Гунциг Томас

Что-то было в темноте, но никто не видел

Франсису Данмарку, без которого ничего не стало бы возможным.

Она брала тараканов в полон

На колокольне собора в самом центре города зазвонили колокола. Во всю мочь, хоть уши затыкай. Протоиерей привел в звонницу всю ораву мальчиков-певчих и наказал им тянуть за веревки изо всех сил. Глядя снизу на их болтающиеся фигурки в белоснежных стихарях, можно было подумать, что это ангелов развесили на просушку.

Протоиерей был сам не свой. Сколько недель он мысленно репетировал этот день, с удвоенным усердием молился, чтобы все прошло хорошо, а особо ценное распятие, подарок Папы, сопровождало его повсюду, как трусливый пес.

Надо сказать, что утро выдалось не совсем обычное, наступал особенный день, в такой день колокольный звон и волнение вполне уместны. Это был день свадьбы инфанты, наследной принцессы Испании.

В соборе протоиерей лез вон из кожи. На улице полицейские кордоны протянулись ощетинившимся горизонтом по всему пути следования новобрачной. Огромная толпа ждала с самого рассвета, чтобы увидеть хоть краешек королевской машины или поднятую в королевском приветствии руку. Люди устали от долгого томления, большинство вдобавок изнывали кто от голода, кто от жары под первыми лучами испанского солнца. Но им все было по фигу, они бы, и поджариваясь на медленном огне, не заметили, что умирают. Это была толпа настоящих камикадзе. А «банзай» в их устах было имя инфанты.

Тем временем инфанта, наследная принцесса Испании, пребывала в своих покоях. И не собиралась в ближайшее время их покидать.

В настоящий момент собственная свадьба волновала ее меньше всего. У нее были дела поважнее, а на то, что она заставляет ждать всю Испанию, инфанта плевать хотела с самой высокой дворцовой башни.

Дело было вот в чем: эта паршивка прочла в газете, что по спутниковому телевидению впервые покажут «Техасскую резню бензопилой-2». В Испании этот фильм никогда не шел, ни в кино, ни на видео, и инфанта всю жизнь мечтала его посмотреть.

У инфанты, наследной принцессы Испании, были голубые глаза, напоминавшие поляну незабудок.

У нее были чудесные светлые волосы, которые часто сравнивали с золотым водопадом.

В общем, инфанта, наследная принцесса Испании, была писаной красавицей.

Но и на это ей в данный момент тоже было глубоко наплевать. Так глубоко, что она еще не надела шикарное подвенечное платье, дожидавшееся ее в соседней комнате, ни одним мазком не подкрасила свое прелестное личико и красивые глазки и даже не расчесала свои светлые волосы, которые походили сейчас на пшеничное поле после дождя.

Инфанта сидела на корточках перед видеомагнитофоном. И читала на его передней панели:

Rec

Play

Ffrw

Rwd

и Pause.

Она знала, что это аппаратура последней модели, дорогая, надежная, навороченная, созданная немцами, большими мастерами своего дела. Знала она и то, что устройство можно запрограммировать на запись «Техасской резни бензопилой-2» в 14.00 — на этот час было назначено ее бракосочетание.

Но беда в том, что со всеми этими Rec, Play, Ffrw, Rwd и Pause она понятия не имела, как втолковать аппаратуре, что от той требуется. Инфанта рвала и метала.

И готова была решиться позвать кого-нибудь на помощь.

Большая вилла, где проживала инфанта, всегда была полна народу. Но сегодня, в день свадьбы, все разошлись кто куда. Оставались только: горничная, повар, охранник и шофер.

Звать горничную инфанте не хотелось по той причине, что она ее ненавидела. Горничная, со своей стороны, тоже ненавидела инфанту.

И инфанта об этом знала.

Поэтому она позвала повара.

Инфанта и горничная ненавидели друг друга с незапамятных времен.

Надо сказать, что первой начала горничная. Она терпеть не могла инфантиных причуд, например ее требования называть себя Миникайф, которому все окружающие беспрекословно повиновались.

Еще она терпеть не могла инфантиных игрушек, любимых чуть ли не с пеленок игрушек, которые та прятала у себя в комнате.

Игрушки хранились в коробочках.

Игрушки были живые.

Слизняки и улитки, собранные под апельсиновыми деревьями.

И множество мух без крылышек, которые гонялись друг за другом по дну коробочки, шурша, как крошки от сухого печенья.

Горничная знала, что инфанта любит вечером, перед сном, поджечь спичкой хвост слизняку. Или отрезать рожки улитке. Или выколоть пару-тройку мушиных глаз.

Горничная знала, что эти забавы для инфанты — все равно что сказка на ночь, а вздумай она ей воспрепятствовать, инфанта превратится в исчадие ада, а последствия падут на ее, горничной, голову.

Поэтому горничная помалкивала.

Но люто ненавидела инфанту.

Итак, инфанта позвала повара в надежде, что он сумеет управиться с аппаратурой. Повар был крепко сбитый малый с оливковой кожей и опаленными жаром плиты и брызгами масла бровями.

Он сел на корточки рядом с инфантой и уставился на кнопки:

Rec

Play

Ffrw

Rwd

и Pause.

Впору было родной испанский позабыть.

Но он сделал усилие. И обнаружил сзади маленькую выдвижную панель. Увы, под этой панелью находилось еще множество кнопок, и они тоже не напоминали ему ничего из того, чему он выучился за свою жизнь.

Ни паэлью.

Ни дары моря.

Ни его знаменитые фруктовые муссы.

И вообще, они ему ровным счетом ничего не напоминали.

Track

Slow

Time rec

И еще с десяток кнопок в таком же роде.

Рядом с ним инфанта повторяла как заведенная: «Ну что? Ну что?»

Повар был вынужден признаться, что ну — ничего. Это устройство вдохновляло его не больше подпорченных мясных обрезков.

Инфанта нахмурилась. В ее глазах над незабудками пронеслась эскадрилья военных вертолетов. Повар понял, что лучше ему ретироваться к кастрюлям.

Ненависть горничной росла по мере того, как росла инфанта.

Она знала, что девушке в конце концов прискучили улитки, слизняки и мухи без крылышек.

Все это засохло в коробочках, к которым инфанта больше не притрагивалась. Теперь она прятала у себя в комнате другие игрушки.

Стайку красных рыбок. И нескольких котов, пойманных за оградой виллы, — она запирала их в шкафу, привязав капроновыми шнурочками за шеи для пущей надежности.

Не раз горничная видела, как инфанта зажимала красную рыбку между большим и указательным пальцами, пока та не переставала трепыхаться и не всплывала кверху брюхом. Еще она видела, как та связывала котов и втыкала в них иголки. Или защемляла им лапы дверцей шкафа.

Все это горничная видела. И в такие минуты глаза инфанты напоминали ей два плевка на тротуаре. А ее милая улыбка казалась страшнее оскала рваной раны.

Отец инфанты расхаживал взад-вперед по паперти собора.

Он уже предупредил съемочные группы с телевидения, что дочь немного запоздает из-за пробок, и предложил пока снимать подъезжающих гостей.

Но протоиерей был в курсе дела. Пробки пробками, а инфанте давно пора появиться. Видно, что-то случилось.

Наконец протоиерей с отцом инфанты позвонили на виллу; трубку взяла горничная и сказала, что инфанта еще дома, неумытая, неодетая, в своей спальне, заперлась на ключ с поваром и не велела ее беспокоить.

Отец почувствовал, как у него в желудке зашевелила фиолетовыми щупальцами тошнота.

С горничной он поговорил строго и решительно. Приказал ей подняться в покои инфанты, на душ и макияж наплевать, всунуть ее в платье и гнать немедленно в собор. С этими словами он повесил трубку и выругался по-каталонски.

Горничная не любила, когда с ней разговаривали в таком тоне. И вообще, ей хуже горькой редьки надоела вся королевская семейка. Она видела, как повар вышел из спальни и ему на смену вошел шофер. Ее от всего этого с души воротило.

И она решила, что, прежде чем подняться к инфанте, ей необходимо пропылесосить ковер в большой гостиной.

Шофер, едва войдя, понял, что повар не соврал: дело было неладно. Инфанта стояла на коленях перед видеомагнитофоном. Пеньюар свисал с ее плеч и норовил вот-вот соскочить. Волосы прилипли ко лбу, как длинные водоросли.

Это зрелище возымело на шофера странное действие. Ему вдруг ужасно захотелось отведать хоть кусочек инфанты.

Телевизоры всего мира начали показывать колонну лихорадочно гудящих автомобилей, с трудом пробивающихся сквозь людскую гущу.

Машины «скорой помощи» и пожарные, красные, как плащи тореадоров, примчались на всех парах, чтобы оказать помощь первым потерявшим сознание в толпе.

Сердца стариков переносили жару хуже улиток, а младенцы обезвоживались быстрее созревших плодов во фруктовых садах.

Протоиерей с отцом инфанты встречали гостей.

Короля Швеции с супругой.

Короля Норвегии Олафа.

Королеву Нидерландов.

И герцогиню Йоркскую, которая походила на огромного омара, пускала слюни и передвигалась в инвалидной коляске.

Собор был уже на три четверти полон. Гости рассаживались в отведенные им кресла, орган начал разогреваться токкатами.

А инфанты все не было.

Отец и протоиерей совсем извелись от тревоги.

И решили позвонить на виллу еще раз.

Шофер тоже мало что понимал в видеомагнитофонах.

К тому же присутствие инфанты волновало его сверх меры.

Аппаратуры он и не видел толком. Он видел только кусочек инфантиной груди, высунувшийся из-под пеньюара и словно звавший на помощь. Шоферу страшно хотелось помочь ему выбраться. Так хотелось, что он отдал бы за это свое место шофера и даже жизнь.

Было слышно, как внизу горничная орудует пылесосом. Он подумал, что под этот шум и грохот ничего не будет слышно, если швырнуть инфанту на кровать и показать ей кое-что, достойное ее.

Шофер встал. Очень довольный тем, что принял решение: он изнасилует инфанту, а потом можно и умереть.

Он сказал инфанте, подойдя к ней вплотную, что в Play, Rec, Ffrw, Rew и Pause он ни черта не понимает, зато кое в чем другом очень даже силен.

Но не успел он договорить, как дверь открылась.

В спальню вошел охранник виллы — в плечах шириной с дамбу, а ростом с две многоэтажные башни, поставленные друг на друга.

Шофер отступил на шаг, другой, третий и слегка пошатнулся — его план изнасилования растаял как туман на горизонте. Охранник шагнул вперед и извинился перед инфантой за беспокойство. Ему только что звонил ее отец, он не смог дозвониться до горничной. Из-за шума пылесоса та ничего не слышала. Так что отец позвонил ему, охраннику, в будку и попросил передать дочери, что все — гости, журналисты и публика — уже собрались. И ждут только ее.

Вихрь гнева взметнулся в ответ в глазах инфанты, яростный и страшный вихрь, готовый вырваться прямо на охранника.

Шофер, со своей стороны, решил, что ему пора вернуться к машине.

Охранник же очень тихо и очень ласково спросил у инфанты, может ли он ей чем-нибудь помочь. Его тихий и ласковый голос инфанте понравился, и буря в ее глазах начала стихать.

Она объяснила ему, что с самого утра бьется, пытаясь понять, как работает видеомагнитофон. Никто не может ей помочь, все как сговорились против нее, все — от кухни до гаража.

Охранник улыбнулся ей улыбкой дофина, исполненной нежности. Он-то вырос среди такой аппаратуры, и она представляла для него не больше тайны, чем содержимое его собственных карманов.

В глазах инфанты еще напуганные пронесшейся грозой незабудки робко раскрыли лепестки. А на ее щеках, подобно ранней заре, вновь заиграл стертый ненастьем легкий румянец.

Охранник наклонился над устройством, осмотрел его со всех сторон и обернулся, нахмурив брови.

— Ну что, ну что?.. — спросила инфанта.

— Ну что, кабеля-то нет. Без кабеля никак не записать.

Телефон в соборе надрывался довольно долго, когда протоиерей, наконец услышав его, бегом кинулся снять трубку.

Звонил охранник виллы. Он сказал, что инфанта вот-вот будет готова и приедет в собор через полчаса, не позже.

Протоиерей почувствовал, как к нему возвращаются силы. Он возблагодарил Господа за милосердие Его и поспешил с радостной вестью к отцу инфанты.

Тем временем на вилле инфанта попросила охранника оставить ее ненадолго одну. Стоя у окна своей спальни, она смотрела на чудесный парк, окружавший виллу.

Аккуратно подстриженная трава была черна как уголь, а каменные фонтаны стали братскими могилами убитых зверей. Облака являли все мыслимые непристойные позы, предаваясь свальному греху в небесах. А воздух был напоен не ароматами миндаля и агавы, а запахом тлена и смерти, рядом с которой она так давно привыкла жить.

Из шкафа до нее донесся тоненький писк.

Она повернула ключ. Пять котов сидели там на привязи точно коллекция персидских шапок. Тот, что замяукал, был рыжий, с зелеными, странными какими-то глазами, которые казались инфанте двумя кнопками пуска бомбардировщиков.

Ей вдруг стало очень холодно. За окном больное солнце походило на четвертушку луны.

Она взяла кота на руки и вдавила оба глаза внутрь.

Небо завибрировало, где-то взмыли ввысь грозные бомбардировщики.

А видеомагнитофон без кабеля притаился в своем углу, точно жалкий кастрат.

Длинная машина инфанты въехала на паперть собора.

Разгоряченная толпа аплодировала что было сил. Даже жандармы, санитары «скорой помощи», пожарные-тореадоры и сам протоиерей забили в ладоши, когда инфанта вышла из машины в подвенечном платье, красивая, как никогда. И ее отец, несмотря на свой давешний гнев, не удержался и захлопал дочери, признав, что она ему, несомненно, удалась.

Орган играл во всю мочь, звуки Баха, Моцарта и Штрауса бились о стены собора, и те содрогались от счастья. А когда инфанта вошла в центральный неф, все гости встали, приветствуя ярчайшую звезду испанского небосклона.

Инфанта держалась очень прямо, стоя рядом с женихом и внимательно слушая, как протоиерей бормочет на латыни.

Ей было все холоднее. Гораздо холоднее, чем полчаса назад, когда она вдавила глаза коту.

За словами протоиерея, за звуками органа она отчетливо слышала глухой гул двигателей приближающейся к городу армады бомбардировщиков.

Протоиерей сказал, что новобрачные могут поцеловаться.

Инфанта увидела, что у ее жениха рыжие волосы и зеленые глаза, и подумала, что это ей еще пригодится.

Одна в большой гостиной виллы, горничная закончила пылесосить.

Она достала из кармана передника кабель от видеомагнитофона. Улыбнулась и спрятала его в свой шкаф под стопку простыней, пахнувших мускатным орехом.

Естественный отбор

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

042103308. Это был мой номер. Главный приз: десятидневный круиз на два лица.

Сразу уточню, что второго лица у меня нет, как нет и желания связываться с каким-нибудь неженатым коллегой, с которым еще и разговаривать придется целых десять дней.

Так что я сказал, что беру с собой свою подружку Иезабель, — вообще-то ее не существует в природе, однако она оказала мне большую услугу, обеспечив круиз без попутчиков и без пустой болтовни.

Сослуживцу Бобу я сказал, что она рыжая, сослуживцу Фреду — что брюнетка, сослуживцу Мишу — что блондинка. Кажется, напуская туману, я малость перестарался, и они почуяли, что дело нечисто, но мне-то какая разница. Я получил что хотел: круиз в одиночестве и первостатейный покой.

2

На посадке фифа, которая встречала пассажиров, спросила, где же Иезабель, она, видите ли, хочет пожелать ей приятного путешествия. Я ответил, что ей стало нехорошо, тошнит, пошла в туалет проблеваться, сейчас придет, тогда и желайте ей всего, чего хотите. Фифа заохала и залопотала, мол, надеюсь, что тошнота у Иезабель пройдет, но в случае чего, на борту есть прекрасный врач, которому не привыкать лечить от морской болезни.

Короче, она подождала немного, но тут пары за мной стали выражать недовольство, так что она забыла про Иезабель с ее рвотой и занялась своим делом.

А я, не будь дурак, под шумок смылся в свою каюту, разложил вещички и опробовал санузел.

3

Пассажиры-то не знают, что я не такой, как они. Они билеты купили, все, кроме меня, — я свой выиграл в лотерею. Но что мы не из одного теста, знаю только я и не собираюсь кричать об этом на всех углах. Не хватало только, чтобы меня не приняли в игру или лишили сладкого, если обнаружат, что я — всего лишь полчеловека, то бишь живой, но больше похвалиться нечем, а стало быть, наполовину мертвый. Мало ли, на что способны все эти люди голубых кровей, узнай они, что с ними на борту деревенщина. Они-то как раз отвалили бешеные деньги, чтобы уплыть в брюхе навороченной машины подальше в море, где забывается земля с ее простецкими запахами.

Уж наверно, эти франты схватили бы меня за шиворот и под аплодисменты расфуфыренных девиц выкинули за борт. Или капитан сказал бы, мол, сиди в своей каюте и носа не высовывай все две недели, если не хочешь перебраться в закут без душа и сортира, это тебе больше по чину. Нет уж, лучше не рисковать. Я никому не скажу, кто я такой и каким чудом попал сюда.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

А морю и дела нет до тех, кто по нему плавает, плевать ему на нас.

И на то, что его загрязняют, морю тоже плевать, это видно сразу. Пожалуй, даже наоборот.

Наоборот, чтобы не сказать больше — морю просто нравится, что его загрязняют.

Извращение это, в каком-то смысле.

Я всегда думал, что морю отвратительны тонны помоев, которые сбрасывают в него люди, но, понаблюдав за ним несколько недель плавания, так сказать, в тесной близости, убедился, что оно любит всю эту грязь.

Что это в своем роде половой акт.

И что, чем оно грязнее, тем ему, морю, больше кайфа.

Ей-богу, оно только того и ждет.

2

Наш круиз проходил в таких теплых и душистых водах, что порой мне казалось, будто корабль плывет в настое морских водорослей. Делать мне было нечего, говорить не с кем, только и оставалось, что часами наполнять легкие и набираться здоровья. Я прогуливался по верхней палубе и, если не смотрел на воду, то разглядывал пассажиров.

Большую их часть составляли старые пни, набитые деньгами и усохшие от солнца, но было несколько человек помоложе, которым и солнце, и богатство очень даже шли.

Мужчинам они придавали вид этаких бравых лейтенантиков с почтовых открыток — атлетически сложенных и осанистых, шумливых, но в рамках цивилизованности. А девушкам — старлеток, лоснящихся от дорогущих кремов и щеголяющих сшитыми на заказ купальниками.

Одна из них с первых дней привлекла мое внимание. Подобно самым грациозным животным, которые обитают в лесах и проводят жаркие часы у водоемов, эта девушка никогда не отходила далеко от бассейна.

Мне было хорошо ее видно с мостика, где я расположил свою штаб-квартиру. Всякий раз, когда мне надоедали ритмичность волн и четкость линии горизонта, достаточно было повернуть голову и опустить глаза, чтобы увидеть прямо под ногами ее, коричневую от загара и блестящую, как дорогая шоколадная конфетка.

3

Как правило, именно в такие, казалось бы, сладкие минуты мне вспоминается худший эпизод в моей жизни.

Мне было, наверно, лет шесть или семь, когда сильнейший взрыв лишил меня «птички» со всем хозяйством и зашвырнул их в дюны, которые до сих пор служат им могилой.

— Чертова мина, мать ее, — повторяли мои дед и бабушка, собирая то, что от меня осталось.

Дед гнал машину к больнице как оглашенный; по дороге он велел бабушке посмотреть, велики ли потери.

— «Птичка» со всем хозяйством, — ответила бабушка.

— Чертова мина, — заключил дед.

Понятно теперь, почему сегодня смотреть на девушку в белом купальнике мне столь же отрадно, сколь и мучительно.

Как говорится, на аппетит не жалуюсь, да есть нечем.

Чертова мина.

4

Когда девушку в белом купальнике донимала жара, она вставала и, сделав несколько шагов, ныряла в бассейн. Выходила освеженная, влажно блестящая, точно молодая серна, проснувшаяся на рассвете вся в каплях росы, и снова ложилась в шезлонг.

Я рассматривал ее спереди и сзади, я просто балдел при виде ножек пятиэтажной высоты и округлых, вызолоченных солнцем ягодиц.

Вокруг нее, разумеется, увивались молодые франты. Она их не отшивала. Ей, очевидно, нравились комплименты, она принимала их непринужденно и скромно, как будто вся эта лесть была ей давным-давно привычна.

Меня, понятное дело, от круга ее интересов отделяли километры и километры: ни денег, ни шика, ни мало-мальского причиндала. Я был под линией горизонта, под уровнем моря, даже под слоем ила с крабами и прочей малопочтенной живностью. И чудовищная тоска наваливалась на меня, потому что я понимал, что, хоть сердце мое и бьется, но я — мертвый человек.

5

Я дремал, и мне снились длинные заплутавшие угри, как вдруг, откуда ни возьмись, налетел ветер необычайной силы и засвистел между корабельных труб.

Стали еще сильнее витавшие в воздухе запахи водорослей и рыбьей чешуи. Как будто все живое из морских глубин, взбудораженное ненастьем, подплыло к нам так близко, что обдавало своим дыханием.

Я вышел из каюты посмотреть, что творится на палубе.

Навстречу мне попался стюард; он явно не обрадовался при виде меня.

— Шторм надвигается неслабый, — сказал я.

— Не суйтесь не в свое дело, ступайте-ка лучше в каюту.

Я не стал спорить, вернулся и лег в надежде немного поспать.

