Татьяна Соломатина

Естественное убийство – 2

Подозреваемые

The people, places, and events in this book are, of course, fictions and fabrications.

John Steinbeck

Люди, места и события в этой книге, конечно же, мираж и выдумка.

Джон Стейнбек

Глава первая

– Прости, Сев. Нужна твоя помощь. Срочно…

Всеволод Алексеевич даже рад был Сениному звонку. Младший друг – это не только постоянная радость общения с тем, чьё восприятие жизни ещё не так цинично, но и отличный повод время от времени выплеснуть раздражение в бездонный колодец всепрощения искренне любящего тебя щенка.

– Ну, чего тебе надобно, собака?! – рявкнул Северный, окончательно скинув с себя образ умненького, всё понимающего дяденьки.

Не образ, конечно же. Таким он, Всеволод Алексеевич Северный, судебно-медицинский эксперт пятидесяти годов от роду, и был. Умным, всё понимающим дядькой. Просто ему внове были разговоры со взрослыми дочерьми любимых женщин. Он и так-то не в своей тарелке, чего с ним давненько не случалось, а тут ещё Сеня так грубо прерывает беседу. Первую беседу с дочерью любимой женщины!.. Не было у Северного до сих пор любимых женщин. И даже любовниц не было… В смысле – со взрослыми дочерьми. Нет, может, они и были у тех любовниц – дочери. Да только кто дочерьми любовниц интересуется?! Интересуются только дочерьми любимых женщин. Всеволоду Алексеевичу одного-единственного коротенького телефонного разговора с дочерью любимой женщины хватило, чтобы его солнечное сплетение вдруг затопило чем-то тёплым, вроде привязанности, а сердце наполнилось чем-то горячим… Любовью, что ли?.. Как он может любить ни разу не виденную им вполне уже великовозрастную особу? Как он может любить девочку, о которой ничего не знает? Только имя. Алина… Но то, что она дочь этой коварной бестолочи Алёны Дмитриевны Соловецкой, так резко, без предупреждения взявшей да и сорвавшейся в Калифорнию, давало девочке Алине огромную власть над Всеволодом Алексеевичем. Он внезапно так чётко это осознал и принял, что ничего другого, как разозлиться на ни в чём не повинного Соколова, ему не оставалось. Не сердиться же на Алёну и на её дочь Алину, в самом деле! И уж тем более не злиться же на себя самого… На себя-то за что? Он всё делал правильно. Или не всё? Если всё правильно, то почему она улетела? Если неправильно, то почему её дочь была с ним по телефону вежлива?

– Алёна на край земли унеслась устрицы жрать, а ты на мне зло срываешь? – обиделся Сеня в трубку.

– Никто на тебе зло не срывает, – солгал Северный. – Что там у тебя снова-здорово срочно?..

– Давай я лучше приеду!

– Соколов, когда ты говоришь «давай я лучше приеду!», то это, как правило, означает, что ты мне хочешь подсунуть какое-нибудь совершенно идиотское занятие. А я сейчас не в самом подходящем для идиотских занятий настроении. И к тому же что у нас сегодня, вторник? По вторникам я навещаю матушку.

– Сев, Маргариту Пименовну ты осчастливливаешь визитами не по графику, а по своему собственному желанию. Ну пожа-а-а-алуйста! Ну, можно я приеду? Ну, очень надо! И очень срочно, буквально на послепослезавтра! На кону моя репутация и репутация моего старшего сына! – заканючил Сеня.

– Репутация сопливого мальчишки? Хм… Ладно. Заезжай. Что может быть важнее репутации твоего старшего сына, в самом деле!

– А можно я его возьму с собой? – робко и вкрадчиво проблеял Сеня, пропустив мимо ушей иронию старшего друга.

– Можно. Если он обязуется стоять столбом в углу, молчать и дышать через раз и неглубоко.

– Он будет тише воды, ниже травы! Клянусь!

– Ты так и не снял с пуза крест, а с прикроватной тумбочки Библию? – усмехнулся Северный, но товарищ уже нажал отбой.

– Ну да, ну да… Что ещё так может скрасить вечер, как не визит сумасшедшего друга-гусара с восьмилетней к каждой бочке затычкой, – пробубнил Северный. Хотя недавно пообещал себе избавиться от привычки разговаривать с самим собой. Но Алёна, мерзавка, улетела не попрощавшись. Остаётся только надеяться, что у неё для этого были веские причины. Иначе он не простит… Что не простит? Не надо обманывать себя. Ей он простит всё. Всё, что она наделала, делает сейчас и даже то, что она наделает в их общем будущем!.. Размечтался, старый козёл. Не будет у тебя с ней никакого будущего. Тебе – полтинник. Ей – сороковка. У тебя на шее Рита Бензопила. У неё – взрослая дочь. Вы слишком долго были одиночками. Ничего не выйдет. Чтобы вышло, надо как Сеня. Жениться на пусть не слишком красивой, но зато надёжной. На такой, что не улетит в Калифорнию вот так, с кондачка, за здорово живёшь. На такой, что нарожает тебе подряд четверых детей. И жениться на такой надо не на закате, а хотя бы ближе к обеду. С другой стороны, кто сказал, что пятьдесят – это уже закат? Особенно учитывая то обстоятельство, что его, Северного, физическая форма такова, что любой тридцатилетний пацан позавидует. Не говоря уже о без пяти минут сорокалетних. Семён Петрович, вон, на двенадцать лет его моложе, а уже сердцебиение, одышка… Чёрт! Он же сейчас заявится сюда со своим старшим отпрыском! Сюда! В идеально выдраенную обитель старого холостяка, где всё на своих местах. Припрётся! С малолетним убийцей порядка! С особо опасным шалопаем-недомеркой! Со страшным носителем кретинского имени Дарий! Ну, какого этого самого Сеня не мог притащиться сюда – если ему вообще надо было так срочно сюда сегодня тащиться – с прекрасной девочкой Дашей, его следующим после Дария плодом чресел? Та хотя бы выглядит по-человечески и не носится оголтелым терьером, сметая всё на своём пути. Даша так благоговеет перед дядей Севой, что замерла бы за кухонной колонной немым изваянием, да так там и простояла весь папин с дядей разговор. Или пусть, пусть бы Сеня притащился с Георгиной. Георгише всего ничего – несколько месяцев от роду. А Соколов нынче, после совсем недавних событий, – почётный слингоносец. Так что была бы его плоть и кровь плотно к нему примотана и разве что навоняла бы. Так проветрить проще, чем из руин восстанавливать. В любом случае остаётся радоваться тому, что Сеня не приведёт в Севину обитель Георгия по прозвищу Жорыч – предпоследнего Семёновича. Тот вообще на всю голову долбанутый и ни стыда, ни слова «нет!» – не имеет. Георгия даже любящие мама с папой всё чаще называют не Жорычем, а Кошмар Кошмарычем. Господи, если они с Олесей родят пятого, то как его-то назовут? После Дариев с Дашами и Георгиев с Георгинами надо выдавать в мир нечто уж совсем неудобоваримое. Двойню. Кондуита и Швамбранию. Геркулеса и Лилипуту. Гаргантюа и Пантагрюэлину… В черепной коробке пятидесятилетнего интеллектуала всегда есть место для ментального мусора. И время для перебирания этого мусора. А как ещё не сойти с ума, если Алёна на другой стороне глобуса? Что ей там, в этой Калифорнии?.. Всё это выдумка, нет никакой Калифорнии, и Америки нет, и Европы нет, ничего нет. И вообще, последний город – это Шепетовка, о которую разбиваются волны Атлантического океана.[1]

Северный невесело усмехнулся, поднялся, наконец, из кресла и, подойдя к сплошному книжному стеллажу, достал труд Александра Дмитриевича Вентцеля «И. Ильф, Е. Петров. Двенадцать стульев. Золотой телёнок. Ю. К. Щеглов. Комментарии. Москва, «Панорама», 1995. Комментарии к комментариям, комментарии, примечания к комментариям, примечания к комментариям к комментариям и комментарии к примечаниям А. Д. Вентцеля». Лет пять назад он купил её в книжной лавке на Кузнецком Мосту. Просто потому, что знал, кто такой Александр Дмитриевич Вентцель. А ещё потому, что на обложке книги, изданной всего двухтысячным тиражом, был напечатан отзыв Александры Ильф: «Будучи «дочерью Ильфа и Петрова» или, во всяком случае, только Ильфа, я очень болезненно отношусь к стремлению некоторых авторов подогнать их творчество и их жизнь к своим идеям и тезисам. В комментариях А. Д. Вентцеля я чувствую себя тепло и уютно».

Всеволод Алексеевич, относясь к Ильфу и Петрову или, во всяком случае, к Ильфу, очень уважительно, не менее болезненно относился к стремлению некоторых авторов выискать блох в текстах «Двенадцати стульев» и «Золотого телёнка». Кроме того, математику и лингвисту-полиглоту Вентцелю доверял безоговорочно – и потому не раздумывая приобрёл книгу. И не раз уже прочтя её от корки до корки, каждый раз приятно удивлялся органичному сочетанию въедливой методичности аналитика и искренней любви филолога к исследуемому тексту, которого Александру Дмитриевичу, сыну известной русской писательницы И. Грековой – Елены Сергеевны Вентцель, – удалось добиться в этом воистину научном и поистине литературном труде. Не говоря уже об исторической его ценности.

Северный прилёг на софу и раскрыл книгу на случайной странице:

«Стр. 326: «Я старый профессор, бежавший из московской Чека». Для меня было неожиданностью, когда я прочёл в издании 1934 года: «Я старый профессор, бежавший из полуподвалов московской Чека». Как замечательно! Вывернутый и сниженный антисоветский стереотип: «подвалы Чека» (и как это тогдашняя цензура допускала упоминание, хотя бы и высмеивающее, антисоветских стереотипов!). Но в последующие десятилетия цензура сделала своё дело: удалила соблазн и немного, в меру своих сил, ухудшила литературное качество текста».

Всеволод Алексеевич вздохнул. Ох, как давно он алкал неподцензурного издания «Золотого телёнка», выпущенного издательством имени Чехова, или хотя бы этого, упомянутого у Вентцеля, выпущенного в 1934 году. В общем, такого издания, где был первоначальный текст Ильфа и Петрова: «Вот наделали делов эти бандиты Маркс и Энгельс!» — в том пассаже, что после «соавторства» цензуры ещё советской даже сейчас, в издании, например, 2004 года в возрождённой серии «Библиотека всемирной литературы», выглядит так: «Слышали новость? Меня вычистили по второй категории». И некоторые знакомые сочувственно отвечали: «Вот наделали делов эти Маркс и Энгельс!» А некоторые ничего не отвечали, косили на Побирухина огненным глазом и проносились мимо, тряся портфелями». Почему бы нынешним редакторам не озаботиться переизданием оригинального текста? И почему американского гражданина, математика Вентцеля, живущего в Новом Орлеане, сохранность и неприкосновенность авторского слова тревожит больше, чем нынешних русских издателей, граждан РФ, живущих в Москве? Переквалифицироваться, что ли, на старости лет в редакторы? Так вроде и судебно-медицинский эксперт из Северного вышел отличный!

– Не надо оваций![2]

Вместо оваций раздался звонок. Северный встал и нажал кнопку домофона.

– Дарий, ты помнишь, что должен стоять изваянием в углу, пока твой папа будет морочить мне голову?

– Да, дядя Сева!!! Клянусь!!! – заорал ретивый мальчишеский голосок.

– Ещё один, не знающий «не клянись!», ещё одно поколение клятых, – проворчал Северный, но его уже никто не слушал.

Через несколько минут в незапертую дверь внёсся всклокоченный симпатичный мальчуган и завизжал:

– Как я рад тебя видеть, дядя Сева!!! Смотри, как я умею!!! Нас в лагере тренер научил!!!

– Дарий, скотина, не смей!!! – истошно выкрикнул Семён Петрович сыну. Но не успел он ещё закончить фразы, как пацан уже прошёлся колесом. Причём – в направлении той самой стены, что была заставлена книгами до потолка. Обожаемыми книгами годами скрупулёзно собираемой библиотеки. «Колесом» – это, конечно, громко сказано. Он тупым кулём шлёпнулся на пол, по касательной задев ногами книжные полки. Сверху на него свалилась груда синих томиков. Всеволод Алексеевич состроил скептическую мину, Сеня ошарашенно застыл, видимо, ожидая кары. Дарий заревел.

– Соколов, скажи мне, как старый чекист старому чекисту, ты уверен, что эту репутацию надо спасать? – Северный поднял с пола одну из книг, не обращая внимания на рыдающего мальчишку. – Ты смотри, на нужной странице раскрылось! «Но когда страдание обретает голос и заставляет трепетать наши нервы, тогда душу переполняет жалость…» Дарий, во-первых, немедленно прекрати орать! На меня твои слёзы не действуют. Я твоему папе зачем-то сегодня очень нужен, так что при мне он не будет с тобой сюсюкать. К тому же ты совсем не больно ушибся. Во-вторых…

– Мне не больно! У меня не вышло колесо-о-о!!! – затянул парнишка.

– Во-вторых, читал ли ты, о маленький звероподобный человечишко, «Остров доктора Моро»? – не обращая внимания, продолжил Северный.

– Нет! Я читал только про Гарри Поттера.

– Неандерталец!

– Дарий, немедленно извинись перед дядей Севой! – грозно произнёс отмерший Семён Петрович, поняв, что Северный не намерен делать из его старшего сынишки котлету.

– Дядя Сева, извини меня, пожалуйста! – протокольно-заученно пискнул ушедший от справедливого возмездия бандит и поднялся на ноги.

– Осторожней, вандал! – Северный скривился, глядя, как книги вновь осыпались. – Это же Герберт Уэллс! Собрание сочинений в пятнадцати томах 1964 года издания! Даже твоего папы ещё в проекте не было, когда люди получали удовольствие от прочтения этих книг!

– Кто такой Герберт Уэллс? – деловито уточнил Дарий, хватая с пола книги и пытаясь запихать их обратно на полку абы как.

– Оставь! – лицо Всеволода Алексеевича перекосила мученическая гримаса. – Только не твоими немытыми корявыми лапами.

Семён Петрович бросился сыну на помощь.

– И ты оставь, чудовище! Только у такого бестолкового создания, как ты, мог взрасти сын, понятия не имеющий, кто такой Герберт Уэллс!

Оба – и папа, и сын – в ужасе бросили книги обратно на пол.

– О боги! – взвыл Северный. – Да что же это за наказание такое, а?!! Оба руки по швам – и сделали по пять шагов назад! Быстро!

Взрослый мужчина и маленький мальчик послушно прижали руки к корпусам и отступили на указанное количество шагов. Дарий даже считал вслух:

– Раз, два, три, четыре, пять!

– Нет такой цифры: «раз», – рассмеялся Всеволод Алексеевич, глядя на слаженные действия своих гостей. И, немного помолчав, процитировал:

«Постепенно я настолько привык к зверолюдям, что тысячи вещей, раньше казавшихся мне дикими и отталкивающими, скоро сделались обыкновенными и естественными. Вероятно, окружающая обстановка на всё накладывает свой отпечаток…» Или, по-русски говоря: «С волками жить – по-волчьи выть». До тесного знакомства с тобой, Соколов, я мог бы и убить за подобное обращение с книгами. Ну, не убить. Это – гипербола, – уточнил он, обращаясь к Дарию. – Но от дома отказать на раз-два-три!

– Нет такой цифры: «раз»! – выпалил Дарий и спрятался за папу.

– Умный, поганец! – восхищённо присвистнул Сеня.

– Не свисти в моём доме! Тем более, если ты помнишь, то у меня ещё незаконченные финансовые дела в Лондоне. Куда я на выходные и улетаю. Так что быстро говори, что тебе от меня нужно, я быстро аргументированно тебе откажу – и мы тут же расходимся, недовольные друг другом, до следующих малоприятных нескорых встреч.

– Кто такой Герберт Уэллс?! – нетерпеливо притопнул ногой Дарий.

– У папы потом узнаешь. Или в Интернете уточнишь, раз твой папа утверждает, что ты умный.

– Ну, дядя Сева, ну пожа-а-алуйста! – заныл Дарий.

– Писатель. Англичанин.

– Как та, что написала про Гарри Поттера? Дай почитать!

– Ни за что! Ни за что не дам тебе почитать. Но если ты пообещаешь пятнадцать минут молчания, то я куплю тебе тот самый «Остров доктора Моро». Современное издание – в обложке, но на туалетной бумаге, – калечь на здоровье. И ещё, пожалуй, «Волшебную лавку». С неё тебе и стоит начать. Но при одном условии…

– Я буду молчать пятнадцать минут!

– Отлично. Тогда при двух условиях. Первое – четвертьчасовое молчание. Второе – напишешь мне, что ты думаешь по поводу прочитанного. Идёт?

– Идёт. А что мне за это будет?

– Живой отсюда уйдёшь, понял?! – грозно, с хрипотцой, прорычал Северный. – Это только твой папка воспитывает детей по системе взаимозачётов. Я предпочитаю систему: «ты мне должен, я тебе – нет!»

– Но у тебя же нет детей!

– Именно поэтому. Не желаю становиться ничьим заложником. Всё, хватит! Беседа затянулась. А ты что молчишь, как рыба об лёд?

Семён Петрович действительно был как-то нехарактерно для него немногословен. И застывшее выражение его обыкновенно мимически подвижного лица выражало крайнюю озабоченность.

– Давай уже, проси мою срочную помощь.

– Сева, понимаешь, какое дело… Я тут Дария сдал в блатной, типа, лагерь. Летний, оздоровительный… Но учебный, учебный! – замахал руками Соколов, заметив, как изменилось выражение лица Северного. – И даже воспитательный. Для всяких там хороших деток из приличных семей. Их там, типа, тренируют по-всякому, языкам учат. Развивают, в общем. Утром привёз недоразвитого, вечером забрал уже слегка мозгом и телом окрепшего – красота. Да ещё и за городом. Бассейн, лужайки, воспитатели. Никаких люмпенских детишек…

– Понятно. Спесьевато.

– Что?

– Прости. Я забыл, что ты у нас не любитель классической литературы. Всё больше прайсы, спецификации да списки «Форбса» – для духовного развития – почитываешь. «Спесьевато» – это у Гоголя Николая Васильевича. В «Женитьбе». Или, говоря современным языком, – снобски. Итак, ты сдал своего дубиноголового сынишку в снобское летнее учебно-типа-как-бы-воспитательное заведение, – перекривлял Северный друга. – Мне до этого какое дело?

– Сева, там у них в пятницу день интересных профессий. Предполагалось, что выступать будут родители. Но, как выяснилось, почти у всех детей родители занимаются, типа, бизнесом. У кого свой, кто управленец. Короче, все поголовно – счастливые владельцы полного собрания сочинений Филипа Котлера[3]… А директор этого летнего лагеря хотела, чтобы детям рассказали о космонавтике там… О полярниках. О капитанах дальнего плавания. Понимаешь?

– Неужто детишки не хотят слушать о бизнес-аналитике, о льготах для мелких собственников, а также о четырёхстах сравнительно честных способах ухода от налогов? Куда смотрит олигархическая верхушка?! – притворно ужаснулся Северный и по-бабьи всплеснул руками.

– Тебе бы только издеваться!.. В общем, директор сказала, что родители, раз уж они сами не могут поведать детям ничего интересного, должны разыскать кого-то типа… – Сеня запнулся.

– Специалистов Центра управления полётами с Байконура, доблестных разработчиков вакцин против разнообразных чум двадцать первого века или, на худой конец, ассенизатора? – услужливо продолжил старший товарищ ехидным тоном.

– Можно ещё судебного медика! Типа, начальника бюро сложных экспертиз! Папа сам предложил! – услужливой скороговоркой протараторил Дарий.

– Пятнадцать минут!.. – нахмурился Северный. – А вообще-то ты не только несдержанный и глупый мальчишка, но ещё и Павлик Морозов. То, что твой папка трепло – это одно. А вот то, что ты предаёшь родного отца – совсем другое.

– Никого я не предавал! И никакой я не Павлик Морозов. Я – Дарий Соколов. Я просто помог, чтобы он не мучился, – насупился Дарий.

Северный махнул рукой.

– Прекрасное семейство. Вы меня когда-нибудь с ума сведёте.

– Придёшь? – Семён Петрович искательно заглянул другу в глаза. – Там одна тётка, такая, типа, сильно крутая, в пятницу приволочёт шеф-повара крутого блатного ресторана, где она заправляет, и он даже устроит детишкам мастер-класс…

– Детки средне-богатых буратин буду готовить фуа-гра и запекать гусей в трюфельном соусе?

– Сева, ну тебе что, сложно?

– Соколов, ты идиот или прикидываешься? Что я могу рассказать детишкам из снобского частного лагеря? Да и любым детишкам, если разобраться…

– Ну, у тебя же интересная профессия!

– Ага. Сразу после шеф-повара и перед светским обозревателем. «А теперь, детки, дядя Сева расскажет вам методику препарирования «подснежника». Может, ещё и мастер-класс провести? Для более наглядной агитации, так сказать. Чем я хуже шеф-повара? – Северный скривился и, посмотрев в сторону друга более чем выразительно, покрутил пальцем у виска.

– Там будет не только шеф-повар, а ещё и профессор кристаллографии.

– О господи! Так себе это и вижу, как детки, раскрыв рот, слушают о показателях преломления и пытают несчастного старика на предмет, почему стразики Сваровски не добывают в шахтах где-нибудь за Уралом. Слушай, предложи директору этого вашего заведения организовать отпрыскам самолётную экскурсию в Natural History Museum. Познавательно. Статусно. Да и языки, ты говоришь, они учат. Что правда, понятия не имеют, кто такой Герберт Уэллс, но языки-то учат! Дарий, временно отменяю запрет на молчание! Скажи мне по-английски: «Зачем мой папа сдал меня в этот идиотский лагерь?»

– Я столько не могу сказать. Я знаю только, как будет «зачем» и «папа». Why, Dad?! – гордо выпалил Дарий.

– Молодец, этого достаточно. Можешь смело молчать дальше.

– Сева, я его сдал туда, потому что там зелень, чистый воздух и приличные дети.

– Не-ет! Ты примазываешься к среде. И делаешь это за счёт ребёнка! И он, так ничего и не узнав, станет самым что ни на есть сатирическим персонажем – знаний и умений ноль, а форсу – выше неба. Не пойду я к детишкам снобов. Не пойду! Причём не из-за отсутствия жалости к детишкам, а из наличия жалости к себе. Не той я фактуры дядя, чтобы перед зажравшимися маленькими глупцами паясничать.

– Севка, я уже пообещал! – взвыл Сеня.

– Так будет тебе наука впредь – не обещать того, что ты не в силах выполнить.

– Ну, хочешь, на колени упаду?!

– Соколов, прекрати! Что за глупый фарс!

Семён Петрович призывам друга не внял и фарс не прекратил, а натурально шлёпнулся на колени, стукнулся лбом оземь – точнее, о толстый ковёр – и, протянув руки к Северному, хитро проворковал:

– А я сдам тебе Алёнкин номер телефона в Америке. И её электронный адрес, чего уж там. Ты ведь придёшь к Дарию в летний лагерь, правда?!

– О! Так это у вас семейное? Так оно у вас в крови, предательство?!

– Дядя Сева, а папа ещё дома маме говорил, что если ты не согласишься, он тебе предложит номер телефона Алёны и её почту. А мама говорила, что он так предаёт Алёну.

– Павлик Морозов!!! – Пухлый Соколов достаточно бодро восстал с колен и отвесил своему наследнику подзатыльник.

– К чёртовой матери вас всех! И тебя, и твоего сына, и вашу Алёну! – не на шутку разозлился Северный и, махнув рукой, отправился в кухонный отсек своей обители. Сварить себе кофе.

– Сев, ты придёшь?

– Приду. Давай адрес этого лагерного беспредела для глупых детишек очередного новорусского снобья и примазывающихся вроде тебя.

Соколов ловко выудил из кармана пиджака листок из блокнота с адресом и схемой проезда. И положил на столешницу. Мельком глянув, Северный заметил там же имя-отчество его внезапно исчезнувшей возлюбленной, номер её «американского» телефона и электронный адрес.

– Дешёвый шантажист. Копеечная манипуляция.

– Но сработало же! Главное – эффективность! – виновато заулыбался Семён Петрович.

– Бизнес испортит любого хорошего парня. И даже дружить он станет с прицелом на эффективность.

– Зачем ты так?! Детям же действительно интересно!

– Что? Работа судебного медика?.. Разве что эти дети выросли в семейке Аддамсов. И не изображай обиженного. У тебя плохо получается. К тому же мне всё можно. Потому что тут собака именно я. А ты пока щенок. Кофе будешь?..

– Сева, я тебя люблю! – расплылся Соколов.

– Только никаких объятий и поцелуев, – пробурчал Северный. – Последний раз спрашиваю: кофе будешь?

– Буду!

– Так, значит, есть такая цифра – раз? – тихо и деловито уточнил Дарий непонятно у кого.

– Да. Раз – первая цифра. И она же – последняя, – проворчал дядя Сева, занимаясь пресловутым напитком из коричневых зёрен.

Северный разлил свежесваренный ароматный кофе по маленьким фарфоровым чашечкам.

– Что-то твой Дарий подозрительно затих. Пятнадцать минут уже истекли.

– Уже истекли, да?!! – не замедлил подать голос мальчишка. – Дядя Сева! Я хочу у вас жить! У вас тут так хорошо! Просторно! Есть где колесо сделать. Не то что в нашем хлеву, где шагу ни ступить, чтобы ноги не поломать! – последнее он высказал явно с интонациями мамы Леси.

– А ты когда свои игрушки последний раз на место убирал?! – рявкнул на сынишку Соколов.

– Спасибо, Дарий, я в курсе, что у меня хорошо и просторно. И поэтому ни ты, ни тебе подобные никогда здесь жить не будут. Потому что дядя Сева отлично знает, как такое хорошо за пару дней превращается в унылое воспоминание и приравнивается к конфискации имущества.

– Да я просто хотел колесо показать, – опять надул губы Дарий.

– Ладно, посмотрим. Вот годков через несколько достанете вы своего папку, бросит он вас, вот тогда, может, и приючу.

– Не бросит! – чуть не взвизгнул парнишка и встал у отца за спиной.

Соколов прихлёбывал кофе, довольно урча.

– А Алёнка мне письмо прислала… – кинул он в пространство.

– Судя по твоему наигранно-безразличному тону, я сейчас должен был обжечь себе язык, поперхнувшись кипятком, не так ли?

– Мне показалось, что ты влюбился…

– Дядя Сева влюбился, дядя Сева влюбился! Бе-бе-бе!!! А надо мной смеялся, гарантофилом называл! – Дарий запрыгал в опасной близости от стола с кофейными чашками.

– Геронтофилом! – поправил сынишку Семён Петрович.

Северный прикурил сигарету, медленно затянулся и глубокомысленно выпустил дым:

– Зря ты его в этот летний лагерь отдал. Об элементарных вещах понятия не имеет, а «гарантофилия» – уже на слуху. Опасный признак. Хотя забавное словечко. Любовь к гаранту. Исток культа личности… Это я, прости, записных книжек Ильфа и копаний Вентцеля начитался.

– Влюбился, влюбился!!! – не успокаивался Дарий.

– Если ты ошпаришься, то зарыдаешь по-честному, – серьёзно предупредил мальчонку Всеволод Алексеевич. – А в моём доме нет средств первой помощи от ожогов, соплей, поносов, порезов и прочих хворей малолетних гадёнышей. Это прерогатива безобразно перенаселённых детишками домов. Так что если ты успокоишься, я скажу тебе правду.

Дарий немедленно застыл сусликом.

– Я, друг мой Дарий, действительно влюбился в Алёну Дмитриевну. Не стану отрицать.

– Не станешь чего?

– Отрицать. Отрицать – это, малыш, означает говорить «горько!» – когда сладко, или хныкать, что у тебя болит живот, чтобы не пойти в школу. То есть отрицать – попросту врать. Потому я предпочитаю отрицать отрицание. И потому скажу честно: я влюбился. И даже полюбил. Полюбил эту самую вашу Алёну Дмитриевну, папину давнюю подругу, на которой ты хочешь жениться, когда вырастешь. И на которой, как папка твой, помнится, проговорился в темноте захламлённого преддверья вашей берлоги, он сам хотел жениться в незапамятные времена. Но тот факт, что я полюбил Алёну Дмитриевну, не отрицает существующего положения вещей: она не ответила мне взаимностью и улетела в Калифорнию.

– То есть этот факт не врёт существующему положению вещей? – уточнил Дарий.

– Сеня, если ты сейчас заорёшь, какой твой сынишка умный, – я тресну тебя по печени.

– Молчу-молчу! – примирительно поднял руки вверх уже открывший было рот Соколов.

– Именно так, мой малолетний дружище. Именно так. Ни этот факт не врёт существующему положению вещей. Ни существующее положение вещей не врёт этому факту. И, таким образом, не обманывая друг друга, факт моей любви к Алёне Дмитриевне и существующее в Калифорнии положение вещей честно сосуществуют, совершенно не пересекаясь.

– И что делать? – ахнул Дарий. – Когда меня не захотела полюбить Наташка из второго подъезда, я запихал её в сугроб, да ещё и за шиворот снега насыпал.

– Помогло? – прищурился Всеволод Алексеевич.

– Да! Она заплакала!

– Я не хочу, чтобы Алёна Дмитриевна плакала.

– Ну-у-у… Значит, ты её не любишь! – уверенно констатировал Дарий. – Когда мальчик любит девочку, а девочка его не любит – мальчик всегда хочет, чтобы девочка плакала.

– Ты, Дарий, путаешь страсть с любовью…

– Тебе что, не интересно, что мне написала Алёна?! – не выдержал Соколов.

– Сеня, будь ты чуть мудрее ночного горшка, ты дал бы мне договорить с твоим сыном о важном. А теперь он так и будет путать страсть с любовью, тёплое с мягким, а зелёное с турбулентностью.

– С чем? – удивился Дарий.

– Сынок! Дядя Сева нас просто забалтывает. Потому что на самом деле он с ума сходит от любопытства и просто мечтает узнать, что мне написала Алёна.

– Угадал! Попал точно в цель! Именно это немолодой уже мужчина и желает узнать: что же там написала нашему другу Семёну Петровичу его давняя подружка Алёна Дмитриевна. Нет-нет, не говори! Дай сам попробую! Итак, она написала… Она написала… – Северный закрыл глаза и задрал голову вверх: – Тсс!!! Ни звука! Я считываю из мирового эфира! Алёна Дмитриевна написала: «Сеня, привет! Долетела нормально, у меня всё хорошо!» – Он открыл глаза, опустил голову и затушил бычок в пепельнице. – Ну, или что-нибудь ещё, не менее оригинальное, в таком роде.

– Да. Почти дословно. Только ты не дочитал там ещё, в своём эфире. Ещё она написала: «Как там Северный? Дай ему мой e-mail. А то у меня нет его адреса и вообще, как-то всё скомканно. Наверное, я некрасиво всё-таки поступила».

– Засранка! – проворчал Северный. – Мне она не могла позвонить, оставить адрес… А вот Сенечке Соколову…

– Не сердись на неё. Я для Алёны больше двадцати лет как подружка, не более того. Наперсник, когда ей хочется. И никто – когда ей не хочется дружить. И если бы ты знал её чуть дольше, а о ней – чуть больше, то ты бы понял, что для Алёны значит просто поинтересоваться «как там Северный?» – и уж тем более чего ей стоило попросить меня дать тебе её e-mail.

– Тоже мне, гордячка из села Кукуево!

– Сев, не бурчи! – Соколов посмотрел на сына. – А ты чего уши развесил?! Вырастут в ослиные!

– Странные вы все какие-то, взрослые, – по-старушечьи вздохнул Дарий. – Чего мне тут подслушивать? Всё и так понятно. Дядя Сева любит Алёну, а она – засранка. И ей просто надо за шиворот снега запихать, чтобы она заплакала. И тогда всё будет хорошо, вы поженитесь и нарожаете четверых детей. И будет у тебя, дядя Сева, тоже не квартира, а сарай.

– Твоя правда! – рассмеялся Северный. – Только одна проблема, брат Дарий, – ни снега в Калифорнии нет, ни меня… Ладно, друзья. Хорош свистом пространство сотрясать. Папа твой с меня вытянул, чего хотел. Только за последствия я не отвечаю. А вот за то, что он использовал для этого козырь, и так мне законно выпавший, – так за это он ещё ответит! Идёмте, я вас провожу до ближайшего книжного. Ты же всё-таки пятнадцать минут почти честно отмолчал? Ну так и я своё слово сдержу – получишь ты «Волшебную лавку» и «Остров доктора Моро». Но если, получив, не прочитаешь – пеняй на себя!

– А что ты сделаешь, если не прочитаю? Я же уже уйду отсюда живой! – нахально-кокетливо, как это умеют все слегка перебалованные дети, уставился на него Дарий.

– У меня на работе есть трупный яд. Не прочитаешь – гарантированно отравлю всю вашу безумную семейку! И маму, и папу, и… – зловещим шёпотом обещал дядя Сева.

– Не надо!!! – завыл Дарий. – Я прочитаю!!!

– Вот так-то лучше! И чтобы через неделю у меня тут на столе лежала писулька с мыслями о прочитанном, понял?!

– Дядя Сева шутит про трупный яд, – примирительно сказал Соколов.

– Дарий, у дяди Севы нет чувства юмора. И уж про что-что, но про трупный яд он никогда не шутит! Слово судмедэксперта!

И суровой мужской компанией друзья отправились в ближайший книжный магазин.

Глава вторая

Прикупив обещанное Дарию, Северный отправил друзей восвояси, а сам ещё немного прогулялся. Ему надо было прийти в себя. Его обуревали противоречивые чувства. Как бы это ни было избито, но чувства Всеволода Алексеевича обуревали именно что противоречивые. Вовсе не из-за того, что он согласился выступать перед детишками, расхваливая профессию судебно-медицинского эксперта. Мало ли сколько раз за свою долгую жизнь он делал то, чего не хотел… Из-за Алёны, мать её, Дмитриевны! Он перед ней душу раскрывает, как малолетний пацан. Замуж ей предлагает. Рыбу ей запекает. Счастлив тем, что она нежится в его ванне, а в ответ?! Ни слова, ни полслова – в Калифорнию! Могла бы сказать что-нибудь вроде: «Севка, эта поездка была давно запланирована. Я же не знала, что встречу тебя! Хочешь, я всё отменю? Хочешь, полетим вместе?»

У него, между прочим, и виза американская есть… Ерунда! Не в визе дело. Дело не в том, что у него есть или чего у него нет – включая чувства. Дело в том, что мало-мальски воспитанные девушки так не делают. Трахнула, поела, погуляла – улетела. Так даже мало-мальски воспитанные парни не поступают. Всегда есть время для вежливого звонка, для прощальной sms-ки, в конце концов…

Немного поразмыслив, Северный признал, что не получить от Алёны Дмитриевны Соловецкой ничего было куда лучше, чем получить от неё прощальную записку по мобильному телефону какого-нибудь однозначно-идиотского содержания, типа: «Прости, наша встреча была ошибкой!» Этого он бы точно не перенёс. При его-то гордости, которую матушка Рита Бензопила ошибочно именует «гордыней», Всеволод Алексеевич после сообщения подобного содержания скорее бы перегрыз себе руку, чем смог написать или позвонить… Когда говорят: «вон!» – ничего не остаётся, как выйти вон. Алёна не сообщила ему ничего. Да, пусть это было невежливо, но не фатально. Остаётся только надеяться, что, несмотря на всю бабью дурь, она достаточно умна – и поняла, что с Северным можно всё. Кроме прямого указания выйти вон. В любом случае она ему теперь должна! Одно объяснение. И одно извинение. А он сможет получить по счёту, получив её! Или наоборот? Хм…

Всеволод Алексеевич присел на скамейку и раскрыл яркую детскую книжку. Да-да, не смог удержаться от искушения и не только Дарию, но и себе прикупил экземпляр «Волшебной лавки» Уэллса современного издания. Перед качественной полиграфией Северный был бессилен. Хорошая бумага, запечатанный форзац, яркие, прекрасные, талантливые, полноцветные иллюстрации… Красивая книга – как красивая женщина – не обязательно любить, но непременно – восхищаться!

Тираж всего три тысячи… Ну да, книжонка недешёвая. Можно даже сказать – дороговата. Но она того стоит! Как можно получать удовольствие от книги, распухшей из-за отвратительной газетной бумаги, как тухлый бычок, и у которой края обрезаны – как обглоданы?! Ладно ещё, если ложился с красавицей, а проснулся с крокодилом! Сам виноват. Пить надо меньше. Но на трезвую голову лечь с крокодилом – это, я вам доложу, надо обладать!

Обнюхав, как спаниель, корешок и пропустив страницы веером через пальцы, Северный прочитал лишь последний абзац этой странной-странной сказки:

«Остаётся только денежный вопрос. У меня есть неизлечимая привычка всегда платить по счетам. Я проходил Риджент-стрит несколько раз вверх и вниз в надежде найти Волшебную лавку. Тем не менее я думаю, что если эти люди из Волшебной лавки знают имя и адрес Джипа, то они всегда могут прийти и получить по счёту».

Он захлопнул книгу. Северному было интересно, что подумает об этой сказке маленький Дарий. Что-то же он должен подумать? Даже самые любящие родители не могут избавить ребёнка от этой вредной привычки – думать.

Ещё немного прогулявшись, он отправился домой. Наблюдать закат с высоты своего последнего этажа прекрасной просторной холостяцкой обители. Как ему хотелось, чтобы Алёна сейчас была с ним, на этой лоджии, как в ту ночь…

– Я знаю её имя, и у меня есть её адрес! – сказал он небесам. Вернулся в комнату, сел за письменный стол и открыл лэптоп. Вошёл в почту, кликнул на «написать письмо», вбил в окошко Алёнин e-mail и торжественно воздел кисти рук над клавиатурой…

– Так! Так-так-так! – он пошевелил пальцами.

Надо сказать, что коммуникативных проблем у господина Северного практически никогда не приключалось. Особенно с представительницами противоположного пола. Ни в устном, ни в письменном виде. За пару-тройку затяжек вполне мог написать эдакую изящную штучку:

Отниму от жизни кроху

Брошу ласточке-голубке

Поцелую нежно в губки

Полетай ещё немного

Чему страстно завидовал его друг Сеня, любитель рифмованных строк, с трудом изрыгающий из себя посвящения жене типа:

Ты в жизнь мою входила туго.

Спасибо, верная подруга,

Что всё-таки в неё вошла,

Иначе мне пришлось бы туго!

Бодливой корове бог, как общеизвестно, рогов не даёт. Вот так и Соколову, жаждущему быть пиитом, господь такого таланта не отвесил. Зато Семён Петрович наделён многим другим. Например – быть хорошим другом. Отменным отцом. И умением создавать проблемы на ровном месте. Северный же, отлично владеющий даром стихо– и вообще – словосложения, – никогда эту свою способность не выпячивал. Читать любил куда больше, чем писать. Но если уж брался – у него получалось складно, красиво и без напрягов.

– Так-так-так! – повторил Всеволод Алексеевич и, опустив руки, прикурил сигарету.

– Чёрт знает что такое! – возмутился он, глядя в пустое поле письма.

Глубоко затянувшись, он решительной дробью моментально впечатал туда:

Здравствуйте, разлюбезная Алёна Дмитриевна…

— Угу, угу… Не хватает для завершённости сакраментального: «Во первых строках моего письма…»!

Он удалил предложение.

Привет, Алёнка!

– Так может начинаться sms-ка от прыщавого гормонально-озабоченного подростка, но никак не… – и Северный снова нажал на клавишу Backspace.

Hi! How are you, Alena?!

– А это что за развязная иноязыкая бравада? Что такое, сто тысяч чертей?! Бабе письмо написать не могу!

Всеволод Алексеевич вскочил, походил туда-сюда, вышел на лоджию, посмотрел на ночную Москву…

Сколько там времени, в этой Калифорнии? Одиннадцать часов разницы. Одиннадцать часов куда? Туда или сюда? Что-то Северный совсем отупел. Где там Солнце встаёт? На западе или на востоке? А садится куда? В Тихий океан или в Атлантический? Солнце вообще не встаёт, балда! И тем более не садится! Оно же Солнце, кто его посадит?! Да что с ним такое?! Не с Солнцем, а с Северным? Где его признанная реакция на элементарные задачки? Это ж не астрофизика, в конце концов! Он что, ни к чему, кроме парафразов на старые советские комедии, не способен? Похоже. Во всяком случае, когда думает о Соловецкой. Почему с теми, кто нам действительно интересен и дорог, мы становимся невнятны и скомканны, в то время как с теми, кто нам безразличен, – остроумны, искромётны и хоть сейчас в капитаны высшей лиги «КВН» или «Что? Где? Когда?»?

Северный вздохнул и подошёл к книжным полкам. Это было где-то во втором томе. Карта поясного времени. Он достал толстый жёлтый фолиант. Детская энциклопедия, 1959–1960 года издания. У него были все десять томов. Приобрёл у всё того же пройдохи букиниста – бессменного поставщика книг в библиотеку Северного. Детская энциклопедия была в отменном состоянии. В отчем доме была такая же, но благочестивая матушка Рита Бензопила ни за что не хотела расставаться с некогда зачитанным маленьким Севой до дыр собранием. Кричала, что будет внукам её читать. Каким внукам? Откуда у неё внуки, если он, Всеволод Алексеевич Северный, – единственный сын ныне здравствующей Маргариты Пименовны и давно уже упокоенного Алексея Всеволодовича – четы докторов Северных. Педиатра и хирурга. Дались им эти внуки? Были бы внуки – были бы хлопоты. И Рита бы пилила сына на предмет каких-нибудь аденоидов наследника и о том, что ей некогда с ним посидеть. К тому же именно маменька не одобряла ни одну из тех редких особей женского пола, коих Сева имел неосторожность приводить домой. Слава богу, это всё в далёком прошлом… Да? А как же Алёна?.. В общем, к тому времени, как Рита отчаялась дождаться внуков, у Северного уже была своя собственная Детская энциклопедия. Зачем она ему? А затем, чтобы вот именно сегодня, именно сейчас посмотреть карту поясного времени.

Северный полистал том «Земная кора и недра Земли. Мир небесных тел». Так… Страница 448:

«Условная линия начала даты и дня установлена не случайно, а сложилась исторически. В XVIII в. русские мореходы и зверобои открыли Америку с запада и, продвигаясь в глубь Аляски, встретились с английскими колонизаторами, проникшими в Америку с востока. Англичане считали тот день субботой, а русские – воскресеньем, и обе стороны были совершенно убеждены в своей правоте.

Подобные недоразумения были известны ещё со времён кругосветного путешествия экспедиции Магеллана в 1519–1522 гг. Чтобы не было путаницы в счёте дней недели и календарных чисел, моряки установили правило: корабль, пересекающий Тихий океан в направлении с востока на запад (от Америки к Азии), пропускает в календарном счёте один день и считает, например, после понедельника 31 декабря сразу среду 2 января. Корабль, пересекающий Тихий океан в противоположном направлении, наоборот, дважды считает один и тот же день.

Эта международная граница перемены чисел проходит по 180-му меридиану…»

Северный оторвался от текста и долго смотрел в карту поясного времени на сто восьмидесятый меридиан.

– И что это тебе дало, дубина? – пробурчал он себе под нос. – Алёна никаких океанов не пересекает, а торчит где-то в Калифорнии. Ты даже понятия не имеешь где! Вот если у меня одиннадцать часов вечера вторника, то, например, в Сан-Франциско сколько?

Всеволод Алексеевич прикрыл глаза и сделал пару каких-то странных вращательных движений руками вокруг своей головы. Видимо, эти пассы символизировали вращение Земли вокруг Солнца. Хорошо, что его в этот момент никто не видел. Особенно родная мать. Вот уж кто бы не удержался от ехидных комментариев и саркастичных замечаний типа: «Что, Севушка, седеет кора головного мозга-то? Патиной покрывается? Дубильными веществами пропитывается? А был бы у тебя сынишка смышлёный или дочурка сообразительная, они бы быстро папе Севе глобус принесли и рассказали бы старому маразматику, сколько сейчас времени во Фриско… А так тебе остаётся только коротать свой бобылий век в компании веществ, стимулирующих мозговое кровообращение. Пока гадить под себя не начнёшь. А потом уже всё – сенильное отделение дурки!»

К чёрту Риту!.. Вот глобус – это тема!

Северный подошёл к полке с глобусом, купленным когда-то в Копенгагене… Крутанул его.

– Полдень сейчас в том Сан-Франциско. Полдень сегодняшнего вторника!.. И всё ты врёшь, матушка! Тебе уж… Ну, не будем цифрами кидаться. Чтобы не нарваться. Но ты же, мать, под себя не гадишь, и кора головного мозга функционирует – дай бог каждому тридцатилетнему!

Зазвонил домашний телефон. Всеволод Алексеевич опрометчиво взял трубку, не удосужившись глянуть на определитель номера.

– Какого лысого ты неделю не отвечаешь на мои звонки, сообщения и письма?! – раздалось гневное контральто.

– Здравствуй, мама, – нежнейше и тишайше промолвил Северный. – Я давно подозревал, что у тебя могучие телепатические способности. Стоило мне о тебе подумать…

– Ах, так ты обо мне думаешь?! Какое счастье, скажите на милость! Это очень любезно с твоей стороны – послать со мной в театр какого-то занюханного аспирантика, ни черта не разбирающегося ни в музыке, ни в манерах! Я, как бездомный пёс, хожу в оперу с каким-то посторонним человеком, не умеющим ни слушать, ни программку даме купить!

– Бездомные псы, мама, в оперу не ходят. Что до программки – надо было ему просто сказать, что она тебе нужна. Ну, не заточены нынешние аспиранты под дам твоего класса. Но они на господские звания и не претендуют.

– Ты мне зубы не заговаривай, старый дурак! Если ты не появишься у меня в ближайшее время и не расскажешь, что это было за представление с этой девкой, претендующей на брак с тобой, то у тебя больше нет матери! И вот ещё что…

Северный отодвинул трубку подальше от уха. Всю неделю он действительно не реагировал на разрываемую «Раммштайном» мобилку. И действительно отослал вместо себя аспиранта – не оставлять же леди совсем уж без джентльмена, такого Рита не перенесла бы. Это было, разумеется, не очень красиво. Совсем даже некрасиво. Потому как поход в театр был запланирован заранее. Так что матушка права по всем пунктам – и ей необходимо дать возможность выговориться.

– Сева!.. Ты тут? – Рита заговорила человеческим голосом. Его матушка была очень хороша, когда говорила человеческим голосом. Сказать по правде, Маргарита Пименовна была очень хороша. И не только внешне, не только физической формой. Рита была очень хорошим человеком. И прекрасной матерью.

– Я тут.

– Севка, она очень красивая, эта девка. Честное слово. Я давно не наблюдала таких красивых женщин. Хотя она и нахалка! – Рита хихикнула.

– Это не она нахалка, мама. Это я старый дурак, ты права.

– Ты когда заедешь? Я ужасно по тебе скучаю.

– Завтра заеду, мам. После работы.

– Ты на ней правда женишься?

– Я бы на ней правда женился. Но она улетела в Калифорнию. А я понятия не имею, как жениться на женщине, которой нет под руками. Поэтому собираюсь послать ей предложение руки и сердца по электронной почте.

– Совсем спятил от одинокой старости?! – Рита резко завелась и перешла в звуковой режим бензопилы. – Предложение руки и сердца надо делать по всем правилам! В приличном ресторане, с роскошным букетом и дорогущим обручальным кольцом! Совсем измельчало мужицкое племя!..

Очень хорошо, что матушка вернулась в свой привычно-театральный режим. Ещё немного его любимой нормальной мамы – и он расклеится и начнёт рыдать в телефонную трубку, в Ритин ласковый голос, как рыдал он когда-то в её тёплые нежные руки о несчастном собако-человеке, о том мёртвом сенбернаре из «Острова доктора Моро». И как после, много позже, взрослым, рыдал в одиночестве, вспоминая её судорожные сухие всхлипы в его крепкие мужские руки после похорон отца… Вот, кажется, только дважды в жизни Северный и плакал. Ещё Севой – и потом Всеволодом Алексеевичем. Ещё не хватало завыть в полтинник белугой о том, что какая-то Алёна Дмитриевна улетела к херам собачьим в Калифорнию, не сказав ему даже «мяу» на прощанье! Снега ей за шиворот, в натуре! И пусть сама рыдает!

– Марго! – Северный прервал матушкины гневные поучения. – Тебе пора баиньки. В твоём возрасте надо себя беречь. Целую. Завтра заеду!

– Ты мне ещё будешь про возраст говорить?! В свой-то паспорт давно смотрел, паршивец?..

Всеволод Алексеевич аккуратно нажал отбой и поставил трубку в гнездо. Сейчас минут десять-пятнадцать трелей – и мать успокоится. А он пока сварит себе кофе, нальёт вискарика на три пальца и… И почитает «Остров доктора Моро». Но сначала…

Он подошёл к лэптопу, оживил экран, посмотрел на пустое поле письма, сел и мягко-мягко, и presto-presto сыграл на клавишах этюд:

Алёна, здравствуй!

Ты, конечно, распоследняя мерзавка после всего этого, но тебя оправдывает то, что я тебя люблю! Прости меня, старого дурака, за то, что не встретил тебя раньше. За то, что я не знал, как зовут твою дочь. И за ведро с грязной водой. Прости меня за все вёдра грязной воды и за мою самонадеянную спесьеватость. Когда ты вернёшься, я выдеру тебя самым эффективным инструментом прикладной педагогики – ремнём, прямо по твоей прекрасной заднице. Если с тобой что-то случится – пеняй на себя: с того света достану, не будь я судмедэксперт. Упаси тебя бог выйти ненароком замуж: опорочу, оскандалю, разведу. Спать с мужиками до свадьбы – сколько угодно, хер с тобой (надеюсь, сейчас ты не в койке? На той стороне планеты уже/ещё полдень)… И ты же не замуж выходить туда улетела?.. Хотя надо быть совсем идиоткой, чтобы за замужем в Калифорнию лететь! Да ещё, например, в Сан-Франциско! А ты у меня вроде ничего, с головой…

За моё предыдущее предложение руки и сердца Рита меня уже распилила. Так что на следующий же день после приезда я приглашаю тебя в приличный ресторан (роскошный букет и дорогущее обручальное кольцо прилагаются). Я от тебя не отстану, дрянь ты такая!

Целую.

И, не перечитывая, кликнул на «отправить». После чего немедленно захлопнул лэптоп и, удовлетворённо вздохнув, сказал:

— Эх, а ведь всё то же самое можно было сказать короче. Например: Напиши, когда прилетаешь. Встречу. (Станиславский.) Ёмко, со вкусом, по-мужски. А я как пацан… Ну и бог с ним. Успею ещё. Зато теперь можно кофе, виски и старую добрую сказку про отрицание Бога, – Северный усмехнулся. – Хотя не такая уж она и старая – 1896-й всего лишь. И, по правде сказать, совсем не добрая. А про отрицание я вообще промолчу…

Всё приготовив и обустроив на своём любимом подносе «под Прованс», Северный взял с полки первый том чуть не пострадавшего сегодня от Дариевой эквилибристики Уэллса, уселся в кресло на лоджии, где ещё не так давно сидела у него на коленях Алёна Дмитриевна, и открыл на странице 145:

«1 февраля 1887 года «Леди Вейн» погибла, наскочив на мель около 1º южной широты и 107º западной долготы…»

Глава третья

Прекрасным пятничным утром Северный подъезжал к летнему подмосковному лагерю для детишек небедных людей. Сказать: «для детей богатых» – было бы некорректно. Дети нынешних богатых русских людей проводят время или с боннами на юге Франции, или в закрытых пансионах где-нибудь в лондонских предместьях. Самые-самые из везунчиков – прямо сейчас с мамами и папами причаливают к Сардинии или, на худой конец, торчат с чопорной бабушкой где-нибудь в окрестностях Лос-Анджелеса (вот далась эта Калифорния!). Так что лагерь в буйно поросшем зеленью ближнем Подмосковье можно было назвать приютом для именно что небедных людей. Таких, что уже кое-что заработали и стремятся к большему, несправедливо полагая, что статус хоть что-нибудь значит в этом совершенно нестатусном подлунном мире, где сегодня ты – пан, завтра – пропал и твой ребёнок – только твоя забота. По крайней мере, до определённого этапа развития. И никто, кроме тебя, не объяснит ему, что такое хорошо, а что такое плохо. Ни Маяковский, ни озлобленные учителя, вынужденные летом подрабатывать на хлеб свой насущный с капелькой масла, занимая и развлекая «купеческих деток», напоминающих им большей частью Проню Прокоповну в разнообразных её вариациях.

– Куда? – спросил у Всеволода Алексеевича ленивый пузатый охранник, выкатившийся из затрапезной пришлагбаумной будки.

– Туда! – строго ответил колобку Северный.

– А-а-а! – сонно протянул страж порядка, подумавший, что, видимо, это один из папашек нынешних митрофанушек. И не требуя ничего, подтверждающего личность или разрешение на пребывание в сём оазисе счастливого детства, вернулся в свою фанерную обитель, открыв кордон.

«Строгое и значительное выражение лица в этой стране всё ещё является пропуском куда угодно. Куда угодно туда, где всё ещё что-то можно исправить, где всё ещё происходит если уж не что-то важное, то хотя бы хоть что-то ещё происходит! В любом случае в нашей стране ни в Министерство обороны, ни в здание наискосок от реконструированного «Детского мира» так просто ещё не проникнешь. Хотя именно в этих застывших в безвременье заведениях не происходит ничего нового!.. Хм… «Реконструкция детского мира» – зловеще звучит. И вполне в духе времени», – подумал Всеволод Алексеевич, выруливая по дорожкам в соответствии с расписанной Сеней схемой.

А вот и он, главный корпус прежде какого-то мелкого санатория не то Союза писателей, не то работников крупно-рогатой промышленности. По верху трёхэтажного здания реял огромный плакат:

РОССИИ НУЖНЫ ТВОИ ДЕТИ!

«Не отдам! – моментально аукнулось в голове у пятидесятилетнего судмедэксперта. – Зачем России нужны мои дети? То есть – их дети. У меня, слава богам, детей нет. И значит, они не нужны, как минимум, России. Впрочем, бедной России ничего не нужно. Тем более – дети. Дети нужны новым правителям. Очередной гитлерюгенд, прости хоть кто-нибудь меня, грешного!»

Припарковав «Дефендер», Северный набрал Сенин мобильный.

– Привет, олух царя небесного. Пацан сказал – пацан сделал. Я стою под зловещим слоганом о том, что Молоху в очередной раз нужны твои дети. Выходи на плац, строиться!

– Севка, сейчас буду!

Через две минуты из здания выскочил встрепёхнутый Соколов. Он был в полуделовой форме – чёрные брюки и белая рубашка. Брюки трещали по швам. Белая рубашка прилипла к его пухлому торсу. В Москве и Подмосковье этим летом царила жуткая жара. Не такая, как прошлым, когда самовозгоралась вечная мерзлота под вечными же торфяниками, но тоже весьма нечеловеческая жара крутых континентальных лет.

«Этой заразе, поди, комфортно в тихоокеанском-то климате!» – подумалось Всеволоду Алексеевичу помимо воли.

Не думать об «этой заразе» он не мог, хотя очень старался.

Не мог не думать о ней во вторник, когда отослал ей идиотское письмо.

Не мог не думать о ней в среду утром, когда первое, что сделал – до традиционной пробежки! – как пацан, прискакал к лэптопу, ещё не умывшись, – и не нашёл в почте ответа.

Не мог не думать о ней в среду вечером, когда пил с Ритой Бензопилой её вечный коньяк и даже – какой позор! – сдался маменьке на предмет своих чувств. И эта старая карга вместо того, чтобы бросить ему спасательный круг своего матёрого сарказма, взяла да и посочувствовала, проклятая старуха!

Не мог не думать о ней в четверг и даже сегодня ранним утром. Потому что, как глупый юноша, кидался к почте каждые полчаса… четверть часа… к лэптопу, к компьютеру на работе, к мобильному телефону… И там ничего не было от этой гадины, Алёны Дмитриевны Соловецкой. Смешно. В его возрасте – и вовсе обхохочешься. Никакого достоинства! Хорошо, что никто ничего не знает. Но какая разница, если достоинство – это не когда кто-то что-то знает о недостойном. Достоинство – это когда ты чувствуешь, что достоин сам себя. А это дурацкое поведение Всеволод Алексеевич считал совершенно недостойным. Ему было стыдно перед самим собой. И ещё было бесконечно тревожно за эту дуру Алёну.

