Григорьев Константин

Зелёный туман

ДОНЩИКИ В ФИЛЁВСКОМ ПАРКЕ

После выхода на пенсию в июле 2007 года (как военный в пятьдесят пять лет, подполковником), я от нечего делать пристрастился к рыбалке, к которой в служилую бытность был равнодушен, и уже второе лето просиживал с донками-закидушками на берегу рукава Москва-реки в Филёвском парке, прямо под высящейся над обрывом реставрируемой усадьбой графа Румянцева. А что, живу я от речки недалеко, на улице Полосухина, и летом всё лучше спокойно сидеть на берегу достаточно чистой для Москвы речки, исправно таская рыжему соседскому коту бычков и себе – иногда на живца – более-менее приличных окуней и судаков, чем смотреть по ящику бездарные сериалы и бесконечные повторы зимних передач.

После развода я уже двенадцать лет жил в своей двушке один. Моя бывшая, найдя себе мужика под себя, переехала к нему "в аппендикс", на глухой и малодоступный Филёвский бульвар. Дочка сразу после окончания института выскочила замуж и сейчас жила от меня далеко, аж в Измайловском районе, на 4-й Парковой, изредка, понятно, навещая старика. Так что ничто, кроме воспоминаний, не мешало мне наслаждаться заслуженным холостяцким покоем.

И вот в начале августа 2009 года я, придя на своё "законное место", обнаружил его занятым: там уже разложил свои донки, вернее полудонки, худощавый мужичок лет под шестьдесят, – седеющий блондин с измождённым сухим лицом и светлыми серыми глазами под широким, с залысинами, лбом. Ну, что делать – берег общий, и я расположился слева от него, благо места было достаточно.

Но мужичок, видимо, был человек проницательный. Дождавшись, когда я закончу ритуальную магию снаряжения донок, он подошёл ко мне.

– Извините, я, наверное, занял ваше место? – спросил он глуховатым тенором.

– Да ладно, – отмахнулся я, – река большая.

– В следующий раз учту, – спокойно произнёс сосед по берегу и отошёл к своим снастям. (И правда, в следующие разы он всегда оккупировал другую часть берега, правее "моего" места.)

Не клевало. Я решил познакомиться с невольным соседом.

– Извините, впервые вас здесь вижу, – подойдя к нему, начал я. – Лету скоро конец, а вы только рыбачить начали.

– В отпуске, – невозмутимо ответил он, – я ведь ещё работаю. Вот отмотал-отбегал, теперь месячишко можно и посидеть.

– А я на пенсии, третий год.

– Офицер в отставке? – не спросил, а констатировал факт незнакомец.

– Так точно. – Я ещё раз оценил его проницательность. Протянул руку: – Сергей Степаныч, подполковник ракетных войск в отставке.

– Владимир Сергеевич. – Он пожал руку. – Банкир. В армии никогда не служил.

– Бывает, – протянул я. – На что ловите?

И завязался обычный рыбацкий разговор о наживках, преимуществах одних снастей перед другими и о том, что раньше рыбы было не в пример больше.

Разговор, впрочем, долго не продлился: Владимир Сергеевич внезапно замолчал, задумался и, отрешённо закурив "Мальборо", увлёкся созерцанием противоположного берега. Было как-то неловко продолжать в такой атмосфере в общем-то достаточно пустой разговор, и я отошёл к своим снастям. В этот день мы больше не разговаривали, только, уходя по домам, кивнули на прощанье.

Так прошла неделя: мы приходили, – иногда почти одновременно, иногда порознь, – здоровались, вяло перебрасывались парой ничего не значащих фраз и занимались каждый своими удочками.

Владимир Сергеевич вообще, наверное, был неразговорчив от природы и часто, замерев, не шевелясь, с тоской вглядывался в противоположный берег, словно высматривал там что-то.

– А почему вы на лето не поехали куда-нибудь за город? – спросил я однажды. – Что тут, в Москве, бычков дёргать?

– Не хочется, – как всегда спокойно ответил он. – Наездился уже, хватит.

Что ж, хозяин барин, может, здоровье у человека уже не то. И правда – что пристал?

И вот ещё через три дня, уже под вечер, в день глухого бесклёвья, мой странный и, судя по всему, нелюдимый сосед вдруг, отвлекшись от получасового созерцания противоположного берега, подсел ко мне (вместо стульчика он использовал "задницу" – кусок "пенки") и спросил, внимательно всматриваясь своими светлыми проницательными глазами:

– Хотите знать почему?

– Что "почему"? – Я был удивлён внезапно проснувшейся во Владимире Сергеевиче тягой к общению.

– Почему мне ничего не хочется.

– Конечно. – Я немного смутился. – Очень интересно.

Мог ли я тогда подумать, что это будет длинная, очень длинная история?

ВЕЧЕР ПЕРВЫЙ

– Зимой 1997 года у меня всё было хорошо, – начал свой рассказ Владимир Сергеевич, – просто замечательно: я делал успешную карьеру в банке "Золотой самородок", что на Каширке, ездил на ещё крепкой "шестёрке", которую вскорости намеревался поменять на "бумер", даже ключи уже носил на брелке с логотипом БМВ. Чтобы не стеснять родителей, снимал однушку на улице Мусы Джалиля. Да и к офису ближе. – Владимир Сергеевич усмехнулся: – Да и баб водить. В общем, деньги были. Родители жили в старой квартире на Новосущёвской с младшей сестрёнкой, ещё работали. Но это не важно.

4 марта 1997 года, во вторник, – накануне смерти Сталина, однако, – я отправился в командировку в Петербург. Я, конечно, не поехал в командировочной плацкарте, а взял купейный, – к комфорту быстро привыкаешь, не так ли? И вот иду я от метро на поезд, и тут из грязной ниши здания вокзала бомж ко мне подкатывает. Ну, бомж как бомж: одет чёрти во что, трясётся весь и глаза – умоляющие. "Мужик, – говорит, – купи книжек. За сотку, а?" – И пакет мне пластиковый суёт. "Что, отец, – спрашиваю, – не догнался?" – "Ага, – говорит. – Мужик, сотку!"

А у меня, не смотря на сырую погоду, настроение радостное: по подковёрным слухам, которые, как известно, в отличие от прогнозов погоды, всегда сбываются, мне шло повышение по службе. Короче, думал, последняя неделя в этой должности, а там – всё выше, и выше, и выше. Ага, губу раскатал.

Владимир Сергеевич замолчал и глубоко затянулся "Мальборо", тоскливым взглядом всматриваясь в противоположный берег протока. А я отправился проверять свои закидушки, готовясь выслушать после паузы печальную историю о том, как стареющий банкир провалил подписание договора и вместо обещанного повышения очутился в дерьме по маковку. Ну что ж, история как история, можно и послушать, раз всё равно почти не клюёт.

Владимир Сергеевич терпеливо дождался, пока я очищу от водорослей леску, поменяю наживку и перезакину донки. Потом продолжил:

– Извините, тут я вперёд забежал, об этом после.

Ну так вот: настроение у меня приподнятое, дел в Питере не ахти сколько – короче, вся жизнь впереди. "Бери, – говорю, – так, нафига мне твоя макулатура? Небось, на вокзале у лоха какого спёр?" – И протягиваю ему вместо сотки "пятихатку": "Выпей, мужик, за моё повышение". А он: "Нет, – говорит, – возьми книжки – пригодятся, почитаешь на досуге. Ты ведь в командировке. Ох, долгой командировке". Всунул мне пакет в руку и ушёл быстрым шагом.

"Эх, бомжи, бомжи, – думаю, – насквозь людей видят, щеглы!"

Так и залез в купейный вагон с бомжовым пакетом. А там как обычно всё: сел поехал, выпил коньячку – и утром в Питере. Погода, правда, мерзкая стояла – ну, весна-размазня.

В общем, быстро я все дела переделал, к обеду свободен как птица. Побродил по городу, забрёл в какой-то ресторанчик на Петроградской стороне, там и поужинал. В тот же день решил обратно ехать: а что, на купейный-то билеты всегда есть. И тут дёрнуло меня до вокзала пешком прогуляться, типа, когда ещё в Питере буду – повышение же ждёт, конец командировкам. А погода мерзейшая, туманная. "Чистый Питер, – думаю, – когда ещё такое увидишь?" И контраст прикольный: погода мразь, а на душе хорошо. Романтик, блин!

А дальше – совсем интересно: подхожу к Литейному мосту, а туман сгущается – Петропавловки не видно. И странный какой-то туман – зелёного цвета. Ну и пошёл я через Литейный мост в зелёный туман.

И вышел. И ничего не понял: кругом тьма и тишина. И пустота в голове. Странная какая-то пустота, как будто отняли у меня что-то, какие-то важные мысли отсекли.

Ну, головой потряс, осмотрелся – а Литейный пустой, представляете, ни одной машины. "Вот откуда тишина", – понял. А темнота – реклама на первых этажах не сверкает. Чудно, короче.

И вот стою я с тупой пустой башкой напротив Большого дома – и вдруг машина. Но какая машина! "Победа", блин! Бежевая.

Аж взмок я весь, пот холодный прошиб. Думаю: "Ну, всё, Володя; привет, "Канатка"". А тут другая машина идёт – "Москвич-401".

Из ног моих словно кости вынули. Об стену ближайшего дома опёрся, чтоб не упасть. Минут пять стоял, ртом воздух хватал. Вспомнил наставления, чтобы в обморок не грохнуться: глубоко дышать. И вот стою дышу, а мимо всё машины старые проезжают. И прохожих пара прошла: в чёрных пальто и шапках пирожком. Посмотрели на меня неприязненно: ну, фигли – алкаш за стену цепляется. Но ничего не сказали.

Ну, только они ушли – чёрный ЗИМ из тумана выезжает, с зелёным огоньком. Такси! Я от стены отлепился – и как в омут головой: руками замахал, торможу, одна мысль – не упасть, нафиг.

Остановилось такси, вплюхнулся я на сиденье. "На Московский", – говорю.

Водила – здоровенный мужик в кожаной куртке и фуражке – спокойно включил счётчик, и мы поехали. И тут я успокоился: может, думаю, кино снимают из советской жизни. Вот туману и напустили.

Ага, раскатал губу на кино, размечтался. Короче, когда подкатили мы наконец к вокзалу, я уже понял, что это не кино: никакому Михалкову денег не хватит такое проплатить – десятки старых машин, сотни людей в соответствующей эпохе одежде и всего такого антуража. Короче, осенило меня сквозь тупость в голове: это прошлое! Не то чтобы от этой мысли легче стало, но хоть какую-то точку опору в мозгах нашёл, на неё и встал пока, до полного прояснения. Во всём главное точку опору найти, рычаг на ней укрепить и действовать. А иначе – хана.

Кстати, действовать мне скоро понадобилось: подъехали мы наконец к вокзалу, остановились. На счётчике – пятнадцать рублей. А мне хоть пятнадцать копеек – всё одно нету, не бумажки же наши давать. Всё, думаю, добродился ёжик в тумане.

И тут осенило меня. По карманам похлопал, рожу трагическую скорчил (хотя, наверное, и корчить-то особо не надо было) и говорю упавшим голосом: "Мужик, бумажник в гостинице забыл, а ехать надо край. Возьми часы!" – И снимаю свои золотые.

Ничего не ответил таксист, только посмотрел мне в глаза внимательно и часы в руке подкинул. Удивился:

– Рыжьё? И сколько ты за них хочешь?

– В "пятихатку" ставлю, – ляпнул я и сам испугался.

– Во что? – неприветливо глянул таксист. – Совсем косой?! Какую ещё хатку-манатку? Цену говори!

– Пятьсот рублей.

Таксист кивнул, положил часы в карман и отсчитал пять здоровенных бумаженций.

– И бутылку водки.

Снова прощупал меня взглядом таксист. Потом молча достал из-под сиденья бутылку. Сунул её мне: "Иди".

Ну, я и пошёл с пустотой в голове, вздрагивая, озираясь и оглядываясь. Короче, на автопилоте. И вошёл наконец в здорово изменившийся с моего сегодняшнего утра Московский вокзал.

Вот так так… А собеседник-то мой, оказывается, завёрнутый.

Я не знал, как на его рассказ реагировать, единственное что вспомнилось из советов по общению с сумасшедшими – во всём с ними соглашаться, тогда, может, и прокатит.

– А какая разница, – вдруг сказал банкир, – сумасшедший я или нет, если от моего рассказа сегодняшняя рыбалка становится менее скучной? Не веришь – прими за сказку!

Н-да, Владимир Сергеевич снова прочитал мои мысли как открытые. Я, понятно, не знал что сказать.

– Знаете что, – продолжил этот странный человек, – я пойду проверю свои снасти, хотя, я думаю, сегодня это бестолку, а вы пока подумайте. Если боитесь, что я на вас брошусь и покусаю, то так и скажите, и я пойду домой, без обид: всё равно сегодня не клюёт. А если хотите скоротать вечерок за фантазией экспромтом, оставайтесь.

И он, поднявшись, действительно, занялся своими полудонками.

Из задумчивости меня вывел резкий звон колокольчика: клевало! Я вытащил обычного для Москва-реки окунька грамм на пятьдесят, отправил его в садок, перезакинул снасть.

– С почином! – поздравил меня Владимир Сергеевич. – Ну так как?

Я пожал плечами и сел на свой стульчик.

– Продолжайте.

– Ну и хорошо, – кивнул банкир и, закурив очередную сигарету, продолжил.

– В общем, вошёл я в такой знакомый и такой новый для меня Московский вокзал. Странный, надо признаться, был вид вокзала, не окружённого бесчисленными ныне ларьками.

Несмотря на эту странную пустоту в голове – незаполненность мыслями, кое-что в ней всё же думалось, а одна мысль доминировала, как будто в ней было спасение: обратно в Москву! Человека вообще тянет в тяжёлый момент в привычные места, он думает, что там легче ситуацию разрулить будет. И часто бывает прав. Самовнушение, что ли, не знаю.

Когда подходил к кассам, ещё одна мысль пронзила: а как я билет по своему паспорту из будущего буду брать? Но тут же отошла: я вдруг вспомнил из будущего ("вспомнил будущее" – какая фраза, а?), что в прошлом, то есть моём теперешнем настоящем, никаких паспортов для покупки билетов не требовалось и, осмелев, спокойно взял на ближайший поезд купейный билет до столицы. На маленьком коричневом картонном билете (последний раз я видел такие глубоко в детстве) стояла дата: 5 марта 1957 года. Ну, теперь я точно знал, где нахожусь, и не скажу, чтобы это знание меня сильно обрадовало: оставались ещё ровно пятнадцать лет и два месяца до моего рождения.

Да, уважаемый Сергей Степанович, считающий меня за психа, я приехал в Петербург 1997 года в неполных двадцать пять лет, а уезжал обратно в том же возрасте, но только – вот беда – за пятнадцать лет до того, как родился. Как там в песне поётся? "Я стремился, я стремился в Петербург, а приехал, а приехал в Ленинград". А вы, наверное, думали, с какого перепугу этот старый крендель водит баб на съёмную квартиру и, как молодой, по командировкам шпарит. А я и был тогда молодой.

Всё оставшееся до отправления поезда время я, стиснув голову и стараясь стиснуть ещё и пустоту, которой она была наполнена, сидел в зале ожидания (залы ожидания тогда, кстати, были бесплатными, – помните?) с единственной мыслью, бродящей в этом вакууме: не сойти с ума. Хотя, мне казалось, сходить пока было не с чего. Наконец, собрав всю силу воли в кулак, я погрузился в поезд.

Сосед мой по купе – типичный питерский интеллигент – по доброй пассажирской привычке, несмотря на поздноту, выложил на столик газетный свёрток с едой. Я выставил свою водку, благо выпить мне было за что – за прошлое своё, точнее, за будущее. Водка, кстати, была "Столичная" – хоть что-то в прошлом знакомое из… прошлого. Моего прошлого.

Вошли ещё две женщины, судя по всему, мама лет сорока пяти с дочерью.

– Не откажитесь? – спросил я у всех.

– Да что вы, – сказал сосед, – с удовольствием. Ваша водка – моя закуска.

Женщины от водки отказались, ограничились чаем, который проводница в строгой синей форме принесла в изящных светлых подстаканниках, в середине каждого из которых в белом пластмассовом овале красовался серебристый крейсер "Аврора".

Интеллигент развернул газетный свёрток, и уголок газеты услужливо вполз в поле моего зрения, ещё раз напомнив, где я нахожусь: "Ленинградская правда", 4 марта, понедельник, 1957 год. А сегодня, значит, вторник, 5 марта 1957 года, годовщина смерти Сталина и моего нового дня рождения. Романтика!

Мы выпили с соседом по чайному стакану под стук колёс медленно набиравшего ход поезда.

Н-да, вот так вот, в первый раз в жизни я ехал в поезде, влекомом настоящим паровозом, – с ума сойти! В Москву. Только весь вопрос – к кому?

Темнело. Сосед замолчал, мрачно и грустно всматриваясь в противоположный берег.

– Пора сматывать удочки, – сказал наконец он и, поднявшись, кивнул: – До встречи!

После чего, не глядя друг на друга, мы собрали снасти. Я долго провозился с последней закидушкой, снимая с неё малявку-бычка, умудрившегося втихаря заглотать крючок до самого хвоста, и когда наконец, покончив с этим отвратительным занятием, обернулся, мой странный сосед по рыбалке уже растворился в темноте.

Придя домой и ужиная в привычном одиночестве, я, понятно, долго размышлял об этом чудаке. Странно: он мне не показался сумасшедшим – психи навязчивы, а Владимир Сергеевич – на редкость тактичен, хотя и с напором, но это – специфика работы банкира, по службе вынужденного вести зачастую тяжёлые переговоры.

В общем, закончив вечер бутылкой пива "Охота", я понял одно: этот человек почему-то очень хочет, чтобы его выслушали. А поскольку он, действительно, кусаться на меня не кидается и рассказ его – псих он или не псих – весьма интересен, то почему бы и не послушать? "Не веришь – прими за сказку".

С этими мыслями я и уснул.

ВЕЧЕР ВТОРОЙ

Когда, переждав дневной зной, я к шести часам вечера пришёл на своё место, Владимир Сергеевич меня уже ждал, расставив четыре свои полудонки. Я понял: он проверяет, подойду я к нему или испугаюсь. Но я для себя всё уже решил и спокойно пристроил свои снасти слева от его.

Банкир спокойно дождался завершения всех ритуально-магических действий рыбака-донщика и, улыбнувшись, пересел поближе ко мне.

– Клевать сегодня, скорее всего, как и вчера, не будет, так, может, послушаете продолжение моей сказки?

– А почему нет? – Я тоже улыбнулся. – С удовольствием.

Улыбка моя не была ни презрительной, ни снисходительной, и Владимир Сергеевич, видимо, оценил это и, кивнув одними веками, продолжил.

– Итак, восстановив силы тяжёлым провальным сном без сновидений, я вышел на площадь перед Ярославским вокзалом. Как же не похожа она была на ту, что я оставил сорок часов назад! Ларёк с мороженым, ларёк "Союзпечати". Всё!

Прохожие, не один так другой, бросали косые взгляды на мою явно не советскую кожанку. Да, среди драповых пальто, плащей и телогреек я явно выделялся, а простая проверка документов бдительным милиционером кончилась бы для меня в лучшем случае дурдомом. Я, конечно, слышал всякое про то, что при КГБ был какой-то отдел по работе с экстрасенсами, типа помогавшими следствию в розысках преступников, в политических прогнозах и всё такое, но начал он свою работу после участившихся инцидентов с НЛО. А в марте 1957 года, когда ещё и спутник-то не запустили… Короче, первым делом надо было избавиться от документов, российских денег и всего с иностранными наклейками.

Странная у меня мелькнула мысль: а может, они мне ещё пригодятся? Почему-то рвать их на части и выбрасывать в урну не хотелось, хотелось спрятать. И подстраховка, думал, на всякий пожарный: ну, прицепятся ко мне, повяжут – тогда пропадай всё! Отвезу чекистов к тайнику, а там пускай пытают, как подопытного кролика, профессоров и академиков подключают: плевать, двум смертям не бывать. Хусим!

Ага, я тогда ещё надеялся вернуться обратно.

Тут мне страшно захотелось пройтись тем же маршрутом, каким я прошёл позавчера вечером: от метро до входа на вокзал. Вот здесь я вышел из метро, здесь повстречался с бомжом, здесь вошёл в здание вокзала… К пустоте в голове внезапно добавилось какое-то давящее безумие, казалось, нереальность ситуации мнёт своими беспощадными руками мозги, как тесто. Мне стало плохо, и я быстро дошёл до своеобразного скверика возле платформы "Каланчёвская", где, давясь и обжигаясь, вылил в рот остатки водки.

Полегчало, знаете; недаром ведь умные люди говорят: без водки мы бы все давно сдохли. Истинная правда!

Однако надо было действовать дальше: долго на мёрзлом пеньке под пронизывающим мартовским ветром не просидишь. Итак, что было первое? Прятать документы! Где? Земля ещё мёрзлая, в неё не закопаешь. И тут тупой туман в мозгах – хорошо, что не зелёный! – прояснило: да поехать на окраину Москвы да спрятать всё на какой-нибудь заброшенной стройке. А дальше посмотрим.

На площадь трёх вокзалов возвращаться не хотелось, и я, вовремя заметив приближающуюся с Курского электричку, успел в неё сесть (через "Каланчёвскую", если вы не знаете, электрички и ходили и ходят с Курского вокзала до Рижского, Савёловского и Белорусского).

Поехали. Я, понятно, во все глаза всматривался в панораму города, который таким видел впервые: ни тебе высоток из стекла и бетона, ни тебе пластиковых ларьков, утыкавших нынче все станции, даже Останкинской башни тогда, между прочим, ещё не было, – другой город!

