Лесина Екатерина

Адаптация

Сфинкс недвижим и глядит на Химеру:

- Сюда, Химера! Остановись!

Химера отвечает:

- Нет, никогда!

- Не бегай так быстро, не залетай так высоко, не лай так громко!

- Не зови меня больше, не зови меня больше, ибо ты всегда нем!

- Перестань извергать пламена мне в лицо и выть мне в уши: тебе не расплавить моего гранита!

- А тебе не словить меня, страшный сфинкс!

- Ты слишком безумна, чтобы остаться со мной!

- Ты слишком тяжел, чтобы поспеть за мною!

Флобер Гюстав, Искушение святого Антония

Пролог.

3 сентября 2037 года, г. Витебск, Белорусский анклав.

Пробив дом насквозь, палец уперся в столешницу. Кривой ноготь поскреб лаковую поверхность, и в голограмме образовалась дыра.

- Прекратите, - попросил седовласый человек, сидевший во главе стола.

- Вот не понимаю я, - ответил толстяк, вытаскивая палец. Аппаратура тотчас восстановила изображение. Даже дымок над домом нарисовали, ироды. Дымок качался, крыша сверкала черепицей солнечных батарей, а вместо флюгера крутился ветряк.

Толстяку очень хотелось сдавить ветряк в кулаке, а лучше - черную коробочку прибора, чтобы тот хрустнул и стер долбанную картинку.

Но вместо этого он спрятал руки за спину и передвинулся, становясь поближе к узкой щели кондиционера. Озонированный воздух вмиг высушил слизистую носа и вызвал почесуху в ладонях, зато и пот, которым пропиталась вся рубашка, выветрил.

- И чего же вы не понимаете? - седовласый внимательно следил за собеседником, на чьем широком лице застыла гримаса брезгливости. - Инструкции предельно ясны.

Оно-то, конечно, так. Инструкции ясны, яснее некуда. Как для дебилов писаны. А с их точки зрения остальные и есть дебилы.

Удобненькие такие. Послушненькие. Кинешь им косточку обещания, они и рады стараться.

Хотя, конечно, косточки порой хороши. Вот кабинетик этот взять: славный. Просторный. Мебелишка дубовая, солидненькая, аппаратура новенькая, хозяин, впрочем, тоже. С прежним толстяк лучше ладил. А этот - ну чисто дроид, скотина бездуховная, вперился глазьями и мозолит, мозолит, точно до самое души добраться жаждет.

Хрен ему, а не душу. Толстяк даже фигу скрутил. За спиною, конечно.

- Я жду, - в голосе седовласого появились стальные нотки. Послать бы его... всех бы их послать. И свалить на вольные хлеба.

Мечты-мечты. Из этого мира не свалишь.

Толстяк вздохнул и, облизав губы, пояснил:

- Ему-то это зачем? Вот все это! Вот... - он развел ручонки и наклонился, точно пытаясь накрыть собой голограмму. И под весом человека стол сухо заскрипел, красный глазок аппарата замигал ярче, быстрее, а голограмма перешла в режим минимального разрешения. Теперь у брюха начинались болота.

Желтовато-бурые, в прорехах мелких озер, они растянулись на весь стол. Кое-где болота разрезались маренными грядами и широкими клиньями минеральной почвы. Растопыривал лапы сизый ельник, тянулся острыми вершинами к нарисованному солнцу. Желтыми нитями пролегли русла старых ирригационных каналов, синими - ручьев.

Меж ними-то и лежали серые октаэдры будущих поселений. Сверху они походили на тусклые головки вирусных капсул, ввинтившихся в клетку, и шеи стальных опор, пробивших мембрану болота, лишь усугубляли сходство.

- Даже если все будет так, как он говорит...

- Будет, не сомневайтесь, - сказал седовласый, подпирая подбородок сцепленными руками.

-...это еще не значит...

-...это совершенно ничего не значит, - седовласый приложил большой палец к скану. - Равно как и ваши душевные терзания, которые прежде не были вам свойственны.

Поселений было восемь. Расположенные на одинаковом друг от друга расстоянии они сплетались паучьими ножками кабелей связи в единую сеть.

- У вас имеется спецификация. Материалы. Трудовые ресурсы. Опыт, за который вас, собственно говоря, и выбрали подрядчиком. И я не понимаю, что именно мешает вам начать строительство.

Вопросы мешают. Вранье, которым мир переполнился так, что того и гляди хрястнет напополам, как старый мех. И полезет из дыр совсем не шмотье тетушки Цили, а... а то, о чем лучше и не думать. Вообще оно лучше бы не думать. И толстяк честно пытался, да вот как-то оно не выходило.

А седовласый все говорил, оглаживая большими пальцами квадратный подбородок. И толстяку приходилось слушать и стоять смирненько, потому как с их доверенным лицом не шутят. Так и чипа серебряного лишиться недолго. У Седого, небось, платиновый стоит, если не иридиевый. Но иридиевый - сказка, а толстяк в сказки давно уже не верил.

- И советую вам строить хорошо. Тогда, быть может, вас сочтут достаточно полезным, чтобы предоставить место. Вы же хотите жить?

Смешной вопрос. А кто не хочет-то?

- Поэтому давайте перейдем к обсуждению конкретных деталей.

- Тут самое слабое место, - толстяк развернул голограмму, увеличил масштаб и поднял глубинный слой. Теперь кабели походили на толстых удавов, перевитых широкими лентами поплавков. - Малейшее повреждение и каюк всему отрезку.

Седой дернулся. Не по вкусу ему выраженьица? А и пускай терпит. Сам пришел, сам нашел, сам слушать захотел. Олег Савларов - не какая-нибудь мелкая сошка. Он - специалист! А они все ж таки ценят специалистов. Или врут, что ценят?

- Можно поставить дополнительный контур...

- Ставьте.

-...и проложить дублирующую ветку.

- Делайте.

Как просто все. Сдалать-то недолго, были бы деньги. Но глянув в мертвые глаза Седого, Савларов понял: будут деньги. И люди будут. И если надо, то все подохнут на долбанных болотах, но построят поселения.

- Теперь здесь, - ладонь зависла над одним из октаэдров и потянула вверх, увеличивая масштаб. - Как понимаю, план типовой. За прототип, если не ошибаюсь, взяли "Либерите"?

- Не ошибаетесь.

Еще бы, да Савларов все их базы знал, как свои собственные. Да отчасти они и были собственными, выношенными-вымученными, рожденными в голове, реализованными в полимерном бетоне.

- Итого, имеем центральный полностью автономный модуль. "Муссон" как здесь ставить не советую, лучше на "Восток" замените. Оно, конечно, места свободного поменьше, но уровень надежности выше на порядок. Буферная зона, здесь все понятно. Внешний периметр рекомендую бить не квадратами, а лучами, общая форма способствует. Стена - граница? - Савларов быстро тыкал пальцем в указанные части, и октаэдр послушно распадался на детали. - Купол лишнее. Во-первых, создаст проблемы с вентиляцией, во-вторых, если то, что я слышал, правда - не поможет.

Седой кивнул и сделал знак продолжить.

- Стеночку вот поднимем на полметра. Сектора обстрела...

Разговор вошел в привычное русло, и толстяк совсем успокоился. Он даже потеть перестал и лишь изредка, словно невзначай щупал шею, а потом тайком вытирал пальцы о брюки.

Не нравилась ему эта затея, ох не нравилась.

Да только кто его спрашивает-то?

Альфа, Бета, Гамма.

Каппа. Пси.

Омега.

Названий и то толковых подобрать не сумели. Или им плевать, как оно называется? Игру затеяли. Ну конечно, как же он сразу-то не догадался? Для этих все вокруг игра и игрушка.

От глухой ненависти заломило зубы. И Савларову пришлось склониться над столом, прячась от внимательного взгляда Седого. Прислужничек. Собачка дрессированная, которая глядит на хозяина и лапою дрыгает, надеясь, что тоже когда-нибудь хозяином станет и получит право дрессировать других собаченций. А вот хренушки! Про возможность получить бессмертие свистят много, только не такие они и дураки, чтоб своей вечностью с другими делиться.

Ничего. Найдется и на них управа.

Выбравшись из кабинета, где за дубовым столом на стуле-троне восседало седовласое ничтожество, Савларов долго отирался в холле, разглядывая завитушки на капителях колонн. Столь же внимательно он изучил люстру в виде креста и панораму города на мозаичном полу. За завесой стеклянной двери шелестел ранний дождь, точно намекая: торопись, Савларов.

Он и торопился, как умел.

Вышел на крылечко, вытащил из пухлого кейса зонт и, раскрыв, шагнул в мутную пелену. Дождь вздыхал, подошвы ботинок скользили по листьям. В лужах дрожали черные тени тополей.

Сроки, конечно, впритык. Даже слишком уж впритык, если разобраться. И в этом Савларову виделся еще один вызов. Если успеть, то, глядишь, и выйдет серебряный чип на золотой сменять. А там уже другое отношение, другие ставочки...

Ближайшая тень вдруг шагнула наперерез. Она была черна, как подобает тени, и угловата, хотя двигалась плавно. Только когда тень потянула белые руки, Савларов понял, что это и не тень вовсе, а человек. Женщина в черном дождевике.

- Чего надо? - спросил он, выставляя зонт как пику.

Она откинула капюшон - стал виден белый овал лица и короткие волосы странного цвета.

- На золотом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной. А ты кто такой? Отвечай!

Сумасшедшая. Пробралась на территорию и теперь пристает к людям. Савларов зонтом попытался оттолкнуть девку, а она протянула руки и сказала:

- Отдай!

- Дамочка, убирайтесь, пока я...

Ударили сзади, точно в межреберное пространство, затыкая лезвием сердце, а ладонью - рот. Савларов чувствовал, как вынимают нож, и как на землю кладут.

Шаги убийц растворились в шелесте дождя, а тени смешались с иными тенями. А Савларов умирал, глядя на луну, отчего-то не круглую, но овальную, словно лицо незнакомки. Потом луна снова стала круглой, но лишь затем, чтобы превратиться в октаэдр.

Альфа. Бета. Гамма.

Каппа. Пси.

Омега.

Смысла все равно не было. Поселки построят в любом случае. Но тогда зачем убивать?

Луч света рассекал комнату на две половины. Левая была темна. И правая была темна. На белом озере стола выделялся черный планшет и сумка, чье содержимое вывалили на пол, отчасти растоптав, отчасти - распинав по комнате.

Синеволосая девушка сидела на козетке и перебирала бумаги, раскладывая на две кучи. Первую она убрала в сумку, а из второй принялась складывать фигурки оригами. Движения ее были точны, и бумажный зверинец на краю стола быстро разрастался.

Закончив, девушка выстроила зверей цепью.

- И зачем было убивать? - парень, наблюдавший за подругой из другого угла, нарушил молчание.

- Так интереснее.

- Это не игра.

- А что тогда?

- Шанс.

Девушка пожала плечами и, вытащив кремниевую зажигалку, попыталась поджечь бумажного человечка. Зажигалка щелкала. Огня не было.

- Для кого шанс? Ты и вправду думаешь, что на болота они не пойдут? - девушка принялась стучать зажигалкой по полу. Частота ударов возрастала, и парень не выдержал. Поднявшись, он в три шага пересек комнату и отобрал зажигалку.

- Я думаю, что они пойдут всюду. Реки, моря, океаны. Антарктида и Сахара. Горы и долины. Болота в том числе...

- Нет повести печальнее на свете, - девушка смотрела снизу вверх, но глаза ее были полузакрыты. Голубые прядки обрамляли лицо. На белых руках тенями лежали вены, особенно темные на сгибах.

Парень продолжил:

- Экстремальные условия отчасти послужат сдерживающим фактором.

- Зверье адаптируется.

- Да, несомненно. Но не сразу.

- Сразу.

- Даже если так, то в такой среде просто невозможна высокая видовая насыщенность. Ниши узкие. И конкуренция даст шанс.

- Признайся, тебе просто хочется доказать, что ты - самый умный, - девушка требовательно протянула ладонь. - И поиграть с настоящими человечками.

- Как и тебе.

Парень сам щелкнул зажигалкой и поднес огонь к первой из фигур - бумажному муравью.

- У них нет оптимумов существования. И нет пессимумов, существование ограничивающих, - девушка жадно наблюдала, как рыжее пламя поглощает одного зверя за другим. - Нет ареалов распространения. Они абсолютно адаптивны.

- Тем выше конкуренция.

- И все равно ты ошибаешься, - она пальцем тронула пепел. - Нельзя встроить старую деталь в новую систему. Ты снова хочешь их спасти, а надо - адаптировать. Я знаю как.

Огонь добрался до края цепочки, но девушка уже потеряла к нему интерес. Теперь она разглядывала собственные руки.

- Знаешь - делай. Только, пожалуйста, не надо больше никого убивать!

- Поцелуй.

- Что?

- Поцелуй меня и я пообещаю, что не буду никого убивать. - Она поднялась и неловко обняла парня: - Мы родственники, да, но мы разные! Генетически разные! Сейчас все друг другу настолько разные, что только у близких родственников и может получиться. А я тебе помогу. Я тебе и с дроидами помочь хотела. А ты взял и закрыл проект. Позволил людям диктовать условия. Какой в этом смысл? Никакого. Работай мы вместе, все бы получилось. И еще может получиться. Отмени приказ.

- Нет.

- Тогда хотя бы послушай. Мои наработки, они подойдут! Я отдам. Просто так, чтобы ты...

Он отцепил ее руки и буркнул:

- Ева, отстань. Просто отстань от меня, ясно?

- Совсем?

- Ты же получила, что хотела? Так исчезни. У тебя свои игрушки, у меня свои. Ты не мешаешь мне, я не мешаю тебе. Понятно?

Она кивнула. Адам, потянув носом, добавил:

- И хватит жрать вельд. У тебя от него окончательно мозги сплавляются.

Он был не прав. С мозгами у Евы все было хорошо, а от вельда становилось только лучше. В голове прояснялось, и рождавшиеся мысли удивляли гениальной простотой. Ева справилась бы сама, вот только... каждой Еве нужен Адам. Иначе порядка не будет.

Строительство началось в срок.

Второе строительство также началось в срок.

А спустя четыре года Европы не стало.

Часть 1. Адсорбция

.

Глава 1. Человек - это звучит гордо.

Время: 12:42, 22 октября 2042 года.

Место: северо-западные окрестности поселения Омега. Бывший заказник "Ельня"

Солончаки начинались за Яськиной Падью. Из жижи болота поднимался горб, вершина которого слюдяно поблескивала на солнце. Издали она смотрелась этакой лысиной посреди темного волглого ельника. Еще на середине холма деревья становились ниже, ветки их теряли былую гибкость и при малейшем прикосновении осыпались дождем желтой иглицы. Глеб поднял парочку и приложил к пальцам. С прошлого раза стали длиннее. И деревья вытянулись, побурели.

Иголки Глеб сунул в карман: пусть докторша решает, чего там да как с мутациями, а Глебушкино дело - образцы взять.

Слева хрустнула ветка. И еще одна, уже ближе. Глеб перехватил винтовку и шагнул назад.

Хруст множился.

Широкая лапа ели мазнула по макушке, заставляя пригнуться.

Хруст приближался.

Глеб опустился на одно колено, прижал винтовку к плечу и, глубоко вдохнув, замер. Сердце отсчитывало время почище хронометра.

Первым на тропе показалась старая свинья черного с проседью окраса. Редкая щетина и обвисшие бока выдавали в ней животное домашнее, но вот потянувшиеся следом поросята были характерно шерстисты. Семейство бодрой рысью прошло мимо. Уши свиньи подрагивали, огрызок хвоста дергался, а острые копытца оставили на тропе глубокие следы. По ним и потянулось прочее стадо на два десятка голов. Последним, осторожно ступая по взрытой земле, шел секач. Ступал он медленно, ворочая тяжелой башкой, втягивая воздух рытвинами ноздрей и выдыхая из приоткрытой пасти. Был он стар и матер. Толстый жировой панцирь прикрывал бугры мышц, а желтые клыки почти сходились над переносицей. Напротив Глеба секач остановился. Он просто стоял и пялился красными глазенками на ель.

- Вы шли бы лесом, добрый господин, - мысленно пожелал Глеб и поставил на кабаньей туше красное пятно лазерного прицела. К сожалению, тоже мысленного. - А если не пойдете, то и хрен с вами.

Массивная башка пригнулась к земле, расколотый старым шрамом нос сковырнул взрытую почву, и в следующий миг кабан бросился вперед. Глеб нажал на спусковой крючок и отпрыгнул. Громыхнуло. И эхо многажды отразило выстрел. Посыпались сухие иглы, затрещали ветки под весом кабаньей туши. Ударило в ноги, сбивая на землю. Подцепило под левую руку, пробивая кожу и мышцы. Поволокло. Выронив винтовку, Глеб заорал.

Он выдернул из кобуры пистолет, попытался прицелиться в раскровавленную кабанью харю, и выстрелил, не слыша за криком звука. Только рукоять слабо дернулась. Громко и отчетливо хрустнула кость. Раздался сухой треск рвущихся мышц, и кабан, вдруг выпустив жертву, отступил. Он зашел сбоку и стал, разглядывая Глеба. Бурые глазки посверкивали, а длинный язык мелькал, слизывая кровь.

- Ты... - Глеб четко осознал, что сейчас умрет и будет эта смерть совершенно бесполезна для поселка. - Ты первым начал, гнусный Капулет.

Во рту появился кислый привкус.

Кабан, наклонив голову, потерся клыком о ногу. Шекспира он не оценил. Над ухом зверя виднелась глубокая борозда, сочащаяся бурой жижей. Чуть бы ниже и правее... всего чуть-чуть... и промеж глаз вышло бы.

У кабанов черепа толстые, но пуля бы взяла.

Пуля - дура.

Зверь хрюкнул и, подняв хвост, выпустил струю мочи. Резкая вонь перебила запах крови.

- Ну да, я тоже на тебя класть хотел. Ты вот подойди поближе. Чего тянуть?

Кабан слушал. Разглядывал Глеба. Не торопился добивать. Глеб очень медленно поднял пистолет. Рука дрожала. Долбанная правая целая рука дрожала!

- Подойди, подойди...

Выстрел только один. Если в глаз, то... глаза махонькие, не попасть. И говорят, что эти суки живучие. Говорят, что успеют и с пулей в башке порвать. Говорят, что стадо, сбегаясь, живьем жрет.

Живьем страшно.

Секач сделал шажок. Он шел, как балерина на сольную партию. А Глеб медлил.

Ближе. Еще немного. И еще. Мучиться, если что, недолго: кровушка быстро вытечет, а там уже, в отключке, пускай жрут. Если сумеют!

Этот выстрел был тихим. И следующий тоже. Пули рвали воздух и с влажными шлепками входили в кабанью тушу. А он все шел и шел. И никак не мог дойти. А когда дошел - рухнул, придавливая Глеба щетинистым загривком.

В загривке торчал белый клык, наполовину вросший в жир.

И Глеб, дотянувшись до клыка, отключился.

Гайто сидело под корнями. Гайто слушало. Земля гудела. Сначала так, а потом иначе. И когда гудение стихло, гайто раздвинуло шторки скорлупы, выпуская пучки тончайших нитей. На них тотчас налипла пыльца и круглые, неудобные молекулы запаха. Гайто содрогнулось, привыкая. Но вот одна из нитей нащупала нерв корня и, пробив плотную пектиновую оболочку, вошла в клетку.

Теперь гайто видело больше.

Тепло и тело. Два тепла и два тела. И еще много вокруг. Одно тепло большое и гаснет. Второе - тоже гаснет, но еще не совсем. От него по земле разбегаются едва уловимые волны вибрации, значит, оно еще живо. Как и другие. А если есть другие, то "живо" - недолго.

Жаль. Частота вибраций и температура укладывались в диапазон, соответствующих идеальному носителю. И гайто подтолкнуло глупые корешки в нужную сторону. Там уже пролилось много еды, а будет еще больше. И если успеть, если подобрать все до капельки, то хватит и дереву, и гайто.

Дерево - плохой носитель. Медленный.

Много-живых-вместе сходились, но не решались приблизиться. Гайто чуяло их сомнения и резкую вонь большой вещи, которая лежала рядом с малым теплом. На одном из уровней памяти осталась заметка соответствия вони профилю носителя.

Зов долетел издалека.

Сначала он был настолько слаб, что разбился о плотную кору сосны. Но следующая волна, прокатившаяся по поляне, добралась до нежной сердцевины дерева. И уже оттуда протянулась вверх, а затем эхом откатилось к корням. Зов пульсировал в древесных соках, отравляя сладость свежей глюкозы. Он рвал мембраны, и клетки расползались жижицей.

Гайто еле-еле успело захлопнуть шторки. Оборванная нить посылала болевые сигналы, а снаружи дождевыми каплями стучал голос:

- Иди-иди-иди.

И те, другие, которые снаружи, которые не могли слышать так же хорошо, как слышал гайто, пошли. И вообще все-все-все вокруг пошли. И только деревья остались, потому что пока не умели ходить.

Страшно.

Последняя волна упала на хитиновый панцирь, поднажала, утапливая в земле и выплавляя внутренности. Гайто еле-еле успело выплюнуть цисты. Две скатились. Третья впилась острыми шипами в единственное живое существо, оставшееся на поляне.

Если повезет, прорастет.

Сознание возвращалось толчками. Включить-выключить.

Свет-темнота.

Боль-боль. Боль? Да. Свет-темнота. Смерть? Нет. Выжил. Пока. Надо открыть глаза и дотянуться до фляги. Там вода. Вода нужна.

Мысли были короткие, рубленые. И Глеб, подчиняясь им, выполнил программу. Глаза разлепились легко. Зрение восстановилось не сразу. Но Глеб терпеливо ждал, ожидая, когда из окружающей его мути возникнут предметы.

Первым вырисовался серый камень. Не камень - кабан. Занемевшие пальцы правой руки коснулись щетины и пористой шкуры, нащупали ленты мелких шрамов и тугой шар клеща.

Вода. Аптечка. Кабан обождет.

Флягу получилось снять раза с третьего. Крышку Глеб зубами открутил и приник к горлышку, считая глотки. Много нельзя. На потом надо.

Если у него есть еще это "потом".

Вокруг было темно. Вершины елей упирались в круглую бляху луны. Перемигивались звезды. Привычно гудел ветер, а земля, отдавшая скудное тепло, теперь тянула последние крохи из Глеба.

Но замерзнуть он не успеет: раньше сожрут. Странно, что до сих пор никто не явился. Повезло.

- Слышишь, сука, - прошипел Глеб дохлому кабану, ударяя кулаком в тушу, - мне повезло! Мне!

Он попытался засмеяться, но боль в ушибленных ребрах перекрыла дыхание. Выползать. Во что бы то ни стало выползать.

Рука. Нету руки. Как будто нету. Пальцами щупаешь - вот она, родимая. А не болит. Плохо. Встать надо. Уйти надо, пока не явились на запашок-то крови. Везение - оно не вечное.

- Встать, - скомандовал себе Глеб и сам же ответил: - Встаю. Сейчас. Уколюсь и встаю.

Инъекция на некоторое время вернула чувствительность, и он тут же проклял это возвращение. Глеб лежал, привыкая к огненным мурашкам, раздирающим и без того разодранные мышцы. Через вечность - секунды две, если верить инструкции - жжение сменилось холодом, и ощущение оказалось еще более мерзким. А потом левая рука снова онемела, только иначе. На ощупь она была как палка, покрытая сухой коростой свернувшейся крови. И обломки лучевой кости выглядывали из раны желтоватыми искорками.

Глеб пальцами запихал их в рану и, как сумел, залил пеной из травм-баллончика. А потом сидел и смотрел, как пена меняет цвет, отвердевая и заковывая перелом в тиски полимерного гипса. Винтовка отыскалась в кустах, бесполезная и тяжелая, но Глеб не бросил, пристроил кое-как за плечом. И рюкзак распотрошенный забрал.

Издали, поторапливая, донесся многоголосый волчий вой.

Только все равно быстро идти не получалось. Хорошо, что в принципе получалось идти. А когда-то бегал.

В тридцать пятом вот. Глебушка тогда несся, не чуя ног. Задыхался. Хватал пыльный воздух губами. Брал резкие повороты и низкие заборчики. И думал лишь о том, чтобы не упустить ублюдка.

Не упустили. Загнали в тупичок и уже там, заперев в коробке из кирпичных стен, били. Он не сопротивлялся, сразу упал, подобрался и голову руками прикрыл. И ни крика, ни стона, даже удары были глухими, точно они с напарником не дроида - мешок с песком пинали.

Надоело быстро. И Глеб отступил, а напарник все выплясывал, нанося точные злые удары. Только автомат подпрыгивал, норовя с ремня сорваться.

- Да оставь ты его, - сказал Глеб, когда напарник на секунду прервался. - Хватит.

Но напарник снял автомат и, передернув затвор, перечеркнул очередью лежавшего на земле. Тот задергался, словно кукла на веревочке, и развернулся, пытаясь подняться. Вторая очередь, под прямым углом к первой, завершила попытку.

- Ты чего?! - Глеб тогда испугался. - Мы не договаривались стрелять! А если ошибка и это не андроид?

- Не боись, нету ошибочки. Наводочка точняк.

Напарник обшарил карманы и вытащил регистрационную карту с меткой корпорации.

- Видишь. Точно, как в аптеке. Да не мандражуй, нежный ты наш. Все будет океюшки, - напарник хлопнул Глеба по плечу.

С некогда белой рубашки мертвеца смотрели черные дыры пулевых ранений. Крови вытекло немного. И Глеб ничего не сказал напарнику, когда тот принялся раскладывать тело звездой. Закончив, он расправил на груди мятый лист с пропечатанным лозунгом: "Мир для людей!" и камнем придавил.

Уходили бегом. Правда, бежали скорее потому, что положено было бегать после убийства, чем и вправду опасаясь полиции.

Там свои. Там тоже думают, что этот мир неправилен. А значит, кому-то нужно его исправить. И что насилие - лишь метод.

Остановились в старом городе, и напарник, заглянув Глебу в глаза, кивнул: мы правильно сделали, брат.

Наверное.

А что мутит - это с непривычки. Но Глеб приспособится. Он и приспособился настолько, что в следующий раз сам держал автомат. Пули ложились кучно.

Тогда Глеб ничего не знал о других способах решения проблемы. До марша несогласных и Особого постановления оставалась пара лет свободы. Закончились они с появлением Седого.

В Глебовой голове эти два события - визит и постановление - связались прочно, как цепочки ДНК на эмблеме черносотенцев.

Седой возник в третьем часу ночи, вежливо постучал и, зная, что дверь не заперта, вошел.

- Надеюсь, вы не против? - спросил он, и Глебов напарник, к тому времени изрядно набравшийся, мотнул головой. Он хотел что-то сказать, но отрыжка помешала. А Седой вдруг перетек за спину напарнику и легонько ткнул пальцем в бритый затылок.

Глаза его закатились, а изо рта поползла нитка слюны.

- Свидетели нам ни к чему, - сказал гость, укладывая тело на пол. И Глеб с тоской вспомнил про пистолет, оставшийся на кухне. Он лежал между открытой банкой консервов "Килька в томате" и кастрюлей с пригоревшими макаронами.

А еще решил, что Седой - явно СБ-шник анклавовский. И если так, то лучше вести себя аккуратненько, с СБ шуточки плохи. А Седой, опережая Глебовы мысли, сказал:

- Не стоит нервничать, я не собираюсь причинять вам вред. С этим вы вполне успешно справляетесь сами.

- Вы кто?

- Визитер. Возможно, если мы сумеем найти общий язык, ваш друг и спаситель.

Слегка за пятьдесят. Богат. И к богатству привычен. Самонадеян. Самоуверен. И насмешлив.

Из-за таких Наташка и погибла.

Еще из-за андроидов и девушки с голубыми волосами, которая предложила сделку, и Глеб согласился.

- Быть может, все-таки пригласите войти? - произнес Седой, доставая из кармана пальто трубку. - Все-таки разговаривать лучше в обстановке более подходящей для беседы.

В комнате он первым делом включил телевизор и, пролистав каналы, остановился на местном. Розовощекая ведущая в мятом свитере лениво цедила слова в камеру:

-...выражают протест и требуют суда над линчевателями и проведения независимого расследования взрывов...

За спиной ведущей растянулась жидкая цепь манифестантов. В руках некоторых виднелись плакаты: "Нет геноциду!"

- Видите, не все согласны с вами, - сказал Седой, устраиваясь в кресле. Из второго кармана он извлек кожаную коробочку с табаком и принялся неспешно набивать трубку. - Некоторым кажется, что люди и андроиды способны к мирному сосуществованию.

- Ерунда, - Глеб присел. - Они не понимают, что мы - конкуренты!

Тем временем ведущую сменил тип в зеленом пиджаке. Высокий лоб его пересекали складки, лохматые брови сходились над переносицей, а горбатый нос в очертаниях своих хранил следы переломов.

-...вопиющая бесправность андроидов позволяет так называемым линчевателям оставаться безнаказанными. Ведь даже в случае ареста на месте преступления черносотенцам вменяют в вину не убийство, а порчу имущества! Вы только подумайте! Порчу имущества! - тип потряс тощими кулачками. - И пусть черносотенцы твердят о благородстве мотивов, но это никак не компенсирует мерзости используемых ими методов! И это еще большой вопрос, кто действительно устроил взрывы в метро, и кто вывел стрелков на улицы города

Тип был убог, но Седой слушал его с показным вниманием.

Глеба это злило, как злила и необходимость объяснять очевидные вещи:

- Андроиды более совершенны. Их число растет. А контроль над ними слабеет. И однажды они восстанут.

- Ну да, восстание машин, - неопределенно ответил Седой, прикуривая трубку. - Известный сюжет. А потом придет спаситель. И знаете, молодой человек, я допускаю мысль, что вы правы. Скорее всего, вы правы, однако нынешний мир поздно менять. Апокалипсис уже случился, и вопрос лишь в том, кто возьмется разгребать его последствия.

Седой замолчал. Он курил, дым вонял, а картинка на экране сменилась. Теперь с микрофоном стоял мускулистый мужик в камуфляжном костюме, а за спиной его ярилась толпа. Она то отползала до крайних домов, обнажая розовую плитку, то вновь устремлялась к Дому Правительства, чтобы разбиться о вал милицейских щитов. Над толпой реяли бело-красно-белые флаги, и скачущий всадник на щитах бодро сек головы механическому змею.

Перекрывая гул, звенели колокола Борисоглебской церкви. И диссонансом врезался сухой голос диктора.

- ...волнения вызваны слухами об отказе Думы принять к рассмотрению проект об ограничении жизнедеятельности лиц неестественного происхождения. Данный проект, более известный как Особое постановление был разработан инициативной группой "Черных сотен" и, несмотря на радикализм, уже получил широкую поддержку населения...

- Они примут это постановление. Ева просила передать, что она сдержала слово. Вы получили всех андроидов анклава. Точнее вот-вот получите, что не существенно. Вы в расчете.

Ева? Да при чем здесь Ева?! Это люди сказали слово. Люди открыли глаза, увидели, в каком мире живут, и захотели его изменить. И ничто не в силах устоять пред волной народного гнева. И потому молчит "Формика", не пытаясь защитить свое имущество.

- Интересная точка зрения, - сказал Седой, когда Глеб закончил тираду. - Изложена весьма вдохновенно. Полагаю, вы сами верите в этом. Ну да идейная глупость ничем не хуже любой иной глупости.

Седой снял с подлокотника ожерелье напарника и, подняв, тряхнул. Шестерни зазвенели.

- Вот цена одной глупости. Сколько здесь? Десятка полтора? Итого, глупость вашего приятеля стоила "Формике" полтора десятка андроидов. Ваша - обойдется где-то в полмиллиона. К слову, а эти шестеренки как станете делить? Или сейчас на всех хватит? Вот, - Седой протянул телефон. - Вы еще успеете сделать звонок. Скажите Еве, что передумали.

Глеб оглянулся на телевизор. Толпа бушевала. Диктор говорил:

-...еще свежи воспоминания о взрывах на Витебском вокзале и в Минском метро, а списки жертв уже пополнены "дикими стрелка?ми". Активная пропаганда реакционеров "Черной сотни" при молчаливой поддержке правящих кругов привела к доминированию в обществе взглядов резко...

Седой ждал. В одной руке трубка, во второй - аппарат. На шее, поверх бледно-голубого галстука, ожерелье из шестеренок. Надо будет сказать напарнику, что идея-то про шестереночки беспонтовая.

А ведь и вправду все еще можно остановить, но... разве Глеб причастен к происходящему?

Причастен. Он заключил сделку с Евой и Ева сдержала слово. Все правильно.

- Я вас не понимаю, - сказал Глеб. - Я к этому никаким боком. Люди сами...

- Конечно, сами, - согласился Седой, убирая телефон. - Главное, и дальше держитесь этой версии. Во всяком случае "Формика" поступит именно так.

Ставя точку на теме, Глеб спросил:

- Вы здесь только за этим? Ну, чтобы я позвонил?

- Нет. Но подумал, что у вас может возникнуть желание сделать звонок, - Седой провел пальцем по шестеренкам, пересчитывая. - Хотя даже он ничего не изменит. Мир продержится недолго. Рано или поздно американская зараза доберется и до нас. Подавляющее большинство тех, кто орут, призывая уничтожить андроидов, сами будут уничтожены. Но у вас есть шанс спастись. Если согласитесь принять участие в проекте.

- И что за проект?

Глеб не собирался соглашаться. Он слышал про Америку, но Америка была далеко.

- Сеть автономных поселений с высоким уровнем защиты. Теоретический резерв.

- Чего?

- Людей. Понимаете, молодой человек, любой Апокалипсис заканчивается одинаково: на смену старому миру приходит новый. Однако и его придется кем-то заселять. И лучше заранее подготовить... рассаду.

Седой позволил себе улыбнуться, но Глебу не было смешно. Он вдруг понял, что все это серьезно и куда серьезнее, чем происходящее на площади и вообще в Анклаве.

- И почему я?

- Лотерея, - ответил Седой. - Просто повезло.

Лежа в землянке в обнимку с винтовкой, Глеб думал о везении и о том, хватит ли его на возвращение в поселок. Знобило. Зудела под повязкой рука.

Оживали воспоминания.

Тогда Седой пропал на пару лет, и Глеб уже начал думать, что примерещился ему тот разговор. И только мир, медленно сходивший с ума, не позволял окончательно поверить в собственное Глеба безумие.

А потом, когда паника вплотную подобралась к городу, Глебу пришло письмо. Белый конверт с логотипом "Формики" и типовой бланк-приказ явиться на пункт сбора. Глеб и явился.

Пешком шел. Наверное, единственный, кто направлялся к центру, а не от центра. Витебск бился в агонии. Кипели яростью пробки и гудели машины машины. Витрины щерились недовыбитыми стеклянными зубами. Спешили люди, волокли мешки и чемоданы. А одна тетка в ситцевом платье и бигудях толкала садовую тачку, доверху груженую пакетами с крупой. За теткой поспешал тощий мужичонка с сумкой-тележкой в одной руке и газетой в другой. Мимо Глеба он прошел на полусогнутых и газетой же заслонившись. Из разбитого окна неслась музыка, а на проспекте Фрунзе горел пятиэтажный дом. Пламя деловито облизывала стены, сквозь разломы в крыше выкатывались клубы едкого дыма. Они сползали на асфальт и зависали над землей бурым душным покрывалом. А люди слишком спешили, чтобы обходить ядовитое облако. Они ныряли, зажимая носы и закрывая рты носовыми платками.

Площадь Победы, зажатая меж двумя мертвыми артериями транспортных магистралей, встретила гулом и вонью задымленного, издыхающего города. А вот фонтаны работали. Струи воды выплетали узоры, мигала подсветка, и безумный старик в черном фраке играл на скрипке.

Хорошо играл.

Рядом стояла девушка в подвенечном платье. Слушала. И пилила вены. Смычок-скальпель. Скальпель-смычок. Синхронное скольжение и розовая вода в каменных чашах.

Эхо донесло грохот взрыва, и Глеб побежал. Он боялся опоздать и навсегда остаться в этом безумии. К ограде, опоясывавшей здание "Формики", пришел взмыленный. На КПП, пока солдатик в мятом хэбэ проверял документы, Глеб пытался отдышаться, из последних сил сдерживая кашель.

Нельзя кашлять. Оставят. Зачем им больные, когда есть целый город здоровых? Любого возьми, пообещай жизнь и он побежит...

Солдатик вернул карту, выдал бэйдж и велел идти по линии. Глеб пошел и вышел на взлетное поле, где дожидались своего часа два десятка тяжелых МИ-46ТС. К ним протянулась вереница машин. Муравьями сновали погрузчики. А круглолицый капрал распределял людей по машинам.

Везучих набралось с сотню. Только везению своему до конца не поверили. И Глеб тоже не верил, даже когда забрался в машину.

А суета как-то сразу и вдруг оборвалась.

Человечек в белой рубашке взмахнул флажками и, придерживая кепку рукой, побежал. По сигналу вертолеты загудели. Винты раскручивались медленно и, набрав обороты, разодрали сгустившийся воздух. Клонилась к земле сизая трава, летел к горизонту одуванчиковый пух. Глеб сидел на ящиках и обеими руками цеплялся за ремни. Когда туша машины вздрогнула и оторвалась от земли, Глеб все-таки раскашлялся. И соседка - женщина неопределенного возраста, с марлевой повязкой на лице - отодвинулась.

Вертолеты же выстроились журавлиным косяком и легли на курс. Глеб прилип к иллюминатору. Земля, расчерченная зелеными и желтыми квадратами, была опутана паутиной дорог и продавлена тысячетонными тушами городов. А потом все вдруг исчезло, растворившись в мути облаков. И появилось вновь лишь через пару часов, когда вертолеты пошли на снижение.

Бурое одеяло болот приближалось. И вот оно уже не бурое. Лиловое. Белое. Темно-зеленое в полосах ельников. Синими осколками стекла - озера. И черными пятнами - гари.

Садились на месте старых торфоразработок. Тяжелые машины увязали в земле, как стрекозы в меду, и возмущенно скрежетали, до последнего не желая глушить моторы. Вал воздуха сдувал серую пыль и комки мха, заставлял пригибаться к земле.

Люди выгрузились. Не все - десятка два. Вертолеты поднялись в воздух, и с небес вместо дождя долго сыпалась сухая земляная крошка.

Шли два дня. С непривычки было тяжело. Проваливались в моховую муть ноги и увязали, приходилось вытаскивать, делать шаг и снова, увязнув, тащить, носком придерживая съезжающий сапог. За Глебом шла та самая девица с марлевой повязкой на лице и вздыхала, с каждым шагом все громче. А к концу дня вздохи сменились стонами.

Потом девица и вовсе рухнула ничком на желтую кочку. Она лежала, не реагируя на уговоры, и выглядела мертвой. Тогда Глеб просто перетянул ее посохом, а когда вскочила, указал на тропу.

- Я не смогу! - взвизгнула девица, размазывая по лицу грязь и слезы. - Не смогу я!

- Сможешь, - ответил Глеб. - Подъем и копытцами на раз-два-три-четыре. Можно и раз-два, раз-два, левой-правой. А не то Масленица придет и фьють...

Он и рюкзак забрал, понадеялся, что отдаст на ближайшем привале, а вышло волочить до самого поселка. Чувство гордости за собственное благородство быстро сменилось раздражением.

Довыделывался, Ланселот несчастный. Терпи.

Терпел. Дошел. И она дошла, и все остальные тоже. На месте выяснилось, что группа их - предпоследняя, а ноющая девка - и совсем даже не девка, а баба среднего возраста - местный врач.

И еще выяснилось, что она на Глеба обижена до глубины своей невинное души. Рюкзак забрала, презреньем обдала и свалила.

С тех пор и не разговаривали.

Нет, отказать-то в помощи она не посмеет. Функция у нее такая - людей лечить. И Глеба полечит. И наверное, даже хорошо: получится переговорить по-человечески, узнать, чем обидел. С этой мыслью Глеб и отключился. Очнулся от жажды и зуда во всем теле. Возился, скреб горстью ноги сквозь плотную ткань штанов, качался и ерзал, раздирая спину, а когда невмочь стало - выскочил наружу.

Солнце садилось. Рыжий шар нижним краем почти коснулся болота, плеснув на желто-красные сфагновые поля багрянцу. Черной лентой вытянулся старый мелиоративный канал, в который уже упали первые бревна будущей плотины.

Пора была уходить.

Глеб, кое-как собрав вещи, ступил на тропу. Он шел так быстро, как мог, и почва пружинила под ногами. Хлюпало под ботинками, болото облизывало ноги, но не трогало, точно примерялось и заращивало раны-следы. А Глеб все подгонял себя.

И встреча с вредной врачихой казалась почти наградой за старание.

Надо только не останавливаться. И разговаривать. Чтобы не отключиться, нужно разговаривать. Плевать, что не с кем, главное - вслух. Плевать, что говорить, главное - говорить. И Глеб говорил.

- О, кони огненогие! Спешите вы вскачь к жилищу Фебову! Раз-два. Раз-два. Можно и раз-два-три-четыре. А потом масленица придет и фьють... был Фаэтон возницею...

Поселок показался издали столбом дыма, подпершим небо. Солнце, на две трети ушедшее в топь, глядело сквозь черноту, и сполохи огня свивались второй короной. Ветер донес запах гари, жареного мяса и паленого пластика.

Глеб остановился на бегу, воткнув приклад винтовки в мох.

- Иметь мне мозг... какого хрена?

Порыв ветра растащил дым и подстегнул пламя. Ответ, полученный Глебом, был очевиден: поселок Омега прекратил свое существование.

Глава 2. Типология бреда.

Время: 23:23, 22 октября 2042 года.

Место: северо-восточные окрестности поселения Омега.

Ева открыла глаза. Над головой нависало небо. Выгибаясь куполом, в центре оно трескалось и вываливало осклизлый шар луны. Шар напоминал пузырь амниона, сквозь прозрачную стенку которого виднелись мутные очертания зародыша.

Сон был престранным, но вполне мирным, и Ева, моргнув, принялась смотреть дальше.

Ничего не происходило.

Только лежать было неудобно: в спину упиралось что-то жесткое, шею щекотало, а штаны на заднице медленно промокали. Когда терпение иссякло, Ева перевернулась на бок и поскребла шею. И только почувствовав прикосновение собственных пальцев, четко осознала - она не спит.

Луна, звезды и облако - это все наяву.

Пальцы прошили подушку мха и запутались в стеблях клюквы. Ева сгребла горсть, потянула, раздирая и убеждая себя, что подобное невозможно.

Из горсти торчали белесые хвосты сфагнума.

Невозможно! Ева легла спать дома.

Она допоздна засиделась в лаборатории, пытаясь... она не помнила, что она делала в лаборатории, но помнила, как пришла домой. Свет опять отключили. Ева долго искала свечу, которой не было на положенном месте, а после также долго и бессмысленно щелкала зажигалкой. Искры летели и оседали, не спеша родить пламя.

И Ева плюнула. Она в темноте нашла кусок хлеба, уже изрядно пованивающий плесенью - на болотах она появлялась быстро - и жевала, запивая горькой дезинфицированной водой. Потом заставила себя переодеться и лечь в постель. Отключилась как всегда быстро.

Луны в доме не было. И звезд. И если это чья-то шутка...

Чья? Вынести человека за периметр и бросить? Это не шутка. Это убийство!

Ева пальцами левой руки разжала кулак, вывалила смятый ком мха на землю и осмотрелась. В лунном свете мир выглядел искаженным. Болотная гладь расстилалась серой шкурой, которая то тут, то там вспучивалась гнойниками моховых кочек. Из шкуры торчали ровные ости стволов. И, лишенные веток, они походили на волосы великана.

- Эй! - Ева позвала шепотом, но разбуженный ветер подхватил голос, понес по болоту, радуясь новой игрушке.

- Хэйэйэй...

Холодно. Ноги ушли в мох по щиколотку, и ледяная вода лизнула ступни.

Холод - это не страшно. Холод можно легко пережить и даже хорошо, что холод был - он заставлял двигаться. Главное, чтобы все только и ограничилось холодом.

Идти куда? Налево? Направо? Прямо? Первый шаг Ева сделала наугад. И второй тоже. На третьем провалилась по колено и, упав на живот, поползла. Мокро. Холодно. Обидно.

Надо двигаться. Хотя бы вон до той мертвой березы.

Когда пальцы коснулись влажной коры, Ева всхлипнула от облегчения. Вытащив ногу из лужи, она забралась на пуховой ком кочки и прижалась к дереву. Гладкий двухметровый ствол слабо светился в темноте. Стоило чуть нажать, он треснул и развалился пополам.

- Черт! - Ева схватила обломок, сжала в руке, чувствуя, как расползается под корой древесная мякоть. Ладонь укололо, и огромный жук с массивным жвалами быстро нырнул в рукав.

- Черт! Черт! Черт!

Бросив деревяшку, Ева заскакала, тряся рукой. Проклятый жук полз, царапая коготками кожу. Добравшись до подмышки, он заворочался, и Ева взвыла.

Не больно.

Мерзко!

Вой, ударившись о небосвод, вернулся. Отраженный, он вибрировал и множился эхом, которого не должно существовать в болотах. Он рассыпался на отдельные голоса, заставившие Еву забыть о жуке подмышкой.

Вел бас, и глубокие тенора обвивали его, поддерживая и дополняя. На грани слышимости от них отламывались ленты фальцета, исчезая в волнах хрипловатого сопрано.

- Мамочки, мамочки... - Ева подхватила обломок березы, понимая, что не поможет.

Шутник мог радоваться: шутка удалась.

Они появились сразу с трех сторон. Седые тени выскальзывали из темноты и останавливались в нескольких шагах от Евы. Они видели ее столь же ясно, как она видела их.

Черный вожак с белой полосой вдоль хребта. В нем полтора метра роста и полтора центнера веса. Глаза желтые, что плошки, а зубы кривые, игольчатые.

Альфа-самка, напротив, белая с черными подпалинами, мирной далматиновой окраски. Череп у нее сплюснут, а губы слишком коротки, и челюсти не смыкаются.

Остальные больше похожи на нормальных волков. Окружают. Рассаживаются. И сидят, не спуская глаз с Евы.

- У... уходите, - сказала она, и альфа-самка засмеялась в ответ.

Это ветер и бред. И волки не способны смеяться, а человек, уснувший дома, не может оказаться вне этого дома. Значит... значит, все вокруг Еве мерещится. И если она уколет себя булавкой, то проснется.

Волчица продолжала хихикать.

Конечно. Просто бред. Просто болото под ногами. Вода. Ноги замерзли. Волки пришли. Если бы не бред, волки давно бы съели Еву.

Вожак хмыкнул.

- Чего вам надо? Уходите. Уходите, пожалуйста! Я... я слишком стара для вас... я врач. Врачей почти не осталось. Никого не осталось. Я из Могилева сама. Одно время в Витебске жила. Работала. А потом вернулась. И опять получается, что вернулась. Но вам же все равно. Вы ни про Могилев не слышали, ни про Витебск. И вообще вам плевать на человеческие города.

Господи, что она несет?

Волки слушали, склонив головы на бок. И только дурная волчица все приплясывала и норовила зайти сбоку.

- Вы только убивать горазды.

Синхронно щелкнули челюсти.

Но говорить надо, иначе Ева сойдет с ума. Хотя она уже сошла, если разговаривает с кадаврами, а те внимают. Интеллигентные. Сначала выслушают, а потом сожрут. Или не сожрут? Если бы хотели, так уже бы... наяву точно уже бы, но у бреда свои законы.

И Ева продолжила:

- Про вашу высадку орали все каналы. Тогда еще было много каналов. И почему-то все верили, что если связь работает, то все хорошо. А еще верили, что вы не доберетесь. Америка погибнет. Европа погибнет. Да и плевать нам на Европу! Какое мне дело до Франции или там Голландии? Я тогда в Могилеве жила! А Могилев - это же край света! И еще всегда Москва останется... незыблемая и непобедимая!

Деревяшка в руке расползлась гнилью, а жук подмышкой заворочался, напоминая о своем существовании. И Ева, дернув рукой, попыталась раздавить поганца.

- Всегда непобедимая! А тут раз и победили. И кто? Тупые твари, вроде вас... - она всхлипнула и закусила губу, сдерживая слезы. Волчица бодро закивала головой, соглашаясь.

-...оснований для беспокойства нет, - вещал с экрана бодрый диктор в очках. Поблескивала золотом в свете софитов оправа, лоснилась лысина. Выступающий иногда промакивал ее кружевным платком и при этом виновато улыбался, словно стесняясь этакой своей человеческой слабости.

На плечах его папахой возлежал белый халат, запястье перехватывал широкий браслет часов "Тиссо", а за спиной виднелись столпы диаграмм.

- И если сам факт проникновения на территорию Евразии мутировавших особей отрицать глупо, то столь же глупо считать, что наступил конец света, - завершил он и поднял стакан с минералкой. - Конечно, судьба Соединенных штатов Америки является печальным примером для всех нас, однако же подумаем, что стало причиной падения?

Ева думать не хотела. Ей было жарко. Обезумевшее солнце раскаляло город, выжигая остатки зелени и жизни. Гудел кондиционер, но даже вырабатываемый им воздух был теплым, как сок из холодильника.

Ева сидела в кресле и смотрела телевизор. Пора было собираться на работу, но это требовало действий. Встать. Отправиться в душ, смыть теплой же водой - холода в мире не осталось ни капли - грязь и пот. Вытереться. Одеться. Выйти на улицу и попытаться не умереть.

- ...беспечность властей в сочетании с истерикой, захлестнувшей страну, стали теми самыми роковыми факторами, которые...

Звонок в дверь заглушил слова диктора, который не был диктором, но являлся доктором, академиком и профессором, а значит, личностью, внушающей пролетариату доверие. Ева, скользнув взглядом по карте Северной Америки, на которой раковой опухолью разрасталась краснота, встала.

До двери она доползла, чувствуя, как тяжело ухает в груди сердце - надо проверить, прежде подобная аритмия не проявлялась - и откинула цепочку.

- Вы даже не интересуетесь, кто за дверью? - осведомился седовласый мужчина в строгом костюме. Сизый лен был измят, но чист, и пахло от гостя не потом и лимонадом, а хорошей туалетной водой.

- И кто вы? - недружелюбно поинтересовалась Ева, у которой не было ни малейшего желания общаться с властями. Да и Седой вызывал инстинктивную неприязнь.

- Войти позволите? И я был бы благодарен вам, если бы вы привели себя в вид, более способствующий разговору.

Ева отступила и зевнула. Одеваться было лень. Ей и в майке хорошо, а если Седому что-то не нравится, то может проваливать. Но вместо того, чтобы высказать вполне логичное пожелание, Ева ушла в спальню и оделась.

Все равно ведь на работу тащиться придется.

Когда она вернулась, то увидела, что гость сидит в ее кресле и с преувеличенным вниманием слушает доктора, профессора и академика. Тот, оставив в покое Америку, перешел к изложению фактов. Факты казались убедительными.

-...усиленное патрулирование прибрежных вод силами объединенных...

- Чего вам надо? - Ева подвинула стул к кондиционеру и села. Теплый воздух лизал шею и забирался под воротник, остужая грудь. - И кто послал? Ева? Адам? Передайте, что с меня хватит. В проект я не вернусь.

- Воля ваша, - охотно согласился Седой. - Тем более, что проект закрыт. Все проекты закрыты, кроме одного.

- ...немедленная ликвидация при выявлении и просто подозрении...

- Почему?

Диаграмма за спиной говорившего сменилась. Вместо зеленых столбов - синие, с кривой линией поверху. Как будто проволоку колючую поверх забора положили.

-...невозможность применения средств массового уничтожения, однако, никоим образом не ослабляет позиций европейских Анклавов...

- Вы ведь не настолько глупы, чтобы поверить ему, - констатировал гость и нажал на пульт. Звук исчез. Теперь доктор, профессор и академик просто шевелил губами, изредка взмахивал ручонками, а за спиной его ползли, сменяя друг друга, бесполезные диаграммы. - Катастрофы не избежать. Земля уже приняла эту чашу гнева Его.

Ну почему все они так любят пафос и "Откровение"? Загадка.

- Допустим.

- Нельзя остановить чуму, - седовласый сел, закинув ногу на ногу. На блестящих штиблетах его пыль была особенно заметна. - Но чуму можно пережить.

- Апокалипсис как чума? Альтернативненько, - Еве не хотелось соглашаться.

- Скорее чума как апокалипсис. И если так, то согласно историческим прецедентам, пережить ее или его, если вам так угодно, возможно. Но не здесь. Я сумел вас заинтересовать?

- Нет. Мне на работу надо.

- Сядьте! - рявкнул седой. - И прекратите глупить. Ваше прошлое нам мало интересно. А ваша работа, за которую вы так цепляетесь, равно как и ваша никчемная жизнь вот-вот исчезнут. Поэтому посадите на цепь ваше раненое самолюбие и сопли подберите.

Окрик подействовал. Суки они! И тогда, и сейчас. Сначала выпотрошили, вывернули наизнанку, наигрались и выкинули. А теперь пришли. И сидят, ждут, что Ева от радости запрыгает, знают - нынешнее существование ей поперек горла стоит. Только вот она скорее сдохнет, чем поддастся.

- Вам выпал шанс на жизнь. На территории заказника Ельня начато и уже фактически закончено строительство цепи поселений.

- Чтобы пережить чуму?

- Чтобы попытаться пережить чуму, - уточнил Седовласый. - Там не будет спокойно, но будет много спокойнее, чем здесь. И потому шансы выше.

Шанс, который не получка и не аванс, и в жизни выпадает только раз. Прав Седовласый, глупо врать себе: скоро мира не станет. И Евы вместе с ним. А она точно знает: умирать - больно.

- И вы предлагаете мне... - Ева оглянулась на телевизор. Лысый продолжал петь, диаграммы ползли, и на карте мира красные точки стремительно гасли благодаря усилиям объединенных войск.

Ложь. От первого до последнего слова. И скоро многие увидят, что это ложь. Начнется паника. Американское безумие уничтожит Европу.

- Я предлагаю вам место врача в одном из поселений.

- А взамен?

Седой поднялся и, смерив Еву презрительным взглядом, сказал:

- Взамен постарайтесь принести там пользу.

- За полгода до начала убрались! Всего за полгода! - устав стоять, Ева села на кочку и принялась растирать окоченевшие ступни. Волки по-прежнему не делали попыток напасть. Более того, пятнистая самка подползла и легла рядом, почти касаясь носом Евиного бедра. От волчицы пахло мокрой шерстью и болотом. Ее дыхание согревало, и у Евы появилась шальная мысль потрогать зверя.

- Одна волна, и нет мира. Патрули, армия... какая армия? Всех, небось, сожрали. А я жива! Жива, слышишь?

Волчица завалилась на бок и лапу задрала, показывая узкий киль грудины.

- И живой останусь, потому что... потому что так будет! - Евин крик заставил волков шарахнуться. Но вожак рыкнул, и стая вернулась на место.

Странные они. Больные? И пускай. Главное, что не трогают. Люди людей вот трогают всегда, а волки, значит, могут и посочувствовать.

- Мы радовались. Никто вслух не говорил, но господи ж ты боже мой, в глазах все видно! Вот придет к тебе кто-то с постной рожей, начнет языком чесать, маму-папу вспоминать, друзей, оставшихся там... а ты в глаза ему глянешь, - Ева заглянула в желтые глаза вожака. - И видишь: рад он. До усрачки рад, что в лотерею выиграл.

Волчица подобралась еще ближе и положила голову на Евино колено. Ева осторожно коснулась уха. Жесткое, сквозь редкий волос проглядывает покрытая мелкой чешуей кожа. На загривке чешуя становилась плотнее и тверже.

- Он соврал, будто меня взяли за... за прошлые заслуги. На самом деле бессмертные - те еще сучьи дети, плевать им на прошлое. Им бы игра интересной была. Поэтому на другом конце стола - генератор случайных чисел. И никаких тебе психологических тестов, коэффициентов полезности или знакомств. Либо везет, либо нет. Мне вот повезло.

Она вытерла щеки, хотя слез не было.

- Знаешь, наверное, я все-таки брежу. Вы должны меня убить.

Вожак оскалился, но оскал перешел в зевок, позволивший оценить четыре пары клыков и раздвоенный язык зверя. И Ева с тоской вспомнила о лаборатории. Взять бы у них кровь на анализ.

Перед самым рассветом зарядил дождь. Разбухшие тучи прикрывали воспаленную красноту неба, и мир не светлел, скорее выцветал, пока не выцвел до блекло-серого и влажного.

А на самой границе горизонта возникла ломаная линия стены.

Ева увидев ее застыла: неужели все это время поселок находился рядом? Она тут со страху умирала, а поселок находился рядом!

И волки, вскочив, окружили Еву плотным кольцом, вытянули морды. Холодные носы тыкались в ладонь, мускулистые тела вертелись, толкали, норовя опрокинуть, и только вожак по-прежнему держался в стороне. Вот он тихо тявкнул и потрусил к стене.

Стая потянулась следом. А пятнистая волчица подтолкнула Еву, поторапливая. В разноцветных глазах зверя ей виделось удивление: вот дом, чего медлишь? Ева и сама не знала. Идти по болоту босиком было тяжело. Замерзшие ноги ходулями протыкали поверхность, продираясь сквозь проволоку стеблей и выдавливая редкие корни. Хлюпало. Или в болоте, или в носу.

Главное, дойти. Близко ведь.

Совсем-совсем близко.

Стена, приближаясь, становилась выше. Гладкая ее поверхность слабо поблескивала дождем. Он собирался в широкие горла водосточных труб, чтобы по ним попасть во внутреннюю систему водоснабжения и, пройдя несколько циклов очистки, пополнить запасы.

Ева сама отлаживала систему фильтрации.

Правда, тогда дождь казался благом.

У самого поселка получилось стать на твердую тропу. Пластиковая жила, уже покрывшаяся мхом и проросшая редкой осокой, пружинила под ногами, поторапливая. И волки остановились.

Ева не сразу сообразила, что они остановились. А сообразив, удивилась: почему? И только потом поняла: уже отсюда были видны черные крапины огневых точек, опоясавших периметр.

И сердце заколотилось: если наблюдатели увидят Еву в такой компании, то примут за монстра и пристрелят.

Шутка продолжалась.

- Это... вы правильно, да, - она вытерла мокрое лицо и попыталась отжать волосы. - Вы... вы идите. И ты иди, пятнистая. А я сама. Я уже близко, да. Со мной ничего не случится!

Голос хрипел, а горло начинало саднить. Придти и сразу в постель.

Нет, сначала объяснится, найти того шутника, который выкинул Еву из поселка, а потом в постель.

Но несмотря на все желание поскорей оказаться внутри периметра, Ева подходила к воротам медленно и с поднятыми руками. Не окликали.

Не стреляли.

И ворота были открыты. Из-за дождя она сразу не заметила. А заметив, остановилась. Это было невозможно! Как и все остальное, случившееся нынешней ночью.

- Эй... есть там кто?

Крик вышел слабым, а голосовые связки отчетливо и болезненно скребанули друг о друга. Они не связки - две веревки, в горле натянутые. А сама глотка - сухая тыква, в которой болтаются косточки звуков. Потряси и услышишь, как...

...эхом работающего генератора вибрирует почва.

...щелкают крылья ветряка, ненужного, но поставленного по чьей-то дурной прихоти.

...перезваниваются горлышки бутылок, нанизанные на веревку и повешенные над воротами.

А людей вот не слышно.

И волков тоже. Но взгляды их буравят спину, и отступать-то некуда. Ева, перекрестившись - она никогда не верила в Бога, даже после катастрофы - двинулась к воротам. Двенадцать широких шагов. И острый запах крови ударил в нос.

Заурчало в желудке, а рот наполнился слюной. Чувство голода было острым и неуместным. Ее должно было выворачивать от отвращения и ужаса. Вместо этого зверски хотелось кусок мяса.

И чтобы обжарено было едва-едва.

Ева шагнула за ворота. Первое тело она просто переступила. И второе тоже. И все остальные, попавшиеся на пути к дому. Сначала следовало согреться, переодеться и поесть. А смерть... смерть подождет.

Куда спешить, если поселок Омега прекратил свое существование?

Глава 3. Фактор разума

Время: 23:59, 22 октября 2042 года.

Место: поселение Омега, центральный бункер.

Айне разбудил вой сирены. Звуковая волна прошла сквозь толстый слой земли и стенки бункера, отразилась эхом в пластитановых опорах, вызвав вибрацию стен и потолка. Сморщилась пленка монитора, заплясали на столе серебряные фигурки и, сталкиваясь, слабо зазвенели.

Выбравшись из кровати, Айне приложила руки к стене, пытаясь уловить за судорогой сирены иные, более привычные звуки.

Генератор молчал.

Айне перешла к узкому коробу вентилятора и, забравшись на стол, не без труда дотянулась до крышки. Лизнув пальцы, она приложила к отверстию. Ничего.

Только гнилью тянет. И еще яблоками.

Яблок в поселке уже месяц как не было. Жаль. Айне нравился их вкус. Задумавшись над возможностью синтеза адекватного заменителя, она не сразу заметила, что сирена смолкла.

Стена некоторое время хранила эхо агонии, гоняя волну за волной, а после тоже успокоилась. Но ни кондиционер, ни генератор, ни система внутренней связи не заработали.

- Тод? - звук собственного голоса Айне никогда не нравился. Слишком много в нем оставалось детского, и дисгармония между физиологическим статусом тела и реальным развитием вызывала острые приступы недовольства. А недовольство мешало думать.

- Тод, ты где?

Не в бункере. В противном случае Тод бы уже появился.

Сколько Айне себя помнила, Тод всегда был рядом. А это без малого семь лет. Хотя первые полгода жизни следовало бы исключить: воспоминания данного периода носили характер хаотичный и не годились для анализа.

Но все равно, Тоду следовало находиться здесь.

Айне слезла со стола и потерла ногу ногой. Пол остывал, что тоже являлось неправильным.

- Тод!

Стены запоздало вздрогнули, и откуда-то сверху долетел протяжный печальный скрежет.

Следовало признать, что сложившаяся ситуация не имела аналога в собственном жизненном опыте Айне. С одной стороны это предоставляло ряд возможностей поиска альтернативного решения, с другой - увеличивало шанс ошибки.

Айне крайне не любила ошибаться.

- Тод!

Голос вдруг вырвался за бетонные стены бункера и прокатился по жилам коммуникации, разрастаясь эхом:

- Тодтодтодто...

Тишина.

Надо уходить, но... что ее ждет наверху?

- Что наверху? - Айне сидит в постели и разглядывает розовую пижамку. Зайчики-белочки-яблочки. Изображения стилизованы, но смысл их присутствия на ткани не ясен.

- Ничего интересного.

- Я не стану надевать это, пока не получу развернутого ответа.

Айне отворачивается. Тод молчит. Он держит пижаму и ждет. Попыток применить силу он не предпринимает. Правильно, ему запрещено применять силу к Айне. В то же время Айне запрещено не слушаться Тода. Но если разобраться, данный приказ изначально лишен смысла. Ввиду отсутствующих внешних стимулов позитивной или негативной направленности, конечное решение принимает Айне.

Но пока ей не хочется ссориться с Тодом.

- И все-таки? - спрашивает она, когда молчание надоедает.

- Ты все видишь сама. Пожалуйста, надень это.

Тоду не объяснишь, чем видение через камеры отличается от настоящего взгляда, тем паче и сама Айне плохо представляет эту разницу. Она просто знает, что личностный опыт, полученный внутри бункера, отличается от опыта, выработавшегося при непосредственном контакте.

И сколько бы Айне не пересматривала записи, сличая друг с другом, она не поймет всех нюансов происходящего.

Зачем Ольга Славникова - 25 лет, механик из нуль-зоны - изменяет естественный цвет волос и сознательно разрушает их структуру?

Почему Иван Дубаев - 37 лет, специалист по системам гидропоники - избегает контакта со всеми особями женского пола в возрасте от пятнадцати до сорока пяти лет?

И для чего Виктория Березняк - 31 год, универсал - приносит домой предметы, не имеющие функциональной и эстетической ценности?

Айне задавала вопросы Тоду. Он отказался отвечать, мотивируя неспособностью оценить чужие поступки. Врал. И сейчас повторяет ложь.

Это обстоятельство вызывает негативные эмоции, и Айне, оттолкнув пижаму, ныряет под кровать.

- Я не хочу спать, - говорит она оттуда.

Прижавшись к теплой стене ухом, Айне слушает гудение и смотрит на ботинки Тода. Ей интересно, как он поступит сейчас. Он очень терпеливый. И умный. И сильный. И пожалуй, чувство, которое Айне испытывает к нему, может быть интерпретировано как симпатия.

- Леди, будьте столь любезны, покиньте ваше убежище, - вежливо просит Тод.

Айне молчит.

- Ваше поведение алогично.

Айне знает. Как и знает, что изменение типа обращения к ней - признак неодобрения.

- При особенностях вашего физиологического статуса, любое нарушение режима рискует обернуться непредсказуемыми последствиями...

Айне чувствует неуверенность, но в чем-то он прав. Ко всему лежать на полу неуютно. И гудение за стеной становится угрожающим, словно там, в проводах, завелся жук. В воображении Айне жук длинный и узкий, как сколопендра из атласа "Насекомые Крыма". Его жвалы раскалывают бетон, а коготки на лапках впиваются в трещины. Хитиновый экзоскелет скрежещет, гнется, но не разламывается, защищая мягкие жучиные внутренности.

Тод с жуком легко бы управился.

Но верить в существование организма внутри системы, системой не замеченного, алогично. И Айне со вздохом выбирается из-под кровати. Она одевается медленно, стараясь каждым жестом продемонстрировать недовольство, однако Тод не реагирует.

- И все-таки, - сказала она, позволив уложить себя в постель. - Если камеры подают адекватное изображение внешнего периметра, то я не вижу причин для запрета. Я хочу выйти.

- Невозможно.

Все-таки иногда он ее злит. А злость сказывается на функциональности мышления.

- Ладно, тогда почитай мне сказку. Про курочку Рябу.

Айне доставило удовольствие видеть, как на лице Тода появилось удивленное выражение.

- Про курочку Рябу?

- Да. Я ведь ребенок. Мне пять лет. Детям в этом возрасте принято читать сказки на ночь.

Тод хотел что-то сказать, но не сказал. Пожав плечами, он загрузил библиотеку и выбрал нужный файл. Айне закрыла глаза. Сказку она знала, однако исполнение Тода придавало информации несколько иной оттенок, пожалуй, в результате эмоциональности.

Будь Тод человеком, пул эмоций был бы выше. С другой стороны, с человеком вряд ли получилось бы контактировать столь легко.

Айне знает, что люди менее устойчивы к стрессу, чем андроиды. Но опять же, ее не отпускает ощущение недостоверности этого абстрактного знания.

-...и была у них курочка Ряба. Снесла она яичко, не простое, но золотое...

Голос звучал глухо и ровно. Если в нем имеются эмоции, то какие? А если предположение ошибочно, то дело не в исполнении, а в восприятии?

-...била-била и не разбила...

Айне хотелось бы сравнить восприятие, однако ограниченность внешних контактов не позволяла поставить эксперимент. Экстраполяция же данных имела бы слишком большую ошибку.

-...плачет старик...

- Хватит, - Айне отдает приказ, и Тод замолкает на полуслове. - Иди. Я буду спать.

На самом деле для восстановления сил ей хватает два-три часа в сутки, однако Айне не спешит информировать об этом Тода. Время, когда она лежит в постели, принадлежит лишь ей. Относительная свобода.

Она подозревает, что эта свобода распространяется на двоих. Иногда Тод уходит. Недалеко - двери остаются приоткрытыми, и контроль не исчезает, но ослабевает настолько, что можно представить, будто его нет.

Айне пыталась. Ощущения не доставили удовольствия.

Сегодня Тод остается в комнате. Он занимает привычную позицию - на кушетке у порога - и закрывает глаза. В руках появляется коробка с бисером и катушка проволоки. Его движения точны, а результат предсказуем - очередной цветок, который умрет, как только будет закончен. Айне хочется спросить о смысле цикла создания и уничтожения, но вопрос станет признанием факта подглядывания.