Ночь с ее высоким давлением ветер отнюдь не успокоила, наоборот, она как будто придала ему сил. Волны перед нами вздымались все выше и с грохотом обрушивались на палубу. Столы, стулья, спасательные шлюпки смыло в море. Один особенно мощный вал разбил все иллюминаторы по правому борту; многие пассажиры пострадали, а корабль опасно накренился.

Было ясно, что дела плохи. Я слышал, как мимо моей каюты пробегают пассажиры, выкрикивая что-то невнятное.

Я снова вышел в коридор, решив, что лучше держаться вместе со всеми. Люди впопыхах покидали каюты, волоча за собой чемоданы, набитые скомканной одеждой и остатками ужина.

Захрипели, откашлялись репродукторы, и раздался голос капитана — он призывал нас сохранять спокойствие. Куда там, все только сильней запаниковали, мужики падали в обморок, девицы, визжа, царапали лица всем, до кого могли дотянуться. Бардак, да и только.

Я предпочел, чтобы ненароком не затоптали, вернуться в каюту.

Потом голос капитана смолк.

Еще какое-то время на борту царила полнейшая сумятица. Море и ветер играли огромным кораблем, точно щепкой. Потоки воды захлестывали иллюминаторы, и ничего поделать было нельзя.

А потом за кормой встала огромная, больше других, волна. Она поднялась выше двух высоченных труб, на мгновение замерла, точно собираясь с силами, и всей массой обрушилась на палубу.

Раздался громкий треск, будто кость сломалась, — и корабль раскололся надвое.

Поток морской воды ворвался в мою каюту и захлестнул меня. Вода залила нос, уши, рот, добралась до легких, до желудка, обожгла все нутро с жаром неумелого любовника.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Подводный мир ничем не уступает воздушному простору. Если последний кажется бескрайним и, точно сельский праздник, озарен тысячей огней тысячи звезд, то первый — темен, что правда, то правда (хотя, если вглядеться, и у него есть свой свет — свет кораллов, к примеру, или электрических рыб), зато обладает величием и тайной. Далеко от исступленного солнца киты, подлинные короли глубин, возлежат на мягком иле континентов. Крабы грезят о рискованных вылазках на сушу. Цветут-зеленеют водоросли в открытых всем садах. И мелкие рыбешки, подобно малым детям, воюют и убивают друг друга понарошку.

2

Я лежал на песке, песком были забиты рот и нос. Глаза болели.

Я встал.

Справа и слева, насколько хватало глаз, тянулся золотистый пляж. Если бы не обломки корабля, нипочем бы не догадаться, что всего несколько часов назад бушевал ураган.

И ни одной живой души. Только мерно колыхалось море, тихонько нашептывая «шшшшш», да дул легкий ветерок.

Чуть поодаль высились деревья, за ними начинались густые заросли. Я направился к ним. Понятно, что там у меня было больше шансов выжить.

Мой взгляд вдруг зацепился за кучку обломков. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил не что иное, как запутавшееся в тряпье и тросах человеческое тело.

Я вообще-то не верю в судьбу. Иначе бы долго не протянул. Не верю и поэтому думаю, что мне еще может когда-нибудь повезти. А верь я во что-нибудь типа судьбы — давно бы свел счеты с жизнью. Потому что, к гадалке не ходи, у судьбы я был бы пасынком, мальчиком для битья и козлом отпущения.

Последующие события подтвердили мою правоту. Нет ни счастливой судьбы, ни судьбы-злодейки, для всех сварен один суп, а в нем яду кому ложка, кому две — вот и вся разница.

Я свой яд выпил весь до капельки. Теперь осталось лучшее — мясо с овощами.

Передо мной на песке, точно Спящая Красавица, лежала девушка в белом купальнике, та самая, с корабля.

Вот это называется повезло.

Мясо с овощами.

И ни грамма яда на горизонте.

3

Девушка была без сознания, но дышала, и сердце билось ровно. Я уложил ее в тени, под деревьями на опушке, а сам отправился на разведку.

Мне не пришлось далеко ходить: очень скоро нашлось все, что нам было нужно.

Между двух каменных глыб бил ключ пресной воды — есть что пить и чем мыться. Неподалеку фруктовые деревья щедро демонстрировали свой товар. Еще надо будет сообразить насчет охоты и рыбалки. И рыбы, и дичи на этом острове наверняка вдоволь.

Я выбрал место для лагеря у ключа и соорудил на первое время маленькую палатку.

Потом очень осторожно перенес туда девушку — она все еще была в обмороке — и занялся разведением огня.

Шторм выбросил на берег массу полезных вещей. Чемоданы, коробки, ящики, канистры, целый арсенал всякой всячины; я тщательно собрал все и сложил подальше от воды. Положение такое, что любая малость может пригодиться.

4

Увечье, о котором я уже говорил, не позволяло мне питать каких-либо надежд в отношении девушки.

Попросту засадить ей прямо на пляже, на песочке, я, например, не мог и мечтать. Точно так же не мог мечтать засадить ей в палатке или в воде. Подходящих мест, чтобы сделать дело, хватало — да нечем было.

Но я решил — ничего, что-нибудь придумаю.

Конечно, без инструмента непросто, но здесь сама жизнь заставила меня проявить смекалку.

Я построил хижину из остатков казино, сделал оружие из чудом найденной кухонной утвари и даже смастерил лампу с помощью большого диска — единственной уцелевшей детали машинного отделения.

Так что, коль скоро мой инструмент для дела негоден — и тут смекалка выручит.

У меня, сказал я себе, есть две руки и голова на плечах. Три важных элемента, на которые я могу рассчитывать, если случится-таки засадить. Хотя в моем случае «засадить», наверно, не совсем то слово.

Точнее будет «насадить».

Эту девчонку в белом купальнике я, как только представится случай, насажу.

5

Она сказала, что ее зовут Миникайф. Миникайф Жаво. Еще сказала, что ей здесь не нравится, тем более что ее дружок остался на корабле, и кузина, и дружок кузины тоже.

Потом она захотела одеться, и я дал ей одежду скрепя сердце, но в надежде сойти за джентльмена.

Первый вечер я посвятил знакомству.

Я объяснил ей, что нам чертовски повезло — мы спаслись, а могли бы лежать на дне, как ее дружок, и кузина, и дружок кузины, и все остальные. По моему разумению, это был лишний повод радоваться жизни.

Она слушала меня вполуха, так что я не стал настаивать и принялся излагать ей свои планы касательно организации нашего быта на острове. Про рыбалку, охоту, подножный корм, устройство жилья — про все рассказал, ни словом не обмолвился только о моем замысле, касавшемся ее лично, в смысле насадить.

Я ведь понимал, что она еще в шоке после кораблекрушения и что ее сердце, как и она сама, одето в белый купальник. С этим целомудренным органом следовало обращаться бережно.

Вскоре девушку сморила усталость, и я отвел ее в палатку.

Потом я вернулся на берег. Множество звезд аплодировали мне с неба, волны, набегая на песок, вкрадчиво шептали, наверно, призывая меня сейчас же отправиться к малышке Миникайф. Я ответил всей этой публике, что пока погожу. У людей принято завоевывать свой предмет, и сердечко девушки рано или поздно скинет свой белый купальник само, без принуждения.

Оставив волны блудить с песком, я ушел в лес. Ночь была теплая, как грудь кормилицы, и там, в зарослях, я без труда уснул.

Назавтра я ушел, взяв с собой оружие и мешок. Набрал фруктов и поймал большую зеленую рыбу, которая билась в луже, оставшейся после прилива.

Я приготовил отличный экзотический ужин из зеленой рыбы и желтых фруктов — в них много витаминов.

За едой я сказал ей, что она — избалованная девчонка и что ей повезло наткнуться на такого человека, как я, умеющего справляться с подобными ситуациями.

Кажется, я пробудил в ней интерес.

Она спросила меня, чем я по жизни занимаюсь. Я ответил: круизами. И добавил, что вообще-то был военным, но мне осточертели команды и форма, и я вышел в отставку.

Потом я спросил, как ей моя рыба.

Она пришлась ей по вкусу.

Ее ответ смутил меня. Следовало ли усмотреть в нем поощрение? Я не знал. И вдруг испугался, что события выйдут из-под контроля. Торопить их нельзя, не то стану посмешищем; я, и только я должен решать, когда насадить. Мне стало ясно, что ничего не получится без четкого плана и хорошо продуманной стратегии.

Девушка начала чертить пальцем на песке, и я понял, что она устала. Чтобы раззадорить ее и напустить таинственности — мол, нечего мне делать с такой пташкой, хоть она и на руку села, — я сказал ей «спокойной ночи» и ушел спать на пляж. Я знал, чего добиваюсь: чтобы однажды она не выдержала и пришла ко мне сама. Со своим запахом горелой корочки и дрожащим от возбуждения белым купальником.

6

Каждое утро я нырял в море и плыл энергичным брассом до кораллового рифа. Я надеялся накачать плечи, как у молодых атлетов с корабля.

Потом я уходил в лес.

За день я запросто мог несколько раз обойти остров и пересечь его из конца в конец напрямик, через заросли и несколько голых холмов посередине. На вершине одного из них я часто останавливался и смотрел сверху на море, пляж и Миникайф в белом купальнике, коричневую от загара, как кожаное сиденье дорогой машины.

Мой план начал обретать реальные очертания. Когда представится случай, уж я насажу тютелька в тютельку. Но только нельзя чересчур усердствовать. Пусть это выглядит одолжением. От таких-то вещей и теряют голову. А потом, когда я кончу и она, вся такая благодарная, прижмется ко мне, я повернусь на другой бок и скажу, мол, завтра много дел, надо выспаться. Это ее добьет. Она будет в отпаде. Втрескается по самую маковку, и каждую ночь мне придется повторять свой номер. Она без моих насадок просто не сможет больше жить. Белый купальник падет, и каждый божий день мне придется снова и снова насаживать под руинами.

Дело, можно считать, в шляпе. Все пройдет как по маслу. Я готов. Осталось только ей решиться.

Я терпеливо ждал. Я так ее очаровал, что за этим дело не станет.

В озерце пресной воды я обнаружил целую стаю красных с металлическим отливом рыб. Их там была тьма-тьмущая — ни дать ни взять, скопище спортивных машин, застрявших в пробке.

Я наловил на хороший ужин, разнообразия ради — не все же есть зеленых.

Остаток дня я занимался планом новой хижины, которую хотела Миникайф, а потом спустился к ней на пляж.

Она выходила из воды. Мое сердце пропустило удар, потом два, и я уж было решил, что сейчас загнусь, как последний дурак, на коленях перед киской в прозрачном купальнике.

Наступил вечер. Из леса веяло сладким духом, и он смешивался в странный коктейль с солью океана и горелой корочкой Миникайф.

В этот час насекомыми овладевало безумие. Каждой букашке за этими ароматами виделась пожива, мошкара исступленно кружила, не понимая, что запахи исходят не от сладостей и не от падали, что это просто телесные испарения острова, умаявшегося за день от жары. И всех этих ошалевших мошек одним глотком пожирали такие же ошалевшие птицы.

Остров был окутан кухонными запахами и вибрировал от жужжащей агрессии.

Миникайф завернулась в длинный кусок материи, который она нашла на берегу и высушила.

Я выложил круг из камней и развел в нем костерок, а сверху положил кусок решетки, тоже найденный в песке. Бросил на нее первых рыбин. Жареные, они не потеряли красного с металлическим отливом цвета, это было красиво. Они будто светились изнутри и пахли индийским рестораном.

Солнце садилось, и наш остров был похож на розовый сосок в открытом море. Поднявшийся ветер ласкал теплым языком шею Миникайф.

Она щурила глаза и улыбалась, глядя на горизонт, словно вспоминала что-то.

Потом она заговорила:

— Ты так хорошо заботишься обо мне.

Я ответил, мол, чего там, делаю что могу.

— Как будто я — медвежонок.

— Угу, медвежонок…

— Нет, вернее, котенок. Маленький потерявшийся котенок, а ты как будто большой пес, пожалел меня и подобрал.

Я смотрел, как волны лижут остров, похожий на сосок, и думал, что, будь у меня между ног хоть мало-мальски годный инструмент, он наверняка ожил бы в эту минуту.

— Ты когда-нибудь купался ночью?

— Нет, никогда.

Тут она встала.

— Если хочешь, можем искупаться.

В лесу какая-то птица проглотила слишком большого для нее москита. Она пролетела по кривой метров сто и рухнула на песок.

— Но у меня купальника нет.

Миникайф сказала, что у нее тоже. И рядом с мертвой птицей упали длинный кусок материи и белый купальник.

За ее спиной сияли все звезды. Я узнал Лебедя, Быка, и, несмотря на его бледность, созвездие Швеи, длинными прозрачными нитями опутавшее волосы Миникайф.

От купальника на ее коже остались белые полоски. Разноцветная Миникайф смахивала на экзотическую рыбу.

Она побежала к морю и тоненько взвизгнула, окунувшись в воду. Помахала мне рукой: мол, догоняй.

Я колебался. Если я сниму штаны, она увидит мое увечье, и это будет конец всем моим мечтам о насадке.

— Я устал, — ответил я. — Пойду лучше спать.

И направился к нашей поляне.

Миникайф что-то сказала, я плохо расслышал.

«Какой идиот», кажется.

Ветер швырнул пригоршню песка прямо мне в лицо, и до хижины я добрался в слезах.

7

Долгие ночные часы я проводил один. Пока Миникайф переваривала дневную порцию солнца, я уходил на пляж с карманным фонариком и раздевался. Ветер, точно испорченный мальчишка, налетал, несмотря на поздний час, и лапал меня повсюду.

А какие мерзости он мне нашептывал! Просыпались волны и тоже нашептывали мерзости. Время от времени загулявший краб подбирался ко мне боком и говорил уж вовсе непотребные вещи, известные только ему.

А я делился с ними своими надеждами насадить Миникайф. Рассказывал подробно и с юмором. Каким образом я хотел это сделать, да как приступить, и все такое. Им было смешно. Они смеялись, и я тоже смеялся в ответ и добавлял пикантные детали, которые мне бы и в голову не пришли минуту назад.

Ветер был сатиром, краб похабником, а волны подкатывались к моим ногам как голые девки. Все это создавало поистине странную атмосферу. Она ударяла в голову. Я был на взводе. Обливался потом.

Измучившись, я возвращался в хижину, где Миникайф спала крепким сном поджаренного гренка. Я подходил к матрасу, на котором она лежала, стоял и смотрел на нее, голую, закутанную в москитную сетку.

Мне хотелось сочинить стихи, но не получалось. На полу валялись обрывки веревки. При виде их мне приходили совсем не поэтические мысли. Эти мысли ударяли в голову.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

Я прохаживался по опушке леса, там, где кончалась полоса песка. В сотне метров от меня Миникайф дремала, принимая солнечную ванну.

Я чувствовал себя в отличной форме. Как в ту ночь, когда в хижине мне пришла мысль о веревках. Мысль совсем не романтичная, что правда, то правда, но все равно прекрасная мысль.

Эта крошка в белом купальнике довольно поводила меня за нос, пора брать быка за рога. То, что я собирался сделать, было, конечно, гадко, ну и что с того? Свидетелей нет, разве только крабы, известные похабники, которые будут на моей стороне, да этот непотребный остров, который посмеется вместе со мной.

И плевать я на все хотел с высокого дерева, мораль утонула вместе с командой корабля, и ею закусывали на дне океана косяки рыб — фанаток групповухи.

Все, что меня интересовало в этот вечер, — Миникайф, я и куча веревок, крепких веревок с морскими узлами, которые заставят ее понять, что сопротивляться бесполезно.

Ее белый купальник станет у меня мучеником, комочком спутанного акрилового волокна, поверженным в прах. А я, старый евнух, переквалифицируюсь в насадчика. Я, конечно, в этом деле новичок, но ощущал в себе призвание.

Дивные ночи светили мне в перспективе.

Этот прилив оптимизма был, увы, последним.

Дальнейшие события показали, что в такой жизни, как моя, светлые полосы редки и со всех сторон окружены напастями. Позади у меня скверные воспоминания, впереди — скверное будущее, а в настоящем — сплошные скверные предзнаменования.

От Миникайф мне вообще не следовало ожидать ничего хорошего.

2

Она лежала ничком и, кажется, спала, обнимая песок. Никогда в жизни я не видел такого загорелого тела. Кожа на спине была словно обугленная. Руки приобрели глубокий медный оттенок, а ляжки сзади походили на два куска хорошо поджаренного мяса.

Она поднялась; мне показалось, что у нее усталый вид.

Я спросил, хорошо ли она себя чувствует. Она ответила, что не очень, вот уже несколько дней плохо спится, нет аппетита и подташнивает.

Не думает ли она, что тому виной рыбы цвета спортивных машин или желтые фрукты, богатые витаминами?

Она огрызнулась в ответ, что понятия не имеет, мол, она не врач, и вдобавок ко всей этой пакости у нее ужасно чешутся руки, уже третий день, все сильнее и сильнее.

Действительно, ее руки облезали вовсю. А на спине я увидел сантиметров десять вздувшейся кожи и корочки запекшейся крови там, где Миникайф расчесала болячки.

Поднялся ветер с суши, с середины острова, странный ветер на уровне колен. Он принес неприятный запах. Я повернулся к морю — волны одна за другой набегали на песок, тут же пятясь назад, словно чего-то устыдившись.

Вся эта чудная природа определенно знала о болезни Миникайф больше моего.

Меня это здорово пришибло. План повязать Миникайф веревками из хижины приказал долго жить. Больная девушка и вся эта странная атмосфера так подействовали на меня, что мой энтузиазм улетучился.

Миникайф тем временем ушла в хижину, сказав, что попытается поспать.

3

Лучше не стало. Наоборот, делалось все хуже и хуже. Язвы на загорелой спине ширились. Местами они воспалились, а я ничем не мог помочь. Опасаясь жара, я обмывал ей ноги прохладной водой. Но сам понимал, как смехотворны мои усилия по сравнению с лечением, которое ей требовалось.

И остров выглядел уже не таким приветливым. Я начал подозревать, что именно в нем крылась причина болезни Миникайф. Слишком много солнца — оно что-то нарушило в хрупком организме девушки в белом купальнике и теперь медленно убивало ее.

Я понял, что остров себе на уме, и мне это совсем не понравилось. На пляже я вдруг увидел все другими глазами. Сказки, которые я сочинял про море, солнце и крабов, казались мне глупыми и смешными теперь, когда Миникайф умирала в хижине, и я злился на себя за то, что навоображал невесть что, и на остров — за то, что он меня поощрял.

В одночасье прекратив всякие отношения с островом, я стал вредить ему, как мог. Пачкал песок нечистотами, плевал в море и нагнал страху на крабов, которые до сих пор считали меня своим.

Я пытался помочь Миникайф, уговаривал ее хоть немного поесть, попить, дать мне обмыть ей лицо водой. Она на все соглашалась. Болезнь разъедала ее характер точно так же, как кожу на спине.

Вскоре мне пришлось признать, что хворь, которую она ухитрилась подцепить, была для меня слишком сильным противником. Вдобавок к язвам, которые не заживали, я заметил опухоли у нее под мышками и на шее. Они быстро росли и твердели, и девушке стало так трудно глотать, что я больше не кормил ее, только давал попить.

Я совсем пал духом. Разговаривать с островом и с чем бы то ни было на нем я перестал и страдал от одиночества, к которому никак не удавалось привыкнуть.

В ответ мои вчерашние друзья, которым я не мог простить болезнь Миникайф, разозлившись, всем скопом ополчились на меня. Москиты не давали мне спать ночами, крабы меня сторонились, а песок на пляже прятал под собой острые предметы.

А потом однажды утром я нашел Миникайф совсем остывшей. Ее коричневая кожа стала сероватой, как дневное небо в переменную облачность.

Пришлось признать, никуда не денешься, — она умерла. Это событие настроения мне не улучшило.

Я вышел из хижины, проклиная все, что попадалось мне на пути; надо же, чтобы так упорно не везло, говорил я себе, это, наверно, у меня врожденное.

Я сел на песок и обхватил голову руками.

И когда почувствовал, что умираю от жары, мне пришла в голову идея.

Я встал, пошел в хижину, выволок тело Миникайф на пляж и положил его на самом солнцепеке.

Я погулял немного вокруг, потом вернулся к телу. Потрогал его — и, как я и ожидал, оно стало теплым. Девушка больше не походила на мертвую, наоборот, она, в своем белом купальнике, снова стала тем горячим угольком, что пленил меня на палубе корабля.

Я лег рядом с ней. Вот теперь я мог насадить.

Хорошая новость.

Аниматоры

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Информация, которую я должен сохранить в тайне, — это слово «Равноденствие». Я никому его не скажу — ни сокамерникам, ни гестаповским шишкам, ни их палачам, даже наедине с собой я не прошепчу его, потому что знаю: там, где я нахожусь, у стен есть уши.

Пару раз, видит Бог, оно у меня чуть не вырвалось. В самом начале, когда полицаи пришли за мной и коротышка в хаки стал рвать мне волосы. И потом, позже, когда мы все сидели в предварилке и я впервые увидел лицо их главного, тогда тоже чуть было не оплошал.

Но все-таки я ничего не сказал. Ни словечка, кроме, понятное дело, «уй» и «ай», и теперь я надеюсь выдержать до конца.

Я, конечно, не один такой крепкий в нашей компании. Мадам Ямамото — та вообще ошеломила всех. Старушка, а крепкая, как бычья жила. А еще Жаво, целая семья. Вот уж крепкие так крепкие. Отец, мать и дочка. Как из мрамора высеченные.

Они много и очень громко кричат на сеансах, но ни слова до сих пор не сказали, обеих женщин, похоже, накачивает глава семьи, он их учит, как себя вести, вроде и по-доброму, но твердо. Я тоже иногда слушаю, чтобы приободриться.

