Игорь Алексеевич Акимов

Храм

Посвящаю моим детям — Гале, Мите, Васе, Маше, Глебу и Николке, который вдохновил меня на эту книгу.

I

В последний вторник марта, в конце дня, к дежурному районного отдела милиции обратилась молодая женщина в новой норковой шубке и очень хороших перчатках, с заявлением, что пропал ее отец. «Что значит пропал? — спросил капитан. — Вы его искали?» — «Его не было на работе ни вчера, ни сегодня. Они не смогли до него дозвониться — и нашли меня. Мы живем отдельно, но у меня есть ключи от его квартиры. Дома его не было. Я обзвонила его друзей — с ними он не связывался. Это меня встревожило: исчезнуть вдруг, спонтанно, ни-кого не поставив в известность — это на него не похоже; он человек обязательный. Я начала обзванивать ближайшие больницы, но сообразила, что у вас должна быть вся оперативная информация — и собственная, и из моргов…»

Голос женщины был мелодичный, приятный; он смягчал впечатление от ее хотя и правильного, но вполне заурядного лица. По телефону ею можно было бы и увлечься, признал капитан, но дальше его мысль не пошла. Оригинал был перед ним, и этот оригинал безусловно проигрывал барышням, телефоны которых, зашифрованные особым образом, чтобы не пострадать из-за случайного любопытства жены (он записывал их с третьей цифры; значит, первые две были в конце), хранились в его потертой записной книжке. Впрочем, даже потертая, она производила солидное впечатление: отличная итальянская кожа, мягкая, с вытисненным на лицевой стороне джокером и с позицией на шахматной доске (капитан так ни разу и не полюбопытствовал поставить ее на реальную доску) на оборотной, — штучная работа, первая ценная вещь, которую он позволил себе когда-то на свою скромную милицейскую зарплату. Доставая записную книжку, капитан каждый раз испытывал удовольствие от ее теплоты и мягкости, и это стойкое чувство снова и снова возвращало его к мысли, что хорошая вещь всегда стоит больше затраченных на нее денег.

— Оставьте заявление, — сказал капитан. — А также свой адрес и телефон. Я через часок буду посвободнее — тогда и займусь этим делом.

Женщина облизнула пересохшие, почти не тронутые помадой пухлые губы, и капитан отметил, что у нее красивый, чувственный рот.

— Простите… я не могу ждать, — сказала она. — У меня тяжелое чувство. И такое состояние… — Было видно, что она готова заплакать, но капитан каждый день видел столько слез, что это вызвало в нем только раздражение, которое, впрочем, он постарался не проявлять. — Ведь я уже здесь… — сбивчиво говорила она, — ну что вам стоит… Если надо — так я готова… Ведь он не простой человек… — И она назвала фамилию отца, которая показалась капитану знакомой, но он уже потерял интерес к разговору, и потому не стал ни припоминать, ни у нее уточнять.

— Для нас все равны, — стараясь не показывать раздражения, сказал он. — И всем известные, и никому не известные. — Тут зазвонил телефон. — Не нервничайте. Садитесь. Пишите заявление. Разберемся. — Он взял трубку и совершенно о ней забыл.

Женщина постояла немного, пытаясь понять, с чего вдруг она едва не расплакалась. Это было совсем не в ее характере. Когда-то в детстве она любила отца; позже… нет, она всегда уважала отца и гордилась им; ей нравилось, что его имя открывало перед нею любые двери. Ну, встретился ей диковинный экземпляр, которому имя отца ничего не говорит (но мои губы он все-таки оценил), — и что с того? Просто нужно найти человека, на которого это имя подействует, как универсальная отмычка.

Она пошла по изломанному коридору райотдела, пока не обнаружила то, что искала. В маленькой приемной никого не было, но из-за приоткрытой двери в кабинет начальника звучали вперебивку два голоса. Оба были веселые — и это ее обнадежило. Она приоткрыла дверь шире и негромко постучала. Сидевший во главе стола моложавый полковник взглянул на нее, но в первое мгновение как будто не увидел; потом его взгляд сфокусировался на ней, какое-то мгновение полковник анализировал визуальную информацию, затем встал, вышел из-за стола и придвинул ей стул.

— Добрый день. Присядьте, пожалуйста.

— У вас в приемной никого не было…

— Не беспокойтесь, — мягко перебил полковник, — все в порядке. Выпьете с нами чаю? (Она только теперь заметила, что они пьют чай с вареньем.) Или может быть вы предпочтете кофе?

— Мне как-то неловко, — сказала она. — Ведь вы меня не знаете…

— А нашему полковнику вовсе не обязательно глядеть в ваши документы, — весело встрял второй. — Он у нас великий психолог, в душах как в открытой книге читает. Я верно говорю, Юрий Алексеевич?

— Не принимайте его всерьез, — сказал полковник. — Его только что бросила жена, и он пока не понял, хорошо это или плохо… Так что же — чай или кофе?

— Ваше варенье выглядит так соблазнительно, — засмеялась она. — Доверюсь вашему вкусу. Пусть будет чай.

— Превосходный выбор, — сказал полковник. — Кофе у меня отменный, но чай… Если вы и пили такой — так только не в России. — Он повернулся к приятелю. — Майор, вы же российский офицер. Проявите галантность к даме.

— Я сперва милиционер, а потом уже офицер, — с досадой ответил его приятель, и не глядя на женщину ушел в приемную.

— Мне кажется, рюмка коньяка вам не помешает, — сказал полковник.

— Он у вас тоже самый лучший?

— Другой мне не подносят.

Она достала из маленькой сумочки от Диора свою визитку и положила перед ним. Полковник как-то нехотя взял ее, прочел — и вдруг все понял:

— Так вы дочь профессора?

Она кивнула.

— Это правда, что он лечил президента?

— Только консультировал.

— Тоже неплохо! — полковник засмеялся. — Страшно подумать, сколько завистников (пардон — врагов!) он заработал одним ударом… Какое счастье иметь такого отца!

— Он пропал, — сказала она.

— То есть?

Он отдал ее визитку майору, который поставил перед ней чай и вазочку варенья, и сделал знак: садись.

Она рассказала все, что ей было известно. Известно ей было немного, это она понимала. Что поделаешь, дети хуже всего знают именно своих родителей. Дети чувствуют их, как себя, а кто из нас дает себе труд понять свою натуру, тем более — темную сторону своей натуры?

Офицеры не перебили ее ни разу. Ей показалось, что их внимание было каким-то особенным. Так ясновидящий по фотографии, какой-нибудь личной вещице или прикосновением к клиенту, как к ретранслятору, определяет местонахождение пропавшего человека.

— У него была другая семья? — спросил полковник.

— Нет, — решительно сказала она, уловила в его взгляде сомнение, и уже мягче добавила: — Я бы знала.

— А какие-нибудь связи?

— Сомневаюсь… — По глазам офицеров она поняла, что от нее ждут более аргументированного ответа, и объяснила: — Конечно, он далеко не стар и очень крепок. И привлекателен для девушек, которые хотели бы такой связью, тем более — замужеством — стимулировать свою судьбу… Кстати, я не помню, чтоб он когда-нибудь болел. Однажды при мне отец сказал: для доктора болеть — значит расписаться в своем непрофессионализме… Наверное, у него что-нибудь бывало. Но увлечься всерьез — нет. Не такой он человек.

— Вы хотите сказать, что его единственная страсть — медицина?

— Нет-нет, при чем тут медицина. Она для него только инструмент, как топор для плотника. С тем же успехом он мог бы заниматься чем-нибудь другим.

Она замолчала. По лицу ее было видно, что она вдруг оказалась где-то далеко.

— Вы пытались объяснить, отчего ваш отец трудно сходился с людьми, — деликатно напомнил полковник. Она словно очнулась.

— Да-да, спасибо… Это так трудно выразить точно… В детстве я этого не чувствовала, с детьми он другой. Но когда выросла — ощутила, что он от меня отдаляется, что я теряю его.

— Он перестал вас любить?

— Ну что вы! Может быть так: я поняла, что он живет в каком-то ином, своем собственном мире. И с нами выходит на контакт только потому, что таковы правила игры.

— Раздвоение личности? — спросил майор.

— Вовсе нет. Это называется одиночеством.

— Вы только сейчас это поняли? — спросил полковник.

— Секунду назад. Я всегда воспринимала его сердцем, но вы вынудили меня препарировать это чувство. Теперь я буду любить его еще больше.

— Нет, — сказал полковник, но не стал ничего объяснять. — Вы пока пейте чай, а я покопаюсь в компьютере. Глядишь — что-нибудь и всплывет. Хотя сомневаюсь. Не тот случай… Так вы сказали, в последний раз его видели в пятницу? — Она кивнула. — Сегодня вторник… Что ж, начнем с больниц.

Он не скрывал, что совершенно не верит в этот вариант. И в самом деле: кто-кто — а уж медики должны были его признать и поднять трезвон. Еще бы, лучшего повода, чтобы попасть на экраны центральных каналов TV, не затратив на это ни малейших усилий, трудно придумать. Не нужно годами разрабатывать уникальную операцию, потом пробивать на нее «добро», потом собираться с духом и сжечь год жизни за эти несколько часов, — ничего не нужно. Вообще ничего! Достаточно заявить на весь мир: у нас Н, мы его спасаем, мы это сможем… Пусть специалисты посмеются, зато у публики какая реклама!

Предчувствие не обмануло: поиск на сайтах скорой помощи и больниц ничего не дал. «Теперь заглянем к нашим коллегам, — сказал полковник. — Я убежден, что и это — пустой номер, но я обязан исполнить определенный ритуал поиска.»

Он оказался прав. «Теперь морги, — сказал полковник. — К ним каждый день свозят множество неопознанных клиентов.» — «Я посмотрю вместе с вами.» — Она встала, но полковник остановил ее мягким жестом: «Пейте чай. Я хорошо знаю лицо вашего отца.» Она с облегчением опустилась на стул.

На этот раз поиск затянулся. Полковник не спешил, подолгу разглядывал некоторые кадры, наконец с явным облегчением повернулся к столу и взял свой холодный чай.

— Ничего. Но из этого «ничего» мы можем уверенно сделать самый приятный для нас вывод: ваш отец жив. За сто процентов не могу поручиться, но девяносто девять — наверняка наши.

— И что же дальше?

— Будем искать. Я отдам это дело толковому детективу. Не сомневайтесь: если есть хоть малейшая зацепка — мы найдем вашего отца. Не иголка… Если откровенно — я убежден, что искать его долго не придется. — Он увидел, как удивленно поднялись ее тонкие, мастерски подрисованные брови, и с улыбкой сказал: — Вероятнее всего — сам объявится. Или похитители позвонят. Вариантов много.

— Да кому придет в голову его похищать?! — изумилась она.

— Умельцев много, — сказал полковник, и поскольку ее изумление не прошло — добавил: — Вы можете представить, сколько миллионов могут запросить за вашего отца? — Потом взглянул на майора. — Ты не возьмешься за это дело? — Майор кивнул. — Вот и славно. На сегодня остальные дела отставь. До вечера далеко, осмотреться успеешь. Мне бы хотелось поскорее узнать, что ты обо всем этом думаешь.

Майор кивнул и вышел. Когда она уже заканчивала писать заявление, он возвратился в потертой кожаной куртке поверх глухого застиранного свитера, в кожаной плоской кепке с пуговкой наверху. Даже ботинки он поменял: вместо дорогущих английских штиблет надел уже немало повидавшие на своем веку нашенские мокроступы на толстенной микропористой подметке. Через плечо висела брезентовая сумка для инструментов.

Прощаясь, полковник дал ей свою визитку:

— Если что-нибудь узнаете первой — звоните.

В нем что-то изменилось. Ну конечно же, поняла она, ведь в нем была праздничность и даже кураж. Пусть я совсем не в его вкусе, но он меня встретил, как приключение. Но свечи догорели, возбуждение угасло, и утренняя елка оказалась всего лишь срубленным деревом, пережившим свой праздник и потому нелепым жалкими потугами сохранить полуночную красоту с помощью игрушек из стекляруса, бумаги и ваты.

Дом, в котором жил профессор, был неказистый, старый — четырехэтажная «сталинка», построенная пленными немцами в конце сороковых. Майору доводилось бывать в нем по службе, он помнил обшарпанные, с обвалившейся штукатуркой стены парадных, какие-то проблемы с канализацией и водопроводом — в последний раз дом ремонтировали лет двадцать назад, а капитально — вообще ни разу. Кабы его строили не немцы, а наши, сюда вообще было бы страшно войти, — размышлял майор, шагая следом за молодой женщиной. — Вот никогда бы не подумал, что в нем живет такая знаменитость.

Парадное было именно таким, каким майор его помнил. Отполированные временем дубовые перила ему и в этот раз понравились; в них было что-то, оставленное миллионами прикосновений человеческих рук. Майор поднимался по лестнице, скользя по ним рукой. Снимаю информацию, иронически думал он, но руки не отнимал, а, напротив, прислушивался к себе, словно ждал какого-то знака. В паранормальной практике он ничего не смыслил, а случайно попавшая ему в руки книжка убедила его, что все это — хренотень, придуманная для обмана дураков. Но в его практике был случай, когда ясновидящая помогла ему в расследовании дела. Сразу после этого она исчезла. Скорее всего — убрали (дело было серьезное), но не исключено, что — поразмыслив (майор был убежден, что ясновидящие не могут видеть своего будущего — полагаю, ему это внушили фильмы-фэнтэзи; как человек прагматического склада ума, дальше в эту тему майор не углублялся, а потому и не замечал противоречия в схеме: для других — вижу, для себя — нет), — так вот, почему бы не допустить, что та ясновидящая, поразмыслив, взяла да и поменяла паспорт. И слиняла куда подальше. А жаль: он уж, было, вознамерился испытать ее еще в одном деле, и если бы получилось… Да что теперь об этом говорить.

Дверь в квартиру Н была, как и положено, железная, но с таким замком, что майор при необходимости разобрался бы с ним отмычкой за одну-две минуты. Впрочем, за этот замок майор не мог поставить профессору минус. Скорее всего, профессору было безразлично, сколь надежно запирается его дверь. Будем считать, что имеем дело с редким экземпляром — обыкновенным свободным человеком, — размышлял майор, входя за дочерью профессора в квартиру.

Переступил порог — и застыл.

Жалкая однокомнатная квартира. Дешевые обои с безвкусным коричневым орнаментом, поблекшие и кое-где пострадавшие от времени, старое круглое зеркало, потускневшее, с облупившейся основой, вешалка, каких не делают уже лет тридцать. Н въехал сюда после прежних жильцов сразу, даже не сделав косметического ремонта, — понял майор. — И брошенные ими вещи оставил на прежних местах…

Майор приподнял край зеркала. Так и есть: под зеркалом обои были куда ярче, хотя тоже явно постарели. Боже мой, сколько же десятилетий оно здесь висит! Неужто с первых дней, как сюда въехали жильцы?

Майор мельком заглянул в туалет, ванную и кухню — мало ли куда могли подбросить тело, — и лишь затем вошел в комнату. 6 х 4 — привычно прикинул он, и высота отменная — 3.20; сейчас такую для народа не строят. Правая стена — вся — закрыта стеллажом с книгами и папками; перед широким окном — большущий письменный стол, из цельного дерева, сразу видно — заказная работа; под тыльной стеной — развернутый диван с неубранной постелью; подушка одна, постельное белье полуторное, одеяло и вовсе узкое — одному только-только укрыться.

— Ваш отец — аскет? — спросил майор.

— Ну что вы! — улыбнулась женщина. Когда она вошла в квартиру, ее тревога явно ослабела, потому что все здесь было привычно, покойно, все на своих местах; все производило впечатление, что хозяин вышел ненадолго и с минуты на минуту возвратится. — Он жизнерадостный человек, от всего — что бы он ни делал — старается получить удовольствие. Друзья его любят. Правда, с ним непросто. Не из-за характера… — Она поискала подходящее слово, но это ей не удалось. — Понимаете, его так много, что рядом с ним трудно находиться долго. Даже мне. И мама не смогла…

— Он оставил ей квартиру? — спросил майор, хотя понял это сразу. Это был не вопрос, а поддержание разговора. Пусть говорит; глядишь — какая-то подсказка и всплывет.

— Он ей все оставил.

Она не стала развивать эту мысль. Майор кивнул и прошел к письменному столу.

— Если не возражаете — я здесь немного пороюсь…

Он сел в удобное кожаное кресло, положил руки на подлокотники. Кожа была изумительная; а как кресло поддерживало спину, как расслабляло тело! Я себе такое не скоро смогу позволить, — с грустью признал майор, — да и где б я его поставил…

Порядка на столе было немного, но в бумагах очевидно никто не рылся — с ними работали. Заметки к статье. Или книге. Медицинская заумь. Листочки с наспех записанными телефонами тоже ничего не дали: майор сразу понял, что они валяются на столе давно, профессор их просто не замечал. Потом на всякий случай проверю, решил майор, и открыл верхний ящик стола.

Паспорт. Удостоверение. Служебные пропуска. Сберкнижка (всего несколько тысяч рублей; последняя операция — январская). Пухлая записная книжка. Сименсовский мобильник, приличный, но устаревшей модели. Даже мой сын выканючил бы у меня что-нибудь поновее, подумал майор и выложил на стол записную книжку и мобильник. В остальных ящиках ничего примечательного он не обнаружил.

Ничего не дал и поиск в компьютере.

Майор поглядел на часы: двадцать минут четвертого; еще успею и в клинике побывать. Привычка подталкивала его к действию, но он продолжал сидеть, потому что какая-то неясная, но явная сила удерживала его в кресле. Он ощущал вокруг себя нечто, какое-то незримое присутствие. Оно обволакивало его, погружая в полудрему, обещая, что еще чуть-чуть — и он все поймет. Что именно он должен понять — майор вспомнил не сразу, но он постарался сосредоточиться — и оно всплыло из глубин сознания: ах да! ведь я должен понять, куда исчез профессор… Устал я, подумал майор, не столько от работы, сколько от жизни устал. Все в ней получается как-то наперекосяк, из-за этого постоянное напряжение, внутренняя борьба. Неужели так будет всегда? — это ежедневное безрадостное рабство…

Огромный тополь за окном трепало ветром. Красивое дерево. Его ветви, обещающие близкую листву, были налиты пробуждающейся жизнью. Циклон прижал небо к самой земле, посыпая ее то мелкой моросью, то запоздалым снегом. И откуда только его принесло? Ведь только вчера был такой славный солнечный денек…

Майор прошел на кухню. Женщина сидела возле застланного потертой клеенкой кухонного стола и пила чай из изысканной фарфоровой чашки. Но стол был явно от прежних хозяев. Майор положил на него записную книжку и мобильник профессора.

— Если не возражаете, я заберу эти вещи с собой. Мне нужно с ними поработать.

— Вы неважно выглядите, майор. Выпейте со мной чаю. Он не хуже, чем у полковника.

Майор отрицательно качнул головой.

— Мне может понадобиться ключ от квартиры. Не думаю, что еще что-нибудь смогу найти… Это чтобы вас не беспокоить.

— Конечно, конечно. — Она подошла к двери и сняла с гвоздя связку ключей; выбрав нужный — отдала его майору. — Вот.

— Вы меня не подвезете до клиники? — я бы хотел успеть туда до конца рабочего дня…

Визит в клинику оказался бесплодным. Майор не обнаружил у персонала особого беспокойства. Их шеф был известен неординарностью, его поступки привыкли принимать такими, какие есть, без оценки. Трагедия, которая произошла в клинике в прошлую пятницу, потрясла всех; возможно, профессору понадобились уединение и время, чтобы справиться с ударом.

— Он единственный, кто в первое же мгновение понял размеры трагедии, — сказал майору амбициозный хирург, операцию которого в ту пятницу патронировал профессор. В этом хирурге было что-то странное. Возможно, это впечатление возникало из-за его очень коротких рук, которые правильнее было бы назвать детскими ручками. Чтобы смягчить впечатление от этого дефекта, хирург опустил кресло предельно низко, так чтобы можно было сидеть, положив руки на стол. Но и в лице его, удивительно подвижном, обнажающим каждое новое состояние души, была какая-то борьба, словно он тонул в дерьме, выныривал и снова тонул, но не мог себя заставить позвать на помощь. Да я к такому психу ни за какие деньги не лег бы под нож, подумал майор и спросил:

— Он это вам сам сказал?

— Нет. Я это понял. Его лицо вдруг стало черным. Так бывает: почечная реакция; как говорят обыватели — адреналин. Цвет зависит от органа, который принимает удар. Я был в ступоре, а как увидел его лицо — меня словно толкнули.

— Тут о вас легенды рассказывают.

— Пустое все это… Никому я не помог. Не успел. Да и не мог бы успеть. — Он перевел взгляд куда-то в угол ординаторской и даже сморщился, отжимая от глаз неожиданно подступившие слезы. Майор множество раз бывал в подобных ситуациях, и потому ждал молча и бездумно, чтобы даже мыслью не прессинговать клиента. — А жаль! — прекрасные были минуты, — неожиданно весело сказал хирург и скользнул по майору одобрительным взглядом. — Вам этого не понять, майор. Уверен: для вас драка — естественное продолжение диалога. А я — представьте — впервые в жизни побил морду здоровенному мужику. Это с моими-то данными! — Он повертел перед майором своими игрушечными ручками. — Правда — вам признаюсь — Петруха, сволочь, был пьян в усмерть. Он так и не понял, что происходит.

— Но как же его допустили к работе?

— Вот так и допустили. Барышни говорят: когда пришел — был в обычном состоянии. Ну — пахло от него. Так от него всегда пахнет. Рабочий человек, что с него возьмешь. Факт, что за все годы к нему не было ни малейшей претензии. Исполнительный. Точный. Грамотный. Слесарь замечательный. Как курильщик не может без сигареты, так и он не мог без своих ста граммов. Иначе — абстинентный синдром. — Он вопросительно взглянул на майора, и тот кивнул: понятно. — Накануне он пришел домой после хоккея в известном состоянии. Подрался с Катькой и ушел ночевать к приятелю. Что там пил — не помнит. Чем он полировал себя утром — великая тайна. Сразу после трагедии — еще до приезда прокурора — мы сделали экспресс-анализ его крови. И знаете, что нашли?

— Мочу, — спокойно сказал майор.

Хирург изумленно уставился на него, попытался что-то сказать, но не смог, пока не переварил реплику майора.

— Но ведь там должно было быть что-нибудь еще! — наконец неожиданным фальцетом выкрикнул он.

— Это сложная тема, — уклончиво сказал майор.

Хирург поглядел на него с ненавистью, но, не встретив отпора, остыл.

— Если не возражаете, — сказал он, — мы на этом закончим. — Он высоко засучил рукав, чтобы майор разглядел его «брегет» (это не фуфло, признал майор, классная подделка; наверняка он выложил за нее не меньше сотни баксов; но он понятия не имеет, сколько такие часы стоят на самом деле), и, разглядев на лице майора знаки восхищения, смягчился. — Я чертовски опаздываю, но если могу быть вам полезен…

— Нет-нет, идемте, — сказал майор, вставая. — На сегодня с меня хватит.

Хирург соскользнул с кресла, и тогда майор увидал, что и ноги у него так же коротки. Конечности карлика, приделанные к телу нормального взрослого человека. Когда они пошли рядом, хирург оказался на две головы ниже майора. Снивелировать длину шага и разницу в росте можно было только разговором, и майор сказал:

— Послушайте. Но ведь если медсестры не заметили в нем ничего необычного…

— Понимаю, — перебил хирург. — Где-то через час он пожаловался на головную боль — и барышни выдали ему малую толику. Обычное дело. Кто знал, что в этой рюмке была последняя капля?

Тупик. Майор не придумал, как продолжать разговор, и спросил первое, что в голову пришло:

— Прокуратура не пыталась наехать на профессора?

— А он-то причем? — удивился коротышка. — Его поставили в известность: должны провести у вас расследование. Только и всего.

Опять тупик. Хирург семенил чуть впереди. По его мимике и движению губ было очевидно, что он полемизирует с кем-то, и забывает о майоре тотчас, едва отмахивается от него ответом. Это задело майора, и он, неожиданно даже для себя, спросил:

— Если не секрет, док: сколько вы заплатили за свой «брегет»?

— Во-первых, я не доктор, а хирург. Наперед запомните: между этими специальностями — принципиальное различие. Не только методологическое, но прежде всего философское. А во-вторых, я не заплатил за него ни копейки. Мне его подарили.

— Если не секрет — кто?

— Да шеф и подарил. Больше некому.

— Тогда понятно…

— Да ничего вам не понятно, — сказал коротышка. — Шеф получил в Париже очередную премию и, когда был на обеде у нашего посла, не поленился зайти в фирменный магазин (если мне не изменяет память — там же, на бульваре Фоша), чтобы купить мне этот подарок.

— Был повод?

— Конечно. Я спас одну девочку. Ее зверски изнасиловали, а потом избили чем-то тяжелым: может — бейсбольными битами, может — обрезками железных труб. У нее были переломаны все конечности, а кости черепа разъехались. Почему она не умерла сразу — знает только Бог. «Скорая» пыталась пристроить ее в несколько больниц, но везде говорили: везите в морг. Но она еще дышала! — и они везли ее по следующему адресу, подряд, пока не попали к нам. Наш дежурный врач тоже не хотел ее принимать, но тут случился шеф. Он осмотрел девочку, вызвал меня и сказал: «Если она не умерла до сих пор, значит, Господь этого не хочет. Если Господь принес ее к нам — значит, он на нас рассчитывает. Сегодня Он спасет ее твоими руками…» Сам бы я не смог — не хватило бы ни сил, ни духа. Но шеф поддержал. Он ни на минуту не отошел от стола ни в этот день, ни всю ночь, ни половину следующего дня. И мы ее слепили!

Они вышли из клиники и остановились на высоком крыльце. Ветер энергично расталкивал тучи, пытаясь освободить последнее солнце.

— Хотите знать, что мне сказал шеф, когда дарил часы? — спросил коротышка, задрав голову, чтобы видеть лицо майора, и смешно морща нос. — Он сказал: «За удовольствие надо платить».

Больше майор в клинике не появлялся.

Он добросовестно прошерстил записную книжку профессора, прозвонился по всем телефонам, найденным в мобильнике. Зацепиться было не за что. Тогда он направил дело во всероссийский розыск. Это тоже ничего не дало. Еще через две недели полковник подключил к розыску Интерпол. Дело никто не закрывал, оно было, как говорится, на контроле, но уже к лету, по сути, им никто не занимался.

II

Назову профессора Н.

Не для того, чтобы скрыть его подлинное имя (в этом нет нужды — история все-таки прошлая), и конечно же в этом нет претензии на некую загадочность, тем более — исключительность. Нет. Просто в моем представлении о нем не возникает ассоциации ни с каким именем. Как известно, имя (если оно истинное, а не продиктовано модой) проявляет судьбу. Оно созвучно звездам, и несет о человеке сокровенную информацию, которую можно только чувствовать, потому что при попытке материализовать ее все становится скучным и пошлым. Главное в этой информации — ритм человека, по которому можно судить, насколько он близок к идеальному ритму природы; следовательно — к чему он ближе: к мыслящей глине или к одухотворенному замыслу Господа. Конечно, я мог бы назвать его Степаном Ивановичем, Порфирием Петровичем или Алексеем Иннокентьевичем — под настроение, как карта ляжет. Но случайный ритм случайного имени мог бы вызвать в вашем подсознании определенный образ, который наверняка не совпал бы с тем, который возникнет у вас при чтении этой книги. Несовпадение ритмов — ничего нет хуже ни в человеческом общении, ни в восприятии искусства. Не обзывая героя конкретным именем, я развязываю руки и себе, и ему. Он получает свободу быть таким, каков он есть, в предлагаемых мною обстоятельствах. Надеюсь — и вам будет комфортно в этой ситуации. Кстати, хочу напомнить, что, давая кому-то или чему-то имя, вы примеряете на себя роль Господа.

Итак, пусть будет Н.

Жизнь его складывалась обыкновенно. Человек талантливый, он никогда не стремился быть первым, но всегда оказывалось, что он лучший. Естественно, из-за этого он жил в атмосфере зависти. Н ее почти не ощущал, но догадывался, что она есть. Впрочем, иногда — когда предавали сотрудники и даже друзья — зависть вдруг влезала в его жизнь отвратительной харей. Это потрясло в первый раз, было больно во второй, а в третий раз удар уже не смог причинить боли; он вошел в Н, как в подушку; увяз и погас. Ну что ж, это тоже жизнь, — сказал себе Н и запрограммировал себя: — Все. Это уже случилось. Этого не изменишь — но оно уже в прошлом. Забудь.

И забыл. Выкинул из памяти, словно этого вовсе не было в его жизни.

У него не было цели — ни явной, ни неявной. Он просто жил. Но ему было интересно, потому что в нем рождались идеи, которые до него почему-то никому не приходили в голову, а вот ему пришли. И ему хотелось увидеть их реализованными, и ради этого он работал, иногда не замечая, как пролетают не только дни, но и месяцы. Иногда он вспоминал свое ошеломление, когда однажды после работы, ощутив потребность пройтись, он отпустил машину и пошел по пустым ночным улицам, ныряя из одной густо-крапчатой тени каштана в следующую, по синему в неоновом свете асфальту, в волнах сладкого аромата где-то рядом цветущей липы, — и вдруг вспомнил, что еще вчера был искрящийся скрипучий снег, каждая ветка присыпана новогодней слюдой — и тишина, и пустота, и недвижимость, только где-то впереди неторопливо мигает над перекрестком желтый глаз светофора… А что было между? Куда делись месяцы между этой ночью и той? А может — между ними годы прошли?..

Он легко защитил кандидатскую, затем докторскую. Но профессором не стал: у него не было потребности самоутверждаться за счет аудитории, не было потребности делиться своими мыслями, «нести в массы» свое мировоззрение. А когда коллеги говорили: «Во время лекции у меня спонтанно возникают поразительные мысли, о которых до этого я даже не подозревал», — он с трудом сдерживал улыбку. Ему вспоминались слова одной барышни: откуда мне знать, о чем я думаю, пока не скажу…

Его принимали в зарубежные академии. Поначалу это было приятно, хотя и смешно; потом реакция упростилась до досады. Не потому, что на поездки в те палестины времени было жаль, — время он никогда не считал, не торопил его и не экономил; он просто не брал его в расчет. Такое отношение к времени сложилось не сразу. В юности Н не думал о нем, но где-то лет с двадцати — да, именно тогда все и началось, — так вот, где-то лет с двадцати время стало напоминать о себе. Оно то и дело возникало за спиной, теребило, подталкивало, торопило, — короче говоря, строило серьезную мину и при любом случае давало понять, кто в доме хозяин. Долго терпеть такое было не в его характере, и когда конфликт созрел — Н решил определиться с отношением к времени раз и навсегда. Просмотрел кучу литературы, в том числе и эзотерической, а две-три монографии изучил, как говорится, от корки до корки. Работы были фундаментальные и понравились ему, но это вовсе не означает, что он воспринял их всерьез. Как настоящий ученый, он знал, что через 10–20–50 лет наука станет совершенно иной, и потому относился и к собственным успехам и к современной науке с мягкой иронией. Вывод, который он для себя сделал, был таков: время — это фантом, такая же выдумка человеческого мозга (придуманная для удобства), как логика и причинная связь. И с тех пор не брал время в расчет. Кстати, и свою жизнь он не принимал всерьез, но ни разу не проговорился об этом — все равно б не поверили, да у него и не было потребности раскрываться: свои проблемы он всегда решал сам.

Так вот, к чествованиям по поводу присвоения ему очередного почетного академического звания он относился с покорным терпением. Не хотел обижать зарубежных коллег, для которых выбор именно его кандидатуры был полон смысла (как сейчас принято говорить — был знаковым), поскольку подчеркивал окрас их мировоззрения. Н с сожалением покидал свою клинику, летел за тридевять земель, размещался в роскошном «Хилтоне», надевал свой смокинг, сделанный когда-то при личном участии Славы Зайцева, — и отдавался на милость хозяев. Улыбался, выслушивал в отвратительном переводе хвалебные благоглупости, благодарил, улыбался, говорил добрые слова, а иногда — если видел, что их от него ждут — и умные слова. Не умничал — вот этого он терпеть не мог. Но подкинуть идейку-другую, причем действительно экспромтом, без подготовки (профессионалы это различают сразу) — это он умел, этим был известен, этого от него ждали. Ему все это было не нужно — ни почести, ни новые связи, ни случайные идеи, — но он не подавал виду и никогда не думал о таких днях, как о потерянном времени. Раз оно так легло в его судьбу, значит, для чего-то оно было нужно, скажем, его душе, которая не противилась поездке. Отбыв ритуал и оказавшись наконец в самолете, он тут же стирал в памяти людей и события, в которых только что участвовал. Впрочем, на письма коллег он отвечал. Был краток и ясен. В отличие от его любимого Стендаля, он не держал на столе — как образец для подражания — кодекс Наполеона, но зеленый томик самого Стендаля (издание Галимара, если мне не изменяет память, 1876 года) лежал на столе неизменно. Стоило прочесть наугад одну страницу — и в нем возникал ритм, который рождал слова и мысли и тот особый тон, благодаря которому его корреспондент даже не подозревал, что Н его совершенно не помнит.

Жена от него ушла. Она возникла в его жизни вдруг, ниоткуда, восторженная, с сияющими глазами, с неизменным согласием со всем, что бы он ни сказал. Потом так же вдруг ушла, забрав детей. Правда, второе «вдруг», поставленное здесь для рамочной симметрии, не совсем уместно. Все-таки вначале возник весьма неприятный симптом — на любую его реплику она стала отвечать «нет». Он видел, что семья разваливается, но ничего поделать не мог — жена его не видела и не слышала, просто отстраненно терпела, очевидно, ждала чего-то; потом это что-то случилось — и она ушла. Холодно, без объяснений. Выбросила из своей жизни, как старый стул. Он уже знал, что так и будет, потому принял удар тупо. Боли не было. Была пустота. Вернее, был шрам, тонкая пленка соединительной ткани, затянувшая живую рану. Рана жила своей жизнью; никогда не болела; лишь иногда отзывалась на внешний импульс всплывающими из глубины ударами сердечного пульса. С годами удары становились все слабее. Как хороший специалист, Н понимал смысл этого процесса: пустота, как раковая опухоль, разрасталась в его душе, а значит — неудержимо убывала его жизнь.

Зачем живет — он не знал. Если честно сказать — никогда не задумывался об этом. Правда, в молодости за ним водился грешок — пытался понять смысл жизни; к счастью, эта болезнь прошла быстро и бесследно. Он рано понял, что он — всего лишь капля в безбрежном океане; капля, которой не суждено постичь океан. Позже стало ясно, что и соседние капли, которые сосуществуют рядом, напирают на него, оттесняя от света и энергии, для него так же непостижимы, как Господь и вселенная. И тогда он понял, что стареет.

Свою работу он любил. Не больных, а работу с ними. Это была игра. Правила ее складывались много лет. Выполнение их помогало создать процесс постижения болезни. Он подступал к болезни, как охотник к зверю: мягко, без единого лишнего движения, с первого же взгляда определив, с чем имеет дело. Но это было только начало. Предстояло войти в доверие к болезни, потом ее разговорить, наконец — приручить. Ассистенты обожали эти импровизации шефа, снимали их кинокамерой, потом часами анализировали каждое слово, каждый взгляд, каждый жест; потом все эти кирпичики собирали под крышу простой и понятной формулы; потом — самые смелые — на своих больных — пытались заставить эту формулу работать. Ничего не получалось.

— Так вы никогда не доберетесь до истины, — сказал однажды Н. — Снимайте двумя камерами: одной — больного, другой — себя. Синхронно. Потом пропустите — тоже синхронно — на двух мониторах. Сразу все поймете.

Они точно выполнили его указания, но понять причину очередного провала не смогли.

— Беда в том, — ворчал Н, усаживаясь перед мониторами, — что вы меня не слышите. Слышите вы только себя.

Спорить с ним было бессмысленно, во-первых, потому, что в клинике правило внутреннего распорядка № 1 было простым: шеф прав всегда; а во-вторых — так оно и было на самом деле; никто из сотрудников не мог бы припомнить случая, когда бы шеф ошибся в диагнозе или был несправедлив. Его было так много, что даже к своим завистникам он был добр.

Уже через минуту он остановил просмотр.

— Поставьте еще один монитор и запустите любую запись, где вы снимали меня. — Он ждал, поджав губы, но после первых же кадров счастливо заулыбался. — Вот оно! Вот! Глядите! — ну, право, как ребенок… Он обернулся к ассистенту, чей неудачный опыт собирался анализировать. — Вот где главное. Вот где ключ.

На экране большой сильный человек с радостным ожиданием во взгляде приближался к своему юному пациенту; вот так малыш приближается к привлекательной, пока не познанной им игрушке. Даже его походка стала необычной — вроде бы неуверенной и немного косолапой. И ребенок воспринял знаки его тела, и поверил им, и потянулся навстречу — радостный и доверчивый.

— Стоп! — скомандовал Н. — А теперь опять покажи начало своей записи.

На экране ассистент был воплощением силы и уверенности. Халат безупречен, продуманно повешенный стетоскоп притягивает взгляд, как магический амулет гипнотизера, губы стянуты в полоску, взгляд пронзительный, энергетический. Грозный и всемогущий бог медицины. А испуганный ребенок прижимается к медсестре, вцепился в ее руку…

— Остановите… — Н долго смотрел на ребенка, затем повернулся к ассистентам. — Вот и ответ. Дальше смотреть незачем. Напечатайте этот кадр, — он еще раз взглянул на такую славную, такую лукавую и доверчивую мордашку, — и чтоб он у каждого был на столе. Перед глазами.

Н даже не пытался скрыть разочарования. Сидел, разглядывая свои большие кисти рук. Наконец медленно заговорил:

— Как живете — так и лечите. Вам не скрыть от больного вашу сущность: он чует ее нутром. Поэтому при встрече с ним вы должны перестать быть собою. Вы должны стать им. Вы должны слиться с ним, чтобы он от этого слияния с вами ощутил себя больше, энергичней, защищенней. Ощутил комфорт. И потому раскрылся бы перед вами. Без чего никакой диагноз не возможен.

Он рассматривал свои пухлые ладони, не поднимая глаз на ассистентов, чтобы они не выдали его. Он к ним неплохо относился, некоторых даже уважал. Но ни одного из них не считал своим учеником. Может — талантом не вышли; даже наверное так. Их откровенная ставка на характер (а больше ничего у них и не было, разве что двое могли похвалиться еще и здоровьем) означала, что они думают только об успехе. Искусство врачевания они пытались постичь умом. Что поделаешь, — иногда меланхолически размышлял Н, — все они — дети науки. Она их кормит, она реабилитирует их цинизм; она терпеливо убивает их души. В их представлении об устройстве мира нет места Творцу. Очевидно, Он давно их похерил и даже не вспоминает о них. Кто верит, что живет только раз (а наука утверждает именно это), сам выбрал свою судьбу.

В глазах коллег все они были его учениками; возможно, кто-то из них именно так себя и воспринимал. Но Н знал, что ученика (не просто последователя, а именно продолжателя его дела) у него нет. Раз нет — значит, оно и не нужно, — без сожаления думал Н. — И в самом деле — чему б я его научил? Своему восприятию мира? Но любой умный человек строит собственную систему мироздания. Своим приемам распознавания корней болезни? Но у каждого мастера свои приемы; усердно подражая — потеряешь себя. Учить искать собственный путь? Но его не ищут; по нему идут… Не было дня, чтобы в клинику не пришло письма с просьбой принять в ученики; чаще всего — от свежеиспеченных кандидатов и студентов-медиков. Н их не читал, значит, ни на одно и не ответил. Если Господь пошлет ученика, он придет без приглашения, и я сразу узнаю его. И это будет знак, что выше я уже не поднимусь.

Н взглянул на ассистентов. Они терпеливо ждали продолжения. А ведь я совсем забыл о вас, — подумал Н. — Интересно, сколько времени я держал эту паузу?

— Не скрою, мне жаль, что вы и не пытаетесь испытать то, чему я хотел вас научить. Вы знаете много… Но в этих знаниях нет ничего о страданиях того человека, который ждет от вас избавления. Там есть обо всех! а о нем — ничего… Вот почему я прошу вас: когда подходите к больному — забудьте о себе; и забудьте все, что знаете. Станьте чистым листом бумаги, на котором больной доверчиво оттиснет свои иероглифы. Потом, оставшись наедине с ними, вы сможете — воспользовавшись своими знаниями (и прежде всего — знанием себя) — попытаться расшифровать их…

О трагической гибели шести маленьких пациентов Н узнал во время операции. Он не был хирургом и не любил хирургов за их безграмотность и апломб. «Вы анатом, а не медик, потому что ничего не смыслите в медицине!» — сколько раз он произносил на коллегиях эти убийственные слова, но гнал не всех, так что со временем в его клинике подобрались резуны с изумительными руками. Правда, при условии, что «резать — не резать» решают не они. Им были позволены только две фразы: «да, шеф» и «конечно, сделаем»; зато в сугубо хирургических вопросах они были совершенно свободны, даже от советов. Они любили оперировать при Н. Во-первых, он не только знал толк в их деле — он был настоящим ценителем; а во-вторых, лишенные права голоса, как еще они могли бы прокричать ему: «А вот тебе!»

На операциях он бывал редко — только если его присутствие было необходимо. Все знали, что шеф видит болезнь даже там, где ее не может зацепить самая чуткая аппаратура. И если он указывал на вполне благополучную ткань: «Уберите это», — можно было не сомневаться, что цитологи подтвердят его правоту.

В тот день они начали в 10; операция шла уже четвертый час и конца ей не было видно, как вдруг анестезиолог сказал: «Кислорода нет». Он сказал это буднично и негромко — на операции иначе нельзя, — но слова оглушили всех.

Время перестало существовать.

Было удивительно наблюдать замершие в остановленном движении фигуры. Федя, ведущий хирург на этой операции, уродец с укороченными ручками и ножками (он оперировал, стоя на специальной скамье), но с легендарной сексуальной силой и протестной склонностью к эпатажу, мед-лен-но — мед-лен-но поднял вдруг залитое потом лицо и поглядел на второго хирурга, потом так же медленно перевел взгляд на шефа. Его зрачки странно пульсировали: то расширялись, задавливая радужку, то сжимались в почти неразличимые точки. Да ведь он ничего не видит, — понял Н, но ступор времени уже иссяк, оно сдвинулось, сдвинулось, набирая ход — и сразу зрачки Феди стали нормальными. Он спокойно повернулся к коллеге и спокойно сказал: «Продолжай операцию», и когда тот кивнул — Федей словно выстрелили. Спрыгнув со скамьи и отшвырнув инструмент (сталь, брякнув, прошелестела по пластику пола и приткнулась под стеклянным шкафом с хирургическим инвентарем), он стремительно выкатился из операционной.

Н понял, куда бежит Федя, и в следующее мгновение — в развитие этой мысли — вспомнил, что видел в чулане два кислородных баллона. Когда это было и там ли они сейчас, и было ли в них хоть что-нибудь, — он уже не думал. С прытью, неожиданной для его грузного тела, он очутился перед дверью, толкнул ее — заперто. Тогда одним ударом ноги он вышиб замок и сразу увидел: баллоны на месте. Н облапил первый баллон, легко приподнял, встряхнул — пусто. Но во втором что-то было. Н чуть повернул вентиль — и услышал шипение газа. Хоть этого спасем, подумал Н, отнес баллон анестезиологу и сел на Федину скамью. Вот и все…

Несколько мгновений он был в отключке; потом очнулся. Хоть этого-то спасли?

Он поднял глаза на анестезиолога. Тот ждал этого взгляда и с улыбкой кивнул. Слава Богу…

Как сквозь стекло Н слышал за спиной спокойный голос второго хирурга, который вел свою партию, взбадривая очередным анекдотом все еще не оправившихся от шока операционных сестер. Громко постукивали, отсчитывая каждую секунду, часы над входной дверью. Линолеум бы надо поменять, совсем стерся, отчего-то подумал Н, — и вдруг понял, что эта мысль — из прошлой жизни, что он уже никогда этого не сделает.

Подошел анестезиолог, нагнулся к нему и сказал негромко: «Система снова включилась…»

Н кивнул и прикрыл глаза. Федя молодец. Я не зря его уважал.

Опять прошедшее время… Н еще не ушел из этого времени, он еще только уходил из него, бестелесно, невесомо плыл по сумрачному коридору в сгущающуюся тьму, но уже всё, всё, всё осталось там, позади. Он не понимал, как это случилось, как это может быть, но оно было, оно происходило с ним. Он видел, как медленно, но неумолимо переворачивается заполненная страница, как открывается ее оборотная сторона, зияющая пустотой.

Кто-то уселся рядом. По тому, как он не сел, а именно усаживался, Н понял — Федя: ему приходилось при этом слегка отжиматься на руках. Федя был радостно возбужден, чувствовал себя героем, протирал нашатырем разбитые костяшки пальцев. «Простите, шеф, но сегодня я уже не работник…»

Вот и все…

У всех было радостно-возбужденное состояние, все делились пережитыми чувствами, медсестры восхищались сообразительностью Феди и допытывались у него все новых подробностей — как он топором (на площадке между подвалом и первым этажом был щит с противопожарным инвентарем) выломал дверь, запертую изнутри пьяным слесарем, как тащил к распределительному узлу баллон с кислородом. «Оказывается, вы такой сильный, Федор Ильич!» — «Я его нес!» — «Ну это вряд ли, Федор Ильич, небось катили? Чтобы нести такую штуку, нужны двое крепких мужиков.» — «Говорю вам: я его нес!» — «Все равно здорово. Только дядю Петю зачем было бить? Да еще и в кровь…» — «Всердцах. Оттянулся — легче стало. Мы ж из-за него чуть человека не потеряли… Да он ничего и не почувствовал — пьян в дым, сволочь такая…»

Надо встать, сказал себе Н, и продолжал сидеть, потому что не было сил пережить то, что ему предстояло увидеть сперва на третьем, а потом и на втором этаже. Я столько раз пытался угадать, какой будет моя голгофа, — думал он, — но даже в кошмарном сне мне не могло присниться, что она растянется на всю оставшуюся жизнь.

III

Кто-то звонил в дверь.

Первый звонок Н не услышал, потом только вспомнил, что он — был; но и второй, и третий звонки не включили его сознания, и только четвертому это удалось.

В комнате стоял полумрак. Рассеянный свет вечерней улицы был слишком слаб, чтобы одолеть пространство от окна до противоположной стены, и удовлетворялся тем, что контрастами черного и серого проявлял контуры скудной обстановки. Опять раздался звонок. Н привычным движением включил настольную лампу, тяжело поднялся из кресла, тяжело прошел в переднюю и отпер дверь. Перед ним стоял мужчина лет сорока, язвенник, причем эта язва уже успела изрядно опалить его сердце. Он был в шляпе, при галстуке, и в строгом, прямого кроя плаще. Его лицо было вроде бы знакомо, но припоминать Н не стал.

Несколько мгновений они глядели друг на друга.

— Разрешите войти? — сказал мужчина.

Н посторонился, пропуская его, и только теперь заметил, что в прихожей темно. Включил свет. Мужчина удивленно осмотрелся по сторонам, но тотчас это впечатление утонуло в том, что переполняло его душу. Прихожая была маленькой, они стояли близко; это вызывало противодействие и затрудняло контакт.

— Я отец, — наконец выдавил из себя мужчина.

Теперь Н вспомнил его. А не вспомнил сразу только потому, что тот приходил навещать сына прямо с работы (кажется, он был крановщиком на стройке), одетый весьма неказисто, и особый дух стройки проявлялся в его темном, обветренном лице.

Н кивнул: «Помню», — поколебался, куда его вести — в комнату или на кухню; оба варианта показались ему одинаково неудачными. Поэтому он остался на месте, глядя в лицо посетителю, но не в глаза — ему не хотелось противостояния. Ни к чему. И так все плохо.

— Я прошу вас пойти со мной…

Мужчина плохо владел своим голосом: в его груди что-то перехватывало, и потому слова срывались. Теперь Н смог посмотреть ему в глаза, но ничего в них не увидел; впрочем, он и не ждал ничего, снова кивнул, протиснулся к двери и уже открыл ее, когда услышал сзади: — Все-таки наденьте пальто.

Возле парадного их ожидали несколько человек. При появлении Н они замолчали. Лампочка над парадным светила тускло, поэтому их лица были трудно различимы. Запах сигарет был слаб — ветер уносил дым сразу, неожиданно теплый ветер. Вот и весна, подумал Н, подставляя лицо мелким брызгам, которые ветер срывал с невидимых сейчас ветвей тополя.

Мужчины перекинулись несколькими фразами. Н не прислушивался, о чем они говорили. Весна вливалась в него. Это было странное ощущение. Весна наполняла его собою, словно хотела пробудить к жизни.

Потом они ехали в стареньком дребезжащем «уазике». Свет уличных фонарей проползал по салону, выхватывая из полумрака светлые пятна лиц. Н не пытался их разглядеть; весь его интерес был сосредоточен на том непривычном ощущении, которое возникло в нем перед парадным. Он еще никогда не ощущал себя таким наполненным, даже в минуты вдохновения, которых он познал немало. Это было неожиданно, это было ново; это к чему-то обязывало, хотя к чему именно — он так и не понял. Впрочем, он понял другое, не менее важное: он потерял свободу. Не велика потеря, решил Н, ведь я всегда был рабом.

«Уазик» въехал через арку из выщербленного кирпича в темную аллею, и Н вдруг провалился в небытие, очевидно, уснул с открытыми глазами, а когда очнулся — в салоне никого не было. Привыкнув к темноте, Н разглядел, что «уазик» стоит возле глухой стены. Людей он не видел, хотя слышал их неторопливые, приглушенные голоса. Лица двоих то и дело фрагментарно возникали в свете очередной спички: они старались открыть замок, который почему-то не поддавался. Наконец это удалось, тяжелая дверь со скрипом отворилась, и сразу вспыхнул свет, очень яркий после привычного мрака.

Его повели изломанным, редко освещенным коридором. Это был полуподвал технического назначения: пол цементный, стены и потолок белены известкой, вдоль потолка тянулись разнокалиберные трубы. Дверь, в которую они вошли, открылась легко. Морг. Допотопные холодильные камеры, поеденные ржавчиной; низкий потолок; крытые серой масляной краской стены; крытый грязно-коричневой плиткой пол; ряд столов, оббитых поверху тусклым цинком, и на каждом — тело, покрытое простыней.

Очень маленькие тела.

— Вы каждому из них давали понять, что любите его; теперь у вас есть возможность помолиться за их души…

Н подвели к ближнему столу, отвернули край серой, мятой простыни. На маленьком лице уже не было ужасной гримасы, вылепленной удушьем; умелая рука сгладила ее и даже наметила едва уловимое подобие улыбки, вернее — готовность улыбнуться. Но сквозь тонкую кожу уже проступают пятна: спешит смерть. Уже и запах ее, пока едва уловимый, подсластил воздух…

Еще одно лицо… еще одно… еще…

— Вам придется побыть здесь — возле наших детей — всю эту ночь.

И оставили его одного.

Пустота… И вокруг него, и в нем. Н не заметил, как пустота образовалась, но вдруг осознал ее присутствие. Осознал потому, что реально почувствовал, как она высасывает его сущность. Нечто покидало Н — вытекало из пальцев, из застывающего от этого процесса лица, из груди, из каждого волоса, из каждой поры, — и чем легче он становился, тем становился больше. Зал уходил куда-то вниз, все дальше и дальше, но вот что удивительно: покрытые неглажеными серыми простынями маленькие тела он видел так же отчетливо, каждая черточка заостренных, опустошенных лиц (ну конечно: ведь души уже покинули их) была перед его глазами. Сырой ветер проносился сквозь него; голые деревья больничного парка далеко-далеко внизу под напором ветра разминали застывшие за зиму ветви; одинокая звезда, удивительно яркая — это она! ведь он уже видел ее сегодня! — сияла в единственной полынье чистого неба среди клубящейся серой влаги, которую с юго-запада гнал циклон.

И вдруг он увидал перед собой лицо.

Оно было необычным, не человеческим: с человеческими чертами, но с иной сущностью. Скажем так: это было не лицо, а лик. Образ. Но образ живой. Внутренним накалом, обугливающим его взгляд и кожу, он напоминал Спаса Нерукотворного, и все же это был не Спас. Не та энергия. Не та судьба. Образ возник из воздуха и был прозрачен, как воздух, но ни прозрачность, ни окружающая тьма не мешали ощущать его материальность и видеть его ясно. Его одежды, скрывающие очертания тела, уходили куда-то вниз, Н видел их периферическим зрением, но не мог разглядеть, потому что не мог отвести взгляда от глаз. Наверное, это длилось недолго, быть может — всего несколько секунд, вряд ли Н выдержал бы этот взгляд дольше; затем образ наклонился к нему и что-то прошептал на ухо. Н не расслышал ни звука и хотел переспросить, но образ прикрыл ладонью его рот, взглянул еще раз в глаза — и исчез.

Н очнулся, стоя лицом к стене, упираясь в нее ладонями и лбом. Было тихо, но тишина была другой. Прежняя была абсолютной, лишенной не только звуков, но даже малейшего шума; она была незаметной, потому что ее вообще не было. А теперь она была здесь; она была наполнена неслышной жизнью, подчеркнутая редким стуком капель, падающих из крана, и еще каким-то еле слышным, прерывистым, назойливым жужжанием.

Н медленно повернулся. В морге было сумеречно и пусто. Длинные лампы на потолке были отключены, и только одна, нависавшая на кронштейне над маленьким письменным столом, светила из последних сил прерывистым, вялым светом; это она жужжала. Погасла праздничность протертых изломов цинка на серых столах. Исчезли покрытые серыми простынями маленькие тела. Тусклый дневной свет стыл за длинными узкими амбразурами, прорезанными под самым потолком; стальные прутья удерживали его, не давая просочиться. Сейчас ничто не напоминало здесь о смерти.

Н вышел из морга. Каждый шаг давался с трудом. В прежнее время Н сходу объяснил бы физиологию этого явления, но сейчас мыслей не было. Он просто шел по подвальному коридору, и не заметил, как разошелся, как ушла боль.

Дверь на улицу была заперта; пришлось возвращаться. Н свернул в первое же ответвление, поднялся по лестнице и оказался в больничном коридоре. Судя по запаху, это была хирургия; да и больные в коридоре были хирургические. Н никогда здесь не был, но прошел к выходу безошибочно: если знаешь хоть одну больницу — все остальные перестают быть лабиринтами.

На улице было солнце, весна, асфальт местами просох, но вдоль зданий — там, где не доставала капель, — еще мокли узкие полосы слежавшегося снега.

Дома он почувствовал голод. Он не стал вспоминать, когда ел последний раз — это не имело значения, — достал из холодильника задохнувшийся в пленке кусок вареной колбасы и подсохшую четвертушку «бородинского». Колбаса уже стала слизкой и попахивала, поэтому он нарезал ее толстыми кругляшками и подрумянил на сковороде. Горчица завершила его победу над остаточными признаками пищевой деградации.

В голове был туман — вроде бы хотелось спать. Не раздеваясь, он лег на не застланную постель и закрыл глаза. Сон не шел. Несвязные образы, как строки в наугад открываемой книге, всплывали в сознании, бесследно топя предшественника. Вдруг вспомнилась клиника, и еле уловимой тенью возникло беспокойство, что он должен быть там и должен что-то там делать. Но и этот образ просуществовал не дольше остальных. Это когда-то было в его жизни, и даже занимало в ней какое-то место; но время ушло, места не стало; чего уж теперь вспоминать и беспокоиться попусту.

Он все-таки уснул — вдруг, словно провалился в небытие, куда не доходят даже тончайшие сигналы, провоцирующие сновидения, — и так же вдруг очнулся. С ощущением, что его окликнули. Этого не могло быть, поскольку кроме него в квартире никого не было. Но оклик был явственный, он все еще стоял в ушах и тревожил, как заноза. Н попытался понять, откуда оклик прилетел — из прошлой жизни или из будущей, — и с удивлением обнаружил, что утратил способность к размышлению. Это, впрочем, его не огорчило. Ведь оставались чувства, вещь куда более важная. А чувство, которым сейчас была занята его душа, ему не нравилось. Это был дискомфорт, вернее сказать — раздрай: состояние, при котором человек переполнен избыточной энергией, но не имеет цели для ее приложения. Попросту говоря — не знает, что делать. А делать что-то необходимо; необходимо выпустить, вытравить лишний пар, иначе он разорвет котел.

Такое состояние не возникает вдруг, и Н припомнил, что перед тем, как прилег, уже ощущал в себе невнятное движение, которое ему сразу не понравилось. Но оно было таким слабым, а ум был так вял, что тогда Н не придал этому значения, за что теперь и расплачивался.

Он сел и поглядел по сторонам. И понял, что эта комната давит его. Он поглядел на стеллажи с книгами и рукописями, весело освещенные ломившимся в комнату солнцем, — все было далекое и чужое. Он нес это на себе всю жизнь — куда? и ради чего? Сейчас он не мог на это ответить, да и незачем было отвечать: прошлое отступало от него все дальше, погружалось во тьму, разваливалось и таяло без следа. Его здесь ничто не держало.

Н опять прислушался к себе. Раздрай крепчал. Он уже наполнил грудь и пытался ее разорвать, а когда стало ясно, что ему это не удастся — надавил снизу на горло. Если доберется до головы — могу черт-те что натворить, — понял Н. Как и предыдущие мысли, эта мысль не получила продолжения, скукожилась и увяла, — но свое дело она успела сделать. Невидимое солнце за окном обещало освобождение. Н быстро встал, прошел в прихожую, надел пальто и вышел из квартиры. Мягко щелкнул за спиной замок.

В первый момент на улице не стало легче, но Н шел быстро, солнце обволакивало его, заплетая в мягкий золотистый кокон, и когда его тепло добралось до сердца — Н смог, наконец, свободно вздохнуть. Что-то открылось в груди, прямо напротив сердца, и оно выталкивало раздрай через это отверстие все еще слегка возбужденными, плотными толчками.

Он не думал, куда идет. Оказавшись рядом с вокзалом, он услышал объявление из громкоговорителя, что электричка отходит через пять минут — и как раз успел к отправлению. Людей в вагоне было мало, все больше тетки с городскими покупками. Некоторые здоровались друг с другом; очевидно, постоянный контингент. Когда Н проходил по вагону, они бесцеремонно разглядывали его и тут же за спиной начинали достаточно громко обсуждать. Н прошел в следующий вагон и сел на лавку справа от входа. И стал смотреть в окно, хотя смотреть было не на что: за окном раскисала серая весна, тучи опять задавили солнце и теперь опускались к земле, ища место, где бы можно было без помех ветра опорожнить запасы последнего мокрого снега.

Городок, в котором он сошел с электрички, не имел лица. Хотя имя носил древнее, знакомое с первых классов школы; чем-то он прославился в эпоху князей. Почерневшие от времени и весенней влаги, рубленые избы низко сидели в земле и казались нежилыми. Двухэтажные штукатуреные бараки еще повоенной постройки, стараясь не привлекать к себе внимания из-за своей стыдной нищеты, прятались за палисадниками чахлых от тесноты берез и осин. Но где-то вдалеке, в просветах, высились поставленные вразброс три высоченных заводских трубы, объясняя, откуда городок получает средства к существованию.

Из этого же источника должна была кормиться и коммунальная жизнь; и правда — центральная улица оказалась кирпичной, даже с уцелевшими особняками девятнадцатого века, а горсовет с фронтона был облицован карминным и серым керамогранитом, удачно имитировавшим мрамор.

Перед собором Н остановился. Глаза видели массивные, легко взлетающие ввысь стены и затейливо-ребристые, забывшие золото купола, — но сердце молчало. Ему нечем было чувствовать, нечем реагировать на гармонию таких замечательно простых и при том таких замечательно изысканных линий. Так ведь оно же пустое, подумал Н о сердце, только теперь заметив, что исчезла сила, которая выгнала его из дома. Еще в поезде она была в нем, еще в поезде его терзало желание что-то немедленно сделать, сломать, каким-то действием вырваться из жесткой теснины грудной клетки, закричать нехорошим голосом, — а сейчас это ушло, и сердце отдыхало в бездеятельной пустоте. Как же они живут здесь, подумал Н о людях, как же они живут здесь, если этот городишко так ловко высасывает их жизни, оставляя пустую оболочку? Он стал приглядываться к лицам, но не обнаружил в них пустоты. Значит, у них симбиоз, понял Н: городок высасывает их жизни, а взамен отдает… Что он мог отдать взамен? Покой? — вряд ли… Смысл? — кабы так, городок стал бы меккой всего мира… Значит — стабильность, иначе говоря — безголодное рабство?..

Мысль о еде вернула его на неровные каменные плиты перед собором. Н пошел вдоль улицы, высматривая столовую, и почти сразу обнаружил заведение под названием «Харчевня». Возле высокого кирпичного крыльца стоял изобретательно расписанный по краю гастрономическим орнаментом голубой пластмассовый щит с перечнем фирменных блюд; напротив каждого мелом была проставлена цена. Свободная небрежность цифр настораживала: если они так же небрежно и готовят… но надпись «селянка», усилив сомнения, все же решила дело. «Селянку» он не ел со студенческой юности. В прошлой жизни ему пришлось побывать в лучших ресторанах мира, чаще всего — Парижа и Лондона, и никакой памяти об этом не сохранилось. А «селянку» он помнил. Столовая была самая заурядная, даже не столовая, а типичная забегаловка: круглые столики из серого «мрамора» на высоких (чтобы есть стоя), слегка изогнутых железных ножках, тусклые лампочки под потолком, на полу — разлитое пиво. Но какой повар! Столовая существовала в уродливой одноэтажной пристройке к МХАТу, на углу Тверской (пардон, тогда она носила имя Горького) и Камергерского, «селянка» стоила всего пятьдесят копеек. Ее подавали в блестящих судках из нержавейки, всегда горячую и ароматную. Порция была такой, что о еде потом не вспоминалось полдня. Рядом мог оказаться актер (их выдавала опустошенность и неестественность), но Н никого из них не знал и не искал знакомства. Правда, с Кмитом он не только раскланивался, но и беседовал иногда; иногда к ним присоединялся Яншин, человек в беседе никчемный: он все поглядывал по сторонам, вылавливая во взглядах посетителей столовки узнавание. Впрочем, выйдя за порог, Н тотчас забывал о них.

Поднимаясь по кирпичным ступеням, Н понимал, что лучше бы не теребить прошлое. Попытка еще раз пережить его обречена на разочарование. Но искушение было слишком велико. Да и чем он рисковал? — что похлебка, видите ли, окажется не такой, как три десятка лет назад? что в нее свалят, как в пиццу, без разбору все, что залежалось в холодильнике?..

Однако «селянка» его приятно удивила: она была та самая. Тот же аромат, тот же вкус. Правда, порция поменьше — так ведь и время другое… Н поискал ложкой — и выловил маслину. Вкусная. А вот и ломтик лимона, и бело-желтые кружочки вареного яйца, и слегка поджаренные кусочки ветчины, сосисок и охотничьих колбасок. Все свежее, все хранит ощущение огня, который еще несколько минут назад, обволакивая котел, отдавал свою призрачную жизнь этому произведению поварского искусства. Как жаль, подумал Н, что я не могу говорить; а то б я поблагодарил повара за прекрасное переживание, которое он мне подарил.

После «селянки» Н заказал стейк — и стейк был тоже хорош; потом попросил чаю. «Вам какого?» — спросил официант, и показал в меню добрый десяток наименований. Чтобы не рисковать, Н выбрал «эрл грей», и не спеша выпил два стакана, а потом все же прошел на кухню. Там хозяйничала толстая тетка с гипертоническим лицом и седыми кудряшками из-под поварского колпака. В ее глазах была досада и подозрительность; она никак не могла взять в толк, чего от нее хочет этот представительный мужчина в очень дорогом пальто и совершенно замечательном костюме, какие она видела только по телевизору. Но когда поняла — растрогалась, и даже посветлела лицом, и пока с помощью мимики и жестов шел обмен взаимными положительными чувствами, умудрилась потрогать и пальто, и костюм, и от поразительного тактильного ощущения сама едва не утратила дар речи.

Удача с «селянкой» пробудила в Н гастрономическую память, он поискал взглядом — и обнаружил прижатые магнитиком к металлической стойке квадратные листочки бумаги. Взяв один, Н написал: «Вы можете сделать ребрышки по-аргентински?» — Это как? — спросила повариха, и Н объяснил, как смог. — Ага! — сообразила она, — понимаю… Жаровня у меня заказная, кованая, от мастера, вот сами поглядите. — Она подвела его к жаровне, он вежливо осмотрел ее и кивнул: все как надо. — Уголья нужны березовые, правильно прожженные; так я знаю, где их взять. И ребрышки припасу. Только вот главный вопрос: чем приправить масло?.. — Ласковый, почти любовный взгляд поварихи стал вдруг отрешенным: ее в самом деле захватила эта проблема. Впрочем, она тут же встрепенулась. — Но вы не сомневайтесь. Сообразим. Сделаем не хуже, чем в Аргентине.

Выйдя на улицу, Н обнаружил, что уже темно. Небо было где-то рядом, над крышами, но слабые фонари не давали его разглядеть. Н не знал, который час (он никогда не носил часы, но не из принципа — просто не имел такой привычки), но чувствовал, что уже достаточно поздно и пора подумать о ночлеге. В таких небольших городках все рядом, значит, и гостиница должна быть поблизости. Он не угадал направления и впустую прошел до конца улицы. Гостиница оказалась в противоположной стороне, через дом от собора. За окошком администратора сидела миловидная женщина средних лет. Почувствовав присутствие Н, она повернулась от телевизора. В глазах засветилось любопытство, но они тут же погасли, уступив место привычному выражению отчужденности и терпения.

— Вам чего? Разве не ясно написано? — и она повернула к нему и без того доступную для чтения табличку с надписью «Мест нет». Вторая табличка сообщала о ней самой: «Дежурный администратор Крюгер Евфросиния Захаровна».

Н еще не освоился со своей немотой, но как смог дал понять, что положение его безвыходное.

Чем-то он все же задел эту женщину, потому что в ее лице обозначился пусть и слабый, но несомненный интерес. Это ободрило Н. Он не имел представления о гостиничных ценах, и не долго думая положил перед окошком 100 рублей.

Евфросиния Захаровна засмеялась.

— Это что — шутка? Да за сотню я разве что в это кресло пущу переночевать. — И она указала на одно из низких кресел за спиной Н.

Он положил поверх прежней еще две сотни.

Евфросиния Захаровна поглядела на него внимательно. Она явно пыталась понять, кто перед нею, но впечатление было противоречивым, целостность не возникала, и опыт не мог помочь: в ее классификации не было ячейки для этого человека. Она чувствовала, что он слишком большой. И еще было неожиданное для нее чувство: ей захотелось — ну, скажем так, — его отогреть. Разумеется, не буквально… Что-то поднималось в ней; ощущение было давно забытым, и она вдруг испугалась и этого ощущения, и что стоящий перед нею человек прочитает в ее глазах и это чувство, и охватившую ее панику. Отведя взгляд, она сказала севшим голосом:

— Ладно вам. — Она справилась с собою, и только тогда снова поглядела на него. — Что — и правда негде ночевать?

Он кивнул.

— Заберите деньги. — Ей было трудно говорить, каждое слово приходилось выдавливать. — Вот что: посидите пока в кресле. А часа через два, глядишь, что-нибудь и образуется.

Она снова повернулась к телевизору, а он прошел к дальнему креслу (там верхние лампочки были выключены), расстегнул пальто и погрузился в темную глубину. Кресло было самопальным, из обтянутой гобеленом фанеры, которая отчетливо ощущалась через слежавшуюся вату. Но он нашел удобную позу, закрыл глаза и мгновенно уснул.

Его разбудила Евфросиния Захаровна. Она стояла рядом с креслом и деликатно теребила Н за рукав. Очевидно, была глубокая ночь, когда тишина оседает ближе к земле, сгущаясь до материальности.

— Дайте ваш паспорт.

Голос Евфросинии Захаровны был едва слышен из толщи тишины. Несколько мгновений Н смотрел на нее снизу, наконец проснулся окончательно, понял, что от него хотят, грузно поднялся и поискал в карманах. Паспорта не было. Евфросиния Захаровна это поняла и сказала терпеливо:

— Ну хоть что-нибудь, удостоверяющее вашу личность…

Н пожал плечами.

Ситуация для Евфросинии Захаровны была новой. Она глядела на Н снизу вверх и пыталась думать, но тело ей мешало. Точнее — не само тело, а чувство, которым оно наполнялось. Она понимала, что уже не справится с ним, но почему-то сопротивлялась. Может быть — из гордости.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Идемте.

Он прошел за нею по широкой деревянной лестнице на второй этаж, потом по коридору, тускло освещенному двумя матовыми бра. Потолок терялся где-то в вышине, стены были обшиты дубовыми панелями. Даже и не поймешь сразу, что было в этом доме в прежние времена.

Номер был за поворотом, в тупике. Евфросиния Захаровна привычно открыла его заранее припасенным ключом, решительно вошла и включила свет. Он оказался неожиданно ярким: богатая хрустальная люстра с гордостью демонстрировала современный интерьер.

— Это номер для важных гостей. — Голос Евфросинии Захаровны был официальным, и взгляд ничего не выражал: теперь она глядела на Н так, словно видела его впервые. — Иногда здесь ночует и наш мэр… но сегодня, надеюсь, он уже не появится. — Постукивая высокими тонкими каблучками, она легко прошлась по номеру, легко повернулась, подошла и открыла дверь из белого пластика. Автомат включил свет; из клубящегося сияния проявился ослепительно белый кафель. — Можете принять ванну. Но в холодильнике, пожалуйста, ничего не трогайте. Если хотите есть — я принесу.

Н показал: нет. Что-то появилось и исчезло в ее глазах; пожалуй, ответ разочаровал ее. Она прошла мимо Н и уже в коридоре остановилась:

— Да! — дверь не запирайте. Мало ли что…

Пальто Н повесил в шкаф, пиджак — на спинку стула; остальную одежду сложил на том же стуле. И уснул сразу — едва прикрыл глаза. Проснулся оттого, что кто-то деликатно, явно стараясь не беспокоить, укладывался рядом с ним. Женщина была в ночной рубашке — в короткой ночной рубашке: когда ее нога скользнула вдоль его ноги, он ощутил ее открытое колено и заголившееся бедро. Она легла и затихла, но расслабиться не могла. Н чувствовал, как она пытается справиться со своим телом, куда-то пристроить руки — ничего не получалось. Тогда она повернулась на бок, к нему лицом, прислонившись лбом к его плечу, и нерешительно положила руку ему на бедро; потом убрала. И затихла.

Плотная штора не пропускала свет уличного фонаря, но кристаллы хрусталя хранили кванты прежнего света, скупо отдавая их едва различимыми радужными искрами. Здесь тишина была другой, какой-то разреженной. Очевидно, ее материальная составляющая стекла вниз, в холл, оставив после себя пустоту ожидания. Эта пустота была созвучна бездонной пустоте в его груди, поэтому Н ощущал себя очень комфортно, не имея потребности ни в мыслях, ни в конкретных чувствах. Незаметно для себя он начал засыпать, а может быть даже и заснул на мгновение, но вдруг телом уловил какое-то вздрагивание. И вспомнил о женщине. Она плакала. Н положил свою большую ладонь на ее неожиданно мягкие, упругие волосы, и погладил их, едва касаясь, а потом так же бережно прижал ее голову к своей груди. Он это сделал неосознанно, привычной добротой своего тела, его памятью из бесконечно далекого прошлого, — но ей и этого оказалось довольно. Чувства в ней взорвались — и вырвались на свободу. Подброшенная накопившейся в ней невостребованной силой любви, она словно взмыла над ним — и наполнила собою все вокруг. Она ласкала его грудь и губы, и колкое небритое лицо, она смеялась и плакала, и шептала «Я тебя отогрею, я тебя отогрею, любый мой!..», — но даже этому пламени под силу было отогреть разве что только его послушное тело.

IV

Еще сквозь сон он услышал приближающееся по коридору легкое цок-цок-цок ее подковок, и когда Евфросиния Захаровна, неслышно пройдясь по номеру, коснулась его плеча, он открыл глаза, свободные от сна.

— Моя смена через полчаса заканчивается, а нужно еще успеть здесь прибраться.

Голос ее был ровен, глаза ничего не выражали. Он кивнул — и она исчезла.

Когда Н спустился в холл, она вместе с другой женщиной сверяла записи в журнале. Н легонько постучал в стекло, и когда женщины подняли головы — показал Евфросинии Захаровне деньги.

— Нет-нет, — сказала она, — все в порядке. Счастливого пути. — И опять опустила лицо к журналу.

Н вышел на крыльцо. Мела поземка. Серый цвет, как копоть, покрыл город. Похоже, зима передумала уходить из него.

Н не знал, куда идти. Сила, которая накануне вырвала его из привычной жизни и понесла безадресно, как осенний лист, исчезла. Вернее — иссякла, потому что причина, породившая эту силу, пока была в нем. Но это не тревожило Н. Не задевало ни души, ни ума. Он чувствовал себя превосходно, ночь пошла ему на пользу — тело было налито энергией настолько, что ощущалось упругим. Но это была энергия не для внешнего действия, не для активности, не для перемен (а что сегодня он мог бы поменять? — менять было нечего, потому что не было ничего), а для самосохранения. Хотя и в этом он не видел смысла. Будет он или нет… как дотлевающий прошлогодний лист…

Он бездумно глядел на выпиравший из-за соседнего дома серый купол собора, когда за спиной открылась дверь и рядом остановилась Евфросиния Захаровна. Она не предполагала этой встречи, и ей было неловко за свое лицо, обтянутое усталостью, за тусклые глаза и морщинки, которые она не потрудилась скрыть под макияжем. Ей оставалось одно — не думать об этом. Так она и поступила. Она справилась с собою настолько, что в ее взгляде осталось только внимание к Н.

— Вы ждали меня?