В общем, пока я озирался, Москва в районе Филей как-то быстро кончилась, и я вышел Кунцево. Сегодняшний почти что центр города был тогда застроен ветхими деревянными домиками, даже не верилось, что пройдёт пятнадцать-двадцать лет – и всё это будет залито асфальтом и бетоном. Поблуждав по глухим деревенским переулкам, я наконец набрёл на какие-то краснокирпичные развалины, припорошенные снегом, и, найдя в них уголок посуше, начал складывать в выемку в стене свои опасные вещи. Так, сначала деньги, все бумаги, визитки, бирки с датами… Но бумаги надо было как-то упаковать, хотя бы в целлофановый пакет. Тут и попалась мне на глаза пластиковая сумка, купленная вчера у бомжа. Отлично, думаю, полиэтилен; сгодится! И вытряхнул я на грязный битый кирпич содержимое пакета.

Владимир Сергеевич тяжело вздохнул:

– Это было второе потрясение за последние сутки, а в моём новом мире – первое. Короче, на снег высыпались вырванные из какой-то крупноформатной книги страницы и зелёная книжица. Я посмотрел: большие страницы – таблицы всех чемпионатов СССР по хоккею, а в книжке – по футболу. Вот так.

В общем, это было второе схождение с ума: бомж знал, что поможет мне выжить сорок лет назад. И тут же вспыхнула, осветив мои страдающие пустотой мозги, фраза про долгую командировку. Бомж всё знал!

Владимир Сергеевич знакомым грустным взглядом впился в противоположный берег. После долгого перекура продолжил.

– Дальше всё просто: пошёл обратно, ближе к цивилизации, пообедал в столовке и, побродив по закоулкам, в конце концов нашёл то, что искал – котельную с истопником-алкоголиком. Тогда времена были попроще – ни охраны, ни КПП, ни видеонаблюдений. В общем, знание людей и проницательность опять мне помогли: я сходу вычислил, что этот алкаш – бывший. Попросил разрешения посидеть погреться.

– Садись, коль замёрз, – хрипловато произнёс поддатый котельщик – высокий сутулый старик с седой лысеющей головой и изборождёнными морщинами лицом. – Чифирнёшь?

Я улыбнулся:

– Если только по-колымски.

– Ты там сидел? – иронично хмыкнул котельщик. – Не похоже.

– Где сидел, там уж нету, – ответил я и выставил на замызганный деревянный столик бутылку с остатками коньяка. – Может, Иосифа Виссарионовича помянём?

– Четыре года без Хозяина, – кивнул котельщик. – Наливай.

Мы выпили не чокаясь. Разговорились. Котельщика звали Гена-Ворон. В прошлом он был классическим форточником, но, отсидев четыре срока, в том числе всю Великую Отечественную, под старость лет наконец ушёл в завязку. Кличку Ворон получил за когда-то иссиня-чёрные патлы, уже наполовину вылезшие и поседевшие, и за способность "залетать" в любую, даже самую маленькую форточку. Повезло: устроился котельщиком возле самой Москвы, ведь, поскольку он не был в законе, работа ему была не в падло.

Пока мы разговаривали, Ворон сварил чифир и, завернув стеклянную банку из-под огурцов в вафельное полотенце, поставил её париться под грязную подушку. Всё по правилам! Потом мы разлили остатки коньяка.

– Ну, за Хозяина выпили, – провозгласил Ворон, – теперь за Лаврентия Палыча, царство ему небесное, по его амнистии вышел. Земля пухом! – И он опрокинул в себя коньяк.

Я не мог не оценить всего юмора ситуации: человек с мозгами, задолбанными пропагандой историков-демократов, пил за помин Берии с бывшим зэком, казалось, сошедшим со страниц "Колымских рассказов" Варлама Шаламова. Смешная всё-таки штука – жизнь.

Чуть позже, за чифирём по-колымски (под воблу), мы, насколько это было возможно учитывая вменяемость Ворона, ещё немного поговорили за жизнь. Я попросился остаться на ночлег. Ворон разрешил. По-моему, он уже понял, что мне просто некуда идти, но с вопросами пока не лез: в тех местах, где он отмотал четыре срока, лишний вопрос мог сделать лишним его самого.

Тут Ворону, видимо от выпитого, стало душновато и он расстегнул телогрейку вместе с рубашкой. На впалой туберкулёзной груди, слева, под седеющими волосами, синел такой знакомый профиль – Сталин.

"А на левой груди – профиль Сталина,

А на правой – Маринка анфас", – бормотал я про себя ещё не написанную песню Высоцкого, всё больше и больше косея не от коньяка с чифирём, а от всей этой абсурдной ситуации: прокуренный, прочифиренный зэк с жёлтыми остатками зубов и татуировкой Хозяина под сердцем, вонь котельной, изгвазданная мебель, чужой и непонятный мир.

Наконец я уснул в углу на каких-то тряпках.

– Что это за фраер тут припух? – сквозь сон услышал я незнакомый голос. – Ты его знаешь?

Я открыл глаза: рядом с Вороном стоял незнакомый дед, пониже и пополнее, тоже в телогрейке, тоже седой. "Сменщик", – догадался я.

– Да попросил погреться, – оправдывался Ворон, – коньяком угостил. Посидели, Хозяина помянули.

Компания из двух бывших зэков сама подтолкнула меня к действиям, я понял, в чём мой шанс зацепиться.

Я встал, подошёл к обоим.

– Спокойно, разговор у меня к вам будет.

– А ты кто такой, чтобы с тобой разговаривать? – сердито спросил сменщик. – Откуда упал, фраер залётный?

Лицо у него было неприятное, опухшее, небритое. Глаза – красные. Тоже, видать, с похмелья.

– Спокуха, мужики… – начал было я.

– Мужики в колхозе пашут! – взревел толстый. – А мы люди.

Блин, сморозил я, что и говорить, ситуацию надо было срочно выруливать. Я решил держаться как можно спокойнее.

– Остынь, ты, человек, – стараясь ровно дышать, сказал я. – Говорят, тебе – разговор есть.

– Пускай толкует, – поддержал меня Ворон. – Вчера с ним побазарили – нормальный, вроде.

– Нормальный, – проворчал толстый. – Олень он безрогий, а не нормальный! – Потом мотнул головой и грубо прохрипел:

– Ну, что тебе?

– Короче, хата мне нужна, чтобы упасть, и ксива с пропиской, – сказал я, придерживаясь старой формулы: проси больше, меньше всегда дадут.

– Ты ещё и без ксивы, – хмыкнул толстый. – Ты кто вообще?

– Финансовые афёры, – уже совершенно спокойно сказал я, если вдуматься, чистую правду. – Случайно кинул не тех, пришлось рвать когти.

– Ты откуда? – Вопросы задавал только толстый.

– Из Питера. Так получилось, что валить пришлось без документов, хорошо, что не без башки. Упасть мне надо, сховаться на время. Поможете с хатой и ксивой – по две косых на брата. Вот, для начала, за беспокойство. – И я выложил на грязный стол сотку.

Толстый задумчиво почесал грязный, небритый подбородок:

– Чифирнёшь?

– Кого из людей в Москве знаешь? – спросил он за утренним чифиром.

Я презрительно усмехнулся:

– Знал бы – к ним бы пошёл, а не к вам, завязанным.

– А в Питере? – недовольно спросил толстый.

– А ты что, прокурор, вопросы задавать? – как можно более презрительно процедил я (такая манера общения действовала на толстого очень хорошо). – Кого знаю, тот знает.

Мы молча чифирнули, заварили вторяка. Пока вторяк парился, толстый с Вороном, переглянувшись, отошли в дальний угол котельной, пошептались.

– Ладно, фраер, – вернувшись к столу прогундосил толстый, – ты иди погуляй пока, а вечером, часам к семи, подойдёшь. А мы тут померкуем пока, что ты за птица и откуда упал.

Ну, что ж, уже хорошо. Я – намеренно медленно – допил вторяк, собрался и потопал по ещё не растаявшей снежной тропинке к станции Кунцево, борясь с подступающей от чифира тошнотой.

Доехал до Белорусского, съездил на "Динамо", потом на Ширяевку (в хоккей, как вы, наверное, помните, тогда играли на открытых площадках). Переписал расписания всех оставшихся матчей. До конца чемпионата, в котором должны были победить "Крылышки", оставалось ещё полтора месяца. Немного подосадовал, что чемпионат мира в Москве только что закончился: можно было на нём неплохо подняться. Побродил по заснеженной Москве, с трудом узнавая знакомые улицы, пообедал в общепите. Короче, намёрзся. Денег после продажи часов оставалось ещё рублей двести – пока хватало. Закупился водкой и продуктами и отправился в свой новый дом – котельную, прикидывая, что там меня ждёт.

Колокольчик моей донки резко зазвонил. Я вскочил и снял со снасти, снаряжённой живцом, порядочного по московским меркам судака – грамм на триста.

Владимир Сергеевич искренне поздравил меня и, когда улеглась праздничная суматоха по поводу редкой добычи (судак – это рыба!), продолжил.

– В общем, когда в наступающих сумерках я подходил к "своей" котельной, меня окликнули: "Эй, залётный!"

Недалеко от открытого входа в котельную, освещённого тусклым электрическим светом, под замёрзшими тополями стояли двое: здоровенный рыжий парень в бушлате и кепке и суховатый мужик лет за сорок – в хорошем драповом пальто, с внимательным, ощупывающим взглядом.

Я сразу понял: сухопарый – авторитет, рыжий – шестёрка.

– Эй, фраерок, ты, что ли, тут людей беспокоишь, а? – подойдя вплотную, нагло спросил рыжий верзила. Сухопарый стоял чуть поодаль, смотрел оценивающе, настороженно курил.

Тут всё ясно: проверка на вшивость, типа, есть у меня дух или я так, не пришей пизде рукав. Ну что ж, бродя сегодня по Москве, я готовился и к такой встрече. Ну, ладно!

Я сделал паузу, мысленно поблагодарил и Варлама Шаламова, и Льва Разгона, и самого себя – за то, что в конце восьмидесятых удосужился прочитал море книг по лагерной тематике. К бою я был готов.

– А ты что, прокурор – вопросы задавать? – взяв самый что ни на есть наглый тон, огрызнулся я. – Ты, вообще, кто?

– Ты что грубишь, фраер залётный? Говори, когда люди спрашивают! – взревел рыжий.

Всё это был концерт.

– Закрой хавальник и не отсвечивай, босота! (Ох спасибо, "Место встречи изменить нельзя"!) Шестёрке – место под шконкой, а разговор будет – с людями.

– Да ты права качать, фраерюга! – зарычал парень (дурак, видимо, редкостный). – Сука-падла!..

– Отвянь, конопатый, – вдруг раздался властный хрипловатый тенорок, – засохни.

Ко мне подошёл главный.

– Так ты кто, залётный, откуда упал?

Я, как положено, смерил взглядом его фигуру – сверху вниз и снизу вверх. После паузы ответил:

– Я банкир. Работал по финансам. А ты кто?

– Банкир, – скривил губы авторитет. – Банки, значит, брал. Хорошо. Я Седой. Так что тебе надо?

– Хата мне нужна, чтобы упасть, и ксива с пропиской. Меркуешь?

– А от кого прячешься? – усмехнулся Седой. – Неужто с зоны откинулся? Сдаётся мне, фраерок, что ты ни разу там и не был. За версту видать, что ты лось. Ты кого обмануть решил, олень безмозглый?

Н-да, Седой, видимо, не напрасно курил в сторонке, раскусил он меня сходу. В общем, не прокатило закосить под блатного. "Но, – я подумал, – может оно и к лучшему?" Короче, решил я как в омут головой – рубить правду-матку, всё равно деваться мне было уже некуда: шансы не закончить мои странные приключения в топке котельной были невелики. Что ж, сам напросился.

– Проницательный ты, папаша, – протянул я как можно циничнее и спокойнее, – угадал: и банков я не брал и зону не топтал. Но разговор у меня к тебе есть. И разговор деньгами пахнет.

Седой оценивающе прощупывал меня взглядом, думал, ничего не говорил. Стоило ему кивнуть – и рыжий свернул бы мне шею.

– Может, посидим в тепле, поговорим? – Я решился его подтолкнуть. – Намёрзся я сегодня – спасу нет. – И добавил шёпотом, показав глазами на рыжего: – Не хочу, чтобы нас слышали.

Седой ещё выдержал паузу, кивнул:

– Пойдём.

В котельной мы с Седым сели за столик, толстого и рыжего он отослал подальше, к топкам.

– Рассказывай.

– Кто выиграет чемпионат Союза по хоккею? – стараясь быть спокойным, спросил я.

Тут я впервые увидел Седого несколько сбитым с толку.

– Что? Какой хоккей? – Он посмотрел на меня недобрым взглядом. – Что ты мелешь?

– Хоккей с шайбой, – терпеливо объяснил я. – Ты знаешь, кто в этом году станет чемпионом? Нет? А я знаю: "Крылья Советов".

Седой буравил меня взглядом. Он, конечно, думал, что я над ним издеваюсь. Но – сдержанный был мужик! – всё же спросил:

– А почему не ЦСК МО?

– Потому что ЦСК МО "Крылышкам" проиграет и отстанет на одно очко.

– Откуда ты это знаешь? – недоверчиво спросил Седой. Он, наверное, всё решал: псих я или издеваюсь.

– Ты фантастику читаешь? – опять спросил я. Спрашивал, хоть это и было опасно; но нельзя было слабину давать, никак.

– Читаю иногда, – процедил Седой, – от скуки.

– "Машину времени" Герберта Уэллса читал?

– Не тяни кота за хвост, фраер путаный! – начал сердиться Седой. – Ну читал. И что?

– А то, что я вот не сказка. – Я набрал в грудь воздуха и выпалил решающую фразу: – Я из будущего.

Седой, откинувшись на стуле, долго сверлил меня взглядом. Наконец, усмехнувшись, процедил:

– А ты, фраерок, оказывается, псих. Ты просто, – он покрутил пальцем у виска, – того.

Он смотрел на меня уже с некоторой опаской. Ну… как на психа.

– А какая разница, – спросил я, – псих я или не псих? Не веришь – прими за сказку. В общем, я тебе говорю – ты слушаешь. Веришь, не веришь – пофигу. А там – думай и решай. Лады?

– Ну, говори, – без энтузиазма произнёс Седой, – а я послушаю.

– Короче, упал я к вам из будущего, из далёкого будущего, аж из 1997 года. И вот сижу тут, в вонючей котельной, почти без денег, без документов и без жилья. Как бы в гостях.

– Почти без денег, – хмыкнул Седой, – а по две косых Ворону и Футляру обещал. Ответить придётся.

– Я за базар пишусь, – как можно жестче сказал я. – А знаешь почему?

– Ну?

– А потому что будущее – это деньги, а знание будущего – это власть. Будущее можно продать. Меркуешь или ещё объяснить?

Философская, между прочим, Сергей Владимирович, мысль: "будущее можно продать". Сильно я тогда загнул, вы согласны?

Я подумал, что вся коммерческая жизнь – по сути продажа будущего ради благ настоящего, но промолчал, и Владимир Сергеевич продолжил.

– Седой наконец-то стёр ироничную усмешку с лица, задумался. Потом снова хмыкнул:

– И ты думаешь, я тебе поверил? Иди-ка в дурку, дурилка. Пока жив.

Я – в тон ему – тоже усмехнулся и достал из внутреннего кармана расписания хоккейных матчей в Москве (греясь в столовке, я уже проставил напротив матчей результаты). Положил на стол перед Седым:

– Проверишь.

Тот взял бумажку, хмыкнул, спрятал в карман:

– Проверю.

– А теперь прикинь: игры Союза по хоккею, по футболу, матчи сборной, чемпионаты мира… Деньгами пахнет! Ежели грамотно забиваться на пари, а? Да и в будущем много чего интересного будет происходить, что полезно заранее знать. Пятьдесят девятый год будет весёлым, и шестьдесят первый, и шестьдесят четвёртый. Знание будущего, ещё раз тебе говорю, это деньги, большие деньги и к тому же – средство избежать неприятностей, которые – поверь мне – скоро, очень скоро нагрянут. А я их знаю. Что скажешь?

Седой на этот раз задумался надолго, выкурил ещё папиросу, хлебнул чифиря и наконец, ещё раз пробуравив меня взглядом, принял решение.

– Конопатый! Иди сюда!

Рыжий быстро подошёл к столу.

– Короче, берёшь этого фраера, ведёшь на хату к Ворону. Скажешь, я велел.

А ты, как тебя… А, Банкир! Сидишь на хате Ворона тише воды, ниже травы. И не дай боже, соседи тебя усекут. В субботу посмотрим, что ты за пророк, что за Вольф Мессинг в натуре. Всё ясно?

Мне было ясно абсолютно всё.

На хате у Ворона – в небольшом деревянном домике – мы раздавили пузырь, и я осторожно расспросил его про всю эту странную компанию. В общем, Витька-Футляр тоже был из бывших, тоже в завязке. Завязать решил после последней отсидки, с которой откинулся в пятьдесят пятом, оттрубив от звонка до звонка. По специальности был медвежатником, а кличку свою получил после того, как, будучи ещё совсем молодым вором, разбомбил сейф ювелирного магазина, битком набитый футлярами с брюликами и прочими камешками. И последний свой срок он тоже мотал за брюлики: сгорел на сбыте.

Седой был в законе, работал по-крупному; в подробности Ворон, даже очень пьяный, не вдавался. Ну и ладно: чем меньше знаешь – тем крепче спишь. А спать мне с уставшей от пустоты головой хотелось страшно: хоть какое-то занятие – несвязные сны.

Остальные истопники были не из их компании – стареющие мужики-работяги, никак не связанные с блатным миром. Работа, понятно, шла сутки-трое.

В общем, до субботы я был устроен, сыт-пьян и нос в табаке. Засыпая, я всё думал: вот попал в кабалу к Седому, а может быть, проще было паспорт у какого-нибудь пьянчуги тиснуть? Но паспорт тиснуть я мог завтра, а спать в тепле мне хотелось сегодня. Это, наверное, всё и решило. Да и документы подделывать – тоже целая наука, которой я пока не владею. Да и где подделывать – в подъезде?

Терзаясь обычными интеллигентскими сомнениями: "правильно я поступил – неправильно", я наконец заснул беспокойным сном, в котором Варлам Шаламов рубил кайлом дверь мавзолея с надписью "ЛЕНИН СТАЛИН". Седой с Футляром грузили совковыми лопатами прах вождя в деревянную лагерную тачку, за которой стоял Никита Хрущёв, а Ворон, распахнув на груди телогрейку, орал на него благим матом: "Не трожь Хозяина, падла! Не трожь!". Мокрый мартовский снег засыпал и мавзолей, и Шаламова, и тачку с прахом Сталина, и синюю татуировку на груди Ворона.

В воскресенье, 10 марта, была смена Ворона, и я сидел в доме один, понятно, не зажигая свет и не выходя на улицу. Около девяти часов вечера входная дверь открылась.

– Эй, Банкир, – раздался голос Рыжего, – выходи, Седой зовёт.

Я собрался.

– В котельную, – скомандовал Рыжий. – А ну подожди…

Он вышел первым, осмотрелся по сторонам. На глухой и заснеженной улице никого не было.

– Пошли, Банкир, быстро! Дорогу помнишь?

Конечно, дорогу я помнил и помнил также, что раньше Рыжий называл меня фраером, а теперь – Банкиром. Что ж, видимо, все прогнозы оправдались, и общаться со мной стали повежливее.

В котельной меня уже ждали: Седой, как и в прошлый раз, сидел за столом, Ворон – возле топки. Я сел за столик, и Седой, дождавшись, пока Рыжий уйдёт составить Ворону компанию, начал:

– Молодец, Банкир, всё верно. Итак, ты из будущего?

– Из будущего. Или всё ещё не веришь?

– Верю. Ну и как там, в будущем?

Я усмехнулся:

– В будущем будет много чего, даже советская власть в конце концов рухнет, но в чём мой интерес тебе рассказывать?

Ворон хлебнул чифиря и спросил, глядя прямо в глаза:

– А что ты хочешь?

– Так я ж уже говорил: ксиву с пропиской и хату надёжную, чтобы упасть. Плюс десять кусков, за которые я продаю тебе этот чемпионат по футболу, все матчи. Плюс сам капусту на закладах стричь буду, а ты мне не будешь в этом мешать. Идёт?

Седой закурил, недобро прищурился:

– А почему бы мне не кликнуть Конопатого и не вытрясти из тебя всё бесплатно?

Я, как мог беззаботнее, рассмеялся:

– Чтобы вытрясти, надо знать, что вытрясываешь. А что ты знаешь, как поймёшь, что не вру? И потом, кроме футбола с хоккеем, в мире будет много чего ещё. Будет, например, весёлый пятьдесят девятый год, будет денежная реформа 1961 года.

– И что денежная реформа? – заинтересовался Седой. – И что ещё за новости в 59-м году?

– Ксива, хата, десять штук, – отрезал я и как можно спокойнее закурил. – Аванс я тебе уже проплатил – этим чемпионатом по хоккею. Что ещё? Будет это – будет тебе рассказ про 59-й год, который, не предупреди я тебя, ты можешь и не пережить, будет много чего интересного про денежную реформу в 61-м. И всё – деньгами пахнет. А у меня ещё в запасе – сорок лет будущего. Так что?

Седой надолго задумался. Минут десять он курил, чифирил, прикидывал. Наконец сказал:

– Завтра с утра делаешь фотки на паспорт, в срочном фото. Отдашь их Футляру. Хочешь – ночуй сегодня здесь. О том, что знаешь будущее, – ни Ворону, никому ни слова. Всё!

Он встал и, кликнув Конопатого, ушёл.

Владимир Сергеевич надолго замолчал, привычным тоскливым взглядом всматриваясь в темнеющий противоположный берег. Потом, докурив очередную "Мальборо", продолжил:

– В общем, через неделю, в воскресенье, Седой навестил нас с Вороном. Отослав хозяина квартиры на кухню, положил передо мной зелёный советский паспорт:

– Держи, Банкир!