Вот, значит, это крепкие. Семья Жаво, Ямамото и я. Еще есть малыш Леви. Насколько я понял еще на записи, он здесь из-за своего деда, тот реально принял мученическую смерть в Варшаве, и он считает, что ради его памяти должен дойти до конца.

Есть еще два молодых парня, оба атлетического сложения и, похоже, умеют держать удар. Тот, что повыше, сказал мне, что они долго тренировались и бояться им особо нечего.

И наконец, какой-то странный тип, тощий и молчаливый, похожий на старую клячу, у него, кажется, свои причины быть здесь, не те, что у всех нас.

Да, на этом этапе нас осталось немало, но много было и таких, что все выложили в первые же дни, их я отношу к категории предателей, слизняков, дезертиров и тыловых крыс. В нашей группе они составляли пятьдесят процентов. Этим много не надо, от малейшей угрозы, от легкой затрещины выдают свое секретное слово, кто «Луна-парк», кто «Барометр», как подумаешь, если опять начнется война, враг придет и возьмет нас тепленькими, голыми руками скрутит, и прослывем мы, справедливо, куда денешься, скотным двором или мелкой шантрапой.

Стоит вам назвать ваше секретное слово, главный дает команду палачам, и тогда конец битью, щипцам, наручникам и прочим их штучкам, они от души смеются и передают вас расстрельному взводу.

Вас ставят к стенке с завязанными глазами и расстреливают. После этого любезно просят пройти в секретариат, где вы получаете назад свои вещи. Одеваетесь и уходите. По-тихому, без диплома, не добравшись до финала.

Организовано все отменно. Как обещали в рекламе, ни грамма туфты. Мы попали в руки настоящих профессионалов, они работают на одну благотворительную ассоциацию, которая переводит наши деньги — за участие мы, естественно, заплатили, — всяким гуманитарным фондам, на прокорм или там на вакцинацию самых обездоленных, чтобы те тоже могли пожить по-человечески.

Реклама сулила хэппенинг исторического характера, который позволит молодому поколению перенять память старшего и тем самым закалиться в борьбе против возрождения былых гнусностей и вытекающих из них бед.

Организаторы обеспечили отборный персонал, по-настоящему знающий толк в физическом насилии, и гарантировали натуральность всех допросов, которым нас подвергают, а также историческую достоверность происходящего.

По окончании испытаний каждый участник, на собственной шкуре испытавший всю полноту человеческого страдания, получит диплом, подтверждающий его благонадежность и высокий нравственный уровень.

Арестовали нас в понедельник. Сбор назначили во дворе одного городского здания. В то утро шел мелкий дождик, на лицах участников покрепче капли казались потом, а слабые и вовсе как будто плакали. Потом открылась входная дверь, и вышли вооруженные люди, а за ними еще один парень, на вид совсем молодой, весь в черном, с лицом маньяка, в блестящих кожаных сапогах.

Пинками и тычками нас всех загнали внутрь здания.

Первым делом, все так же, под конвоем, нас обыскали. То и дело раздавались команды, грубые, отрывистые и непонятные — на языке оригинала. Всех выстроили в шеренгу в длинном коридоре и велели раздеться. Один попытался было протестовать и тут же получил зуботычину от ханурика в хаки. Он упал, держась одной рукой за нос, другой за штаны, с воплем: «Я все скажу, я все скажу!» — и его отправили в кабинет главного, где он выдал свое секретное слово.

Это был первый выбывший.

В длинном коридоре воцарилась тишина. Мы стояли голые, ежились от холода и прятали глаза, боясь нарваться.

Среди женщин я уже тогда заметил дочку Жаво — то есть это я потом узнал, кто она. У нее были красивые голубые глаза, большие и круглые, они напомнили мне мыльные пузыри в ванне с качественной пеной, и красивый носик, и красивый рот, и красивые золотистые волосы, издали показавшиеся мне разводами на песке, если смотреть на них с высоты.

В общем, личико у нее было — песня, прямо-таки приманка для лопухов. А когда все разделись, оказалось, что голенькая она хороша, как каникулы у моря, и даже лучше.

Ладно, что скрывать, я втрескался в нее по уши сразу. И, глядя на нее, выбивающую зубами дробь в длинном стылом коридоре, думал о вещах совершенно неуместных, но очень приятных.

Это было только начало допросов и долгих часов ожидания.

Еще несколько человек сломались. Я и сам чувствовал, что слабею. Было так холодно, что у меня заболело горло и онемел затылок. Ног я совсем не чувствовал, а выше колен они стали деревянными, как ножки стула.

Одна женщина попросилась в туалет, ей со смехом указали на ведро в углу. Женщина покраснела и осталась в шеренге. Потом несколько мужчин, в том числе и я, не выдержали и справили нужду в ведро. Было ясно, что это еще цветочки, ягодки впереди.

Находились мы, судя по всему, в бывшей школе. Плитка на полу была потертая и желтоватая, вдоль стены тянулись вешалки, тоже не в лучшем состоянии, их покореженные крючки напоминали мне десятки детских пальцев, поднятых вверх в похабном жесте. Классы служили гестаповским начальникам кабинетами. А за последней дверью, в конце коридора, была комната, где нас допрашивали.

Уже целый день мы пробыли здесь. В маленькие окошки было видно, как серые сумерки окутали деревья во дворе.

Я смотрел на всех этих людей, которые терпеливо ждали своей очереди на побои, угрозы, мучения, — они стояли в ряд, потеряв счет времени, ни дать ни взять, перепела на вертеле, такие же бледные, такие же скукоженные, так же ровно нанизанные, и была в них безучастность замороженного мяса. В окошко мне были видны деревья, они жили своей растительной жизнью. Признаться, я им чуточку завидовал, ясно ведь, они счастливы, и кора у них потверже нашей будет.

А потом пришла моя очередь.

Один из конвоиров провел меня в комнату. Ханурик в хаки был там, а за столом сидел тот, черный, с лицом маньяка, в блестящих кожаных сапогах.

Когда конвоир вышел, оставив меня с этой парочкой, я почувствовал, как меня с водой спускают из ванны в клоаку к чудовищам.

Допрашивали меня, понятное дело, с пристрастием.

— Слово! — рявкал маньяк.

Мое тело висело кулем, пристегнутое к паре наручников, и могло называться голландским сыром, печеночным паштетом и берлинской лазурью. Мне было больно.

Но я молчал. Молчание дорого мне стоило, меня били ногами, били кулаками и познакомили со всеми колющими и режущими инструментами, которые висели острыми гроздьями на стенах комнаты.

Потом, спустя бесконечно долгое время, меня развязали и отпустили. Уже наступила ночь. Не было видно ни двора, ни деревьев, все потонуло в темноте.

Коридор же был ярко освещен неоновыми трубками. Заключенные под бдительным оком конвоира по-прежнему стояли, но почти всех сморил сон, и я удивлялся, как они ухитряются не упасть. Наверно, в наших мозгах жива память о лошадином прошлом, и техника сна стоя хранится в каком-нибудь нейроне вместе с запахом пырея и овсюга. Кто знает? Как бы то ни было, именно конюшня привиделась мне в коридоре, да и запах, и сходство со стадом дополняли картину.

Я сразу высмотрел козочку с золотистой шерсткой и милой мордочкой. Дочка Жаво тоже спала, но не лошадиным сном, ее сон был грациозным, она была окутана им, как конфетка серебряной фольгой, он защищал ее, такую сладкую, от всего, и от грязи тоже.

Раны болели, но я подобрался поближе. Рядом с ней было тепло, как в постели.

Я рассматривал ее лицо сквозь завесу светлых волос, ее дыхание обдавало меня запахом скошенной травы и мяты. Словно в горах.

Потом она проснулась и рассказала мне, что пришла сюда с отцом (мужчина, стоявший за ней) и матерью (женщина, державшаяся за мужчину). Звали ее Миникайф, и отец настаивал, чтобы она дошла до конца, — из этических соображений, типа долга перед принявшими мученическую смерть.

Было еще слишком рано утверждать, что я ей понравился, но надеяться я точно мог. И целая выставка цветов оптимизма открылась в то утро у меня в голове.

Сменилась охрана. Нам раздали хлеб, по крошечному кусочку, меньше церковной просфоры, от этого завтрака голод стал еще мучительнее.

Я занялся проверкой состояния своего организма, ощупал себя в разных местах, убедился, что ничего из пострадавшего не сломано. Синяки и ссадины от вчерашнего сеанса за ночь «созрели», я весь опух и покрылся зелено-желтыми пятнами, ни дать ни взять, индейское лоскутное одеяло. Но в общем, кажется, ничего серьезного.

Потом явился маньяк в сопровождении коротышки в хаки. Продолжать допросы. Мне, пожалуй, можно было не бояться — я-то получил свое вчера. Так что, когда коротышка в хаки вышел из кабинета со списком, я особо не беспокоился.

Он пробежал список глазами и выкликнул:

— Жаво, Миникайф.

Порыв ледяного ветра в моей голове заморозил всю выставку цветов.

Шел дождь. Казалось, будто за окнами плещется озеро. Колыхались ветви, по жидкой грязи расхаживали две большие черные птицы, нагнув головы под каплями. А подальше вырисовывались на туманном небе крыши служебных построек, отсюда похожие на размокшие дольки апельсина.

Невеселые мысли о людях и их горькой доле крутились в голове. Угрюмый этот ропот я слушал вполуха, сосредоточив внимание на глазах черных птиц, в которых видел четыре причины положить всему конец.

Ко мне подошел Жаво и взял меня под локоть.

— Я видел, вы беседовали с моей дочерью, — сказал он.

Он был невысокий, коренастый, но из-под его седеющих бровей на меня смотрели голубые глаза дочери.

Он говорил со мной, не сводя глаз с двери, за которой допрашивали Миникайф.

— Она выдержит. Она, знаете, очень сильная.

Эти слова он произнес с отцовской гордостью.

— Такая милая девушка, — отозвался я.

— У нее большое сердце.

После этого, решив, что знакомство состоялось, он кивнул мне и вернулся к своей жене.

Мадам Жаво выглядела похуже своего благоверного. И тревога на немолодом лице лишила его всякого сходства с дочерью. Насколько та меня очаровала, настолько же эта, старая, толстая, потрепанная вчерашним днем, да и сегодняшним, который только начинался, напоминала мне залежалую картофелину, сморщенную и утратившую здоровый цвет.

Дверь комнаты для допросов распахнулась. Вышел держиморда в сером и вызвал Юбера Жаво.

Старик вздрогнул и поспешил к двери, точно пес на свист хозяина. Он столкнулся на пороге со своей дочерью и исчез за закрывшейся дверью.

Миникайф шла как-то враскоряку, словно не могла сдвинуть ляжки от боли; глаза у нее покраснели, но я не разглядел и следа влаги. Большое сердце, которое расхваливал мне ее отец, плакало сухими слезами. Растрепавшиеся светлые волосы клубились вокруг головы, точно пушистый ореол одуванчика.

Картина была до того печальная, что Миникайф на мгновение представилась мне пшеничным полем, побитым грозой, а те двое подонков — ветрами-опустошителями.

Я понял, что с ней сделали что-то ужасное.

Она подошла к матери, пытаясь удержать на своем личике уверенное выражение, которое все время отставало, как обои от стен разрушенного дома. Несмотря на это, личико оставалось красивым, даже почти артистичным теперь, когда оно отражало драму во всей полноте.

Мать грустно гладила ее по голове.

— Я выдержала, я ничего не сказала, — прошептала Миникайф.

— Это хорошо, моя дорогая, это очень хорошо.

— Ну вот, я доказала, что могу, а теперь можно мне уйти?

Рука матери, гладившая ее волосы, вдруг застыла.

— Но почему же, почему, ведь ты так хорошо держалась?

— Я больше не хочу, чтобы меня допрашивали, я выдержала один раз, а теперь больше не хочу.

— Но твой отец записал нас всех, он так огорчится…

— Я знаю, как это важно для него, но главное я ведь сделала.

— Почему же? — снова спросила мать, и ее телеса заколыхались.

— Они делают такие вещи… Этот, с лицом маньяка, и другой, в хаки.

— Да что они делают?

— Гадкие вещи. Я не хотела, но я все-таки выдержала. Больше я этого не хочу, когда меня опять вызовут, я скажу им свое слово. Вот.

Мать хотела что-то ответить, но промолчала. Только покачала головой с таким видом, будто опрокинула жаркое на ковер, и повернулась к двери, за которой исчез ее муж.

Из коридора мы хорошо слышали, как Жаво кричал.

— Это его метод, — сказала мне Миникайф. — Он считает, чем сильней кричишь, тем меньше чувствуешь боль.

К нам подошел высокий, атлетического сложения детина с налитыми кровью глазами и правым бедром в плачевном состоянии.

— Все-таки это как-то несолидно — вопить благим матом. Как сирена, ей-богу. Вот мы с корешем тренировались, мы теперь стерпим что угодно и людей пугать не будем. — Он показал на щуплого черноволосого парнишку: — И вот этот тоже, пари держу, что выдержит до конца. У него дед погиб в войну. В Варшаве. Он здесь ради его памяти. Спорю на что хотите, он будет терпеть молча, такого стимула больше ни у кого здесь нет.

— Этого вы знать не можете.

— Верно. За вами я тоже вчера наблюдал. Вы отлично держались.

Я не ответил, этот заносчивый и неприятный тип мне не нравился, а особенно не нравилось, как он смотрел на Миникайф.

Когда он отошел, я сказал Миникайф, что она права. Что, если с ней обращались так, как она сказала, прекратить это — правильное решение. Она улыбнулась в ответ, но не так искренне, как бы мне хотелось.

Прошла еще ночь; она была, понятия не имею почему, еще холоднее и темнее предыдущей. Я, ясное дело, не спал с Миникайф, но был к ней достаточно близко, чтобы представить себе, будто она в моей постели, и мы кутаемся в одно одеяло, и оставляем вмятины на одном матрасе.

Я слышал, как стонет поодаль ее отец, который вышел из комнаты для допросов с переломами нескольких ребер и глубокими ожогами на руках.

Миникайф ни словом ему не обмолвилась о том, что хочет уйти. Должно быть, сочла момент неподходящим и решила дождаться утра.

Хоть постелью мне служил холодный пол, ночные часы были отрадны, потому что в кинематографе сна мне показывали эротические фильмы, в которых Миникайф жила в джунглях, а я был повелителем обезьян.

Дисциплина в наших рядах слабела. Дело в том, что количество участников сильно сократилось, и часовым было легче за всеми углядеть. Они позволили нам ходить по коридору — только, конечно, не попадаясь на глаза начальникам, — и разговаривать между собой мы теперь могли, не опасаясь наказания.

Среди оставшихся были люди, которыми все восхищались, но были и такие, кого невзлюбили. Восхищались, например, старушкой-азиаткой — никто не знал ее имени, про себя я называл ее мадам Ямамото; она была до того иссохшая, что напоминала старую-престарую мебель из лимонного дерева, покоробившуюся и покрытую трещинками.

Ею восхищались все. Во-первых, потому что никто из нас не знал, кто она такая. У светловолосого верзилы имелась на этот счет своя теория, он утверждал, что она жена ветерана Перл-Харбора, но мне, признаться, с трудом в это верилось.

Восхищались ею еще и потому, что в тот день, когда ее допрашивали, часовой забыл закрыть дверь, и некоторые из нас, можно сказать, присутствовали на допросе.

Хотите верьте, хотите нет, такую стойкость я видел впервые, — как будто и вправду не человек, а старая мебель из лимонного дерева. Ее было ничем не пронять. Удары и пинки она принимала, не моргнув глазом, и ее поистине растительная флегма поставила на место всех зазнаек в группе.

А вот тощего долговязого типа с такой физиономией, что только блеять и травку щипать, никто не любил. Из-за его странностей с ним даже познакомиться не пытались. Все чувствовали то же, что и я, иначе говоря, он распространял какую-то ядовитую ауру, от которой хотелось держаться подальше.

Я понаблюдал за ним и понял, почему он записался. На допросы он спешил с готовностью, что само по себе было трудно объяснить, а выходил ошалевший, точно от побоев эсэсовских палачей раз двадцать кончал.

К счастью, этот человек был исключением.

Прошло уже дней пять, как мы здесь были, а может, и все шесть.

Нас всех допросили по одному разу. Особо везучих по два. И, разумеется, из тех, кто остался, ни один не проронил ни слова на допросах. Мы имели право называться крепкими, и теперь надо было постараться не оплошать.

Мы похудели: супруги Жаво были похожи на двух больных бородавочников, оба светловолосых атлета подтаивали день ото дня, мазохист выглядел стеблем крапивы под знойным солнцем, а Миникайф стала еще изящнее и почти бестелесной.

Меня допросили повторно, и второй раз я тоже выдержал, хотя мои опасения подтвердились: оба палача лютовали с удвоенной силой. Когда я вышел, мои кости, казалось, были перемолоты в муку, зубы сильно поредели, а дружок между ног, которому тоже досталось по полной, скукожился и затаился, как жалкий трусишка.

В тот же день ханурик в хаки распахнул дверь и вызвал Миникайф.

— Иди, — подбодрил я ее. — Как только они начнут, скажи свое слово, и делу конец.

Когда она проскользнула в дверь перед хануриком, тот ухмыльнулся, видно, вспомнив при виде ее нечто приятное.

Я ожидал, что она выйдет через пару минут — на расстрел и домой.

Но время шло. Пять минут, десять, полчаса, а она все не появлялась. Неужели передумала? В это мне верилось с трудом. От тревоги кровь стыла в жилах.

Наконец она вышла.

Маньяк и ханурик в хаки отвели душу на славу. Ее грудь тяжело вздымалась и опускалась. Я заметил красные следы на запястьях и лодыжках, синяки на шее. Глаза глубоко запали, вспухшие веки говорили о том, как ей было страшно и больно.

Она медленно добрела до нас, привалилась к стене и села, уткнувшись головой в колени. Родители шагнули было к ней, но она отмахнулась. Мать вопросительно посмотрела на отца, а тот сказал, мол, ничего, отойдет, это просто шок.

Тогда к ней подошел я.

— Что случилось?

— Если бы вы знали, что они со мной делали…

— А что они делали? — спросил я, чувствуя, как по моему сердцу проехал товарный поезд.

— По очереди, один, потом второй, потом опять первый. Я была привязана. Тот, с лицом психа, меня чуть не задушил…

Она заплакала.

— Но почему? Надо было сказать им слово…

— Я его забыла! — выкрикнула она. — Хотела сказать и вдруг поняла, что забыла, не могу вспомнить.

— Ну, есть же, наверно, какой-то выход…

— Нет, выхода нет, я попыталась им сказать, что забыла слово, но все равно хочу прекратить, а они расхохотались. Псих сказал: ишь чего захотела, думаешь легко отделаться, выйти на свободу, не признавшись, и не мечтай. Они подумали, что я их обманываю. Ну вот, тогда они меня привязали и сначала один, потом второй…

Я не мог поверить своим ушам. Она забыла слово.

— Может быть, теперь ты вспомнишь.

Она все плакала. Нервные всхлипы скатывались к ее ногам, точно мелкие монетки.

— Я не помню. То ли Стрелка… то ли Грелка… Грабли… Монокль… я правда не помню.

Тут ее отец положил руку мне на плечо.

— Ну все, хватит. Ей надо отдохнуть.

Я встал и отошел к окну. Мой рассудок ударился о стекло и не смог выйти на прогулку. Придется ему делать свои дела у меня в голове, и сегодня опять мои мысли будут пахнуть дерьмом.

Один из двух светловолосых атлетов раскололся.

Его слово было «Рэгтайм», и я усмехнулся, потому что мой секрет звучал куда благороднее. Его товарищ остался один. Остальные с ним почти не разговаривали, его заносчивость всех раздражала.

Кроме него и меня теперь остались тощий дылда, мадам Ямамото, супруги Жаво, парнишка из Варшавы и Миникайф, к которой так и не вернулась память.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

— Выключатель, Чересседельник, Жбан, Фактура, Физкультура, Патронат, Ноздря, Спираль, Хребет…

Миникайф стояла у окна и бормотала себе под нос.

Прошло уже почти три дня, а мы с ней так больше и не поговорили. Она мало-помалу перебирала весь свой словарный запас, отчаянно цепляясь за последнюю надежду найти таким способом нужное слово.

Начальник с лицом маньяка вышел из своего кабинета. Наша маленькая группа напрягла ягодицы, каждый боялся, что с него начнут новый круг. Только в глазах вконец отощавшего дылды я заметил мелькнувший огонек надежды, да и то тусклый. Начальник что-то скомандовал, и появились два солдата с большими холщовыми мешками.

Они раздали нам одежду — хлопчатобумажные полосатые пижамы, мятые и пахнувшие старым бельем. Вскоре мы были готовы. Должен признаться, наконец-то одевшись, после того как столько дней провел в чем мать родила, я всем своим существом ощутил комфорт и даже почти роскошь. Жаль только, что Миникайф тоже облачилась в пижаму, опустив занавес над тем, что было для меня ежеминутным и самым упоительным спектаклем.

Остались, правда, воспоминания, и потом, милое личико с сине-бело-красными глазами — это цвета белокурых девушек, проливших много слез.

Нас вывели под усиленной охраной, что было, на мой взгляд, излишне, так мы ослабли, и посадили в крытый брезентом кузов грузовика. Утренний холод проникал сквозь ткань, и роса оседала влажными разводами на полосках наших пижам.

Взревев лютым зверем, грузовик тронулся в путь.

Как иной раз всплывают в памяти звуки голоса и запах умершего близкого родственника, до нас сквозь брезент грузовика долетали звуки и запах воли. За несколько недель в заключении мы почти забыли, что когда-то у нас была другая, не тюремная жизнь.

Сидевшая напротив меня Миникайф была белее белых полос на своей пижаме. Она беспокойно ерзала, точно голодный зверек при виде пищи.

