Анна Яковлева

Посадочные огни

Адам Рудобельский стоял в очереди к телефону-автомату. Очередь почти не двигалась, и Адам от нечего делать следил за табло на фасаде административного здания в стиле ложного классицизма. В бегущей строке проплывали по очереди число, время и температура воздуха.

Если верить пробегающим цифрам, все было не так уж плохо: 10 утра 28 августа, температура воздуха +21.

Данные бегущей строки и ощущения Адама не совпадали.

Во-первых, голова раскалывалась после вчерашнего пива с водкой, подтверждая печальную истину: нельзя вылечить душу, не погубив печень.

Во-вторых, Адам был убежден, что его время прошло, хотя по факту с недавних пор времени было непривычно много.

Употреблял Адам его бездарно: восемь месяцев культивировал вину за Юлькину неверность.

В том, что случилось, Адам Рудобельский винил только себя, потому что он – мужчина, значит, за все в ответе. Сильный отвечает за слабого, муж – за жену. Библейские истины.

Если бы у них с Юлькой были дети, никакой змей Витька не сумел бы заползти в их постель. Эта мысль доводила Рудобельского до белого каления именно потому, что Юлька детей не хотела. Бывают такие женщины, одна на миллион, и вот надо ж такому случиться – одна из миллиона стала женой Адама! Выверт судьбы. Цыганское счастье.

Наконец очередь к телефону-автомату рассосалась, Адам снял трубку таксофона:

– Здравствуйте. Я по объявлению.

– Да! – Грудной, низкий, с привкусом шампанского, завораживающий женский голос прикоснулся к душе. Из будущего или из прошлого был этот голос?

Застигнутый врасплох, Адам пропустил реплику.

– Алло? Излагайте! – Голос искушал.

Адам взмок от напряжения (будь оно неладно, это пиво с водкой):

– Я могу посмотреть квартиру?

– Конечно! Когда вам удобно?

– Мне удобно прямо сейчас.

– Приезжайте. Адрес запишите.

– Я запомню, говорите.

– Постовая, дом 4, квартира 86, первый подъезд, восьмой этаж. Десятиэтажка из красного кирпича, вставки из желтого кирпича, слева от остановки, первый подъезд.

– Найду, – бросил в трубку Адам.

Звонок застал Маргариту Галкину перед компьютером. Она все еще не теряла надежды найти работу и рылась в недрах сайтов на тему «Job». Требовались администраторы в ночной клуб до 35 лет, менеджеры в клуб караоке, стрессоустойчивые и с опытом работы, требовались няни к младенцам, сиделки к больным – тоже с опытом работы и медицинским образованием, и домработницы. Домработницы шли нарасхват у владельцев особняков от 150 до 350 квадратных метров. Уборка, стирка, глажка, уход за зелеными друзьями, приготовление завтраков, обедов и ужинов для семьи из трех или четырех человек. И все за двадцать тысяч в месяц при одном выходном. Просто сказ про то, как поп работницу нанимал: погладила – спи-отдыхай, постирала – спи-отдыхай.

Домработницей Маргарита заделываться не торопилась: готовка никогда не приносила ей радости.

К тому же, если вдуматься, глажка чужого белья – это слишком интимно, отдает фетишизмом.

Да и в уходе за зелеными друзьями у Галкиной не было навыков и, что важнее, – призвания. Работа бортпроводницы не предполагала наличия никаких друзей, ни зеленых, ни четвероногих. Даже школьные, и те со временем рассосались.

Голос. Да, голос отвлек Галкину от невеселых мыслей.

Голос у мужчины был густым и теплым, как гречишный мед. В таком голосе можно увязнуть, утонуть, в него можно влипнуть. «Определенно секси», – решила Маргарита, и сердечная мышца сделала на несколько сокращений больше.

В необъяснимом волнении экс-стюардесса поднялась и подошла к зеркалу.

Копна рыжих волос перехвачена лентой, лицо без косметики. Ни одной морщины.

Свободная, крупной вязки туника и гетры. Остаться в них или переодеться? Галкина повертелась перед зеркалом: под туникой угадывался абрис стройных линий. Ногам позавидовала бы любая дива с рекламы колготок. Она все еще в обойме, все еще готова к войне полов. Вопреки, наперекор, несмотря на…

Маргарита припудрила нос, брызнула остатками Guerlain Mitsouko на запястья и затылок, следуя рекомендациям Катрин Денев.

Настойчивый звонок в прихожей развеял предромантический транс Маргариты.

Скользнув в прихожую, заглянула в глазок: высокий мужчина в белой рубашке с короткими рукавами стоял вполоборота к двери, будто собирался уйти. Маргарита повернула ключ, отворила дверь и с тупым удивлением уставилась на подбородок мужчины. Тут ее качнуло, да так, что она схватилась за косяк.

– Вы?! – Вопрос был задан скорее коварной судьбе, чем мужчине.

На лице гостя отразилась масса чувств: от недоумения до суеверного ужаса. Перед ним стояла та самая бортпроводница того самого рейса Магадан – Москва, на котором он навтыкал каким-то зэкам, после чего сразу по прилете в Домодедово-дурдомово его сдали в дежурную часть вместе с этими зэками. И все из-за этой рыжей бестии! Точно, он даже вспомнил ее запах – свежий и чувственно-дразнящий.

В эту минуту рыжая бестия попыталась захлопнуть дверь перед носом Адама! Ну уж нет – Адам подставил ногу:

– Подождите!

– Вы что себе позволяете? – Неукротимая копна волос встала дыбом, синие глаза метали молнии. Вокруг рыжей искрило, не хватало только таблички с черепом, скрещенными костями и надписью «Не влезай – убьет».

– Да не бойтесь вы меня! – взмолился Рудобельский – ему позарез нужна была хата в этом районе.

– Кто это вас боится? – Хозяйка квартиры моментально преобразилась. – Никто и не боится. – Галкина демонстративно, широким жестом распахнула дверь и повысила голос, приглашая всех соседей в свидетели: – И не вздумайте дебоширить! В квартире рядом живет полковник милиции. Сейчас он дома.

Это был чистой воды блеф – в квартире рядом жила ветхозаветная старушка, смахивающая на Фанни Каплан, и такая же близорукая.

– Адам, – представился Рудобельский.

– Ева, – хмыкнула рыжая и добавила с детской обидой: – Откуда вы взялись на мою голову?

– По объявлению, – напомнил Рудобельский, заметив про себя, что женщина по имени Ева по-другому выглядеть не может.

– Да не сейчас! Тогда!

Поставив локти на подоконник, Галкина смотрела в гостиничное окно.

За окном зверем выл шквальный ветер (по метеосводке, порывами до тридцати метров в секунду), стеной валил снег, занося взлетно-поса-дочную полосу вместе со снегоуборочной техникой, – бр-р-р!

Маргарита уткнулась лбом в обледеневший по краям двойной стеклопакет, стараясь разглядеть зачехленные крылатые машины по краю поля. Ветер хлопал чехлами, прицельно забивал тяжелым рыхлым снегом иллюминаторы, как глазницы покойнику.

Над аэропортом третьи сутки бушевал тихоокеанский циклон. Видимость заканчивалась на расстоянии вытянутой руки.

Третьи сутки аэропорт был закрыт, вылеты задерживались, и экипажи, изнывая от безделья, отлеживали бока на бугристых матрацах в местной гостинице, не поддающейся классификации по международным стандартам.

В зале ожидания творилось нечто невообразимое – великое переселение племен и народов. Маргарита не бывала в лагерях беженцев, но представляла их именно так: багаж вместо спальных мест, газеты вместо постельных принадлежностей и спящие, свернувшиеся клубком тела на подоконниках, на ступеньках и в закутках под лестницей. Под лестницей вообще было вип – место.

Столовая и кафе, не рассчитанные на такую прорву народа, не справлялись, комната матери и ребенка размещала только малышей, мамашам в койко-местах отказывали, милость оказали кормящим – им позволили оставаться при грудничках.

Отделение милиции аэропорта превысило плановые показатели по числу задержанных нарушителей порядка.

Пассажиры, вымотанные тремя сутками ожидания и антисанитарией, сублимировали агрессию – злились не на администрацию аэропорта и не на стихию, злились друг на друга. Мужья – на бестолковых, отупевших жен, которым все время чего-нибудь хотелось: то горячей воды, то супчика, то таблетку от головной боли. Жены вымещали злость на мужьях, которые ухитрялись при закрытых барах и ресторане, с пустыми карманами набраться по самые брови.

Апатичные дети уже не закатывали истерик, только хныкали.

При полном физическом истощении организмов эмоции не выгорали, уходили вглубь и тлели, ждали своего часа.

Ситуация подогревалась близостью Нового года и амнистией.

В аккурат под Новый год из тюрем страны вышли на волю заключенные, мотавшие сроки за грабежи, вымогательство, мошенничество и незаконный сбыт наркотиков, общим числом полтора миллиона. На этом фоне беспокойство администрации аэропорта за имущество пассажиров выглядело вполне объяснимо: монотонный голос в динамиках чаще предупреждал не только (и не столько) о задержанных рейсах, сколько не оставлять вещи под присмотром малознакомых людей.

А буран и не думал стихать: на ближайшие сутки объявили штормовое предупреждение.

Марго озябла, передернула детскими плечиками: за окном с метелью и подсиненными снежными заносами уходило за горизонт 30 декабря.

«Колдуй, баба, колдуй, дед, – повторяла уже в который раз за день Галкина, – хоть бы не улететь, хоть бы не улететь».

Маргарита воровато оглянулась из опасения, что ее колдовство может кто-то невзначай разрушить. Гостиничный коридор молчал.

Перед глазами доморощенной колдуньи проплыла картинка пятилетней давности: она и любимый мужчина в ее коммуналке. Любовь, любовь и еще раз любовь в оправе из шампанского, бенгальских огней, боя курантов и мандариновых корок. Корок было какое-то фантастическое количество – два пакета. Но это потом…

А поначалу это были сладкие и сочные, без единого зернышка мандарины из Абхазии с оранжево-красной кожурой. Они пропитали тонким ароматом хвои и цитрусовых все вещи, постель и надежду на счастье.

Так близко к исполнению желания Галкина больше не подходила. Ни разу. А тогда надежда вибрировала, источала обманчивое тепло, звала и манила, как горизонт, или фата-моргана, или сирена.

Радостные запахи оказались слишком ненадежными. Неуловимые и нежные, они быстро стали отдавать гнилью. Маргарита вернулась из рейса – выбросила пакеты с кожурой, забытые в комнате. Запах гнили выветрился не сразу, в отличие от летучего аромата цитрусов. Надежда обманула, даже не обманула, а кинула, как фата-моргана или сирена – никакой разницы. Галкина еле выплыла после случившегося. Пять лет прошло, а кажется, что вчера.

Маргарита заморгала, на нежной тонкой коже проступили морщинки, оторвала лоб от стекла. Только не сейчас, только не здесь.

«Колдуй, баба, колдуй, дед, колдуй, серенький билет»… К вылету она не опоздает, и, значит, Лева Звенигородский не будет, брызгая слюной, орать при всех старшей бортпроводнице экипажа (эсбэ) Галкиной: «Вылетишь из авиации!» Фраза эта каждый раз вызывала у Марго невротический смех: куда можно вылететь из авиации? На орбиту?

Маргарита оттолкнулась от подоконника и вошла в убогий гостиничный номер.

Если бы можно было впасть в летаргический сон до вылета, а еще лучше – до светлой полосы в судьбе, она бы это сделала не задумываясь, но бессонница несла вахту в изголовье ее постели в любую погоду, на любой широте и долготе.

Такой отвратительной погоды не помнили даже просоленные моряки: море напоминало кастрюлю на огне, булькало и бурлило. Мокрый снег смешивался с пеной, палубу заливало ледяной шугой. Судовые команды, сменившись с вахты, засыпали, не дойдя до коек.

– Никаких сходов на берег, никаких баб и кабаков. Корабль и база – вот ваша жизнь на три месяца, – наставлял командир офицеров, с нетерпением поглядывая на часы, – читайте устав: он побеждает зло и половой инстинкт.

Командир отбыл на берег, где его ждала проверенная временем, морями и ветрами компания собутыльников.

Команда осталась обживать плавбазу и вспоминать ненормативную лексику, доставшуюся в наследство от татар и строителей петровского флота. Наследство было мощным – иначе стада «стасиков» (тараканов) и крыс не победить.

Видавшая виды плавбаза скрипела на заводском причале, вспоминала молодость под жестоким штормом. Старушка напрягалась, чтобы не пойти ко дну, а команда, переселившаяся на базу на время ремонта корабля, после шести вечера отрывалась от невроза боеготовности в таверне на берегу.

Коку Миколе Бойко – рыжему, конопатому, шустрому, как те самые «стасики», было не до шторма и не до зверинца под ногами. На мичмане Бойко лежала ответственность за состояние духа команды в новогоднюю ночь, а до праздника оставалось неполных два дня. Праздник на берегу – это уже по определению праздник: в иллюминаторе виден берег и мелькают женские ножки.

Душа просила чего-то этакого, незабываемого.

Самые опытные донжуаны малого противолодочного корабля уже вели переговоры о незабываемом с местными барышнями.

Барышням технический спирт-ректификат не предложишь, решено было гнать самогонку.

Брага, поставленная предусмотрительным Миколой Бойко неделю назад, подошла и требовала перегонки. Аппарат под видом сварочного пронесли на корабль рабочие-ремонтники. Оттуда его без труда доставили на плавбазу. Культурная программа обещала быть.

Микола высунулся из камбуза, прислушался к тишине, нарушаемой крысиной возней, и вернулся на рабочее место, раздавив по пути тараканий выводок. Мичман даже не поморщился: хочешь или нет, бытие определяет сознание.

Командир боевой части тридцативосьмилетний подполковник Адам Рудобельский не желал, чтобы нынешнее бытие определяло его сознание, он сопротивлялся.

После ужина лег на койку, не раздеваясь, ботинки положил под руку, свет гасить не стал в надежде, что это спугнет обнаглевших крыс. Закрыл глаза и против воли представил жену Юльку в бикини. После этого заснуть на трезвую голову и думать было нечего.

Адам поднялся, накинул тужурку, вышел в такой же мрачный, как он сам, коридор.

Полутемный проход разветвлялся, как усики улитки, и одним усиком упирался в камбуз.

Постояв под дверью, Рудобельский вдохнул знакомый запах счастья и условным стуком: точка-тире-точка, известил о своем появлении. Микола приоткрыл дверь, вытянул шею наподобие перископа, будто в ней были запасные шейные позвонки.

– Здравия желаю, тащ командир! – Микола впустил Адама, оглядел пустой коридор с единственной лампочкой, сложил шею до нормального состояния и запер дверь.

В камбузе, лаская душу усталого путника, висел густой аромат дрожжей.

Приняв чарку из рук заботливого кока, Рудобельский молодецки махнул сто пятьдесят граммов, бросил в рот пластинку сала и посидел, прислушиваясь к работе организма. Организм повел себя правильно: согрелся и потребовал продолжения банкета.

– Как твои-то? – получив добавку, поинтересовался Адам.

– Та хиба ж я знаю? Ждут папку своего на Новий год, а я оце, туточки. Жинка писала, що родить ей у феврали.

– Которого уже, Микола? Или ты сам со счету сбился? – хлопнув себя по колену так, что первач расплескался, оскалился Адам.

Сказать по совести, никому так не завидовал Адам, как многодетному мичману Бойко. У Рудобельского уже голова седая, а детей все нет и не предвидится. Юлька выставила требование – или увольняйся на берег, или забудь о детях. Чертова баба! Уволиться не проблема, а что делать на берегу?

– Не, як це можно, тащ командир? Семеро, – хохотнул кок, – у меня жинка дюже любить перепихнуться.

Этого Адам вынести уже не мог.

У них с Юлькой отношения как раз были далеки от гармоничных. Если Адам домогался супруги, Юлька закрывала глаза и лежала, надменная и недоступная, как круизная яхта в одиночном плавании. А последний раз гадостей наговорила, до сих пор в ушах стоят.

– Импотенция косит наши ряды, – вставая с супружеского ложа, усмехнулась Юлька. В темноте матовым светились ягодицы – яблоко в разрезе, Адам зажмурился до кругов перед глазами, чтоб не сбить жену с ног и не взять силой.

Все пошло наперекосяк, но копаться в психологии семейных отношений Адам боялся и откладывал разговоры на потом в надежде, что «рассосется», само образуется.

Рудобельский отогнал видение, взглянул на часы, они показывали четверть одиннадцатого – время детское, таверна на берегу еще полтора часа будет распахивать безотказные двери перед посетителями.

Командир боевой части поставил на загаженную плиту чарку, поправил китель:

– Бывай, Микола, и давай того, осторожней. Сам знаешь, что будет, если старпом пронюхает.

Микола еще божился, что все будет тип-топ, а командир уже натягивал куртку, подбитую мехом.

Взбежал на верхнюю палубу, понюхал щекочущий ноздри морозный воздух и чуть не улетел за борт, подхваченный штормовым юго-восточным ветром.

Ругнулся, цепляясь за поручни, спустился на землю и побежал, тараня упрямым лбом пургу.

В кафе с неземным названием «Морское» веселье только начиналось.

Дурные от самопальной водки клиенты в сизом сигаретном дыму и чаде корейской кухни цепляли друг друга, чужих девочек и официанток.

Адам прибился к столику судоремонтников, под одобрительный гул выставил две бутылки, купленные в баре.

– Адам, – пожимая чью-то ладонь, представился Рудобельский.

– Авель и Каин, – сострил кто-то.

Адам упер в остряка свинцовый взгляд, отбив желание зубоскалить на тему первых библейских конфликтов, исподлобья обвел взглядом помещение.

– За тех, кто в море, на вахте и на гауптвахте, – поднял рюмку, не чокаясь, опрокинул и опять огляделся.

В противоположном углу зала в компании подруги и двух мужчин вполоборота к Адаму сидела розовощекая и свежая, как садовая ромашка, молодая женщина. Круглая попа, обтянутая трикотажным платьем, тяжелая грудь – настоящая шампочка, то, что доктор прописал. Адам не терпел тощих девок с выпирающими ключицами, позвоночником и лопатками.

Женщина чему-то весело смеялась, откидывала на спинку стула роскошное тело, стреляла глазами по сторонам, разила наповал и наслаждалась произведенным эффектом.

Адам принял вызов, перехватил игривый взгляд, ответил очередью и прошил даму насквозь. Рудобельского не могли обмануть ленивые повороты головы и томное потягивание коктейля. Игра затягивалась, пора было действовать, брать инициативу на себя.

Стоило Рудобельскому поднять тренированное тело, красавица что-то быстро сказала на ухо подруге и, покачивая крутыми бедрами, направилась к цветастой засаленной шторке, за которой располагались туалеты.

Адам настиг девушку в узком коридоре-аппендиксе.

Красавица обхватила сигаретный фильтр полными яркими губами и, усмехаясь одними глазами, сканировала мужскую особь. Мысли особи были на поверхности, сомнений не вызывали. Ромашка поджала одну ногу, выставив круглое колено, наступила на стену каблуком.

– Огонька не найдется? – завела Ромашка светский разговор.

Не отрывая глаз от женских прелестей, Адам достал зажигалку в мельхиоровом корпусе – подарок командования ко дню Военно-морского флота.

– Ты с мужем? – Первое правило командира: самый неприятный вариант следует считать самым верным.

– Не-а, – протянула Ромашка.

– А с кем?

– Я сама по себе.

До прикуривания дело так и не дошло.

Рудобельский вернул зажигалку в карман, не суетясь, вынул из накрашенного, ожидающего рта сигарету и, придавив женщину к стене, приступил к неспешным поцелуям, ощущая ладонью податливость форм.

Чья-то тяжелая рука легла на плечо Адама, поцелуй пришлось прервать.

Моряк в бешенстве повернулся к обломщику. Им оказался обалдевший от наглости Рудобельского спутник Ромашки.

Адам еще надеялся провести остаток вечера с пользой для организма, поэтому, не тратя времени на разговоры, занял стойку и въехал парню левой, снизу вверх. Апперкот оказался эффективным – клацнули зубы, противник опрокинулся, налетел на стену и осел.

Тесный коридорчик в ту же секунду заполнили желающие помахать кулаками. Ромашка, из-за которой Рудобельский ввязался в драку, взвизгнув, исчезла, зато появился патруль.

Лева Звенигородский с брезгливостью белого воротничка лавировал между пассажирами, скорчившимися на вещах, за ним с достоинством переступала совершенными ногами Маргарита. Узкая кость, длина ноги, поступь – вылитый арабский скакун сиглави, порода для парадных выездов.

Заторможенные пассажиры, увидев мужчину в форменном кителе, зашевелились, кучками стали подбираться к пилоту первого класса, взяли в кольцо.

– Скажите, – слышалось одновременно со всех сторон, – что там с погодой? Какой прогноз?

– По прогнозу завтра снегопада не будет, – информировал Лева, вынужденно останавливаясь, – почистят полосу и отправят сначала московский борт, потом остальных.

– Так полосу же не чистят, – заметил какой-то проницательный пассажир.

– Это вопрос к администрации порта, – развел руками Звенигородский.

Народ расступился, с недовольством выпуская пленников. К начальнику порта обращаться смысла не было: циклон признавал одну власть – небесную.

– Думаешь, полосу расчистят? – с замиранием сердца спросила Галкина, когда они вышли из душного зала в пургу.

Голос у Маргариты был низкий и певучий, навевал тоску о южных экзотических странах, теплых морях и райских птицах.

– А фиг их знает, – не стал лукавить Лева, хотел добавить какую-то грубость, поднял глаза на Маргариту и притих. Они уже подошли к служебной гостинице и стояли, стряхивая снег с одежды.

Снежинки ложились на цигейковый воротник форменного пальто бортпроводницы, на шапочку, на рыжие волосы и ресницы. Небольшие глаза светились в зимних сумерках холодным синим светом – Венера, вторая планета от Солнца, сияющая и таинственная. Лев Ефимович взгляда оторвать не мог.

Ветер выдохся, и снег уже не был таким тотальным. Запахло морем, островами и чужими странами.

– Лева, может, уж лучше остаться здесь? Завтра же Новый год. – Маргарита не заметила паралича Льва Ефимовича.

Звенигородский был так потрясен, что не расслышал Венеру, ей пришлось повторить вопрос. Лева вышел из ступора:

– Шутишь? У некоторых семьи есть, между прочим. А потом эти… – Лева кивнул на окна второго этажа, за которыми двое суток резались в покер второй пилот и штурман. – Ты забыла, как они на Восьмое марта перепились и нас задержали «из-за высокого содержания алкоголя в крови летного состава»? Нажрутся на Новый год, и будем до Рождества здесь торчать.

Лева первым вошел в здание и по пролетарской привычке не придержал дверь. Она с размаху больно ударила Маргариту по плечу.

– Не спи, замерзнешь, – сморщился Лева.

– Спасибо, Лев Ефимыч, что пропустили вперед даму и дверь придержали, – пробурчала Галкина, протискиваясь.

Маргарита расстегнула пальто, отряхнулась, постучала точеными щиколотками друг о друга, сбивая снег.

Лева уже дошел до середины холла, остановился и теперь ждал, когда она догонит его.

– Рит, – его рука скользнула под пальто и обвилась вокруг гибкой талии, – если не дадут вылет, вместе встретим Новый год.

Это был не вопрос – это было предложение босса, от которого не отказываются. Десятое или одиннадцатое за год приглашение в пошлый служебный романчик.

– Куда ж мы денемся, Лева, из подводной лодки? – прикинулась веником Галкина.

– Нет, только мы с тобой. Согласна?

Бесформенный Левин рот со слюнявыми пузырьками в уголках примеривался к лукаво изогнутым губам Маргариты, рука беспокойно ерзала по спине и ниже. Дама-администратор едва не вывалилась из-за конторки, стараясь не пропустить ни одной детали мизансцены.

– Лева, выбрось из головы.

Маргарита отпихнула командира локтем и заливисто рассмеялась, увидев обалдевшую администраторшу со съехавшими с носа очками.

Лев Ефимович принял этот смех на свой счет. Его физиономия, и без того не отличавшаяся красотой, покраснела, намекая на близкий гипертонический криз.

Он опустил голову, глядя под ноги, взбежал на второй этаж и закрылся в номере.

Звенигородский был уверен: Маргарита избегала близости с ним, единственным.

Вон Васька Коротких, второй пилот – тощий, вертлявый, уши торчат, как локаторы, а бабы на нем виснут гроздьями. Теперь взялся Галкину обхаживать – весь отряд в курсе и делает ставки.

А он, Лев Звенигородский, чем хуже? Рост, вес, объем, солидность, помноженная на профессионализм, – все имеется. Ни одна стюардесса не динамила Леву с таким азартом.

Звенигородский снял пальто, подошел к зеркалу, повернулся в профиль, осмотрел себя недоверчивым взглядом. Профиль напоминал знак американского доллара: лопатки назад, живот вперед. Лева распрямил спину, расправил плечи, попытался втянуть живот. Живот не втягивался, только в положении «дама сверху» расплывался в бока. «Допрыгается она у меня», – постановил Лева, отпустил дряблые мышцы, ссутулился и налил пятьдесят граммов коньяка. Режим режимом, а нервы – нервами.

Ночь Рудобельский провел на гауптвахте, где, по крайней мере, не было крысиного сафари. Повезло хоть с этим.

Наутро командир боевой части попал под прицельный огонь капитана.

– Ты посмотри на свою харю, – не выбирая выражений, хрипел старый моряк, – похож на использованный памперс! Меня мало колышет твоя тонкая душевная организация. Рвешься на берег? Я тебе счастливую сухопутную жизнь устрою в два счета, будешь на большой земле удовлетворять половой инстинкт и заниматься личными делами, сколько влезет.

Слухи о том, что после отпуска Рудобельский вернулся сам не свой, расползлись по дивизиону, как радиация.

– Или ты не в курсе, что сокращение во флоте идет? Выслуга у тебя уже имеется, так что запомни: ты – крайний, – закончил командир.

– Есть крайний, тащ капитан, – таращась преданными глазами в переносицу командиру, пролаял Адам.

– Отправляйтесь на корабль! – буркнул капитан, переходя на «вы».

– Есть, на корабль!

Заскочив на плавбазу, Адам переоделся в рабочий китель и прибыл, как было велено, в доки, где судоремонтники разделывали малый противолодочный корабль, как абреки баранью тушку.

Не прошло и часа, как Рудобельский переругался с этими бандитами с большой дороги, дав страшную клятву, что не примет работу и не подпишет акты.

– Клянусь, хрен я тебе подпишу, – пообещал бригадиру Адам, со страхом наблюдая, как корабль превращается в груду металлолома.

Не успел отдышаться от приступа ненависти ко всем ремонтникам, как боцман шепнул:

– Тащ командир, Черный Дэн шмонает камбуз.

Черный Дэн – это старпом, Данила Чернов. Значит, Миколе кранты. Да что там Миколе, всей новогодней программе кранты.

Кличку старпом получил не столько за кустистые черные брови, фамилию, имя и мрачный взгляд, сколько за свое нечеловеческое, звериное, почти магическое чутье. Чутье Черного Дэна не подводило никогда, он был прирожденным охотником, охотником на охотников, тот еще волк.

– Япона мать! – Адам утер рукавом взмокший лоб.

Старпом и замполит в этот самый момент уже закончили шмон. Вещественное доказательство – единственную банку браги – они вынули непосредственно из рук Миколы Бойко.

Когда раздался условный стук в дверь, мичман в белой косынке, повязанной на манер банданы, в поварской курточке, открывающей безволосый тощий торс, готовил поджарку для украинского борща.

Подчиняясь инстинкту, Микола с поразительным проворством выбросил в иллюминатор несколько литров браги.

Микола точно знал: в это время суток ни один «свой» не будет ломиться в камбуз.

Мичман открыл дверь проверяющим и бросился к сковороде, на которой подгорала мучная поджарка.

Запах сивухи разил наповал, тянулся шлейфом по всей нижней палубе, его не могла перебить даже подгоревшая поджарка.

Пока старпом с замполитом принюхивались, мичман бочком приблизился к последнему вещдоку и уже приготовился вылить содержимое в бак с отходами, но день не задался.

Вынув добычу из рук самоотверженного кока, Черный Дэн обнюхал банку, на дне которой раскачивалась побеспокоенная брага.

Старпом, кроме всего прочего, в совершенстве владел искусством дознания. Рабоче-крестьянская рука сгребла курточку кока.

– Чье?

За брагу Микола готов был отвечать по всей строгости устава, а товарищей выдавать – ни за что. Мичман, глядя в пол, молчал, как партизан на допросе.

Рука выпустила курточку, разгладила смятые обшлага.

– Давай, папуас, варгань обед, а потом изложишь во всех подробностях, кто этот умник, что банкет заказал.

Микола вытянулся во фронт и гаркнул:

– Есть!

Когда Адам появился в камбузе, пушки уже отгремели, а музы еще молчали.

– Не зуспил, – красный от обиды за провал культурной программы, пожаловался Микола Рудобельскому, – эх, тащ командир, не зуспил. Зовсем трохи в бутыли осталось, так этот секретчик вырвал из рук, ну! Що за людына така?

– Что, совсем пусто?

– Не, я ж не молода жинка писля венца, тащ командир, кое-что закурковав.

Кок поднял крышку с одной из кастрюль. В ней оказался компот. Адам с изумлением наблюдал, как рука Миколы нырнула в кастрюлю с компотом и выудила пятилитровую пластиковую емкость с синими буквами на белой этикетке. «Чистый ключ» – гласила надпись. Мичман обтер емкость полотенцем и спрятал в духовку.

– Два раза в одну воронку снаряд не попадае, – заявил мичман, уверенный, что больше шмона не будет.

Шмона и впрямь больше не было. После обеда на базе включилась громкая связь. Всех офицеров и мичмана Бойко вызывал командир. Настало время муз.

…В центре покрытого белоснежной скатертью стола стояла одинокая банка с мутной светло-коричневой жидкостью: брагу Микола настаивал на сухофруктах.

Младшие офицеры и начальники служб с трагическими минами заняли каждый свое место. У мичмана Бойко места в кают-компании не было, он стоял наподобие памятника самому себе.

Командир корабля сидел с закрытыми глазами и хранил молчание.

Старпом взял вступительное слово, обрисовал в двух словах ситуацию, осудил поведение мичмана, дискредитирующее звание российского моряка, расставил правильные акценты и обратился к Бойко с простым вопросом:

– Кто просил поставить брагу?

Мичман усиленно засопел носом, веснушки на нелепой физиономии проступили еще отчетливей.

– Так это… – начал Микола, переступив с ноги на ногу.

– Тащкапитан, разрешите обратиться, – поднялся Рудобельский.

Капитан открыл один глаз, потом другой. Кивнул старпому:

– Обращайтесь.

– Это не брага, тащкапитан! – прозвучало в вязкой тишине.

Черный Дэн даже крякнул от такой наглости. В глазах командира мелькнул интерес.

– Ты понюхай, сынок, – с библейским терпением предложил он Рудобельскому.

Адам огляделся в поисках сочувствия и поддержки. Кто-то потянул его за китель, Адам отмахнулся, подался к столу, взял банку. Мутная жидкость качнулась, распространяя недвусмысленный запах.

– Не брага, тащкапитан, – упорствовал Рудобельский.

– А что это, по-твоему? – вмешался старпом.

– Не могу знать!

– А ты попробуй, – предложил не без ехидства Черный Дэн.

Адам в несколько глотков осушил банку и вернул в центр стола.

По кают-компании пронесся коллективный вздох.

– Твою мать! – свистящим шепотом произнес кто-то за спиной Адама.

– Квас, тащкапитан, – доложил подполковник Рудобельский данные органолептической экспертизы.

Все глаза были устремлены на командира.

Старый моряк, медленно закипая, поднялся с места, навис над столом, как туча, и грохнул кулаком по скатерти так, что банка подпрыгнула, покатилась и упала бы, если б ее не подхватил Черный Дэн.

– Ну все, Рудобельский! Счастливая сухопутная жизнь вам обеспечена! Несите сюда ведро воды! И кружку Эсмарха! Сначала я буду вас клизмить, а потом вы под мою диктовку напишите рапорт и положите мне на стол! Сюда! Мне!

Кулак повис в воздухе.

– Есть рапорт, тащкапитан! – козырнул Адам.

В тот же день командир боевой части подполковник Адам Рудобельский оказался подполковником запаса ВМФ и ехал на частнике из бухты в город, к жене Юльке.

Двор многоквартирного дома, где жила чета Рудобельских, тонул в сугробах и темноте.

– Ни фига не расчищено, фонари не горят, – ворчал хозяин «тойоты».

Свет фар вырвал из темноты снежные Эвереста, водитель, боясь посадить машину в снегу, остановился, не доехав до подъезда.

Адам забрал вещи, расплатился.

– Удачи, командир, с наступающим, – простился повеселевший мужичок, и красные огоньки «тойоты» умчались в ночь.

Адам подхватил сумку, упругим шагом преодолел расстояние до подъезда, набрал кодовый номер.

Лифт не работал, пришлось подниматься на седьмой этаж пешком.

Командир боевой части Адам Рудобельский, как все моряки, был суеверным и счел неотзывчивый лифт плохим знаком. Бог знает откуда возникла параллель с женой: что, если Юлькино либидо, как лифт, ждет мастера?

«Странно все-таки, – размышлял Адам, вставляя ключ в замочную скважину, – жили нормально, жили, и вдруг – бац, понеслось! Оказалось, что пять лет совместной жизни я все делал не так. Не так ел, не так разговаривал. Не ту работу, видите ли, выбрал».

Первые месяцы их супружества Адам с нетерпением ждал конца Юлькиного цикла. Беременность не наступила ни через три, ни через шесть месяцев. Беспокойство Адама переросло в манию. Молодая супруга, пышущая здоровьем, и он, тогда еще капитан, орел, защитник – оба здоровы, а дети все не получаются.

Через полгода семейной жизни инстинкт продолжения рода скрутил Адама настолько, что он увез Юльку на один из островков на юге Дальнего Востока. Через остров проходили пути миграции водоплавающих, и в радиусе ста пятидесяти километров не было ни одной живой души.

Стояло роскошное дальневосточное бабье лето. На скалистых островах лес щеголял листвой красно-желтых тонов. Высокое прозрачное небо, ласковое последнее солнце, тихие речки, полные рыбы. И блаженный покой.

Караваны гусей, уток-мандаринок, белоспинных альбатросов, лебедей и журавлей, белоплечих орланов, аистов, сменяя друг друга и мешаясь между собой, отдыхали на острове по пути на юг и юго-восток, через Тихий океан. От восхода до заката вокруг острова суетились пернатые мигранты, стоял разноголосый птичий гомон.

Генетические коды птиц таинственным образом перекликались с инстинктами Рудобельского Адама Францевича. Призвав в помощники природу, Адам рассчитывал зачать наследника.

Себя Адам относил к альбатросам – большим, сильным и смелым птицам. Как альбатрос, Адам море считал своим домом.

Целых десять дней счастливее Адама не было никого в целом свете.

Разбив палатку, Рудобельский рыбачил, охотился на другом краю острова, чувствовал себя вожаком, приносил добычу к ногам любимой и на правах добытчика требовал близости. Любимая весьма вяло исполняла супружеский долг, тыкала пальцем с облезлым маникюром в утиную (гусиную, перепелиную, кулика) тушку и осведомлялась с гадливостью:

– Что это?

Адам жарил, запекал в углях, варил, тушил, а Юлька, проведя в ассистентах десять дней, устроила бунт почище пугачевского.

– Сколько можно изображать Робинзона с Пятницей? Я читать и писать разучилась! – поднимая в воздух птичьи стаи, кричала Юлька и собирала в истерике рюкзак.

На галечник из кармана курточки выпала упаковка каких-то пилюль. Рудобельский поднял и прочитал название.

– Юль, это для чего?

– Пищевая добавка, – не моргнув глазом, ответила Юлька, пытаясь отнять упаковку у мужа.

Рудобельский увернулся и достал листок-вкладыш.

Вероятность беременности при приеме препарата составляла два процента. Адам Рудобельский, как ни старался, в эту цифру не попадал.

– Как ты могла? – это все, что смог выговорить моряк.

Юлька, сама того не зная, слепо повторяла поведение собственной матери, подтверждая догадку генетиков: гены пальцем не задавишь.

– Найдешь работу на берегу – тогда и поговорим о наследнике! – заявила супруга.

Адаму ничего не оставалось, как сняться с якоря, свернуть палатку и двинуть на материк.

Рудобельский с тяжелым сердцем покидал эти Богом отмеченные острова. Оставалась еще надежда, что Юлька поблажит и бросит, что материнский инстинкт проснется и в ней. Однако после того отпуска прошло еще четыре с половиной года, а вопрос с детьми по сей день оставался открытым.

…Замок поддался, дверь впустила Рудобельского, из тьмы пахнуло запахами родного дома – смеси Юлькиной туалетной воды, жареной рыбы, ношеной обуви и лежалых вещей. Был еще какой-то новый, незнакомый запах, заставивший Адама нахмуриться: он не любил перемен дома.

Адам устроил на вешалке куртку, разулся и прокрался в спальню с запоздалым сожалением, что не купил супруге букет каких-нибудь лютиков.

Отраженный снегом, в окно спальни лился ровный ночной свет, постель казалась темноголубой. Адам всмотрелся в подушки: его место рядом с Юлькой было определенно занято.

Изо всех сил надеясь, что это обман зрения, игра света и тени, наконец, что это не мужик в его постели, а гермафродит или какая-нибудь подруга Юльки (ну пожалуйста, Господи, что тебе стоит, пусть это окажется подруга!), Адам щелкнул выключателем. Под двуспальным корейским одеялом недовольно завозились. Рудобельский откинул одеяло и убедился, что реанимация Юлькиного либидо проходила в его, Адама, отсутствие.

В их супружескую постель вполз змей-искуситель – одноклассник жены Витька Филимонов, Филя.

– Ы-ы! – рыкнул после минутного ступора Адам и вцепился в безвольную шею мастера.

Витька выкатил глаза, захрипел и засучил ногами, Юлька взвилась, как валькирия, со звуком «и-и-и», взятым в верхней октаве, и принялась колотить Адама по лицу и голове, сверкая голым сдобным телом.

Колышущаяся необъятная Юлькина грудь с розовыми околососковыми кругами на мгновение отвлекла Рудобельского от жертвы, Адам ослабил хватку, чем незамедлительно воспользовалась жертва. Мастер вывернулся и с невероятной скоростью, за которой чувствовались годы тренировок, заполз под кровать.

Звук «и-и-и» оборвался, в наступившей тишине слышались шорох под кроватью и постукивание зубов на кровати.

Финал дня был под стать самому дню. Это был даже не финал, это был финиш.

Вопрос с детьми оказался закрыт.

Адам в полусознательном состоянии выбрался в прихожую, в обратном порядке надел все, что перед этим снял, – куртку, кашне, каракулевую шапку с эмблемой ВМФ, забрал сумку и, бросив дверь нараспашку, сбежал по ступенькам вниз: лифт навсегда остался в памяти причудливой ассоциацией с неверной женой.

Часы показывали четверть одиннадцатого.

Закинув сумку на плечо, Рудобельский направился в глубь микрорайона, где располагался круглосуточный магазин. «Забыть эту шлюху, забыть, выбросить из головы, вычеркнуть, стереть из памяти», – отдавал команды мозг, а душа корчилась и заходилась от боли.

Адам купил бутылку водки, вышел на крыльцо, отвинтил пробку, запрокинул голову и влил в себя полбутылки. «Забыть эту шлюху, забыть», – повторяла каждая клетка в организме.

Благословенная влага проникла в желудок и совершила затейливое путешествие по органам и чувствам. Тело стало легким, все зло мира покинуло его, только душа оставалась на месте, но болеть почти перестала. Захотелось полета.

Точно подслушав мысли Адама, к магазину подъехала «Волга» с шашечками.

– Шеф, в аэропорт подбросишь? – спросил захмелевший моряк.

– Подожди, – откликнулся таксист, – только сигареты куплю.

* * *

Колдовство сработало: рейс экипаж выполнял, как заказывала Маргарита, в новогоднюю ночь.

Самолет еще не набрал высоту, а Галкина уже расталкивала контейнеры с бортовым питанием. Вышло предписание кормить паксов[1] после двадцати минут полета. О чем они там, наверху, думают? Когда успеть все?

Пассажиры смахивали на обитателей расформированного бомжатника. Трое суток, проведенные в условиях пониженной комфортности, даром не прошли ни для кого. Маргарита не могла дождаться, когда заработает вентиляция – амбре из трехдневного перегара и пота, смешанного с парфюмом, в салоне эконом класса валило с ног.

Руководство авиакомпании сделало широкий жест: пассажирам предлагалась небольшая компенсация за три дня «половой» жизни – питание и выпивка разряда ВИП. Кроме традиционного альтернативного набора филе рыбы-говядины-курицы контейнеры ломились от закусок, бутербродов с икрой и семгой, салатов, фруктов, пирожных и тортов. На борт загрузили такое количество спиртного, что у Маргариты засосало под ложечкой. Коньяк, водка, шампанское, краснодарские вина – пейте, уважаемые пассажиры, чувствуйте себя доктором Лукашиным.