– Я так рад, что ты приехал!

– Я тебя хоть раз обманывал?

– Нет. Ни разу. Не припоминаю… Но всё равно страшно рад, потому что знаю, как ты терпеть не можешь детей.

– Сеня… С Алёной всё в порядке?

– Да. Наверное. Не знаю… Она девочка взрослая. Звонит только Алине. Письма пишет, когда захочет или посчитает нужным. Но если Алина мне не звонила – значит, всё в порядке. А что? – Сеня прищурился.

– Ничего, – ответил Северный. – «Я этой негодяйке послал из Москвы на триста пятьдесят рублей телеграмм и не получил ответа даже на полтинник. Это я-то, которого любили домашние хозяйки, домашние работницы, вдовы и даже одна женщина – зубной техник…»[4] — продолжил он с мрачной иронией.

– Чего?! – уставился на него Соколов.

– Ничего!.. Ну ладно, книг ты, пещерный человек, не читаешь. Но хоть кино ты смотришь? Движущиеся картинки…

– А-а-а… – на всякий случай сказал Сеня.

– Мир сегодня не балует меня разнообразием ораторских приёмов, – вздохнул Северный. – Ладно, пошли рассказывать детишкам, как это круто – быть царём на горе трупов.

– Ты это… Текст подготовил? – аккуратно поинтересовался у друга Семён Петрович.

– Мои тексты всегда при мне.

– Но ты… главное, помни – это дети!

– Ну вот… Сначала: «О приди, приди!..» А как только – так начинается. Условия, недоверие, опасения за честь… Сеня, ты напоминаешь мне девицу, жаждущую замужества, но рассчитывающую обойти стороной вопросы секса! Дети. Скажешь тоже! Разгильдяи наверняка, как всегда. Хлебом не корми, дай лягушек через соломинку понадувать да кузнечиков в банках морить сотнями!

– Не, ну, я просто, чтобы... Чисто так… Как бы, чтобы ты…

– Не блей, Цицерон! Солдат ребёнка не обидит, веришь?

– Да! – без малейшей запинки тут же выпалил Семён Петрович и утёр обильный блестящий пот с верхней губы.

– Тут сразу расстреливают, что ли, если что не так? – елейно уточнил Северный. – Какое милое детское учебно-воспитательное заведение. Папок, отваливших немалые бабки, бросает в пот.

– Просто жарко! – пробурчал Сеня. – Хорош уже издеваться, пошли!

– Пошли. Сейчас только докурю. Полагаю, что во время прочтения милым детишкам лекции о чудесном-чудесном мире судебно-медицинской экспертизы мне этого не позволят. Чашечку кофе-то хоть предложат?..

– Там есть кофейный автомат, в холле! Сейчас я тебе притащу! Ты какой хочешь?

– Горячий. – И Соколов тут же унёсся внутрь здания, как всегда почуяв настроение своего старого товарища. – Пара минут наедине с собой не повредят, – удовлетворённо констатировал Северный. – Равно как и две сигареты вместо одной.

После дозы кофеина с никотином Северному было не так тоскливо идти коридорами административного здания образцово-показательного летнего лагеря. Устроители не слишком утруждали себя за родительские денежки – интерьер не блистал буржуазностью. Весёленькие цвета дешёвенькой краски, лютики-цветочки. Типичная детская поликлиника Четвёртого управления, не более. Стереотипы, стереотипы, стереотипы…

– Легче выкрасить, чем выбросить. Иду – и содрогаюсь. Счастливое детство как оно есть – только теперь ещё и за деньги. Жуть. Надеюсь, хоть азбуки здесь в кожаных переплётах?

– Всеволод Алексеевич, познакомьтесь! – Сеня со значительным нажимом на имя-отчество прервал монолог Северного. – Это Анжела Степановна, директор!

На Северного смотрела весьма молодая особа, более уместная где-нибудь в ночном клубе, нежели в воспитательном учреждении. Ей было около тридцати, не больше. Блузочка, юбочка, туфельки. Вроде бы всё соблюдено, но… блузочка чуть фривольнее. Юбочка чуть короче, чем выдержит психика бронеподростка. Туфельки с завязочками под Древнюю Грецию походили скорее на аксессуар для вовлечённых по недоумию в БДСМ[5]. А судя по макияжу, насыщенностью не уступавшему театральному гриму, дети её интересовали далеко не в первую очередь.

– Здравствуйте, Всеволод Алексеевич! – любезно расплылась Анжела Степановна всем своим нарочито огромным ртом и протянула Северному руку, кою он смиренно пожал. – Семён Петрович о вас много хорошего рассказывал! Мы очень рады, что вы согласились принять участие в нашем дне интересных профессий! Сейчас закончится мастер-класс известного шеф-повара, и после небольшого перерыва – ваше выступление. Могу я предложить вам чаю? – и она ещё раз зловеще оскалилась и стала окончательно похожа на в пух и прах разодетую рыбу дораду. – Пожалуйста, в нашу комнату отдыха! – директриса развернулась к друзьям соблазнительной задницей и, покачивая бёдрами, поплыла по коридору. Северный развёл руками. Сева показал ему кулак.

– Ну же, мужчины, не отставайте! – призывно пропела Анжела Степановна.

Ничего не оставалось, как проследовать за её выдающейся кормой, туго обтянутой полоской чёрного и неуместного в такую жару трикотажа. Северный и Соколов были из поколения хорошо воспитанных мужчин – они шли молча, не присвистывая, не хмыкая, а лишь стыдливо-целомудренно потупив очи долу.

В комнате отдыха, последовав приглашению, друзья устроились в кожаных креслах. Как раз напротив портретов президента и премьер-министра. Сама Анжела Степановна ухнулась на диван, издавший при этом протяжный звук, похожий на шипение газоотводной трубки. В двери тут же заглянула молоденькая девчушка.

– Три чая, Леночка! С лимоном. Мне – без сахара! – царственно бросила директриса.

– Да, Анжела Степановна! – подобострастно выдохнула Леночка.

– Вот это и называется, по меткой оговорке твоего отрока, гарантофилией! – нашёптывал Всеволод Алексеевич Сене, подбородком тыча в миловидно отфотошопленные портреты, пока местная владычица отдавала распоряжения.

– Что, простите, Всеволод Алексеевич? – соблазнительно протянула в Северного Анжела Степановна и захлопала развесистыми ресницами.

– Я, любезная Анжела Степановна, как раз говорил Семёну Петровичу о роли оговорок в воспитании подрастающего поколения.

– Поговорок? Да, мы уделяем внимание русскому фольклору. Мы стараемся давать разносторонние знания нашим воспитанникам. У нашего пансиона отличная репутация, и если у вас есть дети…

– О! У меня нет детей, – перебил даму Северный. – А если бы были, то я бы предпочёл, чтобы их воспитывала стая волков.

– Вы сторонник всего естественного? – вполне серьёзно уточнила Анжела Степановна.

– Скажем так: я не сторонник всего искусственного, – Всеволод Алексеевич улыбнулся. – И к тому же рассудите сами, Анжела Степановна, будь я сторонником всего естественного, как вы изволили выразиться, то у меня уже давно была бы куча детишек, как у нашего замечательного Семёна Петровича.

– Да… Стране нужны ваши рекорды, – печально пробормотала директриса. – Вы знаете, Всеволод Алексеевич, у меня тоже пока нет детей. Но я их очень люблю. Потому и стала педагогом. Я очень серьёзно отношусь к своему будущему ребёнку и рожать его лишь бы от кого…

В этот момент в двери вошла Леночка с подносом, и Соколов кинулся помогать девушке расставлять чайник, чашки, блюдечко с лимоном, потому как чувствовал себя немного не в своей тарелке. Из-за друга. Возможно, Анжела Степановна и не самая умная женщина на свете, но какого дьявола? Мало ли дураков на свете?

Сеня поймал взгляд своего старшего товарища. И будь он проклят, но во взгляде Северного читалось: «Да, дураков на свете много. Ничуть не меньше, чем дур. Но если ты сам умный, то какого дьявола доверять собственного сына учреждению, руководимому дурой, живущей по принципу: больше папиков – хороших и разных. Может, и попадётся какой – состоятельный и незаразный?»

– Да, так вот… – Анжела Степановна слегка раскраснелась. Как любая женщина – сто раз умница или трижды дура, – она понимала, что брякнула что-то не то. Не к месту, во всяком случае. Особенно интуитивные способности любой женщины обостряются в присутствии яркого самца. Равно как и способность действовать вопреки своей интуиции. Ей бы молча выпить чай, надув щёки, но Анжелу Степановну несло. – Так вот… Мы развиваем в наших воспитанниках всё самое лучшее. Любовь к родине, любовь к родителям, любовь к…

– Партии и правительству!

– Природе и географии! – хором рявкнули мужчины. Причём последняя реплика принадлежала Семёну Петровичу – и, судя по громкости, он явно хотел заглушить текст Северного.

– …к жизни, – вдруг неожиданно тихо пролепетала Анжела Степановна.

– Ну, извините, извините меня! – Всеволод Алексеевич поднялся с кресла и подошёл к Анжеле Степановне. – Я был непростительно язвителен. Я не имел на это никакого права. Позвольте вашу руку!

Директриса протянула руку, и Северный почтительно прикоснулся губами. Анжела Степановна разалелась, как маков цвет. Семён Петрович осуждающе покачал головой и бросил на друга испепеляющий взгляд. «Вот на это ты точно не имел никакого права!» – семафорил Сеня. Возможно, он был недоволен таковым поведением товарища из-за Алёны Дмитриевны. Или – что скорее – из-за самой Анжелы Степановны. Потому что она уже попала под обаяние господина судмедэксперта, а если это для кого-то и закончится плохо – то вовсе не для Северного, кобеля поганого!

В этот момент в двери комнаты отдыха опять просунулась Леночка.

– Анжела Степановна, шеф-повар закончил.

– Ведите его сюда! – вскочила с дивана Анжела Степановна.

Диван снова издал противный звук. Всё-таки есть что-то ужасно отвратительное в кожаной мебели. Северный понимал детишек Соколова, изрешетивших папенькино приобретение в гостиную – близнецов гарнитура комнаты отдыха этого лагеря – перочинными ножичками и прочими подручными средствами. Больше отверстий – лучше аэродинамика… Или эргономика? Лучше, короче.

Через две минуты Леночка привела в комнату отдыха запыхавшегося человека в белом фартуке и накрахмаленном колпаке.

– Это есть ужасные дети! – с порога начал высокий, стройный, элегантный повар. – Никакая культура поведения. Я уже не говорить о кулинарный культура! – он обессиленно упал на «музыкальный» диван. – Они не уметь слушать! Они не хотеть слышать! Они не иметь ничего святого, эти дети! Они не знать, что такое кухня! Они не знать, что такое еда. Они мочь только грубить и жрать! Я больше никогда не ходить к детям!

– Вы, скорее всего, не нашли к ним подход! – возмутилась Анжела Степановна и даже яростно щёлкнула каблуками. – У нас прекрасные воспитанные дети! И, кроме того, я вам предлагала свою помощь! Вы же сами отказались, мотивируя это тем, что можете наладить контакт с любой аудиторией и даже как-то раз устраивали мастер-класс в зоне!

– О-о-о!!! – мечтательно закатил глаза шеф-повар. – Как там меня слушали!

– Их можно понять, – отпустил реплику Северный.

– Да. Да! – радостно возопил со стонущего дивана шеф-повар. – С кем имею честь? – шеф-повар вскочил с дивана и протянул Северному руку.

– Северный Всеволод Алексеевич. Судебно-медицинский эксперт, – он дружелюбно потряс мощную пятерню.

– Джон Стейнбек. Шеф-повар ресторана «Пожарская котлета», – кулинар схватился за Севину длань двумя руками.

– Джон Стейнбек?! Ну надо же!

– Yes! Oh, yes! – Шеф-повар закрыл глаза и экстатически продекламировал: – «Cannery Row in Monterey in California is a poem, a stink, a grating noise, a quality of light, a tone, a habit, a nostalgia, a dream…»[6] I know, I know it! I have no choice! I know «Cannery Row»!

– Как приятно познакомиться с начитанным человеком! – искренне удивился Северный.

– Me too! – чуть не прослезился повар. – Но я не то чтобы есть сильно начитан, но из-за my name, вы понимать, я выучить пару первых предложений. Тем более я есть родиться в Калифорния. И тут я не только главный повар ресторана, но и веду кулинарное телешоу «Консервный ряд: тысяча и одно блюдо из рыбных консервов», – шеф изобразил мучительную гримасу. Северный тоже состроил страдальческую мину. Ещё бы – уже дважды произнесено название ненавистного ему ныне штата! А название замечательной книги использовано на потребу маркетингу.

– Меня перетянули в вашу страну, соблазнив гонорарами, – продолжал калифорнийский повар Джон Стейнбек. – Слаб есть человек! А сюда, в этот… – мужчина наморщил высокий красивый лоб, – грьобаный ад, – и он, не отрываясь от рукопожатия, гневно ткнул подбородком в сторону багровеющей Анжелы Степановны, – меня попросила прийти наша менеджер. Наша управляющий! Я нажалуюсь на неё оунеру! Я думал, мы с менеджером есть друзья, а она мне подложить, как это у вас, у русских, говорят, – свинья. И её дочь тоже тут ест! Я имею шок!

– Что есть, то есть! Слаб есть человек, ваша правда. И у русских подлог свиньи давно вошёл в поговорку, – Северный деликатно высвободился из захвата повара со слишком литературными именем-фамилией. Ещё немного – и рукопожатие грозило перерасти в объятие. – Мне вот даже пожаловаться некому. Я тут по горячей просьбе моего друга, Семёна Петровича Соколова, – Всеволод Алексеевич сделал широкий жест в сторону бедного Сени. – Его сын тоже тут ест, как вы изволили метко заметить. Так что мы с вами, Джон, в некотором роде коллеги по несчастью.

– О да! Несчастье! Дети – это есть несчастье!

– Не надо так говорить! Дети – наше будущее! – возмутилась Анжела Степановна.

В дверь снова вскочила неугомонная Леночка и сказала, обращаясь к директору:

– Анжела Степановна, они сейчас презентационный зал разнесут. Уже швыряются остатками лобстеров.

– О май гад!!! – испустил вопль шеф-повар Джон и обессиленно упал на диван. «Пшшшшшшшшшш…» – нежно закачал на звуковых волнах диван отдавшегося ему кулинара.

– Я сейчас к вам вернусь! – строго наказала ему Анжела Степановна. – Идёмте, Всеволод Алексеевич!

– Я с вами! Мне интересно! – скороговоркой выпалил Семён Петрович, опасливо косясь на Джона Стейнбека, гневно изрыгающего что-то не слишком культурное на английском.

Глава четвёртая

– А сейчас вам о своей профессии расскажет судебно-медицинский эксперт Всеволод Алексеевич Северный! – торжественно объявила толпе детишек Анжела Степановна после того, как некое подобие порядка было восстановлено и останки лобстеров, пучки петрушки и лужицы соуса бешамель были ликвидированы. И торжественно забила в ладоши.

Детки её бурный порыв не подхватили.

«Презентационный зал», а точнее сказать – большая классная комната, был наполнен детишками в возрасте от восьми до четырнадцати. На мордахах малолеток застыли выражения от радостных до хулиганских. Причём в большинстве случаев это была хулиганская радость. Или радость хулиганства. На прыщавых ликах тинейджеров прописались в основном презрительно-недоверчивые мины. «Ну чего, будет весело?!» – сияли малолетки. «Ну, давай-ка, спляши-ка нам, очередной клоун! Посмотрим…» – пялились на Северного сквозь высокомерную поволоку странные существа возраста teen.

Клоунаду Всеволод Алексеевич уважал, считая её удивительным и сложным искусством. Клоунада – это балансирование на тонкой грани между трагизмом и самоиронией. На очень тонкой грани. Себя к клоунаде он считал не способным. Педагогических талантов априори не имел.

– Какого чёрта лысого я здесь делаю? – негромко проговорил он.

Аудитория насторожилась. Анжела Степановна, стоящая рядом с Всеволодом Алексеевичем, напряглась. Семён Петрович, сидящий на задней парте, запустил руки в волосы.

– Ну ладно. Здравствуйте, дети! – медленно начал Северный. – Я действительно судебно-медицинский эксперт. И я сразу хочу вам сказать, что профессия эта довольно-таки неинтересная. Я занимаюсь в основном мёртвыми телами. Я вскрываю трупы, если так понятнее. И я, простите, понятия не имею, что и как вам рассказывать. Думаю, нам всем будет легче, если вы будете задавать мне вопросы. Ну, кто смелый? Или хотя бы любознательный?

В классе воцарилась тишина.

– Если так страшно встать и спросить – можно выкрикнуть с места и тут же упасть под парту, – скептически подбодрил детишек Северный. – Я понимаю, что думать – это не лобстерами кидаться.

– Вы что, с детства мечтали вскрывать трупы? – вложив в вопрос всё возможное для его возраста ехидство, уточнил у Северного юнец, покачивающий ногой в проходе.

– Юноша, выкрикивание с места предполагает последующее падение на пол. Вы не ринулись под парту с головой, так что вам придётся встать, представиться и повторить свой вопрос. Вежливым тоном. Или же немедленно шлёпнуться на пол и заложить руки за голову. Какой вариант вы изберёте?

Что-то в тоне Северного было такое, что разношёрстный класс затих окончательно, а юнец медленно поднялся.

– Ну, я Еремеев.

Северный молчал, глядя прямо Еремееву в глаза.

– Пётр Еремеев. Пётр Петрович Еремеев. Вы что, с детства мечтали стать судебно-медицинским экспертом? – Еремеев выпрямился. И даже вынул изо рта жвачку.

Северный продолжал молчать, неотрывно глядя подростку в глаза.

– Всеволод Алексеевич, вы с детства мечтали стать судебно-медицинским экспертом? – вконец смутившись, отчеканил Еремеев.

– Вы неглупый парень, Еремеев. И шутовство вам совершенно не к лицу. Как минимум потому, что вы к нему абсолютно не способны. Вы не против постоять, пока я буду отвечать на ваш вопрос? Вот и славно… Нет, Еремеев. Не с детства. В детстве я мечтал стать космонавтом. Затем – врачом при отряде космонавтов. Позже – хирургом. Потому что такова была мечта моего отца. А потом я получил по голове от отморозков, полагающих, что им всё можно – в том числе ударить человека по голове. Меня спасли маленькая собачка и её маленькая старушка-хозяйка. И врачи. Затем я годик путал верх с низом, право с лево и браваду с клоунадой. К примеру, как вы минуту назад. И только после этого я захотел стать судебно-медицинским экспертом. Неисповедимы пути мутаций наших детских мечтаний, Еремеев. А кем хотите быть вы, Пётр Петрович? – Северный снова уставился пареньку в глаза.

– Я? – Еремеев смутился. – Я как-то пока не думал…

– Сколько вам лет? Тринадцать? Четырнадцать?

– Тринадцать.

– И вы ещё пока не думали? То есть в детстве вы никем не хотели стать?

– Нет, я хотел… Я хотел…

– Смелее, Пётр Петрович! Счастье шута, когда над ним потешается толпа. Вы так хотели развеселить своих товарищей, а теперь, когда вам представилась такая счастливая возможность, вы хотите её упустить? Ну, кем? Кем же вы хотели быть в детстве? Я не знаю ни одного человека, который в детстве не хотел быть хоть кем-то!

– Я хотел быть… В детстве я хотел быть олигархом! – выпалил Еремеев и покраснел.

По классу прокатился смешок.

– Над кем смеётесь? – обрезал детишек Северный.

Все быстренько заткнулись и обратили взоры на распинаемого Еремеева.

– Похвально, Пётр Петрович. Похвально! И что вы в детстве представляли себе, мечтая стать олигархом? Я – подсказываю вам, – мечтая стать космонавтом, представлял, как иду по красной ковровой дорожке к космическому кораблю, поднимаюсь по трапу, белозубо улыбаюсь в телекамеры, сосредоточенно смотрю из иллюминатора на голубую прекрасную Землю… А вы что представляли, Пётр Петрович, мечтая стать олигархом? – Северный сделал жест ладонью, мол, не стесняйся, парень, все свои!

– Ну-у-у… – протянул подросток. – Я представлял себе, что живу в доме у моря. В большом доме у красивого моря. И ещё, что я еду на красивом мотоцикле, в штанах из лосиной кожи и…

– Смелее, смелее! Я от вас не отстану! Такая у судмедэксперта планида – не отставать от изучаемого объекта.

– И что меня любят красивые женщины, а на дне рождения поёт Филипп Киркоров! – выпалил пытаемый Еремеев и покраснел.

Северного еле заметно передёрнуло.

– Так, с представлениями понятно. А теперь вернёмся в мою детскую мечту. Желая стать космонавтом, я отдавал себе отчёт в том, что для осуществления своей мечты я должен быть крепким, – Северный поиграл бицепсом. – И умным. Потому что дураков в космонавты не брали, даже если наличествовала белозубая улыбка. То есть я занимался физической культурой и где-то даже спортом. А ещё я каждый божий день, точнее – вечер, прочитывал по главе Детской энциклопедии и приставал к отцу с расспросами, если чего-то не понимал. Ваша очередь, Пётр Петрович. Что делали вы для осуществления вашей детской мечты? Или делаете, – поправился Всеволод Алексеевич, – раз уж детская мечта не скончалась вместе с детством и переползла, мерзавка такая, в возраст незамутнённой самоуверенности.

– Ну я… Ну я, это… Чтобы быть олигархом, надо иметь много денег! И потому я думаю о том, как я буду их зарабатывать!

– Верно. И как же? – не желал отставать бессовестный Северный от употевшего переростка, в коем не осталось ни следа первоначальной нахальной бравады. – Как же вы собираетесь их зарабатывать?

– Ну, я буду работать… Много работать.

– И как именно? Кем именно? Подадитесь путём переселенцев на golden rush[7]? Станете биржевым брокером? Будете ловить удачу? Производить или перепродавать? И что именно производить или кому продавать?

– Я… Об этом я не думал… – чуть не плача, признался Еремеев.

– Замечательно! Подумайте на досуге. Садитесь.

Еремеев тут же с нескрываемым облегчением шлёпнулся в стул. Первоначально приняв ту же расхлябанную позу, в которой был распластан до эпизода пыток детскими мечтами. Но, поймав на себе взгляд Северного, тут же сел, как прилежный первоклашка.

– Другое дело! – одобрил его действия Всеволод Алексеевич. – Итак! – обратился он к аудитории. – Если все уже поняли, что я не с детства мечтал вскрывать трупы, то, быть может, у кого-то есть более предметные вопросы?

Красивая девочка лет восьми, сидящая за первой партой, подняла руку.

– Пожалуйста! – пригласил её Северный.

– Я – Анна Сергеевна Толоконникова! – чистым голосочком произнесла красотка. – И я с детства мечтаю стать кочегаром! Точнее, в совсем детстве я хотела стать фотомоделью, а потом уже и до сих пор – кочегаром. Но мама и папа против. И даже бабушка против. Они надо мною смеются, вот! – надула она губки и села. Но тут же снова подняла руку и, не дожидаясь разрешения, встала: – А ещё я люблю пюре с котлетой и солёным огурцом. А лобстеры – не люблю.

– Лобстеров, – автоматически поправил Северный маленькую смелую девочку.

– Анечка, – обратилась к ней Анжела Степановна, – Всеволод Алексеевич нам сегодня должен рассказывать о своей профессии. И вопросы ему надо задавать по теме. Ему вовсе не интересно, что ты любишь.

– Я не Анечка! Я – Анна Сергеевна! – притопнула ножкой Толоконникова.

– Почему не интересно? – обратился Северный к директрисе. – Судебно-медицинскому эксперту как раз всё-всё интересно. Именно в этом – интересе ко всему – и лежит основополагающая черта любого судмедэксперта. И не только судмедэксперта. Интерес ко всему – основополагающая черта любого человека. Человек – это тоже своего рода профессия. И профессия «человек» – она пожизненная. До самой-самой-самой… – он обратился к маленькой Анне Сергеевне Толоконниковой.

– До самой пенсии? – неуверенно сказала голубоглазая Анна Сергеевна.

– Можно и так сказать, – улыбнулся ей Северный. – Если называть пенсией профессии человек смерть человека. Или не пенсией, а уходом человека на, так сказать, заслуженный отдых. Согласны?

Дети и даже подростки смотрели на Северного с искренним любопытством. И немного испуганно. Никто не соглашался, но и не оспаривал.

– Как-то вы слишком, Всеволод Алексеевич, – тихонько прошептала Анжела Степановна.

– Отчего же слишком, дорогая директор? Оттого, что с детьми не принято говорить о смерти? Я всё чаще замечаю, что с детьми вообще не принято говорить. Ни о чём. Даже о пюре с котлетой и солёным огурцом. Кстати, – обратился он к уже севшей Ане, – сам обожаю их куда больше этих странных лобстеров. Ну, лобстер и лобстер. Краб заморский. Не будешь же его каждый день есть, в конце концов? Это ж мучение какое-то! Другое дело – правильная котлета с правильным пюре! Я уж не говорю о правильном солёном огурце! Где родился – там и подкрепился, как говорят…

– Пригодился.

– Что?

– Где родился – там и пригодился. Так правильно, – маленькая смелая Анечка смотрела на него с ясным недоумением.

– Конечно. Я лишь позволил себе перефразировать известную поговорку на кулинарный манер. И хочу заметить, что неправильной она от этого не стала. А ну-ка, поднимите руки те, кто не отказался бы сейчас от горячей домашней котлетки с пюре, с укропчиком и сливочным маслицем? Поднагуляли, поди, аппетит в боях с заморскими крабами, а? – Чуть ли не вся аудитория дружно вздёрнула вверх руки. – Вот об этом я и говорю. Сегодняшние лобстеры – это такая взрослая игра, преподнесённая вам как то, что «должно быть». Взрослые подумали и решили, что вам это должно быть интересно. Только никому не пришло в голову, что вам это будет интересно не как аспект кулинарного искусства, а скорее как что-то близкое к театру, к комедии. И так со многими вещами. Такая же чехарда случается, когда взрослые пытаются преподнести вам смерть. А между тем все вы прекрасно знаете, что такое смерть. Наверняка у кого-то из вас уже умирал любимый хомяк или попугайчик, или даже любимая бабушка, умевшая правильно солить огурцы. А кто-то уже и сам убивал! – Северный сделал паузу. – Например, муху, таракана или покрупнее кого. Где по дурости, где по неосторожности. Живое ведь так хрупко, если разобраться. Так что вы все уже так или иначе понимаете, что жизнь – конечна. Просто пока ещё не примерили это на себя. Потому что в вашем возрасте ещё кажется, что жизнь – бесконечна. И смерть – это с кем угодно. С любимой бабушкой, вместе с которой куда-то подевались правильные солёные огурцы. С хомяком, которого жалко до слёз. С тараканом, которого ни капельки не жалко. Но никак не с тобой. Потому что ты мечтаешь стать олигархом или кочегаром. Когда-нибудь потом, не сейчас… И вы все живёте, ни на мгновение не задумываясь о том, что этого «потом» может и вовсе не быть. Потому что, например, Еремеев, может упасть замертво. Прямо здесь, прямо сейчас. Потому что в его мозгу разорвалась аневризма, о наличии которой ни он, ни его родители не подозревали. Или мне прямо сейчас на голову упадёт фрагмент потолка этой комнаты. Потому что ремонтникам достался сильно обкусанный бюджет, а у них у самих семьи. И меня в одночасье не станет. Со всеми моими мыслями, чувствами, желаниями… – Всеволод Алексеевич замолчал.

Аудитория смотрела на него во все глаза.

– Кажется, Пётр Петрович был бы не против такого развития событий! – хохотнул Северный.

– Нет-нет, мне очень интересно! – заверил Еремеев, вскочив с места.

– Ну, если интересно, то тогда предлагаю отпустить Анжелу Степановну, дабы она достойно проводила умученного вами шеф-повара скорбеть о безвременно и, увы, бесцельно и безобразно погибших лобстерах, и продолжить беседу о смерти. Есть возражения?

– Не-е-ет! – стройным хором весело проблеяли дети и подростки.

– А вы… – недоверчиво начала было директриса.

– Однажды, – прервал её Северный, – я уговорил четырёх одичавших волкодавов прервать трапезу. И лучше не спрашивайте меня, что у них было на обед, Анжела Степановна… Сохранность имущества, детской и моей психики я вам гарантирую.

Анжела Степановна, состроив своим значительным ртом значительную же куриную гузку, издала какой-то странный звук и потопала к двери. Северный дождался, пока она выйдет и закроет дверь, мельком бросил взгляд на побледневшего Соколова и обратился к своим юным слушателям:

– Думаю, будет гораздо удобнее, если вы не станете грузить меня своими именами-отчествами-фамилиями. А, например, напишете интересующие вас вопросы на бумажках. Мой ассистент, Семён Петрович, сидящий на задней парте, соберёт эти бумажки, и я отвечу на те вопросы, на которые успею. С учётом того, что время нашей с вами встречи ограничено. А мы уже и так его потратили на организационно-вдохновительные моменты. Даю вам пять минут на вопросы. Точнее – на вопрос! Один вопрос – на один нос! А сам пока, пожалуй, выйду перекурю. Душновато у вас здесь. Оставляю за главного Семёна Петровича. Семён Петрович, прошу вас! – Северный сделал вид, что в упор не замечает отчаянной Сениной жестикуляции. – Прошу, прошу! Сюда, на лобное место!

Сеня нехотя встал и медленно пошёл.

– Не стесняйтесь, Семён Петрович. Это всего лишь дети! – улыбнулся Северный широко-широко, дружелюбно-дружелюбно. – Посплетничайте, пока я перекурю. Большинству из них уже до чесотки интересно, что было на обед у тех волкодавов, правда, детки? Вот ты им быстренько и расскажешь.

– Я тебе, Северный, этого никогда не прощу! – прошипел Соколов сквозь зубы.

– Мы многого друг другу никогда не простим, дорогой мой. Что не помешает нам нежно дружить и впредь. Надеюсь, за пять минут милые детки не сделают из тебя пожарскую котлету!

Вернулся Всеволод Алексеевич как раз вовремя – уровень децибелов нарастал и угрожал достигнуть слуха Анжелы Степановны, успокаивающей шеф-повара Джона Стейнбека в комнате отдыха, находящейся этажом выше «презентационного зала».

Семён Петрович собрал тщательно, секретно свёрнутые листочки в какую-то симпатичную коробочку, стоявшую на столе. Северный подошёл к ней и, перемешав бумажки, извлёк одну, развернул и прочитал аккуратно выведенное нарочито крупным детским почерком:

– «Скажите, а после смерти человек попадает на тот свет? А там, на том свете, есть ад и рай?» – Всеволод Алексеевич выдержал паузу. – Во-первых, это уже два вопроса. И это уже нарушение правил. Во-вторых, я не могу ответить ни на один из них. Потому что я ещё не умер. Я – живой. А куда попадает человек после смерти, любой человек – даже такой умный человек, как я, – может выяснить только после, собственно говоря, смерти. И в этом мы все равны. Что олигархи, что кочегары. Я не знаю, что вам несут попы на уроках основ православной жизнедеятельности. Но в любом случае хочу заметить, что если они по этому поводу что-то несут, то это полнейшая чушь. Или, если вам угодно, сказки. Выдумывать сказки – не грех. Грех преподносить их как документальное кино. Или, говоря проще, врать – грешно. Я не хочу вам врать и потому честно говорю: я не знаю ответов на эти вопросы.

Анечка Толоконникова прилежно тянула ручку, лукаво глядя Северному прямо в глаза.

– Я знаю, Анна Сергеевна, что у вас есть что нам сказать по данному вопросу. И уверен, что любому из здесь присутствующих есть что сказать, но, увы, у нас нет времени на дискуссию. И, говоря совсем уж откровенно, у меня нет ни малейшего желания дискутировать со столь неподготовленной аудиторией на столь бессмысленную тему. Мысли и речи о бессмысленном – прерогатива исключительно образованных взрослых людей. Потому, Анна Сергеевна, не тяните зря вашу милую ручку. Спасибо.

Девочка надула губки. Северный, порывшись в коробочке, извлёк следующую бумажку:

– «Судмедэксперт он какой врач? Вот наша соседка она ухогорлонос. И лечит уши горла и носы». Хороший вопрос, хотя почерк препоганый и стиль тот ещё, – констатировал Всеволод Алексеевич. – Судмедэксперт – он врач-универсал. Как хороший надёжный джип. Судебно-медицинский эксперт набит знаниями, как голова вашего, дети, Петра Петровича Еремеева – мечтами. Судебно-медицинский эксперт умён, как отменный кардиолог, ловок и силён, как отличный травматолог, хитёр, как психиатр. Он манипулирует людьми, как толковый педиатр – детьми. А уж что судмедэксперт может проделать с ушами, горлами и носами – так то ни одному оториноларингологу в страшных снах не может присниться. Судмедэксперт хладнокровен, как патологоанатом, и нежен, как пластический хирург. Судмедэксперт проницателен, как отменная гадалка, и красноречиво остроумен, как виртуозный софист. Для судмедэксперта нет тайн не только медицинских, но и юридических. Потому как хороший судмедэксперт знает назубок не только Большую медицинскую энциклопедию, но и Уголовный кодекс Российской Федерации. Равно как и Гражданский. Судмедэксперт – умный врач. И чтобы стать судебно-медицинским экспертом, необходимо много учиться. Много. Много-много-много. И никогда-никогда судебно-медицинскому эксперту не стать олигархом. Так что, Еремеев, вам не стоит и начинать.

– А чего сразу Еремеев?! – обиделся парнишка.

– Цыц!

– А чего сразу «цыц»?! Я вам тоже, между прочим, написал очень важный для меня вопрос, а вы цыкаете.

– Если тебе повезёт – и на твой вопрос отвечу. Заодно проверим твою удачу. Удача для мечтающего стать олигархом – самое оно, поверь.

– Сами спросили, а сами издеваетесь! – Еремеев даже отвернулся, так обиделся.

– А ты думал?! Во все времена, Еремеев, люди страдали за правду. И от правды. Поэтому умные люди врут. А мудрые – помалкивают.

Анечка Толоконникова снова начала тянуть руку. И даже ею трясти.

– Ну? – строго посмотрел на неё Северный.

– А почему ему можно говорить без руки, а мне нельзя?!

– Потому что он – расхлябанный и нелюбознательный мальчишка. А вы, Анна Сергеевна, – красивая и послушная девочка. Чем выгодно от Петра Петровича отличаетесь.

Тут вдруг поднял руку Дарий Соколов. Хотя отец и заставил его дать клятву на картинке обещанного ему нового мобильного телефона, что он не будет мешать дяде Севе и вообще не признается, что с ним знаком. Мало ли…

– Да, Дарий Семёнович, прошу вас. В конце концов, для чего ещё нужен блат и прочее кумовство?

– Дядя Се… Всеволод Алексеевич, если вы вдруг не вытащите мой вопрос, то ответьте мне сразу и сейчас: вы отрубали трупам головы?

– Вот, Еремеев, учись! Ждать удачи может каждый. А нагло вырвать у жизни первую очередь – на это способны немногие. Но – буду справедлив. И не отвечу Дарию на его вопрос. Как минимум для того, чтобы избежать хаоса. Ответь я сейчас этому маленькому неуклюжему хитрецу вне очереди – на меня обрушится шквал вопросов, и наши интересные упорядоченные посиделки накроет волной выкриков с места. Садитесь, Дарий Семёнович. А в наказание за неуместный внеочередной выпад я не отвечу на ваш вопрос, даже если он мне попадётся. Хуже нетерпения может быть только наглое нетерпение.

– И чем же мне помог блат и это… кумовство? – возмущённо воскликнул Дарий.

– В том-то и дело, брат Дарий Семёнович, что ничем. Они вам не только не помогли, но даже помешали. Но, признайтесь, ваш вопрос, правду говоря, ужасно глуп. Садитесь!

Дарий сел и расстроенно посмотрел на папу. Соколов делал вид, что не замечает взглядов наследника. Но про себя поклялся на сей раз наказать клятвопреступника и не покупать ему новый мобильный телефон. Ни за что!

Северный извлёк на свет очередную бумажку:

– «А какая разница между судебно-медицинским экспертом и патологоанатомом?» Вот! – наигранно-радостно воскликнул Всеволод Алексеевич. – Наконец-то умный вопрос. Наверное, его задала девушка, – он пристально осмотрел девиц подросткового возраста. Одна из них выглядела смущённой. – И наверняка, – произнёс Северный, обращаясь уже только к зардевшейся, – эта умная девушка хочет стать врачом. Похвально, похвально! Отвечаю. Патологоанатом и судмедэксперт – профессии смежные, не путать со «схожими». Патологоанатом работает с трупами людей, умерших в больнице. Патологоанатому проще – у него на руках какой-никакой диагноз, история болезни и прочий вспомогательный материал. Перед тем, как приступить к вскрытию, патологоанатом все эти документы детально изучает. И хотя бы в первом приближении представляет себе, что его ожидает. Для судебно-медицинского эксперта труп – это задачка со слишком многими неизвестными. Ребус. Загадка. Иногда – ловушка. И при этом судмедэксперт, как и патологоанатом, обязан установить причину смерти. Что легче? Патологоанатому во всём легче. – Северный вздохнул. – Патологоанатом не освидетельствует живых людей. Чего никак не может избежать судмедэксперт. Патологоанатом куда меньше общается с представителями органов юстиции, а также с людьми, которыми органы юстиции активно интересуются. В общем, женщине профессия патологоанатома подходит куда больше профессии судмедэксперта. Хотя и куда меньше, например, терапевта. Толковый терапевт никогда без куска хлеба не останется, – Всеволод Алексеевич ещё раз посмотрел на девушку-подростка.

– «А бывало, что вы вскрывали живых людей? Вот на вид он такой мёртвый-мёртвый, мертвее не бывает, а тут вы его ножом так – раз! – а он такой: «А-а-а!!!» – вопрошала следующая бумажка.

– Ни разу за четверть века практики. Это кто-то из вас фильмов насмотрелся. Кто-то, судя по почерку и грамотности, уже достаточно взрослый. Но недостаточно для того, чтобы понять, что комичные, как правило, киношные сцены ничего общего с жизнью не имеют. Их суть – фарс. Цель – развлечение публики. А в действительности, – Северный изобразил «страшные глаза», – если я кого такого ножом – раз! – то он, такой, уже ничего не закричит. Даже если до того и был жив… Ну, что там ещё? – Северный достал бумажку, замотанную в цветную резинку для волос.

– Это мой вопрос! – счастливо взвизгнула маленькая Анечка Толоконникова.

– Анна Сергеевна, вы лишили себя анонимности, а это против правил. Потому на ваш вопрос я отвечу после, – Северный положил Анину записку в карман брюк. И достал из симпатичной коробочки следующий вопрос.

– «Как легче убить себя? То есть я хотел спросить, как небольнее всего себя убить? Из пистолета не так больно, как повеситься? Или легче всего ядом? А если под рукой нет пистолета и яда, а верёвкой пользоваться не умеешь, тогда что?» Так… – Всеволод Алексеевич внезапно сменил свой вечно немного ироничный высокомерно-дружеский тон на очень серьёзный – и внимательно осмотрел класс. Примерно тридцать детишек. Примерно треть из тридцати как раз вошли в тот возраст, когда впервые режут вены из-за неразделённой любви, из-за неосторожно брошенного в сердцах родителями и из-за прочей подобной чепухи. Увы, иногда кое-кому из таких удаётся добраться до секционного стола.

Северный ещё раз очень пристально всмотрелся в лица именно подростков. Почерк, скорее всего, мальчишеский. Ломаный, отрывистый, нервный… Да и род: «…я хотел…»

Он подошёл к флипчарту, имевшемуся в этом «презентационном зале», взял маркер и разделил поле листа на несколько колонок. Вверху провёл горизонтальную линию. Чётким каллиграфическим почерком он подписал первый из образовавшихся столбцов.

«Фантомасы»

И обернулся к аудитории. Ни искорки веселья не было у него во взгляде. Ни тени иронии.

– Так называют работники морга тех, кто застрелился, – ткнул он маркером в колонку. – Выстрел в голову не похож на то, что показывают в кино. От выстрела в упор голова раскалывается, как спелый арбуз. Сносит полчерепа, отрывается челюсть, вышибает глаза, – всё сказанное Северный аккуратно и разборчиво записал в столбик. – Для приличия и за большие бабки санитары будут набивать череп «самострельца» ватой, конструировать голову из проволоки, подстраивать недостающее. Делать посмертную маску. Поэтому простим им их незатейливый юморок. Как ещё таких назвать, как не «фантомасами». Улавливаете?

Не дожидаясь реакции, в следующей колонке Северный вывел:

«Засранцы»

— Этих не любят ещё больше, чем «фантомасов». Повешенные. Вынутые мёртвыми из петли. Дежурные санитары обычно бросают жребий, кому раздевать и отмывать загаженный труп висельника. При удушении расслабляются сфинктеры прямой кишки и мочевого пузыря. Содержимое и запах унитаза ни у кого не вызывает жалости. Особенно у санитаров морга. Впрочем, если родители повесившегося сынишки-подростка хорошо заплатят, то санитары будут бороться за право вытереть зад такому парню. Затем с лица ещё надо убирать гематомы – жуткие синие пятна – и забивать в глотку распухший язык. Чтобы покойник прилично выглядел в гробу и его маменька и папенька могли его выставить на достойное погребение. Жуткие синие пятна до конца, как правило, не убираются… Да и язык заколачивается не полностью. Так что если любимая бабушка или любимая девушка захотят поцеловать покойного перед его окончательной отгрузкой под землю или в печь крематория, то рвотный рефлекс – самое милое из того набора физиологических реакций, что их ожидает.

Тридцать пар детских и юношеских глаз смотрели на Северного с ужасом.

– Если кому-то плохо… Из детей! – уточнил Всеволод Алексеевич. – Он может покинуть помещение. Подростки остаются на своих местах. Понятно? – рявкнул он. – Аня, – уже куда нежнее и мягче обратился он к маленькой Толоконниковой, – ты как себя чувствуешь? Не хочешь выйти из класса?

– Нет! Мне жутко интересно, хотя и жутко страшно! – сделала польщённая личным вниманием девчушка большие глаза.

– Вот и хорошо. Внимательно смотрим и слушаем дальше:

«Соньки»

Озаглавил Северный следующую колонку.

– Так на жаргоне всё тех же циничных санитаров морга называются травящиеся снотворными и психотропными таблетками. А какие ещё «яды» под рукой у несчастного подростка? Перекошенные в последней бессознательной судороге лица напоминают кошмар. Уму непостижимо, какие красавицы и красавцы при этом превращаются в чудовищ! Вы даже представить себе не можете. Разминать и ставить на место одеревеневшие лицевые мускулы – работа санитарам до седьмого пота. Поэтому её никто не торопится делать без крутой, сами понимаете, мзды. Ну, да у вас у всех небедные родители – заплатят, если что. Но главное, даже перекошенной «сонькой» стать не так-то просто! Дело в том, что и «недобор» таблеток, и «передоз» вызывают однозначную реакцию организма – рвоту. Обильную, некрасивую, отвратительную рвоту. По загаженному уже полу «сонька» кидается в ванную комнату или в туалет. Поскальзывается, ударяется головой об унитаз или край ванны, теряет сознание и захлёбывается в рвотных массах. Так «соньку» и находят – в блевотине, с разбитым лицом… И никакой антураж типа оставленной романтической записки под свечой и лепестков роз на одеяле уже не сделает смерть «соньки» красивой… Следующие клиенты называются… – Всеволод Алексеевич вывел:

«Боксёры»

– А это – ласковое прозвище самосожженцев. Если им повезло – то есть они не скончались в страшных мучениях от ожогов, а сразу потеряли сознание и дали огню доделать своё дело, – мышцы укорачиваются и навеки оставляют руки и ноги полусогнутыми. Причём руки выставлены вперёд именно что в боксёрской стойке, а колени подтянуты к животу. Распрямить всё это возможно только насильно. А именно – посмертной расчленёнкой, чтобы хоть в гроб было что уложить любящей родне. Если не совсем понятно – объясняю: санитары рубят такой труп на куски. О запахе горелой плоти я промолчу. Вы, слава богу, не способны это оценить. Дополнительно сообщу моему юному анонимному интересанту не упомянутые им способы поквитаться с жестокой жизнью. – Северный снова заскрипел маркером:

«Нафаршированные»

– Совершенно верно было замечено у мало кому из вас, неандертальцев, известного Александра Островского в забавной пьесе про семейные отношения и утопленницу «Гроза». Люди не летают, как птицы. Люди шмякаются об асфальт с ускорением девять целых и восемь десятых метра в секунду, как и положено учебником физики. Шмякаются и… растекаются внутри одёжек. Кости и мышцы превращаются в фарш. «Нафаршированный» – ещё одно словечко из морга. Простите санитаров, но такие самоубийцы тоже прибавляют лишней работы. Сперва упаковывают то, что от них осталось, в целлофановый комбинезон, затем окутывают прослойкой из ваты и ветоши и лишь потом одевают и укладывают в гроб. И всё равно кое-что просачивается. Жуткое зрелище, поверьте на слово. И ещё… – Северный вывел в последней колонке:

«Огарок»

– Так ласково называют отравившихся едкими жидкостями, потёки которых страшно обезображивают лицо. Но главное, если ты, как тебе показалось – мужественно! – глотнул уксусной кислоты, мгновенно сжигается слизистая рта, пищевод и желудок. Ты умрёшь, непременно умрёшь. Но через пару суток. И будешь постоянно рвать. И изо рта у тебя будет идти пена. А боль, испытываемая тобой, будет кошмарна. Умрёшь обязательно. И обязательно – в страшных муках. В морге бедные санитары ломают голову, как замазать обугленные следы от кислоты. И в конце концов родственники видят в гробу белую алебастровую маску. Мать родная испугается, не то что пришедший уронить покаянную слезу любимый человек… Достаточно примеров? Но знаете, что главное, детки и подростки? Главное вот что… – Северный огромными размашистыми заглавными буквами написал под названиями колонок поперёк:

САМОУБИЙЦЫ – ТРУСЛИВЫЕ ДУРАКИ!

— Потому что умный и смелый человек всегда найдёт решение, совместимое с жизнью собственного тела. Пользуясь собственным интеллектом и собственной душой. Смерть ничего не решает. Смерть – это даже не бегство. Потому что бегут куда-то. А смерть – это ничто. Тот, кто решает убить себя, потому что его не любят, потому что его не понимают или, например, не купили кожаную куртку, – законченный глупец. Не любят? Добивайся или смирись. Не понимают? Объясни или уходи. Не устраивает мир, в котором живёшь? Построй свой собственный и живи в нём. Или, на худой конец, поговори… С мамой. С папой. С другом. Хоть с кем-нибудь… Со мной.

Класс молчал. Северный смотрел на детей и подростков. Дети и подростки смотрели на Северного. Сеня смотрел на Дария с невыразимой любовью, и, кажется, пацану сегодня грозил папин душещипательный трёп до седьмых петухов. Бедный Дарий!

В дверь энергично внеслась Анжела Степановна, таща за собой сухопарого старичка.

– Всеволод Алексеевич, вы закончили? – строго уставилась она на Северного.

– О да. На сегодня, я полагаю, деткам более чем достаточно судебно-медицинской экспертизы, – он взял губку и быстро стёр всё написанное на флипчарте.

Дети и подростки открыты миру в большей степени образного мышления. Тем и защищены. А вот тридцатилетнюю классную даму – законсервированную неумёху – очень даже может случиться, что и не очень обрадует подобная «наглядная агитация». Точнее, антиагитация.

– Тогда после небольшого перерыва вам расскажет о своей профессии учёный-кристаллограф! – обратилась директриса к классу.

– Мы не хотим кристаллографа! – пискнула раскрасневшаяся девушка, явно мечтающая стать врачом.

– И перерыва не хотим! – снова расхлябанно с места заявил Еремеев.

– Мы хотим ещё про смерть! – притопнула ножкой маленькая красотка Толоконникова.

– Про смерть?! – чуть не присела на пол директриса.

– Не пугайтесь, Анжела Степановна, эти юные правдоискатели переполнены жизнью, что бабушкина крынка молоком. А со смерти что за навар – ни бабушки, ни молока. И похоже, что все эти сорвиголовы вполне отдают себе в этом отчёт, не правда ли, дамы и господа? Вопрос риторический. Я в этом уверен. А посему, позвольте мне не подписываться сегодня под дедушку вашего разношёрстного полка. Спасибо за внимание. Если у кого-нибудь, – он ещё раз внимательно оглядел подростков, – возникнут вопросы – я ещё некоторое время буду в комнате отдыха пить чай с Анжелой Степановной.

– Конечно-конечно! – вдруг неожиданно мило заворковала раскрашенная директриса.

– И Семёном Петровичем, – Северный махнул другу рукой.

– Ну да, и с ним, разумеется! – зарделась под тональным кремом директриса. – Идёмте!

Друзьям снова ничего не оставалось, как проследовать за её выдающейся, туго обтянутой чёрным трикотажем кормой. Северный и Соколов были из поколения хорошо воспитанных мужчин – они шли молча, не присвистывая, не хмыкая, а лишь стыдливо-целомудренно потупив очи долу.

Глава пятая

– Зачем вы оставили милого старичка-кристаллографа деткам на растерзание? – язвительно поинтересовался Всеволод Алексеевич у Анжелы Степановны.

– Ах, если бы вы знали, как он меня утомил! Пришёл слишком рано, я ещё не распрощалась с шеф-поваром. А этот Стейнбек, наглец, так возмущался, требовал извинений, как будто не сам виноват в том, что не нашёл к детям подход! Я тут рассыпаюсь, а на пороге уже это чудо стоит…

– Анжела Степановна, ни повар, ни старичок-профессор ни в чём не виноваты. Точнее – виноваты только в том, что согласились на эту авантюру: нести доброе и светлое порождениям мрака – вашим деткам.

– Это не мои детки! А вот их! – указующий перст впился в Семёна Петровича.

– Сев, может, уже поедем? – жалобно проблеял Соколов, глядя на Северного с выражением лица едва обретшего папку беспризорника.

– Скоро поедем, мой сладкий, скоро поедем, – нежным дядюшкой обратился к другу Всеволод Алексеевич.

Анжела Степановна подозрительно покосилась на старых товарищей.

– О, нет-нет! Не беспокойтесь, глубокоуважаемая директор! Это не то, что вы думаете. Мы не два старых гомосексуалиста, а Дарий – не продукт слияния моих или Сениных сперматозоидов с донорской яйцеклеткой, извергнутый из инкубаторского лона суррогатной матери. Мы парни вполне традиционных ориентаций – слава богу, не в содомском Сан-Франциско обитаем, чтоб ему со всей той клятой Калифорнией! А в суровом православном русском стольном граде нашей правильной Родины. Нежность же у нас ещё не отнесена к категории смертных грехов? Я просто нежен с моим другом. И скажите спасибо, что ему с детства вдолбили в голову, что мужчины не плачут. Не то бы он сейчас заплакал.

– Ничего бы я не заплакал! Что ты мелешь чушь, Северный?! – пробурчал Сеня. – Чего мне плакать?

– Да, действительно. Тебе плакать совершенно не из-за чего. А вот тут, в этом богоугодном заведении, скоро будут литься слёзы. И я – совершенно серьёзен.

– Что такое? – Анжела Степановна насторожилась.

– Скажите мне, дорогая, детки проходят медицинский осмотр перед тем, как получить право на счастливое лето в вашем учебно-воспитательном учреждении, или довольно квитанции об оплате?

– Разумеется, Всеволод Алексеевич, дети проходят медицинский осмотр! – Анжела Степановна встала с шумного дивана, где сидела, закинув ногу на ногу, давая возможность господину судмедэксперту оценить по достоинству своё нижнее бельё, и нервно прогарцевала к окну.

– Где? Как именно? – не отставал этот упрямец, не обративший должного внимания на педагогические кружева.

– Родители приносят справки о состоянии здоровья детей из поликлиник по месту жительства. Или из поликлиник, в которых они обслуживаются.

– И какие именно специалисты их осматривают? Что именно предполагает эта справка?

– Стандартная форма, – Анжела Степановна пожала плечами. – Терапевт, окулист, хирург, инфекционист, прививки…

– Понятно. – Северный отпил из чашки прохладный чай и поморщился.

Чай в пакетиках гораздо хуже резиновой женщины. К услугам последней, что правда, Всеволод Алексеевич ни разу не прибегал, так что аналогия так себе… Чай в пакетиках гораздо хуже чугунных рыл проводниц РЖД, с коими Северный дело неоднократно имел. Особенно раньше, когда частенько катался в командировки за казённый кошт. Эти проводницы-то и в СВ – сплошные держиморды. Что уж говорить о купе или плацкартных вагонах, в коих нередко приходилось трястись в не такие уж и незапамятные времена. Почему-то Анжела Степановна вызывала у эстета-сибарита-циника Всеволода Алексеевича Северного ассоциации именно с этими служительницами сферы обслуживания. Хотя, если её отмыть, нормально одеть и немного разморозить здоровым сексом – она могла бы походить на стюардессу. Не Люфтганзы, разумеется, но на Аэрофлот вполне бы потянула. А этот ужасный желтоватый чай с синтетическим душком, напоминающим скорее одеколон «Свежесть», чем запах лимона…

– Кстати, об инфекционистах, – Северный тряхнул головой, отгоняя облачко неуместных мыслей, – девушка, сидевшая за последней партой в ряду у окна, здорова?

– За последней партой в ряду у окна? – удивлённо воззрилась на судмедэксперта директриса. – А кто там сидит?

– Вам лучше знать, Анжела Степановна.

– А как она выглядит?

– Как девушка лет тринадцати-четырнадцати. Невысокая, рыжеватая пампушка. Возможно, она крашеная, потому что у натуральных рыжих глаза голубые или серовато-зелёные. Коллагеновый тип радужки, что называется. А у этой – глаза тёмно-карие. Склеры – подозрительно желтоватые. Да и кожные покровы не вызывают тициановского восторга. Если она не от природы рыжая и кожа у неё не сияет белизной, то и тогда такого уклона оттенка покровов в охру в норме даже у брюнеток не встречается. Есть два варианта. Первый – девочка с утра до ночи питается только сырой морковью, запивая её морковным же соком, щедро смешанным с оливковым маслом. Второй – у неё желтуха. Какого генеза эта желтуха – инфекционного или механического, – я понятия не имею. Но то, что у неё желтуха – ставлю свою профессиональную репутацию. Если бы не эта самая репутация, то я не пил бы тут с вами чай, а сразу же после окончания своего странного выступления перед детишками сел бы в машину и укатил по куда более важным делам. Но разве есть что-нибудь важнее профессиональной репутации, Анжела Степановна, не правда ли? Как профессионал профессионала вы должны меня понять. Так что, может быть, вы напряжётесь, вспомните, что это за девочка на последней парте в ряду у окна, вызовете сюда вашего штатного лекаря и вместе изучите медицинские справки этой девочки, как только врач осмотрит саму девочку. До госпитализации ей остались считаные дни.

Вдруг в дверь внёсся с неожиданной для его возраста и почтенного звания прытью старичок-кристаллограф и, задыхаясь, прощебетал:

– Там одной вашей девочке плохо! Она лишилась чувств! То есть сперва ей стало душно, затем её вырвало и стало колоть вот здесь! – старичок потыкал себя в правое подреберье. – А затем она лишилась чувств. – Повторив эту старомодную конструкцию, старичок достал из кармана видавший виды платок и начал вытирать лоб, покрытый испариной. – Мы с детками её положили на пол…

– Я ошибся! – резюмировал Северный, резко поднимаясь. – Считаные часы! Сеня, я в класс, а ты мухой тащи мне мой саквояж с заднего сиденья. – Всеволод Алексеевич стремительно вышел из комнаты отдыха, вынув телефон и по дороге набирая номер центральной диспетчерской: – Срочно сюда реанимационную бригаду с ближайшей подстанции. Речь идёт о жизни подростка. И о материнской смертности. Осознали серьёзность? Отлично, – он продиктовал адрес, свои имя-фамилию и регалии.

Анжела Степановна трусила за ним с неожиданной для высоты её каблуков прытью.

– Почему реанимационную? И почему о…

– На всякий случай! – грубо перебил её судмедэксперт.

– А они приедут?