Я посмотрел: был я теперь Коротковым Виктором Николаевичем, 1931 года рождения. Нормуль!

– Поедешь в посёлок Одинцово, что к западу отсюда, жить будешь там, на Советской улице, дом 8, у старушки божьего одуванчика Пелагеи Степановны. Она тебя пропишет как своего внучатого племянника. От вокзала первая улица направо. В общем, захочешь – найдёшь. Там тебя никто не тронет – участковый наш. Можешь даже на работу устроиться, если не впадло. А вот – десять штук. – И Седой выложил огромные советские дореформенные банкноты. – Сто листов.

Я, не дожидаясь, когда он спросит сам, положил на стол полностью заполненную – два круга – таблицу первенства СССР по футболу.

Седой посмотрел и хмыкнул:

– Опять "мусора"?  Ну ладно… Ворон! Подвари нам чифиря. – Спрятал таблицу в карман, закурил папиросу и спросил: – Так что ты там болтал про 59-й год и денежную реформу?

Признаться, я был поражён с того момента, как только Седой поверил в мою инобытийность: он был чистым прагматиком и странное появление человека из будущего не задевало в нём никаких романтических струн: он принял это как должное, как факт, который несёт прибыль. И всё. Ни вздохов, ни охов. Возможно, это было именно то, что мне нужно.

Я совершенно успокоился и, тоже закурив, спросил:

– Седой, у тебя среди валютчиков интерес есть?

– Ну, допустим, – настороженно сказал Седой. – И что?

– Надо тебе потихоньку завязывать с этим бизнесом: статьи по нему ужесточат.

– Когда, – спросил Седой, – и насколько?

– В 59-м валютчиков начнут расстреливать. Опасным станет это занятие. Так что смотри.

– Расстреливать? – не поверил Седой. – Это что, вместо пятерика вышка?

– Угу. Причём вышку Никитка нарисует даже тем, кого повяжут в 58-м. Задним числом к стенке поставит, личным указом.

– Падла! – прохрипел Седой. – Вот сука, блядь!

Он, откинувшись на стуле, долго скрипел зубами. Потом, овладев собой, спросил:

– Хорошо. Ну, гад Никита! А что там денежная реформа?

– Так ведь обмен денег намечается, однако.

– Знаю. И что?

– А то, что бумажки менять будут, а монеты нет, – с удовольствием произнёс я, вспомнив художественный фильм "Менялы".

– Ну? – Седой, видимо от раздражения, пока ничего не понимал.

– А ты подумай: обмен-то один к десяти, а монеты менять не будут. – И я закурил, предоставив ему возможность догадаться самому.

Седой – умный всё-таки был мужик! – наклонил голову, задумался и вдруг, пристально глянув на меня, кивнул: понял.

– Вот такие пироги, – закончил я. – Да ты не переживай, недолго Никитке царствовать: в октябре 64-го его (я сделал жест "пером по горлу") попрут, на заслуженный, так сказать, отдых.

– Попрут? С поста генсека? За что? – Седой снова был ошарашен. – Кто? Это тогда советская власть кончится?

– Нет, советская власть ещё долго будет мозги парить. А Хруща сместят товарищи по партии, которых он к тому времени достанет хуже горькой редьки. – Я снова закурил. – А в основном – за развал сельского хозяйства. Рассказать про сельхозреформу 1959 года или хватит пока новостей из будущего?

Седой потёр шею, мотнул головой:

– Хорош пока, успеется, – и, сплюнув на пол, крикнул: – Ворон! Чифир запарился?.. Так тащи!

Пока мы втроём чифирили, Седой был мрачен и неразговорчив. От вторяка отказался и, сказав на прощанье: "Надо будет, держи связь через Ворона или Футляра", ушёл.

А я, выпив с Вороном на прощанье, на следующее утро переехал в посёлок Одинцово. Я пару раз бывал в этом городе по службе, и контраст с тем, что я видел раньше, меня потряс: в 57-м Одинцово было большой дремучей деревней, заросшей клёнами и дубами. Невозможно было представить, что ровно через четыре месяца этому посёлку будет присвоен статус города, а чуть позже – районного центра.

Я не без труда нашёл среди множества деревянных домиков свой. Меня уже ждали. Я без проблем подружился с хозяйкой дома – действительно, хрупкой старушкой далеко за семьдесят, – во многом благодаря тому, что без лишних просьб делал мелкий ремонт по дому и отстёгивал Пелагее Степановне по двести рублей в месяц "на лекарства". В общем, худо-бедно прожил я в этой гниющей развалюхе неподалёку от разбитой трассы – Можайского шоссе – восемь лет. И это были насыщенные восемь лет.

Владимир Сергеевич вздохнул, замолчал и больше ничего в этот вечер не рассказывал, только смотрел на противоположный берег и курил, забыв про свои донки. Я понял, что его гложут воспоминания, и на этот раз ушёл первым, бросив ему на прощание: "До встречи!" Банкир ответил взмахом руки и, потерев лоб, закурил новую сигарету.

Запекая вечером свежепойманного судака в фольге (больше в тот вечер я ничего не поймал; у банкира, впрочем, вообще не было ни одной поклёвки), я вдруг подумал: интересно, ему ведь должно сейчас быть (25+52) семьдесят семь лет, а на вид – не больше шестидесяти. Странно это. Сомнения в его правдивости и нормальности вновь залезли мне в душу, я не знал, что думать, но вкуснейший судак под белое вино как-то отвлекли от непонятных рассказов непонятного человека, и, сытый и пьяный, я уснул мгновенно.

ВЕЧЕР ТРЕТИЙ

Ночью жара наконец разрешилась грозой и ливнем, который к утру перешёл в моросящий дождь, но поскольку, как я уже говорил, сидеть, пусть и в такую погоду, дома и смотреть телевизор мне не по нутру, я, надев плащ, пошёл на речку.

Владимир Сергеевич уже был на своём излюбленном месте и, когда я подходил, увлечённо тянул леску. Он вытащил обычного для Москва-реки окунька, уже третьего за сегодня. Видя такой клёв, разазартился и я, и ближайшие два часа нам было не до разговоров: как всегда после грозы, рыба брала отлично. Но часа в два дня клёв как отрезало, я достал термос и бутерброды, а Владимир Сергеевич свои неизменные "Мальборо". Закурив, он продолжил рассказ о своих приключениях.

– Итак, легализовался я в том мире, в приснопамятном 57-м году, и стал постепенно в него втягиваться. Пустота и тяжесть в голове поначалу страшно мучили. Я вспомнил статьи и телепередачи наших космистов, экстрасенсов, телепатов и кто там ещё про ментальное поле Земли, ноосферу, коллективное бессознательное и всё такое. Что, типа, у Земли есть ноосферное поле, в котором обитают все в совокупности мысли людей, знания, идеи из прошлого и настоящего и даже проецируемые из будущего.

Знаете, – Владимир Сергеевич потёр лоб, – а в этом, как я понял на практике, что-то есть. Я ведь оказался выдернут из ноосферы своего времени и попал в ноосферу прошлого, в котором многих мыслей и идей моего времени ещё не было, а если они и были, то не под тем соусом, в котором существовали в моём прошлом настоящем. Отсюда, наверное, такая пустота в голове, тупость от отсутствия идей, которым нечем было в этом времени питаться. И самое страшное – такое же отсутствие чувств и такое же отсутствие любви. Видимо, чувства и любовь тоже имеют в своём времени свою ноосферу, – чувствосферу, любвисферу и что там ещё. Короче, выпал я в пустоту, и воспоминания о прошлом будущем были наибольшей пыткой, потому как отсутствие наполнения воспоминаний прошлыми чувствами превращало их в двумерные картонные декорации того, чего на самом деле нет.

Владимир Сергеевич снова закурил и мрачно уставился на противоположный берег.

Я уже достаточно понял собеседника, чтобы не задавать дурацких вопросов, и пошёл проверять свои донки. Наживка была не тронута, рыба вообще перестала клевать. Заменив всё же червяков и уснувших живцов на свежих, я вернулся на своё место, и Владимир Сергеевич продолжил.

– Но недаром говорится, что человек ко всему привыкает, начал привыкать и я к своему столь нелепому положению. На работу, понятно, не устраивался, просто бродил по тогдашней Москве, так не похожей на нынешнюю. На ещё не снесённое Зарядье любовался, на уже не существующие церкви, дома и скверы. В мавзолей даже ради прикола отстоял – на Сталина посмотреть. Он аж розовый лежал, голубчик! Н-да… Народ тогда попроще, пооптимистичнее и повеселее был: спортсмены в парках бегали, детишек – целые стаи. А женщины… Блин, никогда не видел столько женщин в юбках и платьях, в брюках ведь ещё ни одна не ходила. Жаль только, магазинов круглосуточных тогда не было, тяжело было отвыкнуть от привычки покупать водку, когда захочешь. Хм… Да что я вам говорю – вы и без меня всё это помните, зарапортовался.

В общем, денег накопил – купил фотик, "ФЭД-3", всё дома и церкви, ныне разрушенные, фоткал. Монеты начал собирать – чтобы по годам, значит, купюры старые, дореформенные. Даже вырезки из газет. В общем, я думаю, любой, попавший из будущего в прошлое и желающий вернуться обратно, занялся бы на моём месте тем же самым: люди такие предсказуемые. А вернуться обратно я желал, только не знал как. Естественным способом – мог бы и не дожить.

Владимир Сергеевич грустно закурил, и я решился задать вопрос:

– А с Седым как, с Вороном и Футляром, общались?

– А-а-а… – протянул банкир. – Общались, конечно, только редко. С Седым я встречался за лето несколько раз, ещё разок предупредил его, чтобы с валютой поосторожнее был, что к цеховикам прибиваться надо, типа, в цеховиках в ближайшие тридцать лет будет вся сила. Ну, и предупредил, конечно, что в 1959 году Россия без мяса, молока и хлеба останется, – спасибо Никитке. Седой – умный мужик, хотя, судя по всему, жестокий, зараза, – кажется, меня понял, по крайней мере, слушал внимательно и вопросы задавал по делу. Но о нём я потом хотел рассказать, ладно?

– Конечно, – ответил я, – как вам удобнее.

– Спасибо, – сказал Владимир Сергеевич и продолжил: – В общем, если хотите поподробнее, то, как только потеплело, как земля отошла, перепрятал я свой тайник из разрушенного дома – как вы думаете, куда? – сюда, в Филёвский парк! Да, не смейтесь: недалеко от родника, что под усадьбой Румянцева, под приметной берёзой клад свой оставил, до лучших, так сказать, дней. Ради прикола одну "пятихатку" в пятьсот тысяч хотел Седому подарить. Его чуть кондратий не хватил: "Неужели, – говорит, – такое будет?" Будет, куда денется. Но он её не взял, отшатнулся.

С общительным Вороном и – реже – с нелюдимым и раздражительным Футляром чифирили иногда, когда надо было передать сообщение Седому или было ещё дело какое.

А вообще, начало 57-го у меня было забойным: я, как вынужденный психолог по долгу бывшей работы переговорщиком, быстро освоился с умением разводить людей на деньги (впрочем, я и раньше только этим и занимался). Вот, например, матч ЦСК МО – "Крылья Советов", решающий в том сезоне. Подошёл к группе военных, раззадорил их глупыми предположениями, что "Крылышки" непременно выиграют – и ушёл после матча с двумя лишними сотнями в кармане. В общем, и на футболе и на хоккее излишне азартные соседи по трибуне как бы доплачивали мне за билет. Правда, совесть скоро начала мучить: деньги-то наверняка у людей отбираю, без шансов. Так что чуть позже, кладя в карман очередной полтинник или сотку, я, типа предполагая, сообщал проигравшему результат очередного матча его любимой команды. Верил он мне или нет – не моё дело. Но так было легче.

А к середине жаркого лета я к футболу как-то охладел: да и что мне деньги, солить их, что ли? Думал, думал, чем заняться, да и рыбалкой увлёкся: хорошее занятие для одиночки. Да и клевало тогда не так, как сейчас. В общем, бывало, сниму денег, возьму запас еды, удочки, палатку – и на природу, – на неделю, на две. Всё Подмосковье объездил, а с Валдая так вообще до августа, пока ночами холодать не начало, уехать не мог, так что бушующий в то время в Москве Фестиваль молодёжи и студентов я не застал. Да и не хотел: у меня ведь благоприобретённая привычка, что любой праздник – это куча ментов, а от них мне, как вы понимаете, хотелось держаться подальше.

В общем, как вернулся, пятнадцать тысяч с Седого за чемпионат по хоккею снял и сменил обстановку: укатил в сентябре в сравнительно пустынную тогда Анапу. В общем, жил как надо.

И знаете, привыкать начал к тому времени, всасываться в него, а после запуска спутника в октябре 57-го вообще в голове что-то щёлкнуло, и уже эту жизнь начал воспринимать как первичную, а прошлую в будущем – как сон.

Владимир Сергеевич снова замолчал, и я спросил:

– А как вы на родителей своих, бабушек-дедушек в их молодости хотели посмотреть?

– А то, – усмехнулся Владимир Сергеевич, – конечно. Каждый бы на моём месте хотел.

Только мама моя была лимитчицей, и ехать в Кострому искать девочку Надю Иванову было бессмысленно, а вот отца я нашёл. Отец мой сорок второго года, февральский. Так что было ему в 57-м уже пятнадцать – здоровый парень, в сером пиджаке и кепке, как положено тогда. Жил он с матерью и бабушкой (отец его, то есть мой дед, погиб на фронте) на Новосущёвской; теперь уже почти центр города, а тогда – окраина. Впрочем, на лето его в деревню спроваживали, к родственникам деда (его деда), так что будущего отца я практически только зимой и видел.

Ладно, всё это личное. Учиться ещё было Сережё Емельянову и учиться: десять классов, потом юрфак МГУ. А мне – всё это наблюдать. Бред какой-то…

Ну вот, перезимовал я, нигде не работая и время от времени снимая деньги на хоккейных матчах, и 5 марта 1958 года, в пятилетний юбилей смерти Сталина, отметил первый год своей новой жизни. День рождения, типа, хех!

Владимир Сергеевич снова потянулся за сигаретами, но в этот момент жутко громыхнуло, и с неба обрушился водопад: скрытая до самого последнего момента обрывом, чёрная туча, неожиданно явив себя нам, начала свою работу.

Так вот почему как отрезало клёв! Снова гроза. А поскольку сидеть под молниями возле воды – не самое умное занятие, мы, наскоро смотав удочки, разбежались по домам.

Дома, обсохнув и положив в засолку пойманных окуньков, чтобы потом их завялить, я, конечно, опять погрузился в размышления о странных рассказах странного собеседника. Ни в одной мелочи он пока не ошибся: действительно, знать о хрущёвском "мясном изобилии" в конце пятидесятых – начале шестидесятых годов мог только тот, кто действительно в те годы жил. Больно уж осветлили никиткин образ демократы 90-х, чтобы лишний раз напоминать современникам о жутких экономических и политических провалах "первого советского демократа".

В общем, я всё решил как и раньше: почему бы не послушать интересные байки тихого сумасшедшего, если на рыбалке, честно говоря признаться, делать всё равно особо нечего?

Приняв решение завтра днём зайти в библиотеку и набрать книг о путешествиях во времени, я отправился спать.

ВЕЧЕР ЧЕТВЁРТЫЙ

Побродив с утра по библиотеке и взяв на дом несколько книг и старых брошюр общества "Знание" паранормальной тематики (на мой взгляд, несколько странных авторов), я решил заняться ими вечером и, вернувшись домой, вооружился плащом – по причине всё той же промозглой, но без грозы погоды – и отправился на речку.

Как обычно, Владимир Сергеевич, пришедший рыбачить раньше меня, дождался, пока я расположусь и поколдую над снастями, пересел поближе и продолжил свой рассказ.

– Итак, моя безработная и безмятежная жизнь с походами-рыбалками и выигрышами закладов продолжалась до июля 1958 года. Я тогда развёл в пари на исход чемпионата мира по футболу четверых знакомых завсегдатаев восточной трибуны "Динамо", суммы закладов были солидными – по пятьсот с носа. Но когда после финала Швеция – Бразилия 2:5 я заявился на ближайший матч на стадион "Динамо" и, улыбаясь, подошёл к проигравшимся "жучкам", те вдруг разом расступились, и меня повязали два милиционера в старой белой форме (помните такую?), с фуражками блином. Короче, кто-то из "жучков" не захотел платить. Молодец! Слов нет.

Владимир Сергеевич закурил и усмехнулся:

– Спасла наработанная в 90-е новорусская наглость и знание людей; отвертелся, короче. Да и, судя по всему, не хотели они меня сажать: просто кто-то из "жучков", наверняка, был из их компании. В общем, ободрали как липку, всю наличность вынули, но отпустили.

Однако звоночек прозвучал, и, бросив на время свой опасный бизнес, я записался на всё оставшееся лето волонтёром на раскопки в Новгороде. Вот этими самыми руками грамоты берестяные откапывал, а осенью, "надев чёрную шляпу", умотал в свою любимую Анапу. Когда в конце сентября я вернулся и решил связаться с Седым, чтобы продать ему очередной чемпионат по хоккею, меня ждал шок: Седого посадили.

Хмурый Ворон ничего толком не объяснил, из его сумбурных недомолвок я понял только то, что сел Седой то ли за спекуляции, то ли за махинации. В общем, наверное, как я думаю, воспринял Седой мои слова насчёт валютчиков всерьёз, хотел вписаться в цеховики – и прогорел, а может – сдали. Конкуренция, блин, она и в подполье конкуренция – закон рынка! Больше я Седого никогда не видел.

В общем, оказался я если не у разбитого корыта, то у прохудившегося: крыши у меня больше не было, и чтобы особо не светиться, надо было устраиваться на работу. Думал я, думал, но ничего более толкового, чем работа грузчиком, не придумал. А что – и деньги есть и для здоровья полезно. Устроился на одинцовскую мебельную фабрику, трудовую книжку завёл, в общем, остепенился, хотя так и не вписался в правильную, размеренную жизнь строителей коммунизма: зимой грузчиком, летом – на раскопках или в походах-рыбалках. А осенью – море, Анапа. На прерывающийся стаж мне было наплевать: я ведь знал, какому коту под хвост пойдут все эти пенсионные сбережения.

А жизнь шла своим чередом: наши выиграли Европу-60, Гагарин полетел в космос, романтики-геологи уезжали в тайгу, чтобы на найденных ими зарождениях абрамовичи потом заработали миллиарды. Хех! Расширялась Москва, начал петь Высоцкий, стиляги, Карибский кризис, смещение Хрущёва…

Интересно было наблюдать жизнь, зная, кто впоследствии кем станет, какая судьба кого ждёт. Интересно – и грустно, но, как ни странно покажется, не скучно. Что-то, вросшее в мою душу из этого времени, наполняло её полнотой настоящих переживаний. Вы меня понимаете – настоящих. Короче, я принадлежал уже этому, моему настоящему миру, а не тому, мобильно-интернетовскому прошлому будущему.

И знаете, глядя на всяких там целинников-романтиков и зная, что все их благородные жертвы окажутся ничем, я понял странную вещь: очень часто будущее лучше не знать. Хотя, возможно, это ничего бы не изменило: все мы знаем, что Солнце в конце концов погаснет, однако всё равно что-то строим, причём главное – строим для вечности. Как будто она есть.

Тут Владимир Сергеевич снова надолго замолчал, уставившись знакомым грустным взглядом на противоположный берег, и я решил сделать перерыв. Мне надоело таскать мелких окунишек и, вооружившись подъёмником-малявочником, я отправился ловить мальков, чтобы поставить серьёзную снасть на судака.

Владимир Сергеевич, выкурив очередную "Мальборо", спокойно дождался, пока я заряжу две донки из четырёх живцами, и продолжил.

– Ладно, всё это философия. Так мы до зимы мою историю не дослушаем. В общем, жизнь шла своим чередом: в 59-м мой отец поступил на юрфак, а в 64-м его закончил. Уже, наверное, приехала из провинции по лимиту моя мама. Скоро они должны были познакомиться, скоро должен был родиться я.

Как это часто бывает, резкая перемена в жизни произошла тогда, когда её меньше всего ждёшь. Выехав в мае с палаткой и ночёвкой на первую в 1965 году рыбалку в верховья Москва-реки, я познакомился с соседом по берегу, таким же донщиком, – мужичком где-то за пятьдесят профессорской внешности. Интеллигент махровый! Наловив солидно подлещиков, мы под вечер, как и положено, отметили удачную рыбалку и побег из города "Охотничьей". Тут, выпив, я и наболтал лишнего. Расслабился, видимо, от безмятежной жизни, а поговорить толком не с кем было, даже с Пелагеей Степановной: старушка уже была совсем никакая, одной ногой в могиле. А вообще, в последнее время я интенсивно обдумывал, что мне делать, когда истечёт срок действия "седовского" паспорта. Паспорта ведь тогда, если вы помните, давали на десять лет, а потом – обмен. Мой надо было менять в следующем году. И вот, думаю, что делать: идти на обмен без крыши Седого – самоубийство; у пьянчуги, что ли, какого ксиву вынуть? Тогда жить как? А если Пелагея Степановна умрёт? Ну, в общем, такие мысли. Надо было что-то решать, но жизнь, как это часто бывает, всё решила за меня.

В общем, сосед мой по берегу, Николай Иванович, и впрямь оказался каким-то учёным, связанным с космонавтикой. Отдыхал на своей даче на Николиной Горе в отпуске. Много чего он про космос рассказывал, про Гагарина, про Леонова и всё такое. Вот тут, выпив, я и ляпнул: "Да, молоток Королёв, базару нет". Дорвался, короче, до общения. Идиот!