После набора высоты Маргарита низким контральто с привкусом шампанского обратилась к пассажирам:

– Дамы и господа, экипаж приветствует вас на борту самолета Ил-96, следующего по маршруту Магадан – Москва. Наш полет проходит на высоте 12 тысяч 100 метров со скоростью 870 километров в час, температура за бортом 45 градусов ниже нуля.

Далее следовали инструкции о правилах поведения на борту и предложение приготовить откидные столики для ужина.

Настроение у Галкиной было тоже на высоте 12 тысяч 100 метров. Нависшая угроза провести новогоднюю ночь в коммунальной квартире, один на один с экраном телевизора рассосалась. Вылет дали за сорок минут до Нового года по магаданскому времени. Значит, в комнату в коммуналке Маргарита попадет не раньше утра 1 января.

Девочки-стажеры Алла и Майя (Луна и Солнце, белая и черная) ловили каждое слово старшей бортпроводницы экипажа Маргариты Галкиной.

Ничто не предвещало неприятностей с последующим увольнением эсбэ.

Все началось с внештатной ситуации в салоне экономкласса, куда стажерка Аллочка покатила спиртные напитки.

Майя разогревала ужин, а Маргарита уже несла в кабину пилотов лотки с кофе, когда раздался звонок-вызов бортпроводника.

– Потерпят, – кинула Галкина через плечо Майе.

Аллочка вернулась как-то чересчур быстро, вид имела оскорбленной невинности.

– Ты чего? – оглянулась Майя.

– Там какой-то зомби в одних носках по салону шастает. – Девушка плеснула в стопку и по-мужски опрокинула в себя пятьдесят граммов коньяка, не морщась, зажевала лимоном. – Урод, ущипнул меня за задницу.

Галкина оторвалась от упаковок с куриными грудками и уставилась на стажерку. Голова выдала статистику: за пятнадцать лет полетов чего только не бывало на борту – замыкание в хвостовой части самолета, отказ шасси, роды на борту, сердечный приступ и приступ аэрофобии, движущийся объект (собака) на взлетно-поса-дочной полосе при заходе на посадку, но такого – ни разу.

– Врешь!

– Не-а, – качнулась девица, освобождая проход, – сама посмотри.

Маргарита обновила арсенал напитков и снова покатила в салон экономкласса. Старшей бортпроводнице Галкиной даже не пришло в голову позвать на помощь кого-нибудь из мужчин, такой пустяковой показалась ей проблема, даже не проблема, а так, легкое затруднение.

Эсбэ конвоировала столик, улыбалась, крутила головой, соображала: «Псих? Запойный? Если запойный, значит, «белка»?» Белая горячка (алкогольный делирий) преследовала Галкину и на земле, и в воздухе.

С приступами делирия Маргарита насобачилась справляться в своей коммуналке. Сосед-алкаш обычно спасался от бесов в шкафу в общем коридоре. Поначалу Галкина вызывала реанимацию, а потом приспособилась: отворяла фанерную створку, просовывала стакан водки с клофелином. Сосед выпивал эту «амброзию» и отключался.

Тело коматозника через некоторое время перетаскивали в его конуру, откуда сосед выползал с виноватым видом через сутки. Вины хватало на пару месяцев «завязки».

Это был не какой-нибудь постановочный экстрим, это был живой опыт боевых действий, который ни одни курсы бортпроводников не дают.

Попутно Маргарита отметила в кресле 7а шапочку Деда Мороза на голове у молодого человека. Место рядом с Дедом Морозом занимала его персональная Снегурочка – блондинка с мечтательно-сонным взглядом. Шею блондинки украшали несколько слоев золотистого дождя. Парочка шушукалась и миловалась. «Интересно, кто такие? Откуда и куда летят? Какое у них будущее?» – перескочила с белой горячки на парочку Маргарита.

В салоне экономкласса что-то было не так. Маргарита даже не сразу поняла что: пульсирующее в атмосфере напряжение.

Внимание всех (за одним исключением) пассажиров было приковано к голому 38-му, который смахивал с себя невидимых насекомых:

– Пошли вон, суки! – Голый зомби с телом засушенного кузнечика умудрился втиснуться за спинку кресла в последнем ряду.

Одежда 38-го неопрятной кучей лежала в проходе.

Через проход от зомби в сдвоенном кресле спал пассажир. Он и был тем исключением, которое подтверждало правило.

Спинки кресел в последнем ряду не откидывались, и расстояние между предпоследним и последним рядами было узким – явная залепуха КБ Ильюшина. Пассажиры выше одного метра шестидесяти пяти сантиметров сидели на последних местах «в позе орла» – подтянув колени к груди. Спящий мужчина был не меньше метра девяноста.

Мужчина спал, выставив длинные ноги в проход. Взгляд Маргариты остановился на подбородке спящего – подбородке участника боев без правил: квадратный, тяжелый, раздвоенный. Далее шел глухой черный китель с белоснежным подворотничком, блестящими пуговицами и галунами на рукавах.

Маргарита перевела взгляд на спутанные космы 38-го. На этот раз клофелина у Галкиной не было, зато водка была в изобилии. Хоть с этим повезло.

– Это ж надо так надраться, – с радостным изумлением сообщила бортпроводнице полная дама с бровями киношного Ивана Грозного, – он же опасен! Его надо связать, пока он не покалечил никого!

Объективно дама была права, но соглашаться с ней Галкиной не хотелось. И не только Галкиной. Муж дамы тоже не согласился:

– Том, хочешь, чтоб он дуба дал? Ему водки надо налить, а не связывать. Сейчас откинется, и будем девять часов болтаться в воздухе со жмуриком.

– Отнеситесь с пониманием к страждущему, – с крайнего места подал предложение один из освобожденных по амнистии – лысеющий молодой человек с живыми глазами и подвижным лицом. Щелевидный рот тоже находился в постоянном движении: гонял из угла в угол зубочистку. Пальцы, татуированные перстнями с тюремными символами, держали карты, мизинец с крючковатым длинным ногтем был отставлен в сторону.

«Полный набор», – вздохнула Галкина.

– У вас клофелина, случайно, нет? – Маргарита признала в даме гипертоника.

– Есть. – Тетка нырнула в недра совсем не дамской сумки и вытащила упаковку препарата.

Галкина раскрошила в бутылку несколько таблеток, на глаз, поболтала их в жидкости, подождала, пока растворится порошок, налила в пластиковый стакан.

Далее события покатились с такой скоростью, что Галкина, с бутылкой и стаканом в руках, так и осталась их немым свидетелем.

Из всего враждебного окружения синий от запоя пассажир опознал только бутылки. Опознал, оживился и рванул к столику.

Нога несчастного застряла, как в песенке, «коленками назад», подрезав полет. Падая, алкоголик толкнул тележку. Тележка наклонилась. Две бутылки вина, бутылка водки, два коньяка (армянский и азербайджанский), шотландский виски, сок в тетрапаке, минеральная вода в пластиковой таре и бутылке – все это поехало и посыпалось прямехонько на спящего пассажира с эмблемой ВМФ.

На брюках спящего образовалось темное винное пятно – бутылка краснодарского мерло исторгла содержимое на колени «утеса-великана».

– Япона мать!

Плохо соображая, Адам Рудобельский вскочил с кресла и с разгона приложился головой к полке для ручной клади.

– Япона мать! – повторил он, морщась.

Маргарита Галкина совала моряку салфетки, но мутные, воспаленные от недосыпа и водки глаза Адама смотрели на кузнечика.

– Что за хрен?

– Белая горячка, – с готовностью объяснила дама с киношными бровями.

Подполковник ВМФ в отставке недрогнувшей рукой откатил тележку, которая не замедлила наехать на ногу бортпроводнице Маргарите Галкиной. Галкина охнула и оттолкнула тележку, но ноготь на большом пальце правой ноги успел расплющиться.

– Блин! – Марго скинула форменную туфлю. Колготки, ее последние черные колготки на пальце зияли дырой, на ногте сквозь лак проступила бело-розовая полоса.

– Простите.

Только сейчас Рудобельский заметил эту рыжую бортпроводницу – лист бумаги в профиль и тот выглядит солидней. На такую можно наехать не то что тележкой – катком для укладывания асфальта – спичка. Сходство со спичкой было полным: рыжие непослушные кудри горели пламенем. Конечно, он ее не видел. Он таких в принципе не замечал. Что там замечать? Никаких приятных глазу моряка выпукл остей и округлостей. Плюс ко всему форменный пиджак на два размера больше, чем следует, – отечественная промышленность не шьет на таких субтильных дам.

– Что это у вас? – Рудобельский указал на пластиковый стакан и бутылку в руках Маргариты.

– Водка.

Вынув из тонких пальчиков пластиковый стаканчик и бутылку, Рудобельский сразу забыл о бортпроводнице, отвернулся и, не успела Галкина открыть рот, чтобы предупредить моряка о клофелиновой добавке, осушил стакан.

Маргарита шумно втянула воздух.

Моряк между тем прикрыл кузнечика барахлом, снова наполнил стакан и поднес к носу одержимого делирием. Тот вцепился в стаканчик зубами, пуская струйки мимо рта, проглотил содержимое, со стоном закрыл глаза. Жизнь вливалась в мученика с каждым глотком.

Амнистированный, любуясь действием алкоголя, высказал вслух то, что подумал каждый:

– Живая вода, твою мать.

И добавил такое, что по эту сторону Минюста ни одному гражданину слышать не доводилась. Даже Рудобельский за двадцать лет службы на флоте ничего подобного не слышал.

– Пожалуйста, выбирайте выражения, здесь дети, – сделала попытку окоротить хама Галкина.

Адам с уважением покосился на рыжую: а она ничего, молодец, не из трусливых.

– Заткнись, а то открою люк и уроню тебя в космос, лярва. – Амнистированный с осуждением рассматривал огненную гриву бортпроводницы.

– Гражданин, – Маргарита подавилась, поняв, что простыми человеческими словами отморозка не достать, – предъявите ваш билет.

– А то высадишь на следующей остановке? – под хохот тюремных дружков издевался тот.

Маргарите точно вожжа под хвост попала:

– Предъявите билет.

– Может, тебе чё другое предъявить?

Хохот усилился, бортпроводница покраснела, как краснеют люди со светлой, тонкой кожей – до ушей, даже слезы выступили.

Рудобельский понял, что пора вмешаться:

– Слышь, обморок, дама при исполнении, так что не бузи, а то гальюн пойдешь продувать.

– Чё-чё? – Плешивый был слишком пьян, чтобы оценить противника.

– Выйдем. – Волевой голос заставил обладателя татуированных перстней насторожиться.

Маргарита с тележкой оказалась между сторонами конфликта.

Рудобельский вновь откатил тележку, и та опять наехала на пострадавшую ногу Галкиной.

У Маргариты от боли и обиды брызнули слезы, силуэт моряка расплылся.

– Да отойдите, вы! – вместо того чтобы извиниться, рявкнул Рудобельский. Без церемоний оттеснил бортпроводницу, навис над типом с татуированными пальцами, схватил за шиворот, выдернул из кресла и потащил за шторку, за которой находились туалеты. Клевреты лысого проявили корпоративную солидарность, потянулась следом.

– Брателло, Толян, мы с тобой, – обнадежили они приятеля, прилагая усилия, чтобы удержаться на ногах.

Маргарита, придя в себя, обдумывала, как лучше поступить: подсечь замыкающего тележкой или ударить по голове бутылкой. Тогда этот увалень, возможно, справится с двумя.

Моряк и амнистированный к тому времени скрылись за шторкой, двое других вразвалочку приближались к месту разборки.

«Ну и рейс, елки-палки», – подумала близкая к отчаянию Маргарита.

Поминутно оглядываясь на пограничную черту в виде шторки, которая уже вздыбливалась и покачивалась, точно кто-то перепутал ее с боксерской грушей, Галкина собрала бутылки.

Пассажиры, отупевшие в ожидании долгожданного рейса, почти все спали. Те, кто бодрствовал, уже успели не по одному разу приложиться к горячительным напиткам – своим и авиакомпанейским, поэтому все происходящее не очень-то их интересовало.

Собрав бутылки, Галкина одним глазом заглянула за шторку. Два тела, прислоненные к переборке, не подавали признаков жизни. Толян защищал разбитую физиономию от ударов моряка, подставив локти.

Маргарита кошкой прыгнула на Адама и повисла на руке:

– Прекратите, что вы делаете? Вы убьете его!

– Танки клопов не давят, – заверил Адам и стряхнул бортпроводницу.

Маргарита, поняв, что к моряку придется применить радикальные меры, схватила с тележки первую попавшую под руку бутылку и саданула Рудобельского по голове.

Два хука за сутки, не считая ударов судьбы, сделали свое дело – подполковник потерял сознание.

Лева Звенигородский, наблюдавший за показаниями приборов, с беспокойством покосился на второго пилота Василия Коротких:

– Сходи посмотри, что у них там.

Василий выбрался из кабины и потерял дар речи.

Презрев классовые предрассудки, пассажиры бизнес– и экономкласса рейса Магадан – Москва в едином порыве выстроились гуськом между рядами по всей длине салона авиалайнера. Каждый обнимал талию впередистоящего.

Паровозик из живых тел возглавляла бортпроводница Галкина в шапочке Снегурочки – показывала танцевальные па под мелодию шестидесятых «Еньку».

– «Прыг! Скок!» – Со странным блеском в глазах бледная Маргарита вскидывала безупречной формы ногу. В страшном сне такое не привидится.

– «Туфли надень-ка, – скандировали пассажиры, – как тебе не стыдно спать?»

– Галкина, – зашипел Василий, – ты обалдела? У нас приборы зашкаливают, не можем вывести машину из крена!

– «Славная, милая, смешная «Енька» нас приглашает танцевать», – с легкой одышкой пропела Маргарита.

Далее последовали два прыжка вперед, при которых Маргарита едва не протаранила Василия. Если бы Коротких не попятился, Галкина угодила бы второму пилоту прямо в пах. Такой буйной Василий старшую бортпроводницу еще не видел.

– Марго, – Василий выдернул Галкину из объятий господина в дорогом костюме, – ты в своем уме?

Разочарованный господин упал в кресло и принялся обмахиваться журналом.

– Вот это женщина, – восторгался он, – вот это темперамент! Амазонка! Звезда!

Василий Коротких тем временем втащил звезду в бытовой отсек и поинтересовался:

– Вылететь из авиации хочешь?

– О господи, – фыркнула Маргарита, – и он туда же! Куда вылететь-то?

От бортпроводницы несло алкоголем.

– Да ты, мать, напилась? – Васька вытаращился на Маргариту в надежде, что ошибся.

Нет, не ошибся. Галкина с неподражаемым выражением вытянула редкой породистой формы губы в трубочку и приложила к ним палец:

– Ш-ш-ш!

– Да мне-то что? Мне по барабану, а вот Лева сейчас тебя прищучит как пить дать. Ты у него и так как бельмо на глазу, как кость в горле и как камень в желчном пузыре.

– Слушай, отстань, – сдувшись, попросила Маргарита, – и без тебя тошно.

– Марго, усади паксов, не буди лихо, – посоветовал Василий.

– Есть, товарищ командир! – От резкого вскидывания руки Галкина качнулась, Васька обнял ее и прижался к бледной прохладной щеке лбом – Маргарита была ровно на полголовы выше. – Получишь сейчас, – попыталась оттолкнуть Ваську Маргарита, – раз-раз, и «вжик-вжик, выноси готовенького»! Отстань. Не рейс, а наказание. Двоих обез-вре-дила, ты следующий.

Но Василий не готов был сразу отпустить пьяную красавицу:

– А что ты с ними сделала?

– Все сделала: усы-пила и связа-ла.

Маргарита скрестила запястья, вызвав у Василия вспышку нездорового интереса к садомазохистским утехам.

– Когда? – запуская руки под блузку бортпроводницы и нащупывая восхитительно упругую грудь в гипюровых цветочках, проявил любопытство Коротких. Он, не задумываясь, отнес этот бред в разряд пьяных.

Маргарита с трудом сосредоточилась.

– Полчаса назад, – старательно выговорила она.

– Где? – Василий прислушался к проблемным ощущениям в брюках – они требовали немедленного разрешения.

– Во втором классе.

– И где они сейчас? – целуя нежнейшую шейку, изнывал от желания Васька.

– Думаю, там же, – хихикнула Маргарита, отпихивая второго пилота.

Василий с сожалением выпустил кружевную грудь. Что-то ему подсказывало, что Галкина не бредит. Летчик подтолкнул эсбэ к микрофону:

– Давай усаживай паксов.

– Уважаемые пассажиры, – полилось из динамиков неуверенное контральто, – прошу всех занять свои места и приготовить столики. Вас ждет праздничный ужин и арцерт контистов, пардон, концерт артистов зарубежной эстрады. Ик, – завершила обращение Маргарита.

Обещанный концерт открыл один из ремейков Киркорова, но на это никто уже не обратил внимания: пассажиры аплодировали и были в полном восторге от объявления Галкиной.

Василий схватился за голову.

Суета в салонах шла на убыль, мамаши вылавливали из-под кресел детишек, все устаканивалось, если не считать двух связанных паксов в хвосте машины.

Василий направился в салон экономкласса, Галкина, профессионально улыбаясь и цепляясь за спинки кресел, не отставала.

Дойдя до конца салона, Василий увидел спеленатых пледами Толяна, Адама и жертву белой горячки. Все трое спали.

Галкина не соврала: запястья Толяна и Адама были перемотаны скотчем.

– А это еще зачем? – проворчал второй пилот, отрывая скотч вместе с волосяным покровом и радуясь, что местная эпиляция под общим наркозом не причиняет мужикам ни физического, ни морального дискомфорта.

Скомкав скотч, второй пилот устремился назад, теперь Маргарита шла впереди, и Василий то поддерживал, то подталкивал бортпроводницу. Едва они оказались за ширмой, Василий Коротких с сомнением оглядел субтильную бортпроводницу:

– Нифигасе! Как это ты – одна двоих мужиков?

– Кло-фе-лин. Вон у той тетки – 36в, – объяснила Маргарита, свесив голову на грудь.

– А сама ты, часом, не хлебнула клофелина? – забеспокоился Василий.

Хозяйка борта уперлась лбом в перегородку – ее качали водочно-клофелиновые волны, язык пересох и не слушался, голос Василия то удалялся, то приближался.

– Слу-чай-но, – вывела Галкина, отделилась от перегородки и припала к груди второго пилота, где ее и накрыло окончательно.

До конца рейса Галкина проспала в гардеробе, причмокивая, как младенец.

Девочки-стажерки, черная и белая, Луна и Солнце, с радостью сообщили командиру экипажа, что эсбэ в отключке.

– Все, допрыгалась, стрекоза. Я на тебя рапорт подам. – Обвинительную речь Лев Ефимович произнес, по обыкновению, в присутствии экипажа.

Дежурный наряд уже увез спящих: моряка, Толяна и белогорячечного. Салон самолета покидали последние пассажиры.

– Стрекоза пела. – Опустив заспанное, помятое лицо, Галкина выскочила из опустевшего салона, сбежала по трапу и пешком отправилась в здание аэропорта.

Вьюжило.

Старшая бортпроводница (уже бывшая!) в полном одиночестве шагала мимо замерзших крылатых машин по летному полю.

– «По аэродрому, по аэродрому, лайнер пробежал, как по судьбе. И осталась в небе светлая полоска, чистая, как память о тебе», – пела Галкина и смахивала слезы, наворачивающиеся на глаза то ли от пронизывающего северного ветра, то ли от обиды.

Рев двигателя взлетающего лайнера заглушил пение, Галкина задрала голову, посмотрела в ночное небо. Там, вне досягаемости посадочных огней и осветительных приборов, висел месяц. И был он так надменно-спокоен, так уверен в себе, что Маргарита задохнулась от ярости.

– Чтоб вас черти съели! – заорала она, адресуя сказанное Леве Звенигородскому, морячку, «синяку» и урке.

Черт бы их всех побрал, их и этот високосный новый год! Можно было голову дать на отсечение: он еще покажет себя, потому что как встретишь Новый год, так его и проведешь.

– Ритка, у тебя есть картошка? – Физиономия соседа-алкаша появилась из кухни, когда Маргарита уже надеялась, что ей удалось улизнуть незамеченной.

– За столом в углу, возьми, сколько надо.

– Да не оскудеет рука дающего.

– Что ж ты тогда все время норовишь укусить эту руку? Обмылок человеческий, прости господи…

– Соседей, Ритка, не выбирают, как родственников!

– Еще как выбирают.

По поводу своей коммуналки, в которой она оказалась после развода и раздела имущества, Галкина никаких иллюзий не питала. Эта коммуналка нашептывала по ночам подробности жизни первых жильцов – «врагов народа»: обрусевшего французского дворянина и его жены, прибалтийской немки. Маргарита даже запомнила фамилию полумифических стариков – де Бельпор.

Коммуналка выпускала из своих объятий только к праотцам. Выбраться из нее в более безопасное место можно было либо с помощью мужчины, либо с помощью престижной хорошо оплачиваемой работы, на которую попадают с помощью все того же мужчины или по счастливому стечению обстоятельств. Ни первого, ни второго, ни третьего у Галкиной не было.

Маргарита дождалась окончания новогодних каникул и, движимая храбростью отчаяния, отправилась в агентство недвижимости «Гуд-риелт».

Агентство располагалось в новом микрорайоне. Место было хлебное, и агентство Маргарита выбрала не случайно, а после того, как отследила рейтинги и спрос на недвижимость. Спрос на жилье в микрорайоне превышал предложение.

Игорь Артюшкин – директор агентства, рано начавший полнеть породистый тридцатипятилетний мужчина с привычками нового русского, стал клеить Маргариту прямо на собеседовании.

– С такими данными вам прямая дорога в модельный бизнес, – не спуская глаз с положенных одна на другую, затянутых в черные колготки ног Маргариты, заявил он.

– Демонстрировать наряды для бабушек?

– Наоборот, – не растерялся донжуан, – для внучек. И сколько вам, если это прилично спрашивать у такой женщины?

Игорь заерзал в кожаном кресле, на запястье сверкнули швейцарские часы. Маргарита встречала такие экземпляры на некоторых сановных пассажирах. Внешний вид этих часов способен был приручить самую дикую черкешенку не только в авиаотряде, но и на всем постсоветском пространстве.

Маргарита покачала ногой:

– От босса и врача возраст скрывать нельзя. Мне тридцать восемь.

– Прекрасный возраст, – заверил ее будущий босс, – женщины в этом возрасте вызывают у клиентов доверие. Я уверен, из вас получится отличный риелтор. Готовы учиться?

– Готова, – подтвердила Маргарита с некоторой обреченностью.

– Отлично, – в очередной раз обрадовался Артюшкин, – идемте, я познакомлю вас с коллективом.

Коллектив не разделил восторга шефа.

Девочки-риелторши с бульдожьими челюстями охотились не только на покупателей. С еще большим энтузиазмом они охотились на недавно разведенного Игоря Артюшкина.

Галкину встретили настороженным молчанием.

Через пару месяцев Маргарита научилась самым беззастенчивым образом уводить клиентов у новых коллег. Это оказалось нескучным делом, все было замешано на ревности – к делу, к шефу, к бабкам.

Продравшись сквозь молчаливый сговор молодых хищниц, Маргарита без особого труда отвоевала право на тело Артюшкина.

А через пять месяцев присмотрела на срочной продаже квартиру. Квартира стоила всех унижений, стычек и угроз, которыми была расцвечена карьера Галкиной в агентстве.

После ни к чему не обязывающего секса в коммуналке новообращенная риелторша излила душу Артюшкину.

– Игорь, я такую квартиру взяла в продажу… – Маргарита мечтательно закатила глаза. – Сказка, а не квартира. Сама бы купила, были бы бабки.

– Девочка моя, бабки – не проблема.

Галкина притихла в томлении: неужели Игорь даст денег? Артюшкин засмотрелся на Маргариту: разметавшиеся рыжие кудри, бирюзовые глаза, тонкие черты лица, нежная кожа, не считая того, что скрыто одеялом – неплохо, очень неплохо. Он потянулся за сигаретами, щелкнул зажигалкой, закурил и выпустил дым через нос.

Как приятно быть богом! Или вторым после бога. Сейчас он эту глупую овцу сделает счастливой почти без всякого риска для себя.

– Есть одно агентство ипотечное, там у меня концы, позвоню, договорюсь, дадут кредит.

Схема была простой и гениальной одновременно.

Игорь и его школьный друг Стасик Буйневич кредитовались у местной братвы.

Двоюродный брат Стасика – не последний бандит в группировке – составил протекцию, Стасик получил кредит из воровской казны и раскрутил на кредит два агентства: ипотечное «Атолл» и недвижимости «Гуд-риелт».

Все ипотечники проходили через ласковые руки этих двух деляг – Артюшкина и Буйневича. В одном агентстве клиенту подбирали квартиру, в другом выдавали кредит по упрощенной схеме. И там и там жертва подписывала договор на оплату услуг. На одной сделке зарабатывали дважды: агентские и банковские проценты. Схема работала без сбоев – президентская ипотечная программа набирала силу и не нуждалась в рекламе. Деньги делили на троих: Игорь, Стасик и братва – все по чесноку.

Артюшкин рассудил, что Галкиной всего знать не обязательно:

– Никакого головняка, бабки сразу получишь.

– Мне еще эту конуру продать надо. – Маргарита не видела причин не доверять Игорю.

Артюшкин обвел взглядом забитые антикварной мебелью двадцать квадратов (покойный де Бельпор был, на минуточку, академиком) с фотографиями Галкиной в летной форме на стенах.

– Агентство у тебя ее купит и выставит на продажу.

– Игорь! – Маргарита обвилась вокруг любовника ногами, руками, волосами.

Артюшкин отстранил синеглазую одалиску. Ничего личного – только бизнес.

– Если срочно, то цена другая будет. И процент.

Маргарита взгрустнула:

– А если мне на покупку не хватит?

– Торгуйся с продавцом, – растолковал дурище любовник, – кредит немного больше просить придется, только и всего. Кстати, могу устроить бытовой кредит. Тебе же мебель тоже нужна будет?

– Игорь! – Маргарита размазалась по постели от прилива нежности. – А дадут?

– Отвечаю.

Артюшкин оказался прав: служба безопасности ипотечного агентства «Атолл» не усмотрела причин для отказа в выдаче кредитов законопослушной гражданке Маргарите Михайловне Галкиной. Сделку оформили, как обещал Игорь, за два дня.

Игорь со Стасиком скрепили договор рукопожатием, а Галкина благодарила случай, любовника и его знакомого банкира – такого невероятного, ослепительного красавца (почти Джордж Клуни), что Маргарита даже немного помечтала о нем. Совсем чуть-чуть.

Новоселье отмечали в узком кругу близких: старшая сестра Валентина – невысокая яркая брюнетка с крепкой спиной, миниатюрными ладонями и ступнями, ее муж Николай Ильющенков и Маргарита. Игорь не приехал, хоть и обещал. Галкина несколько раз набирала номер Артюшкина – телефон был выключен, и Маргарита махнула рукой: не хочет Игорь знакомиться с родней – не надо!

– Как это ты раскрутилась, Марго? – походив по квартире-улучшенке, поинтересовалась Валентина. – Наверняка без мужика не обошлось?

У Валентины имелось два недостатка: она была отличным адвокатом по уголовному праву и знатоком человеческих душ, мужских и женских. Эти два недостатка, как правило, портили отношения с окружающими. Исключение составлял только муж Николаша. Он был открытой книгой для всех, не только для Валентины, и анализу не подлежал в силу своей упрощенности.

Интуиция и опыт подсказывали адвокатессе, что сестра вляпалась.

Маргарита для защиты использовала запрещенный прием:

– Ну конечно, это только ты можешь чего-то добиваться, а я существо декоративное, ни к чему не приспособленное.

Тема была провокационной, к тому же заезженной.

Пример целеустремленной Валентины отравлял все детство Маргариты, отрочество и половину взрослой жизни.

– Ладно, сдаюсь, могем, если хочем, – спрятала коготки адвокатесса, а Марго похолодела: полная противоположность Маргариты, Валька не отстанет, у нее в крови привычка докапываться «до самой сути».

Маргарита не сомневалась, что в голове у сестры шел бесконечный анализ людей, поступков и даже случайно брошенных фраз. Сначала адвокат Ильющенкова анализировала информацию с точки зрения Уголовного кодекса, потом с точки зрения Юма и Фрейда, а потом с точки зрения Валентины Ильющенковой. Сейчас она сложит два и два и все просечет. Маргариту слегка зазнобило, даром что за окнами был июнь и с террасы тянуло нагретым на солнце кафелем.

Коньяк закончился, и Галкина вылила себе остатки шампанского.

– Николаша, не сиди истуканом, дуй за пойлом, – распорядилась Валентина.

«Вот оно, началось», – с тоской подумала Маргарита.

– Девочки, может, хватит? – Попытка сопротивления провалилась, едва начавшись.

Валентина с легкостью проникала туда, куда посторонним был вход запрещен, – в командный пункт управления людьми.

– Ну, колись, – взялась за Маргариту адвокатесса, как только дверь за Ильющенковым захлопнулась, – откуда бабки?

– Я продала…

– Не держи меня за идиотку, – перебила Валентина с легким, почти неуловимым презрением, – этих бабок хватило бы только на ручку от входной двери. Игорек постарался? Во что он тебя втравил?

– Ни во что он меня не втравил, – взбрыкнула Маргарита, – я взяла в долг.

Сказать правду – значило бы признать, что сама она до такой сложной комбинации (выставить на продажу комнату в коммуналке, дать задаток за квартиру и найти кредитора) додуматься не смогла. Квартира утратит блеск, а Маргарита в глазах сестры так и останется «бледной немочью», неспособной ни на что серьезное.

– Ну конечно, спонсоры стоят на каждом углу с плакатами на груди: «Маргарите Михайловне Галкиной окажем безвозмездную помощь». Что ты мне впариваешь?

– Продавец хорошо скинул, это была срочная продажа, – держалась Маргарита.

Так и было. Хозяйка продавала квартиру, чтобы сделать операцию сыну. Женщина бесцветным голосом что-то бубнила, а Маргарита смотрела на террасу влюбленными глазами: уже видела ее, уставленную пальмами, фикусами и малыми архитектурными формами. Можно еще вынести столик и устроить патио.

– Уступите пол-лимона?

– Нет. – Сдавленный голос сорвался, Маргарита с усилием оторвалась от виртуальной картинки, обернулась.

Женщина сидела на пороге, отделяющем террасу от комнаты, руки висели безвольными крыльями.

– Вам плохо?

– Ничего, сейчас пройдет. Я уступлю вам…

Галкина, уже готовая согласиться на все, лишь бы получить эту квартиру в собственность, чуть не подпрыгнула от радости.

«Хоть бы Игорь пришел», – ища укрытия от настойчивых вопросов и рентгеновского взгляда сестры, думала Маргарита.

Артюшкин в этот самый момент сидел с Буйневичем-Клуни в ресторане японской кухни и обсуждал перспективы рынка недвижимости.

– Ты знаешь, Стасяра, – запивая суши саке и зеленым чаем элитных сортов, делился с однокашником Игорь, – народ вынюхивает что-то, продажи упали. Так трудно работать стало! У строителей паника: ценник на квадратный метр не поменялся с прошлого года…

Стасик кивал, соглашался:

– Прогнозы паршивые: застрянем года на два в этом болоте кризисном – понятно, к бабке не ходи… Давай, Игорек, крутись, подгоняй клиентуру, ты в доле…

– Ты прикинь, чё будет, если народ не сможет выплачивать кредиты?

Вопрос ответа не требовал не потому, что был гипотетическим, а потому, что ответ на него уже имелся: голова у Стасика была не только для рта, как у Артюшкина. Стасик уже подал документы на регистрацию коллекторского агентства. Стасик Буйневич умел минимизировать риски.

– Не ссы, прорвемся, – пообещал он Игорю, – у нас с тобой до фига квартир в залоге. Все будет ровно.

Артюшкин любил своего однокашника именно за эту способность разгонять тучи. Он даже подозревал, что в личном дневнике Стасика, как у Мюнхгаузена, имелся пункт – «разгон облаков». «No problem» – это был заключительный аккорд ко всем колыбельным, которые пел Стасик Буйневич друзьям, женщинам и клиентам.

Стасику Буйневичу были по силам тучи, заслонявшие личный небосвод Артюшкина. Игорь с чувством простился с другом и поехал к Галкиной.

Маргарита уже проводила сестру с мужем и торчала на террасе, когда во двор дома въехала красная спортивная тачка. Галкина проследила, как болид на скорости подкатил к подъезду, припарковался на стоянке напротив. Это был Артюшкин.

Маргарита просияла и вприпрыжку понеслась к двери.

Игорь был сосредоточен и строг, будто не на свидание приехал, а на антикризисную встречу глав государств.

После утешительного секса закурил и поделился тревожными новостями:

– Слышь, Марго, на рынке хрень какая-то началась. У американцев валится ипотечный рынок. На Ассоциации риелторов нас один перец запугивал обвалом цен и ипотечным кризисом.

– Игореша, может, обойдется?

Слова «кризис», «рецессия» и «стагнация» ничего, кроме боли в голове, у Галкиной не вызывали.

– Может, и обойдется.

Кому же не хочется, чтобы обошлось?

* * *

Однако уже через неделю стало ясно – не обойдется: Дядюшка Сэм объявил себя банкротом.

В курилке мусолили одну тему – попытки американцев спасти экономику. Было очевидно, что Белый дом рассчитывал на простых американцев больше, чем простые американцы – на Белый дом.

Новости, требующие реагирования, причем немедленного, обволокли туманом мозги Галкиной и парализовали волю. Сделки в агентстве упали до нижнего предела – их просто не было, наступил полный штиль. Маргарита с натугой выплатила проценты по кредиту и задумалась.

Ко всему Маргарита стала замечать, что Игорь избегает ее. Галкина не удивилась бы, займи ее место в постели Игоря какая-нибудь карамелька. Если честно, она сама удивилась, когда Игорь предпочел ее. Может, Артюшкина в тот момент просто привлекали женщины без иллюзий? В этом смысле Маргарита была предпочтительнее Рузанны из Мариуполя и прочих нимфоманок: у Галкиной была прописка в родном городе и какое-никакое жилье.

Причина охлаждения любовника мало интересовала Маргариту – «была без радости любовь – разлука будет без печали», как сказал поэт. Гораздо больше Марго беспокоили откуда-то просочившиеся слухи о закрытии агентства.

Галкина брала кредит в расчете на процветание ООО «Гуд-риелт». Другие варианты не рассматривались.

И Маргарита не выдержала неизвестности, улучив момент, проскользнула в кабинет Артюшкина.

– Игорь, что происходит? Ты чего такой… – Галкина всматривалась в любовника, подбирая слово, – напряженный?

– Напряжешься тут. Продаж нет, на счете у фирмы копейки остались… Поговаривают, рынок упадет. Закрываться надо, пока не поздно. – Маргарита была самостоятельной, взрослой женщиной, и Игорь не собирался ее щадить.

– Ты это серьезно? – У Галкиной поплыло перед глазами, она ухватилась за спинку стула. – Игорек, ты же знаешь мою ситуацию!

– Не ной! Сейчас у всех такая ситуация! Думаешь, мне легко? Заявление пиши по собственному…

– Заявление? – глупо переспросила Маргарита, не желая верить, что Игорь сказал об увольнении всерьез.

– Да, заявление – такой документ, знаешь, там пишут: «Прошу уволить по собственному желанию», – взорвался Артюшкин, – что непонятно?

Маргарита, не отрываясь, следила, как пальцы шефа уничтожают акты выполненных работ.

Горка из обрывков росла, и Маргарите вдруг захотелось ее раздуть.

Сдерживаясь из последних сил, она вышла из кабинета. Ужас разлился по организму, как неразведенный спирт. Ее жизнь оборвалась в полете – в прямом и переносном смысле слова.

Все пошло не так, совсем не так, как должно было идти. При чем здесь Америка? Какой, к черту, ипотечный кризис, если она взяла кредит и должна душке банкиру, этому Станиславу Буйневичу – почти Джорджу Клуни, копейка в копейку каждый месяц перечислять четырнадцать тысяч? Что теперь будет с квартирой, с ней, Маргаритой Михайловной Галкиной? Что делать? Куда бежать? Маргарита не представляла.

От мыслей разболелась голова и начались колики в животе. Ноги вынесли Галкину в курилку – не курить, нет, почувствовать себя в толпе.

В курилке между этажами офисного здания еще один новообращенный агент Мишаня и основная конкурентка Маргариты за право на тело Артюшкина, Рузанна из Мариуполя, обменивались опытом выживания, и Маргарита на некоторое время почувствовала себя в безопасности.

– На рынок все пойдем, торговать, – пророчествовала Рузанна, – моя матушка как пятнадцать лет назад начала, так там и торчит. Жратва всем нужна.

– Ну что ты сравниваешь? По статистике женщины в России не так успешны, как мужчины, – возразил Мишаня.

Аргумент был убойным, Маргарита прочувствованно подтвердила:

– Россия – страна мужская, патриархальная.

Слезы все еще просились наружу, хотя Маргарита давно владела искусством плакать слезами внутрь.

Гавайка Игоря, промелькнувшая мимо курилки, появилась во дворе, Артюшкин отбыл, и Рузанна опять взялась пророчествовать:

– Какую-то пакость затевает…

Мишаня окоротил коллегу:

– Не каркай!

– Я не каркаю, я предвижу!

– Полный абзац! Куда деваться? – заныл Мишаня.

– Я читала книжку одного топ-менеджера, – Рузанна была натурой разносторонней, читала не только раздел «Недвижимость» в газете «Из рук в руки», – он пишет, что во время кризиса надо монетизировать свое хобби!

– Не понял, чего надо делать? – заволновался Мишаня.

– Господи, чего непонятного? Монетизировать – ну, превратить в деньги! Вот, например, у тебя какое хобби?

Мишаня смешался:

– Смотря что считать хобби!

– Это то, что ты любишь делать втихаря от всех… – на правах старшей вставила Маргарита и сама не узнала свой голос.

– О! – Рузанна темпераментно хлопнула себя по бедру. – Сама придумала или подсказал кто?

– Поживешь с мое… – Маргарита повернулась к коллегам спиной и пошла в офис собирать вещи.

«По аэродрому, по аэродрому лайнер пробежал…» – крутилось в голове.

Квартира, которую Маргарита уже считала своей, превратилась в ловушку. Галкина и боялась ее, и хотела, как боится и хочет голодный зверь приманку в силках.

Все желания свелись к одному, простому, как пять копеек, – найти работу.

Это желание являлось во снах, преследовало ее по ночам, как душа убиенного и неотмщенного отца Гамлета.

С этим желанием Маргарита просыпалась, проводила день и засыпала (если удавалось).

По закону жанра напряжение усиливалось: с фатальным упорством Маргарите отказывали работодатели. Галкина со страхом осознавала, что летит в бездну. Еще вчера она не ощущала своих лет, еще вчера ей казалось, что она даст фору любой соплячке, а сегодня оказалось, что любая соплячка предпочтительнее ее, Маргариты Галкиной.

Маргариту обступили со всех сторон проблемы, о существовании которых несколько месяцев назад она и не подозревала.

Сначала не хватало денег на коммунальные услуги, потом опустел холодильник. Потом – бутылочки и флаконы в сверкающей новым кафелем ванной.

Пришлось снести в ломбард оставшиеся от мамы перстень и золотые часики.

В скупке Маргарита уговаривала себя, что успеет поправить дела, восстановить статус-кво и выкупить мамины вещи, что без работы она не останется. Не зря же говорят: была бы шея, а хомут найдется. Хомут не находился.

Все усугублялось тем, что Маргарите нужна была не просто работа, не любой источник любого заработка. Если бы! Галкиной нужна была высокооплачиваемая работа, позволяющая возвращать кредит банку. Или две работы, позволяющие возвращать кредит банку. С работой был полный облом.

Американский кризис и домашний телефон Маргариты непостижимым образом вступили в сговор: звонили из жилконторы, звонил оператор связи, из дачного кооператива – уточняли, будет Галкина делать взнос за участок или не будет, из тренажерного зала (предлагали продлить абонемент) и, конечно, из ипотечного агентства. Звонили, звонили, звонили…

Станислав Буйневич поручил эту унылую обязанность кому-то из сотрудников. Холодновежливый мужской голос с легким кавказским акцентом, от которого кровь стыла в жилах (Маргарита представила боевика в маске, в камуфляже, с автоматом), настоятельно рекомендовал Маргарите Михайловне не осложнять свое и без того незавидное положение и явиться в ипотечное агентство «Атолл» на собеседование. Маргарита откладывала визит, с каждым днем все больше увязая в самообмане. «Вот найду работу, тогда и пойду на собеседование», – обещала она себе каждое утро.

Через некоторое время телефон отключили за неуплату.

Финансовый гений Стасик Буйневич перевел заемщицу М.М. Галкину в разряд бесперспективных клиентов, и схема работы с ней изменилась.