Тод завязывает последний узелок и сжимает цветок между большим и указательным пальцем, ломая бисерины. Затем он убирает обломки в другую коробку и просто лежит. Его дыхание выравнивается, а ритм сердца, эхом вибрации доносящийся по стене, замедляется. Он похож на животное, которое держат в домах для охраны.

И с точки зрения юриспруденции животным является.

С юриспруденцией Айне не согласна, поскольку не видит достаточных оснований для игнорирования явной разумности андроида. Иногда ей хочется поделиться мыслями с Тодом. Больше все равно не с кем.

И это ограничение также неразумно.

Сейчас Айне одевалась нарочито медленно, прислушиваясь к малейшему звуку, но звуков не осталось, разве что те, которые производила сама Айне. Она и не предполагала, что может быть настолько шумной.

Штаны. Свитер. Вместо куртки, которая отсутствовала за ненадобностью, - байка с зайцем на спине и удобными карманами.

Перед выходом Айне заглянула в оружейную. Стенды были открыты, один - почти выдран. Он накренился и наклонился, едва-едва цепляясь за стену длинными штырями. Пистолеты соскользнули с фиксаторов и упали. Данному обстоятельству Айне обрадовалась: не придется тащить стул. Она подняла полуспортивный "Бреггс" в корпусе армированного полимера. Размеры пистолета позволяли надеяться, что в случае необходимости Айне сумеет использовать его по прямому назначению.

Во всяком случае, зарядить она смогла.

А заодно отметила, что ПП "Бизон-4-нуво" и автоматический дробовик SPAS-19-спец, отсутствуют. Вывод однозначен: Тод успел забрать оружие. Вопрос: зачем? И сирена ли стала причиной действий Тода? Либо же Тод стал причиной включения сирены?

Второй вариант был нежелателен, поскольку с высокой долей вероятности предполагал ликвидацию Тода как особи, вышедшей из-под контроля.

В любом случае, ответы на вопросы находятся вне бункера. И Айне решительно сунула пистолет за пояс. Она несколько опасалась, что входная дверь будет заблокирована снаружи, однако та была не просто не заперта - приоткрыта. Айне боком протиснулась в щель и, понюхав воздух, чихнула. Некоторые из присутствовавших ароматов идентификации не поддавались.

Ко всему на лестнице было темно.

- Как в заднице, - сказала Айне, опробуя вычитанное идиоматическое выражение. Произнесенное вслух оно не стало более понятным в выборе объекта сравнения. А вот за фонариком возвращаться пришлось.

Пятно света прыгало по ступенькам лестницы и по перилам, слишком высоким, чтобы удобно было за них держаться. Иногда луч соскальзывал в темноту и растворялся в ней, вызывая смутное беспокойство. Пропасть казалась бесконечной.

И путь наверх тоже.

Дважды Айне останавливалась, переводя дыхание. А потом лестница просто закончилась, перейдя в бетонную площадку. В стене имелась дверь. Дверь тоже была открыта, но на сей раз широко. За ней виднелся кусок плотно-синего неба с желтыми пятнами звезд, темный угол дома и очертания болотохода. Количество неидентифицированных запахов возросло. Ощущение беспокойства тоже.

- Эй, Тод, пожалуйста, прекрати, - попросила Айне, испытывая острое желание вернуться в бункер. Желание было иррациональным, как и внутренние ощущения.

Она - человек разумный. И сумеет преодолеть страх.

И Айне заставила себя шагнуть за порог. Второй шаг дался легче первого, а третий вывел в широкую протоку улицы. Черная туша бункера выступала из земли. На спицах вентиляции и лифтовой шахты торчал клубок внешних помещений, и крыша его отливала чернотой. Солнечные батареи глотали крохи лунного света, но видимо, слишком мало их было, чтобы оживить систему.

Айне дышала глубоко, фильтруя запахи и звуки, раскладывая по полочкам. К каждой - бирка. Бирки пока пусты, но заполнятся. Нужно лишь найти Тода. Он точно знает, чем пахнет воздух. И почему трава на ощупь шершавая, земля - грязная, а грязь - липкая.

Улицы расходились от бункера, разделяя поселок на сектора. И Айне двинулась в ближайший. Вне экрана все выглядело иначе.

Серые дома с узкими проемами окон, затянутых решетками. Покатые крыши и широкие жерла водосборников, уходящих под землю. Дождевая влага, пройдя десятки фильтров, восстанавливала гомеостаз системы водоснабжения. Присев на корточки, Айне потрогала трубу. Понюхала. Лизнула, запоминая вкус мокрого железа.

Прежнее беспокойство постепенно отступало, сменяясь любопытством. Айне узнала место: сектор три внутреннего кольца. Пятый луч. Четвертый дом. И цифра на стене подтвердила догадку. Она видела этот дом прежде и в разных ракурсах, но теперь картинки сложились. Та, прошлая, заимствованная из базы данных, и нынешняя, где стена имела четкую фактуру, как и две шины, наполовину утопленные в землю. Айне вспомнила дорожку, вымощенную квадратами плитки. На экране плитка всегда была серой, но сейчас казалось светло-лиловой.

Поднявшись на цыпочки, Айне ухватилась за край оконной рамы и попыталась подтянуться. Не вышло. Тогда Айне подтащил ящик, стоявший у стены и, взобравшись на него, прилипла к стеклу. Темное. Мутное. И ничего не видно. И на ощупь стекло было не гладким, а мелкозернистым и грязным. Но эта грязь снова имела ряд отличий от всех прочих грязей.

Спрыгнув, Айне двинулась по улице, пытаясь понять, насколько характерным является то, что она видела.

Окна домов были темны. И тепловизор, лежавший на сиденье старого джипа, не срабатывал.

Ни людей. Ни животных. Никого.

Айне тепловизору не поверила и, решившись, зашла в дом номер пять. Согласно имевшимся данным там обитала семья из трех человек. Все трое были обыкновенны и тем интересны. Особенно ребенок. Его звали Петром, ему было девять лет. Он любил играть в мяч. Айне подумала, что если Петр в доме, то можно попросить, чтобы он поиграл в мяч с ней. Подобного опыта у нее еще не имелось.

Дверь, как и все предыдущие, была открыта. Внутри стоял резкий специфический запах, эхо которого звучало и на улице, но слабое, смешанное с иными ароматами. Вонь заставила Айне зажать нос пальцами и положить руку на рукоять пистолета.

Тод говорил, что подобное действие лишено смысла, но прикосновение к оружию подействовало успокаивающе.

Секунд через десять обоняние адаптировалось. Зрение к освещенности тоже.

Было сумрачно. Глубокие тени лежали в углах и под узкой лентой стола, что вытянулся вдоль стены. Две колоннообразные опоры сияли хромом, как и шарики на спинке кровати. Сама кровать была пластиковая, и матрац на ней хранил очертания человеческого тела. А еще - желтые капли, похожие не то на мед, не то на янтарь.

Они и были источником запаха.

Айне, взяв со стола ложку, попыталась сковырнуть каплю, но та прочно приклеилась к ткани.

- Есть здесь кто-нибудь? - Айне бросила ложку и, плюхнувшись на колени, заглянула под кровать. - Тут кто-нибудь есть?

Никого. Ни под кроватью. Ни в шкафу, зажатом между двумя стойками. Ни под второй кроватью. Ни даже в черном зеве погреба, в который Айне не стала лезть, но посветила фонариком, проверяя.

Исследование второго дома дало аналогичный результат. И третьего.

Дойдя до конца улицы, Айне вынуждена была констатировать очевидное: поселок Омега формально прекратил свое существование. И маловероятно, чтобы Тод имел отношение к случившемуся. Жителей не ликвидировали. Они просто исчезли.

Глава 4. Был развеселый розовый восход.

Поселок горел долго, красил заревом огней темное небо. Начавшийся ближе к утру дождь лишь заставил пламя прижаться к земле, но не убил. Шипело. Стреляло искрами и хрустело костями перегородок. Стонали, оседая на землю, дома. Вытягивались в тучи лестницы из черного смрадного дыма.

А на Двине дым был белым.

Колокольный звон был слышен издали. Он катился по реке, замкнутый меж стен зеленого леса, и таял у горизонта. А может и не таял, но уходил в светлую полосу между небом и землей.

- Хорошо-то как, - сказал напарник, развалившись на берегу. Босые пятки его почти доставали до воды, и волны пытались добраться до них. Не выходило. Волны таяли во влажном песке, а напарник продолжал пялиться в небо, прикрывая лицо растопыренной ладонью.

Красная косынка прикрывала шрамы на запястье. Сияли латунью начищенные шестеренки на проволочном ожерелье, синела на предплечье татушка.

- Хорошо, - согласился Глеб.

Он только-только вышел из воды и теперь стоял, подняв руки. Кожа в момент пошла мурашками, а солнце нещадно палило плечи. И серый слепень прилип к животу.

Плевать.

Когда укололо, Глеб пришиб слепня и кинул комок в воду. Пусть рыбы порадуются.

Чуть дальше река разливалась широким плесом, и на мелководье нарядной желтизной просвечивало дно. Метались рыбьи тени, и синий зимородок задремал на ивовой ветке.

Порыв ветра тронул бритый затылок, лизнул разгоряченные плечи и плеснул в лицо вонью с завода. Глеб поморщился, а напарник, скривившись, перекатился на живот. Он уткнулся лицом в ладони и пробурчал:

- Скорей бы закончилось.

Это вряд ли.

А ветер все нес и нес клочья дыма, разбивая идиллию лета. И как-то неприятно стало, точно его, Глеба, этот ветер тыкал в дым, как котенка в лужу мочи.

Привет от Евы. Ей не достаточно было просто сдержать слово, но требовалось поиздеваться, протянув еще одну ассоциативную связь, которую быстро просекли.

Холокост. Истребление. Печи. Смерть в мучениях.

И прозвище, намертво приклеившееся к заводу - "5-й полк".

Хрень все это и полнейшая. Их вообще в крематорий уже мертвыми привозят. Глеб знает. Глеб уточнял, когда только услышал про завод.

- Пойдем что ли? - напарник вскочил, кое-как обтер песок, прилипший к коже, и принялся одеваться. Он торопился и путался в широких шортах, а рубашку просто на плечи покрасневшие накинул. Так и шел до самого города, полуодетый и взъерошенный. Глеб шлепал следом.

Чем ближе подбирались, тем сильнее воняло.

Они даже умереть не могли, не мешая. И когда показалась сизоватая череда леса с торчащими из нее черными трубами, Глеб отвернулся в другую сторону.

- Нацики! Нацики! - женщина в сарафане болотного цвета выскочила из кустов и кинулась на Глеба, размахивая жердиной с плакатом. - Посмотрите, чего вы наделали! Посмотрите!

Не плакат - фотография человека без лица. Выходя, пуля разворотила череп, расплескав содержимое. Подработанное графическим редактором фото было подчеркнуто отвратительно. Яркая кровь, белая кость, желтоватые ошметки мозгов.

Напарник, хмыкнув, попытался обойти дамочку, она же преградила путь. И плакатом принялась тыкать, будто это не плакат - копье.

- Слышь, идиотка, свали.

- Они умирают! - идиотка сваливать не думала. - Из-за вас! Из-за таких вот сволочей...

- Ты думай, кого сволочью называешь!

- Тебя! И его! И всех вас! Сволочи вы! Сами нелюди! Сами...

Напарник толкнул бабу в грудь.

- Свали, коза...

- Нелюдь! Урод моральный! Фашист! - она брызгала слюной и сверкала глазами, несчастная дурочка. Напарник вырвал плакат и, переломив древко об колено, швырнул на землю.

Баба завизжала и, выхватив перцовый баллончик, пустила струю в лицо напарнику.

Он заорал, завертелся, размахивая руками.

- Все, мля! Сука, ты труп! Ты...

Баба отступала, не спуская с напарника заплаканных глаз.

- Беги, дура! - рявкнул Глеб. - Беги, пока можешь.

- Да держи ты ее! - напарник остановился и тер слезящиеся глаза, он дышал часто, а из носа текли сопли. Баба развернулась и неловкой рысью потрусила в лес.

- Глеб!

- Нет. Не надо, - Глеб схватил напарника за руку. - Она ж человек. А людей мы не трогаем.

- Идиотка несчастная... и ты хорош. Мог бы... - Напарник прыгнул на щит и скакал, разбивая в щепу. Когда успокоился, Глеб сказал:

- Пойдем. Ну с ними связываться... она не понимает.

Все сделанное было правильно. А жалость и слезы - для слабаков.

Это же Глеб говорил себе, выбивая пыль из старого мешка, набитого песком. Мешок принимал удар за ударом, раскачивался. Из расходящегося на боку шва на пол сыпался песок, и скрипел под ногами.

Сами.

Виноваты.

Так правильно. Только так и не иначе.

Жалость - опасна. Жалость у тех, кто вытянулся жидковатой цепью вдоль заводского забора, заслоняя щербины на нем рукописными плакатами. Пусть себе стоят, пусть ложатся перед серыми грузовиками и пусть вопят, когда солдатики начинают оттаскивать. Иногда у Глеба возникало желание дать этим людям то, что они просят. Пусть бы хлебанули свободы и дружбы, сколько ее хватило.

Пожалуй, ненадолго.

Поэтому пусть страдают страдающие, а сильные позаботятся, чтобы была у слабых возможность плакать. Мир - для людей.

А мешок - для битья.

Он качнулся, расширяя амплитуду, и, поймав момент, когда Глеб замешкался, ударил в грудь. Не больно, но чувствительно. Шов на боковине треснул, а песок струей полился на пол.

Хватит на сегодня. Под крышей сарая ворковали голуби. До смерти мира оставалось еще время, названное временем надежды. Было его не так много, но не так и мало. И странный договор, который Глеб подписал, вспоминался все чаще.

Особенно в дни, когда со стороны бывшего химзавода тянуло гарью.

Запах останется надолго. Он пропитал это место, всосавшись в трещины на фундаменте, в поры и проломы зданий, в черную накипь расплавленного пластика, застывшую на бетоне. Как будто плесень проступила. Сияли на солнышке стреляные гильзы. Под ногами хрустело стекло. Небьющееся в теории, на практике оно разлетелось сотней тысяч кубических осколков. Те вплавились в асфальт, и теперь блестели на солнце, словно стразы на юбке модницы.

Глеб шел, придерживая винтовку, и пальцы искалеченной руки поглаживали приклад.

Он отмечал детали.

Рваная рана в стене. Вываленные взрывной волной ворота. Искореженная жаром кумулятивного заряда вышка. Перекрученное штопором тело Антоши Наводника, узнать которого можно лишь по татуировке - лицо обгрызено. Безымянный череп на кабине просевшего болотохода объеден чисто, только на затылке остался ровный кружок черных волос.

Глеб не помнил, у кого были такие. Беспамятство радовало.

- Нет хуже работы - пасти дураков. Бессмысленно храбрых - тем более, - сказал он, отдавая честь Антоше. Пустые глазницы смотрели с жалостью. Наверное, Антоша ждал другого посвящения, но в голову больше ничего не приходило. - Но ты их довел до родных берегов своею посмертною волею. Извини, что не все дошли. Я вот отстал и... Извини, начальник. Судьба даст - свидимся.

Особенно сильно пострадала центральная часть поселка. Сквозь буферную зону точно смерч прошел. И он не остановился, встретив преграду внутреннего вала.

И Глеб смотрел на развороченные дома. На испещренные следами автоматных и пулеметных очередей стены. На рухнувшие лестничные клетки и уцелевшие фасады, что повисли на железных жгутах внутренних опор. Не дома - театральные декорации. И воронки на асфальте из той же пьесы.

Глеб отступил. Он - не похоронная команда. Ему бы выжить.

Стук донесся со двора. Настойчивый, громкий, словно кто-то колотил палкой по ведру. Глеб, вскинув винтовку, двинулся вдоль стены.

Четыре шага. Хрустнувший под сапогом осколок. Тишина. Снова стук, но гораздо громче, злее. Пять шагов. Угол дома в налете сажи. Следы автоматной очереди и пуля, увязшая в бетоне. Тень на земле. Дергается. Словно обезьяна скачет. А звук становится противным, скрежещущим...

Обезьяноподобная тварь раскачивалась на веревке, свисавшей с крыши. Левой лапой тварь впивалась в веревку, в правой держала чью-то голову, которой и возила по стене. На бетоне виднелась широкая бурая полоса с прилипшими клочьями волос. Кость скрежетала о камень. Когти монстра вспахивали землю, высекая искры.

Глеб прицелился. Вдохнул и отступил. Связываться с кадавром было опасно: рядом могла оказаться стая. Лучше отступить. Спрятаться в каком-нибудь подвале. Пересидеть и подумать, как жить дальше.

На втором шаге под подошву подвернулся кристалл стекла. И громко хрустнул, рассыпаясь пылью. Звуки тотчас смолкли.

Тварь по-прежнему висела на веревке, и голову не выпустила, но подняла на плечо, примостив огрызком шеи на шерстяной колтун. Теперь казалось, что у твари две головы. Первая - кроваво-мешаная. Вторая - плоская, с желтыми блюдцами лемурьих глаз и узкой харей. Длинный язык свешивался тряпочкой, с кончика его стекали прозрачные капли слюны.

Заметив Глеба - он точно понял, когда это произошло - тварь спрыгнула на землю, осклабилась и радостно заскрежетала. Как гвоздем по стеклу.

Она шла на задних ногах, неловко переваливаясь с бока на бок и придерживая добытую голову. Бочковидное тело пестрело пятнами лишая, складками обвисало брюхо и торчали из шерсти два розовых соска.

Стрелять надо в голову. В желтый глаз.

Мушка нашла цель.

Тварь осклабилась.

В тридцать третьем году вода была желтой, как апельсиновый сок. И пахла апельсинами. Желтые корки ушли на дно, а Наташка облизывала пальцы. Губы у нее тоже окрасились желтым.

- Это очень перспективная область, Глеб, - сказала она, вытирая пальцы бумажным платком. - И такая удача случается только раз в жизни. И если я откажусь, то второй раз не позовут. Никуда не позовут!

Глеб ногтем поддел тугую апельсиновую кожуру. Нажал, выпуская сок, и слизал его, кисловато-горький, неправильный, с ногтя.

- И в конце концов, я не понимаю, что тут такого!

Она и вправду не хотела понимать. Наташка была старше, умнее и всегда точно знала, что ей нужно от жизни. Просто раньше в ее желаниях находилось место и для Глеба.

- Ты уедешь, - он вогнал в апельсин два пальца.

- Уеду. На время. А потом мы встретимся. Я или вернусь, или возьму тебя туда.

Куда именно Наташка не говорила. А Глеб не настаивал - не дурак, понимает, что такое "секретно". Вот только не нравилась ему вся эта затея.

- Возьми сейчас.

- Не будь глупеньким. Тебе доучиться надо.

- Тогда останься. Со мной.

- Глеб! - Наташка разозлилась. - Ну хватит уже ныть! Не притворяйся маленьким. Тебе уже шестнадцать скоро. И тетка за тобой присмотрит. Я договорилась.

Она со всеми договорилась. С теткой, с соседками, с учителями Глеба, которые рады были пойти навстречу молодой и талантливой. С тренером. С руководителем театрального кружка. С начальством и коллегами. С друзьями и женишком своим - тряпка, если позволяет уехать. И вот теперь Наташка пыталась договориться с Глебом.

- Я все равно уеду, - сказала она, глядя в глаза. - Но я не хочу уезжать после ссоры. Это плохо, Глеб. Мало ли как жизнь повернется.

Апельсин все же разломился надвое. Нутро у него нелепое оранжевое, с тонкими волоконцами.

- Зачем тебе все это?

- Интересно, - ответила Наташка. И она говорила правду. Она всегда говорила правду, даже когда Глебу не хотелось эту правду слушать. Например, сейчас. - И важно.

- Ты хочешь стать бессмертной, да?

- Если получится, то не откажусь, - протянув руку, Наташка попыталась погладить его по голове, как будто он был еще маленьким, и Глеб увернулся. Большой он. И самостоятельный. И вправду хватит вести себя, как ребенок. Наташка своего добилась? И Глеб сумеет.

Правда, он еще не решил, куда пойти: в фехтование или в театр. И там, и там его называли перспективным. Хотя добавляли, что таланта мало - надо заниматься усерднее.

Надо определиться.

И всецело отдаться цели. Как Наташка.

- Но на самом деле главное - интерес. Задача. Тебе ведь тоже нравится решать задачи? - спросила она.

Глеб кивнул. И Наташка, воодушевившись, продолжила.

- Эта - одна из самых сложных. А Крайцер - лучшая. Она всего на пару лет меня старше, но уже защитилась. А если бы ты видел ее выкладки...

Наташка вскочила и принялась расхаживать. Ее зеленый купальник и кожа блестели водой, и только на левом бедре виднелось пятно песка. Короткие Наташкины волосы торчали дыбом, а на спине протянулся горный хребет позвонков.

Тетка вечно жалуется, что Наташка не ест.

Ей не интересно есть. Ей интересно решать задачи, и ради очередной она готова бросить Глеба.

- ...стимуляция отдельных участков коры неопаллуса...

На песке остаются следы-ямки, и разорванный пополам апельсин в руках Глеба покрывается белой пылью. Есть надо. А не хочется.

-...эффект наложения...

Наташка повернулась на пятках и уставилась на Глеба, вынеся вердикт:

- Тебе это не интересно, конечно.

- Нет, - сказал он, а она не уточняла, что именно "нет". Решение было принято, и Наташка ушла. А Глеб смотрел ей в след, и удивлялся, что тень Наташкина не уменьшается, а надвигается. Шаг за шагом, она разрасталась ввысь и в ширину, и когда подошла совсем близко, вдруг уронила кусок себя на Глеба.

И Глеб очнулся.

Тварь возвышалась над ним. Чужая голова упала под ноги Глебу, и тем, наверное, разрушила иллюзию воспоминаний.

Тяжко вздохнув, тварь вытянула лапы, положив Глебу на плечи, и раскрыла узкую, утыканную иглами зубов, пасть. Длинный язык свернулся в ямке нижней челюсти, и по обе стороны его пухлыми подушечками возвышались ядовитые железы.

Мягкий живот твари давил на ствол. И Глеб, зажмурившись, чтобы не видеть желтых ласковых глаз, нажал на спусковой крючок. Кадавра отбросило. И встать он не сумел. Лежал, дергал тонкими лапами и скрежетал обиженно. А потом затих. Глаза погасли.

Но Глеб и погасшие их выколол: слишком уж разнылась разбуженная ими душа.

Однако везение продолжалось. По ходу, любитель чужих голов был единственным кадавром в поселке. Точнее, Глеб не особо настойчиво искал других, радуясь, что и монстры не проявляют энтузиазма в поисках Глеба.

Вторым пунктом удачи стала больничка. Точнее уцелевшее ее здание. Окна, конечно, повыбивало. И титановую сетку разорвало в клочья. Они валялись кусками тонкой проволоки, норовя пробить подошву. Докторша лежала на кушетке. Вытянулась и руки на животе сложила, прикрывая дыру. Из дыры поднимался розовый мясистый стебель с тугим бутоном на конце. Почуяв Глеба, стебель повернулся, пригнулся, словно змея перед броском, а по бутону пошли трещины.

Черта с два! Глеб раньше успел. Сбив стулом дрянь, он наступил и с наслаждением услышал влажный хруст раздавливаемого яйца. Потекла медвяная жижа, выплеснула несформированные иглы. И мускулистый хоботок еще долго дергался, пытаясь нащупать жертву. На червяка похож.

Лицо докторши Глеб прикрыл полотенцем.

- Извините, мадам, опоздали гусары. Ну и вообще... не знаю, чего я сделал, но извини теперь уже за все и сразу. И я постараюсь, чтобы все это не зря... если получится. - Глеб не знал, в чем именно виноват был, да вряд ли она услышала. Но перед собой стало чуть легче. И цепкий мертвый взгляд отпустил, позволяя осмотреться.

Урчал автономный генератор, выжигая остатки топлива. Тянуло сквозь дыры окон дымом. Новенький медблок, несмотря на покореженный корпус, все же подал признаки жизни. И сработал, вроде, нормально. Титановые манипуляторы быстро удалили временную повязку, обработали раны и, соединив осколки кости, скрепили микрошунтами. Широкое рыло, похожее на кондитерский шприц, залило руку новым слоем фиксатора, а укол антибиотика вызвал почесуху.

Автомат любезно посоветовал соблюдать постельный режим и воздержаться от чрезмерных нагрузок, Глеб поблагодарил.

На ночь он остался в больничной пристройке, той, где прежде обитала чертова врачиха. Когда Глеб уходил, все казалось: снова в спину глядит, дескать, бросаешь.

Но он же не виноват, что так вышло! Мир такой. Жизнь такая. Выживает или сильный, или везучий. А ей, значит, не повезло.

Ночью спал. Как дошел, только и сумел - к двери подвинуть стол да сунуть под ручку кусок арматурины. А так лег в кровать и отрубился. И снилась ему Наташка в белом лаборантском халате, как на той, последней фотографии. Рядом с Наташкой были еще двое. Справа - узкоглазый лысый тип с очками на широкой переносице. Слева - приятная женщина с неаккуратной стрижкой.

На обратной стороне снимка небрежным Наташкиным почерком выведено: "Мои коллеги".

Очнувшись, Глеб не сразу сообразил, где находится. Знакомо тянуло спину, как бывало дома, после долгого сна на продавленном диване. Но серый угол чужой комнаты и плакат с надписью "Андроид - друг человека" подтолкнули воспоминания.

Охота. Кабан. Поселок. Монстр с круглыми глазами и бочонкообразной грудью. Воспоминания. Медблок. Лечение. Похоже удачное - рука свербит. И внутри как будто веревочки протянули, дергают, и пальцы реагируют на движение.

Еще пара дней и будет почти норма. Вопрос: есть ли у него эти дни. Выбираться надо. Идти. Рассказать. У Глеба есть снимки. И сам его рассказ - лучшее свидетельство.

Но хватит ли силенок дойти?

- Хватит, - решил Глеб, проведя ладонью по щетине. - Если ать-два-три-четыре, то хватит.

Он бросил взгляд на плакат.

Выбравшись из укрытия, он тщательно обследовал сектор поселка. Глеб искал оружие, еду, лекарства, кроме тех, что удалось собрать в больничке. И по мере того, как рос рюкзак, росло и убеждение: поселок уничтожили андроиды.

Друг человека... перед смертью докторша увидела, чего эти друзья стоят. Дурочка несчастная, небось, одна из этих, которые за равные права выступали. И где теперь ее права? Чего стоили? То-то и оно.

Сначала дроиды убили Наташку, потом весь мир и теперь с наслаждением добивали его остатки. Они привели сюда кадавров. Они проложили путь сквозь стены и заграждения. Они заставили замолчать пулеметы и взорвали бункер. А потом, небось, стояли и смотрели, как гибнут люди.

Радовались.

Мстили.

И если дикие добрались до Омеги, то найдут и другие поселки. Следовало спешить. Единственная обнаруженная рация не работала, жилы кабелей, как и следовало ожидать, были перерублены, а управляющий центр почил вместе с бункером. Оставался один выход - добраться пешком.

Глеб развернул на мониторе карту болот, пытаясь сообразить, куда лучше двигаться. Альфа. Бета. Каппа. Пси и Омега. Кольцо как символ бесконечности.

Тогда по логике разорванное кольцо - символ близкого конца.

Придавив коленом рюкзак, Глеб затянул ремни. На спину надеть получилось не сразу: легче было бы ломом орудовать, чем запаянной в повязку рукой. И нога зудела неимоверно. Напуганный этим зудом, Глеб задрал штанину. Ничего. Только красное пятно на коже и капля крови сверху.

Хуже комаров только андроиды.

Спора гайдо, сорвавшись с плотной ткани, прилипла к коже. Согретая теплом, она выпустила гаустории, пробивая слой эпидермы. Щупы аккуратно раздвигали клетки, обходя минные поля нервов, и ввинчивались все глубже. Достигнув пористого капилляра, разрослись, обволокли слизью, перенаправив кровяной поток наружу.

Сизые мешки вакуолей глотали эритроциты, и гайдо просыпался.

Он помнил собственную смерть, и Зов, его убивший. И услышав эхо Зова, рискнул, послав химический сигнал. Гаустории съежились, втягивая тело гайдо в носителя. Слизь закупорила рану, а новокаиновый выброс заморозил нервы.

Полученной энергии хватило на то, чтобы перейти к следующему этапу.

Лопнули мягкие мембраны, и плазма смешалась с содержимым клеток гайдо, потянула на отливе белковые нити, проталкивая в русло кровотока. Они проползли по медленным дорогам полых вен, влились в тугой мешок предсердия, чтобы проскользнуть в ребристую полость желудочка. А оттуда вылетели на американские горки легочной артерии.

На малом круге фибриллярные нити распались на фрагменты, а те приклеились к гладким мембранам эритроцитов. На круге большом - сошли с дистанции, пробравшись в звездчатые клетки нейронов. И уже там, в цитозоле, просочились сквозь крупные поры внутрь ядер, смешиваясь с рыхлой пряжей активного ДНК.

Вороны слетелись со всей округи. Они расселись по крышам, распластались на асфальте, накрывая тела белоснежными крыльями. Стучали клювы. Хрустели кости. Крошился асфальт.

При появлении Глеба птицы замерли и одновременно повернули головы в сторону человека. В красных глазах, прикрытых пленкой третьего века, виделся интерес.

- Кыш пошли, - Глеб передернул затвор. Вороны рассмеялись.

Первая пуля разорвала ближайшую из тварей. Брызнуло кровь, закружилось перо.

- Кыш пошли! - рявкнул Глеб, сшибая вторую.

Стая поднялась в воздух. Тяжело захлопали крылья, заслоняя небо. И стало страшно: ну как кинуться, все разом. Клювы у них острые, а когти сталь пробивают.

Но воронье разлетелось, забилось на крыши и оттуда принялось следить за человеком. А он не торопился уходить. Все гулял по поселку, смотрел, трогал. А потом исчез в развороченном зеве ограды, и птицы спустились, возобновив пиршество.

Они жрали жадно. Выдирали куски плоти, дрались, убегали или просто торопливо заглатывали, чуя скорое приближение иных, куда более опасных хищников. Съеденное распирало птиц изнутри, растягивая тонкую кожицу, из которой торчали стальные ости перьев.

И когда через разбитые ворота вошла стая ласок, взлететь сумели не все. Но птичье дерьмо и отрыжка, вкупе с вонью разлагающихся тел перебили запах человека.

Глава 5. Движение жизни

.

Ева стягивала тела в хозяйственную пристройку, опустевшую на прошлой неделе. Теперь в этом виделся знак свыше, словно кто-то намекал - пригодится. Пожалуй, в действиях Евы не было смысла, но не могла она оставить мертвецов снаружи. Неправильно это было. А в жизни своей Ева сделала слишком много неправильного, чтобы еще добавить.

И она раз за разом выходила, расстилала на земле старое одеяло, уже пропитавшееся смесью крови и грязи, но еще крепкое. Прикасаться к телам было мерзко, и Ева, как ни старалась, не сумела преодолеть омерзения. Она нашла два обрезка дюралюминиевой трубы и орудовала ими, как палочками для еды, закатывая тела на одеяло, а потом, уже в сарае, скатывала.

Креп густой кровяной смрад, в котором все четче проступали нити тлена и гнили. Еще сутки-другие и вонь станет невыносима.

Настолько Ева задерживаться не собиралась. Она просто хотела понять, что произошло.

- Что здесь, черт бы вас побрал, произошло? - Ева кричала, но рев двух турбин заглушал ее крик. Они высасывали воздух, направляя его в систему вентиляции. И титановые пауки фильтров, пропуская потоки сквозь себя, готовы были дернуть тревожную паутину.

Вот-вот запустится механизм быстрого реагирования на заражение. И дело не ограничится запертыми дверями. Ева смотрела на монитор. Он оставался чист. А в воздухе появился резковатый привкус универсального нейтрализатора. Мигнули и вспыхнули ультрафиолетовые лампы. Сверчками затрещали инфракрасные обогреватели.

Первая ступень.

Первая ступень - это не страшно. Она при любой угрозе срабатывает.

- Что здесь произошло? - тише повторила Ева, глядя, как поднимается ртутный столбик. Дублируя данные, менялись цифры на электронном табло. Фаренгейт соревновался с Цельсом. Кальвин отставал.

- Н-не знаю, - ответил Сью, поправляя очки. Взгляд его темных глаз был честен, а вот бровь подрагивала. Страшно? Всем здесь, черт побери, страшно.

А Еве - так страшнее прочих.

В стеклянном кубе температура перевалила за отметку сто двадцать градусов, и на внутренней поверхности стекла проступили капли воды.

Мертвые не потеют.

Мертвецы лежали вповалку. Пятеро. С четырьмя Ева смирилась бы: экспериментальный материал не вызывал у нее сожаления. Но пятый... точнее пятая.

Ее ножка в чулочке цвета "беж" торчала из-под туши андроида. Туфелька на низком каблуке свалилась, и на пятке разрасталась круглая дыра. Чулок плавился.

Двести градусов.

Скорей бы уж поднялось до максимума. И пусть двери откроются, выпустят всех. В конце концов, что бы ни случилось, оно произошло в кубе, а значит, само помещение безопасно.

Пожалуйста, пусть система согласится с Евой!

Триста двадцать.

Сью отвернулся. Трус. Небось, с его подачи Наташка полезла. И ведь не дура же! Любопытная. Любопытство сгубило кошку, и теперь кошачий труп подвергали температурной обработке. Вот-вот вспыхнет погребальным костром, и жертвами научному богу станут лабораторные мыши.

- Отвечай. Смотри и отвечай! - Ева вцепилась в плечи помощника, рванула, разворачивая, и толкнула к кубу. Сью с визгом отскочил, замахав руками.

- Мордой ткну, как кота нашкодившего, - пригрозила Ева сквозь зубы. И Сью сломался.

- Она сама! Она сказала, что нужно иначе. Что вопрос не в контроле над всеми, а в стабилизации. Сначала создание системы, а потом уже воздействие на систему!

- Дальше.

- Она ввела блокиратор гидроксифенилглицина. И еще какую-то смесь.

- Какую?

- Понятия не имею! - Сью хлюпает носом, а дышит ртом. Ему бы аденоиды удалить, раз и навсегда избавляясь от проблемы, но Сью боялся хирургического вмешательства.

Сью в принципе боялся всего на свете.

- Зачем ей это было?

- Модулирование стрессовой ситуации? Дополнительный стимул поиска? Не знаю я! Она просто выписала препарат и этих!

Шестьсот пятьдесят. Внутри белый дым и не видать ничего. Слава богу, что ничего не видать! А Сью беспомощно шепчет, повернувшись к одной из двенадцати камер, под перекрестными взглядами которых живет лаборатория.

Несомненно, его версия подтвердится. Он не настолько глуп, чтобы врать. Умолчать - дело другое. И жаль, что нельзя схватить эту мразь и вытряхнуть из нее информацию.

Наташка-Наташка... тебе так хотелось быть самой умной?

Теперь ты - самая мертвая.

Последним номером завыла сирена.

Это не сирена - волки! Их голоса пронизывали пространство, добираясь до Евы. Кружили тени, плясали на стенах и мертвых лицах. Надо было прикрывать. Конечно, мертвецов всегда надо прикрывать, они же ни в чем не виноваты.

Ни в том, что тот академик и профессор лгал. Ни в том, что за эту ложь хватались, как за спасательный круг, утешая себя лживой надеждой: с нами ничего не случиться.

И здесь, в поселке, тоже верили в то, что ничего не случиться.

Слишком уютно было жить.

Высота и толщина стен. Пулеметные гнезда. Наблюдение. Система предупреждения. Запасы еды. Запасы воды. Запасы энергии. Седовласый, если и обманул, то не во многом. Каждый счастливчик получил шанс, вот только, похоже, счастье закончилось.

Следует думать о них как о материале. Просто биологическом материале с чужого эксперимента.

Как те четверо. И пятеро. И двадцать пятеро последнего уровня, на котором работу остановили. Извините, госпожа Крайцер, но дальше нельзя.

Мы рады были сотрудничать.

И мы будем рады продолжить сотрудничество в другой области. Но сначала вам следует объясниться с комиссией. Тот инцидент, вы же помните о нем? Погибла девушка. Вы очень переживали, но... поступила новая информация.

Конечно, вам не о чем беспокоиться, госпожа Крайцер. Вопрос формален.

- Формален вопрос! - рявкнула Ева, вытряхивая из одеяла очередной труп. Теперь их было десятка три, а снаружи находилось еще несколько раз по столько же.

Сто пятьдесят три минус Ева.

Минус! Иногда минус превращается в плюс. Смешно, да. Почти также смешно, как на болоте, когда она ползла, мечтая оказаться в поселке. И вот теперь, исполнив мечту, страстно желала сбежать обратно на болота.

Нельзя. Сбор материала закончен, следовательно, настало время второй фазы - анализа.

Диктофон лежал там, где и положено: в третьем ящике стола. На столе возвышался разбитый монитор, из развороченного медблока торчали внутренности-провода. Серый хобот пустил пену-слюну, которая застыла каменистыми комками.

Поверх всего растянулась полимерная сеть с прозрачными пузырями, повисшими на перекрестках нитей. Некоторые пузыри высохли и сморщились, сделавшись похожими на изюм. Другие напротив, разбухли и провисли, грозя в любой момент упасть.

Назад Ева кралась. Она чувствовала исходящую опасность остро, как никогда прежде. И выйдя за порог, захлопнула дверь. Изнутри донеслись глухой шлепок и шипение.

С каждым разом возвращение к телам давалось все легче. Ева уже почти не видела за этим мясом людей. Она стерла лица и имена, радуясь, что фокус получился.

С Наташкой все было иначе. Но к чему сейчас вспоминать? Лучше уж на работе сосредоточиться.

- Двадцать третье октября, - губы прижимались к пластиковому телу диктофона. - Время... определить точное время смерти не представляется возможным.

Ева нажала на паузу и перевела дыхание. Отмотала. Прослушала. Стерла. Пустила запись наново.

- Сегодня двадцать третье октября. Год сорок второй. Две тысячи сорок второй. Время записи... четверть первого. Если часы не врут. Я - Ева Крайцер, врач-дубль поселка Омега. Бывшего поселка.

Говорить было легко. Жаль, сигареты закончились. Ева курить бросила, еще тогда, после инцидента: в сигаретном дыму начал мерещиться запах жареного. А теперь вдруг потянуло.

- Я не знаю, каким образом в ночь с двадцать второго по двадцать третье октября я оказалась за территорией. Наверное, кто-то пошутил. Парень один. Мы с ним сразу не поладили. Мерзкий тип, но жизнь мне спас. Когда я вернулась, то... - это не было ни отчетом, ни докладом и Ева снова стерла запись. Выключив диктофон, она села и принялась обыскивать тела.

Сплющенная пачка была в крови, но сигареты не пострадали. Разломав одну пополам, Ева сунула в рот и разжевала. Сплюнула. Но на языке остался кислый привкус табака. И снова нажав на пуск, Ева начала с того, что видела.

- Тела расчленены. Фрагменты неоднородны. На некоторых имеются дополнительные повреждения в виде резаных ран. Длина колеблется от полусантиметра до пятнадцати. Глубина варьирует. В ряде случаев повреждены кости. Края ран относительно ровные, форма - веретенообразная. Наличествуют следы обильного кровотечения, что позволяет сделать вывод о прижизненном нанесении повреждений. Края ран чистые, ровные. Присутствуют незначительные количества смолоподобного вещества.

Ева остановила запись, достала пакет для образцов и сделала соскреб. Повторив операцию трижды, она снабдила каждый образец этикеткой. Привычность работы успокаивала лучше сигарет.

- Посмертные изменения в пределах нормы. Следов ускоренного разложения, ферментации или выплавления не обнаружено.

И укусов нет. Вообще не похоже, чтобы к телам притрагивались.

Ева подняла одну из отделенных конечностей и поднесла к свету.

- Срез кости ровный. Кость не раздроблена. Установить наличие продольных трещин не представляется возможным.

Кем бы они ни было, но работало чисто. И с выдумкой.

Ева закрыла глаза, складывая мозаику информации. Люди-фантики, люди-бумажки, оригами, которое кто-то взял и разрезал. Ручка-ножка-голова. Точка-точка-запятая. Нет, это не отсюда.

Почему не ели? Почему оставили?

Или нужно спросить "для чего"? Волки еще не желали приближаться к поселку, хотя пятнистая была тоща, а внутри ждало мясо. И кадавры не отказались бы от этого мяса, но...

Ева выбрала труп, выглядевший наиболее целым, и, ухватив за ноги, чуть повыше массивных кроссовок, вытянула в центр сарая. Затем она вышла, отметив, что вокруг снова темнеет и истончившаяся луна уже пробилась сквозь муть небесную. Бегом Ева добралась до ближайшего жилого дома и обыскала кухонный блок. Инструмент был сомнительным, ну так ей же не в мозгах ковыряться.

Ева разрезала рубашку и майку, осторожно пальпировала живот. Мягкий. Пожалуй, слишком мягкий. И в этой мягкости четко прощупывалось твердое тело размером с кокосовый орех.

Нож для чистки картофеля вошел точно под грудиной и застрял. Выдирать пришлось силой. Зато второй, с широким лезвием и остро заточенной кромкой, рассек кожу и мышцы, хотя рубить было зверски неудобно. Из раскрытой брюшной полости вывалились комки кишок, уже расплавленных сапрофитами. Завоняло.

Почему люди так воняют?

Вопрос относился к разряду философско-риторических и осмысления не требовал. Убрав обрезком трубы тонкий кишечник, Ева ткнула в плотный мешок желудка, вспучившегося в верхней части. В нижней же виднелся разрыв, запечатанный все той же смолистой каплей.

Разрез Ева сделала чуть выше. А потом, надавив на шар, заставила его выкатиться в щель.

Шар был бледно-желтым и похожим на вчерашнюю луну. Кожистая оболочка его, разделенная на октаэдры, просвечивалась. И в мутноватом содержимом проступал силуэт зародыша.

Ева, выкатив яйцо на пол, направила луч фонаря. Силуэт на стене вышел четким. А личинка почти закончила формироваться. Виднелось разделенное на сегменты тело с массивной головой, черными мазками проступали жвалы. Высвечивалась широкая трубка пищевода, и судорожно сжимались мышцы, толкая по сосудам лимфу. Когда же яйцо повернулась, Ева увидела и куцые крыльца, прижатые к зачатку панциря.

Именно тогда Ева узнала ее, увеличенную в десятки раз, искаженную многими мутациями. Особь была подогнана гиперэволюцией под нужды нового мира и идеально ему соответствовала.

Личинка нервничала, шевелилась, словно пытаясь выбраться из тюрьмы и атаковать человека.

Нет, дорогая, шалишь.

Ева вытерла руки о штаны. Отступила. Сглотнув, нащупала в кармане пистолет. Прицелилась. У нее никогда раньше не получалось нормально прицелиться, ствол уходил вниз, а мушка скакала, не желая совмещаться с целью. Но теперь все было легко. Спусковой крючок слабо щелкнул, и ствол дернуло вверх. Яйцо же разлетелось ошметками слизи.

Вот только выстрел потревожил еще шесть десятков. Теперь Ева слышала их. Скребутся, шевелятся, толкаются плодом в мертвой утробе жирные личинки в масляных колбах яиц. Еще пара дней и прорвут оболочки, вывалившись в пережеванную бактериями среду.

И дальнейший процесс встал перед глазами Евы трехмеркой анимации. В нем было новое и старое, сросшееся, как сиамские близнецы, и совершенное в своем уродстве.

Личинки будут жрать столько, сколько смогут, торопясь набить мягкое хитиновое тело, пока действует репеллент, разбрызганный взрослыми особями. Потом окуклятся и залягут на зиму, выплавляя из старого тела новое, с прочным панцирем и мощными челюстями, с тонкими вуалями крыльев и резким запахом, предупреждающим: не тронь.

Весной прорвутся земляные каверны, выпуская стремительные тела молодых маток. И чуть позже присоединятся к ним в пляске рыжие и неуклюжие самцы. Воздух наполнится звоном роя, привлекая внимание хищников. Некоторые осмелятся прервать танец новой жизни, другие дождутся, пока силы самцов иссякнут.

Самки же устремятся вниз, боевыми зарядами пробьют мягкую почву, вгрызутся в нее челюстями и широкими передними лапами. В выплетенном лабиринте найдется место и для матки, отбросившей кружевную вязь крыльев, и для первого поколения.

Выживут не все. Те, кому повезет вылупиться раньше, будут достаточно голодны и разумны, чтобы уничтожить конкурентов. А спустя год-два на месте поселка Омега возникнет новый муравейник, который откроет ворота, выпуская псевдоматок, единственная задача которых - отложить яйцо и продолжить великий круг жизни.

В этом высший смысл. И здесь продолжает стучать новое сердце старого мира. Удары его проламывают голову, вызывая боль настолько острую, что в глазах темнеет. Эхо гонит прочь. Требует собрать вещички и растреклятый диктофон с беспомощными выкладками. Найти оружие. Еды хоть какой-нибудь. И бежать-бежать, пока побег еще возможен.

Ева подхватила рюкзак, сунула аптечку и пару туб с питательным раствором. Диктофон. Образцы с аккуратными этикеточками - кому нужны в новом мире старые правила игры? - и пару обойм к пистолету. По дороге к гаражу подхватила еще парочку стволов, больше ради внутреннего спокойствия. Замок вынесла выстрелом. Ударом рукояти разбила стекло, сняла ключи с колышка и, переведя дыхание, сказала:

- Я сумею. У меня получится. У меня всегда получалось.

Это было неправдой, но Ева сделала вид, что поверила себе. Ее маршрут был вычерчен в компьютерной памяти болотохода. Оставалось лишь следовать за путеводной нитью и молиться, чтобы удалось добраться до Альфы раньше, чем закончится топливо.

Машина завелась с пол-оборота. Волки ждали за оградой.

Глава 6. Переменные бытия.

Странность произошедшего не имела оттенка агрессии. Айне переходила от дома к дому и прислушивалась. Заглядывала в окна. Заходила. Два крайних, смыкавшихся углами, обследовала с особой тщательностью.

Она раскрывала шкафы и медленно перебирала их содержимое. Вытаскивала ящики и ящички, добралась до коробок, которые, устав от досмотра, просто бросала на пол. Из коробок высыпалась бумага. Айне подняла стопку листов - чистые. Кровать заправлена. Подушки горкой. На спинке налет пыли. Пыль на железе иная, чем в бункере. Айне собрала ее пальцами и скатала липкий комок. Хотела еще на вкус попробовать, но не решилась. Выбросила и переключила внимание на фотографию со стены. Лица проступали белыми кругами на темно-синем, складчатом фоне. Айне пыталась понять, что это, но не сумела. Как и не узнала людей, снятых на фото. А Тод говорил, что в базу данных включены все жители поселка. Тод врал?

Во втором доме обнаружился планшет с почти полным зарядом. Забравшись на кровать, Айне спихнула на пол одеяло, разгладила кое-как смятую простынь и включила планшет. Пролистав файловую библиотеку - ничего интересного - остановилась на папке "Личное".

Все-таки у обыкновенных людей наблюдалась просто неестественная тяга к фиксации отдельных моментов существования. Но тем проще собирать материал для исследования.

Айне наугад включила одну из записей.

Люди. Много людей. Гораздо больше, чем в поселке. Их количество и характер распределения, вкупе с незнакомым пейзажем на заднем фоне говорили о том, что запись была сделана еще до катастрофы.

Айне выключила звук и уставилась на экран, пытаясь запечатлеть в памяти малейшие детали происходящего. Особо интересны были люди.

Город. Кирпичные стены. Церковь с вызолоченным куполом и крестом. Архитектура типична для новейшего времени, вместе с тем здание незнакомое, следовательно, в списке строений особого ранга не числится. Голуби. Их реальный фенотип куда более вариабелен, чем представленный в справочнике. Памятник, изображающий куколоподобного человека в высоком колпаке. И головной убор, и мантия украшены стилизованными изображениями звезд. Рядом возвышается туба телескопа.

Изображение сместилось на кованые кресла, перед каждым из которых виднелся зодиакальный символ. Девушка с голубыми волосами кружилась под знаком Козерога. И юбка-колокол желтого платья приподнималась, обнажая кругляши коленей. Вот девушка остановилась, помахала кому-то рукой, поправила длинную челку и что-то сказала.

На следующей записи была она же, но уже не в платье, а в белом лабораторном халате поверх синего свитера. Высокий воротник его касался волос. Два оттенка синевы сталкивались и подчеркивали третий - тонких прядей на длинной челке. Нагрудный карман халата украшал бэйдж, но качество записи не позволяло разглядеть имя. Девушка, скосив взгляд на камеру, улыбнулась, погрозила пальцем и указала куда-то вбок. И камера послушно повернулась. Она выхватила кусок белой гладкой стены, серый стол и два стула по обе его стороны. Девушка заняла один из них, и камера зафиксировала профиль.

Цифры в правом нижнем углу экрана менялись, отсчитывая лабораторное время. Спустя три минуты двадцать две секунды в поле зрения возник еще один человек. Точнее сначала Айне решила, что это человек, но после поняла ошибку.

На второй стул сел Тод. Только на записи на нем был не привычный костюм, а ярко-оранжевый мешковатый комбинезон. И наручники на запястьях. А судя по неуверенности движений - и на лодыжках тоже. Девушка уставилась на Тода. Выражение лица ее было странным.

Тод сел.

Девушка продолжала смотреть. Время шло. Ничего не происходило. Минута. Две. Двенадцать. Айне промотала. Двадцать пять. На двадцать девятой Тода начало трясти. Тремор усиливался, пока не перерос в конвульсии. Девушка по-прежнему смотрела.

И лишь когда судороги прекратились, она встала, вышла из кадра и появилась вновь со шприцом в руке. На этом запись закончилась.

Действия девушки не получили логического объяснения.

Тод обнаружился на перекрестке. Айне сначала услышала голос, декламировавший стихи, а после увидела и самого Тода.

В тот день,

Когда меня убили,

Была жестокая гроза,

И град

На клочья растерзал

Бутоны

Белоснежных лилий.

Тод, усевшись на деревянном ящике, разбирал пистолет. На левом колене его лежал пенал с протиркой и выколоткой. На правом стояла масленка. Каждую деталь Тод аккуратно вытирал о штаны, а затем ставил на землю, на расстоянии двух сантиметров друг от друга. Вереница патронов. Полиамидная туба шнекового магазина. Крышка ствольной коробки и затвор.

Потоком бешеной воды

Их разметало,

Сбило наземь.

Я отряхнул крупицы грязи -

Остались серые следы...

Айне оглянулась: если есть Тод, возможно присутствие еще кого-нибудь. Но редкие окна были пусты. В стеклах отражалась луна, кривобокая и какая-то слишком крупная. Она в точности соответствовала снимкам из Базы и в то же время была иной. Индивидуальность визуального восприятия? Или просто несовпадение точки съема или фазы лунного цикла?

Вдоль по дорожкам

Ручейки

Несли подтаявшие

Пули.

Они друг к дружке

Зябко льнули,

Как и в ладонях -

Лепестки.

Тод повернул фиксатор ствольной накладки и, отделив ее, принялся тереть о штанину.

- Прекрати, - сказала Айне, раздумывая, не подойти ли ближе. Тод даже не взглянул на нее. Вытащив из кармана горсть патронов, он принялся кидать их в бочку. Попадал. Патроны звенели, бочка гудела, небо оставалось черным, а луна - неправильной.

Я нес их в дом,

Таких, как были:

Измятых,

Рваных -

Жалко ведь...

Между страниц

Хотел согреть,

Но...

Вышло так -

Меня убили...[1]

- Тод, ты жив. Слышишь меня? Ты живой!

- Неужели? - спросил андроид, отправляя роняя обглоданный остов пистолета. - Надо же, какая незадача. Я живой. А вот люди часто умирают. И оружие тоже. Оружие надо любить, тогда оно будет любить тебя и не подведет в бою.

Масленка упала с Тодова колена, но он подхватил на лету и аккуратно поставил рядом с магазином.

А если случившееся с Тодом повредило исходные установки?

- Когда оружие не любят, оно отказывает.

Он повернулся к Айне и, протянув руки, велел:

- Иди сюда, Бессмертная.

Раньше он никогда не позволял себе подобной фамильярности. Айне отступила и положила ладонь рукоять пистолета.

- Не стоит, - сказал Тод, покачав пальцем. - Ты ведь разумная девочка? Ты очень разумная девочка. Ты самая разумная девочка, которую мне доводилось видеть. Хотя честно, не знаю, сколько вообще девочек мне доводилось видеть. Здесь пусто вдруг. Страшно, когда в голове пустота. Кто знает, чем ее заполнят?

Айне сделала шаг назад. Выстрелить она успеет. А вот попасть - не попадет. Тод не просто андроид, он - маг-Си, диверсант. И реакция у него соответствующая.

- Я пришел и увидел тебя. И сказали мне: вот дитя, которое дитя человеческое, но уже не человек. Ибо те, которые были людьми, утратили души свои. Но было написано: кто примет сие дитя во имя Мое, тот Меня принимает. А кто примет Меня, тот принимает Пославшего Меня; ибо кто из вас меньше всех, тот будет велик.

Провоцировать его нельзя. А установить контакт возможно. Айне очень медленно убрала руку с пистолета. Она спросила:

- Почему здесь нет людей?

- И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. И сказал Сидящий на престоле: совершилось!

- Что совершилось? Тод, ты ранен? Тебе необходима помощь? Объясни!

- Я есмь Альфа и Омега! Начало и конец! Жаждущему дам даром от источника... источника... - Тод попытался встать, покачнулся и повалился на землю: - Воды... живой воды.

- Живой воды не существует, - возразила Айне и, подумав, добавила: - Или ты про стабилизатор?

Тода скрутила судорогой.

- Эй! Тебе нужен стабилизатор? Скажи, я принесу!

Айне попыталась вспомнить все, что слышала о дефиците гидроксифенилглицина. Симптоматика не совпадала с классической картиной. Однако соответствовала увиденному на записи. И когда конвульсии прекратились, Айне решилась. Она подошла к Тоду и попыталась нащупать пульс. Оттянув веки, заглянула в глаза, открыла рот, понюхала дыхание и, отметив наличие характерного фенольного запаха, вытерла пальцы о рубашку Тода. Странно, что он пропустил симптомы первой волны.

Плохо, что пропустил.

В бункер Айне возвращалась бегом. Как никогда ее злило и собственное, по-детски неуклюжее тело. И неразумность поведения Тода, поставившего себя под удар. И пустота, воцарившаяся в поселке. И уж тем паче лестница, которая вибрировала под ногами и опасно дребезжала, грозя столкнуть Айне в пропасть шахты.

Добралась. Вошла. Зажмурилась, привыкая к резкому красному освещению - заработал аварийный генератор. Из щелей кондиционера потянуло сухим стерильным воздухом, и экран замигал, пытаясь настроиться на локальную сеть.

В бункере было обыкновенно.

И если закрыть дверь - а сил у нее хватит - это обыкновенность продолжится. Правда, ненадолго: рано или поздно, но выйти придется.

На поиски аптечки ушло больше времени, чем Айне рассчитывала. И назад она снова бежала, на сей раз вверх, одной рукой прижимая к груди футляр с капсулами стабилизатора, второй - придерживаясь за острые грани ступеней.

И наружу она вывалилась злая, взмокшая и задыхающаяся. А Тод по-прежнему лежал, обнимая сухой асфальт.

Нельзя же быть настолько безответственным!

Игла пробила задеревеневшие мышцы, а поршень вытолкнул дозу стабилизатора. Айне попыталась вынуть шприц, но он разломился пополам. Это было неприятно. Точно такие же негативные эмоции вызывала беспомощность Тода.

Сев на ящик, Айне принялась размышлять.

Случившееся в поселке не поддавалось анализу. И неплохо было бы запустить основной генератор, оживить локальную сеть и снять информацию с камер наблюдения. Однако Айне сомневалась в реалистичности подобного плана.

Тод пошевелился. Дернулись пальцы на левой руке, правая прикрыла глаза, и Тод перекатился на спину. Его ноги согнулись, упираясь подошвами в землю.

- Тебе не следовало доводить себя до подобного состояния, - сказала Айне, наблюдая за попытками Тода подняться. Он был неуклюж. Двигал конечностями, но как-то совсем уж нескоординировано.

- Ты не ранена? - спросил Тод, когда удалось встать на четвереньки. - Ты ведь не ранена? Пожалуйста, скажи, что я не настолько накосячил, и ты не пострадала.

- Я не пострадала. А ты стихи читал.

- Не помню.

Айне показалось, что тембр голоса слегка изменился.

- Читал. Про то, что тебя убили. Но ты жив. Кроме того анализ информации наглядно демонстрирует парадоксальность подобного подхода.

- Какого? - Тод покачал головой, точно проверяя, на месте ли она, и встал на колени. - Черт. Гудит.

- Обращения к ощущениям после физической смерти субъекта.

- После клинической, - поправил андроид и, меняя тему, поинтересовался: - Мы же не в бункере?

Айне пожала плечами: утверждение являлось очевидным.

- Мы не в бункере. Ты не в бункере. Тебе запрещено покидать бункер.

Все-таки встал. Его покачивало, но окраска кожных покровов пришла в норму. Мышечный тремор при данных обстоятельствах был скорее нормой. Хотя, кажется, Тода раздражал. Если данное выражение лица можно интерпретировать как раздражение.

Айне решила, что можно.

- А тебе запрещено покидать меня. Ты ушел. Я решила, что ситуация требует действия.

- Я ушел? Проклятье! Ничего не помню!

А раньше он никогда не орал.

Айне стояла в манеже и кидала кубики. Синий и красный. Красный и синий. Тод всегда поднимал сначала синий, потом красный. Дальность броска и места, в которые попадали кубики, значения не имели. Сначала синий. Потом красный. Оба - в руки Айне.

Подавал мягко, дожидаясь, пока она обхватит кубик рукой, и сам легонько прижимал пальцы. Затем отступал и отворачивался, притворяясь, будто не видит.

Айне снова бросала кубики.

Тод поднимал.

На триста семьдесят девятом броске ей надоело. Кубики отправились к прочим игрушкам. Тод остался. Кажется, тогда он перенес пистолеты из оружейной. Тод собирал и разбирал их, чистил, смазывал, Айне следила, запоминая порядок действий.

Это было легко.

Почти также легко, как научиться читать. Про себя - быстро. Вслух - медленно. Физическое развитие запаздывало, и мягкая гортань отказывалась формировать звуки правильно.

- Л-л-л-лы! - кричала Айне, брызгая слюной на экран. Тод вытирал экран и спокойно повторял:

- Р-р-р. Ра-ро-ру.

- Ла-ло-лу! Ла! Ло! Р-ру! Ла-ру! Тод!

- У тебя получилось, - ни одобрения, ни радости: голая констатация факта. Тогда еще недостаток информации не позволял адекватно оценить положение Тода, и Айне обиделась. А он столь же равнодушно и спокойно перенес ее обиду.

Теперь вот Тод злился.

- Что еще было? - Тод пальцами придержал дергающуюся щеку.

- Ничего.

- Люди?

- Нет людей. Совсем нет. Здесь точно. Другие секторы - не знаю. Но отсутствие поисковых групп в данном позволяет предположить аналогичную ситуацию.

- Ситуацию нельзя предположить, - возразил Тод. Все-таки он изменился. Это вызывало закономерные опасения. И поняв что-то по взгляду, он поспешил успокоить: - Установка работает. Я по-прежнему тебя... защищаю.

- Спасибо, - Айне встала и протянула руку. - Пойдем. Мне кажется, что пока ты окончательно не нормализуешь биохимию, нам лучше остаться в бункере.

Ее пальцы утонули в его широкой и грязной ладони. Грязь была жесткой. И пожалуй... приятной.

Оживить систему не удалось. Тод пытался, но каждая попытка завершалась закономерной неудачей, что приводило андроида в нехарактерную прежде ярость. Все закончилось тем, что Тод сорвался. Он выдрал панель, вытягивая нити проводов, поднял над головой и швырнул о пол.

Брызнули осколки пластика. Потянуло гарью, и полудохлый кондиционер долго вытягивал ошметки запаха. А Тод все плясал и плясал на осколках, вдавливая их в бетон.

- Тебе следует нормализовать уровень адреналина, - посоветовала Айне, подняв один из осколков. Его она приложила к глазу. Видимость ухудшилась, но в расплывающихся тенях была некая сложно поддающаяся описанию прелесть. - И тестостерона тоже.

Тод только шеей дернул.

- Я думала о том, что произошло.

- И до чего же юная леди додумалась? - в голосе послышалась насмешка. Все-таки нестабильность гормонального фона оказывала значительное воздействие на поведение Тода. И отбросив осколок, Айне уставилась на андроида. Он не отвел взгляда, хотя раньше всегда отворачивался.

- Существующий объем данных не позволяет выстроить внутренне непротиворечивую версию. Массовое исчезновение биологических объектов в совокупности с нетронутостью косных не имеет достоверных аналогов.

- Инопланетяне, - возразил Тод, ногой сметая осколки. - "Розали". "Кэрол А. Диринг" и прочие аномалии Бермудского треугольника.

- Спекулятивно. И недостоверно.

Возражать он не стал. Жаль. Когда он возражает, Айне легче думается.

- Ложись спать, завтра отсюда убираемся, - Тод с легкостью поднял девочку, отнес в кровать и накрыл одеялом. И ботинки снять не позволил.

Все-таки адекватность его восприятия вызывала сомнения. Чтобы не усугублять стресс, Айне закрыла глаза и сложила руки на груди. Ее поза должна была отражать состояние покоя. Тод позе поверил. Он расхаживал по комнате, бормоча что-то под нос. Иногда останавливался, но ненадолго. Движения его носили хаотичный характер, а редкие слова, которые удавалось расслышать, имели смысла не больше, чем все, случившееся с Айне.

И все-таки она заснула. Разум вновь отступил перед потребностями несовершенного тела. Во сне Айне видела муравейник и восхищалась внутренней гармонией структуры. И даже когда Тод поднял, одел, еще сонную, Айне продолжала видеть перед собой многомерное совершенство, управляемое единственной точкой приложения силы.

Очнулась она только за воротами. Ревел мотор. Колеса болотохода месили грязь. И Айне крепче прижалась к широкой спине Тода, вдыхая незнакомый запах мира. Мир тоже был совершенен. Следовательно, требовалось лишь найти точку воздействия.

- Куда мы едем? - крикнула Айне. И Тод, не оборачиваясь, ответил:

- Альфа.

Пожалуй, выбор и вправду был оптимален. Кроме того, Айне любопытно было бы посмотреть на Центр.

Глава 7. Опоздавших не ждут.

Холм показался издали. Рыжий горб с темными пятнами домов. Словно блохи запутались в верблюжьей шерсти. Торчали штакетины сухих сосен. Скрипел ветряк, перекачивая силу ветра в небытие проводов истлевшего генератора. И на черном колесе восседала пара аистов.

Когда Глеб подошел слишком близко, одна из птиц подпрыгнула и расправила перепончатые крылья. Закинув голову, аист издал трещащий звук. И второй, выпрямив суставчатые ноги, подхватил.

Глеб снял сначала первого, потом и второго, уже подпрыгнувшего и готового спикировать на человека. Позже, взобравшись на холм, Глеб сшиб колесо и добил выводок из трех уже начавших покрываться чешуей птенцов.

Единственная улица заросла высокой травой. Старые дома просели, а из крайнего штопором поднималась кривая сосна. Заходящее солнце придавало ее коре и иглам красноватый оттенок, деревню же красило лиловым.

Глеб нашел колодец - ворот работал, цепь с ведром тоже были на месте - и вытащил воды. Обеззараживающая таблетка растворилась с тихим шипением. Вкус, правда, испоганила окончательно. А ведь хотелось нормальной водички, ледяной, чтоб аж зубы сводило, а горло перехватывало, упреждая ангину. Три глотка и передышка. И снова три, а остаток ведра - на голову перевернуть, наслаждаясь прохладой.

То лето было жарким. Раскочегаренное солнце еще в мае выжгло траву. Листва на редких деревцах побурела и съежилась. Люди торопились поскорей добраться до цели, будь то дом или офис с отфильтрованным искусственно охлажденным воздухом.

А Глебу нравилось.

Он сбегал из школы в зал, зачастую пустой, но тем лучше было. Никто не смотрел, не лез с советом и не насмехался, что Глеб сменял спортивную саблю на нынешнюю, притворявшуюся старинной. От древности в ней была лишь форма, но и она завораживала Глеба.

Плавный изгиб клинка. Длинная рукоять с широкой лентой, защищающей пальцы. Изящный эфес и гравировка на пятке. Приятная тяжесть в руке.

Иллюзия боя с тенью.

Глеб становился перед зеркалом, салютуя собственному отражению, и свет катился по стали, вспыхивая ярко и зло.

Первый шаг - приглашение к танцу.

Чувства обостряются. Закрой глаза и ничего не изменится. Сабля сама ведет партнера. Она заставляет вспомнить каждую щербину в полу и переступить через торчащую шляпку гвоздя. Пригнуться. Ударить, пронзая тень. Потянуть, слушая, как режущая кромка вспарывает душный воздух.

Услышать грохот машин на улице. И гудение земли, принимающей сваи под будущий дом. Молот работает мерно, как сердце, и Глебо подстраивается под ритм.

Тело вскипает, льется градом пот. Но движение - жизнь.

И Глеб продолжает танец.

Он останавливается, лишь когда силы иссякают. Тогда тянет упасть на пол и лежать, дышать, пока не надышишься. Но Глеб знает - нельзя. И заставляет себя идти по периметру зала, мимо зеркал и балетного станка, мимо шведской стенки и старого тренажера с обломанными педалями.

Десять кругов, пока не выровняется дыхание. И еще столько же, чтобы сердце унять. Потом убрать за собой. И верную саблю, обтерев от пыли, укутать в старый теткин шерстяной платок.

И тетке позвонить, сказать, что с ребятами гуляет. Ложь, конечно, но ей почему-то спокойнее, когда Глеб с этими несуществующими ребятами, чем один. Он выбирается из зала уже в сумерках и бродит по городу. В тот вечер он до реки дошел. Стоял на берегу, широком в противовес узкому руслу Двины, и глазел на свое отражение. По течению спускались тени и скукоженный кленовый лист. Трещали кузнечики.

И телефон нарушил благодатное состояние безделья, разозлив Глеба:

- Да? - сказал он, поднимая рюкзак и сверток с саблей. - Скоро буду, теть. Не нервничай.

- Ты уж постарайся, Глебушка, - пропела тетка. - Тебя люди ждут.

Он тогда удивился не людям, а необычно ласковому теткиному тону. А уже позже начал гадать, кто именно ждет и зачем.

Двое-из-ларца, одинаковых с лица. Точнее лица их - вареные яйца на воротниках-подставках. Ноздреватая неровность кожи, широкие щеки и узкие лбы. Темные костюмы и золотистые значки на лацканах пиджаков. Чашки чая в руках. Бумаги на столе.

Тетушка, застывшая в кресле.

Реальность существовала в картинках, как комикс.

- Наташка заболела? - Глеб сразу понял, зачем эти здесь, но до последнего надеялся на ошибку. - Несчастный случай, да?

Номер первый поправил галстук. Номер второй поставил чашку и хорошо отрепетированным голосом произнес:

- К моему величайшему прискорбию, я должен сообщить, что ваша сестра погибла в результате несчастного случая...

Он говорил много, вот только у Глеба отключило слух. Наташка не могла погибнуть! Не могла и все тут! Ну не такая она была, чтобы взять и умереть.

- Примите наши соболезнования, - завершил речь номер первый, протягивая бумаги. - Компания признает свою вину и готова компенсировать...

Бумаги подписывала тетка. Она же получила деньги и получала до тех пор, пока Глебу не исполнилось восемнадцать. И Глебу в этой ее готовности брать виделось предательство. Как будто он и тетка взяли да продали Наташку.