Жужелица, Парашют, Виолончель, Гороскоп, Батут, Ворота, Каракурт…

Этот бессвязный набор слов, полузакрытые глаза, руки, переплетенные на коленях, точно диковинные корни… вид у нее был совершенно потерянный. И за ревом грузовика и бормотанием Миникайф чудилась гнетущая тишина траурного бдения.

Мы ехали несколько часов. Наверное, дорога заняла большую часть дня. В грузовике понизилась температура. При каждом выдохе у наших лиц клубились голубоватые облачка пара. У тех, кто боялся, они были совсем маленькие, зато много. У меня, например, и еще мать Миникайф тоже боялась. Остальных сморила дремота от усталости, а скорее от мучительного холода, воцарившегося в последние полчаса.

Потом грузовик притормозил, запыхтел и, шумно выдохнув компрессором, остановился.

Дремавшие открыли глаза, боявшиеся затаили свое частое дыхание.

Брезент приподнялся, сзади показались лица конвоиров в мокром ореоле предвечернего света.

Одного за другим нас высадили и построили перед грузовиком. Перед нами тянулась на несколько сотен метров колючая проволока, окружавшая пустырь с несколькими строениями из дерева и бетона.

Местность была сельская, судя по погоде, начало зимы. Трава, твердая как солома от замерзшей грязи, торчала жесткими пучками, о которые мы то и дело спотыкались, серый пейзаж вокруг был соткан из тумана со стежками корявых деревьев.

Посреди всего этого заключенные в полосатых пижамах выглядели островком сорной травы, а окружавшие их серые солдаты смахивали на грибы. Нетронутый уголок для нас одних.

Солдаты отвели нас в санитарный барак, где заставили сесть спиной к парню в белом халате, который обрил нас наголо — из-за вшей, сказал он, их в здешних тюфяках тьма-тьмущая.

Вкупе со слезами и со всем холодом, осевшим на щечках, лысая голова придавала Миникайф жалкий вид — такая маленькая, и ясно, что не заживется на свете. Рак сожрет или холера, не суть. Но когда я смотрел на нее, измордованную, моя нежность только росла. Словно, будь она слишком красива или счастлива, это стало бы препятствием.

И правда, всю жизнь мое сердце билось как чувствительный механизм, а не как бравый воин, и с первого удара оно при виде замерзшего цветка или окоченевшей птички сжималось вернее, чем при виде их же, но живых и невредимых. Это в каком-то смысле объясняло то, что случилось дальше.

Я подобрал светлую прядь, на память, и спрятал ее в карман. Несколько мертвых волосков, которые будут напоминать мне о любимой.

Начальник с лицом маньяка прикатил следом за нами в шикарной машине, уж не знаю, как она выдержала скачки по ухабам проселочной дороги. Мы ждали его, выстроившись в ряд, в холодильной камере зимних сумерек и молили бога, оберегающего везунчиков, чтобы не пошел дождь.

Он вышел из машины, кутаясь в теплую шубу из выдры, и велел солдатам отвести нас к длинным строениям из темного дерева.

Снег скруглил углы. Вот уже несколько дней мелкие хлопья летели на нас с неба и бесшумно устилали белым ковром землю между бараками.

Комендант лагеря, уж не знаю как, обнаружил, что недра этой местности богаты отличным гранитом, и решил замостить весь двор и проселочную дорогу заодно.

Под ледяными хлопьями, которыми осыпало нас свинцовое зимнее небо, мы ковыряли мерзлую землю и извлекали камни. А потом старались, как могли, сделать из них брусчатку — придавали более-менее кубическую форму, орудуя киркой, отбойным молотком и наконец ножовкой.

Мать Миникайф выбыла первой. Отец рвал и метал, но поделать ничего не смог. Она слишком мерзла, слишком ослабла, и вдобавок маленький поляк однажды попросил ее подержать камень и так неудачно ударил киркой, что отхватил ей два пальца на правой руке.

Два дня спустя старуха Жаво отправилась к коменданту. Ее широкое белесое лицо было похоже теперь на свежую картофелину, а трехпалая рука на перевязи выглядела оскорблением всему и вся на ее пути. Она сказала свое секретное слово и вернулась проститься с дочерью.

После этого нас, кто еще держался, осталось только шестеро. Я не считаю Миникайф, которая с каждым днем все больше походила на окружавший нас снег, и белизной, и невесомостью.

Но эта милая снежинка, которую я любил все сильней, продолжала мучить словарь в поисках забытого слова. Время от времени охранники уводили ее куда-то на часок, можно было только догадываться, зачем; возвращалась она еще бестелеснее прежнего и снова принималась бормотать.

Я слушал ее и все чаще замечал в перечне незнакомые мне слова. «Джаримол, Термолит, Брамосифер, Дуг…»

Расчищая заметенную снегом дорогу, я надеялся только на зиму: быть может, ее рассудок сохранится в холоде и безумие отступит.

Когда нас привезли в лагерь, я заметил по ту сторону колючей проволоки озерцо. В нем плескалась стайка уток, которых туманы над голой пустошью и мертвые деревья, похоже, ничуть не смущали. Звуковым фоном наших первых дней было кряканье утиной флотилии. Хоть что-то отрадное, даже погода казалась не столь скверной, так хорошо себя чувствовали пернатые соседи.

А потом один придурок из гестаповцев взял да и швырнул осколочную гранату в самую середину их лужи. Утки даже не улетели, когда он замахивался. Слишком невинные создания для низости человеческой, они смотрели в туманную даль, воображая себя викингами, покорителями Арктики. Взрыв разметал перья и тину, кряканье смолкло, улетела их мечта, как улетели бы они сами весной, если б дожили. И с тех пор только тишина вторила царившему над ней холоду.

Дело наше продвигалась еле-еле. И то сказать, много ли мы могли наработать при таком скверном питании и температуре ниже нуля, которую нам все труднее было переносить.

Почти все не на шутку разболелись. Высокий блондин еле волочил ноги и стал похож на загнанную лошадь, которая вот-вот падет.

Отец Миникайф отлынивал, только делал вид, что работает, иной раз ковырялся по нескольку часов с одним камнем. Мадам Ямамото тоже сильно сдала. Даже маленький поляк, самый молодой из нас, выглядел лет на сто. А Миникайф по-прежнему бубнила нараспев: «Гармода, Дритограл, Монторелик, Базатер…»

В общем, только мазохист и я еще были мало-мальски в состоянии работать. Совместными усилиями мы едва продвигали дорогу на метр в неделю. И от работы бок о бок с этим человеком, которого я ненавидел, мне было совсем тошно.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Мы хватились отца Миникайф утром, на рассвете.

Конечно, заглянули под его койку — мало ли, упал, откатился к стене. Но там ничего не было. Только пыль и сквозняки.

Мы переглянулись, всем стало не по себе: что бы ни случилось, все шишки повалятся на нас.

И мы не ошиблись.

Вошел охранник, чтобы отвести нас на работу. Мы стояли ровненько в ряд, постели заправлены, головы обриты, пижамы в полоску. Он сразу заметил, что одного не хватает. Посмотрел на нас так, что стало ясно: за ним не заржавеет, и спросил, куда девался старый хрыч.

Мы молчали — а что мы могли сказать, если не знали? Он начал злиться. Сказал, мол, раз мы не желаем отвечать, он сейчас позовет коменданта, а тому вряд ли понравится, что его потревожили в такую рань, так что, если кто с ним еще незнаком, все узнают, каково иметь с ним дело.

И тогда тихим охрипшим голосом заговорил поляк. Он сказал, что мы ничего не знаем, что, проснувшись, нашли его койку такой, как сейчас: пустой и незастеленной.

Охранник ответил, что он и слушать не желает враки польского пидора и что, если мы не скажем, где старик, нам всем не поздоровится. Он подошел к нам вплотную и уставился прямо в глаза.

Тут отважился высокий блондин, он повторил примерно то же, что сказал поляк, но очень ласковым, прямо-таки медовым тоном, словно обращался к младшей сестренке.

Охраннику не понравилось, что его держат за младшую сестренку. Он еще приосанился и рявкнул, что это он уже слышал и нечего вешать ему лапшу на уши, а блондинистому козлу зубы в глотку вобьет, если тот еще пасть откроет. После этого он повернулся и ушел, качая головой вправо-влево.

Вскоре пожаловал сам комендант, весь из себя чистенький и элегантный в своей меховой шубе.

Он тоже спросил, где старик. Понятное дело, из-за давешнего охранника никто не посмел и рта раскрыть. Мы молчали, глядя на запыленные носки наших ботинок.

Комендант отдал охраннику приказ и удалился. Охранник сказал, что он нас предупреждал и сейчас мы узнаем, почем фунт лиха.

Он вывел нас, всех шестерых, в снег и ледяную утреннюю мглу. Холод был страшный. Даже охранник, тепло одетый, поеживался и втягивал голову в плечи, проклиная зиму.

А нам, в пижамах, с бритыми головами, и получаса, четверти часа было не продержаться.

Всего несколько минут, но каких долгих, мы стояли в снегу. Я чувствовал, как в меня мало-помалу, точно сквозняк, проникает смерть.

Комендант ухмылялся.

И тут блондин упал на колени.

— Я больше не могу! Мое слово — Филармония.

Комендант кивнул охраннику, тот достал блокнот и сверился с записями.

— Точно, — сказал он, — Филармония.

Комендант отдал приказ, и два других охранника подхватили блондина за плечи и повели к дому коменданта.

— Через минуту он ляжет в теплую постель и получит чашку кофе. Через час будет дома. Вы еще упрямитесь? Тем хуже для вас. — Комендант повернулся к низкому строению и, глядя на него, повторил: — Тем хуже для вас. Я не дам вам замерзнуть насмерть. Не такой конец уготован у истории для таких, как вы. Есть другой способ, далеко не столь веселый, знаете ли. Самый настоящий ад, с тьмой и пламенем.

Пока он говорил, я разглядел торчавшую над строением маленькую трубу, из которой поднимался серый дымок. Меня это восхитило — все должно быть взаправду до конца, — и я подумал, что тот, кому достанется диплом, получит его заслуженно.

Мадам Ямамото сказала свое слово, за ней мазохист и поляк.

Шаланда, Артишок, Отвертка. Их слова были не хуже моего. Мне вдруг ужасно захотелось горячего кофе и чтобы кто-нибудь позаботился обо мне.

И тогда я тоже крикнул:

— Равноденствие! Мое слово — Равноденствие.

Тут же два охранника подхватили меня и повели к домику коменданта.

Оглянувшись, я увидел одинокую фигурку Миникайф на белом снегу. И услышал, как она твердит одно за другим слова, уже давно не удивлявшие меня: «Трипаранг, Джапомель, Мабошер…» Охранник рядом с ней качал головой.

На миг у меня забрезжила надежда, что нужное слово все-таки всплывет в ее памяти, но через несколько шагов я уже и сам не понимал, что чувствую, — кусочек зимы проник в мое сердце, и тонкий слой снега покрывал теперь пересеченную местность у меня в груди.

Нас всех посадили в автобус, чтобы развезти по домам. Нам вернули одежду, и ее прикосновение к телу напомнило, какой сладкий вкус у свободы.

Пейзаж удалялся, и ничего особенного не происходило у меня в голове. Смутное чувство облегчения с примесью досады: я все-таки не дошел до конца. Я нащупал в кармане прядку светлых волос, они напомнили мне о моей любимой и об уготованном ей пламени.

На белом фоне зимы лагерь выглядел точно рисунок углем. В знак прощания дым над трубой на несколько мгновений стал густым и черным.

Потом он рассеялся в заледеневшем воздухе. В ответ ему мое сердце сжалось, и я понял, что во мне еще осталась нежность.

Последний внутривенный укол Жан-Пьера X

Вечерок с Дайкири

Дайкири дрых на своей койке, издавая странные булькающие звуки. Весь день, хотя это было категорически запрещено начальством, он жег травку, которая росла за нашим бараком, и дышал едким дымом. Его голая ручища свесилась до пола, на ней вытатуирована змея, обвивающаяся вокруг бабы в чем мать родила.

Дайкири — идиот. Все ребята здесь — идиоты и грязные извращенцы с мозгами набекрень.

И я такой же, как они.

Работа

С точки зрения физической географии, нас поместили в самую середку зоны степей.

Голый, куда ни глянь, край с единственным преимуществом — это одна из самых низких низменностей на земном шаре. Хренова уйма метров ниже уровня моря. И впрямь было бы полной дурью начать нашу работу где-нибудь в горах. Будь мы на высоте хотя бы метров в сто, пришлось бы целый месяц вкалывать, только чтобы добраться до уровня моря.

Наше дело — рыть. Мы ничего не ищем, ничего не ждем — просто роем. Нас интересует одно — глубина. Все рекорды задумали побить. В украинских шахтах дорылись до глубины три тысячи метров, а где-то на Аляске — пять тысяч. Для нас эти цифры уже пройденный этап, мы роем и роем, с каждым днем все глубже.

Несколько часов уходит, чтобы спуститься на уже прорытые километры, и столько же — чтобы поднять на поверхность еще теплые обломки. Ну а я стою наверху с бадьей, принимаю их и аккуратненько складываю, на случай, если ученые захотят взглянуть. Тонны серого с прожилками кремнезема, килограммы кварца и темного гранита, красивые попадаются все реже. Ничего необычного. Недра земли, оказывается, такие же унылые, как тротуары в наших городах. Если мы живем на материале для бункеров, понятное дело, что рай где-то в облаках. Там, внизу, — бардачок Господа Бога и Святого Духа, грязь да пыль, одно безбожье, а мы к ним припадаем каждый день, и только звезды, до которых рукой не достать, смотрят на нас сверху с насмешкой.

Правда, и среди этого мусора попадаются иной раз приятные сюрпризы. Блеснет алым чахлый рубин, тусклый, гроша не стоящий изумруд одарит робким зеленоватым взглядом, помутневшим с незапамятных времен от убогого соседства простых камней, капелька самородной ртути прокатится по жилам детритовой скалы. Я храню эти находки, все, в которых в любом виде узнаю чужаков, отверженных, изгоев общества пыли. Я им даже даю имена, женские: Лейла, Пенелопа, Шарлей, — возвращаю жизнь потерянным душам. Я извлек их из вечной тьмы, как спасают от смерти, и все они теперь мои рабыни. Боготворят меня и повинуются. Я могу надругаться над Шарлей, сжав ее в кулаке, смутить Пенелопу.

Что вы хотите, каждый развлекается как может.

Укладка

Вот, стало быть, нас тут бригада из десяти человек, и мы работаем день и ночь — роем самую глубокую скважину на земле.

Зачем? На это здесь у каждого свой ответ. Дайкири, мой кореш, говорит, мол, Парламент интересуется, может ли земля кончать или она — фригидная баба, за которую и воевать-то смысла нет. А один парень из ночной смены считает, что там, у нас под ногами, какие-то офигенно ценные залежи, которые хорошо бы прибрать к рукам. Я не знаю, но верю скорее байкам Дайкири про оргазм. Если так оно и есть, то-то я посмеюсь над нашими шишками, импотенты, значит, они все, мы же, видит Бог, нынче так глубоко, что любая порода кончила бы, даже пустая.

Кое-какие подробности

Ребята, которые подрядились на эту бодягу, — собачья работа, между нами! — все, как один, лохи и, если говорить о породе, больше всего похожи на сырую чавкающую глину, которую месишь ногами на стройках.

Тот парень, что верит, будто мы вот-вот наткнемся на ценные залежи, — натуральная скотина, сюда его отправили после того, как он чуть не задушил жену. Мы прозвали его святым Николаем за говнистый характер и частенько подшучиваем над его висячим концом, с которого вечно капает.

Дайкири — тот нарик законченный, беседует с ангелами и делает все, чтобы из-под кайфа не выходить. Колется, нюхает и жрет что придется, хоть оно растет, хоть течет, хоть живое, хоть мертвое — все, от кислоты до нафталина. Всеядный парень, что угодно переварит и считать умеет аж до пятнадцати.

Моя жизнь в общих чертах

Только не думайте, что я лучше других только потому, что про них рассказываю.

Я и сам такой же торчок, и сырая глина, и все прочее, в общем, неудачник от пяток до макушки.

Вот только большинство здесь родились неудачниками, а я родился в лучшем виде, неудачником потом стал, судьба-злодейка как начала меня мотать через несколько лет после рождения, так и не отпустила, пока я не сделался гриб грибом. И добро бы мухомором, добро бы грибом, от которого предпочитают держаться подальше, так нет же, я — навозный гриб. Я скорее сморчок, чем бледная поганка, а то и вовсе вешенка, а не вонючий сатанинский гриб. Мелкая зараза, плесень, да и только.

Младенец

Младенчество и детство у меня были счастливые, с любимыми друзьями, собачками-кошечками и папой-мамой. То была светлая пора гармонии между моими мозговыми клеточками и остальным миром. Я был счастлив в маленьком тельце с его влагой и складочками — о таком говорят: масленое, — счастлив, ползая на четвереньках — лучшая поза для равновесия и радости жизни.

Ничто не омрачает этот мой образ личинки с ее простыми нуждами — ням-ням — пи-пи — ка-ка, — и несравненным счастьем сознавать себя в жизни, в этом мире и в любви. Сознавать и верить, что мне суждены самые прекрасные открытия — от одуванчика в траве до облака в небе, от золотистого жука до игривого котенка.

Увы, очень скоро моя детская жизнь разлетелась вдребезги в муках роста.

Если бы знать заранее, я бы, возможно, что-нибудь придумал. Но я хотел вырасти. И чем больше я рос, тем больше презирал атрибуты младенчества, а жука с котенком и вовсе ненавидел, предпочитая им призраки моей будущей жизни.

Юноша

Аксиома: если ребенок чересчур привязан к домашним любимцам, юноша станет искать белых и пушистых крольчих.

Но таких не существует в природе. Создатель сотворил их дикими и хищными, свирепеющими в первое же утро первой любовной поры.

И это первое утро стало для меня зарей кровопролитной войны с предательством, шпионажем, осадой, гладом и мором.

С тех пор ни с одной девчонкой у меня так и не получилось ничего путного. Белая и пушистая крольчиха с ходу меняла масть, и вместо нее являлась вся, какая есть, фауна с кровожадными инстинктами. Я едва уцелел, встретившись с изрядным количеством львиц, парой-тройкой гадюк и кое-какими насекомыми, от жал которых требовалось противоядие. Ну а моя долгая история с Миникайф — это вилы, воткнутые мне в макушку.

Я, со своей стороны, пестовал в себе тайные пороки. Понимал, что они обеспечивали мне какое-никакое место по ту сторону решетки. То есть, скажем так, всегда был одной ногой в клетке, другой снаружи, чтобы не оказаться захлопнутым один на один с хищником.

Прикиньте: львица, гадюка, шершень.

И я покупал грязные журналы, ходил в кино на порнуху и сам для себя сочинял истории:

«Это история про одного парня, который бродил по улицам и однажды встретил крольчиху, белую-пребелую, пушистую-препушистую, и не ломаку, и вот они вместе идут к крольчихе домой, она заваривает чай, ставит на стол печенье, а парню невмоготу видеть, как эта зверушка снует перед ним, и он говорит ей: «Крольчиха, ну давай же, будь лапочкой». Белая и пушистая крольчиха не против. И вот уже наш парень шевелит булками в крольчихиной постели».

Вот так. Я стал юношей, и половое созревание мучило меня галлюцинациями.

Мир был полон роскошных девок с эластичной кожей и солнечными ляжками, но все они, не белые и не пушистые крольчихи, жили интригами и минировали каждый дюйм своего сада. В общем, я зарекся туда ходить и довольствовался тем, что смотрел на них издали — через запретные журналы, фильмы с клубничкой и желтую прессу. Мое первое представление об этом деле строилось из не вполне понятных сцен групповухи, макроснимков, замысловатых поз, скверного грима, механических мужчин и безупречно отлаженных женщин. Игрушечные солдатики и куклы Барби моего детства зарабатывали на жизнь как могли, и я всех их знал по именам: Олбэн, Шэрон, Барбара, Катарина.

По логике вещей

Вот так я и стал грибом. Вся моя жизнь пропиталась запахом микоза. У меня росли маленькие корешки, и я пускал их направо и налево, без особой энергии, просто в надежде хоть как-то подпитаться, чтобы не отдать концы, а большая шляпка мало-мальски прикрывала меня и защищала от непогоды.

Я жил под слоем живой материи, а в мертвой материи порой встречал таких же паразитов и завязывал с ними знакомство. Вскоре у нас внизу сколотилась компашка, и мы частенько собирались, чтобы с увлечением поговорить о девках, тех, сверху, о наших маленьких корешках и больших шляпках.

Я сохранил хорошие воспоминания о той поре, может, даже, лучшие в моей жизни.

Фунгицидная акция

Мы никому не нравились, и повсюду люди старались нас извести. Вот и я попался Церкви пасторской помощи; меня с брезгливой гримасой вытащили из навоза, отскребли, отмыли, как могли, попытались даже отодрать мои маленькие корешки и большую шляпку и определили в середку зоны степей на неблагодарную работу — теллурический трах.

Возвращение в яму

Вот уже который месяц я рою, а остальные, когда я прибыл, рыли уже несколько лет, и дорылись мы до неимоверной глубины. Жаль только, что из-за Дайкири, который потерял все замеры за прошлый год, сами теперь толком не знаем, до какой.

Наверно, можно было бы попросить кого-нибудь из технических спецов все пересчитать заново, но Дайкири взял с меня слово помалкивать.

— Дай слово, — потребовал он.

— Ладно, — согласился я.

Мораль — мы горбатимся на работе, которая на фиг никому не нужна, да еще и результатов ее никто не знает. По мне, так уж лучше быть навозным грибом, чем слепым кротом, и вообще, гнилому паразиту живется лучше, чем пустопорожнему трахалю. Но на этот счет мнения разделились.