Владимир Сергеевич мрачно закурил, но вдруг усмехнулся:

– Но, как потом выяснилось, всё это оказалось к лучшему.

Короче, поперхнулся профессор, закашлялся. Но сориентировался, гад, сделал вид, что водкой обжёгся. На другое тему перевёл, про жизнь на Марсе что-то начал травить. Потом на часы посмотрел – хороший актёр, крыса интеллигентская! – "пора домой" говорит, темнеет типа, жена дома ждёт.

Забрал своих подлёщиков и ушёл. А я "Охотничью" допил, перемёты на ночь поставил и спать в палатку завалился.

В ней меня утром и повязали.

На этот раз это были чекисты. Вещи мои собрали до атомов, обыскали меня до ушных раковин. Но вежливо всё, без грубостей, даже "нарзанчику" дали выпить с похмелья. Потом посадили в ЗИМ с тёмными занавесками – и мы поехали.

Допрашивал меня какой-то сухопарый майор ГБ, и первый вопрос: откуда знаю Королёва?

Вот, блин, прокол идиота! Знал же, что Королёва только в 66-м, после смерти рассекретили. В рот мне ноги!

– И кстати, – вежливо осведомился майор, – как вас на самом деле зовут, поскольку паспорт ваш – липовый?

Ну вот, и был я прижат к самой что ни на есть стенке: тупик – доблестное КГБ отловило очередного шпиона. Но, как ни странно покажется, я почувствовал облегчение: ведь правда, восемь лет я жил, как шпион в чужой стране, с трудом усваивая её обычаи. А тут – вдруг ситуация прояснилась, и терять больше нечего. "Э, – думаю, – дальше Лубянки не сошлют". И, попросив у майора стакан минералки и сигарету, выложил ему всё (кроме, понятно, эпизодов про своих странных друзей – Седого, Ворона и Футляра).

Он слушал очень внимательно, не перебивал, вдумчиво курил. Когда я закончил свою исповедь, спросил:

– Всё это очень интересно, но чем вы можете подтвердить ваши слова?

– Все мои вещи и документы из будущего в целости и сохранности, закопаны в тайнике в Филёвском парке. Надо будет – покажу.

Майор кивнув и, видимо, нажал под столом кнопку вызова, потому что в кабинет вошли двое охранников и отвели меня в камеру.

Итак, впервые в жизни я ночевал в тюрьме, и не просто в тюрьме – а в самой Лубянке. Вы можете себе представить, как чудно было жителю свободной России оказаться в главной тюрьме ГБ. Да, жизнь – штука прикольная, особенно если эта жизнь – не совсем твоя.

Следующие два дня меня всячески пытали врачи – проверяли, понятно, не псих ли. А ещё через день вызвали на допрос.

На этот раз это был другой майор: лет за тридцать, невысокого роста, полноватый; глаза серые, умные, внимательные; лысеющий шатен.

– Теперь я с вами буду работать, – представился он. – Борис Витальевич Пригодин, майор госбезопасности, отныне – ваш куратор.

Я кивнул:

– Владимир Сергеевич Емельянов, 1972 года рождения, банкир.

– Хорошо, – ничуть не удивившись, кивнул майор. – Так вы говорите, ваш тайник находится в Филёвском парке?..

Владимир Сергеевич засмолил очередную "Мальборо" и, усмехнувшись своей характерной скупой усмешкой, продолжил:

– Сказать, что мои вещи и документы майора ошарашили – это ничего не сказать. Первым он – видимо, по профессиональной привычке – взял советский, краснокожий паспорт с золотистыми гербом и надписью СССР на обложке и, с трудом овладев собой, спросил: "Это когда начнут выдавать такие паспорта?"

Пришлось объяснять.

Деньги потрясли его ещё больше, особенно "пятихатки" и доллары.

– Пятьсот тысяч рублей!!! – воскликнул он и начал нервно вытирать платком полное лицо и бычью шею.

– Инфляция, – спокойно объяснил я, – всё меняется.

За четыре дня в тюрьме я совершенно успокоился, потому как был уверен, что проведу в ней всю оставшуюся жизнь, – в качестве подопытной крысы, как герои романа Стивена Кинга "Воспламеняющая взглядом". Правда, Чарли в конце концов удалось от них вырваться. Удастся ли мне – посмотрим. За восемь лет в прошлом я стал отчаянным фаталистом.

Борис Витальевич просмотрел мои банковские бумаги (он вздрогнул, увидев многочисленных двуглавых орлов на печатях и в шапках документов), визитки и прочие мелочи. Его почему-то особенно заинтересовал брелок с логотипом БМВ. Спросил, откуда у меня такое. Я объяснил, что у нас, в нашем времени, иномарки – в свободной продаже.

Наконец майор взялся за мобильник. Конечно, непонятный сверкающий прибор с самого начала интересовал его больше всего, но надо отдать майору должное – как профессионал, он в первую очередь разбирался с бумагами.

– Рация? – спросил он.

– Почти что, – ответил я и, как мог, объяснил принцип действия мобильной связи. – Вот это зарядник. Нужна сеть в 220 вольт – и через час он будет готов к работе.

Майор кивнул, откинулся в кресле, долго тёр виски руками и наконец закурил, задумчиво глядя на разложенные на столе вещи, деньги и бумаги. Наконец, сложив отдельно бумаги, отдельно вещи, он сказал: "Проверим" и нажал кнопку вызова конвоя. Потом посмотрел на меня уставшими, измученными глазами и добавил: "Мы ещё поговорим с вами о будущем".

Тут вошли конвоиры.

Стемнело. Пора было по домам. На живцов так ничего и не клюнуло. Я смотал удочки, забрал скромный улов из четырёх окуньков и двух бычков и, попрощавшись с ещё собиравшим свои снасти Владимиром Сергеевичем, отправился домой.

Ночью, после ужина, я на сон грядущий погрузился во взятые днём в библиотеке книжки и брошюры о путешествиях во времени. Действительно, нашёл несколько занимательных рассказов о людях, провалившихся в прошлое или будущее, но достоверность их внушала сомнения. Особенно позабавила история какого-то мужика, который во время школьной экскурсии (!) на машине времени застрял после поломки агрегата в 30-х годах ХХ века в СССР и, как Владимир Сергеевич, принялся собирать вырезки из газет. Может, и Владимир Сергеевич начитался подобных историй, и они так подействовали на его психику, что он вообразил себя хронопутешественником? Не знаю. Рассказ Владимира Сергеевича был связен и занимателен, и я, как и раньше, решил дождаться следующей встречи, чтобы послушать продолжение его истории. Интересно, как он всё-таки выбрался тогда из цепких лап КГБ? И уже заполночь, размышляя над нелепой историей какого-то американца, который выпал из тихого XIX века в бурный ХХ только лишь для того, чтобы тут же погибнуть под колёсами автомобиля, я заснул.

ВЕЧЕР ПЯТЫЙ

На следующий день, придя на речку пораньше, я решил полностью переключиться на ловлю серьёзной рыбы, если таковая в Москва-реке ещё осталась, и зарядил все четыре свои донки живцами. По крайней мере, даже если не попадётся стоящий судак, ничто не будет отвлекать меня от занимательного рассказа Владимира Сергеевича.

Вскорости подошёл и он и, разложив свои снасти, как обычно, переместился поближе ко мне и продолжил свой рассказ.

– Меня не вызывали на допрос уже четыре дня. В тюремной тишине чувства обостряются, и я кожей чуял, что решается моя судьба. Самое страшное, что меня могло ждать, – тюремная психушка, а ко всему остальному можно привыкнуть. Впрочем, я по собственному опыту знал, что человек может привыкнуть ко всему, но всё-таки… Наконец меня вызвали на допрос.

Борис Витальевич угостил меня своими сигаретами и сказал:

– Мы провели экспертизу бумаги ваших банковских отчётов – такой бумаги в Советском Союзе ещё не производят. Анализ изъятых у вас долларов показывает, что такие серии банкнот ещё не появились, а в ваш мобильный телефон клещами вцепились сотрудники одного секретного НИИ. Они в шоке. Я тоже. Похоже, вы действительно из будущего.

Тут он выпил стакан минералки и ввёл меня в курс дела.

В общем, моя скромная персона заинтересовала два отдела КГБ: отдел прогнозирования и отдел по работе с аномальными явлениями. Оказывается, уже тогда существовал и такой. Интересовались они в основном "тарелками", поскольку от космонавтов и лётчиков-высотников поступали очень и очень странные доклады о встречах с НЛО. Но также работали и с экстрасенсами-ясновидцами, которые, и правда, иногда помогали чекистам в странных и запутанных делах. Конечно, отдел прогнозирования заинтересовался мною больше остальных, но куратором моим, вследствие каких-то подковёрных интриг, оставался почему-то Борис Витальевич из отдела "аномальщиков", который пообещал мне, что через пару месяцев, узнав от меня всё, что их на данный момент интересует, меня легализируют в этом мире, дадут квартиру и даже припишут к какой-нибудь клинике КГБ. А пока мне придётся потерпеть и пожить у них на Лубянке, правда, на весьма льготных условиях.

В общем, майор сдержал своё слово, и через два месяца интенсивных бесед с чекистами и учёными мне выдали все нужные документы с настоящими именем и фамилией, прописали в однушке на Большой Филёвской и, действительно, приписали к клинике КГБ, расположенной неподалёку в парке.

Но что это были за два месяца! Прогнозистов интересовали и война во Вьетнаме (как они обрадовались, узнав, что американцы проиграют!), и Ближний Восток, и Африка, и особенно – куда от неё деться? – Америка. Понятно, далеко не на все вопросы я мог ответить, как они ни пытались заходить то с одного бока, то с другого, – просто не знал или не помнил. Но что интересно, меньше всего спрашивали о будущем распаде Союза: людям свойственно не думать о неизбежном, особенно если это касается их самих.

Понятно, сообщение о победе американцев в "лунной гонке" расстроило всех, но я сказал, что беспокоиться о лунном превосходстве США не стоит и что после запуска "Аполлона-17" их лунная программа будет свёрнута. И что вообще, после 7 декабря 1972 года ни один человек к Луне больше не полетит, даже в проекте.

Тут в меня вцепились аномальщики: почему? Я объяснил, что, по мнению аномальщиков конца ХХ века, пендосы прекратили свои полёты к Луне из-за того, что их достали "летающие тарелки", что, типа, Луна занята другими цивилизациями и ловить там особо нечего.

Владимир Сергеевич усмехнулся своей особенной усмешкой:

– Как знать, может быть, в падении интереса СССР к изучению Луны есть и моя заслуга?

В общем, спрашивали ещё много, много и много. Но как бы там ни было, а в конце июля 1965 года я уже жил в своей квартире на Большой Филёвской. Тогда же и рыбачить здесь начал. А в августе даже и на работу поступил – скучно без неё всё-таки – в ближайшую, 89-ю школу. Борис Витальевич сразу сказал, что с моими знаниями о будущем воспитывать детей они мне не доверят, но против преподавания труда даже он возражать не стал. В общем, в тридцать три года (родился я в мае), я думал, жизнь моя вошла в колею, точнее, в некий направленный и контролируемый коридор. Н-да, мог ли я подумать в свои неполные двадцать пять, живя в России конца ХХ века, что восемь лет спустя стану сексотом КГБ? Что наша жизнь – иллюзия!

Конечно, меня предупредили, что ещё один прокол, подобный как с профессором, – и я из своей шикарной однушки на Большой Филёвской перееду в совсем другую однушку на Малой Лубянке. Могли бы и не говорить. Что я, не знал, что школа напичкана осведомителями? Да я больше и не пил с незнакомыми, а знакомых было – Борис Витальевич да ещё несколько чекистов. В общем, ареал моего обитания ограничивался Москвой и Подмосковьем. Меня, конечно, предупредили, что бежать и скрываться бесполезно – всё равно найдут, разрешили только рыбачить в ближайшем Подмосковье. Да я, впрочем, особо никуда и не стремился: во-первых, уже по стране вдоволь наездился и созерцать деградацию ранее виденного больше не хотелось, а во-вторых, повторяю, думал, что жизнь вошла в колею.

Так и продолжалось добрых шесть лет, до сентября 1971 года: работал в школе, подрабатывал ремонтом у знакомых и учительниц из своей школы, изредка консультировал чекистов и рыбалил всё лето напропалую. Время от времени женщин на квартиру водил – куда без них деться? Да и одинокие безрукие училки зачастую, после того как я заканчивал ремонт в их квартирах, смотрели на меня такими тоскливыми глазами, что я не выдерживал и оставался на ночь. Начальство (чекистское начальство) смотрело сквозь пальцы, да и что им до моей личной жизни? Но женщины меня, вообще, мало цепляли: и так между мужчиной и женщиной пропасть непонимания, а когда эта пропасть ещё и помножена на жуткую разницу в представлениях о жизни – так вообще беда. Так что одна-две встречи – и всё: скука, непонимание, тоска.

И вот 16 сентября 1971 года, в четверг (по четвергам у меня в школе был свободный день) занесло меня в парк Коломенское: сменить обстановку захотелось, побродить по низовьям Москва-реки и осеннему, желтеющему парку.

Поднимаясь вдоль ручейка, пересекающего парк, я, всё дальше погружаясь в углубляющийся овраг, из которого вытекал этот ручеёк, прошёл мимо странного крупного валуна, похожего на застывшие пузыри, и остановился у другого необычного камня – плоского и угловатого. Дальняя, самая глубокая, часть оврага показалась мне какой-то дикой и неприветливой: заросшая деревцами и кустарниками, вся в полумраке. В общем, неприятное, надо сказать, место. Прошёл чуть дальше. Своды оврага постепенно закрывали небо. Стало как-то жутковато.

Тут среди деревцев, росших вдоль ручья, протекающего по дну оврага, что-то шевельнулось. Думал, птица. Но это было не птица: девушка лет двадцати, худенькая, бледная, смотрела на меня полными ужаса глазами.

Я развёл руки в стороны вперёд ладонями (вербальный жест миролюбия) и как можно мягче сказал:

– Привет! Заблудилась?

Девушка вздрогнула, но не побежала.

Я подошёл чуть ближе и рассмотрел её подробнее.

Странная это была девушка! Растрёпанная, в замызганной грязью голубой вязаной кофте, из-под которой выбивалось длинное – ниже колен – ситцевое платье, и в так же заляпанных грязью башмаках. А главное – было ощущение, что она на грани обморока.

– Они улетели? – прошептала девушка и сдавила голову руками.

– Кто они, грачи на юг? – Я хотел как-то разрядить обстановку и, типа, пошутил.

Но девушке, видимо, было не до шуток: она потрясла головой, застонала и в конце концов упала-таки в обморок. Судя по её грязной одежде, не в первый раз.

К счастью, холодная вода ручья, образованного многочисленными родниками, стекающими со склонов оврага, быстро привела её в чувство. Девушка застонала.

– Кто они? На тебя напали? – Весёлое занятие – возиться с девушкой в шоке, возможно, после изнасилования.

– Только что бомбили, – прошептала девушка, – а сейчас тихо. Меня контузило?

– Кто бомбил? Кого? – Тут уже растерялся я.

Девушка посмотрела на меня как-то странно, как на психа. Наконец прошептала:

– Немцы, только что.

– Какие немцы? Кого бомбили? – Я ничего не понимал.

– Нас бомбили, фугасками. Я в овраг побежала, упала. Очнулась – а тут тихо. Они давно улетели?

Хм, я посмотрел на девушку так же, как вы смотрели на меня, когда я начал свою историю, – как на сумасшедшую. И начал говорить медленно, мягко, внушительно:

– Немцы улетели тридцать лет назад и больше не прилетят. Война закончилась, бояться нечего. Скажи, как тебя зовут, где ты живёшь, и я отведу тебя домой.

Девушка смотрела мне в глаза непередаваемым взглядом. Потом медленно, с трудом прошептала:

– Почему тридцать лет назад? Ты шпион?! Что?! Где я?! – И снова стиснула голову руками. – Что ты врёшь?! Где я?!

Короче, обмороки вот-вот должны были смениться истерикой.

И тут меня осенило.

Я быстро вытащил из кармана банкноты, сунул ей под нос.

– Вот, смотри, – советские деньги. Вот Ленин, вот СССР, вот герб.

Девушка перестала кричать, осторожно взяла красный червонец, поднесла к глазам. Долго смотрела на банкноту.

Видимо, профиль вождя мирового пролетариата её несколько успокоил, но она всё же прошептала:

– Это не наши деньги.

– Как не наши! – Я даже рассердился. – Вот Ленин, герб, СССР. Смотри внимательней!

– Вот наши. – Девушка достала из кармашка кофты мятую синюю бумажку, посмотрела на неё, потом на мой червонец – и снова упала в обморок.

Тут до меня начало медленно доходить. Я взял её синюю бумажку. На купюре красовался лётчик и надпись: "Пять рублей". И дата – 1938.

Тут уже дурно стало мне: похоже, девушка была подругой по несчастью, только вместо прошлого сиганула в будущее: из сентября 1941 года на тридцать лет вперёд. Красота!

В общем, откачал я её во второй раз и медленно, спокойно объяснил, куда она попала. Н-да, очень медленно: девушка постоянно впадала в ступор, одно и то же приходилось повторять по нескольку раз, делать паузы, успокаивать, пока она кое-как, с трудом, но осмысляла ситуацию. Наконец девушка приняла происходящее так: её контузило, она проспала летаргическим сном тридцать лет – и вот очнулась. Я поспешил с нею согласиться: для начала и это хорошо. Пока девушка не начала задаваться вопросами, почему за тридцать лет она так и не замёрзла зимой, я решил познакомиться с ней поближе.

– Ладно, всё образуется. Зовут-то тебя как?

– Галина, Галина Соловьёва.

– Хорошо. А я Владимир Сергеевич, учитель. Где ты живёшь?

– Я здесь живу (она понизила голос при слове "живу"), в Коломенском. С мамой и сестрёнкой. Папа на фронте.

В то время, – да вы, наверное, помните, – в Коломенском, на месте современного парка, тогда ещё стояли старинные двухэтажные деревянные дома, в которых ещё и правда кто-то жил. Хм, как знать, может, её мама и сестра до сих пор живут в одном из этих осколков прошлого. Во всяком случае, дело сдвинулось с мёртвой точки. Ну, думаю, посмотрим дальше.

– Ну, Галина, – как можно бодрее сказал я, – ведите в свой дом: темнеет уже.

Действительно, уже начался ранний сентябрьский вечер, и я подумал, что это к лучшему: меньше будет могущих шокировать девушку видов здорово изменившейся с 1941 года Москвы.

Дошли до домов мы спокойно: видимо, головные боли и шок не давали Галине возможности особенно вглядываться в окружающее. Да и знаете, я давно заметил: есть некий предел шока, после которого новый шок уже как шок не воспринимается, – срабатывает какой-то защитный механизм.

Возле одного из двухэтажных домов Галина остановилась: "Вот здесь".

Я всю дорогу готовился к новому тяжёлому разговору с может быть уцелевшими родственниками девушки, твёрдо решив про себя одно: в психушку я её не отдам, а она ей светит, ой как светит.

Владимир Сергеевич замолчал и, осмотревшись по сторонам, предложил:

– Может быть, я продолжу эту историю завтра, а то в нашем времени тоже уже темнеет?

Я, конечно, возражать не стал.

На моих донках не было ни одной поклёвки, чему я даже был рад, поскольку возня с рыбой не отвлекала от удивительного рассказа банкира.

Придя домой, я сопоставил все полученные от Владимира Сергеевича сведения, и что получилось: он до сих пор живёт на Большой Филёвской в квартире, якобы предоставленной ему КГБ. Тут всё сходится, но, чёрт побери, почему он всё же выглядит не на положенные семьдесят семь, а максимум на шестьдесят?

Не найдя ответа, я погрузился в чтение какой-то заумной книги о теории перемещения во времени по методу "кротовьих нор" и вскорости, постоянно отвлекаясь на размышления о моём загадочном собеседнике, заснул.

ВЕЧЕР ШЕСТОЙ

И на этот раз я намеренно зарядил все свои донки оставшимися живцами, чтобы не отвлекаться по пустякам. Владимир Сергеевич, в свою очередь, поставил свои и, как обычно, подсев поближе, продолжил свою историю.

– Девушка постучала в дверь своей квартиры (это была коммуналка). Долго никто не открывал. Наконец щёлкнул замок, и древняя старушка, высунув голову, спросила:

– Кого вам?

– Прасковья Ивановна дома? – запинаясь и страшно бледнея, спросила Галина.

Старушка присвистнула:

– Эк хватила, девушка! Семь лет как отсюда переехала.

– Куда? – Галину аж трясло.

– В Печатники, в новостройки. А вам что?

– А Света… с ней?

– Светка замуж вышла, двадцать лет уже. То ли на Песчаной у мужа прописана.

– А адрес у ма… у Прасковьи Ивановны какой?

– Не помню, дочка. Паша приезжала раньше, пока не разболелась совсем – с ногами у неё что-то. Говорила, хорошо всё в новостройках, адрес оставляла, но я то ли сослепу потеряла бумажку.

– А кто может адрес её знать?

– В ЖЭКе спроси, девушка, может, подскажут. Или в справочной. Да что ты всё спрашиваешь? Ты кто ей?

Старушке, несмотря на, видимо, природное добродушие, всё-таки такие расспросы на ночь глядя стали казаться подозрительными.

– Жила я здесь раньше, – отрешённо прошептала Галина.

Старушка так выразительно посмотрела на девушку, что я поспешил поблагодарить её и замять разговор. Хорошо, подумал, что в бараках-коммуналках наверняка нет телефона, а то бы "скорая" уже ехала.

Мы вышли на улицу. Я отвёл девушку подальше от её прежнего дома. Сели на скамейку. Я закурил.

– Идём в ЖЭК! – вдруг вскочила Галина. – Идём!