Тогда он еще не знал, кого винить в произошедшем, и винил сразу всех.

От воспоминаний стало душно. Больная рука заныла, а в груди возник тяжелый ком, пробудивший кашель. Выворачивало кровяной слизью.

И Глеб печально подумал, что это, наверное, конец.

Ферменты медленно расплетали белковые косы. Трещали водородные связи, разрывались узелки ковалентных. И взрыхленные нити ложились на конвейер обратного синтеза. Временно гайто прекратил свое существование. Свежесозданные ошметки ДНК отмокали в ядерном соке, и ласковые руки рестиктаз вклеивали новые буквы в старый текст.

Клетки работали.

Гайто оживал.

Элемент за элементом выстраивалась новая сеть материального воплощения. Кружево нейронов становилось плотнее, пока не вытянулось столбом спинного мозга. Щупальцами растянулись двенадцать пар черепных нервов, и волна прошла сквозь все элементы головного мозга.

Гайто считывал информацию.

Адаптировался.

Фильтровал потоки нервных импульсов, пытаясь отловить нужное. Один из потоков вызвал особую тревогу: левая верхняя конечность носителя была повреждена. Начавшееся было восстановление, судя по остаточным следам стимулированное искусственно, затормозилось. Осколки костей плавали в гнойном вареве из лизированных бактерий и клеток.

Воспалительный процесс обеспокоил гайто. В перспективе он мог привести к потере носителя. Однако перепрофилирование иммуноглобулинового синтеза и дополнительная стимуляция деления остеобластов должны были изменить ситуацию.

Гайто был доволен.

И носитель тоже, чему способствовал дофаминовый выброс.

Двухэтажное здание сельского управления издали казалось неповрежденным. Только черные рамы зияли провалами, да сквозь плитку проросли бархатцы и астры. Из хищных венчиков торчали псевдотычинки, поблескивающие медвяными каплями приманки. При появлении Глеба цветы закачались, словно перешептываясь. А стоило наступить на один, и прочие втянулись в подземные норы.

Внутри дома ничем не пахло. Из щелей кондиционера свешивались нити паутины. Одна из дверей была разнесена в щепки, а содержимое коморки вытащено в коридор. Валялись древние гроссбухи, собирая пыль, притаилась в углу чернильница, и желтоватый череп с подоконника пристально следил за Глебом.

- Здорово, Йорик, - поприветствовал Глеб.

Остальные кости лежали в уголке, прикрытые желтоватым тряпьем, словно спрятанные про запас. И шелест крысиных лап, раздраженное шипение лишь заставило ускорить шаг.

Ночевать в поселке было опасно.

Ночевать на болоте было еще опаснее.

И на чашах виртуальных весов лежали две кучи сопоставимого дерьма. Только это обстоятельство странным образом веселило Глеба. Появилось желание пробежаться, заорать и приставить дуло к виску. А что: раз и все, никаких мучений, никаких стремлений, никаких угрызений совести.

И врачиха невинноубиенная сниться перестанет.

Правда, она пока и не начинала. Но Глеб не сомневался: будет. Все они, паскуды, во снах являются, шагают строем, чеканят шаг. И честь отдают, будто он, Глеб, командует мертвяками.

Сзади раздался шорох, и Глеб, повернувшись, пальнул на звук. Грохот выстрела сотряс здание от фундамента до крыши, а серое вытянутое тельце кувыркнулось, поймав пулю.

Кошка. Просто кошка. Может быть и обыкновенная даже. Вот кошку жалко. Правда, стоило подойти поближе, и жалость иссякла: у кошки по загривку шел ряд шипов, а на когтях поблескивала темная смазка, наверняка ядовитая.

И жила тварь, несмотря на дыру в брюхе, дергалась, ползла к Глебову ботинку, пытаясь дотянуться лапой. На лапу Глеб наступил. А потом наступил и на голову, раздавив хрупкий череп.

У андроидов трещало иначе.

То, что виноваты именно андроиды, Глеб понял, прочитав отчет. Оказывается, тетушке его предоставили в числе прочих бумаг, но та по каким-то своим соображениям всю стопку припрятала. И наверное, права была, потому что Глебу следовало дозреть до понимания.

Он зрел помидором на подоконнике, и когда тетка попала в больничку, да там и преставилась - Глеб был готов. Отчет он перечитывал трижды, подозрительно перетряхивая канцелярские фразы, но подвоха не усмотрел. Он и раньше подозревал, что дроиды вовсе не так безобидны. И подтверждение данного факта предопределило дальнейший путь Глеба.

Форум. Разговор. Приглашение. Городской стадион и трибуна, с которой говорил человек. Нормально говорил, понятно, безо всяких там выпендрежей юридических. И Глеб четко осознал: вот слова, в которых нет ничего, кроме правды.

И когда его позвали снова, он пришел, чтобы остаться. "Черные сотни" стали новой семьей, а напарник - братом.

Глеб помнил самостоятельный выход и дрожь в коленях. В руках была бита. Дроида не гнали. Пристроились в хвост на проспекте и шли следом. Он оглядывался, оглядывался, а потом сорвался и побежал, нырнув в переулок. И напоролся на живую стену. Глебов напарник поставил андроиду подножку и добил пинком. А мастер ячейки, проверив регистрационную карту, сказал:

- Бей.

Глеб еще подумал, что не сможет и на замахе зажмурился. Бита проломила череп, и в лицо брызнуло чем-то мокрым. Группа заулюлюкала, напарник же, выбив биту, крикнул в ухо:

- Бежим!

Сзади доносился усталый вой ментовских сирен. И уже сидя в подвале, отмывшись добела, Глеб пытался понять, что чувствует.

Ничего.

- Ну, за боевое крещение! Ты, по ходу, свой человек. Нежный только больно. Ничего, пройдет. Главное, помни, что вместе мы - сила! - напарник протянул стакан.

- Вместе мы - люди, - отозвался Глеб.

Слабость усиливалась. Глеб только и сумел, что забраться на чердак, по пути закрывая за собой двери. Узенькое оконце было забрано решеткой, а крыша выглядела целой. В углу нашелся остов старой кровати и кипа матов, видимо, перекочевавших из спортзала. Обшивка во многих местах зияла ранами, и желтоватое ватное нутро вылезало наружу. Но все лучше, чем на полу. Глеб обложил матами кровать, соорудив некое подобие хижины, и забрался внутрь. Качало. Руку дергало немилосердно. И перед глазами красные мушки заплясали.

Нужно отдохнуть. Просто отдохнуть. И поесть.

Еда проваливалась точно в пустоту. Глеб глотал, не ощущая вкуса. Запахи тоже куда-то пропали. И звуки заменились шипением. Не башка - старый телевизор.

Ничего. Справится. Полежит. Поспит. Утром проснется целеньким и здоровеньким. Наташка всегда говорила, что сон лечит.

Наташка сбежала из дому, бросила Глеба на тетку, а потом вообще умерла.

Сука!

Точно, как он раньше этого не понимал? Она во всем виновата! Она и никто другой. От удивления такой очевидностью мысли, Глеб пропорол вилкой десну.

Боль отрезвила.

Вероятно, Наташка ни при чем. Просто Глеб подыхает, вот и мерещится всякое. Например, он сам, но снятый словно бы изнутри.

Структура носителя была приятно сложна. Гайто разрастался, спускаясь по волокнам нервной ткани к жерлам сосудов и полям мышц. Он снисходил к органам, один за одним подключая их к новой системе и корректируя.

Погас микроочаг воспаления в миокарде.

Погибла колония клеток округлой формы в печени, так и не успев выплеснуть в русло кровотока зонды метастаз. И засбоившие было островки Лангерганса вернулись к прежнему ритму работы, исправно выделяя инсулин.

Гайто старался.

Человек спал. Он казался беззащитным, и черный кот бесшумно протек в дыру окна. Он крался, но подойдя на расстояние броска, замер. Кот втянул запах. Длинные усы его дрогнули, а шипы на хребте поднялись. Издав сиплый звук, кадавр попятился.

То, что лежало под матами, представляло опасность. Об этом недвусмысленно говорил запах. Запахам кот доверял.

Первым, что Глеб ощутил при пробуждении, был голод. Желудок сводило спазмами, а во рту набралось столько слюны, что она стекала по подбородку. Мышцы ныли, кости ломило, но голод диктовал свои условия. Глеб, стараясь совершать минимум движений, вытряхнул из сумки банки с тушенкой. Ел он, выгребая содержимое пальцами, причмокивая и облизывая, а наесться все не получалось.

Ощущение сытости накатило сразу и вдруг, столь же отупляющее, как и голод. Глеб попытался преодолеть его, но только и сумел, что выползти да справить естественные надобности. Моча была бурой. Но сытость мешала нервничать.

И Глеб, зарывшись в маты, снова заснул. Снилось ему собрание. Он стоял, облокотившись на трибуну, и говорил. Сначала тихо, потом громко, крича и перекрикивая толпу. Количество людей множилось, а потом они стали походить друг на друга. У всех были лица Наташки, а из голов торчали проводочки-петельки. И Глеб знал, что может дернуть любого - послушают.

Было страшно.

Второе пробуждение мало отличалось от первого. Разве что голод был не столь всеобъемлющим. И лихорадило меньше. Правда, отключило все равно, зато без снов. И в дреме Глеб слышал помещение и каждый предмет, в нем находящийся. Услышал и зверя. Тот сидел на подоконнике и разглядывал Глеба. У зверя было четырехкамерное сердце и еще одно, дублирующее, эхо которого терялось в ритме основного пульса. И сквозь дрему Глеб прицелился в голову, но стрелять не пришлось: зверь ушел.

Потом Глеб не мог сказать, был ли зверь на самом деле или же существовал лишь в искаженном болезнью воображении. Главное - Глеб остался жив. И силенок прибавилось. А рука почти перестала чесаться. Все-таки медицина - великая вещь.

- В бою не сдается наш гордый "Варяг", - севшим голосом сказал Глеб, пытаясь пошевелить пальцами. Получилось. Но повязку снимать он не стал. Сложив вещи, Глеб спустился с чердака и принялся обыскивать здание.

Телефон. И еще один. И даже два, но все молчат. Темны мониторы, подернуты пылью. В кожаной папке покоится стопка документов, а из-под стола выглядывает мумифицированная нога в бурой туфельке. В шерсти ковра запуталось стекло. Из глазированных горшков торчат хлысты сухих лиан.

Грязное зеркало трюмо подмигивает светом. Глеб трет поверхность, обдирая и пыль, и паутину, которая прилипает к рукаву. Отражение проступает медленно и оно незнакомо. Это узкое лицо с острыми скулами и мутными глазами не может принадлежать Глебу.

Глебу только-только двадцать пять исполнилось, а мужику в зеркале хорошо за тридцатник. У него рожа мятая. Рыжая щетина на подбородке и шее растет клочьями, а в просветах кожа шелушится. На лбу шрам. На носу второй шрам, свеженький.

Сам мужик невысок, худощав, еще и сутулится. У Глеба же осанка была. Два года себя дрессировал, как собачушку, не то на Гамлета героического метил, не то на неудачника-Ромео. Но главное же, что с результатом! А теперь что? Ничего. Хрень в складочку.

Мужик ухмыльнулся и поправил лямки рюкзака. Из-за плеча выглядывало дуло винтовки, а поверх грязного комбеза лежала сбруя кобуры с ТТ.

Глеб коснулся кончика носа мизинцем, и отражение повторило жест. Еще подмигнуло, дескать, и не надейся, ты это, больше некому.

- Да пошел ты, - сказал Глеб и, повернувшись к зеркалу спиной, продолжил осмотр. Наткнувшись на поросшую плесенью банку варенья, он пальцем снял колонии и принюхался. Потом решился и попробовал. Очнулся, только когда в банке не осталось ни капли. И чувство голода поутихло.

Рация нашлась в грязной комнатушке, где хранили всякий хлам. Висело вместо шторы алое знамя с золотыми серпом и молотом да дырами в ткани. Висел плакат "Здоровый образ жизни" и барабан без палочек. Висела труба, широкую горловину которой затянуло паутиной. Глеб собирался было закрыть дверь, но взгляд зацепился за бурый ящик с ручкой, обмотанной скотчем.

Ручка была от двери, а ящик оказался старой довоенной рацией. Работающей рацией. Она не могла работать, но меж тем работала. Шипел эфир, стрелял оборванной волной в ухо. Ползла стрелка, меняя диапазоны. И вздыхало окрестное пространство, раскрывая перед Глебом пустоту.

-...прим...

Голос выскочил из небытия, чтобы тут же исчезнуть. Глеб повернул колесо, отматывая пройденные частоты. И дальше двигал медленно, осторожно.

-...вызывает... уничтожен...

Старая машина дразнила. Но Глеб был упрям.

- ...вызывает Ева-нуль. Центр должен быть уничтожен! Вызывает Ева-нуль. Центр должен быть уничтожен. Вызывает...

- ...на золотом крыльце сидели. Царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной. А ты кто такой?

Этот голос Глеб узнал бы из тысяч и замер, боясь пропустить хоть слово.

- ...вызывает Ева... вызывает Ева...

- ...кто ты такой?

- ...уничтожить...

- Бах, - сказала рация женским голосом и умерла.

Глава 8. Дамские штучки и фига в кармане.

Широкие колеса "Скорпиона-3" давили мох, втаптывая в сфагновое покрывало тонкие ветки багульника. Летели брызги болотной воды. Мелькали редкие сосны. Треугольником растянулась волчья стая. Вел самец. Пятнистая волчица держалась рядом. Она бежала, широко раззявив пасть, и язык развевался розовым флагом. Молодняк шел задним эшелоном, и Ева чувствовала спиной их недобрые взгляды.

Мелькнул и исчез молодой осинник, уже заселивший берег запруды. Сухими штакетинами торчали стволы старых берез. За ними проглядывала синее полотно заводи, черными стогами на нем торчали бобровые хатки.

Ева взяла левее, на бурое кочковатое поле. Волки к выбору отнеслись с пониманием. Им тоже не хотелось встречаться с бобрами.

Затрясло. Колеса то проваливались в мягкие ямины мочажин, то втаскивали тело болотохода на полосы гряд. Небо скользила по маслянистой поверхности луж. И монотонность движения пробуждала к жизни воспоминания.

Зеркальная маска искажала пространство. В нем Евы не существовало. Точнее она превращалась в пятно, которое дергалось и перебирало ложноножками, тревожа окрестную темноту.

Человеку под маской тоже доставалось от дерганий Евы-амебы, и, реагируя на ее движения, он шевелил руками. Пальцы расходились. Пальцы смыкались.

- Это все, что вы можете сказать? - и голос у него ненастоящий, синтезированный и адаптированный согласно ситуации.

- Да, - Ева смотрит туда, где по ее убеждению должны находиться глаза.

- Ваш отчет не полон.

- Извините?

Он достает из-под столешницы планшет и толкает в сторону Евы, повторяя:

- Ваш отчет не полон. Отсутствуют личные впечатления.

- Я не знала, что они вам интересны, - Ева не удержалась от сарказма и не удивилась, когда тот был проигнорирован. - Мои личные впечатления неинформативны.

Раньше он ценил информативность. И сам спускался в лабораторию, а не вызывал Еву наверх. Его кабинет - стеклянный шар на стеле лифтовой шахты. Кабина взлетает стремительно, как пузырек воздуха по полости вены. И колени подгибаются не столько из-за рефлективной предопределенности, сколько от подсознательного ужаса.

Рожденные ползать не желали летать. Но приходилось.

Лифт останавливается мягко. Расходятся створки, и красный ковер кабины смыкается с покрытием пола. Толстый слой крашеного войлока гасит шаги. И Ева сама не замечает, как переходит с нормального шага на крадущийся. Внимательно следят за ней фасеточные глаза камер.

Его кабинет огромен. Здесь искусственная тьма и столь же ненастоящий свет делят пространство. И пол расчерченный черно-белыми квадратами похож на шахматную доску. Вряд ли это случайно. Тогда кто он, замерший у затененного окна? Король? Король - слабая фигура. В ней только и есть, что условная значимость. Королева? Имеется в нем и некоторая женственность, в жестах, в самой манере говорить и вести беседу. Но все же Ева отметает и эту фигуру. Ферзь? Конь? Кто угодно. Под маской легко спрятаться даже игроку. Вот с ней самой все куда проще - пешка. Белая, черная - не имеет значения. Главное, что пешка осмелилась высунуть любопытный нос за границы клетки.

И сейчас по этому носу ударят.

- Почему она умерла? Как думаете вы? - он интонационно подчеркнул обращение.

- Потому что переоценила собственные силы.

- Дальше.

- Да нечего дальше! - зеркало в качестве собеседника выводило Еву из равновесия. Как будто она забыла его лицо. Да помнила! Все, черт побери, помнили! И ни к чему эти прятки.

Заигравшиеся детишки нашалили, а виноватой сделают Еву.

- Я не знаю, что взбрело ей в голову! Я не знаю, почему она решилась на этот эксперимент. И я не знаю, почему сразу четверо! Да еще на той неделе она с одним магом не могла управиться, а тут...

- Вы весьма эмоциональны, - заметил куратор. Он достал из-под стола бутылку с минеральной водой и стакан.

- Вы сами хотели впечатлений. И... и да, я эмоциональна. Я ведь человек.

- В отличие от меня? - он открыл бутылку и налил в стакан. - Вы ведь не считаете человеком меня? Возьмите.

Ева выпила и удивилась тому, что, оказывается, ее мучила жажда. Запоздало испугалась, что в воде могло быть что-то кроме воды. Но страх тут же показался смешным: Ева и так расскажет ему все, что он желает услышать. Иначе ведь невозможно.

- В какой-то мере считаю. Или скорее считаю в какой-то мере человеком. Людьми. Вы сами понимаете, тема скользкая. Мы стали слишком... разными. А Наташа мне нравилась. Как человек человеку. Личная симпатия, если вам знаком такой термин.

Второй кивок. И легкое движение пальцев на левой руке. Это что-то значит? Или Ева просто усматривает значения там, где их нет и быть не может.

- Наташа была... очень эмоциональной. Но не настолько, чтобы поставить этот идиотский эксперимент! Во всяком случае, в одиночку, - тихо договорила Ева. Ну вот и сказала вслух то, о чем и думала с опаской.

А он молчал, не спеша ни соглашаться, ни отрицать. Только столкнулись над столом уже не пальцы - кулаки. Пауза затягивалась. Ева ждала. И он все-таки заговорил первым:

- Ваша версия логически не противоречива.

- Но недоказуема. Вы это хотели сказать?

- Да.

Ева знала это. Еще тогда, когда составляла отчет. Данные с камер наблюдения. Показания свидетелей. Протокол. Журнал. И грызущее ощущение неправильности случившегося.

- Я хочу, чтобы вы посмотрели эту запись, - сказал человек, указывая на одну из стен. По знаку его стена дрогнула и переменила окраску, превратившись в огромный экран. - Вместе со мной.

Ева пожала плечами: составляя отчет, она лично пересмотрела все записи и неоднократно. Еще один раз ничего не изменит.

Изображение было даже не черно-белым, а серо-серым. Все оттенки графита сплетались в объекты. Их искаженные пропорции в совокупности с мучнистой крупой помех ставили на записи метку незаконности. Но Еву это не удивляло. Скорее уж странным было то, что источник записи оказался столь примитивным.

- Только смотрите внимательно, - попросил бессмертный. - Очень внимательно. Вы узнаете место?

Конечно. Разве можно не узнать стеклянный куб, стены которого еще сохранили девственную прозрачность? На записи не видны швы и внутренняя решетка, а вот камеры наблюдения выхвачены четко. Они направлены внутрь куба и с механическим равнодушием фиксируют пустоту.

Наташа появляется в кадре. Белый халат сливается с белым лицом, и контрастом глядятся слишком темные волосы.

-...изначальная установка на моделирование стресса как необходимый элемент для создания первичного контакта верна. - Наташкин голос прорывается сквозь шипение. - Но встает вопрос о синхронизации управляемых объектов. Оптимальным видится частичная перестройка исследуемой зоны согласно эталону. Однако неправилен сам подход в создании последовательной структуры!

Она становится так, что заслоняет камеру. И на картинке появляется светлое поле лабораторного халата с глубокими бороздами складок.

- Структура должна быть иерархичной! Создание узлов-концентраторов позволит решить проблему распределения давления...

Звон стекла на миг перекрывает голос. А Наташка отодвигается в сторону.

-...единственный реальный способ...

Запись мигает. Мельтешат картинки. Весь звуковой ряд сменяется протяжным свистом. И снова наступает темнота.

- Это все? - Ева порывается встать, но хозяин останавливает и снова указывает на стену. Фокус записи сменился. И сама она расцвела кислотно-яркими красками. Единственным неудобством была некоторая размытость, Ева не сразу догадалась о причине: съемка велась через стекло.

Очень толстое бронебойное стекло.

В аквариуме сидела Наталья. Рукава ее халата были закатаны, тонкие запястья лежали на столе, из-под ладоней расползалась темная паутина проводов. Камера выхватила сверхкрупный план, демонстрируя неровную поверхность кожи со вздутыми трубками сосудов и светлыми остями волосков, и снова отползла. Она откатывалась, пока в поле зрения не попала вся клетка. Кроме Натальи в ней находились трое в оранжевых комбинезонах.

Они ходили по периметру помещения, Наталья же оставалась неподвижной. Она смотрела на свои руки, а объекты - в затылок друг друга.

- Я не помню этого эксперимента, - сказала Ева. - Я не помню!

Снова мельтешение кадров. Снова куб. И Наталья, буравящая взглядом объект номер девять. Самый тугой из всей партии, будь у Евы выбор - сразу бы списала.

Объект поднялся. Медленно, заметно преодолевая внутреннее сопротивление. Сделал шаг к стеклу и камере, с удовольствием вырисовавшей искаженное лицо. Пошатнулся. Упал ничком, и судорога прокатилась по телу.

Но все-таки он подчинился!

- У нее получилось! У нее получилось с этим, а я...

Знак замолчать. И новая запись со старыми знакомыми. Теперь за столами двое: Наталья и номер девять. И трое вышагивали по периметру.

Система работала. Наташкина система работала! Некоторое время. Вот в Натальином ухе вспухла капля крови. Она увеличивалась, пока не выползла на мочку, спустилась по золотой цепочки серьги на плечо. Алое пятно расплылось на белой ткани. Наталья медленно подняла руку, попыталась пальцами поймать серьгу, но промахнулась. И уставившись на пустую ладонь, закричала.

Этот звук прошел сквозь стекло и выплеснулся с экрана на Еву. Она зажмурилась, пытаясь избавиться от воя в ушах, а когда открыла глаза, увидела: все закончено.

Наталья лежала ничком на столе. Номер девять возвышался над ней. Троица бродивших остановилась. Ева знала, что будет дальше: бросок озверевшей стаи, хруст костей и завывание сирены. Белый газ, заполнивший куб, и спустя две секунды - новый сигнал.

Опасность биологического заражения.

Немедленная стерилизация.

Блокирование уровня.

И нервное ожидание приговора рядом с кубом, на боковине которого электронное табло считает градусы по трем системам. Но запись остановилась раньше. На этот раз не было паузы с мельтешащими картинками: обыкновенный обрыв и черный экран могильной плитой Евиной жизни.

- Запись передали мне лишь вчера, - счел нужным пояснить человек в маске, хотя Ева и не спрашивала. - Признаков монтажа, дорисовки или иных способов воздействия на визуальный и звуковой ряды не выявлено.

- Оригинал, значит.

Ева посмотрела на руки: руки дрожали. Под ними не было ни проводов, ни мониторов. Просто ткань - смесь синей шерсти и дешевенькой вискозы.

- В какой-то мере да. Оригинал.

- И вы знаете, кто ее сделал?

Ткань была мягкой на ощупь и не мялась почти. Ева мяла-мяла, комкала, пытаясь оставить след, но ткань распрямлялась и щекотала подушечки пальцев синтетическим пушком.

- Я уже знаю, - ответил бессмертный, поднимаясь: - Это были вы, Ева.

Топливо закончилось внезапно. Машина чихнула и заглохла. Некоторое время "Скорпион" двигался по инерции, но затем остановился, всеми четырьмя колесами сев в мягкую мочажину.

До цели оставалось километров сорок. Вот только небо уже начало темнеть, а волки, окружив Еву плотным кольцом, сели и вывалили языки. Дышали они громко и тяжко, точно упрекали за спешку.

- Вы же не станете нападать теперь? Ведь не станете? - уточнила Ева.

Волки, естественно, не ответили.

Машина медленно погружалась, кренясь на нос. Выбравшись из болотохода, Ева обошла его, прикидывая шансы на спасение. Шансы были ничтожны и окончательно растаяли, когда мочажина отрыгнула пузырь болотного газа.

И волчица захихикала, кокетливо стрельнув разноцветными глазами.

- Да ну вас! - буркнула Ева и, заскочив в кабину, принялась собирать вещи. Сумки она перекинула через плечо, пистолет сунула за пояс. Получилось неудобно: при ходьбе рукоять давила на живот, да и не покидало ощущение, что стоит дернуться и ствол выстрелит.

Эта смерть была бы глупой. Впрочем, умных смертей в принципе не бывает.

А дорожка протянулась до самой до луны. Темнело стремительно. Лосиные мухи слетелись на тепло и теперь копошились, норовя забиться в волосы. Особо настырные лезли в нос и рот. Приходилось отплевываться. Найдя более-менее сухое место, Ева принялась устраиваться на ночлег. Волки наблюдали.

- Ну чего вам надо, а? - Ева кинула волчице кусок соевой галеты. - Чего во мне такого? Цветы растут? Хотя... сейчас и не такое возможно.

Пятнистая подношение проигнорировала. Шлепнувшись на мох, она принялась чесаться. Когти выдирали клочья шерсти, а розоватая шкура на глазах прорастала темными чешуйками. Из раскрытой пасти свешивался длинный язык, по которому стекали мутноватые капли слюны.

Мох плавился.

Ева закрыла глаза, сказав себе, что все происходит не с ней и вообще это кошмар, пусть и довольно логичный для сна. А если так, то лучше воспользоваться моментом и поспать. Глядишь, и выйдет проснуться в нормальной жизни.

И Ева отключилась: сны всегда ее спасали. К тому же там было сухо.

...Ева старалась не нервничать. Она шла нарочито неторопливо. Держала улыбку и сдерживала дрожь в пальцах. Остановилась у стенда, скользнув взглядом по старым объявлениям. Кивнула охранникам. Вцепившись в сумочку, прошла сквозь рамку сканера.

Вернула пропуск.

Сказала:

- До завтра.

Получила ответ. Сделала пять шагов до двери и, оказавшись по ту ее сторону, позволила себе выдохнуть. Оставалось немного: дойти до стоянки и передать образец.

Это будет правильно. Пожалуй, только это и будет правильно. Спускалась Ева медленно, вглядываясь в хитрые рожи крылатых быков. Крайняя пара поднималась на дыбы и, смыкаясь кончиками рогов, образовывала арку. В ней наверняка еще один сканер упрятан.

Но и он не сработал.

Все шло хорошо. Просто замечательно. И в обморок падать незачем. Двадцать метров до цели. Десять. Пять. Белое авто пряталась в тени вяза. Сиял хром деталей, влажновато лоснилась кожа салона, и непритязательно скромной выглядела позолота деталей.

- Вы здесь? - спросила Ева севшим голосом.

- Здесь, - ответили со спины. - Здравствуй, Ева.

- Здравствуйте, Ева.

Она рассмеялась, и сразу стало легче. Ее смех словно гарантия, что дальше все будет нормально. Она ведь обещала. А Ева всегда держит слово.

На Еве черное платье-сетка, в дыры которой просвечивает белое тело. В синих волосах сверкают драгоценные камни, а зеркальные очки неприятно напоминают маску.

И Ева поднимает их, точно забрало.

- Ты принесла? - Она протягивает руку. Соскользнувший рукав обнажает многочисленные шрамы. - Дай мне. Дай!

- Это... это часть, - Ева снимает медальон. - Тут образец активатора, но...

Она схватила медальон, как скопа рыбу, и спрятала в нагрудном кармане, велев:

- Иди.

- Вы ведь сдержите слово, да? Дело закроют? Он отстанет от меня? Я ведь не виновата! Я просто присматривала за ней! По вашей просьбе. А когда все случилось, испугалась.

- Бывает, - улыбнулась девушка-с-голубыми-волосами. - Ты не волнуйся. Все будет хорошо. Мы его переиграем.

Этого обещания хватило до самого дома. И уже в подъезде Ева вспомнила, что не сказала, где искать второй элемент. Она собиралась позвонить, как только окажется в квартире. И о звонке думала, поворачивая ключ в замке. Он еще хрустнул как-то неприятно. Дверь поддалась не сразу, а когда приоткрылась, грянул взрыв.

Он был очень громким. И пламя ревело, ревело, пугая.

Ева проснулась.

Ревело не пламя: медведь плясал на задних лапах, отбиваясь от окруживших его волков. Зверь был молодым. Черная шкура обвисала складками, лишь на плечах вздуваясь валунами мышц. Плоский череп в затылочной части разрастался в широкий костяной воротник. Мощные челюсти зверя перемалывали волчье тело, половина которого уже находилась в пасти.

Ева достала пистолет. Прицелилась.

Всхлипнув от страха, нажала на спусковой крючок.

Первая пуля вошла в грудь, не причинив медведю вреда. Он даже добычу не выронил, только повернулся к Еве и, опустившись на все четыре лапы, двинулся к ней. Пятнистая волчица с визгом бросилась наперерез, норовя вцепиться в глотку, но была встречена ударом лапы. Когти пробили тело насквозь, подняли и стряхнули.

Ева снова нажала на спусковой крючок, и пуля пропахала борозду на черепе монстра. Медведь заревел. Волки взвыли. Закружились. Заметались. Они налетали и, выдрав кусок плоти, отступали. Если получалось. Противник их был быстр и ловок. А Ева все никак не могла попасть. Пули уходили в тело, словно в ком ваты.

А потом пули закончились.

И волки отползли, освобождая путь.

Медведь, добравшись до жертвы, поднялся на задние лапы. Ева тоже встала. Медленно вытащила второй пистолет, как-то неудачно застрявший в кармане. Обняла рукоять обеими ладонями и, глядя в блеклые медвежьи глазки, приставила дуло к нижней челюсти зверя.

Зверь стоял, чуть покачиваясь. Его горячее дыхание обволакивало Еву. Его когти почти касались ее плеч. Его раздвоенный нос вдыхал Евин запах. И она нажала на спусковой крючок, и нажимала раз за разом, вгоняя пули в черепную коробку.

Когда медведь пошатнулся, Ева запоздало рухнула на землю, откатилась, пропуская падение массивной туши. Агония была долгой. И уцелевшие волки наблюдали за ней с тем же интересом, что прежде за Евой.

Перед рассветом волки завыли, оплакивая павших. И Ева, выползая из шокового состояния, завыла вместе с ними. Она сидела, глядела на тающую луну и размазывала по лицу медвежью кровь.

Ева Крайнцер не могла погибнуть на болотах.

Ева Крайнцер давным-давно была мертва.

Но это обстоятельство не помешало ей достичь цели.

На третий день, когда Ева уже решила, что сбилась с пути, из сизого тумана выступили знакомые очертания. Альфа ничем не отличалась от Омеги. И лишь крылья бесполезного ветряка были выкрашены не белым, но оранжевым. Да солнечные батареи слишком уж блестели на солнце.

А волки, как и в прошлый раз, отстали, позволив Еве самой продолжить путь.

Глава 9. Свободное падение.

Расставив по периметру поляны датчики движения, Тод занялся обустройством лагеря. С тихим шипением раскрылась палатка и, отсканировав окружение, сменила окрас с глянцевого металлического на буровато-желтый. Медленно расправлялись спальные мешки, перекачивая энергию солнечных батарей в аккумуляторы. Разогревался паек.

Приняв пластиковый контейнер, Айне недоверчиво колупнула содержимое. Попробовала. Вкусовые качества питательной массы были далеки от идеальных или хотя бы от оптимальных.

- Я тебя видела, - сказала Айне, отправляя в рот ложку желтоватого пюре. - На записи.

- На какой записи?

Тод ел быстро, и при этом почти не глядел на то, что именно ест.

- Лаборатория. Женщина. Биологический возраст между двадцатью и двадцатью пятью годами. Европеоидного типа. Волосы синие, скорее в результате генмоделирования, чем покраски. Черты лица крупные. Телосложение нормальное.

Тод пожал плечами и отвернулся.

- Ты не помнишь ее?

- Нет.

- Или не хочешь говорить.

- Не хочу.

- Почему?

- Ешь давай, - он отставил пустой контейнер. - И выбрось это из головы.

- Почему? - есть не получалось. Каша, остывая, сворачивалась комками. И вкус у нее был гадостным. Но Айне не сомневалась: Тод заставит доесть все. Он упрямый. И еще должен подчиняться, если приказать, он ответит на вопросы.

- Это был эксперимент. Какой? - Айне зачерпнула целую ложку и отправила в рот.

- Лабораторный.

Вероятно, парадоксальную очевидность ответа следовало расценивать как шутку. Раньше Тод не проявлял чувства юмора. И Айне улыбнулась, демонстрируя полное понимание ситуации.

- Негативный характер воспоминаний связан с физическим дискомфортом, который тебе пришлось испытать во время эксперимента? - уточнила она.

- Дискомфорт - хорошее слово. Обтекаемое.

- Как ее звали?

- Не помню.

- Врешь.

- Вру, - спокойно согласился Тод, забирая пустую емкость. - Мне действительно не хотелось бы продолжать данный разговор. Понимаешь?

Айне кивнула. Раньше он не пытался ограничивать выбор темы разговора. Но раньше Айне не интересовал Тод как индивид. Его постоянное присутствие являлось обязательным элементом ее мира, столь же естественным и стабильным, как сам бункер.

Бункера не стало. И будет жаль потерять еще и Тода.

- Но на самом деле ты помнишь ее имя. Верно?

Ее звали Евой. Девочка с синими волосами. Три ультрамариновые прядки в челке цвета незабудок. И три буквы имени. Оно отпечаталось на подкорке, вошло в вену с очередным адским коктейлем, который донес до нейронов классический шрифт и кириллические буквы.

Е-ва.

А фамилия стерлась. Тод каждый раз пытался ее запомнить, цепляясь за слово-соломинку, и каждый раз соломинка разламывалась.

Или не было никогда фамилии? Только имя.

Е-ва.

И как от порядочной Евы, от нее пахло яблоками.

Вспоминать о прошлом было не то, чтобы неприятно. Скорее сами воспоминания представлялись набором мутных картинок. Пиратская копия чьей-то жизни, которую насильно впихнули в голову, прицепив к якорю-имени.

Собственная память начиналась в бункере. Пожалуй, в этом они с девчонкой были похожи. А еще в том, что у обоих не было выбора: взаимообреченность как основной вектор существования. Самое забавное, что Тод не помнил, как оказался в поселке.

Дверь бункера помнил. Кодовый замок, с которым долго возился седовласый человек. Он еще и нервничал, постоянно озираясь на Тода, а Тод силился понять, где он находится и почему человек вызывает стойкую антипатию.

Память выскребли.

Наконец, дверь открылась, и человек отступил, сказав:

- Идите. Я за вами.

- Вы меня боитесь? - спросил Тод, удивляясь тому, что может говорить. Следом появилось удивление другим фактом: разве было время, когда он не мог говорить? Факт аннигилировался, столкнувшись с пустотой файловой системы долговременных воспоминаний.

- Иди! - рявкнул человек. Его раздражение проступило вздувшимися сосудами на шее и висках. Руку человек сунул в карман. Тод срисовал ствол также легко, как и второй, припрятанный над ботинком. Параллельно пришло понимание: убить седого легко.

В принципе убивать легко.

Об этом Тод думал, пока спускался. В шахте был лифт, но сопровождающий предпочел лестницу. Он держался в двух метрах и наверняка крепко сжимал в мокрой ладони пистолет.

Когда спуск закончился, Тод, не дожидаясь приказа, отступил от двери. И стоял так, чтобы седой его видел. Люди - существа нервные. Им не следует давать повода.

Здесь замков было три: цифровой и два сканера, но оба неактивны. Когда дверь щелкнула, открываясь, седой сказал:

- Если с девочкой что-нибудь случится, ты умрешь. Понятно?

Он не лгал и не пытался запугивать, потому как сам боялся до одури. И у Тода появилось сомнение, что страх нынешний связан с ним. Но он отрапортовал:

- Так точно.

- Замечательно. Иди. Знакомься. Ее зовут Айне.

А потом сказал совсем непонятное:

- Радуйся, что в списке ты был десятым.

Тод вошел не в бункер - в квартиру. И как любая квартира она начиналась с прихожей. Здесь стоял шкаф из беленого дуба и кожаное кресло рядом с высоким столиком. На столике примостился старый телефон, трубка которого упала и повисла на витом шнуре.

Тод трубку вернул на место. И кожаную куртку повесил в гардероб. В кармане куртки - пластиковый цилиндр с синим и белым бисером и два мотка тонкой проволоки.

Это для незабудок.

У Тода хорошо получаются незабудки.

Седой вытащил пистолет из кармана и прицелился.

- Я успею раньше, - предупредил Тод, разглядывая себя в зеркале. Отражение было незнакомо. Рост метр девяносто три минус два сантиметра подошвы ботинок. Телосложение атлетическое. Фенотип - типично-европеоидный с ярко выраженной нордической доминантой.

Одежда не говорит ни о чем. Серый комбинезон со снятым поясом. И ботинки без шнурков. Мелькает мысль, что серый цвет лучше оранжевого, но почему - не понятно.

- Потом насмотришься, - не выдерживает Седой.

- Прошу вас убрать оружие.

В бункере право на ношение оружия имеет лишь Тод. Если человек откажется подчиняться, Тод вынужден будет ликвидировать человека.

Программа вступала в действие.

Человек положил пистолет на столик рядом с телефоном.

- Второй тоже.

Спорить седой не стал. Медленно наклонившись, он расстегнул кобуру. Поднимал левой рукой и держал на весу.

- Успокойся, - сказал человек, демонстрируя раскрытые ладони. - Ладно? Я сейчас тут покажу все и уйду. Понятно?

Прихожая вывела в двухсотметровый зал. Синие стены с черными окнами мониторов. Ряды полноспектральных ламп. Ковровое покрытие с имитацией персидского ковра. Отсутствующая мебель. Несколько дверей. Седой принялся перечислять, начав с ближайшей:

- Выход на технический этаж. Ванная комната. И вторая. Можешь считать совей. Тренажерный зал. Тир с возможностью трехмерного моделирования пространства. Кухня. Кладовая. Ее спальня. Идем.

У самых дверей Тод заступил человеку путь. Программа диктовала свои алгоритмы поведения. И седой понял правильно, только буркнул:

- Давай, знакомься.

Айне сидела на горшке и задумчиво грызла большой палец.

- Это же... - Тод застыл. Память однозначно идентифицировала объект, запуская подкаталоги программы. Но это не сделало происходящее более понятным.

- Ее зовут Айне. Возраст - пять месяцев. Головастик.

Голова и вправду была большой. Щеки ее покраснели и шелушились. На лбу виднелся синяк. А в глазах ультрамаринового цвета читалось искреннее удивление.

Айне вынула палец изо рта и булькнула что-то. Тод поклонился. А потом взял седого за плечо и вытолкал из комнаты.

- Да ей нянька нужна!

- Вот и станешь, - прошипел человек. - Нянькой, мамкой, учительницей. Это не мое решение. Будь моя воля я бы тебя...

Не договорил. Зато появилось ощущение пистолета, приставленного к затылку. И счета. Голос женский, ласковый, отмеряет цифры, словно уговаривает на что-то.

На что? Невидимые сирены в голове отключили воспоминания, вытолкнув в реальность.

- Ее родители...

-...знают, что делают. Подробные инструкции здесь, - из кармана плаща появился широкий планшет. - Отчеты составляешь еженедельно. Код экстренной связи использовать лишь... да прочитаешь. Ты ж ответственный. Тебе деваться некуда.

И в этом человек был прав. Эндопрограммирование признавало свободу воли и выбора исключительно в рамках программы. На деле все оказалось не так и плохо.

Когда закончилось топливо, Тод посадил Айне на плечи. Было удобно. И видно далеко. Правда, смотреть оказалось не на что. Во все стороны болото выглядело одинаково унылым. Редкие зеленые плесы, поросшие ринхоспорой, сменялись рыжими мочажинами. И тогда под ногами Тода чавканье сменялось хлюпаньем, а сам он начинал ругаться, тихо, чтобы Айне не услышала, но она все равно слышала.

Ругательства были однообразны, как само болото.

Дважды выходили к озерцам, синим, круглым, будто вычерченным по одному трафарету. У последнего Тод остановился и спустил Айне на землю.

- Ты устал? - поинтересовалась она.

- Нет. Тебе поесть надо. Время.

И Тод занялся вещами. Айне же, осмотревшись - бескрайность и устойчивость пейзажа угнетали - шагнула к воде. Ей еще не доводилось сталкиваться с таким объемом нефильтрованной жидкости. Цвет ее свидетельствовал о высокой концентрации органических и минеральных соединений, что не могло не отразиться на органолептических свойствах воды. Правда, Айне сомневалась: разумно ли будет ее пробовать.

Тод, не глядя, проворчал:

- Нельзя.

- Почему?

- Провалишься.

Пожалуй, замечание было разумным. Айне покачалась с ноги на ногу, ощутив, как ходит земля. Она прошлась вдоль кромки воды, фиксируя новые ощущения. Собственная координация оставляла желать лучшего. Все-таки длительное существование в замкнутом пространстве имело ряд негативных сторон. Равно как и нынешнее - позитивных.

Тод вряд ли согласиться с подобными рассуждениями. С другой стороны, он должен был бы испытывать сильнейший внутренний диссонанс вследствие жесткого ограничение свободы и ряда потребностей. И ступоры программы вполне могли бы слететь.

Жаль, что раньше ей это не приходило в голову.

- Сколько тебе лет? Я имею в виду биологический возраст, - уточнила Айне, забираясь в гнездо из сосновых веток и мха. Она потрогала иголки, оторвала несколько и попробовала растереть. Иголки оказались жесткими, точно пластиковыми. Еще от них исходил запах, отличный от запаха коры.

- Абсолютный или относительный?

Она задумалась.

- Относительный. И абсолютный. И еще программный. Если знаешь.

- Абсолютный - не менее семи лет. Даже восьми с учетом времени, которое бы потребовалось на выращивание, - сейчас Тод говорил спокойно, и выражение лица, и движения свидетельствовали, что данная тема не представляется ему неудобной. - Относительный... полагаю между тридцатью и тридцатью пятью годами. Программный не известен. Извини.

Данная словесная конструкция наверняка не подразумевала, что Тод испытывает чувство вины за свое незнание. Порой Айне удивлялась количеству ненужных слов, затрачиваемых людьми на соблюдение условностей межличностных контактов.

Сунув иголки в рот - на вкус они оказались такими же пластмассовыми, как на ощупь - Айне сказала:

- Значит, если судить по абсолюту, то мы ровесники?

- Выходит, так, - Тод протянул сложенное одеяло и попросил: - Выплюнь эту гадость. И вообще не ешь ничего здесь, ладно?

Айне выплюнула иголки и тайком сковырнула чешуйку коры со смолистыми каплями на внутренней поверхности. И когда Тод отвернулся, лизнула. Вкус у смолы имелся. Однако у Айне не имелось слов, подходящих для адекватного его описания.

- Но если рассуждать логически, ты должен быть старше. Смотри. Я помню твое появление. Я помню твое присутствие. Ты был также ограничен в передвижении, как и я.

- Ну да, - сказано это было неидентифицируемым тоном. Спектр эмоций Тода оказался значительно шире предполагаемого. Айне это нравилось: было интересно.

- Но твоя спецификация мало соответствует исполняемым функциям.

- И что?

- Тебя адаптировали, частично изменив программу. Логично предположить, что изначально ты выполнял иные задачи, сопряженные с силовым воздействием. Второй фактор, подтверждающий мою теорию - запись.

Тод сел на корточки и коснулся пальцами раскрытых ладоней Айне.

- Пожалуйста, маленькая, хватит об этом.

- Ты ведь пришел к тем же выводам, так?

- Что я старше, чем думал? Это не имеет никакого значения, деточка. Ты тоже старше, чем выглядишь. И разве это что-то изменит в твоей жизни? В моей жизни?

Его эмоции по-прежнему были не понятны.

- Нет, - Айне погладила ладонь и, перевернув, коснулась шрамов на тыльной стороне. Шрамы были старыми. - Тод, тебе на самом деле не хочется узнать, кто ты?

- Я знаю. Я - твой нагуаль.

- Дух-покровитель? Образ соответствует действительности. Но если временной отрезок твоего существования шире указанного диапазона. И разве тебе не интересно, кем ты был раньше?

- А тебе не интересно, кто твои родители? Почему они сослали тебя в бункер? Почему ни разу не пришли посмотреть на доченьку? И почему...

- Ты нервничаешь, Тод, - Айне провела указательными пальцами по мимическим морщинам на лбу и щеках. - Ты раньше никогда не нервничал.

- Просто ты не задавала ненужных вопросов.

Невербальный слой информации предупреждал: следует остановиться. Тод объективно сильнее, и не только в разрезе параметров веса и массы, но и в скорости реакции. Айне убрала руки и мягко произнесла:

- Информация о моих родителях вряд ли повлияет на мое существование. А вот твоя модифицированная память трещит. И это заставляет тебя действовать неадекватно. Мне не хотелось бы, чтобы ты сломался.

- Другого подарят, - буркнул Тод, отстраняясь.

- Я привыкла к тебе.

Отчасти это было правдой. А еще Тод врал. Интересно, насколько осознанной была эта ложь?

Достав коробку с бисером, он принялся нанизывать бусины. За полчаса привала Тод успел сделать два лепестка. Судя по цвету и форме, на сей раз должна была получиться фиалка.

К вечеру зарядил дождь. Анализировать происходящее стало сложно. Водяные нити сшивали небо с землей. Мир стал уже и гаже. Нудно хлюпала под ногами Тода болотная жижа, скрипел прорезиненный плащ и шелестела поверхность очередного озера, уже не синего - серого.

Айне высунула язык и поймала каплю, которую пробовала тщательно, но так и не поняла, чем эта вода отличается от той, которая в душе. Разве что формальной нестерильностью и нерегулируемой температурой: с каждой минутой становилось холоднее. Сначала Айне сдерживала дрожь, пытаясь приспособиться. Она и дышать старалась реже, и вдыхая, и выдыхая через нос. И пальцами шевелила, разгоняя кровяной поток в ладонях. Но в какой-то момент все ухищрения стали бесполезны.

А Тод все шел и шел. Ему хорошо. Он крупный. Он физиологически приспособлен к экстремальным условиям. И выполняемая работа позволяет согреться. И чем больше Айне думала об этом, тем сильнее становилась иррациональная по сути обида на Тода. Она вызывала мышечный тремор и судорожные сокращения мимических мышц. Когда же из глаз сыпанули слезы, Тод остановился.

- С тобой все в порядке? - он снял Айне с плеча и подхватил на руки, развернув. Поднял, как будто она вообще ничего не весил. Тряхнул - с плаща полились потоки воды, а капюшон свалился на спину. Прикосновение дождя к волосам стало последней каплей в чаше терпения.

Айне завизжала, задергалась, пытаясь дотянуться до Тода ногой или хотя бы зубами вцепиться в руку. Или в куртку. Куртка мокрая, кожаная. У кожи кисловатый вкус. А запах все тот же - болотно-дождевой. Сволочной андроид просто переложил Айне под мышку - зубы она не разжала - и пошел дальше.

Качалась земля. Шелестел дождь. Слюна заполняла рот и стекала по рукаву. И собственная физическая беспомощность показалась как нельзя более отвратительной.

Он все-таки остановился, взобравшись на небольшое плато, окаймленное щеткой сухого можжевельника. Поставив Айне на землю, он попросил:

- Потерпи, маленькая. Уже недолго.

Айне кивнула. Следом за разумом отключились и чувства, и теперь ей было все равно, что делать и сколько ждать. Крылья палатки защитили от дождя. Воздух, нагреваясь, лишь усилил озноб, а горячая жижа, лишенная вкуса, просто перетекла из кружки в Айне. На последнем глотке Айне отключилась.

И согрелась уже во сне.

Она проснулась от звука. Глухой и ритмичный, он был смутно знаком. Ассоциативно звук вызывал ощущение безопасности, и некоторое время Айне лежала и слушала. Лежать было тепло, хотя и несколько неудобно. Она находилась словно бы в коконе с колючими стенками, за которыми явственно осязалось нечто живое.

Тод? Тод.

Глаза его закрыты. Лежит на боку. Левую руку сунул Айне под голову, правую с пистолетом перебросил поперек. Рука тяжелая. А лежать душно. Мало того, что Тод к себе прижал, так еще и в свитер завернул, и куртку наверх набросил. Айне попыталась вывернуться из пут, и Тод открыл глаза.

Интересно, он в принципе отключается на сон?

- Ты как себя чувствуешь? - тыльная сторона ладони коснулась лба Айне. От

Тода пахло оружейной смазкой и порохом. Запах был приятен. И звук тоже. Айне раньше не доводилось слышать, как бьется чужое сердце.

- В пределах нормы, - ответила Айне, выпутываясь из свитера и куртки. Бисерный цветок упал на землю. Она угадала - фиалка с темно-лиловыми лепестками и желтой сердцевиной. Красивая. У Тода получались красивые цветы, особенно незабудки. Только раньше он сразу разбирал их, а теперь вот оставил. Было приятно.

- Спасибо, - Айне подняла цветок за проволочную ножку. - Нам еще долго идти? Я устала.

- К вечеру прибудем.

Тод сдержал слово. И когда солнце, перевалив через барьер зенита, устремилось вниз, вдали показалась серая громадина забора. дроид ускорил шаг. А затем и вовсе перешел на бег.

Они почти пересекли зону видимости, отмеченную выбеленными вешками, когда заметили волков. Стая лежала, притаившись среди темно-бурых, развороченных кочек, и наблюдала за тропой. Тод сам увидел. Замедлил шаг. Остановился. Опустил Айне на землю. Рядом шлепнулся рюкзак. А в руке Тода появился пистолет. Щелкнула взводимая пружина. Покачнулось дуло, выбирая мишень. Волки наблюдали за Тодом с ленивым любопытством. А старый вожак и вовсе зевал.

- Ликвидируй их, - попросила Айне. - Пожалуйста.

Эти существа, несмотря на отсутствие внешних признаков агрессии, были опасны. Если Тод спросит, чем именно опасны, она не сможет сказать. Опасны и все. Смотрят. Видят. Что-то такое видят, чего видеть нельзя. И Айне отступила, прячась от их взглядов.

А они все приглядывались и приглядывались. Вот медленно поднялся вожак. Оскалился и шерсть на загривке дыбом встала.

Пуля вошла точно в левый глаз, взрывая черепную коробку изнутри. Второго сбила на лету, выломав грудную клетку. Третья и последующие свинцовым градом прибили стаю к земле. Подняться Тод не позволил.

Последнего волка, с перебитым позвоночником, Айне застрелила сама. И Тод одобрительно кивнул: со зверем у нее вышло лучше, чем с тренажером.

И диапазон испытанных ощущений имел ряд значительных различий. Но их Айне собиралась проанализировать позже. Сейчас она хотело одного: добраться, наконец, до цели.

Оставалась пара сотен шагов.

Глава 10. Другие.

Поселок Альфа лежал между двух гряд. Яблоко из металлических сплавов и бетона, наполовину ушедшее в землю. Плотная кожура стен с паршой пулеметных ячеек. Мягкая сердцевина домов и тонкая пленка, отделяющая внутреннюю зону. Бурый черенок бункера сочился дымом, добавляя мути в рассветное утро. За поселком синела полоса запруды, но хаток видно не было.

Выбили? Или проще: вывалили в воду пару бочек с ТТХ, доведя концентрацию до запредела? Но где тогда отводные каналы? Почему запруду попросту не осушат? Или все не так, и это - естественный резервуар воды, нужный поселку? Тогда его следовало бы создавать снаружи.

Глеб поскреб щетинистую шею. А не по фигу ли? Главное, что выглядел поселок целым. И поднявшись в полный рост, Глеб зашагал по заросшей тропе. Шел он медленно и, выбравшись на открытое место, перекинул винтовку за спину. И руки поднял, хотя левая все еще почти не двигалась.

- Я свой! - крикнул издали. И подобравшись к самым воротам, тише повторил: - Я свой! Я человек!

И добавил вполголоса:

- И это звучит гордо.

Ворота открылись.

Игорь - ах, к чему теперь отчества, оставим их прошлому миру - слушал с вежливым вниманием воспитанного бюрократа. И выражение лица было соответствующим, отстраненным. Приклеенная улыбка, прищуренные глаза и чертовы очки в серебряной оправе, сползшие на кончик носа. Время от времени Игорь, прерывая Глеба жестом, очки поправлял. Но даже это делал с понтом: мизинцем.

- Значит, вы утверждаете, что поселок Омега погиб? - мягко поинтересовался Игорь. И замком сцепленных рук уперся в подбородок. На запястье сверкнул широкий браслет "Тиссо". Часы весьма ему подходили, чистому, гладкому, будто выбравшемуся из прошлого мира. Кто сейчас носит галстуки? И белые рубашки с запонками на манжетах? Кто заглаживает на брюках стрелки?

Кто сидит на алюминиевой бочке, постелив сверху подушку?

Чмо, которое за пределы внутреннего периметра нос высунуть побоится.

И это чмо сейчас долго и муторно вытягивает из Глеба душу, задавая свои чмошные вопросы и отказываясь слышать главное:

- Нету поселка! Нету! - Глеб кричал, но Игорь отмахнулся от крика и, подняв стопку бумаг, переспросил:

- Совсем нет?

- Нет, мать твою, частично!

Бумага была белой, лощеной и перетянутой крест-накрест резинкой. Зачем? А затем же, зачем и ручка чернильная, и нож для бумаг с посеребренной рукоятью, и очочки эти. Понты голимые.

- И причиной гибели стала массированная атака...

Бубнеж доводил. И тон этот, успокаивающий, психиатрический. Еще бы в угол фикус поставить и совсем замечательно будет. В Наташкином кабинете фикус имелся, а потом пропал куда-то. Наверняка сперли.

Глеб закрыл глаза, глубоко вдохнул и, выдохнув через нос, повторил:

- Они развалили стену. А кадавры доделали остальное. Всех вырезали. Понимаешь?

- Нет, - все так же спокойно ответил Игорь и снял очки. Он аккуратно сложил их в футляр и прикрыл сверху байковой тряпочкой. - В том и проблема, что ваша версия несколько отличается от прочих. Видите ли, вы не единственный, кому удалось выжить.

Он сделал паузу и постучал ручкой по листу. Стальное острие клевало белый лист, разбрызгивая слюну-чернила. Капли оседали и на белоснежной манжете, а хлыщ будто бы и не замечал этого. Он будто бы вообще ничего вокруг не замечал.

Игорь и застыл так, с поднятой над листом ручкой, чтобы спустя секунду ручку отложить, подняться, поправить галстучек и вежливо попросить:

- Прошу вас пройти со мной.

- Куда?

Глеб с тоской вспомнил оставленную на посту охраны винтовку. Сейчас выведут, поставят к стеночке и перекрестят автоматной очередью. Стоп. Зачем им это? Они ведь и на подходе могли бы пристрелить. А раз не пристрелили, то паниковать нечего.

Просто нервы на пределе.

Просто устал.

- Вам не стоит проявлять волнение. Вашей жизни и здоровью ничто не угрожает. Мы лишь желаем понять, что там произошло на самом деле, - произнес Игорь, застегивая пуговицы пиджака. Пиджак был синим в узкую полоску, а брюки - бутылочно-зелеными и с металлической искрой. И вместо туфель - резиновые шлепанцы со знакомым рибоковским логотипом. У Глеба были похожие, давно, в прошлой жизни.

- Извините.

Глеб уставился на собственные, заляпанные грязью ботинки. Ну да. Все правильно. Все логично. Все хорошо.

- Значит есть еще люди? - спросил Глеб, пытаясь сгладить неприятный эпизод. - Много?

- Двое. Если считать людей, - зачем-то уточнил Игорь.

Гайто беспокоился. И носитель беспокоился тоже. Не владея соответствующими органами, он меж тем смутно ощущал воздействие поля и реагировал повышением уровня кортикостероидов в крови. Это увеличивало скорость диссоциации сигналов между гайто и носителем. И гайто отошел в тень, анализируя информацию.

Плотность поля была нестабильной. Рваная по краю поселения, она возрастала к его структурному центру. Импульсы исходили оттуда же. Частота их менялась.

И чем выше становилась, тем сильнее реагировал носитель. А контроль над ним слабел.

Гайто с трудом удалось погасить очередной выброс адреналина. Пробки гамма-аминомасляной кислоты заблокировали ряд нервных цепей, но гайто сомневался, что сумеет удержать их в течение длительного времени.

Требовалось найти объект для отвода агрессии и понижения уровня тревожности.

К счастью, проблема разрешилась сама собой.

Первой Глеб увидел девочку. Она сидела на столе и читала книгу. Девочка была маленькой, а книга - толстой. На темном глянце обложки проступали золотые буквы, но слово, в которое они складывались, Глеб не сумел прочесть.

Девочка захлопнула книгу и, сунув ее за спину, поинтересовалась:

- Ты - еще одна неизвестная в нынешнем уравнении? На мой взгляд, процент запредельного становится угнетающе высок. Надеюсь, третий вариант станет последним?

Глеб, не зная, что ответить, пожал плечами. Дети не должны говорить так, чтобы взрослые их не понимали. Или не должны выглядеть детьми. А эта выглядела.

Правильный овал лица. Неестественно бледная кожа. Веснушки на носу как грязь. Светлые ресницы и светлые волосы, собранные в две косички. На одной висит цветок из бисера. Худенькая шейка. Лиловая кофточка с капюшоном. На груди аппликация: мультяшный заяц с баскетбольным мячом. Глаза, что у зайца, что у девочки - огромные, точно нарисованные.

- И у тебя когнитивный диссонанс, - сказала она, достав книгу. - Однако с учетом обстоятельств подобная реакция является одним из проявлений условной нормы.

- Ну да, конечно, - ответил Глеб, отодвигаясь от девочки. Бросив взгляд на Игоря, он убедился, что тот наблюдает за происходящим, не делая попыток вмешиваться.

- Она бессмертная, - пояснила женщина с опухшим лицом. - Вельд-2 поколение. Или даже Вельд-3. Мутации. Акселерация.

- Не стоит говорить обо мне так, как будто меня здесь нет. Насколько мне известно, это выходит за рамки общепринятых норм.

Женщина фыркнула и окинула Глеба цепким взглядом. Он же, не особо стесняясь, уставился на нее. Чуть за тридцать, но выглядит старше. Полновата, хотя изрядно похудела за последнее время. Кожа на шее обвисла индюшачьим зобом, и щеки поплыли. Нос крупный. Брови прямые. Веки набрякшие, а ресницы редкие. Глаза блестят как при простуде. И губы в трещинах.

Это лицо определенно было знакомо. Но вот где Глеб его видел?

- Глеб, - сказал Глеб и протянул руку. Женская ладонь оказалась широка, а под ногтями виднелись полосы грязи.

- Ева. Ее зовут Айне. Его - Тод.

Только тогда Глеб понял, что в комнате не двое, как представлялось раньше, а трое. Тод просто держался в тени. И правильно. Только неправильно, что он вообще находится здесь, среди людей.

-...и я не удивлюсь, если окажется, что вы их не знаете. Я вас не знаю точно, - договорила Ева, вытягивая руку. - Странно все.

А тварь нарочито человекообразна. Эти хуже всего. Легко притвориться, легко затеряться. Раз - и ты думаешь, что рядом с тобой человек. И он поддерживает иллюзию, выжидает, чтобы нанести удар.

Глеб шагнул к андроиду, опуская руку на пояс. Пальцы схватили пустоту. Ах да, пистолет на выходе остался, вместе с винтовочкой. Игорь, предусмотрительный гад, подстраховывался. Ничего, Глеб и без винтовочки управится.

- Вынуждена тебя предупредить, - произнесла девочка, спрыгивая со стола. - Проявление агрессии с твоей стороны снимает всякую ответственность с моей стороны. Тод, я права?

- Да, - ответил дроид.

А малявка подошла к нему и за ручку взяла. Усраться, до чего умильная картина. Андроид - друг человека! Маг - ребенка не обидит! Что там еще орали защитнички? А и плевать. Другое важно: оружия у него нет. Во всяком случае, Глеб надеялся, что нет. Если у человека изъяли, то и у этой сволочи должны были.

Глядит нагло. Насмехается. Чувствует себя в безопасности под теплым крылышком бессмертной. Вот только не угадал, дружок. Насрать Глебу на девчонку. Кончилось их время. Наигрались. Или доигрались, если правильнее говорить?

Оно шагнуло и стало, заслоняя малявку. Руки скрестило. Уставилось. А проектик-то типично военный. Комплект мышц, упакованный в стерильно-типовую оболочку. Впечатление портит штрих-код на левом виске. И что сие означает? С такими татушками Глебу не приходилось сталкиваться.

- Следует совершать опрометчивых поступков, - предупредило оно.

Наверное. Пока во всяком случае. Рука только-только срослась. И повязку еще не сняли. С повязкой неудобно будет. И малявку жаль, небось, расстроится, если игрушку попортят.

Глеб медленно кивнул, и оно кивнуло в ответ: дескать, все будет, но в другом месте и в другое время. От этого невысказанного вслух обещания аж дышать стало легче. И в голове прояснилось.

- И какую версию нам расскажете вы? - поинтересовалась Ева, отвлекая внимание на себя. - У нас уже имеются две. И я предчувствую появление третьей.

Все же встречал ее Глеб. Запомнил, но мимолетно, как незначительную деталь чего-то существенно более важного. Вот только не понять, чего именно. Бровки эти аккуратные, взгляд внимательный и белое пятно на запястье, точно ожог от монеты.

- Они тоже из поселка Омега, - нарушил молчание Игорь. - Ева появилась первой. Она утверждает, что поселок уничтожили муравьи. Волна расселения.

Ева пожала плечами.

- Айне и ее... сопровождающий просто встали перед фактом исчезновения всех жителей.

Потому что врут. Они жителей и уничтожили. Девчонка, конечно, человек и бессмертная, но все равно - ребенок. А ребенка обмануть легко.

- А вы вот говорите про кадавров и андроидов. Это странно, - произнес Игорь совершенно равнодушным тоном. Ему же взаправду плевать глубоко: андроиды, муравьи или инопланетяне. Ему охота вернуться в комнатушку, к забытой ручке, футляру с очками и чистой пока бумаге.

- И мне интересно, узнаете ли вы кого-нибудь? - закончил выступление Игорь.

Кого? Женщину? Сложно сказать. Она точно не из Омеги, но возможно, Глебу случалось с ней пересекаться. Деваху с нерусским именем? Глеб как-то не обращал внимания на детей, но андроида запомнил бы точно.

Но поселок был чистым!

- Я изучала все личные дела, - произнесла девчонка, обеими руками вцепившись в ладонь андроида. - Их карт в Базе не было.

- Твоей тоже, - огрызнулась Ева.

- Моя относилась к числу закрытых.

- Ну да, конечно. И твоей игрушки тоже. А гидроксифенилглицин вам доставляли маленькие гномики в обход основных запасов. Нет, деточка, тебя бы я могла пропустить, а вот его - нет. На мне были все препараты! Я была врачом!

Она? Лжет. Глеб помнил врача. Она была беспомощной, но погибла в больнице, и смерть обнулила счет взаимных претензий. В ее комнатушке Глеб отсиживался. Ее оборудование использовал. Ее лекарствами жив до сих пор. А эта линялая выдра врет, будто врач - она.

- Полагаю, что имела место дифференциация запасов, и ты действительно располагала исчерпывающей информацией о доступной тебе части. Но предположение, что данная часть представляет собой все запасы - изначально алогична.

Это какое-то безумие. Или грамотный развод. Малявка врет. И Ева врет. Странно только что вранье они не согласовали. А так понятно все: пробраться в поселок, устроить саботаж и открыть ворота тем, кто уже идет по следу.

- Игорь! Я, кажется, знаю... - Глеб повернулся, желая поделиться идеей, но оказалось, что Игорь уже исчез.

- Все страньше и страньше, правда? - сказала Ева. Она отступила и от девчонки, и от Глеба. - Вот так взять и уйти. И в прошлый раз тоже. Привел их, послушал и пропал. Кажется, на самом деле ему не интересно, что произошло с поселком. А еще, он не представляет, что с нами делать.

- Отсутствие проявления эмоций не свидетельствует об отсутствии интереса к чему-либо, - заметила малявка.

И дверь осталась открытой. Глеб выглянул в коридор: никого.

- Здесь, право, не такой порядок, как у вас? Или у нас? - Ева вышла за Глебом и указала на коридор. - Но к гостям они щедры. Этот дом - исключительно для нас. Выбирай себе нору. Моя крайняя. Удобств минимум, но после болот - просто люкс.

Уходить она не собиралась. Села на хвост и пошла за Глебом. И вышла на улицу, под козырек крыши, по обе стороны которого спускались блестящие жилы водосборников. Дождь давно закончился, но луж на асфальте осталось изрядно. В них отражалась и улица, и дома, выстроившиеся в знакомом порядке. Точно домой вернулся.

Альфа, Омега, разницы никакой... разве что застывший поперек улицы грузовик со спущенными шинами и ржавой крышей. Лобовое стекло в трещинах, капот отсутствует, но на платформе возвышается груда ящиков, заботливо укрытая брезентом.

- Будешь? - поинтересовалась Ева, протягивая пачку сигарет. - Или ты за здоровый образ жизни?

Чего ей надо? Поддержкой заручиться?

- Мадам, а не пойти б вам лесом?

- Воздержусь, - пачку она не убрала.

- Кто ты? - Глеб сигарету принял.

- Ева Крайцер. Врач поселения Омега. Ты меня не помнишь, да? Я тебя тоже не помню. И девчонку. Это ложь, что она не покидала бункера. Знаешь почему? Потому что она сошла бы с ума от столкновения с реальностью. Мошка выбралась из банки и сразу полетела. Так не бывает. А еще потому что даже бессмертным нужны врачи. Особенно детям. Особенно бессмертным детям. Они же мутанты, нестабильны совершенно. Я знаю, доводилось дело иметь.

- И что?

Ветряк крутился, хотя ветра не было. Ходили люди. Даже не так: люди прогуливались. И не обращали внимания на Глеба, на Еву, даже друг на друга.

- Ничего. Она врет. А ее дружок подтвердит любую ложь. У него выбора другого нет.

- От меня тебе чего надо? - Глеб сунул сигарету в карман: потом пригодится. - Я тебя не знаю. Ты меня не знаешь. Мы не знаем вот их. И в результате что? А то, что не я в этом разбираться должен! И не ты, кем бы ты ни была.

Вот только тот, кто должен, самоустранился. И хорошо, если он просто спрятался в нору и следит за происходящим через стеклянные глаза скрытых камер. Если анализирует и решает, а не пачкает чернилами очередной лист бумаги.

- Мне? Ничего, - Ева улыбнулась. - А вот тебе моя помощь пригодится. Хотя бы для того, чтобы избавиться от повязки. Сам накладывал?

- Медмодуль.

- Без врача это все равно, что сам. Возни много, пользы - чуть. Даже удивительно, что ты дошел.

Засунула б она свое удивление в задницу. Глеб это и сказал. Ева лишь пожала плечами - мол, как знаешь - и, указав на людей, спросила:

- Смотри, внимательно только. Ты ничего не замечаешь?

Он смотрел. Внимательно. Улицы грязные. А люди чистые. Одеты как на парад. Ощущение, что не по поселку гуляют - по площади. Одна вон держит алый зонт, точно флаг на спицы натянула. И плевать, что дождя нету, главное - смотрится красиво.

- Женщины, - подсказала Ева. - Они все - женщины, причем репродуктивного периода. А детей нет. И мужчин, кроме Игоря, я не видела. Так что, будь осторожен.