Это был неожиданный поворот. Он ведь забыл о ней. Забыл не потому, что такой эгоистичной и беспамятной стала его душа. Как раз с душой было все в порядке. Но ночью, проведенной в морге, в нем что-то повернулось — и он стал другим. Впрочем — это не те слова… Пожалуй, вот так будет точнее: он конечно же остался прежним, но стал другим: материал, из которого он был сделан, поменял структуру. Так пепел превращается в алмаз. До прошлой ночи он просто жил — как-то существуя в жизни и мирясь с нею; иначе говоря — старался сохранять душевный комфорт. Эта задача его вполне устраивала: если жизнь не имеет смысла, то сойдет и такой суррогат; ведь остальным и вовсе не за что было держаться. Перекристаллизация изменила его сущность, а значит — и все отношения с миром. Но он пока не понимал своей новой роли. Он ощущал себя стрелой, которая готова принять в себя энергию натянутой тетивы. Но натянувший тетиву пока не отпускал ее. И этому было единственное объяснение: еще не появилась цель.

Определившись таким образом, Н с облегчением возвратился к реальности, как бы всплыл из глубины сознания на его поверхность, — и вдруг увидал Евфросинию Захаровну. Она стояла рядом с ним и смотрела ему в глаза, а он даже в эти мгновения умудрился забыть о ней. Ведь она о чем-то спросила…

Он подумал — и тут же вспомнил. Ну конечно же — нужно было сразу уйти… А теперь ему не оставили выбора… И он утвердительно кивнул.

Она смотрела на него снизу вверх внимательно и как-то бесстрастно, так что вряд ли можно было определить, о чем она думает. Да Н и не пытался. Он не хотел ее обидеть — вот и все, что он чувствовал.

— Вам некуда идти?

Он снова кивнул.

— Проводите меня.

Она взяла его под руку, и они пошли по малолюдной утренней улице. Серый лед вчерашних луж прогибался и поскрипывал под ногами. Они свернули в первый же переулок, потом спустились в заросший осинником овраг, на дне которого перешли по ветхим бревнам ручей. Потом опять оказались среди домов — но это была уже обычная деревня, которая даже не пыталась походить на город.

Изба Евфросинии Захаровны отличалась от соседних только тем, что была оштукатурена и крыта железом. Крышу красили давно, она покоробилась и местами поросла мхом. Сбоку от крыльца поднимался из осевшего сугроба колодезный сруб.

Евфросиния Захаровна жила одна, Н это сразу понял, взглянув на вешалку в сенях. Она перехватила этот взгляд и поняла его, но ничего не стала объяснять, прошла на кухню и поставила на газовую плиту чайник.

— Выпьете со мной чаю?

Это были первые слова после сказанных на крыльце гостиницы. Она устало опустилась на табурет и обвела погасшим взглядом кухню, словно впервые видела ее. Убожество… Небось, кухня в квартире этого господина — произведение дизайнерского искусства, а такие он видел разве что в советском кино или в своем далеком детстве. Что-то нехорошее шевельнулось в ее душе, но, взглянув на его лицо, она передумала злиться. Да ведь он и не заметил ничего этого, — поняла Евфросиния Захаровна и сказала просто:

— Вот так и живу.

После чая она предложила ему располагаться, где понравится — дом большой. — А мне после дежурства нужно хотя бы пару часиков поспать. — И ушла в спальню.

Н так и остался в кухне. За окном был яблоневый сад. Деревья были не старые, но неухоженные; по разросшимся густым волчкам Н определил, что человеческая рука не прикасалась к ним уже года три. Мир был одноцветный, серый, словно для него не оказалось иного материала, кроме грязи. Мир ждал солнца, чтобы выбраться из этой серятины, как из отмершей кожи.

Он услышал, что Евфросиния Захаровна зовет его, и нашел ее в спальне. Она была уже в постели. Шторы были задернуты, поэтому ее лицо было едва различимо.

— Ложитесь ко мне, — сказала она.

После обеда он вышел во двор. Участок был небольшой, соток двадцать, из них две приходились на огород. Штакетник еще держался, но некоторые планки истлели — обычное дело для сосны. Н заглянул в сарай и обнаружил и запас штакетин, и гвозди, и весь необходимый инструмент. Рукоять молотка была подобрана идеально, молоток ощущался, как продолжение руки, он обещал удовольствие от точных ударов, соединяющих железо с деревом. Но удовольствия не получилось: поперечины забора тоже истлели, гвозди входили в них без сопротивления. Нужно было менять весь забор. Н постоял, размышляя, стоит ли продолжать. Он не привык просто работать; работа должна была что-то давать душе, иначе теряла смысл. А эта работа не обещала ничего, кроме досады. Но и бросать ее было нельзя: если брошу — потом эта заноза будет сидеть во мне долго, уж я себя знаю… Ладно, решил он, потерплю; запасных планок не так уж и много, когда еще у Евфросинии Захаровны дойдут руки до этого дела, а пока сойдет и косметический ремонт.

Работа шла быстро, он увлекся и не заметил, как подошла Евфросиния Захаровна.

— Разве так можно? — полы пальто в грязи. И штанины — сами поглядите… — В ее голосе был не упрек, а нежность; он уже и забыл, как это сладостно, когда к тебе обращаются с такой нежностью. А может — никогда и не знал?.. Он попытался вспомнить — и не смог. — Идемте в дом, — сказала она, — я вам дам подходящую одежду.

Он положил молоток и пошел за ней. В сенях она вдруг обернулась и, встав на цыпочки, обхватила его шею, притянула к себе и прильнула мягкими губами к его губам. Потом так же резко отпустила и прошла в чулан. Среди висящих на бревенчатой стене вещей нашла ватную стеганку и хлопчатобумажные рабочие штаны, среди старой обуви в углу — заскорузлые кирзачи, забывшие, когда их надевали в последний раз. Штаны и ватник были тесноваты, а вот сапоги — точно по ноге. Если их смазать на ночь — цены им не будет.

Евфросиния Захаровна хлопотала вокруг него:

— Ничего, ничего… Пуговицы на ватнике я хоть сейчас переставлю, а вечером отпущу под мышками. И штаны расставлю: видите, какой сзади большой запас? И если носить их не на ремне, а на подтяжках…

Весь следующий день он провел возле яблонь. Покойный тесть когда-то научил Н чувствовать дерево, понимать замысел тех, кто до тебя хотел определить его судьбу, и движение его соков, подсказывающее истинную программу его жизни, запечатанную когда-то в семечке, из которого оно произошло. Он не сразу брался за пилу и секатор, подолгу стоял перед деревом то с той стороны, то с этой, — привыкал к нему. Если образ гармонии не проявлялся — переходил к другому дереву. Он не спешил, но работа шла споро, и когда серые сумерки обступили его, выталкивая из сада, он пошел в дом, ощущая в душе накопившееся за день удовлетворение.

Потом был еще такой же день, и третий, как под копирку, но под вечер к нему в сад вышла возвратившаяся с дневного дежурства Евфросиния Захаровна. Она сказала, что заняла очередь к бабе Клаве, и нужно поспешить, иначе очередь пройдет, и тогда уже ничего не докажешь.

Изба бабы Клавы не выделялась ничем, разве что тремя разномастными легковушками, приткнувшимися абы как возле забора. Горница выглядела нежилой: старый диван с высокой деревянной спинкой и потускневшим зеркалом, стулья вдоль стены, в углу возле окна фикус, три иконы на темном комоде, пытавшемся скрыть свой возраст под сеткой макраме. Несколько человек ожидали своей очереди. Они с провинциальным любопытством разглядывали Н, а девочка лет двенадцати в красивом свитере домашней вязки оторвалась от книги, которую читала за столом под огромным оранжевым абажуром, и радостно сообщила: — Вы как раз вовремя. Сейчас баба Клава допьет чай — и примет вас.

— Это ты, Фрося? — раздался низкий властный голос из-за приоткрытой двери. — Тебя-то я и жду. Проходи.

Баба Клава оказалась грузной старухой в косынке, плечи и грудь закрывал фабричный плед. Комнату освещали свечи. Их было много, десятка два, не меньше. На стенах пучками висели травы, но пахло не ими, а чадным фитилем и воском. Прикрыв за собой дверь, оставаясь в тени домотканой шторы, Н с профессиональным любопытством разглядывал лицо знахарки. Хорошо, что я успел ее повидать, думал Н; такое лицо, такие глаза запоминаются на всю жизнь. Жаль, что сердце ее уже остывает, душа уже покинула его, оно уже пусто и бесполезно. Немного бы раньше повидаться…

На круглом столе был только медный шандал с тремя свечами, библия и на ней — большой серебряный крест. Сбоку — пустой стакан в подстаканнике из бересты. Никаких знахарских атрибутов. За спиной старухи на полочке стояла единственная икона в серебряном окладе. Она потемнела от свечного чада, едва тлевшая лампадка не помогала ее разглядеть, но абрис — а может быть и чутье — подсказали Н, что это Пантелеймон.

— Вечно у тебя какие-то фантазии, Фроська, — ворчливо сказала старуха и указала на стул сбоку. — Садись. Хоть погляжу на тебя. Просто так проведать крестную, побаловать баночкой варенья да согреть добрым словом, — недосуг? А ну скажи: когда ты в последний раз была на могиле матери?

Евфросиния Захаровна чмокнула ее в щеку и села как-то по-детски, положив подбородок на руки. Глаза ее глядели на старуху с любовью.

— Э! Чую — у тебя не шуточный интерес!..

— Нужно помочь, крестная. Человек очень хороший. А память отшибло. И речь.

— Вот так сразу — и память, и речь? — Старуха взглянула на Н с веселой иронией. — Ну-ну, выходи-ка на свет, сердцеед! А то ведь так не разглядеть, что у тебя на душе…

Н отвел рукой портьеру и шагнул к столу.

Глаза знахарки расширились. И даже рот приоткрылся. Н понял, что у нее остановилось сердце — такая бледность вдруг выбелила ее лицо. Евфросиния Захаровна не видела этого, потому что смотрела на Н, а когда перевела взгляд на крестную, кровь уже возвращалась той в лицо.

Знахарка перевела дыхание, ее черты смягчились, в глазах блеснули слезы. Она пыталась что-то сказать, но рот ее не слушался. Тогда она неуклюже, с беспомощной торопливостью, словно боялась опоздать, выбралась из-за стола, и, бережно взяв обеими руками руку Н, припала к ней губами. Ее руки были ледяными.

— Благослови меня, — попросила она. Н не знал, как это делается, и положил свободную руку на ее костлявую голову.

Старуха выпрямилась и спокойно поглядела ему в глаза.

— Я умру сегодня?

Н отрицательно качнул головой.

— Завтра?

Опять тот же жест.

— Послезавтра?

Он утвердительно кивнул: «да».

Ее глаза наполнились любовью.

— Когда будешь в храме — помяни меня.

Н кивнул и вышел из комнаты.

Старуха возвратилась на место. Она долго сидела молча, потом повернулась к испуганной Евфросинии Захаровне. В ее глазах был покой.

— Я тебя люблю, Фрося… Освободись на работе заранее — поможешь Настене с похоронами. Я все приготовлю, обо всем договорюсь, в церкви тоже — больших хлопот не будет.

— А как же… — встрепенулась, опомнившись, Евфросиния Захаровна, но старуха ее перебила:

— Ни о чем не спрашивай. Он скоро уйдет. — Она притянула к себе голову Евфросинии Захаровны и поцеловала ее в лоб. — Ступай, ступай…

Всю дорогу домой Евфросиния Захаровна молчала. Пережитое потрясение оказалось столь опасным для ее сознания, что душа отключила в ней способность чувствовать и думать. Евфросиния Захаровна хотела плакать — и не могла. Она стала еще меньше, чем была. Даже ее походка стала какой-то мелкой. Сумбурные обрывки мыслей были отгорожены от нее толстым стеклом; они бились в это стекло, пытаясь докричаться до нее, но она знала, что не должна ни слушать их, ни помогать им освободиться. Только в этом было ее спасение. Только в этом. Только в этом…

Как ни странно, спала она без памяти. Без снов, без переживаний. И проснулась в обычном своем состоянии. Всплакнула по бабе Клаве. Она любила крестную; та занимала и согревала какое-то место в ее душе — но не в жизни. Умрет крестная — ничего в ее жизни не изменится. Правда — останется тайна, вдруг всплывшая вчера вечером, но Евфросиния Захаровна, женщина рассудительная, понимала, что непостижимое нужно просто принимать таким, как оно есть, а не копаться в нем. Ведь я не пытаюсь постичь Бога, думала она, я просто принимаю его. Он заполняет собою пустоту в душе и за пределами жизни. Это очень удобно. Спасибо ему.

Она не стала ни о чем спрашивать Н. Она была счастлива оттого, что он рядом с нею. С его появлением в ее жизни появилось тепло и смысл. Такие подарки не даются даром — и она была готова платить. Чем? — этого она не представляла, но и сидеть сложа руки было нельзя. И она стала действовать. Позвонила с работы участковому милиционеру и попросила его зайти к ней в обеденный перерыв. «Так ведь у вас в гостинице нет буфета», — засомневался Митя. — «Ничего, я приготовлю все, что надо, — сказала Евфросиния Захаровна. — Дело есть.» — «Да я уж наслышан о твоем деле, — насмешливо сказал Митя. — Собирался сам на него поглядеть.» — «Успеешь…»

Митя явился в своей новенькой капитанской форме, которую очень любил. «Я человек государственный, — объяснял он некоторым либералам, которые, насмотревшись телефильмов о милиции, удивлялись, что он не ходит в гражданском; мол, это и свободней, и душевней, и укорачивает дистанцию от надзираемой публики. — Я представляю государство, и каждый человек должен не только знать это, но и видеть.» Он учился на четвертом курсе юридического, и мечтал о том дне, когда получит право привинтить к мундиру университетский ромб.

Евфросиния Захаровна расстаралась: выставила дорогущую водку и закуски из лучшего магазина в городе. Митя не удивился — дело им предстояло деликатное.

— Нужна справка, удостоверяющая его личность, — сказала Евфросиния Захаровна и объяснила: паспорта нет, а кто он и откуда — не помнит.

— Он точно не бродяга?

— Если б ты увидел его одежду — ты бы не спрашивал.

— Еще погляжу… — Митя позволил себе только пятьдесят граммов — служба! — но с закусками разбирался без стеснения. — Это не проблема, Фрося. Если он человек заметный — он должен быть в компьютере. Сегодня же нарою тебе всю информацию.

— Да ты меня совсем не слушаешь! — с досадой воскликнула Евфросиния Захаровна. — Не надо мне никакой информации! Мне справка нужна.

— И что же должно быть в этой справке?

— Я все продумала. Текст приблизительно такой: справка выдана Крюгеру Павлу Францевичу…

— Постой, постой… Ведь так звали твоего покойного мужа…

— Думали, что покойный, а оказался живой. Ты меня не перебивай. — Евфросиния Захаровна не церемонилась с Митей: все же проучились когда-то в одном классе одиннадцать лет. — Так вот: выдана Крюгеру Павлу Францевичу, проживающему в Пятом Пролетарском переулке, дом восемь, который в результате травмы потерял документы, память и речь.

— Лучше так: в результате психологического шока получил амнезию и немоту.

— Тебе видней. А вот главное: личность Крюгера Пэ Фэ удостоверяется его женой, Крюгер Евфросинией Захаровной, проживающей там же. Фотография. Печать. Подпись… Ведь он же у меня в паспорте фигурирует! — выложила она свой главный козырь.

Митя смотрел на нее с жалостью. Наконец сказал:

— Оно тебе надо? Живи с ним, сколько хочешь — никто тебе слова не скажет. А так у соседей появится искушение накатать на тебя телегу. Тебе-то ничего, а мне по шее накостыляют. Очередное звание задержат.

— Соседи меня любят, — жестко ответила Евфросиния Захаровна. — Я с ними сама поговорю. А потом мы уедем в другое место, где нас никто не знает, и по этой справке я куплю ему паспорт.

— Он хоть на немца-то похож?..

На визит милиционера Н почти не обратил внимания; справка, показанная Евфросинией Захаровной, оставила его равнодушным. Он жил словно в дремоте, каждый новый день был неотличим от предыдущего, каждый был наполнен работой в саду. Он был как дерево, которое ждет прихода настоящей весны, чтобы включить насосы корней и без страха морозов наполнить ствол и ветви оживляющей влагой. Однажды под вечер ему послышался невнятный звук, словно удар далекого колокола. Н поднял голову и увидал над собой в сером небе голубую промоину, а посреди нее — яркую звезду. Он смотрел на звезду, как зачарованный; потом собрал инструмент и отнес в сарай. Звезда была все там же, даже стала ярче. Н прикрыл сарай и не заходя в дом вышел со двора.

V

Он шел весь вечер и всю ночь. Утром, увидав остатки стога, нагреб заиндевелой соломы, чтобы спрятаться от ветра и не ощущать леденящего дыхания не успевшей оттаять земли. Проснулся в полдень. Солнце припекло половину лица и согревало даже через ватник; другая половина тела застыла до костей. Н подставил ее солнцу и скоро забыл про холод. Он снял сапоги, расстелил на высохшей соломе портянки, чтоб продышались. Босые ноги от свободы и теплого ветра стали терять свою тяжесть; она улетала с ветром через кожу, освобождая ощущение пустоты и легкости.

Он шел весь день и еще четыре дня. Голода не чувствовал, а вода из ручьев наполняла клетки его тела, поддерживая их упругость, помогала телу справиться с ацидозом.

Эта ночь застала его на лесной дороге. Давно пора было приглядеть ночлег, но такая мысль ни разу его не потревожила. Его вело чутье, а может и неосознаваемый запах. Во всяком случае, в какой-то момент он реально уловил горечь дыма, а потом в лунном свете перед ним возникла стена, которая оказалась высоким прочным забором. Двухэтажный сруб не оставлял сомнений, что люди здесь поселились навсегда.

Н не стал стучать в калитку, потому что два пса метались за воротами. Они были рады случаю развеять скуку и делали вид, что запугивают путника, хотя любопытство было сильнее служебного долга: лай то и дело пресекался, потому что невозможно одновременно и лаять, и вынюхивать, просовывая нос под ворота. Обменявшись впечатлениями, они опять начинали лаять в полный голос, адресуясь не столько Н, который разочаровал их бездействием, сколько к хозяину: давай! давай! приди и разберись с этим чужаком!..

Н не услышал, как тот подошел к калитке, и только вопрос «Кто там?» выдал его присутствие. После паузы калитка вдруг распахнулась, ослепила яркая вспышка большого фонаря. Заслонившись от света, Н разглядел только босые ноги в кальсонах и направленный ему в живот ствол карабина. «Убери руку, я тебе в глаза погляжу.» Опустив руку, Н увидел, что перед ним крепкий мужик, стриженый под машинку, но с аккуратными, холеными усами. «Ты один?» — Н кивнул. — «Немой?» — Н кивнул снова. — «Стань лицом к воротам. Упрись руками. Ноги раздвинь.» Н сделал, как было велено. Мужик сначала посветил вокруг, убедился, что больше никого нет, и только после этого привычной рукой ощупал Н; даже за голенищами пошарил. «Как же ты без ножа? без ложки? — Не дождавшись ответной реакции, указал стволом карабина. — Ладно, проходи. Собаки тебя встретили без злобы, так что и я не очень опасался.»

В избе он отставил карабин и зажег подвешенную к потолку керосиновую лампу с матовым плафоном. Потом убрал заслонку и достал из дыхнувшей теплом печной пасти большую коричневую кастрюлю. Остро запахло щами. Н остановил его, коснувшись руки, и показал большим пальцем на указательном: чуть-чуть. Хозяин взглянул удивленно, подумал — и сообразил: «Давно не ел?» — Н кивнул. — «Вроде ты не похож на беглого… Вот тебе хлеб, вот половник — сам разбирайся.» Он сел напротив и терпеливо смотрел, как Н не спеша ест свои несколько ложек щей, как отщипывает кусочки хлеба и медленно пережевывает их. «Не куришь? — вот и хорошо: спать сегодня будешь в хлеву. Понимаешь — своих беспокоить не хочу, да и дух от тебя тяжелый. Вот завтра после бани устрою по-человечески…»

Утром Н проснулся оттого, что пришла жена лесничего проведать корову с теленком. Она только раз взглянула мельком на сеновал, неторопливо сделала все дела, поговорила с коровой, а когда Н проснулся окончательно, ее в хлеву уже не было.

Спустившись с сеновала, Н почувствовал, что надо подойти к корове: как-никак — воспользовался ее гостеприимством. Она лежала на чистой соломенной подстилке и смотрела на него с любопытством. Н зачерпнул из стоящего возле ворот мешка горсть ячменя (или это была рожь? — вот уж в чем он точно ничего не смыслил, и сейчас подумал об этом с сожалением) и сел на солому рядом с коровой. Она взяла зерно деликатно, одними губами. Н почти не ощутил их прикосновения, и освободившейся рукой погладил ее. И почувствовал, как что-то ему передалось. Что именно? Он погладил еще раз, потом погрузил в нее руку — и только тогда понял: это было ощущение любви и покоя. Оно вошло в него легко, потому что это место в его душе было пусто, а сейчас наполнялось. Что-то я делал не так, — подумал он. — Всю жизнь я что-то делал не так. Что именно, он не стал думать, потому что прислушивался к потоку бескорыстной любви, льющемуся в него через руку. Как же я жил, если то, что всю жизнь я искал у людей, получил от коровы?..

Он вспомнил, что за всю жизнь не прикоснулся ни к одному животному. Впрочем — нет: в детстве был случай, когда он попытался погладить соседскую кошку, да и то лишь потому, что так велела мать. Кошке не понравилась его холодная, робкая рука, она увернулась отвердевшим, протестующим телом, и одарила его таким уничижительным взглядом, который он помнил даже теперь.

Н посидел возле коровы, потом приласкал и теленка — это оказалось еще приятней. Он смотрел через распахнутые ворота во двор, где была весна, много солнца, щебет птиц, веселые детские голоса, и думал, что ничего ему больше не нужно. Вот только это — и больше ничего. Чтоб так было каждый день. Жить, просто жить…

К обеду возвратился с кордона лесничий. «Сегодня отдохни, осмотрись, — сказал он. — Если никуда не спешишь — может быть, поможешь мне? Работы по весне — невпроворот, а помощник запил. Тоска у него. Я сильно грузить не стану — мне нужен человек на подхвате…»

Где-то на третий день, оказавшись по случаю на чердаке, среди забытого всеми, доживающего свой век хлама, Н увидал свирель. Она была сильно повреждена, две трубочки вообще не издавали звука, но те, что были исправны, говорили почти человеческим голосом. Н не представлял, как ее починить, но взялся — и сделал это. Оказывается, голова тут была совсем не при чем, руки сами делали все, что положено, как будто только этим всю жизнь и занимались.

Правда, игра на свирели задалась не сразу. Н был не новичок в музыке, когда-то в детстве он несколько лет ходил в музыкальную школу, познавая игру на скрипке. Очевидно, несомненный талант, обеспечивающий точность, плюс детская непосредственность, позволяющая услышать именно то, что слышал автор, не замутняя чистоту мелодии собственными эмоциями, создавали неотразимый эффект: звуки попадали прямо в сердце. Его стали выставлять в концертах; слава надвигалась на него; в какой-то момент он даже смирился с такой судьбой. Но в десятом классе он вдруг открыл для себя биологию. Это было не увлечение — это была страсть. Она овладела им сразу и навсегда. Чтобы не огорчать учителей, он продолжал репетировать, и точность его игры не стала хуже. Но музыка в нем умерла. Теперь не он, а смычок извлекал из инструмента звуки, которые походили на мыльные шарики: внешне — красиво, но жизни — нуль. Обычная судьба вундеркинда, — говорили о нем. — Эти скороспелые таланты нельзя гнать, как скаковую лошадь; они должны развиваться естественно…

Он точно уловил момент, когда родители смирились с внезапным поворотом судьбы их сына, и оставил музыку навсегда. Уточним: свою музыку; потому что великая музыка всегда была с ним. Она задавала ритм его трудам и мыслям, и уж тем более она была хозяйкой в паузах. О своей скрипке он если и вспоминал, то не чаще, чем раз в году; а то и реже. Вспоминал так, как мы вспоминаем мимолетные эпизоды из детства: вдруг всплыло в памяти немой картинкой — и уже распадается, тает, уступая место энергичным заботам. Еще несколько мгновений — и исчезло совсем, улетело прочь по своей неведомой орбите, чтобы когда-то в урочный час снова ворваться угасающей вспышкой в плотные слои вашей атмосферы.

Свирель не напомнила ему о скрипке — она была сама по себе. Н подступил к ней с научной обстоятельностью: сперва изучил ее гармонию, затем сыграл (как выяснилось — не забытые) учебные пассажи, и только после этого — чтобы позабавить аудиторию, которая побросала свои игры и сидела возле его ног, открыв от удивления молочнозубые рты, — самое простое, что пришло в голову: «Мы едем, едем, едем В далекие края» и «Happy birthday to you». Своим детям он ничего не играл — другая была жизнь, другие обстоятельства. Впрочем — он и не вспомнил о своих детях, даже ассоциативно: они были взрослыми людьми из давнего-давнего прошлого, еще не пришла пора вспомнить о них, а может — и никогда не придет: мало ли как повернется.

Услышав однажды, как Н играет красивую, сложную мелодию, лесничий спросил его: «Ты музыкант?», — на что Н только пожал плечами. Он и в самом деле уже толком не помнил, кем был прежде, а что ему только приснилось, было присвоено из чужих жизней и когда-то прочитанных книг.

Он не стал жить в доме. На сеновале было просто и просторно. Здесь он не чувствовал стен, а ожидание становилось невесомым. Он ощущал себя призраком среди приютивших его людей и надеялся, что они не осознают его иной — чем у них — природы. Он не хотел их напугать.

Ему нравилось, что по утрам, еще лежа в сене, он может любоваться Венерой. Необычайно яркая на фоне пустого светлеющего неба, она возникала в просвете черных, налитых ночью крон, и устремлялась вверх, стараясь скрыться раньше, чем из-за тех же крон выплывет преследующий ее раскаляющийся шар солнца. Венера не вызывала тревоги в душе. Это была не та звезда.

Но однажды он проснулся с чувством, что все вокруг чужое. Ничто не держало его души. Золотой свет, который был таким естественным, а потому Н и не замечал его все эти дни, погас. Сеновал отдал Н все, что мог, и теперь стал серым и будничным. Когда Н спустился вниз, корова посмотрела на него и отвернулась, но когда Н ее погладил, показала взглядом, что прощает его.

Лесничий не стал ни о чем спрашивать. Достал из чулана старый вещмешок, сложил в него буханку хлеба, два круга домашней кровянки, немного сала, соль в баночке с закручивающейся крышкой, спички, ложку и складной нож. Постоял над раскрытым мешком, прикидывая, не забыл ли чего. Вспомнил — и принес свою старую солдатскую ушанку. Потом принес деньги. Н от них отказался, но дал понять, что хотел бы забрать свирель. «Бери, бери, — сказал лесничий, окинул Н сожалеющим взглядом и добавил, — она тебя прокормит.»

А потом случился казус. Память воспользовалась доверчивостью Н — и опять изменила ему: она потеряла весну. Н обнаружил это случайно. Он проснулся в чьем-то саду. Слабо пахло скошенное накануне сено. Темные листья над головой были тверды, словно их вырезали из железа, а переполненные соком вишни, уже смирившиеся с невостребованностью, ловили его случайный взгляд, как последний шанс. Где-то рядом гудел невидимый шмель, а чуть подальше, за деревьями, слышались негромкие голоса, женский смех и стук посуды. Июль. Уже июль. Время еще раз подтвердило, что оно не универсально, что у каждого человека оно свое — расстояние между засечками на синусоиде жизни души. Хорошо растениям — они не знают времени. Зачем им время, когда есть всеобщий ритм!..

Он сел, протер ноги травой. Привычные к любой дороге, ступни стали жесткими, даже стерни не боялись; но землю ощущали хорошо. От воспоминания, как они погружаются в горячую, нежнейшую пыль, как энергия поднимается от них по трубчатым костям, через колени и таз прямо в сердце, у Н потеплело в груди. Вот — ведь что-то помню. Самое главное помню.

Он легко встал, неторопливо съел несколько вишен, смакуя каждую. Острый нектар разливался во рту — деликатное напоминание: ты в раю. Н усмехнулся: я как Одиссей, которого каждый остров искушал — останься. Так и меня искушает каждый день. Он надел ватник, который теперь болтался на его худом жилистом теле, перекинул через плечо связанные за ушки сапоги, через другое — вещмешок, и пошел к дороге.

Когда он проходил мимо компании, расположившейся позавтракать на большом брезенте, на него обратила внимание девушка в легчайшем платьице, которое казалось несоразмерно маленьким на ее наливающемся теле. В ее глазах было любопытство, сменившееся доброжелательной улыбкой, когда она встретилась с глазами Н. А потом в них возникла пустота: она забыла про Н раньше, чем повернулась к своим друзьям.

По вечерам в ложбинах и кустарниках появились туманы. Вода в редких прудах потемнела и с каждым днем становилась тяжелей — природа конденсировала в ней энергию, чтобы все живое без ущерба перенесло грядущие холода. И люди отяжелели, были неторопливы и добры. Они охотно и терпеливо слушали свирель, удивлялись Моцарту и Шопену — «складно — как по радио» — и щедро угощали вкусной паляницей и яйцами, а если дело шло к ночи — пускали под крышу.

Однажды он увидел горы. Он очень устал за предыдущие дни и почти не глядел по сторонам, а тут поднял голову — и увидел их. Розовые в закатном свете, они висели над горизонтом, отчетливым, как и всегда в начале осени.

Той же ночью, проснувшись от холода, он увидал в небе белое зарево. Оно обещало большой город. Н расшевелил мерцающие угли, подбросил в них сушняка, уже смоченного предутренней росой, подождал, пока огонь загудит удовлетворенно, повернулся к нему спиной и снова уснул. Близость города не задела его души. Он уже проходил города — и маленькие, и большие, — но ни разу не задержался в них. Не потому, что равнодушие горожан требовало больше усилий для добывания еды, а ночлег становился проблемой, — просто так получалось.

Но в этом городе он застрял.

Он шел по уютной улочке мимо красивых палисадников. За невысокими заборами дремали цветы. Их было очень много, вся гамма от сепии до темно-лиловых; но белых уже не было среди них, и ярких не было — осень их подсушила, еще немного — и начнет гасить. С крыш скатывались потоки винограда. Он превращал дорожки в крытые галереи. Тусклые гроздья прогибали лозы, в борьбе за нежаркое солнце оттесняли листву. А дальше была спеющая айва и уже освободившиеся от плодов абрикосы, и непомерно высокие, отчего все вокруг становилось миниатюрным, ореховые деревья.

Н вышел на небольшую, не мощеную площадь. Еще четыре улочки вливались в нее случайным образом. Справа была маленькая беленая церквушка, прямо через площадь — продуктовый магазин, слева — аптека. Женщина с ребенком вышла из магазина и свернула в первую же улицу, старуха била поклоны и крестилась перед открытыми дверями церкви, — больше никого. Должно быть, воскресный день. Н прошел по инерции несколько шагов — и остановился: он вдруг понял, что не знает, куда идти. Еще минуту назад он не думал об этом, просто шел, но что-то кончилось в нем — и сразу не стало способности к движению.

Он почувствовал, как ноги — ведь только что легкие! — наливаются тяжестью, и сел где стоял. Земля была теплой, но тепло было легким, поверхностным; ночью на ней не полежишь. Предстояло настроиться на новый ритм. Его бросило в этот город, как камень в пруд; куда ляжет на дне — там и окажется. Аккуратные жилища вокруг не обещали приюта; разве что случайного — на ночь. По разверзающейся в нем пустоте Н чувствовал, что энергия возвратится к нему не завтра и не через день. Может быть — уже никогда не возвратится. Может быть — он именно сюда шел. Если б еще знать — зачем… Эти мысли не докучали ему; всплыли — и растаяли без следа. Все же нужно было найти такое место, где он не обременит никого, где он будет незаметен, как привычная мебель.

Следующие дни достались ему тяжело: он долго не мог найти постоянного места для ночлега. Подвалы и чердаки больших домов были заперты. На вокзале милиционеры каждые два часа обходили залы ожидания, заглядывали в каждый закуток; Н скоро заприметили и выгоняли с равнодушием охотников, которые в поисках настоящей дичи даже не глядят под ноги. Парки по ночам объезжал патруль; они даже документов не спрашивали; Н просыпался от света фар и покорно брел в глухую пустоту осенних улиц. Был случай — за пятьдесят рублей сторож пустил его переночевать на новостройку, но не в свой вагончик: «Вшей после вас не оберешься». Н кое-как пристроился на щитах из неструганых досок и даже немного поспал; проснулся от ощущения, словно из него высасывают жизнь. Разумеется, никого рядом не было, это вампирил окружающий бетон. Здесь же, в санузле, Н соорудил небольшой костерок и только под утро мало-мальски восстановился.

Но потом ему повезло.

Наблюдая, сколько он зарабатывает игрой на свирели, к нему прилепился бомж. Мужичонка так себе; как решил поначалу Н — примитивный хитрован. Эдакий Панглос. Из бывших, какой-нибудь кандидат философии, на большее не тянул. Он не скрывал, что считает Н блаженным. В самом деле: разве разумный человек поделится деньгами просто так? Правда, у него был и свой кодекс чести: робко выпросив первые деньги, бомж через полчаса возвратился к Н с бутылкой и двумя стибренными на рынке солеными огурцами. Подстелив картонку, он уселся на асфальте рядом с Н и слушал свирель, жмурясь на холодное солнце.

— Играешь красиво. Хотя и непонятно, — сказал он, дождавшись паузы. — Но я не знаток, а публика голосует рублем. — Он встряхнул шапку Н, металл глухо брякнул. — Это аргумент. Положительная резолюция… Вот что, дед: всех денег не заработаешь. Идем-ка в парк, отметим знакомство. Расслабимся. Учись давать душе свободу.

Он удивился, что Н не пьет.

— Хозяин-барин, — сказал он. — Твой выбор — насиловать не буду. Но ты не прав, дед. Ты когда-нибудь задумывался — кто мы? То-то и оно. Ты живешь, как растение: немного солнца, поглощение-выделение. Закончится завод — и упадешь, как вот этот лист, в канаву. И сгниешь. И никто не вспомнит, что ты жил… Ты следишь за моей мыслью? — Надо было поддержать беседу, и Н кивнул, вяло пережевывая батон с поджаренной сосиской. — Тогда почему не поправишь меня? Ведь мы — свободные люди. И нам наплевать: замечают нас — или нет, понимают — или нет, презирают — или нет. Мы так далеко внизу, что ниже некуда. Поэтому и унизить нас невозможно. Вот… Значит — и вопрос: вспомнят — не вспомнят, — глупость, конечно. Отрыжка прежней жизни. Социальная демагогия. Но есть вопрос, который мне представляется существенным. А именно: встретив свою смерть — сможешь ли ты вспомнить что-нибудь светлое?

Бомж так неожиданно повернулся, что Н не успел убрать смешинки из глаз.

— Ну вот — тебе смешно. — Бомж и не думал обижаться, но воспользовался поводом сделать еще пару глотков из бутылки. — Конечно же, ты считаешь, что смысла нет. Ни в чем. Что все это, — он распахнул руки, как бы обнимая мир, и обвел взглядом прекрасные в осеннем наряде деревья, — только круговорот энергий… Но ведь для чего-то Бог все это сотворил? Ведь какую-то задачу он перед каждым из человеков поставил? Перед каждым — свою… Мне мою задачу никто не объяснил, не подсказал, не навеял. Поэтому я сам придумал свою роль. Хочешь знать — какую?

Н понял, что для бомжа это очень важно, и кивнул, глядя прямо ему в глаза.

— Так вот, слушай: я — охотник за эндорфинами!

После этого признания он как-то осел, стал меньше, словно из него выпустили воздух. Он сказал самое главное, и ему вдруг стало неинтересно.

— Это, дед, физиология. Объяснять не буду — тебе не понять. Ты, конечно, вправе спросить: а при чем тут водочка? Очень даже при чем. Это, старик, мой главный инструмент!

Он стал навещать Н каждый день. Деньги брал без спросу, но говорил при этом: надеюсь, ты не возражаешь? Потом приходил из гастронома с сумкой снеди и уводил Н в парк всегда на одну и ту же скамью. Ритуал.

Однажды он поинтересовался, где Н ночует, и когда понял, что нигде, погрузился в задумчивость. По едва заметным движениям на его темном, с редкой порослью лице нетрудно было догадаться, что он прикидывает плюсы и минусы единственного варианта, который он мог предложить. Он не хочет пускать меня к себе, понял Н, но и выгоду упустить боится. Бессмысленная борьба. Жадность сильнее любых инстинктов.

— Вот что, — сказал бомж, — ты никуда не пропадай. Вечером я заберу тебя к себе.

Он жил под землей, в коллекторе. Люк находился в узком проходе. С одной стороны — древняя кирпичная стена слесарной мастерской, с другой — серый бок железного самодельного бокса, который когда-то сварили для большой машины, а теперь его арендовал под склад азербайджанец. Посещая склад, азербайджанец всегда стучал в люк, и если соседи были дома — одаривал вкуснятиной. У него с бомжем было охранное соглашение, он даже мобильник выдал. В его лицо была впечатана нестираемая улыбка. Неужели он и ночью терпит эту судорогу? Вопрос был не так прост, каким казался на первый взгляд. Н возвращался к нему каждый раз, когда видел азербайджанца, но так и не нашел на него удовлетворительного ответа.

Крышка люка была тяжелой, однако поднималась без проблем — для этого у бомжа была припрятана стальная хваталка. О ней знали и мастера, чье хозяйство находилось в коллекторе. Они появлялись вдруг: крышка люка со скрежетом исчезала, и в срезе возникала голова. «Эй, Диоген, как дела?» — «Порядок.» — «Нет протечек?» — «Не боись — слежу.» — «И заслонка ходит свободно?..» Электрик был понастырней сантехников, но тоже не спускался вниз ни разу. Появление Н они восприняли с неудовольствием, но бомж не дал его в обиду: «Дед немножко не в себе — это да. Но безвредный. И ничего не трогает…»

Приют Диогена был невелик. Строители не мастерили его специально; просто опустили в яму железобетонное кольцо двух метров в диаметре, пробили в нем дыры для труб, накрыли двумя железобетонными плитами и залили цементом швы. Лежать приходилось, подогнув колени. Зато тепло — одна из труб несла кровь соседней котельной.

Когда пошли дожди, свирель потеряла звук. Сырость забила трубочки, отяжелевшее дерево утратило певучесть. От мелодий осталась одна информация — и ни капли чувства. Когда это случилось, Н спрятал свирель на груди, на теле и весь день разговаривал с ней — успокаивал ее. Ведь он когда-то был доктором, и еще помнил, что душевный покой ценнее любых лекарств. Но и вечером свирели не стало лучше, и он два дня не отнимал ее от груди, и только на третий, когда восточный ветер расчистил небо и высушил воздух, из свирели ушла глухота. Но Н не спешил играть, поскольку знал, что до полного выздоровления пока далеко.

Диоген к этому происшествию отнесся с пониманием: «Не переживай, дед; ничего ей не сделается. Это же не Амати. Топай на свое обычное место. Пропускать дни нельзя: у тебя есть своя клиентура, она привыкла к тебе — значит, она должна тебя видеть… — Он поискал по карманам, но не нашел — и огорчился. — Вот — сигареты кончились… А ты заметил, дед? — Карла сегодня не приходила за пайкой. У меня дурное предчувствие: как бы с ней беды не случилось. Уж больно доверчива… — Карлой он называл крысу, которую приручил и ежедневно подкармливал. — Так вот — по делу… Конечно, без музыки работать придется больше. Чтобы подавали — надо душу зацепить. Предложить качественный товар. Беспроигрышный вариант — молитва. Это потрудней, чем дуть в сопилку. Нужно быть убедительным. От тебя должна идти волна. Клиент должен верить, что ты медитируешь и в этот момент контактируешь с Господом. — Он подумал и добавил: — Хуже нет, чем уподобляться старухам, которые заглядывают тебе в глаза и молятся так, что слышно в другом конце подземного перехода.»

А вот рэкетиры на падение прибыли среагировали нервно. Это были юные качки, еще и армией не мятые. Сборщики оброка, шестерки на подхвате. Они лениво вылезали из своего мятого «форда» и подходили неспешно, вальяжно. Они привыкли, что в солдатской ушанке старика всегда пестро от купюр, а тут вдруг не стало ни одной. Разговаривать с этим слабоумным смысла не было, и они бесцеремонно обыскали его. Затем заспорили: побить старика по-настоящему или только дать по ребрам — пусть думает. К счастью, подоспел запыхавшийся Диоген. Он нес какую-то чушь. Н удивился, что качки слушают его, сосредоточился (от чего давно отвык) и понял смысл происходящего: это был сеанс внушения. Тупое недоверие на пустых лицах сменилось таким же тупым доброжелательством. Молодые, налитые кулаки, томившие качков застоявшейся энергией, расслабились. Обошлось.

Потом пришел снег. Он не спешил, ложился и таял — приучал землю к молчанию. Н это чувствовал: музыка получалась редко, и музыка была другая — си-бемольный минор. Н давно поменял место и теперь сидел не у входа в сквер, а под бельэтажным балконом дворянского особняка, мимо которого когда-то вполне мог фланировать поручик Лермонтов. Балкон нависал — рукой достать можно; звук не успевал расправиться, иногда целые фразы получались мятыми. Зато здесь всегда было сухо. Земля цедила из Н плату за место деликатно, по капле. Он ощущал это по холоду, который поднимался по венам. Когда холод начинал лизать сердце, Н возвращался в схрон, ложился на горячую трубу и засыпал. Но иногда не спал, а наблюдал за Карлой, которая бескорыстно помогала коротать время. Мыслей не было. Привычка думать совсем оставила Н. Он и в прежней жизни задумывался только по конкретному поводу, стараясь жить чувствами, что, к сожалению, удавалось далеко не всегда. А теперь и поводов для мыслей не осталось, и такое положение устраивало его вполне.

Однажды все это кончилось.

В тот день Диоген заглянул к нему под балкон задолго до обеда, чего прежде не делал. Очевидно, у него было предчувствие. Он ничего не говорил. Сел рядом с Н и смотрел отрешенно, как ноги пешеходов месят снежную слякоть. Потом прикоснулся к плечу Н и молча ушел. Пора и мне, понял Н. Он не заметил, как прошел город. В степи была зима. В отсутствие солнца снег лежал серой пеленой, словно пепел погибшего мира. Начиналась метель. Боковой ветер гнал по застывшему от холода асфальту шоссе прозрачную кисею поземки. Снег наступал на шоссе с обочин, оттеснял редкие машины на середину дороги. Потом от дороги остались только продавленные колесами колеи. Потом исчезли и эти последние следы жизни. Ветер паковал пространство снегом и уплотнил его так, что дышать стало нечем. Потом Н увидал в стороне какую-то тень, побрел в ее сторону, и через несколько шагов прикоснулся к большому старому дереву.

VI

Он очнулся оттого, что его позвали. Его назвали давно забытым именем, так бывает во сне, а когда он понял, что ему это только почудилось, сна уже не было. Н отгреб снег от лица, но ничего не увидел. Тогда он отвернул мешавший движениям плед и поднялся из сугроба. Была ночь. Полная луна выгладила степь. Дорожка хрустально сверкавших искр тянулась в сторону луны, но гасла задолго до отчетливого горизонта. Дуб, укрывший Н от метели, делал вид, что он к этому непричастен. Я не умер, понял Н, что-то меня разбудило; значит, это еще не то место, куда я шел.

И тут приплыл звук. Очень слабый, очень далекий, но совершенно отчетливый: боммм!.. Звук не нарушил тишины, он только проявил ее, назвал ее присутствие. Он как бы говорил: вот какая она плотная, а я все-таки пробился к тебе, смог, и ты меня услышал.

Стараясь не шелохнуться, Н ждал. Тихо. Только едва различимо скрипели над головой ветви дуба, жалуясь на тяжесть снежных пластов. Что ж это было? Н закрыл глаза, чтобы при повторе лучше слышать. Если бы мне предложили записать этот звук нотными знаками — я бы не смог, думал он. В звуке было нечто помимо информации. Впрочем, разве не человек создает любой контекст? Контекст, который у каждого — свой. Вот почему мы не можем ни договориться, ни сблизиться.

Боммм!..

Колокол.

Это всего лишь колокол. Это его Н слышал сквозь сон, теперь он это вспомнил. Но ведь было и другое: ведь кто-то окликнул его по имени…

Боммм!..

Звук прикатился, как шарик, наполнил собой пространство, повибрировал и погас.

Н стряхнул снег с пледа, затолкал его в вещмешок и вышел из-под дуба. Вокруг была пустыня. Куда идти? Н дождался следующего шарика, и тогда понял, что звук рождается в нем самом, где-нибудь в крови или в сердце. Это не огорчило его. Тело ничего не делало без необходимости; если б еще и мозг умел толмачить все это в понятные представления…

Луна была такой яркой, что выбелила всю юго-восточную часть неба, не оставив на нем ни одной звезды. Зато с противоположной стороны, где Млечный путь упирался в землю, их было насыпано несчетно. Отойдя еще несколько шагов от дуба, Н обнаружил свою звезду. Как давно он ее не видел! Теперь все стало просто.

Снег был глубокий, почти до колен. Мороз спаял его поверху легкой корочкой, которая хрустела при каждом шаге, но это был не наст, держать корочка не могла, а под нею снег был влажный и вязкий. Идти будет трудно. Даже очень трудно. Эта мысль не имела ни эмоционального окраса, ни продолжения, а потому исчезла без следа. Н закинул вещмешок за спину, приладил его, чтобы больше не замечать — и пошел, наступая на собственную тень. Букашка, ползущая по дну огромной белой чаши. Если б Господь видел его сейчас, то остался бы им доволен. Хорошо, что для Него нет ни малых, ни больших; это может примирить с судьбой.

Н быстро согрелся, даже вспотел: сердце отвыкло от физических нагрузок и захлебывалось застоявшейся, тяжелой кровью. Он уже не смотрел по сторонам, только под ноги; от усталости чувства притупились, и потому он упустил момент, когда вокруг потемнело. Потом он это осознал и поднял голову. Луны уже не было. Ни луны с ее роскошным радужным ореолом, ни звезд. Небо затянули низкие облака, а с той стороны, откуда пришел Н, надвигалась клубящаяся черная стена, подсвечиваемая изнутри немыми молниями.

Боммм!..

Он очнулся от этого звука, повернулся — и пошел ему навстречу. Буря догнала его, ударила в спину, попыталась свалить, а когда это не удалось — стала пинать со всех сторон. Струи воздуха, сплетаясь в узлы, выли и визжали от боли. Земля вздрагивала от ударов молний, Н оглох и ослеп, но колокол звал его — и он шел, шел… Нет — не так. Он не шел, а шагал — наваливаясь всем телом на воздух, протискиваясь через его струи: шаг… еще шаг… И вдруг уперся во что-то. Пальцами он сразу угадал облепленную снегом кирпичную кладку, открыл глаза, но в них все еще стояли отпечатки молний. Стена обещала укрытие, и Н стал пробираться вдоль нее по пояс в сугробе. Это отняло последние силы. Тогда он лег в снег и несколько мгновений подремал, а когда почувствовал, что может двигаться — пополз сквозь сугроб. Но при этом не отрывался от стены. Он прижимался к ней плечом, иногда ощупывал ее бесчувственными пальцами, чтобы убедиться, что это она, что она действительно существует.

Потом стена повернула — еще одно подтверждение, что это не сон. Здесь снег выдуло ветром, обледенелая земля была едва прикрыта. Цепляясь за стену, Н поднялся и разлепил веки. Чувствительность возвращалась, сквозь тающий на сетчатке отпечаток молний глаза различали: вот кирпичи стены, вот выбоина в кладке, выше — узкий, уходящий ввысь оконный проем, а впереди, в нескольких шагах, похоже, ворота…

Буря толкала в спину. Опираясь на стену, Н сделал необходимые шаги. Действительно — ворота. Деревянные, со следами резьбы, окованные железом. Калитка из небрежно сбитых неструганых досок. Н нажал на нее, ощутив ладонью колющую сухость дерева; она неохотно подалась. Н протиснулся внутрь и спиной прикрыл калитку.

Сперва он ничего не увидел, но первый же сполох молнии, ворвавшийся через стилизованные оконные проемы и проломы в крыше, снял все вопросы. Храм. Вернее — руина, прежде бывшая храмом. Чувствуя, что теряет сознание, Н стал опускаться, опираясь спиной на калитку. Все исчезло еще до того, как он коснулся пола.

Когда душа вернулась в него, первое, что Н понял: вокруг тишина и покой. Буря ушла. Луна опять получила свободу: плотные пласты ее ауры втекали с юго-запада по невидимым наклонным желобам, наполняя храм призрачным светом.

Что-то еще изменилось… Н прислушался к себе. Ах, да! — колокол умолк…

Н встал и осмотрелся. Храм сохранился куда лучше, чем ему показалось в первый момент. Конечно, крыша и главный купол проломлены и в окнах ни одной рамы, но дерево панелей и роспись на стенах и сводах сохранились хорошо. Где-то Н уже видел все это: и растительный орнамент колонн, и замаскированные в узорах пола рунические знаки, и славянскую транскрипцию библейских сюжетов…

Он никогда не был туристом, никогда не был любопытен. Его интересовала только жизнь, ее тайна. Процесс одухотворения неживой материи. Узнать эту тайну — а ведь он когда-то был известным на весь мир авторитетом в биологии — Н не надеялся, даже не пытался. Н восхищался Богом больше всего за то, что Он так умеет. Живопись этого не умела. Она могла остановить человека, достать из памяти его прошлое, напомнить о ценностях, забытых им, потому что они мешали той бессмысленной гонке, в которую он когда-то в юности включился. Самое большее, что могла живопись, — одарить толикой энергии и тем дать шанс изменить жизнь. Но Н никогда не оглядывался (так же, как никогда не пытался заглянуть вперед), никогда не сожалел о нереализованных — куда более ярких и счастливых! — вариантах своей жизни, — не видел в этом смысла. Энергии он имел предостаточно, и тратил ее так, как хотел. Поэтому не скучал. Поэтому ничего другого не хотел вовсе. Вот почему живопись — за редчайшим исключением — не проникала в него глубже глаз.

Но возле одного изображения он задержался. Оно было исполнено не маслом, как другие картины; это была фреска. Луна вытравила все колеры, оставила лишь черно-белую гамму, но выразительность линии и игра масс от этого только приобрели. Сюжет предельно простой: ангел протягивает чашу, а человек ее принимает. Ангел как ангел — два крыла, хитон; вот только все это — как бы обугленное: и крылья, и хитон, и лицо, и руки. Но тип лица славянский, и ниспадающие на плечи волосы — прямые. Человек — напротив — весь в белом, даже волосы белые — седые. Он стоит в полупоклоне, прижимая черную чашу к груди, но линия спины напряжена, как натянутый лук. Видно, как он преодолевает внутреннее сопротивление, отторжение от чаши. Не хочет, но берет — судьба…

Нужно было найти укромное место и какие-нибудь доски, чтобы сделать костерок и ложе. Н пошел дальше. Но фреска не отпускала его. Думать он мог только о ней. Спиной он ощущал нечто, рождавшее потребность оглянуться. Как будто там — пока он этого не видит — что-то происходит. Надо обернуться резко, чтобы застать врасплох… Ему стало смешно: какие-то детские страхи и фантазии. Он все же повернулся — неторопливо, нарочито медленно. Естественно, на фреске ничто не изменилось. Но отсюда, с отдаления, он понял замысел художника. Черное и белое были неразрывным единством. Черное перетекало в белое, а белое — в черное; в черном зарождалось белое, в белом — черное. Так ведь это монада! — символ бессмертия, символ вечного возрождения энергии, игрушка-перевертыш: желаете? — получите объяснение смысла жизни; испытываете ужас перед перспективой могилы? — вот вам снадобье, гарантирующее душевный покой.

Если бы у Н были силы — он бы засмеялся, но улыбнуться он смог, и тут же забыл о фреске: банальности — по причине их пустоты — имеют счастливую способность исчезать из нашей памяти сразу и без следа.

На росписи он больше не глядел.

Он двинулся по периметру храма, заглядывая в притворы. И вдруг увидал огонек. Это была лампадка. Она еле теплилась перед иконой Богоматери, распространяя чад горелого масла. Здесь же лежал букетик бессмертника, несколько огарков хозяйственных свечей и толстая пластина самодельного войлока.

Н осмотрелся.

Не дует. И снегу не намело: над головой шатром парил каменный свод. Н был велик телом и не представлял, как сможет уместиться на этом войлоке, но когда положил под голову вещмешок — у него получилось. Он накрылся пледом и долго лежал, глядя на огонек лампадки. Просто лежал и глядел. Потом повернулся на другой бок — и встретился взглядом с черным ангелом. Ангел был далеко; в колоннаде, разделявшей их, клубился мрак, но фрагмент фрески с ангелом был виден отчетливо. Впрочем, Н смотрел не на ангела, а только в его глаза.

Ангел вышел из стены, прошел через колоннаду и присел рядом с Н.

— Вот ты и пришел, — сказал ангел.

Теперь, когда его лик был рядом, Н вспомнил наконец, где видел его: в ту ночь, над городом, в морге. Точно — это был он. Такой же прозрачный. Именно это занимало мое внимание, хотя я припоминаю, что уже и тогда он был черен, вернее — обуглен; как мне подумалось — какой-то страстью.

Н чувствовал необычайную легкость. Вот никогда бы не поверил, что умирать так легко. Почему-то я всегда полагал, что душа не отлетает на исходе жизни как перышко, как во сне, а вырывается с болью для тела, рвет по живому, — ведь навсегда разрывается нераздельное единство…

— Стоило ли вести меня в такую даль? — сказал Н. — Чем смерть в морге хуже смерти в храме?

— Не обольщайся, — сказал ангел. — Твой час еще не настал.

— Надо так понимать, что тебе известна моя судьба?

— Конечно. Я послал тебя. Я ждал тебя здесь. И ты пришел, когда тебе надлежало.

Н подумал.

— Я должен что-то исполнить?

— Храму настал час воскреснуть, и для этой миссии Господь выбрал тебя.

Несмотря на прозрачность, лик ангела был виден ясно. Что удивительно — он был неподвижен, и… как бы поточнее передать впечатление… вот! — он был лишен индивидуальности. Как будто на нем была маска. Но если рассудить — зачем ему для встречи со мной прятаться под маской? Значит, они таковы всегда? Впрочем, чему я удивляюсь, — ведь информация не имеет лица… Как жаль, подумал Н, что ангел существует всего лишь в моем воображении. Голограмма, посланная мне из иного мира… Опоздали, ребята, опоздали. Мои заботы позади…

Хотелось закрыть глаза и отключить мозг, но глаза и так были залеплены неподъемными веками, а тяжелый взгляд ангела удерживал сознание. Чего он хочет от меня?

— Я не управлюсь, — сказал Н. — Здесь столько работы…

— Не сомневайся. Это бесплодно и недостойно.

Если бы Н мог — он бы улыбнулся. О каком достоинстве говорит этот ангел? Разве можно взять что-нибудь рукой, которая уже наполнена? Смирение наполнило мою душу до последней клеточки. В ней не осталось места даже для любви. А такие фантомы, как достоинство… я уже и не помню, когда они покинули меня.

— Я постараюсь не разочаровать Господа, — сказал Н только потому, что ангел ждал от него этих слов. Внутреннее отторжение нарастало, и хотелось только одного: забыться.

— Под тобой тайник, — сказал ангел. Его голос стал жестче. Ну конечно — ведь он в моих мозгах, а потому и читает в моей душе, как по книге… — Возьмешь из него, сколько потребуется для дела. Потом вернешь.

— И вернуть нужно больше, чем взял?

— Ты понятлив.

— Это закон бизнеса.

— Помни главное: ничего не бойся. Пока ты исполняешь волю Господа — над тобой его десница.

— И ты будешь моим заступником?

— У каждого своя работа.

Прозрачность ангела стала нарушаться. Она не замутилась и не поблекла, но по нему словно пошла рябь. Очевидно, еще несколько мгновений — и он исчезнет. Оставалось спросить самое главное, но Н не мог выдавить из себя эти слова.

— Я знаю, что ты хочешь спросить, — сказал ангел. — Грех твой велик, но Господь давно простил тебя.

— Этот храм — эта работа — будет моим искуплением?

Ангел помедлил с ответом.

— Я думал… ты знаешь, что искупления нет.

VII

Еще с вечера что-то назревало в природе: все валилось из рук, пес забился в будку, там повизгивал и даже не выбрался, чтобы взять еду; беспокоились куры, корова стонала и не находила себе места, а ведь она на сносях, и Мария боялась как бы она не повредила плод. Мария как могла успокаивала корову, гладила ее, шептала в ухо ласковые слова; наконец уложила на солому, села рядом, обняла ее за шею — да так и задремала. Очнулась около полуночи — ее разбудил колокол. Звук был неторопливый, нарастающий; он приплывал словно из бесконечного далека, хотя до храма было рукой подать — метров двести, не больше. Звук жил долго — таял, таял, — и только когда совсем иссякал — возникал новый звук. Увидав, что Мария уже не спит, корова захотела встать, но терпеливо ждала, пока первой встанет хозяйка.

А потом пришла буря.

В невероятном лунном сиянии она надвигалась из степи грохочущей черной стеной, полыхая изнутри, как тлеющие уголья, непрерывными молниями. Это был конец света. Мария стояла возле окна, вцепившись в подоконник, забыв от ужаса, что нужно молиться. Ее хата была крайней в селе — значит, ей первой погибать. Но буря, напоровшись на храм, застряла на нем, и билась, как раненое животное. Потом все же сумела освободиться — и ушла наискосок в степь, оставив луне и гладкую степь, и храм на холме. И тишину: когда раскалывающие небо удары и треск разрываемого воздуха затихли вдали, Мария осознала, что и колокол умолк. Слава Богу.

Утром, управившись по хозяйству, Мария пошла в храм — нужно было проверить, не погасила ли буря лампадку, и поговорить с Богородицей: в последнее время это вошло у нее в привычку. Солнце заливало землю; земля сияла чистотой, как в первый день творения. Она была прекрасна.

У входа в храм снега почти не было — его сдуло боковым ветром. Мария легонько толкнула дощатую дверь — дверь не подалась. Странно. Мария нажала всей ладонью, потом двумя руками — дверь чуть сдвинулась, а дальше — ни в какую. Что-то было привалено к ней. Валенками в калошах не очень-то упрешься, но Мария вспомнила, что в брусчатке перед дверью недостает камня. Она расчистила снег, выгребла его из ямки. Пятка в нее еле втиснулась. Изо всех сил Мария навалилась спиной на дверь, она пошла, пошла, опять застопорилась, но теперь в образовавшуюся щель можно было вставить плечо. Еще немного — и Мария продавила себя внутрь.

За дверью лежал человек.

Очевидно, он сидел спиной к двери, положив голову на поднятые колени, и когда упал, его тело еще хранило память о прежней позе. Это был старик. Он был большой и показался Марии неподъемно тяжелым. Она все же посадила его. Лицо и кисти рук старика заледенели, дыхание уловить не удалось, хотя Мария прислонилась щекой к его отвердевшим губам. Тогда она расстегнула верхнюю пуговицу его ватника и залезла рукой за ворот свитера и нижней рубахи. Ей показалось, что тело остыло не совсем. Она просунула руку дальше, к сердцу. Толчков она не почувствовала, но тело возле сердца удерживало тепло. Мария опустилась на колени и стала растирать костистую грудь. Собственная одежда мешала ей, она задохнулась почти сразу, а понуждение лишь усугубило ситуацию: руки стали такими тяжелыми, что она не могла ими шевельнуть. Мария опустила их и так сидела с закрытыми глазами, пока тяжесть не ушла. Тогда она отодвинула старика от двери, распахнула ее навстречу сияющей белизне, подхватила старика сзади под мышки и вытащила наружу. Нужно было бежать в село, звать людей… Но она уже знала, что должна сделать все сама.

Мария развязала котомку старика — и увидала то, что ей нужно. Плед. Она расстелила плед на снегу, перевалила на него старика, связала боковые углы, чтоб не свалился, перекинула свободный угол через плечо — и дай Бог помощь.

Смерть старика была рядом. Мария ощущала ее с первого же мгновения, как увидала старика. Смерть стояла у нее за спиной и наблюдала за нею, Мария ощутила ее по холоду, который вдруг проник в спину. Иначе не объяснишь, с чего бы холоду было взяться: на ней было надевано столько… ведь собиралась постоять на коленях перед иконкой, помолиться, может быть даже поплакать — а это в минуту не делается. Присутствие смерти было столь реально, что возникло искушение оглянуться. Мария с искушением справилась, перекрестилась — и забыла о смерти, потому что впервые за последние месяцы Господь протянул ей руку — она именно так поняла появление старика, которого принесла буря, о котором ей, именно ей, Марии, возвестил колокол. Сейчас она не думала об этом, не складывала факты один к одному — в ее сознании это всплыло и сложилось уже потом, в хате, когда она поняла, что все-таки успела, все-таки смогла. В первые минуты она вообще не могла думать, разве что о самых примитивных вещах: растереть, согреть, успеть дотащить до хаты…

Смерть она снова ощутила уже снаружи — на солнце, на снегу. Смерть опять была за спиной. Сперва она шла рядом с кулем, который тащила Мария, потом села на него; Мария ощутила это по тому, что тащить стало трудней. Мария почувствовала, как отчаяние подступает к ее сердцу, подняла голову… Ее хата была так близко! — и так далеко… ведь сейчас расстояние оценивалось не метрами, а секундами; секундами жизни… Чтобы наполнить их до предела, она собрала все силы, которые оставались в ней, — и забыла о смерти, потому что помнить о ней было уже нечем.

В хате Мария сняла со старика всю одежду и стала растирать самогоном его жилистое, крепкое тело. Она ощущала, как эта холодная плоть высасывает из нее жизнь, и когда силы опять оставили ее — села на пол рядом с ним и заплакала. Слез почти не было — в ней высохло все внутри. Хотелось только одного: лечь на спину, закрыть глаза и умереть. Все же она заставила себя раздвинуть зубы старика и влить в него стакан самогона. Старик застонал. Вот теперь все.

Она очнулась от предчувствия. Не открывая глаз, прислушалась. Тонко-тонко дребезжало оконное стекло. Она знала, что это означает, но ее сознание противилось, не хотело в себя впускать уже очевидный факт, пока ухо не уловило далекий рокот. Вертолет.

Старик лежал в той же позе, но кожа его стала другой. Она разгладилась, наполнилась изнутри. Лицо было усыпано крупным потом; пот был возле корней оживших волос и тянулся узкой влажной полосой от горла через грудину и пупок к паху. Старик словно оттаивал.

Вертолет рокотал совсем близко. По звуку она поняла, что он делает круг над храмом.

Марию словно подбросило. Она заметалась по горнице, собирая вещи старика, бегом отнесла их в спальню, потом подхватила старика под мышки и поволокла туда же, но уже на пороге сообразила, что ему совсем другое нужно. Тогда она свернула в кухню и подтащила старика к печи. Взглянула на лежанку… нет, это слишком высоко; даже если б она не устала, и то бы ей не поднять туда старика. Мария села на лавку и заплакала. Но первые же слезы укрепили ее душу. Она стала спокойной и решительной, каждое движение — точным и сильным. Она прислонила старика к лавке, затем подхватила его под мышки и посадила на нее. Затем сама встала на лавку, потянула старика вверх… он даже от лавки не отлепился. Тогда она сосредоточилась, собрала все силы — и со стоном, с криком рванула его… Места на лежанке для старика было мало, и даже когда Мария уложила его по диагонали, его ноги — давно не мытые, с темными полосами между пальцами, свисали с лежанки. Мария подогнула их, прикрыла наготу овчинами, накинула платок и вышла на крыльцо.

Илья был уже во дворе. Он шел неторопливо, поглаживая пса, который радостно ластился к нему, заглядывая в глаза. Поверх пятнистой униформы на Илье была только белая меховая безрукавка, из-под которой выглядывал тяжелый револьвер в кобуре без верхнего клапана. С одного взгляда Мария поняла, как ему худо. Это был маленький напуганный мальчик, который семенит на неуверенных ножках к маме, чтобы уткнуться в ее юбку, зарыться в ее тепло, заслониться ею от того непонятного, что так его испугало. На миг в ней проснулась нежность к нему, но только на миг, потому что уже в следующее мгновение Мария выдавила это чувство из сердца.

Илья подошел, обнял ее, да так и застыл, очарованный солнечным духом ее волос. Он все чувствовал, все понимал — и ничего не мог с собой поделать.

Стараясь быть деликатной, она слегка отстранилась от него.

— Ты вроде бы чем-то напуган, Илюша…

Он заглянул ей в глаза, но ничего не разглядел в них. Как всегда.

— Уже вся округа знает: ночью на храме бил колокол.

Оказывается, колокол слышала не только она. Значит, не почудилось. Было.

— А тебе-то что до этого?

И в самом деле — ему-то что? Илья не мог долго смотреть в пустоту ее глаз и наклонился к псу, чтобы погладить и спровадить его. Когда он снова выпрямился, то был уже заслонен показной уверенностью.

— Почему в хату не зовешь?

— А я знаю — у тебя есть время или ты только до порога? Вон слышу — Ванька движок не глушит. Керосину не жалко?..

— Ее слова были, как мыльные шарики: ничего не весили, ничего не значили. Она повернулась и пошла в хату, оставляя за собой незримую стену. Чтобы пройти сквозь эту стену, Илья весь собрался, даже несколько мгновений не дышал. Было бы счастьем, если б он мог вот прямо сейчас вернуться к вертолету, улететь, забыть Марию… да, да — это самое главное: стереть о ней память, как в компьютере, без следа.

Проходя мимо зеркала, Мария опустила платок с головы на плечи и поправила нечесаные волосы. Потом все же взяла расческу; продрать ее через толщу тяжелых, плотных волос было непросто. В зеркале она увидала, что Илья смотрит не на нее, а куда-то в сторону. Она проследила его взгляд. Илья глядел на бутыль самогона и стакан, которые все еще стояли на полу. Ну и ладно…

— Позавтракаешь?

— Нет. — Он так ничего и не спросил. Сел к столу и невидяще уставился в окно. — Не нравится мне эта чертовщина. И без нее тошно… Чую — беда идет.

— Я свою беду пережила, горше не будет.

— Господи!.. — Это был не голос, это был стон. — Ну что ж мне такое сделать, чтоб вырвать тебя из прошлого?

Он столько раз говорил ей, что нужно жить сейчас, сегодня, что нужно радоваться жизни, наслаждаться ею — ведь есть чем наслаждаться! — нужно только открыть себя для этого, открыть глаза и увидеть это рядом. Какой смысл жить с закрытыми глазами, перебирая прошлое и теребя старую рану? Он столько раз говорил ей: я понимаю, твой мазохизм — это болезнь, и как всякая болезнь — она требует времени, другого лекарства нет, пока не придумали, — но хоть попробуй бороться! сделай хоть небольшое усилие… Он уже столько раз говорил ей это, что повторять не имело смысла: эти слова она не хотела слышать — и потому не впускала в себя. Вот если бы он мог молиться, как она, у них бы появилось что-то общее. Прежде она никогда не молилась, а теперь только это ее утешало. Ее единственное лекарство. Все молитвы обращены в прошлое, думал он. Если нет энергии, чтобы заживить рану, где еще ее взять? — разве что у Бога попросить…

После университета ему стало трудно говорить с ней. Теперь в разговоре с ней ему приходилось контролировать каждую свою фразу. Он сознательно адаптировал себя, стараясь подстроиться к ней, а она это видела — умная ведь баба. Вначале это ее смешило, а потом стало раздражать. Иногда ему даже казалось, что теперь она его за это презирает. Повернуться и уйти — если б он только мог!..

— А ты ничего не делай. И ничего не говори, — сказала Мария. — Так будет лучше.

— Кому лучше? Ведь я не могу держать это в себе! Ты хочешь, чтоб я сидел, сложа руки, и покорно смотрел, как ломается наша жизнь?

— Смотреть не на что, Илюша. Она давно уже сломана. Она развалилась на два куска, и склеить их нечем.

Волосы были уже расчесаны, но Мария снова и снова погружала в них гребень и вела им по всей длине медленно-медленно. Прежде у нее не было этой привычки, отметил Илья. Своеобразная медитация. Паллиатив молитвы. Вот в чем ужас: она это делает естественно, а я препарирую и вместо живого чувства получаю бесполезную информацию.

Мария в зеркале взглянула на него.

— Так что же случилось, Илюша?

— Тяжело на душе… Места себе не нахожу… Ночью приснилась мама, попросила помочь ей собрать вещи… — Вот это — правильные слова. Понятные ей. Сближающие с ней. — Я бы сказал — это не страх, а опасение… Что-то появилось в воздухе… или во мне… Я еще не понял — что это… — Илья барахтался в словах, искал, искал, но не было такого, которое могло бы пробиться к ее душе. — Ты же знаешь, какая у меня интуиция. Мне не обязательно видеть опасность. Она еще только где-то сгущается — а я уже здесь, — он ткнул указательным пальцем себе в темя, — эпифизом ее ощущаю.

— Тогда не испытывай судьбу — уезжай. Скройся. Купи себе виллу на каком-нибудь греческом острове — ты ведь столько мечтал об этом! — и живи там спокойно хоть всю жизнь. Денег, слава Богу, хватит, — награбил их выше горла.

Она это сказала без злобы и иронии, просто сказала. Можно было и не отвечать — ведь не об этом шла речь. Но у Ильи сорвалось:

— Я не грабитель. Я экспроприатор.

— Да называй себя, как хочешь. Мне-то что? Твоя совесть — твоя забота.

Илья подошел к ней, обнял сзади — и словно погрузился в нее. Она не противилась, не зажалась, но ее тело ничем ему не ответило. Мыслями она была где-то в другом месте.

— Послушай, Маша… Ну давай сделаем попытку — уедем вместе. Ведь тебе необходима пауза. Отдых. Может быть, новые впечатления — это как раз то, что станет для тебя эликсиром. Ведь пока не попробуешь, не узнаешь. Совсем иной мир, другие люди…

Мария высвободилась из его рук.

— Опять ты за свое…

— Так ведь надо же что-то делать! Нельзя же так жить!

— А я и не живу. Я умерла вместе с моим сыночком. — Ее глаза наполнились теплом. — Не тереби ты меня, ради Бога. Я ухаживаю за его могилкой, и жду — ты же знаешь — лишь одного: чтоб меня положили в землю рядом с ним.

Илья застонал.

— Ну как!.. как мне к тебе пробиться? Как втолковать, что клин клином вышибают? Ты только согласись! — я тебе таких мальчишек настрогаю…

Он почувствовал, что сейчас расплачется, но не собирался прятать этих слез. Жаль только, что такие слезы смертельны для отношения женщины к мужчине.

Боковым зрением он уловил движение за окном, резко повернулся — и перевел дух: это был всего лишь председатель сельсовета. Илья разозлился не столько на него, сколько на себя: пуглив стал не по делу.

— А, черт! Старосту нелегкая принесла. Опять что-нибудь просить будет.

Председатель заглянул в окно, заслоняясь ладонью от солнечных бликов на стекле, разглядел, что Мария машет — мол, заходи, — постучал сапогами на крыльце, сбивая снег, и вошел в горницу улыбчивый и уютный. От кожушка он избавился еще в сенях; теперь на нем был серый залоснившийся пиджачок, тесноватый ему в плечах, зато в лацкан были тяжело впечатаны две «Красных звезды».

— Здорово, молодята!

В его глазах просверкнула искра иронии, замеченная, скорее всего, только им самим, и все же из предосторожности председатель тут же ее раздавил. И уселся за стол с радостным видом деревенского хитрована-дурочка. Его превосходство было достаточно велико, чтобы позволить себе эту беспроигрышную роль.

— Как я вам рада, дядько Йосип! — Мария посветлела — сперва лицом, потом вся. Невидимая мгла, наполнявшая комнату, как табачный дым, теперь рвалась и таяла, уползая в углы. — Может — согреетесь с морозцу?

— У тебя, Мария, самограй знаменитый. Не откажусь. — Он достал пачку краснодарского «мальборо» и протянул Илье. — Ты еще не стал смолить?

— Пока не с чего.

— Дай Бог, дай Бог… — Председатель закурил и выдержал паузу, давая Илье время смириться с ситуацией. — Ты не серчай, командир, я бы не врывался нахалом, попозже бы зашел. Да вижу — Ванька движок гоняет, надо понимать — ты наскоро. А у меня к тебе дело.

Он откинулся на спинку скрипнувшего стула и стал с удовольствием наблюдать, как Мария заполняет стол снедью. Сулея с прозрачным самогоном, в котором, как в аквариуме, жили листья зверобоя и мелиссы, красовалась точно в центре, а вокруг нее — нет, не по кругу, а вроде бы по спирали, в раскрутку, — появлялись глиняные миски. С квашеной капустой, с солеными помидорами (тугие, аккуратные красные бомбончики, пересыпанные укропом и дольками налитого рассолом чеснока), с дымящейся (прямо из печи!) картошкой в мундирах, с маринованными огурцами. Дух был такой, что сердце переворачивалось.

— Мария, а огурчики-то выдерживала на хрене?

— И на хрене, и на смородиновом листе, и на виноградном.

Колбаса была светлая, без крови; сало на липовой дощечке тускло отсвечивало крупной солью. Они утяжелили палитру ароматов, но когда Мария стала резать, прижимая ее к груди, толстыми ломтями паляницу — ее запах восстановил нарушенное равновесие.

— Это ли не рай?!

Председатель налил в два стакана, жестом пригласил Илью. Тот сел напротив — прямой и жесткий, потому что должен был контролировать себя, чтобы досада не выродилась в злость. Вот этого он позволить себе никак не мог. Это знали оба, и оттого досада распухала в Илье, как тесто, расползалась, заливая каждый закуток души, и отвердевала в них, словно собиралась поселиться в душе навсегда.

Председатель выпил самогон медленно, с наслаждением, не дыша. Поставил стакан — и еще несколько мгновений сидел с восторгом в глазах, а потом с таким же восторгом, расхваливая хозяйку, навалился на закуски. Илья выпил — как воду; отставил стакан — и ждал.

— Видишь ли… — сказал председатель, срезая тончайший кусочек сала, попробовал его одними губами, удовлетворенно хмыкнул, разжевал — и весело взглянул на Илью. — Рекомендую. Поэма. Чем кормишь — то и ешь. — Он придвинул к себе дощечку с салом и стал счищать ножом соль. — На твою долю отрезать?