– Какой ЖЭК? – Я был утомлён всей этой историей страшно. – Времени-то сколько. Завтра.

Галина посмотрела по сторонам – действительно, темень – и села рядом.

– Это Ксения Гавриловна, – прошептала она – и зарыдала.

– Какая Ксения Гавриловна?

– Соседка наша, – сквозь слёзы прошептала Галина. – Она меня не узнала. – Девушка всхлипнула и вдруг попросила: – Дайте закурить!

Вот это дело! Хоть что-то в этот сумасшедший день человеческое.

Пока девушка не столько курила, сколько кашляла, я принял решение.

– Галина, – спросил я, – как по батюшке?

– Николаевна.

– Галина Николаевна, я – учитель, я вам помогу. Сегодня переночуете у меня – места хватит, а завтра я найду вашу маму и сестру по городской справочной. Как их, Прасковья Ивановна и Светлана Николаевна Соловьёвы?

– Да.

– Найдём! – И я как можно бодрее добавил: – Ну что, поехали?

– Угу.

Конечно, подвергать девушку такому шоку, как поездка на метро, я не решился, пришлось ловить такси. Поймал, к счастью, быстро. Пожилой усач поворчал, покосившись на растрёпанную девушку в грязной кофте, но промолчал.

Галина сидела в машине на удивление спокойно – спасибо тебе, ночь! – только время от времени потирала виски руками.

– Что, по парку гуляли? – спросил наконец таксист.

– Да, с племянницей. Поскользнулась вот.

– Бывает, – добродушно прогудел старикан. – До ручья, который из оврага течёт, дошли?

– Ага.

– А в самом овраге были?

– Посмотрели.

– Старики говорят, гиблое место, – задумчиво произнёс таксист, – особенно когда зелёный туман.

Я прикусил язык и замолчал, таксист тоже не стал углубляться в тему, а что касается девушки – ей было ни до меня, ни до таксиста, ни до какого-то там зелёного тумана…

Выпив горячего чая с печеньем, Галина окончательно успокоилась, по крайней мере, в обморок падать больше не собиралась. Я взялся приготовить ужин, а девушке предложил принять душ. Ничего нового для неё здесь не было, только пришлось объяснять, что такое шампунь.

Вышедшая из ванны в халате (его я специально для женщин держал), девушка выглядела великолепно: бледное узкое лицо с широким лбом, тёмные волосы. Красавица! А главное – в светлых серых глазах уже читались и мысли, и чувства, и понимание происходящего. И тут меня отпустило: я наконец понял, что с ней всё будет хорошо, но также понял, что до этого "хорошо" ещё было много, много дел.

За ужином я, подумав, налил девушке десертного вина – для окончательного успокоения. Сам выпил водки и попросил её рассказать о себе.

Галина задумчиво посмотрела на настенный календарь-плакат с подмосковными берёзками и, вздохнув, начала:

– Я родилась 18 августа 1921 года. Папа работал переводчиком с немецкого в издательстве иностранной литературы, мама – учительницей русского языка в школе. Света, моя младшая сестра, родилась в апреле 1926. В 38-м году я поступила в педагогический институт иностранных языков, на факультет немецкого, – папа настоял, с детства нас с сестрой гонял по немецкому, говорил, что со знанием языка без куска хлеба не останешься. Когда началась война, я как раз сдала сессию, отдыхала на каникулах. Светка же уехала в Ярославскую область, к бабушке.

Папа, как война началась, сразу пошёл в военкомат, требовал отправить его в действующую армию переводчиком и уже в июле своего добился – ушёл на фронт.

Галина посмотрела на меня и тихо спросила:

– Вы сказали, война закончилась. Когда? Мы победили?

– Да, – ответил я, – победили, дошли до Берлина и даже дальше – до Эльбы. 9 мая 1945 года Германия капитулировала, а ещё раньше, 30 апреля, Гитлер застрелился.

– Так долго воевали, – прошептала девушка, – так долго…

– Да, тяжеловато пришлось, но я дам тебе потом о войне почитать, сам расскажу что знаю, а ты пока скажи: как тебя занесло в этот чёртов овраг?

Девушка потёрла лоб и продолжила:

– Москву бомбили часто, почти каждый день, но немцы летали с запада, и на нас до сегодняшнего дня ни одна бомба не упала. А сегодня, – девушка сдавила голову руками и ещё раз прошептала: – Сегодня я пошла посмотреть на тренировку новобранцев, интересно ведь: винтовки, штыковые удары; они постоянно возле речки тренировались. И Витька с ними был.

– Парень твой?

– Ага.

– И вот шла я через лес – и вдруг взрыв страшный, земля полетела, листья с деревьев посыпались. Ну, я поняла, что бомбят, – и бегом в овраг. У меня аж зелено в глазах от страха стало, как в тумане бежала. Споткнулась и упала. Встаю на ноги – а кругом тишина. И голова болит, мысли странные в голову лезут, как бы сами с собой разговаривают. Потом вас увидела. А дальше вы знаете.

– Ясно, – сказал я. – Ну ладно, хватит на сегодня, устала, наверное. Посиди пока, выпей ещё вина, а я пока кровать разберу.

– Ага, – тихо сказала девушка и послушно налила себе ещё рюмку.

Я постелил девушке на кровати, себе разложил раскладушку; вернулся на кухню. Галина стояла возле окна и смотрела в ночную тьму с вырезанными в ней жёлтыми кругами света от фонарей.

– Иди, Галина, ложись спать. Утро вечера мудренее.

– Ага.

– А я пока подумаю, что для тебя можно сделать.

– Хорошо. Спасибо. – И, поправив руками ещё мокрые волосы, девушка ушла спать.

Видимо, заснула она как убитая – без ворочаний и всхлипываний. Нормуль! А я ещё долго сидел на кухне, пил водку и курил, размышляя обо всей этой ситуации.

Странно, что немецкие самолёты занесло – да ещё днём – на юг от Москвы: летели они, действительно, обычно с запада, по Москва-реке. Ну, это не так уж невероятно: возможно, наши истребители заставили-таки свернуть их с курса, и немцы, освобождаясь от бомб, сбросили их куда попало. Такое бывало. Блин! Возможно, первые и последние несколько бомб, упавшие в район парка Коломенское, заодно и перенесли девушку в будущее. Н-да…

Теперь дальше. Понятно, что КГБ заинтересуется моей странной гостьей не завтра, так послезавтра. Как отмазать её от допросов, психиатров и прочих прелестей, которые я сам прошёл на Лубянке? Полностью, конечно, не получится, но можно попросить Бориса Витальевича как-то смягчить процедуры. Но не завтра, завтра пускай Галина отдохнёт, а в субботу, после уроков, сам созвонюсь с майором. Больше ничего путного в голову не приходило, и наконец, отложив дальнейшие размышления на утро, я тоже отправился спать.

Остановившись возле её кровати, я при тусклом свете торшера долго смотрел на красивое лицо спящей девушки. Странно: она во сне улыбалась. Чему?

Галина проснулась раньше меня, и когда меня наконец поднял звон будильника, сидела уже одетая на заправленной кровати, рассматривая географический атлас Советского Союза. Ну что ж, замечательно, пусть узнаёт, в какой стране теперь живёт.

Книг, вообще, у меня было немного да и купить хорошую книгу в те времена – да вы сами знаете – было непросто. Но что-то было: редкие книги, купленные у спекулянтов на Кузнецком, "огоньковские" брошюры поэтов да подшивки журнала "Юность" – единственное, что я выписывал. Да несколько газет, которые я покупал только ради телепрограммы.

Мы быстро позавтракали (готовя холостяцкую яичницу, я заодно показал девушке, что у меня где и как чем пользоваться). Потом позвонил в школу, наплёл с три короба о приехавшей из провинции родственнице, которая дорогой разболелась и с которой надо посидеть. В общем, взял день за свой счёт. Директриса благодушно разрешила, видимо, ещё помня о летнем ремонте, который я провёл в школе. Показал Галине, как пользоваться проигрывателем (пластинки у меня были в основном классика – хоть что-то неизменное в изменяющемся мире), объяснил, чем он отличается от патефона. Хотел было научить пользоваться катушечным магнитофоном и телевизором, но, подумав, что для начала и этого вполне достаточно, решил отложить обучение на вечер. Покопавшись, нашёл журналы "Юность" за 1967 год с повестью Бориса Васильева "А зори здесь тихие". "Вот, – сунул Галине, – почитай, тебе будет интересно". Положил на тумбочку возле кровати ещё и зелёный томик Есенина, который втридорога купил у спекулянта на Кузнецком, строго-настрого приказал не отвечать на звонки в дверь и по телефону, снял размер с Галиных ботинок и убежал, пообещав особо не задерживаться.

Галина всё время инструктажа молчала, ничего, кроме редких "да", "ага" и "поняла" я от неё не услышал, но чувствовал, что она буквально кожей впитывает атмосферу своего нового мира. Я понял, что с ней происходит нечто обратное тому, что происходило со мной: я-то страдал от пустоты, не заполненной ещё не существующей мыслесферой, а на неё наоборот – обрушился поток нового, включающий в себя всё то, что было старого. Наверное, ей было легче, чем мне, во всяком случае – интереснее.

Владимир Сергеевич замолчал и после долгой паузы продолжил.

– В общем, ничего о её родственниках я толком не узнал. В киоске справочного бюро (помните эти серые будки?) Прасковью Ивановну Соловьёву не нашли, Светлану Николаевну Соловьёву тоже. Впрочем, она-то наверняка сменила фамилию, выйдя замуж, а вот отсутствие в базе данных Прасковьи Ивановны говорило, скорее всего, только о том, что она умерла, ведь ей, должно быть, было уже за семьдесят. Был вариант, что справочная ошибается, но всё равно, делать было нечего: завтра-послезавтра надо было связываться с Борисом Витальевичем, пусть Галину помучают вопросами, но, по крайней мере, сестру её найдут.

Потом я пошёл в магазин, купил для девушки демисезонное пальто, благо денег после летних ремонтов было ещё много, и новые ботинки. С остальным решил подождать – пусть сама себе юбки-платья выберет и, тем более, бельё. Да, и в книжный зашёл – взял учебник по истории СССР для вузов. Книжка, конечно, дебильная, но хоть какая-то информация. В общем, к двум часам дня я уже был дома.

Известие о том, что её мама, скорее всего, умерла, Галина восприняла на удивление спокойно (думаю, она уже это знала), промолвила только: "Конечно, ей ведь уже семьдесят два. Должно было быть". Посмотрела обновки. К счастью, пальто подошло – глазомер меня не обманул, менять не придётся. Глядя в окно на прохожих, девушка уже поняла, в чём сейчас ходят. Вообще, понимала она больше, чем я ожидал. Поблагодарила. Вскоре выяснилось, что она уже приготовила обед. Пошла разогревать.

За обедом Галя вдруг спросила:

– Товарищ Сталин давно умер?

– 5 марта 1953 года, – ответил я и мысленно добавил: "А ровно через четыре года я во второй раз родился".

– Почему о нём так мало пишут в твоих журналах? Почему Сталинград сейчас Волгоград, Сталино – Донецк, а Молотов – Пермь? Они сделали что-то плохое? И почему такая глупость: любой город на Волге можно назвать Волгоградом, почему именно Сталинград? И почему Германий две? Какая из них наша и кто в другой?..

В общем, посыпались вопросы. Я мысленно поблагодарил себя за то, что догадался-таки купить учебник по истории. Опять же, вести тяжёлые разговоры по истории с девушкой из другого времени мне совсем не улыбалось.

– Знаешь что, – сказал я, – я тут учебник по истории СССР купил. Ты там прочитаешь, что происходило, пока тебя здесь не было (как будто я был – хех!). Сейчас статьи в журналах отмечу, какие нужно в первую очередь прочитать. А ты потом, если что, не стесняйся, задавай вопросы, ага?

Галина кивнула.

– Вот и лады, а у нас сейчас есть дела поважнее.

Снова кивок.

– В общем, ты совершила путешествие во времени и попала в будущее, на тридцать лет вперёд. "Машину времени" Герберта Уэллса читала?

– Ага.

– Отлично, тогда всё понимаешь. В общем, такое на самом деле бывает: люди иногда попадают в будущее, а иногда проваливаются в прошлое. Так бывает, только очень редко. Учёные до сих по не знают, почему это происходит, но такие явления для них не новость. Я тоже знаю человека, который уверяет, что попал из будущего в прошлое, то есть наоборот, чем ты. И я ему верю. А с тобой произошло ровно наоборот: из прошлого ты попала в будущее. В общем, ты сейчас в чужом времени без документов и без родственников. Кто из них жив, кто умер – непонятно. Но я знаю людей, которые точно найдут твою сестру, какую бы фамилию она после замужества не носила, и учёных, которые поверят твоему рассказу и не посадят в психушку.

– Ей уже сорок пять, – прошептала Галина.

– Сестре? Да. Но главное для тебя – устроиться в этом мире, паспорт получить, жильё, может быть. Согласна?

– Да, – всё так же тихо сказала девушка, – я на работу устроюсь и все деньги вам отдам.

– Да, – отмахнулся я, – это потом, денег у меня много. Главное – есть люди, которые тебе реально помогут. Завтра после работы я к ним поеду. А сейчас, хочешь – поговорим об истории, хочешь – телевизором и магнитофоном научу пользоваться, а хочешь – в магазин пойдём, одежду тебе закупим, бельё и всё такое.

– Да, – смутилась девушка, – хорошо.

Но погулять нам в этот вечер не удалось: зазвонил телефон.

– Владимир Сергеевич? – раздался в трубке голос моего куратора. – Вы уже пришли с работы? Хорошо. У нас к вам есть срочное дело, машина выехала.

В общем, я только успел объяснить Галине, как пользоваться электрическим утюгом и стиральным порошком (она захотела постирать своё старое платье), как за мной приехали.

Вызывали меня из отдела прогнозирования, в общем, неважно зачем: так, какие-то проблемы с девальвацией доллара. Где-то часа два беседовали, а потом я разыскал Бориса Витальевича и выложил майору всё про девушку из 1941 года. К моему удивлению, его реакция была неожиданной. Он мрачно закурил и пробормотал: "Опять этот чёртов овраг. Работает!"

Признаться, я был изумлён. Тут же вспомнил старика-таксиста и его причитания про зелёный туман. А Борис Витальевич, докурив, прочитал мне небольшую лекцию.

В общем, овраг этот, по его словам, назывался Голосовым или Велесовым и являлся, по современному говоря, аномальной зоной: иногда в нём сгущался зелёный туман, и вошедшие в овраг люди переносились в будущее. Лет на тридцать-сорок-пятьдесят. Смутно помню какую-то историю про татар времён Бориса Годунова, попавших на много лет вперёд, про крестьян наполеоновских времён, спьяну угодивших не в своё время, и ещё что-то.

В общем, Бориса Витальевича я не удивил, но на всякий случай попросил не мучить девушку.

– Да всё понятно, – нетерпеливо отмахнулся майор, – шок, неадекватность. Не беспокойтесь: в понедельник положим её на недельку в вашу клинику, проверим, как положено, и будем думать об её легализации. Да что нового она может нам сообщить? Наоборот – для неё сейчас всё новое.

Я хотел спросить, а попадались ли раньше Борису Витальевичу люди из прошлого, раз он так уверенно про этот Велесов овраг говорит, но сдержался. И, наверное, правильно сделал: что мне надо знать от ГБ, я знал, а лишние вопросы, они потому и называются лишними, что могут много чего лишить.

– Надеюсь, – продолжал майор, – вы гарантируете, что она никуда до понедельника не денется?

Что можно было на это ответить? Только "конечно".

– Ну и отлично, – раздавил сигарету в пепельнице Борис Витальевич. – Всё. – И он встал, явно собираясь уходить.

– Она сестру и маму хочет найти, – напомнил я, – и отца, если он, конечно, живой.

– Да, конечно. – Майор снова сел. Я продиктовал, и он записал данные. – Ну, конечно, подготовьте её, что в понедельник её положат в больницу.

– Уже подготавливаю.

– Отлично. Я вам позвоню. Всё.

В общем, домой я добрался часам к одиннадцати ночи.

Галина уже спала, но проснулась на шум.

– Всё хорошо, – успокоил я, – всё просто отлично.

Галина прошептала: "Спасибо" и снова отправилась в лучший мир грёз, а я, поедая холодные котлеты, мучительно размышлял о переходах в прошлое, о переходах в будущее и обо всём этом странном мире, в котором самые невероятные случайности являются проявлением единственно возможной предопределённости.

На следующий день, в субботу, я, как и обещал, сводил Галину в магазин. Чтобы не смущать девушку, просто дал ей денег и отправил в трикотажный и бельевой отделы, посоветовав не экономить. В общем, закупились мы порядком, даже книжек взяли – "Путешествие на Кон-Тики" Хейердала, "Судьбу человека" Шолохова, ещё что-то про войну (война Галину почему-то особенно интересовала). Немного погуляли по парку. А дома, до самой ночи, я объяснял девушке, как пользоваться катушечным магнитофоном, коротковолновым радиоприёмником и телевизором. Она схватывала всё на лету. Самостоятельно поставила бобину с полузапрещённым Высоцким – и была им очарована. Уставшая, Галина заснула поздно ночью за зелёным томиком Есенина.

А на следующий день, после обеда, мы завалились в кино! Кинотеатр "Украина" помните? Вот в него, на "Кавказскую пленницу". И тут я впервые увидел, что Галя смеётся. И окончательно понял, что у неё, действительно, всё будет хорошо.

В общем, эти два дня получились насыщенным, возможно, даже слишком. Галина по полной загрузилась впечатлениями и всё спрашивала, спрашивала и спрашивала: про войну и Высоцкого, про поэтов и писателей, про Моргунова и Никулина… К вечеру я уже еле ворочал языком.

Заснула Галина поздно ночью, рыдая над "А зори здесь тихие" Бориса Васильева, а утром спокойно отправилась в больницу, взяв с собою несколько книг и журналов "Юность" с повестями, рассказами и статьями, которые я для неё отметил; взяла также и учебник по истории СССР.

Однако уже порядком темно. Вы не против продолжить беседу завтра?

Действительно, засиделись мы изрядно. Смотали удочки, попрощались, разошлись.

Дома я вынужден был признаться себе, что история Владимира Сергеевича интересует меня всё больше и больше и что я верю ему безоговорочно. На сон грядущий я попытался почитать что-то о парадоксах времени и дырах в пространстве, но на второй странице научно-популярной статьи сам провалился в чёрную дыру сна.

ВЕЧЕР СЕДЬМОЙ

Живцы у меня закончились, поэтому на этот раз я пришёл на речку пораньше, наловил мальков, разложил снасти. Лишь через час моей безрезультативной ловли появился Владимир Сергеевич и, как обычно, разложив свои полудонки, подсел поближе ко мне. И продолжил свою историю.

– Полторы недели я после работы заходил к Галине в больницу. Она держалась отлично, явно повеселела. Тумбочка возле её койки была завалена журналами "Работница" и газетами-еженедельниками. В общем, утоляла информационный голод по полной. Жаловалась только, что задают много глупых вопросов и часто – одни и те же по нескольку раз.

В общем, всё как со мной.

В четверг – свой выходной – я пришёл в больницу с утра, но Галины в ней уже не было. Сказали, выписалась. Ну, чекистов, вообще, спрашивать бесполезно, вернулся не солоно хлебавши домой.

В общем, я не знал, что и подумать, бродил весь день по осиротевшей вдруг квартире, часто выходя на балкон.

В пять часов вечера раздался телефонный звонок. "Мы сейчас приедем", – информировал меня Борис Витальевич. Спасибо. Раньше не мог сказать, чекист!

Действительно, через сорок минут приехал майор с Галей. Она была очень бледна и явно расстроена. "Я встречалась с сестрой", – прошептала девушка – и заплакала.

В общем, мама Галины перестала посещать Ксению Гавриловну не по причине болезни ног: она, как и многие увлечённые своей работой люди, не пережила безделья, связанного с уходом на пенсию, и тихо скончалась в своей однушке в печатниковских "хрущобах".

Сестра Галины, Светлана, действительно, выйдя замуж, поменяла фамилию с Соловьёвой на Румянцеву и жила в квартире мужа на 2-й Песчаной. Родила двоих детей, – оба уже здоровые мужики, – работала кассиром в универсаме. Сидела дома в отпуске.

Н-да, она, конечно, была в шоке, что и говорить. Борис Витальевич с утра заставил Галину выучить полувероятную историю и строго её придерживаться, заявив, что впоследствии, когда сестра к ней попривыкнет, можно будет и сказать правду.

Короче, по официальной версии, Галину в тот сентябрьский день контузило. Добрые люди подобрали её и отвезли в госпиталь, где она и пролежала тридцать лет в летаргическом сне. А теперь вот – проснулась. А поскольку в летаргическом сне все процессы организма замедляются, она до сих пор выглядит на двадцать лет.

Бред, конечно, но Светлана поверила, хотя, понятно, никакого разговора у сестёр не получилось, странно, что они вообще умудрились хоть о чём-то поговорить.

В общем, Галина узнала, что похоронка на папу пришла в жуткий июнь 1942 года, а на Витьку, её парня, ещё раньше – в ноябре 1941. Узнала про маму, знакомых, друзей… По сути, сёстрам не о чем было разговаривать: разные миры, разные – как их там? – ноосферы. Ещё Галина выпросила у сестры дубликаты фотографий мамы и – с фронта – отца. Так, скомкано и невесело, сёстры полтора часа пили чай и, договорившись созваниваться-встречаться, неловко расстались.

За совместным ужином Борис Витальевич объяснял девушке, что сестре нужно время, чтобы всё понять и снова принять её в свой мир; как-никак, тридцать лет – не шутка. Светлана потеряла сестру в пятнадцать лет и вновь обрела в сорок пять – странно, что она вообще помнила, что у неё была сестра.