Теперь Галкина жила на осадном положении. Начались визиты коллекторов. Маргарита сначала возненавидела, а потом стала бояться звука подъехавшего лифта и голосов за дверью.

Когда в прихожей раздавался требовательный звонок, Маргарита не подходила к двери. Она сидела и крестилась, хотя воцерковленным человеком не была. Один раз звонок застал Маргариту в прихожей, и Галкина осмелилась взглянуть на непрошеного гостя в глазок. Посмотрела и не поверила: это был амнистированный, тот, с ее последнего рейса Магадан– Москва! Толян, кажется. Бывают же в жизни совпадения…

Толян топтался в подъезде дома Маргариты с раннего утра. Закатанные по локоть рукава рубашки в крупную клетку открывали тюремные символы и знаки. В руке с татуированными перстнями, пятью неяркими точками между большим и указательным пальцами – символ камеры-одиночки, и подобием кинжала на предплечье дико смотрелись испуганные белые и синие садовые колокольчики.

Толян поднялся на девятый этаж, оглянулся и приложился ухом к двери с цифрами 86. За дверью стояла музейная тишина.

Зато за соседней послышался шорох. Толян метнулся в противоположный угол площадки и с независимым видом уставился в окно. Чужая дверь распахнулась, из нее вихрем вырвался белобрысый мальчишка.

– Никитка! – раздался слабый старушечий голосок из глубины квартиры. – Подожди!

Никитка уже громыхал подъездной дверью и последней просьбы умирающей старушки не слышал.

Толян покосился на открытую дверь. На пороге квартиры материализовалось существо из прошлого века.

Существо было в панаме, с тростью, в очках с немыслимым количеством диоптрий, отчего глаза за стеклами казались бусинами. Бусины с осторожным интересом уставились на чужака.

– Здрасте, – вынужден был приветствовать соседку Галкиной Толян.

– Здравствуйте. – Старушка не двигалась, рассматривая татуировки.

– Вы не видели вашу соседку, Маргариту Галкину? – стараясь понравиться старушке, широко улыбнулся освободившийся по амнистии кидала.

– А вы кто будете?

Легенда родилась сама собой.

– Одноклассник. Мы с Маргаритой учились вместе. Маргарита была моей первой, так сказать, любовью, – ударился в воспоминания аферист, и колокольчики в его руке потеряли сознание от такой наглой лжи. – Вот, решил, так сказать, вернуться к истокам. Навестить прошлое.

Старушенция ткнула острым пальцем в предплечье своего собеседника, украшенное замысловатым изображением колюще-режущего предмета и надписью «Не забуду тебя, Вера».

– Судя по всему, молодой человек, вы оканчивали совсем другие университеты и с другими женщинами, – с неподражаемым достоинством прошелестела бабка, – Маргариту я видела на днях.

Старая карга закрыла дверной замок и вызвала лифт.

– Что-то ей передать? – войдя в кабину лифта, любезно предложила соседка.

– Спасибо, я дождусь. У меня есть время, – заверил ее поклонник Веры.

– Кто бы сомневался, – прошамкала старая кляча, и лифт уехал.

Толян подождал, пока кабина замрет внизу, подкрался к щиткам, за которыми крутились и низкими голосами гудели счетчики. Счетчик под номером 86 почти не двигался.

Толян спустился на один лестничный марш и вынул из кармана мобильник.

Дверь в квартиру Маргариты приоткрылась.

– Алик, – через полминуты сообщил Толян в трубку, – ее нет. Нет, говорю! Точно! Счетчик почти не крутится – холодильник работает, может, и все. И тихо у нее. Чё делать-то?

Очевидно, ответ Толяну не понравился, он плюнул на бетонный пол подъезда и уточнил:

– А если она слиняла?

Голос с кавказским акцентом не оставил выбора:

– Идиот, тебе что сказано было? Ничего доверить нельзя, дебил! Без нее не появляйся! Вам зачем лекцию о креативном мышлении читали? Яйцеголовые!

– Да понял я, понял! Все креативно! – Толяна перекосило, он повертел в кулаке полумертвые колокольчики и со злостью швырнул букет на подоконник.

Маргарита затворила дверь и только теперь поняла всю серьезность своего положения. С мрачным видом побродив по квартире, Галкина решилась и набрала сестру Валентину. Не дождавшись ответа, сбросила звонок и стала ждать, когда Валька перезвонит: денег на трубе не было.

…Кафе, где встречались сестры, называлось «Небеса» и находилось рядом со зданием суда, где Валентина защищала очередного подзащитного.

Суд располагался в одном из самых престижных районов города. Цены в кафе были какими-то албанскими, Маргарита заказала кофе и отвернулась к витражным окнам, выходящим на здание суда.

День был пасмурным, с утра несколько раз начинался и сворачивался дождь. Вот опять забарабанили крупные редкие капли, опять ненадолго. Валентина под зонтом перебежала дорогу, устроилась за столиком и обследовала сестру испытующим, острым взглядом.

– Что стряслось? – отпустив официантку, спросила она.

– У меня неприятности.

– А поконкретней?

– У нас фирма обанкротилась…

– Давно?

– Два месяца уже.

– А что твой этот… Игорь?

– А что Игорь?

– Что записал в трудовую тебе?

– В том-то и дело, – Маргарита встряхнула потускневшей рыжей гривой, – что ничего… – Валентина ждала продолжения, Маргарита пожевала губу. – В смысле, он попросил написать заявление по собственному желанию.

– А ты?

Маргарита опять посмотрела за окно. За окном не было никакой определенности – то ли мелкий дождь, то ли просто пасмурная погода. Маргариту впервые посетила мысль, что неопределенность – это почти надежда.

– Он сказал, что на счете у фирмы денег нет, – помолчав, объяснила Маргарита, – а я не чужой человек и должна войти в положение.

– И ты, конечно, вошла в его положение.

Маргарита кивнула и опустила глаза в тарелку, на которой в обрывках зеленого салата просматривалась миниатюрная горка из сухарей, кедровых орешков, куриного филе и брынзы – салат «Цезарь». Несчастные цезари, неужели они это ели?

– Сволочь! – Валентина грохнула вилкой о стол. На звук обернулись девочки-официантки с провинциальными испуганно-удивленными лицами, посетители за соседними столами и недовольный секьюрити у входа.

Валентина плевала на условности, она сама прописывала регламенты.

– Ну, и чего ты молчала?

– А что тут скажешь? – Маргарита подняла осунувшееся лицо.

– Подадим на него в суд, – принялась перечислять Валентина, загибая пальчики, унизанные кольцами, – отсудим пособие, компенсацию за моральный ущерб, докажем и посадим этого проходимца за его confidence game по 159-й.

– Это что ты сказала сейчас?

– Это я о своем, о девичьем. Мошенничество. Наверняка у них с банкиром все отлажено. Мы их, Маргоша, прижмем, я уже несколько похожих дел выиграла, – рассеянно объяснила Валентина, которая мысленно уже составляла исковое заявление.

Галкина похолодела. «При чем здесь банкир?» – хотела спросить у сестры, но язык не слушался. Если Валентина права и она попала в лапы мошенников? Стыд какой!

– Нет, – возразила Галкина, не узнавая себя, – я не буду судиться. Черт с ним, с пособием. Не в нем дело.

Валентина отложила вилку и с недоверием посмотрела на сестру:

– Спятила? А в чем тогда дело?

– В превратности судьбы. – Маргарита разворотила салатную горку. – В том, что я потеряла работу и мужчину. На очереди квартира… Все надо начинать сначала, а сил на это уже нет.

Судорожные глотательные движения не проталкивали ком в горле, Галкина набрала полную грудь воздуха, борясь со слезами.

Далекая от сентиментальности, Валентина с непривычной осторожностью спросила:

– Что собираешься делать?

– Застрелиться, – почти не соврала Маргарита, – ты же знаешь, я еще не выплатила кредит за квартиру. Банк мне уже несколько писем прислал, приглашали на беседу. А теперь появилось какое-то ассенизационное агентство…

– Коллекторское, – поправила сестру Валентина.

– Вот-вот, коллекторское, не к ночи будь помянуто… Звонили несколько раз, просили о встрече… Ласковые, сволочи…

– А ты?

Дождь все-таки пошел, водяные струи стекали по витражным окнам кафе – не хочешь, а заплачешь.

– А что я? Мне им сказать абсолютно нечего! Я от них и бегаю. Телефон отключили за неуплату, они дозвониться не могут и торчат в подъезде…

Валентина покачала темной головой, откинулась на спинку стула и даже прищелкнула языком:

– Марго! Господи! Это же серьезные ребята! Они посещают курсы актерского мастерства и владеют разными психотехнологиями вплоть до боевой методики мгновенного убеждения! Такие выцарапают долг из кого хочешь, хоть из бомжа, хоть из крестного отца сицилийской мафии! Почему ты молчала?! – вколачивала, как гвозди в гроб, слова Валентина.

Маргарита осадила сестру:

– Не вопи, без тебя тошно! Как говорит писатель Лимонов, если вы попали под сокращение и у вас отняли квартиру за долги – это еще не кризис! Кризис – когда вы не знаете, что делать, чтобы исправить ситуацию!

– А ты, конечно, знаешь! – хмыкнула Валентина, снова принимаясь за салат.

– Еще нет, – со вздохом сожаления признала Галкина, – но я работаю в этом направлении.

– Очередной мужик?

– Если бы! Товарный вид в моем возрасте стоит денег, а я все бухнула в квартиру. Знала бы, что все так выйдет, лучше бы пластику себе сделала. Кризис, чтоб его! Теперь только и остается адаптировать и монетизировать.

– Боюсь, нам дорого обойдется твоя попытка выйти из кризиса, – запивая салат апельсиновым фрешем, предположила Валентина.

– Не очень.

Маргарита постаралась быть убедительной, задача не самая простая, если учесть, с кем имеешь дело – с прожженной адвокатессой.

– Я посчитала, мне нужно тридцать тысяч на упаковку и перевозку своего барахла. И ключи от домика в Марфинке, – скороговоркой добавила Маргарита.

Валентина перестала жевать. Брови на ее круглом лице поползли вверх.

– Ты собираешься жить в деревне?

– Да, собираюсь! – Маргарита сорвалась, не выдержав тектонической мощи сестры. – И сделать это нужно как можно быстрее, пока ассенизаторы не вынесли все мое имущество в уплату долга! Я видела одного, приснится – не проснешься… Психотехнологии там не ночевали. Тупой придурок в татуировках.

– Какие татуировки? – оживилась Валентина.

– Кинжал на предплечье или нож – не очень-то в глазок разглядишь.

– Нож или кинжал – это серьезное заявление. За такое отвечать надо перед обществом. Соответствовать. Такому только покажи, что боишься – раздавит.

Валентина доела салат, допила сок, посидела в задумчивости.

– Марго, а ты хоть помнишь, что в Марфинке печное отопление и удобства во дворе?

– Да помню, помню! Предложи что-нибудь получше, если такая умная, – вскипела Маргарита.

– Маргоша, давай не будем пороть горячку. Ничего мы вывозить из твоей квартиры не будем. Мы поступим следующим образом.

Валентина несколько минут с сосредоточенным видом молчала, а потом коротко и толково выложила перед сестрой антикризисную стратегию:

– Мы сдадим твою квартиру в аренду. Из этих денег будем оплачивать кредит, а на то, что останется, ты будешь жить.

– А там что-то останется? – с надеждой спросила Маргарита.

– Давай сначала сдадим, а там видно будет, – остановила сестру прагматичная Валентина, порылась в сумке, которой могла бы позавидовать любая принцесса крови, и выложила на столик какие-то бланки. – Подпиши здесь и здесь, – ткнула ухоженным пальчиком с французским маникюром, – я встречусь с банкиром на правах твоего адвоката.

Маргарита запустила глаза в текст, добежала до конца и поставила нервную подпись. Ильющенкова Валентина Михайловна с этого момента представляла интересы Галкиной Маргариты Михайловны на переговорах с ответчиком и в суде всех инстанций.

Марго испытала невероятное облегчение, будто в последнюю секунду выскочила из горящего дома. Крыша рухнула, фейерверком брызнули белые и красные искры, но Маргарита уже вне опасности и удивляется, как такое оказалось возможным.

Валентина посмотрела на часы и заторопилась:

– Все, мне пора, у меня еще одно заседание на другом конце города. Вечером созвонимся, дашь мне координаты твоего банка.

Из сумки появилась и легла перед Маргаритой купюра достоинством в пять тысяч.

– Оплатишь заказ, – бросила адвокатесса и как-то чересчур поспешно выскочила из кафе.

Маргарита видела, как сестра раскрыла зонт, перебежала дорогу и щелкнула пультом сигнализации. Ей отозвалась женственная малолитражка. Валентина махнула сестре и спряталась в машине.

…Окруженный высотками, двор дома Маргариты жил своей жизнью: возвращались с работы те, у кого она была, приводили с собой детей, жен, мужей (у кого они были), друзей.

Стоя под старой липой наискосок от своего (своего ли?) подъезда, Галкина наблюдала за входом. Кодовый замок коротко попискивал, впускал жильцов. Пакет с запасом продовольствия на неделю оттягивал руку, мочевой пузырь давил прямо на душу. Домой хотелось с такой силой, что Маргарита готова была рисковать последним, что у нее было, – свободой.

Рисковать не пришлось – разбрызгивая грязь, мимо Галкиной пронеслась орава ребятни, в которой Маргарита узнала соседского Никитку.

– Никита!

У Маргариты сложились с пацаном доверительно-деловые отношения на почве авиации.

На летних каникулах Никита развлекался тем, что поджигал и пускал с балкона бумажные самолеты. Один из его пикирующих бомбардировщиков ветром занесло на террасу к Маргарите. Огненный факел приземлился на рулон обоев – у Маргариты в разгаре был ремонт. Укрытый от ветра, огонь угнездился в обойном рулоне и подобрался к банке с краской.

К счастью, Маргарите что-то понадобилось на террасе, она вышла и ликвидировала очаг – высыпала на огонь песок, приготовленный для укладки плитки, и все было закончено.

Когда пожар был потушен, Галкина выглянула с террасы и обнаружила белобрысую голову соседа.

– А, так это ты устроил мне тренировочный полет, – определила Галкина, едва взглянув на парня.

– Я думал, вы пожарную вызовете, – с разочарованием признался одиннадцатилетний поджигатель.

– Я сама себе пожарный, – напустила солидности Маргарита, – нас учили не паниковать во время возгорания.

– Где учили?

– На курсах бортпроводников, – объяснила соседу Галкина, чем окончательно покорила юное сердце.

– Никита, – попросила Маргарита, когда парнишка подбежал к ней, – сгоняй, посмотри, на нашей площадке стоит мужчина или нет? Вернешься, скажешь мне. Только не засветись!

– Что, клеится? – посочувствовал Никита, демонстрируя редкую для своего возраста сообразительность.

– Точно, клеится.

– Хотите, я скажу кому надо, и ему бока намнут? – вышел с предложением нечаянный покровитель.

– Пока не нужно, а там посмотрим, – окоротила парня Галкина.

Никита убежал.

Дождь опять припустил. Маргарита, не глядя, поставила пакет на землю, пошевелила пальцами – пальцы посинели и не разгибались.

Какое, оказывается, это счастье – без страха подходить к подъездной двери, набирать код и возвращаться домой, где тебя ждут и любят, где горит торшер и пахнет жареной курицей с чесноком. Даже если не ждут, а курицей с чесноком и близко не пахнет, все равно счастье, потому что ты никого не боишься. Потому что тебя не тревожит совесть.

«Меня что, тревожит совесть? Разве я виновата, что в экономике происходят такие обвалы?» – уговаривала себя Маргарита.

– Стоит, тетя Рита!

Галкина вздрогнула, возвращаясь в реальность. Неприятные мысли о нечистой совести пришлось отложить на потом.

Никитка докладывал оперативную обстановку:

– Между этажами, нашим и восьмым, стоит дядька противный. Лысый червяк такой. Тетя Рита, где вы его выкопали?

– Да он сам выкопался, – оправдывалась Маргарита, – как же я домой попаду?

– Я знаю, где этот прилипала машину поставил, – снова проявил инициативу Никита, – давайте, я ее стукну, она завоет, мужик выбежит из подъезда, а вы не зевайте, бегите домой! Только поближе к подъезду встаньте, а то не успеете.

– Ай ты, умница моя! – растрогалась Маргарита. – Давай я обойду дом, спрячусь за мусоркой и махну тебе.

Через пять минут Галкина была на позиции и выглядывала из-за мусорного бака. Никита, получив отмашку, пнул со всей дури белое авто возле угла дома.

Оправдывая возложенные на нее надежды, машина взвыла, как потерпевшая, – у Маргариты уши заложило и живот скрутило.

Балконы ожили, на них показались наспех одетые владельцы транспортных средств.

– Эй, – заорал, свесившись, лохматый парень, – кому там делать нечего?

– Сейчас выйду, настучу! – поддержал лохматого пузатый дядька.

Маргарита видела пузатого однажды с вертлявой, членистоногой девочкой-подростком.

Машина коллектора продолжала подвывать, хозяин не появлялся, и Маргарита уже пала духом, когда дверь подъезда отлетела в сторону и в проеме обозначилась жидкая фигура Толяна.

Прикрываясь зонтом и ударяя себя грязным пакетом по ногам, Галкина рванула к двери, за спиной у Толяна прошмыгнула в подъезд, не помня себя, взбежала по ступенькам и ввалилась в квартиру. Уф!

Маргарите понадобилось время, чтобы отдышаться. Отдышавшись, внесла пакет на кухню, не зажигая свет, рассовала в пустой холодильник продукты и прислушалась.

Во дворе все еще выла сигнализация. Это означало, что Галкина могла передвигаться по дому без опасения быть услышанной. На всякий случай Маргарита выглянула в глазок и обозрела лестничную площадку – никого. Только услышала, как ухает собственное сердце в межреберном пространстве.

– Чистый маниакал, – призналась себе жертва ипотечного долга, доставая из пакета упаковку яиц.

От телефонного звонка Галкина чуть не выронила яйца:

– Черт, черт! – кинулась к сумке, выловила телефон, попятилась из прихожей. – Да?

– Диктуй телефон твоего банка, – велела трубка голосом Валентины.

Прижимая трубку к уху, Маргарита нащупала фонарик, посветила на бумаги на компьютерном столе, продиктовала адрес и номер телефона.

– Это не банк, это ипотечное агентство, – предупредила сестру Маргарита. Она берегла эту новость на закуску.

– Та-ак, – протянула Валентина, – чего-то в этом роде я и ожидала. Ладно, разберусь. Привет тебе от Ильющенкова, до завтра.

Трубка замолчала, и Маргарита вернулась на кухню.

– Привет от Ильющенкова, – пробормотала узница, – привет от этой инфузории, от этого подкаблучника Ильющенкова. Что бы это значило?

Маргарита не жаловала Николашу.

За пятнадцать лет Валькиного брака Галкина с зятем общий язык так и не нашла. Не зять, а овощ какой-то – ни рассказать, ни послушать. Все потому, что адвокатесса после работы в собеседники выбирала тишину. Николаша не навязывался, существовал незаметно – единственный, кто не создавал, как все остальное человечество, проблем жене и обществу.

Подсвечивая себе фонариком, Галкина соорудила бутерброд с листьями салата, помидором, сыром и докторской колбасой, прихватила начатый детектив и направилась в ванную.

С момента осады квартиры ванная комната была единственным местом, где можно было, ничего не опасаясь, включать свет.

Щелкнул выключатель, кафельно-стеклянно-никелированное пространство осветилось, приглашая хозяйку. Маргарита повернула кран, под шум воды разделась, обнажив узкое женственное тело, не испытавшее тягот беременности и родов, и с наслаждением погрузилась в воду.

Сегодня у нее были пена для ванны, гель для душа, молочко для тела. Надо признать, пенная ванна, книжка, бутерброд и собственный адвокат меняли жизнь до неузнаваемости.

Толян, матерясь, возился с сигнализацией – ее, наверное, заклинило, потому что, едва умолкнув, машина опять принималась, как паралитик, подмигивать габаритными огнями и выводить что-то похожее на слово «караул». Совсем отбилась от хозяйской руки, старая рухлядь. Того и гляди, жильцы дома вызовут патрульно-постовую службу, приняв хозяина за угонщика. Хотя кому нужно угонять это корыто?

Кое-как справившись с замком, Толян плюхнулся на водительское место и сразу услышал трель звонка.

– Слушаю.

В разговорах с этим абонентом интонации Толяна варьировались от преданных до очень преданных.

– Ты где? – поинтересовался голос с мягким кавказским акцентом.

– Еду домой.

– А баба?

– Баба так и не появилась, прикинь? Свалила куда-то, точно. Надо потрясти родственников, друзей, мужей.

– Это не твое дело. Твое дело дождаться ее. Рано или поздно она проявится. Скорее всего, дома сидит, чихнуть боится.

Толян отвлекся: он как раз выехал со двора и теперь встраивался в крайний правый ряд. Ему уступили место, Толян в потоке машин выехал на шоссе.

– Зря теряем время, – высказал он свое мнение.

– Ты чего-то не понял? Тебе еще раз объяснить?

– Да понял я, понял!

– Будешь завтра там с утра. Придумай что-нибудь, вымани ее из квартиры, возьми на понт.

– Понял, – послушно ответил Толян и затосковал от предложения «взять на понт». В его представлении любой понт заканчивался сроком.

Однако в семь утра коллектор уже был на рабочем месте – под дверью с номером 86.

На звонок квартира ответила тишиной. Пришлось вызывать помощь.

– Санек, подымайся, – велел Толян в трубку.

Облаченный в комбинезон с аббревиатурой МЧС, Санек обнимал электродрель и выглядел точь-в-точь как электрик (сантехник, лифтер) жилконторы.

Потревоженная ранним звонком, Маргарита вылезла из постели и замерла под дверью, наблюдая в глазок за действиями Толяна.

Ассенизатор (коллектором его назвать язык не поворачивался) настроен был решительно. Он еще раз нажал на кнопку звонка. Галкина, затаив дыхание, еще раз прослушала электронную версию серенады Моцарта. Разделенные дверью, жертва и хищник чувствовали друг друга.

Подождав пару минут, Толян позвонил уже знакомой старушенции – Ольге Амбарцумяновне, прабабушке Никитки.

Когда старушка открыла замки, представитель коллекторской фирмы протянул ей какую-то бумагу.

Ровесница Каплан навела диоптрии, изучила документ, вернула Толяну и уставилась на мужчин:

– От меня-то вы чего хотите?

– Бабуля, подключиться надо бы. – Толян показал соседке удлинитель.

Старушка вновь скрылась в квартире, а подъезд наполнился невыносимым звуком работающей дрели.

Маргарита Галкина поняла, что сегодня ей не отсидеться, и заметалась в поисках мобильной трубки. Черт! Где она ее вчера бросила?

Трубка нашлась на кухонном столе, но оказалась разряженной! Черт!

Маргарита нашла зарядное устройство, трясущимися руками не с первой попытки вставила штекер в разъем, дождалась, пока появится на дисплее батарейка, и, пританцовывая от нетерпения, набрала Валентину.

Валентина находилась за рулем и ответила не сразу.

Звук дрели в подъезде к этому моменту стал нестерпимым, ввинчивался прямо в мозг.

– Валька, – заскулила Маргарита, когда сестра ответила, – они меня расчленить хотят!

– Как они выглядят? – следя за дорогой, поинтересовалась Валентина. Впереди маячила Audi Quattro, перекрывала обзор, и Валентина пошла на обгон.

– У них дрель.

– Елки-палки, дождалась! Я уже подъезжаю к этому гребаному агентству, буду плющить банкира, чтобы отозвал своих псов! Значит, вот что. Открывай дверь, включай камеру на телефоне и пиши все, что они скажут и сделают!

Валентина выжала газ, ее женственная малолитражка подрезала какой-то танк на колесах, раздался визг тормозов и комментарий на матерном русском. Не обращая внимания на неврастеника, Валентина продолжила:

– Если будут вежливыми, покажи кукиш, язык – что угодно, только выведи их из себя! Зови на помощь соседей, требуй постановление суда! Если не поможет, значит, коллекторы «белые», тогда дело дрянь. Все, я в агентстве, действуй по ситуации! – И Валентина отключилась.

Как в дурном сне, Маргарита оказалась в прихожей, протянула руку, повернула замок и распахнула дверь.

Дрель стихла, в подъезде установилась оглушительная тишина.

Толян уставился на Маргариту Галкину: она держала в вытянутой руке мобильную трубку, как солдат гранату. С памятью на лица у Толяна была просто беда – сокамерников запоминал только по татуировкам, и Галкину Толян не узнал.

– В чем дело? – Маргарита устала быть жертвой.

– Маргарита Михайловна Галкина?

– Да, это я.

– Вот постановление мирового судьи, – Толян, паясничая, протянул Маргарите копию, – вы должны освободить залоговое имущество, то есть квартиру.

И тут случилось то, чего никак не ожидали ни сама жертва, ни хищник: Галкина, не читая, разорвала бумагу, швырнула половинки постановления Толяну в растерянную рожу и сложила фигуру из трех пальцев:

– А вот это ты видел? – Помирать, так с музыкой!

– Ах ты сучка! – Растерянность на физиономии Толяна сменилась злобой, он подался к Маргарите, Маргарита, взвизгнув, захлопнула дверь.

Но окончательно добило Толяна не столько наглое поведение заемщицы, сколько сакраментальная фраза, которую уловило его чуткое ухо.

– Сейчас мой адвокат приедет! – прокричала Галкина из-за сейфовой двери.

Коллектор даже не заметил, как Санек слинял в неизвестном направлении с его (личной, между прочим!) дрелью.

С самыми мрачными предчувствиями Толян сбежал на несколько ступенек, набрал шефа и постарался отвести от себя удар:

– Алик, она бешеная, да еще и прошаренная! К ней на кривой козе не подъедешь! Ты Станиславу сам объясняй! Она адвоката вызвала, встречный иск накатала! Век свободы не видать!

Из трубки понесся текст, от которого Толян, давно перепутавший ненормативную лексику с русским языком, растерялся.

Маргарита из состояния угрожающей депрессии без единой остановки перемахнула в состояние такой же угрожающей эйфории.

Сначала она казалась себе тореадором и мурлыкала строчку из арии Хосе: «Тореадор, смелее в бой». Потом она решила, что укротительница предпочтительнее. Укротительница тигров. Те же аплодисменты публики, поклонники, цветы, но только на родной почве – какие-то смутные образы ожили в памяти, Галкиной пригрезились лавры героини фильма «Полосатый рейс».

Звонок мобильного вернул Марго в действительность.

– Как у тебя там?

Валентина беспокоилась напрасно.

– Тихо, как после остановки двигателей, – доложила новоявленная укротительница.

– Я скоро буду, ты пока набери на компе и распечатай объявление о сдаче квартиры в аренду, – напомнила Валентина.

– Угу, – кивнула трубке Маргарита и поставил джезву на плитку.

Заварила кофе, урча от удовольствия, сделала глоток и включила компьютер.

Устроилась с кофе за столиком, напечатала: «Сдам квартиру» – и задумалась.

Зачем люди сдают квартиры? С целью получения прибыли.

Нужно было решить, с какой целью собирается сдавать квартиру она, Маргарита Михайловна Галкина. С целью получения прибыли? Да, безусловно! Но… Фраза «сдам квартиру» звала и обещала, помимо прибыли… приключение!

Валентина так и застала сестру за составлением текста объявления. Не простое это оказалось дело – сформулировать неясные намерения или скрыть очевидные…

После экспериментов со словами «серьезный», «одинокий» и «самостоятельный» в конце концов текст родился. Он был коротким и содержал максимум допустимой информации: «Сдам квартиру одинокому, самостоятельному, интеллигентному мужчине», – Маргарита полюбовалась результатом. Объявление вполне могло сойти за брачное. Кому чего не ясно?

Валентина заглянула через плечо сестры и фыркнула:

– Все интеллигенты – алкаши.

– Глупости, – не согласилась Маргарита, – наш отец был интеллигентным непьющим мужчиной.

– Наш отец – исключение. Пора бы уже понять. Добавь хотя бы: «без вредных привычек».

– А цвет глаз и рост не надо указывать? – съязвила Маргарита, как потом оказалось, совершенно напрасно.

Когда окончательный вариант был одобрен и отправлен в печать, Валентина спохватилась:

– Ты сделала снимки этих мошенников?

– Да. – Маргарита подсоединила мобильник к процессору, на рабочем столе один за другим всплыли три jpg-файла.

– Чего так мало? – Валентина уже выстраивала линию защиты, и теперь ей всего было мало: свидетелей, фактов, документальных подтверждений и вещественных доказательств.

– Ты сама попробовала бы снимать в прифронтовых условиях! Я все-таки не военный корреспондент!

Маргарита открыла файлы с фотографиями: на одной коллектор с перекошенным от злости лицом, на другой его напарник с дрелью, а на третьем оказался добротный кукиш.

– А это что? – Валентина вздернула подбородок.

– Это – мой, – не без гордости призналась Маргарита, – этот тип на кукиш знаешь как обозлился! Сучкой меня обозвал – все как ты просила.

– А запись где? – забеспокоилась Валентина.

– Вот.

Маргарита нашла на корпусе мобильника кнопочку, нажала. Комната огласилась звуками подъездной стычки. Валентина сестру одобрила:

– Не хило. Тебя в горячую точку можно отправлять. Ладно, пойдем расклеим объявления. Да! – вспомнила Валентина. – Маргоша, ты мне паспорт свой на всякий случай отдай. И свидетельство на квартиру, и договор тоже: от этих персонажей из агентства всего можно ждать…

Маргарита вынесла адвокатессе паспорт, кредитный договор и свидетельство, и они с Валентиной отправились расклеивать объявления.

Дворы тонули в темноте, фонари горели, как водится, через раз. Наступая в лужи и бормоча проклятия, Валентина с Маргаритой обрывали объявления конкурентов, наклеивали свое сверху.

– Представляешь, вхожу в кабинет, – вполголоса рассказывала между делом Валентина, – а там этого «банкира» посетитель вытаскивает из-за стола за шиворот и орет: «Я тебя, упыря, без суда и следствия сейчас! Тройки ВЧК на тебя нет, душегуб!» Я вовремя охрану позвала, дядьку оттащили, все обошлось. А этот… банкир твой, так перетрусил, что быстренько долг пересчитал! Теперь тебе платить нужно будет вдвое меньше, по семь тысяч в месяц. Кстати, Марго, как тебя занесло в эту контору? Где твои глаза были?

– Мне эту контору Игорь подогнал. У них условия привлекательные. Были привлекательными, – отозвалась Марго. В темноте она не видела лица Валентины и очень надеялась, что Валентина тоже не видит ее лица: было стыдно.

– И сотрудники тебе, видимо, тоже показались привлекательными, – уколола Маргариту адвокатесса, зная слабость сестры к красивым мужчинам. – Почему сразу не сказала, что это твой Игорь подогнал банкира?

– А что?

– А то, что это сговор и организованная группа.

– Но ведь это не они устроили кризис?

– У них мозгов хватает, только чтобы отправлять к людям карателей и чужую собственность отнимать.

– Валь, – на Маргариту нахлынули воспоминания, – если бы не кризис, все было бы отлично. Я бы выплатила кредит.

– Как ты не понимаешь, – закипела Валентина, – это ты не знала, а Игорь знал, что ипотечные банки ложатся. Он должен был тебя отговорить от сделки, а он мало того что уволил по собственному желанию, так еще и подтолкнул к сделке. А сейчас коллектор считай что рейдер. За долги квартиру отнять – не фиг делать. Это с тобой у них не получилось, а с другими?

– И что теперь? – Валентина действовала на Маргариту отрезвляюще.

– Теперь сдадим квартиру за десятку, три получим в остатке. Сечешь?

– И что? Куда мне эти три? Не выход…

– Никто и не говорит, что выход! Но лучше, чем ничего! Дальше будешь искать работу, а пока я окажу тебе посильную помощь!

– Спасибо, Валька.

Сестры обнялись, постояли в темноте. Подгулявший мужик наткнулся на две женские фигуры.

– Вот до чего обнаглели эти лесбиянки, – плюнул хранитель вечных ценностей в сторону обнявшихся сестер.

Валентина с Маргаритой разразились хохотом. Хохоча, расклеили остаток объявлений и вернулись во двор, где стояла машина адвокатессы.

– Марго, – уже сидя за рулем, попросила Валентина, – ты завтра все-таки дай объявление в «Из рук в руки».

– Дам.

Маргарита помахала Валентине и поднялась домой с забытым ощущением благополучия. Вот уж правда, чтобы человек почувствовал себя счастливым, надо сначала сделать ему плохо, а потом вернуть, как было…

Дать объявление в газету Галкина не успела: бравый моряк, с которого и начались все неприятности в жизни Марго, спутал все планы.

После короткого знакомства (Адам – Ева) Маргарита махнула рукой, смирившись с появлением этого субъекта.

– Осматривайтесь, – предложила Галкина, – там ванная, здесь туалет.

Адам топтался на месте, не решаясь пройти.

– Можно не разуваться.

Рудобельский проследовал за хозяйкой.

Маргарита открыла ближайшую дверь – в туалет, зачем-то спустила воду в унитазе:

– Итальянская сантехника, все новое, все работает. Идемте на кухню.

Маргарита прошла вперед, что-то говоря об удачном расположении дома и тихих соседях.

Галкина ждала от будущего постояльца вопросов – их не было, и они продолжили экскурсию.

Далее следовало знакомство с бытовой техникой (новой, для себя купленной). Адам слушал голос Марго, не вникая в смысл. Густой, томный, голос вел моряка за собой, как дудочка крысолова. Украдкой разглядывая хозяйку, Адам с сожалением подумал: «Полкурицы, а не женщина» – и опять заслушался напевным звуком ее голоса. Голос удивлял вдвойне, потому что в его низких нотах Адаму слышались афроамериканские или мексиканские страсти, а бортпроводница поражала холодностью и бестелесностью, и звук не накладывался на визуальный ряд. По представлению подполковника, такая пигалица должна была чирикать воробьем, что, кстати, идеально подошло бы ее задиристому, вздорному характеру.

Закончив показ, Маргарита решилась заговорить о цене:

– Мне нужно десять тысяч. Вас цена устроит?

– А? – Адам вышел из задумчивости. – Да, вполне.

– Паспорт у вас с собой?

Рудобельский похлопал себя по карманам, нащупал корочки:

– Да, с собой.

– Покажите. – Маргарита протянула ладонь, пошевелила длинными, аристократическими пальцами.

– Да, конечно. – Адам запустил два пальца в карман.

Вместе с паспортом в кармане оказались водительские права и военный билет, пришлось достать все вместе. Адам так и протянул Маргарите все скопом. Галкина подслеповато прищурилась, оглянулась на очки на компьютерном столике, но надевать их почему-то не стала.

«Откормить бы ее, может, и получилась бы нормальная баба», – пришел к выводу Рудобельский.

– Так, – с видимым удовольствием произнесла Маргарита, листая паспорт возможного постояльца, – Адам Францевич Рудобельский. Песня с припевом, а не имя. Разведен? Какая жалость!

– Да, знаете.

– С кем не бывает, – подбодрила моряка Марго и продолжила: – Место прописки – город Магадан? Далековато забрались, Адам Францевич. Цель приезда?

– Командировка.

Марго повертела в руках военный билет, хотела вернуть владельцу, но передумала и заглянула в исписанные мелкими буквами и цифрами проштампованные страницы.

– Командир БЧ?

– Боевой части, – пришел на помощь даме Рудобельский, – в запасе.

– Это в смысле – на пенсии? – Галкина не собиралась миндальничать с человеком, о которого споткнулась ее карьера старшей бортпроводницы.

– Флот сокращает численность! – гаркнул Адам, втягиваясь против воли в игру, которую вела эта интриганка. «Ну и вляпался же ты, Адам, – сказал себе запасник ВМФ, – и чего сразу не ушел?»

– Ладно, давайте подпишем пакт о мирном заглоте. – Восемь месяцев в агентстве недвижимости «Гуд-риелт» не прошли для Галкиной бесследно.

– Не понял, – насторожился Адам.

– В смысле подпишем договор найма помещения, – поспешила успокоить Рудобельского Маргарита и протянула моряку экземпляр договора: – Читайте.

Едва начав читать, Адам застрял в первом же абзаце договора и поднял на Маргариту недоумевающий взгляд:

– Так это что, не ваша квартира?

– Бог с вами, с чего вы взяли? Конечно моя!

– Здесь написано: «Маргарита Михайловна Галкина». А вы только что сказали, что вы Ева!

– Какой вы, однако, Адам Францевич, бдительный! Это была шутка! Понимаете, шутка! Ну, если вы – Адам, то я – Ева! – объяснила Галкина Адаму.

– Нет уж, показывайте паспорт! – Адам проявил лучшие качества мужчины и офицера – решительность и твердость. Нашлась шутница, видели мы таких.

– Нет ничего проще! – Марго уже направилась к своей сумке, но вспомнила, что отдала паспорт Валентине, хлопнула себя по лбу. – Фу, черт! Забыла совсем: паспорт сестра забрала… Но вы можете мне верить: я и есть Маргарита Михайловна Галкина.

– Зачем?

– Что – зачем? Зачем верить?

– Зачем сестра забрала ваш паспорт?

Маргарита была не готова к этому вопросу и в полной растерянности уставилась на Адама.

Бирюза в глазах потемнела, замутилась. Рассказывать моряку о своих отношениях с банкирами? О том, что квартира заложена? Галкина молчала, обзывая себя последними словами. Моряк сбежит, не дослушав историю до конца, – это ясно как божий день.

«Ну конечно, вляпался, дурак, – ругал себя Адам, – тебя предупреждали, что здесь на каждом шагу черные риелторы, а ты не верил. Эта рыжая бестия – не иначе черная риелторша».

Адам сгреб документы со стола:

– Ева, а давайте я зайду, когда сестра вернет вам паспорт… Завтра…

– Да не Ева я! – разозлилась Маргарита.

«Тупой вояка, дубина стоеросовая, черт бы тебя побрал!» – можно было прочитать в ее взгляде.

Адам попятился. «Злишься, что не удалось развести лоха?» – можно было прочитать в его взгляде.

Вчерашняя победа над коллектором с тюремными наколками вдохновила Маргариту, она пошла в атаку:

– Вы мне что, не верите?! Мне – не верите?!

– Знаете, Ева, сейчас развелось столько мошенников, – пятясь, бормотал Рудобельский, проявляя лучшие качества офицера и мужчины – благоразумие, бдительность и твердость духа, – свое выдают за чужое и не морщатся…

«Сейчас эта дикая кошка бросится на меня, – подумал Адам, отступая, – тощие – они злые».

– Сами вы мошенник! – наступала Галкина.

– Я вам сейчас деньги отдам, вы исчезнете, как парус в тумане… а тут явятся настоящие хозяева и… баковых – на бак, ютовых – на ют, по местам стоять, со швартовых сниматься!

Вот она, спасительная дверь. Адам, стоя спиной, пытался нашарить замок.

Маргарита настигла морячка:

– Чувствуется, у вас богатый опыт общения с мошенниками! Где только набрались? На каком плавсредстве? Пират!

Галкина без церемоний подвинула Рудобельского, раздувая ноздри, открыла замок и выпустила морского офицера на свободу.

…Маргарита, все еще сердясь, пересказывала эту дурацкую историю сестре.

Валентина хохотала до слез.

– «Не Ева я!» – очень похоже передразнила она Маргариту и достала из сумки паспорт. – Держи, мошенница, а то вдруг твой капитан дальнего плавания вернется.

– А вот это вряд ли. По-моему, он бежал, не останавливаясь, пару кварталов.

Сестры сидели в том же кафе напротив суда.

Перерыв в заседании затягивался, Валентина ждала звонка и поглядывала на часы – крохотный золотой корпус в бриллиантовой россыпи.

– Скорее всего, отменят, – вслух подумала адвокатесса, глядя на здание суда в водянистой мгле.

Опять шел дождь, мимо витражных окон кафе сновали зонты, по тротуару бежали мутные потоки, неся листву и мусор, стекали по водостоку в ливневку, образуя воронку. Маргарита задержала взгляд на одной из воронок: вот так же сбегала в ливневку ее жизнь.

– Смотри, какой экземпляр, – показала в окно Валентина.

Застигнутый дождем, по тротуару бежал Адам Францевич Рудобельский. Никаких сомнений – он направлялся в кафе. Маргарита, распахнув глаза, наблюдала, как Рудобельский укрылся от дождя под козырьком у входа, отряхнул пиджак и вошел в заведение.

Галкина побледнела и пересела на соседний стул, оказавшись спиной к выходу. Валентина с недоумением наблюдала, как жестом трагической актрисы сестра прикрыла пол-лица ладонью и осталась сидеть театральной позе, в которой принято восклицать «ах!» и изображать легкий обморок.

Валентина профессиональным взглядом обшарила кафе:

– Что? Коллекторы?

– Хуже! Пират!

Адам уже высматривал свободный столик. Его взгляд выхватил рыжую, как апельсин, голову Маргариты из сумрачного интерьера. Уловив в сведенных детских лопатках, линии руки и посадке головы что-то знакомое, моряк направился прямиком к столику, за которым сидели дамы.