Илья отрицательно качнул головой.

— Так вот… Какое было лето — сам знаешь. Корму запасли мало, трава — как проволока… А нынешней ночью и вовсе беда пришла: буря разметала два самых больших стога, да так, что и собирать нечего. — Председатель отрезал себе сало, положил на ломоть хлеба, но есть не стал. Опустил руки на колени и с неожиданной тоской в глазах посмотрел в окно. Потом опять взглянул на Илью. — До первой травы не дотянем. Покупать корма — таких денег у громады нет. Боюсь, скоро коровенки под нож пойдут…

— Понятно. — Илья произнес это врастяжку. И даже с ноткой брезгливости. Ну ничего он не мог с собой поделать!.. — Чего сопли размазываешь? Сказал бы прямо: нужны деньги.

— Нужны. Да деньги у тебя не те, чтоб их брать в долг.

— Не смеши, староста. Какой долг? — Досаду из души у Ильи словно сквозняком выдуло. Вот в чем спасение его души — в иронии. «Ирония и жалость» — вспомнил он любимого классика. Спасение и утешение. — У тебя такое замечательное зрение, что ты видишь свет в конце твоего тоннеля? А там — денежки лежат?.. Да никогда их у вас не будет! А и появились бы — все равно б вы их мне не вернули.

— Это верно.

— Так что говори, сколько надо, бери — и не кочевряжься.

— За предложение — спасибо, — спокойно сказал председатель. — Но у меня другой план. — Он взял двумя руками сулею с самогоном, посмотрел сквозь нее на свет, пробормотал: «Лепота. Кабы еще и рыбки здесь плавали…» — и налил в оба стакана. — Если коротко — хочу разжиться зерном в Забещанском элеваторе.

Илья расхохотался и на этот раз легко взял свой стакан.

— Да ты никак хочешь его грабануть?

— Самую малость. Три «камаза» — лишнего нам не надо.

— Замашки у тебя сохранились большевистские.

— А вот это не твоя печаль, командир.

— Как же не моя? Грабить будешь ты, а валить собираешься на меня…

— Тебе что, — миролюбиво рассудил председатель, — семь бед — один ответ. И дураку ясно: элеватор — не банк; значит — не для себя этот грех на душу берешь. Для людей. Твоя репутация народного заступника только укрепится.

— А не боишься, староста, что тебя вычислят?

— Не вычислят. Деревень много. И какой следователь различит зерно в лицо? Раздам по хатам — ничего не докажешь.

— Ты уже видишь, как это сделать?

— Элементарно, Ватсон. Твои хлопцы захватывают элеватор и обрезают связь. Еще через пару минут мои грузовики будут стоять под люками на загрузке.

— Не забудь бортовые номера замазать.

— Еще чего! Это и приметно, и сколько потом краску ни смывай — криминалисты ее обнаружат. Нет, мы так положим брезент — чтоб с бортов свисал — никто и не подумает, что мы таимся. А номера на жестянках спереди и сзади просто грязью замажем.

— Пусть водители закроют лица чулками.

— Это уж как водится. И колеса обмотаем цепями, чтобы по отпечаткам нас не нашли… Думаю, минут за десять управимся.

Илья выбрал огурец, похрустел им равнодушно. По всему было видать — вкуса он не чувствует. Наконец спросил:

— А если у кого-нибудь есть мобильник — и менты дороги перекроют?

— То моя печаль, командир, — с облегчением сказал председатель и глубоко вздохнул. Оказывается, ожидая решения Ильи, он даже забыл дышать. — Я своего не упущу.

Илья вдруг понял, что завидует ему. Вот — счастливый человек. И даже не знает об этом. У него есть все: семья, родина, прошлое; уважение людей; его душа трудится для них, наполнена ими, отзывается болью на их боли… Если болит — значит, там есть, чему болеть. А я даже болью утешиться не могу — пустота не болит. Пустота съела мою душу, съела мое прошлое… а может — и будущее… а я что-то планирую, на что-то надеюсь, хотя и знаю, что его у меня нет… Я пытаюсь заполнить свою пустоту любимой женщиной, ее душой, ее любовью, которую, конечно же, уже никогда не верну. Ведь любовь живет в сердце, значит, и природа у нее, как у сердца: если разорвалось — не сошьешь. Так что же я здесь делаю?..

— Отлично, — сказал Илья. — Сегодня же зашлю на элеватор разведку. Потом прикину — что да как.

— Подумать — если есть время — никогда не повредит, — согласился председатель. — Но ты уверен, что у тебя есть это время?

Такой пустяк: председатель сделал нажим на слове «тебя» — и ситуация опрокинулась, он оказался сверху. Теперь Илье предстояло решить: это блеф или председатель действительно имеет некую особую информацию.

Илья как раз очищал картофелину, лопнувшую от разопревшего в жару рассыпчатого крахмала. Он неспешно отлепил тонкими пальцами последние клочки кожуры, неспешно разрезал дыхнувшую освободившимся парком картофелину пополам, положил на одну из половинок ломтик сала — и отправил это сооружение в рот. И только тогда поднял глаза на председателя. Взгляд был без нажима; разве что любопытство было в нем. С таким любопытством юный биолог рассматривает через школьный микроскоп муху или инфузорию-туфельку.

— А я никогда лушпайки не чищу, — сказал председатель. — В них витамины. Да и вкус мне нравится.

Илья никак не отозвался. Неторопливо жевал. А юннат продолжал разглядывать через микроскоп дергающуюся муху.

— Сразу после войны, — невозмутимо продолжал председатель, — такую голодуху пришлось узнать… Я еще мальчонкой был; ясное дело — сирота. Зиму пережил на помоях возле офицерской столовки. Иногда и дрался из-за помоев. Тогда и полюбил вкус картофельных очисток.

Илья наконец дожевал.

— Если я тебя правильно понял…

А понял он то, что его застали врасплох. Он уже успел запамятовать — почему прилетел. Теперь вспомнил: колокол бил. И тоска на душу легла. Вроде без оснований — ведь он в стороне. От всего в стороне… И опять он вспомнил: прилетел из-за Маши. Из опасения за нее. Храм-то рядом…

— …есть какая-то интересная информация? — с трудом разжимая челюсти, через силу договорил Илья.

— Еще какая интересная! — Чтобы скрыть свое торжество, председатель с ловкостью фокусника снова прикрыл лицо маской сельского хитрована. — Только не я ею владею.

— А кто же?

— Как кто? Все карты у Марии. Сегодня она банкует.

Получай, фашист, гранату!

Это тебе за муху под микроскопом. Тоже мне — супермен…

Председателю непросто было делать вид, будто ничего не происходит, и удовольствие на его лице — от колбасы и маринованного чеснока. Главное — не смотреть в глаза, иначе прочтет все, что я о нем думаю; прочтет — и разозлится, рэмбо долбанный, — и уж тогда о наскоке на элеватор нечего и мечтать.

Председатель вытер краем скатерти изломанные улыбкой губы — и только затем взглянул на Илью. Ох и ловко у меня это вышло!

— Сейчас все узнаем, — сказал он. — Мне и самому интересно. — Он встал из-за стола и крикнул: — Хозяйка! Ты где?

— Погодите минуту, — отозвалась Мария из кухни.

— Да мы уж идем к тебе.

Председатель поманил Илью, но они не успели: она уже стояла в дверях, загораживая проход.

— Ладно, ладно, не ершись, — ласково сказал председатель, беря ее за локоть. — Показывай своего примака.

— Это еще кого? — изумился Илья.

— Не твое дело! — неожиданно резко огрызнулась Мария, но тут же взяла себя в руки. — Дедушку одного спасла.

— Но взглянуть на твоего дедушку можно? — миролюбиво спросил председатель.

Мария сумрачно смотрела на них. Чего вдруг она огрызнулась? Что плохое они могли ему сделать? Ничего. И все же… Только в этот момент она стала осознавать, что этим утром в ее жизни случился не какой-то эпизод — как пришло, так и ушло; нет! — в ее жизнь вошла… жизнь! Последний год она не жила и знала, что не живет. А теперь эта нежизнь была в прошлом. Оно случилось — непостижимое, как и любое чудо; она переступила незримую черту и снова вернулась к жизни. Не к прежней жизни, а какой-то новой, небывалой. Еще секунду назад она этого не знала и вдруг поняла, потому что только сейчас, в этот момент увидела, что ее окружает свет. Все вокруг было так светло!.. У нее сердце остановилось от мысли, что эти двое войдут — и все кончится, свет погаснет… Ее душа заметалась в растерянности — и смирилась перед неотвратимым. Придется привыкать к мысли, что принадлежавший ей, только ей одной, теперь будет принадлежать каждому, кто его увидит…

Она посторонилась, пропуская их в кухню.

Н застонал и что-то пробормотал в бреду. Свет на лежанку проникал слабый, из-под овчин выглядывали только фрагменты тела, но этого тела было так много, что Н казался огромным патриархом. Впрочем, седые космы не старили его, лицо от прилившей крови разгладилось, поэтому сходу было трудно определить, сколько Н лет.

Илья переступил порог — и застыл. Не оттого, что увидел; в том, что он увидел, не было ничего особенного. Но что-то остановило его. Словно кто-то незримый приложил руку к его груди и остановил. Остановил движение, остановил чувства, остановил мысли.

Значит, вот какое лицо у моей судьбы…

Откуда? с чего вдруг всплыла эта мысль? что было до нее?.. Мысль возникла — и запнулась. Но она сдвинула время. Время вспомнило о своей функции, двинулось, нет, не двинулось — поползло. Оно ползло так медленно, что можно было рассмотреть каждую секунду.

Вот какое лицо у моей судьбы…

Похоже, патефон заело, игла скребла по кругу, оцепеневший мозг был готов штамповать эту фразу снова и снова.

Вот какое лицо у моей судьбы…

— Впечатляет…

Кто это сказал? Ах, да, староста… Наконец я снова могу не только смотреть, но и видеть. И думать…

Впрочем, думать пока он не мог. Может быть потому, что на пороге сознания была мысль, которую он не хотел впускать, и это тормозило весь мыслительный процесс. А она стучала в мозг, стучала все громче. Сейчас войдет… Мысль простая: я потерял Марию. Илья потерял ее давным-давно, еще тогда, когда не стало мальчика, но все это время, вопреки логике и здравому смыслу, в глубине его души жила надежда (нет, вера!), что случится нормальное житейское чудо, рана в ее душе затянется, и она опять будет с ним, рядом, вместе. Последний год он жил только этим, и вот этого не стало. Ничего особенного не произошло, никто ничего не сказал и не сделал, а этого не стало…

Как теперь жить?..

Его опора — его любовь — по-прежнему была с ним, но противоположная чаша весов опустела. И не надо себя обманывать: опустела навсегда… Если б она умерла, почему-то подумал Илья, я бы с легкостью — и с облегчением — ушел следом. Но Мария — к моему несчастью — жива; мало того, она вступила в новую жизнь, в которой уже не будет меня, даже памяти обо мне не останется; разве что иногда, при случае, ассоциативно… Я никогда не был ревнивцем — это не достойно и глупо, но сейчас я понимаю Отелло, который убил любимую — и ушел следом…

Председатель поглядел на Илью. В его взгляде была детскость, какой-то неожиданный восторг, с которым ребенок смотрит на цирковые чудеса.

— Вот он какой — Строитель!..

— У него жар, — сказала Мария. В ее голосе пробивались нотки, которых Илья не слышал так давно… — Дядько Йосип, что делать? Ведь сгорит! Глядите, уж и губы полопались…

— Ничего ему не сделается, — весело сказал председатель и широко перекрестился. Он знал, что присутствует при рождении чуда, значит, и он — избранник. Спасибо, Господи, думал он, я тебя не подведу; ты не пожалеешь, что выбрал меня… Председатель примерил свое избранничество, и с удовлетворением отметил, что ему оно как раз впору. — Бог прислал — Бог его и спасет, — добавил он.

— Но я не могу смотреть, как человек страдает! Я как-то должна ему помочь…

— Неймется? Положи ему холодный компресс на лоб. Уксусом оботри.

Илья слушал их разговор как из-за стекла, как из другой комнаты. Наконец пробился:

— Да что здесь происходит, в самом деле? — Слова давались Илье с трудом; он их не произносил — он их вы-го-ва-ри-вал, выдавливал из себя. — Объясните толком.

Председатель снова взглянул на Илью, но теперь это был другой взгляд — внимательный, испытующий. Словно он видел Илью впервые. Хорошо бы понять его роль в этой пьесе, думал председатель. Ведь если он здесь, значит, и в нем есть нужда. Впрочем, на этой мысли председатель не стал задерживаться. Господь призывает не для рассуждений, а для действий. Жизнь все покажет.

— Если б ты был из наших мест — и ты б его вычислил сразу, — сказал председатель. — Вникай: первое — колокол бил. — Илья кивнул: уже знаю. — Второе: дорога к храму вся на виду, и люди видели, как Мария его волокла. И третье: черный ангел возвратился. Еще вчера его не было, а сегодня он есть. Я пока не видел, но пацаны успели; теперь ищут фотокамеру, чтоб запечатлеть. Все сходится, командир: этот мужик — Строитель. Господь выбрал его, чтобы восстановить наш храм.

— Бред какой-то, — пробормотал Илья.

— Если бред — чего ты примчался? Чего над храмом кружил? — Председатель знал, что не дождется ответа, и повернулся к двери. — Пошли, пошли отсюда. — Уже на крыльце он сказал: — Мой дед помнил черного ангела. И мой отец до последнего дня, до ухода на фронт ждал его возвращения. Сам я этого не мог знать — мне мать, как сказку, рассказывала. Здесь все так: об этом не думаешь — а ждешь. — Он поглядел на храм и счастливо улыбнулся. — Теперь все наладится.

VIII

Н привыкал к жизни тяжело.

Его душа несколько раз пыталась вернуться, но холод сжал материю тела, и душа, не выдержав этой тесноты и энергетического голода, с криком боли из тела вырывалась. Душа была слаба, и потому, боясь потеряться, не отлетала далеко, моталась где-то поблизости, бессмысленно тоскуя. Она собирала давно забытое им, и даже то, чего он никогда не помнил, и все это приносила ему, чтобы укрепить его связь с жизнью. Но ничего не получалось. Н был в анабиозе; даже сны не рождались в его отключенном сознании, и памяти не за что было зацепиться. Единственная надежда оставалась на женщину. Еще в первый день душа Н подсказала ей, что она должна находиться рядом, и говорить, говорить с ним все время. Удивительное дело: она послушалась. И смогла. День за днем она сидела возле — и рассказывала о своем детстве, о людях, которые оставили след в ее душе, о погоде за окном, о маленьких мечтах, которыми когда-то жила, пока они не кончились однажды. Когда ее ум уставал, она брала жития святых или Библию, или «Войну и мир» — и читала подряд. Когда и читать уже не было сил, она ложилась рядом и спала без снов, чуткая к каждому его дыханию, а когда глаза ее открывались, она сразу начинала говорить с ним — о звездах, если за окном была ночь, или о погоде, о корове и собаке, о делах, ожидавших ее рук сегодня — если за окном уже светало. Однажды, устав говорить, вместо книги она взяла в руки вязанье — но вскоре его отложила: вязанье рассеивало ее внимание; она ощутила, как пропадает ее связь с ним. Она не боялась, что он умрет; она совсем не думала об этом; как не думала и о завтрашнем дне. Жизнь подарила ей смысл, и этот дар был столь велик, что она не думала о цене, а только о том, чтобы все делать как надо.

Однажды, очнувшись посреди ночи, она обнаружила, что его рядом нет. Грудь так сперло, что сердце остановилось, а воздух в легких вспыхнул огнем. Бог все-таки забрал его… — вот первое, что она подумала с ужасом, но тут же эту мысль догнала следующая: но ведь Бог забирает только душу…

Она закрыла глаза и подождала, пока сердце впустит в себя кровь и заработает снова. Это получилось не сразу. Первой порцией крови сердце захлебнулось, струи крови спутались в нем, потеряв ориентацию; им недоставало энергии, чтобы разбудить сердце, освободить его от сковавшего мышцы и связки спазма. Но следующая волна крови расправила сердце — и оно привычно сжалось в ответ. Это был еще не настоящий толчок, но его услышало все тело, и восприняло, как взмах дирижерской палочки, собирающей звучание десятков инструментов в единую мелодию.

Мария села на постели. Воздух в светелке, многократно прокачанный через легкие двоих людей, был густ и тяжел. Свет лампы вяз в нем, и беленых стен достигал уже утомленным и не способным от них отразиться, чтобы высветить погруженные в сумрак углы. Лампа стояла на табурете у изголовья, раскрытый Толстой лежал рядом. Мария не помнила, на чем прервала чтение, не помнила, как легла. Усталость тела лишила ее внимания к обыденным действиям, которые теперь совершались ею как бы сами по себе, и память теперь ей была не нужна. Она жила служением, может быть — жизнью души, но последнее утверждать трудно: все-таки она не анализировала происходящего с нею, не думала, хорошо оно или плохо. Она просто жила, и жизнь ее была настолько плотно заполненной, что места для работы ума в ней не осталось.

Все еще чувствуя саднящую боль в груди, она поднялась и прислонилась спиной к стене, прокаленной печью. Огонь обжег ее через ночную рубашку, но она терпела, пока жар не выбил из груди огонь внутренний. Сразу стало легко дышать, Мария вздохнула полной грудью, отлепилась от стены и пошла искать Строителя. Она нашла его на крыльце. Он сидел босой, в одной исподней рубахе, и смотрел на алый профиль гор, подсвеченных еще не скорым солнцем. Пес был тут же; он положил голову на колени Строителю, и даже не повернул ее, когда Мария вышла на крыльцо.

Мария села рядом. Обледенелое дерево ступеней слегка обжигало голые ноги, но холода она не чувствовала. Ей очень хотелось прикоснуться к Строителю, просто прикоснуться, чтобы ощутить его объединившееся с душой, очеловеченное тело, которое она знала так хорошо — каждую линию, каждую родинку, — как когда-то знала только тело своего сыночка. Но она не посмела, и чтобы компенсировать желание, погладила пса.

Вот это было реальным. Только это. Она держалась за пса, потому что весь остальной мир сдвинулся, где-то на пути между горячей стеной и этим холодным крыльцом она прошла через незримую мембрану — и оказалась, как говорят телевизионные уфологи, в ином измерении. Где все неотличимо от твоего мира: те же горы, то же дерево стоит на привычном для тебя месте, те же дома и дороги, те же люди; даже собака (Мария зарылась пальцами в жесткую шерсть — и почувствовала, как дернулась кожа на собачьем загривке) та же. Но не та. Эти люди в иной игре. У них иной, уже забытый — вдруг забытый тобою — социальный и душевный опыт. Он еще где-то живет в тебе, но это такое далекое прошлое… в которое ты не захочешь возвращаться, да и не сможешь. А потому — чтобы без трения войти в их игру — тебе придется научиться мимикрии. Но ты никогда не сможешь их полюбить. Потому что твое сердце уже занято.

До этой минуты подобные мысли никогда ее не занимали. Она жила конкретными делами и конкретными чувствами. Будущее имело варианты, но тоже конкретные — как у всех. И появление Строителя и борьба за его жизнь ничего принципиально в ее жизни не изменили. Это был водоворот, в который ее затянуло, который она даже не пыталась осмыслить — все происходило помимо ее воли. Она была инструментом в чьих-то руках… а теперь оказалось, что не только инструментом — ведь она стала другой. И собака поняла это раньше нее…

Н открыл глаза и осознал себя сразу, как только к нему возвратилась его душа. Была ночь. Он лежал на широкой кровати. Слабый светильник с трудом пробивал тяжелый, застоявшийся воздух. Примостившись с краю постели, спала молодая женщина. Она явно не хотела беспокоить его, даже одеялом не накрылась; впрочем, от стены, за которой еле слышно гудело пламя, напирал такой жар, что в этом не было нужды. От женщины тяжело пахло потом, но не от нездоровья — уж в этом он обязан был разбираться, профессия обязывала, — а от переутомления. Изможденное лицо с чернотой вокруг глаз (печать сердечной недостаточности) подтверждало нехитрый диагноз.

Я где-то видел ее… даже голос ее помню… Но где?.. И при каких обстоятельствах?.. — Мысль трудилась неторопливо, но ответ нашла почти сразу. — Да ведь здесь и видел. Это она меня выхаживала. Я был без сознания, но мозг трудился, исполняя свою рутинную работу, и внес ее в какой-то реестр… Скучно жить, господа, когда башка готова подсунуть тебе ответ на любую проблему.

Осторожно, чтобы не разбудить женщину, он приподнялся на локте, затем сел. Вот чего он не ждал — эти движения отняли у него все силы. Голова кружилась, пот заливал лицо, грудь и подмышки, сбегал струйкой вдоль позвоночника. И мутило. Хорош… Сколько же я пролежал, если простейшее действие вызывает такую реакцию?..

Н умел снимать и головокружение, и тошноту, но сейчас не стал этого делать — из экономии сил. Энергии было мало, очень мало, но желание двигаться свидетельствовало: все же ее достаточно, чтобы пробить скорлупу, хранившую его во время болезни, и открыться энергетическим потокам, которых он пока не ощущал, но знал, что они где-то здесь.

Теперь он видел, что на табурете возле светильника лежит раскрытая книга. Это «Война и мир» — почему-то подумал Н; и она открыта в том месте, где Наташа болеет после разрыва с князем Андреем.

Почему он это знает? Да знает — и все… Но желание проверить, так оно или нет, захватило Н. Он спустил ноги с кровати. Потом встал — ноги подгибались от слабости — и, цепляясь за высокую металлическую спинку кровати, обошел ее и нагнулся над книгой. Так и есть: «Доктора для Наташи были полезны тем, что они целовали и терли бобо, уверяя, что сейчас пройдет, ежели кучер съездит в арбатскую аптеку и возьмет на рубль семь гривен порошков и пилюль в хорошенькой коробочке и ежели порошки эти непременно через два часа, никак не больше и не меньше, будет в отварной воде принимать больная.»

Н тихонько засмеялся и сел в ногах женщины. Никаких чудес — это она читала ему «Войну и мир». И Библию — иначе отчего бы в его сознании (не привлекая внимания, но присутствуя, как пейзажи заднего плана на картинах старых мастеров) сейчас плавали, сменяя друг друга, старозаветные библейские сюжеты? Она отдала мне силу своего сердца (это была не метафора — он имел в виду темные круги вокруг ее глаз); единственный человек — после родителей — кто поделился со мной своей жизнью…

Впрочем, он не нашел тепла в своей груди — сейчас ему нечем было ответить. Он так долго пробыл в пустоте, даже без снов, обычных спутников забытья, что сначала нужно было дождаться, пока эта пустота наполнится. И только тогда он опять сможет быть собой — опять отдавать, отдавать, отдавать… Не потому, что такой добрый. Просто он не мог иначе. Иначе эта энергия, передатчиком которой он себя давно осознал, сожгла бы его самого.

Н прикрыл глаза и, кажется, даже задремал, но расслабление длилось всего несколько мгновений. Что-то беспокоило его. Оно проявилось в глубине его сознания — и теперь пыталось всплыть. Что-то там было… Ну и ладно, потом вспомню, подумал он, но отвязаться не смог. Вот так ничтожная заноза тянет на себя внимание: сейчас я самое важное в твоей жизни…

Ответ был где-то рядом, но не давался с ходу. Тогда Н решил отвлечься, чтобы затем — вдруг вернувшись — застать это нечто врасплох. Он взял «Войну и мир» — том оказался тяжеленным, Н едва его удержал, — закрыл его, а затем раскрыл поближе к концу. И стал читать:

«Еще раз оно надавило оттуда. Последние, сверхъестественные усилия тщетны, и обе половинки отворились беззвучно. Оно вошло, и оно есть смерть. И князь Андрей умер.

Но в то же мгновение, как он умер, князь Андрей вспомнил, что он спит, и в то же мгновение, как он умер, он, сделав над собой усилие, проснулся.

„Да, это была смерть. Я умер — я проснулся. Да, смерть — пробуждение“, — вдруг просветлело в его душе, и завеса, скрывавшая до сих пор неведомое, была приподнята перед его душевным взором. Он почувствовал как бы освобождение прежде связанной в нем силы и ту странную легкость, которая с тех пор не оставляла его.

Когда он, очнувшись в холодном поту, зашевелился на диване…»

Дальше можно было не читать — Н вспомнил. Вспомнил единственную яркую точку среди черной пустоты, из которой он только что вырвался: вспомнил свою смерть.

Смерть оказалась весьма миловидной женщиной неопределенного возраста, где-то между двадцатью и сорока. Точнее определить Н не смог: едва он подумал — «да ей не больше двадцати!» — как увидал, что перед ним юная девица из категории тех, что после школы не попали в институт и каждое лето устраивают спектакль, делая вид, что все их помыслы и силы отданы очередной попытке. «Но этого не может быть! — подумал Н. — Она должна быть старше!» — и тотчас убедился, что ей все сорок, это было очевидно, хотя она переживала вторую молодость. Понятно, подумал Н, все это происходит в моем мозгу. Хотелось бы знать — зачем? Впрочем, дальше его мысль не продвинулась. Во-первых, потому, что вопрос был энергетически слабым, и растаял тотчас, едва возник; а во-вторых, Н хотел поскорее покончить с формальностями, и это желание вытесняло из него все посторонние мысли.

Смерть сидела за компьютером, не отрывая взгляда от экрана монитора; ее пальцы, почти неразличимые из-за их скорости, порхали над клавиатурой. Н все-таки разглядел — они были длинными и гладкими, как у манекена. Предварительный эскиз программы. Если я попытаюсь в них всмотреться, то проявятся и ногти, и даже мелкие складки на суставах.

— Возвращайтесь. Ваше время еще не пришло.

Она даже не взглянула на него. Ее голос, бесцветный в первом слове, с каждым следующим словом обогащался интонациями и обертонами.

— Не понял. Как это — «возвращайтесь»? Я умер — и вот я здесь.

Н никогда не задумывался, каково оно будет — в смерти и после нее. Претензии и потуги ума, который с помощью логических построений пытался заглянуть за последнюю черту, были ему смешны. Мысли, рождаемые умом, одинаковые у всех, а потому изначально банальные и стертые до дыр от постоянного употребления, не убеждали Н. Он не сомневался в материальности души и в ее существовании после смерти физического тела; как ученый, он мог обосновать эту свою веру; уточним: это свое знание. Но рай и ад считал примитивной выдумкой для утешения слабых духом: если на земле нет справедливости, то должно же быть хотя бы воздаяние за дела и бездействие. Как и все живое, душа была разновидностью энергии и жила по энергетическим законам. Если она успела созреть в человеке, после смерти и чистилища (которое Н представлял фильтром наподобие тех, что чистят компьютеры от вирусов) ей была одна дорога — опять на землю, в новонарожденное тело. Если же за время земной жизни душа созреть не успевала, то рассеивалась в пространстве — так же, как и ее, души, непутевое тело. Душа Н всю жизнь искала покой, только его! Все его труды и поступки были направлены к одной этой цели, которой он так и не смог достичь. Даже не приблизился к ней! Смерть была последним шансом — и вот на тебе: и в эту дверь не пускают…

Только теперь смерть взглянула на него — очевидно, он этого очень хотел. В ее глазах плавал туман, поэтому ни радужки, ни зрачка разглядеть было невозможно. Но какое-то выражение в них было, переданное чертами лица.

— То, что вы попали сюда, еще ничего не значит, — сказала она. В ее голосе угадывалось едва заметное раздражение. — Вот у меня записано: за вами должок. Рассчитайтесь — и тогда в любое удобное для вас время добро пожаловать ко мне.

— Какой еще должок? — удивился Н. — Как я понимаю, с мертвых все долги списываются.

— Мне жаль вас разочаровывать, но это заблуждение. — Теперь смерть говорила неторопливо, словно примирившись с необходимостью все ему растолковать. — Вашему ученому Ломоносову (точную дату не припомню, где-то четверть тысячелетия назад) было послано сообщение, что мир замкнут в ограниченном пространстве, как в яйце, а потому в нем ничто не пропадает. Если воспользоваться вашей фразеологией — ничто не списывается. Ни информация, ни энергия. Это сообщение Ломоносов распространил достаточно широко; во всяком случае, как человек образованный, вы могли бы его усвоить.

Ее пальцы легли на клавиатуру, а взгляд то и дело срывался на экран. Ей скучно, понял Н, и досадно, что я все еще здесь торчу. Но мне-то куда деться?..

— Короче говоря, — сказала смерть, — любой долг подлежит оплате. Об этом каждый узнает перед смертью — как вы сейчас, — но поскольку это условие вводится в будущего человека еще при зачатии, по умолчанию считается, что каждый человек знает: за удовольствие придется платить.

Все правда, признал Н. И про ДНК, и про общественную мораль.

Изображение было все еще четким, но Н все же заметил в нем едва уловимую дрожь — голограмма теряла энергию, блекла, и должна была вот-вот сорваться.

— Мне очень жаль, что я отвлек вас от ваших дел, — сказал Н.

— У меня нет своих дел.

— То есть?

— Ведь я ваша смерть. — Она сделала акцент на слове «ваша», и, заметив в его глазах удивление, добавила: — Как доктор, вы должны знать, что у каждого своя смерть.

Вот так. Дело за малым: вспомнить, что это за должок.

Н положил книгу на место, собрался с духом — и встал. Его качнуло, но голова уже не кружилась, а о тошноте он и вовсе забыл. Шаг — и он удержал равновесие, коснувшись раскаленной стены; шаг, еще шаг — и он, запнувшись о крашеный порожек, через раскрытую дверь вступил в горницу. Здесь было сумеречно — свет ночника попадал сюда через дверь отсветом беленых стен. Но каждый предмет был виден отчетливо, каждый был знаком и привычен, словно Н видел их здесь и на их местах всегда.

Н сосредоточился — и успешно прошел к столу. При этом краем глаза уловил движение в углу горницы. Там было трюмо, а в нем — Н вгляделся — его собственное отражение. Неясное светлое облако. Оно выплыло из бездонной глубины зеркала, но невидимая стеклянная поверхность удержала его, не выпустила наружу.

Н подошел ближе, и в полутьме разглядел в зеркале, что на нем просторная ночная рубаха. Н взглянул на себя. Так и есть. Рубаха была самодельная, без воротника, но из хорошего хлопка и ему как раз впору.

Н придвинул к трюмо табурет, сел. Глаза уже привыкли к слабому свету, но зеркало не впускало его в себя. Н пару раз качнулся вперед-назад, ища точку, с которой лицо стало бы мало-мальски различимым. Из этого ничего не вышло. Но он уже заметил по бокам трюмо простенькие бра, включил их, неторопливо взглянул на возникшее перед ним лицо…

Н никогда не видел этого старика.

Правда, он никогда и не разглядывал себя в зеркале. Не пришлось. Не было нужды. Видел-то себя он множество раз, скажем, каждое утро, когда брился — была у него когда-то такая привычка. Но делал он это автоматически, заботясь лишь об одном — чтобы выглядеть опрятно. То есть делал он это не для себя, не из внутренней потребности, а для других — для людей, с которыми придется иметь дело дома и на работе. Аккуратное бритье было как бы одним из условий мимикрии. Так же, как и аккуратная одежда: не персонифицированная, ничем не примечательная — такая же, как у других. Жена пыталась с этим бороться — покупала ему рубашки в элитных бутиках, коллекционные галстуки, пошила ему костюм из замечательного материала, название которого он любопытствовал узнать, да так и забыл спросить, — все зря. На нем эти вещи смотрелись, как заурядные. Как продукция массового пошива. Они подчинились ему, стали элементами мимикрии. Стали доспехами его души, о которой Н, как вы помните, старался не задумываться.

Старик в зеркале был худ; кожа, изрезанная четкими морщинами, плотно обтягивала кости лица; даже под бородой угадывался ее энергичный тургор. Где прежние мягкие черты? Н смутно припоминал, что прежнее лицо было полным, даже рыхлым, с претензией на круглоту, и оттого казалось добрым, хотя доброта Н была всего лишь защитной реакцией. Как жаль, что он ни разу не удосужился то лицо рассмотреть. Он слышал, что некоторые женщины (а может и мужчины?) часами изучают свое лицо, выражение глаз, мимику, ракурсы. Причем не время от времени, а ежедневно. Вероятно, его жена и дочь тоже не пренебрегали этим занятием, но утверждать этого он не мог, поскольку уходил на работу, когда они еще спали, а возвращался — когда они уже собирались ко сну. Что все эти люди искали в своем лице? Вряд ли они пытались понять себя. Ведь лицо — это всего лишь маска, его выражение — оружие защиты и нападения. По крайней мере — таков замысел природы. Значит, эти люди часами оттачивают свое оружие? И если ты ни разу не вгляделся в свои черты, значит, ты подсознательно рассчитывал на нечто иное, для тебя более сподручное?..

Между прочим, вспомнил Н, даже выражение своих глаз он ни разу толком не рассмотрел…

Теперь такая возможность представилась.

Глаза старика смотрели из глубоких глазниц иронично — взгляд, совершенно не свойственный Н. Во всяком случае, до сих пор Н представлял себя другим — снисходительным и добрым. Снисходительным из жалости, а добрым… С чего это он вдруг решил, что был добрым? Он совершал добрые поступки, причем постоянно, можно даже сказать — каждый день, но разве он совершал их из доброты? Нет. Добротой он отгораживался от окружающих; отгораживался, чтобы сохранить себя, вернее — сохранить нечто, жившее в нем, развивавшееся, как будущий плод. А что представлял собой этот плод? И где он теперь? — Н не мог вспомнить. Может быть — поэтому старик из зеркала глядит на него с такой иронией?..

Нет, все же это не мои глаза, решил Н. И лицо не мое. Один нос чего стоит: у меня был тяжелый, массивный, даже рыхлый, а этим, заточенным, можно хлеб резать. И губы другие: у меня были полные, бесхарактерные. И тело другое…

Он опять вспомнил смерть, и неожиданное объяснение вдруг ошеломило его своей простотой: а не подменила ли она ему тело? Идея показалась Н вовсе не бессмысленной: человек побывал на том свете, такие штуки бесследно не проходят. Он осмотрел кисти своих рук — высохшие, как у мумии, ну это понятно, однако вроде бы прежние. Оттянул ворот рубахи и осмотрел плечи и грудь… Если бы помнилась хоть какая-нибудь родинка или шрам… но примечать на себе родинки — это было смешно, а шрамов на его теле ни одного не было…

Нет, разглядывать себя в зеркале — не мое занятие, решил Н. Для меня — бесплодная трата времени. Видать, не случайно как-то обходился без этого до сих пор. Вот и сейчас: вместо того, чтобы изучать свое отражение, сосредоточиться на нем, погрузиться в него — я погружен в себя.

Н встал с неожиданной легкостью, удивился этому и напоследок еще раз взглянул на свое отражение. Теперь старик ему понравился. Он вовсе не собирался умирать. Он был заряжен энергией, как стянутая пружина, а в глазах появилось что-то новое, очень знакомое… Ну конечно же! — ирония и жалость.

Прощай.

Легкость оказалась мнимой, одномоментной. Придерживаясь за стены, Н одолел горницу, затем сени, и с облегчением опустился на холодное крыльцо. Заморозок сковал землю, но в воздухе пахло весной. Арктур плыл почти над головой, значит, до исхода ночи было пока далеко. Едва различимое в звездном свете, вниз по долине, без единого огонька, лежало большое село. Сбоку, совсем близко, на холме громоздилась руина. Все было такое знакомое, словно видел это сотни раз. Когда-то видел, уточнил Н, но вот возвратился, и оказался на своем месте, и лег в нем плотно, как патрон в стволе.

Откуда-то появился пес и улегся рядом, уверенно положив голову ему на колени. Потом в доме послышался едва различимый звук босых ног, на крыльцо вышла женщина (Н угадал ее по запаху нездорового пота), и тоже села на крыльце. Он подумал, что ей этого нельзя делать, потому что ей еще рожать детей, а застуженную матку в этой стране толком никто не умеет лечить, — но почему-то не сказал ей ничего. Было что-то истинное в том, как они сидели. Мгновение, которых так мало выпадает в жизни.

IX

На следующий день появился председатель сельсовета. Он был деликатен и ненавязчив, беседовал с Марией о погоде и видах на весну, выпил стакан чая с кизиловым вареньем и пообещал занести своего чая — настоящего краснодарского, «от ихнего главного агронома».

Под вечер Н вспомнил о свирели. Он нашел ее в отличном состоянии, но музыка не получалась: в ней не было души. Это удивило Н; он опять вспомнил о подмене — и прислушался к себе. Да, в нем что-то изменилось. Едва уловимое, тончайшее. Как ученый, Н знал, что чем тоньше структуры, тем они ближе к сути. Это ощущение — что природа признала твое право на шаг дальше остальных — он в прежней своей жизни переживал не однажды. Именно ощущение; мысль тут ни при чем. Мысль — инструмент разделки, доводки, полировки. То есть она по сути своей вторична. Но она проще ощущения, понятней его. Доступней. Она доступна каждому! Она подсказывает: стоит постараться, надавить как следует — и все получится. Увы — это миф, выдумка несостоявшихся гениев. Мысль, что ты недопотел, недостарался, недотерпел — обидна, но и утешительна: ты не хуже других, даже самых великих; только им хватило характера, а тебе — нет. И потому ты не пускаешь в себя очевидную мысль, что количество никогда не переходит в качество. Пот никогда не станет миро. Насилием нового не откроешь. Ведь природа ничего не прячет, все открыто. Протяни руку — и возьми. Но чтобы увидать новое, ты должен быть готов, должен быть допущен. Неужели предчувствие меня не обманывает, и мне предстоит познать то, что древние называли откровением? Но за что такая честь? Чем я ее заслужил?..

Мысли всплывали в нем лениво и легко, как летние облачка, и так же легко рассеивались. Он ждал. Не гнал от себя мысли, но и думать не старался. Если должно прийти — придет само. Силы прибывали быстро. Уже через день он почти свободно передвигался по двору, и на следующее утро за завтраком Мария попросила его сходить в храм — поблагодарить Матерь Божью за чудесное спасение, и поставить свечку. Он кивнул; в самом деле — отчего бы ни сходить?

День был славный: солнце припекало даже сквозь ватник, склон был чист и нежно зеленел первой травкой. Природа, гениальный художник, так провела линию холма, что с первого же взгляда было видно: он — не случайный, он — вершина внутренней горы, выпученная наружу; материализованная энергия этой долины, сфокусированная в холме, как в спящей почке. Эта почка готова, она созрела, она только ждет последней капли, чтобы лопнуть от избытка — и разродиться живой ветвью.

Н поднимался по склону легко. Удивительно: в икрах не накапливалась обычная в таких случаях тяжесть. Его несло, как подгоняемый ветерком, едва касающийся земли воздушный шарик. Он не глядел под ноги. Храм поднимался навстречу ему — массивный, основательный. Необычайно естественный на вершине: усилие земли сперва выдавило из равнины этот холм, и уж затем, как плод, ради которого были все усилия — материализовалось в храме.

Надо честно сказать: ни о чем таком Н сейчас не думал. Разве что о мастере, который когда-то выстроил этот храм. Какое величие души! И какая щедрость: здесь ведь не Рим и не Москва, здешние пейзане вряд ли понимали, насколько этот мастер своим творением приблизил их к Богу.

Но его собственной памяти храм не разбудил. И побитая временем кладка массивных стен, и богатые ворота с резьбой и следами инкрустации, и калитка в них, сколоченная из неструганых, пепельных от солнца досок, — все было не узнаваемо, а привычно. Словно он знал это всегда. Он вошел в храм, как в собственную квартиру — просто вошел и все. Без каких-либо мыслей и чувств. Солнце било через проломы кровли, через обнаженный каркас куполов и стрельчатые окна. Несколько ворон сидели на гнутых прутьях главного купола и лениво обсуждали работу своего приятеля, который строил гнездо на уступе капители; на Н они не обратили внимания. В углах, куда не доставало солнце, еще сохранился лед, а на кусте ивы, прижившемся на груде щебня, желтели пуховые клубочки. Скоро пасха.

Пройдя в центральный неф, Н осмотрелся. Штукатурка стен и колонн уцелела только фрагментами; на ней едва угадывались следы масляной росписи. Но большая фреска напротив амвона сохранилась неплохо. Всего две фигуры: черный ангел и старец, принимающий от него чашу. А где же икона Богоматери, которую он запомнил с прошлого раза? Храм был разорен очень давно. Как полагал Н, не в гражданскую войну — тогда храмов никто не рушил, — а лет на десять позже. И вряд ли хоть одна роспись за это время могла уцелеть…

Н прикинул, где может быть самый уцелевший придел, и пошел к нему. И сразу увидал в полумраке тлеющий огонек лампадки. А позади нее, прислоненную к стене, небольшую иконку. Жалкая типографская штамповка. Ее наклеили на отпиленный по размеру кусок трехслойной фанеры; клей обесцветил краски: синяя стала бирюзовой, красная — розовой, но линии были четкими, глаза хорошо видны — что еще надо? Молиться можно на что угодно, Бог есть во всем.

Перед иконой лежал сложенный вдвое кусок самодельного войлока. Н с облегчением опустился на него. И даже глаза прикрыл: слабость. Сразу навалилась дрема. Как же мало во мне сил, если отхлебал пару ложек — и уже пусто… Но засиживаться здесь нельзя: промерзшая за зиму кладка дышала тяжелой, застоявшейся стужей, забивала легкие. Оно и понятно: северная сторона. Должно быть, в летний зной — самое приятное место. Но не сейчас. Вот отчего и лампада еле тлеет: она ведь тоже дышит этим холодом…

Сразу встать было тяжело. Н поднялся на колени; и только теперь обратил внимание на огарки свечей перед иконой. Погашенные холодом и сквозняками, они поднимались уснувшими вулканами из серой корки расплывшегося стеарина. Ну да, я ведь должен поставить свечу… Н достал свечу из кармана, зажег от лампадки, накапал в кратер самого подходящего огарка, и укрепил прочно. Еще раз взглянул на Богородицу. Она была занята Младенцем. Она еще не наполнила этот сосуд, не вырастила Его. Поэтому сейчас ей было не до Н. Это потом, после Распятия, Ее душа развернется так, что Ее любви хватит, чтобы укрепить и утешить каждого. Наверное, и я от Нее получал, и даже теперь получаю, но почему я ни разу не почувствовал этого в своем одиночестве, почему я ни разу в минуты тоски не вспомнил о Ней?..

Пора было на солнышко.

Н пошел из полумрака прямо на черного ангела, глядевшего на него в просвете колонн. Вот так этот ангел следит неотступно за каждым, кто находится в храме. Один человек или множество — его хватает на всех. Давний фокус художников, обыгранный Николаем Васильевичем в «Портрете».

Эта мысль стала как бы точкой. Тут все было ясно, дальше думать не о чем. Еще не дойдя до стены с ангелом, Н уже забыл о нем, но это выпадение из памяти было коротким, не дольше двух-трех секунд. Затем он опять взглянул на ангела — и почему-то задержался. Вернее — что-то его удержало. Вроде бы — какая-то сила, но если не фантазировать — эта фреска была единственным, что чудом уцелело в храме; уже хотя бы поэтому она заслуживала внимания. Опять же — далеко не каждый день выпадает случай постоять перед фреской.

Н прикинул (в его образованность входило и знание законов перспективы) — и выбрал место, с которого фреска была видна лучше всего. Ангел держит в каждой руке по предмету: в левой руке — чаша (которую старец уже принял вопреки нежеланию, отторжению, но не мог не принять — судьба!), в правой — очевидно — скрижаль. С чашей в общем-то все просто: каждый должен испить чашу свою; да и со скрижалью не сложнее: намек, что все расписано наперед, как в компьютерной программе, все регламентировано божескими законами (или природой — как кому понравится). Тривиальность.

Н уже собрался идти дальше, но взглянул на старца (на него до сих пор Н не обращал внимания, может быть потому, что старец глядел не вовне, не искал взгляда зрителя, не тянул на себя одеяло — он глядел на ангела) — и обомлел: у старца было лицо, которое Н видел ночью в зеркале. Если верить зеркалу — его собственное лицо. Правда, от фрески не приходится ждать точности в деталях, ведь она претендует только на образ, попросту говоря — она адресована не глазу, а душе. Она должна производить, так сказать, общее впечатление. А оно как раз то самое. Если поглядеть непредвзято (да еще и довериться зеркалу) — это мой портрет. Те же провалившиеся щеки; глаза, забывшие улыбку; нос, отточенный смертью. Что же налито в чашу, которую вручил мне ангел? Ответ был рядом, это очевидно: он написан на скрижали.

Еще до того, как Н взглянул на текст, он успел подумать: уж слишком просто все это. Правда, на скрижали мог оказаться текст популярной молитвы (например, «Отче наш») или какой-нибудь не менее популярный стих из Евангелия. Прекрасная маскировка. Чем проще — тем темнее. Потому что из простоты можно вытянуть все (на самом деле вытаскиваешь из себя, из своего жалкого запаса информации) — и ничего. Гиблая западня для умников. Но я такую мякину жевать не стану…

Н подошел к фреске. На скрижали была абракадабра. Бессмысленный набор старославянских букв. Они были написаны сплошняком, неразрывно. Несомненно, ложный след. Дурак подумает, что художник просто упражнялся в каллиграфии; умник, зная частоту употребления каждой буквы, легко расшифрует абракадабру и что же он обнаружит? Он обнаружит, например, все то же «Отче наш», иначе говоря — тупик.

Это было настолько очевидно, что можно было не задерживаться и продвигаться в расследовании дальше, но ироничность Н потребовала пищи. Н не стал упираться. Ладно, уступил он своему любопытству, проверю только один этот вариант. Только его. Не для самоутверждения, это мне не нужно, а лишь для того, чтобы убедиться, что я и строитель храма мыслим одинаково.

Н был уверен в порядке только первых пяти-семи самых употребительных букв, но и этого оказалось достаточно. Перед ним действительно был текст «Отче наш». Что из этого следовало? А следовало то, что, во-первых, текст написан не для Н, а во-вторых, что он на правильном пути.

Теперь все стало на места. Если я принял чашу, подумал Н, то и текст (инструкция) должен быть адресован мне. В «Отче наш» ничего не зашифруешь. Это всего лишь напоминание, что во всем, что мне предстоит пройти, я не должен забывать о Боге.

Н спокойно воспринял свой первый успех. Все-таки без малого тридцать лет он отдал всевозможным исследованиям, при этом даже думал иногда, хотя в оправдание Н скажем, что это случалось крайне редко, почти исключительно в минуты тяжелого утомления, когда контроль ослабевает и нет сил освободить голову от мыслей, которые бестолково вертятся по кругу. Кажется, где-то на этих страницах уже было сказано, что Н верил только в ту работу, которая делается легко, которая делает себя сама, которая неотделима от удовольствия, а иногда и наслаждения, и заставляет забыть счет минутам, часам, а иногда и годам. Короче говоря, в решении загадок Н был человеком опытным, правильное направление в лабиринте он нюхом чуял. Обычно одного взгляда ему было довольно, чтобы уверенно заявить: здесь ничего нет, кроме того, что есть перед глазами; или: под этой простотой скрыта невероятная сложность. Пример: известная каждому из нас по школе геометрия Евклида легко описывает весь известный нам мир. В действительности же эта геометрия — всего лишь ничтожный частный случай геометрии Природы, которая создает эти геометрии ежесекундно, по необходимости, как блины печет.

О Боге я не забуду, пообещал Н. Идем дальше.

Он пригляделся. Так и есть: едва уловимая разница в тоне подсказывала, что основу фрески в этом месте — по контуру скрижали — накладывали отдельно. Вроде бы исправляли брак. Но брак здесь не мог появиться по определению: у гения (а храм строил гений, в этом Н не сомневался, — это не было логическим умозаключением, Н это чувствовал) не бывает брака. Значит, это маскировка.

Н провел рукавом ватника по скрижали. На ней остался след — освобожденные от пыли, краски посвежели. Н потер рукавом — сперва слабо, потом с нажимом. Никакого впечатления; основа была плотной, мастер знал свое дело. Тогда Н достал нож, и, ничуть не колеблясь, мягко ввел его в плоть фрески в центре скрижали. Нож погрузился на несколько миллиметров, максимум на сантиметр, и во что-то уперся. Основа фрески не могла быть столь тонкой; значит, там действительно что-то есть… Н поддел штукатурку, она отделилась неохотно, неровным маленьким куском, но ничего не открыла. Н стал ее соскабливать. Очень осторожно. Терпения ему было не занимать. Прошло несколько минут, прежде чем открылась глазурованная поверхность. Бесцветная глазурь покрывала керамическую плитку с каким-то изображением. Вот так. Расскажите кому-нибудь другому, что к успеху ведут только ум и пот. Чутье (возможно, Н имел в виду интуицию) находит дорогу самую короткую и верную.

Теперь можно было не церемониться — Н знал, что не нанесет ущерба изображению, но из уважения к мастеру довел работу до конца с прежней деликатностью.

По габаритам плитка точно соответствовала скрижали. Н попытался ее отделить, но сразу отказался от этого намерения. Во-первых, она была приклеена намертво; следовательно, те, кто ее устанавливал, имели в виду, что она должна здесь оставаться всегда. А во-вторых — в этом не было нужды: Н уже понял, что перед ним план храма. Всего лишь план… Тогда зачем его было прятать?… А затем, ответил себе Н, что именно в этом плане — ответ. Других объяснений он не видел.

Он поймал себя на том, что любуется плиткой. И было чем! Ее тон был мягок и тепл; он напоминал о человеческом теле, но при этом был энергетически щедр, что в настоящем теле встречается редко. Фактура линий несла в себе загадочную привлекательность. Вот так мы любуемся гармонией строк, написанных талантливым каллиграфом; или иероглифом, начертанным восточным мастером. Нам не важен его смысл; даже если мы его узнаем — это ничего не добавит к впечатлению. Истина — в самой графике. В энергии, которой она заряжена, которая пробуждает в нас забытые чувства. И заставляет действовать. Или одаривает покоем…

Слой глазури был очень толст, прозрачен, как вода в горном ручье, и являлся, по сути, увеличительным стеклом. И только благодаря этому (да и то — внимательно приглядевшись) Н заметил, что на плитке нанесен еще один план. Линиями тончайшими, почти паутинными. Планы не пересекались. Паутинный как бы дополнял основной план. Впрочем, это бессмысленно, понял Н. Но все становится естественным, если паутинный план принять за основной, а план храма — реализованным фрагментом грандиозного замысла.

Боже, как хорошо, когда в пустыне, в отчаянии, с которым уже нет сил бороться, вдруг обнаруживаешь: ты не один!..

Ну а я здесь при чем? В чем моя роль?

В идеальной линзе глазури была единственная вмятинка, а в ней — бордовый камушек, кристаллик граната. Все это выглядело очень естественно: как будто во время заливки глазури этот кристаллик упал откуда-то, да так оно мгновенно и застыло — и вмятина, и увязшая в ней красная крошка. Дефект, подчеркивающий совершенство.

А если это не дефект? Если это — указатель?

Н прикинул на плане, на какое место указывает кристалл. Выходило — это тот придел, в котором он только что поставил свечу перед иконой. Мало того, воспользовавшись увеличением, Н понял, что кристалл указывает на место возле наружной стены, то самое место, где он сидел…

Н возвратился в придел и осмотрелся в нем. Стена; пол; свод. Свод отпадал сразу: тайник должен быть под рукой. Стена тоже не вдохновила Н, хотя на крайний случай и ее следовало иметь в виду. Оставался пол. Он был сложен из разноразмерных плит. Но плиты не складывались в рисунок, в их разноразмерности не угадывалось специального замысла. Просто это был камень, добытый и разрезанный дедовским способом, не полированный, уложенный в пол, как легло. Возможно, придется обследовать каждый камень. Не беда: Н уже давно никуда не спешил, сейчас осознал это и подумал: до чего же хорошо…

Н подошел к войлоку, лежавшему перед иконой, и оттащил его в сторону. Во-первых, кристалл указывал именно на это место, а во-вторых, как гласит старая мудрость — искать следует там, где светло.

Открывшиеся плиты ничем не отличались от остальных. Н обстучал их черенком ножа — глухо. Осмотрел зазоры. Плиты были подогнаны столь плотно, что даже лезвие не входило. Зато Н обратил внимание на угол одной из них: он был измазан полустершейся шпатлевкой. Н поскреб ее ножом — обнаружилась едва заметная трещина. Ткнул в нее лезвием — вошло! Но поддеть угол не получалось. Н действовал деликатно; он никогда не рассчитывал на силу, в особенности, если работал инструментом; единственный инструмент, который готов принять бесконтрольное силовое воздействие — это кувалда, говаривал ему отец, все остальные инструменты рассчитаны на сноровку; вот и теперь, действуя ножом, как рычагом, Н был расслаблен всем телом, потому что сейчас именно оно слушало нож, оценивая растущее в нем напряжение: можно еще нажать, еще чуть-чуть… И угол сдвинулся! Неуловимо для глаза — но Н ощутил это! Значит, снизу камень ничто не держит, он не приклеен связующим раствором, он просто лежит… Что это означает — было ясно, уж куда яснее, но Н гнал от себя эти мысли. Он вдруг засуетился, из-за этого потерял точность и несколько минут возился, пока не выцарапал кусок плиты из пола. Плита лежала на песчаной подушке. Н выгреб немного песка, чтобы можно было просунуть пальцы под плиту, зацепил ее обеими руками… она поднялась удивительно легко. Н положил ее на соседнюю плиту, отошел к войлоку и опустился на него. Вот и все. Вот и все… Других слов у него не осталось. Да и нужны ли тут какие-то слова? И так все ясно. Вот и все… Он сидел расслабленный, бездумный, смотрел на огонь свечи, на песок, под которым долгие, долгие годы его ждали знаки его судьбы; даже на черного ангела взглянул, но без торжества и тем более без превосходства — только этого недоставало. Нет, он взглянул на ангела дружески, как бы говоря: ты на меня рассчитывал, и я тебя не подвел. Вот и все…

Потом он вернулся к отверстию, вычерпал ладонями песок. Ведер пять, не больше. Соседние плиты, разумеется, лежали на бетонной основе.

Под песком был железный люк. Без запоров, с отлично смазанными петлями. Н выломал из огарка свою свечу и спустился по рыхлой от ржавчины железной лестнице. Схрон построили щедро: в вышину больше трех метров, понизу — приблизительно три на пять; свеча с трудом доставляла свет и к своду, и к противоположной стене. Но дышалось легко, и свет не вяз в обычной для таких подземелий застойной сырости — воздух был сухим. Очевидно, вентиляция сохранилась, и хотя храм строили где-то в конце Х1Х века, в спокойные времена, архитектор знал, что придет день, когда храм разорят, но схрон при этом пострадать не должен.

Н поднял над головой свечу и подождал, пока глаза привыкнут к полумраку.

В центре схрона стоял большой стол. Самодел: щит из досок, сбитый здесь же, на месте, положили на козлы и накрыли сукном. Вдоль стен — множество полотен в подрамниках. На двух круглых вешалках — богатые церковные одежды, поблескивающие шелком и золотым шитьем. В углу на отдельном столике — сложенные стопой то ли покрывала, то ли портьеры: даже издали угадывалось шитье по бархату и парче. Здесь же — серебряные шандалы, подсвечники, кадила и еще какие-то предметы из церковного ритуального обихода, назначения которых Н не знал.

Он прошел к столу.

Альбомы, книги церковных записей, большие планшеты с чертежами и рисунками, библии, евангелия, псалтыри… Н открыл один из альбомов. Фотографии иконостаса: общий план, отдельные фрагменты; фотографии чернобелые, но качественные. В другом альбоме — фотографии росписей стен и колонн. Где-то я все это видел… На чертежах был храм.

Н повернулся к полотнам. Вот он, иконостас. Н не был знатоком живописи, но отличить работу мастера от ремесленной поделки конечно же мог. Здесь работали настоящие мастера. Например, вот этот Василий Великий, — если б Н его увидел в Москве или Киеве, то нисколько б не усомнился, что перед ним оригинальный Васнецов. Его колорит, его мазок, его избыточность, которой он пытается компенсировать отсутствие воображения. На полотно капнул стеарин, и Н выпрямил свечу. Поискал внизу полотна — вот она, подпись. Васнецов. Поглядел на обороте. Здесь художник расписался крупно, широко, и даже дату проставил.

Н стал рассматривать полотна внимательней и обнаружил Репина и Нестерова, а по специфической линии глаз и всего лица Андрея Первозванного — узнал Врубеля. Холст был без подписи, а может Н ее не нашел, но он не сомневался, что перед ним именно Врубель (его автопортрет), в крайнем случае — замечательное подражание.

Разглядывание картин утомило Н. Он присел на край стола и еще раз обвел схрон неторопливым, уже истратившим любопытство взглядом. Чего-то недоставало. Какая-то малость выпала из этой мозаики — и потому не было ощущения цельности, завершенности.

Н закрыл глаза, расслабился. Выгнал из головы все мысли. Посидел так совсем недолго — и вдруг спросил себя: так чего же недостает? И сразу ответил: ну конечно же! — золота.

Н не любил загадок. Они были скучны ему. Соревнование — у кого изобретательней и живей мышление — не вызывало в нем и малейшего интереса: он не находил в нем поэзии. Иначе говоря — окна в неизведанное. Неизведанное не где-то в мире — в космосе или в атоме, в прошлом или будущем, — а конкретно в душе. Вот где главная тайна, загадка загадок. Жаль, что мне не придется ее узнать. Н не часто вспоминал о душе, а когда вспоминал — испытывал удовлетворение оттого, что он не психолог. Его смешили псевдодушевные изыски коллег, технологические приемы, которыми можно было удивить простаков и добиться видимости успеха, но все это были только фокусы — слова, слова, слова. Н был убежден, что излечение возможно единственным способом: подобное — подобным, души — душой. Какую же должен иметь душу целитель, какие единственные и простые находить слова, чтобы больной поверил, что с ним через этого необычного человека говорит Бог, чтобы его больная душа узрела свет и сама повернулась к свету своею светлой стороной, и осталась бы преданной этому выбору навсегда, на всю оставшуюся эту жизнь…

Впрочем, рассуждение увлекло нас слишком далеко, а ведь автор всего лишь хотел сказать читателю, что его герой не настолько прост, чтобы утверждаться чужими интеллектуальными изысками. Вернемся к делу. Итак, Н понял: то, что он считал разгадкой, оказалось жертвой, отступным: вот тебе приз за твое усердие; бери — и успокойся. Золото не интересовало Н, но поскольку золото утаили отдельно — оно, несомненно, входило в условие задачи.

Н снова осмотрелся. Чтобы обследовать весь пол, потребуется уйма времени. Стал бы я так прятать золото от человека, которому оно предназначено? Нет. Оно спрятано от того, кто окажется в этом схроне случайно. А меня сюда привели. Значит — для меня оно должно быть под рукой. Протянул руку — и взял…

Н все же прошелся по схрону, разглядывая плиты, даже под стол заглянул. Нет, все это не то. Да и какой творческий человек дважды подряд воспользуется одним и тем же приемом? Поищем на стенах.

Как-то так получилось, что до этой минуты Н ни разу специально не взглянул на них. Правда, в самый первый момент, еще только спускаясь в схрон, он заметил, что на ближайшей стене что-то намазано. Но внимание было привлечено иным: проявляющимся из сумрака столом, полотнами, блестками на шитье и металле, — это и вытеснило все остальные впечатления на периферию памяти. Потом это мимолетное впечатление получило еще один шанс завладеть его вниманием — когда он разглядывал полотна; тогда такое же красочное пятно (без четких границ, размером приблизительно метр на полтора) оказалось прямо перед его глазами. Но взгляд скользнул по пестрой мазне энергетически нейтрально, шанс так и остался неиспользованным. Теперь вполне могло оказаться, что за этой мимолетностью и таилось главное.

Стены были выложены кирпичом. Сразу видно — необычайно прочным: такой проживет сотни лет — и ничего ему не сделается. Писали маслом прямо по кирпичу, без грунтовки, в четырех — Н осмотрелся — нет, в пяти местах: еще одна роспись находилась за лестницей, в тени, поэтому сразу ее было трудно заметить.

Н приблизил свечу к стене. Намазано было щедро, почти везде — в два-три слоя. Но не закрашивали; скорее всего — искали какое-то впечатление. Не получалось — пробовали снова и снова. Местами краску выдавливали из туба прямо на стену, и уже затем вступали в дело мастихин и грубая плоская кисть. Ни одного спокойного мазка! Темперамент изумительный. Кабы найти в этом еще что-нибудь — кроме темперамента…

Нет. Ничего. Откровенная мазня, единственная цель которой — сбить с толку и спрятать информацию. До чего же надоели эти детские игры…

В нем нарастало раздражение. Н понимал, что не прав. Будь он в лучшем состоянии, он бы спокойно, в своей обычной неспешной манере разобрался бы с этой простой задачкой; может быть, даже удовольствие бы получил. Но силы окончательно оставили его. Надо отдохнуть — и идти домой. А через пару дней — в охотку, с интересом…

Не только мысли — уже и слова буксовали в нем. Он сдвинул книги — и улегся на столе; хорошо, что стол такой длинный. Свечку Н забыл пристроить, а теперь вставать для этого специально… Он сложил руки со свечой на груди, как покойник; это его развеселило. Надо бы подложить пару книг под голову, а то смотреть на пламя неудобно… Он так и сделал и тут же вспомнил, что у него в кармане есть спички. Жаль. Но в этот раз конфликт между поэзией и прозой он решил в пользу прозы. Погасил свечу — и в то же мгновение сознание оставило его.

Он очнулся с мыслью: мазни здесь нет, потому что ее не может здесь быть. Этот храм совершенен. И в целом, и в каждой детали. Его творили талантливые люди. Следовательно, и эти росписи созданы одним из них. Мог талантливый человек просто мазать? Нет. Ведь это был последний штрих; возможно — завещание мне…

Н легко сел, достал спички, зажег свечу. Среди подсвечников были и высокие шандалы, даже в человеческий рост. Н выбрал средний, укрепил на нем свечу, и установил шандал так, чтобы изображение было освещено мало-мальски равномерно. Затем отошел к противоположной стене, взглянул — и сразу увидел. Объективности ради надо признать, что увидел он лишь потому, что хотел увидеть; потому, что знал: оно здесь. Это был пейзаж, который он видел теперь каждый день, и который успел полюбить: холм и на нем — храм. Если не насиловать взгляд и смотреть как бы отстраненно, не глазами, а внутренним зрительным чувством (оккультисты и обыватели называют это третьим глазом), холм и храм проявлялись на картине из буйства красок, материализуясь из их блистающей пены, как некогда — в назидание всем художникам — такую же штуку проделала Афродита. Это был намек и на сотворение мира. Да мало ли что можно было там прочитать! Ведь известно, что каждый видит в картине только то, что есть в нем самом.

На следующей картине опять был храм; только выглядел он столь необычно, что Н не сразу его признал. В нем было что-то варварское… впрочем — нет, не так; не варварское, а первозданное. Словно он был сотворен самой природой. Свободно, как дыхание. Я уже где-то видел его… или представлял таким, подумал Н, и тут же вспомнил: ну конечно же! — паутинный чертеж на керамической плитке. Твой великий замысел, строитель. Что-то у тебя не сложилось, а может — тогда время еще не пришло и ты решил это передоверить мне?.. Все это было — как бы поделикатней выразиться — столь невероятно, столь чудовищно, что сходу не вмещалось в Н — и он выбросил это из головы, просто не стал об этом думать. Доживем — увидим. Он никогда не верил в свободу воли, а нынешние события, в которых он был марионеткой (но марионеткой в спектакле, поставленном Господом!), лишь подтверждали его смиренную правоту.

И только на третьей картине Н обнаружил то, что искал: две фигуры. Себя Н признал сразу, но вторым был не черный ангел, хотя и одетый в черное; возможно — монах. В его лице и фигуре было нечто необычное; что именно — Н понял не сразу. Ведь обе фигуры были зыбки, без отчетливых черт. На несколько мгновений они возникали из красочного тумана сгустками призрачной плоти — и тут же рассеивались, чтобы на следующем энергетическом импульсе уплотниться снова. Но Н знал, что если он почувствовал необычность, то поймет и ее суть. Он не насиловал себя, не пытался что-либо разглядеть, только прислушивался к своему чувству. И вдруг понял: монах слепой. И сразу все стало на места — и пустое лицо, и впечатление вывернутости наизнанку, раскрытости тела, которое — все целиком — как радар — и было глазами монаха.

Где же разгадка?

Дело предстояло рукотворное, поэтому и разгадку следовало искать в руках.

Монах правую руку положил на сердце. Это просто: он завершил свое дело (а может быть и путь) и отдает свою душу на суд Господа. Левой он указывает на старца. Зачем?.. Н дождался, пока импульс проявит изображение снова, и разглядел, что монах указывает не вообще, а конкретно на левую руку старца (то есть, на мою левую руку, — зачем-то уточнил Н), которую старец держит как-то странно: перед собой ладонью вперед. (В его правой руке был трудно различимый предмет — то ли макет храма, то ли табличка с его чертежом, — да это и не важно, что именно он держит: Н с первого же взгляда понял, что это символ принятой эстафеты.) Странное положение левой руки могло означать только одно. Н обошел стол. Вблизи образ исчез, но Н приметил место, где была ладонь, и смог разглядеть ее едва уловимую тень. Приложил свою ладонь. Ничего не произошло. Ах, да! — ведь это же зеркальное изображение, в нем все наоборот. Н приложил правую ладонь, поискал, чтобы пальцы совпали точно. Придавил. Мягко щелкнул замок — и открылась закамуфлированная живописью невысокая дверца.

Вот теперь действительно все.

Н взял свечу и, согнувшись, вошел в каморку; она, впрочем, оказалась достаточно высокой, чтобы выпрямиться, не опасаясь зашибить голову. В каморке стояли два допотопных сундучка, оббитых кожей и медью, на крашеном суриком табурете высилась стопа массивных книг; к ним была прислонена икона Богоматери в стандартном серебряном окладе. Икона не впечатляла художественными достоинствами, ее лак потемнел, местами она казалась черной. Но очевидно за нею водились какие-то особые достоинства, иначе она была бы не здесь, а рядом с иконами, созданными выдающимися российскими живописцами.

Книги были древними, несомненно — инкунабулы; каждой по меньшей мере пятьсот лет. Впрочем, это обстоятельство оставило Н равнодушным. Утверждение, что возраст творений человека добавляет им цены, Н всегда воспринимал иронически. Мы живем на планете дураков, — иногда говорил он во время своих знаменитых семинаров. Ловкачи втюхивают нам залежалый товар, уверяя, что именно в залежалости его основная ценность. Их можно понять: раскрутить всеми забытое старье, найденное на чердаке, в подвале или пирамиде куда проще, чем создать нечто действительно новое. Чтобы создать бренд, существуют специалисты, которые с торгашами заодно. Это ведь целая наука! Нас веками приучали верить не себе, а этим специалистам. На этом стоит их бизнес. Они должны постоянно стимулировать наш интерес, поддерживать в нас веру в реальную ценность вытканной ими словесной ткани, потому что если мы вдруг начнем доверять собственному чувству, если наши глаза откроются и мы вдруг увидим, что король-то голый, — они останутся без куска хлеба, вынужденные заниматься чем-то действительно путным, к чему они совсем не расположены.

Чтобы больше не возвращаться к этой теме, скажем, что Н верил только в энергию, которую автор вложил в свое творение. Если сочетанием слов, звуков, красок, линий, пластических масс автор заставил душу потребителя его продукции пережить катарсис — эта душа уже никогда не станет прежней, поскольку автор перенес ее ближе к Богу. Там не теплей, не светлей и не уютней, но там чаще возникает желание творить добро, продвигаясь по единственной тропинке к Богу, доступной каждому.

Иначе говоря, Н верил в бессмертие лишь гениальной работы. Самая редкая книга, редкая, например, потому, что это единственный экземпляр, уцелевший когда-то от костра инквизиции, не вызвала бы в нем интереса и желания подержать ее в руках, поскольку товарная ценность книг его не интересовала, как и любая конъюнктура. Правда, есть книги, о которых говорят, что они сами по себе — по оформлению — произведения искусства. Наверняка есть любители, у которых такая книга вызовет экстаз, схожий с оргазмом. Но подобная реакция ценителя вовсе не означает, что в оформлении книги присутствует гений. Мастерство — да; может быть — талант; это они нуждаются в квалифицированном ценителе. А гению переводчик не нужен. Он, знаете ли, прост. Он пользуется языком чувства, одним для всех людей на этой планете. Поэтому он понятен каждому. Кстати, поэтому созданное гением бессмертно, ведь будущие поколения (если они не деградируют до инстинктов) будут чувствовать так же, как и мы. Язык дарован нам Богом. Находясь на интеллектуальном пиру, устроенном для нас Сатаной, задурманенные его плодами, мы так редко вспоминаем об этом…

Итак, на книги Н взглянул равнодушно — и больше о них не вспоминал. Сундучки были без замков. Н открыл их. В одном, почти доверху, лежали золотые царские червонцы, в другом — украшенные драгоценными камнями большие золотые кресты и утварь, используемая при исполнении богослужений. Были здесь во множестве золотые цепи, ожерелья и перстни. Возможно, это были дары по случаю, как в ломбарде, только в храме за них выдавали не деньги, а обещание снять бремя с души; а может их отдали в храм на хранение, а потом не стало ни тех людей, ни церковников. И теперь я единственный, кто знает об этом сокровище. Граф Монте-Кристо.

Н присел на угол сундучка. Света свечи как раз хватало на эту каморку, но уже сразу за открытой дверью была тьма. Тишина… Впрочем — нет: какой-то едва различимый звук доносился снаружи. Н прислушался. Это вороны раскричались. Может быть, кто-то идет сюда?

Н вышел из каморки, прикрыв ставшую сразу невидимой дверь. Пока поднимался по железной лестнице, вороны умолкли. Значит — ложная тревога. Но он все же выбрался наружу, опять накапал в тот же кратер стеарина и установил свечу. Потом закрыл люк, засыпал его песком, уложил плиту и отломанный угол, подтянул на место войлок. Все.

Ничто не изменилось ни в нем, ни вокруг.

Если бы все можно было оставить вот таким, как есть!..

Он лег на войлок и закрыл глаза.

Ничего из этого не выйдет.

Еще час назад у него был выбор; по крайней мере — он так считал. Но войдя в храм он попал в такую колею, выбраться из которой было не в его власти. Это сокровище — смертный приговор; оно убило всех, кто знал о нем. Теперь мой черед. И конец будет в муках — ведь я тоже его не выдам…

Мысли были бесплодны, как всегда, если от тебя ничего не зависит.

Он поднялся, и, не взглянув ни на Богородицу, ни на черного ангела, вышел из храма. И первое, что увидал, были люди. Их было много. Почитай — возле каждой хаты. И хотя до них было не близко — сотни метров, а до дальних — километр и более, Н видел их отчетливо. Они ждали. Они смотрели на него — и ждали. Ведь он был знаком их судьбы.

Ничего в его жизни не изменилось. Опять он не принадлежал себе.

X

Прошло больше недели, прежде чем он понял, что восстановился и способен действовать. До города он добрался легко: первый же грузовик подобрал старика с тяжелой солдатской сумкой. Правда, водитель едва не передумал, обнаружив, что с ним не скоротаешь дорогу разговором, но старик был чистый и не нахальный, и водитель рассудил, что отвести душу перед бывалым человеком все же лучше, чем слушать самовлюбленных придурков по FM, которые даже не пытаются скрыть, что считают тебя идиотом.

Н знал, куда едет. Как-то во время прогулки Диоген показал ему этот дом — провинциальное хайтековское чудо архитектуры с огромными окнами, подземными гаражами и телекамерами наружного наблюдения по всему периметру. Диоген познакомился с хозяином случайно: зашел в парк съесть у Гиви пару шашлыков (все знают, что у Гиви лучшие шашлыки в городе), а там сидит еврей в костюме за десять тысяч баксов, при нем никакой охраны, и Гиви с ним беседует из-за стойки, как с каким-нибудь добрым приятелем с рынка. Диоген знает этикет, поэтому он сначала спросил, где Гиви брал сегодня мясо для своих шашлыков. Для Гиви это приятный вопрос, поэтому он ответил обстоятельно, посетовав, что в этом году хорошую свинину он видел только в телевизионной рекламе, зато баранина выручает — хороша как никогда. Тогда Диоген спросил, какие соусы сегодня приготовил Гиви. Этот вопрос был еще приятней. Тебе повезло, дорогой Диоген, сказал Гиви. Наташа сегодня не пошла в институт, и все соусы готовила она, а ты ведь знаешь, какой у нее вкус. Даже лионский шеф-повар говорил, что ее вкус в международной классификации можно принять за эталон. Это известно всем, согласился Диоген.

Он был человек честный и в данный момент при деньгах, но костюм за десять тысяч баксов в этой забегаловке был столь неуместен, даже нелеп, что Диоген (это его формулировка) ощутил неудержимую потребность в лицедействе. Он приподнял свою неведомого цвета замшевую шляпу и спросил, не угостит ли господин шашлыками, — свою кредитную карточку он забыл дома. Вы окажете мне честь, — сказал костюм. — Сколько? — Три, — сказал Диоген, хотя собирался заказать два. — Гиви, — сказал костюм, — четыре шашлыка уважаемому Диогену. Вот такой человек. Тоже знаком с ритуалом. — И вина, — подсказал Диоген. — И вина, — сказал костюм. — Самого лучшего. Когда Гиви принес им красного вина и налил в стаканы, оно показалось Диогену слишком темным; он взял свой стакан и понюхал. Гиви! — обиделся Диоген, — так ведь это саперави… всего лишь саперави! — Ты его сначала попробуй, — сказал Гиви. — Ты его сначала хорошенько распробуй. Может быть тогда, дорогой Диоген, ты будешь меньше волноваться от слов «киндзмараули» и «хванчкара»…

Они посидели у Гиви может быть час, а может и дольше. Диоген был естественен и сдержан: четыре шашлыка и три стакана саперави еще не повод, чтобы распускать перья. Костюм дважды вызывали по мобильнику, — как понял Диоген, его ждали на совещании у заместителя губернатора, — потом он отключил аппарат, чтобы не пугал птиц. Прощаясь, они обменялись номерами. — Если будет желание, я помогу вам устроиться психотерапевтом, — сказал Матвей Исаакович, так его звали. Потом они встречались у Гиви еще несколько раз, естественно, не по инициативе Диогена. Он никогда не предлагал мне денег, — сказал напоследок Диоген, — да я и не просил. Ну сам посуди, где потом я возьму миллион баксов, чтобы ему вернуть?..