Галина согласно кивала головой, но я видел, что она понимает гораздо больше, чем он ей хотел сказать: понимает, что у неё нет больше близких людей, что она осталась в этом мире совсем одна. Скорее всего, именно поэтому девушка попросилась ещё пожить у меня, а не в больнице, пока майор не подыщет что-нибудь подходящее.

По-моему, Борис Витальевич даже обрадовался такому повороту событий: как куратор он был заинтересован, чтобы его подопечные держались вместе. А я… Я подумал, что вместо осени наступает весна.

Ну а дальше, дальше Галине оформили паспорт (дату поменяли с 18.08.21 на 18.08.51, ровно на тридцать лет), липовый диплом об окончании школы, и она уже в октябре устроилась санитаркой в ту же больницу, где лежала на обследовании, твёрдо решив летом поступать в Иняз. В том же октябре она переехала в такую же однушку, как у меня, – в соседнем доме.

Ну, освоилась она в этом мире очень быстро: записалась в библиотеку, очень много читала, на "ты" общалась с моим катушечником, с упоением слушая так полюбившегося ей Высоцкого; так же быстро освоилась с инфраструктурой современного города, а разросшаяся с 1941 года сеть метрополитена так вообще привела её в восторг. То ли беседы ли со мной, то ли её удивительная способность понимать больше, чем знать, быстро привили в ней отвращение к программе "Время" и прочему официозу.

Н-да, единственная проблема была – моё прошлое, которое мне пришлось выдумывать (понятно, совместно с Борисом Витальевичем). В общем, однажды за ужином Галина, после нашего увлечённого обсуждения последнего есенинского цикла "Стихи о которой", вдруг – без всякой связи – спросила:

– А где твои родители? Почему ты о них никогда не говоришь? Погибли на войне?

Н-да, вот именно этого вопроса я и боялся. Пришлось, ненавидя самого себя, рассказывать нашу с майором совместную сказку о моём сиротском детстве и потере всех родственников. Чистый бред.

Галина слушала очень серьёзно, вернее, не слушала, а, как это было свойственно ей, впитывала каждое слово.

– Мне очень жаль, – тихо произнесла она наконец. – Выходит, ты тоже совсем один?

– Выходит, – вздохнул я. – Но ничего, я привык.

– И я привыкну, – грустно промолвила девушка.

Больше она к этой теме не возвращалась.

Забегая вперёд скажу, что отношения с сестрой и племянниками наладились у Галины только через года, да и то их никак нельзя было назвать тепло-родственными, всё-таки пропасть в тридцать лет – это вам не хухры-мухры. Так, ездили вместе раз в год навещать могилу мамы, позванивали друг другу на дни рождения – и, пожалуй, и всё.

Несмотря на полученную в соседнем доме квартиру, Галина часто заходила ко мне, а я, в свою очередь, не вынося ставшего вдруг нестерпимым одиночества, чуть не каждые выходные приглашал её то в кино, то в театр, то в цирк.

Владимир Сергеевич надолго замолчал, задумчиво глядя на свой любимый противоположный берег. Потом, тяжело вздохнув, продолжил:

– В общем, получилось как в хорошей мелодраме. Я знал, конечно, что противоположности сходятся, но не до такой же степени. У неё не было близких людей в этом мире, у меня тоже, но почему меня зацепила девушка из большего прошлого, чем женщины из этого прошлого, – не пойму. Вернее, не понимал ещё целых пять с лишним лет. Ладно, об этом позже.

В общем, празднование у меня нового, 1972 года, завершилось нашей первой ночью. Неплохое начало для года, в котором я должен был родиться.

Утром я рассказал Галине про себя всё. Она – такая непохожая на прежних моих "одноразовых женщин" – выслушала меня не перебивая, чутко и внимательно глядя прямо в глаза. Когда я наконец закончил, положила свои худенькие руки мне на плечи, взгляд её серьёзных, чистых глаз заволокла непередаваемая нежность: "Я знала, что ты не такой, как все".

Все три выходных дня нового года (1972 год начался в субботу) мы, почти не вылезая из постели, любили друг друга и говорили, говорили, говорили… Наконец-то мы могли поговорить открыто, по-настоящему, и даже не знаю, кто был больше этому рад: я, которому не надо было больше врать, или она, которой не надо было больше разбираться, почему я говорю не то, что думаю.

В общем, Галина хотела знать о будущем всё, а я нашёл человека, которому мог всё рассказать, и поток взаимного проникновения в души друг друга полностью нас поглотил.

Наконец Галя спросила, в каком времени мне больше нравится жить.

Н-да, хороший вопрос. Я ответил, что мне нравится с ней, причём тут время?

В общем, Галина поняла главное: Москва 1997 года будет в разы больше отличаться от Москвы 72-го, чем Москва 72-го от Москвы 41-го. Попала в точку!

А наша жизнь постепенно стабилизировалась и налаживалась. Изредка чекисты вызывали меня для консультаций, время от времени навещал Борис Витальевич. Я продолжал работать в школе и подрабатывать ремонтами, конечно, уже не оставаясь у одиноких женщин на ночь, а Галина с февраля, кроме основной работы, подрабатывала репетитором, готовя студентов к поступлению в ВУЗы и заодно готовясь поступать сама, совершенствуясь в немецком. Я сказал, что уже через пятнадцать лет знание языка ей ох как пригодится, но стоит ещё налечь и на английский. Занялась она – под моим чутким руководством – и английским, – умница! Мы даже два английских дня в неделю устроили – хех!

Ладно, романтика всё это. В мае месяце мы тихо расписались, стали мужем и женой. Свидетелем, понятно, был всё тот же Борис Витальевич – кто же ещё? – и одна из Галиных подруг по работе. Галя не рискнула приглашать на свадьбу сестру. Ну, понятно: разве бы той понравилось, что старшая сестра такая молодая, что выходит замуж, а у младшей, фактически, жизнь подходит к концу? Грустно всё это.

Конечно, я предупредил Галочку, что все знания о будущем надо держать при себе, потому как её работа кишмя кишит "барабанщиками"; один прокол – и наш милый Борис Витальевич из доброго волшебника мгновенно превратится – в лучшем случае – в сочувствующего надзирателя. Впрочем, я мог бы этого и не говорить: Галина понимала в два раза больше, чем воспринимала. Я не мог понять, почему.

И вот в начале лета, когда Галя интенсивно готовилась к экзаменам в Иняз, за мной срочно приехали с Лубянки. Странно, обычно мы встречались на специально предназначенной для этого квартире, а тут – в тюрьму. Но приказы начальства, как известно, не обсуждаются.

В кабинет ввели странного, взлохмаченного человека лет двадцати пяти, всего на нервах. Он пронзил нас таким взглядом откровенной ненависти, что мне стало не по себе.

– Ну, пытайте, гэбисты, – прохрипел этот странный тип и сплюнул на пол.

У Бориса Витальевича нервы, видимо, были покрепче моих.

– Не стоит плевать в колодец, Владимир Вениаминович, – миролюбиво произнёс он, – пригодиться воды напиться. Пытать вас здесь никто не собирается, просто расскажите, как вас занесло в наше время. А мы, поверьте, будем очень внимательно слушать.

Тут я вздрогнул: что, этот парень из будущего? Из моего будущего? Или как правильнее – из моего прошлого?

– Ну, чего крутить вола за яйца, – продолжал майор, – в бреду вы уже признались, что намеренно ушли в прошлое из 2009 года. Так продолжайте. Эх, батенька, когда путешествуете во времени, стоит учитывать побочные эффекты. Кстати, представлюсь: мы из отдела по работе с аномальными явлениями, и вы у нас такой залётный путешественник – не первый. В общем, не мясники мы и дыбы у нас нет. Рассказывайте!

Тут уж я смотрел на лохматого безумца во все глаза: он был даже не из моего времени, а из будущего, в котором я ещё не жил. Конечно, не пойди я тогда через этот чёртов Литейный мост, то жил бы сейчас уже в 2012 году. Ох, блин, моё украденное время!

– Короче, – уже жёстко сказал Борис Витальевич, – мы занимаемся исследованиями "летающих тарелок", полтергейста, проблемами переходов во времени и пространстве и прочей нечистью. Так что считайте, что вам крупно повезло. Ну, говорите, куда вы хотели попасть? Я слушаю!

– Ладно, – тяжело дыша, прохрипел гость Лубянки, – банкуйте. – И начал рассказывать.

В общем, Владимир Вениаминович, 1981 года рождения, сиганул в прошлое намеренно. Ну, увлекался паренёк оккультизмом (он был из семьи учёных передовых взглядов), иными мирами, начитался Черноброва и кто там ещё. Надоела ему вконец, по его мнению, деградировавшая жизнь, вот и решил уйти в спокойное, безмятежное прошлое, – чистого воздуха захотелось, тишины, незамутнённых телевидением и интернетом людей. Понимаю. Хотя у меня не было такой ненависти к своему прошлому будущему, но кто знает, что с человеком стряслось в лихие и продажные 90-е? Каждый бежит от себя по-своему.

– Как вы к нам попали, – спросил Борис Витальевич, – через какой портал перехода?

Паренёк злобно молчал.

– Ну, сказал "а", говори "б", – мягко произнёс майор, – всё равно узнаем.

– Ладно, – процедил Лохматый, – пиши: Пречистенка, 16/2, подвал. В вашем поганом времени – Кропоткинская. Там портал. Ладно! Всё равно рухнет ваш совок, сбросят в августе 91-го вашего "Железного Феликса", выйдут на волю все диссиденты. И я выйду и уйду, всё равно уйду! (Он уже кричал и задыхался.) Дождусь, домучаюсь, выйду на свободу – и всё равно уйду в прошлое, – к Толстому, к Достоевскому, к Лескову, в императорскую Россию, где ни ваших гэбэшных рож, ни зажравшихся миллиардеров! На сто лет назад, к нормальным людям, к нормальной жизни, на чистый воздух! – И он, вцепившись руками в косматую гриву волос, в истерике зарыдал.

Очевидно, говорить с ним в таком состоянии было бесполезно, и Борис Витальевич нажал кнопку вызова конвоя. Задержанного увели.

– Вот экземпляр, – закурил майор, – задержали вчера в Александровском саду. Думали, плохо человеку: он на скамеечке сидел и стонал. Спросили, что с ним. А он понёс какую-то ахинею: мол, совки поганые, я из будущего, а вы уроды. Поначалу в дурку повезли, но, к счастью, нам отзвонились. Оттуда и вытащили голубчика. Денег у него изъяли царских, золота, серебра. Хорошо к путешествию подготовился, подлец, не врёт. Всё правильно он говорил?

– Всё верно: растащат Россию в 90-е годы по кусочкам. Что дальше – не знаю, дальше я не жил.

– И что, памятник Джержинскому снесут?

– Снесут, но не уничтожат. Он сейчас… блин, он будет в парке возле дома художников, который у Крымского моста, стоять.

Борис Витальевич задумчиво подошёл к окну и посмотрел на памятник "Железному Феликсу".

– А что сам не сказал? Испугался?

– Не хотел расстраивать.

– Ну-ну, – кивнул Борис Витальевич и, покрутив головой (его характерный жест), сменил тему: – Ладно, не один ты такой, как видишь. Выходит, мы живём не в самое плохое время?

– Не в самое.

– Ладно, когда очухается малец, мы с тобой с ним ещё поговорим, надо, чтобы ты, как знающий, правильные вопросы ему задавал, а то мы-то в тонкости не вникаем.

– Хорошо. Только ведь он не из моего времени, а на двенадцать лет позже.

– Ничего, – майор усмехнулся, – всё равно ближе к прошлому твоему, чем к нынешнему нашему. Галя как?

– Нормально, к экзаменам готовится. Вот думаю, куда бы после поступления (поступит-то она обязательно) отдохнуть поехать. А отдохнуть ей надо.

– Да езжайте куда хотите, – хмыкнул майор. – Надо же, жену себе в прошлом нашёл. Повезло тебе, Владимир Сергеевич, не то что этому.

Я не мог не согласиться, что мне действительно крупно повезло: по сути, Галя заменила мне моё время. Н-да, вот так вот – хрупкая девушка может заменить человеку всё, чем он раньше жил, а человек этому безумно рад. Странно всё же мы, люди, устроены, вы не находите?

Действительно, странное существо человек, – подумал я, – сидит тут на берегу протухшей речки и рассказывает по сути первому встречному интимную историю своей жизни, – ну не странный ли? А главное – зачем?

Я выпил чаю из термоса, а банкир достал из пачки очередную сигарету и, закурив, продолжил.

– Конечно, я от души сочувствовал уже третьему виденному мною путешественнику во времени (включая, понятно, того, что в зеркале). Угораздило же искателя пасторалей попасть, как осе в малиновый сироп! Не повезло. А может, наоборот – повезло. Кто знает? Во всяком случае, я понял одно: Время не любит, когда об него вытирают ноги, используют, так сказать, не по назначению, пытаясь кувыркаться вне его предписанности. И эта мысль вскорости получила весомое подтверждение.

И ещё я подумал: интересно, а сколько ещё у Бориса Витальевича, как птичек в клетках, живёт таких же, как мы?

– Зачем вызывали? – спросила Галя, увидев моё расстроенное лицо. – Неприятности, да?

– Да-а-а… – неопределённо протянул я, махнув рукой. Разделся, прошёл на кухню, закурил.

Галина присела рядом, посмотрела внимательно и серьёзно.

– Ну, что случилось?

– Понимаешь, человека Витальич заловил из будущего, – признался я (обманывать Галю всё равно было бесполезно да и не хотелось). – Достань-ка водку из холодильника, ага.

– Из твоего будущего?

– Почти что, из 2009 года. Хм, какое-то время мы ведь жили вместе. Странное ощущение – как будто знакомого встретил, хотя, конечно, никогда его раньше не видел. Неприятный тип.

Галчонок, достань всё-таки водки: грустно что-то.

– Ага, сейчас. – Галина вышла из оцепенения, достала из холодильника водку, начала собирать на стол.

– Знаешь, – продолжил философствовать я, – когда в командировку в другой город приезжаешь, сразу кажется, что чего-то не хватает. А не хватает ощущения того, что в любую минуту, пусть и случайно, можешь встретить знакомого. И, крутясь в другом городе, постепенно понимаешь, что никакого знакомого ты здесь никогда не встретишь, потому что его здесь просто не может быть. Потому и чужой город, что в нём все чужие. Вот и я – пятнадцать лет как в дальней командировке, и вдруг – знакомый, пусть и псих.

– А что он рассказывал? – спросила Галя, накладывая в миску солёные грибы.

– Да ничего – в истерику впал. Придётся ещё раз с ним общаться. – Тут я вздохнул: – Интересно всё-таки, что там с 97-го по 2009-й произошло, пока я – в командировке?

– Конечно, – грустно сказала Галя, сев за накрытый стол, – но ты свои пропущенные годы ещё увидишь, а сорок лет – так вообще заново проживёшь, а я свои – нет. Никогда.

Я мысленно выругал себя за махровый эгоизм. Идиот эгоцентричный!

– Прости, Галчонок. – Я обнял и поцеловал жену. – Правда, нытьё всё это. Давай лучше выпьем за будущее, которое одновременно и моё прошлое, и за настоящее, которое я уже месяц живу по второму разу, и помянем твои тридцать лет, которые ты никогда не видела и никогда не увидишь. Как странно! Время должно вернуть тебе должок за то, что отняло, иначе – какое оно Время?

– Уже отдало, – прошептала Галя, и мы наконец выпили.

– А что, – чуть погодя, спросила супруга, – неужели в будущем действительно так плохо, что из него бегут? – И сама ответила на свой вопрос: – Нет, плохо не от времени, в котором живёшь, а от того, что в это время живёт в тебе. – И добавила из О.Генри: – "Дело не в дорогах, которые мы выбираем: то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дороги".

Я усмехнулся:

– Ну и умная же ты, Галка! Правда: бегут не от времени, а от себя в этом времени. И никак не могут убежать, потому что некуда.

Ну, давай по второй рюмахе!

– И всё-таки, – осторожно спросила Галя, после того как мы выпили по второй рюмке, – тебя ведь тянет в своё прошлое, правда? Ты хочешь вернуться?

Что можно ответить на такой вопрос? Я просто посадил жену на колени, обнял и поцеловал.

– Солнышко, я ведь тебе уже говорил: ты моё время, ты моё всё – и прошлое, и настоящее, и будущее.

– Я знаю, – прошептала Галя, – просто хотелось ещё раз это услышать.

– Ну, хитрюга! – Я не мог не улыбнуться. – Ну и скажи, причём тут время, если люди на самом деле ищут только любви, даже если не хотят самим себе в этом признаться?

– Не при чём, – прижалась ко мне Галина, – совершенно не при чём.

Владимир Сергеевич закурил и после традиционного грустного созерцания противоположного берега продолжил.

– В общем, пришлось нам ещё раз беседовать с Лохматым. Я был потрясён, узнав, что после Ельцина правит уже второй президент (имена которых мне, конечно, ни о чём не говорили), причём преемником президента-демократа стал бывший полковник КГБ. Чудны выкрутасы твои, Время!

Борис Витальевич, признаться, удивлялся не меньше меня. Ну, я ещё впал в ступор, услышав про компьютеры с многоядерными процессорами и терабайтными "хардами", а мобильники с JPRS-навигаторами меня просто добили.

Ну, ещё мы с Борисом Витальевичем долго не могли поверить, что негр станет президентом США, а в мире разразится жуткий финансовый кризис, который ещё неизвестно чем закончится. Думали, Лохматый над нами издевается. Впрочем, про кризис Лохматый толком объяснить ничего не мог, как, впрочем, и никто сейчас.

Тут Борис Витальевич, почувствовав важную тему, оставил её на потом, то ли не желая углубляться в неё в моём присутствии, то ли решив проконсультироваться со специалистами.

В общем, Лохматого наконец увели, и, по крайней мере из моей жизни, – навсегда. Хотя… Но об этом после.

– Да, – закурив, промычал ошарашенный майор, – из интересного времени ты выпал. Не жалеешь?

Я подумал о Гале и твёрдо сказал: "Нет".

Галя легко поступила в Иняз, в котором уже отучилась когда-то три года, и до середины августа мы отдыхали в деревне в Псковской области на берегу одного из многочисленных в тех местах хрустальных озёр.

(Мой прошлый вольный опыт подсказал нам замечательный способ проведения отпусков: мы просто выбирали приглянувшееся место на карте, ехали туда и снимали комнату в какой-нибудь избушке у доброй одинокой старушки, предварительно, конечно, сообщив Борису Витальевичу, куда едем. Так мы проводили почти все отпуска, благо что в деревнях тогда ещё кто-то жил.)

День рождения Гали, 18 августа, отмечали уже в Москве. Приехал Борис Витальевич, две недели назад получивший (возможно, за Лохматого) звание подполковника. Отношения между ним и нами можно было – с натяжкой – назвать дружескими. По крайней мере, у нас хватало ума не лезть не в своё дело, а у него – смотреть сквозь пальцы на некоторые наши вольности мировоззрения.

Вскоре выяснилось, что у новоиспечённого подполковника крупные неприятности. Надо отдать Борису Витальевичу должное: он не хотел портить нам праздник, но обмануть интуицию бывшего банкира, в совершенстве изучившего в прошлом будущем язык тела, и понимавшую больше чем знавшую Галину было невозможно. И шеф в конце концов признался, что разбил вдребезги свою "копейку" и что даже его зарплаты и сбережений на восстановление не хватит, а без личной машины – он сам не свой.

Как автомобилист я понимал, что машина это наркотик, что если на неё подсядешь, то иначе никак, и решил помочь, но, понятно, не бесплатно.

– А что, – предложил я, вспомнив далёкие уже 50-е, – скоро ведь суперсерия СССР – Канада стартует, ага?

– И что, – Борис Витальевич понял меня с полуслова, – хочешь мне результат серии сказать? Так ясно, что канадцы выиграют. Или, скажешь, нет?

– Выиграют, – успокоил я, – но вот только ставить на них нужно не до первого матча, а после пятого.

– Не понял, – пьяно нахмурился шеф. От выпитого его голос слегка огрубел.

Я улыбнулся и, взяв листок бумаги, написал (ох эти старые добрые перьевые ручки с баллончиком, помните?): "СССР – Канада – 7:3, 1:4, 4:4, 5:3, 5:4, 2:3, 3:4, 5:6". Протянул ему.

– Теперь понял?

Борис Витальевич улыбнулся, но потом помрачнел:

– А всё-таки жаль, три поражения подряд. Как же так?

Я тоже тяжело вздохнул:

– Бобби Халл по приказу второго тренера травмирует Харламова. А без Харламова…

– Понятно, – расстроено протянул подполковник. Но потом широко улыбнулся: – А что, разведу рубликов на триста парочку полкашей, всё равно им, старым пердунам, деньги тратить не на что. Что ты за это хочешь? – Борис Витальевич не хуже меня читал язык жестов, видел, что я не просто помочь напрашиваюсь.

– Связку ключей, которую вы у меня изъяли.

– Зачем? – оторопел шеф.

– Да просто на память. И потом, доживём же мы в конце концов до 1997 года. Как я тогда в свою квартиру войду и в свою машину сяду? И потом – какую ценность она представляет? Обычные ключи и кругляш из пластмассы.

Борис Витальевич покрутил толстой шеей:

– Ладно.

В общем, получил я в воскресенье вечером, 29 октября, связку своих ключей. Борис Витальевич расхохотался:

– Видел бы ты моё лицо после второго периода – египетские казни тебе готовил, – и их лица после окончания матча. Один чуть не плакал. Но деньги все отдали, хоть и ушли матерясь. Триста рублей как одна копеечка! Да ещё по мелочам на результатах каждого матча через знакомых втихаря снимал – ещё восемьдесят. Теперь на ремонт хватит. Спасибо. – Он покрутил на свой манер шеей и тихо рассмеялся: – Ох, возьмут меня за жабры за нетрудовые доходы. До встречи!