– Здравствуйте, – услышала Маргарита за спиной спокойный, уверенный и теплый мужской голос – голос, в котором можно было запросто увязнуть, не принадлежи он этому отвратительному субъекту.

– Здравствуйте, – согласилась Валентина, с интересом разглядывая выдающиеся надбровные дуги и тяжелый подбородок Пирата.

– Адам Рудобельский, подполковник ВМФ в запасе, – отрекомендовался Адам, – разрешите присесть?

Валентина небрежным жестом перебросила роскошную сумку на свободное место, освобождая Адаму стул.

Маргарита отняла руку от лица и теперь сидела с видом оскорбленной невинности.

– У меня к вам дело, – взял быка за рога Рудобельский.

– Я вся внимание. – Адвокат Ильющенкова стала серьезной.

– Это ваша сестра? – кивнув на Галкину так, будто она была недееспособной, спросил Адам.

Маргарите пришлось вмешаться:

– Познакомься, Валентина, это Адам Францевич Рудобельский. Это, – Маргарита светским жестом указала на сестру, – адвокат по уголовному праву Ильющенкова Валентина Михайловна. Моя сестра.

Валентина протянула Рудобельскому визитку. Адам прочел и с почтением привстал:

– Очень рад.

– Взаимно, – зарделась Валентина.

«Ах ты господи, – изумилась Маргарита, – Ильющенкова-то, старая вешалка, совсем спятила! Это при живом-то муже?!»

– Как вы здесь оказались? – Галкина решила помешать прогрессирующему сближению сестры с моряком.

– Так, в суде кое-какие бумаги забирал. – Адам избегал смотреть на Маргариту, обращался исключительно к Валентине. – Простите, если помешал. Я, собственно, извиниться хотел.

Адам замолчал, рассматривая адвокатессу. Вот это женщина, с грудью – полный порядок, не меньше пятого размера. У Адама не было возможности рассмотреть всех достоинств фигуры этой аппетитной дамочки, но он не сомневался, что они были. Не то что у сестры.

– Продолжайте, продолжайте, – поддержала офицера Валентина.

– Вчера я, кажется, обидел вас. – Рудобельский мазнул Галкину быстрым взглядом. – А сегодня подумал, вдруг вы говорили правду и паспорт действительно забрала сестра.

Адвокатесса одарила Адама такой улыбкой, что Маргарита фыркнула.

– Знаете, да! – кивнула Валентина и получила под столом носком остроносого ботиночка.

«Если и дальше так пойдет, они прямо здесь начнут совокупляться», – чувствуя себя лишней, вспыхнула Галкина и отхлебнула сока, чтобы охладить разгоряченные нервы.

Валька дернулась, Рудобельский заглянул под стол и расстроился, увидев ноги Маргариты: они были такие, что команда противолодочного корабля умерла бы от спермотоксикоза.

– Так что, паспорт Евы на самом деле у вас? – все еще под впечатлением от женственных коленок и щиколоток Галкиной спросил Адам Валентину.

Валька выпучила глаза и прыснула, совсем как школьница.

Маргарита пошла пятнами и полезла в сумку за удостоверением личности.

– Читайте, – открыв паспорт на первой странице, с раздражением разрешила она Адаму.

– Маргарита Михайловна Галкина, – прочитал Адам и с недоумением посмотрел Маргарите в глаза: – Тогда зачем выдавали себя за Еву?

Глаза рыжей аферистки оказались близко, были они бирюзовыми, с невероятными изумрудными вкраплениями. Марианская впадина! «Япона мать!» – подобрался Рудобельский, как от команды «прямо по курсу торпеда». Действуя профессионально, столкновения можно избежать – это Рудобельский знал наверняка. Только какие действия в этой ситуации будут считаться профессиональными? Вот вопрос. Если бы его спросили об этом друзья-сослуживцы во время стоянки на рейде, он, не задумываясь, ответил бы, что нужно тащить бабу в койку. Чтобы не дискредитировать высокое звание офицера российского морского флота. И чтобы избавиться от наваждения – отличное, многократно проверенное средство.

В случае с рыжей совет мог сыграть злую шутку: от сексуального желания избавишься, зато получишь геморрой.

– Я – не выдавала! Я – пошутила! Понимаете разницу? Или с вами так никто никогда не шутил? – С этим тупым моряком без чувства юмора и воображения Маргарита не могла разговаривать спокойно.

Шутников на флоте – как грязи, но шутить над командиром боевой части Адамом Рудобельским – такое в голову никому не приходило. Разве только после списания на берег.

– Шутки у вас странные, – попенял Рудобельский, стараясь не смотреть в бирюзовые, с изумрудными вкраплениями глаза, – не смешные. Я еще тогда заметил…

– Все? Больше вы ничего не заметили? – Маргарита вышла из себя и уже не беспокоилась о том, что потеряет время на поиск следующего постояльца. – Выяснили, как меня зовут? Можете быть свободны!

– Ну зачем ты так, Марго? – вмешалась Валентина, опять удивив сестру несвойственной мягкостью. – Господину офицеру нужна квартира, если я правильно поняла, а ты сдаешь в аренду свою жилплощадь. Так? – Адам и Маргарита послушно кивнули. – Значит, ваши интересы совпадают на все сто.

– Да, – поддержал Валентину Рудобельский, – раз уж вы и есть хозяйка квартиры, давайте подпишем договор найма. Мне очень нужно.

Галкина впервые посмотрела на Адама с сочувствием. Действительно, чего она взъелась? Человек развелся, потерял работу, переехал в другой город – у них много общего, черт возьми!

– По-вашему, я должна носить договор с собой? – смягчилась Маргарита. – Он у меня дома.

– Слушайте, а давайте я сейчас поймаю тачку, мы съездим и все подпишем?

– Что, так приспичило?

– Понимаете, я бросил якорь у родственников бывшей супруги, – неохотно объяснил Адам, – хочу поскорее снять жилье, чтобы их не стеснять.

– Вот и отлично, – встряла Валентина, – только уже не десять, уже двенадцать тысяч в месяц.

– Да мне, собственно, без разницы, – отмахнулся Рудобельский, – платит ведомство. Я в автономке, в смысле в командировке, буду лекции читать в училище. Это как раз рядом с вашим домом.

– А вы к нам надолго? – Валентина все время перехватывала инициативу.

– На восемь месяцев. Кстати, оплачиваю вперед. Надеюсь, – Адам обернулся к Маргарите, – вы не станете возражать?

Маргарита не возражала. Заведя глаза, Галкина перебирала пальцами под столом, пытаясь сосчитать, сколько это – двенадцать тысяч на восемь месяцев. Сбилась, начала сначала, но Адам, не дождавшись ответа на вопрос, снова сбил ее:

– Или станете?

– Не станет, – заверила Адама адвокатесса.

– Так что, может, покончим с бумагами сегодня?

– Уговорили, – отказавшись от мысли произвести сложные математические действия в уме, сдалась Маргарита.

* * *

…Все оказалось совсем не так романтично, как Маргарита себе представляла. Ни в какие увлекательные путешествия постоялец не поманил, ни на какие приключения не намекал. Между ними установились стандартные, бытовые, весьма прохладные отношения. Она – стервозная хозяйка квартиры, он – смирный постоялец. Никаких недоговоренностей и двусмысленностей.

Галкина с легкостью вжилась в новую роль, после подписания договора найма, инструктируя жильца, ворчала, как старая калоша, съевшая собаку на постояльцах:

– Адам Францевич, следите за порядком. Буду раз в месяц наезжать, проверять. Чтоб никого сюда не водили, чтоб соседи не жаловались, мне неприятности не нужны.

Адам, стараясь занимать как можно меньше места, с пришибленным видом ходил за рыжей бестией, слушал ворчливые наставления и инструкции по уходу за фаянсовым гламурным унитазом, страдал от собственной никчемности, ностальгически вспоминал Черного Дэна и его втыки. Лучше уж попасть под горячую руку старпома, чем терпеть унижение от рыжей спирохеты.

Это было вчера. А сегодня Марго уступала Рудобельскому свое место и уезжала в Марфинку.

Самое необходимое Маргарита сложила в две «челночные» сумки. По согласованию с постояльцем перенесла вещи в платяной шкаф в спальне, оставив в распоряжении Адама шкаф-купе в прихожей.

Глядя на собранные сумки, Маргарита оглянулась на свою кочевую жизнь и расстроилась окончательно: было в сумках что-то из прошлой жизни, из жизни бортпроводницы Галкиной. Тогда она с радостью уезжала из своей коммуналки, а теперь – с тоской и обидой. Хотя на кого, собственно, обижаться? Сама дура.

«Что теперь?» – спрашивала себя Маргарита. Ответа не было.

В изложении Валентины все выглядело просто зашибись: сдала квартиру, погасила задолженность по кредиту. Но жизнь на этом не закончилась, и как теперь жить, Марго не имела понятия. Где брать деньги на кредит? Где работать? Что делать?

Если верить Валентине, она всю жизнь мечтала жить за городом, а работать в городе. Многие так и делают. Многие. Какое ей, Маргарите Галкиной, дело до многих? При чем здесь многие? Кто такие, эти многие?

Она – не многие! Она не хочет жить за городом в старом доме без удобств. Не хочет.

Маргарита с вечера копила силы, чтобы не разрыдаться перед моряком и сестрой в последний момент – момент передачи ключей. Ведь это ключи не от жилплощади, заложенной ипотечному агентству, это ключи от жизни. От ее судьбы. Получается, символически она передает свою судьбу Адаму? Театр абсурда! Маргарита не доверила бы Рудобельскому даже кактус, будь он у нее, не то что свою жизнь. Она видела, что не нравится моряку. Глаза квартиранта заволакивало мечтой, когда он пялился на Валькину грудь.

«Ну и черт с ними». Галкина еще раз обошла квартиру, проверила запасы моющих средств для унитаза, ванны и кухонной мойки из нержавейки. Все инструкции были выданы моряку, но эти мужчины, эти братья по разуму, разве они понимают, как важно соблюдать чистоту и порядок в доме? Наверняка моряк унитазом пользоваться не умеет – откуда на корабле унитаз?

Ценные вещи Маргарита сдала на хранение сестре. Мамины часы и перстень, к великому облегчению, удалось выкупить.

За несколько часов до указанного в закладной квитанции срока примчалась в скупку и увидела на витрине среди других, преданных хозяевами, осиротевших колец и сережек мамин перстень. Часов не было, Маргарита от страха решила, что они проданы, и захлюпала носом. «Плохая примета», – тут же, у витрины, сказала она себе. Однако ей повезло: часы лежали в сейфе хозяина.

Скрипнула кабина лифта, Галкина высунулась на площадку и наткнулась на Никитку:

– Здрасте, теть Рит!

– Привет!

– Ой, а вы что, уезжаете? – увидев сумки в прихожей, удивился сорванец.

– В Марфинку, – объяснила Маргарита, – на полгода. У тебя теперь будет сосед – моряк, офицер.

– Ого! Это ваш знакомый?

Галкина на долю секунды задумалась. Назвать Пирата своим знакомым язык не поворачивался, незнакомым – тоже. Интересное кино. Кто он ей? Постоялец!

– Знакомый, конечно, чужому же не оставишь дом, – объяснила Маргарита не столько Никите, сколько себе, – так что ты не поджигай ничего хотя бы полгода. Договорились?

– Договорились, – пообещал парнишка.

– Ну, пока!

– До свидания.

Прощание с домом затягивалось: Валентина обещала отвезти сестру в Марфинку, но почему-то опаздывала, Рудобельский тоже где-то задерживался, хотя должен уже прийти за ключами.

– Где ты? – набрала Маргарита сестру.

– Подъезжаю, – коротко бросила Валентина и отключилась.

Галкина, уже чувствуя себя посторонним человеком в собственной квартире, бродила, как неприкаянная, по притихшим, обиженным комнатам.

В прихожей раздался звонок, Маргарита открыла и попятилась: на пороге стояли Валентина и Адам.

– Вы? – На языке вертелось «вместе были?», но спросить не решилась.

– Встретились в подъезде, – бросила Валентина, заметив вытянутое лицо сестры, вошла и наткнулась на сумки. – Ты готова?

– Готова.

Адама сопровождал настолько малогабаритный багаж, что Галкина не удержалась от комментария:

– Человек без вещей – человек без прошлого.

Рудобельский выглядел неважно: под глазами круги, губы потрескались.

– Присядем на дорожку, – командовала Валентина, устраиваясь на тумбе под вешалкой.

Моряк огляделся в поисках посадочных мест, Маргарите пришлось сбегать на кухню за стулом.

Стараясь дышать через раз, квартирант занял стул, хозяйка примостилась рядом с Валентиной – ей много места не требовалось – и уловила запах перегара. Вот откуда круги под глазами и потрескавшиеся губы!

– Вперед, – поднялась Валентина, – Адам, вы нам поможете?

– Конечно. – Рудобельский достал платок, промокнул испарину на лбу.

Галкина, поджав губы, с осуждением оглядывала постояльца, Валентина подтолкнула сестру к выходу.

– Не тормози. Отдаешь ключи и выходишь, – подсказала она Маргарите.

– Ключи на столике, – как во сне, отозвалась Марго и потянула сумку.

…Дом из красного кирпича с желтыми вставками скрылся за поворотом.

В новой квартире с любимой террасой остался хозяйничать чужой человек. Примерно так конец света Маргарита себе и представляла.

– Типичный абстинентный синдром, – донесся издалека голос сестры.

Галкина отозвалась не сразу:

– В каком смысле?

– В смысле похмелья. Ты что, не видишь, человеку срочно нужно поправиться!

– Да не слепая, вижу! Могу представить, во что он квартиру превратит!

– Думай о хорошем!

– Как будто это так просто! А ты… – открыла рот Галкина, опять порываясь спросить: вместе была с Пиратом или на самом деле встретила его в подъезде? Не спросила. Какая, к черту, разница, если она едет в деревню?

– Что? – Валентина, не отрываясь, смотрела на дорогу.

– Ничего.

Пока Валентина петляла по улицам города, Маргарита еще держалась. Но когда глянцевая машина вырвалась на сельский простор и перед глазами замелькали заброшенные склады, изуродованные стрижкой тополя вдоль дороги, одинокие избы и бескрайние, засеянные озимыми поля, Галкину пронзила такая смертная тоска, что, не будь рядом Валентины, она завыла бы в голос.

– Раньше жизнь хоть мимо проходила, а теперь даже мимо не пройдет: где она, а где я… – дрожащими губами произнесла Маргарита.

– Маргош, не вешай нос раньше времени! Мы еще повоюем! Будешь ездить на работу в электричке – так многие делают!

Опять эти «многие»…

Знание психологии и сочувствие – суть разные материи. Валентине не понять, что переживает сейчас сестра. Объяснить? Маргарита разделяла точку зрения Зинаиды Гиппиус: «Если надо объяснять, то не надо объяснять». Сестра, у которой машина стоит два с половиной лимона, не сможет понять проблем Марго.

Нет смысла кому-то что-то объяснять, все равно не поймут. И та женщина, которая продала ей квартиру, тоже ничего не объясняла, потому что знала – не поймут. А начнешь объяснять, получится жалоба, обвинения в чей-нибудь адрес, стон. Так что лучше молчать.

– Ты, Валь, на облаке живешь! Где она, эта работа? Я два месяца искала. Уборщица и та должна быть не старше тридцати и чтоб 90-60-90. Вот в Европе женщина на пенсии свой магазинчик, салончик, ресторанчик открывает, не то что у нас!

На этой похоронной ноте разговор оборвался, и до самой Марфинки сестры молчали.

Готовясь к переезду, Маргарита в который раз пыталась представить себя пастушкой, а жизнь в деревне – лубочной пасторалью.

В воображении рисовался аккуратный, уютный домик под черепицей, за ярким забором. Ставенки, чистые оконца, запах нагретых на солнце яблок (груш, абрикосов, слив), ароматы душицы, мяты, полыни, пение птиц. Кружевные занавески, домотканые дорожки, покой и уединение. В конце концов, Пушкин в Болдине создал свои лучшие творения!

Постепенно подавленное состояние сменилось апатией.

«Есть свои прелести в деревенской жизни, – утешала себя Маргарита, – теперь можно не беспокоиться о том, как выглядишь, во что одета, обута».

Маргарита не была в деревне больше десяти лет, с похорон матери, и улицу, конечно, не узнала. Впрочем, дом тоже не узнала.

А когда узнала, апатию как ветром сдуло: захотела назад, в город, к черту, к дьяволу, в чужой особняк горничной с проживанием, только не в эту избу на курьих ножках!

За серым, зацелованным дождями трухлявым забором, насмехаясь над Галкиной, стояла невообразимая развалюха с крыльцом набекрень. Где-то между крыльцом и скатом поросшей мхом шиферной кровли торчала щербатая труба. Картину дополняла ворона, чистившая перья на краю трубы. Ни намека на цветочки, спелые яблоки (груши, сливы, абрикосы), аромат мяты, душицы или полыни. Апартаменты для Бабы-яги. Финиш.

Валентина, глядя на это великолепие, перешла на латынь:

– Ne quid nimis.

– А? – по-простецки открыла рот Марго.

– Ничего лишнего, – перевела адвокат Ильющенкова, – ладно, вылезай, приехали.

Стыдясь своего малодушия, Маргарита захлюпала носом.

– Что? – Валентина не была сентиментальной, но и жестокой она тоже не была. – Может, к нам поедешь?

– Ты же знаешь, у нас с твоим Николашей идиосинкразия друг на друга.

– Тогда не ной, – заорала Валентина, – а то я чувствую себя детоубийцей! – И она с остервенением принялась выгружать сумки из багажника: – Помогай!

Пыхтя, дотащили сумки до крыльца. Валентина с досады выругалась:

– Где мужики наши, а?

Достала с притолоки ключ от навесного замка.

Дверь скрипнула и качнулась, приглашая Маргариту в детство.

– Я сейчас сбегаю скажу соседке, что мы приехали, – предупредила сестру Валентина, спускаясь с крыльца, – ты пока проходи, осмотрись.

– К Зинке Резник, что ли?

– Да. Я ей приплачивала немного. Так, сущие пустяки, но дом в целости и сохранности. Еще Зинка за садом ухаживает, варенье и себе, и мне варит. В этом году вишни было – завались.

Шаги Валентины затихли, а Галкина так и стояла перед открытой дверью в темные сени и как завороженная смотрела на молчаливое приглашение, не решаясь перешагнуть порог. «Вот елки-палки, – в волнении подумала она, – это не порог, это роковая черта, Рубикон практически. Смогу я вернуться в город, если переступлю эту черту? А если смогу, то когда?»

– Носит ее где-то. – Валентина взбежала на крыльцо, толкнула дверь.

Маргарита вошла следом за сестрой.

Запах старого нежилого дома слегка контузил Маргариту. Она отшатнулась, полы зашлись скрипом.

– Господи, – Галкина обмерла, – провалюсь сейчас под пол на фиг и шею сверну.

– Нет, – успокоила сестру Валька, – ты не помнишь, ты летала, а отец полы менял лет пять назад. Они просто рассохлись.

Отец.

Сразу после смерти мамы отец привел в дом женщину.

«Нет, не сразу привел, – припомнила Маргарита, – попытался получить благословение дочерей». С благословением не все вышло гладко.

Валентина отнеслась к желанию отца с библейским смирением (или самурайским равнодушием?), а Маргарита была шокирована.

– Маме бы такое в голову не пришло! – в сердцах сказала она тогда отцу.

– Сорока дней не прошло, – шушукались старушки на поминках, качали головами, – слабый Михаил.

Отца это не остановило, но с Маргаритой они больше не виделись, под скрип полов вспомнила Галкина, так, иногда созванивались – и все. И на похоронах она не была – экипаж выполнял рейс то ли в Южно-Сахалинск, то ли в Петропавловск-Камчатский, замены ей не нашли. Откупилась от последнего долга перед родителем деньгами.

– Слушай, – вывела Маргариту из задумчивости сестра, – а давай диван передвинем к окну?

– Зачем?

– Как зачем? Он здесь не на месте! Не видишь, что ли?

Маргарита ничего не видела, кроме того, что этому дивану самое место на свалке.

Шифоньер времен хрущевской оттепели, круглый стол, сервированный запустением, в окружении стульев из лозы и этот диван – вот и вся обстановка. При маме дом еще был домом, а после мамы стал дачей.

На кухне русская печь, два стола и два стула, рукомойник, шкаф для посуды и ниша. От всего веяло нищетой и скоропостижной старостью.

Галкину кольнула мысль: «Из Марфинки, как из коммуналки, есть только один выход – к праотцам».

– Как ты сказала, «ничего лишнего»? – усмехнулась Марго.

– Ne quid nimis. Кстати, – Валентина открыла сумку и вытащила коробку, – держи.

– Что это?

– Телефон.

– Зачем? – не поняла Маргарита.

– Чтоб ты всегда была на связи. Понятно излагаю?

– У меня же есть трубка.

– Знаю я тебя, обязательно забудешь зарядить, – проворчала сестра. Или адвокат…

* * *

Вечером в доме стало совсем неуютно. Холод и сырость надвигались на Маргариту со всех углов.

Галкина вышла во двор за дровами.

Засыпанный опавшими листьями участок с голыми деревьями навевал тоску. Дров не было, Маргарита насобирала куски мебели на растопку. Нашла в сарае ящики, разбила их топором, отнесла в дом.

Натолкала в печь газеты, чиркнула спичкой. Из печи повалил едкий дым. Маргарита закашлялась, утерла слезы, высморкалась, проветрила и без того стылый дом и повторила попытку – с тем же успехом. От обиды на судьбу-злодейку уткнулась в колени и разревелась.

Закрыть бы сейчас эту скрипучую дверь с обратной стороны, не оглядываясь, добежать до станции, сесть на электричку и оказаться дома.

Тут Маргарита представила лицо Рудобельского, когда она откроет дверь своим ключом и ввалится с барахлом. «Вы не ждали нас, а мы приперлися» называется. Вдруг он там не один… Вдруг с Валькой?

Нет, уж лучше научиться печь растапливать. Она же взрослый человек, у нее есть главное – жизненный опыт. Нужно сосредоточиться.

Маргарита подняла заплаканные глаза на стояк. Задвижка! Ну конечно! Как она могла забыть?

…Огонь трещал в печи, дом вбирал в себя тепло и присутствие человека и уже не казался таким одичавшим.

Мысль о постояльце назойливой мухой крутилась в голове: они с Валентиной действительно встретились в подъезде или?.. Какое ей дело до этого? Для нее сейчас главное – адаптироваться и монетизировать. Интересно, какое у нее хобби? Что она может предложить на рынок услуг, со всех сторон сплющенный кризисом?

В детстве Маргарита с удовольствием собирала гербарии. В школе на уроках ботаники училка ее хвалила. Можно собрать гербарий, выложить картинку, сунуть под стекло, в рамку – и на продажу. Называется художественный фитодизайн. Галкина бросила взгляд на облетевшую яблоню за окном. За гербариями в это время года надо лететь в Австралию. Гербарии отпадают.

Еще в куклы Маргарита играть любила. Что еще?

А ничего! Легче было перечислить все, чего Маргарита Галкина не делала. Не рисовала, не пела, не танцевала, не шила, не вязала. Шкуры не выделывала, бисером не вышивала, семейных рецептов майонезов и соусов не придумывала, цветы и овощи на продажу не выращивала. Маргарита Галкина парила в облаках. Вот и шмякнулась с поднебесья.

Маргарита опять зашмыгала носом – вспомнила, как в юности записалась в секцию парашютных прыжков. После взвешивания инструктор выгнал Маргариту с занятий.

Выставив себе невысокие оценки, Галкина вышла во двор, набрала в колонке воды, переоделась и принялась за уборку.

Вытащила ненужный хлам в сени, вымыла полы и окна, развесила занавески, застелила клеенкой стол на кухне и водрузила в центр свою любимую японскую чашку с крышечкой.

И услышала стук в дверь.

Сердце испуганно подпрыгнуло. За время преследования коллекторами у Маргариты на стук выработался отрицательный условный рефлекс, как у вивисецируемой собаки на человека в белом халате.

– Кто? – Маргарита вспомнила, что забыла накинуть крючок на двери, и вопрос был не чем иным, как данью традиции. Стук, между прочим, тоже.

– Хозяева, – донесся писклявый женский голос, дверь с нажимом скрипнула, в образовавшуюся щель показался любопытный курносый нос.

– Зин, ты, что ли? – И нос, и голос могли принадлежать только бывшей однокласснице, нынешней соседке – Зинке Резник.

– Смотрю, в окне свет, из трубы дымок… У тебя что, отпуск? – Зинаида политесу обучена не была, интеллигентность в людях принимала за блажь.

– Вроде того… Валька забегала к тебе, только дома не застала.

– Давненько тебя не видела. Ты надолго? – Зинка с ревностью высматривала в лице Маргариты признаки увядания. Чем дольше смотрела, тем больше растравляла себя: Ритка даже старилась красиво.

Время только чуть подернуло, смягчило черты. Благородство проявилось, порода. «В мать пошла Ритка, в Екатерину Георгиевну. Не зря деревенские сплетничали, что они из дворян. Деда, говорят, красные повесили на груше прямо во дворе усадьбы, а бабку с маленькой Катериной репрессировали. Вернулись они в родное село уже после реабилитации, в середине 50-х. Екатерина Георгиевна была первой красавицей, несмотря на татарскую рыжину, и Ритка вот тоже…» – всплыли обрывочные воспоминания в голове Зинаиды Резник.

Скольким деревенским парням башню снесло из-за Ритки! Когда Галкина уехала в город, ее подруги перекрестились и в одночасье разобрали Риткиных ухажеров. Надо сказать, те не сильно сопротивлялись.

Зинке достался не самый завидный, но и не последний. Григорий звезд с неба не хватал, как все деревенские, но жили дружно, детей нарожали, внуков дождались. Только Зинаиду за эти годы разнесло, а Ритка как была стройняшкой, так ею и осталась. А что ей сделается? Ни детей, ни плетей, как говорится. Теперь хоть привязывай мужика к себе или пояс верности надевай на него. Нелегкая принесла в Марфинку Галкину Маргариту. Рыжие ведьмы – самые опасные. А у этой одно имечко чего стоит…

Сердце Зинаиды заныло.

– Да как получится, Зин. Может, и надолго. Пока на полгода – я квартиру сдала…

– Значит, вместе будем от бомжей отбиваться! Вот жизнь! Что ж это делается на свете? Куда все катится? Ну, ничё. Нас бьют – мы крепчаем!

Маргарита еще только закрывала дверь, а Зинаида, не обремененная комплексами, уже внедрилась на кухню и устраивалась за столом.

– Чай-то у тебя есть? А то мы весь выпили, а в магазин тащиться лень…

– Есть, Зин, я привезла.

Маргарита выставила на стол чайную пару и открыла дверь в чулан. Здесь хранились банки с заготовками Зинкиного производства.

Пока Маргарита выбирала варенье, Зинаида материализовалась у нее за спиной и с придыханием произнесла:

– Ты смотри, цел!

Марго обернулась:

– Ты о чем?

Зинаида притащила из сеней кусок трубы с двумя шлангами и опустилась перед ним на колени, как перед мироточивой иконой.

– Кстати, что это за хлам? – Маргарита завтра же намеревалась избавиться от ненужного старья. Первой в очереди стояла эта малопонятная труба с отростками. – Я выбросить собираюсь.

– Как это – выбросить? Ты что?! У матушки вашей, у Катерины Георгиевны, – произнесла Зинаида с благоговением, – руки золотые были, все умела! Мы с ней самогоночку гнали – всякие там ихние виски отдыхают! Знаешь, сколько у ней рецептов было?

Маргарита не знала. Она впервые слышала, что ее мать гнала самогон.

Галкина остановила на Зинке задумчивый взгляд, но смотрела при этом в себя. На что еще откроет ей глаза одноклассница Зинаида Резник?

Зинка, кряхтя, поднялась с колен.

– Может, займемся с тобой на досуге? У меня компоты еще с позапрошлого года стоят! Поставим брагу, а, Рит?

– Да ну тебя, выдумала! – отмахнулась Галкина. – Кому она нужна, эта гадость? Я вообще крепкое не пью.

– Так и я не то чтобы пью. На продажу сделаем! Сколько сейчас бутылка водки стоит?

Маргарита пожала плечами:

– Понятия не имею. Не помню, когда покупала.

– Так я тебе скажу: стольник! А что получше, так и вовсе под двести! А мы будем продавать по полтиннику! Или даже по семьдесят…

Глаза у Зинаиды загорелись алчным блеском. Она пошевелила губами, производя нехитрые подсчеты:

– С одной фляги получается шесть литров продукта… Это… выходит… двенадцать бутылок! По семьдесят рублей… – Зинаида поймала скептический взгляд Марго, – ладно, по шестьдесят! Все равно выгодно!

– Выгодно? Ты кому собралась ее здесь продавать, Зин? Половина деревни пустых домов, в остальной половине – старики одни!

– Рит, ты не поверишь, сколько здесь народу ошивается каждый выходной! Через месяц снег выпадет – сама увидишь! Понаедут и свои, и чужие, с лыжами, с мангалами, а тут и мы с продуктом! А у тебя домик угловой, повесим объявление и свой маленький гешефт делать будем!

– А менты? – Дело принимало совершенно другой оборот, нужно было продумать детали.

– Ой, ты нашего Федора не помнишь, что ли? – отмахнулась Зинаида. – Такая пьянь болотная, он только рад будет, если бесплатное пойло появится.

Маргарита смутно припоминала добродушного, спортивного вида парня. Все те же и там же. Будто никуда и не уезжала и не было этих двадцати лет.

– Федор? Иванушкин? А разве он еще в деревне?

– А куда ему деться? Здесь, в Марфинке! Рюмку мимо рта не пронесет. Как Люська померла, так и стал прикладываться.

– То есть у нас с тобой уже не двенадцать, а одиннадцать бутылок остается? – подсчитала Марго, пропустив мимо ушей подробности из личной жизни местного участкового.

Зинаида развела руками:

– Ну, что сделаешь, жизнь такая! Зато Федор крышей нашей будет!

Галкина сняла с полки банку варенья, хмурясь от мечущихся мыслей, перешла к столу.

Надо решаться. Деньги нужны позарез, до такой степени, что хоть на паперть иди. «Самогон – это не образ жизни, это не призвание, это всего лишь вид заработка, – уговаривала себя Галкина, – это выход из кризиса. Отходной маневр, метод бокового прыжка – вот что это! Даже Кутузов сдал Москву, когда деваться было некуда. Если у меня самой нет талантов, монетизировать нечего, то почему не воспользоваться талантами Зинаиды?»

– Стартовый капитал не нужен. Оборудование есть, варенье есть. А что, собственно, я теряю? – вслух продолжила размышления Марго. – Ладно, Зин, считай, ты меня уговорила. Но если твой бизнес-план окажется убыточным, учти, потери я вычту из твоей доли.

– Какие потери, Рит? Никаких потерь. Компоты мои, дрожжи мои, газ – твой! Идет?

– У меня газа только один баллон, и тот завтра привезут.

– Хватит за глаза! Для начала… Кстати, куда ты его поставить?

– В сенях. Газ у нас всегда там стоял.

Через неделю кухня Марго была переоборудована в частное нелегальное предприятие по производству самогона.

На плитке стоял побитый жизнью сорокалитровый молочный бидон. Из крышки бидона, обмазанной засохшим тестом, торчала трубка со шлангами. Один из шлангов тянулся к крану, другой был выброшен в форточку и заканчивался на земле под окном. Со свободного конца трубки свисал шнурок, под ним стояла трехлитровая банка, куда со шнурка стекала жидкость.

Над всем этим «техно» хлопотала Зинаида, мурлыкала под нос «Капли датского короля», меняла полную банку на пустую, процеживала жидкость через фильтр с активированным углем. Процесс приближался к завершающей стадии. На столе ожидали огурцы домашней засолки, капуста, только что отваренная картошка, ломтями нарезанный хлеб, колбаса, две стопки и спиртомер. Возбужденная, раскрасневшаяся от процесса Зинаида понюхала жидкость, пошевелила ноздрями. Марго заглянула через плечо технологу самогоноварения:

– Ну, что там?

– Высший класс! Никакого запаха! – Зинаида опустила в банку спиртомер. – Вот они, нанотехнологии! Смотри! Семьдесят пять градусов! Разбавлять надо.

Зинаида начала разводить содержимое банки, опять измерила градус, разлила по стопкам готовое зелье. Бросила в каждую стопку по кубику льда.

– За нас.

Зинаида подмигнула Галкиной, махнула сто граммов, захрустела огурцом. Марго, глядя на Зинаиду, передернула плечами.

– Ну, чего ты, пей! – Зинаиде нужна была компания.

– С праздником молодого самогона тебя, Зин.

Марго набрала в грудь воздуха и опрокинула стопку. Горло сдавило, она закашлялась.

– Ну, как? Нормально?

Маргарита задышала и прислушалась к себе. В груди стало горячо.

– Нормально вроде… Жива пока.

– Закусывай давай! Эх, полечим нервишки! До чего одиночество доводит…

– Зин, мы так сопьемся. И потом, какое это у тебя одиночество? У тебя полный дом Резников: муж, дети, внучка. Это у меня – ни кола ни двора. Нет посадочной полосы…

Зинаиду торкнуло, голова отяжелела. Она подставила ладошку под щеку:

– Что-то я не поняла, ты про какую полосу говоришь?

Захмелевшую Маргариту потянуло на откровенность.

– Ты же в курсе, я стюардессой была… На чем только не летала! Все время на дальномагистральных. Начинала на Ил-18, на Ту-114, потом на Ил-96, еще… этот, аэробус… А-300. Не важно. От Магадана до Калининграда – везде побывала. Зин, ты только представь: ночь… или туман… Заходит самолет на посадку, а внизу огни вдоль всей полосы посадочной! Чтоб не сбился с пути самолет, чтоб не сел в другое место! Правда здорово? Потому что если в другое место сядет – это ка-та-стро-фа!

Зинаида кивнула, на глаза навернулась слеза. Само собой, катастрофа! Вон не так давно по телику показывали, приземлился самолет на многоквартирный дом – ужас, сколько народу погибло!

– Вот ты возвращаешься вечером домой, – воодушевилась Маргарита, заметив живой отклик в глазах собеседницы, – в окнах свет! Это – твои посадочные огни. А я возвращаюсь – в окнах темно. Где полоса? Куда садиться? Знаешь, сколько раз я принимала чужую полосу за свою? Со счета сбилась! Одни жертвы!

Зинаида усмехнулась, обнаружив глубокое понимание вопроса:

– Думаешь, я не принимала? Еще как принимала… Гришка мой никогда не зажигал эти самые… огни. Да и вообще – не зажигал… Холера простатитная… Так что жертв хватает и в моей жизни. Ладно, давай по маленькой, и баста, карапузики…

Они выпили, Зинаида закусила и поднялась из-за стола, проверила веревочки с трубочками, подставила новую банку под шнурок.

– Завтра занесу Федьке пол-литру, поздравлю с праздником, – с тихой печалью произнесла она.

– Зин, погонит он тебя с нашим самогоном!

– Кто? Федька погонит? Не бери в голову, это моя забота! Он с малолеткой любовь крутит, так что я найду на него управу.

Галкина вспомнила: Федор Иванушкин бегал за ней, Маргаритой, а Зинка страдала за Федором – чемпионом района по вольной борьбе. Любовь была как петля, скрутило Зинку крепко, она даже таблеток каких-то наглоталась. Когда Галкина уехала из деревни, Зинка ждала, что Федор женится на ней, но Федор стал избегать одноклассников и Зинаиде предпочел другую. Скорее всего, берегся от воспоминаний.

* * *

Бизнес оказался прибыльным, но круглосуточным.

Обязанности сами собой разделились: Зинаида заведовала производством, Маргарита – сбытом.

Самая бойкая торговля шла ночью. Маргарита научилась спать сидя, только клала на стол под голову подушку.

Широкая натура Зинаиды требовала масштаба. Она смоталась к какому-то местному художнику, за бутылку заказала вывеску, и на заборе домика Маргариты появилась интригующая надпись: «24 часа».

Всякий раз, когда раздавался стук в дверь, Галкина вздрагивала. Ей все время казалось, что депутаты Госдумы именно сейчас приняли закон, по которому они с Зинаидой за свою деятельность получат личный номер и путевку на нары.

Услышав стук ночного покупателя, Марго брала с полки пол-литровую бутылку с надписью «Пиво янтарное», тащилась к двери, по пути наталкивалась на косяк, кривилась от боли, потирая ушибленное место, просыпалась:

– Кто?

– Хозяйка, продай пол-литру!

– Что ж вам не спится-то, черти?

Дверь открывала только через цепочку – это тоже была наука Зинаиды.

– Семьдесят.

– Чё вдруг семьдесят? Вчера шестьдесят было…

– Ночной тариф…

Под цепочкой просовывалась рука с мятыми десятками, Марго забирала деньги, подносила бутылку, самонаводящиеся пальцы обхватывали горлышко, и ночной посетитель исчезал. Так выглядел гешефт в ночном свете Марфинки.

От ночных дежурств (или от образа жизни) Маргарита чувствовала себя подавленной, если не сказать – раздавленной.

Зато соседка и одноклассница Зинка Резник порхала, как на крыльях.

Зинаида радовалась белому дню, темной ночи, ветру, отсутствию ветра, драке двух девок, не поделивших жениха, и их замирению (помирившись, девки купили сливовой настойки) – радовалась всему и все время. «Как такой человек мог травить себя таблетками?» – недоумевала Галкина, наблюдая за подельницей.

Зинаида даже помолодела. Под мотивчик «Капли датского короля» в ее голове рождались эксклюзивные рецепты настоек, ликеров, наливок. Сливянка, рябиновка, смородиновка, настойка на кедровых и грецких орехах, на апельсиновых и лимонных корках – чего душа желает. У соседки были наполеоновские планы на лето, она соблазняла Галкину рецептами кальвадоса и бренди. Зинка и самогонку не гнала – она творила.

– Демиург, – ныла Маргарита, – подежурь за меня. Я третью ночь не сплю. Идут и идут эти алкаши проклятые.

– Не алкаши, Ритка, клиенты! Рит, у меня компоты заканчиваются. Ты пошуруй у себя, может, чего найдешь… а то будем, как при совке, молоко с дрожжами в стиральной машинке крутить…

– Зин, – догадалась Маргарита, наблюдая за счастливой одноклассницей, – ты, наверное, занимаешься любимым делом, а мне это совсем не по душе.

– Да это все лирика – по душе, не по душе… Бабки нужны?

– Нужны… – понурилась Галкина.

– Вот и давай как договорились: запасы к Новому году сделаем. У нас уже постоянная клиентура!

Через месяц Маргарита забыла все дорогие привычки: педикюр, маникюр, массаж и бассейн остались в прошлом. Галкина на автопилоте ела, убирала и мыла, рубила дрова, таскала воду, грела ее на печи, чтобы смыть с себя сивушный запах (ей казалось, что от нее постоянно подванивает сивухой). Все остальное время забирал ненавистный бизнес.

Марго сравнивала Марфинку с островом Забвения из фильма «Пираты Карибского моря».

Марфинка, конечно, не Карибы, нет солнца, песчаных пляжей и океана, но сути это не меняло. Как Джек Воробей, она застряла между мирами и потихоньку сходила с ума.

Когда Валентина звонила, Марго заверяла сестру, что у нее все в порядке, что не ничего не нужно. Говорила и удивлялась: ей на самом деле ничего не было нужно.

Вчера еще красивая, полная надежд молодая женщина опустила крылья, потухла. Беспокойство по поводу Валентины и Адама, вся ее прежняя жизнь, страхи, ревности, страсти – все отсюда, из Марфинки, казалось смехотворным. Галкина ничего не ждала от жизни и уже ни на что не надеялась.

Скажи прежней Маргарите кто-нибудь несколько месяцев назад, что она превратится в зомби, она бы плюнула в лицо пророку.

Марго казалось, что в ней не осталось желаний – одни инстинкты. Или нет, одно желание в ней все-таки тлело. Желание было глобальным – выбраться из деревни. Статус-кво – вот о чем она, как Джек Воробей, мечтала, когда рубила дрова и продавала «янтарное пиво» за шестьдесят рублей.

Втайне она мечтала уехать из Марфинки, когда срок аренды закончится и моряк освободит квартиру. Еще полгода, и она будет прежней Маргаритой Галкиной, а пока надо принимать обстоятельства. Что толку плакаться, жаловаться и обвинять кризис? И Маргарита молчала, все больше замыкаясь в себе.

Тупое однообразие дней оживляли только мятые десятки.

Если бы не Зинаида, Галкина не заметила бы и первый снег.

– Снег, Ритка, снег идет! – накрыл Маргариту Зинкин радостный вопль.

Марго в это время рубила дрова за домом. Опустила топор – действительно, низкое блеклое небо бросало на землю крупные мокрые хлопья. Хлопья таяли, не успев осесть.

– Ты видишь? – ликовала Зинаида.

Маргарита задрала лицо к небу и тут же получила холодный плевок в глаз.

– А что, снег – большая редкость в здешних местах? – проворчала она, вытираясь.