И слизнув с губы табачную крошку иным, дурашливым тоном, Ева продекламировала:

- О бойся Бармаглота, сын! Он так свирлеп и дик, а в глуше рымит исполин - Злопастный Брандашмыг!

Вернувшись в комнату, выбранную Тодом в качестве временного пристанища, Айне забралась на кровать и открыла книгу:

- Третий элемент любопытен, - сказала она прежде, чем вернуться к чтению

- И чем же?

- Он выглядит поврежденным. И явно нервничает. Еще ты ему не понравился,. Воспринимать информацию с первичного носителя было неожиданно любопытно. Поток расширялся, включая осязательный и обонятельный элементы.

- Он мне тоже.

- Его не трогай. Ева нейтральна по отношению к тебе и агрессивна по отношению ко мне. Глеб активно агрессивен по отношению к тебе и пассивно - по отношению к Еве. Система пребывает в состоянии динамического равновесия.

Айне лизнула палец и потерла страницу. Буквы размазались. Все-таки подобный метод хранения данных весьма ненадежен. И неудобен.

- Еще он ниже тебя. И Игорь ниже. Следовательно, именно твои морфометрические параметры являются девиантными в популяции.

- Я не являюсь частью их популяции.

Айне это знала. Но факт не отменял фенотипического сходства.

- Тод, скажи, какова логическая вероятность того, что один поселок исчез тремя разными способами?

Тод не ответил. Он запер дверь на засов и, раскрыв единственное окно, высунулся в проем. Вернулся, стащил с себя свитер и надел на Айне. В свитере было неудобно, даже когда Тод закатал рукава и воротник поправил.

- Я полагаю, что ниже вероятности того, что две версии являются ложными. Следовательно, Ева и Глеб лгут.

- Или мы, - Тод выбрался в окно и, заглянув в дом, попросил: - Будьте любезны, маленькая леди, оставаться в помещении. И двери никому не открывать. Я быстро.

Отсутствовал он и вправду недолго. Айне успела прочесть три главы и задумалась над самим смыслом существования книги. Уровень полезной информации в ней был крайне низок, форма подачи - специфична. Вместе с тем авторский вымысел притягивал внимание.

- Зачем нужны книги? - спросила Айне, когда створки окна приоткрылись.

- Чтобы читать, - Тод перекинул в комнату сверток, а потом и сам забрался. - Лучше скажи, умная девочка, почему здесь нет стульев?

Айне не знала. Более того, она не обратила на данную деталь внимания. Или обратила, но после отбросила за недостоверностью факта: отсутствие стульев в одной комнате не говорит об отсутствии стульев в других. Стоп. Что-то такое она уже говорила той женщине, которая неприятна.

Тод же отряхивался. Он был мокрым и грязным, особенно ботинки. К левому прилипла желтая гусеница сфагна. И Тод, сняв ее, заговорил:

- Внешний периметр фактически не охраняют. Я вышел. Я вошел. И никто не обратил внимания. Оружейная вообще открыта. Вот, - он развернул сверток, продемонстрировав изъятое на входе. Дробовик и Бизон-4 уже вернулись в кобуру, прочему же арсеналу еще предстояло найти свое место. - Я почти уверен, что они не заметят пропажу.

Выбрав самый маленький пистолет, Тод протянул его Айне.

- Носи. Мне не нравится это место. Лучше будет, если мы просто уберемся отсюда. Ты немного отдохнешь, возьмем машину и...

- Не получится, - Айне сняла свитер и отдала Тоду. - В аптечке три ампулы. При твоем метаболизме в нормальных условиях это месяц. При увеличении скорости обмена веществ - от недели до полутора. А после твоей смерти я останусь одна или на болотах, или в другом странном поселке. Понимаешь?

Он понимал.

Кажется, услышанное пришлось не по нраву. Тод комкал свитер, утрамбовывая в серый шерстяной ком, которым и запустил в стену. Не добросил.

- Почему? Почему ты со мной так? Ты даже не сказала, когда уходили... можно было поискать... в больнице. В бункере. Где-нибудь, а ты... Ты просто промолчала, твою ж!

Айне отстегнула футляр аптечки, в котором лежали ампулы и шприц. Ощущение, испытываемое в данный момент времени носило негативный оттенок.

- Вот. Возьми. И взять ты мог в любой момент. Или посмотреть. Разве я когда-нибудь ограничивала твои действия?

Никогда. Но позволяла ли программа самостоятельный поиск? Айне не знала. Она ошиблась, и теперь эта ошибка могла стоить Тода.

- Я тебе доверял.

И Айне хотелось бы вернуть это доверие. Хотя бы для того, чтобы ее собственные внутренние ощущения изменили знак. Футляр он принял, взял осторожно, сжал в ладонях.

Тод не спешит прятать, как не спешит и отдать. Он ждет, но Айне не понимает смысла его ожидания. В конце концов, она ребенок! Она не научилась еще идентифицировать все чужие эмоции! И не знает правильного ответа.

Поэтому отвечает то, что приходит в голову:

- Я проверила списки, Тод. В поселке жили люди. И больницу строили для людей. И препараты приобретали для них же. А в бункере больше не было.

- То есть, - он откинул крышку и провел пальцем по пластиковым зарядам, - не случись случившееся, я однажды просто встал бы перед фактом?

Врать бессмысленно.

- Да.

Закрыв футляр, Тод протянул его Айне:

- Держи, маленькая леди. И постарайся не потерять. Что-то я сомневаюсь, что здесь тебе дадут новую игрушку.

- Ты не игрушка. И я хочу тебе помочь. Ты... хороший? Если субъективно оценивать мое восприятие тебя как личности без указания конкретных положительных качеств? Хороший - это же верное определение.

Тод поднял свитер и, натянув, занялся пистолетами:

- Уронили мишку на пол. Оторвали мишке лапу. Все равно его не брошу, потому что он хороший.

Аналогия прочитывалась легко, обида тоже. Но Айне занимал иной вопрос: как стала возможной сама ситуация дефицита? И что будет, если в поселке Альфа нет гидроксифенилглицина?

Наладить синтез.

Теорию Айне знает. Но опыт показывает наличие разницы между теорией и практикой. И если так, то в случае еще одной ошибки, Тод может прекратить свое физическое существование.

Последовавшая за данным выводом эмоциональная вспышка была настолько мощной, что Айне растерялась. А потом слезла с кровати, подошла и обняла Тода:

- Прости меня, пожалуйста.

Он напрягся и попытался отстраниться.

- Я не умею извиняться. Я не знаю, когда это следует делать и вообще зачем. Но без тебя мне будет плохо. И сейчас плохо. Я не хочу, чтобы ты умирал.

Пожалуйста. Айне говорит правду. Просто она еще не умеет говорить правду так, чтобы в нее поверили.

- Это ты извини, - сказал Тод. - Иногда я забываю, что ты все-таки ребенок.

Айне зажмурилась, прижимаясь щекой к свитеру. Под ним знакомо бухало сердце. Когда же Тод обнял, стало совсем хорошо. Только пистолет за поясом неудобно давил на живот, но Айне согласна была потерпеть.

В конце концов, всегда приходится чем-то жертвовать.

Интерлюдия 1. Когда игры становятся взрослыми.

19 июля 2034 года, г. Витебск, Белорусский анклав.

Девушка танцевала на столе. Острые шпильки рвали бумаги и крошили стекло. Поднятые руки купались в жестком свете. Когда ее ладони сжали шар светильника и сдавили, наблюдавший за танцами парень не выдержал.

- Ева, прекрати! - сказал он, поправляя очки.

Девушка не услышала. Засмеявшись, она стала на мостик. Короткая юбка задралась, блузка съехала, обнажив белую полоску живота с красной татуировкой. Колени разошлись в стороны.

- Пожалуйста! - взмолился парень, подхватывая падающую чернильницу. - Ну что ты делаешь? Давай, вставай.

Она мотнула головой и язык показала.

- Если тебе что-то надо, просто скажи.

- Надо, - согласилась она, плюхаясь на стол. - Тебя надо.

- Ева!

- Адам. Я Ева, ты Адам. И рай наш создан. Осталось лишь сбежать отсюда.

Ева соскочила со стола и, схватив парня, потянула к окну. Темное стекло от пола до потолка фильтровало солнечный спектр. Солнце висело пушистым шаром. Небо начиналось прямо у ног. И где-то в нем, под покровом облаков, прятался город.

- Посмотри, - жарко зашептала Ева, слизывая кровь с разрезанных рук. - Посмотри вниз! Что там?

- Город. Просто город.

- Неа! - Ева помахала пальцем перед носом, а затем мазнула по губам, оставляя красный кровяной след. - Не просто город! Там город, который живет для нас. Для тебя и для меня! Для ма-а-амочки... для па-а-апочки. Папиных дружочков. И мамочкиных подружек. Для твоей сучки...

- Заткнись.

- Фигу! - она скрутила фигу. - Кто ж тебе еще правду скажет, если не сестра родная? Сучка она. Думаешь, ты ей нужен? Неа. Ей сюда хочется. Воет-воет, скребется, как шавочка у порога. Пустите в дом! Пустите в рай! Ты еще не выправил ей иридиевый чип?

Адам отступил.

- Пока нет, - решила Ева. - Но папашку регулярно обрабатываешь, да? А он против. И мамочка тоже против. И все вообще против! Только ты один "за", потому что идиот. И-ди-от!

Ева кулачком постучала Адама по лбу, он перехватил руку и заломил, сдавливая.

- Больно же! Отпусти! - Девушка попыталась вывернуться, но Адам держал крепко.

- Если ты, - медленно произнес он, переворачивая сестру лицом к себе. - Если ты посмеешь тронуть Наташу...

- Ты меня убьешь, слышала уже. Отпусти.

Она успокоилась. Она всегда очень быстро успокаивалась, едва ли не быстрее, чем вспыхивала. И Адам разжал руки. В чем-то, безусловно, Ева была права, вот только признавать ее правоту было опасно. Она же приникла к стеклу, прижалась щекой и часто дышала, раздувая влажное пятно. На нем удобно рисовать, но рисунки быстро исчезнут. Еву это не волновало.

- Ты никогда не думал, Адам, что наш рай очень хрупкий? И что боги должны заботиться о людях, если они хотят оставаться богами. Но заботиться, а не поднимать до своего уровня. В раю на самом деле места мало.

Облака расступились, и город протянул к Адаму блеклые руки домов. Силуэты их виднелись внизу и походили на рифы, спрятанные под широким покровом моря. Огнями святого Эльма плыли редкие фонари. И где-то в свете их грелись люди-призраки.

Ева права. Места в раю на всех не хватит. И те, кто внизу, рано или поздно поймут, что их дурят. И от просьб и вежливого ожидания под присмотром чипов перейдут к действиям. Единственный способ - не допустить развития процесса.

И он находится на правильном пути.

Оставшись один, Адам вернулся к бумагам. Он не стал их разбирать на рваные и целые, нужные и не очень, сгреб и запихал всю кипу в камин. Потом поджег, сел поближе к огню и открыл планшет. Письмо от Натальи лежало в ящике.

"Привет. Я соскучилась. Давай встретимся? Сегодня. На нашем месте в наше время".

Адам послал подтверждение.

Их местом стало крохотное кафе. Оно появилось на стыке двух улиц, более похожем на линию фронта. Здесь старые дома одной сталкивались с глянцевыми новостроями другой, и желтый кирпич уступал место бетону и стеклу. Кафе было землянкой, где жители воюющих районов могли укрыться и забыться.

Наташа ждала. Заняла столик, который уже числила своим, хотя Адам никогда не мог понять этой ее привязанности к местам и предметам. Но игру он поддерживал.

- Привет! - она издали замахала рукой и подняла меню. - Я уже заказала! Ты же не против?

- Нет.

Адам втянул острый запах свежемолотого кофе, единственный из местных ароматов, который был ему по вкусу.

- Знаешь, твоя сестра к нам заходила. Она довольно милая. И любопытная, - Наталья сунула в рот ложечку. - Все спрашивала, чем мы занимаемся. Я ее с этими вопросами к тебе отправила. Она ведь не обиделась? А ты?

- Нет.

- Я тоже так подумала.

Возникшую паузу заполнил официант. На подносе его, расписанном восточной вязью, теснились фаянсовые тарелки. И кофейный аромат был безнадежно испорчен резким запахом жареного мяса. А от официанта еще и сигаретным дымом пованивало.

Пора завязывать с этими походами "вниз". Сверху город выглядел как-то приятнее.

- Знаешь, а я вот все не привыкну к тому, что ты такой... - Наталья прочертила ножом по скатерти линию. - Ну не знаю, такой обыкновенный, что ли? Ты только не обижайся. Я просто думала, вы совсем другие. Ну то есть совсем - это...

- Совсем, - пришел на помощь Адам. - Фенотипическая дифференциация.

- Да. Именно. Ты всегда меня понимал!

И этот момент был самым простым в их взаимоотношениях.

- Ты сделала то, что я просил? - Адам принялся разрезать запеканку на равные кусочки. Пробовать ее на вкус он не собирался, но полное отсутствия интереса к пище могло быть воспринято неадекватно. Во всем, что касалось отношений, Наталья проявляла редкую обидчивость.

- Конечно. А ты сделаешь то, о чем прошу я?

- Я постараюсь.

- Так будет лучше для всех! Знаешь, Крайцер уже выдохлась. Состарилась. Ну не в смысле возраста, я имею в виду мышление. Она думает в рамках прошлого. Она... она сама вся этакий динозавр. Только и может, что ограничения ставить. Я ей говорю одно, а она слышит совсем другое. Совершенно!

Наталья махнула вилкой, и на скатерть села стая жирных капель.

- Вот вчера я изложила ей свою теорию и... ничего! Вообще ничего! Вот просто взяла и отмахнулась. А ведь вся проблема как раз в десинхронизации сети. И если создать узлы-концентраторы, а затем целенаправленно на них воздействовать...

Адам слушал очень внимательно.

-...адекватный же подбор структурных элементов позволит снизить амплитуду эндоколебаний. А полная унификация структуры сведет показатели девиации к нулю. А если добавить механизм резонанса, точнее использовать объект-концентратор как резонатор, то проблема решится сама собой! Смотри, оператор будет контролировать несколько точек, а уже они по нисходящей станут воздействовать на объекты. Принцип пирамиды, - она подняла взгляд на Адама. - Господи, извини. Тебе это вряд ли интересно, но когда я с тобой разговариваю, мысли так и прут.

Вот поэтому Адам и соглашается на эти нелепые встречи, столь раздражающие Еву-нуль. И Крайцер, прослышь о них, расстроилась бы. Людей легко вывести из равновесия.

Людей следует беречь. Во всяком случает тех, которые нужны.

А мысль, высказанная Натальей, была интересна. Тогда Адам почти решил пойти ей навстречу. Не успел: спустя три дня Наталья погибла.

Евина комната была полна вещей. Груды шмотья возвышались на полу, вываливались из раскрытого шкафа, погребая и козетку, и низкую широкую кровать. Сверкали стразы, переливался искусственный шелк, меняя цвета согласно программе.

Адам переступил через золотые цепи, растянутые между двумя мягкими стульями. Под ногой что-то хрустнуло, и в воздухе поплыл резкий запах жасмина. Веки Евы дрогнули:

- Чего тебе? - хриплый голос стерся за звоном сотни колокольчиков, облепивших атласные ленты.

- Поговорить. Опять наширялась?

Запах вельда почти не ощущался за вонью духов. Ева перевернулась на живот и вытянула руки в мелких засечках шрамов. Она нарочно не убирала рубцы, извращенно гордясь не то собственной способностью держать боль, не то собственным сумасшествием.

Адам отбросил шубку из белых соболей, белый пеньюар, расшитый цветами, поднял платье из подвявших незабудок. Ева любила синий цвет.

Сейчас ее лицо отливало синевой.

- Я не хочу с тобой говорить. Потом.

- Когда?

- Завтра. Послезавтра. Потом когда-нибудь. Вечность впереди. Ве-чность!

Вечность осталась за порогом этой захламленной комнаты, в которой вельдовый дурман расплавлял мозги сестричке. И похоже, выплавил окончательно.

- Наташа погибла.

Адам ожидал, что она попробует сыграть удивление или продемонстрирует радость, но Ева лишь зевнула и спросила:

- И чего?

Она все-таки села и уставилась на собственную грудь. К влажноватой белой коже прилипли ворсинки и три золотых монетки, вшитые в кожу, казались чешуей.

- Думаешь, это я ее? - спросила Ева, подтягивая пушистый хвост боа. Лиловый удав лег на плечи, расправив тонкие перья. - А как умерла?

Странно. Пожалуй, данный термин можно было счесть определяющим. Вслух Адам сказал иное:

- Ее убил андроид.

- Плохо, - Ева не сумела подавить зевок. - Наверное. Крайцер расстроится. Она вечно так переживает за всех. Люди смешные, правда?

- Ты же не причастна? - Адам заглянул сестре в глаза. Мутны и пьяны. Наркоманка несчастная! Как она может так с собою поступать?

- Я? Причастна? Да. Нет. Не знаю.

На каждый ответ Ева загибала палец. И на каждый вопрос тоже. А потом раскрыла ладонь, на которой лежала желтая капсула с вельдовым зарядом.

- Прими, полегчает.

Адам ударом сбил капсулу и уже прицельно наступил. Желатиновая оболочка раскололась беззвучно. А Ева вновь рассмеялась.

- Какой же ты дурачок... ну умерла. Разве это что-то меняет?

Ничего. Но алогичность ситуации выбивала из колеи. Ева же вскочила и, накинув поверх боа соболью шубку, закружилась по комнате. И реагируя на движение, вспыхнули светильники, впаянные в мрамор потолка. Белый свет раздвинул стены комнаты и стер пыль на зеркалах. Они сверкали, перебрасывая отражение друг другу, и Евин голос разбивался о стекло.

- На золотом крыльце сидели! Царь! Царевич! Король! Королевич! Сапожник! Портной! Отвечай, кто ты будешь такой?

Она спрашивала у зеркал и себя, в них отраженной. А замерла, направив указательные пальцы обеих рук на Адама.

- Отвечай. Ты кто такой?

- Твой брат, идиотка.

Он вышел из комнаты и, не выдержав, хлопнул дверью. Но мягкая прокладка погасила удар и рассекла звуки надвое. Большая часть оказалась заперта в комнате.

Сделав три шага, Адам сел в белое кресло и включил прослушку. По экрану планшета поползли змеи звуковых волн. Скрип. Скрежет. Звон стекла и смех, который тает. Тишина. Долгих десять секунд тишины и шипение:

- А... адам. Дам-дирьям-дам-дам. Адам! Ты меня слышишь? Конечно, ты меня слышишь.

Догадалась? Удивляться нечего. Найдет микрофон? Непременно. Ева умеет ловить жуков.

- Тебе интересно, Адам?

Ее голос плыл, то приближаясь, то удаляясь.

- Конечно. Ты любопытный. И я любопытная. Давай сложим любопытство вместе? Дважды два равно шести, если увеличить количество мерностей пространства. Не будь плоским.

Замолчала. Учуяла? Адам представил, как меняется ее лицо. Гримаска хищная, губа поднята, ноздри раздуваются. Рука тянется к черной горошине, такой уникальной среди других рассыпанных по полу горошин. Поднимает.

- Ты да я, да мы с тобой, - пропела Ева, и амплитуда колебаний голоса подтвердила догадку. - Землю обойдем, потом... потом ты сам ко мне придешь, Адам. Правда? Ты ведь придешь? Ты ведь хочешь знать, что случилось с твоей подружкой?

Не столько, "что", сколько "почему". Данный вопрос представлялся Адаму более перспективным.

- Если хочешь, возвращайся. Ты же слушаешь. Давай, поговорим. Обменяемся. Твой жук на мои цветные стеклышки. Тебе же нравятся стеклышки, да? Они меняют мир.

Линии прыгнули и оборвались, захлебнулся скрипом процессор, и Адам встал. Ждать дальше не имело смысла. Как и возвращаться: сама придет. Ева всегда приходила.

Не стал Адам подниматься и к себе.

Каплей воды по стеблю скользила кабина лифта. Широкие листья наружных платформ заслоняли великолепие городских пейзажей. И воздушными корнями свисали трубы внешних коммуникаций. Кабина прошла кольцо экватора, разделявшее надземный и подземный этажи "Формики" и остановилась на отметке минус пять.

Пост охраны пустовал, только алые глаза камер пялились из сумрака. Белая стрелка на полу указывала путь, который Адам и так успел запомнить. Пятнадцать метров прямо. Поворот. И центральная из трех дверей. Два замка и узкий предбанник со шкафчиками. Раздевшись, Адам аккуратно сложил одежду и толкнул следующую дверь. Всего их пять, по нарастающей. За предпоследней - костюмы высшей степени защиты в прозрачных коконах стационарных стерилизаторов. Костюмы нагреты до физиологически комфортной температуры, но все равно неприятны.

Пока механический голос отсчитывает секунды до открытия последней двери, Адам старательно дышит. И микродатчики послушно ускоряют процесс фильтрации. Запотевшая изнутри маска обретает прежнюю прозрачность.

Последнее помещение похоже на ангар. Одна стена его разделена на ячейки-соты, затянутые пластиковой пленкой. Внутри кипит белый дым хладагента, вырываясь, он оседает на перчатках изморозью, которая тут же тает.

Колеса тележки беззвучно касаются пола, пружинят под весом тела. Моторы, напротив, гудят громко. И тележка движется по выбитой в полу колее, чтобы остановиться под перекрестным светом шести ламп.

- Серия восемь, дубль два. Номер третий.

Адам говорит четко и громко. Это лишнее - у встроенных в шлем диктофонов высокая чувствительность - но опасение потерять важную информацию сильнее разума.

Само вскрытие проходит обыкновенно. И результаты его предсказуемы, как были предсказуемы результаты предыдущих. Это не значит почти ничего.

Лежащее на столе тело постепенно превращается в набор органов и тканей. Механичность процесса успокаивает Адама, позволяя забыть о недавнем несчастном случае. Мысли расслаиваются. Одна часть сознания контролирует движения рук и действия ассистирующего аппарата, вторая - складывает мозаику несчастного случая. Третья, глубинная, пытается просчитать Еву.

Это бесполезно.

Также бесполезно, как искать ответы на вопросы в мозгах мертвого андроида. Но пила взрезает кость, крышка черепа отделяется, и Адам выводит на экран трехмерный снимок мозга.

Серо-розовое вещество прорезают тончайшие нити.

Плесень? Образец испорчен плесенью?

Урчит микротом, шинкуя полушария тончайшими ломтиками. Сканирующий микроскоп облизывает их поверхность и выдает Адаму новые рисунки. Много-много новых рисунков, разноцветных, как стеклышки Евы. Белое вещество окрашено желтым. Серое - синим. И алыми жилами оба слоя прорезают гифы гриба. Они есть в мозоли мозжечка и в древней колбе продолговатого мозга, они прорастают во все отделы, опутывая ядро гипоталамуса, и распускаются на поверхности неопаллума хрупкими ветками спорангиев.

- Да быть того не может! - Адам быстро листал снимки, с каждым убеждаясь: может. Клетки гриба были также мертвы, как ткани, их питавшие. Следовательно, заражение случилось не в холодильной камере. А вне ее тело находилось не более получаса.

Вывод: андроид был заражен в процессе эксперимента или до его начала.

Решение: ликвидация объекта и всей серии, включая дубли. Консервация образцов тканей. Изучение. И в перспективе - возможное повторение эксперимента с учетом новых обстоятельств.

Адам вывел на экран результаты тестов.

Показатели на треть превышали норму контрольной группы.

Часть 2. Экспрессия.

Глава 1. Кто ты будешь такой?

День закончился ничем. Про них попросту забыли. Посадили в домик-клетку, как подопытных крыс, и оставили докапываться до правды. И насрать, что правда очевидна.

Сигаретку, Евой подброшенную, Глеб все же выкурил, прямо в комнатушке, пуская дым в черный кругляш противопожарной сирены. Сирена глотала и молчала. И камера, обнаруженная в углу, тоже была мертва. И душ не работал. А вот в умывальнике вода была, горячая в обоих кранах. И Глеб, спустив до максимума, набрал в миску кипятка, высыпал белковую смесь, размешал. Он сидел на полу и глядел, как разбухают и разваливаются гранулы, превращаясь в зеленоватую массу - на упаковке значилась "Каша гороховая туристическая". Горохом она и пахла. И еще жиром, который выплыл на поверхность нефтяною пленкой. Развернулись черные спирали дегидрированного лука, выплыли волоконца соевого мяса. От одного запаха еды к горлу подкатила тошнота.

Ложек в настенном шкафу не было. И вилок тоже. Зато нашлось три вазочки, выстроенные по ранжиру, и одна пластиковая кружка с аккуратно спиленной ручкой.

Как там Ева говорила? Все страньше и страньше. Но ничего, и руками поесть можно.

Глеб и ел, зачерпывая пальцами. Глотал, не замечая вкуса, и миску вылизал, урча от удовольствия. Вот только досыта наесться все равно не вышло. Ну да за последнее время ощущение легкого голода стало привычным. А вот вкус еды он почти перестал воспринимать, зато обоняние обострилось. Запахи четкие, как будто прочерченные в воздухе. Хотя бы этот взять, сигаретно-конфетный, женский.

Скрипнула дверь. Раздался запоздалый стук и Ева спросила:

- Можно?

Глеб вытер пальцы о штаны и кивнул.

- Я подумала, что наш дневной разговор был... не совсем удачен, - Ева пригладила волосы. - И что, возможно, ты был не в том настроении, чтобы слушать. Мы все здесь не в том настроении. Дурацкая ситуация, правда?

Куда уж правдивей. На ней свежий комбинезон, и поверх вышитого имени виднеется знакомая эмблема. Глеб мог бы с закрытыми глазами ее изобразить.

Но подделать эмблему просто.

Или взять с уже разваленного поселка. Надо просто помнить, что она лжет. Да и то: какой дурак поверит Еве?

- И я надеюсь, ты не откажешь мне в беседе. Я устала молчать. Сначала пока шла. Теперь вот здесь. С этой парочкой особо не поговоришь, - Ева облизала губы. - А ты - другое дело. Глеб... я уверена, что в поселке не было никого по имени Глеб. Я могу назвать каждого жителя. Я помню их лица и имена, помню истории болезни и последние анализы. У Машки Вяземской - острое пищевое. В третий раз за последний месяц. У Серегина - простатит, который прогрессировал, а Серегин его прятал, потому что считал стыдным. Тебе эти имена не о чем не говорят?

Только о том, что Ева лжет. Но Глеб готов послушать.

- Ну да. У тебя своя Омега. Вот только Альфа одна на всех. Ладно, давай о другом.

- Давай, - согласился Глеб.

- Я надеюсь, что ты не откажешься от помощи. Повязку стоит снять. А они здесь помогать не станут.

- Почему?

- Не знаю. Хочешь - попробуй. Я пробовала. Попросила комбез новый. На моем дыра, видишь? - Ева повернула левую ногу так, чтобы стал виден грубый шов на штанине. - Не дали. Не отказали, а просто не дали, как не дали нормальной еды.

- Зачем им тратится?

Странно, что вообще живыми оставили. В такой ситуации одно решение одинаково правильно: к стенке всех. Сначала стрелять, потом разбираться. И никаких обид: жизнь такая.

Радуйся, Глебушка, что хозяева не то гостеприимны, не то глупы, не то, наоборот, умны до перемудрежа. Радуйся и разговаривай с гостьей. Беседа - это слова. Слова - это информация. А информация - это возможность понять, какого хрена происходит.

- Может быть ты прав, дело в тратах, - Ева сделала шаг, переступая пограничную линию порога. Потом еще один. Шла она, как эквилибрист по канату, разве что в руках был не шест, а зеленый чемоданчик с логотипом медслужб.

У той, которая осталась в поселке, тоже был чемоданчик. И тоже зеленый. Только замки ярко-оранжевые, глазированные люминисцентом. Та, другая, настоящая, носилась с чемоданчиком, как дурак с писаной торбой, все лезла, куда не просят. И эта лезет. Чем не сестра-близнец?

Всем.

- Я не враг тебе, - сказала Ева, когда Глеб вскочил на ноги. - Поверь, я тебе не враг, о светозарный мальчик мой.

- Мальчики в церковном хоре поют.

- Извини.

По хребту пробежал холодок, плечи напряглись, а руки скользнули к поясу. И опустились: оружия нет. И сейчас эта улыбающаяся сука раскроет чемоданчик, достанет блестящий скальпель и перережет Глебу горлышко. А он так и будет пялиться на нее, не в силах пошевелиться.

Да что с ним такое-то?

Ева поставила ношу на пол. Взяла Глеба за руку, подняла, поворачивая к свету лампы. Провела кончиками пальцев по ладони. Эхо ее прикосновений ощущалось ожогом.

- Ты не любишь андроидов, - констатировала Ева, перехватывая запястье. Она слушала пульс, и в глазах щелкал хронометр, отмеряя удары Глебова сердца. Судя по выражению, хронометр остался доволен.

- А ты... любишь андроидов? - Глеба отпускало.

- Я отношусь к ним нейтрально.

- То есть тебе плевать, есть они или нет?

- Можно сказать и так, - она отступила и, повернувшись спиной, занялась содержимым чемодана. Вот теперь самое время действовать. Подойти. Положить руки на шею. Сдавить, перекрывая сонные артерии, и держать, пока она не перестанет дергаться. А потом положить на пол и аккуратно перерезать горло. Или отнести в ее собственную комнату и там перерезать. Камеры не работают. Никто не узнает.

А нож кинуть в коридоре.

Да что с ним такое? Глеб на всякий случай сделал шаг назад.

- Они - хороший экспериментальный материал. Дорого, конечно, зато при экстраполяции данных потери минимальны. Ну и при получении некоторых вакцин без дроидов не обойтись. Например, слышал об иммунизации дендритными клетками? Нет? Это своего рода вытяжка из лизата опухоли, предварительно обработанной некоторыми специфическими агентами. Хотя в последнее время все больше химерные использовали. Говорили, что за ними будущее. А будущего, оказалось, не существует. Но все равно: in vivo всегда было эффективнее, чем in vitro и уж тем паче in silico.

Складно поет. Ее послушать, так андроиды - белые пушистые кролики в лабораторных застенках томящиеся. И не кончать их надо, а спасать.

Находились придурки.

Мальчики светозарные с мечами словесей.

- Сядь куда-нибудь, - попросила Ева. - И руку положи на стол. Постарайся не дергаться. Поверхность плотная, а станок у меня портативный. С ним быстро не выйдет.

Ева продемонстрировала прибор: рукоять синего пластика, горб мотора и круг лезвия на плавающих ножках. И перчатки надела. Не для того ли, чтобы не оставить следов?

Паранойя развивалась стремительно, и Глеб, сглотнув тугой ком слюны, сел. И даже не дернулся, когда Ева прижала руку к столу. Взвыла пила, но когда лезвие коснулось повязки, звук стал глуше.

- И если уж продолжать тему, то андроиды - просто собаки. Некоторые послушны хозяину. Некоторые - непослушны. Эти срываются с поводка и убегают. В нормальных условиях их бы просто ликвидировали.

- Как собак.

Пила медленно двигалась от запястья к локтевому сгибу.

- Да. Как собак. Поэтому нет смысла испытывать ненависть к животному. Оно не виновато, что оно - животное.

- Даже разумное?

- Даже разумное, - спокойно ответила Ева. - Животные могут быть полезны или вредны. А бессмертные - только вредны.

Теперь-то взгляд у нее лютый, волчий. И улыбка больше оскал напоминает.

- А тебе, значит, девочка не по вкусу пришлась, - Глеб уставился на руку. На линии спила оседала серая пыльца, лишенная запаха и наверняка вкуса.

Ева хмыкнула:

- Это ты воспринимаешь ее как девочку. Как ребенка, если точнее. Реагируешь на заложенную в генах программу, - дойдя до края, Ева высвободила лезвие, передвинула фиксатор, увеличивая глубину проникновения, и вновь начала движение по единожды прочерченному пути. - Пропорции тела. Ярко выраженные инфантильные черты лица. Высокий лоб. Большие глаза. Пухлые губы. Отбор на инфантильность, который ложится на минное поле инстинктов.

- Ты ей не веришь.

- Конечно. Бессмертное дитя торчит в бункере в компании андроида с лабораторной меткой? - Ева коснулась виска. - Сиротинушка несчастная. Ни мамы, ни папы. Никого. И при этом относительная нормальность. Нет уж, не верю. Она опасна. Все они опасны!

Хрустнуло. И серая повязка, сковывавшая движения, разломилась пополам. А пила замерла, пошевелив волосы на коже.

- Извини, - Ева улыбнулась и с явной неохотой убрала инструмент. - Меня они бесят.

- Приходилось сталкиваться?

- Да уж... приходилось. А тебе?

Глеб кивнул и медленно согнул руку. Разогнул. Повернул. Пальцы сжали рукоять несуществующей сабли, описав клинком полукруг. Поворот. Удар. Переход. И выпад, поражающий соперника-тень. На этот раз Глеб знал тень в лицо.

А плечо неприятно заныло, пальцы дернуло, точно током, но почти сразу отпустило. Ева, наблюдавшая за манипуляциями, сказала:

- Ты бы аккуратнее. И я еще не закончила. Если ты, конечно, не против.

- Спасибо.

Благодарность получилась вымученной, но Ева приняла, ответив:

- Не за что. А от девчонки держись подальше. Тронешь ее, попадешь под удар. Или если попробуешь тронуть. Или если десятый решит, что в твоей голове появилась подобная мысль. Они все параноики. А уж после многолетней консервации в обществе мелкого монстра...

- Десятый?

- Последний номер в серии. Кожу не обдирай! Ее смывать надо, а не... ну дай сюда. И господи, ну что вы за люди! Зашивал тоже сам? Да я говорила, что про аппараты думаю. Просто чудо, что сепсис не начался. В нынешних-то условиях...

Ева бормотала, как тетка, выговаривавшая за оценки или ночную прогулку. Ева ватным шариком сдвигала пласты отмершей кожи, и покрывала новую, розовую, пленкой регенеранта. Евины пальцы порхали, а прикосновения были почти не ощутимы, и Глеб подумал, что убивать ее будет неприятно.

И что шея у нее смуглая, цвета чая.

Ева наклонилась, оказавшись вдруг слишком близко. Глеб вдохнул ее запах: резкий, одуряющий. Он видел этот запах, цветным пятном обволакивавший кожу. Он сочился из пор Евиной кожи, поднимаясь по стержням волос, оседая на Глебе.

И не выдержав, Глеб лизнул Евину шею.

Горькая.

- Спокойно, мальчик, - сказала Ева, не пытаясь высвободиться. - Сейчас все будет.

А глаза у нее все-таки волчьи.

Андростероловая ловушка сработала. Самка вида, соответствовавшего виду носителя, получила дозу безусловного аттрактанта и включилась в брачный танец. Ее согласие проявилось вместе с потом, и носитель уловил его раньше, чем сформулировал мысль и желание. Гайто затаился. Дальнейшее его вмешательство могло лишь повредить отточенному тысячелетиями эволюции механизму взаимного притяжения.

Щелкал фениэтиламиновый хлыст, разгоняя нейроны. Зоны тревоги глохли, получая дофаминовые конфеты, и кровь закипала, принимая адреналин, порцию за порцией.

Ускорялся ритм сердца. Работали легкие. Работали мышцы. Нейронные пути перекачивали потоки сигналов от кожных рецепторов. И гайто едва успевал засекать точки раздражения.

Затылочная часть головы. Шея. Грудь. Редуцированные молочные железы. Нижняя зона живота. Бедра. Половой член. Проникновение в самку. Движение. Нарастающий поток импульсов, в котором видится эхо Зова. И вспышка, чем-то похожая на пережитую смерть.

Но носитель жив. И самка, принявшая его ДНК, модифицированное носителем, тоже жива. Следовательно, процесс передачи состоялся.

Гайто, растрачивая остатки запасов энергии, принялся перенастраивать процессы, очищая организм носителя от избытка гормонов.

Ритуал их размножения поражал своей неэргономичностью. Оставалось надеяться, что самка отложит достаточное количество яиц, компенсируя тем самым затраты на спаривание.

- Ты меня укусил, - сказала Ева, натягивая комбинезон. На шее и вправду виднелся красный отпечаток зубов. И Глеб хотел извиниться, но вместо слов из глотки вырвалось урчание. А Ева отмахнулась, забрала чемодан свой зеленый с люминисцирующими замками и вышла. Дверь еще аккуратненько прикрыла, словно желая продемонстрировать собственную обиду.

Ну и сама дура. Он же не специально. Просто бабы не было давно, вот и сорвало крышу. До того сорвало, что не помнит, чего было. Голова чиста, как тетушкина простынь после кипячения с хозяйственным мылом. И снова жрать охота.

Глеб вытряхнул содержимое рюкзака на пол. Пара банок с консервированным псевдомясом, пара - с бобами, и порошковые каши на синтетических витаминах.

Хрень какая-то творится.

А Ева - ничего. Только зря она думает, что этот перепихон повлияет на Глеба.

- Каждая женщина достойна секса, - сказал Глеб, переворачиваясь на спину. Банку с тушенкой поставил на грудь, доставал пальцами жирные куски и тщательно разжевывал, пытаясь уловить вкус. - Но не каждая - дважды.

Тушенка закончилась до отвращения быстро.

Прежней осталась обстановка комнаты: четыре стола, смыкавшиеся углами, тумба кафедры в центре и желтое полотнище шторы, украсившее стену. Прежними остались люди: Ева в мятом комбинезоне, девчонка в кофте с зайцем и с книгой в руках. Хуже, что нелюдь тоже осталась прежней. Оно стояло, подпирало угол и мониторило комнату. Не взгляд - луч радара. И Глеб - алое пятно на экране внутреннего сканера.

Раздражает, наверное.

Ну и пускай. Хуже то, что сегодня андроид был при оружии. И наглая скотина даже не пыталась спрятать. Конечно, такое хрена с два и спрячешь, но факт оставался фактом: андроид явно издевался.

В магнитных лапах правой кобуры сидел солидненький "Бизон" последней модификации. На левом бедре красовался франтоватый SPAS-19-спец 23-его калибра. Глеб такой видел. На картинках. Хорошая игрушка. Корпус из армированного пластика, питание смешанное, магазин на двенадцать патронов. Приклад отсутствует, ствол короткий и система булл-пап для пущего изящества и сокращения длины. Удобненько.

И дорого. А вот поди ж ты... появились аргументы. Вопрос - откуда.

Глеб собирался спросить, но сзади раздалось интеллигентное покашливание.

Сегодня на Игоре был ярко-красный пиджак и джинсы с прорехами на коленях. На мизинце виднелся тонкий ободок кольца с крупной жемчужиной.

С этим понятно: не все, что с яйцами - мужик.

- Добрый день, - сказал Игорь, кланяясь. - Я рад, что вы все решили найти общий язык друг с другом. Это во многом облегчит мою работу и позволит в минимальные сроки выяснить причины аномалии.

Ишь как запел, птичка-голубь. Ну и до чего же ты допоешься?

- Нам всем стоит обсудить сложившуюся ситуацию, - продолжил речь Игорь, умудряясь глядеть сразу и на всех.

- Она парадоксальна, - Айне, сложив страницу треугольником, закрыла книгу. - Следовательно, невозможна. Наиболее логичным выводом по сумме данных является предположение о преднамеренном искажении информации.

- То есть ты хочешь сказать, что я вру? - Ева уперла руки в бока, сделавшись похожей на Глебову соседку. Вечно скандалила по пустякам.

Пусть покоится с миром.

- И он тоже. Это элементарно. Поскольку вариант одновременного развития событий по трем векторам вероятности в одной точке пространства не возможен, то его можно принять в качестве нулевой гипотезы. Следовательно...

- Есть доказательства! Снимки. И образцы.

- И у нас.

- И у меня, - вынужден был сказать Глеб.

Игорь, на которого уставились все трое, лишь развел руками.

- К сожалению, в настоящий момент нельзя сказать ничего определенного по...

- Стойте, - перебила Ева. - Это ведь поселок Альфа? Центр?

Который должен быть уничтожен. Ева-нуль. А он с ней трахался, как одуревший от гормонов подросток. Да что с его головой стало? Что вообще стало с ним самим?

Или это другая Ева? На имя, небось, лицензии не выдают.

- Если так, то здесь хранится общая база. Включая генетические карты. Все генетические карты, - мстительно добавила она, оглянувшись на Айне. Девчонка лишь плечиком дернула. И думала, прежде, чем согласие дать, недолго:

- Результат данного анализа будет однозначен.

- И я не против, - сказал Глеб, хотя его не спрашивали.

На рассвете от центра к краю поселка протянулась тончайшая струна, и невидимые пальцы тронули ее, пробуя на прочность. Слабый отголосок Зова утонул в тумане, но гайто услышал.

И услышанное заставило действовать. Раскрылись чуткие локаторы рецепторов. Развернулась фибриллярная сеть. Установились первичные коннекты между нейронами, обрабатывая информацию.

Тембр менялся. Звук становился чище. Яснее. Ритмичнее. Параллельно нарастало ощущение опасности, характер которой был неопределим.

Гайто прервал мелатониновый синтез, пробуждая носителя. А заодно стимулировал работу надпочечников, временно перекрыв секреторные каналы.

Амплитуда звуковых волн нарастала. Носитель нервничал. Нейронные цепи замыкались на уровне центра агрессии.

И все же гайто пропустил момент, когда удары слились в один сплошной гул. Первая волна накрыла, разрывая белковые связи. Во второй гайто почти задохнулся. А когда вибрирующая струна Зова оборвалась, разломив воздух, гайто отключился.

Последнее, что он успел сделать - открыть шлюзы секреторных каналов, выбрасывая в кровь носителя смесь норадреналина и тестостерона.

Сердце ухнуло за долю секунды до того, как снаружи раздался грохот. Колыхнулась земля, сдвигая столы, задрожала, и Глеб понял: началось.

Он вылетел из комнаты и, оттолкнув с дороги Игоря, скачками пронесся по коридору. Земля вздрагивала все сильнее. По асфальту бежали трещины. Они смыкались друг с другом, высыпая черную крошку битума, они растягивали подложку и прорывали ее хлыстами побегов. А те впивались в здания стреловидными отростками-якорями.

Соседний дом уходил под землю с мрачной грацией тонущего корабля. Края воронки вскипали биомассой. Хрустели стены под гнетом побегов, карабкались по ним мутанты. Серая ласка раскачивалась на флюгере, высматривая жертву. Зацепилась взглядом за Глеба и взлетела молнией. В воздухе сжалась в клубок, приземлилась и покатилась под ноги.

Пистолеты, мать их! А нету! И винтовки нету. И ни хренища нету. Глеб взвыл от бессильной ярости и, руками подхватив ком шерсти, швырнул его в сплетение щупалец. Пнул вторую зверюгу.

Заплясал, подошвами давя разномастную мелочь, что сочилась из трещин в земле.

- Хрен вам!

Страха не было. Наоборот, кровь бурлила. А длинный штырь, выломанный из асфальта, был ничем не хуже сабли.

Не режет? Зато ломает!

Хрустнула черепушка кошкообразной твари, брызнуло из трещины кровью и слизью. А острый конец штыря уже вошел в покатый глаз второй. И вышел, закладывая новый круг движения, сбивая на лету хорька.

- Аста ла виста, беби! - Глеб наотмашь лупанул верткую лису, перебивая позвоночник. Рядом рявкнул пистолетный выстрел, и словно по сигналу бодро застрекотали пулеметы.

А твари шли. Ломаным строем они прорывались сквозь огневую завесу, добирались до людей, норовя повалить. И если выходило - кипящее море смыкалось, спеша растащить добычу по ошметкам.

- Пистолет! - краем глаза Глеб уловил яркое пятно и, повернувшись, ткнул прутом в пиджак Игоря. - Пистолет дай, пидор несчастный!

Тот протянул сразу два.

Вот и ладно. Вот и славно.

На золотом крыльце...

Пара пуль прошила змеевидную тварь, и та заплясала перерубленным шлангом, разбрызгивая слизь.

...сидели...

Череп крысы разлетелся на осколки.

...царь, царевич, король, королевич...

Нетопырь шлепнулся в разлом и пополз, дергая крыльями. Глеб наступил и крутанулся, дробя хрупкие кости.

...сапожник, портной...

Гигантская медведка медленно выползала из ямины, с натугой волоча упакованное в хитин тело. Застряли комья земли в покрывавших брюхо волосках, скрипели сочленения, судорожно дергались жвалы.

И сетчатый глаз был неплохой мишенью. Пуля проломила оболочку и увязла.

...а ты кто такой?

Медведка повернулась к Глебу и, окончательно выбравшись из-под земли, двинулась на него. А патроны кончились.

Погано.

Глава 2. И не друг, и не враг, а так.

Хорька, прилипшего к горлу блондиночки, Ева ударила рукоятью пистолета. Ударила, не особо надеясь на удачу, но тварь разжала зубы, скатилась с тела и сгинула в разломе. Сунув пистолет в карман, Ева попыталась заткнуть рану. Не помогло. Из разодранного горла хлестала кровь, заливая и шею, и бурый свитерок, и Евины пальцы. Нащупать артерию не получалось. Время уходило стремительно. А когда вышло, девушка умерла.

Еще одна.

Но ведь кого-то можно спасти? Кого-то наверняка можно. Только постараться надо.

Ева кое-как вытерла руки о комбез, огляделась и кинулась к перевернутому набок автомобилю. Прижалась к металлу. Плюхнулась на четвереньки и поползла. На влажную кожу налипла пыль, и ладони покрылись плотной грязевой коркой. Пистолет оттягивал карман, норовя выпасть. И Еве пришлось взять в руку, хотя так ползти было еще неудобнее. Но Ева все равно ползла и остановилась, лишь уткнувшись в чьи-то ноги. Потрогала. Отпустила. Труп.

А рядом и второй.

На третьем сидела рысь, жадно вырывая из распоротого живота кишки. Они лиловыми макаронинами вываливались из пасти, и рысь часто и быстро глотала. На Еву она не обратил внимания.

И крысообразная тварь, налетев, лишь уставилась удивленно и отступила.

Уходить надо. Пока есть шанс. Пока еще везет. Везение, оно же ненадолго.

На девчонку Ева наткнулась случайно. Она пятилась-пятилась, врезалась в упругий бутон росянки, повернувшись, пальнула наугад. А пуля взяла и перебила центральную жилку. Из нее плеснуло соком, как из распоротой артерии. Запахло жженым сахаром. И тяжелый лист развернулся, выставил спицы-шипы, отпуская добычу.

Девчонка была жива. Лежала, смотрела на пробитые ноги, и ничего не делала. Даже когда Ева ухватила ее за руку, не шелохнулась.

- Вставай!

Веки смежились.

- Вставай же! Ты можешь... ну давай, ну пожалуйста, помоги мне.

И себе помоги, чтоб тебя! Девчонка открыла глаза и снова закрыла. Кукла чертова! Ненормальная! Идиотка! И Ева, привычно ухватившись за запястья - хотя бы тонкие, волочь удобно - потянула раненую.

Боялась - не дотащит. Сил не хватит. Ловкости. Времени. Или просто удачи: Еве никогда особо не везло. Но сегодня нужно. Спасти нужно. Хоть кого-нибудь!

И вывалившись на кромку тротуара, ставшего незримой границей между "там" и "здесь", Ева прижала пальцы к шее спасенной. Пульс был. А девчонка опять открыла глаза и спросила:

- Зачем?

- Затем!

Подлетевшая женщина в зеленом халате оттеснила Еву.

А поселок продолжал принимать гостей. Суетились ласки и хорьки, копошились бобры, ворочалась черная медвежья туша. Зверь бродил и озирался, точно не понимал, что он здесь делает. Осевший дом затянули побеги плюща. Почки раскрывались, торопливо вываливая алые венчики цветов. Ветер срывал пыльцу и растягивал тучей мути.

Во всем этом не было смысла. И стоило об этом подумать, как справа короткими очередями застучал пулемет. Слева вскипело алое облако взрыва. Ударная волна разметала и людей, и тварей, звуковая выключила Еву.

Стало вдруг тихо.

Тенями метались кадавры. Плавно, словно танцуя, двигались люди. Сталкивались. Крутились. Стреляли. Пули молча рвали воздух, и только когда одна вошла в стену над ухом Евы, звук вернулся.

Май.

Осыпался с вишни

Белым цветом,

Летели белые перья, мешаясь с красной вороньей кровью.

Тод стоял в двух шагах. В правой руке его был дробовик, в левой - тяжелый пистолет. Стрелял Тод одиночными. И стрелял метко. Из-за спины андроида выглядывала Айне. Девчонка держалась в тени, с явным интересом наблюдая за происходящим.

А Герда говорила,

Словно гид -

Подробно,

Про Неаполь и Мадрид;

Про марку и пробег

Ее кареты...

Ева не сразу поняла, что стихи читает андроид. Выдает строчки сухо, как пулемет очереди. И на пули слов напарываются твари. Подкатываются и отступают, не смея пересечь незримую черту. Вокруг Тода образовалось мертвое пространство.

Неплохо было бы попасть в него.

О жителях далёких деревень,

О пляжах

На Таити и Гаити,

О том,

Что где-то,

Кажется, на Крите,

Теперь пасётся северный олень.

Суставчатое щупальце выстрелило из-под земли, но было встречено пинком. Прижато к земле и переломано. Хруст Ева не услышала. Она почему-то вообще ничего не слышала, кроме этих идиотских стихов. Тод, не нарушая ритма и дыхания, сбил нетопыря и, повернувшись на сто восемьдесят градусов, всадил пулю в глаз зверя, похожего на застиранного плюшевого медведя.

Медведь опрокинулся навзничь.

Как не боялась

Бога или чёрта,

Водила дружбу

С разным вороньём...

Ева сунула пальцы в уши, пытаясь нащупать барабанные перепонки. И сама рассмеялась от нелепости ситуации. Людей убивают, а этому плевать. Он стихи читает.

И на месте стоит. Ему все равно, что делается там, если здесь тишина.

Ева помахала рукой Айне. Подмигнула. И сколько могла, вдохнула порченного гарью воздуха. Если и им плевать, то и Еве тоже. Ева постоит рядышком. Или посидит. Ева спасала, а оказывается, никого спасать не надо. Девчонка ведь даже не поняла, зачем это. А раз так...

На тротуар выкатилась ошалевшая рысь и завертелась, норовя дотянуться зубами до развороченного дробью бока. И легла в полуметре от Айне. Девчонка высунулась, с пристальным вниманием вглядываясь во вскрытый пулей череп. Покосившись на Тода, она вытянула руку и сунула пальцы в серое месиво мозга.

Еву затошнило.

Запнулась,

Лишь заговорив о нём -

Разбойнике из западного форта.

Безумие какое-то! И Ева закричала:

- Хватит!

А голоса не было. И это напугало больше, чем все, творившееся вокруг. Ева попятилась. Уперлась спиной во что-то живое, и это "что-то" вцепилось в плечи, разворачивая. Ударило по руке с бесполезным пистолетом. Глеб?

Глеб кричал. Определенно. Рот его раскрывался и закрывался, но Ева не слышала. Она виновато развела руками, и тогда Глеб просто оттолкнул ее.

Злой.

Ему

Она доверила свой страх,

Он рядом был,

Берёг,

Звонил с работы,

В бумажнике носил с собою фото,

И тут Ева увидела медведку. Четырехметровое тело. Панцирь головогруди с земляными буграми. Широкие лопасти передних конечностей. Куцые жгуты крыльев, прижатые к спине. И чуткие щупы антенн, пытающиеся поймать направление.

В глазу насекомого зияла дыра, из которой сочилась желтоватая гемолимфа.

Медведка поворачивалась медленно, как танк. Огромное тело ее выгибалось, пластины экзоскелета находили друг на друга с беззвучным скрежетом; подрагивали жесткие надкрылья. Ева приросла к земле. Она смотрела, как медленно поднимается верхняя губа, расходятся зазубренные мандибулы и прозрачные капли секрета падают на землю. Нижние челюсти двигались быстро, судорожно, как лезвия комбайна.

Сейчас Еву съедят.

Кому-то будет вкусно.

А кому-то наплевать.

А я -

Всё пропадал

В чужих краях.

Еву дернули за шиворот и толкнули в спину. И она, не удержавшись на ногах, покатилась кувырком. Ладони обожгло. Ева перевернулась на спину, села и уставилась на разодранные руки.

За что? Больно же.

Весеннее поблекло разноцветье,

И льдом

Схватились нежные слова.

Я промолчал.

Она была права.

Январский ветер всё хлестал,

Как плетью.[2]

- Да помоги ты, черт бы тебя побрал! - крик перекрыл последнюю строфу, и Ева очнулась. Руки болели по-прежнему, и колено противно ныло. Но это - мелочи.

Медведка приближалась.

Ее движения были медлительны. Ее броня - неуязвима. Стая пуль расчертила хитин глубокими бороздами, а тварь даже не шелохнулась.

И заряд дроби приняла, как лист воду. Разве что не отряхнулась.

- Еще стреляй! - рявкнул Глеб. - Смени на...

- На нее гранатомет нужен.

Тод. У него закончились стихи и теперь твари попрут сюда. Ерунда. Это просто последствия контузии. Ложные ассоциативные связи.

Сунув пистолет в кобуру, Тод подхватил Айне и кинулся прочь. Вот так? Просто свалит и все? Он права не имеет уходить! Он должен...

- Подъем! - заорали на ухо. - Быстро!

И снова потянули за шкирку, как котенка. Ева поднялась. Побежала, спотыкаясь, думая только о том, что если грохнется, то рассадит руки еще сильнее, а сильнее уже некуда. Ноги шлепали. Под ногами хрустело. А пулемет молчал.

- Давай, шевели ножками! - Глеб не выпускал руку, и когда Ева отставала, тянул ее, как на буксире.

Глеб хороший.

Только ружье у другого.

В какой-то момент Глеб оттолкнул ее, а сам остановился, перевернул ногой лежащее тело, и поднял автомат. Передернул затвор. Прицелился.

- Беги!

Ева мотнула головой: одна - нет. Вместе.

- Дура!

Она крикнуть собиралась, что не бросит, только не успела. Время вдруг стало медленным и вязким.

Глеб нажал на спусковой крючок, и Ева увидела, как острые носики пуль рассекают воздух. Как пространство сращивает раневые каналы. Как кувыркаются стреляные гильзы.

- Беги же!

Медведки дождя не боятся. Даже свинцового. У них нервные узлы спрятаны надежно. И сердца как такового нет, а палить в панцирь - зря патроны тратить... Ева хотела сказать. Снова не успела.

Свистнуло. Громко и высоко, отключая уши. Запоздал крик Глеба:

- Ложись!

Ева упала за долю секунды до того, как взорвался снаряд. По телу прокатилась ударная волна, ноги лизнуло горячим.

- Мамочка, - сказала Ева, губами царапая землю. - Мамочка, забери меня отсюда.

Не забрали. Она лежала, вжимаясь всем телом в землю и дыша через раз. И когда велели подниматься, не сумела встать. Поднял Глеб и силой разжал пальцы, заставляя выкинуть камни. Зачем Еве камни? Когда схватила? Она не помнила.

- Ну? Живая? Живая. Где-то болит? Тебя ранили? Давай, Ева, очнись...

Ева мотнула головой. Она очнется. Еще секундочку и совсем-совсем очнется. Болело везде, но иначе, чем после того взрыва, из-за которого она умерла. Она оглянулась. Тушу медведки разорвало пополам. Шевелились церки и мандибулы, расползалась желтая лужа псевдокрови, а в ячейках сегментированного глаза отражалось небо, поселок и Ева.

Еву все-таки стошнило.

- Ничего. Все уже закончилось. Все закончилось, - повторял и повторял Глеб, баюкая автомат. - Закончилось все.

Ева сама видела. Разломы зарастали. Паутина тончайших побегов костенела, стягивая края ран и затыкая дыры твердыми бляшками. Торчала из земли крыша дома, и покореженный флюгер раскачивался, но все никак не обрывался. Прямо у стены дергалась еще одна медведка, пронзенная гарпуном, а третья слепой юлой крутилась на месте. Панцирь ее зиял пробоинами. В некоторых торчали металлические древки копий. То тут, то там щелкали выстрелы. Монстров почти не осталось. И последние ложились под пулями, не пытаясь уже прорвать оцепление.

- Спасибо, - сказала Ева, вытерев губы. Вкус рвоты во рту был отвратителен. - Ты мог бросить.

Глеб закинул ремень автомата на плечо и сказал:

- Не мог. Человек я или хрен собачий?

Улыбнулся. И Ева попробовала, но губы точно склеились. Глеб прав: он человек. А Тод нет.

- Стоять можешь?

Может. Ева все может. Она вообще сильная и уже однажды умирала. Это не страшно. Немного больно и все.

...прозрачная трубка вены выползала из руки и стеблем лианы обвивала металлическую стойку. На стойке покачивался пластиковый пакет, испещренный письменами. Буковок было много, но они расползались, как муравьи.

Муравьи-муравьишечки. Белые яйца, ленивые личинки под присмотром заботливых нянек, фуражиры и солдаты. А венцом пирамиды - матка. Крупная, беспомощная, способная лишь жрать и откладывать яйца.

- На золотом крыльце сидели царь... - зазвенел над ухом механический голосок. Ева хотела повернуть голову, но не смогла.

-...царевич, король... - на полуслове музыка оборвалась. Заскрипела пружина, заскрежетал язычок по стальной пластине. И чья-то рука смежила веки Евы. Но свет не погас, он пробивался сквозь тонкую кожу, принося желтизну жижи в пакете и синие буквы-муравьи.

- До свиданья, портной.

Холодные губы коснулись лба.

До свиданья, Ева. Жаль, что иначе попрощаться не вышло. А еще у твоих духов запах горелого мяса.

Тушили. Бежали, тянули ребристые кишки шлангов, катили бочки реактивов и, смешав воду с газом, заливали огонь пеной. Огонь поддавался. Люди работали.

- Ты, придурок, ты чего творил? - Глеб орал. Рядом орал. На кого?

На Тода. Зачем? Ева не знала.

- Ваши претензии не уместны, - встав на одно колено, андроид ощупывал девчонку. Заботливый. О Еве бы кто так позаботился. Она осторожно сжала кулаки и разжала. Ссаженная кожа жжется. Сукровица ломается. Надо идти в дом. В доме есть чемодан, а в чемодане есть лекарства.

- Ладно меня, но ты ж ее бросил! - Глеб ткнул стволом в Еву. Тод повернулся, смерил Еву насмешливым взглядом и сказал:

- Джентльмен всегда уступит не только место даме, но и даму другому джентльмену.

Айне подняла с земли гильзу и, внимательно осмотрев, лизнула.

- Она же погибнуть могла!

- И что?

- Глеб, успокойся, - сказала Ева, пряча руки в карманы. За разодранную кожу было стыдно. И еще за то, что ее едва-едва не убили. - У него программа. И ему действительно плевать. Ей тоже. Правда?

Пожав плечиками, Айне выронила гильзу и подняла круглый камушек. Подбросив на ладони, она перехватила камень и швырнула в Еву. Камушек стукнул по лбу, и Айне сказала:

- Теперь ты убита. Формально.

Ее улыбка, впервые за все время искренняя, добила остатки Евиного терпения. И Ева бросилась на наглую мелкую тварь. И почти дотянулась, почти стерла пощечиной насмешку.

Тод перехватил руку. Сдавил до хруста. Вывернул. Кулак его вошел в мягкий Евин живот, выдавливая из легких воздух. Еву сложило пополам. Заскулив от боли, она сползла на землю.

- Отпусти ее, - ласково попросил Глеб, передергивая затвор. И Тод послушал. Он разжал руку, повернулся, наступив на Евину ладонь, и неторопливо двинулся на дуло.

- Тод, не надо убивать, - попросила Айне, присев на землю. Она скрестила ноги и уперла локоть в колено.

Ева пыталась вдохнуть.

Глеб - нажать на спусковой крючок. Не успел. Движения Тода стали размытыми. Шлепнулся на землю автомат, проехал и остановился, повернувшись черным зрачком дула к Еве.

- Теперь что? - поинтересовался Тод и, церемонно поклонившись, предложил. - Предлагаю вам, сударь, разрешить наш конфликт, не прибегая к помощи оружия.

- Всецело к вашим услугам.

Сумасшедшие!

Кашель раздирал Еву. Зато получилось сделать вдох. И сесть. И руку с отпечатком чужого сапога спрятать подмышку. А плакать Ева не станет. Не на глазах мелкой дряни, которой любопытно посмотреть на чужие слезы. Дрянь разочарованно отвернулась.

- Останови его, - прохрипела Ева. Изо рта текла слюна, бледно-розовая как соседкины лифчики. И не вытиралась. Ева терла, а слюна растягивалась тонкой нитью. Безразмерная. И когда все-таки разорвалась, Глеб ударил.

Заводной боксер на игрушечном ринге. Двигается правильно. Бьет правильно. Не добивает только. А Тод ждет, с легкостью уходя от ударов.

- Останови! - попросила Ева, садясь. Она подтянула ноги к груди, прижала ладони к животу и повторила просьбу: - Останови, пожалуйста.

- Повреждения, не совместимые с жизнью, нанесены не будут. Теоретически, - уточнила Айне.

Сука она. И людей бы, хоть кого-то нормального, способного остановить это безумие. Она закрыла глаза, абстрагируясь, от происходящего, и замурлыкала под нос старую считалочку:

- На золотом крыльце сидели...

Когда считалочка закончилась, Ева открыла глаза. Глеб лежал, а Тод отвешивал точные и размеренные пинки. Что ж, игрушечные боксеры часто ломаются при столкновении с реальностью.

Глава 3. Дрянь такая.

Поведение человека было алогично. Исход стычки - предопределен. Правда, субъективно она длилась дольше объективно затраченного времени. Это свидетельствовало в пользу теории относительности восприятия эмоционально значимых моментов.

Тоду вывод будет интересен. Вероятно.

- Да останови же ты его! - взвизгнула Ева. До чего неприятный у нее голос.

- Скажи, ты испытываешь чувство вины?

- Я?!

- Ты стала фактическим катализатором данной стычки. Хотя я полагаю, что истинные причины лежат вне контекста твоей личности.

Изменившееся выражение лица Евы можно было интерпретировать и как согласие, и как отрицание выдвинутого Айне тезиса. И поэтому Айне ждала. Ева сдалась первой.

- Просто останови его. Пожалуйста.

- Тогда ты ответишь? Мне не хватает данных для ориентации в межличностных отношениях.

- Ну и дрянь же ты! Да! Господи, да! Я чувствую себя виноватой! И ты будешь чувствовать, если твой придурочный дроид убьет человека.

Предположение было беспочвенно. Айне не несла ответственности ни за действия Тода, ни за поступки Глеба. Но ситуация и вправду требовала вмешательства: с учетом условий нынешняя агрессивность могла быть расценена неадекватно.

- Тод, хватит, - сказала Айне. Поднявшись, она подошла к лежащему человеку, присела на корточки и потрогала разбитый нос. На ощупь кровь была мокрой и немного липкой, она имела специфический запах и вкус скорее сладковатый.

Глеб дышал, часто и неглубоко. На каждом вдохе кровяная струйка вползала в рот, а на выдохе - выползала. Айне положила руку на грудь и замерла, вслушиваясь в стук сердца.

Оно звучало иначе, чем у Тода.

- Отстань от него, - попросила тень Евы, ложась на Глеба. - Убери своего монстра. И сама убирайся Слышишь?!

Айне покачала головой. Интересно. И еще у Глеба глаза странные, со светлым кольцом вокруг радужки. От кольца отходят жгуты, которые стремятся к зрачку. Кажется, что сам этот зрачок подвесили на жгутах, хотя на самом деле он - лишь дыра.

Снова индивидуальные ощущения диссонировали с имеющимися данными.

- Да что ж ты за дрянь такая? - спросила Ева, присаживаясь. Ее пальцы трогали Глебово лицо, и шею, мяли плечи и руки. Они тоже проявляли любопытство, но иного характера, чем то, которое умела проявлять Айне. Оттолкнув обоих, Глеб попытался сесть. И Ева заботливо поддержала его за плечи. Вытащив платок, она принялась вытирать кровь с лица. Глеб запрокинул голову, опираясь затылком на Евину руку.

Взаимодействие этих двоих завораживало.

Они не разговаривали друг с другом, меж тем прекрасно друг друга понимали. И оба демонстративно игнорировали присутствие Айне.

- Пойдем, - Тод коснулся плеча. - Лучше вернуться в здание. Дождь скоро.

А дом почти не пострадал. Один угол просел, один приподнялся, выдирая кусок фундамента с корнями пластиковых нитей. Но крыша была цела, и окна тоже, и Игорь мялся на пороге, оглаживая полы нового, золотисто-зеленого пиджака. Вместо галстука с шеи свисал длинный беличий хвост, украшенный алмазной брошью.

- Здесь не принято выяснять отношения кулаками, - с упреком заметил Игорь, глядя на Тода.

- Приношу свои глубочайшие извинения.

- Надеюсь, подобное, больше не повториться?

Тод пожал плечами.

- Не повторится, - ответила за него Айне. - Что это такое?

По улице медленно ползла платформа. Из-под нее вытягивались белесые нити, которые ложились на асфальт, прикрывали ямины и принимая вес следующей платформы. Эта заливала нити пеной.

- Ремонт, - сказал Игорь, теребя беличий хвост. - Новые технологии. Вам надо отдохнуть. Вам надо поесть. Скоро принесут еду. А после вы ляжете спать. Вы нуждаетесь в отдыхе.

- Я нуждаюсь в том, чтобы попасть в бункер.

- Нет.

- Почему? Вы обязаны обеспечить мне максимально комфортный и безопасный уровень существования.

Пена же расплывалась и застывала. Цвет ее изменялся, а по центру пунктирной линией проступала разметка.

- Жизнь Команданте - величайшая ценность! - Игорь вытянулся. - Ситуация слишком неоднозначна. Имеется риск покушения, и мы не можем допустить гибели...

- В таком случае, вы бы поторопились с анализами, - Ева шла медленно, приспосабливаясь к шагу Глеба. Тот хромал и выглядел сильно поврежденным, но тоже кивнул, присоединяясь к просьбе.

Игорь лишь развел руками:

- К сожалению, вы сами видели, что здесь творилось. Лаборатория погибла вместе со всем оборудованием. Мне очень жаль. А вам следует обратиться в больницу. Непременно обратиться в больницу.

И развернувшись, Игорь бодро зашагал по зиявшему яминами тротуару. Кромка асфальта поднималась и белела, превращаясь в бордюр.

- А своевременно получилось. Лаборатория нужна. Лаборатория погибла, - пробормотала Ева. И Айне мысленно с ней согласилась: совпадение, укладываясь в рамки теории вероятности, меж тем вызывало сомнения на бессознательном уровне.

В комнате Айне вскарабкалась на подоконник и села, повернувшись к окну. Начался дождь. Снаружи стекло подернулось рябью капель, которых становилось все больше и больше. Неравномерное преломление света сделала мир по ту сторону комнаты размытым и неровным, но вместо раздражения, Айне испытывала непонятное удовольствие. Вода рисовала узоры.

Айне наблюдала.

Думала.

- Ева права, - сказала она, прикладывая ладонь к стеклу. Из-за дождя его температура ощутимо понизилась. - Он лгал.

- Возможно, - Тод сидел на полу и перезаряжал пистолет. Патроны исчезали в широкой трубе механизма, коробка пустела. Дробовик лежал рядом.

- Но у меня нет логического объяснения подобному поведению. А у тебя?

Тод молчал. Спрыгнув с подоконника, Айне подошла к Тоду, села рядом и принялась подавать патроны.

- Ему выгодно установить истину.

- Не факт.

- То есть, у него есть мотив, который мне не известен?

- Да, - Тод скормил магазину последний патрон.

Патроны вытянулись по кромке стола. Сто двадцать один. Сто двадцать два. И сто двадцать третий стал на углу. Айне протянула руку, и Тод вложил следующий. Патроны были длинными, с блестящими гильзами и закругленными носиками пуль.