Этот знаменитый дом выглядел так, что лучше забыть: архитектор сочинял его мозгами. А где в это время была его душа? — думал Н. — И что случилось с его памятью? Разве его не учили в институте, что дом должен быть частью природы, что он должен рождать желание войти в него и остаться в нем? Что он хранит душу от того, что снаружи? Хотелось бы знать, что стало с душой человека, который в нем поселился. Неужто она смогла так зажаться, что вышла из контакта с этим домом и он уже не занозит ее? Если верить Диогену — он должен быть другим. Тонкокожим. Иначе на что мне рассчитывать, если у него нет ран?..

Парадное в доме было одно, искать не надо. Н нажал на звонок, хотя не сомневался, что его уже разглядывают. Открылась дверь. Молодой человек на ходу надевал твидовый пиджак; с обоих боков под мышками у него висели револьверы. Он еще раз внимательно, но деликатно рассмотрел Н.

— Вы — Строитель?

Так еще никто не называл Н, но он подумал, что с какого-то времени это действительно так — и кивнул.

— Шеф ждет вас. — Молодой человек посторонился, пропуская Н, и уже говорил по переговорнику: — Матвей Исаакович, пришел Строитель.

На первом этаже был офис. Мягкий свет, картины в холле и на стенах коридора, по которому повел его молодой человек. Попытка спасти душу. Первые две картины ничего не сказали Н, но перед третьей — это был пейзаж Коровина — он остановился. Вряд ли хозяин позволит себе копию. Настоящее: в каждом прикосновении кисти энергия и чувство, и полная свобода от информации.

— Я из прошлого времени, — услышал он голос у себя за плечом, — и поэтому в живописи ищу то, что у меня отняли: покой и свободу.

Н повернулся. Матвей Исаакович был одного с ним роста, но массивней. Год назад и я был таким, почему-то подумал Н, только он моложе и потому покрепче. Физически на редкость здоровый человек, но душа все ему испортит.

Матвей Исаакович сделал знак одними глазами, и молодой человек снял с плеча Н котомку деликатно и легко, как пушинку.

Они прошли через уютный кабинет в небольшую комнатку: диван, два огромных, очень красивых аквариума, копия «Троицы» Рублева, повешенная так, что когда находишься на диване — она перед глазами, и каштан за окном.

— Это единственное место, которое принадлежит только мне.

«Троица» напомнила Н давний — очень давний! — визит в Третьяковку. Он даже вспомнил свое чувство, с которым подошел тогда к иконе: любопытство и ожидание прикосновения к чуду; иначе говоря — легкий интеллектуальный голод. Естественно, он не увидел ничего, кроме мастерства и неосознанной попытки вырваться из канона. Это разочаровало, но Н тут же поставил диагноз: причина не в Рублеве, причина во мне — меня наполняет другое. Но сейчас — после дороги — в нем образовалось свободное местечко, которое не успел — да и не мог — заполнить Коровин, и Н подошел к иконе. Ее писал замечательный мастер. Может быть, не менее талантливый, чем Рублев. Он был счастлив такому заказу — это видно; он соревновался с автором — кому удастся вложить в одну и ту же форму больше души и энергии, называйте, как хотите. Кто вложит больше света. Знать бы его мнение — кто победил…

— Я бы мог купить оригинал и подменить этой иконой — никто б и не заметил. — Голос Матвея Исааковича приглашал посмеяться вместе. — Но, во-первых, я получил именно то, что хотел. Во-вторых, я сомневаюсь, что оригинал лучше. И, в-третьих, я не мошенник. Кинуть миллионы людей — пусть даже они никогда не узнают об этом — не мой стиль. Да и себе дороже станет — совесть замучит.

В комнатке уже появился изрядный стол, а на нем «хеннеси» и кофе, и множество всевозможной вкуснятины. Давно Н не сиживал за таким столом! Не потому, что не мог себе позволить — позволить себе он мог что угодно, — но в нем не было такой потребности. Он всегда жил другим. Еда в его обиходе занимала… даже трудно сказать, какое место.

Матвей Исаакович налил в бокалы коньяк.

— Соединим наши усилия?

У этого человека все было настоящее.

— Давно я вас жду…

Матвей Исаакович не скрывал нежности и облегчения. Он пришел, понял Н. Он уже пришел. Он шел к этой встрече всю жизнь; всю жизнь он нес в своей душе нечто смутное; чтобы это понять и рассмотреть, сначала он должен был это реализовать. И вот это случилось. Последние шаги уже не имеют значения — это будет просто растянутое удовольствие. Может быть, он уже и сожаление испытывает: ведь больше нечего ждать, и может быть что-то самое важное сейчас уходит из его жизни. Он это потом поймет. А пока можно наслаждаться облегчением и нежностью.

— Давно… — повторил Матвей Исаакович, прислушиваясь к тому, чем было наполнено ожидание, уместившееся в этом слове. — Считайте — с того дня, как в храм Неутолимая печаль возвратился черный ангел. Когда это передали в телевизионных новостях, у нас тут такое было… Весь вечер это не выходило у меня из головы. Правда, я специально не думал об этом, но оно всплывало снова и снова. Обретало форму. Еще бы день-другой — и я бы вас вычислил; это же так просто! Но врать не хочу — первым это сделал городской раввин. Уже утром он явился ко мне. Мы не были знакомы: я христианин, и в синагоге не был ни разу. Но я его принял. Представьте себе, Строитель: молодой человек из давнего прошлого, скажем, из первых лет двадцатого века, а может — из первых лет христианства: мне иногда кажется, что для этих людей время остановилось в тот момент, когда Моисей вывел их из египетского плена…

Его глаза смеялись. Он чувствовал, что его понимают, и был счастлив этому неожиданному подарку, и свободе, которая в нем содержалась.

— Для чего я это рассказываю? Я чувствую, что вы меня поймете, Строитель, а для меня это очень важно. Тогда у меня уйдут сомнения. Конечно, у меня есть друзья и все такое… Я уже построил две церкви, содержу дом престарелых и детский дом. Но это другое. Как милостыня. Делюсь. Именно так это все воспринимают — и близкие, и остальные; да и я понимаю, что так оно и есть. Я ординарный человек, стадный, а потому всегда старался не делать дурного. Мне не часто приходится замаливать грехи, но должен признать: даже после самого маленького доброго дела жить все-таки проще. Вот и все мои резоны. Других не было. До сегодняшнего дня… Вы не возражаете, если я закурю? — Н кивнул. — Жаль, что вы не можете говорить. Я этого не ждал. В этом есть какой-то смысл, наверное — очень большой, я об этом еще подумаю. Вот первая версия: ваша немота — немота избранника! — провоцирует людей к самостоятельному действию. К свободе, которая только в действии и реализуется. Вы возникаете перед человеком, как абсолютное зеркало, в котором он видит себя истинного…

Матвей Исаакович закурил, прошелся по комнатке, остановился перед аквариумом. От него сейчас шла такая волна, что даже рыбы заметались, ища приют за водорослями и камнями грота. Какой страстный человек, подумал Н. И этого никто не знает. Потому что приходится быть таким, как требует дело, как требует жизнь. Я уйду — и он опять достанет свой обычный набор масок. Человек-невидимка…

— И вот — представьте себе — является ко мне ни свет, ни заря наш юный ребе: пейсы, черная шляпа, весь в черно-белом, все как положено. И обращается ко мне примерно так: «Дорогой многоуважаемый Матвей! Вы же слышали про чудо в Храме и что явился Строитель? Чудо нематериально; его нельзя потрогать руками; его можно только увидеть или услышать. Оно бессмертно изначально, но чтобы люди могли опереться на него, Господь дарит ему — разумеется, временно, ведь Господь ссужает только в долг, да еще и с процентами, — так вот, зная человеческую натуру и потребность людей в разрушении, Он дарит чуду несокрушимую плоть…»

Матвей Исаакович говорил это с улыбкой, стараясь передать характерный старозаветный акцент раввина. Получалось действительно забавно.

— Если б у вас было время, Строитель, я бы познакомил вас с ним. Вы бы не пожалели. Но я не настаиваю. Я понимаю: Господь метнул вас, как копье; вы не принадлежите себе… Так на чем я прервался? Ах, да… И вот он говорит мне (Матвей Исаакович опять стал пародировать речь раввина): «Чтобы восстановить Храм, многоуважаемый Матвей, — вы же знаете это лучше меня, это вы, а не я, человек бизнеса, — Строителю понадобятся стройматериалы. Очень много стройматериалов. Очень качественных — Господь не приемлет халтуру. А чтобы купить стройматериалы — Строителю понадобятся деньги, очень много денег. Значит, в наших краях этому Божьему человеку путь только один — к вашей кассе, многоуважаемый Матвей. Вы ничем не рискуете — Господь даст этому человеку залог, — но о процентах за ссуду мы должны подумать уже сейчас.»

Н остановил Матвея Исааковича жестом руки, развязал свой вещмешок и положил на стол золотой с каменьями потир, полный ярких золотых червонцев, и два тяжелых, украшенных крупными драгоценными камнями золотых креста.

Матвей Исаакович потянулся через стол, взял один червонец, повертел в пальцах и положил обратно. В нем что-то изменилось: ушла улыбка, он словно потускнел.

— Давайте так договоримся, Строитель…

Куда делась его легкость? — он выдавливал из себя слова, как будто вытаскивал их из резины. Он опять один, понял Н. Как же я неловок! — так не вовремя достал золото… Он передо мной раскрылся, а я не слушаю его, только краем уха улавливаю информацию. О чем же я думал? Н сосредоточился — и вспомнил: о Марии.

— Поверьте: в моих словах нет другого смысла, кроме самого прямого. — Матвей Исаакович не смотрел на Н. Он неосознанно взял свой бокал, но не для того, чтобы выпить. Покачивая бокал, он придал тяжелой золотистой жидкости вращательное движение, ритмом гася внезапную бурю в своей душе. — Намеки, подтексты — это не мой стиль. Я их не люблю. Как только я чувствую их в другом человеке — я перестаю ему верить. И себе этого не позволяю: для меня общение намеками — свидетельство неуверенности, даже страха, пусть и неосознанного. Если бы мне от вас было нужно что-то — например, такой залог, — я бы вам прямо сказал. Но мне он не нужен. Я это для себя делаю.

Он высказался — и его отпустило. Лицо расслабилось. Он смог опять взглянуть на Н — и понял по его лицу: Строитель сожалеет, что с золотом вышло так неловко.

— Давайте выпьем. Сейчас для меня эти несколько капель — эликсир.

Матвей Исаакович выпил коньяк и подождал, прислушиваясь, как замирают последние отголоски бури в его душе.

— Так вот — о нашем юном ребе, дай Бог ему здоровья… Хотите знать, Строитель, что он имел в виду под процентами? — Н кивнул. — Разумеется — не деньги. Он сказал: дайте ему — то есть вам, Строитель, — все, что понадобится, а взамен попросите о маленькой любезности: чтобы в Храме один притвор выделили еврейской общине. Они согласны и на пристройку. Чтобы любой еврей мог туда зайти и помолиться. Ведь чудо принадлежит всем, независимо от конфессии. И согреться возле него хочет каждый. Расходы на синагогу они берут на себя. Община скинется.

Вот и ответ, понял Н. Вот что имел в виду архитектор, когда на керамической табличке наложил план храма на иной, паутинный, значительно больший по размерам. Он дал мне понять, что замысел Господа куда грандиозней человеческого. Я не думал об этом, но оно засело в подсознании, а теперь все стало на место.

Видимо, что-то изменилось в лице Н, потому что Матвей Исаакович, который никак не мог найти прежний тон, — разговор получался деловой, а он совсем не этого хотел, — решил пошутить (психологи называют это пасом в сторону):

— Если бы я был отцом нашего юного ребе, я бы гордился им и говорил: «Нет, вы только подумайте, какой молодой — и уже такой ум! Этого не вызубришь по талмуду, это должно быть сразу — от папы с мамой — не так ли?..»

Чтобы поддержать его, Н улыбнулся.

— Вы в непростой ситуации, Строитель. Просьба раввина необычна. Конечно, вы вправе отмахнуться — и больше никогда не вспоминать о ней. Никто вас не упрекнет. Ведь вы предпочтете простоту и целостность — сложности и конгломерату. И на моих действиях это не отразится — я буду помогать вам, чем смогу. Но я почему-то думаю — вы примете это предложение. Скажу больше: я не сомневаюсь в этом. Надеюсь, вы не придерживаетесь какой-то определенной веры?

Н отрицательно качнул головой.

— Но и не атеист?

Н кивнул: да.

— Господь знал, что делает, выбирая вас. Ему был нужен исполнитель, а не фанат. Человек непредвзятый и самостоятельно мыслящий. Поверьте опытному бизнесмену, Строитель: у вас все получится.

Н понял: Матвей Исаакович говорит это не столько ему, сколько себе. Вероятно, в нем были сомнения (его можно понять: деньги-то огромные), и когда сомнений не осталось, как же полегчало у него на душе!

— А теперь о деле… Если вам нужны какие-то деньги, я конечно же их дам. На жизнь… да мало ли еще на что! Но не на строительство. Не будем искушать лихих людей, которые, как мухи на сладкое, слетятся к Храму, чтобы поживиться. Я имею в виду не банды, промышляющие в предгорье; надеюсь, Господь убережет вас от них. Я говорю о тех, кто за каждую доску, за каждый гвоздь постарается содрать с вас втрое. Если полагать, что за деньги можно купить все, — никаких денег не хватит, чтобы восстановить Храм. Чем свободней вы будете платить — тем дороже оно будет стоить. Поэтому поступим иначе. Вы будете посылать мне записки с перечнем стройматериалов, — а я буду их поставлять. Самые лучшие. За самую доступную цену. То же и с расходами: вы их делаете — я оплачиваю.

Н кивнул.

— Второе: я уже договорился с архитектурным управлением… — Н отрицательно покачал головой. Матвей Исаакович удивился. — Неужели у вас уже есть проект? — Н кивнул. — А рабочие чертежи? — Н кивнул снова.

Во взгляде Матвея Исааковича появилось странное выражение. Какое-то чувство поднялось внутри него, но не могло вырваться наружу, потому что не могло оформиться в слова и стать мыслью. Это чувство нарастало и уже распирало его; он резко поднялся и прошелся по комнатке, остановился перед аквариумом, потом перед «Троицей», но было понятно, что он не видит ничего. Наконец он повернулся к Н.

— Вам все это оставил прежний Строитель?

Н кивнул.

— Удивительно! — как мы все время умудряемся забыть о Боге… — Голос Матвея Исааковича ломался; наверное, где-то рядом были слезы. — Мы вспоминаем о Нем в минуты утрат; иногда — в момент торжества, хотя гордыня так легко гасит эту искру. А между этими крайностями, в будни души, воображаем, что все сами, сами! придумываем и воплощаем… — Матвей Исаакович тихонько постучал ногтем по стеклу аквариума — и рыбки слетелись к нему, готовые исполнить самое сокровенное его желание: заполнить его пустоту. Когда наконец он повернулся к Н, его лицо было почти неразличимым, — так его размягчил долгожданный покой. — Бог все знал заранее. Он все предусмотрел — и вас, и меня. Теперь важно одно: лишь бы нам с вами достало смирения. А то ведь все испортим. Хотя и это Он должен был учесть…

Матвей Исаакович возвратился к столу.

— Надеюсь, вы останетесь пообедать? А до этого отдохнули бы с дороги… — Н отрицательно качнул головой. — Жаль. Моя жена — изрядная повариха. Ну, это вам решать. — Он поглядел на золото. — Это пока побудет у меня. Войдя в мой дом — вы засветились. Теперь каждый ваш шаг будет под контролем. И отправлять вас домой с таким добром безрассудно. Как-нибудь потом, при случае… Я сейчас распоряжусь о машине. — Н покачал головой: нет. Матвей Исаакович подумал. — Я бы так не смог. И того, что вам предстоит, я бы не смог. Поэтому Господь выбрал именно вас.

Нет, подумал Н. И ты бы смог. Ведь от меня сейчас не требуется ни ум, ни талант — только характер. Только энергия — чтобы катить в гору этот камень. Только покорность судьбе. У тебя все это есть. А чего бы не достало — ты бы научился…

В кабинете ждала жена Матвея Исааковича, Н это сразу понял: она была именно такой. Любопытство уже переполнило ее, да она и не пыталась его сдержать.

— Как я рада! Как я рада! Мы с Мотей столько говорили о вас!.. — Она мягко, но цепко ухватила Н за рукав ватника. — Скажите, а про черного ангела — это правда?

— Правда, правда, — постарался улыбнуться Матвей Исаакович. — Можешь сама на него поглядеть. Он сейчас там. — Матвей Исаакович кивнул в сторону двери, из которой они только что вышли. — На столе.

XI

Н проснулся из протеста: ему приснилось, что он не может попасть в храм. Храм был рядом: протяни руку — и коснешься его отполированных временем кирпичей и светлых полосок между ними, тоже гладких и даже эластичных с виду, хотя отчего возникало такое впечатление — понять трудно; ведь в основе связующего раствора был жесткий, упрямый песок, характер которого не смягчишь никакими добавками. Но проверить впечатление Н не мог — рука не доставала до стены. Ей ничто не мешало; преград не было — ни явных, ни призрачных; но дотянуться не получалось. Н тянулся, тянулся — и не доставал. Стена не отодвигалась — вообще ничего не происходило! — но храм оставался неприкосновенным. Калитка была открыта, только и в нее Н не мог войти. Он топтался возле, досадовал, заглядывал внутрь, но в этом не было смысла, потому что сразу за порогом клубилась мгла. Она была сизая, как дым. Она наплывала откуда-то из глубины храма (а может — из преисподней? или спускалась с неба?), напирала на невидимую преграду, расползалась во все стороны, смешиваясь с прежними волнами, которые уже потеряли динамику и лежали смирившимися, колеблющимися слоями. Мгла была столь плотной, что даже плиты пола — они начинались сразу за порогом — были не видны. Кирпичная кладка над воротами уходила в неведомую высоту; неведомую — потому что мгла клубилась и там. Она была менее плотной, чем в храме, но уже на высоте шестисеми метров стена становилась призрачной и таяла, как рафинад в стакане воды. Мгла не имела запаха. И поглощала все звуки. Впрочем, стоило подумать: ничего не слышно, — как Н тут же услышал. Звук едва уловимый, спасительная ариаднина нить. Н прислушался — и не столько услышал, сколько угадал, что это голос Марии. Нет, она не звала на помощь, не звала его; просто она с кем-то разговаривала… Слава Богу, это только сон, понял Н и открыл глаза.

За окном было яркое утро. Солнце вонзилось в окно под острым углом, да так и застряло. Пылинки неторопливо плавали в его свете, напоминая об иной, параллельной нашей, жизни. Место, на котором спала Мария, было уже холодным. Ее голос явственно слышался через открытую форточку, хотя слова были неразличимы. Она разговаривала с коровой, иногда что-то говорила и собаке; от ее голоса пространство наполнялось покоем, постепенно проявляя звуки жизни: щебет птиц, хриплый крик петуха, прочищавшего забитое горло, шум солнца.

Н опустил ноги с кровати, но встать не успел: сознание вдруг затопило видением последнего сна. Перед глазами опять была кирпичная кладка и клубящийся мрак, бестелесные пальцы пытались найти опору — и не могли дотянуться, но в ушах был не далекий голос Марии, а какой-то глухой стук. Н прислушался — и узнал свое сердце. Ровный ритм, отличное наполнение, клапаны не слышны, зато кровь шумит весело, по-весеннему. Ну, это понятно: гормоны играют.

Н встряхнулся — и наваждение исчезло, словно и не было ничего. Он понимал: подсознание о чем-то его предостерегало, проявляя настойчивость, но Н не стал вникать в его тайнопись. Переживать по поводу будущего — близкого или дальнего — какой смысл? Как-то будет. А будет так, как должно быть. Если обречен катиться по глубокому желобу, — есть ли смысл гадать, что случится вон за тем поворотом? Аннушка уже разлила масло на трамвайном переезде, ты об этом не знаешь, да и не узнаешь никогда, тысячи неведомых тебе обстоятельств плетут твою судьбу, плетут сеть, из которой тебе не вырваться. Да если б и вырвался, то попал бы не куда-нибудь, а все равно по тому же адресу, в ту же Самарру. Так стоит ли суетиться, вспоминать, что бы мог означать твой сон по Фрейду, либо того краше — как его трактуют сонники? Жить завтрашним днем глупо: его может и не быть. А если и доживешь, и даже если он пройдет по твоему сценарию — все равно он будет другим, и не успеешь ты его полюбить, как его вытеснит следующий день, такой же чужой, такой же не подходящий тебе по размеру. Нет, нет, — любить нужно то, что имеешь…

Н вышел на крыльцо и опустился на прогретые солнцем ступени. Дубовые доски были твердыми и теплыми. Тепло ласкало ступни, но войти в тело пока не имело сил. Это позже, где-нибудь в мае, солнце будет так припекать, что переполненные его жаром доски потеряют цвет, обуглятся и начнут мерцать в лад с пульсом вселенной. Вот тогда эта энергия обожжет ступни, пронзит их — и свободно вольется в кости, по ним поднимется до колен, наполнит их, потом поднимется выше и наполнит таз, большой и малый, а оттуда прямая дорога к сердцу. Ах, как долго сердце ждало этого тепла! как тосковало в ледяных оковах одиночества!.. Но ведь и это еще не все. Ведь если уж совсем повезет — эта волна добежит до мозгов и выбьет из них всю дурь, чтобы не мешала чувствовать и переживать этот миг, эту прекрасность жизни… Но и сейчас было хорошо. Грех жаловаться; всегда бы не хуже…

Мария была в ночной рубашке. Она сидела спиной к нему на перевернутом ведре и чистила прошлогоднюю картошку. Звучание ее голоса завораживало. Линии ее тела — нет, не линии, а формы, — едва угадываемые под рубашкой, перевернули его сердце. Оно бултыхалось, захлебываясь. Печень выдавила из себя всю кровь, которая бросилась в голову, так что в глазах потемнело, а потом упала вниз, в пах, переполнив его до боли. Прежде Н никогда этого не знал, ничего подобного никогда не чувствовал; он только слышал, что так бывает, что в какие-то моменты тело может оттеснить сознание куда-то в сторону, в угол, и произойдет это незаметно и естественно, и сознание не станет упираться и бунтовать, понимая, что это не путч, а восстановление нормы. Сознание признает, что именно так должно быть, потому что только телу доступно счастье (если смысл этого слова непонятен — его можно заменить синонимом «любовь»), — счастье не разовое, одномоментное, а как норма жизни. Той жизни, какой ее задумал Господь. Ну отчего я не эндокринолог? — насмешливо подумал Н. — Я бы нашел тот ключик к комбинации желез, который по счету «раз, два, три» вводил бы человека в состояние эйфории. Без наркотиков и всякой иной дури. Рецепт естественного счастья. Счастья, как нормального состояния души. Тогда и медицина стала бы не нужна. Впрочем, на земле ведь не рай, мы телесны, значит, без скорой помощи и хирургии все равно бы не обошлось. Только давайте сразу договоримся, что хирургия будет не сегодняшняя, которая воспользовалась тупиком, в котором топчется медицина, и претендует заменить собою ее всю…

Ему стало смешно, что даже здесь, на краю света, в конце жизни — он как и прежде не может спокойно воспринимать слово «хирургия». Эка меня занесло! А ведь думал о чем-то добром. О чем же?..

Спросил — и тут же ответил: о Марии. Зрение опять вернулось к нему, он опять ее увидел, опять ощутил горячую волну, стремительно наполнившую тело. Мария, Мария…

Что-то в ней было… Что-то в ней было такое, отчего каждый раз, когда он видел ее, у него тяжелело и начинало ныть в паху, требуя освобождения. Когда он вспоминал о ней — этого не случалось; интеллектуальное чувство не реагировало на мысль о ней: Мария не задавала ему загадок. Но стоило ему увидеть ее, как он становился послушной железякой, оказавшейся в поле мощного магнита. Его влекло к ней неудержимо. Он должен был сейчас же, немедленно влепиться в нее, слиться с нею, войти в нее, потому что только в ней было его освобождение. Впрочем, обретенные ценой оргазма пустота и легкость длились недолго. Ведь она была рядом. Даже если закрыть глаза — куда б он делся от маслянистого запаха ее волос и особенного, пряного аромата ее кожи? Он покоился в ее энергетическом поле, как плод в утробе матери, который защищен ее любовью и благодарственной молитвой. Прикосновение Марии — мимолетное, не специальное, скажем, она повернулась со спины на бок и при этом коснулась его, — отзывалось в глубине его тела спазмом. И все начиналось сначала.

Это моя женщина, сказал себе Н. Это ведь сколько нужно было прожить, чтобы наконец найти ее — и узнать, и понять, что вот она, что больше никого не нужно. Вот теперь бы жить да жить, вздохнул он, пусть бы даже время остановилось — я бы не заметил. Да не судьба! — смерть где-то рядом. Правда, можно попробовать схитрить — и не спешить со строительством храма, восстанавливать его помаленьку — здесь работы на любую жизнь хватит, еще и для других останется. Но я так не смогу; я не смогу изменить себе, работать вполсилы, и ночью разбирать то, что сложил накануне, как это практиковала одиссеева Пенелопа. Это во-первых. А во-вторых, если б я и смог так, это бы ничего не изменило. Я стою на золотой мине. Избавиться от нее, сдав государству или той же церкви, я не имею права: золото мне, именно мне доверено, и оставить после себя в этом храме я должен ровно столько, сколько получил. И сойти с мины, бежать, прихватив Марию, за тридевять земель, мне не дадут. Отыщут. С золотом или без него — конец будет один. Смерть может явиться сегодня, завтра, послезавтра — в любой день. И что же из этого следует?.. — Он опять поглядел на высокое пустое небо и опять удивился тишине, обволакивающей голос Марии. — А ничего, — ответил он себе. — Ничего не следует. Потому что ничего в твоей жизни не изменилось, кроме одного, самого важного в твоей жизни: в ней появилась Мария. Которая не претендует ничего ни в тебе, ни в твоей жизни менять. Значит, я могу жить так, как жил всегда: просто, без претензий, без заглядывания в зеркало; жить так, словно мое время — вечность. Вчера была вечность, и завтра она пребудет, и сегодня, сейчас она улетает, несчетная, в бесконечно далекую тьму — или там свет? — кто знает. Да это и не важно. Важно лишь одно: я пришел. Я все-таки пришел. Я пришел в то место, куда шел всю жизнь, хотя и не знал об этом.

Оставалось понять последнее: для чего он получил это в связке — Марию и храм? Случайность исключалась; Н не сомневался, что так было задумано. Возможно — еще до его рождения. Возможно — он уже родился с программой, которая всю жизнь вела его к этому храму, готовила к встрече, в урочный час освободила от половы — от памяти, от привычек, от людей, от необходимости жить по их законам, — чтобы он чистым сердцем и чистыми руками исполнил Божий замысел. Несомненно, Мария — часть этой программы. Но какова ее роль?

Ему даже думать не пришлось — ответ возник сразу. Что и не удивительно: ведь вопрос — дверь в комнату, где лежит ответ. И если вопрос сформулирован правильно — дверь не заперта…

Н еле слышно засмеялся. Как просто! Кем ты был, когда целый год брел через страну, брел, не зная ни пути, ни цели? Ты был стариком, который, как изживший свой срок кот, ищет закуток, где сможет лечь, в последний раз закрыть глаза и покойно испустить дух. А кто ты теперь? Сегодня ты не чувствуешь возраста. У тебя есть грандиозная цель — и ты ее не боишься. Она тебе интересна! У тебя есть энергия, чтобы достичь этой цели, и время тебе не помеха. Иначе говоря — у тебя есть энергия переделывать мир!.. Откуда все это взялось? Где связь этих двух состояний? Ведь еще недавно, в конце прошлого года, просыпаясь в колодце Диогена, ты подолгу лежал, собираясь с силами, чтобы добрести на пустых ногах к балкону, под которым ты усаживался, выставив перед собой кормилицу-ушанку. Ты сидел понурившись, невидяще глядя на проходящие мимо твоего лица ноги, выискивая в пепле души тлеющую искорку. И ведь сколько раз бывало, что за весь день так и не мог ее найти! А если это все же удавалось — еще нужно было где-то найти силы, чтобы ее раздуть, — ведь мелодия, которая может дойти до сердец других людей, рождается не из пальцев и не из трубочек свирели, а из твоей души, которая нема, пока не согрета… Где тот старик? Сегодня ты не прочь пожить вечно. Ради чего? Ну конечно же не для того, чтобы восстановить храм. У тебя единственное желание — быть рядом с Марией. Других нет. Но с храмом интересней (я уже второй раз отмечаю это — значит, в этом есть доля истины). Меня забавляет, что Бог столько лет именно для меня держал эту работу, именно меня к ней готовил; и мне бы не хотелось Его разочаровать. Но еще больше — мне бы не хотелось разочаровать того слепого Строителя, который разглядел меня в далеком грядущем. В этой эстафете — огромная завлекательная сила… Ну и самое главное: если б не храм — куда б я девал переполняющую меня энергию? В землю ее не зароешь; игнорировать ее — равносильно самоубийству: она сожжет душу, а это значит — потерять Марию; тогда ради чего жил? Правда, есть еще вариант, самый простой: стать знахарем и врачевать окрестный люд; это такая прорва, что заполнить ее — никакой энергии не хватит. Но и этот вариант не годится. Ведь врачуешь душой, а моя душа не во мне, она — в Марие. А врачевать без души, одним интеллектом — профанация, да и смысла нет: энергетические затраты при этом минимальны; значит, в нынешней ситуации мне это не поможет… Нет, нет, я обречен восстанавливать этот храм. Если хочу, чтобы завтра было как сегодня — других вариантов у меня нет.

Вот вам шаги в комнату, где находится ответ — зачем Мария: она возвратила меня к жизни. Чувство к ней стало каналом для космического потока, который наполнил каждую клеточку моего тела. Пока она рядом — он не иссякнет.

Кстати, Гете знал этот рецепт — Господь его тоже выбрал. Я в неплохой компании!

Н опять засмеялся. Смех был внутренним; он вырвался наружу еле слышным «хе-хе», но Мария услыхала его — и неторопливо повернула голову. В этом движении была грация сильного, здорового животного. Очевидно — она знала о его присутствии, ощущала его с первого же мгновения, как он появился на крыльце, но ощущала и состояние его души и не хотела мешать, а, услыхав смешок, поняла, что он возвратился из себя и теперь ее внимание к нему ничего не разрушит. Но это было на поверхности, которая хранила что-то новое в ней, что-то такое, чего еще вчера не было. Н всмотрелся — и понял: она понесла. Она ощутила в себе зарождение новой жизни, весь мир для нее сфокусировался в ее матке, ее душа была там, и сейчас она приглашала в себя и его душу и ждала — отважится или нет? Ведь будущему ребенку помимо ее любви (специалисты предпочитают называть это энергией) необходимо ощущение отцовской защиты; к тому же — кто, как не отец, укажет ему путь?

Он родится и будет расти безотцовщиной…

Я никогда не увижу его, подумал Н. Никогда не почувствую, как он расслабляется и затихает, успокоившись у меня на руках. Как мне смириться с этим? Единственная надежда, что Господь позволит — и моя душа будет с ним. Я буду приходить к нему во сне, он будет знать, что это я, он будет знать, что я всегда рядом, и потому страхи будут ему не ведомы. Но не увидеть его ни разу… Что это — еще один шип в мой терновый венец?

Мария смотрела выжидающе. Она хотела знать, понял ли он ее, и как он относится к тому, что случилось. Какое счастье, что Господь лишил меня речи! Ведь все равно нет слов, чтобы передать сладкую боль, на которую я обречен до последнего дня моей жизни, да и не это она хочет от меня услышать. Ей нужно подтверждение нашей слиянности, подтверждение, что я ощущаю то же, что и она. Если бы так!.. В эту ночь ее жизнь преобразилась. Господь услышал ее — и дал: бери, что просила. Ее жизнь обрела смысл! Теперь она знает, ради чего ей жить. Из тьмы она вышла к свету. А я ухожу во тьму; я могу только порадоваться за нее. Моя душа с тобой, любимая моя; моя душа не оставит наше чадо, она будет с ним всю его жизнь — от сегодняшнего дня и до последнего, — вот что я мог бы сказать. Но это не те слова, нет — не те, их нельзя говорить; а других у меня нет. Спасибо, Господи, за немоту!

Мария ждала — и он улыбнулся ей. Он постарался вложить в эту улыбку всю свою нерастраченную нежность, но из-за отсутствия опыта получилось не так, как он хотел. Счастье, что борода и усы скрыли его неловкую гримасу, зато глаза не подвели. Страдание души наполнило их такой выразительностью, что Мария не стала вникать в смысл его улыбки. Она благодарно улыбнулась, потом засмеялась, счастливая. Собака обрадовалась этой перемене, давно забытому ее смеху, заметалась вокруг, наскакивая на нее с радостным лаем.

Жизнь сразу стала простой и ясной.

XII

После завтрака Н нашел в сарае лом, кирку и совковую лопату, сложил их в тачку и потащил к храму. Тропинка за последние дни просохла глубоко, чернозем стал твердым, как асфальт, не то, что несколько дней назад, когда он пружинил, играл под ногами. Дорога, ведущая к храму от села, была в стороне. Широкая, мощеная тесаным камнем, прекрасно сохранившаяся (ведь ею не пользовались больше полувека, да и строили — сразу видать — на совесть: на подушке в добрые полметра, если не глубже), она не взбегала к храму, а лежала недвижная, мертвая. Правда, и в смерти она была хороша. Это удивительно, что даже после смерти вещи сохраняют отпечаток чувства, с которым их мастерили.

Солнце припекало; уже посреди подъема Н снял ватник и бросил его в тачку. Сразу стало легче дышать, но теплый ветерок, хотя и приноравливался то с одной, то с другой стороны, так и не смог самостоятельно проникнуть под джинсовую рубаху, чтобы высушить испарину на груди и спине. Пришлось ему помочь. Уже не останавливаясь, Н одной рукой расстегнул все пуговицы и вытащил полы рубахи из штанов. И ощутил благодарное облегчение перегретого тела.

Всю дорогу зудела мысль, что ворота могут оказаться запертыми, а с тачкой через их нижний брус в калитке не наездишься. Правда, логика утешала: после разгрома и пожара, да еще и при сорванной калитке, запирать храм было бессмысленно. Но привычка сильней логики; пусть не в первую ночь, пусть через два-три дня — церковный староста вполне мог запереть ворота. Не по нужде, а для себя, для своей души. Ведь кто-то же повесил вместо украденной самодельную калитку…

Тревога оказалась напрасной: замка не было; ворота удерживал засов. Он ничуть не заржавел, ходил свободно. И створки открылись легко: петли были щедро набиты тавотом. Причем не так давно: он был прихвачен пылью, но почти не подсох. Пожалуй, в конце прошлого лета смазали, накануне дождей.

Начинать нужно было с мусора. Потом — восстановить крышу и купола. И лишь затем — заняться штукатуркой и росписью по ней. Вот такой план. Рисованьем Н никогда не увлекался; мало того, он не помнил, чтоб когда-нибудь сделал хоть один рисунок, и это понятно: он воспринимал мир не столько глазами, сколько нутром. Он ощущал свое сродство с окружающим миром — и только это его всегда по-настоящему занимало. Видеть окружающий мир (а это уже работа сознания, проще говоря — ума) его научили художники, за это он их и ценил. Его забавляло, когда он ловил себя на том, что видит пейзаж глазами Куинджи или Марке; но ближе всего по духу ему были, конечно же, Эль Греко и Ван Гог. Его не смущала эта несамостоятельность. Каждому свое. И сейчас он не думал о том, каким окажется художником. Пока следовало убрать накопившийся за десятилетия мусор.

Он глянул издали на фреску с черным ангелом — и начал с ближней к воротам кучи. Под верхним слоем битого кирпича, штукатурки и ржавого железа все заледенело. Пришлось сразу пустить в дело лом. И надеть ватник: солнце играло где-то снаружи и в рваном каркасе куполов, а на дне храма был колотун. Сохранившаяся с зимы стынь неспешно одолела сопротивление кожи и стала погружаться в тело, имея цель наполнить кости. Но против лома она не устояла. И когда пришло время вывозить первую тачку, Н с удовлетворением вытер со лба рукавом ватника победную испарину.

Потом появились мальчишки. Они постояли в воротах, покурили, полузгали семечки. Разговаривали негромко, да Н и не прислушивался: работа ломом требует сосредоточенности; в особенности, если стараешься не повредить мозаичный мраморный пол. Мрамором был выстлан весь центральный неф. Несомненно, при социализме его должны были бы употребить на облицовку фасада какого-нибудь станичного дворца культуры. Этого не случилось. Значит, мрамор закрепили тем же раствором, что и кирпичи — навечно.

Н не заметил, когда исчезли мальчишки, а потом пришел председатель. Ни слова не говоря, он повесил свой бумазейный пиджачок на калитку и взял кирку. Работал он с умом, привычно и бережно. Хозяин.

На четвертый день после обеда появились «белазы» — три машины, а с ними еще и автокран. Их нельзя было не услышать — такие звуки здесь не водились. «Белазы» продвигались через село осторожно, чтобы ненароком не своротить какой-нибудь колодец или забор. Их канареечно-желтые корпуса плыли на уровне самых высоких крыш, весь народ был на улице — когда еще такое увидишь! Н тоже оставил работу, стоял в просвете ворот, опустив налитые усталостью руки, и просто глядел. Мыслей у него при этом не было никаких, зато было ощущение, всплывшее в душе и заполнившее ее до краев: Мария. Он почти физически ощущал ее присутствие. Не возле, а в себе. От этого в нем был такой мир, что не возникало необходимости в мыслях. Если рука наполнена — к чему пытаться вложить в нее что-нибудь еще? Я все-таки пришел к тому, о чем мечтал всю жизнь, думал Н. Но я представлял свой рай одиночеством в природе, а он оказался в женщине. Это так очевидно, так просто… Нет, нет, не утешайте, господа, я как был дураком, так, видать, дураком и помру.

Распорядившись, где разгружать машины, к нему подошел инженер. Лицо его было скучным, глаза интересовались только делом: фиксируя предстоящие работы, взгляд перепрыгивал со стен на купола, с куполов на разрушенный амвон, с амвона — на колонны; все подмечал и закладывал в память, как на счетах отщелкивал. Если сказать, что ему здесь не нравится — это было бы не совсем точно. Ему было все равно. Но страх перед начальством делал его предельно добросовестным. «Мы привезли конструкции для строительных лесов. И доски. Я сейчас прикинул — вроде бы должно хватить… Инструмент шведский, прямо из магазина… Да: на всякий случай — пару сотен кирпича… — Он заглянул в свою бумажку. — Нужна бригада?» Н отрицательно качнул головой. Инженер упорно не глядел в глаза. В нем росло напряжение: движения становились все скованней, на лице и кистях рук появился пот. Мелкий бисер пота стремительно разбухал, превращаясь в капли, которые покатили сперва из-под шляпы, а затем и по щекам. Доктор, лечивший его в детстве от мнимого аутизма, небось и сейчас гордится своим успехом, подумал Н. Но почему никто не сказал этому бедолаге, что его импотенция — всего лишь другая личина его истинного дефекта? «Через пару часов придет еще одна машина, привезет дизель и подъемный механизм. И пять бочек солярки, — сказал инженер. — Может быть, на первое время понадобится еще что-нибудь?» Теперь он разглядывал выщербленную падавшими с высоты кирпичами мозаику мраморного пола. Ни одного движения, чтобы вытереть пот. Н опять отрицательно качнул головой. «Тогда я пойду…»

Вечером объявился дождь. Неторопливый, плотный, он щедро поил весеннюю землю, но под утро ушел на юго-восток, оставив после себя мелкую морось. За окном было серо, Н то дремал, перебирая пустые, отработанные образы, то вновь засыпал. Вот так бы поваляться в постели хотя бы полдня — без забот, без мыслей; прочесть пару страниц в хорошей книжке — не важно, читал ее прежде или нет, главное, чтобы была хорошая, — и опять подремать… Мария была бы рада. Управилась бы со своими утренними делами, пришла бы к тебе, угнездившись где-нибудь подмышкой, дыша твоим телом. Спешить некуда. К чему насиловать себя, если можно просто быть?

Это не было ни малодушием, ни слабостью, а голосом тела, даже — голосом природы. Будь Н ее собственным творением — он бы так и поступил. Но для природы Н был пасынком; его создал Творец; его вело не естество, а программа, целью которой было формирование души: стоило появиться в теле хотя бы малой толике свободной энергии, как она тут же понуждала к действию — ведь только через действие, через труд могла реализоваться программа. Противиться этому, тормозить — себе дороже: и в душе, и в теле мог начаться такой перегрев, что надолго запомнишь.

Сейчас ни о чем таком Н не думал; эти мысли были передуманы давно — то ли двадцать, то ли тридцать лет назад. Тогда это было пережито и понято, урок усвоен. Но мечтать никому не заказано. Вот он и помечтал: как было бы хорошо… Впрочем, о его мечтах вы уже знаете, читали чуть выше. Стоило встать с постели, как эти мечты рассеялись без следа. Вот и вся им цена. Было бы что-нибудь стоящее — уж они бы не отпустили, сидели бы в мозгах занозой, вцепились бы вмертвую, как баскервильская собака.

По глазам Марии он видел, что она рассчитывала на иное развитие событий. Но она и слова об этом не сказала. Она говорила с ним обычным тоном, и, пожалуй, о том же, о чем говорила с коровой и собакой. Каждый раз, когда он думал об этом — это его забавляло.

Выйдя на крыльцо и привычно взглянув на храм, Н сразу заметил перемену: штабели привезенных вчера материалов исчезли. Вернее, что-то там было, какая-то малость, которую не успели или не смогли утащить: генератор на месте, лебедка, часть монтажных труб, еще что-то валялось, — плотный, насыщенный влагой воздух не позволял разглядеть на таком расстоянии подробности. Ладно, на месте разберусь, решил Н.

Он не пошел по тропинке — сапоги погружались в землю, которая под подошвами превращалась в грязь, — а свернул к дороге. Брусчатка была чистой, ровной — камушек к камушку. Словно вчера их клали. Дорога поднималась не прямо, архитектор придал ей небольшой, точно отмеренный изгиб — фрагмент уводящей в небо спирали. Это делало подъем энергетически наполненным и осмысленным. «Золотое сечение», понял Н, но дальше эту догадку развивать не стал.

На площадке рядом с храмом лежали шесть связок монтажных труб — остатки штабеля; еще одна связка была рассыпана, в ней недоставало нескольких труб. Оно и понятно: связки были неподъемными, трубы сперва освобождали от скрепляющих металлических лент, и лишь затем грузили на подводы. Ящики с крепежными муфтами исчезли все. Так же, как и ящики с гвоздями, шурупами, болтами и гайками; как мешки с цементом и бочки с соляркой. Исчез весь инструмент, его даже не распаковали из пластика. Зато пластик, в который был упакован кирпич (в каждой упаковке — по шесть штук; Н так и не понял, зачем его было рвать) валялся по всей площадке. Кстати — исчезли и доски, оба штабеля. А доска была — не какая-нибудь шалевка: дюймовая, одна в одну. Пейзан понять можно: употребить такую доску в строительные леса — все равно, что грех взять на душу; вот пол ею стелить — самое то; да и мало ли на что может сгодиться в хозяйстве добрая доска!

Н стал прибирать пластиковое рванье, складывая его в общую кучу, чтобы потом сжечь по хорошей погоде; железные упаковочные ленты сложил под стеной собора, за контрфорсом: строительство — дело непредсказуемое, в нем всегда чего-то недостает; наверняка и ленты окажутся кстати…

За этим занятием его и застал председатель. Н приметил его издали, когда он только вышел из села. Председатель был в старой камуфляжной плащ-накидке, шел неторопливо, но в его фигуре было нечто, рождавшее ассоциацию с катящейся гранатой.

На площадке он осмотрелся, подошел к дизелю, поднял капот, покопался внутри; спросил через плечо: «А соляра в нем есть?» Н пожал плечами. «Проверим», — сказал председатель, прикрыл капот и завел дизель с первой же попытки. Дизель даже не прокашлялся — сразу заработал ровно и мягко. Председатель достал свой краснодарский «мальборо», закурил, послушал рокот дизеля. «Новье, — заключил он. — Классная машина… Вот ты мне скажи…» — Он повернулся к Н; теперь лицо его было умиротворенным. Чеку вставили на место, понял Н, и граната не взорвется. «Согласись, — сказал председатель, — ведь простой же механизм… Так почему немецкому — душа радуется, а от нашего — одни нервы да хлопоты?» Н улыбнулся. «Не возражаешь, если он немножко поработает? — Председатель кивнул в сторону села. — Пусть послушают. Это моя артподготовка. — Он взглянул на часы. — Минут десять хватит, чтобы созрели…»

Его настроение явно улучшалось. Он переварил стресс от ночного грабежа и с удовлетворением прислушивался, как душа поворачивается к свету.

— Ну и люди! — Это было сказано почти с любовью. — Ведь каждый в отдельности — и человек хороший, и вроде бы не дурак. А как соберутся втрех, вчетырех — куда девается сердце? почему не думает голова? А ведь тут их — целое село!..

Он запрокинул голову, подставив лицо невидимой мороси, и смотрел, не закрывая глаз, в серую пелену. «Самый мерзкий цвет, — пробормотал он, — глазу не за что зацепиться. Как в морге. Да и не нужны глаза там, где ничего нет…»

Если бы Н мог говорить, а председателю, предположим, очень бы хотелось услышать его мнение, он бы сказал, возможно, такое: за этой пеленой прячется солнце (опять монада!), и уже хотя бы потому таким подтекстом эта пелена интересна. Еще б он мог сказать, что для художника эта серая пелена мерцает сотнями оттенков; но, скорее всего, говорить именно этого не стал бы: Н прибегал к интеллектуальным аргументам только по необходимости — когда именно их от него ждали. По счастью, сейчас председатель не ждал от него ничего, поэтому можно было даже не выдавливать из себя вежливую улыбку.

Впрочем, меланхолия председателя рассеялась быстро. Счастливая способность превращать все в игру сделала его память выборочной: едва негатив был пережит — память тут же от него избавлялась. Но уж если какая-то заноза оставалась в ней, то с единственным намерением — поквитаться. С ним легко дружить, подумал Н, и слава Богу, что никогда он не будет моим врагом. Вот уж чего себе я бы никогда не пожелал.

Председатель еще раз взглянул на часы, сказал «Пора», — выключил дизель и достал из кармана мобильник. Набирал номер почти не глядя: его мысли были где-то далеко, точнее — глубоко в его душе. Что он ищет?

— Привет, Полина! — по вспыхнувшим глазам председателя Н понял, что тот поймал кураж, и теперь ему не нужно думать о словах и мыслях — все само собою сладится. — Чай уже выпила?.. Дело доброе. Теперь слухай сюда. Включи селектор на все хаты. Предупреди народ, что я сейчас говорить буду. — Он заметил, что Н пошел в храм, и окликнул его. — Обожди. Я ж специально пришел, чтобы поработать рядом. Вместе пойдем.

Ему нужен был зритель. Оно и понятно: без зрителя — какой кураж…

Председатель минуту слушал, изредка поддакивая, но поскольку информация неведомой Полины явно стала перерождаться в банальный женский треп, вдруг оборвал ее:

— Ладно, ладно — об этом после поговорим. Ты мой канал вывела на селектор? Включай. — Он растер сапогом недокуренную сигарету, прокашлялся и подмигнул Н. Но уже в следующее мгновение его глаза стали пустыми: он весь сосредоточился на владевшем им чувстве. — Доброго ранку, панове добродии! Звертаюсь до вашей памяти и совести. Сперва о памяти. Деды нам завещали: сколько будет жить храм — столько будет жить и село. Шестьдесят лет храм был мертв — а мы разве жили? Теперь сам Господь зажег в храме жизнь, она пока едва тлеет, как Марийчина лампадка — а вы уже спешите ее затоптать… Или никто из вас не хочет жить по людски?… — Он сделал паузу, потому что сердце мешало ему говорить. Председатель закрыл глаза и терпеливо ждал, пока сердце успокоится. — Теперь о совести… Я понимаю, что от нашей злыденной жизни могло очерстветь любое сердце. Но вы же не крадете у соседа! — так почему же вы решили, что у Господа красть можно? Вы что же вообразили: если грех разделить на всех, то это уже и не грех вовсе?.. В этом мире уже нет ничего, что было бы ничьим. Все кому-нибудь да принадлежит. То добро, которое вы крадькома растаскивали этой ночью — от Господа, и направлено им целевым назначением: не на рынок, не в металлолом, не свинарники латать. На восстановление Храма!.. — Он перевел дыхание, погримасничал, разминая вдруг занемевшие губы, и хищно оскалился. — Думаю, все вы теперь у черного ангела на заметке. Что он с вас возьмет за те трубы, гвозди и доски — то его дела. Его не побоялись — ваша забота. Но как вы могли забыть обо мне?! — вот чего никак не возьму в толк. — По лицу председателя было видно, что он и в самом деле этому изумлен. — Так вот — беспамятных и страдающих временным потемнением ума предупреждаю: есть еще и мой счет. И горе тому, кто хоть один Господень гвоздик утаит… Короче: чтобы к полудню все было на месте.

Он отключил телефон, положил его в карман, потянулся до хруста и сказал весело:

— Ох и добре в такое утро потрудиться!..

XIII

Во второй половине апреля ударила жара. Как объясняли телевизионные синоптики, пришедший от Азорских островов антициклон уперся в стоявший над Каспием атмосферный фронт, за которым температуры были без малого минусовые. С наскоку взять преграду не удалось; антициклон наливался волнами далекой атлантической жары, которую медленный вихрь поднимал куда-то в слепящий космос, прихватывая с собой соки всего живого. Но на земле жары не становилось меньше: гигантский насос гнал ее с запада, и конца этому не предвиделось.

Через село дважды проходили войска. Оба раза это были сводные механизированные батальоны. Пережившие Афган мужики собирались возле калиток, и, не обращая внимания на поднятую техникой пыль, судачили, что вот, мол, сколько уж лет прошло, а наши воюют все тем же старьем: и пушки те же, и калаши, а уж о броне и речь не идет, — страшно от одной только мысли, что вдруг судьба заставит снова в нее влезать.

Не только в ближних предгорьях, но и в горах боев не было. Постреливали — это случалось каждый день, дело обычное; однако до смертоубийства не доходило. Видать, это устраивало обе стороны. Какие времена — такова и война. Как-то после обеда Илья вышел по мобильнику на председателя. «Я уже в Крутом яру; со временем хреново. Встречай меня на околице — дело есть.» Председатель не ждал звонка и потому не спешил с ответом. «Хорошо, — сказал наконец. — Только давай договоримся сразу: в село твои парни не входят.» — «Это как же понимать?» — терпеливо спросил Илья. — «А ты подумай, — посоветовал председатель. — Пока до нас доберешься, все и сообразишь.» И отключился.

Появление банды ничего доброго не предвещало. Правда, до сих пор обходилось без эксцессов, но одно дело — мирное время, и уж совсем иное — когда преследователи тебя обложили, и может быть ты живешь свой последний день.

Председатель не думал о предстоящей встрече. Все возможные ее сюжеты были известны; если случится новый сюжет… Да откуда ему взяться? Карты на столе, расклад очевиден; подыгрывать никому председатель не собирался. Он воспринимал появление банды в одном ряду с привычными негативными явлениями природы: жарой, желудочной эпидемией, свалившей в прошлом месяце половину села, участившимися пожарами, смертью фельдшера Кирилыча… Разве с этим поспоришь?

Пройдя к околице, он сел на корточки в рябой тени старой низкорослой акации. Жесткая кора атаковала спину в трех, нет, уже в двух, а вот теперь только в одном месте, но председатель не сдвинулся даже на миллиметр. Он знал, что происходит слияние; нужно потерпеть, а потом станет совсем хорошо, потому что дерево отдаст ему столько, сколько он сможет принять.

Так и случилось. Председатель закрыл глаза и ощутил, как тело становится все легче, легче, как тяжесть стекает куда-то в ноги, а через ноги в землю, как становится нечувствительным зной. Он даже задремал, хотя в глубине мозга уже отдавался рокот далеких дизелей. Всего два, отметил председатель, и провалился в глубокий сон. Настолько глубокий, что разбудила его только тишина. Тишина наступила вдруг; председатель открыл глаза; голова была легкой, словно он и не спал вовсе. А ведь ему только что снилось что-то хорошее. Председатель попытался вспомнить — и не смог. Вот так всегда, посетовал он, теряешь, теряешь, обычно даже не замечая этого, а потом удивляешься, что душа пуста…

БМП было два. Облепленная людьми броня источала жар. Заднюю машину председатель сходу не смог оценить, потому что пыль догнала ее и накрыла тончайшей пеленой, зато головная была рядом — вся на виду, во всей красе. Пулемет ее изрешетил, моторная часть чернела следами пожара, боковую броню вдавило так, что в двух местах лопнула сварка, а разорванное крыло вызывающе топорщилось: даже униженная, броня пыталась сохранить лицо.

Боевики держались с оглядкой, не спешили спускаться на землю.

Илья медленно слез с брони, прихрамывая подошел к председателю, присел рядом. Достал сигареты и протянул не глядя. Это был «данхилл». Много лет назад, почитай в другой, легендарной жизни, когда у председателя, тогда солдатасрочника, была возможность курить любые сигареты, причем не лицензионное фуфло, а настоящий товар, — он несколько раз пробовал приучить себя к этому зелью. Все-таки есть в них бесспорный шик, даже аристократичность. Закурил такую штучку перед барышней (только держать сигарету нужно не по-солдатски, большим и указательным, как докуривают, скрывая в ладони, коллективный «бычок», а как-нибудь по особенному, например, между указательным и средним пальцами, в самой глубине промежутка; когда подносишь такую сигарету к губам и ладонь прикрывает всю нижнюю часть лица — в этом есть какая-то тайна), — так вот, когда закуриваешь такую штучку перед барышней, отпадает необходимость что-то врать, напуская на себя значительность. Если барышня не дура, она сразу понимает, что ты человек не простой, что у тебя есть прошлое и может быть даже душа. Правда, и в этом случае приходится что-то говорить — таков ритуал, — но зато слов может быть в десять раз меньше, да и те заменимы загадочными взглядами и полными значения паузами. Пусть придумывает тебя сама! Короче говоря, для охмурения — вполне подходящий инструмент; если бы не два дефекта. Во-первых, от «данхилла» председатель (вернее — тот давешний солдатик) не получал физиологического кайфа, только интеллектуальный; от такой сигареты еще больше хотелось курить. А во-вторых, что-то в них было намешано такое, отчего в носу начинало свербить, как при аллергии. Поэтому председатель достал из бокового кармана пиджака «мальборо» и протянул Илье. Тот понял — и спрятал свои сигареты.

Они покурили молча. Председатель разглядывал бронетранспортеры, обвешанных оружием утомленных людей и думал, когда же все это кончится.

— Крупнокалиберный, — сказал он наконец. — В упор бил. — Ему было скучно говорить очевидные вещи, но что-то говорить было нужно. — В засаду угодили?

Илья кивнул.

— И как же ноги унесли?

— Такая, значит, была засада… — После каждой затяжки Илья разглядывал удлиняющийся столбик пепла. Похоже, это его интересовало больше, чем пустой разговор. — Может, их наблюдатель заснул — на такой жаре не мудрено… Палили впопыхах, неприцельно. А то бы там все и остались.

— Значит, еще не пришел твой час.

— Выходит, что так.

— И сколько хлопцев побило?

Вот уж что совершенно не интересовало председателя, даже не любопытно было, но Илья все не начинал разговора по делу, а молчать было не о чем.

— Одного, — сказал Илья. — Но подырявили многих. — Он вдруг оживился. — Ты не поверишь: ни у кого кости не задеты!

— Нужен доктор?

— Нет. Я ж тебе говорю: дырки пустяковые. Да мы и своим доктором обзавелись. Еще зимой прибился, романтик хренов. Так он себя подает. А я знаю — денежки нужны. Он же стоматолог. На оборудование да на кабинет в приличном месте — по нашим-то временам — и в пятьдесят тонн баксов не уложишься. Я его не обнадеживаю, но и разочаровывать не стал: какой он стоматолог — мне не интересно, а вот что он и в терапии, и в хирургии смыслит — в этом успел убедиться.

Этот монолог что-то сдвинул в Илье, создал инерцию; теперь он смог заговорить о деле.

— У головной машины движок барахлит. Твой умелец на месте? — Председатель кивнул. — У меня всего два часа, ни минутой больше.

— Это уж как управится…

— Должен управиться. И еще: на каждую машину поставь по две бочке соляры.

— Зачем тебе столько? — Председатель поглядел на Илью с сожалением. — Зальем баки по горло — тебе не на одну сотню километров хватит. А на дороге всегда заправишься.

— Я сказал по две, значит, по две. — В голосе Ильи впервые прорезалась жесткость. — А баки залить — это само собой.

— Четыре — это много. — По лицу председателя было видно, что жесткие нотки Ильи его не впечатлили.

— Верну восемь.

— Это само собой… Но где мне эту соляру добыть?

— А ты поищи, — посоветовал Илья. Понимая, что дело сладилось, он сменил жесткость на иронию. — Найдешь.

Но все эти психологические нюансы отскакивали от председателя, как бумажные шарики.

— Ага, — сказал он и неожиданно зевнул. — Выходит, то правда, что твою базу разбомбили? — Илья кивнул. — Ну-ну…

Председатель тяжело выпрямился на затекших ногах и подошел к БМП. Пробоины рассматривал как старых знакомых, почти любовно. Одну даже погладил, вспоминая ощущение оплавленного металла.

— Ездить на таком решете — никакой репутации не хватит: вся через дырки вытечет. Нужно заваривать. — Он глянул через плечо на Илью. — За каждую по сотне. — Тот согласился. — Швы тоже необходимо варить… Ну и крыло отрихтуем… — Он опять взглянул на Илью. — Я тебе потом пришлю калькуляцию.

С боевиками он не стал разговаривать, только сделал небрежный жест кистью руки, мол, брысь отсюда, и они, не споря, не спрашивая подтверждения у командира, посыпались с брони и из нутра БМП. «В роще схоронитесь», — кивнул председатель в сторону группы акаций — жалкого остатка былой лесополосы, привычно взялся за скобу и легко, одним движением оказался на броне рядом с люком водителя.

— Послушай, командир, — окликнул он Илью. — А что если на тебя кто-нибудь уже стучит? Ведь телефоны — в каждой второй хате…

— У меня пост в десяти километрах отсюда. Тоже с телефоном.

— Не заснет?

Илья засмеялся и махнул рукой: езжай. Потом поглядел по сторонам. — Где Искендер, черт побери? — Прибежал ловкий, с ухоженной «шотландской» бородкой Искендер. — Пойдешь со мной.

Мотор БМП уже захрипел, но председатель остановил его, постучав по броне.

— Погодь минуту… — Дизель умолк. — Командир! — окликнул он Илью. — Далеко собрался?

— А тебе-то что за дело?

По тону Ильи было очевидно: вопрос ему не понравился. Не столько своим смыслом, сколько тем, что был задан вот так, да еще и при его боевиках. Но председателя ни тон, ни изменившееся выражение лица Ильи не впечатлили.

— Ты в моем селе, — сказал он.

Илья поколебался, стоит ли отвечать.

— Предположим, я хочу взглянуть на черного ангела…

Председатель медленно соскользнул по броне, медленно подошел. Он не поднимал лица, разглядывая коричневые шнурованные сапоги Ильи, маде ин юэсэй, произведение искусства из шикарнейшей кожи, небось, легчайшие, как индейские мокасины. Фантазии не хватает, чтобы представить, какая благодать в них ногам… Председатель чувствовал у себя за плечами Господа, но выдать этого было нельзя ни словом, ни взглядом.

— Я не могу тебе запретить, командир… — Председатель все еще не был готов поднять лицо, и потому обращался к обалденным сапогам Ильи. — Но предостеречь обязан… — Он ощутил в своей груди покой — и только тогда поднял глаза. — Не трогай Строителя.

Илья искренне изумился.

— Это как же понимать? Как совет? Или как угрозу?..

— Понимай, как хочешь. — Губы не слушались председателя, слова обгоняли мысль. Но с глазами он справился — они были, как бесчувственные ледышки. — А трогать не смей, — как-то все-таки выговорил он непослушными губами.

Нельзя так! нельзя так резко! — заметалась как в клетке где-то под костями черепа чужая перепуганная мысль. — Ведь мы не одни… У него ситуация критическая; того и гляди эта обвешанная оружием публика побежит кто куда… а может уже и пошел счет беглым… Он обязан демонстрировать силу, и показать ее на мне, — чем не подходящий случай? Вот возьмет — и пристрелит… Страха у председателя не было; вернее, он был — не за себя, а за дело. Но он говорил то, что был обязан сказать. Правда, так и не смог найти деликатной формы. И теперь ждал расплаты.

— Но вмешался Господь. Все-таки вмешался. Илья иронически оглядел председателя с головы до ног, потом с улыбкой взглянул на боевиков, как бы призывая их в свидетели, мол, вы только поглядите, каков наш орел, потом опять повернулся к председателю и похлопал его по плечу:

— Ладно. Расслабься. Ссориться мне с тобой не резон… Да и не нужен мне вовсе твой Строитель.

XIV

Это была ложь. Именно из-за Строителя, возвращаясь с очередного налета, Илья завернул в это село. Мало того, и налет был запланирован с идеей на обратном пути заглянуть сюда. Илья давненько здесь не был, сознательно избегал этих мест, но и не было дня, чтобы он не вспоминал о Строителе. О Марии вспоминать было не нужно — разве можно забыть боль? — она все время была с ним, в нем. Но теперь, едва Илья осознавал эту боль, вслед за образом Марии, за ее спиной, возникал Строитель. И уже в следующее мгновение происходила рокировка, Строитель выдвигался вперед и заслонял собою все. Как это было у Ходжи Насреддина? — не думай об обезьяне с красным задом. Попробуй не думать! Чем больше стараешься, тем неотвязней этот дурацкий образ.

Впрочем, «думал» — не совсем точное определение. Как можно думать о том, чего не понимаешь, о том, что, возможно, вообще непостижимо? Как можно думать о том, о чем не имеешь информации? Это стало манией; пока не опасной, но она уже лишала покоя, мешала жить.

Была и другая сторона у этой проблемы: деньги. Те самые, на которые восстанавливался храм. Это была связка: появился Строитель — и потекли к нему денежки. Раз текут, значит, есть источник. Илья в деньгах не нуждался; деньги на храм — святое, поэтому в другое время он и не поглядел бы в эту сторону; но связка «Строитель — деньги» искушала, подсказывала ход: разорвать ее. Если вдруг источник иссякнет… Илья не представлял, что при этом произойдет, но ведь что-то же должно было произойти! Надо выбить из-под этого мужика табуретку. Интересно, на чем тогда он будет сидеть?..

Эта идея возникла не сразу. Илья был тугодум; даже очевидные вещи он замечал лишь после того, как они в нем созревали. А тут еще и эмоциональная составляющая мешала — ревность застила глаза. Но когда зеленый росток пробился наружу, Илья сразу понял: вот где его шанс!

Чтобы читатель не заблуждался по поводу слов, мол, храм — это святое, скажем сразу, что Бога Илья не брал в расчет. Логика все та же: нет достоверной информации — не о чем и говорить. Но для множества людей храм был духовной опорой, им — без нужды — Илья не хотел нести зло. Но я ведь не собираюсь рушить храм, рассуждал он. Я только хочу поглядеть, что произойдет, если золотой телец, которого доит Строитель, покинет его.

Не брал Илья в расчет и черного ангела. Мало ли что может быть! Возможно, существуют и НЛО, и полтергейст, и нечистая сила, но пока я не увидел этих чудес своими глазами, их для меня нет. Вот увижу, — тогда и решу, как быть.

Источником информации о событиях вокруг храма был интернет. Могло бы стать и местное телевидение: не проходило недели, чтобы хотя бы в одной передаче не обсосали эту карамельку. Но передачи были рассчитаны на обывателя, и делали их обыватели. Их интересовали только экзотика, «тайны» и сплетни. Илья сперва принуждал себя смотреть эту бодягу (а вдруг в навозной куче обнаружится жемчужное зерно!), потом понял, что его зомбируют.

Еще раз подчеркнем: Строитель, как человек, как явление, был Илье не интересен. Как не интересны были Илье вообще все люди, все до единого, за исключением Марии. Есть такой человек, Строитель, нет его… Но он наступил на жизнь Ильи. Вот так любой из нас, идя по тропинке, наступает на муравья. Пусть Строитель не ведал того, он это сделал. Он стал причиной. И если убрать эту причину… Проще всего было бы его убить. Не застрелить (естественно, чужими руками), потому что все сразу бы подумали на Илью. Оно и понятно: кому это выгодно?.. Илье, при его-то репутации, было все равно, что о нем подумают; только не Мария. Такая смерть Строителя убила бы в ее сердце Илью. Не отвратила — именно убила бы. Невозвратно… Нет; смерть — дело тихое, и умереть Строитель должен был бы тихо: похворал, похворал и преставился. А еще лучше, если б его нашли повесившимся в храме. Зрелище не из приятных, у любого человека оно вызывает отторжение. Это не тот случай, когда мертвец, в ореоле любви, навсегда поселяется в сердце. К тому же — осквернение храма… Если в такой момент оказаться возле Марии, не навязываясь, ни на что не претендуя, только присутствуя… Человек — часть природы, с которой он связан не только энергией и физиологией; инстинкты — вот его истинная «интеллектуальная» связь с природой; не разум (разум нужен только для осмысления, для примитивного выбора «да» — «нет») — инстинкт Марии искал бы в такой момент, чем вытеснить негатив, чем заполнить вдруг образовавшуюся пустоту. А ты рядом, такой внимательный, пластичный, ненавязчивый…

Старая истина: нет человека — нет проблемы.

Убить — было бы идеальным выходом. Илья это понимал — но дальше дело не шло. Что-то тормозило его. Естественно, не совесть. Нечто неосознанное. Опять же, естественно, Илья мог бы переломить себя, заставить себя пойти на это убийство. Он это понимал, но не сделал ни одного шага в этом направлении. Даже не обдумывал. А для самооправдания сочинил такое объяснение: убийство — средство обретения свободы, значит и совершаться оно должно естественно, свободно; а если приходится себя принуждать, опираясь на костыли логики и теориек, по примеру Родиона Романовича с его топориком, то получится не освобождение, а конфуз, пустые хлопоты и разбитые надежды.

Другое дело — деньги, кровь храмовой затеи. Вот на деньги Илья готов был идти с легким сердцем. Перерезать жилу, спустить кровь — это же как любопытно будет поглядеть, что после этого произойдет! Не откроется ли тогда истинная сущность нашего хваленого Строителя? Не окажется ли он всего лишь функцией, переходной муфтой, материализующей деньги — призрачную, условную ценность — в храм? Пока есть ток, динамо крутит машину, тока не стало — и в динамо не станет нужды…

Когда едва теплившийся поначалу ремонт храма стал разворачиваться в большую стройку, Илья первым делом подумал: а кто за это платит? Выяснить, что это Матвей, труда не составило. Платил не сам Матвей, а какие-то второразрядные, ничем не примечательные фирмы. Но все сходилось к нему. Хотя Матвей ни разу не признался в этом публично. Порывшись в интернете, Илья выяснил, что Матвей вообще никогда никому не давал интервью, не отметился в прессе ни единой статьей. Он был на слуху, знакомый каждому по бесчисленным изображениям в прессе и телевидении, но, по сути, это был человек-невидимка. Он закрылся бизнесом, как раковиной. Каждый знал, сколько он стоит, но ведь деньги не имеют лица. Как же прикажете судить о человеке, о подоплеке его действий, если не имеете ни малейшего понятия, что он из себя представляет?..

Приходилось рассчитывать на логику.

Как человек образованный (все-таки имел за плечами университет, к тому же — гуманитарий), Илья понимал, что полагаться на логику глупо. Во-первых, как для постройки здания требуется материал, так для логического рассуждения требуется информация; а ее-то как раз и не было. Во-вторых, любое логичное рассуждение имеет меру — личность самого рассуждающего. Иначе говоря, о резонах другого человека мы можем судить только по себе. Это удобно, однако, увы, лишь создает фантом, ни на шаг не приближая нас к истине. Ведь даже о себе мы знаем ничтожно мало: так, по верхам, как реакции на дискомфорт. Да мы и не можем знать больше, как не можем знать о том, чего не увидели, не познали, не пережили. Тем более мы оказываемся в глупом положении, когда беремся судить о другом человеке. Даже самом близком. Согласитесь: в нашем распоряжении всего нескольких точек, в которых мы с ним соприкасаемся. А ведь там — неведомый нам необозримый космос: опыт, память, мечты, страсти, страхи, физиологические нюансы, которые диктуют сиюминутное настроение, подчиняют себе подсознание, выращивая единственный в своем роде плод, который мы называем поведением. Когда этот человек пытается что-то нам о себе объяснить (то немногое, что он о себе понял, вернее, свою гипотезу о себе), нам уже через минуту становится скучно. Ведь для нас его сообщение — абстрактное знание, находящееся за пределами тех нескольких точек, на которые мы в общении с ним опираемся. А всякая абстракция бесплодна, даже разрушительна для души, — вот отчего мы спешим от абстракции отвернуться и выбросить ее из сознания. Мы неосознанно дистанцируемся даже от самого близкого человека, чтобы случайно не травмироваться о доселе неведомый нам острый угол. И вообще не впускаем его в себя, когда для этого нет сил. Когда нет сил видеть, чувствовать, вступать в контакт с человеком, даже самым близким. Вот пример. Как счастлив был Илья еще недавно! Он жил бездумно, растворенно, не воспринимая времени, потому что его жизнью была бесконечность мгновений рядом с Марией. Все, что происходило между этими мгновениями: банда, налеты, напряженная умственная работа, потому что нужно было постоянно думать, думать и думать, чтобы опережать противника, чтобы не упускать малейших нюансов настроения в самой банде, чтобы пытаться понять каждого нового человека, ведь он мог оказаться подосланным агентом, — все это было ничтожно по сравнению с тем, чем жило его сердце. И вдруг он оказался один. Не по своей вине: близость с Марией была разорвана, когда смерть сына опустошила ее душу. И она отказалась впускать Илью в эту пустоту. Тогда он этого не понимал. Не понимал, почему она его отталкивает, почему не хочет спастись в его любви. Ведь он хотел — и мог! — наполнить ее душу своим чувством, влить в нее свою жизнь… Она ничего не принимала. Разбившись о невидимую преграду ее души, его чувство — прежде легчайшее! — возвращалось к нему, заполняло его по горло, выше глаз, густело, превращалось в камень. От этой тяжести он заболел. Страшно вспомнить те дни. Он боялся, что сорвется, начнет зверствовать. Обошлось. Он один знал, чего ему это стоило — но обошлось. Потом вернулась способность рассуждать — и он кое-что понял; во всяком случае — создал достоверную модель, которая объясняла ему произошедшее. Самое главное — он понял, что Мария любила не его. Она любила только сына. Эта любовь переполняла ее, избыток требовал приложения (высокая вода должна крутить турбину) — вот и повезло Илье. Ему досталась страсть, он стал клапаном для освобождения от избыточного давления в ее душе. Ее сын получал чистейший покой любви, Илья — ее бурю. Он купался в этой любви, в ее неистощимом потоке. Именно так ему казалось! — в неистощимом. Любви было столь много, что он даже не задумывался, как долго это может продолжаться. Он жил этим; он хотел, чтоб так было всегда. А оно вдруг — в одночасье — закончилось. Не стало источника любви — и погасла страсть, поскольку больше нечему было гореть. Пепел, мертвый пепел был там, где еще вчера было столько жизни. Вот когда Илья понял, что ему доставалась не любовь, а страсть. Им пользовались (неосознанно, конечно — неосознанно, да ведь ему от этого не легче), чтобы освободиться от избытка любви. Но он-то любил не кого-то другого — он любил ее, только ее, Марию! Он и сейчас ее любил. Она была именно тем, чего недоставало его душе. Тем катализатором, который пробуждал в его душе реакцию, освобождающую достаточно энергии, чтобы ему хотелось жить. В последнее время, после разрыва, он жил надеждой. Мария не пускает меня в себя, — рассуждал он, — потому что там, в ней, в ее душе, сплошная рана. Известно: раны врачуются только изнутри. Но ведь когда-то же это случится! — рана затянется тонкой пленкой, Мария отважится впустить меня в себя, — и тогда я наполню ее опустошенную душу своей любовью… Потом появился Строитель. И Мария стала другой. Не прежней, но другой. Похоже, Строитель стал целителем ее раны. Но мавр сделал свое дело, мавр должен уйти.

Вот так.

Пример неплох. Он показывает, как мы тычемся незряче даже в то, что у нас перед глазами. А каково судить о поступках человека, которого видал только раз, да и то безпамятного?..