Долго я вертел свою связку ключей с брелком БМВ: удастся ли когда-нибудь, пусть и глубоким стариком, вновь открыть дверь своей холостяцкой квартиры на Мусы Джалиля? Было мне уже сорок лет. Значит, в 1997 должно было стать шестьдесят пять.

Тут я наконец задал давно мучающий меня вопрос: почему Владимир Сергеевич выглядит не более чем на шестьдесят, а не на положенные семьдесят семь?

Банкир улыбнулся и сказал:

– Знаете, давайте поговорим об этом завтра: темно уже.

И правда, на этот раз мы засиделись допоздна, пора было по домам.

Да, странные бывают люди, – думал я вечером о судьбе моего несчастного, одержимого XIX веком современника, так стремившегося в прошлое, а попавшего в цепкие лапы КГБ. Я чувствовал, что Владимир Сергеевич прав: Время не любит праздношатающихся по нему неудачников. И этот тип, даже если вышел из тюрьмы-психушки в трезвом уме и здравой памяти и осуществил-таки свою мечту с XIX веком, вряд ли счастлив, вряд ли Время ласково ждёт его в том времени. Другое дело, попавшие в чужое время случайно, как банкир и Галина; тут, мне казалось, наоборот: Время, как бы извиняясь, дарит своим случайным гостям жизнь лучшую, чем была до этого.

Мне казалось, Лохматый попал в типичную ловушку, в какую часто уловляются романтически настроенные души: он был очарован своим восприятием предмета, не зная толком сам предмет. А ведь наши представления о чём-то, полученные из рассказов и дополненные собственной фантазией, всегда лучше, загадочнее, романтичнее того, что есть на самом деле. В реальности, как правило, получаешь разочарование. Это как профессия рыбака: романтична со стороны и страшно тяжела на самом деле. Так и пресловутый XIX век: наверняка он не такая идиллия, какой кажется.

Впрочем, вольному воля. И не моё это дело. Вообще, заниматься своим делом – редчайшая способность: абсолютное большинство людей занимаются не тем, к чему призваны. И, возможно, это к лучшему: общество сплошных гениев в своём совокупном интеллекте будет не намного умнее общества, состоящего их махровых дебилов. Так что, может, всё идёт правильно.

И с этими философскими размышлениями я спокойно заснул в мире, где женщины убивали в утробе собственных детей, где люди бездумно отравляли воздух, которым сами дышали, и воду, которую сами пили, где превращение человека в законченного мерзавца, шагающего по трупам, было единственным путём к успеху.

ВЕЧЕР ВОСЬМОЙ

Пошла вторая неделя истории Владимира Сергеевича о приключениях в его прошлом. На этот раз я рассчитывал услышать её окончание и пришёл пораньше. Как обычно в последние три дня, зарядил донки живцами, чтобы не отвлекаться по пустякам, и стал ждать соседа по берегу. Вскоре Владимир Сергеевич пришёл и, расположившись, как всегда, справа от меня, продолжил свою историю.

– В общем, что говорить, жили мы с Галей нормальной счастливой жизнью: наслаждались друг другом, устраивали ужины при свечах, ходили в кино (а уж премьера "Штирлица" по телевизору, когда вся страна вымирала по вечерам!). Пару раз Борис Витальевич доставал нам билеты на концерты Высоцкого, от которого Галя была без ума. Летом, поинтуичив над картой, уезжали в какую-нибудь тверскую или карельскую деревню (тогда в Карелии ещё жили люди). Закончив первый курс Иняза, Галя, по причине беременности, ушла в академку, и в апреле 1974 года родилась Любовь. Что ещё нужно человеку для счастья? Увы, как говорят знающие люди, долго хорошо не бывает. И не было.

Я родился, напомню, 5 мая 1972 года и частенько, по выходным, когда выпадало свободное время, приезжал к своему старому дому на Новосущёвской и терпеливо ждал, когда из подъезда выйдет гулять с ребёнком такая родная и такая любимая женщина – моя мама. Карапуз щурился на солнце, лепил куличи из песка, сосредоточенно пытался поймать непослушными пальчиками муравьёв, снующих по деревянной ограде песочницы, и поминутно расплывался блаженной улыбкой довольного всем на свете существа. И было непонятно, что он такого радостного нашёл в этом, в общем-то, унылом мире. И было странно думать, какая странная его ждёт судьба. Увы, ещё более странная, чем думал в то время сидящий невдалеке мужчина, грустно покуривавший "рабоче-крестьянские" сигареты.

В последний раз я видел себя, уже имевшего в пять лет дочку, и маму – в неполные двадцать семь уже бабушку – на наших с Галей зимних каникулах 1977 года. Малыш бойко лепил с другими пацанами снежную бабу и всё так же блаженно улыбался во всё розовое от мороза лицо. Но вдруг застыл, задумался и посмотрел мне прямо в глаза. На его сморщенный от какой-то думы чистый лобик легла смутная тень, но малыш тут же встряхнулся и, отбросив ненужные ему сейчас грустные раздумья, принялся за своё важное и интересное дело.

– Какие чистые у тебя были глаза, – прошептала Галя (мы были все втроём) и, рассмеявшись, добавила: – И есть.

Мне кажется, это была наивысшая точка нашего счастья. А вечером 4 марта, когда я, возвращаясь из магазина, с трудом пробирался по залитым тающим снегом тротуарам, кто-то внезапно погасил на улице все фонари.

Очнулся я в чьей-то квартире. Руки и ноги зыбились, во рту было сухо, как со страшного похмелья.

– Не боись, Володя, – раздался знакомый голос, – ты нам живой и здоровый нужен. Мы тебе вкололи расслабляющего, чтобы ты бежать особо не пробовал. Но это пройдёт.

Я узнал обоих присутствующих: то были двое сотрудников нашего аномального отдела – капитаны Ремизов и Курбатов.

– Куда бежать? – не понял я. – Дайте воды.

– Пей, Володя, пей, – ласково протянул Курбатов – крупный мужик килограмм под сто с полной и потной рожей законченного мерзавца. Протянул мне стакан. – Силы тебе ещё понадобятся.

– Зачем?

– Ты что, Володя, телевизор не смотришь? – улыбнулся тот гадкой улыбкой. – Землетрясение в Венгрии, Будапешт разрушен. Сегодня вечером волна докатится до Москвы, и овраг счастья, который тебе девочку-целочку в постель подарил, заработает. Что, Витальич, добрая душа, не сказал тебе, что овраг только во время землетрясений или подвижек земной коры работает? Ай-ай-ай, забыл, наверное, запамятовал.

Короче, всё прояснилось: и среди чекистов, как, впрочем, и среди кого угодно, нашлись желающие красиво пожить. Из моих и несчастного Лохматого рассказов они поняли одно: в будущем человек с деньгами, заработанными любым способом, может сытно и богато устроиться, а поездки за границу и домик на Лазурном берегу – в моём бывшем времени обыденная реальность. Что ж, надо признаться, они всё правильно поняли.

Мне стало грустно: двумя мерзавцами в нашем времени скоро станет больше, а их у нас, как вы знаете, и без того хватает. Читали "Звёзду Соломона" Александра Куприна, где главный герой рассказа получает способность видеть, сколько скованной на замок мерзости обитает в каждом человеке? Похоже, у этих двоих замок сломался. Эх, если бы только у них двоих! А я им, понятно, был нужен как поводырь в новом мире: научить оформлять договора, счета в банках и прочей лабуде по жизни. Они поняли, что в нашем мире бумажной волокиты на порядок больше, но также поняли, что она на порядок легче покупается. Что ж, мозги у них были, на то и чекисты.

Дальше всё просто: меня, едва державшегося на зыбящихся как студень ногах, впихнули в машину, придавив тяжёлыми рюкзаками: запаслись ребята золотишком да антиквариатом на продажу; молодцы, дельцы новой волны.

Я в последний раз созерцал всё ещё уютную и маломашинную в конце 70-х Москву. Мы ехали по тёмному городу, и вдоль дороги горели уютным жёлтым светом окна квартир. И где-то на ставшей вдруг такой недоступной Большой Филёвской улице, за одним из подобных манящих домашним теплом окон сидели Галя с Любой и напрасно ждали меня к ужину. Прощайте, родные! До встречи в будущем, если, конечно, она состоится.

При свете карманных фонариков мы по узким, мягким уже тропинкам в снегу, спустились наконец в овраг. Я еле шёл.

– Ничего, скоро пройдёт, – успокоил Курбатов, – это ненадолго. Ноги тебе ещё понадобятся – по банкам бегать.

Чекисты тоже запыхались с тяжеленными рюкзаками.

Наконец мы дошли до угловатого камня. Овраг весь ещё утопал в снегу, ещё бы – самое начало весны, но камень был расчищен. Видимо, кто-то считал его за святыню и приходил в овраг специально, чтобы к нему прикоснуться. Странные бывают люди.

Обхватив какое-то деревце, я, тяжело дыша, восстанавливал дыхание. Чекисты тоже устали.

Надо сказать, подготовились к переходу они основательно. Ремизов – худощавый молчаливый мужик немного за тридцать с неприметным, быстро забывающимся лицом настоящего чекиста, как только немного отдышался, достал из рюкзака – что бы вы подумали? – надувной плавательный матрац и не спеша его надул. Потом, чуть углубившись в овраг и найдя не особо глубокоснежное место, разложил его, и мы уселись, с наслаждением вытянув уставшие ноги. Была уже половина девятого вечера, тьма стояла кромешная, и наше сидение на пляжном матрасе в заснеженном овраге больше всего напоминало сходняк идиотов. Как вскоре выяснилось, так оно и было. Кроме всего прочего, от расслабляющего укола у меня кружилась голова.

Курбатов хлебнул из фляжки сосудорасширяющего – для сугреву, протянул её мне. Отчего не выпить перед расстрелом? Ведь ясен пень, если переход не удастся, я просто пропаду без вести – бывает, а если удастся – перейду в очередную неволю. Что мне терять?

Но Курбатов не отдал мне фляжку, наоборот – судорожно сжимал её левой рукой, дёргаясь всем телом.

– Это ОН, – лязгая зубами, наконец пролаял искатель приключений, – ОН!!!

Мы с Ремизовым тут же вскочили и посмотрели в глубину оврага, ближе к которой сидел Курбатов.

Там клубился зелёный туман.

– Пошли! – схватил свой рюкзак Курбатов. – В него!

Но это было лишнее: туман сам к нам пришёл. Обволок ноги, поднялся выше – и вот мы уже дышим его густым влажным воздухом. Всё было так похоже на ту ночь на Литейном, что я не выдержал и прошептал: "Де жа вю".

Я не могу сказать, сколько мы были в тумане: может, секунду, а может, вечность. Одно скажу точно: исчез он внезапно, как не было.

И тут же в голову ворвался шум: сотни мыслей, идей, озарений, грандиозных планов, – вся ноосфера, найдя девственный мозг, спешила в нём утвердиться. Впрочем, тут она ошиблась: не такой уж мой мозг был девственный, – я был из неё родом, я просто вернулся домой.

Чекистов колбасило много больше, они явно не были готовы к такому нападению на мозги, хотя, конечно, слышали рассказы об этом состоянии от Гали и, возможно, кого-то ещё.

– Пойдём, – тут я взял инициативу на себя, – хоть узнаем, в какое время забрели.

Чекисты взяли себя в руки, подобрали рюкзаки, и мы, тряся головами, двинулись в обратный путь.

Этот март, если, конечно, это был март, был значительно теплее того, из которого мы вышли. А зарево иллюминаций, стоящее над ночной Москвой, подтверждало: мы в будущем. В 70-е в Москве ночная жизнь ещё так не кипела.

Мы подошли к метро. На одном из домов уже висел плакат: "С праздником, дорогие женщины!" и дата – 1997.

Впрочем, я уже давно понял, что сегодня именно тот день, в который я исчез, – 5 марта. И то же самое время, в которое я переходил двадцать лет назад Литейный мост.

Я не ошибся.

– Ну что ж, – обратился я к двум впитывающим новую мыслесферу страдальцам, – поехали ко мне домой. Отлежимся.

– Не вздумай бежать, – прохрипел Курбатов, – мы при оружии.

– Да ладно, – на меня накатило жуткое равнодушие, – куда мне бежать из родного времени? Я у себя дома, а вы – мои гости. Незваные. Кстати, деньги у вас есть?

Ремизов молча протянул мне "пятихатку", мою собственную "пятихатку", из тех, что я сдал когда-то Борису Витальевичу. Кстати, жив ли он?

– Тогда поехали, – спокойно сказал я, – отсюда до "Красногвардейской" без пересадок.

На метро мы проехали без приключений, хотя, наверное, странное представляли собой зрелище: трое мужиков с блуждающими глазами, нагруженные рюкзаками. Турпоход зимой?

Наконец добрели до дома. Думал я, конечно, что когда-то снова в него войду, но не думал, что так скоро. И, попав обратно в своё время, увижу ли снова мою Галю, Любу, Бориса Витальевича? И захотят ли они меня видеть?

Мы прошли мимо гаража-ракушки, в котором стояла моя "шестёрка", оставленная в нём двадцать лет назад, поднялись на седьмой этаж. По счастью, никаких соседей мы не встретили. Встретили мы нечто другое.

Я открыл дверь, пропустил вперёд Ремизова, сам вошёл за ним, а меня конвоировал Курбатов. Включил электричество. Дальше всё произошло мгновенно, по крайней мере, мои напрягаемые впитыванием новых старых понятий мозги запомнили только сумбур: свалка, шум, мат – и вот я сижу на полу, рядом – мордами в пол – лежат скованные наручниками Ремизов и Курбатов, а над нами стоят несколько человек в штатском. Лицо одного мне показалось странно знакомым: седой, почти полностью лысый толстяк. Борис Витальевич!

– Ну, здорово, Владимир Сергеевич, – улыбнулся он и так знакомо покрутил шеей, – мы тебя уж заждались.

– Кто мы? – спросил я и рассеяно подумал: "А чего ждать? Пять дней назад виделись". Но тут же одёрнул себя: какие пять дней? Двадцать лет!

– Как кто? – улыбнулся Борис Витальевич. – Галя, жена твоя, Люба – лапочка дочка – и я, грешный. Кто же ещё? – И, отвернувшись, резко скомандовал: – Гражданин Курбатов, гражданин Ремизов! Вы задержаны по обвинению в хищении государственных исторических ценностей в особо крупных размерах. Всё ясно?

– Боже, какие идиоты! – стонал в пол Курбатов. – Придурки! Кретины! Вот блядство! Пиздец!..

Действительно, если вдуматься, это было верхом кретинизма: продумать такой план, так тщательно всё организовать – и забыть про то, что адресок моей квартиры в будущем известен не только им одним. Действительно, кретины. Кстати, и я сам понял это только сейчас; видимо, мозги у нас с чекистами не соображали хором.

– Увести! – приказал Борис Витальевич (подполковник, полковник?).

– Где Галя? – спросил я, как только неудавшихся "новых русских" увели. Н-да, я, включая себя, знал уже пятерых вольных или невольных путешественников во времени, и все они неизбежно оказывались в тюрьме. Случайность?

– Нельзя было её брать на операцию с возможной перестрелкой, – вздохнул Борис Витальевич, да и не знали мы, что вы именно сегодня заявитесь: это я так предположил. Представляешь, если бы время закинуло вас не в сегодня, что бы с ней было – лишнее расстройство.

– Так где она? Не тяни кота за хвост, подполковник! (В этом мире я уже мог позволить себя некоторые вольности.)

– Полковник.

– Полковник? Прямо как Путин.

– Путин… – наморщил лоб Борис Витальевич. – Ах да, будущий президент, Лохматый говорил. А Галя твоя в квартире на Большой Филёвской, где же ещё? Надеюсь, телефон не забыл?

Шутки у полковника были какими-то дурацкими. Как можно было за три часа забыть номер собственного телефона?

Трубку взяли сразу.

– Володя? – раздался такой знакомый, но ставший более глубоким голос. – Ты вернулся. – И рыдания.

Странно, слёзы Галины как будто смыли с моей души какую-то завесу, и я с особой яркостью понял, как озарило – прошло двадцать лет! Как плотина рухнула – и двадцать лет, в которых меня не было, ворвались мне в душу. Прошиб холодный пот от понимания её восприятия моего долгого отсутствия. Боже, какая прошла бездна времени!

– Я сейчас приеду, – видимо, взяв в себя в руки, твёрдо сказала Галя, – я не могу больше ждать. Хватит! – И положила трубку.

Борис Витальевич всё ещё стоял в коридоре. Посмотрел на меня, улыбнулся:

– Как странно! Вчера я видел тебя в неполные двадцать пять, молодым бабником, а сегодня – сорокапятилетним солидным мужиком. Но ничего, привыкну. И ты привыкай.

Правильно, привыкать было к чему, потому как у меня всё было ровно наоборот: странно было видеть ещё неделю назад мощного, упитанного подполковника седеющим стариком. Н-да… Короче, я понял, что надо всё воспринимать, делая поправку, как в зеркале: машину в гараже я оставил не двадцать лет назад, а вчера, Бориса Витальевича же наоборот – не видел не пять дней, а двадцать лет. Надо делать поправку, видеть всё наоборот – и будет правильно. Уф, не рехнуться бы.

Пока я постепенно приходил в себя, Борис Витальевич сооружал поздний ужин и до приезда Гали успел рассказать следующее:

– Мы сразу поняли, что произошло и куда и с кем ты пропал. Про Галю лучше не говорить – чуть с ума не сошла, когда поняла, что ждать ей тебя обратно минимум через двадцать лет. Если коротко, она наблюдала за тобой оставшимся – пятилетним пацаном – всю твою прежнюю жизнь, то есть она знает о тебе всё. И, как ни странно, любит от этого ещё больше. Можно сказать, что у неё было как бы двое детей: ты и Люба.

Я представил себе Галю и Любу, вынужденных двадцать лет украдкой смотреть на меня со стороны, как в кино, не смея подойди и дотронуться, и меня передёрнуло. Двадцать лет! Хотя, по совести говоря, Время поступило со мной милостиво, и сегодняшняя Люба была всего лишь на два года моложе вчерашнего (в этом мире) меня. С ума сойти. Н-да, если из нас троих никто в ближайшее время не свихнётся, это будет чудо. Только теперь я наконец понял, какой странной была моя жизнь до вчерашнего вечера в этом времени: бок о бок со мной жили моя будущая жена и уже рождённая дочь, которых я обрету только через десятилетия. Жесть! Так вот почему я сразу почувствовал в Галине что-то родное и манящее: ещё бы, я двадцать пять лет облучался её любовью.

А Борис Витальевич продолжал. Короче, в лихие 90-е он смог отстоять наши (и не только наши) квартиры на Большой Филёвской, сохранить в рабочем состоянии аномальный отдел и вообще, пользуясь полученными от меня и Лохматого знаниями о будущем, уверенно рулил по жизни. Дослужился до полковника.

Я, конечно, не мог не спросить про Лохматого.

Борис Витальевич, помолчав, выдал следующее:

– Знаешь, он не один такой был. В ноябре 70-го года мы повязали одного чудика 1872 года рождения. Ага, ровно на сто лет старше тебя. Если коротко, он был из ярославских, отданный родителями в ученики в типографию. Паренёк оказался бойким и шустрым, быстро освоил своё дело и по роду работы прочитал к девятнадцати годам множество всякого оккультного вздора (в то время оккультизм в России набирал популярность, и на подобные заказы его типография не жаловалась). Короче, зачитался паренёк. Плюс к тому же увлёкся революционными течениями. Так вот, их маёвку 1891 года в Коломенском накрыла полиция. Народ разбегался кто куда, а наш бойкий ярославец побежал прятаться в овраг. И тут кто-то из отчаянных бомбистов шарахнул в полицию самодельной бомбой. А дальше – всё как с твой Галей: сотрясение земли спровоцировало появление зелёного тумана, и паренёк убежал от полиции в 1931 год.

В тот раз ему повезло: он освоился в так чаемом им когда-то мире победившего пролетариата и устроился работать опять же в типографию. Но парень был с мозгами, соображал, что откуда и почему. В общем, он сделал правильные для себя выводы: раз один раз овраг закинул его в будущее, почему бы не испытать судьбу ещё раз? А тут ещё он прочитал "Машину времени" Уэллса и загорелся идеей проникнуть в будущее как можно дальше. В настоящем ему почему-то никогда не нравилось. Он догадался, что овраг работает в момент сотрясения почвы, хорошенько подготовился и в ноябре 40-го года (в Москве было землетрясение) перешёл в ноябрь 70-го.

Но тут уж ему не пофартило: сгорел на фарцовке.

Короче, свёл я Лохматого из будущего с ярославцем из прошлого. Лохматый рассказывал ему о ненавистном будущем, в которое так стремился ярославец, а ярославец – об опостылевшем прошлом, в которое так стремился Лохматый. Интересная штука – жизнь.

Я не мог не согласиться с Борисом Витальевичем: жизнь, действительно, штука интересная, – вот и шестой известный мне хронопутешественник оказался в тюрьме. Закономерность?

– Что с ним было дальше? – спросил я.

– Мы их выпустили ещё в начале 86-го, обоих вместе. Может, каждый из них попал туда, куда стремился до попадания к нам, может, они убедили друг друга изменить решение – не знаю. Я их больше никогда не видел.

– А портал на Пречистенке, 16/2?

– Заложен кирпичом, – усмехнулся Борис Витальевич, – ещё в 70-е.

И тут зазвонил домофон.

Я даже не сразу понял, что звонит: сознание этого времени ещё не полностью в меня вошло.

– Галина приехала, – сказал Борис Витальевич, а я, пожалуй, пойду.

– Так быстро? – удивился я.

