубай музыку, Гена, здесь никого нет, — сказал я водиле, и он тут же включил радио. Голос Ирины Аллегровой заполнил собой салон.

— Не так громко, чуть тише, — попросил я. — Нормально.

Граф дремал рядом со мной, откинув голову назад, Нина по-прежнему бодрилась. Ехать под музыку было гораздо приятнее, чем так, наедине со своими мыслями. Даже наш угрюмый подполковник слегка оживился, возможно, надеялся в глубине души на то, что на Ослянке нас наконец остановят. Он даже заговорил с водилой, чего раньше не делал. По времени и по дороге он конечно же знал, что мы уже подъезжаем, бывал здесь не раз, сам говорил.

— Послушайте, полковник, — обратился я к нему на «вы», уважительно, — а как нам объехать поселок? Насколько я понимаю и видел, здесь только одна дорога и она обязательно проходит через поселки. Следовательно, последний поселок не исключение, нам его тоже не миновать. Я правильно мыслю?

— Да, — отозвался он. — Совершенно верно.

— И куда ведет эта дорога после Ослянки?

— Она заканчивается. Далее — лес, просеки, — туда. Есть ответвление на поселок Ревень, но он вам не нужен, он в стороне.

— Ясно… — процедил я сквозь зубы, не так ему, как себе. Ясно. Ослянку, значит, нам не миновать. Что ж, посмотрим, как живут господа поселенцы.

Я посмотрел на дорогу и увидел впереди свет фар. И я, и шофер увидели их одновременно, почти одновременно. Он с ходу притормозил и выключил приемник.

— Что делать? Ехать на них или свернуть в лес? — спросил Гена на всякий случай и как бы подтверждая свою лояльность по отношению к нам. Фары тем временем быстро приближались, становились ярче и ярче. — Скорее всего, «МАЗ», я думаю, — задумчиво произнес он.

— Возможно. Едь спокойно, но если «маякнут» фарами, чтобы мы остановились, не останавливайся. Сориентируемся по ходу.

Все напряженно застыли, вглядываясь в дорогу. До встречной машины оставалось метров десять, когда она неожиданно остановилась. Да, это был «МАЗ», водила угадал. Из кабины выскочили несколько человек и встали прямо на дороге. Они махали нам руками, прося остановиться. Вот чертовщина! Таких неожиданностей я не ожидал.

Сворачивая направо, мы попадали в кювет, сворачивая налево — врезались в стоящий сбоку «МАЗ». Оставалось одно — ехать прямо на этих людей и сбивать их, если не успеют отскочить в сторону.

— Газуй! — крикнул я шоферу, хотя не знал, кто стоит на дороге и что им нужно. Но было поздно, водила уже тормозил. Конечно, он не отважился сбивать людей. Те уже подходили к нам. Два мужика в штатском, в руках одного было ружье, третий остался в кабине, за рулем.

— Полковник! — Граф сказал только одно слово, но тот все понял, сжался.

— Здорова, мужики! — поздоровались люди с Геной и подполковником, когда подошли вплотную. И тот и другой стояли рядом, со стороны водителя. — На Ослянку, да? — поинтересовался один из них, хотя и сам понимал, что туда.

— На Ослянку, — ответил ему подполковник ровным голосом.

— А мы думали, это Горохов едет. Майор Горохов, наш. Вы его, наверно, знаете, товарищ подполковник.

— Знаю. Головин — в поселке или уехал? — спросил он о каком-то Головине, и мы поняли, что это фамилия «хозяина» поселения. Наверняка его.

— Вечером еще был, сейчас не знаем, — ответил другой. — Ну извините за задержку. А мы — на Пинту, за поселенцем беглым. В шизо там сидит…

Они собрались было отходить, но подполковник спросил:

— Почему с ружьем?

— Хватит и ружья, он сам сдался, заплутал. По дороге поохотимся малость, лису уже подстрелили.

— Хороша?

— Не очень. Да и мех повредили. Ну, всего вам!

Мужики отошли в сторону, а я облегченно вздохнул. «Пронесло!» Скорее всего, это были даже не оперативники, а обыкновенные прапорщики, едущие за каким-то заблудшим поселенцем на Пинту. Да, звание «подполковник» что-нибудь да значит, что и говорить. Без проблем, и никаких лишних вопросов, еще и «извините». Настроения во мне заметно прибавилось, и потому я не стал особо наезжать на водилу. Он, понятно, дал маху, но хватит и «выговора» на первый раз. На радостях я обнял Нинульку за шею и прижал ее к себе. «В тихом и далеком океане, где-то возле Огненной земли, плавают в сиреневом тумане мертвые, немые корабли!» — громко пропел я ей на ухо.

Вообще-то пел я редко, но пел, и только старые, очень старые арестантские песни типа «Шел крупный снег и падал на ресницы вам…», название которой давно позабыл.

Но петь, как оказалось, было рановато. Мы не проехали и трех километров после вынужденной остановки, как машина стала барахлить.

— Все, бензин на исходе, — констатировал водила, глянув на щиток. — Еще чуток — и заглохнет. Протянули сколько могли, — развел он руками. И действительно, машина вскоре заглохла.

— Курортный сезон закончился, — сказал Граф, вылезая из машины. — Сумку с провизией будете нести поочередно, — безапелляционно выдал он нашим заложникам.

— Я — не буду, — заявила Нина. — У меня рука болит.

— А у меня — задница! Договаривайся с ними, — кивнул он на мента и водителя.

— Да ладно, донесем как-нибудь, — примирительно сказал водила, — не маленькие.

— Дело ваше. Идти далеко, мало не покажется.

Мы пропустили их немного вперед, а сами пошли сзади. Шли прямо по дороге, словно туристы, поскольку идти лесом ночью было невозможно. До Ослянки оставалось примерно километров пять. Ночь выдалась сравнительно звездная, и потому дорога неплохо просматривалась.

— Патроны есть еще? — спросил у меня Граф, имея в виду патроны для моего «глушака».

— Есть, куда они делись. А чего это ты спросил?

— Береги их, на Ослянке всякое может статься. Последняя точка. Все «последнее», как правило, плохо кончается либо таит в себе опасность, — заметил он со знаем дела. — Замечал…

— Меня волнует подполковник, Граф. Он не так прост, каким кажется, и явно не настроен топать с нами восемьдесят километров. Как думаешь? — спросил я.

— Не знаю. А что он может?

— Броситься к первым встречным ментам в самом поселке, вот что! Вряд ли мы там с ними разминемся.

— А ты, я вижу, собрался топать прямиком через поселок, да? Умник! Скажи спасибо, что мы вообще доехали сюда. Кто-то из нас двоих очень счастливый, Михей. Сейчас я могу признаться тебе: я не верил, не верил в удачу с того самого момента, как случился первый «сбой». Ну с маршрутом, менты…

— Не верил?!

— И чем дальше, тем больше, — подтвердил Граф сказанное. — Просто поддерживал тебя. У нас ведь не было ни единого шанса. Ни единого! — повторил Граф. — Ты относишься к той породе людей, Михей, которая нуждается в поддержке, не отрицай. И когда она есть, ты — гений и незаменим. Опять же временами, — уточнил Граф и улыбнулся. — Сейчас, считай, мы почти дома. Я чувствую это кожей. Полоса риска осталась позади нас, вроде так.

— Но в лесу мы сломаем себе шеи! Там же ничего не видно: коряги, болота, ручьи, поваленные деревья. Ждать до утра нельзя. Мы должны во что бы то ни стало пройти Ослянку как можно скорее, до рассвета, — убеждал я его.

— Это ясно и дураку, но за Ослянкой — снова лес.

— Просеки, подполковник говорил. Ты просто не знаешь, что это такое. Лесовозы возят напиленный поселенцами лес не по воздуху. По грунтовке. Дорог в лесу достаточно, а лес валят далеко, от пяти до двадцати километров вглубь. Мне рассказывали, я в курсе. Сейчас время сплава, все поселенцы работают на зимних штабелях, идет сброс леса. Машин на этих дорогах нет, людей тоже. За один день мы сможем пройти сорок, а то и все пятьдесят километров, если встанем в пять-шесть утра.

— Встанем! Надо сперва лечь. Интересно, как мы вообще будем спать? Мы же не одни…

— Что-нибудь придумаем. На худой конец поспим одну ночь со сменкой, а дальше «потеряем» их, пусть идут назад.

— А если они успеют подойти к поселку раньше, чем мы дойдем до Свердловского тракта? — спросил он. — А?

— Хорошо, продержим их две ночи, тогда точно не успеют.

— Странный ты человек, Михей, ох странный… Посчитай, сколько трупов за нашими спинами? Скольких убил ты лично?

— И что? — Я уже понял, к чему он клонит.

— А то, что ты жалеешь этих троих, рискуя почем зря. Суд не зачтет тебе это, не жди.

— Дело не в суде, Боря. Я никого, понимаешь, никого не убивал с наслаждением, просто уж так случилось. Если я не буду жалеть их, я перестану жалеть и тебя. Ты этого хочешь?

— А ты меня жалеешь? — смеясь спросил он. — Не знал, не знал.

— Ты все понял, не понтуйся. Я поклялся, Граф. Поклялся водиле, что не убью его! Клятв нельзя нарушать. Так ведь?

— Нельзя, но ведь нарушают, еще как нарушают. Только зачем клялся? Тебя что, заставляли? С каких делов?

— Он очень просил, не верил, мог выкинуть какой-нибудь фокус. Пришлось…

— Но бабе и менту ты не клялся, Михей, — тут же нашелся Граф.

— Им — нет.

— То-то же. Не толкай мне мякину. Что ты предлагаешь конкретно?

— Конкретно предлагаю пройти краем Ослянки, вот что. Она уже виднеется, смотри… — Я показал рукой вперед. — Огни… Другого поселка тут нет.

— Но там менты, это же поселение, та же зона! — воскликнул он.

— Не та же, а поселение… Разница есть, Граф, маленькая, но все же есть.

— Хорошо. Подойдем поближе, решим. Не торопи события.

Он замолчал, а я думал над его словами о трупах. Вряд ли он не понимал, почему я жалел этих людей. Зачем считать? Я помнил всех, кого мне пришлось застрелить. Но в любом случае, даже если речь идет о профессионале-киллере, пока в тебе остается хоть одна, последняя капля че-ло-ве-че-ско-го, ты еще человек. Ты еще не отделился полностью от всего человечества и принадлежишь к роду людей. Людей, а не зверей. Так уж устроен человек: судьба судьбой, а мысль есть мысль. И лишь после того, как ты отпустил все тормоза, лишь после того, как поймал себя на мысли: «Мне никого не жаль, люди — ничто», ты перестаешь быть человеком. Отныне в тебе живет смерть и каждый встречный и дальний интуитивно чувствует в тебе зверя. Энергия, обращенная против людей, возвращается к тебе черной ненавистью, и ты сожалеешь, что не успел убить больше. Ты как бы утверждаешься в истинном сатанизме, понимая, что дороги назад уже нет. Ты не видишь другого выхода, как только убивать, уничтожать тех, кто является живым, пока еще живым укором тебе и таким, как ты. Живое вызывает в тебе отвращение, ты жаждешь крови, как настоящий вампир, и только кровь, теплая человеческая кровь приносит тебе хоть какое-то пусть временное, но все же успокоение.

Глава двадцатая

Машина, брошенная нами на дороге, волновала не только меня. Да, мы спихнули ее в кювет, но не затолкали в лес. Это было слишком утомительно и долго, да к тому же мешали деревья, молодняк — они росли прямо на обочине, за ней.

Водила переживал за свою собственность, мы с Графом думали о ментах. Утром ее обязательно заметят, обнаружат, и дай бог, чтобы это были какие-то шофера или поселенцы. Жена водилы наверняка уже спохватилась и бросилась на поиски мужа. Он подтверждал это сам: «Должна». Менты конечно же будут искать его машину, и, когда им позвонят с Ослянки и скажут про найденную на дороге тачку, они защекотятся: «А где же шофер?» Да, они могут подумать иначе — угон, ограбление, загул, но не исключено и другое. Тем более та «фея»… Кто знает, где она сейчас и с кем говорит? Может, лежит до сих пор связанной в доме, а может, и нет. След явно оставлен, что и говорить. Как мы ни мудрили, а ниточка за нами тянулась, да еще какая! Теперь нас не так легко поймать, на такой-то территории, но все же.

Подойдя к Ослянке на довольно близкое расстояние, мы удивились ее размерам. Поселок величиной километр на километр, не более. Несколько двухэтажных бараков в стороне — для зэков, одноэтажные аккуратные домики в центре и на другой стороне — для ментов. Никаких ограждений и запреток мы не заметили, но забор, точнее, его останки все же сохранились. И то не везде, а кое-где, местами. Поселение было довольно хорошо освещено, особенно в центре, там, где находились вахта и штаб. Так нам пояснил подполковник, когда мы настоятельно попросили его «жевануть» нам что к чему. Через десять — пятнадцать минут мы знали более чем достаточно, конечно при условии, что он не врал и не загонял нас в угол умышленно.

В бараках свет горел лишь в некоторых окнах — усталые зэки спали без задних ног. Зато в других строениях и домах светящихся окон хватало. Даже не верилось, что в этой в полном смысле лесной глуши может кто-то жить и быть довольным своей жизнью. Где-то вдали, в самом конце поселка, должна быть река, мы ее пока не видели, там было темно. Если бы она текла к Свердловску, если бы! Бери на «прихват» катер или чью-то моторку — и через два часа ты будешь ой как далеко. Но река текла в другую сторону, к зонам, туда, где уже ждали волоки с лесом, в десятки тысяч кубов каждый. Белое золото, хлеб многих и, конечно же, чья-то смерть. Граф еще ничего не решил, слушал себя, раздумывал. Вокруг и в самом поселке было в общем-то тихо, лишь кое-где лаяли псы. Кого-кого, а псов здесь хватало, я в этом не сомневался. Во-первых, мясо, собачатина — деликатес для зэков, во-вторых, собаки — лучшие помощники ментов, охранники их домов. Когда вокруг тебя находятся пятьсот — шестьсот воров, хулиганов и грабителей, которые отнюдь не питают к тебе симпатий и знают, где твой дом, весьма легко остаться без имущества. Шкаф и кровать, разумеется, не потянут, а магнитофон, видик и ружье — запросто. Еще лучше залезть на почту, в магазин, кассу. Сигнализации нет, постройки все как одна деревянные. Гуляй не хочу. Для этого на поселениях и держат псов. Их кормят гораздо лучше, чем зэков, и если кто-то действительно счастлив в этом глухом раю, то это, конечно, псы. Подойдя к какому-то вагончику, стоящему рядом с деревянной будчонкой, мы не рискнули топать дальше и на некоторое время сошли с дороги. Лес здесь был редкий, тонкая береза и сосна, но с дороги он не просматривался. Это нас устраивало. В принципе мы вполне могли обойти этот поселок — побили бы изрядно нога, но обошли, однако мне не хотелось терять понапрасну силы и время. Такой обход отнял бы у нас часа полтора, а то и два. Вот почему я так настаивал на коротком пути. Но Граф был мудрее меня, он не хотел рисковать за здорово живешь и на йоту. Тем более где? В ментовском поселке. В то время, когда мы почти достигли цели и оторвались от преследования.

— Нет. Никаких окраин и тропинок, — сказал он как отрезал. — Идем только лесом и чем дальше от поселка, тем лучше.

И мы пошли. Когда мы наконец обошли эту злосчастную Ослянку, я хорошо понял и представил себе, чего будут стоить нам остальные восемьдесят километров. Мое лицо и руки были исцарапаны в кровь, побитые ноги гудели. Идти временами приходилось в полной темноте и надо было успевать еще смотреть за пленниками. С Нинкой, куда ни шло, было легче — она мелькала своей светлой юбкой, и ее бы мы не упустили. Но вот подполковник и водила могли ускользнуть, запросто. Их темную одежку разглядеть не так-то легко. Ориентировались по сумке, которую они несли, — она была светло-голубой в красную полоску. Конечно, мы старались не отставать, шли в трех-четырех метрах от них, но иногда задерживались, запинались, даже падали. Ночь не день, увы. Пройдя по узкому, грубо сколоченному из досок мостику через речку — в том месте она была чуть шире, чем мосток, — мы очутились «за границей». Еще рывок, и эта «граница» разъединит нас с поселком до делов. Нам оставалось пройти самую малость, туда, где река вновь обретала широту и стремительно несла свои воды вдаль. Переплыть ее там можно только на катере, человеку это не по силам.

— Ну наконец-то! — воскликнул Граф, когда мы снова вышли на дорогу. Это была именно та дорога, о которой я говорил ему перед самой Ослянкой. Она вела в глухой лес, туда, где зимой и летом работали зэки. Наверняка на нашем пути будут зимовья и тепляки, будки и разные подсобки. Пока идет сплав, там никого нет, можно и переночевать. С комфортом! Мы радовались от души, благодарили вырвавшуюся из-за туч луну, а наши пленники, наоборот, скисли. Скисли и очень устали. Я не могу сказать, сколько килограммов провианту находилось в сумке — семь, восемь, десять, — водила упаковал нас, как велели, но когда ты несешь два с лишним часа любой, пусть и килограммовый груз, он начинает катастрофически тяжелеть. Мы их предупреждали, но джентльмены держали стояк и упорно не желали привлекать к «общественно-полезному» труду даму. Сама она, ясное дело, не напрашивалась. Наш подполковник прямо-таки упрел: очевидно, последние двадцать лет он не носил ничего тяжелее портфеля с бумагами.

Пройдя километра два-три по дороге, мы с Графом настолько расслабились, что начали прикалываться друг над другом. Мы были похожи на двух резвящихся пацанов, которых наконец-то отпустили погулять на улицу. Ушло неимоверное напряжение, вот как можно было назвать наше состояние. А когда напряжение уходит, человек чувствует себя на всю десятку. Мы прощали себе эти маленькие шалости, ибо имели на это право. Не знаю отчего, то ли от нашего дурачества за спинами пленников, то ли от их собственного, нерадостного, настроения, но наши носильщики вдруг разом взбунтовались. Нина их, конечно, поддержала.

— Дальше мы не пойдем, — заявил нам подполковник, и его поддержали остальные.

— Не пойдем, — поддакнули они хором.

Чертовщина! Такого эпизода в нашем с Графом сценарии не предусматривалось. Даже водила, самый благоразумный из них, и тот! Неужели договорились по дороге? Скорее так, чувствуется чья-то рука, точнее, «метла». Подполковник, он, больше некому. Зараза! И тут ментовскую агитацию проводит, ин-струк-тирует! «Чтоб ты сдох, козел!» — выругался я про себя, но вслух ничего не сказал.

Сбоку от нас что-то хрустнуло, а затем в чаще раздался сильный треск, такой сильный, что мы испугались. Граф с ходу схватился за автомат и припал на колено, я последовал его примеру.

«Зверь. Сохатый» — наконец дошло до меня, когда треск стал постепенно удаляться. Лось то был, а может, медведь, мы не знали, зверь так и не показался, ушел. Мы успокоились и повернулись к пленникам.

— Что стряслось, полковник? — начал Граф. — С каких делов демарш? Может, муха ночная укусила или ты решил проверить нас на вшивость? Не советую. — Тон его стал почти угрожающим. По тому, что он обращался к менту, я понял: Граф тоже въехал, откуда ветер дует. — Режим здесь устанавливаем мы. — Он сделал ударение на слове «режим», чтобы кое-что подчеркнуть и напомнить менту о его прошлом. Чисто лагерная привычка — «знай свое стойло».

Но мент не растерялся.

— Можете застрелить нас здесь, прямо здесь, — сказал он достаточно спокойно и убедительно. — Зачем нам идти восемьдесят километров, чтобы погибнуть от той же пули? Лично я не пойду, как хотите. — Он сел на землю. Сказал и сел. Я к вашим услугам, дескать. Девка и водила еще топтались, стояли подле служивого, но не садились. Возможно, хотели сбить нас с метки: «Мы не договаривались. Он сам по себе, а мы сами по себе».

Я обратился к Гене, лично к нему.

— Ты же хотел идти и дал мне слово? Так быстро передумал или попал под влияние полковника? — кивнул я на мента. — Его просьбу мы уважим прямо при вас, сейчас увидите. А вас… вас жаль.

— Конечно, некому будет нести сумку, — ядовито подколол меня мент. — Жаль! Да вы жалеете только себя!

— Погодите, товарищ подполковник, — прервал его Гена. — Складывается такое впечатление, что вы взяли нас только как заложников и носильщиков и убьете, как убили того парня. Вы ведь убили его, не отрицайте. Доберетесь до места и… Так какой же смысл идти с вами дальше? — Он замолчал.

— Я уже все ноги сбила! Не пойду! — взвизгнула девка.

— Не хрусти, овца! Ты не несешь груз, — укротил ее Граф. — А будешь много говорить, заставим нести. Тогда посмотрим, как ты запоешь, дура. Ишь, раскудахталась, курица!

— Не пойду, не заставите, — огрызнулась та.

— Тихо, тихо, господа. Сейчас разберемся, как положено, — сказал я. — Гена… Тебе я объяснил все лучше, чем остальным. И ты знаешь, что отпустить вас раньше времени мы никак не можем. Теперь о грузе… Вы что же, хотите, чтобы его несли мы? Но этот груз для вас, чтоб не голодали. А нам с ним, — я кивнул на Борю, — немного надо, самая малость. Наши руки должны быть свободны в любом случае. Что до того «парня», как ты его назвал, то он не парень, он — сука, из-за него пострадали десятки людей. Сука, Гена, сука. Срока добавляли, в крытую отправляли, ломали. Одно его слово — и человек перемолот. Ты этого не пережил, не знаешь. Короче, к нему особые счеты.

— Не объясняй им ничего! — нервно выкрикнул Граф. — Расчувствовались, мудаки! Это все твоя «политика», Михей, я тебя предупреждал, — упрекнул он меня.

— Вот я и хочу объяснить им как следует, чтобы не было недоразумений в дальнейшем, — оправдывался я.

— Объясняй, но только без антимоний. Не хотят — не надо. Выбор за ними. — Он снова достал автомат. — Сейчас можно и без глушителя обойтись, уже можно.

Я понял, что он не шутит. Граф был настроен решительно: я знал его характер, чувствовал его. Ситуация вот-вот могла выйти из-под контроля, выражаясь словами ментов. А все из-за чего? Из-за того, что они потеряли веру, веру в жизнь. На их месте я, наверное, поступал бы так же, не знаю.

Поговорив с ними десять минут, я, кажется, заставил их поверить мне. Логикой, словами, жестикуляцией. И тут я врубился, что поганый ментяра просто ленив. Да-да, он давно понял, что его дрянная жизнь никому в общем-то не нужна, но топать восемьдесят километров! Упаси боже. И он подбил на базар девку и водилу, умудрился. Итак, двое согласились идти, а служивый еще молчал.

— Послушай, Михей, — обратилась ко мне Нина, назвав по кличке, а не по имени. — Да не наглейте вы, в самом деле, понеси ты немного эту чертову сумку. Устал он, тяжело. Видно же. Куда мы денемся-то от вас? Будете идти за нами, бросить сумку на землю — дело секунды. Хоть немного, а? — попросила она. И тут же, изменив интонацию, обронила несколько слов, адресованных Графу. — А ты, — сказала девка, — не смей называть меня овцой. Понял? Я тебе не овца, придурок!

— Да? — Граф рассмеялся, нисколько не обидевшись. — А кто же ты? Жучка, воровка, босячка, кто? Назовись, будь любезна. Кто ты по жизни, вообще? Оцени себя сама, ну.

— Девушка. Я не знаю вашей дурацкой «фени»! И не хочу знать, — добавила она.

— Девушка — не профессия. Хорошо, хоть о «фене» слышала, и то. Ну да ладно, не овца — значит, не овца, глядишь и договоримся по дороге, оттаешь.

Та не стала ничего говорить, промолчала, но неожиданно спросила меня о Сохатом. Где он? Куда мы его дели? Видно, прежние мои слова о его гибели она пропустила мимо ушей.

— Сидит там, где сидели мы, — ответил я ей. — Может, уже и вырвался, не знаю.

— Козел! Глупый козел! — обругала она своего сожителя. — Так ему и надо, пусть сидит теперь. Из-за него и я вот… — Она нервно сцепила руки.

Мне стало интересно.

— А почему он козел? — спросил я у нее.

— Поперся, вот почему. Слушал бы меня, а не этих своих… А! — махнула она рукой. — Козел одним словом, козел!

— Ты предлагала ему другой сценарий? Какой, если не секрет?

— Выпустить вас к чертовой матери, а Вовку на время отправить отдохнуть. Покрутились бы и уехали. Так?

— Ну в общем так, хотя и не совсем.

— Да так, так, что ты отказываешься?! Теперь я в этом вообще не сомневаюсь. Ну что, понесете сумку или как? — вновь напомнила она нам о сумке.

— Подумаем. Видал, Граф?! Нинуля-то не подарок, укатывает влет! Неси, и все. Неси.

— Да ну вас. — Она повернулась и первой пошла по дороге.

Я поймал себя на мысли, что мы все постепенно привыкаем друг к другу. Еще немного, и они, ну, может, за исключением мента, будут болеть за нас, переживать. Эх, мать, до чего интересна жизнь, когда она интересна!

Глава двадцать первая

Время перевалило за три, когда мы подошли к первому тепляку, стоявшему чуть в стороне от дороги. Это была средних размеров будчонка, домик, рассчитанный, по всей вероятности, на одно звено работяг. Четыре-пять человек вполне могли поместиться и прожить какое-то время. Ясно, без комфорта, по-зэковски, но все же. Немного выждав и хорошенько присмотревшись к будке, мы решили зайти в нее, проверить. Как и следовало ожидать, будка была пустой, на ручке двери была намотана проволока, на всякий случай. Мы размотали проволоку и вошли внутрь. Было видно, что совсем недавно, всего неделю или чуть больше назад, здесь кто-то обитал. Печка-буржуйка, стол из грубых досок, топчаны вдоль стен, полка для продуктов, алюминиевая посуда на столе. Еще маленькое, примерно двадцать на двадцать пять сантиметров, окошко на задней стене. Мы жгли спички и присматривались. Ну вот и свечки, а как же, электричества-то здесь нет. Я взял с полки большой огарок толстой свечи и зажег ее. Теперь стало видно почти как днем, но окошко нужно затемнить. Тряпья хватало, от робы до валенок; весь этот хлам был свален внизу, под топчанами. На полке мы обнаружили соль, спички, грамм сто чая, твердые, хорошо высушенные сухари и немного сушеного лука и сушеной картошки. Все сушеное, как в армии и тюрьме. Был, разумеется, и «самовар» — черный как смоль «чифирбак» на длинной, скрученной вдвое проволоке, чтоб не обжигал руки во время варки.

— Вот это-то нам и нужно! — прищелкнул пальцами Граф, заметив его.

Наши пленники сидели на топчане с торца стола и наблюдали за нами, а мы шустрили с другой стороны, где было попросторней.

— Значит, так, Нинуха… Мы сейчас припрем водички, а ты наскоряк приготовишь нам чего-нибудь горяченького. Посуды навалом. Так, Михей? — повернулся Граф ко мне.