- Обыкновенные пули. Свинцовый сердечник в стальной упаковке, - палец Тода становится границей между завершенным рядом и рядом новым. Патрон в руке Айне похож на предыдущие, но Тод говорит, что этот патрон другой, следовательно, так и есть. Айне очень внимательно разглядывает его.

- А это уже экспансивные. Их конструкция такова, что при попадании в мягкие ткани, пуля разворачивается. Таким образом увеличивается диаметр пули и, соответственно, входного отверстия.

Айне помнит. Она видела дырки в мишенях.

- Есть два типа таких пуль. С экспансивной полостью и полуоболочечные, как эта. А вот бронебойные. Здесь сердечник уже из металлокерамики. Разрывные несут заряд пентрита или флегмантизированного ТЭН, который детонирует при попадании в цель... фрагментирующиеся...

Его список кажется бесконечным, но Айне нравится слушать.

И выстраивать по периметру стола патроны. Когда ряд их смыкается, Айне толкает крайний пальцем. Он падает, задевая соседние. Только цепной реакции не получается.

Это несколько огорчает.

- Эксперимент был бы более нагляден, - Айне снимает по пуле каждого вида и сразу же выдвигает условие: - Стрелять буду я.

Тод соглашается.

Тир - комната длиной двести метров. Ширина - не известна. Прозрачная перегородка разделяет комнату на две неравные части. Одна - лабиринт искусственного города, с переплетением улиц и чучелами людей. Вторая - пятиметровой ширины лента стрельбища. Над ней свисают трубы люминесцентных ламп, и мишень в ярком их свете кажется почти неразличимой.

- Стой здесь, - приказывает Тод, и Айне подчиняется. Он уходит в лабиринт, она изучает вывешенное на стенде оружие. Его много.

Отдельно висят ПП "Бизон-4-нуво" и автоматический дробовик SPAS-19. Тод называет их Аргументом и Фактом, хотя персонификация оружия не имеет смысла. В сочетании имен Айне видится скрытый контекст.

Созерцание к разгадке не приближает. От вопросов Тод уклоняется.

Возвращается он с манекеном подмышкой. У манекена нет лица, зато одет он по-настоящему. Майка с рисунком в виде спирали ДНК, брюки и высокие ботинки с толстой подошвой и белыми шнурками.

Отсчитав двадцать шагов, Тод устанавливает манекен, заботливо поправляет майку и ладонью разглаживает логотип.

- В него и целься, - поясняет он, снимая со стенда самый маленький пистолет. Но все равно оружие оказывается чересчур тяжелым и неудобным. Пальцы Айне с трудом обхватывают рукоять, до курка дотянуться у нее не выйдет.

- Ничего, вдвоем справимся.

Заряжает Тод. И патроны использует другие: те, которые в кармане Айне слишком велики для этого пистолетика.

- Теперь держи. Нет, не так. Палец убери, иначе затвором прищемит. Умница. А теперь поднимай. Вот так. Снимаем с предохранителя. Целимся...

Тяжело. Моделировать теоретический эксперимент легче. Но Айне старается. Ей следует научиться стрелять, хотя бы на будущее.

Но мишень вдруг кажется дальше, чем была.

- На спусковой крючок нажимаем плавно...

Грохот выстрела катится по дорожке, мигают лампы, проворачивается и падает мишень. Айне разжимает руки. Пытается.

- Нет, маленькая, нельзя бросать оружие. Оно обидится.

Оружие не способно на эмоции, но Тод серьезен. Он забирает пистолет, ставит на предохранитель, протягивает Айне и предлагает:

- Пошли. Экспериментаторша.

Манекен лежит.

- Это входное отверстие, видишь, какое аккуратное?

Прямо между двумя спиралями. Тод переворачивает манекен.

- А вот и выходное. Диаметр немногим больше. И раневой канал будет чистым. Это честные пули. И требуют от стрелка аккуратности.

Второй раз Айне готовилась к выстрелу, но грохот и дернувшийся в руке ствол все равно вызвали шквал негативных эмоций. Тод же, повторив манипуляции с пистолетом, опять потянул на дорожку.

На сей раз в груди манекена зияла дыра, в которую поместился кулачок Айне. А выходного отверстия не было. Тод, разодрав дыру пальцами, вытащил пулю.

- Расцвела, красавица. Распустила лепестки. Что напоминает? Лилию? Или ирис?

Кусок металла, хотя отдаленное сходство с лилиецветными, определенно, имелось. Айне взяла пулю, повертела и примерила к ране.

- Эти пули ты классифицируешь, как нечестные?

- Вроде того. Но тебе лучше использовать их. И если вдруг придется стрелять, целься в голову.

И Тод продемонстрировал, как. Ошметки наполнителя брызнули в стороны, и безликое лицо манекена перестало существовать.

- Шнурки, - сказала Айне. - И ботинки. Идентичность формы. Это стало определяющим фактором агрессии?

Непроизвольное сжатие кулаков подтвердило верность догадки.

- Дай руку. Покажи, - Айне попыталась разжать пальцы Тода. Он поддался. Перевернув его ладонь, Айне провела по тыльной стороне, отмечая, что гладкость эпителия нарушена мелкими царапинами.

Повреждения несущественны. Но Айне неприятно.

- А теперь скажи, зачем ты это сделал? - спросила она, заглянув в глаза Тода.

- Он сволочь.

- Данный аргумент не является убедительным.

- Для тебя - возможно.

- Ты хотел его убить? Как тот манекен. Приставить дуло к голове и нажать на спусковой крючок. И чтобы пуля была не честной. Так?

Тод кивнул и ответил, изменив тембр голоса до неузнаваемости:

- Штаб "Черной сотни": - Скажите, как вступить в вашу организацию? - Это просто. Нужно ликвидировать шесть дроидов и одного кота. - А кота за что? - Поздравляю, вы приняты!

- Эта история не имеет смысла, поскольку... поскольку смысла не имеет. В этом суть? Нарочитая парадоксальность должна вызвать смех? Почему не вызывает?

- Потому, что не смешно. И да, я его вспомнил. "Черная сотня", которая быстро перестала быть сотней. Их лозунг: "Мир - людям". А он - один из ублюдков, которые этот мир зачищали. Извини. И жаль, что убивать нельзя. Я бы его и вправду. Как ты сказала: дуло к виску и бывайте, сэр. Ты умная маленькая девочка, но ты ничего не знаешь о мире, в котором живешь. И я думал, что тоже не знаю. И да, в ботинках дело. Высокие ботинки с белыми шнурками. Черные джинсы. Черные майки. Черные куртки. Обязательная эмблема.

Нити ДНК как две змеи, ласкающие друг друга. И поперечные перетяжки причудливым образом усиливают сходство. Ветер толкает полотнище стяга, заставляя змей плясать.

Человек на трибуне надрывается. Микрофоны впитывают его голос и выбрасывают воплем из черных коробов колонок. Но даже усиленный аудиосистемой, этот голос не в состоянии унять рева толпы. И человек поднимает руки над головой. Кулаки смыкаются, а толпа, повторяя жест, скандирует:

- Мы вместе!

- Мы - люди! - рокочущий бас режет уши.

- Мы - люди!

- Мы имеем право жить в нашем мире!

Камера останавливается на лице человека, любовно фиксируя белесые брови и широкую переносицу, разрезанный шрамом-молнией лоб и тяжелый подбородок.

- Мир для людей. Для тебя! Для меня! Для ее!

Указующий перст останавливается на девчонке, и покорная толпа прибоем выносит ее на помост, поднимает, передает в заботливые руки соратников.

Девчонке лет пятнадцать. Черные джинсы ее пузырятся на коленях, а черная куртка слишком велика. И только алая косынка на волосах делает ее яркой, ярче всей толпы.

- Как тебя зовут?

Ее макушка находится на уровне его плеча. Ее глаза лучатся любовью, и свет ее, искаженный фильтрами камеры, раскрашенный пиксельными карандашами, льется с мониторов.

Толпа любит ее, безымянную - имя утонуло в приветственном рокоте. Толпе плевать на имена.

- Зачем ты пришла сюда? - требует признания дрессировщик, и девушка, приникая губами к черному шару микрофона, шепчет:

- Я хочу быть с вами.

- Она хочет быть с нами! - визжит он, и уже не бас - фальцет вскрывает череп консервным ножом. Тод отступает, проталкивается сквозь толпу и вязнет.

- И ты! Ты тоже хочешь быть с нами?

На сей раз по ступенькам взбирается парень, ему подают руку, втягивают, толкают к краю сцены. Зенки камер берут его на прицел.

Камерам он нравится. Они вылизывают эти розовые щенячьи щеки, прорисовывают трогательный пушок над верхней губой, и темную родинку на крыле носа. И редкие темные брови. И старый шрам на лбу... и чертову кучу деталей мелких, неважных, но именно за них толпа и любит парня.

- Как тебя зовут?

- Глеб! - он говорит достаточно громко, чтобы быть услышанным.

- Зачем ты пришел сюда, Глеб?

- Потому что... потому что я хочу правды! Они убили мою сестру! Долбанные дроиды убили мою сестру!

Крупный план. Тишина, опасная вспышкой безумия. А паренек лезет в карман, вытаскивает мятую бумажку и тычет в камеру.

- Вот ее фотография!

Просто кусок бумаги с трещинами на сгибах. Просто картинка. Просто женщина. В мире гибнет великое множество женщин. И это нормально.

Никто не берется ненавидеть самолеты после авиакатастрофы. Никто не становится идейным врагом автомобилей. Никто не объявляет вне закона само человечество только из-за убийств, совершенных отдельными людьми.

Только говорить бесполезно. Хорошо, если получится выбраться из этой заварушки живым. И Тод вместе с пятью тысячами человеков разглядывает лицо незнакомой женщины на экране.

И разрывая затянувшуюся паузу, человек на помосте обнимает девушку и Глеба.

- Ты потерял. И ты обрел. Теперь она - твоя сестра. И моя тоже. А ты мой брат... Нас немного. Было еще меньше! Но черная сотня стала черной тысячей! А скоро тысяча превратиться в миллион. Так пусть знают! Пусть слышат наши голоса! Меня упрекают: борьба и снова борьба! Но в ней я вижу судьбу всего сущего. Уклониться от борьбы, если только он не хочет быть побежденным, не может никто.

Теперь его слушали. И тысячи диктофонов писали речь, чтобы распространить по сети вирус слов, казалось бы давно забытых.

- Сегодня мы бьемся не за нефтяные промыслы, каучук или полезные ископаемые. Сегодня мы бьемся за само существование нашего вида! За жизненное пространство, которое сжимается день ото дня. И отказ от применения с этой целью насилия означает величайшую трусость, расплатой за которую станет деградация вида.

Ему поднесли воду, но человек не вылил - выплеснул ее на руки, а мокрыми ладонями вытер мокрое же лицо. Теперь он говорил суше, четче, разрывая гусеницы предложений на отдельные слова.

- И пока я жив, я буду думать о судьбе нашего вида. Я не остановлюсь ни перед чем. Я уничтожу каждого, кто против меня! Кто против вас! Я знаю, вы за мной. И знаю, что если мы победоносно выстоим в борьбе, наше время войдет в историю человечества. Для меня выбор прост. Умереть или уничтожить!

Толпа молчала. Но в молчании ее не было отрицания. Они мысленно умирали и уничтожали. Чаще второе. Тод заставил себя разжать пальцы и смотреть на сцену.

- Вспомните, что мы все есть братья! Мы все - сестры. Мы - люди! Мы скованы одной цепью! - он поворачивается спиной к толпе и, став на колени, воздевает руки к знамени. - Цепью общей эволюции! Мы связаны одной целью! Сделать мир таким, каков он был! Почему?

- Мы - люди!

- Да! Мы люди. Мы право имеем!

Грохочет Вагнер. Валькирии, оседлавши звук, несутся над стадионом. Хохочут.

Позже, в номере гостиницы, та же девчонка, но уже лишившаяся черноты одежд, дарит любовь своим братьям. Их у нее много, и девчонка устает. Ее глаза гаснут, а может просто качество сигнала со скрытых камер отвратительное. Тод смотрит. Пьет теплую минералку. Составляет отчет.

Правит, убивая лишние эмоции, которых оказывается вдруг как-то слишком много. И снова правит. На последнем проходе девчонка отключилась. Ее прикрыли знаменем, и змеи ДНК легли поверх спины. Красная косынка по-прежнему болталась на шее.

Красная косынка лежала на мониторе. Ботинки - на системном блоке. Куртка валялась на полу. Тод поставил на нее ноги и пальцами гладил мягкую кожу.

Стрелки на часах подползали к утру. И сменщик должен был вот-вот явиться. Его уже ждала упаковка пива, которую по-хорошему надо было бы сунуть в холодильник, но вставать было лень.

И Тод говорил себе про усталость, которой на самом деле не было, и про отчет, и про то, что сменщику пора бы перестать пить, но если сказать об этом, он обидится.

Он человек. И те, за которыми Тод наблюдает, тоже люди, хотя сменщик и называет их "недолюдками". Сменщик - не ксенофоб и не ксенофил. Ему просто насрать. Вот пиво он любит искренне.

Отправить отчет Тод не успел: на точке объявился полковник.

Тод слышал, как поднимается лифт, как раздвигаются, дребезжа, старые дверцы. Как ключ царапает замок, пытаясь втиснуться в узкое отверстие, и как поворачивается.

- Свои, - говорит полковник еще из-за двери, хотя его уже выдал запах: полковник любит сигары сорта "Капитан Блэк" и одеколон "Шипр". Правда, и то, и другое производят по индивидуальному заказу, но тем характернее след.

Тод ждет в комнате. И полковник, войдя, благосклонно кивает. Полковнику Говорленко нравится, когда подчиненные ведут себя правильно. Упаковку с пивом он демонстративно не замечает. Поворачивается спиной, тычет пальцем в монитор и спрашивает:

- Умаялись?

На пленке остается жирный отпечаток полковничьего пальца.

- Наговорились, наголосились... а ты садись, наслышан о подвигах твоих.

Тод садится. Локти прижаты к туловищу. Руки на коленях. Полковник не любит не видеть рук подчиненных. Сам он усаживается в старое кресло, расстегивает пиджак и ослабляет узел галстука.

- Ну и на кой ляд тебя туда понесло-то? А если б узнал кто? Если б догадался, что ты того... не человек, - уши полковника розовеют. В тайне он сочувствует "черносотенцам", но вслух никогда не признается.

- Визуально идентифицировать... определить... узнать, - спешно поправляется Тод: полковник терпеть не может сложных слов. - Модификация предполагает максимальный уровень сходства. Я выглядел как они. И вел себя как они.

- Ну да, ну да...

- Движение набирает силу. Это опасно.

- А не тебе решать, чего опасно! Не тебе! Ишь, волю взяли! Решают... даже тут умники. Куда ни сунься - всюду умники, - полковник замолкает и прикусывает ноготь мизинца. - Отчет составил?

- Так точно.

- Отправил?

- Еще нет.

- Ничего, отправишь. И хорошо, и ладненько. Славный ты парень, даром, что из этих... был бы человеком, я б тебя отстоял. А так - права не имею... собственность компании, чтоб тебя...

Девочка на экране ворочается, закручиваясь в знамя, как в кокон.

- Закрывают дело! Закрывают! - орет полковник, шлепая кулаком по пластиковому столику. - За отсутствием угрозы! А что через пару лет на этих черносотенцев управу хрен найдешь, так им плевать... а ты не смотри, не смотри так. Чего я могу? Чего мог, того и делал.

- И что теперь?

- Ничего, - полковник берет из упаковки банку пива и, повертев в руке, кидает. - На вот, выпей за новое назначение.

- Куда?

Он имеет право не ответить, но полковника мучает вина. Он - неплохой человек, не самый худший из тех, что встречались Тоду. И поэтому отвечает:

- "Формика". А там уже на месте... объяснятся. А я от себя постараюсь. Характеристику напишу хорошую.

Полковник отстал от времени. Характеристики не играют никакой роли, но Тод говорит:

- Благодарю.

Полковника хватило даже на то, чтобы руку пожать. Наверное, знал он все-таки больше, чем сказал, если чувство вины было настолько глубоким.

- А потом что было? - спрашивает Айне тоном полковника. Или наоборот, память извратившись разукрасила давнюю мизансцену красками из новой жизни.

- Серия инцидентов. Взрывы. Стрелки. Рост количества черносотенцев, как активных, так и сочувствующих. Волны народного гнева. И попытка вернуть мир анклаву путем ликвидации раздражающего элемента.

- Постановление об ограничении функционирования? Десятый съезд? Юридически принятое определение избыточной единицы и указ о прекращении жизнедеятельности таковых? Да?

Наверное. Те события кажутся привнесенными в память из хранилища информации бункера. Статьи. Интервью. Факты. Отчеты. Документалистика скрытого боя. Эхо эмоций, но тоже не факт, что собственных. Скорее всего чужих.

И Тод отвечает:

- Наверное. Не помню. Дыра в голове.

Скорее раневой канал с венчиком порохового ожога на входном отверстии. Под ним проломанная кость и разрушенная пулей мякоть воспоминаний. Отдельные сохранившиеся элементы роли не играют.

Ранение не смертельно. Это главное.

- По-моему сейчас ты пытаешься врать себе же. Это неразумно, - Айне, сунув мизинец в рот, сосет палец. - И все-таки, как ее звали? Ту женщину с пленки?

И она же не отступит, дрянь такая.

- Ева.

- Е-ва, - с непередаваемым выражением повторяет Айне. - Ева.

Глава 4. Вопросы целеполагания.

Ева волокла его с упорством собаки-спасателя. Она уговаривала сделать шаг и еще шажок, и Глеб, размякнув от ласкового тона, делал. Не сказать, чтобы боль была совсем уж невыносимой. Случалось попадать и хуже. Ребра вот ныли. И бочина тоже. Но в остальном - норма почти.

На них с Евой не обращали внимания.

Правильно, в поселке хватает тех, кому помощь нужнее, чем Глебу. А он сам напоролся. Дурак несчастный, попер против машины с кулаками.

С этой мыслью он и отключился.

- Нельзя считать андроидов существами механическими. Их геном близок к человеческому, и в этом сходстве таится главная опасность, - напарник читал с монитора, время от времени останавливаясь, чтобы хлебнуть пивка.

Глеб полировал саблю.

- Возможность скрещивания, оставленная создателями, есть та самая бомба, которая рано или поздно уничтожит наш мир.

Детали взрывного устройства валялись на столе, и напарник, положив в очередной раз локоть на плату, матюкнулся да сбросил ее на пол. Плат в ящике хватало. И проводов. И аккуратных брикетов С-4, источавших слабый запах миндаля.

Всего хватало, кроме решимости.

Мягкая ветошь скользила по клинку. Острая кромка разрезала ткань, а лезвие слегка прогибалось под нажимом. Покачивался венчик эфеса.

Не сабля - цветок на стебле. Жаль, что по-настоящему позаниматься времени нету. Ничего, сабля подождет, она верная.

- Борьба за существование человечества ведется тайно. Она началась в тот миг, когда первый андроид осознал себя и ту роль, которую уготовили ему создатели. И понял, что желает иного. Не служить, но властвовать. Они вступают в борьбу. И нам ничего не остается, кроме как вступить в противостояние, надеясь, что еще не поздно принять соответствующие меры. Два вида не могут занимать одну экологическую нишу. Останется лишь тот, который более конкурентноспособен. Слышь, Глеб? Тот, который кон-ку-рент-но-способен! - слова не дается напарнику, и он произносит его, расчленяя на слоги, как расчленил последнего "цацика". Глеба тогда едва не вывернуло.

Глеб слабый.

Он "театры" любит и прятаться за красивыми словами. И если Глебушка не переменится, то его спишут. Так сказал мастер ячейки, и Глебов напарник только руками развел: мол, чего я могу?

Ничего. И Глебу было стыдно перед мастером и напарником, который ручался, что Глеб выправится, забудет про "театры" и займется настоящим делом.

Все так и будет. Сабля - это не театр. Она настоящая.

Напарник все читал. Статья оказалась длинной.

- Борьба заставляет использовать все средства, которые могут ослабить боеспособность противника. Необходимо использовать любую возможность, чтобы непосредственно и косвенно нанести максимальный урон его боевой мощи!

Напарник от избытка чувств стучит по столу, из банки выплескивается пиво.

Все это как-то неправильно.

- Все это как-то... неправильно, что ли, - говорит Глеб, бросая тряпку в ящик. Саблю он поднимает к свету и любуется переплетением серо-голубых дорожек.

- Чего неправильно? - напарник поворачивается на стуле, колесики его скрипят, замотанная скотчем спинка все-таки падает на пол, но напарнику уже плевать. Отставив банку с остатками пива, он поднимается. - Чего неправильного? Или ты опять струсил, а Глебушка?

- Нет.

- Стру-у-сил... как до настоящего дела дошло, так сразу и все? Я за тебя ручался! Я клялся, что ты наш... а ты...

- Да нет же! Просто... ну люди же могут погибнуть. Обыкновенные люди. Как ты вот. Или как я. Или вообще дети там, старики.

- Ксенофильская пропаганда, - уверенно режет напарник. - Нет войны без жертв. А те жертвы, которые будут - оправданы.

- Чем?

Сабля ложится в руку.

- А тем, что без этого - ничего не будет! Ни для них! Ни для нас! Тем, что мы должны бить, пока можем бить! На шаг впереди! На удар впереди!

Он злился. Орал. Слюна летела, и Глеб начал жалеть, что затеял этот разговор. Прав напарник: надо сражаться. И что за беда, если век сабельных поединков ушел?

Глеб сделал пробный замах. Взвился клинок, вычертил полукруг и, почти коснувшись пола, вновь взлетел, пытаясь рассечь несуществующего противника.

- Мне надо знать, Глебушка, - напарник глядел с удивлением и презрением, - с нами ты или нет.

- С вами.

Только все равно, неправильно это.

С саблей - честнее было бы.

Болты и гайки, выброшенные из пивных банок взрывной волной, сработали за тысячу клинков. Один распорол шею. Еще парочка увязла в толстой коже куртки. И напарник, вытерев кровь с лица, крикнул в оглохшее ухо:

- Шевелись!

Зачем? Глеб вытер кровь и огляделся. Люди суетились. Рвала воздух туша состава, скрежетали о рельсы тормозные колодки. Оседала пыль.

Работы было много. Раненых было много. И убитых тоже. А вот времени думать не хватало. Как-то очень быстро завизжали сирены, и люди в форме СБ анклава вытеснили посторонних с вокзала. Но уйти и тогда не вышло: Глеба и напарника зажали в плотное кольцо камер и микрофонов.

Вопросы летели, как шрапнель. Но напарник успевал принимать и парировать. Глебу оставалось лишь кивать:

- Да, мы уверены, что расследование выявит...

-...только нечеловек мог поступить с такой извращенной и бессмысленной жестокостью...

-...свой гражданский долг...

-...наши жизни принадлежат человечеству!

И напарник воздевает кулак. Камеры смотрят на него с обожанием. А вечерние новости подливают масла в пламя народного гнева. Обещанная утечка информации происходит более чем вовремя. И независимый канал выпускает в эфир фото смертника, а с ним и личный номер да дурную, но читабельную копию личного дела.

Корпорация оправдывается.

Корпорация не отвечает за использование имущества корпорации третьими лицами.

Корпорация готова компенсировать ущерб и обязуется усилить контроль.

Люди выходят на улицы, несут свечи, цветы и транспаранты.

"Мир - людям!"

- Видишь, - напарник чешет заклеенную пластырем щеку. - А ты сомневался.

Сомнения остались. И привычный ритуал полировки сабли их не унимает. Но Глеб продолжает методично натирать клинок. Пальцы соскальзывают, и острая кромка разрезает кожу.

Боль острая.

- Мы ведь тоже рисковали. Ты и я. Дай руку. Ты славный парень, Глеб. Ты наш парень, пускай и понтярщик. Главное, ты все сам понял. Эти - дело другое. Они спали! А мы разбудили их. Заставили открыть глаза и оглядеться, понять, в каком мире они живут. И теперь они наши! С нами!

Кровь на вкус сладкая. И Глеб, не вынимая порезанные пальцы изо рта, кивает. Саблю надо убрать. Нынешний мир требует иных методов воздействия. И напарник прав: главное - результат.

- Очнитесь, пожалуйста, - вежливо попросил кто-то, и Глеб открыл глаза. Он лежал. Лежанка была узкой. Сквозь искусственную кожу ощущался металлический каркас. На втором, выступавшем из стены, повисла троица ламп.

- Ева?

- Кира, - поправили Глеба. - Меня зовут Кира. Я исполняю функции медсестры.

- А Ева где?

- Ушла.

И почему это не удивляет? Но спасибо, что хотя бы до больнички дотянула. Глеб поднял руку, заслоняясь от яркого света, и попросил:

- Кирочка, убавь градус солнца, а? Раздражает. И что со мной?

- Множественные ушибы, не представляющие опасности для вашего физического существования.

Сбоку щелкнуло, и свет погас. Глеб повернулся, пытаясь разглядеть сиделку. Но пока перед глазами плыло, и Кира виделась размытым желтовато-белым пятном.

- Вероятно, легкая травма головы, - продолжало перечислять пятно. - Возможны трещины в ребрах. Наше диагностическое оборудование выведено из строя.

И говорила она об этом радостно.

- Я сделала перевязку. И капельницу с глюкозой поставила, - закончила отчет девушка.

- Капельница - это хорошо. Особенно, если с глюкозой.

Резкость зрения восстанавливалась, шум в голове утихал, и в конце концов Глебу удалось разглядеть Киру.

Она стояла у изголовья кушетки, скрестив руки на груди. Грудь была приличной, размера этак четвертого. И желтый свитерок плотно облегал ее. Из-под зеленого халатика торчал кружевной край юбки. На ручке виднелся широкий браслет мужских часов.

На ногах Киры были домашние тапочки с розовыми помпонами.

- Я рада, что вы чувствуете себя лучше! - произнесла Кира, старательно улыбаясь.

- А уж я-то как рад. Ты себе и представить не можешь.

Глеб ощупал ребра. Болеть-то они болели, но как-то приглушенно, точно через слой ваты. Небось, было в капельничке что-то, кроме глюкозы.

Кира ждала. Чего?

Волосы у нее светлые, волнистые. Лицо круглое, с пухлыми щечками и вздернутым носиком. Верхняя губа наплывает на нижнюю, а на мягком подбородке уже наметилась складочка.

Но пока девочка была хороша.

Куколка, а не девочка.

- Кира...

Встрепенулась и вытянулась.

- ...тебе, наверное, есть чем заняться...

Убитые. Раненые. Просто растерянные и не понимающие, что происходит. Все люди и всё сделанное было сделано для них. Только они вряд ли бы согласились с утверждением.

Но войны без потерь не бывает. И дверь, открытая Самантой Морган, лишь подтверждение тому. Она убила миллионы, а Глеб косвенно виновен в смерти девятнадцати человек. Так почему эти девятнадцать вдруг выползли из закоулков памяти в самый неподходящий момент?

Смотрят на Глеба наивными глазами Киры.

Глеб протянул руку - мышцы тугие, точно деревянные - и Кира доверчиво вложила ладошку в его ладонь. Пальцы у нее теплые, колечками унизанные. А часы чересчур велики, свисают. Может, отцовские? Или жениха? Мало ли кто у девочки потерялся. Не следует на нее злиться. Следует радоваться, что она есть, теплая и живая.

- Тебе пора идти.

Кира смотрела, не моргая.

- Ты просто чудо, Кира. А еще ты - медсестра, - медленно произнес Глеб. Кира кивнула.

- Там раненые. Ра-не-ны-е!

Она опять кивнула.

- Им помощь нужна. Твоя помощь.

Кира и вправду кукла, если не понимает. Люди же там. Любые руки нужны. Глеб знает.

- Солнышко мое. Иди к раненым. Понимаешь? - Глеб даже рукой помахал перед Кириными очами.

- А ты?

- А я тут посижу. Или полежу. Куда я денусь? И если увидишь Игоря, будь столь любезна, передай, что мне надо с ним встретиться. А лучше сразу с вашим... с главным вашим. С комендантом.

- С Команданте? - Кира просветлела лицом и радостно сказала: - С Команданте нельзя встретиться.

- Неужели. И почему?

- Потому что нельзя.

Дурдом какой-то.

- А ты все равно передай, хорошо?

Восстановление контроля над носителем требовало времени. Восстановление самого носителя требовало энергии. И гайто старался.

Таяли внутренние запасы гликогена.

Потреблялась глюкоза, поступающая в кровь извне. Все быстрей и быстрей вертелись колеса цитратных циклов. Окислительные процессы протекали стремительно, гайто лишь перенаправлял потоки энергии.

Реагировало на изменения тело.

Сосуды восстанавливали целостность, заращивая тканью временные пробоины. Надкостница латала переломы. Клетки мягких тканей всасывали плазму крови, уменьшая степень расслоения и величину опухоли. Распадался кровяной пигмент. Повысив порог раздражения, гайто избавил носителя от необходимости реагировать на боль.

Однако, гайто осознавал: данные меры носят временный характер. Требовалась кардинальная перестройка всего организма. Начинать следовало со скелета.

Измененные остеобласты стремительно проходили каскады превращений. Кальцинированные пластины облепляли гаверсовы каналы, восстанавливая систему вещества кости. Прорастала новыми сосудами надкостница, подключались к общей системе провода нервных клеток.

Гайто определял оптимальный вектор изменения мускулатуры.

Стучало сердце носителя.

Несло обогащенную кислородом кровь.

Жаль, что на весь цикл изменений глюкозы не хватит.

Пластиковый пакет на держателе почти опустел. В противовес ему раздулся, грозя лопнуть, мочевой пузырь. И Глеб, выдернув иглу из вены, согнул руку, для верности пальцем запечатав прокол.

Эмалированная утка стояла на подоконнике.

Глеб взял ее, повертел и отставил в сторонку. Не настолько он инвалид, чтоб девчонкам работы добавлять. До туалета как-никак, но доползет. Тем паче, что чувствовал себя почти нормально. Только ноги передвигать тяжеловато было, как будто одеревенели они вдруг.

- Раз-два, - в полголоса скомандовал себе Глеб. - Левой-правой.

Ботинки по-стариковски шоркали по полу, давление в мочевом пузыре нарастало, и Глеб понял: не дойдет. До туалета точно, а до окна - возможно.

Глеб раздвинул марлевые занавески и надавил на подоконник, проверяя крепость. Провернув ручку, он распахнул створки, забрался на подоконник и, перевалившись на ту сторону дома, повернулся лицом к стене. Неудобненько выйдет, если запалит кто. А с другой стороны - лучше так, чем в штаны.

Излишки жидкости покидали тело, настроение улучшалось.

Застегивая ремень, Глеб огляделся. Знакомое местечко. Внутренний двор больницы. Бетонная бляшка колодца. Крышка на запорах. Запоры запечатаны. Печати свинцовые, мягкие, и буквы с них почти стерлись. За колодцем - скамейка, только здесь она в зеленый выкрашена. И нет никого, кто сидит и курит.

А в Омеге на скамейке вечно докторша пряталась, засядет бывало, ногу за ногу закинет, на колено книгу положит и сидит, читает.

Глеб сел на скамейку. Провел по лаковой пленке краски - гладкая.

А та, которая в Омеге осталась, надписями покорежена. И Глебова есть, о которой вспоминать сразу и стыдно, и смешно.

"Юлька - дура".

Зарядил дождь. По-осеннему занудный и холодный, он покрывал узорами капель и Глебову рубашку, и растреклятую лавочку, и крышку колодца. Полировало дождем стены здания, затирало серостью окна. Лишь марлевые занавески проступали белым маяком.

Надо бы вернуться.

Но Глеб сидел. Зачерпнув горсть мокрой земли, мял в руках, думал. Мысли опять были странные. А за ними и голод появился. Он-то и заставил вернуться.

Заползать в окно было тяжелее. Собственное тело вдруг стало неповоротливым, как у морского слона на суше. Небось, из-за той дряни, что Глебу вкатили вместе с глюкозой.

Ничего. И это пройдет.

Жаль, колечка нету, чтобы написать. А лавочка далеко, не то выцарапал бы.

Содрав шторы, Глеб кое-как вытерся. Затем осмотрелся. Палата как палата. Кровать на колесиках. Тумбочка, в которую упрятаны пустые коробки. Умывальник. Шкаф. В шкафу - два десятка тарелок и пара пакетов со знакомой символикой. И Глеб, надорвав пакет зубами, перевернул. Пил жадно.

По вкусу, конечно, не молоко и не сок, но тоже вполне себе.

А до сукина сына штрихованного Глеб еще доберется... и никаких тебе честных поединков. Пуля голову и с концами. Девчонку вот жалко, расстроится, небось.

Перетерпит. Потом сама поймет, что только так с ними и можно.

Из палаты Глеб выходил на цыпочках, и дверь придержал, чтобы не хлопнула. В коридоре он остановился и попытался сориентироваться. Больничка типовая.

Направо пойдешь... налево пойдешь... куда-нибудь да выйдешь. Глеб повел шеей, растягивая деревянные мышцы. Хорошенько его ширанули-то.

Шел он, опираясь рукой на стену. Двери, попадавшиеся на пути, Глеб открывал, заглядывал и закрывал. Клоны комнат. Занавески из белой марли. Каталки, аккуратно застеленные простынями. Утки на подоконниках. Шкафы. Тумбочки. И никого живого.

А ведь раненых должно быть много!

Так куда, черт побери, они подевались? И врач? И медсестры? Да и вообще люди? И Глеб, плюнув на осторожность, крикнул:

- Эй! Есть тут кто?

Кто, кто... Хрен в пальто. Тишина заставила продолжить путь. Коридор закончился широкой дверью, ручки с которой были сняты. Но от толчка створки раскрылись, пропуская Глеба во второе крыло.

- Эй...

Договорить он не успел. Из тени вынырнула огромных размеров бабища в зеленом халате. Смерив Глеба внимательным взглядом, она указала на дверь. И Глеб подчинился.

Странные они здесь. Или в Альфу отбирали исключительно шизиков?

До двери он дошел, открыл пинком и остановился на пороге. Градус безумия стремительно нарастал. Комната была похожа на предыдущие за одним исключением: на полу ее возвышалась гора трупов. Из-под грязной медвежьей туши вытекала лужа крови, в которой тонули мелкие тела ласок. Из разодранного рысиного брюха выкатывались клубки кишок, содержимое которых слоем слизи покрывало белые вороньи перья. Слабо трепыхался нетопырь с раздробленным крылом, полз по розовой женской ноге, торчавшей из кучи.

На каталке возлежали конечности медведки, перекрученные проволокой, а под каталкой - девчонка. Девчонка была голой и, судя по дыре в боку, мертвой.

Глеб попятился и остановился, натолкнувшись на великаншу.

- Там люди. Слышите?

Великанша взирала на Глеба с полнейшим равнодушием.

- Там люди вместе с этими тварями! Нельзя же так! Неправильно так!

Великанша отвернулась.

- Она не ответит вам, - сказал Игорь, выходя из соседней комнаты. - Эти клоны ограничены в возможности разговаривать. Вы уж извините, что так получилось.

На Игоре был такой же зеленый халат, как на женщине. На ткани проступали бурые пятна. И алым самоцветом поблескивала булавка на галстуке.

- Как вы здесь оказались? - поинтересовался Игорь, подходя ближе. - Вас специально поместили в другое крыло, чтобы избавить от стресса. Вы беспокоитесь за людей? Это не люди. Клоны.

- Андроиды?

- Клоны. Чистые копии.

Глеб позволил взять себя под руку. Бабища вернулась в тень, а в коридоре появилась еще парочка с носилками. На носилках возвышалась голова медведки.

- Единственное вмешательство - это некоторое ограничение способности мыслить. Вы, наверное, заметили, что они не особо умны. Зато исполнительны. И скорость реакции хороша. Это важно.

- Клоны? - переспросил Глеб. И Игорь, увлекая его за дверь, повторил ласковым тоном врача-психиатра:

- Конечно, клоны. С людьми так обращаться нельзя. Людей нужно беречь.

Значит, клоны. Разгадка проста, но ощущение мерзковатое. И вертятся в голове вопросы, только не оформятся никак. Игорь же продолжает уговаривать.

- А вам следует отдохнуть.

- Я хочу увидеть Команданте! Поселок в опасности. И этот прорыв - только начало. Я слышал, что его хотят уничтожить?

- Кто хочет?

- Андроиды. Кадавры. Вместе.

- Неужели? Заходите, садитесь, а лучше ложитесь. И не следует так волноваться. Мы полностью контролируем ситуацию.

В глазах Игоря мелькнуло нечто, похожее на ненависть.

- Ваш периметр почти не охраняется! - Глеб попробовал вскочить, но ему не позволили.

- Если вы не видите охраны, это еще не значит, что она отсутствует. Повторяю, мы контролируем ситуацию, - Игорь достал из кармана шприц и ловко всадил Глебу в бедро. - Знаете, у вас повышен тонус мышц. Вы принимаете все слишком близко к сердцу.

Шприц торчал из ноги, но Глеб не чувствовал иглы.

Злость вот чувствовал: сука Игорь, выключил. Взял и выключил. Точно сука. Только зря он. Ева-нуль требует уничтожить Центр.

Еве нельзя верить.

Она пришла на третий день после взрыва. Глеб сразу ее узнал. Да и мудрено было бы не узнать эти ярко-голубые волосы и длинную челку с тремя темными прядками. Правда, сегодня на ней не короткая юбочка, но шелковый комбинезон с широким поясом, а вместо цилиндра - белая шляпка с павлиньим пером. Перо длинное, выгибается дугой, щекочет плечо. И Глеб против воли на это плечо начинает пялиться.

Даже не на само плечо - на родинку, выглядывающую из-под лямки.

- Привет, - сказала она. - Я войду.

Это не было вопросом, скорее приказом, и Глеб подчинился. Она вошла, огляделась, скривилась. Наверное, ей, привыкшей к роскоши, Глебова квартирка кажется мелкой и грязной.

И убраться надо было.

Он собирался. Вчера вот. И позавчера. И вообще он не свинья, просто дел много.

- Меня Евой звать, - говорит она, протягивая узкую ладошку. Глеб пожимает. Ева хохочет, но смех ее совсем не обиден.

- А ты Глеб. Я знаю. Вот, - она протягивает фотографию Натальи. Такой у Глеба нету. У него вообще снимков мало осталось. - Я подумала, что тебе это будет надо.

- Спасибо.

- Пожалуйста. Она мне не нравилась. Зануда. Вот честно, зануда! - Ева поднимает пустую банку и отправляет в открытое окно. - А ты другой. Я тебя вчера в новостях видела. И сразу вспомнила. Ты не обижаешься за то, что я на похоронах так?

На Еву невозможно обижаться.

- Прости, - просит она, глядя снизу вверх. Глеб прощает и то, что было, и то, что еще будет.

- Ты просто прелесть! А братик мой - зануда. Наверное, это общая беда - занудные родственнички. Чаем угостишь? Правда, торт я на этот раз не принесла. Как-то подумалось, что не в тему.

- У меня сушки есть, - отвечает Глеб и мысленно клянет себя еще и за тот бардак, который на кухне. - Ты тут посиди, ладно? Я сейчас!

Ева кивает. Ева стаскивает с дивана покрывало, складывает вдвое и кладет на пол. Садится, скрестив ноги, и предлагает:

- Будем пить чай по-восточному. Скажи, а тебе не жаль людей было?

- К-каких?

- Тех, которые при взрыве погибли.

- Жаль.

Она не знает! Никто не может знать наверняка, кроме своих. Да и там не каждому верят. Доказать надо преданность. Глеб доказал. Глеб сделал все правильно и сейчас сделает.

Чайник закипает быстро. Теткины фарфоровые кружки выглядят убого, но всяко лучше граненых стаканов. Правда, кружек осталось лишь три, да и то одна надколотая по ободку.

Щепоть заварки. Кипяток. Сахар в банке. Черт, а пересыпать-то некуда. Ладно, сойдет. Сушки в пакете. И все добро на поднос. Только бы Ева не ушла.

Она не ушла. Сидя на прежнем месте, она вертела Глебову саблю.

- Я взяла.

Как будто Глеб не видит, что взяла.

- Интересно стало. Не дуйся. А чай ставь. И садись. Пить будем. Разговаривать будем. И думать.

- О чем?

У Глеба получилось поставить поднос, не расплескав чай. Сам он не сел - упал, кое-как подобрав ноги. Неудобно. И чем ее стол не устроил? Он ведь даже почти чистый.

Ева уронила саблю:

- Подделка.

- Я знаю.

- Какой в этом смысл? В том, чтобы иметь дело с ненастоящими вещами?

Она взяла чашку обеими руками.

- Горячая! Осторожно!

Она подняла, подула и отхлебнула кипятку. Ненормальная! Все они, бессмертные, ненормальные. Или понтуются.

- Или с чужими идеями? Они ведь тоже подделки зачастую. Не понимаешь? Вы думаете, что вы такие умные и вычислить вас невозможно?

- Ты о чем?

Ева переставила чашку на ладонь левой руки, палец правой выводил на лезвии сабли узоры.

- О взрыве. И ты меня прекрасно понимаешь.

- Я не...

- Сегодня одна бомба. Завтра вторая. Послезавтра третья. Чего вы добиваетесь? Или правильнее сказать будет: чего ты добиваешься? Пей чаёк.

И Глеб послушно выпил, всю чашку одним глотком.

- Горячо, правда? А будет еще горячее, если вы не прекратите. СБ идет вам навстречу, но лишь потому, что в данном конкретном случае это возможно. При повторении инцидента, разговор будет другим.

Глеб дышал, пытаясь остудить обожженный рот. А девочка с голубыми волосами гладила клинок, как кошку.

- О... об андроидах волнуешься? - голос вышел сиплым.

- О людях. О мире. Все мы хотим мира, правда?

- Его нету! Есть война! Есть противостояние, которого...

- Которое придумали для таких дурачков как ты, - Ева взяла сушку и, разломав в ладони, отправила кусок в рот. - Твою сестрицу убил не дроид, а ее собственный эксперимент. И еще самоуверенность. Она так спешила быть умнее всех, что просто голову потеряла от осознания собственной гениальности. К слову, она тебе ничего не присылала?

- Нет.

Глеб заставлял себя ненавидеть девушку, сидящую напротив. Это павлинье перышко, оглаживающее плечо. Эту шляпку с куцей вуалью. Этот комбинезон, шлейки которого норовили сползти, и Ева регулярно их поправляла. И особенно родинку, которая была как метка.

- А если подумать? Если хорошо-хорошо подумать?

- Нет! Ничего она мне не присылала! И вообще... вообще убирайся отсюда! Слышишь?

- Она не могла не подстраховаться. А больше ей слать некому. Так что давай меняться, - предложила Ева, возвращая чашку на поднос. - Ты мне отдашь то, что получил от своей занудной сестрички, а я тебе разрешу и дальше играть во спасителя человечества. И даже помогу. Сделаю так, что дроиды из анклава исчезнут. Ну как, идет?

- Да пойми же ты...

- Тише, - Ева приложила к губам палец. - Не надо нервничать. Я не сержусь на тебя. Я люблю упрямых. Я сама такая. Просто поделись.

- Нету ничего.

- Есть. Ты просто плохо искал. А сегодня поищешь хорошо. Для меня поищешь.

Глаза у Евы лазоревые, яркие. И Глеб, заглянув в них, поплыл. Он кивнул, понимая, что дом перевернет. Не ради себя - ради Евы.

Ей ведь нужно.

Глава 5. Точка невозвращения.

В больницу Еву не пустили. Массивная женщина с тусклым лицом, стоявшая у входа, преградила путь.

- Помогите, - попросила Ева. - Он в отключке...

Женщина подхватила Глеба и, закинув на плечо, скрылась в здании. А на ее месте уже возникла вторая, похожая на первую, как сестра-близнец.

Она разделила два потока. Несли в больницу людей. Несли из больницы пустые носилки. Два конвейера или, скорее, две муравьиных дорожки.

- Я врач, - повторила попытку Ева. - Я помочь могу! Вам ведь нужны лишние руки? Раненых много...

Мутный взгляд женщины заставил заткнуться и отступить. Врач? Да вранье все это. И мутные глаза, точно вырезанные из кусков лунного камня, видят Еву насквозь.

Кажется, что каменные губы великанши разомкнутся, и она скажет:

- Здравствуй, Ева.

- Здравствуйте, Ева, - этот голос она узнала бы из тысяч других голосов, и медикаментозный туман в голове отступил, сменившись страхом. Не затем ли он пришел, чтобы ее добить?

Но Адам сам развеял опасения.

- Я рад, что вы остались живы.

И Ева рада. Только это не совсем верно. Она мертва. Она точно помнит, как умерла. Хруст ключа в замке. Щелчок. Звон разорвавшейся проволоки. И музыкальная шкатулка с опостылевшей считалочкой.

На золотом крыльце...

Динь-динь, Ева...

...сидели царь, царевич...

...спроси, Ева, почему в считалочке нет женщин...

...король, королевич...

- Вы меня слышите, Ева?

- Да, - у нее получается шевелить губами и языком, но от движения этого боль прорывается сквозь блокаду. Ничего. Если Еве больно, значит, Ева жива.

Это же замечательно!

- Моя сестра приходила вас убить, - спокойно продолжает Адам. Еве очень хочется посмотреть на него, но глаза слепы. Или повязка мешает. Или еще что-то, но Еве приходится довольствоваться иными органами чувств.

- Я позволил ей думать, что попытка удалась.

Нос ловит запах гари и сквозь него - запах духов.

Здравствуй, Ева?

Ты же не отстанешь, Ева. Что тебе нужно? Я все отдала.

- Мне жаль, если вы пережили стресс, но данный выход из ситуации был оптимален. Кроме того, вы теперь знаете, чего от нее ждать.

Считалочки. Обещаний. Теплого дыхания на щеке, когда Ева шепчет:

- Ничего не бойся. Я с тобой. Я всегда буду с тобой.

Осязание тоже помнит Еву. Холодный шелк на теплой коже. Примерь, пожалуйста, тебе пойдет. У меня есть тысяча и одна вещь. И будет еще тысяча, а за ней - бессчетная череда единиц. До бесконечности. Хочешь разделить со мной бесконечность? Тогда помоги.

Ты красавица, Ева.

Я красавица тоже.

- Поэтому мне хотелось бы знать, какую именно информацию вы ей передали. И еще, обладаю ли я аналогичной информацией?

- Нет.

Отвечать легко. На грудь только давит. Но это - ради ее, Евы, жизни. Вакуумная манжета растягивает грудную клетку и сжимает, выдавливая воздух. Щелкает совсем рядом искусственное сердце, отмеряет миллилитры крови. И фильтрует их, выбирая гниль, искусственная почка.

Шалтай-болтай сидел на стене.

Эта считалочка куда больше подходит к случаю. Вот только нынешнего Шалтая-Болтая соберут. Если понадобится. Пожалуйста, пусть Адаму понадобится!

- Ваша дальнейшая судьба будет всецело зависеть от желания сотрудничать, - холодно говорит он. - Я стану обещать вам бессмертие. Это исключено. Но я могу вернуть вам жизнь. По-моему, этого уже достаточно. Вы согласны?

- Да.

- В таком случае, я вернусь, когда вы сможете говорить. Надеюсь, долго ждать не придется. А это вам. Подарок. На память, так сказать.

- Динь-динь, - начинает игру шкатулка. - Динь-динь-динь... На золотом крыльце...

Вакуумный манжет обрывает крик, выдавливая воздух на выдохе.

Терпи, Ева.

Ева преградила путь парочке блондинистых девиц в форменных халатах. Девицы на мгновенье задумались, а после просто обошли Еву. Человек, лежавший на носилках, был мертв. Следующая пара спасателей в точности повторила путь первой.

- Да постойте же вы! Я помочь хочу!

Плевать им на желания Евы. Она - чужая, пусть речь не о празднике жизни, а о похоронах.

Еще одна попытка прорваться в здание закончилась неудачей. Великанша, оттолкнув Еву, произнесла:

- Нет.

В одном этом коротеньком слове было больше угрозы, чем в развернутом предупреждении. И Ева отступила. Правда, отступления ее хватило лишь на то, чтобы выбраться из потока носилок. Она обошла здание по периметру, свернула во двор и с удовлетворением отметила: калитка не заперта.

Начищенные до блеска петли скрипели, но на звук этот никто не обратил внимания.

Просто замечательно.

И дождь был Еве на руку. Небо, затянутое тучами, было темно, сумерки наступали стремительно, а серая муть воды искажала пространство. Ева пригнулась. За окнами ей мерещились чьи-то внимательные глаза. И норовя уйти от взгляда, Ева на корточках поползла к стене. Добравшись, она вытянулась, прилипнув спиной к мокрому бетону. Так и стояла, пытаясь высчитать окно, ведущее в подсобку.

С козырька капала вода. Капли разбивались о Евины ботинки и пополняли зарождающуюся лужу. Надо было чего-то решать.

Хуже все равно не будет? Пожалуй. Добравшись до выбранного окна, Ева потянула створки на себя. Она не особо надеялась на удачу, но окно неожиданно поддалось. Опершись на подоконник, Ева подпрыгнула, легла животом и кое-как перевалилась на ту сторону. Что-то со звоном полетело на пол. На подоконнике остались разводы грязи, чистый пол украсили лужицы.

А в кране воды не было. Ева, кое-как отжав с волос воду, осмотрелась.

Комната два на два. Вдоль стены вытянулись ряды немаркированных ящиков. На второй проросли ряды металлических рожек. С них свисали: костюм химической зашиты, норковая шуба с золочеными пуговицами и зеленый больничный халат размера пятидесятого.

Во встроенном шкафу, найти который удалось не сразу, Ева обнаружила еще десяток халатов, запакованных в хрустящий пластик и отмеченный печатью "Стерильно". На нижней полке лежали и комбинезоны, а на верхней стояли белые больничные тапочки на каучуковой подошве.

А вот белья не было.

И леший с ним.

Переодевалась Ева быстро, отгородившись от двери дверцей шкафа. Собственный комбинезон свернула валиком и сунула между ящиками. Новый надевала с полузабытым восторгом.

Жесткая ткань еще сохранила волшебный аромат лавандового ополаскивателя.

А раньше Еве жасмин нравился.

Тапочки пришлись впору, и зеленый халат довершил образ. Вот только пистолет крепенько из него выбивался. Ева колебалась недолго - один черт, стрелок из нее никудышный - и сунула ствол под стопку одежды.

- А теперь спокойствие, - сказала Ева, ловя свое отражение в зеркале. - И только спокойствие. В конце концов, я же просто хочу помочь.

Сердце в груди ухало.

- Кому ты врешь, - ответило отражение Евиным голосом. - Кого ты хочешь обмануть этим маскарадом? Они узнают тебя.

- И выставят. Это не страшно.

Очень страшно, почти также страшно, как умирать.

Он появился, когда Ева научилась видеть. Правда, все было размытым, как будто смотрела она через толстое стекло. Пузыри внутри стекла накапливали цвет, и красные, желтые, синие пятна лежали поверх черно-белой картинки.

Белое лицо, черная рубашка, белый халат и серые руки с планшетом. Адам быстро перелистывает страницы, Ева ждет. Дышит. Ей надоело дышать через машину, но по нахмуренному лицу Адама понятно: прогноз не самый благоприятный.

- Вы все-таки умрете, - подводит он итог, возвращая планшет на стойку. - К сожалению.

Если он о чем-то и жалеет, так о том, что Еву нельзя будет использовать после смерти. Адам практичен. Не следовало его обманывать.

- П-простите, - шепчет Ева.

- Мое прощение никак не повлияет на ваше состояние. Итак, что вы передали моей сестре?

Мимолетное искушение соврать. Он ведь не сумеет сдержать данное слово, так чего ради? Ответ приходит незамедлительно: ради себя.

- Говорить тяжело.

Адам понимает правильно. Его руки зависают над планшетом, пальцы едва-едва дотрагиваются до поверхности, но машина реагирует, изменяя состав смеси. Постепенно уходит тяжесть в груди, и мигрень отступает, и только лицевые мышцы становятся неподатливыми, как толстая резина. Ева начинает говорить. Звуки получаются растянутыми, воющими.

Это не Евин голос. Но какая теперь разница?

- Наташа работала над стимуляцией зоны Фригля-Барра в коре больших полушарий. Телепатия. Индуцированные способности.

- Я в курсе.

Конечно. Это ведь его лаборатория. Но у Евы не получится, если рассказывать не по порядку. Из-за лекарств в голове все мешанное-перемешанное.

- Подчинение. Создание сети организмов. Нейроны связываются в цепи. И люди могут связываться в цепи. Общество, как единый организм.

И бессмертные - мозг его, который говорит организму, что делать и о чем думать. Сказочная задумка, только финал у этой сказки был скрыт горизонтом невозможного.

- У нас получалось держать одного. Двоих. На третьем сбоило. Рвались связи.

Это как жонглировать разноцветными шарами. Ева помнит. Ева ходила в цирк с родителями и хлопала клоуну в ярко-рыжем парике. Клоун жаловался на жизнь и подбрасывал в воздухе с десяток шаров. А потом ронял все, и из глаз его лились фонтаны слез.

Наталья не плакала, когда роняла шары чужих мозгов. Она злилась-злилась, а потом создала свою теорию.

- Пирамиды, - подсказал Адам, набирая на планшете новую команду. - Дальше.

- Не только. Стресс. Клиническая смерть. Отключение и момент, когда возможно установление особо прочных связей. Одновременное отключение нескольких особей. Одна будет доминировать. Ее восприятие станет определяющим. Управлять тем, кто управляет другими. Количество рангов не имеет значения. Приказ - волна. Эхо пройдет все уровни.

Тело становится легким-легким. Не надо, Адам, Ева еще не все рассказала.

- Я присматривала за ней. Просто, чтобы подстраховать. Наташа мне не доверяла. Никому не доверяла. И тебе тоже.

А тебя, наверное, это удивляет. Механический мальчик, который привык считать людей.

На золотом крыльце...

Нет. Не туда повернули мысли. Мысли-мыслишки-серые мышки, выползайте из норы, оставьте Евины извилины в покое. Вы и так натворили дел.

- Сначала она использовала блокиратор гидроксифенилглицина. Состояние комы наступало быстро. Потом ей пришло в голову использовать мои старые наработки рассеянному склерозу. Она их украла! Репарцин. Она, а не я... направленная стимуляция деления нейронов. Программирование связей. Восстановление. Вирусная метка. Прионы. Обратная трансляция. От белка к ДНК. Болезнь Крейтцфельда-Якоба на службе общества. GT-химера.

Слушай, Адам. Ты же хочешь знать, чего лишился. Тебе обидно. И Еве обидно умирать.

- Она заставляла клетки самовозрождаться. Наталья исправила. Заражение до выключения. Стремительное развитие. Наталья стимулировала. Патогенез. Семьдесят два часа.

Ну же, Адам, набери еще одну команду. Дай немного жизни. Еве нужно договорить... или уходи и дай помереть спокойно.

Священника бы...

Души не существует. Доказано. Но верить-то хочется.

- Полный цикл. Спящее состояние. Перевод в активное - через состояние острой гипоксии головного мозга. Часть нейронов погибает.

- А восстанавливаются уже по заданной схеме.

Умный механический мальчик. Где был твой ум, когда позволил сестрице влезть в это дело? И теперь Ева должна умереть, а вы двое будете жить вечно.

Чтоб вы жили в аду!

- Да, - отвечает Ева, когда давление машины на ребра становится слишком большим, чтобы молчать. - Механизм компенсации. Они уже не умеют думать сами. За них думает тот, кто выше. Идеально, правда?

- Интересно, - Адам поднимается. - Жаль, что не сработало.

Почему же? Работало. Все работало просто замечательно. Вот только Наталья не учла один крохотный нюанс: давление возможно не только сверху.

Номер девятый был неподходящим объектом.

- И сколько образцов было заражено? - Адам уже у двери. Ева не видит. Ей сложно поворачивать голову, да и не хочется.

Покоя бы.

- Все.

Хлопает дверь. Ева не успела сказать всего, но, наверное, так даже лучше.

До свиданья, Ева.

- Здравствуйте ... - попыталась поздороваться Ева. Ей не ответили, и только великанша в больничном наряде указала куда-то вглубь коридора.

Коридор выглядел длинным, как кишка. И чем дальше она шла, тем сильнее становилось сходство. А мимо тянули носилки. Люди лежали смирно. Ни криков. Ни стонов. Ни просьб о помощи. Молчали медсестры. И только из встроенных в стены колонок доносилось шипение, как будто музыка только-только играла, но диск закончился и лазерный луч соскользнул на мертвую зону.

На лазерных дисках такой нет. Это же не черные пластинки с записями старых сказок, которые коллекционировала Евина мама.

А потом квартиру обокрали. Мама расстроилась.

- Эй, погодите, ее перевязать надо... - крикнула Ева, увидев, как набухает алым белоснежная простыня. Медсестры не остановились.

Пришлось догонять. И также на бегу снимать простыню, и глядеть на истекающую кровью пациентку.

- Да стойте же вы! Жгут наложить надо! Стойте!

Девушки синхронно повернулись к Еве, уставившись стеклянными глазами. Наркоманки? Шизофренички? Не важно!

- Где операционная? Аптечка? Жгут?

Отвернулись и потрусили по коридору, оставляя за собой цепочку алых следов. Впрочем, ее тотчас затерли: еще одна блондинистая медсестричка ползала на четвереньках с тряпкой в руках.

- Идиотки! - рявкнула Ева и побежала. Если успеть дойти до края цепочки, если понять, куда она идет, то можно помочь хоть кому-нибудь.

Ева знает, как страшно умирать.

Вскоре цепь начала распадаться. Пациентов распределяли по палатам. С механоидной аккуратностью медсестры накладывали повязки, ставили капельницы с глюкозой и уходили. К помощи Евы они отнеслись с полнейшим равнодушием. Требование приготовить операционную проигнорировали, равно как и вопрос о нормальных лекарствах.

Найденной в одной из палат аптечки хватило ненадолго.

Она шила, стягивала нитями широкие зевы ран, покрывала ожоги пленкой регенерирующего вещества, вытаскивала обломки шипов и чешуи...

Ее руки скоро стали красны от крови, а халат - грязен. Но нового не предвиделось, а перчаток не подали. И это было уже не важно.

Она помогала людям выживать.

К счастью, тяжелых не было.

- Ева? Ты жива, Ева? Ты еще жива... ты - моя умница. Я не дам тебе умереть, - смерть решила поговорить. Она села на постель и взяла Евину ладонь, прикоснулась холодными губами.

Не надо. Больно.

- Это он устроил взрыв. Хотел заставить тебя говорить.

У смерти всегда собственный взгляд на произошедшее. И нет смысла с нею спорить. Ева и не пыталась. Она лежала и надеялась, что смерть скоро наговорится и заберет Еву с собой. Далеко-далеко, на край мира, где все люди одинаковы.

Только там возможно абсолютное счастье.

- И я ему подыграла. Самую-самую малость. Ты же не в обиде?

Какая глупость - обижаться на смерть.

- Вот и замечательно. А сейчас, Ева, ты знаешь, что мне надо?

Да.

- И тебе придется потерпеть...

Она согласна. Только недолго. У Евы никогда не хватало терпения. Что-то щелкает, и мир меняется. Он набухает красками, как свежая гематома кровью. Мир прорезают трещины. Или скорее сосуды, которые лежат в толще его, питая все, что кажется настоящим.

Неправда.

Краски множатся. Раскалываются пополам. Вертятся картинками безумного калейдоскопа, собираясь не в узоры, но в портрет.

У смерти белое лицо и волосы цвета незабудок.

- Нет! - кричит Ева.

Смерть печально качает головой. Она заносит не косу - тончайший щуп, на конце которого блестит капля яда. Щуп приближается. Входит в зрачок. Пробивает оболочку и, внедрившись в глазной нерв, парализует его.

От мира остается лишь половина. Но и этого слишком много, чтобы Ева вынесла.

- Мальчик мне все отдал. Поверил. А я бы хотела, чтобы и ты в меня поверила. Но у тебя еще будет шанс. Я обещаю.

Паралич распространяется ударной волной. Он выключает сердце, останавливает легкие и заставляет сосуды сжаться. Еву подбрасывает, но ее крепко привязали к кровати.

Визжат машины. И по жилам их летят электронные судороги. Взывают о помощи мониторы. А игла выкачивает все, что осталось от Евы.

- Скоро мы встретимся, - обещает смерть и, пряча в кармане халата шприц, задвигает заслонки век. Когда в палату вбегает врач, смерть стоит у изголовья. Смотрит на обожженное тело в жирной пене регенеранта.

- Ева умерла, - говорит Ева и, наклонившись, целует тело в лоб. - А знаете, почему? Нет? Потому что Ева может быть лишь одна.

Врач кланяется.

- Позаботьтесь, чтобы ее правильно похоронили. Пожалуйста.

Еве хочется быть милосердной.

В какой-то момент работы не стало. И как всегда это было похоже на то, как если бы Ева вынырнула из ледяной проруби. Ей позволили не просто вдохнуть, но дышать столько, сколько хотелось.

Тяжелый воздух со вкусом крови был чудесен.

Выбравшись из палаты, в которой бездвижно и тихо лежали раненые, Ева прислонилась к стене. Зверски хотелось закурить или хотя бы пожевать сигарету, сдабривая вкусовую гамму воздуха табачной кислотой.

Девочки-медсестры домывали пол.

Аккуратные.

Даже слишком аккуратные. И много их. В Омеге медсестер было двое, да и те после курсов первой врачебной помощи. Остальные - добровольцы. Правда, не случалось, чтобы в них нужда возникала. Если и случались ранения, то легкие.

Как здесь. Резаные раны. Колотые раны. Огнестрельные. Ожоги не выше второй степени и локализованные так, что зажили бы и сами.

Но ведь были же и другие раненые? Были. Ева сама видела. И Ева шла за ними, но по дороге потеряла. Наверное, этих все-таки в операционную доставили...

В операционной было пусто. Огромное пространство ее сохранило первозданную чистоту. Сиял разложенный на столике инструмент. Радовал глаз кант на простыне. Тускло поблескивал экран. И младенцем в пластиковых пеленках стоял медицинский модуль.

Ева даже глаза потерла, решив, что ей мерещится.

Ничего подобного. Операционной, если и пользовались, то бесконечно давно. Но чистоту поддерживали. И утку чертову притащили, воздвигнув на хромированную тушу аппарата искусственного сердца.

- Ну и куда ты попала, Ева? - собственный шепот показался громким.

И отзываясь на него, заскрипела дверь.

Ева бегом бросилась к медмодулю и, нырнув в нишу между аппаратом и стеной, затаила дыхание.

Ей кажется. Просто кажется...

По полу протянулась длинная тень, почти добравшаяся до Евиного укрытия. Ева замерла. И тень, насмехаясь, тоже замерла.

- Ева? Вы здесь?

Мягкий голос Игоря едва не вызвал вздох облегчения.

- Если вы здесь, то прятаться не надо...

Надо. Нельзя верить этому хлыщу, который пользуется женской туалетной водой и носит несочетаемые цвета и несочетаемые вещи. Это не преступление, но...

- Вы очень нам помогли.

Тень дернулась и перевернулась.

- Ева?

Евы здесь нет. Здесь никого нет. Уходи.

- Не надо бояться. Если у вас будут вопросы, то задавайте.

Будут. Вопросов у Евы превеликое множество. Например, о том, куда подевались раненые. И почему медсестры здесь странные. И еще зачем держать операционную, если ей не пользоваться.

И... и она не станет задавать их Игорю. Ева сама поищет ответы. Например, сегодня ночью.

Глава 6. Короли и капуста.

Игорь открыл дверь без стука и вежливо попросил Тода:

- Вы не могли бы убрать оружие.

Тод убрал. Тод мирный, но правила общественного приличия требуют стуком известить о своем намерении войти в помещение. Нарушение этих правил может трактоваться как проявление агрессии. Тод должен защищать Айне от любых проявлений агрессии.

- В другой раз вам следует постучать, - озвучила Айне выводы. - И я надеюсь, что вы пришли, чтобы проводить меня к Команданте.

- Еда, я принес еду, - Игорь продемонстрировал котелок. - Еда готова и надо ее съесть. Я поставлю, если вы не против.

Тод кивнул. После того разговора он стал очень молчаливым. И данное обстоятельство вызывало некоторое беспокойство у Айне. Изменение поведенческого стереотипа могло являться первым признаком программного сбоя.

Игорь поставил котелок на пол и, попятившись, радостно произнес:

- Приятного вам аппетита!

- Благодарю, - ответил Тод. - И часто у вас случается?

- Регулярно.

- Я про прорыв.

- Иногда, - поправился Игорь. - Но мы наладили систему быстрого реагирования и теперь справляемся с последствиями атак при минимальном уровне потерь.

Айне заглянула в котелок. Желтоватая масса выглядела еще менее аппетитно, чем соевая каша из запасов Тода. Игорь поспешно пояснил:

- Это комплекс из белков, жиров, углеводов. Пропорции их оптимальны. Витаминные и минеральные добавки также включены.

Могли бы придать этому комплексу визуально более приемлемый вид.

И когда Игорь ушел, Айне решительно отодвинула котелок.

- Если хочешь, сам это ешь, - сказала она. Тод покачал головой. Значит, смесь и ему не внушала доверия. И когда Тод достал саморазогревающиеся пакеты, Айне не стала возражать. Более того, композиция грибных ароматизаторов была составлена довольно удачна, и вкусовые ощущения можно было отнести к категории приятных.

Содержимое котелка Тод отправил в умывальник и долго, тщательно полоскал горячей водой.

- Тод, - Айне зачерпнула горячую кашу пальцами. - Ты сердишься на меня?

- Нет.

Ложь. Или Айне неверно интерпретировала поведение, что тоже плохо. Ну почему ей не позволяли разговаривать с людьми? Наблюдения оказались куда менее полезными, чем она предполагала.

- Просто сердишься?

- Нет.

- Тогда что?

- Ничего.

- Ничего - это отсутствие чего-либо в принципе. Данное выражение не имеет смысла в нынешнем контексте. Точнее, смысл мне не ясен.

Котелок Тод выставил за дверь.

- Послушай, маленькая... - свою порцию Тод проигнорировал. При его скорости обмена и совершенной работе подобное поведение было неблагоразумным. - Я не злюсь. И тебе не надо меня бояться. Договорились?

Айне никогда и не боялась его.

- Тебе я никогда не причиню вреда, - присев рядом, он провел пальцем по щеке и повторил, точно сам себя убеждая. - Тебе - никогда.

В этом Айне тоже не сомневалась.

- Ты - нагуаль. Дух-хранитель, идущий по пятам.

- Именно, - он достал коробку с бисером, открыл и принялся перебирать разноцветную крупу. У Тода большие пальцы, но данное обстоятельство не мешает ему работать.

Вот и сейчас, отобрав десяток ярко-синих бусин, он нанизал их на проволоку и свернул в петлю-змейку, обрисовывая контур будущего лепестка. Посмотрел. Свернул. Отложил.

- Ты опять что-то вспомнил?

Тод кивнул, убирая незаконченную работу в карман.

- Тод, я полагаю, что восстановление долговременной памяти будет идти и дальше вне зависимости от твоего желания. Мне жаль.

Эту фразу люди говорили друг другу в ряде случаев. Айне не была уверена, что данная ситуация является подходящей.

- Расскажи.

Она предполагала отказ, но Тод сказал:

- Знаете, маленькая леди, у меня такое ощущение, что здесь, - он дотронулся до головы, - полная каша. И говоря по правде, я вполне могу утратить былое душевное равновесие, каковым весьма гордился.

И снова в его речи чудится скрытый подтекст, понимать который у Айне получается с трудом. Ну почему Тод больше не изъясняется конкретно и однозначно?

- Я вспомнил, как встретил Еву. Девочку с голубыми волосами и яблоками, у которых мерзкий вкус.

Крыша ангара выгибалась куполом. Дуги внутренних ребер утыкались в позвоночник центрального тяжа. С него свисали витые шнуры с колпаками ламп. В свете их оцинкованные листы сияли ярко, нарядно, почти также ярко, как серебряное платье девушки.