– По личному вызову начальника бюро сложных экспертиз? Разумеется, Анжела Степановна.

Когда они влетели в класс, девочка лежала в проходе, изо рта у неё шла ярко-розовая пена, ноги и руки дёргались, а затылок выбивал крупную дробь по новёхонькому линолеуму, постеленному прямо поверх старого добротного паркета.

– Чёрт бы вас всех побрал! – рявкнул Северный. – Так я и думал. Разойдись, малышня!

Он быстро подошёл к девушке, всунул ей в рот оказавшуюся у него в руках чайную ложку и скомандовал забежавшему в «презентационный зал» Сене:

– Набери две ампулы этоксидола[8]!.. Анжела Степановна, что вы стоите, как пугало огородное?! Отомрите и выведите отсюда детей. Быстро! И где ваш лагерный доктор?! Приведите его сюда немедленно! – Застывшая с открытым ртом директриса пошевелилась. – И скажите мне, наконец, имя-фамилию и возраст этой девочки!

– Её зовут Аня, как и меня! Фамилия её – Румянцева. Ей четырнадцать, и она дочка мамы из того ресторана, откуда к нам сегодня приходил смешно говорящий повар с заморскими крабами, – ответила вместо директрисы маленькая сообразительная Толоконникова.

– Спасибо, Анна Сергеевна. Вы мне очень помогли! – торжественно и серьёзно поблагодарил Северный восьмилетнюю козявку, вводя в вену бьющегося на полу в судорогах подростка содержимое шприца, поданного ему слегка дрожащей Сениной рукой.

Анжела Степановна наконец встрепенулась и кое-как, применяя где слово доброе, где вполне себе команды лагерной охраны, а где и подзатыльники, эвакуировала из помещения немного испуганных, но как всегда более чем любопытных детей.

К моменту, когда она вернулась в класс, девушку уже укладывали на носилки и подключали капельницу. А Северный говорил врачу «Скорой»:

– Я ввёл ей противосудорожное, магнезии и так, по мелочи – кортикостероиды, эуфиллин, физраствора ампулу – больше у меня ничего нет. В машине интубируйте. Переводите на ИВЛ, ставьте подключичку и лейте всё, что у вас есть типа плазмы. И накачайте её фраксипарином.

– В инфекционку везти? – поинтересовался доктор.

– Вы в себе?! Какая инфекционка? В ближайший роддом её госпитализируйте немедленно, на всех парах, со всеми проблесковыми маячками и звуковым сопровождением. Здесь так ургентно, что ургентнее не бывает!

– Понял, – кратко ответил врач. – А с каким диагнозом?

– Беременность 34–35 недель. Может, чуть меньше. Эклампсия. Предположительно HELLP-синдром[9]. Запишите без «предположительно». И вот вам моя визитка. Перезвоните, скажете, куда приняли. Спасибо за оперативность.

Мужчины быстро пожали друг другу руки, и молодой красивый доктор в зелёной пижаме с фармацевтическими лейбаками вернулся к исполнению своих непосредственных обязанностей. Всё было споро и ладно. Северный невольно залюбовался работой реанимационной бригады.

– Где, вашу мать, ваш штатный лекарь?!! – заорал он на Анжелу Степановну, когда машина реанимационной бригады с подвываниями вынеслась с территории зелёного, тихого, летнего лагеря.

– Я… Я… Я его… её… отпустила. Ну, то есть она к нам не каждый день ходит… Дети же все здоровые. Да и к тому же у нас только дневной лагерь. В семь, максимум – в девять, детей разбирают по домам. А кто и сам уже уезжает, кто постарше, с письменного разрешения родителей, конечно. Зачем нам врач? – лепетала потрясённая произошедшим директриса.

На неё было жалко смотреть. Но Всеволод Алексеевич в данный момент не был склонен к милосердию.

– Ну да, конечно! Зачем врач в месте скопления детей и подростков?! Совершенно ни к чему! С детьми же никогда и ничего не случается! Разве может хоть что-нибудь произойти там, где с утра до вечера находятся дети от семи-восьми до четырнадцати-пятнадцати лет?! Нет-нет, что вы! Ничего, совершенно ничего не может с этими детьми произойти! Никто не напорется на гвоздь, никому не трепанируют череп железякой в драке и никто не свалится с судорожным припадком! Да вы, Анжела Степановна, считайте, уже пошли под суд! – Северный вытащил пачку сигарет и закурил прямо в помещении класса. – Надеюсь, вы не возражаете, дорогая моя? – язвительно поинтересовался он. – Я, знаете ли, немного разнервничался. В мои пятьдесят это очень вредно для здоровья. Куда вреднее, чем курить. Да и деткам мой дым вряд ли навредит больше, чем вредят им безразличные родители и безответственные педагоги! – Завершив обличительную тираду, он глубоко затянулся.

– Всеволод Алексеевич, – голосом, похожим на нормальный человеческий, обратилась к нему Анжела Степановна.

– Да? – устало буркнул судмедэксперт.

– А почему вы сказали везти эту девочку в родильный дом?

– Потому что она, Анжела Степановна, не так осмотрительна, как вы. Вы в ваши под тридцать всё ещё ждёте птицу счастья завтрашнего дня, а она в свои четырнадцать – глубоко беременная. Пытается выдавать стране рекорды, как умеет. Мне же остаётся только удивляться – а меня, поверьте, удивить трудно! – как её родители и лично вы, уважаемая педагог, не заметили такого сущего пустячка.

Директриса не выдержала и разрыдалась.

– Ага. Ну да, ну да… – Северный подошёл к окну, открыл фрамугу и выкинул недокуренную сигарету. – Всё, хватит! – гаркнул он на Анжелу Степановну. И тут же тихо, почти ласково добавил: – Сырости нам только здесь не хватало к духоте.

Как и любой нормальный мужчина, он терпеть не мог женских слёз. И совершенно не знал, что в такие моменты делать. Особенно он не мог терпеть женских слёз, сопровождаемых потоками чёрной туши, размазыванием соплей по тональному крему, и видеть без содрогания не мог всего того, что получалось в результате смешения красок и субстанций на палитре хорошенького на самом-то деле женского личика. Как будто в чистое горное озеро внезапно слили цистерну мазута, и оно всё пошло неестественными в своей неприродной, неатмосферной радужности разводами.

– А где… Семён Петрович?! – всхлипывала Анжела Степановна.

– Ну да, это, прям-таки, главный вопрос сейчас, – хмыкнул Северный. – Вы не только ничего не знаете о детях, но и понятия не имеете о характерах их родителей. Вам важно что? Чтобы оплатили. И, быть может, кем работает. То, что у Соколова своя фирма, торгующая медицинской техникой, – вы наверняка знаете. И то, что жена его, Олеся Александровна, ударно трудится топ-менеджером куда более крупной, чем соколовская контора, транснациональной компании – вы тоже, поди, в курсе. А вот то, что Семён Петрович – друг, товарищ и брат, и что с ним в разведку ходить – одно удовольствие, вы и понятия не имеете. Сеня сейчас занимается тем, чем должны заниматься вы – успокаивает детей. Занимает их, брошенных вами, шутками-прибаутками и доступными разъяснениями. Чтобы они, со страху и от природной склонности к энергической дури, не разбежались по лесопарку и не вытоптали своими копытцами клумбы, и не обожрали молодые веточки чахлых яблонек.

– Ой! Действительно… Я его бросила с ними!

– За него не волнуйтесь. Он только с виду невразумительный. Да и профессор-кристаллограф поможет. Старый солдат, не смотри, что снаружи хлипкий. Вы пойдите, умойтесь, приведите себя в порядок. Не нужно детям наблюдать вас в таком непрезентабельном виде. Это у них не состыкуется с длиной вашей юбки, точнее сказать – с её отсутствием, – не отказал себе в удовольствии Северный. – Я поднимусь к ним. И вы подходите. Решим, что делать. И ещё, Анжела Степановна, перед тем, как решать, что делать, известите рестораторшу из «Пожарских котлет» о случившемся с её дочерью.

– Как же я ей это скажу? – испугалась директриса.

– Словами, Анжела Степановна, словами. Как всё и говорят друг другу люди. Наберёте номер и сообщите, мол, Матильда Ивановна…

– Евгения Васильевна…

– …Евгения Васильевна, ваша дочь в крайне тяжёлом состоянии увезена реанимационной бригадой «Скорой» в родильный дом. Позвонив диспетчеру и назвав имя-фамилию своей дочери, вы сможете узнать – в какой именно.

– И всё?

– Пока да.

– Она меня убьёт.

– Человечество, несмотря на геометрическую прогрессию прогресса, простите за тавтологию, пока не научилось убивать по телефону. Во всяком случае, я таких способов умерщвления плоти не знаю. А раз не знаю я, то и рестораторша, будь она трижды топ, тоже не в теме. Потому что переплюнуть меня по части знаний всевозможных методик отправления на никому не известный тот свет практически невозможно.

– Но она же начнёт спрашивать: «Почему в роддом?!»

– Я уверен, что прежде всего её будут интересовать слово «дочь» и словосочетания «в крайне тяжёлом состоянии», «реанимационная бригада» и так далее. Я вообще не обязан возиться с вами, Анжела Степановна, как с малолетней девчушкой, заблудившейся на перроне огромного вокзала. Вы – директор, педагог – вам и карты в руки. Меня вообще могло тут сегодня не оказаться. Если бы не мой уникальный талант попадать в ситуации. Вернее – дар моего друга втягивать меня во что-то, мне совершенно ненужное.

Северный уже было развернулся, чтобы оставить Анжелу Степановну наедине со своим долгом, как зазвонил его мобильный.

– Да?.. Хорошо. Спасибо, ребята. – Он нажал отбой. – Ну вот, госпожа директор, и номер родильного дома известен. – Он назвал ей ближайшее к этому загородному направлению родовспомогательное учреждение. – Умывайтесь, звоните и приходите!

Зайдя в уже порядком надоевшую ему комнату отдыха сильно обрыдшего ему детского учебно-воспитательного лагеря, Всеволод Алексеевич застал удивительную картину: его друг Сеня восседал на диване, по нему скакали малолетки, явно соревнуясь с Дарием за право влезть Соколову на голову. Подростки сбились в кучку около окна и выглядели немного придавленными. А старичок-кристаллограф рассказывал непонятно кому, но с огромным энтузиазмом, о белемнитах, сталактитах и сталагмитах, а также об искусственно выращенных алмазах.

– Снимаете стресс, любезнейший? – дружелюбно обратился к вещающему в никуда старичку Северный. – Позволю себе дать вам совет на будущее, уважаемый профессор: если кому-то в скоплении детей плохо, то за неподалёку базирующимися взрослыми посылают детей. А сам взрослый остаётся при том ребёнке, которому стало плохо.

– Никогда! Никогда больше я не соглашусь пойти к детям! Я их терпеть не могу!

– Я тоже, дорогой мой профессор, я тоже… Ну что ж, я думаю, что ваша миссия на сегодня завершена – и вы можете с чистой совестью отправляться восвояси. Нам же с моим дорогим другом и Анжелой Степановной предстоит отправить детишек по домам. Теперь вы, дамы и господа! – обратился он к подросткам. – Кто-то дружил с этой девочкой? Кто-то был в курсе её состояния?

Тинейджеры как по команде отрицательно затрясли головами.

– Еремеев?

– А чего сразу Еремеев?

– Как особа, приближённая к императору.

– Чё?

– Ничё! Классику сатирического жанра надо читать, раз уж к шутовству склонность имеете, Пётр Петрович. Вам есть что мне сообщить?

– Нечего мне сообщать. Я с ней не дружил. Она ни с кем не дружила. Вся такая загадочная ходила, задрав нос выше крыши. Если что и говорила, то очень редко. И так… Всё намёками, типа, она сильно взрослая, а её родители сюда заперли. Можно подумать, хоть кто-то из нас в это заведение для малышни хотел. Я лично хотел на станции техобслуживания всё лето торчать, мотоциклы помогать ремонтировать, да как же. Отпустят они!

– Она как-то хвасталась, что от неё без ума взрослый мужчина, – перебила Еремеева та девочка, что сильно краснела в классе, – и что она тоже его любит. А маму ненавидит. Но скоро всё у них – ну, с мужчиной, – будет хорошо. И она маме ещё покажет. Мы ей не поверили. Понятно же, что всё выдумывает!

– Показала маме, нечего сказать, – печально констатировал Всеволод Алексеевич. – Впрочем, фантазия про взрослого мужчину вполне стандартна для вашего возраста, девушки. Сами, небось, такое частенько подружкам по ушам развешиваете? Ну да, кому же интересен несчастный Еремеев.

Девчонки хихикнули.

– А чего сразу Еремеев?! – совсем надулся пацан.

– Так я как раз и говорю, что ты – не сразу. Просто твои ровесницы не понимают пока, что ты, может быть, новым Генри Фордом станешь. Со временем… И уж точно – повзрослеешь. Куда ж без этого. А пока тебе в их фантазиях места нет, смирись. Работай над собой! Отжимайся, холодный душ по утрам, учебник физики… – мысли судмедэксперта были явно далеко от несчастного Еремеева. Но подростки перестали выглядеть, как напуганные щенки. И то хорошо.

Спустя пару часов Северный чувствовал себя совершенно опустошённым. Пришлось сперва приводить в чувство Анжелу Степановну. Он слишком обеспокоился её долгим отсутствием – и ему пришлось посетить женский туалет и вытаскивать оттуда рыдающую директрису.

– Какого чёрта вы стали работать с детьми, не имея к этому ни малейшей склонности?! – вопрошал он её, сперва вколов ей успокоительного, затем – напоив горячей кофейной бурдой из автомата.

– Я люблю-у-у-у дете-е-ей, – невнятно подвывала Анжела Степановна, похожая уже скорее на подростка-недоразумение, чем на тридцатилетнюю женщину. Впрочем, ей оказалось всего двадцать пять. Просто её очень старил неумелый макияж. И рот, лишённый карандаша с помадой, оказался вполне удобоваримых человеческих размеров.

– Кроме того, я не прошла по конкурсу на романо-германский факультет университета, а в педагогический институт брали и с моим проходным баллом! – всхлипывала она в широкую грудь Северного. Точнее – в его окончательно загубленную рубашку. Как ему надоели слюнявые бабы, начиная с соколовской дочурки Дашки, ранее питавшей склонность к запихиванию предметов его туалета себе в рот. И теперь вот ещё и эта не знает, куда кинуться, кроме как ему в высококачественный и не дешёвый, между прочим, текстиль! И только засранка Соловецкая сидит в своей Калифорнии и горя не знает! Если бы она рыдала в его рубашку – он был бы счастлив. Прав Дарий со своей теорией «плача в сугробе».

– Ну и потом, я совсем не работала по специальности! – продолжала свою историю окончательно расклеившаяся Анжела Степановна. – Я работала офис-менеджером, а потом переводчиком – в одной и той же фирме. И наш хозяин недавно купил эту территорию и сделал тут пансион. Такой у него бизнес. Педагогический. Он организовывает учебные туры, подыскивает богатеньким деткам школы за границей, чаще всего в Великобритании или США, нанимает гувернанток и всё такое. Этот лагерь – его новое начинание. Он хочет расширять поле деятельности. Говорит, что чем массовее потребитель и чем дешевле продукт – тем больше доходы. Вовлекает в процесс нижний мидл-класс. Так он говорит. А меня он поставил во главе, потому что пока не нашёл нужного человека, и вообще, сказал: «Посмотрим, может, у тебя получится!» Нечего сказать – получи-и-илось! – снова завыла уже было почти успокоившаяся Анжела Степановна.

– Анжела! – Северный впервые обратился к ней по имени, без отчества. – Да что же вы ведёте себя, как глупая капризная девчонка! – он начал выходить из себя. – Вы меня уже достали, честное слово! Да вы не в слезах меня купать и не соплями обмазывать должны, а в ножки поклониться за то, что я вообще здесь сегодня оказался. И, между прочим, не вы в конечном итоге, а я звонил госпоже Румянцевой, сообщить, где её дочь. Это уже ни в какие ворота! Посторонний мужик, а не вы – человек, ответственный за эту Аню Румянцеву, как минимум в момент нахождения в вашем дурацком лагере-пансионе. Прекратите истерику!

Пока он вёл с никчёмной Анжелой Степановной беседы, Семён Петрович обзванивал родителей. Потому что, кроме директрисы и ненамного её младшей Леночки, в учебно-воспитательном летнем лагере не оказалось никого. Ни доктора, ни медсестры, ни тренера, так и не научившего Дария делать колесо. Никого. Если, конечно же, не считать пузатого охранника при затрапезном шлагбауме – те работают посменно. А пятница у нас в стране уже давно негласно присоединена к выходным.

Детей, разумеется, вывели во двор. Старшим Северный ещё раз объяснил, что всякое бывает. Младшим рассказал какую-то забавную страшилку. У Соколова с детьми в условиях свежего воздуха всё отлично получалось – даже лучше, чем в комнате отдыха. И куда лучше, чем в том страшном «презентационном зале», где Сеня потел и чувствовал себя идиотом. Куда спокойнее он себя чувствовал бы, проходи там заседание совета директоров или обсуждение предстоящего министерского тендера. Но на поросшей чертополохом площадке с периметром из вечных, крашенных ещё при царе Горохе в «весёленькие» цвета скатов Семён Петрович отлично чувствовал себя в окружении малышни. И даже умудрился как-то объясниться почти со всеми родителями. Разумеется, когда за питомцами приезжали то мамочки, то нянечки, а то и редкие папочки, детишки неслись к ним со всех ног, радостно визжа на бегу:

– А у нас сегодня беременная девочка чуть не умерла прямо сразу после того, как судмедэксперт рассказывал нам про фантомасов и боксёров!

Реакция взрослых, надо сказать, каждый раз была примерно одинаковой, как примерно одинаковыми по содержанию были вопли малышни. Взрослые ахали, охали, говорили своим чадам назидательным тоном: «Что ты мелешь ерунду!» И пытались выяснить у Семёна Петровича, что тут произошло на самом деле? Кто-то отравился не слишком свежими лобстерами? И кто это тут беременный?

Удивительна детская способность улавливать из пространства всё.

– Слушай, с чего ты взял, что эта девица беременная? Может, действительно, типа, траванулась, а? Не, ну когда ещё ты начал говорить про желтуху, я уже дал себе слово забрать отсюда Дария. Но, с другой стороны – желтуха и желтуха. Если те, что передаются говняно-ротовым способом – так и бог с ними, не страшные. А гепатит С, он только половым и парентеральным – это даже я помню, хотя ни дня после интернатуры врачом не работал. Но я жутко обозлился на эту Анжелу Степановну и всю эту учебно-воспитательно трихомудию. Оздоровительный, блин, лагерь!.. А тут ты такой, типа, забегаешь, видишь девку в корчах и – фигак! – беременная! Эклампсия. Этот, как его?.. Забыл. Синдром помощи, во!

– Ох, Сеня, ну и поганый же у тебя язык. Только такая черноротая особь, как ты, могла переиначить на русский старый добрый латинский фекально-оральный путь. А HELLP-синдром никакого отношения к английскому слову help не имеет. HELLP – это сокращённое название. H – hemolysis. Или, доступно для «чайников» говоря, разрушение клеток крови. EL – elevated liver enzymes – повышение активности печёночных ферментов. LP – low platelet count, или попросту – тромбоцитопения. И меня больше волнует не твоя склонность к загрязнению речи и не твоя необразованность, мой дорогой друг, в далёком прошлом студент-медик. Меня волнует, как это никто, кроме меня, не обратил прежде внимания на то, что девочка беременная. Да и я, старый мудак, на это не сразу внимание обратил. А только когда увидел её лежащей на полу в тех самых корчах. Один взгляд на живот, одна лёгкая пальпация и… И головка плода уже над входом в малый таз, да. Её что, мама-рестораторша никогда не обнимает, эту девочку? Никогда и ни о чём с ней не беседует под вечерние плюшки? Понятия не имеет, что четырнадцатилетний ребёнок уже недель тридцать пять назад зажил половой жизнью во весь рост и последствия так и прут, несмотря на достаточно ёмкий таз, могущий скрыть живот от безразличного прохожего, но не от матери же? Не от учителя! Зачем вы заводите детей, если они вам не интересны? Все, что ли, вот так нежеланно и случайно получаются?

– Мои дети мне интересны. Я желанно и неслучайно! – тут же открестился от обобщений Сеня. – Сегодня же расскажу Даше, как предохраняться от нежелательной беременности!

– Ага. Ещё и Георгишу не забудь в ходунки поставить на время столь увлекательной беседы, умник стоеросовый! – улыбнулся Северный, представив удивлённое, мягко говоря, выражение Дашкиной красивенькой семилетней мордашки, когда папа очень серьёзно начнёт ей рассказывать, откуда берутся дети и как делать, чтобы они оттуда не брались как можно дольше. – В общем так, Соколов. Я сегодня очень устал. И тут я оказался, напоминаю, с твоей подачи. Знать не хочу, что там с этой девочкой, отчего и почему. Слышать не желаю, что я прав и что мой диагноз, поставленный скорее по наитию, – подтвердился. Потому что если это так, то её или уже прокесарили и она в палате интенсивной терапии, или… – Северный тяжело вздохнул.

– Что «или»?

– Или её уже прокесарили – и она в коме. Или её уже прокесарили – и она в морге. Ни один вариант развития событий мне не интересен. Мне в этой жизни уже мало что интересно. Завтра в Лондон лететь. Денег за работу взять. Прогуляться. Вернуться обратно. Дождаться Алёну. Или хотя бы письма от неё для начала… А всё остальное мне не интересно. «Я слишком стар для всего этого!» – как говорил в одном славном кино один чёрный полицейский, никак не могущий уйти на свою дурацкую пенсию.

– «Смертельное оружие», ага, – хихикнул Сеня. – Дело было в Лос-Анджелесе.

– Опять Калифорния?! Как ты думаешь, она в Лос-Анджелесе или в Сан-Франциско? – спросил Северный у друга.

– Не знаю. Алёна бывает очень непредсказуема.

– Я хотел бы, чтобы она была в Сан-Франциско. Раз уж она в Калифорнии, дрянь такая. Мне кажется, что Сан-Франциско ей больше к лицу… Я был и в Сан-Франциско, и в Лос-Анджелесе. Сан-Франциско больше Алёне подходит. Её интерьер.

– Не знаю, не был. Я был только в Нью-Йорке. И ещё кое-где на Восточном побережье. У меня там были дела. Ты же помнишь – мы с Леськой вместе. Я по делам, а она – просто посмотреть. Мы когда улетели – так сразу Жорыч заболел. Он всегда заболевает, как только мама Леся улетает-уезжает. И Леська сразу же начинает, где бы ни была, биться головой об стенки. С размаху. Вот реально, типа, только что стояла, а потом – бац! – с размаху об стенку гостиничного номера. Правда, ни разу себе ещё ничего не разбила.

– Это у вас семейное. Этим вы похожи! – рассмеялся Всеволод Алексеевич и одной рукой обнял Соколова за плечи. – Ты вспомни, сколько раз ты сам, на моих глазах, бился головой то об ковёр, то об диван. И ни разу, что характерно, ничего себе не разбил! Так что это у вас семейное. Я, правда, и предположить не мог, что наша умница-разумница Олеся Александровна иногда позволяет себе чуточку эпатированного театрального отчаяния вроде ударов головой об стену с разбега. Но, неплохо зная её, подозреваю, что она так поступает потому, что где-то в умной книге вычитала, что нельзя сдерживать эмоции, что любые эмоции надо отрабатывать. Ладно… Ты давай езжай. Дарий, вон, уже вымотался и в машине спит. Столько всего за один день. И тебе лобстеры под соусом из терминального состояния. И любимый папка – кумир малышни.

– А ты?

– А я поднимусь к этой несчастной девчонке, Анжеле Степановне. Поинтересуюсь настроением, предложу домой отвезти. Что-то подсказывает мне, что машины у неё нет и персональный водитель не положен.

– Ох, Сева…

– Соколов! Только тебе могли прийти в голову такие скотские мысли. Дядя Сева уже слишком стар, чтобы всё, что шевелится, даже если оно расхаживает в кружевных трусах. И к тому же слишком влюблён в твою старую подругу. Я благороден, Семён Петрович. Я слишком благороден, мой дорогой друг. – Он притянул шалопая Сеню к себе и поцеловал его в висок.

– Я тебя тоже люблю, Севка! – облапил его Соколов. – Я тебя тоже люблю.

– Хорошо, что нас никто не видит! – ехидно прошептал другу Всеволод Алексеевич.

– Тьфу ты, старый идиот! – отстал от него с объятиями Соколов. – Я к нему со всей душой, а он… – делано обиделся Сеня. – Ладно, поехал я домой!

– Давай, дуй! – Северный пружинисто вскочил со ската, на котором сидел, и слегка подтолкнул Сеню в направлении машины.

– Ты это… Как из Лондона прилетишь, заедь к нам, а?

– Может, звонка будет достаточно? Или ты решил, что меня мало достаёт Рита в качестве маменьки, и хочешь заделаться мне назойливым любящим сынишкой? Я взрослый дядя, Семён Петрович. Не переживай. И пореже являйся ко мне с просьбами!

– Чёрт, чуть не забыл. Севка, та девочка, с первой парты…

– Толоконникова.

– Ага. Просила передать тебе записку. – Соколов вынул из кармана аккуратно сложенную записку, обведённую завитушками и цветочками.

– Господи, ещё одна малолетняя влюблённая, покоя мне нет! – проворчал Северный. – А ты чего стал? Меньше знаешь – меньше шансов свидетельствовать против меня на процессе по обвинению в сексуальном преступлении против несовершеннолетней. Вон, вон отсюда! Жена и детки ждут!

Сеня улыбнулся и пошёл к машине.

Всеволод Алексеевич развернул записку. Круглым почерком отличницы на бумажке было выведено:

Дорогой Всеволод Алексеевич, вы не ответили на мой вопрос, потому что у вас не было времени. Я понимаю и не обижаюсь. Я даже понимаю, что вы могли потерять мой вопрос – взрослые всё время что-то теряют, не могут найти, но и признаться в том, что потеряли, тоже не могут. Поэтому я лучше спрошу вас ещё раз. Вопрос мой вот какой: у вас есть любимая девушка? Ответьте мне, пожалуйста. Я – это Анна Сергеевна Толоконникова, если вы забыли и не можете признаться, что забыли, как все забывающие взрослые… Ответить можете по телефону. Только звоните не сильно поздно, чтобы бабушка не злилась, потому что я рано ложусь. Мой домашний телефон…

Дальше шёл телефон Анечки Толоконниковой, обведённый в рамочку и жирно разукрашенный завитушками. Разноцветными гелевыми ручками.

– Ох, грехи мои тяжкие!.. – простонал Северный и пошёл наверх – быть окончательным джентльменом с Анжелой Степановной.

Глава шестая

– У вас есть машина? Или друг с машиной, который мог бы вас отвезти домой? – спросил Северный у директрисы, уже успевшей снова нарисовать на лице жуткую цветную маску.

– Никого у меня нет! – злобно огрызнулась она. – Я дозвонилась до своего босса. Он сейчас в Нью-Йорке. Сказал пока работать дальше и молиться, чтобы эта девка выжила. Вернётся – разберётся, – продолжила она уже менее зло. – А с кем работать, если больше половины родителей сказали, что завтра они детей сюда не привезут, – совсем жалобно закончила директриса.

– Я отвезу вас домой. Сегодня вам тут делать нечего. Вам надо успокоиться и подумать. Завтра с утра вызовите всех сотрудников – от вашего штатного врача до ночного сторожа – и подчищайте перья. И действительно молитесь, чтобы Анна Румянцева выжила. Просто потому, что молиться за здравие кого бы то ни было – полезно. Как минимум для того, кто молится. При любом раскладе никто вас не посадит, разумеется. Не за что. Но потрясут основательно – будет вам наука.

– Пригласите меня на чашечку нормального кофе, а? – просительно-робко заглянула Всеволоду Алексеевичу в глаза Анжела Степановна.

– Чёрт с вами, приглашаю! Поехали отсюда…

Северный мрачно рулил, размышляя на весьма глупую для полувекового уже мужика тему: измена ли это – пригласить в ресторан размалёванную девицу, если твоя любимая на другой стороне глобуса? С другой стороны… Ха! «С другой стороны», да. Неизвестно, чем сейчас занимается твоя любимая на другой стороне глобуса. К тому же на основании имеющихся фактов можно сделать выводы, что твоя любимая любима тобой. А вот любим ли ты твоей любимой – тут бабушка надвое сказала, и это предположение требует повторных экспертиз. Вот она, профдеформация, договорился ты, Всеволод Алексеевич… Договорился сам с собой не считать приглашение в ресторан косвенно потерпевшей (или скорее подозреваемой в профнепригодности и глупости) несчастной девицы изменой любимой. Тем более что Анжела Степановна сама напросилась, а лекарь не вправе отказать нуждающемуся в помощи. Как минимум – в неотложной. Всё, что сверх чашки кофе и пожрать, – увольте. Он не чувствует сейчас себя настолько свободным, чтобы уестествлять всё, что напросилось, как это было прежде. Даже если любимая его не любит, то до окончания следствия по делу о взаимности их чувств он даёт самому себе подписку о половом воздержании от кого бы то ни было. Потому что половой акт – это вам даже не лобстер… Вот прицепились, крабы заморские!

Анжела Степановна всю дорогу щебетала без умолку каким-то ненатуральным голосочком форменной птички-психа. Стресс выбалтывала, простительно.

Ужин нельзя было назвать томным. Директора учебно-воспитательного учреждения от ста граммов коньяка срубило так, как Алёну Дмитриевну и от литра не повело бы. Анжела Степановна излила на Северного всю свою недолгую и не слишком интересную жизнь, а под занавес – вернее, под десерт – стала напрашиваться на мужскую ласку. Он проявил себя истинным рыцарем – оттранспортировал по указанному адресу и, с трудом оторвав от своей напрочь изгвазданной рубашки, сумел закрыть за собой дерматиновую дверь. Со стороны подъезда, разумеется. Возможно, не очень любезно, зато честно и благородно.

Вернувшись, наконец, домой после слишком долгого, совершенно разрушившего рабочие планы малоприятного дня, Северный с удовольствием выбросил дорогой текстиль в мусорную корзину, сходил в душ, сварил себе кофе, налил стакан односолодового виски и раскрыл лэптоп, не питая особых надежд. Скорее, уже по привычке.

Какова же была его радость, когда посреди обыкновенных деловых коротких записок, спама и потока эпистол от матушки он обнаружил письмо с темой «Соловецкая» от этой мерзавки, Алёны Дмитриевны. Он вскочил, подкурил и прошёлся… Пройтись колесом, как давеча Дарий, мешала прикуренная сигарета и стакан. И лицемерное приобретение всех взрослых – взрослость, собственно. Ещё хотелось закружиться тем самым гипотетическим их с Алёной терьером, имя которому он так и не придумал. Видимо, потому, что у гипотез нет имени собственного. Гипотеза – имя всех гипотез. Глупое имя. Глупые мысли. Глупое поведение.

Северный раздавил едва прикуренную сигарету в пепельнице. Поставил непочатый стакан на стол. И прошёлся колесом. Отменным, правильным, каноническим колесом. Не задев ничего в пространстве. Благо оно – пространство его квартиры – позволяло подобные кульбиты.

– Аккуратная продуманная детскость ещё безобразнее взрослости! – строго сказал он сам себе, а рот, помимо воли, растянуло в улыбке до ушей. – Чего ты радуешься, кретин?! – вопросил он сам себя. – Очень даже может быть, что там, в письме, что-нибудь вроде: «Извини, Сева, я выхожу замуж за Джона Джейкобса!» или «Простите, Всеволод Алексеевич, я полюбила Джейка Джонсона!» – или что-нибудь в этом роде. – Он скривился. – Северный, перестань вести себя именно что как кретин и открой уже, наконец, письмо.

Он сел за стол, снова прикурил сигарету, отпил чуть виски и кликнул на жирной строчке непрочитанного сообщения:

Северный, привет!

Так приятно получить от тебя письмо! Не думала, что ты напишешь. Думала, что ты поведёшь себя, как старый бурдюк с прокисшим вином, и затаишь обидушку.

Ну, уехала и уехала. Да, прости, я засранка. Но мне в моих идеально-глупых мечтах об идеальном мужчине всегда казалось, что идеальный мужчина не обижается на женщину, которую любит. Возможно, у меня слишком детские представления о мужчинах. Хотя именно детских представлений о мужчине у меня никогда и не было, учитывая особенности моего анамнеза. Впрочем, ты всё ещё не в курсе… Рассказываю: матушка родила меня от неведомо кого и со мною не жила. Воспитывала меня бабушка. У матушки, между тем, были прекрасные мужчины, которые почему-то всё время спивались и умирали. Причём один из моих несостоявшихся пап повесился, а другой – сгорел. Но они были добры ко мне, когда были рядом. Что бывало достаточно редко. Алину я родила от мужчины, казавшегося мне идеалом. Идеалом он мне казался недолго – идеалы вообще хрупки. Алина тоже понятия не имеет, от кого я её родила. Но она очень умная девочка и вполне довольствуется (или делает вид, что довольствуется) тем, что я её родила. Так что, несмотря на то, что мужчин в моей жизни было, не стану скрывать, вполне достаточно, но ни с одним из них у меня так и не случилось того, что нормальные люди называют любовью или хотя бы отношениями. Потому у меня в сердце есть образ, коему весьма сложно соответствовать. Согласись, Севка, что это очень сложно – соответствовать сферическому коню в вакууме. Потому что его попросту не существует. Или, если тебе угодно, красному коню Петрова-Водкина. Потому что красного коня тоже не существует в природе. Можно, конечно, коня раскрасить в презентационных целях, но он будет красным лишь до окончания мероприятия или до первого дождя. Я пишу чушь, да? Терпи… Если бы ты знал, в каких муках я набираю это письмо! Я же не взяла с собой лэптопа, на айпады тупо жадничаю (хотя Apple’ми тут всё засыпано, как подмосковные овраги дичком по осени), а у них тут, у буржуинов, хотя и есть русская раскладка на клавиатуре, но она такая, знаешь ли, дефектная. Фонетическая, если можно так выразиться. (Последнее предложение набирала полчаса. И ещё пятнадцать минут – предложение о последнем предложении.) В общем, я хотела сказать тебе банальность о том, что, встретив тебя, сильно испугалась. Можешь себе представить того самого Петрова-Водкина, обнаружившего поутру у своего порога красного коня с восседающим на нём голым подростком мужского пола? Вот так и я испугалась. Потому что наши фантазии оживают только в белой горячке, а на существование в реальности не имеют права. Как правило… Забавно. «Как правило, не имеют права…» (Я всё быстрее справляюсь с фонетической раскладкой, чем незамедлительно тебе хвастаюсь!) Короче, я сильно боялась, что с тебя смоется презентационная краска и ты окажешься самым обыкновенным конём. А они если на что и способны, так только на плюс-минус качественный секс, на плюс-минус джентльменское поведение и на подаренный на расставание «Вранглер» вместо букетика пожухших фиалок. (Кстати, рада, что ты не стал фыркать, а всё правильно понял).

Я до сих пор не знаю, идеальный ли ты мужчина. Но мне сорок – и на меньшее, чем идеал, я уже не согласна. По-любому. И не потому, что двадцать лет я искала идеального – я вообще никого не искала, они сами меня находили. (Попытки найти Алининого биологического отца, исчезнувшего сразу после эпизода моей тошноты, не в счёт – я тебе как-нибудь расскажу, вместе посмеёмся.) Если ты скажешь мне, что даже во сне под одеялом не пукаешь – я выйду за тебя замуж. Потому что главный критерий идеальности мужчины – не пукать во сне под одеялом.

Калифорния прекрасна! Я живу в окрестностях Сан-Франциско у моей подруги. У неё двое детей, слава богу, взрослых. И совсем нет мужа. Так что она тоже ничего не знает об идеальных мужчинах, хотя неидеальных у неё было даже больше, чем у меня. Я ей рассказала о тебе, и именно она мне сказала, что, судя по моим восторженным описаниям, ты именно что материализовавшийся в вакууме сферический конь, а такого не бывает. И значит, это всё мои фантазии. Отговаривает, короче. Утверждает, что самое меньшее удовольствие в этой жизни мы получаем от разочарований. А я тобой – очарована. Это тоже говорит моя подруга из окрестностей Сан-Франциско, так что с меня взятки гладки.

«Остапа понесло. Он почувствовал прилив новых сил и шахматных идей… Остап со вчерашнего дня ещё ничего не ел. Поэтому красноречие его было необыкновенно»[10].

Мне нравится твоя библиотека.

Красноречие (или косноязычие – как посмотреть, хотя, по сути, разные стороны одной и той же медали) моё необыкновенно не потому, что я голодна. Меня пичкают тут с утра до ночи. Но я голодна по тебе. Мне нравится не только твоя библиотека, но и твоё пространство – ты умеешь правильно расставить всё по местам (боюсь, это касается и меня… очень боюсь. Я не умею вставать на правильное место, увы). Ещё мне нравится твоё тело и вообще – твоя внешность. Ты очень хорош собою и даже красив, и отлично это знаешь. Ещё мне нравится, как ты долог и заботлив в постели. Так что я голодна. Ты умеешь слушать, слышать, варить кофе, приносить плед и подушку и вовремя наполнять опорожнившийся стакан. Ты так прекрасен, что просто не имеешь права на существование. В сорок лет невозможно так же глупо влюбиться, как и двадцать лет назад, поэтому срочно сообщи мне, что пукаешь под одеялом во сне – и я немедленно выйду за тебя замуж. Нет, постой… Это противоречит предыдущему моему заявлению. Потому срочно сообщи мне, что пукаешь под одеялом во сне, и я немедленно развлюблюсь в тебя. (Кажется, несмотря на фонетическую раскладку русской клавиатуры, я уже вполне могу печатать «слепым» методом.) Кроме того, я сильно выпила и мне всё простительно. Прямо сейчас мне всё прощает один старый еврей, любезно предоставивший свой лэптоп для написания тебе этого длинного, бредового, бессмысленного письма. Он живёт непосредственно в Сан-Франциско с видом на непосредственно Тихий океан. Хотя вот прямо сейчас он мне кричит из кухни, что это вид не на Тихий океан, а на какой-то там залив Тихого океана. Им, формалистам, виднее. Мне, идеалистке, проще. Залив Тихого океана – это же тоже океан? Если ты со мной согласен по этому пункту, я немедленно соглашусь выйти за тебя замуж в том ресторане, с тем букетом, который с кольцом.

Не такой он уж и старый, этот русскоговорящий еврей. Ему всего пятьдесят пять, и он отлично выглядит, потому что не программист. С ним меня познакомила моя подруга из тутошних окрестностей. Сегодня я ночую у него. У него забавный картонный трёхэтажный домик. В этом их фрисканом ПГТ у всех картонные домики. Даже в районах «old money». Забавный, милый, уютный городок. Не то Неаполь, не то Одесса. Не волнуйся, я у него, старого еврея от подруги, только ночую. Если я и выйду замуж в Сан-Франциско, то только за «old money». А это априори невозможно, потому что «old money» выходят замуж только за «old money». И женятся тоже только на них. Потому уже ужасно генетически дефективные. Я вот над чем размышляю, Северный: ведь когда-то эти «old money» наверняка были young money и понятия не имели, что такое вилочка для фруктов. Ты знаешь, Северный, что такое вилочка для фруктов? Это, как выразился бы наш общий друг Сеня, такая хуйня, которой надо есть фрукты. А я фрукты вполне могу есть руками. И ртом. А тут старый (который вполне себе ничего) еврей уже нарубил мне гору ни в чём не повинных фруктов и даже притащил к ним вилочку. Я его обсмеяла. Он мне налил ещё…

Северный, ты идеальный мужчина?

Это письмо я писала почти два часа.

Очень удобно, что люди изобрели письменность, ты не находишь?

Я тебя хочу. Но ты далеко, а старый (нестарый) еврей близко, и у него всё на месте. Всё по местам. Включая просторы интерьера с видом на какой-то там залив Тихого океана. И как мне поступить? Вид с балкона трёхэтажного домишки в Russian Hills на залив Тихого океана лучше, чем вид на Гребной канал с твоей чудесной лоджии кондоминиума на Рублёвке. Но в целом ты мне куда более люб.

Горячий привет Маргарите Пименовне. Опрокину за её и без того железное здравие севастопольскую стопку. Если у них, у супостатов, найдётся севастопольская стопка. Не так уж и всё у них есть, как они нам с того берега этим самым машут в попытках разогнать облака.

Интересно, как скоро ты мне напишешь ответ?

— Да прямо сейчас и напишу! – сказал своему лэптопу Всеволод Алексеевич, непонятно чему развеселившийся, и нажал «ответить»:

Алёнушка, радость моя! Согласен, это очень здорово, что люди изобрели письменность. Это действительно очень здорово. Детка, помни главное правило пользования презервативом: «Надеть не перед тем, как закончить, а перед тем, как начать». Не потому что беременность, а потому что ЗППП[11]. Привет старому (нестарому) еврею. Мы непременно как-нибудь выпьем на троих на его балконе. Или даже на четверых – потому и подруге тоже непременно привет. Спешу тебе сообщить, моя прелесть, что единение душ – наше всё. И я был уверен, что ты вовсе не где-нибудь в Калифорнии, а именно в Сан-Франциско. Или его окрестностях. Этот город тебе к лицу. Помнится, я одиноким дураком исходил это поселение вдоль и поперёк. Береги себя. Пить – пей, но не ешь слишком много. Я не хочу увидеть выходящую ко мне из рукава-паспортного контроля-таможни раздутую толстуху. Да, ты права, мужчинам очень важна женская внешность. Спроси хоть у старого (нестарого) еврея. Пиши мне. А ещё лучше – звони. Идеально – поскорее прилетай обратно. Если что-то нужно – сама знаешь…

Залив – это тоже Тихий океан.

Целую.

Твой Северный.

– Вот так вот! – довольно сказал он, отправив письмо. – Именно такой реакции я от тебя и ожидал, голубушка. Всё путём. И к тому же во благо детишек стоит некоторое время делать вид, что играешь по их правилам. Даже если у деток паспорт повидал больше, чем у иных кеды.

Всеволод Алексеевич вышел на лоджию, потянулся, поглядел всё на ту же ночную Москву и… И отправился тягать штангу. Тяжести и упражнения на растяжку. Только тяжести и упражнения на растяжку. Заснуть всё равно не удастся. Несмотря на игры и их дурацкие правила, образ Алёны Дмитриевны, напивающейся на кухне старого-нестарого русскоговорящего еврея где-то в картонном трёхэтажном домике в посёлке городского типа Сан-Франциско неизбежно преследовал. Что делают две особи противоположного пола, оставаясь наедине в нетрезвом состоянии сознания? Ага… Так или иначе, чёрт возьми!.. Мужчина он или где?! Дрянь! Жуткая дрянь ты, Соловецкая! Теперь ни читать, ни – тем более! – спать не получится. Только держать лицо. То есть – удар. То есть – только тяжести и упражнения на растяжку.

Скоро утро. Пробежка. Душ. Кожаный саквояж с пижамой и зубной щёткой. Шереметьево – Хитроу. Встреча с господином Корсаковым Леонидом Николаевичем. Если повезёт, конечно. Всё и всегда надо доводить до конца. Как минимум – до логического завершения. Иначе – незачем и начинать.

В любом случае жизнь – хороша. Тем и трудна! Пока ещё нет никаких документальных свидетельств, что на «том свете» – лучше. Девять воскрешений в Библии запротоколировано[12] – что есть, то есть. Но никто из воскрешённых так и не поделился впечатлениями. Так что… Уж лучше сдержанно беситься на предмет нестарых старых живых евреев, чем копаться в евреях давно усопших. Воскрешённые-то тоже того… Кто якобы вознёсся, кто просто повторно помер. Так сейчас, на стыке реаниматологии и танатологии, тех «воскрешённых» – куда там Иисусу, да святится имя Его ничуть не меньше, чем прочие имена сынов человеческих. И пусть – очень хочется – святятся, пока живы, Аминь!

Глава седьмая

В пять утра от Алёны ничего не было. Ничего не было там от Алёны и после пробежки. И после душа – ничего… Жаль. Да и ладно! Проспится – отпишется. А сейчас – дела. Хоть когда-нибудь наступят у него, Всеволода Алексеевича Северного, безмятежные выходные, как у нормального обывателя, коим он, в конце-то концов, и является на самом деле!

Субботним утром судмедэксперт отбыл в Лондон. Воскресным вечером – вернулся обратно.

Всё не так уж плохо у нормального обывателя, пока он может позволить себе субботним утром отбыть в столицу Великобритании, а воскресным вечером прибыть обратно в столицу своей необъятно малой родины. Пусть даже и по делам. Вот и нечего бога гневить. А он, Северный Всеволод Алексеевич, и не гневит. Наоборот – благодарит. Во-первых, встреча с Корсаковым прошла вполне успешно. Даже более успешно, чем он ожидал. О, речь не шла о возмездии! И уж тем более о справедливости. Даже если Справедливость – это имя собственное прекрасной дамы. Увольте! Да и на идейного мстителя если кто и похож – то вряд ли полувековой судмедэксперт-сибарит. Во-вторых – Алёна Дмитриевна отписалась в субботу же утром:

Я не переспала со старым (нестарым) евреем. Доволен?

Северный был честен. И краток:

Да.

Возмущённый ответ последовал незамедлительно:

Да? Да?!! И это всё, что ты мне можешь ответить? Мне что, надо было написать: Я, к сожалению, не переспала со старым (нестарым) евреем?!

И для чего же тогда люди (не зря!) изобрели письменность? Чтобы я сейчас прочитала твоё совершенно лишённое эмоций и проч. безликое «Да»?

Северный, иди в жопу!

Во Фриско прекрасная погода.

Всеволод Алексеевич усмехнулся. Стюардесса попросила застегнуть ремни. В окошке мобильного появилось уведомление о новом письме:

Северный, я знаю, что ты сегодня вылетаешь в Лондон. Желаю тебе удачи.

Сегодня мы с моей подругой и старым (нестарым) евреем идём в закрытый для плебса (вы) гребной клуб. Три дворняги совкового происхождения посреди оплота «old money» – каково, а?

Ты уже отправился в сторону указанного тебе направления?

И он снова не отказал себе в удовольствии ответить ей:

Да.

Или это она, засранка, так фразы строит, чтобы он мог ответить «Да»? Кто с кем играет? Он – точно не играет. Да и она, похоже, не играет. Просто забавляется. Забава – хорошее слово.

Самолёт выруливал на взлётную полосу – и всех попросили выключить мобильные телефоны и не пользоваться компьютерами и прочими айподами, айфонами и даже допотопными лэптопами. В общем, все в курсе.

До самого до воскресного вечера от Алёны не было ничего. Но Всеволоду Алексеевичу было не до того. Хотя и бытует мнение, что мыслеформы объекта влюблённости и страсти не дают ни минуты покоя и «душа рвётся на части», и всякое такое прочее, но в данном конкретном случае всё обстояло несколько иначе. Потому что Северный был достаточно пожившим мужчиной, прекрасно умевшим управляться со своими эмоциями даже в условиях относительного безделья. А уж когда дело занимало его целиком и полностью – то и вообще нечего говорить. К тому же Северный Алёну Дмитриевну любил. А о том, кого любишь, можно некоторое время и не думать – пущай погуляет по зелёной травке. Тем более что травка – далеко не в зауральской глуши.

Поздним вечером воскресенья от неё тоже ничего не было. И хотя у Всеволода Алексеевича имелся номер её «американского» телефона, но немного якобы отстранённости ей не повредит. Как не повредит слишком забаловавшемуся терьеру шлепок изжёванной тапкой по юркой жопе. А то и по наглой морде.

Поездка была сложная. Она вымотала Северного, и больше всего на свете ему хотелось полежать в ванне – в кои-то веки! Он не очень любил релаксационные вымачивания в лохани, наполненной тёпленькой водичкой, предпочитая им жёсткий контрастный душ. Но вот сегодня, именно сегодня, ему хотелось лежать в тёпленькой водичке, потягивая виски и пуская дым в потолок. Не думать, не читать, а просто лежать. Он даже возжёг несколько толстых свечей, давным-давно покоящихся у него про запас. Мелькнула мысль, что надо бы избавиться от всяких «случайных свечей» и прочего такого, хотя ничего особенного у него и не хранилось. «Ненароком» забытые помады и пудры он или тут же отдавал проходившим по его личной жизни «фигуранткам», или моментально выбрасывал после окончательного исчезновения дам из поля его зрения. Алёна Дмитриевна может рассердиться, паче чаяния обнаружив у Северного «нечаянно» завалившиеся в труднодоступное для недобросовестного уборщика место тени для век или записку вроде: «Люблю, целую, твоя Настенька!» Бабы страшно зловредные создания. Он не Соловецкую в данном случае имеет в виду. Хотя и её тоже. Особенно учитывая её характер.

Всеволод Алексеевич обнаружил, что уже около получаса сидит на бортике ванны со стаканом в руке – и не пьёт, и даже не курит. А просто сидит – и думает об Алёне. Что ты там поделываешь, Алёнушка, в «той Сан-Франциске» или тех предместьях прямо сейчас? Сколько-сколько там у тебя времени? Одиннадцать минус, да. Никаких больше глобусов. Если у меня сейчас 23.00 по московскому, то у тебя – ровно полдень по сан-францисскому. Но – никаких звонков и писем! Приятная тёплая ванна.

Усмехнувшись, он оглядел интерьер – вполне в духе навсегда закрытого в Лондоне «дела Корсакова», все соучастники которого невиновны. Не путать с «не виноваты». А и хорошо! Тёплая ванна и толстые свечи – сами по себе, а глупые девки и их жизни – сами по себе. Где-то очень-очень далеко. В параллельных ему, Северному Всеволоду Алексеевичу, реальностях.

Телефоны разрывались. Но он давно уже не обращал на них никакого внимания. Звонки, sms. Почта была полна – не было там только одного-единственного желанного адресата. Преобладали в своём неизбывном стремлении достучаться до Северного, разумеется, маменька и – с небольшим отрывом от лидера – друг Сеня.

Всеволод Алексеевич отключил мобильный, а с дозванивающимися на городской номер пусть разговаривает автоответчик.

«Здравствуйте, лаять после сигнала воспрещается…»

Рита Бензопила неустанно сообщала сыну, что он мудак. А Сеня голосом заботливого дядюшки беспокоился: «Сева, ты прилетел? Сева, у тебя всё в порядке? Сева, как только будешь дома – сразу же позвони!»

«Позвонить бы тебе часа в четыре утра!» – подумал Северный и, нанежившись в ванне, заснул крепким здоровым сном. Тело требовало. Да и мозгу надо было дать расслабиться. Очень напряжённая была поездка. Но она того стоила.

Снились Северному эвкалипты, секвойи, чайки размером с добрую курицу и шеф-повар ресторана «Пожарские котлеты», водивший по Монтерею старого-нестарого еврея. Старый-нестарый еврей называл Джона «Кисой» и всё время говорил-говорил-говорил, постоянно вклинивая в свои тирады короткое «Да!», заменявшее ему не только утверждение, но и отрицание. А также – отрицание отрицания. Шеф-повар Джон Стейнбек, как ему и положено, был наряжен в фартук и колпак, а старый-нестарый еврей облачён в строительный комбез, на руке у него сияли котлы за пятнадцать тысяч долларов, а в руке – короткая дюралевая трубка. Старый-нестарый еврей объяснял Джону Стейнбеку, как именно вклинить эту трубку во что-то протекающее, а Джон Стейнбек восторженно размахивал лобстером, преданно заглядывал старому-нестарому еврею в глаза и говорил: «The people, places, and events in this kitchen are, of course, fictions and fabrications»[13].

– In this book! – Всеволод Алексеевич обратился к зазвонившему ровно в пять утра будильнику. – Тьфу ты! Даже во сне меня преследует какая-то беспросветная ересь!

Он оделся, перешнуровал кроссовки и вышел из дому, чтобы отправиться на свою традиционную утреннюю часовую пробежку.

Во дворе, сиротливо приткнувшись на скамейке, его ждал Соколов.

– Я так волновался! – воскликнул он, подпрыгнув каучуковым мячиком.

– Живот не расплескай! Тебе что, заняться больше нечем, как меня караулить? Или опять… – Северный прищурился: – Хочешь поговорить? Беги, кролик, беги! – И побежал.

Семён Петрович очень хотел поговорить. Но выдержал всего лишь десять минут. Конечно же, ему мешали неудобная одежда и не предназначенная для бега обувь. Но более всего – лишний вес и прочие последствия гиподинамии и неумеренности в пельменях. Он побагровел, употел, но успел вырвать у друга вечернее рандеву в ресторане. Сеня приглашал его домой, но Северный в ответ начинал ускоряться. И Соколову ничего не оставалось, как принять условия.

– Это… шан… таж! – еле выдохнул он своему другу напоследок.

– Сеня! А ведь я на двенадцать лет тебя старше, пингвин несчастный! А также – быстрее, выше и сильнее. Так что – да! Это шантаж! Что угодно, лишь бы не попадать без лишней надобности в твою захламлённую берлогу и не вкушать той биомассы, что вы с Леськой называете «едой».

Северный несколько кругов оббежал вокруг согнувшегося и упёршегося руками в колени Соколова:

– Отдышись и привет супруге! – и унёсся своим обычным маршрутом. Он и так делает для Сени слишком много поблажек, и ПДК[14] Соколова в жизни Всеволода Алексеевича превысила все разумные лимиты. Конечно, он отличный друг, и за появление Алёны Дмитриевны Соловецкой Северный должен благодарить (благодарить ли?) именно Семёна Петровича, но то, что происходит в течение вот уже месяца – это слишком! Когда он в последний раз нормально сидел с хорошей книгой в руках? Точнее – лежал в гамаке на даче? Ночью наскоро перечитанный «Остров доктора Моро» – не в счёт.

– Не охотиться за другими людьми – это Закон. Разве мы не люди?..[15]

Северный очень любил Соколова. Вот уже десять лет у него есть друг. Настоящий друг. Настоящая дружба – такая же редкость, как и настоящая любовь. Но не охотиться за другими людьми – это Закон! Даже для друзей. К тому же и работу никто не отменял. Если начальник бюро сложных экспертиз и может время от времени позволить себе вольность ненормированности, так у любой ненормированности есть другая сторона. «Ненормированный рабочий день» вовсе не означает, что ты волен приходить позже всех, а уходить – как только надоест. Увы, увы. Ненормированный рабочий день – это привилегия отвечать за всех и вся в любое время суток без ограничений.

Вечером они с Сеней сидели за столиком своего любимого ресторана. Всё того же ресторана, куда десять лет назад Всеволод Алексеевич пригласил случайно встретившегося ему в министерских коридорах молодого парня. Энергичного умницу, страшного матерщинника, холостяка и рифмача. Разгильдяя, наделённого большими организаторскими и аналитическими способностями. Вчерашнего выпускника медицинского института, любящего восклицать к месту и не к месту: «Интересное дело!» Нынешний пузатый Семён Петрович, женившийся и заделавший чуть не подряд четверых детей, возглавляющий собственную, вполне успешную для среднего бизнеса фирму, почти ничего из своих характеристик не утратил. И сегодня, конечно же, выкрикнул Всеволоду Алексеевичу через весь зал:

– Интересное дело! Я тебя уже целый час дожидаюсь!

– Извини, извини, – попросил прощения действительно опоздавший Северный. Опоздал он не на час, а всего на полчаса. Но опаздывать страшно не любил – пунктуальность была его пунктиком. Ещё одним пунктиком в ряду многих других: – Пробки. Был на выезде.

– Что-то случилось?

– Ничего особенного, – Северный с опаской глянул в опустошённые Сеней тарелки.

– Ну, расскажи! – тут же потребовал любопытный Сеня, забывший, что прежде всего ему интересно, что было в Лондоне. Ну и кое-что другу сообщить. Первое – радостное. Второе – совсем печальное. – Немедленно расскажи, что это за такой выезд важный, что ты даже опоздал на полчаса.

– Напоминаю тебе, что я – судебно-медицинский эксперт, – Всеволод Алексеевич выдержал многозначительную паузу. – Ты всё ещё хочешь выслушать мой рассказ?

– Да!

Сеня подозвал официанта и заказал ещё и вареников с вишней.

– На десерт, – извиняющимся тоном пояснил он Северному.

– Да лопай, лопай. Запасайся жирами и холестерином, повышай уровень печёночных ферментов. Лишь бы на здоровье… На труп меня вызвали. Куда меня ещё могут вызвать?!