Размышляя о Матвее, Илья допускал возможность меценатства. С его-то деньжищами!.. Илье это было понятно: он и сам при любой возможности робингудствовал, помогал беднякам. Не делился — именно помогал. Ему это ничего не стоило — всего не унесешь. Ему это нравилось, потому что для него это было игрой. Правда, немножко в этом было и мести властям, чуть побольше — тщеславия. А если копнуть еще глубже — была в этом и попытка заработать индульгенцию, отпущение грехов. Но чувство справедливости превалировало. Он старался не думать о том, что отдает не свое, что завтра у того бедняка все опять отберут, вернут прежнему хозяину. Важен был процесс. Важен был сам факт: я это сделал, я дал надежду человеку, дал ему шанс. Правда, если б он раздавал беднякам деньги, их было бы невозможно у них отобрать, но как раз деньги Илья ссуживал неохотно. Хотя insurgentом он стал не из-за денег — просто так сложилось по судьбе, так выкатился его шар, — было бы глупо не воспользоваться обстоятельствами. Он понимал, что другого случая разбогатеть у него не будет, потому и задержался в горах. Он пока не знал, как употребит накопленные ценности: будет их помаленьку проживать или даст деньгам работу; придет время — все решится само. Но одно Илья знал точно: деньгами он распорядится с умом. Не прогуляет. Не растранжирит. Где-то глубоко-глубоко копошилась мыслишка (об этом пока было рано думать, оттого Илья не выпускал ее на поверхность), что даст Бог — от него пойдет род промышленников или финансистов; он заложит базу, а дети и внуки станут развивать его бизнес. Правда, если сложится так, что он станет rentier, и его потомки будут rentier, — ну что ж, и в этом была своя прелесть. Конечно, жизнь деятельная, жизнь, сложенная из поступков — куда интересней. Но выбор зависит не только от нашего желания. Решать будут энергия (если ее нет — ничего не светит, кроме маниловщины), обстоятельства и судьба. В любом случае, деньги он употребит достойно. А начнешь делиться с теми, кто сам не смог выбраться из нужды… Нет, нет! — это бессмысленная трата. Природа не знает жалости; она производит четкий отбор: сильная, энергичная почка даст начало многолетней, плодоносной ветви; слабая почка даст веточку хилую, никчемную, которая незаметно засохнет через год-другой. Жизнь всегда дает человеку шанс. И не единожды. И если он этим шансом не воспользовался, если не ухватился за лежащую перед ним ариаднину нить, не отважился идти по ней через тьму, — значит, он уже отбракован, и если не на нем, то на его детях закончится его род. Помогать такому деньгами — все равно, что выбросить.

Когда-то Илья пережил это рассуждение — и больше не возвращался к нему. Удобно, когда есть четкая позиция. Правда, искушение оставалось, оно возникало всякий раз, когда он видел в глазах невысказанную просьбу. Но тут уж он поступал по обстоятельствам. Если в семье водились дети, он выгребал из кармана несколько небрежно засунутых крупных купюр (Илья клал их туда заранее, в каждый карман — определенную сумму, чтобы было, из чего выбирать), ворча при этом: «Купи детишкам приличную одежду. Ведь они у тебя — как ангелочки, а погляди, во что одеты…» Если же семья была бездетной, тем паче — если это был одинокий мужик, ему от Ильи ничего не светило. Раз бедный — значит, либо бездельник, либо пьяница. Засыхающая ветка. Точка.

Итак, версия меценатства Ильей рассматривалась, но так и повисла в воздухе, без окончательного решения «да» — «нет». Это вам не XIX век с его духовной культурой, с традицией жертвования. В прагматическое время живем. Нынче меценатство — рекламный акт; значит — прибыльное предприятие. А Матвей в этой истории не засвечен, ни лавров, ни дивидендов ему принести она не может. Каким бы великодушным он бы ни был (предположим, что он таков), Матвей прежде всего бизнесмен; да, сначала — бизнесмен, и уже потом — человек. А бизнес — прокрустово ложе, он формует человека по своему лекалу: смог приспособиться — получи конфетку (а как еще назвать успех?), не смог — извините, вы ошиблись дверью. Следовательно, чистым меценатством здесь и не пахнет — уж слишком большие деньги. Будь они поменьше — и вопросов бы не было. Тогда бы порядок событий можно было бы представить таким: из небытия возник храм — всплыла забытая легенда о Строителе и черном ангеле — а в душе некоего человека (в нашем случае — Матвея) как раз образовалась пустота — эти два факта (храм и пустота) нашли друг друга; и человек захотел причаститься, да к тому же осознал, что эта малая толика возвратится наполнением его души. Либо облегчением, ежели она Бог знает, чем отягощена…

Такая схема Илье была понятна. Но если малая толика исчисляется миллионами, то невольно начинаешь всерьез воспринимать легенду (она активно обсуждалась на посвященном храму сайте) о сокровищах, исчезнувших из храма накануне его разрушения. Храм был богат необычайно, — это известно достоверно. Иконы для него писали самые знаменитые художники того времени. На сайте было несколько фотографий этих икон, уж где их добыли — диву даешься. Илье иконы понравились: традиция в них была наполнена современным мироощущением, они говорили с тобой на твоем языке и о том, чем живет твоя душа; хорошая работа, нынче таких икон не пишут. Очевидно — некому. Либо — нечем: души не те, и не тем наполнены… Еще было известно, что храму дарили и завещали большие ценности. Их полный список был утерян, но кое-какие сведения сохранились. Например — о потире работы Фаберже (дар царя), оцененном в сорок семь тысяч золотых червонцев, сумма по тем временам колоссальная. Что удивительно, храм не грабили ни разу. Ни до первой мировой войны, ни даже во время гражданской. А когда у большевиков наконец-то дошли до него руки, оказалось, что в храме нет ничего ценного. Накануне — было, а в день реквизиции — нет. Сгоряча попытались храм снести, чтобы обнаружить схрон (если он был), но от двух-трех килограммов динамита только окна и витражи повылетали, а стенам ничего не сделалось. Инженер саперного батальона, вызванный специально из краевого центра, подсчитал, что взрывчатки потребуется как минимум полная полуторка, да еще и штольневые работы придется провести; короче говоря — немалая морока. А у начальства голова была занята коллективизацией: и в том году, и в следующем только за нее и спрашивали. Поэтому поиски исчезнувших сокровищ храма отложили до лучших времен. Которые так и не наступили: какая-то добрая душа тем же летом постаралась, чтобы это дело в обход бюрократической процедуры из-под сукна попало в архив (как выяснили современные криминалисты, соответствующая резолюция оказалась подделанной).

Итак — несомненно — Матвей всего лишь посредник. Ростовщик. А заклад поступает от Строителя. Почему-то именно ему открылся клад. Как бы много он ни потратил на строительство, остаться должно куда больше. Охраны нет — это Илья уже выяснил. Моральную сторону предстоящего ограбления (об этом уже было сказано выше) он не рассматривал. Это сокровище ничье, оно никому не принадлежит. Если ничего не предпринимать — достанется попам. Но еще более вероятно, что прежде его заграбастает какой-нибудь ловкач, который уже сейчас готовится к этой expropriation. Идея на поверхности, народ у нас талантливый. Если талант разогреть энергией, предприимчивостью и отвагой — кто его остановит? Его можно только опередить, что и собирался сделать Илья. Причем сделать не когда-нибудь, а как можно скорее. Как говорится, вчера. И не столько из-за самого клада, сколько из-за Строителя, в пику ему. Ну, этот резон вам тоже известен…

Илья гнал от себя вопрос (вопрос стучался, но Илья его не впускал), как бы он поступил, если бы в этой истории Строителя вообще не было. Нам лицемерить незачем, поэтому мы с вами понимаем: уж наверное он не прошел бы мимо клада. Контры Строителю по сути были только оправданием, чтобы не досаждал дискомфорт от банальной установки «храм — это святое». Думать об этом не было смысла, только вред: любое сомнение тормозит и ослабляет. Поэтому Илья говорил себе: не морочь голову, не забивай ее интеллигентской чепухой; думай лучше о том, как поскорей управиться с этой затеей.

«Поскорей» — ключевое слово этой ситуации.

Илья не любил спешить, не любил резких движений, но куда денешься, если время поджимает? Война в горах уходила под спуд, банд становилось все меньше; завтра не останется спин, за которые так удобно было прятаться, не останется ни местных, ни наемных отрядов, под которые Илья так ловко научился мимикрировать. Пора, пора уходить со сцены. Если уж совсем честно, он уже и ушел бы, еще в конце зимы собирался это проделать, да клад притормозил. Для ухода было подготовлено все. Во-первых, скромная однокомнатная квартирка в пятиэтажной хрущевке, чтоб схорониться на первое время. Илья мог бы купить и сколько-угодно-комнатную в элитном доме, и весь такой дом, но тщеславного барства никогда в нем не было (и не будет); засветиться по глупости? Не дождетесь! Во-вторых, он запасся паспортами и дипломами на все случаи жизни (каждый — в трех экземплярах) и припрятал их в трех местах. Илья еще в детстве усвоил, что нельзя все яйца складывать в одну корзинку, и не нарушал этого правила никогда. Не ленитесь, господа! — и вам не грозит оказаться однажды у разбитого корыта. В-третьих, денежки… Денежки тоже лежали не купно, а в разных банках. Разумеется, в иностранных. Для этого не пришлось мотаться за рубеж; в наше время филиалы всевозможных раффайзенов — в каждом приличном городе. Естественно, хрущевка станет гнездом не на вечно. Пожить в ней придется (как долго, Илья не загадывал, ситуация подскажет); придется затеять небольшой бизнес и подкормить мелкую местную бюрократию. Нужно наследить; нужно, чтобы люди тебя запомнили здесь и таким. Это может ого как пригодиться потом, когда будешь жить в приличном городе и в роскошной квартире. Раньше или позже непременно наступит момент, когда у тебя полюбопытствуют компетентные госслужащие: откуда ты взялся? и откуда у тебя капиталец? А ты им: извольте; можете проверить: у меня пусть и скучноватое, но честное и чистое прошлое; список свидетелей прилагаю… А в общем-то все проще. Страна велика; нырнул в любой многолюдный город, где ни одна душа тебя не знает, и живи себе в покое и довольстве хоть сто лет. Только не высовывайся. Ну, это предостережение для дураков, а Илья дураком не был.

В истории с кладом было неясное обстоятельство. Ведь несколько десятилетий храм стоял без надзора; все это время жила легенда о кладе; значит, были люди, которые его искали. Надо полагать, не только дилетанты, но и опытные искатели. И все зря. Но вот является невесть откуда темный мужик и подбирает то (Илья не сомневался, что клад сам дался Строителю в руки), что не могли найти профессионалы. Просто наклонился и поднял. Объяснить это, придумать сходу какую-нибудь версию, Илье не удалось. Но тут нужно отдать ему должное: он не стал мучиться этой проблемой. Гордиевы узлы не распутывают, а рубят. Илья себя спросил: имеет ли значение, каким образом Строитель обнаружил клад? Ответ очевиден: не имеет. Важно только одно: клад есть. Ну, повезло мужику, наткнулся. И если даже допустить фантастическую версию, что Бог имел на этот клад виды и потому приберегал его (а с этим необходимо считаться; как показывает исторический опыт, у Бога рука тяжелая), то теперь, когда клад вскрыт, это дело перешло из божеской компетенции в человеческую. Иначе говоря, Бог патронирует девственницу, пока она, как говорят в Малороссии, недоторкана. Но стоит Сатане улучить момент и откупорить бутылку, как Бог теряет к ней интерес, и вчерашний тупик становится проходным двором. Законы природы одни и те же для любого процесса, уж это Илья знал точно. Если идешь по протоптанной дорожке, ты находишься в диапазоне дозволенного, и природа (или Бог — называйте, как больше нравится) не будет вставлять палки в колеса. Другое дело — люди, от них всегда жди подляну. Но как раз людей Илья не боялся. Если знаешь правила игры (а Илья их знал), тебя не смогут обдурить. И там уж — свобода воли (по Гегелю, или по Канту?.. поживешь среди маргиналов — не то, что немецкую философию, себя настоящего позабудешь). Так вот, о свободе воли: хочешь — тяни карту; боишься — завидуй, глядя со стороны, как играют другие.

О конкурентах Илья не думал. Не видел в этом смысла. Конечно же, они есть (как были и как будут всегда, даже когда клада не останется: жизнь человеков столь пресна, что любой приправе радуешься, как выздоровлению), но это еще не повод, чтобы суетиться. Здесь не ипподром. Задачка интеллектуальная. Вот и посмотрим, кто умней.

Найти клад — это еще не все. Не менее важным было так его взять, чтобы никто даже предположить не мог, чья это работа. Причина на поверхности. Одно дело, если у тебя репутация обычного бандита. Значит водятся какие-то деньжата. Возможно даже и немалые; но с той же вероятностью их может и не быть вовсе: рулетка, карты, бабы, — если человек слаб и ему необходима компенсация, relaxation, он всегда найдет способ, как спустить неправедное добро. Кому он будет интересен после того, как сойдет с круга? Да никому! Даже милиция не станет его разыскивать, разве что случайно кто-то опознает. И совсем иное, если известно, что он грабанул клад. Это все равно, что получить клеймо на лоб. Такая охота начнется! — на краю света найдут… Нет уж, в этом деликатном деле обойдемся без свидетелей.

Надо сказать, его давно влекло побывать в храме. Осмотреться, подумать. Удерживало два обстоятельства: он не хотел засветиться (при его репутации тут же возникли бы подозрения, что он явился неспроста), а самое главное — он ничего не смыслил в строительстве, следовательно, смотри — не смотри — дело не продвинется. Он осознавал, что самостоятельно может родить соображения о местонахождении клада только банальные. Естественно, 90 % за то, что схрон находится где-то в фундаменте; так же рассуждали и первые поисковики, пытавшиеся взорвать пол. Но площадь храма огромна, прочность пола — скажем так — максимально возможная. Следовательно, взрывные работы исключаются. Надо точно знать место, надо знать, как открывается схрон (он должен открываться легко — это закон жанра), — и только после этого прийти и взять клад. А ведь остаются еще 10 % — ими тоже нельзя пренебрегать, — которые тянут на себя стены и потолки. Толщину стен не везде на глаз определишь, и если архитектору надо, он в каком-нибудь притворе устроит простенок метра в три шириной — ни за что о нем не догадаешься. Меньше всего шансов у пространства между потолками и кровлей. Замаскировать схрон на чердаке еще проще, чем в стене: там теснота, стропила, опорные стены, печные и вентиляционные трубы, — где настоящее, а где fiction — не сразу и определишь. Но при пожаре чердаки выгорают начисто, при этом перекрытия обрушиваются; впрочем, это может произойти и от воздействия времени… Нет, нет, строитель храма должен был действовать наверняка.

Сейчас для визита в храм момент был вполне подходящий. Банда оказалась в селе по необходимости; ремонтные работы требуют времени; так почему бы не воспользоваться оказией и посетить памятник культуры, о котором в народе столько разговоров? Он, правда, личность экзотическая, но это, согласитесь, не повод, чтобы подозревать его в злом умысле. Было и еще одно обстоятельство, не менее существенное: на смотрины Илья прихватил с собой специалиста. Архитектора. На Искендере не было написано, что он закончил московский архитектурный и добрый десяток лет корпел за компьютером в градостроительном управлении столицы нашей родины. К тому же — натура артистическая. Илья придумал ему роль, прямо скажем, банальную, но Искендер ею загорелся. Или сделал вид, что загорелся, а на самом деле просто устал от постоянного напряжения и в предложении Ильи увидел шанс красиво выйти из игры и ассимилироваться с толпой.

XV

Они пошли не напрямик через село, а околицей. Так получилось. Илья знал поблизости колодец с замечательной водой, они пили ее прямо из ведра — вкусную, мягкую, тяжелую от пропитавшего ее холода, наполнили ею фляги, но ушли не сразу. Не хотелось уходить. Что-то было в этом месте, какая-то особая аура. Возможно, это она делала воду такой, возможно, все было как раз наоборот, — разве это имело значение? Важно, что душа здесь отдыхала. Расслабилась — и отдыхала. Все мысли исчезли, остались только чувства; глаза, нос, уши наполняли душу напрямую, в обход сознания. Исчезла жара, исчезла память, прошлое и будущее. Они сидели на краю низкого сруба, каждый глядел в свою сторону, в никуда. Как долго? Может быть — несколько секунд, наверняка не дольше минуты: чтобы выдержать такое состояние дольше — нужна собственная энергия, а они ее растеряли в короткие мгновения боя, когда попали в засаду и не знали — унесут ли ноги. Первым очнулся Илья — мысль о кладе заскребла когтистой лапкой где-то в подполе мозга. «Ладно, — сказал он, — надо дело делать.»

Они не стали возвращаться к главной улице, пошли вертлявыми узкими переулками. Если селяне замечали их издали, то старались уйти в дом, но если зрительный контакт происходил — здоровались еле заметным кивком. Никто не проявлял интереса, никто не пытался скрыть внутреннего напряжения. А за что им любить меня? — равнодушно думал Илья. Если я и сбросил какие-то крохи одному из тысячи, то для остальных девятисот девяносто девяти я представляю угрозу, пусть и потенциальную. Я — камень, брошенный в их пруд. Круги расходятся по поверхности, и кто-то, разбуженный ими, собравшись с духом, уже тянется неуверенной рукой к телефону…

Храм был виден отовсюду, лишь иногда его закрывали высокие крыши. Весь в лесах, он дремал под солнцем, не обращая внимания на голубоватые вспышки электросварки в просвечивающем каркасе главного купола. «Хорошо стоит, — сказал Искендер, — только чего-то в его контуре недостает…» Пока поднимались по брусчатке, Илья поглядывал на хату Марии. Дверь была открыта, но двор был пуст. Илья знал, что сейчас не стоит к ней заходить. Быть рядом и не зайти — в этом было больше смысла, пусть и ребяческого, чем в визите, который не приблизит его к ней ни на шаг — это известно заранее, — а то и разведет их еще дальше. Но желание увидеть ее — только увидеть! ничего иного он не хотел — уже поднималось в нем, стремительно наполняло тело; еще немного — и захлестнет сердце. Никуда я от этого не денусь, думал он. Я раб этого чувства, и мне это нравится. Потому что это дает стержень моей жизни, дает ей смысл. Дает ей цель. Ведь если б не было в моей жизни Марии — ради чего б я жил? Ради денег? — но они для меня только средство. Только фундамент того будущего, которого я не мыслю без Марии. Мои деньги — только для нее, хотя я и не знаю, для чего они ей. Но у меня нет вариантов, мне больше нечего ей предложить. Только себя — и деньги. Не густо. Хотелось бы знать, что предлагают друг другу счастливые пары. Впрочем, я это знаю: они предлагают недостающий фрагмент души. Если в тебе оно есть — этот фрагмент становится общим, и вчерашние незнакомцы превращаются в неразрывную пару сиамских близнецов. Значит, во мне этого нет, у нас не совпадающие контактные группы, иначе она бы уже нашла во мне то, что ей недостает. И приняла бы меня любого — и ангела, и дьявола. И нищего, и прынца. Значит, во мне нет того, без чего страдает ее душа.

Она так и не появилась во дворе.

Как же так случилось, что до сих пор Илья не побывал в храме ни разу? Ведь каждое утро, после того, как ночевал у Марии, выходя на крыльцо, он видел эту громаду. Конечно, видел; но не замечал. Когда Мария была поблизости, тем более — рядом, Илья вообще никого и ничего не замечал. Удивительное состояние! — он и ее не замечал, разве что мельком; ведь она была не вне — она была в нем, его неотделимая часть. Ведь мы же не смотрим ежеминутно на себя в зеркало, даже если проходим мимо. Если сказать: Илья жил Марией, — это будет неверно. Он же не анализировал своего чувства (аксиома: вивисекция — удовлетворение любопытства — убивает). Илья жил им. Да — тогда, возле нее, он жил. Что-то говорил, что-то делал — сейчас уже невозможно вспомнить, что именно, как невозможно разглядеть в ярком сиянии находящиеся рядом мелкие детали. И когда выходил на крыльцо, чтобы ехать к себе на службу, он был, по сути, слеп. Он садился в свою скрипучую коричневую «четверку» и какое-то время ехал на автопилоте, и только за селом, при выезде на трассу, зрение возвращалось к нему. Не сразу, поначалу фрагментами, мир проявлялся, обрастал деталями. Мир проникал в его мозг и будил память, освобождая заботы и проблемы. Мир заслонял ими то, чем Илья жил только что, задвигал ощущение Марии в угол сознания — и гасил, гасил… Мир убеждал: дело — вот что важно, все остальное — эфемерно, мираж, спровоцированный гормонами. Прокатит волна, наступит прохладный вечер, сознание станет ясным, — вот тогда и увидишь все в истинном свете…

Не прокатила. И слава богу, что не прокатила. Ведь без этой боли чем бы жил? Ведь только эта боль не позволяла превратиться в робота. Или в животное.

Илья стоял перед храмом, смотрел на него — и ничего не чувствовал. У него не было с храмом общих рецепторов. Разумеется, он мог бы оценить гармонию храма, его мощь сжатой пружины, но для этого нужно было специально думать, а специально думать Илья не хотел. Вот так бывает: знаешь, что перед тобой человек интересный, необычный, человек, который может приоткрыть тебе дверь в новый для тебя мир, и кто знает, возможно, это изменит твою жизнь; ты это знаешь, и не делаешь ни одного шага навстречу. Может быть, даже постараешься отойти. Ничего таинственного в этом нет. Если ты полон, зачем лить через край? Другой вариант: если ты энергетически пуст, что бы перед тобой ни клали — ты все равно не сможешь это поднять. В обоих случаях работает инстинкт самосохранения. Тебя нет для меня, сказал Илья храму. Ты — всего лишь упаковка того, что я ищу. Поэтому не важничай, не напускай на себя значительности, я все равно этого не замечу.

Строительных бригад было две. Одна — сразу видно — местные мужики, другая — поголовно еврейская; эти лепили к боковой стене храма просторную пристройку. Пока стены пристройки поднялись всего на четыре-пять метров, поэтому было видно, что кирпича не жалели. Очевидно, ориентировались на ширину стен храма. Странно, что обошлись без железобетонных плит; получилось бы и быстрей, и дешевле. Потом — если б уж очень захотелось, например, чтобы новодел не отличался от прежней постройки, можно было бы обложить железобетон кирпичом. Впрочем, тут же сообразил Илья, железобетон — дело временное, а ведь они, небось, уверены, что это место выбрано Богом, и потому строят на века. Навсегда. Кстати, синагога — это еще один дактилоскопический отпечаток Матвея. Все сходится. Любопытно было бы послушать, какими словами он убалтывал Строителя засунуть синагогу под крыло православного храма.

Илья направился к храму; уже у входа понял, что идет один, и обернулся. Искендер стоял все на том же месте. Он даже не заметил, что Ильи рядом нет. Его глаза были странными, остекленевшими: он глядел в себя. Он что-то понял — и был ошеломлен своим открытием. Это хорошо: сейчас любая информация продвигала их к цели. Жаль, времени мало… Но с каких это пор я жалею о времени? Вроде бы прежде это за мной не водилось…

Илья возвратился.

— Что-нибудь случилось?

— Один проект, — сказал Искендер.

— Не понял…

— Один человек проектировал и храм, и этот новый придел. Одна рука. — Глаза Искендера были широко открыты, лицо преобразилось от внутреннего света. — Я еще издали увидал, что храму чего-то недостает. Его целостность была не завершена. Вот такое же чувство я испытал на Нерли, еще студентом, когда глядел из окна автобуса на приближающийся храм Покрова. Он был прекрасен, но это была прекрасность осколка чего-то большего. Осколка, который сохранил гармонию целого… Но там я был готов к такому восприятию — история храма мне была известна. И вдруг — здесь — то же чувство…

— Постой, — сказал Илья. — Но ведь мы шли с той стороны, откуда этого придела не видно… — Он подумал, но так и не нашел ответа. — Как же ты мог ощутить недостачу?

— Откуда я знаю? — радостно рассмеялся Искендер. — Что-то в нем было, в этом храме, в этой массе… — Он вдруг нашел подходящее слово. — Вот: при всей своей гармонии, храм показался мне усеченным… Или вот так будет точнее: он показался мне зажатым. Лишенным свободы. — Искендер видел, что Илья не вполне понимает его, и потому испытал нечто вроде досады. — Ну представь бутон. Это еще не цветок. Но уже и цветок — накануне его свободы.

— Ты поэт, — улыбнулся Илья.

— В нашем народе каждый мужчина — поэт, — убежденно сказал Искендер.

— А тебе не кажется, — сказал Илья, — что с этой пристройкой храм станет кособоким, потеряет свою гармонию?

— Так ведь с противоположной стороны, где пока ничего нет, — должен быть точно такой же придел! — Илья никогда не видел Искендера таким. Ему здесь будет хорошо, подумал он. — Именно это я и ощутил! Сразу ощутил, с первого взгляда. А сейчас понимаю, отчего это чувство возникло: этот храм задуман не прямоугольным. В плане — если сверху посмотреть — он должен иметь форму креста. Традиционное решение. Оно объясняет удлиненность храма. — У Искендера вдруг родился еще один образ — и он опять рассмеялся от удовольствия. — Чтобы взлететь — ему недоставало крыльев!

Илья подумал.

— Как-то нелепо выходит… Зачем две синагоги?

— А с другой стороны и не должно быть синагоги.

— То есть?

— Любой молитвенный дом: протестантский, католический, исламистский, буддистский, — да мало ли какой! Лично мне это безразлично — я говорю об архитектурном замысле.

— Не горячись — это интересный вопрос. — Илье было действительно интересно; в эту минуту он даже не помнил, зачем сюда пришел. — Ведь если другой придел достанется, предположим, католикам, то как быть представителям остальных конфессий?

Вопрос был простой, более того — очевидный, но он остановил Искендера, как удар в лоб. Именно так. Еще несколько мгновений назад он летел, парил, наслаждаясь гармонией, с которой ему посчастливилось соприкоснуться, наслаждаясь собой, своей способностью по одному намеку прочесть замысел великого человека; ведь это как бы уравнивало их! Правда, даже в эти мгновения полета где-то в глубине сознания Искендера червячком копошилась мыслишка, что это не его полет, что он только пассажир; его несут в ладонях, подносят так, чтобы все удобно и ясно открылось: посмотри… Но все же был полет! И была эйфория! — такое редкое мгновение, когда ощущаешь себя не мыслящей глиной, а Творцом. Пусть маленьким, эфемерным — но Творцом… И вдруг — простой вопрос — и сказочное переживание — такое реальное! — оказывается всего лишь сном…

Он не сдался сразу. Хотя вопрос Ильи сломал его игрушку, при этом он предоставил Искендеру еще один шанс. Ведь вопрос так точен, что ответ на него — прямо перед тобой. Расслабься — и войди в эту дверь. Ведь она открыта…

Увы, случилось то, что в таких же ситуациях происходило с ним и прежде: Искендер зажался — и голова стала пустой-пустой… Дело не в голове, дело в душе. Голова у меня хорошая, с горечью подумал Искендер, а вот душа — рабская…

Но Илья ждал ответа. В его глазах был неподдельный интерес и ни малейшего нетерпения. Значит, переживание Искендером очередной творческой неудачи длилось всего несколько мгновений.

— Ах, командир!..

Искендер произнес эти два слова — и ему сразу стало легче. Вот где спасение! Нужно говорить, говорить что угодно — и каждое очередное слово, как лопатой, будет снимать с души часть придавившего ее груза. Разве это не шанс вернуть душе свободу, и такой незаметный — еще минуту назад неосознаваемый — покой?

— Ах, командир! — почти радостно повторил Искендер, — ты хочешь от меня слишком много. Этот храм проектировал гений. Да, да! — я отвечаю за свои слова. Гений. Я надеюсь, что он нашел какое-то небывалое, единственное решение. И ты ждешь, что я сейчас, здесь, с кондачка, по одной своей догадке его расшифрую? Это невозможно. То, что открывается гению, недоступно обычному человеку, даже миллиону обычных людей. Соберись они вместе, устрой мозговой штурм — ничего, кроме шума, не получится. А я обычный человек. Я не могу выполнять работу гения! Мне — если посчастливится! если так ляжет карта — под силу куда более скромная роль: идти за гением след в след…

Слова давались Искендеру так легко, что нетрудно было понять: прежде он думал об этом. Возможно — когда-то и в себе искал нераскрывшийся гений. Возможно — и сейчас жалеет, что ушел с пути, на котором имел шанс пережить гениальное озарение. А вот у меня так сложилось, подумал Илья, что я никогда — ни разу! — не задумался о гении. И в душе это не зрело, а потому мне об этом нечего сказать. Для меня слово «гений» — пустой звук.

Илью это открытие не только не огорчило, но даже не задело. Он жил другим. Закончится разговор — и эта тема исчезнет из его жизни; может быть — навсегда. Но у Искендера — кто бы мог подумать! — это больное место. Значит — это клавиша, на которой можно сыграть. Если оставить его в уничижительной позе — он не раскроет всего, что в нем есть; следовательно, у него будет меньше шансов решить поставленную перед ним задачу. А вот если растеребить его тщеславие, если выпустить из его души — пусть работает! — тайное желание доказать, что он не хуже того, кто проектировал этот храм, — у него все получится.

— Ты мифологизируешь гения — и напрасно. — Илья старался говорить как можно мягче. — Ты ничем не хуже его, Искендер. Ведь ты же угадал форму креста.

Искендер энергично отмахнулся:

— Нет, командир! Это еще минуту назад я думал, что угадал. А теперь — с твоей подачи — мы оба знаем, что это всего лишь промежуточное решение, банальная версия. Причем это я говорю о себе. Это для меня крест был промежуточным решением, и как выяснилось — ошибкой. А строитель этого храма о форме креста даже и не думал. Так же, как не думал и об иных традиционных формах. Все эти фаллические и матримониальные мотивы его не занимали. Я надеюсь, он сразу увидел нечто небывалое. Как прежде говорили — варварское, хотя никто никогда этого варварского не видел, только ощущали, что оно должно было быть… и потому называли это неведомое решение варварским.

Искендер запнулся, потому что вдруг увидал продолжение этой мысли. Это никогда не приходило ему в голову, а тут он понял, что «варварское» — это созданное не по человеческим законам (логики, математики, целесообразности, экономики, комфорта и т. п.), а по законам природы. Как дерево, как камень, как звезда. Неотличимое от творений природы. Созданное по подсказке Бога. Веха на пути, по которому душа поднимается к Нему…

Эта мысль ошеломила его. Вот оно! Вот чего ему не хватало! Вот причина моей творческой импотенции! — думал Искендер. — Я как баран шел по избитой тропе, по следам других баранов, а нужно было идти по следам Бога! Я верил в мудрость прошедших до меня баранов и не заметил, как сам стал таким же, как они…

Дальше он побоялся думать. А если быть точными, всю его энергию сожгла эта вспышка, и он вдруг остановился, как «мерседес» с опустевшим баком. Потом, потом додумаю… Одно безусловно ясно: ему предоставили шанс. Я работал, как Сальери, поверил я алгеброй гармонию, а теперь мне дали ключ Моцарта. Теперь я могу забыть все, что знал, и создавать, сверяясь только со своею душой. Создавать не мыслью, а собой…

Да, это был шанс. Вернуться… но не в Москву, лучше — в Питер. Там меня ценят, там мне предлагали мастерскую; надеюсь, еще не забыли… И там больше свободы…

— Ты говорил об архитектурном решении, неотделимом от природы, — терпеливо напомнил Илья. — Не вписанном в природу, а вырастающем из нее.

Искендер тупо посмотрел на Илью. Тупо, потому что энергия не спешила возвращаться. Куда она должна вернуться — в голову? в тело?.. Но как же так? Ведь я ему именно об этом не говорил, я об этом только подумал… Я едва подумал, и уже другой человек произносит мою мысль так, будто это — общее место… А может, так оно и есть? То, что для меня — откровение, для других…

Остановись. Сейчас — не думай об этом. Потом. Потом разберешься. И даже разбираться не станешь: опять поверять алгеброй гармонию? Разве я не знаю, что остается после вивисекции? Мертвая лягушечка. Нет! Прочь сомнения, прочь — все мысли. Я получил золотой ключик. Зажму его в кулачке возле сердца — и в Питер. Получу заказ, конкретную задачу, открою ключиком заветную дверцу. И вот когда увижу, что находится за нею, только тогда станет ясно, действительно ли ключик золотой, или мне подсунули латунную подделку.

Наконец он смог спокойно взглянуть в глаза Ильи.

— Понимаешь? — слова Искендеру давались все еще с трудом, их приходилось выдавливать из себя, но их не надо было думать — хороший признак. — Мне вдруг сейчас открылось, что создатель этого храма строил не приемную Бога, не промывочную для наших грешных душ, не место, где утешают слабых. Он строил дом Духа, всеобщего Духа; шлюз, напрямую соединяющий с Богом каждого человека… Но что-то ему помешало. Может — не хватило средств? А потом… а потом как всегда: компромисс, временное решение оказалось окончательным…

— Может быть, — сказал Илья. — Но ведь не исключено, что, увлекшись, ты усложняешь проблему, химерный замысел выдаешь за действительность. А вдруг это не более, чем твоя фантазия?.. Представь, что здесь — по замыслу архитектора — или заказчика — должны были пристроить не синагогу, а костел. С православными — один Бог, одна вера. Различия — только в этических прибамбасах. А другое крыло, скажем, было запланировано под протестантскую церковь. Идея — объединить под одной крышей всех христиан. Признай — шикарная придумка! И только по случайности, что жиды подсуетились первыми…

— Нет! нет!.. — перебил Искендер. — Так не может быть! Здесь не может быть случайности. Ведь мы идем по следу гения, а гений, когда он в своей стихии, когда он призван Аполлоном к священной жертве — не ошибается. Ты это знаешь — и я это знаю. По одному намеку — я имею в виду эту синагогу — мы угадали, что здесь замыслен не храм всех христиан, а храм всех человеков…

— Вавилон, — сказал Илья.

— Пусть Вавилон. Пусть эта попытка когда-то провалилась. А почему она провалилась? Да потому, что плод не созрел. Время не пришло. А когда пришла пора, спелое яблоко само упало в руки достойного. Так ему повезло — его выбрал Бог.

— Так уж и Бог?

— Несомненно. Уж в этом-то я разбираюсь. Своей шкурой познал эту науку.

— Неужто на твоей шкуре столько шрамов?

Искендер рассмеялся. Он опять мог смеяться, как это приятно! Если ты способен смеяться, ты еще не раб. Или — ты уже не раб. И у тебя есть шанс взлететь. Но над чем? И куда?..

— А вот и нет!

Слова опять лились сами. Так бывает в двух случаях: когда говоришь банальности, либо при вдохновении. Вдохновение я только что пережил, подумал Искендер; для повторного… для повторного нужно опять созреть. Но кто мне мешает получить удовольствие от потока банальностей? Ведь и от него есть прок: он выносит из башки мусор. Потом это место таким же мусором забьется… но это будет потом! А я не хочу знать, что будет потом; я не собираюсь жить вечно.

— Представь себе, командир: даже без синяков обошлось. — Искендер говорил медленно. Если хочешь получить удовольствие, не спеши. — Ведь я обыватель, и потому сразу был обывательски мудр и осмотрителен. У меня была мечта — и я составил четкий план, как ее достичь. И выполнял этот план добросовестно и терпеливо. Посуди сам: у меня были прекрасные учителя — и собственный интереснейший архитекторский опыт; я проштудировал и изучил всех гениев в этой области — я искал их алгоритм; и у меня был талант — возможно, он и сейчас еще дышит, — чтобы реализовать любой замысел. Но замысел все так и не являлся. Я не отчаивался. Я не насиловал себя, я ждал; я готовил свою душу к предстоящему подвигу. А яблоко так и не упало в мои подставленные ладони.

— Может быть — у тебя терпение иссякло?

— Нет. Просто я понял, что не дождусь. Я понял, что мне чего-то недостает. Это случилось вдруг. Я сидел в приемной шефа, ожидая, пока закончится его встреча с инвесторами, и листал свежий архитектурный журнал. В нем-то и оказалась игла, которая проколола мой шарик. Статья с иллюстрациями. О новом здании в… — Искендер запнулся, напрягся, пытаясь вспомнить, но из этого ничего не вышло. — Удивительно… Ведь помнил! Все время помнил! Название этого местечка в Баварии у меня вот здесь сидело. — Искендер постучал себя кулаком по затылку. — Как пробка в бочке. Как пароль. Как компас. Как звук камертона. Это здание поразило меня своей необычностью. Но необычностью не надуманной, не головной, что мы каждый день видим в современных мегаполисах, когда архитекторы из шкуры вон лезут, пытаясь удивить обывателя, пытаясь доказать: вот я каков! не такой, как все; вот какова моя смелость! вот сколь необузданна моя фантазия!.. А фантазия… она ведь вся из головы. А все, что из головы, уже завтра становится банальным…

Это была старая, наболевшая рана. Память о ней не сохранила боли, но все же потребовалось время, чтобы прежнее переживание отпустило душу. Искендер терпеливо ждал. Чтобы отвлечься, он обвел взглядом окоем. Место для храма было выбрано особенное. Если бы здесь была гора, подумал Искендер, я бы решил, что именно здесь находится вершина мира. Полюс. Острие копья. Может быть, гора действительно есть — там, внизу, под землей, а мы стоим на ее вершине…

— Не удивлюсь, если потом окажется, что этот храм стоит на узловой точке Земли, — пробормотал он. Это не было адресовано Илье. Просто мысль вслух.

— Что еще за узловая точка?

Искендеру все еще трудно было говорить, какая-то вялость вязала его язык, да и скучно разжевывать очевидное. Но и не ответить он не мог.

— Я об энергии Земли… Ее потоки движутся по своим каналам. Там, где они пересекаются, образуются узлы — точки контакта с космическими потоками. Как чакры в теле человека. Несколько самых крупных узлов известны издревле. Все они мечены. Например — Стоунхендж. Ты слышал о нем?

— Конечно.

— Возможно — здесь такое же место. Но я не могу сказать наверняка, я не чувствую таких вещей. Хотя интуиция мне подсказывает: оно здесь. Так должно быть.

— И что же из этого следует?

— Не знаю. Возможно — какие-то чудеса. Исцеления. Или просветления. Ведь мощный канал облегчает контакт с информационным полем Земли. Многие вещи, неощутимые и непостижимые в других местах, здесь должны быть доступней… — Искендер слабо улыбнулся. — Хорошее место для преодоления душевного кризиса.

Это он о себе, понял Илья. И обо мне. И о каждом человеке, которого больная душа приводила сюда за исцелением. Может быть, ему так повезет, что он именно здесь найдет то, чего ему прежде недоставало.

— Кстати, — сказал Илья, — ты так и не закончил историю с архитектурным журнальчиком. Что же в том доме было особенного?

Сверху, от невидимых отсюда ребер куполов, опять затрещала сварка. Звуки были рваные, короткие — сварщик никак не мог зацепиться за металл. Тот еще специалист. Впрочем, откуда в этом селе взяться специалисту? Каждый — мастер на все руки, а как доходит до тонкостей, с которых и начинается мастерство, сразу слышишь: мы университетов не кончали… Эти ленивые мысли подняли настроение Искендеру. Вот я был специалистом высокого класса, подумал он. Очень высокого. И что это мне дало? — спросил он себя. И с мазохистским удовольствием ответил: а ничего. Ничего. Если не считать, конечно, что именно после истории с тем домом я стал циником. Забавный поворот от перезрелого романтизма. Но сущность у обоих мировоззрений одна: оба бесплодны.

— Что особенного?.. Да ничего. В том-то и дело, что в нем не было ничего особенного. Дом был прост. И естественен. Как дерево. И глаз на нем отдыхал, как на дереве. Там нечем было любоваться, он ничем не поражал, — но он не утомлял глаз. На него можно было смотреть… пока не наполнишься. — Только теперь Искендер повернулся к Илье и посмотрел прямо в глаза. — Вот тогда оно и случилось. Я вдруг понял простую вещь… Я вдруг понял: если бы мне пришлось решать ту же архитектурную задачу — я бы так не смог. Не именно так — я другой человек, в любом случае мое решение было бы другим. Но я бы не смог создать такой дом, при взгляде на который возникала бы мысль о вечности… и Боге.

Ему было скучно говорить: когда переживание иссякло и старая боль ушла… а еще точнее: из-за того, что душа молчала (да, именно из-за этого — из-за того, что душа молчала) — точные слова давались с таким трудом. Их приходилось вытаскивать из себя, как из жидкой глины.

— Хотелось бы мне познакомиться с тем мужиком… Зачем — не могу сказать. Просто так. Просто потому, что он такой. Из другого мира. Это ведь впечатление на всю жизнь! Это — мера, ориентир… А разговаривать с ним мне было бы вовсе не обязательно: ничего нового он бы мне не сказал; я ведь и так знал все, что в нашем деле можно было узнать. Может быть — даже наверное! — я знал в архитектуре больше, чем он. Но он был творцом, а я — нет… Я сидел в приемной шефа, в том старомодном кресле, запрятанном, сколько я его помню, в серый парусиновый чехол, и повторял про себя, снова и снова, одну и ту же фразу: ты — бездарь, Искендер, ты — бездарь… Удивительно, что такая простая мысль до той минуты не посетила меня ни разу.

— Так не бывает, — сказал Илья. — Какие-то сомнения…

— В том-то и дело, что их я никогда не знал. Никогда! Потому что никогда не глядел по сторонам. Я шел к своей цели, как по струне. Одного за другим я обгонял всех, кто шел параллельно мне. А этот мужик не шел. Ему поставили задачу — и он сразу оказался впереди. У цели… Я понял, что никогда так не смогу, понял, что с таким грузом уже не смогу жить прежней жизнью, взял у секретарши лист бумаги, написал заявление об уходе, — и ни разу не пожалел об этом.

— До сегодняшнего дня?

Искендер не ответил.

Илья кивнул Искендеру — и они вошли в распахнутые ворота храма. Здесь было прохладно, пахло известью; леса поднимались по всему периметру до самых куполов, откуда невидимый сварщик сыпал умирающие на лету белые искры. Леса скрывали людей и звуки их работы, но тени фигур и тени звуков ненавязчиво присутствовали, не нарушая, впрочем, покоя храма. Колонны центрального нефа, еще не захваченные ремонтом, улетали ввысь, подпирая невидимое отсюда небо. Пол был выстелен досками. Если и в боковых помещениях то же самое — это затруднит поиск.

— Не представляю, как подступиться без чертежей…

Искендер произнес это тихо, почти шепотом, но Илье показалось, что звуки слов заполнили храм и повисли в воздухе, не находя выхода из замкнутого пространства. Они не хотели умирать и терпеливо ждали, пока храм их запомнит. Илья глянул на Искендера с укоризной — мол, не можешь не болтать лишнего? Искендер только руками развел, но по его глазам было видно, что он не раскаивается; ведь уникальная акустика была еще одним подтверждением мастерства неведомого гения, строившего храм.

Кроме них в нефе был только коротышка в перепачканном ватнике. Он выскребывал из бетономешалки остатки раствора и делал вид, что не обращает внимания на вооруженных людей. Они подошли неторопливо, скользя невидящими взглядами по сторонам; оно и понятно: пока что разглядывать было нечего. Но раствор в мятом жестяном ведре заинтриговал Искендера. Он никогда не видел ничего подобного. Искендер присел возле ведра, обмакнул подушечку указательного пальца в бело-желтую пасту, понюхал ее, затем растер между большим и указательным. Известь — это понятно; и яйца; но что дает эту маслянистость, и куда она девается, когда раствор застывает?..

Мужичок оперся на совковую лопату и терпеливо ждал, что будет дальше.

— Не знаешь, где Строитель?

— Известно где. — Мужичок боднул головой куда-то вверх. — На крыше. — Он прислушался — и удовлетворенно подтвердил: — На сопилке играет.

Только теперь они обратили внимание на эти звуки. Они слышали их все время, но не замечали, как не замечаешь, пока не прислушаешься, звуков природы. Неторопливые и непритязательные, они стекали по телу колонн без малейшего трения. Храм поглощал их еще до того, как они достигали пола. Слуху Ильи они не говорили ничего. Это был ориентир — и только. Зато Искендер сразу понял, с чем имеет дело, послушал несколько секунд — и узнал. «Вот никогда бы не подумал, что в таком месте услышу „Страсти Христовы“… — пробормотал он и взглянул на Илью. — Наш герой непрост…»

— А где черный ангел?

Мужичок опять боднул, на этот раз в сторону от себя; там стену прикрывала завеса из легкого брезента. — Днем кажется, что он намалеван… — начал было мужичок, однако не стал продолжать. Возможно, это был тактический ход, крючок, зацепка для разговора, и потому он оборвал свою информацию на самом интересном месте. Но не на тех попал. Не подействовало. На него обратили внимания не больше, чем на информационную тумбу.

Полог задубел и сдвинулся неохотно.

Фреска была в жалком состоянии. Ее избороздили трещины: десятилетиями она находилась под открытым небом, вода и холод помаленьку рвали ее плоть; удивительно, что не осыпалась. В двух местах (целили в грудь обоих персонажей) были следы от пуль. Стреляли из револьвера. Правый нижний угол фрески пытались сбить — остались длинные, прерывистые следы тупого зубила. Над правой ладонью черного ангела угадывалось пятно недавней штукатурки. На пробу реставрации не похоже: тон подобран неточно, да и фактура иная, примитивная; такой штукатуркой только стены хат латать. Видать, там что-то было информативное; ну — сбили; так зачем выдавать себя жалкой попыткой замести следы?..

Илью фреска разочаровала. Это была первая фреска, увиденная им в натуре; она ничем не отличалась от фресок из альбомов по истории искусства. Мертвечина. Примитив. Энергетически пустая. Даже уличные graffiti по сравнению с нею — шаровые молнии. Кстати, глаза у ангела с каким-то дефектом. Они глядят прямо, значит, у каждого зрителя должно возникать впечатление, что ангел смотрит именно на него. А здесь это не происходит. Оно и понятно: откуда в этом селе взяться приличному богомазу…

Илья отступил несколько шагов. Впечатление не изменилось. Ангел смотрел сквозь него. На что? Илья оглянулся. Позади были строительные леса, за ними — высокий арочный проход в темноту придела. В пустоту. Я все-таки здорово устал, подумал Илья. Мое внимание рассеивается. Я ищу смысл там, где смысла нет и в помине. Да и не нужен мне смысл, мне нужна конкретная информация…

— Нет, ты только погляди, какая любопытная фреска! Я видел самые знаменитые, но ничего подобного…

Искендер снова ожил. Он был как ищейка, распутывающая след. Он ощупывал тело фрески, трогал ее ногтем, принюхивался к ней. Шерлок Холмс, только без лупы.

— Идем, — сказал Илья. — У тебя еще будет время повозиться с нею.

Искендер эту реплику даже не расслышал.

— Ты обратил внимание, фигуры исполнены разной техникой. — Искендер провел ладонью по изображению старца. — Здесь — традиция. Работа по свежему покрытию. По влаге. Как в акварели. Но ангел!.. — Искендер наконец обернулся. — Это не покраска, это пропитка… — Он понял, что его слова отскакивают от Ильи, и стал говорить раздельно и с нажимом, словно старался втиснуть слова в Илью. — Подойди. Ну пожалуйста. Это надо видеть. Краситель не снаружи, его как бы влили в основу. Как жидкость в сосуд. И художник добился желаемого впечатления: кажется, что ангел не написан, что он — внутри фрески…

Илья послушно взглянул на ангела, опять попытался поймать его взгляд. Не получилось. Подошел. Сунул палец в дырку от пули. Пощупал. Пуля была на месте.

— Отчего же он не вытек из этой дырки?

Сказал — и тут же пожалел. Не нужно было так говорить. Никак не избавлюсь от манеры опошлять не свои мысли. От дешевой клоунады.

— Вот что, дорогой…

Илья вдруг осознал, что произносить слова ему трудно. Язык был тяжелым. Уже который месяц Илья был в постоянном напряжении. Не только днем, но и ночью. Равнодушие — ко всему, ко всему — разрасталось в нем, как раковая опухоль. Оно меня и убьет… Может быть, пока я паразитировал на любви Марии, мой собственный генератор заржавел, как говорят медики — атрофировался? Если так, не долго музыке играть…

Кстати: а с какой целью я хотел повидать Строителя?..

Илья попытался вспомнить — и не смог.

Самое правильное — повернуть назад… Да и время поджимает.

— Время поджимает, — сказал Илья, но пошел не к выходу, а к дощатому трапу, ведущему наверх.

Монотонный подъем освободил их головы от мыслей. На крышу они вышли через полукруглый проем, ожидающий витража. Здесь было хорошо. Легкий ветерок, на который внизу не было даже намека, сразу наполнил и расправил легкие. Горы приблизились; теперь было видно, что они материальны и прочно стоят на земле, а не плывут призрачным миражом над раскаленной дымкой, из-за которой не разглядишь горизонта. Пахло металлом, конкретно — легко горчащей медью. Ее желто-красные листы уже закрыли часть крыши, и на западном крыле пульсировали сполохами белого пламени. Дороги были отчетливы, покуда их различал глаз. Машины жили на них своей нарисованной компьютерной жизнью. Погоню не видать, с облегчением отметил Илья. К погоням он привык, потому не очень-то и опасался. Но предстоящее дело было деликатным; спешка могла его скомкать.

Здесь, на крыше, звуки, на которые они шли, не стали громче — их скрадывало пространство, — зато оно же очистило их, освободив от посторонних шумов. Поднявшись на гребень крыши, они наконец увидали Строителя. Он сидел в тени купола, его глаза были закрыты. Он играл свободно, очевидно, не думая о музыке, не замечая ее. Медитируя таким образом. Во всяком случае, их шагов он не услышал.

Они переглянулись — и не стали его окликать, чтобы не упустить неожиданный подарок: возможность неспешно понять человека, которого им предстояло обыграть. Но из этой затеи ничего не вышло. Правда, Искендер все же проявил упорство и побарахтался несколько секунд: сдаться сразу у него не было оснований. Ведь когда-то — в прошлой, московской жизни, — ему пришлось немало порисовать в студии, в том числе и портреты с натуры. Преподаватель учил не копировать жизнь, а линией и объемом передавать состояние души человека, «а если повезет, — говаривал он, — то и отношения его с Богом. Всегда ищите именно это, и тогда дома, которые вы построите, будут не загоном для рабов, а местом, где отдыхает и трудится душа». Искендеру нравился такой подход, он старался развивать в себе это. Уж как оно получалось — сейчас трудно судить; наверное, какие-то успехи были (или он их воображал: наш ум при каждом удобном случае лепит утешительные фантомы — иначе как жить?), но с тех пор Искендер считал себя физиогномистом. А тут случилась осечка. Ничего не приходило в голову. Не было зацепок. Мужик был самый обыкновенный. Таких Искендер навидался несчетно. Вот когда что-нибудь произойдет необычное — и Строителю придется раскрыться, — тогда и снимем с него скальп, решил Искендер и переключился на более простую задачу: попытался понять по движениям пальцев и по состоянию мышц лица Строителя — действительно ли он не услышал пришедших или только делает вид, что медитирует. Но и на этой простенькой задачке он неожиданно для себя поскользнулся. Он вдруг понял, что перед ним нечто большое. И непостижимое для него. Откуда возникло это чувство? Вот на этот вопрос Искендер мог ответить сразу: страх и зависть. Страх и зависть, господа! — как в том знаменательном случае с баварским домом; в том случае, который так легко, без малейшего усилия — как Архимед собирался справиться с Землей — повернул его жизнь…

Внезапная ненависть, желание растоптать, задушить, уничтожить этот источник страха и зависти, захлестнуло Искендера. От прихлынувшей крови он перестал видеть — и торопливо прикрыл глаза. Не дай Бог, Строитель сейчас его увидит — он же все поймет! И тогда затея провалится, даже не начавшись… Расслабься. Расслабься. Ты сможешь. Ты не только не уступишь — ты победишь его. Это твой шанс. Сколько можно бегать от себя? Я уничтожу его — и верну своей душе покой…

Со стороны можно было подумать, что Искендер просто слушает музыку. Он настолько погрузился в самовнушение, что не заметил, когда музыка закончилась. А когда осознал это и открыл глаза — в них была безмятежность. До доброты так и не удалось дотянуть, ну да не беда! — если Строитель решит, что я примитив, дорога к решению задачи будет свободна от подозрений, а это — немалое подспорье.

Что до Ильи, то с ним произошло нечто странное: ненависть, переполнявшая его вот только что, когда он поднимался на эту крышу по слегка пружинящим трапам, исчезла. Илья смотрел на сидящего перед ним человека — и не чувствовал его. Ненависти не во что было упереться. Ведь почитай только что Илья твердил себе, что это он, он, Строитель стоит между ним и Марией, он похитил ее, он уже растоптал твое прошлое и посягает на будущее… А сейчас от этого чувства не осталось ничего. Ничего. Даже пепла не осталось. Илья растерянно искал в себе опору — хоть какую-нибудь! он был уже согласен на любую! — и как только произошла эта малодушная сдача, в нем вдруг сформировалась мысль, простая и очевидная: а чего я взъелся на мужика? — в самом деле. Ведь он не уводил у меня Марию; он не мог забрать у меня то, чего я не имел; ведь я имел не ее, а только то, что она давала мне… Илья всегда это чувствовал, хотя и боялся это чувство назвать, не выпускал из тьмы, и только сейчас, здесь (конечно же вынужденно, потому что искал опору) назвал точными словами: а ведь она никогда и не была моей…

Предстояло решить: это меняет что-нибудь в его жизни?

Едва вопрос был задан, как Илья уже знал и ответ. Но опять не придал ему словесную форму; потом, потом — в другом состоянии все назову, каждой вещи определю ее место. А пока пусть идет как идет. Естественно. Свободно. Я здесь из-за клада, напомнил себе Илья. Ничего личного. Это избитое определение так точно описывало ситуацию, что Илья даже ухмыльнулся от удовольствия. Как жаль, подумал он, что это не я подарил миру такую простую и емкую формулу: ничего личного. В тяжелые минуты я бы вспоминал о своем «творческом» достижении — и это бы меня утешало: не зря жил…

Ирония — всегда хороший знак; самоирония — свидетельство силы и свободы.

Пустота уходила. С каждым мгновением Илья чувствовал себя все уверенней. Еще чуть-чуть — и он сможет сосредоточиться на интеллектуальной схватке, ради которой он сюда явился…

И тут Н перестал играть и открыл глаза. Двое боевиков не произвели на него впечатления. Н видел их впервые, зачем они здесь — ему было неинтересно. Любопытные заглядывали на стройку едва ли не каждый день, на них не обращали внимания. Храм восстанавливали для людей; для всех; значит — и для этих тоже. Оружие не делало их ни лучше, ни хуже. Оно было только знаком, что они — парии. Где-то под толщей памяти забарахталась мыслишка о том, что именно парии — ближе всех к Богу, но Н сходу забраковал ее, и она утонула без следа. Ведь кто-то же придумал эту глупость (с умыслом, конечно), и она засоряет твою память, как ненужная информация — компьютерную «корзину». Бог всего лишь зритель. Он равноудален от всех. Вряд ли Он равнодушен (иначе зачем было сотворять человека? кстати: сотворил — значит, творил совместно с кем-то, ясное дело — совместно с природой: из ее материала — по собственному замыслу; насколько удачному — не нам судить), так вот — вряд ли Он равнодушен; только от Его сочувствия — если оно есть — теплей не становится. Согреваемся сами…

Н тяжело поднялся на затекших ногах, привычно спрятал свирель на груди. Боевики были немного ниже его, от них пахло немытым телом и порохом. Красивые ребята.

— Я — муж Марии, — сказал блондин.

XVI

Н проснулся от необычной мелодии — и сразу понял, что это человеческий голос. Это его я слышал во сне, подумал Н, и сон был спровоцирован этим голосом, лепился к нему; жаль, что не могу вспомнить…

Это было пение. На незнакомом языке. Высокие звуки снова и снова пытались взлететь к недостижимому Богу — и срывались, планируя в раскачку, как умершие листья клена. А вот и словомаркер, подсознательно Н ждал его: «аллах». Значит, это намаз.

Голос был незнаком. Совершенно иной тембр, чем у Искендера. Впрочем, был ли Искендер мусульманином, Н не знал, как-то до сих пор не задумался об этом. Повода не было, даже такого ничтожного, как сейчас. Пожалуй, стоит сказать, что об Искендере Н вообще не думал. Это был неплохой работник; он не отлынивал и брался за любое дело; по двум-трем его деликатным советам Н понял, что он неплохо знает строительство, а может быть и архитектуру. Ел из общего котла, ночевал здесь же в храме, на хорах: купил себе спальник, сделал подстилку из свежего сена, — что еще нормальному мужику надо? А что у него на душе, а тем более — на уме… Н и в прежние времена, когда его профессией было думать, делал это только по конкретному поводу, решая конкретные задачи. Когда возникала какая-то помеха, неясность, дискомфорт. Этого процесса — думанья — Н не замечал, все происходило как-то само собой. И почти всегда — сразу. Иногда он даже не успевал подумать. Разумеется, что-то в нем «думало» (возможно — снимало необходимый ответ с информационного поля Земли, либо вытаскивало из глубин неосознаваемой памяти и соединяло прежде несоединимое; именно это и называется интуицией). Для запуска этого процесса от Н требовалось единственное: сосредоточиться. Это он умел. На секунду-другую, максимум — на пять. Обычно решение возникало сразу; но случались и пробуксовки; если дело происходило при свидетелях, Н говорил: об этом надо подумать, — и тут же выбрасывал из головы (уточним: из оперативной памяти) нерешенную задачу. Никогда себя не заставлял, не мучил: думай, думай… И в самом деле: зачем из себя выжимать то, чего в тебе нет? зачем выдумывать ответ, если он заведомо будет неверным? Пусть этот паллиатив сейчас тебя устроит; но ведь потом все равно придется признать ошибку и проделать работу заново, только на этот раз с большими затратами: ведь по неверному пути ты успел вон куда забрести!.. Еще студентом Н понял, почему никогда не надо себя насиловать. Любая задача не решается сразу по одной из двух причин: либо для ее решения у тебя недостает информации, либо ты слишком утомлен (энергетически пуст). И все! Значит, достаточно спокойно подождать, пока обстоятельства сложатся более благоприятно — и однажды нужный ответ всплывет; тебе даже нагибаться не понадобится — он просто окажется в твоих руках… Этой премудрости Н не учили — сам познал. Почему другим это не открылось — вот что удивительно. Ведь у жизни один задачник на всех; ну, не всем попадаются одни и те же задачки, так ведь различие только в антураже: в одних задачках считают яблоки, а в других — ведра с водой. Но выводы, которые за этим следуют (законы жизни), — одни на всех. Задачку и вывод из нее разделяет всего лишь шаг. Так почему учителя (и родители) этому не учат? И почему их этому никто не учил?..

Свой урок Н вспоминал только при случае. И всегда — с улыбкой. Как детскую болезнь. Сюжет был обычный: подвернулась заманчивая проблемка… Это сейчас понятно, что чепуховая, а тогда-то полагал, что получил шанс облагодетельствовать человечество. Сколько было счастья! как спешил! — пока однажды утром вдруг понял, что больше не хочет этим заниматься. Не хочет — и все. Ни этой проблемой, ни другими — вообще ничем. Все было скучно, серо. И впереди серо, и позади, и в душе. (Диагноз простой: переутомление. Но это потом для него стало просто, а тогда он этого еще не знал. Не пережил. Не увидел на себе, как с нарастанием переутомления отключаются одна за другой тонкие структуры, а значит и возможность увидеть себя со стороны и понять происходящее.) Впрочем, была ли тогда при нем душа? Вряд ли. Ведь не было сил, чтоб ее удержать, а без нее все стало пресным и каким-то пустым… Кстати — и мозг, получая мизерную энергетическую пайку, работал только на холостых оборотах; вытащить из него даже самую примитивную мыслишку не представлялось возможным. И это счастье: ведь если бы тогда Н был бы способен думать, то раньше или позже задал бы себе вопрос: а зачем вообще так жить? какой смысл? Будь он человеком эмоциональным — вполне мог бы спиться или погрузиться в наркоту; даже суицид был бы реальным, естественным выходом. А так он просто впал в своеобразный анабиоз — это и спасло. Хороший был урок. С тех пор Н никуда не спешил, и при первых же признаках утомления откладывал любую работу. И на завтра все получалось легко и красиво. Неожиданно даже для него. Ведь еще вчера он видел развитие процесса совсем иным — и вот на тебе!.. Пожалуй, такие мгновения были самым большим украшением его жизни. Его экспромты, его способность сразу находить ответ на вопросы, о которых он еще минуту назад и слыхом не слыхивал, производила колоссальное впечатление на его коллег, в особенности зарубежных. Его щедрость на идеи шокировала их; они охотно принимали его в свои академии (ведь надо же как-то человека отблагодарить), но от этого он не становился для них ни ближе, ни понятней. Впрочем, где-то в самом начале нашей истории мы уже обсуждали эту тему.

Короче говоря, Н никогда не искал работы для своего ума; напротив, думал только по необходимости — чтобы обрести свободу. И с большой неохотой задумывался о людях, с которыми его сталкивала судьба. Об этом мы тоже говорили, но напомню. Для него было аксиомой, что чужая душа — потемки. Даже самый близкий человек непостижим. Ты его наблюдаешь, слышишь, чувствуешь каждый день — что с того? Ты воспринимаешь только его оболочку, его игру. Его маску. Он хочет тебе понравиться — на нем одна маска, ему наплевать на твою реакцию — на нем другая. А что под маской… Чтобы как-то общаться — и при этом побеждать — ты начинаешь придумывать этого человека. Ты его воссоздаешь. Это несложно: достаточно воспользоваться методикой, которую употребил Господь. Материал — природа, матрица — твоя собственная личность. «И сотворил его по своему образу и подобию». Правда, при первом же испытании на лице этого гомункулуса проступает совсем иная морда, и ведет он себя совсем не так, как ты полагал; что поделаешь: издержки производства. Господь тоже придумал нас другими — а вон что получилось. Главное — относиться к таким метаморфозам философски, не воспринимать их сердцем, а то ведь как оно бывает: одна царапина, другая, а там, глядишь, появляется загрудинная боль, и доктора говорят: инфаркт…

Истины ради надо признать, что Н не всегда был таким. В детстве его огорчало несовершенство людей. Но когда он понял, что находится внутри спектакля (только мама при общении с ним снимала маску; отца он помнил мало, и совсем не помнил, о чем с ним говорил; это был большой, молчаливый человек с тяжелым взглядом, никогда ни единым словом не выдавший того, что было у него на душе; он оставил после себя свою копию — меня, иногда думал Н; в этом был какой-то смысл, Н чувствовал это, но никогда, ни разу не попытался материализовать это чувство в мысль; наверное, потому, что чувство было истинным, а мысль — даже самая мудрая — всего лишь ее упрощенная модель), — так вот, когда Н понял, что находится внутри спектакля, он сказал себе: все, больше я в эти игры не играю. Ему незачем было ни утверждаться в чьих-то глазах, ни самоутверждаться, поэтому он старался ничем не выдать своего неприсутствия. Он это делал добросовестно. Как лоцман, проводящий корабль между рифами, он маневрировал между людьми, избегая по возможности не только столкновений, но и контактов. Была б его воля — он стал бы невидимкой. Я понимаю тоску Уэллса по бесконтактной жизни, иногда думал он после очередного наезда на него какого-нибудь интеллектуального кровососа. Жизнь монаха-схимника, заточившего себя во тьме подземной пещеры, представлялась ему привлекательной. И я бы так мог, думал он, ведь я не ищу развлечений, не ищу впечатлений, не ищу новой информации. Но Господь пока не придумал такой кельи, в которой я мог бы обрести покой. Меня бы не спасла писанина, ведь любой текст — это проявление тоски; это руки, которыми человек шарит во тьме, в пустоте, пытаясь избавиться от одиночества, пытаясь поймать хоть чью-нибудь такую же ищущую руку. Кстати, о спасительной в таких обстоятельствах фантазии Н даже не вспоминал. Может быть потому, что фантазером никогда не был, разве что в детстве; но детство он помнил плохо, как отдельные кадры из старогопрестарого кино. Тут подходит другое объяснение: любят фантазировать, находят в этом утешение и самоутверждение люди с поэтическим складом души и огромной памятью, но при этом лишенные таланта. Иначе говоря — у них нет сил сделать свою жизнь комфортной, вот они и придумывают жизнь иную, жизнь, в которой они были бы демиургами, хозяевами не только собственной судьбы, но и всего спектакля. Как они действуют? Они вытаскивают из памяти подходящие фрагменты — и лепят из них нечто, как им кажется, свое, а по сути — авторизованные варианты знакомых с детства сказок. В этом «творчестве» столько же самостоятельности, как и у калейдоскопа, узоры которого не могут быть оригинальными, поскольку заранее обусловлены заложенными в тубус цветными фрагментами. Еще одно объяснение, так сказать, «физиологическое»: если нет таланта, а избыточная информация, обретшая жизнь благодаря избыточным чувствам, начинает бродить, пучить, травить душу голодным тщеславием, то освобождаешься и утешаешься компиляцией… Нет, нет, — даже заточенный во мраке подземной норы какого-нибудь киевского Печерского монастыря Н не спасался бы фантазией, потому что фантазию порождают внутренние мотивы, а он отзывался (парируя их — и тем возвращая себе призрачный комфорт) только на внешние. Может быть, оказавшись в пещере, он погрузился бы в медитацию, в безвременный анабиоз, не заказывая своим внутренним часам срока пробуждения, и если бы одиночество удалось, то он даже бы не заметил, как его душа, проголодавшись и осознав, наконец, что спектакль закончился, отлетела бы, не причиняя боли телу, к месту новой прописки.

(Я вынужден разочаровать читателя, которому литература внушила, что сильная личность, какой-нибудь аббат Фариа, в этих обстоятельствах тут же начнет искать выход из ситуации, копать лаз наружу — к воле, к солнцу. Аббата Фариа побуждала к действию не внутренняя потребность, а внешний магнит — клад Борджиа. И не столько возможность попользоваться «благами» жизни, возможность реализовать любые фантазии. Нет! — он хотел всего лишь удовлетворить любопытство, проверить ответ: правильно ли он решил задачу. Не будь этого позыва — не было бы и подкопа. Ситуация любопытная; она показывает, что Дюма был неплохим психологом. Поэтому он и не дал Фариа выйти на волю, умертвил его в подземелье: ну зачем, сами посудите, такому человеку клад? Иное дело — Эдмон Дантес, простой, как телеграфный столб, живущий по понятиям, при первой же возможности дающий волю своим страстям; в общем — один из нас. Виртуально реализуя свою мечту о несметном сокровище, Дюма — тоже один из нас — вручил ему клад. И что же? — в финале Дантес осознает, что для счастья нужен не весь мир, а единственная женщина и покой.)

Покой…

Дремота все еще не отпускала Н; мысли жили самостоятельной жизнью, они выплывали ниоткуда и едва становились отчетливыми, сформированными, как тут же делились, подчиняясь собственной логике, — забавный процесс, который впервые Н наблюдал еще в школе, в одном из первых классов, когда примитивный микроскоп с небрежно намалеванным на латунном тубусе инвентарным номером открыл ему жизнь в параллельном мире капли воды. Это было потрясение! Он смотрел, как снуют и делятся полупрозрачные существа, капля была их вселенной, им было хорошо. Возможно, они чувствуют мое присутствие, думал тот мальчик, тогда я для них бог. Или не бог? — ведь это не я их создал. Но я могу набраться терпения и дать высохнуть этой капле; чем это для них станет? — вселенской катастрофой? или незаметным угасанием?..

С тех пор прошло без малого полвека, а я ничуть не изменился, думал Н. Я все тот же пятиклассник, только с искалеченной душой: из нее вытравили, выжгли простодушие, этот бесценный дар, позволяющий быть самим собой. Чем была моя жизнь? — постоянным усилием вернуть себе утраченное, вернуть себе простодушие, а с ним — и покой. Я редко это осознавал, но подсознательно жил только этим. Усилие было, и была тоска (пожалуй, правильней было бы переставить их местами: сперва тоска — и уж затем усилие, чтобы избавиться от нее), но это усилие было усилием души, только ее, а мне… мне — недоставало мужества. Я знал, что нужно встать — и выбраться из колеи. Но куда?.. Я ощущал себя столпником, поднятым высоко-высоко над — а вокруг пустота. Чтобы справиться с сомнениями, я столько сил положил на философию и науку (сейчас об этом и смешно, и грустно вспоминать), столько сил! — пока не понял, что это Сатана мне нашептывает: в них, в них все ответы… Бедный Фауст… Сколько было разочарований! Как обесценивалось все, к чему только я ни прикасался! И разве я мог представить, что из этого ада меня выведет женщина? Какой простой ответ! Разве я не знал его? — конечно же знал… Нет — не знал, а чувствовал. Но сделать один шаг: от неосознанного чувства к осознанию — так и не решался, потому что там не о чем было думать, потому что это чувство не выдержало бы и малейшего прикосновения мысли. Даже сейчас я остерегаюсь об этом думать, потому что знаю: стоит коснуться пальцем — и все рассыплется на миллион песчинок, не имеющих ценности фрагментов. Мария… Она вернула меня к жизни, но не к прежней, нет; значит, надо формулировать иначе: она вернула мне меня. Из-под накопленных десятилетиями наслоений страхов, лицемерия, самоедства она освободила того мальчика с круглыми внимательными глазами, мальчика, которым я был всегда — только не мог им быть. А теперь могу. Она вошла в меня — и этого оказалось довольно. Все вернулось на свои места. Камень прошлого свалился с меня — и куда делся? — его просто не стало. Да! — ведь и другого камня — камня грядущих дней — не стало тоже. Вот откуда эта легкость, этот немыслимый покой, эта бесконечность сегодняшнего дня, это необременительное отсутствие цели. Так чем же занята моя душа?.. Н попытался заглянуть в себя — и не смог. Может быть потому, что был полон; потому, что там была Мария…

Наконец открыл глаза.

Над головой был трудно различимый каменный свод. В этом приделе окон не было, лампадка перед иконой еле тлела, свет проникал только из центрального нефа. Солнце еще не вошло в него, но воздух уже светился как бы сам по себе, и взгляд черного ангела был не так требователен, как обычно. Интересно, почему сдвинут полог, предохраняющий фреску? Неужто опять ночью в храме побывал очередной искатель сокровищ? Редкий день проходил, чтоб по стройке не шлялся какой-нибудь любопытный посетитель; Н угадывал у некоторых специфический интерес, но виду не подавал и специальных мер по охране не предпринимал. Это не моя печаль, думал Н. Мое дело — строить. Если бы клад украли — насколько все стало бы проще! Появился бы шанс дождаться сына, подержать его на руках, прижать к груди. Я уже сейчас его люблю, но то было бы совсем, совсем другое чувство. Которое представить я не могу, как невозможно вообще представить чувство, — но как бы я хотел его пережить!..

Свечение воздуха в центральном нефе усилилось, взгляд черного ангела стал слепым. У него своя забота — вот и не хочет он в это дело вмешиваться. А ведь хорошо было бы знать, что имел в виду Господь, когда сделал меня единственным ключом к сокровищу. Уж точно Он не собирался меня напугать бессрочным смертным приговором: Он знает меня; знает, что для меня смерть — не аргумент. Может быть, дело совсем не во мне, а в тех людях, которых Он зачем-то искушает? Но Господь не станет опускаться до испытания искушением; это занятие совсем иного персонажа. В таком случае, возможно, эта история — урок? Но кому?..

Молитва кончилась; в наступившей тишине был слышен только храм, отзывавшийся низким гулом на мысли Н. Храм не осуждал, он лишь удивлялся человеческой слабости: зачем столько времени уделять мыслям, от которых все равно никакого проку. Ты прав, согласился Н, пора идти. Люди ждут; они здесь впервые; для них эти минуты — камертон последующих отношений с храмом; не будем лишать их нежданного очарования чистоты, переполняющей сейчас их души.

Вот уже вторую неделю Н ночевал в храме. В хате было душно, воздух не желал входить в распахнутые настежь окна, сон был рваный и тяжелый, после него весь день хотелось только одного: лечь и закрыть глаза. Просто зарыть глаза — и слушать гул солнца в каждой клеточке тела. А когда Н стал ночевать в храме, его тело опять обрело обычную легкость; точнее — Н опять перестал замечать свое тело.

Искать подходящее место не пришлось: войлок лежал там же, где когда-то и был положен Марией, стена была северной, поэтому не накалялась за день; однажды прогревшись до температуры окружающего воздуха, она держала ее практически круглые сутки. Очень комфортно. И сны здесь не снились. Конечно, уж наверняка каждую ночь что-нибудь снилось, без этого как же, но Н этих снов не замечал: ночь пролетала незаметно, пробуждение было легким, даже приятным; и по утрам Н ощущал себя… не пустым, нет, здесь требуется какое-то иное слово… может быть вот так будет понятней: он ощущал себя способным вместить все, что мог навалить на него новый день.

Н неторопливо намотал портянки, натянул короткие кирзовые сапоги; сложил плед. Черный ангел, как и всегда, если подойти к нему близко, куда-то исчез, оставив вместо себя незамысловатую черно-белую репродукцию. Каждый мазок был различим и энергичен; несомненно — художник писал быстро, с удовольствием и даже вдохновенно; и конечно же постился перед этим недели две, медитировал и голодал — иначе откуда бы взяться такой чистоте и такой простоте…

Н закрыл фреску пологом и прошел по пружинящим под ногами звонким доскам к распахнутым воротам. Небо было другим. Не внешне; внешне в нем ничего не изменилось: зной наливался так же, как и вчера, стремительно обесцвечивая утреннюю голубизну; еще немного — и оно начнет дышать, пульсировать, давить землю волнами всего мыслимого спектра. Но что-то в нем стало другим. Н даже задуматься не пришлось, не пришлось анализировать своего чувства; он просто знал: будет дождь. Наконец придет дождь. Все-таки во мне еще сохранилось что-то настоящее, первозданное, с удовольствием подумал Н. Хотя возможна и иная версия: может быть я возвращаюсь к себе, к природе…

Это были не татары. Кавказцы. Скорее всего — из Дагестана: в рисунке лиц доминировала персидская линия. Старенький «транспортер», на котором они приехали, стоял боком, номера не видны, а то б и гадать не пришлось. Мулла в служебной униформе; один в очень приличном костюме, явно элитного изготовления, даже непонятно, как он согласился ехать в такую даль на этом «транспортере»; остальные пятеро были одеты просто, но прочно. Для работы.

Из-за контрфорса вышел Искендер. «Я уже заварил чай, — сказал он. — Завтракать они будут позже. Там кое-что осталось со вчерашнего дня, когда приспичит — подогреют.»

Они прошли к длинному, сбитому из досок столу на неструганых козлах, за которым обычно кормились не только строители, но и вообще все, кого судьба приводила к храму. Н любил минуты, когда за столом собиралось множество непонятно откуда взявшегося народа. Казачки умели готовить. Вот, небось, Матвей Исаакович удивляется цифрам в этой статье расходов, с улыбкой думал Н. Но он и сам хлебосол, ему это на сердце не ляжет. Жаль, что ни разу сюда не приехал. Ему бы здесь понравилось.