— Сто процентов. Но сперва заварим чифира.

— Ясное дело. Иди за водой. Возьми с собой чайник или кастрюлю. Луж и ям здесь хватает. Прокипятим как следует, и все дела. Думаю, понос не пронесет.

— Ночевать что, здесь будем? — спросила Нина.

— Возможно, почему бы и нет. Вы останетесь в будке, а мы перед охаем рядом, на земле.

— Боишься заснуть? Думаешь, мы твой автомат украдем? Пристрелим? — Она уже смеялась, не обращая внимания на других.

— Ну, боюсь или нет — это еще вопрос. А вообще-то боюсь, угадала, — шутя согласился Граф. — Всем вместе быть в будке нельзя. Кто знает, кого сюда еще может занести? А так мы на расстоянии, в случае чего отмахнемся. Ну вас, естественно, придется поплотнее прикрыть, обмотать, так сказать, проволокой. И про окошко не забудем… Спи не хочу.

— Ясно, — процедила Нина. — Ты, смотрю, все рассчитал.

— На то и учился, — заржал Боря.

Я не стал слушать их дальше и пошел за водой.

Спустя десять минут печка уже горела. Мы не слишком кочегарили, опасаясь привлечь внимание, «самовар» закипал. В будке моментально потеплело, а потом и вовсе стало жарко. Пришлось даже открыть дверь. Тишина, окружавшая нас, как бы подыгрывала нам во всех отношениях. Действительно, подобраться к будке в такой тишине мог только охотник либо те, кто знал, куда и зачем идет, — менты. Нас выдавал только дым, свет от печки освещал самую малость пространства у порога. Главное было в том, что машину мы бы услышали за километр, появись она в такую пору на дороге. А менты… Менты ночью не шныряют по лесу, это факт. Боятся, да и неохота им зря бить ноги, на то есть утро и день. Вообще, когда ты находишься в лесу, ты испытываешь редкое, я бы сказал удивительное и странное, чувство — чувство невиданной свободы и вместе с тем господства над природой. Обязательства, нормы, догмы и законы остались где-то там вместе с властью и некими силами, понуждающими тебя. Здесь же — полная свобода и власть над природой. Конечно, это со временем надоест, ясно, но надоедает когда-нибудь. А пока мы пили горячий чифир, Нина возилась у печки, водила и подполковник молча отдыхали. От чифира они, понятно, отказались. Закурив, я откинулся на стенку и протянул с облегчением ноги. Граф сидел рядом на пеньке-табурете и рассматривал стены. Именно рассматривал, потому что стены были сплошь обклеены «сеансами» — вырезками из журналов и газет, на которых красовались обнаженные девки. Непременный атрибут всякого жилья, где обитают зэки. Арестанты лишены возможности общаться с прекрасным полом, как положено мужчинам, а потому «сеанс» становится для них той самой «отдушиной» и одновременно «пыткой», которые хоть как-то, но скрашивают их монотонное и тягостное бытие.

Пользуясь «сеансами» годами и даже десятилетиями, иной зэк настолько привыкает к некоторым «картинкам» и лицам, что они как бы оживают в его представлении. И это не выдумки, не фантазии, это самая настоящая правда. Я сам не один раз наблюдал сцены, когда некто, впершись взглядом в снимок наклеенной на тумбочке гимнастки или актрисы, Марины или Елены, разговаривал с ней как с живой, не стесняясь окружающих. Ну а об «общении» с ней, о, так сказать, «визуальном сексе» или «визуальных ласках» и говорить не стоит. Это в лагере — на каждом шагу. Да, «сеанс», в отличие от настоящей, живой бабы, не потеет и не пахнет, не отталкивает тебя всей той «грязью» плоти, о которой писал когда-то Лев Толстой. «Сеанс» бесплотен и чист. Минус и плюс одновременно. Иные умудрялись брызгать на «сеанс» духами, если духи попадали к ним в руки. Было и такое. Опасность же такого «сеансообщения» состоит в том, что со временем оно перерастает в настоящую «сеансоманию», болезнь. Думаю, врачам хорошо известно ее название. Я хочу сказать лишь то, что живая женщина перестает удовлетворять запросы и желания «сеансёра», когда он наконец выходит на свободу и дорывается до живого женского тела. «Сеансёр» жил грезами и нетронутым, но вот недоступное стало реальным. И… исчезает что-то. Идеал красоты и идеал сексуальности, их больше нет. Доступное теряет свою прелесть и уже не томит, не манит так, как прежде манило недоступное. И «сеансёр» продолжает искать этот исчезнувший идеал, часто доводя себя до исступления и психических расстройств, серьезных расстройств. Я знал одного человека, который умер от сердечного приступа в момент тайного подглядывания за одной супружеской парой. Это было в комнате свиданий, он сидел тогда лет тринадцать без выхода и не устоял, стал подсматривать за молодыми. В итоге — сильное волнение, приступ и — смерть. Невероятно, но факт.

Граф не был «голодным», он смотрел на «сеансы» просто из любопытства. Даже Нина его не интересовала, он просто шутил, иногда заигрывал с ней, но как женщина она была ему до лампочки.

Мы вышли из будки, оставив наших пленников одних, и присели напротив, у самых деревьев, метрах в десяти от тепляка, с другой стороны дороги. Здесь мы намеревались провести остаток ночи. Они — там, мы рядом. С рассветом нам нужно идти, долго идти.

— Куда думаешь направиться, если мы благополучно доберемся до Свердловска? — поинтересовался Граф моими дальнейшими планами. Это был хороший признак, он уже думал о будущем.

— Я еще не думал над этим как следует, но задумки, конечно, имеются… Я понял так, что ты хочешь разбежаться? В Свердловске или на пути к нему?

— А ты? Ты не хочешь? На этот раз наши пути и интересы расходятся, Михей. Тебя ждет Одесса, а меня Тольятти. Увы, — развел он руками. — Увы.

Я согласился и сказал ему, что действительно хотел бы вернуться на родину, в Одессу.

— Я многое не рассказывал тебе… А вообще я дурак. Мог бы жить, мог.

— Брось! Все мы в чем-то дураки, на то и жизнь. Круглые умники бывают только в кино, а в реальной житухе даже непревзойденные боссы идут к своей «яме» и глупости. Раз, но под завязку. Вот и вся разница между «умным» и «глупым», Михей.

— Это не утешает, — заметил я.

— А ты хотел вечного утешения? Его нет. Я тоже жил по-царски, но стало мало. У нас сейчас вольница, все помешались на наркоте. Я тоже не остался в стороне… Это большие деньги, брат. До того большие, что можно свихнуться. — Он немного помолчал, затем продолжил: — Мы могли бы наладить связь, проложить маршрут… Молодежь жаждет кайфа. Сейчас этим все занимаются, от политиков до врачей, военные и прочие, включая ментов…

— Нет, это не для меня, Граф. Я не хочу сгнить раньше времени в земле за триста — четыреста тысяч. Мне хватит и малости, пусть и в течение времени. Доберусь до Одессы или Крыма, сделаю себе нормальный загранпаспорт и отвалю с туристами на корабле прямо в Грецию. Вот и все, что мне нужно. И это несложно прокрутить. Тебе советую сразу же покрасить волосы или приобрести светлый парик, — попутно посоветовал я ему.

— Да-да. Я сделаю это в Свердловске, научен уже… — кивнул он. — Быть может, ты и прав, — задумчиво и врастяг протянул Боря. — Я подозреваю, что меня «сдали» конкуренты по бизнесу. Но валить, как всегда, не на кого. То ли свои, то ли кто-то из питерской публики. Некоторым я очень мешал… Значит, Крым, да? — вернулся он ко мне.

— Возможно. С какой-нибудь очаровательной милашкой, особо не блещущей умом.

— Ты, смотрю, не каешься, — усмехнулся Граф. — А я предпочитаю настоящее мужское общество, без баб. И хороший «план», кальян. Сушит мозги малость, но поправимо. Фрукты, соки, сладкое… Кури хоть сто лет, без проблем! Кололся всего пару раз и то давно. Нельзя, — вздохнул он. — Если хочешь оставаться Чингисханом, следи за своим голосом и духом, пока за этим не стали следить другие. Такие дела, брат.

Его рассуждения относительно наркоты неприятным осадком осели в моей душе. Дело было вовсе не в молодых, «жаждущих кайфа», хотя и в них тоже, дело заключалось в ином. Настоящий блатюк и Вор не должен и не может заниматься какими бы то ни было маклями, спекуляцией и коммерцией. А тут наркота, сбыт в огромных количествах, прочее. Ясно, что Граф не торговал опием, как какой-нибудь барыга или делец, но он имел прямое отношение к этой торговле. По сути дела, он стал поставщиком, солидным поставщиком зелья. Я понял именно так. Контроль, постановка, движение, связи — его работа. В принципе его есть за что упрекнуть, есть. Глава спекулянтов. Сейчас, конечно, такие жесткие требования отходят, давно отошли, но не для всех, не для всех… Меня задели слова Графа, хотя сам я не был кристаллом и тоже кое в чем участвовал… Подлая, гнусная лагерная привычка — выискивать в поступках другого брешь, оплошность, «косяк» по жизни. Подлая, но необходимая. Смотря как смотреть. Там, где пахнет смертью и сроком, не до сантиментов и вкрадчивых замечаний, ты должен точно знать, с кем имеешь дело и чего от него можно ждать. «Понятия» выковывались на протяжении десятилетий, они, в отличие от других законов, передавались из поколения в поколение устно. Так передаются только легенды и предания, фольклор. Что-то отмирает, что-то остается — естественный процесс. Но как больно терять то из духовного, чем ты жил многие и многие годы…

Пока мы с Графом отдыхали и беседовали, Нина сварила суп. Запах его мгновенно долетел до нас, и мы встали, чтобы поесть.

— Не ваша очередь, погодите, — бесцеремонно прогнала она нас от стола и, пододвинув миски с горячим супом поближе к Гене и подполковнику, позвала их. Не позвала, а предложила отведать. На этот раз мент согласился, не устоял, очевидно вкусный запах, исходящий от кастрюльки, достал и его. Ну что ж, пусть поедят первыми, мы не против. Пришлось малость подождать. После еды, и не просто еды, а горячей еды, нас всех потянуло на сон, причем одновременно. И водила, и Нина вовсю зевали, а мент почти лежал на топчане, опершись на локоть. Я тоже клевал носом и уже подумывал о двойной дозе чифира. Но разве он проймет тебя, когда ты набил полный желудок разной требухой!..

— Ложитесь. Размещайтесь кто где, — сказал Граф, видя, что наши заложники валятся в сон. — Встанем часа через три, три с половиной. Пошли, Михей, — повернулся он ко мне и пошел на выход.

— Погоди. Прихвачу тряпок кое-каких… Брошу на ветки, укроюсь малость. Холодно еще, — буркнул я в ответ, не подумав о том, что, возможно, Граф хочет спать еще сильнее, чем я. Эта мысль пришла мне в голову после, когда он закручивал проволоку на двери. Но Боря не возражал: «Спи до самого утра, — сказал он мне, — я покараулю».

— Ты же не сможешь идти завтра, свалишься.

— Не свалюсь, не беспокойся. На чифире вытяну, не привыкать.

— Ну смотри, я, в натуре, отрубаюсь.

Натаскав веток и хвои, я быстро соорудил себе ложе и, накрыв его тряпками, принесенными из будки, сел сверху. Нормально, почти Париж! Будем считать, что мы в Булонском лесу. Конечно, было холодно, но я знал, что мучиться и дрожать мне недолго, от силы пять минут. Мои веки уже слипались. И действительно, едва я лег и приложил голову к «подушке», как тут же провалился во тьму. Ни-ка-ких мыслей.

Сумку мы не несли, но твердо пообещали нашим пленникам, что поможем им вечером. В конце концов, чем быстрее мы доберемся до места, тем лучше для нас, рассудили мы между собой. Граф растолкал нас около шести, но пока мы разжигали печь и варили чифир, совсем рассвело. Запели птички, солнечные лучи, пробиваясь через листву, ласкали наши лица. Один свежий, утренний воздух чего стоил! Мы не дышали им, мы его пили, как пьют чистую колодезную воду где-то в деревне. Заправившись «горючим» как следует, сразу тронулись в путь. Если все пойдет нормально, к ночи мы сможем оставить их одних. Пройденного вчера и за целый день хватит вполне. — Ночью они никуда не сунутся, а утром мы будем удаляться друг от друга с каждой минутой. Они побредут назад к Ослянке, мы — на Свердловский тракт.

Рядом с нами протекала какая-то речушка, течение ее было довольно быстрым, едва ли переплывешь, но сама она была мелкой и неширокой. Мы шли против течения, вблизи от берега, ориентируясь по реке. Глухари с шумным хлопаньем вылетали чуть ли не из-под наших ног, и я подивился такому обилию живности. Продукты можно было не тащить, достаточно подстрелить одну крупную птицу, и еды хватит на сутки. Была бы соль. Да, это был самый настоящий лес, почти не тронутый людьми. Просеки и участки повалов остались позади нас и немного в стороне. Мы специально сошли с дороги и, пройдя лесом часа три-четыре, вышли к той самой реке. Она шумела ниже нас, мы же шли поверху, где лес был не слишком густым. Нинка, водила и подполковник шли впереди, метров за десять от нас, мы, словно хищники, осторожно двигались сзади. В случае чего первыми попадут в поле зрения они, а не мы. Женщина и сумка запросто собьют с мётки ментов, и, пока они въедут что к чему и поймут, что это не туристы, можно будет сориентироваться и приготовиться к бою. Время подходило к полудню, когда с нами случилось то, о чем я до сих пор не могу вспоминать без содрогания.

Незаметно для себя мы как-то вдруг оказались среди поваленного леса. Деревья вокруг лежали так, словно их кто-то уложил, а не свалил. И это были не просто деревья, а вековые огромные стволы, через которые нам предстояло перелезать. Обойти их было невозможно, они покрыли всю территорию, которую охватывал глаз. Никто из нас не знал, что делать. Возвращаться назад и обходить? Очень долго и очень далеко. Идти вперед? Сомнительно, едва мы пройдем по такому бурелому хотя бы полтора километра за час. На каждое дерево нужно сперва влезть, затем спрыгнуть, пройти пять метров до следующего и снова залезть на другое. От такой физзарядки и ноги протянешь! И кто знает, на сколько километров вперед тянется этот «энский треугольник»? Живая нога туг не ступала, уж точно. Охотники знают такие места и обходят, другие просто не суются. Было очень тихо и очень муторно на душе, почти жутко. Даже птицы покинули эту проклятую территорию. Вот чертовщина! Что или кто могло так повалить столько леса? Не видно конца! Мы заходили все глубже и глубже в бурелом и наконец прошли, да что там прошли, пролезли столько, что ни о каком возвращении назад не могло быть и речи. В конце концов, это было наиболее страшным, мы сбились с пути и вообще потеряли всякую ориентацию. Мы уже точно не знали, где зад, а где перед, и шли вслепую. Да, мы видели солнце и видели горы — они были очень, очень далеко от нас, стояли в голубой дымке, как нарисованные, на них можно было смотреть, не отрываясь, часами, до того это было красивое зрелище. Но что с того! И солнце, и горы видно с любой стороны, а мы не специалисты-геологи — достаточно изменить немного направление движения, и ты попутаешь все рамсы. Что с нами, собственно, и произошло. Куда переть, в какую сторону? Все выбились из сил, а Нинка так прямо плакала и каждую минуту садилась на землю. Но даже она понимала, в сколь сложной ситуации мы оказались. И у меня, и у Графа буквально опустились руки. Самая настоящая ловушка без примеси! Куда ни топай, везде одно и то же. А если эта безлюдная, аномальная зона раскинулась километров на семьдесят?! Кто знает, что здесь было? В Пермской области частенько испытывали атомное оружие, проводили взрывы, мы об этом читали. Вдруг мы попали в одно из таких мест, вдруг?! Это явно не последствия бури или какого-нибудь смерча, нет, это что-то другое. От подобных мыслей мне стало не по себе, я чувствовал себя так, будто вдыхал ядовитый газ, а не воздух.

Если и выберешься из этой мертвой зоны, останешься калекой и импотентом, получишь лейкемию или что-то еще. Вот козлы! В целях укрепления обороноспособности, мать вашу так! Мы сделали привал, и я с ходу поделился своими мыслями с Графом, в присутствии всех. Сам же украдкой наблюдал за реакцией подполковника. Если кто-то и знает среди нас что-нибудь, то только он. Но подполковник ничего не знал, сказал, что такие места засекречены военными и только они знают, где именно и на какой глубине проводился взрыв. Однако мент призадумался, я заметил это.

— Что будем делать, Граф? Края не видно и вообще не известно, где он… У меня скоро подошвы отвалятся от этих подлых сучков! — Я уныло посмотрел на свою обувь.

— Что ты его спрашиваешь?! — истерично заорала Нина. — Граф, Граф, Граф! Да ни хера он не знает, твой Граф! Зашли сами и завели нас! У тебя скоро отвалятся, а у меня уже отвалились, — показала она на свои туфли, которые держались на одном честном слове, без преувеличений. Еще одна проблема — обувь! Проблема более чем серьезная, чем казалось на первый взгляд. Не песок и не речка, босиком не пойдешь. Есть сумка и куртки, в случае чего их можно разрезать на куски и обмотать ноги. Ветки и сучья действительно полосовали нашу обувку в темпе вальса. Граф, понятно, ничего не посоветовал, ибо сам не знал, как выбираться из этого «лабиринта».

И мы пошли наобум, просто глядя на горы вдали. Мы начисто забыли о еде и всем прочем и как завороженные смотрели только вперед, надеясь увидеть нормальный лес, «стену», которая бы тотчас сказала нам, что гиблое место закончилось. Но «стены» не было, а мы все карабкались и лезли на лежащие стволы, будучи совсем «пьяными» и обессиленными. И когда мы наткнулись на первый обглоданный муравьями или кем-то скелет — он был белый или, точнее, сероватый, мы поняли, что нас ждет. Это был скелет мужчины среднего роста, сапоги и ремень на нем еще не сгнили. Рядом с ним, метрах в семи-восьми лежал еще один скелетик, похоже собачий. Так мне показалось.

— О Господи! — охнула Нина и закрыла ладонями глаза.

Мы с Графом подошли поближе.

— Ремень не солдатский, простой… Скорее всего, какой-то зэк, беглый…

— А собака? Если это в натуре собака, — спросил я.

— Собака может быть и у поселенца. Хуже другое, Михей… Его не убили, он сдох.

— Да?

— Да. Пуля бы осталась в любом случае, но ее нет. Да и черепок цел… Сдох сперва он, потом его собака. Вот так, — почесал за ухом Граф.

— Откуда знаешь? — удивился я. — Чешешь так, с понтом ты следопыт.

— Догадался, предполагаю. Не бросила своего мертвого хозяина и околела рядом. Думаю, с год назад или чуть больше. Скелет недавний.

— Ты ошибаешься, Борис, — устало подал голос водила. — Ему года два, как минимум. Я кое-что смыслю в этом. Странно, что ничего нет рядом.

— То есть? — Граф внимательно посмотрел на водилу.

— Ни сумки, ни палки, ни фляги. Он же не с неба свалился. Такое впечатление, как будто он вышел на прогулку и умер. О ружье уже не говорю. А ведь тут водятся волки, росомахи, даже медведи. Странно, — повторил Гена задумчиво. — У зэка тоже должно что-то быть, знал, куда идет…

— Возможно, их было несколько, кто знает? — предположил я. — Эти поваленные деревья лежат здесь гораздо дольше, чем скелет. Ты как думаешь?

— Думаю, давно, дольше, чем скелеты.

— Ну вот, попал в бурелом, как мы, и не хватило сил выйти. Нам нужно идти, иначе нас всех ждет то же самое!

Меня начал пробирать ужас, я был на грани паники. Такой паскудной и глупой смерти я не заслужил, так мне казалось. С другой стороны, чего паниковать? Продуктов, при умном расходовании, нам хватит дня на два, а то и на три. Хер с ним, с этим буреломом, лишь бы не подвернуть ненароком ногу, как в прошлый раз. Когда-нибудь он все равно кончится. А вот если начнем блудить?.. Нужно обязательно оставлять метки, такие, чтобы сразу было видно, еще издалека. Тогда, если и пойдем по кругу, вовремя тормознемся, свернем. И я принялся крепить метки прямо на деревьях. Это были пачки из-под сигарет, другие яркие бумажки, которые я отыскал в сумке. Но много меток я не поставил, не прошли мы и двух километров, как мы снова наткнулись на скелеты. На сей раз их было не два, а три, и лежали они в сотне метров друг от друга, так, словно их кто-то разложил. Что за трагедия здесь произошла? Когда? Неужели два года назад, если верить словам водилы?

В новых скелетах мы также не обнаружили пуль, и черепа их были целы. Не тратя понапрасну время, мы двинулись дальше по этому жуткому «кладбищу», постоянно ожидая, что снова наткнемся на скелеты. К счастью, их не было, но не было и просвета. Разумеется, каждый из нас думал об одном и том же, ясно о чем…

— Их, наверное, отравили, — наконец хмуро произнес подполковник, обернувшись к нам. — Я уже догадываюсь, кто это… Не уверен полностью, но процентов на сорок могу поручиться. — Он замолчал и не стал ничего объяснять, словно специально интригуя нас своим заявлением.

— Договаривай, не пей кровь, полковник, — крикнул ему Граф. — Почему отравили? Кто отравил? — спросил он. — Что это вдруг тебе в голову взбрело?

— Я думаю, это старатели, из местных, больше некому, — договорил подполковник.

— Старатели? — удивился Борька. — Но где тогда река? Или они копают золото без воды?

— Река где-то рядом, если это действительно старатели, — пояснил мент. — Золота на Урале немного, но оно есть. И не только золото…

— И что? Что ты хочешь сказать?

— Как правило, такие люди уходят в лес надолго, на все лето. Уходят тайно, опасаясь подсматривающих за ними. Многие хотят знать, где моют золото… Но знают единицы. Такая информация передается по наследству. — Подполковник усмехнулся. — Несколько лет назад управлению стало известно о пропавших людях, они были из этих мест. Их так и не нашли. Вот что я хотел сказать, — заключил он.

— Люди эти были вольные, так? — Я связал в уме только что услышанное с тем, что когда-то рассказывал мне один пермяк. — Старатели… Золото… Убийство…

— Разумеется. Мы и грешили на беглых, думали, их убили они. Найти кого-то в лесу практически невозможно. В море легче найти, а тут…

— Но ищут? Или так, одни понты? — поинтересовался я.

— Ставят в курс всех, и только. Экспедицию сюда не снарядишь. Иногда кто-то наткнется на трупы, сообщает. Если еще можно опознать, опознают. В большинстве же случаев — нет.

— Херня это все! — со злостью воскликнул Граф. — Никто их не отравил, они сдохли от радиации, полковник. Ты просто боишься признать, что такое более вероятно. Угадал, а? Возможно, и мыли золото, а потом почувствовали недомогание, дойти не смогли.

— Я ничего не утверждаю, — ответил тот, перелезая через очередное дерево. Подполковник уже еле дышал, по лицу градом катился пот, но он не ныл, держался как мужчина. — Но посудите сами. Эти люди пришли сюда явно после того, как деревья что-то свалило. Если бы это было не так, хотя бы один из них был бы придавлен деревом. Логично? И маловероятно, что здесь была столь сильная радиация…

— Почему же они тогда не вырвались отсюда, если знали дорогу? Кто им помешал?

— Вы меня спрашиваете? Я вам ответил — их отравили. А кто, не знаю.

На этом разговор прекратился, да и не было сил и особого желания болтать почем зря.

Глава двадцать вторая

Водила первым заметил вдали нечто похожее на охотничий домик. Его крыша, если это действительно был домик — тогда мы еще не знали, так ли это, — отражала солнечные лучи и была похожа на зеркало. Но разглядеть, крыша это или что-то другое, было невозможно. Водила же клялся и божился, что так может отблескивать только черная толь или черная полиэтиленовая пленка.

— Шифером будки не покрывают. Это крыша, клянусь! — вопил он как идиот и, волоча за собой подполковника, рвался вперед. Но служивый не поспевал за ним и, как мог, сдерживал водилу, не отпуская ручку сумки. Однако какая-то надежда на то, что это в самом деле жилье, уже появилась, уже зашевелилась в наших сердцах. Еще немного, еще чуть-чуть, и мы наконец разглядим, что же это блестит. Ясно, не лужа и не озеро — «зеркало» было слишком высоко от земли, факт. Тогда что? Расстояние до объекта медленно, но неуклонно сокращалось. Ну вот и долгожданный миг, миг, когда мы все поняли, что это и впрямь домик, будка, шалаш, крыша которого начиналась прямо от земли. Домик в форме высокого треугольника с двумя стенами, передней и задней. Вот почему издалека одна из боковых «стенок» была похожа на большое зеркало. И крыша действительно была покрыта черной прочной пленкой, водила не ошибся. Но есть ли там люди и куда мы пришли? Бурелом еще не кончился, просто будка стояла на маленькой, не тронутой поваленным лесом полянке. Как она уцелела — неизвестно, но построить ее в таком месте уже после того, как прошел смерч (смерч ли?), вряд ли могли. Кто рискнул бы тащить сюда доски и сколько человек для этого понадобилось бы? Нет, домик был выстроен раньше, но как и почему он уцелел? Хотя… Его могли просто подправить, отремонтировать после. Достаточно иметь пилу и топор, немного гвоздей.

Подойдя к домику на сравнительно близкое расстояние, мы остановились и замерли. И без нашей с Графом подсказки «носильщики» и Нина знали, что мы не рискнем идти напролом, не убедившись как следует, что в нем никого нет. Они молча смотрели на нас, мы — на домик.

— Пошли, — махнул мне Граф и, обогнав водилу и подполковника, попер вперед.

— Не спеши, — придержал я его. — Сейчас спешить некуда. Пусть первой войдет она, так оно надежней. — Я смотрел на Нину.

— Ты что же думаешь, что здесь кто-то есть? Да их ломом сюда не загонишь, ментов! А охотник нам не страшен… — Граф остановился.

— Не будь самоуверенным, Граф. Пусть войдет она, а мы понаблюдаем в пяти метрах от будки. Что изменится от этого? Куда тебя несет, не пойму?

— Ну хорошо, хорошо, пусть входит. Иди, — повернулся Борька к Нине и указал рукой на домик. — Будут насиловать, кричи! — пошутил он.

— Я боюсь. — Девка затопталась на месте, не решаясь идти первой.

— Чего?! Ты еще будешь ломаться, как целка! — Я вспылил. — Иди, сказали, иди.

Мне уже не терпелось, я жаждал поскорее обследовать домик и, сделав выводы, сориентироваться в обстановке. Что-то она нам «скажет», эта будка, о чем-то поведает. Скелеты просто так в лесу не валяются. Конечно, я не думал, что там кто-то есть, но тем не менее решил подстраховаться и послать туда Нину. Мы присели на корточки, а она пошла, точнее, полезла по деревьям, как козочка, и вскоре очутилась на полянке. Остановилась в метре от входа и нерешительно затопталась на месте, посмотрела в нашу сторону.