Что было дальше

Наступил октябрь. Хороший месяц, когда редкий турист может сказать, что потратил свои бабки не зря.

Степь еще хранила летнее настроение, была полна ярких красок, истомы, неги и густых ароматов.

После весеннего усилия жизнь замедлила ход. Она отдалась поначалу потокам жаркого воздуха и вертикальным лучам солнца с долгим вздохом, с долгим содроганием, точно девственница своему девственнику, затем, усталая, безвольно замечталась на долгие недели. Но мало-помалу среди всей этой точно раскинувшейся на ложе природы стали появляться первые приметы перемен. Молодые побеги, прежде такие буйные, изменили цвет — от зелени упоения до рыжины летаргического сна.

А мы все суетились вокруг буровой установки. Лебедка подняла из ямы очередную порцию обломков, два или три больших ковша, и ссыпала их в стальной бак на колесиках.

Я оставил их — пусть вкалывают — и пошел в мастерскую описывать новые образцы.

Великое открытие

Я вытолкнул бак на середину помещения, надел рабочие рукавицы и принялся рыться в камнях и пыли.

Извлек два-три куска гранита, ни большие, ни маленькие, в самый раз для описания. Приготовил специальный ящик, поместил в него камни. И тут заметил на одном из них цветное пятнышко. При свете я без труда разглядел, что это, скорее всего, какое-то маленькое ископаемое. Похоже, коготь или очень острый зуб.

В баке наверняка были и другие останки древней зверушки — вот бы ее восстановить!

Я снова погрузил руки в кучу камней и отыскал еще с десяток похожих окаменелостей, но в целую картинку они не складывались. Я выложил еще несколько когтей и кое-что поинтереснее — перепончатое, как у летучей мыши, крыло, челюсть странной продолговатой формы и несколько фрагментов, распознать которые не удалось.

Я был взволнован своим открытием, но ни слова не сказал о нем Дайкири. Мне хотелось быть первым — вдруг повезет, какой-нибудь ученый заинтересуется, отстегнет мне на чай и скажет доброе слово. Больше мне ничего не надо, но что мое, то мое, делиться я ни с кем не намерен, так что молчок.

Запах пляжа после прилива

Не одни только хорошие воспоминания остались у меня от грибной жизни — есть и другие, скверные, но настолько более общие, что их можно считать за одно, растянувшееся на много лет мрачным фоном, на котором мелькают там и сям сносные картинки.

Это одно плохое воспоминание слишком расплывчато, чтобы я мог его описать. Оно похоже на что-то растяжимое и мягкое, серо-черное, во мне самом и во всем, что окружало меня в этом мире. Воздух, земля и вода были мягкими, растяжимыми, серо-черными, небо, пища, все мое тело — тоже мягкими, тоже растяжимыми, тоже серо-черными.

Воздух, отравленный, загаженный этим растяжимым, мягким и серо-черным, пах мертвечиной, и так же пахли моя постель, моя одежда, деревья, цветы, тротуары.

Девушек, на которых я пялился вместе с друганами-грибами издалека, никогда к ним не приближаясь по причинам, о которых было сказано выше (не белые, не пушистые и все такое), я бы назвал потенциально хорошими воспоминаниями. Они скользили, точно водомерки, едва касаясь длинными ножками серо-черной субстанции, грациозно и беззаботно, как и полагается тем, кто парит, в отличие от тех, кто тонет. А я, изнывая от ревности и зависти, листал журналы с фотографиями водомерок — таких же грациозных, но ручных, уже раздетых и раскрытых на радость грибам.

Но с каждой картинкой я все дальше уходил от мира живых, все глубже погрязал в растяжимом, мягком, серо-черном, и чувствовал, как эта субстанция овладевает мной.

Я — великий первооткрыватель

Я великий первооткрыватель. Может быть, даже величайший из всех.

Назавтра лебедка подняла и ссыпала в мой бак новую порцию камней. Я порысил в мастерскую и заперся, чтобы продолжить поиски.

Я нашел, как и ожидал, еще несколько когтей — или зубов, — кусочки костей и перепончатых крыльев и тщательно все рассортировал — зубы к зубам, крылья к крыльям.

И вот тут-то я сделал открытие — невероятное, небывалое, немыслимое, далеко превзошедшее все мои надежды.

Методично перебирая камни, я вдруг наткнулся на маленький кусочек металла — тронутый ржавчиной, но в довольно хорошем состоянии. И, что самое удивительное, этот кусочек металла имел четкую форму — наконечника стрелы или копья. А порывшись еще, я обнаружил наконец целый предмет — маленькие вилы.

Я прибил несколько полочек к стене в дальнем углу мастерской, где их никто не мог увидеть, и разместил на них свои находки, как в музее.

Передо мной лежали все острые зубы, по ранжиру, от маленьких до больших. Над ними я водрузил найденные сегодня черепа, они смахивали на крокодильи, только покороче. По одну сторону от них разложил кусочки перепончатых крыльев, красивые, точно кружевные, по другую — куски вил и обломки не пойми чего.

Если вы думаете, что я ничего не понял

Если вы думаете, что я ничего не понял, то ошибаетесь. Я знаю, что нашел, тут и последний дурак дотумкал бы, — это куски ада.

Черепушки демонов, крылышки демонов, когтистые лапки, державшие маленькие вилы, — вот что лежит на моих полках.

Мы добурились до потустороннего мира. Ад существует, и бур приближается к нему. Он уже достиг периферии, где скопились останки старых мертвых демонов и их старые заржавевшие вилы.

Я — великий первооткрыватель, это я уже говорил, и вот она — моя Америка. Но я открыл не какой-то там континент, полный золота и добрых дикарей. Я открыл Бастилию рая, которую Господь предпочел убрать во тьму земную, чтобы не терпеть ее у врат Своих. Этот гордец не терпит обломов и непочтения, поэтому определил нам под ноги проклятых, презревших милость Его, и их неотесанных тюремщиков с тарабарскими именами — тьфу ты, Сатана, Люцифер, Велиал.

Для поднятия духа

По идее такое открытие должно было нагнать на меня страху. Нормальной реакцией было бы сообщить начальникам, и те вызвали бы военных, чтобы очистить пещеру. Окопавшейся нечисти предъявили бы ультиматум, потом бросили бы пару гранат со слезоточивым газом — и вся банда демонов быстренько вылезла бы наружу, заходясь в кашле и плача серными слезами. Под прицелами девятимиллиметровых «узи» они бы побросали свои вилы и отправились под конвоем в лагеря, где отощали бы как грабли и натерпелись унижений, — то-то солдатня потешалась бы над их рожками, длинными мордами и раздвоенными хвостами. Их бы подвергли пыткам, пилили бы зубы, рвали крылья, ломали ноги, в общем, уморили бы медленной смертью, чтобы они узнали, что такое страдание.

Да, все произошло бы именно так, будь у меня хоть толика злого умысла. Но что-то во мне противилось и мешало их выдать, может быть, моя большая шляпка или остатки корешков — сам не знаю.

Так что я никому ничего не сказал и стал как бы святым Петром наоборот — стражем у врат ада. Но существование моего ада я должен скрывать, чтобы он выжил и избежал ненависти полковников и сержантов, я — буфер между миром мертвых и миром живых…

Для поднятия духа — то, что надо, он у меня на высоте.

Корреляция с субстанцией

Рискую повториться, но все же скажу, что всегда чувствовал себя грибом посреди поля лютиков. У нас была одна земля и одно небо, но я рос безобразным и вонючим, а золотистые цветочки вокруг кокетливо покачивали головками, соблазняя бабочек, которых от меня воротило.

Как я попал на это поле — мне неведомо. Понятное дело, если лютик растет на поле лютиков — тому может быть масса причин, а вот мое присутствие можно объяснить разве что судебной ошибкой. Положение — хуже не бывает: друзей не завести, мучат всевозможные комплексы, ненависть к себе, зависть, обида и все такое.

Жил-был, стало быть, среди беззаботно буйного цвета больной на голову гриб, мечтавший одновременно о щедрых на пыльцу тычинках соседей и об ином мире, где сумрачно, сыро и множество грибов. Я не создан для солнца, для лютиков, я вообще ни для чего на свете не создан. Я гриб, я рожден для влажных глубин земли, для теплого сумрака, неподвижного воздуха и близости мертвой материи. Та самая субстанция, что на глазах покрывала мало-помалу поверхность земли, была симптомом моей, так сказать, случайности: мой организм очень скверно реагировал на плохие условия и, как мог, искал другую, более подходящую среду — подвалы, сточные канавы и друзей-соседей в больших шляпках.

Блудный сын

Субботний вечер здесь — это святое. Все рабочие заливают глаза и рассказывают друг другу между двумя рюмками, кому, когда и как вставили. Дайкири валялся на своей койке и пялился в потолок — под кайфом ему там мерещились всякие похабные штучки.

Я оставил его бредить в одиночестве с порошком и вышел подышать.

Из большого ангара, где собрались рабочие, доносились голоса и простуженная музыка из старенького радиоприемника.

Rock the Cameroun.

Еще не поздно

То dance под небом звездным.

Black ladies love tchick-boum…

Лезвием острым.

Я направился к скважине.

На всякий случай не стал смотреть ни на луну, ни на звезды и даже на бараки не оглянулся.

Наконец я дошел до края ямы. Улыбнулся для блезира — вдруг где-нибудь тут скрытые камеры снимают великую минуту, — подумал даже, что надо бы что-нибудь сказать, но промолчал.

Я еще раз заглянул в яму и представил себе километры и километры, скрытые в ее глубине. Потом сел на край, вспомнил уйму историй, которые со мной приключились, уйму рож, которые мне встречались, всех крольчих, всех водомерок и все лютики, посмеялся тихонько — и ушел, не сказав «до свидания».

Разбор полетов в четверг в девятнадцать часов не состоится

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

По тюрьме Евралилль, одной из крупнейших, имеется следующая статистика. Из ста заключенных каждые пять лет:

18 % кончают самоубийством;

12 % умирают от болезней «Виадука» (сердечнососудистых и желудочно-кишечных заболеваний, связанных с плохим питанием);

16 % погибают в различных межуровневых «гражданских войнах»;

14 % умирают от наркотиков и алкоголя;

5% исчезают.

В сумме получается 65 % потерь. Итог впечатляющий, но необходимый в связи с поступлением новых заключенных. Цифры примерно равные, и таким образом достигается более или менее стабильная численность тюремного населения.

Но с некоторых пор меня так и подмывало внести в эту статистику небольшие коррективы. В том смысле, что с сегодняшнего утра хотелось спустить шкуру с двух человек.

Первый — один мудила со второго уровня.

А вторая — Миникайф, из ее красивой шкурки я бы сделал скатерку или коврик для туалета. Еще не решил, что лучше.

Вообще-то во всем виновата продавщица вафель из кондитерской. Это она сказала мне, что Миникайф целую неделю путалась с тем типом со второго уровня.

— А ты знаешь, что Миникайф всю неделю бегала на второй уровень, есть там один тип, он ее уже во все дырки отымел, — сказала продавщица, обдав меня запахом свежих блинчиков.

Бац! Башню мне так и снесло.

Тем более что Миникайф, с тех пор как вернулась, все невинность из себя строила, губки бантиком. И вид такой довольный, аж облизывалась, пройда. Я представил, как ее имеют во все дырки, и мне натурально снесло башню.

И тогда я решил про себя: «Миникайф, ты, конечно, милашка, но я воткну тебе в глотку твои туфельки на шпильках, и твою мини-юбочку с набивным рисунком, и твои браслетки из фальшивого золота. И зубы твои, кариесом подпорченные, я воткну тебе в глотку».

И я поклялся в этом, трижды сплюнув перед геологической колонной первого уровня, которой нечего было мне возразить. Но надо было еще узнать, кто тот мудила со второго, с которым она спуталась. Ему я тоже мечтал все, что можно, воткнуть в глотку.

И я снова трижды сплюнул перед геологической колонной.

Теперь им обоим кранты.

Продавщица из кондитерской ровным счетом ничего — кроме того, что он со второго уровня, — не знала про типа, с которого я хотел спустить шкуру.

Но у нее имелась подружка, продавщица мужского шмотья в «Дрисе», она корешилась со вторым уровнем и, наверно, могла мне помочь.

Я не стал откладывать в долгий ящик и рванул к этой подружке. Нашел ее в дальнем углу магазина, где она колола себе в руку что-то розовое из шприца.

Когда я рассказал ей, что знал про Миникайф и типа со второго уровня, она ответила, что в курсе дела и готова меня просветить — за две сотни монет.

Я возразил, мол, нехорошо это, не по-соседски, мы как-никак с одного уровня.

А эта штучка заявила, что она вообще вся из себя нехорошая, потому и попала сюда.

В общем, она как раз вколола себе всю розовую жидкость, и я дал ей эти чертовы деньги.

Девка припрятала банкноты в ящичек и спросила, знаю ли я гнусную музычку, которая у нас тут играет день-деньской. Как же, говорю, я два года в Евралилле, мне ли ее не знать. А она мне, мол, вот и хорошо, что знаешь, потому что тот паршивец, который нам ее каждый день крутит, вот он-то и трахался целую неделю с Миникайф.

Мне и так было хреново, а уж когда я это узнал — на меня будто целая толпа малую нужду справила.

Так что я пошел к себе, чтобы ни с кем не встречаться; иду, руки-ноги дрожат, плохо, думаю, дело, что-то будет.

В одном ухе окаянная музыка звучит, а в другое, чудится, он свой толстый палец сует. Как, наверно, Миникайф засовывал.

Открыв дверь моего спального закута, я увидел Миникайф — она еще спала среди смятых простыней на моей койке.

Словно букет крапивы, завернутый в газету.

Я, как последний идиот, взял и лег рядом.

Обожгусь о крапиву, будет больно, ну и ладно.

Я уснул, и мне приснился буровой станок.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Миникайф проснулась чуть позже меня; увидев, что я на нее смотрю, она улыбнулась и спросила: «Ну, как ты?»

И встала. Видеть ее, голенькую, — это такой кайф, все равно как в лодочке посреди канадского озера ловить килограммами форель.

А потом, почти сразу, я опять стал думать про мудилу со второго уровня с его толстыми шкодливыми пальцами.

Мое канадское озеро тут же превратилось в грязную лужу, форели — в мазут, и я вспомнил, что поклялся спустить шкуру с них обоих.

У Миникайф болел желудок, давали себя знать язвы, они у нее расположились по всему пищеварительному тракту. Она открыла холодильник и налила себе стакан молока, оно ей помогало.

Потом она вернулась ко мне, легла рядом и сказала, что болит все сильней.

Я — хоть бы хны, смотрел на нее молча, и она спросила, что со мной.

Я ответил, что со мной-то ничего, у меня как раз все в порядке. Ну, это я привирал почище, чем зубодер без наркоза.

Она видела, что со мной неладно, и опять занудила про свои язвы, хотела, чтобы я с ней тетешкался.

Но мне ее нытье было по фигу, я встал, оделся и сказал, что мне надо уйти.

Я чувствовал, что от этой истории сердце у меня стало тверже гранита.

В торговом центре толпился народ. Тюремное население встает рано, и все эти мерзкие рожи уже маячили в длинных мраморных коридорах. От такого количества мерзких харь в таком количестве мрамора можно было подумать, будто ты попал в музей неудач Микеланджело. Зэки побогаче шли в только что открывшиеся магазины купить кто шмотку, кто цацку в подарок одной из шлюшек, которых в тюрьме хоть отбавляй.

Другие, нищая братия, голь перекатная с нулевого уровня, просто бродили вокруг, кто жевал какую-нибудь дрянь из «Виадука», кто такую же дрянь распаковывал, только собираясь пожевать, кто, уже успев позавтракать, той же дрянью блевал. Я направился к продуктовому магазину. Полсотни нанюхавшихся клея тараканов заползли мне в каждую ноздрю.

Начальником первого уровня был гад из «Виадука». Тот самый, что награждал нас вирусами и язвами, скармливая полуфабрикаты, которые, наверно, побывали на всех войнах. Но против статистики не попрешь: кому-то надо отъезжать на тот свет. Вот и выбирай — помирать от «Виадука» или с голоду.

Ну, мы больше давали дуба от «Виадука», с голоду-то и без нас нищеброды с нулевого уровня мерли как мухи.

А заместителем начальника был хозяин «Коломбо-Эспрессо-бара». Оба зажравшиеся подонки, и девок себе оторвали первостатейных. У начальника — дылда-официантка из «Сбарро», а у заместителя — продавщица из цветочного магазина, сама вся из себя как букет искусственных бабочек.

При таком раскладе для меня и всей компании привередников из Евралилля после разгрузки пломбированных вагонов, прибывавших к нам на вокзал Лилль-Фландрия первого марта и первого октября, оставались только страшные, старые, кривоногие, косоглазые, сопливые — и Миникайф.

В «Виадуке» пахло псиной, кошками, медведем и тюленем — всем вместе. Еще пахло потным гадом и шестьюдесятью потными подмышками тридцати забитых зэчек, работавших на кассах. Я вошел туда с твердым решением осуществить свой план по истреблению Миникайф и превращению ее в занавеску для душа.

Недолго думая, я направился в мясной отдел и выбрал кусок падали, которая, похоже, подыхала уже не один раз. Взял его и пошел в отдел молочных продуктов.

Там были стальные чаны, в которых еще оставалось на донышке молока, и батарея пластмассовых бутылок. Наполнявший их здоровенный детина сейчас, за отсутствием покупателей, сидел и грыз ногти.

— Как молоко? — спросил я и показал на первый чан.

— Тухлое, — проронил детина, грызя ноготь.

— А это? — Я показал на второй чан.

— Тоже тухлое, но в первом хуже.

— А в третьем?

— Эту дрянь мы бесплатно голытьбе с нулевого уровня раздаем. Тухлее не бывает, — поморщился он и сильно куснул ноготь.

Я попросил его налить две бутылки этой жидкости, и впрямь странной на вид и на цвет.

И потопал к кассе с двумя пакетами, в одном — гнилое мясо, в другом — прокисшее молоко.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Хорсболл была самой отвязной девкой во всем Евралилле. Кто-то даже пустил слушок, что ее-де застукали, когда она поджаривала на сковороде собственную дочь и ела кусочки подружки, которую та привела домой.

Может, правду говорили, а может, и нет. Сама она, когда ее спрашивали, говорила, мол, стопудово правда, маленькие девочки вкусные, все равно как картошка с маслом, она готова их килограммами есть, когда здоровье позволяет.

Да, Хорсболл была отвязная, но мы с ней корешились и нам было что вспомнить.

Так что, когда я увидел ее за кассой в «Виадуке», — обрадовался. Как полагается, сунул ей под нос мясо и молоко.

Она посмотрела на мои покупки, потом на меня, да так, будто это я отвязный. Я засмеялся и объяснил, мол, это не для меня, а для Миникайф, она неделю путалась с жирным музыкантом, пидором и рукоблудом.

Хорсболл вроде бы сообразила, что у меня на уме, и упаковала мою снедь в пластиковый пакет.

На прощание ей вздумалось со мной поцеловаться. Меня аж в дрожь бросило. Я так и слышал из глубины ее рта крики маленьких девочек.

Дома Миникайф все еще лежала в постели в чем мать родила.

— Есть хочу, есть хочу, — зачирикала она голосом проголодавшейся птички.

Я налил большой стакан тухлого молока и достал сковородку, чтобы пожарить мясо.

— Пахнет как-то странно, — сказала Миникайф.

Я ответил, мол, ничего странного, канализацию сегодня с утра ремонтировали. Миникайф мое вранье про канализацию проглотила. А потом проглотила кусок мяса и запила молоком.

Я сидел на краю кровати и смотрел на нее. Стоило закрыть глаза, как меня снова одолевал кошмар: я видел елозящий зад типа со второго уровня. Он вырастал до гигантских размеров.

Много времени не понадобилось: вскоре Миникайф пожаловалась на резь в животе и сильную тошноту. Она засунула два пальца в рот, но это не помогло: резь и тошнота не отпускали, ее крутило всю, от красивых ножек до красивой головки.

Вся серая, в холодном поту, она мычала, хрипела — «гггхххх», «мммффффф», — извивалась и корчилась.

— Надо поесть фруктов, — посоветовал я.

— Гггххххх, — ответила она.

И тогда я вышел и снова отправился в «Виадук».

Старую больную собаку полагается прикончить — теперь я мог добить Миникайф.

В «Виадуке» на меня с порога налетела Хорсболл с каким-то странным выражением лица.

— Тебя хочет видеть шеф, — сказала она.

Такого я не ожидал и, надо сказать, струхнул немного. Хотел было спросить зачем, но Хорсболл уже и след простыл.

Нетвердым шагом я вошел в кабинет шефа. Во рту будто лошади ночевали, и некуда было деваться от этого вкуса.

У шефа была мерзкая рожа, и смотрелся он настоящим укротителем двуногого зверья.

Справа и слева от него давили сачка две девчонки в крошечных шортиках. А сам он играл с чернильницей, сажая черные кляксы прямо на стол.

— Ты, стало быть, решил замочить свою подружку? — спросил он.

— Эээ… да, — ответил я.

Лицо у него стало как у недовольного кюре на исповеди. Одна из девчонок в шортиках икнула.

— Здесь никто никого не мочит без моего разрешения. Понятно? — сказал шеф с лицом совсем уж недовольного кюре.

— Понятно, — выдавил я из себя.

— Мне сказали, она у тебя красивая.

— Верно, — кивнул я. — Очень красивая.

— Тогда вот что: скажи-ка ей, чтоб зашла ко мне сегодня.

— Хорошо, — опять кивнул я. — Она будет рада.

Когда я вернулся к себе, Миникайф чистила зубы.