– Да что с тобой? – обиделась соседка.

Оказалось, снегопад знаменовал не столько переход от осени к зиме, сколько выход на более широкий круг потребителей Зинкиной продукции.

– Лыжники объявятся на выходных! – не унималась Зинаида и тут же перешла к решению производственных вопросов: – Где бы нам еще один бидон раздобыть? С Клавкой поговорю, она дояркой в колхозе трудилась, может, оставила себе пару штук… И вообще, зимой торговля пойдет бойчее.

«Куда уж бойчее?» – только хотела возразить Маргарита, как у калитки затормозил уазик с недвусмысленной надписью на дверце: «Милиция».

Дурнота подкатила к горлу, Маргарита задышала открытым ртом.

Дверь уазика распахнулась, из нее выпрыгнул на тропинку полный мужчина в форме сержанта милиции.

Галкина обнимала жиденькую охапку дров и с покорностью ягненка ожидала приближения блюстителя закона. Перед глазами пронеслась вся бестолковая, местами порочная жизнь.

– О, Федьку принесло. – Зинаида сорвалась навстречу гостю.

Задержавшись у калитки, гость рассматривал игривую вывеску на заборе – «24 часа».

– Зинка, твоя идея? – кивнув на вывеску, спросил сержант голосом кастрата.

– А то! – Зинаида гордилась выдумкой.

– Сними, а то штраф выпишу, – пригрозил Федор.

– Ты что, Федь, это же реклама – двигатель торговли? Как это – сними?

– Сними, сказал… Реклама. Получишь два года исправительных работ – будет тебе реклама…

– Как два года? – Из объятий Маргариты посыпались поленья.

Зинаида чуть не упала от хохота:

– Да брешет он!

– Публичный дом устроила, блин. – Федор придержал Зинаиду под локоть, снизил голос. – Зин, вынеси парочку…

– Момент! – Зинаида на крейсерской скорости скрылась в доме. Продукция пользовалась спросом.

Федор улыбнулся смущенно:

– Привет, Рит.

– Привет, – без выражения отозвалась Маргарита, холодными глазами разглядывая бывшего поклонника.

Федор мало изменился. Такой же тяжеловес, широкий и спокойный, как скала. Может, она прошла мимо судьбы, за это и терпит теперь? «Если бы на мне женился, может, не пил бы и с малолеткой не спутался», – предположила оптимистка внутри Маргариты. Пессимистка ей возразила: «Кобель, он и в Африке кобель».

Бросая на Маргариту нежные взгляды, Федор прошелся по двору.

– Рит, – позвал сержант и осекся, наткнувшись на запрещающий взгляд синих глаз, – может, надо чего? Так ты скажи только.

– Спасибо, Федя, ничего не надо.

«Педофил несчастный», – хотела добавить Галкина, но удержалась. Ей-то какое дело, чем занимаются ее бывшие одноклассники? И какое право она имеет судить их? Чем еще заниматься в Марфинке? Выбор-то небольшой. Кто-то самогонку гонит, кто-то пьет по-черному, а кто-то по бабам шастает. Каждому свое.

Маргарита присела, собрала рассыпанные дрова.

Боковым зрением заметила в огороде Резников какое-то движение, подняла голову. Нелепая фигура в телогрейке и вязаной кепке приблизилась к меже, уронила руки на хлипкое, условное ограждение.

Галкина опять едва не рассыпала дрова: неужели это ее сосед и одноклассник Гришка Резник? Точно – Григорий. «Боже, какое чмо! Как это с ним Зинаида живет? Сухофрукт!» – удивилась Маргарита, разглядывая заветренного и сморщенного мужичка с траурной каймой под нестрижеными ногтями. В отличие от супруги Гришка усох.

– Здравствуй, Рита, – позвал Григорий, – привет, Федор. – Сосед бросал беспокойные взгляды во двор Галкиных.

– Здравствуй, Гриша, – кивнула Маргарита.

– Здорово, Гриня, – отозвался сержант Иванушкин.

– Как жизнь? – Резник смотрел на Галкину.

Маргарита криво усмехнулась. Какая может быть жизнь в зале ожидания или на острове Забвения? Вместо нее ответил Федор:

– Нормально.

– А у тебя? – Маргарита все еще не могла справиться с разочарованием.

– Как видишь.

– Я слышала, ты уезжал из деревни? Или нет?

– Уезжал, назад вернулся.

– Не жалеешь?

– А что толку жалеть? Везде хорошо, где нас нет.

– Ты прав. А где работаешь?

– В пожарке.

– И как?

– Нормально, сутки через трое.

– Я помню, ты увлекался биологией.

– Да какая разница, кто чем увлекался? Вот он, – Гришка кивнул на Иванушкина, – увлекался борьбой. И все мы увлекались тобой. Это ж ничего не значило для тебя. Так и биология. Она мне не ответила взаимностью.

– Философ, – хмыкнул Федор.

– Ладно, пока. Увидимся, – оборвала разговор Галкина и направилась к дому.

Из сеней ей навстречу выскочила Зинка:

– Где Федор?

– За домом.

– А с кем он там балабонит?

– С твоим.

Глаза Зинаиды сузились от гнева, она пронеслась мимо, ворча на ходу:

– Все лето не выгонишь в огород, а тут – гляди-ка, сам нарисовался, холера.

Удивленная Маргарита удивилась бы еще больше, если бы узнала, какую линию обороны вокруг благоверного выстроила одноклассница – Маннергейму учиться и учиться.

Ключ не поворачивался в замке. Капюшон мешал – накрывал голову блином, света не хватало. Адам, раздражаясь, щелкнул зажигалкой.

«Что за черт? Утром все закрыл с полпинка, никаких намеков не было на неисправность», – успел подумать он.

Размышления Рудобельского были прерваны вероломным ударом по почкам.

Адам приземлился на колени, обернулся и подсек нападавшего. Нападавший навалился сверху, и Адам получил еще один удар – под глаз.

Обозленный, подполковник подмял под себя противника, наступил на него коленом и занес руку для удара. В последний момент Адам узнал нападавшего, рука дрогнула, удар пришелся в переносицу.

– Япона мать!

Прижатый коленом, на грязном полу подъезда без чувств лежал Толян. Из носа Толяна бежал кровавый ручеек.

Рудобельский уже слышал сопение ровесницы Октября за соседней дверью. Сейчас Ольга Амбарцумяновна вызовет наряд. Не хватало только опять угодить в обезьянник с этим уркой.

Рудобельскому удалось наконец повернуть ключ, дверь открылась. Без церемоний втащив тело Толяна в прихожую, Адам сдернул с крючка в ванной полотенце, намочил под краном, похлопал урку по щекам.

Толян очухался, открыл глазки.

– Ты? – не поверил он.

– Я, – подтвердил Рудобельский и сунул Толяну полотенце.

– Нос сломал, – матерился Толян, размазывая полотенцем кровавые сопли.

Адам молчал, ни о чем не спрашивал – все и так было понятно: наверняка этот тип пришел навестить хозяйку. И что она только нашла в этом недоумке? С его точки зрения – урод уродом. Да еще с тюремным прошлым. Но баб разве поймешь? Чего им надо? Вот что, спрашивается, нужно было его Юльке?

И эта рыжая корчит из себя придворную особу, а сама с таким хмырем снюхалась – плюнуть не на что. А он, Рудобельский, защищал ее в самолете, а у них вон – сладилось.

Адам не спеша водворил на плечики куртку, подошел к зеркалу и включил свет. Скула набрякла, глаз поплыл. Придется прикладывать лед. Руки чесались добавить этому деятелю.

Толян быстро приходил в себя.

– А где баба, которая здесь жила? Куда она делась? Или она хату тебе продала? – гундосил он.

– Ну, допустим… – Адам с удивлением вслушивался в треп уголовника. Выходит, рыжая сбежала от любовничка?

– Ну, ты, друг, попал! – хрюкнул Толян в полотенце. У него появился повод подружиться с этим терминатором. – Это ж не ее квартира!

– А чья? – Ровный голос не выражал никаких эмоций.

Толян сделал эффектную паузу: у него, если он правильно понимал, появилась еще одна возможность отыграться. Сделал он это с удовольствием, вкусно:

– Эта баба купила хату в кредит. Сечешь?

– Секу, дальше что? – проявил интерес Адам, подавляя в себе крепнувшее желание намять бока рецидивисту.

– Кредит не отдала, – со значением продолжил Толян, – банк потребовал, чтобы она съехала. Так она смотри что удумала: продать! Вот зараза! Ты ей уже бабки отдал, братан?

– Какой я тебе братан? – не хотел обзаводиться таким дружком терминатор. – И вообще, ты-то в этой истории с какого бока?

– А меня банкир нанял, чтоб я эту лярву отсюда выпер! Ну, скажу я тебе, я с ней и намучился! Месяц караулил, поймал, а она такой визг, падла, подняла! И опять улизнула! И где теперь ее искать?

– Это уже не наше дело. Пусть менты ищут, если им надо, – объяснил недоумку Адам, прощупывая припухлость под глазом.

Получалось, что этот деятель не имел отношения к рыжей. Вообще-то личная жизнь квартирной хозяйки не интересовала Адама, однако настроение отчего-то поднялось.

Толян повозился и встал на ноги, но уходить не торопился, еще рассчитывал на взаимопонимание:

– Если ее менты найдут, я ни черта не получу! Короче, мне нужен ее адрес во как! – Указательный и средний пальцы правой руки Толяна воткнулись в кадык.

Рудобельский поморщился:

– Вали отсюда, нет у меня ее адреса.

– Ты чё грубишь? – обиделся Толян. – Мы ж квиты!

– Да пошел ты. – Руки Адама сжались в кулаки.

Уголовник вжался в стену, зажмурился, ожидая удара. Рудобельский с брезгливостью отвернулся.

Толян приободрился.

– У нас и не такое бывает, так что тебе, можно сказать, повезло! – с наглой уверенностью заявил он.

– Это тебе повезло, обморок! Давай, давай, двигай отсюда! – Рудобельский распахнул дверь, подтолкнул Толяна к выходу. – Здесь тебе не Красный Крест.

– Руки убери, – вывернулся тот и с опаской отступил к лифту.

Выйдя из подъезда, Толян забрался в свою машину, посмотрелся в зеркало заднего вида и произнес цветистую фразу. Было от чего разозлиться: размером, формой и цветом нос напоминал экзотический корнеплод.

Выпустив в окно фонтанчик розовой слюны, Толян набрал номер, достал из пачки и вставил в щелевидный рот сигарету, но не закурил. Это бессмысленное действие успокоило расходившиеся нервы. Когда абонент ответил, Толян выдернул изо рта сигарету и зачастил:

– Алик, да, это я. Слушай, эта овца продала квартиру и свалила. Новый хозяин не колется, говорит, не знает, где искать эту сучку. Что Станислав сказал? Вопрос закрыт? А чё, ты мне раньше сказать не мог? Я этому типу вломил! Куда ехать? Новый адрес? Говори!

Окончив разговор, Толян с наслаждением затянулся, повернул ключ в замке зажигания и выехал со двора с четкой мыслью: коза из 86-й квартиры еще ответит ему за подставу.

…Облаченная в теплое исподнее Николашино белье, неведомым образом оказавшееся в Марфинке, Маргарита сидела за столом на кухне, считала выручку, щелкала калькулятором, пересчитывала бутылки на полках. Что-то у нее не сбивалось, и она проделала все заново.

– Зин, у тебя было двенадцать бутылок. Три ты продала. Должно остаться девять, а я вижу семь.

– Ко мне ночью Федька заезжал, я ему две бутылки отдала, – потупилась Зинаида.

Маргарита пощелкала калькулятором:

– Почти на шестнадцать штук наторговали!

После того как одноклассница притаранила второй бидон, производство вышло на промышленный уровень.

Бидон удалось раздобыть у Лидки Бухтияровой – у Клавки отроду ничего лишнего в хозяйстве не водилось, но она дала наводку.

Лидки дома не оказалось, к новоиспеченной бизнесвумен вышел супруг Бухтияровой, Степан – горький пьяница во втором поколении.

Степан тащил из дома все, что можно было обменять на бутылку. Бартеру не подлежал только противотанковый пулемет, из которого с чердака Бухтияровых в Великую Отечественную защитники села вели огонь по врагу. Дом во время боя сгорел, подбитый, оплавленный пулемет остался, и теперь Степка в подпитии любил приврать, будто это дед Бухтияров отстоял село и орудие дорого ему как память о деде.

Степка с Зинаидой быстро нашли общий язык, и уже к вечеру на кухне Марго стоял второй сорокалитровый бидон.

Дело пошло быстрее, полки стремительно заполняли разномастные пластиковые бутылки с горючей жидкостью, все требовало контроля и учета.

Маргарита сделала запись в блокноте, сложила деньги в коробку из-под обуви и спрятала ее в подпол.

Только Маргарита опустила крышку подпола, раздался стук в дверь. Стук был наглым, требовательным, непохожим на тот, каким обычно стучали «синяки».

Маргарита струсила, заметая следы нелегального производства, столкнула батарею бутылок в подпол.

Зина прихватила со стола разделочную доску и вышла на стук, готовая к защите своего неокрепшего бизнеса.

– Кто? – храбрым козленком пискнула Зина, подойдя к двери.

– Девки, открывайте, – велел серый волк голосом кастрата.

– Ой, Федька, – Зинаида откинула крючок, – напугал, дурак.

– Привет, самогонщицы! – Федор открыл в улыбке щербатый рот, не останавливаясь, прошел на кухню. – Что, страшно?

Маргарита покраснела, вспомнив, что на ней потерявшее цвет, вытянутое во все стороны исподнее Николаши.

– Я не вовремя? – догадался Федор, уставившись на грудь Марго. Под теплым трикотажем обозначались крепкие полукружья с надменно торчащими сосками.

Маргарита под мужским взглядом смутилась и обняла себя за плечи.

– Ты давно такой стеснительный? – хмыкнула Зинка.

Галкина сверлила компаньонку взглядом, но Зинаида только отмахнулась, дескать, брось свои городские штучки, нашла о чем беспокоиться.

Федор прокашлялся, перевел взгляд на бидоны и придал лицу значительности:

– Девки, в районе на вас жалоба лежит, и мне заявление поступило от гражданки Бухтияровой, что вы спаиваете население. Вы ее мужику, Степке Бухтиярову, не продавайте горилку. Понятно излагаю?

– Я паспорт не проверяла. Все они на одну рожу, – буркнула Маргарита и опустила руки – плевать на этого мента-надомника, пусть пялится.

– Да ладно тебе, Федь, Степке приспичит, он и без нас найдет, – попыталась отмахнуться Зинка.

– Вот и пусть без вас, – не принял легкомысленную Зинкину аргументацию Федор.

Он все еще боялся оторвать взгляд от бидонов, не вполне сознавая, что его смущает больше – бидоны или грудь Галкиной. Оказалось – бидоны.

– Зин, выйдем, – показал на дверь сержант, и они с Зинаидой покинули кухню, плотно закрыв за собой дверь.

Маргарита, напрягаясь, вслушивалась в шепот, но не могла разобрать ни слова, пришлось подкрасться к двери и даже слегка ее приоткрыть.

– Губозавертин прими! – с жаром возражала Зинаида. – Двадцать процентов на ровном месте – это наглость!

– Мне Шурка с Садовой отстегивает тридцать! – возмущалась «крыша».

– Поэтому ты с ее Наташкой на сеновале кувыркался? А Наташке только семнадцать!

– Зинаида, ты давай того… Шантаж еще никого до добра не доводил.

– Федь, какой шантаж?! Это я тебя насильственно понуждаю к миру! Так что, Федь, мир?

В коридоре шумно вздохнуло какое-то животное, прописанное в парке юрского периода.

Маргарита ретировалась на исходную позицию. «Так, значит, Федька хочет увеличить поборы, – догадалась Маргарита, – увидел второй бидон, гнида».

Дверь хлопнула, в кухню влетела распаренная Зинаида:

– Вот урод! Нет, ты видала? Двадцать процентов ему отстегни! Щас! Ой! – Зинаида в испуге прикрыла рот ладошкой: в дверь опять стучали. – Вернулся, что ли?

Она метнулась в сени.

Звякнул крючок, скрипнула входная дверь.

Маргарита ждала взрыва эмоций, но в коридоре застыла неподвижная тишина, больше похожая на скорбную минуту молчания.

– Мир дому твоему, матушка, – прошелестел в тишине старческий голос.

– И вам, – проблеяла Зинаида, – и вам, отец Николай.

– Где хозяйка? – Отец Николай оттеснил Зинаиду и оказался в угрожающей близости к кухне, где под стенкой стояли два бидона с брагой.

– Зин, – крикнула Маргарита, выйдя из ступора, – принеси халат!

– Сюда, батюшка, сюда, – лопотала Зинаида, увлекая отца Николая в комнату, – располагайтесь, я сейчас, один момент.

Зинаида закрыла отца Николая в комнате и в полуобморочном состоянии бросилась на поиски халата. Найдя его в спальне, Зинка сунула Маргарите цветастую тряпицу и хотела смыться, но Марго клещом вцепилась в соседку:

– Ты куда?

– Мне домой бы на минутку.

– Нет, мы с тобой теперь неразделенные сиамские близнецы – где ты, там и я. Где я – там и ты.

Маргарита натянула халат и, перекрыв Зинаиде пути отступления, закатала до колен кальсоны – не выходить же в таком виде к благочинному.

Зинаида перекрестилась, и они двинулись в комнату, как на Голгофу.

Благообразный, седенький отец Николай рассматривал фотографии на стенах комнаты.

На фотографиях в разные периоды жизни были запечатлены мать, отец Маргариты, сестра Валентина, с Николашей и без него, и сама Марго в летной форме и в гражданском.

– Здрасте, – потупилась Маргарита.

– Доброго вам здоровья, матушка. Чайком не угостите? Пирогами у вас на всю улицу пахнет… – прищурился отец Николай.

Марго скосилась на Зинаиду, та молчала, как глухонемая, собрав губы в куриную гузку.

– Только тесто поставили, батюшка, не поспели пироги еще… – отдувалась Галкина за общий с Зинкой грех.

Отец Николай с пониманием кивнул, близоруко сощурился и показал на одну из фотографий:

– Галкиных будете?

– Галкиных.

– Отца вашего не помню, а матушку я отпевал. Больная душа была, пусть покоится с миром, – прошелестел старец и перекрестился. – Бог милостив. А сами-то вы крещены?

– Крещены, – эхом отозвалась самогонщица.

– А где крестились?

– Здесь, в Марфинке.

– Так, возможно, я вас и крестил?

– Нет, не знаю…

– А вы приходите в храм, посмотрим в книгах. В храм-то ходите?

– Да, батюшка, по праздникам…

– Что-то я вас не видел… – по-прежнему щурясь, заметил отец Николай.

– Да, я тоже… не видела… – невпопад брякнула Маргарита.

К Зинаиде наконец вернулись речь и память.

– Я на Успенье и Покров была. Сейчас чаек, батюшка, я быстренько…

«Все-таки смылась». Маргарита с завистью посмотрела на дверь, за которой скрылась подельница, чувствуя, как предательски выползают из-под халата штанины пижамы.

– А причащались давно?

– Давно, в детстве… – Кроме фамилии, это была почти единственная правда из всего сказанного в присутствии священника.

Когда появилась Зинаида с подносом, у Маргариты язык прилип к нёбу, из нее уж слова нельзя было вытянуть. Зинаида составила с подноса на стол варенье, конфеты, печенье, чашки с чаем.

– Да и тебе, Зинаида, пора бы причаститься, дорогу забыла в церковь, – мягко попенял отбившейся от стада прихожанке отец Николай.

– А вот Рождественский пост начнется, так и причащусь! – разворачивая конфету, откликнулась соседка. Ее отпустило, шок прошел, и Зинаида уже сама не понимала, с чего это ее так разобрало.

– Так уже… начался.

Зинаида сунула конфету в рот и теперь не знала, что с ней делать – выплюнуть или съесть. Перекатывая во рту конфету, подумала, убрала со стола скоромное.

– Ох, грехи наши тяжкие! Прости, Господи… – пришепетывая, обратилась она с коротким словом к Творцу.

– Так не откладывайте, пока время есть, – туманно намекнул отец Николай.

– О чем речь, батюшка! Вот в это воскресенье и придем! Правда, Рит?

Маргарита не успела соврать – подавилась, закашлялась, чай полился через нос.

Зинаида похлопала Марго по спине, отец Николай погладил бороденку, зашевелил губами – читал молитву о спасении заблудших.

Маргарита высморкалась в салфетку.

– Придем, батюшка, придем обязательно, – с легким сердцем пообещала она.

Отец Николай поставил чашку:

– Иконку-то купите, а то как-то не по-людски это – дом без иконы.

– Купим, купим, – закивали врушки.

– Не желаете тесто освятить? – уже перед выходом поинтересовался отец Николай.

Зинаида сунула священнику тысячную:

– Не утруждайте себя, батюшка, вот, примите на строительство храма.

– Во славу Божию.

Дверь за священником закрылась, Зинаида с довольным видом вернулась к бидонам.

– Помоги-ка, – бросила она Маргарите, ухватив бидон за одну ручку – нужно было поставить емкость на плиту.

Галкина не подавала признаков жизни, взгляд ее был обращен внутрь себя.

Зинаида, не дождавшись помощи, окликнула компаньонку:

– Ты чё, Рит?

Галкина посмотрела на соседку, будто увидела впервые:

– Пора прикрывать лавочку.

– Как это, Ритуль? – не поверила Зинаида. – Мы же только начали! Ведь у нас планы! Для чего ж я второй бидон притащила? Новый год на носу! Только прикормили клиентуру…

– Зина, отец Николай – это знак!

Интеллигентская рефлексия подруги была недоступна Зине Резник.

– Не бери в голову, Рит. Если хочешь знать, отец Николай у нас подвижник! Он все время наносит визиты односельчанам! Если б все были такие впечатлительные, как ты, вся деревня уже пить бросила бы, да и есть тоже… Помогай давай. Нас бьют – мы крепчаем.

Взгромоздив бидон с брагой на плитку, Зинаида приладила аппарат, обмазала крышку бидона тестом, а сама занялась очисткой самогона: вставила воронку в бутылку, выложила дно воронки фильтром. Все покатилось дальше по привычной колее.

Маргарита вернулась на стул, исподлобья наблюдая за Зиной.

Галкину воротило уже от этих бидонов, бутылок, самогонного аппарата, от ночных покупателей, да и от Зины тоже. «Господи, Зина-то тут при чем? Зина ни в чем не виновата. Я была согласна на все, чтобы заработать деньги. Мы их зарабатываем. Зина не обманула меня, все вышло, как она обещала. Деньги появились, а теперь я хочу предать наше дело». – «Да какое, к черту, дело? – возмутился невидимый оппонент. – Разве это – твое дело? Деньги – это, конечно, хорошо. Особенно когда их много. Ну почему – такие? Почему за самогон?» – «А потому что это маневр! Ты забыла? Метод бокового прыжка! Ну так заверши этот маневр». – «И чем ты будешь заниматься?» Голоса препирались, разрывая черепную коробку, Галкина в изнеможении закрыла глаза и поймала себя на мысли, что не хочет жить.

А Зинаида думала о том, как все отлично устроилось: Ритка занята 24 часа в сутки, от недосыпа и сельской работы похудела, загрубела, городской лоск с нее облез, как позолота. Еще немного, и станет похожа на настоящую деревенскую бабу. Теперь Гришка вряд ли польстится на нее – больно бестелесна. Опять же Зинаида главная в их предприятии, а Ритка вроде как у нее, у Зинаиды, в подчинении…

Сон наяву, а не жизнь!

От бесконечного процесса перегонки на кухне у Марго было тепло, как в котельной.

Маргарита в мужском нижнем белье сводила бухгалтерию, подсчитывала прибыль, Зинка в летнем сарафане, открывающем все складки и наплывы фигуры, ставила брагу. Ответственный процесс прервал стук в дверь.

– Ни минуты покоя! Плотину прорвало! Кого опять несет? – с видом мученицы простонала Галкина.

– Рит, тащи одеяло!

– Зачем?

– Накроем все.

Стук становился все настойчивее.

Нервы у Маргариты натянулись как струны и звенели точно так же. Кого судьба опять привела к порогу?

Двигаясь как сомнамбула, Марго принесла Зине одеяло.

– Сонная тетеря! – проворчала Зинка, укрывая фляги и распихивая бутылки за печь. – Что б ты без меня делала?

«Действительно, что бы я делала в Марфинке, если б не гнала самогон?» – впервые задала себе вопрос Галкина. И увидела себя со стороны.

Блеклое мужское белье, на несколько размеров больше, потерявшие блеск рыжие пряди, усталость во всем теле не столько от работы, сколько от хронической депрессии, запавшие щеки и глаза. Маргарита огляделась, не узнавая кухню.

Какие-то неуловимые изменения произошли в атмосфере домика, на Галкину неожиданно навалилось предчувствие.

– Подожди, не открывай, – сама не понимая почему, схватила за руку Зинку.

Из какого-то потаенного угла души высунулась бесстрашная, как оловянный солдатик, надежда на счастье.

Маргарита не могла объяснить себе, что с ней, кого она ждет. Капитана дальнего плавания? Артюшкина? Принца? Это было не важно! Важно было другое: пусковой механизм сработал, закрутились шарики, толкнули какие-то пружинки, ударили молоточки безвременья. Маргариту озарило: это не гость пришел – это перемены стоят у порога, стучат в дверь бойкими кулачками. Галкина с ясностью, граничащей с божественным откровением, поняла: отец Николай, Федор, Зина с ее бидонами и спиртомером, ночная торговля самогоном – все это только перекаты и отмели на пути реки.

С бешеным стуком в груди Марго бросилась в спальню, стащила с себя мужские бесформенные кальсоны, перерыла свой скромный гардероб и, торопясь и не попадая в проймы и вырезы, натянула тунику и гетры. Посмотрелась в зеркало: ужас. Ужасный ужас. Вещи из прежней благополучной жизни с равнодушием подчеркнули ее неухоженность, усталость и подавленное настроение. Маргарита закрыла лицо ладонями. «Вашей милости крестьянка, отвечала я ему, да господину своему…» – вспомнилась история крепостной певицы Жемчуговой.

Нежданный гость потерял терпение.

– Есть кто-нибудь? – позвала женщина. Голос был молодым, почти детским, и чужим.

– Чего надо? – встретила гостью Зинка.

Галкина в тунике и гетрах вернулась на кухню. Зря она волновалась, предчувствие оказалось ложным, господин отменил визит к крепостной крестьянке. Г осп один выбрал другую – моложе и красивее. Можно оставаться в пижаме: ничего не изменится. Все будущее Маргариты Галкиной – это унылое существование между бидонами и пьяными рожами покупателей Зинкиной продукции.

– Здравствуйте. – В незнакомом голосе слышались беспокойные нотки. – Скажите, а Маргарита Галкина здесь живет?

– Здесь. А вы кто?

Вопрос Зинаиды остался без ответа.

– Мне она нужна по личному делу. Срочно. – Несмотря на молодость, женщина умела обходить препятствия.

Маргарита задержала дыхание, прислушиваясь. Ожидание опять сдавило грудь: что-то должно произойти, не может она остаться на краю жизни, в глуши, в деревенском доме, провонявшем сивухой.

– Ну, если по личному, да еще срочно, входите, – смилостивилась Зинаида.

Зацокали каблучки, на пороге кухни появилась незнакомка – полная, хорошенькая блондинка в белой норковой шубе до пят. Такая уютная, теплая, с розовой кожей и серыми влажными глазами – такие женщины пользуются бешеной популярностью на курортах Северного Кавказа. Галкина не была кавказским мужчиной и с недоумением рассматривала блондинку, забыв на время, что посланники судьбы могут принимать разные обличья.

К белой норковой шубе прилагались тончайший, благороднейший запах лимонной цедры и жасмина, ухоженные руки со свежим маникюром, красные перчатки в тон сапожкам и сумке. Все это с легкой грустью отметила Маргарита.

– Вы Маргарита Галкина? – Серые глаза придирчиво изучали хозяйку дома.

– Да.

Что-то похожее на облегчение мелькнуло в лице незнакомки.

– Здравствуйте, я жена Адама.

Надежда на счастье оказалась мыльным пузырем. Оловянный солдатик надежды получил подзатыльник.

На глазах у изумленной публики из романтической мечтательницы Галкина превратилась в сварливую собственницу.

– Постойте, он что, женился? – спросила она чуть подсевшим, вмиг утратившим томную бархатистость и мелодичность голосом.

– Да!

– Вот паршивец! – Глаза у Маргариты потемнели от разочарования. – Я же сдавала квартиру одинокому мужчине! Предупредила, как человека, чтоб не смел никого водить! А он женился! Никому верить нельзя! А еще командир боевой части, а еще подполковник. Все мужики…

Обличительная речь Маргариты Галкиной оборвалась на самом интересном месте: со стороны ворот послышался визг тормозов.

Маргарита с Зиной, вытянув шеи, как сурикаты в фильме Би-би-си из цикла «Живая природа», прислушивались к внешним звукам. Гостья тоже примолкла.

В деревенский тишине гулко щелкнул замок, хлопнула дверца автомобиля. Пискнула сигнализация. Зашуршали мелкие камешки под чьими-то ногами.

Зинаида сорвалась с места.

– Вы к кому? – с крыльца крикнула она.

– Здравствуйте, мне нужна Марго, – донесся до Маргариты голос бывшего шефа – Игоря Артюшкина.

– Все флаги в гости будут к нам, – пробормотала Галкина и обомлела: вспомнить в такой момент «Медного всадника» – это ли не голос судьбы? И что там дальше? «Где стол был яств – там гроб стоит»? Тьфу-тьфу-тьфу.

– При чем здесь флаги? – капризным голосом произнесла супруга Рудобельского. – Мы с Адамом давно женаты, пять лет!

– Не морочь голову, – отмахнулась Галкина, прислушиваясь к шагам в сенях, – я же видела его паспорт! Он разведен!

– Да, мы развелись, но я хочу, чтоб он вернулся!

– Флаг тебе в руки. – Галкина открыла в себе тягу к символике и атрибутике.

– Да что вы все – флаг, флаг! Понимаете, – серые глаза набухли слезой, – он не хочет со мной встречаться, не хочет разговаривать, вообще видеть меня не хочет! Попросите его вернуться ко мне! Пожалуйста!

Губы Белоснежки поползли, рот приобрел форму давленого персика.

Этого только не хватало! Да эта дурочка явно свихнулась на почве любви к буйному морячку. Маргарита по привычке бортпроводницы сунула страдалице салфетку:

– Девушка, у меня своих проблем по горло, так что вы как-нибудь сами. Ага? Сами! И вообще, вы совершенно не вовремя!

– Привет! – За спиной у блондинки возник Артюшкин.

Маргарита спрятала обветренные руки в ссадинах и царапинах, в мозолях от топора, забывшие маникюр и массаж.

– Привет!

Давленый персик сформировался в пухлые губки. Белоснежка обернулась.

Импозантная фигура в распахнутой дубленке заслонила дверной проем, под дубленкой виднелся белый свитер в тирольских узорах. Лоснящаяся физиономия, блудливый взгляд, румянец во всю щеку: картина «Барин на отдыхе». Кухня родового гнезда Галкиных отторгала этот взгляд, и тирольские узоры, и слишком сложный для этих мест ориентальный аромат туалетной воды.

– Поговорить бы…

– Занимай очередь, – Маргарита кивнула на гостью, – у меня сегодня приемный день.

Артюшкину хватило одного беглого взгляда на норку.

– Девушка, у вас такие глаза, я вижу, вы мне не откажете: пропустите без очереди. – Подрагивая бровями, ловелас излучал обаяние, способное сломить сопротивление монахини ордена кармелиток.

Белоснежка не была кармелиткой, она заупрямилась:

– Придется подождать.

– У меня неприятности, – поменял тактику Артюшкин.

– Представьте, у меня тоже! – Жена моряка порозовела то ли от домашнего тепла, то ли от мужского внимания и стала похожа на молочного поросенка.

– Хорошо, я подожду! – отвел свои войска Игорь. – Маргоша, где я могу подождать?

Зинаида всем существом потянулась к сногсшибательному, нездешнему Артюшкину:

– Ой, проходите в комнату! Хотите чаю?

– С удовольствием.

Оставшись с Белоснежкой, Галкина вновь попыталась от нее избавиться:

– Девушка, мы уже все обсудили.

– Марго! Ну, пожалуйста, я вас очень прошу! Я вас с таким трудом отыскала! Никто не знает, где вы!

– Правда, не знает, – вспомнила Маргарита, – и как же вы меня нашли?

– Ваш сосед по площадке, Никита, сказал, что вы в Марфинке, – лукаво улыбнулась супруга Адама. – Поговорите с Рудобельским. Он упрямый как осел. У вас получится, вы сможете уговорить его.

– Радуйтесь, что разошлись с вашим ослом.

Девушка опять скуксилась.

– Что вы, он такой… настоящий, надежный, преданный, – перечислила она, хватая Маргариту за руки, – поговорите с ним, попросите вернуться. Скажите, что я ему ребеночка рожу.

Маргарита выдернула руки, попятилась от опереточной красотки. Да и вела себя бывшая морячка как на сцене.

– Но почему я?!

– У меня в этом городе нет никого, понимаете? – Белоснежка для пущего эффекта прижала к глазам салфетку.

Что-то не вязалось: Рудобельский говорил, что остановился у родственников жены. Кто из них врет? Моряк или эта курортная штучка? Маргарита сделала выбор в пользу моряка. «Врунья», – определила она.

В ней девятым валом поднималось раздражение против Белоснежки, против ее бывшего мужа, против Артюшкина, против оборотня в погонах с голосом кастрата и даже против отца Николая – все ополчились на нее, Маргариту Галкину. Пятая колонна какая-то, честное слово!

– Господи, что вам всем от меня надо?! – возмутилась она.

Белоснежка смотрела на Галкину кроткими глазами монахини ордена кармелиток:

– Адам сказал, что вы очень предприимчивая женщина! Что у вас коммерческое мышление.

– Кому сказал? Вам?

– Знакомым, – пойманная на вранье, смутилась Белоснежка. – Поговорите с ним, придумайте что-нибудь! Я хочу, чтобы он вернулся ко мне!

Маргарита заподозрила худшее:

– Вы спятили? – Обращаться с подобной просьбой к незнакомому человеку может только ненормальная.

Девушка покачала головой. У Галкиной появилась надежда, и она сделала еще одну попытку убедить несчастную:

– Что за глупости? При чем здесь коммерческое мышление? Не хочу я ничего придумывать! И потом, вы же сказали, что ваш бывший муж, – с иезуитским удовольствием произнесла Марго, – не хочет с вами разговаривать?

Помощь Белоснежке пришла с неожиданной стороны. На кухне нарисовался Артюшкин и с ходу примкнул к ордену кармелиток.

– Правда, правда, перед вами самая большая выдумщица всех времен и народов! – отрекомендовал он Галкину. – Кукловод, он же серый кардинал!

Маргарита ошарашенно смотрела на бывшего любовника:

– Ты что несешь?

– А кто на меня заявление накатал, обвинил в мошенничестве с квартирами? Нашла крайнего! – дал волю эмоциям Артюшкин.

– Я?!

– Нет! Я сам на себя написал!

– Ну, вот видите! – влезла Юля. Что она этим хотела сказать, осталось загадкой для всех.

– Девушка, – не мог остановиться Артюшкин, – зачем вам мужчина, который от вас ушел? У такой, как вы, может быть столько мужей, сколько пожелаете!

– Скажете тоже! – Серые глаза потеплели.

– Клянусь!

В арсенале обольстителя оставались, кроме клятв, спортивная тачка, навороченная трубка от производящей компании и швейцарские часы. Сейчас, сейчас. Галкина гадала в предвкушении: как Игорь продемонстрирует девушке свой социальный статус? Предложит подвезти в город, поддернет рукава тирольского свитера, выставив напоказ часы, позвонит другу?

Ситуация требовала от Артюшкина нестандартных действий: с одной стороны, он хотел обаять карамельку в белой шубке, с другой – надавить на Марго. Артюшкин разрывался между двумя желаниями, боясь все испортить, проявив излишнюю напористость или, наоборот, мягкотелость.

– Доверьтесь моему опыту, дорогая. Марго, забери заявление! Давай все решим без суда.

Маргарита с презрением наблюдала за метаниями Артюшкина: всего несколько месяцев назад Игорь выбрал ее, как сейчас выбирает Белоснежку.

– А чего ты так занервничал? Я что, не одна такая, кого ты заманил в это агентство?

– Одна – не одна, не в этом дело!

– Я не сильна в Уголовном кодексе, но, по-моему, дело именно в этом: если ты только меня развел – это одна статья, а если не только меня – уже другая.

– Я никого не разводил! Кто ж знал, что случится кризис? Я, конечно, понимаю, тебе хочется сделать меня козлом отпущения, только я никакого отношения к мировой экономике не имею, честное слово. Девушка, посмотрите на меня, где я, а где финансовые небожители? Я даже ни разу в Давосе не был! Вы мне верите?

Девушка не сводила влажных глаз с кобеля Артюшкина. По ее представлениям, небожители выглядели именно так: распахнутая дубленка, белый свитер, холеная внешность и аромат Higher energy.

– Слушай, Артюшкин, – остановила Маргарита поток сознания бывшего шефа, – назови хоть одну причину, по которой я должна забрать заявление.

– Ты же сказала, что не писала его!

– Я и не писала, это мой адвокат!

– Марго, ну, пожалуйста, поговорите с Адамом! – опять заныла Белоснежка.

– А давайте я поговорю с вашим Адамом! Что ему надо сказать? – опять пришел на помощь девушке Игорек.

Белоснежка захлопала ясными серыми глазами, а в Галкину точно бес вселился.

– Отличная идея! Пусть вот он, – забыв об отсутствии маникюра, она ткнула пальцем в тирольские узоры, – поговорит с Адамом, попросит у него благословения на брак с вами!

– Чего? – Игорь посмотрел на бывшую любовницу, как на полоумную.

– Шутите, да? – надулась блондинка. Ну конечно, откуда у жены Рудобельского чувство юмора – та еще парочка!

– Нисколько! – заверила девушку Маргарита.

Идея привела Марго в восторг: почему нет? Возможно было два варианта развития событий. Первый: эти двое утешатся на груди друг у друга: она – от расставания с мужем, он – от судебного преследования. Второй: Адам, взревновав бывшую супругу, возвратится к ней. Маргарита делала ставку на первый вариант.

– Марго, ты заберешь заявление?

– Марго, поговорите с Адамом!

– А с какой стати мне его забирать? И с какой стати мне говорить с вашим мужем? – отбивалась Галкина, чувствуя нарастающий кураж.

– Я готов оплатить твой долг банку.

Маргарите показалось, что она ослышалась.

Она замерла, с удивлением уставясь на Артюшкина.

– С чего вдруг такая щедрость?

– Я готов сделать все, чтобы ты забрала заявление. Это жест доброй воли. Девушка, перед вами последний представитель вымирающего племени джентльменов, уходящая натура, – не забывал распускать хвост и красоваться перед морячкой Артюшкин.

Пока Белоснежка таяла от изысканного, богемного мужчины, Маргарита пришла в себя от удивления:

– Оплатишь половину долга и… женишься…

– Чего?! Совсем спятила? – перебил возмущенный джентльмен, уходящая натура.

– Как, детка, тебя зовут? – Маргарита улыбнулась Белоснежке.

– Юля!

– …и женишься на Юле. Это мои условия! – продолжала куражиться Маргарита. – Юлечка, не упустите свой шанс, ловите уходящую натуру. Вы прекрасная пара – все подруги умрут от зависти!

Артюшкина взяла оторопь.

– У меня нет здесь подруг, – с печалью призналась Белоснежка.

– Дурдом! – констатировала Зинаида и примостилась на бидон, укрытый одеялом.

– Это у тебя от деревенской жизни крыша поехала? – догадался наконец Артюшкин и сделал неуклюжую попытку загладить бестактность. – Извините, Юлечка, на такой девушке я готов жениться хоть завтра.

В подтверждение сказанного породистый самец приложился к Юлиной ручке.

– Завтра у вас не получится на мне жениться! Завтра воскресенье! – Юля с превосходством посмотрела на Артюшкина. Должен же кто-то сохранять благоразумие в этой сумасшедшей компании!

– Зачем откладывать? У нас еще сегодня все может получиться! – спошлил Артюшкин.

– Нет, нет, нет, – вмешалась Маргарита, отметив про себя, что со стороны Белоснежки особых возражений не последовало, – так дело не пойдет! Все должно быть по-настоящему! Деньги, женитьба – все!

– Все и будет по-настоящему! – Игорь не очень понимал, почему Марго не предложила в жены себя, но рокировка ему нравилась. – Только заявление забери завтра! А то дело заведут…

– А вы правда можете поговорить с моим мужем? – Девушка с детским восторгом смотрела на Артюшкина, как на фокусника, доставшего из кармана горлицу.

Рыжая лишила Юлю последних сомнений:

– Он? Кто-кто, а он может! Вот у него по-настоящему коммерческое мышление! Могу подтвердить под присягой!