«Да входи, входи!» — махнул я ей рукой, подталкивая к действиям. И Нина вошла. Медленно потянула скрипучую дверь на себя, осторожно заглянула внутрь и сделала шаг вперед. Дверь закрылась сама по себе. Мы затаили дыхание, а потом сообразили: конечно же там никого нет! Она бы ни за что не вошла внутрь, если бы кого-то увидела. Хотя стоп, перебор. Как говорится, если бы знать, что в «прикупе» лежит! Девка — не наша подельщица, а мы рассуждаем так, словно она «шпилит» с нами на одну руку. От нее можно ждать чего угодно, бабы — они и в Африке бабы. Нина задерживалась непонятно почему, а мы напряженно ждали ее появления.

— Что-то долговато она там крутится, — недовольно промычал Граф, не понимая, что можно рассматривать так долго.

— Дура уже забыла о нас. Зашла и забыла. Пошли, — сказал я, расшифровав ее задержку по-своему. Мы встали и направились к будке. Как раз в это самое время девка нарисовалась на пороге и махнула нам рукой.

— Все в порядке. Идите, — крикнула она и снова скрылась за дверью. Я даже не успел спросить ее, что она там делала целых десять минут, причем в темноте. Окон в будке я не приметил, а дверь закрылась за ней сама собой. Но противоположную стену домика мы не видели, возможно маленькое окошко все же было. Мы находились уже в считаных метрах от домика, как дверь резко распахнулась от удара ногой и из него выскочила наша «пленница».

— Стоять! — заорала она как сумасшедшая и направила на нас охотничье ружье-двустволку. Водила и подполковник замерли на месте и ошалело смотрели на Нину, мы, словно по инерции, продолжали двигаться еще некоторое время вперед.

— В сторону! — Она резко повернула ружье, давая понять тем двоим, чтобы они открыли нас. Открыли для стрельбы. Те с ходу бросили сумку и отскочили от нее в разные стороны, будто ошпаренные.

— Стоять! — еще раз крикнула стерва и, взметнув стволы, прицелилась.

Пригнуться или рвануть в сторону у нас уже не было времени. «Конец!» — пронеслось в моем мозгу; тело и нервы напряглись до невероятия, ожидая страшной боли и смерти, смерти от заряда дроби. «В упор, — все же успел подумать я, глядя прямо на девку, — в упор!»

Но выстрела не последовало. Жизнь еще теплилась в моем сознании, а надежда пронзила даже пятки и позвоночник, дошла до самого копчика и ударила в голову: «Жив!» Ни о Графе, ни о других в тот момент я не думал, их как бы не существовало, я находился в другом измерении и думал только о себе. Но вот, убедившись в том, что мы стоим не шевелясь и не предпринимаем никаких ответных действий, девка малость расслабилась и перевела дух. Она велела нам закинуть руки за голову и повернуться к ней спиной. Медленно и без каких бы то ни было резких движений. Это предупреждение она произнесла четко и по слогам, ни на секунду не спуская с нас глаз. Мы молча выполнили ее требование, стараясь не поворачивать голов и не смотреть друг на друга раньше времени. Сейчас это было более чем опасно, мы оба хорошо понимали ситуацию, прочухались. Стояли и ждали следующего приказа. Но понимала ситуацию и она: не давая нам как следует прийти в себя, девка с ходу велела водиле отобрать у нас оружие.

— Встань сбоку от них и осторожно отбери автоматы и все что есть! — не поворачивая головы, крикнула она Гене. — Живее! Ну же!

Тот бросился к нам и без всяких извинений во взгляде стал изымать у нас стволы. Нож и гранату не забыл тоже. Скотина!

— Отшвырни все мне, а сам как следует прощупай их еще раз, — приказала ему Нина.

Он аккуратно исполнил ее требования: прошмонал нас еще раз и вытряхнул оставшиеся в карманах обоймы.

— Все! — довольным тоном произнес водила, радуясь неожиданному освобождению. Но его радость была преждевременной и слишком скорой, цевка распорядилась иначе — подобрав «стволы» и обоймы, она забросила их за будку, затем приказала водиле и полковнику встать рядом с нами, на шаг от нас. Те в недоумении разинули рты: мол, что это значит?

— Да ты что, Нина?! — изумился Гена, явно не понимая, зачем ей это нужно.

— Я сказала, сойдитесь и встаньте рядом с этими ублюдками! — заорала она, добавив к сказанному несколько крепких словечек из лексикона «сопливых». Да, что ни говори, а «стволы», вообще власть над другими, буквально преображают человека — овца в мгновение ока превратилась в тигрицу, чувствующую свою силу. Она еще не насытилась этой властью, но уже предвкушала дальнейшую ее сладость, которая будет возрастать и возрастать по мере того, как быстро и четко будут выполняться ее приказы, исполняться мечты. Но что она задумала и почему поставила бывших пленников, бывших своих товарищей по несчастью рядом с нами? Откуда взялось это долбаное ружье? В будке никого нет, факт. Был бы там хотя бы один человек, он бы непременно вышел к нам. Такое впечатление, будто все это мне привиделось. Мы стояли рядом друг с другом, но одни стояли лицом к этой стерве, другим она смотрела в спину. Признаться честно, я даже порадовался в душе, что вышло именно так. Не мог простить «лояльному» к нам Генаше его радостного взора. Если бы она не поставила их рядом, он бы сейчас командовал и торжествовал, вовсю изливая на нас скрытую злость. На мента и на Нинку я не злился, они были такими с самого начала, но от Гены не ожидал. Вот шакал!

— Долго ты будешь нас так держать? — спросил я у Нинки, желая знать, чего она добивается.

— Сколько захочу. Вы же меня не спрашивали, когда тащили в этот проклятый лес. Стойте и не рыпайтесь, мне надо подумать, — ответила гадюка, но уже спокойнее. Она действительно над чем-то думала, размышляла. Подполковник и водила молчали, словно воды в рот набрали. Я было подумал, что она что-то «пишет» им знаками, но ошибся. Тогда что это за комедия и над чем она ломает голову? Ведь может расстрелять нас в любое время, и никто не помешает ей сделать это. Все оружие теперь у нее, она — хозяйка положения.

Граф незаметно подвинул свою ногу и легонько коснулся ботинком моего ботинка. Я чуть скосил глаза вправо, но не расшифровал его гримасы. Да нет, рыпаться не было резона. Уж лучше стоять и ждать развязки, которая вот-вот наступит. Убить человека в спокойном состоянии она не сможет, духу не хватит. Навредить себе можем только мы, мы сами… Пусть думает сколько угодно, плевать, что бы она ни придумала, безвыходных положений нет. Придумаем что-нибудь и мы. Постояв еще несколько минут в полном молчании, мы услышали следующее: «Вы все стойте на месте, а вы, товарищ военный, свяжите им крепко руки. Гене не нужно, им», — уточнила она. Я не рискнул повернуться к ней лицом, хотя мне очень хотелось сделать это. Решила опутать! Вот тварь! Полковник между тем не спешил выполнять ее приказание: то ли не хотел, то ли просто считал ниже своего достоинства вязать кому-то руки.

— Чего вы ждете?! — нервно вскрикнула сучка, заметив его медлительность.

Подполковник ничего не ответил, стоял и молчал.

— Я-ясно, — процедила Нина сквозь зубы, явно расстроенно и обиженно. — Ясно…

Что ей стало ясно, я так и не понял, ибо и сам до конца не понимал логики подполковника. Странный тип, вроде бы не дурак, но все же…

— А ты? Ты тоже будешь валять ваньку, как этот? — Она уже обращалась к Гене, и тон ее был иным, потаенно-решительным и нечто обещающим: не хотите, мол, как хотите. Примерно таким. Как бы потом пожалеть не пришлось.

Гена живо откликнулся на ее вопрос, но сказал совсем не то, что я ожидал от него услышать.

— Валяем ваньку не мы, а ты, — сказал он. — Что это за фокусы, Нина? Почему ты держишь нас под прицелом, будто мы бандиты?

Он сделал шаг вперед, я услышал:

— На место! Не подходи! Делай, что я велела, или… — Она не договорила.

— Что «или»? Договаривай! — Водила встал на свое место. — Пристрелишь, да? Тогда вяжи им руки сама. Тоже мне де-я-тельница выискалась! — Он смачно выругался и зло сплюнул на землю.

Я не удержался и таки подколол его:

— Не у Кати за столом, Гена. Еще неизвестно, кто из нас хуже, мы или она. Так-то, браток.

— Заткнись! — взвизгнула сука. — Мудак недобитый!

— Да пошла ты, коза! — Я осмелел. — Что ты без нас будешь делать и куда пойдешь? Здесь ведь ни единого человека на сотни километров! Сдохнешь по дороге, заплутаешь как миленькая. А если наткнешься сдуру на беглых, не поможет и твое долбаное ружье, отдерут во все щели и повесят на дереве. Ты этого хочешь? Патроны хоть есть или так, на понт берешь? — поинтересовался я и таки повернулся к ней вполоборота.

— На тебя хватит, не волнуйся. Повернись, больше говорить не буду, — предупредила меня девка.

— Ну-ну, гони коней дальше, — буркнул я и повернулся. Граф снова толкнул меня бедром. «Молчи». Но я не хотел молчать, просто не мог, меня распирало от злости на эту сопливую суку, надумавшую неизвестно что. Тем, кого хотят пристрелить, не связывают рук, ясно как день. Чего же тогда бояться? До «кипения» я ее не доведу, а сломить морально можно попробовать. Я рассуждал именно так, и, мне казалось, рассуждал правильно. Пауза меж тем затягивалась, возможно на нее подействовали мои слова. Но что заставило ее отгородиться от водилы и подполковника? Невероятно! Так может поступить только свихнувшийся или тот, кто твердо знает, что он делает. Зачем? Разгадка наверняка кроется в будке, до порога которой мы так и не дошли. Что она там увидела? Слава богу, что эти два штемпа обиделись и не стали выполнять ее требование, — руки пока еще свободны, а это кое-что. И тут девка опомнилась, точнее, что-то для себя решила. Она стала медленно отходить от нас — я понял это по хрусту веток под ее ногами, и, когда отдалилась на некоторое расстояние, неожиданно окликнула меня: «Повернись, Михей!» — услышал я. Она стояла теперь гораздо дальше от будки и чуть в стороне от нее. «Стволы» по-прежнему смотрели на нас.

— Подойди поближе ко мне, — позвала Нина, и я медленно пошел к ней, поняв, что она хочет что-то сказать, поговорить со мной. — Войди внутрь и посмотри. Раз эти придурки такие умные, — она специально говорила громко, чтобы ее слышали все, — будем говорить с тобой. Входи, — кивнула она на дверь. — Не бойся, там никого нет.

Я взялся за ручку, оглянулся на стоящих поодаль Гену и мента — они во все глаза таращились в нашу сторону, а у Графа «заходила буграми» спина — и потянул дверь на себя. Она снова заскрипела. Сделав шаг через порог, я очутился в будке. Конечно, она была пуста. Первое, что мне бросилось в глаза, так это паутина. Я не заметил никаких пауков, но паутины было столько, что в ней мог бы запутаться и медведь. И это после пребывания здесь Нины, которая, как я понял, уже смахнула часть «ткани», прокладывая себе путь в центр, к столу! Людей здесь не было, почитай, лет пять, факт. Я почти не дышал, стоял и рассматривал сказочную избушку как зачарованный. Пыль, стол, лавки, печь, деревянный сундук, настил от стены к стене под самой крышей, похожий на деревянные «сталинские» нары, оставшиеся еще на старых уральских пересылках и «кичах». Небольшой шкаф в одном из углов со странной резьбой на дверцах. Его уже открывали, она. Я повел головой и вдруг увидел что-то блестящее. Свет от окошка — оно было совсем крохотным, там, где я и предполагал, — едва пробивался сквозь завесу паутины, и потому в будке было довольно темно. Дверь за мной закрылась, мне пришлось присматриваться и здорово напрягать глаза. Подойдя поближе к одной из стен, туда, где блестело, я протянул руку и коснулся чего-то холодного, металлического, висевшего на стене. «Ба! Да это же крест», — догадался я, обследовав пальцами вещицу. И крест внушительный, сантиметров под тридцать — тридцать пять! Я рванул его на себя, и он подался, отделился от стенки в два счета. И как только он очутился в моих руках, я понял, что держу в руках золото. Дьявол не убедил бы меня в том, что это бронза или медь. Черта с два! Самое настоящее золото! Я рванулся назад и резко толкнул ногой дверь. Не выходя из будки, глянул на крест. Факт! Этот крест стоил целую кучу денег. Что на нем было написано, я не разобрал. Дверь подалась назад, но я не дал ей закрыться, подобрав какую-то ветку у порога, подсунул ее к косяку. Осталась щель, так-то оно лучше, теперь можно что-то рассмотреть. Вспомнив о шкафе, я подскочил к нему. Секунда — и две его дверцы распахнулись настежь. Книги, железные цепи, несколько резных шкатулок, высушенная трава. Ни посуды, ни белья, ни фотографий, словно здесь когда-то обитали аскеты. На одной из полок лежали пачки с патронами, что-то еще. Несколько запыленных тетрадей и карандаши. К шкатулкам уже прикасались, пыль сдута. Я взял одну и чуть не выронил ее из рук. Почти до самого верха она была набита монетами царской чеканки. Я даже попробовал одну на зуб, не так для проверки металла, как ради собственного удовольствия, на память. «Так вот что увидела здесь девка!» — мелькнуло в моем мозгу, прежде чем я услышал ее голос. Эта зараза уже звала меня назад, не дав как следует обшарить будку. А ведь есть еще сундук, закутки, вторая шкатулка, настил! Честно говоря, мне не хотелось выходить из этого «золотопыльного логова», но делать было нечего. Я вышел и пошел прямо на нее, прикидывая в уме, на сколько тысяч зеленых потянет все виденное мной добро. Странно, что нет икон. А ведь должны были быть, должны. А может, здесь обитали какие-то староверы? Точнее, их отпрыски. Но откуда патроны и ружье? Впрочем, сейчас ничего не разгадать, рано. Лучше подумать о другом: как вырваться из плена без несчастья? Вот это проблема, все остальное — зола.

— Видел? — очень тихо спросила Нина, когда я остановился в трех метрах от нее.

— Крест и одну из шкатулок видел, — ответил я ей.

— А сундук? В сундук не заглядывал? — зашипела она.

— Ты ж позвала, не успел. А что там? Могу посмотреть.

— Там — тряпки и разный хлам, а под ним!.. — Стерва округлила глаза и раздула ноздри, словно кобыла. — Кусочками с ноготь, много. Самородки или как их… Кусочки.

— Золото?!

— Да. — Она быстро перевела взгляд с меня на стоящих под прицелом, желая убедиться, что они ничего не услышали. Но они стояли далековато и вряд ли могли что-то слышать. Во всяком случае, ее шепот не слышали точно. В этом я был уверен.

— Что ты хочешь? Только говори без этих блядских выкрутасов и понтов, я не сегодняшний, — опередил я ее своим вопросом, зная, что она уже думает, что сказать, точнее, как преподнести мне то, что уже созрело в ее башке. Подыгрывая стерве в ее спектакле и не желая нарушать сценарий раньше времени, я тоже говорил тихо, как она.

Но девка молчала и упорно сверлила меня взглядом, словно я был неким философским камнем, в котором крылись все тайны мира. От этого напряженного, что-то взвешивающего взгляда мне стало не по себе. «Как бы она не сорвалась с поводка сдуру», — подумал я. От золота «крыша» едет влет, не о чем и базарить. Возомнит, что она королева, отхватившая полцарства, и — каюк. Перешмаляет всех за здорово живешь! У нее она и так едет, поехала, видно как на ладони.

Я вспомнил об автоматах и «глушаке», лежавших за будкой. Был шанс, был! Выходя из будки, я мог резко рвануться в сторону и, в принципе, успеть подхватить с земли хоть что-то. Риск, и немалый, но шанс был. Хотя она могла достать меня раньше. Реакция у нее, как я заметил, хорошая. Возможно, не убила бы насмерть, но нейтрализовала бы точно. Калибр солидный, заметил. Конечно, я прекрасно сознавал, что «куш» здесь ломится весьма и весьма солидный — врать о сундуке ей не было смысла, но все дело в том, что я не особо думал о деньгах — не тот момент.

— Так что там? Я жду, — еще раз обратился я к Нине, которая по-прежнему молчала. И говорил я не пискляво, не заискивающе, а как положено по жизни — уверенно и с достоинством. Как в зоне, когда ты говоришь пусть и с авторитетом, козырным, но явно бесом и фраером по закваске. Одуванчиком, волею судьбы очутившимся на гребне волны. Его плачевное будущее — как на ладони, но ему мнится другое. Ему кажется, что он все время будет расти, в то время как он уже давно падает. Многие из настоящей братвы видят такую «дичь» за километр.

— Такой случай выпадает один раз в жизни. Мне выпал, и я его не упущу, — сказала девка. Начала издалека, молодец. Сама серьезность и деловьё, нечего сказать! — Но нас слишком много, — продолжила Нина. — Дело даже не в дележе, а в том, что про избушку и золото станет известно властям. Ты понимаешь, что я имею в виду? — спросила сучка.

— Еще бы. Что имею, то и введу, — пошутил я. — Въезжаю малость.

— Не паясничай, давай говорить серьезно, если хочешь говорить, — приструнила меня шельма.

— Я не паясничаю, шучу. Слушаю тебя внимательно, говори.

— Я и говорю — нас слишком много…

— И?

— Нужно решить этот вопрос. Деликатный вопрос… — протянула она, покачивая головой.

— И решить его должен я, не так ли? Я правильно тебя понял, Нинок?

— Твои проблемы, я тебе сказала, — отрезала девка. — Ты же убийца, какая тебе разница? Тебе не привыкать… Извини, но сама я никого не убивала, — как бы оговорилась она. — Оружия ты не получишь, но солидную долю я тебе обещаю. Ты пойдешь на Свердловск, как хотел, я вернусь назад. И все умерло между нами. Подумай, я тебя не тороплю. — Она снова замолчала.

Ее слова не явились для меня неожиданностью: банальная ситуация, банальное предложение. При виде золота так поступают девяносто девять процентов людей. Потому-то золото и остается до сих пор золотом. Я мог не опасаться за свою жизнь, видел, что она меня действительно отпустит, если я сделаю то, что она хочет. Даст не много, но отпустит на все четыре стороны, не захочет мараться кровью. А если не сделаю? Что ей остается и как она поступит? Неужели предложит сделать то же самое Графу? Было бы интересно посмотреть, да. И ее шок после отказа. Гена и подполковник не в счет, на них она не поставит ни в жизнь. Но что она планировала прежде? Сказала же сначала, чтобы подполковник вязал только нас, сказала же. А потом, с ними? Я прямо спросил ее об этом, и она тут же пояснила, что сначала действовала спонтанно, безо всякого плана. Спешила обезвредить нас, а те — дело третье, уж как-нибудь. Верилось, скорее всего она говорила правду.

— Ну а сейчас? Ты что же, хочешь, чтобы я порешил всех голыми руками? Как ты себе это представляешь, интересно?

— Сперва свяжи их, свяжи, — зашипела гадюка. — Потом все обсудим и решим. Чего ты? Я тебя не обману, мне хватит, — убеждала она меня.

— Хватит, факт. Не допрешь даже. Тебя заклинило, понимаю, но подумай о том, как ты будешь выбираться отсюда. Мне действительно все равно и плевать, как ты изволила заметить, однако есть и нюансы…

— Какие?! — запальчиво воскликнула Нина. — Говори, быстро, они уже начинают нервничать, что-то заподозрили. Могут и побежать.

— А тебе трудно следить и за ними, и за мной. Боишься промахнуться?

— Не промахнусь, не поле. Но и тянуть нечего. Не хочешь, так и скажи. Другой бы на твоем месте не раздумывал и секунды, а ты…

— Я не другой, дорогуша. Кстати, почему ты выбрала именно меня?

— А кого? Кого я еще могла здесь выбрать? Не задавай глупых вопросов, ты же умный мужик. Мог застрелить меня, а не застрелил. Когда я побежала, там… Думаешь, я дура, ничего не поняла?

— Спасибо и на этом. Мог, — согласился я.

— Тогда действуй. Ты пудришь мне мозги и тянешь время. И я вовсе не овца, как твой приятель-дебил думает. Козел! Ну не тяни. Говори: да или нет?

— Что ты станешь делать, если я скажу «нет»? — задал я ей прямой вопрос.

— Все, иди к ним! Валяй! — взмахнула она ружьем. — Вали, я сказала!

Я понял, что ее терпение кончилось, — значит, переборщил малость. Ничего, сейчас все поправим, я ей нужен. Выбирать, в натуре, было не из кого, Графу она не верит. Я молча повернулся и пошел по направлению к остальным. Сделав несколько шагов, остановился и как бы задумался.

— Хер с тобой! — махнул я рукой. — Девка ты крутая, как вижу, и поступаешь правильно. Скорее всего, я бы поступил так же, чего уж там. Золото есть золото.

— Тише! Тише, дурак! Ты всполошишь их раньше времени. Иди и свяжи всех ремнями. Скажи, я так велела, и ничего не объясняй. Понял?

— Понял. Десять минут всего делов-то, успокойся. Никуда они не побегут, кругом бурелом, не щекотись так, не щекотись.

Я пошел к остальным, обдумывая на ходу, что сказать Графу и как в двух словах «жевануть» ему суть. Услышат и остальные, вот в чем дело. К тому же девка тоже не дура, специально подойдет ближе, прислушается. Граф не усомнится во мне и без пояснений, но тем не менее. И не идти я не мог, от этого могло быть только хуже. С другой стороны, связывая им руки, причем всем, даже Графу, я рисковал не меньше, чем в случае отказа. Кто знает, как она поступит через минуту и что ей взбредет в голову? Нет, Графа я связывать не буду, ни в коем разе. А если заставит, настоит?.. Что ж, сделаю, как скажет он, он, а не она. Так будет честно и по жизни, без претензий. Если нам суждено подохнуть в этом лесу, ум не поможет. Но смогу ли я посмотреть смерти в лицо, когда есть шанс остаться в живых? Смогу ли?..

Я быстро оглянулся назад и увидел, что Нина идет за мной, понемногу приближается к стоящим, как я и ожидал. Гена и подполковник напряженно ждали, когда я подойду к ним. Очевидно, они хотели спросить, о чем мы толковали. Граф по-прежнему стоял спиной к нам, но, заслышав мои шаги, негромко кашлянул.

— Без вопросов, Боря. Пока так, — сразу сказал ему я и попросил отойти чуть в сторону от мента и водилы. Он послушался, отошел. — Теперь вы, — обратился я к другим. — Если хотите жить, делайте, что велю. Гена, сними свой ремень и подставь руки. Начнете артачиться, пострадаем все… Ну!

Водила прикусил губу и перевел взгляд на Нину, затем снова уставился на меня.

— Да делай, делай! Ничего, кроме пули, ты там не высмотришь. В эту игру два раза не играют, дуб! — Я специально заорал на него. Через две минуты я уже стягивал кожаным ремнем его сильные руки. Подполковник тоже послушно сдрючил свой ремешок, не задав ни единого вопроса.

— Годится или нет? — спросил я у Нины.

— Нормально. Не забудь про своего подельничка, — напомнила она о Графе.

— А вот о нем мы сейчас потолкуем, дорогая…

— То есть? — Она прищурилась и насторожилась.

— Отойдем на пару шагов, — предложил я.

— Нет, говори здесь, сейчас. Ты что-то надумал? Не советую, я предупреждала тебя.

— Ты еще не знаешь что. Отойдем. Эти уже не побегут, а он будет стоять на месте, пока я рядом. — И мы отошли.

— Ну? Почему ты не связал его? — хмуро спросила она.

— Я исполню все, что ты требуешь, но избавь меня от этой унизительной процедуры. Он — мой друг, брат. Если ты оставляешь в живых меня, то почему бы тебе не оставить в живых и его? Мы же вместе, оба, идем на Свердловск, ты знаешь.

— Нет! Для тебя я сделала исключение. Если ты не закопаешь всех… не останется никого. Ни-ко-го, — повторила она по слогам, и я понял, что подписываю сейчас собственный приговор. Подпишу или не подпишу? И вдруг шальная мысль мелькнула в моем мозгу: «А не проверяет ли меня эта хитрая бестия на вшивость? Не экспериментирует ли часом неизвестно для чего и зачем?»

— У тебя что, вообще ума нет? Сдурел или прикидываешься?! — Она просто негодовала из-за моей глупой просьбы. Девка все рассчитала и сделала «льготу» мне одному. Лишние свидетели ей не нужны. Четко, как в компьютере, мать ее в так! Не пробьешь и не убедишь — напрасный труд. Другая бы давно уложила всех подряд и грузила рыжьё в сумку, а эта еще базарит. — Начнешь с него, — не дала она мне расслабиться и подумать. — Сейчас я подам тебе ваш же нож, а сама понаблюдаю. Мужик ты хороший, но и ножик — ничего… Вдруг да швырнешь в меня. Друг же… Вот с него и начнешь, чтоб сомнений не осталось. Тебе же не привыкать… Сейчас, минутку. — Она бросилась за будку и подобрала с земли наш нож. — Держи! — Нинка швырнула его мне, а сама подалась назад.

Меня начало колотить; на лбу моментально выступил холодный пот, а во рту стало сухо, как в Сахаре. В такой переделке я еще не бывал. И главное, не с кем посоветоваться, некому сказать. Момент истины почти наступил. И Гена, и подполковник видели, как она швырнула мне нож, их нервозность и напряжение передались и Графу. Борька резко повернулся к нам лицом и попытался сориентироваться, сообразить, что происходит, пока девка не начала базарить. Но она промолчала, не стала требовать, чтобы он стал как раньше, спиной.

— Иди, — шепнула она мне, да так зловеще и убийственно холодно, что мне захотелось сойти с ума. Ноги меня не слушались, а страх, вселившийся в самое сердце, парализовал всякую волю. Я не имел сил убить друга, не имел сил и отказаться. Жизнь, жажда жизни заплескалась во мне как обезумевшая, и я понял, какой ужас испытывали те, кто, подобно мне, ждал своей смерти пять, десять, пятнадцать минут.

Катастрофа, падение со скалы, внезапная пуля и даже кровоизлияние в мозг — ничто в сравнении с этим нечеловеческим, сверхжутким ожиданием. Ты не просто медленно умираешь, ты чувствуешь, как в тебе умирает все, каждая клетка и каждый сустав.

— Дай мне еще три минуты, — превозмогая себя, произнес я, почти не слыша собственных слов. — Только три!

— Что происходит, Михей? — не выдержал и крикнул мне Граф.

Нинка бегло глянула в его сторону, как смотрят на обреченных.

Терять мне было нечего, через три минуты я умру. И я ответил ему, прокричал то, что хотел.

— В будке — куча рыжья, монеты… Она хочет, чтобы я вас завалил. В обмен на это дарует мне жизнь! Прощай, Граф! Встретимся в аду.