— Меня вырвало двенадцать раз, но теперь мне лучше, — сообщила она, увидев меня.

Когда я сказал, что ее хочет видеть шеф, она, похоже, и вправду обрадовалась. Приняла ванну, вымыла свои чудесные волосы, и они стали похожи на густой сибирский лес. Надела юбочку, коротенькую, насквозь воздушную, и тонкий темный свитерок, который к ней так и льнул. А потом попросила меня проводить ее в «Виадук».

Когда мы пришли, она сказала, мол, иди, я вернусь позже. Поцеловала меня в щеку — остался овальный след, — и вошла в кабинет шефа.

А я потопал в свой спальный закут. Снова играла музычка мудилы со второго уровня.

Я подумал: интересно, Миникайф там, где она сейчас, ее слышит? Сел на пол, заткнул уши и закрыл глаза.

На черном фоне век, как на фото, я увидел шефа.

В руках он держал Миникайф.

И у него были пальцы водопроводчика.

В эту дыру мы больше ни ногой

ПРОЛОГ

Представителя пакистанской делегации срочно вызывали в зал заседаний.

Он быстро принял душ и перекусил остатками еды из холодильника в своем гостиничном номере. Он молил Бога о благоприятном исходе предстоящих переговоров.

Чтобы произвести хорошее впечатление, он выбрал серый итальянский костюм — в нем он выглядел именно так, как надо, — а к костюму подобрал шелковый галстук, который ему подарила мама в честь его назначения.

В машине, по дороге к административным корпусам, он еще раз пробежал глазами подборку документов, сделанную его помощником: солдаты международных вооруженных сил, среди которых есть и пакистанцы, были захвачены в заложники группой борцов за Великую Любовь и размещены на стратегических объектах, давно включенных в план бомбардировок, составленный Верховным командованием.

Методы этих борцов за Великую Любовь до глубины души возмущали представителя пакистанской делегации, и он поклялся себе ни за что не уступать требованиям шантажистов.

Войдя в зал заседаний, он был предельно собран.

Напротив него уже сидел представитель Голландии со своей помощницей. Представитель Пакистана поприветствовал их кивком и улыбнулся голландской помощнице. Та улыбнулась ему в ответ и поправила свои густые светлые локоны, которые, казалось, исполнили только ему одному предназначенный танец.

Представитель пакистанской делегации чувствовал в себе силы победить всех и вся. Он подмигнул голландской помощнице и лучезарно ей улыбнулся.

НАЕЗД

С самого утра мы втроем огребали по морде.

Сначала нам досталось по морде, когда мы попали в руки к этим борцам за Великую Любовь. Хренакс… Потом еще, когда мы ехали в грузовике — этот придурок англичанин довыпендривался. Хренакс-хренакс… Нос ему разбили всмятку.

Потом, когда мы приехали, нам надавали по морде солдаты охраны — ну да, они целыми днями со скуки дохнут, а тут такое развлечение. Бац…

Денек выдался хуже не придумаешь. Под вечер нашими рожами можно было пугать начинающих боксеров.

Надо сказать, что борцы за Великую Любовь ублюдки те еще, к тому же у них были все основания срывать на нас свою злобу.

Это мы морили их голодом.

Это мы бомбили их стратегические объекты.

И подкрепления восставшим войскам высылали опять же мы.

По большому счету, из-за нас они уже полгода сидят по уши в дерьме.

Естественно, что для борцов за Великую Любовь возможность начистить нам рожу была слаще меда.

Пахло водой, значит, где-то неподалеку протекала река. Солдаты минут десять вели нас через цветущую рощицу, которая начиналась сразу за их лагерем.

Англичанин продолжал выпендриваться, несмотря на свой разбитый нос. Солдаты уже не обращали на него внимания. У нас у всех рожи были основательно расквашены, так что у них, видимо, пропал интерес нас мордовать.

Англичанину стало еще хреновее от того, что никто не обращал внимания на его гундеж.

— Дерьмо, вот ведь дерьмо, — твердил он без умолку.

На выходе из рощицы был мост, соединявший лесистый берег с более открытым.

Солдаты развязали нам руки и стали рассаживать: англичанину выпало сидеть около моста на самой опушке рощицы, из которой мы только что вышли.

Меня посадили метрах в двадцати от него на середине моста. Датчанина метров на пять-шесть дальше.

Нас пристегнули наручниками к перилам моста. Англичанин возбухнул, что, мол, так нечестно, почему это его посадили одного, а нас с датчанином рядом.

— Стратегия, — попытался объяснить нам один из борцов за Великую Любовь.

— Стратегия, твою мать, — проворчал англичанин.

Один из борцов за Великую Любовь выдал нам одеяла, объясняя, что по ночам здесь не жарко и что без одеял мы рискуем остаться тут навсегда. Еще он принес нам каждому немного кофе и выдал датчанину маленький радиоприемник.

— Чтоб не скучно было, — пояснил он.

Потом борцы за Великую Любовь свалили, оставив нас сидеть во всем этом бардаке и холоде над текущей прямо под нашими задницами рекой.

Мы с датчанином закутались каждый в свое одеяло и выпили по стаканчику кофе. Англичанин пить не стал. Он втемяшил себе в голову, что борцы за Великую Любовь подмешали в кофе какую-нибудь дрянь, типа гербицида, чтобы прочистить нам желудки.

Нервы у него были на взводе, и он выплеснул свой кофе через перила моста, говоря, что если мы хотим, то можем пить, пожалуйста, это наши проблемы, а он никогда в рот не возьмет этот гербицид, уж кто-кто, а он сумеет его распознать даже в виноградной косточке.

Кажется, у англичанина не все дома. Он и одеялом побоялся укрыться — а вдруг эти борцы за Великую Любовь напустили туда блох, чтобы заразить нас холерой.

Датчанин пытался ему втолковать, что через одеяла холера не передается. Но англичанин стоял на своем: от этих парней и одеял всего можно ожидать.

Ночь опустилась незаметно, будто злодейка, готовящая предательский удар.

Борцы за Великую Любовь не обманули нас насчет одеял. Казалось, с этим холодным влажным воздухом мы вдыхали какую-то заразу.

Даже англичанин забил на холеру и укутался в одеяло. С востока принесло плотные тяжелые облака, стало еще темнее. Эти облака своими толстыми задницами закрывали все небо, лишая нас света звезд и луны. Темно было как в заднице у нефа, мы с датчанином и англичанином и глазом не успели моргнуть, как потеряли друг друга из виду.

Я и свои яйца не разглядел бы. Да что там, носа и того было не видно — пока не чихнул, сомневался, есть ли у меня вообще нос.

Я слышал, как датчанин терзает приемник, который ему оставили солдаты.

Спустя несколько минут мы услышали какую-то передачу, где ведущий будто селедку жевал.

— Это еще че за фигня? — не выдержал англичанин.

— Это датская радиостанция Смёэрн Интернатиёнаэль, там каждые полчаса передают новости, — ответил датчанин вслушиваясь.

— И че там слушать? — не унимался англичанин.

— Там говорят о нас, — ответил ему датчанин и еще внимательнее прислушался к голосу из приемника.

Если верить датским новостям, то не одни мы попали в такую задницу.

Группу пакистанцев удерживали на складе оружия где-то на юге, а люксембуржцев привязали к дверям здания какой-то радиостанции — если бы ее разбомбили, борцам за Великую Любовь пришлось бы туго.

Среди союзников не прекращались споры: одни были за то, чтобы продолжить бомбардировки, несмотря ни на что, другие предлагали уступить требованиям шантажистов.

Пакистанская делегация заявила, что их страна готова пожертвовать жизнями своих граждан ради великой цели. Такая твердая позиция на многих произвела впечатление. Делегация Люксембурга была в корне не согласна, и ее поддерживали представители скандинавских стран и стран Северной Африки — они предлагали освободить заложников силами спецназа под их командованием.

Но большинство стран предпочитало выждать еще несколько часов и посмотреть, как будут развиваться события.

— Вот ведь дерьмо, — не выдержал англичанин, — эти гады готовы начать бомбардировки несмотря ни на что. Уроды, пидоры, мать их!

— Погоди, они ведь еще ничего не решили, — в голосе датчанина как-то не чувствовалось уверенности.

— Не решили, но могут. Все зависит от того, как пойдут переговоры.

На это нам было нечего возразить. И датчанин, который как-то сразу впал в черную тоску, и я, хоть я и знал, что англичанин — редкостный придурок, — в глубине души мы прекрасно понимали, что англичанин не так уж неправ. Нам светило — еще и как светило — попасть под собственные бомбы.

Мы слышали, как англичанин возится на своем конце моста, но в темноте не видно было, чем он там занимается.

Раздался характерный звук застежки-молнии, разрываемой ткани, а потом стало слышно, как комкают бумагу.

От всех этих звуков мне стало не по себе.

— Э, ты чего там, у тебя там все в порядке? — крикнул датчанин.

— В полнейшем, — ответил англичанин, ощущение было, что он говорит с набитым ртом.

— А что там у тебя во рту?

— Да так, ем я тут. У меня заначка за подкладкой куртки была.

Тут датчанин взорвался и выложил англичанину все, что о нем думает: что он идиот и сильно нас напугал своими таинственными шорохами, что он урод последний, потому что ни слова не сказал о заначенной жрачке, которую, между прочим, мог хотя бы из вежливости предложить остальным.

Англичанин ему ответил, что если бы двое кретинов (он не будет показывать пальцем) заранее приняли бы меры, то не сидели бы сейчас голодными. А если они проголодались — так это их проблемы.

Датчанин ответил, что, если мы отсюда когда-нибудь выберемся, он обязательно напишет на англичанина жалобу, что тот отказался поделиться едой с товарищами, так что англичанин потом до конца жизни не отмоется. Да что там, всей Англии целый год после этого краснеть придется.

— Жрите, ссуки, — проворчал англичанин.

И швырнул шоколадку в датчанина.

— Ты тоже хочешь? — спросил англичанин у меня.

Я отказался. Было слишком холодно и слишком темно, а от мысли, что нас могут разбомбить вместе с мостом, желудок весь сжимался — в общем, мне было не до еды.

Неопределенность не давала нам покоя, и мы просили датчанина переводить нам выпуски новостей, которые передавали по Смёэрн Интернатиёнаэль каждые полчаса.

Корреспондент, который следил за ходом переговоров, сказал, что пока делегации не пришли к единому решению.

Группа во главе с люксембуржцами по-прежнему настаивала на том, чтобы снять блокаду и провести операцию силами спецназа, но в ней наметился раскол: представители стран Северной Африки были в принципе согласны, но настаивали на том, чтобы командование поручили им, а не люксембуржцам.

С другой стороны, пыл пакистанцев не оставил равнодушными другие делегации: представители стран Балтии теперь склонялись к тому, чтобы пожертвовать заложниками, а вслед за ними делегации Никарагуа и Гондураса высказались в пользу принятия этого решения.

Но великие державы пока не пришли к окончательному решению. Впрочем, в кулуарах Ассамблеи, да и не только там, поговаривали, что мнение великих держав вряд ли уже на что-нибудь повлияет.

У меня было ощущение, что время замедлило свой бег. Англичанин с датчанином молча переваривали свой ужин. А я ничего не ел, так что мне осталось искать утешение только в тихом бормотании радиоприемника.

Обстановка не располагала: темно было так, что хоть спи с открытыми глазами. К тому же с реки порядком дуло и доносился шум воды — и захочешь, а не уснешь.

Укутавшись в одеяло, я пялился на небо, казавшееся каменным, и слушал концерт по датскому радио.

Тут англичанин как заорет:

— Черт, черт, черт! Тут по мне дрянь какая-то непонятная проползла, вот черт!

Он чертыхался без остановки.

— Это мышь, дрянь такая, она чуть не забралась мне в сапог!

Он успокоился.

— Ох, и напугал же я ее, она, наверное, на запах еды пришла. Теперь она к тебе идет, — сказал он датчанину.

И правда, через минуту задергался датчанин.

— Вот черт, она все-таки залезла мне в сапог, черт, она у меня в сапоге!

Он возился, а нам ничего не было видно.

— Я выкинул эту дрянь в реку вместе с сапогом, — заявил он.

Бедная мышка, наверное, изо всех сил цеплялась своими коготками за кожаный сапог, несущийся вниз по течению и постепенно заполняющийся черной водой. Готов поспорить, что никто на сто километров в округе не даст за ее шкурку и ломаного гроша. В этом мы трое и эта разнесчастная мышь, которую уносила вода, были похожи.

Происшествие с мышью нас взбодрило.

Мы слышали, как англичанин встал и сказал, что чертовски здорово помочиться в воду, которой эти борцы за Великую Любовь чистят зубы. Идея показалась нам неплохой, и мы в свою очередь пустили по струе в реку. Между англичанином и датчанином завязался разговор.

У англичанина была жена, которую он звал Тоффи. Она была сама нежность, а продукты покупала на Оксфорд-стрит. Их детишек звали Кексик и Чаёк. Кексику не было равных в игре в очко. А Чаёк больше всего любил пробежки в лесу около Кембридж-центра после розыгрыша лотереи по выходным.

Датчанин тоже был женат, его жену звали Смешинка, у нее чуть раскосые глаза, как лучики северного солнца, кожа белая, как бивни молодого моржа, а когда она хочет быть особенно милой, то лепечет словечки типа «иглу», «каяк» и все такое — на ее заснеженной родине так говорят, но датчанин ни фига не понимал.

— Она родом из Исландии.

— Ну надо же, — изумился англичанин.

А я думал, вспомнит ли Миникайф обо мне и прольет ли, узнав о том, что я в плену, те горькие слезы, которые приберегает для особых случаев.

Со стороны англичанина донесся какой-то шум. Кто-то шел по опавшей листве, ломая ветки.

— Вы слышали? — прошептал англичанин.

Опять те же звуки, но уже громче и ближе.

— Мать их. — Англичанину было явно не по себе.

— Эй, ты чего-нибудь видишь? — спросил датчанин.

— Ни хрена я не вижу. Тут слишком темно. Черт, черт, черт, да что же это за хрень такая! Кажется, оно дышит, — прошептал англичанин в ужасе.

— Да уж, оно явно побольше мыши будет, — хмыкнул датчанин.

Англичанин завопил как резаный. Раздались какие-то жуткие звуки.

— Вот дерь… — Англичанин смолк на полуслове, и как отрезало. Только река журчала да дул западный ветерок.

Датчанин несколько раз окликнул англичанина, но ему никто не ответил.

— Его кто-то сожрал. Хрень какая, кажется, его кто-то сожрал!

До нас донеслось чье-то шумное дыхание.

— Замри и не двигайся, — прошипел мне датчанин.

— Наверное, оно на еду пришло. Теперь оно должно на тебя наброситься.

Я умолк, гадая, правда ли англичанина слопали.

Шумное дыхание участилось. Стало ясно, что тварь, которая схарчила англичанина, ищет кем бы еще поживиться.

Мне показалось, что зверюга топчется там, где еще недавно сидел англичанин, и приближается к нам.

— Кажется, оно приближается к нам. — Голос датчанина был сиплым от страха.

— Ага, мне тоже так кажется.

И тут нас накрыло волной зловещего смрада: смесь запахов земли, мочи, шерсти и крови.

Рядом со мной датчанин рыдал, повторяя тоненьким голоском одно и то же: «Смешинка, иглу, каяк, Смешинка…». Внезапно шумное дыхание твари смолкло. Сдерживаемые рыдания датчанина перешли в судорожную икоту.

Тут раздались звуки, которые мы слышали чуть раньше, — что-то рвали, что-то ломали, а датчанин заорал: «СМЕШИНКА, СМЕШИНКА, АААААА-ААААААААААААААА!»

Потом все стихло, запах крови усилился, теперь он перебивал запахи земли, мочи и шерсти. Западный ветерок гнал облака куда-то в сторону Азии, деревья покорно шелестели листьями.

Смёрн Статис Префнёэн ковентие люксембургер сен норен-африкаанс люнден.

— Клэн, спесиаль акент, острент минд пёссен унд биллитийд, — доносился хриплый голос из приемника.

Я тянулся изо всех сил, пытаясь достать приемник, но он был слишком далеко, к тому же я не знал, где именно он стоит.

Тогда я тихонечко, чтобы не привлечь внимание твари, дышавшей, казалось, прямо над моим ухом, сел, опираясь спиной на перила моста, и стал ждать.

— Клантен данзер леук фримэ. Гондурасен ранкет Хина, поусе деум, аттакет сентивен позицьён, — продолжал вещать придурок из приемника, будто не понимал, что в случае бомбардировки мы с ним вдвоем отправимся на тот свет.

Зверюга топталась на месте. Я пытался себя убедить, что, если не дышать, если замереть и не двигаться, если представить, что у меня нет ни запаха, ни рук, ни ног, ни волос, то, может, ей надоест, и она уберется восвояси.

Я задержал дыхание. М-да, что бы ни случилось, без жертв не обойтись.

ЭПИЛОГ

Представитель пакистанской делегации наклонился к молоденькой помощнице голландца и сказал ей, в каком номере он остановился. Юная голландка с белыми кудряшками, от которых исходил терпкий запах духов, одарила его многообещающей улыбкой.

Утром после целой ночи утомительных переговоров они занялись любовью. Он при этом походил на обезумевшего жеребца, а она на огромную голодную рыбу. Оба быстро уснули. Представителю пакистанской делегации снились ветряные мельницы, а юной голландке приснился кошмар, о котором она никому не рассказала.

Что-то было в темноте, но никто не видел

Как звали водилу, я забыл. Помню его мордаху и рыжие волосы, а имя вылетело. Другой, который сидел впереди и знал дорогу, был кореш рыжего, но рыжий нас не познакомил, когда мы за ним заехали. Так что, понятное дело, его имя тоже сказать не смогу, потому что не знаю.

Рыжий гнал как оглашенный. Сколько ни твердил его кореш, что знает дорогу и мы успеем вовремя, все без толку, и рыжий сказал ему, что если его будут отвлекать, то мы врежемся в столб, сломаем шею и пропустим обалденную вечеринку.

Тогда кореш перестал давать советы и только указывал дорогу.

Город кончился, мы проехали через омерзительные северные окраины, которые всегда нагоняют на меня тоску, потому что я вспоминаю свою бабушку, давно и безнадежно больную Альцгеймером.

Потом мы выехали на загородное, черт бы его драл, шоссе, оно без конца петляло то влево, то вправо, и меня, да и кореша рыжего, кажется, тоже, так и тянуло сблевать. Но мы не решались попросить рыжего сбавить скорость. Вдобавок смеркалось, и он от этого нервничал. Для него темнота значила, что теперь уж мы точно опоздаем и пожрать ничего не останется, кроме дерьмовых анчоусов и остывшей пиццы.

Через какое-то время кореш попросил рыжего притормозить у обочины, мол, ему надо свериться с планом.

Рыжий от этого просто осатанел. Ударил по тормозам, выскочил из машины и наорал на своего кореша, который якобы там уже был и дорогу знал. Кореш ответил, что нечего на него орать, пусть ему дадут пару минут, чтобы сориентироваться, иначе мы на эту вечеринку приедем разве что завтра.

Рыжий не успокоился, но заткнулся и сел в машину. Попросил у меня сигарету, я ответил, что не курю, тогда он обозвал меня придурком и сказал, что я гроблю свое здоровье.

Тут его кореш сел рядом с ним:

— В километре или двух отсюда есть кривое дерево, странное такое, в виде голосующей бабы, это ориентир.

Я сказал, что в такой темнотище дерева мы не увидим и вечеринка наша так и так накрылась.

Рыжий опять обозвал меня придурком.

Его кореш велел ему заткнуться.

Мы ехали довольно долго, а ориентира все не было видно. Рыжий молчал, но его молчание мне не нравилось. Его кореш нервничал все сильней, не отрывал глаз от своей карты и, кажется, тихим шепотом молился, чтобы поскорее попалось хоть мало-мальски знакомое место.

Я смотрел на проносящиеся за окном черные от темноты поля и считал первых светляков, искорками отлетавших из-под колес за ограды.

— Ну ты и придурок. Ты хоть знаешь, чего мне стоило попасть на эту вечеринку? — огрызнулся рыжий на своего кореша.

— Время детское, еще и не начали, — тихо ответил кореш.

— Время детское? Да уже сожрали все. И все из-за тебя.

Они еще переругивались, когда я вдруг увидел в свете фар что-то долговязое, блондинистое, с поднятой рукой.

— Эге! — сказал кореш рыжего и даже привскочил на сиденье.

— Чего?

— Ты не видел? На обочине?

— Ни черта я не видел.

— Там было что-то долговязое, блондинистое, с поднятой рукой.

— Ну и что?

— Ну так, может, было бы нехило захватить ее с собой?

— Нам некогда и не фиг никого захватывать.

— Да, но такая куколка может нарваться на маньяка и ей не поздоровится. Почему бы ее не выручить?

— И потом, — вмешался я, — может быть, она тоже едет на вечеринку и знает дорогу.

— Во-во, — подхватил кореш рыжего, — может быть, она даже знает короткую дорогу.

Тут рыжий наконец согласился, сказал: ладно, вернемся, захватим ее, но если мы зря потеряем время из-за этой блондинки, то он оставит нас здесь и поедет на вечеринку один.

Мы развернулись, рыжий, похоже, уже жалел, что нас послушался. Мы с его корешем высматривали на обочине нашу голосующую.

Доехали до того места, где я ее увидел, — никого. У меня аж кровь застыла в жилах — все, сейчас рыжий вышвырнет нас из машины.

— Ну, где же она, ваша долговязая? — спросил рыжий строго.

Мы ничего не ответили, и он стал притормаживать.

— Вот и голосуйте теперь, как ваша блондинка, черт бы ее драл.

И тут его кореш закричал:

— Вон она! Вон она! Мы ее проехали, она сзади!