– Лично тебя? Высокопоставленный труп?

– Да не особенно. Так… Директор одного из старых, – значительно подчеркнул он, – детских санаториев в ближнем Подмосковье якобы повесился. Не такая я уж и большая шишка, Соколов. Это так, к слову. Я, разумеется, человек заслуженный, и молва обо мне всякое несёт, но вызвать меня и по сей день могут когда угодно и на что угодно. По делу поиметь или, пользуясь моей слабостью к отдельным индивидуумам, втравить в сомнительную историю. – Он значительно посмотрел на Сеню. Тот сделал вид, что пропустил мимо ушей последнюю реплику друга.

– Возмутительно! – сказал Семён Петрович, глядя в чашечку. – В этом кабаке нет нормального растворимого кофе!

– Вопрос вкусов, Сеня. Точнее – вкуса.

– Так что там с директором санатория? Кстати, что за санаторий? А как фамилия директора?

– Э нет, друг мой. Этика и деонтология. Ты мне друг, но этика и деонтология дороже. Особенно зная, какая ты трещотка.

– Никакая я не трещотка! – надулся Сеня. – Так он сам повесился или не сам повесился? Интересно же!

– Ничего интересного. Что правда, я ещё ни разу не видел, чтобы человек без посторонней помощи повесился на цепи в ревизионном колодце. Самоубийцы обычно прибегают к более стандартным приёмам.

– Самоубийцы-висельники – это «засранцы», я помню.

– Наслушался… Это лекция для подростков была. Точнее – для одного-единственного подростка, обдумывающего, как бы насолить не то родителям, не то первой любви. И эта моя лекция ставила целью, не скрою, обыкновенное запугивание того самого подростка. И всех прочих на всякий случай. Превентивно.

– Ну, так а чего ты опоздал?

– Пробки на въезде.

– И всё?

– И всё. Тебе недостаточно?

– А что с тем повешенным на цепи директором?

– Вот ты зануда! Достали мы директора. Он, что правда, распух, как бочка, потому что его сперва две недели разыскивали как пропавшего… А на дворе лето. Ты себе представляешь, как вытащить такой труп из ревизионного колодца? Любой сантехник тебе расскажет, – Северный посмотрел на друга с насмешкой. – Обтянули верёвками и стянули, чтобы отжать… Сейчас его исследуют более детально. То, что от него осталось…

Любезный официант поставил перед Семёном Петровичем тарелку вареников с вишней и пожелал приятного аппетита. Соколов сглотнул и отодвинул от себя тарелку. Северный с удовольствием маленькими глоточками пил один из самых вкусных кофе во всей столице.

– Я же, Сева, тут по важному делу. Даже сразу по трём важным делам. Во-первых, как ты слетал в Лондон?

– Я думал, это только моё важное дело.

– Но мы с тобой вместе вели следствие! – возмутился Соколов. – Я был одним из лучших твоих, можно сказать, оперов. И к тому же наша с Леськой спальня сильно пострадала во время финального заседания.

– Ты не сделал ремонт к возвращению жены?! – притворно-удивлённо ахнул Северный.

– Хорош издеваться, ладно? Руки не дошли! И вернулась она куда раньше запланированного! Потому что отменили ряд семинаров. Что, в общем-то, хорошо. По ряду причин. Кроме ремонта.

– Да-да, знаю. Про твои руки. И прочий ряд причин, вечно тебе мешающих.

Сеня придвинул к себе вареники.

– Вот из-за твоего ко мне пренебрежения, из-за твоей недооценки моих заслуг я разнервничался и теперь буду жрать эти вареники, хотя уже почти отказался от них! И буду толстеть и дальше!

– Прав. Ты прав, Семён Петрович. Мы с тобой вместе вели следствие, – смилостивился Всеволод Алексеевич. – Разумеется, я совсем не хотел его вести, но твоя привычка раздавать кому ни попадя мои координаты…

– Больше никогда. Клянусь! Ну, не томи уже, рассказывай про Лондон.

– Рассказывать особенно нечего, мой дорогой друг. Разыскать человека не сложно. При помощи других людей, всю жизнь специализирующихся на поисках… других людей, прости за конструкцию предложения. Совсем не сложно к нему прийти и предъявить счета от частного детектива и за свою работу. Немного сложнее заставить его заплатить на порядок больше положенного.

– Вот так вот просто, и всё? Ты просто взял бабки как бы за, типа, блин, молчание?!

– Я «взял бабки», как ты изволишь выражаться, не просто так, а за работу. И за веру в человечество. «Я не только трудился. Я даже пострадал… я потерял веру в человечество. Разве это не стоит миллиона рублей, вера в человечество?»[16]

— Ты взял с него всего лишь миллион рублей?!

– Соколов, ты непосредствен, аки твоё собственное дитя, не знавшее бумажных книг. Я тебе процитировал и ныне кое-кому небезызвестных Ильфа и Петрова.

– А сколько ты с него взял? И как?

– Сеня! Ты же бизнесмен. Есть только несколько настоящих тайн. Первая из них – суммы, вторая – методы.

– Но ты же его шантажировал, да? – громко зашипел Соколов.

– Называй это как тебе угодно. Предполагай всё, что тебе заблагорассудится.

– Ну а как же справедливость? Как же, блин, ёбаный гуманизм?! – Сеня нервно прикурил.

– Существует два первоначала справедливости, мой юный Робин Гуд. Никому не вредить и приносить пользу обществу. Это не я сказал, а Цицерон. Я предпочитаю пользоваться первоначалом номер один. То есть – раз. Раз уж мы договорились, что есть такая цифра, – саркастически усмехнулся Северный. – Тем более что «не навреди!» – это как раз и из моей профессии в том числе.

– Кому ты можешь навредить? Трупу?

– Я могу навредить подследственному, например. Обвиняемому. Или, напротив, – жертве. И к тому же я хоть и судмедэксперт, но всё-таки в первую голову врач. Потому «не навреди» – это по мне. Кроме того, на сей раз я даже собираюсь принести пользу обществу в виде тебя…

– А возмездие?! Возмездие как же?! – Соколов перебил друга, чуть не проглотив сигарету и едва не выскочив из очередных ставших тесными штанов. – Корсаков же виноват!..

– Виноват. Но не виновен. А возмездие, Сеня, дело такое… Преследует каждого, но мало кого догоняет. Это тоже не я так тонко подметил. Некая Мария фон Эбнер-Эшенбах. Австрийская баронесса и по совместительству – писательница. В общем так, Соколов, каждый творит добро как умеет – это к вопросу о гуманизме. Я предпочитаю творить добро себе и ближнему своему по мере сил. А для человека, страстно любящего деньги, справедливым возмездием является конфискация у него некоторой суммы этих денег. Честно говоря, Леонид Николаевич Корсаков мог показать мне большую фигу. Что я ему сделаю? Ну, солью через некоторое время историю о брошенной им его собственной новорождённой дочери, и? Ну, пошумит желтуха, прокрутят пару «аналитических» программ. Он мог мне не только фигу показать, но и вообще стереть потихоньку с лица природы и географии. И ничего бы ему за это не было. Но он по-разумному труслив, потому что есть деловые партнёры, а репутация – это немало. И под «репутацией» в данном случае я имею в виду даже не столько особенности вылезшей наружу истории, сколько нарушение Леонидом Николаевичем его же слов: «Ваши услуги будут щедро оплачены в любом случае»[17]. И ещё наш милейший олигарх по-рациональному некровожаден. Я, в отличие от понёсшей от него девицы, царствие ей небесное, на многое не претендовал. Лишь на ту самую щедрую оплату. Её я и получил. Хотя потрепал он мне нервы изрядно. Я ему, надеюсь, тоже. Единственная незаслуженно пострадавшая в той мутной истории – это новорождённая девочка, находящаяся в доме малютки.

– Сева… – Соколов вдруг успокоился. – Сева, я же как раз хотел тебе сказать…

– Ну? – Северный насторожился.

– Короче, у меня две новости.

– Как водится?

– Да. Одна – хорошая. Другая – плохая. Правда, первая может показаться тебе странной, и ты будешь орать, что я идиот. А от второй ты будешь отпихиваться и снова орать, что я идиот и во всём виноват…

– Короче!

– Сева! Первое – мы с Леськой решили усыновить, ну, то есть удочерить брошенную Корсаковым крохотулю. А второе – та беременная девочка, Аня Румянцева, умерла. И её матери – той, что управляющая «Пожарскими котлетами», от которой приходил Стейнбек с лобстерами, – нужна твоя помощь. То есть – отчиму. Ну и матери. Всей семье. Там такое завертелось…

– Стоп-стоп-стоп!!! Тпру! Ещё раз. Медленно. И членораздельно.

Соколов открыл было рот…

– Нет! Не надо. Я сам. Я буду говорить, а ты – только отвечать на мои вопросы. Моргни два раза, если согласен. Если не согласен – встал и ушёл! И пока я не закажу себе сто граммов – молчи. Понял?

Сеня покорно, по-коровьи, моргнул дважды.

Когда Северному принесли сто граммов виски и ещё кофе по-ирландски заодно, он затянулся сигареткой и, наконец, начал говорить.

– Если я правильно понял, то ты, Семён Петрович Соколов, и твоя законная супруга, Олеся Александровна Соколова, решили удочерить брошенную Корсаковым девчушку. Отвечать односложно!

– Да.

– То есть четверых детишек вам мало? Можешь ответить слегка развёрнуто.

– Нет, не мало. Но мы с Леськой говорили об этом, говорили… И съездили навестить. Она такая хорошенькая, здоровенькая, красивенькая. Так жалко видеть её в тех казённых тряпках, а у нас столько всего детского, и вообще, мы хотели позвать тебя крёстным отцом – ты ж её спас! Северный, от креста не отказываются! Мы решили, короче. И подали документы. И подмазали, чтобы быстрее и нам не отказали. Дату крестин можешь сам назначить.

– Не так развёрнуто! – Всеволод Алексеевич нахмурился. – Слушай, а как твою Георгину в церкви-то крестили, а? Неужто в святцах Георгина есть?..

– Катериной крестили.

– Отлично! Подрастёт – паспорт сменит. Ещё, в общем-то, совсем даже неплохо, что вы такое решили. Вы очень хорошие люди. Только вы – сумасшедшие. Сколько заплатил в дурдоме, чтобы о нормальности справку справить?

– Нисколько! – растянулся в улыбке Соколов. – В дурдоме справку так дали, за три копейки и бутылку коньяка. Ещё и от бутылки отказывались долго. Форменный дурдом! Мы только комиссии по усыновлению отвалили… Тайна сумм, ага!

– Да, это хорошо, что вы решили её удочерить. Бог с вами. Лишнее подтверждение тезиса о том, что каждый по-своему борется за справедливость и этот самый, как ты его правильно охарактеризовал в присущей тебе манере, гуманизм. И я хочу сделать своей крестнице, точнее – тебе, обалдуй, – но в честь неё, царский подарок. Сколько там тебе архитектор засветил в смете на дом твоей мечты с бронированной дверью в твои личные покои?

– Это ты о чём сейчас, не понял?

– Ты мне сам справедливо, прости, заметил, что дело мы с тобой вели вдвоём…

– Ты правда считаешь, что я тебе помог?

– Истинная правда! – соврал Северный, не моргнув глазом.

Сеня горделиво подбоченился, но тут же выпалил:

– Нет, неправда! Всегда и всё делаешь ты. Я только создаю тебе проблемы и под ногами верчусь.

– Семён Петрович, самоуничижение – худшая форма гордыни. А я в любом случае собирался отвалить тебе некую сумму в фонд твоей стройки. Так что давай, не заставляй меня долго тебя уговаривать, я устал. Озвучивай смету.

Сеня написал на салфетке цифры, показал Северному, а салфетку тут же мелко порвал, скомкал и выбросил в пепельницу.

– Вот до чего бизнес нормального человека доводит. Сумм вслух просто физически не может произнести. Зато с других требует, как здрасьте! – рассмеялся Северный. – Ну что ж, дарю своей крестнице… – он тоже взял салфетку, написал, позаимствовав у Соколова ручку, и показал. – Половина. Честно?

– Ух ты! – присвистнул Соколов. – Более чем!

– Но при одном условии.

– Чего ты только пожелаешь! – горячо воскликнул Семён Петрович.

– Ты такими предложениями не разбрасывайся! Вдруг я пожелаю не видеть и не слышать тебя хотя бы годик-другой? – прищурился Северный.

– Да хорош шутить! Говори своё условие.

– Вы как дочурку-то новоприобретённую собираетесь назвать?

– Пенелаей! – выпалил Соколов и мечтательно закатил глаза. – Леська придумала. Красиво!

– Ну что ж… Пенелая – отличное имя, – одобрительно протянул Северный. И тут же гаркнул: – Для лошади, идиот! Для кобылы! Но не для девочки. Так вот тебе моё условие: деньги ты получишь сразу по предъявлении мне свидетельства, где твоя дочь будет прописана как… Да хотя бы как Анна Семёновна Соколова. Анна, понял?

– Почему Анна? – недовольно спросил Соколов.

– Потому что хорошее имя. На все страны и времена. Да и к тому же я забыл позвонить одной хорошенькой маленькой девочке, не побоявшейся мне написать прекрасную записку. Анна Сергеевна Толоконникова, помнишь? Девчушка из лагеря, Дария ровесница. Она была сто раз права – взрослые всё забывают. Я сейчас вспомнил её – красивая девочка, красивое имя. К тому же Аня Толоконникова – умная девочка. Завтра же ей позвоню. Сегодня уже неудобно – поздно. А она просила поздно не звонить.

– А если Пенелаей назову – не дашь денег?

– Не дам, – более чем серьёзно ответил Северный.

– Ладно, я обсужу с Леськой. Думаю, препятствий не будет и мы придём к консенсусу.

– Ну, ещё бы! Твоя жена, слава богу, разумная, успешная бизнесвумен, такое условие примет. Хотя я отдаю себе отчёт, как это будет для неё непросто.

– Издеваешься, да? – насупился Сеня.

– Нисколько!

– Кстати, об Ане Румянцевой… – Соколов нахмурился.

– Печально. Но неудивительно.

– Твой диагноз в роддоме подтвердили, хотя и очень удивлялись.

– Ещё бы. HELLP-синдром редко встречается во время первой беременности и у женщин моложе четверти века. Впрочем, возможно, она нюхала кокаин, употребляла овощи и фрукты, обработанные пестицидами, или курила таким же способом обработанную марихуану. Или лопала ложками пищевые добавки. Есть немало способов спровоцировать печёночную недостаточность как таковую. Не говоря уже о недостаточном эритропоэзе и тромбоцитопении. Да плюс беременность в столь юном возрасте.

– Её мать в шоке.

– Вот это странно действительно.

– Северный, в тебе есть хоть капля человеческого сочувствия?! – возмутился Семён Петрович. – Ты же этой девочке первую помощь оказал, и вообще… Она же – всего лишь глупая маленькая девчонка, подросток! Как ты можешь шутить?!

– Это не шутка, а сарказм. И направлен он на тебя, болтуна. А по делу – что я могу, друг мой? Я ничего не могу, – Северный вздохнул.

– Её мама не знала, что дочь беременная.

– Я могу привести тебе сюда человек двадцать акушеров-гинекологов, которые расскажут по двадцать на каждого таких историй.

– Ты должен помочь её матери.

– Во-первых, я терпеть не могу таких вот повелительных наклонений, ты в курсе. Всеволод Алексеевич Северный ещё лет пятнадцать назад отработал последний кредит – и заодно гештальт по этому поводу. И с тех пор он исключительно и только посол доброй воли. Во-вторых, чем я могу ей помочь? Она хочет подать в суд на родильный дом? Тут я ей не помощник. Она хочет независимой экспертизы? Если патологоанатомический диагноз совпадает с диагнозом в истории родов – какого чёрта я буду туда соваться? И на каком основании? Её уже вскрывали?

– Таких деталей я не знаю. Я знаю, что сперва умер новорождённый. Саму Румянцеву после оперативного родоразрешения перевели в реанимацию. Ей стало лучше. А потом она умерла.

– Всё это очень печально. Трагедия, не спорю. Но я всё-таки не совсем понимаю, чем я могу помочь матери Ани Румянцевой. Надо было, прости за цинизм, больше жизнью дочери интересоваться. В спаленку перед сном посидеть-поболтать прийти. Глядишь, и заметила бы раньше… В смысле когда ещё не совсем поздно было. Я бессилен. Я не собираюсь держать незнакомую мне женщину за руку и идти за гробом совершенно чужой мне девочки. Мало ли кому я помогал? Увидал бы бомжа в судорогах – и ему бы противосудорожного уколоть не пожадничал, поверь.

– Понимаешь, там такое закрутилось… – Соколов сделал вид, что не заметил очередного пассажа. – Сев, ты закажи себе ещё сотку. Выветрится.

– Когда ж оно успело столько накрутиться, что ты меня на все двести тут припарковать собрался?

– Успело, – Соколов сказал это таким тоном, что Северному ничего не оставалось.

– Ладно. Сотку так сотку. Хотя мы и не в Калифорнии, чтоб ей! Это у них там… А у нас – ни-ни! Впрочем, тут отменные котлеты, замечательное пюре и просто-таки канонические солёные огурцы. Угощаешь?

– Легко.

– Ну, тогда я – легче лёгкого, – Северный подозвал официанта и заказал сто граммов водки. Ну не пить же, в самом деле, под котлеты с пюре и солёным огурцом виски.

Глава восьмая

Мама Ани Румянцевой, Евгения Румянцева, восемнадцать лет назад приехала в столицу нашей прежде необъятной родины из бывшей союзной республики. Ей было без малого опять же восемнадцать, она окончила уже почти не русскоязычную школу и мечтала вырваться из родного города, где не было места её спивающемуся от безделья папе, уволенному из рядов Советской Армии по причине расформирования и последующего развала таковой. Папа был именно что уволен, а вовсе не отправлен на заслуженный отдых. Никакого выходного пособия он не получил, о пенсии и речи не шло. Язык бывшей союзной республики папке был не под силу – и на пристойную работу он устроиться не мог. Кроме языка, мешало отсутствие какой бы то ни было практически применимой квалификации. А его знание названий ракетного топлива – с формулами он никогда и близко не знакомился – никому почему-то и даром не годилось. Женин отец пристроился грузчиком в магазин – и там никакой замполит не песочил его за сверхнормативное принятие «чернил» прямо на рабочем месте. Так что вскоре он из грузчиков вылетел и осел дома на старом продавленном диване не то венгерского, не то югославского производства. Древний диван, истошно скрипя, терпел папины хмельные воспоминания о сладостном засилье «кровавого режима». Мама этих воспоминаний терпеть уже не могла. Потому что воспоминания на голодный желудок прокатывают за романтику только первые пару дней. Чтобы как можно реже видеть папу, любящего теперь только диван и бутылку, а вовсе не жену и дочь, как это было прежде, Женина мама устроилась на работу в продуктовую лавку. И закрутила роман с её хозяином. Не из любви к искусству, разумеется, а для того, чтобы было на что дочери ботинки купить. И потому что тело требовало если не крепкой мужской любви, то хотя бы вяленькой мужской ласки. Папа ласкать никого, кроме старого дивана и мутного стакана, уже не хотел и не мог. И не нужно особо напрягать фантазию, чтобы понять, что на фоне всего этого прежде относительно благополучная жизнь девочки Жени Румянцевой превратилась в так себе, мягко говоря, существование. Но надо отдать ей должное – училась она очень хорошо, только по языку бывшей союзной республики имея четвёрку. И мама сразу же после окончания дочерью школы вручила ей тощенькую слоечку долларов, извлечённую из книги Достоевского «Бесы»:

– Езжай в Москву. Поступай в институт. Любовь по общагам не крути. Учись. Получай российский паспорт. Выходи замуж за москвича. И никогда сюда не возвращайся! А как только умрёт отец… то, может, и для меня место найдётся, если у тебя получится…

Евгения Румянцева приехала в Москву. Умудрилась поступить «на бюджет» филологического факультета одного из педагогических вузов. Ни с кем любовь в общаге не крутила. Потому что училась, училась и училась, чтобы с бюджета не вылететь. Да ещё и на работу устроилась, потому что мамин кредит закончился быстрее, чем недолгая московская осень.

Жене было страшно одиноко, страшно неуютно, страшно холодно. И вообще – просто страшно. Какие уж тут романы. И не только в мамином напутствии дело. Как девочка начитанная, Женя считала, что «крутить роман» надо красиво. Будуары, слова всякие изысканные, дензнаки пачками в огонь… А если и «крутить роман» посреди облезлых сырых стен, в антураже кухонного блока, кишащего крысами, под аккомпанемент плюющегося холодной водой ржавого смесителя – так только за идею. Вот будь она женой декабриста… Хотя куда в той общаге приткнуть самоотверженно прихваченный с собой в ссылку рояль? Да и опять же – женой. Не до романов было хорошенькой Жене Румянцевой. Да и мальчиков не так уж много было в педагогическом институте. То есть в соответствии с требованиями моды – университете. Совсем не много. А те, что случались – прыщавые сверстники, – Женю Румянцеву не устраивали. К тому же когда постоянно хочется есть и холодно – не до романов. Отлично отвлекают от суеты сует и всяческой маеты эти два простейших желания – незамысловато насытиться и элементарно согреться. И девочка-первокурсница отправилась устраиваться официанткой в ресторан.

В официантки её не приняли. Приняли в посудомойки. Носом вертеть она не стала. Вертеть носом можно, когда сыт и койка в тёплом уютном углу. Опять же, в ресторане и посудомойка голодать не будет. В чём Женя Румянцева быстро убедилась.

Работала она в ночную смену, потому что только очники могут учиться на бюджете. Очень скоро девушка и наелась, и согрелась, единственной проблемой стал недосып. И она отсыпалась на лекциях. Если и мелькала иногда мысль бросить учёбу, Женя безжалостно её отметала. Потому что в редких письмах мама настаивала на необходимости получить диплом о высшем образовании.

Через год Женя стала официанткой. И закрутила роман. С москвичом. Встретила она его тут же, в ресторане. Москвич был хорош собой, внимателен к простой официантке и явно не беден. Он как-то раз пришёл с группой товарищей в малиновых пиджаках, что частенько заседали тут после полуночи. Вели себя эти завсегдатаи по отношению к официанткам достаточно скотски, но оставляли хорошие чаевые, поэтому девушки – в том числе и Женя – терпели. Когда прижмёт – не до сантиментов. И от задницы кусок не отвалится, подумаешь! И только этот молодой человек за мягкие места не хватал, со всем персоналом обращался по-человечески, а Жене так и вовсе стал дарить цветы и прочие приятные мелочи, вроде конфет и бижутерии. А невдолге и на свидание пригласил. Да не в сауну, где известно как в середине девяностых «свидания» проходили, а на самое настоящее свидание. Пошла. Чего ж не пойти? А по дороге где-то и влюбилась. Далее – по расписанию.

Он к ней замечательно относился, обул-одел, перевёз к себе в квартиру и предложил выйти замуж. Женя уволилась из ресторана и полностью погрузилась в мир склонений, спряжений, деепричастий и прочих языковедческих таинств, а также в наведение уюта на вверенной её женским заботам территории. Целый год жила, как в сказке. Ещё через полгода девушка забеременела, и они с любимым мужчиной решили подать заявление в ЗАГС. Прежде всё как-то не до того было. Её возлюбленный слишком много работал, достаточно часто уезжая на неделю, а то и на две. Иногда не приходил домой ночевать, но никогда не являлся пьяный или в помаде. На её расспросы отвечал строго и сдержанно: «Дела».

И Женя через некоторое время перестала к нему приставать. Российский паспорт он ей и без официального замужества выправил. Любит, холит, лелеет. А что не отчитывается за каждую секундочку, проведённую вне дома, – так он же не на продавленном диване лежит. И горя она не знает: сыто, тепло. Деликатесы, тряпки – какие душе угодно. Делать ей нечего, как только капризничать! Вон как обрадовался, когда Женя, смущаясь, сообщила ему, что беременная. О детях с ним никогда не говорили, так что она немного опасалась его реакции. Он был старше её на пятнадцать лет, и где-то у него были двое детей от первого брака. Может, ему больше не надо, кто их, мужчин, разберёт? Но его реакция была безупречна! Он схватил любимую в охапку, расцеловал, куда-то выбежал из дому, через час явился с букетом и кольцом с бриллиантиками! И ещё раз предложил Жене руку и сердце, но уже по всем правилам. И они собрались, наконец, регистрироваться. На днях… Как только он будет чуть-чуть посвободнее.

И «на днях» её любимый мужчина, отец Женькиного будущего ребёнка, стал совсем свободен. Окончательно свободен от всех земных дел – его застрелили. Пиф-паф, ой-ой-ой! Середина девяностых…

О том, что его застрелили, Женя Румянцева узнала не сразу. Сперва он просто пропал. Обычно, пропадая на неделю-другую, он всегда звонил. Не говорил откуда, не сообщал, чем занят, но звонил непременно: «Привет, малыш, как дела?! Что привезти моему пупсику?»

Через две недели Женька совсем разнервничалась и пошла в милицию. Сначала она несколько раз заходила в тот самый ресторан, где работала и посудомойкой, и официанткой. В надежде хоть что-то узнать у тех самых завсегдатаев, в компании которых впервые увидела своего возлюбленного. Очень редко. Очень-очень-очень редко – считаные разы за почти два года – любимый мужчина брал её с собой, и кое-кого из тех мужчин она знала не только в лицо, но и по именам. Ни разу никого не встретила. Она спросила у хозяина. Он ответил, что уже давно не видел той компании. Ни вместе, ни по отдельности. Перестали ходить. Мы в свободной стране. Если люди перестали ходить в ресторан – никакого криминала в этом нет. Ну, ходили… Ну, перестали… Ему-то что? Хотя, разумеется, жалко терять щедрых клиентов и вообще людей. Но жизнь, девочка, идёт своим чередом. Говоря про «жалко терять», владелец заведения посмотрел на Женю Румянцеву значительно. Эта девчонка всегда ему нравилась. Трудолюбивая. Не капризная. Считать умела, слишком не наглела. Раньше была хорошенькая, а сейчас – так просто в красавицу превратилась… Но Женька про «жалко терять» ничего не поняла. Что может понять двадцатилетняя девчонка, особенно если ей уже скоро два года как сыто, тепло и любо?

– Ты, если что, сразу же обращайся! – сказал ей напоследок хозяин ресторана. – Вот как только, так сразу приходи! Мне хорошие работники всегда нужны. Как только – сразу приходи, я помогу!

– Спасибо! – пролепетала совершенно расстроенная Женька на прощание.

И на следующий день пошла уже в милицию.

– Человек пропал, – сказала она дежурному на входе, – это куда?

Дежурный послал Женьку в кабинет номер такой-то. Из кабинета номер такой-то, куда она отстояла очередь, девушку перенаправили в кабинет номер вот такой-то. Оттуда – ещё куда-то. В каждом кабинете у Женьки спрашивали имя, фамилию, паспорт и снова куда-то отправляли. В совсем другой кабинет. Через несколько часов Евгения Румянцева – студентка, гражданка Российской Федерации, место рождения – маленький городок бывшей союзной республики с тёплым климатом, год рождения 1975-й, национальность – русская, не замужем, временно прописана по адресу такому-то в общежитии такого-то педагогического университета – оказалась в кабинете начальника отделения милиции того самого района, где она и проживала почти два года с Воротниковым Александром Владимировичем, гражданином Российской Федерации, родившимся в Москве в 1960 году, русским, женатым, прописанным по адресу…

– Вы, Румянцева, гражданину Воротникову кто? – строго посмотрел на неё толстый седоватый мент с майорской звездой на погонах, восседающий под портретом Ельцина за сильно пошарпанным столом.

– Я ему… Я ему жена! – всхлипнула Евгения Румянцева и разрыдалась.

– Садись, жена! – устало выдохнул страж порядка. – Садись-садись, в ногах правды нет.

Женя Румянцева осторожно присела на краешек стула, стоящего с другой стороны стола.

– Да ты располагайся поудобней… Ой вы ж, девочки-девочки, мать вашу! – сказал толстый седоватый мент человеческим голосом и неожиданно легко для его комплекции встал из-за стола, открыл сероватый древний сейф, достал оттуда бутылку коньяка, налил в надтреснутую хрустальную рюмку и подвинул Жене Румянцевой: – Пей. И не реви, жена! – добродушно прикрикнул он на Женьку.

– Мне нельзя. Я… в положении, – выдавила из себя Женя.

– Да уж, в положении ты, родная. Ой в каком положении! – согласился мент.

– Я беременная, – пояснила Женька, раскрасневшись и от слёз, и от стыда.

– Да понял, понял… Впрочем, наши бабы – соль земли. Не из такой жопы вылезают. Аборт сделать не поздно?

– Зачем мне делать аборт? Мы любим друг друга… И к тому же я же пришла заявить о том, что Саша пропал. Всего лишь пропал. Он и раньше пропадал на неделю-две. Правда, всегда звонил, а сейчас не звонит… – и разрыдалась.

– Да выпей ты уже, господи ты боже ты мой! Пятьдесят капель не повредят. – Румянцева послушно опрокинула в себя рюмку, как мензурку с водой.

– Я хочу подать заявление о пропавшем человеке, – откашлявшись, твёрдо заявила она. – Зачем вы меня пугаете?! При чём здесь аборт? Какое ваше дело вообще?!

– Позлись, девочка, позлись… Это помогает. – Он плеснул ещё коньяка в ту же рюмку, глотнул, как яблочка откусил, и пристально посмотрел на Румянцеву. – Ты ему, девочка, кто, гражданину Александру Владимировичу Воротникову? По закону в смысле? Никто. Вот то-то и оно. Потому что законная его супруга, Екатерина Захаровна Воротникова, уже неделю как опознала труп гражданина Воротникова Александра Владимировича, обнаруженный в нашем же районе, на одной из свалок, с документами в кармане малинового пиджака. Кто-то очень озаботился удобством ментов. Ну, или скорейшей оглаской смерти «нового русского» господина Воротникова, взбрыкнувшего против уплаты мзды кому положено. Вот такие дела, девочка! – Тут пожилой седоватый мент с майорской звездой на погонах тяжело вздохнул, достал из ящика стола какую-то папочку, открыл и стал зачитывать. На словах «выходное отверстие расположено на теменной кости, диаметр выходного отверстия…» Женька Румянцева сверзилась со стула на пол.

С самого начала ей было не по себе. Но почему-то более всего поразило не то, что её Сашка был женат – она это и сама знала. Правда, не знала, что до сих пор официально не разведён, но не суть… Не малоприятные протокольные описания того, где обнаружен, кем, при каких обстоятельствах и что было при себе. А именно колоссальная разница между диаметром входного и выходного отверстий от огнестрельного ранения в голову, такое-то оружие, такой-то калибр. Почему-то как раз в этот момент упала в обморок Женя Румянцева, не понимающая, как это всю её благополучную, казалось – незыблемо благополучную жизнь, – в одночасье смело в огромную бездонную пропасть несколькими короткими протокольными предложениями.

Когда заботливый мент привёл её в себя, то посоветовал выметаться из квартиры в общагу. Потому что законная вдова скоро предъявит права на жилплощадь, на которой неизвестно на каком основании проживает некая, не пришей к этому самому месту рукав, Евгения Румянцева. Разумеется, он оказался прав. Старый седоватый мент с майорской звездой на погонах как умел, так и понимал справедливость, хотя Цицерон ему был до одного места. Безо всяких красиво излагающих цицеронов-теоретиков мент-практик помог несчастной Женьке Румянцевой восстановить прописку в общаге. Откуда её давным-давно, разумеется, выписали. По факту непроживания. В сущности, вверенному под его начало районному отделению милиции не было ровно никакого дела до того, что в Москве появился ещё один бомж – студентка Евгения Румянцева. Даже для педагогического университета, где обучалась бомж Евгения Румянцева, этот факт был, по идее, куда более животрепещущ. Ан нет! Ну, подумаешь, учится в университете, недавно бывшем институтом, бомж! Не до этого! Потому что переименование в академию куда более важное для университета дело, чем какая-то там отдельно взятая беременная студентка-бомж. Мент ещё и ругнулся, и припугнул деканаты-ректораты чем следует. Самым милым из этого было нарушение паспортного режима. В общем, не известно точно, что такое сказал-сделал седоватый старый мент, но Евгении Румянцевой выделили в общаге отдельную комнату. Крохотную, неуютную, но отдельную. Десять лет спустя Евгения Румянцева пыталась отыскать того старого мента и поблагодарить за то, что он для неё сделал. По горячим следам не до этого было. Да она и не поняла, почему он это делает. Думала, что так положено – носиться из-за какой-то девчонки, свалившейся у тебя в кабинете со стула на пол. Считала, что любой начальник районного отделения милиции стал бы звонить в высшее учебное заведение, расположенное совсем в другом районе, ездить в ректорат, ходить в деканат… Полагала, что это – часть его работы. Когда уже поумнела и вспоминала события прошедшего десятилетия – поняла, что… Что старый седоватый мент просто делал работу любого хорошего человека – как умел, творил добро. Точнее – защищал добро от зла. Пыталась разыскать – и разыскала. Только, увы, поблагодарить удалось лишь бутылкой коньяка, оставленной ею на могильной плите старого седоватого мента, и сказанным в никуда сквозь слёзы: «Спасибо…»

В общем, жизнь Женьки Румянцевой снова свелась к еде и теплу. Но теперь уже на двоих – ей надо было заботиться о дочери Анечке. Назвала она её в честь своей матери. Фамилию записала свою. В отчестве – не соврала. Анна Александровна Румянцева родилась здоровой и крепкой. Как ставшая матерью Женя окончила последний курс университета – она не помнила. Видимо, воспоминания об этом периоде были настолько малоприятными, что со временем стёрлись из памяти. Сразу после окончания университета она пришла в тот самый ресторан, где работала и посудомойкой, и официанткой. Пришла уже на должность менеджера. Со временем стала управляющей. Да-да, того самого ресторана «Пожарские котлеты». Ныне – одного из самых лучших мясных ресторанов Москвы.

Много в середине девяностых двадцатого было в столице нашей родины ресторанов, но мало какие из них дожили до начала второго десятилетия века двадцать первого, не сменив названия, хозяина и месторасположения. «Пожарские котлеты» – дожили. Мало того – превратились в сеть. И не в сеть фастфуда или «доступной еды», а в элитарную, блатную сеть по всему миру. Лондон, Нью-Йорк, Сан-Франциско, Тель-Авив, Пекин, Сидней. И, разумеется, Москва. Много раз «Пожарские котлеты» возглавляли рейтинги самых лучших ресторанов мира. Получить столик в «Пожарских котлетах» можно было, либо записавшись за много-много месяцев, либо по очень личному знакомству с владельцем сети – ныне проживающим в США. Московские «Пожарские котлеты» в 2005 году возглавила Евгения Васильевна Румянцева. У хозяина и мысли не возникло о другой кандидатуре – он знал Румянцеву больше десяти лет, и ни разу она его не подвела. Достаточно жёсткая баба, хотя когда-то была нежной девочкой. С кем надо – приятная. Считать умеет. Трудолюбивая. Красивая. Вот странно, красивая – а мужика нет. Удивительно! Или не очень?

Вообще-то, у ресторатора была целая теория про красивых умных баб и тех самых мужиков, с коими красивым и умным бабам не везло.

Сидели они как-то раз со старинным приятелем на одном из пирсов Сан-Франциско, жизнь свою вспоминали-просматривали под добрую дозу хорошего спиртного из бумажного пакета да под отличную закуску из пенопластового контейнера. Подруг своих пересчитывали. В общем, тёплая мужская беседа, куда более жестокая, чем бабьи посиделки:

– А ту помнишь? Ну, в семьдесят девятом, в Коктебеле?..

– Помню!

– Такая девка была! Красавица! А умная какая, помнишь? Боже мой, ей бы за пазухой у кого побогаче жить-поживать на полном содержании, чисто интеллект, взор и прочие органы услаждать. Недавно встретил. Постарела, конечно. Но, знаешь, так же хороша, и умище никуда не делся. Живёт, как у Христа за пазухой. Да только на свои. А мужика – нет.

Вспомнили ещё одну-другую-третью. После изложения анамнеза пятой-десятой подобной «красивой-умной-трудолюбивой» ресторатор сказал приятелю:

– Если мы с тобой вспомним нормальных мужиков, то не меньше удивимся. Знаешь чему?

– Че-му?! – промычал уже изрядно принявший приятель.

– А тому! На свою жену посмотри. Она у тебя красавица?

– Ну, не уродина, и на том спасибо!

– Работает?

– Да ни дня, тварь! Как замуж за меня вышла, так то лапы ломит, то хвост отваливается! Вся такая больная, что сил ни на что, кроме с утра до ночи по интернетам шариться, не хватает. А у меня – зла! Сральни домработница моет. А моя мартышка только стенает. Вечно всем недовольна. На океане ей – туман, как будто туман отменяет океан! На Гавайях – шале неудобное и бананы невкусные. Нытьё сплошное, а не жизнь!..

– Да-да. Хорош! – прервал излияния приятеля владелец всемирной элитной сети «Пожарских котлет» и показал толстой, наглой, важно вышагивающей подле них чайке фигу. – Во, твоя на неё похожа… Но в общем и целом я не твою конкретно имею в виду. Если ты вспомнишь, какие жёны у большинства наших…

– Бля, обезьяны! Хотя у Степана…

– Нет, подожди! У Стёпки жена красотка. И умница. Но она на жопе не сидит, нытьём мужика не изводит. У неё свой бизнес и вечное шило в жопе. Мы отметаем из этой выборки умных красавиц, чем-то занятых. Понимаешь? Хотя из наших с тобой знакомых-приятелей-друзей умная и красивая – только у Степана, да. И только она же – работает постоянно, всю жизнь, отсюда и до заката, несмотря на то, что исправно рожает ему детей. А у остальных – занудные высокомерные пустые чучела вроде твоей, так?

– Ну, так…

– Вот в том-то и дело, что умнице и красавице не нужен «лишь бы был». Умнице и красавице, да ещё к тому же деятельной умнице и красавице, нужен такой же. Деятель. Любовь предпочитает равных, как сказал в старом добром кино д’Артаньян – Боярский, исполняющий обязанности секретаря при богатой бабе, про свои чувства к лупоглазой Тереховой в высоком испанском воротнике. Понял?

– Угу! – приятель мотнул головой и возразил: – Но вот я же – деятель? Чего меня не нашла умница-красавица? Деятельная?

– Потому что ты сам её не искал – раз. Потому что тебе такая не нужна – два. И три…

– Чего это не нужна?! – возмущённо перебил тот.

– Потому что ты своей обезьяне можешь зубом цыкнуть. А деятельной умнице-красавице зубом не цыкнешь. Она тебя так отфитбэчит, что только в кресле у стоматолога и очнёшься.

– Что значит «равных»? – приятелю, в силу состояния, требовалось некоторое время на обработку поступающей информации. – Так я что? Тоже ленивая обезьяна, если у меня жена – ленивая обезьяна?

– Нет! Кто его знает, насколько я прав? Я же тебе лишь гипотезы свои излагаю. Возможно, дело только в химии… Или в физике… Объёмы всего слишком велики, слишком расширяются, и выдержать расширяющиеся объёмы всего может лишь…

Приятель скривился, пожевал губами, собрал волю в кулак и, перебив слишком увлёкшегося непонятными рассуждениями собеседника, спросил:

– Так что «три»?

– Три – мужики боятся красивых, умных, деятельных баб. Боятся мужики состоявшихся баб. Потому красивая, умная, деятельная и состоявшаяся баба обречена на одиночество. Мужику легче подобрать шлюху с панели, потому как что?

– Потому что мужики любят шлюх?

– Ну, не все, не все, не горячись… Потому что у любого мужика – «синдром спасителя». У любого нормального мужика. А красивую, умную и прочее – спасать не надо. И никогда ты не будешь для неё героем, понял? Максимум – равным.

– Ничего не понял. Так в чём твоя теория-гипотеза?

– Так вот в этом самом. В третьем, в основном! Отвергают красивые-умные-деятельные бабы спасителя. Не готовы всю жизнь быть благодарными. Играть в благодарность… Помнишь мою столичную управляющую? Ну, Женьку Румянцеву?

– Помню. Умная баба. И красивая.

– Да. Было у неё в жизни… Давно, короче, было кое-что. Так я ей помощь предложил. Чисто по-мужски. Отказалась, падла. От помощи. От мужской. Работать согласилась. А от помощи – отказалась. Я тогда как раз с первой женой развёлся. И решил, что больше никогда. А тут у Женьки… Ну, не важно. Давно было. Беда у Женьки. Если бы она тогда мне всё разрешила – я бы на ней женился, а не на своей теперешней обезьяне ленивой и жирной. Когда я женился, она была симпатичной стройной мартышкой. А теперь – страшная жирная обезьяна в роскошной клетке вместо джунглей. Тяжело красивым-умным-деятельным бабам, короче. Такая тебе моя теория. Ну, и ещё любовь… Любовь – вообще редкая штука. Половая ебля – дело частое. А любовь – редкое.

– Любовь к красивым бабам?

– Вообще – любовь!

Приятель расплылся в слюнявой улыбке.

– Бабы спасут этот мир! – не совсем в тему заявил ресторатор, отхлебнув очередную дозу из запрятанной в бумажном пакете бутылки. Щедро отхлебнув и протянув тару товарищу.

– От чего? – уточнил приятель, принимая пакет.

– От всего! Румянцева, вон, не раз за уши детище моё из говна вытаскивала. Все идеи – её. Все эти мастер-классы по всему миру, сманивание лучших поваров, «кулинарный» туризм, телевизионное шоу «Cannery Row» с Джоном, блядь, Стейнбеком по приготовлению тысячи и одного блюда из рыбных консервов – её энергия. Я иногда и не хотел, а бабло ей на всё это отстёгивал. Был момент, ты помнишь, даже продать бизнес собирался.

– Цена была хорошая.

– То-то и дело, что цена. Цена – не дело. Сегодня цена, а завтра – пшик. Бляди и инфляция! А дело – оно же живёт, растёт. Как семья. Румянцева не дала продать. Умела уговорить. Всякое, конечно, бывало. Чуть не до мордобоя у нас доходило, и что?

– Что?

– Вот я и говорю – энергия. Дело-то встало, расцвело. Бабки уже давно сами себя регулируют и приумножают. То-то! Вот и дай бог ей всего хорошего!..

Но бог не слишком торопился давать Евгении Румянцевой всего хорошего. Как только она приобрела собственную квартиру и решила, наконец, маму к себе перевезти, родительница умерла. Хозяин той самой продуктовой лавки телеграмму прислал… То есть уже, конечно, к тому времени хозяин супермаркета.

А вот отец хоть и деградировал окончательно, но на тот свет по состоянию здоровья не собирался. Что там у того бога на уме – поди разбери. Сомнения берут от его такой чудотворной избирательности. Ведь чудо, да и только, что мотор старого алкаша всё ещё качал кровь, а печень всё ещё справлялась с утилизацией всей той отравы, что он регулярно вводил в организм на деньги, доставшиеся ему от продажи квартиры. Мать умерла, пить стало не на что – он квартиру и продал. Бомжевал, что правда, недолго – прирезали собутыльники по пьяни. Прежний собеседник его – старый скрипучий диван – никогда не полемизировал со своим опустившимся владельцем на политические темы. А новые папашины друзья-бомжи, в отличие от аполитичного квартирного дивана, точно знали, как именно обустроить Россию и вернуть великодержавность на бывшие её просторы. Отец Женьки Румянцевой – бывший майор СА – имел неосторожность предложить альтернативный путь. За что и получил ножом во всякие важные внутренние органы, включая ту самую чудесную печень. Подворотни и теплоцентрали не терпимы к плюрализму. Обнаружившие труп бомжа менты нашли у него в кармане засаленного бухарского халата партбилет и паспорт гражданина Союза Советских Социалистических Республик. Гражданином своей новой родины он так и не стал. Не из-за убеждений. А из-за растительного образа жизни. И неумения принимать какие бы то ни было решения. Тело его спалили в печи крематория за государственный счёт.

Евгения Румянцева, получив телеграмму от владельца супермаркета, слетала в родной город, оплакала мать. Этот самый владелец ей и сообщил, что отец продал квартиру. После чего исчез. Евгения Румянцева снова сходила в районное отделение милиции – и разузнала остальное. И отца оплакала тоже. В конце концов, когда она была маленькая, он очень её любил. В детстве она свято верила, что, случись Третья мировая война, – папка спасёт и её, и весь советский народ! Третьей мировой не случилось. А он не смог спасти всего лишь себя. Евгении Румянцевой было очень жаль и мать, и отца. Всё, что она о них, по сути, знала – это только то, что они её мать и отец. Для обыкновенной жалости вполне достаточно.

Её дочь – хорошенькая девочка Аня – о своём отце знала ещё меньше. Знала, что мама его любила. И что его убили. Что любила – Женька ей говорила всегда. Что убили – крикнула дочери в сердцах, когда Ане было одиннадцать. Некрасиво крикнула. И совершенно ни к чему:

– Когда твоего отца убили, я осталась на улице, потому что он не был на мне женат! У него была законная супруга и двое детей. Ты ему была не нужна! Если бы ты была ему нужна – он бы развёлся вовремя, женился бы на мне – и был бы у тебя отец, который тебя, дрянь, воспитал бы человеком! Но ему было на тебя наплевать. Надо было и мне на тебя наплевать и сделать аборт! Если бы ты знала, сколько я жизни на тебя потратила, сколько недоспала!.. Всё для тебя, а ты!.. Будь ты человеком, ты бы мне ноги целовала, а не шлялась неизвестно где, скотина!

Аня тогда пришла домой в десять часов вечера, и от неё пахло вином. Она не предупредила мать, что задерживается. Это было очень некрасиво. Как, конечно же, и вино в одиннадцать лет. Просто у Аниной одноклассницы уехали родители, и девочки собрались и решили попробовать шампанское. Они выпили целую бутылку на семерых и немножко окосели. Но узнать вот так вот, пусть даже и за дело, что твой отец тебя не хотел, а мама сожалеет, что не сделала аборт, – это слишком!

Наутро Евгения кидалась дочери в ноги, плакала и просила прощения. Дочь не простила:

– У тебя был отец. И что, это именно он воспитал тебя человеком? Может быть, человеком тебя воспитала бабушка? Судя по тому, что ты о ней рассказывала, она никогда не кричала тебе, что зря не сделала аборт.

В подростках нет жалости. Ничего не бывает достаточным, чтобы подросток тебя пожалел. Особенно недостаточным будет тот факт, что ты не сделала аборт. Ни один подросток не оценит твой героизм. Не сделать аборт – это, в конце концов, не от Третьей мировой спасти.

Как мать ни извинялась перед дочерью – ничего не вышло. Аня приходила домой вовремя, приносила из школы отличные оценки, но она совершенно отдалилась. А ведь они и прежде-то были не особо близки. Евгения Румянцева слишком много работала. Мать и дочь абсолютно перестали общаться хоть на какие-нибудь темы, кроме «посуду помой, неряха!» и тому подобных.

Когда Ане исполнилось двенадцать лет, бог опомнился, что недодал её матери хорошего. И Евгения Румянцева встретила мужчину своей мечты. Он был красив, умён и деятелен. И у него были жена и ребёнок. «Ленивая обезьяна» жена и тринадцатилетний, разбалованный мамиными ужимками и папиной занятостью пацан, со всеми стигмами подростковости и прочими неприятностями характера, проистекающими из вседозволенности и гормональных бурь. Виталий Андреевич – так звали мужчину мечты Евгении Румянцевой – немедленно развёлся с женой и предложил даме сердца ещё и руку. Предложил как положено – с роскошным букетом и обручальным кольцом. В ресторане «Пожарские котлеты». Евгения согласилась выйти за него замуж. Бывшая жена Виталия Андреевича отпустила его на волю без особой крови и скандалов. Но на определённых условиях: квартира, дача и машина остаются ей; также он выделяет ей определённую сумму ежемесячно; сына он забирает с собой, в свою новую жизнь. Виталий Андреевич на всё согласился. Он не был ни бедным, ни жадным. Да и сына своего он очень любил. Евгения Румянцева была немного шокирована тем, что родная мать с удовольствием спровадила сына к совершенно чужой тётеньке, но с решением Виталия Андреевича согласилась. Пусть у них будет двое детей. Так даже лучше.

Сперва особой идиллии не получалось. Медовый месяц Евгения Васильевна и Виталий Андреевич провели на Гавайях. Но не одни, а с детьми. Они думали, что таким образом детки сблизятся. Взрослые очень плохо представляют себе объективную картину мира. Медовый месяц смело можно было назвать «месяцем в аду», хотя островные пейзажи если что и напоминают – то именно воплощённый рай. Подростки шипели друг на друга и на счастливых молодожёнов. Устраивали пакости друг другу – и счастливым молодожёнам. Когда подростки не шипели – они кричали. Когда они не кричали – они орали. Однажды сынишка Виталия Андреевича – Валерик – назвал Евгению Васильевну блядью. За что тут же получил по морде лица от своего кровного папаши. Удивительно, но после этого страсти слегка поутихли – и назад, в Москву, так и летели – притихшими. Причём все. А спустя пару месяцев Евгения с радостью обнаружила, что её дочь тянется к отчиму. Они подолгу разговаривают по вечерам на кухне, и по отношению к матери Аня стала уважительнее. И даже как-то сказала:

– Мам! Я рассказала Виталику о том, что ты жалеешь, что не сделала аборт. А потом передо мною извинялась. Он со мной поговорил, и это… В общем, я тебя прощаю. Это ж ведь не на самом деле так. Ты же просто сказала сгоряча? Ты же меня любишь больше всего на свете, да? Даже больше Виталика?

– Ну конечно! – Женя кинулась обнимать своё образумившееся сокровище и вновь просить у неё прощения, обливая слезами.

– Так ты любишь меня больше Виталика? – ещё раз уточнила Аня.

– Разумеется.

– То есть меня ты всегда и за всё простишь?

– Мать всегда простит своего ребёнка! – захлёбывалась счастливой белугой бизнесвумен Евгения Румянцева.

– Но не всегда простит своего мужчину, да?

– Да-а-а… – не обращая внимания на контекст, продолжала рыдать Женька.

Чуть позже ей пришло в голову, что вопросы дочь задавала странные. Да только кто там разберёт, что у них в головах намешано? Простила за злое, ненужное – и хорошо. В семье отношения наладились – вот и отлично! Дети даже сдружились. И не только дочь, но и пасынок стал вести себя вежливо. А затем – и вовсе по-человечески. Однажды вечером, когда отец был в командировке, а Аня уже отправилась спать в свою комнату, Валерик подошёл к Жене, обнял её и сказал:

– Я понимаю, что ты – хорошая. Ты лучше моей матери. Если бы я был твоим сыном, ты бы от меня никогда не отказалась!

– Ты мне сын! – опять разнюнилась счастливая Румянцева и тоже в ответ совершенно искренне обняла прыщавого, несуразного, как маргарин, Валерика.

Виталий Андреевич купил большой дом, куда они вскоре и переехали. Жить бы им, поживать, да только вот такое вот случилось – падчерица забеременела и умерла. Как такое могло?.. В голове не умещается! Ничего не предвещало. Аня немного опережала в физическом развитии своих сверстниц и уже в двенадцать была вполне оформившейся девицей, но никуда из дому без спроса не отлучалась. В школу, обратно и на прочие танцы-секции их с Валериком отвозил или сам Виталий Андреевич, или шофёр… Как? Откуда? Почему?!

Давным-давно Северный съел свои котлеты с пюре. Не говоря уже о солёных огурцах. Он даже выпил ещё два раза по сто, решив оставить «Дефендер» на стоянке ресторана. «Чемодан» не обидится – ему не впервой здесь ночевать.

– Замечательная история. Можешь продать её какому-нибудь продюсеру мыльных опер. Я-то здесь при чём? Не уследили они за своей Аней. Разрушенная идиллия. И? Подростки страшно изворотливы. Люди вообще страшно изворотливы. Значит, несмотря на всю заботу, не уследили. Или ближе надо искать, если всё было «под стражей». Одноклассники, пропуск занятий, партнёр по танцам… Я не знаю. Чем я-то могу помочь?

– Дело в том… – Сеня поковырял вилкой в повторно заказанном штруделе. – Дело в том, что Виталия Андреевича Егорова, вполне добропорядочного бизнесмена средней руки и примерного отца и мужа, человека всяких прочих достоинств, сегодня взяли под стражу и предъявили обвинение.

– Он не заплатил налоги? – попытался сострить Северный, уже понимая, что вечер со старым другом перестаёт быть томным.

– Ему предъявлено обвинение в педофилии.

Глава девятая

– Соколов, такого обвинения не существует в юридической природе. Ты же учился в медицинском институте! Напомню тебе, что педофилия – медицинский термин, обозначающий расстройство сексуальной жизни человека, выражающееся в сексуальном влечении к детям и подросткам. Обвинить в педофилии – всё равно что обвинить в ВИЧ-инфекции. Нет статьи за ВИЧ-инфекцию. Но могут предъявить обвинение по конкретной статье, в том случае, если ты знал, что у тебя ВИЧ-инфекция, и не пользовался презервативами. То есть – распространял ВИЧ-инфекцию. Ставил под угрозу здоровье полового партнёра. Педофилы – истинные педофилы! – знают о таковой своей… особенности и, как правило, избегают общества детей!.. Так что скажи мне, в чём конкретно обвиняют этого Егорова?

– Я не помню, как там точно… Я со слов… Про вступление в половую связь с несовершеннолетней, про развратные действия, что ли? И всё такое. Про причинение вреда, повлёкшее за собой смерть потерпевшей. Это уже твоя епархия, Северный, подобные формулировки.

– Не моя. Я не юрист. Я – судебно-медицинский эксперт. Но я познакомлю тебя с теоретическими основами юриспруденции. Совсем немного. Итак, именно потому, что понятие «педофил» – медицинское, оно никоим образом не тождественно понятию «лицо, совершившее сексуальное преступление против несовершеннолетнего». Это ясно? – Соколов кивнул. – Далее… – Северный закурил. – Что такое сексуальное преступление против несовершеннолетнего? Это преступление против половой неприкосновенности и половой свободы детей. Ребёнком считается лицо, не достигшее совершеннолетия. В нашей стране – восемнадцати лет. Рассказываю тебе, чем половая неприкосновенность отличается от половой свободы. Так, чтобы ты понимал на будущее, ибо у тебя четверо… Пардон, уже пятеро детей. Половая неприкосновенность, друг мой, – это право лиц, не достигших шестнадцати лет, а также лиц, психически неполноценных, невменяемых не подвергаться вовлечению в половые отношения. Половая свобода – право гражданина, достигшего возраста шестнадцати лет – в нашей стране, ибо возрасты половой свободы разнятся по планете – и являющегося психически полноценным, по своей воле реализовывать свои потребности в половых отношениях. Пока всё понятно? Съедаешь формулировки?

– Более чем. В договорах и в тендерной документации они ещё тупее бывают.

– Отлично. Теперь я – опять же исключительно в целях твоего полового и правового воспитания – расскажу тебе, что такое «возраст сексуального согласия». Возрастом сексуального согласия считается возраст, начиная с которого лицо считается способным дать информированное согласие на сексуальные отношения с другим лицом. Говоря проще – это возраст, с которого добровольное согласие лица на половой акт является юридически действительным. Объясню ещё проще, на гипотетическом примере: тебя, Сеня, жаждет юная дева тринадцати лет. Она психически нормальна и осознанно жаждет именно тебя, старого деда без малого сорока лет. Но её жажда юридически недействительна. И если ты пойдёшь ей навстречу в реализации её горячего, искреннего, осознанного желания тебя, то, вылези история вашей половой любви наружу, тебе будет предъявлено обвинение в совершении сексуального преступления против несовершеннолетнего.

– Чего сразу меня?!

– Ты, почти сорокалетний старик, сейчас напомнил мне одного забавного юнца, Еремеева, – улыбнулся Северный. – Я ж сказал, пример гипотетический.

– Фу! Фу-фу-фу! Я даже гипотетически не хочу себе представлять совращение несовершеннолетней. Даже если она сама этого хочет. Может, она Набокова обчиталась?