После чая мулла сказал: «От своих отцов мы знаем, что это место особое. Бог сделал его таким, что здесь человек выходит с Ним на прямую связь. Поэтому здесь всегда был храм. Поэтому здесь всегда каждая душа могла утешиться. Перед Ним все равны — поэтому и тебе он велел любить людей всякой веры. Мы приехали помочь тебе, Строитель, и если ты позволишь, — один уголок храма оформим по-своему. Чтобы мусульмане не были обделены связью с Богом. Чтобы здесь любой правоверный не чувствовал себя униженным». У муллы был чудовищный акцент, русские слова давались ему непросто, но он подготовился заранее, это ясно, он старался — и гордился тем, как у него получается.

Из вежливости, из уважения к чувствам этих людей Н должен был сделать вид, что думает. Поэтому он ответил не сразу. Он поднял глаза и поглядел на северо-запад. Ни облачка, даже ни малейшей тени на небе. Но от земли шло явное ощущение энергетической пустоты, пересохшего резервуара. Еще вчера этого не было, а сегодня Н ощущал себя внутри огромного насоса. Поршень с нарастающей мощностью ходил туда-сюда, воздух засасывало в пустоту земли, он терял плотность, становился разреженным, как на горных вершинах. И хоть бы малейший ветерок… Удивительно: все расписано наперед, все заранее известно, а ты не знаешь даже того, что случится с тобой через час. Ты можешь чувствовать эту информацию, но прочитать ее тебе не дано. Кстати: если все заранее известно — какой прок Богу от этой его игрушки?.. Впрочем, если б я мог ответить на этот вопрос, я стал бы первым из людей, кто постиг смысл жизни.

Еще весной внутри ватника Мария пришила ему глубокий карман — специально для бумаг. Н достал их — сложенные вдоль ксерокопии. Они были примяты и потерты на сгибах. Н нашел нужную почти сразу. Потом еще одну — увеличенный фрагмент. Взглянул с улыбкой на муфтия и его инвестора — давненько же поджидаю я вас, ребята! — и подвинул ксерокопии к ним через стол.

— Я слаб в чертежах, — сказал инвестор. По-русски он говорил свободно, и только сильный акцент выдавал, что живет он не среди русских. — Это с какой же стороны будет наш придел?

Н показал.

Пятеро рабочих уже толклись за его спиной, заглядывали через плечи, оживленно галдели на своем языке, тыча грубыми пальцами в чертеж.

— Вы хорошо подготовились, — сказал инвестор. — Это действительно мечеть. — При этих словах мулла утвердительно закивал. — Это больше того, на что мы рассчитывали. Если вы не возражаете, я бы дал нашим архитекторам поработать с этим проектом.

Н отрицательно качнул головой.

— А чертежику-то больше сотни лет! — Искендер наискосок перегнулся через стол, почти лег на него. — Сейчас все узлы решают иначе. И стены… у меня не было случая поговорить с вами о них… — Искендер повернул голову к Н. — В стенах такой толщины нет смысла. В самом деле, шеф, я мог бы, не меняя концепции, облегчить конструкцию раза в два. У меня есть ноутбук. Если позволите — я бы с удовольствием повозился.

Н опять качнул головой: нет.

— Но почему же?

— Строитель прав, — сказал мулла. — Храм — не только место уединения с Богом. Храм — еще и хранилище времени. Он конденсирует время в своих стенах. Вместе с нашими молитвами. Не будем скупиться; банк должен быть надежным.

Вот так. Дай повод — всегда найдется умник, который обоснует любую точку зрения, подумал Н. На самом деле никакого подтекста в его позиции не было. Он знал одно: гения править нельзя. Нужно в точности выполнить программу. Выстроить храм таким, каким его задумал слепой монах. Ничего сложного, господа. Бог всегда дает поручение по плечу.

И Н с благодарной улыбкой кивнул мулле.

После обеда на северо-востоке появился грозовой фронт. Он не спешил. Ветра не было. Н отправил рабочих отдыхать, а сам остался в храме, поднялся на крышу и сел лицом к надвигающейся тьме. Достал свирель, но музыка не получалась. Звуки рассыпались; в них не было энергии сцепления. Не было не только чувства, но даже информации. Н спрятал свирель — и тут же о ней забыл. Насос, который выкачивал сущность из природы, теперь взялся и за него. Когда Н это заметил, оказалось, что мыслей в нем уже нет. Ни одной. Тело теряло плотность; еще немного — и под ватником от меня останется только оболочка, как от весенней змеи — сухая прошлогодняя кожа…

Он не знал — почему остался. В этом не было смысла. Но иначе он не мог. Что-то должно было произойти. Именно с ним. Почему-то он должен был пережить эту бурю. Я настолько преуспел в освобождении от мыслительной работы, думал Н, что Господу потребовалось сильнейшее средство, чтобы мне открылось… нет, не так, ведь это нечто и не было спрятано; как и все в природе, оно все время было на виду, но я был слеп, я осознанно не хотел воспринимать ничего нового, и Господу потребовалась буря, чтобы у меня, как сказал поэт, открылись очи…

Далекие молнии сшивали наползавшие друг на друга слои туч. Это действительно какое-то особое место, подумал Н. Вот уже второй раз я вижу здесь эту бурю. Несомненно — это она. Одно и то же лицо. Но в прошлый раз я не воспринял ее, как послание лично мне. Дичаю.

Н закрыл глаза — и мгновенно заснул. А проснулся от грохота. Звук не поспел за молнией, которая ударила в храм, поэтому Н ее не увидел. Зато как почувствовал! — храм наполнился молнией, ему передалась ее сущность; на какие-то миллисекунды храм стал плазмой; эти миллисекунды Н парил в воздухе, слушая, как гром, не скрывая своего разочарования, разваливается на множество оплавленных валунов.

Зрение восстановилось — и Н увидал перед собой стену. Совсем рядом. Сизая, местами черная, подсвеченная изнутри беззвучными молниями, она жила, она дышала, с каждым вздохом приближаясь к Н. Она начиналась от земли и поднималась в неоглядную вышину. Там стена уже ломалась, заваливаясь вперед, конструкция рушилась, оседая и распыляясь в бесформенные космы, которые летели вниз, к земле.

Следующую молнию, поразившую храм, Н разглядел. Она была неторопливой и толстой. Ей было трудно отвернуть, не попасть в Н, но в последний момент она это смогла. Она впечаталась в листы меди, уложенные на противоположном скате крыши, и опять храм, наполненный ею, потерял свою сущность, на миг стал плазмой, и опять этот миг Н парил в невесомости. Ни грохота молнии, раздирающей пространство, ни удара в тело храма Н не услышал. Но он почувствовал их своим телом, каждой клеточкой. Звук раздавил их, потом наполнил собой, потом исчез, оставив после себя разнобой разрушенной гармонии. Значит, я еще и оглох, понял Н. И тут же забыл об этом, потому что следующая мысль была куда важней. Эта молния — предупреждение, понял Н. Я видел, как непросто ей было отвернуть. Значит, я не там, где должен быть…

Контуженое тело слушалось плохо, приходилось думать о каждом движении. Н тяжело встал и нетвердой походкой пошел через гребень крыши. Первые крупные капли ударили в пересохшие серые доски. Вдруг наступила тьма, но какая-то особенная: она не мешала видеть каждую шероховатость досок, каждое темное пятно от капель; даже шляпки гвоздей были столь отчетливы, словно Н видел их через лупу. Место удара молнии чернело дырой. Медь по краям дыры оплавилась, доски под нею пытались гореть. Пока это у них получалось плохо: молния прожгла их так быстро, что они не успели прогреться до необходимой температуры. Когда Н подошел к проему, ведущему внутрь, с неба вдруг упала вода. Это был не дождь, не струи — вода обрушилась плотной, тяжелой массой. Она навалилась на плечи Н; если бы вода не стекала, она раздавила бы его. Ступнями Н ощутил, как храм вздрогнул от удара — и уперся, готовый терпеливо переждать и эту напасть.

Н опять потерял представление о времени. Он неторопливо спускался вниз по скользким сходням, струи воды текли по стенам и колоннам, по трубам опалубки, падали, рассеиваясь, пока долетали до бесконечно далекого дна центрального нефа. Электрические разряды, очевидно, осколки сотрясавших храм молний, бродили между колонн, обвивали их плющом, гонялись друг за дружкой резвящимися детьми. Пол храма был залит водой. Она поднялась так высоко, что захлестывала за голенища сапог; оберегающие мрамор доски всплыли, ставить ноги между ними было непросто.

Н вышел на середину нефа. Что делать дальше? Куда идти? Мыслей не было; да если б он и мог думать — его мысли не было бы за что зацепиться. То, что происходило вокруг, не имело к нему отношения. Никакого. Он был отгорожен толстым стеклом. Настолько толстым, что не чувствовал ничего. Это был крах. И урок. С чего вдруг я возомнил, что Бог будет для меня — именно для меня! — идти на грандиозные затраты, устраивать эдакое светопреставление? Послал бы какого-нибудь ангела, и тот нашептал бы на ухо директиву, обязательную для исполнения. Ведь не первый же раз…

В груди было пусто. Н даже не заметил, когда душа покинула его, но его это не удивило и не огорчило. Он еще успел подумать, что это неспроста, Очевидно, с меня сняли защиту, — такой была следующая мысль, — и душа улетела в безопасное место. Значит, и мне пора под крыло — к Марии…

Он повернулся к выходу, сделал шаг, втискивая ногу между досками, затем второй… Он еще успел осознать вспышку, озарившую храм (или она была в его мозгу?), но удара не почувствовал. Просто все исчезло.

Очнулся он на полу амвона. Буря ушла. В храме было сумеречно и тихо. Где-то еле слышно журчала вода, изредка тупо стучали падавшие с высоты крупные капли. Слух вернулся. И душа вернулась. Но не было тела. Вернее — Н не чувствовал его. Вот мозг он чувствовал, мозг был вполне материален, однако он существовал как бы сам по себе. Ничего, ничего, сказал себе Н, это достаточное доказательство, что я пока живой.

Только теперь он обратил внимание на какое-то движение над собой. Вгляделся — это был Искендер. Искендер как-то странно раскачивался, и в первый момент Н подумал, что он молится, но потом заметил, что руки Искендера упираются ему в бесчувственную грудь. Да ведь он массирует мне сердце, понял Н, мысленно улыбнулся — и сознание покинуло его.

Он очнулся опять от того же ощущения. Сердце то сдавливало, то отпускало. Вынужденное сопротивляться, оно неуклюже ворочалось. При этом оно захлебывалось кровью, пытаясь совладать с клапанами, вернуть им упругость и ритм. Н открыл глаза. В храме стало совсем светло. Храм был наполнен солнцем; тонкий пар плыл в его лучах, унося ввысь исчезающий запах озона.

Крышу придется укладывать заново…

— Ну и напугали же вы меня, шеф, — послышался голос Искендера. Он перестал массировать сердце, опустился с колен на задницу, но этого оказалось недостаточно — и он со вздохом облегчения улегся рядом с Н. — Я уж начал думать, что все, кранты…

Вот и обошлось без ухищрений Пенелопы. Форс-мажор. Потому и стены здесь такие: каково место — таковы и стены. Хотелось бы поглядеть, что уцелело от штукатурки. Впрочем, это ж не современные материалы — древний рецепт. Должна уцелеть…

— Я посплю несколько минут, — уже вялым голосом выговорил Искендер. — Сил совсем не осталось… А потом схожу за машиной. Или телегой…

Вода уже не журчала и капли не стучали. Где-то под теменем возникла точечная боль — и стала расползаться к лицу, вискам и затылку. Спазм проходит, сосуды раскрываются. Прости, Господь, но я Тебя так и не понял…

XVII

В этот день Н не вставал с постели даже по нужде. Не было сил — это само собой: все, чем был богат, ушло на возвращение к жизни. Впрочем, энергия — дело наживное: была бы емкость — натечет; куда больше его беспокоило нарушение координации. Даже простейшие действия не получались без контроля мысли. Чтобы приподнять руку, нужно было сосредотачиваться и понуждать конкретные мышцы. От попыток взять что-нибудь пальцами пока пришлось отказаться. Насиловать себя он не стал: во-первых, это противоречило его философии, а во-вторых, имело смысл подождать, пока хоть немного восстановятся силы. Тело умней нас; оно знает о себе даже то, чего мы не узнаем никогда; без наших подсказок и зачастую вопреки нашей помощи оно врачует себя, покуда есть чем, а самое главное — покуда душа на месте. Но как это непросто — жить, не противореча душе и не мешая телу!.. Банальность.

Уже на следующее утро Н обнаружил, что восстановился автоматизм некоторых движений. Тело как бы оттаивало. Не без труда, цепляясь за спинку кровати, Н смог сесть. С непривычки голова кружилась, поэтому Н снова лег и тут же уснул. Наверное, спал совсем недолго, но это было как раз то, чего ему недоставало: он проснулся с ощущением свежести. И потребностью думать, что в последнее время у него случалось редко. Он чувствовал, что должен что-то вспомнить — но что именно? Осторожные наскоки не помогли — чувство не превращалось в мысль. Ничего, спелое яблоко падает само, поддержал себя Н обычным утешением, и осчастливил Марию, согласившись, чтобы она накормила его салатом из помидоров, огурцов, поздних вишен, стручкового лука и базилика с сельдереем. У нее и борщ был готов, вся хата благоухала ароматами густого навара, но от борща Н отказался: сегодня это был бы перебор.

Ночью к нему пришел черный ангел. Впрочем, порядок действий был иной: ему приснилось, что он в храме, и бродит по центральному нефу в лунном свете. Храм уже закончен; алтарь поблескивает золотом окладов; колонны расписаны «под Васнецова»; узоры мраморного пола не прячут своих сакральных символов — все равно их некому прочесть. Где-то рядом — и спереди, и сзади, вокруг, — толпятся души. Н знает, что они здесь, но они не мешают ему бродить, расступаются, пропускают. Все-таки без них было бы лучше: они лишают Н свободы, хотя и не претендуют на нее. Ведь он здесь не случайно, а по воле своей души, которая ищет нечто потерянное. Или забытое. А толпа отвлекает, заставляет приноравливаться; оказываешься на уровне, куда ниже собственного. И вдруг обнаруживаешь, что твоя душа, спасаясь от этого прокрустова ложа, уже оставила тебя. И твой приход сюда лишается смысла…

Думать надо меньше.

Н присел на край солеи, поднял голову — и почему-то не удивился, что над ним чистое небо и полная луна, что ни крыши, ни куполов нет. И тишина такая, что слышно, как ворочается во сне ворон Карпыч, умнейшее создание, вор и бездельник. Выходит, его гнездо на капители так и не убрали. Кто же в таком случае подтирает каждое утро колонну и пол под гнездом?

Вот тогда он и почувствовал, что рядом кто-то есть. Повернул голову. Это был черный ангел. Он сидел, сложив ноги по-турецки, и смотрел невидяще куда-то в глубину храма. Сердце сразу узнало эту позу: вот так же сидел Диоген, когда пришел прощаться…

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — сказал Н.

— Это не от меня зависит, — сказал черный ангел и повернул голову к Н. — Отзывают.

Все происходит нежданно. Сюжет завтрашнего дня написан на странице, которую ты пока не раскрыл. И выходит, что вся жизнь — это неосознанное ожидание момента, когда ты откроешь очередную страницу — а она пуста.

— Мне будет трудно без тебя…

— Нет, — сказал черный ангел. — Ведь ты был готов к этому с первого дня. Но ты не знал этого, и тебе был нужен кто-то рядом.

— Не просто кто-то, а родственная душа, — уточнил Н.

— Это твои фантазии. — Черный ангел опять смотрел куда-то мимо. Он уже сообщил информацию, ради которой появился, и мог уйти, но чувство Н удерживало его. — Ты смотрел в меня, как в зеркало. И это правильно — ведь у ангелов нет души.

Н подумал. Почему-то вспомнил Марию. Но мысль о ней он сразу прогнал: сработал инстинкт самосохранения.

— Значит, ты не будешь меня вспоминать?

— Ты все время забываешь, что я — голограмма, материализованная энергией информация, — терпеливо сказал черный ангел. — У меня была функция — и ресурс для ее исполнения. Ресурс иссяк. Сейчас я уйду из твоей жизни — и меня не станет.

— Нет. Ведь ты останешься в моей памяти. И в памяти всех, кто тебя видел…

— Это буду не я…

С того места, где сидел Н, изображение на фреске было неразличимо, а так захотелось подойти, даже подбежать, чтобы успеть поймать… На этом его мысль запнулась. Что я хочу там увидеть?.. — он и этого не знал. Было желание, такое сильное, что оно овладело им полностью. На какие-то мгновения он даже забыл о сидящем рядом черном ангеле, а когда спохватился и взглянул на него — рядом никого не было.

Н встал и прошел к фреске. Черный ангел был на месте. Но это был не он.

Зачем Ты покинул меня, Господи!..

Это был не вопрос — это был стон. Светлая полоса закончилась — он вступил в темную. В полосу потерь. Вокруг еще сохранялся свет, но свет уже потерял свою яркость, тускнел, гас. Мрак уже выползал из всех углов. Еще немного — и ты опять останешься совсем один…

Это было так ужасно, что Н мгновенно проснулся. Поискал рукой — Мария была рядом. Она была расслаблена и беспамятна, чтобы ребенка ничто не тревожило, чтобы природа лепила его в свободе и покое. Н положил руку ей на живот — и почувствовал биение маленького сердечка. Это было непросто, ведь его собственное сердце, потрясенное ужасом, все еще работало на пределе; вырванная из запасников кровь переполнила жилы; лежащая на животе ладонь вздулась и отзывалась сердцу ребенка солидарным тяжелым пульсом. Но Н ничто не могло помешать. Он слушал не ладонью, не кожей, — сфера его ладони сейчас была радаром, таким чутким, что если б он захотел узнать, о чем думает его сын, он ощутил бы его мысли так же легко и свободно, как свои.

— Не тревожься, — пробормотала сквозь сон Мария. — Ему хорошо. Спи.

Вот она — единственная реальность, единственная ценность, единственная истина. Кровь отхлынула и затихла в своих темных хранилищах так же вдруг, как покинула их; Н выдохнул из оцепеневших легких застоявшийся воздух; пульс упал до нормы и стал неслышен; и мысли, проклятые мысли, которых он так боялся, рассеялись сами по себе. Н оказался в пустоте и невесомости и даже не заметил, как погрузился в сон без сна. Умереть, уснуть…

Он проснулся поздно. За окнами был хмурый день. Собирался дождь. Н попытался вспомнить, какая вчера была погода — и не смог. Вот такой он был вчера…

Он встал легко; без труда оделся; вышел на крыльцо. Мария наблюдала за ним с тревогой, но не сказала ни слова. На склоне холма образовались свежие промоины — жухлая, полумертвая трава не смогла удержаться в потоках воды. Зато на уцелевшей почве тончайшим подмалевком проявилась темная зелень.

Чтобы не месить грязь, Н пошел не напрямик, как обычно, а к брусчатке; впрочем, оказалось, что опасался напрасно: земля держала ногу хорошо. Звонкости не стало, но это и все. Плоть земли пока не очнулась. Это сколько же еще нужно ее поливать, чтобы в каждой ее клеточке проснулась жизнь!..

Выйдя на брусчатку, Н взглянул на храм — и ничего не почувствовал. Правда, изгиб дороги, который так радовал прежде, что-то шевельнул в душе, но вряд ли это можно было назвать чувством; скорее, это было воспоминание о когда-то пережитом чувстве, значит — нечто вторичное. Информация, которая закрывает пустоту.

Мир скукоживался, терял тонкие структуры, стремясь к последней цели — первозданному хаосу. Вот уж не думал, что придется наблюдать, как превращаюсь в бездушную биомассу, с иронией подумал Н. Поглядели бы сейчас на меня коллеги! Впрочем, их так страшили мои размеры (объективно — ничем не выдающиеся), что они и сейчас во мне ничего бы не разглядели.

Мысль о прошлом всплыла — и пропала. Это было так далеко, так неинтересно… Подъем, испытанный при пробуждении, иссяк, ноги стали тяжелыми, идти по дороге стало скучно; даже звук шагов раздражал. Он бы пошел по обочине, но по этим обочинам никто никогда не ходил, тропинки там не было; весной мужики выкашивали первую траву на корм скоту, но потом засуха остановила ее рост, и только осот да чертополох, как ни в чем не бывало, тянулись к солнцу колючим частоколом. Была б энергия — мне бы все нравилось, я во всем бы находил гармонию и примитивную мудрость, думал Н; мне бы согревали сердце даже эти жухлые обочины. Но энергии нет, любить нечем, а тот уголек, что во мне еще теплится… Нет, нет! — этим я не поделюсь ни с кем. Оно во мне есть, но оно уже отдано. Вот так. Оно уже отдано — и только потому все еще живо…

Этот маленький эмоциональный всплеск дал силы его глазам, и он увидал не только то, что было под ногами, но и склон холма, и степь за ним, и подумал, в какую землю его положат. Это случилось впервые в жизни. О смерти он передумал много (не о своей; своя его не занимала; придет, когда надо); такая профессия: смерть была его соперником. Он-то боролся всерьез, а она играла с ним в поддавки. Очевидно, он ей нравился, потому что иногда она так держала свои карты, что он мог их подсмотреть. Не все, с краешку. Это продлевало борьбу и дарило те маленькие победы, из-за которых было столько шума вокруг него.

Так где же меня положат?..

За время, прожитое у Марии, он лишь однажды побывал в селе — когда пересекал его, направляясь к Матвею Исааковичу. Где здешний погост — не знал, не было в этом нужды. Может быть и видел его с крыши храма, но не обратил внимания. И сейчас не интересовался этим. Может быть, там хорошо, уютно: старые могилы едва угадываются под покровом травы, старые деревья оберегают покой земли от ветра и солнца… Нет, нет! — я хотел бы лежать где-то здесь: на этом холме, в этом месте. Ведь не зря же я шел сюда через полстраны! Лежать не в низине, пусть даже там земля мягчайшая, я столько раз это испытал; пусть там земля мягчайшая, и в ней должно быть так легко лежать и так легко раствориться. Нет! Я хотел бы лежать на этом холме, в этом месте. Я бы все время чувствовал этот простор, который так полюбил, и это чувство помогало бы мне не замечать тех мгновений, когда Марии не будет рядом со мной. На этом холме, в этом месте…

Он поднял голову — и обнаружил, что стоит перед храмом. Опять что-то сваривали на главном куполе; надо бы и самому глянуть — молнии не щадили купол. Стены синагоги подросли на два-три ряда кирпичей. Дагестанцы сидели на корточках, курили и смотрели, как маленький старый экскаватор роет траншею под фундамент. Их старшой производит впечатление толкового мужика; надеюсь, он уже распорядился, чтобы завезли бутовый камень…

В храме на первый взгляд все было как обычно, только доски не устилали пол; собирая после потопа, их сложили штабелями возле колонн центрального нефа. Н подошел к ближайшей колонне, потрогал штукатурку. Она была еще сырой, но нигде не размылась и не вспучилась. Спасибо, подумал он о слепом Строителе; спасибо, что оставил мне этот рецепт.

И еще одна мысль впервые посетила его: надо бы вернуть всю документацию на место, в схрон. Еще в самом начале, чтобы не лазить каждый раз в подпол, он перенес планшеты с чертежами храма в хату. Теперь в них не было нужды: все, что могло понадобиться в ближайшее время, он давно скопировал; то, что понадобится потом… Дай Бог дожить. Как же так получилось, что до сих пор я ни разу не подумал о том Строителе, который появится здесь после меня? — удивился Н. А ведь именно так должно быть. Этот храм будут строить и восстанавливать вечно. Всегда. По одному и тому же плану. Гениальное невозможно улучшить, потому что в нем истина. Истина природы. Можно придумать нечто иное, тоже гениальное, но оно не будет ни лучше, ни больше, потому что все гениальное равно природе, а в природе все равно. Хорошо, что я вспомнил о своем долге, о такой очевидной вещи, подумал Н. Если бы здесь был черный ангел, я бы решил, что эту мысль мне нашептал он. А так выходит, что я сам. Вот мой сегодняшний уровень, констатировал Н, я ставлю себе плюс за мысль, которую прежде осознал бы автоматически. Впрочем, прежде пространство вокруг меня контролировала моя интуиция. Ведь и тогда я понимал не так уж и много, признал Н, но меня выручала интуиция, которую я умел слышать и которой верил. Куда она делась? Господь перекрыл мне этот канал, как перекрывают кислород. Впрочем, вряд ли Он действует так грубо. Очевидно, все проще: я стал Ему скучен — и Он отвернулся от меня.

Перед фреской с черным ангелом стоял незнакомец. Судя по одежде — монах. Всматриваясь в какую-то деталь, он приблизил свое лицо почти вплотную к фреске, да еще и подсвечивал себе зажигалкой. Может быть, он специалист в этом деле, и пытается постичь нюансы?..

В общем-то, в появлении монаха не было ничего необычного, церковники сюда наведывались часто; даже митрополит приезжал. Как он выразился — искал взаимопонимание. На самом деле — это была всего лишь попытка исправить предшествующую ошибку. Его чиновники сделали рейдерский наезд — с адвокатами, с бумагами еще дониколаевских времен, с постановлением суда. Из бумаг следовало, что и храм, и все, что в нем находится, принадлежит их парафии. Н смотреть бумаги не стал, по первым же фразам понял суть дела, отрицательно качнул головой, накинул на плечо брезентовый ремень самодельного ящика с инструментами, повернулся и ушел. «Вам не удастся от нас отмахнуться! — кричал ему вслед адвокат. — В следующий раз мы явимся с судебными исполнителями.» Следующего раза у них не получилось: Матвей Исаакович разобрался с ними быстро. Да и бумаги экспертиза признала новоделом. Митрополит прибыл погодя, и с порога заявил, что хотел бы договориться полюбовно. У него был тяжелый неподвижный взгляд, и тело так забито шлаками, что казалось вытесанным из камня. От него даже холодом веяло. Уж наверное он немало поразрушил за свою жизнь, но этот храм был в стороне от его судьбы. Н только раз — в первый момент — взглянул ему в глаза, понял, что ради самосохранения этого не надо делать, впрочем — как и слушать, и стоял, разглядывая замысловатый срез соснового сука на доске у себя под ногами. Уже через минуту-другую митрополит знал, что приехал напрасно, но его характер был сильней его интуиции. Он выложил все, что готовился сказать. В конце своей речи он нервничал и сбивался, потому что в нем возникло — и все росло, росло некое чувство, которое он из самосохранения упорно не хотел переводить в слова. Если б он верил в Бога, он бы признал, что перед ним — как утверждала молва — Избранник; но цинизм, привитый ему в детстве, устоял перед логикой наук, которые он перемалывал всю свою молодость. Когда он перестал говорить, Н даже не взглянул на него. И потому не видел, что митрополит еще несколько минут стоял недвижимо. Его сковал непонятный ступор, и он должен был подождать, пока это пройдет. Он следил, как Н неторопливо поднимается по дощатым трапам куда-то в верхние ярусы строительных лесов. Что митрополит при этом думал — сказать невозможно; свои мысли он не выдал ни жестом, ни взглядом. Такой человек. Непрерывная борьба, которую он вел, сколько себя помнил, сделала его таким. На внутреннее устройство храма он так и не взглянул, и как обратили внимание работавшие поблизости мужики, ни разу не перекрестился. В нем не было автоматизма этого ритуала; очевидно, он крестился осознанно.

Как уже было сказано, здесь появлялись и обычные священники. Двоих Н помнил, хотя они и не подходили к нему. Их глаза были задавлены усталостью от душевных сомнений, в храме они надеялись обрести утраченный контакт с Богом. Молясь, они медитировали часами, но вряд ли из этого что-то получилось: как видел Н, их спины не становились легче. Н одолел искушение подойти к ним, хотя после и жалел об этом. Даже если б он мог говорить — что б он им сказал? — что одиночество не вне нас, что это болезнь души? что это тень смерти, вывести из которой на свет может только любовь?.. Остальные Христовы приспешники были обычными прохиндеями. Они хотели денег. Они шли прямо к Н, их немудреные спектакли имели единственную цель: разжалобить. Н старался быть деликатным, показывал, что денег у него нет, и это была правда. В самом деле: откуда им было взяться? Если не изменяет память, с тех пор, как он побирался на тротуарах с кормилицей свирелью, он не держал в руках ни одного рубля.

Н подошел к монаху, и только тогда понял, что именно тот разглядывает. Скрижаль. Вода смыла наложенный им еще весной тончайший слой штукатурки, и линза глазури отзывалась огоньку зажигалки мягким опаловым сиянием. Вот тебе урок, сказал себе Н; разве за эти месяцы память не напоминала тебе несколько раз, что нужно заменить временное покрытие постоянным? Но тебе все было недосуг, и заноза была нетребовательной: ты о ней вспоминал лишь в те моменты, когда взгляд на миг задерживался на едва различимом пятне в том месте фрески, где прежде была намалевана скрижаль. Ты изменил своему правилу — и не вынул занозу сразу. Все откладывал: вот настанет черед реставрировать фреску — тогда… Если бы заменил покрытие сразу, когда узнал древний рецепт, сейчас бы не было повода для сожалений. Единственное оправдание: в те дни я еще не созрел до простой мысли, что когда-то здесь появится следующий Строитель…

Монах повернулся к Н. На первый взгляд он был совсем молод, не старше двадцати; кожа лица была свежей и тонкой; сквозь нее, на зависть барышням, просвечивал румянец. Но глаза… эти глаза знали какую-то страсть, неведомую юности. Значит, ему может быть и двадцать пять, и все тридцать. Есть такие лица; это о них сказано: маленькая собачка — до старости щенок.

— Я видел, куда завезли свежий цемент, а песок — вот он, — сказал монашек, показывая на размытую, все еще не просохшую груду песка под одной из колонн. Именно «монашек» — так о нем подумал Н. Даже если б ему были все пятьдесят — я иначе не мог бы о нем думать: уж больно мелок. — Если не возражаете, — продолжал монашек, — я сейчас сделаю раствор — я это умею, — и замажу скрижаль.

Вот так. Вот так, сказал себе Н, и покачал головой: нет.

— Понимаю, — сказал монашек, — нужен специальный рецепт?

Эта фраза не сразу дошла до Н. Он глядел на фреску, вернее — на то, что прежде было фреской. Черный ангел исчез, словно и не было его вовсе. Вода вымыла краску; не просто смыла — именно вымыла из самого тела фрески. Старцу с чашей досталось тоже, но контур его фигуры все-таки угадывался: эдакое тающее облако с разрывом в том месте, где прежде была черная чаша судьбы.

Н перевел взгляд на монашка, и в его глазах прочел ожидание. Ну да, ведь он о чем-то спросил… Н тут же вспомнил вопрос, и едва не выдал своего восхищения быстротой, с которой монашек соображает. Такие мозги — редкость. Правда, у них не та мощность, чтобы копать в глубину, но находить разрывы в ткани и вязать порванные нити — им нет равных. Это мне нравилось у Феди, вспомнил Н хирурга-коротышку, но Федя был еще и человек; его сердца хватало на всех, с кем его сталкивала жизнь. С ним было легко и ясно. Он не играл, он — был. А этот молодой человек — игрок. Причем настолько уверенный в своем мастерстве, что сразу показывает свои карты. Как фокусник, который подтягивает повыше рукава: смотрите, я ничего не спрятал, — но даже это движение имеет смысл, потому что отвлекает внимание от главного процесса, который в этот момент и происходит.

Монашек терпеливо ждал. В его облике (уточним: и в лице, и в потенции тела) угадывалась почтительность и готовность к послушанию; и готовность согласиться со всем, что бы ни предложил Н. Это было непросто: сразу дать понять — вот я какой! — и в то же время смиренно признать: но куда мне до вас…

Так о чем же?.. Ах, да, — он спросил о специальном рецепте… Не бог весть какая тайна, причем при нынешнем уровне химического и спектрального анализа раскрыть ее по мизерному сколку фрески — работы на полчаса. И все же раскрывать этот рецепт не хотелось. Накат монашка был столь стремителен, что вызывал естественное желание противостоять. Н сразу не придумал, как бы поделикатней выйти из ситуации, и просто кивнул: да.

— Понимаю, — сказал монашек, — вы предпочитаете сделать это сами. Хорошо. Но пока вы соберетесь… ведь у вас столько дел… я все-таки замажу скрижаль. Прямо сейчас.

Он взглянул куда-то мимо Н — и только теперь Н обратил внимание на звук быстрых приближающихся шагов. Это был Искендер.

— Когда мне сказали, шеф, что вы уже здесь — я не поверил! — Он был искренне рад. Если бы прежде у них были другие, более близкие отношения, он бы сейчас обнял Н. — Дайте погляжу, каков вы сейчас. — Увиденное ему не понравилось. — Зря вы это придумали, шеф. Посидели бы еще пару дней на крылечке, Мария бы душу отвела. Мы тут пока без вас управляемся. Инерция. Ну конечно — если бы возникли принципиальные вопросы — я бы к вам сей минут прибежал!..

Только теперь он обратил внимание на монашка, скользнул по нему легким взглядом.

— Из каких палестин к нам прибыли, святой отец?

Это было сказано не без иронии. Искендера несло, он был в своей стихии, свобода стала светофильтром в его глазах: по сути, он не видел монашка, поскольку не думал о нем.

Монашек слегка поклонился. Он стоял так, чтобы закрывать спиной скрижаль. Из-за роста он не был уверен, хорошо ли у него получается, и это сковывало его фигуру; впрочем — едва заметно.

— Из Почаевской лавры, — сказал монашек. Он был само смирение. — Я только на эту Пасху принял постриг, и испросил благословения у владыки на паломничество в Святую землю.

— Где мы — и где Святая земля, — возразил Искендер. Ему было все равно, но был повод поразвлечься. — К тому же, как я наслышан, в наши дни ко гробу Господню летают самолетами. В пятницу полетел — в воскресенье вечером возвратился. Удобно — и не хлопотно.

— А я иду пешком, — мягко возразил монашек.

Только теперь Искендер поглядел на него внимательно: ему стало интересно.

— А ну — покажи подошвы.

Монашек приподнял рясу и показал. Ботинки были старые, дешевые; наклеенные резиновые подметки тоже пора было менять.

— Ну ты даешь!..

— Братия в монастыре тоже допытывалась: зачем тебе это? какой в этом смысл? — Монашек застенчиво улыбнулся. — Я не знал, что им ответить. И сейчас не знаю. Просто я чувствую, что должен пройти этот путь… Я не думаю, что каждый шаг приближает меня к Господу, — монашек перекрестился, — дело не в километраже, а в самом процессе. В преодолении одиночества души, в освобождении от мыслей… от всех мыслей!

— Так уж и от всех?

— Конечно! Ведь мыслить нас научил Сатана. — Монашек опять перекрестился. — Значит, ни счастье, ни покой…

— Это одно и то же, — резко сказал Искендер.

— Может быть. Я подумаю об этом… Но вы, надеюсь, не станете возражать, — монашек постучал пальцем по своему виску, — что все наши беды — от этого?

— Не стану, — засмеялся Искендер. — Хочешь добрый совет? — Монашек поклонился. — Чем дурью маяться — потрудился бы во славу своего Господа на этой стройке. Святая земля там, где ты вложил свою душу. Попробуй полюбить физический труд. Впрочем, — опять хохотнул Искендер, — я уже знаю твою отговорку: ведь и трудиться нас научил Сатана.

Монашек перекрестился: — Каждый из нас — внутри себя — в своей душе — строит Божий Храм. А в какую внешнюю, материальную форму это выльется — разве имеет значение?..

— Вот-вот, другого от тебя я и не ждал. Слова, слова… Ты мне ясен, дорогой, и — уж прости меня, грешного, — не интересен. — Искендер повернулся к Н. — Виноват, шеф, чуть не запамятовал. — Он достал из кармана бумаги, Н сразу признал свои ксерокопии. — Я у вас прихватизировал документацию. Вы были без сознания, а контролировать процесс вслепую… Поверьте, мне очень неловко, но уж как получилось…

Искендер протянул ксерокопии. Вода повредила структуру бумаги, она стала рыхлой внутри и коробилась от внешней корки. Вчера я был уже в сознании, припомнил Н, да если б и спал — Мария никогда бы не позволила шарить по моим карманам, тем более — что-то забрать. Значит, он это сделал еще до того, как притащил меня в хату…

Н даже не прикоснулся к бумагам, махнул рукой: оставь у себя.

От фрески Н прошел в придел, где обычно спал. Вода сдвинула войлок. Войлок отплыл к боковой стене, приткнулся к ней углом, и так напитался водой, что плыть дальше уже не мог. Здесь он никогда не высохнет, подумал Н, нужно бы вытащить его на солнышко… Он попытался поднять войлок — и не смог. Ну и ладно… Н потащил войлок на прежнее место, это удалось лишь в три приема. Правда, в промежутках Н не отдыхал; он только выпрямлялся, делал пару глубоких вдохов — и опять брался за войлок. Пустяковая работа, но в конце ее Н был мокр от пота. Жаль — присесть не на что… Н опустился на колени и терпеливо ждал, пока угомонится возмущенное его действиями сердце.

Наконец открыл глаза.

Лампадка тлела каплей света, хранила надежду, которую ей доверили. От нее не убывало, сколько бы людей ни останавливали на ней свой взгляд. Лунный пейзаж оплавленного стеарина с черными фитильками умерших свечей тоже был на месте. А вот иконка пропала. Если ее унесло водой из храма… Н поглядел по сторонам. В этом было не много смысла: сумеречный свет скрадывал пространство под стенами. Н собрался с духом — и встал. И пошел по периметру придела. Когда увидел иконку — почувствовал облегчение. На большее его не хватило. Вода покоробила фанеру; лак окантовки — и прежде полустертый — осыпался; листок с ликом отклеился и пропал. Как найдешь его теперь…

Н не огорчился, в нем вообще ничего не шевельнулось; даже мысли. Он действовал автоматически. Опять обошел придел, заглядывая в каждую щель. Здесь листка не было. Н заставил себя задуматься — представить, куда из придела уходила вода. И пошел по ее пути. Листок обнаружил в штабеле досок. Он свернулся в трубочку и забился в такую щель между досками, что заметить его случайно было невозможно. Но ведь Н искал, и знал, где искать. Я бы все равно тебя нашел, подумал Н, это была не самая сложная задача…

Вода знала свое дело: от рисунка остался еле различимый контур, краски исчезли совсем. Но если аккуратно обвести шариковой ручкой все линии, а фломастерами (они давно высохли, ими рисовал еще сын Марии, но вернуть им жизнь проще, чем душе) нанести необходимые тона, — получится не хуже, чем прежде. Ведь дело не в том, как это сделано; важно, чтобы душа в этой точке, перед этим немудреным ликом, ощущала, что ей дан шанс выйти на контакт с Господом.

Поиск забрал последние силы. Мир замедлялся; все процессы потеряли свободу; они происходили, но через преодоление. Такое впечатление, что мир погрузился под воду, и не только каждое движение, но и каждую мысль обволокла ее плотность.

Ведь я зачем-то пришел сюда…

Он все еще стоял возле небрежно сложенного штабеля досок, опираясь на край одной из них. Сосновой. С прилипшими намертво лепешками цемента. Колонна была рядом. Н посмотрел вдоль нее вверх — и не разглядел, где она заканчивается. Посмотрел вдоль нефа — колонны уходили в далекую перспективу. Если я сейчас упаду… Вот этого он точно не мог себе позволить. Не из-за себя — из-за людей… Дальше осмыслить это чувство не было сил: мысль угасала прежде, чем он успевал ее разглядеть. Цепляясь за доски, Н опустился на пол — и мир исчез.

Когда Н очнулся — рядом никого не было. Он сидел на полу, прислонившись спиной к доскам, вытянув расслабленные ноги. Голоса людей звучали где-то рядом, не выше второго яруса строительных лесов; каждое слово было ясно различимо. Обморок прошел без следа. Впрочем, как же без следа? — а чувство досады? На себя; на кого же еще… Надо было посидеть дома еще пару деньков — пришел бы сюда другим человеком. Что-то происходит со мной, — думал Н. Меняюсь. И не в лучшую сторону. Ведь прежде — я это хорошо помню, так было всю мою сознательную жизнь, — я ничего не делал через силу. Я это умел. Я даже культивировал это: ведь только благодаря этому я всегда имел достаточно энергии, чтобы слышать свою интуицию, а когда можно было обойтись более экономными средствами — чтобы слышать свой здравый смысл. Но потом что-то случилось, что-то сломалось во мне, — и я потерял чувство меры. Я стал ломить напролом, чего прежде никогда не делал. Что-то сломалось во мне — и я стал ломать все вокруг, даже не замечая этого. А чем больше я ломал вокруг, тем больше ширилась пустыня в моей душе. Когда же началось это саморазрушение?..

Чего было спрашивать? — он и так это знал: в тот день, когда погибли дети. В тот день все и началось. В тот день Господь лишил меня разума, а теперь — это уже очевидно — и вовсе отвернулся от меня.

Пора уходить.

Да! — но ведь зачем-то я пришел сюда. Через силу — но пришел. Ведь не из-за иконки же. Я о ней и не вспоминал никогда. Для меня она обретала плоть лишь когда мой взгляд останавливался на ней… Так зачем же я пришел?..

Он вспомнил: из-за черного ангела. Я не хотел верить сну. Что-то еще держит меня здесь, и я хотел убедиться, я хотел точно знать, что у меня еще есть время. Но черный ангел ушел. Время вышло. Значит — пора и мне…

Он встал и пошел к выходу. Идти было довольно легко; во всяком случае не нужно было думать об этом. В сарае его ждал кусок дубовой доски — сухой, массивный; пожалуй, толщиной в полный дюйм. Выпилю из него прямоугольник по размеру иконки, с удовольствием думал Н, посажу ее на настоящий клей, чтоб уж навечно. Потом бы покрыть двумя-тремя слоями лака, чтобы заиграла, да жаль — нельзя: Мария заметит подмену. Оно вроде бы и ничего особенного, что заметит, но лучше не испытывать судьбу. Пусть тот мир остается для нее неизменным.

Он знал, что должен успеть, и для этого поставить иконку на место уже сегодня. Значит, сегодня придется еще раз идти в храм. Эта мысль проявилась где-то на краю сознания, но была такой слабой, что не смогла разбудить никаких чувств. И он ее тут же забыл.

XVIII

На следующий день он не пошел в храм. Даже мысль об этом отгонял. Не по убеждению, а автоматически, как случайную муху. Возможно, что-то в нем изменилось. Остыло. А возможно — он так устал, что ему уже нечем было поделиться с храмом. Нечего отдать. Душа была опустошена; холодная плоть храма незаметно, по капле вытянула из нее всю жизнь, вернее — почти всю, ведь уцелела паутинка, которая связывала его с Марией и сыном. Паутинка, через которую они поддерживали в нем жизнь. Вот до чего дожил. Никогда такого не было. Сколько себя помнил, он только отдавал, отдавал без разбору, хорошим и плохим — всем, кто попадал в его поле, всем, кто нуждался в нем; всем, на кого хватало его сердца. Наверное, от кого-то и получал; ведь его любили. Но это не осознаешь в процессе, только потом. Только потом, когда обнаруживаешь себя посреди пустыни, и начинаешь понимать, чем жил…

Это кризис, поставил диагноз Н. Когда-то он был хорошим доктором, и ему хватало одного взгляда, чтобы определить, по какую сторону черты находится человек, жить ему — или умереть. Это просто: достаточно почувствовать, где находится его душа, и в каком она состоянии. Н это умел. Себе он поставил диагноз так же уверенно. Если б ему это было любопытно, он мог бы назвать количество дней, которые ему оставались. Но он ни разу не подумал об этом. Не потому, что ему это было не интересно; не подумал — и все.

Как утром вышел на крылечко — так и просидел на нем до темна. Благо, день был спокойный, не жаркий. Иногда Мария присаживалась рядом, о чем-то говорила; сюда же приносила еду. Она еще не знала. Уж наверняка в ней было какое-то чувство, но она не желала его осознавать. А корова и собака знали. И знали, что он это знает. Покой его души действовал на них благотворно, поэтому они вели себя, как всегда. Правда, корова смотрела на него не так, как обычно, словно хотела запомнить его таким, как он есть; именно его, а не его внешний облик. А собака привычно легла рядом, подставив ему свою жесткую холку, и делала вид, что дремлет. Он ее не разочаровал. Она в первый же день правильно почувствовала его, и теперь была удовлетворена этим.

О храме Н не думал. Храм был перед глазами, от него иногда долетали всевозможные звуки, люди трудились, зарабатывая свой кусок хлеба, — Н не замечал и не слышал их. Он был с ними в разных измерениях. Если бы я сейчас пошел туда, неторопливо думал Н, мне не обязательно было бы входить в дверь. Я мог бы пройти напрямик, сквозь стены, а если бы понадобилось подняться наверх — я бы всплыл туда без малейшего усилия.

Его позабавила эта мысль. В ней не было смысла, не было глубины. Она была пустая, как мыльный шарик. Но забавна радужными переливами заемной детской фантазии. Н почти физически ощущал, как отваливаются от него налипшие за всю его жизнь куски знания, опыта и памяти; как присохшая глина, как короста с заживших ран. Душа радовалась неожиданной легкости и простоте, о которой он столько мечтал, а теперь простота сама открылась — и в ее свете исчезли все сомнения и вопросы.

На следующий день появился Искендер. Не спрашивал о здоровье, но по глазам было видно, что пытается понять ситуацию. Он оставил список необходимых материалов, и исчез так же незаметно, как и появился. Контакта не произошло. Если бы не список, Н вполне мог бы решить, что Искендер ему привиделся в полудреме. Но список был вполне реальным, вот он. Аккуратный; каждая строчка припечатана точной цифрой; каждая буква каллиграфична и самостоятельна — безликий чертежный шрифт. Значит, там, где он учился, чертежи делали еще не на компьютере, а на ватмане, под рейсшину…

Потом пришел монашек. Не очень удачно: Н одолевала дремота, он думал о дожде, который был уже виден, — одинокое тяжелое облако, неторопливо наползавшее с запада, а под ним густой штриховкой, словно нарисованные, плотные струи. Вот чего я никогда не мог понять, думал Н, — да теперь и не узнаю никогда, — как эти неисчислимые тонны воды удерживаются в воздухе.

На рясе монашка — по подолу и на рукавах возле кистей — белели высохшие капли извести. Или это цемент?.. — нет, известь. Он был оживлен и вел себя банально: болтал о своих впечатлениях, об особой ауре храма. «Это посреди центрального нефа — точно под куполом, — ну вы же знаете, конечно. Я вдруг ощутил тепло, а потом понял, что нахожусь в потоке, нисходящем сверху. Как под душем… Впрочем — нет: душ — он из отдельных капель и струй, и он наружный, а этот поток плотный, и проходит сквозь тебя, словно у тебя нет тела, только душа. Только душа! Я там не мог молиться, у меня не было слов, но это был первый случай, когда я так реально ощутил очищение и благодать…»

Вот такая немудреная импровизация. Очевидно, я выгляжу совсем плохо, думал Н, если этот молодой человек даже не пытается привести к общему знаменателю свою нынешнюю болтовню и то, как он говорил со мной в храме. Должно быть, едва переступив порог этой комнаты, он сразу понял, что я уже не игрок, и задержался только для того, чтоб поразвлечься, подергать за хвост и за усы старого беспомощного льва.

Монашек ушел только после дождя. Жаль, думал Н, лучше бы я посидел возле открытой двери, смотрел бы на белые струи, дышал бы их свежестью. А так смотрел на них сквозь стекло, как в кино. Все вроде настоящее, но ты же знаешь, что ничего этого нет, просто это еще одна попытка достучаться до твоей памяти…

Так зачем же он приходил?

Это было не интересно, однако вопрос воткнулся колючкой, иголочкой от кактуса. Нельзя сказать, что тревожил, но покоя лишил. Забудь, велел себе Н, его нет для тебя… Это пришлось повторить еще дважды, и только после этого монашек исчез. И тогда Н вспомнил о планшетах с чертежами храма. Надо бы сегодня же вернуть их на место…

Они лежали на виду, на деревянной тумбе швейной машины. Тумба была сделана навечно — из хорошего дерева, обработанного мягко, чтоб и глазу, и руке было приятно. Тумбе было больше полувека — она не прятала морщины старости, — но она готова была прожить столько же, и еще столько. Когда-то вещи переживали людей. И даже их детей и внуков переживали…

Он подумал: как же я старомоден!.. И наверное нелеп со своими понятиями, давно отправленными в чулан. Что поделаешь — я человек из другого времени; из времени, когда вещи становились частью жизни и обретали душу. Я опоздал родиться. Я жил уже не в своем времени, вот отчего мне всегда было так одиноко, вот отчего Мария и сын не могут меня удержать: я давно уже только фантом, голограмма из прошлого; я могу материализоваться только в их снах. Но разве можно придумать более надежную опору, чем фантом!..

Планшеты были обтянуты потертой телячьей кожей. Она давно ничем не пахла: время стирает запахи в первую очередь. Сперва запахи, затем краски. «Свиная кожа остается…» — фраза из забытого детства выпорхнула ниоткуда, и, не найдя опоры, растаяла без следа.

Н взял верхний планшет, положил на стол, раскрыл. Он это сделал просто так, без цели, как берут с полки и раскрывают знакомую книгу, от которой в душе сохранился теплый след. Смотреть на чертежи было приятно, хотя некоторые из них Н не помнил: очевидно, прежде в них не было нужды. Каждый узел конструкций был повторен в увеличении. Их поместили в круги радиусом не больше дюйма (в центре легко угадывался прокол от иголки рейсфедера). Дерево узнавалось по линиям, символизирующим косой срез годовых колец, бетон — по кружочкам и точкам, мол, гравий и песок; кирпичи так и были нарисованы кирпичами. Даже через тысячу лет у того, кто будет это рассматривать, не возникнет вопросов.

Н быстро устал. Дремота возвратилась — такая решительная, что сопротивляться ей было бесполезно. Н положил голову на руки и отключился мгновенно, а когда открыл глаза — был свеж и готов искать. Именно так. Не просто рассматривать чертежи, а искать в них нечто забытое. Когда-то — еще весной — он видел это нечто, но тогда он не придал ему значения; оно зафиксировалось в сознании — и легло на дальнюю полку памяти. А сейчас пришло его время — и оно подавало сигнал. Еле слышный, невнятный, но совершенно реальный.

Н повезло: не пришлось изучать сотни ватманов и калек — уже во втором планшете он обнаружил это. Сначала увидел — и только тогда понял, что именно это искал. Крест. Большой деревянный крест. Судя по проставленным размерам — трехметровой высоты (и еще полметра крепежной части, погруженной в пол). Перекладина крепилась по центру «золотого сечения». И ее длина соотносилась с высотой креста все в той же «золотой» пропорции. Крест должен был стоять перед амвоном, точно в центре круга: позади — иконостас, впереди — круглый край солеи. Тогда — весной — Н удивился необычности этого замысла: чтобы каждый человек — войдя в храм — и где бы он ни находился в храме — отовсюду видел перед глазами символ своего спасения. Прежде всего — крест, и лишь затем — аккомпанементом — иконы, свечи, служителей… Как я мог об этом забыть? — подумал Н, и тут же вспомнил: ведь я был занят. В те дни я выгребал из храма мусор; это не самое интеллектуальное занятие, но ни о чем другом я не думал. Потом я ставил строительные леса — снаружи и внутри. Потом я лечил тело храма… Я все время занимался телом храма, признал Н, и ни разу не подумал, каким образом вернется в него душа. Все время, каждый день я помнил о Боге (а если б запамятовал — черный ангел сразу напомнил бы мне о Нем), но как при этом я мог забыть, что храм — это след Его Сына?..

Вот чего недоставало храму: души.

И моей работе недоставало души. Я трудился не по велению сердца, а как раб. В этом не было моей вины — мои руки были пусты, мне нечего было отдать. Но кто отнял у меня все?!.

Эта внезапная вспышка удивила Н. Никогда прежде — ни разу в жизни! — он не бунтовал. Даже маленьким мальчиком. А когда повзрослел, и философия обосновала ему бессмысленность насилия, этот метод решения проблем он уже осознанно исключил из своего поведения. Мир был болен насилием, это ранило душу, но ничего не меняло в ней: иммунитет хранил ее от заразы. Неужели только для того, чтобы в конце он все-таки взбунтовался, причем не против конкретного человека, не против какой-то невыносимой ситуации, — против Бога!..

Это было так банально, что Н даже развеселился. Здравствуй, Сатана! Как же я не заметил, что ты уже сидишь рядом? И с чего ты решил, что из меня уже можно лепить все, что тебе заблагорассудится? Ошибся, голубчик. Я знаю — ты ничего не делаешь спонтанно. Ты сперва намечаешь цель, потом анализируешь, потом составляешь план… Ну так ты просчитался! Такое, знаешь ли, случается, и не только с людьми, но и, как видишь, с самой разумной сущностью на свете. А теперь вали отсюда. И прихвати с собой свой бесценный дар — сомнения. Я все равно не смогу воспользоваться ими — мне некуда их приткнуть…

Он ощутил, как в нем поднимается волна. Такая знакомая — и такая забытая: ведь так давно ее не было! Он уже не мог сидеть, не мог думать — нужно было что-то делать. Все равно что — лишь бы делать, лишь бы тратить избыток энергии, пока она не сожгла все внутри.

Он встал, вышел во двор. Собака радостно прыгнула ему на грудь — этого тоже давно не было, но Н отстранил ее, даже не взглянув: ты мне сейчас не поможешь. Поглядел по сторонам: что? что?.. Вдруг вспомнил, что обещал вскопать грядку. И это было так давно, что в ней, возможно, уже не было нужды, но сейчас нужно было не думать, а делать. Н взял в сарае лопату и пошел на огород. Лопата вошла в землю легко, черный пласт показал свой жирный, лоснящийся бок, и неспешно развалился. Н копал с упоением; это было так хорошо, так хорошо!.. Он копал и копал, не чувствуя ни усталости, ни тяжести в руках, ни сердца. Значит, все правильно, все правильно, бездумно повторял он в такт неудержимой, уверенной лопате. Только один раз он разогнулся, чтобы стереть с горячего лба пот, и увидел, что Мария сидит на крыльце и плачет. Она была счастлива.

Утром приехал Матвей Исаакович. Три больших черных автомобиля остановились у подножья холма, людей в них оказалось меньше, чем можно было ожидать, но к храму Матвей Исаакович пошел один. В храме он пробыл недолго, всего несколько минут. Выйдя наружу, он направился к хате Марии; потом увидал, что Н на огороде, и свернул к нему. Они уселись на крыльце — в такое чудное утро вести его в хату Н не хотел, — но Матвей Исаакович был задавлен только что пережитым тяжелым впечатлением, и потому не замечал ничего вокруг, и даже на Н старался не смотреть.

— Это не храм, — сказал наконец Матвей Исаакович. — Это склеп.

Голос бесцветный. Констатация — и только. Он умел держать удар.

Н улыбнулся и кивнул: согласен.

Такой реакции Матвей Исаакович не ждал.

Собственно говоря, он вообще ничего не ждал. Он был переполнен разочарованием, которое вытеснило из него все остальные чувства; это разочарование еще предстояло осмыслить и пережить… Дело даже не в деньгах, которые он успел вложить в этот храм… хотя и в деньгах тоже. Еще вчера он отмахивался от мыслей о затратах, потому что осуществлялась… Нет, не мечта (о таком он никогда не мечтал; это свалилось на него вдруг). И не надежда. Словами этого не передашь. Да Матвей Исаакович и не пытался. Представьте: где-то в особом месте (указанном самим Богом!) строится небывалый храм, и вы в этом участвуете… Когда он вспоминал об этом, на душе становилось так хорошо! Он чувствовал себя защищенным. Вся предыдущая жизнь обретала смысл. Вот ради чего, оказывается, все эти годы я катил в гору свой чудовищно непосильный камень, думал он. Вот ради чего мне было послано испытание одиночеством. Чтобы однажды мне открылось, что вся моя банальная жизнь посвящена исполнению Его замысла…

Так он думал еще вчера. И еще сегодня утром у него не было в этом сомнения. Какой свет был в его душе, когда он поднимался к храму! Он совсем не думал о том, что именно там увидит, но он знал, что его ждет переживание необычайное…

Он шел на свой праздник…

Разве он не знал, что нельзя подходить к сказке слишком близко? Разве он не знал, что нельзя, проверяя, мираж это или явь, пытаться прикоснуться к сказке рукой?..

Все платежи остановлю немедленно, думал он, спускаясь с холма. Винить некого — сам виноват. Конечно, это произошло не случайно. Если бы во мне не было проклятой пустоты, я бы никогда не влез в эту авантюру. Поучаствовать — пожалуйста, святое дело. Но взвалить эдакую глыбу на себя одного… Правда, признаю: пустоты не стало. Но ведь теперь, когда выяснилось, что король-то голый, эта пустота, как старая рана, опять откроется во мне, и будет ныть и травить мою жизнь…

Принципиальный вопрос: как быть с золотом Строителя, которое все еще находится у меня? Я не приценивался к нему; возможно, оно компенсирует мои затраты; даже если не полностью, удар будет смягчен существенно. Но разве я не знаю, что если заберу золото (а я его заберу), потом пожалею об этом, потому что совесть меня загрызет? Я уже жалею о том, что приму эту компенсацию, и не принять не могу: все-таки я бизнесмен. Для меня это не профессия; в этом моя сущность…

Короче говоря, когда Матвей Исаакович спускался с холма, и даже потом, когда он сидел на крыльце, его душа была в смятении, в мозгах — хаос. Затем он вспомнил, что нужно что-то сказать, не личное, нет, Строитель ведь ни при чем, он ведь только исполнитель… темный человек… ему велели — он делает… Но сказать надо. Надо назвать все точно, жестко. Чтобы Строитель сразу понял: я выхожу из игры, и это не обсуждается.

Вот тогда он и произнес: «Это не храм. Это склеп». Конечно, для Строителя это удар, да еще какой, понимал Матвей Исаакович, но я свой удар выдержал, выдержит и он. Матвею Исааковичу было уже все равно, как отреагирует Строитель, но то, что он увидел…

От улыбки Строителя (в этой улыбке было и понимание, и сочувствие, и уверенность, что все правильно и закончится хорошо) у Матвея Исааковича расширились глаза, и было удивительно видеть, как они вдруг стали незрячими: всю энергию забрал мозг. Н никогда такого не видел, хотя нет, было два-три случая, когда приходилось сказать: вашей жизни осталось, например, два дня, и после обеда все кончится… или шесть дней… и все; и ничего уже не поделаешь, потому что черта, отделяющая жизнь от смерти, осталась за спиной, энергия, поддерживающая жизнь клеток, иссякла. Когда это происходит в естественном конце жизни, люди принимают это с облегчением, некоторые — искренне верующие — с радостью: ведь для них все только начинается. И как подумаешь, что, наверное, есть счастливцы, которые переходят из света в свет… Что это — особая судьба? Или завершение пути, когда уже и не помнишь своих прежних жизней, своего мученического крика, с которым выдирался из липкой тьмы?..

Мысли Н текли неторопливо, самостоятельно выбирая русло. Мысли покоя. Я уже пережил этот кризис, думал он. Кризиса могло б и не быть, если бы я хоть раз на минуту задумался: а можно ли строить храм одними руками, не давая работы душе? Удивительно! — во все я вкладывал душу: в косьбу, в копание огорода, в реставрацию иконки, в сидение на крыльце с собакой, и только храм я обделял. У меня даже объяснение этому было: мол, вся моя душа отдана Марие. Когда наслаждался работой с землей, об этом не думал; вообще не думал! — просто наслаждался. А вот в храме трудились только мои руки и мозг. Что это было? Конечно, не бунт против Бога, — с Ним у меня никогда не было конфликтов. Но все мое существо протестовало: я не хотел, не хотел, не хотел! идти к своей могиле, когда я, может быть впервые в жизни, был так счастлив…

Теперь я знаю ответ, думал Н. Знаю, почему моя душа отторгала храм. Знаю, почему теперь она храм приняла. И какой покой обрела при этом!.. Матвею Исааковичу сложнее. Ведь храм с первой же минуты был для него делом его души. Еще до того, как он узнал о храме, его душа ждала этого. Потом он понял: вот мой спасительный круг, вот то, что даст моей жизни стержень и смысл. Представляю, как он мечтал побывать здесь; сколько надежд обрести покой было у него связано с этим местом! Инстинктивно он оттягивал эту встречу (а я-то, болван, полагал, что он просто не хочет засветиться), ему нужен был свет, ему так нужен был свет!.. Пусть пока очень далекий, слабенький, но свет, на который можно идти, который выведет из мрака, спасет душу. Он бы и сегодня не приехал (и был бы прав: рано), если бы вчера вечером не прочитал на факсе мой очередной заказ. Я, как всегда, оказался неловок. Как всегда, если не даешь себе труда задуматься, как твои слова воспримет другой человек. Нужно было сделать что-то больше; может быть — открыться, поделиться… Это ведь совсем не трудно! Достаточно помнить, что пишешь не машине, а живому человеку…

Кстати, о конце жизни… о конце моей жизни, уточнил Н. Я демонстрировал такую осведомленность, когда называл срок другому человеку! Наверное, мог бы и себе его назвать? Пожалуй. Для этого не обязательно быть ясновидящим. Достаточно знать то, что можешь узнать. А если ты настоящий специалист, тогда мысль можно усилить: то, что должен узнать. Так ботаник по состоянию коры дерева и по тому, какие ветви на нем отмирают, может точно сказать, проснется ли это дерево будущей весной, а если и проснется, сколько весен оно еще увидит… Когда во мне достаточно энергии, чтобы быть объективным, я могу назвать и свой срок, если он близко. А когда энергии мало, когда дышишь на ладан, тогда забываешь все, что знал, тогда остаются только самые простые чувства: страх или облегчение. Не знаю. Возможно, страх и облегчение в одном флаконе. Чтоб мягче было падать… Сейчас физически я не чувствую приближения смерти. Мое тело могло б еще жить и жить, я это знаю. Но мой ум говорит мне: не обольщайся, смерть рядом. И душа смирилась с этим диагнозом, приняла его. Закопанное под моими корнями золото не сушит моих ветвей, но кто-то уже навострил топор…

Прихотливая струйка мыслей иссякла, и Н очнулся. И увидал, что сидит на крыльце, а рядом сидит Матвей Исаакович; сидит и смотрит на него невидящими глазами. Такими же глазами, какими мгновение назад смотрел и я, признал Н. Сейчас Матвей Исаакович переживет свое чувство и вернется оттуда, где несколько мгновений мы побывали вместе. Как в сказке Шварца, который волей доброго волшебника перенес Золушку и принца… ты гляди — запамятовал, как это место называлось, то место, где люди переживают общие чувства, и потому возникает слияние… Ну, это не важно. Важно одно: это случилось. Теперь между нами вообще не останется сомнений. Правда, у меня их и не было…

Матвей Исаакович задерживался в своей глубине, никак не мог всплыть. Оно и понятно: ему пришлось нырять глубже. Туда, где лишенный информации мозг беспомощен. Уж наверное, по привычке Матвей Исаакович пытался думать (такова его жизнь, что нужно постоянно думать, считать варианты, прикидывать, сомневаться… врагу такой жизни не пожелаешь). Его мозг пытался слепить хоть какую-нибудь мысль — и не мог: не из чего… Не беда, сочувственно подумал Н, тебя выручит душа. Как всегда — выручит душа. Ведь душе не нужны мысли — ни свои, ни заемные. Она всегда знает ответ. Просто знает, потому что она сама — истина, и значит в ней — все. Душа угомонит мозг: не паникуй, все в порядке, все идет как надо; ведь и Господь не сразу создал человека; сперва он его слепил, как ты в детстве снежную бабу, и это была всего лишь сформованная глина; душу в нее вдохнули потом. Потерпи, всему свое время…

Что-то в этом роде.

Н смотрел, как жизнь возвращается в глаза Матвея Исааковича. Вот они потеплели; вот в них вернулась способность видеть; вот встретили взгляд Н…

До этого лицо Матвея Исааковича было сковано дежурной улыбкой вежливости. Улыбкой мышц лица. Улыбкой, заслоняющей от посторонних душу и мысли. Тяжелый ритуал его жизни. Теперь ее можно было снять. С каким облегчением он сделал это!..

Он улыбнулся Н ласково и свободно. Не потому, что понял что-нибудь. Чтобы понять, сначала он должен был узнать, а этого пока не случилось. Но теперь эта информация для него потеряла актуальность. Ну, через минуту узнает, через полчаса, через неделю, не в этом дело. Он сделал более широкий шаг: он отбросил сомнения, которыми нагрузил его мозг, отбросил без размышлений, без привычного взвешивания «за» и «против». Отбросил потому, что на весах были не «за» и «против», а «верю» или не «верю». И он выбрал веру.

Матвей Исаакович не понимал, что с ним произошло, что его качнуло из одной крайности в другую, из отчаяния и раздражения — к облегчению и свету, но одна улыбка Н перевесила все доводы разума.

Как все же он верит мне! — подумал Н, но тут же поправился: не мне — Господу. Но и мне — как Его исполнителю. А вере не нужны аргументы. Даже если я сейчас ничего ему не объясню — он не испытает дискомфорта. Он скажет себе: значит, пока не пришло мое время узнать… Он увидал покой в моей душе — и принял это в себя без сомнений.

— Как хорошо!..

Матвей Исаакович вздохнул всей грудью, расслабил узел своего изумительного галстука, расстегнул верхнюю пуговицу своей изумительной рубашки, и уселся поудобней.

— Я рад, что вы меня понимаете, Строитель… Не скажу, что я ожидал увидеть нечто особенное… Нет, конечно же, чего-то я ждал… как в детстве — чуда…

Слова обгоняли его мысль (обычно это происходит, когда слова диктует чувство), и Матвей Исаакович сделал паузу, чтобы восстановить привычный порядок вещей: сначала — мысль, затем — ее словесное воплощение. Но пауза не помогла.

Матвей Исаакович засмеялся.

— Когда все позади, когда страхи оказались порождением твоей слабости…

Ему вдруг все понравилось здесь: и заросший мягкой травой двор (Н подкашивал ее каждые две недели), и натоптанные тропинки в траве, и ослепительно белые на солнце стены коровника, сарая и хаты. И большая лохматая собака понравилась. Она сидела в трех шагах напротив и отводила взгляд, потому что не понимала, как себя вести.

— Скажу честно, Строитель: когда мне показали сообщение в интернете, что черный ангел исчез…

Матвей Исаакович все еще не мог нормально дышать и с силой выдохнул воздух, но это помогло мало. Правая сторона сердца у него была ослабленной, очевидно — микроинфарктами, оттого любое переживание и вызванная этим потеря энергии приводили к застою в легких. Тебе бы пожить в среднегорье, в тишине и покое, подумал Н. Без мобильника, без мыслей о бизнесе. Забыть всех людей — всех! даже самых лучших, — ведь и они поселились у тебя под кожей и сосут твою жизнь… Гулять среди платанов и сосен, и никуда не спешить, пока горы не помогут сердцу восстановить тот единственный ритм, который опять сроднит тебя с этим миром. И тогда не придется искать, чем заполнить каверны в душе.

— Я уже давно не испытывал такой тревоги, — сказал Матвей Исаакович. — Я не понимаю того, что в этом месте происходит, — кивнул он в сторону храма, — даже не пытаюсь этого понять… но я чувствую, что здесь происходит нечто большее, чем наша жизнь. И я чувствую свою причастность! У меня совсем маленькая роль — но она у меня есть! И я счастлив этим! Потому что впервые моя жизнь обрела смысл. Реальный смысл. Который не зависит ни от кого и ни от чего. Я не могу его назвать — но я его чувствую…

Ему крепко досталось в храме, еще раз подумал Н. Иначе все эти слова он держал бы при себе. Даже мне бы не доверил. Но только что — вдруг — ему открылось, что он бессмертен. Это кого угодно может потрясти.

— Когда исчез черный ангел — я не знал, что думать…

Теперь Матвей Исаакович вспоминал это с улыбкой. Все пережитое улетело куда-то в прошлое, вниз. И теперь казалось таким далеким, таким мелким… Теперь он не понимал, как он дрогнул в храме, хотя ведь знал, что нужно верить, просто верить — большего от него не требовалось…

— Я чувствовал, Строитель, что у вас непростая ситуация…

Его душа сейчас освобождалась. Каждая фраза, как лопатой, снимала с души часть груза; он давил все слабее, и до полного освобождения путь был так прост: нужно было только говорить, говорить, говорить…

— …но что я мог?.. Сейчас я понимаю, что тревожиться было глупо. Чего проще? — связался бы с вами, поинтересовался бы — как дела. И все! И можно больше не думать об этом… Нет — я чего-то ждал. Оно не отпускало меня, а я все ждал, потому что не хотел грузить на вас еще и свою тревогу… И вот, представьте себе — в моем душевном состоянии — в постоянном усилии гнать от себя дурные мысли — приходит факс с заказом на эти два деревянных бруса. И я вдруг понимаю, что это — для креста… Что я мог подумать? — Матвей Исаакович улыбнулся очень мягко. — Я испугался за вас — и вот я здесь.

Можно было взять лист бумаги — и нарисовать, чтобы Матвей Исаакович на плане увидел, где будет стоять крест. Но сейчас информация для ума не годилась. То, что не прошло через сердце — паллиатив; а любой паллиатив — это погреб, где в прохладе и покое ждут своего часа зерна сомнений. Ждут, когда ты ослабеешь, чтобы выдать тебе полной мерой… Нет, он заслужил пережить эту информацию, воспринять ее сердцем. Тогда его уже ничто не поколеблет и не остановит.

Н встал — и они пошли к храму. Они шли неторопливо, с покоем в душе. Как на расстрел, почему-то подумал Н, но это сравнение было нелепо; даже непонятно, какая ассоциация его родила. Храм поднимался им навстречу, заслоняя тающее, теряющее последние краски небо. В храме они пошли быстрее — так получилось. Они не смотрели на колонны, которые старались казаться выше, чем они есть, на серое пятно исчезнувшей фрески. Там, впереди, в пластах солнечного света, почти зримо сгущалась энергия. Еще мгновение — и она материализуется…

Чудо происходит в душе, больше негде. Если душа слепа — не помогут ни глаза, ни самые совершенные технические приспособления.

Поднявшись по трем ступеням, Н прошел по доскам настила в центр солеи. Глянул по сторонам, прикинул. Да, он стоял точно в центре. Тогда он показал Матвею Исааковичу: вот здесь. Как-то так получилось, что с тех пор, как он убирал скопившийся за десятилетия мусор… нет, нет — если совсем точно, то с тех пор, как ставил строительные леса, Н ни разу не поднимался на солею. Не было нужды. Он помнил, что здесь под досками настила мраморный пол выложен простым спиральным узором. Во время потопа только этот настил не был смыт, но Н не сомневался, что стоит над центром спирали. Талант, знаете ли, — многофункциональное понятие. Он гарантирует и точный глазомер. Да если бы даже я был слеп, подумал Н, я бы точно почувствовал это место.

По лицу Матвея Исааковича он понял, что тот не поспевает за ним. Матвей Исаакович все еще был во власти чувства; он пока не мог думать, а может быть и не хотел. Ну и ладно, сейчас поймет.

Н поднял тяжелую доску — и оттащил ее в сторону. Я не ошибся, убедился Н, центр спирали был перед ним. Вокруг был мрамор, а этот небольшой квадрат чернел обгорелым деревом. Весной, в самом начале, я видел этот квадрат, припомнил Н, но тогда я не придал ему значения. Даже когда только что оттаскивал доску, не представлял, как он выглядит. Теперь вижу — все сходится.

Просвет в настиле был слишком узок, и Н взялся за соседнюю доску. Матвей Исаакович спохватился — и помог ему. Затем они убрали доску и с другой стороны. Н взглянул на Матвея Исааковича, встал над черным квадратом лицом к центральному нефу — и распростер руки. И закрыл глаза. Потому что пространство перед ним было наполнено отчаянием и одиночеством. Видеть это… Нет. Только Он мог смотреть этому в глаза, потому что только Ему было дано утешить эти страждущие души. Каждую. Не всех скопом, а каждую. Только Он мог сказать каждому: ты не один. Неужели и я когда-нибудь смогу почувствовать Его, и пустота, в которой моя душа уже отчаялась найти опору…

Н вдруг вспомнил: Мария… Он ее не видел и не чувствовал, но он знал, что она здесь. И в душе, и вокруг. Она заполнила собой все — вот почему привычная власяница одиночества исчезла. Как же я пропустил тот момент, когда Он взял меня за руку?..

Не отпускай, не отпускай…

Чувство уже таяло, исчезало. Ну почему Ты не подарил мне хотя бы тактильного ощущения Твоей руки? — тогда я бы помнил его до последнего мгновения своей жизни…

Прощай.

Н заставил себя открыть глаза, заставил себя улыбнуться — и с улыбкой повернулся к Матвею Исааковичу. Показал: станьте на мое место. Затем развел руки Матвея Исааковича в стороны и повернул их ладонями вверх. Несколько секунд Матвей Исаакович невидяще смотрел перед собой, потом закрыл глаза. Н увидел, как побелело его смуглое от природы лицо, как отвердели черты. Потом все это стекло с лица, кровь вернулась к нему — и лицо стало обычным. Когда Матвей Исаакович открыл глаза, в них уже нельзя было прочесть что-либо, кроме дежурной доброжелательности. Он уже вернулся. Он опять был готов жить среди людей…

Н проводил его до машины. Среди охранников был и тот крупный парень, который когда-то встретил Н на пороге особняка Матвея Исааковича. Теперь он был в пиджаке, но пистолеты были при нем, этого не скроешь.

— Я вот что подумал, — сказал Матвей Исаакович, держась за открытую дверцу машины, — может быть, для креста взять ливанский кедр? Я бы послал самолет; ребята за пару дней обернутся…

Матвей Исаакович не стал объяснять, мол, не исключено, что крест Господень был сбит именно из тамошнего кедра. Оно и так понятно. В этом приближении к преданию был определенный смысл. И даже красота. Красота решения. Но под чертежом, в сноске, было написано: дуб. Все должно быть так, как должно быть.

Н качнул головой: нет.

— Ну что ж… — После того, что произошло с ним в храме, Матвею Исааковичу все еще трудно было говорить.

XIX

Два дубовых бруса привезли на следующий день. Дерево было тяжелым. Н знал, что оно будет тяжелым, но чтобы настолько… Перекладина — куда ни шло, но столб поначалу показался Н вовсе неподъемным. Ничего, это от неожиданности, успокоил он себя; сообразил, как ухватиться сподручней, собрался — и дело пошло.