– Тогда мы поедем? – Белоснежка капитулировала, прихватив с собой в качестве трофея импозантного мужчину, которого не ценила странная Марго.

– Да, мы поедем? – повторил Артюшкин, которого уморило двурушничество. Кроме того, Игоря вполне устраивала роль трофея Белоснежки.

– Счастливого пути! – Опустошенная, Марго без сил опустилась на свободный бидон рядом с Зиной.

Хлопнула калитка, сытым зверем заурчал движок болида.

– Разум ограничен, а глупость не знает границ, – глубокомысленно изрекла Зинаида.

В домике наконец наступила тишина.

– Зи-инка! – разрезал короткую тишину пьяный голос. – Зинка!

Стукнула калитка, Зинаида выскочила в сени:

– Тебе чего, ирод?

– Пол-литру! Нет, две пол-литры!

Зинаида прошмыгнула мимо отупевшей от наплыва посетителей Галкиной, вынесла самогон, вернулась с денежной массой:

– Держи сто двадцать рублей.

– Кто там приходил?

– Степка Бухтияров.

– Зина! Федька же просил не продавать ему!

– Да? Чтоб Шурка нашего клиента переманила? Не дождется!

После первого мороза подул мягкий западный ветер, и снежинки уже плясали на ветру, складываясь в метелицу.

Румяная от работы, Марго рубила дрова на заднем дворе домика, вспоминала подробности недавнего коллективного психоза и навязчивую идею женить Артюшкина на этой фре в норке. Галкиной вдруг показалось, что это не бес дернул ее за язык, что это ангел-хранитель вложил в ее уста предложение свести бывшего шефа и Белоснежку. Чтоб не путались под ногами, не искажали замысел судьбы.

В этот самый момент домик сотряс взрыв, и спустя мгновение к ногам Маргариты откуда-то с неба свалились куски кровли и щепки.

Марго никогда не слышала никаких взрывов, ни мирных, ни военных, и сначала просто ничего не поняла. Ей пришла в голову совершенно дикая мысль, что это Лидка Бухтиярова расконсервировала пушку или пулемет (или что там у них со времен войны приблудилось в хозяйстве?), подкатила к родовому гнезду Галкиных и палит теперь в отместку за свою загробленную семейную жизнь.

Воткнув топорище в колоду, Маргарита с осторожностью двинулась вокруг домика.

Увиденное ввергло ее в шок.

На месте окна в кухню зиял проем. Из проема вырывались языки пламени. С другой стороны дома над крышей поднимался густой черный дым. Картинка казалась ненастоящей, пока Маргарита не увидела оконную раму.

Заваленная кирпичами, рама валялась на присыпанной неуверенным снежком земле. Перекрестье рамы покоилось на голове незнакомца. Абсолютно реальные руки в изрезанных перчатках и неподвижные ноги в армейских ботинках наталкивали на самые мрачные мысли. Маргариту замутило, она покачнулась и повалилась бы рядом с мужчиной, если бы не резанула мысль о Зинке.

– Зи-ина! Зи-на-а-а! – с воплем рванулась к крыльцу Маргарита, забыв, что минуту назад собиралась лишиться сознания.

Но едва Галкина выскочила из-за угла, как ее обдала горячая волна, и она отшатнулась, прислушиваясь к ровному гудению огня.

– Баллон, – пробормотала Маргарита и побежала к колонке.

Сам по себе пожар перестал интересовать Галкину.

Как безумная, она бегала с ведрами от колонки к горящей кухне с одной мыслью: вылить как можно больше воды. Марго не отдавала себе отчета, насколько бессмысленны ее действия, пока не услышали вой пожарной сирены.

Под вой сирены из рваного оконного проема вывалился дымящийся бесформенный ком – Зинаида, укутанная с головой одеялом. В руках соседка сжимала кормильца – самогонный аппарат.

– Твою мать!

Зинаида уронила на землю трубочки и шланги, сбросила одеяло и потрясла головой, как блохастая собака. Облепившие Зинку консервированные фрукты полетели в разные стороны.

– Я как раз в подполе была… – выговорила Зинаида трясущимися губами.

Галкину подбросило, как от удара током.

– Зина, здесь человека придавило! Я боюсь покойников, – сообщила Маргарита шепотом, когда они с Зиной приблизились к распластавшейся под обломками фигуре. По щекам Маргариты катились слезы.

Зинаида присела над неподвижным мужчиной, сунула пальцы под рукав.

– Да живой он. Видать, без сознания. Рама-то еще дедовская, дубовая да двойная. Такая если стукнет – мало не покажется, а тут еще обломки кирпичей.

И женщины принялись отбрасывать строительный мусор.

Ощерившаяся битым стеклом рама была на самом деле неподъемной. На счет «три» удалось снять ее с незнакомца.

– Кто такой? – снимая с лица пострадавшего осколки оконного стекла и куски штукатурки, спросила Зина. – Ты его знаешь?

Маргарита с мистическим страхом разглядывала чисто выбритый подбородок участника боев без правил.

– Зин, вызывай скорую, это мой постоялец.

Скорая приехала почти сразу, Адам еще был без сознания.

Маргарита старалась не смотреть на неподвижного моряка: от вида крови ее начинало мутить.

– Вы хозяйка? – раздался над ухом мужской голос.

– Я.

Марго обернулась и обнаружила пожарного инспектора – приятного мужчину с ясными, детскими глазами, окруженными сеткой морщин.

Пока инспектор с пристрастием допрашивал Галкину, Рудобельского переложили на носилки, погрузили в машину, подключили к капельнице и надели кислородную маску.

– Кто будет сопровождать пострадавшего? – Молоденький доктор в медицинской шапочке, натянутой по самые брови, подбежал к Галкиной и, притопывая от холода и нетерпения, ждал ответа.

Вопрос поставил Маргариту в тупик. Сопровождать? Зачем сопровождать?

– А это обязательно? – Маргарита с надеждой смотрела на доктора.

– Ну, всякое может быть, – туманно объяснил тот, – да и вещи лучше забрать домой.

Маргарита посмотрела в открытую дверь скорой и увидела Рудобельского. Он был по-прежнему без сознания, бледный, как покойник. Ком подкатил к горлу, Маргарита отвела взгляд, стараясь сосредоточить внимание на чем-нибудь жизнеутверждающем. Ничего жизнеутверждающего в голову не приходило.

– Давайте скорей, – торопил молоденький врач.

Галкина направилась к кабине, но доктор деликатно оттеснил ее:

– Садитесь рядом с мужем.

Марго даже не пыталась возразить – зачем? Однако слово непонятным образом пристегнуло ее к Рудобельскому. Галкина с беспокойством ощущала, что получила несмываемый ярлык, тавро. «Чистый маниакал», – с удивлением констатировала она.

Сейчас заберет вещи постояльца, забросит домой и…

Что делать дальше, Маргарита еще не придумала. Сообщить родственникам? У нее не было ни адреса, ни телефона этих родственников. Оставалась Белоснежка. Хоть и бывшая, но она все-таки жена Адама. Пусть ухаживает, раз так хотела вернуть мужа. Наверняка ловелас Артюшкин разжился ее телефоном. Придется звонить этому хлюсту, просить номер.

Маргарита поймала на себе сочувствующий взгляд врача, влезла в салон старенького микроавтобуса и села спиной к движению, упираясь коленями в носилки. Машина тронулась, и Галкина вспомнила, что не переоделась: как рубила дрова, а потом тушила пожар, так и поехала – в рабочей курточке с капюшоном и затрапезных джинсах. И денег не взяла. Даже не умылась… «Растяпа! – обозвала себя Марго. – Придется звонить Вальке».

Машину трясло на деревенских ухабах, незафиксированная голова Адама болталась на носилках туда-сюда, туда-сюда. Бледное лицо с синяком под глазом, в порезах и ссадинах поворачивалось из стороны в сторону. Маргарита не выдержала, подложила ладони под голову квартиранту. Голова оказалась тяжелой, теплой и… живой. У Галкиной защипало в носу, на лицо Адама закапали горячие слезы. «Колдуй, баба, колдуй, дед, колдуй, серенький билет, пусть у Пирата все будет хорошо», – зашевелила губами Маргарита.

Рудобельский застонал и открыл глаза.

Галкина улыбнулась сквозь слезы.

Увидев перевернутое лицо квартирной хозяйки, Адам попытался сесть, но доктор из кабины спинным мозгом или седьмым чувством уловил движение раненого:

– Очнулся, везунчик? Не позволяйте мужу двигаться. И разговаривать ему сейчас нельзя.

– Угу, – прогудела Маргарита.

В памяти, как в калейдоскопе, сменяли друг друга воспоминания об их первой встрече. Какую удивительную цепь событий породили упавшие с тележки бутылки: Адам просыпается, выпивает водку с клофелином, вступается за нее, старшую бортпроводницу Галкину, дерется, и она бьет моряка по голове бутылкой. Потом Адам приходит по объявлению.

Почему именно этот человек? Из нескольких миллионов пассажиров, летающих с экипажем бортпроводницы Галкиной, именно моряк стал для нее сущим наказанием. Всякий раз с его появлением в жизни Маргариты что-нибудь происходит. Что произойдет на этот раз? «Что бы ни произошло, хуже уже не будет», – утешила она себя.

Страх улегся, в голове появилась первая здравая мысль: «Что командиру боевой части понадобилось в Марфинке?»

* * *

…У Рудобельского был серьезный повод навестить квартирную хозяйку. Сведения, полученные от Толяна, неприятно поразили подполковника запаса.

Эта рыжая бестия оказалась, как он, собственно, и предполагал, очень даже себе на уме, как худшие представительницы слабого пола.

От мысли позвонить Маргарите моряк отказался сразу: по телефону он правду не узнает. Вопросы следует задавать, глядя прямо в глаза.

Адам некстати вспомнил, что глаза у квартирной хозяйки бирюзовые, цвета южных морей. И голос – теплый и ласковый, как ночь под созвездием Южного Креста. Сердце Рудобельского сдавила тоска: без любви и моря жизнь не представляла никакого интереса. Преподавание в училище чем дальше, тем глупее казалось Рудобельскому. Настоящие мужчины вспенивают моря и океаны, охраняют границы Родины, добывают полезные ископаемые, наконец. А он сопли вытирает курсантам.

С этими мыслями Рудобельский позвонил адвокату Ильющенковой и спросил адрес, по которому обитает Маргарита Михайловна.

Получить координаты Галкиной оказалось сложнее, чем вычислить подлодку противника у его берегов.

– Адам Францевич, зачем вам ее адрес? – строго спросила адвокатесса.

– Есть вопросы, хочу встретиться с ней.

– Личные?

– Ну почему личные? – испугался морской офицер.

– Если не личные, то спрашивайте. Я отвечу на все вопросы, – заявила самоуверенная адвокатесса. – Если хотите, можем встретиться.

– Не стоит, – резче, чем хотел, отказался командир. – Адрес Маргариты Михайловны вы можете продиктовать и по телефону.

Рудобельский не собирался посвящать в свои сомнения посторонних, особенно сестру Галкиной, но Валентина без особых усилий вытрясла из моряка, не искушенного в словесных поединках, всю информацию, а когда поняла причину беспокойства Пирата, попыталась его урезонить:

– Ну и что из того, что квартира заложена банку?

– Значит, это правда. – В голосе Рудобельского прозвучало откровенное разочарование.

– Значит, так, товарищ капитан. Вот что я вам скажу. – Уловив смену настроения собеседника, Валентина кинулась спасать доброе имя сестры. – Ничего противозаконного нет в том, что хозяйка сдала вам квартиру. Маргарите нужны были деньги – она их получила, в результате квартира не перешла в собственность банка. Вам нужна была квартира возле училища – она у вас есть. Чем вы недовольны? Офицер ВМФ, а ведете себя… как рыночный торговец с примитивным мышлением.

Его же еще и обвинила, ушлая баба! Офицер ВМФ, конечно, пришел бы на помощь в меру честной, в меру порядочной женщине, нуждающейся в твердом мужском плече, а не в чем-то другом… Рыжая нуждалась только в деньгах. И использовала его, офицера, как самый настоящий памперс, как сказал бы капитан 3-го ранга, командир малого противолодочного корабля охраны водного района.

Настроение подполковника испортилось окончательно и бесповоротно. Он и сам не мог объяснить себе, почему его так задело коварство квартирной хозяйки. Могла предупредить, по-человечески объяснить… Что ж это получается? Получается, офицеру и податься некуда: либо нимфоманка, как его жена, либо аферистка, как эта… рыжая.

Знание психологии подсказывало Валентине, что Маргарита не одобрит интереса моряка к ее финансовым делам. «Пусть лучше наводит справки у Стасика Буйневича, чем у Марго», – сказала себе Ильющенкова.

– Если хотите, могу дать адрес банка, – послушав сопение в трубке, предложила адвокатесса.

«Семейная ОПГ», – заключил Рудобельский, из вежливости записал адрес ипотечного агентства «Атолл» и простился, так и не получив адрес Маргариты.

Знания психологии личности подсказывали Валентине, что командир не поедет в агентство. Ильющенкова не ошиблась. Рудобельский даже не подумал искать банкира и наводить справки о квартире и правах хозяйки. Моряк действовал по принципу: спроси совета у женщины и сделай наоборот.

Адам и раньше не очень доверял адвокатам, а Валентине, состоящей в кровном родстве с аферисткой, – тем более. После разговора с адвокатессой Рудобельский понял, что просто обязан встретиться с Галкиной. А вдруг банкиры выставят его на улицу? «Самый неприятный вариант нужно считать самым возможным», – оправдывал свое желание Рудобельский, следуя главному правилу офицера в экстремальных условиях.

Не испытывая никаких угрызений совести (речь шла о выживании!), Адам провел грамотную разведку и нашел старые письма с адресом Марфинки. Уже на следующий день Рудобельский прибыл в деревню с одной целью – посмотреть в глаза врунье.

Дом Адам нашел без труда.

Объявление на заборе: «24 часа» поставило Рудобельского в тупик, он даже поискал над входом красный фонарь. Фонаря не было никакого, ни красного, ни обычного. И сам дом мало подходил для платных интимных услуг, если только не был маскировочной развалюхой с евроначинкой.

Адам отчетливо помнил, как вошел в калитку, постучал в дверь, подождал – ответа не последовало (Зинаида в тот момент находилась в подвале, а Маргарита рубила дрова на заднем дворе).

Адам сбежал с крыльца и осмотрелся.

Фасадные окна были занавешены.

Рудобельский зашел за угол дома и остановился у незашторенного кухонного окна. Уткнулся лбом в стекло и сложил ладони козырьком. Евроначинки не наблюдалось. Прямо по курсу за окном наблюдался самогонный аппарат (точно такой был у них на плавбазе) и сорокалитровый молочный бидон – и это было все, что успел рассмотреть Адам.

Далее прогремел взрыв. Стекла вынесло вместе с рамой, Рудобельского отбросило и придавило. Если бы не сложенные козырьком руки в перчатках, он бы вообще остался без глаз.

И все из-за этой рыжей вешалки. Конца нет этому наваждению. Адам застонал.

Маргарита вернула упрямую голову подполковника на место, но ладони не убрала. Так и ехала, придерживая затылок Рудобельского.

…Скорая подъехала к отделению травмы, Адама выгрузили на каталку и покатили по переходу. Маргарита едва успевала за санитарами, больше похожими на могильщиков.

– Что случилось? – Дежурный хирург-травматолог – атлет с большими красивыми руками, осматривал ссадины, порезы и синяки на лице Адама.

Адам опять попытался сесть, но хирург пресек попытку:

– Тихо, тихо, лежите. – В ожидании ответа док посветил лучом, обследуя глазное дно пациента.

Маргарита хранила молчание.

– Так что случилось?

Травматолог обернулся и посмотрел на Галкину. Маргарите захотелось умереть под этим строгим взглядом. За кого он ее принял? За бомжиху? А на кого она похожа? В этой курточке, с разводами сажи на лице, с убитыми работой руками? Да еще в маминых сапогах? А запах? Вот ужас!

– На него оконная рама упала, – разлепила губы Галкина. – Можно я руки вымою?

– Пожалуйста. – Док кивнул в направлении мойки. – Он что, строитель?

– Почему? – не поняла логики Маргарита. – Нет. Он моряк. Офицер Военно-морского флота.

– Офицеру ВМФ падает на голову оконная рама, – с философским видом уточнил док. – Занятно. А откуда этот синяк под глазом?

– Наверное, рамой получил, – предположила Галкина, намыливая руки.

– Синяк застарелый, а рама упала сегодня.

– Понятия не имею.

– О чем? О синяке или о раме?

– Я вообще-то…

Дежурный врач, как дирижер, поднял чуткую ладонь:

– Минуту. Саня, – он выглянув за дверь и сунул санитару направление, – вези этого на рентген, а потом в процедурную на перевязку.

Рудобельского увезли, травматолог устроился за столом и принялся что-то писать.

Прижавшись спиной к стене, Маргарита закрыла глаза и слушала, как шуршит ручка по бумаге, как шелестят листы под рукой дока. Травматолог вроде бы забыл о Галкиной, и Маргарита боролась с желанием незаметно смыться.

– Что ж мужа не бережете?

Маргарита открыла глаза и огляделась. Как ни странно, вопрос был адресован ей.

– Фамилия, имя, отчество? – продолжал врач.

– Маргарита Михайловна Галкина.

– Да не ваши, мужа! – Лицо доктора приобрело тоскливое выражение: за дежурство такого наслушаешься – оторопь берет. Откуда они только берутся на его голову?

Маргарита собрала лоб морщинками:

– Рудобельский. Адам Францевич.

– Год рождения?

Да он просто издевается, этот доктор. Она порылась в памяти:

– Семьдесят второй. 17 июля. Доктор, а что с ним?

– Сотрясение. Вы бы на него еще бетонную плиту уронили… Страховка при вас?

Галкина разозлилась:

– Мы на даче были, а страховка дома. Или надо было сначала за страховкой, а потом к вам?

Доктор не обиделся, кажется, допускал такой ответ:

– Завтра привезете.

– А надолго его?

– На недельку, а там видно будет. Повезло вам, что он очнулся быстро. Пока посидите в коридоре, подождите, вещи заберете домой.

«Здорово, – поздравила себя Галкина, – теперь отречься от дорогого супруга будет трудно».

Подтвердилось сотрясение, рентген показал осколки битого стекла в кистях рук, но нервы не пострадали, сухожилия повреждены не были.

– Отделался, можно сказать, легким испугом.

Хирург сделал назначение и сбыл Адама медсестре – неприятной личности с равнодушным взглядом.

– Чего стоите? Переодевайте мужа, – велела медсестра, сунув Маргарите бывшую некогда темно-синей пижаму.

Искушение унижением стало приносить Галкиной мазохистское удовольствие. «Еще немного – и жить не смогу без тычков и затрещин», – порадовалась за себя Маргарита.

– Я сам, – подал голос Адам.

Маргарита прикрыла моряку рот ладонью:

– Тебе нельзя разговаривать.

Прикосновение смутило Маргариту: губы у Адама оказались сухими и горячими. Пальцы обожгло.

Со смешанным чувством неловкости и тайной радости Марго отняла ладонь, посмотрела в глаза Адаму.

– Спасибо, – прошептал он спекшимися губами.

Маргарита на правах жены-самозванки стала раздевать Адама. Стараясь не причинить боли раненому, стащила куртку, свитер. Когда дело дошло до брюк, Рудобельский показал свой несносный характер.

– Отвернитесь, – велел он, и было непонятно – то ли он обратился так уважительно к Маргарите, то ли к обеим женщинам.

Однако у медсестры сомнений не возникло.

– Господи, – фыркнула она и вымелась из приемного покоя, бросив Маргариту наедине с моряком.

«И как его раздевать?» Галкина с мукой в глазах следила за попытками Адама освободиться от одежды. Израненные стеклом пальцы не слушались.

Маргарита видела, что снять брюки раненый не сможет, и уже хотела позвать медсестру, но какая-то ревность к этой невразумительной тетке заставила Галкину действовать.

Она с решительным видом расстегнула ремень на брюках моряка и уже взялась за собачку от молнии на ширинке. Такого унижения от квартирной хозяйки Адам стерпеть не смог.

– Спасибо, – остановил он Маргариту. – Я не против того, чтобы вы снимали с меня брюки, Маргарита Михайловна, только при других обстоятельствах и в другом месте.

Галкина вспыхнула:

– Не выдумывайте. Вы сейчас меньше всего похожи на мужчину.

– Обидеть хотите? – прохрипел Адам.

– Много о себе воображаете. Пытаюсь помочь вам избавиться от комплексов.

Маргарита стащила с беспомощного моряка брюки, отводя взгляд от сильных стройных ног, покрытых густой растительностью, натянула на Адама пижаму.

– Как мне костюмчик? – опустив глаза, пытался острить Рудобельский.

– Белых тапок не хватает, – буркнула Галкина.

– Не дождетесь, убийца.

Маргарита призвала на помощь все самообладание, чтобы промолчать, хотя ей уже хотелось добить раненого.

Больничная одежда и бинты на руках завершили превращение Адама в пациента, его повезли в палату, и, как только каталка скрылась из вида, Галкина испытала одновременно острую вину, сосущую тоску и жалость к моряку.

Оставшиеся вещи Рудобельского хранили его тепло и запах. С усилием стряхнув оцепенение, Маргарита принялась собирать одежду: заталкивала в куртку джинсы и свитер, не знала, куда пристроить шарф и ботинки, неловко и бестолково перекладывала вещи из одной руки в другую, что-нибудь забывала или теряла, не дойдя до выхода.

– Свяжите шнурки, что ли, – проворчала противная медсестра, с раздражением наблюдая за неумелыми манипуляциями Галкиной.

Видимо, желание поскорее избавиться от кулемы взяло верх, сестрица с видом святоши выделила Марго потрепанный пакет из больничного хозяйства. Сгущались сумерки, когда вымотанная, осунувшаяся от переживаний Маргарита вышла из отделения на улицу. И поняла, что с радостью вернулась бы в больницу и просидела у постели невыносимого моряка всю ночь, лишь бы не оставаться одной.

На пронизывающем ветру Маргарита опять вспомнила, что у нее нет ни денег, ни мобильного.

Нужно было сразу попросить у дока разрешения позвонить, но в своей обшмыганной одежонке, под испытующими взглядами, Маргарита чувствовала себя неуверенно, все время норовила сбежать и теперь вот томилась на улице, раздумывая, что делать.

Возвращаться под презрительные взгляды не хотелось, стоять на продуваемом крыльце было холодно.

Спасаясь от ветра, Маргарита обняла пакет и вспомнила о куртке Рудобельского.

Меховая опушка капюшона и подкладка хранили резкие мужские запахи – кожи, шампуня и въедливый аромат одеколона, напоминающего «Шипр». Где он только его берет?

Маргарита закрыла глаза и представила себя в ласковых объятиях подполковника. Теперь, когда Рудобельский не нуждался ни в ее помощи, ни в ее присутствии, Маргарита чувствовала необъяснимую пустоту и зависть к ворчливой медсестре. И не только к медсестре. К врачам и нянечкам, которые взяли на себя заботу о моряке.

Только Маргарита Галкина никому не нужна. Никому не нужны ее забота, еще молодое тело, неприкаянные губы и все остальное, пребывающее в состоянии анабиоза.

«Наверное, все дело в магическом слове «жена». Держит не хуже обручального кольца», – с грустью подумала Марго и даже потерла безымянный палец – кольца не было. Откуда взяться кольцу, если нет мужа?

Семейная жизнь Маргариты длилась чуть больше года.

Валерка изящно ухаживал за самой красивой бортпроводницей авиаотряда, не предпринимая никаких попыток соблазнить ее. Кандидат в мужья не был жмотом, треплом и юбочником. К тому же совсем не употреблял спиртного и не хватал Галкину за коленки, как большинство мужиков в авиаотряде. Мужчина проявлял фантазию, заказывал доставку цветов, приглашал на пасхальные концерты, водил на авторское кино, провожал Галкину домой, целовал у подъезда (в губы, долго, серьезно и проникновенно) и прощался. Галкина сходила с ума от загадочной сдержанности поклонника.

Через пару месяцев таких затяжных поцелуев Маргарита готова была убить жениха за петтинг в преклонном возрасте – Маргарите было двадцать пять, Валерию – к сорока.

Переспали они незадолго до свадьбы.

Валерка повез Марго на дачу. По дороге невеста трепетала и млела от желания, жених виновато улыбался и бормотал что-то о чувствах.

На даче все продолжилось: Валерий шептал на ушко Галкиной, как он сильно ее хочет, но дело не двигалось.

Маргарита видела, что Валерий нервничает, объясняла это длительным воздержанием и взяла на себя роль соблазнительницы. Роль далась ей легко, учитывая сексуальный голод. Жених уступил напору Марго. После двух-трех фрикций все было кончено.

То есть если нормальному среднестатистическому мужчине для эякуляции достаточно двух с половиной минут, то Валерий уложился за минуту. Шел на рекорд.

– Я очень тебя хотел, – услышала Галкина жалкое оправдание.

Все повторилось на следующий раз, и на следующий. Дело пошло лучше, когда Валерий выпил пива. Очень скоро выяснилось, что потенция мужа странным образом зависит от градуса спиртных напитков: чем крепче алкоголь, тем фееричнее секс.

Вспоминая мужа через десяток лет, Маргарита с удивлением признавала, что лучшего любовника, чем поддатый Валерка, у нее не было. Загадочный механизм эрекции мужа так и остался для Марго загадкой. К сожалению, все время приходилось выбирать между трезвым импотентом и пьяным половым гигантом. Галкина выбрала третий вариант – развод: уж очень хотелось ребенка от трезвого мужчины.

* * *

Маргарита сунула окоченелые руки в чужие карманы. Между пальцами что-то зашуршало. На ощупь – деньги. На вид тоже, оказалось, деньги. Вот и отлично, она возьмет их у постояльца в долг, чтобы вернуться в Марфинку.

Во дворе дома висел удручающий запах гари, в котором выделялся тягучий, сладкий привкус жженого сахара. «Последний привет от фруктовой бражки, – догадалась Галкина. – Без фонаря я ничего не найду, придется идти к Резникам».

– Зря ты, Рит, с Зинкой связалась, – посочувствовал Григорий, протягивая Маргарите фонарь, – она давно рвалась дома завести эту бодягу, если б я позволил, прикинь, всю семью оставила бы на улице. Тебя проводить?

– Не надо, спасибо, – не приняла помощь Маргарита, – я сама.

Тонкий луч фонаря обшарил черные, выгоревшие до кирпича стены, обугленный потолок, расплавленный линолеум. Что уже говорить о шторах, дорожках и прочих бытовых мелочах, очертания которых угадывались под жирным налетом копоти.

Маргарита оценила ущерб и вспомнила пророческие строчки: «Где стол был яств, там гроб стоит». Чувствовала ведь, что добром не кончится эта самогонная вакханалия. Марго сдавила голову руками, не пуская отчаянные мысли.

Хлопнула калитка, захрустел снег под ногами.

– Рит, ты где? – позвала Зинаида.

– В спальне, Зин, спасибо за окна. – В спальне, единственной не пострадавшей от огня комнате, окно было затянуто пленкой.

– А, это Гришка. – Луч фонаря на мгновение ослепил Марго. – Я в подпол полезла за компотом, а оно как рванет! На меня банки с консервацией так и повалились с полок! Я понять ничего не могу, вылезаю, а кухня полыхает, – рассказывала Зина Галкиной, ожидая сочувствия. Не дождалась.

– Надо было в церковь в воскресенье сходить, – думая о чем-то своем, едва слышно произнесла Маргарита.

– Так ведь столько клиентов было, – с обидой напомнила Зинаида, – отойти на минуту не дали.

– Надо было десятину отнести отцу Николаю, – с упрямой настойчивостью продолжила Галкина.

Равнодушие Марго задело Зинаиду: во время взрыва она была в доме и чуть не взлетела на воздух вместе с газовым баллоном. Чудо, что жива осталась! Если бы не русская печь, ставшая преградой для взрывной волны, и не подвал – от Зинаиды осталась бы одна головешка!

Маргарита потерла виски и опять принялась за свое:

– Отца Николая обманули… И вообще… Куда мне теперь?

– Так, давай, Рит, ко мне, – брякнула Зинка и похолодела: что она делает? Своими руками рушит тихую семейную жизнь! А если Ритка примет предложение и переберется к ним? Тогда ей Резника возле себя точно не удержать…

К счастью, Ритка предложение не приняла:

– Куда – к тебе? У тебя своих полная хата. Нет, Зин, я тебе больше не партнер. Поеду, побуду дома, пока постоялец в больнице. Вон уже и сумку собрала.

У Зинаиды отлегло от сердца.

– Ну, как знаешь, – с намеком на обиду ответила она.

Галкина, спотыкаясь, дошла до кухни, откинула крышку подпола, посветила фонариком – поискала картонку с деньгами. Картонки на месте не было. Неприятный холодок змейкой прополз по душе, Галкина хмыкнула: продувная Зинка под шумок заграбастала всю выручку за два месяца каторги?

– Зина, где деньги? – опустившись на покрытый сажей пол у открытого лаза, с плохо скрытым подозрением спросила Галкина. Прозвучало почти как у Высоцкого: «Где деньги, Зин?» «Идиотизм», – успела подумать Марго.

В следующую секунду на Маргариту напал смех: смех набирал обороты, рвался из груди, валил с ног. Галкина не могла остановиться, скулы свело, из глаз лились слезы. Смеялась с таким отчаянием – самой страшно стало. Это была истерика.

Зинаиду проняло.

– Да не волнуйся ты так, Рит, деньги дома. Я ж как лучше… Сейчас слетаю. Не тут же их было оставлять.

Зинаида вернулась с коробкой, Галкина, у которой смех сменился такими же внезапными слезами, успокоилась, пересчитала прибыль от проекта, поделила на две кучки. Смерила взглядом, взвешивая стоимость денежной массы в бытовом, так сказать, эквиваленте. Стоило ехать за этим в Марфинку! Стоило переступать через себя и не спать ночами, чтобы все так закончилось? Родовое гнездо обратилось в пепелище. К мировому экономическому кризису прибавился кризис скромной личности Маргариты Михайловны Галкиной – безработной тетки бальзаковского возраста.

Кому от этого холодно или жарко? Сколько таких, как она? Сотни тысяч? Миллионы? И никому нет дела: им – до нее, а ей, Галкиной, – до них, таких же неприкаянных песчинок. Мир состоит из одиночек.

Зинаида тщательно разобрала купюры, перевернула вверх лицом, повернула купонными полями в одну сторону, сложила одна к одной – образцовый порядок. Посмотрела на часы:

– Сегодня поедешь?

– Да.

– Рит, – Зинка смотрела на Галкину с мольбой, – а можно я оставлю себе аппарат?

Маргарита услышала в этом вопросе подтверждение собственным мыслям: Зинаида была рядом – и далеко.

– Если это сделает тебя счастливее – конечно, бери.

– Ой, Рит, спасибо. Сейчас знаешь сколько дерут за сварку? Да и просить некого… – Зинаида еще распиналась, но Марго ее уже не слышала.

Галкина последний раз оглядела уничтоженный пожаром приют скитальца и бродяги, каковой на самом деле являлась. Может, не по призванию, а по обстоятельствам, но разве это меняет дело? Нет ей покоя, будто кто-то прочитал над маленькой Маргаритой Галкиной псалмокатару[2]: «Да будет она все лета жизни ея скитаться по свету, аки вечный жид», – или что-нибудь в этом духе.

Судьбу не переспоришь. Опять она одна, опять без работы. Только теперь домик в Марфинке не пригоден для жилья, и ей совсем некуда деваться. За что бы Маргарита ни взялась – все идет прахом. Когда этот високосный год устанет строить козни?

Податься в проводницы на железную дорогу, что ли? Под стук колес провести остаток жизни? Она представила себя в купе вагона: пакеты постельного белья, сахар кусочками, чай в пакетиках, ровно выглаженные не то большие салфетки, не то маленькие скатерти, стаканы в подстаканниках – дань царской традиции. Билеты… Пассажиры… Станционные огни… И она, Маргарита, в форме проводницы железной дороги с флажком в руках провожает станцию…

Все почти как в самолете, только вместо леденцов проводница Галкина будет разносить чай под «Марш славянки»: «Не желаете?» Пиджак опять придется ушивать…

Почему ей это в голову раньше не пришло? «Потому что рожденный летать ползать не станет», – ответил кто-то в голове голосом Левы Звенигородского. «Станет, станет», – вступила в спор со Звенигородским Галкина.

Ведь люди должны меняться, подстраиваться под обстоятельства.

Разве она этого не сделала? Не подстроилась? Ей казалось, что агентство недвижимости – это самый короткий, прямой путь к своему, отдельному жилью. Путь к свободе. Кто ж думал, что Соединенные Штаты такой фортель выкинут! Знай Маргарита о кризисе, сразу бы пробивалась на железную дорогу.

Тогда удалось бы избежать Артюшкина, Рузанну из Мариуполя, банкира Стасика Буйневича, Федора, оборотистую Зинку Резник и еще кучу ненужного, случайного, транзитного народа. Моряка, например.

«Случайностей не бывает, – опровергла Галкина сама себя, – все случается для чего-то, и все эти люди встретились мне для чего-то. Знать бы еще, для чего».

– На последнюю электричку успеваешь, – оторвал от размышлений Маргариту Зинкин голос.

– Да, – кивнула Марго и повеселела.

Ветер стих, мелкие снежинки в раздумье ложились на землю, навевая сон. Подморозило. Сумку, чтоб не потерять в темноте, привязали к саням. Под скрип снега и лай деревенских собак, перебрасываясь ничего не значащими скупыми фразами, приехали на станцию как раз к поезду. Зинаида помогла поднять багаж на подножку, стиснула Марго в крепких объятиях и заплакала слезами радости. Поверить не могла, что и семью сохранила, и дружбу, и самогонный аппарат.

Электричка, коротко свистнув, тронулась.

– Нас бьют – мы крепчаем! – крикнула Зина, помахала варежкой уплывающей Марго и потянула по опустевшему перрону сани.

Маргарита выложила пакеты с соком и апельсины на грязно-белую больничную тумбочку.

– Дары данайцев? – покосился Рудобельский.

Заросший суточной щетиной, Адам с забинтованными руками лежал под капельницей и вырабатывал ироничный взгляд на мир.

Галкина не повелась. Если бы она дозвонилась Артюшкину, то с радостью свалила бы на Белоснежку почетную обязанность навещать и ухаживать за раненым. Дозвониться не получилось: телефон Артюшкина был «временно недоступен», и Маргарита не стала проверять, сколько продлится это «временно».

Утром, собираясь навестить постояльца, она уговаривала себя, что делает это в первый и последний раз, и то из вежливости или из христианского долга – как угодно. В конце концов, это ее оконная рама свалилась на его буйную голову. Нужно быть милосердной к этому несчастному.

К тому же врач просил привезти медицинскую страховку мужа…

Несмотря на капельницу, бинты на руках и царапины на физиономии, постоялец на несчастного не очень тянул: сразу начал шпильки вставлять, данайцев приплел (нашелся тут Лaoкоон), а глазами дырку чуть не просверлил.

Потом поманил Маргариту одним-единственным незабинтованным пальцем и, едва она наклонилась, обхватил свободной рукой за шею и зашептал в самое ухо:

– А что это взорвалось у вас на даче? Самодельное взрывное устройство?

– Что?!

Маргарита попробовала вырваться, но Рудобельский не отпускал, держал железной хваткой, хоть и осторожно. К тому же – капельница, игла в вене. И Галкина присела бочком на край кровати.

От бинтов воняло мазью Вишневского, наклеенный на вену кусок марли, скрывающий место укола, лез в глаза – Маргариту замутило.

В палате, кроме Адама, находились еще трое собратьев Рудобельского по несчастью. Галкина повертела шеей в сгибе локтя Адама, повела глазами на всякий случай – мало ли, вдруг на соседней койке лечится пострадавший за правое дело осведомитель Управления по борьбе с терроризмом.

– Да, сильно ты повредился! Откуда у меня взрывное устройство? – жарким шепотом ответила Галкина, не оставляя попыток вывернуться.

– Вот и я думаю: откуда? Чем это вы там занимались?

– У нас газовый баллон взорвался!

– Сильно сомневаюсь… Пожалуй, надо сообщить органам о своих подозрениях, а?

Галкина покосилась на подполковника запаса. Его чувство юмора было недоступно пониманию. На разных радиоволнах они с подполковником выходили на связь.

– Это что, такая шутка?

– Никаких шуток, мэм. Когда речь идет о террористах, какие могут быть шутки? Все слишком серьезно!

Маргарита потрясла рыжими кудряшками:

– Бред какой-то!

– Да вы не волнуйтесь, мэм, компетентные органы во всем разберутся… – Веселые черти плясали в глазах Адама, но Маргарита их не видела – ракурс был не тот.

– Что ты выдумываешь, какие органы? В чем, в чем там раз-збираться? – От возмущения Галкина даже заикаться стала.

– А мне показалось, вы организовали производство тротиловых шашек.

– Ну знаешь! – Галкина дернулась, но Адам пригнул ее шею еще ниже.

Она вдохнула впитавшийся в поры моряка слабый запах «Шипра», не перешибаемый даже запахами больницы. На Адама повеяло слабым ароматом Guerlian Mitsouko: Марго, собираясь к Рудобельскому, распылила на затылок последние миллилитры из флакончика. На всякий случай.

– О каком устройстве ты говоришь? – Бирюзовые глаза были близко и мерцали таким нестерпимо холодным блеском, что смотреть в них было страшно – просто вольт-амперная сварочная дуга, а не взгляд.

Рудобельский не сдавался:

– Короче, Ева, спасти тебя может только одно.

– Что?

– Забота обо мне! Нежная материнская забота. Тогда я не сдам тебя органам. – Подбросив интригу, командир сделал паузу и добавил:

– Скорее всего.

– Какая, какая? Матери-и-инская? – протянула Маргарита, готовая убить постояльца.

– Хорошо, – быстро согласился постоялец, – сестринская.

– Это не ко мне, – со злостью отчеканила Маргарита, – это к матери Терезе.

– Так она вроде уже померла.

– Тем хуже для тебя, алкаш бессовестный. Чего ты ошивался под моими окнами?

– Ты не говорила, что всякого, кто окажется под твоим окном, ожидает сотрясение мозга. И никакой не алкаш я, – возмутился Рудобельский, – стресс снимал после развода.

– Кстати, о разводе. Может, ты погорячился? Был бы женат – сейчас не валялся бы тут в такой дерьмовой компании.

– Как вы, женщины, любите давать советы! – уличил командир Галкину в общечеловеческом грехе и отпустил на свободу.

– А мужчины не любят, ну, просто не выносят советовать, – отбила пас Галкина, поправляя пуловер.

Оба обессилели от препирательств и замолчали.

Маргарита посидела, собираясь с мыслями.

– Я сок принесла, будешь? – наконец пошла на мировую. Ей нужно было как-то сказать постояльцу, что она некоторое время поживет с ним под одной крышей.

– Очень кстати: в горле пересохло.

Маргарита вставила в пакетик трубочку. Бока тетрапака и щеки Адама тут же втянулись.

– Откуда у тебя синяк под глазом? – спросила Галкина, рассматривая похожую на неумелый макияж сине-зеленую тень под глазом Адама.

– От вас, мэм, одни неприятности, – не сразу ответил Адам, занятый соком.

– От меня?! – Марго уставилась на наглеца. – Это вместо благодарности?

– Отпуск тебе с выездом на родину! Сама проворачивает какие-то темные делишки, знакомства заводит в криминальных кругах, а люди страдают…

– Какие знакомства? Какие криминальные круги?

Ссора с отставным командиром боевой части вышла на новый уровень.

– Помнишь, урка летел с нами? Я еще тогда хотел его обезвредить. Ты же мне и не дала! Это твой знакомый? – Адам буравил Галкину взглядом из-под насупленных бровей.

– С какого рейса? Знаешь, сколько их у меня было? – слукавила Маргарита и отвела глаза. Вот оно что! Значит, уркаган наведывался к ней? Зачем? Валентина же все уладила? Или нет?

– Ну еще бы! Где тебе всех запомнить! А он мне много интересного о тебе рассказал! Одна твоя история с банком и квартирной аферой чего стоит!

– Никакая это не афера, мой адвокат уже все уладил! – бубнила Галкина, комкая пустой пакетик от сока.

Переговоры о совместном проживании под одной крышей срывались. Господи, как этому моряку удалось так достать ее? Даже курсы бортпроводников и курсы повышения квалификации бортпроводников были бессильны. Что за отвратительный тип!

– Такие, как ты, опасны для окружающих.

– Все, я пошла, – не выдержала Галкина, – мне твои инсинуации совершенно неинтересны. Вот апельсины, вот сок, учись быть самостоятельным.

– Ева, – засуетился в пределах разумного лежащий под капельницей Рудобельский, – тут такая жратва паршивая… Мяса совсем не дают…

– Мяса? – Маргарита ушам не верила.

– А без мяса мне мысли разные в голову лезут об этом взрыве… – перешел на шепот моряк.

Маргарита схватила сумку и едва сдержалась, чтобы не шмякнуть ею Адама. Чувствуя на себе тяжелый, оценивающий мужской взгляд, кинулась к выходу.