– Так на своей же машине, – ответил полковник. – Ах да, я же не успел тебе сказать: Галя теперь – начальник отдела переводов в издательстве "Архонт", гоняет на личном "мерине".

Я встретил Галю у лифта, и на том же лифте, очень тихо и не прощаясь, уехал Борис Витальевич. Впрочем, если бы даже он и сказал что-то, мы вряд ли бы его услышали: так были поглощены созерцанием друг друга.

– Вчера ты был на двадцать лет моложе, – сказала наконец Галя.

– А ты такая же красивая, как вчера, – как и положено, соврал я. Соврал, наверное, неубедительно, потому что Галя ласково улыбнулась, просчитав меня как лоха.

– Нет, Володя, я постарела на двадцать лет, и ты, кстати, со вчерашнего дня – тоже. Выходит, мы друг для друга постарели одновременно. – И тут Галя наконец-то улыбнулась настоящей, своей улыбкой: – Наконец-то я тебя дождалась. – И, упав мне на грудь, разрыдалась.

Конечно, Галя изменилась: сорок пять лет – не шутка. Что ж, теперь мне придётся на деле доказывать, что главное для меня – она сама, независимо от времени. Кто мог подумать, что мои слова о том, что время – не препятствие для любви, придётся подтверждать так буквально?

– Рассказывай, – как только Галя чуть-чуть пришла в себя, попросил я. – Мне-то что тебе говорить: ты послала меня за хлебом в магазин три часа назад, а вот что у тебя?

Галя вытерла слёзы, улыбнулась и начала свой рассказ.

Была уже половина первого ночи, я страшно устал, но, борясь со сном, всё слушал, и слушал, и слушал… А Галя всё говорила, говорила и говорила…

Благодаря моим рассказам о будущем, которые она буквально впитывала, Галя отлично ориентировалась в бурных 80-х и 90-х. Закончила Иняз, поступила переводчицей в издательский центр, где сделала успешную карьеру (ну, об этом я уже слышал от Бориса Витальевича). И правда, знание двух языков – это сила.

Люба закончила школу в 1991 году, сходу поступила на учётно-экономический факультет, который закончила год назад. Сейчас работала бухгалтером в солидной фирме. Замуж пока не вышла.

Тут Галя, спохватившись, выхватила из сумочки пакет с фотографиями:

– Смотри! Вот Люба. Вот в детском саду, вот идёт в первый класс, приём в пионеры, последний звонок, выпускной. Вот она в институте. Красивая, правда? Дома ещё видео есть…

Рассматривая фотографии моей родной дочери, ещё вчера оставленной трёхлетней, а сегодня – взрослой женщины, заново обретая её новую, я не заметил, как уснул.

Уставший за вчерашний день до судорог, организм требовал своего, и проснулся я только поздно утром. Галя хозяйничала на кухне, откуда доносился чудесный аромат. Двадцать лет она не готовила мне завтрак! И двадцать лет мы…

Когда я, подкравшись сзади, обнял Галю, она смущённо прошептала:

– Я, наверное, стала некрасивая. Не то, что твоя позавчерашняя блондинка.

Блин, позавчерашней блондинкой была Светка – моя последняя в этом мире девушка. Смешно, конечно, но я аж покраснел. Вот блин, не надо забывать, что Галя знает обо мне всё, ну, или почти всё.

– Какая блондинка? – включив тупого, спросил я. – Блондинка была двадцать лет назад, я уже и не помню, как её зовут. А ты что, вчера была красивая, а сегодня нет? Так не бывает.

В общем, час спустя завтрак пришлось разогревать заново.

Спешить нам было некуда (ожидая моего возвращения, Галя взяла эту неделю за свой счёт), и когда она наконец выговорилась, мы уехали на её "мерине" в нашу старую добрую квартиру, куда вечером, после работы, пришла и Люба. Я не знаю, для кого потрясение было большим, наверное, всё-таки для неё: до этого она видела меня только со стороны, двадцатипятилетним, а тут вдруг увидела таким, каким я был, когда от неё пропал. Н-да, парадоксальная штука – Время!

Вообще, я всегда, с самого рождения, со странным чувством смотрел на собственную дочь, рождённую родителями из разных времён, и спрашивал себя: интересно, наследства какого из миров в ней больше? И надеялся, что хотя бы для неё время, чуждое обоим родителям, станет родным.

Интересно, что Галя, несмотря на весь свой незаурядный интеллект, подобными вопросами не задавалась: для неё дочь была просто дочерью, которую нужно любить. Причём тут время?

Короче, все выходные мы смотрели видео (помните старый добрый VHS?), комментировали фотографии и бутылка за бутылкой открывали шампанское. К счастью, народ был подготовленный, и неизбежный в такой странной ситуации барьер в общении рухнул быстро и навсегда: мы ещё долго потом, все трое, упивались семейными вечерами, за которыми всё смотрели и смотрели видео взрослеющей Любы с её собственными комментариями

Что потом? Потом были напряжённые и счастливые дни и недели.

Борис Витальевич вернул мне изъятые в 1965 году документы. Единственное, чего я лишился, – мобильник, растащенный техническим отделом на атомы. Ну и хрен с ним! Можно сказать, я легко отделался от Времени: всего-то мобильник. А что касается двадцати лет в прошлом, то у меня были все основания не считать их потерянными, наоборот, потерянными я считал именно те годы, которые не терял, а проскочил без Гали и Любы. Эх, Галочка и Любочка, вам досталось не в пример больше!

Ну, ладно. В общем, мне удалось ловко уволиться с работы, несказанно удивив тем самым сослуживцев, которые в последнее время то и дело перетирали в курилке моё грядущее повышение. Мне даже не пришлось объяснять причину своего внезапного старения: просто заклеил лицо пластырем, перевязал бинтами и, объяснив: "Избили в Питере на вокзале", быстро забрал все документы.

Я, конечно, немедленно переехал в квартиру на Большой Филёвской, известив хозяев по телефону, что с первого апреля их квартира будет свободной. Одним словом, я просто бежал от прошлого настоящего в настоящее настоящее, которое для меня отождествлялось только с Галей и Любой. Бежал без оглядки, хотя, как выяснилось позже, оглядывать ой как пришлось: в прошлом настоящем я был не один. Но об этом после.

В общем, когда мы втроём наконец обрели друга в новом качестве, притёрлись, пора было и заняться делом. Я устроился работать на привычную должность банкира – недалеко, на "Киевской". Как раз в этом году мне надо было менять фотографию на паспорте – поменял с помощью Бориса Витальевича без проблем. В общем, всё срослось, и я продолжал жить со своими старыми паспортными данными.

Сложнее было с родственникам: младшей сестрой, дядями, тётями и самыми беспощадными в своей любви людьми – родителями. Это и есть то главное, что вызвало наибольшие проблемы в моём возвращении в своё время. Мы с Борисом Витальевичем голову сломали, как объяснить им моё преждевременное, мгновенное старение. Рассказать, что у меня такая редкая болезнь преждевременного старения – значит, напугать до полусмерти. Рассказать правду – не поверят. В конце концов решились на второе: деваться было некуда. После ряда тяжёлых разговоров с привлечением Бориса Витальевича и специалистов по аномальным явлениям родители со скрипом что-то приняли. Понятно, что у них уже есть взрослая внучка, которая старше их младшей дочери, я не сказал, оставил на потом. Но и того, что они узнали, было более чем достаточно: сказать, что это был шок – значит, ничего не сказать. Шутка ли – я стал всего лишь на два года моложе собственной мамы. В общем, обратно в своё время приходилось буквально втискиваться, травмируя при этом самых близких и родных людей. Н-да, прогулялся вечерком по Питеру!

Лишь через несколько тяжёлых лет вздохов, полуфраз и недомолвок родители кое-как привыкли к своему внезапно повзрослевшему сыну, но принять взрослую внучку душевных сил у них просто не было, и родители поступили с этой проблемой так, как люди обычно поступают с проблемами, которые не могут решить, – не думали о ней.

Ладно, тяжело всё это. А наша с Галей новая счастливая жизнь продолжалась. Люба в 98-м вышла замуж; вроде удачно, родила пацана. Мы же с Галей старались не терять форму и, кроме дачи в Подмосковье, раз в году, состыковав отпуска, выбирались по старой памяти в какую-нибудь деревню. Как мало их осталось, жилых деревень!

Потом начались потери. В 2004 году умер наш ангел-хранитель Борис Витальевич. Возможно, ангелом он и не был, но хранителем – точно. А в сентябре 2007 от меня ушла Галя: быстро и легко, как растворилась в зелёном тумане.

У меня странное ощущение: словно бы она не умерла, а перешла в другое время, где терпеливо, как уже делала это двадцать лет, ждёт меня. Да, но на этот раз мы в почти равных условиях: и я жду встречи с ней тоже. Так что держит меня здесь, в этом времени, которого я и моложе и старше на двадцать лет? Только странная необходимость жить. Не ради дочки, не ради внука, а только потому, что так надо. Кому надо? Странная штука – жизнь: то с кем-то впервые встречаешься, то с кем-то навсегда расстаёшься. А может, и встречаешься не впервые, и расстаёшься – не навсегда.

Владимир Сергеевич замолчал, как всегда, устремив взгляд в исчезающий во тьме противоположный берег. Потом, тяжело вздохнув, продолжил.

– Я, конечно, иногда волей-неволей встречался с людьми и из моего прошлого в этом времени и из моего прошлого в прошлом. Все встречи были очень тяжёлыми. Вот, например, ещё при жизни Гали ко мне подошла на улице странно знакомая пожилая женщина и спросила:

– Простите, вы, случайно, не родственник Владимира Сергеевича Емельянова?

Я насторожился и тут же узнал женщину: это была учительница биологии из той школы, в которой я сам когда-то преподавал. Конечно, я соврал, что никакой я не родственник.

– Тогда извините, – сказала женщина, – но вы очень похожи на работавшего когда-то в нашей школе преподавателя труда. Он пропал без вести двадцать семь лет назад: ушёл вечером в магазин – и не вернулся. Грустно, правда?

Я не мог не согласиться, что это действительно очень грустно.

А два месяца назад меня по службе занесло на Пречистенку. И я буквально нос к носу столкнулся с человеком, лицо которого невозможно забыть, – с Лохматым. Он сосредоточенно, целеустремлённо шёл по улице, не обращая внимания на прохожих. Признаться, меня как током ударило: лето! 2009 – 40 = 1969. Он шёл в прошлое, шёл ко мне! Я последовал за ним. И правда: Лохматый дошёл до дома №16/2, остановился, решительным, злым взглядом смерил дом и шагнул к подъезду. Разумеется, мне и в голову не пришло его останавливать. Когда Лохматый исчез в подъезде, из моих ног, казалось, вынули кости – так они ослабли. Я вдруг явственно почувствовал, какая она зыбкая, связь между временами: вот Лохматый здесь, через мгновение окажется в прошлом, а ещё через двое суток встретится со мной, молодым и счастливым, в далёком 1969 году. И странно, каким этот далёкий 1969 года показался мне тогда близким.

Владимир Сергеевич потёр виски и извиняющимся тоном сказал:

– Извините, заболтал я вас, пора и собираться.

Я понял, что сейчас самое неподходящее время для вопросов: банкир явно находился не здесь, а витал в других, понятных ему одному мирах.

Мы молча собрали снасти и, скомкано попрощавшись, разошлись.

Признаться, я был ошарашен концовкой – или не концовкой? – истории банкира и, вернувшись домой, понял то, с чего начал свои воспоминания о встречах с Владимиром Сергеевичем: цени своё время, потому как своё время, оно потому и своё, что ты в нём свой. А с чужого – с денег ли, со времени ли – не наживёшься. Чужое – угли на голову. Кто же в результате путешествий во времени оказался счастливее? Явно не Курбатов, не Ремизов, не Лохматый и не Ярославец. Только – и то с натяжкой – Владимир и Галина, но они-то попали во временные переплёты не по своей воле, оставив, тем не менее, после себя кучу разбитых судеб своих родственников.

Когда я засыпал, в предсонной дрёме Время казалось мне живым существом, добрым, но чрезвычайно требовательным к соблюдению предоставленной ему власти над событиями.

ДОМ ОТДЫХА

Мне довелось порыбачить в компании Владимира Сергеевича ещё пару недель. Он больше не рассказывал о своих приключениях, только иногда, всегда неожиданно, вдруг, усмехнувшись, вспоминал какую-нибудь забавную историю из своей жизни в прошлом, после чего сгонял улыбку с лица и надолго замолкал, сосредоточенно глядя в так манящий его противоположный берег. В свою очередь, я иногда, когда Владимир Сергеевич был в настроении слушать, рассказывал ему байки из своей армейской жизни, которую банкир почти не знал. В конце августа, сматывая удочки после очередной неудачной рыбалки, я сказал ему, что уезжаю по путёвке в наш ведомственный санаторий, на юга.

– Что ж, – улыбнулся Владимир Сергеевич, – значит, это была наша последняя рыбалка. Хорошо вам отдохнуть. И у меня, кстати, отпуск тоже заканчивается.

– Ну, так, значит, до весны? – спросил я.

– До весны, – кивнул Владимир Сергеевич. – Вот, кстати (он протянул мне свою визитку), мой адрес на Большой Филёвской, заходите, как вернётесь с курорта, поболтаем. Удачи!

– До встречи! – ответил я и, спрятав визитку, пообещал непременно зайти, хотя фраза "поболтаем" из уст молчуна-банкира показалась мне несколько странной.

В санатории моим соседом по номеру оказался отставной полковник, разумеется, ракетчик, – крепкий, упитанный мужик под шестьдесят. Звали его Пётр Васильевич Подрезов.

Вечером мы, разумеется, выпили коньячку за знакомство, поболтали ни о чём и, как водится, поругали родное министерство. Вдруг – совершенно неожиданно – полковник спросил:

– Как вы относитесь к паранормальным явлениям?

Меня передёрнуло. После общения с банкиром я, так и не прочитав до конца, сдал в библиотеку все книги на тему хронопутешествий и прочих загадок бытия: читать физико-математические умствования теоретиков хронопутешествий после рассказов человека, на своей шкуре узнавшего, что почём у Времени, мне казалось кощунственным.

– Да не интересовался как-то, – соврал я и выпил ещё рюмку.

– А зря, – не обращая внимания на выпивку, увлечённо продолжил полковник. – Знаете, это очень интересно.

Деваться было некуда, и я начал проявлять вялый, положенный из вежливости интерес: всё равно – жить мне с Петром Васильевичем ещё битых двадцать дней, придётся терпеть.

И полковник завёлся: добрых полчаса он читал мне лекцию о парадоксах времени и пространства. Некоторые рассказы, прочитанные недавно, мне пришлось выслушать заново, но были и совершенно не знакомые. Особенно, по пьяной лавочке, мне почему-то запала история про человека, который забрёл в незнакомый переулок и очутился вместо родной Европы в Африке, откуда потом долго не мог выбраться. А лекция всё длилась и длилась: аномалии, порталы, переходы… В конце концов, сославшись на усталость с дороги, мне удалось вырваться из-под водопада речей популяризатора паранормальностей и, притворившись пьяным, отправиться спать.

Н-да, плохой я, оказывается, физиономист: кто бы мог подумать, что крепкий, с виду приземлённый мужик, полковник в отставке, окажется с сумасшедшинкой? Но каждому своё – кто-то на пенсии ловит рыбу, кто-то нашёл себе другое занятие по душе. Ну и ладно!

На следующее утро, после ряда лечебных процедур, у нас с полковником выдалось свободное время, и он пригласил меня прогуляться по пляжу. В Анапе было ещё тепло, но я что-то купаться не рискнул, а вот Пётр Васильевич, оказывается, был ещё и сторонником здорового образа жизни: он, не теряя времени, разделся и с довольным уханьем вошёл по чёрной гальке в Чёрное море. Н-да, неординарный мужик!

– Вот, кстати, – выйдя через десять минут на берег и растираясь махровым полотенцем, кивнул он на свои золотые часы, брошенные поверх одежды, – с этих-то часов и началось моё увлечение паранормальными явлениями. Посмотрите на них.

Я взял его часы в руки, посмотрел. Часы как часы – дорогие, золотые, с календарём.

– И что в них такого? – Я вопросительно посмотрел на полковника.

– Отец завещал их мне семь лет назад, будучи безнадёжно больным и лёжа в клинике. И при этом рассказал мне – первому, как он сказал, – при каких обстоятельствах они ему достались.

– Расскажите, – из вежливости попросил я.

– Сам я питерский. Отец мой, Василий Карпович, всю жизнь работал таксистом. И вот однажды ночью он подвёз казавшегося вдребодан пьяным хорошо одетого мужика до Московского вокзала. Мужик тот всю дорогу озирался по сторонам и был бледен, как белая ночь. А на вокзале заявил, что забыл в гостинице бумажник и предложил отцу купить часы, вот эти часы, за смешные деньги. Отец, разумеется, их купил.

Тут меня торкнуло: прошиб холодный пот, сердце застучало, как перед обмороком. Я дрожащей рукой откупорил бутылку с минералкой, выпил, спросил:

– И что?

– А то, – понизив голос, сказал полковник, – что дата на тех часах стояла – 5 марта 1997 года. Вы поняли?

– Что поняли? – Меня немного трясло.

– Как что?! – закричал полковник. – Это же был человек из будущего! Понимаете? Он попал в прошлое, платить ему было нечем, вот он и расплатился часами.

– Почему вы решили, что из будущего? – с трудом справляясь с нервами, спросил я. – Может, он так пошутил: дату открутил.

– Какое пошутил! – Полковник даже рассердился. – Отец мой сначала тоже так подумал, а потом вспомнил, что посадил-то того мужика аккурат возле Литейного моста, а Литейный мост – он издавна считается худым местом: куча народу при его строительстве погибла. А иногда, очень редко, мост заволакивает зелёным туманом, и попавшие в туман люди исчезают. Я проверял потом, это действительно так, многие об этом пишут. А мужик тот не вошёл, а вышел из тумана. Вы поняли? Вот куда люди с Литейного пропадают – в прошлое!

– Это очень интересно, что вы говорите, просто невероятно, – сказал я, окончательно овладев собой. Я и раньше, уже после третьего-четвёртого вечера, безоговорочно верил Владимиру Сергеевичу, но сейчас меня вдруг озарило понимание его исповеди, я как-то отчётливо увидел в рассказе банкира настоящее, а не просто загадочную и грустную историю. Хотя это трудно передать словами.

Всё остальное время Пётр Васильевич, почувствовав наконец мой искренний интерес к предмету его увлечения, рассказывал мне одну историю за другой: летающие тарелки, полтергейст, телепортация… Наконец срок моей путёвки истёк, и я уехал домой.

Понятно, едва разложив вещи после возвращения, я помчался на квартиру Владимира Сергеевича.

Дверь открыла стройная высокая женщина лет за тридцать, с узким бледным лицом и грустными серыми глазами.

– Владимир Сергеевич дома? – поинтересовался я.

– Владимир Сергеевич умер, – тихо сказала женщина, – семь дней назад. В один день с мамой. – Она помолчала (видимо, до сих пор потрясённая таким совпадением) и ещё тише добавила: – День в день.

– Мы с ним были… друзьями, – потрясённый не меньше её, пробормотал я. – Рыбачили тут… Почему он умер?

– Сердце, – тихо ответила женщина и, тяжело вздохнув, добавила: – И нервы. – Она потёрла пальцами виски и спросила: – А вы, случайно, не Сергей Степанович?

– Да, Сергей Степанович.

– Подождите. – Женщина ушла в комнату, вернулась и подала мне СД в бумажной обложке: – Тогда это вам.

На обложке было написано: "Сергею Степановичу".

– А вы Любовь Владимировна? – в свою очередь задал я очевидный вопрос.

– Конечно, кто же ещё? – устало сказала дочь моего странного друга и добавила: – Папа похоронен на Кунцевском, участок №182. Прощайте.

"Они жили долго и счастливо и умерли в один день".

Дома я вставил диск в проигрыватель (подарок дочери).

По проходу между павильоном метро и зданием Ленинградского вокзала шёл уверенный в себе молодой человек в хорошем костюме. Внезапно в кадр вошёл бомж с полиэтиленовой сумкой и, глядя на молодого человека умоляющим взглядом, попросил: "Мужик, купи книжек"…

А потом камера наехала на двух стройных высоких женщин, стоящих возле павильона метро и вытирающих платочками глаза. Оператор сказал: "Ну вот и всё. Теперь он или пропал навсегда или вернётся завтра вечером" – и выключил камеру.

И тут меня пронзило так, что аж зазвенело в ушах: какая всё же непостижимая штука – Время. Иногда часы пролетают, как секунды, а иногда сутки тянутся годы. А сколько для Галины и Любови длились сутки ожидания Владимира Сергеевича – страшно даже представить: наверное, не меньше чем вечность. А может, и больше.

Сейчас я продолжаю в свободное время рыбачить в Филёвском парке и часто, с грустью вспоминая своего странного товарища, думаю: хорошо всё-таки, что вторая разлука Владимира и Галины продолжалась всего два года и что суровое, но мудрое Время, не терпящее копошащихся в нём неприкаянных бродяг, оставило их наконец в покое, передав под попечение всепонимающей и всепрощающей Вечности.

И всё чаще, забывшись, я, оставив на произвол судьбы удочки, смотрю на противоположный берег, словно пытаюсь высмотреть в нём что-то. Сам не знаю что

Content

Григорьев Константин Зелёный туман

ДОНЩИКИ В ФИЛЁВСКОМ ПАРКЕ

ВЕЧЕР ПЕРВЫЙ

ВЕЧЕР ВТОРОЙ

ВЕЧЕР ТРЕТИЙ

ВЕЧЕР ЧЕТВЁРТЫЙ

ВЕЧЕР ПЯТЫЙ

ВЕЧЕР ШЕСТОЙ

ВЕЧЕР СЕДЬМОЙ

ВЕЧЕР ВОСЬМОЙ