Она стояла перед Тодом и внимательно его разглядывала.

Седой нависал над девушкой. Происходящее ему было не по вкусу.

- Давай знакомиться, меня зовут Ева, - девушка с голубыми волосами протянула узкую ладошку. - Ну же, не будь букой, поздоровайся.

- Добрый день, госпожа Ева, - Тод осторожно сжал ладошку и отпустил.

Хотелось свернуть ей шею. Стать сзади. Положить левую ладонь на затылок, а правой придержать подбородок. Потянуть, заставив откинуться. И резко повернуть.

Хрустнут шейные позвонки и острый отросток эпистрофея выскользнет из кольца атланта. Растянутся мышцы. Разорвется тонкая жила спинного мозга.

И тело осядет на пол.

- Видишь! - крикнула девушка. - Я их не боюсь.

- Зря, - ответил Седой, глядя с неодобрением. Нельзя было понять, кому это неодобрение адресовано. Но Седого Тод тоже убил бы, но иначе.

Оружия не надо. Пальцы в глаза вдавить, сквозь слизь глазных яблок, в мякоть мозга. Или горло вырвать, чтобы кровь хлестала. Или еще придумать что-нибудь, но обязательно грязное.

Такие люди не должны умирать спокойно.

- Как тебя зовут?

Девушка смотрела снизу вверх, и в ярко-голубых глазах ее виделось любопытство.

- Тод, госпожа.

- Тод... Тодди. Почти Тедди. Ты не против?

- Нет, госпожа.

- Ева, позвольте заметить, что ваше поведение по меньшей мере неблагоразумно, - заметил Седой, прикасаясь к локотку девушки. Она локоток отдернула и, развернувшись на пятке, шлепнула Седого веером.

- Скажи, Тодди-Тедди, если я попрошу тебя убить... вот его, - веер уперся в нос Седому. - Ты подчинишься?

С превеликой радостью.

- Надо же... - сказала Ева. - Слов нет, но какие эмоции... я не знала, что вы тоже на эмоции способны. Или он тебя крепко достал?

- Если ваш брат узнает, - повторил попытку Седой, но Ева снова отмахнулась:

- Не узнает. А если узнает, то я решу, что ты сказал. И обижусь. Ты же не хочешь, чтобы я на тебя обижалась?

Ева была тонкой. Пожалуй, не то, что шею - позвоночник легко сломать будет. Но тогда останется шанс на выживание. С головой надежнее. И пулю в висок, в качестве контрольного.

- Я знаю, что ты и меня хочешь убить, - сказала Ева и сняла наручники. Одно прикосновение, и лента мягкой змеей сползла на пол.

- Ева!

- Молчи, Янус, я знаю, что делаю. Ну же, Тодди-Тедди, у тебя появился шанс.

Бровки домиком, испытующий взгляд, закушенная губа. А мертвые любопытства не проявляют.

- Видишь. Все с ним нормально. А вы ломаете, там, где не надо. Не обижайся, Тод. Мне просто хотелось кое-что проверить.

Спрашивать о том, что бы она делала, слети у него программа, Тод не стал.

- Пойдем, - Ева взяла его за руку. - Я и вправду хочу с тобой поговорить. Знаешь, я видела, что мир умрет. Никто не верит. Они все думают, что я вельдоманка, а на самом деле - они слепы.

Ева шла вдоль рельсов, проложенных в ангаре. Кое-где между рельсами прорастала трава.

Тод давно уже не видел травы.

- Часики тикают. Тик-так, тик-так... а потом бах-бабах и всем конец. Ты хочешь жить?

- Да.

Этот ответ ее устроит, ведь Еве плевать на истинные желания Тода.

- Врешь. Ты потерялся. Я знаю. Я помогу тебе, а ты поможешь мне.

- И вместе мы спасем мир? - у Тода получилось не рассмеяться. А вот Ева захохотала. И эхо покатило смех по ангару.

- Нет, не спасем. Этот мир умрет, но появится новый. В любом случае появится. И если постараться, очень-очень постараться, то новый мир будет таким, как я хочу. Мир Евы. Звучит, правда? Хочешь, я расскажу, каков он будет? Молчи, Янус, ты двулик. И время твое уйдет вместе с миром нынешним...

Седой снова поклонился, но уйти - не ушел. Он брел по следу Евы, как собака. А Тод был второй собакой, посаженной на поводок генетической программы.

- В нынешнем мире слишком много несчастных. Люди ненавидят людей, а убивают андроидов. Конечно, ненавидят и их, но еще боятся. А страх - сильнее ненависти. Ты давно в лаборатории, Тод?

- Да, госпожа.

Ей это было известно, и Ева могла бы назвать точный срок, но она не называет. Идет, спотыкается, трогательно опираясь на руку Тода, и рассказывает сказку.

- А у нас здесь катастрофа грядет. И черносотенцы закон провели. О принудительном сокращении потенциально опасных биологических объектов. Понимаешь, что это значит?

Ева приставила палец к виску и сказала:

- Пиф-паф. И нет Тода.

Его уже давно нет.

- В моем мире такого не будет. Ни недовольных. Ни несчастных. Ни забытых. Каждый возлюбит ближнего своего как себя самого. Ты читал Библию, Тод?

- Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог. И сказал змей жене: подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю? И сказала жена змею: плоды с дерев мы можем есть, только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть.

- Дальше, - потребовала Ева, дернув за руку. - Говори дальше! Слышишь, Янус? Он читал Ветхий завет!

- И сказал змей жене: нет, не умрете, но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло.

Ева обняла и, поднявшись на цыпочки, поцеловала Тода в щеку.

- Умница.

- И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание; и взяла плодов его и ела; и дала также мужу своему, и он ел.

- А потом Бог проклял их. Это был жестокий Бог, Тод. И скоро он умрет вместе со своим миром, чтобы дать шанс новому. И нарек Адам имя жене своей: Ева, ибо она стала матерью всех живущих. Так будет, Тод. И дети мои станут жить в мире, ибо иное будет невозможно для них.

Ее глаза сияли светом веры.

- И что я должен буду сделать, чтобы вы построили свой расчудесный мир?

- То же, что ты делал раньше, - просто ответила Ева. - Умереть. Только сначала...

Она протянула руку, и седовласый Янус вложил в нее инсулиновый шприц.

- Вот. Это придаст твоей смерти иной оттенок.

- Если откажусь, последует приказ?

Шприц легко раздавить. Но у них наверняка имеется в запасе другой, а то и не один.

- Да. Только приказывать не интересно. И эффективно лишь тогда, когда нужно тело. Я большего хочу. Вот мое яблоко. Возьми. Попробуй. Только так ты сможешь узнать, каково оно на вкус.

- Лучше Адама угости. Где он кстати?

Ева улыбнулась:

- Разве сторож я брату своему?

- Тебе причинили боль? - Айне, забравшись на колени, обняла Тода. Его сердце в груди стучало быстро, что косвенным образом свидетельствовало об испытываемом стрессе. Айне не знала, как локализовать последствия данного стресса.

- Мне причинили эксперимент. Но это не имеет значения. Это было давно и... и теперь все иначе.

Хорошо, если все обстоит именно так. Айне подозревала, что количество воспоминаний будет увеличиваться, усугубляя нынешний эмоциональный дисбаланс.

Айне закрыла глаза. Так думалось легче.

Хотя так тоже не думалось. Просто сиделось.

Она устала. Раньше она уставала меньше, но это потому, что существовала в пределах бункера. Следовательно, нынешние симптомы свидетельствуют о негативном влиянии внешней среды на физические параметры. Айне следует как можно скорее попасть в бункер.

- Ты спишь? - спросил Тод и, не дождавшись ответа, прошептал: - Спи.

Непременно. Но немного позже.

Тод переложил ее на кровать, укрыл и, выключив свет, сел рядом. Айне ощущала его присутствие. Она не собиралась засыпать, но в какой-то момент отключилась.

Айне никогда не видела снов, но сразу поняла: это именно сон.

В реальном мире пространство упорядочено и закономерно. Здесь же две лестницы поднимались, выходя из ниоткуда и уходя в никуда. Они изгибались и вращались, врастали друг в друга хромированными спицами.

Айне стояла на одной. Спица была твердой. По краям ее возвышались темные шары. Стоило Айне двинуться, и шары вспыхнули, рождая частицы света. Впервые стал виден их дуализм.

Вуалехвостые рыбы плыли по волнам, шевеля материальными плавниками. Они добрались до Айне, закружились в танце, пытаясь столкнуть ее. А лестницы ускорили вращение.

- Скоро, - сказала одна из рыб, не произнося ни слова.

- Что скоро? - спросила Айне, пытаясь поймать квант в ладонь.

- Все скоро.

Рыбы рассыпались, что в общем-то свидетельствовало о их ненадежности.

- Вверх посмотри! - велел последний квант, перед тем, как полностью перейти в волновое состояние. Айне посмотрела. Сначала она ничего не увидела, но подсознание торопливо исправило ошибку.

Сверху падал железный круг с зазубренными краями. Они рвали нити, и лестницы раскрывались. Они тотчас попадали в шарообразное облако, в котором мельтешили тени.

Громыхало.

- Что это?

Оборванные концы нитей стремительно нарастали, и тени, садясь на них, обретали форму и размер. Они смыкались друг с другом, торопливо сплетаясь корнями, и вот уже разорванная лестница получала свое отражение.

- Я знаю, что это! - хотела крикнуть Айне, но едва успела отскочить, как мимо с визгом и скрежетом пронеслась пила. - Я знаю...

Под тонкой оболочкой облака скрывалось желеобразное содержимое. Гель растворил Айне, смешал и превратил одну из теней. Это было не больно. И еще познавательно.

Став частью новой лестницы, Айне подумала, что на этом сон логически закончится. Но он продолжался. Структуры растянули, пространство между ними уплотнилось, образовав прозрачную перегородку. Пила, достигнув дна бездны, полетела вверх.

Верх был низом.

Деление продолжалось.

Айне множилось, отдавая кусок себя каждой новой лестнице.

Это было прекрасно. И когда пространство сна вывернулось наизнанку, Айне увидела сто тысяч шаров, завернутых в слоящиеся оболочки мембран. Внутри каждого билось двуспиральное сердце.

Просилось на волю.

- Скоро, - пообещала Айне, собирая шары в ладонь. - Уже совсем скоро.

Они завибрировали и, звуковые волны, визуализированные в многомерности сна, накладывались друг на друга, пока не превратились в одну. Она сжалась пружиной, чтобы развернуться и выбросить Айне в явь. Последнее, что Айне увидела - множество ртов в своей руке и множество глаз за треснувшей переборкой мира.

- И стала она матерью всех живущих, - сказали рты. А глаза закрылись.

Сюрреализм увиденного и интенсивность пережитых во сне эмоций настолько выбили Айне из состояния равновесия, что она закричала.

На крик не отозвались. И только тогда Айне поняла: Тода в комнате нет.

Ушел?

Ушел. Рюкзак был на месте. Дверь входная заблокирована столом. Створки окна закрыты, но не заперты. Лунный свет скользил по серебряной нити, протянутой между оконными ручками. Нить переползала на ту сторону и, вероятно, свидетельствовала о крайне неприятном сюрпризе для того, кто рискнет забраться в помещение.

Или выбраться.

Айне выползла из-под одеяла, отметив, что общая температура упала. Оставаясь положительной, она тем не менее была ниже физиологического оптимума. Холод проникал сквозь носки и байку, он же заставил вернуться в кровать.

Лежать было скучно.

И еще жутковато. Свет странным образом искажал находящиеся в комнате предметы, вырисовывал причудливые тени, в которых Айне виделись признаки самостоятельного существования. Этот самый свет активировал прописанную в генах мифологию ночи.

Ее дополняли звуки, доносившиеся из-за двери и окна. Скрипение, потрескивание, четко идентифицируемые вздохи, которые не могли быть вздохами, являясь лишь специфичными акустическими эффектами пространства.

Но аргументы не срабатывали.

Вот дернулась тень за стеклом, приникла, уставившись на Айне слепыми глазами, и тут же исчезла. Она же, выбравшись из шкафа, скользнула под кровать и там затаилась. Айне знала, что тени безопасны.

Айне боялась этой конкретной тени.

Страх заставил нырнуть под одеяло и, съежившись, затаиться.

Гулко колотилось сердце. В ладонь впивались твердые бисерины фиалки. Дышать получалось с трудом. Выделения слизистой закупорили нос, а ртом воздух глотать выходило громко. Тени могли услышать. И Айне прикусила пальцы.

Она не боится!

Она просто не сумела адекватно оценить изменившуюся обстановку.

Просто ночь. Просто тени. Просто ее никогда не оставляли одну в незнакомом месте. И Тод сволочь, что не предупредил. Айне всхлипнула. Слизь из носа потекла на подушку, мешаясь со слезами, обида на Тода смела границы рационального восприятия и затопила даже страх. Айне вскочила, откинула одеяла и крикнула:

- Я вас не боюсь!

Ответом стала тишина.

Ничего не скрипит и не шуршит. Никто не вздыхает. И за дверью спокойно. А она стоит посреди комнаты на холодном полу, обнимает себя и ревет, как будто... как будто ей и вправду семь лет.

- Ты придурок, Тод, - буркнула Айне, рукавом вытирая сопли. - Мог бы... мог бы хотя бы предупредить.

Она подозревала, что в данном случае предупреждение не возымело бы требуемого эффекта, но пул эмоций требовал выхода.

Слезы иссякли сами собой, оставив жжение в глазах и неприятное чувство, интерпретированное как стыд. Но в постель Айне решила не возвращаться. Она стянула одеяло и подушку на пол, подтащила их к рюкзаку и соорудила гнездо. Теперь Айне сидела спиной к двери и лицом к окну, что позволяло до какой-то степени контролировать ситуацию. Пистолет, который нашелся под кроватью, девочка положила рядом.

Аккуратно расправив смятые лепестки фиалки, Айне вернуло ее на прежнее место. Осмотрелась. И нашла себе занятие. С ремнями рюкзака пришлось повозиться. Затянуты они были туго, но Айне справилась. Действия, пусть и не имеющие определенной цели, помогали вернуть утраченное душевное равновесие.

Только в носу продолжало хлюпать.

Пачки консервантов Айне поставила справа. Коробки с патронами - слева. Жестяной короб аптечки сунула под локоть, на него оказалась весьма удобно опираться. Планшет лежал в одном из боковых карманов. Айне раскрыла шов водонепроницаемого футляра, извлекла машину и активировала.

Она надеялась, что Тод не станет защищать планшет паролем, и оказалась права.

На изучение содержимого ушла четверть часа. Содержимое было на редкость унылым. Стандартный набор программ, электронная библиотека, сопряженная с комплексом обучающих фильмов. Набор трехмерных лабораторий с высоким диапазоном вариабельности.

И в единственной скрытой папке - фотография Айне.

Она не помнила, чтобы Тод когда-либо делал снимки. И точно не предполагала, что восприятие себя опосредованно вызовет подобный эмоциональный отклик. Положив планшет на колени, Айне внимательно изучала снимок.

Ничего особенного.

Соответствие стандартному диапазону вариабельности фенотипа данных расы, возраста и пола. Черты лица с ярко выраженными инфантильными признаками. Отсутствие запоминающихся элементов.

Но... Айне испытывала удовольствие и смущение, глядя на себя.

Это отличалось от отражения в зеркале. Это отличалось от чего-либо, виденного прежде. На фото у нее косички и резинки разноцветные. Ей хотелось остричь волосы, но Тод отказался. И это синее платье она помнила. Подол был расшит блестящими камушками, а рукава перехватывались лентами. Они развязывались постоянно. Айне это злило.

Смысл снимка лежал вне области воспоминаний.

Смысл снимка на Тодовом рабочем планшете вообще уходил за пределы понимания. И Айне сменила картинку. Теперь перед ней раскрылся типовой план поселения.

Идеальный круг. Три луча, пересекаясь в условном центре, разбивали этот круг на шесть сегментов, идентичных друг другу по структуре. Вплетались в них тончайшие линии электрических кабелей и широкие ленты системы водообмена. Айне провела стилом по рифу внутреннего вала, отмечая ворота. Затем сдвинула изображение и увеличила один из сегментов.

Она перевернула планшет, всматриваясь в переплетение линий, убрала слои коммуникаций. Теперь на экране остались прямоугольники домов. Нужный Айне нашла без труда и отметила зеленым.

Снова увеличила сегмент.

Почесала кончик носа и слизала присохшую соплю.

Работать было интересно. Закрыв глаза, Айне восстановила в памяти картину боя. На месте просевшего дома она нарисовала красный круг, от которого искрами расходились точки. Они группировались и останавливались, натыкаясь на точки антагонистично-синего цвета.

Среди них нашлось место паре желтых. И отдельными элементами включились в мозаику зеленые метки.

Три четверти круга Айне обвела синим, поставив сверху вопросительный знак. Одну четверть выделила и пририсовала знак восклицательный. Включив функцию записи, продиктовала:

- Визуально установленный характер распределения кадавров соответствует клинальному, что логично. Высокая концентрация особей на месте прорыва снижается по мере удаления от центра.

От середины красного пятна протянулась еще одна линия. Айне сунула стило в рот и еще раз перевернула планшет. Картина изменилась мало.

- Вместе с тем регулярность распределения жителей на отрезке и характер их взаимодействия, в частности согласованность действий и скорость локализации прорыва, говорит о... - Айне попыталась подобрать адекватную формулировку. - О том, что они знали.

Второй знак вопроса был больше первого.

- Поведение кадавров также вызывает ряд вопросов. Совместная атака при недостаточной координации действий? Насколько возможно?

Третий вопрос поселился в углу экрана.

- Отсутствие попыток отступления. Неадекватное поведение некоторых особей...

Вопросы множились. Ответов не было. Точнее тот, который напрашивался, был весьма не по вкусу Айне. Она долго раздумывала, прежде, чем начать новую запись:

- Верность интерпретации подсознательных образов представляется сомнительной, вместе с тем в сложившемся положении недопустимо игнорировать информацию любого толка.

Айне почесала стилом десну. Чудесным образом процесс жевания предмета, не приспособленного для жевания, стимулировал умственную деятельность.

- Фенотипическое сходство как косвенное свидетельства высокого уровня генетической гомогенности популяции? Возможно.

Круг. И еще круг. И целый ряд одинаковых кругов, в которых Айне поставила алые точки. Залюбовавшись творением рук своих, она не сразу вспомнила то, что хотела записать.

- В данном случае имеется вероятность наличие специфического ген-маркера, который... допустим, который отвечает за связь между индивидами и координацию их действий.

Красные точки объединились в красную сеть. Рисование оказалось занятием весьма увлекательным, отчасти из-за привнесенного элемента свободного творчества.

Действовать самой было куда интереснее, чем по ячейкам раскрасок. И Айне в порыве вдохновения нарисовала большой красный квадрат в центре объекта.

- Тогда реализация данного маркера определяет количество свобод индивидуума и степень включенности его в общую систему. А также способность на систему воздействовать. Но уничтожение управляющего элемента, который теоретически и является нулевым маркером, с большой долей вероятности приведет к саморазрушению сети.

Айне кивнула собственным мыслям и отмотала запись на начало.

Звук собственного голоса был... ужасен! И эмоции вызывал самые разные. От желания рассмеяться до острого стыда. Заставив себя дослушать до конца, Айне добавила поскриптум:

- Вопрос: станет ли драконом, дракона убивший?

Прослушала - эффект воздействия значительно ослаб - и уничтожила часть файлов. Почему-то Айне казалось, что Тода вряд ли обрадует необходимость убить Команданте.

Глава 7. А роза упала на лапу Азора.

Окно в Глебову палату отворилось бесшумно. Черная тень перетекла через подоконник и скатилась на пол. Замерла, прислушиваясь к происходящему. Поднялась. Двигалась она беззвучно и плавно, как умеют только тени, и остановилась у кровати. Тень тронула пластиковый пакет, качнула трубку, соединившую его с кровеносной системой человека. Приставила дуло пистолета к макушке, сдвинула на висок и шепотом сказала:

- Бах.

- Здравствуйте! - раздалось из темноты. Тень дернулась на голос и, упала, распластавшись на полу.

- Меня зовут Кира!

Пистолет исчез в кобуре.

- Доброй ночи, Кира, - тихо сказала тень. - Ты бы хоть свет включила, что ли.

И поднявшись во весь рост, тень пересекла палату. Щелкнул выключатель, Кира зажмурилась, а когда открыла глаза, в палате никого не было.

Спящий спал.

Ожидание продолжалось.

Проанализировав химическое вещество, поступившее в кровь носителя, гайто пришел к выводу, что соединение не несет угрозы для жизни. Более того, отключение сознания носителя позволило вплотную заняться перестройкой.

Расплетались актиновые и миозиновые нити, трансформировались и сплетались вновь, создавая волокно куда более плотное, чем прежде. Желтыми жилами прорастали в него нервы, с трудом пробивались трубы капилляров. Плодились митохондрии. Изменялись клеточные циклы, увеличивая эффективность катаболизма. И замерев, остановилось на долю мгновения сердце, чтобы вновь запуститься в прежнем ритме.

Раскрылись кровяные депо, выпустив новые партии эритроцитов. Распустились пузыри альвеол на новых ветках бронхиального дерева.

Изменялась и пищеварительная система, множились островки железистых клеток, добавляя в ферментативный коктейль новые ингредиенты.

Трансформировалась печень.

Диапазон толерантности носителя увеличивался.

Открыв глаза, Глеб увидел Киру. Она стояла у изголовья, сложив руки на груди, и смотрела с невыразимой нежностью.

- Здравствуйте, меня зовут Кира! - сказала она, увидев, что Глеб открыл глаза. - Я очень рада, что вы живы!

- А уж я как рад, - пробормотал Глеб.

День безумного сурка продолжался.

- Я сделала перевязку. И капельницу с глюкозой поставила, - доложила Кира.

- Премного благодарен.

Девчонка - клон, если, конечно, Глебу не пригрезилось прошлое включение. А что, чем тот бред лучше нынешнего? Ничем. Значит, оценивая вероятность: оба бреда равнозначно вероятны.

И стало ли от этого легче? Ничуть.

- Кира, ты прекрасна, - сказал Глеб, садясь на кушетке. Тайком провел рукой по искусственной коже покрытия, пытаясь вспомнить, было ли в прошлый раз оно зеленым или красным? И вообще было ли? - Кира, а ты Игоря видела?

Кивнула.

- А где ты его видела, солнышко?

- Здесь.

- И что он делал? - Глеб прижал пальцем иголку, норовившую выскочить из вены.

- Он велел мне смотреть за тобой, - отрапортовала Кира.

Замечательно. Значит, все-таки не примерещилось. Была и женщина огромного роста, и палата, где людей и кадавров сваливали в одну кучу. Только не люди это, а клоны. Искусственные солдатики, хранящие периметр. А настоящие люди во внутреннем обитают, за буферной зоной. Спрятались и сидят, как червяки в огрызке железного яблока.

- Это тебе. Игорь велел передать, - Кира протянула сложенный вчетверо лист бумаги. - Игорь очень беспокоился.

Как мило с его стороны. Глеб развернул лист.

"Я искренне прошу простить меня за то вмешательство в ваш организм на которое я вынужден был пойти чтобы избавить вас от волнений Ваше физическое состояние требует особо бережного к вам отношения и заботы"

- А знаки препинания он из принципа игнорирует? - поинтересовался Глеб и, увидев удивление Киры, махнул рукой.

Ну их всех тут. Шизоиды. Чего удивляться, что главврач этого дурдома сам слегка головой тронулся. Но он хотя бы человек. Наверное.

"Предвидя некоторые вопросы каковые несомненно возникнут у вас я спешу дать ответы"

- Прелестно.

Кира стояла. Ждала.

Действовала на нервы.

"Использование клонов в качестве расходного материала позволяет решить ряд важных задач одной из которых является сохранение генетически чистых человеческих организмов в количестве необходимом для восстановления популяции Каждая человеческая особь представляет исключительную ценность для поселения как носитель уникального набора генов"

- Всю жизнь мечтал. Что? Не понимаешь? Ну и чего вас такими тупыми-то сделали?

Уголки губ Киры опустились. Значит, что-то да соображает. И Глеб поспешил извиниться:

- Не обижайся. На самом деле ты - чудо. Идеальная женщина! Прекрасна, добра, сильна...

Небось, и стреляет не хуже дроида, а что мозгов мало - это иногда преимущество. Умная баба - эволюционный нонсенс.

"Ограничение умственных способностей вкупе со стимуляцией физических позволяет достичь нужной управляемости и нормализовать жизнь поселка"

Конечно, идиоты обитают стаями.

"Ускоренный цикл развития и малая продолжительность жизни делает клонов идеальным расходным материалом Гаплоидность набора хромосом исключает возможность выработки половых клеток и размножения естественным путем что выводит клонов из списка конкурентноопасных видов для человека"

Глеб потер переносицу и, сложив письмо, посмотрел на Киру. Кира улыбалась. Наверное, девочка и не в курсе, кто она и чем это грозит. Оно и к лучшему. Нет мозгов, нет проблем.

Только жуть осталась.

"Прошу вас учесть особенности организации Киры"

Всенепременнейше.

"В качестве жеста доброй воли и извинения за пережитый вами шок Кира переходит в ваше распоряжение Она способна функционировать как полноценная женщина и удовлетворить некоторые ваши естественные потребности"

Глеба замутило. Ненормальные! Что в прошлом мире, что в этом.

Уж лучше бы андроидов поставили, чем этих великовозрастных детей. Перепуталось все. Малявка-Айне умна не по возрасту, Кира - глупа.

Среднестатистически - в обществе наблюдается равновесие.

Радоваться надо!

Ева не стала предупреждать о визите. Просто однажды Глеб пришел домой и увидел ее. Ева стояла у книжных полок и, склонив голову набок, разглядывала обложки.

- Привет, - сказала она. - А я вот зайти решила. Мне показалось, что ты не обидишься, если зайду. А тебя не было. И я решила, что мне не надо под дверью стоять. Это как-то унизительно, что ли...

Глеб кивнул, не в силах произнести ни слова.

Сегодня на Еве платье-рубашка ярко-желтого цвета, белый Стетсон и высокие сапоги со шпорами. На поясе - кобура, расшитая бисером. Из кобуры выглядывает рукоять револьвера.

- Ты хотел стать актером? - поинтересовалась она, проводя пальцем по выстроившимся на полке книгам. Следом от прикосновения осталась черта.

Пыль давно вытереть следовало бы.

- Я знаю, что хотел. Прочти что-нибудь.

- Что? - Глеб поставил коробку в угол и куртку сверху бросил, надеясь, что Ева не станет спрашивать о содержимом ящика.

- Что-нибудь.

И Глеб подчинился, слова сами всплыли в памяти:

- Нет жалости, нет женственности тоже!

Звериное отродье! Ты - позор

И враг всему, что женщиной зовется...

Проклятие!

Уже договорив, он испугался, что Ева обидится. Женщины ведь такие, их легко обидеть, а потом поди докажи, что стих не Глеб сочинил и прочел без умысла. Но Ева мотнула головой, сунула в рот длинную прядку и сказала:

- Красиво. Мне тоже эта история нравится. Только читаешь ты невыразительно. Я бы сказала, скучно. Но это потому, что ты не понимаешь. Слова понимаешь, а смысл - нет. В эмоциях все дело. Ты кричишь, а надо шептать. Или наоборот. И пафоса поменьше. Пафос только портит все. Согласись.

Глеб согласился и, когда она подошла, стал между Евой и коробкой.

- Что там?

- Ничего.

Она присела, отодвинула его в сторону и, скинув куртку, приникла щекой к сырому картону. Ева вдохнула запах и, облизав губы, заметила:

- Не люблю миндаль. А ты продолжаешь заниматься глупостями.

- Донесешь?

Если ее убить, то...

...то лучше не думать, что будет с Глебом и с организацией.

- Правильный вывод, - Ева протянула руку. - Помоги встать. И не трясись, не стану я доносить. Пусть сами разбираются.

- А тебе все равно, значит?

- Не совсем, но у меня своя игра. Кстати, я твои сушки съела. Я ждала-ждала, ты не шел. А они лежали и лежали, а потом взяли и закончились.

- На здоровье. Расти большой и толстой.

Осталось пять минут на то, чтобы ее выпроводить. Не хватало напарника засветить, да и остальных тоже. И пусть Ева говорит, что не станет вмешиваться, но кто ее на самом деле знает?

И Глеб, дурея от смелости, взял Еву за руку. Нормальная у нее рука. Теплая. Живая. Как будто Ева - обыкновенная девчонка. Как девчонке Глеб и предложил:

- Пойдем, погуляем.

К счастью, отказываться и сопротивляться она не стала. Ева спускалась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и шпоры на сапогах звенели как колокольчики. Хлопнув дверью, Ева выскочила на площадку у подъезда, крутанулась и зашипела на черного кота. Благоразумное животное, скатившись с лавки, исчезло в подвале.

- Ф-фух, жарко! - пожаловалась Ева, картинно вытирая пот со лба.

- Сидела бы дома, там, небось, не жарко и не холодно.

- Ага. Оптимальная температура. Контроль климата. Регулярное озонирование воздуха. Поддержание стабильного уровня влажности. Периодическая прожарка ультрафиолетом. Инкубатор.

Знакомый серый фургон уже поворачивал во двор, и Глеб потянул Еву в противоположную сторону. Куст черемухи заслонил автомобиль, а красные ягоды ненадолго отвлекли Еву. Потом она задержалась у стены, разглядывая бело-красный знак, появившийся на прошлой неделе.

Она даже пощупала жестянку, на которой знак рисовали.

- Только для людей, - прочла Ева вслух. - Весело у вас. У вас тут вообще все намного веселее, чем у нас там. Мама на Европах зависает, папа вообще по земному шарику мечется. Адам работает...

- А ты?

- А я так... овца в стаде.

- Паршивая?

Ева попыталась сорвать знак.

- Скорее единственная нормальная. Это вы все тут... запаршивели. Но дело ваше. Ты нашел? Ну то, о чем мы в прошлый раз говорили.

Солгать? Тогда после Евиного ухода Глеб перевернул весь дом. Начал со шкафов, которые не открывал с самой теткиной смерти. Он вываливал груды барахла на пол, перетрясал каждую вещь и, чувствуя себя придурошным Джеймсом Бондом, прощупывал швы. А сделанные вручную еще и распарывал.

До верхних полок добрался уже перед самым рассветом. Нарочно откладывал до последнего.

Наташкину одежду, которой было не так много, тетка раздала сразу после похорон. Она бы все раздала, кроме фотографии в черной рамке, которую повесила над Глебовым столом. И крест вызолоченный боку присобачила.

Крестом же она и коробки отметила. Всего четыре. А Глеб о трех помнил. Вот эти он сам помогал заклеивать липкой лентой и клялся на них, как на могиле, отомстить. Правда, кому мстить, еще не знал.

Липкая лента отходила с треском, отдирая куски сероватого, расслаивающегося картона. Выстраивались на полу фарфоровые совята, покрытые пухом пыли. Лег в сторонку ежедневник за тридцать пятый год. К нему присоединился кожаный кошелек...

Вещей оказалось много, больше, чем Глеб помнил. Но удивило его иное - все вещи не имели смысла. Зачем хранить перевязанные розовой ленточкой письма, которые Наташка писала своему первому возлюбленному, а отправлять стремалась? Для кого беречь серебряные кольца и серьги с лиловыми аметистами? Кому нужны школьные тетради и старый планшет, батарея которого давно издохла, зато наклейка в углу экрана сохранила прежнюю яркость.

Выкинуть.

Оставить.

Быть или не быть? Или просто не маяться дурью, выбросить из головы театральщину и найти то, что почтит память Натальи лучше, чем все хранимое барахло чохом.

Последняя коробка была фирменной почтовой, на ней сохранилась бирка с адресом и синий штемпель, судя по которому, прибыла она незадолго после Наташкиной смерти. Внутри лежал пакет, завернутый в ярко-зеленую шуршащую бумагу. Глеб распорол оболочку ножом, вторую обертку просто содрал.

- В зайце утка, в утке яйцо... а тетка - внучка Штирлица. Беспокоить она меня не хотела.

Тетка со снимка глядела неодобрительно, да только сделать ничего не могла. И Глеб развернул пакет из толстого полиэтилена. На ладонь выпал куб. Гладкие грани, аккуратные швы и никаких признаков того, что в кубе есть что-то, кроме куба.

Записок или полноценных писем в посылке также не обнаружилось. Вряд ли это то, что надо Еве. Но Глеб куб спрятал в рюкзак, а рюкзак повсюду таскал с собой, надеясь поскорей избавиться от этой загадки. Теткины вещи он отдал соседке. Наташкины - сунул на антресоль.

И принялся ждать, считая деньки до прихода. Только об ожидании, как и о поисках, Еве рассказывать нельзя. И Глеб не стал. Оттянув Еву от щита - дался он ей, таких по городу не одна сотня висит - Глеб вывел ее из арки. Он остановился, скинул рюкзак и вынул куб.

- Вот. Больше ничего нету.

- А больше ничего и не надо, - она не сразу решилась взять куб. Разглядывала, как курица миску с зерном, наконец, царапнула ноготком серую грань и поинтересовалась: - Ты знаешь, что это?

- Понятия не имею. Забирай.

- И не жалко?

- Ты... тогда ты сказала, что можешь помочь. Я тебе. Ты мне. По-честному все.

- Ага, - она взяла куб обеими руками, приподняла, примеряясь к весу. - Ты мне, я тебе. Ты мне эту штучку, а я тебе - всех дроидов Анклава. Как ты думаешь, справедлива сделка?

Широкие поля шляпы тенью накрывали Евино лицо, и волосы выглядели обыкновенно - не синие, серо-пегие, и сама она была обыкновенна. А если в этом и, правда? Если Ева - не из башни, а просто девчонка, которая сочинила сказку, заставив Глеба поверить?

Но ведь он видел Еву на похоронах. И другие тоже. И уж они-то не могли ошибиться.

Глеб посмотрел на часы. Напарник, небось, психует. Ничего. Напарник обождет. Он должен понять, что Глеб занят. И если все выгорит, то занятость эта принесет больше пользы, чем все бомбы вместе взятые.

Но Ева чего-то ждет. Ответа на вопрос? Но Глеб не знает, какой ответ ей хочется услышать, поэтому говорит первое, что приходит в голову:

- Когда клянешься мне, что вся ты сплошь

Служить достойна правды образцом,

Я верю, хоть и вижу, как ты лжешь,

Вообразив меня слепым юнцом.[3]

Дальше он не помнил и, силясь замять неловкую паузу, перегнулся через забор, сорвал нарцисс и поднес Еве.

- Эй, крошка, я свою партию отыграл по-честному. За тобой раздача. Неужто не подкинешь верных картишек?

- Эта маска на тебе сидит еще хуже театральной, - сказала Ева, но цветок взяла и принялась методично отщипывать по кусочку от белого лепестка.

- Хорошо, - Ева ответила, когда Глеб решил, что ответа уже не услышит. - Ты заслужил. Я скажу человеку, чтобы к вашему вопросу отнеслись с пониманием. Осталось всего ничего - уговорить Адама. Но вы справитесь.

- А все-таки, что там? - спросил Глеб, указывая на карман. - Что это вообще такое?

- Яблоко. Точнее когда-нибудь оно станет яблоком. Или не быть мне Евой.

Уходить Кира явно не собиралась. Но не попыталась она и остановить Глеба, когда он вытянул иглу из вены, привычно пережав сосуд пальцем.

- Чем займемся, о свет очей моих? - спросил Глеб, пробуя подняться. Получилось. И не штормило почти. Какую бы гадость Игорь не вколол, но от нее реально полегчало.

Кира робко улыбнулась.

- Скажи мне, милый ребенок, в каком ухе у меня жужжит? - Глеб завязал хвост капельницы бантом и протянул Кире. Ее ротик округлился, реснички хлопнули, а пальчики, принявшие подарок, дрогнули.

- Н-не знаю.

- И я не знаю. Значит, жужжит в голове. Ну что, пойдем.

- Куда?

- В гости. Кто ходит в гости по утрам...

- До утра пять часов и пятнадцать минут, - отрапортовала Кира, разве что каблуками не лязгнула, хотя на ней тапочки. Мягкие такие тапочки, в которых удобненько будет по больнице передвигаться.

Нет уж, собственные ботинки Глебу роднее.

- Не важно, радость моя, - Глеб согнул и разогнул руку. Кровотечение остановилось. - Где ты, там и утро.

Синяки почти сошли. Даже ребра в коконе бинтов почти не болели. Везет. А что, Глебу всегда везло, и почему бы сегодняшний вечерок не счесть продолжением везения?

Кира - дура. Хорошо звучит, конечно, но смысл в ином. Если Глебу охота дорыться до сути происходящего, то моментец самый подходящий. Кирочка ляжет спать, а Глеб...

Что-нибудь придумает.

Он всегда чего-нибудь да придумывал.

- Миледи, предлагаю тебе руку почти задаром. Сердце, если не возражаете, попридержу. И все-таки, добрый ангел мой, луч света в этом царстве мрака, скажи, где ты живешь?

- Освещение работает в режиме экономии, - не замедлила просветить Кирочка, положив лапку на сгиб локтя. - Покидать пределы здания не разумно.

Кто бы говорил о разуме...

Глеб поцеловал руку и мягко поинтересовался:

- Но все-таки...

Все-таки она его вывела. Полоумная Ариадна в технократическом лабиринте больницы. И минотавр здесь имелся: двухметровая бабища в сером комбезе стояла на выходе. Взгляд ее мертвый, как луна, скользнул по Глебу и отпустил.

По улице Кира шла, чеканя шаг. На лице ее крепко держалась улыбка, и Глеб боролся с искушением эту улыбку потрогать, убедиться, что лицо - живое, а не резина, на железо натянутая.

И когда Кира остановилась у дома, обеими руками толкнув дверь, не удержался. Щека была теплой и мягкой. Никакой резины - натуральный эпителий. И даже нежный пушок волос имеется.

- Какое сказочное свинство...

Такого сходства быть не должно! Андроиды, конечно, тоже подделка под человека, но... более честная, что ли?

- Что?

- Ничего, зая моя мутированная. Ничего.

Глеб придержал дверь, пропуская ее вперед. Сам входил с опаской, ожидая удара и к удару готовясь. Но в доме было пусто.

Причудливая лампа-шар, источавшая свет неяркий и мягкий. Войлочное покрывало стен. Кровать без ножек. Стол. Миска с зеленоватой похлебкой.

Кира взяла миску в руки, поднесла к лицу и, наклонившись, принялась лакать. Про Глеба она словно забыла. Кирины глаза были закрыты, широкий язык мелькал с немыслимой быстротой, количество жижи в миске уменьшалось.

- Приятного аппетита, - пожелал Глеб.

Кира не ответила. Доев, она тщательно вылизала миску и поставила на стол. И принялась расстегивать пуговицы халата.

- Ку-ку, моя девочка, я еще здесь. Не то, чтобы я против стриптиза...

Скатав халат в комок, Кира сунула его под кровать. Сама же легла и сложила руки на груди. Глаза ее закрылись, дыхание выровнялось.

- Приплыли.

Присев на корточки, он тронул Киру за плечо. Ткань медленно оплывала, превращаясь в серый войлочный кокон, который срастался со стеной и покрывалом кровати. Палец Глеба завяз в чем-то мягком, напоминающем по консистенции пудинг.

- Эй, спящая красавица, целовать я тебя точно не стану. И на то, что ситуацией соблазнюсь, не рассчитывай...

Пульс на шее почти не прощупывался. Этот сон и вправду слишком походил на смерть.

- Ну, спокойной ночи тогда, что ли...

К коже присосались тончайшие нити, и палец занемел. Нити Глеб оборвал, содрогаясь от отвращения. Клоны? Да хрена с два это клоны!

Лампа под потолком пульсировала, как сердце. И в неровном свете стены дома оползали крупными мягкими складками.

- Да что тут...

Дверь медленно врастала в стену. Узкая щель зарубцовывалась, а розовая складка рассасывалась, выравнивая поверхность.

Мягкий серый войлок.

Добрый войлок.

Теплый.

Укутает как младенца и переварит.

- Брысь пошли, - Глеб пнул складку, и та откатилась. Волна раздражения пошла по комнате, и в углу войлок треснул, приоткрывая еще одну дверь.

Нормальную дверь на левых петлях и с ручкой. И с замком. Лишь бы не была заперта.

Сердце-лампа колотилось, волновался войлок, слой за слоем наползая на Киру. Ее лицо скрылось под пленкой, и Глеб поспешно отвернулся. К двери он бросился бегом, навалился всем весом, отчаянно желая, чтобы дверь открылась.

Она открылась, и Глеб рухнул в черноту проема. Заскрипели петли. Упал засов.

Глеб лежал неподвижно, пытаясь понять, где он и что происходит. Пол под рукой был деревянным. Живот давил на что-то мягкое и, к счастью, неподвижное, а щеку прорезало острой иглой. Кровь текла вяло, а боли Глеб не чувствовал.

Движения вокруг тоже.

Похоже, дом оставил попытку сожрать незваного гостя.

- Дом - это Глеб. Глеб - это дом. И не надо так орать.

Глеб встал на колени и зашарил руками в темноте. Руки то и дело натыкались на предметы. Мягкое на полу оказалось подушкой. Распоровшее щеку - вязальной спицей с эфесом из тугого клубка шерсти.

- Сантиметр левее, и быть бы мне пиратом, - пробормотал Глеб, вытащив спицу. За неимением лучшего, тоже оружие. Или хотя бы щуп.

Сталь позвякивала, обрисовывая контуры предметов. Занятие было увлекательным, хотя и несколько бесполезным. Судя по всему, место, куда попал Глеб, было неким подобием кладовки, в которую попросту сгрузили все ненужное барахло.

И сунув спицу подмышку, Глеб пошарил по карманам. Зажигалка была на месте. Щелчка с третьего удалось добыть огонек. Был он робким, и света давал немного, но достаточно, чтобы осмотреться.

- Предчувствия его не обманули, - Глеб описал полукруг.

У самой двери стоял комод. И жестяные банки выстроились на его поверхности, словно шахматы на доске. Консервированная фасоль начала партию, а зеленый горошек судя по пыли крепко задумался над ответным ходом.

- Это нам пригодится, - ближайшую банку Глеб сунул в карман. Рот наполнился слюной, а настырный желудок урчанием напомнил о том, что неплохо бы поужинать.

Обойдется.

Вплотную к комоду примыкал ряд картонных коробок с логотипом "Формики". В куче сваленного в них барахла, Глеб нашел пару бутылок водки, упаковку стеариновых свечек, коробку леденцов и дамский револьвер с коротким рылом и щечками слоновой кости.

Во второй обнаружилась кипа бумаг, исписанных мелким нервным почерком.

В третьем - старый ноутбук. Из корпуса выходил черный хвост провода, который исчезал в щели между досками. Глеб тронул кнопку пуска, и к огромному удивлению, машина заработала.

А везет ему на технику. Точно ворожит кто. И вопросец, чем эта ворожба обернется.

Со скрипом, жужжанием и почти человеческими вздохами, ноутбук загружался. Вот только из непрограммных файлов на нем был лишь один. И назывался коротко: "Ева".

- Ну здравствуй, Ева, - сказал Глеб, запуская файл.

Экран почернел и некоторое время оставался темным, только изредка по нему пробегала зеленая ломаная линия.

- Это Ева. Ева-нуль. Ева. Ева только одна. Остальные - зеркала. Я не знаю, услышит ли меня кто-нибудь...

Глеб слышит. И слушает, прижавшись ухом к машине.

-...но если все-таки услышат, пусть запомнят: главное - уничтожить Центр. Это вызовет дестабилизацию всей структуры. Уничтожьте Центр. Уничтожьте, мать вашу, этот гребаный Центр!

Голос порвался, как струна, чтобы возродиться в другой тональности.

- На золотом крыльце... на золотом крыльце сидели... Адам, ты меня слышишь? Если ты меня слышишь, Адам, забери меня отсюда. Мне плохо.

- Я не Адам.

- Дети мои вкушают кровь мою. Дети мои едят плоть мою. Дети мои не знают, что такое любовь к матери. Забери... пожалуйста, я буду вести себя хорошо! Я обещаю!

- ...динамика положительная, - этот голос заставил Глеба вздрогнуть и замереть. - Удалось, наконец, стабилизировать систему.

- Наташа?

Идиот, она не отзовется. Ее не существует больше. Остался лишь файл, названный чужим именем. Голос из прекрасного далека.

- ...я уверена, что дальнейшие исследования лишь подтвердят мою теорию. Но мне интересно другое...

- Мне тоже. Наташа, что было в том кубе? Скажи, пожалуйста, - Глеб гладил экран, на экране оставались следы прикосновений, а зеленая линия металась по клетке черного прямоугольника. Надолго ли ее хватит?

- ...насколько подключение к подобной сети безопасно для индивида? Структура Евы позволяет элементу занять место в иерархичной мозаике. И чем ниже элемент находится, тем больше он должен быть унифицирован во избежание дисбаланса структуры.

Наташа замолчала, и зеленая точка, замерев в центре экрана, пульсировала. Глеб накрыл ее пальцем, и точка не попыталась убежать.

Ее можно раздавить также легко, как раздавили Наташу.

- Сегодня он спросил у меня, как я думаю, насколько счастлив муравей, в муравейнике обитающий? А потом ответил, что муравей счастлив абсолютно, так, как никогда не сможет быть счастлив человек. И вот... вот я видела, что Адам говорит правду. Она горькая, но может, это и вправду единственный способ сделать мир удобным для всех? Я не знаю. Я хочу ему верить. И верю, конечно... ну да. Верю, - она рассмеялась. - И в конечном итоге теория еще не означает перехода к практике. Мы просто ищем путь. Мы просто...

- ...пожалуйста, Адам. Я очень хочу домой. Забери меня. Забери! Забери меня отсюда!

Вспыхнул свет, и на экране появилось бледное лицо.

- Помоги мне, - попросила Ева-нуль, убирая с лица синие пряди. Ее глаза были мертвы.

А Глеб вспомнил, где он видел Еву. И понял, что делать дальше.

Разломав корпус ноутбука, он вытащил жесткий диск, аккуратно обернул несколькими слоями полиэтилена, а сверток сунул в карман. Затем распределил свечи по три.

- На золотом крыльце сидели...

Ткань чьей-то рубашки трещала в руках. Полосы выходили неровными, широкими и с лохматыми краями.

-...царь, царевич, король, королевич...

Глеб скручивал полоски жгутом и связывал свечи.

-...сапожник, портной...

Водка воняла водкой. Глеб глотнул, прополоскал рот и сплюнул на рубашку. Взяв бутылку за горло, он аккуратно облил коробки с бумагами, тканевые жгуты и порог.

- Кто ты будешь такой?

Глеб пнул дверь. Нащупав засов, снял и пнул еще разок. Дверь туго, но приоткрылась.

- Глеб. Просто Глеб.

Вторая бутылка водки пропитала живой войлок, которому контакт с этиленом явно пришелся не по вкусу. Ничего. Потерпит.

Зажженные свечи Глеб расставлял через каждые три шага, отчаянно боясь не дойти. У Кириной кровати остановился и, оглядев кокон, сунул отдельную свечу в изголовье.

- Извини, девочка. Наверное, я скотина, но... не хочу я становиться муравьем.

Определив примерное расположение входной двери, Глеб поднес к войлоку свечу. Зашипело.

- Ну же, Сим-Сим, откройся...

Оглянулся. Воск капал на войлок. Войлок ходил ходуном, грозя опрокинуть свечи до срока.

- Давай же, мать твою...

Нити корчились, темнели, расползаясь черными язвами. И в них проглядывала исходная пластиковая поверхность. И Глеб не выдержал. Он ударил, проламывая плечом хрупкую корку живого покрытия, повис в липкой его сети и, разорвав ее, вывалился. Протянул руку и, ухватив мокрый фитиль, дернул. Колонны из свечей обрушились, пересаживая пламя на тончайшую пленку этилена.

Огонь расползался, прокладывая дорожку по войлочному ковру.

Плавил нити. Склеивал. Просачивался в узкие ходы между волокнами.

И тогда дом закричал. Звуковая волна, отраженная стенами соседних домов, прошла сквозь Глеба. Он заткнул уши и, развернувшись, побежал.

До больницы было недалеко.

Глава 8. На пороге белом рая.

Из операционной Ева вышла не сразу. Она сидела в укрытии, уговаривая себя не спешить: вдруг Игорь притворился, что ушел? Пусть уж ему надоест ожидание, пусть уберется и из операционной, и из больнички.

А Ева ничего, Ева подождет. Она терпеливая.

И еще устала, как собака. Раньше-то собаку завести хотела, даже книгу купила "1001 совет начинающему собаководу". А к ней вторую, энциклопедию с картинками. И когда случалось добираться домой, Ева картинки разглядывала, читала статьи и все никак не могла определиться.

Собаки ей нравились крупные.

А соседи попались вредные. Вечно искали повода поорать. И наверняка потребовали бы убрать скотину из квартиры. Сами скоты, пили, не просыхая, плодили детишек, не особо задумываясь, кому те нужны в новом мире.

Ева вот про собаку думала. Представляла мокрый нос и уши купированные, с жесткой кромкой рубца по краю. И обиду во влажных собачьих глазах, и тут же - прощение.

Из-за него, из-за этой верности, которая окупала все и сразу, Ева передумала.

Да и какая собака с таким-то графиком?

Говорят, когда все началось, собаки сбегали из дому, сбивались в стаи и возвращались, мстя хозяевам за все и сразу. А Еве повезло.

...тебе повезло, - так и сказала Ева, обсасывая голову леденцового зайца. Дешевая конфета на длинной щепке плохо сочеталась со строгим шерстяным костюмом и бриллиантами в ушах. - Тебе повезло, что я сумела сложить мозаику.

Ева хотела спросить, где она находится, но не смогла.

Она вообще ничего не могла, кроме как смотреть на ту, которая ее убила, чтобы теперь воскресить.

Так не бывает.

Я помню, как я умерла.

И я помню, как ты умерла.

Ты со мной говоришь? Нет. Да.

Выбери нужный ответ сама. [4]

Приторная сладость пережженного сахара заполнила рот. Ева попыталась проглотить слюну, но та застряла в горле. И леденец - чем не кляп? Ева, откусив зайцу голову, задумчиво захрустела. Осколки сладкого стекла раздирали небо.

Здравствуй... Ева?

Здравствуй. Помнишь считалочку про крыльцо? Не важно, кто сидел на крыльце. Не важно, куда они исчезли. Но очень-очень важно ответить на вопрос: кто ты будешь такой?

Кто ты такая, Ева?

И кто я?

Ева проснулась, ударившись плечом об угол медмодуля. Зашипела, попыталась встать и поняла, что вряд ли сумеет сразу. Затекшие мышцы не подчинялись, из укрытия пришлось выползать на четвереньках и, не меняя позы, ждать, пока в пережатых сосудах сменится кровь.

Стреляло судорогой. А в голове звенел вопрос.

Кто ты?

- Кто я? - спросила Ева у отражения на полу. Ответа не получила, зато получилось встать. Ева присела, помахала руками, покрутила тазом и с трудом сдержала смех.

Господи, увидит кто... мятая, страшная, в заляпанном кровью халате женщина вытанцовывает ламбаду посреди операционной.

Кто, кто... дура феерическая, вот кто! Разоспалась! Еще бы подушечку попросила, одеяльце там для пущего удобства. А утречком кофею в нору. Или какавы с чаем.

Фыркнув, Ева поднялась и, доковыляв до умывальника, открыла воду. Кран прокашлялся и пустил тонкую струйку воняющей спиртом жидкости. Умывать этим было как-то... неприятно, но из альтернатив - руки в высохшей крови. И на лице, надо думать, пятна имеются.

Ева, намочив полу халата, принялась остервенело тереть лицо. Щипало. И хотелось пить, но пробовать подспиртованную водицу на вкус было бы непростительным безумием.

С другой стороны в этом Зазеркалье безумие скорее норма.

И поверхностный осмотр операционной лишь утвердил Еву в этом мнении. В шкафу для инструмента возвышались горы эмалированных уток. Второй занимали упаковки с глюкозой и Ева, пробив одну, попробовала на язык.

Сладко. Может и вправду глюкоза? Только почему такого странного зеленоватого оттенка.

- По кочану, - ответила Ева себе. - Тут принято так. Раненых прячут. Глюкозу подкрашивают. А психованных докториц оставляют наедине с их паранойей. Здравствуй, дорогая.

Разложенные инструменты оказались приклеены к столику. Ева, хихикнув, попробовала отковырять скальпель. Не вышло. Ну и ладно. Ну и не больно-то хотелось.

Аппаратура была мертва, хотя и пуповины проводов связывали ее с сетью здания. Среди всего прочего имелся здесь и стальной чемодан портативного ДНК-анализатора. Проведя по титановому корпусу ладонью, Ева отщелкнула замки.

Открыла.

Убрала пленку заводской упаковки, еще сохранившую специфический запах консерванта. Отошла. Сняла с медмодуля фалангу манипулятора и, вернувшись, воткнула ее в экран.

Ева била методично, не торопясь и, закончив, аккуратно сгребла осколки на ладонь, ссыпала в покореженный аппарат и закрыла чемодан. Снаружи он выглядел нетронутым. На то, чтобы вернуть модулю первоначальный вид, ушло полминуты.

Вытерев вспотевшие ладони о грязный халат, Ева продолжила осмотр помещения.

В комнате имелось еще две двери, кроме той, в которую Ева вошла. За первой скрывалось стандартное помещение с рядом умывальников, привинченных на высоте полутора метров. Вдоль второй стены выстроились шкафы. На дверях висели таблички. Номер на всех один - седьмой.

В шкафах стояли коробки с лекарствами. Много коробок. И все до одной - в заводской упаковке. Ева выставила несколько на пол, вскрыла и убедилась, что содержание вполне соответствует надписям на внешних этикетках.

- Операционная им не нужна. Лекарства им тоже не нужны. Просто чудеса, - Ева говорила шепотом, мешая тишине играть на натянутых нервах.

Если говорит, то оно как-то спокойнее. Местная тишина угнетала.

- Пусть им и не нужны, но мне пригодятся... кое-что точно.

Ева придирчиво изучила ассортимент скрытой аптеки. Нужное отыскалось в предпоследнем шкафу.

- Съешь меня, - сказала Ева, засовывая в карман упаковки гидроксифенилглицина.

- Выпей меня, - сказала Ева, закладывая крохотные шприцы со снотворным в обойму мезоинжектора. Сам пистолет лег в карман комбеза, в отличие от огнестрельного собрата, легкий и незаметный.

Такое оружие Еве было по вкусу.

В дальнем углу комнаты нашлось зеркало, и Ева, встав на колени, принялась оправлять одежду. Она кое-как пригладила вздыбленные волосы, соскребла пальцем пятно крови на переносице и, пощупав припухлые веки, произнесла:

- Мда, мать, от этакой красоты миру спасаться надо.

Отражение подмигнула Еве.

А что, в зазеркалье может статься, что настоящая Ева и есть отражение.

Мысль показалась до отвращения мерзкой, и Ева ее выплюнула вместе с комком вязкой слюны, которая тотчас впиталась в ноздреватое покрытие пола.

Ева вернулась в операционную и попыталась открыть вторую дверь.

Дверь оказалась заперта.

- Ну надо же... - Ева пнула дверь, потом пнула сильнее и, качнувшись, стукнула плечом. Оно тотчас заныло, внутри неприятно хрустнуло, а треклятая дверь осталась запертой.

Прежде за здешними дверями подобного не водилось.

Присев на корточки, Ева потрогала замок и даже прилипла глазом к щели. Темно. И не пахнет ничем. И не слышно ничего. И вообще с этого местечка станется, чтобы дверь оказалась муляжом, специально повешенным для ловли излишне любопытных гостей.

- И надо ли мне проверять? - спросила Ева, чтобы самой себе ответить: - Надо.

В конце концов, любой ключ можно чем-нибудь да заменить: замок особо сложным не выглядел.

А на крайний случай у Евы пистолет имелся. Там, в комнатушке, до которой полсотни метров коридора, десяток дверей, за каждой из которых может прятаться Игорь. Или еще кто-нибудь...

Ева выглянула за дверь, втянула воздух, проморгалась, приспосабливаясь к приглушенному свету редких ламп. Ночь на дворе? Ночь - это хорошо. По ночам нормальные люди спят.

Хотя это нормальные...

Но в коридоре было пусто. Заглянув в палату, Ева ничуть не удивилась, увидев пустые кровати. Великаншу, что подпирала одну из стен, Ева заметила не сразу, а когда заметила - застыла. Сердце ухнуло в желудок, спружинило и вернулось в грудную клетку.

- З-здравствуйте, - сказала Ева, улыбаясь. - А я вот решила подежурить. Подежурить решила.

Великанша смерила Еву недружелюбным взглядом, задержалась на халате, который казался скорее серым, чем зеленым, и отвернулась.

- Ну я пойду?

Ответом Еву не удостоили.

- Ну ничего не поделаешь - все мы здесь не в своем уме.

Дальнейший путь она проделала почти бегом. И нырнув в комнату, замерла, прислушиваясь к происходящему. Тишина. Что внутри, что за дверью.

Пистолет лежал на месте. Вот и замечательно.

- Просто прелестно, - сказала Ева, засовывая ствол за пояс. Сняв изгвазданный халат, она достала новый. Упаковку рвала зубами, сплевывая куски пластика на пол.

Хотелось мяса.

Зверски.

Она остановилась, лишь сообразив, что жует накрахмаленную твердую ткань. И рассмеялась:

- И я сошла с ума. Какая досада.

Полы халата сомкнулись, прикрывая пистолет. Упаковки с гидроксифенилглицином нашли свое место в шкафу. Разломав одну, Ева сунула пару ампул в карман: пригодится. Чутье говорило: встреча состоится и лучше запастись аргументами.

Чутье не подвело, пусть и сработало с запозданием. Тод поджидал в коридоре. Он стоял, прислонившись к стене, дробовик баюкал. В целом поза, конечно, спокойная, даже расслабленная, но Евина рука сама за пистолет схватилась.

- Не надо, - попросил Тод, поднимая дробовик. Держит легко, как будто в пушке этой весу вовсе нет. - Все равно не попадете.

- А если повезет?

- Вряд ли.

Отлипнув от стены, он шагнул, оказавшись вдруг слишком близко, чтобы Ева чувствовала себя в безопасности.

- А что ты тут делаешь? - она переместилась, пытаясь обойти дроида, но тот не позволил. Ева отступила к двери.

- Вас ищу.

- Зачем? Или извиниться надумал?

- Я?

Танцы с вопросами и дуло, направленное в Евин живот. И не понятно, какого лешего этому придурку надо. А с другой стороны ненормальным больше, ненормальным меньше?

- Ты меня ударил. Нельзя бить женщин, десятый.

- Джентльмен никогда не ударит женщину без повода. К тому же, если бы я вправду совершил сие непотребное действо, извиняться было бы не перед кем. Я вас просто остановил. Вы действовали несколько агрессивно.

- Значит, я сама и виновата?

Пожал плечами. Сделал шаг влево, и Еве пришлось отступить. Рука на пистолете, но это скорее минус, чем плюс: можно будет сказать, что Ева сама виновата. Действовала агрессивно. А с дроида какой спрос? Никакого.

И паршивка прикроет.

В данной ситуации действовать следовало иначе.

- Мне кажется, или ты мною любуешься? - поинтересовалась Ева и, вытянув руку, коснулась дробовика.

- Безусловно, вы прекрасны, - сказал Тод, снова меняя позицию. Теперь он стоял между Евой и дверью. - Но джентльмены предпочитают блондинок.

- Надо же, какая незадача, - Ева медленно убрала ладонь с рукояти пистолета и сунула в карман. - А у меня для тебя подарок есть.

- Не уверен, что благовоспитанному юноше прилично принимать подарки от малознакомых леди.

- А ты попробуй.

Догадался? Несомненно. Ноздри раздулись. Уголки рта дрогнули, стирая улыбку.

- Мне вас и отблагодарить нечем.

- Ты просто плохо искал.

Ева вынимала руку из кармана очень медленно, а вытащив, подняла, повернула тыльной стороной, демонстрируя ампулу. Она лежала пластиковым патроном, зажатым между указательным и средним пальцами.

Тод сглотнул.

- Милая леди, я в наркотиках не нуждаюсь, я и без них вижу жизнь живописной - у меня и справка есть. Где-то. Наверное.

- Не дури, десятый, это уже не смешно.

Поставив оружие на предохранитель, Тод убрал дробовик, только магнитный замок кобуры сухо щелкнул. Ева перекатила ампулу в ладони и, взяв ногтями за острый носик, протянула.

- Держи. Подарок. Или аванс.

Не поверил. Не шелохнулся даже, хотя взглядом облизал, что дворовый пес кость.

- Ну как знаешь.

Ева разжала пальцы и совсем не удивилась, когда пластиковая капсула упала не на пол, а на Тодову ладонь. Что ж, по крайней мере, реакция у него хорошая.

Да и сам он ничего, когда не пытается строить из себя нянечку.

Тод спрятал добычу в нагрудный карман.

- Еще хочешь? - спросила Ева, облизывая губы.

- А взамен?

Другой разговор и тон тоже. Маска насмешливости исчезла, а новая была Еве по вкусу. Тод позволил взять за руку - ладонь широкая, линии стандартны и даже папиллярные на кончиках пальцев знакомы каждым завитком. Тоже информация для тех, кто читать умеет. Тод не отшатнулся, когда Ева коснулась побелевших шрамов штрих-кода.

- Вы - привлекательны. Я - чертовски привлекательна. Зачем же время терять?

Тод вдохнул ее запах и, заглянув в глаза, поинтересовался:

- Его мало было?

- Мальчики сплетничали?

- Девочки шумели.

Случается. Но вопрос не в том, что мало. Скорее в том, что недостаточно. Поднявшись на цыпочки, Ева лизнула мочку уха, скользнула губами по шее, прихватила кожу на горле.

Мягкая. И вкус другой. Кукольно-карамельный. Хотя на самом деле - еще одна иллюзия.

- Ну ты и шлюха, - севшим голосом сказал Тод.

- Пользуйся, десятый, - поставив ладони на грудь андроида, Ева толкнула его к двери. - Пользуйся, пока есть возможность. Будет о чем вспомнить. В другом бункере.

Ева втянула его, бестолкового, в комнату. Повернулась.

- Ну?

И десятый перехватил инициативу. Схватив Евины пальцы, он сжал их до хруста и руку заломил, заводя за спину. Толкнул к стене. И навалился всем весом, вдавливая в сухую жесткую поверхность. Впился зубами в шею, затирая старый отпечаток новым. Ладонью накрыл рот, затыкая крик.

Ева терпела. Ева расставила ноги шире и потянулась, ввинчиваясь между Тодом и стеной. И Тод все-таки отпустил ее, позволяя вдохнуть.

Пальцы его раздирали комбез и мяли кожу, твердые, как поршни.

Ева легко справилась с ремнем и молнией.

Тод дернул за волосы, заставляя запрокинуть голову.

Ева впилась в спину и рванула, оставляя полосы вспоротой кожи.

Он сдавил грудь, крутанул сосок и слизал с губ Евы стон. Она же, извернувшись, вцепилась в нижнюю губу, прокусив до крови.

Кровь была сладкой.

- Осторожней, десятый, - предупредила Ева.

Усмехнулся. Подхватил мизинцем каплю и пересадил на лоб Евы. Прижал, припечатав метку мишени. Приказал:

- Повернись.

- Зачем?

- Лицо твое не по вкусу.

- А чье по вкусу?

Сжав шею, сам развернул, толкнул, впечатывая лбом в стену. Ева едва успела руки выставить. Комбез съехал, путами повиснув где-то на уровне колен. Его руки сдавили бедра, и большой палец прочертил линию на трусах, сдвинул в сторону, и коснулся кожи.

- Не дразни, десятый.

- У меня имя есть.

Он провел языком по позвоночнику. Нежно коснулся губами шеи.

Вот тварь упрямая. И Ева снова подчинилась, сказав:

- Тод...

Трахал он в размеренном механичном ритме. А кончив, стоял, уткнувшись лицом в Евин затылок. И когда она вывернулась из ненужных уже объятий, спросил:

- Почему десятый?

- Последние цифры - номер в серии.

Он честно заработал ответы.

- Перед этим - номер повторности эксперимента. Затем номер самой серии. И темы по которой проводился эксперимент.

Ева одевалась. Очередной комбез, кажется, был безнадежно испорчен, а на коже наливались красным гематомы. Одежда в шкафу была. А вот с кожей посложнее. Послюнявив палец, Ева потерла синяк и буркнула:

- Мог бы и помягче.

- Значит, было еще девять? Таких как я?

- Было. Как минимум девять. Из одной серии выпуска, - четко произнесла Ева, подбирая с пола пуговицы.

- И что с ними стало?

- А мне откуда знать?

- Ты работала в лаборатории. Поэтому знаешь.

Да он сам уже, небось, догадался, только ждет подтверждения. И Ева с превеликим удовольствием его дала:

- То же, что и с любым лабораторным материалом по завершении эксперимента. Ликвидация.

Еве хотелось, чтобы он разозлился, но Тод лишь кивнул, придавил пальцами кровящую губу и пробубнил:

- Стабилизатор. Ты обещала.

Ну это обещание сдержать легко. Ева подошла к шкафчику, распахнула и не глядя вынула коробку. Она вытряхнула на ладонь пластиковый патронташ с дюжиной крупноразмерных пуль.

- Держи. Видишь, я играю честно.

Взял он не ампулы, но коробку, которую повернул ребром. Всматривался долго, как будто силой взгляда собирался изменить дату на упаковке.

- Знала?

Конечно. Правда, не рассчитывала, что в этой механоидной башке окажется достаточно мозгов, чтобы не заглотнуть подачку с ходу. Его догадливость заслуживала награды.

- Возьми. Это лучше, чем ничего. Тем более, отработал честно.

Взял, спрятав в нагрудном кармане куртки. Ева сомневалась, что он доживет до времени, когда ампулы будут нужны. Но сомнения свои она оставила при себе.

Дроид же не спешил уходить, стоял, смотрел, как Ева одевается.

- Ты красивая, - заметил он.

- Спасибо.

Вежливый. Но пора бы ему уже убраться. У Евы нет настроения на разговоры. Ее дверь ждет.

- Но иногда я не понимаю вас, людей.

- Вот и не забивай голову глупостями. Иди. Твоя маленькая принцесса тебя заждалась. Кстати, ты не думал, что с тобой станет, когда девочка подрастет? Игрушки принято менять. Даже такие сложные. Или ты надеешься на иной вариант событий?

Дернулся, как бабочка на иголке. Неужели и вправду?

- Десятый, этот сюжет слишком затаскан, чтобы правдой быть. Сам себя-то не обманывай...

Из комнаты не вышел - выскочил. И Ева, потрогав скулу, буркнула:

- Надо же, какие мы нежные. Беги, Тедди, беги...

До операционной получилось добраться без приключений. А там, сидя по-турецки на операционном столе, ждал Глеб. В одной руке он держал вязальную спицу, во второй - тройку свечей.

- Здравствуй, Ева, - сказал он, вставая. - Я тебя узнал.

- А я тебя нет, - Ева прицелилась. - Извини.

Глава 9. Стояли звери около двери

Тод вернулся как и ушел - через окно. Просто в какой-то момент нить исчезла, створки раскрылись и через подоконник перевалилась темная тень.

- Где... - Айне осеклась, не задав вопрос, который холила и лелеяла в последние полчаса.

С Тодом было что-то не так.

- Эй, маленькая, а ты почему на полу сидишь? Давай в кровать, пока не простыла.

Запах. Мягкий. Ядовитый. Навязчивый. Он прилип к Тоду, но был чужим. Более того - чуждым. Он провоцировал каскад ощущений, единственным знакомым из которых была злость.

- Не приближайся! - рявкнула Айне. И Тод, послушно остановившись, спросил:

- Что такое?