Рыжий затормозил и оглянулся.

— Ничего не вижу.

— Понятное дело, темно ведь, я увидел ее в свете фар, вон она, сзади, — затараторил его кореш, входя в раж.

Рыжий плюнул с досады и дал задний ход, машина попятилась.

— Ты бы лучше ехал прямо.

— Я и еду прямо.

Как раз на этих его словах послышался глухой стук сзади, и машина проехала по чему-то мягкому.

— Черт! — выругался рыжий.

— Черт, — повторил его кореш.

Мы все вылезли, рыжий — с фонариком, и пошли обследовать зад машины. Ничего страшного. Только буфер немного помялся.

— По-моему, мы что-то переехали, после того как врезались.

Рыжий нагнулся и заглянул под машину.

— А, черт. Блондинка. Вот во что мы врезались.

Мы с корешем тоже нагнулись и увидели распластанную под машиной долговязую.

— Надо убрать ее отсюда, — сказал кореш рыжего и лег, чтобы дотянуться до девушки.

Была она, прямо скажем, в скверном состоянии. Вся переломанная и перемолотая, лежала, странно согнувшись назад, только большой палец так и торчал кверху. И во всей картине это была единственная забавная деталь.

— Гадость какая, — сказал кореш рыжего.

По рыжему было видно, что он зол как черт.

— И что вы думаете теперь делать? По вашей милости мы по уши в дерьме, какие у вас еще идеи?

— Как ни крути, нас обвинят, скажут, что мы ее поимели во все дырки, а потом замочили, — распсиховался кореш рыжего.

— Ты рассуждаешь как извращенец, — сказал я ему.

— Я рассуждаю как легавый, а легавые все извращенцы. Если мы их вызовем, нам кирдык.

— Лично я не собираюсь здесь торчать, вечеринка уже началась, не хватало опоздать из-за этой хрени. Так что решайте, я сваливаю через две минуты, — вмешался рыжий.

— Лучше всего пока засунуть ее в багажник, а там подумаем, — предложил я.

Кореш рыжего вроде бы со мной согласился, и мы открыли багажник. Блондинка оказалась на диво тяжелой и странно похрустывала, как будто куски органов бились друг о друга внутри.

Когда мы запихали ее в багажник, кореш рыжего взял фонарик и посветил под машину.

— Главное не оставить следов, — забормотал он, — если хоть что-нибудь проглядим, они нас найдут.

Он ползал вокруг машины, время от времени поднимал что-то и рассматривал.

Я начинал потихоньку злиться. Было темно, холодно, и мне все это надоело. Но кореш рыжего нагнал на меня страху, и я тоже опустился на четвереньки.

В нескольких метрах от машины я нашел прядь светлых волос и сунул ее в карман.

Больше ничего подозрительного я не видел, и тут кореш рыжего вдруг заорал:

— ТУТ КУСОК СИСЬКИ! КУСОК СИСЬКИ! ВОТ ОН, ПОСРЕДИ ДОРОГИ!

Рыжий, который уже сидел в машине, крикнул нам, что он отчаливает через секунду, будь там хоть сто сисек, плевать.

Я подошел поближе к корешу и увидел белую штуку, которая валялась у его ног.

— Не, прикинь, она тут сиську оставила!

Я поднял голову и сказал, что у него крышу снесло, это никакая не сиська, а сумочка, девчонки носят такие, маленькие и круглые. Сказал и сел в машину. Кореш залез следом, брезгливо держа сумочку двумя пальцами.

— Ну, теперь она нам дорогу не скажет, даже если и знала, — фыркнул рыжий.

— Может, у нее был с собой план, — сказал я.

Он вцепился в руль и злобно посмотрел на меня.

— Ты что, предлагаешь вытащить ее из багажника и обыскать, авось найдем план?

— Ага.

— Ты вообще соображаешь, девку переехала машина с нами троими внутри, прикинь, каково обыскивать труп в этаком состоянии. Кровь на руках, да еще бабья, меня от этого блевать тянет.

— Зачем обыскивать? Если у нее был план, он, наверно, в сумке, — сказал, вдруг выпрямившись, кореш рыжего.

— Ты думаешь, блондинка носила бы план в сумке? У таких девок в сумке запасная пара чулок да мазилки, чтобы наводить красоту в туалете. Если у нее был план, она держала его в кармане, а скорей всего вообще давно потеряла.

Кореш все-таки открыл сумочку и порылся в ней.

— Ну? — спросил рыжий.

— Ничего там нет. Даже чулок. Пакетик мятных леденцов и ее документы, вот и все. Ее звали Миникайф.

— У этой девчонки плохо пахло изо рта, — предположил я.

Кореш протянул один леденец мне, один водиле и еще один сунул в рот.

Мятный вкус смешался с сельской ночью, и мне показалось, будто на дворе зима. Я вздрогнул от озноба и подумал, что сосать мятные леденцы — последнее дело.

Машина резво ехала по узкому шоссе. Темень была непроглядная. Светящиеся букашки кружили над обочиной и, казалось, хотели полететь вслед за нами. Мне подумалось, что эти букашки, провожающие машины, вроде как дельфины для дальнобойщиков.

Кореш рыжего выглядел неважно. Он прикончил мятные леденцы в два счета и весь скукожился на сиденье, ждал нахлобучки от рыжего.

И правда, вот теперь было действительно поздновато, это чувствовалось по всей атмосфере. А рыжему эта атмосфера действовала на нервы, оно и понятно, вечеринка, за которую он заплатил по максимуму, уплывала у него из-под носа.

Вдруг он свернул к обочине и остановился. Хоровод светящихся букашек тоже остановился и выписывал восьмерки прямо над нами.

Водила вышел из машины и распахнул дверцу со стороны своего кореша.

— Вылазь, — скомандовал он.

Его кореш вылез.

Потом он открыл мою дверцу.

— И ты вылазь. Пусть кто-нибудь из вас достанет девку из багажника и посмотрит, есть ли у нее при себе план.

Лично меня эта идея не вдохновляла, тем более что я уже не видел никакого смысла ехать.

Мы с рыжим одновременно повернулись к корешу.

— Вы хотите, чтобы я достал мертвую девку из багажника и обыскал? Ну вы даете, да ни в жизнь. Я и не смогу, она в таком виде — жуть. На нее и смотреть невозможно, воротит.

— Из-за тебя я пролетел с вечеринкой, тебе и обыскивать, — сказал корешу рыжий.

— Ага, из-за тебя мы заблудились, — добавил я, мне-то ведь тоже совсем не хотелось обыскивать труп.

Мне показалось, что парень вот-вот пустит слезу. Мы стояли и ждали, когда он соберется с духом и достанет девчонку из багажника. Наконец он, видно, сообразил, что без толку торчать на холоде и с нами двоими ему не сладить, и пошел к багажнику, поминая мою мать и мать рыжего.

Водила закурил и облокотился о капот. Я переступал с ноги на ногу и смотрел, как светящиеся букашки вычерчивают электроэнцефалограммы над изгородью.

Мы услышали, как кореш, кряхтя, выволок тело из багажника и сбросил на землю.

Водила пускал дым идеальными колечками.

А потом мы услышали, как кореш взвыл:

— Черт, черт, черт, она жива! ОНА ЖИВА!!!

Миникайф сидела на земле в луже крови. Мы втроем окружили ее.

Рыжий разозлился еще пуще, а его кореш еле держался на ногах.

Не замечая нашего присутствия, она раскачивалась взад-вперед, судорожно, как маятник сломанных часов, подрагивая, вся в крови, с облепившими лицо волосами.

— Она, кажется, в шоке, — сказал я.

— Мадам? — решился обратиться к ней водила.

Но она все качалась взад-вперед.

— Может, она на голову больная? — предположил кореш.

— Это точно, только больная на голову могла голосовать на шоссе одна в такой час, — согласился я.

Но рыжий гнул свое:

— Мы ищем вечеринку где-то недалеко отсюда…

Девчонка все качалась и не отвечала.

— Она и правда больная на голову.

— В полном улёте, — подхватил кореш.

— Ага, — кивнул я. — Как есть больная на всю голову.

Светляки улетели искать других светящихся приключений и унесли с собой лихорадочное мерцание своего стробоскопа.

Я сразу почувствовал, что атмосфера здорово сгустилась. Девчонка перестала раскачиваться и сидела неподвижно, задом в собственной крови.

Лицо рыжего без всяких слов говорило о его настроении, а его кореш, кажется, готов был хоть тыквой стать, лишь бы оказаться подальше отсюда.

— Надо бы отвезти ее в больницу.

— Ага, отличная мысль. Там у нее развяжется язык, и она скажет, что мы сначала ее переехали, потом засунули в багажник, а потом вытащили, чтобы обчистить, — ответил мне кореш.

Я подумал, что он, пожалуй, прав и что дело пахнет керосином.

Мы стояли и ломали голову, что делать с девчонкой, и тут рыжий вдруг полез в багажник и достал домкрат.

— Я вообще ее сажать не хотел, блондинку эту.

И, подняв домкрат, он несколько раз обрушил его на девчонку.

Раздался глухой стук, и она, схватившись за голову, закричала.

— С ума сойти, до чего живучая, — прошипел он и еще что-то добавил, но мы не разобрали, потому что девчонка, до сих пор такая тихая, кричала и кричала.

— Надо ее заткнуть. Надо ее как-нибудь заткнуть, — повторял кореш рыжего.

А я думал, что нечего было бить ее домкратом, она бы и не закричала.

Тут рыжий спросил меня, хочу ли я сгнить за решеткой из-за девки, которая и голосовать как следует не умеет.

Ответить мне было нечего, я знал, что он прав и с этим надо кончать как можно скорее.

— Верней всего будет еще раз переехать ее машиной, — сказал рыжий.

Я взял Миникайф за ноги, кореш рыжего за руки. Она до этого было затихла, но тут завопила с новой силой, будто знала, что мы хотим с ней сотворить.

Мы положили ее на землю перед машиной.

Вот только она после удара домкратом не хотела лежать, все садилась, как неваляшка, и закрывала руками голову.

Кореш рыжего пинал ее ногой, чтобы она лежала смирно, но ее это, кажется, только сильней будоражило. Потом я попытался ее задушить. Она вроде бы вырубилась. Лежала пластом, больше не кричала и не дергалась.

Рыжий посигналил нам фарами, давая понять, что ему надоело ждать. Мы уложили бедолагу поперек дороги и залезли в машину.

Рыжий рванул с места и поехал прямо на девчонку.

Она лежала, белая, белокурая, вся в кровавых кляксах, ни дать ни взять цирковая акробатка, сейчас взлетит на трапеции. Приближающийся свет фар был все равно что прожектором, а мы трое в машине — публикой.

Машина переехала Миникайф, будто кочку, и я подумал, что акробатка-то разбилась по-настоящему.

— На этот раз оставим ее здесь, — сказал рыжий. — Подумаешь, девчонка попала под машину, такое случается каждый день.

— Лучше бы чаще случалось. Меньше было бы геморроя, — отозвался его кореш.

Они оба заржали. И я вслед за ними.

После такого дерьмового вечера хорошо было хоть немного расслабиться.

У солнца был банный день

Великий писатель прибыл под вечер на борту желтого вертолета, которым обычно возили еду.

Мы все очень его ждали, особенно генерал, целый день зачитывавший нам выдержки из его книжек.

— Зарубите себе на носу, что к нам приедет не кто-нибудь, а один из величайших писателей современности, — твердил он.

По такому случаю нам дали увольнительную, чтобы ничто не мешало внимать чтению генерала. То, что он читал, было действительно мощно. Под конец не только генерал, но и все мы убедились, что к нам едет один из величайших талантов современности.

К прилету желтого вертолета мы привели себя в образцовый вид, чтобы не ударить в грязь лицом, и по просьбе генерала состроили зверские рожи — великий писатель очень любил жестокость.

Наконец вертолетные винты остановились, и великий писатель ступил на твердую землю.

Выглядел он что надо. В форме заткнул бы за пояс любого из офицеров нашей части, включая самого генерала.

Он окинул нас взглядом. Вид у него был самый что ни на есть зверский, я такого и представить себе не мог, вот уж действительно великий писатель. Он отдал нам честь. Мы стояли вытянувшись по струнке и тоже отдали ему честь. Потом он пожал руку генералу. Я неплохо знал генерала и прекрасно видел, как он был растроган. Генерал что-то прошептал на ухо великому писателю, тот улыбнулся. Улыбка на этом суровом лице смотрелась чем-то инородным, как сороконожка в муравейнике. Великий писатель дал нам команду «вольно». В честь знакомства генерал позволил ему покомандовать нами.

Великого писателя ждало еще немало приятных сюрпризов.

На наши холмы спустились сумерки, холодные, как трупы, там, внизу. Да и запах у сумерек был тот еще.

Нам всем стало не по себе. Это ведь мы стреляли с холма в этих шутов гороховых, в этих баб, в этих сопляков, они у нас разлетались в разные стороны, как кегли, а еще мы устраивали на них облавы в этой их жалкой деревушке, мы вышибали их дрянные мозги…

Не то чтобы нам было за это стыдно. Напротив, мы гордились тем, что изрешетили все домишки в этих деревеньках. Плохо только, что от их вони никуда не деться. Мы боялись, что сам здешний воздух превратит нас в хлюпиков. Из-за этой вони мы и не любили холодные ночи.

Генерал предложил великому писателю поужинать вместе с личным составом. Тот радостно согласился — ведь он специально приехал, чтобы разделить наши будни.

После ужина генерал встал — мы тут же затихли — и сказал, что великий писатель прочтет нам кое-что.

Писатель улыбнулся. Улыбка настолько не вязалась с его геройским видом, что, если бы он отдал нам честь левой рукой, это выглядело бы гораздо естественнее. Он достал из кармана бумажку и принялся читать.

Это было что-то, мы устроили ему овацию. А великий писатель в ответ расшаркался, мол, это все так, пустяки, и читать было совсем несложно, и вовсе он не заслуживает таких аплодисментов.

Генерал сиял. Он поблагодарил писателя от имени всего личного состава. Какая честь, что такой, как он, снизошел до нас, грешных. За нами ответный подарок.

Генерал с великим писателем вышли из палатки, а за ними потянулись и все остальные.

На улице темно как у негра в заднице, а еще холодно и вонь мерзкая. Всем вдруг стало не по себе. Кроме генерала и великого писателя, которые, казалось, ничего вокруг не замечали. Мы забрались на вершину холма — долина оттуда видна как на ладони, а внизу — как мидия в садке — жалкая деревушка, вся в пулевых отверстиях.

Генерал усадил великого писателя за пулемет, показал ему оптический прицел, показал, как повернуть ствол вправо-влево и вверх-вниз, показал гашетку, которой стреляют.

Генерал посоветовал великому писателю поймать в перекрестье прицела огни деревни. Великий писатель буквально прилип к окуляру и давай палить по огонькам.

БА-БАХ! БУМ!

Вот, наверное, удивились эти придурки там внизу, что мы их обстреливаем в такое время, тем более что великий писатель так быстро наловчился.

Когда великий писатель отстрелялся, генерал похвалил его за сноровку и пообещал завтра дать ему пострелять днем — днем ведь стрелять гораздо интереснее.

— Как в цветном телевизоре, честное слово, — сказал великий писатель.

Да уж, теперь мы точно знаем, что такое талант.

После отбоя я закрылся у себя в палатке, чтобы ни холод, ни вонь мне не мешали, взял карандаш с бумагой и принялся писать стихи.

Здесь, в краю идиотов, —

Не мечтаем, не смеем.

Лишь тихонько ржавеем,

Ожидая чего-то.

Здесь из птиц ни одной

Не укрыться от пули:

Пролетит — прокричит —

И садится… в кастрюлю[1].

Я перечитал свое творение раз, два, и, чем дальше я читал, тем меньше оно мне нравилось.

Мне, конечно, далеко до великого писателя, да что там, я ему даже в подметки не гожусь. Таланта мне не дано — любой дурак написал бы лучше.

В конце концов я уснул, дав себе зарок, что буду дрыхнуть как сурок, без задних ног.

С восходом солнца проснулись окрестные холмы — птицы пели во всю глотку, а насекомые жужжали, что твоя сигнализация. Генерал подскочил, как от хорошего пинка, и тут же начал строить планы, чем бы нам заняться, раз уж выдался такой погожий денек.

Он выстроил нас перед великим писателем, еще румяным со сна.

Сегодня нам выпало провести операцию в лучших традициях спецназа — еще один подарок великому писателю. Тот прочел нам страничку-другую для поднятия боевого духа. Этот прием прекрасно сработал — вся дивизия преисполнилась желания надрать задницы придуркам из деревни, чтобы они надолго запомнили сегодняшний день.

Мы спускались с холма по трое. Мои напарники трепались без умолку.

А я пытался выдавить из себя хоть несколько стоящих фраз.

Зелёные холмины,

Высокие плато

Страны из аспирина

Играют на банджо.

Кораблю большому, новому

Не страшны волна и мель.

Здесь есть комната-столовая.

В ней мы кушаем макрель.

Миникайф! Мое ты солнце!

Не хватает тебя все ж.

То ли тела, то ли голоса —

Ничего не разберешь[2].

Чушь несусветная, а не стихи. Мне бы хоть капельку таланта. На ходу я осмотрел свою винтовку. В ней было что-то от дикой кошки. Я вырезал ножом на прикладе ее имя «Дикая кошка».

Операция в деревне придурков прошла в общем гладко. Погода была как на заказ: жарко, переменная облачность, без осадков.

Придурки почти и не сопротивлялись. Несколько одиночных выстрелов не в счет.

По совету сержанта в деревне придурков мы захватили одну девку и ее ублюдка.

Сержант считал, что пленные будут отличным подарком великому писателю.

На обратном пути нас преследовал запах пепла и крови. К вечеру от этого запаха у всех разыграется аппетит.

Когда мы вернулись, солнце светило уже не так ярко, будто нарочно создавало для нас особую обстановку. В его оранжево-желтом свете лагерь был похож на дискотеку.

Мы предъявили пленных генералу. Девку из деревни придурков и ее пацаненка. Великий писатель разглядывал их с любопытством. Он обошел вокруг них и сказал, что никогда еще не видел их так близко. Генерал просил его не стесняться и рассматривать сколько душе угодно, а то когда еще представится такой случай — скоро в деревне останется одна мелюзга, которой впору по шляпным коробкам прятаться. Да и мелюзгу мы вот-вот перебьем.

От такого пристального внимания пацан разревелся во всю силу своих легких, хотя до этого вел себя очень тихо.

Мать пыталась его успокоить, но все напрасно, пацан орал, как целое стадо коз на краю обрыва.

Кажется, этот визг действовал великому писателю на нервы. Он схватил пацана и давай его трясти как грушу. Мамаше конечно же не понравилось, что с ее чадом так обращаются, нервы ее не выдержали, и она бросилась с когтями на великого писателя. Тут уже не выдержали нервы у генерала — еще бы, в его присутствии бросаются на великого писателя: он схватил одной рукой отчаянно бьющуюся мамашу, другой рукой — ревущего пацана и увел их на другой конец лагеря.

Великий писатель, кажется, растерялся, его щеки покрылись пятнами румянца, будто ягодки земляники проглядывают сквозь заросли чертополоха.

Писателю стало стыдно, нам тоже было неловко. Мы отвели глаза, чтобы не усугублять. Так мы и стояли, когда вернулся генерал. Он долго извинялся перед писателем, говорил, что с этими придурками всегда так. Они психованные, как кошки в клетке, и злющие, как сторожевые псы.

Великий писатель сказал, что уже все в порядке и что теперь он понял, почему мы с ними воюем. Генерал сказал, что они у нас поплатятся, мы им через полчаса такого перца зададим, что мало не покажется, мы сейчас подготовим расстрельную команду. Он будет просто счастлив, если великий писатель возьмет на себя командование казнью.

Писатель улыбнулся. Он сказал, что согласен и что он тут оказался как нельзя более вовремя. Румянец покинул его щеки, в складках бледного лица залегли тени.

Генерал попросил его выбрать четырех человек для казни. Писатель выбрал меня. Я безумно обрадовался. Будто он угадал, что и во мне есть талант, пусть только крохотный росточек, но все же есть. Я почувствовал себя чуть ли не его родственником.

Генерал поставил рядышком придурочную девку и ее ублюдка. Уже никто не плакал. За эти полчаса их рожи будто постарели. Нас построили напротив них. Великий писатель стоял рядом с нами.

— Цельсь! — скомандовал великий писатель. Его голос походил на скрип несмазанной двери.

— Огонь! — Дверь с лязгом захлопнулась. Придурки попадали как два куля с тряпьем.

Он меня выбрал. Это придало мне смелости. Я вернулся в палатку. Схватил пару-тройку вещиц, которые я накропал, свернул листочки в кулек и понес.

Великий писатель беседовал с генералом.

Я приблизился. Увидев меня, генерал грозно нахмурился, но я не смутился.

Я попросил прощения, что беспокою их.

Потом я сказал великому писателю, что тоже пишу и мне очень важно узнать его высокое мнение о моих стихах. Я вручил ему мои листочки, не поднимая глаз.

Я почувствовал, как он их взял. В ожидании я поглядывал по сторонам. Сердце громко колотилось о ребра.

Великий писатель с улыбкой вернул мне листки.

— Слабовато, — сказал он.

Я забрал свои бумажки и побрел обратно в палатку.

Вечер окрашивал окрестные холмы в красные тона. Пахло смертью, от земли веяло холодом. А на заходящее солнце сверху набежала тучка, будто у него был банный день и ему в глаз попало мыло.

Я уснул в обнимку со своей винтовкой по имени Дикая кошка, слушая, как она делится со мной своими планами на будущее.

Откуда, черт возьми, так дует?