Я повернулся к ней, приставил острие ножа к своей груди на уровне левого соска и сказал последние слова: «Сукой не был. Стрелять все-таки придется тебе. Живи долго, если сумеешь». Я упал на колени, взялся второй рукой за рукоятку и вдохнул побольше воздуха в легкие. Помню, что я смотрел на землю прямо перед собой и почему-то думал о романтичности моей гибели. Как в старые добрые времена на «сходняках»: дал маху, умей умереть. Я не дал никакого маху, но умереть был обязан. Так уж случилось. И мне не хотелось смотреть ни на небо, ни на людей, наоборот, я был рад, если бы мои глаза вообще ничего не видели. До сих пор не знаю, что меня спасло, то ли рывок Графа — он бросился ко мне, не обращая внимания на ее ствол, то ли провидение, то ли ее дрогнувшее сердце. Я не играл и на йоту, я был почти уже мертв, возможно это меня и спасло. Как только Борька рванулся ко мне, Нина мгновенно отреагировала и наставила ствол на него.

— Ложись! — заорала она как недорезанная, но не выстрелила, а только резко взмахнула ружьем.

Граф не остановился и через мгновение был в метре от меня. Выстрел наверняка скосил бы нас обоих, продырявил как решето. Я плохо соображал, что происходит, смотрел, как контуженый, на «кадры» и ничего не хотел. Он вырвал из моих рук нож и, свирепо выругавшись, швырнул его низом к ней, наотмашь. Не долетев до нее, он упал на землю плашмя.

— Ты что, охренел?! Жить надоело?! — Граф тормошил меня за плечо, а я по-прежнему стоял на коленях и медленно-медленно возвращался к жизни. Говорить я еще не мог и при желании. Очевидно, он не понимал толком, почему я хотел себя зарезать, вместо того чтобы броситься на нее и погибнуть от заряда дроби. Да, я мог поступить и так, но мне не хотелось подохнуть от ее руки, это было бы менее достойно, да и вообще… Шансов же на то, что я успею добежать до этой суки, прежде чем она выстрелит, практически не было.

Девка, видно, уже поняла, что ее «рейтинг» резко упал — она никого не подстрелила, хотя должна была, — и лихорадочно соображала, как ей быть дальше. Граф вел себя так, словно ему ничего не грозило, и даже не смотрел в ее сторону. Меня это поразило, я не поверил, что он ни грамма не боится и не думает о смерти. Сколько хладнокровия и выдержки! Как он рисковал, бросаясь ко мне! Что толку? Мы все равно — под смертью, живем вроде как в рассрочку. Эта тварь подарила нам несколько мгновений, но она вот-вот опомнится. Пути назад для нее уже нет. Да и вряд ли она захочет искать иной путь, вряд ли. Проклятое золото, проклятая будка! Видно, сам дьявол завел нас в это в полном смысле слова гиблое место, откуда выход всегда один — смерть. Я посмотрел на Нинку и увидел, что она что-то достает прямо из лифчика. Патроны! Шельма не имела карманов и поэтому сунула прихваченные в будке патроны за пазуху. Несколько штук. Я быстро толкнул Графа и кивнул на девку. Но та не ждала: два выстрела, прогремевшие один за другим, оглушили нас и швырнули на землю водилу и подполковника. Один из них застонал, но тут же затих. Бедолаги, они ушли в вечность, не успев ничего понять. Пахло порохом, дым от выстрелов медленно растекался по пространству и уже приближался к нам. Стерва спешила и, отбежав подальше, на ходу перезаряжала ружье. Успела. Остановилась, немного отдышалась и снова вернулась назад. Теперь она стала такой же, как и мы, — преступницей и убийцей. Разница между нами была небольшой, ну разве что по половым признакам, а так никакой. Даже не посчиталась с детьми водилы! Во зверюга! Впрочем, кто теперь с кем считается? На словах только. Мир катится в бездну.

Мы стояли на коленях, не шевелясь, не зная, что будет дальше. Но то, что она убила их, а не нас, убила первыми, говорило о многом. Кроме того, в таких случаях обычно не ждут и делают дело одним махом, чтобы не передумать и не допустить промашки. Раз — и все кончено. Она так не поступила. Нас стало меньше, и это уже чувствовалось. Двое — одно, трое — другое, а пятеро — третье. Количество людей в компании всегда диктует и предопределяет их отношения и поведение. А когда рядом лежат мертвые, знай, что ты скоро покинешь это место. Если ты, конечно, не свихнулся и не спишь рядом с покойником за здорово живешь, как некая столетняя бабуля, которой скучно быть одной. Бывает и такое.

Не знаю, забавлял ли ее наш вид, упивалась ли она властью над нами в тот момент, но мы чувствовали себя так, как, наверное, чувствует себя всякий беспомощный человек, волею рока ставший игрушкой в руках другого. Меня тошнило, от сильнейшего перенапряжения разболелась голова. По сути дела, я был сломлен, да, но не был сломлен Граф. Скала, а не человек.

— Чего ты ждешь, тварь? — обратился он к ней ледяным тоном, видимо специально подчеркивая, кто она есть в его глазах. — Стреляй, мразь! Молить не будем, не дождешься. Стреляй! — Он сделал шаг вперед и как бы заслонил меня собой. Дуэль глазами. Но куда ей до него! Боря был в состоянии переглядеть десяток таких, как она, даже не мигая. Быть может, он поступал глупо — дразнил волчицу, но надеяться было не на кого, и, скорее всего, он был почти уверен, что она его застрелит. Собственно говоря, так думал и я, имел основания думать. Однако моя совесть была чиста, что ни говори, и мужество во мне нашлось. Я не убил друга ради спасения собственной шкуры. Не убил.

Глава двадцать третья

Мы рыли могилу уже минут сорок — пятьдесят, но не скажу, что мы особенно преуспели в этом непривычном для нас занятии. Дело было не в твердости почвы — земля давно оттаяла и хорошо поддавалась, а в том, что мы рыли чем придется. Лопаты в домике не оказалось. Возможно, она и была где-то, но кто ее искал? Нина только бегло, за две минуты, оглядела помещение и с ходу выскочила назад, опасаясь, как бы мы ее не прикрыли. Нас она туда не пустила. Зачем ей понадобилась эта чертова могила или, точнее, яма — неизвестно. Как бы там ни было, но она заставила нас рыть ее: ножом, железным небольшим скребком и ржавым ломиком, который торчал в земле прямо под стенкой, словно подпирая злосчастную будку. Ясно, что она хотела припрятать трупы и, так сказать, замести следы. Могла бы оставить и так; через пару-тройку недель и от них останутся одни хребты, а людей здесь и через год не дождешься. Но девка решила иначе, причем могила рылась метрах в двадцати от того места, где лежали трупы подполковника и водилы. Граф поначалу артачился, «держал стояк», но, немного поразмыслив и уступив моим просьбам, все же согласился поработать. Покойники должны быть преданы земле. Пусть будет так. Мы рыли, остервенело кромсали землю, а солнце между тем садилось все ниже и ниже. Нина тоже заметила, что день быстро угасает, и стала всячески торопить нас, «наезжать». С грехом пополам часа через два мы таки вырыли яму сантиметров девяносто глубиной, но недостаточно длинную и широкую, как было бы нужно.

— Все, хорэ, — сказал Граф, вытирая пот рукавом мокрой рубашки. Куртки мы посбрасывали и работали в одних рубахах. — Двое здесь поместятся, а для себя я рыть не намерен. Дальше?

Боря был зол как собака, в процессе рытья он таки напомнил мне о самом главном моем промахе, из-за коего мы, собственно, и влипли эту историю. Я о нем позабыл, но помнил он. «Кто сказал, чтобы первой в будку вошла она? Ты. Если бы ты послушал меня, все было бы иначе». Конечно, он был прав, с этого все и началось. Но кто мог предположить такое?! Хочешь как лучше, а имеешь как получится. Нина все время держалась от нас на почтительном расстоянии и не расслаблялась ни на минуту. Дух, однако, в ней все же был, что и говорить. Завалила двоих мужиков, не дрогнув, не моргнув глазом. Дух или дурь? Чего в ней больше? Имею ли я право как-то судить и осуждать ее, когда сам не лучше? Имеем ли мы такое право? Она борется и выживает в этом мире с учетом своих возможностей. Только и всего. И второго такого случая в ее жизни не будет, все так. Некоторое время назад я тоже мечтал о десяти — двадцати тысячах баксов, предполагая, что это и есть богатство. Наивный глупец, я не знал, как быстро тают всякие деньги, даже если их поначалу кажется много. Деньги не вода, деньги — газ, улетучивающийся с каждым твоим вздохом. И чем их больше, тем больше трат и запросов.

— Заройте их как следует и можете идти, — ответила она на вопрос Графа.

Мне показалось, я ослышался. Он тоже засомневался в ее искренности.

— Позволь хоть взглянуть, что там, — кивнул он на домик. — Из-за чего сыр-бор, в натуре?

— Делов там хватает, но всего я не видел, не успел, — вместо Нины ответил ему я.

— Хватает-хватает, — согласилась девка. — Могла бы и вам на дорожку отвесить, да некогда. Впрочем, можете вернуться, если желание есть. Я не возражаю.

— Не упрешь! — подколол ее Граф. — Носильщиков-то нету.

— Не упру. Шевелитесь. Чем быстрее вы кончите, тем быстрее мы разойдемся. Убивать я вас не стану, обещаю.

Мы пошли к трупам и, перетащив их по одному к яме, забросали землей.

— А теперь немного утрамбуйте и забросайте ветками, — скомандовала она.

Дождавшись, когда мы сделали это, она велела взять немного продуктов из сумки и отваливать. На душе у меня отлегло, так не шутят. Я пошел к сумке, чтобы взять продуктов и чая.

— А «ствол»? Дай нам хотя бы один «ствол» и один патрон. Всего один, — попросил Граф. — Теперь мы дойдем и без жратвы, но без оружия нам никак нельзя. Клянусь, мы не применим его против тебя! — поклялся он.

— Хоть чертом клянись, не дам, — отрезала она. — И не оставлю здесь, не найдете. Берите еду, вы же не знаете, сколько вам еще ползти.

— Ты тоже не знаешь, куда выйдешь и выйдешь ли вообще. Послушай, Нина. — Я встрял в разговор в надежде убедить ее пойти вместе на любых ее условиях. — Ты можешь идти сзади нас, все время сзади. Возьми автомат и «глушак», на золото мы даже не глянем. Выйдем на свердловский тракт, остановим какую-то машину и потеряемся кто куда. Ты не пристрелила нас, мы не причиним вреда тебе. Все по жизни, как учили.

Она только усмехнулась сквозь зубы:

— Не наворачивай мне, я давно все решила. Мы расходимся прямо сейчас. В эту игру два раза не играют, сам говорил. Я не азартная, но своего не упущу. По генам передалось, от матери. А нож можете взять, так и быть, — смилостивилась шельма и помахала нам ручкой. Разговор, дескать, окончен.

«Что ж, спасибо и за это, — подумалось мне в тот момент. — Могло быть и хуже».

Мы быстренько загрузились провизией и куревом, прихватили наш нож и, окинув прощальным взором зловещую будку, двинулись в путь. Она не пожелала нам счастливого пути, но и не дала залп в спину. Стояла рядом с будкой и смотрела, как мы медленно удаляемся, перелезая через поваленные деревья. Наши ноги немного отдохнули, зато болели руки. Вскоре мы отошли так далеко, что уже не видели крыши.

— Так что там было-то? Расскажи подробно, — попросил меня Граф, вспомнив о золоте.

Я рассказал обо всем, что видел.

— Хоть возвращайся! — воскликнул он, удивленный услышанным. — Ин-те-ресно… Как думаешь, дойдет или нет? — спросил он о Нине.

— Дойдет. Эта дойдет, — сказал я. — Да вряд ли сможет распорядиться кушем.

— Почему?

— Молодая, слишком молодая. Впрочем, как знать, времена изменились. К нам это уже не имеет никакого отношения, ее проблемы. Смотри лучше под ноги, а то подвернешь, как я, — предостерег я Графа, не имея охоты говорить. Без оружия мы были легкой добычей, и не только для ментов. Это тревожило меня куда больше, чем оставленное золото.

Не знаю, на какое расстояние мы отдалились от будки, но, когда Граф возлакал чифира, было уже темно. Мы еще кое-что различали, однако идти стало трудно. Беда в том, что у нас не было никакой посуды и даже воды, забыли. Воду мы нашли в небольшом болотце, а вот с кружкой дело не продвинулось. Не было и консервной банки, не то что кружки.

— Херня! Жеванем сушняком и запьем болотной водичкой, — сказал он, присаживаясь на землю.

— Как в «Столыпине», когда попадается зверский конвой, — заметил я. — Лишь бы водой не травануться! Нам только поноса для полного счастья не хватает, а так все ништяк!

— Ништяк. Жуй. — Он отсыпал из пачки грамм двадцать чая и поделился со мной. Жевать сушняком я отвык, давно отвык. В прежние времена, когда чай в зонах был запрещен и за заварку можно было запросто получить полгода БУРа, а то и крытую, жевали многие. Сначала это весьма неприятно, такое ощущение, будто ты жуешь опилки, но потом постепенно появляется слюна и кое-какой навык. Главное, не спешить и засыпать в рот по чуть-чуть, жевать с расстановкой. «Приход» и кайф обеспечены, правда не такие быстрые и подтряхивающие, как от горячего чифира. Старые урки и босяки всегда дурили ментов и не «дарили» им дорогой чай на шмонах. Отправляясь на этап, они ловко перемешивали индюшку или цейлонский чай с каким-нибудь вареньем или повидлом и, как говорится, имели их в виду. Жевать чай с повидлом — удовольствие, а если есть глоток воды — двойное.

Мы не спеша разжевывали свои хрустящие терпкие порции и думали каждый о своем.

— Ну а теперь поговорим о девке, — неожиданно сказал Боря, почувствовав прилив сил.

— А чего о ней говорить? Зачем? Она уже далеко от нас, бродяга.

— Далековато, но достать можно. — Граф говорил на полном серьезе, словно думал только об этом.

Я было подумал, что он спятил. Куда идти? За кем?! Мы чудом сорвались с петли, а он еще рассуждает! В натуре, не знаешь, какая мысль посетит тебя через минуту.

— Ты не горячись, я только советуюсь с тобой, — успокоил он меня. — Через полчаса станет совсем темно, и она непременно остановится и разведет костер. Идти ночью по этому бурелому невозможно, да и страшно — одна в лесу! Не рискнет. Костер же даст ей тепло и уверенность. Куда она движется, мы знаем — на Ослянку, только туда. И ориентируется она по приметам, вспоминает, как шли. Ночью их не разглядеть, Михей.

— И что из этого? А мы-то как пойдем во тьме? Что на тебя нашло? Это же безумие, Граф!

— А идти наобум без ничего в руках не безумие?! — вспылил и он. — Она прошла четыре, пять километров от силы. Мы и того меньше. Вот какое расстояние нас разделяет. До будки я тебя доведу на все сто и в темноте, дальше сложнее.

— И если мы дойдем, подойдем к ней?.. — Я не договорил до конца.

— Возьмем ее тепленькую и сонную. Под утро. Костер мы заметим издалека, выждем некоторое время и тихонько подкрадемся. Дедов-то. — Он щелкнул пальцами.

— Мы заплутаем, Граф. Клянусь тебе чем хочешь, это самоубийство! — «Нет, на сей раз он меня не убедит», — думал я, готовясь отказаться наотрез от его дикого предложения. — Почему же ты сразу не сказал, что хочешь вернуться? Зачем мы шли лишние километры? Охренеть можно! — Я негодовал.

— Поздно явилась мысль, — объяснил он просто.

— А может, тебя заинтересовало золото? — спросил я его в лоб. — Тогда скажи мне прямо, не темни. К чему эти дешевые понты?

— И оно тоже. Почему бы и нет? Оставить такой куш сопливой камсючке? Ради чего мы тогда боремся и выживаем? Ты научился убивать, умей и рисковать, Михей.

Дело явно шло к ссоре, к первой нашей серьезной размолвке, я это чувствовал. При всем уважении к нему я не хотел быть ниже. Рисковать! Он так сказал, будто я вообще никогда не рисковал. Что за номера? Но один он не пойдет, не верю. Если я не поддамся и откажусь, он пойдет со мной. Утром. И не за ней, а на Свердловск. И я отказался, наотрез. Сказал и замер в ожидании ответа. Боря не подарок, слов на ветер не бросает, и, если ему взбрело что-то в голову, считай, что так и будет, сделает. Неужели все-таки пойдет? Никаких ведь шансов на успех, никаких! Что это, его природный фатализм или умопомрачение? Невероятно! Он, кажется, собрался вставать. Во дает! Значит, он решил идти назад один.

И тут я услышал какой-то треск вдали. Сначала треск, а потом и голос, летевший к нам справа.

Мы разом вздрогнули и повернули головы туда, откуда кричали. К нам кто-то приближался, и, судя по всему, это была она, Нинка. Да. Девка неуклюже взбиралась на поваленные деревья и осторожно спрыгивала с них на землю. Ее появление изумило меня еще больше, чем заявка Графа. Он словно зачарованный смотрел на приближающуюся к нам девицу и, наверное, думал, что это мираж.

— Ну, чего уставились? — как ни в чем не бывало обратилась она к нам, когда подошла близко. — Я это, я. С золотом и вашим чертовым оружием. — Она присела на дерево и отдышалась, даже расстегнула пуговицы на кофте. Очевидно, очень спешила, догоняя нас. Ее сумка была набита до делов, автоматы висели на плече. Мокрые волосы сбиты, лицо блестело от пота. Настоящая бестия, свободы не иметь!

— Мы видим, что это ты, но зачем ты пошла за нами? — спросил у нее Граф.

— Соскучилась, — съязвила та. — Ты что, недоволен? Прогонишь меня? Я пошла за вами ровно через двадцать минут, когда убедилась, что вы решили отвалить как положено, а не с понтом.

— Могла бы пойти и сразу, я же предлагал тебе, — заметил я.

— Я думала, — отмахнулась она. — Взвешивала все «за» и «против».

— И что? Ты будешь «конвоировать» нас или пересмотрим наши отношения? Скоро ведь ночь…

— Вот именно. Утро вечера мудренее. Скажи спасибо, что я вообще взяла это железо, — кивнула она на автоматы. — Могла бы и бросить.

— Спасибо. Но они пока у тебя. Зачем тогда шла за нами, если не доверяешь и по-прежнему боишься?

— Подумай сам, может догадаешься, — ответила она мне в своем стиле. — Стрелять я умею, к слову. Могу продемонстрировать, если желаете. Не желаете? Правильно, лишний шум нам ни к чему. Ох, упрела я с этой проклятой сумкой, еле поспевала за вами, — пожаловалась Нина и, вытянув подбородок, с вызовом глянула на меня.

— Чего она хочет, Граф? Ты что-нибудь понимаешь? — тихо обратился я к приятелю.

— Чего-то хочет, — буркнул он. — Вопрос в том, получит ли.

Нина конечно же расслышала его слова.

— Получу, Граф. Еще как! — воскликнула она, явно довольная собой. — Мне вообще везет с вами. Как ты говоришь, Михей! «Свободы не иметь?» Свободы не иметь, чертовски везет! — повторила стервоза, словно пьяная. Нет, она явно издевалась над нами и ни капельки не скрывала этого. Я видел, что Борю начало подклинивать, он зло посапывал, но пока еще молчал. Слишком много нервотрепки для одного дня. И откуда такие берутся? Кто их вообще рожает, интересно? Она чертовски напоминала мне одну телку. Та тоже была безрассудной и дерзкой до невероятия, но лишь до тех пор, пока не начинало пахнуть «жареным». Эти сволочные бабы словно преследовали меня. В Тамбове одна холеная стерва даже пыталась пристрелить меня за то, что я обыграл ее мужа в карты. От нечего делать и по приколу, так сказать, вспомнив молодость, я «выкатал» у него ни много ни мало целый дом. Можно сказать, небольшую виллу тысяч на пятьдесят. Дамочка была ничего собой, в соку. Поразмыслив немного, я предложил фраерюге выгодную сделку — одна ночь с ней оценивается в пятнадцать тысяч. Три-четыре ночи, и дом — дома. Мужик был горячий и темпераментный — я смертельно оскорблял и его, и ее. Но ведь они мне были должны. Точнее, он. Я имел право предложить им что угодно. И я не упустил такой возможности. Покипятившись для приличия некоторое время, супруг пошел к жене… Дальше как в кино: пистолет, три выстрела и мое падение с балкона. Что характерно, я таки переспал с ней через неделю, но стоило это гораздо дороже. Милашка оказалась до того страстной, что искусала меня до крови. Чего не сделаешь ради любимого мужа?

— Ладно, так и быть, скажу вам, чего я хочу, — произнесла Нина серьезным тоном, видя, что мы молчим. — Не много, почти то, что вы мне предлагали: вы несете мою сумку, я иду сзади с вашим оружием. При первой возможности разъезжаемся. В ментах я не заинтересована, так же как и вы. Теперь не заинтересована. Так что в случае угрозы или опасности подсоблю. Могу подкинуть кому-то и «ствол». Но, думаю, ничего такого не произойдет, не должно. Вот и все, друзья мои. Я же говорила вам, что я умная девочка, — похвалила сама себя сучка.

— Какая ты умная? Молчи уж! — На этот раз не выдержал я. — Ты сегодня «загрузилась» на двадцать лет сроку за три кило золота! Погоди, детки водилы будут сниться тебе и в Кувейте. Не все так просто дается, милая, приходит время расплаты.

— Кто бы рассуждал! Смешно слушать. — Она даже не стушевалась. — А золота чуть поболее, не угадал. И осталось еще кое-что… Мне хватит, вполне. Что до его детей… Я убила не их. Понял? А потом, нет никакой гарантии, что твой водила не поступил бы так же и в отношении меня, нас. Нашел святого! Молчи ты.

— Оставь это, не спорь с ней, — сказал Граф. — Что толку с этих разговоров? Их уже не воскресишь, а дети вырастут и так. Умная значит умная, кто против. Ты вот что, дорогуша… Поменьше понтуйся почем зря и делай дело. Молча. — Нож находился у Графа прямо в рукаве куртки, я это знал. Когда он вставал с земли, он подобрал нож. Мне показалось, что он специально заговаривает девку, а сам готовится к броску. Но умел ли он так хорошо метать ножи, чтобы попасть в нее на все сто?

Она находилась не очень далеко от нас, однако любой промах и сбой грозил нам неминуемой смертью. «Умная» не промахнется и не простит нас. Нашла носильщиков, коза! Поняла, что сама ни за что не дойдет, не донесет свой бесценный груз, вот и подалась вдогонку. Хороша! Я боялся за Графа, не знал его планов и намерений и потому, во избежание неприятностей, вышел чуть вперед и немного заслонил собой Нинку. Теперь, надумай он метнуть нож, ему сначала придется отодвинуть меня либо бросать его прямо из-за моей спины, что весьма неудобно. Чем черт не шутит? Он всего несколько минут назад говорил о риске… Он вообще непредсказуем! Если он собирался возвращаться назад, то что для него метнуть в нее «сажало»? Пустяк.

Но Нина была, в натуре, не подарком и в полной мере контролировала ситуацию. О ноже она не забыла и, словно почуяв опасность, тут же напомнила о нем и мне, и Графу.

— Достаньте и медленно бросьте нож на землю, — велела она нам, на всякий случай сняв с плеча один «ствол». Прислонив его к своей груди, держала как «щит» и как «меч» одновременно.

Боре не оставалось ничего другого, как выполнить ее требование. Он легонько бросил нож, и тот упал в полутора метрах от нас.

— Ну что, еще пройдемся или останемся здесь? — поинтересовалась она деликатно и без претензий, едва ли не сочувственно.

— Пойдем. Еще полчаса можно идти, — хмуро сказал Граф, и я понял, зачем он это делает. Что ж, возможно он и прав на сей раз — пусть эта сучка побольше вымотается, глядишь да и заснет сдуру. Хотя… Вымотаемся мы с ее сумкой…

Нина отступила назад и дала нам возможность поднять сумку. Я взялся за ручку и прибалдел — тяжесть неимоверная! Сверху лежали продукты.

— И как это у тебя руки не отвалились, интересно? — изумился я ее силе и выносливости.

— Спроси у любой бабы, ответит. Не гнилая картошка, чай. Такую сумку я бы поперла и с Северного полюса! — ухмыльнулась она.

— Дай хоть поглядеть как следует, чего несем, мадам, — попросил я. — Скажи, что ты там еще нашла и откуда это добро?

— Тебе это надо? Я знаю не больше тебя. Сумку набила самородками и вылетела оттуда вон. Что еще? Скорее всего, здесь где-то рядом водится золото, я так думаю.

— Но я видел и монеты! Не фуфло, настоящие золотые монеты.

— Не знаю. Они могли попасть туда случайно. Ты же видел скелеты на подходе… Мы этого уже никогда не узнаем. И слава богу, — добавила она и взмахнула рукой. Пора, мол, идти.

И мы пошли.

Глава двадцать четвертая

В эту ночь никто из нас не спал. Нинка точно не спала, а мы вздремнули всего ничего и то когда совсем рассвело, а костер почти потух. Собирать хворост не было ни сил, ни желания. Мы не спали потому, что «караулили» ее, она, видя что мы не храпим, а только лежим, все время что-то бормотала себе под нос и отхлебывала чифир из консервной банки, которую мы вытащили из сумки и откупорили. Зараза знала, как действует на людей злейший чифир, и потребовала, чтобы мы вскипятили ей воды. Когда мы чуток передохнули и подзаправились, я сварил ей крутого кипятка, подумав, что она хочет попить чайку. Куда там! Она тут же сыпанула в банку полпачки индюхи и накрыла ее пакетом. Продукты и чай мы сами поднесли к дереву, на котором она сидела. Она в это время отходила назад. Единственное, чего мы не делали, так это не разводили ей костер, она справилась с этим делом сама. У нас горел свой, она грелась у своего. Приближаться к ней близко она не позволяла, а хворост мы собирали с другой стороны. Прошли мы немного; очень скоро совсем стемнело и идти, а точнее, двигаться по-черепашьи просто не имело смысла. Надежды на то, что она отрубится и уснет, практически не было, но для очистки совести и, так сказать, из самолюбия мы упорно притворялись и делали вид, что спим. Ясное дело, чифир мы тоже употребили свой, еще до еды. Однако в отличие от девахи на нас он подействовал успокаивающе. Мы просто раскумарились, и все. Уже через тридцать — сорок минут мы могли спать мертвецким сном. Промучившись всю ночь напролет и дождавшись рассвета, мы плюнули на нашу подлую «вахту» и дружно отрубились. Разумеется, Нинка дала нам немного поспать, часа три или чуть больше. Это было в ее интересах — «грузчики» должны работать. Проснувшись около десяти, мы быстро заварили чифир и снова двинулись в путь. Завалов и непроходных мест стало меньше, но все равно нам пришлось топать часа четыре, а то и все пять, прежде чем мы выбрались из бурелома. Бог мой, я до сих пор помню, какое безумное облегчение и какую радость я испытал в тот момент, когда понял, что наши муки наконец закончились! Это был лес, нормальный лес, и, клянусь богом, мне хотелось целовать эти стройные березки и сосенки, которые предстали перед нашими глазами! Наверное, так чувствуют себя космонавты, ступившие на землю после нескольких суток полета. О «долголетающих» не говорю вообще — эти, скорее, походят на зэков, отпыхтевших пятнадцать — семнадцать лет без выхода и потому боящихся ступить за порог лагеря. Космонавты ничего не забыли, как зэки, но, видимо, на землю ступают так же робко, как те. Невозможно передать словами чувства и поступки зэков, отпыхтевших по двадцать и более лет, не «отходя от кассы»! А я видел таких десятки и десятки. Что там современный троллейбус и лифт! Бедолаги не знают, как позвонить по телефону (кнопки, жетоны, карты) и как обратиться к человеку. Они как тени среди живых людей, которые даже не подозревают, что творится в головах и сердцах этих несчастных. Не думаю, что знаменитый граф Монте-Кристо, воспетый А. Дюма, так быстро вписался в жизнь после стольких лет отсидки в одиночке. Ему бы не помогли ни бриллианты, ни опытные наставники, ни дорогие наряды. Одиночка не лагерь, из лагеря выходят дикарями, из одиночек — дедами дикарей — дикарями в кубе…

Теперь нам осталось сделать два дела: обезвредить дерзкую девчонку и пройти остаток пути — каких-нибудь десять — пятнадцать километров, если мы не сильно отклонились от курса и идем куда следует. Пусть даже двадцать пять, какая разница, главное в том, что мы вырвались, прошли этот жуткий бурелом. Дело за малым. А солнце светило, светило вовсю, и даже не верилось, что где-то там, далеко, есть какие-то тюрьмы и лагеря, в которых томятся люди. Вчера, сегодня, завтра…

— Может, перекусим, мадам? — оглянулся я на Нину, которая шла метрах в восьми от нас. — Время как раз пожрать, у нас еще что-то осталось.