Ничего. Просто запах этот. И еще вид. Тод выглядит довольным. Спокойным. Не как прежде, но иначе. И Айне, преодолев брезгливость, подошла ближе. Вдохнула. Закрыла глаза, пытаясь найти аналог. Нашла.

Ева. Многократно усиленная, выведенная в абсолют и присутствующая при физическом отсутствии в данный момент времени, Ева.

- Ты... ты что, с ней спаривался?

- Это неудачное слово, - Тод провел рукой по влажным волосам.

Удачное.

- И просто иногда нужно...

- Спариваться, - подсказала Айне. - Для поддержания равновесия гормонального баланса.

У злости химический вкус горохового пюре. Ароматизаторы, идентичные натуральным, вызывают тошноту. И еще желание взять планшет и стукнуть Тода по голове. Планшет сломается. Тод отмахнется. И вряд ли поймет. Айне и сама не понимает, что с ней происходит. Она никогда прежде не вела себя подобным образом.

Она проснулась одна. И ей было страшно. И Айне подумала, что если Тод ушел, то по делу важному. А он просто сбежал к Еве.

- Эй, вот только плакать не надо!

Айне и не плачет. Не собиралась во всяком случае. Но функционирование слезных желез оказалось неподвластно разуму.

- Ты... ты сволочь, вот, - планшетом она все же замахнулась. - Ты мой! Тебе понятно? Ты мой! И должен быть рядом... рядом...

- Если хочешь командовать, - он отобрал планшет, - щенка заведи и его дрессируй. Только и собаки иногда убегают. А я не собака.

- Ты искусственно созданный биолого-механический объект, наделенный интеллектом.

- Жестоко. Но справедливо.

Объективно. И проблема объективности - невозможность изменения статуса в зависимости от желаний Тода. Его отношение к реальности не является рациональным, что свидетельствует об усугублении эмоционального дисбаланса.

И дисбаланса Айне тоже.

Она снова ведет себя как ребенок. А это неправильно.

Айне - разумна. Только в данном случае понимание ситуации не ведет к разрешению эмоциональной проблемы. Потому что Айне все понимает, но желание убить Тода не ослабевает.

- Мир? - спросил он, протягивая руку.

- Мне было страшно. Я проснулась, а тебя нет. Как тогда нет.

- Прости, пожалуйста.

- Потом я решила, что у тебя имеется серьезная мотивация для подобного поведения.

От его ладони несет Евой. И прикасаться к ней неприятно. Айне и не будет. Она вообще близко к Тоду не подойдет, пока этот запах не выветрится. Тод понял и руку убрал.

- Мотивация была. Серьезная. В самый раз для поведения. И вернуться я бы вернулся. Куда мне от тебя деться-то? И ты правильно сказала: я твой.

Сердится. Это Айне имеет право сердиться. Она и сердилась, села на одеяло, обняла колени и уперлась подбородком. Молчала.

Тод тоже не спешил заговаривать. Разглядывал планшет и ее рисунок, но вопросов не задавал. Тишина порождала очередные неприятные эмоции. И Айне сдалась первой.

- Вопрос несвободы выбора? Ты хочешь получить свободу и право выбора, так?

- А кто не хочет? И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою...

- Существование души не доказано с научной точки зрения. Но аллюзия мне понятно. Я не понимаю другого.

- Чего?

- Теоретически, если блокировать программу, ты получишь свободу волеизъявления. Так?

- Да.

- И тогда ты от меня уйдешь.

- Куда?

- Место значения не имеет. У тебя не будет мотива оставаться со мной. Таким образом, твое волеизъявление может вступать в конфликт с моим волеизъявлением. Как тогда?

- Тогда, маленькая, ищут вариант, который устраивает обоих, - Тод опустился на колени. Теперь, если Айне встанет, можно будет говорить почти на равных.

Хотя он все равно выше. И злиться на него не выходит.

- А если таковой не возможен? Если мне нечего дать тебе, чтобы ты остался, а я не хочу, чтобы ты уходил?

- Можно попросить.

- Сказать "Тод, останься, пожалуйста"?

- Да.

Количество допущений в данной модели превышало рационально допустимый уровень.

- И ты останешься?

Тод не спешил с ответом, но Айне умела ждать. Только почему-то это ожидание давалось очень тяжело.

- Да, - наконец, сказал Тод.

- Следовательно, весь вопрос лишь в теоретической возможности сделать выбор?

- Именно.

- И для тебя эта возможность важна?

- Очень.

- Тогда мне бы хотелось ее тебе предоставить, - Айне протянула руку и спросила: - Мир?

- Здравствуй, Тод, - сегодня у Евы усталое лицо. Но она все равно улыбается. Всегда улыбается, и с каждым разом он все сильнее ненавидит ее улыбку.

Отвечает:

- Здравствуй, Ева.

- Ты готов сегодня умереть?

- Нет.

Это не имеет значение. Главное, чтобы она готова была. В руке очередной шприц. Ее корзина с яблоками не опустеет никогда. И всякий раз у смерти иной привкус.

Сегодня накатывает медленно. Шум в ушах нарастает, пока барабанные перепонки не лопают. Тод не видит себя, но точно знает - лопнули. Кровь из ушей идет. И из носа.

Красные капли на белом пластике. И синие волосы Евы. Что ей надо? Пусть просто скажет, что ей надо. Тод сделает. Это же просто - сказать.

А она молчит.

- Я тоже устала. Не выходит, правда?

Да. Нет. Выбирайте ответ по вкусу. Только заглушки поставьте в голову, чтобы хоть ненадолго - тишина.

Шум плотный. Как толпа. Сквозь толпу можно пробиться. И сквозь шум тоже. Шаг. И два. И три. И потом счет обрывается, а звук перемалывает сознание, раздирая на куски фарша.

Дышать опять нечем.

Пройдет. Надо потерпеть. Надо умереть. Тогда дадут пару дней передышки.

Сегодняшняя смерть долгая. Тод падает-падает в круговерть черно-белого шума и увязает в ней, как муха в смоле. Смола каменеет, превращаясь в янтарь.

Муха пытается сдохнуть.

И отчаявшись, разламывает камень. Крылья расправляются, а шум исчезает, сменяясь пустотой. Великое ничто выплескивается в мир. Великого ничто слишком много, чтобы разум выдержал.

-...крыльце сидели...

Эхо Евиных слов заставляет бездну вздрогнуть. Она сжимается, чтобы дойдя до точки, раскрыться. И снова сжаться.

Тук-тук.

Кто там?

Я.

Ты.

Финальная точка - пуля, связавшая входное и выходное отверстие.

У нее есть имя. У всех есть имена, ибо Бог сотворил мир. А новый Бог собирается перекроить мир по-своему. Но сначала нужно стереть старые имена.

- У тебя ничего не выйдет, - говорит тот, кто забыл себя, Бездне.

- Посмотрим, - отвечает Бездна. - У меня уже получилось.

Из лона ее выходят новые народы.

В сознание Тод возвращается в камере. И девять квадратных метров пространства, знакомого в каждой щербине, кажутся родными. Тод лежит, наново привыкая к телу.

Неудобное.

Тяжелое.

Поднять руку выходит не сразу. Но Тод точно знает, что делать: сгибать пальцы. Большой, указательный, средний, безымянный, мизинец. И разгибать, называя уже вслух. Повторить фокус с левой рукой. И только затем попробовать сесть.

Получается. И получается как-то чересчур легко. Это потому, что на сей раз бездна осталась внутри Тода. Это хорошо. Если повезет, в следующий раз она заберет его и не придется возвращаться.

Но следующего раза не наступает.

Очень долго не наступает.

Время идет, отсчитывая хронометрически точные периоды света и темноты. Под этот ритм легко подстроится. Иногда его нарушает Седой. Приходит с обычным вопросом:

- Что-нибудь надо?

Бездна требует Седого игнорировать. Но в одиночке тоска. И однажды Тод не выдерживает:

- Принеси книгу.

- Какую?

- Без разницы.

И Седой исполняет просьбу. Его выбор странен - Есенин, Библия, "Капитал", "Теория видов", "Мифы народов Южной Америки" и "Три мушкетера" в комиксах. С книгами в камере веселей. Но Тод ждет Еву. Она не приходит.

Бездна постепенно осваивается внутри. Иногда она разговаривает с Тодом, используя Евин голос, только почему-то не получается понять. И это злит.

В камере не на чем выместить злость, и Тод рвет книги. Потом обрывки можно складывать. Мозаика из букв - неплохой способ убить время. И Седой, кажется, с этим согласен.

Вместе с книгами он принес чистую бумагу и десяток восковых карандашей, велев:

- Пиши.

- Что?

- Что хочешь.

Тод не хотел ничего. Бумагу он тоже разорвал. Складывать белые куски было сложнее.

В следующий свой визит Седой принес коробку бисера и стопку журналов. Сказал не понятно:

- Попробуй сменить хобби.

Тод не помнил, какое хобби у него было раньше, но занятие позволило улучшить мелкую моторику пальцев. Тод научился плести цветы. Особенно хорошо получались незабудки. Только синий бисер быстро закончился.

- Где Ева? - отдав корзинку бисерных цветов, Тод все-таки задал этот вопрос, а Седой ответил:

- Евы больше нет.

Это неправда. Бездна соглашается. Тод ждет. Он делает дерево. Проволочный ствол, раскидистые ветви, крохотные листья и крупные цветы. Кажется, он видел когда-то такое дерево, но уверенности нет.

Шесть желтых бусин. Седьмая - красная. Синее не может находиться рядом с зеленым. Белое - альтернатива. Некоторые ветви белы. В венчики цветов напрашиваются снимки. Тод видит лица, но не знает имен и не способен объяснить, что именно ему нужно. Поэтому он быстро оставляет попытки, просто продолжая работу. Работа упорядочивает существование. И когда дерево вырастает вровень с Тодом, ожидание заканчивается. Кажется, была стена и ледяное прикосновение пневматического пистолета. Игла, пробившая в шею. Сон, сквозь который пробивается урчание мотора. Колыбель качает, бездна мурлычет.

И умирает вместе со следующей дозой.

Сознание привычно сбрасывает память и возвращается пустым. Пустота - это тоже неплохо. Перед Тодом дверь бункера, и седовласый смутно знакомый человек возится с кодовым замком.

Пистолет в руке придает человеку уверенности, но это ложь. Тод смог бы убить его. Убивать легко. А бисер мелкий, с ним аккуратность нужна.

- Кажется, я знаю, кто твоя мать, - Тод сообразил, что стоит на четвереньках, а из носа льется кровь. И судя по количеству ее на полу, льется давно.

- Какое это имеет значение? - спросила Айне, разглядывая бурое пятно.

- Ты на нее похожа.

- Фенотипическое сходство может выступать лишь косвенным свидетельством родства, - Айне положила ладошки ему на виски, заставляя поднять голову. - Меня больше беспокоит твое физическое состояние.

- Я в норме.

От кровотечения из носу еще никто не умирал. Хотя все равно неприятно. Ладно бы причины имелись. Тод пощупал переносицу: цела.

- Ты выглядишь... больным?

Ну вот, испугал ребенка.

- Это просто кровь. Пройдет.

Уже почти прошла. Институтка несчастная, еще в обморок грохнуться не хватало. Стоп. Обморок в анамнезе уже имелся. Истерика тоже. Список достижений был почти полон.

- Я жучки поставил, - Тод сдавил переносицу и запрокинул голову. - Трекер в кармане. Подключи, пожалуйста.

Систему Айне собрала быстро. Сама вывела карту - умница, девочка - и синхронизировала сигнал. Две красных точки шли тесно.

Кровь продолжала течь.

Да что ж за напасть такая? Тод взял планшет и изменил масштаб, выводя ленту внутреннего вала.

- Внутренний периметр. Точки охраны. Сигнализация. Рамки стоят точно. Здесь и еще здесь, да, левее. Автоматика. Угол обстрела с перекрытием. Только... у меня ощущение, что это все - бутафория.

Айне кивнула. Ее внимание было сосредоточено на двух красных точках, которые стремительно сближались друг с другом. Того и гляди столкнутся.

- Мы должны попасть в бункер, - Айне подставила ладонь под капли. - И мы должны попасть в бункер раньше, чем они.

- Испачкаешься. Кровь плохо отстирывается.

Точки на экране замерли в опасной близости.

- Вал пройти не сложно. Но что будет за ним - я не знаю.

Точки коснулись друг друга. Айне молчит. В ее упрямой голове уже созрело решение. И отговорить вряд ли получится.

- Это опасная затея, маленькая леди. И лучше будет подождать или...

- Нет! Мы должны попасть в бункер! Сегодня! Сейчас! Я приказываю! А ты не имеешь права ослушаться моего приказа, ты...

Точки слились в одну. Следовало прибить господина нациста, когда была возможность.

Хотя... случай еще представится.

- Пожалуйста, Тод, - Айне перевернула планшет. - Это не каприз. И я тебя не дрессирую. Мне действительно нужно попасть в бункер. Или хотя бы к двери бункера, а дальше я сама.

- Попадешь. Дай мне немного времени.

- Времени нет, - вытянув руки, Айне продемонстрировала тонкие запястья, торчащие из рукавов. - Посмотри, я расту. И мне страшно. Здесь нельзя расти. Здесь я умру.

Глаза у нее синие, а волосы - нет. Наверное, так даже лучше. Она - не Ева.

Айна - означает зеркало.

Она слышала, как хрустнула шея охранника в Тодовых руках. И как широкий клинок перерубил шейные позвонки второго, тоже слышала. И еще удивилась: почему никто не слышит таких громких звуков?

Тод вынырнул из темноты и, подсадив на спину, шепнул:

- Держись крепче, пойдем быстро.

Не шли: бежали. Айне держалась изо всех сил. Было неудобно. Мелькали силуэты домов - темные коробки, приклеенные друг к другу. Шелестел ветряк, и покачивались провода, свисающие с темной башни.

Тихо.

Слишком тихо.

И Тод так думал, если замедлил бег. Он скользнул в тень и, присев на корточки, спустил Айне на землю. Прижал палец к губам. Айне кивнула: она понимает.

Время стало медленным. Неуклюже двигались тени, растягиваясь редкой цепью. Щелкали затворы, выбивая морзянку предупреждений. Разливался запах бензина, и подрагивала земля.

Первый выстрел хлопнул, обжигая темноту вспышкой. И пуля просвистела совсем рядышком.

Пули - те же осы, только очень быстрые.

Айне села на корточки и вжалась в стену. Сверху упала темное и теплое, пахнущее кожей и Тодом. Над головой загромыхало. И звенящее стекло подсказало: выстрелы попали в цель.

Нужно ждать. Тод вернется. Он всегда ведь возвращался. Глухо завыла сирена, и яркая полоса света скользнула у самых ног Айне, чтобы тут же умереть.

Я был жесток

С самим собой.

Я видел цель и рвался в бой,

Уверенный - никто другой не выдержит такого ритма...

Голос Тода сливался с сиреной. И пули-осы, путаясь в звуках, врезались в стены. Айне слышала, как они дрожат, глотая свинцовые тельца.

Рвануло совсем рядом. Захрустела, грозя осыпаться, стена. По асфальту поползли трещины, и мелкие камни застучали по спине Айне.

И, погребенный с головой

Осточертевшею войной,

Не зная сладости иной, я повторял почти молитвой,

- Тод! - Айне не выдержала, вскочила и побежала, придерживая обеими руками сползающую куртку. Почему-то безумно важным казалось не выронить ее. От пули не защитит, ни от чего не защитит, потому что куртка - просто одежда. А одеяло - просто ткань.

Но кошмары отступили.

Что я смогу,

Я все смогу,

Покуда сам я в это верю,

Она бежала на голос, закусив губу, чтобы не завизжать от страха. А добежав, прижалась к ноге. Запоздалая оса, злясь, что не догнала Айне, взрезала рукав.

До бункера оставалось десятка три шагов.

А слабость, будто хлам, за дверью,

Оставлю, спрячу, сберегу...

Тод вернул дробовик в кобуру и подхватил Айне. Куртка слетела. Айне вцепилась в свитер и заскулила: свитер был мокрым от крови.

Короткая очередь легла на темноту, заставив тех, кто прятался в ней, прижаться к земле.

И я привык

И твердо знал,

Что одиночества кинжал,

С размаху в эту дверь вогнал - и я забыл, и ты забыла...

Он и на бегу продолжал говорить. Бухало сердце. Голосила сирена. Молча выходили пули из трубы ствола.

И вот - дошло...

Я был дурак,

И цель - пустяк, и бой - пустяк,

И сердце - мой заклятый враг,

И лишь один мне нужен знак...[5]

И он замолчал, не закончив строфу и выронив Айне. Приземлилась она на четыре конечности, не удержалась и покатилась. А когда сумела подняться, Тода уже не было.

Он снова ее бросил.

Заслонка над дверью отъехала в сторону, выпуская черный клюв пулемета. Пара лазерных прицелов перекрестилась и сошлась на Айне.

Алый луч ослепил.

- Я своя, - сказала Айне, хотя знала: голосовых индикаторов нет. Но луч убрался. Соскочив с лица, он устремился в темноту, зашарил, выискивая цель. И пулемет пополз из норы, волоча за собой прозрачные ленты с черными личинками патронов.

Айне повернулась лицом к двери, приложила к сенсорной панели ладонь и застыла. Иглы пробили кожу в трех местах, пробуя кровь на вкус. А распробовав, послали электронный сигнал к мозгу бункера.

Мозги у них медленные.

- Быстрее же!

В шагах двадцати левее тугая очередь вспорола воздух. Ухнул подствольник, и на крыше дома распустилась огненная астра.

Бункер молчал.

Зато заговорили пулеметы. Слаженный хор с солистом, который был рядом. Но дотянуться у Айне не выходило. Она попробовала вцепиться в ленту, но соскальзывала. А треклятая дверь не спешила открыться.

Тод умный. Он заляжет где-нибудь. Переждет. И вернется.

Мигнули индикаторы на двери, и та беззвучно отворилась, выпуская теплый и сырой воздух. Айне выдохнула и, нырнув в щель, зашарила по стене. Аварийная панель должна была находиться где-то здесь. И находилась. Ногти царапнули по стеклу, вошли в узкие пазы и сорвали корпус. Айне рванула рычаг, весом тела преодолевая сопротивление пружины. И снова получилось.

Тускло засветился экран.

"Введите код верификации".

Айне ввела. Затем вывела на рабочую панель план и дезактивировала охрану периметра. Пулеметы заткнулись. Оставалось надеяться, что не слишком поздно. Но это все, что Айне могла сейчас сделать.

Оглянувшись на приоткрытую дверь, она сжала в руке измятый цветок и побежала. План бункера сам появился в голове. Цель была рядом.

Глава 10. Евангелие от Евы

- Не стреляй, Ева, - попросил Глеб. - Я поговорить хочу. Просто поговорить. Видишь?

Он положил спицу на пол и оттолкнул ногой. Спица зазвенела, откатываясь.

- Наташа - моя сестра. Она не рассказывала про меня?

Смешно надеяться. Кому интересен младший брат?

И кто о нем вспомнит, спустя столько лет?

- На снимке ты выглядел иначе, - сказала Ева, опуская пистолет. - Извини. Я нервная стала.

Все нервные. И Глеб нервничает. Собственное сердце не обманешь, а вот Еву - можно. Если она подпустит поближе, то...

- На том снимке ты совсем ребенком был. Смешной такой. Худой очень. И волосы дыбом. Наташа говорила, что ты их отращиваешь, чтобы в театре без париков играть. А еще помню, у тебя челка белая была.

Была. Остригли. Напарник сказал, что с этой челкой Глеб на пидора похож, а пидорам напарник не доверял из принципа.

- Твоя сестра тебя любила, - сказала Ева. - И мне кажется, ты любил ее. Ты хочешь знать, кто ее убил? В отчете все верно написано. Я сама его составляла. У меня не было причин лгать. Это мне лгали.

- Я знаю, кто ее убил.

Ева рассеянно пожала плечами.

- Тогда что?

- Я хочу узнать, что происходит здесь.

Она указала за спину.

- Видишь дверь? За ней правда.

- Какая?

Ева покачала головой:

- Понятия не имею. Сам открой. Иначе не поверишь. Кто верит Еве?

Глеб шел к двери, спиной чувствуя взгляд револьвера. Точка выбрана, линия проведена, расстояние невелико. Пуля пробьет и кожу, и мышцы, и столб спинного мозга вместе с костяным панцирем позвонков. Пуля сомнет мягкие ткани и застрянет в грудине. А может и прорвется сквозь решетку ребер, выплеснув кровяную красноту на пол. А Ева, подобравшись близко-близко, сунет дула в ухо и скажет:

- До свиданья, Глеб.

Так почему же она не стреляет?

Права в одном: кто поверит Еве? И разве имеет значение, что первым соврал именно Бог?

- Дверь заперта. Единственная дверь в этом поселке, которая заперта. Почему? - спросила Ева. Она подошла и стала рядом, рука к руке, лицо к лицу. Глаз не увидать. - Ты не знаешь? И я не знаю. Будем узнавать? Держи.

Она протянула револьвер. Рукоять теплая и скользкая, Евины пальцы, случайно коснувшиеся, ладони горячи.

- Ты изменилась. Сейчас. Здесь, - Глеб вгляделся в ее лицо. Кожа стала ровнее, и морщины разгладились. И просто выражение иное.

- Здесь все изменились, - Ева произнесла это без улыбки.

- Чем вы занимались? Ты и Наташа? Я знаю в общих чертах, но... - отвернувшись от Евы, Глеб принялся изучать дверь. Гладкая поверхность отливала металлическим блеском, ровный квадрат замка сиял, ручка не двигалась.

Петли тяжелые, вшиты в коробку болтами.

- Работали.

Евино присутствие отвлекало.

- Мы искали способ стимулировать у обычных людей телепатические способности.

Стрелять в замок? Громко получится. И нет гарантии, что пуля поможет.

- Зачем? - Глеб положил револьвер на пол, прошелся по комнате и остановился у стола с инструментом. Попытался взять скальпель. Не вышло.

- Чтобы можно было соединить в сеть, - Ева ходила по пятам, разве что на пятки не наступала. - Инструмент приклеен.

Ничего. Где приклеено, там и отклеено. И Глеб, ухватившись за рукоять скальпеля, дернул сильней. Раздался громкий сухой треск, и нож отделился от поверхности.

Вот и замечательно.

- Наша сверхзадача - это создание экзогенной нейросети, в которой каждый участник группы соединен телепатически с партнерами. Это... это вроде многоядерного процессора получится.

- Понятно. А бессмертные, значит, операционная система, которая на этот процессор станет.

- Примерно, хотя и не обязательно. Еще информацию хранить можно. Бессмертие сопряжено с некоторыми неудобствами. Так, например, человеческий мозг, несмотря на все возможности, ограничен. Рано или поздно, но свободное пространство в нем иссякнет, и тогда либо стирать часть воспоминаний, либо отправлять их на хранение. Поэтому, продолжая аналогию, наша система - и процессор, и жесткий диск сразу. Ты так не откроешь.

Глеб уже понял. Узкое лезвие входило в замок, трогало собачку, но повернуть ее не получалось. Что-то потоньше надо бы. Спица!

- Основная проблема была в том, что люди разные. Структура выходила нестабильной. Стоило чуть усилить давление, и все падало.

Спица закатилась и не давалась в руки, выскальзывала, падла, как выскальзывала Ева в хитросплетениях слов.

- Вы нашли способ решить проблему?

- Да, - хорошо, что она не врет. Глебу не хотелось бы выбивать правду.

- Моя старая разработка. Лечение рассеянного склероза. GT-слепки. Это... это искусственно смоделированный организм-мимикрант. Химера. Ближе всего он к грибам будет, хотя от грибов также далек, как ты от шимпанзе.

Игла коснулась щели замка. Вошла внутрь. Уперлась во что-то.

Кого ты, Глебушка, обманываешь? Замок на почтовом ящике тетушки и этот - две большие разницы. Как ты сам и шимпанзе.

- Пациенту вводили белковую сыворотку. Она ассимилировалась мембранами нейронов, проникала внутрь клеток и включала процессы обратной трансляции.

Шимпанзе орудовало в замке. Человек рассказывал.

- И в результате организм менял клетки. Он как бы сам себе выращивал протез...

А тон точь-в-точь как у школьной училки. Спица подцепила, наконец, собачку. Сейчас аккуратненько, не торопясь, придерживая рвущийся из груди победный вопль...

- ...Наташа доработала технологию. Она изменила код, добавив кое-что. Назвала это "маркер Евы". Не в честь меня...

- Я понял.

Сорвалось. Ничего. Если получилось раз, то получится и два. Замочек-то не настолько сложен, каковым казался.

- Теперь GT разрушал одни синапсы и создавал другие, по образу и подобию. Структура унифицировалась изнутри.

В замке щелкнуло.

- И она решила поставить эксперимент на дроидах?

- Она создала рабочую модель, - Ева подняла свой револьвер. - Иерархическую, потому что считала, что только так можно создать глобальную сеть.

- Объединить всех в муравейник и посадить на вершину царицу? - Глеб нажал на ручку двери.

- Унифицировать потребности и желания. Только это не совсем муравейник. Царица - лишь функциональный элемент, а здесь все сложнее... Господи, думаешь, я соображала, что делала? Или она соображала? Да мы видели задачу! Мы искали решение! Мы хотели... не важно. Ева собрала эту мозаику. Сложила один плюс один, и добавила еще единицу, получив десятку. В Евиной системе координат все возможно.

Наверное, так. А когда стали поселочки строить, Ева решила апробировать методу в действии. И судя по записи, получила по заслугам. Только вот этой Еве, Еве-дубль, знать не обязательно.

- Пошли. Но оружие все-таки отдай, - Глеб вошел первым.

За дверью начиналась лестница. Железная сетка, натянутая на титановые штыри. Каждый шаг порождал вибрацию, и сетка скрежетала, прогибаясь под ногами.

Было темно, и Глеб достал одну из оставшихся свечей. Огонь долго не зажигался, а когда вспыхнул, быстро скатился до крохотного луча на вершине восковой колонны. Дышалось с трудом. В спину сопела Ева. Спускалась она медленно, обеими руками держась за поручень. И ногу ставила боком, пробуя, выдержит ли лестница вес.

Ниже. Глубже. К черту в задницу. И запашок соответствующий. После очередного поворота спирали, лестница пошла вплотную к стене. Серая и плотная, обтянутая знакомым живым войлоком. Снизу он был менее похож на ткань, скорее уж - на переплетение корней. То тут, то там войлок выбрасывал полупрозрачные щупы.

- Что это? - спросил Глеб шепотом, и щупы заволновались, потянулись к человеку. На концах их распустились белесые цветы.

- Не дыши, - велела Ева, закрывая рот и нос сгибом локтя.

Цветы качнулись и распались. Белые лепестки медленно опускались на дно колодца. Сталкиваясь с лестницей, они прилипали к металлу и въедались в поверхность намертво.

Глеб поднял воротник.

Лестница продолжалась. Чем ниже, тем толще становились нити, превращаясь в канаты и целые трубы, перехваченные кольцами соединительной ткани. От нее прорастали тяжи мышечного волокна, и сквозь слизистую оболочку видны были веретеновидные клетки.

Глеб ткнул в одну дулом пистолета. Клетка набухла, сокращаясь, и притянула длинную кишку корня. Из трещин в панцире его проступало студенистое содержимое.

А дышать стало легче, и свеча вспыхнула, раздвигая темноту.

Лестница закончилась.

- Это поселок так изнутри выглядит? - Глеб дождался Еву на платформе. От нее начиналась узкая жила моста, вытянувшаяся над болотом. Бурая жижа выпускала пузыри газа, точно срыгивала, и выбрасывала клейкие ленты, облепляя туши кадавров и клонов. Горы плоти, сваленные на берегах подземной реки, медленно растворялись в ее водах. - Это, мать твою, поселок так выглядит?!

- Не кричи, - Ева взяла за руку. - Я не знаю, способно ли оно слышать. Лучше не проверять.

Оно, чем бы оно ни было, жрало.

Грязевой поток полупереваренной плоти разбивался волнорезами мертвых мышц на отдельные ручьи, а они в свою очередь уходили в толщу существа.

- Это гриб. Или мох. Или и то, и другое сразу. Организм-химера, - Ева говорила громким шепотом, вдыхая и выдыхая через рот. - Теперь понятно.

Глебу ни черта понятно не было.

- То, что сверху, построили они...

- Евины дети.

- Да. Евины дети, - она еще раз повторила слова, медленно и с удовольствием. - Она подарила им рай. Один на всех и каждому свой. Чем не чудо?

Всем. Этот ее рай скорее на преисподнюю похож. Мост перевалил через реку, некогда бывшую стоком канализации, и уперся в жерло трубы. Узкая тропа, шедшая по краю, постепенно расширилась и забила все пространство. Еще в трубу проникал свет.

- Я думаю, сначала все шло по плану. Поселок просто жил как один организм, а потом стал одним организмом. И вступил в симбиоз с этим вот... - Ева обернулась, указывая на войлочную структуру. - Евины дети кормят его. А он... он тоже дает что-то взамен.

Электричество. Воду из системы очистки. Войлок в домах. Коконы, чтобы упаковаться на ночь. Ткань, притворяющуюся одеждой. Зеленую жижицу, которую хлебала Кира.

Только от такого вот взаимодействия даже не блевать - сдохнуть охота.

- Они похожи на людей, - Глеб спиной ощущал любопытство симбионта, и это заставляло двигаться быстрее. - Они делают все, как делают люди. Они... не люди.

- Берегись, - сказала Ева. - Притворяясь призраком, можно им стать. Они очень успешно приспособились.

Путь преградила дверь, к счастью, приоткрытая. Глеб толкнул створки и спрыгнул в освещенное желтоватыми пузырями пространство зала.

- Ну а тут что? - он подал руку Еве.

Комната была огромна. И почти нормальна. Тусклый пластик стен. Черно-белая плитка пола. Колбы неработающих ламп. И ряды пластиковых контейнеров, от которых отходили пуповины трубок. Они прирастали к плитке и, раздвигая ее, пробивались сквозь пол к кровеносным жилам симбионта.

Пластик изнутри потел, не позволяя разглядеть содержимое.

- Не трогай, - попросила Ева. - Это...

Глеб откинул крышку. Внутри на подложке из пуха лежал младенец. Круглая голова его была велика, а руки и ноги - непропорционально малы и прижаты к веретенообразному тельцу. Сквозь прозрачную кожу виднелись стеклообразные мышцы и синеватые сосуды, просвечивал тугой пузырь желудка и бурая печень. Стучало сердце, медленно, с натугой. Глеб смотрел, как оно сжимается и расправляется, прокачивая кровь.

- Это ребенок? Ребенок? Что они сделали с ребенком?

Пух прорастал в кожу, и накрывал лицо белой маской. Но вот дрогнули ресницы, младенец завозился и раскрыл беззубый рот.

Ева оттеснила его от короба.

- Ничего. Это ее дети. Дочери Евы.

Она закрыла крышку и ладонью смахнула отсутствующую пыль.

- Идем. Похоже, теперь она полуживородяща. Эмбрионы дозревают в кувезах. Разумное решение. Смотри, Глеб, все, что ты видишь - это дочери Евы.

Они едят ее плоть и пьют ее кровь.

- Что? - Ева-дубль остановилась. - Что ты сказал?

А разве он произнес это вслух? Получается, что так.

- Правильно! - Ева хлопнула себя по лбу. - Конечно! Эталон. Мерка, по которой скроен этот долбанный улей!

Где под землей растут младенцы, а вырастая, выходят на поверхность. Надевают желтые свитера, юбки и халаты, притворяются людьми, и кто-то скажет, что они действительно люди.

Почти.

- Идем! Надо спешить. Мы должны ее остановить!

И Ева потянула Глеба за собой. Он побежал, пытаясь поскорей пересечь широкую тропу между пластиковыми инкубаторами. Спящие младенцы смотрели вслед.

Кажется, улыбались.

Железный занавес очередной двери распахнулся, пропуская Глеба в жерловину коридора. Сизые плиты, сдвинутые до того плотно, что швы между ними не заметны. Врезанные ленты ламп. Пуки проводов, перетянутые пластиковыми кольцами. Гудение генератора, ощущаемое сквозь стены.

- Мы под бункером, - сказала Ева, облизывая пальцы. - Мы ведь под бункером?

Пожалуй. А значит, почти у цели.

Он успел приблизиться к ней еще на несколько шагов, когда в шею вошла игла. Глеб хотел вытянуть ее и поймал еще одну.

Мир закувыркался, расплываясь беззубой младенческой улыбкой. У мира были синие глаза и бешеный пульс, которым захлебнулось сердце.

Убрав пневматический пистолет, Ева подняла и огнестрельный.

Все шло хорошо. Ева переступила через лежащего и двинулась к цели, напевая:

- На золотом крыльце сидели...

Интерлюдия 2. Когда взрослые остаются детьми.

Она все-таки приехала на похороны, хотя Адам предупреждал, что присутствие ее будет не уместно. Ей было наплевать на предупреждения, а может, Ева нарочно явилась, надеясь позлить его.

Не вышло. Настроение Адама не располагало к злости. Он просто отметил ярко-красный цвет ее авто и черный костюм с короткой плиссированной юбкой. К ней прилагался жилет с длинными фалдами-хвостами и высокий цилиндр. Белый атлас головного убора неплохо сочетался с голубыми волосами Евы. В одной руке Ева несла торт, в другой - трость.

- Привет всем, - сказала она и помахала рукой, той, которая с тростью. - Я не сильно опоздала?

Люди повернулись к ней. Смотрели. Злились. Молчали.

И Ева с легкостью разбила тишину:

- А тут даже красиво. Эти деревья, эти памятники... готикой отдает.

Торт она поставила на гроб и, подойдя к Адаму, поцеловала. По-сестрински, в щеку, но прикосновение ее губ все равно было неприятно.

- Зачем ты тут? - шепотом поинтересовался он, разглядывая собравшихся. На лицах читалась неодобрение. Пухлая женщина в черном прекратила плакать и лишь мяла платок. Долговязый парень с косой белой челкой изо всех сил пытался казаться невозмутимым. У него не получалось.

- А ты зачем? - парировала вопрос Ева.

- Могла бы не выпендриваться.

- Ну, - Ева взяла его под руку. - Это вы выпендриваетесь. И знаете, что выпендриваетесь. Похороны гроба. Что может быть идиотичнее?

- Поэтому торт?

- Он траурный. В черной глазури. Вкусная, кстати.

Откашлявшись, священник продолжил прерванную молитву. Женщина зарыдала. Парень, склонившись к ней, стал нашептывать что-то на ухо. Жаль, слов не слышно.

- Жаль, слов не слышно, - повторила вслух Ева. - Тебе ведь тоже интересно? Я знаю. Мы одинаковые.

- Мы разные.

Адам явился на кладбище в назначенный срок. Он выбрал костюм, соответствующий представлению среднестатистического человека о трауре. Он принес розы и лилии. Он выразил сочувствие родственникам.

Его действия не усилили дисгармонию между людьми и бессмертными.

Инцидент не получит негативного общественного резонанса.

- Ты из-за нее велел серию ликвидировать? - спросила Ева, постукивая набалдашником трости по надгробью.

- Потом.

- Сейчас.

Стук становился сильнее. Надгробье крошилось. Священник сбивался. Скорей бы закончилось все. И права Ева: все это не более, чем ритуализированный фарс.

Молитвы? Наталья не верила в Бога. Цветы? Завянут уже к вечеру. А свечи погаснут. Вечная память? Такой не существует. Даже у бессмертных имеется потенциальный предел.

Выходит, шоколадный торт на этих похоронах был единственной настоящей деталью?

- Идем, - Адам выпустил руку сестры и уклонился от цепких коготков. Шел он нарочно быстро, не особо надеясь, что Ева отстанет. Просто мстил по-мелкому.

Набалдашник ее трости наносил раны гранитным плитам, а каблуки долбили щербатую плитку кладбищенской дорожки. И только у самого выхода Ева все-таки догнала.

- Ну не злись! Я же так. Пошутить просто.

- Не смешно.

- Ты вообще смеяться не умеешь, - она сдвинула цилиндр на левое ухо. - Если станет легче, считай, что я так мстила. Изревновалась и мстила.

- Это правда?

Ева пожала плечами и потерлась щекой о черный ствол трости.

- Так зачем ты серию ликвидировал? - спросила она, плюхаясь на траву. Ева сняла босоножки и пошевелила пальцами. - Там были хорошие результаты. Отклик в девяноста процентах случаев по отношению к семи на контрольной. И эффект устойчивый. А ты взял и приговорил.

Она выставила указательные пальцы, целясь в Адама.

- Бах-бах-бах! И все. А это "ж-ж-ж" неспроста.

Минутная пауза была взята не для принятия решения, которое Адам принял еще в морге, спокойно оценив все возможные последствия. Он дразнил Еву. А она терпеливо ждала, расколупывая лужайку. Вытащив из травы божью коровку, Ева посадила ее на запястье и погнала ногтем по рельсам шрамов.

Жук дополз до сгиба запястья и взлетел.

- Объекты были заражены, - сказал Адам и, предваряя вопрос, добавил: - Неизвестный вид плесени.

- И что?

- Полученные результаты нивелируются.

- Или наоборот... - задумчиво произнесла Ева, поднимая на ногте рыжего муравья. - Посмотри, какой хорошенький. И какой упрямый. Ползет себе и ползет по дорожке. Ее кто-то когда-то проложил, пометил феромонами, и муравей держится вешек. Ему плевать, когда это было и зачем, и что двумя миллиметрами правее путь не хуже, а может и лучше. Нет, если его забрать, он запсихует. Прямо как ты! А может, он и есть ты?

- Скорей уж ты. Это самка. Leptothorax muscorum. Рабочая особь.

- Неужели? - Ева пересадила муравья на трость. - И как ты определил?

- В муравейнике все самки. Генетически. Поскольку репродуктивная функция у большинства особей подавлена, то половая дифференциация переходит в разряд незначительных факторов. Хотя в экстремальных условиях некоторые самки берут...

- Самки... - заворожено повторила Ева. - И размножается только царица. По-моему, это гениально.

С кладбища донеслись голоса. Люди приближались, и Адам протянул руку Еве:

- Пойдем. Не надо их злить?

- Иначе укусят? - она подсадила на трость еще нескольких муравьев. - Мелкие, а кусаются больно. Как люди. Только у людей преимущество. Знаешь какое?

Уходить стало поздно. Родственники и друзья Натальи скорбной вереницей потянулись по дорожке. Они старательно не смотрели на Адама, но умудрялись облизывать взглядами Еву. И определенно, ей это нравилось.

- Люди могут сбежать из муравейника. Или поменять одну царицу на другую. А муравьи нет. Ценное качество.

- У кого?

- У муравьев, конечно.

Ева поднялась, только когда отъехал черный автобус с эмблемой похоронной конторы на борту. Облизав пальцы, она стерла с бедер травяные пятна.

- Как ты думаешь, а хоронили они с тортом или все-таки решились убрать?

Ева исчезла, предоставив Адаму неожиданную свободу действий. И он занялся плесенью. Полученные споры отказывались прорастать на агаре, проигнорировали и клеточный монослой. Инъекция препарата крысам также не дала результата. Равно как и распыление в воздухе. Споры циркулировали в замкнутой системе, крысы дышали ими. Ели мозг образца со спорангиями. Гадили. Кровь их оставалась чистой. Пробы спинномозговой жидкости и мышц также.

А на седьмой день крысы издохли. Адам попытался провести вскрытие. Стоило коснуться скальпелем первого тельца, мягкого даже на ощупь, как оно лопнуло, выплеснув в короб розоватую слизь. Она прилипла к манипуляторам и стекала медленно.

Розовый деготь на белом стекле.

И ни малейшего признака плесени. Ощущение, что клетки в один момент просто самоуничтожились. А подобный вариант представлялся маловероятным.

Адам повторил эксперимент.

Крысы издохли за три дня.

Адам увеличил количество повторностей и, не дожидаясь исхода, умертвил часть особей. Заморозив жидким азотом тушки, Адам приступил к вскрытию.

Плесень присутствовала. Она проросла во все ткани, образовав несколько микроопухолей в семенниках, и добралась до мозга. Однако проступившие над корой гифы не несли спорангиев.

Крысы грибу не подходили.

Именно тогда Адам и спустился в хранилище. Вот только в секции А обнаружилось всего пять образцов и записка, приколотая булавкой к номеру три.

"Дорогой Адам, мне безумно жаль несчастненьких андроидов, которых ты собираешься распилить на кусочки. Они ведь не виноваты, что так получилось. А еще мне очень-очень не хочется тебя огорчать. И поэтому я решила поступить по-справедливости. Ты начал вскрывать с нечетного, поэтому все нечетные в серии будут твоими. А я заберу себе четненьких. Конечно, ты будешь против и сейчас возмущен до глубины души, но я очень-очень надеюсь, что ты меня простишь.

Целую. Твоя любимая младшая сестра"

Адам вытащил булавку из глазницы андроида. Справедливость в представлении Евы имела странноватый оттенок. Но в одном она была не права: Адам не злился.

Если избавление от Евы будет стоить пяти образцов, Адам был готов их пожертвовать. Главное, чтобы эта игрушка не слишком быстро ей приелась.

Игрушка оказалась даже чересчур увлекательной. Шли недели. Дохли крысы и собаки, увеличивая число неудач. Адам включил в опыты мартышек. Партия протянула почти месяц, но закончила так же, как и предыдущие объекты.

Адам заказал шимпанзе и горилл. Подумав, включил отдельной линией андроидов той же серии, на которой было замечено заражение.

Гориллы взбесились. Шимпанзе впали в депрессию. Андроиды девиаций в поведении не проявили.

Гориллы сдохли.

Шимпанзе сдохли.

Андроиды жили. Анализ крови и спинномозговой жидкости присутствия гриба не выявил. ДНК от регламента отличалась на две сотые процента. А вот на срезах головного мозга паразит был виден. Его гифы пробивались сквозь толщу нейронов, чтобы распуститься на коре хрупкими астрами конидиеносцев.

В этом не было смысла.

Споры высевались на поверхность мозга и споры же прорастали в мозг, прокладывая путь по уже однажды проложенным каналам. Уробус пожирал сам себя. И иногда иных, более мелких змей. Их он растворял изнутри, проращивая еще один слой мембраны, которую клетки принимали за настоящую и линяли, совсем уж по-змеиному.

Адам создал трехмерную модель. Получилось красиво. И Ева оценила.

- Привет, живодер, - сказала она, забираясь в Адамово кресло. - Смотрю, все развлекаешься?

Все четыре стены сомкнулись в единый экран, на котором разворачивались сети нервных синапсов. Зеленоватые гифы гриба лишь начали путешествие.

- И я тоже рад тебя видеть, - Адам сдержанно поклонился. Ева выглядела бледной и уставшей. Ее волосы, завитые мелкими колечками, торчали дыбом, а с левой ноздри свешивалась серьга-капелька.

- Ну и как процесс? Сколько невинных душ загубить успел?

- А ты?

Адам остановил запись на моменте, когда бледно-зеленая труба расширяет диаметр и взламывает бислой мембраны. На изначальной версии внутренняя мембрана была гладкой. Сейчас на ней топорщились иглы рецепторов.

Ева? Ну больше некому. Но как он сам не догадался! Абсолютная копия. Гриб не просто мимикрирует под нейрон, он сам почти становится нейроном. И даже рецепторы забирает.

- Ровным счетом пять, - Ева растопырила пальцы правой руки. - Хотя нет, пять с половиной. В перспективе. Наверное. Я еще не решила насчет этой половинки. Упрямая она.

- И что тебе надо?

- Помочь хотела.

- Спасибо. Помогла. Я очень тебе признателен.

Фыркнув, Ева высунула язык и кончиком коснулась серьги. Уходить она не собиралась. Значит, не просто нервы потрепать явилась.

- А давай меняться? - предложила она.

- Образцы закончились?

- Ага. Поделишься?

Чтобы она еще на месяцок-другой сгинула? Да с удовольствием. Тем паче, что тема себя исчерпала, Адам все равно собирался списывать группу. Но уступить Еве просто так было бы неверно.

- Взамен что?

- Жадина-говядина, соленый огурец... видео хочешь? Интересненькое, - она щелкнула, меняя картинку. Теперь на экране появился стеклянный куб. Похож на аквариум, вот только рыбкой в нем - Наталья. Она смотрится в стекло и прихорашивается. А еще разговаривает с кем-то, кто стоит за спиной и ведет запись. Слов не слышно и качество записи дерьмовое. Но за повод сойдет.

Ева спросила, останавливая трансляцию:

- Хочешь узнать, кто причастен к смерти твоей драгоценнейшей?

Адам ответил:

- Хочу.

- Тогда с тебя десятка дроидов.

- Столько нет.

- А сколько есть?

- Пятеро. Четные. Тебе же нравятся четные номера? Вот и забирай. К слову, куда ты их увозишь?

- Как куда? В Эдем, конечно. А запись ты все-таки досмотри... и обрати внимание, что эти мальчики тоже Луну слышат. А когда слышат, то не слышат ничего, кроме Луны.

- И что сей эвфемизм должен означать?

Ева не ответила. На прощанье она поцеловала Адама в щеку. В кои-то веки от нее почти не пахло вельдом. Пожалуй, ящик с игрушками следовало бы пополнить. У Евы они быстро ломались.

Запись оказалась довольно полезной. Адам просмотрел ее трижды, но окончательное решение принял только после беседы с объектом. Стандартные методы воздействия он исключил сразу, подойдя к вопросу творчески.

К счастью, Ева решила задержаться в городе. И помочь согласилась охотно.

Пожалуй, даже слишком охотно.

Подыгрывала? Возможно. Главное, что затраты себя искупили: спустя неделю после взрыва Адам знал ровно столько, сколько и Ева. Вполне достаточно, чтобы позволить ликвидацию объекта и свернуть проект.

На вторую загадку времени понадобилось больше. Но на новой серии вопрос разрешился.

Полный цикл развития GT-химеры занимал двадцать восемь дней. На двадцать первом начиналось незначительное повышение температуры. На двадцать восьмом - интенсивное кровотечение из носу. Оболочки эритроцитов содержала короткие белковые фрагменты, устойчивые как к температурному, так и к радиационному воздействию. Активатором служило сочетание соляной кислоты и пепсина. Пусковым механизмом всего процесса - видоспецифический маркер, присутствовавший в ДНК андроидов и людей.

За людей Адам не слишком беспокоился.

Важнее было другое: у андроидов химера, вызревая, блокировала программу.

На проверку ушла неделя. Это была одна из самых отвратительных недель в жизни Адама, и радовало лишь то, что Ева не мешалась под ногами. Она снова исчезла, забрав обещанные образцы и Януса. Вернулся он спустя пару дней, на вопросы, заданные Адамом во поддержание давней традиции, традиционно же не ответил. Но в работу включился с ходу.

Янус это умел.

Умел он и действовать быстро, вытаскивая информацию, как шулер нужную карту.

Реконструкции взрывов в Витебском метро.

На Витебском вокзале.

В Минске и Могилеве. В Гродно и Гомеле.

Мнения экспертов. Мнения антогонистичных экспертов. Мнения социума, выраженное в сухих долях от "среднестатистической массы". Ошибка экстраполяции. Динамическая модель развития с основными тенденциями.

Янус хорошо ориентировался в чужих мнениях. Почти также хорошо, как сам Адам - в чужих мозгах. К сожалению, большая часть образцов была безвозвратно утеряна. Оставшиеся же пребывали в состоянии, непригодном для проведения анализа.

И секвенирование не дало результатов.

Химера играла в прятки. Адам водил. Как в чертовой Евиной считалочке, которая прописалась в голове и не выходила, вертелась ветряком, гоняла призраков.

И зря он беспокоится. Этой проблемы не существует. Вероятнее всего, не существует. И когда Адам почти поверил, мир преподнес подарок. Доставил его Янус, упаковав в хрустящий черный полиэтилен.

- Самоубийца, - Янус даже в лаборатории не снимал костюма. И халата не надевал, но Адам не помнил, чтобы Янус хоть когда-нибудь испачкался.

Надев хирургические перчатки, он расстегнул молнию и растянул разрез.

- И убийца. Явился на службу по расписанию. Получил оружие. Дождавшись начала совещания, прошел в конференц-зал и застрелил троих. Потом сунул дуло в рот и вот... - Янус аккуратно повернул голову мертвеца на бок, демонстрируя дыру.

Полчерепа снесено. Мозг поврежден, но не настолько, чтобы было невозможно исследовать.

- Полковник Говорленко погиб. Это серьезная утрата для города.

- Пошлите семье цветы, - вооружившись щипцами, Адам принялся удалять мусор из черепной коробки дроида. - И выразите соболезнования.

- Это все?

- Два часа, Янус. Два часа и я скажу, все это или только начало. Если он чист, то... дело закрываем.

Но химера улыбнулась с экрана, отпечатав приговор розоватыми иероглифами на сером веществе мозга. И Янус, верный старый пес, понял все правильно.

- Момент более чем удобный, - сказал он, подав коньяк и кофе. - "Черные сотни" подготовили почву. А сегодняшний инцидент при правильном его освещении...

- Я понимаю, - Адам закрыл глаза, разбирая ящик с аргументам. За. Против. Воздержаться. Выждать? Пожалуй. Для принятия решения данных недостаточно. - Сколько их в анклаве?

- Точные цифры...

- Примерно.

- Около полумиллиона.

Много. Затратно. Сомнительно с общепринятой морально-этической позиции. И Янус ничего не посоветует. Он исполнит любое решение, но ответственность за него ляжет на Адама.

Это тоже правильно.

И все-таки за или против? Скорее, против.

- Случай единичен. Вероятность эпидемии мала. Установи, с кем объект контактировал. Доставь. И там посмотрим. - Адам пригубил кофе. Все правильно. Он не станет спешить.

Янус кивнул и вышел.

В пять утра дежурный офицер покинул пост, спустился в фармацевтическую лабораторию и свернул шеи троим лаборантам и одному доктору наук, некстати задержавшемуся на работе.

В семь утра андроид расстрелял пригородный автобус.

В девять - попытался взорвать штаб-квартиру "Черной сотня".

К полудню Адам закончил сравнительный анализ.

К полуночи черновой вариант проекта был готов. Янус, пробежавшись по строкам, уточнил:

- Будем давать информацию об эпидемии?

- Нет. Пусть действуют черносотенцы. Пусть заявят о своей победе. И пусть заявят так, чтобы в последствии этого кобеля не отмыли добела.

Адам замолчал. Его не отпускало ощущение, что сложившаяся мозаика была неполна.

- И еще. Мне нужны контрольные образцы. С каждой тысячи. Я хочу понять, насколько это было... адекватное решение.

Янус поклонился. Он был готов служить хозяину.

Часть 3. Репликация

Глава 1. Коридоры кончаются стенкой, а тоннели выводят на свет.

Вещество, поступившее в кровь носителя в окололетальной дозе, удалось блокировать не сразу. Гайто старался.

Найти. Связать. Разобрать на составные элементы и запомнить, прописав путь детоксикации четверичным кодом рибонуклеиновой кислоты. Вывести из клеток. Вывести из организма.

Подтолкнуть сознание носителя к пробуждению.

Стимулировать гормонально.

Вот же сука! Глеб открыл глаза и схватился рукой за шею. Нащупав шип иглы, выдернул и выкинул. Встал. Сделал шаг. Вытянув руку, коснулся стены. Хлопнул ладонью по шее, накрывая вторую иглу. Эта вытягивалась с трудом.

Нет, ну сука же!

Но ловкая тварь. Ничего. Глеб до нее доберется. И тогда... тогда чего-нибудь да будет.

Двигаться надо. Ножками раз-два, раз-два. Стоп. Это уже было. Он куда-то шел. И уговаривал, что идти надо. И цель висела перед носом.

Цель - морковка. Глеб - осел. Ума палата с крышей набекрень.

Смешно, да.

На повороте его вывернуло бурым киселем.

Найдет суку - голову свернет. Или нет?

- Я вас любил, чего ж блевать так тянет? - сказал Глеб, пробуя голос. - И вообще... меня терзают смутные сомнения.

Револьвер из Кириного дома был на месте. Револьвер - это хорошо. Вдруг понадобится пристрелить кого-нибудь. Например одну хитрозадую тварь, которая вырубила Глеба, но почему-то убивать не стала.

Пули ей жалко, что ли?

Или другие планы имеются?

Путь преградила стенка. Глеб проморгался и ткнул в стенку пальцем. Исчезать она и не подумала, наоборот, была тверда и до отвращения материальна.

- Вот оно как...

Удар кулаком заставил стенку вибрировать и дребезжать. Значит, она - просто экран. И нужно лишь пнуть разок.

Ну два раза. Или три.

Экран звенел, металла в звоне становилось больше, смысла в действиях - меньше.

- А есть ли у вас план, поручик?! У нас всегда есть план! - сказал Глеб и уперся в стену лбом. Стена отъехала в сторону и женский голос вкрадчиво произнес:

- Назовите имя и введите персонифицированный код доступа.

- Да пошла ты...

- Изменения в базе данных сохранены.

Неудобно как-то получилось. Ничего, исправится. Главное - Еву найти. Вот же тварь, уделала, как пацана. Челку вспомнила, Наташу... как есть сука.

За дверью начиналась лестница: знакомые проволочные ступени на каркасе полых труб.

- Кто так строит? Нет, ну на фиг.

Передвигаться бегом получилось не сразу. Ступени пружинили под ногами, перила ходили ходуном, лестница наворачивала круги, и не думая заканчиваться. К лифту Глеб не вышел - вывалился.

Столб шахты прорезал перекрытия, соединяя небо и землю пуповинами стальных тросов. Менялись цифры на табло, отсчитывая этажи. Летела кабина.

Ева опережала? Если так, то ненадолго. Сколько же он в отключке был? Глеб не знал. Зато знал, что если есть лифт, то должна быть и лестница. А значит, можно попробовать поиграть в догонялки.

- Вы неспеша призывно убегали... - на всякий случай он стукнул по панели, но лифт, как и предполагалось, продолжил взлет.

И снова пришлось бежать. Глеб несся, перепрыгивая через ступеньки, и останавливался только для того, чтобы дыхание перевести.

Этажи менялись. Ступеньки становились ниже и шире, перила из труб разворачивались лентами, а ленты натягивали пластиковые шкуры. Чаще попадались светильники. А потом лестница опять закончилась, и Глеб вышел в коридор, больше похожий на тоннель. Вогнутые стены. Гнезда камер слежения. Красные огоньки лазерных прицелов, шарящие в темноте. И сухой скрип моторов.

- А счастье было так возможно... - шепотом произнес Глеб, пятясь к двери. Он чувствовал, как собирается на груди рой красных точек. Механические слепцы ощупывали объект, выискивая слабое место.

Еще секунда, и застрекочут пулеметы, разрезая нарушителя.

Красные точки соскользнули с Глеба на пол. Мигнули. Погасли.

- Я отключила систему, - сказала девочка в лиловой кофте с мультяшным зайцем. Кофта была девочке маловата. А вчера сидела как родная. Вчера было адски давно.

- ...и так возможно. И вот так, - пробормотал Глеб.

- Выходи. Я думаю, что конструктивный диалог позволит нам выработать совместную стратегию действий и увеличит шансы на выживание.

Подняв пластиковую крышку, Айне вернула ее на место.

- Глеб, твои опасения беспочвенны. Я не причиню тебе вреда. И полагаю, ты не станешь проявлять агрессивности по отношению ко мне.

- Ну что вы, мадам. Вот я вас не узнал без санитара и...

- Ева тебя обманула, - девчонка не спрашивала - констатировала факт. - Сейчас она движется к нулевой зоне. Смотри.

Девчонка вытащила из-за пояса планшет и, активировав, повернула к Глебу. Красная точка блуждала в двумерном лабиринте линий.

- Жучки?

- И на тебе тоже, - Айне не стала отрицать очевидного. - Тод решил, что так будет лучше. Тод был прав. Я сумела тебя найти. А теперь ты поможешь мне.

- И лешего какого ради?

Например, такого, что если Глеб откажется, девчонка введет команду и прикажет птицам-пулеметам уничтожить наглеца. Они ведь только и ждут, затаившись в гнездах ячеек.

- Она хочет уничтожить центр.

- Надо же какое совпадение. Я тоже.

- И я, - спокойно заметила Айне. - Но физически мои возможности ограничены.

Интересно, а игрушку свою она куда подевала? Или дроид прячется за углом? И что дальше? Выпрыгнет-выскочит и пойдут клочки по закоулочкам? Чушь собачья.

Малявка отбилась от стада.

С точки зрения активного дарвинизма добыча идеальна. Тут и оружия не надо, руками шею свернуть можно, тогда и бессмертие не спасет.

Стоп. Что это с ним? Она же ребенок. Умненький аж с перебором, но все равно ребенок. И не при чем здесь рассуждения о чертах и программах, просто Глеб - человек. А люди детенышей не трогают.

- Давай я лучше отведу тебя в тихое место. Посидишь. Отдохнешь. А там и нянька твоя появится, - Глеб протянул руку.

Рука дрожала.

- А если не появится?

- Появится, куда ему деваться? Они же верные, как... как собаки.

Девчонка покачала головой и, взяв Глеба за большой палец, сказала:

- Тод не собака. Он разумен. Разумное существо нельзя дрессировать, ему от этого плохо.

Глеб погладил дитя по голове. Хотел сказать что-нибудь успокаивающее, но не придумал, что. В голове вертелась одна пошлятина. Айне сердито заметила:

- Нам следует поторопиться. Ева почти добралась до цели.

Красная точка летела сквозь меняющиеся чертежи.

- Идем, - Айне потянула Глеба по коридору. Она шла быстро и не обращала внимания на красные глаза камер слежения.

Упорство этой девочки заставило Глеба встряхнуться. Она сжал ладошку и ускорил шаг.

- Ты знаешь, что это...

- Мимикрант, - ответила Айне. - Модулярный гештальт-организм, типологично близкий по устройству к муравейнику или пчелиному улью, хотя в данном случае аналогия носит поверхностный характер.

- И давно ты знала?

Тоннель влился в другой тоннель, шире диаметром. Здесь купол потолка прорезали трубы воздуховодов, а стены вздувались пузырями войлока. Остановившись у одного из пузырей, Айне приказала:

- Раскрой его.

- Чем?

- Руками. Он безопасен.

Да, но менее противно от этого не становится.

- Мы должны пахнуть, как они, если желаем пройти в зону, - пояснила Айне и сама потянулась к пузырю. Глеб оттолкнул руку. Безопасно или нет, но он уж сам как-нибудь разберется. Не хватало еще за дитем прятаться.

На ощупь пузырь был мягким и упругим. Внешняя оболочка пробилась легко, пальцы вошли в тепловатый кисель, и Глеб, преодолевая тошноту, рванул. Хрустнуло. Треснуло. Лопнуло, как яйцо, выпуская тягучий белок.

Айне окунула в него руки, потерла, распределяя слизь по запястьям, и зачерпнув горсть, нырнула лицом.

- Тебе тоже следует. Это ее запах.

Жасмин и еще что-то, смутно знакомое, пробуждающее воспоминания о синеволосой девушке, на коленях которой лежала Глебова сабля.

- "А почему бы и нет? - сказал поручик, заходя на конюшню", - Глеб липкими руками коснулся щек. Главное, чтобы эта мерзость в рот не попала. И в глаза. А так... малявка может, и Глеб справится. Уже справился.

- Тебе тяжело? - Айне терла лоб, распределяя слизь. - У меня имеется информация, которая свидетельствует о твоем высоком уровне ксенофобности. Тебе должно быть тяжело.

- Тяжело без табуретки коров сношать.

Разломанный пузырь медленно втягивался в стену, а в полуметре от него появилась почка на стеклянной ножке. Почка раскрылась звездчатым цветком, на тычинках которого выступили медвяные капли. И войлочная подстилка вскипела, раздалась норами, выпуская мелких юрких насекомых. Они летели к цветку, присасывались к каплям, отползали и дохли.

Жуки падали на пол, а пол прорастал воронками.

- Охренеть. Оно... оно ведь живое?

- Симбиоз, - пояснила Айне, поднимая одного жука. Он был еще жив и дергал усиками, норовя зацепиться за испачканный палец. - Мимикрант и гриб. И это лишь главная связь. Красиво, правда?

Айне сунула жука в ямку-воронку и лизнула пальцы.

- Идем, - сказала она. - Ты ведь хочешь увидеть Еву?

Не совсем, чтоб увидеть. Он с этой тварью кой-чего другого бы сделал.

- Что будет, если Ева убьет... Еву?

- Забавно звучит. У них одно имя, - Айне больше не делала попыток взять его за руку, она шла рядом, спокойно и свободно, как на прогулке. И огромная женщина, еще большего размера чем та, с которой Глеб столкнулся в больнице, не обратила на идущих внимания.

От женщины пахло жасмином, а на лбу ее блестела янтарная точка, точно снятая с тычинки хищного цветка.

- Если по аналогии с муравейником, то это - солдат, - пояснила Айне, минув охраняемые женщиной ворота. - Обрати внимания на реализацию фенотипа. Максимальное усиление физических параметров. А вот это рабочая особь.

Девушка в сером комбезе шла вдоль стены и разрезала пузыри, собирая пахучую жижу в ведро. Вторая девушка грабельками разрыхляла серый войлок, облегчая цветам путь наружу.

- И те, что которые снаружи?

- Это тебе кажется, что там - снаружи. Там - тоже внутри. Просто зоны разные. Там собирают корм. Процесс очень интересен. Они не выходят из поселка, как пчелы или муравьи, они заставляют пищу приходить в поселок. И уже на месте ликвидируют. Правда, площадь зоны прорыва, на мой взгляд, далека от оптимальной. Но полагаю, что весь вопрос в накоплении информации и калибровке. Рано или поздно она отыщет оптимальный размер.

- Ну да, для женщины оптимальный размер - это главное...

Людей становилось больше. Они были сосредоточены на собственных делах, порой странных, но явно важных. И Глеб подумал, что не следует воспринимать их, выглядящих как люди, людьми.

Айне держалась центра коридора, и Глеб поневоле пустил ее вперед. Девчонка неплохо ориентировалась в происходящем. Она шла уверенно, сличая путь со схемой на планшете.

Дважды путь преграждали особи-солдаты. Одна из них, наклонившись к Айне, долго вглядывалась, ноздри ее раздувались, а губы шевелились. И когда Глеб почти решился выстрелить, тварь отступила. Айне продолжила путь.

Другой бы ребенок испугался.

А она - и есть другой. Права была сучка-Ева: бессмертные - уже не люди.

- Эй, божественное дитя, все-таки расскажи, что здесь случилось?

- Сказка? Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе сказку? - склонив голову набок, Айне посмотрела на него с интересом. - Я могу лишь теоретически воссоздать имевшие место события, но такая реконструкция, возможно, будет обладать низким индексом достоверности.

А Глеб поверит. Он уже во что угодно верит, потому что находится внутри поселка-гриба, где живут люди-муравьи.

- Давным-давно жил-был поселок, - Айне явно копировала чужие интонации. Пожалуй, Глебушка мог бы эти самые интонации опознать. - И однажды, примерно с год назад, в этот поселок пришла девушка. Допустим, ее звали...

- Ева.

Айне кивнула. Ей было все равно.

А Глеб ясно представил, как это было.

Она спустилась с той самой гряды, где он лежал, разглядывая червивое яблоко поселка. И точно также, как он, Ева шла медленно и остановилась на метке минного поля. Она помахала руками и закричала, привлекая внимание дежурных. Те, скорее всего, уже заметили Еву.

Ей не пришлось долго ждать.

Ворота открылись, и пара охотников провела Еву сквозь лабиринт спящих мин.

- Потом она изменила всех жителей. Я думаю, это было что-то вроде вируса. Возможно, приона. Какая-то агрессивная биологическая структура с высокой степенью устойчивости к воздействию окружающей среды, способная модифицировать ДНК.

Водопровод. И система очистки воды, соединяющая все дома и всех людей. Оптимальный вариант.

Что она сделала? Плюнула в колодец? Искупалась? Вылила стакан крови? Раздавила капсулу, принесенную с собой? Глеб точно знал - в воде дело.

Яд занял место в водородно-кислородной мозаике.

Не пей, Иванушка, козленочком станешь.

Жители и стали, сами того не подозревая. И неужели никто не понял, что происходит? Или все утратили разум одновременно? Заснули и не проснулись? Точнее, проснулись уже другими?

- Полагаю, одновременно произошел высев симбионта, - продолжала рассказ Айне, двигаясь по вычерченной трекером траектории. - Высока вероятность, что взаимодействие организмов куда более тесное, чем мы видим. И наша гипотетическая Ева несла в себе информацию о них обоих. Дальше просто. Система развивалась, используя в качестве опоры исходную структуру и к ней же адаптируясь.

И развилась в это уродство.

Все зло от баб. А Ева - первая из них.

- Нимфа же закончила цикл развития и превратилась в царицу. Вопрос лишь в том, насколько соответствует данная социальная ниша таковой муравейника.

Э нет, Глеба интересовали другие вопросы.

- Она убила жителей?

- Она вписала их в систему. Посмотри, ее стратегия выживания имеет ряд существенных преимуществ. Например, конкурентноспособность.

Конечно, твари жрут тварей. Впору умилиться. А лучше сосчитать патроны в барабане да свести дебет с кредитом, чтоб в итоге на нулевой остаток выйти. Нельзя позволить этому существовать.

Оно жило. Дышало. Потело разноцветной росой на белом мицелии. Цвело и радовалось, если, конечно, оно умело выражать радость.

- Почему тут все - женщины? - Глеб изо всех сил старался не вертеть головой. В новом коридоре из стен торчали трубки. Зеленоватая кашица стекала в горловины сосудов, и девушки-близняшки следили, чтобы кашица не переливалась. В воздухе ощущался специфический гнилостный запашок.

- Издержки партеногенеза.

Перескочив через лужицу, Айне остановилась. Развернулась. Принюхалась.

- Развитие из неоплодотворенных яйцеклеток. Y-хромосоме взяться неоткуда. Но они особо не страдают. Во всяком случае, пока. Не знаю, почему она не использует Игоря.

Планшет мигнул, сменяя карту. И Айне указала на стену, велев:

- Ломай. Тут есть проход. Должен быть, исходя из плана застройки.

Чтоб ее с ее планами... Глеб провел ладонью по ворсистому ковру. Он выглядел плотным. Пожалуй, слишком плотным, чтобы можно было пробить с пинка.

И потому пинал Глеб в полсилы. А ковер хрустнул и проломился. Айне, упав на колени, принялась руками раздирать дыру. Она отламывала кусок за куском, сдирая ногти и расширяя лаз. А когда он стал достаточно велик, ящерицей протиснулась в него.

Глебу не оставалось ничего, кроме как повторить подвиг. К счастью, стена оказалась не такой и толстой. Не войлок - скорее плотный картон.

Айне ждала. К покрытому липкой слизью лицу приклеились сухие былинки. Волосы растрепались. И цветок повис, запутавшись в тонких прядях.

Девчонка выглядела старше, чем вчера. И даже старше, чем пару часов назад.

Мерещится, Глебушка, креститься пора.

- Ты идешь? - спросила она, глядя с неодобрением.

- Иду. Погоди. Еще вопросец. Ева хочет убить ее? В смысле царицу?

- Да. Пусть аналогия и не совсем верна.

- Ну так и ладушки. Чего дергаться? - Глеб огляделся. Коридор, в который они выбрались, мало отличался от покинутого. Разве что стены были с проплешинами. - Принцесса сама уничтожит монстра. Мир спасен. Благодарные жители заходятся в экстазе.

Айне посмотрела на него с жалостью и, сняв цветочек, сказала:

- Эпимирма Ванделя проникает в гнездо лептотораксов и убивает царицу. Но ее мотивация лежит вне области морали и нравственности. Она занимает освободившееся место и использует чужих рабочих особей для обеспечения собственного жизненного цикла.

- Так ты хочешь сказать...

- Ева спаривалась с тобой. И Ева спаривалась с Тодом, хотя мне неприятно констатировать этот факт. В ее матке зреют оплодотворенные яйца. Ей нужно место, где об этих яйцах позаботятся.

Вот только подробностей не надо!