– Не трогай старика Набокова. Он книгу о любви написал. Ну, уж как умел. А педофилией её разукрасил, чтобы граждане США его творение с полок сметали. Кстати, «совращение» – это литературщина. В Уголовном кодексе есть «изнасилование», «насильственные действия сексуального характера», «понуждение к действиям сексуального характера», «совершение развратных действий», причём состав развратных действий Уголовным кодексом не определён и должен быть доказан в суде. Так, что там у нас ещё? «Привлечение несовершеннолетних для участия в зрелищных мероприятиях порнографического характера», «вовлечение в занятия проституцией»… Достаточно или ещё в памяти покопаться?

– Более чем! – скривился Соколов. – Буду очень тебе благодарен, если ты прекратишь! Что ты меня сегодня мучаешь? То про отжатый труп рассказываешь, то про педофилов!

– Я рассказываю? Про чудесного колодезного «засранца» ты сам из меня чуть не клещами вытянул. А про «педофилов» – так ты тут мне целый час излагал трогательную историю жизни и любви Евгении Румянцевой, дабы эффектно огорошить финалом. И – ещё раз тебе повторяю! – не про «педофилов». Педофилы составляют ничтожно малый процент преступников, совершивших сексуальное насилие над детьми. Ты даже представить себе не можешь, насколько ничтожный. Охота на педофилов – это очередное отравление спорыньёй массового бессознательного. Спорыньёй малограмотности и вечной сексуальной озабоченности. В результате истеричной гипертрофии законодательной инициативы страдают в первую очередь те самые дети.

– Как же дети-то могут пострадать от того, что насильников пересажают?!

Всеволод Алексеевич пристально посмотрел на своего друга.

– Сеня, ты обнимаешь Дария?

– Разумеется! И Дария, и Дашку, и Жорыча, и Георгину!

– И Аню – которая Пенелая – тоже, поди, челомкал в щёчки, в пузико дул, да? При свидетелях типа персонала заведения для брошенных младенцев, так?

– Естественно! А как иначе? И челомкал, и дул…

– А иначе вот как, – перебил Сеню Всеволод Алексеевич. – Твоя соседка, Розамунда Потаповна, незамужняя, не знавшая любви и ласки женщина окончательно бальзаковского возраста, зайдя к тебе за спичками или солью, увидала, как ты Георгину в зад поцеловал. Взяла спички, взяла и соль – не обеднеешь, в отличие от неё, вон сколько у тебя в хате всякого добра!.. Присолила твоей вкусной морской дорогущей итальянской солью свой бедный постный русский суп, похлебала, подумала… Да и пошла к участковому и донесла на тебя. И к тебе пришли. И доказали как с добрым утром, что ты трогал Георгишу за половые органы…

– Конечно, трогал! Как иначе я ей жопу помою после того, как она обосралась? И те самые половые органы?

– То-то и оно! Мытьём грязной попки своей дочурке ты… То есть вы, гражданин Соколов Семён Петрович, прикрываете истинные свои мотивы. А именно – совершение развратных действий. Потерпевшей, Георгине Семёновне Соколовой, меньше двенадцати лет? Извольте присесть, гражданин Соколов, на строгий режим от пяти до двенадцати. А может, и поболее. Инцест-то налицо! Отягчающее, простите, обстоятельство.

– Сева, ты очумел?!

– А в постель вы, гражданин Соколов Семён Петрович, детишек своих берёте? И там вообще непонятно как и кого лапаете, да?

– Северный, угомонись!.. Ты же умный мужик!

– Я-то умный… И это, Сеня, не я должен угомониться. Я лишь рассказываю тебе, что нынче творится. И хочу, чтобы ты как человек достаточно разумный не разбрасывался словами типа «педофилия». Не ровён час, завтра и в тебя кто-то таким камнем кинет. Соседка, медицинская сестра детской больницы, недовольная сотрудница твоей фирмы. А зная твою не слишком большую озабоченность чрезмерной стерильностью места обитания твоей семьи… Вот представь себе… Чёрт, заказать себе, что ли, ещё сто граммов?

– Я нам обоим закажу! Тоже машину оставлю. Ты меня на нерв поднял!

– Заказывай. Я тебя сейчас ещё выше подниму.

Друзья дождались, пока официант принёс заказ и разлил по стопкам.

– Ну, за психическое здоровье населения! – предложил Северный.

Сеня не стал возражать. Опрокинули.

– Так вот, представь себе, мой дорогой друг, ты занимаешься любовью с прекрасной супругой своей, Олесей Александровной, и решаешь, что детишек, наконец, достаточно – и прибегаешь по такому поводу к одному из самых доступных тебе способов предохранения – прерванному половому акту. Тряпочки ты с собою на супружеское ложе не прихватил, и потому прерываешь ты свой половой акт прямо на простыню. И только-только ты кончил, как с рёвом в вашу с Леськой спальню врывается Дашка. Жалуется, что ей страшно и она хочет спать с вами. Вы с Леськой, пощупав Дашке лобик на предмет горячести и дав на всякий случай какого-нибудь аспирина со вкусом клубники, оставляете её у себя в койке. Бог с ней, пусть спит до утра – вам меньше бегать. Дашка вертится-крутится, просыпается, снимает пижаму, надевает пижаму. А температура, несмотря на аспирин, растёт. И ещё она всё время жалуется, что хочет писать, а когда ты относишь её на ручках в туалет, может выдавить из себя ровно три капли. Температура через пару часов Дашкиного верчения вдоль и поперёк вашего супружеского ложа уже не субфебрильная, а вполне себе так под сорок. Твои действия?

– В больницу, разумеется! «Скорую» вызвать… Какую, к чёрту, «Скорую»! Пока они приедут. Сам. Дашку в плед. Леське на руки, на заднее сиденье… Что это? – Соколов с тревогой посмотрел на Всеволода Алексеевича. – Если цистит, то какого чёрта температура под сорок? Острый пиелонефрит? В любом случае – в детскую больницу. В самую лучшую! Лучше перебздеть, чем недобздеть!

– Тише, тише! Сеня, у тебя очень живое воображение. Я бы даже сказал – горячечное. Это всего лишь гипотетическая ситуация. И Дашкина воображаемая мочевая инфекция тут не самое главное. Самое главное впереди. Привёз ты Дашку в больницу. В детскую. В самую лучшую. Вылезши из-за руля, вырвал дочурку из Леськиных дрожащих рук. Во-первых, потому, что нервничаешь, во-вторых – потому, что семилетняя девица при наличии любящего родителя куда гармоничнее смотрится у папки на руках. Гармоничнее – и жене легче.

– Ну да! – согласился Сеня.

– Вырвал. Дашка на тебя смотрит и плачет, и стонет: «Папа, больно!»

– О-о-о!!! – Соколов вцепился руками в волосы.

– Так, только с разбегу об стены ресторации не бейся. Твоя задача – ворваться с Дашкой на руках в приёмное, навести шухер, вызвать дежурного педиатра, а также уролога и нефролога заодно. Они её слегка седируют. Дарья в полусне. Лекарям нужен анализ мочи. Они подставляют под неё судно, ты ей судорожно-истерически командуешь «пис-пис-пис!», потому что Леська занята – бьётся головой об стены приёмного. Дашка говорит тебе сквозь сон: «Папа, больно!» – по-видимому, продолжая жаловаться на рези при мочеиспускании. Никого и ничего не настораживает. Мочу уносят в лабораторию и обнаруживают в ней не только лейкоциты сплошь, но ещё и… сперматозоиды. Неизвестно, откуда в анализе мочи оказались сперматозоиды. Тринадцатилетних пацанов, как известно, госпитализируют всё ещё в детские больнички. Возможно, в эту утку мочился половосозревающий «малыш», который четвертью часа прежде подрочил в туалете. А судёнышко плохо помыли, бывает… Очень даже может быть, что туда недавно опорожнил мочевой пузырь интерн, отымевший в клизменной хорошенькую медсестричку. Чёрт его знает?! Или, что скорее всего, Дашка, вертясь на вашем супружеском ложе, цапанула твоих подсохших головастиков себе на наружные половые органы.

– Ужас! Такое может быть?! Мы и в самом деле частенько пускаем их в постель, после того как… Они сами просятся! Что, каждый раз простыни менять?

– Гигиену, Сеня, придумали не для красоты! – строго сказал Северный. – Но мы сейчас не об этом. Разовьём дальше наш гипотетический кошмар, если ты позволишь.

– Развивай. Мне, правда, не совсем приятно, что в гипотетическом кошмаре фигурируем именно я и моя дочь…

– А так понятней. Ты пока на собственной шкуре не представишь себе, эффект нулевой, – перебил друга Всеволод Алексеевич. – В общем, в моче у семилетней девочки обнаружены сперматозоиды. Лаборантка сообщает врачам. Врачи переглядываются, поджав губки, и решают перенабрать анализ катетером. Разумеется, они не садисты, поэтому седируют Дашку ещё больше, ибо введение катетера при остром цистите – не самая приятная даже для взрослого закалённого человека процедура. В вашем присутствии врач-уролог разводит твоей дочери большие половые губы, чтобы не промахнуться мимо наружного отверстия мочеиспускательного канала, и в этот момент почти отрубающаяся Даша говорит надрывно слабеющим голосом: «Папа, больно! Папа, не надо!»

– Ну и чего? Она мне просто жалуется. Хочет, чтобы я защитил её от малоприятной процедуры. Она лежала с нами в постели и жаловалась мне на то, что ей больно. Я нёс её на руках – и она мне говорила, что ей больно. Дашка вообще именно мне на всё жалуется.

– Да! Но в данный момент она не с тобой в постели и ты не несёшь её на руках. Врач-уролог выполняет процедуру, а ты стоишь немного в сторонке. Но Даша всё равно говорит: «Папа, больно!» Что должен подумать бедный уролог, которого, как и тебя, страшно пугают педофилы?..

– Даша седирована!!! И она просто сквозь сон привычно жалуется папе!..

– Адвокату своему будете сказки рассказывать, гражданин Соколов! – рявкнул на него Северный голосом киношного следователя. – Ладно, ладно… Расслабься. Твой подавленный вид вызывает во мне муки совести. Может, и зря я ставлю такой эксперимент на твоей подвижной психике? Впрочем, всё надо доводить до конца. Слушай, как будет дальше. Врач-уролог тебе ничего не говорит, но докладывает куда следует. В анализе, взятом катетером, никаких сперматозоидов не находят. Разумеется! Откуда сперматозоиды в мочевом пузыре? Но куда следует – уже доложили. Дашку осматривает детский гинеколог, в присутствии, разумеется, матери. Никаких повреждений. Но всё равно, где следует уже крутят исполнительную машину. Дарью отправляют к детскому психологу. «Папа трогал тебя здесь?» – показывает «где именно» на кукле детский психолог. «Да!» – отвечает Дашка. Во-первых, потому, что папа её там трогал. Когда, например, сажал себе на плечи, снимал со своих плеч. И, к тому же, папа «там» трогает Георгишу, когда моет ей попу, и, значит, и её, Дашку, там трогал, когда она была такая, как Георгиша. Папа вряд ли заботился о ней, Даше, меньше, чем о Георгише. Даша вообще самая любимая папина дочурка. Даша – девочка честная, и поскольку папа её «там» трогал, то она честно об этом скажет, потому что понятия не имеет о ханжестве взрослых и о том, что у детского психолога пятый год как неудачи на половых фронтах и сильная сексуальная неудовлетворённость. А во-вторых, Даша скажет «да!», потому что дети очень внушаемы. Если взрослый несколько раз повторяет один и тот же вопрос, например: «Ты ел стекло?» – то они отвечают положительно. Попробуй на Жорыче. Спрашивай его всякую несуразицу и нелепицу, но строгим повелительным тоном. Ставлю вторую половину твоей сметы – с первого же захода на вопрос: «Ты убил Кенни?!» или «На Марсе яблони цветут?!» – ты получишь утвердительный ответ, сопровождаемый диким Жорычевым хохотом. Будешь спрашивать дальше и больше – он признается тебе, что он – Сусанна. И он же – старцы. И, скорее всего, заревёт.

– Это так и есть, кстати, – пробормотал Сеня. – Я даже как-то наорал на Жорыча, что он врун.

– Он не врун. Это психологическая особенность детей – отвечать «да!». Особенно как раз в возрасте Жорыча. В одном очень умном заграничном университете с именем и репутацией поставили интересный эксперимент: трёхлетние дети подвергались медицинскому осмотру. Врач помогал детям раздеться, но к гениталиям не прикасался. Всё снималось на видео. После процедуры, включающей обычные аускультацию лёгких, пальпацию живота, а также перкуссию грудной клетки, детишек спрашивали, тыкая пальцем жуткой кукле бэби-борн между ног: «А тут доктор тебя трогал?» – так почти половина ответила «да». Без куклы, на вопрос на «детском языке»: «А доктор трогал тебя за писю?» – «Да!» – ответило семьдесят процентов опрошенных деток. Вот так вот. Дети не дают заведомо ложные показания. Они просто выдумывают. Или просто говорят «да», потому что отрицание деткам ещё не знакомо. Они приходят в мир утверждающими.

– Я как-то не задумывался об этом, – печально сказал Соколов.

– А между тем у тебя пятеро детей. Тебе стоит это знать, – резюмировал Северный. – Но давай всё-таки вернёмся к твоей дочери Даше, честно ответившей «да!» на вопрос детского психолога «про это». Детский психолог, почесав репу, предлагает Дашке нарисовать какую-нибудь картинку. Какую угодно. Вот что она хочет нарисовать – пусть то и нарисует. Что Дашка нарисует, как ты думаешь?

– Даже не знаю… Всё, что ей в голову придёт. Вчера, например, она весь день рисовала жабу в трусах и в лифчике.

– Я даже боюсь предположить, какое заключение выдаст детский психолог. В любом случае словосочетание «сексуальная вовлечённость» гарантировано. Жаба в лифчике? В лифчике! Ещё, поди, и во фривольной позе?

– Ага. Даже, можно сказать, в развратной. Жаба в трусах и в лифчике загорает на пляже, раскинув ляжки. Ей календарик с такой картинкой подарили – она и срисовывает.

Северный рассмеялся.

– Бедный детский психолог!.. Но главное, Сеня, что ты, по-любому, уже за решёткой, случись, паче чаяния, такое в твоей жизни. Потому что в стране сезон охоты на «педофилов». Я привёл тебе гипотетический пример, составив его из реалий. Открой Интернет, поинтересуйся вопросом. И именно потому я прошу тебя: не бросайся словом «педофил». Любая гнида, увидав, как ты нежничаешь со своей дочерью или сынишкой, может обвинить тебя в сексуальном преступлении против несовершеннолетнего. В школах не останется учителей-мужчин – их там и так почти нет. Будут рушиться семьи. Отцы не буду позволять себе ласки… Вот такие последствия у этой истеричной педофило-настороженности. Так что меня не удивляет, что мужа матери Ани Румянцевой обвинили в таком преступлении. Видимо, нашли в семейном фотоальбоме, как он на Гавайях, на пляже, обнимается с падчерицей, лежащей на циновке в трусах и в лифчике. Уже достаточно для лет семи строгого режима. Мне его жаль, но я ничем не могу ему помочь. Как минимум потому, что я совершенно ни при чём и мне вообще не хочется никому помогать. Мне хочется домой, выпить и зайти в почту, чтобы написать письмо мерзавке Соловецкой.

– Не фотографию… Мать Ани в субботу ночью нашла дневник дочери, где подробно описывается, как именно и сколько раз она занималась любовью со своим отчимом. Ну, то есть с мужем матери. Там было написано, что беременна она именно от него и как они будут счастливы, когда всё раскроется. И как она ненавидит мать, мешающую «их с Виталиком счастью». Румянцева отнесла этот дневник в милицию. Постановление о привлечении его в качестве обвиняемого было готово уже в субботу же днём. И как только он вернулся из командировки домой, его забрали. Это было вчера.

– Шустро. У этой твоей Евгении Румянцевой какая-то дурная привычка – по отделениям милиции ходить. Какого чёрта ей в субботу ночью в родильном доме не сиделось? Хорошая мать должна под дверью операционной, а затем – у кровати дочери в отделении реанимации и интенсивной терапии нервно выхаживать, а не домой нестись.

– Она слишком энергичная. Она в роддоме всем забашляла и домой понеслась. Если бы она сидела или ходила под дверьми и в палате – с ума бы сошла. Она понеслась домой, чтобы выяснить… Выяснить хоть что-то! А как это ещё можно сделать, если не в комнате дочери всё перерыть?

– Можно ещё просто разговаривать со своей дочерью, – проворчал Северный. – Всё равно! Понятия не имею, при чём здесь я?

– Сева, этот Егоров совсем не похож на человека, который мог бы обрюхатить свою падчерицу. Я с ним сталкивался пару раз по делам. Я и с Румянцевой через него познакомился. И в лагерь этот долбаный она свою дочурку по моей протекции сдала. Так что я чувствую некоторым образом свою вину…

– Так это ты дочурку рестораторши обрюхатил?! – притворно ужаснулся Северный.

– Сева, ты что, совсем долбоёб, прости господи?!

– О нет! Это не я как раз! Это ты со своей мнимой виной за всё про всё! К распятию Христа не ты руку приложил? Заодно уж! Мне надоело быть твоим психоаналитиком! Аня Румянцева умерла от HELLP-синдрома, материнская летальность при котором достигает семидесяти пяти процентов. Если не ты её обрюхатил – твоей вины в этом нет. Странно, что её младенец умер, потому как они при вовремя выполненном кесаревом в восьмидесяти случаях из ста выживают даже при этой зловещей патологии. Ну да, может, и ещё что-нибудь «приятное» наложилось вроде глубокой недоношенности… – Всеволод Алексеевич внезапно остановился. – Элементарное исследование ДНК умершего младенца и ныне здравствующего гражданина Егорова мигом разрешит вопрос об отцовстве. Выеденного яйца ситуация не стоит. Что же до «совсем не похож на человека, который…» – нужное вставить, то знал бы ты, Сеня, насколько непохожими на убийц и насильников бывают убийцы и насильники. Вспомни хотя бы Чикатило. Знаешь, на кого похожи профессиональные, к примеру, киллеры? Никоим образом не на суперменов из боевиков. Профессиональные киллеры бывают двух фенотипических подвидов: похожие на нашего пятничного старичка-кристаллографа – сухонькие, не от мира сего, «интеллигенты», или же на пожилого бонвивана с брюшком и красными щёчками, эдакого стареющего ловеласа. Ни один из профессиональных киллеров не ходит в бандане, поигрывая мускулатурой и передёргивая затвор оптической винтовки, уж поверь. Так что когда мне говорят: «Он не похож на человека, который…» – я уже априори подозреваю непохожего человека.

– Егоров не похож на Чикатило. Он – не ботаник в очках. И не с брюшком. Он вполне броской мужской внешности ухоженный мужик. Он самодостаточен – и вряд ли бы насиловал нимфетку. Он достойный мужик.

– Достойный он или не достойный – знает только он сам. Достоинство – это исключительно личное… – Северный на мгновение замолчал. – И к тому же, – тут же продолжил он, не дав времени Сене пуститься в разглагольствования о достоинстве, – кто тебе сказал, что он её насиловал? Возможно, она его соблазнила. Потому что он ей нравился. Или чтобы матери насолить. В дневнике что написано? Что мать мешает их счастью. Может, девочка не понимала, что счастье этого Виталия Егорова как раз и состоит в том, чтобы жить в браке с её матерью, периодически занимаясь запрещённой любовью с падчерицей?

– Нет! Он точно такого не мог! Я его знаю!

– То, что ты его знаешь – лишает тебя объективности. Я его не знаю, и потому все версии считаются рабочими. Для меня и дневник покойной девчушки ничего не значит – дети страшные фантазёры. А уж подростки… Написанное сто раз на стене «я люблю Васю!» ещё не означает, что, во-первых, Вася в курсе, и, во-вторых, что его действительно любят. Может, это такая месть Коле. В общем, если у твоего Егорова толковый адвокат, то он разнесёт это обвинение в пух и прах за пару часов… Ты-то откуда в курсе всех этих дел?

– Румянцева приехала ко мне.

– Да, везёт тебе, как утопленнику.

– Она приехала. И кричала. И плакала. И…

– Ну да, близких нет, друзей тоже, муж оказался страшным человеком и даже из командировки ещё не вернулся, в милиции с радостью ухватились за дело – видать, в отчётах нет ещё ни одного обезвреженного сексуального преступника, посягнувшего на малолетнюю. И к кому же ехать? К шапочно знакомому Семёну Петровичу Соколову. Он у нас такая всеобщая жилетка. Гуманист, – криво усмехнулся Северный.

– Она просила у меня твои координаты. Ты ей звонил, но у неё номер не определился. Ей же рассказали, что именно ты оказал первую помощь, вызвал «Скорую»…

– Наградил хороший родильный дом материнской и перинатальной смертностью… Хорошо, что есть такие функции в наших электронных игрушках, как запрет на определение номера. Зачем ей я?

– Потому что она хочет засадить мужа на полную катушку.

– Крутой поворот от любви к ненависти. А подумать?.. Не мне. Ей. Я не помогаю яростно-благородным мстительницам, действующим под влиянием моментально открывшихся новых обстоятельств. Ему и так закатают по полной. Если есть за что. Если не за что – тоже закатают, мало, что ли, адвокатов-идиотов? Помни о моём гипотетическом примере и об «охоте на ведьм». Так что ей я не буду помогать. Потому что не хочу. Ему тоже не буду помогать. Потому что… не хочу. Я никому не хочу помогать, Соколов. Особенно чужим людям. Ты-то кому хочешь помочь? Ей или ему? И он тебе кажется достойным, и её жалко… Подбери бездомного щенка, Сеня, если уж тебе пяти детишек мало. Адвокат Егорова сразу же потребует генетической экспертизы. Засим – с комсомольским приветом!..

Северный позвал официанта. Сеня перехватил счёт.

Было глубоко за полночь, когда Всеволод Алексеевич открыл лэптоп.

Глава десятая

Ты так и не ответил на мои последние письма, но я прощаю тебя. Наверняка ты сидел в самолёте, выруливающем на взлётную полосу, и всех попросили выключить электронные приборы. Когда их можно было включать, ты разумеется уже спал безмятежным сном человека, чья совесть чиста. Или же абсолютно бессовестного человека. Сон обоих человеков безмятежен. Согласись, Северный, это прекрасно, что любой из нас может быть чист совестью и бессовестен одновременно! Вот взять, к примеру, меня. Мне нравится старый-нестарый еврей – и потому я бессовестна. Но я с ним не переспала и не пересплю – и поэтому моя совесть абсолютно чиста. Сон, соответственно, тоже не страдает, а это немаловажно для женщины моего весьма пожилого возраста (да, я кокетничаю!). Он не страдает, несмотря на смену часовых поясов. Мне вообще кажется, что страдания от смены часовых поясов слишком преувеличены, потому что люди просто обязаны хоть от чего-нибудь страдать. Даже (и особенно!) если страдать абсолютно не из-за чего. Мне, вот, есть от чего страдать – я в разлуке с тобой. Но я не страдаю от разлуки с тобой, точно так же, как не страдает мой сон из-за смены часовых поясов. Где бы я ни была – мой сон всегда со мной. Надо всего лишь (внимание: рубрика «практические советы»!) хорошо выспаться в самолёте (десять часов от Москвы до Нью-Йорка), затем ещё раз хорошенько выспаться в самолёте (Нью-Йорк – Сан-Франциско – пять часов), а по прибытии на место действия твоей непрерывной жизни дождаться времени укладки среднестатистического добропорядочного местного гражданина в койку. И немедленно бухнуться в койку же (можно с добропорядочным среднестатистическим местным гражданином, а можно – и без, просто – в койку). И тогда никакая смена часовых поясов не принесёт страданий.

Я хотела поведать тебе о старом-нестаром еврее. Просто потому, что у него есть забавная манера говорить-говорить-говорить, а затем прерывать своё говорение-говорение-говорение забавным неуместным «Да!». Типа: «И эта паскуда в кругу добропорядочных республиканцев с доходом от трёхсот тысяч долларов и выше в год, сидя у них в садике, в компании соседей – таких же добропорядочных республиканцев, заявляет, что все они, республиканцы, – сволочи, кроет их последними словами, а сама толстая, ноги – бутылки, хочет замуж за сына этих самых республиканцев, хамит республиканской матери этого самого сына, из республиканских, пинает своей демократической ногой их республиканский столик, убегает, сын убегает за ней, республиканская мать плачет, отец… Да!»

И вообще, он жуткий сплетник. У него есть жена. У неё была русская фамилия, потому что её отец – русский. А мать еврейка. Старый-нестарый еврей – еврей вдоль и поперёк. Двадцать с немногим лет назад они уехали из совка. Старый-нестарый еврей до сих пор не может забыть, как в одном из пересылочных аэропортов их назвали «Gorby people»[18]. Это унизительное словосочетание до сих пор грызёт его гордую старую-нестарую еврейскую душеньку.

Жену он, вероятно, когда-то любил. Теперь она всё время «депрешн» – depression – выпивает в месяц столько вина, что пробки от «месячника» занимают огромную пятилитровую ёмкость. И это только пробки! Depression она из-за того, что сын женился на демократке. И укатил из тёплого ПГТ Сан-Франциско в бесприютный Сиэтл. («Сиатл!») Республиканский папка – старый-нестарый еврей – сыночка баловал, покупал ему недвижимость и винтажные «БМВ». Потому избалованный сынишка стал демократом, женился на страшной ленивой бабе и портит нервы папе и маме. Я спросила старого-нестарого еврея, отчего он не даст сынишке по морде? Старый-нестарый еврей вздохнул и сказал, что сынишка вызовет 911. Я спросила, отчего не врезал раньше, где-нибудь в возрасте teen? Старый-нестарый еврей ответил, что тогда бы сынишка (уже и тогда бывший гадёнышем) пожаловался по телефону – и к папке с мамкой пришли бы офицеры из службы спасения детей от родителей. (Она, служба, называется как-то по-другому, но мы со старым-нестарым евреем пили всю ночь, пока его жена – уже пьяная – валялась в спальне на каком-то из этажей их трёхэтажного картонного домика, – и потому я не совсем точно помню название той американской службы, что следит за родителями, какой-то эбьюз – abuse, что-то там эта служба отягощает, да! – О-о-о! Это заразно!) Потом старый-нестарый еврей на меня долго-долго смотрел и сказал: «Да!» Потом ещё помолчал и сказал: «Мы всё делали ради детей!»

Я спьяну сказала, что всё надо делать ради себя. И он согласился. Как ты думаешь, что он сказал? Ты угадал! Бинго! Он сказал: «Да!»

И в предрассветных сумерках поведал мне о том, как они с женой мстят друг другу. Она покупает ему дорогой подарок. Он покупает ей ещё более дорогой подарок. Она чешет репу и покупает ему ещё куда более дорогой подарок… И так далее. Это у них называется: «Мстить друг другу». Красивая забава. Была бы… Как опция. Но, похоже, это всё, что осталось от некогда любви. Мне очень не хочется, чтобы от нашей с тобой любви (у нас же с тобой любовь?) осталась только месть дорогими подарками. Да, часы старого-нестарого еврея дороже моего «Вранглера» (по ценам США, в РФ, разумеется, тот мужик на «Вранглер» потратился куда больше, чем жена старого-нестарого еврея на часы), но, глядя на старого-нестарого еврея в предрассветных калифорнийских сумерках, я – вдруг! – поняла, что он очень плохой. И очень хороший. Не могу тебе объяснить это странное чувство. Другое дело, что мне хочется, чтобы ты это чувство понял. И это, наверное, очень хорошо. И – очень плохо. Наверное, каждый человек и очень плохой, и очень хороший одновременно. Чист совестью и бессовестен. С одной стороны – банально, и все мы любим об этом поговорить. Но вот так вот вдруг, в предрассветных калифорнийских сумерках (чуть не написала «судорогах») с видом на океан (пусть и всего лишь его залив) осознать, что человек, сидящий с бокалом напротив тебя, одновременно и очень хорош, и очень плох, – всё равно что оказаться в одной камере с преступником, который изнасиловал пяток непорочных девственниц и спас от смерти с пяток же невинных младенцев, – жутко. Равный счёт зла и добра не сводит ли к нулю и зло, и добро?

Прости за гон – мне не спится. Но не из-за смены часовых поясов. Иногда мне не спится не из-за чего. Из-за того, к примеру, что я хорошо выспалась.

Как твой Лондон? (Это дежурно-вежливый вопрос, типа (привет Соколову!), я интересуюсь твоей жизнью, так что не отвечай.)

(Вы) гребной клуб великолепен. Лодки надраены, кубки сверкают, стенгазета – ручонками скромных миллионеров – какая прелесть! Белозубые улыбчивые американцы на голову деревянному пеликану натянули резиновую купальную шапочку. Нас, совковых дворняг, приняли очень тепло. Старый-нестарый еврей (который и есть член этого гребного снобского клуба) весь визит нашёптывал, что они так хороши и чудесны, эти «old money», ровно до тех пор, пока ты не проявляешь личного интереса к их, собственно, «old money», и что любой из этих членов (мужского пола, и даже некоторых – женского) с удовольствием бы меня трахнул или имел бы в любовницах, но никогда бы на мне не женился. «Да!» Я поинтересовалась, как он попал в этот снобский-преснобский (вы) гребной клуб. Он помахал рукой куда-то и высокомерно (по отношению к ним, не ко мне, не заводись!) сказал: «Я же сантехник… Да!»

Он constructor, да! Ещё от него я прихватила словечко «мексы».

Сантехнику-еврею можно простить всё. За то, что когда они с женой два года жили в Италии (их не пускали в США), совсем нестарый ещё (тогда) constructor (в совке окончил строительный институт, долго работал прорабом на стройке, я люблю прорабов, один из мужей моей матушки был прорабом, и он был безгранично добр ко мне) работал на сезонных работах. Расчищал поля от камней, работал в теплицах. Сезонка. Выполнял работу мекса. За те же деньги. Уверена, что он делал это не только ради детей и жены. Но и ради себя. Чтобы не сойти с ума. И тогда он – жил. Теперь он собирает винтажные «БМВ» и членские карточки снобских клубов. И теперь он – тоже живёт. Но в нём по факту рождения была заложена библейская энергия. Он, вероятно, был гармоничен с камнями, на поле, под палящим солнцем. Тогда в нём не было плохого. И хорошего тоже не было. Одна тяга к жизни, да святится имя твоё, Джек Лондон (в его поместье меня тоже свозили).

Тебе ещё не надоело читать моё длиннющее письмо ни о чём?

Я по тебе скучаю.

Если бы ты ворочал ради меня камни под палящим солнцем, ничто и никогда не смогло бы срубить меня в depression.

Меня вполне устраивает вид на Гребной канал с твоей лоджии. И твоя квартира на Рублёвке – люблю простор и не люблю стены. Читай – «границы». Читай – во всём. Я за безграничность. Они до сих пор не верят, что у нас хер знает сколько сортов колбасы. У них у всех в глазах немой вопрос: «Мы же не зря уехали?!» Я не знаю, что им отвечать. «Мы же ради детей!» – говорят они. Ты бы видел этих детей… Уже давно не детей. Винтажный «БМВ» – это же не всё для детей? Хотя, полагаю, что ничего плохого в винтажном «БМВ» нет.

Старый-нестарый еврей ездит по Сан-Франциско на механике. Это очень забавно. Я сижу сзади, и он, обернувшись ко мне как в каком-нибудь старом американском кино, всю дорогу говорит-говорит-говорит, жужжа двигателем. Да!

Я скоро вернусь. Какой ты мне купишь букет? Какое ты мне купишь кольцо? (Размер – … сам догадаешься!)

Наверное, жизнь с судмедэкспертом – это ужасно. Никаких стигм профдеформации я в тебе не заметила, но ведь мы ещё так мало знакомы!.. Со старым-нестарым евреем мы, что правда, знакомы ещё меньше, но он уже протащил меня по всем своим текущим объектам. Это было ужасно. Меня совсем не интересует технология постройки картонных викторианских домиков во Фриско.

У старого-нестарого еврея есть ещё и дочь. Она, вроде, хорошая… Нашла себе молодого человека, который лежит на диване и ничего не делает (в США это так же распространено, как и у нас, бабы спасут этот мир… «Да!»). Старый-нестарый еврей умучил меня семейными фотографическими альбомами (впрочем, я рада, что есть ещё люди, у которых ещё есть семейные фотографические альбомы с бумажными фотографиями, а не только цифровая свалка на жёстком диске). Ни на одном из фото старый-нестарый еврей не обнимается ни с дочерью, ни с сыном. Впрочем, и с женой он тоже не обнимается.

Люди вообще ужасно мало обнимаются! Вот за что я люблю разгильдяя Сеню (в том числе) – так это за то, что он постоянно тискает свою малышню.

Скажи мне, что он пошутил. Что это неправда… Как что?! Ты не в курсе? Эти идиоты, Сеня и Леся, удочерили девчушку, которую ты нашёл в коробке из-под обуви. Отговори этих кретинов, Христом богом молю!

Кстати, психологи (те, которые пишут книги «Как стать богатой и счастливой, ничего не делая и ничем не пожертвовав ради счастья») говорят, что мужчины ценят только тех женщин, в которых вложились. Чем сильнее вложились, тем сильнее ценят. Подарил бабе каратный бриллиант? Жалко терять. Бабу. Потому что следующей бабе придётся снова дарить каратный бриллиант. Лишняя баба – лишняя трата. И потому так много классных мужиков, женатых на ленивых страшных обезьянах. Где-то я с этой теорией согласна. Иначе я не могу объяснить себе, почему старый-нестарый еврей живёт со своей женой. А вооружившись этой теорией – как с добрым утром могу! Потому что камни под жарким небом Италии – это ох какое вложение. Куда там тем каратникам. Такое из души не вытравишь членством в самых снобских клубах. Потому старый-нестарый еврей каждые полчаса регулярно напоминает собеседнику (сам себе), как он любит свою жену, какая она красивая (не красивая), какая она умная (не умная – высокомерная, терпеть не могу высокомерие) и как она ему здорово «отомстила».

Камни под жарким небом Италии… Да.

Северный, ты не женат, потому что ни разу толком в бабу не вложился? Нет, не так. Вот так, утвердительно: Северный, ты не женат, потому что ни разу толком в бабу не вложился. У тебя в анамнезе нет камней под жарким небом Италии. Ты ни разу не сидел на ступеньках съёмного домишки, просто потому что не мог встать из-за судорог в икроножных мышцах. Северный, ты готов ради меня ворочать камни под жарким небом Италии? Глупый вопрос. Надеюсь, я никогда не узнаю ответ. Потому что меньше всего мне хотелось бы убеждаться в этом на практике. Не сомневаюсь, впрочем, что ты готов. Другое дело, проистекает ли эта готовность из любви ко мне, или же эта готовность – опция всех нормальных мужчин. Это ужасно – нормальные мужчины. Они готовы положить всю оставшуюся жизнь на то, ради чего они когда-то ворочали камни под жарким небом Италии…

Извини, виски закончилось. Поллитровые бутылки – насмешка над алкоголиками. Алкоголикам всегда кажется, что поллитры хватит. Но поллитры алкоголикам никогда не хватает. Всегда зная о том, что поллитры не хватит, алкоголики всегда покупают поллитру. Пойду в ближайший лабаз (во Фриско енто дело круглосуточное). Там забавный индус. Он всегда любезен (в Америке все любезны), и у него красная точка на лбу (в Америке не у всех красная точка на лбу).

Извини, обычно я не так избыточна в эпистолярных излияниях. Обычно я коротка и ехидна.

До связи!

Заморская Невеста.

Та-ак, два часа ночи вторника. Сколько в том Сан-Франциско и его окрестностях? Три часа дня понедельника.

Северный взял со стола бумажку с адресом летнего лагеря, там же записан Алёнин «американский» номер. Кажется, наступил нужный момент для разговора. Когда у девочек в голове каша из впечатлений и философских рассуждений о пятом-десятом – это и есть самый нужный момент для разговора со взрослым опытным мужчиной.

Он взял телефонную трубку и… ровно в этот момент она затрезвонила.

– Соколов, если это не вопрос жизни и смерти – считай, что ты уже на том свете!

– Евгению Румянцеву арестовали. За… сейчас, я записал… За «неисполнение обязанности по защите прав своего ребёнка на половую неприкосновенность и половую свободу».

– Чтоб ты был здоров, гуманист хренов, вместе со своей Румянцевой! Хотя… Что за бред?! За это не могут арестовать. Это не преступление. Это, – Северный акцентировал следующее слово, – правонарушение. И это правонарушение подлежит административной ответственности. А именно – вынесению предупреждения или штрафу в размере от ста до пятисот рублей. Можешь смеяться. И то только после того, как данное правонарушение будет рассмотрено комиссией по делам несовершеннолетних и защите их прав. И вот уже в случае установления этой комиссией вины гражданки Евгении Румянцевой она обязана будет заплатить стольник или пятихатку – как повезёт – за смерть своей дочери. А до этого должна быть установлена хоть какая-нибудь вина гражданина Егорова. Если гражданка Румянцева за что и взята под стражу, так точно не за это! И последнее, Соколов, всё это точно не повод звонить мне в два часа ночи! – проорал Всеволод Алексеевич последнюю фразу и бросил трубку.

Тонкий настрой, требовавшийся для звонка Алёне, исчез. Северный налил себе полный стакан виски.

– Господи! Я-то почему не сплю в своём уютном поясном времени, как и положено среднестатистическому добропорядочному гражданину?! – вопросил он потолок.

И тем не менее сел отвечать на письмо.

О старых-нестарых евреях поговорим позже. Тема интересная. Ещё интереснее – жаркие камни под небом Италии. Прости… Конечно же, камни под жарким небом Италии. Вопросы вложения и дивидендов – тоже немаловажны и требуют ответов. Или, как минимум, высокохудожественного свиста под… поллитру. Ты не алкоголик. Ты – бытовая пьяница. Кажется, это уже было сказано во время эпизода знакомства тебя с Ритой Бензопилой (она велела передать тебе привет). Но всё это отложим, отложим…

Наш общий друг опять отчебучил. Да, они действительно удочерили, да! Но Сеня был бы не Сеня, если бы не отчебучил сверх нормы… И теперь я стою перед выбором: вкладываться или не вкладываться. (Дивидендов не получу.) Есть некая мёртвая девочка, её отчим, обвиняемый в совершении сексуального преступления против несовершеннолетней падчерицы, и мать покойной, обвиняемая вообще непонятно в чём. Соколов утверждает, что отчим не похож на такого, который… Есть дневник падчерицы, где она описывает, что именно непохожий на такого с ней делал (впрочем, якобы по обоюдному согласию). И есть мать, которая любила дочь, любила отчима и… И я могу ещё долго тебе рассказывать, но меня интересует: браться или не браться? Меня даже не интересует, зачем мне это нужно. Потому что я точно знаю, что мне это не нужно. Но как ты скажешь – так я и поступлю.

До связи.

Учусь доверять будущей жене.

Отправив письмо Алёне, Северный лёг спать. На самом деле он уже принял решение. Почему-то пассаж про зло и добро – довольно банальный пассаж – неизвестно почему и как… Да пустое! Просто спать. Утром – просто пробежка. Просто душ. Просто кофе. Это так прекрасно – просто что-то. Просто что-то, что заставляет чувствовать себя живым. Камни под жарким небом Италии – не вложение. Камни под жарким небом Италии – это чувствовать себя живым. Алёна – женщина. И не понимает мужчин. Женщинам никогда не понять мужчин. Не всем мужчинам-то удаётся себя понять. Другое дело – ворочать камни… Что бы ни ответила Алёна – Северный уже знал, как он поступит. Нормальный мужчина всегда знает, как он поступит. Зачем и кому нужен его поступок – он понятия не имеет. Но надо же что-то делать. Не камни же ему тут ворочать вместе с мексами на очередных стройках века, в конце концов! Тьфу ты! Вместе с узбеками, разумеется.

Под утренний кофе он прочитал ответ:

Северный, при всех недостатках нашего общего друга, в нём обострено чувство… Просто – «обострено чувство». Если он говорит, что «отчим не похож на такого, который…», значит отчим не похож на такого. Сейчас я скажу тебе, как поступить. Брошу монетки. Чтобы был кворум – брошу три монетки. Но не три раза. Книга Перемен – не наша стезя. По-простому, как ты любишь, – решка – нет, орёл – да. Двадцатипятицентовики. Я тут увлеклась коллекционированием квотеров. Оказалось, что они есть с орлами, а есть – с картинками! Пятьдесят – по количеству штатов. Я уже собрала сорок девять «с картинками». Причём – за такое короткое время! Можно, конечно, пойти в банк и разменять сто долларов на квотеры – и тогда сразу все достанутся (излишки оставить друзьям на парковку), но гораздо интереснее собрать их самой. (Старый-нестарый еврей сказал, что мне невероятно везёт – меньше чем за две недели собрать сорок девять штатов!.. И да, ещё четыре каких-то общеюбилейных, вот!) Итак, методом случайного тыка:… (подожди чуток)… Штат Юта голосует «за»! То есть – да. Штат Аризона – «против». То есть нет. Штат Колорадо – «за!» («да!»). Всё. Берись… «Да!»

Если ты чего-то коснулся, это что-то уже коснулось тебя. И ты не сможешь, просто сказав: «Excuse me!», пройти дальше в вагон. Жизнь – не трамвай. (Сан-Франциско коллекционирует трамваи, потому такое кривое сравнение, ну да ты суть уловил, да?!)

Спасибо за внимание.

— Лишний довод «за» никогда не помешает. Как и женщине – ощущение её значимости. Ладно, пора на работу!

Северный спустился на подземную парковку, сел в «Дефендер» и отправился на службу. Самое лучшее время мозгами ворочать – в пути. Всё равно же едешь. Точнее – еле тащишься по Москве с её бесконечными пробками. Чтоб уже были здоровы эти слуги народа со своими эксклюзивными трафиками. Да и сам народ, что таких слуг нанимает, а потом сам в прислугах оказывается!

Глава одиннадцатая

По приезде на работу после некоторых неотложных рутинных дел Всеволод Алексеевич позвонил в родильный дом, куда была госпитализирована реанимационной бригадой «Скорой» Анна Александровна Румянцева, 14-ти лет, и уточнил, сможет ли он, начальник бюро сложных экспертиз, Северный В. А., посмотреть историю родов, перинатальную историю и протокол вскрытия покойной и новорождённого. На что ему ответили, что и истории, и протоколы арестованы и находятся в прокуратуре.

Заполучить их для просмотра в прокуратуре было гораздо проще. Там ему ой как и ой кто были обязаны! Так что без лишних вопросов разрешили и приехать, и просмотреть.

Затем он прочитал обвинительные заключения по делам гражданина Егорова Виталия Андреевича и гражданки Румянцевой Евгении Васильевны. Созвонился с адвокатами обвиняемых. И вернулся на работу. Работу-то никто не отменял!

Часов в шесть вечера набрал номер телефона Ани Толоконниковой. Пока шли гудки, Северный раздумывал, что бы такое сказать, если трубку возьмёт мама или папа. «Здравствуйте, вас беспокоит судебно-медицинский эксперт. Будьте любезны, позовите к телефону вашу восьмилетнюю дочь!» Да уж, после такого родители долго будут пить валерьянку, запивая её чем покрепче. Или вот так: «Вы мама (папа) Ани Толоконниковой? Ваша восьмилетняя дочь в меня влюбилась, будьте добры, избавьте меня от её домогательств, не то я предъявлю обвинение в сексуальном преступлении против слишком уж совершеннолетнего!»

Северный усмехнулся. Разумеется, как-нибудь объяснится, если что. Но трубку взяла сама Аня:

– Алё!

– Здравствуйте, Анна Сергеевна. Это Всеволод Алексеевич Северный. Отвечаю на ваш вопрос: у меня есть девушка. И простите, что так долго не звонил. Это не потому, что взрослые всё забывают, а потому, что взрослые частенько слишком заняты.

– Взрослые всегда слишком заняты, – грустно ответила ему Аня. – Здравствуйте, Всеволод Алексеевич! – тут же опомнилась вежливая девочка. – Я рада, что вы мне всё-таки позвонили. Я думала, вы просто надо мною посмеётесь и всё.

– Я не имею привычки смеяться над юными леди.

– А какая она, ваша девушка? – вкрадчиво спросила восьмилетняя Аня.

– Моя девушка красивая.

– Жаль. Если бы она была некрасивая, то вы бы её бросили, да?

– Не знаю, Анна Сергеевна. Так уж вышло, что она – красивая и мир не заставляет меня отвечать ещё на один лишний вопрос.

– Но мы же с вами всё равно можем дружить? – с надеждой спросила маленькая Анечка.

– Скорее всего, нет, Анна Сергеевна. Вы слишком юны для дружбы со мной. Я – слишком стар для дружбы с вами. Боюсь, ваши родители не слишком радостно отнеслись бы к такому раскладу! – Северный старался быть максимально корректным. Ему очень хотелось рассмеяться. Но он уважал чувства людей. Особенно – маленьких людей. Их можно не любить, но нельзя не уважать. Он свято чтил презумпцию уважения – и всегда уважал человека, вне зависимости от возраста. Ровно до тех пор, пока человек не доказывал, что он уважения не достоин. Маленькая Анечка Толоконникова пока такового не доказала. К тому же – ну очень умильная девица! Прелесть, а не ребёнок! Чем-то очень напоминала Дашку Соколову.

– Моим родителям всё равно, с кем я дружу! Мама всё время в разъездах – она знает восемь языков и живёт в основном в Париже! Я тоже там была! – похвасталась Анечка. – А папа со мной не живёт. Нет-нет, он с мамой не в разводе, просто когда был кризис, – совершенно серьёзно объясняла Северному маленькая девочка, – его уволили с работы, и он так и не пришёл в себя. Поэтому я и мой маленький братик живём с бабушкой. Мама часто прилетает, привозит кучу подарков и деньги бабушке. На нас. И когда мама прилетает, мы с мамой и папой идём в зоопарк или в театр, потом – в кафе. А потом мама улетает в Париж. А папа снова возвращается в квартиру и ложится на диван. Он очень страдает. Бабушка называет его бездельником, а мама с ней ругается из-за этого. Наша бабушка знает двенадцать языков и курит! – очень гордо закончила маленькая Анечка Толоконникова. – Может быть, вы как-нибудь придёте к нам в гости? – несмело предложила она Всеволоду Алексеевичу. – Бабушка будет рада. К нам почти никто не ходит, с тех пор как она уволилась. Она подрабатывает переводами, но по почте. Но бабушке очень скучно.

– Я ничего не могу вам обещать, Анна Сергеевна, – ответил Северный – и почувствовал себя идиотом.

– Но мне так хочется, чтобы к нам кто-то пришёл в гости! А то только мы с братиком и бабушка. Редко мама, и ещё реже – папа. А так хочется с кем-то поговорить! – Анна Сергеевна начала хныкать в трубку, как самая что ни на есть восьмилетняя Анечка.

«Господи, ну кому и за что я не угодил?! Я терпеть не могу детей. Я и взрослых терпеть не могу! Почему я должен заниматься какой-то девчонкой, которая не интересна собственным родителям? Говори ей строгое однозначное «нет!» и нажимай отбой!» – приказал себе Северный:

– Хорошо. Я приду к вам в гости. К вам, с братиком и бабушкой, – уточнил он. – Но только предварительно я созвонюсь с вашей бабушкой. Что правда, Анна Сергеевна, я понятия не имею, что я вашей бабушке скажу. «Здравствуйте, я судмедэксперт, мне пятьдесят лет, и я хочу прийти к вам в гости по приглашению вашей восьмилетней внучки!»

– Не-е-ет! – рассмеялась маленькая Толоконникова. – Вы что, не знаете, что надо соврать?

– Врать нехорошо!

– Иногда – очень даже хорошо. Скажите моей бабушке, что вы врач и что вы были в лагере в тот день, когда той девочке, Ане Румянцевой, стало плохо. И что теперь вы, как врач, переживаете за всех детей. И за меня, а поскольку меня бабушка из лагеря забрала и я теперь сижу дома и смотрю телевизор, то вы должны меня проведать и осмотреть. Потому что подозреваете, что в лагере был какой-то грибок, и у всех детей может быть…

– Анна Сергеевна! – прервал девчушку Северный. – Вы не «Доктора Хауса» там усиленно смотрите по телевизору?

– Как вы догадались?! – обрадовалась Анечка. – Бабушка обожает «Доктора Хауса»! Мы с ней уже несколько раз смотрели все семь сезонов. Как только заканчиваем смотреть седьмой, так сразу начинаем с первого. Скажите, вам жалко, что у Хауса с Кади не получилось? Мне до слёз жалко, что у них не получилось!.. Ой, бабушка из магазина вернулась! Бабушка! – закричала она в сторону от телефона. – Тут врач из того лагеря, откуда ты меня забрала, звонит! Всеволод Алексеевич, сейчас я вам дам бабушку! Скажите ей то, что нужно! – строгим, «взрослым» голосом добавила находчивая Анечка Толоконникова.

И что, скажите на милость, Северному оставалось?

– Здравствуйте! – сказал Всеволод Алексеевич в ответ на достаточно приятное «алло». – Моя фамилия Северный, и ваша внучка ошиблась. Она очень умная девочка, но ей всего восемь лет. Я не врач «того лагеря». Я просто был приглашён администрацией на день интересных профессий. Я – судебно-медицинский эксперт. Именно в тот день произошёл неприятный инцидент с чуть более взрослой девочкой, и я…

– Извините, сейчас продолжим, – сказала с той стороны телефона бабушка. – Анечка, пойди посмотри, как там братик! – услыхал Северный. В закадровом пространстве ещё некоторое время Аня препиралась, но затем смирилась и ушла «смотреть, как там братик». – Простите, я сейчас возьму трубку на кухню и закрою дверь. Моя внучка очаровательна, но жутко любит подслушивать! Как, простите, вы сказали, вас зовут?

– Всеволод Алексеевич! – вздохнул Северный.

– Елена Александровна, – представилась бабушка. – Это так ужасно, Всеволод Алексеевич! – послышалось, как старушка затягивается сигаретой. – Ужас, да и только! Кто бы мог подумать, что такое могло случиться в добропорядочной семье! С виду, разумеется, добропорядочной. И если такое происходит в отнюдь не люмпенской среде, то что же тогда творится…

– Что, простите, творится? – уточнил Северный. Ему показалось немного странным, что бабушка Толоконниковой не удивилась звонку судебно-медицинского эксперта, вовсе постороннего человека… Кажется, не одной маленькой Анечке не хватало общения и «гостей».

– Как, вы не знаете?! Та девочка, которой вы сделали укол, по словам моей внучки, то есть, как я понимаю, оказали ей первую помощь, умерла! А её отчима посадили по обвинению в педофилии! А мать – по обвинению в пособничестве! Вы же мне поэтому звоните? Вы хотите узнать обстоятельства, да?

– А вы что-то знаете? – удивился Всеволод Алексеевич.

– Ну, конечно же! Уже все газеты об этом пишут!

– Уже пишут? Надо же, какая скорость реагирования. Какое счастье, что я не читаю газет! К тому же, Елена Александровна, мало ли что газеты пишут. «Посадить» человека так быстро не могут. Могут только предъявить обвинение и взять под стражу. Презумпция невиновности гласит, что любой, кому предъявлено обвинение, не виновен, пока следствие не докажет обратное и суд не вынесет приговор. Но я вам звоню вовсе не поэтому.

– Да? Жаль! – искренне расстроилась бабушка Анечки Толоконниковой. – Я могла бы вам рассказать! Я же пару раз видела, как отчим этой Румянцевой привозил её в тот лагерь на машине. Она его целовала в щёку на прощание, а он… Он, знаете ли, так смотрел на неё… Вовсе не как положено смотреть отчиму! Я была не так далеко припаркована – метрах всего в двадцати от их машины – и всё разглядела. Подонок!

– У вас отличное зрение, Елена Александровна!

– Что правда, то правда! – не уловила иронии собеседница Северного. – И это несмотря на то, что я всю жизнь только и делаю, что перевожу. Любой бы уже ослеп! Кроме того, я неплохой психолог – долгая жизнь, знаете ли… Он мне сразу не понравился! Да и матушка какова! В газетах написали…

– Елена Александровна, я звоню вам вовсе не из-за Ани Румянцевой, а из-за вашей собственной внучки. Мне показалось… Мне показалось в тот раз, что именно у вашей девочки имеются какие-то проблемы… Чисто психологического плана, – соврал Северный. – Я хотел о них с вами поговорить. Если возможно, лично. Могу я приехать к вам домой? Желательно, чтобы и Анечка была дома.

– Конечно! – обрадовалась переводчица-пенсионерка. Её не удивило, что судебно-медицинского эксперта интересует психология. – Буду очень рада вас видеть! И, конечно же, Анечка будет. Внуки всегда при мне. Дочь моя – неудачница, муж её – ленивая, бездарная дрянь, и невинные детки…

– Продиктуйте мне ваш адрес.

– Ох да! Конечно! Разумеется. Простите! – Елена Александровна назвала адрес. – Только скажите заранее, когда вы приедете. Я приготовлю своё коронное блюдо – пирог с яйцами и луком! Вы любите пирог с яйцами и луком? Я так давно не готовила пирог с яйцами и луком. Дети его не жалуют, а муж мой покойный – любил. Я ему даже в реанимацию носила. Он уже не мог, только нюхал, а врачи на раз съедали. Бедненькие, голодные, там был один молоденький… Я же сама пирог с яйцами и луком не могу – фигура! Но я так люблю врачей, Всеволод Алексеевич. Это настоящие рыцари…

– Да-да, Елена Александровна. Я очень люблю пирог с яйцами и луком. Если вы не против, я заеду к вам в пятницу вечером.

– Я буду очень рада вам, Всеволод Алексеевич. Ждём!

Северный нажал отбой. Следующие после детей по дефициту общения – старики. Кажется, им тоже не с кем поговорить. Он заедет в пятницу вечером к Анечке Толоконниковой. С удовольствием. Мало того – заедет не один. Он прихватит с собой Маргариту Пименовну. Давно пора ей обзавестись подружкой. Собаку Рите дарить нельзя. Она её умучает. А вот с этой Еленой Александровной они, кажется, два сапога – пара.

С другой стороны – какая безответственность! Газеты их пугают, а когда твоей собственной внучке звонит незнакомый взрослый мужик – хоть бы хны. На пирог с яйцом и луком приглашают. Из любви к врачам. И от одиночества.

Поздним вечером Северный подрулил к родильному дому, куда «Скорой» была доставлена Анна Александровна Румянцева. Прекрасно, что удостоверение начальника судебно-медицинского бюро сложных экспертиз открывает шлагбаумы в любое лечебно-профилактическое учреждение и безотказно действует на людей в белых халатах. Коллегиальность, знаете ли… Или страх? Чего им боятся? А просто – всего. Люди в белых халатах в этой стране давно не боги и не рыцари. Люди в белых халатах куда запуганнее, чем обыватели.

– И что вы от меня хотите?! – нервно воскликнул дежурный врач отделения обсервации, вызванный Северным в приёмное отделение. – Вы же в курсе, что все истории арестованы! И что я вам могу сказать?! Даже если бы что-то мог, то молчал бы, как рыба!

– Курите? – предложил Всеволод Алексеевич.

– И даже пью! – огрызнулся тот. – Но не на работе! – тут же поправился он и строго посмотрел на Северного.

Они закурили.

– Истории – да, арестованы, – мягко начал Всеволод Алексеевич, – и ваше нежелание что-либо мне говорить – одобряю. Но я не представитель карательных органов. И не зря приехал сюда именно сегодня. Я знаю, что вы, именно вы пишете диссертацию по одному из аспектов HELLP-синдрома. Вы – самоотверженный человек. Многие предпочитают быстрые, модные темы, материал для которых собирается на раз. Так что я восхищаюсь тем, что вы взвалили на себя вопрос фактически неподъёмный.

– Да уж… – чуть оттаял не слишком юный уже доктор.

– И потому я знаю, что у вас наверняка где-то в папочке хранятся ксерокопии чего только можно, включая истории родов, перинатальные истории, протоколы вскрытий и так далее. Включая материалы по Ане Румянцевой. Истории и протоколы меня, кстати, не слишком интересуют. Уверен, что и заключительный клинический диагноз, и диагноз патологоанатомический совпали, и всё написано – или переписано – на должной высоте. Так что никакие бумаги мне от вас не нужны, хотя я и знаю, что они у вас есть. Менты, к слову, не в курсе, что эти бумаги у вас есть. Нашим следственным органам глубоко наплевать на науку. Но не наплевать на укрытие материалов от следствия… – Северный сделал многозначительную паузу.

– Вы что, меня шантажируете? – возмутился врач.

– Ни в коем случае. Я вас предупреждаю. Предупреждаю о том, что все материалы не сегодня завтра у вас могут изъять. Со всеми материалами для вашей диссертации. Чисто на всякий случай. Кому поумнее в голову придёт – и привет! Прощай вся папка, все протоколы исследований не только по несовершеннолетней гражданке Анне Румянцевой, а и по всем прочим гражданкам с HELLP-синдромом. Все плоды вашего многолетнего труда. Так что вы, пока никому ничего такого в голову не пришло, на всякий случай отксерокопируйте всю свою папочку – ночь длинная.

– Так вы сюда приехали, чтобы обо мне позаботиться? – недоверчиво усмехнулся эскулап.

– Не только, разумеется. Хотя к акушерам-гинекологам питаю более чем тёплые чувства. Я приехал к вам даже не для того, чтобы разузнать, по какой такой причине тело мертворождённого младенца Румянцева было так срочно вскрыто и тут же отправлено в печь крематория…

– Да, это мне и самому не ясно. Обычно процедура достаточно долгая. Неонатолог пока машину найдёт, пока созвонится с детской больницей – у нас тут нет профильного патологоанатома. У нас заведующий детской реанимацией частенько сам этих мертворождённых и прочих около родов умерших в багажнике своём в морг детской больницы возит, молясь, чтобы гаишники не тормознули. А тут всё так срочно, что даже и непонятно. И к тому же обычно тела забирают родители… – Он замолчал. – Ну, или родители родителей. А тут мертворождённого мухой вскрывают – и в печь. И ни у неонатологов, ни в морге детской – ничего! Никаких биологических материалов и жидкостей… – внезапно врач осёкся.

– Да. Именно так. Я узнал об этом в прокуратуре. И очень удивился. Некоторое время у меня ушло на звонки в родильный дом, на кафедру акушерства и гинекологии и на выяснение того, что есть самоотверженный человек, которого всегда, в любое время дня и ночи, вызывают на эту достаточно редкую патологию – или подозрение на неё – HELLP-синдром. Даже если он не дежурит. А уж если такой редкий случай совпадает с его дежурством… График по телефону любая санитарка приёма зачитает. Если на неё начальственно повысить голос… У каждого свои методы, да… Не важно. Важно то, что это тот маленький, узкоспециальный аспект, не слишком известный ментам: если есть редкая патология, то всегда найдётся тот редкий же безумец, который ею занимается. Занимается не формально, в погоне за учёными степенями и званиями, а стараясь постичь, сделать что-то на самом деле важное, значимое. И наверняка этот подвижник что-нибудь да оставит себе на долгую память о клинических и лабораторных исследованиях. То есть – для оных. Плаценту. Пуповину. Кровь из пуповины… – Северный многозначительно посмотрел на врача. – И не только оставит, но и захочет поделиться с независимым судебно-медицинским экспертом, интересующимся не столько сезонными веяниями моды на фасоны преступления, сколько справедливостью. Мы все, как умеем, интересуемся справедливостью, не правда ли? – Всеволод Алексеевич ещё раз внимательно посмотрел на врача.

– Он её не трогал, мужик тот? – спросил у него акушер-гинеколог.

– Я не знаю.

– Начмед сказал всем уничтожить всё, что осталось. Он не стал нам объяснять причины. Сказал, что поступило негласное распоряжение, и в наших интересах… Но вы представляете себе, какая это редкая патология – HELLP-синдром. Особенно такой – без особой предварительной клиники! Если верить, конечно, словам матери этой несчастной девочки. Вы же заметили, какого окраса были её кожные покровы. И вообще вам респект – поставить такой диагноз «на глаз»… Вы же всего лишь судмедэксперт! Как мать ничего не замечала? Судя по всему, не очень-то она дочерью интересовалась!.. Особенно в таком юном возрасте такая редкость, что…

– Представляю, – прервал доктора Северный. – Примерно такая же редкость, как рождение тигрёнка-альбиноса в московском зоопарке. Такой имеется. Заспиртованный, в анатомке ветеринарной академии. Учёные всегда сохраняют раритеты. Или интересные случаи. По мере возможности…

– Я просто не смог! У меня же фамилий нигде в протоколах не фигурирует… Пробирки все просто пронумерованы. Это же наука – она не нуждается в фамилиях.

– Поделитесь? Как коллега с коллегой. И к тому же, а вдруг тот мужик не виновен? И мы понятия не имеем, интересовалась ли мать дочерью – и наоборот. Мне нужны сухие факты. Беспристрастные. Как в науке.

– Но если что – я тут ни при чём!

– Если что – вы должны гордиться тем, что никому не навредили. Или же – принесли пользу обществу. От результатов зависит.

– Какая, к чёрту, гордость! Была, да вся вышла, – махнул рукой человек в белом халате. – Идёмте со мной.

«Всего лишь судмедэксперт! Надо же! Всего лишь… Всё-таки акушеры-гинекологи ужасные снобы!»

Северный спустился за врачом в подвал родильного дома.

Глава двенадцатая

В пятницу, в шесть часов вечера, Северный звонил в дверь Елены Александровны, бабушки Анечки Толоконниковой. У него в руках был букет побольше – для старушки, букет поменьше – для Анны Сергеевны. Что прикупить маленькому братику милой Анечки, Всеволод Алексеевич понятия не имел. Впрочем, по его левую руку стоял человек, имеющий понятие всегда, обо всём и обо всех. И у неё с собой была пожарная машина. Слава богу, что хоть не в натуральную величину!

– Сева, какого чёрта ты потащил меня с собой?! – пинала его шуршащей коробкой под ребро любимая матушка.

– Мама, там маленькие дети, нуждающиеся в помощи! – строго шикнул на неё примерный любящий сын. – Детки живут с безумной старухой, готовой пустить в дом первого встречного и кормить его пирогом с яйцом и луком. Если не ты, то кто же!..

– Тихо, что ты орёшь! Это неприлично! Нас могут услы…

– Здравствуйте, Всеволод Алексеевич! – радостно закричала Аня Толоконникова, открывшая дверь.

– Здравствуйте, Анна Сергеевна! – церемонно поприветствовал девчушку Северный и вручил ей букетик поменьше.

– Здравствуй, девочка! – поджав губы, процедила Рита Бензопила. – Тебе что, твоя бабушка разрешает двери самой открывать?

– Не разрешает, не разрешает!!! – закричала Анечка. – Но сейчас разрешила, потому что Всеволод Алексеевич ей позвонил, а она не успела одеться!

– Какого бы старухе принаряжаться к визиту молодого человека? – еле слышно хмыкнула Рита.

– Марго, я вовсе не так молод! – цыкнул на неё сын. – И ты потише, пожалуйста, озвучивай свои соображения.

– Моя бабушка совсем не старуха! – радостно и достаточно громко проговорила маленькая Толоконникова, такая гордая своим букетом, что, казалось, сейчас взлетит, как воздушный шарик. – Заходите! Она сейчас будет! – Анечка посторонилась, впуская Всеволода Алексеевича и Риту в квартиру, где вкусно пахло пирогами.

В этот момент из ванной комнаты вышла вполне бодрая, отлично выглядящая женщина, как будто сошедшая с рекламы «возрастных» кремов против морщин. Тоненькая, симпатичная, вполне современно одетая – в джинсы «на бёдрах» и длинную элегантную водолазку. Лёгкую, но закрывающую руки и шею. Северный вручил ей букет побольше.

Маргарита Пименовна пристально осмотрела хозяйку и, судя по всему, осталась довольна. Довольство своё она выразила весьма своеобразным, характерным для неё образом:

– Очень приятно, когда женщины нашего с вами возраста не опускаются, не разжираются и следят за собой. Вы очень милы.

Северный чуть не хрюкнул от Ритиной самонадеянности. Надо же! Только мамаша могла одним махом записать в «женщин нашего с вами возраста» даму моложе себя лет почти на двадцать.

– Спасибо! – поблагодарила та не то за букет, не то за сомнительный Ритин комплимент, не то за всё сразу. – Очень приятно. Елена Александровна. Анина бабушка.

– Бабушка, бабушка! Всеволод Алексеевич и мне букет подарил! – радостно закричала маленькая Анечка.

– Ужасно невоспитанная девочка! – констатировала Рита тоном директрисы воспитательного учреждения для малолетних преступников. И смерив испуганно замолчавшую Аню презрительным взглядом, обратилась к её бабушке: – Маргарита Пименовна. Мать этого оболтуса! – Рита ткнула острым подбородочком во Всеволода Алексеевича.

– Ой, вы его мама?! – притворно удивилась Елена Александровна. – Я думала, вы его подруга! – и всё это – не моргнув глазом.

Маргарита Пименовна растаяла, как дешёвое повидло.

– Бабушка, ты что! Она слишком старая для подруги Всеволода Алексеевича! – вырвалось у Анечки.

Анина бабушка вся прямо окунулась в букет.

– Как прекрасно пахнут! – вынырнула она, почти овладев собой. Хотя в глазах ещё сверкала смешинка. – Анечка, помолчи, когда разговаривают взрослые! Тем более – не неси ерунды! И давай твой букет – я поставлю наши цветы в воду!

– Я сама поставлю свои цветы в свою вазу и в свою воду! В свою комнату! – чуть не топнуло ножкой примерное дитя. – И она и правда слишком старая для подруги Всеволода Алексеевича! Для мамы – нормальная. А для подруги – старая! – обиженно протянула малышка.

Всё-таки иногда милые детки совершенно не умеют обманывать. Как правило, не обманывать они умеют именно тогда, когда не надо. Впрочем, обманывают они тоже именно тогда, когда не следует. Дети – совершенно парадоксальные создания.

– Девочка! – пристально посмотрела на маленькую Толоконникову Рита Бензопила. – Я уверена, что у тебя аденоиды! Сглаженный носогубный треугольник, лёгкая дебильность… Все признаки налицо! Где у вас можно помыть руки? – обратилась она к Елене Александровне.

– Прошу вас! – бабушка Анечки сделала широкий пригласительный жест. – Мойте руки, а затем – ужин! Я сервировала стол, как положено – в гостиной. К нам уже очень давно не приходили гости.

– Сперва – работа! – отчеканила Рита. – И это лишнее – гостиная. Потому что я курю!

– О, я тоже курю! Причём – в собственной гостиной. У меня трёхкомнатная квартира. Две комнаты – детям. Гостиная и кухня – мои.

– Как вы можете курить, если у вас живут дети?! – возмутилась Рита.

– Мама, ты курила, сколько я себя помню – а помню я себя лет с трёх. Елена Александровна, мама – педиатр. И я сказал ей, что ваших внуков надо осмотреть, – Северный незаметно подмигнул Аниной бабушке.

– Да-да, конечно. Этим детям явно не хватает грамотного и строгого педиатра! – доброжелательно улыбнулась та Рите.

Маргарита Пименовна победоносно вскинула голову. Затем посмотрела на сына, и весь её взгляд говорил: «То-то же! Понял? Есть ещё на свете умные люди!» Затем скомандовала Анечке и маленькому трёхлетке-малышу, державшемуся за ручку старшей сестры:

– Марш в комнату! Маргарита Пименовна сейчас помоет руки и осмотрит вас.

Анечка вопросительно посмотрела на Северного.

– Маргарита Пименовна очень хороший врач и очень добрый человек, Анна Сергеевна! – заверил он свою юную подружку. – Будет очень интересно, гарантирую!

Риты Бензопилы не было целый час. За этот час Елена Александровна излила Всеволоду Алексеевичу всю свою жизнь. Все охи и ахи за жизнь дочери. И все беспокойства за судьбу внуков. Затем, опомнившись, она распереживалась за «девочку из лагеря», которую «изнасиловал отчим». Зачем здесь Всеволод Алексеевич Северный – она ни разу не удосужилась поинтересоваться. А он так старался, продумывая до мельчайших деталей, как он сообщит бабушке Анечки Толоконниковой о том, что её очень умненькой, очень красивой девочке не хватает всего лишь общения. Достойного, разумного общения со взрослыми. Он выстроил правильную речь о её записке ему. Подобрал ряд аккуратных советов, как грамотно, не запугивая, общаться с маленькой Анной Сергеевной. Как бабушке поговорить со своей дочерью – мамой Анечки. И как стоит сообщить зятю о том, что его дочери нужно отцовское внимание, чтобы она не выискивала в каждом мужике стигмы ласкового папы. Не ровён час, доищется… В общем, всё это превратилось в его голове в кашу, потому что он только лопал пирог – и слушал. Слушал – и лопал пирог. Интересно, умеет Алёна Дмитриевна готовить такие великолепные пироги? Что-то слабо верится.

«Ну всё, привет! Приехали! – мелькнуло у него в голове. – Судмедэксперт Северный дружит со стареющими дамами и с малолетками. Единственная желанная женщина более-менее подходящего возраста торчит в Калифорнии. Общается со старым-нестарым евреем. И совершенно не умеет готовить пироги!»

Целый час из комнаты, где Рита Бензопила осматривала-опрашивала детишек, не раздавалось ни звука. Елену Александровну это совершенно не беспокоило, как ни странно. Наверное, немолодому уже человеку очень тяжело долго-долго ни с кем не разговаривать о своём, «о взрослом», и при наличии мало-мальски вменяемого собеседника… Дети – тоже люди. И, по всей видимости, Маргарита Пименовна также была собеседником весьма неплохим. О, она умела понимать и говорить «о детском»!

– Это так интересно! – первой выскочила из комнаты маленькая Анечка Толоконникова. – Бабушка, представляешь?! Оказывается, если по человеку стучать или щупать человека – о нём можно узнать почти всё! Знаешь, что звук печени отличается от звука кишечника? А знаешь, как называется, когда доктор стучит по человеку? Это называется перкуссия! – победоносно глянула она на бабушку. – А когда человеку говорят: «дыши – не дыши!» – это называется аускультация! А когда человеку щупают живот – тогда пальпация! Для всего есть умные слова. Чтобы знать эти умные слова и уметь правильно по человеку стучать – надо учиться в медицинском институте. Я буду педиатром!

Бабушка Ани Толоконниковой улыбнулась:

– Ты будешь переводчиком!

– Я буду педиатром-переводчиком! – ни на секунду не задержавшись с ответом, заскакала жизнерадостной козочкой весёлая, со всеми взрослыми нынче согласная, маленькая девочка.

Затем из комнаты вышла Рита. За её руку держался трёхлетний малыш, другой рукой прижимая к себе пожарную машину.

– Совершенно очаровательный паршивец! – умилённо проворковала Рита.

– Малго холосая! – сказал младший братик Ани Толоконниковой.

– Ах, можете не подрезать ему уздечку, хотя она у него и короткая! Он такой чудесный! – у Риты чуть увлажнились глаза. – Я посоветую вам прекрасного логопеда! – тоном, не терпящим возражений, заявила матушка Всеволода Алексеевича Елене Александровне.

– Мама, ему всего три года! Какой логопед?! – не выдержал Северный.

– Сева, дети в ужасном состоянии! Ими никто не занимается.

– Как это ими никто не занимается?! – возмутилась Елена Александровна. – Я ими занимаюсь с утра до ночи!

– Ага. И в чём же эти ваши «занятия» заключаются?! В том, что дети с утра до ночи смотрят телевизор? Когда вы последний раз гуляли с ними не на засранной площадке во дворе, а в лесу?

– Девочки, не ссорьтесь! – сказал Северный каким-то дурацким киношным голосом. – Кхм… Простите. Елена Александровна, у вас очень вкусный пирог!

– Пилог! – сказал малыш. – Малго сказала, надо есть пилог! – Он потянул Маргариту Пименовну к столу. – Бабуска, дай мне пилога!

– Боже мой! Как вам это удалось?! – радостно защебетала Елена Александровна, благодарно глядя на матушку Северного.

– И свали мне кулиный бульон! – притопнул ножкой малыш. – Малго сказала пить кулиный бульон и тогда я стану класивым здоловенным позалным и меня будут любить все самые плекласные зенсины!

Северный еле сдержался, чтобы не расхохотаться. Впрочем, Марго всегда умела найти нужные аргументы, если ей требовалось в чём-то убедить мужчину. При жизни отца дом всегда был полон влюблённых в Марго поклонников. Алексея Всеволодовича это ничуть не раздражало, даже льстило. После смерти горячо любимого мужа Маргарита Пименовна избавилась от всех поклонников. Но навыков, судя по всему, не утратила!

После того, как трёхлетка умял два куска пирога с яйцом и луком и сыто уснул прямо у бабушки на коленях, та прошептала Рите:

– Я ваша вечная должница. Какой там должница – раба! Как вам это удалось?! Он ничего не ест, кроме всякой ерунды в ярких упаковках. Не запихнёшь.

– Не надо запихивать! Меньше телевизора и больше разговоров с детьми. И тогда он будет есть то, что считает нужным любимый взрослый, а не то, что рекламирует с экрана мультипликационный мишка-монстр! – вздёрнула нос Маргарита Пименовна.

Сева пнул маман ногой под столом. Она тут, между прочим, отчасти не только для прикрытия и прочего кристального, морального и нравственного облика, а ещё и на задании.

– Елена Александровна, ваши внуки практически здоровы. Хотя ваша Анна нуждается в психологическом тестировании. Семья кривая, тут уж не попишешь… – она удостоилась от сына ещё одного подстольного пинка уже совсем по другому поводу. – Но это не ваша вина, вы – самоотверженная женщина, никто не спорит! Будь у моего обалдуя двое детей – я бы никогда! Пусть хоть в детский дом сдаёт. Когда рожал, думал, что будет с ними делать?! Да прекрати меня пинать, старый дурак! У меня гематома на голени будет!.. Так вот, Елена Александровна, если вы не против, то в понедельник Всеволод отведёт вашу внучку к хорошему психологу.

Елена Александровна была не против. Она была так рада и Всеволоду Алексеевичу, и Маргарите Пименовне, так благодарна им за то, что пирог с яйцом и с луком был съеден без остатка, так благодарна за то, что Анечка не молчалива и надута, как обычно, а весела и разговорчива, так благодарна за то, что крохотный внук держит её во сне за руку, что она тут же выпалила:

– Конечно! Мне и самой давно казалось, что Анечке нужна психологическая помощь. Точнее – мать и отец… Я иногда так устаю, потому что внуки – это же не дети. Внуки – это огромная ответственность. А дочь, когда прилетает, то только… – Она вдруг расплакалась.

Это уже поле Риты Бензопилы. Северный взял на руки малыша и сделал Анечке мину, мол, пора оставить дам наедине. Та его моментально поняла – и ещё целый час старый холостяк, циник и сибарит, терпеть не могущий детей, играл в куклы с мадемуазель Толоконниковой, сидя на толстом ковре, под мерное посапывание её младшего братика в кроватке.

– Ты как бы папа, а я – как бы мама! – давала ему строгие указания Анна Сергеевна. – Наша дочка пришла из школы, и ты должен её спросить о чём угодно, кроме уроков, кроме того, тепло ей или холодно, и кроме того, не голодна ли она и что она хочет есть! Нашу дочь зовут Аня, понял?

– Аня, как ты думаешь, подорожает ли доллар? – вполне серьёзно спрашивал у пластмассовой куклы Всеволод Алексеевич.

Живая Анечка Толоконникова заливалась смехом.

– Глупый! Она же про это ещё не понимает! Спроси её о том, что она понимает! Но не про тепло, не про еду и не про оценки! Мама, когда прилетает, всё время спрашивает меня: «Ты тепло одеваешься? Ты хорошо учишься? Ты ешь суп?» Спроси про что-то другое, но не про доллар.

– Аня, – снова обращался Северный к пластмассовому пупсу, – зачем вы нужны России?

– Опять ты спрашиваешь всякую ерунду! – уже почти сердилась живая девочка Толоконникова. – У нас с тобой маленькая дочка, она не понимает про Россию!

– А ты понимаешь? – спрашивал он живую девочку Аню.

– Да, – шептала она, вспомнив, что братик спит. – Я понимаю. В России – холодно, грязь и хамство. А во Франции – тепло, чисто и вежливо. Так мама говорит, когда прилетает. Наверное, она тут не хочет быть из-за того, что холодно, грязь и хамство. И чтобы мы ей не мешали работать. Не отвлекайся! Спроси нашу дочь что-то!

– Аня, – снова обращался Северный к пластмассовому пупсу. – Чего ты сейчас хочешь больше всего?

– Папочка! – пищала маленькая живая Аня за пластмассового пупса. – Я хочу, чтобы вместо бабушки со мной «Доктора Хауса» смотрел ты!..

– Сева! – человеческим голосом, что не предвещало ничего хорошего, обратилась Рита Бензопила к сыну, проводившему матушку до двери её квартиры. – Во-первых, я хочу джинсы, как у этой Елены Александровны. Чего я, как старуха, хожу в каких-то юбках и брюках?!

– Мать, ты и есть старуха, – обнял её Северный.

– Во-вторых, – Рита высвободилась из объятий, – хорошая баба эта Лена. Интеллектуалка. Курит, опять же. Стаканчиком не брезгует. Мои-то и правда все померли, права твоя мерзавка Алёна. Попробую с этой Еленой Александровной дружиться. И в-третьих, в-главных – не нравятся мне твои эксперименты с этой девчонкой Аней. Хорошая девочка.

– Хорошая. И умная. И очень, не по годам, сообразительная. Я ей объяснил, что мне необходим этот поход с ней к психологу. Мне, а не ей. Что проблемы не у неё, а у меня. И вовсе не психологические, а по работе. Она очень разумная… Марго, это одноразовая акция. Никому она психику не поломает. Для девчонки это даже забавная игра.

– Я не поход к психологу имела в виду, когда говорила про эксперименты. Ты что, не понимаешь, кого в тебе видит эта девочка?

– Мать, если и ты скажешь это дурацкое медицинское слово на п…

– Ты ещё тупее, чем я думала. Я вырастила кретина! Эта маленькая, умненькая, красивенькая Анечка Толоконникова видит в тебе отца, дубина! Такого отца, которого ей не хватает. Не играй в эти игры!

– Мама, не преувеличивай. К тому же я не играю в игры. Меня ещё и Дашка Соколова любит. А у неё с отцом проблем нет.

– Для Даши ты любимый дядя. Это бонус.

– Никто не мешает мне быть любимым дядей для Ани Толоконниковой.

– Ты знаешь, сколько девочек в этом городе? А на планете?

– Марго, не все девочки в этом городе и тем более на этой планете меня коснулись. А Аня Толоконникова – коснулась. И я не могу теперь, сказав «Excuse me!», просто пройти мимо.

Маргарита Пименовна ехидно прищурилась.

– Не то ты постарел, не то поумнел, не то совсем ополоумел! Это твоя Алёна Дмитриевна на тебя так влияет? Кольцо-то купил? Вот как за кольцом пойдёшь – так и мне джинсы. Размер знаешь?

– Шестнадцать с половиной.

– Двадцать шестой! И чтобы фирменные! С высокой талией! Спокойной ночи! – Рита взяла у сына пакет из супермаркета с усиленным набором продуктов и спиртного № 3: «Умирающая мать», поцеловала его в щёку и легко упорхнула за дверь.

– Её явно запрограммировали лет на сто пятьдесят… – пробормотал Всеволод Алексеевич, выходя на улицу и направляясь к «Дефендеру».

Глава тринадцатая

Субботним утром, после пробежки, душа и ритуального старого доброго холостяцкого завтрака, Северный, под кофе с сигареткой, позволил себе почитать забытого на лоджии неделю назад Вентцеля. Раскрыв книгу случайным, «гадательным» методом, он наткнулся на следующее:

«Стр. 155: «– Один мой знакомый, – сказал Остап веско, – тоже продавал государственную мебель. Теперь он… сидит в допре».

Ю. Щеглов расшифровывает «допр» как «дом предварительного заключения». Я тоже сначала поверил этому; но вот что пишет Большая советская энциклопедия (первое издание):

«ДОПР – см. Дом принудительных работ.

ДОМ ПРИНУДИТЕЛЬНЫХ РАБОТ, Допр, в УССР – название исправительно-трудовых учреждений закрытого типа, к-рым в РСФСР соответствуют исправительно-трудовые дома. Д. п. р. являлись до реформы 1929 года основным типом мест заключения с нормальным режимом… Режим в них характеризовался правильным сочетанием труда и культурно-просветительского воздействия и запрещением причинения заключённым мучительства… Реформа исправительно-трудовых учреждений, произведённая в 1929, отменила Д. п. р. как основной тип мест заключения, поставив на их место трудовые колонии, в которых момент изоляции от общества более ограничен…»

Во втором издании БСЭ допр уже не упоминается. В издании, прославляющем нашу счастливую жизнь под попечительством Сталина, не могло быть не только никакого намёка на то, что десять процентов населения сидит (разумеется, в лагерях, в которых момент изоляции от общества более ограничен), но и не должно быть никакого указания на то, что в прежние годы советской власти мы были менее счастливы…

Почему русский язык использовал в качестве названия для тюрьмы этот украинизм – точнее сказать, уэсэсэризм (вспомним, что Старгород отнюдь не находился на Украине: концессионеры прибыли в Москву с Рязанского вокзала)? По-видимому, слово «допр» звучало как-то лучше, чем эрэсэфэсэровское ИТД (сокращение для «исправительно-трудовой дом» – которое, к тому же, можно было спутать со стандартным сокращением для «и так далее»).

Для людей двадцатых годов свойственно легкомысленное отношение к допру и к идее кратковременной посадки – даже по политическому делу, как в главах XXVII, XXXIII («из старгородского допра выходили поодиночке сконфуженные участники заговора «Меча и орала» – с них взяли подписку о невыезде»). Ср. у Маяковского: «Боже упаси меня от МОПРа [Международная организация помощи борцам революции], // А от допра я сам спасусь».

В наше время идея скорого возвращения после посадки не возникала, и о тюрьме с такой лёгкостью не говорили.

В «ЗТ», написанном после реформы 1929 года, допр уже не упоминается, зато слово «тюрьма» звучит чаще».

Северный захлопнул книгу.

– Всё ещё «наше время». Идея скорого возвращения после посадки ни у кого не возникает. Но о тюрьме тем не менее говорят с лёгкостью. Более того – добрые обыватели с лёгкостью необычайной разбрасываются словами «подонок», «педофил» и «убийца», минуя следствие и суд. Выносят приговоры на основании газетёнок, пустых бумажек, негодных даже в сортир! Пустых бумажек… – Северный задумался. – Ты опять, болван, разговариваешь сам с собой. У тебя же есть Алёна! Сколько сейчас? Десять утра субботы. Значит, там – одиннадцать вечера пятницы. Нет, неловко звонить. Пусть спит безмятежно. Напишу письмо. Да!

Он усмехнулся и пошёл к лэптопу.

Алёнушка, здравствуй. Как там Golden Gate? Прекрасен в утреннем тумане?

Я прислушался к решению квотеров, к твоему мнению и к Сениной озабоченности чувством справедливости и просто чувством. И занимаюсь делом совершенно чужих мне людей, чтобы они уже были здоровы вместе с монетным двором США.

Конечно, очень заманчиво провести субботу в компании Ильфа и Петрова, покачиваясь в дачном гамаке и попивая вискарик. Ещё заманчивее было бы провести субботу с тобой, на любой достаточно упругой горизонтальной поверхности. Но нас разделяет океан (я достаточно высокопарен слогом?), а с мёртвыми мужиками мне в последнее время не везёт (вспомни Гоголя!), в отличие от мёртвых девиц (прости за цинизм). Поэтому я, будучи покорным слугой квотеров, твоим и заполошного Семёна Петровича, собираю «замечательную допровскую корзинку» (см. главу XXVII «ДС») и отправляюсь в следственный изолятор. «Может быть, я не приду ночевать… тогда ты завтра приходи с передачей. Только, пожалуйста, не приноси вареников. Что мне за удовольствие есть холодные вареники?»[19]

К слову, познакомился с юной-преюной славянкой. В понедельник идём с ней развлекаться.

Целую.

Твой Северный.

Ну, не смог отказать себе в удовольствии. На каждого старого-нестарого еврея должно приходиться по одной юной-преюной славянке!

Северный действительно собирался сегодня в допр… То есть – в СИЗО. У кого в наше время не на слуху эта аббревиатура? Она стала такой же привычной для слуха среднестатистического добропорядочного обывателя, как в прежние времена – КПСС. Любого нынешнего российского гражданина пробуди внезапно ото сна и спроси строгим голосом: «Что такое СИЗО?!» И он тут же выпалит, как его прадедушка – «Отче наш»: «СИЗО – следственный изолятор – пенитенциарное учреждение, место содержания под стражей, обеспечивающее изоляцию следующих категорий подозреваемых, обвиняемых, подсудимых и осуждённых: подследственных – находящихся под следствием и ожидающих суда; подсудимых – находящихся под судом; осуждённых – ожидающих конвоирования или следующих транзитом в учреждения, исполняющие наказание в виде лишения свободы: исправительные колонии, воспитательные колонии, колонии-поселения; задержанных, ожидающих экстрадиции в другую страну; осуждённых, оставленных для работ по хозяйственному обслуживанию; осуждённых, доставленных в следственный изолятор для предварительного следствия или суда по новому уголовному делу из мест лишения свободы». Таковы они, реалии нынешнего добропорядочного российского обывателя. Такие у него нынче ОБЖ, или, иначе говоря, – планида, что аббревиатура СИЗО ему знакома куда лучше, нежели БВЛ[20].

Северный действительно собирался сегодня в СИЗО. Навестить гражданина Егорова Виталия Андреевича. Но перед этим он отправился в прокуратуру. Ему обещали дать почитать кое-что из материалов следствия. А именно – дневник покойной Анны Александровны Румянцевой. И всякое прочее, вроде показаний свидетелей. Но прежде всего Всеволода Алексеевича интересовал дневник умершей девочки.

Не сказать, чтобы он был слишком огорошен, узрев, что почерк в дневнике и почерк в полученной им на дне интересных профессий записке идентичны.

Да, он сохранил записку. Ту самую, что предопределила канву его последующей, так сказать, «самоубийственно-образовательной лекции»:

«Как легче убить себя? То есть я хотел спросить, как небольнее всего себя убить? Из пистолета не так больно, как повеситься? Или легче всего ядом? А если под рукой нет пистолета и яда, а верёвкой пользоваться не умеешь, тогда что?»

– Вот я мудак! – прошипел Северный, перечитав текст на клочке бумаги.

Откуда бездетному холостяку было знать о моде нынешних девочек говорить о себе в мужском роде? Он об этом понятия не имел! Понятия не имел Всеволод Алексеевич, что и юные девочки, и вполне взрослые тётеньки лет под тридцать нынче частенько говорят о себе в мужском роде. Почему они это делают? Неизвестно. Возможно, потому, что феминизм окончательно победил. А может быть, всё ещё хуже – и скоро все возлежащие на диванах, играющие в компьютерные игры капризные мальчики, юноши, молодые люди и дяденьки заговорят о себе в роде женском? Всеволод Алексеевич подумал, что записку написал пацан. Тот же Еремеев, мечтающий стать олигархом, почему нет? Публичная бравада никогда не мешала глубинным трагическим процессам. Даже наоборот – любое проявление шутовства в возрасте гормонального взросления является маркером внутренних психологических бурь. Он подумал на мальчишку. А этот вопрос задавала девочка. Несчастная, глупая, запутавшаяся, беременная четырнадцатилетка! Если бы он знал!.. Тогда что? Ничего. Она не застрелилась, не повесилась, не облила себя бензином. Она умерла от тяжёлого осложнения беременности, редкого синдрома с высочайшим уровнем материнской летальности. Если бы он догадался, что это написала девочка, если бы даже понял, что именно Аня Румянцева, – ничего бы он не смог изменить. Так что лекция о «подвидах» самоубийц была направлена лишь на то, на что и была направлена – на исключение элемента романтики из такого сугубо физиологического акта, как лишение себя жизни. Милые детки просто обязаны знать! Как обязаны знать они о многом другом – например, о предохранении от нежелательной беременности. Аня Румянцева подумывала о самоубийстве. Что в её конкретном случае и вовсе не удивительно. О суициде подростки размышляют куда чаще, чем может показаться их родителям. Подростки – по сути своей отрицатели. В том числе – жизни как способа существования белковых тел. Тех самых белковых тел, которым всё равно, знает ли особь, из них состоящая, чем чреват таковой способ существования, или же ещё понятия не имеет, потому что учили её не тому и не те! Так что не трать, Всеволод Алексеевич, время на мысли. Читай дневник девицы и прочие материалы следствия. Лояльность к тебе районной прокуратуры со всеми твоими протекциями и рекомендациями – не безгранична. Через пару часов дадут пинка под зад и будут правы.

После обеда Северный отправился в следственный изолятор, где содержался гражданин Егоров Виталий Андреевич. Вареников Всеволод Алексеевич ему не принёс. Только блок сигарет. Сто лет уже как доктор медицинских наук, заслуженный врач РФ, профессор (ой, слава богу, не в штате кафедры, совместитель, всего пару часов в месяц), начальник бюро сложных экспертиз, некогда – лучший эксперт страны по баллистике и огнестрельным ранениям, и прочая, и прочая, и прочая, Всеволод Алексеевич Северный не занимался этим милым упражнением, подходящим для развития двигательных навыков у детишек, страдающих спастикой верхних конечностей, – распетрушиванием десятка пачек курева в кулёчек фасона «на развес». Даже вспомнилось, что когда-то сигареты поштучно в «табачках» продавали…

– Я уже даже не говорю, что не курю, – грустно усмехнулся приведённый конвоиром гражданин Егоров. – Спасибо! Мой адвокат предупредил, что вы придёте. Вы спро́сите, делал ли я это с… Аней? С моей падчерицей, – поправился он.

– Нет. Я всего лишь хотел сделать это… – Северный потянулся через стол и выдрал у Егорова небольшой клок волос.

– Ой! – невольно вырвалось у Виталия Андреевича.

– Извините. Мне так много не надо. Я нечаянно, – холодно сказал Всеволод Алексеевич, бережно заворачивая волосы подследственного в листок, вырванный из блокнота, и пряча в карман. – Вашему адвокату не удалось добиться разрешения на взятие у вас крови для генетического анализа. Совершенно непонятно по каким причинам. То, что я делаю, – незаконно. Но очень даже может быть, именно это поможет снять с вас как минимум одно из обвинений. Зато – самое тяжко наказуемое.

– Я ничего с ней не делал!

– Вот это-то и плохо, – Северный встал, давая понять, что свидание окончено.

– Это всё? Поговорите со мной! Здесь всё так…

– Простите, Виталий Андреевич, – перебил его Северный, – я предпочитаю беседовать со своими родными, близкими и друзьями. До свидания.

Всеволод Алексеевич вызвал конвоира и через десять минут был «на свободе». Так и не привык он за всю свою долгую профессиональную жизнь к следственным изоляторам, тюрьмам и прочим «допрам».

– Ну что, друг? – похлопал он «Дефендер» по капоту. – Проедемся всё-таки на дачу, а? Очистимся от скверны. В полях росой умоемся, в болото по уши заедем!.. Ты как? Что-то устал я от милых, чудесных созданий, именуемых «людьми». Что от больших, что от маленьких. Одно воскресенье без никого. Только леса, поля и реки. Завтра на зорьке удочку закинем… Даже читать что-то пока больше ничего не хочется. Сейчас образчик фигуранта ребятам в лабораторию закинем, бутылочку прикупим – и на дачу. Согласен?

И Северный действительно отправился на дачу. Там давно пора было навести порядок, чем он с удовольствием и занялся. Подстриг давно запущенные газоны. «Мавританский стиль, мавританский стиль… Заросли и срач!» – ехидничала Рита Бензопила. Подмёл и вымыл «Керхером» вымощенный въезд и дорожки. Обрезал лишнее берёзам и клёнам, подвязал каштан, побелил стволы яблонь, собрал малину, над которой и так уже основательно потрудились птицы. Даже влез на крышу, якобы осмотреть трубу. И долго сидел на коньке, глядя на полыхающий перистыми облаками закат. Потом – на чернеющий в глубоких сумерках сосновый бор. Потом – на бесконечное чистое яркое звёздное небо и на зеркало водохранилища, в котором отражалась огромная, как в тропиках, охристо-жёлтая луна. Смотрел на всё это, впитывал всё это и не понимал, отчего матушка не желает жить за городом? Дача, – она только так называется – «дача». Отец в своё время потрудился. А Сева доделал, что военный хирург не успел. Отличный загородный дом, совсем недалеко от Москвы. Жениться на Соловецкой и переехать сюда. Ни один Гребной канал, ни одни Золотые Ворота не сравнятся с этим закатом, этим сосновым бором и этой луной. С безлюдной тишиной… С природой и географией, где нет места недопониманию, недоговорённости и прочей мерзости, коей полон человек с рождения. Любой человек. И маленькие девочки. И взрослые дяди. И он, Северный, тоже полон этой мерзостью.

Взяв фонарик, он сходил на водохранилище и выкупался. Море или тем более океан, конечно же, лучше. Но любая вода – очищает. Причём не только буквально.

Действительно ли Алёна его любит? Или так… Забавляется. В любом случае, он ещё не придумал имя для их будущего общего терьера, который когда-то непременно сгрызёт её тапки. А без терьера или хотя бы имени для него – что за любовь?

Спать лёг на диване в гостиной.

Ему снилась Соловецкая. Во сне они были давным-давно женаты. И жили в этом самом доме. Алёна принесла в дом кота. И ещё одного кота. И ещё… Она выходила за порог и тут же возвращалась с котом. Алёна раскладывала котов по подушечкам. У одного кота было ярко выраженное обезвоживание. Другой был просто грязный. У третьего – лапа была на перевязи, и он напоминал тощего мультипликационного пирата. У четвёртого – термоядерный конъюнктивит. У следующего кота… беременной кошки – желтуха, судя по состоянию склер.

– От кого ты забеременела?! – строго спрашивал Северный беременную кошку.

Кошка краснела и застенчиво отворачивалась.

– Это очень важно! – строго говорил беременной кошке Всеволод Алексеевич и удивлялся тому, что кошка краснеет. Вернее – тому, что он это понимал. Кошки не краснеют! – Мне нужно знать, от кого ты забеременела!

– Отстань от неё! – выговаривала ему жена и уходила за следующим котом.

Беременная кошка, стесняясь, хватала Северного лапой за причинное место и порочным человеческим баском отвечала:

– От собственного брата! У нас, у кошек и котов, это не преступление. Мы росли в одной коробке!

Всеволоду Алексеевичу становилось стыдно за невольную эрекцию, и он пытался аккуратно снять кошачью лапу.

Беременная кошка с жёлтыми склерами зловеще хохотала в ответ и вдруг… залаяла. А вслед за ней и все коты залаяли на разные голоса.

– О господи! Вот что значит посидеть на свежем воздухе и забыть выпить на ночь привычный стакан. ОРЗ у вас, господин, Северный. Очень резко завязали-с… – пробормотал судмедэксперт, стряхивая с головы сон.

Все кошки исчезли, он лежал на диване в гостиной, но лай никуда не делся, просто перестал быть хоровым. За входной дверью кто-то действительно требовательно и звонко тявкал.

Всеволод Алексеевич, чертыхаясь, поднялся. За порогом сидел чумазый пёс, размером и формой похожий на саквояж. Увидав человека, он тут же замолчал и посмотрел на Северного с немного хулиганским интересом, чуть склонив голову набок. Вся его наглая морда говорила: «Ну, что стоишь, пошли домой?! Жрать, признаться, очень хочется!»

– Ты как сюда попал? – удивлённо спросил пса Северный. Слава богу, пёс ничего не ответил, а только замолотил хвостом по деревянному настилу открытой веранды.

Действительно, было совершенно непонятно, как он сюда попал. Забор высокий, сплошной, без просвета. Зазор между автоматическими воротами и брусчаткой такой, что и кошка застрянет, не то что это чучело! Никогда подобных прецедентов не случалось. Мистика какая-то…

– Может, ты не пёс, а белка-мутант и десантировался с ближайшей сосны? – спросил Северный зверюгу. Зверюга ещё сильнее замолотила по полу хвостом. – Ладно, не кривляйся – не поможет. Пошли! – И двинулся в сторону ворот.

Пёсик покорно поплёлся за Всеволодом Алексеевичем.

– Давай, брат! Чеши откуда пришёл. Может быть, ты не брат, а сестра, но всё равно – чеши. Прости, усыновление или удочерение бездомных собак не входит в мои текущие планы. – Всеволод Алексеевич нажал на кнопку брелока – ворота слегка отъехали. Он дошёл с псиной до дороги, топнул ногой для закрепления, вернулся и закрыл за собой ворота.

Вернувшись в дом, он достал из бара стакан, сполоснул его и налил себе виски.

– Чёрт! Неудобно получилось. Но куда мне собаку с моим образом жизни?

Только он прикурил сигаретку, только собрался выпить, как под дверью снова раздалось тявканье.

Всеволод Алексеевич снова вышел за порог. Пёс сидел на том же месте, где и в первый раз, и, усиленно молотя хвостом, заискивающе заглядывал Северному в глаза.

– Я не понимаю, как ты сюда попадаешь?! – Всеволод Алексеевич присел на корточки. Ошейника не было. – Тут достаточно безлюдно, всех собак дачников я знаю… Ты – небольшой, такие на помойках не долго выживают. От хозяев утёк? Они остановились сделать «пи-пи» на обочине, а ты выскочил и понёсся… – Он аккуратно погладил пса. Тот замолотил хвостом с утроенной энергией. – Я не могу тебя оставить, прости. Идём! – Северный ещё раз внимательно посмотрел на пса. – Будь я проклят, но ты… Ты – терьер! Извини, но старые судмедэксперты не очень сентиментальные люди, пошли!

Северный снова пошёл к воротам. Пёс послушно поплёлся за ним. Ворота снова открылись, они дошли до дороги, Северный снова топнул ногой и даже громко рыкнул для острастки. Не помогло. Пёс сидел у его ног неподвижно, как изваяние. Северный нагнулся и шлёпнул пса по заднице. И тот пошёл. Медленно. Оглядываясь… Северный ещё раз «грозно» потопал ногами, и пёсик, глубоко, по-человечески вздохнув, потрусил по дорожке.

Вернувшись, Всеволод Алексеевич взял фонарь и обошёл весь забор по периметру. Нигде никаких ям. Как эта чёртова псина сюда забирается?! Если он даже и терьер, то не ягдтерьер – только тем придуркам под силу перелететь через забор такой высоты. Этот парень (парень ли?) скорее какая-то помесь…

Дома он снова взялся за стакан.

– Девять молекулярных слоёв испаряется за каждую минуту простоя, между прочим! Может, этот пёс – продолжение безумного сна? Сейчас я выпью, и всё станет на свои места? Ну, за психическое здоровье! – отсалютовал он сам себе и сделал, наконец, глоток… Под дверью раздался настойчивый лай.

Северный выскочил на веранду. Пёс был на месте. Стучал хвостом. Заглядывал в глаза.

– Я! Не могу! Тебя взять! – чётко и раздельно сказал он псу. – На выход!

Пёс снова покорно пошёл к воротам. Процедура повторилась.

– Иди! – топал ногами Северный.

Пёс отходил. Садился. Отходил. Оглядывался. Садился… Даже маленькая Анечка Толоконникова или Дашка Соколова не могли бы так смотреть, как смотрело это недоразумение. Это был взгляд беспризорника, которого уже не раз обманывали, но и он в долгу не оставался. Эдакая честная хитринка. Невыносимо обаятельная, печальная и нахальная одновременно.

– Чтоб ты провалился! Иди сюда! – рявкнул вдруг Северный ни с того ни с сего, уже было плюнув на всю эту карусель и повернувшись опять уйти. – И молись, чтобы ты оказался мальчиком!

Несмотря на грозный рык, пёс не прижал хвост и не унёсся. Он моментально распластался и замедленной юлой подтёк прямо к ногам. А ещё говорят, что собаки не понимают слов, а только интонации. Что они знают о собаках, жалкие двуногие!

Весь остаток ночи Северный мыл пса куском невесть с каких времён завалявшегося на даче дустового мыла. Затем – вычёсывал и выстригал. Пёсик действительно оказался кобельком. Молитвы собачьему богу помогли, или отродясь таким был – неизвестно. Что правда, у него было всего лишь одно яйцо, второе не опустилось в мошонку. Зато «кардан» к единственному «цилиндру» прилагался знатный.

– Только такой старый идиот, как я, мог завести себе безродного пса с потенциальными проблемами мочеполовой сферы! – ворчал себе под нос Северный. И добавлял, намывая: – Как ты им за землю-то не цепляешься, не пойму? Как есть – пятая нога…

У пёсика был выбит один верхний зуб. И он весь был в мелких укусах разной степени свежести и гранулёматозности.

– Да у тебя, брат, характер! Тоже мне, боец однояйцевый! Крипторх беззубый! – тихо ругался Северный, смывая с пса мыльную пену…

Сытый, вымытый, начёсанный и обработанный пёс, мужественно вытерпевший и расчёску Риты Бензопилы, и ножницы для разделки рыбы – ну, не было у Северного специальных девайсов для pet spa, – и даже помазание йодом, скакал вокруг обретённого человека счастливым мячиком.

– Завтра отведу тебя к ветеринару! Так что не думай, что дёшево отделался. И жить со мной – предупреждаю! – очень трудно! Так что сто раз подумай, пока ещё не поздно!

Пока Северный сидел за столом со стаканом – наконец-то! – виски и курил, лохматый крипторх презабавно сидел на полу в метре напротив – разъехавшись задними лапами – и напоминал влюблённую камбалу-мутанта. Казалось, весь его взгляд не просто говорил, а прямо-таки кричал: «Мечты знают твоё имя и твой адрес. Они всегда могут прийти и получить по счёту! Или ты думал, что хоть о чём-нибудь можно мечтать безнаказанно?!»

– Как же твоё имя, морда терьерская?! – Северный встал, достал из комода большую подушку и бросил её на пол около дивана. – Ложись спи. В смысле… место! Понял? Завтра тебя крестить будем. И чтоб ни гугу!

Лохматый саквояж шустро шмыгнул, куда было сказано, потоптался разок-другой для порядка и лёг, положив голову на лапы, но продолжая давить косяка в сторону устраивающегося рядом на диване человека. Хозяина.

Глава четырнадцатая

Проснулся Северный очень рано, ещё затемно. Хотя собирался спать, сколько тело захочет. Можно же хоть изредка давать себе поблажку. И так, как заводной заяц, бегает уже по семь дней в неделю, вместо прежних пяти. Но… Не тут-то было! Из пространства скулило. И аккуратно, но настойчиво тыкалось чем-то мокрым в свесившуюся с дивана руку.

– Из какого сумрака ты вылезла, безымянная тварь? – открывая один глаз и отпихивая лохматый саквояж, пробубнил Северный.

Пёс запрыгал, забегал по лакированным лиственничным полам, цокая, как пони, и мотая лохматой головой, как безумный шимпанзе: «Да! Да-да-да!!! Это я, твоя тварь!!!»

– Не носись, как полоумный! Сейчас…

Так и не придумав, из чего бы сообразить ошейник и поводок, Северный вышел с псом прогуляться по деревне. И чего уж тогда, спрашивается, просто гулять? Он побежал… Пёс радостно нёсся рядом, периодически подпрыгивая на просто нереальную для его габаритов высоту.

Купаться тварь не захотела. Зато так напилась из водохранилища, что на обратном пути не осталось ни одного не помеченного кустика, столбика или просто собачьего угла.

В «Дефендере» тварь вела себя настолько вальяжно, как будто всю жизнь только и делала, что ездила в авто.

Хорошо, что ветклиники нынче работают без выходных. Недоразумение было привито и стало обладателем собачьего паспорта. Оказавшись выбраковкой чистопородной линии скайтерьеров, он, скорее всего, просто не устроил заводчиков. Таких добрых, хороших людей, которые не усыпляют выбракованный приплод в надежде, что кто-то из друзей-знакомых-приятелей заберёт. Ну, а когда не забирают, то – известно – пинок под зад или по зубам, если не понимает, и на помойку.

– Недавно таксу принесли. Двухлетнюю, – рассказывала Северному молодая докторша – специалист по тварям всех мастей. – Вполне себе кондиционная. Умная, милая девочка. Попросили усыпить. Знаете почему? Для ребёнка брали. А ребёнок, цитирую: «наигрался». Мы этих добрых, милых, душевных людей, – с невыразимым сарказмом говорила ветеринарша, – всей клиникой пытались уговорить. А они – ни в какую! Рекомендовали объяснить их «наигравшемуся малышу», какая судьба собачке уготована. А они спокойно так: «Он в курсе. Мы ему сказали, что если он не будет с ней гулять, её кормить и воспитывать, то мы её усыпим! Он согласился».

– Сколько лет ребёнку?

– Не знаю. Не интересно, – зло отвечала девушка. – Я ненавижу людей и человеческих детёнышей. Какая разница, сколько ему лет, если он согласился?

– И что такса?

– С таксой всё в порядке. Теперь у меня четыре собаки.

Окончив осмотр пёсика, девушка вынесла вердикт:

– Здоров и весел. Прививки сейчас сделаю. Против бешенства и поливакцину. Придёте через двадцать дней. Ему примерно полгода. Так что ещё подрастёт. Они совсем не маленькие собачки. Не большие, но и не маленькие. – Она достала книжечку международного ветеринарного паспорта для собак. – Фото сами вклеите. Фамилия, имя, отчество?

– Что, даже для фамилии и отчества графа есть?

– Да ваше! – улыбнулась девушка. – Вы владелец?

– Я, – Всеволод Алексеевич продиктовал требуемые данные.

– Кличка?

– Я ещё не придумал.

– Тогда сами впишете. И день рождения ему придумайте заодно.

Ветеринарша ещё что-то написала в графах паспорта и аккуратно вклеила на соответствующие странички стикеры с использованных для вакцинации флаконов.

– Теперь ты не просто тварь, а тварь с паспортом, понял? – строго сказал Северный псу, снова устроившемуся на заднем сиденье «Дефендера». – И не вздумай перелезать вперёд!

Закупившись в магазине полным набором «приданого», включающим ошейник, поводок, лежанку по размеру, банки с собачьим кормом, игрушки, косточки из жил и т. д. и т. п., Северный повёз своего питомца домой. Воскресенье подходило к концу.

По приезде, кратко проинструктировав саквояж на предмет: здесь есть, здесь спать, а всё остальное – мужественно претерпевать, Всеволод Алексеевич сел за стол и открыл почту. От Алёны было два письма.

Здравствуй, Северный!

Golden Gate прекрасен в любую погоду.

Рада, что ты прислушался.

«– Может быть, возьмёшь с собой примус?»[21]

Если бы у тебя была юная-преюная славянка на самом деле, ты бы мне ничего не написал, не так ли? Или ты патологоанатомически честен?

Если ты вдруг захочешь позвонить – лучше не звони. Говорить по телефону как-то глупо. Особенно глупо будет, если ты мне позвонишь, а я красоты осматриваю с… подругой. Я буду смущаться. Мне неловко будет бросить подругу и убежать куда-то вбок, чтобы любезничать с тобой. Любезничая с тобой, я буду думать о подруге и… В общем, разговаривать надо тет-а-тет, предпочтительно в спальне.

И датированное несколькими часами позже:

Судя по тому, что ты не ответил на моё предыдущее письмо, ты не пришёл ночевать. Надеюсь, ты провёл ночь не с юной-преюной славянкой. Вернёшься, напиши! Или, чёрт с тобой, звони! Хотя это гадко – разговаривать по телефону. Письма – другое дело. Ах, если бы они ещё и бумажные были… Что-то в этом есть безумно романтическое – обычное бумажное письмо. Расплывшиеся слёзы, вложенный листик эвкалипта, берёзовый сок с мякотью, гы! Достаёшь его из ящика, раскрываешь конверт, трепеща в ожидании, а там… Электронная переписка всё упрощает. Никакого трепета, лёгкий доступ к словоблудию. Ответа на бумажное письмо ждёшь. А тут – строчи себе в пространство. Расслабляет. В неправильную сторону. И приносит электронка не только письма от любимых, но и, скажем… от Эразма Нахабина, например. Вот такой вот Маразм Похабин сегодня утром предложил мне увеличить пенис на пять сантиметров. Только не уточнил – в длину или в толщину? Так что сижу и не понимаю, как именно мне увеличивать мой пенис. Писали бы уже сразу: «3D-увеличение пениса». И почему именно пениса? Может быть, я мечтаю увеличить в размерах свои яйца из-за выраженного гипогонадизма. А может, я мечтаю посадить дерево? Скажи, разве может в реальности существовать человек по имени «Эразм Нахабин»? Старого-нестарого еврея зовут Лев. Он и похож на слегка потёртого саванной плюшевозадого льва. Таким уже не умилишься, потому что не вызывает умиления. Но такого и не пожалеешь, потому что вся в старых шрамах конъюнктивитная морда вызывает несколько брезгливое уважение, но никак не жалость.

А ещё в бумажных письмах можно слать любимому рисунки, как Пушкин на полях. Хотя я ничего не умею рисовать, кроме тюльпанов, гвоздик и чаек. Тюльпаны, гвоздики и чаек рисовать легко. Когда я была маленькая, рисовать тюльпаны, гвоздики и чаек меня научил тот прораб, что жил с моей маменькой.

Напиши, где ночевал, скотина! И с кем!

Северный нажал «ответить»:

Здравствуй, Алёна.

«– Так тебе и разрешат держать в камере примус!»[22]

Юная-преюная славянка существует на самом деле. И она – очень забавное существо. Ей восемь лет.

Не буду тебе звонить. Дождусь спальни.

Я пришёл ночевать. На дачу. И позволил себе всё отключить. Точнее – от всего отключиться, прости. Ночь я провёл, намывая и вычёсывая однояйцевую тварь, явившуюся ко мне из сумрака. Ему точно не надо ничего удлинять, хотя у него крипторхизм. Не смог отказать в усыновлении, хотя трижды пытался. Теперь у него есть паспорт. В паспорте нет имени. Имя для него должна придумать ты. Пока это просто собака.

Детские рисунки – это очень интересно. Некоторые взрослые в детских рисунках пытаются разыскать стигмы увеличения собственного пениса. Или стигмы пениса как такового.

В начале своего трудового пути я освидетельствовал гражданина, паспорт которого утверждал, что зовут его Капитал Эммануилович Вайншток. В исковом заявлении Капитала Эммануиловича Вайнштока утверждалось, что его соседка по коммунальной квартире, Октябрина Генриховна Незабудько нанесла ему, цитирую: «тяжёлые ранения сковородой, несовместимые с социалистическим образом жизни». А ты говоришь – Эразм… Пусть нахабничает, предлагая увеличить, лишь бы не наносил.

Мне кажется, что мы давно женаты. И у нас уже есть собака.

Я купил тебе кольцо.

Привет старому-нестарому еврею. Мне нравятся плюшевозадые старые львы с потёртыми шрамами на конъюнктивитных мордах. Есть в них что-то величественное. Эдакое отрицательно отрицающее.

Целую.

Пока Северный общался с лэптопом, безымянная некондиционная тварь изжевала его кроссовку. За что была нещадно выпорота останками кроссовки по морде. Визжала она вполне в духе товарки из старого доброго кино под названием «Нечто»[23].

– Дэщо ты и есть Дэщо[24]. И хватит тут из себя изображать! – кричал на пса Всеволод Алексеевич. – Актёришко из тебя никудышный! Беспризорник хренов! Подбирай вас после этого! Ещё что сожрёшь – выкину на улицу! Понял?

Лохматый саквояж забился в дальний угол и лежал там долго-долго. Когда Северный уже улёгся спать, «беспризорник» подполз к нему и жалобно заскулил.

– Ох, доля моя сиротская! – взвыл из полусна Северный. – Идём, бесовское отродье! До утра, что ли, потерпеть нельзя?

Вся несчастная пёсья морда утверждала, что до утра терпеть никак нельзя.

Место для «больших дел» безымянное четвероногое искало не меньше получаса.

– Даже бездомного кобеля я подобрал себе жутко капризного! – бормотал Северный в московскую ночь.

Глава пятнадцатая

После обычного своего утреннего ритуала, к коему теперь добавилась опция «выгуляй собаку», Северный отправился на службу и добросовестно трудился до самого обеда. «Колодезный» труп был признан насильственным. У прокуратуры прибавилось дел, а у Северного – бумажной и присутственной работы. Куда же бедному судмедэксперту без следствий и судов? Увы, не запрёшься в уютном подвале с ретортами.

После обеда он заехал за юной своей подругой Анной Сергеевной Толоконниковой.