— Не у Кати за столом! — отмахнулась она от меня моей же присказкой. — Успеем. Я слышу какой-то шум, но не пойму, с какой стороны. Погодите. Давайте остановимся и послушаем, — сказала девка и замерла на месте.

Мы тоже остановились и поставили сумку на землю. Действительно, где-то сбоку от нас что-то шумело, но что — было не разобрать.

— Это там, — сказал Граф и показал рукой налево. — Речка. Так может шуметь только вода.

И он не ошибся. Буквально через пятнадцать минут мы спустились в низину и увидели вдали извивающуюся меж невысоких скалистых берегов речку. Вскоре мы подошли к ней. Речушка в этом месте была неглубокой и неширокой — метров десять — двенадцать. Зато течение! Вода стремительно неслась мимо нас, и не думаю, что кто-то из нас троих сумел бы преодолеть эти метры, решись он переплыть на другой берег. Что это за речка, мы, понятно, не знали, но сообразили, куда она течет. Скорее всего, к Ослянке, а затем впадает в Мосьву. Иначе не может быть. Если бы мы сразу вышли к реке и шли все время над ней, мы бы ни за что не попали в бурелом и уже давно были на месте. Дали маху, дали.

Я посмотрел на другой берег — ни ветерка, ни звука, сплошной лес. Стоит, словно нарисованный, и не знает печали. Красота! Не удержавшись, я таки помочил немного ноги и слегка ополоснулся. Вода была холодной как лед, но до того чистой и прозрачной, что просматривались все камушки на дне. Граф не рискнул мыться, опасаясь простуды, а я сбросил потную рубаху и швырнул ее на ветки ели, просушиться. Сам накинул на плечи куртку и присел рядом с водой, дымя сигаретой. Нина шаталась вдоль берега и нет-нет да и поглядывала на нас, очевидно следя не так за нами, как за сумкой.

— Как думаешь, что бы она стала делать, если бы мы швырнули сумку в реку? — спросил я у Бори. — Прикинь, а! Сошла бы с ума или повесилась, точно. А может, и нырнула бы, запросто.

— Не добросишь, она тяжелая, — отозвался на мои слова Граф.

— Не всю, частями. И аж на середину, там поглубже, — уточнил я.

— Сам бы и нырял, факт. Ты лучше подумай, что нам делать, а не забивай себе голову всякой ерундой, — упрекнул он меня.

— Да уже думал, думал. Как ты ее достанешь? Она и ссыт чуть ли не на ходу, глаз с нас не сводит. Если только ночью… Может, отрубится наконец?

— Не отрубится, не надейся. Ну а если… — Граф посмотрел в ее сторону долгим, пристальным взглядом. — Разденем догола и привяжем к сосне. У муравейника, — добавил он тихо. — Останется живой, ее счастье. — Но говорил Боря без особого зла, так, и я понял, что золото он, конечно, отобрал бы у нее, а убивать или привязывать к дереву — вряд ли. Какой смысл? Мстить за то, что она попила у нас крови и заставила рыть могилу? Хватит и пинка под зад. На память. Может, оно и к лучшему все это, кто знает? В каждом минусе есть свой плюс, а в каждом плюсе проклятый минус.

Где-то вверху пролетал самолет — маленькая точка в бескрайнем небе. Высоко, звук его едва доходил до земли. Мне стало грустно. Куда он летит? Разрезает пространство своим железным носом, чтобы долететь до цели. Ему нет дела до небес, он безжалостно режет их пополам, не думая о последствиях. Так и мы, режем свое «пространство» на куски, чтобы дойти до смерти. Нам нужен какой-то смысл, и мы его находим, всегда находим.

Нина по-прежнему торчала в стороне, а мы уже разводили костерок, прямо на берегу. Если бы в это время нас кто-то заметил, он бы, пожалуй, подумал, что мы туристы. Беглые так не наглеют. Заметив, что мы собрались варить чифир и есть, она подошла поближе и, наломав веток, присела на них. Ей явно хотелось поговорить. Идти часами и молчать не так-то легко. Если мы с Графом нет-нет да и болтали, то она, идя на солидном расстоянии от нас, почти все время молчала, была «в себе». У нас была отличная возможность наказать ее молчанием, но к чему эти фокусы? Пусть отведет душу. Вряд ли она убивала раньше и сейчас, вероятно, думает об убитых, возвращается к ним в мыслях помимо воли. Не признается, нет, но я-то знаю. Хотя, может, и убивала, кто знает. Травила тех инвалидов, к примеру. В течение года можно отравить любого, никто и не заметит.

— Слышь, Нинуль! — Я смотрел на нее смеясь, легко. — Ты часом своих «опекаемых», ну, клиентов тех, в рай не отправляла? Не всех, через одного, к примеру, по тихой. Уж больно ты хладнокровна, смотрю, не по годам. Скажи, отравляла? Или, может, ты вообще числишься в бегах, как мы? — предположил я. — А что, сейчас бабы ударились в такой криминал, что скоро нас, мужиков, переплюнут! Свалила себе на Урал и затихла. Прости подлеца, интересуюсь не тем, но могла бы и приколоться от скуки, рассказать. Ну так как?

— Угадал, травила! — ехидно ответила стерва. — И числюсь в бегах. Фамилии назвать?

— Валяй! Может, и запомню. Баба, а колючая, как еж. Чего так?

— Когда ляжешь со мной в постель, тогда и скажешь, колючая или нет. Тоже мне философ! — фыркнула девка и напомнила о дороге. — Не рассиживайтесь особо, мы — на открытом месте, да и пора завершать нашу экскурсию…

— Уже не нужно, почти дошли. Чифир будешь? — поинтересовался я для приличия.

— Пейте сами эту дрянь. С ума можно сойти, чуть голова не лопнула!

Граф рассмеялся.

— Зато без проблем, всю ночь глаз не сомкнула. Цены тебе нет! Еще одну такую ночку выдержишь? — спросил он колко.

— А ты как думаешь? — с вызовом, вопросом на вопрос ответила она. — И две, если потребуется. Пейте, короче.

…Через два с половиной часа мы были уже очень далеко. Речка петляла, делала крутые изгибы, местами даже раздваивалась, а иногда вообще казалось, что это не речка, а ручей. Нам приходилось то и дело напрягать лоб, чтобы не сбиться с пути и не пойти по ложному ответвлению. Как правило, все они заканчивались небольшими топями и болотцами, в которых тем не менее можно было запросто увязнуть. Один раз мы таки вляпались, но благо дело вовремя спохватились. Не было никаких сомнений в том, что мы находимся совсем рядом от обжитых мест. И угли от былых костров, и консервные банки, валяющиеся рядом, и бутылки от спиртного говорили об этом со всей очевидностью. Раньше такого не было, не попадалось. Нет разницы, туристы то были или залетная молодежь, приехавшая в лес оттянуться с девочками, но «большая земля» была где-то рядом. Мы удвоили наше внимание и стали очень осторожными. Граф несколько раз подбирал ржавые банки и бутылки, желая по этикеткам выяснить, где мы находимся, в какой именно области, Пермской или уже Свердловской. Но этикетки на банках давно расползлись, о бутылках нечего говорить. Значит, люди здесь были давненько. Что ж, выясним чуть позже, не беда. Но позже мы услышали выстрел, точнее, два. Стреляли из охотничьих ружей примерно в километре от нас. Так мы определили. Посоветовавшись втроем, мы решили, что будет лучше, если мы поднимемся чуть выше и пойдем верхом, за деревьями. В таком случае мы будем видеть реку, а вот нас вряд ли кто увидит, если будет смотреть снизу. Мы так и сделали, поднялись метров на тридцать вверх и пошли в том же направлении.

Минут через двадцать мы увидели тех, кто стрелял. Прямо посредине реки находился островок, возле которого стояла старенькая на двоих лодчонка. В ней сидело двое — парень лет тридцати и пожилой мужик. Они сидели неподвижно, очевидно поджидая уток. Но я заметил и мотор. Возможно, они подплыли и подобрали добычу, которую только что подстрелили. Собаки с ними не было. Мы тихонько прошли верхом еще некоторое расстояние и остановились напротив них. Было слышно, как они переговариваются между собой, но слов разобрать мы не смогли — далековато стояли. Соблазн спуститься пониже и выяснить, где мы находимся, был слишком велик, чтобы уйти просто так. А вдруг мы идем не туда?! Нине по сути дела все равно, куда идти, лишь бы скорее дойти, нам — нет. Мы должны точно знать, где мы, чтобы не оказаться в сложном и дурацком положении. Об этом страшно подумать! Силы наши на исходе, а терпенья и того меньше. Они могут завести мотор и уплыть, нужно спешить.

Я посмотрел на Графа, затем на Нину. Та молчала.

— Давайте спустимся к ним и спросим, откуда они приплыли, — предложил я.

— Что, все вместе? С оружием? — Нина отрицательно покачала головой.

— Ну не все, кто-то один. Это же охотники, не менты.

— Ты уверен, кто это? Не мели херню, Михей! — остановил меня Граф. — Выяснить, конечно, нужно, но…

— Пусть пойдет один, а ты останешься со мной, Граф. — Нина опустилась пониже. — Долго не говори с ними и ни о чем не спрашивай, они сами тебя спросят.

— Ты думаешь?

— Увидишь. И без самодеятельности, Михей. Граф остается со мной, понял?

— Ладно, ладно, не учи. Ишь ты! В натуре, в роль вошла!

— Топай, — сказала Нина, и я пошел.

Я подошел к охотникам совсем близко, но они, занятые разговором и не ожидавшие появления человека, не замечали меня. Я стоял за большой сосной и молча, но недолго наблюдал за ними. Парень мне сразу не понравился — серое, худое и агрессивное лицо. Такие обычно бывают противными и коварными, себе на уме. Порода злопамятных и алчных. Старший был ничего, помягче, и почти седой. Не мент точно, даже по голосу чувствуется. Я вышел из-за дерева и поздоровался с ними: «Здорово, мужики». Именно так я и сказал. Они повернули головы раньше, чем вздрогнули, молодой даже приподнял ружье. Заметив меня, положил его на место. Ответил пожилой, да и то едва слышно. Встреча не ахти, сам понимаю, но надо что-то спросить, они не настроены, как видно.

— Подстрелили че или вхолостую? — спросил я для порядка.

— А ты кто такой? — подал голос молодой. Он совсем не смотрел в мою сторону, как будто стеснялся.

— Я?.. — Попробуй ответь на этот вопрос, когда не знаешь, где ты и с кем имеешь дело. Если рядом небольшой поселок, они знают там всех. Не прокатит. — Вообще-то с Ослянки, — сказал я первое, что пришло на ум.

— Отку-уда? — молодой поднял голову. Ослянку он, конечно, знал и знал, что там зэки. Иначе бы не изумился так. Стало быть, мы не сбились и ушли далеко.

— С Ослянки, — повторил я еще раз.

— А здесь чего делаешь? — наседал козел, желая знать, кто перед ним.

— Дела… Мы тут неподалеку, кое-что… — Я запнулся, понимая, что врать бессмысленно, он не поверит.

Молодой тем временем что-то быстро шепнул старому, затем снова повернулся ко мне.

— Иди себе, мужик, иди, — сказал он и махнул рукой в сторону леса. — Не ищи неприятностей, иди.

Терять мне было нечего, он понял, кто я. То ли по моему виду, то ли по моим невразумительным ответам. А я так ничего и не выяснил. Непруха!

— Скажите, что это за место, я заплутал. До поселка далеко еще?

Молодой не ответил и стал заводить мотор.

— Погребем так, не заводи, — буркнул ему старый и опустил в воду короткое весло. Тот послушался.

— Тебе что, трудно ответить? — с обидой в голосе крикнул я. Но они уже поплыли. Я был в положении униженного и растоптанного, на кого можно не обращать внимания. Почти ментовский навык. «Ну и сучары!» — думал я о них, взбираясь по скорой наверх.

— Что там? — Граф ждал меня с нетерпением, как, впрочем, и Нина. Я быстро пересказал им наш короткий и неутешительный разговор. — Вот падлы, а! — выругался Граф, глядя в сторону удаляющихся охотников. — Значит, удивился?.. Это уже неплохо, Михей. Херово то, что мы не знаем, в какой мы области, — вздохнул он.

— Херово, — согласился я с ним.

Охотники между тем обогнули на лодке островок и покинули лодку. Мы видели, как они пошли с ружьями и рюкзаками меж кустов и деревьев вглубь. Лодка осталась как бы бесхозной. Я не думал о том, чтобы завладеть ею, я думал о том, как бы подобраться к ним и во второй раз попытать счастья с выяснением нашего местонахождения. И тут я увидел своеобразный мостик, ведущий к острову. В месте, где река была наиболее узкой, кто-то специально спилил огромное дерево, и оно упало поперек, не достав до берега всего ничего. Можно допрыгнуть или просто пойти по воде. Глубины никакой. Обогнуть остров можно было только с левой стороны, мешало дерево. Но Граф подал идею о лодке… Не так мне, как Нине. «Если украсть или отобрать у них лодку, — сказал он, — вечером мы будем есть шашлыки». Нина задумалась. Ей уже до чертиков надоел этот лес, а еще мы и золото! Граф, разумеется, преследовал совсем иные цели. Он думал об оружии: девка садится в лодку, грузит туда сумку и отплывает, через четыреста — пятьсот метров останавливается и оставляет на видном месте наши «стволы». Все довольны и имеют то, что хотели. Оружие на людях ей ни к чему, все равно сбросит. И мы ее никак не достанем, уплывет. Ее этот вариант тоже устраивал, и она понимала, к чему клонит Боря. Но здесь имелись и минусы. Охотники явно приплыли не из города, на лодке она доплывет до какого-то поселка, и только. Где он и сколько их здесь? Как далеко они заплыли вообще? Мы совершенно ничего не знали и боялись дать маху. Все — и мы, и она.

— Если хочешь, сходи к ним еще раз, я не против. А потом решим. Пойдешь? — спросила у меня Нина.

Я неопределенно пожал плечами, ожидая, что скажет Граф.

— А чего они пошли туда? Стрелять или отдохнуть? — спросил он. — Рюкзаки взяли с собой…

— Взяли, Боря, взяли.

— Тогда малость подождем, посмотрим. Мне кажется… — Он недоговорил.

Нина первой заметила дымок, медленно поднимающийся вверх. Она оценила прозорливость Графа.

— Ну так как, идти, что ли? В морду не плюнут, надеюсь. Спрошу, а там как получится, — сказал я и, не дожидаясь ответа, пошел к «мостику». Очень скоро я перешел по нему на другую сторону и как ни в чем не бывало двинулся к моим «знакомым». Их я еще не видел, но по вьющемуся вверх не очень густому дымку точно знал, где они сидят. Я вышел к ним со спины, так получилось. И тот, и другой копошились у костра, а я тихо приближался к ним кошачьей походкой. Видит бог, у меня и в мыслях не было ничего похожего на нападение или что-то в этом роде, я просто шел, как идут все нормальные люди для того, чтобы что-то спросить. Но так думал я, а что могли подумать они, заподозрившие во мне беглого, чужака, забредшего неизвестно откуда? Вот чего я не учел. И сам шел на смерть как последний идиот, меряя глазами расстояние от них до себя, чтобы в нужный момент кашлянуть или каким-то другим способом дать знать, что я здесь.

Я не кашлянул, я сразу заговорил. Да, когда до сидящих осталось метров шесть-семь или чуть более, я обратился к ним самым заискивающим и миролюбивым тоном, какой только смог выжать из себя.

— Мужики… — негромко окликнул я их, приготовившись тут же извиниться за то, что приперся. Но извиняться мне не пришлось. Уже через секунду, а то и меньше я понял, какую чудовищную, непростительную ошибку я совершил и чем она мне грозит. Но дело было сделано, и в воздух не взлетишь. Их развернуло в одно мгновение, в следующее молодой подхватил с земли ружье. Сколько живу, не видел таких лиц, выражения! Даже на зоне. Лицо молодого было до того свирепым и решительным, что казалось, оно вот-вот лопнет от ярости, а кости, поддерживающие эту слегка красноватую, в пятнах кожу, разлетятся в разные стороны и вопьются мне в глотку. Он показался мне невменяемым, вернее, обезумевшим. Таким бывает человек, которого долго-долго доводили до кипения и наконец довели. Что там личный враг, в такой момент «похоронишь» и всю страну. Я буквально закрыл глаза, а мои руки сами взметнулись вверх. Старая привычка. Я делал так всегда, когда был не прав или когда хотел показать, что согласен с оппонентом. Даже с друзьями. Но что ему до моих привычек и жестов?

— Иди на х… пидор!!! — заорал он так, что дрогнули ели. — Беги!!! — Его глаза метались в разные стороны, очевидно опасаясь нападения с другой стороны. Ни о каком разговоре не могло быть и речи, психопат сейчас пальнет. Я резко дернулся назад, зацепился за ветку и упал. Вскочил, крикнул: «Бегу!» — и рванул так, как, наверное, бегают профессиональные спринтеры. Вот чего у меня не отнять, так это понимания ситуации в последний момент. Я не из тех, что лезут на рожон, я из тех, что подчиняются силе. Подчиняются, но смеются последними. В основном так, хотя бывают и исключения. Я бежал по острову словно угорелый. И только добежав до воды, до того самого мостика, я позволил себе оглянуться и чуть-чуть перевести дух. Свободы не иметь, мне вспомнилось мое детство и десятки, сотни бегств, которые я пережил в тот период. Я, мой друг Поча-Гераха и его младший брат Ёга. Нас знала вся Застава, ибо то, что «отмачивали» мы, не «отмачивал» никто. Тогда мы надеялись только на свои ноги, и, надо отдать им должное, они нас спасали. Все повторяется, но на новом витке. «Подлый козел! Чтоб у тебя геморрой лопнул!» — выругался я в адрес молодого и попер по мостку к своим. Я быстро рассказал им, что со мной приключилось и, как бы ища сочувствия и защиты, уставился на Нину. Девка надулась и свела брови вместе. Как-никак я был для нее более близким, чем те. Определенно! Случившееся со мной она подсознательно приняла на свой счет. Граф с ходу «подлил керосину», и она взвилась, взвинтилась.

— Ну-ка пошли, — решительно произнесла Нина, решительно снимая с плеча автомат.

Я прямо залюбовался ею и не скрывал своего восхищения. Это было по-нашенски, за это стоило уважать.

— Как пойдем? Кто сзади, а кто впереди? — спросил у нее Граф.

— Идите сбоку, какая разница. Покажешь, где они, Михей, — обратилась она ко мне.

— Покажу, покажу, но ты уж поосторожнее, — предупредил я ее. — Они могут заметить нас раньше. Стреляй сразу, у них ведь ружья, дорогая. Не забывай.

— Не беспокойся за меня, веди.

Мне было немного страшновато, а когда мы пошли по острову, стало еще страшнее. Все-таки их двое, а она одна. Ее преимущество в том, что она — баба, Но заметив нас и автомат в ее руках, они не будут ждать. «Банда!» Но если получится! О, с каким удовольствием и наслаждением я плюну в рожу этому ублюдку! Самонадеянная, мерзкая тварь, мусор поганый, он запомнит меня надолго. Я научу его хорошим манерам, научу! Еще и педерастом обозвал, гнус. Все во мне прямо кипело, и это кипение сдерживало, глушило страх. Мы двигались цепью, но очень осторожно, перебегая от дерева к дереву трусцой. И не скажу, что мы были далеко друг от друга. Нина подпустила нас ближе, чем обычно, понимая, что мы не бросимся на нее в такой ситуации и не отнимем оружие. Говорить громко или кричать было опасно, они могли услышать. Мало-помалу мы приближались к деревьям, за которыми находилась поляна, где они и развели костер. Я вышел чуть вперед, срезал угол и увидел их. На этот раз они сидели друг против друга, так чтобы ни с той, ни с другой стороны никто не мог подкрасться к ним. Что-то варили. Котелок висел над огнем, а друганы курили и разговаривали, бросая косые взгляды влево и вправо. Я приподнялся с земли (смотрел почти лежа) и поманил к себе Нину. Та махнула мне, чтобы я отполз, а сама заняла мое место — изучала обстановку.

«Нормально», — кивнула она нам минуты через три. Видимо, охотники пришли к выводу, что беглый больше не вернется: кому охота испытывать судьбу? Возможно, подумали, что я просто хотел жрать.

Граф не отводил от девки глаз, переживал, как и я. Надо же! И откуда только дух? А вдруг автомат заклинит или еще чего? Не боится ни грамма, словно родилась на войне. Сумку и второй «ствол» она оставила где-то на том берегу, где «глушак» — я вообще не знал. Охота на охотников! Будет что вспомнить, мать вашу!

Нинка в последний раз оглянулась на нас, собралась с духом и вылетела из-за деревьев. Мы тоже вскочили, но на открытое место не спешили. Если ее «уделают», возможно, успеем назад. Один процент из ста, но он есть. Когда охотники увидели распатланную девку, на всех парах летевшую к ним, они не сразу сообразили, в чем дело. Собственно, увидел ее вначале только старый, а затем уже молодой. Конечно, он успел вскочить на ноги вместе с ружьем, но что толку? Выстрелить в нее он бы в любом случае не успел, разве что навзмах, без прицела, да и то… Второй вообще онемел, видимо подумал, что она сейчас выпустит очередь по ним. Класс! Гад оказался в моем положении. Почувствуй, козел, почувствуй. Я ликовал. Нина не растерялась и велела им упасть на землю мордами вниз.

— Стреляю! — крикнула она, и они рухнули как подкошенные. Ни тот, ни другой не поднимал головы до тех пор, пока не услышали наши голоса. Лишь после этого — мы стояли в считаных шагах от них, уже подошли — молодой осмелился взглянуть на пришельцев. Мой голос заставил его сделать это. Нина велела старому взять одной рукой ружья и отбросить их подальше от себя. Затем обошла лежащих и стала с другой стороны, рядом с ружьями. Наступил наш черед. Я подошел прямо к ним, стал так, что мои носки были как раз напротив лица молодого.

— Ну что, удав? — слегка покачивая головой, обратился я к нему. — Сейчас не будешь спрашивать, кто я такой, или подерзишь малость? — Гад молчал. — За «пидора» тебя бы следовало наказать пожестче, но так и быть, пройдешь курс «молодого бойца» и поучишься вежливости. Только и всего. — Я резко дернул молнию на ширинке и, не стесняясь смотревшей на нас Нины, вывалил свое «хозяйство». Удав обалдел, он с ужасом смотрел на меня снизу вверх, не зная, что будет в следующую секунду. А в следующую секунду на него полилась «вежливость». Он, конечно, дернул головой, хотел было вскочить, но я пнул его ногой и заставил пройти «курс» до конца. — Вонючий гондон! — плюнул я на него и отряхнул член. — В следующий раз будешь повежливее! Понял? Я спрашиваю, понял?

Он быстро-быстро закивал в ответ, радуясь, что его не пристрелили.

Впрочем, удавами не становятся, ими рождаются, философски заключил я про себя, не веря в его искреннее раскаяние. Завтра он отыграется на другом, и так до смерти.

Выяснить, где мы находимся, теперь не составляло труда. Первый большой поселок находился от нас километрах в двадцати пяти, и то если ехать машиной, по дороге. Он лежал в стороне, западнее от того места, где мы находились. Как поведал нам старый, они жили в лесу уже две недели. Охотились, ловили рыбу и занимались какими-то замерами. От поселка до избушки они доехали на машине, старенькая лодка хранилась там. В свободное время отправлялись сюда, по какой-то протоке, речушке, впадающей в эту. До их избушки было километров шесть. Что до Свердловского тракта, то мы шли правильно и, следуя вверх по реке, должны были выйти прямо на него.

— Никаких поселков в той стороне нет, — заверил нас старый со всей ответственностью. — Вахтовики, свердловчане, уехали в прошлом году, других нет.

— Но это Свердловская область или Пермская? — поинтересовался у него Граф.

— Самый край Пермской. Возможно, вы встретите кого-то из наших…

— Кого это еще? — удивился я.

— Замерщиков леса, специалистов. Они где-то там, километрах в тридцати отсюда, если не ошибаюсь. Грунтовка идет в обход, а по прямой меньше.

Все это было, конечно, интересно, но что с ними делать? Все тот же вопрос. Впрочем, пусть думает Нина, нам они вряд ли помешают. Даже хорошо, если они считают нас за беглых поселенцев. В это время в бегах числятся обычно по пятьдесят — семьдесят человек. Кому мы нужны! Мы еще кое-что выяснили, и я спросил их о буреломе, о «гиблом месте», как я его окрестил.

— Есть, есть здесь такое! — медленно произнес старый. Что характерно, вопросов он нам не задавал, но тут спросил: — Вы что же, были и там? — Он вроде как не верил, что мы там действительно могли быть.

— Да были, мать его! Еле выбрались оттуда!

— По-вез-ло. Оттуда обычно не выходят…

— Почему?

— Не знаю. Не выходят, и все.

— А деревья? Что их так повалило?

Мужик молча пожал плечами, дескать, бог его знает.

— И давно?

— Лет десять, а может и все пятнадцать. Точно сказать не могу.

— Ясно… Слушай, дед, — вспомнил я о золоте, — скажи, а золото здесь моют, водится вообще или тут одни минералы, камушки всякие?

— Да нет, почему же, есть и золото, — лукаво улыбнулся пожилой. — Ты не найдешь.

— Я и не стану искать. А вот вы… — я искоса взглянул на Нину, — вы часом не ищете? Хиляете за замерщиков, а сами… А, дед? Ну-ка, колись давай. По глазам вижу, что ты плут еще тот.

— Может, и ищем, и что?

Этот мужик нас не боялся, говорил ровным голосом. В его глазах мы были просто глупыми молодыми людьми, ищущими приключений на свою голову.

— Да нет, я так. Просто спросил, дед. На золотоискателей мы не тянем, а на чужое не претендуем.

— Ой ли? — усомнился он. — Лодка вам нужна, лодка. Чего уж темнить? Берите, коли греха не боитесь, ружья только оставьте, — попросил он с чувством и без всякого осуждения.

— Тебе оставил бы, а этому… — Я презрительно покосился на молодого, и тот враз сник. — Впрочем, не мне решать, решает она, — указал я на Нину.

— Ну-ну, — качнул головой дед. — Эта точно «решит». Бог с вами. — Он замолчал.

Нина слышала весь разговор от начала и до конца, но сама не вмешивалась в него. Она нагнулась, подняла с земли ружья охотников и спросила, есть ли еще у нас вопросы к ним. Я ответил, что нет.

— Тогда пошли. — Постояв еще немного, добавила: — А ружье, дед, оставлю, не бойся. В километре отсюда. Выходите через полчаса и идите берегом, увидите. А лучше через час.

Глава двадцать пятая

Когда мы отошли от них на приличное расстояние, она сказала нам, что поплывет на лодке, сама.

— Ты останешься здесь, Граф, а Михей пойдет со мной. За сумкой. Они без оружия, не нападут. Можешь и отплыть, если хочешь. Раньше нас к сумке ты все равно не успеешь, — усмехнулась она. — И не бросишь друга. Привет!

Я чертыхнулся: тащить одному эту проклятую сумку мне никак не хотелось, но и подпустить нас к оружию она никак не могла. Все ясно. А остров ей придется огибать слева. Как она четко ориентировалась! Дошлая баба! Граф, ничего не говоря, направился к лодке, а мы с Нинкой на всех парах бросились назад к лесу. На этот раз первой шла конечно же она. Перебравшись на другой берег по «мостку», Нина немного сбавила шаг и успокоилась. Граф и при желании не смог бы доплыть до дерева раньше, чем мы, слишком большой круг ему пришлось бы давать. Да и зачем? Чтобы шельма расстреляла меня в упор прямо на его глазах? Дурость. Пусть плывет, пусть. Лишь бы сдержала свое слово и оставила нам оружие, а так все хорошо. Девка была в прекрасном настроении, и я решил приколоться, немного пошутить с ней. Мы уже подошли к оставленной сумке, она быстро подобрала оружие и «отплыла» в сторону.

— Эх, Нинуля, Нинулечка! — начал я заезд с червей. — Потрахаться бы с тобой на прощание как следует и можно со спокойной совестью двигаться дальше. А так… — Я кисло поджал губы. — Будет тебя трахать кто-то другой, скоро… Ты, по всей вероятности, баба горячая, огонь! По ногам видно, что так. Да и вообще… — Я недвусмысленно прошелся глазами по ее фигуре.

— Завидуешь, что ли? — Ей было смешно. — Еще недавно чертом обзывал, кикиморой, а тут запел. Захочу и потрахаюсь, имею право. Но не с кем попало… — Она как-то странно и загадочно посмотрела на меня, словно хотела что-то добавить. Хотела, но передумала или не осмелилась. Я, конечно же, поймал это мгновение. Что-то во мне шевельнулось, а затем и вспыхнуло, да еще как! Бог мой, мне в самом деле захотелось ее. Сейчас, здесь, сразу! На земле или стоя, как угодно, лишь бы сжать ее упругое тело и вонзиться в него до боли и мук, сладостных мук. Не знаю, что в это время почувствовала она, но я быстро-быстро терял голову и мог совершить любую глупость. Мог! Я уже начал совершать ее. Невероятно, но факт. В этот момент я понял тех, кто любит потрахаться в экстремальных условиях, с риском для себя. Иногда такие сцены показывают в фильмах — через стенку от гостей, почти при муже, прямо на кухне. Острота ощущений, нечто непохожее на обычный спокойный акт. Примерно то же испытывал я — азарт, сумасшедший, безрассудный азарт. В одно мгновение я понял, какой нечеловеческой силы иногда может достигать желание и как оно вертит человеком. Насильники… Не изнасиловав в прямом смысле ни одной девушки и женщины за всю прожитую жизнь, я понял и их. Я понял многое, очень многое из того, что есть, и всего за считаные секунды! Понимание просто мелькнуло во мне, как мелькает вспыхнувший и погасший свет, но все стало ясно. Желание во мне все нарастало, в горле пересохло.

— Нина… — Я сделал один шаг к ней. — Тебе же хочется, я вижу. Зачем обманывать себя? Нам будет хорошо и приятно. Что еще нужно? Солнышко, зайчик… Я увидел тебя другими глазами, милая! — Еще один шаг к ней. Мои пальцы почти осязали ее тело, бедра, талию, ягодицы, грудь. Глазами я уже сдирал с нее юбку и представлял ее крепкие оголенные ноги. Какое там оружие?! Я думал совсем о другом. Не помню, что я ей еще шептал чужим, не своим голосом, но что-то шептал. Она стояла как завороженная в нескольких метрах от меня и тоже не могла опомниться. Голос покорял и обволакивал ее всю с головы до ног и уже сказывался на ее дыхании. Я бы сравнил это с гипнозом. Я был почти у цели, говоря без остановки, а она, как младенец, была готова прижаться ко мне головкой. Но вот она сделала над собой усилие и как бы очнулась от сна. Да что там как бы, она в самом деле была во сне.

— Стой, Михей, стой! — с трудом произнесла она, еще не веря в свое «нет». — Ты совсем сдурел. Взбредет же в голову! — Ее слова звучали все более здраво и уверенно.

Сражение закончено, увы, не в мою пользу. Но я еще не сдался, шел до конца. Я еще надеялся.

— Прошу тебя! Прошу! Ты сама не знаешь, какая ты красивая. Ниночка! Ни-ну-ля! — Я медленно пошел на нее, а она была вынуждена медленно отступать.

— Да погоди же ты! Охренел вообще! — заорала она и взмахнула автоматом.

Я был всего в двух шагах от ружей, лежащих на земле, возможно это обстоятельство и отрезвило ее в два счета.

— А чего ждать, чего? Неужели ты станешь стрелять в того, кто хочет тебя любить? — Я, понятно, остановился, не рискнул идти дальше.

— А ты бы хотел, чтобы я сразу раздвинула ноги или, бросив автомат, принялась делать тебе минет? Влюбленный! Брось, Михей, не дури!

Но я уже и сам остывал, наваждение отходило так же быстро, как подступило. В работу вступил рассудок. Сразу же стало как-то не по себе и немного стыдно за свою слабость.

— Ладно, пора назад. Извини, расслабился, — сказал я ей и отвел взгляд.

Она облегченно вздохнула, дождалась, пока я возьмусь за сумку.

— Я не обижаюсь, не думай. Если честно, ты меня чуть не соблазнил. Сама не знаю…

Но я уже думал о другом. Спустя десять — двенадцать минут мы были уже у лодки.

— Может, вам оставить немного монет, а? — спросила, нас Нина, когда весь груз был перенесен. — На первое время… — Она посмотрела на сумку, но не спешила лезть в нее. Очевидно, понимала, что мы наверняка откажемся от ее подачки.

— Оставь оружие и будь здорова. Плыви, не тяни время. — Граф огляделся по сторонам и прислушался. Но охотники, скорее всего, сидели на месте.

— Как хотите, — развела руками Нина. — Удачи вам, друзья. — Немного подумав добавила: — Я была в Буденовске. Тогда… И зовут меня не Нина. Это чеченцы меня так называли, а вообще я… Впрочем, вам это ни к чему. Оружие оставлю. Идите все время берегом.

— А им? — кивнул я в сторону охотников. — Им оставишь?

— И им один ствол, он будет лежать на берегу чуть дальше, чем ваши автоматы.

Она с силой оттолкнулась от берега веслом и принялась грести. Мотор заводить не стала. Мы молча проводили ее взглядами, размышляя над ее последними словами. В Буденовске… Так вот откуда в ней такая жестокость и такое упорство. Странно… В ее положении следовало убить всех, и нас, и охотников, но она почему-то не сделала этого. А я еще подпрашивал у нее! Воистину неисповедимы пути Господни. Где мы и где тот Буденовск! Как перекрестились дороги и судьбы.

Нина не обманула нас, сдержала слово. Два наших автомата и «глушак» лежали прямо на берегу, на видном месте, примерно в семистах метрах от острова. Ружья охотников я не приметил и понял, что она оставит его чуть дальше. Одно заберет себе, на всякий случай. Люди уже совсем близко, и с автоматом в руках деваха бросалась бы в глаза, а так… Она просчитала и это. Мы подобрали и проверили оружие и остались довольны. Не сговариваясь, ускорили шаг, надеясь дойти до какого-нибудь жилья затемно. Тот пожилой говорил, что сейчас здесь никого нет, кроме замерщиков, но жилье, дома наверняка остались.

И действительно, часа через три мы подошли к какой-то серой деревушке, состоящей из двенадцати домов, не считая хозяйственных построек. Я назвал деревушку серой, потому что она на самом деле была сплошь серой. Рубленые, добротные избы давно выцвели на солнце, и красить либо как-то иначе приукрашать их не спешили. Уже смеркалось. Мы всматривались вдаль, стоя на опушке леса, но так никого и не разглядели. Ни света в окнах, ни дымка из труб, словно там все повымирали. Деревушка стояла метрах в ста от речки, с другой стороны шли поля, участки выкорчеванного когда-то леса. Старый козел обманул нас и даже не заикнулся о деревне! А ведь он, облазивший здесь все места, наверняка знал, что она находится совсем близко. Ну да леший ему в бок, бояться некого. Если кто-то возбухнет, выстроим всю деревню на «плацу» к чертовой матери и будут петь гимн Урала.

Мы стали потихоньку двигаться вперед, но держались поближе к речке, с понтом рыбаки, устало бредущие вдоль берега. И когда мы приблизились к деревне совсем близко, я увидел, что половина стекол в домах отсутствовала. Их как не было в самых первых домах, так не было и дальше.

— Да тут, кажется, никого нет, Граф, — обескураженно обратился я к Борьке, пораженный своим открытием. — В натуре, никого, а я думал, что дед навешал нам лапши на уши. Вот блядь, а!

— Хутор. Брошенный хутор, — сказал Граф. — Но если есть хутор — значит, есть и какая-то дорога из него. В эту сторону нет… Значит…

— Там тоже сплошной лес, — взмахнул я рукой в другом направлении.

— Сейчас все увидим, не спеши. И будь осторожен, возможно кто-то здесь и есть, — предупредил он меня.

Мы не стали расходиться, а пошли вместе, переходя от дома к дому, и, пока мы дошли до середины деревни, прошло еще полчаса. Было видно, что жители покинули свои дома довольно давно. Все они были сработаны умелой рукой, гвоздей и железа почти не наблюдалось. Да и вообще никакого особого хлама и рухляди, каковые обычно остаются в старых домах после выезда жильцов, я тоже не заметил. Складывалось такое впечатление, что люди, живущие здесь когда-то, были либо очень бедными и ничего не имели, либо очень аккуратными и бережливыми — забрали с собой практически все. Нет, кое-что, конечно, осталось, но лишь то, что не взял бы себе и старьевщик. Я впервые в жизни оказался в таком пустом и заброшенном месте, и мне было очень и очень интересно рассматривать некоторые предметы быта, покрытые пылью. Ни мышей, ни зверей, ни людей! И так тихо, словно в старинном склепе, где истлели даже кости покойников.

— Слушай, а где же их кладбище? — спросил я Борю, вспомнив о кладбище. — В лесу, что ли? Наверно, в лесу, там… Когда будем выходить, нужно обязательно посмотреть. Даты, фамилии там, надгробия… У меня такое впечатление, что мы вообще не дойдем до людей. Во забрались, а!

Мы пошли дальше, и тут Граф неожиданно обратил внимание на дорогу, по которой мы шли. На ней отчетливо просматривались следы от шин.

— Стой. Погоди-ка. — Он быстро присел на корточки и стал рассматривать их. — Следы от мотоцикла, смотри… Совсем свежие. — Я тоже присел рядом с ним. Да, это явно не машина и не велосипед, нет сомнений. Здесь кто-то был, причем совсем недавно, в противном случае их бы давно размыл дождь.

— Здесь разворачивались, — продолжил Граф. — Пойдем по следу, на другой конец. Может, кого и увидим.

— Вряд ли, — усомнился я. — Звук мотоцикла, если он здесь был, мы бы услышали еще на опушке. Возможно, молодежь приезжала, а может кто другой от нечего делать заехал. Пошли. — Но не успели мы сделать и двадцати шагов, как увидели лодку. Один из домов как бы скрывал ее от нас, и когда мы обошли его, то тут же заметили что-то на берегу. Лодка была причалена, а точнее, вытащена кем-то на берег. По цвету и конфигурации она точь-в-точь походила на ту, на которой не так давно отплыла Нина. Вот так номер! Неужели она?! Но что ей здесь делать и какая нужда заставила беглянку остановиться? А может?.. — Неожиданная мысль пронзила меня. Золото! Она могла остановиться для того, чтобы скинуть часть золота. Прикопать. Убедилась, что хутор пустой, и решила, что ей незачем тащить с собой все. Логично. Хватит и горсти, а потом можно подъехать сюда в любой момент с проверенными людьми или родственниками. Я тут же поделился своими мыслями с Графом.

— А следы? Мотоцикл? Да и ее ли это лодка, Михей?

— Ее, точно. Такого совпадения быть не может. Я прямо чувствую, что она где-то рядом! — воскликнул я сгоряча.

— Ну-ну. Раньше ты этого что-то не чувствовал. — Боря был невозмутим. — Но если в натуре она… Сыграем в рулетку, — сказал он.

— То есть?

— Кто кого. Чего непонятного? Перевес на нашей стороне. А о том, что она была в Буденовске с чеченцами, пусть рассказывает Масхадову. Нам-то что!

— Да хер ее знает, была ли она там вообще? Девка явно крутая, но могла и придумать по ходу. Что сейчас будем делать?

Граф призадумался. Идти прямо к лодке было опасно — открытое место, лучше подбираться домами. Мы быстро нырнули за первое попавшееся, похожее на сарай, строение и притихли. Из его окошек нам было видно практически все вокруг, включая и лодку. Боря просматривал одну часть территории, я, стоя спиной к стене, другую. Взять врасплох нас никак не могли, с какой бы стороны к нам ни подходили. И лишь грозно надвигающаяся темнота играла против нас — еще немного, и мы будем видеть только полоску реки с купающимися в ней звездами. Нине, если это действительно она, а не кто-то другой, наоборот, темнота на руку. Сядет в лодку под покровом ночи, и адью! Всякий другой, посторонний, ждать темноты не станет. Зачем? По логике вещей, он должен вот-вот выйти и, пока совсем не стемнело, поспешить домой. Но никто не вышел ни через десять, ни через двадцать минут.

— Все, ждать больше нельзя, Михей, — сказал Граф. — Если боишься идти, оставайся здесь, я пойду один. — Сейчас он был похож на азартного охотника, выслеживающего зверя. Не дожидаясь моего ответа, пошел из сарая. Я последовал за ним, держась от него на некотором расстоянии. Шаг за шагом мы приближались к последним трем-четырем домам, где мог кто-то быть. Не скажу, что испытывал приятные ощущения. И хотя я все время держал «ствол» на весу, он бы меня не спас, садани вдруг кто-то по нам из окна. Наконец мы приблизились к огромному сараю, который упирался в такой же солидный сруб. Напротив него, совсем близко, стоял еще один, и оба они образовывали своеобразный внутренний дворик. Не было только изгороди или забора. Дворик мы еще не видели, но догадались, что он есть, должен быть. Сориентировавшись по крышам, я понял, что дома соединены между собой еще одной постройкой, четвертой. Мы решили обойти их с тыла, но, немного поразмыслив, нырнули прямо в сарай. Пройдя через него, тихонько вылезли в окно и оказались с другой стороны. Перед нами предстала стена той самой постройки, крышу которой мы видели издалека. Причем стена глухая. Таким образом, мы могли попасть во дворик только через крышу либо в обход. И мы уже собрались обойти один из домов, меньший, как вдруг услышали голоса внутри дворика, а может и внутри постройки, отделяющей нас от него. Этого мы не разобрали.

Граф мгновенно прижал палец к губам, видимо подумав, что я ничего не слышал. За стеной кто-то возился, и явно не один. Слышался какой-то треск, удары по дереву, что-то еще. Наконец кто-то громко заржал, и мне показалось, что смех этот исходил от пьяного человека. Возможно, хорошо подвыпившего, без разницы. Ржали долго и враскат, от вольного куша. Так ржут только при своих, никого не стыдясь и ничего не опасаясь. Значит, это не Нина, мы ошиблись. Просто их лодка похожа на ее. Чтобы увидеть, кто находится внутри дворика, мы с ходу бросились на угол, где маленький дом соединялся с постройкой, и вскоре оказались внутри. Пройдя через одну или две комнаты, вышли к окнам, смотрящим прямо во дворик. Нас могли заметить, так что пришлось глядеть издалека, не подходя к самим окошкам. Но все было видно и так. Три молодняка лет по двадцать или чуть больше сидели на корточках в углу двора, готовясь разжечь костер. Четвертый, самый старший и рослый среди них, показался чуть позже. Он вышел из соединительной постройки, за которой несколько минут тому назад были мы. Нам пришлось пригнуться и спрятаться за стенкой, чтобы он нас не заметил. Очевидно, они готовились что-то варить, скорее всего уху. Но ни удочек, ни мотоцикла мы не заметили.

Глава двадцать шестая

И вдруг я увидел сумку, Нинкину сумку! Она была приставлена к стене дома, а сверху накрыта чьей-то курткой. Я мог дать голову на отсечение, что сумка была именно ее, а не чья-то. Уж слишком долго я самолично тащил эту сумку, чтобы перепутать ее с другой. Но где же сама деваха? Не могла же она оставить сумку им, а сама пойти ни с чем. Кто они такие вообще? Для ментов слишком зеленые, факт. Тогда кто?

Мы перекинулись двумя словами и решили подождать, определиться. Взять этих сопляков не составляло труда, но во что это выльется? И туг рослый громко обратился к одному из сидевших, назвав его Бокалом.

— Не хочешь еще раз «прокатиться» на девчонке, Бокал?

— Потом, когда вмажем, — отозвался тот и уточнил, что голоден как собака.

Двое других снова заржали.

— «Потом» может и не быть, — заметил один из них.

— А куда же она денется, интересно? — удивился Бокал. — Будем пилить до самого утра, а утром «разберемся» с ней совсем.

— Да нет. Утром надо по скорой отвалить и хорошенько замести следы, — сказал старший. — А еще выжать из нее все. Столько рыжья у суки, и молчит!

— Вы-пы-таем, — протянул третий, тот, что сидел рядом с Бокалом. Он поправил кепку на голове, затем залихватски развернул ее задом наперед.

— А с лодкой что станем делать? — спросил четвертый. Он был у них вроде как за повара — самый толстый и, видно, спокойный.

— Утопим к едреной матери, что! Можно даже сейчас утопить, чтоб меньше внимания привлекала. Слетай, Бокал, — кивнул старший на лодку.

— Лень топать. Потом, — снова отмахнулся тот.

— Возьми мотоцикл, если лень. Ты че, в натуре?! — возмутился старший.

До нас тут же дошло, что мотоцикл, а то и два стояли прямо под стеной нашего дома, прямо под окнами. Вот почему мы их не видели. На одном вчетвером не приедешь, значит, два. Девчонка, это уже сто процентов, Нина, и она наверняка находится в той постройке. Козлы уже «прокатились» на ней, сами сказали, думают «прокатиться» еще. Дела!.. И ее ружьишко, конечно, у них. Но как они ее взяли, как?!

Из постройки в это время послышалось какое-то мычание, сдавленный стон. Она. Зовет кого-то из них. Очевидно, ей заткнули рот и связали. Я искренне сочувствовал ее положению — «приехала». Мерзкие типы, видимо, отодравшие бедолагу во все места моментально, вызвали во мне отвращение. Насильников я хронически презирал и не мог ничего с собой поделать. Здесь не то самое «желание» и страсть, здесь обыкновенное скотство и терзание беспомощной жертвы. Неужели сейчас все молодые такие? Всякая сука и проститутка есть чья-то сестра. Кому-то она — дочь и, возможно, мать. Но этим скотам мало, мало тех, кто ложится с ними в постель добровольно. Выблядки, таких не жалко!

Пока Бокал раздумывал, идти или не идти ему к лодке, мы думали, как поступить нам. Лучше брать всех вместе, чем дать возможность кому-то улизнуть! Эти наглые твари никого не опасаются и точно знают, что лесом в такое время к ним никто не сунется. Нина им, конечно, ничего не рассказала, молодчина. Мы ее единственная и последняя надежда, и, возможно, она предчувствовала наше появление, ждала его. Идя берегом, мы так или иначе и должны были выйти к этому хутору. Но почему здесь остановилась она? Может, ее подвел живот, приспичило или просто устала, решила немного передохнуть? Вполне возможно. Расслабилась и размечталась, как всякая баба. Теперь вот отдувается и платит. Я наклонился к Борьке:

— Что?

Он только молча качнул головой — без вопросов. Показал рукой на правое крайнее окно, а сам стал подвигаться к левому. И тут случилось непредвиденное — сверху, с потолка, что-то свалилось и полетело вниз. Кусок сгнившего дерева. Граф всего лишь на мгновение зыркнул вверх, но этого было достаточно — он споткнулся и задел что-то ногами. Сидевшие вскочили раньше, чем мы опомнились. Когда они заметили нас, их лица перекосило, а Кепка чуть не подавился чинариком, который держал в зубах. В считаные секунды двое бросились в постройку, двое рванули к нашей стене и вбок. Момент был упущен безвозвратно, и мы оба это понимали. Выкурить их из постройки будет не так-то просто, если взять во внимание наличие у них хотя бы одного «ствола». К мотоциклам мы их, конечно, не подпустим, но задворки и чердак — в их распоряжении. Уйти можно без проблем. Уйдут ли? Сумка осталась на месте, и этот «золотой магнит» притянет их как миленьких. Их четверо, а нас двое. Почти ночь. Но костер уже потихоньку потрескивал и разгорался. Спасибо повару. Нина опять замычала, я отчетливо услышал ее стон. Что делалось в сарае, мы не видели, там было только одно окошко и то вверху, дверь наполовину прикрыта. Мы нет-нет да и выглядывали в окна и тут же прятались. Козлы могли пальнуть по нам в любую минуту.

— Ты стой здесь и наблюдай, а я проскочу на угол дома и посмотрю, куда свалили двое других, — сказал мне Граф и метнулся к двери, но я успел крикнуть ему, что он вряд ли их увидит. Как ни странно, он их разглядел. Два идиота находились у лодки и уже спихнули ее в воду. Они не отплыли только потому, что ждали старшего и Кепку, которые были с Ниной. Я не был уверен, что в постройке находился Кепка, но за то, что там засел старший, мог поручиться железно. Его-то я заметил. Обходить постройку не имело смысла — глухая стена, ее можно только выбить. Чердак?.. Не так-то просто туда попасть, не то строение, мать его.

Мы долго не могли найти приемлемый вариант штурма и уже опасались, что нас того и гляди «оприходуют». Стало довольно прохладно, подул резкий ветер. Костер разгорался все сильнее и сильнее и через некоторое время стал нас слепить. Мы очень хорошо видели сам дворик, но смотреть после взгляда на зарево куда-то в сторону было глупо — сплошная темнота. Нам пришлось разделиться: один снова пошел к двери, другой — я — наблюдал за движением во дворике. Изредка мы негромко переговаривались между собой, в основном же прислушивались. Нина уже не стонала, очевидно ее как-то «успокоили» или вообще отрубили. Звука работающего мотора мы тоже не услышали. Либо фраера отплыли по тихой на веслах, либо вообще не отплывали. Мы не думали, что они к нам сунутся, однако недооценивать дерзость молодых отморозков тоже не следовало. Я уже начал терять терпение, к тому же у меня заболела шея от постоянного напряжения и выглядывания.

И вдруг мне в голову пришла блестящая мысль — выкурить подлецов из постройки огнем. Она пришла ко мне после того, как я обратил внимание на поднимающиеся вверх и разлетающиеся на ветру искры от костра. Ветер очень хорошо способствовал этому, и, если разжечь костер посильнее, искры непременно воспламенят крышу либо стену одного из домов. Иначе просто не могло быть, бревна сухие дальше некуда, вокруг полно трухи и всякого хлама. Вопрос лишь в том, каким образом разжечь костер на всю катушку.

Я тут же посоветовался с Графом, и он прямо прибалдел от моей идеи.

— В натуре, ты голова! — воскликнул Борька. — Такого зрелища я еще не видел — горящая заброшенная деревня в уральском лесу! Это что-то чего-то — или дикий голубь или дикий медведь, — пошутил он. — Бери доски из-под ног и швыряй их на костер. Какая-то попадет, через полчаса все будет в ажуре.

И я стал делать, как он сказал. Некоторые куски дерева и доски, которые я подбирал на полу, действительно не долетали до костра или падали рядом, ударялись в стену, но иные падали точно на огонь и подымали столб искр. Я так увлекся этим занятием, что позабыл и о Нине, и о сумке с золотом. Загорится или не загорится? Только одно это и волновало меня по-настоящему.

Мои усилия не пропали даром, и вскоре костер полыхал чуть ли не до небес. Граф был прав, могла сгореть и вся деревенька. Единственное, чего мы опасались, так это возгорания сначала нашего, а потом уже другого дома. В этом случае, а такое вовсе не исключалось, нам бы пришлось несладко, хотя свалить мы бы сумели. Однако как быть с золотом? В огне сгорит и оно. Если молодняки окажутся «крутыми» только в отношении баб и не «клюнут на мякину», так сказать скушают локш, тогда… Тогда за золотом придется нырять кому-то из нас! Не пропадать же такому добру, это же безумие! Граф на это не пойдет, да и я был не прочь взглянуть на содержимое сумки. А костер набирал мощь и уже сильно подавался пламенем к одной из стен. Проклятье! Они все молчат как рыбы и вообще не шевелятся, чего-то выжидают.

— Пора действовать, Граф! — почти прокричал я приятелю, напомнив о сумке.

— Еще немного потерпим, авось не сгорит, — ответил он.

Оказывается, он помнил о сумке не хуже, чем я. Еще бы! Такой куш, и как с куста. Я предложил ему дать короткую очередь по чердаку. На тот случай, если эти придурки уже там или хотят свалить через чердак. Но нет, после того как я произвел несколько выстрелов, зашевелились, наоборот, внизу. Конечно, за нами наблюдали. Едва я успел подумать об этом, как по мне, точнее, по окну, рядом с которым я стоял, саданули в ответ. Из ружья. В ночи звуки от выстрелов приобретали особое звучание и даже смысл. «У козлы, огрызаются!» Я уже было направил ствол на стену постройки, но потом передумал — поберег патроны.

— Эй вы там!.. — прокричал я во дворик, не поднимая головы. — Двое наших стоят с той стороны вашего дрянного сарая. Через чердак вам не выбраться, а из оружия у вас только ружье. — Выдержав небольшую паузу, добавил: — Мы в курсе дел и знаем про девчонку… Спросите у нее, с кем имеете дело. Сгорите живьем, твари!

В ответ — ни звука и только через некоторое время из постройки раздался голос. Это был голос старшего.

— Какого хера вам надо и чего вы хотите? — выкрикнул он.

— Скажи им, что нам нужна девка и сумка и что мы не менты. Добавь, что золото по праву наше, — подсказал мне Граф.

Я так и сказал, еще раз напомнив им о загорающейся уже стене.

— Ну что? Думайте, пока есть время, быки. Вы нам не нужны и даром, пропустим без хипиша. Гарантирую на все сто…

Мне показалось, что они должны согласиться. Конечно в том случае, если Нина еще жива и сказала им, кто мы. Она должна была слышать мои слова и сообразить, что нужно говорить о четверых беглецах. О четверых. Из сарая снова донесся голос, на сей раз того, другого, вроде Кепки. Он поинтересовался, почему тогда мы отрезали им выход на другую сторону.

— Если мы вам действительно не нужны, тогда зачем там те двое? — прокричал он мне, и я понял, что они не поверили, что нас четверо. Да и вопрос его был логичным — зачем? Но я быстро нашелся и даже слегка «наехал» на щенка.

— А ты что же, хотел, чтобы мы подставили свои спины? Вы, твари, из-за этой сумочки половину Свердловской области выкосите, а не то что нас. Короче, сваливаете или нет? Предлагаю в последний раз! — пригрозил я ему.

— Свалят, свалят, — вместо Кепки пробасил Граф. — Деваться им некуда, а наша избушка еще постоит.

— Знаешь, мне чертовски интересно, как они взяли Нинку, — тихо сказал я Графу.

— А ты спроси их, спроси, — посоветовал мне он. — Я в это время обегу их сарай и садану по чердаку с той стороны. Мы сейчас все ускорим, нечего голову ломать. Если мы не способны выкурить эту пехоту, грош нам цена.

Он бросился во тьму, а я в это время специально заговорил. Граф саданул не только по чердаку, но и прямо по стенам. Это подействовало мгновенно. Из постройки снова заорали и попросили, чтобы по ним прекратили стрелять. Они соглашались на наши условия, но хотели иметь какие-то гарантии. Жить хочется всем. Мы оживились — это уже был другой разговор. Но какие гарантии мы могли им дать? Одно наше слово, и только. Стена дома, как назло, разгоралась чертовски быстро, пламя почти перекинулось на постройку, в которой находились отморозки. Как говорится, запахло жареным в буквальном смысле слова. Очевидно, они развязали пленницу и освободили ей рот — я услышал Нинкин голос. Шли какие-то переговоры внутри постройки, возможно и ожесточенный спор. Наконец стало тихо, затем в проеме двери появилась Нина. Сама она была без оружия, зато в спину ей упирался «ствол» старшего. Самого его я не видел, но так сказала она, глядя в мою сторону. И по ее голосу, и по внешнему виду я понял, что она вытерпела. От былой дерзкой Нинули не осталось и следа — сейчас она была довольно жалкой и беспомощной, словно некая овечка. Вот тебе и Буденовск!

— Что они хотят, Нина? Свалить отсюда, прикрываясь тобой? Я правильно понял? — спросил я у нее, не дожидаясь, пока она сама начнет говорить.

— Правильно, правильно, дядя! — вместо нее заорал Кепка. — Вы много хотите, и девку, и сумку. Так не бывает, выбирайте что-то одно. Мы берем сумку и отпускаем деваху на берегу, у самой лодки. Вы остаетесь здесь. Идет? Она нам теперь точно не нужна, — добавил гаденыш напоследок.

Нина не произнесла ни звука, просто стояла и смотрела на окно.

Я повернулся к Графу.

— Слыхал? Огольцы и впрямь возомнили из себя магеранов! Диктуют условия. Ну, дичь, я вам покажу сумку, погодите!

А еще мне было обидно за нее, за нашу обидчицу, мучительницу и подельщицу в одном лице. Дала маху Нинка, ох дала! Теперь проклянет и себя, и жизнь, и этот хутор, в который причалила неизвестно зачем и почему. Да, я был благодарен ей за то, что она оставила нас в живых, но и подставлять свою и Графа головы ради нее я тоже не собирался. Тут уж как распорядится судьба, а она-то вот-вот распорядится.

Граф подошел ко мне и стал рядом.

— Те у лодки уже не сунутся, небось стоят, где-то неподалеку и пялятся на зарево, — предположил он. — Так что нечего мне торчать у двери, надоело.

Нужно поскорей решить с этими, — кивнул он на Нину. Подойдя к другому окну, тому, что было поближе к постройке, Граф заговорил с ней. — Ну как мы себя чувствуем, мадам? — спросил он немного с издевкой. — Лес есть лес, ничего не поделаешь. Ну да ладно. Значит, меняют тебя на золото, да? Отдадим, Нина, ты в курсе. Золото приходит и уходит, а человек остается. Правильно, Михей? — повернулся он ко мне. Я подтвердил, что так оно и есть. — Так что благодари Михея, дорогая. Надеюсь, ты меня понимаешь… — Граф намекал не зря, и я тоже понял, что он имеет в виду. — Ну-ка, предложи кому-нибудь из двоих немного высунуться вперед, — продолжил он. — Волосы не загорятся, но жарковато будет. Поговорим по-мужски с этой шушерой.

Из-за Нининой спины тотчас показалась голова Старшого.

— Говори, я слушаю тебя, — сказал он.

— Послушай, мальчик, — слово «мальчик» Граф произнес странно, через «ы» — «мальчык». — Ты, видно, по-хорошему не понимаешь, куда попал, а?

— И куда же? — Старшой не тушевался.

— В ад! — коротко отрезал Борька. — Через пятнадцать минут вы все сгорите или задохнетесь от дыма. Мы даем вам шанс свалить без несчастья, мухоморы!

— У нас ваша подруга, не забывай. Ее тоже поджарите или как? — ехидно протянул гад.

— Да пошли его к гребаной матери, Саня! — громко крикнул Кепка. — Не хотят и не надо. Еще пугают нас.

Козлы и в самом деле не понимали, что попали на сковородку. Они торговались, спекулировали жизнью девчонки, даже не догадываясь о том, что мы ею не очень-то и дорожим. В некоторой степени это было даже забавно. Граф мог прошить их обоих одной очередью, и, в принципе, все было бы кончено, однако он не стал почему-то этого делать. Либо дожидался, пока в прицеле не окажутся все трое, либо вынашивал иную мысль. В отличие от меня он не питал к девке никаких симпатий, так почему бы ему не стрелять сквозь нее?

Пламя между тем достигло таких размеров, что стало освещать солидное пространство вокруг. Оно уже обжигало наши лица, когда мы стояли вплотную к окну. Их постройка, ее верх, тоже вовсю горела. Становилось жарко и душно, мне захотелось спать. Наши противники, как и мы, не подходили близко к двери, но прятались поглубже, спасаясь от жара. Сумка с золотом находилась под горящей стеной, почти с краю; еще немного, и горящие куски дерева начнут падать прямо на нее. Куртка, лежавшая сверху, уже дымилась. «Хуже будет, если эти ублюдки не сдадутся до тех пор, пока стена, да и весь сарай не рухнет вниз, — подумалось мне. — Тогда груда горящего дерева накроет сумку». Вот так номер. В натуре такое могло произойти, причем очень скоро. Я спохватился и не на шутку обеспокоился этим. При какой температуре плавится золото, я не знал, а «печь» будет еще той, да. Ведь горит целый дом, мало не покажется. Нужно было срочно что-то предпринимать, но что, мы не знали. И они, и мы выжидали, ждали, кто первый не выдержит, у кого сдадут нервы.

— Саданем еще пару очередей или подождем? — спросил я Графа.

— Подождем, — ответил он. — Они уже горят, осталась самая малость. Выскочат как из пекла, увидишь.

— А золото? Если горящий сарай рухнет на сумку, так все растекется, расплавится.

— Ты думаешь? — Граф хмыкнул и достал из кармана сигарету. — Не курил с час. Так говоришь, все расплавится? — переспросил он.

— Не знаю, предполагаю. Температура будет бешеной, а в плавкости металлов я профан.

— Я тоже не металлург, — усмехнулся он. — Такое, в натуре, может статься, ты прав. И что потом?

— Я не в курсе. Смотря как растекется… Все будет в пепле, и вообще хер его знает, будет ли? Да дело не в этом, Граф, там ценные вещи, старина, а слиток — ничто, лом. И кто знает, когда пожар потухнет.

— А ты-то куда спешишь? Раньше утра мы никуда не пойдем. Ну разве если менты нагрянут, а так здесь красота. Звезды, пламя, река и куча золота под носом! Жалко патронов только, — вздохнул он. — Залягут на пол, суки, и все. Они играют ва-банк и ставят на наши нервы, полагают, что из-за девки в нас сработает отдача. Что ж, посмотрим. Сиди, отдыхай, Михей. Золото мы с тобой заслужили, и — клянусь Богом! — оно будет нашим.

Граф приблизился к двери — глянуть, что там во дворе, вокруг, а я оперся на стенку, нет-нет да и поглядывая в сторону постройки. Конечно, я понимал и этих пацанов. Жалко терять то, что есть, что уже было в твоих руках. Но что поделаешь, мы держали в своих это «нечто» гораздо раньше, чем они, и тоже упустили. Упустили и снова нашли. Значит, удача за нас.

Дерево вовсю трещало под огнем. Крыша постройки тоже полыхала на полную мощь. Чертовщина! Они что, в натуре, решили изжариться?! Мне не верилось. А ведь в их распоряжении оставались считаные минуты, не более. Спустя это время они уже не смогут вырваться из пламени и пробежать по дворику. Точнее, смогут пробежать, но ожоги будут ужасными. И вдруг я услышал крик, вернее, вопль. Вопль нечеловеческой силы, словно кому-то вогнали под кожу сразу сто иголок. Кричала Нина.

Я еще не успел вздрогнуть как следует, как она вылетела из двери постройки и понеслась в нашу сторону. Ей удалось пробежать всего несколько метров, как грянул выстрел. Беднягу буквально швырнуло по ходу движения, и она уткнулась лицом в землю напротив окна Графа. Не раздумывая ни секунды, я вскинул автомат и саданул длинной очередью по двери. Он сделал то же, но чуть позже, чем я, — когда подбежал к окну. Нина лежала не шевелясь — мы хорошо видели ее тело с широко раскинутыми руками. Скорее всего, она умерла мгновенно. Попали ли мы в кого-то из оставшихся в постройке, мы не знали. Почему она побежала и почему закричала, осталось тайной. Они не должны были убивать свой единственный шанс и козырь, но они ее убили. Мы находились в полном недоумении и не знали, чего ждать в следующую секунду. Ясно было одно — сейчас что-то произойдет, даже если в постройке остался только один живой человек. Теперь он уже не сдастся, а будет прорываться с боем, как настоящий обреченный на смерть. Терять ему или им нечего.

— Приготовься, Михей, — предупредил меня Граф, но я и сам отлично понимал ситуацию. Нервы мои напряглись. Сарай, стоящий напротив нас, вот-вот должен был рухнуть, отрезав им путь к выходу. Возможно, они уже задыхались там, кто знает. И тут мы услышали посторонний звук. Он несся откуда-то издалека, но уже прорывался сквозь треск и шум бушующего огня. Прорывался и нарастал.

— Что это?! Ты слышишь, Граф? — Я повернул ухо в сторону двери и напряг слух. — Оттуда, точно!

— Беги глянь! — Он был встревожен, как и я. Я тут же бросился к двери и обомлел. Я увидел свет фар! Две машины одна за другой — сообразить, легковые или нет, я не успел — двигались прямо на нас со стороны леса и уже находились в каких-нибудь ста пятидесяти метрах от дома. — Менты, брат!!! — Граф рванулся ко мне. — К лодке! — скомандовал он, но я не двинулся с места. Я буквально оторопел. В один миг и силы, и воля покинули некогда духовитого бандита, и он просто-напросто прирос к земле. Уж слишком внезапным и неожиданным было то, что случилось. Меня парализовало. А машины быстро приближались и уже не нуждались в фарах — зарево освещало все. — К лодке, Михей! — заорал Граф мне в самое ухо и буквально сорвал с места. «Проклятое золото! Будь проклято все золото мира!» — успел подумать я, прежде чем раздались первые выстрелы. Стреляли по нам, не раздумывая и не сомневаясь. Мы были как на ладони на этом освещенном заревом куске земли, и промахнуться тут было мудрено. Но мы бежали, еще бежали вперед, и я даже зафиксировал сознанием падение сарая. Он таки рухнул, сгорел. Нам вслед что-то кричали, и снова раздавались автоматные очереди. Граф бежал рядом со мной, справа, мы оба боялись споткнуться. Но споткнуться одному из нас все-таки пришлось: одна из пуль достала беднягу, и он рухнул на землю.

— Граф!!! — Я еще надеялся, что он встанет. — Граф!!!

— При-с-тре-ли, прис-тре-ли меня, Михей, — прошептал он по слогам несколько слов и застонал. — Бедро-о… При-стре-ли, молю! Так угодно Богу, брат. Беги!

И я вскинул свой автомат. Сначала дал несколько очередей в сторону бегущих — сейчас я видел их лучше, чем они меня, затем, не глядя на раненого брата, опустил «ствол» вниз. «Прощай, друг. Прощай, брат». И нажал на крючок. Он даже не вскрикнул, ушел в вечность. А я? Я уже никого не боялся и, подхватив автомат друга, несся к реке. Благо дело она была рядом. Я, конечно, не думал тогда о тех двоих, что убежали из дворика раньше, но когда подбежал к самой воде, вспомнил. Лодки на берегу уже не было, не было и их.

«Вот откуда здесь появились менты… С их подачи. Уплыли и… А может, это и не менты, кто знает. Какая теперь разница — я один, совсем один!»

Оглянувшись еще раз назад, чтобы убедиться, как далеко от меня находятся преследователи, я сделал шаг в реку. Ничего другого мне просто не оставалось. Вода была до ужаса ледяной, а течение страшным. «Куда кривая выведет!» — подумал я. Спасай, река-водица, спасай!

Глава двадцать седьмая

Течение подхватило меня как пушинку и понесло в неизвестность. Речка была не очень глубокой, но иногда я не чувствовал под ногами дна. Дыхание у меня сперло, а кожа стала гусиной. Я отдавал себе отчет в том, что кинулся в смерть. Да, в моем распоряжении было только три, от силы четыре минуты времени. Дальше, как утверждают врачи, никакое сердце не выдерживает и человек погибает. Но как я мог остановиться, если течение было сильнее меня, а зацепиться практически не за что? Если бы меня снесло к тому или другому берегу, если бы! Но меня несло почти по середине реки. Ноги нет-нет да и бились о камни, но боли я уже не чувствовал. Холод сковывал мое тело все сильнее и сильнее, и уже не хотелось ни сопротивляться, ни думать. По мне уже никто не стрелял — далеко, да меня это и не интересовало. Я просто несся с водой в ночь, все больше и больше грузнел телом и потихоньку слабел сознанием. Я точно знал, что это конец, и, по сути, был безучастным. Но вдруг меня сильно ударило об огромный валун и почти развернуло ногами вперед. Я попытался было схватиться за этот камень, но опоздал. Он был слишком гладким для этого, а мои пальцы слишком замерзшими. Но, как ни странно, это-то и спасло меня в конечном счете от смерти. Зацепись я за него, я бы потерял еще одну драгоценную минуту и все равно замерз в центре реки. Богу было угодно, чтобы я не потерял эту минуту, он не дал мне такой возможности. И когда меня развернуло и понесло вперед, я заметил, что меня сносит вбок, к противоположному берегу. Река здесь делала небольшой изгиб. Еще несколько мгновений, возможно последних, и я увидел дерево, поваленный в воду ствол ели. Меня несло прямо на нее, и, хорошо помню, я неожиданно подумал о лице, о глазах. Ветви! В темноте я, конечно, ничего не различал, но догадался, что это ель. Скорее всего, она упала не очень давно. Росла на самом берегу, берег, видать, подмыло, и она упала. Старая ель спасла мне жизнь. Разумеется, я изрядно исцарапал лицо и шею, но все это было сущим пустяком в сравнении с холодом. Когда я кое-как, еще не веря в такую невиданную удачу и почти онемев от холода, каким-то чудом выкарабкался наконец на берег, я понял и другое — смерть еще не отступила. Видит Бог, в тот момент я позавидовал в душе Графу. Ему уже ничего не страшно. И как только я вспомнил о нем, мне захотелось рыдать. Да, я остался жив, да, менты позади и на другой стороне, в реку не сунутся. Но что с того? Я потерял друга, единственного настоящего друга за всю жизнь! И это чувство, эта безысходная, дикая тоска, это одиночество в целом мире понудили меня жить. Жить и выжить. Выжить было не просто, до того не просто, что, казалось, лучше сдохнуть. Я не мог двигаться и дышать, у меня не было сил сбросить одежду. Оба автомата так и остались на мне, висели на ремнях на плече. Зачем они мне, зачем? Собрав все свои силы воедино, я таки прошел несколько метров вдоль берега, затем стал медленно подниматься вверх, к лесу. Здесь было вроде как теплее, но я знал, что это только так кажется. Ветра я так и так не чувствовал, ибо тело давно задубело. Я никак не мог сбросить с себя проклятую одежду и, когда мне это удалось, стал потихоньку растирать себя руками, грея руки и грудь одновременно. Я все время чувствовал, что на моей спине лежит лед, а мои половые органы съежились так, словно их и не было! Присев с десяток раз и помассировав себя как следует, я начал потихоньку отходить. Теперь мне предстояло достать из кармана куртяка зажигалку и попробовать ее зажечь. В зажигалке таилась моя жизнь! Жизнь или смерть? Если она не возгорится… О, это надо прочувствовать на себе! И умирая от холода, стоя голым на земле, я боялся чиркнуть колесиком. Если она не загорится — я так загадал, — спасения не будет. И она загорелась! Не помня себя от радости, я бросился собирать хворост, презрев всякую опасность. Куда вывезет! Идти глубже в лес не было сил. Минут через десять я уже грелся у маленького костерка, а еще через десять развешивал над ним выжатую одежду. Разумеется, я не выжал ее как следует, сил не хватало, но она уже была над костром, на трех ветках, воткнутых в землю. Все это время меня колотило, как последнего гада, и казалось, этой пытке не будет конца. Мне хотелось орать на весь лес, до того мучительным и долгим был этот «отходной» процесс.

Когда костер наконец разгорелся как следует и я смог отогреть спину, мне стало немного легче. Я поворачивался к огню то передом, то задом, держал над ним свои вещи (ветки были слишком короткими) и таким образом как бы подгонял проклятое «медленное» время. Но, главное, я уже был в носках. Они высохли первыми. Не мокрые ботинки, а носки! А когда я закурил первую высушенную (пусть и неважную) сигарету, я был почти счастлив. Не было ни грамма страха за свое будущее, вообще никаких тревог. Одно неописуемое блаженство, которое не нуждается в описании. Я не спал всю ночь напролет, и мне не хотелось спать. Жуткий стресс и гибель Графа сделали свое дело. Правильно ли я поступил, пристрелив его? Думаю, да, наверное, да. Это трудный, очень трудный вопрос и не дай бог кому-то решать подобные вопросы. Не дай бог! Когда мы бежали, у меня не было времени на раздумья, я всего лишь исполнил его последнюю просьбу. Зато потом, позже… В тишине ночного леса… Не знаю, ничего не знаю. Я вздрагивал, оглядывался по сторонам, зябко ежился и втягивал голову в плечи. Увы, рядом никого не было, только я и лес. Изредка кричала ночная птица, затем снова становилось тихо. Как тяжело и мучительно иногда оставаться наедине с собой. Как тяжело. Даже убийце, особенно убийце. Но жизнь для того и дана, чтобы все претерпеть. Зачем? Спросите у Бога. Я проклинал в сердцах золото, но в нем ли одном дело? В этом мире все стоит строго на своем месте, и, если вдруг какой-то курице не захочется нести яйца, ее заставит это делать природа. Мы как рыбы, плывущие неизвестно куда, но точно по назначению. Меня вынесло сюда, а он, Граф, остался. Что ж, значит, так распорядилась судьба. Сейчас мои шансы на выживание близки к нулю, но я все равно не сдамся.

Едва забрезжил рассвет и слегка развиднелось, я двинулся в путь. Куда мне идти, я в общем-то знал, меня волновало другое — не придется ли мне снова преодолевать речку, чтобы переправиться на другой берег? От одной этой мысли меня бросало в дрожь. Я оставил себе только один автомат и «глушак», в котором было всего несколько патронов. Чувствовал я себя, как ни странно, прилично, даже не простудился, но на душе было до ужаса тоскливо и муторно. Так муторно, что, казалось, меня не обрадовал бы и Лазурный берег, окажись я вдруг сейчас на нем. А еще утро, серое уральское утро, похожее на всю унылость мира. В моем кармане лежали две сигареты, и, несмотря на то что я смертельно хотел курить, я их не трогал. Вот что заменит мне собеседника, когда молчать станет невмочь, они — сигареты. Я осторожно двигался по лесу, часто останавливался и прислушивался. Теперь все, теперь надеяться не на кого, я — один. Последний из могикан! Дойду или не дойду? Если до конца верить словам гадалки, нагадавшей моей матери судьбу семьи, должен. Похоже, я самый везучий. Погибли все, кроме меня, даже посторонние, а я уцелел. Нет, случайностей в жизни не бывает, в этом я убеждался уже в который раз. Я все время мысленно разговаривал со своим другом и не заметил, как прошел несколько километров. Солнце немного поднялось, туман испарился, и стало легче дышать. Я оброс как дикобраз и когда узрел свое лицо в воде, то не узнал сам себя. Рыбы в этом болотце не оказалось, увы. Я уже хотел есть и просто из любопытства решил посмотреть. Поймать рыбину я и не надеялся.

Обогнув болото, я пошел дальше, стараясь держаться поближе к речке. Один раз она меня уже спасла. Кто знает, что ждет меня впереди. Я не думал, что наткнусь здесь на засаду — в такой глуши ментов много не бывает, но вот о том, что меня могут догнать те или, еще страшнее, собаки, подумывал. Утром менты вполне могли переправиться через речку и, так сказать, пойти по следу. Проанализировав несколько раз кряду все то, что с нами случилось, я не нашел серьезных объяснений происшедшему. Во-первых, машины появились не сзади нас, а спереди, во-вторых, уж больно быстро они подоспели и, в-третьих, откуда им было здесь взяться? Откуда? Что-то во всей этой байде не вязалось, но что, я не знал. В итоге я все больше стал склоняться к мысли, что это были не настоящие менты, а военные либо вообще охотники, приехавшие сюда из Свердловской области побраконьерствовать. Но стреляли-то по нам не из ружей, факт. Именно эта деталь и не давала мне покоя. Стреляли из автоматов и так, как стреляют только по беглым, по тем, кто вне закона и за кого не придется отвечать. Если даже щенки, уплывшие на лодке, сообщили им, что мы вооружены, они никак не могли знать, что мы беглые. Это знала только Нина и, возможно, двое ублюдков — Старшой и Кепка. И то в том случае, если она рассказала им, кто мы. Хотя вряд ли ей было до этого. А может, все-таки были поселенческие менты. Какой-то блокпост на самом краю области, о котором знали эти отморозки. Ну и хер с ними, вертолеты они сюда не пришлют, а догнать меня вряд ли сумеют. Мне осталось пройти несколько километров, и я пересеку границу Свердловской области. Свердловчанам проблемы пермяков до лампочки, своих хватает.

Я шел еще часа полтора или два, и вдруг лес внезапно кончился. Не совсем, вдали он снова виднелся, но огромная территория, пожалуй в несколько тысяч гектаров, была вырублена до основания. Первое, что я заметил, оказалось шалашом. Да, самым настоящим шалашом посредине поля. Я смело пошел к нему, так как был уверен, что в шалаше никого нет. Когда я миновал шалаш и прошел по открытой местности еще пятьсот — шестьсот метров, моему взору открылась следующая картина: вдали виднелся небольшой, но добротный мост, рядом с которым были раскинуты какие-то постройки. Их было всего несколько, кажется три. Реки я еще не видел, но она наверняка протекала под мостом, иначе бы не строили. Брошенная, поржавевшая техника — тракторы, бульдозеры и разбитые машины сиротливо торчали тут и там на всем этом безлюдном пространстве. Когда-то здесь кипела жизнь, сейчас же все замерло. Я с интересом рассматривал все, что попадалось мне на глаза, и прямым курсом шел к мосту. Вот и он, мост без перил и ограждений, но выстроенный основательно, из гранита и булыжника, на века. Высотой метра четыре или, может, чуть меньше. Внизу протекала река, довольно широкая, но мелкая. Течение стремительное. Я остановился и посмотрел вниз, дно было видно как на ладони. Вот где экология и чистота! Солнце стояло почти в зените. И тишина! Лишь журчание воды да стрекот кузнечиков.

Прямо от моста вверх тянулась дорога, а сбоку от него, еще на этой стороне, находились те самые постройки. Да, их было три. Деревянная, но наполовину обшитая металлом будка продолговатой формы, сруб и чуть дальше, над самим берегом, еще один. Я перешел мост. Одного моего взгляда на дорогу было достаточно для того, чтобы определить — это и есть Свердловский тракт. Мое сердце невольно екнуло. Я ступил на нее с каким-то священным трепетом, мне просто не верилось, что я дошел. Метрах в десяти от моста, на самой обочине, лежал отполированный, белый ствол дерева чуть ли не метрового диаметра. Видимо, на нем когда-то сидели по вечерам девки и парни, молодежь, а днем взрослые, все, кто ждал транспорт, чтобы добраться до города. Сколько лет этому дереву? Сто, двести? Я подошел к нему, погладил рукой теплую, потрескавшуюся поверхность и присел. Небо было чистым и ясным, не таким, как утром. В памяти всплыло лицо Графа, затем я услышал его последние слова: «Пристрели меня, брат!» Господи! Как глупо он погиб, и как близко мы были от цели! Я даже схоронить его не мог. Где теперь будет его могила и кто о ней узнает? Никто.

Сделав над собой усилие, я переключил мысли, чтобы не рвать сердце. Так страдают и близкие тех, кого мне пришлось убить. Впрочем, им еще хуже…

Перекинув одну ногу за ствол, я растянулся на нем во весь рост и закрыл глаза. Как хорошо! Так бы и лежал здесь целую вечность. Я смертельно устал, но боялся заснуть, просто лежал и грелся на солнышке в открытую. Мне чертовски надоел лес и так хотелось хоть немного расслабиться перед тем, как идти дальше. А еще я хотел обследовать постройки. Хотя ничего интересного там, скорее всего, нет и быть не может. Зря только потрачу время. Меня быстро разморило, и я не заметил, как мои мысли перешли в сон. В крепкий, мертвецкий сон, когда хоть выноси вон. Картина еще та! Тепленький, с автоматом на боку. Могу представить собственное пробуждение, если бы меня обнаружили менты. Но ментов не было. Мне снилась какая-то большая птица, которая все время кружила надо мной, словно некая тревога или опасность в живом виде. Из-за нее я и проснулся. Когда до меня дошло, где я и что со мной, я вскочил как ошпаренный. Посмотрев на солнце, попробовал определить, сколько времени я проспал. Не менее часа, а то и двух. Дела! Ну хоть отдохнул, слава богу.

Я встал и все-таки пошел к постройкам. В будке я обнаружил несколько разобранных пружинных коек и больше ничего. В первом срубе — дрова и кое-какой хлам, кучи мусора рядом. Зато во втором! Второй сруб был баней, настоящей русской банькой с парилкой и полками. Единственно, чего здесь не хватало, так это березового веничка. А так все на месте. Растапливай, мойся, парься и ныряй в холодную речку внизу. Прямо от сруба к реке шли ступеньки, лесенка с деревянными перилами. Я спустился вниз, напился водицы и снова обратил внимание на свое заросшее щетиной лицо. «Побриться бы». Поднявшись в баню, я обследовал ее еще раз и, видит бог, нашел новехонькое лезвие в упаковке. «Нева». Как будто специально для меня оставленное. Мыла здесь хватало. Станка, правда, не нашлось. Впрочем, это было уже не важно — побреюсь по-зэковски, с помощью палочки. Я стал искать в куче мусора осколок зеркала или хоть кусок стекла… Мне так хотелось как следует помыться, попариться, но я не рискнул так расслабляться. Хотя и был на грани этого, разжечь огонь — не проблема.

Я снова спустился к воде, пристроил перед собой найденный мною осколок зеркала и намылил лицо. «Нева» почти не брала мою грязную жесткую щетину, но с грехом пополам я все-таки брился. Я даже не добрился до конца, не успел, заслышав где-то в стороне от меня чьи-то голоса. Бросив зеркало и наскоро ополоснув недобритое лицо, я пулей бросился вверх. Спрятавшись за банькой, стал наблюдать. Никого. Неужели показалось? Я ведь четко слышал голоса, причем со стороны дороги, где всего двадцать минут назад я лежал на дереве. Но как я ни вслушивался и ни всматривался, никого не увидел. Складывалось такое впечатление, что кто-то прошел мимо. Сказал несколько слов и ушел. Но куда? Этого не могло быть, вся территория просматривалась до самого дальнего леса. Невероятно! Уж не слуховая ли это галлюцинация часом? Этого мне только не хватало.

Я выждал минут десять, а то и все двадцать, прежде чем обнаружил предмет моих волнений и тревог. Человек, кто же еще. Он вышел из будки или из-за будки. Из той самой будки, в которой лежали разобранные койки. Тип среднего роста, в шляпе и коричневом пиджаке. Его лица я пока что не видел. Но с кем он говорил? Значит, есть кто-то еще?.. И действительно, через минуту или две из-за будки вышел еще один. Коротышка в кепке и кирзовых сапогах, по виду явный дедок лет семидесяти. Они медленно прохаживались рядом с будкой и о чем-то тихо говорили. Я затаился и терпеливо ждал. В принципе я мог тихонько свалить в противоположную от них сторону и, отойдя на несколько километров, вновь выйти на тракт. Но я не спешил. Не менты, чего щекотаться! Выждав еще некоторое время и окончательно убедившись в том, что «гостей» всего двое, а не больше, я быстро припрятал автомат за банькой и пошел к ним. «Глушак» находился у меня за поясом, и он мне ничуть не мешал. Хватит и его, если что.

Глава двадцать восьмая

«Гости» стояли ко мне спиной и не видели, что к ним кто-то приближается. А я шел осторожно, как кот на мягких лапах, боясь сделать резкое движение. И когда я подошел к ним совсем близко и окликнул их, мужиков просто развернуло. Мне стало смешно. Я опасался их, а они испугались меня. Наступила пауза. Я рассматривал их, они — меня.

— Здравствуйте, люди, — поздоровался я с ними, чтобы хоть как-то выказать свои невраждебные намерения. Мужики молча кивнули в ответ, но по-прежнему находились в оцепенении. Первый, тот, что был в шляпе, походил на холеного толстенького еврейчика. Он был к тому же в очках — интеллигент чистой воды даже со спины. Второй был попроще, старик, я не ошибся. Из простых деревенских.

Когда их удивление и оцепенение малость прошли, они спросили меня, откуда я здесь взялся.

— Мы здесь уже три дня и никого не встречали, — сказал первый, тот, что в шляпе. Он оказался инженером по лесу, не знаю, как их прозывают, инженеров этих. Вместе с дедом они производили здесь какие-то мудреные замеры и ждали сменщиков. В течение десяти минут я выяснил у них все, что хотел. Они были из Свердловской области, оттуда же ждали смену. И мы, конечно же, находились на Свердловском тракте. Все ровно. Я не стал особо распространяться, сказал им только, что я поселенец из Пермской области, который случайно заплутал. Они, понятно, мне не поверили, но виду не подавали. Их рюкзаки лежали рядом с будкой, на земле. Дедок, его звали Никитой, быстро оттаял и уже через пару минут болтал со мной как со старым знакомым. Инженер, наоборот, держался как-то особняком, солидничал и больше слушал. Дед был прикольным, шустрым и бесхитростным. Стопроцентный селянин. Дед Никита рассказывал мне о деревне, которая когда-то давно, лет тридцать назад, стояла здесь над речкой, о житье-бытье и даже о девках, которых он водил на сеновалы. Никита был родом из этих мест и поехал с инженером не столько ради заработка и работы, сколько из-за тоски по родине. Ему было почти семьдесят пять, жить осталось не так уж много, и он решил посмотреть хотя бы на землю, по которой бегал когда-то босоногим мальчишкой. Он от души сочувствовал мне, жалел и все спрашивал, сколько же лет я провел в тюрьме. Я вообще не хотел говорить на эту тему, но он выпросил.

— Пятнадцать, дед. Пятнадцать пасок.

Он буквально ужаснулся от этих слов.

— Пят-над-цать лет отбыл?! Мать честная! — схватился он за голову.

Инженер что-то переваривал в своей голове, однако не задал ни одного вопроса. По всему было видно, он опасался меня и, скорее всего, пытался «прочесть» мои истинные мысли и намерения. Он не верил, что я подошел к ним просто так, и все время ждал от меня какого-то подвоха. Так понял я. Я уже было собрался попрощаться с ними, как вдруг на дороге показалась машина. Старый крытый «Урал» грузно преодолел подъем и, урча мотором, стал спускаться к нам.

— Кто это? — спросил я у деда, боясь услышать в ответ: «Не знаю». Но дед знал, был почти уверен, что это их сменщики.

— Другие сюда не поедут, сынок, — сказал он мне. — Зачем? Да и машина наша, я вижу.

Я сразу успокоился, свердловчан я не боялся. На всякий случай спросил: «И сколько там будет сменщиков?

— Двое, — ответил Никита. — Кто — не знаю, кого пошлют, но двое.

Машина быстро приближалась. Мы еще о чем-то говорили, и я по привычке сильно размахивал руками и вообще жестикулировал, как всякий зэк. Как потом оказалось, меня вычислили с ходу и влет, еще на подъезде. Когда «Урал» наконец притормозил рядом с нами, я не поверил своим глазам. В кабине кроме гражданского шофера за рулем сидели два мента в форме. Менты были зоновские, не «цветные». Шофер и один из ментов тотчас вышли наружу, другой остался в кабине. Мне показалось, что он изрядно поддатый.

Я быстро и зло глянул на деда, но старый хрен уже спешил им навстречу вместе с инженером. Я тут же «взвесил» мента, мента в первую очередь. Тридцать три — тридцать четыре года на вид, старший лейтенант. Лицо умное, худощав, голос довольно приятный, вроде бы не хамло. Одет в ментовскую куртку и джинсы — полуформа. На голове ментовская фуражка. Перебросившись с дедом и инженером несколькими словами, литер обратил свой взор на меня.

— А это что за особист тут с вами находится? — поинтересовался он с улыбкой на устах. Деликатный. Он так и сказал «особист». И это означало, что он знает, что такое особый режим, где содержатся особо опасные преступники, признанные по суду рецидивистами. Если бы он назвал меня как-то иначе, я бы не удивился, но попасть так в цвет?! Сразу видно, мент со стажем, мент-профессионал.

Дед и инженер переглянулись между собой, посмотрели на меня и, как бы смутившись или постеснявшись, пожали плечами. Дескать, не знаем, пусть сам скажет. Литер ждал.

— А почему именно «особист», уважаемый? — вопросом на вопрос ответил я.

Литер лукаво прищурился.

— Почему?.. Я еще издалека заметил, как ты размахиваешь руками. Ну а когда подъехали ближе, уже не сомневался. Шесть лет проработал в зоне, рецидивиста узнаю с закрытыми глазами. — Он снова улыбнулся. — Откуда будешь-то?

— С Ослянки, — соврал я. — Заблудился вот и вышел сюда…

— Не похож ты на поселенца, не похож. Мне все равно, сейчас я работаю техноруком на поселении. Но не похож, — констатировал служивый.

— А на кого я похож? — спросил я ради интереса.

— Ты знаешь… Не хочешь, не говори, я не настаиваю. — Литер прекратил разговор и пошел к машине. Вместе с шофером они открыли задний борт «Урала» и стали сгружать свои рюкзаки. Когда литер повернулся ко мне спиной, я увидел патронташ на ремне, сзади. Они выгрузили все, что им было нужно, и оттащили в будку. Охотничье ружье, двустволка, находилось в одном из рюкзаков, точнее, лежало сверху. С шофером я не разговаривал, на вид ему было лет тридцать пять, но, встретившись с ним взглядом, моментально понял, что это поселенец, зэк. Рядом с ментом он выглядел явно приниженно и покорно, как и подобает поселенцу.

Дед и инженер стали загружать свои вещи в машину. Когда дело было сделано, литер сказал им, что шоферу нужно немного отдохнуть, хотя бы пару часов.

— Мужик не спал всю ночь. Пусть немного поспит, а мы посидим.

Я понял, что означает это «посидим». Инженер и дед явно оживились, особенно инженер.

— Иди, — кивнул литер шоферу. — Или перекусишь?

— Нет, я пойду. Потом, если что… — Он направился к кабине.

— А ты не хочешь есть? — повернулся литер ко мне. — Хо-чешь, вижу. Сейчас что-нибудь сварганим, погоди. На спиртное не рассчитывай, не обессудь, а покушать покушаешь.

Рядом с будкой стоял своеобразный «столик» из куска бревна, пенек, на него-то и сложил литер продукты. Тушенка, хлеб, рыба, соленые огурцы, что-то еще.

— Печка внизу, можем и разогреть, — подсказал дед.

— Я знаю, но греть в общем-то нечего, — развел руками литер.

Я посмотрел вниз и увидел маленькую печку, выложенную из камня. Сантиметров тридцать высотой, походная. Почти у самой реки. Есть мне, конечно, хотелось зверски, но я спросил о чае.

— А чайку у вас случайно не найдется, начальник? — Я специально обратился к нему на «вы», специально назвал начальником. Ему это понравилось.

— Совсем другое дело, слушай! Будь как в зоне. Общий язык найдем. — Он полез в рюкзак и достал из него пачку цейлонского. — Не борщи только с чифиром, нам здесь три дня быть. А зовут меня Валерой, — представился мент.

— Николай, — назвался я, принимая из его рук пачку чая. — Одну заварку, мне хватит. — Я попросил у них кружку и пошел к печке. Когда я чифирнул как следует и накурился, они уже врезали по сто пятьдесят. Не водки, спирта. Литер привез с собой целых три литра спиртяры и не жалел его. Большой охотничий нож был воткнут прямо в пенек, вокруг лежали продукты. Двое сидели на корточках, дед умостился на одном из рюкзаков. Их уже немного развезло, базар был в самом разгаре. Мне подали с треть банки тушенки, хлеб и, кажется, луковицу.

— Да пусть выпьет, Валера, — попросил дед. — Налей парню сто грамм. Пятнадцать лет отсидел несчастный! Нет, ты представляешь, Валера? Пят-над-цать!

Литер посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом.

— Представляю, дед. Что, серьезно пятнашку отсидел? — спросил он у меня.

— Чуть больше.

— Сейчас, конечно, в бегах. Так? — Я молча кивнул. — Дурак, — сплюнул он. — Не мог досидеть или обстоятельства?

— И то, и другое. Долго рассказывать, короче.

— Тем более не плесну. Ему, дед, трезвым нужно быть, трезвым как стеклышко! — воскликнул литер. — Мне ведь этого говна не жалко, я о нем думаю. Насмотрелся, поверь. Эх! — Он вздохнул и потянулся к термосу. — Еще по маленькой и поговорим. — Они снова выпили и закусили.

В принципе я уже мог и должен был отваливать — к чему мне слушать пьяный бред этих штемпов? Но что-то меня удерживало. В глубине души я немного надеялся на то, что мне удастся выпытать у них, кто на нас напал. Там, на хуторе. Если даже и не выпытать — вряд ли они что-то знали, — то хотя бы прощупать почву, кто это мог быть вообще. С другой стороны, это прощупывание ничего, в общем-то, не меняло, ибо отомстить за Графа я не мог и при желании. Я один, а тех много. Как бы они ни наехали сюда, тогда будет жарко. На всякий случай я просматривал всю открытую территорию, будучи готовым отвалить в любую секунду.

Дед уже почти рыдал и чуть ли не вешался мне на шею, до того его развезло. Литер ударился в философию и стал разглагольствовать о вечном. Я вставил всего несколько слов по ходу базара, и он тотчас почувствовал во мне родственную душу в смысле болтологии и заумных вещей. Мы долго говорили с ним, и он буквально умолял меня сдаться. Да-да, именно сдаться, добровольно.

— Я сделаю все, чтобы тебя не били и не истязали, Коля, — упрашивал он меня. — Я давно знаком с начальником Ослянки и напишу ему записку. Меня уважают, и меня послушают, поверь. Наш шофер отвезет тебя, и все будет как надо. Подумай, Коля, подумай.

Литер в натуре поверил, что я беглый поселенец. Он клялся мне, что и сам чудом избежал тюрьмы, что все его приятели и друзья отсидели и пересидели, и вообще держался со мной по-свойски, а не как мент. Я слушал его и молчал. Знал бы он, с какой я «Ослянки» и сколько трупов за моей спиной. Но он этого не знал, а потому желал мне добра. «Добавят еще, что толку? — внушал он мне. — Долго ты не пробегаешь, ох не пробегаешь. Жизнь заставит тебя воровать и грабить на второй же день! Снова добавят срок, до делов…» Надо отдать ему должное, уговаривать он умел и так давил на психику, даже не давил, а тонко воздействовал, что я прямо диву давался. Инженер уже клевал носом и еле ворочал языком — они наливали еще по нескольку раз. Потом деда затащили в будку и положили там. Трезвым был только я.

«Да, пора валить, — подумалось мне, — здесь ловить нечего». Я было собрался уже идти к баньке за автоматом, но именно в этот момент, будь он неладен, проснулся второй мент. Тот, что находился в кабине. Сперва он поднял голову, вперился зенками в нас, затем открыт дверцу, но еще некоторое время не выходил. Приходил в себя, трезвел. Мне бы идти, не ждать пьяного вдрызг придурка, но я стоял. Стоял и смотрел, как он вылезает из кабины. Когда он наконец ступил на землю и, прикрыв дверь, направился к нам, я подивился его росту и габаритам. Мент был почти двухметрового роста и килограммов под сто двадцать весом. Настоящая черная горилла с засученными рукавами. Какой-то нацмен, лет тридцати или чуть больше. Он подошел, и я увидел погоны — старлей, старший лейтенант внутренней службы. На меня он даже не глянул, не поздоровался, а сразу потянулся к термосу со спиртом.

— Долго я спал, Валера? — спросил он у литера, наливая спирт в кружку.

— Часа два, — ответил тот.

Верзила покосился на инженера, затем кивнул Валере: «Будете?» Ни тот, ни другой не отказались. Я закурил и отошел в сторонку. Тип мне явно не понравился, скорее всего удав. Все покряхтели после выпитого, немного закусили и вспомнили обо мне. Верзила быстро сообразил, что я не из замерщиков, а неизвестно кто вообще, и, конечно же, поинтересовался у Валеры, кто я такой. Тот пояснил ему, кто я и откуда, добавив при этом несколько слов о добровольной сдаче, насчет которой он меня укатывал.

— Ах, вот оно что?.. — протянул удав, когда въехал что к чему. — Беглый, поселенец, значит? Ну-ну… И куда же ты собрался, если не секрет? — Он смотрел на меня, как на букашку, сверху вниз, и я понял, что сейчас начнется наезд.

— Рафик, Крутой… — Литер чуть приподнялся и взял за руку напарника. — Парень ничего, я с ним говорил. Если согласится, шофер отвезет, нет — пусть идет себе. Он из другой области, не наш.

— Да? — Слова литера не очень-то тронули удава, как я заметил. Рафик, Крутой… Рафик — это скорее имя, а Крутой — кличка. У ментов, как у зэков, только бирки не хватает.

— Так куда ты собрался, я спрашиваю? — повторил он свой вопрос с уже явно угрожающей интонацией.

— А в чем дело? Тебе оно надо? — Я волновался, сказал жестко, но не очень твердо.

Крутой побагровел.

— Я спрашиваю, а не ты. Отвечай, как положено, — потребовал он, как будто стоял в зоне на плацу, а не в лесу. — А будешь выступать, забью и брошу в кузов, как собаку. Понял?

Он так и сказал: «Забью».

Кровь ударила мне в голову. Это животное употребляло власть, полагая, что перед ним стоит маленький безропотный раб, зэк, которого можно если не запугать, то прибить одним ударом. Так ведет себя большинство поганых, гнусных ментов, даже не подозревающих о том, какую нечеловеческую, звериную ненависть вызывают они в сердцах тех, кого так нагло унижают и топчут. Фашист он и есть фашист, но когда тебя превращают в ничто свои, тут уж не до дискуссий. Гордость — не погоны, она дороже.

— Я не понял, что надо тебе? — подчеркнул я последнее слово. — Я не ваш, тебе же сказали.

— Как ты разговариваешь?! — Он двинулся на меня.

Литер вскочил и встал между нами.

— Рафик! — Он, видимо, почуял беду, понимая, что я далеко не булка и не подарок. И он просек, что я не боюсь этого проспиртованного гондона с закатанными рукавами.

— Погоди. — Гад буквально отстранил литера и сделал шаг ко мне. В следующее мгновение я получил увесистую оплеуху в ухо. Он даже не стал бить меня кулаком. В ушах у меня зазвенело. Я чуть пригнулся и нырнул в сторону.

— Хватит, хватит, вы что! — Инженер тоже встал на ноги и, покачиваясь, обошел пенек. Я и верзила смотрели друг на друга с лютой ненавистью, и я не знаю, в чьих глазах ее было больше. Прощать ему я не собирался, ни в коем разе. Он ударил меня ни за что, и этим все сказано. Вначале я хотел просто застрелить его, но передумал. Слишком легкая смерть для этого гада. Для других — да, а для него… Нож по-прежнему торчал в пне. В долю секунды он оказался у меня в руке, а в следующую я со всего маху вогнал лезвие в живот гориллы. По самую рукоятку. Я так и оставил его в животе, не вынул. Сам мгновенно отскочил в сторону и замер. Удав не закричал и не застонал, он был еще в горячке, просто стоял с открытым ртом и пялился на меня. Затем обе его руки сошлись на рукоятке — боль дошла, проняла. Он застонал.

— Ты что сделал, сволочь?! Ты что?.. — Гад недоговорил и снова двинулся на меня. И Валера, и инженер стояли белые как мел, не зная, что предпринять. Думаю, они сразу протрезвели. Я держал всех в поле зрения, ибо не мог предвидеть, как они отреагируют на ранение Крутого. Одна кличка чего стоит — Крутой! Нож по нему плакал давно, зря таких кличек не дают. Он тем временем продолжал идти на меня, а я медленно отступал.

— Сейчас ты умрешь, мразь! — сказал я ему, когда увидел, что боль уже гнет его в дугу. — Я мог пришить тебя сразу, — «глушак» оказался в моих руках, — но хотел, чтобы ты немного помучился. Теперь скажи мне, где твоя сила и где твой дух, гондон? Скажи! — Я медленно поднял «ствол» и направил ему в лоб, прямо в лоб.

— Коля!!! — Литер попытался остановить меня возгласом. — Коля!!!

— Нас тоже редко милуют… Стой. — Я остановил его взмахом руки. — Посмотри на солнце, ублюдок. Ты видишь его в последний раз. — Крутой застыл, до него наконец дошло, что он дал страшного маху. Но его эмоции и чувства меня не интересовали. — А иду я далеко, о-чень далеко. За море… — Хлопок, и он рухнул на землю с простреленным лбом. Все было кончено.

Жаль, что эту сцену не видели псы, подобные этому. Если бы все эти наглые, огромные, накачанные дебилы-менты, охранники, телохранители и даже кое-кто из так называемой «братвы», братвы в кавычках, почаще видели такие сцены, они наверняка бы стали потактичнее по отношению к другим. Они бы наконец поняли, что их бычья, слепая, глупая сила — просто ничто для тех, у кого есть дух. Дух и достоинство. Прости меня, Боже, еще за одного. Его судьба заканчивалась здесь.

Дед Никита как ни в чем не бывало спал в будке, поселенец шофер — в кабине, и только литер и инженер видели все, что произошло. Они пребывали в шоке. Я поспешил успокоить их, сказал, что к ним лично ничего не имею и убивать не собираюсь.

— Патронташ брось мне, — обратился я к литеру извинительным тоном. — На всякий случай. — Он без разговоров снял пояс и бросил патронташ в мою сторону. — Потом заберешь, я оставлю. — Взяв ружье и патроны, я скорым шагом направился к бане, где был спрятан автомат. Порядок. Теперь быстро назад. Ружье оставил. Когда я вернулся к ним с автоматом в руках, они вовсе обомлели.

— Чего молчишь, Валера? — спросил я литера. — Нечего сказать или считаешь, что я убил его зря? Скажи, скажи.

Он пожал плечами, стараясь не смотреть на меня.

— Жалко, понимаю. Че-ло-век! Он не человек, он — змей. Змей по жизни, удав. Сегодня он топчет меня, а завтра тебя, других. Я не позволял поднимать на себя руку в зоне, а тут… Ладно, пустой базар все это. Сейчас я отвалю, а вы можете похоронить его, пока не завонял. — Литер вскинул голову. — Да, да, похоронить, — повторил я. — Машину я у вас экспро-при-ирую. Вы сами говорили, что за вами приедут дня через три-четыре. На себе не донесете. Буди поселенца, я хочу узнать, сколько в баке бензина и вообще. Мне некогда.

Литер покорно поплелся к машине и разбудил поселенца. Я отвел его в сторону, чтобы поговорить с глазу на глаз, без свидетелей. Решил еще раз проверить, правду ли они говорили о дороге и городе. Он подтвердил, что все правда.

— Как тебя зовут? — спросил я поселенца.

— Дима, — ответил он.

— А погоняло?

— Слепой.

— Ты знал этого пса? — кивнул я на мертвого мента.

— Знал, конечно.

— Кто он, что за тип вообще?

— Бывший режимник, тварь, — чуть слышно прошептал Слепой, боясь, чтобы его не услышали.

— Так я и знал. Он свое уже получил, сполна!

— А за что ты его, земляк? — поинтересовался поселенец.

— За рыбу, — пошутил я.

— За какую еще «рыбу»? — не понял поселенец. — Что, в натуре, за «рыба»?

— За жареную, брат. Змей перепутал рамсы и кинулся бить меня. За это.

Он понимающе закивал, а затем сказал:

— Я спал, крепко спал. А вообще — собака, правильно сделал.

Бензина в машине хватало на весь обратный путь, и, поразмыслив немного, я попросил поселенца проехать со мной километров десять — двенадцать.

— Зачем? — насторожился он. — Мне же потом придется топать назад.

— Не такой уж дальний путь, дойдешь. Вдвоем веселее, а еще… Ну, тебя это не касается. — Я не стал пояснять ему что к чему.

— А ты меня не увалишь часом, а? Где-нибудь по дороге, в лесу? — спросил шофер откровенно и в лоб, желая узнать по голосу мои истинные намерения.

— Нет. Я и этих оставлю в живых, не боись. Свидетели мне уже до лампочки, загружен до делов…

— Ясно… — Мужик, кажется, все понял. — Тогда поехали, мне все равно. Лейтенант ведь видел, что ты меня принудил. В случае чего, подтвердит потом.

— Погоди. — Я направился к литеру и инженеру. — Мне нужны твои куртка и фуражка, Валера. Не обессудь, но придется позаимствовать. Еще удостоверение твое. Надеюсь, оно при тебе?

— При мне. — Литер полез в карман. — Здесь фото, а мы с тобой не похожи. Не думаю, что оно тебе сгодится.

— Напрасно. Я думаю, что еще как сгодится!

Я взял его удостоверение, затем надел ментовскую куртку и фуражку.

— Сопровождаю поселенца! А ксив здесь, насколько я знаю, не требуют, лишь бы форма, «сбруя» была. Всех благ, Валера. Никите привет! А интуиция у тебя богатая, ничего не скажешь. Могло быть и хуже, поверь. Но ты молодец, что и говорить.

— Я знаю, — ответил он. — Вещи-то оставь.

— Да-да, — подал голос и инженер, вспомнив о рюкзаках.

— Оставлю. Идите забирайте их.

Они пошли к грузовику, а я с поселенцем сел в кабину чуть позже.

Прощай, Пермская область! Через несколько минут мы развернулись и выехали на тракт. Поселенец попался степенный и спокойный, и я не думал, что с ним возникнет какая-то канитель.

Мы проехали десять километров по тракту, не встретив ни души.

— Все или еще проедем? — спросил он у меня, предварительно глянув на спидометр.

— Как договорились, брат. Благодарю за помощь. — Я подкинул ему немного деньжат и дождался, пока он освободит мне место за рулем.

— Удачи тебе, земляк! — крикнул он, когда я уже трогался с места.

— Тебе тоже, — махнул я ему рукой и нажал на газ.

Жизнь все еще продолжалась. Мало того, какое-то чутье подсказывало мне, что я доберусь до Свердловска и не пропаду там. Возможно, я еще увижу и свою родную Одессу… Я должен был выжить уже только для того, чтобы побег, организованный Графом и за который он заплатил такую высокую цену, не стал совсем уж бессмысленным.

Итак, впереди был Свердловск. Однако это уже совсем другая история.

Примечания

1

Кабур — дыра в стене для передачи сигарет, малявок и «кишек» с чаем.

2

ДПНСИ — дежурный помощник начальника следственного изолятора.

Content

Стовбчатый Павел Андреевич В бегах. Цена свободы

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Примечания