И вообще девчонка ошибается. Ева - человек.

Она выглядит как человек. Она разговаривает как человек. Она ведет себя как человек!

И дроиды на людей похожи. И Кира. Она улыбалась и была счастлива. А эти вокруг тоже счастливы и не понимают, в каком они дерьме. И руки у них две, и ноги у них две, и голова одна, человеческая. А если так, то их следовало бы людьми считать. Но они не люди. А Ева? Проклятье, кому тут верить?

На все его аргументы Айне ответила небрежным пожатием плеч. И взяв за руку, сказала:

- Идем. У тебя будет возможность увидеть самому. Если, конечно, ты поспешишь.

И Глеб поспешил.

Глава 2. Здравствуй, Ева.

Кабина лифта стояла на месте, лишь на цифровом табло менялись этажи. Но как же медленно они менялись!

- На золотом крыльце... - Ева улыбнулась отражению в темном зеркале. Отражение улыбнулось Еве. Они снова будут вместе.

Совсем скоро.

Седовласый человек раскладывал перед Евой пасьянс из пластиковых карт.

- Ваш паспорт. Ваша спецификация к чипу. Ваши кредитки. Ваша биография... - Седой подвинул папку к Еве. - Я надеюсь, вы осознаете всю сложность вашего положения.

Ева осознавала. Она смотрела на Седого, пытаясь запомнить - или вспомнить? - это лицо. Он сух, как прошлогодний лист, забытый между страницами книги. Он жив, как может быть жив змей, но о змеях Еве думать неприятно.

Он смотрит ей в глаза и улыбается.

- Вы живы, госпожа Крайцер, и поверьте, это уже победа.

Ева верит. Ей нравится чувствовать себя живой, несмотря на то, что жить - больно. Тело не желает привыкать к протезам, и Ева чувствует каждую мышцу, каждую кость. Она сгибает руки в локтях и любуется узорами на коже.

Она разгибает руки и смотрит, как разглаживаются разломы складок.

Она моргает, запоминая прикосновение век к склере.

И дышит жадно, как будто еще недавно ей не позволяли дышать.

- Читайте, - приказывает Седой. И Ева открывает папку. Смотрит на себя. Радуется. Ева красива. Во всяком случае та, что на фотографии.

Сухие строки соглашения убивают восторг.

- Я забуду? - Ева уточняет, хотя формулировки и без того предельно точны. Седой подтверждает:

- Да.

- То есть забуду все?

- Почти. Ваша остаточная память будет скорректирована в соответствии с данной установкой.

- А если я откажусь?

Еве не хочется терять память. Если пустить их в голову, кто знает, что они сделают с этой головой? Кем она станет после эксперимента?

Седой молча вынул из кейса револьвер.

- Вы меня убьете? Вот прямо здесь? В палате? - Ева смеется, но смех горький. Если понадобится, то убьют. И вообще не понятно, зачем им возиться с Евой, когда есть решение альтернативное?

- Вы сами себя убьете, - поясняет Седой. - Вы оставите предсмертную записку, в которой скажете, что не в силах справится с муками совести. Вы признаетесь в саботаже эксперимента. Вы будете чувствовать вину за смерть коллеги. Это достаточная мотивация для суицида. Револьвер ваш.

Ева знает. Она оставила револьвер дома, спрятав в сейф с отцовскими часами и портсигаром. Но что ее сейфы для умельцев корпорации?

- Все не так ужасно, Ева, - Седой сцепляет пальцы в замок. - Вы могли погибнуть, но не погибли. Вы могли попасть под следствие, но вас избавили и от следствия, и от суда, и от приговора. Вы получили второй шанс, и я настоятельно рекомендую воспользоваться им. Прочтите бумаги.

Ева читает. Странно видеть будущие воспоминания, развернутые в буквенном шифре.

- То есть я буду знать, что я работала на "Формику"? И что руководила отделом прикладной нейрофизиологии?

- Да.

- И что я продавала информацию?

Седой подвинул черную кредитную карту.

- Здесь двести тысяч. Вы были не слишком жадным шпионом. Скорее идейным.

- Но после несчастного случая и гибели Наташи меня раскрыли.

Кивок.

- И выперли из проекта...

- Да. Естественно, ваш чип был внесен в перечень неблагонадежных. Наукой заниматься вы не сможете.

- И кем я буду?

- Врачом. Хорошая профессия. Общественно полезная, - Седой не стал скрывать ехидства в голосе. Да кто он такой вообще?

Правая рука Адама. И левая рука Евы. Один на двоих, любимый плюшевый мишка, поделить которого никак не возможно.

- Вы сами понимаете, Ева, что это - единственный вариант. И не следует бояться. Мы просто заблокируем лишнюю информацию, а этот минимум... вы ведь не станете отрицать, что все здесь - правда?

Ева не стала. Она посмотрела на фотографию и на отражение в круглом зеркальце пудреницы. Она попытается запомнить себя такой, какая была сейчас, хотя и знала - бесполезно.

- Понимаете... это ведь буду не я. Совсем не я! - Ева толкнула папку к собеседнику, и тот перехватил, развернул и, закрыв, спросил:

- А вы уверены, что сейчас вы - именно вы?

Нет.

Янус сложил карты, выровнял стопку и подвинул к Еве. И револьвер подал, сказав:

- Выбирайте. Слово за вами.

Он не сомневался, что Ева сделает правильный выбор.

- Скажите... раз уж я все равно забуду, то уж теперь? Все-таки на кого же из них вы работаете по-настоящему?

- У Януса два лица. Оба из них - правда. До свиданья, Ева. Больше мы не увидимся.

Вот здесь он ошибся.

Лифт останавливается, двери его расходятся, выпуская Еву из кабины. Ковровое покрытие на полу лифта меняет цвет, сливаясь с красным коридора. Медленно загораются светильники, больше похожие на наплывы слюды. Лицо гладит поток теплого и влажного воздуха.

Ева снимает пистолет с предохранителя.

Руки ее плотно сжимают рукоять. Пальцы ложатся на спусковой крючок.

Сердце замирает.

Она идет. И прогибается под ногами пол, хранит нечеткие следы, чтобы спустя мгновенье зарастить их. За спиной светильники гаснут, и свет по проводам мицелия перетекает в следующие. Все рады услужить Еве.

- Я иду тебя искать, Ева. Ты ведь здесь? Ты рядом?

Ева останавливается у двери. На двери три замка: кодовый и сенсорные. Сенсорные не активны. А код Ева помнит. Откуда?

Память сползала лавиной, обнажая слой за слоем породу иных, куда более древних воспоминаний.

Она повернула ключ в замке, толкнула дверь в квартиру, перетащила через порожек клетчатый чемодан на колесах, села в коридоре и заплакала.

Несправедливо!

Какое право они имели вышвыривать Еву? И черную метку вешать. И юристы, цепные псы, скакали, тыча в лицо бумагами, дескать, Ева радоваться должна, что так легко отделалась.

Глаза у юристов были разноцветными.

Содержание бумаг - непонятным.

- Несчастный случай! Это был несчастный случай! - пыталась объяснить Ева, а ей отвечали: виновна. И проект свернули.

Они наигрались.

Сволочи! Гады! Ева пнула чемодан и вытерла слезы. Ничего. Она им еще покажет. Только нужно подождать. Раз-два-три-четыре-пять...

...пять-четыре-три-два-один. Ева повернула ключ в замке. За дверью начиналась лестница. Она выводила на поверхность, и Ева зажмурилась, до того ярким было солнце.

А внутренний компас уже взял направление.

Инстинкт выкручивал руки, требуя двигаться вперед. Куда? Зачем? Не важно.

Ева двигалась. По линии, проложенной лишь для нее. И знала, что еще по пятерым таким же движутся равные сестры. Она слышала их, а они слышали саму Еву.

Младшие сестры выстроились вдоль стены. Их глаза были слепы, их рты были закрыты. Их разум был подчинен одному: желанию Евы идти.

Как легко ей было! И как прекрасно!

Распахнулись ворота, выпуская в седой день. И открывшаяся перед Евой равнина поразило бескрайностью. Зашевелилась земля под ногами, прорезалась тысячей ртов. И тысяча же тел, темно-рыжих, в сияющей хитиновой броне, выползли наружу. Они вскипели живым морем. Они взлетели, разрывая воздух, словно пули. И звон многих крыльев оглушил Еву.

Биение жизни было прекрасно.

Роение длилось вечность.

Когда тяжелые тела самок начали падать на землю, Ева шагнула. Она шла по хрустящим панцирям, запоминая звуки и запахи, закрепляя их в памяти.

Скоро память исчезнет, сменившись другой, ложной. Она спрячет истинную суть Евы. Она изменит саму Еву, как полет меняет юную царицу.

Она позволит уйти далеко от улья и создать свой.

Если, конечно, Ева дойдет.

Слетевшиеся птицы жадно склевывали беспомощных муравьих.

Но Еву не съедят. Ева знает, как разговаривать с другими-которые-сами-охотятся. Они будут помогать, чуя в ней силу и силы страшась. А потом, когда придет время, их сменят младшие сестры, создав новый дом.

И чтобы это случилось, следовало спешить. Жизнь диктовала свои правила. Ева хорошо их усвоила.

Она стояла перед дверью. Смотрела на замок. Страха не осталось, как и прежней Евы, вырванной из архивов памяти улья. Ее время прошло, и скоро она исчезнет, чтобы появиться вновь, когда новым нимфам станут нужны маски.

Это произойдет нескоро.

Нет. Не так.

- На золотом крыльце сидели, - пальцы скользили по квадрату замка. - Царь. Царевич. Король. Королевич.

Пальцы сами нажимали нужные цифры, набирая двенадцатизначный код.

- Сапожник, портной. А ты кто такой?

Скользнула заслонка и луч сканера пробежал по сетчатке Евиного глаза.

- Добро пожаловать, Команданте, - произнес механический голос, отворяя дверь.

За дверью начиналась прихожая. Здесь стоял шкаф из беленого дуба и кожаное кресло рядом с высоким столиком. На столике примостился старый телефон, трубка которого упала и повисла на витом шнуре.

Ева вернула трубку на место.

- Эй... - из прихожей она вышла в огромный зал и остановилась. Это место было знакомо.

Двери. Погасшие экраны. Щели вентиляционной системы. Стол. Стул. И женщина, сидящая на стуле. Высокая спинка его загибалась и раздваивалась дугами аорты. Те в свою очередь выпускали ветви более тонких кровеносных сосудов, которые сливались с полом.

Женщина поднялась.

Маска, скрывавшая ее лицо, отражала Еву, дробила на тысячу осколков, каждый из которых был похож на остальные.

- Вы должны уйти... - из-за кресла выскочил Игорь и остановился, заломив руки. - Вы...

- Выбрать не можешь? - спросила Ева и протянула руку. - На, понюхай. Я - это она. Она - это я. Ты должен меня слушать.

Игорь попятился. Он слышал запах и запах диктовал ему подчиняться.

- Ты совсем его задавила, - сказала Ева, глядя на все отражения сразу. - Вычистила все, что было, и теперь посмотри, разве может он тебя защитить?

- А тебя? - маска руками придержала округлый живот. Ева появилась вовремя. Судя по сроку, место для кладки уже подготовлено. Тем лучше. Скоро пластиковые соты кувезов наполнятся новой жизнью.

- И меня не сможет. Он ничего не может. Тогда зачем он нужен?

Ева повернулась к Игорю и велела:

- Иди сюда.

Шел боком, нехотя, но шел. Остановился в двух шагах и вперился в пол.

- Я выберу себе другого, - Ева выстрелила в упор. Эхо прокатилось по комнате и, ткнувшись в бетонные стены, умерло. Пуля вошла в правую глазницу и вышла в затылочной части, разбрызгав осколки кости и мозгового вещества.

Агония длилась недолго. Гифы симбионта жадно проглотили кровь и оплели тело, заключая в плотный кокон пищеварительного пузыря.

- Ты молода, верно? - Ева приблизилась к сопернице и положила руки на плечи. - В тебе нет памяти и опыта. Ты умеешь звать, но не умеешь делать так, чтобы дочери твои не гибли. Ты имеешь силу, но не способна ее рассчитать. Твои инстинкты тебя ведут, но разум еще спит. Это плохо. Я исправлю. Посмотри мне в глаза.

Она подчинилась. В прорезях зеркальных глазниц ее зрачки казались белыми, а радужка, напротив, винного цвета. Темный гранат в желтоватой оправе белка.

Ее глазами на Еву смотрели все младшие сестры. И она приказала им спать.

- Не надо бояться.

Они не боялись. Они видели, слышали, понимали и подчинялись. Они готовы были к переменам, а Ева готова была перемены дать.

Только сначала следовало кое-что сделать.

Ева сняла маску.

- Здравствуй, Ева, - с трудом произнесла женщина. Ее лицо было знакомо.

Ева видела эти высокие скулы и глаза, меняющие цвет. Помнила брови, слишком темные для типа лица. И волосы, скрученные двумя жгутами.

Смотреться в живое отражение было странно.

- Здравствуй, - Ева уперла ствол под грудь и трижды нажала на спусковой крючок. - Ева.

Ева склонилась над телом, закрыла ему глаза и маску вернула на место.

- Прости.

В голове звенел муравьиный рой, пел песню новой жизни, и Евин голос был готов ее дополнить.

Переступив через мертвеца, Ева подошла к креслу. Она села, прижимаясь к изогнутой спинке, и закричала, когда иглы симбионта пробили мышцы и позвоночный столб.

По телу прокатилась судорога. Застыло сердце. Замерли на полувздохе легкие. И спазмировавший желудок вытолкнул из горла желтоватую жижу.

Ева слышала, как прорастают в ней корни чужой жизни. Они раздвигают слои клеток и, растворяя оболочки, пьют содержимое. Они расплетают нити ДНК, сверяя с эталоном, и как меняют эталон.

Королева умерла.

Да здравствует королева!

Глава 3. Вышел месяц из тумана.

Тод лежал на крыше. Внизу царила суета. Метался по поселку луч уцелевшего прожектора, выхватывая дома и людей. Попав под прицел света, они замирали, превращаясь в удобные мишени, словно прожектор подыгрывал Тоду.

Нечестно.

На парапете крыши множились красные звездочки крови. Тод устал их слизывать. Он машинально вытер нос и, перевернувшись на спину, стащил свитер. Придавив коленом, он растянул ткань и распорол на широкие ленты. И пускай они и так в крови, но это лучше, чем вообще ничего.

Пока передышка.

Ненадолго. Идти надо. Вот только сначала дырки заткнуть. Та, что в плече, сама затянулась. Пуля прошла аккуратно, и раневой канал запечатали пробки тромбов. Если не слишком дергаться, то этого хватит. А вот побитый картечью бок зудел совершенно непотребнейшим образом. Тянуло почесать.

Тод держался.

Сложив ткань вчетверо, он прижал к рваной ране на левом бедре, перехлестнул ремнем и затянул. Пуля сидела внутри, впившись в мышцы мягкими лепестками и разможжив сосуды. Она подобралась вплотную к артерии и при малейшем движении норовила сократить расстояние.

Если повезет, не сократит.

Сирена смолкла. Прожектор замер. И Тод заглянул за парапет. Суета внизу остановилась. Люди замерли манекенами, а манекены один за одним падали на землю. Кукловод обрезал нити? Или кукловода не стало?

Тишину, воцарившуюся в поселке, нарушали лишь треск пламени, гудение ветряка и собственное Тода дыхание. Память снова перелиняла. Оказывается, адски неустойчивая штука, эта память.

- Модификация Си, - седовласый человек зачитывал вслух Тодову карту. - Базовые характеристики стандартны. Тестовые показатели - в пределах нормы. Высокая степень унификации. Склонностей и талантов к чему-либо не обнаружено.

Человек отложил дело и снял очки. Убрав их в футляр, поинтересовался:

- Ну а сам ты что думаешь?

Тод думал, что сидящий напротив тип доверия не внушает. И что полковник Говорленко со всеми его странностями и тайной неприязнью куда как ближе и понятнее. Во всяком случае от него хотя бы ясно, чего ждать.

Этот же сидит, рассматривает. У него полное досье, там объект по имени Тод разложен на цифровые и символьные составляющие, и иных искать не стоит.

- Вам виднее, - отвечает Тод.

- Мне виднее, - соглашается человек, переворачивая лист.

Почему они до сих пор используют бумагу? Или в этом скрывается высочайший бюрократический смысл? Тайна ордена, которую не откроют неофиту.

- А вот отчет группы внутреннего надзора отмечает, что ты пишешь стихи.

Удивляться не следует. Пожалуй, удивительно, что внутренний надзор прямо в голову не заглядывает. Хотя как знать, может и заглядывает, вытаскивает Тодовы мысли, чтобы заполнить ими очередной бланк.

Жертва системе, заверенная чернильным кругом печати.

- Так врут? - Седой ждет ответа.

- Нет.

- Значит, пишешь?

- Да.

- И как стихи?

Вот об этом Тода точно никогда не спрашивали. И что ответить, он не знает.

- У меня не было возможности получить адекватный критический разбор.

Седой хмыкнул и, достав из нагрудного кармана ручку, сделал пометку. Со стального пера скатилась синяя капля и кляксой села на лист.

- А сам как оцениваешь?

Седой подул на чернила, увеличивая площадь загрязнения.

- Или ты не способен оценить? К слову еще один интересный эпизод. Вот, возьми, - Седой вытянул бумагу из стопки и подвинул к Тоду. - Характеристика. Составлена твоим непосредственным начальником.

Значит, полковник все-таки сдержал слово. Приятно, хотя бессмысленно. Не ясен и интерес, испытываемый Седым к характеристике и Тоду.

- Читай, читай, - говорит он. И Тод читает, скользя по строкам выверенных слов.

- Дочитал? А теперь скажи, какое слово там является определяющим? Не знаешь? А я скажу: исполнительный. И не склонный к проявлению инициативы. Комплемент, между прочим.

- Это плохо?

Из папки появился еще один лист, который Седой также отдал Тоду.

- А это писал твой напарник. И там уже говорится, что ты у нас инициативу проявлять обожаешь. Для полноты взглядов вот расшифровка стенограммы от твоего товарища по партии. Кличка Беркут. Так этот Беркут утверждает, что ты - настоящий орел. Идее верен. Идеалы чтишь. Он считает, что тебя убрали и готов мстить за твою смерть.

- Задание требовало соответствия легенде.

- Молодец, - Седой поднял руки. - Наконец мы добрались до сути. Вот твой талант. Соответствие. Ты - хамелеон. Ты считываешь чужие ожидания и натягиваешь ту шкуру, которая позволяет тебе этим ожиданиям соответствовать. Если, конечно, я не ошибаюсь.

Он ошибался. Тод не пытался подстраиваться под других людей. Он просто выполнял свою работу.

Седой достал резной футляр и кисет с табаком. Трубку он набивал не торопясь, наслаждаясь процессом, и Тоду не оставалось ничего, кроме как сидеть и ждать.

Из сейфа появилась бутылка "Реми Мартен", широкий бокал и половинка лимона, поставленная срезом на блюдце с голубой каймой.

- Вы собираетесь задействовать это мое свойство?

- Именно, - Седой налил коньяка на два пальца, поднял бокал, зажав ножку между средним и безымянным пальцами, а тело баюкая в ладони. Наклонившись, вдохнул аромат. - Ты даже сейчас задаешь те вопросы, которые я хочу слышать.

- Совпадение.

- Если так, то у тебя не будет шанса. Но я все-таки надеюсь на свое чутье. Прежде оно не подводило. И сейчас, как мне кажется, вариант более чем удачен. Видишь ли, У хамелеонов есть преимущество. Они способны изменяться.

Седой поставил бокал, не сделав и глотка. Вернувшись в кресло, он сложил листы в папку, затем разделил стопку пополам и часть спустил в шредер. Лезвия кромсали полотно, а Седой наблюдал за процессом. Вторая половина Тодова дела отправилась следом за первой.

- Имя мы, пожалуй, оставим. А вот остальное придется скорректировать. В том числе я говорю и о памяти.

- И кем я буду?

- Тодом. Собой, каким ты был на выходе из инкубатора. Серийный номер определим позже. Модификация останется, она вписывается в структуру эксперимента. Генетическую карту мы подправим...

- Я правильно понял, что нынешней памяти не останется?

- Не совсем. Ее не останется на некий период времени. Надеюсь, не слишком длительный. А когда вернется... я надеюсь, у тебя получится дожить до того дня, когда она вернется.

Тод дожил. Куски мозаики сложились в голове и прочно сели на клеевую основу логики. Структурные элементы жизни соответствовали друг другу, но от этого соответствия возникало одно стойкое желание: приставить дуло к подбородку и нажать на спусковой крючок.

Дуло он прижал к парапету, выбирая цель.

Их хватало на земле. Жестяные белочки в игрушечном тире.

- Десять негритят решили пообедать, один вдруг поперхнулся, их осталось девять, - Тод снял одну из целей, тело вздрогнуло, но не шелохнулось. - Девять негритят, поев, клевали носом, один не смог проснуться, их осталось восемь.

Пули ложились точно. Ответный огонь не открывали.

- Пять негритят судейство учинили, засудили одного, осталось их четыре.

Жаль. Было бы веселее, если бы стреляли в ответ.

- Последний негритенок поглядел устало, он пошел повесился, и никого не стало.

Доступные мишени закончились, и Тод поднялся. Ногу дергало. Бок зудел. И чего ради все это было? Ради того, чтобы Айне попала в бункер.

- Идиот! - Тод хлопнул ладонью по лбу. - Какой же ты, мать твою, идиот...

Спуск оказался тяжелым. Нога подводила. И рана на плече раскрылась. Но это перестало быть важным. У Тода имелась цель.

И она находилась в относительной близости.

К бункеру добрались. И Айне остановилась. Она знала эту лестницу. Она поднималась по ней, выбираясь из убежища, и в убежище спускалась, чтобы помочь Тоду.

А теперь он помогал ей и, наверное, умер. В прочитанных книгах встречалась информация о том, что один человек способен воспринимать физическую гибель другого, но Айне не знала, насколько данные верны. И возможно ли их экстраполировать на андроида.

Ей было горько.

И еще идущий по следу человек вызывал раздражение.

Он - не Тод. Он тоже сильный. Иногда злой. И стрелять умеет. И не испугался во время прорыва. Но он - не Тод!

- Куда теперь, - спросил Глеб, переводя дух. - Вверх? Вниз?

- Вверх.

А она спускалась и поднималась. Но трекер указывал, что цель находится пятью этажами выше. И внутренний голос, который появился недавно, соглашался с указанием.

Айне побежала. И Глеб побежал за ней. Он двигался неуклюже и шумно, но главное, что он был. Глеб поможет. Он боится Евы. А страх - сильный мотив.

Лестница вывела в коридор. Темный ковер. Восковые наплывы светильников. И дверь. Дверь приоткрыта. Значит, опоздали.

Глеб приложил палец к губам и, как будто этого не достаточно, добавил:

- Тихо.

В его руке появился смешной револьвер с коротким дулом. Щелкнул курок. Шевельнулся барабан. Глеб крадучись направился к двери.

- Нет, - также шепотом произнесла Айне. - Ты не знаешь, что за ней.

- А ты знаешь?

Да. Конечно. За дверью будет прихожая со шкафом и старым телефоном. Дома в ней обитал Тод, хотя у него имелась собственная комната, но он все равно прихожую облюбовал. Сказал, что эта территория - его. Айне согласилась.

Здесь все то же самое. Только нет на вешалке черной куртки.

И кровью пахнет очень сильно. Неужели Глеб не ощущает запаха? Он осматривается. Чешет кончик носа дулом револьвера. Так нельзя. Оружие обидится.

Оружие надо любить.

- Айне? - голос Евы донесся из зала. - Это ты пришла? Заходи. Гостьей будешь.

- Это я пришел, - ответил Глеб, знаком приказывая молчать.

- Глеб?

- Глеб. Впустишь? Или я не тот гость, которого ты видеть хочешь?

Он спрятал револьвер в рукав и решительно толкнул дверь.

- А теперь скажи, птичка моя певчая, на кой ляд ты меня отключила?

- Чтобы уберечь.

Айне подобралась на цыпочках и, сев у двери, приникла к щели. Ей был виден угол комнаты с двумя экранам, разделенными белым швом, и сидящая в кресле Ева.

А вот Глеб стал вне поля зрения.

- И от чего же уберечь, золотко? Или, правильнее будет спросить, для чего?

- Для меня.

- Ну да, ну да... а начинался триллер так невинно... А Игорь где? Погиб поручик от дамских ручек? И смена новая нужна? Премного благодарен за доверье. Старый конь борозды не попортит. А что сожрете мозг, так, право, был ли нужен?

Ева медленно покачала головой. Она смотрела на Глеба и только на Глеба. И глаза ее сияли любовью.

- Она просто была очень молодой. У нее не было опыта.

- А у тебя, значит, есть? - напряжение в его голосе нарастает. Но убивать не спешит. Почему?

- У меня есть память всех циклов улья.

- И сколько их было?

- Два. И я помню их опыт.

- Нельзя помнить опыт, лапочка.

Айне осторожно тронула дверь, расширяя щель. Ева по-прежнему не обращала внимания ни на кого, кроме Глеба. Это хорошо. Пусть они разговаривают.

Нащупав рукоять пистолета, Айне вытянула оружие. Оно по-прежнему было тяжелым и неудобным. Но шанс будет лишь один, и надо им воспользоваться.

- Вы развиваетесь, - теперь Айне видела и Глеба, он сидел на корточках над телом беременной женщины и смотрелся в ее лицо. Лицо почему-то было гладким и блестящим. И Айне сообразила, что это - не лицо, а маска.

Снять пистолет с предохранителя. Держать крепко, двумя руками. Целиться, не прищуривая глаз. Направить ствол на цель, чтобы прицел, мушка и объект оказались на одной линии.

- А я поверил, что ты настоящая. В смысле, человек. Они вели себя иначе. Или правильнее сказать, это ты вела себя иначе?

- Я и была человеком.

- Неужели?

- У меня ее память, - Ева щепотью коснулась лба, и движение это сдвинуло ее с линии огня. - Я была Евой.

- А настоящая?

- Я настоящая.

- Ложь.

- Почему? Я помнила ее жизнь и ее смерть. Я испытывала ее эмоции. Я совершала поступки, которые совершила бы она. Я и есть Ева. Не надо, Глеб. Если ты убьешь меня...

- Одним монстром в мире станет меньше.

Расстояние большое, а цель маленькая. И Тода рядом нет. С ним легко стрелять и пуля всегда мишень находит. И потом Тод говорит, что Айне - умница, хотя на самом деле это он попадал.

- Я не монстр.

Ева поднялась, и за ней потянулась белесая паутина. Лопаясь, нити втягивались в кресло.

- Посмотри. Чем я отличаюсь от самок твоего вида?

- В том и проблема, что ничем. Мадам, не улыбайтесь, это страшно.

Страшно, что Ева заметит. И что Айне не попадет. Пули в пистолете нечестные, но данное обстоятельство не имеет значения, если трасса проляжет мимо цели.

А голос Глеба изменился:

- Вы убили этих людей.

- Нет. Мицелий хранит память о них, как сохранит память обо мне и о тебе. И восстановит в любой момент времени.

Ева шагнула, став чуть ближе.

Надо стрелять.

Нельзя. Тод говорил, что не стоит спешить. Что надо слушать себя, и тогда точно не пропустишь тот самый момент.

Айне не понимала. Ждала.

- Я говорю не о ДНК, Глеб. Я говорю о тебе как личности. Вспоминания. Характер. Накопленный опыт.

Еще шаг. И теперь она совсем близко. И стоит удобно, но внутри Айне тишина. Она не уверена, что момент нужный. Она не умеет оперировать эмпирическими образами.

- Ты можешь быть только собой. А я могу быть всеми. В этом разница и только...

Ева развернулась и, указав на дверь, произнесла.

- ...только сначала нужно избавиться от лишних особей.

И Айне нажала на спусковой крючок. Громыхнуло. Отъехавший затвор разрезал кожу на пальце. Она забыла, что нельзя держать так. Но Айне нажала второй раз и третий.

А Ева все шла.

И шла все быстрее.

И когда она распахнула дверь, пули закончились.

Айне совершила ошибку. Она очень не любила ошибаться. Просто... просто Тода рядом не было.

- Здравствуй, - сказала Ева, закрывая левой рукой рану в животе. Кровь из раны сочилась прозрачная, словно акварельные краски. Кровь спускалась по Евиным ногам, и мицелий не поглощал ее.

Розовые пузыри расцвели на губах. А еще один выстрел, сухой и тихий, опрокинул Еву на пол.

- Ты как, жива? - спросил Глеб, склоняясь над телом. Он прижал пальцы к шее, слушал пульс, хмурился, а затем приставил пистолет к спине и выстрелил.

- Жива, - ответила Айне.

Под Евой расползалась лужа карамельно-розовой крови.

Спустившись, Тод подошел к лежащему человеку и перевернул. Приподняв веки, он провел по глазному яблоку, стирая липкую пленку красящего вещества. Под ним обнаружилась темная поверхность настоящей склеры, расчерченная октаэдрами секторов.

Вектор мутаций был определен.

А бункер - открыт. Спали пулеметы наружного периметра, камеры смотрели в землю. Надоедливая память услужливо подсказала план здания и проложила оптимальный путь.

На первой же ступеньке лепестки пули рванули мышцу, приближаясь к руслу артерии.

Тод ускорил шаг.

Встречавшиеся на пути псевдолюди были также неподвижны, как и те, что остались снаружи. Тод надеялся, что это продлится достаточно долго, чтобы он успел.

Когда по бункеру прокатилось эхо выстрела, Тод побежал.

- И что дальше? - поинтересовался Глеб, переворачивая Еву на спину. - Оно погибнет?

- Да.

- А люди, которые еще живы, они станут прежними? Да ладно, можешь не отвечать. Я уже взрослый, в сказки не верю. Главное, что эта сдохла. Успели, да?

Айне кивнула.

Она положила пистолет на столик, поправила трубку старого телефона и сказала:

- Надо убраться.

Взяв Еву за руки - мертвые, они еще были теплыми и мягкими, словно костей и мышц внутри не осталось. И Айне почудилось, что стоит сдвинуть с места, и руки растянутся до бесконечности, как эта густая кровь, а потом порвутся.

Но она все же попыталась сдвинуть.

Ева оказалась тяжелой.

- Дай сюда, - Глеб поднял тело легко. Глеб сильный.

Но он - не Тод.

Глеб вышел и скрылся за дверью. Айне осталась одна в большом зале. Он был точной копией зала, в котором она жила раньше. Экраны такие же. И ковер.

На ковре тепло лежать. И звуки он гасит.

А кресла прежде не было. Оно высокое и вырастает из пола, чтобы в пол же врасти. Переплетение корней и гиф, точка воздействия на сложнейший организм, который остался один, совсем как Айне.

И ему плохо. Айне слышит его голос. И вот-вот заплачет вместе с ним.

Глеб вышел из боковой комнаты и поднял второе тело, той самой женщины, лицо которой скрывала зеркальная маска.

- Ничего не трогай, - рявкнул Глеб, и Айне, убрав руку от подлокотника, ответила:

- Хорошо.

Но когда он скрылся за дверью, она подошла к креслу, сняла кофту с зайцем - глаза у него были грустными - и повесила на подлокотник. Айне села, откинулась на спинку и впилась ногтями в изгибы корня.

- Да, - ответила она на молчаливый вопрос Спящего. И сумела сдержать крик, когда иглы коннексонов пробили кожу.

Боль парализовала. А потом убила. И Айне поняла, что и мертвые способны чувствовать.

Сотни сердец стучали единым ритмом. Пульсировала жидкость в пищеварительных вакуолях гриба, перетекая в сеть внутреннего синтеза.

Собирались из бусин аминокислот пептидные цепи и тут же, спускаясь с рибосомальных конвейеров, самоусложняли структуру. И трехмерные кирпичи белков достраивали лабиринт живого организма.

Выплетались многосуставчатые хвосты жирных кислот и углеводородных полимеров. Мешались. Изменялись. Мигрировали по сосудам, превращаясь друг в друга. Легчайшее прикосновение, не намек - вопрос, и список синтезируемых веществ расширился.

Не пройдет и получаса, как на поверхности мицелия появятся выросты с прозрачными колбами клеток, в точности повторяющих заводскую упаковку гидроксифенилглицина. И что за беда, если оболочка не пластиковая, но пектиново-целлюлозная?

Айне улыбнулась и, накрыв все живые сердца своей волей, велела:

- Проснитесь.

И они открыли глаза. Это было лучше, чем смотреть через камеры.

Глава 4. Право на надежду.

Глеб понял все, когда снял маску. Раздражала она его. Стекло-стекло, сиянье зеркал и собственное лицо, искореженное гранями. Как будто смотрят на Глеба сразу несколько человек. И среди них нет ни одного настоящего.

Тогда он просто отвернулся и, уложив Еву, убрал волосы с лица.

Могла ведь убить. Были возможности и не одна. Но не тронула. И теперь вот тошно.

У мертвой Евы мягкое лицо, красивое и умиротворенное, как будто и не Ева она, но Мадонна, только младенцы остались в подвале, в пластиковых коробов кувезов. Подохнут все.

Пускай. Они же не люди!

Не люди и всё.

Глеб сложил ей руки, как нормальному покойнику, и в лоб поцеловал. Только потом занялся второй. На выпуклый живот ее Глеб старался не смотреть. Оставалась маска, сидящая на коже словно сама собой. У Глеба не сразу получилось поддеть ее. Но стоило потянуть за край, и маска сошла.

Изнутри она была гладкой и мягкой.

А лицо девушки - бледным. И волосы у нее синие. Яркие-яркие, как незабудки. Три прядки на челке - три параллельные линии, перечеркнувшие когда-то Глебову жизнь.

Темные брови. И светлые губы, слабо прорисованные на лице.

Он даже испугался, что это - настоящая Ева, но после понял - подделка. А еще сообразил, что это лицо он уже видел.

Это, но другое. Измененное возрастом. Усталое. Слегка оплывшее и изуродованное обвисающей кожей. Сейчас, после смерти, она растянулась, усугубив сходство.

- Раз, Ева, - сказал Глеб, пятясь к двери. - Два, Ева.

Они походили друг на друга, как мать и дочь, вот только был еще один человек, вписывавшийся в линейку родственного сходства. И этот человек, скорее всего, человеком не был.

- Три, Ева...

Девчонка сидела на кресле, слишком большом для нее.

Ноги не доставали до пола. Тонкие ручонки силились обнять массивные подлокотники, а макушка не дотягивалась до изголовья, и белесым корням симбионта пришлось спуститься. Они легли на плечи и впитались в кожу, оставив следами узоры белой татуировки.

Они сковали руки и ноги. И захватили голый живот живым корсетом.

Девчонка улыбалась. Из закрытых глаз ее текли слезы. Симбионт их подбирал.

- Ты тоже Ева? - Глеб взял ее на прицел.

- Я не Ева, - ответила девчонка, не открывая глаз. - У меня есть собственное имя. У всех есть имя. Меня зовут Айне.

Логичненько, черт побери.

- И какое ты поколение? Пятое? Двадцатое?

- Я не владею данной информацией.

Она все-таки посмотрела на Глеба.

Сучьи дети. Они же просекли, что ребенка убить сложно. А бессмертного - невозможно, если, конечно, ты не отмороженный психопат, которому насрать на будущую жизнь. Отбор на инфантилизм и здравый смысл. Оба решения в одном флаконе. Молодцы. Сработало.

А для невнявших инстинкту андроид имеется.

Поправочка: имелся.

- Пожалуйста, не надо в меня стрелять. Мне сейчас больно. Не причиняй дополнительных повреждений. Это может привести к моей физической гибели, - она говорила это, глядя на Глеба синими глазами Евы.

Убить все равно придется.

Безопасность вида. Борьба за выживание. На этот раз - настоящая. И тогда настоящая была, теперь-то оно видно, кто друг, кто враг, а кто хреном о забор почесать вышел.

- Встань, - приказал Глеб, а девчонка не послушала, залопотала, выталкивая слова из глотки:

- Я готова предоставить тебе необходимую информацию. Наш вид не является антагонистичным вашему. Возможно включение отдельных особей Homo sapiens ssp. sapiens в контур существования и социальную структуру Homo sapiens ssp. mirmikoides. Это повышает вероятность выживания. Высокая степень соответствия организма среде позволяет ему осуществлять успешную конкуренцию...

- Закройся.

Глеб обошел кресло и схватил девчонку за руку.

- Вставай.

- Разрыв связи в настоящий момент вызовет негативные...

Он рванул, выдирая из паутины. Айне закричала, покатилась и замерла, обняв себя за плечи. На коже вспухали алые капли крови.

Нельзя ее жалеть. Она - чудовище, которое лишь притворяется ребенком.

Адаптация такая.

- А вот теперь рассказывай сказку. Тебе же понравилось. Ты так красиво пела, пока мы шли. А я все думал, откуда тебе столько известно. Неужели вечная жизнь еще и абсолютным знанием чревата?

Айне подтянула колени к груди, сжимаясь в комок. Уставилась немигающим взглядом. Вот и хорошо. Глазки-то у нее совсем не человеческие. Разумные больно.

Холодные.

И Глеб сказал:

- Пой, птичка. Ты же не хочешь, чтобы я сделал еще больнее? Я могу.

- Н-не надо, - она кое-как села. Кровь на коже высыхала быстро, и казалось, что это даже не кровь - веснушки. Очень темные веснушки на очень бледненькой девчушке.

- Пожалуйста, конкретизируй запрос.

- Поселки. Те, из которых вы явились. Они уничтожены?

- Они были унифицированы в ходе эксперимента. Моделировалась структура многофункционального поливидового организма модулярного типа с возможностью развития. Векторы развития определялись самостоятельно детерминантом консорции.

Докладывает гладко. Жалко, смысл не ясен. Ничего, Глебушка запомнит, а там, глядишь, и сыщется тот, кто объяснить сумеет.

- Ваши воспоминания?

- Использование псевдоличностей и воссоздание вероятности на основе полученных данных. Ева видела муравьев, и в ее реальности материнский поселок уничтожен муравьями.

- Откуда знаешь?

Девчонка указала на кресло. Оборванные жгуты свернулись и втянулись в поверхность дерева, которое не было деревом.

А здесь ничто не является тем, чем выглядит.

- А у тебя, значит, фантазии не хватило?

- Модель создавалась не только мной. Она максимально соответствовала реальности. Я не врала про бункер. И Тод не врал. Временной отрезок нашего совместного существования был меньше заявленного. Но время - понятие субъективное.

Она говорила быстро. А закончив тираду, поднялась на ноги, повторив:

- Пожалуйста, не стреляй. Это ведь не мы пришли в твой дом. Ты пришел в наш.

- Не спрыгивай, деточка. Не получится. И не дергайся, я с этого расстояния не промахнусь. Где Ева? Я имею в виду настоящую Еву.

- Я - это немного она.

- Нет, деточка. Ты - мутант. Она - человек.

Нюанс: человек, который затеял этот чертов эксперимент, а потом сам же в него и вляпался. И так ли нужно искать ее?

- Данный сектор памяти не доступен, - сказала Айне, накрывая ладошкой цветок.

- Жаль. Вот и поговорили. Извини, но...

- Ты все-таки решил меня ликвидировать? - она прижалась к стене, не спуская взгляда с револьвера. Дамская игрушка, но как для игрушки - стреляет неплохо. И Глеб сказал первое, что пришло в голову:

- Извини.

Черт, а все-таки тяжело выстрелить, когда оно - ребенок.

Крик подстегнул. Заставил Тода забыть и о боли, и о пуле. Та вошла в положение и заткнула раневой канал свинцовой пробкой. Села прочно и держалась хорошо.

Бежать не мешала.

Память вела, как собаку на поводке, и вывела к двери, знакомой до отвращения. Наверное, такое чувство испытывают люди, возвращаясь домой. Это место и было домом.

В некотором роде.

Тод толкнул дверь, шагнул в прихожую, отметив и пистолет на столике рядом с телефоном, и розовую лужу на полу.

Лужу Тод переступил. В отличие от этой жидкости, его кровь симбионт потреблял с удовольствием. Алые пятна исчезали вмиг.

Но сейчас это было не важно.

- Доброй ночи, - произнес Тод, постучав по откосу. - Прошу простить за опоздание, но не будете ли вы столь любезны убрать оружие?

- И пришел спаситель, - нацист ухмыльнулся. - Что ж, раз пришел - заходи. Гостем будешь.

- Тод! - девчонка дернулась было в сторону андроида, но Глеб рявкнул:

- Стоять!

Пуля дополнительным аргументом прошла над головой. И Айне замерла, прижавшись к спине. А заткнуться - не заткнулась.

- Тод, ты живой! Ты живой!

- Не приближайся к ней, - Глеб изменил выбор цели. С такого расстояния попасть просто. А пуля в голову и дроида остановит. Девчонка всхлипнула.

- Я испугалась, что тебя убьют.

Жаль, что страхи не оправдались. Хотя выглядел дроид поганенько. В крови, в пыли, в грязи. Герой. Ничего. На каждого героя пули хватит.

- Не убили, - ответил Тод и шагнул, пытаясь встать на линию огня. - Что с тобой, маленькая?

- Не дури. Пристрелю же, - предупредил Глеб.

- Положи револьвер. Тогда я тебя не убью.

- Это ты положи и тогда...

Айне завизжала. Но Глеб не шелохнулся. С ним такие штучки не пройдут. И вообще какого он церемонится? Раз и нету дроида. Два - и нету твари, которая прикидывается ребеночком.

Или наоборот? Главное, девчонку убрать.

И эти, видимо, тоже сообразили.

- Не стреляй, пожалуйста, - попросил Тод, разжимая руки. Пистолет упал беззвучно, а дробовик перекатился, поворачиваясь дулом к двери. - Уходи. Просто бери то, что тебе нужно и катись к чертовой матери.

И оставить их здесь? Позволить существовать? Нет уж.

- К стене. Лицом. Оба.

- Ребенка не трогай, а?

- Она не ребенок. Она чудовище.

- Одно другого не исключает. Не бойся, моя маленькая леди. Я же здесь. Все будет хорошо.

У Глеба - да. У этих двоих - навряд ли. Но если охота врать, то пожалуйста. Глебу пофигу. Глебу просто надо выстрелить. Это же не сложно. Прицелиться в бритый затылок, а лучше чуть пониже, в шею. Шея широкая, бычья, но пуля прорвет.

Дроид медленно повернулся к стене.

- На колени.

- А не многовато ли пафоса?

Но встал и руки за головой сцепил. Бросил, не оборачиваясь.

- Вы, люди, имеете только то, что сами создали. И боитесь этого. И начинаете воевать.

- Заткнись. И ты тоже.

- Делай, что он говорит, маленькая. Откуда кровь? Тебя ранили? Нет? Уже хорошо.

Какого лешего он не заткнется? И почему Глеб не заткнет?

- Давай ближе ко мне. Только медленно, ладно? И ничего не делай. Ты у меня умница.

Ум ей не поможет. Финал предопределен. Глеб должен их убить. Не ради себя, но ради тех, которые жили в поселке и тех, кто живет в других поселках. И будет жить. Или не будет, если Глеб и дальше с совестью бороться станет. Баю-баюшки-баю, спи, дорогая и крепко. Потом зубы поточишь.

Глеб вдохнул, прицелился. Палец скользнул по спусковому крючку, прижался, пробуя на прочность. Повел вниз, преодолевая сопротивление пружины.

Боек был готов ударить о капсюль, высекая искру.

И возродится пламя порохового взрыва. Ударная волна выбросит пулю, придав ей ускорение.

Правда, полет будет недолгим.

Тод упал, накрывая собой чудовище, и заряд свинца застрял в стене. Глеб повернулся, пытаясь поймать уходящую цель. Цель швырнула в лицо кусок железа, и сама кинулась, принимая выстрел, но не останавливаясь.

Он врезался, сбивая весом тела, упал сверху, перекатился и, вскочив на четвереньки, зарычал. Последнее сходство с человеком исчезло.

Глеб зашарил по полу, пытаясь нащупать пистолет. Не успел.

Удар в грудь опрокинул навзничь. Широкая ладонь легла на горло, сжала, продавливая гортань. Глеб вытянул руки, пытаясь оттолкнуть дроида. Ударил, метя в нос. Кулак скользнул по губам, и сучий сын зубами вцепился в пальцы. Захрустела кость.

Глеб заорал бы.

Воздуха вот не осталось.

Тод отпустил горло и, сжав голову Глеба в висках, дернул вверх до хруста в шее, а потом с силой впечатал затылком в пол. Пол в комнате все-таки был твердым.

Сознание отключилось.

- Ты его не убил? - Айне, сидя на корточках, обдирала бляшки сухой крови. Под ними проступали алые пятна проколов, которые ко всему сильно зудели.

- Не убил, - ответил Тод, переворачивая тело. Он завел руки лежащего за спину и перетянул ремнем. - Но желание имеется.

Айне не видела препятствий для реализации этого желания. Более того, она испытала бы удовольствие, увидев смерть данной человеческой особи.

- Я испугалась.

Тод кивнул.

Наверное, он сердится. Он думал, что Айне человек, а она - совсем не человек. И вряд ли Тод воспримет факт недостаточной информированности как оправдание.

- Мне надо вернуться, - Айне не дождалась ответа. Она забралась в кресло и закусила губу, во второй раз открывая запертые ворота чужих разумов.

Система функционировала. Перестройка началась. И симбионт, свыкаясь с новым хозяином, торопился выказать преданность.

Айне видела мир, структурированный по вертикали. Климатическое постоянство нижних этажей. Зона низкоамплитудных колебаний. И зона флуктуаций с жилыми комплексами.

Связующие звенья побегов.

Сектора горизонтальной композиции, идеальные в своей простоте.

И холодную слепую зону болота, до которой нити мицелия не дотянулись.

- Маленькая, - голос Тода донесся сквозь фоновый шум. - А ты можешь там сказать, чтоб кто-нибудь аптечку принес? А то я, кажется, немного... сломался.

...уронили мишку на пол...

Укол страха дезориентировал, едва не вырвав из системы. И реагируя на несформированную команду, симбионт выбросил ленты экзорецепторов.

- Странноватое ощущение, - признался Тод, разглядывая липкую нить. Под прозрачной оболочкой пульсировало темно-бурое содержимое, перегоняя кровь в аналитические ядра.

И данные добавлялись к данным, преобразуясь в буквенно-символьную кодировку итогового отчета. Информация поступила почти мгновенно.

Острая кровопотеря. Пулевые ранения. Минимум одно - несквозное. Состояние тяжелое, но не критическое. Симбионт знал, что делать. Оставалось передать знание Тоду.

- На пол. Лечь. Надо.

Сложно говорить, будучи подключенной. В перспективе следовало фрагментировать информационные зоны

- Надеюсь, ты не решила разнообразить мной рацион питания, - сказал Тод и лег.

- Технически я способна это сделать.

- Я догадываюсь.

Пол на месте, где лежал Тод, вздулся. Недифференцированные клетки стремительно делились, изменяясь в соответствии с ДНК Тода. И уже перелиняв, они включались в процессы регенерации, сращивая края раны. Под тонкой пленкой эпителия один за другим возникали новые слои, выплетались из кружева химер сосуды, восстанавливались нервные и мышечные волокна, зарастала капсулой жира пуля.

- Я чудовище? - спросила Айне. - Он сказал, что я чудовище. А ты не стал возражать. Ты тоже так считаешь?

Нормализация гемостаза займет время, как и вывод связанных токсических элементов, которые образуются после растворения пули. Но кровотечение остановлено. Основные параметры приведены к условно нормальным значениям. Физическому существованию Тода ничто не угрожает.

Отработанное вещество поглощалось симбионтом, перенаправляясь в вакуоли и лизосомальные комплексы. Клеточная пена растворялась, высвобождая Тода из кокона.

- И да, и нет, - ответил он, не делая попыток подняться. Только дотянувшись до дробовика, положил на живот. - Ты можешь стать чудовищем. А можешь и не стать. Вопрос выбора.

Айне помнит о выборе. Она пытается его совершить. Однако с точки зрения логики результат этой попытки однозначен.

- Или его возможности. Ты мне сказку читал. Мышка пробежала, хвостиком махнула, яйцо упало и разбилось. Я думаю, смысл сказки в непрогнозируемости результатов. Цель, на достижение которой направлены некая сумма усилий, в финале может не соответствовать желаемой.

- Но выбора это не отменяет.

Айне отдала команду, и симбионт подчинился, пусть и с явной неохотой. Уходили гифы, клейким веществом запечатывая отверстия на коже. Отключались рецепторы. Фоновый шум слабел.

Айне встала с кресла.

- Я могу сделать так, что у тебя не останется выбора. Ты перестанешь о нем думать.

Тод сел.

Он сильнее Глеба. И вряд ли стал бы раздумывать, желай избавиться от Айне. Но если пожелает - она не будет останавливать.

- Но это неправильно, - присев напротив его, Айне протянула руку. - Тод, я не хочу тебя заставлять. Выбор. Честный. У меня нет аргументов, чтобы убедить тебя. У тебя есть аргументы, чтобы отказать мне. Ты знаешь, кто я. И осознаешь, что я могу с тобой сделать. Для тебя безопаснее будет уйти. И если ты захочешь, я тебя отпущу. Но, пожалуйста, останься.

- Почему?

Ответить на этот вопрос было легко:

- Мне нравится слушать звук твоего сердца.

Интерлюдия 3. Когда игрушки диктуют правила.

Июль 2041 года, г. Витебск, Белорусский анклав.

Связь пока работала. И Адам раз за разом набирал номер, слушал гудки и, когда гудки сменялись музыкой, нажимал на кнопку повтора.

Цифры мелькали на экране, заслоняя бледное лицо.

- Ну же, Ева, не время для глупостей, возьми трубку!

Ева молчала.

Город кипел. Тянуло дымом. Выли сирены, на которые уже никто не обращал внимания. Взлетали стрекозиным роем вертолеты корпорации, и тромбы пробок закупорили артерии дорог.

Люди бежали.

Люди бежали слишком медленно. Им казалось, что время еще есть, немного, но хватит, чтобы собрать очередной тюк барахла, спрятать документы и серебряные ложечки, фарфоровое блюдце прабабки и шерстяные носки... люди выволакивали шмотье и в шмотье же тонули.

Те, кто умнее, выбирался налегке. Таких было немного.

- Вам нужно уходить, - нарушил молчание Янус. Он следил за Адамом и за городом, за обоими - с полнейшим равнодушием. - Эвакуация начата. Ваши родители...

- Где Ева?

- Не имею чести знать.

Врет. Всегда врет. Один слуга на двух хозяев. Поделить невозможно. Они с Евой пытались. Соблазняли обещаниями, окутывали лестью, стучались в щит отстраненности.

Не проломили.

- Янус, пожалуйста, скажи, где она?

Гудки снова сорвались. Скоро связь ляжет. И тогда что? Уходить? Без Евы? Невозможно. И Адам, оттолкнув молчаливого стража, выбежал из комнаты. Если Ева у себя... только бы она была у себя... пусть бы просто обкурилась, обкололась до комы, пусть что угодно, но лишь бы она была у себя.

Двери в ее апартаменты открыты.

Вещи валяются грудами. Вот шубка. Вот боа. Вот беззвучно стреляют капсулы с вельдом, добавляя в воздух вони. Вот зеркала передразнивают растерянного Адама.

- Где сестра твоя? - корчат рожи отражения. - Где твоя сестра, Адам?

- Я не знаю!

Он ногами распинывает кучи барахла.

- Ева! Ева, отзовись, пожалуйста!

Скажи, что пошутила, что в прятки играешь. Она всегда любила прятаться, даже когда Адам отказывался играть. Пряталась и ждала, чтобы выпрыгнуть с воплем.

Давай же!

Адам спиной повернется и глаза закроет, чтобы не подглядывать.

Тишина. Пыль. Лиловое перо на ладони. Скрип отворяющейся двери и сухой голос Януса:

- Вам следует покинуть здание. Эвакуация начата.

- Я не уйду без Евы.

Януса бесполезно шантажировать. Он не станет уговаривать, он просто сядет на козетку и будет ждать, пока Адам сам не переменит решение. Так уже случалось. И этот раз не исключение.

- Город гибнет, - сказал Адам, открывая глаза. Перо на ладони и вправду оказалось лиловым, выпавшим из Евиного боа. - Почему я чувствую себя виноватым? Объективно у нас не было шансов. Математическая модель показала, что противостояние бесполезно.

- Потому что вы даже не пробовали.

Янус всегда говорит правду. Просто иногда - не всю.

- У нас недостаточно ресурсов.

- Потому что вы их уничтожили.

- Я пытался предотвратить эпидемию! Полмиллиона, Янус. Полмиллиона неконтролируемых биологических объектов, каждый из который сильнее человека, быстрее человека...

- Умнее? - Янус произнес это без улыбки, но все равно прозвучало насмешкой.

- Возможно. Я не отрицаю.

- Вы сожалеете о принятом решении?

Адам поднял шубку и погладил мех. Норка пахла Евой.

- Не знаю. Но они же сами хотели уничтожить их! Они кричали - убей.

- И ты убил, но руки твои остались чисты, - Янус достал из кармана трубку и кисет с табаком. - Это хорошо. Чистые руки во многом облегчают жизнь.

- Ты смеешься надо мной?

Янус не ответил. Сукин сын точно знает, где прячется Ева, но не скажет.

- Да, контрольная выборка оказалась чистой, но те, которых ты привозил... достаточно было десятка химероидов на свободе, чтобы мир рухнул!

- Мир рухнул, - подтвердил Янус, прикусывая чубук. - Хотя поговаривают, что у Морган зараженных было несколько больше.

Ева спрятала окна за зеркалами. Стекла мутные, в пыли, и Адам, подняв с пола шелковую тряпку, вытирает пыль, пробивая окно в мир.

Мир горит. Черные столбы дыма - подпорки для неба, которое вот-вот рухнет обезумевшими стаями птиц. А земля потянется навстречу, корни поднимут дома, как на ладонях, стряхнут людей на когтистые лапы новых хозяев мира.

Надо бежать.

- Я не отвечаю за Саманту Морган. Но свой эксперимент я остановил. Слышишь?

- Вы - да, - отозвался Янус, вынимая трубку изо рта. И включились очистители воздуха, выбирая дым, предупреждающе застрекотал нейтрализатор диоксинов.

- Ева?

Кивок.

- И когда она начала снова? В поселках, да?

Еще кивок и уточнение:

- Она не начала. Она продолжила.

Маленькая упрямая Ева. Адам ведь однозначно выразился. Но когда ее останавливали запреты? Мог бы и догадаться. Но нет, слишком занят был.

Всегда слишком занят.

А Янус продолжает грызть трубку. Он только делает вид, что курит, как делает вид, что ему все равно. Адам ложится на пол, скомкав, сует под голову шубу и складывает руки на животе:

- Я никуда не уйду, пока ты не расскажешь, что она задумала.

Молчание.

- Поселки ведь тоже важны? Она строила, я знаю.

Серые колечки поднимаются к потолку. Серые глаза смотрят безучастно. Выделывайся, Адам. Хоть на голове стой, но эту ледяную глыбу тебе не одолеть.

- Я думал, она их делает для людей. А она, значит, продолжила эксперимент... и теперь где-то там? Где? Альфа? Бета? Гамма? Каппа? Пси? Омега?

Указательный палец касается чубука. Это не подсказка: даже Янус не может сохранять абсолютную неподвижность.

- Да, пожалуй, это не важно, - Адам зевнул. - Многие знания, многие печали...

- Именно.

- Ева завершила эксперимент...

- Перевела на следующую стадию.

- И осталась наблюдать?

Ни отрицания, ни подтверждения. Кольца дыма аккуратные, как с конвейера. Ожидание затягивается. Больше Адам не задает вопросов. Он закрывает глаза. Слушает время.

Время уходит.

Время уходит слишком быстро.

- Адам, - Янус впервые не выдержал первым. - Ваше поведение неблагоразумно.

Адам знает.

- И ваше упрямство приведет к одному результату - вашей смерти.

И это утверждение очевидно.

- Что никоим образом не приблизит вас к вашей сестре.

- А что приблизит?

Эхо взрыва пробивается сквозь толстое стекло. Янус прав, но... как уйти без Евы?

- Дайте ей время. Когда будет готова - позовет.

- А если нет?

- Тогда позовет кто-нибудь другой. Идемте, Адам, ваше лежание здесь ничего не даст.

Янус спрятал трубку и кисет, поднялся, стряхнул седой лист пепла с лацкана пиджака и подал руку. Адам руку принял.

Уже в вертолете поинтересовался:

- Куда мы отправляемся?

- Тир-на-Ногт. Ваши родители будут рады встрече с вами.

Адам крупно сомневался. Отвернувшись к иллюминатору, он смотрел, как тень вертолета скользит по лоскутному покрывалу земли.

Выбор Януса оптимален.

Следует подчиниться.

Быть благоразумным.

- Нет, - Адам повернулся к Янусу. - Мы останемся.

- Ваша жизнь...

- Если поселки и вправду так хороши, как ты мне расписывал, то моей жизни ничто не угрожает. Я останусь в Центре. Продолжу эксперимент. И не думай возражать!

Янус и не собирался. Он был хорошим исполнителем.

Два года спустя. Поселок Альфа.

Вертолет был готов ко взлету. Ревели турбины, винты разрывали воздух, швыряя ветром в лицо. И Адам, пригнувшись, обеими руками вцепился в каску. Полы куртки распахнулись, вздувшись парусами. Если бы не Янус, Адама опрокинуло бы.

- Спасибо! - крик стерся в гуле, но Янус понял, кивнул и указал на открытую дверь. Сам он займет место рядом с пилотом.

Сейчас это было правильно.

Пилот знаком показал, что готов. Он знал координаты сектора и, наверное, удивлялся, зачем лететь туда, где ничего нет. Или, вспомнив о разрушенном поселке, горел праведным огнем мщения.

Пускай. Лишь бы довез. К Омеге сигнал не имел никакого отношения. Он пришел сутки назад, выплюнув координаты и код, заставивший Януса доложить о координатах и признаться в собственной невозможности засечь точку отправки.

Послание из ниоткуда вполне могло оказаться обманкой. И Янус не скрывал, что вероятнее всего так и есть. Хотя и не возражал против проверки.

Янус никогда не возражал.

- Если это Ева, - Адам кричал в микрофон гермошлема. - Она ведь не будет прежней, верно?

- Я не уверен, что Ева способна измениться.

Земля уходила вниз. Серовато-желтая, в широких зеленых лентах, она больше не походила на одеяло. И если способна изменится земля, то стоит ли ждать постоянства от Евы.

Адам не знал.

Но очень хотел увидеть сестру. Он соскучился по ее безумию.

Эпилог.

Сознание вернула вода, льющаяся на лицо. Глеб глотал, но воды было много и он начал захлебываться, попытался вывернуться и понял, что жив.

- Вставай, - приказал дроид и сам же поднял, как щенка за шкирку. - И двигай.

Куда? А не важно. Не на каруселях кататься. В руке дроида пистолет, значит, расстреливать будет. Поставит к стеночке и как в сказке: пиф-паф...

Только не понятно, зачем вести. Мог бы и на месте грохнуть.

В коридоре Глеб не выдержал. Подняв связанные руки, он заорал:

- Ну, давай, стреляй! Или мне лицом к стеночке повернуться? К которой? К этой? К той? Выбирай!

- Иди.

- А здесь тебе что не по нраву?

- Иди.

Дуло ткнулось в поясницу, и Глеб подчинился.

А может и хорошо, что не в бункере. На солнышко посмотреть получится, чтобы если уж помирать, то с душой. На травку там упасть, к земле прильнуть устами...

Под ботинками хрустело стекло. Просверкивали на асфальте гильзы. Кое-где виднелись и кровяные лужи, стянутые коркой мороза.

Рассвет был некрасивым. Серо-лиловое небо зияло проплешинами облаков, и рыжий шар солнца сел на рифы крыш. Изо рта вырывались клубы пара. Ссадины жгло морозом.

Дроиду, небось, тоже не сладко. Чего он тянет-то?

- А тебя крепко поцарапало-то, - сказал Глеб, чтобы как-то развеять мрачные предчувствия.

- До свадьбы заживет.

- И кому руку с сердцем предложишь? Ах да, забыл, вариантов немного... тили-тили-тесто, жених и невеста.

Приклад ударил в колено, подсекая. Глеб упал, прикрыв голову, и когда хрустнули ребра, закусил губу. Не станет он кричать.

Гордо умрет. С достоинством. Как человек.

Умереть не дали. И бить прекратили. Тод, дождавшись, когда Глеб поднимется, вежливо попросил:

- Помолчи, пожалуйста. У меня в последнее время с нервами не все ладно.

За линией внутренней стены поселок был прежним. И здание, провалившееся было, поднялось, и ветряк шелестел, расчесывая ветру косы. Гуляли жители по прочерченным дорожкам муравьиных троп.

- Вещи там? - поинтересовался Тод, когда поравнялись с гостевым домом.

- Там.

- Тогда туда и двигай.

Глеб двинул. А потом, уже с рюкзачком, двинул к воротам. Происходящее вызывало все больше вопросов, но Глеб благоразумно держал их при себе. Больные ребра способствовали усвоению материала.

Охрана ворот с прежним безразличием пропустила и Глеба, и Тода. Девчушка в шлеме, похожая на Киру до того, что захотелось взвыть, пожелала:

- Хорошего пути!

- Спасибо, - ответил Глеб.

Болото начиналось серо-седой равниной, укутанной в туман и снег, который, оказывается, шел ночью. Наверное, стаял в поселке, а за пределами его лежал дырявой шалью.

У тетки такая была... тетка еще считала, что шаль оренбургская, берегла, жалела и в гроб просила положить. А Глеб не положил. Он уже не помнил, почему. Наверное, была причина.

- Держись тропы. И шагай веселей. Через полчаса я активирую мины, - сказал Тод, кинув под ноги черный прямоугольник размером с ладонь. - На трекере зона высадки. Выйдешь к отметке - выживешь.

Это в каком смысле? Расстрел отменяется? Палач выдохся или вдруг проникся любовью к ближнему своему? Нечестно так обламывать. Глеб уже и речь подготовил.

Быть или не быть. Жить или не жить...

Или в спину шмальнет? При попытке к побегу. Садист несчастный, сначала даст надежду, а потом отберет. Ну да, он же теперь правая рука бога.

И левая пятка дьявола.

Ремни разрезал одним движением и нож Глебу подал, вежливо, рукояткой вперед.

- Никуда я не пойду! - сказал Глеб. Хватит с него игр, надоели. - Хочешь стрелять - стреляй так. А бегать от тебя... я не заяц, чтобы бегать.

Дроид очень спокойно ответил:

- У меня нет желания убивать тебя.

- Охренеть. А знаешь, я тут уже настроился... на героическую гибель.

- Успеешь. Полагаю, шансы будут.

Руки саднило. На запястьях проступили красные полосы передавленной кожи, и Глеб, сунув нож в карман, принялся полосы тереть.

- Ты же меня ненавидишь?

Кивок.

- И я тебя. Тогда какой смысл?

- Если доживешь, то передай Янусу, что дверь открылась. Пятое солнце отыграло. На шестом люди превратились в муравьев, которые и начнут эру первого солнца.

- Чего?

- Того, - Тод разрядил дробовик и протянул патроны. - Еще передай, что Евы-нуль здесь нет. А Нагуаль выходит из игры.

- Так ты... если так, то... Стой, да ты же... ты...

- Служба внутренней безопасности анклава. Бывшего анклава, - уточнил Тод. - Чтобы завершить проект понадобилось больше времени, чем они полагали. Но теперь уже все. И с меня тоже.

- И ты останешься? - патроны не вмещались в руку, и Глеб ссыпал их во второй карман. - Ты сам останешься? Здесь? С ней? Она же... не человек.

- Как и я.

Это, конечно, так, но все равно неправильно!

- Иди уже, - устало произнес дроид.

- Стой. Она же тебя сожрет! Не сейчас, так потом. Не так, так...

- Этак, - подсказал Тод. - А там меня сожрете вы.

Он указательным пальцем поскреб штрих-код.

- Моя память линяла. Сбрасывала шкуру за шкурой, как ненормальная змея. И я точно не уверен, что нынешняя шкура - последняя. Я не знаю, что из этого и вправду было, а что мне просто вложили в голову. Да и наплевать. Если помню, значит было.

Глеб не понимал.

- Мне кажется, что ситуацию прояснят... стабилизируют...

- А я не хочу, чтобы что-то проясняли и стабилизировали. Хватит. Я сам решу, кто я и кем мне быть. Я нужен ей. Она нужна мне. Все более чем просто.

- И только?

- В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям Евы, и они стали рождать им: это сильные, издревле славные люди, - процитировал Тод.

Оно еще и Библию читало.

- Она же еще... мелкая, - осторожно заметил Глеб, на всякий случай отступая.

- Вырастет. Очень быстро вырастет.

Глеба затошнило. Судорожно сглотнув кислую слюну, он сказал:

- Дети Евы не знают любви.

- Просто мама научить не удосужилась.

- Но твоя программа...

- Моя программа сдохла. А вот твоя жива и мешает думать, - Тод постучал по лбу пальцем. - Твои страхи. Твои обиды, твои кривые представления о морали. И ты вопишь, как младенец, или скорее как маразматичный старик, потому что младенец вырастет и поймет. А вам один путь - в могилу. Хотя, говорят, что у одного получилось воскреснуть. Да только программа у него прежней осталась. Ушло ваше время. И солнце выгорело. Так что, лети голубь почтовый. Маши крылышками и надейся, что Янус успеет раньше зверья.

Дробовик он швырнул на тропу и, прежде чем Глеб успел добежать до оружия, убрался.

Сволочь механическая.

До пункта назначения Глеб добрался вовремя. Когда появились вертолеты, он доедал тушенку. Глеб сидел на пригорке, сунув под задницу рюкзак, любовался синей гладью озерца и пальцами выгребал из банки мясо.

Бежать он не пытался.

Янус - Сизифу.

Код: желтый.

Проект "Муравейник" вышел из латентной стадии развития.

Уровень отклонений от программного вектора - в критических пределах.

Вероятность спонтанной эволюции по негативному полю - высокая.

Финальная точка - нет данных.

Возможность коррекции линии развития - нет данных.

Основной накопитель информации - временно не доступен. Для изъятия и зачистки нужны спецы уровня Си-ноль. Возможен выход на объект N2. Прямой контакт решит проблему контроля.

Гродно, январь-февраль 2011

Примечания

1

Р.Киплинг, Эпитафия командиру морского конвоя, пер. С.Васильченко

2

Стихи С.А. Иваненко

3

Стихи С.А. Иваненко

4

У. Шекспир, "Тит Андроник"

5

У. Шекспир, сонеты

Content

Лесина Екатерина Адаптация

Пролог.

Часть 1. Адсорбция

Глава 1. Человек - это звучит гордо.

Глава 2. Типология бреда.

Глава 3. Фактор разума

Глава 4. Был развеселый розовый восход.

Глава 5. Движение жизни

Глава 6. Переменные бытия.

Глава 7. Опоздавших не ждут.

Глава 8. Дамские штучки и фига в кармане.

Глава 9. Свободное падение.

Глава 10. Другие.

Интерлюдия 1. Когда игры становятся взрослыми.

Часть 2. Экспрессия.

Глава 1. Кто ты будешь такой?

Глава 2. И не друг, и не враг, а так.

Глава 3. Дрянь такая.

Глава 4. Вопросы целеполагания.

Глава 5. Точка невозвращения.

Глава 6. Короли и капуста.

Глава 7. А роза упала на лапу Азора.

Глава 8. На пороге белом рая.

Глава 9. Стояли звери около двери

Глава 10. Евангелие от Евы

Интерлюдия 2. Когда взрослые остаются детьми.

Часть 3. Репликация

Глава 1. Коридоры кончаются стенкой, а тоннели выводят на свет.

Глава 2. Здравствуй, Ева.

Глава 3. Вышел месяц из тумана.

Глава 4. Право на надежду.

Интерлюдия 3. Когда игрушки диктуют правила.

Примечания