– Сейчас мы с тобой вместе кое-куда отправимся, – сказал он ей, галантно усаживая на заднее сиденье «Дефендера». Она очень хотела восседать спереди, и Всеволоду Алексеевичу пришлось объяснять юной даме, что она ещё не достигла возраста, позволяющего ей разъезжать рядом с извозчиком. И заодно, что леди не пристало, никогда-никогда не пристало, рядом с этим самым извозчиком разъезжать! Потому что это опасно… Он пустился в пространные разглагольствования, а Аня смотрела ему в рот, широко распахнув свои голубые глазёнки. Кажется, ей было абсолютно всё равно, что он там говорит, лишь бы и дальше за руку держал.

– Так! – прервался Северный, немного смутившись. – Кажется, я слишком разговорился. В общем, мы с тобой отправляемся как бы на задание.

– Класс!! – восторженно взвизгнула девочка. – Как в «Докторе Хаусе», да? Мы идём обыскивать квартиру больного, да?!

– Дитя, ты явно отравлена этим сериалом. Твоя бабушка уже имеет право запихивать в себя всё, что угодно. Но ты, как пусть и маленькая, но умная девочка, должна понимать, что ты есть не только то, что ты ешь, но ещё и то, что ты читаешь, что ты слушаешь и что ты смотришь!.. Кстати, – Северный прищурился, – за что тебе нравится «Доктор Хаус»?

– За то, что он никогда не врёт!

– Ну да… Так даже ещё лучше. Ей нравится не «Доктор Хаус», а доктор Хаус, – пробормотал себе под нос Северный. – Да он только и делает, что постоянно врёт! – нарочито возмущённо ответил он своей малолетней подружке.

– Не-е-е! – лукаво посмотрела Анечка Толоконникова на Северного. – Он не врёт, а обманывает!

– А в чём разница?

– Ну, понимаешь, когда люди врут – они врут. А когда люди обманывают – это иногда для пользы правды, – ответила ему девочка с интонациями воспитательницы, втолковывающей что-то очевидное неразумному малышу.

– Ты – гений, Анна Сергеевна. И вот сейчас мы с тобой должны будем кое-кого обмануть для пользы правды. Ты готова?

Анечка утвердительно кивнула, подкрепив кивок уверенным «да!».

– Тогда поехали! – Северный застегнул на Анне Сергеевне ремень безопасности и захлопнул дверцу.

Ах, дети-дети… Невинные дети, коими иногда так легко манипулировать! Северный успокоил свою слегка занывшую совесть тем, что для Ани Толоконниковой их небольшой обман для пользы правды – интересное приключение. И всё лучше, чем в экран неотрывно смотреть, пока бабушка «по почте переводит», мама переводит в Париже, а папа ничего и никому не переводит, лёжа на диване.

Впрочем, манипулировать плохо не только детьми, но и взрослыми. Но что делать, если манипуляция иногда просто необходима. Исключительно «для пользы правды».

Поздно вечером Северный прибыл домой. Прямо у порога его ждала аккуратная кучка. Всеволод Алексеевич крикнул:

– Эй, лохматый саквояж!.. Безымянный терьер!.. Некондиционный беспризорник!.. Вылазь, гнида. Репрессий не будет, обещаю!

Пёс виновато заюлил по коридору. И кто всё-таки выдумал, что собаки не понимают слов?

– Да ну, ладно тебе. Что я, изверг? Понимаю, тебе всего полгодика. Набитое брюхо к доводам рассудка глухо. Особенно если рассудок не такой уж и сократовский. Где-нибудь есть лужа?.. Ладно, всё равно пошли гулять. Вот скажи, терьер, оно мне было надо? Жил себе, не тужил… Будем считать, что ты – ещё один не самый плохой повод пройтись пешком лишний раз. В дополнение к утренним пробежкам. Собака – это профилактика гиподинамии.

Пёс подлабузничал, заглядывал в глаза и всяко прочее демонстрировал свою любовь к хозяину.

– Что-то ещё сотворил? – Северный подозрительно прищурился. – Ладно, пошли… Сперва погуляем, а потом буду убивать. Если я тебя буду убивать до прогулки, ты мне все мои хоромы зассышь.

Убивать было за что. Пёс погрыз корешок третьего тома Кастанеды. «Искусство сновидения. Активная сторона бесконечности. Колесо времени». Разъярившийся судмедэксперт от души треснул незадачливого любителя бумажных книг по морде. Тот взвыл так, что, казалось, слышно было на всю Москву. Он одновременно заплакал, заскулил, застонал, зарыдал и затявкал.

– Господи боже ты мой! – испугался Северный. – «Снова раздался крик пумы, на этот раз ещё более страдальческий… бедное животное начало испускать один за другим резкие пронзительные крики…»5 Из-за тебя соседи начнут подозревать меня в вивисекции. Чего ты так искренне орёшь? Не так уж я и сильно тебя ударил. Ну, иди сюда… – Северный присел на корточки перед софой, под которую забился пёс. – Иди, иди… Ну что за тупое истеричное животное, а? – Пёс выполз к Всеволоду Алексеевичу, трясясь всем телом. – Бояться не надо, остолопина! Надо соображать! Папа Сева за такое, – он потыкал пёсику в нос покалеченным томиком, – и убить может! – Пёс вяло вильнул хвостом. – Ладно, на первый раз прощаю. При условии, что второго раза не будет. – И Северный ещё раз потыкал псу в нос книгой и строго сказал: – Нельзя! Нельзя! Нельзя!!! Иди на место, идиотина. Место!!!

Пса мухой сдуло в его корзинку.

– Хм… Иногда – дурак дураком кажешься. А иногда вроде ничего – соображаешь. К тому же сдаётся мне, я начинаю понимать генез родительской любви к мерзким деткам. В принципе, чем детишки отличаются от щенков? Так же гадят где попало, портят хорошие вещи… Лапы им надо мыть, если не хочешь мыть полы, – осмотрел Северный свою прежде всегда безупречную обитель. – И за проступок детишек не принято убивать, да. Хотя следует вовремя наказывать. Иначе – вседозволенность. Понял, придурок?!

«Придурок» решил, что ему разрешено выйти из корзинки. Чем немедленно воспользовался – и в пару прыжков оказался возле хозяина, молотя хвостом.

– Ну уж нет! Место! Я должен прооперировать покалеченную тобой книгу. Чем тебе Карлос не угодил?..

Едва Северный закончил ремонтные работы, как зазвонил телефон.

– Будет мне сегодня покой? – пробурчал Всеволод Алексеевич, узрев на определителе Сенин номер.

– Северный, я срочно еду к тебе. С ночёвкой! У меня горе! – простонал в трубку Соколов, даже не поприветствовав друга.

– Почему это твоё горе должно у меня ночевать? У меня уже ночует одно горе!

– Алёна же в Калифорнии! Ты что, себе ещё одно горе завёл? В смысле – ещё одну бабу? Ну, ты силён, бродяга!

– Я завёл себе ещё одного мужика. Безмозглого, зато со здоровенным болтом, мало мне тебя было! Что там у тебя ещё стряслось?

– Лично! Лично!!! Это так ужасно… Я – хуёвый отец! Всё, я еду! Я должен напиться, поплакать в жилетку, и ты мне должен рассказать, что делать!

И Сеня бросил трубку, не дав Всеволоду Алексеевичу возможности послать его куда подальше.

– Может, забаррикадируемся? – предложил Северный всё ещё безымянному терьеру.

Тот в ответ лишь завилял хвостом. Морда его выражала одобрение любым действиям хозяина. Любым! Которые он предпринимал, предпринимает и когда бы то ни было предпримет!

– Глядя на тебя, наглая тварь, я подумываю, а надо ли мне жениться? Проблем от собаки ничуть не меньше, чем от женщин. Но ни одна женщина не будет любить так безусловно! Хотя, разумеется, ни одна женщина не пожуёт томик Кастанеды и не нагадит на пол. Наверное…

Безымянный терьер со вздохом распластался по дубовому паркету, растопырив задние ноги.

– Камбала чёртова! – сказал ему Северный и отправился в кухонный отсек. Приготовить что-то вкусное для себя и поставить выварку под пельмени для Сени. – И не вздумай переползать на кухню и попрошайничать! Ты ни кусочка не получишь со стола!

Пёс вздохнул. И ещё вздохнул. И ещё раз вздохнул очень глубоко и надрывно. И медленно начал передвигаться в направлении кухонного отсека. По чуть-чуть. Проползёт – вздохнёт. Проползёт – вздохнёт. Минут через десять он уже лежал невдалеке от Северного и невинно-невинно моргал.

– На! Папа угощает! – Северный дал пёсику баранье рёбрышко. – Ешь аккуратно, на своём коврике! Все полы мне уже заелозил!

Безымянный терьер-выбраковка лёг на свой коврик, трепетно зажал неожиданный кулинарный бонус между двумя передними лапами и принялся его ожесточённо, сосредоточенно грызть, следя за тем, чтобы не выйти за пределы дозволенного. То есть – коврика.

Минут через сорок явился Соколов.

– У всех моих детей внутренний конфликт! – с порога чуть не взвыл Сеня.

– Это нормально, – меланхолично констатировал этот факт его старый друг, помешивая что-то очень с виду красивое и вкусное. – У всех нормальных людей, даже если они дети – внутренний конфликт… Гороховый суп с бараньими рёбрами будешь?

– Нет! Я вообще не могу жрать! Я раздавлен! Весь мой мир рухнул в одночасье, а ты предлагаешь мне чревоугодничать?! – вскричал Семён Петрович. – А пельмени у тебя есть?! – тут же куда спокойнее уточнил он.

– Есть. Ты, Соколов, – праздник, который всегда со мной. Это придаёт смысл существованию моей морозилки. Она всегда забита пельменями. Сам-то я, как ты помнишь, не употребляю в пищу структурно нарушенное замораживанием. Может, сперва аперитив?

– Давай! Всё равно уже.

– Так что там за ужасы с внутренним конфликтом?

– Короче, у всех моих детей не только внутренний конфликт с самими собой, но ещё у всех у них конфликт друг с другом, они не нашли своего места в семье, и всем моим детям кажется, что никто их не любит! – Сеня залпом выпил налитый Северным стакан.

– Теперь по порядку.

– В общем, короче, наслушался я тебя с твоими гипотетическими примерами про то, что Даша нарисует, в случае, если… И решил, типа, что это же, блин, охуенно интересно! Не на, тьфу-тьфу-тьфу, случай «если», а вот это самое – психологическое тестирование! Я сам одно время к психоаналитику ходил, ну, ты в курсе…

– Да-да, помню. Психоаналитик тебе сказал, что ты – это ты. И ты был в жутком щенячьем восторге… Чуть меня на это самое не извёл. Помню. Это было очень трогательно. Если бы ты мне платил по сто долларов за каждый час нашего общения, то я уже был бы олигархом. И, Сеня, не матерись, бога ради!

– Бля буду, не буду! Я стараюсь! Мне психологиня тоже сказала не материться. Особенно при детях!.. Сева, что это?! – Соколов внезапно прислушался. – Что это за звук? У тебя булькает в унитазе?

– У меня булькает собака.

– У тебя в унитазе булькает собака?!

– Сеня, осмотрись вокруг внимательнее. Может быть, тогда ты заметишь, что буквально в паре метров от тебя лежит пёс. Он догрызает второе баранье ребро. И он не булькает, а чавкает.

– Бля, ты купил собаку?!! Вот это круто!!! Собака! А-а-а!!! Собака!!! Теперь я должен купить собаку, потому что когда Дашку психологиня попросила нарисовать несуществующее животное, то Даша нарисовала…

– Соколов! Я не купил собаку. Эта собака подкупила меня. А теперь, пожалуйста, сосредоточься и постарайся мне последовательно, то есть – в хронологическом порядке, рассказать, что у тебя произошло. Давай! Вдох-выдох, выпил-закурил, начал!

Семён Петрович, заинтересованный темой психологического тестирования по рисункам детей, дозвонился в какой-то из многочисленных центров психологической помощи детям, подросткам, их родителям и всем, кто только имеет желание и деньги. И вызвал психолога на дом, объяснив, что у него пятеро детей, трое из которых уже вполне так себе умеют рисовать. Сперва в центре покочевряжились, но Сеня заявил, что платит два счётчика за каждого протестированного своего детёныша – и психолог выехал на дом. Выехала. Потому что психологом оказалась весьма молоденькая девушка. Леська против не была, она, наоборот, была за, потому что именно сейчас как никогда прежде увлеклась всякой психологией бизнеса, психологией личности, записывает всякие слова, «несущие позитивную энергию», а также психологией отношений и семейной жизни, в общем – была только за! Хотя сама в это время была на работе.

– А ведь умная баба, – скептически прокомментировал Северный и жестом показал, мол, продолжай, не отвлекайся на стоны ещё и на предмет жены.

– В общем, приехала эта тёлка, вся из себя такая-растакая. Костюмчик деловой, причёсочка гладкая, макияж умеренный, маникюр французский, не чета Анжеле Степановне! «Вы, – говорит, – как хотите детей тестировать? Поодиночке или в группе?» Я, мол, ясен ху… ясен пень, хочу и поодиночке, и в группе. Она мне про стоимость, я ей, типа, говно вопрос, дамочка! Давайте уже, валяйте, мы, вон, даже кухню от мусора более-менее расчистили. Села она туда так брезгливенько и говорит: «Ну, кто первый?» Жорыч завёлся: «Я-я-я!!!» Они тут же с Дарием и Дашей подрались все втроём, потому что каждый хотел первым. Я им ору, что младшим и девочкам надо уступать. Дарий истошно голосит про то, что опять он крайний и уж лучше вообще не рождаться, чем родиться старшим. Обычное дело. Стали они друг в друга карандашами кидаться… Не только карандашами, а ещё и мелками, пастелью, маркерами, фломастерами, ручками гелевыми. Всем, что я им там, короче, на столе выложил для этого тестирования.

– Дамочка, я надеюсь, сбежала? Упала в обморок?

– А вот и нет! Дамочка спокойно так, психологически, и говорит, мол, детки, давайте первым будет самый младший из вас, потому что он больше устаёт от ожидания, чем старшие. Жорыч, короче, такой, Дашке и Дарию язык показал, наплевал в них и заорал: «Поняли, говняшки, поняли?!! Я младший, я устаю ждать!!!» Дашка в рёв, Дарий орёт, что никогда этот мелкий говнюк Жорыч ничего не ждёт, что всё ему первому. Ну, тут уже я на них рявкнул, чтобы заткнулись – они и заткнулись. Причём все. А Жорыч расплакался. Короче, все успокоились минут через десять, и Жорыч пошёл за стол к дамочке рисовать. Я там же с ними за столом сижу, а Дашка с Дарием за дверью ссориться остались. Ну а Жорыч пошёл свои каляки-маляки колбасить. Я ж не только всё, чем можно бумагу поганить, вывалил. Я ещё на столе лист ватмана формата А1 разложил. Тестировать – так тестировать! Дамочка ему такая, мол, Георгий, нарисуй, пожалуйста, свою семью. Это исчадие малолетнее нарисовало жуткого уродца с короткими ручками и ножками и длиннющей шеей. Она его так ласково спрашивает: «Георгий, кто это?!» – а он ей: «Не знаю ещё! Когда дорисую – узнаю!»

– Логично! Жорыч очень развитой мальчик.

– Тебе смешно, да? У меня трагедия, а ему – смешно! В общем, бросил Жорыч карандаш. Сказал: «Жорыч устал!» – и ушёл. Короче, Дашка заходит, вся в слезах. Та ей: «Почему ты плачешь, девочка?!» Дашка в рёв, жалуется, что Дарий ей причёску испортил, которую она как у психологической тёти себе сделала, «зализанную». Она Леськиным лаком всё забрызгала, а тот ей идеальную зализанность всю дыбом поставил. И Дашка с тем лаком чуть себе половину волос не повырвала. Успокоили, как могли. Заверили, что причёска идеальная. Несмотря ни на что. И дамочка Дашке говорит: «Нарисуй несуществующее животное». Дашка тщательно, во всех подробностях, рисует собаку. Дамочка ей: «Такое животное существует, девочка!» А Дашка ей: «Нет! Пока собаки у меня нет, собака – несуществующее животное!»

– Ну, тоже не глупее Жорыча. Даша – очень вдумчивая девочка. Что было дальше?

– Дальше?! Дальше был полный мрак! Дарий, когда психологиня попросила нарисовать всю семью, в углу где-то нашкрябал каких-то колобков – одного побольше, двоих поменьше, и четыре какие-то говняшки. Над большим он написал: «Дарий Соколов – сын божий», над теми, что поменьше – приписал: «Папа и мама, не боги», а над четырьмя говняшками написал: «Даша – дура, Жорыч – дурак, Георгина – ест и какает, и ещё одна, которая ест и какает, ещё без имени». Чего ты ржёшь?!! – возмутился Сеня, глядя на безудержно хохочущего Северного.

– Ну, и что не так-то? – Всеволод Алексеевич утёр выступившие от смеха слёзы.

– Как что?!! Сейчас ты зарыдаешь по-настоящему! – зашипел на него Сеня и залпом опрокинул в себя следующий стакан, предупредительно наполненный Северным. – Потому что это не вся картинка, намалёванная сыном, блядь, божьим Дарием, мать его, говнюка! На переднем плане этого эпохального, блядь, полотнища было что-то сильно чёрное и горбатое, с головой, похожей на кошачью. Отдалённо. И из этого чернющего, типа, кошака хлестала красной гелевой ручкой, красным фломастером, красным, блядь, карандашом и всем остальным, что на столе валялось приблизительно красного цвета, – кровища! И было написано: «Пума. Ей больно». Чего ты заливаешься, в натуре? У моего сына садистские наклонности, понял? Родители и братья с сёстрами на заднем плане – и значит, ему на них насрать. Никто из членов семьи не держит друг друга за…

– …члены! – выдохнул захлёбывающийся хохотом судмедэксперт.

– …за руки! И значит – всем членам семьи абсолютно насрать на всех членов семьи! Моим детям чуждо малейшее представление о взаимопомощи! – стонал несчастный Сеня, уже готовый биться головой об стену. – А на переднем плане огромных размеров срань господня чёрного цвета, из которой во все стороны хлещет красная, алая, бордовая, малиновая херь, типа, кровь! Дарий у меня… Слушай! – Сеня дрожащими руками вытащил из кармана бумаженцию. – Дарий у меня, зачитываю: «Подавлен, тревожен, легковозбудим, внутренне протестует против накопленных в нём отрицательных эмоций, он поставил себе запрет на слёзы и просьбы, склонен к переоценке себя, со всеми членами семьи у него внутренний конфликт, папа и мама внушают ему сильную тревогу…»

– Да-да, всё понятно. Чёрный цвет, красный цвет, глазки Дарий не умеет во всех подробностях прорисовывать, видать, тыкнул вам на мордах по точечке – и хватит. И правильно, смысл же ясен?

– Ты издеваешься, да?

– Ну что ты! – Северный немного успокоился и закурил. – Я не издеваюсь, просто это действительно умопомрачительно забавно. Ты сказал психологической даме, что постоянно говоришь Дарию, что он самый умный? Что недавно ты ему, к примеру, рассказывал, что любой человек – сын божий. Зная тебя, рассказывал наверняка неуклюже, буквально! – улыбнулся Всеволод Алексеевич. – А главное, рассказал ли ты этой психологической даме, что твой сын нынче читает «Остров доктора Моро» и немного похож на папаню – такой же впечатлительный?

– Нет! Но она ничего такого и не спросила. – Сеня в ярости размахивал руками. – Эта психологиня посмотрела на Дария, как на особо опасного преступника, улыбнулась ему фальшивой улыбкой и нарисовала вокруг пумы что-то типа забора. И сказала: «Не бойся, Дарий! Она никуда не вырвется и не причинит зла твоей семье!» На что Дарий с воплями «Дура, что ты делаешь!!!» схватился за резинку и начал, как умалишённый, стирать этот забор с рисунка, продолжая кричать: «Пусть бежит, может, у неё всё ещё заживёт! Хватит её мучить! Ты что, не понимаешь?!» – а потом разрыдался и убежал. Дашка, милая, тихая Дашка, ворвалась в кухню, сказала психологине нежным, ласковым голосочком: «Что вы сделали моему братику?! Если ему плохо, я вас больно убью!» – и, схватив табуретку, быстро достала с высоких полок конфеты и умчалась, сказав мне: «Это для Дария!» После чего внёсся Жорыч и пнул психологиню по коленке. И швырнул в неё сахарницу.

– О да! – ехидно резюмировал Северный. – Твоим детям чуждо малейшее представление о взаимопомощи! О сеансе группового рисунка речь, я так понимаю, более не шла?

– Не шла. На основании рисунков индивидуальных психологиня пришла к выводам, что Жорыч – гиперактивен, Даша – аутентична, а Дарий агрессивен, тревожен и даже параноидален. Всем им нужна психологическая помощь, а старшему – так даже психиатрическая. – Сеня скомкал заключение психолога и, положив его в пепельницу, подпалил. – Я не могу это показать Леське. Не могу и не хочу! Я должен это уничтожить! Потому что если я покажу это своей жене, то она сперва отобьёт своей головой со всех стен недоотбитую штукатурку, а потом залечит всех детей насмерть! И ещё… Я не могу сказать это своей жене, потому что я, дурак, сказал этой психологине, что мы только что усыновили… Ну, то есть удочерили. А она мне сказала, что будет требовать повторной экспертизы на предмет целесообразности разрешения нам усыновления… Или что-то такое. Но она сказала, что позвонит куда следует!.. – Сеня вцепился руками в волосы.

– Я так и не понял, Сеня, зачем ты это сделал? Особенно в свете того, что «про куда следует» я тебя предупреждал.

– Ну, мне было интересно… – замялся Соколов.

– А ну, в глаза смотреть, правду говорить!!! – рявкнул на друга Всеволод Александрович.

– Ну, я подумал… Вдруг… Ну, они же ходят в детские садики, в школы, а кругом пе… Сексуальные преступники. Вот! Вдруг мои дети вовлечены… Кем-нибудь, а я не знаю!

– Да-а… Заставь дурака богу молиться – он и его достанет! Ты, Семён Петрович, совсем спятил? Кто может знать лучше тебя, что происходит с твоими детьми?! Разговаривай с ними – и всё будешь знать.

– А вдруг они боятся? Кто-то запугал их?

– Ага. Это прямо сразу бросается в глаза. Пугливый Жорыч с сахарницей наперевес.

– А вдруг я плохой отец? Простыни не меняю!.. – Сеня весь затрясся.

– Ты вообще слышишь, что я тебе говорю, мой маленький почти сорокалетний мальчик?! Ну, не плачь, не плачь, иди, папа Сева ваву поцелует! – Северный шутливо чмокнул Соколова в макушку. – Легче?.. Похоже, параноик у нас не Дарий. Хотя, конечно, ненормальность передаётся по наследству… Кстати! Посиди, – внезапно Северный стал серьёзен. – Посиди, выпей, покури. Мне надо сделать один важный звонок. – И, прихватив телефонную трубку, он вышел на лоджию.

Когда он вернулся, Сеня уже немного пришёл в себя и наворачивал из своего персонального тазика пельмени. Несколько лет назад Северный, предпочитавший куда меньшие порции куда более здоровой и вкусной пищи, купил специально для Соколова эту фаянсовую развесёлую миску.

– Ты правда думаешь, что ничего серьёзного? – заглотив очередную порцию, поднял на него щенячий взгляд Соколов.

– Разумеется. Твои дети любят и вас, и друг друга. А то, что вы все немного безумны, – так то бывает. Главное, чтобы безумие было контролируемое. Но если ты беспокоишься, то можно ещё раз посетить психолога. Но хорошего. Не из серии «Туроператор «Фобос и Деймос» предоставит психолога в детские клубы Египта» и не из центра «Ваша семья – наша забота!», а нормального, хорошего, вдумчивого специалиста. Не выносящего психологические «приговоры» на основании одноразовых рисунков и поверхностно-стандартных тестов.

– Она сказала, что достаточно понаблюдала…

– Так, больше ни слова про ту профаншу, которую ты вызвал на дом. Вот тебе телефон грамотного мужика, – Северный вырвал лист из лежащего на столе блокнота, – он работает в департаменте судебно-психологических экспертиз, сошлёшься на меня – не откажет…

– Ой, зачем же мне судебно-психологическая…

– Затем! Затем, что вызванная тобою на дом «из чистого любопытства» психологиня уже, поди, позвонила «куда следует». А грамотный мужик как раз занимается в том числе психологической экспертизой детско-родительских отношений по делам о месте проживания ребёнка, участии в воспитании, целесообразности усыновления и прочим таким… по предписанию суда! – завершил Северный «страшным» голосом после паузы.

Сеня аж ложку в тазик с пельменями уронил.

– Как так по предписанию суда? Почему по предписанию суда? Я столько бабок вкатал, чтобы процесс усыновления… Тьфу ты!.. удочерения был сильно ускорен! Я хочу эту девочку!!!

– Тсс! Тихо! Не разбрасывайся словосочетанием «Я хочу эту девочку» в наши очередные смутные времена. Забудь про предписание суда. Грамотный мужик грамотно проведёт экспертизу, потому как… – Всеволод Алексеевич сменил тон на деловой, – по договорам с юридическими и гражданскими лицами отдел судебно-психологических экспертиз осуществляет возмездную консультативную деятельность и выполняет несудебные психологические экспертизы. Так понятней? – Он усмехнулся.

– А то! То есть – за бабки.

– За деньги, да… Вот чёрт!

– Ты чего…

– Да так, одну заразную хворь подхватил. Странно, что за годы общения с тобой я не стал материться, как последний забулдыга… У них даже сайт есть, у департамента этого. Отвечают вменяемо, вежливо, быстро.

– Слушай, а рестораторшу освободили, – сказал Сеня Северному, немного помолчав.

– Я в курсе, мать писала. И не освободили, а изменили меру пресечения.

– Чего?

– Мерой пресечения, мой далеко уже не юный друг, в уголовно-процессуальном праве называют принудительную меру, временно ограничивающую права личности и применяемую органами дознания, следователем и судом к обвиняемым. В исключительных случаях – к подозреваемым. При наличии предусмотренных в законе оснований с целью лишить их возможности скрыться от дознания, предварительного следствия и суда, воспрепятствовать установлению истины по делу или продолжить преступную деятельность. А также для обеспечения исполнения приговора. К мерам пресечения относятся: подписка о невыезде; личное поручительство; наблюдение командования воинской части; присмотр за несовершеннолетним подозреваемым или обвиняемым; залог; домашний арест; заключение под стражу. Гражданке Румянцевой Евгении Васильевне изменили меру пресечения. С заключения под стражу на подписку о невыезде… – Северный вздохнул.

– Наблюдение командования воинской части? – недоумённо вопросил Сеня после недолгого молчания.

– Не в её случае, – криво усмехнулся его старший товарищ.

– Так она что, не оправдана?

– Оправдать, Сеня, может лишь суд. Ей предъявлено обвинение. Прости, не могу раскрывать тайну следствия. Иначе люди, помогшие мне эту тайну раскрыть, более никогда и ничьих тайн мне не раскроют. Она, впрочем, как и Егоров, не подозреваемые, а обвиняемые. Иногда всё случается очень быстро. Практически – молниеносно. Как при HELLP-синдроме. С той только разницей, что HELLP-синдром – патология существования белковых тел, а чересчур быстрые обвинения иногда бывают… – Всеволод Алексеевич замолчал.

– Что бывают?!

– Соколов! Я взялся за это вовсе не интересное дело исключительно из долга перед монетным двором США.

– Чего?!

– Ты повторяешься… Ещё наливать? Тебя, помнится, привело ко мне большое личное горе. Ты даже в очередной раз, подозреваю, отпросился у мамы Леси ко мне ночевать, мотивируя это какой-нибудь заботой обо всём озабоченном человечестве. Не мог же ты ей сдать тот факт, что у ваших детишек – куча психологических проблем, и ты подставился, как последний лох, под систему, и так слишком запускающую свои липкие длинные пальцы в частную жизнь добропорядочных обывателей. – Северный посмотрел на своего друга, чуть повернув голову набок.

– Это шантаж?

– Да. Семён Петрович, давай пить, курить, о бабах и о детях говорить, но ни в коем случае не касаться дел гражданки Румянцевой Евгении Васильевны и гражданина Егорова Виталия Андреевича. Я не собираюсь касаться этих дел ни сейчас, ни когда-либо впредь. Это ясно?

Сеня было открыл рот, чтобы… Чтобы, возможно, возразить, оспорить… Или согласиться… Неизвестно. Потому что именно в этот момент раздался грозный рык из-под стола. Некондиционный терьер рычал во сне. Он рычал и дёргал всеми четырьмя лапами. Он стонал и пыхтел, он огрызался и плакал…

– Тихо, тихо! Папа здесь! – Северный присел на корточки и погладил пса. – Это всего лишь страшный сон. Тут тебе ничего не грозит, идиотина.

«Идиотина» продрала мутные глаза, посмотрела на Северного и раскрыла пасть.

– Будь я проклят, но он – улыбается! Улыбается, блядина! – воскликнул Сеня.

– Не матерись, поганец!

– Ладно… – в стотысячный раз пообещал Сеня. – Бля буду, куплю Дашке собаку. Пусть для неё собака будет существующим животным.

– Слушай, у этого пса есть только одна проблема. Я ему насыпаю в миску корм. И зову. А он – не идёт. Он ждёт, пока я отойду от миски – и только потом подходит. Опасливо. Я бы даже сказал, затравленно. Ветеринарша сказала, что, вероятно, это детская психологическая травма. Скорее всего, кондиционных чистолинейных щенков кормили первыми, а его отпихивали, мол, пожрёшь, что останется.

– Да ну! Разве люди на такое способны?! Люди, у которых есть собаки, должны их одинаково кормить и одинаково любить!

– Ты путаешь, друг мой, ты путаешь… Ты путаешь людей с собой, а щенков с детьми. Если ты заведёшь Дашке собаку, пообещай, что не выкинешь её и не усыпишь, когда Дашка псиной наиграется.

– Ты чё, Сев, охуел?! – искренне возмутился Соколов. – Как ты можешь даже предположить такое! Чтобы я усыпил собаку только потому, что…

– Матерщинник ты мой любимый! – вдруг умилился Северный. – Семён Петрович, наверное, я старею…

– Гонишь ты, а не стареешь!.. Но ты же расскажешь, расскажешь?

– Нет! Ни слова! Пошли, прогуляем пса. Это будет так трогательно. Чистое Сан-Франциско! Два немолодых уже, нетрезвых мужика и маленькая палевая собачка.

– Почему палевая?

– Потому что так у неё в международном ветеринарном паспорте записано.

– Так собакам ещё и паспорт положен?!

– А то! Пошли, я расскажу, во сколько тебе выльется собачка для твоей милой дочурки…

И друзья, сопровождаемые беспрестанно прыгающим саквояжем, не совсем твёрдыми походками отправились на прогулку.

– Ты, толстый пельмень, завтра будешь спать! А мне – опять бежать…

– Так не беги! Плюнь на свои пробежки. Почувствуй себя свободным!

– Ты чувствуешь себя свободным?

– У меня жена и пятеро детей! О какой свободе ты говоришь?! Я закабалён. За-кам-балён! – Соколов рассмеялся.

– Но ты счастлив в своём закабалении?

– В за-кам-балении!.. Я настаиваю! – пьяненько хихикал Сеня.

– Так счастлив?

– А то!

– Никогда после мне об этом не говори. О том, о чём я тебе сейчас скажу. Не смей напоминать, щенок, понял, да?! Счастье, Сеня, – в несвободе. В несвободе от любви. В несвободе от пса. В несвободе от пробежек. Счастье – в свободе закабаления! И в ответственности за закабаливших тебя.

– За-кам-ба-лив-ших! – с ослиным упрямством повторил Семён Петрович.

Безымянный некондиционный терьер распластался камбалой на полу добропорядочного лифта примерного кондоминиума на Рублёвском шоссе. Друзья чуть не надорвали животы от хохота.

Виски никогда не бывает много, но иногда его бывает слишком.

Глава шестнадцатая

Я не могу придумать собаке имя, не увидав, собственно, собаку. Имя для собаки – это всё равно что имя для ребёнка. Правда, многие мамаши придумывают имя для своего ребёнка, когда он ещё в животе. И многие же из этих многих, родив ребёнка, меняют прежде придуманное имя на другое. Не совсем корректная аналогия. Потому что собаку вынашивает собака. И об имени совсем не думает. В общем, я тут немного с перепою, и потому мысль моя тревожно путается и рвётся. Мы вчера с подругой до одиннадцати пили громко, а потом стали пить тише. Потому что если пить громко после одиннадцати, то добропорядочные граждане США, проживающие по соседству с громко пьющими, не просто могут вызвать полицию – они её непременно вызовут. И будут, разумеется, правы. Мы громко пили с подругой за то, и про это, и за бог с нами, и за хрен с ними. Обсудили даже, почему красивым, умным, деятельным бабам не везёт с мужиками. Вот так новость, да? Бабы обсуждают мужиков. Мужики обсуждают баб… Я читала подруге твои письма, и она сказала мне: «Женись!» – и мы долго ржали, потому что я не могу на тебе жениться, Северный. В Калифорнии – возможно. Тут даже поворачивают на красную стрелку, не говоря уже о жениться на ком хочешь. Я не могу на тебе жениться, но могу выйти за тебя замуж, давай уже скорее ресторан, букет и кольцо. Потом мы говорили о детях… Не знаю, говорят ли о детях мужчины после того, как поговорят о бабах (со мной ни один мужчина, кроме Семёна Петровича, о детях не говорил, но он не в счёт), но бабы всегда говорят о детях после того, как поговорят о мужиках. Я с тобой никогда не говорила о детях?.. Нет, разумеется. Мужчинам интересна красивая, умная, деятельная, но плевать они хотели на её детей (вот уж на кого бабе никогда не плевать!). И с тобой я не говорила о детях, Северный. Потому что ты мужчина. Вот когда ты станешь моим мужем, возможно, я поговорю с тобой о детях. Потому что с мужем можно говорить о ком и о чём угодно, особенно если у вас есть собака. Собака – это очень уютно. Я всегда хотела собаку, но мой образ жизни… Подруга сейчас принесла мне похмельную дозу. Сама она не может – ей меня ещё на winery везти. И хотя в Калифорнии можно немного пить за рулём, но не слишком. А моя подруга – добропорядочная гражданка США. Так о чём я? Сейчас, подожди. Выпью, закурю… Об имени. Когда я была беременна, мне было некогда думать об имени. Я не разговаривала с моей дочерью, когда она была «в животике». (Я не очень нежный акушер-гинеколог, меня тошнит от сисечек и писичек, потому что названия им «грудь» и «половые органы».) Мне казалось странным петь песни плоду, сюсюкать с плодом и прочее такое. Всё равно что сюсюкать с собственной рукой. Слабоумие… Да и некогда. Но когда она родилась, я сразу поняла, что она – Алина. Алина очень похоже на Алёна. Но всё же не Алёна. А другой, отдельный, человек. Не моя рука. Не моя нога. Не мой плод. Мой ребёнок – но не я. Очень похожий на меня ребёнок, и потому не Катя или Василиса. Алина. Вот она родилась, я её увидела – и поняла, что она – Алина. Это имя позволяет ей, оставаясь похожей на меня, не становиться мной. Хотя и это всё чушь собачья… Да. Так о собаке – для того, чтобы придумать ей имя, я должна эту самую собаку увидать. Но я рада, что у нас с тобой будет собака. То есть – есть. Как мы назовём нашу собаку?.. Шутка!

Мы громко пили о детях. То есть – говорили. Моя Алина никогда не доставляла мне ни малейших проблем. Не знаю почему… Возможно, потому, что каждый вечер мы – бабушка (ты же в курсе, что я выросла с бабушкой?), я (если была дома, а не в больнице) и Алина собирались за кухонным столом – и болтали. Обо всём на свете и безо всяких табу, потому что мы вообще такие, нетабуированные. Кто-то считает, что нетабуированность – это плохо. Я считаю, что нетабуированность – это хорошо. А что ещё мне оставалось считать, если мой ребёнок рос по раздевалкам интернов, по дежуркам и по друзьям-товарищам-подругам, если не медикам, то на всю голову биохимикам и стоматологам? Отсутствие табу на жанр разговорный позволяет чётко определиться человеку с табу на жанр действенный, извини за плохой почерк. У подруги с детьми были проблемы, но принцип оставался тот же – отсутствие табуированных тем за вечерним семейным столом. В общем, наши с подругой дети выросли в атмосфере знания о том, что какие бы – в зюзю пьяные, обоссанные и/или обосранные – они ни пришли домой, им помогут. Сперва ПХО[25] всех возможных ран, включая душевные, вакцинация против бешенства, профилактика ЗППП и нежелательных беременностей, а ремень – потом, понял, да? Очевидно. В теории. В теории очевидно для всех. Мало у кого хватает мужества применять теорию на практике. Нам с подругой некогда было слишком много думать над теорией – мы для этого были слишком незамужни и работающи (каковы? Есть такие слова – «незамужни» и «работающи»? Ты же у нас умник-книгочей!) – было время только на отработку практических навыков за вечерним семейным столом. И моя Алина, и подругины дети знали, что к нам они могут прийти всегда. И со всем. И с двойкой по математике. И с первой (второй, третьей, пятой) любовью. У нас они могут спросить, что такое хуй и с чем его едят, с солью или без. И за это им ничего не будет (кроме по жопе, по роже и долгой занудной лекции на тему «что такое хорошо и что такое плохо, и как отличить первое от второго», гы). И почему-то дети выросли не наглые, не капризные, не требующие у мамок винтажных «БМВ» (тебе привет от старого-нестарого еврея, он уже тоже хочет с тобой выпить, хотя пить и курить завязал, ему жена запрещает, поэтому он таскается со мной по Сан-Франциско, и мы выпиваем на его, куря мои). Возможно, потому, что наши дети знали, что иногда – от пуза каждый день, а частенько питание трёхразовое: понедельник, среда, пятница, «вынь да положь!», как говорит моя подруга, ныне благополучная гражданка США, прежде хлебнувшая щедро и там и тут. А возможно, мамы (в виде нас с подругой) были настолько плохи, что их дети выросли хорошими людьми. Не знаю, из меня ещё тот Сухомлинский…

Так вот, вчера, когда мы стали пить тихо, подруга рассказала одну забавную историю. То есть мне эта история кажется забавной. Подруга рассказывала её тоном серьёзным и даже трагическим, всё-таки она уже сильно гражданка США – со всеми вытекающими. Так вот, есть у неё сотрудница в лаборатории. Нашего разлива. Вышла замуж за гражданина США по большой любви к… своему сыну от первого, отечественного, брака. Опять этот проклятый девиз: «Всё ради детей!» Сыну тогда было годика два, так что он совсем-совсем американец по поведению, но наше родное говно – по сути. Тем более что папка его генетический был совсем-совсем такой среднеполосный, как положено, мужик. Сильно талантливый, непризнанный театральный художник мухосранского театра не то оперы и балета, не то половой ебли и минета (извини за сквернословие, окосела от похмельной дозы и скучаю по Соколову). И вот нашла себе наша соотечественница американского жениха, вышла замуж и укатила с двухлетним отроком в США. Ради отрока, разумеется. Так она и говорит моей подруге, своей начальнице: «Если бы не мой сын, сидела бы я до сих пор в своём Мухосранске!» Балует сотрудница сынка так, что мама не горюй! Всегда у него было тут самое лучшее, и даже тряпки ему покупаются вовсе не в аутлетах, всякие дорогостоящие девайсы и книги – по первому требованию, и так далее, и так далее, и так далее… Когда она поняла, что её дитя куда умнее и способнее среднестатистического ребёнка вообще, не говоря уже об американских детках, – крышу у неё снесло окончательно. Она стала покупать ему самые последние компьютеры, телефоны, айфоны-айпады – и проч. В двенадцать лет он поступил (бесплатно!) в какую-то шибко заумную школу (колледж?), потому как результаты тестирования этого гениального ребёнка показали, что способности чудесного мальчика выше неба и всех вместе взятых сотрудников НАСА. Красиво и радостно, не правда ли? Мечта, а не сын! Мама ради него готова на всё… А он не готов ради мамы даже лишних пять минут задержаться в магазине, чтобы она выбрала себе носочки подешевле. (Зарабатывает она вовсе не up middle, чем её сынишка крайне недоволен, постоянно говорит ей, что он не будет жить так дерьмово.) Не готов сделать маме чай, когда она, еле волоча копыта, приходит с работы. Не готов даже две минуты с ней поговорить, потому что у него «конференция в Сети»! И как-то раз эта святая дура, мама этого сильно умного мальчика, не выдержала – и дала ему пощёчину. Она вернулась из командировки, привезла ему брендовые джинсы, третью кожаную куртку, банку красной икры и чего-то ещё. А он ей, мельком так, даже не поздоровавшись толком, а схватив свои подарки, разочарованно протянул: «Красная икра?.. И это всё, на что ты способна?!» И вот тут она выписала ему пощёчину.

А на следующий день этой даме (из лаборатории моей подруги) позвонили. И сказали, чтобы тогда-то и тогда-то она была дома. Потому что к ней придёт офицер. Проверять, насколько ужасно живёт её ребёнок. Настучавший на маму за жестокое с ним обращение. Стуканул на мамку, Павлик Морозов, никакое американское гражданство не помогло.

В общем, пришёл этот офицер какой-то там службы ювенальной юстиции – и офигел. В комнате у мальчонки – дворец. Только картин Рубенса и скрипки Гварнери не хватает. А рояль кабинетный, все прочие мебеля-джакузи, компьютеры-спортивные тренажёры и проч. – присутствуют. Как и дорогой ремонт вкупе с шёлковыми простынями. Мамка с папкой американским на первом этаже жмутся и в душике омываются, на обычном бельишке почивают. В холодильник офицер заглянул. «Это едим мы! – показал американский папка. – А это – сынишка!» Офицер немного обалдел от ассортимента сынишки унижаемого-притесняемого-избиваемого, а про банку икры так и вовсе спросил: «Что это?!» Объяснили. Офицер пожаловался, что никогда такого не пробовал. Американский папка давай офицеру на жену плакаться, де, если бы ему хотя бы йоту такого внимания, как сыну, жена уделяла… Офицер папку прервал, сказав, что этим самым своим, недолюбленным этим самым, сигнализируйте… в другую службу. А сынишке-гадёнышу сказал, чтобы паковал вещи. В семье с ним, в натуре, очень плохо обращаются, и он, офицер, этот факт зафиксировал. И потому маму и папу лишают родительских прав, а его, бедного мальчика, переводят в государственный интернат, где будет он жить на полном довольствии, в просторной комнатке на четверых, с завтраком-обедом-ужином из продуктов куда менее экзотических, чем рыбьи яйца, коими мамка дитя несовершеннолетнее чуть не умучила насмерть. Естественно, мальчик сможет работать на компьютере в компьютерном классе интерната, пользоваться публичной библиотекой и даже играть на пианино. По воскресеньям. В общем, не без чувства юмора и педагогических талантов офицер оказался. На своём месте человек, что называется. Теперь сын сотрудницы моей подруги ходит как то постельное бельё – шёлковый. Боится, что его от мамкиных истязаний отлучат.

Зачем я тебе это пересказываю? Ты же терпеть не можешь детей. И я их терпеть не могу. В отличие от сотрудницы лаборатории моей подруги, любящей своего маленького мальчика, который в двенадцать лет выше её на целую голову. Два года назад этот любимый мальчик захотел собаку. Сейчас мама этого милого мальчика пристраивает красавца-умницу лабрадора (породу сы́ночка заказывал), потому что чудо-дитя наигралось, каково тебе? Хорошо, что в США ты обязан собаку пристроить. Если выгонишь на помойку – так тебе не поздоровится ой как. Тут бездомных неухоженных собак как класса не существует, слава богу.

Наверное, рассказываю, потому что с собаки ассоциативный ряд и начался. Вот пусть он собакой и закончится.

Ни черта я, Северный, не смыслю ни в детях, ни в собаках. Генетику не перепрёшь ни одним воспитанием. Сенбернар до последнего вздоха останется сенбернаром, как его ни калечь. Гиено-свинья при первом же удобном случае вонзит зубы тебе в шею, как ни вбивай в неё Закон.

Мне было лет семь, когда я читала «Остров доктора Моро». Ночью. На кухне. При свече. Не помню, почему именно так. Помню, что мне было очень страшно. И я оплакивала сенбернара так, как больше никого и никогда не оплакивала. Смешно, не правда ли?

Вчера мы с подругой допились до енота. Натурально! Пьём-пьём-пьём, веселимся-жалуемся, истории разные вспоминаем, а тут – енот. Нет, не так. ЕНОТ! Здоровенная такая полосатая шапка на забор влезла и смотрит на нас круглыми глазами, типа, тётки, вы чего здесь? Это же мой двор! Я кофе выпить, покурить вышел, а тут – тётки! Минуты три на нас смотрел, пока мы не рассмеялись. И тогда он медленно ушёл, сполз куда-то по лимонному дереву.

Хочется, чтобы мир был полон людей с чувством юмора, не без педагогических талантов. Хочется, чтобы родители любили детей – и наоборот. Хочется, чтобы собак не бросали – и тогда собаки не будут бросаться. Все думают, что я циничная прожжённая стерва, а я – наивный трепетный идеалист. Об этом знает только моя подруга (про которую думают то же, а она – суть то же, что и я), но она никому не проговорится, потому что Калифорния далеко. И ты теперь знаешь. Не сдашь властям? Мне стыдно, что я наивный трепетный идеалист. Так стыдно, как будто у меня сифилис или ещё чего похуже.

А ещё я очень по тебе соскучилась и уже жду не дождусь того ресторана-букета-кольца (хотя теперь, после того как ты узнал о том, что я – наивный трепетный идеалист, ты, возможно, не сделаешь мне предложения руки и сердца). Мне очень нравится здесь. И ещё мне нравится писать тебе письма. Мне этого будет не хватать. Когда люди вместе – они редко пишут друг другу письма. А жаль.

В любом случае я прилетаю в следующую субботу, в 10.45, в Домодедово. Номер рейса я не помню, смотреть мне лень, подруга подгоняет меня уже быстрее ехать на winery, не думаю, что именно в следующую субботу, именно в 10.45 Домодедово будет завалено рейсами из JFK, так что не ошибёшься. Прилетать в субботу утром – это очень удобно. Сперва я высплюсь в самолёте Сан-Франциско – Нью-Йорк (пять часов), затем я окончательно высплюсь в самолёте Нью-Йорк – Москва (десять часов). Ты меня встретишь и отвезёшь в квартиру моей дочери. Потому что мыться и одеваться, будучи почти невестой, не пристало в доме жениха. Назначай ресторан часов на семь вечера. В ресторан я прибуду сама.

Писем я тебе больше не буду писать.

Как только увижу пса – сразу скажу, как его имя.

Северный хотел было ответить. Но захлопнул лэптоп, погладил безымянного терьера, лежащего у ног, посмотрел на сопящего на софе Соколова, написал записку: «Ещё раз выгуляй пса! И напомни Дарию, что если он не напишет мне о прочитанном, то подарков от меня никогда больше не получит!» – и отправился на работу. Ему было очень хорошо. Почему – он не мог объяснить. Само желание анализировать своё состояние пропало. Всю дорогу в голове крутился какой-то учебно-протокольный текст: «По большей части эмоции возникают в ответ на внешние стимулы. Ощущение эмоций зависит от характера стимулов и индивидуальной восприимчивости этих стимулов. Физические аспекты эмоциональных ощущений можно разделить на два основных элемента: неврологический процесс, инициируемый внешними или психологическими стимулами; физиологическое возбуждение, вызванное стимулами…» И что-то там, бла-бла-бла, про роль: миндалины, коры головного мозга, психологических и культурных факторов… Всеволод Алексеевич был законченно, беспричинно счастлив.

В этом благостном состоянии он пребывал до самого вечера. И даже безымянный терьер не испортил ему настроения – ничего не погрыз и нигде не нагадил. Разве что подпрыгивал до самого потолка по прибытии Северного домой. Чем настроение только улучшил. Удивительно прыгучее существо, удивительно!

Северный выгулял пса. И присел к лэптопу. Счастье счастьем, а текущих рабочих вопросов никто не отменял. Он открыл почту, перечитал последнее письмо Алёны. Несколько раз перечитал. На сосредоточенную аналитическую работу мозг никак не хотел настраиваться. Счастливые люди глупеют. Давно доказано. Им, счастливым, сложнее сосредоточиться. Особенно – на чужих несчастьях. Пока он варил себе кофе, бродил по любимому маршруту с «кухонной зоны» на лоджию, в почту вывалилось письмо от… Дария Соколова.

Здравствуй, дядя Сева!

Я прочитал те книги, что ты мне купил. Это очень хорошие книги. Папа завёл мне почтовый ящик, чтобы я с ним переписывался. Но я подумал, что это глупо, и спросил его, как можно написать тебе. А ещё папа говорит про «Остров доктора Моро», что сто лет назад никто не мог представить, что эта книга станет книгой для детей. Её читали взрослые. Такая она была разноплановая. Мне она понравилась. «Волшебная лавка» мне тоже понравилась, спасибо!

Спокойной тебе ночи, дядя Сева.

Северному почему-то вспомнился убитый горем шеф-повар «Пожарских котлет» с его милым акцентом. Он улыбнулся и нажал «ответить»:

Здравствуй, идиот!

И ты ещё больший идиот, чем даже я мог предположить! Можно учить детишек обманывать «для пользы правды» – в жизни пригодится. Но становиться инициатором и пособником глупого вранья своих своим – это развращение. Увы тебе, друг мой, ты совсем не понимаешь собственных детей. Но ты их любишь настолько огромной, безразмерной любовью, что тебе многое простится. Наверное… Передай Дарию, наверняка вертящемуся у тебя под ногами, хотя ему давно пора в койку, что у него есть время до конца недели. На собственные мысли «о». А не на твои отмазки «про».

Привет супруге и Дашуте.

Через две минуты в почту упало:

Ладно. Всё передал.

Твой дядя Сеня.

И ещё через минуту:

Севка, у Леськи в субботу день рождения! Я ей тут, короче, типа стишок начал писать. Вот, смотри, уже четыре строчки наваял – целый час потел. Мне кажется, это самое лучшее, что у меня когда-то получалось!

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

Правда хорошо? Талантливо? Сейчас буду дальше сочинять!

– Угу, угу, – покачал головой Северный и тут же отправил другу ответ:

«У меня налицо все пошлые признаки влюблённости: отсутствие аппетита, бессонница и маниакальное стремление сочинять стихи. Слушайте, что я накрапал вчера ночью при колеблющемся свете электрической лампы: „Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты, как мимолётное виденье, как гений чистой красоты“. Правда хорошо? Талантливо? И только на рассвете, когда дописаны были последние строки, я вспомнил, что этот стих уже написал А. Пушкин. Такой удар со стороны классика! А?»[26]

Так что не мучайся, брат Сеня, за тебя уже давным-давно «дальше» написал Б. Пастернак:

…

А в рифмах умирает рок

И правдой входит в наш мирок

Миров разноголосица.

И рифма не вторенье строк,

А гардеробный номерок,

Талон на место у колонн

В загробный гул корней и лон.

И в рифмах дышит та любовь,

Что тут с трудом выносится,

Перед которой хмурят бровь

И морщат переносицу.

И рифма не вторенье строк,

Но вход и пропуск на порог,

Чтоб сдать, как плащ за бляшкою

Болезни тягость тяжкую,

Боязнь огласки и греха

За громкой бляшкою стиха.

Красавица моя, вся суть,

Вся стать твоя, красавица,

Спирает грудь и тянет в путь,

И тянет петь и – нравится.

Тебе молился Поликлет.

Твои законы изданы.

Твои законы в далях лет.

Ты мне знакома издавна.[27]

Паршивый, кстати, стишок. Но ты, Соколов, прекрасен. Просто как явление природы. Никогда не понимал и, наверное, уже никогда не пойму, как ты умудряешься зарабатывать вполне приличные деньги! Лови, малыш, это тебе и твоим метаниям (даже вспотеть не успел):

Какой кошмар, родившись здесь поэтом,

С душой – увеличительным стеклом,

Разглядывать мельчайшие предметы:

«Зачем», «Когда», «Кому» и «Что – почём».

Vale!

Ровно через одну сигарету вывалился ответ:

Сука ты, Северный!

Северный захлопнул лэптоп и лёг спать. В прекраснейшем, кстати, расположении духа.

Глава семнадцатая

Неделя выдалась рутинная. Работа, пёс, Рита Бензопила. Последняя, что правда, стала донимать сына немного меньше. Она таки сдружилась с Еленой Александровной и её внуками. Особенно с трёхлетним малышом, братиком Ани Толоконниковой. Маргарита Пименовна всегда предпочитала мужское общество. Пёс обживался. Работа – как обычно. Обычная работа судмедэксперта, начальника бюро сложных экспертиз. Не слишком светская работа, чтобы запросто трепаться о ней на раутах.

В субботу Северный проснулся в пять утра. Бег, душ, пёс, кофе. Аэропорт. Приехал он заранее. По дороге купил букет. Такой, просто для встречи. Ещё не тот, не ресторанный. Скурил пачку сигарет. Волновался, как ненормальный. Господи, надо же как-то прийти в норму! Ну что такого? Баба его прилетает. Он её встречает. Всё обыкновенно, обыкновеннее не бывает. Что он, первый раз женщину в аэропорту встречает? Ему пятьдесят лет! Чего он только в этой жизни не встречал. И кого!.. Кого угодно, только не Алёну.

Эх, выпить бы! Да он, увы, за рулём…

Кажется, самолёт сел…

Значит, минут через пятнадцать-двадцать будет… Ну, если всё в порядке и багаж не задержат. Если у неё есть багаж… В любом случае, у него есть время на ещё одну сигарету.

Он вышел из здания аэропорта. Достал новую пачку. Распечатал. Вытряхнул сигаретку. Щёлкнул зажигалкой. Затянулся… И чуть не поперхнулся дымом. Навстречу ему шла молоденькая девушка. У него случилось мощнейшее дежавю.

Девушка была так ослепительно хороша, что… Ну, нет. Дух у Северного не захватило. У судебно-медицинского эксперта пятидесяти лет от роду, циника, сибарита и эстетствующего материалиста, дух не может захватить по определению. Но если бы в Палате мер и весов наряду с эталонами метра и килограмма выставлялся бы эталон женской красоты, то, несомненно, это был бы именно такой соразмерный лик. А Всеволод Алексеевич очень уважал выверенные пропорции. Вроде бы ничего особенного, но всё гениальное – просто… Видимо, у творца было какое-то особенное лекало для очень отдельно взятых любимиц. Никаких вычурностей типа чрезмерно выдающихся высоких скул или пухлых губ. Слишком лохматых или слишком тонких бровей. Линия к линии, изгиб к изгибу. Идеальный овал лица, совершенный разрез глаз, пропорции, расстояния между и между… Канонический нос… Светлые волосы, собранные на затылке, открывали не менее идеальную шею и аккуратные нежные ушки. Длинные тонкие серьги с камнями голубого цвета оттеняли радужку и вообще… Завершали образ. Эта девушка знала, что она красива, и знала, что ей носить, как причёсываться и как не надо краситься. Она не была «хорошенькая» или «сексапильная». И уж точно никто и никогда не назвал бы её «смазливой» или «привлекательной». Эта девушка лишь всего-навсего была окончательно, законченно красива.[28]

– Какая красивая! – невольно вырвалось у Северного.

Девушка остановилась как вкопанная.

– Как вы оригинальны, господин Северный! – ехидно брякнула она. – Алина Соловецкая, приятно познакомиться. Я, Всеволод Алексеевич, всё жду-жду, когда хоть кто-нибудь скажет: «Боже, какая страшная!» – Она рассмеялась.

– Уверен, вы такого не дождётесь. И мне очень приятно. Как вы догадались, что это я?

– У меня есть ваш словесный портрет.

– Мой словесный портрет достаточно усреднён. Никаких особых примет. Я мог быть кем угодно.

– Достаточно усреднённых красивых мужчин нынче слишком мало. Можете гордиться. Кроме того, вы так смотрели на меня, как будто увидели привидение.

– Вы очень похожи на Алёну.

– Мы – фенотипические клоны. Чистопородная женская линия. Размножаемся партеногенезом, чтобы не возникало мутаций и выбраковки. – Алина Соловецкая улыбнулась. – Самовоспроизводящиеся породистые кобылы. Впрочем, я собираюсь нарушить традицию бабушки и матушки. Если верить генетикам, то кое-что разумное передаётся как раз через два поколения. Моя прабабка была счастлива в браке. Я на меньшее не согласна. Идёмте?