– Пират, – услышал Адам и улыбнулся. Так его никто еще не называл.

Кафе «Небеса», в котором сестры встречались последнее время, показалось Галкиной холодным и мрачным: столы украшали сухоцветы с колючками, от которых веяло одиночеством, рекламные буклеты и меню корпоративных обедов, разложенные на столике, источали агрессию. Ничего общего с небесами – скорее наоборот.

Валентина, как водится, опаздывала. Маргарита попробовала читать проспект какого-то турагентства с видами очередной туристической Мекки, но бросила это занятие – в голову ничего не лезло.

Она представляла реакцию сестры на пожар и все остальные драматические подробности своего разрушительного пребывания в деревне.

Представила и по привычке забормотала «мантру»: «Колдуй, баба, колдуй, дед, колдуй, серенькой билет, пусть у Вальки будет хорошее настроение».

Старшая сестра привыкла иметь дело с подсудимыми и подозреваемыми и квалифицировать все человеческие поступки в соответствии со статьями Уголовного кодекса. Странно, что Валька со своими прокурорскими замашками выбрала адвокатуру. Прощения от Ильющенковой не дождешься, как амнистии.

Глядя из окна на заснеженную улицу, по которой еще совсем недавно текли дождевые потоки, Маргарита вспомнила, как в детстве приставала к сестре:

– Валь, нарисуй куклу.

Маленькая Марго обожала вырезанных из плотной бумаги красавиц, которых можно было наряжать. Повседневный гардероб и обязательное свадебное платье из бумажных салфеток в несколько слоев – наряды «от-кутюр». С такой куклой можно было играть весь день без перерыва на обед, пока спать не загонят.

– Отстань, – предостерегла Валентина, которую зацепила и не отпускала история любви героини Шарлотты Бронте – Джейн Эйр.

Все были заняты. Маленькая Марго послонялась по квартире. Занятия не придумывались, без куклы жизни не было. Оставалось последнее средство.

– Мам, а Валька мне не хочет куклу рисовать.

Екатерине Георгиевне идти воспитывать старшую дочь было некогда – тесто поспело, а начинка еще не готова. Она ограничилась короткой инструкцией:

– Скажи ей, чтоб нарисовала.

Маргарита вернулась к сестре:

– Валь, мама сказала, чтоб ты нарисовала куклу.

– Сволочь, – не удержалась Валька, оторвавшись от книжки на самом волнующем месте – на поцелуе невинной гувернантки с брутальным хозяином замка.

Маргарита унеслась с доносом.

– Мам, – с удовольствием сообщила мелкая интриганка, – а Валька сказала, что я сволочь!

Маргарита улыбнулась воспоминаниям, хотя улыбаться было нечему: Вальке тогда досталось на орехи, что не способствовало сестринским чувствам.

– Привет!

Валентина устроилась напротив. Настроение у нее было отличным – либо «мантры» подействовали, либо удалось скостить срок подзащитному.

– Маргоша, ну что у тебя с головой? Повезло нам, что Зинка тебе не предложила банк ограбить, – пристыдила сестру Валентина, когда Марго выложила все как есть.

– У меня выбора не было.

– Брось! Выбор всегда есть! – со знанием дела заявила адвокат Ильющенкова. – А что, Пират тебя замуж еще не позвал?

– Ему пока не до женитьбы. Он под капельницей лежит, – поглощая яблочный штрудель, хмыкнула Маргарита.

– Да, капельница – это плохо для потенции. Отвлекает. Хотя, судя по его виду, у него всегда плохо с потенцией…

Маргарита уставилась на сестру.

– С чего ты взяла? – Мысль, что Валька проверила потенциал моряка, обожгла.

– Если у мужчины алкогольная зависимость, ему вообще не до женщин, – со значением заведя к потолку глаза, объяснила Валентина.

Личный опыт замужества Маргариты свидетельствовал об обратном, но с Валентиной спорить было бесполезно.

– Ну, вот видишь! И что у меня в сухом остатке? Придется возвращаться к Зинке и гнать самогон!

– По мне уж лучше замуж за Пирата!

– За импотента?! – не поверила Маргарита.

Галкина совсем запуталась: если у Вальки с морским офицером что-то было, то зачем она подсовывает моряка сестре?

– Знаешь, за это, по крайней мере, статьи нет!

«Нет, Валька не такая». Маргариту кидало то в жар, то в холод.

– Слушай, бывшая жена Пирата сказала, что он упрямый как осел. Ужасный человек. Характер отвратительный.

– Так это и без жены понятно, ты подбородок его вспомни.

– Я и не забывала, – буркнула Галкина.

– Кстати, ипотечную контору трясут, – за жюльеном сообщила адвокатесса, – там очень интересные факты вскрылись.

– Какие?

– Риелторское агентство, ипотечное и коллекторское – все в одних руках, все принадлежит Станиславу Буйневичу. А связи у Буйневича – сплошь криминальные. Твой Артюшкин – балбес, каких поискать. Мне его даже жалко. Банкир может Игоря потянуть следом за собой, а это от трех до шести с конфискацией.

Сестры помолчали.

Валентина, конечно, блестящий адвокат, она найдет способ свалить вину на Игоря или на Стасика, найдет статью, оправдывающую глупость сестры, камня на камне не оставит от агентств Буйневича.

Опять в душе Маргариты проснулись сомнения: имеет она право жаловаться, обращаться за помощью к правоохранительным органам? На что жаловаться? Нарушение условий договора? Буйневич его не нарушал.

Сговор? Мошенничество? Вымогательство путем введения в заблуждение? Шантаж?

Не было ни мошенничества, ни шантажа, ни вымогательства. Был сговор, но не жалких деляг – Буйневича и Артюшкина, а небесных сил против Галкиной Маргариты, рабы Божьей. За ту женщину, у которой Маргарита покупала квартиру, например. Галкина вспомнила корыстную радость, охватившую ее в момент сделки. Женщине нужны были деньги на операцию ребенку, а Маргарита воспользовалась этим.

А может, небеса ополчились на Марго за страдания и боль другой женщины, у которой Галкина много лет назад хотела увести мужа?

Тяжесть разлеглась на сердце не знающей отказа, избалованной, капризной кошкой. Только прогонишь, она тут как тут, и с каждым разом прогнать обнаглевшего зверя все труднее.

– Валь, нарисуй куклу, – брякнула ни с того ни с сего Галкина.

– Что? – Брови Валентины поползли на лоб. – Что ты сказала?!

– Куклу нарисуй!

И сестры покатились от смеха.

– У тебя нет знакомых на железной дороге? – отсмеявшись, решилась Маргарита.

Собственно, почему бы не устроиться на работу, используя связи адвокатессы? Пусть нарисует куклу!

– Зачем это тебе?

– Буду ездить, пока не выплачу кредит.

– Очередная блажь, – вынесла вердикт Валентина. – Могу попробовать, но от самой себя бегать бесполезно, если ты не в курсе.

Губы Маргариты скривились.

– При чем здесь это?

– А что при чем?

– Ладно, проехали, – отмахнулась Марго.

– Ты так и будешь голову в песок прятать?

– Валь, я любила свою работу и больше ничего не умею, только летать или… ползать. Проводницей.

Валентина насупилась, как в детстве. Вытаскивать, отмазывать, спасать – это по ее части, это ее гражданский долг, но как хочется, чтобы хотя бы близкие и родные не нуждались в ее профессиональных навыках.

– Хорошо, что у меня только одна сестра, – вздохнула она.

Адам дремал. Заросшее щетиной лицо казалось угрюмым, а подбородок на похудевшем лице – выдающимся. В расстегнутом вороте казенной пижамы курчавились темные волосы, открывался отличный вид на грудную мышцу.

Маргарита споткнулась взглядом о холмистую грудь моряка, смутилась и сунула нос в сумку.

Адам проснулся, разбуженный движением воздуха, но глаза не открывал, из-под ресниц, как пацан, с любопытством подглядывал за Маргаритой.

За минувший год любовь к Юльке стерлась из памяти. Иногда только вспоминалась обида на неверную жену: чего ей не хватало? Знала ведь, что за моряка замуж вышла, а не за инженера или учителя физкультуры.

В результате тяжелых, не всегда трезвых раздумий Адам пришел к грустному выводу: Юлька его никогда не любила. Выйти замуж за офицера ВМФ – это был для Юльки скорее вопрос престижа, чем жизни. К тому же Юлька всегда испытывала необъяснимую слабость к статистике, а статистика утверждает, что самые устойчивые семьи – это семьи офицеров ВМФ. Юлька ошиблась в расчетах – с кем не бывает.

«А я? Любил я жену?» – спрашивал себя Адам и терялся с ответом.

Ему нужен был дом – он у него был. Недолгие пять лет, но был.

А любовь – что это вообще такое? Юльке он не изменял, не считая того раза, когда попытался снять девочку в таверне «Морская».

За все пять лет – ни одного случая захода не в свою гавань. Поди разбери, что это: любовь, ограниченное воображение или обычная мужская порядочность.

С недавних пор на сердце Рудобельского стало спокойно, можно сказать, оно освободилось от постоя. Адаму было все равно, к каким берегам прибиться, в какую гавань войти и каким якорем обзавестись. Теперь Рудобельский по-новому оценивал женщин, появляющихся в его территориальных водах.

Подрагивая ресницами, Адам рассматривал Марго: к сожалению, рыжая не годилась ни для гавани, ни для якоря.

Гавань должна быть просторной, удобной, защищающей от волнений. А какая из этой пигалицы гавань? Того и гляди, придушишь случайно живым весом. А какой из нее якорь? Поплавок!

И все-таки, и все-таки… Что-то в ней было. Кошачья грация, глаза немыслимого цвета теплых морей. А ножки? Мечта всего списочного состава малого противолодочного корабля. И голос… Женщина с таким голосом должна быть полна сюрпризов…

– Привет. Кончай придуриваться, вижу, что не спишь, – проговорил низкий тропический голос дикарки, от которого сердце увеличилось в размерах и перестало помещаться в груди. Причем не первый раз, япона мать!

Адам вздохнул и заворочался. Черт бы побрал эти больничные пижамы – полгруди нараспашку.

– Я говорила с врачом, – полушепотом сообщила Маргарита, – он сказал, что ты идешь на поправку, динамика положительная.

На тумбочке появился комплект судочков. От них исходил одуряющий аромат домашних котлет, молока и чего-то сладкого.

Адам чуть слюной не захлебнулся. Потянулся к судочкам и заглянул под крышку. Маргарита шлепнула его по руке:

– Сначала каша.

– Опять каша? Я уже ел кашу. Мяса хочу, – закапризничал больной.

– В твоем возрасте каша полезней.

– В каком еще возрасте? Мне уже тридцать девять.

Маргарита фыркнула и сунула судок с кашей Адаму. Каша оказалась манной, сверху плавали желтые масленые островки. Рудобельский, придерживая судочек забинтованной рукой, с аппетитом принялся уплетать рафинированные углеводы. Неплохо, неплохо, но у Миколы Бойко все равно лучше получается.

– А по виду так все шестьдесят, – поставила на место шантажиста Галкина.

– Это потому что я тебе не нравлюсь. Ты присмотрись ко мне, – предложил Маргарите моряк, орудуя ложкой.

– Надо же, а сестра мне сказала, что у тебя нет и не может быть интереса к женщинам. Ошиблась, что ли?

Рудобельский поперхнулся. Манная каша, как и повариха, оказалась вероломной и непредсказуемой. Дыхательный рефлекс подвергся серьезному испытанию.

– Подними руки вверх, – спокойно командовала экс-стюардесса Галкина, – наклонись немного вперед. Так.

Дыхание восстановилось, манная каша нашла единственный правильный путь в желудок.

– Что это ты обо мне так заботишься? – просипел, шмыгая носом, Адам.

Маргарита, как многодетная мамаша, вытерла полотенцем нос Рудобельскому:

– Я покойников боюсь.

– Или разоблачения?

Галкина не удостоила ответом Адама: что взять с человека, повредившегося головой? Подвинула судок с котлетами, положила жареной картошки, веточку петрушки и помидор.

– Мне бояться нечего, напрасно стараешься.

– И правильно, чему быть, того не миновать. Диалектика… – Рудобельский не сводил мечтательного взгляда с натюрморта.

– Ну, слава богу! А я все думала, как ты отнесешься к тому, чтоб мы пожили какое-то время вместе!

Адам обалдело уставился на Марго, забыв о котлетах, жареной картошке и сопутствующих продуктах. Галкина наколола на вилку кусок котлеты и поднесла к губам Адама. Ноздри Рудобельского задрожали, принюхиваясь к аппетитному запаху, рот непроизвольно открылся. Марго сунула котлету в открытый рот, пока Рудобельский жевал, утешила:

– Чисто по-соседски, конечно! Ничего такого… Не бойся.

Адам отнял вилку у Маргариты:

– А с чего это ты взяла, что я боюсь? И вообще…

– Ну, значит, договорились?

– Учти, я люблю котлеты и домашние пельмени.

– Это вредно для организма.

– Для моего организма вредно видеть тебя каждый день. Отрицательное воздействие от твоего присутствия могут нейтрализовать только пельмени и котлеты. Много пельменей и котлет.

Марго уже хотела послать морячка куда подальше, но угроза остаться на улице отрезвила ее.

– Что-нибудь придумаю, – пообещала Галкина.

Судочек молниеносно опустел. Маргарита собрала посуду, по-хозяйски смахнула крошки с тумбочки, сложила полотенце.

Рудобельский был не в состоянии соображать – процесс переместился в желудок, взгляд заволокло дымкой то ли от созерцания точеных женских ног, то ли от многообещающего томного голоса Маргариты, то ли от сытного обеда, то ли от всего сразу.

– Ты завтра придешь? – с легким подхалимажем спросил Рудобельский, когда Марго уже собралась уходить.

– Если нужно…

– Принеси, пожалуйста, бритву. И еще балабасы, в смысле котлеты…

– Сам ты балабас.

Галкина направилась к выходу, шаркая выданными в приемном покое мужскими шлепанцами сорок шестого размера – бахилы закончились.

– Какие ножки, – вздохнул сосед в «шапочке Гиппократа», когда Галкина утянула шлепанцы за дверь.

Над его головой просвистела тапка Рудобельского.

– Не с твоим диагнозом!

За дверью Маргариту ждал сюрприз: по коридору, играя формами, на нее надвигалась Юля.

Вчера вечером родственник Юли звонил домой Адаму, Марго ответила, что Адам в больнице, и вот результат.

Юлю сопровождал Артюшкин. По всей видимости, эти двое пришли за благословением на брак. Встречи было не избежать.

Галкина нацепила на лицо улыбку, последний раз использованную на рейсе Магадан– Москва:

– Привет!

– Привет. Ты у Адама была?

– Да, – Галкина с независимым видом посторонилась, – он вас ждет.

Белоснежка, покачивая пышным телом, протиснулась в палату, Артюшкин схватил Марго за локоть:

– Я не понял, что происходит?

– А что происходит? – Бирюзовые кристаллики смотрели на Игоря с искренним недоумением.

– Мы с тобой обо всем договорились, – наступал на Галкину Игорь, – я погасил половину твоего кредита, а ты заявление так и не забрала! Это как понимать?

– Тише, – выдавила Маргарита, отступая и озираясь, как затравленный зверь, – нашел место.

– Да плевать на место! – взорвался выведенный из себя поборник истины. – Что происходит?

Отступать было некуда – лопатки упирались в стену.

За стеной, в палате интенсивной терапии выясняли отношения Юля с Адамом.

– А ты здесь откуда взялась? – оторвавшись от гулявшего по отделению захватанного номера журнала «Катера и яхты», воззрился Рудобельский на бывшую супругу. После обеда он позволял себе одно тайное, вполне невинное удовольствие – мечтал о собственной яхте.

У Юли было свое представление о супружеском кодексе. Уже к совершеннолетию девушка усвоила простую истину: абсолютно счастливые семьи – это семьи, в которых супруги умеют прощать друг друга. Юляша созрела для того, чтобы быть прощенной. Она не сомневалась – стоит Рудобельскому ее увидеть, он созреет, чтобы простить.

Выложив на тумбочку гроздь бананов, Юля наклонилась к больному и вытянула губки для поцелуя.

Адам отстранился от беспутной бывшей жены с брезгливостью, несовместимой с высоким званием офицера.

– Ты мне не рад? – надулась Юля, зависнув над кроватью больного.

Все было разыграно как по нотам: бесформенная грудь поплыла из выреза, как тесто из кастрюли.

– Напрасно стараешься. Я терпеть не могу бананы!

Юля даже не сразу поняла, что ее Адя, для которого не было большей ценности, чем женский бюст, отверг ее, свою жену, хоть и бывшую.

– Не пробовал их чистить? – Мелкая месть не утешила Юлю. Она выбежала из палаты, давясь слезами отвергнутой женщины.

– Ты же знаешь, дело ведет адвокат, – прижатая к стене, оправдывалась Маргарита перед бывшим любовником, ныне ответчиком по делу о мошенничестве. – Звони ей, разговаривай… Кстати, как у вас с женитьбой?

– Ты чего дурочку включаешь? Какая, к черту, женитьба? – Артюшкин стоял спиной к палате и не видел выскочившую в больничный коридор Юлю.

– Игорь, ты что, отказываешься жениться на этой очаровательной девушке?

От злости Игорь готов был размазать Галкину по стенке, справедливо полагая, что в учреждении ей быстро окажут медицинскую помощь. Он сжал ей локоть так, что Марго охнула:

– Пусти, больно!

– Значит, так, подруга, – зловещим голосом произнес Артюшкин, – или забираешь заявление, или будем по-другому разговаривать!

– Ты мне угрожаешь?

– Дружески предупреждаю.

Артюшкин увидел Юлю и выпустил локоть Марго.

– Да пошел ты, – бросила Галкина, потирая локоть, и побежала к выходу.

Марго перешла на шаг только за воротами больничного городка.

«Может, зря я так? Может, надо забрать заявление? Черт с ним, пусть катится колбаской», – успокаиваясь, подумала Маргарита. «Да? – возразил голос, – тогда Юлю некому будет сосватать. Или ты хочешь, чтобы Адам вернулся к этой дуре?»

Тут Маргарита встряхнула рыжей гривой и вслух ответила:

– Фигвам.

* * *

Через неделю Адама выписали, и пространство квартиры Маргариты как-то само собой поделилось на две зоны: мужскую и женскую. Мужской считалась гостиная, женской – спальня.

В ванной образовались «дамские» места и «мужественные». Эти последние были представлены носками на батарее, помазком, кремом для бритья и после бритья, зубной щеткой, пастой «Колгейт» с отбеливающим эффектом и флакончиком одеколона с запахом, отпугивающим кровососущих. И не только их.

Если вещи знали границы, то деспотия Рудобельского границ не ведала.

Отношения, сложившиеся по схеме «стервозная квартирная хозяйка – бедный страдалец постоялец», с первого дня совместного проживания рассыпались в прах. Их сменили другие: «строгий папочка – бестолковая дочь».

По флотской привычке Рудобельский контролировал Маргариту, сочетая контроль с придирками и издевками. Маргарита старалась свести к минимуму контакты с подполковником, но избежать их совсем не удавалось: Рудобельский взял моду стучать в дверь спальни и, услышав испуганный шорох, интересоваться:

– Маргарита Михайловна, ты ела?

Колкостям и придиркам не было конца. Режим Марго, ее неспортивный образ жизни и рацион питания – все это и еще многое другое вызывало протест моряка.

Особенно изгалялся Адам над меню Марго, которое состояло из овощей, молока, овсяной каши, рыбы, зелени и фруктов.

– По-моему, ты потолстела, – ядовито замечал Адам, прощупывая тонкую фигуру Марго насмешливым взглядом. – Весы у тебя есть?

Галкиной все чаще хотелось уронить на моряка что-нибудь потяжелее оконной рамы.

– У меня все в порядке, – заверяла Адама Марго, сжимаясь под его насмешками.

– Нет, ты взвесься, я же вижу, граммов триста лишних за сегодняшний день набрала. Надо бегать по утрам. Давай с завтрашнего дня вместе займемся? – Очевидно, Рудобельский путал Галкину с командой противолодочного корабля.

– После дождика в четверг, – заводилась Маргарита, и счастливый насмешник исчезал на мужской половине.

И так каждый день в течение двух недель. Ад кромешный.

Через две недели Галкина готова была придушить постояльца.

У Маргариты от Рудобельского, точнее, от его преследований развились комплексы, бессонница и неврастения. Нервы сдавали: Марго вздрагивала от поворота ключа в замке и от голоса Адама, отвечающего на телефонный звонок. На глаза наворачивались слезы от звука японских колокольчиков над дверью и под аранжировки Ричарда Клайдермана, хотя Марго прежде использовала их для релаксации.

И этот запах «Шипра» или чего-то похожего на «Шипр» – просто непрекращающаяся газовая атака.

Закрывшись в спальне, Галкина пыталась систематизировать знания о постояльце. Разделила страничку вертикальной линией, вписала в одной стороне плюсы, в другой – минусы.

Понять моряка оказалось не так просто. На некоторые вопросы Марго ответить не могла.

Начать хотя бы с того, что подполковник-отставник не домогался Маргариту.

С одной стороны, это был плюс, при условии, что Пират – нормальный гетеросексуал, половозрелый самец, а не импотент или неформал.

С другой стороны: если Пират – нормальный, половозрелый самец, а не импотент и не… короче, почему он не тащит женщину в постель? Неужели Маргарита такая уродка или конченая дура?

Неприятности последних месяцев стали забываться, выглядела Марго отлично: в глазах появился блеск, волосы искрились, как в лучшие времена, выражение усталости исчезло, кожа на руках стала нежной, ногти радовали глаз маникюром. Кроме того, она изредка баловала Рудобельского блюдами русской кухни.

Тогда почему Рудобельский не предпринимает никаких попыток сблизиться? Наоборот. Как нарочно, каждый вечер разжигает вражду, в результате ни о каком сближении и речи быть не может!

Маргарита знала только одного мужчину, который не тащил ее в постель, – ее бывший муж, «закодированный» алкоголик. Но Валерка был добрейшей души человек и не изводил Марго придирками. Маргарита никак не могла понять: в случае с Рудобельским сдержанность – достоинство или недостаток?

Дальше. Адам не был трезвенником. Это был плюс (при условии, что Адам не был анонимным алкоголиком).

Ночи Адам проводил дома. Значит, бабником он тоже не был. Еще один плюс (при условии, что у него не было замужней любовницы).

Стремление все держать под контролем – минус.

Характер – два минуса.

«Неужели проблемы с потенцией так далеко зашли, что сказались на характере Пирата? Тогда придется признать, что Валентина права», – рисуя на листике рожицы, мыслила Галкина.

Но если Валентина права, откуда у Белоснежки это маниакальное желание вернуть мужа? Это плюс.

Наконец, командир терпит соседство Марго. Это тоже плюс.

Так и не поняв, чего больше в Пирате, плюсов или минусов, Маргарита скомкала лист и поставила перед собой задачу – продержаться до Нового года.

После Нового года Валентина обещала место на РЖД. Каких-нибудь две-три недели – и «оковы тяжкие падут». Она вернется домой, только когда командир освободит квартиру, и, даст Бог, они больше никогда не встретятся.

Террор заботой не прекращался – моряк был последовательным в своих поступках и настойчиво преследовал одному ему ведомую цель. Галкина недоумевала: за что ее можно так презирать? Ну, не нравится она моряку, но он же умный, нормальный мужчина, а ведет себя как пубертат.

Завеса приоткрылась только однажды, когда Рудобельский пристал к Марго с вопросами об Артюшкине:

– Откуда взялся этот кадр?

– Ты о ком?

– О Юлькином почетном карауле. Она ко мне в больницу приходила с каким-то деятелем.

– Откуда же я могу знать знакомых твоей жены?

– А разве это не твой кавалер?

– С чего ты взял? – юлила Маргарита, испытывая смутное беспокойство.

Номер не прошел.

– Юлька сказала. Соврала?

– Соврала, – обрадовалась подсказке Галкина, – это мой бывший шеф.

– Где они встретились с Юлькой?

– Мы все встретились в больнице, – опять соврала Маргарита, чтобы избежать дальнейших неудобных вопросов, – а почему тебя это интересует? Ревнуешь жену? Хочешь, я вас помирю?

– Обойдусь.

– Не боишься, что уведут? Такая девушка не засидится в одиночестве.

– Как тебе могут нравиться такие юбочники? – Сбить с толку Пирата было невозможно.

– Ты о ком?

– О твоем шефе.

– А какие должны нравиться? Такие колхозники, как ты?

– Почему это я колхозник? Потому что не ем птичий корм? Так настоящий мужик это есть не станет. Когда ты это поймешь, сразу выйдешь замуж.

– Я не стремлюсь.

– Глупости. Каждая женщина стремится к замужеству.

– Знаешь, в чем твоя беда?

– Ну-ка, ну-ка. – Рудобельский великодушно позволил Галкиной высказаться.

– Если ты чего-то не понимаешь, то ты это не уважаешь.

– А ты, значит, сторонница плюрализма?

– Я сторонница уважения к инакомыслию.

– Например, голубых, розовых и скинхедов?

– Бедная Юля. Как она с тобой жила?

– Слушай, – проявил внезапный интерес Адам, – а ты хоть раз замужем побывала?

– И не раз!

Это было сильным преувеличением, Маргарите особенно похвастать было нечем: за всю жизнь один официальный брак, затянувшиеся отношения с чужим мужем и две-три интрижки. Но об этом Пирату знать необязательно.

Незадолго до Нового года Адам вышел на работу, и Маргарита вздохнула с облегчением. В течение дня она успевала восстановить чувство собственного достоинства.

Бормоча «мантры», Маргарита даже приготовила в знак дружбы вполне приличное мясо в горшочках. Адам мясо одобрил:

– Вот это еда. А это все, – он показал подбородком на пачку мюслей, – птичий корм. Поэтому тощая. А тощие – злые.

Маргарите так надоели эти ненаучные обвинения, что она не выдержала:

– Никакая я не тощая. Я – астеник! И вообще, потерпи до одиннадцатого января. Я уеду на работу.

– Работу? – Маргарите показалось, что узурпатора не обрадовала мысль, что он может остаться без единственной подданной их величества – Маргариты Галкиной.

– Да. Валентина устраивает меня проводницей на железную дорогу, – с вызовом объявила Маргарита, не удержав взятый доброжелательный тон.

Адам не мог допустить, чтобы подданная поменяла подданство. Годились все средства для сохранения численности населения в его маленьком королевстве.

– А не боишься, что я пущусь во все тяжкие без тебя? Девочек начну водить, устраивать пирушки? Квартиру загажу…

– О господи! – Маргарита принялась с ожесточением собирать посуду со стола.

Все старания провести хоть один вечер в мире и тишине закончились провалом. Ну что за человек! Галкина терялась в догадках: за что отставник ее ненавидит?

– У меня водка есть. Будешь? – услышала Марго и от такого предложения чуть не свалилась. Хорош моряк: не делает разницы между портовыми шлюхами и порядочной женщиной из приличной семьи. Валенок. А еще офицер.

– Я не пью водку, – выдавила Маргарита, домывая посуду.

– Прости. Как я мог забыть, ты же у нас самогонку употребляешь, – продолжал глумиться Рудобельский.

В тот момент, когда Галкина собиралась объявить подполковника женоненавистником, в прихожей прозвенел звонок.

– Ты кого-то ждешь? – удивился Адам.

– Нет, – пожала плечами Маргарита и вышла из кухни, испытывая самые теплые чувства к нежданному гостю.

На площадке маячила белая норка.

– Адам Францевич, – позвала Галкина, распахивая дверь, – к вам пришли!

Маргарита не успела моргнуть, как у нее на руках оказалась легкая шубка, источающая тонкий аромат лимонной цедры и жасмина.

Галкина еще водворяла меха на вешалку в прихожей, а Юля уже была на кухне и обвивала полными руками шею Рудобельского. Даже обувь не сняла, мерзавка.

– Здравствуй, любимый!

Маргарита с усталой усмешкой наблюдала за обалдевшим деспотом.

– Привет… Как ты меня нашла? – Агрессор растерянно хлопал глазами, бойцовский подбородок отвис.

– Не важно как, важно зачем!

– И зачем же? – Рудобельский расцепил жаркие объятия бывшей супруги и потащил за руку в гостиную, подальше от горевших любопытством глаз Маргариты.

Белоснежка выдернула руку:

– А где твои вещи?

– Ты зачем пришла?

Вопрос повис в воздухе – девушка умела обходить препятствия.

Юля огляделась, не найдя в гостиной мест для хранения вещей, по-хозяйски направилась в прихожую и сунула нос во встроенный шкаф-купе. Согласно конвенции, шкаф-купе был отдан на откуп квартиранту.

Белоснежка с энтузиазмом вытащила знакомую сумку и принялась освобождать полки от вещичек бывшего мужа.

Маргарита приветствовала действия Белоснежки внутренним восклицанием «Yes!».

Рудобельский высунулся и трусливо, как показалось Марго, поинтересовался:

– Юля, а что ты там делаешь?

– Я твоя жена и забираю тебя домой! – сообщила радостную весть Юля, продолжая копаться в вещах Адама.

– Давай без спецэффектов. – Рудобельский вернул почти уже собранную сумку назад в шкаф и задвинул зеркальную панель, после чего подтолкнул не в меру разошедшуюся Юлю к дивану: – Поговорим.

В голосе Адама никакого заискивания и уж тем более страха слышно не было. Реставрация диктатуры Рудобельского – вот что слышно было в этом голосе.

Юля послушно села рядом с мужем, сложила ручки с розовыми ноготками на круглых коленках, всем своим видом изображая покорность и послушание монахини ордена кармелиток. Покорность и послушание – ничего больше. Только опущенные долу глазки выбивались из образа – со дна этих серых ласковых глаз поднималась такая муть, что Галкина поежилась.

Додумать эту мысль Маргарита не успела – в спальне зазвонил мобильный, и она с сожалением покинула наблюдательный пост.

Это был Игорь. Предвидя долгий разговор, Галкина забралась на кровать.

– Марго, ты почему не забрала заявление? – Голос Игоря уже не угрожал – умолял.

Маргарита опять мысленно произнесла «Yes!» и ответила:

– И тебе здравствуй.

– Меня опять вызывал следак, я только что из прокуратуры, – заныл Артюшкин, – я перечислил банку все, что обещал, – половину суммы твоего долга, а ты опять чего-то ждешь. Чего ты тянешь? Чего еще тебе от меня надо? Ну, хочешь, я оплачу всю сумму?

– Игорь, это лишнее. Ты, главное, женись на Юле!

Марго сама не понимала, каким образом шальная мысль поженить Артюшкина с Юлькой трансформировалась в идефикс. Но идея нравилась Галкиной все больше и больше, особенно в свете того, что происходило за соседней стенкой.

Галкина попыталась прислушаться, но трубка продолжала канючить:

– При чем здесь женитьба?

Маргарита стояла насмерть:

– Нет, Игорь, так не пойдет, мы договаривались!

– Марго, не прикидывайся стервой, я же знаю, ты хороший человек.

– Правильно. Я хороший человек и плохого не посоветую.

– Кончай дурить! Какого черта? Ты мне жизнь решила сломать? – окрысился наконец Артюшкин.

– Как ты можешь? – Обида за Белоснежку захлестнула Марго. Никому не нужна бедная девочка. – Юля такая очаровашка! Ты просто еще не понял своего счастья!

– Что ты все в кучу валишь? Давай о деле!

– Игорь, это и есть дело: ты женишься – я забираю заявление. – Маргарита устроилась со всевозможным комфортом, подложила под голову подушку и теперь могла держать оборону хоть до второго пришествия. – Вообще, не понимаю, чего ты так уперся? В конце концов, не понравится – разведешься!

– Дура! – рявкнул Артюшкин, и связь оборвалась.

– Сам дурак, – буркнула Галкина и прислушалась. За стеной стояла подозрительная тишина.

«Ушли?» – со страхом подумала Маргарита и высунулась в прихожую. Юлькина шуба никуда не делась, из комнаты доносился низкий приглушенный голос Рудобельского.

«Сейчас помирятся и займутся любовью», – с неприязнью подумала Галкина, вернулась на кровать и закрыла глаза. Присутствовать при воссоединении семьи Рудобельских Маргарите не хотелось, и она потянулась за трубкой.

– Алло, Валь, это я, – стараясь говорить как можно тише, сообщила сестре Галкина.

– Что у тебя? Опять коллекторы под дверью? Ты чего шепчешь? – забеспокоилась Валентина.

– Нет, не коллекторы, а Пират с женой. Мне деваться некуда. Пусти пожить.

– Легко. Мы с Николашей завтра улетаем в Швейцарию на две недели. Приезжай.

– А потом?

– А потом будет потом, – отрезала Валентина, как всегда безапелляционно.

– Ладно, – пробубнила Галкина, – сейчас выясню, если Юлька остается – приеду.

Минут десять Маргарита провела в напряженном ожидании, никаких провокационных звуков не дождалась и задремала.

Голос Белоснежки ударился в гипсокартонную перегородку девятибалльной штормовой волной, так что Маргарита подпрыгнула.

– Я бы никогда не связалась с этим козлом Витькой, – орала гостья, – если б ты был дома! Тебя все время нет, когда ты нужен!

«Хм, значит, был какой-то козел, – с удовлетворением подумала Маргарита, – выходит, Валентина права, как всегда».

– Мне это не интересно! – Властный голос Адама добился обратного эффекта.

Вопли оборвались, зато теперь в стену бились истеричные рыдания.

Маргарита поморщилась. «Все-таки довел девушку до слез, чертов женоненавистник», – проникаясь сочувствием к Юлии, подумала Марго.

– Импотент! Будешь теперь спать с этой старой тощей шлюхой! Так тебе и надо! Мне только двадцать девять! Мне импотент не нужен! Можешь оставить его себе! – в расчете на Галкину вопила распоясавшаяся Белоснежка.

Сочувствие Маргариты испарилась без остатка: «Это я – старая шлюха? Ах ты дрянь!»

Маргарита выскочила из спальни и застала сцену в ее кульминации: набросившись на бывшего мужа с кулаками, Белоснежка осыпала его ударами.

– Урод, урод, – глухим от ненависти голосом повторяла спятившая женушка.

«Как я тебя понимаю», – опять с сочувствием подумала Марго, наблюдая, как Рудобельский с легкостью собрал беснующиеся кулаки в ладонь, встряхнул истеричку и наградил легкой затрещиной. Затрещина возымела магическое действие: Юля качнулась, пришла в себя и, собрав остаток сил, выбралась в прихожую. В этот момент она напоминала ассистентку адепта высшей магии, выведенную из гипноза.

Маргарита поспешила вернуться в спальню.

– Вызови такси, – услышала она измученный голос Юли.

«Ну конечно, последняя реплика: «Карету мне, карету!» Ай, молодца!» – покачала головой Галкина.

– Здравствуйте, машину, пожалуйста. Постовая, 4, 86, – раздался голос Рудобельского.

– Адя, мне нужна доверенность на продажу квартиры. Без твоего разрешения я не имею права ее продать, – трагическим голосом сообщила мужу Юля. Прощальная гастроль была окончена.

– Я вышлю тебе ее заказным письмом, – пообещал Адам.

Щелкнул замок, дверь хлопнула. Долгожданная тишина, показавшаяся Марго неестественной, воцарилась в квартире.

Маргарита вышла из спальни и столкнулась с Рудобельским.

Таким потерянным Галкина постояльца еще не видела, даже в состоянии абстинентного синдрома, даже с сотрясением мозга он выглядел бодрее и жизнерадостнее.

«Смотри-ка, переживает, – мелькнуло в голове Марго, – любит, наверное». Неприятный холодок окольцевал сердце: Маргарита поняла, что завидует Юле, и ужаснулась этой простой и ясной мысли.

– Ну, так как, ты меня оставишь себе? – Рудобельский оперся рукой о дверной косяк над головой Марго, желваки перекатывались под кожей, темно-малиновые губы подергивались.

– А ты что, вещь? – чужим, противно-скрипучим голосом спросила Маргарита.

Ответить Адам не успел: в квартиру вломился дикий вопль Юли:

– Помогите! Убивают!

Адама вынесло на площадку.

Юля сидела на верхней ступеньке лестничного марша и дрожала крупной дрожью. Закрывая лицо руками, девушка всхлипывала и звала маму. Шубы не было.

Перемахнув через перила, Адам понесся вниз.

Захлопали двери, на площадке появились соседи. Ольга Амбарцумяновна поправила очки, рассматривая дрожащую девушку.

– Что случилось, голубушка?

– Извините за беспокойство, у нас все в порядке, – пресекла вопросы Маргарита и втащила Юлю в квартиру.

Бегло осмотрев Белоснежку, Марго побежала за льдом: в районе скулы у Юли обнаружились ссадина и покраснение. Всучив девушке обернутые полотенцем кубики льда, Маргарита набросила дубленку и побежала за Адамом.

Задержись она хоть на минуту, не избежать Рудобельскому суда присяжных и защитника в лице адвоката Ильющенковой.

В руках отставного моряка, хватая ртом воздух, доходил Толян. На снегу, под ногами мужчин валялась роскошная Юлькина шубка.

Марго подобрала шубу и схватила Рудобельского за локоть:

– Прекрати, ты убьешь его!

– Танки клопов не давят, – отмахнулся Адам, и Маргарита вместе с шубой улетела в сугроб.

Рудобельский опять напрашивался на радикальные меры.

Двор осветили фары легкового автомобиля. К подъезду подкатили «жигули» с шашечками на крыше. Освещенная лучом фар, Маргарита выбралась из сугроба и повторила попытку оттащить Адама от Толяна – безуспешно.

Дверь такси со стороны водителя открылась, над ней появилась гладкая физиономия Артюшкина:

– Кого бьют?

– Игорь, – метнулась Маргарита, краем подсознания удивившись, что не видит его роскошного автомобиля, – помоги разнять этих двоих.

Рудобельский неожиданно потерял интерес к Толяну и выпустил его из лап. Толян, петляя и спотыкаясь, побежал за угол дома.

Артюшкин не спеша нашарил в бардачке газовый баллончик, вальяжно вылез из «жигулей», но воспользоваться баллончиком не успел. Рудобельский подлетел к такси и коротким ударом свалил Артюшкина.

– Адам! – взвыла Галкина.

Игорь забился на сиденье, заблокировал двери и больше не пытался помочь женщине. Пока Рудобельский отрывал одну за другой ручки «жигулей», Галкина набросила Юлькину шубу на голову буйному моряку. Атака на такси была отбита.

Адам остановился, стащил с головы меха – глаза приобрели осмысленное выражение. Галкина подтолкнула Рудобельского к подъезду:

– Не стой столбом, сейчас менты приедут.

Соседи, с интересом наблюдавшие за дракой, скорее всего, уже вызвали дежурный наряд. Нужно было уносить ноги.

Юля стояла перед зеркалом и с невысказанным горем в серых глазах рассматривала след удара на лице.

– Это все ты подстроила, – повернула она подпорченное ссадиной и злобой личико к Маргарите, – вот гад, прямо перед Новым годом! Адам, я ее боюсь, как ты с ней живешь?

– Боишься, значит, уважаешь, – проворчала под нос Маргарита. Сил ругаться не было – Рудобельский отнял последние.

– Адя, проводи меня в аэропорт, у меня рейс, я сегодня улетаю, – льнула Юля к мужу, – может, ты со мной?

Маргарита превратилась в слух, в напряжении ждала, что ответит Адам. Он не ответил, потянулся к куртке.

Резкий звонок телефона заставил Галкину вздрогнуть.

– Да? Да. Заказывали. – Прикрыв трубку ладонью, Марго в ожидании посмотрела на Адама.

Рудобельский кивнул, пропуская Юлю вперед:

– Выходим.

Беспокойная парочка наконец покинула квартиру.

Галкина подошла к зеркалу: в нем отразилось лицо усталой женщины средних лет.

А вот и первая морщинка – у рта. А вот и вторая с третьей – симметричные – в уголках глаз. Маргарита прижала подушечки пальцев к проблемным местам, чуть подтянула кожу – совсем другое дело.

– «У нее на крыльях глянец, у ней молодость притом», – пропела она из ранней Вероники Долиной.

А что у нее, у Маргариты Михайловны Галкиной? Ни глянца, ни молодости. Правильно командир сделает, если улетит с бывшей супругой в солнечный Магадан.

Что он там говорил начет водки? В самый раз будет.

Галкина прошла на кухню, налила в серебряную рюмочку из запотевшей бутылки, но выпить не успела.

Щелкнул замок, в прихожей завозился, раздеваясь, Рудобельский. Неужели пышнотелая Белоснежка не забрала моряка с собой, оставила «старой шлюхе», то есть ей?

– Это ты? – отомстила за свой унизительный страх Маргарита, выглянув в прихожую.

– Не похож?

– Почему вернулся?

– А куда, по-твоему, я должен деться? Или ты забыла, что я оплатил проживание на полгода вперед? Если хочешь, чтоб я съехал – верни деньги!

Маргарита закусила губу, чтоб не разреветься.