1

Я спросил у полицейского, благоухающего одеколоном, можно ли мне тоже войти. Я объяснил ему, что нас ждут на ужин сразу после, времени мало, и мне бы проще побыть с Миникайф, чем ждать ее где-нибудь.

— Вообще-то допускаются только свидетели, официальные лица и полицейские, — ответил он.

За его спиной какой-то мальчишка сосал льдинки из апельсиновой фанты.

— А он, — спросил я, — тоже свидетель?

Благоухающий одеколоном полицейский сказал, что нет. Этот малыш — Этьен, его сынишка, сегодня его очередь с ним сидеть. Всю неделю им занимается жена, а по пятницам — он. Мальчонку просто некуда девать.

Я сказал, что мне тоже некуда деваться, что же делать, если мы сегодня ужинаем у моих родителей, а опоздать к моим родителям — это, по их стариковскому разумению, все равно что плюнуть им в лицо.

Благоухающий одеколоном полицейский посмотрел на своего сынишку Этьена и сказал:

— Я понимаю. Только оставайтесь со мной у двери, чтобы вас не заметили.

Настроение у меня было скверное. Я довольно раздраженно напомнил Миникайф, что у нее на все про все ровно час, ни минуты больше, или я отправлюсь к родителям без нее.

Миникайф занервничала. Ее темные газельи глаза часто заморгали. Она ответила мне, что сама бы рада не ходить. Она не просила, ее вызвали. Не ее вина, что повестку прислали всего за сутки, а если я хочу пойти к родителям без нее, то могу там и заночевать и вообще домой не возвращаться.

Полицейский рядом со мной вспотел, и запах одеколона стал неприятным. Маленький Этьен хихикнул и выплюнул цветные льдинки.

— Вот и моя жена такая же была, — сказал мне полицейский, глядя в спину Миникайф.

Часы показывали половину восьмого. Я обещал родителям быть у них между половиной девятого и девятью. Пришлось спешно звонить им, когда Миникайф получила повестку.

— Исполнение приговора — это вряд ли надолго, — сказал я матери. — Мы запоздаем самое большее на полчаса.

Мать в трубке долго ворчала, кашляла, скрежетала зубами, талдычила о моей работе, о куче денег, которую я должен отцу, о своих больных коленях, о своих больных локтях и о своих болезненных овуляциях. Когда я повесил трубку, мне хотелось одновременно понюшку кокаина и револьвер, но я отсиделся в кресле, глядя на дверной косяк, который напоминал мне сжатые ягодицы Миникайф.

Зал был похож на маленький театр. Складные коричневые пластмассовые стулья стояли в пять рядов перед прозрачной стеной из плексигласа, за которой помещалась камера размером с большой стенной шкаф. Посередине этой камеры стояло внушительное деревянное кресло с какими-то металлическими деталями и замысловатой сбруей из ремней, свисавших вокруг, точно ветви засохшего дерева.

Когда Миникайф вошла, только какой-то лысоватый толстяк сидел в первом ряду и читал журналы, которые принес с собой в пакете. Она села одна в середине второго ряда. Потом маленький зал начал заполняться. Вошли пятеро пиджачников, один из них заговорил с полицейским, благоухавшим одеколоном.

— Как жизнь, все путем, Фред? — спросил он.

У полицейского все было путем. Маленький Этьен сидел у него под ногами и играл со шнурками его подкованных железом башмаков.

Пятеро пиджачников — это, наверно, были официальные лица. Во всяком случае, они по-хозяйски расположились в первом ряду, а толстяка попросили подвинуться. Тот подвинулся, надувшись и глядя на них волком.

Следом явились трое свидетелей. Старикан, который сел рядом с Миникайф, чтобы пялиться на ее ноги, выступавшие из шортиков, точно две лакированные кегли. И две девушки: одна, страшненькая, держалась как у себя дома, и полицейскому пришлось напомнить ей, что фотографировать запрещено, другая была ничего себе, с очень темными волосами и больным видом, — полицейский даже спросил, хорошо ли она себя чувствует. Девушка ответила, что хорошо, только боится не вынести вида крови.

— Не будет никакой крови, — добродушно сказал полицейский. — Эту мразь, Пьера Лепти, отравят газом.

2

Пьер Лепти рос на берегу моря, в тихом и благодатном уголке, третьим ребенком в семье, где было шестеро детей. Чтобы угодить психиатрам, он прилагал невероятные усилия, вспоминая, как и когда пристрастился к шитью. Но так и не вспомнил. Он мог сказать только, что с малых лет больше всего на свете любил, спрятавшись во влажных расщелинах прибрежных скал, мастерить крошечные рукавички, штанишки, шапочки и носочки, в которые он потом одевал всякий найденный на берегу трупик. Одевал мертвого краба, одевал высохшую камбалу, одевал утонувшую чайку и прочих тварей, которых маленький Пьер еще не знал по именам, но наготы их вынести не мог.

Зато он очень хорошо помнил, как ненавистно ему было возвращаться домой. Он видеть не мог ни своего папашу, ни свою мамашу, ни трех своих сестер, ни двух своих братьев. Он ненавидел папашу за то, что тот бил мамашу. Он ненавидел мамашу за то, что та молча терпела побои. Он ненавидел обоих братьев, негодяев и пьяниц, которые всячески над ним измывались, и ненавидел всю троицу блажных сестер, из которых по меньшей мере одна путалась с папашей.

Однако, по мнению психиатров, на десятом году его жизни, ни раньше, ни позже, произошло событие, которое повлияло на личность Пьера Лепти самым ужасным образом и сделало его чудовищем, каких не знали доселе в этих краях.

3

Все были в сборе. Полицейский помечал галочками фамилии в списке по мере прибытия, потом сказал одному из пиджачников, что можно начинать.

Тот кивнул, поправил свой темно-синий пиджак и встал, чтобы произнести небольшую речь. Он представился: первый помощник прокурора по уголовным делам, и представил своих спутников: главный смотритель тюрем, вице-комиссар, помощник вице-комиссара и судебный медик — долговязый, улыбчивый, в неумело завязанном галстуке, который висел на его шее мертвой змеей. Они по очереди кивнули, а судебный медик даже помахал рукой, давая понять, что его задача — констатировать смерть, но он может в случае чего помочь, если кому-то из присутствующих станет дурно. Я подумал, что темноволосая девушка может успокоиться.

Первый помощник поблагодарил пятерых свидетелей за то, что они пришли, объяснил, в чем состоит их роль в предстоящей процедуре («…ваше присутствие гарантирует, что приговор был приведен в исполнение надлежащим образом и смерть осужденного действительно наступила…» и т. д.) и спросил, есть ли у них вопросы.

Страшненькая девушка опять спросила, можно ли фотографировать. Первый помощник ответил, что любая съемка запрещена. Страшненькая окрысилась и попыталась качать права, мол, какого черта в свободной стране не дают фотографировать, а первый помощник сухо отрезал, что, мол, нельзя, и точка.

Толстяк с журналами в пакете спросил, в какой статье Конституции говорится о необходимости присутствия свидетелей при исполнении приговора. Первый помощник сам этого толком не знал, то ли в сто семнадцатой, то ли в шестьдесят восьмой, а вице-комиссар считал, что в пятьдесят первой. Но толстяк качал головой и говорил: «Нет, не в этой и не в этой, нет, пятьдесят первая — это о случае принятия закона с минимальным перевесом голосов…» В конце концов первый помощник плюнул на это дело, вице-комиссар тоже, а толстяк, надув щеки, вздохнул над убожеством представителей государства.

— Ну и зануда, — фыркнул полицейский, кивнув на толстяка.

Больше вопросов никто не задавал. Красивую девушку, похоже, не успокоили слова полицейского и судебного медика, выглядела она неважно, тонкие темные жилки плющом обвили глаза. Старикан все таращился на ноги Миникайф, а Миникайф то и дело поглядывала на часы, надеясь этим ускорить ход событий.

Полицейский попросил меня, не в службу, а в дружбу, покараулить дверь, пока он сходит в туалет с маленьким Этьеном, которому стало нехорошо.

Когда они вернулись, мальчонка имел бледный вид и противно вонял кислятиной, чего его надушенный отец как будто не замечал.

Мне вдруг стало тоскливо. Было уже почти восемь, и весь этот цирк затягивался надолго, дольше, чем я ожидал.

4

Осенние шторма выбросили на берег горы всевозможного хлама — старые банки из-под жавелевой воды, бутылки с полустертыми этикетками, дохлых рыб, медуз, растерзанных чаек, выбеленные холодом щупальца каракатицы, блеклые водоросли и обрывки снастей, затвердевшие в долгом плавании, как палки. Прибрежный песок был пропитан водой, ноги Пьера Лепти вязли в нем по щиколотку, несколько раз он чуть было не потерял башмак, чего изверг-отец ему не простил бы. Он с радостью вдыхал запахи соли, песка, тлена от множества трупиков, гниющих растений, камня и мазута, вытекавшего из старых грузовых кораблей, которые вдали, казалось, застыли на мутной глади моря.

В кармане у него лежали швейные принадлежности и несколько лоскутов, которые он раздобывал, где только мог. Он планировал сшить пальтишко с капюшоном для первого же трупика в хорошем состоянии, который ему попадется.

Чайки с неба кричали ему что-то обидное, под ногами чавкал мягкий студень из медуз, зубастый холод больно кусал его за нос и уши.

И через четверть часа ходу произошло событие, навсегда перевернувшее жизнь Пьера Лепти: он нашел мертвого ребенка, почти голого, в одних только светло-желтых пижамных штанишках. Голова его была странно повернута под прямым углом к телу, открытые глаза смотрели на острые верхушки прибрежных скал — наверно, упав оттуда, ребенок сломал себе шею.

5

Миникайф не выдержала и пересела подальше от старикана, вылупившего глаза на ее ноги.

Старикан вздохнул и уставился на собственные колени.

И вот наконец по ту сторону прозрачной стены открылась дверь; оттуда вышел человек в форме и встал у деревянного кресла. Еще один, тоже в форме, вошел следом, подталкивая перед собой пошатывающегося Пьера Лепти.

Красивая девушка закашлялась, достала из сумочки целую кипу носовых платков и стала вытирать лоб и руки. Толстяк пробормотал: «Господи Боже, так вот он какой, гаденыш». Старикан развернулся на сто восемьдесят градусов и пялился теперь на грудь страшненькой девушки. А страшненькая лишилась фотоаппарата, его конфисковал полицейский за попытку сделать снимок.

Пьер Лепти был довольно высокий, в брюках и голубой рубашке. Голову ему, вопреки моим ожиданиям, не обрили. Руки и ноги связали нейлоновым шнуром, отчего шел он как-то по-страусиному — осторожно, мелкими неровными шажками.

Он посмотрел на усадившего его человека в форме, потом на плексигласовую стену.

— А он нас видит? — спросил я у толстого полицейского.

— Конечно, видит.

У Пьера Лепти были карие глаза, очень подвижные, они метались туда-сюда, точно два зверька в клетке.

Было почти четверть девятого. Я взглянул на Миникайф. Она сидела белая, как биде, помады на губах и след простыл.

6

Пьеру Лепти стоило неимоверных усилий оттащить тело ребенка в надежное место.

Но у него об этом сохранились приятные воспоминания. Он не раз повторял психиатрам, что ничего порочного или извращенного у него и в мыслях не было. Он чувствовал лишь радостное возбуждение от перспективы сшить пальтишко с капюшоном для мертвого ребенка. Пьер Лепти клялся, что невиннейшие мотивы этого поступка никоим образом не связаны с теми, что побудили его на чудовищные злодеяния в дальнейшем.

Пьер Лепти помнил, что мертвый ребенок был мальчиком, лет пяти или шести, не старше, и что он спрятал его в маленьком меловом гроте — от птиц и от ненастья.

Он помнил также, что шитье пальтишка с капюшоном до того его увлекло, что он забыл и о пьяницах-братьях, и о папашиных колотушках, и обо всех трех блажных сестрах и все чаще надолго уходил из дома. Пусть одна из сестер путалась с папашей, пусть мамаша лишилась последних зубов от папашиного кулака, пусть его мир был подобен ведру с грязной водой в углу прачечной — все это было теперь не важно. От этого короткого промежутка времени в памяти Пьера Лепти сохранилось лишь не ведомое доселе ощущение счастья.

7

Часы показывали половину девятого. Я знал, что моя мать уже расхаживает от плиты к окну, тяжко вздыхая, тряся своей старой безмозглой башкой, мучаясь обострившимися болями от всех своих ишиасов, флебитов, опоясывающих лишаев и колик в престарелых яичниках, и диву дается, до чего все на свете к ней безжалостны.

Я нервничал все сильнее.

Тем временем в прозрачной камере двое в форме надежно зафиксировали руки и ноги Пьера Лепти с помощью ремней и металлических скоб. Тот послушно положил свои конечности куда было велено, взирая на охрану без особого интереса.

Потом ему надели на голову что-то вроде мешка — ни дать ни взять, папаша, собравшийся разыграть своих детишек.

Миникайф больше не поглядывала на часы, похоже, она была целиком поглощена происходящим. Я дважды попытался привлечь ее внимание, но полицейский одернул меня и велел не бузить, а то, мол, выставит за дверь.

— НУ ХВАТИТ, ВСЕ, С МЕНЯ ДОВОЛЬНО! СКАЖИТЕ ЭТОМУ ТИПУ, ЧТОБЫ ПРЕКРАТИЛ СМОТРЕТЬ НА МОЮ ГРУДЬ! — вдруг взвилась страшненькая девушка, метнув на старикана испепеляющий взгляд.

Старикан моргнул раз десять — точно затрепыхали крылышками два замерзающих мотылька.

— Послушайте, месье, — вмешался судебный медик, — вы все-таки не в цирке, а на казни; я попросил бы вас обуздать вашу похоть минут на двадцать, неужели это так трудно?

Первый помощник прокурора рядом с ним что-то тихо сказал, отчего главный смотритель тюрем, вице-комиссар и помощник вице-комиссара дружно прыснули.

— Уверяю вас, я не… — залопотал старикан голосом на две-три октавы выше нормального.

— Слушай, тебя засекли, лучше пересядь и не связывайся, — сказал ему толстяк.

Спорить было бесполезно. Старикан встал, машинально поправил свой бежевый акриловый пиджак и направился к красивой девушке.

— А сюда можно? — спросил он.

— Кончай придуриваться, — нахмурился толстяк. — Иди сядь сзади.

Раздался жалобный стон, и красивая девушка согнулась пополам на своем стуле.

— Кажется, мне нехорошо.

Поднялась суматоха; старикан хотел было подойти к ней. Толстяк, привстав со стула, загородил ему дорогу. Судебный медик хотел вколоть девушке атропин в сердце. Она заплакала. Это, мол, не кино, у нее просто небольшое недомогание, пердолана моно будет вполне достаточно.

Судебный медик разъярился и замахал своим шприцом. Мол, не для того он учился медицине, чтобы ему указывали, как надо лечить. Толстяк ответил ему, что он только на то и годен, чтобы проверять, вправду ли мертвые мертвы. Тут первый помощник приказал прекратить этот цирк. Судебный медик сел и буркнул, что пердолана у него нет и пусть девушка сама справляется со своим недомоганием.

Толстый полицейский выглядел таким несчастным, словно хозяйка, у которой подгорело сырное суфле. Его сынишка спал на стуле, беспокойно перебирая руками и ногами, — верно, видел страшные сны.

А Пьер Лепти сидел в прозрачной камере, неподвижный, с закрытым лицом и тихий, как ночной ветерок.

8

Одна из блажных сестер тайком последовала за Пьером Лепти, когда он шел к маленькому меловому гроту, и то, что она там увидела, исторгло у нее вопль ужаса.

С быстротой ласки, в которую всадили заряд дроби, помчалась она по колючей траве к дому, где все выложила старому негодяю-папаше.

Папаша поймал сына, когда тот пытался убежать через дюны, и силой притащил, отвесив несколько оплеух и выкрутив руки, к тайнику, где был спрятан мертвый ребенок.

Не в пример дочери, отец не закричал: в своей дерьмовой жизни он видывал и не такое. Однако ему все же пришлось выйти на свежий воздух и выблевать густой мутной струей свое отвращение.

Тотчас же он поднял на ноги всех полицейских в округе, те, в свою очередь, по-быстрому подняли на ноги своих начальников, которые лично явились взглянуть на вещественные доказательства.

Зрелище в гроте было не из приятных, мертвый ребенок и впрямь выглядел ужасно и распространял омерзительный запах. Над его лицом, руками и ногами успели потрудиться крабы-трупоеды, оставив от плоти лишь бледное кружево, и эта жуткая картина надолго запечатлелась в памяти зрителей — сестры, папаши и всех полицейских.

Но больше всего поразило их надетое на ребенка пальтишко, то самое, с капюшоном, чей новенький с иголочки вид являл разительный контраст с полуразложившимся телом.

При виде пальтишка папаша узнал пуговицы от своего английского пиджака, а блажная сестра — фетр от своей школьной накидки.

9

О последовавшем наказании Пьер Лепти молчал, как ни допытывались психиатры.

Но как бы то ни было, именно это событие заронило некое абсолютно черное семя в психику мальчика, и это семя проросло, пустило глубокие крепкие корни и раскинуло пагубные ветви на всех уровнях его сознания.

Девицы Каролин, вдова Тартар, юный Эммануэль и его пес, чета польских туристов и их новорожденный младенец, булочница из Сен-Сюксэ, бакалейщица из Марш-ан-Фаммана, все куры, гуси и утки славного птичника с Севера, четыре старика из городка Р., Люсьен Бартуа, студент филологического факультета университета города Кана, его кузина, и его кузен, и его лопоухая подружка, Доминик Фремо из Королевской консерватории, Александр Вибо, Франсис Д., Давид Н., Селин Ж., Паскаль П. и Тьерри Ф., хозяин модного кафе под названием «Ка», Мануэла Понцано и Сабрина Пальмизано из Рима, Франц д’Ахуст, несколько книготорговцев из центра города, сельскохозяйственные рабочие, токари и литейщики, торговые представители элитных вин, несколько юных даунов из института Жоли-Боске, в том числе один однорукий, блондинки, брюнетки, гомосексуалист-латиноамериканец, проститутка с Дальнего Востока и прочая, и прочая — все были убиты, кто сшит, кто вышит, кто раскроен, в патчворк или в кильт, на шнуровке или на пуговицах, в жилет или в стринги, так зверски и так талантливо, что неуловимый убийца стал живой легендой без малого на десятилетие.

10

Струйки белесого газа брызнули прямо из пола с тоненьким свистом.

Все увидели, как Пьер Лепти глубоко вдохнул и попытался задержать дыхание, замерев с выпяченной грудной клеткой на манер атлета. Газ был легкий, он быстро сгустился над головой приговоренного и очень скоро заполнил все пространство прозрачной камеры.

Накрытая мешком голова моталась взад-вперед, выдавая мучительные усилия Пьера Лепти, старавшегося не вздохнуть.

Было уже почти девять, и меня начала всерьез доставать вся эта хрень.

Наконец, не выдержав, он согнулся, точно от удара кулаком в живот, разом выдохнул весь воздух из легких и глубоко вдохнул газ. Надсадно закашлялся, захрипел, как астматик, рванулся из пут и снова попытался задержать дыхание, но не смог из-за кашля.

— Я ЧЕЛОВЕК! — вдруг раздался его крик. — Я ЧЕЛОВЕК!

Он рвался, кашлял и повторял:

— Я ЧЕЛОВЕК! Я ЧЕЛОВЕК!

Маленького Этьена стошнило прямо мне под ноги, полицейский, благоухающий одеколоном, выругался и проклял свою жену. Страшненькая девушка шипела от злости из-за конфискованного аппарата и из-за стычки со стариканом, старикан смотрел на свои ботинки, припорошенные пылью, руки Миникайф были стиснуты на коленях, точно пара притомившихся хомячков.

Пьер Лепти все еще рвался, но без прежней силы. Его голос звучал теперь как будто издалека, с какими-то странными влажными модуляциями. Он дышал короткими частыми вздохами и, слабея, повторял:

— Я человек… Я человек… Я человек…

Полицейский, видя мое нетерпение, бессильно развел руками.

Мало-помалу Пьер Лепти перестал шевелиться. Еще дважды он повторил «человек… человек…» едва слышным голосом и умолк.

— Ну вот, готово дело, я свидетель, — сказал толстяк и встал.

11

Судебный медик констатировал смерть. Все свидетели по очереди подписали зеленую бумажку, которую дал им толстый полицейский. Красивой девушке полегчало, ведь крови не было, у старикана был унылый вид, страшненькая все еще злилась, толстяк сразу ушел, забыв под стулом пакет с журналами, следом за ним вышли первый помощник, смотритель тюрем и вице-комиссар с помощником.

Полицейский пожал мне руку.

— Удачи, надеюсь, с матерью у вас не будет неприятностей.

Я пожал плечами, настроение было хуже некуда.

Миникайф я не сказал ни слова до самой машины.

Молча поехал, не отрывая глаз от пыльного света фар. Часы на приборном щитке показывали двадцать минут десятого.

— На тебя ни в чем нельзя положиться, — сказал я Миникайф, которая тоже не раскрывала рта.

Она заплакала. Ну вот, глаза будут красные. Моя мать наверняка это заметит.

Примечания

1

Перевод Д. Дверия.

2

Перевод Д. Дверия.

Content

Гунциг Томас Что-то было в темноте, но никто не видел

Она брала тараканов в полон

Естественный отбор

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Аниматоры

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Последний внутривенный укол Жан-Пьера X

Разбор полетов в четверг в девятнадцать часов не состоится

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

В эту дыру мы больше ни ногой

ПРОЛОГ

НАЕЗД

ЭПИЛОГ

Что-то было в темноте, но никто не видел

У солнца был банный день

Откуда, черт возьми, так дует?

Примечания