Верстак в сарае был коротковат для столба, поэтому для начала Н сбил козлы. Теперь столб нигде не провисал; казалось, что равновесие угомонило его характер. Но Н знал, что это не так. Еще предстояло найти к нему подход, чтобы жесткость столба из препятствия стала его достоинством.

У Н не было столярного опыта, всему приходилось учиться на ходу, поэтому до полудня он не продвинулся дальше подготовительных работ. Ничего, добродушно думал он, Робинзон Крузо тоже был лекарем, а не плотником и не земледельцем, а поди ж ты — как обустроил он свой мир! И я смогу. Куда спешить? Времени впереди — не меряно.

Конечно, можно было бы вызвать со стройки умельца, тогда все сразу стало бы легко и просто. Но эту мысль, едва она проклюнулась, Н тут же и похерил. Есть дела, которые нельзя передоверить никому, которые должен сделать сам. Это не написано на них — это надо чувствовать. Их надо сделать самому, потому что только они материализуют нашу жизнь, только они убеждают, что ты есть; что твоя жизнь — не фантом.

Он посидел возле открытой двери сарая. Потом даже рубанок взял в руки, но тут же отложил. Сегодня он еще не был готов приступать к работе. Не было свежести. Не было желания. Зато было — не страх, нет — но побаивание. Сегодня я еще не готов, думал Н, поглядывая на тяжелый от внутреннего напряжения столб. Мы пока врозь, поэтому он мне кажется таким неприступным. Надо дать ему войти в меня, слиться со мной — тогда и у меня не будет опаски, и он не станет упираться, примет все, как должное.

После обеда Н взял долото и молоток — и пошел в храм. Промерил квадрат с обгорелыми остатками дерева. Квадрат точно совпадал с сечением креста. Значит, если снять рубанком с каждой грани креста 7–8 миллиметров, то будет в самый раз: и крест войдет без труда, и скрепляющий раствор получит достаточно свободы, чтобы обнять комель в последнем каменеющем усилии.

Как Н и ожидал, вырубать долотом остатки прежнего креста было непросто. Обгорелый слой оказался тонким; дальше пошел цельный дуб, как понял Н — пропитанный какой-то гадостью. Долото не врезалось, а вминалось в дерево; каждая отнятая у него щепочка воспринималась, как победа. Долото быстро тупилось (конечно, это была не немецкая сталь, а какая-нибудь польская дрянь с ворованным брендом), но Н не испытывал досады от того, что ходил к точилу. Это время он употреблял на восстановление душевного равновесия. Не дергайся, говорил он себе. Это всего лишь дурная работа, обычный рабский труд. Ее ты не облегчишь и не сделаешь интересной своею хваленой интуицией. Ее нужно просто сделать. Ну — не интересно, признаю. Вот если б стоял вопрос: кто кого, тогда другое дело. Но тут нет борьбы; и победитель известен изначально. Поэтому придумай интерес…

Это примитивное рассуждение рассмешило Н. Зачем придумывать то, что уже есть? Интерес был, он был всегда, только он был немного дальше. Ты не ковыряешься в окаменелом дереве, напомнил себе Н, ты строишь храм. Это было просто и удивительно, как пробуждение. Ты строишь храм, ты строишь храм…

Наверное, он действительно устал, потому что уже не замечал ничего вокруг, и не видел, что к нему подходил Искендер. Когда Искендер возвратился, в его руках была тяжелая дрель с длинным сверлом для дерева.

— Шеф, — сказал Искендер, — на какую глубину вы так увлеченно пробиваетесь?

Н поднял голову, все понял и улыбнулся. И показал на ленте рулетки: полметра.

Искендер пометил на сверле.

— Подвиньтесь…

Дрель была мощной, но Искендеру пришлось навалиться всем телом, чтобы сверло зацепилось и стало погружаться в дерево. Когда из-под сверла появился дымок, Искендер вытянул его и макнул в заготовленное ведро с водой. Вода зашипела.

— Со своим дерьмовым долотом вы бы тут горбатились до завтра, — сказал Искендер.

Вторая и третья дырки дались ему так же трудно, а потом дело пошло веселей. Утратив цельность, структура дерева прямо на глазах теряла способность к сопротивлению. Какие-то десять минут — и нет проблемы. Оставалось подчистить стенки и углы. Тоже не подарок: в узком пространстве пристроиться было непросто, а чем глубже — тем сложней…

Искендер был доволен собой.

— Если позволите, шеф, я поделюсь умной мыслью, — сказал он. Н кивнул. — Каждый должен заниматься своим делом. Ваше дело…

Искендер поискал определение — но не смог найти. Это его удивило. Оказывается, вот так конкретно он не думал об Н. Возможно, он вообще не думал об Н, как о человеке. Н был для него функцией, везунчиком; даже не везунчиком, а чудиком, которому повезло, как одному на миллион, а он так нелеп, что даже не понимает своего счастья; а уж как распорядился этим счастьем… Но и эту мысль Искендер забраковал, потому что и он был не чужд красоте. Мало того, когда-то он мечтал посвятить красоте свою жизнь. Ну — не вышло. Но умом он понимал, что ради красоты, ради мечты можно отдать… нет, конечно же не столько, сколько, по прикидкам, было в кладе. А уж там было! — сомнений нет. Вон какую стройку потянул. И вчера Матвей приезжал; все сходится. Но я бы так не смог, признал Искендер. Конечно, чем-то мог бы и пожертвовать… Но как подумаешь, что ведь это — исполнение любой мечты… Вот потому-то оно досталось ему, а не мне, вдруг понял Искендер. Если Бог есть — он неплохо разбирается в людях. Хотя… после того, как в дело вмешался Сатана, в человеческой душе поди разберись. Мы уже не то, что задумал Бог. Но чем! — скажите мне — чем я хуже этого нелепого старика?..

Если нет положительного решения — всегда выручит ирония.

— Ваше дело… — повторил Искендер, поднял руки вверх и взглянул в далекий купол. Но когда он опять взглянул на Н, его взгляд был мягок, почти ласков. — Ваше дело — исполнять волю Провидения. Вы поводырь; ваша роль по плечу только вам. Вам одному. А выковыривать из пола окаменелое дерево может любой. И чем меньше у него будет здесь, — Искендер постучал указательным пальцем по своему низкому лбу, — тем проще ему будет с этим делом справиться. Вот так, шеф. Занимайтесь-ка своим делом. А к этой мутоте я приставлю одного мужичка — есть у меня подходящий на примете — он все исполнит в лучшем виде. И при этом даже не заметит, как это несподручно.

Н почувствовал облегчение. Сам бы он ни за что не отступил, хотя его уже тошнило от этого ковыряния. Это было не упрямство и даже не смирение, — какое уж тут смирение, если в душе не осталось ничего, кроме протеста! — это была тупая бездумная инерция. И жалкие попытки самообмана. «Я строю храм…» — передразнил он себя, и с благодарностью кивнул Искендеру.

Следующее утро он посвятил заточке лезвия рубанка. Конечно, не все утро, но часа полтора — точно. Это была сталь, с которой стоило повозиться. Точильный камень был мягче ее, он только гладил. Даже уродливые полоски на лезвии — следы выщербленного грубого точила — не поддавались его воздействию. Но Н знал, что это не так, что это только впечатление. Он гладил и гладил камнем лезвие, и как-то незаметно оно уступило, расслабилось и выровнялось, а край лезвия так истончился, что уже трудно было разглядеть, где заканчивается сталь, а где уже воздух. Тогда Н взял другой точильный камень, гладкий, как полированный мрамор. Теперь он полагался уже не на глаза, а на чувство. Ему не было скучно — ведь каждое движение приближало его к совершенству. Как жаль, с улыбкой думал он, что у меня есть цель, что я готовлю эту сталь для работы с деревом. Вот если бы у меня не было практической цели и было бы много дней впереди, — как бы порезвилась, как бы порадовалась и отдохнула моя душа!

Потом он приладил лезвие в рубанок. С этим он тоже не спешил, погружал лезвие в паз буквально по долям миллиметра. Оно еще не было видно над плоскостью рубанка — но оно уже было над ним! — и в этот момент Н зафиксировал его крепежным клином.

Пора.

Вот чего не было — он ничего особенного не ждал и совершенно не волновался. Не с чего. Разве он усомнился хоть на секунду, что обстрогает этот столб? Не в этом же дело…

Рубанок легко скользнул по дубу; тончайшая, почти прозрачная стружка закипела серпантином. Н взял ее пальцами, вдруг вспомнившими былую лечебную работу. Стружка была невесома и лишена информации. Этого Н не ждал. Что угодно — только не это. Тогда Н положил руку на брус и прислушался к ощущению. И брус был пуст. Это был просто кусок дерева. Хорошо, что я это заметил сейчас, подумал Н. Правда, и потом было бы не поздно, но лучше, когда все узнаешь вовремя. Теперь я знаю, что должен наполнить тебя. У нас впереди много времени, мы успеем. Конечно, уж в этом-то я мог бы положиться на Христа, но кто может сказать, когда у Него до тебя дойдут руки? Я не претендую на много, не в моей власти наполнить тебя Святым Духом, но сделать из тебя Крест, а не просто две скрепленных деревяшки, — это, пожалуй, я смогу.

Он вдруг понял, что берется за работу папы Карло — и рассмеялся от души.

Он не спешил и до вечера управился лишь с черновой обработкой. Весь следующий день он добивался идеальной поверхности граней и скруглял ребра. Он не знал, как это делается, но быстро сообразил — и получилось очень хорошо. Потом он стал полировать. Потом он вспомнил, что на перекладине должна быть надпись. Он знал несколько канонических вариантов; у каждого был свой подтекст, свой особый смысл. Но подтекст и особый смысл — это всегда политика, значит — след не Бога, а человека. Отпечаток его страстей. Нет, нет, все должно быть просто и ясно. Как все, к чему прикасался Он. Нужно просто назвать. Это будет как дверь, за которой каждый откроет свой мир. Назвать — и все… И он вырезал на перекладине «IC ХС». Просто и ясно. Просто и ясно… Время уплывало неторопливо, оно не мешало, не стояло над душой. Время набралось терпения, но не показывало этого, и потому Н не замечал его. Иногда вспоминал о нем — но тут же и забывал. И ни о чем, кроме того, что делали его руки, не думал.

Вот так бы всегда…

Это была не мысль и даже не желание. Это была точка. Он побывал в раю; сейчас он осознал, что, оказывается, уже не раз бывал там — вот так ему повезло. Это подсказывает не сердце; ты оказываешься в раю всякий раз, когда время перестает существовать. Наверное, там бывает каждый, но не всем везет — не каждый осознает это. А мне повезло: я вдруг прозрел, я все-таки понял, где находился, где все еще нахожусь. Я уже на пороге; еще шаг — и переступлю его; но не жалею об этом. Впрочем — нет: чуть-чуть жалею. Потому что чувствую, как оно уже тает во мне — это переживание рая. Конечно, я буду помнить, что побывал здесь, но разве информация заменит живое чувство?..

И опять — как совсем недавно — где-то на дне сознания стало проявляться и всплывать: Мария. Его соломинка, его альтернатива; дар Господень… И как тогда — Н остановил процесс — а затем заставил эту мысль погрузиться в то неосознанное, из которого она сформировалась. Не называть. Даже не думать об этом. Потому что мысль легко прочесть, и тогда ты станешь не только уязвим, но даже и беспомощен.

Наконец пришло время собрать крест.

Н вставил перекладину в паз (она вошла очень плотно, не болталась), затем закрепил ее длинным, мощным болтом. С тыльной стороны конец болта торчал; не много, но не меньше дюйма. Н взял ножовку, чтобы спилить его заподлицо, однако зубья ножовки безжалостно выдавали ее преклонный возраст. Работа предстояла скучная и тупая. Срежу на месте «болгаркой», решил Н.

Он взялся за верхушку креста, приподнял — и тут же опустил на место. До чего тяжел! Как же я не подумал, что если даже один столб казался мне неподъемным, то вместе с перекладиной…

Нормальное решение напрашивалось: сходить к храму и привести с собой четверых мужиков. Они отнесут крест на место — и не придадут этому никакого значения. Что крест, что кирпичи — им все едино. Крест, впрочем, интересней — все же коллективный труд…

Нормальное решение — но Н даже на миг не задержался на нем. Ведь он сразу знал, что отнесет крест сам. Это не обсуждалось. Он просто это знал, вот и все. Даже не пришлось для самоутверждения вспоминать одно из правил, которые когда-то установил для себя: есть вещи, которые ты должен сделать сам. «Дуб — дерево. Роза — цветок. Олень — животное. Воробей — птица. Россия — наше отечество. Смерть неизбежна.» И есть вещи, которые ты должен сделать сам.

Правда, истины ради следует признать, что разум подсказал еще один вариант (он тоже был на поверхности): разобрать крест и отнести порознь столб и перекладину. Но у этой мысли не было шансов. Ни одного. Если мысль подсказана слабостью — она не обсуждается. Я устал, — поставил диагноз Н. Я устал — и оттого малодушен. Всю жизнь я то боролся со своим малодушием, то мирился с ним. А как же не мириться? — ведь это моя сущность. Нравится мне это или нет — я такой. Уж лучше быть с собою в компромиссе (биология называет это симбиозом, а психология — сожительством), чем заниматься самоедством.

Был конец дня. Солнце уже не жгло. Где-то на задворках мозга выглянула очередная малодушная мыслишка: сейчас пойти отдохнуть, а утром со свежими силами… Да откуда им будет взяться, этим свежим силам, если я измочалюсь ожиданием завтрашнего утра? Ведь за вечер и за ночь я сто раз пожалею, что не сделал это сразу!..

Вот если б я курил, насмешливо подумал Н, я бы сейчас посидел на верстаке рядом с крестом; я бы покуривал — и никуда бы не спешил. И ни о чем не думал. Созревал. И взялся бы за крест только тогда, когда бы почувствовал, что готов. А так получается нескладно: я знаю, что не готов, и ждать не могу…

Он прислушался к себе. Тело молчало. Хотя нет — ноги, налитые дневной усталостью, которая стекла в них, разбухли и гудели. Им было тесно в сапогах. Н стянул сапоги и задохнувшиеся портянки. На отекших ступнях складки портянок отпечатались багровыми рубцами. Н прошелся голыми ногами по глинобитному полу, вышел во двор. Ступни зарылись в прогретый солнцем пух тончайшей пыли. Земля приняла в себя человеческий избыток, ноги потеряли плотность, и все тело потеряло плотность и вес. Вот так. Вот чего мне недоставало. Вот теперь я знаю, что действительно готов…

Он надел ватник, чтобы не изуродовать спину и плечи, подтянул крест по верстаку, и когда перекладина оказалась в воздухе, подсел под нее, примеряясь, как лучше за нее ухватиться. Всяко было неудобно. Плечевые суставы, давно потерявшие гибкость, запротестовали болью. Н осторожно опустил крест на верстак. Нужна веревка. Чтобы не ломать руки, чтобы вся тяжесть была только на спине. Закрепить крест, как рюкзак, и вперед…

Веревки, обнаруженные им в сарае, были бельевыми; да других здесь и не могло оказаться. А мне нужен канат, уточнил свою задачу Н. Тонкий — но канат. Каната в сарае не могло быть, это ясно, однако это не остановило Н. Он начал поиск сначала, перебирая всю мелочь, которая попадала на глаза и под руки. Но теперь он искал не конкретную вещь, а подсказку, идею. И он получил идею почти сразу: какой-то никчемный ремешок вдруг напомнил ему, что на сеновале — на крюке под крышей — висит сбруя.

Н взобрался на сеновал. Лето выдалось такое, что сена запасти почти не удалось. Не беда; теперь, после ливня, трава опять пойдет в рост. Луг обещает столько прекрасных часов! — бездумных, свободных…

Сбруя была на месте, куда ж ей деться. Н внимательно ее осмотрел. Когда-то ей немало пришлось потрудиться: она и потерлась изрядно, и была перешита в четырех местах, но даже пропитанная конским потом, она нигде не коробилась, а потрескалась только подпруга — там была другая кожа. Почему так — Н не знал, потому что это была первая сбруя, которую он держал в руках. И это было то, что ему было нужно.

Из кожаных ремней он сделал две петли — на каждое плечо. Вовремя вспомнил — и сделал третью петлю: через лоб. Взнуздался; примерился, как получилось, чтобы нигде не болталось, чтобы натяжение всех ремней было равномерным. Кажется — все… Н опять подсел под крест, приладил ремни (под головной подложил платок) — и шагнул вперед. Комель креста еле слышно зашуршал по верстаку. Н наклонился вперед как можно ниже, чтобы крест горизонтально лег на спину, надеясь, выпрямившись, аккуратно опустить комель на землю. Но из этого ничего не вышло. Центр тяжести был ниже спины, вес легко превозмог усилие. Комель упал и тупо ткнулся в землю, счастье, что с небольшой высоты: голову так дернуло назад, что Н охнул. Перевел дыхание, повертел шеей — вроде бы ничего не повредил. Ну — с Богом…

Через двор он прошел почти легко. Легко по сравнению с тем, как представлял себе это. Но уже через метров тридцать шея стала неметь. Потом он почувствовал ноги. Н совсем не брал их в расчет, это как-то выпало из его внимания, а теперь он почувствовал в них пустоту. Сначала в мышцах, затем и в костях. Но природа, как известно, пустоты не терпит. Он ощутил, как икры заполняет вялость; вялость сгущалась, сгущалась, пока не окаменела — и вот тогда-то пришла боль. Настоящая боль.

Н взглянул вперед. До храма было далеко.

С молочной кислотой все равно не сладишь, только второе дыхание меня спасет, подумал Н. Только второе дыхание… Значит — ни о чем не думай, просто иди…

Он постарался абстрагироваться от боли в икрах — и это ему почти удалось, но тогда он ощутил, что болят, хотя и не так сильно, передние мышцы бедер, и нарастает боль в мышцах живота, а под ними, внутри, образуется такая нехорошая пустота… опять пустота… добром это никогда не кончается… Печень выдавила из себя все запасы крови, давление раздувало сердце, как мяч, в открытых глазах была темнота. Я вышел из рая и возвращаюсь в рай… я вышел из рая и возвращаюсь в рай… Я должен продержаться, пока не придет второе дыхание…

Он не успел — тело не выдержало: резкая боль в желудке сломала его пополам. Спазм — вот последнее, что он успел подумать, ощущая под коленями горячую твердую землю.

Он очнулся… даже трудно сказать, отчего он очнулся. Вероятно, оттого, что в нем все пришло в норму. Самое главное — давление. Уже лет десять даже в экстремальных ситуациях его давление не поднималось выше ста пятидесяти. Очевидно, срабатывал внутренний ограничитель: от малоподвижного образа жизни его сосуды потеряли эластичность, возможно, местами даже склерозировались. Резкий скачок давления мог их запросто порвать. Вот тело и предохранялось. Что же такое со мной произошло, какая вожжа под хвост попала, думал Н, что я пошел против тела? Ведь знал же, что риск огромен. Сколько инсультов и инфарктов, сколько внутренних кровотечений, поставленных по этому сценарию, прошло через мои руки! — не счесть. И каждый был мне уроком. Именно так я их воспринимал. Потому что мое собственное здоровье (банальный случай: дитя войны) с детства было так хрупко… Я всегда знал свою норму, свои границы; знал, что мне можно, а чего нельзя. Всю жизнь я шел по узкой доске над пропастью; под ноги не глядел; не от страха (вот уж чего за мной никогда не водилось!), а потому, что мне было интересно то, что впереди. Я не глядел под ноги — и ни разу не оступился! Я втайне гордился этим, гордился своей самодисциплиной, а выходит, что дело совсем не в ней. Меня вели! Меня просто вели! Я должен был исполнить предназначенную мне роль — и мне не давали сорваться, чтобы я не испортил спектакля. Но как же так случилось, что сегодня, впервые за десятки лет (Н оглянулся на свою память — и не припомнил другого случая) я забыл о своей хваленой самодисциплине, забыл о необходимости соблюдать норму, — и попер, как трактор на забор? Неужели рука, которая вела меня, исчезла? Если это так, значит, моя роль закончилась, и меня, как уже ненужную марионетку, выбросили в пыльный чулан?..

Н попытался сориентироваться.

Он лежал немного на боку, лицом в траве. Крест придавливал, но не сильно: он упирался в землю левым концом перекладины и комлем, и большая часть тяжести приходилась на эти опоры.

Тела Н не чувствовал.

Одно из двух: или все в порядке (а это чудо, если вспомнить, что он перед этим пережил), или все очень плохо. Настолько плохо, что он уже ничего не чувствует. Или я уже умер? — подумал Н, — а все эти мысли и чувства — всего лишь ретроградные шуточки моего умирающего мозга?..

Но крест придавливал реально. Или это тоже только кажется, так сказать, оставленный для убедительности фрагмент исчезающей картины?..

Но вот трава. Выгоревшие на солнце до белизны пересохшие крупицы гумуса. Муравей тащит через них, как по валунам, крылышко какой-то мошки. «И видимо таращит глаза перед собой…» Или в той строчке было как-то иначе?..

Трава не пахла. Но пахло муравьиной кислотой; видимо, муравейник был где-то рядом. Воздух был неподвижен; в нем уже ощущалось предчувствие вечера. Вот-вот проснется ветерок и погонится за стремительно падающим солнцем, и как всегда опоздает.

Нет, это еще не смерть; я помню, как она выглядит, подумал Н. А нормальное самочувствие объясняется просто: боль все-таки сорвала предохранитель, давление подскочило до ста восьмидесяти, в крови вспыхнул креатинфосфат, а от него — жиры, — и от этого огня тело получило столько энергии, что его проблемы были мгновенно решены. Огонь против огня. Подобное — подобным. Я все-таки успел! — подумал Н. Конечно, рисковал; даже очень; но я знал! знал, как выбраться из этого дерьма, — и все-таки успел…

Он вздохнул с облегчением, но полной свободы не ощутил. Где-то под спудом еще жило сомнение — и в том, что вообще жив, и в том, что бесчувственность и легкость тела — это результат полного восстановления, а не следствие обыкновенного шока. Ведь шок парализует чувства; может быть, у меня сейчас отключена половина мозга или порвана мышца сердца, а я лежу в блаженном неведении, дурак дураком…

Проверим машину, решил Н, и для начала пошевелил правым плечом. Нормально. Тогда он пошевелил пальцами правой руки. Поднес ее к лицу и опять пошевелил: если видишь — это довольно убедительный аргумент. Он видел, что пальцы послушно шевелятся. Которому велел — тот и шевелился. Без усилия, без малейшего торможения. С левой рукой проделать это было сложней, ведь он лежал на левом боку, но пошевелить плечом удалось. Н все-таки вытащил из-под себя левую руку. Она даже не затекла, и послушно выполняла все команды. Потом он так же проверил обе ноги. Куда спешить? — там, впереди, никто не ждет с секундомером. Потом он уперся обеими руками в теплую землю — и встал на колени. Потом поставил левую ногу, собрался — раз! — и поставил правую. Потом разогнулся в полный рост. Нельзя сказать, что крест ничего не весил, но и ничего особенного в его весе не было. Вес как вес. Дотащим.

Только теперь он взглянул на храм. И ему понравилось то, что он увидел. Сейчас храм был не информацией, не вехой, до которой нужно дойти, — он был хорош сам по себе. Он был гармонией. Идеальным конденсатором энергии. Он притягивал взгляд и завораживал, как притягивает взгляд и завораживает любой сгусток энергии, независимо от того, в каком состоянии она находится: действует — или только ждет, только готовится к прыжку. Но душе храм ничего не говорил. Только глазам… Ну-ну, потерпи еще чуток, сказал ему Н. Я уже иду…

Он поднял из травы свой платок и приладил лобный ремень, поправил плечевые ремни — и вперед. Спокойно, не спеша, ни о чем не думая. Возможно, он отдыхал, и не раз; может быть — снова падал; кто знает? Это время выпало из его сознания. Ни зрительные образы, ни слуховые, ни боль, ни мысли не могли к нему пробиться. Он был словно в пузыре. Или в вакууме. Но когда он вышел на мощеную площадку перед храмом, пузырь лопнул. И он опять смог видеть и слышать и думать. И первое, на что обратил внимание — люди куда-то делись. Не было ни дагестанцев, ни евреев, ни местных мужиков. Ни-кого. Это было странно; обычно все работали до темна. А до темна было еще далеко. Солнце пока вон где…

По брусчатке комель креста сухо постукивал, по плитам пошел мягко; но в храме, проваливаясь между выстилающими пол досками, стал тормозить. Оставалось пройти совсем ничего, когда усталость догнала Н. Ноги. Ноги отказались идти. Боли в них не было (анестезия все еще держалась), но где-то посреди центрального нефа (теперь Н тащил крест не поднимая головы и почти не открывая глаз, поэтому точно не представлял, где находится) в ногах появилась дрожь, потом стремительно нарастающая слабость. Еще шагдругой — и Н неловко сел на пол. От меня осталась одна оболочка, иронически подумал Н; не только силы, но даже и душа покинула меня. Странно: я столько людей видел в коме — и ни разу не задумался, каково это — существовать без души. Если бы подумать об этом вовремя, а потом сообразить, как возвращать душу на место… надо бы посоветоваться с толковым эзотериком… да где его найдешь — непременно толкового?.. Вот было бы смешно, если бы вдруг оказалось, что я умираю — и это мои последние мысли!.. такие банальные, словно я только что зашел в ванную и собираюсь почистить зубы…

Это была не эмоциональная вспышка, а едва заметная волна, но ее энергии хватило, чтобы тело осознало неловкость позы — и освободилось от ремней. Н выбрался из-под креста, перевернулся на спину, вытянулся — и его не стало.

Потом он увидал над собой далекий свод, чуть повернул голову — и увидал строительные леса в четыре яруса, и колонны. Из этого следовало, что он лежит в центральном нефе. Впрочем, вернее будет так: из этого следовало, во-первых, что он жив, и только во-вторых — что он лежит в центральном нефе. Было тихо. Ни единого звука. Значит, это ему не почудилось перед храмом, все строители, действительно, куда-то делись.

Он еще раз прислушался. Никого.

Силы возвращались, но пока их было так мало, что Н тут же забыл об этом. Нужно было сориентироваться, где он лежит, чтобы понять, сколько осталось тащить крест. Это было не любопытство, это нужно было знать точно, чтобы впрячься именно тогда, когда у него будет достаточно сил, чтобы дотащить крест. Впрячься — и дотащить. Одним заходом. Еще на один заход меня хватит, думал Н. По амбару помету, по сусекам наскребу — что-то и наберется. Но если не дотащу… А вот это уже называется сомнением, отметил Н. Штука не безобидная, и даже вредная. Поэтому уступим право на него слабакам. А я никогда слабаком не был. Наверное, многие меня именно таковым и считали, да я-то себя знаю лучше. Придурялся? — да; актерил? — очень много; но слабаком я не был никогда!..

Он поглядел по сторонам. Голова медленно повернулась вправо. Справа лежал крест, но и через него было видно, что там, за колоннами, находится главный придел. Значит, слева от меня стена, на которой прежде была фреска…

Он медленно повернул голову влево. Так и есть. Она. В сумеречном свете гаснущего дня, да еще и в необычном ракурсе Н почудилось, что на стене — сперва едва уловимо, а затем все явственней — проявляются две фигуры: темная и светлая. Ну уж нет! — снова с иронией подумал Н. — Такие штуки со мной не пройдут. Эти ребята покинули меня, и мы все знаем — почему. И мы все знаем, почему они сами не вернутся. Уточним: почему они сами не могут вернуться. Господь не ошибается; ему не нужен второй заход, вторая попытка. Правда, у Его компьютера может случиться сбой, и тогда — как испорченная патефонная пластинка — он начнет шлепать повтор… Но ни о чем подобном я никогда не слышал, представить этого нельзя, а потому не будем принимать всерьез шутки потерявшего контроль воображения.

Он закрыл глаза. Сознание было ясным. Сил не было, но это его не тревожило; он чувствовал: силы придут. Главное — не спешить и быть внимательным, чтобы поймать момент, когда волна будет подходить к пику. Потому что если пропущу этот момент, волна пойдет на спад (синусоидальность этих процессов пока никто не отменял) — и тогда…

Он даже думать не хотел, что тогда будет. Что за день такой неладный? — сомнения так и липнут к нему, как мухи на бутерброд, намазанный медом… Все у меня получится!

Чтобы отвлечься, он решил составить точный план своих действий. Первый пункт не обсуждается: крест должен быть доставлен на место. Это сколько же ему осталось тащить?.. На чертежах были проставлены все размеры, сейчас Н их не помнил, но по зрительной памяти, на глазок, ему оставалось метров двадцать — двадцать пять максимум. Вполне посильная работа. Затем… затем нужно очистить комель. Вернее так: сначала он сходит поглядеть, в каком состоянии смола в котле. Когда он был уже возле храма, вроде бы боковым зрением он приметил, что под котлом еще был огонек. В таком случае смола вполне кондиционна, бери и пользуйся. Но если нет — придется развести огонь и ждать, пока смола созреет. А вот это время он употребит — первое — на очистку комля, второе — на подготовку лебедки, без которой он никак не поставит крест. Значит, время будет не потеряно, а потрачено с пользой. Потом он смажет комель смолой… Или может быть лучше сперва поднять крест — и уже затем смазать?..

Мысли прервались, потому что он услышал шаги. Шли несколько человек. Шаги были тяжелые. Доски под ними стучали вразнобой. Это не работяги — те бы подбежали… Шаги затихли рядом, но доски поскрипывали, выдавая движения души. Еще бы пару минут вздремнуть — и было бы в самый раз… Н заставил себя разлепить веки — и увидал Илью.

XX

Илье всю жизнь не везло, так он считал. Иногда он думал об этом, пытаясь понять, что он делает не так. Ведь ни чем другим не объяснишь, отчего любое дело, за которое он брался, в последний момент разваливалось. Уже половину жизни прожил — но не было позади ни одного настоящего успеха. Такого, после которого видишь, что поднялся на следующую ступень. В судьбу он не верил; университетские науки убедили его, что любой человек, на какой бы социальной ступени он ни находился — всего лишь статистический атом на хаотичном броуновском базаре. Все пинаются, всем ты мешаешь, каждый хочет что-то от тебя урвать. Значит — царит случай? Но тогда все должно быть — хотя бы приблизительно — fifty-fifty. Это, знаете ли, не с потолка взято, это наука статистика. Не зря же в народе говорят, что жизнь полосатенькая, как матрас: светлая полоска — темная — затем опять светлая… Иначе говоря — синусоида. Сначала плавненько взбираешься над осью X, затем так же плавненько скатываешься со своей индивидуальной горки; нырнул под ось в отрицательную зону, дотерпел, пока опять не выбросит инерцией процесса на поверхность — и (вот запамятовал имя поэта, у которого прочел эту строчку) — «вперед и выше!». Таковы правила игры. У всех людей — на кого ни погляди — именно так и происходит. Только не у него! Еще не было случая, чтобы волна его несла, чтобы за счет ее инерции он плавно поднимался вверх. Чтобы хотя бы в эти мгновения он ощущал полет, свободу — и не знал страха. Ишь, размечтался!.. Ничто ему не падало в руки само, каждый шаг давался с трудом, поэтому он продвигался рваными рывками. За все приходилось платить, причем такую цену… лучше не вспоминать. Оглянешься — позади ничего, кроме сожалений. Конечно, бывало и хорошо; даже счастливые минуты бывали. Но чтоб их вспомнить — нужно напрячься, нужно думать конкретно; нужно разгребать негатив, а ведь он при этом остается на руках… Держишь в руках милое фото, а на нем твоя грязь… Нет, я никогда не знал синусоиды, думал Илья. Вот больная кардиограмма — это мой график: сперва натужный, рывками, подъем — и вдруг, когда уже почти на вершине, — срыв и падение по вертикали вниз, на самое дно. (Он где-то видел такой график. Может, то была вовсе и не кардиограмма? Тогда что же?.. Университетское образование — как воздушный шарик: все снаружи, а внутри — пшик.)

Оборачиваясь на прожитые годы, Илья всегда вспоминал историю Сизифа. Сравнение было точным, но бесполезным: в нем не было ответа, как изменить ситуацию. Вообще-то — на первый взгляд — ответ напрашивался. Сизиф был не дурак, и вполне мог сообразить, что если после каждого продвижения вверх камень закреплять, подкладывая другие камни, как это делают с автомобилями, чтобы они не скатывались по склону, — то он вполне мог вкатить свой камень на вершину с первой же попытки. Но Сизиф этого не делал: что-то ему мешало. Отсюда мораль: не стоит обольщаться, что сможешь перехитрить бога. Он изначально — и во веки веков — умнее. И если он наказал — ни на амнистию, ни на побег не рассчитывай.

Впрочем, бог всегда соблюдает законы природы, и если поместил тебя в темноту, в ней — если хорошо поищешь — обязательно обнаружишь каплю света, тлеющий уголек. Шанс на компенсацию. Любая компенсация, конечно же, всего лишь суррогат, но и утешение. Если согласны утешиться суррогатом — раздуйте уголек, сотворите пламя. Света не много, но тепло настоящее.

Бог каждому дает по его натуре. Свою компенсацию Илья понял давно: деньги. Деньги всегда давались ему легко. Как говорится, сами в руки шли. Не так чтобы очень большие, но в них у Ильи никогда не было нужды. Он был прижимист, а если честно — то даже скуп. Объективных причин для этого не было; жизнь никогда не заставляла его считать каждую копейку; очевидно, прижимист был по натуре, с генами передалось. Скупость затрудняла общение с людьми. Ему и без того с людьми было не просто: было в нем нечто, отвращающее окружающих, как дурной запах. Он это знал, и если бы хотел — смог бы, пожалуй, разобраться, откуда эта вонь. Житейские ситуации то и дело напоминали ему об этом, но любой анализ он тут же пресекал. Почему? Изучение психологии убедило его, что познать человеческую душу невозможно. Даже собственную. Максимум, на что можно рассчитывать — составить некую модель, конечно же, примитивную, что еще полбеды; хуже то, что эта модель будет всего лишь выдумкой твоего мозга. И там уже не имеет значения — эта модель комплиментарная или уничижительная. Важно, что она ложная. Но ты позволил, чтобы эта ложь родилась; едва материализовавшись, она легла матрицей на твои мозги, стала частью твоего сознания; теперь ты всегда будешь видеть окружающий мир — и себя — только через эту призму. Ты окажешься как бы в балаганном павильоне кривых зеркал, искажающих все, что попадает в их поле. Только это искажение будет создаваться не вокруг тебя, а тобою, — призмами, вложенными тобой в хрусталики твоих глаз.

Нет уж, обойдусь без самокопания, думал Илья. «Познай самого себя» — девиз замечательный, но если подумать, он замечательный только для тех, в ком избыток энергии заставляет искать в себе особливость, непохожесть на остальных, чтобы потом, развивая эту особливость, иначе говоря, талант, тратить свою энергию с удовольствием. Ни лишней энергии, ни, тем более, проблесков таланта Илья в себе не замечал. Насиловать ситуацию? искать там, где ничего нет? Шалишь! — не для того корпели в университетах. Чтобы впереди не маячило разбитое корыто, нужно научиться выигрывать теми картами, которые тебе сдали. Нужно смириться с судьбой: других не будет.

Он еще ребенком понял, что естественное поведение, скажем больше — свобода (разумеется, ребенком он пришел к этому инстинктивно; в старших классах он это уже понимал; а сформулировал только на третьем курсе, изучая картезианство; почему именно Декарт ему в этом помог — сказать трудно, прямых связей не видно, но так случилось), — так вот, еще тогда он понял, что свобода для него — недостижимая роскошь. А раз недостижимая — то чего попусту себя травить? Вообще не думать об этом, умерщвлять эти мысли, едва они проклюнутся (топи щенят, пока слепые!), — вот мудрое решение.

Итак, еще ребенком его поразила сказка о шапке-невидимке (в сказке шапку выдал мальчику старичок-боровичок; она имела вид шляпки мухомора). Мальчик Илья заметил, что если он ведет себя, как другие дети, с ним никто не хочет играть, никто его не любит. Но если он ведет себя, как нравится другому мальчику, тот начинает сам искать с ним общение. Мало того, своим поведением (не словами и не действиями — именно поведением) можно этим мальчиком манипулировать. И это так интересно! — куда интересней общения «просто так». Чувствуешь себя кукольником, который надел на руку перчатку-куклу. Пошевелил пальцем — кукла махнула рукой, пошевелил другим — поворачивает голову куда ты хочешь. И говорит твоим голосом! Что захочешь — то и говорит…

Так актерство стало нормой его существования. Никогда! ни разу! ни с кем! он не позволил себе снять маску. Поначалу это было очень трудно. Ведь приходилось все время — когда был не один — контролировать себя. Этот контроль сковывал, убивал непосредственность, а без непосредственности какое же актерство? — без нее никак, ведь это, блин, творческий процесс! Становление своего актерского мастерства Илья переживал тяжело, как болезнь. Зато сколько же было удовлетворения — и облегчения, — когда он однажды осознал, что маска прижилась!.. Он перестал чувствовать ее, перестал ее замечать. Ему удалось — все-таки удалось! — перепрограммировать свою жизнь: борьбу превратить в игру. Вроде бы то же самое, но не так больно и скучно.

Первое же фиаско научило его, что подлизываться нельзя. Одно неверное слово, один угождающий взгляд может погубить твою репутацию в глазах человека навсегда. Но лаской — не щедрой, а по чайной ложечке, точно дозированной, — можно добиться… нельзя сказать, что очень многого, но лояльное отношение к тебе гарантировано. Людям одиноко и холодно на этом свете, и даже самым закаленным из них приятна каждая капля тепла.

Понятно, что эти два действия — 1)театр масок и 2)положительное внимание к каждому конкретному человеку, независимо от того, что он собой представляет, — были нераздельны. И помогали найти с каждым человеком общий знаменатель. Пусть не всегда с первой попытки — что с того? Если это игра — тем меньше скуки! В школе он был зеркалом для каждого из товарищей, каждому с ним было интересно, и каждый был убежден, что на него можно положиться, как на себя, что он надежен, как каменная стена за спиной. Когда стал постарше — возникло неожиданное сопротивление среды: женщины. Они его не замечали. Илья был им не интересен: в нем не было того, что они безошибочно чувствуют в мужчине сразу — стержня. Даже рохли это чувствуют; оно и понятно — инстинкт, голос природы. Но сопротивление (уточним: неприятие) только раззадорило Илью. Пришлось подумать. И — как всегда — оказалось, что проблема банальна, все на поверхности, нужно только созреть, чтобы увидеть ее простой механизм.

Реконструировав ход мысли Ильи, получим приблизительно следующее.

Природа устроена так (уточним: женщина устроена так), что лучшие ищут лучших; с этого начинается естественный отбор. Но лучших мало; тем, кто не успел, приходится выбирать из того, что есть; при этом инстинкт бесполезен, поэтому правит голова; а у нее совсем иные критерии отбора: женская голова согласна выслушать голос природы, но лишь после того, как сделает свой выбор. А что выбирает голова? Конечно — комфорт. (Пока читатель не запутался, напомним: это рассуждение Ильи не вообще о человеке, а о женщине.) А когда комфорт ею обретен и охотничий азарт угас — ей становится скучно. А затем — плохо, потому что в пустоте души начинает звучать голос природы, прежде задавленный до шепота. Он звучит все громче, громче, пока не становится невыносимым.

Как ей спастись?

Выбор не богат; он зависит от темперамента и энергии, которая имеется в наличии.

При минимальных возможностях (темперамента и энергии) женщина смыкает створки раковины и существует самоедством; это не человеческий выбор, но природа не знает жалости: слабая ветка должна засохнуть.

Второй вариант: темперамента много, а энергии нет. Женщина остается в гнезде, но ведет себя так (наркотики, спиртное, любовники — выбор либералок; пиршество самопоедания — выбор консервативных дам), что плохо всем. Вот где формируется карма!

Третий вариант: энергии много, а темперамента нет. Гнездо разоряется, самостоятельность становится осознанным выбором, все решает голова. Голова создает цель; эта цель всегда вне. И чем женщина ближе к цели, тем дальше от себя, от своего предназначения. Это она обнаруживает вдруг, когда цель достигнута: «перед ней — разбитое корыто».

Наконец, четвертый вариант: много и темперамента и энергии. Ломается не одно гнездо, а все, которые удается слепить. Это саморазрушение невозможно остановить удачей: инерция натуры сильней разума. Женщина мстит за утраченный рай, за то, что ей не удалось когда-то. Она бы наломала ох как много (и некоторым это удается), но при саморазрушении (пора заметить, что оно не осознается) страдает в первую очередь собственный аккумулятор. Падает напряжение — тускнеет темперамент. Это вынуждает поменять программу. Выбор не велик (второй или третий варианты), да и выбирает не она; как карта ляжет. Впрочем, если в последней ее игре накал был таким, что перегорели все предохранители, она может упасть и на самое дно. Тогда и первый вариант будет восприниматься, как убежище.

Когда ты владеешь классификацией, когда при первой же встрече ты сразу видишь, с кем имеешь дело (если ты знаешь устройство, считай, что у тебя есть отмычка), выигрывать поединки (если есть желание непременно каждый выигрывать) не составляет труда. Это вовсе не означает, что Илья при всяком случае пользовался отмычкой, иначе говоря, был бабником — коллекционером и донжуаном. Он не был любопытен; его бы вполне устроил необходимый минимум (опыт рождает практика, а не рассуждение); даже — одна женщина; разумеется, при условии, что она приняла бы его таким, каков он есть — без маски. Значит, не дура (дура не смогла бы его разглядеть, да и заскучал бы он с дурой, в первый же день заскучал бы; ему б и в голову не пришло соединить свою судьбу с дурой). Значит — женщина добрая; добрая не по уму (потому что так надо), а по своей сути. Только истинно добрая женщина приняла бы его таким, каков он есть, не досадуя далекими от идеала особенностями его характера и не сравнивая его с другими мужиками (как известно — в чужих руках всегда больше). И конечно же — если б она его действительно любила. Любовь слепа — это так удобно…

Свою женщину Илья не искал. Ищут умом; для счастья это гиблый вариант; а ведь хотелось счастья; во всяком случае — душевного покоя. Оставалось полагаться на судьбу. Ведь он хотел не так уж и много. Ведь где-то же была такая женщина, с которой ему было бы хорошо и покойно и которая спасла бы их семью от обычной для Ильи катастрофы.

Но если бы пришлось искать, Илья искал бы не среди женщин, о которых мы говорили выше (хотя, вполне возможно, она могла оказаться в числе лучших), а среди тех, которым изначально ничего не светило. Там совсем иной сюжет; у каждой — свой; у каждой — тянет на такой роман, что… Лучше оставим эту тему. Заглядывать в пропасть (образованные люди называют ее шкатулкой Пандоры) небезопасно. Любопытство — убийца покоя. Вы как хотите, а я выбираю покой. Он, знаете ли, самая большая ценность; это не я придумал — так в природе устроено. А романтикам (есть такая детская болезнь, своеобразная форма территориального императива, свидетельствующая об инфантилизме, проще говоря — задержке развития), презирающим покой (им можно посочувствовать: ведь у них нет энергии, необходимой, чтобы вникать в суть вещей), замечу следующее: если хорошенько потереть слово «покой», то под ним обнаружится другое слово: «свобода». Поверьте: больше нигде свою любимую «свободу» вы не найдете. Зря, что ли, сказал поэт: «покой нам только снится»?..

Прошу простить, что вместо описания рассуждений Ильи, я здесь скатился до отсебятины. Что поделаешь, человек слаб; сами знаете: иногда так приятно поковырять старую незаживающую рану…

Что же мы имеем?

Бабником Илья не был, сексуальной силой не блистал, доводить каждый эпизод до койки ему было не обязательно. Более того — он бы предпочел вообще не делать последнего шага, с него было довольно победы. Но женщина не выносит неопределенности, многоточие — не ее знак. Она должна поставить точку. Это можно объяснить и яблоком, некогда искусившим Еву, и страхом, заложенным в нее изначально; ведь на ней ответственность за продолжение жизни, любая неопределенность для нее — синоним опасности. А когда поставлена точка — ей все ясно (обычное женское заблуждение), и можно действовать самостоятельно. Короче говоря, чаще всего дело заканчивалось койкой не потому, что Илья так хотел, а потому, что именно этого от него ждали. Женщине нельзя отказывать, даже если ее желание не высказано: рискуешь получить врага. А врагов у Ильи не было; надеюсь — это очевидно.

Короче говоря, его любовная война была чередой маленьких побед. Имея на руках все козыри, представая перед каждым очередным противником именно в том обличье, о котором барышня мечтала (мачо? — извольте; романтичный Вертер? — чего проще; одинокий, несчастный, но такой чистый… — боже мой! вот кого надо согреть, удовлетворив свой никем не востребованный материнский инстинкт), Илья добивался всякой, кого хотел. Даже Марии сумел добиться. Очередная маленькая победа. Он вовремя ее разглядел — и женился на ней. Он понимал, какая удача ему свалилась. Война кончилась вдруг, без генерального сражения. Этого не могло быть, но оно случилось. Совсем не по его судьбе. По судьбе — оказавшись на вершине — он должен был тотчас рухнуть вниз. Жизнь должна была опрокинуться, как айсберг. Но ничего подобного не происходило. Он вышел на плато, и сколько видел глаз — впереди была спокойная, радующая сердце перспектива… Крах случился вдруг. Как всегда. Как во все прошлые годы. На любом поприще, где бы он ни подвизался. Карабкаешься, карабкаешься, маленькие победы идут чередой, уже и вершина рядом, все препятствия позади… Судьба не сделала исключения. Умер сын Марии, обычный маленький мальчик, для которого Илья изо всех сил играл роль доброго отца. Он умер — и у нее выгорело все внутри. Ее душа омертвела. Она не изменила отношения к Илье, по сути — материнского, но это было не реальное отношение, а память о прошлом. В ней не осталось ничего, что она могла бы ему отдать. Обычно — в горе — люди инстинктивно ищут, к кому бы прислониться хоть на миг; этого бывает довольно, чтобы наполниться душевным теплом и мочь жить дальше. Я был ближе всех к Марие, думал Илья, а она даже не попыталась ко мне прислониться. Неужели во мне совсем нет тепла? Выходит, что так. Даже я этого не знал, а она, получается, чувствовала; может быть даже и знала…

После прежних поражений (их было всего два, и он никогда о них не вспоминал; сами посудите: какой смысл?) Илья поднимался с земли, как ни в чем не бывало. Я как феникс, думал он. Пусть во мне нет стержня — зато во мне есть гибкость. И потому меня не сломать!.. Но разрыв с Марией был не поражением — это была катастрофа. Которая что-то надломила в Илье. Он старался об этом не думать, иногда забывал на несколько дней, но любое резкое движение (разумеется — душевное) задевало рану — и она отзывалась болью. И опять он думал: за что? за что?.. Разве была на нем хоть малейшая вина? Нет. Да и в предыдущих поражениях не было его вины, потому что он все делал правильно…

Он с опозданием понял, что возле Марии стал другим. Не внешне, разумеется, а где-то глубоко-глубоко, в душе. Так глубоко, что и не разглядишь, это только почувствовать можно. Впрочем — разве прежде было иначе? Разве прежде он знал, как выглядит его душа? Он жил умом; принятый им метод жизни исключал присутствие души; он жил с нею в одной квартире, разделенной мощной стеной, такой мощной, чтобы не слышать соседку. А ведь она как-то жила, как-то развивалась. Вряд ли в красавицу — в эдаком-то склепе! Но и в чудовище она не могла превратиться; для этого не было материала — ведь он же не был злодеем. Душа не беспокоила Илью, поэтому он редко о ней вспоминал. Когда это случалось, он чувствовал себя багдадским мальчишкой, нашедшим на берегу запечатанную бутылку. Однако в отличие от того мальчишки он знал, что печать расковыривать нельзя. Даже думать об этом не следует.

Он не заметил, когда стена исчезла. Чтобы это разглядеть, нужно было потерять Марию. Это Мария, слившись с ним, наполнила его собой и освободила его душу. Которая оказалась легкой и вовсе не обременительной. Но когда Мария ушла и рай оказался в невозвратном прошлом — Илья растерялся. Он не знал, как жить с душой. К тому же растерзанной. Куда ни шло — была б она в порядке, как при Марии. От души было столько радости! — вовсе не плохая компенсация за некоторую тесноту. Но теперь от нее была только боль и морока. И понимание, что теперь от нее уже не отгородишься толстой стеной.

Все это Илья открыл позже. А пока… пока нужно было как-то приспособиться к новой ситуации — к жизни без Марии. Это ненадолго, говорил он себе. Считай, что Мария больна. Я был бы счастлив в такое тяжелое для нее время находиться рядом с нею; увы, сейчас любой контакт она воспринимает, как прикосновение к открытой ране. Время убивает ее, но время и врачует. Ничего. Ничего. Рана затянется — и все будет, как прежде…

Что-то внутри его (конечно, душа, что же еще?) пыталось ему нашептать, что этот разрыв — навсегда, но он пресекал эти мысли немедленно. Если ты хоть однажды побывал в раю, всю последующую жизнь ты будешь жить желанием побывать там еще раз. Еще раз войти, хотя бы ценой жизни. Еще раз войти и там, пусть на пороге, но все же там! — умереть. Как это, должно быть, легко и сладостно, потому что — без сожаления…

Он знал, что у него нет выбора. Если ты хоть однажды побывал в раю… До этого его жизнь была никакой. Жвачка, а не жизнь. Пустая. Ее наполняли фантомы. Которые — пых! — лопались от малейшего прикосновения. А потом он вдруг осознал, что его жизнь наполнена до краев. Наполнена любовью. Именно до краев, потому что больше ничего нельзя было в нее вместить. Да он и не пытался! Он ведь не дурак, понимал, что больше счастья ничего не бывает.

А теперь пришло время поразмыслить, как жить, если ты любишь, а тебя — нет.

Повторяю: при этом не имелась в виду жизнь без Марии. Он будет с нею. Будет — и все. Тут даже думать не о чем. Он будет с нею, чего бы это ни стоило. Но когда мы говорим о цене, естественно, возникает вопрос: а что если с ее стороны это будет просто сожительство? что если она будет жить с тобою, не любя?..

Ты любишь, а тебя — нет…

Безответная любовь.

Безответная любовь — что это?..

Вопрос простой, и ответ на него прост: это болезнь.

Почему болезнь?

Да потому, что если процесс не замкнут, если человек вытекает (разумеется — энергетически): отдает, отдает, ничего не получая взамен (равнодушие прожорливей пустоты), — он тает, его жизнь укорачивается. Пусть эта болезнь не физическая, душевная, — тем хуже для него. С физическими проблемами можно скрипеть ого сколько, а вот с безответной любовью (именно с любовью, а не с «чувством») этот номер не пройдет. Душа не может долго терпеть энергетические потери (энергия ей необходима для будущей жизни), и покидает тело, обрекая его на смерть.

Правда, литература пытается внушить нам: якобы безответная любовь очищает человека, делает его лучше. Этот миф пользуется успехом у романтических (напомню: выше было уточнено — инфантильных) натур. А как же! Ведь это так утешает, такая красивая компенсация… Но стоит себя спросить: а что происходит с человеком при энергетических потерях? — и ситуация опрокидывается. Потому что ответ известен: при энергетических потерях у человека отключаются тонкие структуры, остаются только самые примитивные, самые грубые, отвечающие за жизнеобеспечение. Если в университет ходишь не для диплома, а чтобы разобраться (составить собственное мировоззрение) в гуманитарных основах жизни, тебя на мякине не проведешь.

Поэтам легче: они утешаются тем, что материализуют субстанцию, которая из них вытекает. Как сказал Уитмен: «Я любил одного человека, который меня не любил, — вот оттого я и написал эти песни». Но этот фокус с материализацией чувства не меняет сути дела. Безответная любовь, как и всякая болезнь, разрушает и поэта. Кто он такой? Вот формула: поэт — это человек, который любит. Ну и люби, блин, природу! — и будешь жить долго.

Так рассуждал Илья. Что-то в этом роде.

Кстати, наверное, вы обратили внимание: о боге при этом он не думал. Фраза «Бог есть любовь» ему ничего не говорила. Ни разу в жизни он не чувствовал присутствия Бога, тем более — его любви. В самом деле, а где был Бог с его любовью все те годы, когда Илья шел через пустыню свою? Любовь ему подарила Мария (конечно, страсть, а не любовь, но в нем-то эта страсть зажгла любовь, уж тут-то нет сомнений), Бог тут ни при чем. Мария была его Богом, но так он о ней никогда не думал. Если б его спросили: а что ты о ней думаешь? — вряд ли бы он нашелся, что ответить. Он ее не думал, он ее чувствовал. Как себя.

Вскоре после разрыва он заметил в себе какое-то торможение. Он явно потерял легкость; трансформация маски теперь происходила не естественно, а с преодолением чего-то. Каждый раз приходилось собраться, подумать — и лишь затем возникала необходимая маска. Может быть — приходилось преодолевать неохоту? Неохоту вполне объяснимую: он потерял вкус к этой игре, и продолжал ее по привычке. Илью это не смущало: такое случалось и прежде. Я потерял много энергии, думал он, вот и все. С кем не бывает. Болезнь надо пережить. Энергия восстановится, естество возьмет свое; главное — не гнать лошадей…

Он настроился на долгое выздоровление и жил как бы в полусне. Он умел ждать, и обустроил все так (слава богу, средства позволяли; он всегда знал, где лежат деньги, и если б его счастье было в деньгах — как бы легко и красиво он жил!), что ожидание не было ни назойливым, ни тягостным. Он приехал погостить к университетскому приятелю в горное село, где приятель был директором школы. Долина была не широкой, но живописной. Горы были совсем рядом, но почти не заслоняли солнце, потому что долина протянулась с востока на запад. И мелкая прозрачная речка бежала с востока на запад, и улочки (все на северном берегу) тянулись так же, только полосы виноградников на охровых склонах темнели поперек. Людей почти не было видно, да Илья не очень-то интересовался, чем они добывают свой хлеб. Правда, иногда появлялись солдаты, но они вели себя осторожно и без нужды не входили в контакт. Час-другой — и вместе с затихающим ревом дизелей таяла недолгая память о них. Когда Илья гулял по окрестностям, встречные здоровались с ним, а работавшие на своих участках хозяева отставляли мотыги и через невысокие дувалы из серого сланца угощали Илью виноградом и душистыми ломтиками сушеной дыни. И никто первым не заговаривал.

Это был бы все тот же рай, если бы Мария была рядом. Здесь о Марии он думал без боли. Вернее — специально он о ней не думал (о чем думать, когда и так все ясно?), но когда ее образ всплывал в нем, душа отзывалась не болью, а теплой грустью. Это хороший признак, думал Илья. Душа знает больше ума. У нее связь с душой Марии, и этого у меня не отнять…

Он чувствовал, как наполняется. Как возвращается вкус к жизни. Еще бы совсем немного!.. — но тут-то оно и произошло.

Господи! как же он все это ненавидел! Как же он ненавидел это вдруг! Это незримое нечто, которое ловило момент (именно так! — ловило; оно не действовало спонтанно; оно терпеливо выжидало, насмешливо наблюдая из своей глубины, как ты постепенно расслабляешься в своем раю, как теряешь бдительность, чтобы ударить наверняка и побольнее), и вдруг набрасывалось, и одним рывком опрокидывало твою жизнь. Опрокидывало так легко, как вдруг всплывшее из глубин океана чудище опрокидывает лодочку, застывшую на спящей воде.

Он не помнил, что происходило за миг до этого. Не помнил, на что смотрел, о чем думал, и думал ли вообще. Он вдруг услышал женский крик, сдавленный женский крик. И увидал двух солдат, которые втаскивали отбивавшуюся женщину в двери мазанки. Илья перелетел через ограду, вбежал в дом. Солдаты повалили женщину на пол; один пытался зажать ей рот и закрыть лицо какой-то тряпкой, второй сдирал с нее одежду. Они показались Илье такими большими… Оружие они не успели сбросить, его было много и оно им мешало, но они пока не замечали этого. И Илью не сразу заметили, а он уже увидел лопату, стоявшую возле двери. Илья схватил ее, замахнулся. Удобней было бить того, кто зажимал рот. Удар падал плашмя, но в последний момент Илья понял, что если не сможет оглушить… и повернул лопату. Она вошла наискосок в шею удивительно легко. Солдат как стоял на коленях, так и рухнул лицом вниз. Молча. Тяжело, словно куль. Второй увидел это, поднял лицо. Их взгляды встретились. Солдат не боялся. Ему нужно было совсем ничего, чтобы среагировать — и убить Илью. Руками, ножом, из автомата — безразлично чем. Силы были так не равны, и он настолько был уверен в своей быстроте, что позволил себе не спешить. Может быть — хотел получить удовольствие от схватки. Сперва доказать свое превосходство — и уже затем расправиться… Чтобы снова замахнуться — у Ильи времени не было. И он — даже не отведя лопаты — ткнул ее лезвием в это лицо. Илья вложил в этот тычок все, что в нем было. Лезвие вошло в лицо с хрустом — и застряло в костях. Ноги не держали Илью, и он сел на глинобитный пол…

Тишина. Нет — вот мухи жужжат. Второй привалился спиной к давно не беленой стене, зажал лицо руками, между пальцами течет кровь. Первый как упал — так и лежит ничком. Женщина (да какая ж это женщина! — девчушка; пожалуй, ей еще и четырнадцати нет) боится шелохнуться, глядит широко распахнутыми глазами.

— Уходи…

Она вскочила, придерживая разорванную одежду, и исчезла.

Илья встал, шагнул к раненому солдату, потянул через его голову задвинутый за спину «калаш», из кобуры достал пистолет, который, как потом Илья выяснил, оказался старым чешским «браунингом». Расстегнул и забрал ремень, на котором был большой нож, патронташ, две гранаты и переговорное устройство. Вытянул из нагрудных карманов четыре рожка с патронами. В карманах оружия не было, зато за голенищем оказался еще один нож.

Солдат не сопротивлялся и даже не стонал, только чуть раскачивался и старался плотнее сжать рассеченные ткани лица.

Силы опять оставили Илью, и он опустился на прежнее место. Вот теперь он не боялся этого типа. Хотя — кто знает, на что он способен, даже с такой раной…

Это была кухня. На глаз — 5 на 2,5. Маленькое пыльное окошко. Рукомойник, засиженная мухами лампочка на пожелтевшем от древности матерчатом шнуре, на облупившейся клеенке стола еще и керосиновая лампа. Печка небольшая, низкая, с чугунным верхом на две конфорки. Посуда алюминиевая. Под потолком сохнет шерсть и какие — то травы в пучках. Нищета.

Почему!? ну почему у него не было предчувствия? Ведь у других людей оно есть; во всяком случае — в ответственные моменты жизни — бывает. Он столько раз слышал об этом, о внезапной необъяснимой тоске, о неудержимом желании уйти, свернуть, резко изменить ситуацию. «Не садись в этот самолет…»

Но и тоска, и даже не проявленное в конкретные образы ясновидение — это все работа души. Значит — моя душа оставила меня? Или же она так не развита, что не способна заглянуть хотя бы на полчаса вперед? Или способна — но мстит за прошлое пренебрежение?..

Все произошло так стремительно и просто. Так стремительно, что он ни о чем даже подумать не успел. И чем же в это время был занят его ум, которым он так всегда гордился? Почему ум не остановил его? Что с тобой случилось, Илья? Ведь прежде такое даже в теории не могло с тобой произойти. Мало ли зверства вокруг. Такова жизнь. Не меня насилуют — и на том спасибо. Не высовывайся — не получишь по морде. Ах, Маша, Маша…

Времени у него совсем не осталось; плохие вести летят на крыльях; когда он выйдет из этой мазанки, о произошедшем будет знать уже все село. Мое время вышло, подумал Илья. Теперь оно у меня за спиной. Я сам намалевал себе черную метку. Вот уж чего никогда не мог представить, так это жизни людей, приговоренных к смерти. Их время вышло, а они живут… Непонятно.

Илья поднялся, не спеша собрал оружие с убитого, нашел старую хозяйственную сумку — и свалил в нее все, кроме автоматов. Автоматы забросил на одно плечо, сумку — на другое, прикинул, сможет ли справиться с такой тяжестью, решил, что сможет, и вышел из мазанки. В мире ничего не изменилось. Мир был все так же хорош. Я убил человека, подумал Илья, изуродовал второго — а душа молчит. Ну что ж, и на том спасибо.

Он знал окрестности, поэтому знал, куда идти. Ему не встретился никто, никого он не видел во дворах, но взгляды чувствовал. Ему было все равно, что они думают о нем. Еще он понимал, что в селе могут быть и другие солдаты, и кто-то из них может встретиться ему. Но он и об этом не думал. Страха не было, даже опаски не было. Страх всегда впереди. Если твое время вышло — страху негде поместиться. Если мне еще доведется пожить — это будет совсем новая жизнь, думал Илья. Ведь страх всегда жил во мне. Совсем рядом, под кожей; я постоянно ощущал его холодящее, ментоловое дыхание. Страх разоблачения, страх быть униженным… Вот этого — унижения — Илья боялся больше всего. Он знал, что не сможет утереться и забыть. Он пережил унижение только дважды в жизни (наверное — больше, но он не был мазохистом, чтобы коллекционировать свои унижения), оба раза — очень давно, и с тех пор они лежали у него на сердце и мешали дышать. А теперь никто не сможет его унизить, даже не помыслит об этом. А если не почувствует — и сунется, то теперь у него есть средство, каким восстанавливают status quo.

Он убил человека — и уже забыл об этом. Не потому, что это оказалось легко и просто. В нем не оказалось места, куда могло бы поместиться переживание, — вот и все. Очень удобно.

Он шел по каменистой дороге. Она забирала вверх незаметно для глаза, только ноги чувствовали подъем. Где-то далеко-далеко, километрах в двадцати (Илья не знал точно, потому что ему не довелось там побывать) дорога достигала перевала, там был блокпост, а дальше — terra incognita. Илье не нужно было так далеко. Он вошел в лес, потом свернул на едва заметную тропинку. В лесу воздух был застойный, дышать стало тяжелее. Илья сразу вспотел, но когда пошла сизая гарь, пот так же быстро высох. На противоположном краю гари, в тени бука, Илья сделал привал. Освободившиеся плечи ныли: кровь с трудом разжимала сосуды в передавленных тканях. Илья лежал на спине и смотрел сквозь редкую крону на просвечивающее небо, и не заметил, как уснул. Когда проснулся, солнца уже не было, синева на востоке наливалась лиловым. А до шалаша еще идти и идти. Ничего, подумал Илья, скоро взойдет луна; не заблужусь…

Спал он отменно. Конечно, что-то снилось, но поскольку не запомнилось, значит, не стоило внимания. Увидав автоматы, он вспомнил о вчерашнем происшествии — и тут же забыл о нем. Он не думал, как будет жить дальше, что ему делать сейчас. Голод заставил пройтись по округе, поискать чего-нибудь съедобного, но в травах он не смыслил, кизил был пока зелен, а мелкие плоды яблони-дички жестки и кислы. Неудача не огорчила Илью, он и о ней тут же забыл. Утолил жажду вкусной водой из родника и возвратился к шалашу. Бог дал день — даст и пищу. Все как-то устроится.

После полудня пришел мужчина лет сорока; он нес через плечо свернутую бурку; поклажа в его авоське — сразу видать — тоже весила немало. Его шагов Илья не слышал, мужчина появился из кустов неожиданно, но в Илье при этом ничто не дрогнуло. Он вытянул руки из-под головы, сел и ждал, что будет дальше.

Мужчина оказался отцом спасенной девушки. По-русски он говорил плохо, с трудом подбирал слова, некоторые Илье приходилось угадывать и подсказывать. За спасение он не благодарил; даже если бы захотел — не смог бы: лингвистический запас не позволял; да и нет таких слов. Бурка была для Ильи; в ней можно спать даже на снегу. В авоське было два каравая хлеба, вяленое мясо, брынза, связка лука, кинза, сельдерей, подсолнечное масло в пластмассовой бутылке, соль и спички. Соль и спички были и в шалаше, но те были всехние, а теперь Илья имел и свои.

Мужчина рассказал, что со слов майора, прибывшего в село с взводом солдат внутренних войск, насильники были дезертирами, которых разыскивали уже не одну неделю. Так что — с его слов — Илья может не прятаться; его допросят, закроют дело — и отпустят. Но мужчина считал, что с этим спешить не следует. Этого майора мы знаем, сказал он, это очень нехороший человек, трусливый и жестокий. Никто не может поручиться, что у него на уме. Пусть Илья поживет в шалаше два-три дня; за ним придут — и отведут в безопасное место.

Уйти пришлось уже на следующий день. Два парня с солидным запасом провизии в рюкзаках рассказали, что на рассвете село окружили солдаты, и сейчас обыскивают все дома подряд. Когда закончат — прочешут лес. Вертолет забросил усиление в блокпост на перевале; там и прежде не стоило появляться без крайней нужды, а уж теперь — тем более. Но троп в горах много, пройти незамеченными — не проблема. За парнями числились какие-то грехи, они были в розыске, поэтому теперь у них с Ильей — одна дорога.

Илья только слушал. Ни волнения, ни даже тревоги он не испытывал. Более того, — при этом он не лицедействовал, никого из себя не изображал. Он был естественен! Илья понял, что для этих парней он — лидер; лидер не назначенный, а по судьбе; как нынче говорится — по умолчанию. Это оказалось неожиданно приятным. Неужели именно в этом найдет выражение моя сущность, думал Илья, моя сущность, которая до сих пор, как у всех актеров, была пластилиновой, заемной, не имела лица? Я должен быть невозмутим, молчалив и неколебим, как скала, — кажется, таким было правило древних японских полководцев. Как-то так. Может быть, немного другими словами, но смысл такой.

Он выдал парням по автомату и по гранате, и разделил между ними рожки с патронами. Младшему не понравился затвор его «калаша». Он несколько раз отводил затвор — и отпускал, прислушиваясь к звуку; потом засунул в середину палец и рассматривал черный след на нем. «Кончай этот цирк, — не вытерпел старший. — На привале почистишь. Не сможешь отладить — помогу.» — «А что — я без рук?..»

Может, те двое солдат и в самом деле были дезертирами, подумал Илья, но поскольку рассуждать на эту тему было бессмысленно, он тут же о них забыл, и сам — без напоминания — уже никогда о них не вспоминал.

Без привычки идти по горам было тяжело. На третий день, переваливая через кряж, они прошли мимо заброшенной метеостанции, а потом внизу, в миниатюрной долинке, открылся оазис. Деревья, трава, огородик; приземистый, как черепаха, сложенный из камня дом; а за ним остатки храма, колокольня с провалившейся крышей и с обломанной (сразу видно — отстреленной) с одной стороны поперечиной креста. Очевидно, дороги ветров были выше этой долинки, ветры проносились над, а когда замечали ее — упасть в нее было уже поздно: она уже оказывалась у них за спиной.

Здесь жил дядя обоих парней. Его дед был кем-то в монастыре. Кем именно, дядя уже не помнил. Вряд ли несколько монахов кому-нибудь мешали, но место сочли подходящим для метеостанции — и советская власть монастырь упразднила. Это ловушка, подумал Илья. Если меня надумают искать здесь — и окружат поверху (для этого не понадобится много народу, один взвод управится), отсюда не спастись. Но этого очевидного соображения он не высказал ни своим спутникам, ни их дяде. Со временем оно не исчезло. Поселившись в подсознании Ильи, оно изредка напоминало о себе, но не тревожило. Он плыл по течению, и хотя оно было неторопливым, едва заметным, — прошлое не поспевало за ним.

Опять был покой, опять бесплотные дни крались где-то мимо, и счет им Илья не вел.

Но однажды он словно проснулся. Видимо, последние следы шока исчезли, энергия восстановилась, и он понял, что пора заняться делом — добывать хлеб насущный. Возвращение в прошлую жизнь исключалось: тюрьма ждала его, и терпения ей было не занимать. Бежать на край света? Или в столицу — и затеряться в ней, как песчинка на пляже? Ладно; а дальше что? А дальше маячили все те же вопросы: как жить? и — ради чего жить?.. Самый примитивный вариант — жить, чтобы жить — он готов был принять, но лишь при непременном условии: рядом с Марией. О Марии он не думал — чего попусту себя травить, — но представить себе, что уже никогда… Нет, нет, ведь он уже убедился, что именно эта женщина — его вторая половина. Жить калекой, с разорванной пополам душой… Он не знал, как вернется к ней, но другого варианта не было. «Прекрасным прынцем, на белом кобыле…»

Сколько ни думай, а на поверхности лежал единственный вариант: грабеж. Он был естественным — такое время; в этих местах каждый второй — либо бандит, либо пособник; да и от него, от Ильи, другого не ждали. Никто не заговаривал с ним об этом, но он чувствовал. Такое, знаете ли, чувствуешь безошибочно.

Илья был не против — ему было все равно. Правда, с единственным условием: остаться с чистыми руками. Зачем? Наверное — для Марии… Конечно, это был самообман, но Илья поставил себе два табу: 1) без крови (уточним: без смертоубийства) и 2) без ущерба для обычных людей. Он так и сказал своим парням: без смертоубийства. Ему было все равно, как они объяснят себе это; он никогда не задумывался, что у них на уме. Он не пытался сблизиться с ними, как и с остальными людьми, которые тенями существовали вокруг. Ему нечего было им отдать. На месте разрыва душевную рану затянула пленка соединительной ткани, а она, как известно, не пропускает не только жизненные соки, но даже информацию. Насчет информации он не был уверен, но в его случае происходило именно так. Невозмутим, молчалив и неколебим, как скала. Илья не сомневался, что парни сделают все, как он скажет.

Нужен был мироед.

Едва Илья начал разговор, как хозяин закивал головой: все понятно; он уже думал об этом, и у него есть кандидатуры на примете.

Илья с выбором не спешил. Он сразу решил, что начнет без раскачки. Игра была в разгаре, главные роли давно разобраны. Влезть на чужую территорию (а другой не было) с шаловливым пустячком? Так тебя тут же, как муху, прихлопнут: шавке не место за барским столом. А вот если разорвешь элитную жертву — каждому станет ясно, что пришел лев. И хозяину территории придется подумать, начинать ли охоту на льва или (что куда проще) сделать вид, что ничего не случилось.

Как видите, рассуждение наивное. С чего вдруг «лев»? Вот «нахал» — куда более точное определение. А с нахалами у мужчин разговор короткий. В оправдание Ильи скажем, что он не столько рассуждал, сколько чувствовал. Он чувствовал: нужно действовать только так. Прошлый опыт научил его, что никакая информация, никакой расчет не помогут, если нет уверенности в себе, если нет легкости, куража. Вот это состояние, этот момент — он самый главный. Его и нужно ловить. Не вне — в себе. Если ощутил его в себе, почувствовал, как подняла и понесла волна, — только не делай глупостей! — все получится.

Конечно, жаль, что был вынужден рассчитывать на экспромт; в любом деле якобы мелкие детали решают все. Но разведка исключалась: любой пришлый был на виду; а начнешь наводить справки даже через вторыетретьи руки — тут же донесут. Он знал, что придется иметь дело с серьезной охраной (если бы при этом его убили — как просто бы все решилось!), но это Илью не смущало. Он всегда действовал по правилу ловцов удачи: главное — ввязаться в драку, а там разберемся. Пошел — и все получилось.

Потом он взял частный банк. Вроде бы неприметный, на самом деле этот банк обеспечивал все рейдерские атаки в крае. Операция была опасной не столько сама по себе, сколько вероятными последствиями. Ведь за этим банком стояли ого какие люди, а в их распоряжении были не только внутренние войска, но и огромные банды, бродившие в горах. Упаси бог, понесет ущерб кто-нибудь из их командиров… Обошлось. Очевидно, все у них было застраховано, лично никто ничего не потерял. Волна несла Илью, поднимала все выше. Он помнил, что за вершиной поджидает спад, и дал себе слово, что теперь не зарвется, соскочит вовремя. Но пока об этом было рано думать — процесс только формировался.

Он все же сбавил обороты, и следующие эксы (еще одно правило: не дергай тигра за усы) были куда скромней. Илья проводил их не чаще раза в месяц, причем за сотни километров от базы. Но люди о них знали, потому что с самого начала он взял за правило делиться. Конечно, «делиться» — слишком громко сказано, но он помогал. Он заранее присматривал кандидатуры, помощь которым могла произвести впечатление. При этом он не полагался на народную молву; это не разумно, когда под рукой столько нищих журналистов. С ними нет нужды специально работать. Достаточно похвалить и честно заплатить.

К нему шли люди. Он помнил, что кадры решают все, и принимал редко, когда не сомневался в выборе. Искателей приключений не брал, профи — тем более: найдется покупатель — продадут с потрохами. Как это ни смешно — он выбирал близких по духу, переживших личную трагедию, не по своей воле взявшихся за оружие. Ему нравилось направлять их судьбы, нравилась их преданность, благодарность и любовь. Нравилось наблюдать, с каким облегчением они принимают его правило «без смертоубийства».

Но на одиннадцатом он прием прекратил. Двенадцатым будет Иуда, подумал Илья, когда к нему пришел этот двенадцатый. Он был ничем не хуже других, возможно, даже лучше многих, но он был двенадцатым, и мысль об Иуде, однажды возникнув, решила дело. Илья понимал, что Иудой может оказаться и первый, и десятый — любой. Но… случилось как случилось. Если бы под рукой у Ильи оказалось Евангелие, он бы наверняка порылся в нем, чтобы определить, под каким номером к Христу присоединился Иуда. Не для каких-то практических выводов по персоналиям, а… ну хотя бы для того, чтобы удовлетворить любопытство. Но Евангелия ни у кого не было. Коран был. Он лежал на тумбочке в восточном углу гостиной, где все собирались на намаз. Коран никто не открывал. Жаль, что нет Евангелия, иногда думал Илья. Во время своих рейдов, в любой действующей церкви, он мог получить Евангелие или хотя бы консультацию, но так и не сделал этого. Ведь сказано: не открывай шкатулку Пандоры.

Среди других банд у него был странный статус. Он был вроде бы свой — но в стороне от их борьбы. Было бы у него людей побольше — приперли бы к стене: займись настоящим делом. Но пока желающих пострелять хватало — и Илью не трогали. Мелочь пузатая — что с него возьмешь?