Конечно, конечно, он прав, сто раз прав! Что она собой представляет? Сорок лет, без работы, без денег, без перспектив. «Мои года – мое богатство»? Это мужчина может гордиться прожитыми годами и нажитыми морщинами, это мужчину красит все – от шрамов и седины до кривых ног и пивного животика! В результате гениального многовекового пиара любой недостаток самца превратился в соблазнительную особенность.

Но она не мужчина, она – женщина, а женщину красит молодость, молодость и еще раз молодость! Даже академические матроны, чиновницы разных мастей и депутатки всех уровней – все с радостью поменяли бы статус на молодость! А у нее статуса нет, менять нечего, и вообще похвастать нечем. Ни детей, ни семьи, ни любви.

– Что? – Слова Адама, беспощадные, как приговор, хлестали ее по щекам. – У тебя нет денег? Тогда не задавай вопросов и не удивляйся, почему я здесь! Вообще, по моим наблюдениям, ты сначала что-то делаешь, а потом думаешь!

Ком в горле у Марго пустил колючие отростки и устроился так прочно, что проглотить его никак не получалось. Галкина потерла ладонью лоб. Голос не слушался:

– Ты ищешь, на ком сорвать зло? Я, конечно, подхожу для этого как нельзя лучше. Одинокая, беззащитная женщина…

Адам поднял приготовленную рюмку с водкой, понюхал, опрокинул и криво улыбнулся:

– Беззащитная?! Аферистка и самогонщица – беззащитная?

Он сунул в рот кружок колбасы и теперь с довольным видом ждал реакции Маргариты.

– Во-первых, в этом нет ничего противозаконного! А во-вторых, какое твое дело? – выкрикнула Маргарита, прислушиваясь к душевной боли.

Что, черт возьми, происходит? Почему он к ней так относится?

– А получать за тебя синяки – это мое дело? Навертела, накрутила, а кто-то должен подставляться? Рядом с тобой опасно находиться! – Это он ей уже говорил. Повторяется.

– Не находись!

– Вынужден!

– Если бы мне было столько лет, сколько твоей Юльке, ты бы так со мной не разговаривал, – выдавила Галкина.

На душе стало черным-черно. С прямой спиной Маргарита удалилась в спальню и бросилась на кровать. Кудри взлетели дугой и в беспорядке приземлились на подушки.

Галкина лежала, глотая слезы: «Не могу больше, не могу. Пора поставить точку».

Поднялась, в спешке вытащила дорожную сумку, вывернула какие-то шмотки из шкафа, затолкала ворохом в сумку. Все было предопределено с того самого рейса, с первой встречи.

«Бежать без оглядки, бежать от этого… извращенца. К Валентине, поживу у них, – билось в голове, – видеть не могу этого… этого Пирата, надменного хама. Сколько можно издеваться надо мной?»

Маргарита затянула молнию и вытащила сумку в прихожую.

Мобильная трубка. Где она, черт бы ее побрал, вечно куда-то проваливается. Кажется, в сумке. Есть.

Сапоги, дубленка, палантин. Готово. Перчатки… Где они, елки-палки? В сумке. Отлично. Сумка на плече – все, вперед! Маргарита открыла дверь, но выйти не смогла – сумка зацепилась за что-то. «Елки-палки!» – Маргарита обернулась, недоумевая. Адам держал сумку за ремень: твердокаменный подбородок, хмурые брови, сжатые губы и чужие, противоестественные на таком лице глаза – глаза-улики.

– Маргарита, останься. Сегодня тридцатое декабря. Как встретишь Новый год, так и проведешь… Останься. Пожалуйста.

Маргарита опустила голову, застыдилась, будто подсмотрела что-то не предназначенное для посторонних глаз, поставила вещи и неожиданно для себя уступила:

– Хорошо.

Марго нервничала: «Что там можно делать столько времени? Это что, тактический прием? Все на столе обветрится, остынет и скукожится». Она уже накрыла стол, а Адам все сидел в ванной. Не выдержала, постучала:

– Адам, ты как?

Из ванной послышался бравый ответ:

– Семь футов под килем!

– Так держать, – отозвалась Маргарита и вернулась в комнату.

В красном углу стояла елка – Адам утром принес молоденькую красавицу с редкими слабыми ветками: густые и крепкие уже разобрали.

После ссоры Марго весь вечер ломала голову, пытаясь ответить на вопрос: зачем Адам попросил ее остаться? Ответ лежал на поверхности: никому не хочется встречать Новый год в одиночестве – никакого двойного дна. И все-таки?

Марго изнывала от любопытства: как будут дальше развиваться события? Ведь должен же Адам что-то объяснить? Или предпринять? Не будут же они сидеть каждый в своей комнате в праздничную ночь?

Адам не беспокоил, не позвал ужинать, не цеплял Марго, как обычно, будто забыл о ее существовании. Это было на моряка не похоже и будоражило Маргариту не хуже колкостей и шпилек, которые Рудобельский отпускал на ее счет.

Марго так и заснула, прислушиваясь к звукам через стенку.

Утром в голове у Галкиной мысли разбегались, как тараканы.

Маргарита пыталась представить встречу с постояльцем после вчерашней ссоры. О чем говорить с Пиратом? Как вести себя? Если осталась, значит, обиду надо проглотить, спрятать далеко, не показывать. Тогда что показывать? И как будет себя вести Рудобельский?

Что, если Адам пригласил ее остаться не только на Новый год?

Марго искрутилась в постели (очень хотелось на горшок), но терпела, не выходила из спальни – трусила. Когда терпение лопнуло, щелкнул замок, и Марго с облегчением услышала, как захлопнулась входная дверь. Рудобельский ушел. Отправился вдогонку за сероглазым счастьем?

Маргарита на слабых ногах выскользнула из спальни, толкнула панель встроенного зеркального шкафа-купе. Сумка, набитая вещами постояльца, осталась на месте. Значит, не уехал? Или не до барахла было в погоне за Белоснежкой?

Маргарита подбежала к окну и выглянула во двор.

Рудобельский вышел из подъезда и, не глядя по сторонам, исчез за углом дома.

Сердце заныло, не поддаваясь никаким уговорам и объяснениям.

Марго устроила пенную ванну, пытаясь успокоиться, погрузилась в воду.

Нечего врать себе, шансов у нее нет – Галкина знала об этом с самого начала. Таким мужчинам, как Пират, нравятся другие женщины: молоденькие, беспомощные, не способные принять никаких решений. Вот такую женщину хочется опекать, покровительствовать ей, с такой женщиной любой почувствует себя мужчиной. Она уже не верит в опекунство. Последним ее покровителем был Игорь Артюшкин – и что из этого получилось?

С ней, Маргаритой Галкиной, одна морока и беспокойство. Покорить сердце сорокалетней женщины парой комплиментов уже не получится. Нужно хорошенько потрудиться, а мужчины такие лентяи! И Адам не исключение. «Не Ева я, – с болью вспомнила Галкина, – чего ради меня стараться?»

В прихожей прозвенел звонок. «У Адама ключ. Кого принесло?» – Галкину все еще передергивало от неожиданных визитов. Марго даже придумала имя своему страху – синдром заемщицы.

Маргарита накинула банный халат, оставляя мокрые следы, прошлепала к двери, заглянула в глазок.

На площадке с елкой наперевес, улыбаясь, стоял Адам Францевич Рудобельский:

– Не прогонишь?

– Чтобы тебя прогнать, нужны деньги, – припомнила вчерашнее Марго и отступила в комнату поступью арабского скакуна сиглави.

Рудобельского бросило в жар, он с трудом оторвал глаза от мокрых босых ног Маргариты, стараясь не думать о том, что скрывает купальный халат.

– Не простудись, – на правах строгого папочки проворчал моряк.

– Я сейчас, – спохватилась Марго и исчезла за дверью в ванную.

Запах хвои наполнил квартиру, воспоминания обрушились лавиной, перекрыли горло – Марго еле справилась.

Адам делал вид, что не видит волнение Маргариты, и она была благодарна ему за чуткость, такую неожиданную и тихую. Галкиной даже показалось, что между ними возникло какое-то доброе чувство, похожее на доверие.

Потом Рудобельский переставлял елку от одной стены к другой, а Маргарита все не могла выбрать место для главного украшения праздника.

– Какая сложная тактическая задача, – не удержался от шпильки Адам, – найти место для елки.

Все бытовые трудности и вопросы казались Рудобельскому полной ерундой, не заслуживающей внимания. Другое дело – флотские учения и тактические маневры.

– Ставь к окну. Сам говорил, как встретишь Новый год, так его и проведешь. Нас с тобой весь год будут преследовать конфликты и разногласия. Зря ты меня остановил, лучше бы я поехала к Вальке. – Маргарита с горечью посмотрела на Рудобельского.

Адам нахмурился, выдающийся подбородок дрогнул:

– Обещаю: все будет хорошо. Ты мне веришь?

– У меня нет выбора. Валька утром улетела встречать Новый год в Швейцарию, я осталась без ключа. Но это не означает, что я стерплю твои выходки.

Адам кивнул:

– Я понял.

Марго сняла с антресолей коробку с игрушками, и они с Рудобельским обвили деревце гирляндами, повязали банты, повесили несколько шаров – слабые ветки прогнулись.

Праздник подбирался, брал в окружение, обходил с тыла, маскируясь в программе телевидения, в звуках хлопушек и петард за окном, в гирляндах, в звонке Валентины из далекого горного Санкт-Морица, в сияющих незнакомым блеском глазах Рудобельского.

О таком празднике можно было только мечтать.

Адам, сам о том не подозревая, вместе с елкой внес в дом воспоминания о лучших годах жизни. Маргарита уже перешла в тот возраст, когда воспоминания с успехом заменяют мечты. Мечтать – значит надеяться, а надежда делает нас слабыми и уязвимыми. Елка и мужчина с ласковым взглядом, говорила себе Марго, – это случайность или транзит. Оба не задержатся в ее квартире с террасой, на которой она так и не успела соорудить патио. Закончится срок командировки сначала у елки, потом у Адама. А еще раньше ласковый взгляд уступит место насмешливому, но думать об этом в праздничный вечер не следовало, и Маргарита отправилась на кухню.

Открыла холодильник и отпрянула – полки были завалены оранжевыми плодами. Мандарины – еще один привет из прошлого. Молодильные яблоки из сада гесперид.

Адам подготовился основательно, корок будет много…

Интересно, зачем и кому столько?

Галкина не ела мандарины с того самого Нового года – сегодня ночью будет пять лет. Стоит отметить это событие. Маргарита прихватила оранжевый плод, очистила и покачала на ладони, взвешивая свои воспоминания.

Любимый разламывал спелые плоды, а Галкина открывала рот, принимала на язык шершавую дольку, вонзала в мякоть зубы и запивала сок шампанским. Поцелуи со вкусом мандарина, шампанское со вкусом мандарина. Любовь с привкусом мандарина…

– Посмотри, что я купил. – Адам вынул из пакета упаковку бенгальских огней.

После этого не испечь семейный наполеон по рецепту мамы, с заварным кремом и сметанными коржами, было преступлением против человечности.

Когда наполеон был готов, а праздничный стол накрыт, Маргарита занялась собой.

Открыла шкаф, перебрала плечики с вещами и постояла в раздумье: надеть это платье со шлейфом из воспоминаний или не стоит? Интересно, она влезет в него? Все-таки пять лет – это немало.

Влезла. Даже не влезла – проскользнула. Платье сидело как на модели, пожалуй, только в груди стало немного тесновато.

Маргарита с удивлением обнаружила, что уже не саднит внутри. Затянуло. Пять лет – это все-таки немало.

Красный тонкий бархат удивительно шел к ее волосам и глазам. ОН называл Маргариту Николь, и она, как распоследняя дура, считала это комплиментом. Потом выяснилось, что это была оперативная кличка, типа Радистка Кэт. Коробка с черными туфлями стояла в антресолях – Маргарита после переезда еще не надевала их. Не до шпилек было в Марфинке, да и после Марфинки тоже было не до шпилек.

Guerlian Mitsouko уже не разбрызгивались. Пришлось отвинтить колпачок, чтобы нанести остатки на затылок и запястья с внутренней стороны. Маргарита в последний раз посмотрелась в зеркало и решила, что готова к войне полов.

Они с Адамом встретились на кухне, как корабли в нейтральных водах или как самолеты на летном поле. Авианосец и круизная яхта. Транспортный самолет и одноместный планер.

Моряк выглядел сокрушительно: выбритый до синевы подбородок, белая отглаженная рубашка, китель со звездой. Марго вспыхнула, оглядывая бравую фигуру Рудобельского, забыла о наряде, выход смазался.

Пока Маргарита рассматривала морского офицера и награды, Адам с растерянным видом рассматривал Маргариту.

Шея, плечи, руки и грудь Марго были открыты, и Адам понял, что пропал.

Ни одной косточки, никаких выпирающих ключиц, лопаток и позвоночника – чистые линии, упругая, молодая и гладкая кожа – вот что он увидел. Маргарита оказалась очень тонкой и такой… такой породистой, что только полный болван не увидел бы утонченную красоту и благородство образа.

Рудобельский не был болваном, Рудобельский был охотником и рыбаком и кое-что понимал в чистоте породы, и он увидел.

В молодости у Адама была такса – призер экстерьера. Вот это были линии и стати! Он всегда мечтал о породистой собаке и детях. Но о такой женщине даже мечтать не смел!

– Что-то не так? – заволновалась Маргарита. Она ждала комплиментов, а на лице Адама читалась паника.

– Здорово, – раздувая ноздри, как бык на арене, показал Рудобельский на красный бархат, – у нас такого цвета скатерть была на судне.

– Могу снять. – Маргарита пожалела, что вырядилась в этот кусок кумача.

– Не надо! Красиво. – Рудобельскому никогда не давались комплименты. – Идем к столу?

– Да, идем.

Отставник подставил локоть, Галкина церемонно положила ладонь, стараясь держаться на расстоянии от моряка. Адам покосился на спутницу. Япона мать! Это же Ева – единственная, только для него, Адама, предназначенная женщина, с которой и в горе, и в радости, и в болезни. Как он мог так лопухнуться? Чуть не упустил.

Стол был накрыт с большим искусством: серебро на белой льняной скатерти, крахмальные салфетки, свернутые трубочкой и вдетые в кольца, фужеры под крепкие напитки, под шампанское и воду. Тарелки для смены блюд, белые свечи в симпатичных веночках. Ева знала толк в сервировке.

Не выставив никакой оценки стараниям Марго, Адам ловко, как метрдотель со стажем, усадил даму, наполнил бокалы вином.

– За тех, кто в море, на вахте и на гауптвахте, – стоя, поднял бокал Рудобельский.

Маргарита обалдела от такого тоста:

– За старый год!

– За все вместе, – согласился моряк.

Едва пригубив, Маргарита побежала на кухню – в духовке томились отбивные под сырной корочкой, пора было вынимать и нести к столу горячее.

Галкина доставала противень, когда услышала голос президента:

– Дорогие земляки!

– Марго! – позвал Адам.

– Сейчас!

– Поздравление уже, – появился Рудобельский на кухне, – и вообще, в таком платье у плиты стоять – преступление.

Галкина сунула Адаму блюдо с отбивными:

– Иди, открывай шампанское, я сейчас.

Марго нырнула в шкаф, достала увесистый сверток, упакованный в блестящую подарочную бумагу. «Справочник яхтсмена» Бобы Бонда – настольная книга всех отставных офицеров ВМФ, если верить Владимиру Кунину. Вот и узнаем, о чем мечтает Рудобельский!

Рудобельский с аппетитом уплетал отбивную.

Поздравление президента уже обещало счастливую семейную жизнь, процветание и мир во всем мире, а шампанское было еще не откупорено!

– Адам! – Марго схватила бутылку. – Обжора! Открывай шампанское!

– Вкусно, – оправдывался Адам, освобождая горлышко от фольги.

Маргарита с подозрением посмотрела на Рудобельского: второй комплимент за вечер…

Вино играло, пенилось, переливалось через края, Маргарита потянулась через руку Адама, торопясь, отхлебнула из фужера. Животом почувствовала крепкую мужскую руку – распрямилась, как пружина.

– С Новым годом, дорогие земляки! – Поздравительная речь закончилась.

– С Новым годом! – У Маргариты от нетерпения ныло все внутри.

Загадать желание под отбивание часов! Желание! Их так много, что списком подавать можно в небесную канцелярию!

«Тили-бом», – начали перезвон колокола на Спасской башне. Один, два, три, четыре… Бу-ум! Часы!

– Поздравляю. – Маргарита, смущаясь, протянула блестящий сверток Рудобельскому.

– И я тебя.

В руках Адама блеснула коробочка.

– Спасибо. – Бирюза, точно после реставрации, засияла глубиной и чистым цветом.

Адам протянул бокал, они чокнулись, выпили как раз под последний, двенадцатый удар курантов.

– Я не успела загадать желание, – расстроилась Маргарита, зажигая бенгальский огонь.

– А я успел.

Адам не торопясь обошел стол, вынул из дрожащих пальцев Маргариты заискрившийся фейерверк, сунул в стакан с водой.

Марго, не мигая, следила, как раскаленный прутик зашипел и выпустил тонкую струйку дыма. Остановившимися глазами она смотрела, как наклоняется лицо Адама, как приближаются беспощадные губы. Все, это конец. От волнения у Маргариты стали покалывать подушечки пальцев. Губы затягивали в воронку страсти. Страсть – это быль и слезы. Надо выбраться! Марго задохнулась и закрыла глаза. Выбраться! Выбраться? Придет же в голову!

Гирлянды перемигивались, строго соблюдая очередь, выходили на сцену: сначала зеленые огоньки, потом красные, после них желтые. И только в высшей точке замысла выбегали все вместе.

– Ева ты моя.

Этот шепот и все, что творил с Маргаритой Адам, так потрясли ее, что она разревелась. «Валька, дура, тоже еще, нашлась сексопатолог», – вытирая слезы, вспомнила Марго.

Адам перепугался этих слез, как, кажется, ничего в жизни не пугался.

– Япона мать! Что такое? Не понял, что такое?

– Слишком сильные эмоции, – прячась от взгляда Адама, всхлипнула Маргарита.

Лоб у Рудобельского блестел мелким бисером: диван разложить не успели, Адаму было тесно, и он боялся нечаянно придавить этот венец эволюции – гибкое, податливое, безупречное женское тело. Только об этом, кажется, и думал.

Самые смелые надежды Адама оказались недостаточно смелыми – эта женщина таила бездну головокружительных сюрпризов. Например, эти слезы после близости – что они значат? Вот вопрос. Если бы его спросили об этом друзья-сослуживцы во время стоянки на рейде, он не задумываясь ответил бы, что нужно тащить бабу в койку. Чтобы не дискредитировать высокое звание офицера морского флота России. Но они уже в койке. Тогда что означают эти слезы? Было о чем задуматься.

Маргарита видела, с каким удивлением и восторгом разглядывал ее этот… этот дикий моряк, но ей нужны были словесные подтверждения.

– Жена у тебя молодая, не жалеешь, что не уехал с ней? – отбросив с лица скрутившуюся тугим завитком прядь, испытующе посмотрела Марго на Адама.

Рудобельский бросил быстрый взгляд на разгоряченное лицо с еще трепещущими ноздрями:

– Жалею, что женился. Ошибся курсом: маяк был на профилактике… А ты разве не ошибалась?

– Ошибалась… Посадочные огни не горели, я и приземлилась не на свою полосу…

Рудобельский пересел на пол, оставив Маргариту лежать на диване, как на пьедестале. Взгляд Адама скользил с разметавшихся рыжих кудрей на глаза, спускался к губам, с губ соскальзывал на заостренный подбородок и прямую линию шеи.

Под пледом прятались по-девичьи упругая грудь, впалый живот, круглая попка и длинные, скульптурной лепки ноги. Чтобы оторваться от этой роскоши, требовалось все мужество офицера. Адам не чувствовал себя достаточно мужественным. Маргарита была как ведьмин напиток: чем больше пьешь, тем больше пить хочется.

Рука Адама поднырнула под плед.

– Слушай, Марго, а почему ты больше не летаешь?

Галкина хмыкнула.

– Вот тот рейс как раз и был последним. – В глазах Маргариты вспыхивали и умирали хороводы огоньков. – Командир написал на меня рапорт, заявил, что я не справилась со своими обязанностями, не предотвратила драку, устроила танцы на борту, создала аварийную ситуацию, подвергла опасности жизнь пассажиров и экипажа, что приборы чуть не отказали… В общем, все, что мог, собрал…

– Постой, какие танцы?

– Понимаешь, я тогда хлебнула по ошибке водку с клофелином.

– Чего? – не поверив, переспросил Рудобельский. – С клофелином?

– Кстати, ты тоже. Я не успела рот открыть, как ты хлопнул стаканчик. Да. Я ее приготовила для того пакса, ну, у которого «белка» была.

– Ну ты и штучка! А я понять не мог, отчего меня вырубило! – Адам сжал в руках мягкие ступни Маргариты.

– Щекотно! – взвизгнула она.

– Ты ревнивая?

– Не знаю, – соврала Галкина, закуталась в плед, села по-турецки, посмотрела на Адама сверху вниз. «Ну и кто здесь теперь подданный?» – можно было прочитать в этом взгляде.

Рудобельский согласен был на служение – такая преданность и вера были в его глазах. Маргариту смущали эти перемены: что за ними стоит, надолго это все или так, под настроение? Ей ли не знать, какой обманчивой бывает новогодняя ночь: поматросит и бросит.

– А ты как оказался на берегу?

– У нас перед Новым годом кок поставил брагу… Ну а кто-то настучал. Тут же комиссия нагрянула, кок не успел все выбросить. Банку изъяли, нас всех собрали – в общем, обычная свистопляска… Я прикинулся валенком и выпил все.

Марго повалилась на спину, захохотала.

– Рудобельский, ну ты даешь! И что дальше?

– Дальше? Дальше неинтересно. – Адам махнул рукой.

– Нет, так нечестно, – возмутилась, поднимаясь, Маргарита, – я же все тебе рассказала!

– Ты – женщина, тебе положено рассказывать, – заважничал моряк, не выпуская ступню Марго. Ему все время хотелось прикасаться к ней – к этой королеве эльфов.

– И коку ничего не было? – не отставала королева.

– Перевели на другой корабль, но дело замяли. У Миколы семь или восемь душ детей… Кстати, я от него посылку с салом на днях получил… А меня отправили на берег под предлогом сокращения. Да у нас все время терки с командиром были…

Адам снова перебрался на диван. Маргарита завозилась, сооружая из пледа индийское сари.

– Я пойду? – Бирюзовые глаза смотрели безразлично-холодно.

– Вечер только начался, – пообещал тиран и деспот, зарываясь в волшебное место между гладким плечом и прохладным атласным ушком, – Ева моя.

«Кажется, это у меня проблемы с потенцией», – с тихим ужасом подумала Марго.

Губы Адама преследовали ее, бежать было бесполезно и не имело смысла – от себя быстрее получится спрятаться, чем от этих бескомпромиссных губ.

Маргарита выгнулась – кожу обожгло.

– Адам, – отозвалась она, чувствуя себя пластилиновой в руках мужчины с таким древним именем.

Когда дело дошло до новогоднего подарка, котировки Маргариты взлетели на недосягаемую высоту.

Адам раскрыл сверток, вынул руководство Бобы Бонда и только головой покачал в немом восхищении – с эмоциями у моряка была напряженка, но Марго видела, что попала в яблочко.

Открыв справочник, Рудобельский, сам того не желая, вспомнил бывшую жену и подумал, что Юлька ни за что не догадалась бы сделать такой подарок. Она ненавидела море, морскую службу и корабли. Да и про Бобу Бонда никогда не слышала. Дарила рубашки, не интересуясь вкусом и пожеланиями мужа. Его это не обижало, он считал, что мужчина, тем более морской офицер, может обходиться без таких сентиментальных мелочей, как подарки и душевные разговоры. Оказывается, ошибался: получать подарки так же приятно, как дарить. И разговоры разными бывают. Может быть, его Ева любит рыбалку, собак и детей?

Маргарита под фантиком обнаружила знакомую коробочку Guerlian Mitsouko и перевела счастливые глаза на Рудобельского. Был повод обняться.

– Марго, скажи, ты любишь детей?

– Глупый вопрос. Кто же не любит детей?

– А собак?

– Глупый вопрос. Кто же не любит собак?

– А рыбалку?

– Глупо тратить время на рыбалку, если есть дети, собака и любовь.

За все новогодние каникулы объятия разомкнулись только дважды.

Первый раз – когда Рудобельский ходил в магазин (список покупок составляли общими усилиями, обошлось без разногласий), второй раз – когда позвонила Валентина.

Праздники заканчивались, когда адвокатесса велела Маргарите срочно ехать в ипотечное агентство «Атолл».

Покинув квартиру, Маргарита точно осталась без позвоночника. «Это помрачение ума», – сказала она себе, борясь с желанием вернуться. Как она теперь устроится на железную дорогу? Или лучше сбежать от моряка сейчас, пока не поздно? Маргарита решила положиться на судьбу.

– Валь, получается с железной дорогой? – спросила она сестру, как только Валентина показалась из машины.

– Железная дорога пока недоступна. Наверное, валяется пузом кверху в Акапульке какой-нибудь или на Багамах. Нужно подождать. Выглядишь отлично, – добавила сестра, – похоже, у Пирата полный порядок с потенцией?

Маргарита с тоской в глазах кивнула:

– У меня сексуальная зависимость от него, Валь.

– А у него от тебя?

– Не знаю.

– Ну и дура. Я уверена, что у него возникла стойкая сексуальная зависимость. Он тебя не выпустит из своих лап.

– Откуда знаешь?

– В новостях передавали.

– А если серьезно? У тебя с ним что-то было?

Валентина затормозила:

– Ну и дура! Да мы с твоим Пиратом несовместимы, как огонь и вода. И чтобы это выяснить, не обязательно трахаться. Моряку нужна размазня, вроде тебя. Он же не может не командовать. Пока тебе не надоест, все будет хорошо. А когда тебе надоест выступать в роли юнги, станет плохо.

– И что делать?

– Прикинуться маленькой девочкой. А еще лучше, если эта маленькая девочка родит ему кого-нибудь. Тогда командиру останется командовать только собой.

– Думаешь?

– Уверена.

В ипотечном агентстве было сумрачно и безлюдно.

Из-за двери с табличкой «Председатель» слышались размеренные, приглушенные удары.

Валентина постучала.

– Входите, – отозвался голос.

Раскачиваясь в кресле, Буйневич – Клуни метал дротики в мишень от дартса.

– Сокращение, – пожаловался Стасик, – все приходится делать самому. Иногда нужна разрядка.

Сочувствия Стасик не дождался, наоборот.

– Вы же только что из Таиланда. Прану восстанавливали, небось тайскими массажами, океаном, азиатками, так что не жалуйтесь. Давайте ваш договор.

Валентина читала новый договор, марала его и возвращала Стасику.

– Не-ет, – не соглашался председательствующий Буйневич, – Валентина Михайловна, это уже слишком. Хлеба-то меня не лишайте.

– Это хлеб с икрой и маслом, голубчик, – назидательным тоном выговаривала Стасику адвокатесса, – в такое время грешно. «Пир во время чумы» – слышали о таком явлении?

– Что-то припоминаю, – пробухтел банкир. Тектоническая глыба по имени Валентина Ильющенкова придавила его, как и многих – не продохнуть.

Финансовый гений больше не сопротивлялся, послушно внес правки, еще раз распечатал документ, и Валентина позволила Марго подписать его.

Когда подписи были поставлены на двух экземплярах, Стасик приуныл:

– Все хорошее когда-нибудь заканчивается.

– Не обольщайтесь, молодой человек, – обнадежила Буйневича адвокат Ильющенкова, – для вас все только начинается.

– Не понял? – Глаза Стасика стали страшными – прозрачными и бездонными, как колодцы. Это были глаза человека, видевшие не просто кровь, а большую кровь.

Валентина сложила свежеотпечатанные листы в файлы, посмотрела с ленцой в колодцы, не впечатлилась.

– Это как вам будет угодно. Вот повестка в прокуратуру. Завтра вас ждет следователь Дремучев. Ваши подельники уже дают показания, так что я, как адвокат, рекомендую вам не запираться.

Стасик откинулся в кресле, с ироничной полуулыбкой на губах посмотрел на Валентину:

– Какие подельники? Какие показания?

– Артюшкин Игорь Николаевич. Знаете такого? Продал дачу, машину, квартиру, погасил недоимку по налогам. Живет с мамой и таксует. А между ночными сменами успевает давать показания, чистосердечно раскаиваться и признавать вину.

Валентина сделала паузу, оценила эффект. Финансовый гений побледнел, Ильющенкова осталась довольна и продолжила:

– Анатолий Красильников, тюремная кличка Шельмец, показал, что выполнял наезды на клиентов по вашему указанию. Алик Галустян показал на очной ставке с Красильниковым, что получал от вас адреса клиентов, на которых надо было «наехать». Так что веселье только начинается, господин Буйневич. Думаю, вам понадобится адвокат. Обращайтесь. Ну что, пойдем? – Это уже относилось к Маргарите, которая слушала сестру с все возрастающим изумлением.

Так вот что ее удивило тогда, во дворе дома – отсутствие красного спортивного авто! Неужели Игорь продал свой болид? Игорь – и «жигули»? Невероятно.

– Сегодня у меня дел больше нет, могу тебя подвезти, – предложила Валентина, когда они вышли из ипотечного агентства на холод.

Январское солнце уже закатилось за горизонт, оставив после себя простуженную серую мглу с разрывами петард – мальчишки круглосуточно расстреливали новогодние запасы.

Галкина ничего этого не слышала и не видела, ее оглушила мысль: если Артюшкин смог, то и она, Маргарита Галкина, сможет. Не в том смысле, чтобы продать роскошную тачку, квартиру и начать таксовать или уйти в монастырь. А в смысле мировоззрения: Игорь его изменил.

– Валь, спасибо, я сама доберусь. – Маргарита рассеянно поцеловала сестру и направилась к остановке маршруток.

Все повторялось: необыкновенный Новый год и поиск работы. Все уже было. Маргарита скупила все газеты в киоске и засела с ними у телефона.

Многие годы она кружила на одном месте, теперь круг должен разомкнуться.

Пять лет назад необыкновенный Новый год закончился довольно прозаично.

Прямо с ложа любви Галкина примчалась в Домодедово, на рейс в Петропавловск-Камчатский.

Регистрация уже заканчивалась, Маргарита вошла в здание со служебного входа и совершенно отчетливо услышала из динамиков голос диктора:

– Бортпроводница Галкина Маргарита Михайловна, вас ожидают у справочного бюро.

Сердце совершило кульбит: Марго ни секунды не сомневалась, что любимый ждет ее с букетом голландских белых (желтые, конечно, красивее, но, говорят, плохая примета) роз. А может, даже… В воображении Маргариты возникла бархатная коробочка… Сердце совершило еще один кульбит.

Галкина, не чувствуя под собой ног, понеслась к окошку с надписью «Справочное бюро».

К справочному тянулась унылая очередь, но роз, ни голландских, ни отечественных, не было. ЕГО тоже не было. Зато оказалось, что у НЕГО имеется супруга – крепкая, энергичная, властная климактерическая особа. Какую сцену пришлось пережить Маргарите – знают только те, кто пережил нечто подобное сам.

«Прошмандовка» и «шмара» были самыми невинными из потока бранных имен, которыми наградила Галкину законная супруга любимого мужчины. Видимо, долго готовилась к встрече, штудировала словарь синонимов и словарь жаргонизмов.

Скучающая очередь повернулась в сторону скандала, с любопытством разглядывая разлучницу. Жалкая, встрепанная разлучница привлекла на свою сторону мужские симпатии, бабы были на стороне законной супруги.

– Господи, – поджимали губы раскормленные мамаши семейств, – что он только в ней нашел? Соплей перешибешь.

Конфликт ширился, еще немного, и прозвучала бы команда «Ату ее!».

Спас Маргариту Лева Звенигородский, случайно оказавшийся на месте скандала. Он технично оттеснил пунцовую Галкину от фурии и спрятал в ВИП-зале, где и предложил свое покровительство – покровительство чужого мужа и отца троих детей.

Рассматривая слюнявые губы Левы, Маргарита тогда усомнилась в справедливости мироздания.

Манипулировать Левой оказалось несложно: он как огня боялся собственную супругу, и все пять лет Маргарита без особого труда отбивала вялотекущие домогательства командира.

В результате все равно осталась без работы…

Газеты пестрели предложениями работодателей.

«…Медсестры, няни, – читала по алфавиту Галкина, – повара, разнорабочие, слесари, сантехники…»

Горничная так горничная. С проживанием так с проживанием.

Вариантов было немного: проживать предлагалось либо в частном особняке, либо в гостинице. Маргарита склонялась к гостинице. Ничего личного, как говорится, только бизнес.

Галкина набрала указанный под объявлением номер:

– Алло, я по объявлению. Вам горничные нужны? Нет. Опыта нет. Но есть представление о работе, – закончила Маргарита, слушая гудки отбоя.

«Нас бьют – мы крепчаем», – вспомнила Галкина любимую поговорку Зинаиды и сместила палец на следующее объявление.

Занятая поиском, Марго не услышала, когда вернулся с работы Адам.

– Ритуля, – позвал Рудобельский, – ты где?

– Ой, ты пришел, прости, – Маргарита подхватилась, – у меня жаркое на плите. Сейчас ужинать будем.

– Чем занимаешься? – Адам обнял, потерся колючей щекой, нашел губы Марго.

– Да так, ерундой.

В сравнении с поцелуем все выглядело ерундой.

Марго не посвящала Адама в свои планы. Они не обсуждали совместное будущее, никаких предложений Адам не делал. И Маргарита даже себе боялась признаться, что готова сбежать от Рудобельского, лишь бы не разочаровать его и не разочароваться самой.

Он – Адам, но она ведь – не Ева. Сколько может продлиться очарование? Все всегда заканчивается, нет ничего вечного. А уж мужская любовь вообще неуловима, как эфир. И Марго прилагала сверхусилия, строила ментальную стену, чтобы держать дистанцию, чтобы мужчина не занял все пространство, не стал незаменимой этнической пищей, без которой она, Марго, вымрет, как эскимосы без китового мяса.

– А вечером что собираешься делать? – допытывался Адам, обследуя губами лицо Марго.

Маргарита хмыкнула. Все вечера они проводили одинаково: начинали в спальне, заканчивали на диване перед телевизором. Или наоборот.

– На прием к английской королеве собираюсь…

– Отлично! По дороге заедем в одно место, я тебе кое-что покажу…

– Заинтриговал! Намекни хотя бы… – воспламеняясь от касаний, попросила Маргарита.

– Потерпи!

– Опять потерпи? Вы сговорились с Валькой? Она – потерпи, ты – потерпи. Разве нельзя все и сейчас? – слабея, шептала Марго.

– А что сказала Валентина? – Адам отстранился, чтобы лучше видеть марианские впадины.

В таинственных глубинах на мгновение мелькнула тайна, но только на мгновение – Маргарита никак не могла усвоить первое правило леди: «Должна быть в женщине какая-то загадка». Видно, плебейская кровь вытеснила в ней дворянскую.

– Я говорила тебе: у Вальки есть связи в РЖД, она обещала меня пристроить проводницей. Вчера сказала, что ее знакомый еще не вернулся с новогодних каникул. Надо подождать.

По лицу Адама пробежала тень, он подтолкнул Марго в сторону прихожей:

– Одевайся!

– Куда? А ужинать? – упиралась Марго.

Адам уже снимал с вешалки дубленку:

– Отставить разговоры, юнга!

Через пять минут они с Рудобельским уже были в такси, через двадцать за окном появились очертания набережной с урнами и холодными, унылыми скамейками, а еще через десять показалось строение приземистого здания речного вокзала.

– Адам, – заерзала Маргарита, – что мы тут делаем?

Адам молчал, только улыбался юнге покровительственной улыбкой бывалого моряка.

Речной вокзал был похож на арктическую станцию, застрявшую во льдах. Шпиль на башенке напоминал антенну. Потревоженные вороны снялись с парапета, недовольно каркая, перелетели на заснеженную крышу здания и оттуда с любопытством поглядывали на Рудобельского с Галкиной.

Галкина изнывала от любопытства не меньше вороны. Река во льду, до навигации еще пять месяцев, чего они тут забыли?

Выйдя из машины, Адам направился к продуваемым всеми ветрами, вмерзшим в лед речным прогулочным теплоходам.

Маргарита, ничего не понимая, огляделась: в густых сизых сумерках терялся берег с высоким мысом и маяком. Ряды зачехленных катеров прижимались к парапету набережной.

Что-то знакомое мелькнуло в окружающем зимнем пейзаже, что-то похожее в жизни Галкиной уже было. Она вспомнила: взлетно-посадочная полоса, силуэты лайнеров, себя, под присмотром месяца покидающую завьюженное поле.

– Рит, давай скорей! – с волнением оглядываясь на отставшую Галкину, поторопил Рудобельский.

Проваливаясь каблуками в снег, Маргарита побежала от воспоминаний, догнала Адама.

Он взял Марго за руку и вывел к теплоходам, ожидающим весны. Выбрав в ряду один, Рудобельский заглянул под брезент.

Это был речной прогулочный двухпалубный малогабаритный теплоход с облупившейся краской на боках. Маргарита давно заметила, что корабли красивы только издали, не то что самолеты. При ближайшем рассмотрении корабль оказывается много раз перекрашенным и заново облезшим судном с гнутыми поручнями и плохо задраенными иллюминаторами.

Рудобельский так не думал.

Забыв о Маргарите, он совершал вокруг теплохода ритуальный танец: ходил кругами, заглядывал в иллюминаторы, любовался на проплешины, хлопал, гладил корпус и что-то бормотал. Маргарита почувствовала, что замерзает, и, скользя и спотыкаясь, потащилась за Рудобельским.

– Девочка моя! Красавица! – услышала она.

Таких интонаций Марго не слышала от Адама даже во время соития: это было больше чем секс, гораздо больше. Это было удовлетворение самого тайного и запретного желания. В Галкиной проснулось неведомое чувство – ревность к ржавому куску железа. Соперница с равнодушием избранницы наблюдала за муками Маргариты, подставляла тощие, обшарпанные бока под ласковые ладони Рудобельского.

– Нравится?

Галкина замерзшими губами чуть слышно спросила:

– В каком смысле?

– В прямом – нравится или нет?

– Ну, жить я бы в такой штуке не хотела….

– Эх ты, червяк сухопутный! Это же корабль! Девочка моя… – опять обратился Адам к железяке.

– Похожа на проститутку на пенсии, – не выдержала Марго.

– Молчать, юнга, – Рудобельский строго посмотрел на Галкину, опять перепутав ее с командой противолодочного корабля, – услышит – обидится. Теперь это наш корабль!

– В каком смысле? – растерялась, перестала соображать Маргарита.

– В том смысле, что Юлька привезла деньги за мою долю квартиры… Вот я и купил нам корабль!

– Юля здесь? – Внутри у Галкиной все заледенело не от холода, а от мысли, что Юля опять попытается отнять у нее Рудобельского.

– Да, у нее здесь какой-то воздыхатель появился – она при мне с ним трепалась по телефону, Артюшкин какой-то.

– Артюшкин? – глупо переспросила Марго.

– Ну да, она его по фамилии зовет – такая фишка.

Артюшкин с Белоснежкой? Неужели идиотская, глупейшая идея (ничем иным, кроме авантюры, назвать ее Марго не могла) навязать Игорю Юльку, связать их узами брака оказалась такой жизнеутверждающей? Неужели они встречаются? Вот уж действительно прикольно!

– Что с тобой, Рит?

– Ничего, – соврала Галкина.

– Тогда не отвлекайся.

Не успела Маргарита привести в порядок мысли, как Рудобельский потряс ее следующим сообщением:

– С завтрашнего дня приступаешь к несению службы.

– В каком смысле?

– В том смысле, что начнешь собирать документы на лицензию – будем летом на этой ласточке катать пассажиров по реке. Как тебе идея?

Маргарита, как глухонемая, смотрела на пар, с которым срывались слова с губ Адама и таяли в морозном воздухе. Предложение рождало в душе бурю. Выходит, новогодняя ночь не обманула?

– Так нравится или нет? – приставал Рудобельский, приглашая Марго разделить его радость.

– Адам, я же ничего в кораблях не понимаю! – взмолилась Галкина.

– А тебе и не надо. – Он обнял Маргариту и уткнулся в шею холодным носом.

Было щекотно и зябко, но Маргарита терпела. Она чувствовала кожей: то, что скажет сейчас Адам, – это важнее любви, секса, предложения руки и сердца, это важнее жизни. Галкина от волнения даже зажмурилась – так боялась пропустить хоть слово.

– Зато весь причал светится, – сказал Адам, с нежностью посматривая на встревоженное розовое ушко, – его издалека видно, как посадочную полосу: ни с чем не спутаешь! И маяк рядом.

Примечания

1

П а к с ы – авиапассажиры – от аббревиатуры в перевозочной документации на английском языке – Persons approximately.

2

Псалмокатара – букв. проклятие псалмами.

Content

Анна Яковлева
Посадочные огни

Примечания