Северный выбросил тлеющую сигарету и… И предупредительно раскрыть дверь Алине Соловецкой не удалось. Ничто так не мешает галантности, как фотоэлемент.

– Мама не хотела, чтобы я приходила её встречать. Но сегодня суббота, практики нет, а работа – дело такое, и отпроситься можно, не правда ли? Тем более, чистить денники – это такая работа, что иногда и отпроситься не грех.

– Правда. Но мне кажется, вы кокетничаете, Алина. Вы уже давно не чистите денники.

– Чищу. Исключительно чтобы не забывать, что оно такое – чистить денники. И с чего всё начинается.

– Вы очень умны для восемнадцатилетней девушки.

– Вся в мать! – ещё раз рассмеялась девушка Алина исключительным Алёниным смехом.

Северного бросило в жар.

– Она была против, но я пришла. Потому что по ней соскучилась. И ещё потому, что прекрасно знаю, как моя мама себя ведёт, когда ей слегка неловко. Начнёт острить, скатится в злой сарказм… А при мне – постесняется. Она прекрасная женщина, Всеволод Алексеевич. И не потому, что красивая, умная, самостоятельная… А потому что она – маленький наивный ребёнок, которому всю жизнь приходится прикидываться сильным, пробивным циником. Вы на неё не так – как ей покажется – посмотрите. Она вам не то – как вам почудится – брякнет. Я хочу, чтобы моя мать была счастлива. Поэтому я здесь. Я не дам ей возможности напортачить. Пусть копит всю свою малолетнюю браваду до тех самых пор, пока вы с ней не останетесь наедине. А к тому времени вы адаптируетесь.

– Я даже не знаю, что вам сказать, Алина.

– А ничего не говорите… Вон она идёт! – совсем как маленькая девочка, соскучившаяся по маме, взвизгнула Алина.

Северный чувствовал себя дурак дураком. Если бы он знал, что тут сегодня будет не только Алёна, но и её дочь – он непременно купил бы два букета. Мог бы догадаться, старый дурак. Права Рита Бензопила – он стареет и тупеет. Ещё больше он тупел, глядя на идущую по коридору Алёну Дмитриевну, ужасно похожую на свою дочь. Джинсы, футболка. Длинные ноги. Красивые руки. На правом плече татуировка – «рогатая лошадь и полосатая кошка». Единорог и леопард. Изученная им во всех подробностях татуировка, сделанная Алёной во хмелю где-то в питерских подворотнях задолго до появления некоего Северного Всеволода Алексеевича в её, Алёниной, жизни.

Он слегка одеревенел.

Алина с визгом кинулась на Алёну.

Алёна с визгом кинулась на Алину.

Ему осталось только подобрать отброшенный чемодан. И тут он услышал свой голос откуда-то со стороны:

– Ну что, девочки, поехали домой?

– Севка, привет! – сказала ему эта мерзавка так, как будто простилась с ним полчаса назад. И, освободившись от Алининых объятий, нежно поцеловала в губы. Ну, как – поцеловала? Слегка дотронулась. Губами. А затем указательным пальцем. Мол, заткнись. Ничего не говори.

На стоянку он шёл впереди, с чемоданами и сумками, а сзади шли Алёна и Алина, безудержно о чём-то болтая.

Уложив вещи в багажник «Дефендера», Северный обнаружил, что обе девицы дружно курят на заднем сиденье, обмениваясь кожаной флягой с перламутровой инкрустацией.

– Сева, у тебя такое лицо… Как будто ты сейчас нам прочтёшь лекцию о вреде пьянства и курения. Не будь лицемером, бога ради! Не то я в тебе разочаруюсь! – рассмеялась Алёна. – Да, Алина курит…

– Когда выпьет! – перебила Алина Алёну.

– Но мы не играем в карты! Ни одна из нас! – напыщенно-важно надув щёки, нарочито серьёзно изрекла Алёна. – Слушай! – тут же, казалось, забыв про Северного, обратилась Соловецкая к дочери. – Меня же этот Лёва свозил в Лас-Вегас, там совсем не далеко… Ну, не то чтобы не далеко, достаточно далеко, конечно же, но по штатовским дорогам… Ой, эта Невада – это какой-то ад!..

Мать и дочь были так увлечены друг другом, что Всеволоду Алексеевичу, чтобы сохранить достоинство, ничего не оставалось, как сесть за руль и ехать.

– А куда мы, кстати, едем?! – первая опомнилась Алина.

– Точно не в Неваду! – недовольно проворчал Северный.

Как ему ни хотелось быть всё понимающим, взрослым, умным мужиком, но было немного обидно, что Алёна так увлечена своей дочерью, а вовсе не им. Он поймал взгляд Алёны Дмитриевны в зеркало заднего вида. И взгляд этот был колючим.

– Алина, мы едем к тебе! – тут же весело и беззаботно проворковала она, отводя взгляд.

– Мы можем поехать и к Алине, и к тебе домой, и ко мне домой. Все вместе, втроём…

– Ко мне – далековато. К тебе – неудобно. Мне же надо переодеться к вечернему мероприятию! Во что я переоденусь у тебя? А с Алиной у нас один размер. Очень удобно. У каждой из нас в итоге в два раза больше тряпок, чем могло бы быть, будь мы слишком различны в объёмах. Я тут нам с Алиной кое-что из Америки всё-таки привезла.

– У нас вечернее мероприятие? Круто! Мне Соколов уже звонил! Ещё пару дней назад!

Северный сосредоточенно рулил. Интересное дело! Семён Петрович, что, в курсе? В курсе того, что сегодня вечером Всеволод Алексеевич Северный собрался делать официальное предложение руки и сердца Алёне Дмитриевне Соловецкой? И Алина в курсе? Ну, ладно Алина – она Алёнина дочь. Но Сеня-то тут при чём? Да и Алина… В курсе она, разумеется, обязана быть, но присутствовать вовсе не обязана. Взрослая уже кобыла!

Северный даже не смотрел больше в зеркало заднего вида. Он уже слишком взрослый, чтобы на голом месте самостоятельно нарываться.

– Всеволод Алексеевич, хотите кофе? – спросила его Алина, когда он, галантно высадив дам, доставил Алёнин багаж прямо к дверям Алининой квартиры.

– У Всеволода Алексеевича много дел! И я ещё успею надоесть ему вечером! – строго сказала мать дочери.

Дверь захлопнулась у него буквально перед носом, но он ещё успел услышать:

– Мам! Ну, зачем так?!

Он уныло поплёлся к машине. Сел. Завёл. Закурил… Из подъезда вынеслась Алина.

– Стойте! Не уезжайте! Эта кобыла забыла забрать свой букет! – завопила она, подскакивая к машине и открывая заднюю дверь. – Никто же и не обещал, что будет легко, Всеволод Алексеевич! – подмигнула ему восемнадцатилетняя девчонка, всунувшись в салон. – Вам же самому будет не интересно, если будет легко. С моей мамой нелегко. Но она того стоит. Потерпите, Иван Царевич! – рассмеялась она и изящно упорхнула к подъезду. – До вечера! – помахала она ему на прощанье букетом.

И что ему оставалось делать? Воткнуть передачу, выжать сцепление и нажать на газ.

Глава восемнадцатая

Без пятнадцати семь Всеволод Алексеевич припарковался у своего любимого ресторана. Его несколько насторожило белое «Вольво», стоящее от него через три машины. Дабы развеять подозрения – мало ли в Москве белых «Вольво»! – он не поленился подойти. Ну да! Кто бы сомневался! Даже номер, заляпанный грязью, не стоило рассматривать. На заднем сиденье навеки зафиксировано carsit, по-буржуинскому выражаясь. Детское автомобильное кресло. Неужели этот идиот день рождения любимой супруги решил отпраздновать в чётком соответствии с календарным графиком?! Это ладно бы… Ах да, писал… Но почему здесь?!! Он сам, недоумок, приучил Соколова к этому кабаку. Ничего! Его, Северного, как особо важного клиента пересадят в отдельный кабинет. В кабинет к директору, если потребуется!!!

Разумеется, у порога его встретил Семён Петрович. Праздничный, что та свинья, затянутая в костюм-тройку.

– Пиджак сними, кретин! – сквозь зубы прошипел Всеволод Алексеевич.

– Сюрприз!!! – воскликнул радостный потный Сеня. – Я думал, что ты догадаешься!!!

– Я не догадался… Это тебе, именинница! Долгих лет счастливой жизни! Оставайся такой же прелестной! – Северный моментально изменил тон, потому что к ним подошла Олеся Александровна, виновница торжества. И вручил жене друга приготовленный для Алёны Дмитриевны букет.

– Боже мой, Сева!.. – чуть не прослезилась Леся. – Какие прекрасные цветы. Соколов преподнёс мне куда более скромный букет. Спасибо!

Сеня расплылся в умилительной улыбке. Леся улыбалась так, как будто ей сделали предложение руки и сердца. Всеволод Алексеевич улыбался, потому как что ему ещё оставалось делать?

– Я на минутку! – прервал он бесконечно-улыбчивый пир.

И сгонял через дорогу в цветочную лавку. И сгрёб там всё более-менее достойное. Мало ли какие ещё сюрпризы приготовил ему мир на сегодняшний вечер.

Оставив приобретённое в «Дефендере», Северный, чертыхаясь про себя, вернулся в ресторан.

– Сегодня будут только свои! Мы с Леськой решили, что никаких коллег-сотрудников-приятелей. Только самые близкие! А ближе тебя и Алёны у нас никого нет! Так что будете вы, Алина, ну и Маргарита Пименовна. Не мог же я её не позвать! Вы – наша семья!

– Моя мама – твоя семья?! – чуть не заорал Северный. – А где же твои родители? Леськины родители?

– Тише! – цыкнул на друга Соколов. – Надоели и те и эти хуже горькой редьки! Моей мамаше только дай повод приехать из своего близлежащего Мухосранска! Останется тут на месяц, нянчиться. И всех залюбит насмерть! А раз нет моих, то и Леськиных тоже нет. У нас строгий уговор. Есть родители – есть скандалы. Нет родителей – нет скандалов! Так что только свои! Ну и пара-тройка самых важных коллег-сотрудников-приятелей, – извиняющимся тоном добавил Семён Петрович.

– Соколов! Я дождусь Алёну, и мы уйдём отсюда! Ты мне жизнь не поломаешь!

– Мальчики! О чём вы шепчетесь?! – поинтересовалась подошедшая Леська. – Вечно у вас секреты!

Она вся лучилась от счастья! Женщина она, в конце концов, или совсем уже топ-менеджер? Муж не забыл, что у неё день рождения, и заказал вечер в ресторане. Есть повод надеть серое серебристое платье, два года как привезённое из Парижа. Дети остались с нянями. Можно будет потанцевать, хорошо, что есть Сева, а то этот слон, любимый муж, только ноги оттаптывает… Северный, разумеется, был законченным эгоистом, но подонком, могущим испортить женщине торжество, – не был.

– Ни о чём таком, дорогая. Ни о чём таком! Воркуем о своём, мальчишеском…

Будь проклят Сеня и всё его семейство!

Буквально через пятнадцать минут зал начал заполняться гостями. «Пара-тройка самых важных» посчитала необходимым заявиться со спутниками и спутницами. В зале становилось шумно и муторно. Не было только Алёны. Северный, костеря себя за малодушие, пил за здоровье Олеси Александровны, прекрасной женщины, прекрасной матери, прекрасной начальницы, и так далее, и так далее, и так далее. В паузах придумывая страшные пытки для её мужа.

В половине восьмого заявилась Рита Бензопила. На ближайшие полчаса перетянув на себя одеяло. Всеволод Алексеевич сгонял в машину за цветами.

К половине девятого уже начались танцы.

Алёны всё ещё не было.

Она явилась к девяти. И Северный почувствовал себя идиотом в своих правильных брюках, правильных туфлях и правильной белой рубашке. Потому что любимая женщина предстала перед ним хмурая. В джинсах, в футболке и в балетках.

– Балетки жутко брендовые! – вместо приветствия сказала она.

– Мама никуда не хотела идти! – тут же сдала её Алина.

– Павлик Морозов! – пробурчала Алёна.

– Знаете почему, Всеволод Алексеевич? – не обращая внимания на мамины речи, расхохоталась Алина Соловецкая.

– Почему? – на автомате повторил уже ничего не понимающий судмедэксперт.

– Она привезла себе великолепное платье. Для выдающегося случая. Вероятно, именно для такого, как сегодня. И я вовсе не Лесин день рождения имею в виду! И вот в половине седьмого, разодевшись как картинка, моя прекрасная матушка решила выпить стаканчик для храбрости и выкурить сигаретку. Стаканчик она решила закусить вишнёвым пирогом. Когда моя мама нервничает – она жрёт, как лошадь. И что? Вся вишня оказалась на великолепном платье. От ужаса и для контроля, так сказать, Алёна Дмитриевна ещё и сигарету уронила. И, само собой, прожгла подол. Вопли, слёзы, сопли… Если бы не Семён Петрович, оборвавший маме телефон, а мне нервы, то нас бы тут и не было. Мама, к слову, понятия не имела, что тут сегодня затевается день рождения. Я тоже. Вы, полагаю, соответственно! – изо всех сил веселилась юная Алина. Хотя чувствовалось, что ей очень жаль маму. И Всеволода Алексеевича.

– Алина, я ценю ваше мужество, – сказал девушке Северный. – Постойте, я сейчас! – опомнился он и сорвался на выход. За цветами.

Когда он вернулся с букетами для мамы и дочки, их уже похитила Рита Бензопила и усадила рядом с собой за праздничный стол. Для Северного, разумеется, места поблизости не нашлось. За Алёной моментально стал ухлёстывать кто-то из Сениных и Лесиных «самых-самых» коллег-сотрудников-приятелей. Как и за Алиной. И даже Риту Бензопилу кто-то постоянно приглашал танцевать. Все были счастливы. Кроме него. Ну да кому это интересно?!

– Пойдём поговорим? – минут через сорок подошла к нему Алёна. – Да ну, не смотри на меня, как на врага народа, ей-богу! Можно подумать, я не понимаю, зачем ты меня сюда позвал! Но тут платье… Сам понимаешь, практически подвенечное… Плохая примета.

– Можно подумать, это первое изгаженное тобой платье, – передразнил Алёну Всеволод Алексеевич. – Я догадывался, что ты свинуха. Это частенько бывает с хирургами-педантами в обычной жизни. Бытовая жизнь моего покойного папеньки – тому пример. Не будь у него Риты… Неужто платье помешало тебе явиться сюда вовремя? Ты мне дорога и в парусиновых штанах. И без них тоже дорога. Может, даже ещё более дорога!

– Сева… А потом начал звонить Соколов, звать на «внезапный» день рождения, крича, что подарков не надо и всё такое. И я подумала, что ты сюда идёшь не потому, что я подумала, а потому, что день рождения, ну и вот… – она обезоруживающе улыбнулась. – А когда уже пришла сюда – спасибо Алине, что притащила практически насильно, – то в меня вцепилась твоя матушка. Не могла же я быть невежливой со столь очаровательной старушкой. Особенно учитывая обстоятельства нашего первоначального знакомства… Куда пойдём?

– Сейчас.

Сева позвал официанта – и их с Алёной «переселили» за уютный столик у окна.

– Как съездила? – спросил Северный через несколько минут неловкого молчания.

– Скажи, что люди не зря придумали письменность? – рассмеялась Алёна. – Словесность – куда более тяжкий жанр, да?

– Да! – ответил Северный.

– За нас?! – полувопросительно подняла Алёна свой стакан.

– За нас! – кинул Северный.

Они чокнулись и выпили.

– Алёна, я хотел, чтобы всё было правильно… Но, по-видимому, наши чокнутые друзья не дадут нам возможности…

– Твоя мать – забавная штучка! – перебила его Соловецкая. – Мы с ней говорили о том о сём, об обстоятельствах, которые нельзя изменить… Так, безо всяких контекстов говорили… Вроде как застольный трёп ни о чём. Да. Так вот… Я ей сказала, что бывают такие обстоятельства, которые нельзя изменить, нельзя отменить, что мы не в силах повлиять… И тут твоя мать на меня посмотрела и спросила, есть ли обстоятельства, которые я не могла бы изменить ради своей дочери. – Алёна замолчала.

– А я-то всё думал, в кого я такой манипулятор! – выдал Северный.

– Похоже, что именно в Риту, – рассмеялась Соловецкая. – Твой отец, насколько я его недолго помню, был человеком достаточно жёстким, но манипулятором он не был.

– Так что ты ответила Рите?

– Я сказала, что не существует таких обстоятельств, которых бы я не могла изменить или отменить. Если бы дело касалось моей дочери.

– А она?

– О, Рита была великолепна! Она налила нам внеочередную и сказала, что и для неё не существует обстоятельств, которые она бы не смогла изменить или отменить. Если бы дело касалось её любимых. Ни обстоятельств, ни ритуалов, ни тем более глупых мыслей, тряпок и прочей шелухи. И тут же спросила меня, не слишком ли нарядна для сегодняшних глупостей её шаль.

– Рита в своём репертуаре. Брось тяжёлый камень в воду и тут же поинтересуйся, нарядны ли разошедшиеся по воде круги.

– Сева, не существует обстоятельств. Так что если тебя не смущает чужой день рождения и мои парусиновые штаны, то…

Северный нащупал коробочку с кольцом в кармане брюк.

– Да-да. Невзирая. Что такого, действительно. Алёна… Чёрт, никогда не думал, что это так тяжело!

– В койке легче, не правда ли? – хихикнула Алёна. – Ну, давай уже, не томи!

– Алёна, ты…

– А вы какого чёрта тут секретничаете? – хлопнул Северного по плечу выскочивший, как чёрт из-под земли, Соколов.

– Когда ты уже сгоришь в аду?! – рявкнул на друга Всеволод Алексеевич.

– Ты чего?! – искренне удивился тот. И шлёпнулся на стул рядом с Алёной.

Соловецкая расхохоталась.

– Ты уже рассказал Алёнке про наше дело?! Нет? Давай, я тоже хочу послушать!

Сеня вытащил мобильный, потыкал в кнопки и прошептал в трубку:

– Леська, иди сюда! Северный рассказывает про дело педофилов. Ну, то есть не педофилов, а – граждан, обвиняемых в сексуальном преступлении против несовершеннолетних. Я тебе рассказывал, что их отпустили! Сейчас узнаем подробности! Греби сюда!

Нажав отбой, он невинными глазами уставился на Северного:

– Не, ну а чего?!

– Соколов! Во-первых, ты – идиот! И уже практически без пяти минут блаженный! Во-вторых, я не могу разглашать тайну следствия, тем более что я не являюсь ни истцом, ни ответчиком, ни следователем, ни адвокатом и, соответственно, с материалами следствия не могу быть знаком! Единственное, что я могу тебе сказать, так это то, что их не «отпустили», как ты изволил выразиться. Им вынесли оправдательный приговор. Слушания были закрытыми, каковыми они всегда и являются, когда речь идёт о сексуальных преступлениях против несовершеннолетних. И в-третьих…

Тут к столу подошли Леська и Рита Бензопила.

– Фуф! Как жарко! – обмахивалась совершенно употевшая первая.

– Это, детка, потому что тебе надо бы сбросить вес! Причём добрую его половину! – нежно проворковала вторая. Свежая, как майская роза поутру.

– Ох, как вы правы! – хохоча, не сдавала позиций грамотного топ-менеджера первая.

– Я всегда права! – оправдывала свою репутацию вторая. – Что тут происходит? – уставилась Рита на уединившихся. – Сеня опять мешает всем нормально жить?

– Именно это, Марго, и происходит. Я испытал бы к тебе горячую сыновнюю благодарность, если бы ты забрала его отсюда далеко-далеко и напомнила ему, что тут сегодня день рождения его супруги.

– Маргарита Пименовна, ваш сын снова помог людям.

– Да? – подозрительно переспросила Рита. – Это на него не похоже. Но если такое случилось, я хочу об этом знать! – и она требовательно посмотрела на Соколова. Тот быстро встал и предложил Рите свой стул. Затем отскочил ещё за двумя. Для себя и для Леси.

– Там гости. Ваши гости! – напомнил Северный. – Сегодня тут празднуется день рождения твоей жены, неврастеник несчастный!

– Эй, гости! – крикнул в зал Соколов. – Хотите послушать про педо… про совершивших сексуальное преступление против несовершеннолетней?

Несколько голов повернулись в их сторону, но, слава богу, в шуме и гаме слов им было не разобрать. А то Всеволод Алексеевич за секунду уже успел себе представить, как уютный столик у окна, где он только-только открыл рот для первого в своей жизни и самого важного предложения любимой женщине, вдруг превращается в кафедру. А зал ресторана – в аудиторию преданных слушателей. Но несколько человек всё же подошли. Среди них и Алина с каким-то кавалером.

– Про полностью оправданных, – уточнил, как огрызнулся, Северный. После чего налил только себе в стопку, поднял её и продолжил: – Я понимаю, почему это вас всех так волнует. У вас у всех есть дети. Плюс-минус несовершеннолетние. Среди вас есть и те, у кого нет детей. Но вы собираетесь обзавестись маленькими детёнышами, потому что уж такова природа человека – жаждать воспроизведения себе подобных. Впрочем, не только человека… В этом случае человек не уникален. Напротив. Уникальна его способность не жаждать воспроизведения себе подобных. Вот, например, у меня нет детей. И не сказать, чтобы я их хоть когда-нибудь хоть сколько-нибудь жаждал. И несмотря на то, что моя матушка сейчас прожжёт во мне дыру своим милым любящим взглядом, я утверждал, утверждаю и буду утверждать, что дети – это далеко не всё, что связывает мужчину и женщину. Мужчину и женщину может связать только любовь. Я имею в виду – навсегда. Не навсегда мужчину и женщину могут связать: сексуальное влечение, страсть того или иного фасона, взаимные финансовые обязательства, умение играть в теннис или в «Монополию». Или даже жаркие камни под небом Италии. Точнее – камни под жарким небом Италии. – Северный посмотрел на Алёну. – Мужчину и женщину может связать тяга к парусиновым штанам или брендовые балетки. Что может быть прекраснее женщины в балетках?.. Простите меня за видимую легкомысленность моих речей. В конце концов, сегодня мы собрались тут вовсе не для того, чтобы беседовать о смысле связи «мужчина и женщина», а для того, чтобы поздравить нашу подругу Олесю Александровну с днём рождения. Поэтому я должен спросить в первую очередь виновницу нашего торжества, – он обратился к жене Соколова: – Как вы вообще, моя дорогая госпожа Леся, отнесётесь к тому, что именно сегодня, именно здесь, мы будем говорить о деле совершенно посторонних всем гражданина Е. и гражданки Р.?

– Ой, Сев, я только «за»! Тем более что мой драгоценный все уши уже прожужжал этим делом и тем, что…

– Вот спасибо, моя прекрасная Олеся Александровна! – перебил её Северный. – Вообще-то мой вопрос – это была последняя надежда на благоразумие. Хотя чуть раньше мне казалось, что более благоразумного существа, чем наша именинница, не сыскать. Ну, за…

– Тостом ты не отделаешься! – хихикнул, перебивая друга, Соколов и подмигнул жене.

Северный бросил взгляд на Алёну. Чёрт! Даже в её глазах светился неподдельный интерес. Все как сговорились. Это кошмар какой-то! Как бетонная стена. Не голову же расшибать!

– Ну, если трагикомизм положений в отдельно взятых социальных группах все считают наиболее подходящим развлечением… – аккуратно начал он.

– Считают, считают, – перебила его Рита. – Хочешь поумничать – рассказывай. А не скуку нагоняй! – Она была безапелляционна.

– Да, Сев. Нам правда очень интересно. У нас же дети. И вообще, – заулыбалась Олеся Александровна, устраиваясь на стуле поудобнее.

И Северный сдался. Махнул одним глотком налитый самому себе и никем не поддержанный стакан и закурил:

– Столько людей было раздавлено системой только потому, что большинство добропорядочных обывателей было «за»! Но тем не менее желание именинницы – закон. Даже не так – Закон! «Закон велик! Приблизьтесь и смотрите».[29] Итак, дамы и господа, есть некий господин Е. и некая госпожа Р. Я, разумеется, отдаю себе отчёт в том, что кое-кому из вас известны их имена и фамилии. Потому что для представителей второй древнейшей профессии не существует ни конфиденциальности, ни презумпции невиновности. В отличие от представительниц первой древнейшей профессии, коих я уважаю гораздо больше. Итак, краткая предыстория: госпожа Р. выходит замуж за господина Е. У неё есть дочь. Несовершеннолетняя. У него есть сын – несовершеннолетний. Не знаю, сообщала ли о последнем факте пресса или же маленького Валерика Е. пресса решила оградить… Или же – решила умолчать о его существовании, чтобы история была куда более зловеще-правдоподобной. Живёт себе госпожа Р. и в ус не дует, не подозревая, что господин Е. не только является её законным супругом, но и в полный рост сожительствует с несовершеннолетней Аней Р. Что приводит к беременности этой маленькой несовершеннолетней, но уже репродуктивно пригодной госпожи. Беременность же приводит к редкому смертельному осложнению и к гибели маленькой несовершеннолетней госпожи Р. Большая госпожа Р. приносится домой, вся в отчаянии, роется в вещах маленькой госпожи Р. и разыскивает её дневник, во всех подробностях повествующий о деяниях великовозрастного господина Е. в отношении несовершеннолетней госпожи Р. Движимая искренней любовью к покойному чаду, а также жаждой мести и справедливости, госпожа Р. несётся в милицию-полицию. И отныне все участники этой страшной-страшной сказки именуются уже не «госпожа» и «господин», а «гражданка» и «гражданин». Вы пока осознайте эти нелицеприятные сведения, принятые и прессой, и добропорядочными обывателями, и даже следователями прокуратуры за факты, а я пока ещё выпью.

Северный действительно прервался на глоток.

– Гражданину Е. на основании описанного в дневнике предъявлены обвинения чуть ли не по всем статьям главы восемнадцатой Уголовного кодекса Российской Федерации. Самым тяжко наказуемым из которых является статья сто тридцать один пункт четыре в редакции: а) изнасилование, повлёкшее по неосторожности смерть потерпевшей; и редакции: б) потерпевшей, не достигшей четырнадцатилетнего возраста. Что наказывается лишением свободы на срок от двенадцати до двадцати лет с лишением права занимать определённые должности или заниматься определённой деятельностью на срок до двадцати лет или без такового и с ограничением свободы на срок до двух лет. Ограничением после тех двадцати, уважаемая аудитория. – Северный замолчал.

– Ей же было четырнадцать лет! – сказал Соколов в воцарившуюся тишину.

– Какое милое пати! – выдала Рита Бензопила своим неподражаемым контральто.

– Ты как всегда права, маман! – Северный подошёл к Маргарите Пименовне и поцеловал её изящную ручку. – Друг мой! – обратился Всеволод Алексеевич к Сене. – Ей было четырнадцать лет на тот момент, когда она скончалась от HELLP-синдрома, запротоколированного как в клиническом, так и в патологоанатомическом диагнозе. Не говоря уже о свидетельстве о смерти. Но в тот момент, когда гражданин Е. её, как предполагало следствие, изнасиловал, цитирую: «с применением насилия или с угрозой его применения к потерпевшей или к другим лицам, либо с использованием беспомощного состояния потерпевшей», ей было всего тринадцать. Ну, и чтобы два раза не вставать, хотя я и так стою, гражданку Р., мать несовершеннолетней гражданки Р., обвинили по той же статье. Но уже в том пункте, что касается предварительного сговора. То есть, говоря нормальным, не юридическим, языком, следствие посчитало, что совершеннолетняя гражданка Р. была в курсе совершаемых совершеннолетним же гражданином Е., её супругом, действий в отношении несовершеннолетней гражданки Р. И не только не воспрепятствовала, но и, так сказать, поощряла. Дабы сохранить брак. А после того, как несовершеннолетняя гражданка Р. покинула юдоль земных печалей в результате действий гражданина Е., приведших к беременности и смерти, испугалась ответственности и донесла на подельника.

– Боже, какой ужас! Она действительно знала? – прошептала именинница побелевшими губами.

– Разумеется, нет. Как можно знать о том, чего никогда не происходило в действительности, моя дорогая Олеся Александровна? Можно написать книгу о том, чего никогда не происходило в действительности. Сказку, в которой будут искать смыслов громадьё как современники, так и грядущие поколения читателей. Но «действительно знать» о том, чего никогда не происходило в действительности – нонсенс, – театрально ответил на нечаянно поданную реплику Всеволод Алексеевич.

– А этого всего не происходило в действительности? – спросил Северного Соколов.

– Терпение, друзья мои, терпение!.. Итак, машина запущена. Адвокат может сколько угодно оспаривать формулировки, утверждая, что беременность не всегда наносит тяжкий вред и «иные тяжкие последствия», не говоря уже о «смерти потерпевшей», что изнасилование может привести к беременности, но причиной смерти является вовсе не изнасилование… Но оспаривать формулировки – не есть оспаривать преступление. А дневник покойной говорит сам за себя: более чем совершеннолетний отчим склонял несовершеннолетнюю гражданку Анну Р. к тому, что утверждает дневник покойной. Утверждает и расписывает во всех подробностях. Подробностях настолько порнографических, что даже я, ко всему привыкший старый циник, ловил себя на мысли: «А происходило ли всё это в действительности или же это сказка?» Страшная, бредовая сказка. Ключевое слово «бредовая». И тут в одном хмельном кухонном трёпе мой старый друг Сеня Соколов кидает мне подсказку. Я звоню адвокату гражданина Е. и рекомендую ему раскопать кое-что о биологическом отце покойной несовершеннолетней гражданки Р. И что вы думаете?! Некий давно уже покойный гражданин Александр В. был, оказывается, болен шизофренией. И двое его ныне здравствующих великовозрастных деток, к слову, двойняшек, оказывается, также больны вялотекущей шизофренией! Двое! Не близнецов, но двойняшек! Это очень статистически достоверно. Что нам говорит медицина? А медицина, дамы и господа… Пока ещё дамы и господа!.. Медицина нам говорит, что если один из родителей болен шизофренией, то вероятность болезни для его потомства составляет порядка пятидесяти процентов. А если уж двое сибсов из, простите, «помёта» больны, то вероятность шизофрении у третьего взлетает до немыслимых процентов. Медицина, увы, не в силах нам сказать, что является пусковым моментом клинической манифестации этого страшного заболевания. Жил себе, был человек, внешне вполне нормальный. И вдруг – резкое прекращение отношений с родными, злобность, неустойчивое настроение… Частенько – именно в подростковом возрасте. Но кто же обращает внимание на такие мелочи, как резкое прекращение отношений с родными, злобность и неустойчивое настроение? Особенно – в подростковом возрасте. Потому как многие из вас, пока ещё, тьфу-тьфу-тьфу, дамы и господа, именно это: прекращение отношений с родными, злобность и неустойчивое настроение – считают не чем иным, как стигмами того самого подросткового возраста! Вдруг некое ясноглазое существо, прежде любившее вас, становится злым и колючим. И что? Плавали – знаем, сами такие были. Кто же будет думать о шизофрении, когда все мысли о том, что прежде любившее вас ясноглазое существо становится из ребёнка подростком? Кто же будет думать о шизофрении, ничего существенного не зная о человеке, от которого это прежде ясноглазое, любящее вас существо произошло? Кто же будет думать о шизофрении, когда все мысли о бизнесе, «об одеть помоднее» и «об накормить лобстерами»? Никто. И уж тем более никто не будет думать о таком редком в юности проявлении шизофрении, как сексуальный бред. Психическое наполнение полового влечения даже у нормальных подростков далеко от реальности и частенько отражает не обычное взаимодействие полов, а своеобразные собственные фантазии, а то и бредовые переживания. Что уж говорить о подростках-шизофрениках. – Северный замолчал. – Но дневник есть. И гражданка Р. понеслась в милицию с этим «разоблачительным» свидетельством. О шизофрении она не думала. Не думала о подростковой гиперсексуальности, помноженной на шизофрению. Она думала лишь о собственной вине. И о том, что чудовище, совратившее и в результате убившее её дочь, должно понести заслуженное наказание. Смерть дочери и открывшаяся «правда» так нагрузили бедную гражданку Р., что ей самой впору было примеривать реактивный психоз. А теперь на некоторое время забудем о совершеннолетних и несовершеннолетних гражданках Р., а также о гражданине Е. и поговорим о том, что такое «честная ошибка мента». Есть возражения? – Северный обвёл взглядом присутствующих. Судя по всему, даже те, кто принял чуть больше нормы, уже протрезвели. – Итак, «честная ошибка мента». Или, если угодно, «ошибка честного мента». Сути не меняет. Можно слово «честный» употребить дважды. Есть честный мент, совершивший честную ошибку. Чтобы там ни говорили про наши правоохранительные органы, в них куда чаще, чем принято полагать, работают хорошие люди. Великовозрастная гражданка Р. имела повод в этом убедиться ещё в те времена, когда была не слишком великовозрастной, но уже совершеннолетней и немножко беременной. Несётся наша гражданка Р. к очередному, подчёркиваю, честному менту. И этот честный мент полагает, что уличил гражданина Е. в очевидно нехорошем. Потому что он, честный мент, к примеру, отец несовершеннолетней дочери. И как любой отец, справедливо полагает, что каждый, могущий посягнуть на честь, достоинство, здоровье и так далее – несовершеннолетней, а равно и совершеннолетней, – отморозок и скотина, заслуживающий если не посажения на кол и немедленной кастрации без анестезии, то двадцатки строгача – как с добрым утром. И в ярости своей благородной честный мент забывает, что косвенная улика – она косвенная улика и есть. И что как ни ярка эта косвенная улика, надо помнить, что даже ярчайшая косвенная улика может создавать очень обманчивую видимость. Ещё надо помнить, что память людская чаще бывает не точна, чем наоборот. А сознание даже психически нормального человека не всегда является зеркалом, чисто, верно или хотя бы объективно отражающим действительность. И помимо умышленных искажений возможны искажения и неточности неумышленные, добросовестные. Не только мне, частному лицу, некая пожилая добропорядочная переводчица рассказывает, что видела, как не совсем по-отечески смотрел на несовершеннолетнюю гражданку Р. гражданин Е. – она заметила это с двадцати метров! Добрая куча добропорядочных граждан рассказывает честному менту, как она, эта куча, видала, что гражданин Е. относился к несовершеннолетней гражданке Р. не совсем по-отечески. Целовал в щёку. Привозил на занятия. Действительно, разве это по-отечески – целовать в щёку? Чистое скотство! Особенно если знать из газет заранее, что в щёку несовершеннолетнюю целовал «педофил». Некая Анжела Степановна, лицо в истории совершенно проходное и отнюдь не близко знавшее как семью в целом, так и граждан Р. и Е. по отдельности, честно сообщает честному менту, что на занятия в летний лагерь несовершеннолетнюю гражданку Р. привозил только гражданин Е. Она не в курсе, что мать постоянно занята процветанием чужого бизнеса, а отчим имеет свой – и значит, более свободен в своём рабочем графике. Некий, назовём его Джон Стейнбек – и самое интересное, что именно так его и зовут, – показывает, что гражданка Р. всё время проводила на работе. И так далее. Всё ложится на бумагу, как сливочное масло на горячую сковороду. У честного мента в голове уже существует совершенно честная ошибочная картина. Начальству честного мента это только на руку. И даже не потому, что вся страна вдруг озаботилась социально значимыми вопросами ювенальной юстиции. Не было у нас в стране никогда ювенальной юстиции, и то, что случается сейчас, – ещё далеко не она. Так же далеко, как достойная жизнь для пенсионеров. Хотя всё новое, безусловно, рождается в муках. Родится ли оно жизнеспособным или в родах помрёт – то другой вопрос, и меня он сейчас не волнует. И вряд ли будет волновать впоследствии. Так получилось, что случай граждан Р. и Е. задел меня, и я не смог пройти мимо. Да и в этом надо винить не мою жажду справедливости, а госпожу С., озаботившуюся коллекционированием двадцатипятицентовиков с картинками. Не важно… Лектору надо выпить!

Алёна Дмитриевна любезно подлила Всеволоду Алексеевичу виски.

– Скажи, прикольно, что ты опять не Пуаро?! – шепнула она ему.

Он продолжил ораторствовать, не ответив на Алёнину реплику.

– И моя заслуга только в том, что я, не ставя себе цель бороться с несовершенной системой, потому что в общем и целом я не Дон Кихот, хотя и подвержен влиянию одной прекрасной дамы, предложил адвокату гражданина Е. бороться за конкретного человека. И для начала оспорить тот факт, что гражданин Е. является отцом того самого плода, что зародился во чреве, простите за высокопарность, несовершеннолетней гражданки Р. Оказалось, что технически на этапе бурного показательного следствия это практически невыполнимо. Честная ошибка честного мента пролилась на мельницу его руководства в условиях резко озаботившейся социальными вопросами системы. Когда государство приходит к окончанию периода бандитизма, оно резко озабочивается социальными вопросами. Это диалектика, её с телеги не скинешь. Бандитизм заканчивается не тогда, когда группа товарищей перестаёт бегать по улицам с пистолетиками. То есть не в тех пресловутых «девяностых». Нет. Не тогда, когда граждан В., а также А. и Б. перестреляют… А. и Б., – Северный коротко хохотнул. – Вот когда собственно А. и Б., обняв друг друга, публично самосожгутся на пороге храма Христа Спасителя, предварительно завещав свои состояния домам инвалидов, домам престарелых и так далее… Причём не фондам там каким-нибудь. А прямо – по списку. Тогда я поверю в окончание эпохи бандитизма. Или когда некий господин Х., вместо того чтобы переписываться с великими и поливать слезами пряжу для варежек, обнимет своего Главного обвинителя и они вместе прыгнут со скалы, совершив покаянный акт перед людьми, которых дурят как хотят, – я поверю в окончание эпохи бандитизма… Так! Что-то меня понесло. Сейчас не об этом! Я слегка выпил, дамы и господа. И вообще, когда я шёл на нашу милую вечеринку, я предполагал, что иду делать предложение…

– Сева! – в один голос воскликнули Алёна и Рита.

– Да-да, простите, девушки. Я вас люблю!.. Так вот, любая эпоха бандитизма, даже если она не закончилась, а лишь только подошла к изживанию себя, волей-неволей сменяется эпохой, как бы её назвать побезобидней… Ну, скажем, эпохой «социальных значимостей». Не смешно, кстати. Но и небезнадёжно, думаю. Я оптимист. Особенно во хмелю. А что нам социально значимо, ну, кроме пенсионеров, врачей и учителей? Правильно. Дети! России они нужны, ваши дети. Вы в курсе. России, как и любому другому государству, нужна безопасность детей. Их безопасность потенциальная. И безопасность гипотетическая. И даже фактическая безопасность детей нужна каждому государству. Это факт. Но государство – это кто? Это люди. А люди субъективны. Люди – косвенны и даже, я бы сказал, закоснелы. Дай людям вилы и покажи, на кого с вилами идти. И привет, готово! Да… Так о чём я? О том, что я предложил адвокату сменить тактику. Но внезапно оказалось, что от погибшего в родах плода несовершеннолетней гражданки Р. не осталось и следа. И случилось это достаточно быстро. Я не хочу совершать даже честных ошибок и не собираюсь никого обвинять в… Ни в чём и никого не хочу обвинять. Я вообще за презумпцию невиновности. Так что лично моя заслуга в деле борьбы за справедливость социальную, о коей так печётся муж сегодняшней виновницы торжества, лишь в том, что я разыскал образец крови, забранный из пуповины искателем справедливости в борьбе с природой. Гражданин Е. не является биологическим отцом мертворождённого несовершеннолетней гражданкой Р. плода. Адвокатом это трижды перепроверено, прежде чем он помахал этим фактом перед следствием. Как позже перепроверена судебно-психологическая экспертиза несовершеннолетнего Валерика Е., прежде указывающая на то, что его отец состоял в половых отношениях с несовершеннолетней гражданкой Р. Каждый мстит за мать как умеет. Каждый, как умеет, справедлив. И честно ошибающиеся менты, и нечестно играющая система, и обиженные несовершеннолетние. Все, кроме сухих объективных фактов. Фактам на справедливость наплевать. За что лично я, Всеволод Алексеевич Северный, сухие, объективные, плюющие на справедливость факты очень нежно и трепетно люблю, да. Мне было гадко даже рядом с этим делом постоять. Увы, сексуальные преступления против несовершеннолетних были, есть и будут. Только я подозреваю, что на этапе нынешней заботы о детях будут забыты, собственно, дети. А вы все, если слишком много будете читать прессу и Интернет, вместо того чтобы разговаривать со своими детьми, то… – Северный прикурил ещё одну сигарету, затянулся и несколько ёрнически процитировал: – «И до самой своей смерти… будет сыпать юридическими словечками, которых понаберётся в присутственных местах, будет говорить не «наказывается», а «наказуется», не «поступок», а «деяние». Себя будет называть не «товарищ Жуков», как положено ему со дня рождения, а «потерпевшая сторона». Но чаще всего и с особенным наслаждением он будет произносить выражение «вчинить иск». И жизнь его, которая и прежде не текла молоком и мёдом, станет совсем уж дрянной».[30] Есть вопросы, глубокоуважаемые пока что дамы и господа? Вижу, что у вас масса вопросов. Но ни на один из них я вам не отвечу! Олеся Александровна, извините, что испортил вам день рождения! Алёна Дмитриевна, простите, что испортил предложение руки и сердца. Маргарита Пименовна, рад, что дал вам повод для бесконечных обвинений вашего великовозрастного сына в идиотизме!

– Севка! Ты что! Никогда у меня ещё не было более интересного дня рождения! Я тут о многом успела подумать и вот о чём хотела тебя спросить…

– Мне кажется, что пора выносить праздничный торт! – безапелляционно прогудела Рита Бензопила на весь ресторан.

Сказать, что Всеволод Алексеевич был благодарен матери, – не сказать ничего. Всё-таки она самая замечательная старуха на свете и заслуживает… Заслуживает хотя бы дурацкой сумки из дурацкого страуса стоимостью в пару опор того самого пресловутого чугунного моста.

Глава девятнадцатая

– Подозреваю, что сегодняшний вечер слишком отличался от задуманного! – сказала Алёна.

Они сидели на лоджии его просторной холостяцкой квартиры с видом на Гребной канал.

– Я смотрю, ты надела обручальное кольцо?

– Зачем ты сделал вид, что нахреначился?

– Что за дурацкая манера, отвечать вопросом на вопрос?.. Я сделал вид, что, по твоему изящному выражению, «нахреначился», потому что меня достали все эти милые люди и я хотел быстрее оказаться с тобой наедине.

– Алина почти поверила, что ты напился.

– Я понял. Помню, она была поражена слишком быстрым моим «отрезвлением» в такси.

– Почему тебя достали «все эти милые люди»? Они действительно очень милые.

– Они слишком мило стали подходить ко мне, слишком мило брать под ручку и слишком мило спрашивать, на что им стоит обратить внимание в поведении их милых деток. Как будто хоть кто-то, кроме них самих, может заметить, что с их милыми детками что-то не так.

– И это всё?

– Нет, не всё. Ещё все эти действительно милые люди, коллеги-сотрудники-приятели наших милых друзей, милым шёпотом интересовались, что же такое было написано у покойной девочки-шизофренички в дневнике.

– Упс!.. А что такого было написано у покойной девочки-шизофренички в дневнике?

– Алёна! Я тебя сейчас убью!

– Шучу-шучу… Расслабься. Меня не интересует, что на самом деле было написано у покойной девочки-шизофренички в дневнике. Когда-то, сто лет назад, я была старостой кружка на кафедре психиатрии. Мне хватило.

– Это всё на самом деле куда более пугающе, чем может показаться. Этих действительно милых людей действительно – что самое ужасное! – интересовало, что писала покойная девочка-шизофреничка в своём дневнике. Их не интересовало, что невиновные оправданы. Что писанные вилами ненависти по мутной водичке социальной значимости обвинения оказались ложными. Их не интересовало, что стало дальше с гражданкой Румянцевой и гражданином Егоровым. Возможно, и интересовало, но гораздо меньше того, что же было написано в дневнике покойной девочки-шизофренички… Я, конечно, подозреваю, что я просто старый одинокий мизантроп. Но я ещё и подозреваю, что все люди на планете больны.

– Они не больны, Северный. Они любопытны.

– Нет, они больны. И они – сексуально неудовлетворены. И это страшно.

– Ты – параноик!

– Угу. Если у вас паранойя, то это ещё не значит, что вас не преследуют. Не помню, кто сказал первый, но это уже давно народное творчество… Эти милые люди страшно обижались, когда я не пересказывал то, что писала в своём дневнике покойная девочка-шизофреничка… Алёна, ты выйдешь за меня замуж или нет, в конце-то концов?!

– Сева, зачем мне выходить за тебя замуж?

– Приехали… Потому что я люблю тебя. Как тебе такой аргумент?

– Ну и люби себе на здоровье. Я тоже к тебе неравнодушна. Очень неравнодушна, мягко говоря… Но мы с тобой старые закоренелые одиночки. То, что у людей случается в двадцать и тридцать, никогда не случится в пятьдесят и сорок.

– Почему это?!

– Потому что люди в двадцать и тридцать более порывисты, более естественны. Более любопытны… Мы же с тобой слишком опытны. Мы не поругаемся – скорее отмолчимся. Мы не подерёмся – скорее разойдёмся по разным углам. Мы не бросим друг в друга заведомо ложными обвинениями в… Да в чём угодно. Ты никогда не заорёшь мне: «Ах ты, блядь такая!» – хотя бы потому, что ты категорически не приемлешь мат.

– Ах ты, блядь такая!

– Вот видишь! Ты готов мне сказать это, ибо прекрасно понимаешь, что такое играть в игры. Ты никогда не бросишь мне подобного искренне, в сердцах. Чтобы потом искренне же валяться в ногах, извиняться… Потому что я никогда не дам тебе повода такое мне бросить. Мы слишком ментальны.

– Брак сам по себе очень ментален.

– Именно поэтому.

– Но ты всё-таки надела обручальное кольцо!

– Ты так смешно сунул мне коробочку перед тем, как начать свою финально-детективную речь…

– Никакого детектива не было. Впрочем, как и всегда. Или был – именно так же, как всегда. Вся наша жизнь – детектив. За окном что-то прошуршало – уже завязка сюжета…

– Не было детектива или он был – но финальная речь имела место. И ты так смешно сунул мне коробочку. А я – любопытна. И мне понравилось кольцо. Я его и надела. Ты угадал с размером. К тому же у меня никогда не было колец с бриллиантами. Что это за акушер-гинеколог без колец с бриллиантами?!

– Всё отшучиваешься?

– Ну, есть немного… Ты же не заберёшь у меня кольцо, даже если я не соглашусь выйти за тебя замуж?

– Не заберу. Но я не понимаю, почему бы тебе не выйти за меня замуж!

– Не сердись… Например, потому мне не выйти за тебя замуж, что послезавтра у меня заканчивается отпуск, и поскольку я всё ещё начмед УльяновскойЦРБ, то мне именно послезавтра надо будет приступить к выполнению своих обязанностей. Пока ещё нашу центральную районную больницу не закрыли в связи с отсутствием финансирования. И потому что в столице необходимо к 2013 году построить ещё сколько-то там поликлиник и больниц. Видела сегодня рекламный плакат, да.

– Это ужасное мерзкое «да».

– Вот! И, например, потому, что «да» – это ужасно и мерзко.

– Не вырывай из контекста. Это болезнь судебно-психологической экспертизы – частенько вырывать из контекста.

– Слушай! – Алёна подскочила и стала прохаживаться по лоджии. – А как ты доказал ошибочность экспертизы этого самого Валерика?

– Я подговорил одну юную-преюную славянку мне подыграть. Мы с ней отправились по большой-большой протекции к тому самому специалисту – к слову сказать, отменному, одному из лучших! – и немного его разыграли. Я сказал девочке, что и как ей следует нарисовать, и на какие вопросы что отвечать, какие тесты и как проходить. И потом указал специалисту на некоторые ошибочные суждения. И потому после этого Валерику Егорову тремя независимыми специалистами была проведена куда более сложная, многоступенчатая контекстовая экспертиза. Выявившая, что он лгун. Двойной эффект, к слову. Потому как специалист был, мягко скажем, смущён. А на нашего общего друга безумца Сеню уже настучали «куда следует», что не очень-то он распрекрасный папаша. Из-за его же собственной склонности к авантюрам и излишнего любопытства. В итоге Семён Петрович имеет бумажку психологической экспертизы детско-родительских отношений по целесообразности усыновления. Где указана чистая правда: наш олух царя небесного, гражданин Соколов С. П. – самый лучший на свете отец. О том, что он кретин, в экспертизе умалчивается… Хватит скакать, иди сюда.

Алёна послушно села Северному на колени и обняла его за шею.

– Так почему ты не хочешь выйти за меня замуж?

– Я не то чтобы исчерпала аргументы… Я долго могу говорить о том, что у меня взрослая дочь, что я не привыкла делать педикюр в присутствии мужчины, что я…

– Кстати, я, например, очень хочу от тебя ребёнка!

– Северный, такое говорят женщины. Кстати, о детях. Это тебе, – Алёна протянула Северному конверт, на котором корявым почерком было написано: «Всеваладу Аликсеивичу Северному от Дария Соколова. Совершенно сикретно!» Северный распечатал конверт. На вырванном из тетрадки листике было написано:

«Остров доктора Моро» очень страшный и злой. Я сильно плакал над человеком-сенбернаром, только папе не говори. А «Волшебная лавка» – просто сказка. Не страшная и не злая а про всякое враньё. Марширующих солдатиков не бывает и никто никаму никагда ничего бесплатно не даёт. Значит просто процент по кредитам выростит со временем. Последнее папа сказал. Про это ему тоже не говори!

— Что там? – поинтересовалась Алёна.

– Всякие мудрые глупости. Ерунда… Так ты выйдешь за меня замуж?

– Нет.

– Господи, но почему?!

– Потому что меня устраивает так, как есть.

– Я не буду портить пододеяльный воздух! – выдавил из себя Северный.

– Вот, кстати! Я не выйду за тебя замуж, потому что когда я буду тебе жена, ты больше не станешь писать мне красивых дурацких писем. И вообще, Сева! Это глупо! Нет – значит нет! Я не выйду за тебя замуж! Или ты немедленно прекращаешь этот разговор и довольствуешься тем, что есть. Или я уеду от тебя прямо сегодня, не дожидаясь послезавтра!

– Ладно… Не злись. Я довольствуюсь… – Северный закурил.

– Ты злишься.

– Злюсь и довольствуюсь.

Некоторое время они молча курили.

– Слушай, а кто всё-таки биологический отец… Ну, кто изнасиловал эту бедную покойную больную девочку?

– Её никто не насиловал. Аня Румянцева и Валерик Егоров вступили в половую связь. Просто потому, что было любопытно. Потому что родители были слишком заняты. И потому что они росли в одной коробке. Для подтверждения этой очевидности очень пригодилась та самая пробирка с той самой пуповинной кровью. Эта пробирка и спасла в основном свободу граждан Р. и Е. Со своими душевными ранами им разбираться самостоятельно. Не знаю, напишет ли диссертацию тот врач, но кое-что в свой актив борьбы за справедливость он может приплюсовать.

– Что ты сказал про коробку?

– Это из одного моего дурацкого сна… Всё очевидное настолько на поверхности, что мало кому приходит в голову.

– Что же теперь несчастному Валерику со всем этим делать?! Он повзрослеет и поймёт…

– Подозреваю, что ему с этим жить. И вообще – всё, хватит! Меня это не волнует! Молоху – молохово. А у нас с тобой есть наше маленькое, частное, важное дело. Одевайся, поехали!

– Куда?

– Не бойся, не в ЗАГС! Во-первых, ты мне отказала. Во-вторых, сейчас четыре утра и ЗАГСы закрыты. Поехали к Рите. Я отдал ей на передержку одно ужасно глупое палевое камбалообразное существо. Потому что думал красиво предложить тебе руку и сердце и после этого красиво же заниматься любовью. Чтобы ничто и никто не мешали. Не вышло… Но этому глупому существу ты пообещала дать имя, как только увидишь. Пора платить по счетам, Алёна Дмитриевна! – зловещим голосом завершил Северный.

– Я не хочу ехать к твоей матушке в четыре утра.

– Ты хочешь, чтобы она сама приехала сюда?

– Нет! У меня есть более кармически-элегантное решение!

Она понеслась в комнату, взяла телефонную трубку и набрала номер, подмигнув Северному.

– Прости, Соколов. Нужна твоя помощь. Срочно… – строго сказала Алёна.

Примечания

1

В оригинале фраза звучит, разумеется, иначе: «Всё это выдумка, нет никакого Рио-де-Жанейро, и Америки нет, и Европы нет, ничего нет. И вообще последний город – это Шепетовка, о которую разбиваются волны Атлантического океана». Илья Ильф, Евгений Петров, «Золотой телёнок».

2

Реплика Остапа Бендера, завершающая роман «Золотой телёнок»:

– Не надо оваций! Графа Монте-Кристо из меня не вышло. Придётся переквалифицироваться в управдомы.

3

Гуру маркетинга.

4

Илья Ильф, Евгений Петров. «Золотой телёнок».

5

БДСМ – психосексуальная субкультура, основанная на обмене властью в сексуальных отношениях, предполагающая ролевые игры. В составной аббревиатуре-акрониме BDSM заключены названия основных составляющих этого явления: BD – Bondage&Discipline – неволя и дисциплина, воспитание; DS – Domination&Submission – доминирование и подчинение; SM – Sadism&Masochism – садомазохизм.

6

Шеф-повар цитирует первые предложения «Cannery Row», John Steinbeck. «Консервный Ряд в Монтерее, что в Калифорнии – поэма, скрежет и смрад, собственный цвет, лад и характер, ностальгическое видение, мечта».

7

Золотая лихорадка.

8

Противосудорожный препарат, в ампулах по 50 мг.

9

HELLP-синдром – редкая и опасная патология в акушерстве с высокой материнской и перинатальной летальностью.

10

Илья Ильф, Евгений Петров. «Двенадцать стульев».

11

ЗППП – заболевания, передающиеся половым путём.

12

1) Воскрешение отрока Ильёй;

2) Воскрешение ребёнка Елисеем;

3) Воскрешение человека от прикосновения к костям Елисея;

4) Воскрешение дочери Иаира Иисусом;

5) Воскрешение Иисусом сына вдовы у ворот Капернаума;

6) Воскрешение Лазаря Иисусом;

7) Воскрешение Иисуса;

8) Воскрешение Тавифы Петром;

9) Воскрешение Евтиха Павлом.

13

В оригинале цитата, разумеется, выглядит иначе: «The people, places, and events in this book are, of course, fi ctions and fabrications».

14

ПДК – предельно допустимая концентрация.

15

Герберт Уэллс. «Остров доктора Моро».

16

Илья Ильф, Евгений Петров. «Золотой телёнок».

17

Историю Корсакова см. в романе «Естественное убийство. Невиновные».

18

«Люди Горбачёва».

19

Илья Ильф, Евгений Петров. «Двенадцать стульев».

20

БВЛ – Библиотека всемирной литературы, если вдруг кто не в курсе.

21

Илья Ильф, Евгений Петров. «Двенадцать стульев».

22

Илья Ильф, Евгений Петров. «Двенадцать стульев». Северный и Соловецкая забавляются, перекидывая друг другу шары из диалога Кислярского с женой его, Генриеттой:

– Может быть, я не приду ночевать, – сказал Кислярский, – тогда ты завтра приходи с передачей. Только, пожалуйста, не приноси вареников. Что мне за удовольствие есть холодные вареники?

– Может быть, возьмёшь с собой примус?

– Так тебе и разрешат держать в камере примус!..

23

Фильм Джона Карпентера, 1982.

24

Собственно, именно так переводится на украинский язык слово «нечто». Странный у Северного юмор, но автор не вправе оспаривать.

25

ПХО – первичная хирургическая обработка.

26

Илья Ильф, Евгений Петров. «Золотой телёнок».

27

«Красавица моя, вся стать…», Борис Пастернак, 1931.

28

Историю знакомства Северного с Соловецкой см. в книге «Естественное убийство. Невиновные». Именно оттуда цитата.

29

Герберт Уэллс. «Остров доктора Моро».

30

Илья Ильф, Евгений Петров. «Золотой телёнок».

Content

Татьяна Соломатина
Естественное убийство – 2
Подозреваемые

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Примечания