Впрочем, ненавязчивые наезды случались. На Илью они не производили впечатления (если у тебя все позади — на тебя не надавишь, потому что на тебе нет болевых точек), и он тут же их забывал. Хотя один случай запомнился. Запомнился потому, что был привязан к прошлой жизни. К тому времени, когда он еще жил. Его университетский преподаватель, профессор психологии, был теперь бригадным генералом, носил бороду и пистолет; его защитная униформа была произведена не в Туле и не в Махачкале, — добротная бундесверовская вещь. В носильных вещах Илья знал толк. Все еще знал.

За окном было серо, в кухне — полумрак, но свет не зажигали: стол был придвинут к окну, еда — вот она, вся на виду, мимо рта не пронесешь.

— Опять весна…

Генерал брал жареное мясо руками, отрывал волокна; вкладывая в рот, начинал с губ и языка — смаковал.

— Мне известна ваша история, Илья…

Он по-прежнему смотрел в окно. Несколько боевиков из взвода его охраны курили возле коновязи. Дождь перестал, но туча не уходила, застряла между построек. Кроны деревьев расплывались в сизой мгле.

— Я знаю Илья, как вы угодили в инсургенты…

Генерал произнес это слово по-русски, без малейшего нажима, ничем не выделяя. Слово, вполне рядовое в его словаре. Вот откуда оно у меня, понял Илья; я подцепил это слово на его лекции. Но я никогда не смогу произнести его по-русски.

— Ваша история… в общем-то — незначительная историйка, из пошлого романа. Но как-то так вышло, что прозвучала. До сих пор помнят. Но если бы мне кто-нибудь сказал, что это были вы…

— Неужели так трудно экстраполировать меня прежнего в мою нынешнюю ипостась?

— Простите, Илья… — Генерал взглянул на него с улыбкой. Ему нравилось держаться по-барски и говорить мягко. Редкий случай, когда он мог себе такое позволить. — Простите, Илья, но в университете вы были клоуном.

— Клоун — это роль. И маска.

— Ну уж нет. Не забывайте, молодой человек, что я все-таки профессор. К вашему сведению — в Кембридже закончил магистрат, потом защищался в Питере. Меня на мякине не проведешь. И банальности, которые вы себе позволяете, меня могут даже обидеть. Ведь я же серьезно с вами разговариваю. Может быть — я хочу вам помочь…

— Виноват, профессор…

Генерал примирительно кивнул, облизал пальцы, пробормотал: «Хорош повар. Оторваться невозможно…» — и опять потянулся за мясом. Илья долил в его стакан красного вина и впервые подумал, что даже не знает, как это вино называется. Наверное — никак. Просто вино. Просто хорошее вино. В меру терпкое, как раз к мясу. Надо бы у хозяина спросить, ему будет приятно.

— Говорят, что клоун — это судьба. Неверно. Клоун — это человеческий тип, это в ДНК впечатано.

Когда генерал жевал, получалось не очень внятно, и оттого слова теряли плотность, от них оставался только звук.

— Клоунада — ваша сущность, Илья. Убежден: вы всегда страшились взглянуть на себя в зеркало, потому что чувствовали, что под клоунской маской увидите клоунское лицо. Лицо Гуинплена. Вот вы и накладывали на свое лицо побольше штукатурки, как в театре кабуки, чтобы никто не разглядел вас. Чтоб и самому не думать — и даже забыть — что находится под нею, под этой маской… На вас и сейчас маска, только теперь вы — Робин Гуд, Робин Хороший.

Большими глотками он отпил больше половины стакана, взглянул на вино, однако ничего о нем не сказал.

— Знаете, Илья, зачем я все это вам излагаю?

— Догадываюсь.

— Ну?

— Вы хотите, профессор, чтобы я со своими людьми присоединился к вам.

— Не вижу связи.

— Связь очевидная, профессор. Вы даете мне понять, что я вам интересен, и потому — несмотря на всю мою никчемность — когда настанут другие времена — возможно — примете участие в моей судьбе, не дадите мне пропасть. Каждый владыка хочет иметь при себе шута.

— Интересная версия, — кивнул профессор. — Кстати — о других временах… У вас есть какие-то соображения?

— Ничего конкретного, — сказал Илья. — Наука. У каждого процесса своя синусоида. У этого процесса, — он кивнул на куривших возле коновязи боевиков, — синусоида очень короткая. Чует мое сердце — скоро поедем со свадьбы.

Генерал покивал, снова взял стакан и зачем-то снова взглянул в просвет. Естественно, ничего не увидел: кто же самодельное вино очищает?

— Похоже, что так, похоже, что так… Прольется кровушка… — Его глаза вдруг расширились, и в голосе прорезались иронические нотки. — Тем более, молодой человек, вам не помешало бы прилепиться к большой акуле!

— Как раз с больших акул всегда и начинают, — сказал Илья. — И возле них-то больше всего крови. А мне она — вот где. — Илья провел пальцами поперек своего горла. — Я и так ее пролил уже слишком много.

— Это как же понимать — «слишком»?

— Слишком много для одного человека.

— Слишком много крови не бывает, — сказал генерал. — Ее всегда мало.

— Значит — вы вампир, — засмеялся Илья.

От судьбы не уйдешь.

Он уже все рассчитал и подготовился. Оставалось последнее: объявить парням, мол, делим общак (свои ценности он сберегал отдельно) и расходимся каждый в свою сторону. И тут появился Петро, а с ним — несколько десятков головорезов. Их отряд разбили, но для них это не стало предостережением, знаком судьбы: уцелел? — уноси ноги! Нет, они увидали в этом новый шанс. Теперь они могли воевать не за деньги, а ради денег. То есть, не воевать, а грабить. Они могли бы и сами управиться, так ведь куда веселей, когда тебя ведет на дело фартовый человек. Это не половина успеха — это все 99 %. А Илья своим фартом как раз и был знаменит. «Мы тебя нанимаем, — сказал Петро, — будешь нашим командиром. Шалить не вздумай. У меня с чувством юмора не густо. Чего-то не пойму — разбираться не стану.»

Когда начинаешь рассуждать о смысле жизни, банальности становятся неудержимыми, как понос. Оно и не удивительно: каждый об этом думает (уточняю: пытается думать), а поскольку достоверной информации об этом нет, то закрывает пустоту — как глаза мертвеца — штампованными медными пятаками. Выше был процитирован шедевр «от судьбы не уйдешь»; теперь напрашивается (как у нашего истерзанного гения: «читатель ждет уж рифмы „розы“…») следующий перл: «нет счастья в жизни». И ведь все по делу!

У Петра были два бронетранспортера, обшитый сталью КрАЗ, крупнокалиберные пулеметы и безоткатная пушка. Пришлось спуститься в предгорья. Исчезнуть из банды не составило бы труда, но бандиты знали про Марию. Исчезнуть — чтобы когда-то потом вернуться? Но куда, на ее могилу?..

Илья смирился. Будь что будет.

Потом появился Строитель — и это еще больше запутало ситуацию.

Потом Илья заинтересовался кладом. В существование клада он верил и не верил. На самом деле, думал Илья, никакого клада нет, а есть лишь фантазии, легенды и мираж. Мечта. Слишком много вокруг этого чертовщины: звон несуществующего колокола, проявление на пустой фреске черного ангела… Простому человеку только дай повод, такого насочиняет! На сказочках воспитаны. Это в крови. Зачем думать, если можно вспомнить? Но стоит задуматься, и становится очевидным, что это всего лишь чьи-то мистификации. Ночные шутки. Подмалевать гуашью старую фреску или разбудить округу записанными ударами колокола — большого ума не надо. В пасторальной тишине, когда даже шепот различим на десятки метров, ударить из мощнейших динамиков инфразвуком, — никакая психика не выдержит. Но Матвей… По сути, на другой чаше весов был только невероятно щедрый жест Матвея. Только он. Но большего и не надо: этот жест перевешивал все доводы разума. Вот так, за здорово живешь, вышвырнуть миллионы… Представить такое Илья не мог. Но это было, и только легенда о кладе давала этому хотя бы какое-то объяснение.

После неприятного эпизода с засадой Илья увел банду подальше на юг — и там затаился. Мы должны переждать, пока нас не перестанут искать, — сказал он Петру. У него был план; простой — проще некуда. Но может быть, именно такой план и сработает, думал Илья. Собственно говоря, выбирать было не из чего — ничего умней ему не приходило в голову. Он ждал сигнала от Искендера. Сразу после сигнала нужно было отправить банду в налет (цель была подобрана в первые же дни), а самому, сославшись на нездоровье, остаться в лагере. Таким образом он выигрывал несколько часов. Конечно — мало, но можно и успеть. Прежде всего — вывести из-под удара Марию. Отправить к родичам, заслать подальше. Если прямо объяснить, что ей грозит, неужто упрется? Но ведь не дура же!.. Так и скажу: все из-за меня, кругом виноват, — но так сложилось! В отношениях потом разберемся, а сейчас надо спасаться. Спасти себя и будущего ребенка… Потом — к Искендеру. Не за кладом; с кладом ничего не случится; столько лет ждал — еще подождет. Надо схорониться вместе с Искендером, пока не убедимся, что власть раздавила Петра. А она его раздавит; сейчас не те времена, чтобы в открытую на бронетранспортерах разъезжать. Вот в этом и была соль замысла: Петро возвращается после налета, обнаруживает, что Илья сбежал (а куда Илье деться? — мимо хаты Марии у него дороги нет), разумеется, сбежал не с пустыми руками, разумеется, чтобы успеть его догнать — каждая минута на счету. Что делать Петру? Ночью у него был бы шанс незаметно проскочить, но задержишься до ночи, никого не догонишь. Ему придется поспешить! И все же не успеет. Найдет только мой «хаммер» во дворе Марии, а нас — нет. Тогда он вспомнит об Искендере. Искендер — мое доверенное лицо, и зачем-то же я его оставил в храме. Вопрос — зачем? Ведь не для спасения души! Петро кинется в храм; рабочие скажут ему, что я только что был здесь, и мы вдвоем ушли к дому Марии. Только что! Значит, нужно найти схрон, где мы втроем затаились. Они перероют дом и двор, завязнут в этом поиске — тут Петра и прихлопнут. Мобильные группы перекроют дороги, через пару часов войска заблокируют село, сверху прижмут вертолетами, — куда ему деться!..

Такой был план. Ничего умней Илья придумать не мог. И оправдывал себя тем, что как раз из-за предельной простоты этот план и может сработать.

Наверное — мог бы. Но не сейчас; а в ту пору, когда волна несла Илью вверх, когда все у него получалось — и большое, и малое. Но волна докатила до невидимого берега — и рухнула. Сейчас Илья был никакой, нуль без палочки. Он разбился при падении — живой, но мертвый, Демон поверженный, одни только очи живут, отражая тень неторопливо приближающейся смерти… Ему бы еще как-то потянуть время, потянуть паузу, дождаться, когда внутри него концы сойдутся с концами, все наладится, аккумулятор начнет набирать силу; дождаться, когда чувство подскажет приближение очередной волны, — вот! вот она! — упругая, нетерпеливая, уже обнимает, уже отнимает вес; еще немного — и понесет!.. Вот тогда бы и пускаться в авантюры. Простая, сложная — все бы получилось…

Увы, план Ильи имел принципиальный дефект: в нем противник был лишен самостоятельности. Противник был, как привязанная веревкой скотина: куда потянут — туда и пойдет.

Причина возникновения этого дефекта лежит на поверхности: Илья привык действовать наскоком, вдруг, ошеломив не ждавшую опасности жертву. «Надо ввязаться в драку — а там разберемся». Когда это приносит стабильный успех — привыкаешь к мысли, что в стране дураков большего и не требуется. Есть и еще одно соображение: быть может, Илья вообще не понимал окружающих людей? Когда живешь клоунадой, важны не сами зрители, а их реакция; важно производимое тобой впечатление.

Петро, конечно, не был семи пядей во лбу, но он был хитер и покрестьянски мудр. Он видел, с кем имеет дело, и догадывался, что Илья не смирится с переменой своей судьбы. Странная пауза, предложенная Ильей, подсказывала: он чего-то ждет. Под черепушку не заглянешь; начнешь допытываться — получишь ложь. Что мог ждать Илья? Информацию. Сигнал. Информацию мог принести человек (вероятнее всего — Искендер), либо она будет передана по мобильнику. Связной исключался; если есть радиосвязь — глупо посылать человека за сотни километров по стране, где в любой момент можно напороться на патруль или засаду, а жизнь не стоит и гроша. Поэтому Петро заплатил толковому ловчиле — и тот познакомил его со специалистом местного СБ по прослушке; очень хорошо заплатил этому специалисту — и получил контроль за мобильником Ильи. И когда Илье (в третьем часу пополудни) пришла эсэмэска «Жду Искендер» — через несколько минут об этом знал и Петро.

Илья не спешил; во всяком случае, так показалось Петру. Петр никогда не слышал выражения «держать паузу», но лаконичность послания подразумевала немедленные действия, а Илья вел себя, как обычно. Расстелил бурку в тени ореха, и то ли дремал, то ли делал вид, что дремлет; потом велел всему отряду почистить оружие — и сам занялся своим шпалером; потом смотрел по телевизору футбол. Ночь прошла как обычно. Петро умел ждать; амплуа охотника он знал в совершенстве. Жертва была перед ним; жертва жила своей жизнью, не подозревая, что на ее шею уже давно наведено перекрестье прицела. Оставалось плавно, в натяжку, нажать курок. Но прежде эта свинья должна показать, где под землей находится обнаруженный ею трюфель.

Разговор состоялся сразу после завтрака. Илья был нетороплив и как бы весь в своих мыслях. Сказал, что давно задумал один налет (назвал место, цель и способ нападения). До сих пор обстоятельства не благоприятствовали, но вчера он получил информацию, что случай наконец представился. Действовать нужно немедленно. Сам он занемог, но Петр управится и без него.

Место предстоящего налета было на юго-западе, Искендер — в храме — на севере. Тут и дураку ясно, что этот фраер хочет выиграть время, и времени ему нужно совсем немного…

Петро достал свой револьвер, уселся на лавку напротив Ильи, и направил револьвер ему в живот.

— Вот что, командир, — сказал Петро. — Твой план хорош, и при следующей оказии мы это дело обязательно провернем. А сейчас я подниму людей — и поведу их к храму. Осталось решить, как быть с тобой. Если ты открываешь карты, что там надыбал Искендер, — едешь с нами и по-прежнему в доле; будешь темнить — пристрелю. Убивать тебя мне не с руки, ты человек полезный. Но иначе я поступить не могу. У тебя минута…

Как объяснить, почему Петро не стал дожидаться ночи?..

Правда, и ночью пришлось бы проезжать и КПП, и пункты ДПС, и все же ночью меньше глаз, ночью у людей совсем другие реакции; ночью проще договориться и больше шансов, что этот договор останется в силе после того, как ты исчезнешь во тьме. Но они отправились сразу. Петро отобрал десяток лучших своих парней, спрятал их в кузове КрАЗа за мешками молодой кукурузы, — и вперед. В другое время он бы дождался ночи. Возможно, он бы даже не заметил ожидания, просто выкинул мысли о предстоящем деле из головы — и все. Но более вероятно, что оно досталось бы ему не дешево, как и всякое ожидание приговора судьбы, о котором хотя и не знаешь, но чувствуешь его томительное приближение, которое давит, давит, как пока невидимая гроза, и тогда места себе не находишь, маешься, тоскуешь, и единственное спасение — в действии. В любом! — но непременно радикальном. Сломать, разбить, броситься навстречу, — только бы убить тварь, именуемую временем…

Петро слишком долго ждал. Он слишком долго был в неведении, ожидание перегрело котел — и котел взорвался. Такое бывает с каждым: знаешь, что нужно действовать иначе — рассудительно, спокойно, обычно, — но в том-то и дело, что настоящую эмоцию невозможно остановить. Вспыхнув, она должна прожить свою жизнь. И лишь когда ее жар иссякнет, когда вместо внутреннего огня эмоцию будет двигать только инерция, — лишь тогда разум сможет опять захватить кормило. В распоряжении разума будет лишь одно спасительное средство: компромисс. Но компромисс подразумевает согласие двух сторон; иначе говоря, он возможен только в отсутствие дурака, потому что дурак предпочтет сломать — но сделает по-своему.

Илья наблюдал это как бы со стороны; все понимал — но не остановил Петра. И правда — зачем? Вероятная гибель не тронула его сердца. Когда он понял, что раскрыт, он вдруг почувствовал страшную усталость. И безразличие. Ко всему. Еще накануне ничего подобного не было; накануне была игра (или Илье казалось, что идет игра), ожидание входило в ее условие и ничуть не давило; он все знал наперед; оставалось дождаться — и сделать. Петро забрал у него все. Не тогда, когда явился со своими бандитами, а лишь теперь. И пусть это «все» было только надеждами (а чем еще он мог жить?) — Петро их раздавил. Впереди была пустота. Ничто. Только теперь Илья понял, что Петро с первой же минуты знал, что заберет его жизнь. Это ведь так очевидно… Очевидно — когда разглядишь это перед собой… Сколько раз говорил себе: не лезь вперед рогом! Если нет энергии, если тонкие структуры не работают, интуиция молчит, — сделай паузу, отойди в сторону…

Сбивая со следа, КрАЗ петлял по проселкам; где было возможно — избегал мостов. На место попали уже под вечер. На улицах не было ни души.

— И как это бабье различает, кто под камуфляжем? — искренне удивился водитель. — Должно — из предыдущего хутора успели предупредить…

— Все различают, — глухо сказал Петро. — Иначе бы нас уже знаешь сколько раз остановили?..

Сказал — и только после этого сам осознал. Ведь сотни километров проехали без единой задержки. Маскарад и воинский номер на машине были, так сказать, хорошим тоном, входили в правила игры: постовые при последующей проверке должны были иметь основание заявить, мол, ничего подозрительного не заметили; в самом деле — поди разберись, кто там под униформой… Оказывается — их пропускали. Их пропускали, чтобы понять их цель…

Только сейчас Петро осознал, какую сделал глупость. Не ошибку — именно глупость. Ведь если бы он задумался хотя бы на минуту — и все-таки бросился сюда, — это была бы ошибка. Но он бы никогда такой ошибки не сделал! — хотя бы до ночи переждал. И даже ночью… Да что там говорить! — сейчас он не понимал, как это произошло. Какое-то затмение, помрачение рассудка. Словно кто-то отключил в нем способность думать, подталкивал под локоть: действуй! действуй!.. Почти пять часов были в дороге — и о чем ты все это время думал?..

Вот еще одна банальность в нашу коллекцию: если Бог хочет наказать, он лишает человека разума.

КрАЗ подлетел к храму и замер перед входом. Петро тяжело выбрался на брусчатку и с тоской поглядел в сторону села. Сто лет назад здесь можно было бы держать оборону хоть месяц — пока не закончится еда и патроны. А сегодня и штурмовать никто не будет. Обложат по периметру, обстреляют с вертолетов химией — сами выйдем.

Илья стоял рядом, смотрел на едва различимый образ над воротами. Тоже хорош, подумал Петро: за всю дорогу — ни единого слова. А ведь мог бы сказать: «опомнись! что ты делаешь?..» Разве не вижу? — он с первой минуты все понимал… Может, еще не поздно развернуться — и дай бог ноги?..

— Как думаешь, командир, каким временем располагаем?

Илья еле заметно скривил губы, обращение «командир» его позабавило. Поглядел на часы, потом на небо. Встретился глазами с Петром. Взгляд Ильи ничего не выражал. Пустота.

— Его уже нет, — сказал Илья. — Хотя… если сегодня в округе дежурит трус или идиот, который начнет страховаться, согласовывать каждый свой шаг… тогда, считай, еще вся ночь твоя.

Петро это и сам понимал. Какую карту вытянешь. Как в «очко». А игрок он был азартный, и сейчас был в своей стихии. Тянуть — не тянуть… Подначки Ильи — вот чего ему недоставало. Тянуть!

Его парни неспешно выбирались из кузова, разминали замлевшие ноги.

— Ахтунг!

Голос Петра был жестким, наполненным энергией, исключающим сомнения. А немного иронии — так это для настроения. Если начальство шутит, значит, все складывается, как надо.

— Один пулемет здесь, в воротах, второй — на крышу. О малейшем изменении обстановки докладывать немедленно. Всем — полная боевая готовность.

Он опять повернулся к Илье, тихо сказал: — Вот так! — и решительно вошел в храм.

XXI

Петро вошел — и остановился. Привычка. Взгляд мгновенно охватил пространство храма — и понизу, и строительные леса. Никого. Кроме мужика, который лежит навзничь посреди храма. Живой — это сразу видать. Странное место для отдыха. Вот подойдешь к такому метров на пятьдесять, а он вдруг сядет — и в упор из «калаша». Бывало всякое, на войне затейников хватает. На войне дураки долго не живут.

Петро отошел в сторону, к колонне, и стал на нее мочиться. Если это засада — пусть она достанется Илье. Толку от него уже не много, больше мороки. Хорошо бы, чтоб схватил сейчас пулю. А то ведь придется сделать это самому: овощ созрел. Как говорят в кино: ничего личного. Убил — и забыл. И все-таки, если его пристрелят вот так, в деле, тогда и мыслей у ребят не будет никаких. Естественное — оно самое лучшее. Естественное — это судьба; тут и говорить не о чем.

Лилось хорошо, в паху легчало. Петро смотрел, как моча стекает по колонне, как она расплывается обильной лужей по мрамору, проявляя скрытый пылью рисунок, — и слушал. Вот Илья прошел половину расстояния… подходит… Жаль. Всегда одно и то же: ждешь, надеешься на случай, а потом приходится все делать самому…

Илья еще с порога понял, кто лежит посреди храма. Не разглядел (хотя в храме было светло, свет был не обычный, особенный, словно в воздухе плавала тончайшая золотая пыль, от этого все предметы потеряли плотность, все четкие линии исчезли; impression, подумал Илья, сюда бы Ренуара или Моне…), именно понял. Почувствовал. Все эти месяцы Илья старался не думать о Строителе, гнал возникающие в душевной пустоте мысли о нем. Но этот старик жил в Илье, они занимали пространство одного тела, как жильцы — коммунальную квартиру (общая кухня, общая прихожая, общий туалет), поэтому, даже если ты не разговариваешь с соседом, время от времени ты сталкиваешься с ним.

Илья остановился возле босых натоптанных ног Строителя. Старик был изможден донельзя, пепельная кожа обтягивала кости большого лица, закрытые глаза провалились в иссиня-черные ямы. Что Маша нашла в нем? Почему именно от него захотела ребенка? Ведь она — моя половина, моя, это несомненно. Ведь только с ней я стал самим собой, стал настоящим. Только с ней я наконец-то смог жить с собою в мире. Потому что, слившись с ней, я обрел равновесие… И ведь она тоже была счастлива со мной. Это было видно. Она столько раз говорила мне об этом. Правда, ребенка от меня не хотела. А от этого старика понесла сразу. Значит, в нем есть нечто, чего ей недоставало? И когда она это получила, она ощутила себя женщиной, ощутила в себе неудержимое женское предназначение? Ощутила себя полной…

Илья опять окинул взглядом старика. Не представляю! не представляю, как это можно любить. Я готов поверить, что он — святой, готов поверить, что силой духа и целеустремленностью он в сотни раз превосходит меня. Не зря же его выбрал Господь. Но любить… Ведь для этого… для этого…

Мысли Ильи стали рваться (сил не осталось думать; сил вообще ни на что не осталось; я превращаюсь в растение, подумал Илья; я еще могу чувствовать, но осознать эти чувства, превратить их в мысли…), — и тут старик открыл глаза. Илья видел, что старик его узнал, но это узнавание ничего не шевельнуло в нем. Даже не напомнило о Маше. Я для него всего лишь информация, понял Илья. Он принял информацию к сведению и не впустил дальше лобных долей мозга. Мне никогда не найдется места в его сердце. Я для него не существую.

— Нужна помощь? — спросил Илья.

Вопрос повис в воздухе. Он был, как шарик: слишком мало собственной массы, чтобы попасть по адресу. Шарик уже уплывал прочь, когда смысл вопроса дошел до сознания Н. Небольшое усилие — и шарик возвратился. Вопрос был непростой. Конечно, помощь нужна, признал Н. Но если ее принять… Дело не в том, что жилы рвал. Я знал, что должен сделать это сам — вот и все. И то, что на стройке не оказалось людей, что все куда-то делись, только подтверждает мою правоту: Господь убрал всех, чтобы на последних метрах я не смалодушничал, чтобы исполнил все так, как Он задумал. Задумал ради меня, ради моей души. Ради спасения моей души, уточнил Н.

Но искушение не исчезло, оно все еще было здесь. Кажется, в Евангелиях упомянут какой-то мужик, который, когда Христос совсем изнемог, подставил свое плечо и помог дотащить крест, припомнилось Н. Что-то в этом роде… Но даже если так, если даже так оно и было, разве это избавит меня от мысли, что может быть я всю жизнь шел именно к этому действию, всю жизнь готовился к нему, — и вот в последний момент…

Н сел. Это получилось неожиданно легко. Вот посижу немножко — и встану, решил он. Поглядел через плечо. До солеи было совсем близко — так это теперь ему представлялось.

Откуда-то возник Искендер, присел рядом на корточки.

— Что с вами, шеф? Да на вас лица нет!.. — Искендер только теперь обратил внимание на крест. — Боже! И эту штуку вы один тащили от самого дома?..

Возле Ильи теперь стояли еще несколько человек. Н даже не пытался их разглядеть. На уровне его лица были только их автоматы и поясные ремни, увешанные воинским железом.

— Он нам нужен, Искендер? — Голос жесткий, плоский, исключающий психологические глубины. Голосдействие.

— Полагаю, мы и без него управимся.

— Тогда кончай базар. Веди.

— Да ты погляди, Петро, в каком он состоянии!.. — Судя по интонации, Искендера не впечатлила жесткость этого Петра. — Командир, — сказал он, — что у тебя во фляжке?

— Вода. — Это голос Ильи.

— Ну дай хоть воду… — Фляга возникла перед лицом Н, вода была теплая и в первый момент не принесла облегчения. Искендер это понял. — Ребята, у кого есть что-нибудь покрепче?

— С каких пор, Искендер, ты не выполняешь приказы? — Жесткий голос окрасился нехорошей эмоцией. — Повторяю: веди.

— Это Строитель. — Голос Ильи тоже изменился: по-прежнему бесцветный, он отвердел противодействием.

— Да хоть слесарь-сантехник, хоть сам дьявол! Сделаем дело, тогда и вытирайте ему сопли…

Н все-таки поднял голову и разглядел его лицо. Палач. Такая у него работа, такова его функция. Человек, который живет без души — и не знает об этом. И не задумывается об этом. Оно ему не надо. Впрочем, если у него нет души, — какой же он человек? Это нечто иное…

Зрение, слух, обоняние уже вернулись к Н, но думать он пока не мог. Пожалуй — и незачем.

— В самом деле, Искендер… — Это опять Илья.

— Ванька! И ты, Кочерга: привяжите его… ну хотя бы к колонне, чтоб под ногами не путался. — В голосе палача ничто не выдавало удовлетворения оттого, что он взял верх. Ведь иначе и быть не могло.

Сидеть было трудно, и Н опять опустился на спину. И закрыл глаза. Вот отдохну еще немного… На душе было светло. С крестом хорошо вышло, просто замечательно. Если бы крест принесли рабочие — что бы мне от этого досталось? Да ничего! А так — это мое. Мое навсегда. Смог! Все-таки смог… Правда, еще чуть-чуть не дотащил, но уж с этим-то я справлюсь, прямо сейчас и справлюсь. Такие вещи нужно доводить до конца, иначе потом всю жизнь будешь жалеть: оставалось несколько метров — и смалодушничал. Ну уж нет! — удовольствие себе не испорчу… Но устанавливать крест сегодня не буду. Во-первых, не смогу. Я всю жизнь был реалистом, и сейчас реально оцениваю свои силы. Не смогу… А во-вторых, это вовсе и не обязательно. Ведь главное — то, в чем весь смысл, — я исполню до конца. А установить крест — это совсем иное действие. Я бы даже сказал — техническое. Тут можно согласиться на помощь пейзан. Но конечно и сам поучаствую; в этом что-то есть. Я сейчас не могу назвать — что именно, но я помню, что я знал это, и знаю, что такого случая нельзя пропускать…

Какие-то двое ходили возле, что-то искали, но найти не могли, и оттого чертыхались.

— Послушай, Ванька! — В неожиданно громком голосе было радостное возбуждение. — А что, если мы его пришпилим?

И он громыхнул чем-то железным.

— Ну ты даешь! — отозвался второй. — Идея классная… Только вот Петруха нам за это не накостыляет?

— Да на кой этот дед Петрухе? Ты что — не видел, как он закипел из-за него на чурку? Не бери в голову. Они уже и позабыли о нем.

Н почувствовал, что его берут с двух сторон за руки, и открыл глаза.

— А ну, дед, помогай, а то заставим — самому придется шевелиться…

Н приподнялся — и его переложили, спиной на стойку креста. Две сильных цепких руки отвели его правую руку в сторону и прижали к перекладине.

— Вот так годится?

— Сойдет.

— Ты хоть знаешь, куда забивать?

— А чего тут знать? Удобней всего — в ладонь, но ты же видишь, какой он здоровенный. Вырвет руку. Я думаю — лучше вот здесь…

Н повернул голову. Один бандит держал его руку, прижимая ее к перекладине не только усилием, но и весом всего своего тела, у второго в руках был молоток и толстый пятидюймовый гвоздь. Ведро с гвоздями стояло рядом. Инстинктивно — прежде, чем мозг успел дать команду телу сосредоточить всю энергию в руке, — Н дернулся, пытаясь освободиться, подтянуть к себе руку, однако усилие получилось неожиданно слабым, даже жалким. Какое-то трепыхание, а не усилие.

— Но-но, не балуй! — обозлился бандит, и еще сильней придавил руку.

Собраться — и внезапным рывком…

Н не почувствовал, как гвоздь прикоснулся к коже, не почувствовал, как он прошел сквозь тело. Н услышал удар молотка — и едва уловимое ответное содрогание креста. Еще три удара — уверенных, наотмашь — видно, что привык управляться с молотком, — и руку отпустили. Боли не было. Н поглядел; гвоздь торчал из руки немного выше запястья. Точнее нельзя было разглядеть, потому что рукав ватника закрывал это место.

— Вот и молодец, дедушка. Еще потерпи маленько — и свободен.

Левую руку Н отдал покорно. Не столько потому, что теперь сопротивление было бессмысленным, сколько из-за внезапного ступора. Он видел, слышал, но воспринимал окружающее как бы со стороны. И себя видел как бы со стороны, вернее — сверху, как бы чужими глазами.

С левой рукой у бандитов получилось не так ловко. Может быть потому, что Н не сопротивлялся, а первый опыт был удачным, но они допустили небрежность, гвоздь вошел наискосок, и из раны потекла кровь.

— А, черт! — обозлился один. — Надо было прижимать сильней, тогда бы и вошло аккуратно.

— Да хрен с ним! — искренне отозвался второй. — Какая тебе разница?

— А если вытечет?

— Засохнет.

— Нет, Вань, я что-то задел.

— Ну, задел — и задел. Пошли…

Боли не было, только ощущалось тепло толчками вытекавшей крови. Рукав ватника закрывал рану, но по положению руки (она лежала не плоско, а немного в наклон) Н понял, что гвоздь пробил артерию ulnaris. Надолго меня не хватит, подумал Н. Это была констатация — без малейшего эмоционального окраса. Мысль была пустой — и потому не способной родить следующую, которая могла бы подтолкнуть к действию.

Ничего нового. Никогда не знаешь, что обнаружишь, перевернув очередную страницу. Я обнаружил чистый лист…

Тело становилось все легче; одновременно из бездонных клеточных глубин поднимался холод. Когда он поднимется к сердцу — я уже этого не почувствую. Уточним: я этого не буду знать, потому что мозг уснет раньше…

Н очнулся оттого, что кто-то тряс его за лицо, а затем (сознание уже почти прояснилось) даже шлепнул по щекам. Открыл глаза. Это был председатель. Он стоял рядом на коленях. Когда их взгляды встретились, председатель опустился на пол и перевел дух.

— Слава Богу!.. Не боись — я тебе не дам пропасть…

Он быстро снял с себя пояс, заголил, как мог, на левой руке Н ватник, но получилось не достаточно высоко. Надо было отпороть рукав.

— У тебя есть нож?

Н еле заметно качнул головой: нет.

Председатель соображал быстро.

— Прижми руку, — сказал он и чуть придавил левую ладонь Н. — Вот так.

Отпустил — и сразу громыхнул выстрел. Именно громыхнул. Звук взлетел под купол, там сфокусировался — и рухнул, многократно усиленным. Но от пола не отскочил, сразу погас.

— Давай заодно и вторую освободим.

Еще один гром.

Председатель бережно поднял обе руки Н, сняв их с обезглавленных гвоздей, и теперь уже без труда выпростал его левую руку. Сноровисто перетянул ее ремнем. Ухватил Н под мышки и усадил, прислонив спиной к штабелю досок.

— Открой глаза. Открой глаза! — Он опять легонько похлестал по щекам, и когда глаза Н открылись — попросил: — Ты только не спи! Думай про Марию, о чем хочешь думай — только не спи!..

Где-то наверху (если судить по звуку — на третьем ярусе строительных лесов) застучали доски. Бежали двое. Вот остановились.

— Эй, мужик! ты чего здесь пальбу устроил?..

Чтобы их увидеть, нужно было поднять голову. Н смог это не сразу. Зато он увидел, как председатель, стоявший на коленях спиной к бандитам, отклонился назад, а когда выпрямился — в его правой руке был ручной пулемет. Председатель держал его за ствол. Еще два неуловимых движения — левая рука перехватила ствол, а правая скользнула к спусковой скобе, — развернулся — и от пояса, не целясь, послал несколько пуль. Пять-шесть, не больше. Теперь Н видел, куда стрелял председатель. Оттуда отвечали вспышки сразу двух автоматов. Пули стучали вокруг — тупо в дерево и звонко в пол. Потом пули перестали стучать, хотя вспышки еще продолжались; один бандит, обмякнув, повис на металлических перилах, потом соскользнул с них и долго-долго падал вниз; второго пули отбросили к стене; он так и остался там сидеть, прислонившись к стойке; он уже не шевелился, а автомат все еще жил, то замолкая, то — как бы спохватившись — напоминая о себе очередными двумя-тремя выстрелами. Наконец и он угомонился.

— Потерпи, дружок. Я сейчас разберусь с остальными — и займусь тобой. Все будет хорошо. Ты только продержись…

Глаза председателя были близко; так близко, что только их Н и видел. Смотреть было легко. Председатель чего-то ждал от него, но что именно — этого Н не мог понять, потому что холод уже сковал мозг. Н чувствовал, что какая-то мысль пытается всплыть на поверхность густеющего желе, и ей бы это удалось, кабы она успела воплотиться в слова. Но она не успела. Время слов ушло. А если не услышал своих слов — откуда мне знать, о чем я думаю?.. — Это была старая шутка, и Н улыбнулся ей, как давнему другу. Последнее, что он успел сделать на этом свете.

Искендер поднимался по сходням быстрым, широким шагом, переступая через одну, а иногда и через две ступени. Он рассчитывал, что Илья увяжется за ним, а остальные хотя бы немного отстанут, и тогда удастся обменяться несколькими фразами, чтобы выработать общую тактику. Почему здесь нет ни одного из людей Ильи? Ответ один: головорезы Петра их перебили. Если так, то шансов выжить нет ни у него, ни у Ильи… Вернее, шанс есть — если напасть первыми. Но у Ильи — только револьвер, у самого Искендера — вообще ничего: как припрятал оружие в первый же день, так и не доставал ни разу. Выходит — о схватке нечего и думать; единственная возможность — бежать. Попытаться бежать…

Замысел удался: бандиты постепенно отставали, а Илья держался рядом, шаг в шаг за Искендером. Искендер поглядывал на него, ожидая поймать красноречивый взгляд или команду, слышную только ему, но Илья ни разу не поднял головы. И во всем его облике было нечто такое… обреченность, что ли… нет, не обреченность; скорее — автоматизм. Илья был, как заведенная кукла. Она двигает ручками-ножками по программе, сейчас завод закончится — и она покорно замрет… Может быть — не связываться с ним и самому дать деру? Никто из бандитов не знает храма, скрыться в его лабиринте — не составит труда. Первая задача — спастись, это самое главное; спастись — и добраться до оружия. А уж там разберусь, как действовать дальше. Клад от меня не уйдет…

Пока они поднимались, у Искендера было несколько возможностей исчезнуть. Вот очередной проем. Вдруг метнуться в него (ни одной двери — кроме входных — парадной и черной — в храме пока не было) — и тебя нет. Интуиция настаивала именно на таком действии, но разум удерживал: это не последний случай. Искендер с ним соглашался: пока бандиты не выяснят, где клад — ему ничто не грозит. А клад их не ждет; им еще придется потрудиться, выясняя, где он. Но не исключено, что Искендер пока оставался в игре из-за веры в Илью. У Ильи была единственная слабина: Мария; во всем остальном на него можно было положиться: и сердце, и ум, и отвага — у него все на месте. Вот потом, когда появятся большие деньги… большие деньги кого хочешь сомнут. Но пока до больших денег дело не дошло. Что же Илья задумал? Ведь не может быть, чтобы он вот так покорно шел на убой!..

Помещение, куда Искендер их привел, не имело окон. Искендер пошарил справа по кирпичам стены, нашел выключатель. Лампочка была слабая, 40 w, серая от извести и пыли. Монашек — на месте. Он лежал в дальнем углу, где его и оставил Искендер. Его ноги были стянуты липкой лентой так плотно, чтоб и шелохнуть ими не мог, руки заломлены за спину — для них Искендер тоже ленты не пожалел. На лице чернели две уже засохшие рваные раны — косая на лбу и бесформенная на левой скуле. Была и еще одна — на затылке, которая его и угомонила.

— Неужто кирпичом бил? — удивился Петро. — От души приложился.

Искендер кивнул: — Живучий, гаденыш.

Петро присел возле монашка — хотел заглянуть ему в глаза, чтобы понять, с кем придется иметь дело, — и почувствовал запах кала.

— Так ведь он еще и усрался! — Следы мочи на сером цементном полу были видны всем. Петро взглянул на Искендера: — И давно ты его в таком положении держишь?

— Уже вторые сутки.

Петро опять взглянул на монашка. Его глаза были темные, матовые. Душа не пряталась за ними; она была здесь — и не здесь. Не ухватишь.

— Как я понимаю, — сказал Петро, — говорить он не собирается…

— Но он знает, — сказал Искендер.

Теперь Петро не спешил. Он должен был принять единственно верное решение. А случай был тяжелый. Человека с такими глазами не напугаешь. И не обманешь. Вторые сутки лежит без движения — это же какая мука! — а в глазах покой… И ведь годков-то ему еще немного, а созрел, созрел… Конечно, что-то знает, иначе и взгляд был бы другой.

— С чего ты это решил, Искендер?

— Сейчас покажу.

Искендер прошел в угол, где стояла раскладушка с серым ватным матрасом, сдвинул ее ногой, поднял из-под стены рулон, обмотанный мятой льняной тканью, очевидно, простыней, и развернул ткань. В рулон были свернуты несколько живописных полотен. Искендер разложил их на раскладушке.

— Ну и что? — спросил Петро.

— Это иконы, — сказал Илья.

— Я и сам вижу, что иконы, — сказал Петро, хотя понял это только теперь. Без окладов они ему ничего не говорили. — Вот святой Мыкола, а этот царевич — Пантелеймон. Разве не так? — Он взглянул на Искендера; тот кивнул. — Но к нашему делу какое они имеют отношение?

— Самое прямое. Если бы ты представлял, какая им цена…

— И какая же?

— Не могу сказать точно… — Искендер все же приценился. — Частные коллекционеры за каждую выложат столько… тебе и не снилось! Даже если пропустить эти полотна через «Christie`s», официально, и то можно выручить миллионов десять, если не больше. В евро, разумеется.

Петро глядел на полотна с сомнением. Он видал иконы и побольше, и получше. Но никто их не крал, хотя это и не составило бы труда.

— Так это и есть клад?

— Если б это был клад, — сказал Искендер, — я б уже был с этими полотнами знаешь где?

— Догадываюсь… — Петро все еще не втянулся в ситуацию, и потому думал медленно. Да и не его это было амплуа. — Значит, ты считаешь, что в том месте, где мальчишка взял эти иконы — там и золото?

— Несомненно.

— Может — он и золото успел перепрятать?

— Нет. Ведь я его сразу, с первого дня вычислил. И взял под контроль. Последнюю неделю он вовсе не покидал храма, а полотна появились только позавчера.

Снаружи — от ворот храма — послышались выстрелы. Звук был неважный, но разобрать не составило труда: сперва коротко ударил крупнокалиберный, ему ответил ручник; затем, после паузы, еще одним выстрелом отметился крупнокалиберный. Все замерли; слушали — будет ли продолжение.

— А ведь это же Врубель… — разбил тишину голос Ильи.

Все взглянули на него. И первой их мыслью было: он знает того, кто стрелял, и, наверное, понимает, что происходит у ворот храма. Увы. Илья так увлеченно разглядывал изображение Андрея Первозванного, что, очевидно, ни выстрелов не слышал, не заметил и общего внимания к себе. Он конченый человек, подумал Искендер. Он еще живой — но уже не жилец. Что-то в нем сломалось — и это уже ничем не исправишь. Разве я не почувствовал это в первое же мгновение, когда его увидел? Но я не поверил себе — и потерял время. Жалеть об этом не стоит, плату я получил превосходную: моя совесть чиста. Я ждал — сколько мог. Теперь при первой же возможности — дам деру…

— Конечно, командир, — сказал Искендер и тоже взглянул на полотно. — Это Врубель. Его фирменные глаза, его композиция. Его палитра и колорит — хотя вряд ли ты это различаешь…

— Я вот о чем подумал, — все так же безмятежно сказал Илья. — Врубель, как я его воспринимаю, жил между светом и тьмой, спиной к свету… — Он взглянул на Искендера. — Понимаешь, о чем я толкую? У него перед глазами была тьма, и потому на ее фоне — темное на темном — он не мог разглядеть своей тени… А ведь она должна быть! — потому что только у Бога нет тени. Он — Свет, и это его функция — выявлять наши тени и принуждать нас видеть их, запускать в работу тот механизм души, который мы называем совестью… — Илья облизнул пересохшие губы. — И вдруг этот парень — Врубель — обнаруживает, что и он — как и Бог! — не имеет тени… Тут у кого хочешь поедет крыша.

Он безнадежен, утвердился Искендер, немного удивленный тем, что Илья, оказывается, все еще не покинул его сердца. С таким балластом мне будет нелегко спастись. Изыди! — велел он живучим остаткам былого чувства. Это не Илья; это не тот человек, которого я любил. С Ильей что-то случилось — и его уже нет. В его личине — другой человек. Которого я не знаю, а потому не могу положиться на него. Грузить его на себя — глупо. Надо бежать. И чем раньше — тем лучше. Я сентиментальный идиот. Почему я здесь, хотя уже понял, что должен его бросить?..

Искендер прикрыл глаза и сказал себе: ты один, Искендер… ты один!.. Когда он снова открыл глаза, он был уже очень далеко от Ильи. Сомнений не осталось. Когда ты один — все так просто. Он не успеет меня убить, подумал Искендер о Петре. Он еще не знает, когда решит, что пора сделать это, а я уже знаю, что через одну-пять-десять минут буду далеко отсюда.

О чем это говорил Илья? Ах, да…

— Не мудри, командир. Это просто икона.

— Да глянь сам! На всех полотнах — вот, вот, вот — тени. А у Первозванного ее нет. И посмотри на его лицо. Это же автопортрет Врубеля!

— Хватит, — сказал Петро. — Из-за вашего трепа мы только время теряем. — Он возвратился к монашку, и некоторое время смотрел на него. Но не разглядывал — думал. — Так, значит, золота там не было? — спросил его Петро.

— Я не нашел, — разлепил пересохшие губы монашек.

— Но оно должно быть…

— Конечно.

— А чего ж ты не сбежал с иконами?

— Не успел.

Петро помолчал.

— Но потом бы вернулся?

— Конечно. Ведь оно здесь.

— Понятно. Стал бы служить при этом храме, время не поджимает… — Петро вдруг усмехнулся. — Другим искателям горлянки бы резал…

— Без нужды — зачем же…

— Это само собой… Кроме икон — там что еще было?

— Много чего…

— Понятно. Ты налегке, а у нас грузовик — все и прихватим. — Петро достал нож — и одним движением разрезал ленту на ногах монашка, легко перекатил его на живот — и освободил руки. Выпрямился. — Помогите ему подняться.

Искендера в комнате не было. Петро усмехнулся: от добычи далеко не уйдет.

Опять выстрел. Все из того же ручника. Теперь уже в храме… А вот еще один.

— Кочерга! Ванька! Почему вы здесь, а не возле деда!?

Такого распоряжения Петро не давал, да он и сам знал это. «Разберемся», — сказал Кочерга, и они исчезли. Только бы Искендер их не перехватил. Ну это уж как сложится.

Монашек пока идти не мог. Его посадили на раскладушку, и он стал растирать и разминать кисти рук. Не спешил, но теперь это не имело значения: главное происходило где-то там, внизу, посреди храма. Самое противное — когда не знаешь, с каким врагом имеешь дело. Одно несомненно: это не милиция и не вояки. Милиция вообще бы сюда не сунулась, а вояки устроили бы такую пальбу…

Два автомата щедро сыпанули свое содержимое, почти одновременно им ответил ручной пулемет, как показалось — неспешно. Всего несколько выстрелов. И смолк. Но один автомат еще трижды подал голос: добивал. А может — на всякий случай. Пять выстрелов, три, два.

Тишина.

Кто из наших уцелел? Или оба живы, просто одному из них нужны были эти выстрелы, чтобы душу отпустило? Ну конечно это Ванька! — его всегда после боя слабит…

Петро оглядел оставшихся. — Ты и ты, — указал он пальцем, — в коридор. Слушать и глядеть!.. — Он заметил, что говорит шепотом, и добавил почти нормальным голосом: — Береженого бог бережет.

— Бог сбережет всех нас, если вы спокойно, без резких движений сложите оружие — и выйдете отсюда.

В руке у монашка была граната. Чеку он уже выдернул. Успел снять у кого-то с пояса.

Так и должно быть, подумал Петро. Нормальный процесс. Когда проблемы возникают одна за другой, а ты их решаешь, а их двойники опять тут как тут, а ты их косишь, косишь, косишь, — тебя ничто не застанет врасплох, и ты доберешься до цели, как косарь в сумерках — до края поля. А вот когда все идет гладко, как по маслу, когда само катит, — тогда и жди подляну. Я знал, что будет непросто, и уж как удивлюсь, если окажется, что этот камень-спотыкач — последний…

Петро встретился с монашком взглядом, еле заметно ему усмехнулся (ни малейшей иронии! пусть примет это, как сдержанное восхищение), и медленно-медленно стал поднимать руки.

— Повторяю! Оружие на пол.

Петро медленно обвел взглядом своих людей, кивнул: выполняйте; затем медленно стянул с плеча ремень автомата — и медленно положил автомат на пол, расстегнул кобуру, взял револьвер двумя пальцами — и положил рядом… Он слышал, как разоружаются остальные, но не глядел на них. Он удерживал взглядом взгляд монашка (без малейшего нажима! но держал хорошо; пусть думает, что опасность может исходить только от него, что это их поединок), а сам всем телом слушал Ахмеда. Все заранее известно. Вот Ахмед положил автомат, но не перед собой, а сбоку. Вот положил кольт. Одну гранату, вторую. Все сбоку. У него не будет времени на замах, а так, с полуразворота… Наконец кладет нож. Ну!..

Монашек не видел, как спланировал тяжелый нож, от удара в шею его глаза расширились и посветлели. Упасть он не успел, потому что Петро был уже рядом. Петро стиснул обеими руками руку монашка с гранатой, сбросил его на пол, чтобы не залил кровью картины, и только тогда, зажимая рычаг гранаты, осторожно ее освободил.

— Я знал, что от него толку не будет, — сказал он Илье, — и что-то в этом роде от него ждал. Но чтоб вот так, сразу!.. Шустрый был малец.

Он прошел в угол, где прежде лежал монашек, выбрал достаточно длинный обрезок клейкой ленты и стал тщательно заматывать гранату.

— Теперь ты не найдешь клад…

— Найду. И очень быстро.

— Если ты имеешь в виду Строителя…

— Его.

— Даже если бы он мог говорить…

— У меня заговорит! — засмеялся Петро.

Его лицо как-то странно прыгало перед глазами Ильи, и это мешало думать. А думать было необходимо: какая-то мысль пыталась пробиться к сознанию, но ей что-то мешало. Что мешает? что мешает?.. Илья заставил себя расслабиться — и тогда понял: лицо Петра. Это оно мешало думать. Как сверкающий искрами света кристалл, который гипнотизер раскачивает на ниточке перед глазами клиента, оно завораживало и отнимало все то немногое, что оставалось от него, от Ильи… Отведи глаза, велел он себе, и поглядел на кирпичные стены, на серый цементный пол, на тусклую лампочку в серых кляксах. И сразу та мысль пробилась к нему, и он понял, что все это — последнее, что он видит в своей жизни. Это было так очевидно!.. Из протеста — последний глоток прекрасного! — он перевел взгляд на изображение Андрея Первозванного, на его врубелевские глаза, неторопливо поднял с пола свой револьвер, повернулся к Петру и выстрелил в его ненавистное лицо.

Из-за диабета настоятель Покровской церкви отец Георгий едва ходил и уже давно не мог читать: различать буквы он перестал после второй операции на глазах. Если бы он прислал на отпевание вместо себя кого-нибудь помоложе — никто бы ему не попенял. Но случай был особый. В моей жизни другого такого уже не будет, говорил он матушке, которая помогала ему облачаться и просила только об одном: чтоб он не задерживался допоздна. А сейчас сколько? — поинтересовался отец Георгий. — А уже шестой… — Ну так я до темна как раз и обернусь…

Если бы спросить отца Георгия, чем этот случай особый, пожалуй, он не смог бы объяснить. Да он и не думал об этом. Он это чувствовал. Сейчас его место было там, в хате Марии, возле гроба Строителя. Живым он Строителя не знал, так и не собрался познакомиться; дело было не спешное, а любопытство он утратил давно, еще в ту пору, когда вместе с диабетом в нем поселилась постоянная усталость. Вот если б он был помоложе и не растерял былые связи, и у него был бы шанс побороться за храм — а там и честь, и место хлебное, — вот тогда б он каждую свободную минуту проводил бы на стройке, был бы первым другом Строителю, самым близким ему по духу. Но шансов не было, ни одного. Отец Георгий знал это сразу, а когда митрополит, посетив храм, даже не заглянул к нему в церковь (в последний раз это было, дай Бог памяти, в 86-м, как раз на Покрова, и из всех Покровских церквей митрополит выбрал именно его, чем отец Георгий тогда очень гордился), — стало окончательно ясно, что в этом деле ему ничто не светит. Понятно, что большинство верующих предпочтут новый храм. Если его восстановят таким, как был (каким он был — уже не помнил никто, свидетелей не осталось, одни пересказы; может он и не был никогда достроен? — размышлял отец Георгий за рюмкой прасковейского коньяка, слушая пустую болтовню местных телевизионных комментаторов; в таком случае и перспективы у этого храма не ах, уж мы-то помним, как оно было в Вавилоне…), — так вот, если храм все-таки достроят — туда начнется паломничество. Ведь столько баек вокруг него, автомобиль есть почти у каждого, сто-двести километров сегодня не расстояние, а люди любопытны. Мне останутся лишь те из прихожан, кто живет поблизости и тяжел на подъем, думал отец Георгий; да еще мои старушки, которые обожали меня, когда я был молодым, прости, Господи, мои давние грехи. Но может оно и лучше. Меньше забот. Когда-то я тревожился: смогу ли управляться, без ущерба для собственной жизни, со своим приходом, когда силы начнут оставлять меня? Выходит, напрасным было томление духа. Господь все устроил. Да и много ли мне теперь надо…

Сил не было, а грешные мысли… куда от них денешься? Известно: их гонишь в дверь — влезут в окно. Поэтому отец Георгий с ними не воевал. Старайся думать о деле, которым занят, — сами уйдут. В былые годы он бы остался на молитвенное служение возле гроба Строителя на всю ночь — уж больно хороша Мария. В горькую минуту баба неосознанно ищет утешения не только словесного, но и эмоционального, тело готово использовать случай, чтобы облегчить страдания души; грех не велик, да и какой это грех, когда он во благо? К тому же, потом они и не помнят ничего. Хотя некоторые помнят, и там уж, как говорится, возможны варианты. Не раз случалось и пожалеть о содеянном.

Отец Георгий пробыл возле гроба меньше двух часов. Читал надлежащие молитвы сидя, по памяти. Ноги отекали, как обычно в это время; по ним пробегал огонь; и когда становилось совсем невмоготу и слова молитв вытеснялись непроизвольным стоном, отец Георгий прятал стон в неразборчивом бормотании, раскачиваясь (это помогало отвлечь боль), листая молитвенник и с важным видом заглядывая в его немые страницы. Уходя, он все-таки погладил Марию. Не утешал, а наставлял, какие молитвы и сколько раз она сегодня должна прочитать. Он гладил ее по голове и по плечам; в ней было столько жизни! Еще немного — и его рука соскользнула бы ей на бедро, но тут уж отец Георгий не дал маху. Все бы получилось, все бы прошло — был бы он другим. Прежним. Но в нем давно не было жизни, а значит — и магнетизма. Его рука была пустой. Ему нечего было отдать. Позволь себе отец Георгий эту маленькую слабость, возможно, Мария ничего б и не заметила, как не замечает сейчас ничего вокруг, но ее тело… Нет, нет, с пустой рукой к женскому телу лучше не подступаться.

Каждый шаг отзывался в ступнях острой болью. К ночи отпустит, но пока дождешься той ночи… Мария шла чуть сзади, придерживая отца Георгия за руку. На крыльце их встретил водитель, подхватил под другую руку. Так они и дошли до его «вольво». Напоследок Мария припала губами к его руке. Такими мягкими, такими щедрыми… Нет — умирать надо вовремя.

Оставшись одна, Мария вернулась к столу, на котором стоял гроб, попыталась читать молитвы — и не смогла. Если б она умела анализировать, она бы поняла, что это отец Георгий вытянул из нее все. Пусть не все — столько, сколько смогло вместить его грузное, малоподвижное тело. Оставшихся сил было достаточно для слов, но слишком мало для молитвы. Даже для слез. Глаза закрывались. Мария опустила голову на руки — и мгновенно провалилась в небытие. Платок сбился с ее головы, а когда она шевельнулась, устраиваясь поудобнее, то и вовсе соскользнул на правое плечо. Ее чудные волосы не рассыпались — их удерживал гребень; по ним бродили медно-металлические отблески свечей. На красиво изогнутой шее прилепился единственный локон. Это почему-то напомнило Анну Аркадьевну Каренину; кажется, что-то подобное было у Толстого; но может быть я и путаю, подумал Н, давно это было.

Сегодня он успел побывать в своей клинике, пообщался с душами тех немногих, о ком не раз вспоминал. Они его помнили и думали о нем с нежностью, но никто не пытался его удержать, контакты были необязательными и мимолетными. Оно и понятно: у каждого — своя жизнь. Может быть — и не стоило возвращаться… но это произошло помимо воли, как-то само собой. Удовлетворения не принесло; впрочем, и сожаления не было. Разве ты не знал, что нельзя дважды вступить в одну и ту же реку, что прошлое живет только в твоей душе?..

После смерти Н не стал другим. Из несчетного числа людей, которые пересеклись с ним в жизни, лишь немногие оставили в нем отпечаток былого чувства, да и оно было призрачным и неустойчивым. Как мыльный пузырь. Прикоснешься — хлоп — и пропал навсегда. Может — и не стоило их тревожить… Единственное, в чем он был уверен — это в желании находиться возле Марии. Оберегать ее. Вести ее душу, помогать ей в сложных ситуациях оставаться верной себе. Когда время перестало быть условием твоего существования, а значит — тебе не грозит скука, можно с этим жить сколь угодно долго. Только с этим. Вполне достаточно. Какое счастье, что Господь напоследок подарил мне слияние с моей второй половиной, думал Н. Ведь если б этого не случилось — что бы я сейчас делал? Болтался бы в пространстве, в информационно-энергетических потоках, мечтая, что меня пристроят хоть к какому-нибудь делу. Впрочем, что я знаю об этом, новом для меня мире? Да по сути — ничего. Одни домыслы. Я стою на пороге этого мира, и — если честно — держусь за Марию потому, что сейчас только это для меня реально, только в этом я уверен. Конечно, я ее люблю; но кто знает, какая программа мне уготована? и на сколько хватит моей энергии, чтобы поддерживать жизнь этого чувства? как долго я мог бы просто быть возле Марии — дышать ее дыханием, радоваться и печалиться ее сердцем, быть ею, просто быть — и этим быть счастливым?..

Гроб не умещался на столе, поэтому в ногах подставили раздвижной столик, принесенный из кухни. Тело было маленьким и уже припухшим: жара. Значит, похоронят утром, пока разложение не исказило образ. Странно, что всю жизнь я представлял себя крупным, подумал Н; во всяком случае — крупней очень многих… Он примерился — нет, втиснуться в тело было невозможно. Как же я прожил в нем больше полувека — и ни разу не ощутил не только тесноты, но даже и неудобства?..

Когда приплыл первый удар колокола, это не задело внимания Н. Он был настолько остранен, наслаждаясь покоем слияния с Марией, настолько отгорожен от остального мира, что не услышал этого «боммм!..», и лишь затем, когда звук уже погас, память вытащила его из прошлого мгновения — и Н его осознал. Но поскольку звука уже не было в реальности, Н подумал: послышалось. И готов был опять раствориться в покое, но тут приплыло второе «боммм!..» — негромкое, но несомненное и плотное, наполненное такой силой, что должно было разбудить всю округу. Н знал, что означает этот звук, знал, что этот призыв уже не ему адресован, но любопытство (напомним: при жизни совершенно ему не свойственное) вошло клином между ним и Марией. Клин был слабенький, но он был, и с каждым ударом колокола крепчал. Ладно, подумал Н, погляжу, что там происходит. Все равно мне этого не избежать…

Трава была мокрой от росы. Звезды приближались к земле. Село было темным — ни огонька, — но люди стояли возле домов и слушали колокол, благую весть: надежда не умерла.

В храме ничего не изменилось; строительные леса, доски на полу, цементная пыль. Как перед его смертью. Это слегка разочаровало. Н надеялся увидеть храм таким, как в первый раз: с росписью на стенах и колоннах, с витражами в окнах, с великолепным иконостасом. Объяснение он нашел сразу: тогда ему показали цель, то, к чему он должен стремиться. А теперь в этом не было нужды. Я сыграл свою роль, я отработанный материал, подумал Н, впрочем — без капли горечи. Может быть, меня потому решили заменить, что я работал без сердца? Так ведь я не распоряжался своим разорванным сердцем, оно сразу прилепилось к Марии, и слава Богу! Если бы не она — я бы не вернулся в эту жизнь. Каждый день, отправляясь исполнять свой сизифов труд, я оставлял у Марии сердце. Наверное, в этом был какой-то смысл. Если потом вспомню об этом — разберусь, решил Н, времени теперь у меня теперь столько… на все хватит.

Искать не пришлось; естественно, очередной Строитель был там, где ему и положено быть: на войлоке, перед иконкой Божьей матери. Иконка смотрелась очень недурно. Подумать только: я подрисовывал ее фломастерами…

Строитель был невелик, он весь умещался на войлоке. Грубые башмаки стояли в ногах, от них пахло тавотом. Мужичок лежал спиной к Н; что-то в его фигуре было пронзительно знакомое… Догадка была рядом, и все же не успела сформироваться. Мужичок повернулся к Н и сел. Это был Диоген.

— Surprise!

Диоген улыбался. Он был рад видеть давнего приятеля.

— Ты разочарован? Утешься: ты не первый, кому наука мешает разглядеть живого человека.

Н молчал. Он меня видит, — такой была его первая мысль. Для него нет темноты, — такой была вторая. Дальше можно было не продолжать.

Н опустился на войлок, но смотрел не на Диогена, а на кисти своих рук, — давняя привычка. Опять они сидели рядом, как когда-то на асфальте. И на теплой трубе коллектора в их тесном подземелье.

— Угадай, кто меня сюда прислал?

— Матвей Исаакович, больше некому…

— Правильно.

— Но здесь тебе не место. Это человеческое дело. Неужели не нашлось подходящей кандидатуры? Я полагаю, грешников, готовых пройти очищение, столько, что хоть конкурс устраивай.

— Был, был один славный человечек… — Диоген зевнул и почесал горло под давно небритым подбородком. — Но ты же знаешь, что даже в самом лучшем компьютере случаются сбои. Парень не смог пережить свою драму — запил. Причем так круто… Никто на это не рассчитывал, дублера не готовили. Пришлось мне подключаться.

— Значит, и здесь без Сатаны не обошлось?

Диоген взглянул на него внимательно. Затем его губы растянула улыбка.

— Мысль интересная… — Он помедлил — и утвердительно кивнул. — Его почерк.

Только теперь Н заметил, что с храмом что-то происходит. Он как бы отделялся от Н. Становился чужим. Они стирают храм из моей эмоциональной памяти, понял Н. Вот для чего я сегодня здесь…

Проверить эту гипотезу было несложно. Днем он посетил свою клинику, и пережил такое щемящее, такое сладостное чувство… Оно было! Оно несомненно было! Он еще пожалел тогда, что не может смягчить это чувство слезами, потому что смерть забрала у него физическое тело, а с ним — и глаза, и слезы… Это было! — он так ясно это помнит — а сейчас вместо живого чувства осталась только память о нем. Ничем не окрашенная информация. Ну — побывал в клинике, поконтачил с несколькими душами; ну и что?.. Выхолощенная информация, единственное место которой — в корзине.

Неужели от всей моей жизни… А как же Мария? Ведь она — от меня неотъемлема. Если они отнимут ее у меня — я опять стану душевным уродом. И когда родится мой сын…

Если и это у меня отнимут — тогда ради чего я жил? Зачем болел душой, отдавая все, что мог отдать, каждому больному? Зачем строил храм? Зачем вчера тащил сюда крест? — ведь я же знал, что заплачу за это столько, что после уже нечем будет жить… Неужели я ошибался, полагая, что только пережитое остается тебе навсегда? Не знаю, для чего, но я создал — из своих поступков — целый мир. И где же он теперь?..

Н знал, что ответ недоступен, но почему-то бился, как бабочка об стекло. К тому же какая-то внешняя помеха отвлекала, сбивала мысли. Ну конечно — голос Диогена…

— …ты не убедил Матвея. Он возвратился от тебя в великом сомнении. Он ведь технарь — и потому экстраполирует любой процесс, живет завтрашним днем, хотя и не осознает этого…

— Он другой, — каким-то деревянным голосом возразил Н. Это была попытка отвлечься разговором. Попытка нереальная: Н оставался бабочкой за стеклом.

— Нет. Матвей только пытается быть другим. Пытается найти такой путь, где можно уберечь душу, не травмировать ее. Но! — Диоген артистично развел свои ручки: он не скрывал, что развлекается. — Такого пути нет!

— Он другой, — все тем же деревянным голосом повторил Н. — Если бы ты был человеком — ты бы понял, что я имею в виду.

— Ах, какие мы сложные! — засмеялся Диоген. — Дорогой мой, не забывай, что это я накопал ту глину, из которой Господь вас вылепил. Кстати — я был при этом. Наблюдал, так сказать, творческий процесс. А потом и сам подключился: Господь не хотел марать руки, программировать темную сторону вашей сущности, и передоверил это мне. Потом он пожалел, что не проконтролировал мою работу, и я получил изрядный нагоняй… Но поезд уже ушел!

Н почему-то вдруг вспомнил корову и собаку. Теми же глазами на него смотрел и Матвей Исаакович. На мне была печать, подумал он.

— Печать — это метафора, — сказал Диоген, возвращаясь к своему обычному тону. Ну конечно — ведь он читает мои мысли, как я об этом мог забыть, подумал Н. Он все обо мне знает: и нынешнее, и прошлое, и будущее. Зачем это ему? И зачем он тратит на меня свое время? Впрочем — для него ведь не существует времени…

— Печать — это метафора, — повторил Диоген, — и как в каждой метафоре — в ней есть все, а это значит — и ничего. Это мы ее наполняем. Собой.

Теперь Диоген смотрел куда-то мимо, да и думал об ином. Н проследил его взгляд — и понял: Диоген смотрит на пустое пространство фрески. Ведь ему еще предстоит проявить на ней черного ангела. И монаха.

— На деле все проще, — сказал Диоген. — Когда человек болен — или должен уйти из жизни — его аура меняет структуру. А значит и цвет. Это общеизвестно, хотя видят это немногие. Куда больше людей, которые способны это почувствовать. Но для этого их собственная аура должна быть больше их тела (ведь нужен контакт и сопоставление волн), а их душа должна воспринимать другую душу, как себя. Для Матвея ты был больше, чем Строитель. Ты был его проводником к Господу, может быть единственным шансом обрести покой. Поэтому не было дня, чтобы он не вспоминал о тебе. Поэтому он впустил тебя в свою душу. Поэтому он почувствовал обращенный на тебя взгляд Смерти.

Диоген порылся в своем тинейджеровском рюкзачке, подобранном на свалке, достал из него две небольших жестяных банки и несколько кистей.

— Скоро здесь появятся любопытные, — сказал он. — Пусть они найдут то, что ищут. — Диоген ухмыльнулся. — Жизнь пресна без чуда. Оно как соль. Только чудо убеждает людей, что их жизнь имеет смысл… Подержи кисти.

Пока они шли к пустой стене, Диоген взбалтывал обе банки. Возле стены он примерился, склонив голову набок, затем одну банку поставил на пол, другую открыл, понюхал, удовлетворенно кивнул:

— Красители замечательные. Впитываются в грунт, как вода в сахар. Сверху ничего, фактура прежняя, цвет мерцает изнутри… Древний рецепт. — Он взглянул на Н. — Хочешь намалевать сам?

В этом не было смысла — ведь они все стирают. И от этого творческого переживания уже через минуту не останется и следа.

— Я не умею, — сказал Н.

— Да чего тут уметь? — макаешь и мажешь. Вот погляди. — Диоген выбрал кисть, проверил ворс, пожаловался: «Химия… Скоро ничего настоящего не добудешь…» Аккуратно обмакнул кисть в краску, отжал краем банки излишек — и провел уверенную линию. Мастер. — Ну так что?

— Я так не смогу… Мне вот что интересно: тебя удивило предложение Матвея Исааковича?

— Нисколько! — Фигура черного ангела проступала на стене все отчетливей. — Он ведь руководствовался не мыслью, а чувством. Как художник. Правда, его первое, импульсивное действие было банальным… — Диоген отступил на три шага, опять склонил голову набок и удовлетворенно кивнул. Только после этого взглянул на Н. — Я имею в виду его приезд сюда. И предложение насчет охраны. — Диоген опять подступил к стене. — Но потом интуиция подсказала ему идеальное решение: послать меня. Если бы он рассуждал — он никогда бы этого не сделал. Посуди сам: что может какой-то бомж?.. Но он почувствовал, что я — именно тот камень, который может удержать конструкцию, сохранить ее status quo… Разумеется, в нашей конторе был на него расчет, но не в тот момент, погодя. Я даже собираться не начинал. А он упредил. — Диоген опять мельком взглянул на Н. В его глазах было одобрение. — Как люди растут!.. Матвей так загорелся этой идеей, что был готов отправить меня вертолетом. Ну как я мог ему сказать, что должен появиться здесь только этой ночью?..

— И как же ты отбрехался?

— Чего проще. Он искренне верующий человек, и когда я сказал, что так нельзя, что это профанация; наконец — что мы должны — если это для нас не игра в Бога и в Душу и в Мать — не прилетать на вертолете, не приезжать на автомобиле, а топать в Храм своими ножками…

— Догадываюсь: ты сказал ему, что надлежит выполнить ритуал?

— Вот-вот. Ведь сам все знаешь. Когда я произнес это волшебное слово — дальше можно было не продолжать.

Это так напоминало их прежнее общение… Правда, тогда я был немым, вспомнил Н. Но в общении с Диогеном я ни разу не почувствовал этого. Сейчас мне кажется, что мы беседовали… я уже не помню — о чем, но ведь что-то грузило мою душу, и это нужно было выговорить… Припоминаю: я думал — а он говорил, как бы отвечая на мои мысли, и как-то так получилось, что я ни разу не удивился синхронности этого процесса, воспринимал его, как нечто, само собою разумеющееся…

Что-то растаяло в Н — и он взглянул на Диогена прежними глазами. Это длилось какой-то миг — но это было. Волна поднялась в душе Н, и на этот миг он забыл, с кем имеет дело. Это был Диоген, просто Диоген. Как же я рад тебя видеть, мой милый!.. Но затем он опомнился.

Пройдет минута — или пять минут — или миг — и они сотрут во мне и это чувство. Все сотрут — от начала и до конца. Неужели и Марию, и сына?..

Кстати, у меня к тебе есть предложение, — сказал Диоген. — Не знаю, что из этого получится, но я могу замолвить за тебя словечко.

— Что ты имеешь в виду?

— Тебе все равно возвращаться на землю: ты продвинут, представляешь определенную ценность; такие фигуры должны быть в игре. Поэтому для тебя — чтобы тебя вновь очеловечить — будет подобран перспективный плод. Простые, но здоровые родители: без дефектов ДНК и души, энергетически полноценные. Чтобы не зависеть от случая, чтобы качественное зерно упало в благодатную почву. — Он опять взглянул на Н. — Ты меня невнимательно слушаешь.

— Нет-нет, продолжай, — сказал Н. — Я слежу за твоей мыслью: ты имеешь в виду прогресс.

— Ну, не так грубо…

— Говори по сути.

— Как тебе такой вариант: а что, если тебя внедрить в плод, который носит Мария? Это решает твои проблемы: ты будешь в теле своего сына, одно целое с ним…

— Нет.

— И Мария будет все время рядом…

Он уже сказал «нет» — и потому повторять не стал. Его «нет» было импульсивным, как на удар электрического тока. Сказал без раздумий; теперь — для себя — можно было это «нет» обосновать. Хотя о чем тут думать? Удивительно было другое: с чего я решил, спросил себя Н, что после смерти все станет проще? И разве — увидав на войлоке Диогена — и поняв, кто он, — разве я не ощущал — с первой же минуты, — разве я не чувствовал, что просто мы не разойдемся, что непременно что-то должно произойти? Я не представлял, что это будет, но ждал… И вот — дождался. Вот оно. То, ради чего тебя сюда привели. Искушение.

— Я не хочу тебе мешать, — сказал Н.

Первое, что он увидал, когда оказался снаружи, — взошла луна. Небо стало еще прозрачней, звезды — еще ближе. Луна не засвечивала их; она лежала на горизонте и стелила по росе сверкающую дорожку. Если бы захотелось, если бы я пошел по ней — уже через мгновение я был бы на Луне, подумал Н. Сейчас я бы это смог. Но зачем? Ведь меня ждет сын. Он хочет почувствовать меня рядом, хочет почувствовать мою руку, под которой ему будет так хорошо, так покойно… Потерпи, никуда я от тебя не денусь.

Ничего не изменилось. Опять не знаешь, что будет на следующей странице. И будет ли на ней вообще что-нибудь. Поэтому нужно жить тем, что имеешь сейчас. Наслаждаться этим лугом, запахом земли, свежестью росы. Покоем. Любовью, которую оставили тебе; все-таки оставили… Странный он какой-то, этот Диоген: вроде бы неплохо знает меня, а западню поставил такую примитивную. Разве можно любить себя? Ведь сердце — не коммунальная квартира, в ней не могут одновременно разместиться две или три любви. Себя можно только принимать — терпеливо, как принимают судьбу. Ведь если б можно было любить себя — все стало бы так просто, даже слишком просто. Это был бы мир без любви.

P. S.

Ключ к тексту,

который на стр…

начинается после слов: «…образ прикрыл ладонью его рот, взглянул еще раз в глаза — и исчез.»

Все, что произошло после этого, уложилось в несколько мгновений.

После того, как черный ангел прошептал на ухо «пора», душа Н вырвалась из тела. Но покинула Н не сразу. Она задержалась возле его головы, как бы присела на его плечо, и от этой ничтожной тяжести ноги Н подломились. Распластанные по стене руки стали ватными, и тело стало ватным; оно свалилось под стену на грязно-коричневую плитку скомканным кулем. Кровь в его жилах остановилась, но сердце не поняло, что произошло; еще несколько минут оно будет задавать ритм уже иссякнувшей жизни. Оно будет захлебываться без воздуха, оно будет пытаться протолкнуть сгущающуюся, тяжелеющую кровь, пока не поймет, что душа покинула его. Тогда и оно сдастся.

А душа будет уже далеко. На лунной дорожке, на ночной росе, бессмертная от чувства (подаренного ей в последние мгновения земной жизни), которое люди называют любовью.

Теперь черному ангелу предстояла последняя забота. Впрочем, разве это забота? Пустяк. Сейчас он внушит дежурному санитару безотчетную тревогу. Санитар попытается бороться с нею; ничего из этого не выйдет; от задержки тревога будет только нарастать. Санитар спустится в морг и обнаружит кроме накрытых серыми простынями детских тел на жестяных столах еще и труп неизвестного мужчины средних лет. Хотя нет, решит санитар, какие же средние, — ему уже хорошо за пятьдесят, да и те дались ему тяжело: вон — весь седой. Пальто умершего санитару понравится, он снимет пальто с трупа сразу, а костюм и ботинки — тоже отличного качества — пока оставит на нем. Потом, если этого мужика не хватятся, придет их черед. Привычно тяжелое тело санитар уложит на поддон, загонит в морозилку и запрет. Потом закурит, примерит пальто (оно окажется в самый раз), смахнет с полы пальто следы натоптанной грязи (вечером следовало прибраться, протереть пол шваброй с влажной тряпкой, да руки не дошли), аккуратно сложит пальто и пойдет досыпать. Ничего не скажешь — удачная ночь. Он уже знает, кому сплавит труп и сколько за него получит. Завтра не станет звонить — надо выждать, мало ли что, а послезавтра будет в самый раз…

Content

Игорь Алексеевич Акимов
Храм

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI