Грэй Ф. Грин

Кетополис: Киты и броненосцы

Предисловие к русскому изданию

Как подобает в большом деле, начнем издалека.

В 1958 году вышел в свет гениальный роман Фрица Лейбера «Серебряные яйцеглавы» (The Silver Eggheads), в котором в гротескной форме, очень живо, смешно и весело была изображена гибель культуры. Своего рода «Фаренгейт 491°», но не пафосный и трагический, а карнавальный и разухабистый. Если кто-то прочтет сейчас этот роман в переводе на русский и оглянется по сторонам, он поймет, что все уже было, и было описано. И что гибель — это, пожалуй, перманентное состояние культуры.

Но помимо, так сказать, общей темы романа, знатоки прочитывали в нем и отдельные «вкусности»: в частности, Зи Кия утверждала, что практически все персонажи романа — это узнаваемые шаржи на всех сколько-нибудь заметных деятелей американской научно-фантастической тусовки, и при чтении соответствующих эпизодов у прототипов возникали корчи и судороги.

В самом начале романа появляются и тут же погибают «единственные жертвы профессионального мятежа» — случайные посетители литературной фабрики, отец и сын, одетые в «лазурного цвета матросские костюмчики с перламутровыми пуговицами», говорящие по-исландски (к сожалению, матросскость костюмов и исландский язык из русского перевода исчезли — наряду с робосексом, текстами издательских договоров и другими детальками, которые нашим редакторам показались непонятными или излишними). Между тем папа в матросском костюме, который по-исландски поучает сына в матросском костюме

(Сын (пиная словомельницу). Дурацкая старая машина!

Отец. Сейчас же прекрати! Видишь ли, существует множество способов рассказать одну какую-то историю.

Сын (продолжая уныло пинать машину). Да, папа.

Отец. Каждый способ определяется выбором слов. Когда первое слово выбрано, остальные должны ему соответствовать. Они должны нести одно какое-то настроение и создавать нарастание напряжения с микрометрической точностью… Что все это значит, я тебе объясню в другой раз…

Сын. Хорошо, папа.

Отец. В словомельницу закладывают общий план книги, и он поступает прямо в ее электронный мозг — очень большой, даже больше, чем у твоего папочки! И она выдает первое слово наугад. На техническом языке это называют «снять козырь». А иногда первое слово в нее закладывает программист. Но когда словомельница выбирает второе, оно должно по настроению точно соответствовать первому — как и третье, и четвертое. Если заложить в нее один план и дать сто разных первых слов — по очереди, разумеется, — она напишет сто совершенно разных книг. На самом деле это гораздо сложнее и недоступно пониманию маленького мальчика.

Сын. Значит, словомельница рассказывает одно и то же, только разными словами?

Отец. Ну, в общем, пожалуй, да.

Сын. По-моему, это дурацкое изобретение.

Отец. Совсем не дурацкое, сынок. Все взрослые люди читают романы. Твой папочка тоже их читает.

Сын. Да, папа. А это кто?

Отец. Где?

Сын. А вон там, идет в нашу сторону. Дама в голубых штанах. Она забыла застегнуть блузку…

Отец. Кх-м… Немедленно отвернись! Это… это писательница), — нет, эти персонажи не могут быть никем, кроме как Олафуром Ионсоном и Халлдором Олафурсоном, — как легко догадаются те, кто знаком с исландской антропонимикой, отцом и сыном.

Для того чтобы понять, как эта парочка попала на страницы романа, обратимся опять к Зи Кия, собирательнице фэнзинов и малотиражных НФ-журналов 30-х, 40-х и 50-х годов. Оказывается, с 1941 по 1959-й год было опубликовано полторы дюжины рассказов Олафура Йонсона (некоторые подписаны инициалами), а главное — обширная статья «Спонтанный сюжет» (выполненная именно в виде диалога с маленьким мальчиком), в которой автор делился теми идеями, что позже обстебал Фриц Лейбер. Ионсон также предлагал для построения сюжетов пользоваться игральными картами и костями, картами Таро, гадальными книгами, в частности «Книгой перемен» (все догадались, кто из грядущих классиков последовал этим советам?).

А потом литературные опыты Олафура Йонсона прервались, и он вернулся в Исландию; что случилось, нам неизвестно. Это произошло в начале 60-х годов.

Сын его (единственный из восьми, который избрал литературную стезю), Халлдор, писал в своей автобиографии, что отец владел небольшой рыболовецкой фирмой; скорее всего, это мистификация, поскольку некий Олафур Йонсон был среди профессоров Рейкьявикского университета, поддержавших в 1968 году требования студентов о реформе высшего образования.

Еще известно, что в годы войны молодой морской инженер Олафур Йонсон создал один из вариантов магнитного обнаружителя морских мин и подлодок, а после войны работал в небольшой американской конструкторской фирме.

И это, пожалуй, вся доступная нам информация об отце.

Перейдем к сыну.

По сообщенным им о себе сведениям, Халлдор родился в 1955 году в Исландии (хотя на самом деле это произошло в США); как и подобает настоящему писателю из «Серебряных яйцеглавов», он основательно поработал над своей биографией, так что отличить правду от вымысла почти невозможно. Да, у многих писателей расхожей литературы вымышленные спецназовско-контрабандистско-тюремно-садомазо-пиратско-дальнеплавательные биографии просто прописаны в контракте, но вряд ли автору изящных историй в стиле ретро стали бы предлагать примерно такое: «Гаспар де ла Нюи мыл посуду в парижских ресторанах, работал стюардом на космическом лайнере, был ассистентом в подпольном абортарии (по заданию уголовной полиции), шофером такси на Монмартре, камердинером виконта, чьи предки участвовали в крестовых походах, лесорубом в сосновых лесах Французской Канады, изучал межпланетные законы о разводах в Сорбонне, проповедовал гугенотство среди черных марсиан и служил тапером в публичном доме. Принимая мескалин, он мысленно перевоплощался в пятерых знаменитых французских сводников и воссоздал для себя все перипетии их бесславной карьеры. Он провел три года в психиатрической лечебнице, где дважды пытался избить медсестру до смерти. Великолепный аквалангист, он продолжил на Венере бессмертные традиции своего соотечественника капитана Кусто и стал свидетелем подводных оргий венерианских русалок…»

Тем не менее из всей обширной авантюрной автобиографии Халлдора (контрабанда оружия, гонконгские финансовые аферы, полгода жизни на нелегальном положении в Индонезии и т. п.) более всего верится вот в этот эпизод:

«Когда я принес рукопись в английское издательство Pan MacMillan, мне сказали, что мое имя слишком сложное для неисландского слуха и мне нужен псевдоним. "Дайте мне десять минут", — ответил я. Я вышел на улицу, закурил первую за день сигарету и посмотрел на море. Был ноябрь. Я вернулся и сказал: "Пишите: Грэй Грин". "Что это значит?" — спросил редактор. Я пожал плечами. "Цвет моря осенью", — ответил я. (Grey Green, англ. — буквально: серо-зеленый.) В это время хорошо пить, глядя на волны».

Все остальное, сказанное им о себе, кажется манерным вымыслом. Призванным, возможно, скрыть настоящую правду.

Почему такое долгое вступление, хочет спросить читатель. Читатель в наше время нетерпелив, ему нужно знать все сразу, в темпе, однозначно, без вторых смыслов и с банальной моралью (а лучше без морали). Так вот, Грэй Грин такого удовольствия ему не доставит. Верный заветам своего отца, он создает непредсказуемые, а главное, не укладывающиеся ни в какие известные технологические схемы сюжеты; верный правде самой жизни, а не выдуманным представлениям о ней, он может уронить главного героя в пропасть в тот момент, когда тот вовсе не готов к просветлению, и не получил два предупреждения об опасности, и не искупает своей смертью чью-то вину, — а просто потому, что этот идиот перебрал лишнего, забыл фонарь на столе и вышел отлить к обрыву («Химик»). Что автор хотел сказать своим произведением? — разочарованно вопят те, кто к таким кунсштюкам не привык. Вот ровно то, что сказал: ты можешь быть гением, ты можешь создать механизм управления миром, но какой в этом смысл, если мир по-прежнему тебя не замечает? В любом случае, закрыв «Химика», через какое-то время открываешь его вновь, потому что не веришь, что в этой книге принципиально нет никаких загадок, — нет, загадки должны быть, просто я их не заметил!..

Этот дебютный роман принес Грэю Грину одну из исландских литературных премий, а в дальнейшем, после перевода на английский, — и номинацию на настоящего «Букера» (не путать с «русским "Букером"», номинироваться на который и тем более получать который становится все более и более позорно).

После «Химика» было несколько морских повестей, из них одна — «Яхта "Чинго" без такелажа» — есть не что иное, как увеличенный в несколько раз рассказ Олафура Йонсона «Без такелажа». Несомненно, поскольку Олафур жив, здоров и в случае чего мог бы и возразить, этот опыт был поставлен по обоюдному согласию.

Поставим на этом эпизоде зарубочку и пойдем дальше.

Роман «Броненосцы», написанный на исландском и не переведенный на другие языки, считается неудачей и самим автором, и его критиками; однако несомненно, что это был первый подход к штанге под названием «Кетополис», принесшей писателю славу и деньги (а вместе с ними — и свободу перемещения; известно, что Грэй Грин побывал на всех континентах и посетил около ста стран; в определенном смысле это ставит под сомнение его дописательскую «бродяжью» биографию).

Известные нам лишь по дайджесту, «Броненосцы» кажутся чересчур старомодными по манере изложения и давно устаревшими по содержащимся в них идеям. Разумная раса, живущая в глубинах океана, — и то, как она воспринимает события мировой войны, все эти падающие сверху искореженные железные монстры, все эти дожди из человеческих тел… Смелая экспедиция, предпринятая обитателями глубин для изучения этого странного феномена, то, как исследователи пытаются разобраться в опасных феноменах, как гибнут один за другим, — все это дано, к сожалению, слишком лобово, примитивно, антропоцентрично, слишком быстро герои понимают, что происходит, дают моральные оценки происходящему — и, хуже того, моментально разбираются, где зло, а где добро. Такая необоснованная проницательность персонажей, похоже, показалась нереалистичной самому автору, и он постарался свернуть сюжет самым радикальным образом: двух последних членов экспедиции, ведущих яростный спор о том, что менее этично: покидать друзей в трудную минуту или втягивать свой народ в чужую для них войну, — накрывает глубинная бомба, сброшенная с американского эсминца.

Однако и в этом неудачном произведении было то, за что Грэя Грина оценили впоследствии: отстраненный взгляд на надводный мир, словно впервые увиденный подводным разумным обитателем. Батальные сцены Второй мировой кажутся такими же странными и неземными, как бои с марсианами в «Войне миров»; и еще эти люди, к которым невозможно привыкнуть…

Этот роман как бы пришел из конца сороковых, настолько он старомоден; и в нем чувствуется реальный военный опыт автора. Ставим вторую зарубочку.

Да, именно это мы и хотим сказать: скорее всего, Грэй Грин — псевдоним не одного Халлдора, а творческого дуэта, отца и сына, Олафура и Халлдора (кстати, пока они были американцами, они носили фамилию Лакснесс по месту рождения). От отца — изощренная фантазия, военный и американский опыт, методичность и занудство в лучшем смысле; от сына — разнузданное воображение, умение увидеть жизнь под невозможным углом зрения, умение создать отстраненность и остраненность мира буквально двумя штрихами…

Пока на первых ролях был отец, получились «Химик» и «Броненосцы»; но со временем роли поменялись. И стал «Кетополис».

Не будем хоть как-то пытаться пересказывать эту эпопею: пересказ получится и бледнее, и длиннее оригинала — а главное, непонятнее. Многое в «Кетополисе» заключено в придаточных предложениях, отсылках к несуществующим книгам, детских воспоминаниях второстепенных персонажей, рисунках ковров — и так далее. Поскольку — и это признал сам автор — сюжет создается по мере написания текста с помощью неназванного гадательного устройства (есть предположение, что это книга «Моби Дик» и колода карт Таро), то нет нужды говорить, что финал непредсказуем. Но это вовсе не значит, что сюжет хаотичен, — напротив, он отличается ажурностью переплетений сюжетных ветвей, изяществом поворотов, а неожиданность ходов никак не выглядит хаотичной.

Что заставляет задуматься о сущности гадания…

На сегодняшний день написано три книги «Кетополиса», на русский переведена лишь первая: «Киты и броненосцы». Автор в промежутках между поездками в Антарктиду и в нетуристические регионы Меланезии пишет четвертую. Всего обещано пять книг.

С нетерпением ждем.

Андрей Лазарчук

ЧАСТЬ I. В СЕТЯХ

[1901 год. Кетополис. Фотографии в коричневых тонах, сепия. Клетчатые пиджаки, лаковые штиблеты, котелки. Дамы в платьях с турнюром. Женские шляпки. Экипажи. Паровые мобили, похожие на коляски без лошадей. Револьверы. Снова экипажи. Газовые фонари. Электричество. Лейденская банка. Автоматы — продавцы газет. Слухи. Вы слышали, второго дня… Ужас! Ужас! Морские офицеры в форме, с кортиками, гуляют под ручку с дамами. Над крышами завис дирижабль. В театре «Ла Гвардиа» дают «Коральдиньо». Играет Генрих Тушинский. Гений! Гений! Да, гений, но как он пьет… вы слышали? Разбил швейцару лицо. Неслыханно! Мерзкий скандал. А завтра у него дуэль. О, даже так? Перед спектаклем. Неужели со швейцаром? Что вы, это был бы ле моветон, как выражаются наши друзья-галлийцы… С морским офицером. Но ведь господин Канцлер запретил офицерам драться! Война. У бедняги нет выбора. Задета его честь. Если откажется, он погиб в глазах света. Уничтожен! Уничтожен! Но что еще хуже, он погибнет в глазах Заславской. Опять эта Ядвига. Шлюха. Снова она. Сам Анджей Любек ухаживал за ней. Вы знаете? Это давно не секрет. Предлагал миллион. Она отказалась, надменная. Фабрикант рыдал у ее ног. Жестокая. Бедный Анджей пробовал стреляться… Идиот, с его капиталами.

А бедняга-офицер пойдет на каторгу. Увезут прямо с места дуэли. Да, да, вы не ослышались. Господин Канцлер подписал приказ. Какие формальности в наше время? Остенвольф у стен Патройи. У него какие-то новые автоматоны. Ужас! Ужас! Вы слышали свежую запись Шаляпина? Эти новые звуковые пластинки великолепны… Я не слушаю. Что вы, один скрежет. Голос совершенно плоский. Не скажите! Шаляпин… У Шаляпина бас, а где вы слышали там бас? В лучшем случае — далекое эхо через телефонный аппарат. Это провинциально. Нет, опера! Только опера. О, это восторг! Шаляпин в роли Левиафана — чистый, незамутненный… Провал? Ну уж нет, позвольте не согласиться! Провал, это когда… В никелевых карьерах мятеж! Каторжники взбунтовались! Покупайте «Огни Кето»! Покупайте!

Боевые паровозы. Дикари с духовыми трубками. Идут за автоматонами и жарят на кострах наших доблестных морских пехотинцев. Что вы, какой же это бред?! Мне рассказывали…]

МОЕ ИМЯ НИКТО: ИСТОРИЯ ОФИЦЕРА (I)

Океанский бриз рвет полы черной морской шинели.

Светает. Утоптанная трава, рядом — обрыв, волны бьются о серые камни. Летят брызги. «О скалы грозные дробятся с ревом волны».

Офицер бросает шинель на руки вестового, остается в мундире. Без перчаток пальцы занемели, мерзнут. Офицер дышит на них. Белесый пар улетает в сторону. Холодно. Секундант Тушинского в черном сюртуке, в плаще, в шляпе, которую придерживает рукой. Худое костистое лицо. «Делайте п-поправку на ветер!» — говорит секундант офицера. Тушинского все нет. Наконец слышен шорох колес и рокот двигателя, шумный свист пара. На дороге, ведущей из города, появляется черный мобиль на резиновом ходу. Шофер в коже, в круглых очках, насмешливо улыбается. Кабина за ним закрыта темными шторками. Машина дребезжит на камнях, лихо разворачивается, испускает гудок. Стравливает пар. Смех. Женский, грудной. Звучит насмешкой? Нелепо, странно. Секунданты переглядываются.

— Где д-доктор? — спрашивает секундант офицера у секунданта Тушинского. Тот молча качает головой. Не знаю. Секундант офицера срывается, бежит к стоящей вдоль обрыва веренице машин. Ветер доносит его сорванный нервный голос:

— Где доктор? Ах, б-боже ты мой!

Тушинский все не выходит. Опять смех. Наконец ведут доктора. Он цапельно перебирает ногами. Кто-то открыл шампанское — слышен хлопок, голоса: о! за вас! за вас, друзья! Доктор пьян. Это худой старик в цилиндре. Белые усы и борода клинышком. У него брюки в тонкую полоску, выше щиколоток, тусклые лакированные ботинки. Доктора держат под руки. Один из людей отделяется от группы и бежит к офицеру. Это его секундант.

— Где п-пистолеты?! — нервничает секундант.

— А кого убили? — спрашивает доктор с интересом.

Издалека, от города, доносится первый удар — медленно раскатывается в стылом воздухе. Офицер поднимает голову. Бьют часы на ратуше. С заминкой — гораздо ближе — начинают бить часы за Старым портом. Бомм. Бомм. Боммм. Размеренные низкие удары, усиленные эхом. С английской четкостью отстукивают положенное хронометры далекого адмиралтейства. Офицер считает: шесть, семь… С последним ударом дверь мобиля распахивается, на подножку встает человек. Это стройный мужчина в модном пальто. Он изящно откидывает руку с папиросой, замирает так. Тушинский!

— Эффектно, — говорит кто-то за спиной офицера. Порыв ветра разрывает аплодисменты в клочья. Тушинский раскланивается.

— Я не опоздал? — разносится его мягкий голос.

— Вовремя, — говорит офицер хрипло. Тушинский вздрагивает.

Секунданты ведут переговоры. Офицер поднимает взгляд. Небо — сырое и серое. Парусина, провисшая от дождевой воды.

Над побережьем вытянутым пятном плывет дирижабль. Трансокеанский, с материка. Если повернуть голову, то вдалеке, за рядами крыш, видно ледяную иглу Хрустальной башни — воздушного вокзала. Но офицер этого не делает. Офицер закрывает глаза.

…Цеппелин занимает полнеба. Брюхо у него серое и грязное. Раздувшаяся туша. Он медленно приближается к причальной башне. Это один из верхних этажей. Цеппелин движется медленно. Наплывает. Лица людей за стеклом. Р-раз! Рты раскрываются одновременно — люди кричат, но не слышно ни звука. Внезапная глухота. Отражение цеппелина движется в стекле. Дирижабль так огромен, что рассудок тянется словно резиновый.

Вытянутое тело с надписью LES TRANSPORTS NATIONAUX AERIENS втискивается в башню. Стекло крошится. Кронштейны гнутся и стонут. Маленькие люди начинают судорожный бег. Их фигурки мечутся и дергаются.

Взрыв. Вспышка. Стена разом лопается. Плиты хрусталя выскакивают из створок и летят вниз. Ниже, ниже, ниже — до самой земли. Здесь стриженая трава и посыпанные песком дорожки. Плиты беззвучно падают и так же беззвучно разбиваются. Осколки медленно проносятся перед лицом дамы с белым зонтом, протыкают насквозь собаку, человека в рединготе, летят дальше. Черные росчерки крови летят вслед.

Офицер стоит и смотрит. Вспышка — почему-то серая — вспухает на башне. Это видно издалека. На тонкой ножке вырос чудовищный нарыв. Весь Кетополис смотрит на это.

И ни звука.

Офицер открывает глаза. Возвращаются смазанные голоса и шум ветра. Грохот прибоя, далекий смех. Хлопки шампанского. От вереницы машин тянутся к месту дуэли любопытные. Офицер поводит плечами, морщится.

К нему подбегает бойкая журналистка:

— «Огни Кето», позвольте представиться, меня зовут… господин лейтенант! да постойте же!

Офицер отмахивается.

Секундант Тушинского беседует с Тушинским. Секундант офицера стоит неподалеку. Доктор привалился к его плечу и дремлет.

Суровый господин с жесткими пшеничными усами. Перед ним — раскладной пюпитр для письма, бумага и чернильница со стеклянным витым пером. Налетает ветер, воет, теребит бумагу, но листки не уносит, бумага закреплена. Господин в летах, грузен. Спокойствие и равнодушие.

Он держит в руках луковицу часов, цепочка уходит под жилет. Господин защелкивает часы и убирает в жилетный карман.

Этот важный господин — распорядитель дуэли.

— Господа… господа, прошу ко мне! — повышает голос распорядитель, чтобы перекрыть вой ветра. — Начинаем.

Он зачитывает вслух, о чем договорились секунданты, подводит итог:

— Был выбран поединок на пистолетах. Что ж, вполне ожидаемое решение. Остались некоторые формальности… Каким оружием желаете воспользоваться? На ваш вкус, господа: дуэльный набор от Мортимера — рекомендую, классика! — или превосходная пара галлийской работы. Что выбираете? Господин актер, слово за вами.

— Я бы предпочел револьверы, — говорит Тушинский. — Если позволите.

Молчание. Лица секундантов вытягиваются, но распорядитель невозмутим.

— Ваше слово, господин лейтенант?

…мертвый, раздувшийся дирижабль, выброшенный на берег. И чайки кружат над ним.

— Согласен.

— Прекрасно, — распорядитель даже не моргает. — Благодарю, господин актер. Тогда, я считаю, будет справедливым, если ваш противник выберет дистанцию. Какую дистанцию предпочитаете? Господин лейтенант!

Офицер поводит плечами.

— Простите?

— Дистанция, господин лейтенант?

— Тридцать шагов, — голос звучит низко и хрипло, как от недосыпа.

Распорядитель кивает: все по кодексу. Потом говорит:

— Господа, позвольте осмотреть ваше оружие.

Негромко щелкает застежка кобуры. Офицер протягивает револьвер рукоятью вперед. Черные каучуковые накладки, вороненый металл, в предохранительное кольцо продет витой шнур. У офицера — побелевшие пальцы, неровно обгрызенные ногти. Револьвер Тушинского из светлой стали, рукоять украшена перламутром. Секунданты осматривают оружие, диктуют распорядителю по очереди — тот записывает:

— Револьвер системы Лебеля, калибр восемь миллиметров. Ствол длинный.

— Револьвер системы Кольта, морской, калибр девять. Ствол средний.

— Неравноценно, господа, — говорит распорядитель, закончив писать. Револьверы лежат перед ним на раскладном деревянном пюпитре: блестящие металлические рыбины. — Неравные условия. Что будем делать?

Тушинский открывает рот… Офицер резко дергает головой: неважно. Тушинский переводит движение губ в многозначительное «о!».

Некоторое время распорядитель молчит, внимательно смотрит на противников. В пшеничных усах гудит ветер. Глаза светлые и неподвижные — точно из стекла.

— Должен предупредить, господа, — произносит распорядитель наконец, — что выяснившиеся обстоятельства придают дуэли статус «исключительной». Вы знаете, что это означает?

— Это означает, — продолжает распорядитель, игнорируя возмущенные возгласы секундантов, — что суд чести может счесть условия и итог поединка сомнительными, что, в свою очередь, приведет к судебному разбирательству. Вы меня понимаете?

Глухой рокот волн. Вой ветра.

— Да, — говорит офицер.

— Да, — Тушинский. — И стала буря…

— И у вас нет возражений?

— Нет.

— Нет.

— Ваше право, — заключает распорядитель. — Однако мой долг — внести изменения в протокол. Извольте дать мне несколько минут…

Прежде чем встать к барьеру, офицер в последний раз оглядывается. Скальный обрыв, волны бьются о камни. Водяная пыль. К городу ведет дорога — зигзагом; вдалеке виден маяк Фло и — гораздо ближе, темным конусом, с головой в облаках и тумане — маяк Тенестра.

1. Имя

Зовите меня Козмо.

Мое имя никак не переводится, и искать в Библии значение его бесполезно. Разве что кроме одного — мои родители, как вы уже, наверное, догадались, безумно любили оперу. Иногда мне казалось, что они любили оперу больше, чем меня.

Сейчас, пройдя путь от точки А до точки Б, получив пулю в левую руку и станцевав танго (вы о нем еще узнаете), я могу сказать: так и есть. Я не входил в круг родительских интересов. Наверное, когда у них появился я — красный и сморщенный, орущий благим матом, — родители сходу предрешили мне карьеру оперного певца-баритона, но — просчитались. Любимца публики из меня не вышло. Певца, к счастью, тоже.

Из меня, в общем-то, не вышло даже приличного баритона.

— Ааааа! — кричу я, размахивая руками. Голос мой звучит чисто и красиво — как только может звучать голос восьмилетнего мальчишки. Я бегу по песку в белой матроске, в синей шапочке с бомбоном; из-под моих ног вспархивают откормленные чайки. В голове шумит ветер и прибой. За моей спиной — песчаный пляж, вдалеке — белая парусиновая палатка. Идиллия. Там моя мама читает сочинение госпожи Шелли, а отец дремлет в шезлонге, надвинув на глаза панаму и уронив руку с подлокотника. Волна пенно накатывает на песок, убегает, шипя и огрызаясь. Пальцы отца недавно что-то сжимали, теперь между ними струится вода. Я как наяву вижу эту картину: под зеленоватой толщей остаются белые исписанные страницы. Кажется, это какое-то очередное либретто…

Маму зовут Гельдой, отца — Константином. Она социалистка, он регуляр-инженер с Механического, делает боевых автоматонов.

Вроде бы все рассказал?

Ах, да. За мной по песку гонится нянька.

Я на бегу поворачиваюсь и показываю язык. Няньку зовут Жозефина, она галлийка из Прованса. Сейчас я назвал бы ее хорошенькой, тогда считал, что она дура. В общем, уже в том возрасте я подозревал, что все мои беды будут от женщин.

— Ааааа! — кричу я, когда разозленная девушка наддает и хватает меня за шиворот…

— Да, — говорю я спустя семнадцать лет. В глотке моей, вероятно, умер кто-то простуженный. Тушинский улыбается — господин актер улыбчив и отменно вежлив — как вежливы мертвецки пьяные люди. Гений, говорят мне. Он, несомненно, гений. Голоса плывут в свете газовых рожков, искривляются желтыми полосами. Генрих, повторяет Ядвига настойчиво. Имя тяжело опускается на дно. Я молча смотрю. Ядвига сегодня в иссиня-черном платье и прекрасна настолько, что я едва могу дышать. В изгибе ее шеи — бог. По крайней мере, я не видел лучшего изображения бога.

— Козмо, скажите хоть вы! — Ядвига поворачивается ко мне.

…У меня и сейчас перехватывает дыхание.

— Козмо?

Кажется, время не властно над двумя вещами — оперой и человеческой глупостью. Как двести лет назад певцы разевали рты, выводя ля, так и сейчас некто вроде меня открывает рот, чтобы стать похожим на большую рыбу.

Спустя много лет я сижу здесь, на веранде, набросив на плечи китель с контр-адмиральскими эполетами, и вспоминаю. Ноги мои босы, нагретое дерево под пятками, а я смотрю, как вниз по течению шлепает катер, брызги солнца летят с колес. Протяжный гудок возвещает о прибытии. Рано они сегодня. Я щурюсь, смотрю на солнце. Рано. Еще и одиннадцати нет. Под веками пылает красным. Что ж, поиграем в жмурки, Козмо Дантон, господин контр-адмирал, которого не существует. Я привычно потираю шрамы на запястьях. Как они выглядят? Кто побывал на каторге (или прочитал хотя бы один графический роман в бумажной обложке — что полезнее), знает, как они выглядят… Ну, как следы кандалов.

В тот вечер, открыв рот, я сказал:

— Пани Заславская, выходите за меня замуж.

Наверное, я был смешон — влюбленные обычно смешны.

— Козмо… ну зачем вы?

Хороший вопрос. Я вижу: рядом шипит граммофон. Звук — блестящий, жестяной, свернутый в раструб — бьется в замкнутом пространстве. Стены гостиной. Темный орех, резные панели — рельеф их словно вдавлен в мой мозг. Еще вижу: стук каблуков, скрип паркета, отблеск света на бокалах. Смех. Сладковатый запах хороших папирос и плохих манильских сигар. Я щурюсь. Кажется, глаза совершенно пересохли…

Сейчас, прожив на свете больше полувека, пройдя мор, глад и встречу с родственниками жены, я понимаю: есть слова, которые не стоит произносить. Это как в танго — прежде чем сделать шаг, нужно встретиться взглядом. И чтобы ответили «может быть». Иначе будет не танец, а неловкость и насилие. Например, если сказать без всякой подготовки: я люблю тебя — результат предсказуем.

Или: предлагаю руку и сердце…

Понимаете?

Это вынуждает другого быть жестоким. А это мало кому понравится — быть таким жестоким бескорыстно.

…Впрочем, Ядвига оказалась милосердна. Она дала мне возможность снять свои окровавленные трупы с ее бастиона.

— Козмо, милый, вы как всегда шутите!

Если бы. Я стою перед ней, лицо горит как обожженное. Уши мои пылают. Кажется, прислонись я сейчас к деревянной панели, останется выжженный отпечаток.

— Я не шучу. Впрочем, как вам будет угодно, — я кланяюсь.

— Козмо!

Я ненавидел ее тогда. Ненавидел всю — от цвета глаз до вышивки на платье. Целую вечность мне казалось, что сейчас я ее ударю… А потом вечность закончилась, и мне стало все равно.

Так бывает после выстрела.

Иногда, проводя учебные стрельбы, я командую: приготовиться, залп! В башне — ровное гудение электричества. Спусковая педаль уходит из-под ноги. Гальванер кивает и замыкает рубильник. Секунду ничего не происходит. Затем (БУМ!) рывок в сторону; казенная часть орудия — серо-стальная, огромная, как свисающий зад слона, — уходит назад. Удар настолько мощный, что его не воспринимаешь сознанием — просто мир вокруг в одно мгновение сдвигается, застывает… расслаивается на прозрачные пластины… собирается и бежит дальше. Но уже по-другому. Мир изменился. Пара чугунных болванок, несущихся с бешеной скоростью, его неуклонно меняет. И где-то вдалеке, рядом с учебным щитом-мишенью, через несколько секунд вырастут фонтаны воды.

— Перелет! — говорю я, оглушенный. — Поправка…

На губах — кислый вкус горелого пироксилина.

…Единственное, что мне в тот момент хотелось, — подойти к кушетке и лечь лицом вниз.

— Не уходите, прошу вас, — сказала Ядвига, неправильно истолковав мой взгляд. Или правильно. Положила руку на мою, сжала. — Побудьте со мной сегодня.

Женщины.

…Зря она беспокоилась, пускать пулю в висок я не собирался. Не дождетесь. Есть нечто непоправимо пошлое в том, чтобы выплеснуть мозги на стену. Даже если кажется, что под черепной костью у тебя — не живое серое вещество, а гипсовый муляж из кабинета анатомии. В бытность мою гардемарином мы стащили такой и подбросили в койку нашему товарищу. Думали, он закричит, а мы посмеемся. Он не закричал. Он как-то очень тихо и серьезно сказал «мама» — так, что у меня мурашки по телу побежали. Озноб в затылке.

Впрочем, мы все равно смеялись. Идиоты.

Ядвига сказала: не уходите. И я остался у ее ног истекать кровью.

Тот вечер.

Больше тридцати лет прошло, а я помню: танцующие пары, стук каблуков, рассыпающийся мелкими бусинами женский смех — есть такая сиамская игрушка, «дождевое дерево», которую переворачиваешь, и кажется, что внутри — целый ливень. Я стою под звуками этого смеха, цветные бусины скатываются с моих плеч и разлетаются по полу. Коньяк обжигает горло. Побудьте. Я тяну бокал за бокалом. Со мной. Глоток за глотком. Сегодня.

— Козмо?

…Вколоть бы эфир под кожу — и все хорошо.

— Вы не видели Генриха? — Ядвига смотрит на меня и говорит: — Кажется, вам уже хватит, Козмо. Сколько вы выпили?

Комната передо мной покачивается. Меня окружают милые и приятные люди.

— Все прекрасно, пани. Вам помочь?

Красный ковер. Я поднимаюсь по лестнице на второй этаж — вернее, бегу. Боль внутри не отпускает. Я уже знаю, почему Яда мне отказала. Конечно! Еще бы! Лучше быть любовницей знаменитого актера, чем женой моряка. Это же просто. А ты, Козмо, — идиот. Мелькают ступени. Одна, хитрая, пытается выскочить из-под ноги. Врешь! Я с размаху припечатываю ее каблуком — раз! — и продолжаю бег. Всего лишь. Обида напоминает изжогу от коньяка…

Впрочем, это, наверное, и была изжога.

Наконец я достигаю вершины. Оглядываюсь. Из ниши белый гипсовый амур таращит на меня невидящие глаза. Смотрю вправо, влево. Длинный коридор с десятком дверей — белых, красных и даже, кажется, одна синяя.

Так. И где мне его искать?

Снизу раздаются: музыка, голоса. Я начинаю поиск.

За третьей по счету дверью я натыкаюсь на целующуюся парочку — она выгибает спину, бедро, струящееся розовым шелком, мужская рука, лежащая на нем. Пардон, простите, эскюз-муа — выхожу и только тут вспоминаю, что не разглядел лица кавалера. А если это Тушинский? Возвращаюсь. Мужчина в ярости поворачивается: «Опять вы?! Идите к черту!» Нет, кажется, не он. Девушка, чуть откинув голову, смотрит на меня с интересом. А она ничего. Я говорю: «К вашим услугам» — чудовищно низким голосом, глядя ей в глаза, и выхожу. За моей спиной вибрации кругами расходятся по комнате и затихают в обтянутой розовым груди.

…Все-таки из меня мог бы получиться приличный баритон.

Стою в коридоре.

С минуту пытаюсь сообразить, что меня все-таки беспокоит. Что-то здесь определенно не так.

Потом понимаю.

Конечно! В чертовом доме слишком много комнат.

2. Любовь

Давайте поговорим о любви.

Мою няню зовут Жозефина. Типичная галлийка — темные глаза, тоненькая, шатенка. Отцу она нравилась. Были они любовниками? Не думаю, для этого отец был слишком хорошо воспитан. Но нравилась ему несомненно. Я помню его неловкие почти-ухаживания, мимолетные взгляды. Впрочем, тут я отца не виню. Пустая оболочка Гельды Дантон к тому времени уже никому ничего заменить не могла — ни мне мать, ни отцу жены.

Впрочем, я забегаю вперед.

Жозефина.

Она стала моей первой любовью.

Да, я догадываюсь, что вы хотели спросить.

Нет, тут другое.

Воспитанные девочки — рыжие кудряшки, платья с оборочками — не в счет. Даже если мужчине всего одиннадцать лет, у него должны быть легкие увлечения…

— Знаешь, папа, я влюбился. Не знаю, как это произошло. Просто случилось. Не знаю, как произошло. Просто так получилось. Я влюбился.

Сказал мальчишка, мой ровесник. Для меня это было новостью — такая откровенность.

И такие чувства.

В нашей семье это было не принято. В нашей семье обожали оперу, могли признаться в любви к Вагнеру или Фолетти, рассуждали о психологической составляющей роли Аделиды (она его любит! нет, не любит) — и все. Слово «любовь» я слышал в основном где-то рядом со словом «либретто».

— И все же она… — говорила мама.

— Да что ты!

В беседе родителей я принимал посильное участие — насупленно молчал или корчил рожи.

Теперь у меня появилось другое занятие. Иногда Жозефина садилась за рояль, играла она неплохо (хотя и не хорошо). Я занимал место, чтобы видеть ее затылок или тонкий галлийский профиль, склонившийся над тетрадью. Завиток. Нежные пальцы. Я смотрел и иногда забывал, что должен вести себя как юный каннибал — иначе на меня обращают внимание.

В изгибе ее шеи мне чудился бог.

Однажды я подарил ей два романа за авторством Томаса Ясинского, из купленных мной (на деньги, взятые у отца) и уже прочитанных. Капитан Морской Гром, легендарный герой графических романов, в этих книгах искал сокровища Толкоттовой бездны и спасал дикарскую принцессу от древнего морского чудовища.

Хорошие книги.

Та, что про принцессу, нравилась мне больше.

В едва намеченном грифелем женском контуре мне чудились какие-то особые переживания.

Отец посмотрел на меня сквозь стекла очков и заговорил:

— Вам не кажется, молодой человек, что вы слишком торопитесь? — он выдержал паузу. — Ваша мать, кажется, эти романы еще не читала?

И мне, сгорая от стыда, пришлось идти к няне, забирать толстенные тома. Это было страшно. Я что-то бормотал, был неловок и фантастически неуклюж. Уши светились, точно огни в ночи, видимые за сотню морских миль. Левое — маяк Фло, правое — в облаках и тумане — маяк Тенестра.

Жозефина смотрела с пониманием. Дура!!!

Выйдя из ее комнаты, я в ярости швырнул романы на пол и, задыхаясь от ненависти, начал топтать. На тебе, на! Еще! В глазах стояли слезы.

В общем: знаешь, папа, я влюбился.

3. Ссора

Некоторое время я с интересом разглядываю коллекцию метел, швабр и различных приспособлений для уборки. Автоматический полотер сверкает новеньким блестящим боком. Пахнет сыростью и какой-то химией. Закрываю. За синей дверью Тушинского тоже нет — разве что он гениально вошел в образ жестяного ведра.

По коридору мне навстречу идет Ядвига. «Горничная видела его с бутылкой джина». Здесь, наверху? Она кивает. Генриху сейчас трудно, говорит Ядвига, нелады с новой пьесой. Он переживает, что может испортить роль. А у него завтра в полдень генеральная репетиция. Слышали об этом? Последний прогон перед премьерой.

— Да, — говорю я. — Конечно.

Завалит роль? Тушинский?

На первом этаже шум становится громче.

— Яда, дорогая! — кричат снизу. — Что же вы? Идите к нам!

Вечера «у Заславской» пользуются популярностью — в первую очередь из-за репутации хозяйки. Но еще и потому, что гостям здесь редко дают скучать. Ядвига раздраженно дергает бровью.

— Не давайте ему пить, Козмо. Пожалуйста.

Взрыв смеха. Возгласы. По лестнице поднимается человек с мелким лицом и большими залысинами. В петлицу смокинга вдета красная роза — такая яркая, что у меня начинает болеть мозг. Как будто кто-то надавливает на него большим пальцем.

— Ядочка, солнышко, мы вас заждались, — говорит залысчатый с капризным упреком. На руках сверкают перстни. — Разве так можно? Мы собираемся вызывать дух капитана Н.Катля, нам не обойтись без вашей сильнейшей психической энергии.

— Почему ж не Байрона? — Ядвига спокойна: ни тени раздражения в голосе. — Договаривались кого-нибудь из поэтов.

Залысчатый сморщивается, как лимон.

— Ядочка, ради кальмара, еще скажите — Сайруса Фласка! Тут от живых поэтов не знаешь куда деться, зачем же вам мертвые… Солнышко, я прошу вас. — Он тянет вялую руку. — Пойдемте. Я… я, можно сказать, настаиваю.

Мерзкий тип.

— Послушайте, любезный, — делаю шаг вперед. Нависаю над перилами и макушкой с залысинами. Человек пригибает голову, глаза становятся кроличьи. У меня рост метр девяносто, а взгляд поставлен на «арктический холод» — с матросами иначе нельзя, съедят.

— Козмо, не надо, — она кладет руку на мою. Что-то сегодня все повторяется. День дежа вю.

Чертова роза начинает пульсировать.

— Антуан, простите меня. Вы совершенно правы… Козмо? — Ядвига поворачивается ко мне. Зеленые глаза умоляют.

— Я все понял. Идите, пани.

Когда она уходит, я стою и думаю: на черта мне сдался этот Тушинский? Сторож ли я сопернику своему? Но я обещал. Пока я размышляю, раздается легкий щелчок — открылась дверь, щелчок — закрылась, затем — звук приближающихся шагов. Кто там еще? Я отталкиваюсь от перил. Гипсовый амур глазами показывает — смотри, дурак, пропустишь. Я поворачиваю голову…

Залп.

Поворачиваюсь всем телом. Мир сдвинулся.

Так бывает после выстрела.

Розовый шелк обтекает ее с плеч до лодыжек. Она подходит, чуть запрокидывает голову — темные глаза.

— У вас есть курить? — говорит она.

Я достаю портсигар. Щелк. Смотрю, как ее пальцы берут сигарету, потом на ее губы. Красиво. Ч-черт, не могу избавиться от ощущения, что эти губы целовали многие и многие мужчины… до меня.

Чиркаю спичкой.

— Что это? — она складывает губы трубочкой и выпускает дым. Медленно, глядя мне в глаза.

— Русские папиросы. Хороший сорт.

Бумага не истончается, как в американских сигаретах, а именно горит — неровно, большими кусками. В этой грубости какой-то особый шик. Пепел летит вниз, кружится, падает. Кроваво-красная помада — страсть.

Мне нужно идти.

— Русские? — переспрашивает она.

— Подарок друга. Он уехал.

Идти. Я обещал. Вместо этого я говорю:

— Куда подевался ваш… ээ… компаньон?

Она невозмутимо:

— Мой любовник, хотите сказать? Он спит. Не желаете прокатиться? У меня под окнами мобиль.

Коридор начинает раскачиваться — слова, слова. Забыл, кем ты увлечен, Козмо? Почти. Когда в голове туман, легко потерять направление.

…В изгибе ее шеи — бог. Я не видел…

— Так хотите?

— Нет.

Много лет прошло, а у меня до сих пор перед глазами эта картина: девушка в розовом сиянии, уходящая от меня по коридору. Шелковое платье, движение ног под ним… она прекрасна.

…У водолазов есть отличный вопрос:

«Дошел ли ты до грунта и хорошо ли тебе там?»

Тушинский дошел до грунта, и ему там было хорошо.

Я захожу в комнату, прикрываю за собой дверь — аккуратно, чтобы не разбудить. Поворачиваюсь.

— Зачем вам Ядвига? — говорю я Тушинскому. Он меня не слышит. Бежевая кушетка в широкую синюю полоску. Актер спит, положив голову на подлокотник, ниточка слюны тянется из приоткрытого рта. — Вы ее не любите, Генрих. Я же вижу.

У Тушинского обмякшее бессмысленное лицо. Пустая оболочка от дирижабля.

Как его можно любить?

— Слушайте, Генрих. Давайте начистоту.

Актер, не просыпаясь, мучительно вздыхает и переворачивается на спину. На лице — красные следы. Начинает похрапывать. От мощного запаха перегара я морщусь. Что тут у нас? Недопитая бутылка шампанского, несколько бокалов. Бутылка из-под джина на ковре — сколько он выпил? В комнате резко пахнет можжевельником и чем-то кислым.

— Будем считать это согласием, — говорю я, подхожу к окну и раздергиваю шторы. За стеклом — ночь, фонари. Несколько светящихся окон в доме напротив. Дальше по улице видны цветные огни витрин и вывеска аптеки. И везде — люди, люди, люди. Гранд-бульвар в это время сонным не назовешь — работают кофейни и артистические клубы, богема Кетополиса танцует, пьет абсент и умирает в зеленом дыму гашиша и опиума.

Вызывает духов.

Столоверчение, гипноз, мистические ордена, социалистические кружки, астрология, черная магия, китовослышащие, анархисты, морфинисты, суфражистки и защитники животных — чего только сейчас нет. Вот и Ядвига туда же — увлеклась спиритизмом. Кого они там вызывают, адмирала Стабба? Хорошо хоть, не Аттилу. И не Великого Кальмара… Впрочем, с них станется.

Душно мне.

Я нахожу шпингалет — кррр. Окно распахивается.

Холодная струя врывается в комнату, шторы бьются фиолетовыми парусами.

Хорошо.

Я придвигаю кресло и сажусь напротив Тушинского.

— Мне двадцать шесть лет, — говорю я. — Я лейтенант броненосного флота Его Величества. Вам все равно, Генрих, а для меня это кое-что значит. — Актер молчит. — Знаете, сейчас удобная ситуация. Я пьян, поэтому скажу все, что думаю. Вы пьяны, поэтому вам придется меня выслушать. Что скажете, Генрих?

…

Тушинский встает.

Вспышка света. Комната опрокидывается.

Я лежу на полу и думаю: вот сукин сын.

Вскакиваю.

Оскорбление второй степени — оскорбление действием!

Это означает одно.

Будет кровь.

— Идите к китам, дорогой мой Козмо, — говорит он абсолютно трезвым голосом. Выпрямляется.

Как его можно любить?

А вот так.

Потому что сейчас этот сукин сын прекрасен. Сын докера, говорите? Да в нем аристократизма на пол-Кетополиса хватит.

Меня трясет от ярости.

Я беру со стола бокал и, не глядя, делаю глоток. Стекло стукается об зубы. Шампанское? Отлично! Пузырьки ударяют в нос — я морщусь.

Тушинский смотрит на меня, выгнув бровь.

Сволочь. Ненавижу.

— Кажется, с ролью мебели вы справлялись лучше, — говорю я охрипшим голосом. — Что теперь? Будем драться на кулаках? К вашему сожалению, я-то не швейцар.

Генрих улыбается.

— Тоже верно.

Я выше ростом и тяжелее, но занимался в детстве чертовой музыкой, а не проклятым боксом. А Тушинский справился со швейцаром.

Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз бил человека. Кажется, в Навигацкой школе. Впрочем, кто тогда не дрался? «Селедки» с «механиками» — вечная война. Честь флота, господа гардемарины, и в зубы — н-на! Будущие офицеры не отступают перед гражданскими…

Легенды гласят, что наши побоища — детские шалости по сравнению с тем, как чудили предыдущие выпуски. Говорят, сам Остенвольф… впрочем, тут легенды, скорее всего, ошибаются.

Он же морпех.

Вообще-то и нам, и «механикам» повезло, что школы морской пехоты находятся за городской чертой, — иначе вряд ли бы кто из нас выжил. Морпехи — страшные люди. Серая дубиноголовая масса, которая умеет только одно — убивать. Иногда мне кажется, что их боевые автоматоны гораздо более человечны, чем они сами.

Тушинский достает бутылку из ведерка. Разливает шампанское по бокалам.

— Выпьете, Козмо? — говорит он. — Напоследок. Прежде чем я размозжу вам голову?

Глаза неестественно блестят. Голос иногда плывет, как на заезженной пластинке.

И тут я понимаю, что происходит. Тушинский играет трезвого.

А на самом деле…

Додумать я не успеваю — дверь открывается.

— Вот вы где! — Ядвига замолкает, смотрит на нас по очереди — внимательно. — Так, — она входит в комнату, — что здесь происходит?

Мы молчим.

— Ничего не было, — говорит она. — Слышите? Ничего. Вы сейчас мне это оба пообещаете.

Ядвига встает между нами. Пользуясь моментом, я вынимаю у Тушинского из пальцев бокал и отступаю на шаг. Движение почти танцевальное. Раз — и готово. Весело.

Актер стекленеет.

— Генрих, пожалуйста… — Она заступает ему дорогу. — Козмо!

Интересно, как меняется ее голос. Минуту назад — сама мягкость, сейчас — укротительница тигров. Еще немного — и мне разожмут челюсти стволом револьвера.

Шампанское щекочет нёбо. Хорошо.

— Вам уже хватит, Генрих. Оставьте мальчика в покое.

Она осекается.

Пауза.

Я с силой швыряю бокал в пол и выхожу.

…Вообще-то нам обоим было достаточно. В отличие от невменяемого Тушинского я это прекрасно понимал. Но меня неожиданно взбесило это «мальчик». Если бы меня отвергли, я бы ушел отверженным. Это почетная капитуляция, уходим под барабанный бой, распустив знамена. Но так! Так!

В общем, кровь должна была пролиться.

…Меня трясет. За моей спиной разливается запах шампанского — липкий, сладкий. Просачивается в щель под дверью. Я врываюсь в гостиную и с разгону натыкаюсь на человечка в дешевом партикулярном платье. Черт, он-то откуда взялся? Жидкие светлые волосы. Человечек оборачивается, чтобы возмутиться, открывает рот…

На редкость уродливая рожа. Я говорю:

— Будете моим секундантом?

— Я-я? — «уродливая рожа» еще и заикается. Прекрасно!

— Да.

— Это т-так… я н-не знаю, что сказать…

— Скажите: всегда к вашим услугам, господин Дантон.

Белесые брови поднимаются и опадают.

— Я-я к вашим… — Он спохватывается: — Н-но я же н-ничего не знаю!

— Тем лучше. Сейчас я вам все подробно объясню. Вы тонкий человек, вы поймете. Мне нанесли страшное оскорбление, — я голосом выделяю «страшное». Мне весело, я уже все решил. Человечек покорно кивает. Бедняга. Похоже, он из тех, кто вечно «делает услуги». А ведь молодой совсем. — Кстати, как ваше имя?

— П-по… — Он мучительно выгибает брови. — Я-ян П-по…

— Отлично! Так вот, дорогой Ян. Вы любите оперу?

Похоже, это окончательно сбивает его с толку.

— К-конечно.

— А я — нет. Так вот, о деле. Я оскорблен…

В груди у меня вдруг оказывается нечто мертвое. Точно на месте сердца — резиновый кальмар, распустивший вялые щупальца.

— …и желаю драться.

4. Опера

Давайте поговорим о ненависти.

Я ненавижу:

Ноты и клавиры.

Ненавижу: либретто и гаммы.

Гремящий рояль в гостиной.

Мужские распевающиеся голоса. а-А-а-а-А-А-а.

Ненавижу.

Ария клокочущей ненависти для низкого голоса и фортепиано, исполняется в тональности ре минор.

Еженедельные музыкальные вечера у Дантонов. Отец высокий, сухощавый, в гражданском костюме в тонкую полоску, черный галстук. Встречает гостей. Мама за роялем (белое платье… низкий приятный голос, теперь редко поет сама, часто хворает… жаль, красивая женщина, слышу я голоса), впервые вышла после долгой болезни. Она худая и бледная, играет чуть неловко, механически, часто сбивается — но все вокруг уверяют, что она прекрасна. Да, прекрасна! Увлеченные люди.

А потом они начинают петь…

Я знаю, что вы хотите спросить.

Да, я умею.

— АААА, — я опираю голос на грудь. Он взвивается под потолок, летит вперед, наполненный металлом и обертонами, поддержанный посылом и вибрато. — ДЕЕ-ЛИИИ-ДААА! — раскатываю я начальную фразу из «Левиафана».

По крайней мере, меня учили.

Воспоминание юности: меня заставляют.

На самом деле я тайно готовлюсь к поступлению в Навигацкую школу — туда принимают с четырнадцати. Под подушкой у меня учебник математики, голова заполнена уравнениями квадратного корня, в пальцах — сплошная тригонометрия. Я мечтаю быть моряком и совершать подвиги, как Морской Гром (нет, Гром уже — для маленьких!). Как Горацио Хорнблауэр.

А меня знакомят с новым учителем. Маэстро Доменико Туччи.

Где родители брали этих итальянских маэстро? Выписывали по почте? Кетополис все-таки не Европа. Здесь не ткнешь пальцем в первого попавшегося гондольера, чтобы он оказался учителем пения.

У отца был красивый, хотя и слабоватый тенор. У мамы — драматическое сопрано. А я иногда переходил на такой бас, что люди пугались…

Взросление. Ломка голоса.

Маэстро должен был помочь мне ее пережить. С наименьшими потерями — я ведь будущая звезда. Хотя уже не красная, и не сморщенная — мое упущение, каюсь. К тому времени я уже смотрел на няню сверху вниз. Представлял, как подхожу к ней в морском мундире — суровый и обветренный, со шрамом через левую щеку, — встаю на одно колено и дарю букет скромных фиолетовых цветов. Она, конечно… А я… Дальше обычно начинались эротические фантазии. Впрочем, я отвлекся.

Искусство бельканто. Ненавижу!

Маэстро говорит мне: представьте, молодой человек, что у вас пустая голова (надеюсь, труда это не составит?), и медленно, аккуратно направьте звук в свод черепа. Если почувствуете в голове нарастающий звон — значит, вы все делаете правильно. Это включаются верхние резонаторы. Затем вам нужно мысленно соединить вибрации диафрагмы с вибрациями черепа. Тогда начнет звучать все тело.

Главное, повторял маэстро торжественно, пустая голова.

…Похоже, люди оперы так привыкают держать голову пустой, что это отражается на лице.

Я знаю много таких хитростей.

Вот еще одна: настоящий певец поет пятками.

…Только я-то собирался в офицеры. Бедный Туччи. Через пятнадцать минут маэстро начал гоняться за мной с линейкой, крича и ругаясь «кретино» и «идиото». Так мы и бегали вдвоем вокруг рояля, пока на шум не явилась мама.

То есть учитель из него получился никакой.

Но он был самый интересный.

5. На корабле

Я — человек, прыгнувший со скалы. Мне остается только наслаждаться полетом.

В офицерской кают-компании висит портрет Его Королевского Величества Михеля III. В породистых чертах короля застыла неуверенность, словно даже кисть художника не в силах совладать с монаршей мягкостью. Жаль, что здесь нет еще одного портрета — для контраста. Канцлер вообще не любит своих изображений. Но если бы такой портрет нашелся, думаю, это был бы злой, грубый, преувеличенный рисунок дешевой канцелярской тушью. Пятна и чернильные тени. Монопод. Зловещий одержимый гений из бульварных графических романов. К тому же, по слухам, неграмотный.

К чему я это говорю?

Офицеру броненосного флота положено Канцлера не любить, а к Его Величеству относиться с почтением.

Хотя первый — достойный уважения тиран, а второй — медуза. Попробуйте относиться с почтением к чему-нибудь столь же аморфному. Но все-таки у меня во лбу сверкает металлический кальмар — герб королевской династии. Это обязывает. Мы, морские офицеры, служим не личности, а символу…

Я снимаю фуражку и сажусь за стол. На кокарде кальмар холодными железными щупальцами обвивает адмиралтейский якорь.

Кстати, совсем забыл:

Первое правило кают-компании — никакой политики.

Это мешает нормальной работе пищеварительной системы.

Часы отбивают три часа ночи. Меня мучает жажда. Я беру металлическую кружку и открываю кран. Пшш, то-то-ток. Плюясь и брызгая, льется горячая вода. Это вода из корабельного опреснителя — «Игефельд» стоит под парами в ожидании скорого выхода в море. И, значит, все системы работают. Теоретически.

Я делаю глоток. Обжигаюсь — ч-черт.

Вода отдает ржавчиной и машинным маслом.

Когда я допью до конца, на стенках кружки останутся темные разводы.

Капитан первого ранга Зеф Маттиус Нахтигер выходит в сиамском шелковом халате; завязывает пояс, садится в кресло. Тщательно, чтобы ничего не упустить, зевает. На полах темно-зеленой ткани распускаются громадные красные цветы. Кнопка вызова караула — прямо перед ним: латунная, отполированная. От частого использования, что ли? Только протяни руку. Вместо этого капитан переводит один из рычажков в положение «включено». Ди-дзинь. Нахтигер снимает трубку корабельного телефона — раструб отсвечивает медью:

— Тим, кофе, пожалуйста.

В халате он похож на знатного сиамца, мандарина. Узкоглазые «аристо». Там, у себя на материке, они правили жизнью и смертью, казнили и миловали; здесь работают в киторазделках и прачечных. В клубах пара, с обваренными красными руками — они смотрят на нас из влажной полутьмы. И молчат. Раскосые, ничего не выражающие глаза их загадочно… ужасны?

Сиамцы никогда ничего не забывают. Как слоны.

Капитан поднимает голову и словно видит меня впервые. Молчание. Тихий гул вентиляторов. Тикают часы: тик, ток, тик, ток.

— Господин капитан, — говорю я.

— Я слышал, вы подали жалобу в комиссию адмиралтейства? — Нахтигер закидывает ногу на ногу, поправляет полу халата. — Это правда?

Я смотрю на его качающийся тапочек.

— Вы прекрасно осведомлены, господин капитан.

«От младшего артиллерийского офицера броненосца «Игефельд Магаваленский». Рапорт.

Патроны, имеющиеся к 6-дюймовым скорострельным пушкам системы Канэ, снаряжены гильзами, из которых часть имеет неплотный обжим, что может привести к попаданию внутрь влаги. При доступе влаги повышение температуры будет способствовать ускоренному окислению пироксилинового заряда. Так как в боевых погребах для 6-дюймовых патронов системы охлаждения (в т. ч. предусмотренные проектом) установлены не были…»

И так далее.

Коротко: боевые погреба нагреваются, опасны, возможен взрыв, настаиваю. Дантон.

Причем подал через голову капитана Нахтигера. И через высокую фуражку адмирала Штольца, командующего 1-й эскадрой. Другими словами, если меня придут распинать, я знаю, кто это будет.

Впрочем, сейчас меня волнует это меньше всего.

Дуэль.

— Считаете себя умнее других, лейтенант? — спрашивает Нахтигер.

Я не сразу понимаю, о чем он. Момент растерянности.

— Нет, но… пироксилин…

— Или просто боитесь?

— Господин капитан! — Я вскидываю голову, горячая волна упирается под горло. — Прошу вас, аккуратней с выражениями.

— Когда вы успели стать адмиралом, Козмо? — ядовито осведомляется Нахтигер.

Не скоро, если честно. В адмиралах я хожу после Второй Бирманской, значит, стал им… дай кальмар памяти, через двадцать семь лет после описываемых событий. Впрочем, сейчас разговор не об этом…

Появляется Тим, капитанский вестовой. На подносе, на белоснежной салфетке с синим вензелем — серебряный молочник, сахарница, стеклянная вазочка с бисквитами (в лучших традициях английского флота) и кофейные чашки. Числом две. Кофейник, из носика поднимается пар.

— Бирманика, сэр.

…Столько лет прошло, а я до сих пор помню горьковато-пряный, обжигающе-яркий вкус того кофе.

— Контрабанда, разумеется, — поясняет Нахтигер. — Пейте, Козмо, пейте. Наслаждайтесь запретным плодом. Вы заметили, лейтенант, странный парадокс — стоит что-нибудь запретить, как это «что-то» мгновенно становится в несколько раз лучше? Те же сомские бобы…

А теперь — к делу. Вы не для того подняли меня с постели в четыре утра, чтобы поговорить о погоде, верно? Я вас слушаю, лейтенант.

И он с удовольствием повторяет:

— Я вас слушаю.

6. Танго

Наверное, самое страшное ощущение в жизни мужчины — знать, что к одной определенной женщине ты никогда не сможешь прикоснуться. Чертовы суфражистки правы — мужчина есть животное.

Танго!

— Это танец одиночества и похоти, господа, — говорит Тушинский. — Одиночества и похоти.

Актер встает и делает круг по гостиной. На тот момент он еще не был пьян, а только готовился к переходу в это состояние.

— Непристойный танец. Его танцуют в борделях, — говорит он, словно доверяя нам некую тайну. Я пожимаю плечами. Танец из публичного дома, кого этим удивишь? Дурной вкус сейчас в моде. — Представьте, — продолжает Тушинский, — Аргентина, Буэнос-Айрес. Ночь, улица, фонарь над входом бросает красные отсветы на мостовую. Посетители танцуют со шлюхами. Или джентльмены из высшего общества… с джентльменами из высшего общества.

В зале раздаются смешки. Затем отдельные хлопки.

Ладно — удивил.

— Я старомоден, — говорит Тушинский. Кто-то скептически хмыкает. — Думаю, сыну докера это позволено? — В зале начинают смеяться. Все знают о его происхождении. Это придает аристократическим манерам Тушинского особый шарм. Как в давние времена — благородный, отважный, прекрасно образованный пират.

И да — сыну докера многое позволено.

Я смотрю на газовый рожок над его головой, желтый отпечаток тает на сетчатке, впаянный в прозрачное стекло. Гений, звучит у меня в ушах. Он, несомненно, гений.

— Поэтому я выбираю… — Тушинский медлит. Актер идет по гостиной, зрители затихают.

Тушинский останавливается перед сидящим в первом ряду человеком в черном фраке. Шеи у человека нет, бабочка лежит прямо на мощной грудной клетке.

Барон Мильс, кажется.

Мильс смотрит на актера исподлобья, с прищуром. По слухам, этот колобок — прекрасный стрелок, президент Общества охотников. Не знаю. Я не большой любитель охоты. Хотя в любом случае Тушинский рискует — не пулю, так отповедь он точно заработает. Барон Мильс еще тот фрукт.

Пауза. Зрители затаили дыхание.

Тушинский делает лицом «увы» и под общий смех разводит руками:

— Некоторые мужчины слишком красивы для меня.

Шут.

Барон багровеет, пыжится — затем не выдерживает и начинает смеяться вместе с остальными. У него на глазах выступают слезы. Прекрасно. Они с Тушинским церемонно раскланиваются.

Но представление еще не закончено.

— И все же… кто это будет? — актер опять начинает кружить. Желтые отсветы на его лице. — Я выбираю…

В этот раз все серьезнее. Круг, еще круг. Напряжение растет. Словно Тушинский с усилием взводит невидимую пружину. Наконец его взгляд останавливается на Ядвиге. Он делает шаг. Пауза. Поднимает руку. Пауза. Холодный огонь в глазах, ровный гипнотический голос: — Я выбираю шлюху.

Молчание, подозрительно похожее на гробовое.

Скрип стула.

«Как вы смеете…» — начинает подниматься с места какой-то сообразительный энсин. Голоса. Возмущенный гул набирает обороты.

Ядвига встает.

Голоса обрезает, как ножом.

…Скандалист и насмешник, волокита и пьяница — выходя на сцену, Тушинский совершенно преображался. В этом было нечто мистическое. Больше тридцати лет прошло, а у меня до сих пор озноб по коже.

— Мы начинаем, господа, — актер впечатывает каблуки в паркет. Замирает, опустив руки.

Запускают граммофон. Скрип иглы, шипение пластинки. Раскручиваясь, как пули по нарезам, по латунному раструбу набирают скорость первые аккорды. Скрипка. Ч-черт. У меня замирает в груди от неожиданного: хорошо. Кажется, каждым движением смычок задевает мне сердце. Боль. Продолжает скользить, окрашенный кровью.

Так-так, так-так, так-та-да — вступает бандонеон.

Появляется Ядвига.

Черное платье с разрезом, белые перчатки до локтя.

Тушинский ждет. Кровь.

Обмен взглядами. И нужно ответить: может быть. Ядвига снимает перчатки — одну, другую. Мне больно от этой обжигающей наготы. Словно я вновь на мостике, стучат машины, ревут волны, черный дым закрывает небо… осень. На горизонте — низкие темно-серые силуэты. Фонтан, еще фонтан. «Дистанция шестнадцать с половиной!» — докладывают с дальномера. Отлично. Дистанция как раз для шестидюймовых…

Я поворачиваюсь, чтобы отдать приказ, — и ветер бросает мне в лицо раскаленную угольную пыль.

Под веками пылает багровым.

ШЛЮХА

Я смаргиваю и продолжаю смотреть.

…Когда все закончилось, я подошел к Тушинскому.

— Я бы хотел научиться этому… этому танцу.

С минуту, наверное, актер смотрел на меня в упор.

— Киты не летают, дорогой Козмо.

Мне хочется врезать ему от всей души. Чтобы зубы рассыпались по паркету. Я холодно киваю и ухожу.

А завтра я его пристрелю.

7. Страж границы

Пока я рассказываю, Нахтигер молчит, помешивая в чашке серебряной ложечкой. Лицо бесстрастное. Потом он аккуратно кладет ложечку на блюдце — звяк. Я невольно вздрагиваю.

— Вы знаете, что я могу посадить вас под арест, Козмо? Вызову караул, и будете сидеть в своей каюте — причем, что интересно, целый и невредимый.

…Дистанция шестнадцать с по…

— Вы этого не сделаете, — говорю я уверенно — хотя уверенности у меня как раз нет.

— Да? — Нахтигер поднимает брови. — И почему же?

— Потому что вы меня не любите, Зеф. — Капитана передергивает. — Очень просто. Допустим, вы посадите меня под замок — дуэли не будет, верно. Но! Вы спасете не только мою жизнь — с этим бы вы еще смирились, — но и мою честь, господин капитан первого ранга. А это, пожалуй, единственное, чего вам бы не хотелось… Я правильно рассуждаю?

Молчание. Тиканье часов — веское, как удары колокола.

Нахтигер вдруг начинает улыбаться.

— А вы все-таки поразительный наглец, Козмо. Неужели вы считаете, — он наклоняется ко мне, — что это сойдет вам с рук? Затеять поединок накануне Большой Бойни! Вы вообще в своем уме? Или, может быть, вы забыли, что по этому поводу думает господин Канцлер? А? Вам напомнить?

Не стоит.

— Большая Бойня, — цитирую я. — Это та же война.

— Именно! Так что возьмите себя в руки и перестаньте дуться, как обиженный гардемарин. Козмо, — он смотрит на меня в упор, — одумайтесь! Убьете Тушинского в следующий раз.

После Бойни? На которой будет столько крови, что хватит мне на год вперед?

Я вспоминаю огромные черные туши, лежащие в красной воде. Они повсюду, насколько хватает глаз. Жуткая тяжелая вонь крови и мертвечины. Штиль. Океан спокоен. Ежегодное жертвоприношение свершилось.

Сотни. Тысячи мертвых китов.

Большая Бойня — это больше, чем война.

— А теперь послушайте, что по этому поводу думаю я, господин капитан. Дуэль состоится при любой погоде. Даже если мне придется добираться до места дуэли вплавь и стрелять, стоя по пояс в воде.

Нахтигер свирепеет:

— А если вас убьют? Как я пойду в бой без командира второго плутонга? Вы об этом подумали, дуэлянт вы мой любезный?!

Конечно, подумал.

— Офицера вашего экипажа сочтут трусом. Вы этого хотите, господин капитан?

— Мараться об вашу честь? — Нахтигер поднимает брови. — Увольте.

И все же он пытается.

— Последний шанс, Козмо. Откажитесь от дуэли.

— Не могу. Честь флота, вы ведь понимаете.

Я не хочу, чтобы это прозвучало как издевка, но уже поздно. Именно так оно и прозвучало.

Нахтигер с силой вдавливает кнопку звонка. Лицо серое, над верхней губой выступили капли пота. Пауза. Взяв себя в руки, он говорит:

— А вы, оказывается, редкостный зануда, господин Дантон. Прошу вас оставить меня в покое. Не сочтите за грубость… Да, войдите!

В дверях каюты появляется лейтенант Веселовский, мой давний приятель. Невозмутимый, словно блефующий игрок в покере.

— Вахтенный офицер!

— Слушаю, господин капитан.

— Отправьте… — Нахтигер пытается найти слово, не находит, — этого на берег. Чтобы через пять минут духу его на моем корабле не было! Все, свободны.

— Премного благодарен, господин капитан, — говорю я и салютую.

…Затем было долгое плавание в темноте, скрип уключин, сонные громадины броненосцев, бортовые огни, световые размытые пятна на месте города. В Кетополисе все еще ночь. Едва слышные, искаженные, доносятся звуки ресторанного оркестрика, играющего танцевальные мелодии.

— С чего старик на тебя взъелся?

Я пожимаю плечами.

— Знаешь, Краузе пропал. — Веселовский достает сигарету. Чииих! Спичка озаряет лицо с тонкими усиками, летит за борт. Чих, гаснет. Дым вырывается из тонких ноздрей. Лейтенант взялся меня проводить, поэтому считает нужным развлекать. — То ли опять взялся за старое, то ли еще что… Приходили его искать с «Леди Кетоники». Говорят, третий день уже не появляется. Черт знает что, если откровенно… Жаль очень. Ты его не видел?

— Нет, — говорю я.

В отражении покачивается белесый шлюпочный борт.

— Он хороший товарищ.

— Прекрасный.

Шлюпка с тихим плеском разрезает гладь Новой гавани. Весла взлетают и опускаются. Норд-ост гонит мелкую рябь. Матросы дружно вдыхают сырой пар, нагибаются, с усилием тянут весла на себя, снова выдыхают… Раз, и-раз. Холодает. Фонарь на носу закутан в белесый подрагивающий свет. Я провожу ладонью по влажному дереву. Мне не хочется сейчас разговаривать, хотя Веселовский — приятный собеседник, а Краузе…

Просто не хочу.

Почему-то мне кажется, что этот полет над волнами — последний в моей жизни. Что бы ни случилось дальше, на «Игефельд» я больше не вернусь.

А Краузе мне действительно жаль. Великолепный человек, но что-то в нем сломалось.

Словно в отлаженном часовом механизме — падение, удар, ни царапины, а внутри какая-то пружина соскочила и — все. Часы больше не идут.

Наверное, я скоро умру?

Может быть, даже завтра.

8. Маяк Тенестра

Утро. Низкие серые облака тянутся над океаном.

Упрямый ветер пытается завернуть полы моей шинели. Гонит мелкие белые барашки и разбивает о берег. Зябко. Термометр утром показывал два градуса ниже нуля, барометр обещал, что будет дождь. Не знаю, о чем эти двое договорятся. Может быть, вызовут друг друга на дуэль?

Пар дыхания. Что-то я никак не могу согреться.

— Господа, — начинает распорядитель официальным тоном, — вам известны условия, вы их подписали и одобрили. Я напоминаю, что честь обязывает вас не делать никаких движений до моей команды «начинайте». Точно так же вы должны немедленно опустить пистолеты по команде «стой»…

Помедлив, он добавляет — уже от себя:

— Ну, с богом.

— Удачи, Козмо, — говорит Тушинский и улыбается. Это красивая улыбка. Мне хочется раскрошить ее рукояткой револьвера.

Я делаю шаг назад.

Внутри меня — холод. За все мои обиды должен заплатить Тушинский. Впрочем, почему бы и нет? Он действительно меня ударил, а при оскорблении действием кодекс допускает только один вариант…

Никаких извинений. Никаких рукопожатий. Давайте просто достанем оружие и убьем друг друга.

Смыть кровью — обиду, боль, ревность… зависть, в конце концов. Как его можно любить? Ну как?!

У меня в запасе три выстрела.

…Иногда полезно узнать, насколько ты можешь быть мерзок.

Рядом со мной стоит Ян По, мой вчерашний знакомец. Дальний родственник Эдгара Алана? И крикнул ворон: Невермор.

— Ч-что вы! Ч-что вы! — повторяет Ян как заведенный. Будет забавно, если мне достался единственный в Кетополисе секундант-истерик.

Старик-доктор, которого зачем-то притащили, смотрит на меня бессмысленным козьим взглядом. Пьян до изумления. Счастливчик.

— Вы готовы, господин лейтенант?

— Тридцать шагов, — говорю я автоматически. Голос совсем сел.

— Что?

— То есть да… я готов.

Стук мотора. Боковым зрением я вижу, как подъезжает мобиль. Поворачиваю голову. Из машины выходят трое. Синяя форма — двое в беретах и один в высокой фуражке на таллинский манер. Белеют парадные перчатки.

«Швабры» идут сюда. Так называют морпехов на флоте — их обязанность надраить до блеска верхнюю палубу, пока матросы еще спят. Интересно, что им здесь нужно? — думаю я и тут же забываю об этом. Потому что распорядитель протягивает мне револьвер. Рукоять ледяная.

— Три выстрела, господа.

Просто ледяная. Меня начинает бить дрожь. Кожа прилипла к металлу — и отрывать придется с мясом. С кровью. Чушь полная, Козмо Дантон. И еще — больше всего на свете я боюсь выронить сейчас оружие.

Какая тут к китам «п-поправка на ветер»…

Мы становимся к барьеру. Скорей бы все закончилось.

— Начинайте!

Я не сразу понимаю, что это значит. Поднимаю револьвер. Опускаю. Рано. Сначала нужно дойти до линии.

Я — морской офицер. Мы принимаем удары судьбы холодно и спокойно.

Наверное, я скоро умру.

Шаг, второй. Я иду — медленно и словно чужими ногами.

Линия качается передо мной. Иду.

Ба-бах!

В первый момент я даже не понимаю, что произошло. Просто резкий хлопок.

Тушинский опускает руку с револьвером и смотрит на меня.

Я продолжаю идти. Барьерная линия. Я едва не заступаю за нее, но вовремя вспоминаю, что надо остановиться. Потом понимаю — в меня только что стреляли.

Нет, не в меня — что странно.

«Противник, выстреливший первым в воздух, в случае, если его противник не ответит на выстрел, считается уклонившимся от дуэли и подвергается законным последствиям такого поступка». Дуэльный кодекс.

То есть вы уклоняетесь от поединка, Генрих? Я смотрю на серую фигуру Тушинского.

Нет, господин актер, не надо делать мне таких одолжений.

Я поднимаю револьвер. Тщательно прицеливаюсь.

Фигура в сером костюме плавает на мушке.

…Думаете, я не хотел его смерти? Черта с два.

9. Смерть

Давайте поговорим.

Мой давний приятель Краузе, водолазный офицер с «Леди Кетоники», рассказал однажды, как он увидел свою смерть.

Случилось так. Краузе должен был спуститься на дно, метров тридцать глубина, и найти потерянный якорь от буксира. Краузе облачился, проверился, все как полагается, привинтили шлем, продули, начали его спускать. Спустили. Отзвонился он, так, мол, и так, «достиг грунта, и мне тут хорошо»…

А дальше началось странное.

Шланг ему пережало при погружении или, может, газолиновые пары попали в компрессор — но стало тут Краузе вдруг мерещиться. Вроде ничего особенного. Будто стоит он в своем шлеме с решеткой посреди огромной мутной глубины, а вокруг простирается сад мертвых водолазов.

Я смотрю, говорит Краузе, и у меня волосы сквозь металл прорастают. Их человек сорок. В тяжелых медных шлемах, со шлангами, тянущимися в темноту, в серых костюмах со свинцовыми подошвами. Покрыты с ног до головы водорослями и ракушками. Подводное течение заставляет их медленно колыхаться, как диковинные деревья. Да… человек сорок их… или больше. Все в разных позах. Прожектор светит тускло и размыто.

И тишина.

И тогда Краузе сказал в телефон одно слово. И потом снова это же слово. И так все время говорил, пока его поднимали. А когда на палубу вытащили и шлем сняли — начал это слово кричать. Представляете? Здоровенный мужик сидит на стуле в водолазном костюме, лицо белое, как простыня, глаза бешеные. Голову вверх задрал так, что на горле жилы вздулись, и орет хриплым голосом: Вы! Вы! Вы! Вы!

«Вытаскивайте».

Краузе потом коньяком отпаивали — так, что чуть было не споили.

А сейчас он пропал.

10. Приговор

Спустя много лет, сидя на веранде, я вспоминаю то мгновение, когда силуэт в сером рединготе попал в прорезь прицела. Моя рука подрагивает — неудивительно после такой ночи, — мне кажется, что я ни за что не попаду, а пули Тушинского… две пули… или все три…

И конечно, я попал.

— Лейтенант Дантон? — у него приятный чистый голос, хотя, кажется, слишком высокий для такого крупного человека. Лет сорока. Темные волосы с проседью. Левая щека была когда-то сильно обожжена — остался шрам. Глаза из-под козырька жесткие, ясные. Голубые. От уголков разбегаются морщинки.

Я говорю:

— Да.

— Полковник Йоргенсон, военная полиция, — он прижимает ладонь к козырьку, бросает вниз. — У меня для вас не слишком приятные новости, лейтенант. — Он медлит. — Один вопрос, лейтенант. Дуэль в военное время приравнивается к измене короне. Вы знали об этом. Тогда почему?

Я молчу.

— Что ж, — он вздыхает. — Приказом Канцлера вы приговариваетесь к каторжным работам на срок…

— Мне знакомо ваше лицо, — говорю я внезапно. Оно мне действительно знакомо. — Натан? У вас, помнится, тенор.

— Простите? — полковник вглядывается в меня уже по-другому, внимательнее. — Да, драматический тенор. Откуда?

И тут он вспоминает. Складка на лбу разглаживается, секунда, собирается вновь.

— Неужели… о, дьявол. Козмо? Вашего отца не Константин зовут, случайно?

— Недолет, перелет, накрытие. Рад вас видеть, Натан. Как ваша семья? Как дети?

Я жду ответа. Я ненавижу оперу.

— Все прекрасно, лейтенант, — говорит морпех медленно. — Спасибо. Здоровье вашего отца лучше? Он, помню, все жаловался на геморроидальные боли…

Я против воли улыбаюсь. Папа в своем репертуаре.

— С тех пор, как преставился, не жалуется.

Полковник меняется в лице.

— Эх, мальчик. Как же вы так…

Я хочу его поправить, но в последний момент передумываю и молчу. В конце концов, этот человек знал моего отца.

Йоргенсон говорит:

— Катер отправляется завтра в восемь часов утра с каторжного причала. Старый порт. Козмо… — он вдруг запинается, начинает сначала: — Козмо… дайте мне слово чести, лейтенант, что будете там. На все про все у вас будут сутки. Успеете попрощаться с матерью, с любимой… с друзьями. Мне жаль, но это единственное, что я могу для вас сделать.

С матерью, с любимой женщиной, с друзьями? Навестить кладбище, постоять у закрытой двери, посмотреть с пирса вслед уплывающему «Игефельду» — перевожу я. Ну да, успею. Хорошее предложение, без всякой иронии. Спасибо, Натан.

— Даю слово чести, господин полковник. Завтра в восемь утра я буду на каторжном причале.

— Спасибо, — говорит Натан. Он прикладывает руку к фуражке, и я прикладываю. Так мы стоим довольно долго, глядя друг на друга, — а за спиной Йоргенсона переминаются рядовые, ждут, когда офицеры закончат валять дурака, на ветру холодно, морпехи хотят в казармы. Там тепло и нет этого промозглого сырого ветра, вынимающего душу. А морпехам еще наводить глянец к завтрашнему параду. День Большой Бойни, что ж вы хотите.

Впрочем, их могут отправить и к Патройе — воевать с дикарями Остенвольфа.

Странная штука. Остенвольф уже раз пять подходил к Кетополису (правда, впервые настолько близко: от форпоста до городской черты рукой подать) и столько же раз срывался и уходил обратно в глубь острова, в джунгли. Без всяких видимых причин. Ну, на то он и безумец, чтобы его действия нельзя было объяснить нормальной человеческой логикой. Или даже тактическими соображениями. В тактике ведь что самое главное? Непредсказуемость…

Именно.

…а не безумие.

Когда-то Остенвольф считался лучшим генералом Кетополиса. Да что тут говорить. Мы восхищались этим человеком. Я восхищался.

…вставить себе в голову беспроводной телеграф для управления автоматонами — это не безумие?

Я достаю карманные часы. Восемь тридцать одна. У меня впереди еще целых двадцать три часа и двадцать девять минут свободы.

Опять смотрю на морпехов.

Наверное, странно воевать с противником, который относится к тебе как к ходячему складу провианта? Эдакие завернутые в сукно банки с тушеной говядиной…

Боже, о чем я только думаю.

Часы притягивают взгляд. Они тикают в ладони. Я почти физически ощущаю, как сдвигаются стрелки — огромные, металлические, в несколько этажей, с космическим грохотом перескакивают на следующее деление — БУМ и БУМ… Сейчас, в восемь часов тридцать две минуты, Октавио Остенвольф считается выродком и вселенским злом.

А Козмо Дантон еще пять минут назад считался подающим надежды морским офицером.

Теперь я никто.

— Понимаете, Козмо? — полковник смотрит на меня, голубые глаза — боль.

Я все понимаю, Натан.

Нет, не все.

На самом деле я не могу понять следующего.

— Как вы так быстро — с приказом?

— Приказ подписан еще вчера, — говорит полковник нехотя. — Ждали только конца дуэли. Честь флота…

Мне вспоминаются почему-то Морской Гром, попавший в заключение на каторжный остров, и отвратительный беззубый старик, который рассказал ему про спрятанные сокровища. В конце следующей главы Гром сбежал, конечно, — на то он и герой.

И там была одна картинка: старик сидит на берегу, темный согнутый силуэт, глядя вслед уходящей за горизонт лодке, которую смастерил Гром из старых гробов. Старик остался на острове — отвратительный и страшный, у него всегда летела слюна изо рта, когда он шептал «мои сокровища, мои сокровища». Он был когда-то злодеем и убийцей — и заслужил в отличие от Грома свою печальную участь. Но помню, мне почему-то было не по себе.

Герой уходил к новым приключениям, а уродливый старик оставался на берегу.

Одинокий и забытый. Навсегда.

Кстати… Я говорю:

— А срок?

— Что — срок? — поворачивается полковник.

— Вы собирались назвать срок, к которому я приговорен.

Молчание.

— Пожизненно. — Йоргенсон смотрит на меня и снова говорит: — Эх, мальчик.

Почему-то сейчас мне совсем не хочется его поправлять.

— Отлично, — говорю я. — Могу я взглянуть на приказ?

Йоргенсон понимающе кивает.

Обычный казенный лист. Не каждый день такое случается — твоя судьба у тебя в руках. Своеобразные ощущения. Как за крышку будущего гроба подержаться. «Лейтенанта броненосного флота… разжаловать… приговорить к каторжным работам… на срок…» — читаю я.

Да. Пожизненно.

Я перевожу взгляд в самый низ листа. И вдруг меня начинает разбирать смех. Смешно, ей-богу. Полковник смотрит на меня, не понимая. А я не могу остановиться.

Вот, значит, как бывает. Сам, лично, почтил. А еще говорят, что он неграмотный!

Корявая буква «А» вместо подписи. Хорошо, хоть крест на мне не поставили, господин Канцлер.

Левиафан

или

Побежденное чудовище

Музыка…С.Фолетти

Либретто… А.Монтеверди

Опера в пяти действиях (18 картинах)

Китобой…бас

Левиафан…бас-баритон

Козмо…тенор

Аделида…сопрано

Судовой Мастер…баритон

Няня…меццо-сопрано

Кок… бас

Капитан…тенор

1-й помощник…баритон

2-й помощник…тенор

Поэт…тенор

Действие 1. Картина 1. Морская пучина. Подземный грот, разбитые корабли, сундуки с золотом, тела утопленников. Левиафан, морское чудовище, говорит о том, что любит Аделиду и собирается сегодня признаться ей в этом. Левиафану подпевает хор утопленников.

Картина 2. Плывет корабль. На палубе стоит девушка необыкновенной красоты. Это Аделида, дочь графа Кето. Небольшая, но очень интересная партия Няни. Чтобы добиться девушки, Левиафан подплывает к кораблю, но Аделида пугается вида чудовища. Тогда разгневанный Левиафан устраивает шторм, в котором гибнут Няня, Капитан, 1-й помощник, 2-й помощник, Поэт и толстый Кок (великолепная партия для комического баса-буфф). Но Аделида чудом спасается и попадает на остров…

(…)[1]

Левиафан сшивает себе человеческую личину из погубленных им людей. Превращается в черноволосого зловещего красавца (коронная роль молодой восходящей звезды Шаляпина) и, обманув тем Козмо, проникает во дворец.

(…)

Но предатель Китобой ударяет гарпуном в спину Козмо и сбрасывает Аделиду за борт.

Левиафан увлекает ее за собой в пучину. Но Аделида не может жить под водой, она умирает (ария «Надо мною мили воды»). Левиафан безутешен — он посылает богам проклятие (знаменитая ария «Боги, вы создали мир неправильно»).

В это время Козмо приходит на берег, где повстречал когда-то Аделиду. Он пытается забыться. Но боль его не утихает. Тогда в отчаянии Козмо обращается к богам (знаменитая ария «Изыми мое сердце, мою кровь») с мольбой о мести.

Картина 16. Явление богов. Появляются боги. Они говорят Козмо, что он должен найти Судового Мастера. У Судового Мастера есть Железная Игла. Он поможет Козмо отомстить.

Картина 17. Козмо находит Судового Мастера. Тот согласен, но при одном условии — Козмо выдержит и ни разу не застонет, пока он будет шить. Мастер говорит: «Чтобы победить чудовище, нужно самому стать чудовищем». Он пришивает Козмо куски мертвых тел осьминогов, рыб, щупальца морских звезд и самых страшных морских гадов. Козмо молчит. Но потом не выдерживает. Ария Козмо: «Страдаю! Страдаю! Черной кровью умоюсь…» Судовой Мастер говорит: «Что же ты наделал, теперь ты не сможешь стать обратно человеком». Так появляется Кальмар.

Картина 18, последняя. Битва Левиафана и Кальмара над телом утонувшей Аделиды. В конце концов Кальмар душит Левиафана своими щупальцами.

Финальная ария Кальмара «Остаюсь в пучине».

Хор: «Восплачьте о Козмо и Аделиде».

Занавес

Из записок приглашенной оперной звезды (Федор Шаляпин. Маска и душа: мои сорок лет на театрах. Париж, 1932):

В телеграмме он предложил мне роль Левиафана в постановке.

У нас эту оперу почему-то редко играют, но в Кетополисе она одна из любимейших. Для дебюта моего там нельзя было желать лучшего.

Мне не хотелось ехать, поэтому я отбил телеграмму, что согласен и прошу 15 000 рублей за 10 спектаклей. Я думал, мне откажут, поскольку сумма была невообразимой. Каково же было мое удивление, когда на следующее утро я получил ответную телеграмму. Там было всего одно слово: «Согласен».

Говорят, что нет оперы глупее, чем «Левиафан» Фолетти. Я скажу на это: неправда. Есть.

ПРОЩАНИЕ С БАКЛАВСКИМ: ИСТОРИЯ ИНСПЕКТОРА

1. Ручей

Кто-то все время был рядом, и сначала Баклавскому казалось, что это маленькая девочка, любимая внучка Дядюшки Спасибо. Ей позволялось больше, чем остальным, и она бродила по всем закуткам курильни как симпатичный смешливый призрак.

Баклавский часто заморгал и пошарил руками по подушкам, пытаясь найти куда-то уползший мундштук кальяна.

— Зачем тебе опять курить? — ласково спросила из-за спины Тани Па. Он ощущал на затылке ее легкое дыхание и знал, что она улыбается. — Уже утро, и пора просыпаться.

Баклавский хотел повернуться на другой бок, к ней лицом, но сиамка остановила его мягким прикосновением ладони. Тогда он чуть придвинулся к ней, чтобы почувствовать спиной ее тело.

— Ты смешной, — сказала она. — Никто не верил, что человек с золотыми волосами может так выучить наш язык.

— Иначе мне пришлось бы всегда ходить с переводчиком, — сказал он. — Водить его с собой всюду-всюду и сажать около постели, чтобы ночью он переводил мне все, что ты шепчешь.

— Он бы краснел и смущался, — хихикнула Тани Па, — но в темноте этого бы никто не заметил.

Баклавский тоже засмеялся:

— Было бы еще хуже, если б он начинал переспрашивать. Как вы сказали, госпожа Па? Вы не могли бы шептать погромче?

— Да, Лек-Фом, ты очень умный и обходительный, спас нас от таких неудобств!

— Не зови меня, пожалуйста, Златовласым. Так говорят те, кто хочет обмануть.

— А таких много?

— Конечно! — Баклавский потянулся, пошевелил пальцами, разгоняя кровь в застывших ступнях. Он привык во сне высовывать ноги из-под одеяла, а под утро стало совсем холодно, и вдоль Ручья веяло стылой морозной сыростью. Где-то совсем поблизости швейной машинкой прострекотала маломощная джонка. — С моей-то должностью… Кто-то врет в глаза, кто-то таит обиду, мечтает о мести, кто-то пытается угрожать.

— У тебя вредная работа, — сказала Тани Па. — Нужно просить духов, чтобы дали тебе другое дело.

— Никого просить не надо. Через пару недель этой работы и так не станет. А никаким другим делом я заниматься не умею.

Рядом неслышно осыпался в воду пепел — догорел смоляной шарик, их на Ручье использовали вместо фонариков. Бронзовые рельсики, оставшись без груза, качнулись вверх, привели в действие спусковой механизм, и новый шарик — гррллл! — начал свое путешествие из глубины курильни. Прокатился над маленьким газовым огоньком, полыхнул и, набирая скорость, помчался дальше. Так по субботам выскакивают шары из Большого Лототрона. Гррллл! Остановился у заглушки на самом конце рельсиков, над темной водой ручья, и через мгновение засветился ярко и ровно.

— Мой бедный-бедный страж! Ловишь других, а не можешь поймать самого себя… — улыбнулась Тани Па.

Из Нового порта приплыл тягучий рев флагмана броненосной флотилии. Дунул ветер, забравшись в теплое гнездо, где так уютно спалось.

— Жалко, что ты умерла, — сказал Баклавский, чувствуя, как тает, исчезает ощущение ее присутствия.

А остаются пустота, перекрученные подушки, погасший кальян и теплый каркас гнезда. По медным трубкам, царапая изнутри стенки, плывут крохотные пузырьки воздуха, влекомые потоком горячей воды, и этот еле слышный шум — как бесконечный выдох, не воспринимается сознанием, но все время рядом. И вокруг уже бурлит утренняя жизнь, Ручей торопится работать, торговать, возить, обманывать, ублажать — артерия в сердце Пуэбло-Сиама.

Нежное сонное солнце выползло из утренней дымки прямо над водой, и розовые блики защекотали веки, заставили улыбнуться и чихнуть.

Прямо напротив Баклавского маленькая девочка оседлала широкие перила нависающей над водой веранды. Тихонько напевая по-сиамски, она складывала из большого листа бумаги сложную фигурку.

Увидев, что Баклавский открыл глаза, девочка повернулась и бросила ему на колени бумажного кита.

— Пау! — звонко крикнула она, наверное пытаясь напугать. — Таан йо ийи пла!

Баклавский сел, щурясь на неяркое еще солнце. Кутаясь в одеяло, свесил ноги из гнезда и нащупал ледяные тапочки.

— Май! — позвал он.

— Здесь Чанг, шеф, — ответил другой помощник, брат-близнец Мая, сидящий на перилах, как и девочка. Закутанный в плед, он напоминал разноцветную растрепанную ворону. — Май в доме, у аппарата.

— Звонили из форта?

— Только что. Уже хотел вас будить. Рыбаки возвращаются, все вместе. Хороший признак.

Форт нависал над входом из океана в канал, ведущий к бухте и Новому порту. За счет хороших отношений с военными Баклавский проспал лишний час, вместо того чтобы в бессмысленном ожидании встречать восход солнца на рыбацких пристанях сиамцев.

— Катер?

— Под парами, — ответил Чанг.

Веранда не предназначалась для обычных посетителей — лишь четыре теплых гнезда располагались здесь, обращенные открытой стороной на восток, против течения Ручья. К каждому вел свой коридорчик между ширмами, так что гости не могли видеть друг друга.

Баклавский откинул одеяло и остался в длиннополом халате, расшитом пестрыми рыбами и осьминогами. Пытаясь удержать остатки тепла, прошмыгнул с веранды в курильню.

Длинный слабо освещенный коридор вел в гардеробную, где нужно было переодеться и привести себя в порядок. Наутро после опиума Баклавский всегда чувствовал себя преувеличенно бодро, но знал, что к обеду от этой энергии не останется и следа. И будут мучительно долгие сумерки, одинокий вечер и, вопреки логике, бессонная ночь. После того как в пламени пожара исчезла Тани Па, ночи стали пугать Баклавского своей безразмерностью, черным омутом, в котором тонешь и не можешь утонуть.

Одна стена коридора щетинилась криво подогнанными бамбуковыми планками, другая лоснилась старым шелком. Затертая плечами, где-то порванная или совсем обесцветившаяся, местами в винных и чайных пятнах, вышивка, как обычно, притягивала взгляд.

Огромный, во всю длину коридора, кит весело плескался в кружевных волнах. По пути на веранду Баклавский всегда рассматривал фонтан, бьющий из китового дыхала. Каждая капелька сначала превращалась в маленького ребенка, а потом во взрослого человечка. Люди разлетались высоким веером и падали вниз уже седыми старичками. Среди них можно было рассмотреть воинов в блестящих доспехах, круглобоких кормилиц, лысых монахов в оранжевых одеждах, жадных узколицых сборщиков податей и мудрецов с наморщенными лбами.

Сейчас, проходя с веранды в кабинет, Баклавский вдруг разглядел, что бок кита взрезан и маленький пузатый сиамец, похожий на Будду, расставляет по красным стенкам китовьего нутра плоские ритуальные свечки. Дым от каждой складывался в фигуру животного, цветок или сложный узор сиамских букв.

В хвосте кита, угрожающе вздыбленном над поверхностью воды, полной маленьких рыбацких джонок, торчал гигантский трехзубый гарпун, и от него уходил толстый плетеный трос — прямо под наличник двери.

Баклавский бывал в курильне не так уж и часто, раз в две-три недели, когда совсем заедала тоска. Ему всегда предлагался именно этот кабинет. По должности он не мог себе позволить уснуть под кальян на коврах общего зала. Кабинетом назывались четырехкомнатные покои, плюс ванная комната, плюс подогреваемое гнездо на веранде, где Баклавский предпочитал спать в любую погоду. Плюс полная конфиденциальность, гарантированная и соблюдаемая хозяином заведения.

— Доброе утро, шеф! — бесстрастноликий Май поднялся из узкого кресла рядом со входными дверями и столиком с телефонным аппаратом. — Дядюшка Кноб Хун надеялся застать вас за завтраком.

В ванной комнате лилась заранее настроенная теплая вода, в титане гудело пламя. Блестел хромом новенький бритвенный прибор. Полотенца пахли экзотическими травами. В запотевшем зеркале Баклавский взглянул на свой мутный контур. Провел по стеклу рукой. Из чистой полоски со сбегающими каплями на него смотрели усталые глаза начальника Досмотровой службы Его Величества старшего инспектора Ежи Баклавского. Одинокого, нелюдимого, неуживчивого, иногда спесивого и надменного, порой изворотливого, но чаще весьма принципиального, слегка полноватого, русоволосого, с выгоревшими от постоянной работы на улице волосами, бровями, ресницами, обронзовевшей кожей, острым и крупным носом, тяжелым двойным подбородком и постоянным выражением недоверия на лице. Ну что, Лек-Фом, улыбнулся человек в зеркале, повоюем еще?

Безупречно отутюженный черный мундир ждал на вешалке в гардеробе. Нашивки в виде осьминожьих глаз на стойке воротника напоминали круги с крыльев бабочек. Баклавский неторопливо оделся. Втиснулся в тесный китель, секунду подумав, не стал застегиваться под горло, и вышел к столу.

Высокий пожилой сиамец застыл у окна, раздвинув бамбуковые жалюзи. Темный приталенный френч подчеркивал не только идеальную осанку, но и болезненную худобу Дядюшки Спасибо. Эта сторона дома выходила на авениду Лепестков, один из немногих проезжих трактов Пуэбло-Сиама, самого оживленного квартала в Кетополисе. Большая часть улочек оказывалась слишком узка даже для скромной повозки.

— Доброе утро, уважаемый Кноб Хун.

— Доброе утро, досточтимый Ежи! Хорош ли был сон? Ночью так похолодало — я велел слугам укрыть вас вторым одеялом.

Дядюшка Спасибо повернулся к Баклавскому с вежливой полуулыбкой. Вислые редкие усы лишь на треть скрывали длинный рубленый шрам, тянущийся через всю верхнюю губу к левому виску. На скуле, в узкой прорехе несросшейся плоти, тускло блестел металл.

— Благодарю, — улыбнулся Баклавский. — Спал как птенец.

Каждый раз, оказываясь один на один с самым влиятельным сиамцем Кето, Баклавский ощущал себя чуточку факиром. Ядовитая, опасная кобра кажется почти ручной, пока не покажет зубы. О жестокости Дядюшки Кноб Хуна, или Дядюшки Спасибо, как его называли по ту сторону Баллены, ходили мрачные легенды. Мол, у него все ребра из стали, а вместо сердца механическая каракатица. Он видит под землей не хуже подземника. Вместо тростниковых палочек гадает на пальцах поверженных врагов. В полнолуние пьет змеиную кровь…

Баклавский верил тому, что слышал, ровно наполовину. Дядюшке досталось беспокойное хозяйство, сотни семей Пуэбло-Сиама кормились из его рук, многочисленные недруги жаждали растащить по кусочкам дело семьи Хун — курильни, трактиры, прачечные, киторазделки, тотализаторы. Легче было представить в его руках счеты, чем нож или револьвер. Ведь торговля дает денег куда больше, чем война.

— Как там мои шалопаи? — Дядюшка Кноб Хун жестом пригласил Баклавского к столу, где в пиалах дымился рис, радужно светились тончайшие ломтики соленой китятины, разноцветной горкой лежали фрукты. — Хватает ли им ума не выставлять свою бестолковость на всеобщее обозрение?

Сиамцы крайне редко попадали на государственную службу. Три года назад, забирая под свое начало сразу двух племянников Кноб Хуна, Баклавский преследовал абсолютно понятные цели: добиться контроля над сиамской стороной Новой бухты, получить возможность постоянного прямого общения с Дядюшкой и обезопасить, как бы это возвышенно ни звучало, собственную жизнь.

Все получилось именно так, как было задумано. Контора досмотровиков в сиамском порту превратилась в оплот правопорядка. Имея за спиной Дядюшку Кноб Хуна и согласовав с ним устраивающие обе стороны правила игры, Баклавский шагнул в иерархии Пуэбло-Сиама сразу через две ступеньки. И китобои, и торгаши, и обычные рыбаки поняли, что отныне в водах бухты они находятся под зорким оком Лек-Фома.

А мальчишки оказались смышлеными и верными. Оба мигом схватывали премудрости работы, держали рот на замке, и присутствие сиамцев среди патрульных вскоре стало для Баклавского не вынужденным неудобством, а наоборот, привычным и успокаивающим фактом. Он приблизил братьев к себе. Май прекрасно знал море, мастерски управлял любой лодкой, хоть под парусом, хоть с паровой машиной. Чанга интересовали мобили и все огнестрельное. Он мог за считаные минуты разобраться в самом сложном механизме, будь то хоть паровой лифт, хоть станковый пулемет.

Работа в Досмотровой службе подразумевала постоянный риск. Этим двум парням Баклавский доверял прикрывать ему спину. Без тени сомнения. А братья были всецело преданы своему шефу. И не хотелось думать, где лежит предел, граница их верности. За какой чертой долг перед семьей, кланом, традициями станет выше личного уважения и принесенной присяги. Баклавский надеялся никогда не заводить их так далеко.

— Чанг и Май — очень достойные молодые люди, господин Кноб Хун! Если их прилежность и упорство не истончатся, то со временем мы увидим их на высоких постах на службе Его Величеству.

Сиамец удовлетворенно кивнул:

— Отрадно слышать, Ежи. Мужчины семьи Хун всегда отличались усердием и отвагой. А женщины — изысканными манерами и умением угодить мужчине.

Взглянул коротко, кинжально. Баклавский не успел перехватить его взгляд, лишь почувствовал обжигающее прикосновение. Тани Па была дальней, но все-таки родственницей Дядюшки, и в ней тоже текла кровь Хунов. Запутанные, странные, непредсказуемые отношения Тани Па и Баклавского не остались секретом для мудрого сиамца. Кноб Хун никак не проявлял своей осведомленности, возможно, пытаясь затянуть инспектора в жизнь Пуэбло-Сиама так глубоко, как только возможно, сделать его послушной марионеткой, связать обязательствами перед своей родственницей… Возможно — потому, что планы так и остались планами.

Груженая пироксилином джонка без опознавательных знаков пришвартовалась во внутреннем дворике Хун-та-руэ-а, гавани Хунов, огромного, но изысканного П-образного здания, стоявшего невдалеке от водопада, в самом красивом месте на Ручье. Ждали даров от китобоев к шестидесятилетию Дядюшки и даже опознали кормчего, поэтому охранники беспрепятственно пропустили джонку к парадному причалу.

Очевидцы вспоминали, что взрыв раскрыл Хун-та-руэ-а как лепестки цветка, вывернул наизнанку сразу во все три стороны. Доски и камни разлетелись на несколько кварталов, а руины здания мгновенно охватил огонь… Этот огонь до сих пор чувствовался во взгляде Кноб Хуна.

— Мне нужен ваш совет, Ежи, — голос Дядюшки изменился — начался деловой разговор. — Много лет назад у меня украли очень дорогую вещь. Не ценную, а именно дорогую моему сердцу. Я истратил на поиски огромные средства и, наконец, взял след. Теперь мне осталось только пойти и забрать ее.

Баклавский не перебивал, пытаясь понять, к чему клонит Кноб Хун.

— Но беда в том, что вещь ждет меня в очень неудобном месте — там, где Баллена впадает в бухту. Сотни кораблей и лодок бороздят устье днем и ночью. Мне хотелось бы обойтись в этом деле без посторонних глаз. Небольшое содействие Досмотровой службы, пара катеров сопровождения на то время, что понадобится ныряльщикам, очень помогло бы мне — вы ведь не откажетесь помочь, Ежи? Дадите немного чок-дэ старому человеку?

Вся социальная жизнь Пуэбло-Сиама строилась на чок-дэ. Хотя это слово на сиамском обозначало удачу, речь шла скорее об услуге. Не всегда нужны деньги, если можно просто попросить. Кто-то принесет тебе удачу в твоем маленьком деле, а однажды и ты сможешь помочь доброму человеку. Вернешь чок-дэ. Услуга за услугу. Чок-дэ не дает счастья, и лучше соблюдать баланс — отдай, сколько взял.

Еще слова Дядюшки означали, что он не предлагает Баклавскому денег — да между ними такого никогда и не случалось. Что может быть проще — подогнать два-три катера на пару часов к устью? И все же… Баклавский понимал, что нельзя затягивать с ответом на такую пустяковую просьбу, и лихорадочно прокручивал все варианты — ему не понравилось то, о чем говорил Кноб Хун.

— Это важно для меня, Ежи. Нужно забрать вещь как можно скорее, хорошо бы сегодня. В любое удобное для вас время.

— Глубина Баллены там, где она впадает в бухту, очень велика. — Баклавский посмотрел Кноб Хуну в лицо. — Больше сорока метров. Сиамцы — искусные ныряльщики. Если бы они могли донырнуть и найти то, что вы ищете, любезный Кноб Хун, вы не стали бы просить меня о содействии. Вопрос в том, что вы собираетесь организовать погружение водолаза.

Дядюшка Спасибо застыл как статуя. Ни одна морщинка не дрогнула на его лице. Если бы я сейчас сказал «да», подумал Баклавский, то уже не смог бы взять назад свое слово, вне зависимости от любых обстоятельств.

— А поскольку все водолазное оборудование, — продолжил он, — является собственностью Королевского флота, производится только для военных, не продается на сторону и строжайше учитывается, то вам пришлось купить его не в Кето. Я прав?

Дядюшка через силу улыбнулся и вежливым кивком подтвердил предположение. Спокойствие давалось сиамцу с трудом. Он расстегнул две верхних пуговицы френча.

— Позволю себе напомнить, господин Хун, — Баклавский отодвинулся от стола и встал. Поднялся и сиамец. — Позволю напомнить, что с Великой Бирмой мы находимся в состоянии войны.

— Ежи…

— Я не знаю и не хочу знать, ввезли вы уже бирманское оборудование в обход портов или собираетесь сегодня сгрузить его с «Царицы Клео». То, что вы мне предложили, пойди я на такой шаг, расценили бы как государственную измену. Я не ждал от вас подобного, господин Хун.

Сиамец оперся кулаком о стол. Он был невероятно взволнован. Из расстегнутого ворота свесился маленький темный ключик на черном шнурке — Баклавскому даже показалось сначала, что это нательный крест. Ноздри Дядюшки хищно раздувались.

— Мне нужна эта вещь, Ежи! Я добуду ее с вами или без вас. На благо Пуэбло-Сиама и всего Кетополиса! Попади она в чужие руки, случится страшное. Вы очень разборчивы, Ежи, я ценю вашу щепетильность, но это не тот случай! Досмотровая служба исчезнет через считаные дни — если еще раньше Остенвольф со своими дикарями не опрокинет патройский рубеж. Кето на грани хаоса, Ежи! Не цепляйтесь за принципы, помогите мне!

И ведь не врет, понял Баклавский. По крайней мере, считает свои слова правдой. Но мне нечего ему предложить.

— Извините, что разочаровываю, уважаемый Кноб Хун. Закон есть закон — пока я руковожу Досмотром. До свидания!

И, не дожидаясь ответа, Баклавский направился к дверям.

— Это недолго исправить, — вырвалось у Дядюшки Кноб Хуна.

Баклавский обернулся и, приподняв бровь, внимательно посмотрел на сиамца. Оба больше не произнесли ни слова. Баклавский вышел в коридор. Молчаливый привратник вернул ему сданную накануне портупею и черную офицерскую шинель. Чанг и Май испуганно заглянули в распахнутые двери кабинета.

— До свидания, дядя Кноб Хун! — поклонился Май.

— Хорошего дня, дядя Кноб Хун! — поклонился Чанг.

Старый сиамец все так же молча смотрел в спину Баклавскому.

Свежий воздух охладил пылающие щеки. Что за ересь! Какое сокровище может валяться на дне бухты, чтобы ради этого рисковать виселицей? Старик, похоже, тронулся умом. Баклавский спустился по мосткам к урчащему котлом катеру. Чанг и Май, не издавая ни звука, следовали за ним.

— Поторопимся, — сказал Баклавский, чтобы хоть что-нибудь сказать.

2. Сиамские причалы

Мальчишки были взволнованы и обескуражены случившейся ссорой. Но Баклавский не собирался их успокаивать — сами уже взрослые.

— Через шлюз пойдем, — приказал он.

В том месте, где Ручей изгибался крутой дугой в сторону бухты, сиамцы соединили их узким каналом. Он проныривал под десятком мостов-улиц, что исключало прохождение парусных судов, да и по ширине канал рассчитывался только на юркие джонки и небольшие паровые катера. Минуя сложный фарватер устья Баллены, в которую Ручей впадал выше моста Меридиана, можно было выиграть до двадцати минут на пути к сиамским причалам и киторазделкам, занимавшим весь южный берег Новой бухты.

Пропустив идущий встречным курсом сухогруз — ярко раскрашенную низкобортную посудину с драконьей головой, Май повернул в сторону двух колонн в виде золоченых китовых хвостов.

Вход в канал перегораживала якорная цепь. Сбавив ход, катер уперся в нее носом. Сверху, от корявой будочки, прилепившейся к стене углового дома наподобие ласточкиного гнезда, заскользила к рулевому желтая металлическая рука. Изгибаясь паучьими суставами, она замерла открытой ладонью прямо перед Маем. Тот положил в нее несколько монет, и с едва слышным звуком хорошо смазанного маслом металла пальцы сжались.

Сиамцы всегда придавали значение мелочам. Баклавский проводил взглядом латунную длань, уплывающую к будочке шлюзовщика, — пухлые женственные фаланги, аккуратные овальные ногти, морщинки на сгибах суставов. Наверное, вблизи можно разглядеть папиллярный рисунок на кончиках пальцев.

Цепь, натянутая от берега до берега, скользнула вниз, пустив по воде гирлянду кругов. Пыхнув черной сажей, катер двинулся в створ шлюза. Разница в уровне воды сейчас составляла почти два метра. За кормой бесшумно начали сходиться створки, отрезая катер от Ручья.

— Шеф, — сказал Чанг, — а пока мы в шлюзе, можно я добегу до Подводного Бога?

Баклавский пожал плечами, что означало «не возражаю». И вдруг неожиданно для самого себя спросил:

— Если я пойду с тобой, это не нарушит какой-нибудь традиции?

— Тоже хотите совета? — поинтересовался Май, аккуратно подводя правый борт к прогнившим мосткам.

— Просто никогда там не был.

Баклавский вслед за Чангом вылез на шаткий настил. Створки сошлись, и тут же вода под катером начала убывать.

По хлипким мосткам они перебрались на кирпичный парапет шлюза. Сразу за ним в двух огромных ваннах монотонно били хвостами тягловые дельфины, приводя в действие механику створа. Медные пластины, закрывающие головы животных, крепились намертво к решеткам, через которые в ванны втекала вода. Каждое движение хвоста ускоряло огромный маховик — сердце шлюза.

Чанг двигался бесшумно, по-кошачьи, Баклавский же то и дело терял равновесие, делал лишние шаги, доски хлопали под ногами, кирпичная крошка ссыпалась в канал. По другую сторону сливного створа, уже высоко над водой, они прошли до опоры моста и спустились вниз по кривоступой винтовой лесенке.

Под мостом царила вечная ночь. Душный и кислый запах сгоревшего газолина, угля, мазута въелся в черные камни; стен не хотелось касаться. Звуки сверху, с авениды Дельфинов, парадной улицы Пуэбло-Сиама, приходили сюда искаженными до неузнаваемости. Стук подошв превращался в едва слышное капание воды, проехавший автомобиль пробуждал рокот горного обвала, а деревянные колеса торговых тележек, катящиеся по брусчатке, издавали цокот клавиш пишущей машинки. Эхо собственных шагов возвращалось выстрелами.

В самой середине тоннеля у того берега, по которому шли Чанг и Баклавский, светилась вода. Вечные спички размером с руку окружали золоченую тушу кита метров трех длиной, подсвечивая ее со всех сторон. Носом кит почти упирался в парапет. На его торчащей из воды спине стояла маленькая статуэтка Подводного Будды. Бог безмятежно улыбался, сложив руки на круглом животике. Огни с глубины окрашивали Будду в странные перевернутые тени. Там, где горели спички, столбы воздушных пузырьков упирались в поверхность воды с тихим журчанием.

— Будете? — спросил Чанг, выгребая из кармана мелочь.

— Нет, посмотрю, — ответил Баклавский.

Чанг встал на одно колено и протянул руку к китовой спине. Монетка скользнула в прорезь дыхала и, звякнув, исчезла в утробе животного. Где-то под ногами заворочались тяжелые шестерни, задребезжали колокольчики. Чанг поднялся и обернулся. Еще один Будда, золотой барельеф в человеческий рост, располагался на опоре моста, напротив кита.

Чанг положил ладонь богу на живот, прикрыл глаза и замер. Баклавский почувствовал себя неудобно. Лязги и звоны стихли. Из узкой щели в губах настенного Будды показался бумажный язычок. Чанг вытянул записку и, расправив ее, повернул к свету, идущему от воды. Баклавский сделал шаг в сторону, чтобы не мешать помощнику.

— Но вы же хотели посмотреть? — переспросил Чанг и протянул записку.

— Боюсь, что не разберу по-сиамски в такой темноте.

Чанг бесстрастно прочел:

— «Когда к волку крадется шакал,

Бумажный меч надежней стали,

Но в нем нет твоего отраженья».

— Для тебя это что-то значит? — недоуменно пожал плечами Баклавский. — Такие предсказания может дать любая гадалка.

Чанг аккуратно скрутил бумажку в трубочку и убрал в карман.

— В этих словах много важных новостей, шеф. Только надо правильно их прочесть и понять.

Они прошли по узкому приступку чуть дальше, почти до конца тоннеля, откуда их мог бы подобрать катер. Помощник сделался неразговорчив — абракадабра из уст Подводного Будды погрузила Чанга в мрачные раздумья. А может быть, Баклавский задел его своим недоверием. А может быть, дело в дяде.

Когда Май, подведя борт прямо им под ноги, вопросительно посмотрел на Чанга, тот лишь отрицательно помотал головой. Возишься с ними, подумал Баклавский, нянчишь с пеленок, учишь работе, суешь во всякие переделки, всегда локоть к локтю, а ведь не знаешь и десятой доли того, что у них внутри. Что у одного, а что у другого. Братья стояли рядом, Май у штурвала, Чанг — держась за невысокий бортик. Одинаковые затылки, одинаковые позы. Пока не взглянешь в лицо — не различишь.

Ближе к гавани запах паленого жира становился непереносимым. Густой смрад стлался по воде и полз по улочкам Пуэбло-Сиама, не смущая местных жителей, рождающихся и умирающих с ним.

Кит — это еда, невкусная, но сытная. Кит — это кожа, плотная, крепкая, красивая, складной верх для паровых колясок, обтяжка кресел и диванов, тяжелые темно-красные куртки и пальто, сотни разновидностей ремней и упряжи. Кит — это ус для корсетов, жилы для аэростатов и дирижаблей, кость для статуэток, трубок, шахматных фигур и прочей красоты. Но прежде всего, кит — это жир. Топливо для светильников и смазка — смазка! — для любых механизмов, чей век вступает в свои права.

Неприметный катер вышел из канала на открытую воду. Раз в два месяца Баклавский отправлял его в доки, где не болтающие лишнего мастера переделывали надстройки, подбирали новые краски, меняли имя. Только так можно было обеспечить внезапность, когда речь шла о рейдах-сюрпризах.

Но сейчас этого не требовалось. У рыбацких причалов уже покачивался на легкой волне черный паровой шлюп Досмотровой службы. Два десятка баркасов борт к борту прижались к пирсу, и разгрузка шла одновременно с проверкой. Черные фигуры «кротов» — так за глаза называли досмотровиков — мелькали там и тут.

Чанг легко выпрыгнул на пирс, принял поспешный доклад от старшего патрульного и устремился вперед, не дожидаясь Баклавского. Рутинная процедура проделывалась такое количество раз, что можно было бы досматривать пропахшие рыбой развалюхи даже с закрытыми глазами.

Только у одного баркаса царила непривычная нервная суета. Из щели между потолком трюма и палубой патрульные деловито вытаскивали одну за другой легкие яркие коробки.

— Что там? — спросил Баклавский у спускающегося по трапу патрульного.

— Галлийский шелк! — весело ответил тот. — Чулки кружевные, с резинками вот тут… — видимо пытаясь показать, где именно — с резинками, патрульный закачался и чуть не улетел в воду. — Придумают же! — И, похохатывая, пошел дальше.

Хозяин лодки метался между трапом и растущей горой коробок в полном отчаянии.

— Твой товар? — остановил его Баклавский.

— Пом майчао джай! — заверещал сиамец, пуча глаза и отчаянно размахивая руками.

— Не понимаешь? — по-сиамски переспросил Баклавский. — Если не хочешь разговаривать, придется отнять твою лодку, посадить тебя в тюрьму, а твой дом продать другим рыбакам, которые понимают, когда с ними хотят поговорить.

— Нет, начальник, я плохо говорить, но все понимать, все! — быстро согласился рыбак. — Большая семья, животов кормить — надо нгерн, много нгерн, хотел один раз… Больше не буду…

— Будешь, — с сожалением сказал Баклавский. — Куда ж ты денешься, обязательно будешь. Ну-ка, иди за мной.

Они обошли контрабандное разноцветье.

Для верности Баклавский снова заговорил по-сиамски:

— Запомни, рыбак. Если ты помимо рыбы везешь товар… Любой товар… Ты приходишь в мою контору и говоришь, что привез и сколько. Там решим, какую часть надо показать таможне, а в таможне скажут, сколько заплатить пошлины. Если ты хочешь не платить ничего, то скоро окажешься в тюрьме по-настоящему. Понятно?

Рыбак старательно кивал, будто его кивки помогали инспектору выталкивать изо рта сложные звуки чужого языка.

— И еще. Если тебе когда-нибудь предложат доставить в Кето сомские синие бобы, то ответь, что ты не сумасшедший, потому что каждую лодку, каждый катер досматривает сам Лек-Фом, старший инспектор Его Величества Ежи Баклавский. Запомнил?

— Да, да, господин начальник!

— В этот раз предъявишь треть, а дальше видно будет. Тебе надо жить, но и государству тоже. Попробуешь обмануть меня — останешься и без товара, и без лодки. И еще. Сегодня от меня к тебе пришла чок-дэ. Если однажды мне понадобится твоя помощь, не отказывай, иначе чок-дэ отвернется от тебя навсегда. Иди. Не прощаюсь.

Рыбак, радостно поклонившись, засеменил назад к трапу, а Баклавский направился к самой дальней джонке, где досмотром руководил Чанг.

— Эта последняя?

Помощник кивнул.

— И где же бобы?

Чанг развел руками:

— Видимо, не здесь, шеф. Надо ловить на Стаббовых пристанях.

Баклавский насупился:

— «Царица Клео» дрейфует к югу от Кето. Каждый раз, как эта посудина оказывается в наших водах, рынок наполняется бобами под завязку. А сейчас, в канун Бойни, спрос возрастает десятикратно. Просто не верю, что никто из сиамцев не позарился, — слишком серьезный нгерн.

— Утопить бы ее к чертям собачьим… — грустно сказал помощник.

Баклавский улыбнулся:

— Дня через три «Клео» чин по чину войдет в порт, начнет торговлю. Все в твоих руках.

— Возвращаемся в контору, шеф?

— Да, сейчас… — Баклавский еще раз обвел взглядом бухту.

Бесконечные причалы сиамцев перетекали в кривые переулочки и подворотни. Не поймать контрабанду здесь, на границе воды и суши, значит, потерять всякий шанс.

— А по пути они не могли где-нибудь швартануться по-быстрому, а?

— А где бы? — удивился Чанг. — Все сразу к причалам, как обычно. Ра Манг только китенка на разделку закинул и тоже сюда. Все доложились, товар предъявили. Парфюмерия, пластинки, белье, опиум, чай. Все как всегда.

— А Ра Манг, кстати, что привез?

— Сегодня пустой. Говорит, пока загарпунили, пока убили, пока на поплавки вытащили, ночь и прошла. Даже без рыбы почти. Злой ушел, сердитый. Минут пять как.

Баклавский, прищурившись, посмотрел на запад, где в утренних лучах солнца растекался жирный черный дым из труб киторазделок. По воде как раз с той стороны долетел ржавый скрежещущий звук.

— Стапель заработал, — уверенно сказал Чанг.

— Быстро. — Баклавский сглотнул загустевшую слюну. — Возьми восьмерых — перекрой дорогу к разделкам и двигайся по ней. Все встречные экипажи тормозить и проверять. Жестко. Мая с катером — сюда, и пусть тоже возьмет людей. Понадежней.

Чанг кивнул и исчез.

Через минуту паровой шлюп Досмотровой службы с хищной горгульей счетверенного пулемета на носу взрыл воду винтами и по прямой устремился к киторазделке.

Стапели для подъема китов сиамцы ставят на глубину, чтобы рыбацкий баркас мог войти в ангар, оставить буксируемую тушу над опущенными в воду захватами и, двигаясь вперед, снова оказаться на открытой воде. К берегу от киторазделки ведут не хлипкие мостки, а серьезная конструкция, способная выдержать вес. По мосту идут рельсы, соединяющие каждый ангар с Китовым рынком. Там огромные пласты мяса рубятся на части, удобные к перевозке, — и оптовики сбывают китятину ресторанам и консервным фабрикам, амбру — парфюмерам, ус — портным, железы — фармацевтам… Киторазделки Пуэбло-Сиама отличались от дряхлеющих китобоен Стаббовых пристаней сильнее, чем современный локомотив от прогулочной коляски.

При появлении досмотровиков полтора десятка рабочих бросились прочь, что, впрочем, для здешних мест считалось естественным поведением. Спотыкаясь на шпалах, юркие сиамцы проскакивали по широкому короткому мосту, прямо мимо носа швартующегося катера. Только рябой подслеповатый мясник в кожаном фартуке спокойно вышел навстречу.

— Доброго дня, господин начальник! А мои внуки уж подумали, что начался бирманский десант!

— Следи за берегом, — негромко напомнил Маю Баклавский и первым выбрался на причал.

— Веди, — сказал мяснику, — хотим на улов взглянуть.

Тот удивленно-безразлично пожал плечами и открыл узкую дверь в кованых грузовых воротах.

Метров восьми от головы до хвоста, китенок-горбач смотрелся на огромном стапеле как кофейная чашка в глубокой тарелке. Механизм был рассчитан на взрослых гигантов, пальцы подъемника поднимались с шестиметровой глубины. От стапеля по потолку разбегались в разные стороны тельферы, вдоль подъемника шли два дополнительных рельса, по которым можно было подвести кран-балку. В углу тяжело гудел высоченный промышленный котел, питавший пневматику всей киторазделки. Столько подъемной техники Баклавский видел только на броненосных верфях за маяком Фло.

Пятеро досмотровиков вмиг проверили подсобки, коридоры, складские помещения. Пусто. Баклавский огляделся внимательно и оценивающе. Он всегда прислушивался к своей интуиции, а сейчас колокольчик тревоги звенел как на пожаре. Хозяин старался выглядеть невозмутимым, но получалось это лишь отчасти.

Баклавский вспрыгнул на помост — пальцы стапеля в верхней позиции превращались в разделочный стол — и обошел по кругу темно-сизую блестящую тушу. Под помост уже были заведены сливные ванны для крови и жира. Острозубая шестеренка паровой пилы свисала с тельфера.

Снова и снова Баклавский обошел тело китенка, пока не увидел то, что хотел. Брюхо животного уже было разрезано — и сшито темным шпагатом. Края двухметрового шва покрывал толстый слой жира, почти идеально маскируя разрез. Почти.

Баклавский просунул руку в локтевые ремни, сжал пальцы на рукояти пилы. Мясник дернулся, но патрульные недвусмысленно направили ему в грудь стволы карабинов.

— Что, уважаемый, кита по старинке прямо в океане потрошили? — Баклавский разобрался, как запускается механизм, и блестящий диск начал быстро набирать обороты.

Сиамец сделал два шага назад, к стене, и патрульные не уследили за его движением. Рука мясника дотянулась до лакированной коробочки пульта рядом с воротами, и оглушительный ревун разнес на всю гавань и половину Пуэбло-Сиама весть о том, что на киторазделке не все в порядке. Патрульные оттащили мясника в сторону и, свалив на пол, защелкнули ему за спиной наручники. Сирена выла еще добрых полминуты, пока не разобрались, как ее отключить.

Баклавский осторожно развернул бешено вращающийся диск вдоль шва и опустил пилу вниз. Стяжки на китовом брюхе лопались со звуком басовых струн. Тяжелая плоть расползалась под собственным весом, обнажая жесткий, пропитанный кровью брезент.

— Ты не жилец! — оторвав щеку от жирной напольной плитки, выкрикнул мясник. — Уйди, пока еще не поздно, и уведи людей. Вам никто не даст забрать…

Увесистый пинок от одного из патрульных прервал его монолог.

Из инструмента, висящего на опоре стапеля, Баклавский выбрал самую подходящую штуковину — названия всех этих китобойских железок он запомнить никак не мог, — острый крюк на длинной ручке и подцепил им край брезента.

— За что люблю сиамцев, — сказал Баклавский, обращаясь в большей степени к своим подчиненным, — так это за умение угрожать в самых неожиданных ситуациях. Вы расскажете нам, любезный, кто же так фаршировал несчастное животное?

Мясник что-то прорычал и закономерно получил сапогом в бок от патрульного, знакомого с основными сиамскими ругательствами.

Под брезентом обнаружились десятки тугих продолговатых мешков. Расплывчатый штамп на каждом гласил, что к их изготовлению имеет непосредственное отношение товарищество «Сома Ривер Ресурс». Один из верхних мешков оказался слегка надорван, и крупные глянцевые бобы, переливаясь голубым и синим, драгоценными камушками скатывались по китовому боку под ноги Баклавскому и через щели между пальцами стапеля с глухим звоном падали в сливную ванну.

— Кноб Хун разрежет тебе живот, — не унимался мясник, — и зашьет в него двух вивисекторских крыс! Ты увидишь их, только когда они вылезут из твоего поганого рта!

— Кислоту, — сказал Баклавский патрульным, высвобождая руку из пилы.

А сам спустился к мяснику, сел рядом на корточки.

— Не думаю, чтобы досточтимый Кноб Хун когда-нибудь приторговывал сомскими бобами. Он умный и деловой человек. Дядюшке Кноб Хуну очень не понравилось бы, что какой-то киторез осмеливается возводить на него напраслину.

Четверых патрульных, надевших респираторы и защитные очки, можно было принять за подземников. Они с трудом втащили в ангар пятидесятилитровую бутыль из толстого химического стекла. Увидев кислоту, мясник заверещал и закричал что-то нечленораздельное.

— Каждого, каждого из вас, — Баклавский сгреб его за воротник, — я предупреждал лично — никаких бобов в моем порту. Ты сам накликал беду.

Пока досмотровики опорожняли мешки в сливную ванну, заполняли ее проточной водой так, чтобы ни один боб не остался сухим, пока кислота с шипением и бульканьем выплескивалась в эту взвесь, а синие шарики лопались, обнажая белоснежное нутро, и тут же серели, чернели, превращались в слизь, Баклавский стоял у открытой боковой стены ангара и смотрел на Кетополис.

Хрустальная башня дрожала светящимся столпом в утреннем воздухе. У верхней мачты, почти прячущейся в пробегающих облаках, можно было разглядеть темное пятно дирижабля. Острова в устье Баллены, разделяющей Пуэбло-Сиам и остальной город, тонули в сизой угольной дымке. Черная ниточка моста Меридиана скорее угадывалась, чем виднелась на самом деле.

На авениде Дельфинов уже начали запускать фейерверки, треск и взрывы слились в постоянный хруст, будто кто-то за горизонтом мял вощеную бумагу. Улыбчивые сиамцы сейчас торопятся выйти на улицу, всюду гомон и приветственные крики, разноцветные киты на длинных шестах плывут над крышами домов, и Будда улыбается своим подданным в ответ, словно намекая, что все будет хорошо.

На мгновение показалось, что в рокот праздника вплелись выстрелы. Впрочем, вряд ли кто-то сюда сунется — год назад пришлось продемонстрировать, что такое счетверенный пулемет, с тех пор любопытных не находилось.

Встревоженные чайки метались над гаванью, вырисовывая странные ломаные фигуры, похожие на сиамские буквы.

Конечно, Кноб Хун, думал Баклавский. На этом берегу Дядюшка так или иначе стоит абсолютно за всем, за каждой заработанной кроной, за каждой жизнью и каждой смертью.

Но разве это что-то меняет?

3. Новый порт

Новый порт, неудержимо разрастающийся, пускающий в бухту все новые метастазы-пирсы, с воды казался стеной из кораблей. Левее, под щербатыми склонами Монте-Боки, хмурились серые борта броненосцев, справа, в мутной дымке, зависшей над устьем Баллены, создавали суету речные трамвайчики, шлюпы, яхты и прочая мелочь, а прямо по курсу возвышались гордые обводы торговых парусников — темное дерево, золотые буквы имен, лес мачт.

Катер Баклавского в несколько галсов пробрался к отдельному пустому причальчику, закрепленному за Досмотровой службой.

Одинокий офицер застыл у поручней. Долгополая морская шинель смотрелась на плотной фигуре немного кургузо. Ветер налетал порывами, и одной рукой офицер придерживал фуражку, а другой — как-то по-дамски придерживал полы шинели, не давая им распахиваться. Немного комичный, но такой домашний, в доску свой Савиш. Баклавский был рад видеть своего помощника и заместителя, хотя его появление и стало сюрпризом — тот заведовал конторой Досмотра на Стаббовых пристанях.

Савиш не выглядел моложе шефа из-за ранней седины, хотя ему едва исполнилось тридцать семь. Свои внешние недостатки он умело направлял во благо и слыл одним из главных кетополийских ловеласов. Впрочем, смертоубийственный шарм и невероятно развитое умение договариваться использовались им не только в амурных делах, и Баклавский часто засылал помощника туда, где сам не смог проломиться напрямую.

Когда Баклавский поднялся на причал, Савиш уверенно взял его за локоть и потянул в сторону конторы. Заговорил быстро и негромко, чуть склоняя голову к уху старшего инспектора.

— Кажется, снова пришло письмо. Если так, то игнорировать уже нельзя. Это какая-то провокация, нам нельзя просто отмалчиваться. Ежи, давай сообщим в контрразведку…

Баклавский молча протянул руку. Савиш вложил ему в ладонь холодный латунный патрон пневмопочты класса «лично в руки». Отвинтив пробку с торца цилиндра, — она характерно хрустнула, подтверждая, что патрон еще не был распечатан, — Баклавский взглянул на номер отправителя. Судя по первым двум цифрам, письмо отправили откуда-то с восточных окраин.

— Как на пристанях?

— Без эксцессов, — сказал Савиш. — Галлийский шелк, кельнская вода — ничего сверхъестественного. «Клео», мне кажется, уже почти разгрузилась.

— А мы накрыли бобы, — не без гордости сообщил Баклавский.

— Ух ты! Много?

— Пару тонн.

Савиш присвистнул. Баклавский выудил пальцем из цилиндра свернутое в трубочку письмо — стандартный узкий и длинный листок формата «пневма». Развернул тонкую хрустящую бумагу.

«Дорогой Ежи,

лес ощетинился ветками. Патройские смертники лишь длят агонию. Очищение застанет нас на руинах Хрустальной башни. Ты справился с Сиамом — подчинишь и моих новых друзей. В мире было бы грустно без тебя.

Искренне и отчаянно,

Твой О.О.»

Баклавский поймал заинтересованный взгляд помощника.

— Чуть позже, — сказал он Савишу и сунул письмо в карман, видя, что от дверей конторы к ним спешит незнакомый смуглый офицер в мышино-сером мундире.

— Господин инспектор, — издалека загнусавил таможенник.

— Старший инспектор, — поправил его Баклавский. — Слушаю вас, господин майор. И давайте без чинов, не на плацу. — Протянул руку. — Баклавский.

— Ривейра. Я по поводу любековских контейнеров. Можете, как сосед соседу, объяснить, что происходит?

Савиш изменился в лице и тихо отдрейфовал в сторону.

— А что-то происходит? — уточнил Баклавский. — Обычная процедура — Досмотровая служба по своему усмотрению проверяет грузы, входящие или покидающие порт. Торговый дом «Любек и сыновья» — один из наших основных подопечных. Что вас волнует?

— Все обеспокоены, — сказал таможенник. — В Ганайских копях взрывом метана искорежило несколько жужелиц, добыча угля почти остановлена. Техника нужна как воздух, а вы тормозите отправку. Груз срочный, идет под пломбой Канцлера. Зачем устраивать волокиту?

— Думаете, Канцлер лично пломбировал ящики? — улыбаясь, спросил Баклавский. Он всегда улыбался, когда злился, а сейчас был просто взбешен.

Никаких разумных доводов задерживать двенадцать тяжелых морских контейнеров, принадлежащих главному торговому дому города, у него не было. Только чутье, знаменитое лисье чутье, сделавшее его начальником Досмотровой службы. С грузом что-то не так, но из-за пломб Одноногого контейнеры нельзя вскрыть. Из допустимых трех суток на проверку уже шли последние, а ответа из Дворца так и не было. Ни положительного, ни отрицательного, никакого.

Все это типично, так типично для Его Величества, думал Баклавский. Немудрено, что практик и прагматик Канцлер давным-давно подмял под себя всю власть — государство не терпит пустоты, а королю откровенно плевать на собственные обязанности. Скорее всего, он даже не подозревает, что они у него есть.

— Не надо шутить, Баклавский… — выскочка из центральной таможни сразу включил увещевающие интонации, так разговаривают с непослушными детьми и капризными больными. — Разрешения на досмотр у вас нет и не будет. Любековский сухогруз под парами, так зачем ссориться со всеми? Соблюсти букву?

Интересно, подумал Баклавский, а когда мою службу вольют в таможенное управление, мне с этой крысой еще и работать придется вместе? Увольте! Все катится киту под хвост…

— А вот еще занимательный вопрос, — сказал он. — Горное, как вы мне напомнили, оборудование следует из Кетополиса в Ганайские копи. Чисто внутренняя перевозка. Так кто же вас, любезный Ривейра, уполномочил просить досмотровиков за этот груз? Может быть, мне побеседовать сразу с этим человеком?

— Баклавский… Мы же делаем общее дело. Сейчас непростое время, там бирманцы, тут сумасшедший генерал, в городе неспокойно… И если уж на этих чертовых ящиках оказались пломбы самого Канцлера…

— Милейший Ривейра! — Баклавскому в чем-то было жаль незадачливого служаку. Неужели не могли кого-нибудь поиезуитистей прислать? — Не знаю, кому сейчас присягают в вашем ведомстве. Но я руковожу Досмотровой службой Его Величества и ответ за свои решения держу во Дворце. Передайте, пожалуйста, тому, кто послал вас ко мне, следующее. Будь у меня на каплю больше уверенности в том, что эти контейнеры надо открыть, я уже трижды наплевал бы на все пломбы. Если там внутри не совсем то, что написано в накладной, у Любеков будут серьезные проблемы.

Ривейра молча развернулся и с деревянной спиной направился по набережной в сторону таможенного управления.

— Не беспокойтесь, господин майор, — крикнул ему вслед Баклавский. — Если до четырех часов я не получу разрешения на досмотр, то груз немедленно покинет порт. Ни минуты задержки!

Ривейра остановился.

— Не беспокойтесь, господин инспектор, — язвительно крикнул он в ответ. — Когда Досмотр, наконец, переподчинят, мы с вами еще раз обсудим, как правильнее реагировать на просьбы коллег.

Баклавский быстрым шагом направился к администрации порта — длинному приземистому зданию мрачно-серого цвета. В помещения Досмотровой службы вел отдельный вход с торца. Взлетел по короткой лесенке, кивнул козырнувшему патрульному на входе, повернул во внутренний коридор.

— Может, не надо было так? — спросил Савиш, едва поспевая следом и утирая платком лоб. — Зачем ссориться с Зигфридом? Что они могут везти в Ганай? Деталь «А» вместо детали «Бэ»? Какое нам до этого дело?

— Не знаю, дружище. Просто хочу досмотреть хоть один контейнер и убедиться, что мне все почудилось.

— А что с письмом? — спросил Савиш. — Опять сделаем вид, что не получали? Кончится тем, что нас обвинят в шпионаже.

В его словах был резон. И так желтые газетенки раскопали, что Баклавский учился с мятежным генералом в одном классе — будто там не было других учеников и происходило это вчера, а не тридцать лет назад. То и дело в передовицах мусолили, на кого делает ставку Остенвольф, кого он привлечет на свою сторону, если прорвет оборону Патройи, — забывая, что поступки генерала давно уже вышли за рамки нормальности и предсказуемости.

— Есть, чем писать? — спросил Баклавский, распахивая дверь в свой кабинет.

Савиш протянул ему вечное перо.

— Подожди, пожалуйста, в патрульной, — сказал Баклавский изменившимся голосом. — Я позову.

В посетительском креслице достаточно комфортно устроился мужчина средних лет в дорогом костюме английской шерсти и лакированных ботинках. Его тонкие усики были подстрижены идеально ровно, а кудрявые русые волосы уложены с тщательностью, выдающей руку дорогого цирюльника. Идеальная осанка, здоровый румянец и блеск глаз говорили о том, что посетитель не жалеет времени на занятия новомодной галлийской гимнастикой.

— Попроси сделать два чая, — крикнул Баклавский вслед удаляющемуся Савишу и прикрыл за собой дверь.

— Здравствуй, Ежи, — сказал Казимир Любек, старший сын Зигфрида Любека, отца-основателя крупнейшей в Кето компании. Поднялся навстречу.

— Привет, Кази, — ответил Баклавский, обнимая школьного друга.

Значит, Ривейра был просто пробным камушком. Привет, Кази.

Начался обмен охами и ахами, срочными расчетами, когда же, в самом-то деле, они виделись в последний раз и при каких обстоятельствах, и что — неужели же совсем ничего? — изменилось в их жизни с того далекого дня. Чанг, бесшумно просочившись в кабинет, сервировал на рабочем столе легкий завтрак и тотчас исчез.

Баклавский был искренне рад видеть Любека, но причина встречи здорово омрачала эту радость.

— Давай без экивоков, — первым предложил Казимир. — У нас в копях на днях рвануло так, что в Кето было слышно. Из четырех машин две встали, а одна и так на ремонте. Кайлом да киркой много не наработаешь, мы же не подземники. За трое суток сформировали заказ. Что-то подвозили прямо с завода, что-то перетачивали из других деталей. Огромная работа.

Баклавский отхлебнул маленький глоточек из тонкой фарфоровой чашки, не отрывая глаз от Любека.

— Когда отец узнал, что груз до сих пор в порту, его чуть удар не хватил. Попросил разобраться. Каждый час простоя — это наши деньги, Ежи. Что стряслось? Зачем тебе запчасти к жужелицам?

Баклавский развел руками:

— Сам уже мучаюсь, Кази! Дворец все больше напоминает сонное царство. Отправил обычный запрос. Рутина, протокол. И третий день — тишина! — Покосился на пустой ящик входящей почты. — Главное, пока нет официального ответа, я и сделать ничего не могу. Процедура запущена, назад не откатишь. Знаешь же этих дворцовых формалистов. Буду их сейчас снова тормошить.

Казимир задумчиво приподнял чашку и поставил назад на блюдце.

— Отец не стал бы… — замялся, не зная, как лучше сформулировать. — Не стал бы связываться с какой-нибудь ерундой, ты же понимаешь. Наше корыто под парами, только ждет отмашки. Двенадцать контейнеров — час на погрузку. К ночи будет в Ганае. Ты же умный, Ежи, придумай что-нибудь! В собственном ведомстве-то надо уметь изымать лишние бумажки…

Баклавский поморщился, как от зубной боли:

— Это же Дворец, Кази! Кит меня дернул запросить снятие пломб… Кстати, как это вы умудрились еще и Канцлера подпрячь?

— Срочный груз. В интересах города, — улыбнулся Казимир. — Уголь не может ждать.

— Боюсь, придется, — сконфуженно вздохнул Баклавский. — Надеюсь на ответ — с минуты на минуту. До обеда я здесь. Получу письмо — сразу все сделаю быстро. Извини, Кази, больше ничего предложить не могу.

Любек поскучнел.

— А правда, что вашу службу распускают?

— Да нет, куда ж без нас. Просто переподчиняют таможне. По крайней мере, с сонными мухами из Дворца больше не придется возиться.

— Хорошая мина, Ежи. Если я все правильно понимаю, на новом месте ты не пробудешь и дня. Куда собираешься?

Баклавский хмыкнул.

— Есть еще две недели. Посмотрим.

Казимир поднялся.

— Если что, обращайся. Для тебя всегда работа найдется. Я серьезно. Или думаешь, Патройя не устоит? — Взглянул резко, остро. — Тебе Октавио не пишет? Нет? — И, не дождавшись ответа, признался: — А мне пишет. И мне не нравятся его письма. Что ему там в голову ввинтили, и кит не разберет.

Повисла неловкая пауза. Казимир оставил на краю стола визитную карточку и двинулся к двери. Баклавский придержал его за рукав:

— Без обид?

Казимир усмехнулся:

— Не в том возрасте уже. Подумай над предложением. Кстати, вечером в «Золотом плавнике» будет весело, сиамский маскарад — приезжай, если найдешь время!

И, прощально взмахнув рукой, вышел прочь.

Недопитый чай остывал на столе. За стенкой скрипели стулья. Все здание администрации пропахло сырой дешевой бумагой. Бланки, реестры, протоколы, описи многоэтажно вздымались на всех горизонтальных поверхностях.

Что мне с тобой делать, Кази? Или ты веришь тому, что говоришь, и это только моя паранойя заставляет перепроверять каждое твое слово? Или Зигфрид использует собственного сына вслепую, как болванчика? Не хочу подозревать, Кази. Предпочту знать точно.

Наконец решившись, Баклавский достал из глубины верхнего ящика позолоченную визитную карточку. За два года она не поблекла, что говорило о высоком качестве печати. «Праздники и торжества. Свадьбы. Похороны. Дорого и со вкусом».

Баклавский снял трубку телефона и ровным голосом продиктовал девушке шестизначную комбинацию цифр. Ответили почти сразу.

— У аппарата.

— Баклавский на проводе.

— Лек-Фом? — спросил слегка раздраженный голос. — Гроза причалов и всевидящее око? Польщен вниманием.

— Рад застать вас в добром здравии, Шульц, — Баклавскому очень не хотелось съезжать на манеру общения «желтых перчаток», но все равно слова складывались в несвойственном им порядке. — Надеюсь, что и юный Патрик больше не хворает?

Два года назад внучатый племянник Шульца едва не попался на горячем — сопровождал от «Царицы Клео» до берега фрезерные станки, которые пытался ввезти контрабандой один ушлый фабрикант. Груз ушел под конфискацию, но мальчика Баклавский из списка задержанных вычеркнул, полагая, что раньше или позже чок-дэ самого Гибкого Шульца пригодится для чего-то более важного. Сегодня, похоже, этот день пришел.

— Спасибо за заботу, господин Баклавский, — процедил «отец правого берега». — Патрик поправился, взялся за ум, я помог ему устроиться в Механический. Золотые руки, станет хорошим мастером.

Да, подумал Баклавский, среди «перчаток» прорастает своя белая кость.

— Вспомнил нашу давешнюю беседу, Бенедикт, про вашего знакомого умельца-антиквара…

Шульц внимательно молчал.

— Есть у меня фамильная шкатулка со сломанным замком. Внутри громыхает что-то, а что, не пойму. Разобрало любопытство, что ж там мои предки заперли, но ломать жалко. Вспомнил про вашего мастера, думаю, вдруг он смог бы внутрь заглянуть, не открывая шкатулки. А то если там какая ерунда, так не стоит и возиться.

Шульц продолжал молчать.

— Замок-то больно крепкий, одноногого мастера работа.

— Сильно приспичило? — наконец спросил Гибкий. — До вечера потерпит?

— До вечера — умру! — засмеялся Баклавский. — Задушенный любопытством. Хорошо бы пораньше, пока держу себя в руках.

— А шкатулка большая?

— Она из нескольких секций. Каждая с вашу «Сигарную коробку».

Шульц не сдержал смешка. Если даже линию прослушивали, вряд ли кто-то вспомнил бы его первый паровой катер, сгоревший в самом начале войны с сиамцами за Новый порт. Рубка «Сигарной коробки» была инкрустирована сандаловым деревом, и Шульцу иногда снился запах пожара.

— Чему удивляться, господин Баклавский? Так часто с товаром бывает: то вещь стоит, годами никому не нужная, то вдруг на нее словно кит посмотрит и прямо из рук ее рвут. Если антиквар сейчас в городе, то куда ему подъехать?

— Время утреннее, мне удобнее будет встретить его в порту, у головной конторы…

С языка чуть не сорвалось «Буду признателен», но это было бы явно лишним.

Шульц, не прощаясь, повесил трубку. Ну, Лек-Фом, отступать теперь некуда? Баклавский перевел дух.

Перед ним на столе так и лежало вечное перо Савиша, напоминая еще об одном незаконченном деле. Баклавский выдернул из-под пресс-папье лист «пневмы» и застыл над ним с занесенным пером.

Прямо день воспоминаний! Не хватает только Мейера. После Механического из нас один Казимир пошел проторенной дорогой. Получил образование и применил его в деле — в собственном деле, под чутким руководством всесильного отца. Мейер подался в сыскари, меня занесло в Досмотр, а Остенвольфа потянуло на военную романтику. И никогда не узнать, что и в какой момент в нем надломилось… Врут газеты, врут министерские, врут придворные. Умник-Октавио, патриот и просто честный человек, гонит железных тварей и вылезшее из сельвы зверье на собственных пехотинцев…

И поэтому я не знаю, что написать тебе, Остенвольф. Не видя твоей цели, не могу угадать помыслов. А ты никогда не позволял себе действовать нелогично. Ты же Умник.

«Октавио», — вывел Баклавский, и тут же случайная чернильная капля испортила лист. А под промокашкой расплылась корявой каракатицей.

«Октавио, — написал Баклавский на новом листке. — Каждого из нас ведет собственный долг. Не оскорбляй нашу дружбу. Ежи».

Звякнул колокольчиком. Попросил Чанга позвать Савиша. Свернул «пневму», убрал в чистый картонный патрон с красной полоской срочности, аккуратно надписал крышку и, опустив цилиндр в приемник, с силой дернул рычаг отправки. Короткое послание отправилось в путь до ближайшего узла связи. Там оператор выудит его из груды ординарных сообщений, перекинет на другой узел, за реку, и еще один оператор вне очереди вложит патрон в отправной затвор, выставит на медных верньерах шестизначный код адресата, и цилиндр снова заскользит по душному нутру труб, опутавших Кетополис. На далекой окраине города, скорее всего, письмо не выпадет в ящик ничего не подозревающего обывателя, а исчезнет по пути. У аккуратного распила в трубе пневмопровода кто-то неприметный и терпеливый вздохнет с облегчением и, сунув цилиндр за пазуху, отправится в путь…

А может быть, все пойдет не так, и уже через четверть часа письмо ляжет на стол Канцлеру. Баклавского это почти не волновало.

Савиш, как обычно, казался озабоченным происходящим куда более своего шефа.

— Ну как? — спросил он с тревогой в голосе.

Баклавский пожал плечами.

— Это был Любек, да?

— Казимир. Старший сын.

— И?

— А какое может быть «и»? Объяснил ему, что на двор Его Величества особого влияния не имею.

— М-м… — Савиш совсем занервничал. — То есть держим груз до последнего?

— Угу! — Баклавский вытянул из хрустальной вазочки ванильный сухарь и смачно отгрыз край. — А еще я все думаю, как бы в эти китовы ящики заглянуть…

— Ежи! — Брови Савиша встали домиком. — Мы же давние друзья, послушай меня хоть раз! Ну нету же никакого смысла цепляться за этот хлам! Ты поругаешься и с Любеками, и с таможней, и с канцелярией — зачем, ради всего святого?! Можешь быть уверен, я поддержу тебя во всем, но к чему нам навлекать на свои головы неприятности? Все равно за две недели не переделать мир, а что будет дальше? Как жить? Объясни мне!

Баклавский сжал губы. Он не любил высокопарных заверений в преданности, необдуманных клятв, пустопорожних обещаний. Тани Па очень хорошо научила его жить одним-единственным днем — нити судьбы так легко выскальзывают из рук…

Савиш с видом соболезнующего родственника примостился в гостевом кресле. Вдруг хлопнул себя по лбу.

— Со всей этой кутерьмой, Ежи, я забыл самое главное.

Выудил из нагрудного кармана маленький желтоватый конверт и положил его перед Баклавским.

— Что это?

— Я же еще и из-за этого приехал. Утром мимо прошла черная лодка. Морячок принес, сказал, тебе в руки. Я думаю, ответ от нее.

Баклавский почувствовал, как сердце забилось сильнее. Другой так взволновался бы, открывая любовное послание. Но господина старшего инспектора в этот момент интересовали совсем другие вещи.

Который год ему не удавалось найти контакт, заключить подобие договора с плетельщицами. Добрая треть Стаббовых пристаней, вся северная сторона залива, находилась под контролем этого загадочного клана. Плетельщицы обладали серьезным влиянием в том числе и в криминальном мире. И Гибкий Шульц, и Дядюшка Кноб Хун не могли игнорировать интересы Белой Хильды, слепой старухи, главы клана. Очень немногие могли похвастаться тем, что видели ее воочию, да и половине из этих немногих веры не было никакой.

Баклавский надорвал конверт и взял из бювара костяной газетный нож. Аккуратно разрезал плотную дорогую бумагу и извлек на свет… театральный билет. Савиш с любопытством нагнулся над столом:

— «Коральдиньо» в «Ла Гвардиа». Второй ярус, западная ложа, первый ряд. Неплохо, неплохо! Когда последний раз изволили посещать спектакли, господин инспектор?

Баклавский поцокал языком, внимательно читая.

— Это же сегодня! Смотри, сегодня в час! Что за время такое?

Савиш тоже посмотрел в билет.

— Это не спектакль, Ежи. Прогон. Генеральная репетиция. Мероприятие для тонких ценителей. Неужели вы с Хильдой будете шушукаться под монологи Тушинского?

Баклавский перевернул билет.

«Займите место, когда уже погасят свет. Не вздумайте прийти в мундире. Постарайтесь не привлекать излишнего внимания — оно неприятно обеим сторонам. Жду Вас. Энни».

Неровный, расползающийся почерк, кривые строчки. Будто тот, кто писал, не потрудился открыть глаз.

— Что еще за Энни? — удивился Савиш.

— Ты многих плетельщиц знаешь по имени?

— Никого… То есть одну. Хильду.

— Думаю, что эта Энни — кто-то из приближенных. Понятно, что разговора в театре быть не может. Послать, что ли, тебя? Для симметрии?

Конечно, подобную встречу Баклавский не перепоручил бы никому. Он шутил, но Савиш этого не понял.

— Что ты, Ежи, — испуганно сказал он. — Я плетельщиц с детства боюсь. Будь моя воля, на пушечный выстрел не подошел бы!

— И этому человеку я доверил Мертвый порт, — усмехнулся Баклавский. — Поезжай к себе. Может, заскочу после обеда. Расскажу, каков Тушинский.

Савиш рассмеялся:

— Если его сегодня утром не пристрелили. Нашелся дуэлянт великий!

Баклавский давно приметил в помощнике эту странную черту — на ровном месте, ни с того ни с сего, язвить по поводу малознакомых людей. Но друзьям полагается прощать мелкие вольности. Слишком их мало, нельзя разбрасываться по пустякам.

Савиш засобирался, что заключалось в обхлопывании карманов, хаотичных метаниях по кабинету и закатывании глаз, будто это помогало вспомнить что-то важное.

— Вроде все! — наконец заявил помощник.

— Угу, — подтвердил Баклавский. — Твое перо…

Перед шлагбаумом на въезде в охраняемую зону порта урчал элегантный «астин». Из будки охраны опасливо выглядывал патрульный. Окна мобиля были черны как ночь, за стеклом едва угадывался профиль водителя и пассажира.

Баклавский подошел к мобилю. Задняя дверца приоткрылась. В проеме мелькнули полосатая брючина и крепкая мужская кисть, затянутая в желтую лайку.

— Хотелось бы обойтись без пеших прогулок, — негромко сказал пассажир.

Баклавский махнул патрульному, тот начал торопливо крутить ручку шкива, и шлагбаум поплыл вверх.

Баклавский втиснулся на заднее сиденье мобиля. Хромированные плашки, тугой набивной диван, бархатные шторки на окнах темного бирманского стекла — похоже, Гибкий Шульц прислал собственную машину. Хороший знак.

Человек, сидящий рядом, представился:

— Дэнни.

Баклавский недоверчиво повернулся к нему. Чок-дэ, зависший за Шульцем, был не пустяковым, но давнишним. Глава «перчаток» имел право отмахнуться от просьбы Баклавского, прислав из вежливости кого-то из желторотиков, но не сделал этого. Сидящий рядом человек мог быть только легендарным Зорким Дэнни, лучшим медвежатником Кето, создавшим свое реноме не одной сотней успешных взломов.

Мобиль на изумительно мягких рессорах не въехал, а вплыл в зону досмотра. Баклавский указал шоферу нужные повороты — в лабиринте ящиков, тюков, рулонов, коробов мог разобраться только местный.

Четверо патрульных черными статуями застыли по углам квадрата, составленного из любековских контейнеров. Штыки примкнуты, оружие наперевес. Судя по всеобщему интересу к этому грузу, мера действительно не лишняя.

— Что работаем? — спросил Зоркий до того, как выйти из машины.

Баклавский показал на контейнеры:

— Хочу проверить, что внутри, а вскрывать не имею права. Слишком тугие пломбы.

Зоркий понимающе кивнул.

— Отверните мальчиков немножко!

Баклавский вышел из мобиля. Ближайший досмотровик вытянулся в струнку.

— Господин инспектор! Докладывает старший патрульный Полак! Происшествий нет! Подозрительных личностей не появлялось!

— Вольно, — Баклавский подошел к контейнеру. Плотно пригнанные доски, стык в стык, стягивались металлической лентой. Углы закреплены. По граням — скобы. Не то что палец просунуть, солнечному лучу не проскочить. — Таможня?

— Крутились… лейтенантики. С шуточками, мол, кого поймали? Кита по частям? Мы, как велено, в разговоры не вступали.

— Давай-ка вот что, Полак… Я пока здесь побуду, хочу номера пломб с накладными сличить. Надо, чтобы мне никто не мешал и вообще сюда не заглядывал. Включая вас.

Патрульный оценивающе осмотрел местность.

— Тогда, господин инспектор, нам надобно вот так встать: двоим у пакгаузов, одному к забору, а одному у воды.

— Молодец! — похвалил Баклавский. — Действуйте!

Рядом навалом, горой, лежали тюки с конфискатом. Неделю назад какой-то пройдоха пытался отшвартоваться вне бухт, пользуясь внезапным штилем. Не получилось. Чайки разодрали один из тюков и с воплями вытягивали оттуда блестящие шелковые кофточки — красные, желтые, сиреневые, все в стеклярусе и блестках.

Хлопнула дверца мобиля, и к Баклавскому подошел Зоркий. Его близко посаженные глаза смотрели непонятно куда — левый сильно косил вбок, а на лице застыла трагичная и скучающая гримаса. Медвежатник был одет в мешковатый костюм, тупоносые туфли и мятую шляпу, без обычного для «желтых перчаток» лоска. Специалист его уровня мог плевать на любые традиции и порядки. В одной руке Зоркий держал домкрат, в другой — черный кофр, по форме напоминающий чехол для флейты, только чуть длиннее.

— В каком смотреть будем?

— В любых трех-четырех, какие приглянутся. А там разберемся.

Зоркий положил инструмент на землю, обошел контейнеры по периметру. Прохлопал ладонями каждую стенку, внимательно изучил стыки, к одному контейнеру зачем-то прижался ухом. Вернулся к мобилю.

— А Одноногий не огорчится? — по-свойски осклабился Зоркий.

— Вскрывать — нельзя, — невозмутимо сказал Баклавский, — а про «посмотреть» в бумагах ничего не сказано.

— Ну, тогда приступим, помолясь.

Дэнни бросил шляпу на сиденье мобиля, а затем достал из багажника еще один домкрат и несколько блестящих железяк устрашающей формы. Через пару минут угловой контейнер перекосился настолько, что доски по длинной стороне скрипнули и кое-где разошлись, открывая узкие темные щели. Зоркий щелкнул замками кофра. В синем бархате лежало нечто, похожее на человеческий позвоночник, но собранное из металла и стекла.

— Красивая смотрелка, — уважительно сказал Баклавский.

— Гляделка, — вежливо поправил Зоркий.

С одного конца необычного инструмента крепился широкий металлический обруч. Дэнни надел его на голову и подогнал крепеж так, чтобы пустой ствол располагался напротив правого глаза.

Гляделка походила на хобот или клюв. Пальцы правой руки мастера вошли в проволочные петли на уровне щеки, и конструкция несколько раз по-змеиному изогнулась.

Зоркий подошел к контейнеру и осторожно просунул кончик гляделки в щель. Левой рукой направил к свету боковой отросток с большой собирающей линзой. Двинулся вперед, пока не прижался к доскам носом. Баклавский стоял у него за спиной. Мышцы на шее Зоркого налились, распирая воротник, — видимо, гляделка весила не один килограмм. Поводя пальцами влево-вправо, медвежатник, наконец, сообщил:

— Детали.

Потом решил сказать чуть больше:

— В ящиках. Открытых и закрытых. Все в масле.

— Что за детали? — спросил Баклавский. — На что похоже?

— Как объяснить… А что там должно быть?

— Сменные узлы для жужелиц — горных машин в угольных шахтах.

— Вроде того. Здоровенные тяги, шарниры, поршни. Точнее не скажу.

Баклавский прикусил губу. Потом едва не хлопнул себя по лбу.

— А маркировка? Маркировка есть?

— Кое-где. По шесть-семь цифр. Некоторые ящики подписаны. Ага, вижу железяку с выдавленным номером.

Баклавский выдернул из кармана блокнот.

— Записываю.

— Что?

— Номера.

— Что, все?

— Все, какие видны.

За последующий час их никто не потревожил. Чайки растащили контрабанду по всему порту, и разноцветные тряпочки весело смотрелись в осенней серости.

Когда мобиль Шульца миновал шлагбаум, Баклавский вернулся в контору. Чанг беззвучно поставил перед ним чайник, сахарницу, чистую чашку и тут же вышел.

Времени до встречи с плетельщицей оставалось мало. Обжигаясь кипятком, Баклавский сверял каракули из своего блокнота с длинным товарным перечнем в накладной на фирменном бланке компании «Любек и Сыновья». Кази, Кази, Кази…

Маркировка — великое изобретение. Унификация скоро покорит мир. Каждая вещь, каждое творение рук человеческих будет идентифицировано, вписано в реестр и получит на веки вечные свое уникальное обозначение. Что это у нас тут за «Ви-Пи»? Сорок семь одиннадцать, сорок семь ноль пять… И ноль девять… Обводим. И вот эти… «Эс-Эф»… Пять позиций, и ни одной — в накладных. И вот еще…

Из форта прикатился орудийный залп — полдень.

— Чанг, готовь мобиль, — крикнул Баклавский. А сам вызвал все тот же номер.

Абонент долго не отвечал, и из трубки сочилась стылая тревожная тишина. Наконец щелкнуло соединение.

— Благодарю, — сказал Баклавский и, не дожидаясь ответа, повесил трубку.

Номера деталей, не числящиеся в любековских накладных, он выписал на отдельный листок и убрал в карман шинели. Думай, Лек-Фом, думай, кто за четыре часа в состоянии сказать тебе, что означают эти буковки и циферки.

На северо-восточном склоне Монте-Боки, плавно и величаво спускающемся к сутолоке и неразберихе бульваров, с давних пор селилась знать. Чем выше, чем ближе к вершине, украшенной Дворцом, стоял особняк, тем древнее и влиятельнее был род, его занимающий. Еще Август-Строитель облюбовал одинокий холм, возвышающийся над заливом с юга, под место для будущей королевской резиденции, в стороне от мирского шума старого города.

Новая бухта тогда была всего лишь озером, собирающим в себя все рукава Баллены и выплескивающим их в океан через узкую и мелкую горловину между Монте-Бокой и Орудийным холмом. Берега озера постепенно заселили сиамцы, те, что бежали из своих южных земель от бирманской резни. В городе пришельцев не особо жаловали, а Молчаливый Стабб, легендарный боевой адмирал Кето, попросту запретил сиамцам приближаться к порту.

Город рос, у подножия Монте-Боки раскинулись изящные Бульвары, пышным цветом расцвела Слобода, и порт стал мал для города, так детишки вырастают из старой одежды. После того как бирманские корсары едва не захватили Орудийный холм, король Максимилиан отдал распоряжение удвоить океанский броненосный флот, на тот момент состоявший из стремительно устаревающих аргентинских и галлийских дредноутов, обшитых стальными листами. На стапелях Кето впервые заложили суда столь внушительного водоизмещения. Стало ясно, что неудобная бухта с головоломным фарватером окончательно изжила себя.

Инженеры Гримальди и Лейтон, выписанные из трещащей по швам от междоусобных войн Европы, возглавили невероятный по тем временам проект. И когда о борт нового флагмана броненосного флота, горделивой широкоскулой «Леди Кетоники», разбилась обязательная бутылка шампанского, углубленный инженерами пролив между Монте-Бокой и Орудийным холмом уже превратил пресноводное озеро в новую, идеально расположенную, закрытую от любой непогоды бухту.

С момента рождения Нового порта не прошло и пятнадцати лет. Стаббовы пристани медленно и мучительно умирали. Старый порт стал местом для неудачников. За одну праздничную ночь сгорела дотла Слобода. Многие мастера не стали отстраиваться заново, резонно рассудив, что теперь дела делаются по другую сторону Монте-Боки.

Пока окрестности Нового порта раскупались проницательными землевладельцами, обустраивались и преображались, на Стаббовых пристанях поселились отчаяние и неверие. Все чаще старый порт стали звать Мертвым, разнося его и без того дурную славу. Северная часть залива постепенно превратилась в Плетельню, белое пятно на карте города. Слепые женщины предпочитали жить в стороне от всех, своим кланом, их мужья и сыновья блюли границы Плетельни жестоко и эффективно. Войти без приглашения в квартал, опутанный сетями плетельщиц, считалось надежным способом покончить с собой.

С воды доступ к Плетельне был значительно проще. С тех пор как началась война с китами, — многие кетополийцы, несмотря на запрет, осмеливались называть очевидные вещи своими именами, — роль плетельщиц год от года становилась все более значимой. До того как охранные сети навсегда не перекрыли вход китам в обе бухты, не раз и не два гигантские самоубийцы выбрасывались на берег, уничтожая по пути не только лодки и рыбацкие челны, но даже крупные торговые суда. Те, кто хоть раз слышал голос атакующего кита, навсегда проникались почтением к плетельщицам.

Но почтение почтением, а каждый причал Кетополиса находился под контролем Досмотровой службы Его Величества Михеля Третьего. Остров Кето, расположенный, по мнению его жителей, в центре мира, всегда был открыт для торговли с купцами из любых государств — с единственным исключением для Великой Бирмы. Впрочем, бирманцы отродясь не умели торговать, совершенствуя свои навыки лишь в войне и морском разбое.

В подчинении Баклавского находились три отделения Досмотровой службы — на Стаббовых пристанях, в Пуэбло-Сиаме и, головное, в Новом порту. Четыре паровых катера, три новеньких мобиля. Сорок патрульных — не военных и не полицейских, служили под его командой, и таможне доставалась только бумажная работа — проверить документы и принять пошлину в кассу. Досмотровики гордились своей черной формой и держались обособленно, не опускаясь до панибратства с коллегами в сером.

Но теперь, когда Монопод понемногу прибрал к рукам всю реальную власть, участь Досмотровой службы была ясна и прозрачна. Ленивый и рассеянный Михель на самом деле не мог управлять чем-то сложнее двуколки, поэтому Баклавский относился к надвигающимся реформам хоть и отрицательно, но с пониманием.

— Господин инспектор, — на выходе из здания розовощекий патрульный, из новеньких, вытянул шею, пытаясь изобразить стойку «смирно», — а что… а что с нами теперь будет?

Чанг вывел мобиль из служебного ангара. Плохо прогретый котел еще потрескивал, и дым из трубы шел не сизо-прозрачный, а жирный и черный.

Баклавский, нервный и напряженный, как зверь, почуявший добычу, только хохотнул:

— С вами-то? А что с вами может быть? Переоденетесь из кротов мышками, и всех делов!

Запрыгнул на сиденье рядом с Чангом. Мобиль заложил крутой вираж и затрясся по брусчатке вверх по дороге, поднимающейся из порта в район Хрустальной башни.

4. «Ла Гвардиа»

Решение нашлось само.

По левую сторону Предельной улицы дворцы и виллы прятались за ажурными оградами на склонах Монте-Боки. По правую — респектабельные многоэтажные особняки выстроились в ряд, меряясь вычурными фасадами. Родители Баклавского умерли давно, и он жил один в гулкой пятикомнатной квартире.

Окна гостиной выходили в узкий переулок и на невысокий жилой дом. Баклавский любил наблюдать, как в уютной мансарде напротив, оккупированной кульманами и чертежными столами, работает старик-инженер, из флотских. Последние дни он вырисовывал чертежи паровых котлов бирманской джонки, взятой на абордаж к западу от Кето в середине июля. Старик, седой как лунь, мог часами простаивать перед кульманом, вычерчивая патрубки, оси, клапаны сложной трофейной техники. Куда смотрит контрразведка, недоумевал Баклавский, ведь живи в моей квартире кто-то чужой, просто глядя в окно, можно было бы все секретные разработки срисовывать до последнего винта!

Сосед, когда замечал Баклавского в окне, поднимал в приветственном жесте руку и продолжал чертить. Сегодня Баклавский нашел в справочнике телефонный номер инженера и позвонил ему. Не вдаваясь в подробности, попросил помочь с поиском по маркировке двух десятков сомнительных деталей. Старик пообещал связаться с архивом, явно польщенный тем, что к нему обратились.

Чанг и Май ждали в мобиле. Когда Баклавский вышел из подъезда в смокинге и штатском пальто, братья едва сдержали смех — им еще не доводилось видеть шефа в подобном облачении.

— Еще не известно, состоится ли спектакль, — сказал Май. — Газеты кричат, что Тушинский чуть ли не убит на дуэли.

— Поторопимся, — сказал Баклавский, давая понять, что не настроен на болтовню.

До Золотого бульвара мобиль домчался за несколько минут. На подходе к изящному зданию «Ла Гвардиа» бедные студенты выпрашивали у прохожих контрамарку. Баклавский миновал колоннаду красноватого камня и взлетел по ступеням театра без одной минуты час.

В западную ложу он вошел под рев аплодисментов. Полукруглый балкон вмещал пять рядов кресел. Все зрители в зале встали, чтобы поприветствовать вышедшего на сцену раненого Тушинского. Великий артист сдержанно кланялся в ответ на овацию, придерживая здоровой рукой простреленную. Кружевная батистовая перевязь смотрелась на сцене вполне к месту.

А потом Баклавский увидел плетельщицу. Она сидела в первом ряду, отделенная от прохода лишь одним пустым креслом. Сердце привычно дрогнуло — редко кому удавалось остаться невозмутимым в присутствии слепых девушек таинственного клана. Иссиня-черные волосы, убранные вверх, прятались под вуалеткой. Бледное узкое лицо, длинные ресницы, приоткрытые глаза, тонкий нос с горбинкой, изумительные губы — все казалось мистически, нечеловечески безупречным.

По другую сторону от плетельщицы расположился крепкий лобастый моряк. Смокинг не обманул бы никого — бронзовая шея, тяжелый подбородок, в ухе вместо кольца — веревочная петелька с хитрым узлом. Обязательный телохранитель и поводырь — плетельщицы никогда не покидали свою вотчину без сопровождения.

Аплодисменты смолкли, свет окончательно погас. Зазвучала увертюра. Баклавский опустился в свободное кресло.

— Здравствуйте, Энни, — сказал он шепотом. — Можете звать меня Ежи.

Плетельщица чуть повернула голову, сквозь ресницы блеснули белки.

— Здравствуйте, Баклавский, — что за чудный голос! — Хорошо, я буду звать вас по имени.

Занавес распахнулся с последними тактами увертюры. Зал восхищенно вздохнул — столь искусны были декорации, а особым образом направленный свет газовых софитов лишь усиливал это впечатление. Ничего общего с тяжелым бархатом и аляповатой позолотой Оперы. Здесь, в «Ла Гвардиа», рождалось новое представление о прекрасном.

На сцену выбежала селянка с букетом двухцветных патройских роз. Знатоки могли бы узнать во внешне простом пейзанском костюме работу Селины Крейцер, одной из лучших модисток Кетополиса. Очаровательно улыбнувшись, она доверительно сообщила сидящим перед ней зрителям:

— «Наш герцог — просто ангел! И хотя

Порой ведет себя как вздорное дитя…»

Сразу послышались смешки — задолго до премьеры разнесся слух, что в образе герцога внимательный зритель заметит множество черт Его королевского Величества.

Баклавский чуть повернулся к Энни.

— Я просил госпожу Хильду о встрече. Вы уполномочены сообщить мне ее ответ?

Плетельщица произнесла что-то неразборчивое.

— Что вы сказали? — переспросил Баклавский, стараясь не шуметь.

— «… к их дочери, прекрасной Изабелле.

Насколько оба были хороши,

Настолько оба и не преуспели».

Смех снова заглушил слова Энни.

— Я буду держать вас за руку, Ежи, — повторила она.

Его ладони коснулся лед. В полутьме ложи рука плетельщицы казалась мраморной. Неимоверно длинные и тонкие пальцы скользнули в ладонь Баклавского. Он обратил внимание на вытянутый мизинец, почти вровень с безымянным пальцем.

— Так нам будет легче понимать друг друга, — сказала Энни.

От этого простого жеста, незаметного для остальных зрителей, Баклавского вдруг бросило в жар. Хрупкая кисть плетельщицы мгновенно согрелась в его ладони, успокоилась, расслабилась, как птица, осознавшая неволю и смирившаяся с ней.

Через проход от них нервно расстегнул воротник круглолицый гардемарин — тонкие юношеские усики, напомаженный чуб, пух на румяных щеках. Свернул шею, недоверчиво и страстно глядя на плетельщицу и инспектора, на их соединенные руки. Вот оно, счастье со стороны, подумал Баклавский. Мальчишке сегодня не уснуть. О спектакле и не вспомнит. Будет мечтать о том, как плетельщица прячет легкие пальцы в его ладони, как шепчет непонятные слова, прижимая его лицо к своему плечу, как… Ну, кто же в юности не грезил слепыми дивами?

— «Скажи, цветок…» — перед селянкой появился Тушинский в костюме слуги, и зал взорвался рукоплесканиями, — «со мною ли удача? Там впереди — не замок Бонафачча?»

Разговаривать во время спектакля было неудобно. Приходилось ловить паузы, смены сцен и тогда торопливо обмениваться короткими репликами. Телохранитель заметил, где находится рука плетельщицы, и буркнул что-то недовольное.

— Макс, — холодно ответила Энни, — ты же… — остального Баклавский не расслышал.

Больше телохранитель не вмешивался в их беседу. Его внимание привлекло что-то в ложе напротив, и он не отрываясь смотрел туда. Баклавский проследил за направлением его взгляда. Когда сцена оказалась освещена особенно ярко, Баклавский разглядел в восточной ложе худую бледную особу. Рядом с ней громоздился в кресле кто-то большой. Неужели? Две плетельщицы в один день? Неужели «Коральдиньо» так взволновал даже неприступных затворниц, что они не смогли дождаться премьеры?

Но думать над удивительным фактом было некогда — разговор, пусть и с паузами, происходил странный, сложный, затягивающий. Уже минуту спустя Баклавский не смог бы восстановить последовательность сказанного, реплики плетельщицы смешались с тем, что он собирался сказать сам. Как туман в голове, и…

Я буду задавать вопросы, и если вы обманете, ваша рука скажет мне об этом. Какой смысл в обмане? Мы с госпожой Хильдой можем быть полезны друг другу. Я всего лишь хотел бы поговорить с ней. Вы верите в то, что киты могут разговаривать с нами, Ежи? При чем здесь… Ответьте! Не знаю, это слишком сложно для солдафона вроде меня. Вот, уже обманываете, вы никогда не считали себя служакой…

— «Но, господин! Ведь дело не в наряде!

Важней осанка, взгляд, манеры, слог —

Я даже подражать бы вам не смог!..»

Тушинский вновь сорвал аплодисменты.

Телохранитель второй плетельщицы, в этом уже не было сомнения, так же пристально наблюдал за Максом. Как странно он смотрит, подумал Баклавский. Неужели их в Плетельне так много, что кто-то может быть не знаком?

— Вас подговорили искать встречи с нами сиамцы, — полуспросила-полуответила Энни. Помутнение прошло, и Баклавский понемногу взял себя в руки.

— Сиамцы далеко, — сказал он. — Не их вам стоит опасаться. Плетельня торгует с подземными. Плетельня каждый год поднимает цены на сети. Плетельня обособилась от города. Это закономерно не нравится Канцлеру. Если каракатицы силой захотят вернуть городу контроль за Мертвым портом, это никому не пойдет на пользу. Будет много крови.

Энни удивленно вытянула губы.

— Вы же слуга Канцлера, Ежи. Зачем вам влезать в наши с ним дела?

— Ну вот, — сказал Баклавский, — теперь я знаю, что у вас есть дела. И я работаю на короля, с вашего позволения.

— Ежи, — спросила Энни, — вы в чем-то не доверяете Канцлеру?

Переодетый слугой дворянин подсказывал Тушинскому, как вернее на дуэли вывести противника из строя.

— «Не важен способ — важен результат!

И так, и так погибшего забудут,

А победителя — накажут, но простят!»

— Нет, не доверяю, — сказал Баклавский.

— Вот видите, — улыбнулась Энни, — как легко и приятно говорить правду. Мы тоже опасаемся Одноногого. Мы хотим только покоя и уединения.

Баклавский почувствовал, что кончики ее пальцев снова стали прохладными.

— Тогда нам нужно договориться, — сказал он. — Я не буду требовать непомерного. Я иду к Белой Хильде с чистым сердцем.

— Я вижу, — сказала Энни, ее закатившиеся зрачки заметались под веками.

Она надолго задумалась, словно отстранилась.

Сцена повернулась, явив залу лесной пейзаж. Серебряные ветви деревьев обрамлялись листьями из рудного камня. Из-за горизонта выплывало солнце, собранное из желтых и оранжевых кусочков смальты. Зал восхищенно зашептался.

— Сегодня на закате, — наконец сказала плетельщица. — У входа с Ножниц вас встретят. Будьте один, иначе вас не пропустят. А сейчас — уходите.

Бледный, в испарине, Тушинский-Коральдиньо замер спиной у края сцены, вполоборота к публике. Зал затаил дыхание.

— «… пройдет ли шпага мимо?

И даже жизнь оставив на кону,

Мы гибнем, у иллюзии в плену:

Что позволительно, а что недопустимо».

— Не буду отвлекать от Тушинского, Энни, — шепнул Баклавский, поднимаясь и выпуская ее руку.

— Прощайте, Баклавский, — прохладно ответила плетельщица, кажется уже поглощенная спектаклем. На сцене назревала дуэль, и голоса артистов звучали напряженно и резко.

Пока Баклавский поднимался к выходу из ложи, он чувствовал, что тяжелый взгляд Макса упирался ему в спину как ствол револьвера.

5. Круадор

В полукруглом зальчике «Китовой печенки» уютно пахло жаровней и специями. Заведение специализировалось на приготовлении разных чудесных блюд из малосъедобной китятины. Обычно со свободными местами сложностей не возникало, но сейчас, накануне праздника, незанятых столов не было. Все торопились откусить свой кусок Кита.

Китятину здесь подавали на решетке и на пару, фаршированную морскими перчиками и жареную в ореховом масле, тонко наструганными ломтиками карпаччо и в виде крутобоких фрикаделек в густом, пахнущем травами бульоне. Баклавский предпочитал фритто кетополитано — мелко наструганное мясо, перемешанное с луком, паприкой и кунжутом и зажаренное до полуобугленного состояния.

За дальним столиком у окна он увидел знакомое лицо. Дон Марчелло лет пять назад стал настоятелем храма Ионы-Кита-Простившего на границе Слободы и Бульваров прямо под трамвайной дорогой.

Священник призывно махнул рукой, и Баклавский начал пробираться между тесно поставленными столиками. Никто не курил. Непонятно, как этого удавалось добиться хозяину-итальянцу, ведь вывески, подобные висящей здесь «Табачный дым убивает аромат кухни», никогда никого не останавливали. Мимо проплыл официант, неся на вытянутой руке шкворчащую китятину на камне. Несколько маклеров, ожесточенно жестикулируя, спорили о том, во что переводить сбережения клиентов. Им было о чем беспокоиться — с приближением Остенвольфа к Патройе цена на золото выросла уже вдвое. У окна скучающая матрона брезгливо следила за тем, как одетое в матроску чадо уныло гоняет еду по тарелке. За окном продефилировал Чанг. В узком кругу братья охотно садились за стол к шефу, но на людях чаще выступали телохранителями. В глубине зала хлопнула пробка, и нестройный хор голосов затянул что-то поздравительное. Из кухни выглянул кудрявый повар, безумным взглядом окинул посетителей и снова исчез.

— Здравствуйте, святой отец, — Баклавский повесил пальто на разлапистую вешалку около столика и одернул смокинг. — Иона простил Киту все, когда попробовал его под кисло-сладким соусом?

— Годы вас не меняют, инспектор! Все такая же язва! — хохотнул священник. — Не забудьте напомнить про соус, когда будете жариться на сковородке. Возьмите сидру, Паоло как раз открыл новую бочку.

— Здравствуйте, инспектор! — пожилой официант вынырнул у их столика, меняя тарелку с хлебом. — Как всегда, локро и фритто?

— Добрый день, — ответил Баклавский, — как всегда. И кувшин сидра.

Официант улыбнулся и исчез.

— Ведь вот что интересно, — поднял вилку дон Марчелло и нацелил ее в Баклавского, — добро и зло как будто поменялись местами! Добродетель теперь показывает такие хищные зубы, что диву даешься — откуда все это? Хотя бы это бесчинство в огородах — вы в курсе?

Баклавский кивнул.

— Эти грядочки, парнички, по сути — забава. Люди ищут выход для задавленной в них творческой составляющей. Общаются с растениями, а не с себе подобными. Я тоже, знаете, люблю иногда после службы выбраться на природу. Трамваем прямо от храма до Речного порта — а там пешком не больше четверти часа. Особенно хорошо осенью, да. Жизнь готовится ко сну! Эти сизые после ночных заморозков листья, жухлая трава, ледок на лужах… У меня три ара земли почти у самого берега — знаете, где?

Баклавский помотал головой. Тень официанта промелькнула рядом, и на столе материализовалась плошка густого желтоватого супа с торчащим бледным айсбергом китового мяса.

— Помните заброшенную красильню? Где «механики» и гардемарины постоянно свои побоища устраивают? Вот прямо шагах в ста. Чудесное место!

— Не такие уж побоища, — возразил Баклавский. — Я и сам Механический закончил. Доставалось, конечно, но все же намеренной жестокости не было, скорее — спорт, баловство.

— Так вот, в огороды повадились воры! Кто-то считает, что это подземные, но они же не едят человеческой еды, зачем им наша брюква и репа? А мне друзья подарили семена хрена, если знаете, что это. Северная диковина, редкостно ядреная штука. Так-то у меня там больше цветы, травы лекарственные. А тут посадил я хрен! Казалось бы, ну кому нужна такая заморщина? Соседи — кто картошки, кто моркови недосчитался, яблони обтрясли просто повсеместно. Гастрономические воры, ха-ха! И, вообразите, мой хрен тоже выкопали на всякий случай. Представляю, как гадают теперь, что с ним делать!

Баклавский рассмеялся. Священник пользовался вилкой как дирижерской палочкой, размахивал руками, закатывал глаза. Баклавский никогда не был в Ионе-Прощающем, но, пожалуй, на службу дона Марчелло стоило посмотреть.

— Так вот, самые ретивые огородники на паях купили где-то механических псов. Страшные твари, скажу я вам! Туловище добермана или овчарки, но грудь и загривок обшиты бронзой, морда вся в иглах, не подступишься, а клыки… Думаете, я про зубастую добродетель случайно разговор завел? Воров извели! Не за недели — за дни! От троих нашли только ошметки. Совсем не богоугодно. Но крайне эффективно. Но ради чего, спросим себя, провоцировать смертоубийство? Мало разве и так каждый день напастей, чтобы еще и собственными руками множить несчастья? Ради чего? Ради хрена?

Шкворчащее фритто кетополитано сменило пустую плошку. Официант налил сидра в стакан Баклавскому. Священник коротким движением ладони показал, что ему не надо.

— Или вот сомские бобы! Что вы дергаетесь, это же ваша работа, я ничего не путаю?

— Моя работа, — усмехнулся Баклавский, — чтобы их не было.

— И здесь возникает важный вопрос! — Дон Марчелло машинально поднял со стола свой стакан и с удивлением обнаружил, что он пустой. Баклавский потянулся за кувшином. — Простой вопрос! Мы все ученые люди или мним себя таковыми, но скажите мне, инспектор Ежи: а почему запрещены бобы? А?

— Вы спрашиваете или хотите рассказать?

Священник посмотрел на Баклавского с довольной снисходительной улыбкой:

— Смешно, не правда ли? Кто сидит за этим столом? Служитель культа Ионы, Кита простившего. И светский человек, чья обязанность — мешать остальным обращаться к Киту. Да вы прямо отнимаете у меня хлеб, инспектор! Вроде бы не найти в Кето более непохожих персонажей, а дело-то у нас одно!

— Так что же с прощением? — спросил Баклавский. — Кит прощен, но лишен права голоса? И скажите, дон Марчелло, вы всерьез верите, что, покурив сушеные бобы, можно услышать их? Что бобы чем-то принципиально отличаются от кокаина или опиума?

— Насколько я знаю, — сказал священник, — хотя меня вряд ли можно причислить к специалистам в подобных вопросах, еще никому не пришло в голову бороться с дурманом во всех его проявлениях. Табак, опий, морфий, кокаин, алкоголь — все пагубные субстанции отравляют тело человека и калечат душу. Но только синим бобам уделено столь пристальное внимание власти. Значит, отличие есть? У кого бы спросить?

— У Канцлера, — пожал плечами Баклавский.

— И вы сказали: «услышать их». Правильно — «услышать его»! Его! Что бы ни говорили великие мореплаватели и премудрые астрономы, а в высшем, метафизическом смысле мир стоит на спине у Кита. Единого Кита с миллионом сущностей. И если все твари океана устремляются в одну точку, то где-то в другом месте проседает суша. Вы же слышали, сын мой, о мифических островах, опустившихся в морскую пучину? Атлантида, Мадейра, Эль Бермудо — о них осталась только память. А в этот раз — очередь Кето. Ни одному кораблю не выплыть из гигантской воронки, ни одному человеку не уйти от Страшного Суда.

— Дон Марчелло, — поморщился Баклавский, — мотивация сковородки годится лишь для торговцев и докеров. В подпорке нуждается слабое дерево, а дуб с бурей справится сам. Когда в человеке ослабевает внутренняя сила, он ищет помощи на стороне.

Священник развел руками.

— Иногда дуб вырывает с корнем… Меня удивляет, Ежи, что при всей ереси, которую вы проповедуете с умным видом, я никак не могу назвать вас безбожником. Вы упорствуете, пытаетесь отделить себя от окружающего мира, выстроить свои законы. А в моем приходе есть люди гораздо более образованные и тонкие, не чета вам или мне. Не одними модистками и клерками сегодня живет церковь. Вот ваш помощник не пренебрегает долгом перед Господом…

— Савиш? — не поверил Баклавский. — Мой дражайший Савиш, щеголь и сердцеед, игрок и театрал, не проспавшись после субботнего варьете, предстает пред вами во всем смирении? Чудны дела твои, Господи!

— Не поминайте имя Его всуе, — поджал губы дон Марчелло.

— Савиша? — уточнил развеселившийся Баклавский.

— Инспектор!

Священник даже хлопнул ладонью по столешнице.

— Вы юродствуете, потому что пытаетесь защититься, вот что я вам скажу.

— Защититься, святой отец? От чего же?

— От одиночества, сын мой. Гнетущего, постоянного, грызущего вас изнутри, подвигающего на бессмысленные поступки, дурные мысли и тщетные поиски выхода. Пока свет небесный не коснется вашей обманутой души, вам никуда…

— Дон Марчелло, — перебил его Баклавский, — мы же только что так интересно беседовали о Савише! Скажите же мне, он и на исповедь ходит? И причащается? Нет, мне просто интересно! А то живешь рядом с человеком, работаешь, и год за годом прочь, а ведь ближе не становишься ни на йоту, понимаете? Вы видите одно, я — другое, кто-то — третье, и вот если бы все точки зрения объединить, сложить в мозаику, то, может, тогда и стал бы придуманный образ походить на самого этого человека. А так…

— Приходите ко мне на службу, Баклавский, — примирительно сказал священник. — Я не хочу уговаривать вас. Современный мир и так переполнен пропагандой и рекламой. Даже страшно подумать, что нас ждет через двадцать-тридцать лет. Я просто зову. Дружески. Я вижу, вы созрели. Осталось только переступить порог — внутри себя.

Баклавский отрицательно покачал головой.

— Может быть, позже, святой отец. Не торопите меня.

Положил банкноту уголком под тарелку, встал.

— А скажите, дон Марчелло… Вот, к примеру, Савиш… Он хороший прихожанин? — поинтересовался Баклавский, уже надевая шинель.

Священник поднял на него взгляд, полный странных противоречивых эмоций, будто его попросили нарушить тайну исповеди. Что-то угадать по выражению лица святого отца не представлялось возможным — так можно нюхать смеси сиамских приправ, пытаясь по ниточкам отдельных запахов восстановить изначальный букет.

— Он старается, — сказал дон Марчелло. — Доброго дня!

Баклавский вышел из жаркой харчевни и, жмурясь, подставил лицо ледяным ласкам ветра. Чанг едва заметно качнул подбородком в сторону книжной лавки на другой стороне улицы. Баклавский посмотрел туда, куда указывал помощник. Спиной к ним над развалом грошовых изданий склонился щуплый сиамец в неприметном сером пальто.

Беседа со священником отвлекла от насущных мыслей, что-то разбередила в душе. Баклавский сказал Чангу, что пройдется пешком до конца бульваров и куда точно подогнать машину, а сам повернул к Круадору. Май, видя, что шеф не расположен к беседе, отстал на несколько шагов.

Улица художников брала начало от Бульваров и ленивыми изгибами текла по краю Горелой Слободы, обрываясь на подходах к Мертвому порту. С раннего утра рисовальщики спешили занять свободный простенок, чтобы явить миру свои холсты. Здесь не водилось гениев и мастеров, выпестованных в Художественной Академии. Круадор осаждали самоучки в поисках мимолетной уличной славы.

Среди плоских портретов и несуразных пейзажей Баклавский краем глаза углядел что-то необычное. Совершенно безумный горбатый человек со щеточками кистей разного калибра, вживленных под ногти правой руки, по-клоунски скакал перед целым каскадом миниатюр, только что не хватая прохожих за руки.

Его картинки казались похожими, как близнецы, — на каждой разноцветные кубы разных размеров пересекались, толкались, перетекали друг в друга без видимого смысла. Художник не озаботился даже тем, чтобы подобрать своим творениям пристойные рамки — неровно обрезанные куски картона размером с почтовую открытку смотрелись дико среди позолоченного резного великолепия Круадора.

— Как называется эта? — наугад спросил Баклавский, пытаясь поймать какую-то закономерность в серебристо-синей шахматной мешанине.

— Это — «Зима над океаном», — обрадовался вопросу художник. — Я больше всего люблю маринистику. Глаз смотрит, а душа отдыхает. Сначала у меня, пока рисую, а потом у вас — каждый раз, как соизволите задержать взгляд.

— И как тут разобрать, где океан, где что?

Художник пожал плечами:

— Я так вижу.

— И как, покупают? — Баклавскому показалось неудобным уйти сразу.

— За бесценок, — рассмеялся горбун. — Студенты в основном. Для подарков, когда с деньгами туговато.

— И сколько такая «Зима» стоит? Накануне зимы?

— Семнадцать монет, — прищурился художник, оценивая состоятельность Баклавского. — Но отдам за пятнадцать… Хотел сказать, за тринадцать.

Горбун совсем поник, понимая, что вряд ли случайный буржуа раскошелится на его мазню.

— И еще, — добавил он, — возьмите лучше другую.

Привстав на цыпочки, из верхнего ряда картинок выцепил уверенным движением одну, видимо на самом деле отличая ее от прочих.

— Тринадцать — плохое число, — сказал он, — лучше четырнадцать. Называется «Киты уплывают». Подписать?

Баклавский и сам не заметил, как превратился в покупателя. Отдал десятку и пятерку, отрицательно покачал головой на попытку художника порыться в карманах в поисках сдачи. Тот в меру учтиво приложил руку к груди.

— Обязательно подписать, — необидно рассмеялся Баклавский. — Станете знаменитым — продам ее с аукциона, обеспечу себе спокойную старость.

Горбун, ткнув кисточкой указательного пальца в лежащую на стульчике палитру, черканул размашисто на обороте.

— Положено бы в углу, на самой картине, да они у меня очень маленькие.

— А что ж без фамилии? — спросил Баклавский, расшифровав замысловатую загогулину.

— А меня всегда зовут просто по имени, — ответил художник. — Пабло — и все. До фамилии еще дорасти надо.

Картонку он аккуратно обернул газетной бумагой, и черно-синие кубики, закрученные в белые буруны, скрылись под суетливым шрифтом «Бульварных новостей». Над уплывающими китами теперь рекламировали зубной порошок, объявляли о суде над неким Айртоном Сезвиком, предлагали деньги за информацию о Диком Ирландце. Будто китов и не было.

— Таких китов можно было сторговать за пятерку, — заметил Май, когда они сели в мобиль.

6. Мертвый порт

Нет ничего неприятнее, чем выпускать из рук верную добычу. За сорок минут тщетного ожидания Баклавский несколько раз пытался уснуть, оккупировав удобное савишевское кресло. Но спасительная дрема не пришла. Ответ из Дворца — тоже. И старик-инженер подвел.

Ровно в четыре часа пополудни Баклавский подошел к телефонному аппарату и соединился с головной конторой службы. Сухо приказал старшему патрульному снять охрану с площадки досмотра и обеспечить погрузку задержанных ранее контейнеров торгового дома «Любек и сыновья». Да, на их судно. Нет, не препятствовать. Да, в графе «результат досмотра» проставить «отсутствие разрешения на снятие пломб».

Выпил чаю.

Переоделся из смокинга в форму.

Сверил с Савишем отчеты за неделю.

Зачем-то вышел на пустую площадку досмотра.

Здесь, в Мертвом порту, все выглядело иначе. Ни одного крупного судна не швартовалось у покосившихся причалов, не мельтешили сиамские джонки, полдюжины китобойных баркасов вразнобой покачивали мачтами на легкой зыби, которую тем не менее не мог погасить слишком короткий волнолом вдали, у маяка Тенестра.

Из-за облаков чуть правее Монте-Боки проглядывало уставшее октябрьское солнце, высвечивая на берегу то одно, то другое здание. Белые и красные буи фарватера двумя редкими змейками утягивали взгляд в открытый океан. Вправо по берегу горбились унылые серые сараи складов, с прорехами в крышах, сорванными с петель воротами, проломленными пандусами. В разговорах никто не звал это место Стаббовыми пристанями, ведь адмирал Стабб уже давно мертв — как и созданный им порт.

Еще дальше, за брошенными складами, к воде подступала паутина сетей. Нехороших сетей, особых. Современная наука не признавала очевидный факт их существования. Прогресс, оседлавший пар, подружившийся с металлом, углем и нефтью, пасовал перед вереницей узелков, выходящих из-под пальцев слепых девушек. Необъяснимые, а значит, неподконтрольные силы заставляли китов отворачивать от сетей плетельщиц, так волк не рискнет пересечь линию флажков. Только кит — не волк…

А Кетополис делал вид, что не существует самого этого заколдованного места — Плетельни. И многие, в том числе Баклавский, старались забыть о городе в городе, огромном квартале, огороженном сетями на берегу старой бухты. Вход куда без приглашения невозможен.

Стало зябко. Баклавский все всматривался вдаль, где бесконечные сети подрагивали на тонких белых шестах. Хотя он искал встречи с Белой Хильдой, еще вчера не приходило в голову, что придется зайти в этот лабиринт. Время шло к шести, и до прогулки в Плетельню оставалось всего ничего.

— Ежи, — Савиш неслышно подошел сзади. — Там «пневма», из порта перекинули. На твое имя. Да не переживай ты из-за этих контейнеров, в самом деле!

Баклавский еще раз обежал взглядом бухту. Маяк подмигнул ему хищным красным глазом. Любековский сухогруз уже больше часа как миновал старую бухту и ушел на север. Увозя в трюмах так и не опознанные «ВиПи» и «ЭсЭф», о которых, спасибо Одноногому, начальник Досмотровой службы Кетополиса даже знать не имел права.

Чанг, зная привычки шефа, снова заварил крепкий чай и поставил серебряный поднос на стол в кабинете Савиша.

Капсула «лично в руки» была не простая, а с черно-желтой каемкой и наполовину стершейся каракатицей на боку. Уголовная полиция.

Баклавский свернул крышку и выудил пальцем свернутый трубочкой листок. Развернул, прочел. Еще и еще раз.

Текст отличался знакомой лаконичностью:

«Лучше ты ко мне, чем я за тобой.

Мейер.

P.S. Ежи, старина, во что ты вляпался?!»

Ниже был приписан номер телефона.

Баклавский придвинул аппарат. Савиш куда-то вышел. На том конце ответили сразу, жизнерадостно и слегка запанибратски:

— Уголовная!

— Следователя Мейера, пожалуйста!

— Он на выезде. С помощником соединить?

Баклавский не рассчитывал, что Мейера может не оказаться на месте. Старый, но не забытый друг, четверть века назад протиравший штаны за соседней партой в Механическом колледже, пытался предупредить о неприятностях.

— С помощником соединить?…

И уже подозрительнее:

— Кто его спрашивает?…

А во что — вляпался? Баклавский, чувствуя, как резко заколотилось сердце, бросил трубку на рычаг. Во что я мог вляпаться? Вся моя работа — одно сплошное балансирование на шатком помосте. Но «вляпался» — это не обычные обвинения в содействии сиамским контрабандистам. План по конфискату всегда выполняется вдвое, в обеих бухтах покой и порядок — не то. Кто-то видел в порту Зоркого? Плохо, но не смертельно. Мне не за что трястись, но откуда же это мерзкое предчувствие?

Еще одна капсула вылетела в лоток приемника, и колокольчик заставил Баклавского подпрыгнуть. Протянул руку, повернул цилиндр торцом к себе. Это письмо тоже адресовалось не Савишу, а ему. Обратный адрес пятизначный — значит, от частного лица — и смутно знакомый…

Кит побери, наконец сообразил Баклавский, от моего домашнего номера отличие только в последней цифре!

«Уважаемый сосед!»

Крупные безупречные буквы — как морские пехотинцы на параде, одна к одной, — выдавали руку чертежника со стажем.

«Уж не обессудьте, что провозился с Вашей просьбой дольше, чем предполагал. Задали старику задачку, ничего не скажешь, прямо-таки головоломного свойства.

Тем большее удовлетворение я получил, когда искомые ответы были найдены, пусть и совершенно не там, где Вы предлагали искать. Надеюсь, что вернете Вашему покорному слуге чок-дэ, скрасив его одиночество неспешной беседой у камина под хороший херес или бренди, на Ваше усмотрение. Камин уже есть, дело за правильным напитком».

Вот старая перечница, развеселился Баклавский.

«Итак, перейду к делу:

VP-4705. Пневматический клапанный блок распределения давления. Сменная часть агрегатов для горнопроходческой техники.

VP-4711…»

Баклавский вчитывался в каждую строчку, выложив на стол рядом с письмом блокнот, чтобы сверяться со списком. Похоже, здорово рвануло в Ганайских копях — пневматика, механика, гидравлика — узлы всех типов шли на замену разрушенным. «Для горнопроходческой техники».

Поэтому когда Баклавский добрался до последних пяти записей, то сначала долго раздумывал, для чего может применяться «SF-7520. Блок протяжки формирующей ленты для подачи цилиндрических объектов диаметром не более 1,5 см» при добыче угля. И потом уже прочел строчку до конца.

«Компонент оснастки боевого шагающего автоматона».

— Савиш!!! — заорал Баклавский и опрокинул стакан с чаем на зеленое сукно.

Солнце уже клонилось в объятия океана, почти уперевшись в черную колонну маяка Тенестра. Патрульные один за другим спрыгивали с пирса на громыхающий борт «Стража» — единственного судна Досмотровой службы, предназначенного для открытой воды. В котлах глухо рокотала вода, над спаренными трубами дрожал почти прозрачный дым.

— Точно обойдешься без Мая?

Савиш кивнул:

— У «Стража» свой капитан и штурман. Маю скучно будет. Нагоним мерзавцев часа через два. Через три — максимум. Два предупредительных, третий на поражение. Развернем как миленьких.

Баклавский придержал его за локоть.

— Все разговоры в команде — пресекай. Здесь какая-то история… гнилая и опасная. Побереги ребят, пусть просто делают свое дело. Приведи сухогруз назад, сразу под разгрузку. Я от Хильды наверняка успею добраться в Новый порт, но, если что, сбивай пломбы и вскрывай все. Под мою ответственность. Все бумаги будут подписаны. Задача ясна?

Савиш с серьезным видом козырнул:

— Не сомневайся, Ежи, прищучим. И пусть нам потом хоть погоны рвут!

Перепрыгнул на палубу «Стража». Еще раз насупленно и преданно взглянул на Баклавского. Забурлили винты, зазор между бортом судна и пирсом стал расти, открывая неспокойную воду, машина, судя по звуку, встала на ход, и «Страж», чуть зарываясь в резкую встречную волну, двинулся к выходу из бухты.

На причале остались Баклавский, Чанг, Май и двое патрульных из здешней конторы. Между пирсами альбатросы затеяли драку из-за всплывшей кверху брюхом кефали. Солнце раскололось о маяк пополам.

Откуда же тревога, подумал Баклавский. Ну, не боишься же ты слепую Хильду? Не время для детских страхов — сейчас, когда закрутилось сразу столько важных дел. Вопросы надо закрывать по одному. Сначала — Плетельня. Потом — Любеки. Потом…

— Господин инспектор, — еще один патрульный торопливо сбегал по ступеням, — звонят из головного: вам «пневму» еще сюда перебрасывать, или вы уже уезжаете?

— Пусть шлют, — сказал Баклавский. — Прочту, когда вернусь. Чанг, мобиль?

— В готовности, шеф.

— Тогда не будем тянуть.

7. Плетельня

— Давайте я с вами! — еще раз настойчиво предложил Чанг. — Не то место, куда можно идти в одиночку.

Мобиль остановился на замусоренной пустынной улице Ножницы, зажатый как в тисках между брандмауэром доходного дома и стеной склада жиров и масел. За спиной тикал податчик, скидывая в топку угольные брикеты. Дрожи от работающего двигателя почти не чувствовалось — сиамец отладил машину собственноручно. Впереди дорога расходилась двумя кривыми рукавами. Правый уходил вверх и втыкался в одну из оживленных улиц Слободы. Баклавскому был нужен левый.

— Меня ждут, Чанг. Одного, так что не стоит их злить — мы слишком долго искали этого контакта.

Чанг укоризненно покачал головой.

Баклавский чуть повысил голос:

— Если бы мы захотели войти без приглашения, то даже всем нашим гарнизоном не продвинулись и на сто метров. Чем бы ты мне помог один? Красиво умереть?

— Извините, шеф, — склонил голову сиамец. «До свидания, дядя Кноб Хун». Очень похоже.

— Вон там, на углу, есть кофейня Лукавого. Я приду туда. Здесь не жди — можно и без мобиля остаться. В кофейне есть телефон, я позвоню в контору, в Мертвый порт. Думаю, часа через три. Задача ясна?

— Так точно, — кивнул Чанг. — А я пока разузнаю, что еще за соплеменник за нами весь день таскался.

Баклавский спрыгнул с подножки, стараясь не влезть в грязь. Прыгая с камня на камень, пересек колею и вдоль стены склада двинулся к развилке. Только когда он повернул к Плетельне, Чанг дал задний ход, и Баклавский остался один.

Из Слободы доносился обычный вечерний шум — лоточники торопились до темноты сбыть товар, кто-то горланил разухабистую «Китенку», газетчики перекрикивали друг друга. Звуки долетали лохмотьями: «…Рыв! Вар! Паж!..»

Опять чей-то экипаж подорвали на бульварах, сложил слоги Баклавский. Уже и недели не обходится без бомбы или газовой атаки. Добро пожаловать в Кетополис…

Стоило пройти чуть дальше по уходящей влево под уклон дороге, как гомон Слободы затих и проснулся порт. Истошно перекликались альбатросы, вопили склочные чайки, шуршащий метроном прибоя отсекал каждые десять шагов.

Под ногами хрустела кирпичная крошка. Пыльные окна мутно блестели закатом. Из подворотен и проулков потянуло ночным холодом. На углах домов лохматились седым мхом рваные выцветшие объявления. И ни души.

За поворотом картина изменилась. Расступились здания, открывая небольшую площадь. Но у последнего дома из земли торчал кол. Новенький белый блестящий кол, крепко вбитый вкось между камнями брусчатки. За него цеплялась сеть. Через крупную ячейку, сантиметров двадцати, проплыла бы почти любая рыба. Сеть по диагонали перерезала улицу, сужая выход на площадь до двух-трех шагов. До нее почему-то не хотелось дотрагиваться.

Волей-неволей Баклавский прижался к противоположной стене. Сразу за углом дома перпендикулярно к первой сети тянулась вторая. Среди высоких, раза в полтора выше человеческого роста, кольев Баклавский ощутил себя мухой в паутине. Пальцы сами сжались на рукояти револьвера.

Между первой и второй сетью был проход, но не шире размаха рук. За этими сетями проглядывали другие, но стоило попытаться посмотреть насквозь, как сразу зарябило в глазах — так иногда бывает, когда слишком долго смотришь на шахматную доску. Поворот, еще поворот, и Баклавский погрузился в лабиринт сетей.

Крики птиц вязли как в вате. Здесь и собственного голоса не услышать! Опять приполз страх. Почему меня не встречают? Или встречают? То и дело хотелось оглянуться, потому что отовсюду чудились шаги, голоса, незнакомые звуки.

За спиной послышался странный звук, будто осыпается земля. Баклавский развернулся и увидел, что там, где только что был проход, скрещены белые колья в паутине сетей. Входную дверь за ним заботливо закрыли.

Над ухом кто-то хмыкнул. Баклавский, не удержавшись, выхватил револьвер.

— Стоять, не шевелиться! Досмотровая служба!

В ответ — лишь смех. Из ниоткуда, но близкий-близкий.

Баклавский поднял оружие перед собой. В ушах гудело, вид темнеющей паутины вызывал тошноту. Но он же не сам пришел!

— Не шевелитесь, иначе я могу выстрелить! Пожалуйста, выйдите ко мне. Если можно, так, чтоб были видны руки. Мне назначена встреча госпожой Хильдой. Будьте любезны, проводите меня к ней!

Ответом ему стал шепот:

— Хорошшшшо…

Не понять, говорил то мужчина или женщина. Хриплый, лишенный интонации голос.

— Хорошо, что сестра Энни будет отмщена столь скоро…

Два или три громких шага, тень сместилась, но не понять, влево или вправо.

— Мне назначено… — еще надеясь на что-то, повторил Баклавский. — Белая Хильда ждет меня, слышите?

И снова смех. Баклавский сместился вдоль сети, пока не нашел проход, столь узкий, что пролезть в него можно было только боком. Шесты с сетями торчали под самыми разными углами, и опять зарябило в глазах. Последние розовые облака в вышине стали меркнуть, наливаться сизым, и в облачной прорехе проклюнулись первые звезды.

Баклавский заметался по лабиринту, пытаясь либо отстать от попутчиков, либо оказаться с ними лицом к лицу. Но тщетно.

Со всех сторон, и не понять, откуда, его настигал шелест, эхо шагов, тихие насмешливые голоса. Узкие ступни уверенно нащупывают покатые камни. Тонкие руки цепко держат прямые и острые, как бритва, бамбуковые пики. Тонкие пальцы касаются заколдованных узелков, помогая своим слепым хозяйкам удерживать равновесие и не сбиваться с пути.

Это я здесь незрячий, понял Баклавский, затравленно озираясь, поводя стволом револьвера влево и вправо. За окружающими его сетями проглядывали следующие, растянутые под таким странным углом, что… нет, лучше просто не смотреть…

Снова шаги где-то рядом, и приглушенный кашель, и призрачный смех. На расстоянии вытянутой руки по ту сторону сети возникла смутная тень. Баклавский рванулся вперед, но как только пальцы просунулись в неправдоподобно широкую ячейку, что-то впилось в сердце, когтистое, сосущее, раздирающее его на куски.

Баклавский нелепо, по-заячьи, вскрикнул и рухнул на колени, прижав к груди быстро немеющую руку. Перед глазами заплясали искры, целые полосы, перекрученные узоры искр, и он опустился на один локоть, пытаясь сдержать рвущееся из груди сердце. Потом лег на спину. Мутная луна, наполовину закрытая облаком, напоминала сиамский рыбацкий тесак.

— Тут он, тут… — заговорили где-то над головой.

Баклавский, не целясь, выстрелил на звук. Звонко и хлестко пуля срикошетила от кирпичной стены дома на краю площади.

— Рыпается, — безо всяких эмоций произнес тот же голос, явно мужской, и нестерпимая боль зажглась черной звездой в правом боку. Баклавский зарычал, выронил револьвер и попытался встать, но косой удар кулаком в лицо отшвырнул его в объятия мостовой. Луна глумливо подмигнула ему и погасла.

— Мне передали, что вы хотели видеть меня, господин Баклавский.

Когда удалось разлепить глаза, то сначала показалось, что он — пчела, заблудившаяся в сотах. В шестигранных ячейках сетей прятались стены и пол… нет, потолок. Онемевшие руки выдали мозгу свою порцию боли. Тугие шнуры стянули запястья и щиколотки. Как тогда…

— Поджарим белого мальчика, — загоготал кривозубый мучитель. — Одно бедрышко съедим сами, а задницу и окорочка продадим на пирожки в Пуэбло-Сиам!

Ежи дернулся, но жердина, к которой его подвязали как животное, лишь больнее вонзилась в предплечья. Голени превратились в сплошной синяк.

Курсанты, бодро волочившие его по огородам Поймы, явно были старше года на три. У старшего ублюдка, издевающегося над связанным школяром, на рукаве блестели нашивки третьего курса Навигацкой школы. Неужели они захватили флаг, подумал Ежи.

Когда гардемарины пошли на штурм крепости «механиков», началась сутолока, и атака сразу распалась на десяток отдельных потасовок. Ежи спихивал тяжелыми ботинками всех, кто пытался влезть на «южный вал» — полуразрушенную стену бывшей красильни. Но потом кривозубый ухватил его за ногу, секунду спустя выбрался на «вал» прямо перед Ежи, и росту в нем оказалось — как в Капитане Громе.

Ежи прыгнул на гардемарина, надеясь, что тот потеряет равновесие, но детина лишь радостно загоготал и перехватил Баклавского за локти. Потом безо всякого усилия приподнял и под улюлюканье навигацкой шоблы скинул вниз.

— Спеленайте-ка этого штифта ретивого! — крикнул он, на Ежи сразу навалились, прижали, и вот теперь, подвешенного за руки — за ноги, раскачивающегося вниз головой из стороны в сторону, уволакивали все дальше от спасительной крепости. Нет, флаг не взяли, понял Ежи, иначе не стали бы возиться со мной.

Высокая трава стегала по лицу, колоски и метелки кололи щеки, перевернутый забор казался опускающейся челюстью кашалота. Вдалеке, за мохнатой пеленой камышей, угадывались контуры двенадцативесельной навигацкой шлюпки. Из китовой пасти да к другой напасти, подумал Ежи. Очень уж не хотелось думать, что гарды могут в самом деле увезти его к себе на остров.

Бесконечные заборы, кривые как зубы навигацкого заводилы, вдруг расступились, под сапогами где-то рядом с лицом зачавкала грязь, холодные брызги попали за шиворот.

— Уснул, что ли? — рявкнули сзади — видимо, сидящему на корме шлюпки гардемарину. — Табань ближе, мы с трофеем!

Черная фигура на корме шлюпки повернулась к прибывшим и сделала неожиданный, но очень понятный жест правой рукой. Кривозубый, оступившись, шагнул назад, а из камышей начали подниматься рыжие куртки «штифтов», и шест, к которому был привязан Ежи, вдруг оказался не только никому не нужным, но и явной обузой.

— Бей «селедок»! — столько раз слышанный за два последних дня призыв, наконец, превратился в руководство к действию. Гардемарины, лишенные пути к отступлению, заметались по берегу, «механики» валили их в прибрежный ил, замелькали кулаки и скрученные полотенца, единственное признанное законным оружие.

А Ежи просто бросили там, где тащили, и вода мгновенно прожгла сквозь одежду, и ни крикнуть, ни вздохнуть, и неужели придется вот так глупо — здесь и по колено-то нету — закончить жизнь в мутной воде Баллены? Баклавский подтянулся, пытаясь высунуть хотя бы нос на поверхность.

— Октавио! — закричал он. — Помоги!

Остенвольф как раз нагнал кривозубого и наотмашь достал его скруткой по уху, от чего тот поскользнулся и рухнул вперед на руки, тут бы и доделать дело…

— Помо!.. — конец шеста выскользнул из травяного ковра, взмыл в воздух, и Ежи снова завалился назад головой под воду.

Сразу три пары рук дернули его вверх, холодный ветер лизнул в шею, и, кит проглоти, как хорошо дышать! Ежи глупо улыбался, пока Октавио держал его под мышки, Казимир, то и дело вскидывая голову, чтобы волосы не лезли в глаза, распускал мудреные морские узлы на запястьях, а переодетый гардемарином Мейер своим фирменным базельским ножичком перепиливал веревки, стянувшие ноги…

Выжил же, вспомнил Баклавский. Нахлебался вонючей балленской водички, но выжил. Правда, здесь не колледж с его детскими забавами. Каждый вздох отзывался в боку тупым сверлом. Кровь из рассеченной брови заливала правый глаз, и Баклавский сквозь розовую пелену следил за высокой статной женщиной, прохаживающейся туда и сюда по опутанной сетями комнате. Волосы, достойные Снежной Королевы, струились по прямым плечам, сливаясь с безупречно белым шелком платья.

— Не хотите меня развязать, Хильда? — спросил он. — Вы странно встречаете гостей.

Королева Плетельни обернулась к Баклавскому, и на короткий миг ему показалось, что он поймал ее взгляд. За полуприкрытыми веками Хильды, как и у всех плетельщиц, виднелась лишь узкая полоска белков, зрачки путешествовали где-то под бровями.

— Развязать? — Голос ее оказался бесцветным и пустым, как брошенное осиное гнездо. — Вас?

— Ваше письмо, — сказал Баклавский, стараясь, чтобы от боли не дрогнул голос. — Энни передала мне его на словах. Я пришел по вашему приглашению.

Хильда замерла и почти минуту стояла неподвижно, прислушиваясь неизвестно к чему. Ей сто лет, понял Баклавский. Нет, двести. Старой белой паучихе двести лет. Она вообще не человек. Как я сюда попал? Чего я надеялся добиться этим долгожданным разговором?

— Я не собиралась беседовать с вами, — наконец сказала она. — Мы живем очень замкнуто, господин Баклавский. За пределами порта и слободы у нас есть глаза и уши, но нет ни рук, ни кулаков. Поэтому нам не от кого ждать помощи. Мы не доверяем никому, и нам нечего с вами обсуждать. А вы подкрались к несчастной Энни, а когда она напрямую сказала вам об этом, ваша гордость не позволила просто проглотить отказ. Меня не интересует, чьими руками вы действовали. Наша лучшая плетельщица убита, разорвана бомбой на куски, а у человека, повинного во всем этом, хватает наглости без приглашения ломиться в наш дом. Вы зря пришли сюда, господин Баклавский.

Во рту стало сухо-сухо. Сейчас тяжелеющее тело просто выдернет онемевшие руки и ноги из суставов — и клейким студнем, безвольным холодцом расплещется по полу. Убита! «И даже жизнь оставив на кону…», тонкие пальцы в его руке, напряженный силуэт на фоне сцены… «Мы гибнем, у иллюзии в плену». Убита!

— Хильда, вы ошибаетесь, — сказал Баклавский. — Мы говорили с Энни… договорились, что вечером я встречусь с вами. После этого я сразу ушел из театра. Я даже не знал, что это ее экипаж пострадал…

— Экипаж? — в голосе Белой Хильды явственно зазвучала угроза. — Экипаж? Железная коробка на колесах? Вы поняли, что сделка не состоится, что Плетельня не собирается открывать вам двери, и отправили мне весточку. Мою девочку, мою Энни — кусками. Ваша чок-дэ оставила вас, господин досмотровик. Рауль!

Где-то вне поля зрения скрипнули половицы, и над Баклавским нависло широкоскулое асимметричное лицо. Хильда отвернулась к стене, и в комнате словно стало еще темнее.

— Здравствуй, мяско! — тихо и миролюбиво сказал Рауль. В его глазах можно было разглядеть бескрайние просторы моря, океан без берегов, ночное небо с миллионом звезд… Все, кроме разума. — Скоро ты узнаешь, что такое «больно».

Баклавский трепыхнулся, пытаясь отстраниться от страшных глаз, выпростать хотя бы одну руку или ногу. Тщетно.

— Наши дочери никогда не становятся плетельщицами, — сказала Белая Хильда. — Они неизбежно уходят в мир и забывают нас навсегда. А наши сыновья обречены стеречь покой Плетельни. Поэтому им не стать ни великими учеными, ни бравыми адмиралами. Так сложилось. Жизнь такова, какова есть. А сегодня так сложилось, что мы попрощаемся с вами, Баклавский. И Пуэбло-Сиам, и Новый порт, и Стаббовы пристани вздохнут с облегчением. Вы опутали липкой сетью маленьких одолжений целый город. Но в Плетельне ваши правила не действуют.

Еще один моряк вошел в комнату, и шест, на котором висел Баклавский, взметнулся вверх и лег на чьи-то плечи. Рана в боку расцвела огненным цветком.

— А эту девочку я выкупила у подземных совершенно случайно. Маленькая смышленая и еще зрячая малышка вязала им шарфы да шапки, сидя где-то в пещерах под Механическим. Один из моих сыновей купил на базаре платок, сделанный руками Энни. Никто не верил, что такого совершенства может достичь шестилетнее дитя, к тому же уродка.

Баклавского понесли. Хильда шла рядом, едва не задевая его лицо широкими шелковыми складками юбки.

— Когда мы выторговали ее у подземных, Энни была уже на грани слепоты. Не слишком-то много она и стоила, вправду сказать. Только двадцать лет спустя разве это имеет значение?

Под ногами носильщиков загудели чугунные ступени. Баклавского пару раз приложили головой о перила. Свело икру, но кричать уже просто не было сил. Хильда не отставала от процессии, хотя и задышала тяжело. Ее речь иногда превращалась в бессвязное бормотание — собеседник ей и не был нужен. Это реквием, подумал Баклавский. Не по несчастной плетельщице, а по мне. И не выскочат из камышей удалые «штифты», и Мейер не переоденется матросом с веревкой в ухе… Как глупо…

Длинный узкий тоннель вел все вниз и вниз. Здесь стены не декорировались сетями — мутные известковые потеки были единственным украшением сводов. Куда это? Неужели к подземным? Один из тех ходов, за информацию о которых полиция сулит золотые горы…

— …Узелок к узелку и нить к нити. Энни, моя малышка, моя лучшая девочка…

Заскрипели засовы, и спереди потянуло затхлым и совсем незнакомым воздухом. Блеснул свет фонаря. Чужие, совсем чужие шаги приближались оттуда, из-за потайной двери.

— …Прилежность и усердие могут победить все. Четырехпалая уродка, подземная калека, гадкая уточка — она выросла и превратилась в прекрасного лебедя. Вам не стоило ее убивать, Баклавский. Прощайте.

«Я буду держать вас за руку, Ежи, так нам будет легче понимать друг друга».

— У вашей Энни было пять пальцев, — прохрипел Баклавский. — Все вы врете, Хильда.

И потерял сознание.

Когда в рот плотно вбита пахнущая китовым жиром дерюга, то приходится молчать, потому что мычание недостойно мужчины. Когда локти, плечи, колени и бедра накрепко прикручены к холодной раме кровати, дергайся не дергайся — не вывернешься из-под этих рук, холодных и безжалостных. Наверное, в другой ситуации они бывают мягкими и нежными, гладят, ласкают, дразнят… Но сейчас цепкие, как птичьи когти, пальцы ковырялись в залитом кровью боку.

Баклавский только пучил глаза, когда игла входила в край раны, когда шершавая нить бесконечно тянулась сквозь его плоть, стежок за стежком стягивая сочащийся сукровицей разрез. Девушка штопала бок инспектора в полутьме, запрокинув голову, лишь кончиками пальцев изредка проверяя, как идет работа. Вытерпеть можно все, но до чего же страшно видеть эти мутные белки, закатившиеся глаза, подрагивающие ноздри молодой плетельщицы!

Пытаясь отвлечься от боли, Баклавский перебирал в уме все подробности встречи в театре. Но вместо разговора вспоминалось лицо Энни, ее теплеющая ладонь, высокомерная и отрешенная улыбка, жадные взгляды гардемарина. Девочка, кто ты? И зачем ты захотела меня убить? Убить верно и изощренно, отправив на верную смерть… Не настолько я неуязвим, чтобы ради моей персоны строить такие сложные комбинации…

И снова игла огненным шипом погружалась в кожу, и вместо полумрака ложи вспыхивали все софиты сцены, и сломленный Тушинский, стоя на коленях у ног Изабеллы, устремлял свою мольбу в такую высь, что вслед за ним головы зрителей сами задирались к потолку:

Смотрите, чудный свет! Нас небеса

Манят, ласкают взор безбрежной синью!

Но нет туда пути для Коральдиньо…

А когда боль немного отпускала, Баклавский начинал захлебываться собственной слюной — рот ему растянули так, что глотать было почти невозможно.

Вошел Рауль. Остановился у изголовья. Долго и пристально смотрел в лицо, будто разбирая его мысленно на кусочки. Нехороший, вивисекторский взгляд. Чтобы не встречаться с ним глазами, Баклавский рассматривал веревочную серьгу моряка.

— Не думай, что ты отвертелся, гаденыш, — прошептал моряк. — Я все время у тебя за спиной.

Поверх стянутого шва плетельщица положила кусочек мелкоячеистой сетки, почти бинт, с той разницей, что каждая нитка в этом произведении искусства связывалась с соседней неповторимым узлом. Баклавский, скосив глаза, наблюдал, как плетельщица уверенными движениями продергивала концы ниток в тонкую кривую иглу и тут же пропускала ее через его кожу, фиксируя сетку на ране. По сравнению с болью сшиваемой плоти эти уколы казались комариными укусами. Через минуту плетеная повязка закрыла шов, и бок начал странно неметь.

Из-за спины молодой плетельщицы появилась Хильда, опустилась в подставленное кресло. Рауль грубо сдернул веревки с лица Баклавского и вытащил кляп.

— То, что говорят о вас в городе, Баклавский, — с презрением заговорила Белая Хильда, — не дает никаких оснований доверять вам. Но что-то подсказывает мне, что даже ваша ложь может оказаться интересной. Не обольщайтесь тем, что мы вернулись в Плетельню. Под землей вас по-прежнему ждут. Это ясно?

Уже и на страх не осталось сил — только на недоумение: за что? Баклавский кивнул.

— Стелла немного привела вас в порядок, чтобы ваш рассудок был чист и открыт. Я готова потратить три-четыре минуты, если вы думаете, что сможете меня чем-нибудь удивить. Расскажите мне о вашей встрече с Энни.

И Баклавский начал рассказывать.

Пока он говорил, Стелла быстро и ловко что-то плела из длинного куска шпагата. Пальцы мелькали так быстро, что ни запомнить движения, ни просто рассмотреть то, что росло в ее руках, было решительно невозможно.

Хильда часто переспрашивала и уточняла детали. О записке, о плетельщице, о сопровождавшем ее моряке. О людях в противоположной ложе. От ее отрешенности не осталось и следа. Перед Баклавским сидела мудрая властная женщина, чьими стараниями целый кусок Кетополиса сохранял особый статус на протяжении многих лет. И сейчас эта женщина хотела найти виновных.

Когда Баклавский закончил, она долго молчала, не глядя на пленника.

— Браслет готов, — сообщила Стелла, почтительно замерев у Хильды за спиной.

— Не скрою, Баклавский, — сказала королева Плетельни, — вы заронили в мою душу зерно сомнения. Если рассказанное — правда, то мне жаль вас. Ваши враги изощренны и бесчестны. Охотясь за одной вашей жизнью, они пренебрегут сотнями других, что навсегда покроет позором ваше имя. А верный друг уже ударил в спину, трусливо, как шакал, подкравшийся к раненому волку.

Баклавский слушал старуху, затаив дыхание.

— Если же сказанное вами — ложь, то мне жаль вас вдвойне. Физические страдания, через которые вам суждено пройти, не описаны ни в одной книге — такому просто нет свидетельств. Стелла!

Молодая плетельщица обошла кровать и обвила запястье Баклавского тонким веревочным браслетом. Когда она затянула узел, соединив плетеные концы, Баклавский закричал. Вернулась та самая боль, которую он постиг, пытаясь просунуть руку сквозь сеть. Тысячи игл вонзились в сердце, в легкие, в горло и продернули через них шершавый шпагат.

Баклавский решил, что уже умер, но боль улеглась, утихла. Лишь под браслетом руку ломило и жгло.

— Я завязала мой подарок гарпунным узлом, — ощерив зубы, сказала Стелла. — Если захотите снять браслет, лучше просто выпустите себе кишки — это будет гораздо милосерднее. А на руку не обращайте внимания. Правда, завтра будет болеть уже по локоть, а послезавтра — по плечо. А потом вы умрете.

— Энни и Стелла были как сестры, — пояснила Хильда. — Простите ее, если браслет получился не очень удобным, она сейчас немного не в себе.

— Что вы хотите? — просипел Баклавский, пытаясь выкрутить руку из обжигающей веревки.

— Найдите моряка, — сказала Хильда. — Найдите моряка и приведите его к нам. Впереди три длинных дня, а у вас — прекрасный повод, чтобы не затягивать поиски. Помогите нам, Баклавский.

8. Кето, вид с моря

Странный посетитель ввалился в кофейню «Западные сласти», чаще именуемую по имени хозяина. То ли пьяный, то ли одурманенный кокаином офицер из «кротов» плохо держался на ногах. Черная шинель под правой рукой была разорвана и даже перепачкана чем-то бурым. Обычно такие офицерики ищут, где бы дозаправиться, могут и драку учинить, и посуду побить, а западный фарфор нынче в цене! Круглощекая дочка Лукавого, взглянув на посетителя из-за медной кассовой машины, тут же нажала под прилавком кнопочку звонка.

Отец появился без промедления, но, увидев посетителя, не попытался вежливо выпроводить его, а, напротив, пошел навстречу, приветственно разводя руки:

— Господин Баклавский, какими судьбами? — И, уже приблизившись, спросил гораздо тише: — Что стряслось? Помощь нужна?

— Давно не виделись, Лукавый, — пожимая руку бывшему контрабандисту, сказал Баклавский. — Ерунда, не беспокойся. Мне бы нешумное место без лишних ушей и телефонный аппарат. И рому.

— Конечно, конечно… — Лукавый засуетился, провел мимо стойки, через кухню в хозяйские комнаты, усадил Баклавского к камину и пододвинул телефонный столик. — Никто не помешает, господин Баклавский, будьте покойны.

— Почти, — непонятно усмехнулся инспектор.

Дочка хозяина внесла поднос с хрустальным графинчиком, низким толстостенным стаканом и чашкой дышащего паром кофе.

— Вы тот самый Баклавский, да? — спросила тихонько, чтобы не услышал отец, торопливо зашторивающий окна. — Папа говорит, вы его судьбу спасли!

— Преувеличивает, — сказал Баклавский.

Лукавый цыкнул на дочь, зачем-то поклонился и вывел ее из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. От камина накатывало умиротворяющее тепло. Сейчас усну, отрешенно подумал Баклавский, и пусть все катится киту под хвост. Но жгучий браслет сразу напомнил о себе. Так. Надо сосредоточиться.

За окнами вовсю шло гулянье — Слобода знала больше праздников, чем рабочих дней. Где-то бренчали китарры, выводила незамысловатые мелодии гармоника. Потрескивали в огне осиновые полешки. Каминные часы начали отбивать десять… Баклавский вскинулся — надо же, все-таки уснул! Налил из графина почти полный стакан, задержал на секунду дыхание и залпом выпил. Ароматное пламя опустилось в желудок. Глоток терпкого кофе помог окончательно открыть глаза. Ах, Лукавый-стервец, поразился Баклавский, драгоценной бирманики для дорогого гостя не пожалел!

Сначала он позвонил в порт и сказал Чангу выезжать за ним. Помощник так обрадовался звонку, что Баклавский едва сдержал улыбку.

Потом настал черед Мейера.

— Уголовная!.. — и тут же придурковато-бодрый голос сменился другим, чуть гнусавым, дерганым, усталым:

— Здесь Мейер. Слушаю вас.

— Привет, сыщик! Это Ежи.

— Секунду!

Было слышно, как на том конце провода хлопнули дверью. Потом Мейер заговорил негромко и разборчиво:

— Значит, так, Баклавский, пикантная ситуация. У меня тут перед глазами списочек подозреваемых по очень неприятному делу. Ты каким-то образом угодил туда в первую строчку.

— Дай угадаю, — сказал Баклавский. — Взрыв на Золотом сегодня днем. А я — организатор.

— Прямо удивляюсь, кто из нас сыщик, — съязвил Мейер. — Что делать будем? Я должен тебя допросить.

— Только не сейчас! Могу предложить другое развлечение.

— Рассказывай. Ты ведь всегда выдумывал, чем «штифтам» заняться.

— Для начала скажи: ты уверен, что ловишь не меня?

Мейер зашелся противным мелким смехом:

— Твою персону мне подают из-под воды на китовом хвосте. Не люблю таких совпадений. Да и тебя знаю слишком давно. Зачем ты встречался с плетельщицей?

— Я не встречался.

Баклавский явственно представил себе, как Мейер хмурит брови, как закладываются вертикальные складки на переносице, надменной дугой выгибаются губы.

— Ежи, не делай из меня идиота!

— Плетельщиц в зале было две, тебе уже сообщили?

Тишина.

— Из них настоящая, по имени Энни, — одна. Ее и взорвали вместе с охранником. Кто на самом деле вторая — я не знаю, но ее парня зовут Макс. Здоровый морж, если не из моряков, то из уличных. Они устроили мне спектакль с переодеваниями почище «Коральдиньо». В результате я как дурак отправился в Сети. Сейчас сижу в Слободе — с продырявленным боком, но живой.

— Ты везунчик, — резюмировал Мейер. — Опиши этого Макса. Рост, лицо, уши, волосы.

— Мейер, в театре во время спектакля темно, и все сидят. Я узнал бы его, если бы встретил нос к носу. А так…

— Мне нужно допросить тебя.

— Опять за свое! Давай так: допрос утром. А сейчас — я же рассказал достаточно новостей. Подумай, что за парочка могла загнать меня в Плетельню. Девчонка, если она не слепая, безумно талантлива — я ни на секунду не усомнился, что это посланница Хильды. Может, среди мошенниц…

— Баклавский, оставь мне мою работу, ладно?

— Конечно, сыщик!

— Утром я тебя все равно допрошу, не бегай от меня.

Баклавский фыркнул:

— Куда я денусь?

— Верить газетам, так ты уже должен быть на полпути к джунглям.

— До завтра, сыщик. Найди этого морячка.

Мейер, не прощаясь, повесил трубку.

Баклавский выпил еще рома и кофе, мысленно выстраивая следующую беседу. Самую трудную и важную. Пролистал телефонную книгу.

— «Золотой плавник»!

— Добрый вечер! Любезный, среди ваших гостей находится Казимир Любек с друзьями. Не сочтите за труд пригласить его к телефону. Скажите, спрашивает граф Баклавский.

Казимир подошел через пару минут.

— Что это ты, Ежи, людей титулами пугаешь? — весело спросил он. — Ты приедешь? Здесь все только начинается!

— Знаешь, старик… — развязно протянул Баклавский. — «Плавник» — такая респектабельная дыра…

— У-у, Баклавский, да ты, похоже, нас здорово обогнал — мы только сели ужинать…

— Во-от, старик! Читаешь мысли, можно сказать! Скажи, у тебя «Манта» на ходу?

Любек хохотнул:

— Интересный вопрос!

— Кази, сделай другу приятное, а?

— Баклавский, да ты совсем пьян!

— Кази, не ерепенься! Век не забуду! А? Мне бы пару ящиков шампанского, хоть бы и нашего — все равно. И пяток девочек…

— Ежи, ты до сих пор бегаешь по девочкам? — уже в голос захохотал Любек. — Да ты один у нас не стареешь! Помню-помню, говорили, ты к какой-то сиамке повадился…

Пустой стакан в руке Баклавского со звоном разлетелся на куски. Секунду он держал зубы стиснутыми и старался не дышать.

— Ладно, не обижайся! Да шучу я, Ежи! Хочется жизни полной грудью? Будет сделано, господин Баклавский. Сто лет, как никому не делал подарков от души! Сейчас позвоню в порт, где наш причал — знаешь? А мамзелек и выпивку туда же подвезут, не беспокойся. Через час все будет! Только потом, будь любезен — в гости, и чтоб живописал в красках!

— Кази, ты настоящий «штифт»! — заставил себя улыбнуться Баклавский. — Праздник устрою — погуще сиамского маскарада!

— А что празднуешь-то, выдумщик? — веселился Казимир.

— Да повод всегда найдется! Прощаюсь с иллюзиями молодости.

— Слушай, Баклавский… — Любек вдруг отчего-то напрягся.

— Да?

— Ежи, — замялся Казимир, — ты действительно хочешь просто развлечься на «Манте» со шлюхами? Это никак не связано с делами отца?

И оставалось-то — спокойно ответить: «Нет, конечно». И добавить пьяно-обиженное «как ты мог подумать» или что-то наподобие того.

— Прости, Кази, — сказал Баклавский серьезным трезвым голосом. — Пользуясь своим статусом, я могу конфисковать на время любую посудину в гавани. Без объяснения причин. Но мне нужна именно «Манта» с экипажем, два ящика шампанского и пять отборных девиц.

Казимир ошарашенно выругался.

— Что ты замыслил, Ежи?

— Я рад, что тебе ничего не приходит в голову, Кази. Честное слово, рад.

— Да что ж ты делаешь-то! — Любек тяжело задышал в трубку. — Мне придется предупредить отца…

— Расскажи ему все, что считаешь нужным, — посоветовал Баклавский. — Так ты выполнишь мою просьбу?

Нет городов красивее ночного Кетополиса! По крайней мере, вахтенный «Леди Герды» таких не видел. Сторожевой корабль медленно курсировал в километре от берега, охраняя канал, ведущий в гавань, и приглядывая за старой бухтой.

Красной звездой светится маяк Тенестра, сиренево и мертвенно мерцают сети в Плетельне — если верить приметам, киты близко, — а правее на берегу горят редкие точечки костров — нищие греются, понемногу изводя на дрова заброшенные склады Стаббовых пристаней. Над Мертвым портом яркая желто-рыжая полоса Горелой Слободы освещает низкие облака.

Треугольный холм Монте-Бока торчит из моря плавником касатки, непроглядно-черный на фоне светящегося неба. Лишь наверху россыпью жемчужин сияет дворец Его Величества Михеля Третьего. А правее — канал, за ним круглая гавань Нового порта, бледный перст Хрустальной башни, кормовые огни кораблей, фонари на причалах… Квадратный подсвеченный фасад Навигацкой школы на острове в устье Баллены, а дальше — взлетают в небо разноцветные огни, синие, розовые, фиолетовые, — Пуэбло-Сиам продолжает празднество. Но сиамский квартал загорожен Орудийным холмом, и лишь маяк на входе в канал да тусклые уличные лампы у флотских казарм удерживают подступающую с юга темень.

На выходе из порта замигал семафор.

«Кто-то из Любеков решил расслабиться зпт не пропустите зрелище».

Вахтенный добежал до дежурного офицера, тот разрешил позвать свободную смену. Искоркой, звездочкой, огоньком, пятнышком приближалась роскошная «Манта», предмет вожделения каждого, кто хоть раз выходил на открытую воду.

— Ты посмотри, какие крали! — присвистнул дальновидный кок, вышедший на палубу с собственным биноклем.

На катере, принадлежащем главному торговому дому Кето, царил форменный бардак. Три крутобедрые девицы в кружевном белье и мехах на голое тело проветривались на палубе, передавая по кругу бутылку шампанского с отбитым горлышком. Из жаркого нутра кают-компании раздавался механический звон пианолы, кокетливый смех и визги.

Когда капитан «Манты», тоже явно нетрезвый, наконец разглядел серый борт «Леди Герды», то вместо положенного морским уставом представления отсемафорил: «Защитников кетополийского спокойствия поздравляю славным днем бойни тчк Любек».

— Грамотно отдыхают, — завистливо протянул косой матрос, за непристойное поведение уже третью неделю лишенный увольнительной на берег.

Вахтенный офицер поморщился как от зубной боли.

Через минуту «Леди Герда» ответила семафором:

«Осторожнее фарватером тчк спокойного моря».

«Манта» заложила крутой вираж, минуя буй, показывающий край оборонной сети, и повернула на север.

— Неужели в Ганай собрались на ночь глядя? — предположил кок.

— Да что там делать-то, — возразил матрос. — Попрыгают по волнам, пока выпивка не кончится, да и вернутся. Вот увидишь!

— Вот увидите, шеф, скоро нагоним… — неумело пытался утешать Баклавского Май.

— Кого нагоним? — вяло переспрашивал инспектор.

Было бы здорово, мальчик, увидеть сразу две пары бортовых огней, встречным курсом пройти мимо «Стража», эскортирующего беглый сухогруз, и тогда спуститься вниз, и тоже, хохоча и говоря скабрезности, пуститься в кутеж. Потому что мир вернулся бы на ту ось, где я привык его видеть. Потому что тогда и всем неординарным событиям этого дня нашлось бы какое-нибудь очевидное и безопасное объяснение.

Уже полчаса «Манта», приподняв тупой, как у туфель Зоркого Дэнни, нос, летела вдогонку за двумя судами, ушедшими из Кетополиса семь и пять часов назад. Если «Страж» догнал сухогруз в половине девятого и они идут обратно с меньшей скоростью, то около половины первого они как раз должны вернуться в Новый порт. Стой, Баклавский, ты опять думаешь не о том…

— Огни прямо по курсу, — крикнул любековский штурман, молодой, но уже неразговорчивый и ко всякому привычный моряк.

Май и Баклавский кубарем скатились вниз. Там по-прежнему было весело. Четверо патрульных чинно сидели рядком на длинном диване, зато изрядно пьяные девицы разместились кто где.

— …А она и говорит: если ты кит, то где же фонтанчик? — закончила историю старшая мамзелька по прозвищу Киска, и патрульные скорчились, хватаясь за животы.

— Огни на траверсе, — сказал Баклавский. — Основная готовность.

— Опять пить и орать, — обреченно сказала темноволосая девица с размазанной под глазами тушью. Ее подруги неспешно кутались в меха и запасались шампанским. Май осторожно крутил ручку пианолы, заводя пружину. Из деревянного чрева инструмента исторглись первые такты веселой полечки.

Баклавский перешел в капитанскую рубку.

— Говорить будете только вы, — сказал он штурману. — Все помните? — Тот кивнул. — Одно неправильное слово, и все пойдем на корм планктону. Мои погоны здесь не помогут. Очень надеюсь на вас… — Баклавский не смог подобрать, как обратиться к моряку, а имя почему-то забыл, и повисла неловкая пауза. — Не подведите Казимира, хорошо?

Глянул на приближающиеся огни. Левый и правый. «Страж» возвращался один. Худшие опасения подтверждались.

Когда катера, обменявшись позывными, гулко сошлись бортами, Баклавский сидел в кают-компании, пряча руку с револьвером в кармане шинели.

— Что случилось, инспектор? — сквозь шум, музыку и хохот все-таки можно было разобрать голос штурмана.

Савиш что-то ответил, но лязгающие аккорды заглушили его слова.

— Какие славные кротики! — голосом портовой шлюхи протянула Киска, повиснув на локте штурмана. — Настоящие морские кротики! Мальчики, не стесняйтесь, нас много, а клиент всего один! И то — напился так, что встать не может!

— Старший — или кто из сынков? — игриво спросил Савиш, и снова Баклавского кольнула интонация, едва скрывающая непонятную озлобленность.

— Хотите посмотреть? — ледяным голосом спросил штурман. — Или заглянуть? Поздороваться?

— Извините, любезный. — Савиш смутился. — Долгий день, нервотрепка… Зарапортовался. Честь имею. Приятного отдыха!

«Страж» зачавкал винтами, и густое облако дыма вползло в каюту.

Уже вернулись с палубы замерзшие девицы, уже под руководством Мая патрульные поволокли наверх длинные короба, до этого стоявшие под ногами, а Баклавский, уставившись в одну точку, так и сидел у резных дверей с барельефами исхода Ионы из чрева кита.

Как же так, хотел спросить он. Из-за чего такое случается с людьми? Как в нормальном, вменяемом человеке вызревает червь предательства? И откуда в последний момент у него появляется тяга к напыщенным клятвам и проникновенным речам? Что это, иудин поцелуй?

Баклавский до последнего надеялся, что билет в театр, попавший ему в руки от верного помощника, второго человека в Досмотре, действительно был принесен в контору незнакомым моряком. Но до отплытия «Манты» Чанг успел осторожно выспросить у патрульных, дежуривших на пирсе, — ни одна лодка, ни один баркас в это утро не подходил к конторе, а Савиш появился на месте буквально на пять минут и сразу уехал в Новый порт.

— Если «Страж» вернется без добычи, — сказал Чангу Баклавский перед тем, как взойти на борт «Манты», — это будет означать, что к Савишу возникли вопросы. Вот здесь, — вложил в руку сиамца толстый конверт, — несколько писем, отправь их пневмой немедленно. Там же — твои полномочия. И приказ о задержании Савиша до проведения разбирательства. Возьми его аккуратно, и не на «Страже», иначе начнется стрельба.

Чанг казался невозмутимым — границы его верности не распространялись на начальника конторы Мертвого порта.

— Надеюсь, он приведет сухогруз, — коротко ответил сиамец. По его улыбке Баклавский понял, что видит перед собой мужчину из семьи Хун…

Теперь катера расходились так же стремительно, как и линии судеб господина старшего инспектора Баклавского и господина инспектора Савиша. «Страж» возвращался в теплые объятия Чанга и верных ему патрульных. «Манта», превосходящая досмотровый катер в скорости вдвое, устремилась на север вслед за пропавшим сухогрузом.

Баклавский поднялся на палубу.

Май с патрульными уже распаковал пулеметы и закрепил их струбцинами на фальшбортах.

— Помнишь, что делать? — спросил Баклавский.

— Конечно, — ответил второй племянник Кноб Хуна. — Две предупредительные очереди по курсу, а дальше — только по капитанской рубке. Ни в коем случае не вызвать пожара или затопления — груз не должен пострадать.

— Надеюсь, двух очередей будет достаточно, — сказал Баклавский и почувствовал себя немного сиамцем. Даже стало чуть легче.

9. Горелая Слобода

— Сильны гулять, — заметил вахтенный, когда «Манта» с приглушенным светом в каютах, уже без музыки и песен, правым бортом разошлась с «Леди Гердой» на входе в фарватер Мертвого порта.

— Небось шампанское кончилось, — заспорил косой матрос, мающийся бессонницей и коротающий ночь на палубе. — Пока выпивка есть, праздник длится вечно! А эти даже до гавани не дотянули, без выпивки-то!..

Все ли просчитано? Все ли предусмотрено? Не осталось ли лазейки для противника? Нет, это не противник. Это враг. Не хочется и думать, где, на каких высотах разъедает ржавчина машину управления королевством.

— Так нечестно! — сказала хмурая протрезвевшая Киска, встав рядом с Баклавским на носу «Манты». — Девочки там одни, совсем заскучали. Хоть бы развлек их, инспектор!

— Заведите пианолу.

Заряд мокрого липкого снега неожиданно накрыл катер, и палуба покрылась скользкой прозрачной кашей. Проститутка просунула руку Баклавскому под локоть и прижалась к его плечу, пытаясь укрыться от ветра.

— Ты очень смелый, — сказала Киска. — Я думала, твой седенький приятель отправит нас в обмен на Иону.

— С чего ты взяла? — вяло возразил Баклавский.

— Он смотрел по-особому. Будто его корабль тонет, а он за ноги привязан. На нашей работе быстро учишься опасность видеть, иначе долго не протянешь… И зря ты с нами так.

— Как?

— Ты наши тела купил. Только тела, и то на время. А распорядился жизнями.

Баклавскому было нечего возразить.

— Прости, — попросил он.

— Сказал бы сейчас, что все учел и что риску не было, — съездила бы по морде, не посмотрела, что благородный. Ну и как, стоила игра свеч?

Стоила ли? Благодаря маскараду удалось разминуться с вооруженным «Стражем» — единственной помехой в задержании сухогруза. Савиш отправился на берег. Лишь бы только Чанг взял его чисто… Май на любековском судне. С ним четверо патрульных, самые опытные ребята, до возвращения в порт не сомкнут глаз. Один пулемет установили на нос сухогруза стволом к рубке. Никто не осмелится полезть под огонь. Идут под всеми парами, и до рассвета судно разгрузится в зоне досмотра.

А утром, когда проснутся Канцелярия и министерства, им будет предъявлено содержимое загадочных контейнеров. Письма, которые Чанг должен был разослать пневмопочтой, адресовались не только полиции и командованию флота, но и пяти крупнейшим газетам. Не хотелось поднимать шум до небес, но другого способа Баклавский придумать не смог.

Надо ли было брать ответственность за жизнь семи непричастных людей? Или в благостном недеянии наблюдать, как вновь введенные в строй механические чудовища продавят тонкую линию патройского рубежа и откроют дорогу в Кетополис ордам безжалостных дикарей?

— Вне всякого сомнения, — ответил он.

— У вашего пирса кто-то пришвартован, — сообщил штурман, вглядываясь в темень бухты. — Похоже на «Стража». Нам точно туда надо?

«Манта» уже подходила к причалам. Теперь и Баклавский разглядел широкую корму досмотрового катера. В окнах конторы — лишь один тусклый огонек. Во все стороны вокруг — тьма и тишина. Только левее и выше, где-то в Слободе, багровые сполохи вырезали силуэт горизонта и облизывали низкие тучи — видно, там догулялись до пожара. Капитан остановил винты. Глубоко под кожухом машины тяжело дышали маховики.

«Манта» потерлась бортом о сваи, и Баклавский взобрался на причал.

— Благодарю за службу, — сдержанно сказал он. — Постарайтесь побыстрее забыть сегодняшний вечер.

Штурман молча кивнул. Киска нарочито небрежно помахала рукой и спустилась в кают-компанию. Тут же «Манта» дала задний ход и растворилась в падающем снеге. Баклавский остался в одиночестве. Нащупал теплую рукоятку револьвера.

Мимо спящего «Стража» прошел к лестнице. Оставалось преодолеть двенадцать ступенек. Наверное, так Одиссей возвращался домой, подумал Баклавский. Дом уже будто и не дом, не знаешь, что ждет за дверью.

— Господин инспектор, это вы? — приглушенный шепот шел из приоткрытого окна. — Сейчас отопру!

Заспанный пожилой патрульный долго возился с засовом, а потом заметался, застигнутый врасплох непонятным ночным визитом высокого начальства.

— Чайку? — снова и снова спрашивал он, зажигая свет в залах, газовую грелку в кабинете Савиша, уличную подсветку над входом. — Вон какая ночка-то стылая, не ровен час захвораете!

— Давно «Страж» вернулся? — Баклавский бессильно распластался в кресле, даже не сняв шинели.

— Ой, да что ж это я! — патрульный всплеснул руками. — Вы простите, господин инспектор, столько всего, просто ум раскорячился, не соображу, с чего начать-то!

— Уж начните с чего-нибудь, — Баклавский изо всех сил зажмурился и резко открыл глаза. Фиолетовые круги разбежались прочь, а усталость ненадолго отступила.

Патрульный, едва не расплескав, принес чашку чая на блюдце.

— Стрельба была, — коротко и торжественно заявил он. — Старший патрульный Чанг на двух мобилях подлетели, «Страж» как раз швартовался. Господин инспектор только-только в контору зашел, в патрульную, а Чанг ему бумагу в лицо, говорит, арестовать велено. А господин Савиш: что за вздор? А Чанг говорит, приказ самого старшего инспектора! Тут наш инспектор выхватил револьвер и даже выстрелил раз, пока не скрутили мы его, прости нас, Иона, китовых детей!

Патрульный опечаленно сморщился. В своем начальнике досмотровики Мертвого порта души не чаяли.

— Может, рюмочку, а, господин инспектор? Для сугреву?

Баклавский немного успокоился. Савиш задержан, это главное. Нет смысла подгонять служаку, все равно все расскажет.

— Для сугреву — с удовольствием. Только себя не обделите.

Патрульный, шаркая, исчез в коридоре. Баклавский огляделся. Все вокруг напоминало о Савише — его пресс-папье, бювар, маленький медный глобус, бюстик Канцлера — вечный объект насмешек… В лотке пневмопочты лежал одинокий цилиндрик — будто письмо из прошлой жизни.

Баклавский взял капсулу в руки и посмотрел обратный адрес. Письмо пришло откуда-то с окраины Бульваров. Между всеми тремя конторами Досмотровой службы проходила отдельная линия почты, и сообщения, перекидываемые из одной конторы в другую, шли напрямую, минуя узлы связи. Соответственно, входящие адреса на «пневме» не перештамповывались.

Патрульный вернулся с двумя мутными рюмками и початой бутылкой «Китобойки».

— Я что думаю, — задумчиво сказал он, бережно наполняя рюмки, — ведь господин Савиш прямо в ордер попал, еще повезло, что старшего патрульного не ранил. Пробила пуля бумагу, а толку? Заарестовали нашего начальника, хоть и по дырявому ордеру. Что ж это получается, бумага нынче сильнее пули, а?

Они чокнулись и выпили. Маслянистая «Китобойка» обволокла горло, выдавила слезы на глаза. Патрульный закашлялся и китыхнулся.

— Бумажный меч надежней стали… — произнес Баклавский.

— Как вы сказали, господин инспектор?

— Так где же Чанг? Савиш?

— Я так понимаю, в головной все… Ох, тыква пареная, записка-то! Вы уж не серчайте, господин инспектор!

Патрульный поднял пресс-папье и подал Баклавскому сложенный листок.

Густое сплетение сиамских букв.

«Лук — два мешка.

Яблоки — семь ведер.

Китов пусть выторгует Май.

Мука — четыре килограмма.

Яйца — три десятка.

Покупать? Дайте знать, я позвоню».

— Еще по одной? — спросил патрульный, видя, как нахмурился старший инспектор.

Двадцать семь — это на Ручье. Что происходит? Как Чанга туда занесло? Его ли это рука? Баклавский узнал бы почерк помощника, но не по-сиамски.

«Покупать», — написал он на чистом листе «пневмы» и сунул его в чистую капсулу. За китов… За китов… Таких китов можно было сторговать за пятерку! Предусмотрительный ход — скрыть не последнюю, а третью цифру. Без нее — десять адресов на выбор в разных кварталах. Чтобы проверить все, понадобилось бы поднять на ноги всю полицию Пуэбло-Сиама. Двадцать семь — пятьсот сорок три.

Подписав капсулу, Баклавский рывком рычага отправил ее в путь. Потянулись долгие минуты. Выпили еще по одной. Потом зазвонил телефон.

— Побудьте пока в патрульной, — сказал Баклавский и снял трубку.

Крупные фигурные снежинки прилетали из сковавшей мир темноты и разбивались о стекло, как птицы.

— Он стрелял в меня, шеф, — сказал Чанг. — Стрелял в своего. У нас так не принято.

— Почему ты не отвез его в Новый порт? — спросил Баклавский.

— Он вопит как свинья даже от пустячной боли. Мне удобнее разговаривать с ним без посторонних.

— Чанг, — голос сорвался, пришлось откашляться. — Ты старший патрульный Досмотровой службы. Ты не можешь…

— Не беспокойтесь, шеф, мне не приходится применять силу. Почти. Шакал очень разговорчив.

— Чанг, — Баклавский постарался, чтобы его голос звучал убедительно. — Нужно…

— Я обещал заботиться о вас как об отце. А шакал продал вас за карточный долг и обещание вашего кресла, — голос Чанга состоял из презрения и ярости. — Мы еще не закончили с ним беседу.

Баклавский промолчал.

— Билет в «Ла Гвардиа» Савиш получил еще вчера, — продолжил Чанг, — от бывшего моряка по имени Макс. Мелкая сошка. Ночует в Слободе — в «Амбре» сдаются комнаты всякому сброду. Про его девчонку шакалу ничего не известно. И что хуже всего, Савиш не знает, кто его купил. Обычный незнакомец — после покера в «Золотом плавнике». Купил как шлюху. Уже давно, шеф. А два дня назад сообщил, что пора отрабатывать. И Савишу даже не стыдно. Он говорит, вам все равно не помочь.

— Чанг, — сказал Баклавский, — привези его в порт и посади под замок. Не натвори глупостей, я прошу тебя.

— И еще, шеф… — Сиамец будто не слышал обращенных к нему слов. — Я очень беспокоюсь за брата. Если Май не вернется в порт, я перережу шакалу горло.

И повесил трубку.

Баклавский дрожащими руками открутил колпачок с капсулы «пневмы», которую, пока разговаривал с Чангом, едва не сложил пополам. Из картонного цилиндра на стол выпал обрывок шпагата. Сначала это была петля, затянутая хитрым узлом, а потом петлю разрезали, и получился «икс», две веревки, связанные крест-накрест.

Снова задребезжал телефон, и Баклавский сорвал трубку:

— Я приказываю тебе…

— Нормальные люди сейчас видят сны в объятиях красивых женщин, — Мейер был благодушен как сытый питон. — И только такие придурки, как мы с тобой, в четыре утра пытаются делать вид, что работают.

— Привет, сыщик, — Баклавский даже помотал головой, так неожиданен был звонок Мейера. — Уже пора выезжать на допрос?

— На опознание, — ответил тот. — Ты хорошо знаешь Слободу?

— В меру.

— Есть хороший шанс поболтать с твоим потерявшимся морячком. Спроси меня, как я его нашел!

— Как ты его нашел, великий сыщик Мейер?

Где-то на том конце провода старый друг откинулся на спинку стула и, наверное, даже положил ноги на стол.

— Я научу вас, сыщик-любитель Баклавский! Если девушка закатывает глаза, а вы принимаете ее за слепую, это действительно говорит о таланте. Но она не мошенница. Она — актриса. За последние годы в городе шло всего лишь два спектакля, где на сцене появлялась бы плетельщица. Два! В одной и той же второсортной студии. И две! Всего лишь две актриски научились прятать глаза, чтобы было похоже. Я спросил себя: Мейер, а нет ли у какой-нибудь из них покровителя из криминальных кругов? Поискал, поспрашивал… И поехал на Восточный бульвар с визитом вежливости к талантливой, но очень невезучей красотке, которая чуть не отправила на тот свет милого моему сердцу однокашника.

— Ты нашел ее?

— Я нашел ее, допросил ее и сейчас увезу в управление, чтобы завтра ты мог без спешки составить заявление о покушении. Ее дружка зовут Макс, все правильно. Скользкий тип, из слободских. Держит девчонку на коротком поводке, практически в рабынях. Немудрено — денег за спектакли в такой дыре даже на тухлую китятину не хватит. Он сказал — она сделала. А вот обо всем остальном надо спрашивать у Макса. Они вышли из театра задолго до финала. Макс переоделся прямо в экипаже, что-то взял и убежал, а ее отправил домой. По описанию одежды, по времени, да по всему — это он. Дождался конца спектакля и, когда плетельщица с телохранителем сели в свой экипаж, бросил им в окно бомбу Сам в суматохе скрылся. Я и подумал — вдруг моему другу Баклавскому не спится и он согласится по холодку прокатиться до Слободы?

Обрывок шпагата. Еще недавно он был веревочной серьгой в ухе Макса. Моряк выкинул его, а кто-то подобрал и послал Баклавскому по почте: смотри, инспектор! Думай, инспектор! Только почта чуть-чуть запоздала…

— А как зовут девушку? Ты у нее?

— Да, я же сказал, — несколько обескураженно ответил Мейер, — на Восточном бульваре, в мансарде доходного дома Гнездник. А зовут твою пассию Ниной. Нина Заречная. Подходящее имя для актрисы.

— Не увози ее. Лучше поедем за Максом.

— Что ты сказал?

— Я не буду писать заявление, старик. Зачем мне девчонка, если она играла вслепую? Слепую — вслепую, смешно. Нам нужен Макс — и тот, кто за ним.

Мейер был недоволен.

— Дело твое, Ежи. По взрыву она всего лишь свидетель. Но я бы прихватил ее для верности… Погоди, дай соображу… Ежи, ты на нее глаз положил, так?

Баклавский хотел возмутиться, но, чтобы закончить разговор, пробурчал:

— Хочешь, считай, что так.

— Вкус хороший, мозгов нет, — констатировал Мейер. — Годы его не меняют! За тобой заехать?

В горле пересохло.

— Встретимся на месте. Скажи, где.

— Не вздумай соваться в «Амбру». За постоялым двором — площадь Приголуба. От нее начинается Кабацкая улица, там полно ночных забегаловок. Встреча — у ближайшей к Приголубе. Нам понадобится минут сорок, приедешь раньше — выпей горячей канеллы. До встречи!

Насколько реже мы теперь встречаемся с людьми, подумал Баклавский. Голос летит по проводам, и решаются дела, меняются судьбы, ломаются жизни. А когда-нибудь Вивисектор научится вживлять телефон прямо в голову, и мы навсегда окажемся связаны в кошмарную мыслящую сеть…

Повесив трубку, Баклавский посмотрел на левую руку. Даже просто взгляд на узелки стянувшего запястье узора вызывал тошноту. Попытался оттянуть браслет чуть в сторону, и тотчас будто шнур продернули через дырку в сердце. Схватил воздух ртом, скорчился, переждал… Отпустило.

Рука покраснела и саднила. Баклавский спрятал подарок плетельщицы под манжету и снова потянулся к трубке. Продиктовал номер.

Стыдно будет. Потом. Если это «потом» будет.

— Я нашел морячка. Через двадцать минут — на площади Приголуба, — сказал он в телефонную пустоту. — Поторопимся.

Фантазия у Баклавского работала не хуже, чем в детстве. Изнуренное сознание превращало ветхие строения Мертвого порта то в неприступные горы, то в ряды книжных корешков с библиотечной полки. Едва выпавший снег разрисовал дороги картами неизведанных земель. Снежинки легче пуха невесомо устилали мокрую брусчатку и вдруг рафинадно темнели и превращались в воду.

Иногда Баклавский чувствовал, что на него смотрят — зло и оценивающе: что с «крота» взять, будет ли сопротивляться, не опасен ли. Может, и не было там никого. Но когда от этих царапающих взглядов из темных арок и полуоткрытых ворот становилось невмоготу, извлеченный из кармана револьвер демонстрировал незримым недругам, что его владелец — неподходящий объект для знакомства.

То шел, то бежал. Чаще бежал. Кривая дорога уводила от порта вверх, к Слободе. Раскочегаривать мобиль получилось бы еще дольше, а Баклавский спешил как никогда в жизни.

А фантазия рисовала ему отчаяние и унижение лжеплетельщицы Нины Заречной. Надежды юности, слепую уверенность в своем таланте, пренебрежение первыми неудачами. Ажиотаж любительских премьер, сумасбродство богемных салонов, робость и возбуждение от того, что рядом, бок о бок, набирают силу будущие Тушинские и Шаляпины.

И нервную усталость от постоянных отказов мало-мальски значимых театров. И нарастающую панику безденежья. Сомнения в себе и непонимание: что же еще сделать, как подать себя, чтобы зацепить внимание тех, чье слово имеет вес в театральном мирке. Отвращение к себе после первой встречи с громилой, захотевшим приручить красивую птичку. И какого же страха ей стоило вложить в капсулу «пневмы» доказательство вины своего ухажера! Постоянно общаясь с уголовниками, Баклавский знал, насколько зависимыми они делают своих женщин…

А не слишком ли много выводов из одной посылки с обрывком шпагата внутри? Тебя пытались лишить жизни и взорвали случайных свидетелей. А ты, Баклавский, ищешь лазейку — и даже не в собственной судьбе, а в мироздании. Зачем тебе нужно, чтобы незнакомая лицедейка, содержанка бандита и убийцы, оказалась невиновной, невинной, жертвой обстоятельств? Что это даст? Или ты просто истосковался, не видя рядом ни одного человеческого лица, ни одной личности, не заинтересованной в твоей протекции, коммерческих поблажках — или твоей отставке и скорейшей кончине? А здесь что-то промелькнуло такое, что теперь ты готов бежать за случайным бликом?

Неужели, чтобы разбить броню, наросшую на твоем сердце, как снежная шапка на горном пике, достаточно было просто подержать тебя за руку? И на смену опиумному призраку нежной и мудрой Тани Па в душу входит мистический образ длиннопалой актрисы? Нет ответа и нет ощущения правильности происходящего.

Баклавский остановился, чтобы отдышаться, уже в Слободе. Добротные купеческие дома с пологими скатами крыш, мореными бревнами стен, тяжелыми ставнями, выстроились в ряд, неприступные и отрешенные, как идолы с недавно отбитого у бирманцев острова Пасхи. Выбитым зубом смотрелось остывающее пожарище.

Черный скелет из обугленных бревен еще дышал затаенными сполохами, добрым и уютным мерцающим светом из глубины развалин. На облучке пожарной бочки ссутулился брандмейстер в золоченом шлеме. Папироска в его руке перемигивалась с умирающими углями погибшего дома.

— Морлочий притон спалили, — с одобрением сказал пожарный. — Хорошо, на соседние крыши не пошло, уж больно весело разгорелось.

Воздух над останками дома колыхался, словно за сетью плетельщиц. Крупные изящные снежинки, неспешно украшающие все вокруг, в потоках теплого воздуха тяжелели, ломались и искристыми капельками рушились на обиженно пшикающие бревна.

Баклавскому показалось, что сквозь шипение мокрой древесины и гулкие посвисты ветра он слышит печальную песню. Отрешенные, неземные женские голоса тянули жалобные ноты. «За ни-иточкой у-узело-ок…» — даже вроде бы угадывались слова, воображение охотно принималось играть обрывками воспоминаний из полустершегося детства. Нужно было продолжать путь.

Пристойные дома зажиточных торговцев на каком-то перекрестке резко сменились кособокими развалюхами и высокими частоколами. Низко и угрожающе зарычала собака. Ни огонька, но падающий снег и отсветы других кварталов от низких облаков окрашивали улицу в белесые тона. Края луж хрустели тонким льдом. Баклавский пробежал последние сотни метров до «Амбры». Постучал чугунным кольцом. В ответ раздались тяжелые шаги.

— Кого несет? — хозяин постоялого двора приоткрыл маленькое окошко в воротах и внимательно рассмотрел сначала направленный ему в лицо ствол, а потом жетон Досмотровой службы. — Не спится, господин старший инспектор? Могли и добром попроситься.

Баклавский прошел вслед за ним по брошенным в грязь доскам и перепрыгнул на порог трактира. Пахло кислятиной и перегаром. Тлела слабосильная лампочка, толком ничего не освещая. За дальним столом лицом в тарелке похрапывал какой-то пьянчуга. Широкие лестницы по краям зала поднимались на балкон — там одна к одной жались двери, не меньше дюжины. Видимо, комнатки были не самые роскошные.

— Далеко вас от бухты занесло, — сказал хозяин беззлобно. — Чего хотели?

— Покажи мне комнату Макса.

— Нет здесь никакого Макса.

Баклавский, недолго думая, выстрелил в потолок.

— Макс, — крикнул он, — выйди сюда и умри как мужчина!

Наверху заворочались, зашуршали, зашептались. Кто-то взвизгнул. Но главное, хлопнуло распахиваемое окно.

— Вы чтой-то вздумали чудить, — хозяин не особо удивился, в Слободе всякое бывает. — Швали всякой у нас полно, а самоубийц не водится. Если и был здесь какой Макс, так уже нету.

— Комната? — спросил Баклавский.

— Десятая, — неохотно ответил хозяин.

Баклавский взлетел по лестнице, пинком выбил дверь. Замызганные занавески выпростались на улицу, словно махали драными краями вслед убегающей через площадь фигурке. Снежинки изящными пируэтами влетали в окно и таяли на подоконнике.

Человек бежал тяжело, грузно. Даже с такого расстояния Баклавский узнал его. Макс то и дело оборачивался, желая убедиться, что преследования нет. Перепрыгнул через что-то темное, протянутое поперек заснеженной площади. Ни огонька в окнах, только из проема спасительной Кабацкой улицы мягко льется свет — там не закрывались до утра, как и говорил Мейер.

На пути убегающего моряка встала тонкая черная тень. Макс увидел ее издалека и слегка замедлил бег, принял чуть влево, не желая столкнуться. Женщина нагнулась и потянула из-под ног вверх темную, с крупными ячейками сеть. Вторая плетельщица шагнула из тени в углу площади и подняла свой край. Проход к Кабацкой улице закрылся.

Макс бросился в сторону, потом назад, но женщин было уже восемь. Высоких, стройных, с неестественно прямыми спинами. Баклавский поклялся бы, что видит, как блестят белки приоткрытых глаз. Постепенно выбирая сеть, плетельщицы начали сходиться. За их спинами появились матросы — те, что выходят в океан на утлых черных суденышках и растягивают на десятки километров тонкое кружево, способное остановить самого большого морского зверя. А вернувшись на берег, стерегут покой своих слепых жен и матерей. Макс угрожающе закричал, но в его голосе страха было куда больше, чем угрозы.

Баклавский, чуть помедлив, перекинул ногу через подоконник.

Макс не выдержал и с отчаянным воплем прыгнул в самый широкий зазор между плетельщицами.

Уже прыгая из окна вниз, Баклавский успел увидеть, как изогнулось судорожной дугой все тело моряка от головы до пят, когда он коснулся сети.

Земля больно ударила по пяткам. Баклавский отряхнул с ладоней прилипший грязный снег и побежал вслед за плетельщицами. Между связанными руками и ногами Макса матросы просунули длинный бамбуковый шест и подняли его на плечи. Баклавский испугался, что его сейчас стошнит.

Плетельщицы, держась за сеть, уходили одна за одной, исчезали в узком провале между каменной аптекой и бревенчатым лабазом.

Баклавский догнал Стеллу и остановил ее, придержав за локоть. Другая плетельщица перехватила у нее сеть. Один матрос остался стоять неподалеку, все прочие, включая тех, что несли Макса, скрылись в проулке.

— Я выполнил свою часть сделки, — сказал Баклавский.

— Видите, как важно чего-то по-настоящему хотеть, — высокомерно сказала плетельщица, — тогда все получается как надо. Дайте вашу руку.

Баклавский протянул ей запястье. Ледяные пальцы скользнули по воспаленной коже и нащупали браслет. Одним резким движением Стелла распустила узел, и плетеная полосочка слетела с руки, не причинив никакой боли. Рука стала невесомой, будто наполненной водородом, как баллон аэростата. Сердце забилось чуть быстрее, освобожденное от странного бремени.

— Прощайте, — сказала плетельщица.

— Еще нет, — жестко сказал Баклавский. — Человек, которого вы сейчас забрали к себе, убил одну из вас. Я нашел его и отдал вам в руки. Передайте Хильде, что она получила чок-дэ. И в ответ я жду от нее имя того, кто придумал маскарад в театре.

— Вы слишком много на себя берете! — ледяным тоном возразила Стелла.

— Не больше, чем смогу унести. Я не друг Хильде, но ей ни к чему обзаводиться врагом. Мой телефон и пневма вам известны.

Плетельщица повернулась. Матрос тут же оказался рядом, и она взяла его под руку.

— Письмо придет вам домой не позже полудня, — сказала Стелла. — Прощайте.

Вся площадь была разрисована следами. Опытный полицейский прочел бы здесь целую историю. Баклавский побрел наискосок к месту встречи с Мейером. С разных сторон послышался гул моторов.

Несколько силуэтов выскользнули из освещенного пространства улицы и разбежались по подворотням. Далеко не каждому жителю Слободы хотелось попадаться полицейским на глаза.

Все-таки я успел, подумал Баклавский.

Служебный мобиль с каракатицей и желтой полосой на борту стоял прямо посреди Кабацкой улицы. Даже в здешних не самых приветливых местах уголовная полиция постоянно демонстрировала свою силу, хоть бы и по пустякам.

Мейер, воротник поднят, котелок надвинут на глаза, нахохлился на заднем диване мобиля. Приглашающим жестом показал на место слева от себя.

— Ты долго, — сказал Мейер, когда Баклавский сел рядом и захлопнул дверцу. Шофер в забегаловке напротив торопливо рвал зубами горячий буррито.

— Боюсь, — не так-то просто было подобрать правильные слова, — в «Амбру» заходить уже нет смысла.

Сыщик повернулся, сощурился, заглянул в глаза. Баклавский с трудом выдержал его взгляд.

— Знаешь… — негромко сказал Мейер, — знаешь, Ежи, ты сволочь.

Баклавский лишь сжал губы.

— Этого парня должны были взять мы. Увезти в управление и вытрясти из него душу. — Мейер наморщил лоб, будто от головной боли. — Тебе требовалось лишь показать его. Вместо этого ты намеренно спугнул негодяя, и теперь он ляжет на дно — можно перерыть весь Кетополис, его уже не найти. Ты вздумал играть против меня?

— Что ж не арестуешь за пособничество? — спросил Баклавский. — Или за укрывательство — как там это у вас правильно называется?

— Дурак, — сказал Мейер.

Баклавский машинально потер пальцами еще саднящее запястье.

— Были веские причины, — сказал он. — Я отдал Макса Хильде. У меня не получалось по-другому.

Следователь недоверчиво хмыкнул, но промолчал.

— Если ты напишешь, что преступник был убит при задержании, то не погрешишь против истины. Ты нашел убийцу менее чем за сутки. Все хорошо.

Мейер помял пальцами переносицу.

— Ты странный человек, Ежи. Совершенно дикие вещи излагаешь с таким видом, будто нет ничего более естественного…

— Чем что?

— Ты предлагаешь мне написать подложный отчет.

— Да, — ответил Баклавский. — Но каждое слово в нем будет правдой. Жизнь Макса скоро оборвется в Плетельне. Гораздо менее приятным способом, нежели предусмотрено «Уложением о наказаниях». Кара настигнет преступника.

Мейер откинулся на спинку дивана. Повертел в руках короткую боцманскую трубочку, но курить не стал. Спросил:

— Не могу понять, ты переживаешь или злорадствуешь?

Баклавский пожал плечами:

— Скорее, первое. Плодить смерть — не лучшее занятие.

— Вот объясни мне, что происходит, а? За последние месяцы ты стал каким-то пугалом Кето. Газеты захлебываются: Баклавский — то и се, Баклавский — бирманский шпион, Баклавский — казнокрад и взяточник, Баклавский — правая рука Остенвольфа…

— Когда государство оказывается на грани распада, находятся люди, желающие погреть на этом руки. Наверное, я им слегка мешаю. Морально устарел, занимаю место, предназначенное для кого-то гораздо более гибкого. Считаю Кето королевством. Мало ли что еще.

— Но вместо того, чтобы пустить тебе пулю в голову или взорвать, как стало модно в последнее время, они решили перепоручить тебя плетельщицам, — заметил Мейер. — А потом тебя бы похоронили с почестями, назвали твоим именем какой-нибудь проезд в Пуэбло-Сиаме, а в порту прикрутили бы на стенку конторы мемориальную доску.

— Приблизительно так, — усмехнулся Баклавский.

— Подозреваешь кого-то конкретно?

— Возможно.

— Поделишься?

— Уверен, что тебе стоит в это влезать?

Мейер удивленно поднял бровь:

— Судя по вопросу, ты собираешься воевать не меньше чем с Канцлером!

Баклавский отвернулся к окну. Шофер топтался под козырьком забегаловки, не решаясь вернуться к мобилю.

— Я почти уверен, Мейер.

— Ежи, это же бред! Твоя вошедшая в анекдоты приверженность короне — это не повод для убийства. Твою службу уже ликвидировали. Все дела в нашем государстве — забота Внутреннего Совета Канцелярии. Михелю оставили только псарню, парады и балы, каждому — по силам! Приди на место Канцлера кто-то другой, анархия бы уже давно накрыла остров, как цунами. Откуда у тебя такое патологическое недоверие к Одноногому?

— Я так вижу, — сказал Баклавский, вспомнив чокнутого художника с Круадора.

Мейер тяжело вздохнул.

— Октавио сошел с ума. Мне кажется, ты не спеша идешь по его дорожке. Ты без мобиля?

— Ничего от сыщика не скроешь!

— Подбросить домой? — Мейер махнул рукой шоферу, и тот побежал к мобилю.

— Лучше до Торсиды, если не сложно. У меня осталось еще одно дело на сегодня.

— Дело — в шесть утра?

— В шесть ночи. Утро наступит, только когда я проснусь.

Ехали молча. Сыщик даже вздремнул. Баклавский разглядывал профиль друга. Убрать морщины у глаз, разгладить лоб, не обращать внимания на матерую щетину — и вот он, жизнерадостный наглый мальчишка, переодевшийся гардом и захвативший навигацкую шлюпку…

Мобиль остановился на площади Торсиды. Мейер вышел проводить Баклавского.

— Если что… — сказал он.

— Я знаю, — благодарно ответил Баклавский.

Тучи вдруг на мгновение окрасились голубым, и через несколько секунд громыхнуло.

— Гроза? — удивился Мейер.

— В конце октября?

Но, видимо, осеннее небо действительно решило разродиться запоздалой грозой — где-то над морем вспыхивали зарницы, а ветер приносил глухой рокот.

10. Восточный бульвар

Лавки, цирюльни, трактиры на Бульварах были закрыты наглухо. От Торсиды Баклавский поднялся до Восточного и повернул к реке. На противоположной стороне бульвара открытым ртом зияла лавка с нескромным названием «Закрома Канцлера». Лохматый спросонья старик, борода лопатой, руки как грабли, неуклюже перепрыгивал от лотка к лотку, громко и раскатисто цокая по полу деревянным протезом. Пока Баклавский подходил к лавке, бакалейщик смел длинной шваброй снег с тряпичного козырька, зажег по углам газовые фонарики и по-хозяйски встал к весам за прилавок.

— С праздником, — сказал Баклавский. — Какие яблоки есть?

Все лотки с фруктами скрывались под неопрятной ветошью, и посмотреть на содержимое не получалось.

— Франклин, мендельские, ганайский налив… — начал перечислять старик.

— Ганайские хороши?

— Из самог о любековского сада, других не держим, — старик проворно отдернул покрывало с ближайшего ящика.

Под пластами серого войлока взошли солнца — розовые наливные яблоки почти светились, аккуратно выложенные одно к одному.

— Как вы их попрятали, — усмехнулся Баклавский, — от наших-то глаз!

— Такое чудо — поморозить! — охнул старик. — Гре-ех!

— Грех, — согласился Баклавский. — Полдюжины, покрупнее.

Выбрав, кроме того, плитку флотского пайкового шоколада, пятилетнюю бутылку тинто и ломтик острого, в сиреневой плесени, патройского сыра и для приличия выторговав у бакалейщика полкроны, он вышел на Восточный бульвар и зашагал широким размашистым шагом к доходному дому госпожи Гнездник, что стоял от лавки в паре кварталов.

Снегопад окончательно стих. Рассвет начал высветлять небо у горизонта, а в улицах Кетополиса лишь сгустилась тьма, хищно поглощая лучи редких фонарей. Первые пешеходы вытаптывали в белом покрывале приближающейся зимы неровные елочки следов. Бульвары просыпались медленно, лениво.

— «Полис»… «Полис»… — где-то вдалеке вопил мальчишка-газетчик.

— «Утро Кето»!.. «Утро Кето»! — вторил ему другой. — Трагедия накануне праздника!..

Что же должно случиться в нашем странном городе, подумал Баклавский, чтоб удостоиться статуса трагедии? Мы очерствели, озверели, отплакали свое уже давным-давно. Пропавшие дети — не горе, а статистика. Газ и бомбы — на странице происшествий. Убиваем китов — и себя вместе с ними…

Семиэтажный доходный дом госпожи Гнездник растопырился буро и кособоко на углу Восточного бульвара и Хитрова переулка. Оставалось только подняться на последний этаж и разгадать последнюю загадку. На сегодня? Навсегда?

Теперь они не отвертятся, со спокойной уверенностью понял Баклавский. Слишком долго он набирался опыта в канцелярских делах, чтобы выпустить этих мерзавцев из когтей. Все бумаги разошлись по инстанциям — не изымешь, не спрячешь. Корабль, почти ушедший к Остенвольфу, сейчас входит в Новый порт. Контейнеры вскроют, и никакая рука сверху уже не заткнет рот газетчикам. Впрочем, сюда, на Восточный бульвар, старший инспектор Баклавский пришел совсем по другим причинам.

Из переулка опрометью выбежал мальчишка — картуз набекрень, пальтишко расстегнуто, длинный ремень почтовой сумки перекрутился жгутом.

— «Полицейский вестник», — пискнул он у Баклавского за спиной. — Купите газету, дяденька! «Леди Герда» прямой наводкой засадила по любековскому сухогрузу, представляете? Берите, тут грамотно рассказано!

Баклавский нашарил в кармане монетку и получил взамен серый мятый листок со строгой каракатицей на шапке. Дернул дверь, шагнул в парадное. А потом в левом глазу потемнело, и Баклавский, едва не уронив тяжелый пакет, привалился боком к косяку. Пытаясь заморозить боль, он прижался щекой к масляным разводам жирной, заросшей мертвой паутиной стены.

В октябре не бывает гроз.

Тварь… Я найду тебя, слышишь? Из-за твоих игр расстреляли моих людей… Иглесиас, Варма, Ханукян, Шевский. И Май. Как полсердца прочь. Май. Как сказать Кноб Хуну? Чангу? Только доделать то, что начато. Размотать эту гнилую пахнущую трупами нитку. Круг сузился, дорогой незнакомый враг, и я уже иду за тобой! Только передохну…

Баклавский опустился на ступени. То ли на минуту, то ли на час. Кто-то прошел мимо, аккуратно переступив через пакет. Трубы в стене зашумели водой. Дом просыпался.

Когда боль в виске чуть утихла, Баклавский медленно поковылял вверх по лестнице. На каждом этаже из узких пыльных зеркал, встроенных в проемы напротив дверей неработающего лифта, на него глядел новый Ежи, постепенно избавляющийся от титулов, званий, роли в обществе и прочих сугубо внешних побрякушек. Последний, на шестом, оказался просто усталым мужчиной средних лет, с чуть перекошенными плечами, чтобы не так болел разорванный бок, мужчиной, обрюзгшим от бессонной ночи, обросшим ровной золотистой щетиной и не способным подмигнуть собственному отражению.

Кнопка над выцветшей табличкой «Заречная» произвела за дверью скрежещущий звон, и из глубины квартиры послышались шаги.

Энни-Нина в тяжелом шелковом халате ничуть не походила на плетельщицу. Заплаканные глаза смотрели близоруко и беззащитно. Баклавский молча протянул ей открытую ладонь, на которой лежал обрывок шпагата. Нина так же молча посмотрела ему в глаза, потом опустила взгляд к ладони и снова посмотрела в лицо. Было в ней что-то странное, шальное, непонятное.

— Я пришел поблагодарить вас, Нина, — голос неожиданно подвел, выдав курьезный фальцет. Баклавский откашлялся. — Здесь яблоки…

— Яблоки? — Нина сделала два шага назад, полуприглашая его войти. — Как странно! Здесь — вы… И яблоки…

Баклавский перешагнул порог. Тусклый и резкий свет дуговой лампы драпировал коридор причудливыми тенями. Половина лица Нины пряталась в темноте, черно-белая театральная маска.

— Я поняла еще в театре, что творится что-то страшное. Поняла, когда увидела вас, — медленно проговаривая слова, сказала она. — Макс только отшучивался, когда я спрашивала, к чему эти переодевания. Но он не тот человек, чтобы тратить время на безобидные розыгрыши. А потом я увидела, как вы верите всему, что я говорю… Это было ужасно…

Она потянулась мимо него, чтобы закрыть дверь, и ощущение ее близости вызвало у Баклавского крупную дрожь.

— Когда он отправил меня домой, а сам умчался неизвестно куда, я хотела сразу найти вас… Простите меня…

Нина отступала, а Баклавский шел за ней следом. Они миновали длинный неосвещенный коридор и оказались в комнате с большим круглым столом под лампой с зеленым абажуром посередине, кроватью, видимо, в спешке прикрытой покрывалом, старинным секретером в дальнем углу и широкой прикроватной тумбочкой.

— Вечером был спектакль, я едва сыграла. Ночью пришли из уголовной. Искали Макса. А потом я поняла, что опоздала и вы мертвы…

— Отчего же… — сказал Баклавский, не в силах оторвать взгляда от стоящей на тумбочке ржавой терки, красивой черной пиалы, кувшина с молоком и блюдечка с крупными ярко-голубыми горошинами. — Отчего же сразу хоронить?…

— Так мне об этом с улицы кричат. Кричат, ты убила человека. И мне нечего им ответить. Инспектор Баклавский пытался провести судно без сигнальных огней мимо кораблей заграждения. — Нина закрыла лицо руками. — А я даже не знаю, зачем изображала в «Ла Гвардиа» плетельщицу и почему Максу это было нужно, но он плохой человек, а вы хороший, и вы умерли, и значит, это я виновата…

Наконец она заметила, куда смотрит Баклавский. Хлюпнула носом.

— Конфискуете? — спросила саркастически, резко, ощетиниваясь еще до того, как он скажет хоть слово.

Баклавский тяжело опустился на край кровати, отставил в сторону пакет со снедью и взял с блюдечка двумя пальцами продолговатый сомский боб. Сине-голубые прожилки, глянцевый муаровый узор. Вот так всегда — как ни конопать дырки, а контрабанда свою лазейку находит. В вечной борьбе защиты и нападения второе, как обычно, на шаг впереди.

— Нетоварное количество, — констатировал Баклавский, нюхая терпкую кожуру. Ковырнул пальцем в пиале белую стружку, похожую на кокосовую. — С молоком натираешь? — Как-то сразу он спрыгнул на «ты», будто перед ним оказался один из подопечных Досмотровой службы.

— Курить не могу, — словно извинилась Нина, садясь рядом. — Голос. Пою.

— И как… что-то слышишь?

Нина тихо и стеклянно усмехнулась. Она уже на бобах, догадался Баклавский.

— Их там тысячи. Старые матерые гиганты, и самки в расцвете, и крошечные нежные детки. Приветствуют друг друга… Встречают тех, с кем расходились в разные концы океана… Так… красиво… Завтра будет только ужас и страх, но сегодня…

— Они правда поют? — с сомнением спросил Баклавский.

Взгляд Нины поплыл.

— Львы, орлы, куропатки, олени… — она задумчиво погладила кончики его пальцев. — Все поет, и киты — стократно громче остальных… Иди со мной!

Баклавский думал, что теплее всего ему будет услышать «Иди ко мне», а теперь понял, что ошибался. Нина тщательно облизала ложку и зачерпнула из пиалы белую как снег кашицу. Плавно, будто управляя кораблем, развернула нос ложки к Баклавскому и осторожно протянула руку вперед.

— «Бульварные новости»! — надрывался газетчик где-то в другом мире. — Покупайте «Бульварные новости»! Свежайшая правда о саботажнике Баклавском и невинно утопленных матросах! Зигфрид Любек отвечает, грозит ли городу угольный голод! Шокирующие подробности ночной атаки от капитана «Леди Герды»!

Бобовая стружка захолодила небо, густым душным пряным ароматом затекла в горло и ноздри. Нина отползла на середину кровати и потянула Баклавского за собой. Он лег рядом, свернувшись калачиком, как маленький замерзший мальчик, глядя, неотступно глядя в ее глаза.

— Я принес тебе картинку, — сказал он, почувствовав, что сминает картон во внутреннем кармане кителя.

Нина доверчиво улыбнулась и помогла ему вынуть рисунок, долго и пристально смотрела на смешные переливающиеся кубики, взгляд ее опять поплыл куда-то вдаль, и она снова улыбнулась:

— Какие шикарные киты!

Баклавский положил ей ладонь на щеку, и что-то страшное, темное, что кальмарьим комком уже долгие месяцы ворочалось в его душе, вдруг лопнуло, рассыпалось и исчезло.

И пришел звук. Из ниоткуда и отовсюду, протяжный как прощальный гудок лайнера, чистый как океан вдали от всех берегов, безумное сплетение трех или четырех нечеловеческих нот. Если нарисовать его, понял Баклавский, то получатся сети плетельщиц.

Голоса города, вползающего в мрачное ритуальное праздненство, утонули в этом звуке без остатка, только дыхание Нины невесомой льдинкой удержалось на плаву.

— Тебе можно верить? — так и не спросил Баклавский, ведь один такой вопрос убивает все.

Он закрыл глаза. Может быть, когда я усну, ты встанешь, на цыпочках обойдешь кровать, стараясь не скрипеть, выдвинешь верхний ящик секретера и взятой оттуда опасной бритвой перережешь мне горло. И отправишь пневмой куда-нибудь в Горелую Слободу или в Канцелярию локон моих волос. И там порадуются — сработала самая последняя, самая хитрая ловушка. Ты хорошая актриса, мне никогда не услышать фальши… Тем более, что ты молчишь. Только в твоем взгляде мне упрямо мерещится что-то другое, и ради этого можно рисковать — хотя какой тут риск, ведь меня устроят оба варианта.

Баклавский почувствовал, как его лица коснулись длинные тонкие чуткие пальцы плетельщицы. Из-под век взошло солнце того нежного цвета, что бывает у поздних ганайских яблок. Доходный дом госпожи Гнездник качнулся, оторвался от берега и поплыл, большой, неуклюжий, неповоротливый, но волны подгоняли его, и вокруг захороводили иссиня-черные круглые спины, взвились веселые фыркающие фонтаны. Звук песни расплелся на отдельные пряди, и теперь они начали завязываться в подобие слов.

На фоне солнца девочка, оседлавшая поручень, казалась сбежавшей из театра теней. Пухлые пальчики сгибали и сгибали листок бумаги.

— Пау! — выкрикнула она, пытаясь напугать Баклавского, и бросила ему на колени бумажного кита. — Таан йо ийи пла!

Ты сам большая рыба.

Коричневый, пористый, кривобалконный дом, чадящий кухнями, рыкающий унитазами, шелестящий прохудившейся кровлей, наконец потяжелел и быстро пошел под воду. Баклавский и Нина играючи соскользнули с тонущей веранды и, легко шевельнув упругими хвостами, бок о бок поплыли к солнцу.

Историографические заметки на полях

События, названные позже Пляской-с-Китами, либо же, по-иному, Кетополийской катастрофой, до сих пор воспринимаются как наиболее драматические в новейшей истории Тихоокеанского региона. Вместе с тем книги, посвященные тем событиям, не позволяют разобраться во всех хитросплетениях трагических дней того далекого ноября (хотя спектр этих книг весьма широк: от специализированного исследования «Тактические решения управления броненосной эскадрой на примере событий первого ноября 1901 года» Козмо Дантона до скандально известных мемуаров «…и пришел Кит» Алена Лебре). История Кетополийской катастрофы остается малоисследованной — и не в последнюю очередь оттого, что беспристрастное изложение ее причин и следствий неминуемо бросает тень на легендарную фигуру г-на Канцлера.

Более: попытки проанализировать события Кетополийской катастрофы, особенно написанные по горячим следам, воспринимаются либо пропагандой правящей верхушки Кетополиса (например, «Море зовет» Грэма Пола и вышедший на его основе графический роман «Глубокое синее море» Гая Лиотты), либо — контрпропагандой эмигрантских кругов, грешащей перегибом в другую сторону: обвинениями в адрес некомпетентности военных, рассказами об одержимости г-на Канцлера и пр. (наиболее известно — психоаналитическое исследование «Воды души: психическая природа одной фобии» Людвига ван Сааба, ученика Адлера и человека, связанного с так называемым «правительством Кетополиса в изгнании»), И тот, и другой подход грешат односторонностью в изложении материала и предвзятостью в системе предлагаемых выводов. Несомненно, и события Пляски-с-Китами, и последующие — куда сложнее, чем можно понять из разоблачений противостоящих сторон.

Немалый интерес для беспристрастного исследователя представляют два источника, стоящие несколько особняком на фоне обоих отмеченных тенденций. Во-первых, это поэма Сайруса Фласка «Как я съел Кита» — претенциозное полотно на три тысячи строк, самое крупное из известных произведений автора. Как всегда вычурный стихотворный текст «темного поэта» (как он назван Полем Верхарном после первого знакомства со стихами Фласка) повествует о странных видениях героя, в которых тот, превращаясь в кита, слушает песни «старых богов» и пророчествует о будущем Кетополиса (фактически же, учитывая реальное время создания поэмы, — вспоминает). На удивление, анализ поэмы с точки зрения сегодняшнего дня дает основание говорить, что Фласк сумел отразить целый ряд уникальных для понимания тогдашней ситуации сведений. Впрочем, у современников Фласк так и остался при репутации чудаковатого поэта, чьи не всегда вразумительные писания могли быть истолкованы в довольно широком спектре значений (хрестоматийным примером остается его поэма «Одиночество Кальмара», в которой иные из современников видели сатиру на императорскую фамилию Кетополиса, а иные — пророческие строки, полные скрытого смысла).

Вторая знаменательная книга — «Туда и обратно: история мотылька» Жака-Луи Пельша, вышедшая в Париже через два года после тех трагических дней. Об авторе почти ничего не известно, кроме того, что, по его же словам, он путешествовал по Кетополису как раз во время событий, воспоследовавших после Пляски-с-Китами. В целом исследователи довольно скептически относятся к запискам Жака-Луи (например, дата прибытия в Кетополис, каковой Пельша называет тридцать первое октября, считалась явственным доказательством подлога — как нарочито драматическая), однако же, когда два года назад в австралийской прессе были опубликованы рассекреченные документы архива Канцелярии Его Величества времен Кетополийской катастрофы, оказалось, что целый ряд сведений Пельша (довольно фантастических, заметим) подтверждается независимыми источниками: в частности, это касается загадочной фигуры Вивисектора.

И вот сегодня, по прошествии почти четырех десятков лет, мы, наконец, попытаемся приблизиться к истинной сути событий тех трагических часов перед воистину апокалиптическими последствиями, которые Пляска-с-Китами имела для Кетополиса.

Данное издание представляет собой попытку художественного изложения подготовленной к печати монографии «Скрытая правда: истоки и смысл трагедии Кетополиса». Поскольку возможная аудитория научного исследования показалась авторам слишком узкой, была предложена идея представить выводы книги в виде художественных текстов, своего рода «мгновенных отпечатков» действительности, восстанавливающих как самый Zeitgeist, «дух времени», так и последовательность событий конца октября — начала ноября того несчастливого для Кетополиса года.

Вместе с тем, поскольку художественная канва произведений, представленных в данном сборнике, требует скептического взгляда, было решено снабдить каждый текст научными комментариями, позволяющими публике самой делать выводы о степени аутентичности предоставляемых сведений.

Итак, перед вами пройдут семь человек, каждый из которых расскажет свою историю — так, чтобы все семь слились в призрачную, но правдивую песнь любви, чести и предательства. Старый китобой, полицейский инспектор, монашка ордена Ионы Благочестивого, мальчик-бродяжка из рабочих кварталов, туземная девушка из-под стен Патройи, сиамский головорез и врач Его Величества — каждый из них раскроет перед вами фрагмент мозаики. И каждый расскажет правду. Свою правду.

Напоследок хочется отметить: события последних лет, толкающие Европу в пропасть новой Мировой Бойни, делают рассказ о Кетополийской катастрофе как никогда актуальным — особенно учитывая смутные пророчества поэмы Сайруса Фласка. Ведь доподлинно известно, что ряд этих предсказаний касается судьбы не только Кетополиса, но и всего мира в целом — например, аннексия немцами Судетской области, метафорически описанная героем-китом. И что-то нам еще готовит грядущее, начавшееся накануне Пляски-с-Китами в далеком от Европы Кетополисе? Что-то еще грядет?

Мы — ждем, читатель. Мы — ждем.

Ажани Батакален

Предисловие к изданию «Пляска-с-Китами».

Париж, 1939 г.

ЖИВОЕ ЩУПАЛЬЦЕ: ИСТОРИЯ РАБОЧЕГО

Звук шаркающих ног, кашель, харканье, бубнящие голоса… У Джоу создавалось полное ощущение, что вокруг него автоматы. Заводные куклы со сложной, но все-таки ограниченной программой и ограниченным же временем ее действия. Сейчас внутрь автоматам вставили диск с дырочками и шпенечками, сочетание которых велело куклам двигаться к фабрике, взвели спусковую пружину, и те побрели. Механизмы у них, как видно, порядком износились — от слишком частого выполнения программ попоек, работы, избиений друг друга или грубых совокуплений, — поэтому перемещались человекоподобные механизмы еле-еле, нога за ногу.

Интересно, успеют ли к началу смены?

Джоу Ируд вынул из кармашка часы, откинул крышку с изображением гарпунщика (прозвенело «А нарвал трубит о гибели»), всмотрелся в циферблат. До гудка оставалось около четверти часа. Примерно столько же, сколько до восхода солнца, отметил Джоу. Был у него пунктик, узнавать утром по отрывному календарю о продолжительности дня, фазе Луны и прочем в том же духе. Бесполезное наследие благополучного детства. Такое же никчемное, как предрасположенность к умствованиям и забота о внешности. Да, кстати о внешности! Джоу потер лоб. Перед глазами запорхали чешуйки. Значило это, что проклятая мазь ни черта не помогла, кожа шелушилась так же, как и прежде. Зато уж обжигало «патентованное притирание дальневосточных шаманов» о-го-го! Словно щелочь. А воняло — как сто выгребных ям сразу.

Джоу вспомнил бегающие глазки торговца, подсунувшего ему баночку с мазью, вспомнил быструю речь, полную фальшивых восторгов по поводу ее «воистину волшебного действия», и понял: шарлатан отлично знал, что притирание — дерьмо.

«Встречу скотину еще раз, заставлю сожрать эту отраву», — решил Ируд.

Настроение у него и без того было дрянным, а теперь испортилось окончательно. «Коллеги и товарищи по работе» (до чего же издевательски звучат порой обращения начальства) стали ему казаться уже не механизмами, а примитивными животными. Или даже частями одной огромной, отвратительной твари. Каракатицы какой-нибудь. Колонны рабочих были ее щупальцами, раковиной являлось спиралевидное, отливающее бронзой здание фабрики, а «чернилами» — жирный дым фабричных труб. Роль присосок на щупальцах исполняли мерзостные рожи «коллег и товарищей». До того серые, плоские и однообразные, что можно сказать — лиц совсем не было. Будто их срезали, а взамен швырнули на обнажившуюся кость по пригоршне порриджа.

Неожиданно, словно перекликаясь с этой мыслью, поблизости послышался разговор. Говорили двое, пожилой сухонький мужичок в кепи с лопнувшим козырьком и толстяк с глазами навыкате. Переговаривались шепотом, но так страстно, будто речь шла о жизни и смерти.

— Да ты хоть знаешь, кто владеет фабрикой на самом деле? — ярился сухонький.

— Известно кто, совет директоров, — рассудительно отвечал пучеглазый.

— Дурак ты! Камбала! Ты слушай, о чем говорю! Не руководит, а владеет. Разницу улавливаешь? Директора — они только для виду. А владелец… — Пожилой сделал драматичную паузу, которая должна была добавить сказанному весомости, но явно недотянул ее и выпалил: — Человек без лица!

— Что, совсем безо всего? Ни носа, ни глаз? Как бабья коленка? — хохотнул пучеглазый. Верить глупостям приятеля он, судя по всему, не собирался. Тот сперва обиделся, но потом не утерпел, кинулся разъяснять:

— Да нет, не как коленка. Скорей как раскрытый моллюск. Или будто мясо вареное. Или — хи-хи — как женский орган. А так-то вообще, да: ни глаз, ни носа.

— Откуда знаешь?

— Динетти сказал. Он в управе воздух спускал из системы отопления, вот и видел. Привели, значит, этого безликого со всем почтением. Сам господин Блазковитц стелился перед ним как шлюха перед богатым клиентом. А тот высокий такой, весь в черном. Воротник у плаща поднят, шарф намотан, шляпа на глаза надвинута. Динетти ничего бы и не разглядел, но тут какой-то посыльный с бумагами… Будто мурена из норы выскочил да на черного-то налетел. Ну, шляпа и свалилась… Посыльного сразу за шиворот цап-царап, и ага. Уволокли. А Динетти от удивления чуть не окривел.

— Это какой Динетти? — спросил пучеглазый. — Водопроводчик? Которого вчера паром обварило, что ли?

— Как обварило? — ахнул сухонький.

— А вот так. История темная, свидетелей нету. Вроде в машинном вентиль сорвало, ему в харю-то и фукнуло. Вся шкура долой. Сам стал как раскрытый моллюск или женский орган. Не сегодня-завтра сдохнет.

— Господи ты боже мой! Неужели из-за того, что безликого видел? — пробормотал рассказчик и начал суетливо оглядываться.

Ируд сбавил шаг, опустил лицо, чтоб пучеглазый и сухощавый не заметили его любопытства, начал задумчиво покусывать ус. Усы у него были знатные. Ухоженные, длинные. Они свисали в виде остроконечной подковы до самого подбородка, что вкупе с круглыми щеками, вечно прищуренными глазами и прямыми черными волосами делало его отдаленно похожим на бирманца. Джоу знал, что за спиной его так иногда и кличут, но прямо в лицо называть не рискуют. Связываться с Ирудом считалось сущим безрассудством. Говорили, что он никогда не раздумывает, ударить ли человека, который чем-то ему не угодил. Бьет. Бьет беспощадно, наповал: силой и резкостью природа не обидела. А при случае может пырнуть ножом или переломать голени обрезком водопроводной трубы.

Желающих проверить правдивость слухов не находилось. И означало это, что дело распространения историй о жестокости Бирманца Джоу поставлено правильно.

Ируд выплюнул ус, нагнал сухощавого с пучеглазым и больше не отставал от них. До самых фабричных ворот.

* * *

Створка была открыта лишь одна, да и в ту следовало входить только по сигналу старшего привратника. Под цепкими взорами еще троих, рангом пониже, но статью мощнее. Правило такое появилось совсем недавно, всего недели две назад. Прежде на смену и со смены валили все враз, скопом, с давкой, руганью. Полусонные старики-вахтеры, обладатели роскошных бакенбард и пустых кобур (обычно флотские отставники; на фабрике их называли «свистками»), относились к бардаку в воротах абсолютно безразлично. Было вообще непонятно, за каким дьяволом они тут находятся, для украшения, что ли?

Сейчас же вместо бездельников-«свистков» появились настоящие церберы. Рожи висельников, кулаки с арбуз, армейские револьверы. У старшего — овчарка горной породы. Перемене охраны было уже около двух недель, и Джоу понимал: означает это, что на фабрике скоро закончат строить то, что строят. Да и все-то на фабрике это понимали. Не понимали, не знали лишь одного. Что именно изготовляют?

Болтали, конечно, много. В разных цехах наибольшей популярностью пользовались различные версии. На прессовом участке, где трудился Джоу, почти никто не сомневался, что строят железный аэростат. Дескать, подземные мозгляки отрыли канал, по которому из недр идет летучий газ. Он в тысячу раз легче воздуха, посему для воздушных шаров — самое то. Проблема лишь одна. Если сделать аэростат из ткани, пусть даже из самой прочной парусины, газ порвет оболочку к китовой матери. Сразу. А если и не разорвет, аэростат в мгновение ока улетит на Луну. Железный же корпус — поверх эластичного пузыря — в самый раз. В доказательство приводился факт, что в «вулканизационном» льют толстенные резиновые пластины. Как будто для бурдюка размером с гору. Да и производство безумного количества бронированных шлангов худо-бедно объяснялось.

Ируд лишь похохатывал, слушая фантазеров. В школе, где он учился, пока не погибли родители, преподавали, что самый легкий газ в природе — водород. Другие попросту не могут существовать. Да и шланги для аэростата абсолютно не требуются. Во всяком случае, нужны они не больше, чем страшненькие стальные крючья, которые штампуют сотнями в кузнечном цехе. А, допустим, присоски размером с хорошую миску, что изготавливаются на конвейере? Каждая напоминает цветок и состоит из сотни узких бронзовых сегментов, между которыми белая мягкая резина, — зачем они-то могут понадобиться аэростату? К облакам прилепляться? Смех, да и только.

Не менее популярным являлось предположение, что строится бронепоезд. Чудовищный вездеходный локомотив, который будет разъезжать без рельсов, на огромных надувных колесах и обжигать врагов нагретым паром и кипятком из особых пушек. Резиновые пластины, изготавливаемые в «вулканизационном», — для колес.

Были слухи и более простые, приземленные. Например, такой: броненосцы собираются переводить на какое-то новое топливо, очень едкое, разъедающее даже сталь. Шланги туда и бурдюк тоже туда.

Все это была полная и окончательная чушь, считал Ируд. У него имелось собственное соображение. Слишком сумасшедшее и страшное, чтобы делиться им с кем бы то ни было, и оттого чрезвычайно похожее на правду. Он считал, что скоро всем фабричным вырежут кишки, а на освободившееся место вставят эти самые шланги. Тогда директорату можно будет совсем не беспокоиться о пропитании рабочих и прочих телесных проблемах, понижающих производительность труда. Залил такому андромеху порцию минерального масла — и на месяц. В эту версию укладывалось многое. Помещалось аккуратно и верно, как ось во втулку. Присоски? Вживят андромехам в животы, чтобы они могли работать хоть на вертикальной стене, хоть на потолке. Огромный бурдюк? В нем неприхотливые пролетарии будут жить, а крюки заменят некоторым из них конечности. Остальная продукция — броневые пластины с заданной кривизной, огромные хрустальные линзы, величественные шарниры, точно предназначенные для суставов атлантов, — будут использованы, вероятно, во флоте. Подростком, работая на верфях, Ируд повидал и более странные предметы. Одни детали орудийной башни чего стоят!

…Наступила очередь проходить через пост сухощавому с пучеглазым. Оба к этому времени давно молчали, изображая сообразную времени и обстоятельствам покорность.

Когда первый из болтунов шагнул в ворота, Ируд мучительно закашлялся. Старший привратник и ухом не повел в его сторону, однако на знак отреагировал оперативно. Сухощавый едва успел пискнуть, как один из здоровяков подхватил его под локоток и потянул в сторону. Джоу продолжал кашлять, колотя себя по верхней части груди раскрытой ладонью и мотая головой. Движения его макушки, на сторонний взгляд хаотичные, указывали на пучеглазого.

— Шаг влево, — коротко скомандовал тому старший охраны.

Толстяк попытался спорить, вытащил и принялся размахивать какой-то, на его взгляд, очень важной бумажкой.

— Возражать? — лениво спросил привратник и особенным образом причмокнул губами. Овчарка сейчас же оскалила зубы, сделала движение к толстяку. Тот немедленно заткнулся. Его увели.

Толпа безмолвствовала, лишь слабо попукивала будто тесто в кадке. Ближние боялись лишний раз пошевелиться и отводили глаза. Дальние, наоборот, вытягивали шеи, чтобы лучше разглядеть неожиданное развлечение. Можно биться об заклад: утреннее задержание двоих не то бедолаг, не то преступников станет темой разговоров минимум на сутки. По фабрике давно циркулировали слухи о возможных диверсиях, поэтому чего-то подобного — задержаний, может быть, даже стрельбы — ждали.

Ируд перхал и вытирал платком накатившие слезы. Чертов тупой спектакль, думал он. Чертова скотская комедия. Чувствуешь себя не только стукачом, но и полнейшим кретином.

— Ты, чахоточный, живее поршнями шевели! — рявкнул охранник.

Джоу мотнул головой и, посасывая ус, прошмыгнул на территорию фабрики.

* * *

Под прессом опять натекло масло. Байбак из ремонтной службы вчера клялся и божился, что проверил все соединения, заменил сальники, протянул гайки — и бежать маслу совершенно неоткуда. Сейчас было бы самое время натыкать урода лживым рылом в лужу. К сожалению, отлучаться с рабочего места, помимо времени «санитарной паузы» или обеденного перерыва, строго запрещалось. Надежды же на то, что слесарь случайно будет проходить мимо, не было ни малейшей.

Ируд помянул чрево китовой матери, ласты дюгоня; проверил натяжение приводного ремня и опустил рычаг, зажимающий фрикцион на шкиве. Через минуту рявкнула сирена, в машинном отделении зашипело, застучало; визгливо заорал бригадир кочегаров. Не то отчитывал кого-то, не то просто с похмелья присел на раскаленный паропровод. Проходящий под потолком вал общего привода медленно, будто нехотя начал раскручиваться. Зашуршали десятки ремней, тянущихся к станкам. Будто по волшебству откуда-то возникли и побежали чумазые уже с начала смены пацаны с тележками, полными заготовок. Красавчик Энцо, не только коллега по работе, но и приятель по досугу, сверкая зубами, завел итальянскую песенку про беспутную девчонку и усатого сеньора.

Ируд сунул под пресс первый штуцер и первую резиновую кишку в чешуйчатой оплетке, а в рот комок «теста» — не вулканизированного каучука. Нажал педаль. Кривошип лязгнул, стальные челюсти формователя сжались. Смена началась.

Если бы не «тесто», куда тайком добавлялись различные присадки, от сахара и до кокаина, поговаривают, мучки из синих бобов, вытерпеть однообразный процесс не было бы никаких сил. Впрочем, бременем монотонного труда во всем цехе тяготился, похоже, один Джоу. Он проклинал родителей, умерших столь не вовремя, проклинал родственников, сдавших его на верфи, а пуще прочего — себя. Чистюлю, так и не сумевшего за двадцать лет приспособиться к простому, дьявол его забери, человеческому труду. Остальные же, как и положено заводным куклам, меняли внутри головы диск с дырочками да шпенечками, закручивали пружину — и спокойно выполняли программу. А может быть, в целях экономии даже пружину не использовали. Подключались к тому же ремню, что и станки.

— Снова спустил?

Голос мастера прозвучал внезапно. Задумавшийся Джоу вздрогнул от неожиданности.

— Чего?

— Пресс, говорю, снова у тебя брызнул. — Мастер озабоченно покачал головой. — Не следишь ты за техникой, Ируд. А вычтут за поломку, наплачешься. Да ведь ладно, если только вычтут, а то ведь и с фабрики попереть могут. Шутка ли, пресс!

— Слушай, Ковач, — огрызнулся Джоу, — что у тебя за гнусная привычка под руку каркать? Славянская, что ли? Ты бы вместо того, чтоб меня от дела отвлекать, лучше ремонтника взгрел. Этот ублюдок вчера ничего не починил. Поэтому и брызжет.

— Во-первых, я не какой-то там славянин, а мадьяр, — завелся Ковач. Вопрос собственного происхождения волновал его до чрезвычайности. — Сколько раз повторять? А во-вторых, не тебе меня учить тому, что лучше. Умник тоже… Думаешь, если у чистых родился, в школе задницу отращивал, если господин Бифер к тебе благоволит…

— Понесло по волнам падаль, — фыркнул Джоу и засвистел, подзывая мальчишку с порожней тележкой. Ящик для готовой продукции был уже полон. — Ни черта такого я не думаю, Ковач. Просто соображаю, что сказать господину Биферу, если пресс на самом деле крякнет. Что ты равнодушно отнесся к моему сообщению о безответственности ремонтника? Или — что отнесся со всем вниманием, если не сказать душевно? А, Ковач?

Мастер смерил Джоу ненавидящим взглядом, развернулся и зашагал в сторону слесарки.

— Крутой ты, дядя Ируд! — завистливо сказал парнишка и схватился за проушину ящика. — Я на Ковача глаз поднять боюсь, не то что вякнуть против.

— Да, я такой. Настоящий ураган. — Джоу оттеснил его, легко поднял ящик в одиночку и с грохотом опустил на тележку. — Вперед, селедка! Ну, чего застыл?

— Спросить кое-чего хочу. Можно?

— Валяй, только живей.

— А правду говорят, будто за то, что тебя какой-то козел назвал бирманцем, ты ему ножик в ливер засадил? — спросил парнишка.

— Брешут. Мы, бирманцы, ножом для мести не пользуемся. У нас для этого шелковая удавка предназначена. Знаешь, какое удовольствие услышать предсмертный хрип задыхающегося врага! А ножами мы любопытным селедкам вроде тебя языки вырезаем. А потом едим! Прямо сырыми! — Джоу сделал страшное лицо.

Парнишка несмело улыбнулся и навалился на рукоятку потяжелевшей тележки грудью.

* * *

До первой «санитарной паузы» Джоу едва дотерпел. Повышающий мужскую страстность отвар из стеблей «попрыгунчика», которым его потчевала прошедшей ночью толстуха Ванда, обладал сверх желаемого действия еще и побочным. Воистину ураганным мочегонным эффектом. Джоу знал об этом доподлинно, но применял средство снова и снова. Испытывать к Ванде страсть без отвара «попрыгунчика» было проблематично. С одной стороны, Ируд не отличался особой разборчивостью, когда дело доходило до постельных радостей. Баба, она баба и есть. Но с другой стороны… уж больно объемиста и бесформенна была Ванда. Чистый осьминог.

После того как сгинула в проклятых джунглях его Кэт, его тоненькая Козушка, женщин для Джоу попросту не осталось. Разве только в синематографе да в графических романах. Остальные представительницы нежного пола делились на чьих-то жен, доступных баб и незрелых девочек. Впрочем, первая и последняя категории рано или поздно сливались со второй. На взгляд Ируда, главной, а возможно, единственной. В конце концов, артистки, аристократки, даже плетельщицы принадлежали каким-то мужикам. И, надо полагать, с различной степенью легкости переходили из рук в руки. Как, бишь, выражается циник и кобель Энцо? «Нет женщин, которые отказывают. Есть мужчины, которые не умеют просить».

Одна-то была, мог бы возразить Ируд. Если бы решился побеспокоить пустою болтовней память о Козушке Кэт. Таинственная как чертенок и прекрасная как ангелочек. С фигурой подростка и темпераментом взрослой женщины, точно знающей, почем фунт тресковой печенки. Не «чистенькая», но и не из здешних шалав. Занималась Козушка неведомо чем, часто пропадала из города. Возвращалась загорелой, с цыпками на руках и волдырями от укусов насекомых. На расспросы отвечала смехом. А однажды — не вернулась. Ируду передали какую-то невразумительную писульку, из которой он разобрал лишь то, что Кэт скончалась от малярии и что могила ее находится в недоступном месте. Осознав, что Козушки больше никогда с ним не будет, Джоу запил. Чудовищно, буйно. Дневал и ночевал то в кабаках, то в кутузке. Тогда-то его и вышибли с верфей. Ему было все равно. Он спустил до гроша сбережения, которые откладывал на свадьбу с Козушкой; влез в долги, из-за которых пришлось заниматься делишками настолько грязными, что лучше не вспоминать. Он, вероятно, сдох бы где-нибудь с заточкой в боку, если б не Красавчик Энцо. Кажется, Энцо был кальмар-знает-сколько-родным кузеном Кэт. Он поручился за Ируда перед господином Бифером. Заплатил кому-то какие-то откупные. Нанял сиамскую ворожею, умеющую отучать людей от опиума и пьянства… Словом, Джоу был сейчас обязан Красавчику Энцо абсолютно всем.

Поэтому ненавидел его.

Тихо, обреченно ненавидел.

К тому времени, как он опорожнил мочевой пузырь, «коллеги и товарищи» уже задымили всю курилку. Обсуждали утреннее происшествие на проходной. Шумели так, будто собирались подраться.

— …А я говорю, шпионы! — орал, брызжа слюной, мастер Ковач. — Вы ни черта не знаете, а нас собирали и рассказывали! Русские шпионы наводнили Кетополис, ясно? Kozaki. Их царь давно уже собирается нас завоевать.

— Я слышал, он помешанный, — вклинился Энцо. — Притом буйно.

— У них все цари помешанные. Это традиция такая. Принцев и принцесс с самого детства помещают в монастыри и там сводят с ума. Потому что нормальный монарх Россией править не сможет. От морозов умрет. А умалишенным мороз безразличен.

— Ладно, хватит про это, — замахал единственной рукой пустобрех Ди. — Ты про шпионов рассказывай! Чего они хотят разведать-то?

— Ты дурак, нет? Рыбе ясно, что. Узнать, чего мы строим.

— А чего мы строим? Я бы тоже узнать хотел поточнее.

— Ого, а почему тебя это интересует? Может, ты тоже шпион? Тоже kozak? Ты где руку потерял, а? Отморозил в Сибири, когда под елкой с поршеньком своим баловался?

Заржали. О том, что руку Ди ампутировали после того, как он сунулся смазывать работающую шестеренную клеть, где кисть вместе с масленкой размололо между зубчатками, знали все.

Ди, конечно, полез в бутылку, но его живо успокоили.

— Парни, а кто-нибудь видал, как шпионов арестовывали? — спросил, отсмеявшись, Красавчик Энцо. — Может, это так, предпраздничные байки?

— Я видел, — без охоты признался Джоу. Можно было и промолчать, но вдруг там был еще кто-нибудь из знакомых? Молчание расценили бы как подозрительную скрытность. — Взяли двоих. Один старик, другой примерно моих лет. Ни одного не знаю. Старика, вроде, видел на конвейере, но не уверен. Ну, схватили без видимых причин. Просто раз — и «Пройдемте!». На того, что помоложе, собаку натравили, чтоб не выступал. Меня как раз кашель разобрал, так что подробней не скажу.

— Раз без видимых причин, значит, точно шпионы! — уверенно заключил Ковач. — Следили, значит, за ними давно, а сегодня схватили. Аккурат к празднику, чтоб перед начальством отчитаться. Небось, по медальке сейчас получат.

Логика мастера показалась курильщикам безукоризненной. Она бы и Джоу такой показалась, если б он не знал правду.

— А нам-то что-нибудь пожалуют к праздничку? — спросил Ди.

— Нет, безрукий, ты точно дурак или шпион, — рассердился Ковач. — Премию, само собой. Смена на два часа короче. Что, мало?

— Мало. Сиамцы вон вообще не работают.

— Так у них-то праздник сегодня. Се-го-дня!

— Да они и в другие дни ни хрена не работают, — махнул культяпкой Ди. — Суки желтопузые. Подогнать бы броненосцы поближе, да пальнуть по Пуэбло-Сиаму из главных калибров. Фугасными. Залпом. Чтобы духу не осталось.

Снова рявкнула сирена. «Санитарная пауза» закончилась.

Рабочие потянулись по местам. Теперь уже до самого обеда.

* * *

На обед у Джоу были бутерброды с ливерной колбасой, огурец и бутылка простокваши. Он как обычно перевернул вверх дном ящик для готовых шлангов, бросил сверху ветоши. Уселся, прислонившись спиной к теплому боку пресса, и начал флегматично набивать утробу. Колбаса отдавала водорослями, зато простокваша была бесподобна. Кисленькая, прохладная (бутылку предусмотрительный Ируд держал в ведре с водой). И сахару в самый раз. Все-таки от толстухи Ванды была некоторая польза и помимо удовлетворения похоти.

Не успел Джоу управиться с бутербродами, как к нему подбежал давешний парнишка.

— Джоу Ируд, тебя господин Бифер кличет!

Джоу кивнул и продолжил жевать. Не хватало еще явиться к начальнику цеха с набитым ртом. Мальчик не уходил. Он присел на корточки и следил за движениями ирудовых челюстей, как голодная собачонка.

— Жрать хочешь, селедка?

— Не-а, я уже перекусил. Просто ты ешь вкусно, смотреть нравится. Мой папка так же кушал.

— Почему кушал? Умер?

— Не-а. На каторге бедует. Детишек для морлоков воровал. Ладно еще, не повесили.

— Я бы повесил, — сухо сказал Джоу. Он допил простоквашу, утер усы тыльной стороной ладони и встал. Узелок с последним бутербродом и нетронутым огурцом бросил мальчишке. — Доешь-ка, селедка. Тряпицу туг оставишь.

Шагая в кабинет к начальнику, он думал, что пацану наверняка хотелось, чтобы крутой как девятый вал Бирманец поинтересовался его именем. Было бы чем хвастаться перед приятелями во время праздника. А может, и перед мамкой. Джоу поймал себя на мысли, что не отказался бы на нее взглянуть. Если сын удался в родительницу, то баба должна быть настоящей красоткой.

Кабинет господина Бифера располагался на втором уровне. Одна стена у помещения была почти сплошь стеклянная; рамы двойные, чтоб не лез в уши шум и лязг. Сверху вдоль окон пролегали жестяные короба жалюзи: иногда и начальнику требуется уединение. С этого капитанского мостика господин Бифер — по слухам, бывший морской офицер — мог наблюдать за копошением подчиненных, не вылезая из-за стола. Надо отметить, рабочих это здорово дисциплинировало.

Джоу стукнул в дверь. Господин Бифер конечно же видел его приближение, поэтому откликнулся незамедлительно:

— Входи, Ируд.

Джоу вошел.

— Пообедать успел?

«Ничего себе забота! — насторожился Джоу. — К добру ли?»

— О да, конечно, — сказал он бодренько. — Спасибо, господин Бифер.

— Замечательно. За-ме-ча-тельно… — Бифер пожевал губами. — Ируд, я не стану тянуть моржа за клык. Какого черта ты утром показал нашим бравым часовым на тех двух идиотов?

— Н-но, господин Бифер… Неужели они не раскололись? — осторожно справился Джоу.

— Ты всегда был наглецом, Ируд. Разве такому, как ты, положено задавать вопросы такому, как я? Впрочем, молчи. Помню, ты же едва ли не белая кость. Инженерский отпрыск, жертва обстоятельств и человеческой подлости, да?

— Вроде того.

— Вроде того… угу… Короче говоря, Ируд, твое рвение в деле выявления подозрительных лиц пошло киту под брюхо. Наши мясники перестарались. В виде разминки начали бить задержанных еще до допроса. Тот, что постарше, загнулся сразу. Врач определил: сердце. Второй целехонек, но несет какую-то ахинею о говорящих рыбах и электрическом скелете, который приходит к нему по ночам и поет колыбельные песенки. Похоже, рехнулся, когда пару раз получил по темечку справочником по головоногим.

«Интересно, зачем охране такая книжка?» — подумал Джоу и сообщил:

— Они говорили о «человеке без лица», господин Бифер. Вроде как старику рассказывал о нем какой-то Динетти. Водопроводчик.

— Динетти? — заинтересовался начальник. — Водопроводчик? Не тот ли, которого вчера в машинном паром обварило?

— Именно тот, господин Бифер. Эти двое считали, будто вентиль на паропроводе сорвало не просто так. Будто водопроводчика нарочно ошпарили. Чтобы не проболтался о Безликом.

— Неужели? — весьма ненатурально удивился Бифер. — Да кто он такой, этот Безликий, если только за встречу с ним человека толкают под струю пара?

— Будто бы настоящий владелец нашей фабрики. Или заказчик продукции, — присовокупил от себя Джоу.

— Любопытно, — пробормотал господин Бифер. Он выдвинул ящик стола, достал два стакана и полупустую фляжку рома. Фляжка была не плоская, а кубическая. Тяжелая, толстенного стекла, с очень широкой горловиной. Бифер откупорил крышку, плеснул рому в стаканы. Себе побольше, Джоу чуть-чуть на дне. — Угощайся, Ируд.

— У меня еще смена не закончилась.

— Ерунда. Капельку можно. Считай, что в честь завтрашнего праздничка. Ну и как он выглядит, этот человек без лица? Совсем голый фасад? Вроде бильярдного шара или, — Бифер хохотнул, — лысины господина Блазковитца?

Джоу от столь смелой шутки едва не поперхнулся ромом. До него вдруг дошло, что Бифер уже порядочно пьян. Не то начал отмечать праздник заранее, не то чего-то до смерти напугался. И, кажется, второе вернее. Движения у него были чересчур суетливыми, а речь преувеличенно жизнерадостной.

Ируд отхлебнул из стакана, изобразил на лице восторг качеством пойла. И лишь потом ответил:

— Старик сказал: скорей вроде раскрытого моллюска. Или будто мясо вареное. Или как женский орган. Простите, господин Бифер.

— Брось, — отмахнулся тот. — Что я, не мужчина, что ли? Думаешь, мало этих самых органов повидал? Немало, Ируд, ой немало…

Он в два огромных глотка дохлебал ром, наполнил стакан вновь и вновь быстро опустошил. После чего смахнул со стола какие-то бумаги, взгромоздился на него обширным седалищем, поерзал, устраиваясь наиболее удобно, и уставился на Джоу. Один глаз у господина Бифера подергивался. В глубоком молчании прошло несколько минут.

— Он и впрямь не имеет человеческой физиономии, Ируд, — проговорил наконец господин Бифер. — Только ошибся этот твой вареный водопроводчик. Не моллюск у него вместо лица, а морской еж. Сто иголок, а между ними бледные жгутики. Извиваются, Ируд. Но иногда иглы и жгутики втягиваются. И тогда видно, что под ними выгнутая поверхность. Вроде китового бока. Как черное зеркало, как гудрон… и дырочки. Множество дырочек… Ты бы увидел, в штаны бы навалил, Ируд. Хоть и считаешься у работяг смельчаком. Сотню ставлю против зубочистки, что навалил бы! А вот я ничего. Только пью второй день без остановки, а в целом — ничего.

Джоу растерялся. Откровенность начальника пугала.

Господин Бифер пошарил за спиной, схватил бутылку и надолго к ней присосался. Потом бросил ее в угол, погрозил Джоу пальцем и внезапно принялся ржать.

— Здорово я тебя разыграл, а, Ируд? Признайся, уже был готов обделаться?!

— Точно, господин Бифер, — с готовностью согласился Джоу. Он совершенно ясно видел, что смех Бифера фальшив. Начальник до того не в себе, что в любой момент может впасть в истерику или в буйство. — Прямо живот закрутило от страха. Еще чуть-чуть, и испорчу вам воздух. Можно я пойду?

— Можно козу на возу, Ируд, а во флоте «разрешите», ясно тебе! Эх, беда с вами, с пролетариями. Су-хо-путные… Хорошо, иди. О разговоре нашем, сам понимаешь, молчок… Болтунам тут часто паром брызжет в рожу. И не только водопроводчикам.

— Я все понимаю, господин Бифер. Вы меня знаете. Могила.

— То-то и оно, что могила, — сказал господин Бифер и начал сползать со стола.

Когда Джоу аккуратно прикрыл за собой дверь, в кабинете загремел падающий стул и почти без паузы шумно шмякнулось что-то еще. Что-то тяжелое и мягкое. Вслед за этим голос господина Бифера завернул такое, что у Джоу Ируда, обитателя рабочих кварталов, запылали уши.

* * *

До конца обеденного перерыва оставалось всего несколько минут. Ируд, запихнув в рот свежий кусок «теста» с мятной отдушкой — чтобы поменьше шибало ромом — поспешил в курилку. Парни наверняка собрались там, обсуждают планы на сегодняшний вечер и на завтрашний день. Сердятся, наверное, что Джоу опаздывает.

Так оно и оказалось. Все были в курилке. Морды у большинства раскраснелись — определенно, спорили.

— Где тебя носит, чертов ты морж! — сейчас же заорал однорукий Ди. — Опять у начальства терся? Вон, в усах крошки застряли. Небось, белые булки кушал, сладким джемом заедал.

— Да хоть бы и так, — пожал плечом Джоу. — Тебе-то что за дело?

— Мне дело до всего есть. Я у вас, у сопляков, вместо боцмана! Если бы не я…

— Заткнись, Ди, — оборвал его Красавчик Энцо. — Короче так, Джоу. План мы уже составили, возражения не принимаются. После гудка расходимся по домам, к половине девятого собираемся у «Канатоходца».

— А я настаиваю, что у «Раненого кашалота» лучше, — встрял однорукий.

— Заткнись, Ди, — снова сказал Энцо. — Голосовали за пивную? Голосовали. Ты остался один? Остался. Все, разговор окончен. Сиди, помалкивай.

— Я не один был за «Кашалота»! — заспорил Ди. — Мастер Ковач воздержался. И Джоу не голосовал.

— Я за «Канатоходца», — мстительно сказал Ируд и повернулся к Энцо: — Что дальше, Красавчик?

— Дальше — как в прошлый раз. Пьем до тех пор, пока боцман Ди не начнет нам, соплякам, рассказывать про то, с каким звуком кости в шестернях перемалываются. Едва начнет, хватаем его в охапку и двигаем искать ос4лов из вулканизационного.

— Не ослов, а «волов»! — поправил мастер Ковач. Называть «волами» извечных противников прессового участка придумал именно он.

— Да, само собой. Находим «волов», метелим, гоним на тумаках до канала, снова метелим, макаем в водичку. Затем к девочкам. Утром встречаемся у «Кашалота», часов в десять. Дальше как выйдет.

— В десять я еще не встану, — капризно сказал мастер Ковач. — Это вам, работягам чумазым, шары чуть свет продрать проще, чем насекомых на девке подцепить. А мы, инженерные работники мадьярского происхождения, любим понежиться в праздничек-то. Да с похмелья-то.

— Мы тоже, господин мастер… Мы тоже… Тогда в одиннадцать, — решил Энцо.

Все согласились. Если разговор шел о действиях коллектива прессового участка за забором фабрики, авторитет Красавчика Энцо был непререкаем. Возражать ему осмеливался лишь однорукий пустобрех Ди, которого все равно никто не принимал во внимание, да изредка Джоу. К доводам Джоу прессовщики прислушивались, считая его мужиком умным. Как-никак, приобрел неполное среднее образование. Кроме того, в беседах Ируд держался уверенно и умел вовремя высокомерно умолкнуть, отчего казалось, что он знает больше остальных. Немаловажным было и то обстоятельство, что к Джоу благоволил сам господин Бифер. И даже доверял руководить участком во время отсутствий мастера Ковача. Ковач частенько болел. Не увольняли его лишь потому, что знали: в директорате окопался венгр. А кумовство у славян развито ой-ой-ой. Что бы там ни кричал Ковач о глубоком отличии мадьяр от разных там сербов.

Ну кто ему поверит, в самом-то деле?

Джоу взглянул на часы. По ним выходило, что обед закончился уже пять минут назад. Сирены почему-то все не было. Мастер Ковач тоже вытащил свои ржавые ходики, охнул и погнал подчиненных по местам.

Работа после перерыва не ладилась. Настроение у народа было откровенно предпраздничным, даже мальчишки с тележками шевелились на редкость лениво. К тому же в котельной что-то бесперечь барахлило; трансмиссионный вал то и дело останавливался. Джоу подозревал, что объяснение поломкам проще морской гальки. Кочегары уже надрались. У них и в обычные-то дни водилась выпивка (этиловый спирт полагался для обслуживания машинерии), а уж накануне праздника…

Понемногу смеркалось. Газ в светильниках с целью экономии был прикручен до минимума, а окна в помещении прессового участка практически отсутствовали. Да и те, что имелись — высоко под потолком, — были малы и заросли многолетней пылью и копотью.

Время двигалось все медленней, словно было заодно с начальством. Словно черепашьим своим ходом компенсировало укороченную смену. Джоу изнемогал, чувствуя, как постепенно наполняется раздражительностью. Тем «волам», которые сегодня угодят под его кулак, точно не поздоровится.

Вдруг что-то случилось. Джоу почувствовал это всей шкурой еще за минуту до того, как со стороны кладовых донесся шум. Ируд напрягся, ожидая чего-то недоброго, — и в этот момент на складе загремело. Будто повалились штабеля контейнеров с продукцией. Однако такое было трудно даже представить, контейнеры стояли чрезвычайно надежно. Столкнуть их могло разве что землетрясение.

— Что происходит? — крикнул Джоу спешащему мимо мастеру Ковачу.

Тот не ответил, лишь яростно выбранился. В этот момент погас свет. Шум в кладовых усилился. Ящики там уже не просто валились на пол, а, кажется, летали по всему помещению, разбрасываемые титанической рукой. С пушечным громом вышибло дверь. Фукнул и пошел свистеть перебитый ею паропровод. Завелась и тут же умолкла сирена.

— Диверсия! — дико заверещал кто-то. — Это диверсия! Спасайтесь!

Джоу без долгих раздумий втиснулся под выступ станины пресса, загородился ящиком со штуцерами. В диверсию он верил мало. Зато в том, что одуревшие от страха сослуживцы способны затоптать даже самого крепкого мужчину, не сомневался.

Судя по крикам, главная давка образовалась возле выхода. К ужасу беглецов, дверь оказалась запертой. Запасной выход располагался в кладовых, но к кладовым приближаться не смели. Хоть ящики и прекратили падать, но путь преграждала мощная струя пара — в котельной, видимо, не нашлось человека, сообразившего перекрыть вентиль. За паром угадывалось какое-то шевеление, тусклый металлический блеск. Джоу всматривался в это шевеление и этот блеск, и чем дальше, тем больше ему казалось, что там — живое существо. Гигантское, бесформенное, покрытое медными или бронзовыми листами, но живое.

Появление щупальца Джоу прозевал. Только что рядом с ним никого и ничего не было, и вдруг мерзко — наждачкой по оголенным нервам — зашуршало. Раздалось осторожное постукивание, точно пяток птичек с железными клювиками испытывали прочность станины пресса. А затем над ящиком, которым прикрылся Джоу, поднялось оно. На конце оно было с руку, далее — постепенно утолщалось. Оно состояло из множества тех самых оплетенных металлической сеткой шлангов, которые Ируд оснащал наконечниками. Шланги перекручивались наподобие мышц из анатомического атласа. Щупальце усеивали стальные крючочки — размером от рыболовного до такого, что не грех и на багор надеть. Конец увенчивал металлический присосок. Щупальце было ощутимо горячим, от него пахло резиной, нагретым солидолом и почему-то рыбой.

Неспешно раскачиваясь, дюйм за дюймом, оно приближалось к Джоу. Сегменты на присоске то надвигались друг на друга, образуя подобие бутона, то вновь расходились цветочком. Белая резина между ними, необычайно похожая на жевательное «тесто», гадко выдавливалась.

«Если эта штука вцепится мне в лицо…» — подумал Джоу и судорожно лягнул ногой по ящику. Ящик опрокинулся, штуцеры рассыпались. Щупальце резко сместилось, начало шарить по полу, гремя деталями. Потом вновь зашуршало, уползая прочь. Оно двигалось по цеху, наводя ужас на попрятавшихся людей, что-то ломало, что-то роняло. Сил в нем было, кажется, безмерно. В помещении давно стояла мертвенная тишина, нарушаемая лишь воем извергаемого из лопнувшей трубы пара да эхом от падающего оборудования. Затем щупальце будто чего-то напугалось: резко вскинулось к потолку, так же стремительно опустилось вниз и сгинуло в клубах пара. И дальше — в кладовой.

Джоу следил за ним неотрывно и поэтому увидал, как в проеме складской двери, уже после исчезновения щупальца, промелькнуло нечто круглое, влажно блестящее. Гипнотизирующее. Словно глаз гигантского кальмара.

Промелькнуло — и пропало, точно не было.

— Господи боже! — с ужасом выдохнул кто-то.

Наконец загорелся свет. И одновременно в цех ворвались молодцы из охраны — как будто ждали этого момента за дверью.

Джоу, ладонью массируя левую сторону груди (в районе сердца начало покалывать), выбрался из укрытия. На участке царил страшный разгром. Повсюду разливались лужи масла. Масляные потеки виднелись и на стенах. Подвесная трансмиссия была перебита в трех местах, вывороченный коренной подшипник валялся рядом с прессом Ируда. Миниатюрный и чертовски дорогой фрезерный станочек, на котором однорукий Ди виртуозно изготавливал запчасти, был напрочь сорван с креплений. Ровно посредине цеха, на единственном свободном от обломков участке, лежало тело. Узнать погибшего не представлялось возможным. Человека будто сначала раздавили в огромных прокатных валках, а потом небрежно скомкали и бросили на пол.

Вокруг него стала понемногу собираться толпа. Рабочие переглядывались и негромко переговаривались, пытаясь выяснить, кого среди них недостает. Некоторые, едва взглянув на труп, убегали, прикрывая рот рукой. Кого-то рвало.

— Не наш, — сказал над ухом у Джоу Красавчик Энцо. — Правую кисть отдам — не наш. Эта штука притащила его с собой. Эта чертова железная клешня.

— Щупальце, — сказал Джоу.

— Что?

— Не клешня, а щупальце. Оно было рядом со мной, Красавчик. Ближе, чем вот ты сейчас.

— А глаз вы видали, братья? — просунул между ними голову однорукий Ди. — Глаз, а? Видали, а?

— Видали, старичок, — сказал Джоу. Энцо кивнул.

— Он же в дверь не помещался! — пискнул Ди. — Это у кого такие глаза-то, а? Я вас спрашиваю, сопляки! Вы почему не отвечаете-то, а?

Джоу без замаха залепил ему пощечину. Ди всхлипнул и умолк.

Охранники понемногу начали теснить рабочих прочь от страшного мертвеца. С необъяснимым запозданием появился и господин Бифер. Щеки у него тряслись, глаза были выпучены, из пасти несло таким могучим винным духом, что казалось: в господина Бифера влили целую цистерну спиртного. Самого различного спиртного, от эля до самогона, совершенно без разбора. На ногах, впрочем, он держался поразительно крепко.

Первым делом господин Бифер засветил паре человек по мордам, а уж после — заорал. Орал он исступленно, обходясь без единого пристойного слова. Раздавать тумаки при этом он не прекращал ни на секунду. Народ поспешно расползался ближе к своим рабочим местам. Кое-кто даже начал приводить их в порядок — явно лишь для того, чтобы занять руки.

Вскоре после господина Бифера прибыл какой-то чин из директората. У чина имелся жестяной рупор, через который «коллегам и товарищам» объявили, будто на покойника упала станина пресса, оборвавшаяся с крана. Никакой станины поблизости не было, но люди не спорили. Когда чин окончил задвигать свою насквозь фуфловую речь, охранники стали выгонять рабочих прочь.

Уходили с облегчением.

— Не забывай, в половине девятого у «Канатоходца», — напомнил Энцо.

— Не забуду, — пообещал Джоу. — Мне сегодня позарез нужно надраться, Красавчик.

— Не одному тебе, усатый, — сказал Энцо.

* * *

Из «Канатоходца» выкатились изрядно на бровях. А все пустобрех Ди! История с явлением на фабрике металлического щупальца и пятифутового глаза крепко дала ему по мозгам. Только и разговоров было, что о Вивисекторе, исполинских кальмарах, гигантских анакондах и крокодилах-людоедах. Про хруст костей в шестеренной клети однорукий начал рассказывать слишком поздно.

— Где «волы»? — блажил поминутно икающий мастер Ковач. — Где прячутся эти, ик, трусы?

— Найдем! — успокаивал его Красавчик Энцо. Он едва ли не единственный сохранял отдаленное подобие трезвости.

— А может, махнем к сиамцам? — дергал всех за одежду однорукий Ди. — К сиамцам, а? На столбы развешаем, лодырей желтых. А? Мы вкалываем как проклятые, а они пляшут с кукольными китами!

— Далековато до них, старина, — рассудительно сказал Энцо. — Пока добредем, ночь кончится.

— Тогда под землю! — не унимался тот. — Наловим крыс бледнорожих — и на фонари. Украсим родной квартал гирляндами! Д-детей же воруют, суки…

— Сперва «волам» навешаем, дальше посмотрим.

— Тогда чего мы стоим? Вперед!

— Не надо вперед, — сказал Джоу. — Вон они, сами в гости торопятся.

«Волов» было человек семь. Они с гоготом, свистом и обезьяньими ужимками гнали по улице странную парочку. Мужчина, если судить по одежде, был самым настоящим «чистеньким», аристо. Лицо у него было разбито до последней степени, волосы на непокрытой голове всклочены и перемазаны не то кровью, не то грязью. Его спутница «чистенькой» определенно не являлась. То ли цыганка, то ли шлюшка из Горелой Слободы.

Парочка была скована между собой наручниками. Что ж, тем веселее будет потеха!

«Волов» и их жертв быстро нагнали. Окружили.

— Парни, вы нахалы, — развязно заявил Красавчик Энцо, помахивая тросточкой. — Бессовестно развлекаетесь на нашей территории. Что за дурацкая затея? Здесь никто, кроме нас, не смеет шалить и колобродить.

— Отвали, Энцо, — без особой твердости сказал один из «волов». — Мы первые нашли этих пташек, мы их и приласкаем.

Красавчик Энцо скроил на физиономии веселое недоумение:

— Отвалить? Отвалить я тебе могу только пинков. Ясно, каучуковая твоя голова, гуттаперчевая задница? В общем, так. Даю ровно одну минуту, парни. Если через шестьдесят секунд ваши пятки не будут сверкать в полумиле отсюда, пеняйте на себя. А с пташками мы поиграем и без вас. Бирманец, засекай минуту.

На кличку сейчас обижаться не стоило. Энцо знал, что делает. «Волы» должны были понять, что дело серьезное. Произнесение вслух прозвища самого яростного драчуна «прессов» свидетельствовало об этой серьезности куда лучше, чем прямая агрессия. Все это понимали. Джоу вытащил из кармана сначала складной нож «дук-дук» — будто бы по рассеянности, — а уж после часы. Крышка откинулась, механизм заиграл «А нарвал трубит о гибели».

Когда мелодия закончилась, от «волов» не осталось и воспоминаний. Пришла пора для изысканного развлечения. Красавчик Энцо был на такие дела большой выдумщик.

— А кто это у нас тут такой сладенький? — издевательски залопотал он, танцующим шагом приближаясь к парочке. — Ой! Никак настоящий аристократ! Уж не герцог ли? Ваше сиятельство, да как же вас угораздило забрести в нашу клоаку?

— На экскурсию небось, — подхихикнул однорукий Ди. — Вроде как в зверинец. Мы же для него звери, Красавчик.

Аристо начал было что-то блеять, но Энцо оборвал его:

— Нет-нет, не отвечайте, сир! Зачем пачкать ваш благородный ротик разговорами с таким отребьем, как мы? Давайте-ка лучше спросим о цели посещения вашего прелестного гида. Ну-ка, мадемуазель, покажите мордашку. Ну же, смелей, дорогуша! — Красавчик схватил девушку за подбородок и повернул лицом к собутыльникам.

— Да это подземная! — ахнули «прессы». — Пиявка! Крыса на свободе!

— И впрямь! — восхитился Энцо. — И впрямь, подземная! Только не крыса и не пиявка, не-ет. Полюбуйтесь, до чего хороша! До чего грациозна! Каков цвет кожи! Каковы глаза! Что морщитесь, господа пролетарии, неужто не нравится?

Господа пролетарии загомонили в том смысле, что нет, совсем не нравится. Крыса, она крыса и есть. Ей место в канаве пузом кверху. Или на фонарном столбе.

— Ну-у, — скривил губы Энцо, — это свидетельствует о вашем низком вкусе, господа. Герцогу вот понравилась. А с его утонченным выбором не поспоришь.

Аристо вновь попытался открыть рот, но мастер Ковач без лишних церемоний хлестнул его ладошкой по губам. «Герцог» всхлипнул.

Энцо длинно сплюнул и поскучнел. Как видно, дурачиться ему надоело.

— В общем, читаю по вашим миролюбивым рожам, друзья, что гостей мы обязаны принять по высшему разряду, — сказал он. — Какие имеются соображения?

— Аристо удавить, с крысой побезобразничать, — предложил однорукий Ди.

— Ха, если ты своего безобразника в канаве нашел… — загоготал Ковач. — Лучше уж тогда наоборот. Крысу удавить, а безобразничать — с аристо. Он хоть точно чистенький.

— Ай-ай-ай, срамник славянский, — погрозил ему пальцем Энцо. — Что такое ты предлагаешь? За содомию на нас обрушится небесная кара.

— Я венгр, черт тебя раздери!

Пока они препирались, Джоу раздвинул «прессов» и подошел к девушке. Выражение лица у нее было безразличным. Словно она уже поставила на своей жизни крест и лишь ждала: поскорее бы все кончилось. Чем-то, не то угловатостью форм, не то скулами, она напомнила Джоу его Козушку Кэт. Вспомнились ему и грустные мамины сказки, в которых морлоки оказывались не похитителями детей, а зачарованными зверушками. Добрыми и несчастными. Спасти их, превратить обратно в белочек и зайчиков мог только солнечный свет. Но злобные ведьмы врали людям, что «подземные» — исчадия ада. Отчего погулять на солнышке заколдованных зверьков не выпускали никогда.

Джоу покусал ус, положил руку аристо на плечо и подтолкнул его:

— Двигай отсюда, чистенький!

— Эй, друг, ты, никак, перебрал? — удивился Энцо. — Хватит изображать Капитана Грома. Разве мы можем отпустить похитительницу детей?

— Никого она не похищала, Красавчик. Разуй глаза, она же сама еще ребенок. Пусть идут!

— Не много ли на себя берешь, Ируд? — взвизгнул однорукий Ди. — Это общая добыча. Твой голос тут ни черта не решает. Ты всего лишь один из дюжины. Верно, парни?

— Старина Ди прав, — подключился Ковач. — И вообще! Ты, ик, в последнее время наглеешь, Бирманец! Меня, ик, подсиживаешь. Доносишь на нас господину Биферу… Сту… ик… стукач!

— А вот за это ты мне ответишь, вонючий румын! — разъярился Джоу. Быстрым движением он выхватил «дук-дук» и шагнул к Ковачу. — На ремни порежу!

Ковач отскочил. Джоу рванулся вдогонку. На нем сразу повисли несколько человек, но он, свирепо рыча и мотая головой, пер вперед.

— Да держите вы крепче этого психа! — заорал Красавчик Энцо. — Убьет же мастера!

Наконец Джоу повалили, прижали к мостовой вооруженную руку и, действуя как рычагом тростью Красавчика Энцо, выворотили из кулака нож. Кто-то из молодых сбегал в паб, притащил бутылку темного. Ируду разжали рот и, приговари-вая, «остынь, остынь, Джоу», напоили пивом. Часть пива конечно же попала на манишку, отчего Джоу разорался и сделал попытку врезать криворукому поильцу в глаз. Барахтались так довольно долго, а когда Джоу пообещал больше не лютовать и его отпустили, выяснилось, что аристо и пиявка успели улизнуть.

«Прессы» рассвирепели и чуть было не взялись за Джоу повторно, но Красавчик сумел подавить и эту ссору.

— И черт с ними! — объявил Энцо. — Убежали, значит, так тому и быть. В конце концов, наши с вами простенькие забавы ерунда по сравнению с тем, что им приходится выносить ежесекундно.

— Говори проще, Красавчик, — озадачился однорукий Ди. — Чего такого страшного им приходится выносить?

— Друг друга, балда!

Все захохотали. Мир был восстановлен. Ируду вручили кварту очищенной и вернули «дук-дук», стребовав поклясться усами, что против своих его более не обнажит. Бутылку пустили по кругу.

Потом они разгуливали по улицам, задираясь к прохожим, горланя непристойные песни, колотя в окна и ставни домов. Они не пропускали ни одного паба, ни одной самой зловонной забегаловки, и скоро даже Красавчик Энцо передвигался исключительно по кривой. К сожалению, «волы» им больше не попадались, не попадались и другие веселые компании. Кулаки же хотелось почесать просто чудовищно. Без доброй драки и грядущее посещение девочек казалось пресным. Когда они уже готовы были наброситься буквально на фонарный столб, им повстречалась ещё одна любопытная парочка.

Сначала Джоу решил — это все те же аристо и «подземная». Однако, приблизившись, понял, что ошибся. Кавалер, несомненно, морской офицер, а девица… Девица походила на какую-то актрису. Но здесь в это время никаких актрис появиться попросту не могло.

«Стало быть, гризетка, — подумал Джоу. — Наверное, дорогая штучка. Интересно было бы испробовать, какова такая баба на вкус. Придется пугнуть морячка».

Он осклабился и потянул из кармашка «дук-дук».

— Прочь с дороги, шваль! — сказал офицер и выставил вперед руку. В кулаке торчал какой-то длинный предмет. Что именно, спьяну не разберешь.

— Бирманец! — заорали сзади. — Джоу, стой! У него пистолет!

— Бирманец Джоу не останавливается, — сказал он, поводя лезвием. — Меня железный кальмар не напугал, а тут… Эй, моряк, красивый сам собою…

Он сделал еще один шаг. Грохнуло. В правый бок словно ткнули острой палкой — и сейчас же по телу начала разливаться омерзительная слабость. Офицер продолжал оставаться на месте, поэтому Джоу повернулся назад. Следовало строго, очень строго спросить, кто из парней, черт возьми, валяет дурака?

Парни убегали. Последним бежал однорукий Ди. Его постоянно заносило в сторону.

Джоу плюнул им вслед. Трусы!

Мимо быстрым шагом прошли офицер с «актрисой». В сторону Ируда они даже не взглянули.

— А… — начал говорить Джоу, но сразу же забыл, что намеревался произнести дальше.

Ноги почему-то отказывались его держать.

* * *

Джоу привалился к склизкой от плесени стене, медленно сполз на землю и сел, подтянув колени к груди. Голова кружилась, перед глазами колебались смутные силуэты. Разглядеть их все равно не было ни малейшей возможности, поэтому Джоу опустил веки. В боку, куда попала пуля, ощущались короткие пульсирующие толчки — наверное, это вытекала кровь. Ируд, по-прежнему не открывая глаз, стащил с головы котелок и вынул из него целлулоидную вставку. Без вставки котелок сразу потерял форму и твердость. Джоу смял его в кулаке и прижал к ране.

Толчки ослабли, и сразу смутные силуэты, так скверно видимые глазами, обрели четкость и объем. Странно, однако сжатые веки ничуть не мешали их разглядывать, скорей напротив. Это были горбатые киты. Они парили среди кружащихся снежинок, всплескивали длинными плавниками и беззвучно разевали пасти. Может быть, они пели, а может, дышали, радуясь обилию воздуха, которого вечно не хватает в глубинах. Потом киты все разом превратились в броненосцы, украшенные вымпелами, потом обратно. Потом Джоу почувствовал, как кто-то обнимает его за плечи. Он скосил закрытые глаза и увидел щупальце — такое же, как давеча в цеху. Щупальце обвивало тело Джоу, присоска сдавливала грудь, а один из крюков входил в бок. Ровнехонько в пулевую рану, непостижимым образом миновав и котелок, и руку. На конце у щупальца обнаружился слизистый отросток со ртом, похожим на раскрытого моллюска или женский орган. Рот страстным шепотом вещал об ужасном будущем человечества, где выживут только «сращенные» с механизмами андромехи, и предлагал Ируду, не теряя ни секунды, заменить кишечник шлангами.

Джоу брезгливо стряхнул щупальце с плеча, приоткрыл глаза и начал подниматься. Рассиживаться было нельзя. Пуля вроде бы прошла навылет, но кровь… кровь… Встать удалось со второй попытки. Он некоторое время стоял, отдыхиваясь и определяя, куда идти. Наконец сориентировался и, пошатываясь, побрел. У него имелась крошечная надежда, что толстуха Ванда дома и не спустит его с лестницы. В ушах шумел прибой и орали далекие чайки.

Вдруг сквозь шум пробился звонкий голос:

— Ого! Мама, смотри, кто это! Это же сам Бирманец Джоу! Во, набрался! Привет, Джоу! Познакомься с мамой!

Пруд сконцентрировал взгляд на двух маленьких фигурках, преграждавших ему дорогу. Одна была детской, другая — женской. Или бабской? Нет, решил Джоу, все-таки женской. Лица женщины было не разобрать. Вроде, миленькое.

Пацан был тот, фабричный.

— Селедка? — буркнул он. — Ты, что ли?

— А то!

— Какого дьявола вы тут бродите, мэм? — спросил Джоу женщину. — Красивым дамам сейчас лучше сидеть за крепкой дверью, под охраной мужчины с ружьем.

— Спасибо, у меня есть защитник, — парировала та и протянула узкую ладошку. — Кэт.

— Джоу.

Стоило отнять руку от раны, как пропитавшийся кровью котелок шлепнулся на землю. Головокружение сразу усилилось.

— Эй, да ты ранен, дружок! Ну-ка, обопрись, — скомандовала Кэт и подставила Ируду плечо. — Давай-давай, живо.

Мальчишка подскочил с другой стороны, начал пихать в ладонь Джоу носовой платок. Тот поймал его за шею и сообщил:

— Учти, селедка, за Бирманца уши оборву!

Мальчик покорно кивнул.

— Ну, тронулись, — твердо сказала Кэт.

Они сделали первый шаг. Ируд поймал языком кончик уса, втянул в рот и начал посасывать. Это придавало ему уверенности и сил. Почему-то рядом с этой маленькой женщиной Кэт, вовсе не похожей на его Козушку, Ируду очень хотелось быть уверенным и сильным. У уса был кисловатый привкус железа.

На севере, над Пуэбло-Сиамом, вспухли разноцветные зонты фейерверков. Звук дошел с запозданием, но хлестнул мощно. Так, что отдалось в ране.

Бум!

Потом снова и снова.

Бум! Бум…

Одиночество кальмара

Вступительное слово

Сказать по правде, Фласк был плохим поэтом, и небывалый ажиотаж, поднятый некоторыми исследователями вокруг «Одиночества кальмара», едва ли можно считать оправданным. То же самое можно сказать и о его художественных способностях — как иллюстратор[2] Фласк был чудовищен.

Устоявшееся мнение, что «Одиночество кальмара» является политической сатирой, также следует признать ошибочным.

Ажени Батакален. Париж, 1938.

Одиночество кальмара

I. В гостях у кальмара

Известно всем, что в Океане

Живут чудовищные твари

И все, почти без исключенья,

Способны вызвать отвращенье.

Однако уделим внимание

Тому нелепому созданию,

Что, будучи моим кошмаром,

Зовется у людей кальмаром.

Кальмар резиновотелесен,

В беседе мало интересен,

Но в то же время он болтлив

И вызывающе вежлив.

В пучине вод запрятав тело,

Не любит он сидеть без дела:

Он ловит сельдь, лишь заскучает,

И поит эту рыбу чаем.

К его убежищу в пучине

Не просто будет нам добраться,

Но коль уж выпало так ныне,

То все же стоит попытаться.

Что ж, значит, нужно собираться

К тому, кто, если догадаться,

Десятируким господином

Вообще-то должен называться.

С собою много в батисфере

Не унесешь на дно морское.

Положим, секретер с собою

Не взять. Иль вот еще примеры:

Не будем платье выходное

Мы мять в костюмах водолазных,

Что, безусловно, безобразны.

Но — кое-что возьмем с собою.

Букет цветов, бутылку джина.

Коробку сливы в коньяке.

Зажав цветы в одной руке,

Другой, поскольку мы — мужчины,

Обхватим нежно дамы стан.

И так — ко дну, где Океан

Заменит небо над главою,

Став бездной нежно-голубою.

Что ж, в результате сей прогулки

В глубины вод погружены,

Где к чаю приготовил булки

Кальмар — хозяин глубины.

Однако ж люди — не селедка,

Ему гостинцев припасли.

К нему мы на своей подлодке

Не просто так ведь доплыли.

Ну, в общем, славно посидели,

Вполне душевный вышел ужин.

Конфеты все почти поели,

И час пришел проститься уж.

Он, глядя на букет азалий,

Вздохнет: «Caputca mai folga!».[3]Печальный взгляд из ламинарий

Вас провожает очень долго.

II. На пол

Нашел покой в стеклянной призме

Десятирукий царь глубин.

Он там сидит совсем один

И поглощает формалин.

А посетители глазеют

И тычут пальцами в него,

Мол, посмотрите, каково

Чудовище!

А он краснеет

И прячет злобные глаза.

В своем бессилье он прекрасен,

Как шторм, когда гремит гроза.

Играют волны с ветром властным.

Он помнит, как из толщи вод

Смотрел на буйство и гордился,

Что океан — его феод.

А ныне — формалином спился.

О, одиночества кошмар!

О, несвобода заточенья!

Он помнит, что еще кальмар.

Но все же близится забвенье.

И вот он спит. И видит сны

О том, как темными ночами

Из мрачных вод из глубины

Он возвращается к началу,

Когда бездарные киты,

Что тоже мнят себя царями

И любят говорить на «ты»,

Хотят повелевать морями.

Поднимется кальмарий род

И силою своей ударит,

И сам Кальмар откроет рот

И поглотит безумных тварей.

Но вот беда — он одинок.

Сидит в своей стеклянной банке

И ждет, когда наступит срок,

Воспрянут водяные замки

И опадающей струей

Обрушатся на злую сушу,

И он отправится домой,

Свой плен стремительно разрушив.

Но тщетны монстровы мечты.

Мы не затем ныряли в воду,

Чтоб ничего из той воды

Не вытащить для несвободы.

И нам безумно повезло,

Что от прихваченного джина

Кальмара быстро развезло,

Его добыли из пучины.

Так пусть себе сидит один,

Чтоб мы ему с научной целью

Давали только формалин

И не кормили его сельдью.

И бросит глупые мечты

О бунте и освобожденье,

А в море гордые киты

Поют. Ведь их прекрасно пенье!

ПЕСНИ КИТОВ: ИСТОРИЯ ХУДОЖНИКА

Бумага была отвратительного качества: изжелта-серая, с грубыми волокнами, за которые все время цеплялось перо, смазывая рисунок.

Она даже горела плохо.

Конрад глядел, как обугливаются, медленно сдаваясь огню, листы: там, где ее лизало пламя, бумага неохотно желтела, потом становилась коричневой, проседала под напором жара, огненные кольца медленно наползали на росчерки белого и черного, оставляя за собой только черное — поле, с которого собрали урожай. Именно «поле», а не «ничто»: грубая подкладка рисунка никуда не девалась, представая в первозданной своей наготе. Даже более: в черноте обуглившейся бумаги угадывалась своя структура, словно рисунок перетекал в огне в некое иное состояние, выворачивался наизнанку.

Наверное, уходил в свой бумажный рай.

Отчего-то повелось, что рай открывается только за огненными вратами. Закон. Непреложный закон небытия.

Конрад встал и подошел к окну.

Комната, которую он снимал у госпожи Раучек (сухие поджатые губы, чопорная посадка головы и неожиданно живые зеленые глаза), находилась на самом верху башни: круглая и куполообразная, она должна была продуваться всеми ветрами с моря и с суши, быть выстывшей, словно склеп. Однако же по странной прихоти инженерной мысли строителей башни, именно эта комната становилась в холодный сезон средоточием восходящих потоков горячего воздуха подвальных этажей. Конечно, они успевали остыть, однако ж все равно оставались достаточно теплыми для того, чтобы даже зимой здесь можно было работать, не согревая поминутно пальцы.

Та же инженерная мысль помогала превращать комнату в пору летней жары в место, вполне пристойное для жизни, а не выживания.

Платить же за такой подарок судьбы приходилось всего лишь тридцать крон в месяц.

Правда, у комнаты были и свои странности. Так, еда, оставленная на широком подоконнике у восточного сегмента панорамного окна, плесневела за два-три часа в независимости от погоды снаружи. Там же, у стены, было место — шаг на полтора, — где даже в жару в пять минут начинало ломить кости — как от лютого морского холода, сырого и пронизывающего до глубин души. При этом температура в этом месте оставалась такой же, как и в остальной части комнаты: Конрад специально проверял, притащив громоздкий спиртовой градусник. А на южной стене нельзя было повесить барометр: он с упорством показывал на «ураган», и убедить его в обратном не могла самая солнечная погода за окнами.

Но в остальном комната была превосходна и как нельзя лучше подходила для его, Конрада, занятий.

Разве что — осень…

Поздняя осень.

Конрад прислонился лбом к стеклу: летом и ранней осенью вид отсюда открывался поразительный: весь прибрежный район Кетополиса с портом, припортовыми постройками, складами, тавернами, коптильнями, опиокурильнями, которые содержали жесткие жилистые сиамцы с лицами в складочку и дальше — вплоть до иглы Адмиралтейства, что вставала справа, обозначая черту, за которой начинались присутственные места города. Сейчас же, пасмурным утром поздней осени, все это казалось вычерненным сажей, копотью, холодным морским ветром. Все теряло краски, становилось черно-белым, словно неудачный рисунок на изжелта-серой скверной бумаге.

Хотелось сжечь все к черту.

Он сжал кулаки, задержал дыхание, затем медленно, с паузами, выдохнул. Прикрыл глаза, стараясь думать о чем-то хорошем: о чайках над волнами в июньский полдень, о сумрачной гряде Монте-Бока, нависающей над бухтой с запада. О зарывшемся в низкие штормовые тучи маяке Фло. О запутавшихся в паутине каплях росы.

И именно тогда в дверь постучали.

Пусть это будет судьба, подумал он.

Вместо судьбы, впрочем, за дверью оказался невысокий господин в хорошего кроя пальто песочного цвета. Был он полным, но каким-то совершенно неярким, без румянца во всю щеку, как можно было б ожидать с его статью, а наоборот: мучнисто-бледным, обведенным по кругляшу лица плохо выбритой щетиной. Даже глаза были невзрачными, темно-серыми, словно мышиная шкурка.

Вежливым, но неживым каким-то движением приподнял котелок.

— Конрад Ауэрбах?

А вот голос у него оказался полной противоположностью невзрачной внешности: уверенный мощный бас взрыкивал дальней канонадой и гремел грозной поступью отрядов блистательной морской пехоты. Представительный голос.

— Э-э-э… — протянул Конрад.

— Я пройду, — уведомил его господин и, не дождавшись ответа, сделал почти незаметный шаг — и оказался внутри. Поводил головою справа налево и обратно: Конраду показалось, что он даже слышит легкое поскрипывание, как если бы под кожей господина перекатывались шестерни и подшипники.

— Милая квартирка, — на миг он задержался взглядом на догорающих листах, но не отреагировал никак. — Клодт, юнкер-офицер Второго отделения Канцелярии Его Величества, — представился. Махнул перед носом Конрада треугольной бляхой. Тускло блеснули гравированные на металле извивы кальмаровых щупалец.

— Чем могу быть полезен? — наконец обрел голос Конрад.

Был это не просто вопрос из вежливости, но искреннее недоумение: уж кому-кому, а Второму отделению интересоваться Конрадом, как он полагал, не было никакого резона.

Оказалось, что — был.

По крайней мере, господин юнкер-офицер Клодт проявил удивительную настойчивость, обратясь к Конраду с просьбой, как он выразился, «быть может, довольно странной, однако же, уверяю, чрезвычайно важной для нас». Неопределенность просьбы (проехать в особняк Второго отделения на Золотом проспекте, где Конраду будут предоставлены дальнейшие разъяснения) с лихвой компенсировалась громогласностью, противостоять которой было совершенно немыслимо. Совершенно.

— Нет-нет, господин Ауэрбах, — гремел юнкер-офицер Клодт, — это никак не связано с вами лично — то есть с общественными, так сказать, свойствами либо, скажем, жизненными обстоятельствами. Однако же ваши профессиональные занятия, насколько возможно судить…

Если не смотреть на него, а только слушать, юнкер-офицер, казалось, заполнял все свободное пространство — голос не оставлял на сей счет никаких сомнений. Стоило же только перевести глаза…

Два человека, вдруг с лихорадочной явственностью подумалось Конраду. Два человека в одном теле. Один — невзрачный господин средних лет; рисовать его надо на полутонах, как бы слегка смазанным — он никто и нигде, клерк, служка, бумажная крыса; второй — огромный силой и душой, герой, исследующий улицы ночного Кетополиса. Вероятно, он — жертва эксперимента: какой-нибудь Черный Инженер, всегда появляющийся в зеркальной маске и никому не показывающий лица; скажем, глаз, в котором отражается бесстрастная зеркальная маска, в которой — в свою очередь — тот, кто смотрит на Черного Инженера. И вот как только всходит луна, наш персонаж — вне собственного желания — становится героем, но лишается памяти; наводит порядок на улицах, потому что чувствует все зло мира всей своей огромной душой и стремится извести его под корень. Невзрачный же его двойник помнит все, происходящее с ним ночью, однако же совершенно не в силах что-либо изменить. А главное — он не знает в этом состоянии главного: месторасположения Черного Инженера, его безошибочно находит ночная половина…

Безумно захотелось схватить перо и набросать первую серию рисунков.

Однако господин юнкер-офицер Клодт терпеливо, насколько это возможно было для офицера Второго отделения, ожидал ответа, и Конраду должно б было проявить благодарность уже за одно: с появлением этого невзрачного человечка с могучим голосом сдвинулось хоть что-то.

Именно поэтому он и сказал: «Конечно. Я готов отправиться с вами».

* * *

В дороге господин юнкер-офицер Клодт был молчалив, словно израсходовал весь запас красноречия в квартире Конрада. Конрад, впрочем, и сам не горел желанием беседовать.

За всю дорогу к зданию на Золотом проспекте Клодт заговорил с Конрадом лишь однажды: когда проезжали мимо «Ла Гвардиа», где по левую руку остаются величественные тридцать шесть колонн творения Карлотти и фонтан «Смена веков», а справа попирает бронзовой стопой голову гада памятник Вильгельму Рыболову, господин юнкер-офицер вдруг перегнулся и качнул подбородком на здание театра:

— Однажды я жал руку самому Тушинскому! — пророкотал. — Знаете, гениально прост в обращении. Но голос, голос!

— Поразительно, — пробормотал в ответ Конрад — из чистой вежливости. И, кажется, обидел попутчика: тот вздохнул, откинулся на кожаное сиденье и не вступал в разговор до того самого момента, как хромированный экипаж, зашипев напоследок тугой струйкой пара, остановился у парадной лестницы дома на Золотом проспекте.

Второе отделение канцелярии Его Величества располагалось в здании, вполне отчетливо говорившем и о нынешнем положении его обитателей, и о власти, которую они все же утратили в пользу жандармерии и представительства фактотумов Внутреннего Совета: еще голубой мрамор, но уже пообтрепавшийся кое-где фасад.

Генерал Остенвольф, как о том, особо не таясь, поговаривали, был выдвиженцем именно Канцелярии Его Величества, и после скверной истории на Сомском перешейке, последствия которой грозили завершиться теперь едва ли не осадой Кетополиса с суши, влияние официалов Канцелярии резко уменьшилось в пользу Внутреннего Совета и лично господина Канцлера. Последнее обстоятельство служило источником вдохновения для рифмоплетства тех, кто рисковал сочинять едкие и не слишком-то патриотические стишки:

Мимо здания Канцелярии

Ходит Канцлер в полном сознании,

Что проспект — Золотой,

Но едва ль золотой

Принесет он его состоянию…

— и прочие, сходные с такими вот, благоглупости.

Значение Канцелярии, впрочем, оставалось достаточным, чтобы прислушиваться к мнению ее официалов, когда те находили в себе силы это мнение высказывать. В конце концов, немалую часть офицеров броненосного флота готовили именно в навигацких школах, опекаемых с Золотого проспекта. К тому же именно при Канцелярии действовал и цензурный комитет, влияние которого на людей искусства — таких, как, например, он, Конрад, — было весьма и весьма значительным. В этом-то — уж будьте покойны! — властители дум удостоверялись очень быстро.

Впрочем, кажется, этим занималось Третье отделение Канцелярии.

В каждую ступень на лестнице, по ее краю, была ввинчена ребристая бронзовая полоса: чтобы не оскальзываться в зимнюю наледь. Со временем, однако, полосы давно стали не ребристыми, но просто волнистыми: Конрад даже задержался на миг, стараясь ухватить логику проступавшего теперь на металле рисунка. Господин Клодт, успевший взбежать на полдюжины ступенек выше, остановился, терпеливо дожидаясь, пока Конрад его догонит.

Тяжело провернулась, едва-едва скрипнув смазанными навесами, дверь: ручка была выполнена в виде дельфина, и пальцы ощущали выбитые у того по спине точечки — имитацию пятен, украшавших живые тела.

Пол в вестибюле был выложен мрамором пастелевых расцветок и изображал китовое стадо: серые туши, полускрытые зеленоватыми волнами. Конрад, словно его толкнул кто, задрал голову к потолку: там пластался по выпуклому своду Отец-Кальмар — знак правящей династии, воплощавший в этом вот месте несложную аллегорию бдящего за опасностями дольнего мира и жизненного моря ока.

Парадная лестница хранила явственное предчувствие царственных особ, что должны были б этими ступенями восходить во властные эмпирии, однако ж ею, парадной лестницей, они подыматься не стали: господин Клодт вежливо прихватил Конрада под локоток и повлек в сторону, в полутемный коридор с узкими нишами, прорубленными в толстенной стене, и дальше — направо, вверх по лестнице куда более узкой, снова направо, по толстой зеленой, украшенной растительным орнаментом ковровой дорожке и, наконец, толкнув очередную высокую, обшитую дубовыми досками дверь, — в просторную, со вкусом обставленную приемную.

Потолки здесь были головокружительной высоты.

Навстречу поднялся сухопарый моложавый человек в официальном мундире Канцелярии, но опознал юнкер-офицера Клодта и махнул рукою:

— Они уже ждут, Хлодвиг!

Господин Клодт (Хлодвиг! Надо же!) пророкотал как бы запанибрата:

— Как он?

Секретарь (а кто же еще?) снизал плечами:

— По крайней мере — не хуже.

Клодт задумчиво кивнул и незаметным, текучим движением, к которому Конрад начал уже привыкать, скользнул в дверь. Неразборчиво зарокотал превосходным своим голосом, сделал паузу, видимо, выслушивая хозяина кабинета, зарокотал снова.

Секретарь прислушивался с искренней озабоченностью на лице.

— Очень волнуется, — доверительно сообщил Конраду. — Вы уж не подведите, прошу вас.

Конрад неопределенно хмыкнул, придав лицу выражение крайней сосредоточенности. Однако, как видно, перестарался, потому как секретарь взглянул с неодобрением, поджав губы. Прислушался к чему-то, потом сухо кивнул на дверь:

— Вас ждут.

Конрад предпочел за благо поверить, что все обстоит именно так. В пять шагов пересек длинную приемную, потянул дверь на себя (была она обшита не дубом уже, но, кажется, железным деревом, да еще и покрыта каким-то химическим составом, от которого лоснилась словно стальная). За ней оказалась вторая дверь, которую пришлось уже толкать, а вот за этой последней…

Иоахима Кужелку, второго гроссекретаря Канцелярии, Конрад сумел узнать сразу: давным-давно ему, тогда еще желторотому ученику Общества, довелось участвовать на встрече, которую устроили иллюстраторам кураторы Канцелярии. С той встречи время добавило господину Кужелке седины в волосы, морщин в уголки рта и носа и пяток лишних килограммов под прекрасно сшитый сюртук, однако ж не узнать его было невозможно: все тот же хитрый прищур, все те же русые усы щеточкой.

Другого господина, сидящего за необъятным столом под портретом Его Величества (на корме броненосца, судя по орудийным башням на заднем плане; нога твердо попирает палубу, взгляд устремлен поверх головы посетителей; море за спиной исходит кровавым тревожным закатом) — Конрад не знал. Однако, судя по чуть искательному выражению, с которым тот глядел на Иоахима Кужелку, был он лицом не первым, а уж, скорее, третьим-четвертым.

Впрочем, для него, Конрада, — все равно птица полета непредставимого.

Господин Клодт стоял за спиной этого, сидящего, с выражением на физиономии крайне сосредоточенным (принимая во внимание особенности черт лица, выражение это казалось совершенно неуместным).

Завертел ладонью: подходи, подходи.

Конрад послушался и сделал шаг-второй. Скромно поклонился, глядя между господином Кужелкой и хозяином кабинета.

Этот последний глядел на него с нескрываемым интересом:

— Конрад Ауэрбах, — проговорил с непонятным выражением. — Проходите, господин Ауэрбах, проходите. Полагаю, Хлодвиг не посвятил вас в подробности? Впрочем, мы именно об этом его и просили. Я — Джонатан Эйплтон, а господина Кужелку, полагаю, вы видели раньше.

Подождал, пока Конрад присядет, спросил, склонив голову набок:

— Возможно, чаю? Есть прекрасный сомский чай. Красный, высокогорных сортов… Теперь такой не достать — проклятые горцы бунтуют, как знаете… Не желаете? Что ж, вероятно, вы правы: лучше сразу перейти к делу, потому что обстоятельства… — замолчал, покачав головой. Повернулся к Клодту: — Хлодвиг?

Тот, будто только и дожидаясь, когда к нему обратятся, выступил вперед, снял с края стола несколько папок: солидных, в твердых, обтянутых материей обложках. Тесемки свисали разноцветными косичками.

Положил верхнюю перед Конрадом:

— Четвертое августа, — проговорил рокочущим своим голосом. — Парное убийство на улице Второго Прикосновения, доходный дом Гурля и Эйзингхольта. Дед и внук ван дер Эйлерты, семидесяти двух и пятнадцати лет. Обе жертвы после смерти обриты наголо, на груди обоих оставлены фосфорные знаки. Поскольку дело имело явственный привкус противоестественных обрядов, выделено в производство Второго отделения Канцелярии Его Величества. Убийцей оказался Арчибальд Тритсхолм: при задержании оказал сопротивление и был застрелен в подвале собственного имения.

Конрад оторопело поглядел сначала на господина Клодта, затем — на господина второго госсекретаря. Нет, непохоже, что розыгрыш. По крайней мере, все трое — предельно серьезны, а у хозяина кабинета выражение на лице и вовсе — кислей кислого.

Господин юнкер-офицер между тем положил рядом с первой папкой — вторую.

— Восемнадцатое сентября. Самоубийство Ежи Шпоньки, купца Морского Дома. Привязал веревку к ноге и, перерезав горло, спрыгнул с крыши. Отвратительное было зрелище, — проговорил доверительно. Положил на стол третью папку. — Двадцать второе сентября. Приходский священник Тибо Роббс обнаружен на крыше торгового представительства «Любек и сыновья»: был одет в женскую одежду и утверждал, что старается притянуть Луну поближе к Земле — чтобы справиться с угрозой скорого разрушительного землетрясения. При себе имел запрещенные к хождению сочинения Исайи Турмвассера «Истинное и нелицеприятное зерцало земного окоема, отражающее бытие восемнадцати чудес света», и пятнадцать метров свернутой в клубок батистовой тесьмы.

Конрад наконец-то обрел голос:

— И как я должен это понимать?

Наверное, проговорил он это как-то не так, потому что Джонатан Эйплтон всплеснул руками:

— Господин Ауэрбах! Как вы могли подумать! Мы вас ни в коем случае ни в чем не обвиняем. Наоборот: ждем от вас помощи — вполне реальной, как нам кажется. Дело вот в чем… — здесь господин Эйплтон замолчал и продолжительное время сидел, рассматривая стол перед собой. Наконец поглядел Конраду прямо в глаза. — Дело вот в чем: за последние три месяца к нам пришли сообщения о семи, как минимум — как минимум, подчеркну! — делах, в которых мы находим некоторое единство. Они совершенно различные на первый взгляд: ритуальные убийства, намеренное нанесение ущерба государственным органам, самоубийства, непристойное поведение. Но вместе с тем есть и нечто, что их объединяет.

Он снова замолчал как бы в нерешительности, так что наконец не выдержал господин Кужелка.

— Джонатан! Ради всего святого! Да скажите же вы наконец господину Ауэрбаху, из-за чего весь сыр-бор!

И только тогда Эйплтон, страдальчески заломив брови, произнес:

— Ричард Фокс.

* * *

Пахло жжеными благовониями, машинным маслом и — совсем уже на грани восприятия — тушью. Гай пользовался только тушью на основе кальмаровых чернил, а девушки, которых всегда было множество рядом с ним, раскрыв рот, слушали разглагольствования о мистической связи, которую посредством рисования Гай устанавливает с Великим Кальмаром, символом династии, что дремлет до срока в головокружительных глубинах Толкоттовой впадины.

Сам Гай в шелковом, засаленном на локтях халате, распахнутом на бледной безволосой груди, пил красный сомский чай, придерживая второй рукой на колене пачку рисунков.

Лицо его было, как Конрад и предполагал, изрядно пожеванным после — наверняка ведь! — давешней вечеринки: догадаться об этом можно было уже по недовольной физиономии госпожи Бруно, отворившей Конраду дверь.

Впрочем, никакие трудности и испытания, выпадавшие Гаю накануне, не могли лишить его радушия и чувства радости от жизни сегодня.

— Конрад! — вдохновенно выдохнул, едва успевая подхватить разлетающиеся листы. — Рад, рад! Давно тебя, чертяку, не видал! Говорят, ты решил бросить творчество?

Тактом Гай тоже не отличался, заменяя его бесшабашной открытостью. Обижаться на него, впрочем, было совершенно невозможно. Кто же обижается на природное бедствие? Природное бедствие пережидают, а потом продолжают трудиться, восстанавливая разрушенное.

— Желаешь чаю? Один офицер — морская пехота, царица морей! — передал: как поклонник моего таланта, представляешь? Теперь такого — чаю, я имею в виду — не найдешь: проклятая война… Да ты проходи, проходи.

Конрад прошел, и на этот раз от чаю не отказался. Тот и вправду был хорош: пряный, отдающий горечью и медом. Мелкие сушеные цветочки расцветали на дне желтыми лучистыми звездами — как если бы прямо в чашке открывалась бездна. Такое бы суметь зарисовать и вставить в сюжет… Смешенье смещенных миров, герой, налив чаю, вдруг обрушивается внутрь и тонет, тонет, чтобы вынырнуть посреди моря у безлюдного острова. И чтобы странные обезьяны…

— Я, собственно, — сказал Конрад, оторвавшись от созерцания микрокосма в чашке, — к тебе по делу.

Гай ухмыльнулся:

— Не удивлен. Совсем не удивлен. Все теперь приходят ко мне по делу. Всем вдруг стало что-то нужно, словно мир сошел с ума и устремился к последней черте, проведенной словом «успеть». Представляешь, если бы наши предки…

— Ричард Фокс, — оборвал его излияния Конрад. — И его романы «Уходящие в закат» и «Черная рыба бездны». Возможно, и еще какие-то, недокументированные.

Гай поперхнулся, листы все-таки свалились с колена, и он долго ползал по полу, кашляя и собирая их в кучу.

— Ты так больше не делай, — просипел из-под стола. — Не надо.

Конрад аккуратно отпил еще глоточек сомского чая. Поставил чашку так, чтобы ручка располагалась параллельно краю стола. Все неторопливо и тщательно, чтобы скрыть неприятную дрожь, что все так же продолжала колотить его после посещения здания на Золотом проспекте.

— Гай, — повторил медленно, словно общаясь с ребенком, — мне нужно добраться до людей, которые делают копии с его романов.

Гай с кряхтеньем взгромоздился на стул и начал с нарочитым интересом перебирать рисунки.

— Мне очень нужно, Гай, — снова проговорил Конрад.

— Ты не знаешь, о чем просишь, — пробормотал тот. — Ты просто не знаешь. Тебе кажется, что все просто: приди к Гаю, обратись к нему с просьбой — и все, дело в шляпе! А у меня, между прочим, — своя жизнь! И я ею, да будет тебе известно, дорожу. И знаешь, почему? Потому, что она — моя. И только. И тут приходишь ты и говоришь: «Гай, ты прости, но я отправлю твою жизнь псу под хвост, потому что мне в голову пришла гениальная идея». И что я должен на это сказать?

Конрад глядел на него, не отводя взгляда.

— Ты знаешь, — сказал медленно, — я не могу рисовать уже несколько месяцев. Я имею в виду — рисовать по-настоящему. А полтора года до этого я рисовал только поделки-однодневки для дешевых листков в рабочих кварталах. Я умел все, ты знаешь. Росчерком пера порождать миры и низвергать героев — ты помнишь, он учил нас именно этому: и тебя, и меня, и всех остальных. А кто теперь остался? Ясинский, я слышал, спился. Буквально сгорел в полгода. Бруно эмигрировал в Грецию — ты можешь себе представить? Бруно, который создал Летающую Каракатицу, торгует сосисками в турецких ресторанах на Эгейском море — так мне говорили. Хьюсворт покончил с собой: скверная история, обманутый муж, судебное преследование. Он ведь был среди нас самым уязвимым, Хьюсворт. Ты — кутишь напропалую и по утрам имеешь вид, словно тебя всю ночь держали за щекой — и вовсе не твои девицы. Я — сижу днями напролет в своей башне, промышляя мелким разовым заработком. Что с нами случилось, Гай? Разве этому нас учил Фокс?

— Он нас вообще не учил, — буркнул Гай. — Вообще. Забудь. Забудь и не думай. Творцы миров! Делатели сущего! Дерьмо это и дерьмом изойдет. Это, если хочешь знать, мое личное мнение. Живи тем, что есть, и дай жить другому — ничего больше. Ничего больше, поверь. Изменять мир — это не дело художника. Это вообще не дело кого-то одного. Или даже нескольких людей, как бы близки духовно они ни были. Миру вообще насрать на наши потуги. Мир, если это ему понадобится, изменится сам и, поверь, вовсе не в ту сторону, в какую бы мы его толкали. Забудь, Конрад. Просто забудь.

Конрад вздохнул и убрал руки со стола.

— Я и забыл, Гай, да только — вспомнил, и ничего не могу поделать. Вчера еще — запросто бы смог, а сегодня — нет. Мне нужно знать. Мне нужно, понимаешь?

Гай в раздражении сбросил листы на пол. Вскочил, заходил по комнате. Полы халата развевались, будто флаги по ветру.

— Понимаю. Отчего же не понять? Вчера — забыл бы, сегодня — не можешь…

Остановился, придвинув лицо вплотную к лицу Конрада.

— А ты понимаешь, какие силы были вовлечены в то, чтобы Ричард Фокс исчез из поля нашего — да и любой другой досужей публики — зрения? Какие люди стоят за этим? И поверь, если они не хотят, чтобы кто-то узнал о судьбе Фокса, то никто и не узнает.

— Меня интересует не его судьба. Меня интересуют его книги.

— Книги! — фыркнул Гай. — Он говорит: книги! Книги без самого Ричарда — пыль, ничто, даже меньше, чем ничто.

Внезапно он остановился, обхватил себя руками. Пальцы его были тонкими и сильными, испачканными тушью. И то, что они испачканы именно тушью, вдруг показалось Конраду чрезвычайно значимым — словно промельком света в темноте.

— Я искал его, — сказал вдруг Гай тихим голосом, что сильно контрастировал с повышенным тоном, которым он говорил еще миг назад. — Когда он пропал — я искал его. Долго. Всю зиму. Обошел в этом чертовом городе квартал за кварталом: от Биржи до самых вонючих трущоб Горелой Слободы. Заводил знакомства, сорил деньгами. Несколько раз мне казалось, что — вот-вот сумею его найти. Но нет, не сумел. Ни живого, ни мертвого. Потом ко мне подобрались тихие, аккуратные господа, особо не афишировавшие место службы, но державшиеся слишком уверенно, как для простых — либо даже и непростых, какого-нибудь Гибкого Шульца, — преступников. Сказали, чтобы и носа не казал из дому, если в голове у меня будет мысль отыскивать следы Ричарда Фокса. Чтобы усвоил получше — дали и добавили: ты помнишь, я тогда всем говорил, что меня ограбили… Впрочем, нет, не помнишь — ты тогда был совсем… Ладно, не важно. Вразумили — и вразумили. Фокса я после не искал. И никто не искал. Долго — с год-полтора — ничего не происходило. А потом… Потом появились книги. По одной, по две. Никогда не больше. В плохих копиях, ты прав. Но стиль был слишком узнаваем. Слишком. И вот что странно — появлялись только у тех, кто мог платить. И хорошо платить, уверяю тебя. Отвратительная бумага, скверная тушь, но — узнаваемо, нельзя спутать. Этакий декаданс… А декаданс нынче — в цене, ты знаешь. Такие странные книжки…

Это Конрад как раз сумел оценить — среди бумаг, что он видел в папках в кабинете господина Эйплтона, были и тоненькие, страниц в пятнадцать-двадцать, выпуски — «главы», стояло на обложках, — сшитые, однако, приличными шелковыми нитками. Рисунки выполнены были вручную, однако угадывалось, что — только копии. Угадывалась и рука мастера, причем — не только Конрадом, поскольку имя Ричарда Фокса, главы «школы черно-белого рисунка», как называли ее в официальных документах, либо «общества новых героев», как называли ее между собой сами ученики, было произнесено именно в доме на Золотом проспекте, и — не им, не Конрадом.

К тому же господа официалы Канцелярии нащупали слабину в конрадовском мировосприятии совершенно безошибочно: им даже не пришлось растолковывать, что необходимо сделать, — Конрад сам вызвался разузнать среди коллег-рисовальщиков как можно больше о тех, кто копирует романы (новые романы!) без вести пропавшего Ричарда Фокса.

— …и знаешь, что я скажу? — продолжал между тем Гай, стоя все так же вполоборота. — Фокс — или кто там? — сочиняет теперь скверные романы: я их видел, я знаю. Скверные не по технике — по сути, по духу…

Конрад знал — чувствовал, ощущал! — и это. Рисунки в брошюрах производили странно гнетущее впечатление: словно вся меланхолия и все несчастья мира водили авторским пером. Это сквозило во всем: в мимике персонажей, в развороте их тел, в игре светотени на краях рисунков. Не ощутить этого было совершенно невозможно.

— И, — продолжил Гай очень медленно и раздельно, — Я. Не хотел бы. С этим. Иметь. Никаких. Дел.

Все, вроде бы, достаточно ясно, но…

— «Бы», — сказал Конрад. — Я услышал это «бы», Гай. И оценил его. И я оценил еще и твои слова о том, что для тебя эти рисунки.

— Зараза, — пробормотал Гай и резко сел, свесив ладони между колен — волосатых и мосластых, — что выставились из-под халата. — Никогда я не любил, когда ты начинал делать умозаключения. Никогда.

— И еще… — Конрад помедлил, но все же закончил: — Мне будут нужны сомские бобы.

* * *

Стаббовы причалы Конраду довелось посещать лишь дважды, причем в первый раз — ребенком. Воспоминания сохранились самые смутные, однако вот что оставалось удивительно ярким, так это чувство сладкой жути, связанное отчего-то с этими кварталами.

Теперь, приближаясь к трупу некогда — давно, до рождения еще его, Конрада, поколения, — людного района, он ощущал все то же чувство сладкой жути, причем — отчетливо и совершенно недвусмысленно. Оно накатывало словно прилив: ровно и неотвратимо. По всем законам природы должна была оставаться некая грань, пересечь которую такое чувство не смогло бы, однако не было уверенности, что он, Конрад, не сбежит раньше.

Скорее всего, конечно, было в этом что-то глубоко личное, но вот ведь — вставало комом в горле и никуда от него не денешься.

Старый обтерханный мобиль (открытое ландо времен как бы не доисторических; плохо выделанный каучук не спасал ни от одной выбоины) он нанял, соскочив у Музея со скрипящего всеми своими деревянными деталями и бронзовыми заклепками трамвайчика: довез его до северной оконечности Портовой дороги — до того места, где она, перевалив через водораздел, начинала споро бежать под гору. Дальше мохнатый (зимняя доха, дань подступающей зиме) автомедон ехать отказался («Да что вы, сэр! мне и моя шкура дорога, и старичка моего!»), и пришлось подбираться к Причалам на своих двоих, поглубже надвинув на брови широкополую шляпу.

Ветер здесь был с моря: соленый, с колючей водяной взвесью.

Дорога, некогда мощеная, нынче щерилась сплошными щербинами и ямами. Кое-где через грязь были переброшены ветхие мостки из старых корабельных досок, а где-то приходилось пробираться так, напрямую. Дома по обе стороны выглядели совершенно под стать дороге: с каждым шагом в глубь района они не то чтобы ветшали, но становились какими-то хрупкими, эфемерными, словно сложенные из захватанных, пропыленных кораллов. Краска на фасадах где выцвела в пастель: розовая вместо красной, нежно-салатная вместо зеленой, а где и облупилась.

И еще — окрест не было заметно ни одного жителя.

В канун праздника такое выглядело совершенно жутко: будто улицы выкосила эпидемия, и он, Конрад, теперь последний человек. И будто вот-вот откуда-нибудь с крыш посыплются мохнатые твари с красными безволосыми задницами и с примитивными дубинами в когтистых лапах… Из этого мог бы получиться неплохой роман — из тех, правда, о которых Ричард Фокс отзывался с долей снисхождения: мол, надо же уметь различать возможное и необходимое. И был прав, конечно. Трудно с таким материалом найти себе место в вечности.

Впрочем, Конрад в последнее время твердо уверовал, что места в вечности нелегко добиться с любым материалом. Фортуна, знаете ли, слепа. Вот, скажем, посредственные стишата Сайруса Фласка для многих и многих продолжают быть источником вдохновенных конспирологических штудий: уж не царствующий ли дом высмеивают со столь нарочитой серьезностью?

А стихи ведь у Фласка, как на вкус Конрада, серы и пусты, словно улицы вокруг.

Хотя, если не смотреть по сторонам слишком внимательно, а, напротив, только посматривать, становилось ясно, что улицы Стаббовых причалов живут жизнью, быть может, и незаметной, но явственной. Тут и там, на краю зрения, мелькали смутные фигуры, кто-то выглядывал, отодвигая занавески, из окон, где-то громко ругались, а где-то — пели.

Вероятно, чтобы понять здешнюю жизнь, достаточно было бы всего лишь уловить скрытый ритм этого места. Но ритм-то как раз и не давался, соскальзывая в какофонию: как видно, печально подумывал Конрад, заталкивая мерзнущие руки в карманы совсем не зимнего кургузого пальто, как видно, я совершенно отвык от таких мест за последние месяцы.

Таверну «Китовая глотка» он нашел именно там, где той и надлежало — согласно разъяснениям Гая — быть: на перекрестке Старой Якорной и Портового спуска. Двухэтажное, но приземистое при том, словно морячок раскорячился, строение сложено было из изглоданного временем ракушечника. Над входом болталась вывеска: угадывался парусник, идущий прямиком в пасть жутчайшего чудовища, — как видно, у хозяина с китами установились те еще отношения.

Сам хозяин — и здесь невнятное от Гая: «сам поймешь», оказалось совершенно оправданным — был колоритен: бронзовая кожа, черные, с проседью, кудри — кольцами, веревочная серьга в ухе и черный пронзительный глаз. Один. Вместо второго было синее плетево старых шрамов, не прикрытое повязкой: зрелище притягательное и отвратительное одновременно.

Впрочем, остальные посетители «Китовой глотки» были совершенно под стать своему кормчему.

Естественно, Конрад смотрелся среди них словно мышь на кошачьей свадьбе: не захотят, а схарчат. Сделать десяток шагов от двери до стойки оказалось вдруг слишком сложным делом — будто к каждой ноге пристегнута была пятисотфунтовая якорная цепь.

Хозяин таверны — Янис, как назвал его Гай, — встретил Конрадово приветствие совсем нерадушно.

— А ты чей, чтоб тут шхериться? Вроде б я тебя раньше на причалах не видел.

Слева тотчас подошел — вразвалку, неторопливо — молодчик в вязаном жилете и в толстых матросских штанах. Гонял по углам рта длинную желтую щепку. Еще кто-то образовался сзади, отчетливо задышал в шею.

— Так кто, говоришь, тебя направил? — снова переспросил Янис.

Конрад, впрочем, мало-мало, но знавал эту публику. Не любил, но знал. Потому оперся о стойку и проговорил с оттяжкой:

— Ты б, хозяин, плеснул сперва в кружку, а потом бы уж и локти мне заворачивал. А то ведь — как дохн ет тот вон добрый парень, что позади меня, — и кто ж тебе тогда монету скинет?

— Ну-ну, — пробормотал одноглазый, но кружку с пивом — придвинул.

Пиво и вправду было неплохим, а уж как для Стаббовых причалов — так и волшебным. Отпив пару глотков, Конрад положил ладонь на стойку, убрал: осталась двухкроновая «угрешка», отчеканенная на рождение наследника Его Величества.

Человек за спиной Конрада хмыкнул и сразу отошел, а мужик в вязаном жилете слегка расслабился.

— Так, — сказал Янис и осторожно, словно паука, ткнул «угрешку» пальцем. — Значит, веселые детки, золотые охламоны… Чего сегодня надо?

Конрад приглушенно кашлянул: горло вдруг перехватил непрошеный спазм. Все как-то… повторялось, вот. А снова попадать в эту трясину ему ой как не хотелось.

Но отступать…

— Клебана Шнорхеля. На два слова буквально.

— Я представляю, — негромко произнес Янис, — что это будут за два слова. А ты точно не из «каракатиц»? А то б мы тебя в сортире притопили — не до смерти, но так, чтобы помнил. Все развлечение. Или, может, от людей Шульца? Очень уж он нас теперь любит, ночами, говорят, не спит… Людей недавно присылал: мол, вам четверть навара, а я вас в городе никому тронуть не дам. Только ж нам на город, сам понимаешь, ложить. Город — он сам к нам приходит, как припрет. Ты же вот… Ладно, — оборвал себя. — Посиди-ка пока что там, под стеночкой: поглядим, чем помочь сумеем.

Под стеночкой уже сидели двое — вида довольно угрюмого и живописного при том: хоть сейчас на страницы. У Конрада даже рука за несуществующим блокнотом потянулась — зарисовать. Один чистил ногти широким коротким «рыбьим другом», которым рыбаки потрошат улов. Второй просто потягивал пиво, но кружку держал в горсти, словно стакан, только венчик выглядывал. Наверное, Конрадову голову смог бы без труда обхватить, словно орех, пальцами.

В общем, Конрад возражать не стал: место ведь ничем не хуже любого другого. Охранники попались неразговорчивые, за что им можно было лишний раз сказать «спасибо».

Янис долил ему, и Конрад сидел теперь, глядя поверх голов, и неторопливо прикладывался к кружке. Примерно так же (только не до, а после) он сидел два года назад — в Горелой Слободе и совершенно стеклянный при том. Прошлого уже не существовало, а будущее расползалось в ладонях ветошью. Не осталось ничего, к чему стоило стремиться, — он видел это, пережил так явственно, что… Доза бобов оказалась слишком большой, он и не знал тогда, сколько для него будет — в меру; мир приобрел нехорошую отчетливость, и жить в этой отчетливости не хотелось совсем. Наверное, он так и подох бы в переулках Горелой Слободы, с ножом в брюхе или с разбитым черепом, когда бы не Бруно — тот самый, что подает нынче закуски в далекой Греции. «Пьешь, — сказал Бруно, обнаружив его в какой-то совсем уж мертвой забегаловке. — Правильно делаешь. Пей, а там и весь Кето пусть летит в тартарары». Потом взял и себе ужасного сизого пойла, которое здесь называлось «торчок», и сел напротив. Сидел молча: долго, глядя куда-то мимо Конрада. «Фокс исчез, — сказал наконец. — Совсем. Никаких следов. Будто и не было. Даже старуха Клара делает вид, что не помнит такого. Но ты — пей, пей». И Конрад — пил. Голова была легкой и прозрачной, все еще полной образов и видений, но они — уже не летели лавой, грозя смять и уничтожить самое «я», но толклись поодаль, где провел границу «торчок». Конрад не мог объяснить, почему и как это происходит, этого вообще нельзя было объяснить — только прочувствовать. И вот он сидел, пил и чувствовал. А Бруно — говорил. Слова Бруно проскальзывали в малый зазор между толковищем образов и огненной полосой охранительного заклинания, выставленного «торчком», и — падали куда-то вне зоны видимости. Конрад вроде бы даже кивал головой, но смысл ускользал. Потом мир вдруг провернулся на своей оси и с отчетливым щелчком встал на место. «Фокс исчез», — громыхнуло, и он окончательно пришел в себя. Пришел в себя, чтобы впасть в депрессию — не спасительную уже, но ту, выход из которой он сумел найти очень нескоро. Если то, что он нашел — вообще было выходом.

И тут его тряхнули за плечо, выводя из задумчивости.

— Пойдем, — рядом стоял верткий живчик с усиками-пиявками; Конрад видел его впервые. — Шнорхель ждет.

Вставал Конрад долго, словно поднимающийся в воздух дирижабль: как видно, пиво у Яниса было хитрое, как раз для таких вот случаев. Насельники «Китовой глотки» колыхались, словно медузы, и никак не получалось глядеть прямо. Конрад зажмурился, потряс головой, с трудом фокусируя зрение.

«Подпоили», — мелькнуло, но как бы со стороны, будто он всего лишь смотрит на приключения в светографе, и потому интерес к картинке возможно испытывать только отстраненный.

Во взгляде Яниса ему привиделось сочувствие.

Переступить порожек комнаты, куда его ввели, он так и не сумел: споткнулся и полетел в подкрашенную синим светом полутьму — головой вперед. Его подхватили: не грубо, но твердо, тычком отправили в угол, под стену. Там была свалена мягкая рухлядь, остро пахнувшая солью и йодом.

В голове пронеслось вдруг, что, если суметь рисовать картинку за картинкой, по фазам движения, а потом еще и перенести рисунки на пленку — романы можно было бы показывать на светографе.

Дурацкая мысль — как здесь и сейчас. Когда лежишь боком на груде траченных молью мехов — довольно странно думать о рисунках и светографе.

Потом тени, мелькавшие на периферии зрения, придвинулись, заплясали вокруг и вдруг обрели плотность: напротив, опершись о колено, сидел, оказывается, долговязый жилистый мужик — со стогом косиц на голове, и в каждую косицу вплетена была монетка. При любом движении монетки негромко звякали. По левой щеке мужика — от скулы к подбородку — расплывалось темно-красное родимое пятно. Несколькими умелыми штрихами татуировщика его превратили в краба, воинственно приподнявшего клешни.

— Ты, значит, Шнорхеля хотел видеть? — голос у мужика был тихим и сиплым, словно пропущенным сквозь крупную терку. Когда он вертел головой, платок на шее чуть сдвигался, и становился виден уродливый белый шрам над кадыком — словно саблей полоснули.

— Я, — голос, надо сказать, играл нынче в паре с ногами и слушался плохо.

— Зачем?

Конрад попытался сесть поудобней, однако от движения в голове снова поплыло. Пришлось некоторое время сидеть зажмурившись.

— Знакомый присоветовал: мол, можно купить полезную вещицу.

— Что за знакомый? — казалось, с каждым вопросом хрипатый разыгрывает некую партитуру, в которой были и анданте настороженности, и престо острых, словно удар ножом, взглядов.

— Гай Лиотта, художник.

— Лиотта, Лиотта… Высокий брюнет, кудри до плеч, печатка с черным гагатом?

— Кажется… — Думать было трудно. — Кажется, там не гагат, а оникс. Гемма. Две касатки по кругу.

— А ты сам?

— Конрад. Конрад Ауэрбах, тоже художник.

— Что-то художники — зачастили, — другой голос, громкий, развязный и масляной, смутно знакомый.

Шнорхель только хмыкнул: как камешками в горсти потряс.

— Чего ж тебе нужно, художник? — снова — второй, но повернуть голову сил пока что не было.

— Сомских бобов.

Оказывается, сказать это было совершенно нетрудно. Ритм в четыре такта с посвистом стрелы в начале и с коротким сдвоенным стуком пораженной мишени — в конце. «Сом-ских-бо-бов».

— Типа всего-то? А Черную Жемчужину из короны Его прибабахнутого Величества — не надо? — второй разошелся.

Конрад с трудом — синий отсвет бил по глазам — разлепил веки, повернул, словно гору ворочал, голову: вторым оказался давешний молодчик с усиками-пиявками, вертлявый и гибкий. Было в нем что-то неправильное, но Конрад никак не мог понять — что.

На столике перед хрипатым веером лежали вытащенные из карманов Конрада вещи: полупустой бумажник, амулет-свистулька в форме дельфиньего хвоста, цанговые карандаши, пообтершиеся газетные вырезки, ключ от комнаты в башне. И семь полновесных золотых десятикроновых монет в аккуратном кожаном мешочке.

Хрипатый ткнул в мешочек пальцем.

— Цену, конечно, ты знаешь. Однако же — есть загвоздка: сомские бобы к продаже запрещены, следят за этим крепко. Здесь хочешь — не хочешь, а первому встречному доверять не станешь. А потому…

Он не договорил еще, а этот, верткий, вдруг оказался за спиной Конрада, быстрым движением ухватился, зажав голову профессиональным нельсоном. Руки его холодили металлом, и Конрад вдруг понял, что казалось странным в вертлявом типчике: в предплечья его были вживлены металлические полосы — как видно, вылетавшие ножами по желанию хозяина.

И это были уже не шутки — если с ним и собирались шутить.

Откуда-то сбоку послышался длинный слаженный шорох, будто от тысячи жучиных лапок. Что-то двигалось там: Конрад пытался взглянуть, однако верткий держал крепко.

Снова накатил ужас: липкий, черный, лишающий возможности думать связно. Да и тело после Янисова пива никак не хотело слушаться.

— Просто проверочка, — сипел между тем в ухо вертлявый. — Ничего сверх меры. Счас быстренько… Главное — не дергайся, чтоб больно не было.

Конрад почувствовал, как волос коснулись аккуратные пальцы. Прошлись по лбу, щекам. Были сухими и шершавыми, словно пергамент.

Кто-то третий, кого Конрад никак не мог увидеть, стоял возле вертлявого и ощупывал его голову и шею. Потом заговорил: голос шуршал, словно эхо тех самых тараканьих лапок:

— Как они делают? А делают так: аккуратный разрез на шее или на затылке. Затем берут тонкую проволоку — лучше платиновую — и сажают на нее маленького такого жучка. Тонкая механика, связь с эфиром… А на том конце остается слухач: что бы ни произошло — все слышит. А чтобы избавиться от него, мы теперь…

Там же, справа и сзади, вне зоны видимости, металлически звякнуло холодным хирургическим звуком. Конрад задергался, судорожно выворачивая шею, однако типчик продолжал держать крепко. А свет между тем стал совсем пронзительным, с яростным фиолетовым отливом. Потом забился частыми вспышками — Конрад почувствовал, как пол выскальзывает из-под ног.

И сразу что-то сдвинулось: словно они оказались под сухой грозой. Или — внутри огромной электрической машины: даже волосы встали дыбом.

Потом, на три вздоха, — все и произошло.

Раз: скрипит дверь, полоса света, падающая снаружи, на фоне фиолетового сияния здесь, в комнате, кажется ослепительно белой. И что-то происходит там, в этой белизне, какое-то тягучее, но слитное, не разделенное на сегменты движение. Потом как бы проявляется тот самый мужик в вязаной кофте и матросских штанах: он пятится на подгибающихся ногах, а потом валится спиной из белого света в свет фиолетовый, не сумев переступить порог. Голова с глухим стуком врезается в доски пола.

Два: в полосе белого света — промельки черного: раз, два, три. Три невысоких быстрых фигурки влетают в комнату и рассыпаются по углам. Хрипатый выбрасывает от пояса руку — в ней длинноствольный старый кольт с граненым стволом. Рука движется вправо-влево, пытаясь выцелить темные фигурки. Короткий промельк — и кольт выпадает, а из предплечья хрипатого торчит полуметровый бамбуковый колышек. Типчик с руками-ножами с хрипом втягивает в себя воздух, но не успевает ничего: короткий сухой стук, и Конрад валится вперед под тяжестью навалившегося на него тела — сделавшегося мягким, словно тесто. Еще один короткий мокрый всхлип за спиною, уже знакомый слитный шорох жучиных лапок. Ослепительная фиолетовая вспышка, выжигающая на сетчатке негатив комнаты, а потом остается только свет, падающий из таверны.

Три: Конрада вздергивают на ноги, подталкивают к двери. Сквозь полосу света мелькают еще несколько теней, за спиной Конрада от резкого удара ломается дерево и — выстрел, словно гром. Узнаваемые уже посвисты коротких дротиков, «тум-тум-тум» — сухой стук где-то позади, затем звук другой, словно попали в мешок с отрубями. Не то всхлип, не то стон за спиной. Конрад шагает к столу, смахивает свои вещи, что все так же лежат перед хрипатым. У того голова откинута назад, монеты в волосах мелко звякают.

Потом хрипатый начинает кричать от боли, а время снова начинает течь размеренно и без дурацких прыжков. Конрада тянут вперед и вверх, по короткой, в две ступени, лестнице, а он все пытается разглядеть, что происходит там, за спиной.

«Быстрее, быстрее, — шепот слева, справа, впереди — не понять. — Быстрее. Белая Хильда ждет».

* * *

При взгляде на сети у Конрада снова начинала кружиться голова — даже если смотреть сквозь стекло отсюда, из комнаты.

На сети вообще невозможно глядеть без головокружения — это мог бы рассказать любой охочий до слухов городской житель. Об этом даже в романах говорилось: кажется, у Хьюсворта был один такой. «Северная Звезда», если не изменяет память. Бирманские колдуны, решившие вызвать Чудовище-из-Бездны, и красавица-плетельщица, им противостоящая. Был там и отчаянный морской пехотинец, и довольно смелые сцены между дикарками и захваченным в плен героем. Помнится, Хьюсворт вовсю пользовался графическими находками уже возникших к тому времени «розовых» серий и даже некоторыми из достижений серий «красных». Имел, разумеется, короткий, но оглушительный совершенно успех. Вот как раз сети Хьюсворт рисовал мастерски, удивительным образом добиваясь расплывчатости в изображении скрытого по ту сторону крупных ячеек. Конрад помнил один из фрагментов: расплывчатое пятно и отчетливый демонический глаз в квадрате переплетенных нитей.

Фокс, впрочем, отнесся к такому безо всякого одобрения.

В действительности же сети производили куда более сильное впечатление. Весь район Плетельни был отгорожен ими от остального пространства Стаббовых причалов, и местные, кажется, без особой нужды сюда не забредали.

Конрад их хорошо понимал.

Еще оглушенный хитрым пивом Яниса, он все равно воспринял вход в Плетельню очень остро. Такое и представить себе было трудно, не то что — вообразить. Сначала они шли по все тем же убитым улицам: шли быстро — вчетвером, как их услали с Конрадом, потом догнали и остальные. Все невысокие, жилистые, словно выпущенные из-под одного пресса. «Ну?» — спросил тот, кого Конрад принимал за главного; звали его Гжесь. Ему как-то обреченно махнули рукою: «Скоблить добела нужно. Суки, связались с резниками».

Потом повернули в очередной раз, и Конрад остановился от неожиданности. Между щербинами булыжной мостовой торчал гладкий, ободранный до белой древесины кол. Высокий, выше человеческого роста. Чуть поодаль — второй такой же. Еще и еще. За них и была зацеплена сеть. Пересекала улицу наискосок, почти до стены, и там, под острым углом к первой, была натянута вторая. Крупные ячейки, в которые без труда вошло бы и два кулака, однако смотреть сквозь них отчего-то было больно: зрение начинало сбоить, словно за сетью вставало марево от прокаленного воздуха. И еще: до сети не хотелось дотрагиваться. Ни при каких обстоятельствах. На уровне инстинкта, даже не казалось странным.

Казалось, что там, за сетями, медленно движется огромное, смутно знакомое. Однако при любой попытке всмотреться пристальней — кружилась голова и ноги начинали спотыкаться.

Гжесь, видимо, представлявший особенности ситуации, благоразумно поддерживал Конрада за локоток. И, пожалуй, кабы не эта помощь, Конрад давно бы упал и не встал.

И вот теперь — сидел в маленькой комнатке, ожидая не пойми чего, и старался не глядеть в окно.

Получалось плохо. Сети притягивали. Притягивали, пусть даже при одном взгляде на них снова начинала кружиться голова.

Скрипнула дверь, и почти сразу за спиной раздалось осторожное покашливание:

— Господин Ауэрбах… — невысокий, как и все виденные здесь Конрадом, одет скромно, но с претензией на изысканный вкус. — Госпожа Хильда желает поговорить с вами.

А вот это уже была неожиданность.

Хильда — Белая Хильда, как называли ее досужие городские сплетники, — была одной из легенд Кетополиса. Чуть менее опасная, чем Гибкий Шульц, чуть более явственная, чем Канцлер. Порой ее видели в опере: лица не разглядеть под густой вуалью, шелковое, но простого кроя платье с длинными рукавами и воротником под горло, человек пять опасных с виду горлорезов сопровождения. Редко кто хвастался, что говорил с нею, а из тех, кто хвастался, — девять из десяти были заправскими болтунами.

Болтали же, будто большая часть контрабанды со Стаббовых причалов покрывается ее людьми. Будто в Плетельне плетут по заказу самого Канцлера сеть («Да не сеть, а Сеть!» — шептали знающие), которая навсегда отгородит Кетополис от китов. Да не от китов, горячились третьи, а от всего мира: будем словно они сами, плетельщицы, — отгородимся от остальных стран, и никто не сможет к нам найти дорогу, если сами того не захотим. А плетут, — добавляли четвертые, — из титановой проволоки, китовых кишок и волос детей, что пропадают по всему городу. Есть у них арфы: как заиграют на улице, так детки и пойдут за арфистом.

Сам Конрад Белую Хильду не видел ни разу.

Прошли коротким коридором, затем двумя пролетами лестницы и — по металлическим мосткам над длинным полутемным залом. Снизу были растянуты куски парусины, разделяя зал на сотню маленьких закутков. Парусина была натянута и сверху, потому — совершенно не разобрать, что происходит внизу. Непонятные металлические конструкции крепились к стенам, с потолка свисали тросы, перекинутые через шкивы. Время от времени там, внизу, раздавался короткий резкий треск — словно рвали плотную ткань. Порой же — будто вздыхал кто-то огромный, разлегшийся под мостками.

Проводник, впрочем, шел, не оглядываясь, оставив все происходящее под мостками без внимания. Видимо — ничего необычного не происходило. Конрад же чувствовал странную раздвоенность. Один в нем старался не глазеть по сторонам — так, на всякий случай. Слухам о том, что любого, кто увидит секреты Плетельни, ослепляют, он, конечно, не верил, но все же, все же… Увиденного в «Китовой глотке» хватило, чтобы понять: шутить здесь, если вдруг что, не любят. И не станут. Потому — лучше это вот «если вдруг что» и не накликивать.

Одновременно другой, почти позабытый уже человек внутри не переставал, проходя по решетчатому навесу над залом, думать, что еще года три назад он бы левую руку и правую ногу заложил, чтобы только побывать здесь и запомнить пересечения линий, наложение белого и черного, одежду идущего впереди плетельщика, полосы света из маленьких окошек под потолком. Но этот почти позабытый Конрад верил, что сумеет при случае изменить мир, а тот, который стал за последние годы Конрадом-главным, — умел только рисовать. Удачно, успешно, не без блеска, но… Всего лишь рисовать.

Интересно, как с этим живет Гай? Нет, не интересно, не ври себе. Не интересно. Ничего не интересно. Разве что Фокс…

Он прислушался к себе: да, Фокс. Вопрос, который хотелось решить. Нет, не так: который нужно решить.

Одно только: нужно решить — несмотря на что?

А потом они пришли: перейдя через мостки и поднявшись еще на четыре пролета. Странно, но Конрад совершенно не помнил, чтобы над зданиями Плетельни возвышалась хоть какая-то башня. Удивляться, однако, устал.

Дверь открылась, и Конрад шагнул, оглядываясь по сторонам… По стенам здесь тоже, как на улице, оказались натянуты сети, но с ячейками не квадратными, а шестиугольными. Почти не было мебели: несколько стульев с жесткой спинкой, оттоманка под стеной, да длинный стол у окна. Вместе с тем комната совсем не казалась пустой. Напротив — была пропитана обжитым, очень домашним духом.

А вот саму хозяйку Конрад заметил, только когда та сказала — негромко, но мелодично:

— Господин Ауэрбах…

И тотчас будто проявилась из нитей сети и теней: высокая, тонкая — сказать бы «изможденная», но было это чем угодно, только не изможденностью. Кожа, казалось, светилась — но, снова же, не назвать «бледной». И еще в одном слухи не врали: действительно, шелковое платье под горло, простого кроя, но такая простота не всякому мастеру будет под силу.

В другом, впрочем, слухи обманывали: никакой вуали. Седые волосы по плечам и спине. И — лицо такое, что перехватывало дыхание. При том, что, казалось бы, ничего особенного. Ну, нос. Ну, рот. Губы. Волевой подбородок. Однако же тело норовило вытянуться в струнку и прищелкнуть каблуками. Высшая соразмерность небесных сфер — наверное, можно было сказать именно так, если б слова стоили хоть чего-то.

— Оставьте нас, — человеку, что все так же стоял у дверей.

Тот послушался без единого слова: просто повернулся и вышел, плотно затворив дверь.

И теперь — уже ему, Конраду:

— Я знала, что вы придете.

Конрад не сумел удержаться, чтобы не спросить:

— Откуда же?

Госпожа Хильда усмехнулась:

— Вы не поверите, но… Мне напели киты.

— Напели?

— О, их мало кто слышит. Даже среди тех, кто называет себя «слушающими», — вы ведь, несомненно, знаете о таких?

Знает ли? Да он о них даже рисовал… Совершенно оголтелые субъекты, сказать откровенно. Фанатики. Фанатики, твердо убежденные в несовершенстве мира, — вот что опасно. А уж верить в то, что киты поют свои песни именно для людей, да только те не слышат или не хотят понимать… Против морской пехоты и броненосцев, конечно, «слушающие» выступать не решались, а вот торговый флот и рыбаки исстрадались. А уж Новый порт…

Придумывать о них истории было довольно забавно. Тем более, что Таможенный департамент неплохо платил за листаж.

Болтали, что «слушающих» охраняют плетельщицы. Не как слуг, но… Как-то так.

Госпожа Хильда, между тем, стояла, повернув лицо к Конраду. Под полуприкрытыми веками — он заметил — двигались белки.

И невозможно было избавиться от впечатления, что она глядит прямо ему в глаза. И — что видит.

Госпожа Хильда рассмеялась коротким горловым смехом:

— Странно, правда?

— Что именно?

— Странно, как все совпало.

— Если вы о моем спасении, то…

— Не только.

Ветром качнуло сеть, со стола спорхнул листок, и госпожа Хильда безошибочным движением подхватила его. Глаза все так же прикрыты, между веками все так же двигаются белки.

Конрад зябко передернул плечами:

— Я не понимаю…

— Этот город… Он — средоточие нескольких сил. Любая из них стремится, чтобы все происходящее оставалось предсказуемым в наивысшей степени. Есть династия Его Величества — мало что удержавшая в своих руках, но выстроившая этот город. Уже потому ее нельзя сбрасывать со счетов: Кетополис ее плоть и кровь, здесь повсюду отпечатки ее судеб, ее желаний, ее стремлений и страхов. Но плоть, как известно, слаба, а кровь стремится к самозамене, к воспроизводству. Его Величество — правит, но не управляет. Есть и другие — кто стремится именно управлять. Прежде всего — Канцлер, несчастный Монопод. Если Его Величество — все для города, то сам город — все для Канцлера. Больше у него — ничего нет, вся его история — пустота, а он желал бы эту пустоту всецело заполнить. Сделать собой. Одержать… Еще — есть Резник: они пришли в Кетополис вместе, Канцлер и Резник, так об этом говорят. И одному, и другому нужен весь город, весь без остатка, хотя ведут их разные грехи. Резник стремится к предсказуемости так же сильно, как и господин Канцлер, но так же, как и господин Канцлер — ошибается. Есть еще и Подземье: там скрыты многие ответы и там распрямляются многие пружины. Как говорится, что наверху, то и внизу, и это тот нечастый случай, когда дурацкая мудрость имеет хоть какой-то смысл. Однако же все это — факторы предсказуемые, поскольку они хотят быть предсказанными. Как «слушающие». Как киты, в конце концов. Но есть и фактор хаоса. Те, кто свободны. Свободны в той либо в иной мере. Неудачливые поэты и удачливые любовники. Художники и актеры. Их можно предсказать, но вот управлять ими… Когда мои дочери Плетут — они соединяют хаос и гармонию. Старая история: медвежьи жилы, рыбье дыхание, птичья слюна. Это всегда требуется, если на горизонте появляются чудовища. Но правда такова: чудовища освобождаются. Их нельзя связать: их можно победить, но — на время; лучше же всего — их превратить. Всякий пытается делать это по-своему: любить, держаться долга, играть… Ты — рисуешь. И кто скажет после этого, что наша встреча — случайна? Но кто скажет, что ее кто-то подстроил?

— Я все равно не понимаю…

— Я бы хотела кое-что тебе показать. Кое-что, чего не видел почти никто. Возможно, это поможет тебе… понять? увидеть?

Он и не заметил, как она перешла на «ты»: но в этом не было ни панибратства, ни холодного презрения аристократки. Просто констатация.

Хильда встала и в три шага пересекла комнату. Конрад в который раз удивился уверенности, с которой она двигалась здесь, среди занавешенных сетями стен.

Она подошла к столу, выдвинула ящик.

— Вот, — протянула Конраду папку.

Прямо рок какой-то преследовал его сегодня в образе таких вот папок.

Конрад осторожно принял — на папке не было и следа пыли, словно ее аккуратно и часто вытирали, — потянул за связанные тесемки. Потом откинул жесткую, в муаровых разводах обложку и — замер. Судорожно пролистал рисунки.

Растерянно поднял глаза, забыв, что госпожа Хильда — слепа.

Похоже, как и она сама.

— Да, именно, — откликнулась сразу же. — Именно так. Возможно, теперь ты понимаешь больше, чем тогда, когда шел на Стаббовы причалы.

— Я бы сказал, — пробормотал он, — что теперь я понимаю куда меньше. В смысле — больше фактов, но куда меньше понимания. В конце концов, я шел сюда вовсе не за этим.

— Ах, да, — проговорила госпожа Хильда чуть насмешливо, как показалось. — Сомские бобы. И вправду полагаешь, что они тебе помогут?

— Однажды — почти помогли.

— Почти, — повторила она. — Но ведь то, что случается однажды, — редко повторяется. Бобам нельзя верить: даже «слушающие», когда жрут их горстями, редко находят ответы на свои вопросы. Кажется, ты полагаешь, что бобы открывают новые двери? Но мне всегда казалось, что эти двери открываются только в тебе самом. Впрочем, хватит высокопарности. Лучше ответь, что ты думаешь об этих рисунках.

Конрад взвешивал каждое слово. Отчего-то поступать так казалось ему предельно важным.

— Эти рисунки… Их рисовал тот, кто, несомненно, мне знаком. И здесь — старые рисунки. И то, что на них изображено… Я бы сказал, что это странно.

— Лучше подумай, не что на них изображено, а как.

Конрад взглянул на листы еще раз. Рука — несомненно Фокса. Но стиль… Госпожа Хильда снова была права: чтобы Ричард Фокс рисовал в таком стиле и такие сюжеты, Конрад не видел никогда. Эти рваные линии, эти переходы из черного в белое… Словно сон. Либо — словно из-под рисунка старался вырваться некто другой, кого и не заметить с первого взгляда. Этот второй слой в рисунке был каким-то… внечеловеческим.

И еще…

— Здесь, как понимаю, — не все листы.

— Ты понимаешь верно. Но дело в том, что книга была дописана, я знаю это наверняка. Она… Она очень важна для нас. Для всех нас. И когда я говорила о странных совпадениях, я, несомненно, имела в виду и это тоже.

Госпожа Хильда поднесла ко рту вырезанный из желтоватой кости стаканчик. Пригубила.

— Я не могу тебя ни о чем просить, Конрад Ауэрбах. Не могу. Иначе покажется, что я спасла тебя из корысти. Но ты теперь — мой должник. Поэтому, когда ты обнаружишь недостающие части книги (заметь, я говорю «когда», а не «если»: возможно, это произойдет не сегодня и не завтра, но — произойдет), — извести меня.

Конрад сглотнул сухим горлом.

— Есть и еще одно, — слова давались ему с большим трудом. — Сегодня я видел, что… человек, знакомый и вам… рисует теперь. И мне… — он попытался подобрать слова, — мне — страшно.

— Тогда — бойся, — лицо госпожи Хильды оставалось все таким же отстраненно-прекрасным, но в голосе скользнули жесткие нотки. — Но я скажу вот что: что бы ни рисовал теперь Ричард Фокс, это не предназначено для наших глаз. Вероятно, ты поймешь это лучше всех остальных. В конце концов, — она словно бы заколебалась на миг, — в конце концов, тебе придется в это поверить.

* * *

Небольшую серебряную коробочку он обнаружил, уже расплачиваясь с автомедоном на площади у театра. С удивлением раскрыл: на выстеленном бархатом донце лежали три синих круглобоких боба.

* * *

Делают так: бобы режут, потом в крохотной ступке перетирают получившиеся кусочки; каждую часть не менее чем сорока оборотами медного пестика. Смесь забивают в трубку: несколько табачных листьев, затем порошок и сверху — табак же. Выуживают уголек и кладут в чашечку. Правила хорошего тона требуют еще и открытый огонь перед глазами: жаровню либо камин, однако правилами хорошего тона можно и пренебречь.

Другое дело, что у Конрада не было ни сил, ни времени даже на такие простые, в сущности, действия.

Да и непонятно оставалось — стоит ли теперь городить огород с бобами или можно обойтись тем, что есть.

А — было, было. По крайней мере, два адреса, оставленные Гаем. Причем оба — вполне заманчивые и обещающие. Особенно в свете сказанного госпожой Хильдой.

Хватило бы сил.

Сил же — вот почему-то! — почти не осталось. Приходилось буквально заставлять себя переставлять ноги: левую, теперь — правую, теперь — снова левую. Если бы он сумел добраться до трамвая, то, наверное, сел бы и не встал. Так и крутился бы над новыми кварталами до завтрашнего утра. К счастью, чтобы карабкаться на башенку подвесной дороги, сил не оставалось точно.

Кое-как он добрался до кофейни на Гранд-бульваре: в канун праздника здесь было довольно людно, а из-за холодной погоды все столики занесли внутрь. Люди стремились в тепло, но мест хватало с запасом.

Сперва он почти насильно затолкал в себя пончик, запивая кофе, но потом на него напал жор: тело вспомнило, что не ело с самого утра, да и тогда… Что там было? Чай с черствой булкой, страшно подумать когда испеченной? Мы, конечно, люди искусства, можем и чистым вдохновением питаться, однако же…

Даже не смешно.

Он послушался тела и заказал пряного мяса в горшочке, а к нему порцию рагу. Потом подумал и добавил еще тарелку рыбных лепешек в кислом соусе. Ел, стараясь не торопиться. Получалось, кажется, но — плохо. Когда отложил приборы, некоторое время не решался встать. Боялся, что не сумеет. Решил не торопиться и раскурил короткую, с палец, сигареллу.

Теперь можно было жить.

Только вот думать — оставалось трудно. Тяжело было думать. Мысли ворочались, словно тысячелетние черепахи: заросшие тиной и водорослями. Пройтись бы по ним скребком…

Он вынул часы: большие, с ладонь, плоские, с гравировкой на крышке, изображавшей основание Кетополиса волею Августа Первого. Праведник Иона благочестиво взирал на трудящегося монарха из китовой глотки.

Пора? Да, пожалуй, пора.

Он встал, чувствуя себя перегруженным рыбацким судном: как бы не перевернуться, не успев отдать швартовы. Ладно, как-нибудь.

Универсальный ответ это самое «как-нибудь».

Осталось только добраться до подвесной дороги — та как раз упиралась одним концом в окраины Горелой Слободы, чрезвычайно выгодно.

Так вот, думая о своем, Конрад вышел из кофейни. Здесь, перед «Ла Гвардиа», между помпезной «Сменой веков» и памятником Вильгельму Рыболову, в любую пору года прогуливалось довольно хорошо одетой, представительной публики. Нынче, правда, все больше зябко ежились. Дамы, кажется, готовы были извлечь из шкафов муфты, кавалеры прятали подбородки в осенние еще воротники, то и дело приветственно приподымали шляпы.

Кажется, сегодня в «Ла Гвардиа» Тушинский репетировал «Коральдиньо».

В канун праздника, как обычно, было много патрулей морской пехоты: по трое, в сопровождении младшего офицера, с «морскими» карабинами. Офицеры, натурально, с тяжеленными кольтами. Подсумок с газовой маской, браво сдвинутые на бровь береты, щегольские ботинки с короткими голенищами. Серебро на рукавах, серебро на вороте мундира. Честь и краса армии Его Величества. Хоть на парад с такими, хоть на войну.

Рисовать их было бы — одно удовольствие. Воплощенная фигура Государства и Власти. Минимум ухищрений при максимуме эффекта. Из сходных фигур — разве что простоватый патрульный-полицейский да судейский крючок еще: образы, узнаваемые из силуэта уже. Читатель, учил их Фокс, должен распознавать ваше сообщение влет, с полувзгляда. Но высшее искусство при том, чтобы вместе с тем, что на поверхности, впитывал и то глубинное, что вы желаете ему сказать. Пусть ваш роман будет Левиафаном, а вы уж постарайтесь стать для него иглой Судового Мастера.

А теперь мы рисуем лубок вместо того, чтобы выстраивать — кирпичик за кирпичиком — новый мир. Печем романы словно пирожки. Побарываем дух материей. И довольно недорого притом: спрос рождает предложение, а уж спрос оказался… Фокс верно пророчил, что рабочие кварталы — только начало, а потом не устоит никто. Привкус декаданса — чрезвычайно любим нынче в городе.

Слева к театральной лестнице подкатил мобиль: уютный двухместный «круизер» на толстом каучуковом ходу, почти бесшумный, но волей-неволей бросающийся в глаза, — публика еще не начинала выходить, и единственный экипаж у театральной лестницы…

Навстречу ему спускались некий господин и дама — Конрад толком не заметил даже, кем были.

На миг картинка словно замерла: светящаяся громадина «Ла Гвардиа», темные на светлом фигуры морских пехотинцев из патруля, мужчина в темной короткой моряцкой куртке, дамская рука в перчатке, опирающаяся о мужской локоть. Желтые краги автомедона. Лакировка «круизера». И — белый росчерк облаков над ними.

А потом Конрад уловил краем глаза быстрое движение, и в тот же миг по глазам ударила вспышка: не короткая и яростная — желтое пламя как-то нехотя собралось в клубок, выбросило ленивые протуберанцы, коротко сдавило «круизер» — и тот послушно, словно картонный, сложился, осел на треснувшую ось. Медленно и нелепо шевеля растопыренными руками, отлетел автомедон.

И тот час тугая горячая волна толкнула Конрада в грудь, что-то свистнуло мимо головы, а по ушам словно ударили ладонями: он опрокинулся навзничь и некоторое время потерял возможность слышать хоть что-то.

Только догадался, что вокруг закричали.

* * *

Дознаватель сыскной полиции Мейер (он так и представился: тихо прошуршал имя, словно песок просыпал) напоминал какое-то животное, однако Конрад никак не мог сообразить — какое. Котелок господин Мейер, наконец, снял и теперь время от времени проводил ладонью по мощным залысинам. Пальцы его были тонкими и желтыми от въевшегося табака. Курил господин дознаватель сыскной полиции чрезвычайно много: пепельница была полна, а за время короткой беседы с Конрадом он высосал одну (просто втянул в себя за три затяжки) и теперь докуривал вторую сигаретку — дешевую, плохого, но крепкого табака.

— Значит, вы, — ткнул, словно для убедительности, сигареткой; он вообще много жестикулировал, — вы утверждаете, что не видели лица бомбиста?

В этом, наверное, был стиль господина Мейера: изводить повторяющимися вопросами, причем изводить — тусклым пыльным голосом, после которого любой рык показался бы избавлением господним.

Сидели они в той же кофейне, откуда Конрад успел выйти как раз перед взрывом. Господин дознаватель занял отдельную кабинку, куда и приглашали по одному невольных свидетелей произошедшего.

Конраду все это уже надоело.

— Вы позволите? — вытащил один листок из пачки, что лежали перед господином Мейером. Тот, слегка опешив, не возразил.

Вытащил из кармана карандаш.

— Глядите: вот здесь остановился «круизер», стоял вот так; здесь были те двое, пассажиры. А откуда-то отсюда, собственно…

Рисовал быстрыми короткими штрихами, набрасывая всю картинку, как она запала в память.

— Вы прекрасно рисуете.

— Это профессиональное, господин Мейер.

— То есть… Погодите, погодите… Как же я… Ауэрбах? Тот самый Ауэрбах? — казалось, господин дознаватель оживился. — Какая неожиданность, надо же. Мой племянник вами восхищен — вами и графическим романом вообще. Фокс, Лиотта… Рассматривает часами. С друзьями обменивается. Недавно видел у него какие-то совсем уж странные — словно вручную нарисованные. Прямо какая-то мания, иначе не назовешь. Я даже нервничаю, а он: ты, дядя, не понимаешь, говорит. Это — быть может, самое настоящее в нашей жизни. Представляете?

Конрад представлял. Однако же предпочел за благо промолчать.

А вот упоминание о романах, нарисованных вручную, — насторожило. Словно звоночек тренькнул.

Господин дознаватель же встрепенулся:

— Послушайте, господин Ауэрбах… У вас ведь должна быть фотографическая память на лица и на происходящее. И вероятно, краем глаза вы могли заметить бомбиста… Я слышал об успешных опытах с гипнозом… Возможно, мы бы могли…

Он замолчал в нерешительности — видеть его таким было странно, так эта нерешительность не вязалась со всем, что господин Мейер успел произнести и сделать. Недоговоренность — пожалуйста. Раздражительность и даже гнев — запросто. А вот нерешительность…

— У меня есть знакомый в Горелой слободке — иллюзионист, фокусник… Несколько раз я пользовался его услугами, и, знаете ли, результаты были… — он волнообразно взмахнул правой рукой в поисках верного слова, — поразительными. Возможно, вы бы согласились… — он поглядел исподлобья, вздохнул. — Впрочем, пустое. Просто фантазии. Устал, знаете ли. Эти бомбисты в последнее время… И ничего невозможно сделать: не понять, откуда приходят и чего хотят. И вообще — связаны ли все взрывы между собой?

Он закашлялся и прикурил новую сигарету.

Конраду стало его жалко.

— Возможно, я и приму ваше предложение, — сказал неожиданно для себя. — Скажем… послезавтра? После праздника. А сегодня у меня, извините, дела. Мой адрес вы знаете. Вероятно, если пришлете весточку пневмопочтой, мы бы смогли где-нибудь спокойно об этом поговорить. И если я вам больше не нужен…

Господин дознаватель с удивлением поглядел на Конрада — для разнообразия — не исподлобья, но поднявши лицо.

— Конечно, — сказал. — Не смею вас больше задерживать, господин Ауэрбах. И — спасибо. Я обязательно с вами свяжусь.

Конрад кивнул и пошел к выходу. Потом обернулся, качнулся с пятки на носок.

— Знаете что, господин Мейер? Я бы на вашем месте забрал у племянника эти странные комиксы, о которых вы говорили, и — сжег.

И вышел, уже не оглядываясь.

* * *

— Тухлое дело, — Сухой Лэн («Родители Ланселотом назвали, представляешь?» — говорил, рекомендуя обратиться, Гай) цыкнул зубом. — Тухлое дело, а с тухляком связываться — костей не соберешь.

— То есть что значит — «тухлое»? Опасное?

— Тухлое — значит тухлое. Есть людские дела — больших людей, навроде Гибкого Шульца, дай бог ему приросту, или маленьких людей, навроде меня. А есть — тухлые. Вот твое — такое.

Сидели в доходном доме, каких довольно было в Горелой Слободке. Маленькая темная комната, запахи плесени и несвежей еды. На столе — пиво в выщербленных пинтовых кружках, тарань, полоски вяленой икры. Пить Конрад не хотел — в голове словно засел маленький железный шарик, не давая мыслить здраво, — однако же к кружке потихоньку прикладывался, чтобы не обижать хозяина.

Разговор, впрочем, не клеился. Приняв его вначале вполне радушно, Сухой Лэн, едва Конрад изложил суть дела, поскучнел. Походило на то, что обстоятельства были ему до некоторой степени известны, однако ж говорить о них с Конрадом он то ли опасался, то ли просто не хотел.

— У нас здесь, — говорил, сверля глазками, — строго: тебя не тронут, но и ты не в свое дело — не лезь.

— Но Гай говорил, что ты — при делах, — пробовал осторожно Конрад, на что собеседник только фыркал сердито.

— Да, при делах. Но чтобы с тухляками связываться — уговору не было. Ты пойми, — говорил, — мы ведь под небом ходим, потому и дела наши светлые: у кого больше, у кого меньше — как под солнцем, под луной… А тухлые дела — они ж сырые, темные. По ним — и дела их.

— Так ты о подземниках говоришь? — догадался Конрад.

— Ну.

И многое стало явственным.

Нет, правда, многое. Но какая свертка! Значит, рисунки делают где-то здесь, но все оно — «тухлое дело». То, что приходит из-под земли. Получается, Фокс где-то там? Совсем уж невероятно. И главное — зачем? Ради чего? Представить себе Фокса, рисующего по приказу, запертого где-то силами Канцлера (а на кого же другого намекал Гай?) и штампующего странные романы, которые потом контрабандно выносят наверх и здесь уже перерисовывают (или перерисовывают все же внизу, а сюда — только выносят?), — оставалось невозможным. Все, что Конрад знал о Фоксе (а много ли ты о нем знаешь? — тот час спрашивал гаденький голосок), все, чему Фокс их успел научить — протестовало против такого поворота. Впрочем, времена нынче пошли такие, что самые страшные сказки вдруг запросто воплощаются в жизнь.

— Слушай, — перегнулся вдруг к нему Сухой Лэн; пахло от него сивухой и рыбьей икрой, — слушай, а ты и вправду художник?

Конрад кивнул, думая о своем.

— Значит, и бабу смог бы нарисовать? Ну, мне чтобы?

Это было так неожиданно, что Конрад засмеялся.

— Чего ржешь? — обиделся Лэн. — Это ж искусство, рыбья ты печенка! Я, может, на бабу такую как посмотрел бы, так мне и стало бы теплее на душе. А ты — ржешь!

— Да нет, нет, — замахал руками Конрад. — Просто неожиданно. Бумага — есть?

Сухой Лэн обрадовался, как ребенок:

— Значит, смог бы? А бумагу — это мы сейчас. Бумагу мы тебе найдем.

Бумага и вправду была очень неплохая: половинный лист, гладкая, с легким кремовым оттенком.

Сухой Лэн все норовил заглянуть, рассказывал, размахивая руками:

— …чтоб грудь была — во! Ну, ухватистая чтобы. А то у сиамок — и взяться не за что. И брюнеткой делай, брюнеткой. Блондинки — дуры, точно говорю. У меня была как-то одна… И жопастенькой рисуй, а то знаю я вашего брата — пожалеете, небось, угля для работного человека.

На Конрада вдруг накатило. Жопастенькая, говоришь? Будет тебе жопастенькая, мало не покажется, думал он со злым азартом. Сейчас он мог все, и это каким-то образом резонировало с тем, что ему удалось узнать. Все уроки Фокса, все годами выработанное видение материала сосредоточивалось теперь на кончике цангового карандаша.

Я тебе покажу искусство! Ты у меня…

Новая Ева рождалась на бумаге: со взглядом исподлобья, с не ровно обрезанными прямыми волосами, спадающими на глаза, с высокими скулами. Тень и свет сплетались на бумаге так, что — не разорвать. Чуть раскосые глаза, сосок, плоский живот… Призывно раскрытая ладонь… Губы манящие, но целомудренные.

Перед глазами же почему-то раз за разом возникал образ Белой Хильды.

Что я делаю? — подумалось, но руки продолжали рисовать. Он не работал так уже года два и навряд ли ожидал, что вообще — сумеет. Но — сумел.

Сухой Лэн, когда Конрад отдал ему лист, замер, словно кролик перед змеем. Шумно сглотнул.

— Вот это да, — сказал. — Наши коновалы так не умеют. Только перерисовывать горазды.

И даже не заметил, что сболтнул лишнего.

Глаза его сделались вдруг глазами совсем живого человека: с тоской о небесах.

— А ты зачем за теми рисунками шныришь? — спросил.

Конрад собрался было соврать, однако, неожиданно для себя самого, брякнул:

— Старый знакомец их, похоже, рисует. Вот я и хотел бы до него добраться.

Лэн явственно вздрогнул, отложил рисунок в сторону.

— Брось это, — сказал хрипло. — Ты — не говорил, я — не слышал. Уже за один интерес на нож поставить могут, а за такое-то уж, если узнают, и вовсе на макрель порвут.

— А узнают?

— Не от меня, — Лэн снова с тоской поглядел на рисунок, и Конраду даже стало немного стыдно — словно ребенка обманул.

Потом Лэн поднялся.

— Ты это… — сказал. — Располагайся тут, а я как бы… Попробую кое с кем перетереть. Вернусь через часок. Пиво — вон, в жбане. Или покемарить можешь, если что.

Какое-то время после его ухода Конрад просидел неподвижно. Потом быстро обошел комнаты: ту, где сидели, и небольшой закуток с неожиданно удобной постелью. Вещей было много, но все — как с чужого плеча, по всему, ворованные, если это имело хоть какое-то значение. И — главное — на полочке над кроватью обнаружился набор для «сомки».

Это и решило дело.

* * *

Все было голубовато-зеленым и чуть смазанным — словно смотришь сквозь толщу воды. Будто попал на дно. Наверное, так и было — в каком-то смысле. На периферии зрения раз за разом мнился промельк серебристых быстрых рыбьих тел. Заметить их было возможно, а вот увидеть — никак.

Понятия вдруг обрели форму и теперь проплывали мимо, едва шевеля ложноножками. Любое из них можно было вопросить о его высшей сути — и ответ сразу же открылся бы. Печаль была похожа на большой желтый цветок с острыми лепестками, а голод — на комок пульсирующих полупрозрачных полипов. Здесь можно было узнать все, нужно было лишь правильно задать вопрос: не вслух, но как бы всем телом.

Он напрягся и мягко оттолкнулся от дна, всплывая куда-то вверх-вправо-вверх. Приглушенное золотистое свечение повисло возле лица; Конрад знал, что это — воспоминания Сухого Лэна. Он чуть пошевелил пальцами, подбираясь поближе: запах морской соли, рыбы, образ женщины с отчаянно зелеными глазами… Нельзя было долго здесь оставаться, и Конрад поплыл дальше. Потом сделал вдох и оказался в другом месте. Перспектива здесь была смещена еще сильнее, чем на дне, а тени по сторонам стали почти осязаемы.

Это была изнанка города: можно было отчетливо ощутить биение его сердца, гоняющего воду и ветра по каменным и железным жилам улиц, хриплое дыхание траченных газом и испарениями легких, лязг зубов и множественное шевеление крохотных телец на его шкуре и под ней. Город лежал, будто выброшенный на сушу Левиафан, Отец Ужаса, сбросивший тесную человечью личину, сшитую из кож утопленников, и теперь во всей своей первобытной красе представший перед Аделидой — похищенной, но непокоренной.

Движение теней на шкуре Левиафана складывалось в картинки — словно начерченные пером, но изменчивые, будто смотришь в окуляр калейдоскопа. Бледное лицо, белый грим, герой поневоле: путь под землю, но глубже, дальше, чем обычно; темные фигуры, младенец, завернутый в одеяло с вензелем «Р» и «К»; синяя офицерская шинель, квадратные выпуклые ногти побелели на рукояти «кольта»: идемте, сударыня, этому господину — в другую сторону; двое бредут по лицу Кетополиса, толкают тележку с железным черепом — ответом на незаданные вопросы; и — сгущается тьма: над Монте-Боко, над новым портом, где на рейде стоят красавцы-броненосцы — «Игефельд Магаваленский», «Леди Кетоника», «Кронпринц Август», трубы, трубы, черный жирный дым, жерла орудий; герои, идущие сквозь ночь: хрупкие марионетки на ниточках судьбы-кукловода; люди, переставшие быть людьми — в большей или меньшей степени: кто — с вживленным железом, кто — с выеденными мыслями. Ползут, ползут по шкуре города, складывая кусочки головоломки, разыгрывая старую-старую историю, о которой поет нынче Шаляпин в Опере; здесь есть и Левиафан, притворяющийся чудовищем, и Козмо, притворяющийся человеком, и даже Аделида, переставшая притворяться хоть кем-то, и так же, как и та, первая, обреченная теперь на смерть.

Зелень сменилась желтоватым призрачным сиянием, а шкура Левиафана превратилась в багрово-сизые сгущения дымной плоти. Затем плоть истончилась, пошла паутиной трещин, они заплели все пространство перед Конрадом, и вскоре он оказался как бы укутан в блестящий багряный кокон. Каждая нить кокона была исписана незнакомыми сверкающими буквами, что становились ярче и ярче, стоило только сосредоточить на них взгляд. Буквы были незнакомыми, однако Конрад, кажется, мог их читать — скользить вдоль неявных смыслов, восторгаясь величием остающихся скрытыми истин. Потом он понял, что буквы складываются не в слова, но в единое бесконечное слово, охватывающее своими кольцами и спиралями весь знакомый человеку мир. Буквы, если приглядеться, кое-где были полузатерты, словно бы ими пользовались чаще, чем остальными. Конрад пригляделся: за серебристым сиянием, истончающимся и оттого делающимся полупрозрачным, проявлялись смутные фигуры и образы.

Изнанка мира, понял он внезапно. Я смог бы заглянуть за изнанку мира, только все скрытые там тайны — еще не проявились и потому — совершенно бесполезны для меня. Он хотел вернуться, но смутные фигуры, просвечивавшие сквозь Истинное Слово, будто поймали его на крючок: он почувствовал себя рыбой, которую вываживает рыбак. Рванулся вправо-влево, напрягаясь несуществующим телом, однако ничего не мог поделать: формы и сущности за-словного пространства становились все отчетливей, и каким-то нутряным знанием он понимал, что когда буквы растворяться вовсе — мир навсегда обнимет тьма.

И тогда пришла песня: без слов, без музыки, без мелодии, но такая, что кости превратились в студень, а кокон распался, расплелся, разлетелся, подхваченный песней. Так, наверное, должен был петь страдающий над телом мертвой возлюбленной Левиафан — будто сама тьма получила голос. Песня швырнула Конрада, словно грудью на скалу: мир вывернулся наизнанку, и белое стало черным. Словно на фотографическом негативе всплыло лицо — Конрад смотрел на него и никак не мог вспомнить — чье. А вспомнить — было важно, очень важно, быть может, важнее всего остального. И он бился, бился, бился — словно птица о стекло, а лицо открыло рот и засмеялось: лавина звуков подхватила Конрада и швырнула прямо в спутанные волосы бороды и дальше, глубже, в самую хохочущую глотку. Все небо было испещрено рисунками, и каждый изображал одно и то же: человекоподобную согбенную фигуру в темном плаще с рылом вместо лица и огромными темными глазами. Фигура подняла иссушенную руку с острыми пальцами и провела ногтем по воздуху: там, где она проводила, оставалась сверкающая цепочка знаков, их нужно было запомнить, запомнить все до единого, и Конрад подался вперед, наклонился, пытаясь в затухающем пламени разглядеть и запомнить то, что хотел сообщить ему этот странный субъект.

Подался вперед — и упал головой к камину.

Небо совершило круг и сделалось морем. Конрад глядел, как сине-зеленая волна накатывает на берег и уходит прочь, затирая следы, оставленные кем-то на песке. Он пошевелился и медленно, очень медленно, цепляясь руками и подтягивая непослушные ноги, взгромоздился в кресло, поставленное у самого камина.

Видения «сомки» длились очень недолго в реальном времени, хотя курящий мог заблудиться, состариться и умереть там, в глубинах видений. Тяжело было выходить из просветленного состояния. Руки и ноги немели, не слушались, и потому приходилось раз за разом напоминать себе, как вообще должны двигаться мышцы.

И еще — после хотелось пить. Всегда.

Конрад потянулся к загодя поставленной кружке с пивом, вцепился обеими руками, чтобы не расплескать, и даже не стал подымать к губам: наклонился сам, так было легче. Пиво плеснуло внутрь, словно на раскаленную сковородку — показалось даже, что зашипело, будто на углях, а он никак не мог оторваться: все пил, пил, пил, все заливал сухость, воцарившуюся внутри него.

— Да хватит, хватит, — сказали вдруг за спиной, но сил оборачиваться не было совершенно.

— Ладно, пакуем его, парни, — сказали еще, а потом осталась только темнота.

* * *

— …а все дело в том, что праведник Иона — был мертв.

— То есть — как: «мертв»?

— То есть — так. Об этом и в Библии, и в «Пророчествах Ионы» говорится очень прямо, просто никому нет дела. Ну, сам суди: «морскою травою обвита была голова моя» — значит, утоп, брошенный за борт. И говорится еще: «до основания гор я нисшел, земля своими запорами на век заградила меня». Значит — умер и похоронен.

— Что-то ты… Не связывается, нет. А как же кит?

— А в этом-то и тайна. Помнишь о Нимроде?

— Который охотник? Помню. «Сильный зверолов пред Господом» или как-то так.

— Верно. Зверолов, хозяин зверей. А дети его построили Ниневию, город Зверя, понимаешь?

— Не очень. Ну, когда о Звере говорят — это ж об Антихристе?

— Близко.

— Как это — близко? Я ж помню: жена, облаченная в пурпур, Зверь, выходящий из моря. В любой церкви иониты семь раз на неделю о том поют. Да и книгу я видел: «Цыпочки из Ада» — там, значит, бабы решили, что…

— А помнишь, из чьего рода пошел Нимрод?

— Ну?

— Из рода Хама, сына Ноя. А Ной?

— Потомок Адама, чего ж…

— Ага, потомок. Из колена Каинова. А отец его, Ламех, своего прапрапрадеда Каина и убил, за что был наказан. «Если за Каина отмстится всемеро, то за Ламеха — в семьдесят раз всемеро». За пять лет до потопа его — я посчитал — убили, и убийцам отмстилось в семьдесят раз всемеро — потопом. А проклятье — перешло на сына, Ноя. Его ж потому Господь и не утопил со всеми, чтобы не нарушать своего же слова, понимаешь?

— Ты сомки перебрал. Типа человечество — потомки проклятых?

— Именно! Потому — искупление. Церковь о том ведь и говорит, ага? А некоторым — как Ионе — пришлось проповедовать и у мертвых. Хама отец — проклял, отрешил от живых и отослал к мертвым. Потомки его — зверолов Нимрод и его дети — построили Ниневию, город мертвых, куда и отправился Иона. А к мертвым можно попасть, только умерев, — вот Иона и садится на корабль, чтобы его бросили в море, на съеденье киту. То есть он не бежал от приказа Бога, а наоборот — слово в слово его выполнил. Кит — зверь — доставил его к вратам Ниневии, города Зверя. Живут там — трое: Левиафан, Зверь вод, Бегемот, Зверь земли, и Зиз, Зверь воздуха.

— Иониты говорят: «Как Иона был во чреве кита три дня и три ночи, так и Сын Человеческий будет в сердце земли три дня и три ночи»…

— Именно, именно! Но — не спасает, а несет мертвым слово об избавлении. Да и у нас в соборе дверь в Ад — китовой глоткой изображена!

— Да, Юхан, крепко ж тебя… Словно китов наслушался.

— А ты — не смейся, не смейся! Если все — так, то киты — должны с нами говорить. Мы ведь, пойми, — новая Ниневия, город Зверя, а ведет нас — новый Нимрод, зверолов. А скоро придет Иона, и тогда Господь взглянет на нас, и никто не сумеет бежать его взгляда. Потому я и говорю: мы — воинство света, и пока Шульц об этом помнит — никто нас победить не может. О Диком Ирландце — слыхал?

— Да это ж шняга! Сказки на ночь!

— Салага! Какая шняга, если я под ним год ходил? Базлали, с ним кит заговорил, и после — ни одна пуля его не брала: руконогим — и тем вдесятером пришлось его вязать, чтобы на каторгу отправить. А теперь есть шепот, что — вернулся Ирландец. И — что не просто так он на каторгу попал. Я вот что думаю: может, даже он — новый Иона и есть: съеден Зверем, но вернулся в Ниневию. Станет при Шульце — тогда-то мы и прижмем и узкоглазых, и руконогих.

— Хватит трепаться, — кто-то новый, голосом густым, словно масло. — А то Блотт сейчас устроит вам Царство Зверя! Наша-то зверушка как там?

— Вроде спит…

— А проверить? И, Юхан, мой тебе совет: об Ирландце сегодня лучше помолчать. Если, конечно, хочешь говорить завтра.

Голоса раздавались давно, но Конраду казалось, что звучат они — в одном из его видений, где странные многорукие тени заплетали пространство непроходимой сетью. Голоса, образы, звуки мелькали, истончаясь, уходя… Потом он очнулся совсем и понял, что лежит, связанный, на матрасе, набитом морской травой, — пахло йодом и гнилью.

Было темно.

Конрад попытался пошевелиться и застонал: голову пробило огненной спицей.

Голоса тотчас прервались, скрипнула половица, распахнулась дверь. По глазам — как плетью — хлестнуло. Пыль клубилась на свету, словно острова в небе.

— А говоришь — спит… Давай-ка сюда эту кроху.

Конрада подхватили под руки, вздернули… С размаху усадили на стул.

— Руки, — начал он и закашлялся сухим горлом. Сглотнул слюну. — Руки развяжите.

— Если будешь тихо сидеть, — сказал тот, третий.

Конрад кивнул.

Смотреть все еще было больно, и он сидел, зажмурившись — второй раз за день. Богатый он, этот день, получился на приключения такого вот рода. Угадывалось, что комната — небольшая и узкая. Еще угадывалось людское скопление где-то за стенами — после «сомки», как рассказывали, случалась такая чувствительность. Иногда к цвету, иногда к запаху. А иногда — так вот, к тому, чего нет сейчас перед глазами. Причем у Конрада сейчас она была, казалось, глубже и больше, чем просто ощущение присутствия людей за стенами: словно бы все чувства убыстрились в несколько раз. По мельчайшим движениям лица можно было, наверное, угадать, о чем человек думает.

А может — так только казалось после «сомки».

— Поговорим? — высокий, не грузный — обрюзгший мужичонка в дурацкой круглой шапочке на макушке сидел, развалясь и закинув локоть за спинку стула.

В комнате были еще двое: бритый, крепко сбитый негр на корточках под стеной и бледный невзрачный человечек с плешью на полголовы. Оба — молчали.

— Поговорим, — согласился Конрад.

— Кто тебя навел?

— Навел?

— Только не надо мне всухую дрочить, ладно? Взяли за жабры — пускай пузыри. Или показать, что осталось от Сухого Лэна?

Комната вдруг закачалась: будто два совмещенных пространства, и за подложкой мира снова зашевелились тени. Только теперь они еще и шептали.

— Ты ж — вроде художник? Тогда придется тебя, если будешь молчать, к тухлому делу приставить. — Губы обрюзгшего вдруг побелели и задергались. — Кто навел, сука?

Шепот вдруг сложился в картинку, и Конрад, не задумываясь, отдался на милость судьбе.

— Янис Глотка на Стаббовых причалах. С ним — резники в доле.

— Вивисектор? Корми камбале — он с нами работает.

— Нет, не Вивисектор. Карманные какие-то резники, но — ушлые. С Хильдой за картинки заелись, и Янис на меня вышел.

— А твой интерес?

— Контракт с «Гермесом» — такая контора, печатает романы. Найду Фокса — я в доле.

— Фокса?

— Того, кто у подземных рисует. Договор был — вызнать место и спустить псов. Но сначала — вызнать место.

— А сиамцы?

— У них — свой интерес. Лишний раз Гибкому Шульцу воткнуть, да и с подземными какая-то завязка.

— Облава будет?

— Возможно. Обговаривалось. После полуночи. От полиции — некий Мейер: хват крепкий. Куда пойдет — не знаю, но люди — готовы.

— Свистишь ведь, сучонок.

— А ты проверь, проверь.

Что я делаю? — вопил первый, привычный Конрад, Конрад-рисовальщик. Что я делаю? Они ведь — на ремни меня порежут. Или — и того хуже. Я ведь и в покере блефовать толком не умею! Второй Конрад только щерил зубы и не говорил ничего. Наверное, ничего и не надо было говорить.

— Смелый, значит? Хм… Ладно, убедил, покажем тебе наших копировальщиков — все равно работать им осталось… Закрывается лавочка, — хохотнул, увидев выражение Конрадова лица. Махнул бледному мужичонке: — Юхан, ноги ему развяжи.

Тот шагнул, присел. Казалось, весу в нем было — как в кошке: ни пол не скрипнул, ни подошва не шаркнула. Выражение высшей сосредоточенности было у него на лице: как — утром, давным-давно — у юнкер-офицера Клодта, вспомнилось отчего-то Конраду. Он шепнул в самое бледное, с желтизной, ухо:

— Киты и вправду поют.

И с удовлетворением заметил, как вздрогнул Юхан. Задрал голову — зрачок был огромен, во всю радужку. Но — ничего не сказал: подцепил веревку, поддел на нож… С треском лопнули волокна. Ступни тот час же защипало, забегали иголочки — Конрад зашипел, пережидая.

Но обрюзгший махал уже рукою:

— Пойдем, пойдем. Юхан — с нами, Белок — к Блотту сгоняешь, расскажешь, что художник напел.

В коридоре — узком и грязном — пахло прогорклым маслом и старой застиранной одеждой. По всем ощущениям, были они сейчас над землей, но невысоко, этаже на втором-третьем. Где-то вдали задребезжал вагон подвесной дороги. Это давало хоть какие-то ориентиры.

Прошли по коридору, свернули в короткий аппендикс, главный, шедший впереди, стукнул коротко: раз-два, раз-два, раз. За дверью передвинули что-то тяжелое, загремел засов. В темной щели мелькнул вороненый металл, щелкнуло — словно курок взвели.

— Трое, — буркнул обрюзгший. Махнул рукою: за мной, за мной.

Дверь захлопнули сразу за спинами.

Темнота за порогом была полная. Казалось, что комната — огромна и полна при том людьми. А вот тепла от живых тел — не было совсем: наоборот, холод царил почти могильный.

Юхан споткнулся там, на пороге: «Эд, погоди». Тот остановился сразу же — Конрад налетел на него с размаху, как в стену уткнулся. Спросил: «Что там?» «Все, все уже», — откликнулся Юхан. Конрад мельком отметил холодный ужас в голосе и одного, и второго (Эд? Ладно, учтем… — ухмыльнулся второй Конрад).

Потом скрипнула еще одна дверь, отбрасывая назад, откуда пришли, лучики рассеянного света — оказалось, что комната была маленькая и совсем пустая. Только у двери горбился некто: темный и приземистый, не разглядеть. Отчетливо — снизу, откуда отсвечивало — запахло горячим железом, ружейной смазкой, отгоревшим газом. «Вперед, вперед», — подталкивал в спину Юхан и вдруг прихватил за локоть, прошептал в самое ухо: «О китах — правду говорил?» Конрад кивнул — получилось совсем уж судорожно. Юхан коротко сжал пальцами локоть (пальцы были — как клещи, несмотря на малый рост): «После расскажешь. Но — смотри…»

Лестница была с истершимися железными ступенями: гудела под ногами, и гул уходил куда-то вверх и в сторону — словно в трубу. В стенах раз за разом возникали двери, отнорки, какие-то забранные то досками, то решетками проходы: но шли мимо, вниз, глубже, уже не в подвал, но в подвал подвала. «Сюда», — буркнул Эд и повел наконец по коридору. Казалось, что за ними неусыпно следят — то ли люди, то ли духи. Если верить всему, что рассказывали о Гибком Шульце…

Место, куда пришли, напротив, оказалось совершенно будничным и скучным: выцветшие матерчатые обои в мелкую сеточку, вытертая до блеска конторка в углу. Кипы бумаг: выплескиваются из шкафа на столы, под стену… Конрад нагнулся: связки прорисованных тетрадок тех самых графроманов и много-много чистых листов для работы.

— Кхе… — сказали вдруг из-за бумажных завалов.

— Свои, Мук, — тотчас громко произнес Эд, смешно растопырив руки.

— Вижу, что свои. Чужих я б уже положил — на счет раз, — голос был тонким, словно малярийный комар зудел.

Из кипы бумаг выдвинулся обрезанный ствол охотничьего ружья — под три патрона. Человека же — так сразу и не разглядишь: маленький, с лицом сморщенным, словно фига. Очечки на носу смотрелись трогательно и нелепо одновременно. Потом человечек ощерился, и стало видно, что рот у него полон конических стальных зубов — словно акула ухмыльнулась.

— Как твои детки, Мук? Трудятся?

— Трудятся. Куда ж им деваться? У нас — кто не работает, того едят, сам знаешь. Кругооборот живой материи, — человечек коротко хохотнул. — А это кто? — ткнул пальцем.

— Мясо для доктора, — ухмыльнулся Эд. — На последней, так сказать, прогулке. Покажешь своих?

— А Блотт мне голову не снимет?

— С Блоттом я договорюсь. А этому — все равно некуда теперь. Только вниз, под скальпель. Он, веришь ли, — художник, — Эд заржал, похлопывая себя по бокам.

— Ннну… Ладно, пойдем. Покажу. Пусть уж тогда, что ли, и место себе подберет. Чтобы потом не отвлекаться.

То, что теперь о нем говорили, совершенно на него не глядя, испугало Конрада довольно сильно. Но то, что оказалось за широкими, обитыми железом дверьми…

Длинная, словно вагон, комната. Столы в шахматном порядке, и за каждым… Сказать: «люди» — было совершенно невозможно. Когда-то — конечно. А теперь… Каждый — в ажурном, из прутьев склепанном кресле: снизу привинчен трехведерный бак, откуда и торчит туловище — без ног, оплетенное трубочками и шлангами. Правая сторона черепа обнажена, вместо глаза — плетево линз и бронзовых оправ для фокусировки. Вместо правой руки — система железных штырей, шипение пневматики, запах машинного масла. Сверкающие держатели, в которые вложены перья самопишущих ручек. Бледные тела там, где осталась еще плоть. Перед каждым на пюпитре — разделенные на листы графические романы. И — конторский ящик для готового продукта.

Тихий шорох перьев по бумаге.

Конрада вывернуло здесь же, под стеной — раз, другой, третий, тело будто зажило собственной жизнью, не давая роздыху.

Эд брезгливо отскочил, зубастый же глядел почти умильно.

— Проблевался? — спросил ласково. — Это ничего: привыкнешь. Здесь — все привыкают.

И захихикал, словно сказал шутку.

Конрад, наконец, справился с телом, отполз к другой стене, слезящимися глазами поглядел на одного, на другого.

— Это — что? — прохрипел.

— Копировальщики, — охотно откликнулся Эд. — Ты ведь хотел их увидеть, правда? Вот и увидел. Нам ведь, дружок, от тебя теперь скрывать нечего: тебе нынче одна дорога — сюда же, рисовать. Или по какой другой надобности Вивисектор тебя попользует. Он ведь — с прибабахом старик, мало ли на что ему человечина понадобится. Да не переживай так: до смерти он мало кого режет.

— А Фокс, Фокс — где?

— Какой Фокс?

— Тот, кто рисует для копировальщиков.

— Ах, этот… О нем, дружок, Нижних надо спрашивать; где-то там он рисует. Нам-то — по старой дружбе книжечки бросают: на день-другой, по уговору. Уж очень полюбили господа аристократы такие книжечки — даже странно как-то. Ладно, умаялся я что-то. Пойдем-ка, дружок, подремлем, пока старшие придут.

* * *

— Тихо, — одними губами сказал Юхан, впечатывая Конрада в нишу в стене. Конрад замер и даже дышать перестал: прошлый раз, в горле второго коллектора, научил его прислушиваться к такому тону Юхан.

Почти тотчас же мимо профырчала низенькая, едва до колена, самоходная тележка с пузатым топливным резервуаром в центре. По сторонам от него сидело двое подземников в этих своих пятнистых плащах. У одного на коленях лежал морской карабин, весело испятнанный зеленью и яркими синими пятнами. Сзади тележки был пристегнут вместительный короб, из которого мертво торчали чьи-то грязные бледные ноги.

Когда она скрылась за поворотом, Юхан ослабил хватку и присел под стеной. Снова вытащил захватанную бумажку, где у него были обозначены основные туннели.

— Так, — сказал. — Это у нас — что? Ага… Ага… — провел пальцем. Посмотрел по сторонам. Вздохнул. — Придется возвращаться назад. Проскочили развилку.

Поднялся и зашагал: невысокий, помятый, но странно обстоятельный при том.

Эта вот обстоятельность запомнилась Конраду еще там, в доме, когда Юхан, прежде чем отпереть каморку, тщательно вытер руки о рубаху мертвого Эда. Потом заставил Конрада помочь перетащить тело и аккуратно подтер пол, где натекла кровь. Бросил поверху ветошь — чтобы раньше времени не нашли, пояснил.

Как оказалось, с ножом он управлялся получше, чем Конрад — с карандашом. «Теперь у нас — два пера на двоих», — шутил, пока спускались по лестнице, но словно сквозь зубы.

Зачем? зачем? — шепотом кричал Конрад, когда они вошли в туннели, оставив лежать на пороге двоих людей Гибкого Шульца. Юхан, однако, молчал и только прикладывал палец к губам: после, после.

«После» наступило, только когда углубились в жаркие узкие отнорки Нижней Земли, как ее назвал Юхан. «Здесь другой закон, — сказал. — Здесь нам, верхним, слова нет: если пропадем — никто искать не станет. Многие пользуются, если припрет, но мало кто возвращается». «Они действительно крадут детей?» — спросил Конрад, а Юхан ухмыльнулся: «Многие верят, — сказал. — Но скажу так: берут, что им предложат. А сами… Узнай о таком — не просто о слухах, а о том, что правда крадут, — поверь, порвали б Нижнюю Землю, несмотря на всю ее пользу и здравый смысл. Но… в общем, разное говорят — о том же Совете Десяти, например…» Потом замолчал, и дальше рассказывать пришлось Конраду.

Все так же обстоятельно, но цепко Юхан выжал из него многое — очень многое. Если Конрад полагал, что сможет попросту морочить бандиту голову, то очень скоро понял, что — отнюдь нет.

«Значит, Хильда… — протянул Юхан. — Я много о ней слышал. Она и вправду такая красавица?» Расспрашивал неторопливо и пристально. «Фокс, — сказал. — Я, кажется, слышал о нем. И о вас, о сумасшедших художниках — тоже. Неужели верили, что рисунком можно изменить мир?» «Не изменить, — отвечал Конрад тихо. — Не изменить. Улучшить».

А потом он рассказал о китах — то, что примерещилось ему под бобами. Юхан слушал очень внимательно, присев на корточки и опершись ладонями о пол. Было жарко и душно, по отноркам ходил горячий ветер, приносивший странные неприятные запахи. «Значит, все правда, — сказал наконец Юхан, когда Конрад замолчал. Поднял лицо — глаза блестели лихорадочно. — Значит, все будет не зря. Пойдем-ка».

И они пошли.

Несколько раз возвращались, но все равно спускались — пусть медленно и словно по спирали. Порой тропинки были пробиты в диком камне, порой — лепились хрупкими мостками по стенам больших пещер. Всякий раз, приметив местных, приходилось таиться, заползая в трещины и темные места.

«Блотт держал для Шульца копировку и вообще — ставил связь с Нижней Землей. Но — все, дело закончилось, рыба стухла, — говорил негромко Юхан, разломив хлеб и сунув его с куском солонины Конраду. — Новых книг у Маленького Мука не было уже давно — и сказали, что и не будет. Что все поменялось. Что появилось… — он в затруднении пощелкал пальцами, — …появилось намного лучше рисунка. Не знаю — что. Не знаю». «А художник? Что с художником?» — выпытывал Конрад, но Юхан только качал головой. «Я вообще не знал о том, кто рисует, и рисует ли один. И вообще — был ли жив, когда рисовал. Ты ведь видел…»

На стенах за весь путь не встретили ни одной надписи. Знаков было много, а вот надписей — ни одной. Зато постоянно встречались разноцветные, чуть светящиеся узоры: спирали, круги, скопления точек… Очень похожие были и на плащах подземных — когда те попадались. «Это, думаю, вроде языка на самом деле, — говорил Юхан (он вообще начал много говорить, когда добрались до туннелей). — Они, есть такой слух, даже мир видят по-другому. Может, потому рисунки среди них и прижились».

И вот теперь он вел куда-то… «Есть место, ближе к верху, там недавно стало что-то затеваться. Потом — стихло, но… Но. В общем, если где и можно что раскопать — то точно там».

И уже почти добравшись — залетели.

Шли по туннелю, выбрав момент, когда стих даже дальний медленный рокот («Коллекторы там, газовый отстойник. Подземье ж городу газ дает, да машины обслуживает, потому их и терпят»). Были на полпути к дальнему квадратному зеву отнорка, что должен был вывести как раз к нужному месту, когда справа скрежетнула, откидываясь, дверь — и вышли трое. Все в плащах и темных обтягивающих голову шапочках с разноцветными полосами. У двоих — старые укороченные морские карабины, третий — нес, выставив перед собою, разноцветный тюк.

Юхан и подземные увидели друг друга почти одновременно. Ну, быть может, Юхан — на полсекунды раньше. Однако именно эти полсекунды все и решили. Конрад не успел и вздохнуть, а Юхан уже скользил к подземным. Движение было слитным, почти не распадающимся на фазы, слышно было только, как хрустнула кость, кто-то сдавленно захрипел, загремел по полу карабин. Четверо сплелись, распались… Выстрел крякнул почти неслышно — не громче, как если бы сломалась толстая ветка. И сразу все кончилось: трое лежали, а Юхан, прижимая ладонь к животу, шел назад, к Конраду.

— Все, — сказал и обвалился головой вперед: Конрад едва успел его подхватить. Ткань на животе, чуть пониже диафрагмы, была темной, а рука Юхана — красной.

Конрад уложил его лицом вверх, беспомощно огляделся. Надо было что-то делать, но он никак не мог сообразить — что.

— Глупо все-таки, — вытолкнул Юхан, пытаясь подогнуть ноги. — Глупо… Киты — не летают… А Ирландца Шульц решил убрать — сам слышал… Надо бы сообщить…

И умер.

Конрад сидел, не зная, как теперь быть. То есть, мысли в голове крутились, однако же — будто вхолостую.

Встал, подошел к троим, что лежали возле так и не закрытого прохода: были они угловатыми, словно подростки. На всех троих — полумаски респираторов, делающие лица похожими на жабьи морды. Глубокие капюшоны. Огромные темные глаза — наверное, чтобы лучше видеть в темноте.

Преодолевая брезгливость, Конрад пошарил по одному из тел: на поясе у мертвеца был холщовый, прошитый суровой ниткой подсумок. Были там моток проволоки, мешочек с сухими квадратами, похожими на галеты, цветной мелок (мелок Конрад сунул себе в карман) и — книжечка в мягком переплете. Еще не достав ее, только нащупав, Конрад уже понял — что. Ричард Фокс догнал его, пусть даже и в таком вот виде.

Бумага была плотной и немного скользкой на ощупь. И — книга несколько отличалась от всего, что Конрад уже видел. Прежде всего, была не нарисована от руки, а потом сшита, но — отпечатана. Изображение, что правда, нисколько не напоминало обычную книжную гравюру: все линии предельно четкие, полутона не смазывались. Как можно было такого добиться, Конрад не знал.

Как-то.

И — в книге не было слов. Графический роман, правда, в любом виде не был богат на слова, но они оставались всегда. Играли роль переключателя внимания, и как без них обходиться — не представлял, кажется, никто. Да и само понятие «текст» — обязывало. Об этом в свое время много говорили в «Обществе». Правда, даже тогда дальше разговоров никто не шел. А тут…

А потом зашевелился один из подземников: короткими ломаными движениями, словно раздавленная гусеница. Плащ с неприятным шорохом елозил по полу. Выбросил тонкую цепкую руку, ухватился за ствол карабина. Конрад вскрикнул (словно птица — пронзительно и коротко) и потянул оружие на себя. Наверное, задел спусковой крючок…

Подземника отбросило, и он замер ворохом тряпья. Откуда-то сзади, словно эхо, пришел нарастающий железный лязг.

Потом для Конрада наступил провал. Пришел в себя в вонючей щели, укрытый с головой плащом подземника. Плащ пах какой-то химической дрянью и кровью. Вспомнить, как он раздевал мертвеца (а откуда же иначе мог взяться плащ?), Конрад не мог. Как не мог вспомнить, зачем забрал респираторную маску и зачем — надел. Гадливо содрал: в голове шумело, руки тряслись и отказывались слушаться. Оказалось — содрал совершенно зря: в воздухе носилось такое амбре… Остро пахнущая дрянь, блевотина пополам с тухлыми яйцами; в голове сразу же зашумело сильнее. Пришлось натянуть респиратор снова. Где-то глубоко, в недрах, раз за разом гремело: словно били в огромный барабан — удары ощущались не ушами, но всем телом.

Конрад заворочался — и оказалось, что стена, в которую он уткнулся, не каменная, но из прогнившего дерева: треснула, и, расставив руки, он заскользил вниз.

Там, куда съехал, было попросторней, но передвигаться можно было только на четвереньках. Под ногами неприятно шуршало, словно бумагой по жести. Ход, наверное, изгибался вправо, потому что Конрад постоянно утыкался левым плечом в стену. Темнота стояла кромешная — даже дышать было трудно, воздух приходилось глотать, как студень, насильно проталкивать в горло. Потом опора под руками пропала, и Конрад кувыркнулся головой вперед. Упал на что-то мягкое, скатился, замер, прислушиваясь. Было тихо. Он шевельнулся, вставая на корточки, зацепился за что-то, и это «что-то» тотчас рухнуло — с коротким отчетливым лязгом. Конрад снова замер, но и в этот раз все было тихо. Откуда-то снизу пробился свет и — одновременно — быстрый стрекот: словно от швейной машинки.

Конрад осторожно, шаря руками вокруг, придвинулся ближе: под самой стеной были узкие длинные щели, забранные жалюзи, свет — прерывистый, словно на сеансе светографа, — шел оттуда.

Да это же и есть светограф, — понял вдруг. И сразу вспомнилось, как покойник Юхан говорил о Подземье, что, мол, слова им здесь не нужны, а нужны — краски и знаки.

Но если это — светограф, значит, сам он…

Конрад огляделся: света как раз хватало на то, чтобы не спотыкаться обо все подряд. Он был в квадратной небольшой комнатке с высоким потолком. У стен, под потолок, стояли полки. Он пошарил рукою — на полках жестяные коробки, в каких механики в светографе хранят пленки. В одном месте — шуршащей грудой навалены целлулоидные обрезки. Конрад прихватил парочку кусков, смотал, сунул в карман — пригодятся. Снова прилег у стены.

Щели были узкими, прорезанными под неудобным углом: почти ничего не увидеть. Ясно оставалось одно: там, внизу, вовсе не зал для зрителей, а, скорее, что-то вроде мастерской. Впрочем, отсюда, сверху, виделся и кусочек натянутого полотна, однако разобрать что-либо совершенно невозможно. Какие-то полосы, пятна…

Конрад всмотрелся до боли в глазах…

И картинка вдруг сложилась: Конрад понял, что смотрит на оживший роман. Герои, похоже, были не живыми, а рисованными. Мелькнула растопыренная пятерня, налитый кровью глаз… Кажется, он сам только сегодня задумывался над такой возможностью, но — как над курьезом. А здесь…

Или — что-то другое?

Скрипнул металл, на стене напротив прорезалась щель, и там, в проеме двери, встал кто-то: сгорбившийся, тщедушный. Конрад замер, припав к полу и стараясь не дышать. Человек сделал шаг, другой, ведя руками по полкам. От Конрада его отделяли только два ряда ящиков, наваленных в центре комнаты. Вот сейчас он обернется…

Треска первых выстрелов Конрад просто не разобрал за стрекотом светографического аппарата внизу. Просто человек вдруг стремительно развернулся к двери и бросился наружу, задержавшись лишь для того, чтобы посмотреть влево-вправо по коридору. И сразу же замолчал стрекот светографа внизу, а где-то в стороне отчетливо ударили: раз, два, три — выстрелы. Глухо ухнуло, с потолка посыпалась крошка.

Конрад медленно, на корточках, пробрался к двери, выглянул в коридор: тот загибался, уходя под легким наклоном вниз и вправо. Там, справа, кто-то лежал, раскидав ноги, трещали выстрелы, донесся легкий запах дыма. Конрад метнулся в другую сторону, вверх по коридору: в эту сторону тот шел прямо, без изгиба.

На цыпочках добежал до поворота — и там его сбили с ног, навалились сверху, выворачивая руки. Он рычал и брыкался, пока ему не наступили на спину, заламывая подбородок вверх. Содрали маску.

— Вот это да, — произнес вдруг мощный, хорошо поставленный голос, и Конрад сразу перестал сопротивляться. — И что же вы здесь делаете, господин Ауэрбах?

* * *

Чай горчил.

Вкус Конрад еще мог различать, а вот смысл того, что говорил юнкер-офицер Хлодвиг Клодт — стремительно ускользал в дыру, что образовалась вместо сознания. Сижу, словно кукла, — подумалось вяло и тотчас застучало: кукла! кукла! кукла! Марионетка с обрезанными ниточками.

— Господин Ауэрбах, — рокотал между тем Клодт, — мы со всей ответственностью можем заявить, что если бы не наше стесненное положение, то Канцелярия Его Величества никогда бы не посмела вовлечь вас в это дело вот так, втемную. Однако обстоятельства… Мы никак не смогли бы по-другому разворошить это гнездо, а безопасность города требовала…

Кажется, он — разными словами — повторял это уже трижды. Или дважды.

Еще господину Клодту хотелось знать, кто начал стрельбу в тоннелях за полчаса до начала операции, чем поставил все дело на грань срыва, однако в этом Конрад помочь ему не мог. Да и вообще, наверное, что бы там ни говорил господин юнкер-офицер, — не мог.

В комнату то и дело входили какие-то чины — армейские либо официалы Канцелярии. Военные были прокопчены, от них несло той гадостью, которой пропахло все внизу, люди же Канцелярии в большинстве своем выглядели с иголочки. Правда, господин Клодт тоже был прокопчен.

— У вас сажа на щеке, — сказал Конрад и показал рукою.

Господин Клодт рассеянно мазнул ладонью по лицу, сбившись с накатанной колеи разговора.

Изменять мир, вяло подумалось Конраду. Смешно.

Он отставил чашку и встал.

— Я, наверное, пойду. Все равно толку от меня в этом… — он неопределенно повел вокруг руками, — …толку от меня чрезвычайно мало. Кстати, если вам это интересно, за копировальщиками стояли люди Гибкого Шульца, но копий больше не будет — передали, что художник больше не при делах.

На миг в глазах господина Клодта мелькнул неподдельный интерес.

— Вот как? Значит, они все же потеряли Фокса… А вы — конечно, можете идти, господин Ауэрбах. Полагаю, на днях вас могут пригласить на Золотой проспект — решить некоторые формальности… Думаю, определенная компенсация…

Конрад кивал, особо не вслушиваясь. Потеряли Фокса, думал он. Потеряли. Какие же вы все же суки, господа государственные мужи!

С шумом ввалился морпех, навис над столом, возле которого стоял Клодт. «Газы, — донеслось до Конрада. — Перекрыли туннели… Второй взвод… Троих — на куски». Его изрядно шатало.

Не оставалось сил даже на злорадство.

Медленно, шаркая и приволакивая ноги, Конрад дотащился до выхода из здания: штаб разместили наискосок от площади, в пустом доме над коллекторами. Все почти успокоилось, и только внизу еще приглушенно охало эхо не то взрывов, не то обвалов. Двое морпехов, охранявших вход, покосились на Конрада, но препятствовать не стали: в конце концов, человек выходит, а не пытается войти. Тяжелый подземский плащ ему заменили на армейскую шинельку, но вот запах…

Песочные часы на площади были расколоты, и золотые невесомые секунды просыпались теперь на промерзшую мостовую вперемешку со снежными иголочками. Время — закончилось, — все так же вяло подумал Конрад. Время — закончилось и здесь тоже. Неподалеку от часов топтались сыскные дознаватели, на земле — несколько накрытых рогожкой тел. Конрад повернулся и пошел в другую сторону.

Что его заставило поднять голову — он так и не понял. Может быть, перезвон трамвая. Может, отсвет лунного света.

Там, над площадью, поднималась башня — метров на сорок. Обычно на праздник ее украшали флагами и подсвечивали снизу мощными тысячеваттными лампами переносных прожекторов. Но сегодня — сегодня там, высоко в небе, парил кит. Нет — Кит. Мощное тело, насыщенные переходы белого и черного… Конрад мог бы поклясться, что почти узнает руку художника.

Неужели? — толкнулось в самое сердце, и он почувствовал, что оседает на обледенелую мостовую. Неужели?

К нему бежали люди, но Конрад глядел только туда, где в ночном небе парил Кит. Кит, который научился летать.

ЧАСТЬ II. В ПОИСКАХ

ПОДЗЕМНАЯ ДЖУЛЬЕТТА: ИСТОРИЯ АРИСТОКРАТА

«Сегодня!»

Такой была первая мысль, пришедшая с пробуждением.

Он сел в постели и с хрустом потянулся.

«Сегодня!»

С этой же самой мыслью он опустил ноги на пол, нащупал атласные тапочки и сунул в них ступни. Просторный халат обнял плечи, после чего Артуро де ла Коста, последний — и, возможно, не самый удачный — отпрыск своего рода отправился умываться. Включать титан и греть воду он не стал — чтобы быстрее проснуться. День начинался такой, что жалеть и баловать себя не хотелось.

Сегодняшний день!

Не обращая внимания на холодные струйки, змеящиеся по плечам и груди, Артуро внимательно изучал в зеркале свое отражение, пытаясь понять, что же чувствует на самом деле: предвкушение? вожделение? азарт? страх? А может, и то, и другое, и третье, и четвертое, помноженные друг на друга?

Душа маялась: прыткое ликование сменялось тягучим страхом, приступы желания оборачивались брезгливым отвращением. Он сам не мог понять, действительно ли хочет того, за что заплатил.

— Сегодня! — твердо произнес последний из рода де ла Коста.

Отражение — узкое вытянутое лицо, капризная линия губ, породистый нос с характерной горбинкой — медленно и торжественно кивнуло. Артуро взбил пену и, взяв в руки бритву, начал приводить себя в порядок, уделяя особое внимание щегольской ниточке усов.

«Сегодня!» — мысленно произнес он и тут же выругался: рука дрогнула и оставила на коже едва заметный порез.

Старина Паоло Веццо, как обычно, встретил его во второй гостиной, приспособленной под фехтовальный зал. Несмотря на упредительные манеры и вышколенный вид, это был не дворецкий, а, скорее, настоящий мажордом, служащий семейству де ла Коста вот уже третий десяток лет. Сказать по чести, Артуро не представлял, во что превратится фамильный особняк, если Паоло когда-нибудь покинет его больше чем на неделю.

Мажордом уже был облачен в фехтовальный костюм. Серебряный поднос, на котором красовались подрумяненные тосты с беконом и чашка дымящегося кофе, казался в его руках совершенно лишним. Артуро не удивлялся: так начиналось каждое буднее утро.

— Доброе утро, сеньор, — склонил голову Веццо.

— Доброе, Паоло.

Молодой де ла Коста старался держаться со старым слугой приветливо. После смерти отца прошло уже больше месяца, и Артуро опасался, что со дня на день Веццо может потребовать выходное пособие. Одно дело служить такому влиятельному и уважаемому человеку, как де ла Коста-старший, и совсем другое — его беспутному отпрыску. Только приняв на себя бремя старшего в роду, Артуро начал понимать, сколь многое не только в хозяйстве, но и в финансовых делах семьи де ла Коста держится на аккуратности, пунктуальности и педантичности Паоло Веццо.

Остаться без него — все равно что без рук. Придется позабыть привычную праздность и браться за нуднейшую рутину ведения дел — или нанимать нового управляющего, что по нынешним временам тоже не так-то просто.

Да и разминаться по утрам будет не с кем…

— Я немного проспал? — спросил Артуро, прихлебывая кофе.

— Самую малость.

Паоло терпеливо дождался, пока де ла Коста закончит завтрак, облачится в костюм для фехтования и возьмет рапиру. Отсалютовав хозяину, Веццо встал в защитную стойку.

Артуро атаковал в непривычной для себя агрессивной манере. Рапира жалила и рассекала воздух, старый мажордом едва успевал парировать выпады, медленно отступая в конец зала. Несмотря на происхождение, Паоло Веццо не жаловал италийский стиль фехтования с характерными низкими стойками и размашистыми ударами, однако в защите от него был весьма искусен…

Ныне — в эпоху револьверов и первых автоматических пистолетов — аристократы уже не носили шпаг, но в семействе де ла Коста фехтование считалось для мужчин занятием обязательным. Избавившись от диктата всесильного отца, Артуро и не подумал изменить традиции. Ему казалось, что ежедневные упражнения — это дань уважения долгой череде предков, наверняка с неодобрением посматривающих сверху на своего взбалмошного потомка.

А основания для неодобрения у них, безусловно, имелись. Избавленный от особых пороков, младший де ла Коста вырос практически лишенным и добродетелей. Скорее равнодушный, чем жестокий, лицемерный, чем лживый, легкомысленный, нежели похотливый, поверхностный, нежели недалекий, Артуро производил впечатление обломанной ветки, влекомой бурным течением жизни.

И он давно уже отдался на волю волн — человек без определенной цели и даже без серьезных желаний. Артуро слишком быстро уставал от любых впечатлений, которые приносил проплывающий мимо мир.

Еще до смерти отца молодой аристократ пресытился теми развлечениями, что мог дать Кетополис. Балы и опера наводили на него скуку. Скоротечные романы тяготили необходимостью изображать галантного кавалера. В спорах о политике, женщинах и играх де ла Коста раздражался самим фактом существования людей, несогласных с его мнением.

Одно время отец собирался отправить его учиться в Навигацкую школу, но карьера военного офицера явно не подходила переменчивому и непостоянному Артуро. И потом, гибель младшего офицерского состава считалась не таким уж редким делом, а де ла Коста-старший боялся отойти в лучший мир, так и не увидев наследников. По этой же причине он не отправил отпрыска в Европу, где у семейства имелись свои предприятия, управляемые поверенными, и где молодому человеку следовало бы получить серьезное образование. В Европе царило беспокойство — социальное, международное, политическое… Де ла Коста-старший не хотел рисковать.

До тех пор, пока Артуро не обзаведется семьей и наследником, отец намеревался держать его подле себя. Сильный и жесткий мужчина, разочаровавшийся в сыне, он с нетерпением ждал появления внука, который мог бы реализовать его надежды и мечты.

Но последний из рода де ла Коста давно строил жизнь по собственному разумению. Очень скоро он испробовал все, что в Кетополисе можно было купить за деньги. Перспективный молодой аристократ, некогда блиставший на балах и светских приемах, Артуро все чаще оказывался замешанным то в нелепых выходках Клуба Завидных Холостяков, то в мутных историях, связанных с сомскими бобами. Перед ним распахнули двери опиумные курильни Пуэбло-Сиама и сомнительные заведения Горелой Слободы, а бульварные газетенки трепали его имя, как охотничья собака подбитую птицу.

Если Артуро о чем и думал, то никак не о продолжении славного рода де ла Коста. Его эпатажное поведение вызывало неослабевающий интерес прекрасной половины кетополийского аристократического общества. Но повышенное внимание женщин лишь окончательно утомило, развратило и разочаровало Артуро.

Увы, ни ожиданиям, ни мечтам его отца не суждено было сбыться. Со старым графом покончили собственные привычки. Врачи заявили, что де ла Коста-старшего убили любимые манильские сигары — огромные, как макеты дирижаблей, — одна из которых неизменно дымилась у него в руке или в зубах.

Казалось, что теперь, окончательно избавившись от родительского надзора и получив доступ к огромному состоянию, молодой граф пустится во все тяжкие. Однако меланхоличная и капризная натура внезапно заявила о себе — и с момента смерти отца Артуро резко переменился. Он стал избегать толпы, собраний, попоек с приятелями из Клуба, да и вообще выходил из дома только по настоянию Паоло Веццо, когда этого требовали неотложные дела. Остальное время Артуро проводил в опиумных или винных грезах, пытаясь разглядеть в диковинных видениях ту идею, что вновь озарила бы его беспросветно серую жизнь.

…И вот теперь Паоло Веццо недоумевал, что вдруг нашло на его молодого господина. Казалось, того распирает неведомая энергия, заставляя чуть не грудью бросаться на рапиру противника. В зале стоял лязг смыкающихся клинков, изредка перемежаемый отрывистыми выкриками Артуро.

И все же опыт превозмог буйство молодости. Де ла Коста никак не удавалось пробить оборону старого мажордома, а держать взятый темп долго оказалось затруднительно. Сказывались и бессонные ночи, сожженные на смоченном абсентом кусочке сахара, и опиумные бдения, и, конечно, короткие минуты слияния с неведомым под воздействием синих сомских бобов… И пяти минут не прошло, как дыхание де ла Коста сделалось тяжелым и неровным, по лицу поползли капли пота. Веццо же, прекратив отступление, понемногу начал контратаковать.

Наконец молодой аристократ отступил на шаг и снял маску.

— Довольно, Паоло, у меня вся грудь в синяках. Ты крепок как мореное дерево, упрямый старик!

— Вы сегодня избрали несколько опрометчивую тактику, сеньор, — не скрывая, что польщен грубой, но все же похвалой из уст молодого господина, произнес мажордом, в свою очередь опуская рапиру и снимая маску.

На самом деле возраст Веццо давал о себе знать, и еще как! Сердце пестиком в ступке толклось под ребрами, легкие горели от нехватки воздуха, и только привычка хранить невозмутимость, какой могли бы позавидовать хваленые английские дворецкие, заставляла пожилого итальянца держаться как ни в чем не бывало.

— Сегодня! — неожиданно рассмеялся де ла Коста. — Вот именно, Паоло. Сегодня!

Последнее слово он произнес с такой значимостью, что Веццо невольно наморщил лоб, пытаясь сообразить, не запамятовал ли он какую-то важную дату. Младший де ла Коста не стал ничего объяснять, приказав только приготовить к обеду дорожный костюм.

— Мы куда-то едем? Приготовить ваш мобиль?

— Нет, Паоло, ты никуда не едешь. Это у меня будет небольшое путешествие, — улыбаясь своим мыслям, ответил де ла Коста. — Я вернусь сегодня поздно и почти наверняка не один. Пусть в комнате будет вино, и все. Никакого ужина, никаких цветов, и ты тоже не потребуешься. Можешь составить собственные планы на вечер, а то и… — он заговорщицки подмигнул мажордому, окончательно введя того в недоумение, — на ночь.

День проходил как обычно. До обеда Артуро рассеянно пролистал газеты, принесенные Паоло Веццо, — «Курьер Кетополиса», «Полицейский вестник», «Кетополис для всех», — потягивая из бокала сухой херес. После ознакомления с новостями он нехотя взялся за корреспонденцию.

Своей доли внимания ждали письма и отчеты от поверенных, а также бесчисленных торговых партнеров отца. Но сегодня думать о делах было решительно невозможно! Тем более, что эти письма обычно зачитывал молодому хозяину Паоло — отрывками, вкратце доводя до того суть изложенного и просимого, а заодно подсказывая, как, в каких словах и используя какие обороты лучше ответить.

Немало пришло и личных писем. Среди прочих конвертов Артуро обнаружил изящно оформленное приглашение в Оперу от Клуба Завидных Холостяков — сборища молодых, не обремененных принципами классической морали, финансовыми проблемами и грандиозными планами на будущее аристократов Кетополиса. Несколько «подвигов» Артуро в свое время так впечатлили общественность, что с тех пор секретарь Клуба исправно присылал в особняк де ла Коста уведомления о деятельности Холостяков, присовокупляя приглашения на мероприятия самого разного свойства.

На сей раз в письме, к которому прилагалось приглашение на премьеру долгожданного «Левиафана», выражалась надежда на то, что Артуро де ла Коста соизволит приобщиться к высокому искусству… с одной, правда, маленькой оговоркой. Поскольку часть расходов на приобретение билетов для Клуба взял на себя неназванный меценат, членам Клуба предлагалось поддержать затеянную им акцию. А именно: «за недостаток уважения к нравам и обычаям нашего славного города» освистать заморскую звезду — приглашенного на ведущую партию знаменитого русского певца Федора Шаляпина.

Хмыкнув, де ла Коста отложил приглашение в сторону.

Конечно, не побывать на премьере «Левиафана», о которой только и говорят последние два месяца на всех углах, для человека благородных кровей — чистейшей воды моветон. Но, увы, у него другие планы на вечер.

Впрочем, почему «увы»?

«Сегодня!» — напомнил себе Артуро, и его тонкие капризные губы скривились в хищной ухмылке.

Он выдвинул нижний ящик стола и извлек на свет небольшой хромированный револьвер с серебряными накладками и рукояткой, отделанной костью нарвала. На костяных щечках красовалась изящно вырезанная сцена: кальмар, душащий в своих щупальцах кашалота.

Откинув барабан, де ла Коста вытряхнул на руку желтые цилиндрики патронов и самым тщательным образом исследовал каждый. Получая явное удовольствие от процесса, он вогнал патроны обратно в барабан, крутанул его и защелкнул. Далее Артуро проделал нечто странное, весьма удивившее бы Паоло Веццо, стань он тому свидетелем. Достав из того же ящика обыкновенную винную пробку, Артуро вставил ее между взведенным курком револьвера и капсюлем патрона. Потрогав большим пальцем пробку сбоку, он убедился, что та не вылетит от случайного нажатия. Теперь при нужде можно было скрытно опустить руку в карман, выдавить пробку пальцем и стрелять, не тратя времени на взвод курка.

Этому приему, не вяжущемуся с благородным происхождением, де ла Коста научился у человека, на встречу с которым сейчас, собственно, и собирался.

Пару лет назад в поисках острых ощущений де ла Коста связался с компанией лихих контрабандистов. После выспреннего, щепетильного и суетливого общества кетополийской аристократии мир новых знакомцев казался Артуро наполненным истинной романтикой и красотой смертельного риска.

Бродяги разной масти по мелочи протаскивали в город все, что только подпадало под канцлеровы запреты и акцизы, а оттого — по закону компенсации — махом вырастало в цене. Какое-то время Артуро находил мрачное удовольствие в том, что мешает имя предков с грязью и плюет на сословные предрассудки Кетополиса, занимаясь вещами совершенно недопустимыми.

Но и эти впечатления приелись очень быстро.

Новый приступ меланхолии заставил Артуро прекратить заигрывания с обитателями городского дна. Ни одна из афер, в которых поучаствовал де ла Коста, не принесла сколько-нибудь ощутимой прибыли. Всякий раз барышей хватало едва-едва на то, чтобы покрыть предварительно понесенные расходы. А дважды и вовсе все шло прахом из-за внезапных облав «каракатиц» и Досмотровой службы — приходилось уносить ноги, бросив товар, деньги за который, понятно, были выплачены вперед.

Убрав револьвер в карман дорожного платья, Артуро де ла Коста извлек из гардероба трость черного дерева с серебряным навершием в виде взлетевшего в прыжке дельфина-афалины. Хвост животного изгибался так, что образовывал нечто вроде гарды, прикрывающей руку владельца трости. И это не было ни случайностью, ни художественным изыском: Артуро потянул за рукоять, из трости выскользнул клинок толедской стали с легко узнаваемым клеймом великого оружейника Хуана Ортеги. Будучи полой, трость скрывала внутри короткую, но прекрасно сбалансированную и острую как игла шпагу, настоящее произведение искусства.

Полюбовавшись, Артуро спрятал оружие в ножны-трость и направился к дверям.

Особняк де ла Коста стоял на восточном склоне Монте-Боки, недвусмысленно обозначая положение его владельца в кетополийском обществе: выше располагались лишь дворцы особ королевского рода. По пологой гаревой дорожке Артуро спустился к воротам, и молчаливый привратник-колумбиец закрыл калитку за молодым хозяином.

Предельная улица служила вполне зримой чертой между истинной знатью и просто преуспевающими гражданами. Публика, прогуливающаяся по широким тротуарам с разных сторон улицы, никогда не смешивалась.

Артуро, то и дело раскланиваясь со знакомыми, небрежной походкой шел по «верхней» стороне. Дважды он весьма категорично пресек попытки заговорить с собой, заслужив недоуменные и неприязненные взгляды в спину.

Не сказать, что это сильно его озаботило. В светском обществе Артуро уже успел приобрести репутацию мрачного буки, которая неплохо защищала от нежелательного общения, но действовала, увы, не на всех…

Как говаривал мудрый Паоло, была бы устрица, а лимон найдется — из идущего навстречу Артуро экипажа буквально выпал жизнерадостный толстяк и вскинул руку в приветственном жесте.

Барон Мильс относился как раз к той категории людей, кому всегда глубоко наплевать на настроение собеседника, когда они сами не прочь поговорить.

— Артуро, любезный мой, как рад я вас видеть! — нимало не тяготясь правилами приличия, закричал Мильс, одной рукой придерживая на голове модный цилиндр, а другой оживленно потрясая перед собой скомканной газетой. Невысокий, но объемистый, почти квадратный, на своих маленьких ножках барон больше всего походил на огромную тумбочку — его большая голова сидела прямо на плечах, почти лишенная шеи. Из-за несуразной внешности и эксцентричной манеры поведения он частенько становился мишенью для шуточек и героем эпиграмм.

Наиболее агрессивные выпады в свой адрес жизнелюбивый барон отражал невероятно едкими и циничными фельетонами, а недоразумения более сложного или слишком личного характера улаживал либо деньгами, либо недвусмысленным оскорблением обидчика. Учитывая, что барон Мильс был вице-президентом Королевского Охотничьего Стрелкового Клуба Кетополиса и неоднократно брал призы в стрельбе из самых разных видов оружия, на сатисфакции настаивали очень немногие.

В последнее время барон благоволил молодому де ла Коста и при каждом удобном случае старался втянуть его в беседу. Поскольку это обычно выливалось в пространные монологи Мильса на любую из обсуждаемых в обществе тем, Артуро не был рад повышенному вниманию толстяка к своей особе.

— Вы только посмотрите на это! Возмутительно! — едва поравнявшись с Артуро, со свойственной ему экспрессией вскричал Мильс и сунул молодому графу под нос истрепанную газетенку.

— Вы говорите о сегодняшнем взрыве? — осторожно осведомился де ла Коста.

Сам он был не в курсе подробностей случившегося, но всеведущий Паоло Веццо, провожая молодого господина в город, не преминул попросить Артуро об осторожности в связи с этим происшествием.

— Взрыв? Ха, взрыв! И что с того? В этом городе постоянно что-то взрывается — само или с благословения известных людей. То паровой котел у пассажирского мобиля, то бомба у стен Совета. Рано или поздно на город рухнет еще и пылающий дирижабль — вот это будет спектакль, скажу я вам! Смотрите лучше сюда!

Барон всучил газету де ла Коста:

— Свежайшая! Эти мерзавцы в Воздушно-Почтовой Компании, скажу я вам, отрабатывают свои деньги!

— Мне, кажется, незнаком язык, на котором это написано, — пробежав глазами по мешанине латинских и диковинных паукообразных букв, признался Артуро.

— О, мой юный друг… Это же русский! — откликнулся Мильс, довольный возможностью в очередной раз щегольнуть своими энциклопедическими познаниями. — Совершенно варварская страна и совершенно очаровательный язык! Но ваше счастье, что вы не можете это прочесть! Возмутительно! Эти северные варвары-полуазиаты, эти чертовы потомки скифов смеют высказывать нам свои претензии! Их, видите ли, шокирует наша социальная система. А ведь сами лишь каких-то сорок лет назад отменили позорный феодальный пережиток — это их крепостное право.

— Какое им дело до Кетополиса? России разобраться бы в своих менуэтах с Европой, — Артуро имел неосторожность проявить видимость интереса, и барон Мильс немедленно вцепился в него как клещ.

— Вот именно, друг мой! Вот именно! Какие-то русские, еще вчера гнувшие спину на полях своих господ, смеют критиковать нас за то, что мы используем труд пещерников! Страна, управляемая tsar и даже не имеющая собственной конституции, смеет поучать нас — наиболее просвещенную и развитую державу в мире! Экие стервецы! Попомните мои слова, юный граф! Россия, а не Германия станет оплотом этой новомодной заразы — социализма. Вот смотрите, что пишут! — барон Мильс начал цитировать, жестикулируя с таким ожесточением, что прохожие шарахались в сторону и с недоумением оглядывались на странную пару. — «Совершенно возмутительно для Европы закрывать глаза и поддерживать добрые торговые отношения с агрессивной морской державой, пропагандирующей культ силы и до сих пор зиждящейся на рабском труде»! Нет, после подобных слов я, право, только порадуюсь обструкции, которую Гибкий Шульц устроит сегодня вечером русскому выскочке Шаляпину!

Куда любопытнее было бы расспросить о Шульце и Опере, но Мильс явно ждал совсем другого вопроса.

Молодой аристократ, незаметно вздохнув, поддержал беседу в избранном бароном русле:

— Под рабами, я так понимаю, они подразумевают морлоков?

Кетополис существовал во многом благодаря беспросветному труду человекоподобных созданий, загнанных в бесконечные лабиринты катакомб. В руках подземных находилась канализация Кето, его котлы и насосы для ферментации отходов и получения газа, подавляющее большинство горных разработок. Но обсуждать данную особенность градоустройства в аристократическом обществе считалось неприличным.

Однако для Мильса запретных тем не существовало.

Эксцентричный барон мгновенно оставил в покое «чертовых потомков скифов», осмелившихся критиковать его любимый Кетополис, и воспользовался вялым вопросом Артуро как трамплином:

— Морлоки? Пфф! Умоляю вас, граф де ла Коста! Они всю жизнь были «пещерниками» и «подземными»! Но чертов англичанин, писака Герберт Уэллс издал свою «Машину времени» — и пожалуйста! Мы как канарейки талдычим: «Морлоки, морлоки!»

— Не читал.

— О, это не повод печалиться, мой юный друг! Пустая трата времени. Весь мир в один голос восторгается проницательностью и удивительным полетом фантазии этого Уэллса, и как он сумел приподнять завесу времен на сотни лет вперед. А между тем это восхищение совершенно незаслуженно.

— Отчего же?

Общество приставучего как кальмарья присоска барона тяготило Артуро, но он надеялся, что рано или поздно им встретится кто-нибудь из многочисленных знакомых Мильса и барон переключится на новую жертву.

— Ну как же? Впечатлительный Уэллс, потрясенный пребыванием в Кетополисе, всего лишь создал аллегорию, пародирующую наше с вами общество! Просветленные элои благоденствуют наверху за счет диких и примитивных морлоков, живущих внизу. Мир будущего? Чушь! Сегодняшние реалии Кетополиса! Даже пожирание морлоками своих якобы хозяев — не что иное, как метафора. Уэллс почти дословно пересказал наши городские легенды о том, что пещерники похищают детей.

Мимо беседующих аристократов проскользнули, смущаясь и опуская глаза, прелестные гимназистки. От наметанного глаза барона не ускользнуло, какими взглядами девицы тайком одарили его молодого спутника. Прожженный ловелас, Мильс даже красноречиво поднял бровь, приветствуя успех де ла Коста, но Артуро лишь небрежно пожал плечами.

Его скука приумножалась.

— Вот увидите, он еще про нашего Вивисектора книгу напишет. Я даже вижу фабулу — сумасшедший ученый, прячущийся на затерянном в океане острове, где проводятся жуткие эксперименты над людьми! Он делает из них жуткие полуживые автоматы… хотя нет, мы же говорим об аллегории. Делает из них животных? Или вообще делает из животных людей! Как вам? В Кетополисе за такое сочинение не дадут ни гроша, но за пределами нашего города книга пойдет на ура. Я вот думаю даже: может, опередить мистера Уэллса и самому взяться за перо? Полагаю, у меня выйдет недурно!

— Возьмитесь, барон, — великодушно согласился де ла Коста. — В самом деле! Перо подчинится вашему темпераменту!

Мильс остановился, чтобы поцеловать ручку не то знакомой, не то очередной пассии, так пышно упакованной в галлийские кружева, что рассмотреть фигуру не представлялось возможным. Артуро воспользовался этим подарком судьбы, выкрикнул скомканные слова прощания и бросился через мостовую к пыхтящему у противоположного тротуара мобилю.

— Куда изволите, господин хороший? — жизнерадостно поинтересовался белобрысый детина скандинавской наружности.

От изрядно вытертого на локтях шоферского волчьего кожушка пахло зверем.

— Гони к Стаббовым пристаням! — приказал де ла Коста. — Двойная плата.

Шофер пожал плечами и, потянув свисающую сверху треугольную ручку, дал предупредительный свисток.

Мобиль окутался горячей белесой дымкой. Ближайшие к машине прохожие подались в стороны, не скрывая недовольства. Шофер покосился на странного пассажира, недоумевая, что такому холеному красавчику, «чистенькому», могло понадобиться в самом мрачном углу Кетополиса.

Вряд ли можно было найти в городе более неподходящее местечко для высокородного аристократа, чем Стаббовы пристани.

В Кетополисе хватало захолустных окраин, недружелюбных к жителям Бульваров и Монте-Боки. Нищие рабочие пригороды тянулись от города на север к Ганаю и Патройе, на восток по обе стороны Баллены — до заболоченных берегов Переводья, на юг — до меловых пустошей Белых холмов. Предместья были прибежищем людей, балансирующих между бедностью и нищетой, давно отчаявшихся и разуверившихся в справедливости кетополийской монархии — и оттого не слишком доброжелательных к представителям высшего общества, «блистающей пене социума». Ни один здравомыслящий аристократ даже днем не сунулся бы туда без вооруженной охраны — так то окраины…

Но была и другая, особая часть города, гниющая язва в прямой видимости от королевского дворца — Старый порт, все чаще зовущийся Мертвым.

Странно, но судьбу суши решила вода. Слишком короткая песчаная коса Тенестра едва-едва прикрывала залив от океана. Открытая злым западным ветрам бухта то и дело превращалась в непреодолимую преграду для рыбаков и купцов: еще несколько лет назад у пристаней неделями томились баркасы и шхуны, а в портовых кабаках гуляли до одурения заморские моряки.

Кето, остающийся в стороне от бесконечной череды континентальных войн и ужасов бирманской экспансии, обеспеченный собственными ресурсами, ведущий интенсивную торговлю, задыхался без надежных морских ворот.

И едва новый порт заявил о себе, старый был обречен на вымирание. Опустели огромные склады, обветшали выстроенные когда-то по приказу легендарного Стабба причалы, а десятки кварталов, прилегающих к бухте, быстрее быстрого растеряли славу бойкого места.

Дальний край порта и основание песчаной косы затянули сети Плетельни. В пустующих зданиях порта обосновались воровские шайки, артели контрабандистов, поговаривали даже, что здесь иногда бесконтрольно выходят на поверхность морлоки.

Мобиль миновал ржавую опору трамвайного виадука, пересекающего Предельную под острым углом, и спустился в Горелую Слободу. Она тянулась от Бульваров до Плетельни — длинная полоса шириной в три-четыре квартала, отсекающая бухту от остального города и вслед за Мертвым портом охваченная тлением и одичанием. Купеческие семьи, когда-то державшие здесь зажиточные дворы, большей частью перебрались на берега Баллены, поближе к Новому порту, Хрустальной Башне, под бочок к аристократам Монте-Боки, под защиту гардемаринов и офицеров. Осталась в Слободе все больше всякая шушера — торговцы краденым, танцовщицы из бесчисленных варьете, подвальных театров, кабаков, коммивояжеры-лоточники, чьи сумы вечно набиты грошовым скарбом… Крепкие добротные особняки купцов словно бы огрузнели и почернели, расплылись выброшенными на берег китовыми тушами.

Артуро с брезгливым интересом рассматривал открывающиеся его взору пейзажи Слободы, еще более неприглядной при дневном свете. Так выглядит престарелая кокотка, еще не скрывшая опухшие веки и дряблую кожу под слоем румян и пудры.

Мобиль, скрипя рессорами, вошел в поворот и скользнул в неприметный проулок, уходящий влево и вниз, под уклон.

— Ваша милость, вы это… звиняйте, что я не в свое дело лезу и все такое, — не утерпев, заговорил шофер. — Но Стаббовы пристани это… плохое место. Мы-то люди битые, знаем, зачем богатые господа в такую глушь изволят нос казать, так что… ежели что требуется, ну, там, девочки во всем безотказные, гашиш марокканский или даже немножко синих, все можно организовать в лучшем виде. Тут, в Слободе, надежное местечко есть, неподалеку от Приголубы…

Артуро прервал:

— К летучему вельботу рули.

Шофер обиженно замолчал, сосредоточившись на дороге. Де ла Коста показалось даже, что тот бурчит что-то про «зажравшихся аристо». Впрочем, и без того взвинченный грядущими событиями, граф предпочел убедить себя, что ему именно показалось.

Лет десять назад во время шторма пришла большая волна, перемолола половину причалов, захлестнула прибрежные постройки и протащила по одной из главных портовых улиц тяжелый паровой катер. Когда вода откатилась, суденышко немедленно треснуло пополам. Безутешный хозяин отказался что-либо делать, и катер навсегда застыл посреди улицы, превратившись в элемент городской архитектуры.

Стремительно темнело. Портовые улицы были пустынны, а редкие прохожие не вызывали доверия. Шофер то и дело оглядывался по сторонам, видно, жалел уже, что ввязался в эту авантюру.

Артуро тоже занервничал. Его пальцы сжались на холодной рукояти трости. Близость толедского клинка успокаивала, хотя графу де ла Коста и не приходилось до сих пор пускать орудие в дело.

Начальник полиции Кетополиса, заручившись поддержкой высших чинов береговой охраны и Досмотровой службы, неоднократно обращался к Канцлеру с просьбой провести полувоенную операцию по зачистке Мертвого порта, но раз за разом получал отказ. Ответ всегда был один и тот же, вычурный и казенный: «Меры сии носят преждевременный характер и могут учинить смуту и беспорядки среди населения».

А меньшие усилия пропадали втуне — заброшенные доки, мастерские, склады, ремонтные дворы, усеянные обломками корпусов и ржавыми остовами, представляли собой запутанный лабиринт, слишком хорошо знакомый местным обитателям. Одно время полиция активно проводила в порту рейды, пытаясь покончить с преступным промыслом, но улов всегда был до смешного мал.

Мобиль из проулков ненадолго выскочил к самому берегу. По светлому еще небу неслись тревожные рваные облака. Неровная гребенка причалов пыталась причесать лохматые волны. Чайки и альбатросы метались над водой под стать облакам.

Сипя и чихая клубами пара, мобиль отвернул от Стаббовых пристаней в глубь порта.

Поежившись, Артуро плотнее запахнул теплый, подбитый мехом плащ. Сумерки смыкались вокруг мобиля, как челюсти кашалота. Шофер нервно одергивал правой рукой кожушок.

— Дальше не повезу, вам тут пять шагов пройти, — поставил условие он. — И ждать не буду, уж не взыщите.

Де ла Коста безропотно расплатился и покинул теплое нутро мобиля. Подступающая темнота, лишь изредка прореженная светом далеко отстоящих друг от друга фонарей, казалось, добавляла мороза и без того зябкому октябрьскому вечеру. Вдруг накатило ощущение приближающейся опасности, заставив молодого графа опустить руку в карман и провести пальцами по рукоятке револьвера в тщетном поиске спокойствия и уверенности.

Несмотря на заигрывания с контрабандистами, особым храбрецом де ла Коста никогда не был. Трусом тоже не выставлялся, но, по правде сказать, не случалось еще в его жизни ситуаций, когда требовалось бы проявить истинное мужество.

Мобиль, пыхтя и позвякивая рессорами, скрылся за углом. Артуро остался один.

Перекрывая узенькую улицу, щерился провалами выбитых иллюминаторов борт летучего катера. «ИЯ», видны были последние буквы названия. «"Глория"? — подумал де ла Коста. — "Мария"? "Галлия"? "Утопия"? Как далеко завела фантазия задубевшего душой и кожей моряка, выходившего на круглобокой посудине на встречу с великим океаном?»

Мысли вдруг поплыли каким-то своим путем, как бывает в полудреме. Артуро привиделся Нептун — недоброе лицо, маленькие китовые глазки, следящие за обросшим ракушками днищем. Вельбот неуклюже карабкается с волны на волну, зарывается носом в хищные буруны, а навстречу ему устремляются серебристые русалки, чтобы очаровать и свести с ума немногочисленный экипаж — но вот уже Нептун превращается в своего старшего брата, вода — в грязную мостовую, вельбот беспомощно замирает, скованный каменным льдом, а русалки-морлочки по тайным ходам, сквозь поры земли подбираются все ближе, ближе…

— Надумали прикупить кораблик, сеньор ла Коста?

Смешок, негромкий голос с хрипотцой, и в желтое пятно, отбрасываемое газовым фонарем, вошел невысокий плотный мужчина. Из-за волос, гладко зачесанных назад и стянутых на затылке в тугой узел, его круглая голова напоминала репу. Нос пересекала неровная полоска шрама, а маленькие, глубоко посаженные глаза поблескивали на свету, точно две новенькие пули.

— Де ла Коста! — раздраженно поправил его Артуро. — И не стоит выкрикивать мое имя на весь порт. Вы нашли ее?

Человек расплылся в двусмысленной улыбке, которую с равным успехом можно было принять за недовольную гримасу.

— Обижаете, сеньор! — пропел он. — Вы имеете дело с профессионалом.

Обращение «сеньор», привычное в семействе де ла Коста, в устах говорившего сильно смахивало на издевку, но Артуро слабо улыбнулся в ответ.

Если Мариус Клешня в чем-то и был профессионалом, так это в умении пускать пыль в глаза — взять хотя бы его прозвище.

На искалеченной кисти Мариуса вместо положенных человеку пяти пальцев имелись только два: большой и мизинец, отчего рука и в самом деле напоминала клешню. Всем было известно, что пропавшие три пальца — результат неудачной операции по вживлению в кисть скрытого пистолета. Жадный до денег Мариус попытался сэкономить на докторе и в результате не только изуродовал руку, но и сам едва не загремел к кальмарам от гнилой горячки.

Однако стоило Клешне принять стаканчик-другой кетополийского рома в теплой компании подельников, как вспоминалась совсем другая история — Мариус уверял, что проиграл пальцы в морской покер.

«Карточный долг — святое! — подняв одинокий мизинец к потолку, он обводил цепким взглядом собутыльников. — Проиграл — отдавай! А надо резать себя, чтобы расплатиться с везучим сукинсыном, — вперед! Да так, чтобы тому тошно стало от выигрыша. Наживую, не морщась, своей рукой! Неторопливо, словно хлеб нарезаешь. И в глаза ему гляди, пока не увидишь, как бледнеет. Пусть знает, что ежели ты так с собой можешь поступить, то ему, в случае чего, вдвойне обернется!»

Артуро все пытался угадать, какого Клешня роду-племени, но не преуспел. Предки контрабандиста в равной мере могли оказаться и австрийцами, и греками, и каталонцами, — и даже имя не подсказывало ничего. Мариус, гражданин мира.

Однако при всех своих чудачествах Клешня пользовался весомой репутацией среди криминального сброда Мертвого и Горелой. И даже вполне добропорядочные обитатели Кетополиса рекомендовали его друг другу, когда припекала нужда достать что-то не слишком законное. В отличие от большинства других контрабандистов Мариус в молодости получил неплохое образование и при необходимости мог вести себя как человек, вхожий в свет. Пользуясь этим, он приманивал к себе аристократов, как росянка насекомых.

— Так где она? — стараясь не показать своего нетерпения, спросил Артуро.

— Граф, граф! Вы что забили плавниками, как макрель в сети? — миролюбиво поддел его Клешня. — Дельце-то особое, с таким грузом по городу не побегаешь. Вы приехали — теперь я спокойно подвезу ваш товар. Все как договаривались. Пойдемте!

Не дожидаясь ответа, контрабандист повернулся и зашагал прочь. С трудом уняв противную дрожь, Артуро двинулся за ним, стуча тростью по неровной, местами выкрошившейся брусчатке. Рука его поминутно ныряла в карман, чтобы прикоснуться к револьверу.

Клешня нырнул в узкий проулок, подошел к заколоченной досками крест-накрест двери, потянул ручку на себя. По заваленной битым кирпичом лестнице провел Артуро на второй этаж. Здесь явно жили — пахло табаком и чем-то мясным.

— Располагайтесь, граф!

Двупалой рукой Клешня показал на промятый засаленный диванчик, а сам подошел к окну. Приоткрыв форточку, он по-особенному свистнул.

— Кофе не предлагаю — дрянной, — сообщил Мариус, отвернувшись от окна. — С тех пор как мы сожгли Суматру, даже бирманские сорта отдают дымом.

Артуро неохотно присел на самый краешек дивана — стоять в дверях показалось ему унизительным.

— Как вам это удалось? — чтобы чем-то занять себя, спросил он. — Подобно Орфею спустились в чрево мира? Знаете, я благодарен вам, Мариус!

— О, — в полутьме лицо Клешни вдруг показалось совсем детским, кукольным, — никто не станет раскрывать секреты своего мастерства, граф! Тем более, в таком деликатном деле, как похищение живого… существа.

Сердце де ла Коста зачастило — даже от косвенного упоминания той, ради кого молодой аристократ оказался в этом мрачном и неподобающем месте.

…Впервые Артуро увидел ее почти три недели назад. Вместе с Паоло Веццо — и по настоянию последнего — он инспектировал одну из своих контор на окраине деловой части города. Они уже покидали заведение, когда на улице появилась эта морлочка. Рядом с ней ковыляли еще двое сгорбленных пещерников, закутанных в брезентовые макинтоши. Троицу сопровождал клерк из городской службы, а позади, держась на небольшом расстоянии, вышагивали еще и двое полицейских. Наличие последних было обязательным: наверху морлоков не жаловали. Позже Веццо пояснил Артуро, что обычно подземных жителей вызывают наверх, только когда возникают какие-нибудь сложности с поставками — в катакомбы или, наоборот, на поверхность. По своей воле перемещаться по улицам полиса обитатели подземелий не решались, опасаясь иррационального страха толпы, легко переходящего в ненависть и агрессию.

Лица морлоков, бредущих по обе стороны от девушки, закрывали дыхательные маски: пещерники привыкли к атмосфере подземелий. Наверху они задыхались. А вот морлочка, видимо в силу своей юности, обходилась без респиратора. На памяти Артуро это был первый случай, когда он увидел лицо подземного обитателя так близко. На секунду аристократ даже сбился с шага. Де ла Коста успел рассмотреть узкое, почти треугольное лицо, слабо выраженные, скошенные скулы, маленький подбородок и над всем этим огромные глаза, похожие на два влажных отшлифованных опала. А затем морлочка заметила пристальный взгляд молодого человека, вздрогнула и торопливо надвинула капюшон так низко, как только могла. Широкий рукав съехал вниз, обнажив выжженные на запястье цифры: 16782.

Уже вернувшись домой, Артуро понял, что впервые за долгое время у него появилось желание, требующее утоления.

Морлочку нельзя было назвать красивой. Любой на месте де ла Коста едва ли нашел бы девушку даже просто привлекательной. Угловатая сутулая фигура, непропорциональная длина конечностей, шишковатые, словно слегка вывернутые суставы, анемичная кожа — все это очень сильно отстояло от классических канонов красоты. Морлочка не походила ни на одну из женщин, ходивших по поверхности, и уж всяко уступала внешностью тем дамам — от светских львиц до слободских кокоток, — с кем Артуро случалось познакомиться ближе.

Но в том и крылась суть — уставшего и пресытившегося прелестями жизни аристократа покорила неестественная красота вырождения.

— Все знают, что морлоки воруют человеческих детей, но украсть ребенка у морлоков? — двумя днями позже хохотал в дешевой таверне Клешня, слушая сбивчивые объяснения молодого де ла Коста.

— Она уже не ребенок! — дергался Артуро, осознавая всю нелепость и мерзостность своего желания.

— Нет, ну прям шекспировские страсти! Парочка, которой не суждено быть вместе! — восторженно вопил Мариус, колотя кулаком по столу. — Морлоки-Капулетти — и мы, живущие сверху Монтекки! Глядишь, так появятся свои, кетополийские, Ромео и Джульетта! Любовная связь вопреки законам божьим и человеческим!

А потом потребовал еще выпивки и начал намеками обозначать цену…

— Манилочку? — Клешня сел на подоконник, достал портсигар, предложил Артуро сигарилью.

Де ла Коста отрицательно качнул головой.

— Как знаете!

В отсвете уличного фонаря блеснула гравировка на стальном корпусе спиртовой зажигалки. Клацнула крышка, яркий язычок пламени осветил лицо контрабандиста. Клешня с удовольствием затянулся.

— Постойте-ка, Мариус… — прищурился Артуро. — Мне кажется или это у вас действительно…

Клешня довольно рассмеялся, выпуская облако табачного дыма:

— Точно так, граф ла Коста!

Самым неудачным предприятием, в которое Артуро вложил карманные деньги чуть ли не на месяц вперед, — а случилось это, когда отец еще здравствовал и молодому аристократу приходилось вдумчиво подходить к текущим тратам, — оказалась «сиамская рогатка». Рыбацкая шхуна волокла под днищем привязанный на относительно тонкий леер тюк с тщательно упакованным грузом. На подходе к Стаббовым пристаням лоцман проводил судно строго над вбитой на мелководье рогатиной, выструганной «с секретом». Леер обрывался, намертво застревая в распиле, груз оставался под водой, невидимый никому, — и оставалось лишь забрать контрабанду, приплыв ночью на простой шлюпке.

Но именно это-то и оказалось невыполнимым. Едва шлюпка, волоча за собой скрытый водой груз, приблизилась к берегу, как с суши нагрянула полиция, а в фарватере заплясали прожектора досмотровых катеров. Драгоценный тюк остался валяться на прибрежном песке, а контрабандистам удалось уйти только благодаря тому, что три мобиля стояли под парами неподалеку, а в полицейской цепи имелась брешь.

В тот раз Артуро лично оплачивал и принимал товар на борту калифорнийского парусника. Среди прочего ему запомнились такие вот изящные зажигалки — безупречная работа баварских мастеров. И сейчас одна из них уютно устроилась в кармане Клешни.

— Точно так, — повторил контрабандист. — Вы не задумывались, сколь изворотливо вьется ниточка судьбы — хоть человека, хоть предмета? Как потерянное вчера возвращается сегодня в новом качестве? Помните, как мы бежали от «каракатиц», а? Признайтесь, граф, будет что вспомнить на старости лет! «Остановитесь, или мы открываем огонь!» А?

Клешня хохотнул и, кажется, даже подмигнул Артуро как сообщнику.

— И, представьте, на днях один знакомый с Круадора предлагает мне купить одну из наших вещиц! Ручная, говорит, работа! Штучный, говорит, товар! А? Сколько у нас их там было? Пятьсот, не меньше!

— Семьсот с лишним, — со вздохом подтвердил Артуро.

— И думаете, я отказался? Не угадали! Я сделал невинные глаза, я заплатил живые деньги за то, что должно было принести деньги мне, а не наоборот. А почему?

— Не томите, Мариус! — Де ла Коста почувствовал, что нервное напряжение всего этого долгого и никчемного дня вдруг неожиданно стало спадать, растворяться в болтовне жизнерадостного авантюриста.

— А потому, граф ла Коста… — Клешня вдруг сменил тон и в мгновение ока стал серьезен. — Эта бюргерская вещица напоминает мне теперь: судьба прихотлива. И если она однажды решит завязать тебя бантиком, то уж лучше быть к этому готовым.

— Не пойму, Мариус, о чем вы, — недоуменно пожал плечами Артуро. — Купить собственную вещь — да, недурной анекдот. Но делать какие-то выводы…

— А разве ваша история — не такой же анекдот? — глаза Клешни холодно сверкнули. — Сущий водевиль: украсть украденное! А если быть точным, то — перекупить купленное.

— Хотите сказать, — Артуро даже рассмеялся, — что верите в пересуды базарных торговок о том, что подземные не крадут, а покупают детей? Что превращают их в свои подобия с молчаливого согласия родителей? Но это абсурд! Мариус, вы же образованный, цивилизованный человек…

— А тут дело именно в цивилизации. Если есть две, а то и три проблемы, у которых может быть одно-единственное, удовлетворяющее всех решение, — кто будет противиться?

Огонек манильской сигары разгорелся ярче.

— Мы живем в рациональном обществе, граф. Не отмахивайтесь так запросто от сплетен и слухов. У морлоков с перенаселением все обстоит гораздо хуже, нежели у нас на поверхности. Ведь город может позволить себе расти вверх и в стороны, а как быть им? Да, катакомбы и сеть штолен и шахт тянутся так далеко, как мы себе и представить не можем, но далеко не все пещеры и гроты пригодны для жизни. Недостаток света, недостаток подходящего для обустройства пространства, недостаток пищи, недостаток воздуха… Если бы пещерники плодились как им заблагорассудится, подземная чаша давно бы уже переполнилась. Но этика подземных — та еще наука! Это не люди, не стоит судить их человеческими мерками.

Артуро поморщился. Сейчас Клешня напоминал то ли врача, то ли учителя — представителя среднего сословия со свойственной подобным типам заумью.

— И выход давно был найден, — торжествующе продолжил контрабандист, поднимая двупалую руку так, словно присягал на Библии. — Полная стерилизация! И все! Нет потомства — нет перенаселения. Не нужно вводить запретов и контролировать их исполнение — а только поддерживать численность. Правильно сводить дебет и кредит душ в подземных владениях. На одного умершего морлока — четыре ребенка с поверхности. Один не переживет трансформации, двое не дотянут до совершеннолетия, но четвертый вырастет и займет свободное место.

Артуро молчал, осмысливая сказанное Клешней. Он не слишком много знал о морлоках. Казалось естественным: рыбаки ловят рыбу, рабочие корпят на заводах, пещерники добывают уголь и газ. Механизмы и закономерности подземной жизни казались ему столь же отвлеченной материей, как, скажем, астрономические исследования или алхимические опыты. Кетополис прекрасно справлялся со всеми сложностями большого города — расставив всех и каждого на подобающее ему место.

— А отсюда возникает другой вопрос, — не унимался Мариус. — Где же взять этих четырех детей? Украсть? Слишком велик риск. Случайная потеря одного морлока увеличит нужду в детях вдвое! Вот вам ответ: зачем красть, если можно просто взять? По обоюдному согласию?

— То, о чем вы говорите, омерзительно! — фыркнул де ла Коста. — Даже если бы и нашлись родители, готовые… власти не допустили бы этого!

— Власти? — Клешня покачал головой, цокая языком. — Властям нужно одно: чтобы дряхлое судно под названием Кетополис продолжало держаться на плаву. И если для этого потребуется кормить корабельных крыс, прячущихся на дне трюма, их будут кормить. Как часто мы слышим о пропавших детях! В деталях, с подробностями. Репортажи с места исчезновения. Наши вездесущие газетчики везде просунут нос. Но что-то никто из них в своих «сенсациях» и «правдах» о нравах подземного мира даже не заикнулся о канцлеровской благотворительной помощи бедным семьям, потерявшим детей!

Артуро захотелось поскорее закончить бессмысленный и странный разговор, забрать свою добычу и поскорее отгородиться от окружающего мира чугунной оградой фамильного особняка… Но приходилось ждать, а ждать молча было бы неучтиво, да и просто глупо.

— При чем здесь Канцлер? — возразил он. — Я читаю «Кетополис для всех»! Начинание, о котором вы говорите, Мариус, — одна из старейших традиций нашего города. Семьям, потерявшим детей из-за болезней, отсутствия врачебной помощи и просто несчастных случаев, предоставляют вспомоществование. Это благородное дело!

— О да! — язвительно воскликнул Клешня. — А вы знаете, граф, что у морлоков нет одной вещи… У них нет денег. Совсем. Они не пользуются ими. Им просто не на что покупать детей… и за них платит Кетополис. Деньги идут прямиком из казны города!

— Китовый хвост, какой же бред вы несете! — не выдержал Артуро.

— Бред? — контрабандист рассмеялся в ответ, но смех его больше походил на собачий лай. — Или здравый смысл? Нищие семьи плодятся с огромной скоростью. А лишние рты угрожают не только хилому благосостоянию родителей, а всему городу в целом. Голодный человек — опасный человек. А бунт в наступающий век пара и стали может быть страшным! Топить детей как котят? Конечно, это выход из положения, но плохо сочетающийся с доктриной гуманной монархии. Так почему бы не отдать лишних детей тем, кому они нужны? Ведь в результате довольны все! Пещеры живут, снабжают город ископаемыми и газом, перерабатывают его дерьмо. А на поверхности семьи, что победнее, избавляются от неподъемной ноши. Весь город знает, что морлоки покупают детей у нищих родителей. Широкой публике неизвестно лишь одно: как проходит процесс. В результате все осуждение достается продавцам-родителям, а вся ненависть — покупателям-подземным. Вы умный человек, граф, так покажите же, где вкралась ошибка в мои рассуждения?

— Такое невозможно было бы скрыть! — с отвращением произнес молодой аристократ, раздраженно постукивая тростью по носку ботинка. — Но даже не это главное.

Он резко встал с дивана, выпрямился, вздернул подбородок:

— Вы воспитаны в другом сословии, и оттого, увы, упускаете из виду… Кетополис — просвещенная монархия, Мариус. Это общество выковывалось веками и исповедовало добродетель, гуманизм, социальное развитие, высокую мораль. И есть те, кто ведет Кето этим путем. Те, кто воплощает в себе лучшие качества человеческой натуры. Те, кто, пользуясь своим естественным превосходством, несет свет в низшие слои общества. Я говорю о родовой аристократии Кетополиса, Мариус. Это основа нашего общества и государства. Просто вы — не аристократ, и поэтому не чувствуете интуитивно, всем существом, всей своей кровью того, о чем я сейчас говорю. Ваши выдумки — это естественный шлак пытливого ума, взращенного в отсутствие благородного воспитания.

Под окнами забурлил котел и зашуршали шины. Мариус-Клешня, черный силуэт на фоне слегка подсвеченного окна, молча смотрел на графа де ла Коста. Заметь Артуро его взгляд, он бы содрогнулся. Так энтомолог смотрит на редкого жука, прежде чем проткнуть его панцирь булавкой.

— Пожалуй, я таки был прав, — невпопад сказал контрабандист. — А вот и ваша Джульетта. Моя роль брата Лоренцо наконец-то сыграна до конца. Только кольца на вас не надел, но это дело поправимое.

— Чего же мы ждем? — Артуро бросился к двери. — Идемте же!

Контрабандист не пошевелился.

— Дальше — сами, граф ла Коста. Морлочка не должна меня видеть. Кето — очень маленький остров, а Полис — вообще как будто круглый, угла не найти, если что. Я взялся за это дельце, выступил посредником — но только из уважения к вам. Спустись я сейчас к мобилю, из посредника вмиг превращусь в соучастника.

— Но… — будто в сильный дождь ветер вырвал зонт из рук, — но, Мариус, как же они поймут, что это я… Что это мне?…

Артуро взволновался не на шутку. Клешня был гарантом безопасности графа в Мертвом порту. И с самого начала «дельца» контрабандист держал в руках все нити, а теперь просто исчезал со сцены.

— Да не беспокойтесь, граф! Кто сейчас выйдет из этого дома, тому и приз. Как в сказках — первому встречному. Идите смело, лишних разговоров не будет. Или мне надо было приказать этим остолопам спросить ваше имя? Сделать вас мишенью совсем не безобидных сплетен?

Пену страха смыло волной мучительного стыда.

— Что вы! Это абсолютно исключено.

— Тогда — удачи, — Мариус шутовски помахал Артуро полумесяцем искалеченной руки. — Самое время пожинать плоды успеха.

Де ла Коста, не ответив, побежал вниз по лестнице. Начавшаяся столь непринужденно беседа приняла неожиданный и весьма неприятный оборот, но Артуро волновало не это. Клешня сказал что-то напоследок… Что-то такое…

Стремительно холодало, и по краям луж заискрились кристаллики льда. Мобиль стоял под парами в десяти шагах от крыльца. Трое незнакомцев переминались с ноги на ногу. Один из них, громила в стянутом узлом на затылке матросском платке, шагнул навстречу:

— Мое почтение!

— Добрый вечер! — холодно ответил де ла Коста.

— Товар доставлен в лучшем виде. Велено предъявить!

Здоровяк распахнул заднюю дверцу мобиля, и Артуро увидел ее. Девушка застыла на сиденье черным изваянием. Капюшон был убран с лица, и холодный свет ее взгляда обжег Артуро, как льдом.

— Это… она, — проглотив комок в горле, подтвердил молодой аристократ.

— Ну уж нет, — осклабился громила. — Что вы издалека в темноте разглядите? А то привезете ее к себе, плащик сымете, туда-сюда, а потом с претензиями, не та, мол…

— Заткнись, хам! — оборвал его де ла Коста.

— Помолчать — дело полезное, — совершенно не обиделся тот. — Однако ж попрошу удостовериться и подтвердить!

Артуро подошел к дверце мобиля, поставил одну ногу на порожек. Протянул руку и снял с морлочки капюшон. Взял пальцами за крохотный, неразвитый подбородок и повернул ее голову к себе, с жадностью заглядывая в неестественно огромные, мерцающие, как опалы, глаза. Не требовалось сличать клеймо на предплечье, чтобы убедиться — это именно она.

Его Джульетта.

— Я же сказал, — отчетливо и ядовито произнес он. — Это о…

Тупой и неимоверно сильный удар пришелся по затылку. Ослепнув от боли, Артуро рухнул головой вперед, в просторное нутро мобиля, едва не сломав нос о костлявую коленку морлочки. От ее одежды пахло чем-то незнакомым, возможно, землей.

Артуро показалось, что с момента падения не прошло и секунды. Радуги и фейерверки сплетались перед его сомкнутыми веками.

Горячая кровь многих поколений де ла Коста — свирепых идальго, кровожадных бретеров, воинственных солдат и бесшабашных авантюристов — хоть и была сильно разжижена за прошедшие века, но все же давала о себе знать. Шпага в трости, пистолет в кармане, он далеко не беспомощен перед сворой этих уличных шавок! И не позволит им…

Внезапно он понял, что что-то пропустил. Мобиль ощутимо потряхивало, лязгали передачи, гулко кипел котел. Артуро то ли стоял на коленях, то ли лежал лицом вниз. Левая рука оказалась заломленной вбок, и холодный металл впился в запястье.

На переднем сиденье разговаривали двое. На месте шофера сидел Клешня, а вот второй голос казался смутно знакомым, но де ла Коста никак не мог вспомнить, откуда бы он мог его знать.

— Я же сказал: прощелыгу какого-нибудь! — отчитывал Клешню незнакомец. — Никчемного аристо, нищеброда, плесень! А что ты мне подсунул? Кровь голубее, чем вода в море? Да один его мизинец больше целой улицы стоит, понимаешь ты?!

— Не кипятись, — безучастно ответил Клешня. — Теперь уже назад не отыграешь. И это подходящая плесень.

Артуро хотел пошевелиться, но боялся, что его возвращение к жизни не останется незамеченным. В затылок словно налили расплавленного свинца. Мельтешение цветных пятен понемногу прекратилось. Он осторожно приоткрыл глаза. Отсветы фонарей проползали по затертому кожаному сиденью. Щека вспотела и прилипла к обивке. Вдруг ожили колени — и сразу заныли от болезненной вибрации корпуса мобиля.

— Эт-точно, — мрачно подтвердил незнакомец. — Раз взялись, теперь надо до конца.

Разговоры эти не прибавили Артуро оптимизма. Стараясь подавить панику, он сосчитал до десяти по-италийски. Правой рукой дотянулся до кармана с пистолетом. Пистолета не было.

— А как иначе? — философствовал Клешня. — Порой приходится доказывать, что власти иногда все же чешутся. Или даже показывать, да? Демонстрировать. А надо, так и инсценировать.

— Он у тебя там еще не очухался?

— Это ты Максу под раздачу не попадал, — хмыкнул контрабандист. — У него из дельфиньей кожи колбаска сшитая, а внутри морской песок. Лучше любой дубины.

— Хорошему бойцу дело всегда найдется.

— Боец-то он хороший, да только характер неуемный, спалится скоро. Фигаро Кетополийский — заявился с утра, под морячка одетый, весь в одеколоне. Я ему: «Куда вырядился? У нас на вечер дело!» — А он так посмотрел свысока и говорит: «Вечер вечером будет, а день я проведу как хочу! Может, в театр соберусь». В театр, лопни китовье брюхо! Он бы еще дворницкий фартук напялил… Ну, говорю ему, успехов тебе!

«Самое время пожинать плоды успеха». Фраза всплыла в голове Артуро сама собой. Ночь, тихий плеск весел, россыпи звезд над головой. Лодка с мягким шуршанием втыкается в прибрежный песок, за кормой на леере тащится груз, высвобожденный из «сиамской рогатки». Самое время пожинать плоды успеха, говорит Клешня, и тут же с двух сторон режет воздух полицейская трель. Подо что же ты меня подвел, Мариус, — тогда и сейчас?

И тут же стал знакомым и второй голос. Если Артуро и успел подумать о том, чтобы искать помощи в полиции, то теперь отказался от этой идеи. Потому что полиция уже была здесь.

Комиссар Коупер, толстобрюхий и потный, та самая брешь, что всегда открывалась в полицейском оцеплении для нужных людей, развалился на своем сиденье и что-то рассматривал.

— Дивная вещица, — задумчиво сказал он, и послышался легкий металлический звук. — Жаль, нельзя себе оставить… Улика!

— Ишь, себе! — возмутился Клешня. — Не про твою честь тросточка. Я ее на Рождество Шульцу подарю, он в оружии разбирается. Глядишь, оценит.

Артуро едва не стошнило. Его представления об окружающем мире претерпевали существенные изменения. Контрабандист и полицейский обсуждали, как лучше вручить ворованную вещь главному преступнику острова.

Он скосил глаза и увидел морлочку. Она безучастно сидела, глядя в никуда, диковинное существо из другого мира, лакомое излишество, на которое как на живца поймали распутного аристократа. Ох, в каких красках пересказал бы всю эту ситуацию старина Веццо, сколько желчи вылил бы на своего молодого хозяина!

— Что-то я по-прежнему сомневаюсь, — протянул Коупер. — Где мотивы? Как объяснить, для чего выходец из прекрасной, именитой и очень богатой семьи на пару с подземной ведьмой крал детей?

Шмяк! Словно набитая песком кожаная колбаска ударила Артуро по голове. Крал детей? Он?!

— Ох, ради святого Ионы! — ответил Клешня. — Какие мотивы нужны разъяренной толпе? Кстати, толпа-то будет?

— Обеспечим, — буркнул комиссар. — Сегодня — представление, завтра — прессу. Наш репортеришко-то, как его, Грэм… Грэхем… Ну, тот, что про морлоков всегда! Вот ему назавтра писанины-то! Мы свою часть четко отрабатываем. И никаких сюрпризов, это ты вечно с выдумками… Наш похититель там точно не оклемался?

Коупер обернулся. Артуро зажмурился и замер. Над ним проплыла волна чесночного аромата.

— Думаю, еще с полчаса есть. — А через час им город покажется адом… Самосуд над похитителями детей — да, газетчикам скучать не придется…

— Слушай, Клешня… — полюбопытствовал Коупер. — А тебе этого бедолагу совсем не жалко? Вы же вроде и дела какие-то вместе крутили…

— Этого?! — презрительно уточнил Мариус. — Ну что, пожалуй, приехали!

Клешня резко остановил мобиль, Артуро стукнуло плечом о спинку шоферского сиденья. Он потянул к себе застывшую левую руку — безрезультатно, лишь сильнее что-то металлическое впилось в кожу.

Дверца, через которую от удара громилы Макса Артуро внесло в мобиль, открылась, и чьи-то руки больно подхватили его под мышки.

— Вылезай, крыса! — приказал Коупер морлочке.

Де ла Коста почему-то до сих пор думал, что главное — это выбраться из мобиля. Однако это не потребовало никаких усилий. Его швырнули в сточную канаву, и морлочка повалилась сверху. Падая, он приложился затылком, и разноцветные пятна карнавально замельтешили перед глазами, застилая все остальное.

…Он приходил в себя медленно и мучительно.

Череп разламывало от боли. Прикоснувшись пальцами к затылку, Артуро обнаружил там здоровенную шишку. Де ла Коста резким движением сел, заставив отпрянуть склонившуюся над ним девушку — насколько позволяли соединившие их наручники.

— Скот-тина, — процедил он и попытался подняться на предательски слабые, ватные ноги.

Морлочка волей-неволей встала вместе с ним.

Секундой позже Артуро сообразил, что не узнает места, в котором оказался. Это явно не Стаббовы пристани. Больше похоже на какие-то трущобы. Блуждающий взгляд де ла Коста остановился на тихой и неприметной, как тень, морлочке.

— Если ты здесь, то зачем было так… — недоуменно пробормотал Артуро и разом прикусил язык.

Память о случившемся вернулась разом. Для чего выходец из прекрасной, именитой и очень богатой семьи на пару с подземной ведьмой крал детей?

— Чрево китово, — потрясенно пробормотал де ла Коста, осознавая, в какой роли его выставили на чужие подмостки. — Они что же, решили нас… н-но это бред! Бред! Я влиятельный человек, обладающий правом аудиенции у августейшей особы, я…

— Эй, кто тут? — раздался неподалеку звонкий мальчишечий голос. — Дядька Томас, пан Ольшанский, сюда! Тут кто-то прячется. Уж не те ли, что от каракатиц сбежали… Эй? Эй, кто там?!

Безотчетным жестом Артуро протянул руку и зажал рот морлочке, хотя та и не собиралась его открывать. Мальчишеский голос не унимался.

— Сюда! Сюда! Здесь кто-то прячется! Это подземные крысы! Похитители детей!

В темноте свистнул камень, оцарапал щеку Артуро и ударился в стену хибары за его спиной.

— Сюдаааа! — заорал мальчишка.

С трудом подавив болезненный вскрик, молодой аристократ схватил девушку за плечи и, инстинктивно пригнувшись, побежал в противоположную сторону. Его изящные ботинки вязли в грязи и нечистотах.

Артуро все еще плохо соображал и даже толком не отдавал себе отчета в том, куда именно бежит. Он просто как мог быстро перебирал непослушными ногами и тянул за собой девушку. Доносящиеся с разных сторон крики придавали сил… и страха. По дворам заходились от лая цепные псы.

Пробежав несколько кварталов, шарахаясь от каждой тени, де ла Коста, наконец, остановился перевести дыхание.

А заодно и привести мысли в порядок. Куда он бежит? От кого? Для чего?…

Для чего выходец из прекрасной, именитой и очень богатой семьи…

Я не сделал ничего дурного — и уж точно не крал детей, попытался успокоить себя Артуро. В похищение морлочки вовек никто не поверит, а значит, надо добраться до полиции… Сумасшествие! Белиберда! Фантасмагория! Бредовый кошмар!

Он не мог сориентироваться — рабочий пригород уныло перетекал с холма на холм, и казалось, нет конца черному каменному морю, и нет исхода, и остается только окунуться в мутное безмолвие разлагающей, агрессивной нищеты…

Здешние обитатели могут оказаться пострашнее головорезов Клешни, если почуют кровь аристо… Да, все-таки в полицию! Им нечего будет предъявить. А если и найдется какое-то свидетельство тайной сделки, это лишь вопрос денег…

«Главное — выбраться отсюда, — втолковывал он безмолвной спутнице, — и мы спасены. Я вернусь домой, а тебя засунут обратно в канализацию. И все останутся при своем… Выбраться, вернуться к Бульварам — да куда угодно! Понять бы только… в какую сторону идти…»

Панический бег по затхлым проулкам, мимо куч мусора в два человеческих роста и непохожих друг на друга хибар, абсолютно одинаковых в своем убожестве, лишил Артуро чувства направления. Он повернулся к своей Джульетте и, стиснув ее плечо, спросил — почти выкрикнул в лицо:

— Ты видела, как нас сюда везли? В какой стороне Стаббовы пристани? Ты знаешь?

Подземная девушка молча подняла руку, показывая ему за спину.

Он обернулся, намереваясь прикинуть маршрут, но вспыхнувшая было надежда тут же угасла, а дыхание застряло где-то в ключицах. Морлочка указывала отнюдь не направление.

Артуро толкнул ее к забору и сам нырнул в узкий клин тени, пытаясь забиться в чахлые сорняки. Но как порой — увы! — случается, было уже поздно.

Выкатившаяся из полумрака компания заметила их раньше и теперь, разойдясь цепью, приближалась. Четверо, пятеро… де ла Коста насчитал семерых. Они двигались неспешно, с ленцой, нарочито громко шаркая ногами, — хозяева собственного квартала.

Винный перегар и нерастраченная злость. Отребье, мутная прибойная пена. Одинаково подвернутые рукава и штанины.

Уличные шайки и банды властвовали в ночном пригороде, и этому не могли помешать ни полиция, ни редкие морские патрули. Подобные стае хищных рыб, хозяева окраин выползали по ночам на улицу в поисках поживы и развлечений.

— Что тут у нас? — хмыкнул один и расхлябанным движением поднес руку к голове: козырьком, словно штурман, высматривающий что-то в море с капитанского мостика.

— Ба! Охренеть! — радостно-удивленно закричал другой. — Аристо, етить меня! Чистенький! Ну, ты попал, голубая кровь… Ох, попал!

— Э! Да ты глянь, Мозгá, с ним-то кто?! Морлочиха, китом клянусь! И наручники… ни черта себе извращенцы!

Шайка в мгновение ока обступила несчастную парочку, подавляя численным преимуществом и уверенностью в своей безнаказанности. Артуро сразу же получил с полдюжины ощутимых оплеух и тычков. Морлочку бесцеремонно облапали, с гоготом делясь впечатлениями.

Оцепенев от ужаса, де ла Коста даже не думал о том, чтобы сопротивляться или звать на помощь, — и получал одну зуботычину за другой.

— И как ты попал-то сюда, дурачок с родословной? — Мозгá, рослый детина со свернутым носом, поймал Артуро за пуговицу. — Ау-у! К кому обращаюсь? Эй! Ну, где твоя спесь? Давай, пофыркай через губу, покажи манеры…

С морлочки уже начали сдирать брезентовый плащ, но Мозгá, видимо, главный в шайке, брезгливо поморщился:

— Сосунка вздернуть да подземную крысу оприходовать — много уменья не надо. Погодите, парни, я повеселее придумал!

— А че канителиться? — возразил самый мелкий из всех, щерясь дырой на месте передних зубов. — Того гляди, патруль не ко времени заявится! Этот же все-таки аристо, не черная кость с завода. Прихватят рядом с ним — не отвертишься. Давай рубанем его прямо здесь, а девку с собой. Как набалуемся, в канаве притопим.

— Щербатый, а ты с какой поры стал «быками» командовать? — неприятно осклабился Мозгá. — Я сказал, хочу позабавиться! Погоняем курицу с петушком по улочкам. Устроим им, эту… искурсию.

Все «быки», кроме мелкого, согласно заворчали.

— Слышал, чистенький? Вот тебе шанс — ноги в руки и побежал! Беги, китовое семя! Потому что как догоним — песенке конец. Пошел, пошел, пошел!

На негнущихся ногах Артуро сделал шаг, другой, затем побежал, волоча за собой морлочку и всей душой в тот момент ненавидя ее — проклятый живой якорь.

«Быки» дали им отойти на несколько шагов, а затем припустили следом, горланя и выкрикивая угрозы пополам с непристойностями. В спину де ла Коста, аккурат меж лопаток, ударил камень, едва не лишив дыхания. Кто-то из «быков» легко догнал графа, едва ковыляющего с живым балластом на привязи, и крепко приложил по печени. Артуро скривился и изогнулся на бегу, словно горбун.

Де ла Коста бежал, качаясь и кренясь, едва успевая подхватывать спотыкающуюся Джульетту, заранее понимая, что не выдержит. Рано или поздно кто-то упадет — или он, или она. И тогда «быки» устроят настоящую забаву.

Легкие горели, ноги тряслись и подгибались, а удары и пинки становились все более злыми и частыми. Упорство жертвы, не желающей свалиться к ногам загонщиков, начинало злить «быков», тем более что и сами они понемногу стали задыхаться. Если бы не упрямство Мозги, не желавшего уронить свой авторитет и первым прекратить игру, они давно бы свалили чистенького и взялись за него всерьез. Но вожак не останавливался — в надежде, что аристо сломается с минуты на минуту.

Наконец, не выдержав, он сделал подсечку, и де ла Коста рухнул вперед, выставив перед собой растопыренную пятерню и увлекая за собой морлочку.

— Опа! — удивленно-радостно прозвучало впереди, и дорогу шайке Мозги перегородила еще одна компания.

Гораздо более пьяная и чуть менее многочисленная, но, судя по занервничавшим «быкам», куда более агрессивная.

— Дурак ты, Мозгá, — упавшим голосом шикнул мелкий. — Это ж заводские, «прессы», ядрена китиха! И вон, кажись, сам Бирманец… Во влипли!

«Прессы» подваливали с той же нарочитой небрежностью, как до этого вышагивали по улице сами «быки». Впереди с важным видом дефилировал чересчур ухоженный и холеный для заводского работяги типчик с тросточкой в руках.

— Парни, вы нахалы, — вполне дружелюбно сообщил он притихшим «быкам». — Без зазрения совести развлекаетесь на нашей территории. Что за дурацкая затея? Чтобы здесь появляться, положено сначала спрашивать нашего разрешения.

— Отвали, Энцо! Мы тут нашли пташек, сейчас приласкаем их, тогда и уйдем.

Мозгá пытался придать своему голосу твердости, а сам то и дело косился на стоявшего позади заводилы «прессов» мрачного здоровяка с длиннющими усами, отпущенными на бирманский манер. Тот с деланым безразличием смотрел поверх «быков».

Его правая рука недвусмысленно застыла в кармане, а в том, что Бирманец вооружен, сомневаться не приходилось.

Энцо осклабился и положил тросточку себе на плечо.

— Отвалить? О! Кого-то стоит поучить манерам…

Явно назревало побоище, в котором скованные наручниками аристократ и морлочка должны были стать если не трофеем, достающимся победителям, то просто случайными жертвами.

— Бирманец, засекай минуту! — скомандовал Энцо.

Усатый с деловитой неторопливостью извлек из кармана… нет, не часы — огромный складной нож, живо напомнивший Артуро старые добрые испанские навахи. Широкое лезвие хищным клыком нацелилось в живот Мозги. В другой руке Бирманца появился на удивление красивый хронометр. Не иначе, отобрал у такого, как я, с тоской подумал де ла Коста.

С резким щелчком отскочила крышка и заиграла мелодия. «"А нарвал трубит о гибели", — узнал Артуро. — Надо же».

Он, наконец, перевернулся и встал на четвереньки. Морлочка застыла, прижавшись спиной к его боку и тяжело дыша. Он медленно поднялся, дернул за цепочку, заставил девушку встать.

— Это… парни… вы не серчайте. Миром разойдемся, — буркнул кто-то за спиной Мозги.

«Быки» попятились, оставляя вожака один на один с «прессами». Сообразив, что дружки сдают поле боя, тот скривился от отвращения и тоже отступил, буркнув только:

— Еще пересечемся.

Заводские ответили звучным гоготом, а секунду спустя и думать забыли об убегающих «быках» — молодой аристократ и его спутница приковали к себе их недоброе внимание.

— А кто это у нас тут такой сладенький? — запел Энцо, сделавшись вдруг до невозможного похожим на вожака «быков». — Ой! Никак настоящий аристократ! Уж не герцог ли? Ваше сиятельство, да как же вас угораздило забрести в нашу клоаку?

— Смотри, подземная! Пиявка! Крыса на свободе!

Дальше все пошло, как при встрече с «быками».

Артуро попытался что-то сказать и тут же крепко получил по лицу, рот наполнился солонью. Морлочку «прессы» начали дергать и толкать друг на друга.

— Не крыса и не пиявка, не-ет, — пел заводила. — Полюбуйтесь, до чего хороша! До чего грациозна! Благородный цвет кожи! А какие глаза! Что морщитесь, господа заводские, или не нравится?

Еще удар, еще.

В голове Артуро помутилось. Кто-то обошел его сзади и пнул под колени, вынудив опуститься в грязь. Это было встречено восторженным гоготом. Благородный аристократ, стоящий на коленях перед простыми мастеровыми, — сцена пришлась по нраву. Один из «прессов» царственным жестом протянул руку: мол, целуй, голубая кровь, аристо, китовая отрыжка.

Закончилось все совершенно неожиданно.

Мрачный Бирманец спрятал и нож и часы, неожиданно растолкал дружков и, оказавшись лицом к лицу с морлочкой, уставился на нее в упор. Опаловые глаза встретили тяжелый взгляд с безразличной покорностью. И в позе, и в выражении лица девушки застыло терпеливое ожидание неизбежной развязки. Несколько секунд Бирманец вглядывался в спутницу де ла Коста, а потом вдруг повернулся к самому аристократу, одновременно механическим движением сунув в рот кончик уса. Артуро съежился, ожидая удара, — а рука детины могла сравниться с гидравлическим прессом, — но Бирманец вдруг крепко стиснул его плечо и оттолкнул от себя.

— Двигай отсюда, чистенький!

— Эй, друг, ты, никак, перебрал? — опешил Энцо. — Брось тут изображать Ланселота Болотного. Мы что же, отпустим похитительницу детей?

Бирманец даже не повернулся к нему.

— Никого она не похищала, Красавчик. Разуй глаза, она же сама еще ребенок. Пусть идут!

— Не много ли на себя берешь, Ируд? — сорвавшимся от злости голосом выкрикнул один из «прессов», гневно потрясая обрубком руки. — Это общая добыча!

Какое-то мгновение шайка пререкалась, единодушно ополчившись на Бирманца Ируда, и де ла Коста, ошеломленный происходящим, помертвел при одной мысли, что тот передумает. Но здоровяк оказался не из уступчивых. «Прессы» полукружьем обступили своего зарвавшегося приятеля. Набычившись и широко расставив ноги, Бирманец исподлобья обвел взглядом шайку.

Артуро сделал шаг за спину здоровяку, ища защиты. Никто из «прессов» не мог набраться смелости, чтобы первым влезть в драку.

— На ремни порежу! — раскатился по лежащим в темноте окрестностям зычный рев Бирманца.

Нож выпрыгнул ему в руку. Пружина томительного ожидания лопнула: «прессы» всей толпой ринулись на приятеля, цепляясь за него, как косатки за кита. Какое-то мгновение Бирманец ворочался, не позволяя себя уронить и стряхивая нападавших одного за другим, но потом, наконец, его повалили на землю, прижали и принялись мутузить, вырывая из руки нож.

Опомнившись, Артуро потянул морлочку в какую-то черную щель меж покосившихся заборов. Он даже прижал палец к губам, хотя за все время его Джульетта и так не проронила ни слова.

Занятые Бирманцем «прессы» не заметили их исчезновения.

Около получаса беглецы пробирались подворотнями, прячась за помойными кучами. И «прессы», и «быки» остались далеко позади. Словно невидимая рука перелистнула эту страницу.

Вертя головой, Артуро пытался углядеть коронованную отсветами королевского дворца вершину Монте-Боки, но вонючий липкий туман, «сале-пепе» — соль и перец, смесь морских испарений и угольной пыли, скрывал даже ближайшие холмы за серой вуалью.

Этому захолустью давно уже полагалось успокоиться, забыться коротким ночным сном, чтобы в рассветных сумерках выплюнуть своих обитателей к разверстым вратам заводов, кузниц, артелей… Но сегодня пригород, капризное дитя, расшалившееся, как в рождественскую ночь, все никак не мог угомониться. Тут и там хлопали двери и калитки, проулки окрашивались сполохами факелов и бледными прикосновениями газового света, и плыло, летело, возвращалось чаячьим криком:

— По подвалам шарьте!.. Поквитаемся с пиявкой!.. Аристо за все ответит!..

По всей округе сотней буксирных ревунов надрывались сторожевые псы. Одно счастье, что собаки, подхватив общую песню тревоги, уже не могли остановиться, и их лай никак не указывал охотникам, куда направляются беглецы.

Артуро с ненавистью поглядывал на свою спутницу. Теперь ему казалось, что именно она — и только она! — повинна во всех его сегодняшних бедах. Морлочка безмолвно брела за ним, терпеливо повинуясь каждому рывку сковавшей их цепи.

Де ла Коста отчетливо понимал, что полагаться на нечаянное спасение смысла нет. Бежать, ползти, карабкаться — до центра Кетополиса, до благополучных кварталов, и там искать помощи в первом же полицейском участке — вот единственное, на что стоило уповать.

Пробегая мимо зажатой брандмауэрами горы отбросов, Артуро вдруг явственно увидел по ту сторону гниющих курганов силуэт человека в морской форме, спешащего, почти бегущего по параллельной улочке. Лишь на мгновение в пятне света под перекошенным фонарем мелькнуло золото погона, прямая спина, плоский верх фуражки…

Артуро мотнул головой, отгоняя нелепое видение. Моряк! А то и вовсе офицер флота Его Величества!.. Кровь жарко заколотилась в висках ритмом надежды.

Но когда по колено в нечистотах он перебрался через свалку и выволок вслед за собой слабеющую морлочку, дорога была пуста — только зря растратили силы.

По другую сторону улицы домов не было — она обрывалась почти отвесным склоном оврага. Запыленные листья изогнувшихся на обрыве кустов казались латунными пластинками. Далеко внизу черной мозаикой теснились все те же корявые крыши, а по светлому лабиринту переулков тут и там двигались беспокойные огоньки — похитителей детей искали повсюду.

А вдали, над холмом, ограничивающим овраг с противоположной стороны, Артуро померещилась едва заметная неровность в серо-буром небе, бледный просвет, перечеркнувший сверху вниз туманную муть.

Был то обман зрения или самовнушение, но де ла Коста впился взглядом в размытое пятно и всей душой поверил, что это перст судьбы. Потому что так могла выглядеть издалека только Хрустальная Башня.

Артуро в нетерпении метнулся влево, вправо, снова влево, пытаясь угадать, с какой стороны будет легче обогнуть непроходимый овраг.

От ближайшего фонаря их отделяло метров триста. По прихоти судьбы место, в котором они оказались, было пустынным и тихим. Двухэтажные бараки или склады почти не имели окон на улицу, да и те прятались за глухими дощатыми ставнями.

Морлочка как будто тоже слегка воспряла духом. Артуро сжал в руке ее узкую ладонь, и они побежали — неожиданно легко и быстро, словно не касаясь земли.

Под едва тлеющим газовым фонарем были навалены кучей черные тканые мешки, одного размера и фасона, совсем не похожие на мусор.

Артуро еще издалека показалось, что рядом с мешками что-то шевелится. Он прервал бег и остановил морлочку, опасаясь приближаться к свету.

Он попытался прислушаться, но пульс барабанно колотился в ушах, и не удавалось справиться с дыханием.

Глухая кирпичная стена склада давно тянулась вдоль дороги, и другого пути вперед, кроме как мимо фонаря, не было.

В какой-то момент Артуро почувствовал, что за спиной кто-то есть. Ледяная капля пота щекотно поползла между лопатками.

Де ла Коста медленно обернулся — и никого не увидел.

Но прямо из-под ног раздалось низкое утробное рычание. В голосе животного прорезались лязгающие металлические нотки.

Беглецы попятились, и рык раздался снова. Вслед за ними из тьмы к свету выдвинулась невысокая широколапая псина. Ее грудь и голова были скрыты под кованым медным панцирем. Сквозь прорезь пасти сверкнула сталь клыков.

— Фу, Худо! Не трогай их, — команда пришла из-за кустарника на обочине дороги.

Молодой аристократ подпрыгнул, точно наступил на раскаленные угли.

Даже механический пес напугал его не так, как этот каркающий фальцет, голос из тьмы.

Пес, все еще рыча, но уже не так агрессивно, заставил Артуро и морлочку подойти к фонарному столбу.

— Так вот как, оказывается, выглядят похитители детей, — в глухом смешке послышались стариковские интонации.

Здесь овраг начинался чуть дальше от дороги, образуя широкий выступ, на котором стояла кособокая клепаная конструкция. Две широкие чугунные дуги смыкались аркой метрах в четырех от земли. Из точки их соединения пологой кривой в темноту над оврагом уходил стальной трос. Под аркой на земле растопырилась как воронье гнездо корзина из толстых железных прутьев, заполненная черными мешками.

На них восседал человек, куда более странный, чем его побывавшая у вивисекторов псина. Голова, лицо и шея прятались под тугой кожаной маской — лишь белки глаз и зубы поблескивали в полутьме.

— Мы никого не крали, — насколько мог искренне сказал Артуро.

Ведь не считать же, право, похищением его собственную сделку с Клешней, это же совсем другое…

— Да не бойтесь, — равнодушно сказал хозяин корзины. — Я не из этих… я, киту в глотку, воспитанный человек. В стадных играх радости не нахожу.

— Никого не крали, — повторил Артуро, не отрывая взгляда от троса над головой собеседника. — А это у вас канатка?… Извините, что не представился — Артуро де ла Коста, граф Патройский… — Скосил глаза на морлочку, — и моя спутница.

— Ишь, — засмеялся корзинщик, — граф! Какого только люду не перевозил, а таких чистеньких аристо не приходилось! Подойди-ка сюда, высокородный, хоть разгляжу.

— Будьте милосердны, — голос Артуро дрогнул. — Мы ни в чем не виноваты, нам просто нужно вернуться к Бульварам. Ведь это в ту сторону, куда идет ваша дорога? Отвезите нас, я заплачу… Я утром заплачу вдесятеро от обычной цены, слово дворянина…

— Ишь, — качнул кожаной головой тот, — слово! У меня работа — и свои обязательства. Худо, не стой, а тащи!

Пес тут же бросился к куче мешков, уцепил зубами один и потянул к корзине. Только сейчас Артуро увидел, что ниже колен ноги корзинщика кончаются круглыми обрубками, тоже упакованными в кожу.

Худо подтащил хозяину мешок, тот перегнулся через борт корзины и швырнул его себе под ноги.

— Вдесятеро — это здорово, чистенький, но у меня работа и сроки. Покататься на тарабите ты можешь и через Баллену, а у меня здесь серьезное дело. Отдышался — вот и ступай своей дорогой!

— Я бы помог, — обреченно ответил Артуро, — но нас сцепили как преступников, у меня только одна рука…

— Ишь, — другой присказки у корзинщика, похоже, не было, — сцепили! Где сцепили, там и разомкнули. Что, аристо, как паленым запахло, так и ручки белые испачкать не побрезгуешь? Поработаешь в грузчиках у Безногого Петера?

Он пальцем поманил Артуро к себе, осмотрел цепь. Вытащил со дна корзины зубило и круглый молоток на короткой ручке. Показал беглецам, как натянуть наручники, чтобы звенья цепочки легли на край железной корзины.

Над оврагом разнеслись звонкие удары. Браслет острой каемкой впивался в распухшую ободранную кожу. Внизу, за краем корзины, нависающей над обрывом, несколько огоньков сошлись в одну цепочку и двинулись по склону вверх — видимо, там была лестница.

Зубило клацнуло в последний раз, цепь с лязгом разорвалась надвое, и Артуро ощутил пьяную радость свободы — больше ничто не связывало его с чертовой морлочкой.

Огни охотников ползли вверх и вверх. Девушка первой опомнилась и молча бросилась к сваленным под фонарем мешкам.

— Мы погрузим, — просительно сказал Артуро, заглядывая в прорези кожаной маски. — Быстро все погрузим, а вы увезете меня отсюда… Нас. На ту сторону. Пожалуйста!

Корзинщик оценивающе глянул за борт — словно прикидывал, сколько времени понадобится загонщикам, чтобы добраться до добычи.

— Может, и успеешь, — пожал плечами он. — Все мешки до единого. А если нет, не обессудь.

Аристократ, подземная девушка и механический пес потащили в корзину мешок за мешком. Под черной тканью нащупывалось мягкое и чуть теплое, упругое, но Артуро не позволял себе задумываться, что там внутри, — каждая секунда стоила больше года его прежней жизни.

Гора мешков у фонаря почти истаяла, когда красноватый свет факелов заплясал на дороге совсем неподалеку.

— Спросим Петера, чего расшумелся, — долетел до корзины задорный мальчишечий тенорок. — Может, это он догадался так нас позвать! Голоса-то в кожаной башке — только свечку задуть.

Волна паники накрыла Артуро с головой. Так глупо попасться — довериться незнакомцу только потому, что тот назвался воспитанным человеком… А на самом деле — растрезвонил на всю округу, так при пожаре колотят в рельс: горит! здесь! похитители детей! Безногий старик — умнее и придумать не смог бы…

В один миг де ла Коста забыл и про механического пса, и про освобождение от наручников — единственным веским доводом стало приближение жаждущей крови толпы.

Морлочка рванула его за рукав. Последние мешки образовали горку над краями корзины, и Петер восседал на них как на спине дромадера.

— Ложитесь и замрите, — негромко сказал он. — Я из-за вас погибать не собираюсь.

Правой рукой он качал вверх-вниз длинный рычаг у себя над головой, и корзина медленно отрывалась от земли, покачиваясь, словно воздушный шар на якоре.

Беглецы забрались на мешки и вжались в них, распластались как змеи на полуденных камнях. Лицо морлочки оказалось прямо перед Артуро. Не мигая, девушка уставилась ему в глаза.

Он вспомнил, как странно замер Бирманец Ируд перед опаловой пустотой ее взгляда. Что же он усмотрел в лице девчонки?

— Эй, Петер, — раздался все тот же звонкий голос совсем рядом, — ты тут, часом, не видел…

— Ишь, — буркнул корзинщик, — некогда мне по сторонам глазеть! — и что есть сил дернул рычаг.

Сначала тихо, а потом со все нарастающим воем закрутились подшипники, удерживающие подвеску на тросе. Хрипло рявкнул Худо.

Железная корзина, груженная до предела, тяжело ухнула в пустоту над оврагом. Трос тарабиты заходил волнами, и это было куда страшнее качки на короткой и злой прибрежной волне Старого порта. Не так давно Артуро с Анджеем Любеком выбрались на морскую прогулку в непогоду. Но те воспоминания сразу померкли перед сумасшедшей пляской железной корзины на невидимом тросе.

— Ишь, — рассмеялся Петер сквозь свист ветра, — похитители! Сами еще дети, мальки несмышленые, мой-то глаз не обманешь!

Вцепившись в мешки, Артуро приподнялся. Улицы пригорода одна за другой проплывали под днищем корзины. Ее ход постепенно замедлялся — видимо, они приближались к середине пути.

— Вам бы самим детей-то лепить! Хотя… если она и впрямь подземная, то дело пустое.

Корзинщик с любопытством покосился на девушку.

— Вы кто? — спросил Артуро. — Что с вами случилось?

— Я? — удивился Петер. — Ну-ка, садись на мое место, да качай порезвее, а то повиснем как белье на веревке.

Они поменялись местами. Корзинщик прилег на мешки, норовя заглянуть морлочке под капюшон.

— Я — Петер, меня тут все знают. И со мной все в порядке, понял, чистенький? Не считая того, что я стар и Косая Каракатица, того гляди, подберется с подветренной… Хотя глупо жаловаться на близость смерти тем, кого она собирается прибрать куда раньше…

— Что… — Артуро невольно сглотнул и яростнее заработал рычагом. — Что вы такое говорите?!

— Ишь, — по-вороньи рассмеялся корзинщик. — Ты будто не слышишь криков охоты? Не чувствуешь предвкушения крови, которое витает в воздухе? Твоей, между прочим, крови — благородной, голубого разлива.

— Но почему? — почти выкрикнул де ла Коста. — Я ничего не сделал этим людям!

— Кто знает… Может, вы просто не к той волне боком повернулись, да только не верится. Потому что если молодой спесивый аристо в одну прекрасную ночь оказался рука об руку с подземной девушкой в рабочих кварталах нашего славного, кит его подрал, города, то это не случай, юноша. Это божий промысел. Пропажи детей не могли продолжаться вечно просто так, гнев должен был найти выход. Вот, видать, кому-то наверху и потребовались агнцы на заклание… а из вас получатся образцовые агнцы!

— Но я не крал никаких детей! — дернул губой Артуро, в глубине души понимая, что лжет, ведь свою Джульетту он действительно выкрал… пусть и чужими руками.

— Ни я, ни она! — торопливо поправился он.

— Отчего же не поверить? Подземные не крадут детей… по крайней мере, теперь. Это просто миф большого города, родившийся не без участия нашего дорогого Монопода. Все страхи и чудовища в конечном итоге — творения человеческого разума…

— Сегодня… сегодня я уже слышал нечто подобное. Об этом говорил человек, который действительно мог бы украсть ребенка и продать его морлокам. И судя по всему, даже делал это…

— Морлокам? Ишь ты, а словечко-то прижилось, — безногий корзинщик прореагировал на новомодный термин почти так же, как барон Мильс. — Ну да, так и получается. Нет элоев без морлоков, и наоборот. Разве что элои не относили подземным чудищам своих детей — в отличие от нас. Зато это объясняет, почему ваша девица так… человечна. Свежая кровь.

— Человечна? — недоверчиво переспросил де ла Коста.

Петер заерзал, а потом неожиданно выпалил:

— Зайди в публичную библиотеку!

— Что?

— Зайди в публичную библиотеку! — настойчиво повторил он. — Возьми подшивки газет полувековой давности да поищи в них описание подземников. Там есть чему удивиться! О, они выглядели совсем не так, как нынешние! То были потомки настоящих троглодитов, выросшие под землей без всякого притока крови сверху. Жиденькие волосы, уши с ладонь размером, огромные зубы, приплюснутые носы… Совсем другие ступни… они ничуть, слышите, ничуть не походили на своих теперешних родичей с их глазищами в пол-лица. Облик старых подземников — результат векового кровосмешения, а не химических инъекций в юном возрасте… Но сейчас таких уже не осталось! Теперь подземные — гораздо в большей степени человеки, измененные с одной только целью — чтобы общество не признавало в них полноценных людей…

Он еще что-то говорил, но Артуро уже не слушал. Его вниманием завладели совсем иные звуки — злой гомон толпы. Подвеска подплывала к конечной точке маршрута — такой же чугунной арке на противоположном, пологом краю оврага. Набитая мешками корзина едва не цепляла днищем коньки крыш. На небольшой площади собралась внушительная толпа. Артуро испугался, что случайному взгляду откроется, кто пролетает над головами охотников. Сквозь мешанину криков и воплей пробивались обрывки фраз, красноречиво живописующие ближайшие перспективы для парочки беглецов.

Де ла Коста неистово качал рычаг.

— Вот что я тебе скажу, чистенький, — подытожил Петер. — Бегите лучше порознь. Девчонка тебе никто. И далеко она не уйдет. Холм, — он ткнул рукой, куда-то показывая в темноте, — обходи справа, а там, глядишь, и в Горелую выберешься. Только, смотрю я, взялись вас ловить повсеместно. И в Слободе особо на милость не рассчитывай. А коли решите бежать вместе, то, по мне, одно вам спасение — у Шальной.

От этих слов Артуро пробила дрожь. Он успел успокоиться, пока парил над враждебными окраинами в железной корзине, но сейчас ему предстояло снова нырнуть в пучину ночного города.

А имя Шальной всплывало в памяти чем-то неприятным, несусветной сплетней, страшной историей, рассказанной мимоходом кем-то из Клуба Завидных Холостяков…

— Шальная… она с подземниками якшается. Захочет помочь девочке, так, может, и тебе заодно. По-всякому выходит: или эта подземная — твоя скорая смерть, или билет на пароход по имени «жизнь». Во всяком случае, без нее на помощь Шальной нечего и рассчитывать.

— Она… эта Шальная… действительно может помочь?

— В отличие от вашей девочки она — настоящая ведьма. Шальная и три ее белошвейки. Их вся Горелая Слобода боится и уважает. Если кто и может остановить толпу, так это она.

— Как его узнать, этот дом?

— Говорят, самый большой в Слободе — сам не видел. Еще за домом — градирня. А у дверей должна быть табличка: «Модистка». Только шьет Шальная не одну парчу да бархат…

Старик зашелся каркающим смехом.

Корзина заскребла по земле, уткнулась подвеской в арку. Петер отодвинул Артуро, потянул рычаг, и железное гнездо осело, замерло, «причалило».

Морлочка лежала не шевелясь. Если бы не открытые глаза, Артуро подумал бы, что она потеряла сознание. Билет на пароход…

— Вставай, — он осторожно потряс девушку за плечо. — Надо спешить, пока и сюда не добрались эти…

Морлочка медленно повернулась набок, подтянула колени к груди, села, свесив ноги за край корзины. Худо спрыгнул с груды мешков и скрылся в темноте.

— Ишь, расслабились, — недовольно прикрикнул на беглецов Петер. — Под вами земля горит, и моя корзина больше не в помощь. Ну-ка, проваливайте! Когда толпа сюда доберется, молчать не стану — мне тут жить еще…

Аристократ хотел поблагодарить его, но корзинщик лишь нетерпеливо махнул рукой.

Артуро помог своей Джульетте встать на ноги, и они снова побежали — спотыкаясь, шатаясь, налетая на преграды, жадно втягивая воздух. Изможденную девушку мотало из стороны в сторону, несколько раз она падала, и де ла Коста был вынужден почти тащить ее, обхватив за талию.

Густой смог сизой пеленой окутал окрестности. В нескольких кварталах позади замерцали разноцветные огоньки факелов, керосинок, ацетиленовых фонарей — толпа взяла верный след. Несколько раз бегущей парочке попадались на пути одинокие фигуры, спешащие навстречу накатывающейся ораве. Они не пытались помешать беглецам: вместо этого останавливались на месте, вопя, улюлюкая, тыча пальцами и дожидаясь, что многоглавое чудовище докатится и поглотит их, присоединит к себе, освободит от страхов и угрызений совести.

Кривые силуэты хибар и лачуг мелькали справа и слева, выскакивающие из подворотен шавки норовили вцепиться в мелькающие ноги.

В ночное небо ввинчивалось:

— На костер! Сжечь ведьму! Удавить чистенького!

Бег.

Боль в груди и страх в сердце.

Артуро даже не заметил, как лабиринт проулков вдруг распался и их вынесло на простор проезжей дороги. Улица, мощенная брусчаткой лет тридцать назад, давно пошла волнами, запечатлев в камне тележные колеи, провалы грунта и прочие прихотливые изгибы кетополийского рельефа. Это была Слобода, спасительная Горелая Слобода, горлопанистая и неверная, но не до такой степени пропитанная отчаянием и злобой, как оставшиеся за спиной заводские кварталы.

Здесь даже был шанс встретить морской патруль! Артуро приободрился и уверенно повернул налево, в сторону Бульваров. Но не успели беглецы сделать и десятка шагов, как метрах в ста перед ними из подворотни выплеснулись пляшущие лоскуты факельного света.

Де ла Коста затравленно огляделся. Прямо перед ними выгнулась горбатой крышей китовая туша купеческого особняка. Крыльцо из пяти широченных ступеней упиралось в дверь мореного дуба, чернеющую проваленным ртом на фоне более светлого рассохшегося дерева стен. Массивные перила с толстой металлической оковкой лишь усиливали это впечатление, вызывая ассоциации со жвалами морского чудовища. Рядом с дверью латунно поблескивала небольшая табличка.

С той стороны, откуда они прибежали, послышались разрозненные крики:

— На костер! Чистенького в петлю! Ведьму в огонь!

Свободным оставался только путь в глубь Горелой, вниз, к Мертвому порту, туда, откуда этим бесконечно далеким вечером все началось, — или, китам на смех, прямиком в Плетельню.

Морлочка дернула его за рукав:

— Беги.

Впервые услышав тихий голос девушки, Артуро даже не сразу понял, что это сказала она, — настолько короткое слово совпало с его собственными мыслями.

— Беги один.

Она отцепилась от его руки и шагнула в сторону.

И он едва не поддался этому простому совету, пусть и ощущая ужас от того, что предстоит сделать: бросить человека — она нечеловек! морлок! — на растерзание озверевшей толпы. Но в голове вновь раздался голос Безногого Петера:

— …билет на пароход по имени «жизнь»…

Зарычав, де ла Коста подхватил свою Джульетту под мышки и в три прыжка вволок ее на крыльцо. Если судьба хоть немного благосклонна к нему…

«Лидия Ван-дер-Ваальс. Модистка» — гласила гравировка на латуни. Они добрались до дома Шальной. Артуро опустил морлочку на пол и, не найдя дверного молотка, что есть силы заколотил кулаками в дверь.

Дом хранил тишину. Никто не двигался внутри. Резные ставни первого этажа были наглухо закрыты, а окна второго мертвыми глазами пялились в темноту. Ни звука, ни огонька.

Преследователи уже подступали с двух сторон — грязной темной волной, расцвеченной желтыми кляксами фонарей и факелов. Надежда на спасение в доме, про который говорил безногий старик, обернулась верной гибелью.

Два змеящихся огнями потока слились воедино на пятачке перед домом Шальной. Представители самых разных слоев кетополийского общества — каменнолицые работяги, тянущие лямку на заводах Любеков, де ла Коста и дюжины других фабрикантов, мелкая шушера из Мертвого порта, бездомные пропойцы, ночующие под мостами и живущие на подаяние «чистеньких», измотанные ежедневным каторжным трудом прачки и швеи, отставные военные, доживающие век на мизерную пенсию, дарованную короной, толстощекие лавочники, чья ежедневная суета в перспективе обеспечивала им к старости теплый угол и кусок хлеба с рыбой, фанатичные учительницы, живущие в плену плохо переваренных социальных идей, сухопарые огородники, в смрадных заваленных мусором оврагах, на гнилой, пропитанной ядовитой химией земле поднимающие жалкие всходы, — все они превратились в однородную массу, сплотившуюся перед лицом подземной угрозы.

Артуро смотрел в искаженные ненавистью лица, разверстые рты, горящие праведным огнем глаза. Он уже знал, что отсюда ему не уйти.

В отчаянии он вновь изо всех сил замолотил в дверь руками и ногами, но ответом была все та же тишина.

Морлочка подняла голову и, умоляюще посмотрев на него, повторила:

— Беги.

Девушка безвольно привалилась к перилам. Артуро потянул ее за руку. Нырнуть в узкий лаз между заборами, и снова бежать по самым грязным и жутким улицам Кетополиса, путаться в лабиринтах улочек и проулков, затравленно обмирать при виде каждого встречного… и разжигать своим страхом неуемную злобу толпы.

Де ла Коста попытался поднять морлочку на ноги, но девушка лишь вяло шевельнулась и осталась сидеть на ступенях, напоминая большую механическую куклу, у которой закончился завод.

Толпа — черный, страшный многоликий зверь, растравленный запахом крови, — постепенно смыкалась вокруг крыльца.

Билет…

Не пригодился. Изорвать и выкинуть.

Он еще раз бросил взгляд на изможденную девушку, чью судьбу — теперь уже совсем понятную — предопределило его эгоистичное, извращенное желание.

— Прости…

Одним прыжком Артуро перемахнул перила и подбежал к углу дома. Узкий проход вел к каким-то дровяным сараям, черной громаде градирни, горам слежавшегося угля — несколько шагов, и погоня начнется с нуля.

Толпа многоголосо взвыла, алча крови. Несколько прытких юнцов с фонарями и палками в руках тут же нырнули в следующую подворотню, норовя отрезать путь к отступлению.

Артуро принялся отступать назад — медленно, не желая спровоцировать толпу на рывок. Словно принимая правила игры, людская стая тоже замедлила шаг. Верховодящий в толпе преследователей человек — невысокий, но на удивление широкоплечий мясник в кожаном фартуке, с кустистыми бровями и щетиной до самых глаз — вышел вперед, поднимая и разводя руки, словно намереваясь в одиночку сдержать катящуюся за ним ораву.

Как ни странно, люди повиновались его жесту.

— Что, аристо, не устал бегать? — сипло спросил он и расхохотался. — Хочешь еще чуть-чуть порезвиться, шаркун паркетный?

— Вы ответите перед законом! — пытаясь придать голосу твердость, произнес Артуро.

Он старался отдышаться перед тем, как броситься в темноту.

— Ответим? — рожа предводителя толпы расплылась в улыбке, от которой де ла Коста продрал мороз по хребту. — За что бы? Морлочка воровала наших детей! А ты, аристо, — пособник ейный!

— Мы не крали детей! Мое слово против вашего! — выкрикнул аристократ. — Кому поверит полиция? Вам?! Или мне, графу де ла Коста, одному из первых людей города?

— Верно говоришь, — издевательски нахмурился мясник. — Тебе поверят, не нам. У нас доходов с факторий нету, кто к нам прислушается! Но много ли ты расскажешь, когда мы тебе прямо здесь язык вырвем?

— Отпустите нас, и я озолочу каждого человека в этой толпе! — в отчаянии выкрикнул Артуро. — И никаких последствий! Слово графа де ла Коста!

За спиной мясника толпа исторгла из себя еще одну фигуру. Долговязый нищий с непомерно длинными костистыми конечностями, комично торчащими из коротких рукавов и штанин, взвыл, закатив глаза:

— Ты! Ты-ы!.. Из-за тебя десять лет назад пропал мой младший брат! Его украла эта ведьма!

— Десять лет назад она сама была ребенком! Опомнись! — заорал Артуро, но долговязый, оглушенный кровожадной яростью, не слышал.

Он вдруг сделал неуловимо быстрое движение рукой. На крыльце утробно всхлипнула морлочка. Она медленно завалилась набок, сжимая пальцами торчащую из живота толстую спицу с огромной гайкой, приваренной посередине для баланса. Даже в мятущемся свете факелов Артуро увидел, как по и без того бледному лицу его Джульетты расползается мертвенная белизна.

Толпа на мгновение притихла, раскачиваясь для последнего шага ночной охоты.

Затянувшаяся драма выходила на финальный акт.

Возможно, Артуро и в самом деле сбежал бы, оставив мордочку в руках толпы. Да нет! Не «возможно», а совершенно точно — он уже стоял в шаге от возможного спасения, и ему хватило бы сил, чтобы не упустить последний шанс.

Но брошенная рукой безумца спица превратилась в вешку, разделившую жизнь де ла Коста на «до» и «после».

Та часть его сущности, что презрительно именовалась пролетариями «аристо» за праздную, расточительную и по большей части бессмысленную жизнь, в это мгновение обернулась другой, сияющей стороной.

Неизведанная ранее ярость опалила нутро Артуро, выжигая страх перед ненавидящей и ненавистной чернью. Не осознавая, что он делает, де ла Коста бросился обратно к крыльцу и вцепился в перила. Пальцы стиснули оковку и одним неимоверным усилием выдрали ее из перил, выкорчевав длинные гвозди, крепившие ее к деревяшке. С искаженным лицом де ла Коста обернулся к своим гонителям.

В неестественной тишине, парализовавшей толпу, он молча снял с себя шейный платок, примотал им железяку к кисти правой руки, а левую заложил за спину, приседая в излюбленную италийскую стойку. В этом, казалось бы, нелепом жесте почему-то не проглядывало никакой театральщины. Длинная полоса мягкого кованого железа с торчащими вбок гвоздями в руках загнанного аристо стала очень похожа на меч. Кровожадная стая вдруг рассыпалась на отдельных людей, осознавших, что человек, которого они травили на протяжении нескольких часов, больше не намерен бежать.

Охота закончилась. Он собирается драться.

Замешательство, впрочем, длилось недолго.

Долговязый, ранивший Джульетту, опомнился первым. В его лохмотьях, похоже, скрывался целый арсенал — под восторженный вздох жаждущей зрелища толпы он извлек на свет длинный и узкий нож-киторез. Держа оружие перед собой, нищий двинулся на графа. Толпа загудела, предчувствуя новую кровь.

Долговязый стремительно прыгнул вперед, выставив нож перед собой. Заученно, будто в гимнастическом зале, де ла Коста сделал шаг назад и в сторону, оставляя линию атаки. Описав дугу, его самодельное орудие настигло противника.

Артуро не промахнулся. Чавкнули гвозди, пробивая тонкую височную кость. Долговязый рухнул лицом вперед, так и не добравшись до крыльца.

Артуро де ла Коста впервые убил человека, но не почувствовал ничего, кроме холодного удовлетворения.

Толпа шатнулась было назад, но затем снова двинулась на посмевшего дать ей отпор «чистенького».

Полоска мягкого железа погнулась от первого же удара и больше не напоминала меч или шпагу. Отступая вверх по ступеням, Артуро попытался выпрямить ее руками, но ничего не вышло.

На середине лестницы де ла Коста остановился, готовясь нанести еще хотя бы один удар до того, как все будет кончено. Морлочка издала пронзительный дельфиний крик и цепкими пальцами ухватилась за его штанину.

Судьба как будто сознательно выбирала наиболее драматичную минуту, дожидаясь, пока накал страстей достигнет своего апогея. За спиной де ла Коста с громким скрипом распахнулась дверь. Мягкие, но неожиданно сильные руки отодвинули его в сторону, ухватились за бесформенный морлочий плащ и одним рывком втащили девушку через порог. Будто гигантский рак-отшельник прянул из раковины и сцапал добычу.

— Внутрь! — скомандовал властный голос.

Над головой оглушительно грохнуло, и яркая вспышка на мгновение высветила море безумных, яростных, испуганных лиц.

Толпа заревела, чувствуя, что жертва ускользает, но ствол огромного черного револьвера повернулся в ее сторону, словно предупреждая — следующая пуля будет выпущена отнюдь не в ночное небо.

Столь внезапно подоспевшая помощь подействовала на Артуро самым подлым образом: ноги его предательски обмякли, мышцы превратились в кисель. Лишь чудовищным усилием воли отпрыск рода де ла Коста заставил себя сделать два шага и ввалиться в черное нутро загадочного дома.

Дверь захлопнулась, оставляя беснующуюся толпу снаружи.

— Шальная, отдай их! Отдай нам ведьму и чистенького! — приглушенно доносилось из-за двери. — Отдай! Отдаааай!

— Шальная, хуже будет! — сиплый рев мясника перекрыл общий многоголосый хор. — Дом запалим — сгоришь вместе с ними!

Через темную прихожую Артуро поспешно прошел за хозяйкой в большую комнату, где керосиновая лампа с почти убранным огоньком едва-едва разгоняла мрак.

— Запалим! Сгоришь! Отдай!

Морлочку она уложила на широкий стол посреди большой комнаты, смахнув на пол выкройки, портняжные ножницы, коробку с катушками. Горохом разбежались по углам костяные пуговицы…

Разъяренные преследователи за окном сыпали проклятьями и все более страшными угрозами, но та, кому это предназначалось, не слушала, зачарованно глядя в лицо Джульетты.

Что в ней такого? Что заставляет людей останавливаться, вглядываясь в опаловые отблески этих огромных глаз?

В голове де ла Коста мутилось от пережитого, но он упорно пытался рассмотреть свою спасительницу.

Это оказалась крупная женщина в длинном старомодном платье, тщательно и наглухо застегнутом на все пуговицы. Ее лицо еще сохраняло намек на былую красоту, но было искажено странным непередаваемо мучительным выражением, словно бы влипшим в каждую черточку. Казалось, женщина все время тщится что-то вспомнить.

Шальная поможет. Она с морлоками якшается. Вот кто настоящая ведьма.

Рядом с хозяйкой дома засуетились, держа в руках лампы, три женщины помоложе — неодетые, в одних ночных сорочках, растрепанные и перепуганные.

Отвернувшись от морлочки, Шальная пристально посмотрела на замершего с дурацкой железякой в руке аристократа. Ее взгляд, подернутый мутью безумства, идущий как бы сквозь него, испугал Артуро. Не в силах выдержать, он опустил глаза и замялся, не зная, что говорить или делать.

— Я благодарен вам… — забормотал де ла Коста, но толика отмеренного ему внимания уже закончилась.

Забыв о спасенном, Шальная вновь переключилась на девушку. Ее пухлые руки уверенно скользили по телу морлочки, расстегивая-расшнуровывая одежду, оттирая клочком ткани кровь, изучая рану. Три помощницы стояли рядом, не вмешиваясь, а только стараясь получше светить своими фонарями.

Ненужный более револьвер лежал на углу стола.

Артуро осмотрелся. Полумрак не помешал ему разглядеть бесчисленные гирлянды развешанных по стенам колокольчиков и бубенчиков разных размеров и форм. Комната была заставлена швейными машинками, завалена отрезами ткани, подушечками для иголок, катушками ниток, обточенными кусками мыла для разметки и прочей портняжной ерундой. В воздухе нестойко, но ощутимо пахло пачулями и табаком, перебивавшими приторный запах масла, горящего в ручных фонарях.

Шальная и три ее белошвейки.

Он перевел взгляд на женщин и содрогнулся — одна из них напряженно улыбнулась ему. На месте верхних зубов ярко сверкнула стальная пластина. «Чтобы нитки перекусывать», — с секундным опозданием сообразил он. Вторая женщина была сиамкой, в желтом свете ламп ее лицо казалось отлитым из бронзы, словно у варварского божка. Третья не выделялась ничем особенным.

Подобрав с пола длинный отрез ткани, Шальная аккуратно обернула им спицу, торчавшую из живота Джульетты, и, придерживая одной рукой тряпку, другой ухватилась за гайку, приваренную к середине заточки. Не дрогнув лицом, она потянула спицу на себя. Морлочка, до того не подававшая признаков жизни, дернулась, изогнулась всем телом. С помертвевших губ сорвался полустон-полувсхлип.

— Ма… ма.

Шальная вздрогнула, словно от удара, но спица уже была извлечена из раны, брызнула кровь.

— Тише, голубушка, тише…

Дздынь!

Где-то наверху, на втором этаже особняка, брызнуло осколками окно, по полу заскакал запущенный с улицы камень.

— Шальная, отдай нам ведьму! Сгоришь вместе с ней! Долго тебя терпели, но больше не будем!

Артуро жадно посмотрел на револьвер, но сделать к нему хотя бы шаг не решился.

— Как… она? — тихо спросил он.

— Если кровь уйму — выкарабкается. А это дело нехитрое, — не оборачиваясь, бросила Шальная. — Наперсток! Обойди дом, проверь, все ли ставни закрыты! Аксинья, горячую воду сюда и кусок холщовины почище, да такой, чтоб не жалко было. А ты, — это адресовалось третьей белошвейке, — свети получше.

От Артуро никакой помощи не требовали, и от безделья он почувствовал себя еще более неуютно. Если что-то и сдерживало толпу за стенами особняка, то не револьвер, уже показавший на крыльце свой голос, а ведьмачья репутация хозяйки.

— Они и в самом деле могут поджечь дом? — спросил Артуро.

— Эти-то? — Шальная по-прежнему говорила с ним, не оборачиваясь. — Они и не то могут.

— У вас есть телефон? Надо позвонить в полицию!

— Здешние ухари не только провода срезали и пропили, но и телефонные столбы выкопали, — усмехнулась Шальная. — И тоже пропили.

— Как же нам быть? — потерянно спросил де ла Коста, осознавая, что ночные испытания далеко не закончились.

— Сейчас подлатаю твою девчурку да в яму вас спущу. Там ее голубчики примут и к себе в катакомбы унесут. Замолвлю слово, что ты за нее вступился, глядишь, и тебя куда-нибудь выведут.

От одной мысли о том, что придется лезть в морлочью яму, Артуро покрылся гусиной кожей. Слухи о каннибализме подземных вдруг перестали казаться выдумкой.

— А вы?

— А что я? Открою дверь, пусть дом обыскивают. А найдут яму — посмотрим, рискнут ли нос туда сунуть. Голубчики на поверхности безобидные, а у себя внизу — они дома. На правах хозяев могут и оттяпать нос-то… вместе с головой.

Она вдруг замерла. Артуро буквально физически ощутил ее напряжение.

А потом Шальная уверенно сунула пальцы в рану, безжалостно расширяя ее, помогая себе обломком портняжного ножа, заточенным на манер бритвы. Морлочка снова застонала, но безумная модистка, казалось, не слышала ее. Нащупав что-то внутри девушки, она ухватила это цепкими сильными пальцами, потянула на себя и повернулась к Артуро, держа находку на вытянутой ладони.

Тяжелые капли крови с мерным стуком падали на пол, разбивались темными брызгами. Де ла Коста не сразу понял, что за окровавленный комок Шальная держит на ладони. Только когда та обтерла находку о собственное платье, сообразил — бубенчик.

Маленький бубенчик, отливающий зеленой бронзой. Бубенчик, только что извлеченный из живого человека.

Артуро смотрел на бубенчик с ужасом, не в силах представить, кому и зачем понадобилось вживлять это в тело морлочки, а Шальная — совсем-совсем иначе.

Ни он, ни она ничего не говорили, неотрывно глядя на загадочную находку, но Артуро начал смутно понимать, что окровавленная металлическая погремушка каким-то образом связывает его Джульетту с безумной ведьмой, внушающей суеверный страх всей Горелой Слободе.

Ему даже показалось, что бесчисленные ряды колокольчиков и бубенцов услышали его мысли и тихо зазвенели в такт…

Шальная опомнилась и вновь вернулась к морлочке. Действуя на удивление ловко и умело, она свернула из ткани тампон, промокнула кровь, несколькими стежками стянула края раны и при помощи третьей белошвейки принялась перевязывать Джульетту. В глазах ее при этом разгорался странный, какой-то лихорадочный блеск.

Закончив, она властным жестом уперла окровавленные руки в бедра и заговорила с молодым аристократом, окончательно завороженным происходящим.

«Сделка, — сказала она. — Я предлагаю тебе сделку, чистенький. Я не спущу тебя и ее к пещерникам. Есть и другой выход отсюда. Надежный и безопасный выход. Тайный лаз, уходящий прямо к Стаббовым пристаням. А там есть маленький опорный пункт Досмотровой службы. Тебя выведут, чистенький, в целости и сохранности, но мне нужно твое слово.

Клятва.

Обет, который ты не нарушишь.

Эта девочка должна выжить.

Ты вынесешь ее на своих руках и заберешь отсюда. Ты достаточно богат, чтобы дать ей человеческую жизнь. Если не здесь — то в Европе, Америке, хоть в самой Бирме, но — человеческую!

И ты станешь ее билетом в эту жизнь.

Баш на баш! Судьба связала вас крепче любых наручников.

Божий промысел…

Билет на пароход по имени «жизнь»…

Девочка не должна вернуться к пещерникам, — торопливо говорила Шальная. — Есть талантливые доктора, есть хирурги, умеющие шить ткани, есть Вивисектор. Ей можно подправить лицо, и она станет неотличима от тех, кто живет сверху. Внутренние органы еще не переродились, она сможет дышать без маски, есть и пить. Поначалу потребуется особый рацион, но со временем все придет в норму. А если и нет, все равно… пусть ее жизнь будет хотя бы похожей на человеческую.

И не вздумай обмануть меня! Потому что я буду наблюдать за вами издалека. Я — ведьма Горелой Слободы. Я прослежу, чтобы сделка была выполнена тобой честно от первой буквы и до последней, а иначе даже ад и все его черти не смогут удержать Шальную Лидию Ван-дер-Ваальс от того, чтобы прийти и спросить с тебя. Жизнь на жизнь, чистенький! По рукам?»

Артуро выслушал эту речь с широко раскрытыми глазами, не смея не то что перебить ведьму — даже моргнуть. Страсть и предельная откровенность, какими дышало каждое слово, слетавшее с губ Шальной, загипнотизировали его. Он как зачарованный протянул ей свою ободранную ладонь. Его кровь смешалась, слиплась сукровицей с кровью морлочки на мягких пальцах Лидии Ван-дер-Ваальс.

«Солнечный свет, книги, люди, путешествия, — бормотала хозяйка, неотрывно глядя Артуро в глаза. — У нее должен быть кусок человеческого счастья, и ты, голубчик, купишь ей этот кусок! Хоть раз сделаешь что-то для других, аристо. Хоть раз…»

— Наперсток! — крикнула она, помогая ему взять на руки потерявшую сознание Джульетту. — Готовь лаз! Гости уходят.

Позже, спускаясь по утопающим в темноте ступеням с морлочкой в объятиях, Артуро бросил последний взгляд на хозяйку дома. Та стояла над ним с непроницаемым выражением лица. Только глаза ее буквально сияли, утратив стеклянное безумие, смутившее его поначалу. Казалось, Шальная обрела нечто, украденное у нее судьбой много-много лет назад.

Прежде чем опустить глаза, последний из рода де ла Коста неожиданно кивнул — с решимостью, удивившей его самого.

Он выполнит условия сделки. До последнего слова.

Сквозь звон бьющегося стекла пробились новые звуки — треск и гул ветра. Жадно урча, языки пламени с разных сторон облизнули громаду дома. Огонь вгрызался в рассохшиеся бревна, заглушая своим ревом даже вопли толпы, не говоря уже о тихих шагах Лидии Ван-дер-Ваальс.

Когда Артуро ушел невообразимо далеко, в бесконечной трубе тоннеля словно что-то толкнуло его в спину, и в затхлом воздухе зазвенели-зарыдали бронзовые колокольчики и жестяные бубенцы…

…промозглым серым утром, когда туман уже начал редеть, но еще не успел расползтись по щелям и канавам, по Предельной улице, поднимающейся от Старого порта к Монте-Боке, прокатил видавший виды мобиль. Его несмазанные рессоры натужно скрипели на поворотах, а облезлые колеса словно бы косолапили.

Из мобиля вылез молодой человек в лохмотьях, прикрытых наброшенным сверху форменным плащом Досмотровой службы. На черном лице, перемазанном грязью и кровью, застыла печать мрачной решимости. В руках человек нес кого-то, завернутого в клетчатый плед. Судя по очертаниям, это вполне мог быть ребенок или хрупкая девушка.

Привратник распахнул перед ними калитку. От дверей особняка торопливо шел пожилой мужчина, несмотря на раннее утро облаченный в черный костюм и тщательно причесанный.

— Чрево китово, Артуро… — нарушая всяческий этикет, ахнул Паоло Веццо при виде своего воспитанника и хозяина.

— Паоло, помоги, — сказал граф де ла Коста. — Я чертовски устал и боюсь уронить ее, а она тяжелая.

— Но кто это, сеньор? — осторожно принимая неожиданную ношу, пробормотал потрясенный мажордом.

— Если бы я еще знал. Ее зовут Джульетта… Или будут звать. У нее есть все шансы задержаться в нашем доме…

Мужчины зашли внутрь. Дверь захлопнулась, отрезая их от огромного города, медленно пробуждающегося для нового нелегкого дня.

Киты, подлодки или…?

Здесь мы приводим выдержки из сообщений о нападении китов на частные и государственные корабли. Прекрасным подбором материала мы обязаны уважаемому господину Дюрану, главному смотрителю Центральной библиотеки. Также свою горячую признательность мы выражаем каждому из комментаторов, любезно согласившихся потратить на нас свое драгоценное время.

Свидетельство первое: выписки из бортового журнала торгового судна «Анатоль», в сентябре 1901 года следующего из Паданга (Суматра) в Перт (Австралия), капитан Арчибальд Кавана.

«7 сентября 1901 года.

В четыре пополудни заметили в четырех милях к северо-западу группу серых китов, двигающихся параллельно курсу судна. Затем они исчезли. В половине пятого ощутили слабый рывок, как будто что-то задело гребной винт, но никаких предметов в воде мы не обнаружили. Капитан велел спустить за борт матроса и тщательно осмотреть гребной винт, так как предположил, что на лопасти могли намотаться рыбацкие сети, но винт оказался чистым.

В десять минут шестого судно основательно тряхнуло. Капитан и старпом поднялись на мостик и велели разбудить вахтенных. В половине шестого судно еще раз тряхнуло, и по обоим бортам мы увидали в воде темные тени, словно атакующие корабль снизу. Разбудили остальных, и команда, вооружившись баграми и шестами, попыталась пронзить загадочные тени. Капитан произвел несколько выстрелов из ружья, но большого эффекта они не возымели. Боцманмат Глоу крикнул: «Это же проклятые киты!» И это действительно были киты. Своими огромными телами они пытались таранить «Анатоля», но, к счастью, промахивались, нанося только скользящие удары. Атаки китов прекратились только после того, как судно дало небольшую течь. Капитан поставил команду на помпы и принял решение отклониться от курса к небольшой группе Кокосовых островов для починки корабля.

Больше в этот день никаких происшествий не было.

Записал Вернер».

Комментарий Генриха Швайнкастера, капитана пассажирского судна «Счастливая семерка» (маршрут Мадрас-Перт) (орфография автора сохранена):

«Я плавал много лет от Индии к Австралии, в том числе заходить и к Суматра. За свою жизнь я никогда не слышать, чтобы киты нападал на любые корабли. Это сильный абсурд! Кит очень мягкий животное, не акула с шершавая кожа, он ни при какой случай не может атаковайт свой мягкий рыло обшивку корабля. Я утверждаю, это были не стадо китов, это было немецкий подводный лодка. Германия уже в 1901 год имела несколько отличный подводный лодка, что бы ни говорили эти проклятый янки! Ich habe beendet!»

Свидетельство второе: рассказ Джона Джасперса, матроса с английской шхуны «Рождество».

«Значит, так оно было. Мы тогда застряли на песчаной банке у острова Провиденс и ожидали помощи с берега, куда отправили шлюпку с двумя нашими ребятами, упокой господь их душу. Ближе к вечеру мы увидали «Святого брата», это лоханка одного местного воротилы. Она шла полным ходом, когда проклятые твари налетели на нее как паровозы. Откуда они взялись, я не знаю, пришли откуда-то с глубины. Там левее была длинная подводная впадина, это я точно помню. Они атаковали лодку, а мы ничего не могли поделать, только кричали. «Брат» развалился за считаные минуты, словно был сделан из бумаги, и все, кто там был, оказались в воде. Восемь человек, они орали как резаные, потому что думали, что там полно акул. Но, провалиться мне на этом месте, это были киты! Черные, как черти, они утягивали наших ребят на дно, а мы просто окаменели. Капитан бил в колокол, не понимая, что делает. Но только мы не могли подплыть к ним, ведь сидели на мели.

Ночью подул сильный ветер, и нас снесло с банки. Вот тогда-то киты и напали на «Рождество». Похоже, что их стало еще больше, потому что на расстоянии мили от нас вся поверхность воды бурлила как адский котел. Они проломили нам днище, и шхуна сразу осела в воду наполовину. Мы все попрыгали в море, тьма была такая, что хоть глаз выколи. Я изо всех сил плыл, пока не стал терять сознание от отчаяния и усталости. Но Господь спас меня — я уперся ногами в песок и понял, что случайно вернулся к отмели. Стоя по шею в воде, я молил небеса о спасении. Так я простоял до рассвета. На воде было гладко — никаких следов побоища. Случайно оказавшаяся рядом рыбачья лодка подобрала меня. Я не мог ходить несколько дней, и до сих пор ноги иногда подводят меня. Уверен, я рассказал вам достаточно, чтобы попросить хотя бы бутылку дрянного рома».

Вместо комментария приведем небольшую газетную вырезку, газета «Антанариво Трибьюн» за 18 августа 1901 года:

«Столкновение у Провиденса.

Как сообщили нам местные жители острова Провиденс, в пятницу вечером у песчаной отмели баркас «Святой отец» на полном ходу протаранил шхуну «Рождество», застрявшую на мели. По слухам, команда шхуны, отмечая удачный улов черепах в местном питейном заведении, сильно повздорила с людьми Диего Флоренса, владельца «Святого отца». Один из них получил ножевое ранение, которое, по всей видимости, и побудило островитян напасть на шхуну «Рождество», не сумевшую вовремя уйти в открытое море. По причине крайнего алкогольного опьянения обеих команд произошло столкновение, и часть матросов погибла. Расследовать происшествие отправлен жандарм округа и трое его помощников».

Свидетельство третье: отчет капитана эсминца Ее Величества «Вайпер» Уильяма С. Фостера, нашедшего остатки неизвестной, судя по всему итальянской, яхты на западном побережье Шри-Ланки.

«Корпус судна лежал на правом боку в 16 футах от береговой полосы. Мы насчитали 4 огромные вдавленные пробоины в правом борту и 2 пробоины в левом. Кормовая часть была смята и разбита, мачта явно срублена. Единственный уцелевший парус носил на себе странные следы, будто огромных зубов. Судовой врач уверяет, что ни одно живое существо не способно нанести такие повреждения. Найденные личные вещи не смогли помочь нам идентифицировать ни яхту, ни ее владельца. Людей нигде не обнаружено, хотя на палубе многочисленные следы крови, древесина просто пропитана ею. Опрос местных жителей ничего не дал — они уверяют, что последние несколько месяцев не видели ни одной яхты вблизи побережья, за исключением английских китобойных судов из Мадраса.

Мы могли бы предположить, что яхта подверглась нападению бирманских пиратов, однако они редко промышляют в этих водах, предпочитая подкарауливать торговые суда, следующие из Индии. К тому же характер повреждений свидетельствует против такого предположения. Судовой врач, обнаружив на изломах обшивки следы китового жира, выдвинул гипотезу, что яхта могла стать жертвой гигантского кашалота. Лично я уверен, что мы имеем дело с испытаниями какой-то новейшей подводной лодки, вероятнее всего, немецкой или бирманской. Прилагаю шесть фотографических снимков яхты».

Комментарий дан комиссией из доктора Бенджамина Лонгвуда (зоология и медицина) и капитана подлодки Ее Величества «Легионер» Ричарда Блюминга:

«Версия о нападении на яхту подводной лодки несостоятельна ввиду отсутствия в те годы подобного вооружения. Немцы, впрочем, производили испытания каких-то лодок, но они проходили в районе архипелага Бисмарка и окончились полным провалом. Кроме того, яхта была небольшим частным судном, пользы от ее уничтожения не было никакой.

Характер пробоин снимает всякие подозрения с китообразных, толщина обшивки слишком велика, чтобы ее могла пробить морда даже очень крупного кашалота. Следы китового жира вполне могут быть следствием столкновения уже поврежденного судна с тушей мертвого кита.

Нападение бирманских пиратов — наиболее правдоподобная версия. Мы имеем сведения о поставках оружия и боеприпасов пиратам с немецкой стороны, заинтересованной в нанесении английским торговым и китобойным судам ощутимого урона. Скорее всего, яхта случайно наткнулась на бирманцев, не упустивших случая поживиться».

Как мы можем убедиться, все представленные свидетельства не отличаются правдоподобностью и вряд ли могут быть приняты всерьез теми, кто стремится к истине и только к ней. Мы привели их здесь исключительно для того, чтобы показать уважаемым читателям, насколько легко можно впасть в заблуждение и принять черное за белое, всецело доверившись случайным источникам.

Джеральд Кимберли-младший, обозреватель «Роял Джеографик». Лондон, 1937 год.

БУМАЖНЫЕ КОСТИ: ИСТОРИЯ АВАНТЮРИСТОВ

1. Медведь и опера

Глаз спрута вспыхивает ярко-красным. В рассеянном свете мириады пылинок похожи на рубиновую крошку — кружат вдоль изгибов желтых костей, вьются над стеллажами с чучелами, скользят мимо бликующих колб… Взгляд спрута печален и зол. Заключенный в круг цветного стекла, он царит над холодным залом Музея Естественной Истории. Его видно отовсюду. Руки-щупальца двойной спиралью стремятся к центру круга. Ловкая оптическая иллюзия, не более, но кажется, что спрут вертится в своей клетке из осколков синего и зеленого стекла. Витраж режет осеннее солнце на полосы. Вдалеке колокол кафедрального собора пробил полдень.

— Но ты, прекраснейшая дева, что сердце ранила мое… — глубокий сильный баритон взметнулся под купол музея.

Стиснув зубы, Норман Планкет медленно подтянул хвостик пружины к зубчику шатуна. Работа требовала максимальной сосредоточенности. Планкет готов был терпеть пыльную духоту и холод музея, но чудовищные завывания компаньона выводили из себя. О какой сосредоточенности может идти речь, когда прямо над ухом несостоявшаяся оперная звезда устроила репетицию?

— Любовь моя Аделида, с твоей красою не сравнится, — певец на мгновение замялся. — Пам-пара пам-пара какая-то птица…

Пружина соскочила, звонко щелкнула по каркасу. В который уже раз. Вздохнув, Планкет снова поддел ее пинцетом. По виску ползла капелька пота, щекотала.

Перед ним на спине лежало чучело полярного медведя. Зрелище одновременно чудовищное и жалкое: белая шкура мешком обвисла на стальном каркасе; когти обломаны. Клыки длиной с палец выдавали в звере хищника, но в круглых стеклянных глазах застыла вселенская грусть.

Сквозь дыру в брюхе виднелось таинственное переплетение шестеренок, блоков и ременных передач — механизм, приводящий чучело в движение. Теоретически. На практике же Планкет третий день пытался заставить медведя вставать на дыбы и поднимать лапы, но все без толку. Дальше мерзкого скрипа, раздававшегося всякий раз, когда запускали механизм, дело не шло. Фласк называл эти звуки «несварением» и, как человек, начисто лишенный чувства юмора, находил крайне забавными. Планкет же чувствовал себя словно хирург, пытающийся оживить ветхую мумию посредством удаления аппендикса.

Вокруг чучела были разбросаны многочисленные инструменты, шестерни и изогнутые латунные трубки гидравлического привода. В прежние времена Планкет никогда бы не допустил подобного беспорядка, однако до торжественного открытия «экспозиции» осталось меньше суток, и он начал нервничать. Если к завтрашнему утру медведь не оживет, на его карьере механика, и без того неудачной, можно поставить крест.

Планкет провел тыльной стороной ладони по лбу, размазывая пот и масло. Проклятье… А ведь какая хорошая была идея! Даже гениальная — живые чучела в Музее Естественной Истории! Настоящее искусство, не чета ржавым автоматонам Механического завода.

Если не считать завываний компаньона, в зале было тихо. В преддверии праздника, Дня Большой Бойни, музей закрыли для посетителей. Над головой Планкета раскачивался на тросах скелет кита-горбача. Косые тени ребер пробегали из одного конца зала в другой и обратно. Каждый раз, когда эта бесплотная гребенка скользила по его спине, Планкет вздрагивал. Дело было не в неприязни к костям или китам — тени напоминали ему о Невероятной Карусели.

Впрочем, о Невероятной Карусели напоминали и разбросанные инструменты, и темные пятна вокруг масленки, даже в песне компаньона Планкету чудилась мелодия аттракциона. Стоило закрыть глаза, как он снова видел жадные языки пламени, лижущие бока заводных лошадок; пузырящуюся и лопающуюся краску… Планкет потратил на создание Карусели почти год, влез в сумасшедшие долги — огню же потребовалась всего пара часов, чтобы мечта обернулась грудой золы и оплавленного металла. Все, что у Планкета осталось, — долговые расписки. По удивительному стечению обстоятельств они не соизволили сгореть вместе с аттракционом.

Теперь надежда только на «экспозицию»: если повезет с медведем, есть шансы получить заказ и на другие экспонаты, быть может, оживить музей целиком. Рассчитаться с долгами… Однако пока удача и не думала поворачиваться лицом.

— Но что же ты, Аделида, не даришь мне взгляда…

Рядом с масленкой лежала толстая книга в потеках, с рваной обложкой. «Охотничьи трофеи, их добыча, обработка и хранение» — на удивление занудное пособие по таксидермии для начинающих. Книга была тяжелой. Планкет едва сдерживался, чтобы не запустить ей в певца. Механик втянул голову в худые плечи, заставляя себя думать исключительно о шестеренках, но в стеклах очков медленно разгоралось пламя.

В противовес Планкету его компаньон, Сайрус Фласк, был высок и толст. Черные волосы вихрами торчали во все стороны: прядка вверх, две прядки вбок — по схожей технологии вороны строят гнезда. Фласк никогда не пользовался расческой, — не столько от лени, сколько из страха: стоит роговым зубьям коснуться головы, как разряды статического электричества спалят шевелюру на корню. Его борода походила на ком пакли, измазанной дегтем, фрак лоснился на локтях, под воротником рубашки трепыхался мятый галстук-бабочка.

Певец с задумчивым видом прохаживался вдоль стеллажей с чучелами тропических птиц. Яркое оперение то и дело вспыхивало россыпью драгоценных камней, но Фласк был бесконечно далек от красот природы. Лишь на секунду он задержался перед чучелом тукана — уважительно кивнул на огромный клюв, но пения не прекратил.

— И страсть терзает мое сердце, гарпун любви его пронзает… Я спел бы дальше вам немного, но слов, увы, певец не знает…

Планкет с надеждой посмотрел поверх очков в спину компаньона. Голос у Фласка, надо признать, был отменный. Беда в том, что с чувством ритма у певца отмечались те же проблемы, что и с юмором.

— Но вспомнил я слова такие: любви моей отрада сердца открыла маленькую дверцу…

Терпение Планкета лопнуло. Он с размаху швырнул пинцет через весь зал и вскочил на ноги. В медвежьем брюхе что-то взвизгнуло, сорвавшаяся пружина отлетела в сторону.

— Когда же ты заткнешься, наконец?!

Фласк вздрогнул и величественно повернулся к механику. На широкое лицо осторожно наползло недоумение.

— Простите, друг мой, неужели вам не нравится? Я очень люблю эту арию из «Левиафана». Вы послушайте: Любовь сдвигает океаны…

— Замолчи, — прошипел Планкет. — Займись лучше делом, а не слоняйся, распевая свои якобы арии! Пока все чучела не решили сбежать отсюда куда подальше.

Фласк скривился:

— Какая замечательная шутка! Ее, кстати, можно углубить: представьте, если бы я пел на кладбище, то вы могли бы сказать, что сейчас вылезут скелеты и пойдут копать себе новые могилы! Ха-ха! Очень смешно.

Планкет старательно пересчитал позвонки на китовом хребте. Проблема была в следующем: Фласк прекрасно понимал, что поет плохо, но при этом страшно обижался, когда ему об этом напоминали. Человек гордый и самовлюбленный, он крайне болезненно относился к любой критике. Краем глаза Планкет взглянул на компаньона — щека Фласка дергалась.

— Я не люблю оперу, ты же знаешь, — примирительно сказал механик. — Ты мог бы спеть… что-нибудь народное?

Фласк мрачно кивнул.

— В который раз убеждаюсь, что вы, друг мой, ни черта не смыслите в искусстве. Народное?

— А еще лучше, — поспешил добавить Планкет, — займись ревом. Рано или поздно, но медведь у меня заработает. Но если он не будет реветь, какой от него толк?

Фласк тяжело вздохнул. Всю сознательную жизнь он мечтал петь в опере, но природа, словно в насмешку, наградила его способностями, уместными разве что в цирковом балагане. Фласк стал имитатором — может, не самым лучшим, но ему неплохо удавалось хрюканье и кудахтанье. А одной из идей Планкета, на которую клюнуло руководство музея, было заставить медведя не просто двигаться, но еще и рычать.

Рядом с чучелом стоял старый фонограф. Помятый раструб покривился в сторону, лак потрескался и облупился, лишь новенький отполированный валик блестел медью. Это была почти антикварная модель, еще с ручным приводом. На более современный аппарат у Планкета не нашлось денег. Привод пришлось наспех мастерить из механизма от часов с кукушкой и каучуковых аптечных жгутов.

Фласк с опаской подошел к фонографу. Планкет давно заметил, что певец побаивается устройства, — видимо, потому, что этому критику ему просто нечего было противопоставить.

— Готов?

Планкет раскрутил рукоятку, натягивая резинки. Фласк с шумом втянул воздух. Широкие ноздри затрепетали, как крылья нервного мотылька. Вдох, выдох… Певец нагнулся к раструбу, его лицо постепенно становилось пунцовым.

— На счет три я включаю запись, — сказал Планкет. — Помни: это должен быть такой рев, чтобы другие медведи испугались. Если услышат, конечно. В нем должна быть вся суть медвежьего рева… Раз, два, готов?

Фласк кивнул.

— Три! — Планкет отпустил рукоятку.

Валик скрипнул под иглой, красный отблеск витража скользнул по отполированной меди. Поползла белесая царапина. Глаза Фласка разве что не выскочили из орбит. Кадык певца дрогнул, и он взревел.

Крик заметался по залу музея, как огромная неуклюжая птица. Стекла стеллажей отозвались испуганным звоном, вздрогнули чучела; Планкету даже показалось, что скелет кита закачался сильнее.

Рев был ужасен — в нем слились истеричные хрипы, взвизги и поскуливания. Даже в страшном сне Планкет не мог представить медведя, способного издавать такие звуки. Механик замахал руками, призывая Фласка умолкнуть. Схватился за ручку фонографа, останавливая запись.

Певец зафыркал словно тюлень. Утирая пот, он повернулся к компаньону и расплылся в улыбке.

— Ну как?

Механик на мгновение задумался и подвел итог:

— Это было похоже на рев кашалота, которому дверью прищемили хвост.

— Кашалоту? Дверью?

Планкет пожал плечами:

— Должно быть, это была очень большая дверь. Ну, или не самый большой кашалот…

— О! — Фласк почесал бороду. — А на медведя совсем-совсем не похоже?

Планкет покачал головой:

— Ты хоть раз в жизни слышал, как ревет рассерженный медведь?

— Друг мой, вы меня удивляете. Если бы я хоть раз в жизни слышал, как ревет медведь, мы бы с вами уже не разговаривали.

Он достал из нагрудного кармана плоскую фляжку.

— Будешь? — Фласк щелкнул ногтем по выгравированному портрету Канцлера. — Коньяк, кофе и капелька меда. Очень полезно для голоса. Мое собственное изобретение.

Планкет глянул на него поверх очков:

— Я не пою.

— А то! — ухмыльнулся певец. Он сделал большой глоток и поморщился. — Хотя, может, оно и к лучшему.

— Попробуем еще раз? — предложил Планкет. — Только на этот раз постарайся быть хоть капельку страшным.

— Секундочку, друг мой, — прохрипел Фласк, схватился за горло. — Чертово пойло…

Он согнулся чуть ли не пополам, с минуту хрипел и откашливался. Эти звуки были гораздо ближе к медвежьему реву — чем то, что певец пытался изобразить ранее. Фласк поднял блестящие от слез глаза.

— Мне нужно пройтись, самую малость… Народные средства! Друг мой, вот вам совет — никогда не пользуйтесь народными средствами, добром это не кончится.

— Только что это было твое изобретение, — напомнил Планкет, но Фласк пропустил его слова мимо ушей. Пошатываясь, он побрел вдоль стеллажей с птицами.

2. Входит черный человек

Планкет поднял отвертку и вернулся к чучелу. Руки дрожали. Проклятье! Если у них не получится записать крик… Он прямо видел, как директор музея качает головой, слушая хрипы из медвежьей глотки.

Планкет повернул винт, но, задумавшись, не рассчитал силы. Медная гайка сорвалась, ударилась о пол с громким «стук!» и покатилась, оставляя на мраморе тонкий масляный след. Механик проводил ее взглядом.

Для шестигранника гайка катилась на удивление бодро — до тех пор, пока на пути не оказался щегольской ботинок. Наскочив на препятствие, гайка отлетела в сторону и остановилась. Взгляд Планкета, напротив, задержался. Механик вдумчиво рассмотрел лаково блестящую черную кожу, строгие узлы шнурков и модные каучуковые подошвы.

В обстановку зоологического зала такие ботинки вписывались с трудом. Планкет поднял голову и вздрогнул.

Стены музея были украшены керамическими мозаиками, изображавшими различные места планеты — от арктических льдов до песчаных пустынь. А заодно и типичных обитателей мест: красиво и в то же время познавательно. На ближайшей мозаике художник запечатлел небольшой кусочек тропического леса. Перенаселенный мир, где все только и делали, что пожирали друг друга: тигр волочил тушу оленя, удавы душили мартышек и даже крошечные муравьи обгладывали чьи-то кости. Зеленый ад — иначе не скажешь; царство убийц. Что удивительно, на фоне этого карнавала смертей Крокус смотрелся совершенно естественно.

К сожалению, Планкета это не обрадовало. По одной простой причине: Крокус выглядел как убийца только потому, что и был убийцей. Лучшим в своем роде, не чета жалким дилетантам из джунглей.

Крокус стоял, не шевелясь, засунув руки в карманы, и молча смотрел на механика — негр огромного роста в твидовом пальто и в шерстяном котелке. Белоснежный воротничок, накрахмаленный до остроты бритвы, единым росчерком отделял подбородок убийцы от твидовых плеч. Создавалось впечатление, что голова Крокуса лежит на праздничном блюде. Жутковатое зрелище. Если бы это увидела Саломея, у нее навсегда отпала бы всякая тяга к танцам.

В глазах негра светился лед, но вовсе не из-за того, что Крокус пришел с холодной улицы.

Планкет сглотнул и тихо позвал компаньона:

— Ээ… Сайрус…

Глаз кальмара полыхнул красным, зажег рубином пылинки вокруг негра. Зловещее предзнаменование. Тихий скрип тросов и бесшумно скользящая по полу исполинская тень… Косые полосы добежали до Крокуса, замерли на долгое мгновение и поспешили обратно. Даже тени боялись связываться с убийцей. У Планкета по спине поползли холодные мурашки.

— Лицо твое черно, но кровь твоя красна, — неожиданно пропел Фласк.

Не будь механик лысым, он бы поседел. Худшего отрывка из «Левиафана» Фласк просто не мог выбрать.

Певец же, ничего не подозревая, брел вдоль стеллажей. Из стеклянных колб на него пучили глаза разнообразные морские гады, взгляд их был холодно внимателен. Но Фласк оставался слеп и глух к знакам судьбы. Время от времени он принимался дирижировать себе руками.

Губы убийцы чуть дернулись. На мгновение сверкнули белые зубы. Этого Планкет уже не мог выдержать.

— Сайрус!

— …КРАСНА! — Фласк раскатил последнюю ноту так мощно, что задребезжали стекла, а морские гады за гладкой поверхностью колб неодобрительно закачались. Казалось, они оживают и шевелят плавниками и щупальцами.

Фласк резко обернулся.

— Ну что там еще?!

Увидев твидовую фигуру, он замолчал. Кадык его несколько раз дернулся. Нетвердо ступая, Фласк подошел и встал рядом с компаньоном. К сожалению, даже разделенное на двоих, молчание Крокуса не стало менее зловещим.

Планкет вежливо откашлялся. О чем говорить, он не знал.

— Господин Крокус, — начал механик.

Планкет хотел объяснить, что они не виноваты. Что Невероятная Карусель была почти готова… Что пожар во Дворце Чудес уничтожил все состояние компаньонов, и вешать на них еще и долг нечестно, что бы там ни говорил господин Шульц… Еще Планкет хотел добавить, что деньги они конечно же вернут. Совсем скоро, только завершат экспозицию для Музея Естественной Истории. Планкет многое хотел сказать, но не успел.

Потому что Фласк пришел в себя первым.

— Рад вас видеть, дорогой Крокус! — пророкотал певец задушевным тоном, предназначенным для соблазнения хорошеньких девушек и кредиторов. — Какими судьбами? Как здоровье многоуважаемого господина Шульца? Прекрасно! Рад слышать, — продолжал толстяк, словно Крокус соизволил ответить. — А мы, видите ли, работаем…

Фласк оперным жестом указал на гору испорченных медных цилиндров. Планкет мысленно попрощался с жизнью.

— В ближайшее время я как раз собирался нанести визит господину Шульцу, чтобы лично выразить всю глубину моего преклонения перед этим незаурядным человеком, — разливался Фласк. — И предложить проект, который позволит всем нам…

Он сдавленно всхлипнул и умолк — потому что в руке Крокуса появился нож.

Навершие рукояти было вырезано из красноватого слоистого камня — в форме уродливого человечка, который сидит, сложив на груди руки. Планкет уже видел подобное: дикарский божок, трофей из джунглей. Зубы человечка, острые и мелкие, как у каннибалов, щерились в улыбке.

Если принять как гипотезу, что у каждой вещи есть душа, то у этого ножа душа была исключительно мерзкая.

В следующее мгновение все сдвинулось. Планкет не успел испугаться, а Крокус уже стоял рядом. Темнота под котелком оказалась напротив широкой физиономии певца. Лицо Фласка мгновенно сменило цвет — будто кто-то плеснул в него белой краской.

И тут компаньоны впервые услышали голос Крокуса, почти бесплотный, прозрачный — словно из тонкого стекла.

— Мавр говорит, вы теперь мертвые.

Планкет повернулся, в очках отразилась капля пота, стекающая по виску. Лезвие ножа, упирающееся Фласку чуть выше галстука-бабочки, казалось огромным. Из-под руки Крокуса скалился дикарский божок.

По металлу пробежали косые тени, скрипнул трос, воздух тихо загудел, продавливаемый китовым скелетом.

— Мы… — Планкет сглотнул. — Мы заплатим. Не убивайте его… Пожалуйста…

Крокус не ответил. Гипнотически медленно, словно исполняя ритуал черной магии, провел лезвием по толстой шее Сайруса, по застиранной жилетке, по объемному животу. Певец замер, боясь дышать. По клинку пробегали огоньки и отражения — красные, желтые, кости и челюсти…

Наконец Крокус отпустил певца. Фласк выдохнул. Убийца поднес нож к уху, в глазах его возникло отрешенное выражение — как у человека, приложившего к уху морскую раковину. Словно злобный карлик с рукояти что-то ему нашептывал. Нечто изуверское и жестокое.

Крокус внимательно выслушал и кивнул.

— Мавр сказал — вы не врете. Но и не говорите всей правды.

Компаньоны переглянулись. Планкет постарался придать своему лицу надлежащую солидность.

— Мы вернем долг, — пообещал он. — Вот доделаем выставку, получим деньги…

— Мавр хочет знать, когда?

— Завтра нам заплатят, — сказал Планкет твердо. Если все пройдет хорошо, подумал он. Боже!

Убийца тотчас уловил флюиды неуверенности.

— Мавр слышит сомнение?

— Нет, я… — Планкет сглотнул. — Завтра с утра, да.

Крокус сдержанно кивнул:

— Мавр понимает. Но господин Шульц не любит ждать. Завтра Праздник. Если денег не будет…

— Будут, — сказал Планкет и, словно это могло подтвердить его слова, широко улыбнулся.

Крокус не спускал глаз с механика. Планкет продолжал улыбаться, как идиот, но думал лишь о том, что за все это время негр ни разу не моргнул. Будто он не человек вовсе, а машина. Может, так оно и есть на самом деле? Не на пустом же месте возникли слухи о биомеханических монстрах, которых делают по специальным заказам на подпольных фабриках.

Крокус вновь прижал нож к уху, заговорил, точно по телефонному аппарату:

— Нет. Да. Да. Нет. Я понимаю. Да.

Планкет забеспокоился.

— Вам что-то мешает, — сказал Крокус, перехватил нож за рукоять. — Мавр сказал, мизинца будет достаточно…

— Нет! — Фласк понял, что сейчас произойдет нечто ужасное. И произойдет именно с ним. — Не надо, пожалуйста! ПОЖАЛУЙСТА!

Певец попятился. В следующее мгновение его руку сжали в тиски, холодное лезвие коснулось пальца.

Не раздумывая, Планкет бросился на помощь. Хотя совершенно не представлял, что может сделать профессиональный очкарик против профессионального убийцы. Рассмешить до смерти нелепой кончиной? Планкет наткнулся на что-то твердое, взлетел, запрокидывая голову. Стало легко-легко.

Прежде чем рухнуть, он увидел раскачивающийся скелет кита. На мгновение почудилось, что горбач свободен и скользит в глубинах мертвого зала, охотясь на рубиновую пыль; мимо проплывают скелеты рыб и пресноводных дельфинов, а на дне лежат высушенные морские звезды…

Одной из таких звезд Планкет и распластался. Было чертовски больно. Затылок, казалось, треснул напополам. Сквозь пелену, застилающую глаза, механик услышал победный рев освобожденного кита.

3. Соль первой октавы

Еще никогда в жизни Фласк так не кричал. Перед глазами плясали цветные круги, пол качался, дыхания не хватало… Но голос рвался вперед и вширь, без остатка заполняя пространство зала. Фласк с удивлением понял, что проскочил сразу две октавы и сейчас держит (держит, держит, черт побери!) соль первой.

Страх сменился опьянением. Крокус стоял, пригнувшись, будто под порывами ветра. Вся фигура негра выражала потрясение — плечи, руки и само тело; только лицо оставалось каменным. Котелок слетел с головы и лежал на полу, освещаемый синими искрами. Остро пахло паленой шерстью и электричеством.

Фласк эффектно округлил звук — сейчас ему все удавалось, с блеском завершил фразу. Склонился в ожидании аплодисментов. Впервые Фласк почувствовал, что такое «держать зал», когда зрители следуют за каждым движением твоей души, отзываются на мельчайшую интонацию. Вот оно — вдохновение…

Певец ждал, глядя в пол. Он слышал треск разрядов, видел синие блики на мраморе…

Аплодисментов почему-то не было.

Фласк в раздражении выпрямился и увидел Крокуса. Негр смотрел вверх, нож в руке выглядел забытым… Как мимолетна слава, с горечью подумал Фласк и тоже поднял голову.

Остов кита раскачивался, будто под ураганом, метался от одного края купола к другому. По желтым ребрам пробегали электрические молнии, похожие на липкую ярко-синюю паутину. Тросы скрипели и стонали. В воздухе, заряженном, как лейденская банка, ощущалось приближение грозы. Волоски на руках встали дыбом.

— Мавр, что это? — прохрипел Крокус голосом из надтреснутого стекла. — Мавр! Предатель! Ты же обещал меня спасти!

Китовый скелет трясся в лихорадке. Вибрация нарастала. Фласк слышал, как бьются друг о друга пластины китового уса — тук, тук, ту-тук. Сыпалась пыль вперемежку с синими искрами.

В следующее мгновение кит вздрогнул, словно от чудовищного удара. Протяжный треск заглушил прочие звуки. Окутанный сиянием разрядов, череп горбача плавно, как снеговая глыба, стронулся с места, отломился в районе шейных позвонков. На долгое мгновение череп завис, затем рухнул вниз.

Полет его был медленным и величественным.

Фласк невольно пригнулся. Мелькнуло искаженное лицо Крокуса… А потом весь мир превратился в грохот. Брызнули осколки — словно расколотили огромную гипсовую вазу. В лицо ударило белым удушливым облаком. Певец ослеп.

4. Картина разгрома

Стеллаж с банками — они сдвинуты, капает бесцветная жидкость; одна колба опрокинута, спирт вытек, черная, похожая на осьминога, тварь лежит в лужице. Щупальца безжизненно распластались по выгнутому стеклу.

Откуда-то издалека доносится колокольный звон. С крыши музея вспархивают черные птицы — спеша спрятаться в темно-сером небе с редкими просветами. Кетополис простирается до самого горизонта. Словно жирные опорные точки — купол Кафедрального собора и купол Оперы. А между ними громоздятся черепичные крыши; что они, что небо — все едино. Над трубами вьются тонкие дымные росчерки. Холодно.

Фласк осторожно открыл глаза. В носу и в горле нестерпимо свербело. Певец чихнул, потом закашлялся, затем снова принялся чихать. Все — лицо, одежда, руки — было покрыто белой пылью. Занервничав, Фласк попытался отряхнуться и тут же вновь оказался в белом облаке. Глаза слезились, отчетливо пахло сухой известью.

Первое, что Фласк увидел, когда пыль осела, был осколок китовой кости. Рядом лежали огромные куски чего-то, подозрительно похожего на мел. Певец взглянул направо, налево; лицо его с каждой секундой становилось все выразительнее.

Он заметил лаковые ботинки — в белой пыли, но видно, что дорогие. Справедливо рассудив, что к ботинкам должны прилагаться ноги, Фласк поднял взгляд.

Ноги обнаружились вместе с хозяином. Фласк даже не предполагал, что когда-нибудь увидит Крокуса в таком виде. Но порой жизнь преподносит сюрпризы.

Негр лежал, свернувшись, как младенец в утробе, и, похоже, спал. Пыль осела на лице Крокуса, четко разделив его на две половинки — темную и светлую. В чем-то даже забавное зрелище — словно убийца решил сменить цвет кожи. Одна рука была откинута в сторону — поодаль от нее лежал дикарский нож по имени Мавр. Красный божок скалился с рукояти.

Терзаемый нехорошими предчувствиями, Фласк посмотрел вверх.

Остов горбача по-прежнему раскачивался на тросах, ребра походили на сведенные в судороге пальцы. Вот только головы у кита теперь не было. Вместо нее — лишь обрывки проволоки с обломками желтой старой кости.

И никаких молний, что характерно.

Глаз кальмара с высоты холодного зала смотрит на разгром с недоумением и злобой.

5. Роковые последствия

Засунув руки в карманы, Планкет метался по залу. В стеклах очков мелькали кости, стеллажи, шестеренки, оперение какаду и снова кости. С той же скоростью в голове пролетали мысли — Планкет не мог сосредоточиться ни на одной. Фласк с беспокойством наблюдал за терзаниями компаньона.

Механик остановился над одним крупным обломком. На первый взгляд то была старая, вываренная до белизны китовая кость. На второй… Планкет ковырнул обломок носком башмака и уставился на испачканную обувь.

— Крашеный гипс, — сказал он, сам себе не веря. — В музее была фальшивка?

Фласку показалось, что механик вот-вот расплачется.

— Друг мой, ну зачем же так расстраиваться?

Планкет резко повернулся.

— Ты видел?

— Ээ… что видел?

— Молнии.

— А! Ну да, — Фласк был не до конца уверен, что видел. Все-таки он, как человек искусства, наделенный воображением и мистическим чувством, мог их просто вообразить.

А вот упавший череп — другое дело. От знаменитого баса Шаляпина, по слухам, раскалываются стаканы и бьется хрусталь. Но что это по сравнению с невероятной мощью голоса Сайруса Фласка? Певец вспомнил момент, когда на него снизошло вдохновение. Это было прекрасно.

— Кажется, от моего голоса скелет раскололся, — скромно предположил Фласк.

Механик совсем не выглядел потрясенным. Фласк обиженно надул губы.

— Чтоб мне провалиться! — сказал Планкет, снимая очки. Глаза были покрасневшие и усталые. — Вполне возможно, что ты прав, Сайрус. Никогда такого не слышал. Ты ревел, как кашалот на мели. Я чуть не оглох.

Лицо певца вытянулось.

— Опять тебя на кашалотов потянуло, — мрачно заметил Фласк.

Нет, все же истинному таланту сложно пробиться в наше время. Пускай он не всегда попадает в такт, но — голос-то! Голос! Неужели великолепный, насыщенный тембр и соль первой октавы так трудно заметить?

Механик наклонился, поднял с пола нечто перекрученное, как клубок перекати-поля.

— Проволочный каркас, — сказал Планкет. — Вот оно что. Статическое электричество? Мне нужны карандаш и бумага…

Механик шагнул к своим инструментам, но вдруг резко остановился. Огляделся — лицо у него мгновенно стало белым. И без всякого участия пыли.

— А где Крокус?

— Мой друг, вы разве не знаете? — Фласк поднял брови. — Кажется, череп упал как раз на нашего криминального друга…

Театральным жестом он указал на поверженное тело врага — как охотник, хвастающийся трофеем. Странно, что Планкет до сих пор не заметил.

— Ничего себе… — выдавил механик. Фласк усмехнулся: все-таки ему удалось произвести на компаньона впечатление.

Планкет осторожно приблизился к негру и сел перед ним на корточки. Крокус не шевелился.

— Подай нож, — сказал механик.

— Ты что, собираешься… — начал Фласк, но замолчал. Механик прав, тут действовать нужно наверняка. У него самого рука, конечно, не поднялась бы, но раз уж Планкет берет на себя грязную работу…

Певец ногой подтолкнул нож Крокуса. Касаться божка руками Фласку совсем не хотелось.

Планкет вытер лезвие о штаны и поднес к лицу негра. Некоторое время он держал нож у губ убийцы. Фласк хотел было поторопить компаньона — вдруг божок докричится до своего хозяина и Крокус очнется?

Однако сдержался. Все-таки шаг непростой…

— Он не дышит, — сказал Планкет, отложив нож. Поставил пальцы на шею негра, подождал. — И сердцебиения нет. Возможно, он уже мертв…

— Слава богу, — Фласк вздохнул с облегчением. Убийца пугал его до дрожи. — Что? Как?!

— Его же ударило черепом.

— Ээ… логично.

— Я когда-то читал одну медицинскую книгу, — начал Планкет. Стекла очков блеснули: верный признак очередной дурацкой идеи. — Если ты мне поможешь…

— Чем именно? — насторожился Фласк.

— Надо попытаться сделать ему искусственное дыхание. Можно еще поставить пиявок, но здесь они есть только в заспиртованном виде — не помогут…

При этих словах Фласк чуть не упал. Огромнейшее спасибо, друг мой, подумал певец. От Планкета всего можно ожидать — у него в голове одна гидравлика и шестеренки — но такое предложение было перебором даже для ограниченного механика.

— Или отворить кровь, — задумчиво продолжил Планкет. — Я не уверен… К сожалению, я очень давно читал ту книгу.

— Хочешь ему помочь?

— Конечно! А что тебя смущает?

— Он собирался меня убить, — напомнил Фласк.

Механика это не убедило. Взгляд поверх очков был довольно скептическим.

— Он собирался отрезать мне руку! — певец повысил голос.

— Всего лишь палец…

Фласк пригвоздил компаньона уничтожающим взглядом.

— Действительно, что для тебя какой-то палец… особенно, если он не твой. — Певец театральным жестом указал на нож Крокуса. — Взгляни на это орудие убийства, друг мой! Разве могильный холод не пробегает по твоей спине, когда ты видишь эту мерзость, созданную убивать и калечить?! Разве!.. — Фласк замолчал, пораженный. Божок на рукояти кого-то ему напомнил. — Смотри, Планкет, на тебя похож!

Механика передернуло. Планкет зло посмотрел на компаньона и схватил нож…

— Друг мой, что ты собираешься… — Фласк попятился. Похоже, от переживаний шестеренки в голове механика все-таки не выдержали и сорвались.

Размахнувшись, Планкет зашвырнул Мавра в глубины зала.

— …делать? — закончил Фласк.

Он покосился в сторону, куда улетел нож. Мавра не было видно — клинок скрежетнул по мрамору и затерялся среди скелетов и чучел. Фласк задумчиво запустил пальцы в бороду, поскреб; посыпалась белая пыль. Певец хмыкнул.

— Так, — сказал он. — С ножом мы разобрались. Что будем делать с трупом?

6. Что делать с трупом

— Взяли! — скомандовал Фласк.

Через минуту Планкет понял, что спина его сейчас переломится. Убийца весил целую тонну, не меньше — словно набит был свинцовыми чушками.

— Ничего, — пропыхтел Фласк, — еще немного. Вот, смотрите, друг мой… Разве я был не прав?

Спрятанный за чучелами пернатых, в тени, припорошенный гипсовой пылью, Крокус был почти не заметен. Механик почесал затылок. Пожалуй, при таком освещении…

В то же мгновение солнце проникло сквозь витраж и взорвалось фейерверком красок. В этом фейерверке сгорели все надежды скрыть следы преступления.

Среди экзотических птиц — рубиновых колибри, лимонных канареек, сапфировых ара — среди всей этой россыпи нектарниц-эльфов, вымпеловых козодоев и бронзовых ворон Крокус напоминал булыжник в витрине ювелирной лавки.

Фласк критически оглядел получившуюся композицию.

— Нет, — сказал он с сожалением. — Не пойдет. Твоя идея никуда не годится.

Планкет не поверил ушам.

— Это была твоя идея!

Фласк поморщился.

— Давай не будем придираться. Мы сейчас в одной лодке, и выбираться нам нужно вместе.

Планкет остро пожалел, что не купил билет на какое-нибудь другое судно. Даже на бирманскую джонку, в конце концов! В затылке тупо пульсировала боль — словно там застрял стальной штырь, на который подвешивают чучело. Представилось вдруг: посетители входят завтра в музей и видят механика — зубы оскалены, в круглых очках застыла грусть, табличка «Infortunatus Vulgaris». Тоже выход. Осталось научиться вставать на задние лапы и рычать.

— Ты действительно думал, что найдется идиот, который примет Крокуса за дронта? — спросил Планкет. — Или за колибри?

Демонстрации ради он помахал руками — точно крылышками. Получилось не сильно, но похоже.

— При некотором воображении… — Фласк замолчал, глядя на Планкета с сочувствием. Затем лицо его просветлело: — У меня великолепная идея!

— Опять?

К сожалению, самому механику ничего в голову не приходило. Мысли вертелись исключительно вокруг синих молний. Как? Каким образом вопль Фласка… Акустический резонанс? Структура костей пористая, а значит…

— По-настоящему гениальная, — сказал Фласк с апломбом. — Поверь мне, дружище.

Планкет счел за лучшее промолчать, по опыту зная, куда обычно приводят «гениальные» идеи компаньона. Они волоком протащили негра в соседний зал, оставляя за собой широкий след, как от гигантского гипсового слизня. Наконец Планкет увидел, куда они так стремятся.

— О нет, — сказал он.

— О да, друг мой. Или у вас есть другое предложение?

Это был этнографический зал, заставленный восковыми фигурами, — маленькие сценки из жизни разнообразных народов. Привлекшая внимание Фласка экспозиция называлась «Аборигены Магаваленских островов (трапеза каннибалов)».

Скульптор не поскупился на леденящие кровь подробности. Дикарей было не меньше десятка — полуголые, с черепами на поясах, с физиономиями зверскими, как у подвыпивших китобоев; с копьями и каменными ножами; тела ужасающе раскрашены. Они сгрудились вокруг огромного котла, откуда воздета была в последней м уке рука (белая). Дикарский колдун, по всей видимости, исполнял обязанности повара.

Компаньоны затащили Крокуса в центр, опрокинув по пути ограждение. Столбик упал с отчетливым металлическим стуком. Они замерли, пережидая гулкое эхо.

— Сюда, — сказал Фласк сдавленно. На этот раз Планкет даже не подумал спорить.

Как ни странно, идея певца оказалась вполне удачной. По крайней мере, заметить мертвого убийцу среди полуголых каннибалов будет не так-то просто. Экспозиция даже стала выглядеть… более законченной, что ли?

Планкет ощутил прилив странной гордости. Они это сделали! Спрятали труп, как самые настоящие злодеи из самой настоящей банды «Скрюченная рука».

Планкет обожал этот синема-сериал, хотя в жизни бы в этом не признался. Ему нравился даже горбун с железными руками — гений преступлений, не чета Крокусу и господину Шульцу. Но на первом месте всегда стояла Перл Уизли, Жемчужина Уизли…

При мысли о ней у Планкета пересохло во рту. Дерзкая, смешная, очаровательная — она окрыляла. Лучшая девушка в мире. В субботу в синема обещана новая серия: Планкет уже видел плакат с надписью: «НОВЫЕ! УЖАСНЫЕ! ПРИКЛЮЧЕНИЯ!!!».

— НОРМАН!

— Что? — Планкет очнулся, затряс рукой. — Ох! Зачем щипаться-то?

— Извини, — сказал Фласк безмятежно. — Но у тебя был такой мечтательный вид — словно ты по уши втрескался. Или побывал в опиумной курильне. Даже не знаю, что хуже, друг мой. Поверь знающему человеку: твое лицо совершенно не предназначено для передачи романтического чувства.

Планкет сдержался, только мрачно сверкнули стекла очков.

В натянутом молчании компаньоны вернулись в зоологический зал. Который по справедливости, — подумал Планкет, — стоило бы назвать залом «безголового скелета». Спрятав руки в карманы, он с тоской посмотрел на осколки гипса. Наверное, так смотрит приговоренный к повешению на деревянный брус, заготовленный для постройки эшафота.

— Нас убьют, — подвел он мрачный итог.

— Кто?

— Сначала — директор музея. Потом все ученые по очереди. Потом — посетители, что завтра придут полюбоваться на кита, убитого Канцлером. После дело дойдет до тайной полиции, а уж там обязательно отыщут в этом политическую подоплеку. Затем…

— Хватит, хватит, — замахал руками Фласк. — Не стоит паниковать, друг мой. Всего-то и делов — склеить пару кусков гипса да повесить на место.

— Ха! — сказал Планкет и, на случай если компаньон не понял, повторил: — Ха-ха! Интересно, что ты собрался склеивать, если половина разбилась в пыль?

— Значит, найдем другой череп, и дело с концом, — сказал Фласк. — Из самого безвыходного положения есть выход!

7. Что делать с черепом

Этого механик не вынес. Он бросился к инструментам и принялся лихорадочно скидывать их в саквояж. Без разбора, в общую кучу; в прошлом одна мысль о подобном беспорядке привела бы его в ужас.

— Ты — как хочешь, а я уезжаю! — крикнул он в ответ на вопрос в глазах компаньона.

— Ээ… Куда это вы собрались, друг мой?

— В Мексику! — отрезал Планкет.

Так, не забыть масленку и книгу… За океаном все пригодится. А если ему придется сменить профессию? Гибкий Шульц вполне может направить по следам неудачливого таксидермиста своих «мальчиков». Да и директор музея отставать не будет, не говоря уже о… У Планкета перехватило горло.

— В Мексику? — удивился певец. — Что ты собираешься делать в Мексике?

— Жить! — Планкет развернулся и ткнул компаньона пальцем в грудь. Фласк охнул. — Я хочу жить, понимаешь ты — толстый, бездарный, самовлюбленный…

Механик прикусил язык, но было уже поздно. Фласк отступил на полшага. Лицо его наливалось краской, ноздри широко раздувались, левый глаз задергался… Начал он вполголоса, но к концу фразы сорвался на крик:

— Ну скажи, что ты сейчас собирался сказать! Молчишь?! А я и так знаю, что ты собирался сказать!

— Ничего, — отрекся Планкет.

— Поздно! Мысль не изреченная, но оставшаяся на языке, потом ужалит, подобно гадюке, затаившейся в дебрях джунглей!

— Но я молчу…

— И это поздно! — певец драматически воздел руки. — О боги, вы создали мир неправильно! За что я должен терпеть все это?

— Я молч…

— Раньше надо было молчать! — взревел Фласк.

Планкет втянул голову в плечи. Он почему-то сразу тушевался, когда на него повышали голос. Должно быть, это из-за неправильного питания, думал механик. Если не хватило в детстве кальция — кости вырастут тонкие и хрупкие. Интересно, а что не докладывали ему, раз теперь в моральном позвоночнике отсутствует необходимая жесткость?

— Интересно, что подумает господин Шульц, когда узнает о пропаже Крокуса? — сказал Планкет, чтобы сбить компаньона с волны. Разглагольствовать о том, как его недооценивают, Фласк мог часами.

— Я бы на его месте не стал ломать голову, а просто убил, — буркнул певец. — Камень на шею и в залив.

Планкет вздрогнул — он терпеть не мог холодную воду. Механик попытался поправить очки, но нечаянно сбил их — руки дрожали.

— Ну вот, — сказал он печально. Фласк озадаченно почесал бороду.

— Эй! Ты что, плачешь?

— Нет, — сказал Планкет, поднимая голову. — Стекло треснуло.

Певец пригляделся — и правда. Через левое стекло сбегала неровная трещина — будто плачущий водопад.

Фласк рассматривал механика, наморщившись. Лоб, непривычный к такому упражнению, зачесался. Планкет выглядел как человек не от мира сего. Это… ээ… пугало. Но Фласк вдруг понял, что у него нет никакого желания разбираться с господином Шульцем в одиночестве. Ну уж нет! Не дождетесь.

— У нас. Есть. Шанс, — раздельно произнес Фласк. — Ну-ка, повтори. Ну!

— У нас есть шанс, — тоскливо повторил Планкет. Внезапно его окатила горячая волна стыда — от макушки до пят. Пустобрех Сайрус Фласк собирался бороться до последнего, а он — Норман Планкет, который всегда считал себя разумным и думающим человеком! — поддался панике. Нет, так дело не пойдет.

— У тебя есть идея? — преувеличенно бодро спросил Планкет.

— Конечно! Все очень просто, друг мой. Я уже говорил — наши трудности решит китовый череп.

Планкет подумал, что ослышался.

— Наши трудности и начались с черепа!

— Это, друг мой, называется диалектика. Один череп втянул нас в неприятности, другой — из них вытащит.

— Хорошо, — вздохнул Планкет. — Только где мы его возьмем?

— Итак, попробуем рассуждать логически, — сказал Фласк. — Если бы вам, друг мой, был нужен череп кита, куда бы вы обратились в первую очередь?

— В Музей Естественной Истории.

— Действительно… Хорошо, это решает многие проблемы — мы уже в Музее Естественной Истории, осталось найти череп. Все просто.

— Ага, — кивнул Планкет. — Нам даже и искать не нужно.

Он указал на осколки. Фласк задумался.

— Ладно, — сказал он наконец. — Этот вариант отпадает. Но Кетополис ведь город китобоев, не забыл?

— И что? — ехидно поинтересовался Планкет. — Нет, не забыл. А еще я прекрасно помню, что китов разделывают начисто и все кости идут на удобрения. Можно, конечно, набрать поделок из кашалотовых зубов… Правда, я уже не уверен, что зубы эти настоящие. Раз даже в Музее Естественной истории, оплоте науки, кит оказался поддельным…

Он в сердцах пнул кусок гипса, поморщился от боли в ушибленном пальце.

— Не переживайте так, друг мой, — утешил его Фласк. — Солнце еще не сядет, а мы уже найдем череп! Никто и не заметит пропажи, даю вам слово!

— Откуда такая уверенность? — кисло спросил Планкет. Мысленно он затоптал чуть проклюнувшийся росток надежды. Имея дело с Сайрусом Фласком, не стоит тешить себя иллюзиями.

— Знаю я одно местечко, — начал Фласк. — Можно найти что угодно. Помню, мне потребовался марокканский кальян, весь город обошел, ноги в кровь — нигде нет. А туда прихожу — пожалуйста…

— Не вижу связи, — буркнул механик.

Его так и подмывало спросить, зачем певцу потребовался именно марокканский кальян, но он сдержался. Наверняка очередное средство для голоса.

— Раз там был марокканский кальян, значит, будет и череп, — заявил Фласк. Если бы в его уверенность на полном ходу врезался броненосец, корабль бы разбился в лепешку.

Планкет склонил голову. С другой стороны — терять уже нечего. Сейчас даже в портовых кварталах за их жизнь не дадут и монетки в четверть кроны.

8. Розовый кит

Лавка, которую нахваливал Фласк, находилась на углу бульвара Гарпунщиков и улицы Шаггот. Старое здание высилось на самой окраине парадных районов города. Всего в паре сотен метров начинались бесконечные ряды кирпичных домов, где жили рабочие с мануфактур — те, что побогаче. Узкие проходы затянул желтоватый туман; в воздухе отчетливо чувствовались запахи фабричной гари и мыла. Дальше, за туманной стеной, начинались рабочие кварталы, ближе к океану превращаясь в невнятное скопление грязных лачуг — трущобы, где ютились чернорабочие и прочие бедняки.

Сам дом служил некоей иллюстрацией собственной пограничной сущности. Трехэтажное здание было украшено вычурной лепниной, атланты с лицами философов уверенно держали ажурный чугун балкона — все указывало на то, что хозяева (или архитектор) стремились подчеркнуть принадлежность к парадной части города. Однако штукатурка запузырилась и полопалась, краска выгорела до цвета жженой капусты, а стекла на верхнем этаже хозяева заменили листами распухшей фанеры. Вывеска над дверью хоть и напоминала изяществом шрифта о ювелирных салонах на бульваре Канцлера, висела под странным углом. Планкет чуть не свернул шею, пытаясь прочесть:

«ДЕРЕВЯННЫЙ МИЧМАН. ТОВАРЫ СО ВСЕГО СВЕТА»

По случаю праздника дом был украшен разноцветными шарами и бумажными фонариками. Эти наивные украшения выглядели скорее жалко, чем торжественно, а флаг Кетополиса на балконной решетке походил на половую тряпку.

Заметив кислую физиономию механика, Фласк ободряюще толкнул его в плечо.

— Вот здесь, друг мой, мы найдем все, что нужно, и за хорошую цену. У магазина прекрасная репутация. А если брать большую партию, есть еще и скидки.

— Нам, кажется, нужен череп кита, — напомнил Планкет.

— Ну да, — согласился Фласк, как обычно не уловив сарказма.

Певец бесцеремонно толкнул тяжелую дверь и под переливы электрического звонка ввалился внутрь. Планкет с опаской вошел следом.

Изнутри магазин был под стать фасаду. Просторное помещение с колоннами освещалось газовыми рожками — как в лучших домах Кетополиса. К сожалению, идиллическую картину изрядно портили лоскутья серой паутины и темные потеки на стенах. Планкет готов был поклясться, что по углам растут грибы, — хотя и не видел их за вязкими тенями.

Хозяева, стремясь оправдать название, завалили лавку таким количеством хлама, что идти пришлось с крайней осторожностью. Один неловкий шаг грозил обернуться крушением какой-нибудь горы товара. Все смешалось в чудовищном бедламе — ящики стеклянных фруктов, отрезы ткани, свернутые ковры и огромные вазы сиамского фарфора, манекен в подвенечном платье и подшивки графических романов трехлетней давности, похоронные венки и столовые приборы. У дальней стены стоял ржавый автоматон без рук, с головой, похожей на ведро. Планкет механически отметил, что такие перестали делать лет двадцать назад: модель «автоматический дворецкий», предназначенная исключительно для того, чтобы открывать двери. Кому мог понадобиться дворецкий без рук, в голове не укладывалось.

На звонок из сумрачных глубин магазина выплыл продавец, серьезный как омар. Некоторое время он скептически рассматривал компаньонов: от такого внимания к своей персоне Планкет почувствовал неловкость, Фласк, напротив, — выпятил грудь. Наконец продавец расплылся в улыбке.

— Чем могу быть полезен?

— Нам ну… — начал Планкет, но певец его перебил.

— Добрый день! — зубы сверкнули, как электроразряд. — Как чудесно, что мы нашли ваш магазин! Мы и представить не могли, что в нашем городе есть столь удивительное место…

Продавец покосился на Планкета, тот виновато пожал плечами. Певец тем временем продолжал:

— И я не сомневаюсь, что здесь, среди этих прекрасных товаров, мы найдем именно то, что нам нужно…

— Не думаю, — сказал продавец. — Если вы из таможенной службы, то ничего запрещенного у меня нет. Сейчас принесу бумаги.

— Нет-нет, — поспешил успокоить Фласк. — Мы не имеем отношения к этой службе. Мы самые обычные покупатели.

— Конечно, — кивнул продавец. — Может, я все-таки принесу бумаги и не будем попусту тратить время?

Фласк замахал руками.

— Не надо, мы самые обычные…

— Нам нужен череп кита, — сказал Планкет.

Продавец перевел взгляд на механика. По лицу скользнула тень недоумения.

— Череп кита?

— Вот именно! — сказал Фласк, радуясь, что с него сняли обвинения в связях с таможней. — Обычный череп кита…

— Хм, — продавец поскреб подбородок. — Для Праздника?

Фласк часто закивал.

— Да, для Праздника! В столь знаменательный день мы хотели…

— Решили принять участие в сиамском параде? Дело хорошее. Вот только помочь я вам не могу.

— Почему? — удивился Фласк. — Мы хорошо заплатим.

Планкет бросил быстрый раздраженный взгляд на компаньона. Механик прекрасно знал, что в карманах певца гуляет ветер, так что «хорошо заплатим» относилось исключительно к тем крохам, что остались в его, Нормана Планкета, кошельке.

— У меня его просто нет, — развел руками продавец. — Мне держать-то его негде, да и спрос невелик. Шли бы вы лучше в музей, там есть, — сам видел.

— Боюсь, этот вариант нам не подходит…

— А вы уверены, что вам нужен именно череп кита? Не спорю, на карнавале это произведет фурор. Но ведь, кроме черепа, есть и другие, не менее достойные способы выделиться.

— Это какие? — спросил Планкет. Чем черт не шутит? Вдруг в лавке отыщется достойная замена пропавшему черепу, нашел же Фласк здесь свой кальян? Мелькнула мысль: должно быть, в тот раз певец тоже искал нечто другое, но Планкет решил об этом не думать.

Продавец перегнулся через прилавок.

— Специально для вас у меня есть особое предложение.

Он заговорщицки подмигнул Планкету. Механик нахмурился. За свои четверть века он твердо усвоил правило: если, предлагая товар, начинают подмигивать — жди беды.

— Ну-ка, ну-ка… — Фласк наклонился к продавцу.

— Но… — начал Планкет, в тот же момент Фласк с широкой улыбкой наступил ему на ногу. Планкет вскрикнул, однако певец даже не повернул головы.

— Воздушный шар, — громким шепотом сказал продавец. — Настоящий серый кит, от живого и не отличишь. Ну, поменьше, конечно, и он… розовый. Но все равно — как живой. Если хорошо надуть. Правда, там есть небольшая дырка на брюхе, но я ее заклеил. Совсем незаметно. Я сделаю скидку.

— Розовый надувной кит? — прохрипел Планкет.

Фласк схватил его за локоть.

— Нам с компаньоном надо посовещаться, — он подмигнул продавцу и оттащил Планкета в угол лавки.

— Это шанс, — зашептал он. — Надо брать немедля. Повесим вместо скелета надувного кита, нам только спасибо скажут — это тебе не какие-нибудь кости. Новое слово в музейном деле!

— Новое слово? Да проще тебя повесить на место скелета, и то больше похоже. А кое-кто даже заплатит, чтобы на это посмотреть.

— Ты это… Не спеши с выводами. Я считаю, мое предложение стоит обдумать со всей тщательностью…

— Разумеется! — всплеснул руками Планкет. В стеклах очков засверкали искорки безумия. — Идея просто замечательная — в Музее Естественной Истории надувной кит с дыркой в брюхе!

— А что такого? — обиделся Фласк. — Если смотреть в корень, то разницы между этим китом и твоим заводным медведем практически нет.

— Конечно, — согласился Планкет. — Разве что за медведя нам заплатят денег, а за кита спустят шкуру. Совсем никакой разницы.

Фласк задумался.

— Но другого-то все равно нет… — предпринял он робкую попытку, но, наткнувшись на взгляд поверх очков, махнул рукой. — Ладно, будем искать дальше.

Певец повернулся к продавцу:

— Прошу прощения, друг мой, но боюсь, ваш, без сомнения, чудесный розовый кит нам не совсем подходит…

— Треть цены! — мгновенно среагировал продавец. — Четверть?

— Нет! — поспешно сказал Планкет, пока Фласк не опомнился. Певец громко застонал.

— Но я пока попридержу его специально для вас, — сказал продавец. — До праздника есть время, так что подумайте.

Фласк жалобно посмотрел на механика — розовый кит окончательно завладел его умом и сердцем. Планкет схватил компаньона за рукав и выволок на улицу.

9. Долгая дорога в Мексику

— И что теперь? — скорбно спросил Фласк.

Компаньоны шли по кирпичной набережной канала Махалек. Погода заметно испортилась. Облака окончательно затянули небо; в сыром воздухе висела странная взвесь из сажи и воды. Сквозь мелкие капельки на очках город казался расплывчатым и смазанным, как набросок сепией, который сотню раз стирали и перерисовывали заново.

Планкет прятал руки в карманах, но пропахший мазутом и солью ветер с океана пробирал до костей. Механик ненавидел холод и дождь, а в этом городе триста дней в году с неба что-то лилось или падало. Нет, определенно, надо бежать в Мексику, час пробил — здесь его уже ничто не держит.

Планкет обернулся на Фласка — певец едва передвигал ноги. Полдня они метались по Кетополису. Шикарные магазины на бульваре Канцлера, убогие лавочки сиамского квартала — все смешалось в голове механика; уже казалось, что они просто ходят по кругу. Поиски не принесли ничего — даже намека на китовый череп. Механик начал подозревать, что это — настоящий заговор, за которым стоит не иначе как сам господин Шульц. Планкет бы не удивился, если б выяснилось, что именно глава «желтых перчаток» скупил все китовые кости — с одной лишь целью свести его с ума.

Второй составляющей заговора был Сайрус Фласк. Певец не переставая ныл о розовом ките, а последнюю пару часов — еще и о том, как он устал и замерз. Решено! Ближайший поворот, и бегом в порт. Там он наймется матросом на первый попавшийся корабль и, рано или поздно, окажется в краю опунций.

Планкет тяжело вздохнул, прекрасно понимая утопичность данного плана. Наймется матросом! Ага — в канун Большой Бойни. И завтра на рассвете прямиком туда, где черепов хватит на все музеи мира. Нет уж — хватит с него китов.

А если не в порт, а на вокзал? Спрятаться в багажном отсеке дирижабля или где там еще прячутся? Эта мысль выглядела более здравой. Планкет снова посмотрел на Фласка. Конечно, это подло, бросать компаньона в такой ситуации, но в жизни ведь каждый выкручивается как может?

К несчастью, в тот момент они шли вдоль глухой стены текстильной мануфактуры, и впереди, насколько хватало глаз, не наблюдалось ни одного поворота. Планкет этому не удивился — стоит ему только подумать о каком-то решении, как на пути тут же встают непреодолимые препятствия. По каналу, дыша черным дымом, ползла баржа, груженная ржавым ломом. На флагштоке сидела растрепанная чайка и то и дело громко вскрикивала, словно оплакивая судьбу механика.

Впереди из стены торчала тумба автоматического газетчика. Антикварный образец — чугунная бочка с суставчатой рукой-манипулятором и одним-единственным окуляром в брезентовом кожухе.

— Остенвольф у стен Патройи! — чуть заикаясь, с металлическим призвуком заговорил автомат. Там стоял простенький фонограф со сменным цилиндром. Приглашенный актер наговаривал заголовки, цилиндры дублировались и развозились по Кетополису. — На никелевых рудниках мятеж! Покупайте «Кето-телеграф»! Покупайте! Сбежавшая обезьяна еще не найдена!

Механический глаз чуть двигался, провожая баржу. Раньше Планкет обязательно бы задержался и осмотрел механизм, но сейчас лишь бросил в его сторону полный тоски взгляд.

— Может, купим газету? — предложил Фласк. — Посмотрим объявления, вдруг кто продает череп?

— Если тебя интересуют объявления месячной давности, — Планкет дернул плечом. — Сомневаюсь, что ты найдешь у него более свежую прессу.

— Что-то, друг мой, вы приуныли. Рано еще вешать нос! Берите пример с меня — конечно, я устал, ноги мои уже похожи на фарш, но я не падаю духом! Я верю — скоро наши поиски завершатся таким успехом, о котором мы даже не могли мечтать.

В Мексику…

— Вот что я думаю, — продолжал Фласк. — Может, зайдем куда-нибудь и пропустим по стаканчику? Как тебе идея? А после с новыми, так сказать, силами?

10. Политический моллюск

К цели Фласк вывел их за каких-то полчаса. Стоило только согласиться на выпивку, как певец глубоко втянул ноздрями стылый воздух и зашагал сперва по набережной, а потом по лабиринту узких улочек и грязных проулков. Планкет едва за ним поспевал, думая об удивительных способностях компаньона.

Фласк нашел бы кабак даже в незнакомом городе, глухой ночью и с завязанными глазами. И путь, который бы он предложил, был бы самым коротким и удобным. Словно система «Сайрус Фласк — место, где можно выпить подешевле» существовала, руководствуясь принципом наименьшего действия Ферма. Эти бы способности на поиски китового черепа… Но увы — здесь удивительный талант певца пасовал.

Вскоре они уже сидели у камина в маленьком и грязном кабаке. Еда здесь была отвратительной, выпивка и того хуже, но в системе Фласка этот трактир стоял на первом месте. Здесь ему наливали бесплатно. Иногда.

— Меня подводит память или на прошлой неделе твое заведение называлось по-другому? — Фласк ладонью пригладил шевелюру в тщетной попытке придать ей хоть какую-то форму. Черные волосы певца блестели от влаги, двубортное пальто короткого покроя сушилось у огня. Рядышком на вешалке исходил паром штормовой плащ Планкета.

Кабатчик, которого звали Клов Паландрик, нервно хохотнул.

— Ты, как всегда, прав, любезный кузен. И даже, стыдно признаться, вчера днем.

— Ну и чего ради ты решил сменить название? — певец был явно озадачен.

— И не спрашивай. Помнишь, как мы назывались раньше? Мой «Одноногий моллюск» был знаменит на весь квартал. Выпить у «Одноногого», бежим к «Одноногому», драка — опять в «Одноногом». — Паландрик вытер нос засаленным полотенцем, шумно высморкался, пряча скупую слезу. — Это-то его и сгубило.

— Ээ… Кого?

— «Моллюска».

Насколько знал механик, Клов был единственным человеком, которому пение Фласка искренне нравилось. Возможно, дело тут в генетике — трактирщик приходился дальним родственником певцу. Седьмая вода на киселе, но все же… Только у Паландрика вечно не хватало времени дослушать до конца хотя бы одну арию. Трактирщик всегда куда-то спешил и всегда чем-то был занят. В данный момент Паландрик болтал и одновременно вытирал полотенцем стол, не забывая коситься на стойку, где его жена разливала спиртное.

— Позавчера здесь драка была. Рабочие с Механического чего-то не поделили с китобоями. Ну, знаешь, как обычно. А этот парень…

— Какой парень? — не понял Фласк.

— Да самый обычный вроде. Молодой, красивый даже, только бледный, кожа серая, я думал — чахоточный. Сел в угол и стакан воды попросил. Я говорю: позвольте, но воды мы не подаем. А если денег нет, так идите, кальмаром прошу, в другое заведение. Вежливо, без всяких грубостей прошу…

— И что?

— А он на меня глянул, как на клопа какого, и говорит: я журналист, я тут статью писать буду. Рекламу, говорит, сделаю. Я говорю, ладно, будет тебе стакан воды — только рекламу хорошую сделай. Он засмеялся и говорит: по рукам.

— И сделал? — вяло спросил Планкет.

— Да знал бы, я бы в воду сразу крысиного яда насыпал. — Паландрик в сердцах швырнул полотенце на стол. — Или еще чего. В общем, слушайте, что дальше было…

Трактирщик перевел дух и продолжил:

— Дальше чины пришли из городской водоуправы, они тут часто бывают. Сидели, беседовали. Тихо все было. Пока рабочие с механического не заявились. Они навеселе, китобои навеселе, слово за слово, и началась драка. А потом они вместе чинов бить начали. Такой скандал, сами понимаете.

— В первый раз, что ли? — Фласк пожал плечами.

— Нет, конечно. Только пока они тут кулаками махали, журналист этот глядел внимательно и черкал в своем блокнотике. В общем, что видел, то и записывал. Такая вот реклама…

— Нам бы твои проблемы, — вздохнул Планкет. — Чаю с ромом, Клов, будь добр. Мы жутко замерзли.

— А мне виски, — сказал Фласк.

— Что? Сейчас принесу. — Движения Паландрика напоминали танец с тарелками и полотенцем. — Так вот. А на следующий день, я только открылся, готовлю завтрак… яичницу, кстати, будете? И он стоит.

— Журналист?

— Да нет же! Жандарм. Говорит: заведение «Одноногий моллюск»? Я говорю: да, чего изволите? А у самого уже в пятках засвербело. Жандарм говорит: господин Паландрик? Я говорю: он самый. Тогда жандарм и зарезал: прочитайте и ознакомьтесь. Я прочитал, и у меня в глазах потемнело. Закрыть, мол, заведение «Одноногий моллюск» за оскорбление личности Канцлера. Я говорю: какое еще оскорбление? Я Канцлера очень даже уважаю, мне проблем не надо, у меня семья и дети. И знаете, что жандарм ответил?

— Что?

— Ничего! — Паландрик взмахнул полотенцем. — Газету мне вручает. И показывает на первую страницу. Только утром вышла газета-то…

— И? — Фласк наклонился вперед.

— Язык у меня так к глотке и присох. Там на первой странице написано: «ОДНОНОГИЙ» ОПЯТЬ БУЯНИТ. Официальному лицу дали по морде». Представляете?! Вы бы про кого подумали? Вот честно? — Трактирщик оглядел компаньонов. — Вижу по вашим физиономиям, на кого подумали. Жандарм и говорит: закрывать будем. Ну, и я говорю, не будь дурак: господин жандарм, на два слова, будьте так любезны… Договорились, конечно. Но название пришлось сменить. Теперь называемся «Лохматый моллюск». Меня уже высмеяли все посетители. Собственные дети за спиной хохочут.

Не в силах больше сдерживаться, Планкет прыснул в кулак.

— Вот и вы туда же, — обиделся трактирщик.

Планкет решил, что заголовок прекрасный. Он бы тоже сперва подумал, что Канцлер разбушевался и стукнул кого-то из кабинета Его Величества. Сгоряча и сильно. От старика всего можно ожидать. Это как раз прекрасно вписывалось в характер Канцлера. И нога у него всего одна, это все знают. Второй он лишился задолго до рождения Планкета, в схватке с Левиафаном во время первой Большой Бойни. Тем самым Левиафаном, череп которого они с Фласком благополучно расколотили сегодня утром… И если Паландрик каким-то чудом выкрутился из лап жандармерии, то им с певцом, похоже, застенков не избежать.

Планкет вздохнул и посмотрел на стойку, вырезанную из челюсти огромного гренландского кита. Хороший был кит, наверное. Почти как музейный… Механик толкнул Фласка локтем. Кивнул на стойку. Певец сперва заворчал, потом понял.

— Слушайте, дорогой кузен, а у вас, случайно, нет второго такого черепа? — спросил Фласк. — Только чуть поменьше? И целого?

Трактирщик оторвался от стола, уже блестящего, как зеркало.

— Что? А, нет. Извини, Фласк, пойду я. Заказ ваш сейчас будет.

11. Где взять кита?

— Объясните мне, друг мой, почему в Кетополисе так трудно найти череп? Не понимаю, — сказал Фласк после второго стаканчика. — Их же ловят каждый день!

— Во-первых, не ловят, а бьют, — сказал Планкет устало. — Во-вторых, их разделывают начисто, я уже говорил… Единственное время, когда китовые туши вытаскивают на берег, — несколько дней после Большой Бойни. А праздник был ровно год назад. Даже в сиамском квартале ничего не осталось, можешь мне поверить.

— Друг мой, похоже, вы снова собираетесь впасть в отчаяние…

— Подумываю об этом, — огрызнулся Планкет. — Но сначала узнаю, как добраться до Мексики.

— Эй! А как же я?

— Надеюсь, ты умеешь плавать?

— Плавать? — Фласк задумался. — Пожалуй, плаваю я неплохо. Ээ… а зачем?

— Затем, что морем до Мексики ближе всего, — мрачно сказал Планкет. — А попутного корабля не найти — все суда идут на Бойню. Впрочем, тебе достаточно глубоко вдохнуть, и точно не утонешь… Хмм. А может, действительно использовать тебя как плот? Хоть какая-то польза. Повернись-ка…

— Э! — Фласк отпрянул. — Это что, такая шутка?

— Сайрус, здесь ничего нам не светит. — Механик снял очки и протер платком. — Конечно, если нам внезапно не подвернется какой-нибудь невероятно счастливый случай.

— Джентльмены, — раздался за спиной Фласка незнакомый голос. — А это не вы кита ищете?

12. Невероятно счастливый случай

— Я слышал, вы ищете кита? — Перед ними стоял жилистый старик в фуражке с расколотым надвое козырьком.

Выцветшие голубые глаза окружала сеточка морщин, таких белых, словно они были заполнены морской солью. На старике был лоцманский бушлат, из широких рукавов клещами краба топорщились сухие крепкие ладони. Пахло от него водорослями и ромом, табаком и корицей; кадык напоминал Иону, проглоченного большой рыбой. А еще у старика имелась трубка, короткая и черная, как дымовая труба парового буксира. Судя по отсутствию дыма, котлы на буксире давно не знали угля.

— Ну, не целиком, — осторожно начал Планкет.

— Сколько? — перебил его Фласк.

Старик пожевал трубку, вынул ее изо рта и уставился на певца с таким видом, будто впервые увидел.

— Печеная разинька, ты меня спрашиваешь? Я-то почем знаю?

Вот только Фласка было не так легко сбить с толку.

— Но у вас есть кит?

— Кит? Откуда?!

Планкет заерзал на стуле. Ясно, что они имеют дело с сумасшедшим — но вот с каким? Не сказать, чтобы Планкет был крупным специалистом по душевным болезням, но кое-что он слышал. Например, есть умалишенные, с которыми нужно просто соглашаться, какую бы чепуху они ни несли, — и все будет хорошо. Часто это весьма приятные и симпатичные люди. Напротив, другие требуют, чтобы им всегда возражали, — и приходят в ярость, если этого не происходит. Старик же по всем приметам принадлежал сразу к обоим категориям.

— Тогда… о чем нам говорить? — Планкет пнул компаньона под столом. У них осталось не так много времени, чтобы тратить его на разговоры с сумасшедшими. Фласк, против обыкновения, спорить не стал. Певец начал подниматься.

— Но я знаю, где один такой есть, — сказал старик. — Печень трески! Целый левиафан, только без мяса и жира. Как раз для таких сухопутных ослов, как вы.

Фласк рухнул на стул так, что затрещало дерево.

— Господин?… — он заискивающе улыбнулся.

— Лампиер мое имя. Александр Иммануил Лампиер, если угодно. Но вы можете звать меня шкип или просто Фокси.

— Фокси, — эхом повторил Планкет, не совсем понимая, чем они заслужили подобное доверие. — И вы действительно знаете, где можно достать кита?

— Чертова кита? Само собой, стал бы я иначе в такую даль переться.

Планкет с сомнением оглядел темный зал «Лохматого моллюска». Даль? До самого далекого столика трактира было не больше нескольких метров. А новый знакомый продолжил:

— Мученые, печень трески, забыли этого… как его? Но это вам дорого встанет.

Планкет не сразу понял, что под загадочными «мучеными» имелись в виду обычные «ученые». Но сообщение господина Лампиера от этого понятней не стало. Где забыли? Почему? И какое отношение к этому имеет старый моряк? Фласка подобные умозрительные материи не волновали.

— И сколько же вы желаете за ээ… нужный нам предмет? — спросил певец.

— Тыщу пятьсот двадцать крон, — последовал немедленный ответ. — Вареная акула! И ни кроной меньше.

Это был вызов. Фласк закатал рукава и ринулся в бой. Подперев ладонью голову, Планкет терпеливо пережидал баталии вокруг денег и кита, кита и денег, обстоятельств, тяжелого детства, различных стихийных бедствий, страшных семейных клятв и родовых проклятий. Соперники стоили друг друга — Фласк был уверен, что умеет торговаться, Лампиер, похоже, и не подозревал, что это такое.

Яростная перебранка убаюкивала. Напористый голос старика и рокочущий баритон Фласка сливались в невнятное бормотание, из которого Планкет вылавливал разве что отдельные слова. Механик подавил зевок. Взгляд его рассеянно блуждал по трактиру: грубые лица китобоев — исключительно прямые линии, пара рабочих с мануфактуры с кожей, блестящей от машинного масла, какая-то женщина с лицом, скрытым вуалью… В конце концов взгляд уткнулся в ноги нового знакомого.

Планкет сглотнул. Проклятье! Осень, дождь и снег, иней на камнях и первый лед на лужах… Планкет окончательно и бесповоротно убедился, что они имеют дело с сумасшедшим.

— Господин Лампиер, — сказал он, поднимая голову. Моряк невозмутимо глянул на него холодным голубым глазом. — Шкип… Фокси, что случилось с вашими ботинками?

13. Ботинки Фокси Лампиера

— Это не ваше дело, — сказал Фокси.

14. Вельботы на воду

— Нам с компаньоном нужно посовещаться, — осторожно сказал Планкет.

— Валяйте, — сказал старик беззлобно. Однако так и остался стоять рядом со столиком. Планкет же всеми силами старался не смотреть вниз.

— Ты уверен, — сказал он, тщательно подбирая слова, — что нам стоит… ввязываться в это дело?

— А ты можешь предложить другой вариант? — удивился Фласк. — У господина Лампиера, по крайней мере, есть настоящий кит.

Босые ноги нового знакомого несколько смутили певца, но ничуть не убавили его энтузиазма.

— Да, но с чего ты взял…

— Мы же ничего не теряем. И я нутром чую, что на этот раз все выгорит.

— Да, но…

— Борода дело говорит, — влез Фокси. Он почесал живот. — Хоть и дуралей дуралеем.

— Я человек искусства! — возмутился Фласк.

— Палтус ты, — сказал Фокси. — Хорошо, уговорили, сколько у вас есть?

Планкет глубоко вздохнул. Ну за что ему это? Что он сделал не так? Однако в одном Фласк прав — они действительно ничего не теряют. Терять уже было нечего. Другого выбора, кроме как довериться сумасшедшему, у них не осталось.

— Ладно, — тоскливо протянул он.

Пришло время собирать камни. Планкет вывалил на стол содержимое карманов: несколько серебряных монет по кроне и бумажную ассигнацию с изображением рыбы-удильщика. Потом высыпал горкой медяки — все состояние компаньонов до последней четверть кроны.

— Семнадцать крон? — кустистые брови Фокси взметнулись. — Я тащился сюда ради жалких семнадцати крон?!

— Не хотите, не надо! — терпение Планкета имело предел. — Без вас обойдемся!

— Сбавь ход, замухрышка, а то котлы взорвутся. Я еще не отказался.

— Соглашайтесь, — с видом знатока сказал Фласк. — Больше за вашего кита никто не даст.

Ухмыляясь, певец вытащил из кармана фляжку, но, сообразив, что та серебряная, быстро спрятал. Только от зоркого глаза Лампиера ничто не могло укрыться.

— Эй! Что там у тебя, толстый?

— Это для голоса, — сказал Фласк непривычно робко. Планкет впервые видел, чтобы самоуверенный певец так пасовал.

— Ага, я обычно тоже хорошенько надираюсь, прежде чем орать… Давай ее сюда. Для голоса, рыба-молот в сметане, как же. Давайте, раскошеливайтесь! Никогда не видел таких прижимистых ослов, чтоб мне провалиться, — уличенный в отсутствии ботинок, старик отнюдь не стал сговорчивей. — Что у вас еще есть?

Ничего нет. Планкет сжал в кармане латунный хронометр — последнее, что осталось у механика со времен Невероятной Карусели. Отдавать его незнакомцу за просто так он не собирался.

Наконец после долгих споров они подбили окончательный итог. Фокси становился обладателем семнадцати с половиной крон, отвертки Планкета, фляжки и всех сигар. Компаньоны (теоретически) получали необходимый череп. Почти даром.

— Ха! — сказал старик, вертя фляжку перед самым носом и разглядывая портрет Канцлера. — А я ведь знаю этого парня!

— Не удивительно, — буркнул Планкет.

Лицо Фокси неожиданно стало серьезным.

— Хорошо, джентльмены, будем считать, мы договорились, — торжественно произнес он и протянул сухую мозолистую ладонь.

— Ээ… да, конечно! — Фласк вскочил и двумя руками затряс эту жесткую «руку помощи». — Великолепно! Вперед, за черепом! Труби рожок, дозорные на мачтах увидели фонтан! О, Ле-ви-ааа-фан! Левиафаааан! — запел он в полный голос арию Китобоя из любимой оперы. — Вперед, вельботы на воду, вперед! Гарпун уже заточен, гарпунщики, занять места, а где помощники мои… а вот — бегуут!

На столе от звуков мощного голоса подскочили кружки. Окружающие морщились, зажимали уши. «Эй, заткните его кто-нибудь!» Китобои за столиками беспокойно заворчали — один потянулся к бутылке, явно собираясь швырнуть ее в певца. Планкет увидел, как трактирщик отчаянно замахал руками. Планкет со всей силы пнул компаньона в лодыжку, и ария захлебнулась в хриплом «За что?!» Только драки им сейчас не хватало.

Один Фокси выглядел подозрительно довольным. Планкет вздохнул. Механик не разделял энтузиазма компаньона, но менять что-либо было поздно. Заключенный таким образом договор расторгнуть нельзя, увы. Они действительно уда-рили по рукам.

— У вас точно есть кит? — спросил Планкет безнадежно.

Старый моряк вынул трубку изо рта. Губы его тронула улыбка; Фокси подмигнул.

— Доверься мне, юноша.

Планкет вздрогнул. Худшие его предчувствия начали оправдываться.

15. Трамваем и не только

— Чертова жестянка, — сказал Фокси, придерживая фуражку, чтобы не сдуло ветром. Словно услышав его слова, газетный автомат дернул железной рукой, повел глазом и заголосил еще громче:

— …вольфа! Обезьяну-убийцу видели в районе порта! Каждого, кто…

Дальше Планкет не услышал. Трамвай накренился и на полной скорости, рассыпая искры, влетел в улочку меж высокими кирпичными домами. В узком ущелье звон стал оглушительным; Планкет видел, как дрожат стекла нижних этажей, в них мелькают огни трамвая — он скользит сквозь занавески, цветочные горшки и иногда сквозь белые измученные лица, точно это рыбы, заглядывающие в стекло батисферы.

Фласк с опаской покосился назад — туда, где остался автоматон.

— Это про Крокуса? — крикнул он.

— Что?!

— Обезьяна-убийца — это ведь Крокус?

Планкет поперхнулся.

— Ну знаешь… Нет никакой обезьяны. Это всего лишь слухи. Прикрытие для полицейских облав.

Эта дурацкая байка о сумасшедшей обезьяне-убийце, сбежавшей из подпольной биомеханической лаборатории, уже навязла в зубах. Всем известно, что никакой обезьяны не существует, и только газеты с бараньим упорством продолжают кричать: «Видели там, видели сям, а здесь свернула шею торговцу фруктами»…

Фласк толкнул механика в плечо. Планкет не откликнулся, думая о своем. Его снова толкнули. Механик посмотрел вперед — и ему стало не до обезьян. Планкет вцепился в поручень, чувствуя, как в животе бултыхается кусок льда.

Трамвай катился под уклон, не снижая хода. Ветер свистел в ушах. Впереди был перекресток, улица пересекала их курс и уходила к океану — закатный свет заполнил ее до краев. Трамвай летел прямо в кроваво-красный квадрат. Свернуть было некуда, дома нависали темными сплошными стенами. В звоне и грохоте они приближались к перекрестку. Впереди выругались, охнула женщина. Фокси невозмутимо сказал:

— Чертов поворот. — И они влетели.

Трамвай ворвался в багровое сияние, будто кашалот, выпрыгнувший из воды и теперь возвращающийся в родную стихию; Планкет зажмурился. Тряхнуло, руку чуть не выдернуло из сустава. Когда механик открыл глаза, вокруг было непривычно тихо — трамвай с мелодичным, едва слышным перезвоном катился по широкой улице. «Ул. Погибших кораблей», прочитал Планкет. Сюда уже достигал шум прибоя, резкие крики чаек резали воздух.

Пахло морем и рыбой.

Скрежет, остановка, потом снова — звон и деловитое качение. За следующим поворотом Планкет увидел морских пехотинцев в белых перчатках, с карабинами. Морпехи были в парадных темно-синих мундирах — и, похоже, порядком мерзли. Командовал патрулем молодой офицер. Он зябко повел плечами и проводил трамвай взглядом. Лицо его бледным строгим пятном осталось позади.

Трамвай докатился до конечной. Планкет спрыгнул и остановился, поджидая остальных. Дальше начинались глухие районы, примыкающие к Стаббовым пристаням.

Дальше надо было идти пешком.

16. Стаббовы пристани

В портовом квартале царила вечная сырость, продуваемая всеми ветрами; прохожие кутались в бушлаты и непромокаемые плащи, поднимали воротники, натягивали пониже матросские шапки, оставляя лишь узкие щели для глаз. Воздух, казалось, состоял из мириадов крошечных капелек. Но ожидание праздника чувствовалось и здесь — висели обмякшие флаги Кетополиса, горели окна и фонари питейных заведений. Играла музыка, слышался женский смех.

Кетополис готовился ко Дню Большой Бойни.

Окончательно стемнело. Выше по улице горел одинокий фонарь — газовый свет, закутанный в пелену тумана, казался грязно-желтым раздувшимся пятном; остальное пространство тонуло в темноте. Очки Планкета затянуло сыростью; мир почти утратил резкость, приобрел вдруг вогнутость и расплывающиеся стены. Планкету чудилось, что он находится внутри огромного стеклянного шара.

Фокси невозмутимо шагал впереди, рассекая темноту своей покачивающейся морской походкой. Трубка была задрана как дымовая труба — сизые клубы вырывались оттуда с искрами; старик казался буксиром, тянущим за собой усталые корабли.

— Я сейчас умру, — простонал Фласк.

— Бывает и хуже, — как мог, утешил товарища Планкет. Словно в ответ на его слова снег усилился, с неба повалили влажные белые хлопья, похожие на пух гагары.

— Что это? — простонал певец.

— Снег, — откликнулся Лампиер, не оборачиваясь. Пыхнул дымком. — Проклятый снег, жареная селезенка.

На его плечах и фуражке начали расти белые сугробики.

— Я так голос потеряю, — пожаловался Фласк в затылок шкипера. Тот не ответил, продолжая шагать.

Наконец, когда боль в ногах стала невыносимой, шкип остановился. Планкет оглянулся. Позади осталась улочка с далеким пятном фонаря; мостовая выглядела пятнистой, как шкура старого кита. Белесые островки быстро темнели, поглощаемые влагой.

Лампиер с треском оторвал доску от забора.

— Здесь, — сказал Фокси. За забором высилась темная громада какого-то здания. Крыша закрывала полнеба, закат окрасил ее по контуру багровой каемкой. Здание казалось монолитным, словно в нем не было ни дверей, ни окон — один тяжелый куб серого камня.

— Паленая медуза, долго вас еще ждать? — прозвучал из лаза раздраженный голос Фокси. Певец торопливо полез следом, обдирая пуговицы на пальто. Что ж, подумал Планкет, вот мы и на месте, и нырнул вслед за компаньоном в гулкую темноту.

17. Одноглазый левиафан

Темень оказалась такая, что, того и гляди, переломаешь ноги. Даже на расстоянии руки ничего не разглядеть.

— Вы были капитаном, господин Лампиер? — спросил голос невидимого певца. Уже по одной интонации Планкет понял — Фласк подлизывается.

— Я был коком, господин осел! Каким боком я похож на капитана?

— Ээ… не знаю.

— Вот и я не знаю! — Фокси фыркнул. — Эй, ты, шевели ногами.

Последнее явно относилось к Планкету — его невежливо взяли за рукав и потащили вперед. Под ботинком что-то лопнуло со стеклянным треском.

Планкет нервно оглядывался на ходу. Проклятье! Эти звуки даже морлоков из пещер вытащат. По слухам, именно в таких темных закутках на окраине города они выходят на поверхность. Не хватало еще, чтобы они сползлись сюда посмотреть, что происходит. Бесплатное представление для детей подземелья… Фласку, возможно, и понравится, но у механика не было ни малейшего желания связываться с подземными жителями.

Планкет почти видел, как из темноты за ними следят водянистые глаза морлоков. Расселись кружком и смотрят на их нелепую возню. Механика передернуло.

— Шкип, что вы вообще тут делали? — спросил Планкет, чтобы отвлечься.

— Кормил этих чертовых китов. И мученых тоже.

Фокси громко сплюнул и продолжил:

— Варил треску да мешал с маслом, свининой и сухарями. Работа не бей гарпуном, сам сдохну. Их было человек двадцать, мученых. Но хуже всего были киты. Эти чертовы проглоты жрали так, что по всему доку хруст стоял. Я закупал кальмаров ведрами, мелкую рыбешку без счета, рачков да креветок — бочками, а им все было мало… Ты вот, очкарик, знаешь, сколько жрет кит?

— Представляю, — протянул Планкет.

— Оно и видно.

Впереди что-то загремело, словно Фокси задался целью разбудить местного сторожа, а тот, обленившись, все не просыпается.

— Где же свет? — спросил Планкет.

— Сейчас, сейчас, юноша! — раздраженно отозвался старик из темноты. — У сухопутных ослов совсем нет терпения, одно проклятое упрямство. Как ты собираешься ходить на китобойце, юноша, если ты не в силах помолчать одну минуту?

— Я не собираюсь ходить на китобойце, — сказал Планкет, но тут темноту разорвала синеватая вспышка, и свет зажегся.

Планкет заморгал. Сквозь цветные пятна, скачущие перед глазами, механик увидел Фокси. Моряк замер у гигантского рубильника, прищурив глаза. Сейчас шкип сам напоминал «мученого» рядом с хитроумной электрической машиной.

— Вот и все, — сказал Фокси невозмутимо. — Пойдем, покажу товар.

Свет, поначалу резавший глаза, шел от единственной лампы, подвешенной на длинном шнуре под потолком. Жестяной конус абажура покачивался из стороны в сторону. Света едва хватало, чтобы выжелтить небольшой участок пола, заваленный мусором — обрезками потемневших медных шлангов, мотками проволоки, кусками кирпича и обрывками каких-то бумаг.

Под ногой звякнуло. Планкет наклонился и поднял заржавленные хирургические ножницы; лезвия слиплись. Планкет покачал головой. Нынешнее приключение нравилось ему все меньше.

Он огляделся. Интересно, где они? На каком-то складе? Голоса отдавались в помещении гулким эхом. Почти все пространство занимали два каменных бассейна, со шлюзами и отверстиями в стенах для откачки воды. Ближайший из бассейнов оказался пуст. Планкет на глаз оценил размеры — огромный, здесь могла поместиться по меньшей мере канонерская лодка. Больше всего бассейн напоминал сухой док.

— Друг мой, идите сюда! — донесся голос Фласка. Певец стоял у второго бассейна; лицо его победно светилось. Торопя компаньона, он замахал рукой.

Планкет отнюдь не разделял энтузиазма друга. Он пошел туда, едва передвигая ноги; перед глазами вставали мрачные картины: в каменной ванне, как в холодной могиле, лежит скелет морского чудовища. Никогда больше не рассекать ему волн, не взлетать победно над волной в солнце и брызгах — кости его обнажились, плоть истлела и высохла, драгоценный жир испарился. От прежней невероятной мощи остались одни кости… кости, да мутная черная жижа на дне. Тяжелый дух разложения, йода и морской соли стоял в воздухе. Планкет поежился.

Механик осторожно подошел к краю, заглянул. И отшатнулся. Сердце застучало на весь ангар. Озадаченный, Фласк почесал бороду.

— Друг мой, что же вы?

— Там, — сказал Планкет. Озноб пробежал по коже. — Там…

Он заставил себя снова заглянуть вниз.

Практически весь бассейн занимал голый остов гиганта.

На первый взгляд казалось, что левая половина головы у кита не пострадала. Правой не было и в помине — осталось лишь костяное ложе, где некогда находился мозг, жир и спермацетовая сумка; сейчас же там была пустота и тусклое свечение кости.

И только единственный глаз смотрел на Планкета со дна бассейна. Со всей ненавистью и болью, копившейся многие годы.

— Киты не летают, — сказал Фласк.

— Что? — не понял Планкет.

— Я говорю, есть такая поговорка: киты не летают. Она означает — не стоит браться за дело, к которому у тебя нет никаких способностей. А ты совсем не актер, прости, Норман. Тонкие переживания и драматические страсти не для тебя. Мне трудно об этом говорить, но… сейчас твое лицо больше напоминает гримасу. Вы переигрываете, друг мой.

— Уж кто бы говорил, — огрызнулся Планкет. — Лучше посмотри, видишь?

Размером глаз был с крупный грейпфрут. Планкет покачал головой; работу кто-то проделал филигранную, одна оптика чего стоит. Глаз соединялся с зеленоватыми пластинами, а вокруг — заклепки, винты, система латунных патрубков и калибровочные отверстия… Половина китового черепа была выполнена из меди; «чертова жестянка», как выразился бы Фокси. К черепу механизм крепился болтами.

Неужели кто-то пытался сделать из животного огромного автоматона? Зачем?

— Что все это значит? — спросил механик.

— Наплевать, — Фласк махнул рукой. К нему снова вернулось хорошее настроение. — Сейчас отдерем железки и…

Но, кроме таинственных механизмов, оставалась еще одна загвоздка.

— Это кашалот, — сказал Планкет.

— Вижу, — Фласк фыркнул в бороду. — Не дурак.

— И у него зубы.

Певец с шумом вдохнул.

— Естественно, у него зубы! Это же кашалот. Так, я все придумал — ты возьмешься с тонкого конца…

— Ты собрался прикрутить горбатому киту череп кашалота?

— Ну, естественно! Другого-то все равно нет.

Планкет выпрямился и сказал громко, чтобы слышал Лампиер:

— А у меня стойкое ощущение, что нас надули.

Фласк повернул голову.

— Ээ… В каком смысле, друг мой?

— Это не тот череп, — сказал Планкет. — Понимаешь? Нас провели.

Под взглядом компаньонов старый моряк вынул трубку и заговорил:

— Чем вы недовольны, ослы?! Что ж вы не пляшете от радости, как пляшет дозорный на грот-мачте, завидев фонтан, — когда даже бочки в трюме китобойца пересохли без сладкого масла, как пересыхают рты в жажду? Когда гарпун ржавеет, алча крови левиафана?! — закончив речь, Фокси внимательно оглядел слушателей. Похоже, его патетика цели не достигла.

Лампиер переступил босыми ногами.

— Насчет породы кита вы ничего не говорили, — заявил он.

Планкет сжал кулаки. Проклятый старый мошенник! Сколько времени они потратили — страшно представить. А если завтра утром черепа не будет в Музее, они пропали. Причем черепа с китовым усом, а не с зубами кашалота.

Фласк же сник, сдулся, точно воздушный шар.

— А ведь он прав, друг мой, — он посмотрел на механика, но тут же отвел взгляд, словно опасаясь, что молнии из глаз компаньона испепелят его на месте.

— Уж лучше бы мы взяли надувного кита! — крикнул Планкет.

Он в сердцах пнул стену бассейна и изменился в лице. Фласк, всю жизнь придерживавшийся правила, что не стоит пинать кирпичи, сочувственно улыбнулся.

— Ничего не изменишь, друг мой, — сказал певец. Он положил руку на плечо Планкета, но механик отдернулся, как от ядовитой змеи. — Другого черепа у нас нет, а в карманах уже гуляет ветер…

— Он у тебя гулял там с самого начала, — буркнул Планкет.

В одном певец прав — другого черепа им уже не добыть.

Значит, придется выкручиваться с этим и молиться, чтобы столь явный подлог не заметили сразу. В чем-то череп кашалота даже лучше — кита из музея, по легенде, убил сам Канцлер. Так пусть все увидят, что убил он кашалота, истинного левиафана, а не какого-то жалкого горбача. Главное, убедительно объяснить это сначала директору музея, а потом — тайной жандармерии…

Все это время Фокси с загадочным видом ковырялся мизинцем в зубах. Над Стаббовыми пристанями пронесся холодный ветер, принеся с собой далекие щелчки ружейной пальбы. Планкет невольно поежился.

— Ну все, мне пора, — Фокси крутанулся на пятках и направился к выходу.

— Господин Лампиер! — крикнул Фласк. — Размеры нашей благодарности…

— Семнадцать крон и всякого барахла, — махнул рукой шкип. — Так себе благодарность.

Планкет задумчиво смотрел на череп.

— Есть кое-что, о чем мы совершенно не подумали, — сказал механик.

— О чем же, друг мой?

— Как мы дотащим череп до Музея? Через полгорода?

Фласк задумался. В тусклом свете за его спиной растворялась жилистая фигура старого моряка.

— Господин Лампиер! Господин Лампиер, подождите! — закричал Фласк, бросаясь вдогонку.

Голос отразился эхом, пошел по нарастающей… Ангар зловеще загудел, завибрировал, в углах зашевелились потревоженные тени. Планкет вдруг понял, что боится повернуться к бассейну, где упокоился морской гигант.

Кит был еще жив. Планкет чувствовал это шеей, лопатками, мышцами спины. Стеклянный глаз наблюдал со дна за дерзкими двуногими, посмевшими разбудить чудовище после стольких лет тишины и безмолвия.

Вдалеке, за кругом света, звучали голоса, искаженные эхом, — Планкет не смог бы разобрать ни слова, даже если бы захотел. Мягкий рокот Сайруса и резкий, сварливый тембр Фокси сливались в неразборчивое целое. Но для Планкета все звуки заглушил негромкий, затухающий треск разрядов. И видел механик лишь синие электрические отблески на дужках очков. Он осторожно сделал несколько шагов от края бассейна.

Фласк вернулся, чем-то очень довольный; принес отвертку. Старого моряка с ним не было. Вдали мелькнул и исчез огонек трубки.

Компаньоны остались наедине с останками могучего левиафана.

18. Всеобщее равенство и братство

Сайрус Фласк был убежден: есть некий секрет, тайна, узнав которую он начнет великолепно играть и блистательно петь, чувствуя себя на сцене как рыба в воде, а не отвратительно деревянным, как обычно. Только вот секрет никак ему не давался. Кого бы певец ни спрашивал — или хранили молчание, или отрицали сам факт существования потаенных знаний. Был этот заговор направлен лично против Сайруса Фласка или же имел всеобщий характер — певец не знал. Но и отказываться от поиска истины не собирался.

Возможно, все изменит приезд знаменитого Шаляпина, про которого даже хористы — самая безжалостная и придирчивая публика, неудачники, которые неистово завидуют тем, кто на сцене, — говорили с придыханием: «Великий артист! Великий!» Это что-то да значило. Этот человек наверняка знает секрет…

Что-то громко булькнуло. Фласк оглянулся на компаньона.

Чертыхаясь, Планкет закатал рукава и полез в темную жижу. Он долго шарил рукой в жидкой грязи, брезгливо морщась, пока, наконец, не выудил отвертку. Однако брезгливое выражение не сошло с его лица. Механик ползал по черепу, обстукивая кость и металл, но, похоже, не представлял, с какого конца браться за работу.

…Шаляпин, наверное, провалится в Кетополисе, очень жаль. Потому что отказался выполнить условия господина Шульца. Фласк вздохнул. Если артист не платит людям Гибкого Шульца, его ждет неминуемый провал. Его освистают. Его закидают тухлой рыбой. Его высмеют. Настоящий талант должен не только поразить зрителей силой вдохновения, он должен заплатить, чтобы спокойно выйти на сцену. Что может быть позорнее «платы за аплодисменты»? Но куда деваться? Певец, знакомый с миром кулис не понаслышке, покачал головой. Господин Шаляпин — герой! Он единственный осмелился бросить вызов людям в желтых перчатках. Его останавливают на улицах, он популярен, ему кланяются незнакомые люди. Местные актеры снимают перед ним шляпы. Дамы в восхищении! Русский великан не терпит лжи — Шаляпин пришел в ярость, когда услышал, чего от него хотят клакеры. «Я за свой успех никому никогда не платил и платить не собираюсь!» — буйствовал артист.

Все те, кто кланяется и зовет в гости, за спиной дружно предрекают Шаляпину провал. С господами клакерами не шутят, увы, это правда. На вчерашнюю генеральную репетицию не достать было билетов — никого не пускали; на сегодняшнюю премьеру билеты разлетелись мгновенно, за сумасшедшие деньги — потому что сам спектакль выглядит схваткой чудовищ: Гибкий Шульц против непокорного артиста. Можно делать ставки…

Фласк покосился на механика, который упрямо боролся с винтами. Придумают тоже — железные штуки на кость вешать! Впрочем, Планкет справляется. Хотя он и совершенно не в духе, судя по всему. Стекла очков предупреждающе поблескивали — не тронь. Ну и ладно: все равно эти механические уродцы, киты и медведи, были стихией Планкета. Стихией же Фласка была опера.

…Он представил, как прямо сейчас, сию минуту, зрители потоком заполняют красный бархатный зал, переговариваются вполголоса, наступают друг другу на ноги, извиняются или не извиняются. Гул подобен приливу, надвигающемуся на красный песок. Сегодня никто не опаздывает, все занимают места заранее — нельзя пропустить пролог «Левиафана», нельзя приехать на «ноту», как имеют обыкновение делать так называемые любители.

Сегодня схватка гигантов.

Ложи поблескивают биноклями. Кто победит? Кто из этих двоих настоящий Левиафан — господин Шульц, раскинувший свои щупальца по всему городу, или артист Шаляпин, играющий Левиафана? Посмотрим, увидим, узнаем. И расскажем тем, кому не повезло сегодня попасть в Оперу.

На улице, у дверей кипит толпа — неудачники, которым так и не удалось достать билета. Звенит первый звонок. Гул нарастает, движение людских волн ускоряется. Почти все места уже заняты, одинокие кресла исчезают, их выбивают, как жестяные мишени в тире. Галерка полна! Сегодня мелкий чиновник сидит рядом с аристократкой; морской офицер — рядом с инженером Механического завода; рабочий в лучшем своем костюме — дешевом, в полоску, при шерстяной жилетке и галстуке из ситца — занял место между этими парами. Сегодня они едины. Всеобщее равенство, о котором кричат социалисты, наступило. И причиной тому артист Шаляпин, и причиной тому вызов, брошенный Гибкому Шульцу.

Среди единого зрительского организма раковыми клетками — господа в неприметных темных костюмах, желтые перчатки как знак касты, как чумные пятна на теле зрительного зала. Их не много, но они везде — на галерке, ярусах, в партере и даже в ложах мелькает проклятый цвет. Господин Шаляпин, вас ждет провал. Господин Шаляпин, берегитесь…

Второй звонок. Зал затихает — но не поэтому. Зрители чуть привстают, чтобы увидеть, как по проходу в партере идет невысокий человек в сером костюме. У него обычное невыразительное лицо, у него короткие пальцы, у него манеры человека, который не умеет носить дорогие костюмы, но постоянно носит. Единственное яркое пятно — рубиновая капля булавки на лацкане. Этот зловещий глаз повелевает и угрожает, его блеск — эхо блеска глаз повелителя ночной стороны Кетополиса. Его кровавые лучи заставляют людей вокруг замирать и спадать с лица.

Это идет господин Шульц.

19. Подарок от фирмы

— Вот дрянь!

Планкет сунул в рот ободранный палец. Болело зверски, как бы заразу не занести. Не хватало еще подхватить столбняк. Придет господин Шульц выяснять, где деньги — а механик уже на том свете. Господин Шульц наверняка расстроится.

— Что-то случилось, друг мой?

— Ничего, — механик потрогал позеленевшие медные пластины. Неплохо было бы как следует покопаться с этой штукой. Два гироскопа — это по меньшей мере интересно. Не говоря уже о зубчатом приводе, ведущем к глазу, — настоящее чудо инженерной мысли. Планкет заметил клеймо, под пальцами ощущались тонкие изогнутые линии. Но рассмотреть толком мешал слабый мерцающий свет. Кто же тебя сделал, механический кит? Что за «мученые»?

Он попытался очистить клеймо от грязи. Скрежетнул металл. Отвертка выскользнула из пальцев, брякнула и улетела в жижу.

— Ну, вот опять! — Планкет посмотрел ей вслед. — Свинство какое-то… Ладно. Ты, кажется, говорил, что проблема с доставкой черепа к Музею у нас решена?

У Фласка забегали глаза.

— Ээ… да, можно сказать и так.

— Не увиливай, Сайрус. Говори как есть.

— Как скажете, друг мой, — Фласк замялся. Планкет молча смотрел на компаньона.

— Хорошо, хорошо, — певец выставил ладони, словно защищаясь. — Господин Лампиер предложил свою помощь. — Планкет испытал жгучее желание придушить этого громогласного остолопа. — Он найдет транспорт для нашего черепа. Знаете, друг мой, он выглядит человеком слова… — Фласк помолчал, добавил уже не так уверенно: — Естественно, на этот раз мы заплатим ему после выполнения условий.

— Этот мошенник — человек слова? — Планкет не верил ушам. — Что ты ему наобещал?

— Пятьдесят крон, — Фласк виновато улыбнулся.

— Сколько?! — Планкет ахнул. — Да где мы возьмем такую сумму?

К счастью, у певца был ответ и на этот вопрос:

— У Крокуса. Все просто. Надо обшарить его карманы, друг мой, и все будет в порядке.

Планкет задумался. Действительно, в словах компаньона было здравое зерно. Негр-головорез славился своими заработками. Одни его ботинки чего стоили… Наверняка и в этот раз у убийцы были с собой приличные деньги. Планкета, правда, совсем не прельщала перспектива грабить покойника, но это был выход.

— А как быть с самим Крокусом?

— Я и это предусмотрел, — сказал певец самодовольно. — О трупе позаботится господин Лампиер. Старый прохиндей сказал, что за такие деньги он возьмет сокрытие тела на себя. Подарок от фирмы, как он выразился. Естественно, я согласился. — Фласк сделал паузу. — Друг мой, что вы так странно на меня смотрите? Покажите мне человека, который на моем месте поступил бы иначе?

— Я, — сказал Планкет.

— Ты ээ… не считаешься. Вы наивны, как ребенок, друг мой.

— Я просто честный человек!

— Палтус ты, — сказал Фласк и осекся. Планкет замер с открытым ртом. В устах Лампиера эта грубость звучала легко и насмешливо, с отеческой теплотой, — у Фласка же она превратилась в нечто оскорбительное. Компаньоны посмотрели друг на друга и отвели глаза. Оба чувствовали неловкость.

— Ээ… — сказал Фласк, побагровев. — Вот… так… в общем…

— Ясно, — сказал Планкет, глядя в землю.

Он нашел отвертку и постучал острием по медным листам, оставляя царапины. Половина черепа отозвалась металлическим гулом.

— Готово почти. Надо снять эту накладку — поможешь?

— Естественно!

20. Таинственное исчезновение

Ощущение праздника звенело в доме Золтаха Гарби. Оно слышалось и в тягучем запахе рыбного пирога, и в гулком перестуке поднимаемых из подвала бутылок, и в приглушенной болтовне женщин, и в детском смехе. Праздник просачивался во все щели, словно морской туман. И с каждым часом напряжение нарастало — того и гляди, в воздухе запляшут искры электрических разрядов. Праздник! Скоро Праздник!

Во всем доме только один человек не был охвачен радостным возбуждением. И даже наоборот — чем меньше времени оставалось до начала парада, тем больше сил требовалось, чтобы не поддаться панике. Громоподобный бой башенных часов, отмечающий каждую четверть, заставлял его вздрагивать все сильнее и сильнее.

Раньше Золтах, как и все барбюны, любил День Бойни. Ему нравился вкус праздничного пирога с камбалой, нравилось синее вино, и, черт возьми, он любил парад! Каждый год они соревновались с другими Семьями — у кого лучшая праздничная тележка и кто дальше пронесет старейшину на тяжеленном церемониальном стуле. Они выигрывали семь раз подряд, и до сих пор никто не побил этот рекорд…

Однако с тех пор, как пять лет назад к Золтаху перешли обязанности главы невероятно огромного семейства, праздник превратился в сущий ад. Одно дело, когда ты несешь за ножку стул с верещащим от ужаса и возмущения главой Семьи (можно даже уронить случайно — в отместку за целый год нотаций и запретов), и совсем другой разговор, когда ты сам сидишь на этом стуле, а сыновья и племянники вспоминают обиды.

— Слушай меня внимательно. — Золтах откинулся на спинку резного стула и сложил руки на животе.

— Да, папа. — Его старший сын, Бартас, понуро опустил голову.

Парню было давно за тридцать, но, как ни прискорбно, годы ума ему не прибавили. Что ни говори — все как об стенку горох. Стоит, раскрыв рот, внимает, а попросишь повторить, так двух слов связать не может. Из-за таких и пошла за барбюнами слава людей недалеких и, мягко говоря, глуповатых. Дурацкие анекдоты про барбюнскую сообразительность пользовались успехом и в грязных портовых кабаках, и на приемах кетополийской знати. Говорят, их рассказывают даже сиамцы, а уж им-то грех гордиться умом.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, — сурово сказал Золтах, и сын послушно поднял взгляд. На лице застыло откровенно идиотское выражение.

— Надеюсь, ты догадываешься, зачем я тебя вызвал?

— Нет, папа, — с искренним недоумением ответил сын.

— Нам надо обсудить Церемонию Тронов, — сказал Золтах. Сын радостно закивал. Интересно, что у него на уме? Неспроста ведь строит из себя идиота, наверное, уже задумал какую-то подлость. В прошлом году Золтаха случайно уронили в мусорную кучу, в позапрошлом — в бочку с сырой рыбой… Хотелось бы знать, что они придумали на этот раз? Воды канала Махолек? Или прямо в Баллену с моста? Но ничего…

Целый год Золтах думал, как себя обезопасить, и в конце концов нашел выход. Главы прочих Семей будут носить его на руках за подобное изобретение.

— Все готово, папа, — сказал Бартас. — Церемониальный стул вылизан до блеска, вам не нужно беспокоиться…

— Погоди, — Золтах остановил его взмахом руки. — Ты помнишь, что означает для нас Церемония Тронов?

В глазах Бартаса мелькнуло недоумение.

— Э… Ну, глава Семьи вроде короля, он должен сидеть на троне, а подданные носить его на руках?

— Молодец, — похвалил его Золтах. — Однако в последние несколько лет наметилась весьма неприятная тенденция. Я замечаю революционные брожения…

Фразу Золтах вычитал в одной из газет. Основной смысл от него ускользал, но нутром он чуял, что она, как ничто иное, подходит к сложившейся ситуации. Степень недоумения на лице у Бартаса увеличилась раза в два — рот приоткрылся.

— Ведь, если вдуматься, падение главы Семьи со стула во время парада — это призыв к свержению законной власти!

С нескрываемым удовольствием Золтах смотрел на вытянувшееся лицо сына. Еще бы, подобная мысль ему бы никогда не пришла в голову!

— Барбюны всегда были законопослушным народом, — продолжал Золтах. — И мы не можем допустить, чтобы наши обычаи были истолкованы превратно…

— Значит, Церемонии Тронов не будет? — в голосе Бартаса зазвучала тоска.

— Я бы с радостью отменил Церемонию, — вздохнул Золтах. — Но что мы будем за барбюны, если откажемся от своих обычаев?

Бартас не смог сдержать улыбки. Но ничего, сейчас Золтах ему покажет…

— Но допустить падения главы Семьи со стула тоже нельзя. Поэтому я придумал привязывать главу Семьи ремнями.

Довольный собой, он посмотрел на сына. Мысли ворочались в голове Бартаса так, что Золтах слышал гул. Того и гляди, из ушей повалит пар. Парню потребовалось секунд десять, чтобы осознать: тащить стул все равно придется, а вот уронить главу Семьи уже не получится. Ужас черной тенью наполз на лицо бедняги, глаз нервно дернулся. Золтах упивался победой.

— Но это же опасно… — робко сказал Бартас.

Золтах фыркнул.

— Опасно сидеть на стуле без всякой защиты от падений. В наш просвещенный век подобное варварство просто немыслимо. Ты меня понял?

— Да, папа, — вздохнул сын. Обреченности в этом вздохе хватило бы, чтобы потопить весь кетополийский флот. Но ничего, вот займет он его место — спасибо скажет.

— Так, с этим мы разобрались, — удовлетворенно сказал Золтах. — Как обстоят дела с тележкой?

Праздничные тележки барбюнов славились на весь город — пожалуй, ничуть не меньше, чем их настоянное на рыбах синее вино. Повозки украшали пышной резьбой и деревянными фигурами, раскрашивали в яркие цвета — сумасшедшее буйство красок среди желтого тумана. Еще дед говорил Золтаху, что барбюны раскрасили Кетополис, поэтому внук должен гордиться тем, что он барбюн. И Золтах гордился.

К празднику тележки готовили целый год: вся семья с упоением трудилась над украшениями, раскрашивала их и покрывала лаком. И если в последние годы в украшениях стало намечаться некоторое излишество (отдельные повозки едва могли сдвинуться с места под грузом резного дерева), то только из-за стремления показать, как истинные барбюны любят и уважают традиции Кетополиса. Ну, и самую малость — из-за серебряного кубка, приза в соревновании на лучшую праздничную тележку.

Использовать прошлогодние повозки — значит покрыть семью несмываемым позором. Гарби на такое никогда бы не пошли — это Булланы могут лишь подправить резьбу, да заменить пару фигур и думать, что никто не заметит.

— С тележкой все хорошо, — безжизненно ответил Бартас. — Все готово к параду.

— Что-то я не слышу радости в голосе, — Золтах попытался подбодрить сына. — Готов поставить полукрону на то, что в этом году кубок будет наш! Люблены и Годси будут локти кусать от зависти…

— Да, папа, — вздохнул Бартас и, наконец, решился: — Пап, а ты уверен, что надо себя пристегивать?

— Мы уже обсудили этот вопрос, — буркнул Золтах. — И я не вижу смысла к нему возвращаться. Все! Лучше бы сказал, как там с вином? Созрела уже рыба?

Всеми силами он старался увести разговор в сторону. Образ неумолимо приближающейся мусорной кучи живо стоял перед глазами, и у Золтаха не было ни малейшего желания снова пережить подобное.

— Рыба созрела. Но ремни ведь слабые, а вдруг что порвется? Ты же можешь упасть…

Можешь упасть! Ха! Да без ремней его падение будет просто неизбежно, а так… Золтах специально ждал последнего дня перед Праздником, прежде чем сообщить сыновьям радостную новость. Чтобы они не успели подготовиться. Нет уж, в этом году победа останется за ним!

В дверь робко постучали.

— Ну, кто там еще? — с раздражением спросил Золтах.

В приоткрывшейся щели мелькнул длинный нос Халлека, младшего из сыновей. Парень явно не решался войти.

— Да входи давай, — махнул рукой Золтах.

Халлек прошмыгнул в комнату и остановился у порога, теребя в руках церемониальную шапочку. Смотрел он то под ноги, то на стены, опасаясь встречаться взглядом с Золтахом.

Натворил чего, и мать отправила отчитываться перед отцом и старшим братом? Но что он мог натворить, не малец уже — почти семнадцать. Хотя, говорят, на прошлой неделе его видели в компании Уллики Годси…

— Что случилось? — сказал Золтах, чувствуя, как в груди заворочалась склизкая змея дурного предчувствия. Они ведь даже не помолвлены…

— Паапа, — осторожно начал Халлек, и звук его голоса заставил Золтаха вздрогнуть. Когда начинают вот так тянуть слова — жди беды.

— НУ?!!

— Тележка, — выдохнул Халлек.

От сердца отлегло. Золтах широко улыбнулся.

— Что там с тележкой? — почти радостно сказал он. — Колесо отвалилось? Ну, замените!

Хеллек замотал головой.

— Ее украли, пап.

— О! — Золтах несколько секунд переваривал эту новость. Она была слишком абсурдной и нелепой, чтобы сразу уложиться в голове. — Как украли? Кто?

Хеллек дернул плечом.

— Я не знаю, пап. Матрос какой-то, с трубкой. Я увидел, как она заворачивала на Серебряную, побежал, но было уже поздно…

— Проклятье! — подал голос Бартас.

— А ты чем занимался?! — крикнул Золтах. — Кто должен был за ней следить?

Хеллек замялся, опустил взгляд.

— Ну мы… Разговаривали с Улликой. Про Праздник…

— Это Годси! — выдохнул Золтах, вскакивая со стула. — Завистники проклятущие! Специально подослали свою девку…

— Но, пап…

— Ничего, они у меня еще получат! — пылая праведным гневом, Золтах шагнул к двери. В этот момент его схватили за рукав.

— Полкроны, пап, — сказал Бартас, протягивая ладонь. — Ты поставил полкроны.

21. Фокси Лампиер среди мулов и обезьян

Скрежет ворот прогремел на половину порта. Металлический визг поднялся и застыл на самой высокой ноте, заглушив доносящуюся издалека ругань. Не успел он стихнуть, как на смену ему пришел свист пара и стук шатунов — если судить по звукам, во двор въехал по меньшей мере паровоз. Невидимый паровоз остановился, но еще долго пыхтел, словно кашалот, пытающийся отдышаться после глубокого погружения.

Спустя несколько минут раздались шаги, и в ангаре появилась знакомая жилистая фигура. Замерла в недоумении.

— Рыбий пузырь, есть тут кто?

Молчание было ответом.

— Ку-ку! — сказал Фокси. — Эй! Копченая разинька, куда делись эти остолопы?

— Господин Лампиер, это вы? — отозвался, наконец, Фласк.

Компаньоны вышли на свет. В первый момент, когда раздался скрежет, они запаниковали — особенно самоуверенный певец. Место было не самое приятное, да и нервы расшатались дальше некуда. Мало ли кто мог здесь появиться? Меньше всего певцу хотелось встречаться с таинственными «мучеными» — кто знает, может, они от опытов на китах перешли к опытам на людях? Фласк не собирался обзаводиться механическим глазом и парой гироскопов. Зачем ему гироскопы?

— А кого еще, жареная селедка, вы ждете? — удивился старый моряк. Он оглядел компаньонов, хмыкнул.

— Проклятые обезьяны! — сказал Фокси.

Такого компаньоны не ожидали. Они уже привыкли к ослам, остолопам и дуралеям, но новое прозвище показалось им обидным. Видимо, с непривычки.

— Мы?

— При чем тут вы? — удивился старый моряк. — Днем в какую-то шишку бросили бомбу, говорят, обезьяна та беглая. Или анархисты. Как в прошлом году, когда на Канцлера покушались. Ну не ослы ли? Меня патруль остановил, морпехи. Говорят — документы давай, Фокси, проверять будем. Я им сказал: смотри на мое лицо, юнга. Будто старого моряка трудно отличить по физиономии от всяческой мартышки?!

— А они что?

— Лейтенантик ими командовал, говорит: люди произошли от обезьян, ты не знал, старик, что ли? Вроде как срезал. Я ему тогда отвечаю: я-то знаю, от кого я произошел. От крещеных папы с мамой. А вот тебе, сынок, надо у своей мамаши поспрошать, как там дело было… Ну, мне и засветили прикладом, чтоб не умничал, вареная акула. Хотели еще добавить, но их какой-то полицейский чин с собой позвал.

— Ээ… вам больно, шкип?

Старик почесал подбородок.

— По сравнению с чем? Если сравнивать с тем, как линь от гарпуна обматывается вокруг твоей икры, а загарпуненный горбач уходит на глубину? Линь натягивается, пережимает мышцы и жилы, нога мгновенно синеет, тебя тянут твои товарищи, а обрезать линь нет ножа. Горбач набирает скорость и выжимает пятнадцать узлов — эдакая-то махина! Линь режет плоть и скрежещет о кость, ты орешь, бьешься в судорогах, товарищи держат твое выгибающееся тело, в глазах твоих краснеет, кажется, нет муки горшей! Линь, наконец, ломает кость, брызжет кровь, линь ускользает в воду вслед за китом, ты падаешь на дно вельбота и орешь как поросенок, а из остатков твоей ноги хлещет красным, заливая все во-круг, — и ты сам в своей крови, смотришь, как на дне вельбота, в розовой воде и пене валяется чья-то нога в ботинке, и не сразу понимаешь, что нога эта — твоя… Нет, спасибо, не очень больно.

Планкету стало дурно.

— Это случилось с вами? — спросил певец. Он выглядел не лучше механика.

— Со мной? — сказал Фокси раздраженно. — Вот ослы, я же стою на двух ногах, не видите, что ли?!

В подтверждение шкип попрыгал, демонстрируя голые пятки. Достал из-за пазухи фляжку Фласка, сделал большой глоток, поморщился.

— Как ты пьешь эту дрянь? Это, слава кальмару, не со мной было… Вот с этим парнем, — он постучал по выгравированному на фляжке портрету Канцлера. — С тех пор он китов терпеть не может.

Планкет откашлялся. История Фокси как-то мало напоминала официальную версию того, как Канцлер лишился ноги. По той истории Канцлер в одиночку с гарпуном нырнул вслед за китом… История, в которой не следует сомневаться, если не хочешь иметь дела с жандармерией.

— Кстати, достал я вам транспорт, — сказал Лампиер. — Во дворе стоит, если кому интересно.

Фласк подтолкнул механика локтем. Давай, твоя очередь уговаривать.

— Шкип, я не уверен, что мы вдвоем сможем вытащить череп, — начал Планкет. — Если бы вы…

— Ну уж нет! — отрезал Фокси. — Эта работа не для моей спины, вареная акула. А вот вы, молодые и сильные… мулы, вполне справитесь сами.

— Но…

— Я у машины побуду, — продолжал старый моряк. — Ничего, юноша, я в вас верю. Справитесь. Только не копайтесь тут, гребешок в анчоусах! Я ждать долго не собираюсь. Мне еще с трупом возиться.

Фласк зло посмотрел на компаньона. Что ни говори, но механик совершенно не умел вести деловые переговоры.

22. Фласк уходит за помощью

— Нам нужна помощь, — сказал Фласк наконец.

Череп оказался совершенно неподъемным. Два не самых сильных человека, отвесные стенки бассейна и металлические прутья лестницы — не самый лучший вариант, чтобы вытягивать тяжеленную костяную махину. Они провозились больше четверти часа, но за это время смогли лишь немного развернуть череп. Остановились перевести дух, тогда певец и завел разговор о помощи.

— Ага, нужна. Только где мы ее возьмем?

— Я сейчас вернусь, — сказал Фласк.

— Подожди! — механику совсем не хотелось остаться наедине с мертвым левиафаном.

— Я обернусь в момент, друг мой. Не беспокойтесь.

Момент растянулся на долгие годы. Или даже столетия, как стало казаться Планкету. Он осторожно, стараясь не шуметь, выбрался из бассейна и остановился на краю. Сердце колотилось так, словно он за раз выпил полсотни чашек крепчайшего кофе.

Над головой тихо покачивалась лампа; рваная тень абажура волочилась по полу, добиралась до стены, потом ползла обратно. Странный маятник из желтого света… Вдалеке часы на кафедральном соборе пробили четверть одиннадцатого, затем, с легкой заминкой, это же время отзвонил механизм на площади песочных часов. Скоро начнется Праздник. Планкет поежился.

Он с утра не ел, а чай с ромом, кажется, был в другой жизни. Кроме того, механик замерз как собака. В ботинках хлюпала вода — так недалеко и до воспаления легких. Стоило, наверное, снять обувь и хотя бы отжать носки, но он так и не решился. В любой момент мог вернуться Фласк — с помощью или без. Но что хуже — могли появиться морлоки или «мученые». А тогда даже промокшие ботинки были бы совершенно незаменимы. В отличие от Фокси, Планкет не мог бегать по снегу босиком.

— Друг мой! — прозвучал издалека знакомый голос.

Механик вздрогнул.

К счастью, это оказался всего лишь Фласк. Как ни удивительно, певец вернулся не один. А Планкет даже не надеялся, что затея компаньона увенчается успехом. Где в такое время ему удалось найти помощника — оставалось загадкой.

Вслед за Фласком вперевалку шел громила в брезентовом плаще. Капюшон плаща был низко опущен, полностью скрывая лицо, — лишь белки глаз поблескивали из темноты.

Планкету стало не по себе. Не белки глаз! Один. Добровольный помощник был крив — как и левиафан, которого ему предстояло вытаскивать из бассейна. Хорошенькое совпадение…

— Знакомьтесь, — певец взмахнул рукой. — Норман Планкет, гениальный механик. И господин ээ… пожелавший остаться неизвестным.

— Добрый вечер, — сказал Планкет. Голос дрогнул.

Громила что-то пробурчал в ответ — вполне доброжелательно. Но Планкету так и не удалось разобрать ни единого слова, точно рот нового знакомого был набит кашей.

— Тут у нас небольшая проблема, — сказал Фласк. — Видите, друг мой?

Добровольный помощник огляделся, задирая голову. Руки у его были здоровенные, а из-за того, что громила сутулился, казалось, что огромные ладони свисают до самых колен. Было в нем что-то от дикого животного. Может, игра воображения, но Планкет отчетливо услышал сильный звериный запах.

Громила огляделся, а затем молча указал куда-то вверх. Планкет прищурился, но света было маловато.

— Что там?… О!

Сумрак чуть отступил под напором ползущего светового пятна, и Планкет разглядел массивные детали некоего механизма. На ржавых балках высоко над бассейном виднелись шкивы, блоки, свисал трос — готовая лебедка, которую из-за темноты он не заметил. Но мог бы догадаться! Как-то ведь кита поместили в этот бассейн…

— Да, — сказал он чуть севшим голосом. — То, что нужно.

Добровольный помощник ухнул и деловито направился в темноту.

— Ээ… что он делает? — спросил Фласк. — Эй, дружище!

Из темноты донесся грохот. Планкет напрягал зрение, но так и не смог ничего разглядеть. А через томительную минуту сверху раздался ржавый скрип.

Механик задрал голову и увидел на балке черное пятно, немного темнее остального пространства. Только пятно это двигалось. Добровольный помощник? Быстро же он туда забрался… Рядом с механиком упал на землю конец троса.

— Хорошо, — Планкет уже ничему не удивлялся. Он взял трос и дернул что было силы. Тот выдвинулся на полметра и застрял. Вдвоем с Фласком они попытались вытянуть трос дальше, но без толку. Сверху донеслось вопросительное бормотание.

— Шкив заело! — крикнул Планкет в ответ. — Заржавело здесь все. Погоди, сейчас что-нибудь придумаем…

Механизм не помешало бы хорошенько смазать. Планкет с тоской подумал о масленке, которая осталась в Музее. Дорого бы он сейчас за нее дал… На худой конец, сгодилась бы кружка обычного китового жира.

Планкет задумчиво посмотрел на дно бассейна. По черной жиже вокруг черепа расплылись радужные пятна — верный признак содержания жиров и масел. Думать над составом жижи совсем не хотелось, но, может, она подойдет на роль смазки? Он замахал рукой громиле, призывая спуститься.

— Нужна какая-нибудь емкость, — сказал Планкет. — Надо поднять немного этой жижи наверх и смазать шестеренки… Сгодится обычная консервная банка.

— Я умею делать стаканы из бумаги, — сказал Фласк.

Планкет смерил его взглядом.

— Пожалуй, я не удивлен.

Певец насупился.

— Между прочим, друг мой, — сказал он, — это древнее сиамское искусство складывания из бумаги. Этой традиции больше тысячи лет, она зародилась еще…

— Все равно у нас нет бумаги, — перебил его Планкет. — Нашел бы лучше консервную банку.

Недовольно бормоча под нос, Фласк побрел к дальней стене ангара. Консервную банку! Где, спрашивается? А вот бумагу он здесь видел — какие-то смятые листы валялись то тут то там. Ничего, он покажет зазнайке-механику, что значит древнее сиамское искусство…

Долго искать не пришлось. Фласк расправил листок в ладонях. Желтоватая зернистая бумага была исписана фиолетовыми чернилами — чуть подплывшими, но прочитать можно. Певец напряг зрение.

Строка начиналась с оборванного слова:

…ановлено, что колебания… воспринимаются китами всем телом. Особую роль в этом играют костные структуры. В ходе Эксперимента наблюдались электрические… в костях, что позволяет предположить наличие в костной или жировой ткани некоего проводящего элеме… тельцами Брайда.

…Использование этого феномена киты могут оказаться более подходящим материалом для работ по созданию… чем приматы, как на том настаивает Гиллиус.

Фласк дочитал строчку и пожал плечами. Это звучало слишком уж научно… Отдать обрывок механику — пусть разбирается? Но тогда придется искать другой листок, а время поджимает. Ладно, потом он перескажет все своими словами.

Певец сложил бумагу несколько раз — получилась вполне сносная чашка. С гордым видом он протянул ее Планкету, но тот лишь пожал плечами. Механик даже не стал всматриваться в слова и буквы на бумажной кружке — просто зачерпнул черной жижи и вручил громиле.

— Вылей это на блок, — сказал он. Добровольный помощник ухнул и вновь растворился в темноте.

Какого бы состава ни была черная жижа, смазкой она оказалась превосходной. Планкет пару раз дернул трос со всей силы, и тот, наконец, поддался. Наверху оглушительно загремели блоки.

Планкет подтащил конец троса к черепу и пропустил через челюстную кость. Обдирая пальцы, механик завязал узел — половина дела сделана…

— Готово!

Добровольный помощник спустился, сжимая второй конец троса. Фласк почтительно посторонился. Кисти у громилы были крупные, волосатые сверх меры, с темными мозолями на костяшках. Даже сквозь одежду ощущалась мощная волна тепла — словно в грудной клетке у него был скрыт паровой котел и уголь закидывали лопатой.

— Раз, два… взяли! — скомандовал Фласк.

Планкет поднатужился — череп, даже очищенный от плоти и без металлической штуковины, весил все равно немало. Помощник навалился на трос — и череп ощутимо сдвинулся. Пошел, пошел! Планкет уперся плечом, рассчитывая своим весом добавить этой штуке ускорения, — но ноги тут же подкосились, и он рухнул коленями в вязкую жижу.

— Черт!

— Вы поаккуратнее, друг мой, — посочувствовал Фласк сверху. — Не нужно напрягаться, вы еще молоды. Вот сорвете спину или там почки. Вы когда-нибудь срывали почки?

Последний вопрос был адресован добровольному помощнику. Тот ответил хриплым «ургх», которое при желании могло означать что угодно.

— Вот видите, друг мой, даже наш приятель срывал почки. Неприятное, должно быть, ощущение…

— Помог бы лучше, — выдохнул Планкет. — Почки не срывают.

Наконец череп был поднят наверх и снят с тросов. Взмокший механик, проклиная все на свете, ухватился за челюстную кость — даже для троих череп был слишком тяжел. Спина хрустела от перенапряжения. Лицо Фласка багровым пятном маячило справа, слева темнел капюшон громилы-помощника.

— К во… к воротам, — пропыхтел Фласк.

С треском, натугой и ругательствами они двигались вперед. Протащили череп через весь ангар и выволокли во двор. В лицо ударил холодный ветер, Планкет жадно глотнул воздуха. Все тело жутко болело, механик чувствовал — еще чуть-чуть, и он развалится на части.

Во дворе стояло нечто, весьма отдаленно напоминающее грузовое авто. Обещанный Лампиером транспорт.

— Это то, о чем я думаю? — прохрипел Планкет.

— Ага, — сказал певец. — Карнавальная тележка.

За рычагами сидел старый моряк. Фокси извлек из-за пазухи одну из сигар, ранее принадлежавших певцу, и принялся крошить ее складным ножом, набивая трубку. Физиономия Фласка тоскливо вытянулась. Чиркнула фосфорная спичка. Лицо моряка осветилось красным и тут же скрылось за клубами дыма.

— Поехали? — сказал моряк. — Всем по местам! А это еще кто?

В ответ глухо проворчали. Фокси с добровольным помощником посмотрели друг на друга. Потом один хмыкнул, другой переступил с ноги на ногу — и разошлись.

Фокси сжалился над компаньонами и подогнал тележку ближе. Но все равно, прошло немало времени, прежде чем они подняли череп и закрепили. Все это время Планкет ругал себя, что с самого начала не догадался зацепить трос на повозке, — так бы они давно вытащили череп из бассейна и, небось, были бы уже на полпути к Музею. Проклятье… А как они собираются затаскивать череп в зоологический зал? По лестнице на тележке не проедешь… Планкет решил не забивать пока голову — на месте будет видно.

Наконец череп был закреплен на кузове. Среди деревянных рыб и раскрашенных морских гадов он смотрелся на удивление естественно, словно всегда там был.

Добровольный помощник отступил назад, в тень ангара.

— Уходите? — спросил Планкет.

Громила что-то пробормотал в ответ.

— Прощайте, друг мой, — пафосно сказал Фласк. — Примите заверения в моем совершеннейшем к вам почтении…

Планкет поморщился. Глупости какие! Нельзя же так благодарить за помощь! Механик шагнул к громиле, шаря по карманам. Пальцы коснулись прохладного металла. Вот оно! На цепочке закачался, отблескивая латунью, старый хронометр.

— На память, — сказал Планкет.

Из-под капюшона блеснул единственный глаз — который внезапно показался Планкету мудрым и всезнающим. Добровольный помощник что-то проворчал. Хронометр утонул в его громадной черной ладони.

— Пожалуйста, — ответил Планкет. — Может, еще увидимся.

Он проводил взглядом приземистую фигуру в брезентовом плаще и покачал головой. Почему-то случайная встреча больше не казалась случайной. В душе проклюнулся слабый, робкий еще росток надежды. Все будет хорошо. Планкет выпрямился. Все будет…

— Эй, замухрышка! — раздался сварливый голос Фокси. — Уснул, что ли?

Планкет вздохнул. Пора было возвращаться в Музей.

23. Сиамский парад

Кит появился из переулка и устремился вниз по бульвару, разбрызгивая на ходу разноцветные искры. В свете газовых фонарей длинное бумажное тело блестело и переливалось самыми невероятными красками. Чудище раскачивалось на бамбуковых шестах, как на тоненьких ножках. Гротескная голова моталась из стороны в сторону. Чтобы с ним совладать, потребовалось человек тридцать, никак не меньше, и все равно казалось, что не они несут кита, а оживший левиафан тащит их за собой. Часть секций порвалась в лохмотья, но веселящихся вокруг людей это ничуть не смущало. Они радостно кричали всякий раз, когда в распахнутой пасти взрывалась очередная петарда.

Щурясь от вспышек, Планкет смотрел на праздничное шествие. Толпа окружила повозку в считаные мгновения, и ничего не оставалось, кроме как присоединиться к процессии. Фокси хмурился, отстукивая ногой замысловатый ритм. Повозка и раньше двигалась еле-еле, а сейчас механик ничуть бы не удивился, если бы их обогнала черепаха.

Над толпой расползались запахи Пуэбло-Сиама — вязкие ароматы черного пороха, опиума и жареной рыбы. Треск ракет и хлопушек мешался с лязгом цимбал, криками и песнями. Планкет где-то читал, что истинное назначение карнавального шума — отпугивать злых духов. Механик прекрасно понимал кетополийскую нечисть: от такого грохота он бы и сам давно сбежал на континент.

Люди восхищенно смотрели на украшенную черепом тележку. Многие указывали пальцами, кричали — голоса растворялись в шуме, сливались в гул. Встав, Планкет разглядел вдалеке еще одну праздничную повозку.

— Они думают, что мы барбюны! — крикнул Фласк Планкету на ухо. — Вот дураки-то!

Фласк упивался вниманием толпы. То, что причиной была тележка, а не его персона, певца ничуть не смущало. Лицо Фласка раскраснелось, он просто лучился от счастья, странным образом являя собой живую иллюстрацию волновой теории света. Самолюбование расходилось вокруг него, словно круги от брошенного в воду камня.

— Дураки, что считают нас дураками? — спросил Планкет. — Очень мило с их стороны…

Фласк на секунду задумался. Мысль так и не смогла уложиться у него в голове, и он ее отбросил.

— Люблю я праздники, — улыбнулся певец. — Во всей полноте раскрывается душа народа…

24. Позор и надежда Золтаха Гарби

Сгорая от стыда, Золтах Гарби сидел на раскачивающемся стуле. Кожаный ремень держал прочно, но чувство уверенности не шло ни в какое сравнение с черными тучами, что лежали у него на душе. Позор! Позор! Он кожей чувствовал насмешливые и осуждающие взгляды, которые бросали в его сторону Люблены, и Годси, и даже (стыд и срам!) Булланы. А за спиной ехала прошлогодняя тележка — грязная и облупившаяся. В каждом скрипе колес Золтах слышал бесконечное: позор, позор! Даже летящий над повозкой надувной кит, розовый как поросенок, не мог исправить положение. Память у барбюнов отменная — Золтах не сомневался, что и через сто лет будут рассказывать о том, как Гарби привезли на праздник прошлогоднюю повозку. Выиграй они кубок хоть десять раз подряд, этого уже не изменить.

Золтах устремил взгляд на парящего над толпой бумажного кита. Три десятка сиамцев несли его на длинных шестах. Кит раскачивался на ветру, жил собственной жизнью, независимо от несущих его людей. Под снежной моросью рисовая бумага размокла и рвалась в лохмотья — эти глупые раны раздражали Золтаха, словно напоминание о его провале. Однако смотреть по сторонам еще хуже.

В этот момент кто-то дернул его за штанину. Золтах опустил взгляд и увидел раскрасневшуюся физиономию младшего сына. Бедный мальчик! Теперь его надежды на брак с дочерью Годси накрылись дохлой камбалой, считай, вся жизнь разбита…

— Наша повозка, пап! — крикнул Хеллек. Сквозь треск петард его голос прозвучал на удивление отчетливо.

Золтах печально покачал головой.

— Я знаю, — вздохнул он.

— Там наша тележка! — повторил Хеллек, размахивая руками и указывая куда-то в сторону.

Золтах повернул голову и от неожиданности подпрыгнул на стуле. Ремень дернул его назад, стул опасно накренился — сыновья и племянники с трудом смогли удержать равновесие.

— Пфшшш… — выдохнул Золтах. Изумление и гнев вырвались, точно фонтан кашалота в морозном воздухе. Он поднял руку. Все семейство Гарби разом повернулось.

Сквозь бурлящую праздником толпу двигалась их тележка. В этом не могло быть никаких сомнений — они трудились над ней целый год, помнили каждый мазок краски, каждую резную фигурку. И даже нелепый китовый череп не мог сбить их с толку.

На тележке стоял какой-то бородатый толстяк и, размахивая руками, что-то кричал толпе. У его ног примостился лысый очкарик нервного вида.

— Это же наша повозка! — охнул Бартас.

Он отпустил ножку стула и, работая локтями, устремился к похитителям. Оставшиеся родственники еле смогли удержать стул. Перед лицом Золтаха опасно закачалась мостовая, но даже угроза падения не смогла затмить ярости.

— Держи их! — взвизгнул Золтах, вскидывая руку. Всем скопом Гарби устремились в погоню.

25. Беда не приходит одна

Планкет потянул Фласка за рукав.

— Думаю, тебе стоит обратить на это внимание.

— Ээ… В чем дело? — певец взглянул на компаньона.

Планкет молча показал.

Усиленно работая локтями, сквозь толпу к ним пробивалось человек восемь барбюнов — механик узнал их по глупым квадратным шапочкам. На лицах застыло отнюдь не праздничное выражение. Злые глаза смотрели на повозку, а в руках — Планкет готов был в этом поклясться — блестели ножи.

— Это барбюны, друг мой, — сказал Фласк. — Забавная малая народность, родственная то ли туркам, то ли норвежцам — все время путаю. Неужели вы никогда их не встречали? Они делают очень хороший самогон, настоянный на редких видах рыб и травах. Мой вам совет — обязательно попробуйте…

— Я знаю, кто такие барбюны. Они, похоже, собираются нас убить.

— Не говорите ерунды, друг мой, — отмахнулся Фласк. — Барбюны совершенно безобидны. Они прекрасные сапожники, гробовщики и краснодеревщики…

— Гробовщики, — кивнул Планкет. — И как раз собираются нас похоронить.

Лампиер выглянул из-за черепа и удивленно присвистнул.

— Вареная акула! Похоже, ребята хотят забрать свою тележку. Ну надо же…

Открыв рот, Планкет уставился на шкипера.

— А это их тележка?

Лампиер наградил его сочувствующим взглядом.

— Разумеется, копченая селедка, а где я еще мог взять барбюнскую тележку?

— Конечно… — вздрогнул Планкет.

Над толпой на тяжелом стуле плыл круглощекий старик. Выпучив глаза, он смотрел на Планкета и что-то кричал. Хорошо еще механик не слышал слов, хотя и догадывался об их значении. Подобного он не пожелал бы даже Фласку.

От барбюнов их отделяла лишь пара десятков метров; даже с учетом окруживших повозку людей они доберутся до нее за считаные минуты. Планкет огляделся. Из плотной толпы ему не выскочить, разве что… Впереди виднелся ажурный балкон доходного дома. Если залезть на череп, подпрыгнуть и схватиться за ограждение. Потом на крышу, а там уже рукой подать до порта. Мексика звала с пугающей настойчивостью, раз за разом напоминая о своих выжженных солнцем пустынях.

Планкет безвольно опустил руки. Глупости — никаких шансов. Даже если он сможет зацепиться за балкон… Черт! Неужели было мало Шульца и разбитого черепа? Жизнь казалась несправедливо жестокой.

— Нужно что-то делать! — не выдержал Планкет.

Певец смущенно покосился на Лампиера. В глазах шкипера светился нездоровый интерес — похоже, его забавляла сложившаяся ситуация. Выхватив у прохожего бенгальскую свечу, он замахал ей приближающимся барбюнам.

— Не зли их! — взмолился Планкет.

— Не дрейфь, как камбала в котле, — весело сказал Фокси. — Это же барбюны. У них мозгов меньше, чем у каракатицы. Тупые, что твой череп.

Планкет не сразу сообразил, что шкипер говорит о ките.

Фласк в волнении покусывал нижнюю губу. Певец не разделял энтузиазма Лампиера по поводу барбюнской глупости. Тупые — не тупые, а вот ножи в руках самые настоящие. И выглядели барбюны, мягко говоря, решительно.

— Шкип, — протянул Фласк. — Эта повозка может ехать быстрее?

Фокси почесал подбородок.

— Быстрее никак… Разве что по людям. Вот были бы у нас такие круглые пилы, как у мученых. Вжик — и, глядишь, быстрее бы поехали.

Планкет закашлялся. Для полного счастья им как раз не хватало циркулярных пил и массовых убийств. Это даже не каторга — за такое их живьем скормят кашалотам. Он толкнул Фласка.

— Кто у нас артист? — голос Планкета срывался. — Тогда сделай так, чтобы толпа расступилась! У тебя это замечательно получится. Спой им — и мигом все разбегутся…

Фласк застыл, точно Лотова жена. Спеть? А ведь очкарик прав! Вокруг сотни людей, которые могут оценить его талант. Это не зануда Планкет, ни черта не смыслящий в музыке. О подобной публике не мог мечтать даже Шаляпин.

26. Одиночество кальмара

Прищурившись, Сайрус Фласк оглядел публику. Толпа кипела праздником, взрывалась в блеске хлопушек и петард. Из тумана и дыма выглядывали улыбающиеся лица, и, если бы не барбюны, жизнь была бы прекрасна. Но он ведь настоящий певец? Несомненно! А человеку искусства положено жить на грани, ходить, так сказать, по лезвию ножа. Мысль о том, что, несмотря на все угрозы мира, он продолжает нести знамя истинного искусства, грела как лучший коньяк по двести крон за бутылку. Фласк выпрямился. Налетевший ветер разметал волосы.

— Любезные жители Кетополиса! — пророкотал певец.

Кое-кто обернулся, даже помахал рукой. Фласк скрыл улыбку. Ничего, один куплет, и этот зал будет его. Он так споет «Левиафана», что затмит даже Шаляпина. И хорошо, что они выступают в один день, — легче будет сравнивать. Вот оно, прямое подтверждение старой истины, что всему свое время…

Он театрально откашлялся.

— Опера «Левиафан», ария Китобоя!

В толпе пару раз хлопнули, и Фласк благодарно поклонился.

И вдруг понял, что не помнит ни строчки. Ария, которую он так любил, которую слышал, должно быть, тысячу раз, попросту испарилась из памяти. Не осталось ни одного слова, ему не за что было зацепиться.

В толпе оглушительно свистнули. Что-то ударилось о борт повозки, на лицо попали теплые брызги.

— Давай уже, толстяк!

С глазами, полными паники, Фласк повернулся к компаньону, однако тот смотрел исключительно на приближающихся барбюнов. Помощи от механика ждать бессмысленно.

Проклятье! Фласк почувствовал, как по спине сбегают крупные холодные капли — то ли дождь, то ли выступивший от ужаса пот.

Но он же человек искусства! Его не может остановить подобная мелочь! Не должна! У Шаляпина есть армия суфлеров, так ведь Сайрус Фласк лучше Шаляпина.

И он запел, на ходу сочиняя слова:

— Известно всем, что в океане живут чудовищные твари…

Толпа (во всяком случае, человек пять, шедших рядом с тележкой) отозвалась радостными криками. В День Большой Бойни никто не стал бы спорить с подобным утверждением:

— И все, почти без исключенья, способны вызвать отвращенье…

Эта строчка вызвала еще большие восторги. Фласк кожей чувствовал текущие через него флюиды обожания. Об этом он мог только мечтать — полный контакт с залом. Полный, черт возьми! А после волна вдохновения накрыла Фласка. Новые упругие строчки срывались с языка, и он уже не мог их удержать:

— А он краснеет и прячет злобные глаза…

Краем глаза Фласк видел, как вытягивается лицо Планкета. Механик был явно сражен его талантом. Певец удовлетворенно усмехнулся.

Между тем настроение толпы изменилось. Восторг и улыбки быстро уступили место озадаченности. Кто-то уже попятился от тележки, бросая на Фласка испуганные взгляды. Беспокойство захватывало все большее количество людей. Чувствуя, что начинает терять контакт, Фласк запел еще громче. Однако это только ускорило бегство. Фласк попытался подключить свои актерские способности и весьма живо изобразил кальмара в стеклянной банке — образ, подсмотренный в Музее Естественной Истории. Толпа отхлынула от него, словно от прокаженного.

К счастью, отступали они в сторону барбюнов и заметно оттеснили их от повозки. Но это уже не радовало Фласка — он успел вкусить славы и не собирался сдаваться.

— Но тщетны монстровы мечты! — закричал он, дико размахивая руками.

Тележка дернулась, повернула в сторону. Люди спешили уйти с пути — и спасались они не от колес, а от разошедшегося певца.

Фласк повернулся к Планкету. Механик был похож на рыбу-телескоп — если бы не очки, глаза бы точно выкатились из орбит.

— Про кого ты поешь?! — выдохнул Планкет, судорожно цепляясь за череп кита.

— Про кальмара, — ответил певец. — Он не любит китов, потому что…

— Про кальмара? — Планкет почти шипел. — Не любит китов?! Ты хоть иногда думаешь, что делаешь?

— А что такого? — обиделся Фласк. — Это устоявшийся, хрестоматийный образ…

— Вот именно — устоявшийся! Черт! Только политики нам не хватало… Каторга. А то и виселица…

— Ты думаешь, что они подумали на Канцлера? — певец озадаченно посмотрел на отступающую толпу. — Это ведь его называют Кальмаром после схватки… О!

— Надо же! Ваша сообразительность, друг мой, просто не знает границ! — но сарказм Планкета в который раз пропал втуне.

Фласк обвел толпу взглядом. Люди смотрели на него испуганно и зло. Певец проглотил вставший поперек горла ком — размером с яблоко.

— Господин Лампиер, — непривычно тихо сказал Фласк. — Но сейчас ведь можно ехать побыстрее?

Повозка вползла в проулок.

— Сейчас можно, — усмехнулся старый моряк. Он потянул на себя рычаги. — А хорошая песенка, вареная акула. Прям как в опере. Лихо ты по Одноногому прошелся.

— Ага… — вздохнул Фласк, глядя на оставшуюся позади лучшую публику мира. Ему стало страшно. Человек искусства всегда идет наперекор власти и государству, наперекор общественному мнению, но Сайрус Фласк никогда не думал, что сам окажется на баррикадах слова. Ему это совсем не нравилось…

Мотор повозки взревел, повозка рванулась; Фласк едва не свалился на мостовую. Распевая во все горло отрывки из новой арии, Фокси повез их к музею.

27. Молодой Левиафан

…Третий звонок. Схватка начинается.

Увертюра. Маэстро Тосканини осторожно поводит палочкой, словно пробует воду, в которую предстоит войти оркестру. Отдергивает руку, и скрипки плачут от боли.

Палочка начинает свой танец, сплетая музыкальные темы. Океан фаготами вздымает ледяные валы, бьется о скалы. Мучительно вступают альты. Это тема тревоги.

Тяжелым басом ведет свою линию большой барабан — бух, бух. Биение крови в висках. Это тема любви и тема смерти одновременно.

Поднимается занавес. Кажется, что это не тяжелая портьерная ткань уходит вверх — а весь зрительный зал, все пришедшие в оперу, опускаются на немыслимую глубину. Волны звучат теперь глуше, глуше. Растворяются в толще вод. На такой глубине волнение уже неощутимо. Здесь своя музыка — музыка ледяной пустоты, тоски и холодного одиночества.

Темная сцена изображает подводный грот. Зеленоватые, застывшие в странных, уродливых позах фигуры хористов. Они неподвижны. Свет софитов окрашивает их лица в мертвенные тона.

На сцене пусто. Оркестр расходится, летает палочка маэстро Тосканини; стонут, шипя, тарелки — капли крови, упавшие в холодную воду. Удары сердца в висках. И внезапно, на самом пике — обрыв. Пауза. Тосканини замирает, его палочка неподвижна… оркестр безмолвствует.

Ожидание.

Тянется, тянется томительная тишина, взведенная, словно пружина огромного механизма.

И вот курок спустили. Звучит первая нота — такая глубокая, чистая и мощная, что зрительный зал пронзает насквозь, как разрядом молнии. Это почти физическое наслаждение. Это судорожный вдох после удушья. Это прекрасно.

— Ааааа-деее-лиии-даа… — набирает мощь голос. Это призыв в пустоте. Это крик под толщей вод. Это отчаяние и боль раненого зверя, который и не знал, что у него есть сердце. Это ария влюбленного чудовища.

Его еще нет. Шаляпина нет на сцене — но голос его уже здесь.

В этом голосе звучит рев чудовища и боль любви, темная мрачная страсть и рвущая душу нежность. Шаляпин поет о красавице Аделиде и своей любви… нет. Не может быть!

Это не голос Шаляпина. Это голос Левиафана.

Холодные мурашки восторга пробегают по спинам. Зрители забывают дышать — они поняли, с кем имеют дело.

Маэстро Тосканини смотрит, бледный лоб в испарине. Ничего подобного на генеральной репетиции не было. Шаляпин лепит Левиафана на глазах зрителей, создает его из своей плоти и крови, ваяет из собственной души. Гениальный актер, волшебный голос. Кто видел Мефистофеля в шаляпинском исполнении в Москве, ничего не видели, дьявол из оперы Гуно — ничто против нынешнего морского чудовища. Ибо Левиафан Шаляпина — создание дьявольское и прекрасное.

Полуголая фигура, задрапированная черной тканью, отбрасывает уродливую пугающую тень. Кажется, она заполняет собой сцену, нависает над залом. Зеленоватые силуэты утопленников корчатся, словно они подвешены на невидимых нитях, которые держит в «руке своей» он — Левиафан. Существо великое, прекрасное и очень злое.

Левиафан распрямляется, поднимает голову. Надменный. Жилы выступили на шее.

— Но что же ты, Аделида, не даришь мне взгляда? — вопрошает он насмешливо. В глазах горит огонек. Все его манеры повелителя глубин, вся его грубая, чудовищная натура в этих словах. Он смеется над собой — чудовище, которое не может ничего поделать с мучительной болью. Вместо того чтобы посылать цветы, он поступает как мальчишка-гимназист, впервые влюбившийся. Он дергает предмет страсти за косу и топчет ее тетради. Насмешничает. Обзывается. Сам себе противен и ничтожен, он изливает на нее все колкости и издевательства, какие только может придумать. И лишь в глазах его, за всей напускной дерзостью, злостью и насмешкой — различим он настоящий, ничего не понимающий зверь. Что со мной? Как это случилось? Как она могла?!

Зрители замирают. Такого Левиафана они еще не видели.

Шаляпин срывается с места. Черная ткань струится за ним, словно след китового тела, прорезающего океанскую толщу. Шаляпин движется с какой-то невероятно тяжелой, массивной грацией, словно весит, по меньшей мере, несколько тонн. Сцена стонет под его шагами. А он легок и страшен.

— Пляшите! — повелевает Левиафан утопленникам. Привычная властность после напускной веселости. Утопленники оживают, дергаются, движения их хаотичны и похожи на ужимки мимов.

Левиафан смотрит и мрачнеет. Высокая неподвижная фигура на голову возвышается над толпой. В плясках утопленников нет естественности, нет чувства. Нет жизни. Нельзя отвлечься, забыть про мучительную зудящую боль.

— Любовь сдвигает океаны? — в устах Шаляпина это вопрос, на который нет ответа. Голос звучит тускло.

Взгляд Левиафана резок и мучителен.

Вокруг идут хороводом зеленоватые мертвецы. На некоторых богатые одежды, на других лохмотья. В разное время они утонули, разного достатка были. Равные после смерти, они пытаются развеселить своего убийцу.

Но нет. Левиафану не весело. Резкий взмах — и утопленники застывают там, где застала их повелительная рука.

Внезапно лицо Шаляпина озаряется надеждой. Но вдруг она, Аделида, — его полюбит? Он силен, богат, он властелин океанов, он может ей дать все — от жемчугов до кораллов, от диковинных рыб до парижских нарядов.

Он пойдет и признается. Он подплывет к кораблю Аделиды и произнесет слова любви. Конечно же она согласится. Ведь он любит ее так, как никто и никогда в мире и в жизни. Так трепетно и нежно. Так бешено и сильно. И будь что будет. Конечно, она согласится. Конечно.

— …с тобоооооой! — невероятное крещендо накрывает зал. Левиафан посреди сцены, подняв голову, — он дьявольски велик и чудовищно прекрасен. Такого Левиафана Аделида не может не полюбить.

Невероятно. Невероятно. Тишина.

Мгновение кажется, что ничего не изменилось. Что победный взгляд Левиафана напрасен. Что публика — та же Аделида, которой никогда не дано полюбить чудовище.

И тут — словно здание Оперы раскололось напополам. Это грянули аплодисменты. Бешеные. Бешеные. Рев восторга. Зал встает, как единый человек, и устраивает овацию. Словно огромный взрыв. «Браво! Брависсимо! Шаляпин, браво!» Можно видеть, как стоят люди в желтых перчатках. Клакеры, рассеянные по залу, аплодируют вместе со всеми. Они тоже любят искусство. Ария исполняется на бис, зал слушает стоя, затаив дыхание. Это триумф Шаляпина.

Триумф Левиафана.

Гибкий Шульц после спектакля посылает в гримерку корзины цветов и ведерко, засыпанное вместо льда золотом и ассигнациями.

И записку: «Это плата за аплодисменты. Спасибо, господин Шаляпин, вы великий артист!»

28. Возвращение кита

В тот самый момент, когда Оперу сотрясали аплодисменты, а Шаляпин раскланивался, еще не веря, не понимая своей победы, карнавальная тележка барбюнов выехала на проспект, ведущий к Музею Естественной Истории. Здание музея чернело на фоне неба, освещенное скудно, словно броненосец в боевом походе. Свет газовых фонарей ложился на гладкие спины мамонтов. Мраморные гиганты замерли у входа в Музей, воинственно задрав хоботы и выставив длинные изогнутые бивни. В зыбком свете мамонты выглядели живыми. Впрочем, Планкет почти не удивился. Воображение его потеряло чувствительность — как теряют ее набитые костяшки профессиональных боксеров.

Чугунная решетка, украшенная тритонами и нереидами, ограждала Музей от вторжения непрошеных гостей. Фокси затормозил у самых ворот, чуть не сбросив череп и пассажиров. Зашипел спускаемый пар, и тележку окутали белые клубы. Фокси крикнул — Планкет не разобрал, что именно, но бросился открывать.

Из будки ночного сторожа доносился громкий храп. Под ногой звякнуло, и по мостовой покатилась черная бутылка. Запах алкоголя ощущался даже на улице. Похоже, сторож порядком набрался по случаю праздника. Хоть в чем-то повезло, подумал механик, налегая на створку. Ворота заскрипели.

Когда тележка проползала во двор, Планкета обдало запахом угольной крошки и пара. Оставив ворота распахнутыми, механик побежал следом.

Фокси остановил повозку перед главной лестницей и спрыгнул на мраморные ступени.

— Все, приехали, — сказал старый моряк. — Дальше дороги нет, печеная разинька…

Он сплюнул под ноги, бесчувственный к красотам архитектуры.

— Но… — Фласк, пыхтя, слез с повозки. — А как мы донесем череп?

— А я почем знаю, ослы? — фыркнул старый моряк. Глаза его поблескивали. — Только я тягать эту штуку не собираюсь, соленый осьминог.

Фокси явно забавляла сложившаяся ситуация.

— Есть у меня одна идея, — сказал Планкет, подходя к повозке. — Придумал, пока сюда ехали…

Певец радостно заулыбался.

— Что мне в вас нравится, друг мой, так это то, что вы всегда думаете о деле.

— Ну хоть кто-то должен?

Длинный трос нашелся в одной из рабочих каморок; на таких же тросах крепились скелеты к потолку. Не удивительно, что в Музее был запас — на случай, если Канцлер убьет еще одного кита. Там же обнаружился стальной лом и полтора десятка круглых деревянных чушек — подарок, на который Планкет даже не рассчитывал. Но, похоже, дела действительно налаживались. Не может же невезение быть вечным?

Лом Планкет закрепил в дверном проеме и перекинул через него трос. Один конец они привязали к черепу, второй — к повозке.

— Теперь давай задний ход, — сказал Планкет Фокси. — Только осторожно…

Старый моряк потянул рычаги. Медленно-медленно череп пополз по лестнице, подскакивая на ступенях. Зрелище было жутковатым — если бы проснулся сторож, он бы точно решил, что началась белая горячка. Однако Планкет был готов рассмеяться.

Когда череп подняли наверх, Планкет подложил под него деревянные чушки.

Теперь предстояло работать руками. Тяжело, конечно, — даже Фокси сплюнул и пошел помогать. Но все равно катить череп было куда легче, чем толкать его. Так, меняя катки, метр за метром они приближались к цели.

В залах музея было темно, только из окон под самым потолком падал тусклый ночной свет. Шаги отдавались эхом. Белели кости животных, отсвечивало стекло шкафов и колб. Они свернули вправо, протащили свою ношу через зал геологии и через этнографический зал…

Фласк прищурился.

— Друг мой, мне кажется или у дикарского колдуна действительно нет головы? — спросил Фласк светским тоном. Планкет лишь отмахнулся — ему сейчас было наплевать на всех каннибалов мира. Голова болела не переставая, механика бросало то в жар, то в холод. Планкет вытер пот рукавом. Кажется, он простудился — впрочем, это уже неважно.

Наконец они вкатили череп в зоологический зал. Планкет со стоном распрямился. Здесь все осталось по-прежнему, как днем. Механик зажег лампы и оглядел картину разгрома. Да, предстоит много работы. Очень много работы.

Фокси хмыкнул, чиркнул спичкой, затянулся, выпустил клуб дыма. На лице его появилось блаженное выражение. Он с любопытством оглядел чучело медведя с распоротым брюхом и осколки гипсового черепа.

— Здесь не курят, — заикнулся Фласк, но замолчал под насмешливым взглядом старого моряка. Лампиер вынул трубку изо рта, покачал ей в воздухе, оставляя тонкий дымный след.

— Где тут телефон? У меня появился деловой вопрос, надо перемолвиться с одним типом.

— Ээ… кажется, нигде. — Фласк задумался. — Может, в кабинете директора Музея? Только он заперт, господин Лампиер…

— Пустяки, — старик хмыкнул и вернул трубку в зубы. Отправился прочь своей неторопливой качающейся походкой.

Глядя вслед Фокси, Планкет внезапно подумал, что без этого «буксира» они бы сегодня все еще сидели на мели. Господи, благослови случай! Еще бы и с черепом повезло. Планкет огляделся. Да, работа предстояла большая.

Но для человека с надеждой нет ничего невозможного.

— Я так устал, — пожаловался Фласк, усевшись на стул смотрителя и вытянув ноги. — Слушайте, друг мой. Я предлагаю сейчас хорошенько выспаться, а уж затем…

— Да ты с ума сошел? Если к утру мы не восстановим все, как было, сам знаешь, что будет.

— Ерунда. Думаю, если поговорить с господином Шульцем, все уладится, — сказал Фласк. — Он разумный человек. Уверен, мы сможем договориться.

— Этот разумный человек нас убьет.

Фласк безмятежно улыбнулся.

— Вы драматизируете, друг мой.

— Я?! — Планкет чуть задохнулся. — Я драматизирую?

Фласк в удивлении вздернул брови. Это разозлило механика до последней степени.

— Вставай, ты — жирный самовлюбленный бурдюк!

В голосе прозвучала такая сила, что Фласка подбросило. Планкет в порыве ярости шагнул к певцу и ухватил того за галстук-бабочку. Глядя снизу вверх в широкое растерянное лицо, механик заговорил. И с каждым словом Фласк краснел все больше, наливался соком, как помидор.

— …сейчас! — закончил Планкет. — Живо, я сказал!

Фласк молча побрел к стене и взялся за рукоять лебедки. Заскрипели тросы, опуская скелет кита на пол. Тугие ребра глухо стукнули о мрамор — точно рядом с заготовленным черепом. Левиафану предстояла пересадка головы, как бы глупо это ни звучало.

— Хорошо, — сказал Планкет.

29. Кальмаровы слезы

«Грандиозный триумф Шаляпина! Браво! Брависсимо!»

Гибкий Шульц вышел из театра с блестящими от слез глазами. Великий артист, великий. Бенедикта Шульца немногое в жизни могло поразить или удивить, но сейчас он чувствовал себя обновленным. Стоило многие годы быть покровителем искусств, вкладываться в упрямцев-артистов, жертвовать временем и силами, чтобы, наконец, увидеть такое — триумф оперы. Нет, Бенедикт Шульц не злится на Шаляпина. Гению многое позволено, а господин Шаляпин — гений. Поэтому Бенедикт Шульц аплодировал со всеми — стоя, как последний из зрителей. И он даже не станет наказывать клакеров, не выполнивших приказ. Бенедикт Шульц знает, почему. Истинное искусство творит чудеса, надо же. Не видел бы сам, не поверил.

Из темноты вынырнули двое — в серых пальто, широкие, как портовые бакены.

— Где Крокус? — спросил Шульц. Ах, да, он же послал его навестить должников в Музей…

— Кэп, Крокус еще не вернулся, — сказал телохранитель. Соображение как у обезьяны, но человек верный. — Что с вами, кэп, вы плачете?

Шульц отмахнулся. Этих слез он не стыдился, как не стыдился плакать на могиле отца. Это священная влага. Голос! Какой голос!

— Простите, кэп, — телохранитель смутился.

До сих пор нет Крокуса? Шульц помедлил. Мысль была неожиданной. Впрочем, почему нет? Лично съездить в Музей, посмотреть, в чем там дело. Жаль терять такую ночь. Может быть, даже поработать — как в старое доброе время. «Никогда не поручай другому то, что должен сделать сам», — говорил Шульц-старший, выкручивая пальцы очередному должнику. Отец тогда ходил сборщиком долгов и взял сына с собой. Маленький Бенедикт многому научился в тот день. «Чтобы дело было сделано хорошо, сделай его лично». Шульц-старший не бросал слов на ветер. По крайней мере, не подкрепив каждое слово чем-нибудь весомым — вроде кулака, а еще лучше — кастета.

Крокус, наверное, опять увлекся, подумал Шульц с некоторым раскаянием. Зря я его послал. Не понимает он искусства, чокнутый черномазый…

В это же время еще один человек решил заглянуть в Музей. У главного входа ему почудилась знакомая тележка. По-юношески гибкий и ловкий, он взобрался на забор, напряг молодые глаза. Нет, не почудилось. Она самая.

Вообще, Халлек был зол. На тележку, по большому счету, ему было наплевать, но грязные похитители влезли в его личную жизнь. Он видел, какие взгляды бросала Уллика Годси на младшего Люблена, этого прыщавого Курха. Конечно, — с их-то тележкой все в порядке… У них не было противных розовых китов. Подобного юноша простить не мог.

Наша тележка, злорадно подумал Халлек Гарби, вот папа-то обрадуется. А Уллика пусть кусает локти.

30. Зоологический зал

Планкет выпрямил натруженную спину и огляделся: зал сиял чистотой. Загадочно поблескивали колбы с морскими гадами, скелеты крупных копытных в удивлении выставили безглазые морды; в дальних углах, там, куда не доставал свет ламп, вопросительными знаками застыли чучела экзотических птиц.

Планкет почувствовал прилив усталой гордости. Они это сделали! Даже обломки фальшивого черепа убраны — Фласк постарался. Уже один этот факт достоин занесения в анналы Кетополиса.

Планкет вытер пот со лба. Полярный медведь смотрел на механика сверху вниз, оскалив желтые клыки; дыра в брюхе исчезла. По белой вытертой шкуре пробежали тени. Даже не поднимая головы, Планкет слышал, как медленно и величественно раскачивается под потолком скелет горб… кашалота. Теперь — кашалота. Если не считать подобной мелочи, все вернулось на круги своя.

Дело за малым. Планкет шагнул к медведю и потянул за рычажок на подставке. Секунду ничего не происходило.

Внезапно чучело дернулось. Раз, другой — сердце Планкета упало. И вдруг с едва слышным «чик-чик-чик» механизмов медведь поднялся на дыбы, вскинул лапы с коричневыми обломанными когтями. Раскрыл пасть и беззвучно взревел. У Планкета мурашки пробежали по спине. Получилось! Зверь выглядел живым и по-хорошему страшным.

— Рад за вас, друг мой, — сказал Фласк за спиной механика.

Планкет повернулся. Певец зевал, широко раскрыв рот.

Казалось, в чудовищной пещере его глотки рождается эхо. Стул смотрителя под Фласком надсадно поскрипывал, держась из последних сил.

— Браво, Планкет! Хорошая работа, — раздался еще один голос. Фласк поперхнулся, взмахнул руками; не удержал равновесия.

— Господин Шульц? — прохрипел певец, лежа на полу.

— А ты ждал кого-то еще, Сайрус? — Гибкий Шульц улыбнулся. — Поднимите его, джентльмены, будьте так добры. Мне кажется, моему дорогому другу Фласку сейчас, как никогда, нужна ваша помощь.

«Да, кэп», — нестройно пробурчали два близнеца в серых пальто. Фласк съежился в тщетной попытке стать невидимым. А еще через мгновение битой тушей повис между громилами.

— Посадите его, господа. Будьте добры, — Шульц был сама учтивость, и от этого кровь стыла в жилах. Зловещая насмешливая манера Гибкого пугала до полусмерти.

— Лицо твое черно, но кровь твоя красна… — разнесся по залам высокий, надтреснутый, словно бы стеклянный голос. — …КРАСНА!

— Что за черт? — Шульц покрутил головой.

«Серые» полезли в карманы пальто, в руке одного блеснул короткоствольный револьвер — Планкет зажмурился. Нервы были на пределе.

В следующее мгновение механик услышал грохот выстрела, и темноту под веками разорвала желтая вспышка. Затем началось жуткое: звук удара, вскрик, металлический скрежет, еще удар и через паузу — звуки падения: раз и два.

Убедившись, что еще жив, Планкет приоткрыл правый глаз.

Перед компаньонами возвышался огромный человек; белки его глаз казались огнями Святого Эльма. Твидовое пальто покрывали пятна гипсовой пыли. Человек смотрел на Планкета, опустив руки вдоль тела. Серые громилы резиновыми куклами раскинулись на полу. Рядом Шульц хватал ртом воздух.

На мгновение мелькнула нелепая мысль, что это вернулся добровольный помощник. Вернулся, пришел в самый ответственный момент, чтобы их спасти… Затем Планкет снова посмотрел на визитера. Изуродованное лицо, темная кожа и белая пыль. Черно-белый человек. Человек из немого синематографа…

Это был Крокус. Живой.

Планкет, издав крик раненой чайки, бросился бежать.

31. Монтаж аттракционов

Стрекот светографического проектора. Луч бьет над головами зрителей и дробится по белому экрану на черные фигурки, занятые чем-то очень важным. Суетливые. Дерганые. Чудесная все-таки штука синема — свет переходит в свою противоположность, в тень. Тень превращается в деревья, в дома, в едущие автомобили, в набегающую волну, в утренние туманы над морем. В короткие черные пальто. В роскошные платья с блестками. В тонкие руки с перстнями. В лица. Особенно в лица. Волшебство, не иначе.

Перед глазами Планкета белый луч превращается в Перл, а вернее, в Полину, дочь аргентинского миллионера.

Титр: изображение розы на сером фоне, надпись: Полина.

Когда на экране впервые появлялась знакомая фигурка, Планкет обычно переставал дышать. Просто забывал, как это делается. И главное: зачем это нужно. Юбочка, берет, палуба броненосца, капитан смотрит с любовью и тревогой… Планкет глядел на экран, стекла очков отсвечивали в темноте, делая его лицо счастливым. Это он был капитаном, глядящим на тоненькую фигурку в легкомысленной белой юбочке. Это он становился горбуном с металлическими руками в пятнах заклепок, который поддавался чарам Полины-Перл и падал, смертельно раненный, пытаясь защитить ее от дикарей…

Белый луч творил волшебство. Мужчины в автомобиле, один толстый, другой тощий, с усиками — оба в тропической форме и пробковых шлемах. Губы тощего шевельнулись.

Черный экран и надпись «Полина!». Ее зовут.

Белоснежные длинные волосы, крупная грудь, едва прикрытая платьем, надменный профиль. Валькирия.

Титр: роза на сером фоне, надпись: Поли…

Громкий треск и обрыв пленки. Зрительный зал возмущенно загудел, по экрану заплясали черные штрихи, слились в целое и превратились в растопыренную черную пятерню…

Планкет мотнул головой. Черт! Это была какая-то неправильная Полина. Он прыгнул в сторону, уворачиваясь от руки Крокуса. Лихо перескочил через разложенные на полу инструменты, чуть не запнулся о толстенную книгу в грязной обложке «Охотнич…», но сумел удержаться на ногах. Победно выпрямился. И наступил на масленку…

Но ведь Полину по-прежнему играет Бригитта Амундсен? Разве не ради Бригитты он тщательно оббил тканью искусственного питона?

Планкет скользил вперед, ветер свистел в ушах. Стена неумолимо приближалась. На мгновение Планкету показалось, нет! он вспомнил, как должна выглядеть Полина — не рослая нордическая блондинка, а миниатюрная девушка, ловкая, смешливая, с каштановыми кудрями. И зовут ее не Бригиттой. Ее зовут…

В следующее мгновение он врезался в препятствие всем телом. Стена оказалась на удивление твердой. Добротная стена, облицованная гладким серо-зеленым мрамором… Планкет вяло соскользнул на пол, как брошенная на волнорез медуза. Мир вокруг стал бело-черным, раздробился под лучом проектора.

32. Сцена погони в манере немого синематографа

Прислонившись затылком к стене, Планкет отрешенно наблюдал за «НОВЫМИ! УЖАСНЫМИ!» приключениями. Только в этой серии не было Полины — очень жаль. Зато были Фласк и Шульц, за которыми гонялся разъяренный убийца. В голове клубился липкий стеклянный туман. Затылок холодило.

Изображение плоское, зернистое, как в заезженной серии «Скрюченной руки», пленка с царапинами. Невидимый тапер играет веселенькую мелодию на старой пианоле — мимо нот, мимо ритма и откровенно мимо происходящего. Только иногда каким-то чудом музыка сливается в целое с действием — и тогда момент приобретает необыкновенную выразительность.

И вот этот момент. Господин Шульц, лишившийся телохранителей, оказывается на равных с авантюристом Фласком. Они загнаны в угол среди скелетов и чучел и оба понимают, что скоро окончательно присоединятся к этому обществу.

Фласк, побледневший, в засаленной жилетке, с черной бородой, окаймляющей круглое лицо. В глазах его — отчаяние.

Титр в левом углу: «На помощь!»

Шульц, который не может поверить, что внезапно лишился всякой власти над происходящим. Булавка на лацкане — красный глаз кальмара, загнанного в колбу. Это злит Шульца больше всего. Ничего не сделать. Не уговорить. Стихийное бедствие, а он даже без зонтика.

Титр в правом углу: «На помощь!»

Напротив этих двоих застыл Крокус. Громадный рослый негр, быстрый и сильный. Нет, не человек — дикий зверь, леопард в твидовом пальто! Он весь как выпущенная на полном ходу торпеда…

Титр в центре: «НА ПОМОЩЬ!!!»

— Кричи, — прошептал Планкет. Единственное, чем он мог помочь другу в эту минуту, — советом. Даже если Фласк его точно не услышит.

33. Невероятно счастливый случай (II)

— Крокус, какого кальмара ты делаешь?! — закричал Шульц. — Ты рехнулся? Это же я!!

— Киты в моей голове, — произнес Крокус. Таким голосом могла бы говорить треснувшая хрустальная ваза. Негр раскинул руки. — Они кричат. Они все время кричат, что мне делать? Мавра больше не слышно из-за этих проклятых криков. Мавр предал бедного маленького Сэмми. Бедный Сэмми, ему плохо.

Фласк не сразу понял, кто такой Сэмми. Вот эта живая циркулярная пила, черная, как самый закопченный грешник из глубин ада, — Сэмми?

— Мавр ушел, он забыл про Сэмми… А за Сэмми пришли киты, киты забрали его душу. Они хотят и ваши души тоже… Киты говорят Сэмми — лицо твое черно, но кровь твоя красна. А ваша кровь красна? Киты хотят знать.

Какого черта?! Фласк не понимал. Это же всего лишь строчка из «Левиафана». Опера, признание в любви… Почему же тогда так страшно?

Потому что чертов Крокус верит. И собирается их убить.

Фласк сделал осторожный шаг назад. Надо улизнуть, пока негр внимает своим китам… В следующее мгновение что-то пребольно ткнулось певцу под лопатку.

Нож, успел подумать Фласк, прежде чем открыть рот и издать лучший вопль в жизни. Это проклятый нож по имени Мавр, думал он, крича. А еще у меня отличное долгое дыхание.

34. Киты не летают

Шульц почувствовал, как на затылке зашевелились волосы. Второй раз за сегодняшний день он услышал это. Голос! Голос! Такого голоса…

Господин Шульц стоял и слушал. В мире не осталось ничего, кроме этого темного тембра с прожилками меди. Голос, который овладевал душой…

И великолепная «соль» первой октавы!

Фласк же кричал и кричал, пока в груди не кончился воздух. Певец выпрямился, перед глазами все плыло. Он жадно вдохнул. И плевать, что этот вдох будет последним. Он взял, взял лучшую ноту в своей жизни!

— Киты! — застонал Крокус. — Киты! Они кричат в моей голове… Не надо! Замолчите!

Зажав уши руками, он попятился. Изуродованное лицо ничего не выражало, но в глазах тлел ужас.

Опираясь на стену, Планкет поднялся. Получилось… Непонятно как, но Фласк его услышал. А крик должен был сработать — для Крокуса вопль Фласка оказался чем-то вроде электрического звонка, как в тех жутких опытах, что господин Павлов ставил над собаками. Это называется приобретенный рефлекс. Планкет читал статью в одном научном журнале.

— Чего он орет-то? — спросил рядом сварливый голос.

Планкет резко повернулся. За спиной улыбался Фокси Лампиер — механик и подумать не мог, что будет так рад видеть старого моряка.

— Хотел предупредить, но, видно, крабовая запеканка, уже поздно. Там барбюны по вашу ослиную душу, — Лампиер оскалился в ухмылке. — С ножами. Надо сматывать лини, а то освежуют на месте, как хренова кита. Я тут… — Фокси задрал нос, принюхиваясь. — Сдается мне, здесь штормом пахнет…

Вслед за этими словами на мраморный пол хлынул поток синих искр. Планкет чуть не поперхнулся. Будь у него на голове волосы — встали бы дыбом от разлитого в воздухе электричества. Механик задрал голову, уже зная, что увидит.

Скелет горбача-кашалота, окутанный чудовищным сиянием, раскачивался под потолком. Электрические разряды струились по желтым костям, похожие на мыльные пузыри, лопались, сходились и затем с треском разбегались. Воздух гудел, рассекаемый остовом кита. Долгое движение вперед, пауза, зависание — и так же долго назад. Тросы скрипели. Кит лишь чуть-чуть не доставал до витража с кальмаром, улетал назад в искрах. Кальмар пучил тусклый глаз и выглядел удивленным.

Проклятье! Как у него получилось?! Что было такого в голосе Фласка, что китовые кости так реагировали на его вопли? Вопли, похожие на… Планкет беззвучно выругался.

Он же сам и сказал, в самом начале. Ты ревел, как кашалот на мели. Крик кита, попавшего в беду, зов о помощи… Зов, который слышат сородичи, слышат всем нутром, костями; слышат даже мертвые. Фласк был плохим певцом, он был прекрасным имитатором.

— Какого кальмара тут вообще происходит? — спросил Фокси, косясь то на скелет кита, то на корчащегося на полу Крокуса. — Нельзя оставить ни на…

В этот момент негр неожиданно вскочил на ноги.

— Киты кричат! — расколотый визг заметался по музею. — Лицо Сэмми черно, Сэмми даст китам красную кровь…

И, прежде чем кто-либо успел опомниться, Крокус прыгнул вперед и вцепился Фласку в горло. Певец захрипел, замахал руками. Удары сыпались на голову и плечи негра, но тот, казалось, ничего не замечал. Крокус пнул Фласка в колено и сбил с ног. Держа певца за шею, он поволок его к центру зала.

Фокси хмыкнул.

— Это и есть ваш покойник?

Фласк упирался и верещал, но ничего не мог противопоставить чудовищной силе безумца. Ноги певца бились по белому мрамору как две выброшенные на берег трески.

Планкет бросился на помощь другу, споткнулся и растянулся на полу.

— Какой-то он у вас чересчур живенький, рубленая китятина. — Фокси нахмурился. — Надо было мне сразу догадаться, форель в кислом соусе! Вот ослы. Вы же ничего толком делать не умеете. Ладно, раз обещал…

Раздался хлопок, словно лопнул огромный воздушный шар. И сразу — звон бьющегося стекла. На пол посыпались синие, зеленые, красные осколки, разлетаясь драгоценными брызгами. Механик поднял голову и не поверил своим глазам: подсвеченный синими разрядами, в витражном проеме исчезал китовый хвост. Слабо раскачивались лопнувшие тросы, концы у них были взлохмачены.

Извечные противники встретились, и кальмар проиграл.

Когда раздался треск, Фласк решил, что это не выдержали его шейные позвонки. Вот и все. Воздуха отчаянно не хватало, горло перетянули металлической лентой. Фласк понял, что сейчас отойдет в мир иной. Перед ним со скоростью пневмопочты проносилась вся жизнь, мешая придумать хоть что-нибудь.

Крокус же и ухом не повел. Глаза негра горели мрачным огнем безумия.

В следующее мгновение Фокси ударил его по голове толстенной книгой. Звук был такой, словно штормовым ветром сломало мачту. Но огромный негр лишь моргнул и продолжал душить жертву — даже шторм ему был нипочем. Пальцы сжимали горло певца. Старый моряк крякнул и замахнулся вновь… но ударить не успел. Крокус внезапно обмяк. Глаза негра закатились, он повалился на Фласка.

Певец, освободившись, судорожно хватал ртом воздух как большая круглая рыба; лицо его стало багровым.

— Однако, — сказал Фокси, разглядывая вмятину на обложке. — Крепкие пошли покойнички, чтоб мне провалиться.

Название книги гласило «Охотничьи трофеи, их добыча, обработка и хранение». Впрочем, читать старый моряк все равно не умел.

35. Меньшее зло

Шульц выскочил на крыльцо, на секунду опешил и метнулся обратно в тень колонны.

Барбюны!

Бенедикт Шульц редко чему удивлялся — но не сегодня. Сегодня мир всерьез за него взялся. Мало было Крокуса.

Полтора десятка разгоряченных барбюнов размахивали ножами и кричали, вторя своему вожаку — толстенькому человечку в квадратной желтой шапочке. В другое время эта шапочка показалась бы Шульцу смешной. Но не сейчас… Человечек восседал на высоком стуле, который его сородичи несли на плечах.

— Дети мои! — вскричал главный барбюн. — Покажем этим Годси! Вероломным Любленам! Жалким Булланам! Их коварный план провалился!

Вооруженные идиоты на ступенях Музея Естественной истории. Сомнений не осталось — мир катится в пучину.

Шульц взвесил, кого он опасается больше — барбюнов с ножами или Крокуса без ножа? Пожалуй, одинаково.

В этот момент толстенький барбюн воздел руку как адмирал, направляющий флот на Большую Бойню. Указывал он, казалось, прямо на Бенедикта Шульца.

Это решило дело. Известный дьявол лучше неизвестного. Шульц развернулся и направился обратно в Музей.

36. Благословение Гарби

Витраж разлетелся в блеске электрических разрядов, словно взорвался огромный калейдоскоп. Осколки стекла обрушились на мраморные ступени. Перезвон тысяч колокольчиков ударил в уши.

Золтах Гарби, выпучив глаза, смотрел, как из темного проема окна медленно, точно сквозь паковый лед, выплывает скелет кита.

А потом время решило наверстать упущенное — понеслось точно синема, прокручиваемая на тройной скорости. Кит вырвался из плена и с грохотом рухнул прямо на тележку. Благородное семейство Гарби, вереща, бросилось врассыпную. Только Золтах ни на шаг не сдвинулся с места.

Он смотрел на дар небес. КИТ. Настоящий скелет кита… Никогда ни у одного из барбюнских семейств не было подобной повозки. Это истинный триумф. Уперев руки в бока, Золтах Гарби расхохотался.

37. Лучшая нота

Горло болело, но Фласку было все равно. Все кончилось, а он жив! Но главное — соль, великолепная соль первой октавы, все еще билась в ушах оглушительным набатом. Его голос… Голос, способный отправить в полет кита. Киты не летают? Ха! И Фласк почувствовал, как его переполняет счастье.

За спиной раздалось вежливое покашливание. Фласк повернулся и встретился взглядом с Гибким Шульцем. Король преступного мира улыбался. Фласк хрюкнул (звук, совсем не подобающий певцу его уровня). Ну вот и все… Слава и смерть всегда ходят рука об руку, лучшие певцы умирают на сцене. Он достиг триумфа, а значит… Жаль, никто так и не узнает о силе его недооцененного гения. Планкет мемуаров не напишет.

— Это была лучшая нота, что я слышал в своей жизни! — воскликнул господин Шульц. — Соль первой октавы, надо же! Такая чистая и мощная! Господин Шаляпин — великий артист, но он может петь только ля. Потрясающе, Фласк! Мои аплодисменты!

Челюсть певца упала.

— Фласк, мальчик мой, — продолжал Шульц. — Пожалуй, я тебя недооценивал. У тебя золотой голос. Поверь — я разбираюсь в искусстве! Пойдем, дружище, такую ноту стоит отметить.

Подхватив певца под локоть, Шульц повел его к выходу из музея. Мимо, не обращая на них внимания, пропятился Фокси Лампиер, волоча бесчувственное тело Крокуса. Физиономия Шульца на секунду вытянулась.

— Куда это он потащил моего негра?

Фласк тяжело вздохнул. Попробуй теперь объясни.

— Просто он пообещал нам позаботиться о трупе, господин Шульц.

— Так Крокус еще не труп? — не понял Шульц.

— Это не важно. Фокси всегда выполняет свои обещания.

38. Мамонты в снегу

Планкет медленно спускался по ступеням музея. Снежинки, кружась, оседали на рукава и плечи, сверкали в свете фонарей алмазной крошкой. За спиной Фласк оживленно ругался с Шульцем — ветер доносил обрывки разговора о нотах и октавах.

Планкет поднял голову. Снежинки липли к очкам и таяли от дыхания. Сквозь влажное марево город казался расплывчатым, загадочным и чертовски красивым. Луна прищуренным глазом подмигнула ему, и Планкет подмигнул в ответ. Все-таки, несмотря ни на что, он любил этот город. К черту Мексику!

Эпилог. Человек слова

Тонкая розовая полоска на горизонте кажется китовой кровью, расползающейся по морской воде. Вскоре пробьет восемь, и начнется День Большой Бойни. Пока же город вязнет в белесой предрассветной дымке. Силуэты домов выглядят размытыми. Зябко. Вдали, в гавани Нового порта, броненосцы раскочегаривают топки, гремит железо и горит уголь. Корабли готовятся к выходу — словно железные киты сонно ворочаются в тесном логове.

— Ну что, мальчик, поехали за ворванью? — Фокси прищурил левый глаз.

За его спиной из закопченной трубы поднимался в небо черный дым с искрами. Жилистые руки старого моряка привычно набили трубку, зашнуровали кисет, сунули за пазуху. На Фокси — старый морской бушлат с бронзовыми пуговицами, позеленевшими от времени. На ногах — новенькие лакированные ботинки.

Большим пальцем с желтоватым ногтем Фокси тщательно умял табак, сунул трубку в рот.

— Нам предстоит долгое плавание. Тебе, как новому гарпунщику, положена пятидесятая доля — радуйся, мальчик. Капитан здесь чертовски прижимистый.

Огромный негр в полотняной робе и штанах не по росту со стоном выпрямился, потрогал затылок. Лицо исказила гримаса. Сидя на палубе, негр огляделся. Китобоец — старый, деревянный — шел в прямой видимости берега. Скрипело дерево, пахло рыбой и горелым жиром. Негр удивленно посмотрел на носовую пушку, закрытую брезентом. Гарпунщик? Он все еще не понимал.

Взгляд негра вернулся к старому моряку.

— Это мои ботинки…

— Теперь мои, — добродушно отмахнулся Фокси.

— Где я? Что я здесь делаю? — голос звучал тихо, как шелест.

— Я обещал одним сухопутным ослам позаботиться о твоем бренном теле, — сказал Фокси и пожевал трубку. Глаза смотрели с отеческой насмешкой. — А слово свое я всегда держу, вареная акула. Завтракать будешь?

Абордаж «Левиафана»

«Огни Кето», от 31 октября 1901, вечерний выпуск

Рубрика: По ту сторону кулис

Автор: Филипп Биссо

Скандалы вокруг съемок «Левиафана» не утихают. Только-только определились с актерским составом, вымели всех упавших в обморок Аделид и покончивших с собой от разочарования Нянь, как появилась новая напасть. Любвеобильность нашего Левиафана (прозвище Виктора Асторио, режиссера фильмы) известна всей пучине морской и, похоже, не имеет границ. По каким странным критериям выбиралась актриса на роль Аделиды, мы уже писали. Отвергнув с десяток писаных красавиц, Левиафан предпочел характерную актрису, никогда не бывшую его любовницей! Правда, по слухам, последнюю несуразность режиссер уже устранил. Но речь не об этом.

В первый же день съемок, только актеры успели наложить грим, помощники разогнать любопытных, а режиссер вспомнить, что за фильму он снимает, как, словно летучка из сачка, на съемочную площадку вылетела некая дама — или, правильней, дамочка — и дикими криками принялась доказывать, что она Аделида! Говорят, что режиссер был очень удивлен, но мы в это не верим, в его трактовке Аделида как раз способна на подобные поступки: прорваться с боем мимо швейцара, с ходу влепить пощечину помощнику режиссера, надеть на голову гримеру коробочку с красками и… А впрочем, куда мы спешим? Представим эту сцену в деталях так, как будто это уже снято Ужасным и Могучим Левиафаном.

Итак.

Толпа живописно расположилась вокруг съемочной площадки.

Режиссер запечатлен в трагический момент — он с ужасом осознает, кого взял на роль Няни, и подумывает просто выбросить роль из фильмы.

Сценарист на коленях у ног режиссера — он собирает обрывки только что изничтоженного текста сценария. Это уже третий экземпляр, и на лице сценариста глубокое раздумье: послать ли за новой стопкой сценариев сейчас или подождать перерыва?

Исполнительница главной роли в гриме и готова плакать, хотя по сценарию в этом месте она должна гомерически хохотать. Но явно собирается плакать.

Гример с интересом наблюдает за лицом главной героини — только что он по ошибке закапал ей глаза, и теперь она должна начать рыдать. В то время как по сценарию…

Все замерло. Камера медленно проезжается по лицам, чувства каждого видны как на ладони. Именно в этот момент появляется она. Длинные растрепанные волосы — швейцар хорошо отыграл свой эпизод, героиня взлохмачена почти по-настоящему. Огромные отчаянные глаза, зрачок покрывает все видимое пространство — гример начинает присматриваться, ему интересно, как можно добиться подобного эффекта. Правильно направленный свет превращает ее взгляд в бездонный.

«Кто вы?» — вопрошает Левиафан. Ему действительно любопытно, а где вы видели Левиафана, которому нелюбопытна молодая красивая женщина?

«Как кто я?! — удивляется гостья. — Я твоя Аделида!»

На секунду повисает тишина. Но тут взвивается истинная Аделида.

«Кто?! — кричит она. — Какая еще Аделида?»

Уже по этой фразе видно, какого уровня патетики достигнет ее игра в кульминационный момент.

«Так ты меня обманул? Все это было, просто чтобы…»

«Нет, дорогая, что ты, — пугается режиссер. — Я в первый раз вижу эту… самозванку».

Тут не выдерживает гостья:

«Как это в первый раз? И сколько лет ты провел с закрытыми глазами?»

Далее следует безобразная сцена драки. Камера с удовольствием фиксирует моменты

…вот коробка с красками надевается на голову любопытному гримеру, который до последнего мучительно размышляет, чем же закапаны глаза у…

…вот очередной экземпляр сценария затыкает рот отчаянно визжащему оператору — причем исполняет этот ужас сам сценарист…

…вот истинная Аделида с гомерическим хохотом хватает самозванку за волосы и вышвыривает со съемочной площадки. Из бездонных глаз катятся черные слезы ненависти и зависти…

Если вдруг кто-то из наших читателей предпочитает сухие факты красочным описаниям, то именно для них следующее предложение: неизвестная, заявляющая, что она и есть настоящая Аделида, прорвавшись с боем на съемочную площадку, учинила там безобразную драку и была вышвырнута несравненной Оливией Хэгторн. Первый съемочный день не состоялся, режиссер в расстройстве чувств покинул студию, неизвестная исчезла в неизвестном же направлении.

ПОСРЕДНИК: ИСТОРИЯ ЖУРНАЛИСТА

Где вы видели журналиста, просыпающегося на рассвете? Засыпающего — да, но просыпающегося? И не потому, что статья не дописана (вот еще: и дописана, и сдана), и не потому, что есть некое событие, которое хорошо бы запечатлеть для истории. Хотя есть такое событие, есть. Дуэль лучшего драматического актера всех времен и народов и некоего Козмо Дантона, любовника той самой Ядвиги Заславской. И если сейчас накинуть пальто и пробежаться по пустынным улицам, так еще и успеть можно. Но нет. Грэм продолжает сидеть перед зеркалом и аккуратно стирать отбеливающую мазь. Это новый состав, он пользуется им всего второй раз и сильно нервничает — если аптекарь ошибся в рецептуре, то из-под белой пены, окружающей глаза, появится не бледная чистая кожа, а красное нечто, сочащееся сукровицей. А именно сегодня этого нельзя допустить. Грэм делает еще несколько плавных движений и с волнением наклоняется к зеркалу. В этот момент он похож на увядающую красотку, оценивающую свои активы трезвым утренним взглядом и намечающую план действий перед приходом любовника.

Наконец осмотр закончен и можно спокойно вздохнуть. Но и дальше действия Грэма, скорей, подошли бы женщине. Открыты несколько баночек, заточены три карандаша, несколько салфеток уже полетели в камин; журналист накладывает грим — что может быть смешнее? И эти действия нельзя объяснить надвигающимся карнавалом — уж очень аккуратны проводимые линии, почти незаметны штрихи. Этот грим накладывается не для того, чтобы его заметили. Наоборот, главная цель — создать иллюзию настоящего, превратить симпатичного, но ничем не примечательного криминального журналиста Грэма Пола в загадочную личность с бледной кожей и сеточкой мелких шрамов.

Закончив с лицом, Грэм убрал фотографию, глядя на которую рисовал шрамы, и выглянул в окно. Тучи так и не разошлись, но день почти наступил. Что ж, стоит выбраться в город и прогуляться по злачным местам. Есть ли лучшие источники информации, чем усталые шлюхи, просыпающиеся нищие и похмельные вышибалы? И хотя последние полтора года основные деньги Грэм получал отнюдь не в редакции, тяга к расследованиям не отпускала. Привычка все знать и везде успевать лишала журналиста шансов на спокойное существование.

Порадовавшись, что холодное время года дает возможность не заниматься руками, а просто надеть перчатки, журналист прихватил одну из пудрениц и спустился вниз. Улица встретила его порывами резкого ветра, запахом близкого океана и пустотой брошенных домов. Окна его квартиры выходили на противоположную сторону здания, туда, где жизнь продолжалась. Но парадный вход подъезда принадлежал другому миру — миру почти заброшенной улицы Погибших Кораблей. И хотя с Кровавой недели минуло уже два года, мало кто рисковал поселиться здесь. Несколько рабочих семей, мелкие торговцы, десяток сомнительных личностей и один сумасшедший журналист — вот и все обитатели. Грэм не то чтобы поселился. Он просто не уезжал, даже когда число жертв Безумного Тима доходило до трех-четырех в день. Зато он настолько привык добираться в редакцию по крышам, что каждое утро, не задумываясь, взбирался по лестницам наверх. Что еще нужно молодому рискованному мужчине, немного авантюристу, но умеющему вовремя остановиться? Прогулка по скрипящим крышам, ощущение пустоты этажей между ним и землей и тайны бесчисленных подземелий. На этой мысли журналист споткнулся. Он вдруг понял, что теперь вполне может сосчитать эти самые подземелья. В любой момент. Да вот хоть сейчас — пропустить поворот в заведение Мамочки Мадлен, пройти еще два переулка и спуститься в подвал, над которым до сих пор сохранилась вывеска «Все для прекрасных дам». А дальше — только вопрос удачи. Неизвестно, есть ли эта часть подземелий на карте, которую Грэм получил от Советника. Только спустившись вниз и прочитав знаки, оставленные на стенах подземными, он получил бы ответ.

Осознав, что стоит посреди улицы под еще не погашенным фонарем и действительно рассуждает — не спуститься ли вниз просто для того, чтобы сосчитать: сколькими этажами продолжается его дом там, под землей, журналист хмыкнул. Это ж надо такое придумать! Больше года он ходит вниз, иногда раз в месяц, иногда чаще, но ни разу ему не приходило в голову прогуляться под своим кварталом. Решив, что отказываться от этой идеи он не будет, Грэм достал папиросу. Не то чтобы ему хотелось курить, но перед посещением Мамочки Мадлен хорошо бы успокоиться. Потому что нервничающему журналисту ответов на свои вопросы не дождаться.

За стойкой обнаружилось странное создание — маленькое, с насупленными бровями, энергично щелкающее счетами. Грэм пару секунд любовался торчащими вихрами и огрызком карандаша за ухом. Вслушиваться в бормотание не стал — какая ему разница, сходится в борделе дебет с кредитом или нет.

— Привет, Бонни. А где Мадлен?

— Здесь, дорогой. Не отвлекай малыша, пусть считает. — Из-за ширмы, закрывающей вход во внутренние помещения, выплыла невероятной красоты женщина. Конечно, ей было не двадцать и даже не тридцать, но каждая морщинка легла на свое место, только подчеркнув элегантность Мамочки. Черные волосы, поднятые в высокую прическу, точеная фигура профессиональной танцовщицы. Однажды Грэм видел, как танцует та, что когда-то была Крошкой Мадлен. Годы не смогли ничего сделать с легкостью движений и плавностью жестов. Изгибаясь, как лиана, прекраснейшая из женщин парила, превращая танец в тайну. Но самой большой тайной оставалась она сама — женщина, из всех предложенных судеб выбравшая самую странную — хозяйки портового борделя. А в том, что выбирать было из чего, Грэм не сомневался.

— Идем, дорогуша, я сделаю тебе кофе. Считай, Бонни, мне нужны цифры через час.

Журналист навострил уши. Это могло что-то значить, а могло не значить ничего. У Мамочки проблемы с деньгами? Ну, тогда ей просто стоит продать один из своих гребешков, сверкающих якобы дешевыми подделками. Грэм не разбирался в камнях, но в процессе одного расследования научился отличать фальшивые изумруды от настоящих. А разве кто-то будет совмещать в одном украшении камни ценой в сотни крон и стекляшки? Так что денежные проблемы Мамочке не грозили. Тогда зачем Бонни посадили за подсчеты с утра пораньше?

— Отнести кофе малышу? — Грэм взял чашку.

— Он уже три выпил с утра, хватит пока. — Мадлен присела на табурет и придвинула к себе вазочку с кремом. — Ночь тяжелая была, да и следующая будет не легче. Досчитает и спать отправится.

— А ты?

— Мне не надо. — Мамочка скорчила гримасу.

Это была еще одна тайна прекрасной женщины. Когда она спала? Однажды, нанюхавшись пыльцы, Грэм набрался наглости и спросил, когда она последний раз засыпала. Мадлен грустно улыбнулась и предложила сказать, когда она последний раз просыпалась. Журналист не помнил, что было дальше, да и не хотел вспоминать.

— Так зачем ты посадила Бонни за математику? Или это секрет?

— Секрет. Возможно, я продам заведение. Хочу знать, какую цену стоит запросить. Поспокойней, дорогуша, не опрокинь, кофе горячий.

Грэм судорожно кивнул и аккуратно поставил чашку.

— Как продашь? Кому? Почему?

— Кому — не твое дело. А почему… Здесь скоро будет опасно.

— Для тебя? — журналист не смог скрыть удивления. Все знают, какие покровители у Мамочки. Говорили, даже сам Канцлер…

— Для всех. — Мадлен насупилась, вдруг став похожей на своего брата, занимающегося в этот момент подсчетами. — Ты ведь рядом живешь, да? Переезжай куда-нибудь.

— А иначе что? — Грэм опустил глаза, пытаясь сдержать волнение. Ах, как он любил такие моменты. Тайна уже рядом, ты уже видишь ее, уже знаешь, что она покорится тебе. Моменты предвкушения.

— Ничего. Хорошего, в смысле. Сделаю малышу кофе, а то заснет над счетами.

Журналист потянулся и схватил Мамочку за руку.

— Мадлен, не пускай краба по кругу, скажи, что будет? Два слова, ты же знаешь, мне хватит!

Женщина заколебалась. Грэм позволил себе улыбку. Это была их любимая игра: два слова, по которым он находил решение загадки. Иногда такое решение, что Мамочка всплескивала руками и закрывала заведение, экстренно уезжая на встречу со «старым добрым другом».

— Киты. Подземные.

Грэм кивнул. Больше она ничего не скажет, дальше надо думать. Но Мадлен заговорила снова.

— И еще… Возможно, у тебя есть всего два дня. Возможно, у всех вас есть всего два дня.

Покинув бордель, журналист решил забежать в редакцию. Не потому, что Грэма там ждали, нет. Но после разговора с Мадлен ему хотелось чего-нибудь простого, например, поругаться с редактором из-за правок статьи — наверняка что-то выкинули, куда же без этого. Или помочь Кити в работе. Лишь бы перебить впечатление от разговора. Угораздило же с самого утра! Может, Мадлен просто свихнулась от постоянного недосыпания? Киты и подземные, подземные и киты. Или просто подземные киты? Или это он сошел с ума, когда пристал к ней с расспросами? Мало ему игр с Советником, еще со шлюхами приспичило поиграть! Пытаясь успокоиться, Грэм занялся чтением Статьи, Которую Он Никогда Не Напишет. Точнее, один раз он ее почти написал, вот только Советник уничтожил написанное. Но если немного напрячься, то вполне можно вспомнить содержание.

Недетские игры Советника Фляма

Как быть, когда у вас хотят забрать ребенка? Если верить официальным источникам — а мы конечно же не склонны им верить, — то подобная проблема перед горожанами не стоит в принципе. Никто не покушается на целостность семей и не лишает детей родительской опеки. Даже программы помощи обездоленным семьям и той не существует, а уж толпы матерей, в родительский день осаждающие государственные приютные дома, автору просто привиделись! И сама идея о том, что для доказательства своего права на воспитание ребенка семья должна внести в казну определенную сумму — а не то государство само возьмет этого ребенка на обеспечение, — приснилась городу в страшном сне.

Что ж, это был не самый страшный сон на данную тему. Бывает и страшнее. Это когда не было никаких предвестий — не приходил инспектор, не подсчитывались последние медяки, не собирались вещи, никто не кидался на дверь с криком «мама, не хочу!». Ничего этого не было. Просто однажды ребенка не оказывается дома. Очень маленького ребенка. Младенца, рожденного отнюдь не в бедной семье. Няня бьется в истерике и уверяет, что ни на минуту не отлучалась, прислуга мечется по дому в поисках, мать лежит в обмороке, отец посылает за полицией. Но страшное слово «подземные», еще никем не произнесенное, уже предопределило судьбу расследования. Следы босых ног на подоконнике? На колыбельке цветные пятна? И недавно ремонтировали канализацию, не так ли? Простите, мы, конечно, поищем, но вы же сами понимаете, кто и куда унес ваше дитя… Там невозможно вести расследование, вы же знаете… Ну что вы, какая подземная полиция, госпожа, они почти звери… мы, конечно, попробуем, не плачьте. Господин, успокойте вашу жену…

Проходит день — никаких подвижек. Два дня — ничего. Семья погружена в траур, любопытные знакомые наносят визиты сочувствия… И вдруг — о чудо! Оказывается, есть некто, имеющий влияние там, человек, который — за определенное возмещение — сходит и посмотрит, нельзя ли спасти вашего малютку. Он не хочет показывать своего лица, он даже не берет денег заранее! Вы цепляетесь за этот, шанс, тем более что посоветовал с ним связаться именно полицейский. Встреча получается странной — вы действительно не видите его лица и почти не слышите голоса. Возможно, вас посещают сомнения? Ничего, когда через пару дней он предложит вам сходить вниз за ребенком, все сомнения рассеются. Вот только сумма… А впрочем, это же ваш ребенок! Разве он не стоит таких денег?!

Вы встречаетесь ночью — такие дела почему-то никогда не делаются днем, даже если речь идет о подземелье. Спуск вниз занимает не так много времени — или это вы от волнения не заметили, сколько и куда шли? И вот они — странные существа, уже не совсем люди, еще не совсем звери. И один из них (одна?) держит вашего ребенка! Вы не можете ошибиться, это он! И вы без вопросов отдаете приготовленные деньги, получаете назад свое чадо и начинаете мучительный и долгий подъем. Где-то на выходе из подземелий вы теряете своего проводника, но это неважно — ребенок ведь у вас. И только через несколько дней вы вдруг осознаете, что вас обманули. Что это было обыкновенное мошенничество. Вы бросаетесь искать полицейского, познакомившего вас с посредником, — и не находите. Такого вообще нет! Вы удваиваете охрану ребенка и готовы идти в полицию. Но только там вам ничем не могут помочь. И советуют подумать, так ли хорошо вы смотрите за ребенком.

Это ваша история? Тогда приходите к нам в редакцию и обратитесь к автору статьи. Попробуем разобраться вместе — кто же крадет наших детей?

Примерно так начинались все громкие расследования Грэма. Собрав некоторое количество фактов, он выстраивал гипотезу и выплескивал на страницы «Огни Кето». Обычно следствием этого были громкий скандал, несколько разоблачений и рост тиража. Но не в тот раз. Уже готов был текст первого анонимного рассказа от имени жертвы мошенничества, выдержан дежурный спор с редактором по вопросу «не слишком ли». Даже дату публикации обговорили. Вот только однажды ночью Грэма встретил на улице вежливый человек и попросил подождать с публикацией. На ехидное замечание Грэма: «А что вы мне сделаете?» человек ответил, что ему — ничего. А ребенка они убьют. А если он сомневается, то пусть будет готов принять гостей сегодня вечером. Заход солнца Грэм встретил во всеоружии: в кармане револьвер, в соседней комнате пара вышибал «от Мадлен». Но пришла к нему всего лишь растерянная мать украденного младенца. Какой-то полицейский сказал ей, что Грэм может помочь — мол, куда только не заносит журналистов… Растерянный хозяин, как мог, успокоил гостью, выставил наблюдателей из соседней комнаты и стал говорить всерьез. Почти без удивления он выслушал историю, один в один повторяющую его домыслы. Единственным отличием была разве что тактика уговоров, которую применила гостья. В отчаянии перед кажущимся упорством Грэма гостья принялась соблазнять его, и не успел журналист опомниться, как оказался на собственной постели под пологом из рыбацкой сети. И звенели серебряные колокольчики, и стонала женщина, и сам журналист абсолютно перестал различать, где реальность, а где иллюзия. Гостья ушла под утро, твердо уверенная, что Грэм сделает все, чтобы спасти ее ребенка. А утром журналист обнаружил рядом с кроватью подробные инструкции: что и как надо сделать.

Деньги он согласился взять только за третьего возвращенного ребенка. «Перестал трепыхаться», как выразился вежливый человек. А еще через некоторое время Грэм познакомился с Советником лично и — за определенный процент — помог тому улучшить схему. Он придумал для себя легенду, вызубрил цветовые метки, которыми пользуются подземные, и с помощью знакомого театрального гримера сымитировал эффект долгого пребывания под землей.

А через некоторое время от Грэма попытались избавиться. Или это была своеобразная шутка? Уж очень нелепой казалась мысль, что веревка оборвалась случайно. За пару дней блуждания под землей журналист пережил столько, что в какой-то момент твердо решил: если выберется, не бросит это дело, пока не убьет Советника. А еще лучше заманит его сюда, под землю.

Шанс осуществить задуманное не подворачивался, но Грэм не спешил. Постоянно поступающие деньги только расширяли возможности, а женщины, приходящие к нему с просьбой спасти ребенка, большей частью были молоды и красивы… В новой, самим Грэмом разработанной схеме ему отводилась роль бескорыстного помощника, ничуть не заинтересованного в денежном вознаграждении. «Прирученные» подземные оставляли у себя сверток с деньгами на пару дней. Иногда Грэму казалось, что вся эта история тянется много-много лет, что никогда не было времени без отбеливающей мази, тонких нарисованных шрамов, имитирующих солнечные ожоги; без визитов растерянных, на все готовых женщин, без горького чувства сопричастности к великой грязи и смутной надежды когда-нибудь отмыться. Он не оставил работу журналиста и все так же занимался расследованиями. По иронии судьбы все они так или иначе оказывались связанными с Нижним городом, его жителями, их нелегким существованием. Теперь, если бы кто-то и усомнился в том, что Грэм Пол провел много лет под землей, журналист с легкостью опроверг бы подозрения. Описания быта, умение ориентироваться в темноте, время от времени срывающееся «у нас так не делают»… Да мало ли что еще! Иногда он даже позволял себе проговориться о дне, когда кит полетит, выдавая сказку, придуманную в детстве, за легенды подземников. Странная история о том, что однажды, в день Большой Бойни, в живых останется только один кит и он обратится к своим китовым богам с мольбой о спасении. А боги скажут, что, если он сможет взлететь, удивленное время повернется вспять и у китового племени будет еще один день. Грэм помнил, как он проснулся среди ночи и долго лежал, боясь шевельнуться. А когда заснул, то опять услышал молитву-плач, просьбу кита о спасении своего рода. Став старше, Грэм узнал, что другим, для того чтобы услышать, как поют киты, нужны синие сомские бобы — да и тогда, согласно описаниям, это, скорей, напоминало дикие крики разъяренных быков, а не слышимые им нежные стоны. Ощущая необходимость подчеркнуть свое отличие от обычных людей, Грэм рассказывал женщинам историю о том, как кит полетит, преподнося ее как подземный фольклор. О том, что он слышит песни китов «просто так», журналист почему-то молчал.

Дорога в редакцию была короткой, но для упорядочивания мыслей этого хватило. Впервые на памяти Грэма Мадлен сказала так много. Подземные. Киты. Два дня. Написать, что ли, статью под названием «Остаться должен только один»? Нет, если бы речь шла об очередной выдуманной сенсации, то Грэму ничего не стоило бы соединить воедино завтрашнюю Бойню, свои детские фантазии и пророчество содержательницы борделя. Но коль речь шла о необходимости сделать значимые выводы, то не мог же он себя обманывать! Или мог? А статья получилась бы знатная. Чуть прикрыв веки, Грэм видел газетную полосу. Ему казалось, что отдельные предложения даже можно прочитать.

Остаться должен только один

…как сказал нам известный китобой У: «Никогда еще такая армада не выходила в море! Бойня будет знатная. Они у нас попоют!»…

…уже умирающий кит взмахнул хвостом и…

…неисчислимые жертвы среди мирного населения! Вы только представьте — сдвинуть земную ось! Злокозненные создания!

…цену победы не высчитаешь заранее. Только история рассудит, кто первым ранил последнего кита…

…и когда каждый китобой будет знать, куда бить, каждый кит сможет увернуться. Потому что все это будет повторением, но не в пользу людей будет прошлый урок!

…и когда вы услышите песню кита, вспомните о нашем предостережении!

А в качестве эпиграфа можно было бы взять стихи какого-нибудь молодого идиота, утонувшего в пыльце, таких шедевров в газету приходили десятки.

За два квартала от редакции находилось здание Департамента дорог. Странное, малопонятное учреждение, занимавшееся то ли городскими мостовыми, то ли прокладкой путей в глубь острова. Спокойное, даже какое-то скучное строение, каждым кирпичиком демонстрирующее, что ничего интересного там внутри не происходит и не может произойти. Ровно в девять утра работники проходили сквозь массивные двери и ровно в час покидали его. Раз в год на территории Департамента проходила выставка откопанных при прокладке дорог доисторических древностей, которые потом передавались в Музей. Кости огромных вымерших животных, их зубы, размеры поражали воображение. По долгу службы Грэм присутствовал при этом — считалось, что мадам К(анцлер) обязательно посещает подобные мероприятия, — и знал некоторых служащих. Так что оба участника разгоревшегося на крыльце здания скандала были ему знакомы.

— В-вы скажете мне это?! Ради к-кальмара, как в-вы не понимаете?! Вы же сами пережили т-такое и должны понимать!

Молодой чиновник почти плакал. Судя по внешнему виду, он прибежал к зданию Департамента не для того, чтобы приступить к исполнению непосредственных обязанностей: растрепанный, одежда в беспорядке, рубашка не первой свежести. Не считаясь с приличиями, он крепко держал за рукав пожилого импозантного господина, безнадежно пытающегося вырваться. Грэм с неким злорадством констатировал, что видит перед собой главу Департамента. Что ж, будет, о чем написать!

— Прекратите сейчас же! — пожилой мужчина оставил бесплодные попытки спасти одежду. — Я ничем не могу вам помочь. С чего вы взяли, что проблемы моей племянницы схожи с вашими? Идите в полицию, они знают, что делать. Возможно, там вам подскажут, к кому обратиться. Да и не вам придется этим заниматься, а вашей жене… Да отпустите же меня!

Но молодой — Грэм припомнил, что зовут его, кажется, Ян, — и не подумал отступиться.

— М-моя жена в больнице, слышите вы, в б-больнице! И что прикажете мне делать — идти поднимать ее с постели подобным сообщением? Да это убьет ее б-быстрее инфлюэнцы! Если вы не поможете, я пойду к в-вашей племяннице!

Журналист увидел, как после этих слов начальник Департамента явно побледнел. А молодой (Ян Поланский, точно!) разошелся уже всерьез. Его голос разносился по всему кварталу.

— И плевать я хотел на ваши тайны, г-господин Л-люгер! Раз у вас нет сострадания, я поищу его у прекрасной К-констанс!

Грэму стало нехорошо. Он очень хорошо знал, о ком идет речь и в какого рода проблемах прекрасная Констанс сейчас будет особенно сострадательна. Оставалось надеяться, что ее дядя не знает, как выглядит спаситель, вернувший ребенка в лоно семьи. Потому что именно он сейчас стоял в двух шагах от разгоревшегося скандала.

Упоминание имени любимой племянницы добило пожилого господина. Перестав сопротивляться, он позволил увести себя внутрь здания. Грэм выдохнул и, стараясь не поддаться неизвестно откуда взявшемуся ознобу, медленно сошел по ступенькам.

— Уволят. Сегодня же. Спорим?

Произнесший эти слова человек сидел у стены, поджав под себя одну ногу. Прямо на тротуаре стояла кружка с остатками пива, которую Грэм благоразумно обошел, — характер Припадочного Эдди был ему хорошо известен.

— Спорим, — согласился журналист. — На две новости?

Эдди задумался. С одной стороны, он не первый год работал под Департаментом и хорошо знал участников инцидента. С другой — Грэм, слышавший то же самое, явно считал по-другому…

— Нет, — наконец решил нищий. — Отказываюсь за одну.

— Хорошо. — Грэм попытался изобразить коварную улыбку. — Говори. Но, чур, не о дуэли, это мне и так расскажут.

— О Вивисекторе. Подойдет?

Журналист присел на корточки рядом с Эдди и, пока тот собирался с мыслями, попытался обдумать увиденное: кто и зачем украл ребенка у бедного служащего Яна Поланского? И не поэтому ли Советник назначил ему встречу сегодня?

Экипаж Советника Грэм увидел сразу, но не подошел. Почти демонстративно пересек улицу, вежливо поздоровался с чистильщиком обуви, обсудил с читателем газет замеченные в утреннем номере глупости («такую ерунду печатают, вы не поверите, господин Грэм»). Даже погладил облезлую псину, сидящую на обочине с жалостливой табличкой на шее. Терпение Советника закончилось быстро: издав несколько резких, донельзя противных гудков, мобиль тронулся с места. Чистильщик заулюлюкал.

Мобиль медленно продвигался сквозь уличную суету. Кисточки на шторах и нос водителя покачивались в такт движению. Пассажир оставался неподвижным: руки вяло лежат на набалдашнике трости, поджатые губы, полузакрытые глаза. Грэму захотелось чем-нибудь запустить в стекло, он стал оглядываться в поисках камня поувесистей, но остановил себя. Все равно придется поговорить.

Журналист просочился сквозь толпу и дернул дверцу окончательно застрявшего мобиля.

— Двигайтесь, господин Советник, — фраза прозвучала не грубо, а скорей устало.

Сколько их было, таких «почти случайных» встреч, после которых Грэм из честного труженика пера на время превращался в Грэма-преступника, выходца из подземного мира, лжеспасителя и самого тайного героя города.

— Надеюсь, ваш шофер глух, как обычно? Или мне придется шептать свои страшные тайны в ваше маленькое аристократическое ушко?

Журналист резко наклонился и сделал вид, что хочет укусить собеседника. Тот все так же не двигался, но после паузы заговорил:

— Шофер не может быт глухим, олух. Он может быть послушным. В отличие от тебя.

— А я не шофер.

— Но я плачу тебе.

— А вы увольте меня. — Грэм проглотил подступившее бешенство. Еще не сейчас, еще нельзя убить это… эту… тварь.

Повисло молчание. Снаружи волновался город, владелец павшей лошади не давал прохожим перетащить труп, собираясь дождаться полиции. Журналист отметил, что скоро начнется драка, и прикинул, нельзя ли будет под шумок подставить Советника. Ненависть к этому человеку была такой же привычной, как и очередное интервью с легендарной мадам К(анцлер).

— Ты недоволен суммой? — Советник закрыл глаза.

— Я недоволен всем. Сколько, по-вашему, это может продолжаться? Не можете же вы перетаскать вниз всех богатеньких младенцев Кето! С каждым спуском это становится сложнее! А подземные? Если они поверят в свою безнаказанность и действительно выберутся на поверхность, что тогда?! — журналист усилием воли остановил себя. О, рыба, сорвался, опять сорвался при этом уроде!

Советник приподнял трость и медленно опустил на ногу Грэму. Открыл глаза.

— Заткнись. Не смей орать и слушай. Ты незаменим. Деньги текут рекой. Но если что-то пойдет не так, я закончу с этой схемой и придумаю новую. И с тобой я тоже закончу. Ты меня понял? Мы конечно же сделаем паузу. Но не сейчас. Завтра праздник, народ уже к вечеру загуляет. Подходящий момент, разве нет? Так что будь готов к гостям, храбрый Грэм.

— Кто это будет? — голос почти не дрожал, а боль в ноге помогла сосредоточиться. Вот только отчаянное лицо Яна Поланского…

— Есть несколько вариантов. В любом случае к тебе пойдет женщина, — Советник усмехнулся. — Как обычно.

— Я… Мне… Извините.

Журналист лихорадочно зашарил по карманам, достал пудреницу, соломинку, пристроил коробочку на колене и глубоко затянулся. Задержал дыхание и чихнул. Раз-другой-третий. Чуть двинул ногой, позволил пудренице съехать по штанине и резко дернулся. Кокаин взвился туманным облаком, на мгновение завис в воздухе и осел чистым белым покрывалом на Советника, на траурно-официальную обивку авто, на безмолвного — может, все-таки глухого? — шофера. Грэм сделал глубокий вдох и с удовольствием закашлялся. У него получилось!

Советник опять закрыл глаза и теперь уже окончательно воспринимался не живым человеком, а восковой фигурой или результатом деятельности шутника-таксидермиста. Журналист с любопытством разглядывал соседа, прикидывая, так ли выглядел дьявол, являвшийся доктору Фаусту. Пожалуй, можно было приступать ко второму акту трагикомедии.

— О нет… Я же только купил. Недельный запас… Надо собрать.

Попытавшись упасть на четвереньки, Грэм застрял между сиденьями и принялся барахтаться, сдувая мелкие крошки и делая попытки облизать окружающее. Неожиданно он почувствовал, как дверца приоткрывается. Мягкий настойчивый пинок выбросил его на мостовую — под ноги шарахнувшегося прохожего. Следом полетела пудреница, почему-то опять закрытая. Но картина так и осталась незавершенной — сдвинуться с места экипаж все еще не мог. Журналисту ничего не оставалась, как поднять коробочку. Он догадывался, что найдет внутри. «Кашалота», не меньше.

Опоздав в редакцию на полтора часа, Грэм с порога был втянут в жаркий диспут, посвященный — кто бы мог подумать! — наряду, в котором мадам К. придет провожать корабли на Большую Бойню. Кити, закутанная поверх пурпурного платья в голубовато-зеленую шаль, высказывалась в том духе, что пора бы госпоже сменить модистку, и пусть теперь она будет в чем-то ярком. Разгорячившись, она перешла на рифмованную речь, расставляя аргументы не по значимости, а так, чтобы они вписывались в размер. Филипп демонстративно морщился, напоминал о стабильности вкусов Канцлера и требовал соблюдения традиций. Выслушав доводы обеих сторон, Грэм легко нашел компромисс — пусть сегодня мадам не изменит любимой цветовой гамме, но наденет экстравагантную шляпку небесно-голубого оттенка. И если читатели отнесутся к этому благосклонно, то можно будет подумать и о смене модистки.

Пощекотав довольную Кити и подмигнув иронично улыбающемуся Филиппу, Грэм достал папку с большой буквой «К» на обложке. Только этот ворох бумаг мог в какой-то мере называться мадам К(анцлер). Открыв на закладке с надписью «одежда», журналист быстро перебрал вырезки. Имя модистки первой леди Кето отсутствовало. Подозвав стреляющую глазками поэтессу, Грэм изложил неожиданную идею. Кити мгновенно согласилась, что бесплатное упоминание модистки им совсем ни к чему, а вот деньги, которые эта самая модистка заплатит за описание сделанного ею костюма мадам Канцлер), очень даже к чему. Почти не срываясь на рифмы, она вспомнила трех подходящих особ и тут же принялась с жаром отстаивать кандидатуру одной из них. Филипп, исключенный из разговора, воспользовался моментом и, подкравшись к столу девушки, стащил оттуда исписанные листы. Зайдя за кафедру, исполняющую в редакции роль мебели, он громко продекламировал:

И вот, вонзилась пуля в руку!

Был офицер на редкость метк!

Вскричав: «Люблю я эту суку!»,

Он бросил оземь пистолет

И убежал к своей любимой,

Судьбою и мечтой хранимый.

Лишь день остался для объятий,

Как птичьи крики шелест платья.

Актер предан земле сырой!

Волна столкнулася с волной.

Чело бело, рука в бинтах,

Но вновь он, с песней на устах,

Блистает на высокой сцене.

Пишу я это все от лени.

Кити, ничуть не смущенная тем, что ее творение читают вслух, зааплодировала.

— Правда, ужасно получилось?

Грэм согласно кивнул. Понять, зачем наряду с неплохими статьями Кити пишет отвратительные стихи, он не мог. Однажды не выдержал и очень резко раскритиковал очередной выданный ему на прочтение шедевр. Девушка выслушала его с непонятным восторгом и, пылко поблагодарив, пообещала, что будет стараться писать еще хуже.

— На дуэли никто не погиб?

— А ты не знаешь? Тушинский демонстративно пальнул в небо, а Дантон прострелил ему руку. Ядвига прислала мобиль, чтобы забрать любовника с места событий, но он отказался и ушел пешком. Я пойду завтра на пристань, посмотрю, как его будут увозить. Напишешь статью?

— О чем? Разве что кит прорвется в гавань, и наш герой убьет его голыми руками… А так… Ну дуэль, ну каторга… Ты интервью с мадам уже написала?

— Ой нет, — расстроилась Кити. — Мы с Филиппом из-за костюма сцепились, а потом ты пришел. Давай вдвоем, а?

— Давай. — Грэм, не сдержавшись, легонько дернул поэтессу за ухо. — О чем сегодня?

— О патриотизме. Скажите, мадам, любите ли вы наш город?

Грустно улыбнувшись, журналист заговорил неожиданно мягким голосом. Почти неосознанно он имитировал знакомые глуховатые модуляции, движения пальцев и неестественное построение фраз. И почти ощущал себя ею, той женщиной, которой стала бы Крошка Мадлен, если бы двадцать лет назад выбрала другую судьбу.

Закончив развлечение, в которое всегда превращалось очередное интервью с мадам («Патриотизм должен быть не на словах, а в делах. Я вот, например, в каждый букет вставляю сухую водоросль»), Грэм от нечего делать занялся написанием очерка для рубрики «Чем живет город». Отобрав из свежей почты несколько многообещающих конвертов, он погрузился в чтение. История адюльтера, подозрение в криминале, жалобы на странную соседку. Чьи-то дети шумят у чьих-то окон… А это что еще?

Гороскоп на день — это просто!

v загадайте число;

v отсчитайте от дня своей Рыбы необходимое количество месяцев;

v с полученным результатом проделайте следующие действия:

— прибавьте четырнадцать, это будет цифра один;

— отнимите один и, если получили не ноль, — еще один;

— поделите на число людей в комнате (себя считать), если ноль считать два.

Осознав, какую глупость читает, Грэм рассмеялся. Это же надо! Восемнадцать пунктов подобной чепухи! А что же потом делать со всеми этими цифрами?

Для расшифровки гороскопа возьмите «Малый свод чисел» (прилагается) и подберите соответствующие слова. Первые девять слов — утро, день; вторые девять — вечер, ночь.

Грэм заглянул в конверт — «Свод» прилагался. Сам не понимая, что хочет узнать, журналист принялся высчитывать необходимое количество цифр. Гороскоп? Пусть будет гороскоп. Уж в любом случае не страшнее Советника.

Полученную фразу можно было распевать. Или скандировать? В общем, в написанном виде она невероятно раздражала неправильно расставленными словами и абсолютной бессмысленностью.

Вчерашний красотка ошибка ошибка удача подсказка одежда твой выстрел

рассыпан не бегство ударить увидеть болезнь легкий блеск никогда убирайтесь.

Слов получилось на одно больше, но пересчитывать Грэм не стал, информация для размышления у него уже была. Этот метод даже лучше Мамочки Мадлен, слов намного больше, столько вариантов появляется. Интересно, можно ли назвать не спящую вчерашней красавицей? Но тогда она в чем-то ошибается? Причем два раза. А что считать удачей? И как быть с порядком слов — надо ли его выдерживать, или достаточно поделить слова на две половины, а расставить можно как захочешь?

От этого увлекательного занятия Грэма отвлекло возвращение Кити. Ворвавшись словно вихрь, она попыталась одновременно заговорить и выпить стакан воды. Пока девушка откашливалась, чей-то отчаянный крик прорвался в открытое окно. Кити судорожно вдохнула и прохрипела: «Туда! У театра плетельщицу взорвали!»

— Господин Пол! Подойдите, пожалуйста.

Звучный голос, привыкший отдавать приказы, с легкостью перекрыл шум толпы. Грэм без раздумий начал продвижение к группе сановников, стоящих у фонтана. Какие тут были люди! Даже сам Иохим Кужелка, глава Второго отделения Канцелярии. И конечно, адмирал Штольц, позвавший журналиста. Советник наблюдал за происходящим со стороны, всем своим видом показывая, что некоторые здесь «наблюдают и руководят», а не просто приехали поглазеть.

— Господин Пол. Я могу поинтересоваться, как это событие опишет ваша газета?

Можно перевести как: «Сейчас я вам скажу, что вы должны написать».

В серьезности адмирала сомневаться не приходилось, и Грэм попытался сосредоточиться. Терроризм, разлившийся по улицам Кето не хуже весеннего наводнения, газеты описывали по-всякому. Кто-то считал это признаком «загнивания империи», но, боясь прослыть «приспешником бирманцев», лицемерно сочувствовал «семьям погибших»; другие требовали «закручивания гаек», ни секунды не сомневаясь в способности властей оные закрутить. Кое-кто предпочитал каждый случай рассматривать отдельно, выискивая пресловутое «кому выгодно». Грэм был из последних. Взрыв, приведший к гибели плетельщицы, казался ему не просто «с душком», а воняющим, как десяток дохлых китов.

После пяти минут разговора с адмиралом журналист чувствовал себя хорошо разделанной креветкой. Через десять — хорошо промаринованной. Еще через пять — очень качественно приготовленной.

Слабым голосом пожелав господам доброго вечера, Грэм на негнущихся ногах отчалил от высокопоставленного кружка. Почти не глядя, куда направляется, он — в кои-то веки действительно случайно! — налетел на Советника.

— Господин Пол, вам стоит воспользоваться моей машиной. Шофер знает, куда вас отвезти.

Загипнотизированный холодным тоном, Грэм покорно кивнул и побрел к мобилю. Забравшись на заднее сиденье, он, не стесняясь шофера, закрыл лицо руками. Тяжелый день. Очень тяжелый.

— У тебя проблемы. Старик Люгер оказался сентиментальным дураком.

— Кто? — Грэм действительно не понял, о чем идет речь.

Советник поморщился.

— Не прикидывайся дураком. Ты сам лицезрел утром спектакль, устроенный Поланским. Так что ближе к вечеру жди гостей. К счастью, жена у него в больнице, а Люгер категорически утверждал, что идти должна женщина. Пока он найдет возможность забрать жену из больницы… Но тебе придется объяснить ей, что ты ничем не можешь помочь.

Грэму показалось, что земля уходит из-под ног. Чтобы не упасть, он ухватился за стену.

— Вы не хотите возвращать этого ребенка?

Советник не выдержал:

— Идиот! Мы не брали этого! У его родителей ничего нет!

— А тогда куда он делся?

— Не знаю. Но тебя это в любом случае не касается. Найдешь способ объяснить ей, что здесь она никакой помощи не получит. Понял? И без самодеятельности!

— А если это…?

— В любом случае не вмешивайся. Наши люди обо всем позаботятся.

Вечер этого сумасшедшего дня журналист провел в редакции, с головой зарывшись в работу. Повторная встреча с Советником напугала Грэма до нервного тика. Не вмешиваться, как же! Хорошо, если Поланский воспримет всерьез совет не приходить самому, а прислать женщину! А если от отчаяния возьмет да и заявится сам?! Не драку же с ним устраивать. И в полицию не особенно пожалуешься… Статья о гибели плетельщицы не получалась. Зачеркнув пару строк, Грэм автоматически дорисовал перпендикулярные линии. К моменту, когда убегающая к своим поэтам Кити выдернула его из задумчивости, лист был густо зарисован мелкоячеистой сетью. Плюнув, Грэм накорябал редактору записку о «личной просьбе адмирала не распространяться по этому делу» и отправился бродить по городу.

Запруженные гуляющими людьми улицы не принесли облегчения. Крики, фейерверки… Кто-то рыдал в полный голос, не стесняясь окружающих. Добравшись кружным путем на Песочную площадь, Грэм решил остаться на полночное действо. Иногда это странное устройство казалось ему символом Кетополиса. Мыслимое ли дело — в начале двадцатого века один из самых больших городов мира меряет свое время по огромным песочным часам! Множество четвертьчасовых колбочек, дюжина часовых размером побольше и одна огромная, поворачивающаяся в полночь и в полдень, создавали ощущение видимого движения времени.

Убедившись, что огромная стеклянная емкость с песком и в этот раз не подвела верных почитателей, журналист свернул на свою улицу.

С возвращением домой нервная дрожь никуда не делась, и журналист знал только одно средство избавиться от нее. Но облегчение не приходило: то ли доза маловата, то ли состав не тот, но привычной эйфории не было. Напротив, все старые страхи выбрали именно этот момент, чтобы напомнить о себе. Вдруг вспомнились дни, проведенные в подземелье, сладковатый вкус пищевого бруска, которым кормила его Франя, вязкий дух гниения в воздухе. Самое жуткое воспоминание пришло последним: Грэм вспомнил, как слишком сильно затянул петлю и проехал по кругу, воочию увидев многие из тайн подземелья. Едва успев добраться до уборной, он так и остался сидеть на полу. Он ведь почти забыл обо всем этом: о всепоглощающем страхе подземелий, о цветных метках, прочитать которые мог только знающий человек, о странном вкусе чужой, почти не человеческой пищи. Концентрат, называла это морлочка. Кон-цен-трат!

Пытаясь отвлечься от воспоминаний, Грэм заметался по квартире. Почему порошок не действует? Как же ему теперь быть? Принять еще? Но, говорят, сердце может не выдержать… Неожиданно из носа пошла кровь. Лихорадочно сворачивая тампон, Грэм покрылся холодным потом. О, кит, это ведь не первая доза за день? Страшные видения наполнили мозг. Вот он истекает кровью, вот не может сдержать судороги, вот несуществующая опасность гонит его к окошку и заставляет ступить на подоконник… Почти наяву Грэм увидел, как, нелепо взмахивая руками, летит во тьму, но не разбивается о мостовую, а каким-то образом проникает в подземелье и продолжает полет там.

Смертельно испуганный, он замер перед этажеркой. Стопка старых газет привлекла внимание. Выцветшие буквы обещали стать проводниками из мира видений обратно, к живым проблемам и кошмарам. Захватив несколько экземпляров, Грэм рухнул на кровать. Старое интервью с мадам К(анцлер) занимало всю первую полосу. Ответы первой леди, как всегда, были полны смысла, успешно прячущегося за его отсутствием. Наметанным взглядом Грэм вылавливал из текста собственные перлы.

— Парки конечно же должны зеленеть…

— Если зимой вам негде хранить яблоки, лучше заранее пустить дерево на дрова…

— Мадам, наши читатели спрашивают, как быть, если дети обломали у дерева ветки?

— Дети, случается, взрослеют, и от этого бывают разные события.

Самым странным в личности мадам было то, что при всей своей несуразности она производила впечатление настоящей. Не раз и не два к Грэму подходили здравомыслящие с виду люди и рассказывали, как изменила их жизнь встреча с «этой удивительной женщиной». И каждый раз Грэму хотелось предложить им знакомство с Мамочкой Мадлен. Пусть бы заглянули в ее никогда не спящие глаза. Пусть.

Внезапно журналист увидел их, те самые глаза. Они смотрели на него сквозь газетный лист. Не мигающие, не улыбающиеся, они просто следили за каждым его движением, мешая сделать вдох. Стараясь ни о чем не думать, Грэм перевернул страницу. Глаза не исчезли, но теперь под ними появилась надпись:

Где ты прячешь свои страхи?

Журналист отпустил газету, и она медленно съехала на пол. К счастью, и глаза, и страшная надпись последовали за ней. Понадобилась не одна минута, чтобы осознать: это всего лишь заголовок дурацкого опросника, который они с Кити сочиняли для рубрики «Заметки от Полли». Как же весело было придумывать вопросы! «Куда вы больше боитесь падать: под землю или в воду? Пробовали ли вы землю на вкус? Когда вы первый раз тонули?» Грэму вдруг стало неловко: а если кто-то воспринял это всерьез и принялся выполнять рекомендации? Гулять босиком в любую погоду; выливать по вечерам на голову стакан воды, не закрывая глаз; натирать ногти воском, а волосы — медузьей вытяжкой? От бессилия и невозможности исправить сделанные ошибки из глаз Грэма потекли слезы. Поняв, что добиться спокойствия привычными методами не получится, он решил прибегнуть к последнему средству. Перетащив с тумбочки на кровать набор для «сомки» и зеркало, журналист щедро отсыпал порошка из тертых бобов в чашку с молоком и выпил. Потом протер зеркало и занялся осмотром лица. Грим пора было подновить, а на кожу наложить новый слой пудры. Принятое снадобье начало действовать, заставляя журналиста двигаться медленно и плавно. Странная, почти неритмичная мелодия вырвалась из головы, наполнила ушные раковины и принялась вытеснять воздух. Почти не удивляясь, Грэм вынул из носа ватные тампоны, скатал в один большой комок и запустил в камин.

В этот момент в дверь постучали.

Минуты две Грэм не мог осознать, что это за звуки. Они проникли в переполненную мелодией комнату, но не влились в нее, а продолжали звучать отдельно. Уворачиваясь от стройных гармонических аккордов, раздававшиеся из-за двери удары врезались в стенки, мебель, солнечными зайчиками отскакивали от деревянных поверхностей и с каждой секундой все заметнее меняли ритмический рисунок поселившейся у Грэма песни.

— Господин Пол, вы дома? Открывайте, я видела свет в ваших окнах!

Резкий женский голос проник в щель под дверью и буквально напал на обессилевшего журналиста. Стараясь спастись от неожиданного нападения, Грэм соскочил с кровати и бросился открывать. И только увидев посетительницу, осознал, какую глупость совершил. Вот тебе и «не вмешивайся»…

— Я пришла к вам по поводу ребенка.

С первых же нот голос женщины захватил в комнате абсолютную власть. Китовая песня спряталась куда-то — Грэму казалось, что ее кусочек торчит из-под тумбочки, и он постарался встать так, чтобы женщина не заметила слабо дергающихся звуков. Почти не вслушиваясь в слова, журналист разглядывал гостью. Он знал этот тип матерей, женщин, осознавших, что никто не придет им на выручку, и готовых самостоятельно взяться за грязную работу. Эта не отступится. Но, увы, — ему нечего предложить. В этот раз он абсолютно не способен помочь. Может, если он сумеет это объяснить, она уйдет?

— Это не я.

— Простите? — гостья недоуменно уставилась на Грэма. — Вы вообще слышали, о чем я говорю?

— Нет. То есть да, но это не важно. В этот раз я не могу помочь. Это не мы… не они. Я не знаю, кто и зачем украл этого… вашего ребенка.

— Но вы же даже не слушали меня, откуда вы знаете! Мы говорили с Констанс! Все сходится. Следы краски, какие-то капли на подоконнике. А еще вот это!

Женщина триумфально выложила на стол маленький обрывок грязной розовой ленточки. Очень знакомой ленточки. Сквозь подступившую тошноту Грэм с ужасом, но без удивления услышал:

— Констанс узнала ленточку! Это ее девочки, которую вы помогли вернуть.

Грэм потерял сознание.

— Спокойней, Констанс, не споткнитесь. Уже совсем близко.

— Я ничего не вижу…

— Это темнота, просто темнота…

Надо же встретиться с самой красивой женщиной города в такой ситуации!

— Вот мы и пришли. Сейчас станет посветлее, но вы все равно не двигайтесь лишний раз.

— Что… что я должна буду делать? — тонкий, срывающийся голос, еле сдерживаемые слезы. Ах, Констанс…

— Ничего. Вы все уже сделали. Теперь моя очередь.

И ведь действительно: все, что надо, несчастная мать уже сделала. Родила ребенка богатому мужу, недосмотрела его, предложила возможному спасителю «единственное», что у нее есть… Кроме денег мужа, конечно. Так что теперь очередь спасителя приступить к своим обязанностям.

Они стояли обычной реденькой шеренгой, напоминая скорей рисунки, сделанные в меру талантливым художником. Темно-серые тени, будто даже колышущиеся в свете факела. Как же звали того, кто первым назвал их морлоками? Грэм не любил это слово. Подземные. Разве этого не достаточно?

Франя… она стояла чуть в стороне и, как обычно, держала ребенка. Грэм повел факелом и осветил сгорбившуюся фигурку. Констанс, проследившая за движением света, тоненько вскрикнула. Сверток все еще был перевязан розовой ленточкой с золотым шитьем.

Отдавая ребенка Грэму, Франя плакала. А потом, когда деловитая Констанс перепеленала дитя во все чистое, подземная подобрала именно ленточку. Журналист знал, что по доброй воле морлочка с ней теперь не расстанется, разве что обменяет на что-то более ценное. Например, ребенка…

Хлесткая пощечина — самый верный способ привести в сознание любого мужчину, независимо от того, какое количество пыльцы осело на поверхности его носоглотки. Именно этим правилом руководствовалась посетительница. Судя по горящему лицу, пощечина понадобилась не одна. Пока журналист искал полотенце, смачивал его и обвязывал больную голову, женщина сидела на кровати и с удивлением разглядывала свои руки. Чуть скривившись, она понюхала пальцы и вдруг засмеялась. Этот смех абсолютно не вязался с предыдущим ее поведением. Продолжая смеяться, она встала и направилась к двери. Распахнув створки, неожиданно засвистела. Наклонив голову, к чему-то прислушалась и обернулась.

— Сейчас он поднимется.

— Кто? — Грэму захотелось опять потерять сознание.

— Увидите. И без глупостей.

Возникшего на пороге мужчину он узнал мгновенно. А еще через секунду узнал свою гостью. Ну конечно!

— Господин Дантон… — журналист начал говорить, но женщина перебила его.

— Козмо, он самозванец.

Грэм оторопел.

— Вы о чем? Я журналист, меня зовут…

Но гостья не обратила на его слова ни малейшего внимания.

— Вся его бледность — нарисованная. Он пользуется грим-кремом, такой тебе могут приготовить при любом театре. А сверху прозрачная пудра. Сложновато, конечно, но зато в итоге — бледная кожа, как у… морлока.

В комнате повисло нехорошее молчание. Грэм испуганно сжался. Дантон разглядывал его с холодным любопытством, будто какую-то букашку.

— Значит, не вышло. Яда, спасибо за помощь. Пойдем, я отвезу тебя домой.

Женщина спокойно кивнула и вышла на лестницу. Закрывая дверь, Грэм услышал:

— И все же именно этот человек…

Больше часа прошло после ухода гостей, а Грэм все еще лихорадочно метался по квартире. Нет, он совсем не собирался идти спасать непонятно чьего младенца, будто бы украденного Франей, его намерения были много прозаичней — просто и банально сбежать. Благо для этого совершенно не нужно выходить из дверей квартиры. Узкая лестница из чулана за уборной вела прямо на крышу. А там уже… ну какая разница ребенку, где и с кем расти? Морлочка детей любит, будет о нем заботиться… А ему, Грэму, Советник приказал не вмешиваться, вот он и…

Отобранные журналистом вещи не влезали в саквояж, и что-то надо было оставить. Вот только что? Стопку вырезок, шкатулку с раковинами или кошмарную по размерам накидку от дождя? Грэм уже начал склоняться в пользу накидки, когда в дверь снова постучали. Журналист на секунду замер и, даже не глянув на злополучный саквояж, на цыпочках двинулся в сторону уборной. Дверь приоткрылась.

— Господин Пол…

Грэм с диким криком бросился к потайной лестнице. Прыгая через две ступеньки, он быстро преодолел пролет и головой открыл люк на крышу. Выскочив в паре метров от края, журналист метнулся к остаткам трубы и затаился. Преследователь стучал каблуками по лестнице. Отчего-то создавалось ощущение, что он не просто поднимается, а еще и чеканит шаг по-военному.

— Господин Пол, вы где?

Скудное освещение не помешало Грэму узнать говорящего. Если бы он писал криминальный роман, то именно этого персонажа ввел бы в самый критический момент. Блестящий офицер, герой-любовник, вступившийся за честь дамы и не побоявшийся пожертвовать карьерой ради любимой… Козмо Дантон уверенно попирал грозящую обвалиться черепицу, напоминая памятник Командору.

— Господин Пол, вы спасли столько детей, почему же теперь вы не хотите помочь? Да, у этих людей не так много денег, но вам-то какая разница? Помогите им. А я помогу вам.

Грэм молчал. Ему было очень неудобно, какая-то щепка впилась в поясницу, камень царапал бровь. Чувство вины боролось с бравадой, рожденной под воздействием бобов, а неуемная фантазия только мешала, подсовывая картины Франи, пытающейся кормить ребенка грудью. Грэм тянул паузу из чистого упрямства, уже понимая, что проиграл, но не находя достойного выхода. Не вылезать же, в самом деле, на четвереньках прямо под ноги офицеру.

Вдалеке что-то громыхнуло, следом радостно закричали. Над сиамским кварталом взлетали шутихи и плевались огнем чудовища. Козмо повернул голову, позволив журналисту поменять позу и, наконец, выпрямить шею. Устремив взгляд в ночное небо, Грэм не выдержал:

— Иона, благослови…

Над городом летел кит.

Конечно, кто-то другой вполне мог бы сказать, что это всего лишь стайка синих огоньков, непонятно почему поднимающаяся над зданием Музея, но журналист мгновенно узнал очертания. Это был не просто зверь, это был Тот Самый, призванный пропеть Великую Песню и вернуть китовому племени владычество над морями. Конечно, Грэм догадывался, что это не сам кит, а его овеществленная тень парит в ночном небе, но и этого было достаточно, чтобы осознать — старое закончилось. В конце каждого предложения должна быть точка.

Привлеченный возгласом журналиста, офицер повернулся и тоже заметил сияющую в небе конструкцию. Минуту понаблюдав, он перевел взгляд на отряхивающегося беглеца. «Наверно, думает, какие еще слова подобрать для уговоров», — оценил Грэм и заговорил:

— Идемте. Нам больше подходит южный вход, так что придется поспешить.

И, ничуть не заботясь загадочностью сказанного, полез обратно в люк.

— Я не могу понять одного, — Дантон остановился, наморщил лоб. — Почему вы это делаете? Деньги?

Грэм нехорошо рассмеялся. Взмахнул свертком с сетью.

— Деньги? Конечно, деньги! А почему еще нормальный человек может ввязаться в такое дерьмо? Пара неудачных ставок, крошка Сюзи перестала давать в долг, а еще иногда есть надо. А редактор бегает и кричит, что ни кита не делаю, и сенсацию требует. Пришлось идти искать сенсацию. — Он и сам понимал, что идущий рядом человек ни в чем не виноват, но это был первый собеседник, которому можно было рассказать все.

— Нашли?

— Нашел, конечно, у нас в Кето этих сенсаций как китов нерезаных! Вот только не ту, что нужно. Искал я доказательство того, что государство само покупает детей у бедняков и переправляет вниз…

— Ну и бред, — поморщился Козмо.

— И ничего не бред! Знаете, сколько историй рассказывают! Кое-что должно быть правдой! Обязательно! Если есть сеть, то где-то рядом паучиха!

— И какую муху ловит ваша паучиха? Зачем покупать детей? Будто под землей своих нет.

— В том-то и дело, что нет. Только это тайна. Страшная тайна.

— Ага. А еще киты летают.

— Не верите?! — Грэм остановился. — А если я вам скажу, что видел мадам К(анцлер), поверите?

— Нет. Мадам — сказка для маленьких.

— Ага, то, что Канцлер придумал себе жену, вам кажется нормальным, а в то, что детей можно покупать, вы не верите.

— Что общего между придуманной женой и твоими дурацкими идеями?

— Обман. И то и то всеобщий обман. А я журналист, я должен чувствовать обман. Вот как твоя подружка почуяла запах грима, так и я чую, что не все ладно с пропажами детей. Слишком похожи сценарии, слишком часто это происходит, слишком…

— А ты не думаешь, что не вы одни устроили из этого кормушку? Что есть еще кто-то?

— Нет, ты не знаешь Советника. Он не потерпит конкуренции. Единственный, кого он уважает, — Канцлер. Но и то иногда я радуюсь, что мадам К(анцлер) не существует.

Разговор прекратился. По ночным улицам бродили группы нетрезвых рабочих, где-то пели хором, где-то стреляли. Город праздновал.

Журналисту быстро надоело молчать, и он заговорил, ничуть не беспокоясь о том, что его могут не услышать. Слишком часто за последнее время он говорил сам с собой, чтобы заботиться о собеседнике.

— Я просто ходил по домам тех, у кого исчезли дети, собирал истории. Конечно, больше было нищих, но попадались и очень непростые люди. И вот их истории все были «с душком». Я не успел додуматься, что тут не так, Советник нашел меня раньше. И предложил такое!!! Конечно, я отказался! Но он сказал, что раз уж я посвящен в схему, то он будет меня задействовать, хочу я того или нет. И прислал ко мне мать украденного ребенка. Как я ни доказывал несчастной женщине, что не могу ей помочь, она не отставала. И я не выдержал. Пообещал. В первый раз спускаться под землю страшно, так же, как и в следующие, но это я сейчас знаю, а тогда мне казалось, что умру непременно. Или сорвусь, или подземные съедят, или родственники придут разбираться. За тот раз я даже денег не взял! Потом мы с Советником легенду придумали, над внешностью поработали… так что я больше года тайный герой Кетополиса. Прошу любить и жаловать!

Неожиданно он остановился. Рыбацкая сеть, обшитая сотнями колокольчиков, тихонько звучала, вписывая свою тоскливую мелодию в тишину сырой подворотни.

— Здесь мы будем спускаться вниз. Ты когда-нибудь ходил под землю?

Козмо задумался.

— Может, с друзьями во время гульки забредали пару раз. Плохо помню.

Грэм истерически всхлипнул и, развернув сеть, обмотался ею как тогой. Колокольчики тихонько звякнули.

— Ну, тогда готовься.

Он присел на корточки и потянул на себя люк. Хотелось шептать молитвы, но ни одна не вспоминалась. Уже спустив ноги в открывшуюся дыру, он остановился.

— Если надо… то сделай это здесь. Там ночные горшки не в ходу.

Грэм боялся. Страх окружал его, мешал реально оценить происходящее, проникал в легкие с едва заметным гнилостным запахом и растекался по венам. Захлопывая люк и показывая Дантону, как закрепиться в петле, журналист даже пытался шутить, но стоило ему заняться своей ступенькой, как страх вернулся.

— Как устроен этот механизм? Кто нас спускает?

От неожиданности Грэм чуть не выскользнул из петли. Он почти забыл о присутствии офицера, а уж вопросов точно не ожидал.

— Не кто, а что. Подземные не считают мехов живыми.

— Кого?

— Мехов. От слова «механизм». Когда-то давно это были люди, переделанные для определенной работы. Потом человек умирал, а тело продолжало работать. Их даже как-то кормят, но они все равно неживые.

— О чем вы говорите?! — судя по тону, господин Дантон был на редкость обескуражен.

Грэм терпеливо вздохнул и обвел рукой окружающую темноту.

— Это — другой мир. Абсолютно другой. И живут здесь по своим законам. Любой механизм может сломаться, для его обслуживания нужны знающие люди. А за человеческим организмом ухаживать проще. Тем более, когда все, что от него надо, — чтобы он ногами перебирал.

— Ногами?

— Да. Там все дело в креплении сухожилия к кости. В руке оно крепится по-другому.

Ошарашенный, Дантон замолчал. То ли представлял, как именно крепятся сухожилия, то ли, наоборот, старался не представлять. В наступившей тишине тихонько звенела сеть.

— Зачем вы взяли с собой эту… тряпку?

— Чтобы звенела. — Грэм удивился. — Как можно спускаться вниз без чего-то подобного? Вы что, хотите китов услышать?

И вдруг запел-заголосил:

Он любит свой гарпун и море,

Играет в карты, пьет вино.

А я умру с тоски и горя,

Киту-бродяге все равно.

Чуть отдышавшись, продолжил:

— Здесь их слышно лучше, чем наверху. Вот и приходится находить способы. Пару раз я просто колокольчик брал, но потом сеть приобрел. Она всегда звенит.

Офицер снова замолчал. Грэм даже подумал, что тот испугался и сейчас запросится наверх, но ошибся.

— Нам долго еще спускаться? Скорость у нас примерно полметра в секунду. Насколько глубоко мы окажемся?

— Уже недолго. Слышите вот этот стон?

Вдоль туннеля действительно пронесся даже не звук, а намек на него.

— Это и есть песни китов? — издевательски спросил Козмо.

— Нет, это мехи тянут. Забавно то, что внизу этот звук ничуть не громче. Впрочем, еще минут пять — и сами почувствуете.

Эти пять минут они молчали. Первым возле платформы для высадки оказался Дантон. С нарочитой морской сноровкой он еще в воздухе выпутался из петли и аккуратно спрыгнул. Журналист, закутанный в сеть, даже не пытался повторить маневр спутника. Чуть придержав петлю, он аккуратно приземлился и принялся отвязываться. Новый, такой же неясный стон заполнил пространство.

— Тихо, милый, сейчас отпущу, — пробормотал Грэм. — Вот и все, тяни дальше.

Веревка, дрогнув, провалилась еще ниже. Офицер заинтересованно следил за ее движением.

— А что там в глубине?

— Не знаю. И знать не хочу. Перестаньте задавать вопросы.

— Почему?

— Да потому, что это чревато! Понимаете вы? Или возомнили себя новым Ионой, которому никакое чрево не страшно?! — Грэм даже собрался плюнуть с досады, но предпочел говорить дальше. — Там может быть все что угодно! Выберите любую страшную басню из тех, что ходят наверху, и вы не ошибетесь! Тайный проход для китов и безопасные садки для молодняка? Конечно! Вивисектор, нашедший приют в подземелье и продолжающий здесь свои эксперименты? А почему нет? И дети пропадают именно поэтому! Огромный биомеханический монстр, созданный то ли Вивисектором, то ли для борьбы с ним? Конечно! А детали для сборки поставляются с верхних заводов, без сомнения!

Грэм закашлялся:

— Вы сюда пришли ребенка спасать?! Ну так и занимайтесь ребенком!

— Хорошо, — невозмутимо согласился Козмо, — ведите меня к ребенку.

Грэма затрясло от страха.

Они ждали его. Странно, с чего бы в этот раз? Никаких обещаний и предварительных встреч, ни задатка в виде еды, ни сигнала о спуске.

А впрочем, сеть звенела, так что и без сигнала можно. Никаких обговоренных планов у спасителей не оказалось. Грэм думал, что все пройдет как обычно, за исключением свертка с деньгами. Но тут пусть уже Дантон разбирается.

Так что, увидев привычную шеренгу сгорбленных фигурок, Грэм осторожно потянул офицера за руку.

— Не делайте лишних движений. Все должно пройти легко. — И, сделав еще пару шагов вперед, обратился к подземным.

Точнее, попытался. Непонятно откуда выскочившая Франя с ребенком под мышкой вцепилась журналисту в волосы.

— Не отдам! — крикнула она и, оттолкнув Грэма, бросилась в боковой проход. Журналист нелепо взмахнул руками и приложился виском о что-то твердое.

Сознание покинуло его.

— Тихо, дорогая, тихо, вот так, да, сейчас, а… ах… ну что же ты, разве не хорошо? Давай еще, вот так… Глупышка, именно от этого бывают дети, а не от вашей добычи… Тебе нравится, правда? Вот так…

— Грэм, очнитесь. Я не знаю дороги обратно. Грэм, вы слышите? Открывайте глаза. — Настойчивый голос офицера вырвал журналиста из воспоминаний. Еще не очень понимая, что происходит и куда делась податливая Франя из видения, он прошептал:

— Она всегда хотела ребенка. Каждый раз надеялась, что этого — не заберут. И в конце концов взяла его сама.

— О чем вы думали, выводя морлока на поверхность? Вы хоть понимаете, какой опасности подвергаете город?

— Я понимаю, что заботливей няньки, чем Франя, не видел. И если бы это было в моей власти, у нее был бы ребенок!

— Ну и сделали бы ей этого ребенка!

Грэм расплакался. По-настоящему, взахлеб.

— Я пытался. У них не может быть детей, не может.

— Ну хватит. — Дантон даже как-то растерялся. — Нам надо выбираться.

— Надо. Сейчас пойдем.

Они брели в полной темноте. Все так же звенела сеть, тихонько попискивал младенец.

— Как вы находите дорогу?

— Считаю повороты. И метки — на стенах. Цветные пятна, видите? Синие.

— Где мы выйдем?

— На Песочной площади. Там…

В этот момент раздался выстрел. Второй, третий… Грэм остановился было, но Козмо резко дернул его за рукав:

— Вперед! Это сзади стреляют! Или вы думаете, порох внизу не взрывается?

Будто в ответ на этот вопрос впереди раздался взрыв. Звон стекла, глухой звук, будто упало что-то огромное.

Грэм, наконец, разглядел метку на стене.

— Туда! Уже недалеко. Бежим.

Сзади раздался еще выстрел, и они побежали. Эти последние метры показались журналисту нескончаемыми. Стены, повороты, вот уже слышны голоса, кто-то плачет, что-то шуршит… Не останавливаясь, Грэм стащил сеть и бросил ее на пол. Все равно он больше никогда не пойдет под землю. И никто его не заставит!

Туннель закончился открытым проходом. В предрассветные часы это место поражало пустотой и отрешенностью, но сегодня все было не так. Полицейские, чиновники, компания нетрезвых рабочих. Журналист по привычке глянул в сторону часов и замер.

Часов не было. Осколки маленьких колбочек валялись по всей площади, а большая, надколотая около самого низа, производила впечатление полуразделанной китовой туши. И песок из нее сыпался, сыпался, сыпался, заполняя площадь тем самым неповторимым шуршанием, слышимым даже под землей.

«Я простою здесь до последней песчинки, — вдруг решил он. — А потом пойду и напишу этот чертов репортаж. Но сначала подожду, пока не высыпется весь песок».

Реальность ворвалась в мечты сразу со всех сторон.

— Господин Пол, вы что же, ждали этого… инцидента? — Хмурый адмирал не скрывал недовольства.

— Я…

— Грэм, мне надо бежать, отнесите ребенка. Адрес я написал. — Офицер всунул ему в руки сверток и бумажку. — Честь имею, приятно было познакомиться!

Автоматически кивнув удаляющейся спине, журналист повернулся к адмиралу.

— Извините, но я здесь совсем по другому делу. Которое еще не закончено.

И не обращая внимания на удивленное лицо моряка, отчаянно заорал:

— А Я УМРУ С ТОСКИ И ГОРЯ, КИТУ-БРОДЯГЕ ВСЕ РАВНО…

Полина и Проклятье Семи Богов

Полина, дочь аргентинского миллионера, стояла на краю обрыва. Далеко внизу по дну каньона стремительно несла свои воды неизвестная бурная река, кишащая вечно голодными крокодилами. Сзади подступали непролазные дикие джунгли.

В который раз Полина ускользнула из цепких объятий омерзительного бандита. Позади остался древний разрушенный храм Семи Богов, в развалинах которого он устроил свое логово на этот раз. Но стоило ей закрыть глаза, как перед внутренним взором вставала гнусная рожа Скрюченной Руки. Он преследовал Полину с тех пор, как увидел ее фотографию в светской хронике. Ах, зачем она тогда согласилась позировать для журнала…

Полина достала из рукава белый кружевной платок с вензелем «ПК» и вытерла пот со лба. Потом, откинув белокурую прядь, поднесла к глазам бинокль.

— Что скажешь, Шарль? — обратилась она к стоявшему рядом горбуну. — Куда теперь?

Спутник тяжело дышал, еще не отойдя от бешеного бега по джунглям. Его тяжелые металлические руки плетьми висели вдоль уродливого, но могучего тела.

— Они отстали не больше чем на полчаса и скоро будут здесь, — ответил он.

— Значит, выхода нет, придется принять бой. Живой я ему больше не дамся! — сказала Полина и бросила гневный взгляд в сторону джунглей.

Горбун покачал головой. Ради своей безмолвной и безнадежной любви к этой женщине он был готов на многое: на предательство бывших дружков, на блуждание по полным опасностей джунглям, на голод и лишения… но не на смерть. Его мелкая душонка еще не была готова к благородной гибели.

— В полумиле на юго-запад должен быть полуразрушенный подвесной мост… Мост Титанов. На ту сторону.

— Так бежим же!

— Постойте! Мы ничего не знаем о том, что ждет нас за этим мостом! Только смутные слухи и древние легенды.

— Плевать! Лучше неизвестность, чем грязные лапы бандитов.

Шарль с тоской посмотрел на свои стальные руки.

— О, милый Шарль! Я не хотела вас обидеть! — спохватилась Полина. — У вас благородное сердце и славные верные руки!

Трусость и благородство боролись в душе Шарля.

— Что ж, выхода у нас все равно нет! Пойдемте, и пусть Бог позаботится о нас!

* * *

Мост был очень старый и неизвестно как еще держался над бездной. Вниз свисали ветхие обрывки лиан, дощечки были сделаны в разное время из разных пород дерева, а в некоторых местах вместо досок Полина разглядела настоящие берцовые кости. Ее поразила величина этих костей — они были по меньшей мере вдвое больше костей обычного человека. Какие гиганты населяли или населяют до сих пор эту землю?

Времени на размышление не было. Полина кожей ощущала опасность, надвигающуюся сзади. О том же, что ждет ее впереди, она просто старалась не думать.

Шаг за шагом спутники приближались к другой стороне каньона. Мрачно и безмолвно смотрела на них сплошная стена джунглей. Не было слышно пения птиц и звона насекомых, не кричали взбалмошные мартышки, не рычал царь джунглей леопард. Могучий лес настороженно встречал непрошеных гостей.

Когда они почти достигли конца моста, Полина оглянулась. Как раз вовремя, чтобы увидеть выскочившую из леса банду Скрюченной Руки. Бандитов было пятнадцать человек. Четверо из них несли сундук с таинственным мертвецом. Скрюченная Рука бежал впереди всех, в его руке были зажаты поводки трех громадных псов.

— О Боже! Они догоняют! Шарль, поджигай мост!

— Ни в коем случае! На того, кто поднимет руку на Мост Титанов, падет проклятье Семи Богов.

— Я не вернусь к этому чудовищу, Шарль, — тихо, но твердо сказала Полина. — Если ты меня любишь — жги.

Впервые она вслух заговорила о чувствах горбуна. То, что до последнего момента оставалось неизреченным, то, что тот считал тайной за семью печатями и в чем боялся признаться даже самому себе, было сказано. И он решился. Щелкнула зажигалка, встроенная в его стальную руку, и мост вспыхнул, будто только того и ждал.

С минуту беглецы наблюдали за огнем, быстро ползущим к середине моста. Каждый думал о своем. Полина вспоминала пылающее небо над призрачным городом змееголовых карликов, из которого она вот так же спасалась бегством каких-то полгода назад. Шарль думал о горниле Вивисектора, в котором были выкованы его удивительные руки.

А потом они углубились в джунгли, оставляя за спиной затихающие вопли горящих заживо бандитов.

Если бы они задержались хоть ненадолго, то увидели бы, как из-за края обрыва показалась скрюченная рука Скрюченной Руки. Злодей выбрался из пропасти. Правая половина его лица почти полностью сгорела, но глаза пылали еще большей яростью, чем прежде.

* * *

Шарль шел впереди, прокладывая путь. Джунгли здесь оказались еще более густыми и непролазными, чем на восточной стороне каньона. В тех местах, где не помогали железные руки горбуна, он включал огнемет, вмонтированный в одну из них. Дважды они слышали странные звуки вдали, похожие на крики громадного и злобного животного, но кому они принадлежали, оставалось загадкой. Наконец обессиленные спутники устроили привал, выбрав для этого гигантский ствол рухнувшей в давние времена мандрагоры. Они съели убитую Полиной змею и напились воды из чаши какого-то громадного цветка. Вскоре, утомленные долгой гонкой, путники уснули.

Полине снилось отплытие из Саутгемптона.

Джеральд Чамберс, блестящий кавалер, джентльмен, самый молодой капитан в английском королевском флоте. Она видела себя стоящей вместе с ним на палубе «Неустрашимого». Чамберс обнимал ее за плечи, щекотал усами шею, и от него пахло кубинской сигарой и ветром дальних странствий. Как же все прекрасно начиналось!..

Пробуждение было ужасным. Со всех сторон Полину окружали злобные дикарские рожи, раскрашенные в самые невероятные цвета. В бликах затухающего костра они казались еще страшнее. Дикари выкрикивали гортанные фразы на незнакомом наречии, угрожающе тыкали копьями и давали понять, что хотят увести Полину с собой. На Шарля они не обратили внимания. В этом была их ошибка.

Полина бросила в сторону горбуна умоляющий взгляд. Она сама не понимала, сколь сильно действовал на мужчин этот взгляд. Если и оставались в бандитской душе еще какие-нибудь сомнения, в этот миг они рассеялись как утренний туман.

Шарль расправил свои широкие плечи и, как будто не было у него за спиной уродливого горба, стал во весь свой рост. Обеими железными руками он схватил двух дикарей за шеи и в одно мгновение сломал их. Швырнув трупы прямо в гущу врагов, он в следующую секунду прыгнул следом. Полыхнула огнеметная машина, раздался нечеловеческий визг, и воздух наполнился запахом горелого мяса. Деревянные копья ломались о стальные руки горбуна, но дикари не ведали страха. Снова и снова бросались они на отважного защитника Полины, не считаясь с потерями. Наконец кто-то ловкий и изворотливый огрел Шарля дубинкой по затылку. Горбун упал, залитый кровью, но сознания не потерял и продолжал сражаться. Вскоре дикари схватили его за ноги, а на руки бросились сразу по двое. Так он лежал, распятый на земле, но даже сейчас не сдавался и продолжал биться в руках у нападавших. Тогда один из дикарей прыгнул ему на живот и, широко размахнувшись, всадил копье прямо в сердце несчастного.

Полина вскрикнула. Ее сердце наполнилось жалостью. Она даже не почувствовала, как грубые руки схватили ее и понесли в лесную тьму.

Шарль был еще жив. Тело его распрямилось, и горб как будто совсем исчез. Глазами он искал взгляд своей любимой и не находил. Его губы шептали ее имя, но никто этого не услышал.

Перед самой смертью глаза Шарля открылись широко, как будто он, наконец, увидел то, что искал.

— Проклятье Семи Богов! — вскричал он и замолк навеки.

* * *

Спустя несколько часов на поляну, где разыгралась трагедия, вышел человек с обожженным лицом. Он злорадно посмотрел на тело погибшего горбуна и хриплым голосом произнес:

— Как видишь, Шарль, любовь очень зла!

С этими словами он сатанински расхохотался.

Затем он выдернул копье из окоченевшего тела и обшарил брошенные заплечные мешки. Его добычей стали большой револьвер, компас и несколько черствых сухарей.

Скрюченная Рука в последний раз окинул место битвы взглядом и пошел по следу дикарей…

КОНЕЦ 33-й серии

Режиссер и автор сценария…Карл ГРИФФИН

Камера…Хорст фон Харбоу

В РОЛЯХ ЗАНЯТЫ:

Полина Каннигем…Перл Уизли

Скрюченная Рука…Свен Ларсен

Шарль Горбун…Борис Лукашин

Джеральд Чамберс…Дуглас Йен

Синемастудия «ОКЕАН»

«И ОБЪЯЛИ МЕНЯ ВОДЫ ДО ДУШИ МОЕЙ»: ИСТОРИЯ СВЯЩЕННИКА

— О святой пророк Иона, — еле шевельнул губами Петар. — За что, Боже?

Когда раздался всплеск и хриплый крик, молодой священник не сумел не повернуть головы. И теперь стоял, словно громом небесным ударенный, глядя в серую глубь канала.

Там, в холодной воде, зябко морщившейся под порывами ветра, тонул человек. Беспорядочно бил руками, и каждый всплеск заново окатывал душу Петара стылым ужасом. Крики начали переходить в бульканье, к парапету сбегались зеваки, толкая один другого — а священник все стоял, чуть слышно шепча молитвы, похожие на проклятия.

Обычно он не жалел времени, чтобы дойти от дома до кафедрального собора Ионы-пророка, где служил, по самой длинной дороге. На этом терялось четверть часа, ведь собор и квартира Петара в обычном шестиэтажном доме, где он жил вместе со старушкой матерью, лежали на одной прямой — по бульвару Честертона Брауна.

Бульвар Честертона Брауна соединял культурный центр города с кварталами буржуа. Вечерами здесь неспешно гуляли дамочки со сложной конструкции зонтами — об руку друг с дружкой или с усатыми кавалерами; ездили, задорно поглядывая по сторонам, спортивные барышни на высоких велосипедах — блестели мельканьем спиц в колесах и круглыми коленками из-под юбок малоприличной длины; звуки велосипедных клаксонов передразнивали дети, грязные стайки которых пока что не искали классовых различий. А по утрам под вязами, цеплявшимися за клочья тумана суковатыми ветвями, спешили по своим конторам невыспавшиеся клерки.

И священники. Конечно же здесь ходили священники и послушники ордена ионитов. Задолго до того, как большой колокол начинал длинно и гулко отбивать приглашение жителям Кетополиса к мессе, во влажной серости городского утра начинали мелькать глянцево-черные, отдающие в синеву, сутаны ионитов. Служители ордена стекались к громадине кафедрального собора, который поглощал их, словно кашалот рыбную мелочь. Иные старушки состязались, сколько каждая соберет благословений, пока дойдет по бульвару Честертона Брауна от дома до собора.

Только Петар предпочитал, выйдя из парадного, свернуть меж домов и лишние пятнадцать минут пройти по узким улочкам, оскальзываясь на замусоренных мостовых. Потом еще шагать по параллельной бульвару Газолиновой улице, где даже ночью не стихало движение: пронзительно звенели трамваи, пыхтели дилижансы, сердитые таксисты второпях заезжали на прогулочную часть и поддавали вонючего пару в лица обозленных пешеходов. Потом опять сворачивал во дворы, чтобы войти на подворье собора через задние воротца, со стороны хозяйственных помещений и семинарии…

Нет, молодой священник не находил в длинной дороге ничего привлекательного — кроме того, что Газолиновая улица была далеко от открытой воды. А тихий бульвар Честертона Брауна шел вдоль канала.

В канале плескалась вода. Та самая холодная вода, в мрачную глубину которой пятнадцать лет назад ушли отец Петара и двое его старших братьев. Большая Бойня не пощадила их судна.

От дружной семьи, которая со временем обещала разрастись, остались лишь десятилетний Петар с немолодой уже матерью Маршей да братом матери — Томашем. На этом семья и закончилась: Томаш уже тогда был викарием кафедрального собора, а Петар решил пойти по дядюшкиным стопам.

Не только из-за матери, но и чтобы не плодить детей на поживу воде. И хоть как-то защищать тех, кто отправляется во власть воды, не понимая всей ее опасности.

Вокруг говорили: виноваты киты. Киты-убийцы, все дело в китах. Петар молчал, но знал: нет, не в китах дело, они просто приспособились к жизни в воде. Вода стремится завладеть всем, и воде безразлично, если живое при этом становится мертвым. Он понял это в минуты, которые изменили прежнее течение жизни.

Тогда из кухни, где мать мыла после обеда посуду, послышался звон и грохот, тут же перекрытый страшным воплем. Этим воплем Петара взметнуло с кровати, куда мальчик прилег отдохнуть. До кухни он донесся в несколько прыжков, вопль оборвался вместе с его появлением на пороге.

Мать сидела на полу, среди осколков посуды. Рядом лежала металлическая раковина, выдранная из стены вместе с креплениями. Из сорванного крана на плечи матери хлестала вода, насквозь мокрая одежда облепила женское тело неопрятным саваном. Темно-русая голова оставалась сухой, неподвижные глаза смотрели в никуда.

— Мама… — прошептал Петар.

— Они утонули, сынок, — шевельнулись губы Марши. — Они. Все. Утонули…

Покачнувшись, мать упала вниз лицом в расплывшуюся по полу лужу.

Официальное извещение о смерти семья получила только через три дня. Но Петар секунды не сомневался, что мать знает, о чем говорит.

С тех самых пор Петару достаточно было лишь поглядеть на открытую воду, чтобы накатили воспоминания. Как он тащит с кухни мать — бесчувственную, мокрую и тяжелую, словно утопленница, а под ногами плещется вода и посудные черепки хрустят, будто косточки мертвецов. Вода все рвется из крана с шумом, который кажется мальчику похожим на злобный хохот, и в голову вливается осознание, что отца и братьев больше нет. Вода взяла их себе, и теперь они мертвы.

От этих мыслей Петар застывал истуканом. Глядел в воду, и ему казалось, что оттуда просвечивают лица мертвецов — жалобные, пугающие, требующие. Манящие к себе. От невозможности отвести или хоть зажмурить глаза на лбу выступал холодный пот. И если некому было увлечь Петара в сторону, то через несколько минут он терял сознание.

В ордене ионитов об этом знали многие. Страх открытой воды мешал Петару выполнить главное предназначение ионита: в день Большой Бойни отправиться на корабле в море, чтобы слово Божье помогало сражаться с китами.

Гибель китов в Большую Бойню означает, что день, когда огромная волна затопит Кетополис, отодвигается. Петар понимал, что любой младший ионит на корабле может сделать больше для спасения Кето, чем он в храме. Да, молодой священник был старателен в постижении и передаче другим слова Божьего и усерден в служении Ему, так что благодаря этому — да еще, нельзя не признать, дядюшкиной протекции — Петар был рукоположен в диаконы. Сослужил не только дядюшке Томашу, но порой и самому епископу, мог читать проповеди и исповедовать. Но без участия в Большой Бойне дальнейшая карьера в ордене была невозможной.

— Обидно мне за нас, племянник, Иона тебя забери! — вздыхал иной раз по-родственному дядюшка, и квадратный его подбородок с ямочкой посередине подрагивал с укором. Обидно, соглашался Петар. Но даже ходить ежедневно мимо канала было выше его сил.

Сегодня пришлось…

— Сынок, завтрак готов! — Сколько Петар себя помнил, мать всегда будила его этой фразой.

— Мама, мне на утреннюю мессу, позавтракаю после, в трапезной, — этот ответ оставался неизменным последние лет восемь. Мать кротко кивнула и вышла из комнаты. Петар, одеваясь, уловил идущий из кухни запах и страдальчески поморщился.

Нос не обманул его. На столе у матери красовалось блюдо с жаренной кусками рыбой. Хрустящая прозрачная кожица сочилась маслом, золотисто-розовое филе лукаво выглядывало из-под сухарно-лимонной панировки. Едва уловимый аромат посыпанного сверху укропа дополнял это кулинарное пиршество.

Молодой священник непроизвольно сглотнул.

Марше всегда удавалась рыба, не зря была она когда-то женой и матерью моряков. Петар не ел ничего морского с тех пор, как стал ионитом.

— Покушай, сынок. Разве в орденской трапезной кто-нибудь приготовит моему Петрачеку такую вкуснятину? Не бойся, никто не узнает.

Петар никак не мог разгадать, наигранным ли было то простодушие, с которым мать всякий раз ставила на стол его тарелку и столовый прибор. Манящий запах возвращал в счастливое детство…

— Мама, Бог узнает, — сказал он спокойно.

— Ничего — я попрошу Его, и Он простит моего сыночка. Последнего моего живого сыночка. Он сильно задолжал нам с тобой, Петрачек, поэтому простит.

Утро всегда начиналось так, с небольшими вариациями. Иногда Петар, одевшись, сразу выскальзывал за дверь — и по дороге корил себя за недостойное почтительного сына поведение. Иногда, отказавшись от еды, не спорил с матерью, а спокойно прощался, хоть это было и нелегко. Иногда просил не искушать его самого и не кощунствовать, ставя требования перед самим Богом…

Но сегодня решительно взял блюдо с рыбой, отнес его к кухонному шкафу и выставил на ледник.

— Мама, я есть не буду. И ты не ешь рыбы, мама! Сегодня канун дня Ионы-пророка, завтра флот выходит на Большую Бойню, — священник мотнул головой в сторону залива. Где-то там уже готовились к отплытию сотни кораблей, от громадных броненосцев до небольших пакетботов. — Ты забыла, что истинно верующие держат пост от рыбы, чтобы не разъярить китов и почтить память святого Ионы. Мама, ведь прежде ты не ела рыбы в этот день! Ты помнила, что за твой грех могут быть наказаны другие люди, моряки!

— Это пустяки, сынок, глупые выдумки, — безмятежно ответила мать. — Твой отец и братья сказали, что для китов не имеет никакого значения, едим ли мы рыбу.

— Мама… — почти простонал Петар, подыскивая возражения и с тоской сознавая, что для Марши они не значат ничего. В этот момент и звякнул дверной колокольчик.

Мать, походя отодвинув Петара, устремилась в прихожую. Щелкнули механические замки, и голос консьержки осведомился:

— Как нынче ваше здоровье, сударыня Марша?

— Спасибо, Ружена, неплохо для моих-то лет. А вы как себя чувствуете?

— Ах, сударыня Марша, эти туманы, матка боска… Где уж тут остаться здоровой, — немолодая консьержка чихнула. — Подскажите, пожалуйста, как у нас будет сегодня с погодой?

— Как сегодня с погодой? — эхом повторила мать и смолкла. Само молчание ее было сосредоточенным, словно она выглядывает в окно, пытаясь оценить низкие тучи и розовую полоску зари. Или прислушивается к чему-то, слышному издалека и только ей.

Петар прекрасно знал, что окна в прихожей не было.

— Ветер с моря, холодно, — мать будто повторяла за кем-то. — Днем, пожалуй, небо будет облачным, но без дождя. А вот к вечеру соберется дождь. Впрочем, возможно даже, что и снег.

— Ах, что вы, да неужели снег?! Первый в этом году, и именно сегодня, в канун Большой Бойни! — закудахтала консьержка.

— Да уж, задуши нас кальмар, — сказала мать все так же отрешенно. Петар даже не вздрогнул, услышав, как грубо выкатилось изо рта Марши любимое выражение отца. Пора было вмешаться, и он шагнул в прихожую:

— Доброго вам дня, сударыня Ружена, благослови вас Господь. Сегодня еще и канун великого праздника Ионы-пророка, так что надеюсь увидеть вас в церкви, самое время побывать у исповеди.

— Хорошо, Петрачек… то есть отец Петар, — консьержка попятилась назад, перекрывая массивной фигурой дверной проем. — А… когда сегодня вечерняя служба?

— Как обычно, сударыня Ружена, — прохладно улыбнулся молодой священник. — В девятнадцать часов. К исповеди можно подойти в любое время дня.

— Ясно, Петрач… отец Петар, — сказала консьержка, уже стоя на лестнице, но не осмеливаясь повернуться спиной. — Я пойду, пожалуй, там ведь люди могут…

— Конечно, сударыня Ружена, идите с Богом.

Но Петар и дверь не успел захлопнуть, как с лестницы раздался крик:

— Подожди-ка, Пет… ох, матка боска… Отец Петар, я ведь чего приходила-то: тебе пневма пришла, на-ка!

Пухлая рука просунулась меж дверью и косяком, выронила латунную капсулу пневмопочты. Петар едва успел подхватить, а по лестнице уже зачастили вниз шаги. С такой прытью, что по их звуку никто бы и не догадался ни о возрасте, ни о проблемах со здоровьем.

На капсуле, легко умещающейся в ладони, был выгравирован крест. Из церкви, значит, весточка. Тонкий листок, свернутый в трубочку внутри капсулы, нес на себе твердый разлапистый почерк дяди Томаша.

«Петар, поторопись — мне необходимо готовиться к совету, сменишь меня на утренней мессе и в исповедальне. Будь здесь как можно быстрее».

Да, сегодня к ночи должен был состояться ежегодный большой совет ордена ионитов. А до того каждому служителю церкви надлежало покаяться, чтобы на вечерней мессе получить причастие и благословение епископа. Видно, на дядюшку Томаша, как на помощника епископа, свалились срочные поручения. Время внизу листка свидетельствовало, что отправили его полчаса назад.

Это означало, что Петар опаздывает. Значит, к несчастью, придется идти по бульвару Честертона Брауна. Благо выйти можно хоть сию минуту, молодой священник уже одет как положено, разве только иссиня-черную форменную шляпу с широкими полями надеть.

И взять, пожалуй, зимнюю, утепленную. Марша-Синоптик, как прозвали мать соседи, с предсказаниями погоды не ошибалась. Откуда бы они к ней ни приходили.

Подростком Петар нарочно не слушал ее прогнозов, но с годами решил, что это пустая бравада. А уж дядюшка Томаш однозначно признавал протест Петара гордыней. «Марженка больна, конечно, но коль при всех наших стараниях Господь от этого не избавляет — стало быть, нужно так, Иона забери».

— Береги себя, мама, Господь с тобой, — перекрестил он старую женщину. — Будь осторожна и не ешь, пожалуйста, рыбы. Хоть просто ради меня.

— Это с тобой Господь, сынок, — отозвалась она. — Вернее, ты с Ним. И не бойся ничего, слышишь? Отец и братья передают, не бойся — уж тебя Он сохранит.

Петар, не отвечая, наклонился к щеке матери, но она вдруг заплакала, замахала на него руками и вытолкала прочь, на площадку. Истерически защелкали замки. Петар повертел в руках шляпу, раздумывая, постучаться ли в дверь. Расспросить бы, не случилось ли у матери чего плохого… Но время уже не позволяло.

Отчаянно махнув рукой, ионит начал спускаться по лестнице. Прикидывая на ходу: если идти по самому дальнему от канала краю бульвара, прямо под вязами, и смотреть только вперед… на канал не оглядываться… главное, не оглядываться на канал! Постараться найти взглядом крышу собора и только ее и держать в уме… Да, тогда он сможет дойти благополучно.

И действительно, сначала он шел неплохо. Просто отворачивался от серой ленты, которая дышала противным туманом, и быстро переставлял ноги, следя за плывущей все ближе крышей собора.

Но вот на гулкий удар тела об воду и крик — не обернуться не смог.

* * *

Мутная рябь канала разбивалась под ударами барахтающегося в ней человека. Петар, тяжело дыша, смотрел и не мог отвести взгляда. Ему казалось, что там тонет не один, а несколько. Много.

В захлебывающихся криках о помощи он будто узнавал голоса отца и братьев. Они тонули, а Петар не мог помочь. Или — мог?

Спины зевак заслонили от Петара тонущего. Помочь никто не пытался: дураков лезть в предзимнюю воду не было. Кто-то, торопясь поглядеть на зрелище, сильно толкнул священника в спину, едва не сбив с ног, — и Петар будто очнулся.

— Господи, помоги мне… Господи! — выкрикнул он. Толкнувший его, разглядев сутану ионита, собрался извиняться — но поперхнулся. Священник побежал вперед, будто толчок стал для него долгожданным посылом. Вспрыгнул с разбега на парапет, растолкав зевак, призвал Господа и — бросился вниз.

Люди потом удивлялись: зачем кому бы то ни было в здравом уме спасать старого бродягу, который ранним утром оказался настолько пьян, что рухнул через парапет? Особенно учитывая, что по каналу уже пыхтел черным дымом катерок речной полиции.

Стоявшие рядом в ответ утверждали, что глаза у молодого священника были зажмурены, а по лицу катились слезы.

Вода ударила Петара холодом, пробрала до самой души, объяла — и потащила, оглушенного, на дно. Глаза открылись, и он увидел, как слабо машет руками, погружаясь вместе с ним, темная фигура.

Утопленники в его представлении всегда отчего-то были белыми. Когда Петара снизу как будто что-то остановило и затем подтолкнуло к поверхности, он сумел ухватить эту темную фигуру за волосы и за ворот. Потащил вверх, за собой.

Раздувшееся от воздуха священническое одеяние помогло самому Петару продержаться на воде до подхода полицейского катерка. Но это он запомнил плохо. Не помнил, как оказалось на нем чье-то теплое пальто, не слышал, о чем спрашивали его полицейские.

Только когда в руки сунули чашку, он автоматически отхлебнул и вздрогнул от резкого вкуса рома. Горло неприятно обожгло, но по телу прокатилось тепло. Он прокашлялся и отодвинул чашку, которую продолжал держать у самого его носа седоусый полицейский.

— Хлебните еще, святой отец, — предложил полицейский, — вам нужно сейчас.

— Спасибо, сын мой, — ответил Петар. Полицейский, который сам ему в отцы годился, даже не усмехнулся. Верно, хороший прихожанин, проскользнула далекая мысль. — Благослови Господь твою доброту, но я обойдусь. Отдайте лучше тому человеку.

— В том человеке спиртного в избытке, еще хороший ром на него переводить, — пробурчал полицейский, мельком обернувшись на утробные звуки сзади. — Пейте, святой отец. Мой духовник говорит, что пост не касается тех, кто в пути и в болезни, а у вас сейчас и то, и другое. Бог простит.

— Молитва и пост нужны не Богу, а нам самим, — снова отказался Петар. И вдруг встревожился: — Куда вы меня везете?

— В госпиталь, конечно, — удивился полицейский. — После вашего купания инфлюэнцу подхватить или болотную лихорадку какую — проще, чем краба обогнать.

— Нет! Отвезите меня к пристани у собора, сделайте милость. Мне обязательно нужно там быть.

Полицейский набрал воздуха, чтобы возразить, но Петар посмотрел ему прямо в глаза. Тот выразительно покачал головой, но крикнул:

— Дэнни, разворачивай: святой отец требует к собору! — поколебавшись, забрал чашку и отодвинулся. Добавил напоследок: — У вас на голове дрянь какая-то из канала. Помочь вам убрать?

— Нет-нет, я сам, спасибо. — Ионит пошарил рукой по мокрым волосам и прямо с тонзуры снял полусгнившую ветку водоросли. Поглядел на нее, в уме что-то забрезжило. Провел по макушке еще, для верности перегнулся через борт катерка и помотал головой.

Вода, расходящаяся волнами от катерка, была совсем нестрашной. Там никто не скрывался, не манил, не грозил. Обычная вода — такая же, как в миске с супом или чашке. Только грязная.

Петар отвел взгляд — вода не держала его больше. Посмотрел на ладонь с веткой водоросли. И пробормотал:

— «Объяли меня воды до души моей, бездна заключила меня, морскою травою обвита была голова моя».

— Что, святой отец? — спросил седоусый. Ионит сказал уже громче, перебивая шум мотора:

— «Когда изнемогла во мне душа моя, я вспомнил о Господе, и молитва моя дошла до Тебя, до храма святого Твоего». — Перекрестился и пояснил озадаченному полицейскому: — Это из книги святого пророка Ионы. Я, как и он, благодарю Господа за свое спасение.

— Понятно, — отозвался мало что понявший собеседник. — Вот она, соборная пристань. Святой отец… вы возьмите, пожалуй, мое пальто. То, что на вас надето.

— Спаси вас Господь, — отозвался молодой человек. — Как сможете, зайдите в собор, спросите диакона Петара — это я — или пресвитера Томаша.

Шагнул из катерка на пристань и заторопился в собор. По следам его тянулась дорожка из капель, священнические одежды хлюпали водой.

Дядя Томаш сидел над грудой бумаг, делая пометки в толстой книге.

— Петар… — начал неодобрительно. Потом рассмотрел чужое пальто, капающую из-под него воду и схватился за голову: — Что случилось, мальчик мой?!

— Дядя, мне бы п-переодеться в сух-хое и с-согреться к-как-нибудь, — в теплом помещении Петара охватила запоздалая дрожь.

— Конечно, конечно… Эй, кто-нибудь, Иона вас забери! — открыв дверь, рявкнул Томаш в коридор. Отдал распоряжения подбежавшим служкам, сам достал из шкафчика запасной комплект белья и вручил племяннику:

— Переодевайся… Великовато, конечно, будет, но хоть сухое. Говорил я тебе, перебирайся жить в орденские кельи, сейчас бы забот не было.

— Мама, — напомнил Петар, с наслаждением скидывая мокрое.

— Марженка, да, да, — отозвался дядя мрачно. — Ничего, подобрали бы компаньонку из неболтливых… Так, выпей-ка вина, — за спиной Петара звякнуло и забулькало. — Освященное, из личных запасов. И рассказывай живо, что произошло!

Томаш слушал не прерывая, только передал племяннику принесенную служкой новую сутану и отослал того прочь. В конце рассказа уточнил:

— Значит, ты спас утопающего и теперь Божьей милостью уже не боишься открытой воды?

— «К Господу воззвал я в скорби моей, — и Он услышал меня», — покачал головой Петар, цитируя памятную каждому иониту книгу пророка. — «Из чрева преисподней я возопил, — Ты услышал голос мой».

— Конечно, конечно, уверовавшего Господь из чрева кита добудет, — сказал отвлеченно дядя Томаш. Пальцы его словно играли органную фугу на заваленном бумагами столе. — Петрачек, так ведь это чудо! — воскликнул он с жаром.

Петар вздрогнул.

— Да, дядя, я и сам так…

Пресвитер перебил его:

— И как удачно! Сегодня совет, и я еще могу устроить, чтобы тебя взяли на Большую Бойню!

— Большую Бойню?!

— Ну да, конечно, конечно, Иона тебя забери! Это чудо открыло перед тобой все дороги! Хорошо справишься — станешь викарием, а там и до приходского настоятеля недалеко, уж я расстараюсь… — Выцветшие голубые глаза Томаша горели вдохновением, кольцо присоленных временем сивых волос словно вздыбилось вокруг тонзуры. — Согрелся, обсох? Все, иди, иди — будешь паству исповедовать, а после обеда сам епископ исповедует тебя, я договорюсь… Иди, сказал я тебе!

И так же, как недавно мать, вытолкал Петара за дверь кельи, не обращая внимания на недоумение племянника. Разве что сам не закрылся внутри, а поспешил по коридору прочь. Молодой человек проводил взглядом солидную фигуру дядюшки, сказал тихо:

— «И было слово Господне к Ионе: Встань и иди в Ниневию — город великий и проповедуй в нем, ибо злодеяния его дошли до Меня».

* * *

Утренняя месса уже закончилась, прихожан в соборе осталось немного. Десятки свечей горели на поставцах, придавая высокому собору подобие уюта. Живые отблески огоньков делали теплее синие и зеленые лучи света, падающего через витражи.

Собор строили монументальным и аскетичным одновременно. Длинные ряды скамей для прихожан пустовали; на кафедре проповедника, с учетом специфики ордена выполненной в виде носа корабля, сейчас тоже никого не было. Скульпторы постарались: корабль как бы продолжался на левую стену собора, на нем стояли бронзовые мореплаватели — те, что везли Иону и спаслись из шторма, отдавшись на волю Господа. Были изваяны мореплаватели почти в человеческий рост, на лицах их застыли разные выражения — от скорби по Ионе до радости избавления от бури.

Впрочем, мало кто смотрел статуям в лица. На уровень голов молящихся приходились колени. Глянцевые, блестящие, куда ярче лиц. Вот и сейчас несколько женщин бормотали молитвы с просьбами о заступничестве, крестились, утирая слезы, и полировали бронзовые колени прикосновениями губ и лбов.

Не иначе, матери и жены тех, кого ждет завтра Большая Бойня. На правую сторону храма они старались не смотреть.

Там во всю стену по нарисованному бурному морю плыл гигантский деревянный кит. Изо рта его выглядывал Иона, держа в руке свиток с заветом Божьим, а на боку кита тускло переливались бронзовые таблички. Каждая табличка — имя погибшего в море, а то и не одно.

Была в подбрюшье кита и табличка с именами отца и братьев Петара. Сам прибивал. Мать тогда, пятнадцать лет назад, ходила в собор дважды в день: на утреннюю службу и вечернюю. Ставила свечи, подступала к киту — и гладила, гладила эту табличку…

Так прошло девять дней после смерти, минуло сорок. На сорок первый Петар проснулся от звуков беседы. Это было странно: он уже привык, что мать в это время в церкви, а тут не только дома, но и разговаривает с кем-то едва ли не весело!

Марша сидела в кресле, полузакрыв глаза, и с улыбкой с кем-то беседовала. До Петара донеслось:

— А я-то как рада снова тебя слышать, коханый мой! Все глаза выплакала, думала, что навсегда вас с мальчиками потеряла… Мальчики ведь тоже с тобой? Ничего, с ними я позже перемолвлюсь, сейчас ты со мной поговори. А, вот и Петрачек поднялся! Петар, к нам вернулись твои отец и братья!..

С тех самых пор, все пятнадцать лет, мать говорила с незримыми и неслышимыми собеседниками. Рассказывала им обо всех делах, получала какие-то ответы. Предсказывала погоду…

В церкви молились за нее ежедневно. Трижды дядя Томаш мольбами и угрозами заставлял ее пройти обряд изгнания бесов. Она подчинялась, после три дня тихо плакала, затем вновь веселела: собеседники возвращались. Когда брат явился уговаривать Маршу на четвертый раз, вмешался ставший подростком Петар:

— Это не бесы, дядя. Мама просто больна, сильно больна… Что бы это ни было — она сама этого хочет, сама призывает и удерживает. Не мучай ее больше.

— Конечно, конечно! Предлагаешь ничего не делать для ее спасения, Иона тебя забери?! — выкрикнул Томаш.

— Невозможно спасти того, кто не желает спасения, дядюшка, — тихо возразил Петар. — Все, что мы можем сделать, — молиться за нее и вести праведную жизнь. Определи меня в семинарию, я стану священником.

Томаш почесал в затылке, прикинул что-то — и крепко обнял племянника:

— Станешь мне достойной сменой, Петрачек.

У исповедальных кабинок неловко маялись несколько человек, ожидая очереди. Две кабинки стояли пустыми: не нашлось свободных исповедников. Обычно столько и не нужно было, но забот перед Большой Бойней хватало всем. Петар сделал приглашающий жест и прошел на священническую половину исповедальни.

— Грешен, падре: воровал, тунеядствовал, обманывал людей…

— Грешна, святой отец: ленилась, гневалась, таила зло против домашних…

— Грешил прелюбо… тьфу, сожри кит… соседская женка опять завлекала, не устоял…

— Пост не блюду, отче, сил не нахожу устоять перед вкусненьким да пивком запить…

Ежедневно проходили через Петара всевозможные грехи человеческие; ионит свидетельствовал о них перед Богом, назначая кающимся искупление и прощая именем Господа. Случалось все, Господь милосердный мог простить даже убийства. Но приметил Петар: в последнее время все чаще говорили ему о голосах китов.

Крики китов настигали людей на дружеской пирушке и за работой, в ночи и средь бела дня. Услышав тоскливый рев или исполненный непонятного смысла щебет с посвистыванием, человек бросал обед, не в силах проглотить нового куска, и не мог довершить супружеских ласк. Рассказывать родным о причине странного поведения, как правило, опасались: крики китов в голове прочно связывались с безумием.

И не в одних сомских бобах было дело. Петар знал, что многие в испуге бросали «сомку» после первого же раза, но киты и после этого продолжали тревожить людей. Вместе с тем жаловались на «китов в голове» и прихожане, утверждавшие, что никогда синего дурмана не пробовали.

После исповеди, исполнения эпитимьи и причастия становилось легче. Но молодой священник не собирался благодарить китов за обращение прихожан к праведности: сомнений у паствы хватало. Кетополис быстро, словно днище корабля ракушками и водорослями, обрастал сектами «китовослышащих». Там утверждали, что океанские голоса в голове — суть особое знание для избранных…

До полудня о криках китов рассказали двое.

После пришел дядюшка Томаш и велел отправляться к самому епископу: тот исповедал своих ионитов без всякой перегородки, лицом к лицу.

— Грешен перед Господом и людьми… праздными мыслями, суесловием… сыновней непочтительностью…

Каменный пол холодил колени даже сквозь священническое одеяние. Петар перечислял свои грехи, чувствуя на склоненной голове пристальный взгляд епископа, словно тяжелую ладонь. Вместе с тем казалось отчего-то, что епископ его не слушает, думая о другом.

— Расскажи, сын мой, что случилось утром. Верно ли говорит пресвитер Томаш, что ты спас человека Божьим именем?

Петар вновь пересказал всю историю.

— Ну что же, — повторил епископ задумчиво, — стало быть, открытая вода тебя уже не страшит? Возблагодарим Господа за избавление от напасти…

Перекрестился, произнес формулу отпущения грехов, причастил собственноручно. Петар приложился губами к крупному сапфиру на епископском перстне и встал.

— Обязанности ионита на корабле знаешь твердо? Если нет, иди читай устав, — обыденно велел епископ.

— Но я, Ваше святейшество…

— Никаких «но», сын мой. Через час можешь пойти в трапезную, после возвращайся к пастве в исповедальню до вечерней мессы. К ночи будь на совете. И пусть идет следующий!

Читать устав Петар не пошел. Подумал, не дойти ли вместо трапезной до матери, но в самом соборе его остановил худой прихожанин в обтрепанной одежде:

— Помогите советом, святой отец…

Петар с едва слышным вздохом указал кивком на пустующую кабинку.

— Так и приходится трудиться то здесь то там — иной раз не день и не два пробегаешь, пока пару угрешек домой принесешь… — бубнил тоскливый голос за перегородкой. — А у меня ведь дети малые, и все жрать хотят, нашел отец работу или нет… И вот сосед работу предлагает. — Голос замер в ожидании.

— Что за работа, сын мой? — спросил ионит.

— В разделочную артель, святой отец.

— Так в этом ничего богопротивного нет. Что тебя смущает?

— Там надо… руки переделывать, святой отец. У соседа моего ножи в пальцах и еще чего-то; он пальцы во все стороны выгибать может. А денег много обещает… Дети жрать хотят… — прихожанин затих.

— А китов твой сосед, часом, не слышит? — спросил осторожно Петар, проверяя догадку.

— Он приходил сюда? — заволновался бедняк. — Откуда вы знаете, святой отец?

— Я не знаю твоего соседа.

— Так-то он ничего не говорит, только бахвалится, что угрешек у него — как мальков у пристани. А раз напился и давай рыдать, что киты его мучают, трубят в голове… Неужели от этого?!

— Механическая вивисекция — это грех, большой грех перед Богом, — Петар пояснял свои мысли не столько даже прихожанину, сколько себе самому. — Человек отступает от заповедей, продавая своего Бога и заветы его. Механизация человека — дьяволово изобретение. Содом и Гоморра, отступившие от Господа нашего, были уничтожены. И если жители Кетополиса будут упорствовать во грехе — город ждет страшная участь. Голоса китов суть предупреждение для грешников… Вот и думай, сын мой.

— Значит, если Большая Бойня пройдет успешно — голоса китов исчезнут?! Спасибо, святой отец! — раздалось из-за перегородки радостное.

— Да нет же! — воскликнул Петар. — Киты не виноваты, они всего лишь воплощение гласа Божьего. Определится все не числом убитых китов, а мерой грехов наших… Ты спросил у меня совета, и я отвечу тебе: наверное, есть смысл пожертвовать благосостоянием ради спасения. Помнишь ли, как говорил пророк Иона, которого Господь вырвал из самого чрева кита: «Чтущие суетных и ложных богов оставили Милосердного своего, а я голосом хвалы принесу Тебе жертву, что обещал, исполню. У Господа спасение!»

Прихожанин молчал.

— Сын мой, слышишь ли?!

Петар заглянул за перегородку — исповедальня была пуста.

Вкуса еды в трапезной Петар не запомнил. Приняв еще пять исповедей, с ужасом понял, что отвечает механически — не от души, а значит, не от Бога. Всего лишь привычно реагируя на ключевые слова.

Слова «киты» среди них не было. Но ионит только об этом и думал.

Верно, поэтому, когда из-за решетки донесся задыхающийся шепот молодой дамы, Петар растерялся. Она была взволнована, у нее было горе. И говорить о нем она была не в состоянии. Казалось, горе не может найти выход, пока не выношено, — в точности, как у самого Петара, в котором зрело к ночному совету зерно гнева.

— Простите, святой отец, я… не могу сейчас, — и зашуршала юбками, застучали каблучки, торопясь прочь.

— Сударыня, постойте! — окликнул ее Петар, покинув свою половину исповедальни.

Дама не обернулась, но замерла. И он спросил то, чего не мог не спросить:

— Вы слышите китов?

Ее резкий хохот, не похожий на женский, заставил ионита отвернуться. И взгляд наткнулся на двоих священников, стоявших рядом. Один, постарше, глядел на него с холодным любопытством. Другой, совсем молодой, — с откровенной ненавистью.

Первого, италийской наружности, с резкими и страстными чертами, Петар помнил. Он был настоятелем одного из храмов Кетополиса; кажется, звали его дон Марчелло. Лицо второго ничего ему не говорило — кроме того, что по непонятной причине тот испытывает к Петару чувства отнюдь не дружеские.

— Что-то случилось, братья? — поколебавшись, спросил Петар. Те переглянулись.

— Ничего, брат, — ядовито прошипел тот, что помоложе. Дон Марчелло со странной усмешкой похлопал своего спутника по плечу, направляя к выходу. Тот повиновался, но кинул злобно:

— Только помни, что совет-то еще не состоялся!..

Запах ладана и смирны должен был наводить на благочестивый лад. Потрескивали большие свечи, тускло освещая необъятную внутренность собора. Из темноты под сводом проглядывали резные кальмары, в слабых отблесках словно шевеля щупальцами. Петар впервые приметил, что собор ночью напоминает смыкающуюся вверху толщу воды.

Все скамьи для прихожан были заняты сейчас ионитами, приглашенными на совет ордена. Дядя Томаш сидел в первом ряду, Петар — на втором, с беспокойством чувствуя злобный взгляд откуда-то из массы иссиня-черных сутан.

— Небольшое дополнение к последнему нашему вопросу, братие, — благодушно прогудел с кафедры епископ. — Нужно подать голоса в пользу или против замены одного из ионитов, отправляющихся утром с флотом. Пресвитер Томаш настаивает на срочной замене брата Мигеля, что служит в Ионе-Кита-Прощающем, на диакона Петара из кафедрального собора. Пресвитер Томаш, прошу вас изложить обстоятельства.

— Я, братие, не буду плести перед вами кружево словес, как могут некоторые, — дядюшка Томаш встал и повернулся лицом ко всем ионитам, не упустив случая метнуть насмешку в чей-то адрес. — Скажу просто: по возрасту и положению диакону Петару давно пора выполнять обязанности ионита в ежегодном паломничестве на борту корабля. И вот беда, преследовавшая диакона, по Божьей воле благополучно разрешилась. Составляя списки отправляющихся с флотом, мы, конечно, не могли такого предполагать. И кто же, кроме самого брата Мигеля, виновен в том, что накануне выхода в море — в строжайший для ионитов пост, братие, да, да! — он решил полакомиться рыбкой?…

Томаш развел руками. Вся его коренастая фигура выражала торжествующее недоумение.

— Могу я сказать слово в свою защиту? — прозвучал резкий голос из гущи ионитов. Поднялся тот самый молодой священник, который проявлял к Петару непонятную неприязнь. — Прежде всего, это была не рыба, а китовья печенка. Затем, мой духовный наставник, дон Марчелло, отпустил мне все грехи, наложив подобающую эпитимию.

Дон Марчелло уже воздвигся в первом ряду укоризненной статуей.

— Что, собственно, происходит здесь, братие? — обратился он к ионитам, нарочито не обращая внимания на дядюшку Томаша. — Пресвитер решил оказать протекцию своему племяннику и двигает его вверх всеми правдами и неправдами. Я говорю «неправдами», братие, потому что никто не знает доподлинно, что за беда имелась у диакона Петара и почему она исчезла… столь неожиданно и кстати.

Епископ движением руки остановил набычившегося пресвитера:

— Здесь не может быть никаких сомнений, я лично исповедал диакона Петара.

— … и при чем здесь рыба, братие? — нимало не растерявшись, дон Марчелло плавно перешел к другой теме. — Да, брат Мигель отведал китовьей печенки, чтобы поддержать свои силы перед паломничеством… Но разве кит — рыба?! Даже детская считалка, которую знает в Кето каждый ребенок, говорит, — дон Марчелло поднял палец, отбивая ритм: — «Кит — не рыба, это Зверь! Ты уж этому поверь!»

— С точки зрения устава ордена, разницы здесь нет, — упер дядя Томаш руки в бока. — Мы не едим ни рыбы, ни — тем паче! — китятины, чтобы почтить страдания пророка Ионы в китовьем чреве. На мой взгляд, достойной эпитимией за такое прегрешение против устава и духа — да, да, духа ордена! — может стать только отказ в паломничестве.

— С точки зрения устава, разницы, может, и нет, — дон Марчелло не собирался сдаваться. — Но есть с точки зрения истины. Если пресвитер погрешил против истины в одном — наверное, может погрешить и в другом?! Достоин ли выполнять столь важную миссию, как охрана душ наших доблестных моряков, этот человек?! — Длинная тень от указующего перста дона Марчелло уткнулась Петару в грудь. — Я не знаю, как он принимает исповеди, однако свидетельствую, братие, что своими глазами видел сегодня, как прихожанка вырвалась из его исповедальни, словно он… оскорблял ее, и, спотыкаясь, покинула собор!

— И я свидетельствую! — оживился в задних рядах брат Мигель. — Дама убегала от него, а он догонял ее, выкрикивая: «Слышите ли вы китов?!» — передразнил южанин.

— Конечно, конечно, — нарушитель устава ордена будет нам наилучший свидетель! — Даже неровный свет свечей не мог скрыть, как побагровело лицо дяди Томаша.

— Пусть скажет за себя диакон Петар, — предложил епископ.

Петар встал. Настал момент, когда он должен был рассказать, к чему пришел за сегодняшний долгий день, но собраться с мыслями было сложно.

— У прихожанки было сильное горе, о котором она так и не решилась мне поведать, — произнес он бесцветно.

— И при чем же здесь киты, достопочтенный диакон? — с сарказмом приподнял брови дон Марчелло.

— Киты при том, что я собираюсь сказать всем вам, братие, — нескладно ответил Петар. — Епископ, пресвитер, спасибо вам за доверие… И вы, дон Марчелло, не старайтесь о вашем… воспитаннике — я отклоняю предложение плыть с эскадрой.

— Слышите — он сам признал, что недостоин! — воскликнул брат Мигель ликующе. На дядю Петар пытался не смотреть.

— Я не признавал ничего такого, брат Мигель. Напротив, я хочу остаться в Кетополисе, потому что сейчас иониты важнее здесь, в городе, чем на флоте. И я прошу совет прислушаться к моим словам и сделать верные выводы.

Краем глаза он видел, как обмениваются жестами дядюшка Томаш и епископ. Голос главы ордена прогудел:

— Если вы уверены, — многозначительная пауза, — уверены, что знаете что-то, чего мы не учли — говорите, диакон, мы слушаем.

— Наш орден действует во имя святого пророка Ионы, — начал Петар. — Мореходы чтут нас, надеясь, что покровительство святого поможет им спастись на море, и мы их поддерживаем в этой мысли… Но вспомните, братие, ведь каждый из нас знает книгу пророка наизусть: спасение Ионы из чрева кита есть лишь часть истории. За что кит поглотил Иону? За то, что тот не хотел проповедовать в Ниневии, что город погряз в грехах и подлежит разрушению! И когда освободил кит святого, то «встал Иона и пошел в Ниневию, по слову Господню; Ниневия же была город великий у Бога, на три дня ходьбы»… Пошел проповедовать о грехах, братие! А не стал благословлять на убийство китов, как это делаем мы с вами, зовясь его именем!..

— Вы что же, осуждаете уничтожение китов, диакон? — выкрикнул кто-то среди поднявшегося ропота.

— Братие, ведь это Господь повелел киту сначала проглотить Иону, потом извергнуть на сушу! Киты — всего лишь орудие Господне! Наверняка не один только я, а многие из вас слышали на исповедях, как говорят о голосах китов в голове закоснелые грешники! — Петару пришлось повысить тон. — Голоса китов — это предупреждение о конце, грозящем городу грешников, в который превратился Кетополис! И уничтожать китов, грозящих Кетополису, — то же самое, что пытаться уничтожить архангела Гавриила, трубящего конец света!

— Да он, никак, начитался запрещенных графических романов! — не сдержал смешка дон Марчелло. — Помните брата Тибо Роббса? Он ведь перед самоубийством, прости Господь его грешную душу, стихи оставил, там тоже про китов было… Сейчас припомню… Вот: «Да возрадуется Андрей с Китом, в одеяниях синего цвета, который есть сочетание неповоротливости и проворства. Ибо они обращают против меня свое железо гарпунное, потому что я беззащитнее прочих. Да возрадуется Иаков младший с Трескою, принесшей денежку Иисусу и Петру. Ибо из глаз Божьих падают сети, уловляющие людей к их спасению…»

— Однако, как хорошо ты знаешь стихи бедняги Роббса! — вскричал дядя Томаш. — Видать, за душу взяли?!

— Прекратите! — голос епископа напоминал судовой колокол. Спорщики притихли. — Сын мой, — без всякой теплоты спросил епископ у Петара, — понимаешь ли, что твои слова напоминают ересь?

— Я не сказал ничего, что выходило бы за рамки Святого Писания, владыко. Даже сверх того, что содержится в книге Ионы…

— Что же ты сравниваешь Кетополис с Ниневией? И говоришь ордену, чтобы он сражался не с морским злом, но с человеческим?

— «И увидел Бог дела их, что они обратились от злого пути своего, и пожалел Бог о бедствии, о котором сказал, что наведет на них, и не навел», — процитировал Петар книгу Ионы.

— Но какой ценой пожалел Бог жителей Ниневии? — Гулкий голос епископа уверенно заполнял собор; разве что хора не хватало, чтобы почувствовать себя на торжественной литургии. — «Чтобы ни люди, ни скот, ни волы, ни овцы ничего не ели, не ходили на пастбище и воды не пили, и чтобы покрыты были вретищем люди и скот и крепко вопияли к Богу, и чтобы каждый обратился от злого пути своего и от насилия рук своих». Но сколько язычников живет в Кетополисе? Сколько изменили человеческой природе, переделывая себя? Возможно ли всеобщее раскаяние?!

— Если хоть некоторые раскаются… О, если бы мы с вами, братие, бросили все силы на раскаяние грешников!.. — произнес Петар умоляюще. — Ведь сказал Господь Ионе: «Мне ли не пожалеть Ниневии, города великого, в котором более ста двадцати тысяч человек, не умеющих отличить правой руки от левой?» А в Кетополисе почти миллион населения! Мы должны спасать людей, а не потворствовать бойне!

— Он, верно, воображает себя новым Ионой! — вознес руки к небу дон Марчелло. — Не слишком ли много ты взял на себя, брат?!

— Не слишком. Ведь даже ослица заговорила однажды, чтобы остановить безумие Валаама, — Петар держался из последних сил, — отчего же человеку не говорить по велению Божьему.

— Чье же безумие должны остановить твои разговоры, брат?!

— Ты слышал глас Божий, сын мой? — перебил дона Марчелло епископ.

— Нет. Но я уверен, что, исцелившись от своего страха, получил Божье знамение…

— Неисповедимы пути Господни, — сказал епископ сухо. — Не думаю, что Он открыл их тебе, сын мой. Мы выслушали тебя достаточно; покинь совет, чтобы мы могли вынести свое решение.

На улице падали медленные, пушистые снежинки, искрясь голубым в свете фонарей. Петар спустился по ступеням собора, оставляя первые следы на нетронутом снегу. Поднял глаза: город бросал на темное небо розовые отблески. Маленьким Петар думал, что если внимательно смотреть в небо, то можно увидеть Бога…

Ионит зажмурился. Снежинки трогали его лицо и таяли от человеческого тепла. Хотелось стоять так вечно. Выплыли из памяти слова матери: «Возможно даже, что и снег… Отец и братья передают, не бойся — уж тебя Он сохранит».

Всякому пророку нелегко. Особенно если он пророчит гибель.

Двери собора за его спиной распахнулись: иониты выходили с совета. Кит открыл свое чрево и выпустил добычу. Поток иссиня-черных сутан плыл на волю, огибая Петара. «А если правда, братие?» «Епископ же сказал…»

— Говорил я, что не будет по-твоему? — раздался рядом почти веселый голос. Петар так и не открыл глаз.

— Уйми гордыню, Мигель, — голос дона Марчелло был странно серьезным. — Грешно издеваться над побежденным. Господь справедлив, каждому даст свое… Иди, Мигель. Иди, говорю тебе!..

После паузы дон Марчелло произнес негромко:

— Я не враг лично вам, диакон. Все мы когда-то были молоды и нетерпимы… Странно только, что пресвитер не смог объяснить вам простого. Если церковь Кетополиса будет слишком строга к мелким грехам, то люди станут бояться церкви. Вы требуете губительного для ордена. Ведь человек слаб, ему трудно выбирать между завтрашним спасением и соблазнами дня нынешнего, которыми так изобилует наш славный Кето… Нельзя спасать насилием, поэтому мы должны быть мягки.

— Раньше я и сам так думал, дон Марчелло, — Петар говорил медленно, по-прежнему наслаждаясь прикосновением снежинок к закрытым глазам. — Но если только можете, поверьте мне: еще совсем немного, и Кетополис будет уже не спасти. Ни силой, ни снисхождением…

Разочарованный вздох, и снег заскрипел под быстрыми шагами. Потом кто-то медленно и тяжко подошел с другой стороны. «Как легко, оказывается, по одним только звукам угадывать настроение», — удивился Петар отстранению.

— Ты не едешь в паломничество, — сказал в левое ухо дядюшка Томаш. — И права читать проповеди и принимать исповеди ты лишен. Но остаешься в чине диакона, под мое поручительство. И не спрашивай, чего мне это стоило…

Петар не спросил.

— Хватило же ума наговорить всякого, — голос пресвитера был пропитан горечью. — Почему со мной сначала не посоветовался, Иона тебя забери?!

— Простите, дядюшка. — Петар открыл, наконец, глаза, повернулся к Томашу и крепко обнял его. — Простите мне, ради Господа.

Выпустил пресвитера, так и не ответившего на объятия, и пошел на огни и шум музыки.

* * *

Запах пороха мешается с ароматами дурмана: сладкими, запретными. Треск хлопушек, яркие огни, веселье, смех. Бумажные цветные киты, реющие над радостной толпой; улыбающиеся желтые лица с раскосыми глазами.

— Покайтесь, люди, иначе Кетополис падет! Отрекитесь от грехов, оставьте ложных богов, просите прощения у Господа единого!

Смеются, машут руками, суют длинную курящуюся трубку, какие-то сладости, лопочут невнятно.

— Не время праздновать, время каяться! Молите милости у Господа!

Ветер усилился, снег превратился в мокрую крупу, хлещет по замерзшей голове — новую форменную шляпу иониту так и не выдали. Петар судорожно стряхивает холодную мокрую массу с тонзуры; кто-то тут же заботливо надевает на него шутовской колпак; священник с негодованием сбрасывает его.

— Покаемся! Господь милостив, он простит!

Мимо едут странные, изукрашенные резьбой повозки; на одной из них водрузили череп кита, и совсем не сиамского вида толстяк ритмично машет руками, словно дирижируя толпой. Пир во время чумы! Петар делает попытку пробиться, чтобы вразумить хотя бы этих, европейской крови людей, но не может ни раздвинуть странно взволнованную толпу, ни перекричать зычного толстяка, голосящего что-то о кальмарах. Еще немного, и повозка скрывается за поворотом.

— Покайтесь, жители Кетополиса, если вам дороги ваши жизни и ваш город! Спасемся сами, спасем родных и близких!

Мелькают дьявольски раскрашенные лица, в которых человеческого, кажется, — одни глаза, и те затуманены страшным весельем. С разных сторон Петара толкают то туда, то сюда, дергают за сутану, вытесняют из праздничного шествия в какие-то проулки; он возвращается вновь.

— Покаемся, люди…

Небо оглушительно грохочет цветными разрывами, толпа ревет и ликует. Мир для Петара окончательно превращается в дикую карусель из сумасшедшего сна. Мелькающие лица сливаются в кривые рожи, Петара тошнит, но остановиться уже невозможно. Его несет по Пуэбло-Сиаму, по мостам через каналы, по старому городу…

— Покаемся…

— Святой отец, что вы здесь делаете?! Не место, не время…

— Покаемся…

— Пошел отсюда, падре, не порти праздник…

— Покаемся…

— Не трожь его, священник все-таки, пусть идет…

— Покаемся…

— Да он ненормальный!

— Покаемся…

— Вот вам на нужды церкви, от щедрот, молитесь за нас — а сейчас уходите…

— Покаемся…

Когда снег закончился — Петар словно очнулся. Ноги гудели, будто вивисекторы заменили их на чугунные, голова раскалывалась. Он был в безлюдном месте где-то на берегу канала; ущербная луна хвастливо смотрелась в воду, которая плескала о пристань внизу. Газовый фонарь освещал скопище лодок.

С покаянием ничего не вышло. Кетополис, вопреки примеру Ниневии, не спешил отрекаться от грехов. Продолжить завтра свои безнадежные хождения? Петар оперся о парапет и задумался.

— Эй, кто там?! — в маленькой будке у пристани скрипнула дверь, на пороге показался силуэт здоровенного мужчины с ружьем. — Празднуешь, ну и празднуй себе — проходи дальше, не задерживайся!

Петар выпрямился и побрел дальше.

— Святой отец? Извините, ежели что, — пробурчал лодочник, разглядев сутану.

Ионит внезапно остановился и обернулся к лодочнику:

— Скажите, сударь… А нет ли у вас свободной лодки?

— За деньги все найдется, — пожал тот плечами.

Петар припомнил: «Вот вам на нужды церкви», пошарил во вшитом в рукав кармане. Там зашуршали несколько ассигнаций.

— Мне нужна лодка… какая-нибудь понадежнее… и небольшой запас еды. Этого хватит?

— Спускайтесь сюда.

Через четверть часа Петар, обогревшийся в будке лодочника, ступил в покачивающуюся паровую джонку. В небольшой мешок, который сунул ему лодочник, он не стал и заглядывать. Выслушал объяснения, как управлять рулем и машиной, и сказал невпопад:

— Вы, сударь, все-таки сходите покаяться. Я не Иона, не бегу от бед, а сам иду к китам — но вдруг у меня и в море ничего не выйдет… Право, покайтесь. Господь простит.

Лодочник иронически посмотрел, как джонку дергает то в одну, то в другую сторону, покрутил пальцем у виска и вернулся в свою будку. Ход у джонки, наконец, выровнялся, и она пошла к устью канала, в море.

На востоке забрезжил рассвет.

ЧАСТЬ III. ПОТЕРИ И НАХОДКИ

КЛУБ БОЛТУНОВ: ИСТОРИЯ ПУТЕШЕСТВЕННИКА

Глава первая,

в которой происходит мимолетное знакомство с городом

Светать начало только в восьмом часу, словно повинуясь колокольчику стюарда, наконец-то возвестившему о скором прибытии. Звонок был вялый, как и сам звонарь, прохрапевший всю ночь в подсобке в компании двух стройных длинноногих табуретов. На гондолу они попали давно, но никто не мог вспомнить, с какой целью. Быть может, их использовали в качестве стремянок, чтобы добираться до высоких полок; либо продавали на них отдельные билеты тем, кому не досталось стандартных мест; либо один из рассеянных пассажиров, имевший на табуреты свои, далеко идущие планы, оставил их на произвол судьбы в темном багажном помещении, откуда беспризорников извлекли и доставили в местное бюро находок. Тем не менее факт остается фактом: альянс стюарда и табуретов не принес окружающим никакой практической пользы.

Заслышав долгожданные звуки, Жак-Луи Пельша — почтенного вида господин в слегка помятом во время полета полосатом костюме и лакированных черных ботинках — с нарочитой неспешностью поднялся с кровати, где провел три дивных часа в безуспешной попытке выяснить, кто все-таки убил бедную мисс Бритт, а затем многих других, ни в чем не повинных мисс, мистеров и миссис, включая одного подслеповатого человечка в нелепом котелке, но лишь обнаружил, что придется дожидаться выхода следующего тома. Поднявшись, он потушил лампу — стеклянный колпак в момент почернел, будто покрылся слоем копоти; каюту накрыло мягким ворсистым пледом, только под дверью виднелась дрожащая полоска цвета переваренной кукурузы. Пельша добрался на ощупь до стула и аккуратно сел.

«Что же меня так колотит? — подумал он. — Хоть свидание и первое, женщине в нем роли не предоставлено. Тем не менее эффект весьма схожий».

Колокольчик далеко за дверью издал финальное ля. На переднем плане вновь оказались глухо работающие винты и поскрипывание гондолы, в какой-то момент переставшие быть просто фоном, как перестает быть фоном спокойное тиканье часов, когда ожидание затягивается.

Пельша открыл шторку, зажмурился от света. За иллюминатором — сквозь чернильное пятно обращенного в бегство кальмара — неспешно просачивалось ясное дневное небо. Тускневшие на глазах звезды казались брызгами серебристой краски, которые впитывались во влажную ткань, не оставляя разводов. А далеко внизу, усыпанный дрожащими огоньками, виднелся берег долгожданного острова.

Дирижабль уверенно плыл навстречу пробуждающемуся городу.

Раздался громкий протяжный зевок, полный мучения вздох и, наконец, легкое покашливание, увенчавшееся тихим «м-да».

— Уже прилетели? — сипловатый голос Данедина вывел Пельша из оцепенения. — Надеюсь, я не все проспал? Сколько сейчас?

— Четверть девятого, — с некоторой заминкой ответил Пельша; он провел рукой по иллюминатору, прислонил холодную ладонь ко лбу. — Уф, что-то я разволновался.

— Поберегите нервы, Жак, — Данедин сел на кровати, зажег лампу и принялся ловить ногой туфель. — Иначе через десять минут придется упрашивать стюарда оттащить ваше тело в багажное отделение. Избавьте меня от лишних хлопот.

— Я постараюсь. — Пельша убрал ладонь. — Однако обещать с моей стороны было бы опрометчиво. Сами понимаете — возраст, он причина всему.

— Мои поздравления, дорогой Жак, вы начинаете шутить! — воскликнул Данедин, подаваясь вперед. — Пока довольно мрачно, но с годами это пройдет. Так же учатся сочинять стихи: поначалу выходит отвратительно, затем привыкаешь.

— Честно признаться, я не думал шутить, — взгляд Пельша стал укоризненным. — С моими приступами уверенным нельзя быть ни в чем. В минуты сильного волнения — в силу каких-то особенностей организма — начинается ужасный кашель, переходящий иногда в удушье.

— Настоятельно вам советую посетить врача, — Данедин на секунду задумался. — В Кетополисе у меня есть хорошие знакомства, если хотите…

— Благодарю, Фредерик, я уже пытался излечить свою болезнь, — поспешно ответил Пельша. — Это бесполезно.

— Учтите, я предлагал, — и с видом человека, чья совесть теперь абсолютно чиста, он взялся за поиски второго туфля.

Являясь почетным членом парижского «Клуба болтунов», большим знатоком Кетополиса, а также человеком, незаменимым практически во всем, Данедин за свои тридцать лет и сорок семь дней успел побывать во всех уголках мира и, похоже, неким образом там наследить, потому что узнавали его повсеместно. Не всегда эти встречи проходили в атмосфере любви и согласия: одни судорожно пытались скрыться от него, при виде других аккуратно ретироваться приходилось самому Данедину, не теряя при этом достоинства, с видом гордым и невозмутимым — даже в случае погони.

Пельша довелось присутствовать на одной из таких встреч в парижском воздушном порту незадолго до посадки на дирижабль. На горизонте тогда возникла интересная пара: она — невероятной красоты мадам с вытисненной на лице холодной полуулыбкой; он — пожилой (если не сказать: очень пожилой) месье в инвалидном кресле, которое толкал перед собой толстощекий слуга с пронзительным орлиным взором. Слуга-то и заметил Данедина, пытавшегося укрыться за спиной стоявшего рядом незнакомца. Кресло сделало крутой поворот, приведя месье в сильное беспокойство. Дама поймала на себе пристальный взгляд — каменное лицо пошло трещинами — и, зацепившись ногой за невидимую преграду, с тихим возгласом повалилась на спутника. Дальнейшие события развивались по классической схеме детектива, собственно: один убегал, другие догоняли. Тогда, приняв вполне благоразумное решение, Пельша поручил носильщику везти багаж к дирижаблю. А за минуту до отправления в каюту заскочил слегка запыхавшийся, но очень довольный Данедин.

Сейчас он, окончательно справившись с поиском обуви, совершал утреннюю пробежку между двумя кроватями.

— С недавних пор, — пыхтел Данедин, — зарядка навевает неприятные мысли. Она же позволяет держать себя в хорошей форме. Отсюда вопрос: какое из трех занятий стоит забросить: конфликты, думы или зарядку? Я предпочел бы отключать голову, остальное всецело укладывается в мою жизнь.

Пельша погрузился в раздумья и хотел было ответить глубоко философски, как его внимание в очередной раз привлек иллюминатор. Красная полоса с бледно-розовыми прожилками пересекала его посередине, деля стекло на две половины: нижнюю — черную, застывшую неподвижно, и голубую верхнюю, покрытую медленно растущими белесыми потеками. Падающий из иллюминатора свет чертил на столе суженный книзу овал, и Пельша, прежде чем выглянуть наружу, положил на пятно влажную от волнения руку. В коридоре в последний раз прозвенел колокольчик.

Раскинувшийся под дирижаблем город выглядел великолепной работой мастера-миниатюриста. Дрейфующие на воде кораблики стояли со спущенными парусами и еле заметно покачивали мачтами, фигурки матросов, усердно работая швабрами, доводили крошечные палубы до зеркального блеска. Могучие броненосцы стадом в пять голов разместились в стороне. Рыбацкие лодки, подобные пестрой шелухе от семечек, качались на волнах, заполняя все видимое пространство береговой линии. Суетящиеся в порту миниатюрные грузчики с мешками и коробочками на плечах сталкивались, роняли доверенную им ношу, неслышно переругивались, грозя друг другу крошечными кулаками. Новоприбывшие пассажиры комично целовали землю. Сошедшая на берег команда перебрасывалась шуточками и беззвучно хохотала — им предстояло отвести душу после многодневного плавания.

Рядом с портом возвышалась невысокая гора — эдакое папье-маше, склеенное из кусочков черного и серого картона, которое по непонятным причинам не захотели раскрашивать. Дорожный серпантин вел к расположенным на склонах особнякам, представляющим собой скопление камня и черепицы, металлических решеток и блистающих стекол. Совершенно не верилось, что внутри этих ухоженных склепов теплится жизнь. Редкие слуги с монотонностью, могущей ввести в апатию случайного наблюдателя, подметали выложенные плиткой дорожки. Единственной допущенной вольностью, неожиданным отклонением от общего стиля, был стоявший в одном из садов высохший фонтан: повернутые друг к другу три каменных кита возлежали на панцире большой черепахи; из спин китов торчали медные трубки, с трудом различимые с высоты. Наверное, в теплые летние дни было невероятно уютно сидеть рядом на скамейке, чувствовать, как случайные капли садятся на лицо и руки, и смотреть на завораживающе спокойный океан…

На вершине горы стоял белый дворец в восточно-колониальном стиле — окруженный высоким каменным забором, держащим на расстоянии обступившие его особняки. От маршрута дирижабля дворец оставался в стороне, поэтому рассмотреть его получилось лишь в общих чертах. Огромный центральный купол, усыпанный чем-то блестящим, похоже, вспыхнул еще на восходе — от первых раскаленных солнечных лучей; с треском полыхал и разбрасывал вокруг себя снопы искр, пока дирижабль в свете оранжевых сполохов проплывал над гаванью; и теперь тлел сотнями крошечных угольков, которые волнами перекатывались по его округлым бокам. Остальные четыре купола располагались симметрично по сторонам первого, были в несколько раз меньше и выглядели не в пример скромнее старшего брата. По ним тоже гуляли искры, но как-то нехотя, без особого ажиотажа.

Пельша поймал себя на мысли, что во дворце обязательно должен стоять орган. Не меньше девяти тысяч труб, с превосходным звучанием. И там просто обязан быть просторный органный зал…

— Ну как? — с улыбкой поинтересовался Данедин. — Впечатляет, не правда ли?

Пельша ничего не ответил и лишь прижался к прохладному стеклу иллюминатора горящей от возбуждения щекой. Стекло тут же запотело, город покрылся дымовой завесой — точно при пожаре. Пельша движением руки попытался привести Кетополис в прежнее состояние, однако линии исказились, изображение поплыло, и дирижабль превратился в огромный батискаф, увлекаемый подводным течением в открытое море.

— Я вижу, вы не верите собственным глазам, — прокомментировал его действия Данедин. — Сам каждый раз не устаю восхищаться. Но, — попутчик сделал паузу, — вы еще не видели город во время праздника. Бумажные киты — это что-то. Сиамцы, куда бы их судьба ни закинула, остаются самым загадочным народом на земле.

Гopa осталась позади, и Пельша завороженно замер, глядя на возникшее из утренней дымки здание вокзала. Хрустальная Башня выглядела как на фотографиях: строение колоссальное и в то же время изящное, — но никакая фотография не в силах передать ту величавость, с какой вокзал принимал ставший вдруг совсем игрушечным дирижабль. Несколько сотен окон (безукоризненно чистых благодаря усилиям несметного числа мойщиков) ослепительно сверкали, отражая свет солнца. Основание вокзала терялось среди скопления одинаковых домиков, выглядящих на фоне этого зиккурата откровенными карликами.

Дирижабль дернулся, мучительно заскрежетал корпус, принимая на себя удар пристани. В коридоре что-то упало и под громкие причитания покатилось в сторону кормы. И пока гондола раскачивалась из стороны в сторону, ожидая, когда натянут швартовые тросы, выровняют неуклюжую махину и закрепят, что-то продолжало падать, греметь, вызывая изысканную галлийскую брань.

Раздался торопливый стук, и в дверях появилась взъерошенная голова стюарда.

— Мы прибыли, месье, — сообщил он. — Добро пожаловать в Кетополис.

Глава вторая,

в которой Пельша испытывает потрясение за потрясением, а Данедин невозмутим

Высаживались с лихорадочным нетерпением. Вернее, нетерпение проявил кто-то один, после чего началась всеобщая неразбериха. Задние пассажиры наваливались на передних, передние спотыкались о собственные чемоданы и саквояжи, растягивались на полу, висли на застывших в немой услужливости работниках вокзала — и все это невзирая на попытки стюардов сохранить порядок.

Кричать и ругаться не позволяло воспитание, поэтому пострадавшие надменно сопели, отползали в сторону, где в компании себе подобных зализывали раны.

Интеллигентного вида старичок, оказавшийся в их числе, набивал дрожащими руками трубку; стоящая возле него дама сосредоточенно поправляла парик. Данедин кивком указал на парочку и, усмехнувшись, что-то сказал, но Пельша не расслышал. От толпы он держался на почтительном расстоянии, пропуская к выходу всех желающих, в то время как его спутник ловко протиснулся меж возмущенных тел и теперь с удовольствием рассматривал их со стороны. Данедин регулярно отпускал комментарии, однако сдержанный, вполголоса, ропот легко поглощал посторонние звуки.

Тем временем неразбериха улеглась. Вступившие в союз работники вокзала и стюарды внезапно обрели утерянный было профессионализм — одни оттесняли, другие поднимали, третьи принимали багаж. Тут же подбегали носильщики, проворно грузили на тележки чемоданы (а если была необходимость, то и самих пассажиров), после чего направлялись в зал. Клиенты покорно шли за имуществом, не оборачиваясь и не вертя головами по сторонам.

Благодаря удачному стечению обстоятельств путь был расчищен, и Пельша представилась возможность освободиться из плена. Он подхватил ставший немного роднее чемодан и ринулся к спасительному трапу, где неожиданно застыл с выражением ужаса на лице. Подоспевший сзади стюард взял остолбеневшего пассажира за плечи и со словами: «Будем рады снова видеть вас на борту» — аккуратно вытолкнул с вверенной ему территории.

Пельша ничего не оставалось делать, как мелкими шажками двинуться навстречу Данедину, всеми возможными способами демонстрировавшему нетерпение. Вниз Пельша старался не смотреть — узкая щель между причалом и бортом гондолы открывала взору некую часть города. Затем изображение начинало двигаться, и в «смотровом отверстии» застывала другая часть.

Башня самозабвенно раскачивалась.

И пусть трап жестко сидел в пазах, а провалиться в такую щель мог только страдающий болезненной худобой ребенок, Пельша был вынужден изо всех сил держать себя в руках, цепляясь за холодные перила.

— Спускайтесь, Жак, не злоупотребляйте гостеприимством, — Данедин сделал приглашающий жест. — Дайте людям от себя отдохнуть.

Стюарды и впрямь казались утомленными: они искусственно улыбались, переглядывались, цедили сквозь зубы пожелания доброго пути.

Подкатившего тележку носильщика Данедин отстранил так искусно, что молодой человек остался абсолютно уверен — предполагаемого клиента он хотел обойти сам. Дабы не пришлось повторять обманный маневр, Данедин обнял Пельша за плечи:

— Теперь вы знаете, что значит спуститься с небес на землю, — сказал он.

Лифтер с постным лицом сомкнул створки решетки, надавил на рычаг, и лифт плавно поехал вниз. Мимо проплывали этажи; серые металлические перекрытия между ними остались неокрашенными, и странный контраст, вызванный, скорее, по недомыслию, служил для отдельных туристов добрую службу — не давал захлебнуться от восторга.

— Стоп! — внезапно крикнул Данедин, и перепуганный лифтер рванул рычаг на себя. Сработали тормоза, лифт дернулся.

— Жак, любезный, не сочтите за наглость, но мне нужно отлучиться, — на полторы секунды Данедин принял виноватый вид, затем в своей обычной манере продолжил: — У вас, кажется, есть часы? Так вот, следите за тонкой стрелкой. Через семь, максимум — десять кругов я вернусь, и мы возобновим наш бесподобный вояж.

Пельша заверил в своей готовности ждать дольше.

— Оставляю на ваше попечение любимый чемодан, — продолжил Данедин. — Не вздумайте его продать, он мне дорог как память об одном крокодиле… Кстати, пока меня не будет, можете купить себе сахарную вату. В общем, развлекайтесь.

Пока Данедин, сжимая под мышкой портфель и насвистывая незнакомую мелодию, шел навстречу неотложным делам, Пельша начал осматривать торговый зал.

Сахарную вату продавали в кондитерской напротив, выполненной в виде пряничного домика с обкусанной печной трубой. Витрина была заставлена лотками со всевозможными сладостями: мармеладом, конфетами, печеньем, леденцами, пастилой. Маленькая девочка, распластавшаяся на полу перед прилавком, истеричным голосом что-то выпрашивала у мамы, которая с завидным спокойствием пересчитывала на ладони монеты и бросала долгие взгляды на магазин с бижутерией.

Рядом с кондитерской разместилась букинистическая лавка с наклеенным на дверь рекламным плакатом. Изображенный на нем зубастый кит с горящими красными глазами представлял новую серию графических романов. Пельша поморщился. Он был приверженцем традиционного искусства и не понимал новомодных течений, совмещающих в себе практически несовместимое. Это как сделать синема со звуком — абсолютно потеряется литературный элемент, станут бесполезными титры, и просмотр превратится в банальное театральное зрелище.

На дверях магазинчика грампластинок висел замок. Собравшаяся очередь из двух человек с интересом рассматривала выставленный на витрине новенький граммофон с позолоченным раструбом, рукояткой красного дерева и массивным металлическим корпусом, выдерживающим любые удары. Цена была на редкость смешной, и, разглядев ее поближе, очередь отправилась смеяться в другое место.

От вдохновенного созерцания витрин Пельша отвлек необычный звук. Он зарождался где-то позади сувенирной лавки и эхом разносился по всему этажу. Сначала Пельша показалось, что там роняют и поднимают связку ключей; затем, что кто-то на удивление немощный переносит мелкими перебежками металлическую стремянку и при этом очень спешит.

Вскоре в поле видимости появился странный субъект.

Высокий, худой. Рыжая, с редкой проседью борода казалась накладной на фоне иссиня-черных усов и шевелюры. Одет человек был в длинное, по щиколотку, пальто вполне приличного вида, если не считать испачканного зеленой краской рукава.

Неожиданно Пельша обнаружил источник звука. Вместо левой лодыжки из-под пальто выглядывала пара блестящих металлических стержней — так выглядит нога скелета в анатомическом театре. Стопой служила трехпалая, похожая на куриную, лапа с острыми, скребущими по полу когтями. Вдоль стержней к лапе шел пучок проводов, в нескольких местах перехваченный резиновыми кольцами.

Пока незнакомец приближался, мысли о побеге понемногу оставляли Пельша. Незнакомец поклонился.

— Прошу прощения, — обратился он к путешественнику, — не поможете парой монет жертве безумного Вивисектора?

Услышав вожделенное имя, Пельша широко раскрыл глаза и полез в бумажник. Он не мог поверить своей удаче — о человеке, ради которого он пролетел несколько тысяч лье, довольствуясь коридором как местом для послеобеденных прогулок, запросто говорит первый встречный. Его не так интересовал восхваляемый Данедином праздник — облаченные в пестрые одежды сиамцы, бумажные киты и прочие составляющие знаменитого карнавала. Пельша желал завести знакомство с этим таинственным обитателем подземелий — с легендой, покрытой наростами нелепых слухов, изъеденной метастазами наветов. Воскресные заседания «Клуба болтунов», которые Пельша посещал уже полгода, подтолкнули его к решительным действиям. Надоело торчать в скучном Париже, выслушивая сплетни о светском обществе от его непосредственных представителей. Надоело изо дня в день просиживать штаны в адвокатской конторе, получая на старости лет непонятно для кого (жена? — в прошлом; дети? — в несостоявшемся) приличный заработок. Надоело, в конце концов, слушать чужие истории о далеких странах, диковинных обычаях, удивительных знакомствах; пора самому принимать в них участие, чтобы вернуться в Клуб в прекрасном амплуа рассказчика, занять место за круглым столом! Кетополис — это начало долгого и захватывающего путешествия, первый маленький шаг навстречу настоящей жизни.

— У меня с собой одни франки, — Пельша протянул несколько монет. — Если вам удастся их разменять…

— Безмерно признателен. — Калека с легким поклоном принял деньги. — Я найду им много лучшее применение, чем вы думаете.

— Позвольте воздержаться от комментариев на эту тему. Причин вам не верить у меня нет, — Пельша убрал бумажник во внутренний карман. — Взамен прошу уделить мне немного времени. Буквально пять минут, на большее я не претендую.

— С недавних пор у меня времени хоть отбавляй, — хмыкнул человек. — Брожу сколько угодно по городу, выклянчиваю деньги. Проще говоря, до появления полицейского я абсолютно свободен. Затем начнутся обвинения, что я царапаю когтями пол и распугиваю посетителей.

— Отлично, тогда не будем терять времени. Мне нужно найти Вивисектора. — Пельша видел, как собеседник вздрогнул. — Полагаю, вы сможете мне помочь.

— Сумасшедший! Вы не представляете, о чем говорите! — калека звякнул ногой. — Вивисектора не ищут, от него бегут сломя голову!

— Но я хочу просто поговорить.

— Больной старик не умеет разговаривать без скальпеля и хирургического зажима, — голос калеки задрожал от злости. — Он оттяпал мне ногу, а вам оттяпает голову. Вы этого хотите?

— Ради него я прилетел в Кетополис, — сказал Пельша, — и не собираюсь возвращаться, пока цель не будет достигнута.

— В вашем распоряжении весь город: сходите в музей, в оперу, посмотрите на карнавал, — калека обвел руками пространство. — Купите в лавке сувениры. И вернитесь домой живым и отдохнувшим.

— Я обязательно последую этим советам, — Пельша вздохнул. — Даже посещу вечернее представление. Однако на первом месте стоит Вивисектор. Перестаньте меня отговаривать, вопрос решен.

— Мне бояться уже нечего. А вы-то побойтесь! — гнул свое калека. — Недостаток железа в крови можно пополнить обычными яблоками. Незачем достигать результата хирургическим путем.

— Совершенно не понимаю, почему о Вивисекторе ходят такие слухи. — Пельша бросил взгляд на куриную лапу. — Насколько я слышал, он подбирает на улицах людей, лечит их, дарит им новую жизнь. Попробуйте вспомнить, у вас были проблемы с ногой? Мне кажется, вам оказали громадную услугу.

— Услугу! — фыркнул калека. — Меня подобрали на улице со сломанной ногой. Сломанной, понимаете? Она имеет обыкновение срастаться! Через пару месяцев я бы пришел в себя.

— Значит, с ногой было не все так просто, — не отступал Пельша. — Именно этот вопрос меня и занимает.

— Как вы не понимаете, Вивисектор не простая достопримечательность! Он воспаленный аппендикс, который давно следует удалить. Иначе произойдет разрыв, и вся эта дрянь потечет по улицам. И захлебнутся не одни любопытные вроде вас, захлебнутся все поголовно.

— Хорошо, попробуйте тогда объяснить другое. Почему ни разу Вивисектора не обвиняли в убийствах? Почему ни одна из его так называемых жертв не умерла после операции? Что бы вы ни говорили, недуг был излечен.

— Ерунда, — отмахнулся калека, — он просто развлекается. Разве не забавно, думает он, вмонтировать какому-нибудь дворнику в череп копилку? Ну, станет парень недоумком, зато добрые люди не оставят его голодным. Будут жалеть, оберегать. А он, звеня монетами, — ходить по городу с метлой в руках. Давно уже безработный, выполняющий, автоматические действия. Пока, наконец, кто-нибудь не догадается, что копилка заполнилась и ее надо вскрывать. Хорошо, если для этого предусмотрен способ, в противном случае, — собеседник развел руками. Когти с неприятным скрежетом царапнули по полу.

— Вивисектор — творец, он создает удивительные механизмы, — возразил Пельша. — Механизмы, облегчающие жизнь и не предназначенные для ее уничтожения. Вам, прошу прощения, запудрили мозги, вы не видите очевидного. Постарайтесь включить голову, посмотреть на вещи с другой стороны.

— Да, Вивисектор уникален, и все его жертвы тоже уникальны, — после некоторого молчания согласился калека, — но это не дает права считать его творцом. Разве он создал что-то свое? Сомневаюсь. А вставить соломинку в лягушачью задницу может всякий.

— Тут я с вами не согласен! — категорично отозвался Пельша. — Далеко не всякий.

— Ну хорошо, моральная сторона тоже играет роль, только речь о другом, — калека почесал бороду, нахмурился. — Опустим брезгливость и подумаем. Неужели уродовать созданное до вас интереснее, чем создавать новое? Сконструируйте вы механическую собаку, соберите из кучи железа новое существо. И если оно действительно оживет, я с удовольствием пожму вашу руку.

— Наш разговор перетек в обыкновенный спор, — грустно заметил Пельша, — он может продолжаться бесконечно. Поэтому давайте перейдем к интересующему меня вопросу: вы знаете, где я могу найти Вивисектора?

— Если вам так неймется, попробуйте навестить Кирка Баллена, — человек скривился. — Он единственный, кто проснулся во время операции. Рассказывает, что видел, как резали, зашивали, потом везли на каталке… Вам нужна улица Капитана Катля, дом одиннадцать. Это квартал рыбаков, у Старого порта.

Калека поклонился, давая понять, что разговор окончен. Он круто развернулся на металлической пятке, оставляя в мраморе круговые бороздки, и даже сделал первый шаг, но тут на плечо ему легла рука.

— Подождите, последний вопрос, — неуверенным тоном произнес Пельша. — Кем вы были до того, как… оказались в таком положении? Почему оставили работу?

— Какая вам разница? — усмехнулся калека и, больше не говоря ни слова, направился к лифтам. Кабинка остановилась на этаже, лязгнула решетка, тихо вздохнул лифтер…

Данедин вернулся: портфеля при нем не было, а настроение поднялось выше ватерлинии. Он долго извинялся за опоздание, объясняя это задержкой дирижабля в нью-йоркском порту, предлагал загладить свою вину исключительно дикими способами и в довершение ко всему полез к Пельша с объятиями, чего начинающий путешественник уж никак не мог допустить. Он попятился, перешагивая через чемоданы, — в голове некстати крутилась мысль о крокодиле на память, — и вдруг под ногой сдавленно хрустнуло. Пельша отпрыгнул в сторону, оглянулся в поисках раздавленного существа.

На полу, там, где недавно стояла «жертва безумного Вивисектора», лежал металлический коготь. Пельша поднял его с пола, обдул и поднес к глазам. Коготь был покрыт мелкими царапинами, рисовавшими на боках некое подобие паутины, а его острие — сильно сточено. На месте слома застыли искры.

— Что такое, вы сломали зуб? — Данедин с интересом смотрел на находку.

— Ерунда, — Пельша подбросил коготь и спрятал в кулаке, — лучше пойдемте к выходу. У меня назначена встреча в рыбацких кварталах. Надеюсь, вы не откажетесь мне помочь?

— Жак, вы превосходите все ожидания! — восхитился Данедин. — Если дальше будете действовать в этом темпе, моя помощь вообще не понадобится!

Первый этаж вокзала представлял собой огромный зал с билетными кассами по одну сторону и магазинчиками по другую. Посреди зала на невысоком постаменте размещался бронзовый дирижабль, мемориальная доска под ним гласила: «Осколок неба, Д. Хенаро, 1875».

До гостиницы добирались на такси, хотя Пельша и порывался совершить пешую прогулку. «Не принято», — шепнул Данедин, но было видно, что идти ему откровенно лень.

Здание гостиницы возвышалось на пять этажей над площадью и было старой постройки, то есть, попросту говоря, без лифтов. Широкими, покрытыми красным ворсистым ковром лестницами с фигурными балясинами гордился весь персонал. «Обратите внимание», — говорили они и начинали рассказывать длинные, совершенно неинтересные истории о людях, здесь ходивших.

В номере путешественники разложили вещи, приняли настоящий душ (в кабинках на дирижабле не хватало места, чтобы даже толком намылиться), проверили вид из окна — вдалеке, над крышами домов, виден уже знакомый вокзал — Хрустальная Башня.

Договорившись с Данедином встретиться в полдень у гостиницы, Пельша отправился осматривать город.

Глава третья,

в которой запах рыбы преследует по пятам

Улица Капитана Н. Катля располагалась в северной части квартала, где, по рассказам Данедина, проживали самые матерые рыбаки, готовые дневать и ночевать в море. Жен они оставляли дома, наказывая промывать, чистить и потрошить улов, вялить его, жарить, варить или коптить, складывать икру в один таз, глаза — в другой, а в третий сливать рыбий жир; из крупных экземпляров мастерить чучела, пузатую мелочь пускать на фарш и варенье; слывущие деликатесом рыбьи языки — вырезать с особой тщательностью, засаливать в банках, готовить к продаже важным персонам за большие деньги. Детей же сызмальства учили рыболовному делу: в год они катали хлебные шарики, в два — рыли под строгим присмотром червей, в три — шкурили весла, в четыре — смолили лодку, с пяти — начинали осваивать азы работы румпелем, чтобы, в конце концов, перейти к великому таинству владения удочкой.

Воистину Кетополис — самый непредсказуемый и удивительный в мире город! Но, вернее всего, Данедин слишком много времени проводил в «Клубе болтунов»… На встречу он не явился, и отправляться на поиски дома пришлось самостоятельно.

Вопреки ожиданиям Пельша ноги здесь не увязали по щиколотку в завалах дохлой рыбы, у дверей не сушились лодки, не стояли смотанные удочки, а из окон не выплескивались под ноги ушата с помоями. Просто иногда на дороге попадалась рыбья требуха в обрамлении картофельных очистков и обрывков газет, а помои опрокидывали аккурат на голову, не давая ни единого шанса избежать неправомерного омовения.

До омерзения отожравшиеся крысы даже ленились оттаскивать раздутые телеса с дороги. Их тусклые глазки сонно следили за прохожими — за тяжелыми ботинками, причиняющими столько хлопот; усы недовольно топорщились при приближении кошек, которые утомляющим гонкам давно предпочли хорошую порцию смирно лежащего мяса. Лишь иногда, забредая из соседних кварталов, эти далекие родственники тигров устраивали крысам ночь святого Варфоломея. Но долго религиозные распри не продолжались, ведь скучно устраивать бойню, в то время как родные грызуны стократ умнее, проворнее и прекрасно знакомы со словом «азарт».

Издалека, от пристани, доносились голоса. Иногда ветер вдруг менял направление, запах рыбы на миг улетучивался, предоставляя место горьковатому аромату смолы.

Ни колокольчика, ни молотка у двери не было, поэтому Пельша размахнулся и несколько раз ударил в доски кулаком.

В доме тотчас засуетились: звякнула посуда, скрипнул отодвигаемый стул.

— Кто там? — послышался из-за двери женский голос.

— Меня зовут Пельша. Жак-Луи Пельша. Я хотел бы поговорить с Кирком Балленом, дело довольно важное.

— Если вы из киностудии, то могу вам сказать сразу, — голос стал жестче, — ни в каком синема, ни за какие деньги папа сниматься не будет. Попытайте счастья где-нибудь еще. Например, у старого Эдда с его ножницами.

— Нет, я совершенно по другому делу, — начал Пельша, но его перебили.

— Вольные художники, страховые компании, гильдия врачей — кто бы вы ни были, пути отхода свободны. Постарайтесь ими воспользоваться.

Шаги удалились, скрипнул стул.

Пельша в недоумении застыл перед дверью. Второй раз беспокоить людей ему не хотелось (врожденное чувство такта не перебьет даже запах рыбы), с другой стороны, на этом поиски могли завершиться. Вивисектор так и останется зверем в глазах горожан, так и будет прятаться в катакомбах, практикуя на редких счастливцах, не понимающих собственного везения. Да и новая история для «Клуба болтунов» вместо бурных оваций закончится бесстыдным троеточием, тишиной…

Нет, подумал Пельша, от меня так просто не отделаться. И решительно постучал.

— Вы еще там?! — крикнули из комнаты. — Не теряйте даром время! Отправляйтесь к Эдду!

— Мне надо найти Вивисектора! — крикнул в ответ Пельша. — Я хочу с ним поговорить! Вивисек…

На последнем слове он внезапно закашлялся. В грудь впились сотни микроскопических крючков, которые надо было вытолкнуть из себя. Пельша набирал в легкие воздух, хрипел, задыхался, набирал вновь… А когда пришел в себя, на него пристально смотрели два серых глаза.

— Вы, наверное, сумасшедший журналист? — как ни в чем не бывало спросила девушка. — Такие к нам пока не заглядывали. Проходите.

Возражать Пельша не стал, тут просматривались определенные выгоды: в ближайшее время его точно не выгонят и, возможно, будут говорить с ним более откровенно. Единственным неприятным моментом оставалась отвратительная приставка «лже» перед красивым словом «журналист».

Перешагнув через порог, Пельша остановился. Замершее было сердце заколотилось с неимоверной силой. Рубашка мгновенно прилипла к спине.

Он и раньше встречал подобные квартирки, точно сошедшие с экрана синема: выцветшие, цвета «сепия», тона; нагромождение скарба, укрепившегося между разрядами «жалко выбросить, пригодится» и «бесспорный хлам». Совмещенная с кухней прихожая, столовая. Две двери в глубине: уборная и спальня. Кладовки не видно за выцветшей занавеской.

За столом сидел человек. Его сутулая фигура покачивалась из стороны в сторону, будто повинуясь внутреннему метроному, чей маятник, некогда запущенный, никак не мог остановиться. Незнакомец мог быть кем угодно — полинявшая одежда, перевязанные веревкой ботинки, пепельного оттенка волосы. Перед Пельша сидел человек из толпы, ее серая плоть, которую лишь при необходимости нанизывают на прочный костяк. Иногда, чтоб подтолкнуть к великим свершениям; в другой раз, чтобы хорошенько прожарить на углях.

Когда незнакомец повернулся, одолевавшие гостя сомнения тотчас развеялись. Это был Кирк Баллен.

— Здравствуйте, — Пельша через силу улыбнулся. — Как вы, наверное, слышали, меня зовут Жак-Луи Пельша. Я бы хотел с вами поговорить об одном интересующем меня деле.

— Ну что ж, садитесь, раз пришли, — Баллен указал гарпуном на табурет. — Руки, уж извините, не подам… Но рюмку наполню не без удовольствия.

Невысокая девушка, стоявшая у плиты, круто развернулась. Темно-синяя юбка захлестнула ноги и негодующе заколыхалась, как предгрозовое море. Юное личико нахмурилось с такой комичной суровостью, что Пельша едва не рассмеялся, столь явно на месте рыбака ему представился нашкодивший котенок.

— Весьма благодарен за предложение, но я отказался от выпивки несколько лет назад, — поспешил сгладить неловкость Пельша. — Со мной тогда приключилась довольно неприятная история. И группа адвокатов заимела прекрасный шанс представлять интересы своего компаньона в суде.

— Неприятная история! — воскликнул Баллен и, широко расставив руки, обвел гостя насмешливым взглядом.

— Действительно, не стоит обо мне. Существует одна загадочная личность, о которой у вас имеются сведения, а у меня — желание их получить. Оба названных факта легко сопоставимы, и я многое готов отдать за скорейшее разрешение вопроса.

Он приложил руку к нагрудному карману, где хранился бумажник с пачкой свежеобмененных кетополийских ассигнаций, но смысл жеста получился двояким, и Баллен не преминул этим воспользоваться:

— Помилуйте… ммм… Жак, не стоит идти на такие жертвы! Во-первых, вам надо присесть, — рыбак указал подбородком на стоящий у стола табурет. — Во-вторых, перестать разбрасываться органами, в кварталах на них особый спрос. Ну и в-третьих, иметь в виду, что любое упоминание о деньгах без промедления откроет для вас объятия господина Н. Катля. Иными словами, вы окажетесь на улице. А мне бы этого не хотелось — в последнее время меня не часто радуют беседами. Как правило, что-нибудь кричат в окно.

Пельша неловко улыбнулся и присел на край табурета. Ему долгое время не удавалось совладать с руками — он клал их на стол, на колени, скрещивал на груди, но все не мог найти им достойного положения. Казалось, любая поза намекает собеседнику на его ущербность. Однако устрашающего вида гарпунное ружье, заменявшее рыбаку правую руку, не проявляло никакого беспокойства и смирно лежало на столешнице. Оно был начищено до блеска, словно выставочный экспонат, а остро наточенный наконечник с безразличием смотрел в открытое окно. Левой руке повезло немногим больше — из закрытого металлическим колпаком предплечья тянулся черенок телескопической удочки. Баллен в задумчивости складывал ее и раскладывал, натягивал и ослаблял леску, чем приводил маленькую девушку в негодование. Несмотря на это, вскоре перед рыбаком стояли чистая тарелка и кружка с напитком, обладающим вполне определенным, знакомым до тошноты, запахом.

— Обыкновенный чай, — заметив взгляд гостя, прокомментировал Баллен. — Многие врут, будто готовим мы его из рыбьей чешуи. На самом же деле всякому, заглянувшему в эту часть города, рыба мерещится даже там, где ее просто быть не может. Помнится, около года назад, незадолго до трагедии, заглядывал к нам один галлиец. Лицо он то и дело прикрывал платком, шарахался от людей и ни к чему не прикасался. Тогда-то Анабель не выдержала, наплела ему историй про рыбное варенье, леденцы из требухи и другие чудеса. Я, когда он ушел, от смеха чуть богу душу не отдал, — Баллен поморщился и закончил: — К морскому аромату привыкают с детства… Имейте в виду, сегодня каждый встречный будет знать, что вы побывали в рыбацких кварталах.

— Признаюсь, данный факт меня нисколько не заботит, — Пельша, наконец, разместил локти на столе и переплел пальцы. — Однако меня интересует другое. Слухи упоминают о некоем недуге, одолевавшем вас одно время. Как я понимаю, болезнь была связана с руками?

— Правильно понимаете, — вздохнул рыбак. — И началось это после крайне неприятной истории. Не уверен, что вам будет интересно услышать…

— Так ведь именно за этим я сюда пришел, — Пельша бросил взгляд на катушку спиннинга; леска мелко подрагивала. — За последние полгода я пристрастился ко всякого рода историям и с недавнего времени начал коллекционировать собственные… Предупреждаю сразу, я не журналист и не смогу поведать о вас миллионам. Но я сделаю все от меня зависящее, чтобы как можно больше народу узнало правду о теневой стороне Кетополиса.

Кирк Баллен смотрел на гостя с явным непониманием. Он знал только одну сторону города — мокрую, ветреную и соленую; со свисающими с сетей космами водорослей, живой серебристой массой в проеме трюма, округлыми спинами лодок на дальнем берегу… Утром, на пути к порту, солнце казалось рыхлым, ленивым, способным разве что на пакости вроде внезапного блика, отраженного от приоткрытой форточки и бьющего прямиком в глаза.

— Не желаете присоединиться к обеду? — опомнился Баллен. — Рискуя отобрать хлеб у городских гадалок, сделаю предположение: сегодня нас ожидает рыба. Жареная, с замечательной хрустящей корочкой и с вареной картошкой. Обещаю, нигде в городе вы не отведаете ничего вкуснее. Анабель сейчас накроет, и у вас будет отличная возможность убедиться в моих словах.

— Нет-нет, спасибо, я только из-за стола, — соврал Пельша и машинально сглотнул.

Он не сомневался в искренности рыбака, но какой-то внутренний барьер не давал Пельша подавить в себе напряжение — ослабить узел галстука и воспользоваться, наконец, гостеприимством. Согласившись на обед, он без промедления обвинил бы себя в воровстве и наотрез отказался защищать свои интересы в суде.

— Как хотите, я сделал все возможное. И Анабель этому свидетель. Хотя в любой момент вы имеете право передумать, а я — поддержать вас в этом решении… Ну-ка, — Баллен обернулся — раздался приглушенный стрекот шестеренок, — ловко подцепил удочкой со сковородки кусок рыбы и бросил в тарелку.

— Папа! — воскликнула Анабель. — Сколько раз тебе говорить!

Баллен рассмеялся.

— Воспитывает, шантрапа, — пожаловался он. — Ни тебе гарпуном крыс пострелять, ни в зубах удочкой поковыряться.

— В следующий раз леску будешь получать только перед рыбалкой, — рассердилась девушка. — А гарпун — вообще в исключительных случаях. Всю посуду в доме перебил, на меня уже покушаешься, — и, взглянув на отца, скрылась в кладовке.

Баллен выждал несколько секунд, с заговорщицким видом наклонился к Пельша.

— Золото, а не девчонка. Не знаю, как бы я без нее. Ходит за мной по пятам, боится одного отпускать. Пока меня лихорадило, сутками у кровати сидела. Как ни открою глаза, со стула вскакивает: то полотенцем лицо протрет, то поесть заставляет, то просто по голове гладит и, вижу, слезы еле сдерживает… Слава богу, на мать ни капли не похожа, та бы меня своими руками…

— Я полагаю, по поводу покушений Анабель преувеличила? — задал Пельша терзающий его вопрос. — Никогда бы не поверил, чтобы родной отец… Обычно девушкам свойственно ошибочное толкование ситуаций. Как правило, из-за чрезмерной впечатлительности…

— Конечно же! — возмущенно перебил его рыбак. — Вы же сами видите, как я к ней отношусь. Мне без Анабель и дня не протянуть, сердце разорвется… Просто однажды — вскоре после операции — я неудачно повернулся, ударил локтем о шкаф. Мышцу свело судорогой, и гарпун пролетел в паре сантиметров от груди Анабель. Отделались разбитым кувшином, но могло быть гораздо хуже.

— Вы всегда ходите со взведенным гарпуном? — удивленно спросил Пельша.

— Так ведь другого и не предусмотрено, — Баллен откинулся на спинку стула. — Если гарпун в ружье, он сразу взведен, и разрядить его можно только выстрелом. Если гарпуна нет, часа через полтора начинается зуд, переходящий просто в адскую боль. Это как если бы вас лишили двух средних пальцев — желание ими пошевелить превратилось бы в настоящую манию… Такой вот подарок преподнес мне Вивисектор.

Вернулась Анабель. В ее руках была жестяная банка и несколько луковиц. Пребывание в кладовке волшебным образом очистило голову Анабель от скверных мыслей, и лицо девушки сияло.

— Позвольте вам напомнить, — обращаясь к Баллену, сказал Пельша. — Мы отклонились от темы разговора. Что все-таки явилось причиной той болезни?

Рыбак некоторое время сидел в задумчивости. Гарпунное ружье двигалось от окна к шкафу и обратно, прочерчивая на столе короткую дугу. Оценив опасность, Пельша незаметно отодвинулся подальше — по его ощущениям, дочь рыбак любил несколько больше, чем случайных гостей.

— Невнимательность, — наконец произнес Баллен. — Причиной всех бед служит невнимательность. Особенно в открытом море. Один не смотрит под ноги, считает чаек и через мгновение летит в трюм вверх тормашками. Но вместо того, чтобы отделаться парой синяков — сворачивают себе шею. И, надо сказать, как назло, экземпляр попался не из балетной школы. Вытаскивать его пришлось всей командой… Другой, посвистывая, чистит заряженное гарпунное ружье, которое совершенно неожиданно стреляет, гарпун пробивает ногу и намертво втыкается в палубу. В течение следующих минут ошалевшая команда подручными средствами перерезает трос, затыкает рану. Затем аккуратно поднимается, чтобы отнести обмякшее тело на корму, поскальзывается на свежей лужице и роняет беднягу за борт. Откуда его судорожно вылавливают сетью, впятером наваливаются на лебедку, но подплывшая акула успевает отхватить лакомый кусочек — аккурат по самое отверстие…

В голове у Пельша что-то щелкнуло — глухо, словно сквозь толстый слой ваты, — зацепило шестеренку, провернуло, стряхивая с нее хлопья ржавчины, вновь сорвалось… И пока Баллен с упоением рассказывал морские байки, с изощренной жестокостью отправляя на тот свет ни в чем не повинных людей, Пельша упорно пытался вернуться к зацепке, воссоздать до мельчайших подробностей момент щелчка: первое едва заметное движение, касание; усилие, с каждой секундой возрастающее, и, наконец, сам пиковый момент, оставивший после себя просверк, как ослепительно яркая вспышка оставляет на роговице глаза негатив последнего кадра.

Через секунду путешественник осознал, что совершенно утратил контроль над телом. Оно словно было заполнено мягкими теплыми ворсинками; руки не двигались и только мелко подрагивали. Внезапно Пельша показалось очень важным проследить за движением пальцев — быть может, тогда удастся обнаружить причину, вызвавшую паралич, и тело, наконец, обретет прежнюю подвижность.

Пельша собрал все силы и рывком перебросил онемевшую правую руку на край стола. Как подобает ватной конечности, та подпрыгнула и замерла. Видимо, со стороны ничего необычного не происходило, потому что Баллен продолжал говорить, а Анабель — улыбаясь, наблюдать за отцом от плиты. Теперь рука лежала перед глазами Пельша, пальцы постепенно начали оживать, а по коже — расходиться колючие прохладные мурашки.

— …как последний салага, слишком поздно заметил летящий навстречу леер, — голос рыбака медленно выплывал на поверхность. — Поддался идиотскому порыву — выставил руки — закрываясь, уже понимая, что проходило мимо. В каких-нибудь десяти сантиметрах… Последнее мое воспоминание — ужасно долгий полет и холодная вода, заливающая рот и нос…

Пельша понял, что совершенно взмок, словно именно ему довелось погрузиться с головой в океан; на столе от ладоней остались темные пятна, по виску сбежала капля и застыла на подбородке.

— …не помню совершенно. Лишь много позже, после бесконечного монотонного шума волн, увидел перед собой небо, перепуганное лицо Робби. И кусок дома со въевшимся в память перекошенным окном с мертвыми черными стеклами. А в этом окне, могу поклясться чем угодно, отражалась оскалившая пасть белая акула, готовая разорвать меня на части.

— Папе показалось, — вступила в разговор Анабель, — вы бы видели, какой он был. Страшно смотреть. Принесли его четверо ребят из команды — на самодельных носилках, укрытого курткой. Никак показывать не хотели, ждали, пока доктор подойдет. Но когда на кровать перекладывать стали, куртка слетела… да и я вместе с ней чуть на пол не свалилась.

Анабель замолчала, отвернулась к кухонному столу и, громко стуча ножом, стала резать лук. Баллен, изогнувшись и прищурив от натуги левый глаз, сосредоточенно чесал удочкой между лопатками.

— Ваши слова подтверждают мою теорию, — с трудом выговорил Пельша. Голос был сиплый, ненастоящий, и, прежде чем продолжить, он откашлялся. — По правде сказать, я одержим Вивисектором с тех пор, как впервые услышал о нем. Я много думал, сопоставлял различные факты и слухи… Получается, если бы вам не сделали операцию, то гангрена вскоре свела бы вас в могилу. Думаю, кроме ампутации, помочь уже ничто не могло. И именно Вивисектор в итоге явился для вас спасением. Он не отнимал здоровых тканей, не калечил, как какой-нибудь умалишенный. Вивисектор из благих побуждений усовершенствовал человеческое тело. Разве лучше было бы жить беспомощным инвалидом или не жить вообще? Разве, учитывая всеобщее заблуждение, кто-то согласился бы добровольно отдаться в руки этому гениальному хирургу? И разве пришлось бы ему иначе тайком выкрадывать смертельно больных с улиц города, чтобы подарить им новую жизнь?

— Папу вытащили из собственной комнаты, — возразила Анабель. — Пробрались ночью в дом, прижали мне к лицу тряпку — настолько вонючую, что я сразу отключилась. А очнувшись, увидела пустую кровать, но никак не могла понять, зачем кому-то понадобился больной человек. Обычный рыбак, пропадавший в море сутки напролет, чтобы прокормить семью. Вернулся он уже следующей ночью… Наверное, я кричала…

С улицы раздался детский смех и топот ног. По карнизу с грохотом пронеслась ошалевшая кошка с привязанными к хвосту жестянками. Никто не шелохнулся.

— Задаюсь я все время одним вопросом, — задумчиво проговорил Баллен. — Если, как вы говорите, все дело в благородных побуждениях, то зачем он мне этот гарпун приделал? В чем здесь благородство? Дочь говорит, не знал Вивисектор, рыбак я или китобой, потому и решил впополам сделать. По мне, так лучше бы весло приспособил, а то вон Анабель грести приходится.

— Видела я одного с веслами, — отозвалась девушка. — Причем с двумя сразу. На огороды устроился, землю рыхлит. Бывший китобой, между прочим…

— К сожалению, я пока не могу ответить на этот вопрос, — осторожно начал Пельша, — но готов сделать все возможное для его освещения. Для этого я должен лично встретиться с Вивисектором. Мне говорили, что вы единственный человек, кому случилось проснуться во время операции.

— Да не помню я почти ничего, — рыбак ковырнул острием гарпуна столешницу. — Очнулся — перед лицом лампы. Много их, штук двадцать. Справа стоит подземник — все как положено: плащ, сапоги, респиратор. Слева — человек в белом халате, и что-то под халатом во все стороны торчит. Наклонился он надо мной, руками водит. Потом распрямляется и подземнику продолговатое что-то передает. Я пригляделся — и глазам сначала не поверил. А это рука моя. Закричать попытался, вырваться — хоть бы хны. Как мертвый лежу. Дальше ничего не помню.

— И все? — удивился Пельша. — На вокзале мне рассказывали другое.

— Ах, на вокзале. — Баллен понизил голос и смущенно заговорил: — Вы же знаете, как это бывает — зашел в бар, выпил и пошло-поехало. Одни про девок завирают, другие про улов, я вот бедой похвастаться решил. Кому интересно слушать, как я в обморок грохнулся? Поэтому и выдумал продолжение: как из палаты удрал, как от подземников по коридорам бегал, как на улицу выбирался… Сам почти поверил. Ночью иногда просыпаюсь и понять не могу, наврал я тогда или нет. Перед глазами все коридоры, ступеньки каменные, лица в респираторах, долговязая фигура Вивисектора в больничном халате. Вот я отстреливаю гарпуном замок, открываю решетку, выбираюсь наверх, бегу к городу.

— Так значит, вы ничего не знаете, — Пельша был точно в оцепенении. — И все это — обычная байка…

— Я вообще как думаю: не случайно мне дали очнуться, — не обращая внимания на гостя, рассказывал Баллен. — Страх им нужен. Чтобы не смели на улицах по ночам ходить. А еще лучше, чтобы из дома вовсе круглые сутки нос показать боялись. И тогда Вивисектор тайком выведет из-под земли свою армию и захватит город вместе с Канцлером. Вот тогда…

Но Пельша уже не слушал.

Глава четвертая,

в которой деньги решают все

Пельша брел по улице, увязнув в мыслях. Временами он возвращался в реальность — незнакомую, наполненную звуками большого города; с въевшимся в стены и мостовую запахом моря; с серыми фасадами домов и выбитыми на медных табличках названиями улиц, — и тогда Пельша доставал карту, определял направление к гостинице. Снова шел — механически перебирая ногами, натыкаясь на прохожих.

Вот и все, с прискорбием думал он, нити оборваны, Вивисектор недосягаем, игра в сыщика закончилась. Можно, конечно, найти еще нескольких калек и потом ходить по «местам преступлений», выступая в роли приманки. Однако Пельша чувствовал, что охваченным окажется весь город. К тому же приманка обязана страдать неизлечимым недугом, обзаводиться которым ну совершенно не хотелось.

Других способов подобраться к Вивисектору путешественник не видел. Не зная Кетополиса с пеленок, не разбираясь в его внутреннем устройстве, трудно найти нужную шестеренку.

Привлечь к поискам Данедина — этого гида-по-всему-миру — не удастся. Однажды он подвел, подведет и во второй раз. Легкомысленный и ненадежный человек, антипод серьезности и разумности, мастер поговорить…

Похоже, придется осваивать роль честного путешественника: оставшийся день посвятить достопримечательностям, а вечером пойти поглазеть на бумажных китов. Придется подавить в себе благородные порывы, оставить Вивисектора тем, кем его считают, — садистом, истязателем, ополоумевшим стариком. И, самое главное, перестать изводить себя испытаниями силы духа. Пожилой, образованный галлиец. Сигару — в зубы, бокал вина в руку и вперед — в глубокое уютное кресло…

Вернувшись в реальность в очередной раз, Пельша удивленно поднял брови. Рыбацкие кварталы, по всей видимости, остались позади — здешние дома выглядели куда опрятнее, а в воздухе витал аромат свежей выпечки. Невдалеке шумела рыночная площадь: продавцы наперебой расхваливали товар, покупатели взывали к совести и поимке воришек. Мимо Пельша, ругаясь и размахивая руками, прошли двое полицейских. Один побелевшими пальцами держал за ухо парнишку, который рьяно выкручивался, выказывая твердость характера.

На доме перед Пельша, стилизованная под раскрытую книгу, красовалась табличка: «Мадам Буббль. Гадание, приворот, предсказание будущего, стрижка». Последний пункт явно выбивался. Он был нацарапан гвоздем, что наталкивало на мысль о хулиганской природе его происхождения.

Пельша никогда не верил в сверхъестественное и относился ко всякого рода гороскопам, приметам, прогнозам погоды и гаданиям с известной долей скептицизма. Но даже его временами охватывали сомнения. Например, когда обвинить в неудаче никого, кроме себя, не представлялось возможным. Тогда на смену недоверию, аккуратно, стараясь не потревожить здравый смысл, приходило полузабытое с детства чувство, в которое Пельша погружался со столь явным облегчением, будто только и ждал случая обмануться.

Сделав глубокий вдох, он направился к двери.

— Присаживайтесь, молодой человек, не стесняйтесь, — предложила мадам Буббль скрипучим голосом, и Пельша сел. — Чем могу помочь?

— Я ищу одного человека, — путешественник замялся, заерзал на неудобном стуле. — Он не является мне ни другом, ни родственником. Ничего, кроме имени, у меня нет… Вы оказываете такого рода услуги?

— Интересно, — протянула гадалка и пощелкала ногтем по хрустальному шару. — Очень интересно… Он у вас в каком виде?

— Как это? — не понял Пельша.

— Живой, мертвый, воскрешенный, — раздраженно пояснила мадам Буббль. — В бестелесной, так сказать, форме. Или таких сведений у вас тоже нет?

— Живой, конечно.

— Жаль, — расстроилась мадам Буббль, — с мертвыми проще.

С минуту они сидели молча. Пельша от смущения и нечего делать рассматривал полки с трудами по оккультизму. Гадалка то ли вошла в непредвиденный транс, то ли просто заснула — с открытыми глазами, как старый солдат.

— Вот сами посудите: искать их не надо, — внезапно заговорила она, заставив Пельша вздрогнуть. — Местопребывание у них одно, это любой барбюн скажет. Остается вызвать конкретную душу, потратив минимум нервов и усилий. И стоит такая услуга намного дешевле. Зачем лишний раз тревожить ваш кошелек? Ну, по рукам?

— Простите, но я по другому поводу, — Пельша взглянул на гадалку. — Мне очень надо найти…

— С привидениями работать сложнее, — мадам Буббль грозно посмотрела на несговорчивого клиента. — Здесь главный плюс в их постоянстве. Ни одно привидение добровольно не покинет обжитой площади. Убили его в каком-нибудь сарае, там он и будет отсиживаться веки вечные. Пока скромная мадам Буббль не окажет родственникам маленькую услугу.

Пельша от всей души желал помочь несчастной гадалке, однако за столь короткое время пребывания в Кетополисе не успел обзавестись нужными знакомствами. На горизонте замаячила кандидатура Данедина, только он, опять же, не подходил под заданные категории.

— Хорошо, — мадам Буббль снова пришла в раздражение, — называйте своего человека. Но учтите, в случае неудачи деньги не возвращаются.

— Неудачи? — Пельша убрал купюру обратно в бумажник.

— Бывали случаи, — нехотя пояснила гадалка. — Обычная ситуация: жена ищет мужа. Приходит ко мне, я его, так сказать, нахожу. Приходит на место — никого нет. Оказывается, подлец увидел ее из окна и удрал. А клиентка, естественно, возвращается и требует деньги обратно. Как ей тут докажешь? — Мадам Буббль вздохнула. — Имя?

— Все называют его… Вивисектор.

Гадалка заметно вздрогнула. Вытащила из лифа платок, промокнула лоб и убрала обратно. Пристально посмотрела на Пельша.

— Вынуждена вас огорчить, — произнесла мадам Буббль официальным тоном. — Найти этого человека невозможно. Никаким из известных мне способов.

— Но, — Пельша оторопел, — я готов заплатить в два раза больше!

— Ничем не могу помочь, — сказала гадалка и, задумавшись, облегченно добавила: — Сведений слишком мало. Вы представляете, сколько в Кетополисе может быть вивисекторов? Море! Вам нужен всего лишь один, определенный.

— Неужели нет ни единого способа?

— Почему же, — мадам Буббль почти смеялась, — есть один. Способ, вернее которого не придумаешь… — она выдержала эффектную паузу. — Мне нужен любой предмет, хоть как-то связанный с искомым. Его часы, запонка, бумажник — что угодно.

Гадалка, словно игрок в покер, выложивший на стол «флеш-рояль», триумфально откинулась в кресле. Она смотрела, как выражение надежды на лице Пельша сменяется досадой; как он поднимается, оправляет пиджак, в последний раз смотрит на книжные полки и устремляется к двери. Слышала его медленные шаги на улице.

«Вот ведь странный человек», размышляла она, закуривая папиросу.

Когда же взмыленный и запыхавшийся посетитель снова ворвался в комнату, мадам Буббль закашлялась.

— Вот! — сам на себя не похожий, Пельша бросил что-то на стол. — Чуть не забыл, черт побери! Чуть не забыл!

Пока он, будучи в сильном душевном волнении, ходил взад-вперед по комнате, мадам Буббль с досадой изучала лежащий перед ней предмет. Больше всего он походил на острие кирки или на металлический коготь, оторванный от музейного экспоната.

Гадалка протянула руку и взяла обломок двумя пальцами.

— Господи, — мадам Буббль испуганно посмотрела на Пельша.

— Что-нибудь случилось? — он казался всерьез обеспокоенным. — Где здесь можно набрать воды?

— Не надо, я в порядке, — гадалка облизнула губы. — Хотя, подождите.

Она с трудом поднялась с кресла и скрылась за гардиной. Зазвенела посуда, полилась вода. Вскоре мадам Буббль появилась с большой кружкой в руках.

— Вы меня простите, — сказала она, усаживаясь. — Нервишки пошаливают. Это ничего, это скоро пройдет.

Она молча пила воду и то и дело вытаскивала платок. Подносила его ко лбу, затем передумывала и убирала обратно. Пельша пристально следил за ее действиями. Наконец вода закончилась, и гадалка, тяжело вздохнув, заговорила.

— Молодой человек, слушайте меня внимательно. Я не имею права говорить подобные вещи, но вы должны идти к Вивисектору. Он — ваше единственное спасение. Отправляйтесь на улицу Майора Бегстока. Там, в доме с красным аистом на крыше, живет девушка по имени Андрин. Она знает о Вивисекторе и проведет вас к нему… Да, возьмите с собой побольше денег, так ее будет легче уговорить.

— Ах да, мадам Буббль, чуть не забыл, — Пельша остановился в дверях и потер подбородок. — На табличке у двери сказано, что вы занимаетесь стрижкой. Это, наверное, какая-то шутка?

— Если бы шутка, — проворчала гадалка, протирая тряпочкой хрустальный шар. — В наше время на одной магии не заработаешь. Вот и приходится, так сказать, расширять сферу деятельности. От массажа отказалась, теперь только стригу… Вам, кстати, нигде подравнять не надо?

Глава пятая,

в которой Данедин уходит со сцены, а зрители рукоплещут

На площади перед гостиницей, в окружении многочисленных зрителей выступал знаменитый уличный фокусник. Знаменитый — так говорили вокруг, сам Пельша видел его впервые. Человек-загадка, мастер мистификаций. Черный фрак, галстук-бабочка, напомаженные волосы. Ассистенты держались в тени; с их помощью из стоящего неподалеку циркового фургона незаметно появлялся и в него же исчезал реквизит. Они действовали настолько сноровисто, что, казалось, даже фокусник не догадывался об их существовании. Дамы смотрели на факира восторженными глазами. Говорили, что на каждом выступлении он умирает — тонет в аквариуме с водой, сгорает на костре, истекает кровью в ящике, пронзенный дюжиной шпаг, — и всякий раз появляется в новом месте с новой программой. Ходили нелепые слухи о проданной душе и полученном в обмен бессмертии. Отдельные личности авторитетно, но шепотом заявляли, будто слухи распускают хитрые ассистенты. Может, и так, Пельша не знал.

Ну а пока фокусник разминался: грыз хрустальные фужеры, доставал из шляпы кроликов, изо рта — куриные яйца, угадывал карты.

Деньги артисту кидали с большой охотой, ждали смертельного номера.

— Знаю я их, — проворчал стоящий рядом старичок. — Сначала они уличные, потом запираются в будке, начинают продавать билеты и гребут деньги лопатой. Или, того хуже, устраиваются в цирк и выступают в перерывах между равнодушными клоунами и дрессированными хомяками. Причем разницы между ними никакой. Тьфу!

Он плюнул под ноги, едва не угодив себе на ботинок, и стал пробираться сквозь толпу.

Местные зрители отличались поразительным миролюбием. Не было привычных перепалок, никто не выкрикивал в адрес артиста оскорблений и не сомневался в его профессионализме, не стояли наготове ящики с испорченными помидорами. Даже мошенника, повадившегося от имени факира собирать мелочь с задних рядов, не стали сдавать в полицию, а всего лишь вытолкнули на сцену в качестве добровольца. После известных манипуляций с ящиком и пилой человек вышел сильно побледневший.

Большинство фокусов Пельша были знакомы. Когда-то он пытался исполнять их сам — правда, еще в юношестве, при тогдашнем повальном увлечении театральным искусством, когда каждый третий мнил себя Кокленом-старшим, а каждый второй — Робер-Гудэном. Поэтому, иногда отвлекаясь от происходящего, Пельша с интересом рассматривал зрителей. Следил за их восторгами, удивлением, испугом, замешательством; старался угадать подставных «добровольцев». И совершенно неожиданно выловил из толпы знакомое лицо.

Данедин стоял в первых рядах зрителей. Пельша в первый раз видел его таким — плотно сжатые губы, напряженные скулы, бешеные глаза.

По правую руку от него приплясывал карлик с обожженным лицом. Он прыгал, крутился, хватал Данедина за руку и что-то ему говорил, смеясь. Когда карлик улыбался, стянутая шрамом кожа сворачивала набок маленький нос; губы исчезали, превращаясь в тонкие розовые нити, улыбка становилась похожей на оскал.

Лицо второго спутника Данедина пряталось за карнавальной маской. Удлиненная морда акулы с вертикально торчащим плавником возвышалась над толпой. Рисованный оскал с удивительной точностью пародировал ухмылку карлика.

Между тем ассистенты засуетились сильнее обычного. Создавалось впечатление, что их как минимум человек восемь. Они мелькали перед глазами, переставляя табуреты, отодвигая в сторону ширмы и ящики. Все действо продлилось не больше нескольких секунд: площадка оказалась полностью очищена, и ассистенты встали по стойке смирно, построенные в одну шеренгу — числом пять. Пропажу фокусника зрители заметили не сразу, а заметив, почему-то начали аплодировать. Сначала вразнобой, затем в такт, отбивая ритм. И тогда, повинуясь призыву зрителей, фокусник появился — из фургона, в новом костюме, с гордо поднятой головой. Пока он небрежной походкой шел к центру импровизированной сцены, шеренга распадалась, плавно уходя на задний план. В итоге перед фокусником остался один-единственный ассистент, в руке которого блеснула длинная шпага.

Начинался смертельный номер.

Зрители затаили дыхание. Стало слышно, как на одном из этажей гостиницы дрожащим голосом поет граммофон. Запись плыла, слова растягивались, и возникало ощущение, что все вокруг происходит в замедленном темпе и почему-то с удивительной иррациональной четкостью; так становятся видны под микроскопом мельчайшие щетинки на лапках жука. Жука, измученного бесконечной гонкой по шляпной коробке и столкновениями с твердыми отсыревшими стенками, но еще живого.

Ассистент стоял перед фокусником со шпагой в вытянутой руке. Ее остро отточенный конец ходил в миллиметре от лацканов фрака в поисках точки опоры, спускался ниже, к верхней пуговице с зигзагообразной окантовкой, и, потанцевав вокруг нее, уходил ко второй, обломанной, с неряшливо торчащими во все стороны обтрепанными нитками. Пока, наконец, не уперся в пространство между пуговицами на уровне живота. А потом, будто передумав, клинок медленно пошел вниз и в сторону, с низким гулом рассекая воздух.

Фокусник понимающе улыбнулся, его пальцы коснулись пуговиц, фрак скользнул по рукам, упал на мостовую; теперь артист был в одной рубашке — тонкий слой ткани прикрывал тело.

Рука ассистента вновь поднялась, острие шпаги легло на прежнее место, теперь уже лишенное защиты; сборки фланели расходились лучами от готового впиться жала. Напряжение возрастало с каждой секундой, зрители слились в единое целое и даже при желании не смогли бы разорваться, словно нечто гипнотическое было в этих простых движениях; в застывшем взгляде фокусника; в безмолвных па, исполняемых на заднем плане девочкой-ассистенткой. Медленно передвигая ноги, наклонив голову, она раскачивалась под проплывавшую над площадью музыку — почти танцевала, но назвать это танцем не поворачивался язык. Девочка походила на метроном, задающий правильный темп, регулирующий биение сердца, отвлекающий внимание толпы. В шевелении губ угадывался монотонный нескончаемый счет: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…

Но фон всегда должен оставаться фоном, долго смотреть на него не стоит, поэтому Пельша перевел взгляд на сцену. Ассистент встал в позу фехтовальщика: ноги широко расставлены, левая рука отведена назад и согнута в локте, пальцы смотрят поверх головы.

Пластинка, скрипнув, замолкла. Над площадью повисла тишина.

И, как по команде, сжатой до предела пружиной выстрелило запоздавшее время.

Фехтовальщик сделал резкий выпад, заставив толпу вскрикнуть от неожиданности. Шпага на мгновение изогнулась и тут же выпрямилась, легко входя в грудь безоружного оппонента.

На лице факира появился испуг: театральный, плохо сыгранный, но отчего-то щекочущий нервы — большим гусиным пером, медленно и с издевкой.

И в тот же момент Данедин вскинул руку. Из нее вылетело нечто маленькое и круглое, похожее на монету. Вылетело, описало в воздухе дугу и с приглушенным звоном упало к ногам артиста. Фальшивая паника на лице фокусника переросла в настоящий ужас. Он схватился обеими руками за грудь, потом за шпагу, попытался ее вытащить, жутко бледнея лицом, — но только порезал пальцы о клинок. По рубашке быстро расползлось красное пятно, а за спиной Пельша сказали, что это всего лишь лопнул заранее приготовленный пакетик с краской. Такие трюки часто практикуют в синема. «Там вообще много чего практикуют, и если есть желание, за чисто символическую цену можно устроить экскурсию. Вам обязательно понравится, твердо обещаю…»

Ошарашенный ассистент, выпустив оружие, теперь пятился к фургону. В нескольких шагах от входа он оступился, пересек черту, отмечавшую границу сцены, и восторженные зрители восприняли это как сигнал к действию. Они не скрывали своих чувств: хлопали ассистента по спине, жали обмякшую руку, вкладывали в нее засаленные банкноты — вознаграждение за великолепно проделанную работу.

В это время фокусник, закатив глаза, повалился на брусчатку. Рукоятка шпаги раскачивалась с короткой амплитудой.

Под бурные овации толпы с разных сторон набежали ассистенты. Они по очереди щупали пульс, разводили пальцами веки фокусника. Из-за угла фургона выглядывала испуганная девочка.

Пельша не знал, что и думать. С одной стороны, происходящее действительно выглядело правдоподобным: смертельный номер закончился неудачей, карьера иллюзиониста подошла к концу. С другой стороны, на то он и фокусник, чтобы преподнести людям иллюзию. Эффектно умереть и воскреснуть через неделю живым и невредимым — вот его уникальная визитная карточка. Без нее посредственные, устаревшие фокусы не вызвали бы такого небывалого ажиотажа.

Но Пельша никак не мог соотнести произошедшее с действиями Данедина, понять роль недавнего попутчика в разыгравшемся спектакле. А уж тем более — роли его странных провожатых. Пельша видел, как зрители шарахались от картонной акулы и спотыкались о карлика, получая в ответ злобные пинки.

Как только в толпе зародилось первое движение, карлик схватил Данедина за руку и потащил за собой. Человек-акула легко разрезал толпу, его плавник плыл над головами. Возмущенно кричали задетые троицей зрители. Поднявшись на цыпочки, меж частого леса голов Пельша успел увидеть, как трое запрыгнули в подъехавшее такси. Причем карлик ловко, словно маленькая обезьянка, забрался на место рядом с шофером и тут же повернулся к нему, что-то нетерпеливо приказывая. Через секунду взревел двигатель, заставляя мобиль рвануться вперед, и такси исчезло за углом.

Мертвый фокусник все так же лежал на земле, зрители рукоплескали, ассистенты в панике метались туда и обратно, приносили тряпки, прикладывали к кровоточащей ране. Вскоре появилась широкая и длинная доска с десятком узких прорезей, на которую ассистенты аккуратно уложили тело и занесли в фургончик. Дверь захлопнулась. Сцена вмиг опустела, превратившись в ни чем не примечательную часть площади. Даже мостовая, где минуту назад расплывалось кровавое пятно, оказалась начисто вымытой, и лишь блестели влажные от воды камни. Представление закончилось.

Пельша ушел, унося в душе неясное беспокойство.

В гостинице он достал из камеры хранения плоскую кожаную сумку, переложил из нее часть денег в бумажный пакет. Немного подумав, сунул еще одну пачку в карман брюк — на случай, если Андрин окажется алчной особой. Ну, или для другого непредвиденного случая.

В поисках нужной улицы Пельша провел часа полтора. Сначала он пытался воспользоваться картой, но, изучив ее вдоль и поперек, такого названия не обнаружил. Большинство прохожих, как назло, оказывались приезжими и только виновато улыбались в ответ. Местные жители относились к вопросу с подозрением и если снисходили до ответа, то советовали поискать для развлечения другие места. А одна старушка настолько вышла из себя, что прятаться от нее пришлось в переулке без названия, но с запахом, вполне способным его заменить. Больше к старушкам Пельша не подходил.

Постепенно, избирая в качестве предмета возложения надежд все более низкие слои общества, Пельша добрался до самого дна — до откровенных бродяг, отдыхавших в тени мусорного ящика.

Три жителя Кетополиса сидели, прислонившись спинами к стене дома, и развлекали себя плевками в наклеенный на противоположную стену плакат с миловидной девушкой в панаме. Несмотря на унижения, девушка подмигивала и призывала отведать знаменитого кетополийского пива, от названия которого, к сожалению, остались только красно-желтые разводы.

Вопрос об улице Майора Бегстока привел бродяг в неописуемый восторг. Они долго ухмылялись и переглядывались, прежде чем оформить первую мысль:

— Господин-видно-прогулял-все-свои-деньги.

— Или-переживает-не-лучшие-времена.

— Ха-ха-верно-подмечено-не-лучшие-времена.

Слова липли одно к другому, как перемазанные вареньем муравьи. Бездомные, видимо, совершенно не подозревали о существовании речевых пауз и говорили столь быстро и слаженно, что создавалось впечатление, будто над ними поработал Вивисектор, сшив всех троих в ужасного сиамского близнеца.

— Вовсе нет, у меня там назначена встреча, — Пельша почувствовал, как быстрее застучало сердце. — С девушкой по имени Андрин, вы не слышали про такую?

Тут же последовала очередная порция ухмылок и переглядываний, к которым на этот раз добавились тычки локтями. Странная троица явно потешалась над собеседником.

— Кто-бы-сомневался-назначена-встреча-с-девушкой!

— Которой-не-поленились-дать-имя.

— Ха-ха-и-слава-богу-что-с-девушкой.

Судя по всему, насмешки могли продолжаться вечно, поэтому Пельша сунул руку в карман и выудил оттуда пачку банкнот.

Деньги произвели на бродяг небывалое впечатление. Троица как по команде приосанилась, вскинула подбородки, замерла, отчего грязные лохмотья стали выглядеть почти элегантно. Горящие глаза следили за рукой Пельша.

Денег было много. Настолько, что на них могла отужинать в приличном ресторане семья среднего достатка из шести человек, не обидев портье, гардеробщика, официанта и сомелье впридачу.

— С вашего позволения, я возвращаюсь к своему вопросу, — произнес Пельша, отделяя одну купюру. — Вы, случайно, не располагаете информацией, где находится улица Майора Бегстока?

Ассигнация проплыла над мусорным ящиком и, не успев коснуться дрожащих пальцев одного из бродяг, растворилась в воздухе. Подобный трюк сделал бы честь даже несчастному фокуснику. Если бы не довольные лица древних кетополийцев, Пельша ни за что не поверил бы в их причастность к произошедшему. Он на всякий случай сжал оставшиеся купюры в кулаке и, не спуская с собеседников глаз, отступил на пару шагов.

А бродяги тем временем готовились выдать очередную порцию информации. И когда их мимика и жестикуляция достигли апогея, на свет вырвалась рекордно длинная тирада:

— Все-очень-просто-господин-точно-не-заблудится.

— Если-конечно-пройдет-по-этой-улице-два-квартала-до-дома-матушки-Короед.

— Ха-ха-и-уж-там-ему-лучше-всего-повернуть-направо-да-смотреть-во-все-глаза.

— Именно-во-все-глаза-а-желательно-еще-и-под-ноги.

— И-ровно-два-квартала-без-глупой-отсебятины.

— Ха-ха-без-отсебятины-без-легкомыслия-без-лишних-разговоров.

Троица замолчала и с алчностью уставилась на Пельша — наивного богатого иностранца. Бродяги ждали заработанных денег и совершенно не боялись быть обманутыми — просто потому, что обманщиков никто не любит, особенно в родном доме, где хозяевам позволено многое.

Будь на месте Пельша Данедин, он бы уже мчался во всю прыть по городу, уворачиваясь от бездомных — охваченных праведным гневом, потрясающих кулаками. И случившаяся история приобрела бы со временем новые краски, оттенок здоровой иронии, несколько вариантов окончания и заняла бы достойное место в анналах «Клуба болтунов».

Только с Пельша все закончилось куда менее увлекательно. Обещанная пачка перекочевала из его руки в пространство над ящиком, а довольные бродяги вернулись к прерванному занятию.

Когда же, пройдя шагов двадцать, Пельша обернулся, возле ящика уже никого не было.

Дом матушки Короед являл собой занятное зрелище. Выкрашенное в невыносимо яркие цвета здание на фоне остальной улицы казалось наклеенным на выцветшую фотографию детским рисунком. Словно кто-то, не слишком довольный работой строителей, попытался выйти за рамки кетополийских стандартов и нарисовать поверх обычного дома иное, отчасти безумное строение с бесстыдно нарушенной геометрией.

Проходя мимо, Пельша с жалостью смотрел на спящих по обеим сторонам улицы молоденьких — лет четырнадцати-пятнадцати — девочек. Они лежали группами и поодиночке, положив головы на руки и друг на друга. Вздрагивали во сне, просыпались, неразборчиво бормотали. И Пельша вдруг с ужасом подумал, что Андрин тоже может лежать среди них, и именно поэтому ей нужны деньги. Чтобы навсегда бросить свое постыдное занятие, переехать в благополучный район, зажить новой жизнью. Сюжет хоть и выглядел взятым напрокат из дешевого графического романа, но казался до ужаса правдоподобным.

Пельша шел и думал. Он не заметил, как повернул за угол, как промелькнула над головой побитая дождями табличка «Ул. Майора Бегстока».

Он вдруг почувствовал, что ему не хватает воздуха. Глубоко вдохнул и вместе с выдохом наружу вырвался сгибающий пополам кашель.

Пельша стоял, уперев руки в колени, и никак не мог избавиться от уже знакомых рыболовных крючков в легких. На смену одним приходили другие.

Когда, наконец, все закончилось, он медленно разогнулся, уже понимая, что сейчас должно произойти нечто, не учтенное планами. В нос ударил резкий запах эфира, на лицо легла плотная ткань, на затылок с силой надавили. Пельша дернулся, попытался вырваться, повернуть голову, чтобы увидеть нападавшего, но глаза вдруг затянула маслянистая пленка. Лишь слабые контуры вяло дрожали на границе сознания. И вдруг стало хорошо и спокойно… А потом — и вовсе все равно.

Глава шестая,

в которой происходит долгожданная встреча

Выбивало такт сердце. Ноздри резало от непривычного запаха.

Пельша заходил к Андрин, оставлял пакет, но это было во сне. Они приятно поговорили, выпили чаю с зефиром. Обожженное небо до сих пор горит.

На глаза как будто положили монеты — открывалась лишь тонкая щель.

Онемевшее тело не хотело подчиняться, словно путешественника засыпали влажной землей, оставив снаружи одно лицо. Неподалеку слышалось чье-то дыхание. Размеренно-спокойное, как у спящего глубоким сном. Клокочущий вдох, пауза, шумный выдох.

Из остальных звуков — только гул электрических ламп. Непривычно громкий и странно пугающий. Он обволакивал все вокруг, давил на уши.

Веки полностью открылись со второго раза, и в следующий момент что-то до предела натянутое, звенящее оборвалось на уровне груди. Сквозь белую пелену на Пельша смотрело полтора десятка болезненно-желтых глаз. В обрамлении холодных пластиноподобных ресниц, без зрачков.

В воздухе летали яркие пылинки.

Еще в поле зрения попали вздымавшаяся грудь и плечи. Руки терялись в густой дымке, которая медленно рассеивалась. И, куда бы Пельша ни переводил взгляд, дымка всегда оставалась снизу. Расстегнутая рубашка открывала взору голый живот.

И все это казалось настолько чужим и далеким, частью дурно пересказанного сна, что на Пельша навалилось абсолютное безразличие. Та оборванная струна, должно быть, связывала мозг с остальным телом. Через вибрации шли команды, проникали в нервную систему и заставляли двигаться тяжелую куклу, собранную из живой плоти. А сейчас сигналы терялись в пустоте. Мутной, терпкой, гудящей пустоте.

Ног разглядеть не удавалось. От пояса и ниже шла белая простыня, покрытая блеклыми розовыми разводами. Правее того места, где должны были находиться колени, стоял высокий металлический стол. Он выглядел совершенно новым, только с завода и, наверное, еще помнил жар плавильной печи. Огромной плавильной печи, стоящей в литейном цехе, где сотни закопченных людей снуют во всех направлениях, и катят перед собой тяжелые скрипучие тележки, и прижимают к груди железные болванки, потому что тележек никогда не хватает на всех, а если хватает, одно из колес непременно оказывается сломанным, но подшипников на складе нет, их еще полгода назад распродали из-под полы за смешные деньги, и приходится работать в этих жутких условиях — по шестнадцать часов в день, по шесть дней в неделю с коротким перерывом на обед и редкими, на ходу, перекурами, — когда понимаешь, что есть зачем работать (жена — черт бы с ней, — но вот маленькая дочка), хоть и можно было давно опустить руки, лечь на полу в комнате в дешевой ночлежке и ждать, пока тебя не покроет едкой черной плесенью… Искаженное восприятие мира продолжало играть с Пельша, затуманивать беспомощный мозг, а стол был самый обычный.

С перекладины стола — то приобретая иррациональную четкость, то становясь аморфным желтым пятном — свисали дырявые резиновые перчатки. На самой столешнице, почему-то лежа на боку, раскручивался маленький вентилятор. Сначала Пельша никак не мог понять, зачем кому-то понадобилось мастерить этот бесполезный механизм. Но потом вентилятор поплыл, задрожал и неожиданно оказался металлическим диском с острыми краями. Зависший в воздухе диск медленно вращался, сверкая изогнутым зеркальным полотном. Его кривые зубы были испачканы чем-то похожим на подсохшее малиновое варенье. И, когда туман рассеивался, становились хорошо видны налипшие на них косточки.

Человек возник неожиданно — если бы Пельша мог двигаться, он бы непременно вздрогнул. Но лишь на миг перехватило дыхание и быстрее застучало в груди.

Белая расплывчатая фигура, повернутая к Пельша спиной, стояла по левую сторону, у самой границы видимости и мерно пульсировала. Каждый новый всплеск сопровождался сухим металлическим звуком, разносящимся эхом по комнате.

Воспринять фигуру целиком оказалось невозможно. Она постоянно оставалась не в фокусе, тогда как предметы в комнате теперь можно было рассмотреть до мельчайших подробностей. И чем больше Пельша пытался сосредоточиться, тем размытее становилось пятно, тем сильнее выползала на передний план бесполезная мишура. Это до боли напоминало эффект синематографа, когда, акцентируя внимание на главном, камера размывает фон. Но сейчас эффект получился обратным, ведь Пельша было абсолютно ясно: ничего важнее фигуры в белом не существует. Ради нее создавался мир и населялся людьми. Ради нее наука прошла громадный путь от каменного топора до парового двигателя. Наконец ради нее создавался Кетополис, город тысячи загадок.

В голове сначала тихо, затем все громче и громче застрекотал светограф. И тут часть фигуры, выхваченная окуляром, прояснилась. Стали отчетливо видны складки ткани — как тогда, на площади, на представлении несчастного фокусника. А немного выше, образуя эти самые складки, прямо из спины фигуры торчало нечто острое, похожее на угол. Затем окуляр выхватил другую часть, еще, еще и еще. И куда бы он ни обращал свое внимание, отовсюду торчали острые углы. Одни из них двигались, издавая сухой металлический звук, другие находились в покое.

Бежевое пятно, утопая в дымке, поднялось над халатом практически незаметно, но окуляр среагировал мгновенно. Он поймал в фокус морщинистый затылок, напрочь лишенный волос, и вдавленный в голову кожаный ремень с блестящей металлической застежкой.

В этот момент человек повернулся.

Панический ужас перед неизведанным заставил Пельша зажмуриться. Он был снова самим собой и до отвращения четко воспринимал действительность. Сердце металось внутри, пытаясь вырваться то через грудь, то через уши, то застревало в дрожащем горле.

На это лицо нельзя было смотреть — хотя бы из самосохранения. Как говорил Данедин, оно принесло немало смертей. Об этом не стоило забывать, но забыть хотелось. Ведь рядом — цель всей кампании, человек-легенда. Вивисектор.

Пельша не мог потерять такой шанс и открыл глаза.

Человек нависал над кроватью, оставаясь размытым. В его обтянутой резиновой перчаткой руке подрагивал шприц. Пельша бешено крутил глазами, но все никак не мог разглядеть лица. Фокус пропал навсегда.

Пельша увидел, как на его плечо легла рука. Перед глазами на долю секунды возникли очки с толстыми закопченными стеклами и тут же исчезли. Комната дернулась, покачнулась и стала стремительно поворачиваться.

Последнее, что Пельша успел увидеть, был зависший над головой металлический стол и накрытая простыней фигура с расплывшимся красным пятном на груди.

Потом коротко ударило в поясницу, и все исчезло.

Глава седьмая,

в которой праздник продолжается

Пельша открыл глаза.

Серое небо стояло неподвижно. От влажной мостовой шел запах земли и плесени.

Он с трудом приподнялся на локтях.

Неподалеку, среди зеленых бутылочных осколков, валялась стертая до дыр подошва от ботинка. Пельша долго не мог оторвать от нее взгляда. Подошва покачивалась, наползала, уходила в сторону. Сквозь дыру в ней с любопытством выглядывала яркая конфетная обертка. Розовая. Она казалась совершенно чуждой этому миру — маленькой девочкой в пышном платьице в кругу завсегдатаев матушки Короед.

Наконец мысли несколько прояснились, и Пельша, оставив созерцание груды мусора, повернул голову.

Вдаль, к гигантскому пику Хрустальной Башни, возвышавшемуся над городом, уходила размытая улица. Скособоченные дома норовили вот-вот упасть, и было непонятно, как в них еще умудряются жить люди. Почему никто не выбегает из дверей, не рвет на себе волосы, не кричит, срывая горло, не выносит вопящих детей и причитающих старух, не грызет никому горло за жестянку с медяками, не царапает ногтями проклятые стены…

Вокруг не было ни души.

И лишь в сером небе, то проваливаясь в широкие черные дыры, то выныривая вновь, плыл крошечный дирижабль.

Пельша со стоном прикрыл глаза. Голову распирало изнутри, словно там, преодолевая чудовищное давление, мерными пульсирующими толчками раздувался огромный пузырь. И только лопнув, он принес бы облегчение, выпустил скопившийся пар, разбухшие мысли и что-то еще, обжигающе горячее…

Ветер ударил в лицо и затих.

Нельзя было оставаться вот так: лежа на улице, в полуобморочном состоянии, без малейшего понимания происходящего. Надо найти в себе силы подняться и для начала разыскать доктора. Хотя удачной эта мысль не казалась — слово «доктор» вызывало беспокойство…

Тем не менее стоило подняться как можно скорее.

Для начала Пельша попробовал сгруппироваться. Ноги почему-то не чувствовались, их надо было подтягивать, хватая за скользкие штанины. Пальцы срывались, все приходилось начинать заново: хватать, тянуть, беззвучно ругаться.

После шестой или седьмой попытки Пельша сменил тактику.

Сначала он перевернулся на живот — рывком — затем, упершись ладонями в мостовую, подобрал под себя начавшие покалывать ноги. Брусчатка казалась холодной и немного влажной. Пельша уткнулся в нее лбом и оставался так, пока силы не вернулись. Очередная их порция ушла на то, чтобы подняться, поэтому наличие рядом стены стоило признать на редкость удачным. Пельша привалился спиной к каменной кладке и долго, с жадностью, глотал воздух.

Контролировать течение мыслей удавалось с трудом. Образ мадам Буббль, склонившейся над хрустальным шаром, сменялся беззаботным лицом Данедина на фоне бледно-розовых стен «Клуба болтунов». Учтивый стюард разносил по каютам теплые пледы, чай, круассаны, свежую прессу и тут же возвещал о прибытии, и тогда по коридору с ужасным скрипом начинало катиться инвалидное кресло, над спинкой которого мерно покачивались три головы. Скромная Анабель все жарила и жарила рыбу на огромной чугунной сковороде, выпускала ее в океан и подолгу плакала на берегу. Человек с головой акулы расхаживал взад и вперед за спиной девушки, глупо оскальзываясь на виражах, а в распахнутой картонной пасти сверкали острые металлические зубы с налипшими на них малиновыми косточками…

Вивисектор — оглушительно щелкнуло в голове — он побывал у Вивисектора. Пельша схватился за живот, за грудь, руки, непослушными пальцами расстегнул рубашку и с облегчением выдохнул — ничего. Значит, он оказался прав! Значит, Вивисектор, обнаружив, что Пельша абсолютно здоров, вернул его на улицу.

Только тревожное чувство не отпускало. Грудь сдавливало тугими ремнями.

Пельша в задумчивости провел тыльной стороной ладони по губам. И вдруг замер. Осторожно поднял руку, но никак не решался посмотреть. Пузырь в голове запульсировал с новой силой, застилая все вокруг плотной дымкой. И в этой дымке, возвышаясь над домами, отчетливо вырисовывался белый халат с торчащими из-под него угловатыми конечностями.

Когда Пельша, наконец, решился взглянуть на руку, то увидел только грязные разводы и свежую царапину — результат упорных попыток подняться.

Впереди послышался пронзительный свист, и в небо взметнулись еле заметные ростки, превратившиеся на глазах в крепкие бутоны; они распустились громадными красно-зелеными цветками, гигантскими перезревшими одуванчиками, освещая застывший город мерцающим светом, и в мгновение ока завяли, беспомощно осыпались на землю, так и не дождавшись порыва ветра. Это было совсем рядом, на соседней улице, и Пельша бросился к людям, натыкаясь на стены, падая, поднимаясь вновь. Он должен рассказать правду о Вивисекторе! Ему поверят, обязательно поверят, ведь он лично побывал в катакомбах, на операционном столе…

Подбежав к перекрестку, Пельша резко остановился. Сквозь сизую дымку медленно, в абсолютной тишине брела толпа, перед которой, покачиваясь на уровне голов, плыл продолговатый ящик с криво сбитым крестом на боку. Потряхивая в такт ходьбе мочальными шевелюрами и пышными воротниками, на Пельша смотрели клоуны: вечно смеющиеся глаза; густо напомаженные рты тянулись в безумной улыбке. Казавшиеся восковыми слепками лица будто скользили по туго натянутой над землей нитке; облаченные в перчатки руки болтались вдоль сгорбленных тел.

Позади процессии, глядя перед собой, брела девочка с заплаканным лицом. Ее губы медленно и беззвучно шевелились: раз… два… три…

А праздник шел полным ходом: со стороны набережной доносились звуки оркестра: там танцевали, пели, смеялись, там басовито стучал барабан и пела фальцетом труба, там бумажные киты неистово рвались из рук хозяев, забавляя нетрезвых зевак.

Невольно отшатнувшись, Пельша налетел на угол дома. Торчащий из стены крюк зацепил рубаху, разорвал ее, обнажая бок и… кусок уходящего на спину пластыря.

Потемнело в глазах, не удавалось ни выдохнуть, ни вдохнуть — огромных размеров пробка сидела глубоко в горле, скребя шершавым боком по сердцу.

В панике Пельша запустил руку за спину, нащупал шероховатую поверхность пластыря. Повязка пружинила под пальцами, но боли пока не было. Онемевшая кожа казалась еще одной рубашкой, только избавившись от которой удалось бы сорвать с себя этот жуткий подарок свихнувшегося доктора.

Мысли разрывали голову. Пельша хотелось кричать во всю глотку, вкладывая в крик все силы, всю боль, скребущее отчаяние. Но кричать было нельзя. Остатки разума, позволявшие каким-то чудом владеть собой, зажимали холодными ладонями дрожащий рот. Нельзя было пугать людей из траурной процессии, которых Пельша никогда больше не увидит и не вспомнит — и которые не увидят и не вспомнят его. Поэтому не оставалось ничего другого, как разразиться страшным безмолвным криком, проходящим дрожью по телу, сводящим судорогой пальцы. От этого беззвучного крика саднило горло и застилало пеленой глаза; тяжелыми размеренными ударами пульсировал шов на спине.

Пельша упал на колени, продолжая вновь и вновь надрывать горло, чувствуя, как по лицу сбегают раскаленные капли, оставляя за собой серые выжженные дорожки. Где-то внутри путешественника металлическим насекомым затаился неведомый механизм.

Пельша стоял на коленях посреди улицы, а в светлеющем небе низко над крышами домов проплывала пара белых китов. И когда они, увлекаемые порывом ветра, были готовы взмыть в небо, зеленая искра фейерверка угодила одному из них чуть выше бокового плавника. Кит вспыхнул, в тот же момент превратившись в облако пепла. Раздались приветственные крики, аплодисменты, сразу несколько горящих ракет метнулись в направлении второй цели, но безуспешно. Кит уже был слишком далеко.

Пельша поднялся на ноги и прислушался к себе.

Ничего не болело. Дышалось на удивление легко, словно он только что выбрался из прокуренной комнаты на свежий воздух. Безуспешно попытавшись вернуть на место свисающий лоскут рубахи, Пельша огляделся.

Теперь он точно знал, куда идти. Оставалось найти кого-нибудь, способного подсказать дорогу.

Время, проведенное в «Клубе болтунов», начинало приносить плоды.

Основание Кетополиса

«…Мегалитические сооружения на Магаваленских островах у южной оконечности Кето явственно свидетельствуют о том, что Восточная Волна мигрантов Белой Расы, устремившейся после крушения Атлантиды через Индию, Бирму и далее к Американскому континенту (напомним любознательному читателю тот факт, что легенды о Белом Боге Кетцелькоатле знает вся Мезоамерика, а путь Великого Посвященного прошел от Анд к Мексиканскому заливу), оставила свой след и на этом благословенном острове. Именно ими, представителями Великой Белой Расы, был проложен ряд загадочных туннелей под горами острова и выстроены каменные круги в джунглях под Патройей. С уходом Детей Белой Расы на Кето на долгие века и тысячелетия опускается ночь варварства и дикости. Арийцы, потомки Великой Белой Расы, возвращаются на эти берега лишь многим позднее: наследник Великих Посвященных Васко да Гама в своем поиске атлантических потомков (о чем мы подробно пишем в нашем исследовании «Последний атлант Васко да Гама: путь на Восток») высаживается на остров и называет его Земля Отцов — Терра Патройа. Увидев встающие там и сям над скалистым основанием острова пики разрушенных временем храмов Древних Посвященных, он, с верой в сердце, вступил на берег. Каковы же были его ужас и отвращение, когда оказалось, что вместо просвещенной цивилизации его ожидают на здешних берегах дикость и каннибализм. В гневе и отвращенье да Гама разрушает несколько селений аборигенов, очищая самую землю от смрада разложения и нечистоты. Но разрушает лишь затем, чтобы оставить здесь — на время, как полагал он сам, — поселение для своих моряков, больных цингою.

Однако же на обратном пути Васко да Гама на остров не возвращается — как видно, сбитый с толку иудейскими плутократами, настоявшими на возвращении к португальскому двору.

Колония, однако, не вымирает — по крайней мере, не вымирает быстро. Испанцы, достигшие острова более чем через сто лет, обнаруживают остатки селенья — уже пустого в ту пору, однако в близлежащих племенах немалое число людей, несущих в чертах своих печать Белой Расы: мы полагаем, что оставлены они, эти черты, именно моряками да Гамы, выжившими в одиночестве южных морей и отправившимися на духовный подвиг в самую гущу туземного населения.

Как бы там ни было, но испанцы — в момент рассвета своей империи, над которой солнце не заходило ни на миг, — пришли на остров как новые хозяева. И пришли, как они полагали, надолго.

Между тем, основав город и устроившись на склонах Монте-Боки, вползая по ней все выше и выше, не подозревали, что господство их — подобно господству Валтасара на пиру, и закончится столь же быстро: в один день и одну несчастливую ночь».

Отто Ойхман.

В поисках Великих Древних. Мюнхен, 1927

«Голландцы вошли в Кетополис ночью. Было светло: город горел, и горел форт.

Изломанные тени плясали по улицам.

Три корабля были потоплены в бухте. История донесла имя только одного: Santa-Pez — «Святая рыба». В этом — насмешка.

Ступени в губернаторском дворце были скользкими от крови.

Голландцы с бритыми бледными лицами походили на призраков.

Они так и живут теперь под городом — те древние призраки.

Командир голландцев, Иезекиль ван Хоорт, поднялся на вершину Надзорной башни. Руки его были в пороховой гари и крови. «Двенадцать апостолов» болтались на груди в такт шагам.

«Хотел бы я, чтобы вкус похлебки из этого котла почувствовали в Севилье и Мадриде!» — сказал, согласно легенде.

Кето внизу походил на плоскую чашу.

Походил он и на котел.

С тех пор народы вываривались здесь до бледного блеска костей, когда не разобрать, кто ты: немец, сиамец или галл.

Когда это становится и не нужным.

С тех пор Кето стал перекрестком для бродяг, авантюристов, призраков».

Виктор Шкловский.

Город рыбы. Берлин, 1922

«Мы так и не знаем достоверно, кем был основатель династии, знаменитый Август I Строитель. Некоторые исследователи считают его немецким беглецом из Богемии, что, во главе таких же, как и он, отчаянных и отчаявшихся людей, отправился на поиски рая (или же — с желанием такой рай заложить). Самая же безумная идея говорит, что Август Строитель — не кто иной, как шведский принц Густав-Адольф, спасенный с поля боя Тридцатилетней войны и переправленный в тайне от врагов подальше от Европы. А «Август», дескать, не более чем дань прошлому (см. Гжесь Крайни «Беглец от победы: биография Августа I Строителя»). В одном необходимо признать справедливость этой теории: Август Строитель показал себя великим воином и великим королем.

Но самая удивительная легенда связывает с именем Августа Строителя не только перестройку Кето и превращение его из захолустного городка в центр морской державы — говорят, что с будущим монархом прибыли и бежавшие от ужасов Тридцатилетней войны алхимики и натурфилософы: Крайни прежде всего называет среди них учеников Иоганна Валентина Андреа и Яна Амоса Коменского. Здесь, на острове, они, якобы, собрались реализовать проект отца розенкрейцерства и выстроить новое общество, основанное на научно-магическом подвижничестве.

Согласно легендарной традиции магам и механикам было выделено место у подножия Монте-Бока, но вместо того, чтобы тянуться ввысь, алхимики и маги короля Августа направили свой взор и инструменты вглубь: именно они, по мнению авторов, эту версию разрабатывающих, обнаружили (или выстроили) первые подземелья, якобы пронизывающие с тех пор весь Кетополис.

И именно легендарным магам и механикам короля Августа принадлежит немалый кусок славы от побед короля Августа Строителя над Нидерландами и Голландской Ост-Индийской компанией, с которыми новоиспеченному правителю Кето пришлось воевать. Успехи военной кампании Августа привели к тому, что на несколько десятков лет Кето обрел независимость: примененные придворными алхимиками механизмы вызывали ужас у моряков Компании и через тридцать лет по смерти Августа Строителя.

В конце семнадцатого века, однако, относительно мирный период закончился новой войной все с теми же Нидерландскими штатами. На этот раз у Кетополиса не было гениального стратега Августа, да и о магах-механиках успели позабыть: увлеченные своими изысканиями, они все глубже зарывались под землю, пока связь их с внешним миром не истончилась почти совершенно.

Именно тогда и именно в тех обстоятельствах на помощь Кетополису пришли галлийцы — не подданные Короля-Солнце, но самые отъявленные сорвиголовы и горлорезы во всей Ост-Индии: галлийцы острова Свободы. Именно за их помощь королем Кето галлийцам было дано на сто один год право швартоваться на Магаваленских островах. Позднее их место заняли британские каперы и китобои.

Эти события, кстати, сделались чрезвычайно притягательными для многих и многих авторов авантюрных романов, прославивших тем самым Кето среди просвещенных европейцев».

Ажени Батакален.

Краткий очерк истории Кетополиса (1932)

«И попугай начал с невероятной быстротой повторять:

— Пиастры! Пиастры! Пиастры!

И повторял до тех пор, пока не выбивался из сил или пока Джон не покрывал его клетку платком.

— Этой птице, — говорил он, — наверное, лет двести, Хокинс. Попугаи живут без конца. Разве только дьявол повидал на своем веку столько зла, сколько мой попугай. Он плавал с Инглендом, с прославленным капитаном Инглендом, пиратом. Он побывал на Мадагаскаре, на Малабаре, в Кетополисе, на Провиденсе, в Порто-Белло. Он видел, как вылавливают груз с затонувших галеонов. Вот тогда он научился кричать «пиастры». И нечему тут удивляться: в тот день выловили триста пятьдесят тысяч пиастров, Хокинс! Этот попугай присутствовал при нападении на генерал-губернатора Ост-Индии невдалеке от Макао. А с виду он кажется младенцем…»

Роберт Льюис Стивенсон.

Остров сокровищ, часть II, глава X

«Мы стали осторожнее и спрятались за фальшбортом. Когда я решился выглянуть из-за прикрытия, пиратов уже не было на косе, да и самая коса почти пропала. А незадолго до полудня, к невообразимой моей радости, исчезла за горизонтом и самая высокая гора Острова Сокровищ.

Нас было так мало, что приходилось работать сверх сил. Капитан отдавал приказания, лежа на корме на матраце. Он поправился, но ему все еще нужен был покой. Мы держали курс на ближайший порт Кетополис, чтобы подрядить новых матросов. Ветер часто менялся и сбивал наш корабль с пути; кроме того, два раза испытали мы свирепые штормы и совсем измучились, пока добрались до Кетополиса.

Солнце уже садилось, когда мы наконец бросили якорь в живописной закрытой гавани. Нас окружали лодки с бирманцами, сиамцами и местными аборигенами, которые протягивали нам фрукты и овощи и были готовы ежеминутно нырять за брошенными в воду монетками. Добродушные лица (главным образом азиатские), вкусные тропические фрукты и, главное, огоньки, вспыхнувшие на горе Монте-Бока, — все это было так восхитительно, так непохоже на мрачный, залитый кровью Остров Сокровищ! Доктора и сквайра пригласили провести вечер при дворе здешнего короля, Вильгельма Рыболова. Они захватили с собой и меня».

Роберт Льюис Стивенсон.

Остров сокровищ, глава ХХIII

«Мнение, что Остров Сокровищ расположен среди Магаваленских островов, — не выдерживает критики, хотя несомненным является и то, что пиратские легенды Острова Свободы изрядно повлияли на Стивенсона, это признается подавляющим большинством исследователей английской литературы».

Эндрю Ллойд.

Под флагом Катрионы. Глазго, 1913

«Говорят, попугай Моргана жил еще при дворе Вильгельма Рыболова. Игефельд Магаваленский сокрушался, что «треклятая птаха невыносима в своей склочности и при каждом припадке злости начинает костерить всех вокруг черными словами».

‹…›

Нынче почти забытый Томас Ясинский (подававший огромные надежды в юности) в ранний период своего творчества опубликовал графический роман, продолжавший «Остров сокровищ» с момента, когда Джон Сильвер сбегает с «Испаньолы», пришвартованной в порту Кетополиса. Дальнейшие его приключения связаны с обретенной в подземельях Кетополиса механической ногой и походом за Патройю, где Джон Сильвер и преследующий его Джим Хокинс исследуют мегалитические сооружения древних лет».

Фрэнк Хаммара.

Курьезы и странности Города китов. Кетополис, 1927

«Среди потоков миграции из Польши в Кетополис возможно выделить, так сказать, «политический» и «экономический». Первый напрямую связан с разделами Польши и польскими восстаниями в Российской империи в XIX веке. В этой волне Кетополис получил несколько сотен политических эмигрантов — слишком крикливых, чтобы их не замечать, но и слишком выпадающих из контекста привычных социальных отношений, чтобы нормально врасти в новую социальную среду.

Вторая волна — «экономическая» — состояла, прежде всего, из малоимущего населения Померании и Галиции, активно мигрировавшего в то время на территорию САСШ, а часто — и далее, к Кетополису. Именно особенности врастания традиционного сельского населения в совершенно новую для него среду и механизмы изменения систем ценностей станут объектом нашего внимания в рамках данного исследования».

Тройч, Занецкий.

Польский крестьянин в Польше и Кетополисе. Париж, 1929

«Сиамская резня потрясла англичан: представитель Короны при дворе сиамского короля отослал ко двору лорда генерал-губернатора реляцию настолько паническую, что волнения среди английских подданных охватили даже Мадрас. «Кровь лилась канавами улиц, порой захлестывая головы несчастных, которых сталкивали туда пьяные от вседозволенности солдаты Великой Бирмы. Холм отрубленных голов на центральной площади столицы достиг купола стоявшего здесь храма. Вой и стенания были столь велики, что многие во дворце оглохли еще ранее, нежели безжалостные убийцы вспороли им животы и отрезали головы и конечности». Число эмигрировавших с территории Сиама жителей было поразительно велико, и Кето стал одним из главных конечных пунктов этого человекопотока. Сегодня часть сиамского населения, по самым скромным подсчетам, составляет в Кетополисе до трети, а в окрестных селениях — до трех пятых от числа жителей. Отличающиеся скромностью и трудолюбием сиамцы, однако, принесли с собой и грехи жадности, организованной преступности и наркомании. Сомские бобы, получившие среди аристократии и богемы города наибольшую известность, настолько же порождены Великой Бирмой, насколько персики — Крестовыми походами».

Уилфред Снайф-Кауч-младший.

Тень над Азией: попытка ретроспективного анализа. Лондон, 1901

ТЕНИ ЦЕЛЛУЛОИДА: ИСТОРИЯ АКТРИСЫ

— Аделида, любовь моя, — незнакомец прикоснулся к ее ладони, и она содрогнулась от ужаса и восторга. — Пойдем со мной, Аделида.

На лакированном журнальном столике остался белый налет. Перл провела по нему пальцем, машинально лизнула, скривилась от горечи. Стены дрогнули и стали неуловимо четче — будто оператор наконец нашел нужный фокус. Сквозь суетливую утреннюю невнятицу проступили кушетка на гнутых ножках, модерновая ширма, расписанная пурпурными маками, медный цветок граммофона. Вокруг разбросаны пестрые конверты: вчера Перл ставила одну пластинку за другой, не дослушав, со скрежетом сдергивала иглу, тянула кого-то за рукав — «А вот это… послушайте, ну слушайте же!» В голове зазвучал густой низкий голос, вступила виолончель — арию Левиафана крутили вчера раз десять под споры о приезжем басе.

Одна пластинка разбита — Перл прищурилась, разбирая надпись на наклейке. Горько усмехнулась: «Немного любви для Долли Джонс», печальная негритянская песня со странным, изломанным ритмом, прощальный подарок В. Вспомнилось, что сама разбила пластинку в припадке тоскливой ярости. Перерыв в съемках приводил в исступление. К морским сценам готовились несколько дней, и страсть, разгоревшаяся под светом софитов, требовала выхода. Но сегодня — наконец-то! — ей стоять на палубе, облитой солнечным светом. Сегодня из-под воды поднимется тень, чтобы взглянуть на Аделиду и навсегда поселить в ее сердце ужас и любовь. Сегодня она впервые увидит Левиафана…

Перл провела щеткой по коротким волосам, посмотрела напоследок в зеркало. Оправила пелерину, полюбовалась рыжеватым мехом, сливающимся с каштановыми кудрями. Горячечный румянец на бледных скулах, слишком блестящие глаза, обведенные темным, еле заметная ниточка шрама над ключицей. Аделида влюбленная, Аделида испуганная. Аделида, глядящая во тьму. Гюнтер прав: будет скандал; будет сенсация. Отснято лишь несколько эпизодов, но уже ясно, что фильма выйдет великолепная.

Лифт, громыхнув, остановился в вестибюле. Прячась за узорчатой решеткой двери, Перл посмотрела на скучающего у лестницы консьержа, военного моряка в отставке, к старости заразившегося идеями социализма. Богему он почитал главным классовым врагом и не уставал напоминать об этом жильцам. Перл заранее знала: сейчас консьерж загородит проход и хмуро скажет: «Уж вам-то, госпожа Уизли, стыдно должно быть. Должны понимать, что такое труд простого человека… дружки ваши опять…» В голосе появятся нотки справедливого гнева, и Перл, пряча глаза, сунет в деревянную ладонь несколько монет. Отставной моряк сделает оскорбленное лицо, ловким движением уберет деньги в карман и, наконец, отодвинется от двери.

Ничего, скоро все изменится. Перл представила почтительное лицо консьержа, склоняющегося перед гениальной актрисой. А она гениальна, что бы там ни говорили… Ее Аделида — настоящая, живая. И пусть Гюнтер причитает, опасаясь скандала: он всего лишь антрепренер, ему не понять. Как он ее отговаривал! Сколько вещал про амплуа… Перл сжала кулаки, вспомнив ухмылку режиссера на первых пробах, — она исчезла, когда Перл начала играть — наконец-то по-настоящему, в полную силу — свою Аделиду. Они еще узнают. Перл представила, как Гюнтер на коленях просит прощения. И В. с этой его дурацкой пластинкой… Он поймет, от кого отказался, но будет поздно. Уже поздно: у нее появилась настоящая роль, и плевать на всех.

Хрипло ударили часы над входом: без четверти полдень. Перл выскочила из лифта, заранее роясь в кошельке. Консьерж окинул ее равнодушно-глумливым взглядом и молча распахнул дверь. Недоумевая, Перл поспешно вышла на улицу.

Пустынный в предпраздничное утро бульвар был сплошь сепия — корявые голые вязы, рыжие пятна мертвой листвы. Даже бордюры из вечнозеленого самшита, казалось, подернулись ржавчиной. Утренний бриз разогнал смог, обнажив хрусткое бледное небо. Ветер нес с собой зимнюю промозглость, запах загустевшей от холода морской воды. Перл прошлась по тротуару, приостановилась у афишной тумбы, поджидая таксомотор.

С плаката сверкал демоническим взглядом Шаляпин. Вокруг русской звезды назревал скандал. Поговаривали, что знаменитый бас, едва успев приехать, поссорился с Гибким Шульцем; предсказывали полный провал; пророчили невиданный успех. В голове вновь зазвучала ария Левиафана. Ходили слухи, что Шаляпин способен исполнить ее так, как было задумано великим композитором, гением и безумцем, не бравшим в расчет пределы человеческих сил. На премьеру не попасть, полный аншлаг, билетов неделю как не достать. Тушинский обещал контрамарку, да позабыл. Перл вздохнула и перевела взгляд на соседнюю афишу — будто в пику мрачным тонам «Левиафана», она пестрела всеми цветами радуги. Рекламировали новую приключенческую фильму. Мраморные плечи героини были обнажены. Надменный изгиб бровей над прозрачными глазами, загадочная полуулыбка… Вся она была белая, округлая, статная, ничуть не похожая на прежнюю, бойкую и смешную Полину. Горбун рядом с ней казался не зловещим, а жалким. «Быстро же они», — прошептала Перл. Долгожданное избавление от надоевшей роли вместе с радостью принесло и горечь.

Из задумчивости вывело гудение мотора: сверкая лаком и плюясь угольным дымом, приближался таксомотор. Перл метнулась к краю тротуара, замахала рукой.

— На киностудию, — бросила она, устроившись на кожаном сиденье. Ослепительно улыбнулась в зеркальце перед шофером, воображая: полутемный кабачок, папиросный дым, автомобильные очки подняты на лоб. Со стуком сдвигаются кружки с пивом. «Вообразите, кого я сегодня вез! Саму Перл Уизли!»

Вислоусый шофер, неуклюжий в толстом свитере под хромовой курткой, поправил кепи и хмуро взглянул в зеркало:

— Это у Стаббовых пристаней, что ли?

Перл кивнула, погасив бессмысленную улыбку. Не узнал. Холодок страха заставил поплотнее стянуть на груди пелерину. А ведь Гюнтер предупреждал: стоит шагнуть в сторону — и ты на дне. Публика неблагодарна, ей подавай привычное. Но — безделица ведь, глупость, ничуть не лучше, чем представлять по кабакам непристойные сценки, как сто лет назад, в прошлой жизни: «Белошвейка и китобой», «Приключения плетельщицы», сальные шуточки, гогот отребья… И Гюнтер, в светлом полосатом костюме и с толстой сигарой в зубах, неизвестно как забредшей из далекой волшебной жизни, где пьют шампанское и играют настоящие роли, лоснящийся как дирижабль — спаситель, благодетель. «Из вас выйдет прелестная фильмовая актриса… Как раз ищу девушку на комедийную роль — вы мне совершенно подходите. Я сделаю вас знаменитой, поверьте…» Доверительно наклонял розовое усатое лицо: «Пришлю за вами автомобиль. Постарайтесь уйти тихо — у вашей… режиссерши, — он выразительно подвигал мохнатыми бровями, — могут быть возражения». Он еще не знал об Одноруком Крассе, усмехнулась Перл.

Обещанное сбылось. Еще вчера лицо Перл мелькало на открытках; афиши с ее портретом висели на каждом углу. Полина в объятиях спортсмена и исследователя, счастливо спасенная из начиненного ловушками древнего храма. Полина на палубе броненосца: белый берет, короткая юбочка, бинокль в руке; капитан смотрит с любовью и тревогой — уже спускают на воду батисферу, и Полина вот-вот спустится в бездны за новой порцией сокровищ. Полина, привязанная к столбу, в окружении пляшущих каннибалов, платье разорвано — пикантно. «Пенни, деточка, из вас вышла очаровательная жертва, — гудит Тушинский, наткнувшись на Перл на вечеринке, и его большая мягкая рука будто случайно падает на голое плечо. — Случайно забрел в кинотеатр, знаете ли, — оборачивается он к остальным, — спасался от дождя». Понимающие смешки. «Но позвольте, это же не искусство!» — восклицает сморщенный юнец в монокле. «Бросьте, голубчик, я получил массу удовольствия». — «Может, вы еще и графическими романами не брезгуете?» Хохот. Тушинский с улыбкой разводит руками. Перл хихикает вместе со всеми — ах, вцепиться бы ногтями в эти рожи, в эти шакальи рожи, с визгом, в кровь… Так ли они говорили, когда каждая новая серия о Полине собирала полные залы?

— Они узнают, они все еще узнают, — прошептала Перл.

— Что? — переспросил шофер.

— Я могу, — Перл сжимала кулаки, вдавливая ногти в ладони. — Я — Аделида. Я, я.

— Меня Миклош зовут, — неохотно откликнулся шофер, и Перл расхохоталась, очнувшись. В зеркальце виднелись обиженные глаза водителя, и это вызвало новый приступ смеха. Перл прижала руку ко рту и согнулась, уткнувшись лицом в колени.

Впереди уже виднелось ячеистое марево Стаббовых пристаней. Перл торопливо отвернулась — от вида Мертвого порта по коже пробегал холодок страха. Вновь подумалось, что пустырь между заброшенным портом и старым кладбищем — не лучшее место для киностудии. Будь воля Перл, она бы сюда и близко не подошла. От Красса она знала кое-что о тайной жизни Стаббовых пристаней. С одной стороны — слуги китов, с другой — их жертвы, и бедная Перл… нет, Аделида — посередине. Перл нахмурилась, прищелкнула пальцами: это может пригодиться, это можно сыграть…

Таксомотор остановился у лабиринта жестяных ангаров. Когда-то здесь были мастерские, производящие механических слуг, но фабрикант разорился, и здания были куплены под киностудию. Поговаривали, что дело не ограничивалось автоматами: в ангары часто наведывался Вивисектор; иногда под покровом ночи подъезжали крытые грузовые платформы, из-под парусины доносились стоны и плач. При постройке нового павильона откопали несколько медных деталей причудливой формы и человеческий череп. Впрочем, все это были слухи.

Перл рассеянно расплатилась и вышла из автомобиля. Ветер басово гудел среди жестяных стен, — будто напевает арию Левиафана, подумалось вдруг. Густой, китовый голос, который хотелось слушать и слушать. Перл тряхнула кудрями, коротко рассмеялась — да что с ней сегодня? Будто сомских бобов наелась.

— Вы к кому, барышня? — окликнул подслеповатый швейцар. Перл покачала головой: ну и денек. В гримерку заходить не стала — не терпелось поделиться едва оформившейся мыслью с режиссером.

В огромном павильоне царил полумрак; лишь вдалеке мелькал свет. Оттуда доносились стрекот кинокамеры и голоса — Перл разобрала недовольный рокот режиссера. Она шла, с грустной насмешкой рассматривая старые декорации. Две фанерные стены, драпированные темным штофом, массивная мебель: кабинет миллионера, отца Полины. Механический питон работы Нормана Планкетта. По губам Перл скользнула нежная улыбка: неудачливый механик, узнав, для чего предназначена кукла, обложил металлические сочленения слоем ватина и только потом обил тканью, раскрашенной под питонью шкуру. Пыльное чучело попугая. Еще загородка — кровавый притон, зловещее логово Скрюченной Руки. Намалеванные на картоне джунгли, несколько тростниковых хижин, в центре — гигантский чугунный котел, на закопченном дне которого выбит номер подразделения морской пехоты. Акулий плавник из папье-маше — без акулы. Изогнутый кусок жести — сегмент батисферы, заклепки нарисованы торопливой рукой. Лишь бы побыстрее снять новую фильму, чтобы подогреть угасающий интерес публики. Сценарист одурело сверкает очками и рвет всклокоченные волосы.

У загородки, зажав под мышкой полосатую хлопушку, дымила папиросой в длинном мундштуке стриженая девица с незапоминаемым именем. Перл кивнула, остановилась рядом. Окинула взглядом задник: рыжеватое небо с карими барашками, размытая линия горизонта; в глянцево блестящие волны вдавался нос парусника с длинным, украшенным резьбой бушпритом. На палубе, романтически облокотившись о фальшборт, стояла высокая девушка. Великолепная осанка, глаза с поволокой. Желтоватое платье — на экране оно будет белым — ниспадает мягкими складками. Присмотревшись, Перл узнала Оливию Хэтгорн: она недурно сыграла в паре драматических фильм. Ходили слухи, что Оливия, получив отказ от роли Аделиды, грозилась «еще показать этой выскочке Уизли». Смутная тревога охватила Перл: что Хэтгорн делает на площадке?

— Пошел Левиафан! — крикнул режиссер. На томном лице Оливии проступил страх; она приложила руку ко лбу, закатила глаза. Где-то впереди вспухала водяная гора в пенных бурунах, на поверхность поднималось чудовище, внушающее ужас, и лишь Аделида была способна не поддаться страху и заглянуть в его глаза… Но кого изображает Оливия?

— Не помню такой роли… — заговорила Перл со стриженой девицей. — Изменили сценарий?

Та неприязненно покосилась на Перл.

— Это Аделида, — процедила она сквозь зубы.

— Вы шутите?

Девица фыркнула, осмотрела Перл с ног до головы и отошла в сторону. На палубе трепетала от страха Оливия — казалось, она готова рухнуть в обморок. Камера стрекотала обезумевшим кузнечиком, от софитов пахло горячим железом — звуки и запахи вдруг стали болезненно-четкими.

— Что здесь происходит? — громко спросила Перл внезапно охрипшим голосом. Никто не обратил внимания, и она шагнула вперед. — Я спрашиваю, что здесь происходит!

Оливия скосила на нее глаз, томительно-плавное падение замедлилось.

— Стоп, стоп, стоп! — заорал режиссер. — Это еще кто такая?! Кто пропустил?!

Перл, не в силах вымолвить ни слова, обернулась к нему.

— Кто я такая? — переспросила она, не веря своим ушам. — Какого дьявола, Виктор?

— Вы испортили отличный дубль! — обиженно воскликнул оператор. Оливия, сердито дернув плечом, отошла от фальшборта. К кораблю побежала полная гримерша с пуховкой наготове.

— Марта, что случилось? — бросилась к ней Перл. Гримерша шарахнулась, из коробки покатились баночки с красками и пудрой.

— Виктор, — с капризной надменностью проговорила Оливия, — я не могу работать, когда вокруг мечутся сумасшедшие.

— Бездарная интриганка! — прошипела Перл. Глаза Оливии расширились; она медленно заливалась краской. Перл вновь повернулась к режиссеру.

— Виктор, что делает здесь эта… эта кукла?

Режиссер желчно взглянул на Перл:

— Эта, как вы изволили выразиться, кукла — а на самом деле прекрасная актриса, — он ободряюще кивнул хватающей ртом воздух Оливии, — играет здесь Аделиду. И я не понимаю, почему вы врываетесь в студию и мешаете съемкам!

— Почему?! Виктор, ты с ума сошел… Это я — Аделида. Это моя роль, моя! — Режиссер поднял бровь. Послышались смешки, и Перл вздрогнула, как от удара. Медленно огляделась: операторы, ассистенты и помощники, матросы из массовки, осветители глазели на нее, перешептываясь и хихикая. «Психическая», — проговорила стриженая девица. Виктор снисходительно улыбнулся:

— Барышня, я вас впервые вижу. Уходите, вы мешаете нам работать.

— Виктор…

— Да выведите ее кто-нибудь! — раздраженно крикнул режиссер.

— Подлец! — Перл, пристав на цыпочки, изо всех сил залепила режиссеру пощечину. Загнанно огляделась — к ней, неуверенно ухмыляясь, приближались несколько человек. Перл не могла разглядеть их из-за застилавших глаза слез.

— Барышня, вы что, китов услышали? — возмущенно проговорил один.

— Ааа, мой дорогой Гюнтер! — зловеще пропела Перл. Глаза ее превратились в узкие щелки. — Без тебя не обошлось!

Гюнтер выронил сигару и попятился, загораживаясь руками. Перл слепо шла на него, ярость захлестывала ее горячими черными волнами. Под пальцами оказалось мягкое, жирное на ощупь, и Перл с наслаждением впилась в него ногтями. Ее схватили, потащили назад. Она, не глядя, отмахнулась; за спиной вскрикнули, но хватка не ослабла.

— Да ради кальмара, позовите кто-нибудь швейцара! — плачущим голосом воскликнул Гюнтер. На его щеках набухали багровые царапины.

— Пойдемте, пойдемте, барышня, — сладко проговорил кто-то на ухо, — вам нужно на воздух.

Перл подхватили под руки и неумолимо повлекли к выходу. Она оглянулась — Гюнтер что-то спрашивал у режиссера, тот в ответ удивленно разводил руками; гримерша хлопотала над все еще пурпурной от возмущения Оливией. Ни одного сочувственного взгляда — лишь раздражение и насмешка. Предана. Предана всеми — за что? Неужели она плохо играла? Зачем Виктору отнимать у Перл роль, для которой она была рождена, менять живую Аделиду на томную фальшивку? Неужели ради интрижки с красавицей Оливией? Невероятно… Ярость схлынула, оставив лишь горечь и звенящую пустоту в голове. Перл обмякла и разрыдалась, послушно переставляя ноги.

— Наверное, какая-нибудь мелкая актриска, — услышала она за спиной. — У них частенько делается мозговая горячка от неудач. Кажется, я видел ее на пробах…

Перл бесцельно кружила по городу. Виллы Монте-Боки, окруженные садами, — за каждой оградой разрывается от злости собака. Молчаливые громады броненосцев в Новой гавани. Грозящие бивнями статуи мамонтов у Музея. В черной воде канала отражается барельеф — кальмар намертво сошелся с китом в последней схватке. Притихшая перед премьерой Опера. И афишные тумбы, десятки и сотни толстых, грубых жестяных цилиндров, оклеенных пестрыми плакатами, — Перл и не думала, что их так много. Она искала следы Полины — и не находила их. Им мало вышвырнуть ее, как нашкодившую кошку, — надо растоптать, уничтожить, стереть всякое воспоминание. Гюнтер, поднявший ее со дна, теперь своими руками швыряет обратно? Она подвела его, отказавшись от сериала ради роли Аделиды, — но не слишком ли велико наказание? Или Виктор… О, они все заодно. Перл никогда не думала, что у Виктора есть актерские способности — он вел себя так, словно действительно не узнал ее. Трусливо и подло. Перл еле шла, снова и снова прокручивая в голове унизительную сцену. Что-то смущало ее, мешало осознать предательство до конца. Тончайшая иголочка сомнения царапала мозг, и этой занозой был полный ужаса взгляд Марты. Гримерша всегда сочувствовала Перл. Она могла пойти на поводу у Виктора — но не шарахаться от Перл как от опасной сумасшедшей… Но какое теперь дело до гримерши? Все потеряно, Левиафан напрасно будет взывать к чопорной курице Оливии — Перл слышала его печальный голос, но уже не могла ответить.

Она покачнулась, оперлась о стену. Пальцы совсем онемели от холода. Навалилась слабость. Перл глубоко вдохнула и огляделась — в стылом воздухе витал теплый аромат свежей сдобы. Сразу захотелось в тепло, захотелось смотреть сквозь витрину на ледяной бульвар, согревая пальцы о горячую тонкостенную чашку. Толкнув стеклянную дверь — нежно звякнул колокольчик, — Перл зашла в пустое в это время суток кафе.

Дожидаясь гарсона, она подошла к стойке с открытками. С наигранно-рассеянным видом принялась перебирать карточки. Городские виды; лирические сценки из жизни китобоев. Многочисленные портреты знаменитостей: героев войны с Великой Бирмой, оперных звезд, и — самое главное — актрис, подкрашенных, подретушированных, утонченно-прелестных. Перл несколько раз прокрутила стойку. Всюду красовалась эта ледяная блондинка, Брунгильда Олленсен, — ну и имечко! — пришедшая на смену прежней Полине.

— Ваш кофе, — окликнул гарсон. Перл кивнула, покусала кожицу на губе.

— Я хотела бы купить карточку с Перл Уизли, — сказала она. Гарсон удивленно поднял брови, подошел к стойке. Сейчас скажет: «Извините, карточки с Полиной все разошлись» или что-нибудь в этом роде. Гарсон бесцельно прокрутил стойку, почесал нос.

— А кто это? — спросил он и, напугавшись изменившегося лица Перл, добавил: — Мне чтобы знать, где искать. Впрочем, все открытки здесь, посмотрите… — Гарсон ретировался, нервно оглядываясь через плечо.

Перл одним глотком выпила кофе и сердито вышла, не оставив чаевых.

Перед кинотеатром был разбит небольшой сквер. На мокрых ветвях играл рубиновый отблеск вывески, включенной пораньше по случаю праздника. На лавочке молодой человек, на вид — мелкий чиновник, нетерпеливо поглядывал на часы, вертел в руках заранее купленный билет. Серое пальто, бесцветные глаза — сколько таких повидала Перл на премьерах! Скучающие днями напролет в душной конторе, заеденные унылым однообразием, они тайком нащупывают мускулы на костлявых руках и прячут под деловой газетой приключенческий роман. Перл готова была поспорить, что этот человек не пропускает ни одной новой фильмы. Она украдкой заглянула в зеркальце, поправила прическу. Присела рядом — романтическое выражение лица, глаза широко распахнуты в предвкушении чуда.

— Ах, я так люблю синема! — с наивным оживлением заговорила она. Клерк с любопытством покосился, дружелюбно хмыкнул. — Скоро начнется дневной сеанс, ведь правда? Я обожаю смотреть про приключения Полины!

— Полины? — переспросил клерк, и у Перл оборвалось сердце: слишком удивленным был голос. Неужели ошиблась, и перед ней вовсе не любитель кино, а случайный зритель? Еле справившись с лицом, она снова защебетала.

— Да, приключения Полины, как она ищет сокровища, и сражается с бандой Скрюченной Руки, и…

— Так вы про Брюн, дочку профессора? В новой серии она едва спасается от этого горбуна…

— Брюн? — Перл встала. Хотелось ударить, влепить пощечину прямо в невзрачное лицо; подступили слезы, перехватив горло. — Ах да, Брюн… эти имена так путаются, правда? — она коротко хохотнула и пошла прочь.

Перл брела вдоль канала. Домой вернуться невозможно: стоит оказаться в одиночестве, вдали от посторонних глаз, и боль навалится, раздавит. Поговорить с Тушинским? Перл отчаянно замотала головой: она не может появиться перед ним раздавленная, несчастная, просящая о помощи. Подруги? У нее нет подруг: все они остались в прошлой жизни, на подмостках бродячих театров, прикрывающих обыкновенные бордели. Бывшие поклонники, отвергнутые — или отвергнувшие? Им больше нет дела до нее; с Перл расставались легко. Все нынешние знакомые — из богемного круга; среди них найдутся те, кто с фальшивым сочувствием и плохо скрываемым восторгом выслушают историю Перл — режиссеры, завидующие Виктору, актрисы, отвергнутые Гюнтером… Выслушают, ободряюще потреплют по плечу и уйдут по своим делам — мало ли на их глазах погибало мелких звездочек? Еще один повод позлословить, не больше. Перл сжала кулаки. Нет уж, от нее такого удовольствия не дождутся. Она старательно распаляла злость, откидывая назойливые факты: в одночасье исчезнувшие афиши; неподдельное удивление съемочной группы; забывчивость случайных встречных, еще вчера норовивших взять автограф у «той самой Полины». Перл не могла признаться себе, что до обморочного оцепенения боится: пустые глаза и — «Простите, не припоминаю… мы знакомы?» Перл грустно усмехнулась: если уж кто-нибудь ее вообще помнит — то только Однорукий Красс. Черт с ней, с любовью; их связывали более прочные нити.

Красс Дестривар, герой войны с дикарями, один из немногих выживших после неудачной кампании Остенвольфа. Ему полагалась крошечная пенсия. Красс исправно являлся за ней, прятал под тяжелыми веками горящие холодной яростью глаза, благодарил «господина Канцлера, который, слава кальмару, нас не забывает». Для чиновников он был безобидным инвалидом, несчастным обитателем трущоб. Более осведомленные соседи опасались вспышек его гнева, всегда готовых разрешиться ударом ножа. У Красса были какие-то сомнительные дела в Мертвом порту и Пуэбло-Сиаме. В квартирку Красса являлись престранные личности: монахи-иониты, пропахшие гуано огородники, китобои, таинственные дамы, скрывающие лица под низко надвинутыми капюшонами. Ходили слухи, что Красс не потерял связи с обезумевшим генералом и даже выполняет для него кое-какие поручения — Перл, больше года пробывшая его любовницей, так и не узнала, правда ли это. Идти к Крассу было страшно: Перл не была уверена, что останется в живых после этой встречи. Дернулась ниточка шрама. Перл машинально прижала пальцы к ключице, горько вздохнула: этим неосознанным жестом она наградила Аделиду — и в минуты волнения ей было удивительно к лицу прижимать тонкие пальцы к трепещущей жилке. Но теперь все пропало. Перл вдруг охватило горькое чувство правильности происходящего: живой Аделиде не место на экране, она обречена бродить по промозглым улицам Кето, пока не встретит свою судьбу.

Под порывом ветра вода в канале пошла крупной рябью. На мгновение Перл показалось, что это киты поднялись по Баллене, проникли в город, чтобы забрать ее. Где-то в пучине Левиафан взывал к Аделиде. Перл, обмирая от страха, перешла через улицу и свернула в первый же переулок — лишь бы оказаться подальше от воды, подальше от призрачных теней, уйти от притягательного кошмара. Впереди показалась серая громада собора. Вдруг пришло в голову, что забвение послано в наказание за грех, и Перл охватила смутная надежда — крест обещал спасение из чрева.

В свете свечей блестели колени бронзовых святых, отполированные прикосновениями множества губ, пахло амброй и ладаном. Перл окунула пальцы в чашу со святой водой — руку будто обожгло ледяным холодом. Прошла вдоль деревянной статуи кита, читая прибитые к лоснящемуся боку таблички — имена перемолотых чудовищными челюстями Левиафана. Джек Линдон… Ганс Доффер… Перл Уизли… Она отшатнулась, моргнула: Пьер Уинли, безвестный китобой. Перл обхватила плечи руками, мучаясь от озноба. Медленно вошла в исповедальню, опустилась на колени.

— Я согрешила, святой отец, — сказала она и замолчала, собираясь с мыслями. Решетка исповедальни походила на китовый ус, и за ней была темнота гигантского чрева. Перл подняла глаза, борясь с подступающей паникой, и своды собора навалились на нее, в лицо хлынул синий свет витражей. Голос священника показался слабым и далеким — он пробивался к ней сквозь толщу воды, и понятно было, что он не донырнет туда, где в зарослях водорослей гибнет Аделида, не дотянется, не спасет. Перехватило горло от подступивших слез.

— Простите, святой отец, — прошептала Перл, — я… не могу сейчас, — она вскочила, путаясь в платье.

— Сударыня, постойте! — окликнул священник, и Перл замерла в иступленной надежде услышать то, что спасет ее.

— Вы слышите китов? — тихо спросил священник.

Хрипло расхохотавшись, Перл бросилась к выходу.

Сквозь сумерки по набережной брел дряхлый фонарщик в истрепанной фуражке, едва управляющийся со своей приставной лестницей, и за его спиной разгоралась цепочка золотых огней в туманном ореоле. Над Балленой висели гирлянды флагов: серебряные кальмары на синем поле, вялые и слабые в низком, набухшем тучами небе. Со стороны устья доносился гул; там уже собирались участники карнавального шествия. Промаршировал оркестр, сверкая медью труб и шитыми золотом мундирами, — топот ног казался приглушенным. Погромыхала высокая платформа в клубах угольного дыма — на ней стояли несколько мужчин во фраках, с лицами таинственными и радостными; из-за дощатых бортов выпирало что-то огромное и колышущееся, до времени прикрытое брезентом. На острове светились окна Навигацкой школы: выпускной бал в разгаре. До набережной долетали звуки вальса — юные гардемарины кружили с приглашенными курсистками, взбудораженные и разгоряченные: быть может, им не суждено вернуться с Большой Бойни, но сейчас впереди — целая жизнь, горячая и яркая, полная настоящей, взрослой работы, и счастья, и драки.

Перл не помнила, как пришла сюда, сколько бродила по улицам: сверкающие витрины на проспекте Канцлера, камень и позолота делового района, строгий классицизм здания Университета… Теплый и сочувственный голос священника все звучал в ушах; может быть, подумала Перл, стоило рассказать ему… но что? Что Аделида полюбила Левиафана и за это была низвергнута в пучину? Что она, Перл Уизли, услышала зов и откликнулась на него? Что толща воды уже сомкнулась над головой и ни один взгляд не способен проникнуть в бездну?

Пошел снег. Мост через Баллену теперь был еле виден и казался китовым скелетом; в его стальных ребрах путались клочья тумана. Тусклые огни на другом берегу исчезли, будто закрашенные огромной белой кистью — где-то там в душной квартирке пьянствовал Однорукий Красс, его нож был наготове, и неутоленная страсть, и злая память — наготове. Крупные хлопья таяли, едва коснувшись мостовой, оседали ледяными каплями на щеках, отрезвляли. Перл выдавила смешок: она вдруг поняла, что собиралась идти за Баллену пешком. Голова кружится, ноги гудят от усталости… это чепуха. Но сколько она пройдет по улицам, полным упившимися по случаю праздника пролетариями? Рабочие кварталы и в будний день — неподходящее место для прогулок. И Перл — уже не та Пенни в дешевом платьице и с единственной медной монеткой в кармане, естественная и неприметная, как деталь пейзажа. Перл остановилась у парапета, достала пудреницу, взглянула в зеркальце: огромные, черные глаза в половину бледного лица, распухшие искусанные губы. Машинально провела пуховкой по носу, щекам и почувствовала себя уверенней — ужас не исчез, но притаился в ожидании; достаточно, чтобы взять себя в руки и остановить таксомотор.

— К пролам, ночью? Сегодняшней ночью? Вы что, китов услышали?!

— Да, — с вызовом ответила Перл.

Шофер вгляделся в ее глаза и испуганно захлопнул дверцу. Неторопливо подъехал ожидающий поодаль извозчик. Едва выслушав, взглянул бешеными глазами и молча стегнул вожжами по лоснящемуся крупу лошади. «Детка, есть более приятные способы самоубийства». «Уберите ваши деньги, и я отвезу вас к маменьке, она, верно, волнуется». Один за другим таксисты, извозчики, веселый и взлохмаченный сиамский рикша — качали головой и уезжали прочь.

Из-под колес полетела грязная ледяная жижа. Перл отшатнулась, каблук застрял в сточной решетке, острая боль пронзила лодыжку. Перл со всего маху села на бордюр и разрыдалась. Она плакала все отчаяннее, не замечая удивленных взглядов прохожих, до боли в горле, размазывая слезы по лицу и вцепляясь ногтями в щеки, и уже не могла остановиться: с каждым всхлипом оковы разума слабели, и черная свобода безумия становилась все ближе.

— Позвольте помочь вам.

— Оставьте, оставьте, — пробормотала Перл, но сильная рука подхватила ее, потащила наверх.

Над Перл стоял морской офицер — в сумерках тускло отсвечивали погоны на шинели; сквозь пелену слез едва проступало четко очерченное лицо, темные глаза, глядящие почти с болезненным вниманием, жесткая складка у губ — след затаенного горя. Перл повела плечом, высвобождаясь, и сморщилась от боли в ноге.

— Шоферы бывают редкими хамами, — сказал офицер, — сейчас я остановлю таксомотор. Не плачьте. Куда вам ехать?

— На тот берег.

— Вы с ума сошли! — воскликнул офицер. Перл громко всхлипнула, и он спохватился: — Простите… но это же чистой воды самоубийство! Зачем вам?

Перл пошла прочь, слегка прихрамывая. Офицер догнал ее и молча подхватил под руку.

— Никто! — заговорила Перл, ломая пальцы. — Ни один таксист, ни один извозчик…

— Их можно понять.

— Я пойду пешком. Будь что будет.

— Погодите. Вон скамья у причала — присядьте на минуту, вы же еле идете!

Перл кивнула. Опираясь на локоть офицера, спустилась по нескольким широким ступеням, ведущим к самой воде. Присела, стиснула руки, глядя на серый строй доходных домов на том берегу. Офицер сел рядом, протянул платок. Перл вытерла глаза, глубоко вздохнула.

— Наверное, вы спешили, я задерживаю вас…

— Нисколько, — ответил офицер. — Сейчас я совершенно свободен… — его лицо на мгновение затуманилось. — Знаете, я ведь сегодня стрелял в человека, — вдруг сказал он с какой-то развязностью, — и совершенно свободен до самого утра. — Перл все смотрела за реку, не меняясь в лице. Казалось, она не слышала ни слова, и он прервал сам себя, махнул рукой. — Так зачем вам туда? Такой девушке, как вы, не место в трущобах.

Она покачала головой, откинулась на жесткую спинку скамьи. Навалилась апатия. Перл бездумно рассматривала стоящий рядом газетный автомат, самодовольно поблескивающий никелированными деталями. Будто в ответ на взгляд в механических недрах зашипело, и гулкий голос принялся выкрикивать заголовки.

«Канцлер говорит: морская пехота легко остановит безумного генерала! Мятеж накануне Большой Бойни! Тушинский ранен на дуэли — новая жертва прекрасной…»

— Тушинский… ранен! — воскликнула Перл. — Из-за этой шлюхи!

— Не смейте так говорить о ней, — покраснел офицер. — Скверные сплетни…

— Да она… — Перл прижала ладони ко рту и уставилась на офицера широко распахнутыми глазами. — Вы?!

Офицер неопределенно кивнул.

Перл сжала кулаки.

— Вот вы за нее на дуэли дрались, а она того не стоит, она дрянь, дрянь, дрянь! — выкрикнула Перл. Офицер пожал плечами.

— Простите меня, — Перл уронила ладонь на его рукав. — Я сама не своя…

Он кивнул. Посидели молча, — от растущей неловкости сковывало спину. «Сейчас — вот только перестанет болеть нога, — Перл осторожно пошевелила ступней. Боли не было. — Поблагодарить, встать и уйти».

«Скандал на киностудии! — снова засипел автомат. — «Огни Кето» — самые свежие новости!» Перл вздрогнула.

— Купите газету, — попросила она.

Загремела монета, и механический газетчик выплюнул желтоватый лист. «Абордаж Левиафана. Звезду экрана таскает за волосы Лже-Аделида!» — кричал заголовок. Перл пробежала несколько строчек.

— Боже, какая пошлость! — вновь подступили слезы ярости. Перл склонилась над газетой, заставляя себя дочитать до конца. Косточки Перл Уизли, знаменитой комедийной актрисы и жертвы интриг, перемывали бы сейчас все журналисты Кетополиса — это куда как любопытней, чем никому не известная сумасшедшая. Перл откинулась на спинку скамьи. Безумные, невероятные догадки вдруг обернулись реальностью. Не предана — но забыта, начисто стерта из памяти… Перл взялась за виски, зажмурилась: снова звучал певучий шепот, но она еще не могла разобрать слов.

— Что с вами?

Перл покачала головой, приходя в себя, — «все в порядке, оставьте». Машинально перелистнула страницу — портрет Тушинского с рукой на перевязи. Уронила газету на скамью.

— Я должна идти, — сказала она.

— Нам по пути, — офицер поднялся и подставил руку.

Перл старалась идти как можно быстрее. Стоит поддаться слабости — и незнакомец отговорит ее. Перл вернется домой — но что дальше? Горбатая туша моста приближалась. Засосало под ложечкой — еще несколько шагов, и она останется одна; пути назад не будет. Решительно повернула к мосту — офицер продолжал идти рядом. Перл испытующе взглянула на него, но его лицо оставалось непроницаемым. Наконец Перл топнула ногой:

— Не смейте идти за мной!

Офицер улыбнулся, вновь взял ее под руку.

— Я вижу, вы в беде. Но не знаю, как вам помочь. Послушайте, — он горячо сжал ее ладонь, — я теперь человек пропащий. Нужно вам за реку — я вас провожу. Понадобится киту в глотку, — Перл вздрогнула, стянула на груди пелерину, — пожалуйста, мне терять нечего. Но скажите, что с вами случилось? Вдруг я придумаю лучший выход…

Перл замедлила шаги. Остановилась, облокотившись о парапет. Далеко внизу катились медленные волны реки, исчерченные золотыми зигзагами огней. «А вот прыгнуть», — отстраненно подумала она. Вода в Баллене была как сизая кровь чудовища, холодная и густая. Перл зябко повела плечами и заговорила, не глядя на офицера:

— Меня все забыли. Вы не понимаете, — жестом остановила она офицера, пытавшегося что-то сказать. — В самом деле забыли. Вот и вы… — она взглянула в озадаченное лицо офицера и грустно рассмеялась: — Нет, не трудитесь вспоминать, мы не знакомы. Однако же совсем недавно вы бы меня узнали… Эта статья, — она кивнула на газету, все еще зажатую в руке офицера, — обо мне. Сегодня пришла на киностудию и… святой Иона, эта фальшивка, эта бледная немощь — пытается играть Аделиду!

— Погодите! Как же, как же… — Он мучительно нахмурился и прищелкнул пальцами. Провел рукой по лбу. — Странно, я уверен, что знаю ваше имя… но не могу вспомнить.

— Зовите меня Аделидой, — ответила она, поколебавшись.

— Козмо.

Она вскинула на него глаза, и офицер смущенно улыбнулся:

— Это правда. Родители были большими поклонниками «Левиафана»… Вот видите, — весело продолжил он, — я просто обязан прийти вам на помощь.

Перл покачала головой.

— Поймите, я сама не уверена уже, что вся моя жизнь — не плод больного воображения… Но я должна убедиться. Есть один человек… он не мог забыть меня, не мог!

— И он живет за Балленой, в трущобах?

Перл кивнула.

— Однажды он пытался убить меня… — она машинально коснулась шрама и уставилась на реку невидящими глазами.

На кушетке разложено синее платье с матросским воротником. Беспощадный свет ламп отражается в зеркалах — видно самое крохотное пятнышко на лице. Объяснение в любви прервется нападением пиратов, подкупленных Скрюченной Рукой. Платье сшито на живую нитку — скоро его зальют потоки бутафорской крови, но Полина, как всегда, выйдет сухой из воды. Ей еще долго, долго мелькать на экране, попадать в переделки, спасаться, с лукавой и счастливой улыбкой опускать ресницы, покоряясь герою, чтобы в следующей серии вновь влипнуть в приключения.

Дверь в гримерную распахнулась.

— Нет-нет, я не одета!

Перл оглянулась и прижала руку ко рту: на пороге стоял Красс. Больные, несчастные глаза, черная поросль щетины, трещины на воспаленных губах. Пустой рукав завязан узлом и всунут в карман лоснящегося бушлата. Неуловимое движение — и в его руке появился кривой малайский крис. Перл истерически хихикнула: казалось, что Красс позаимствовал нож из реквизита.

Красс аккуратно прикрыл за собой дверь.

— Не подходи ко мне. Я буду кричать.

— Не будешь, — ухмыльнулся Красс. Подошел ближе, взял Перл за подбородок — лезвие нежно прильнуло к щеке.

— Думала избавиться от меня? — тихо спросил он.

Перл застыла, мучительно вытянув шею и прикрыв глаза. Одно движение — и нож вонзится в горло.

— Сейчас придет Понтер, — сказала она, еле шевеля губами. — Он тебе…

— Твой колобок? Да он и не пикнет, — Красс плюнул.

— Что тебе нужно?

— Ничего, детка.

Дыхание Красса становилось все тяжелее. Дернулся уголок рта — Перл увидела это сквозь туман слез, застилавших глаза, точно так же, как три года назад… «Посиди со зрителями, не ломайся», — и она сидела, вливала в себя вонючее пиво, борясь с тошнотой, слушала сальные шуточки. Волосатая лапа на коленке. Масляные глаза напротив. В конце концов она встала, чтобы уйти, но ее схватили за руку, потянули обратно, и она, не выдержав, разрыдалась.

Он подошел к столу незаметно — приземистый, жесткий и колючий, единственная рука как клешня. Оттолкнул Перл себе за спину: «Вы надоели девочке». — «Э, э!» — «Хочешь поспорить?» Он выставил перед собой нож и ощерился. «Это Однорукий Красс», — прошел шепоток. Однорукий равнодушно отвернулся, убрал нож. Чуть откинулся назад, откровенно рассматривая Перл. Уголок рта дернулся. Красс крепко взял Перл за локоть и повел наверх — хозяин кабака держал на втором этаже несколько свободных комнат. Перл не сопротивлялась.

Красс придвинулся ближе. «Ты моя, ясно?» И еще — «Тварь». Она молчала, текли слезы по горящим щекам, и кружилась голова. Свирепое лицо Красса — она могла рассмотреть каждый волосок на его дубленой коже. Он швырнул ее на пол, навалился. Краем глаза она видела, как плывут зеркала гримерки, медленно опадают костюмы в открытом шкафу и неспешно текут снизу вверх стены.

— Пенни, дорогая моя, ты готова? — проблеяли под дверью. Зрачки Красса сузились, губа приподнялась, обнажая зубы. Холодная сталь рассекла горячую кожу над ключицей, и тогда Перл, наконец, закричала.

Дверь распахнулась, в гримерную ворвался Понтер. Красс вскочил. Рука бессильно болталась, он сгорбился и стал похож на огромную обезьяну, запертую в трюме. Мгновение он колебался. Нож дрожал в руке — один удар, и все будет кончено. Он может успеть.

— Трус, — выплюнула Перл. Красс дернул плечом и бросился к двери. Занес нож — Гюнтер шарахнулся, ударившись затылком о дверной косяк. Топот, вскрик, сдавленное рычание. Тишина.

В дверях толпились испуганные гримерши, ассистенты, статисты, переодетые в сиамских пиратов, — все, как один, в алых платках на выбритых головах. Перл прикрыла глаза, зажала рану. Сквозь пальцы текли последние капли горячей крови — Красс ушел, а она осталась здесь, среди душного бархата и зеркал, истаивать под жарким светом софитов. Она станет тенью на экране, и в ее жилах будет течь пыльный свет проектора. Вместо голоса — хруст ореховой скорлупы под сиденьями, вместо слов — скачущие титры, вместо мысли — шорох целлулоида. Тысячи глаз будут равнодушно раздевать взглядами Полину, миллионершу и авантюристку. А Перл умрет.

Кривые иглы, инъекция морфия, золотисто-голубой сон — Перл стоит на палубе стремительного парусника, ожидая чуда. Медленно вспучивается вода у горизонта, встает зеленой стеклянной стеной, и из-за нее на Перл смотрят с ожиданием и любовью горячие, горящие глаза.

— Гримировать не станем, — сказал Гюнтер, — Скрюченная Рука попытался убить тебя, но в последний момент… — Его глаза затуманились, он пошевелил пальцами. — Отлично, отлично, — он потрепал ее по плечу и вышел.

Тихо проскользнула в палату монахиня-ионитка с судком, и Перл принялась жадно глотать куриный бульон, нетерпеливо поглядывая на подносик — там лежали стерильная салфетка и шприц. Укол. Перл закрыла глаза и погрузилась во тьму, расцвеченную золотыми змейками.

— Вот так, — медленно сказала Перл, не отрывая взгляда от воды. — Но я простила его, простила…

— И вы думаете…

Перл вновь прикоснулась к ключице, пожала плечами.

— Он единственный, кто не захотел отпустить меня.

— Но если он хотел убить вас…

— Если? Вы тоже считаете, что я сумасшедшая? Что я все выдумала?

Козмо внимательно взглянул ей в глаза и покачал головой.

— Вы не безумны, нет. Я вам верю… Но все это очень странно.

— Вы проводите меня?

Казалось, офицер забыл о присутствии Перл — такое у него было замкнутое, отчужденное лицо. Срезая путь, они свернули в переулок, зажатый между слепыми стенами домов. Из щели в мостовой со слабым свистом вырывался затхлый пар — Перл уже не удивилась, услышав в шипении всё ту же навязчивую мелодию. С каждой нотой Перл все больше растворялась во тьме — еще мгновение, и останется лишь тень, холодная и бесплотная, не нужная никому, и ничто не удержит…

— Постойте, — попросила она, еще сама не понимая, зачем. Офицер остановился, взглянул вопросительно. — Козмо, скажите… Я вам нравлюсь?

Он удивленно поднял брови, открыл рот — дежурный комплимент, святой Иона, только не это, отчаянно подумала Перл и прильнула к Козмо. Мир исчез, остался только слабый запах одеколона, холодная колючесть шинели, горячая кожа под губами. Мелкие, легкие поцелуи, живой жар, ответное движение рта. Сильная рука скользнула по спине, и Перл завладел торжествующий восторг. «Спаси меня! — мысленно кричала она. — Желай меня, возьми… я существую, я существую, я живая». Тяжелое тепло внутри. Холодный воздух на щеке, пустота под губами. Перл удивленно раскрыла глаза.

— Аделида, я был бы подлецом, если бы воспользовался вашим отчаянием…

Перл, дрожа, еще не понимая, снова потянулась к нему.

— Перестаньте, — офицер крепко взял ее за руки, — зачем эти глупости? — на его красивом лице проступило брезгливое раздражение. Перл отшатнулась. Тепло возбуждения взорвалось горькой яростью, по щекам покатились злые слезы.

— Глупости, — в отчаянии повторила она, — глупости… — Лицо Козмо оставалось холодным; он слегка повернулся, нахмурился.

— Сюда идут.

Только сейчас Перл услышала звуки ударов и пьяные выкрики. Кто-то проорал несколько строк непристойной песни; голос сорвался в фальцет и оборвался, заглушенный грубым хохотом. Из подворотни вывалилась целая компания. Рабочие сгрудились, загородив дорогу, — плотная толпа, окутанная запахом перегара, каждый едва стоит на ногах и каждый — опасен, как голодный, бешеный зверь. Черноволосый усач, шедший впереди, окинул Перл медленным, оценивающим взглядом, коротко посмотрел на офицера. Нехорошо усмехнулся, полез в карман.

— Прочь с дороги, шваль! — Козмо шагнул вперед, загораживая Перл, потянулся к поясу.

— Бирманец! — заорали из толпы. Усатый угрожающе забормотал — Перл не могла разобрать слов. «Почему бирманец? — отвлеченно подумала она, — откуда здесь…»

Сухой треск оглушил ее, в нос ударил запах пороха. Пьяный пошатнулся, медленно повернул назад и пошел прочь — сейчас он казался почти трезвым, прямой как палка, шагающий торжественно и размеренно. Вдалеке затихал топот убегающих гуляк.

— Идемте, идемте, — Козмо подтолкнул Перл вперед. Они быстро прошли мимо усатого — тот попытался что-то сказать и осекся, покачнувшись. Козмо хмурился; рука, поддерживающая Перл, едва заметно дрожала.

— Вы меня презираете? — тихо спросила Перл.

— Нет, отчего же, — ответил Козмо, не поворачивая головы. Дальше шли молча.

У двери в подъезд Перл остановилась.

— Дальше я пойду одна, вам опасно. Прощайте.

— Я не оставлю вас здесь, — возразил Козмо. — Послушайте!

Из раскрытых форточек доносились пьяные крики. «Моя Полли — девочка что надо, разогреет самого кальмара», — сипло пропел кто-то и осекся с коротким вяканьем. На мостовую грохнулась бутылка и взорвалась брызгами осколков.

— Красс ненавидит офицеров… и не стесняется в средствах.

— Что ж, — пожал плечами Козмо, — я тоже не люблю отребье.

— Уходите. Иначе он убьет вас, — Перл подалась к офицеру, умоляюще заглянула в глаза. — Уходите… — прошептала страстно, кладя руку на плечо.

— Поймите, здесь опасно. Вас некому защитить…

— Если вас не пугает собственная гибель, подумайте обо мне! Если он вас увидит… Уходите!

— Аделида…

— Ну хотите, я вас поцелую? — У Перл вырвался истерический, звенящий смешок. — Тогда вы уйдете?!

— Зачем вы так?

Перл взялась за ручку двери. «Прощайте», — прошептала она и протянула руку. Офицер легко коснулся ее сухими губами.

— Прощайте, Аделида.

«Если он обернется…» — подумала Перл. «Святой Иона, сделай так, чтобы обернулся!» — но офицер уходил быстрым, размашистым шагом, растворяясь в полутьме улицы, и наконец скрылся за поворотом.

Перл вошла в аммиачную вонь подъезда. На площадке между этажами тускло светил единственный фонарь — газ прикручен до минимума. Призрачный синеватый свет еле пробивался сквозь густой воздух; в нем, как в грязной воде, ходили громадные тени, в тягучей тишине заунывно плакали, и плач сливался в мелодию — Перл узнала песню с разбитой пластинки. «Киты поют, — подумала она, — киты поют "Немного любви для Долли Джонс". Для меня…» Прикрыв глаза, попыталась подпеть. Голос поплыл, дрожа и дробясь. Тишина взорвалась прилетевшим сверху воплем; китовые тени обернулись изломанной тьмой лестницы. Она шагнула на первую ступеньку; из-под ноги выкатилась бутылка. Перл замерла, взявшись за виски и мучительно хмурясь: зачем она здесь?

Ах да, Красс. Она зачем-то шла к Крассу. «Я спрошу его — что ты знаешь о Левиафане, Красс? Нет, просто — ты помнишь меня, Красс? Ты же не забыл?» Перл поднималась по лестнице, старательно отсчитывая этажи. Кто-то хрипло задышал у порога — Перл мышью проскользнула мимо, задыхаясь от перегара и вони немытого тела. «А чистеньким-то рыло сегодня хорошо потрогали, гарпун им в брюхо», — хрипло проговорили за дверью; в ответ загоготали, и сквозь ржание ужасающе искренний голос добавил: «Ненавижу, рррвать гадов!»

Перл, едва не теряя сознания, оперлась о липкие перила. «Я иду к Однорукому Крассу, Крассу Дестривару, — шептала Перл, — вы не смеете тронуть меня, он вам покажет!» Она поднималась, хлопая ладонью по засаленному железу; ноги гудели, удары сердца больно отдавались в голову, и пульсировал шрам. Однорукий Красс казался чем-то далеким и едва ли существующим — линией горизонта, к которой надо идти просто для того, чтобы не упасть. «Он меня помнит, помнит! третий этаж… еще два. Он меня помнит».

Раздался женский визг, хлопнула дверь, торопливо и тяжело застучали каблуки. Перл шарахнулась, прислушиваясь. Шаги замедлились, из темноты густо пахнуло амброй и потом. «Опоздала, сестренка, здесь все уже перепились». Мимо прошла, качаясь, толстая женщина в пестром измятом платье; на ее скуле набухал черный кровоподтек. Спустившись на пару ступенек, она задрала подол и заткнула за чулок банкноту. Перл на цыпочках шагнула вперед. Позади пьяно забормотали — «брось, не жадничай, опоздала», — послышались неверные шаги вверх, и Перл в страхе рванулась, проскочив сразу пару пролетов.

Дверь в квартиру Дестривара была приоткрыта.

— Красс? Красс, это я, Перл… — она облизнула пересохшие губы. — Твоя Пенни…

Она вошла в темную прихожую. В нос ударил застоялый табачный дым, острая вонь дешевой выпивки — Дестривар никогда не проветривал. С гвоздя свисало темное тряпье — какие-то куртки, пальто, бушлаты; из-под этого хлама торчал девственно-белый, пушистый рукав роскошной шубы. Перл прикусила губу. «Красс?» — вновь позвала она. В квартире стояла густая тишина — окна выходили в пустой двор-колодец, и пьяные крики казались далекими и слабыми. Она вслепую шагнула вперед — под ногой гулко загрохотало. От неожиданности Перл шумно втянула в себя воздух. В темноте угадывались угловатые очертания огромной металлической руки. Пальцы, покрытые зелеными пятнами, скрючились у самого носка — вот-вот заскребут по туфле, подбираясь к лодыжке. Перл отдернула ногу и нервно рассмеялась. Смех перешел во всхлипывания. Сердито вытерла глаза кулаком и толкнула дверь в комнату.

Свет уличного фонаря едва проникал сквозь покрытое сажей и пылью окно. Красс лежал на полу, широко раскинув ноги. Рядом валялась бутылка — из нее натекла черная, лаково блестящая лужа, и таким же черным была залита рубашка Дестривара. От него едко несло потом, табаком и почему-то — медью и какими-то химикалиями. Перл шмыгнула носом и опустилась на колени. Погладила колючую холодную щеку. Сейчас Красс замычит, откроет глаза и скажет: «Опять сырость развела». И еще: «Подбери сопли». Перл улыбнулась сквозь слезы, потрогала горящий шрам над ключицей. Улыбаясь, тихо легла рядом с Крассом, вытянулась под боком, уткнувшись головой под мышку. Царапнуло лоб — Перл завозилась, по щеке мазнуло липким и холодным, рука погрузилась в густую жидкость.

— Святой Иона! Да ты весь перепачкался…

Она приподнялась, оперлась на локоть. Провела рукой по груди и снова наткнулась на острое и твердое. Рубашка подалась неожиданно легко — мокрые лоскутья расползлись под пальцами.

Перл медленно встала.

— Но ведь ты все равно помнишь меня? — она склонила голову набок, прислушиваясь. Умиротворенно кивнула. — Я знала, что ты меня не забудешь. Спасибо, Красс.

В развороченной грудной клетке Дестривара сахарно отсвечивали ребра — вспомнилась Новая бухта, прогулочный пароход, столкнувшийся в тумане с броненосцем: его обшивку разобрали, и переломанные шпангоуты на фоне темной воды казались почти белыми. В них путался и пел ветер, звук поднимался и опадал, плавный и печальный, и военные моряки кривились, проходя мимо: тени каких-то воспоминаний пробегали по лицам, заставляя убыстрять шаги.

— Слышишь, Красс? — Перл прижала палец к губам, улыбнулась. В пении уже можно было различить слова. — Но это не ветер, нет, не ветер. Мне пора, милый.

Нагнувшись, она погладила Красса по щеке и вышла.

Улица-ущелье, загаженный тротуар, доходные дома, нависающие над головой. Снег перестал, и под ногами хлюпало ледяное месиво. Здесь было тихо — лишь издалека доносились крики, да шипел пар, вырываясь из вентиляционных решеток в мостовой. Иногда вдруг доносился запах большой воды, и тогда думалось, что надо выбираться к Баллене, к огням набережной, к людям; если прятаться в тени фасадов, то, может быть, удастся проскользнуть по этим страшным улицам, обманчивая тишина которых каждую секунду готова оскалиться озверелой пьяной толпой.

Мысли были блеклые, вялые, чужие. Кофейный туман оседал на губах липкими каплями с привкусом металла. Он все рыжел, густел, начинал светиться, в нем метались неверные отблески, и вскоре Перл увидела огонь.

Горела бочка со смолой. Сквозь клубы черного дыма пробивались языки пламени; дымные отсветы падали на дом, окруженный лесами, с черными провалами окон и выбитыми дверьми. Над бочкой склонился высокий человек в шинели — он грел руки у огня, отворачивая лицо. На плечах поблескивали погоны, и Перл задохнулась: спасена.

— Козмо? Козмо, милый!

Ледяные тиски страха ослабли, и вместе с радостью в душу скользнула тонкая, тошнотная струйка разочарования. Перл бросилась к огню, протягивая руки. Человек осел, съежился, обернувшись отвратительным карликом. Грязная клешня ухватила Перл за подол. Одутловатое лицо, казалось, раскололось надвое, когда открылся рот, полный гнилых зубов. Перл с криком отшатнулась.

— А ты, смотрю, при деньгах — так поделилась бы. У всех праздник, праздник… ради кальмара, кхи-кхи, — карлик закашлялся, засипел и потянул Перл к себе.

Слабея от ужаса, Перл ударила его ногой — под шинелью металлически загудело, карлик упал на спину и расхохотался, дергаясь. На губах запузырилась слюна, глаза закатились. Перл бросилась бежать. На углу она оглянулась и застонала от страха — карлик боком, на полусогнутых ногах ковылял следом, его глаза вылезали из орбит. Перл снова побежала, глотая наполненный гарью воздух. Шорох и металлическое позвякивание затихали; «Суууука!» — донеслось издали. Пробежав еще немного, Перл перешла на быстрый шаг и оглянулась — за спиной никого не было.

Всего лишь краб, улыбнулась Аделида. Самый жалкий из Его слуг. Страха больше не было. Теперь она шла по мостовой, не разбирая дороги, не глядя по сторонам. Стук каблуков эхом метался между темными стенами. Она сворачивала наугад, новые и новые улицы разевали перед ней узкие ощеренные рты — лабиринт затягивал все глубже, и не было сил и желания сопротивляться. Темнота сгущалась, давила; в ней уже угадывалась тень того, кого так долго искала Аделида.

Из раскрытой двери кабака на углу лился свет — желтая дымная полоса разрезала улицу, освещая стену противоположного дома. Перл остановилась на границе света и тьмы. Сквозь раскрытую дверь виднелся помост — на нем девочка с черной косой под гогот зрителей лупила сковородкой грустного толстяка в кальсонах.

Перл вошла в освещенную полосу. На секунду застыла, как зверек, ослепленный светом фонаря. В разрыве домов вдруг стала видна маслянисто блестящая гладь реки и цветные фонари набережной, далекие и недоступные. Перл расправила плечи и медленно пошла вперед. За ее спиной поверженный толстяк скрывался за кулисами; раскланивалась девочка, улыбаясь ласково и победительно; двери кабака изрыгали в темноту толпы разгоряченных, зычно переговаривающихся зрителей. Перл не оглядывалась.

Топот множества ног за спиной. Пронзительный свист торжествующего победу кита.

— Прогуляешься с нами, подруга? — ее схватили за локоть. Перл повела плечом, обернулась. — Э, да она из чистеньких! — присвистнул кто-то. Надвинулись, угрожающе бормоча, — темные лица, рыбьи глаза, глядящие со свирепой жадностью. Из оскаленных ртов вырывались облачка пара, колыхались и вытягивались, как белесые водоросли, выросшие в вечной тьме.

Ее сбили с ног. Перед тем как закрыть глаза, Перл увидела: загораживая полнеба лоснящимся брюхом цвета воды в дельте Баллены, на нее падал, наваливался Левиафан. Желтое небо Кетополиса хлынуло в легкие, и, опускаясь на дно, Аделида услышала глухие разрывы фейерверка. Карнавал начался.

Из кабака донеслось шипение граммофонной иглы; раздались первые аккорды «Восплачьте о Козмо и Аделиде». Вступил хор, и над улицей поплыли скорбные голоса.

— Заткни этот вой! — потребовал кто-то. Тяжелый удар, поток грязной ругани — и музыка оборвалась.

Немного любви для Долли Джонс

(блюз с разбитой пластинки)

Над городом снова идут дожди,

За городом с неба не смотрит бог,

На сточной решетке газетный лист,

На мокром асфальте огни витрин.

Озябшие руки Долли Джонс,

Чашка кофе для Долли Джонс…

Ей снятся стаи хищных рыб,

На помощь звать — быстрей тонуть.

Она бросает лишний груз,

Но кто-то в канаве подобрал

Поломанный зонтик Долли Джонс.

Немного тепла для Долли Джонс.

Янтарь в бутылках, сизый дым,

Два мокрых круга на столе.

Она не знает, как ей плыть,

Но знает, как идти на дно.

Пьяные слезы Долли Джонс,

Немного ласки для Долли Джонс.

Холодные руки, немного слов.

Сахар в кофе для Долли Джонс,

Ее пугает серый рассвет,

А в городе снова идут дожди…

Разбитое сердце Долли Джонс,

Немного любви для Долли Джонс…

Осколки сердца Долли Джонс.

Мама, поплачь о Долли Джонс.

Мама, поплачь о Долли Джонс.

Мама, поплачь о Долли Джонс.

ЖЕСТЯНОЙ БУБЕНЧИК: ИСТОРИЯ МОДИСТКИ

Вы хоть раз слыхали, как поют киты? Нет? Говорят, некоторым удавалось. Говорят, что от пения китов душа замирает и опускается в благодать, тихо шевеля прозрачными плавниками, будто сонная рыба. Еще говорят, что от пения китов душа неразумным птенцом чайки барахтается в синеве, не различая той грани, где небо обрушивается в океан. Вы слыхали, как поют киты? Нет? Не страшно. Зато, если в предрассветные часы вам вдруг выпадет прогуляться по Стаббовым пристаням, вы услышите, как поют китобои. Скоро Большая Бойня — заведения открыты от зари до зари. Из каждой таверны, из каждого трактира доносится нескладный мужской хор. Достаточно чуть прислушаться, и «сам ты сявка-кашаленок», произнесенное беззлобно и глухо в ответ на «мать твою в усатое рыло», выдаст компанию отчаянных морских следопытов. И кто-то обязательно затянет хрипло и тоскливо «Вы слыхали, как поют киты?», и тут же ухнет, раскатится зычно, загудит под продымленными сводами: «На скользкой палубе шум-гам. По борту правому сам-сам. Хрустит дно костями друзей. Бей, бей, бей — не жалей»! Дохнет с моря тугой бриз, подхватит припев, потянет за собой вдоль по каменным мостовым, взвихрит пыльным столбом, зашвырнет песню в приоткрытые ставни веселых домов, закрутит обрывки мелодии и мусор в спираль и ударит о пирс. Отзовется томным шепотом прибой, прошуршит галька под чьими-то сапогами, суетливо процокают каблучки портовой шлюхи.

Скоро, очень скоро Большая Бойня. Куражатся китобои. «Бей не жалей! Ээээй…» Эхо, спотыкаясь о брусчатку, ползет по городу и возле «Мальвазии», когда-то известной на весь город ресторации, а теперь немодной забегаловки на краю Горелой слободы, затихает.

Здесь в Горелой, лет десять назад еще славной своими торговыми рядами, дорогими трактирами и цирюльнями, другое эхо разносит другие песни. «Очароваааааааательный энсин…» — в «Мальвазии» гуляют гардемарины с актрисками. Пьяненькая инженю аккомпанирует подруге, а затянутый в мундир дешевого сукна недоросль поливает шипучкой потертую шерсть ковра. Одиночный выстрел вспарывает влажный воздух, и треск, не успев растаять, сливается с боем часов на ратуше. Раз, два, три… шесть… восемь. И допотопный трамвай с проржавевшими винтовыми лестницами, ведущими на империал, выползает из депо.

Тренькает рындой сонный вагоновожатый, молоток стучит о чьи-то ворота, сообщая о раннем госте, Горелая Слобода, мерно тикая каминными и настенными часами, просыпается, выползает из-под лоскутных одеял и пуховых перин. «За иглою ниточка. За ниточкой узелок. Белошвейки долюшка — наперсточек да челнок…» — не то погребальная, не то величальная пробивается сквозь щели ставень огромного, похожего на уродливый баркас, дома.

Дом этот, с фасадом на главную улицу, когда-то принадлежал удачливому торговцу Мартену Ван-дер-Ваальсу. До сих пор вывеска, на которой слободской художник огромными буквами вывел название лавки, чернеет над крыльцом. Сейчас можно прочитать лишь «…Морского дома купец…», да и то с трудом — позолота давно осыпалась. Много ниже, почти над кованой дверью, прилажена небольшая латунная табличка со скромной гравировкой «Лидия Ван-дер-Ваальс. Модистка».

«Душечки мои, встали уже? Доброго вам утречка, — резкий голос хозяйки точь-в-точь cornet a'piston живого духового оркестра, представляющего по воскресеньям на площади. — За работу пора, голубушки».

«…наперсточек да челнок, да малый узелок…» — напев обрывается на миг и снова льется заунывно и тоскливо. Со стуком откидываются крышки швейных машинок, падают на дощатый пол шпульки, катятся, катятся…

«Если кто объявится — позовите. У себя буду». Тяжело поднимается по лестнице Лидия Ван-дер-Ваальс — вдова купца Морского дома Мартена Ван-дер-Ваальса, скрипят ступени, стонут перила, трещат тонкие балясины. Неслышно шуршат кисеей да муслином белошвейки. И еще тише, почти невесомо бредут по длинной галерее, что ведет из амбара на второй этаж, три фигуры, завернутые в длинные балахоны с капюшонами. С зари и до зари в доме Лидии Ван-дер-Ваальс, которую за глаза называют Шальной Лидией, открыты непарадные двери для особых визитеров.

* * *

Часы на городской ратуше, пробив восемь раз, стихли. Лидия Ван-дер-Ваальс плотно задернула портьеры малинового бархата, сколупнула прилипшую к рыхлому ворсу чешуйку и, лишь услыхав робкое покашливание, обернулась. В пропахшем пачулями и табаком будуаре, среди обшитых атласом оттоманок, пуфиков и этажерок темнели пугающе и нелепо одежды ночных гостей. Морлоки — двое мужчин и одна девушка терпеливо ждали приветственного кивка. Вдова разглядывала девушку, точно не замечая ее спутников. Пожилой морлок поежился, едва не сбил краем плаща пыльный кальян, ютящийся на краю тумбы среди фарфоровых статуэток, и зашелестел едва слышно.

— Фру, мы с-сегодня с утра… В ночь не с-сумели. П-пока добрались. П-пардон, фру. — Гость откинул капюшон и на секунду зажмурился, споткнувшись мутным взглядом круглых, почти кошачьих глаз о свет газовой лампы.

— Ничего, голубчик. Давненько не навещали. Поди недели три прошло? — Лидия вытащила из кисета трубку и привычно сунула ее в пухлый рот. — Ну, принесли?

— Все искали, искали… Не было к-китов-трехлеток, да и для мурен нынче не с-сезон. Т-так и перед Бойней наверх выходить опасно — народ п-пьян, жесток. С-старались, с-сумели, и п-пузырь нашли, и жилы, и ус. Все здесь, фру. — Холщовый тюк тяжело упал на пол, задев напольную вазу с бирманским орнаментом.

— А для меня новостей нету ли? — На мгновение лицо модистки помертвело, будто вся кровь превратилась в известь.

— Нет, фру. Никаких… Мы ищем, ищем. — Морлок замотал головой. — П-простите, фру Лидия.

— Ну и ладно. Ну и господь с вами. — Хозяйка сглотнула, вздрогнула рыхлым, точно свежая опара, телом. — Подожду я, сколько годков ждала. А сейчас посмотрим на красавицу. Подойди-ка, лапушка.

— Ступай, — молчащий до этого второй морлок подтолкнул спутницу и тяжело вздохнул. Прогундосил сквозь респиратор едва различимо: — Не бойся.

Шажок, другой, третий… Девочка-подросток осторожно двинулась вперед. Лидия посасывала черный мундштук — сладкий дым клубился под потолком с гипсовой лепниной. Пожилой морлок облизывал тонким языком губы, прятал глаза, а второй — тот, что так и не снял с лица маски, отвернулся, сделав вид, что разглядывает картину на стене. На холсте пожилая дама, внешне напоминающая хозяйку, бесстрастно листала Библию.

— Раздевайся, подумаем, чем можно тебе помочь. — Лидия кивнула на кушетку у дальней, завешенной гобеленами стены и обратилась к мужчинам: — А вы погодите снаружи. Нечего тут болтаться.

— Дышать ей т-тут нельзя, — заикнулся лысый.

— Знаю. Иди уж, — отмахнулась Лидия.

Морлоки вышли, аккуратно затворив дубовые створки. Девочка неловко выбралась из плаща, распутала завязки на платье, легла, прикрывая ладонями плоскую грудь. Модистка, хозяйка швейной мастерской, вдова купца Морского дома Лидия Ван-дер-Ваальс, ловко ощупала впалый живот, узкие бедра и натужно улыбнулась.

— Красавица ты моя, дочечка, все у тебя как следует. А будешь тихо лежать и не шевелиться, станешь совсем настоящей. Матерью станешь. Женщиной. Ребеночек у тебя народится. Крошечка. Агу-агушеньки… — Голос Лидии задрожал, замерцал истеричными нотками и сорвался.

Девочка вдруг захныкала, попыталась подняться, но вдова щелкнула пряжками ремней, и широкие браслеты намертво приковали морлочку к жесткой поверхности кушетки.

— Голубчики, все… Завтра днем приходите забирать, — крикнула Лидия и нагнулась, приподнимая с паркета влажный тюк. — Прямо сейчас и начнем с богом…

Тусклое рассветное солнце без любопытства заглядывало через грязное стекло в полупустой амбар размером с небольшой док. Желтое пятно ползло по земляному полу, лениво облизывая прогнившие доски, гнутые медные обручи от бочек, куски битого стекла и обломки металла. В дальнем углу за кучей ветоши, хлама и старой мебели зияла каверна. Цепочка следов вела к отверстию в полу амбара, словно толпы огромных кротов ежедневно сновали туда-сюда, оставляя метки на своем пути.

— Фру все спрашивает про дитя. Дитя у нас?

— К-кто п-помнит? — отмахнулся пожилой. — С-скольких через п-порт перетаскали, с-скольких через маяк… П-пятнадцать лет прошло, теперь не разберешь, где п-правда. Фру — с-странная… П-предлагали золота — не берет. П-помогает, с-старается, не с-спит… С-странная фру.

Морлок приподнял полы плаща, зажал их между колен и присел, нащупывая холодные поручни.

Пара теней соскользнула в яму, и еще несколько мгновений отголоски голосов метались по пустому амбару. А потом наступила тишина, прерываемая лишь тихим шипением градирни на заднем дворе.

* * *

Давно, лет пятнадцать назад, новенькая градирня плескалась белыми клубами пара, и Мартен Ван-Дер-Ваальс подумывал о том, чтобы перенести ее подальше от складов. Особо беспокоился торговец об амбаре высотой в два этажа, потому что именно в нем хранился самый ценный товар. Порой с трудом удавалось отыскать место для свежей партии шкур и приходилось тащить вонючие тюки в дом, выслушивая причитания молодой жены. Однако новый капот, или кружевное платье, или браслет с аквамаринами ненадолго успокаивал капризницу. Молодка бегала по залам, зажимая пальцами нос, но не перечила, а ждала, когда найдется покупатель или, на худой конец, бочки с солеными акульими плавниками переместятся из амбара в лавку, а шкуры попадут-таки в амбар. Мартен посмеивался в усы, любовался супругой и баловал ее неимоверно, одаривая безделушками и выводя на променад в Бульвары, а то и нанимая монгольфьер, чтобы красавица-жена глядела вниз, охала и прижималась к мужу полной грудью.

Лидия Ван-дер-Ваальс, в девичестве Ллойд, своей судьбой была довольна, слыла беззаботной хохотушкой и рачительной хозяйкой. Когда Мартен купил для молодой жены дом, родня и соседи по-доброму завидовали — уж больно хорош, лучший на всю Слободу, с огромным подворьем. Разлапистый, надежный, важный, как и положено дому купца Морского дома. Внизу лавка, из лавки выход в контору, а там по коридору гардеробная, приемная и зала, а из залы — столовая, отделанная черным деревом, и комнаты для прислуги возле кухни, в которой вечно что-то парилось-жарилось и всегда находилась тарелка рыбного супа портовому нищему. Любили в слободе Мартена, и жену его тоже любили. А отчего не любить? За купеческую хватку, приветливость и щедрость уважали Ван-дер-Ваальсов безмерно, и толпился в лавке разный люд, и спешили на широкое крыльцо порой друзья, а порой и ушлые бездельники.

Одно лишь беспокоило Мартена и тревожило Лидию — никак не получалось у четы наследника. Ни воскресные пожертвования в соборе, ни долгие беседы с отцом Томашем — суровым викарием, ни тайные перешептывания с сиамскими знахарями не помогали. Лидия чернела, худела, утягивала корсет, пила пахучие настои, а Мартен гладил ее по голове и приговаривал: «Погоди, родная. Все наладится». Лидия отвечала мужу слабым кивком, улыбкой и снова заваривала горькую траву. Зато, когда наконец-то она понесла, ликовала вся Слобода. Мартен, не опасаясь дурного глаза, выкатил десять бочонков пива, столько же рома и гору снеди. Помощники и слуги бегали от стола к столу потные, в сбитых воротничках, а кухарки ругались в голос.

Но это что! Через восемь месяцев Ван-дер-Ваальс снял «Мальвазию» целиком, пригласил труппу из оперетты, и, говорят, именно оттуда пошла мода на «королевский аквариум», когда рояль заливают кларетом, пускают внутрь копченых сардинок, а потом скармливают пьяных рыбок певичкам и арфисткам изо рта в рот.

Впрочем, Лидии все это было невдомек. Невыразимо счастливая, она проводила все дни и ночи в детской, напевая колыбельные Марте — именно так назвали девочку. Разряженная в кружева, укутанная в расшитые шелком пеленки, Марта Ван-дер-Ваальс беззубо радовалась солнечным дням, туманным утрам и хитрым погремушкам. Няньку Лидия нанимать запретила — хотела вырастить долгожданного первенца сама, не упуская ни секунды. Приказала поставить возле люльки кушетку и перебралась туда из супружеской спальни. Стоило младенцу лишь пискнуть недовольно, как встревоженная мать немедля бросалась к кроватке, хватала дитя на руки и шептала ласковое и бесконечно томное. Когда Марта захворала, Лидия четыре дня не сомкнула глаз, а верная Аннет сидела у ног хозяйки и колола ей лодыжки спицей, чтобы та ненароком не заснула. Ребенок вскоре оправился, а Лидия еще истовее полюбила дочь — крепко-накрепко привязывала ее к себе шелковыми лентами, ни на миг не отлучая от себя. Отец такую заботу одобрял и, занятый сделками, сулящими хорошие прибыли, многого просто не видел. Не видел он лиловых кругов под глазами жены, не видел ее не хорошо заблестевших глаз и изменившейся походки. А может, и видел, да списывал на материнскую любовь и долгий недосып.

Марте минуло семь месяцев, когда торговец, тетешкая дочку, вдруг замер, услышав звон колокольчика. Он подкинул ребенка еще раз и прислушался — бубенчик звякнул настойчиво и громко. Лидия, настороженно следящая за супругом, вздрогнула.

— Что за гремелка? — изумился Мартен и тихонько потряс девочку. Звон раздался снова.

Любопытный отец развернул пеленки, но, кроме сатиновой рубашки с вышитыми «на счастье» красными осьминогами, ничего не обнаружил. Однако девочка, словно сиамская лысая кукла, звенела всякий раз, когда ее встряхивали.

— Лидия! — окликнул жену Мартен. — Я ведь не бобы курил? С чего мне чудится?

Мать подхватила дитя, защекотала малышку — громко захохотала Марта, еще громче стал странный звук.

— А Марточка у нас нынче с забавой. Не сердись. И ей весело, и мне лучше. Если вдруг проснется, повернется неслышно — вмиг подбегу. Красавица моя, бубенчик — Марточка. — Лидия засмеялась, а купец в страхе попятился.

— Где? Где колокольчик-то?

— Внутри, — развела руками Лидия, точно удивляясь: как это можно не сообразить.

— Лидия, родная! — Мартен побледнел. — Ты же не хочешь сказать…

В пустых зрачках молодой женщины радугой полоскалось безумие. Мартен Ван-дер-Ваальс, купец Морского дома, богатый торговец и хороший человек, точно рыба шлепал толстыми губами, глотая воздух и пытаясь что-то произнести. А через минуту осел в кресло, закрыв лицо ладонями.

На следующее утро он, как обычно, направился в банк. В невысоком, согбенном старике, вышедшем из задней двери дома Ван-дер-Ваальсов, никто бы не узнал веселого удачливого Мартена.

Так случается. Дар зреет в человеке долго, подсматривает за миром сквозь щелки разума — до тех пор, пока не распахнется случайно дверца и дар не вырвется на свет божий. Лидия Ван-дер-Ваальс, в девичестве Ллойд, не сумела сдержать то, что было дано ей с рождения, — талант совмещать несовместимое, спаивать чуждое, слеплять непохожее и творить невероятное. Может, именно появление ребенка, долгожданного, единственного, позволило способностям Лидии раскрыться. А может, вовсе не роды, а усталость от ночных бдений над колыбелью или просто обида от не вовремя подаренного кулона с янтарем… Так или иначе, Лидия стала другой.

Мартен вернулся домой только через неделю. Лидия, казалось, вообще не заметила его отсутствия — так же бродила по дому с примотанным к животу кружевным свертком, так же отдавала приказы слугам и шушукалась с тощей Аннет. С того дня Мартен перестал любить жену и дочь. К девочке он старался не приближаться, а Лидию точно не видел — слепо щурился в ответ на ее расспросы о здоровье и делах. Даже когда Лидия весенним полднем вломилась в камору возле кухни, где Мартен обустроил себе постель, и начала вопить, что ребенок исчез, Мартен просто достал пачку купюр и сунул их в искусанные пальцы жены: найми сыщика, мол. Даже когда стало понятно, что ребенка уже не разыскать, что все попытки напрасны, Мартен не издал ни звука. Кивнул сочувственно, и только.

— Дочечка моя! Дочечка… — хрипела Лидия, катаясь по кушетке. Простыни сбивались в тугой жгут. — Бубенчик мой, кровинушка… Воротись!

Мартен, прижимая гроссбухи к груди, стоял на пороге детской. Лидия заламывала руки, умоляла о помощи. Мартен молчал.

В полиции немедля решили, что ребенка похитили морлоки, — дело обычное, особенно для кварталов, что неподалеку от причала, но Лидия никак не желала верить. На расспросы комиссара она бестолково лепетала, что, сидя в детской, задремала на секунду с дочкой на коленях, а когда разлепила тяжелые веки, девочки уже не было. «Подземные. Их работа, — хмурился седой комиссар, ковырял бородавку на мизинце. — Платят жулью, да девкам портовым, а те обкуривают матерей какой-то дурью, и хвать дитенка… И в дом ведь ухитрились пробраться незаметно — китячьи выродки… Они. Морлоки! Больше некому… Эээх! Раз в неделю обязательно ребенок пропадет, а то и два. А через год и не люди они вовсе, а самые что ни на есть подземные, потому что внизу человеческого не остается никак».

— Почему? Зачем? — Лидия билась головой о тяжелый сундук с детским приданым. Аннет гладила ее по растрепавшимся косам.

Мартен перестал возвращаться домой, снял номер в «Мальвазии» и лишь пожимал плечами, когда слышал рассказы про жену: мол, Лидия бродит ночами по улицам, то и дело ложится навзничь, прижимает ухо к земле, норовит что-то услышать. «Звенит! Звенит!» — женский вопль точно лезвие вскрывал тугую завесу тумана, и Горелая слобода вздрагивала, сначала испуганно, а потом больше по привычке.

По утрам кто-нибудь натыкался на раскиданные вдоль улицы булыжники и вырытую посреди мостовой яму. Мартен хмурился и молчал, когда его просили урезонить жену. Так же хмуро и безмолвно Мартен Ван-дер-Ваальс однажды взошел на палубу своего пакетбота «Лидия» и даже не обернулся, чтобы в последний раз увидеть туманную пристань города, где на краю Горелой Слободы мерцал окнами дом-баркас, где маячила в высоких проемах фигура в темном капоте. Пакетбот затонул на следующий день, хоть и не штормило вовсе. Старая Сонь Та — рыбачка, известная на весь Пуэбло-Сиамо своим крутым нравом и чутьем на тунца, рассказывала, как медленно скрывалась в волнах палуба, как покачивались на шлюпбалках ялики, которые никто не спешил спустить на воду.

Лидия осталась одна-одинешенька. Впрочем, она уже давно была одна внутри своего горя, наедине с безумием. Преданная Аннет металась по слободе, разыскивала хозяйку, оттаскивала ее от очередной ямы, вычищала землю из-под ногтей и вела спать. Именно Аннет через какую-то дальнюю родню нашла доктора, что прописал особый табак и теплые ванны. Ванны ли, табак, а может, и облатки, что Аннет брала в соборе, но Лидия вдруг успокоилась и перестала пугать слободскую ребятню. Порой можно было заметить темный силуэт в окнах на втором этаже — Лидия глядела на город. Изредка Лидия вздрагивала, прислушивалась, и глаза ее начинали мутнеть, но и тут Аннет нашла выход, развесив по дому сотни колокольчиков. Медные, фарфоровые, костяные — они звенели, не переставая, чтобы за бесконечным перезвоном Лидия не могла разобрать долгожданный серебряный звук. Как-то сумеречным вечером Лидия окликнула Аннет и попросила убрать бубенцы из дома:

— Не надо. Теперь точно не надо — врос намертво, больше не услыхать.

— Что? — не поняла Аннет.

— Марточку не услыхать, — выдохнула Лидия, — никогда.

— Куда ж их девать-то? — Аннет жалобно оглядела гостиную. — Разве что выбросить?

— Галерею укрась. Там ветрено, пусто. Пусть себе тренькают. — Лидия зевнула и потянулась к кисету за табаком — теперь она курила постоянно.

На перекладинах, привязанные к длинным шнурам, на рамах и стенах, прибитые гвоздиками, нанизанные на тонкие бечевы от стены к стене, бубенцы превратили галерею в храм, где звонарем служил зябкий норд-ост, а редкими прихожанами были лишь странные гости Лидии Ван-дер-Ваальс.

Утренний сквозняк капризно звякнул серебряной гирляндой, забрался под дверь, ведущую с галереи в хозяйские покои, заставил вдову натянуть побитую молью шаль. Глухой бой городских часов пробился сквозь бархат портьер, и еще… и еще… Лидия покосилась на часы с кукушкой — те опаздывали на полминуты.

— Ну, с богом. — Спица звякнула о медный поднос.

— Я не хочу ребенка! — Девочка дрожала, из-под серого брезента, натянутого на узкое лицо, текло соленое.

— Хочешь, — Лидия вздохнула, затянулась глубоко, чуть вздрогнула — судорога прокатилась по рыхлому телу. — Хочешь, лапушка. Все хотят.

— Нет!

Узел на мешке развязался с трудом. На ковер вывалилось содержимое, пахнущее водорослями, морем и гнилью. Лидия нагнулась, коснулась пухлыми пальцами крупного рыбьего пузыря, потрогала отмытые добела хрящи, поднесла к носу спутанные во влажный клубок жилы, застыла на миг, слушая, как деревянная птица задорно выкрикивает свое «уху-уууууууу». Короткая стрелка застыла на девяти, вздрогнула и продолжила неспешный путь по циферблату.

— Не хочу. — Глаза девочки, почти прозрачные, слегка навыкате, следили сквозь мутное стекло маски, как разрезанный напополам пузырь надевается умелыми руками на каркас из латунной проволоки, как грубый стежок стягивает края в шов, как насаживаются гибкие рыбьи позвонки на штыри. — Что это? Что?

— Сумочка… Сумочка для младенчика. Будет маленький там расти, стучать пяточками… — пришептывала Лидия, быстро обматывая получившуюся конструкцию шершавой кожей, взятой с губы кита-трехлетки.

— Не хочу, — девочка слабо сопротивлялась, но крепкие руки Лидии приподняли тощее тельце, и ножницы жадно залязгали, раскраивая кожу точно по угольным меткам.

Аннет ждала хозяйку внизу, пряталась в нише возле мастерской. Тут же суетился механический дворецкий, подбирая с пола лоскутья и отправляя их в прикрученный к корпусу таз.

— Стережешь? — Лидия укоризненно покачала головой. Крупные сапфиры в ушах заколыхались.

— Как там? — Аннет робко протянула чашку с остывшим чаем.

— Поглядим, должно обойтись.

— Не связывалась бы, госпожа. — Аннет затеребила край хозяйской шали. — Уж который год ничего не выходит. И яму бы закопала, не дело это нижних привечать. И так наш дом честные горожане за квартал обходят, а если узнает кто про ночных гостей — не простят. Спалят ведь.

— Цыц, дура! Надоела! — Лидия вошла в мастерскую, опустилась в кресло, вытянула ноги, скинула узконосые туфли, сладко пошевелила пальцами. — Цыц! Не ради себя мучаюсь. А что не приживается, так это оттого, что у них нутро другое — нечеловечье. Все одно, подберу и ткань, и ниточку, строчку отыщу, слова нужные — обошью лишенок горемычных. Глядишь, перестанут умыкать младенчиков… Тут, главное, руку приноровить, чтоб нелюди кроились, чтобы доченьку как следует выправить. Жду я Марточку, рано или поздно — девочек-то в ее годах у подземов наперечет. Придет и дочкин черед, а там разберусь… Сердце подскажет, да и бубенчик в животе — знатная метка.

— Страшно… Ох как страшно, — заныла Аннет. Но тут же замолчала, насторожившись. Дворецкий крякнул, выпустил струю копоти и дыма, с тяжелым скрежетом покатился в прихожую.

— Страшно, говоришь? Неужто не привыкла? Ладно, поди глянь, кто там у нас, — Лидия с сожалением втиснула разбухшие ступни в обувь. Натянула атласный чепец, завязала ленты нетугим бантом.

Дворецкий громыхал засовами, отпирая двери раннему посетителю.

* * *

Давно, лет тринадцать назад, механического дворецкого притащила Аннет. Она же заказала табличку с надписью «Лидия Ван-дер-Ваальс — модистка». Это случилось через два года после того, как Мартен Ван-дер-Ваальс утонул в море, оставив жене лишь дом с обстановкой. От родителей Лидия унаследовала доброе имя, пару фамильных портретов и брата — бездельника и повесу, которого изредка встречали у маяка в смутных кварталах и, гораздо чаще, в городской тюрьме, где тот скрывался от карточных долгов. Два года Лидия перебивалась за счет безделушек, дареных супругом. Но однажды Аннет, вернувшись от ростовщиков, разрыдалась и сообщила, что больше продавать нечего, разве что изумрудик, поблескивающий в переднем зубе хозяйки. Лидия пожала плечами и направилась было на кухню за щипцами, но Аннет ухватила ее за подол и зашептала жарко и смущенно. Говорила Аннет о том, что можно заложить мебель и вазы и обустроить швейную мастерскую, чтобы делать модных фасонов шляпки, а то и модные платья пошивать для слободских красавиц. Говорила Аннет, что дело это хоть и не сулит великих прибылей, однако позволит жить и содержать дом, и что сама Аннет — портниха умелая, а еще пара девиц доброго нрава и усердия всегда отыщется. Говорила Аннет, что имеются на примете и сами девицы, и три почти новенькие чудо-машинки, а ткань и нитки для начала можно занять под процент в галантерейной лавке напротив, а если хозяин откажет, то стыд ему и позор — ведь именно Ван-дер-Ваальсы ссужали ему подъемные под малый процент. Лидия морщила лоб, дымилась трубочка в равнодушных губах, и кивок, мол, поступай, как знаешь, решил дальнейшую судьбу дома на краю Горелой Слободы. Вывеска «…ского дома купец» сыпала позолотой на крыльцо, и блестящая пыль прилипала к начищенной латуни.

Обеих белошвеек Аннет привела вечером, накормила похлебкой из мидий — больше в доме ничего не осталось, и представила хозяйке. Кривую темноволосую старуху звали Анисья, была она не то полька, не то русская, одним глазом почти не видела, говорила много и непонятно, но кружева плела умело. Стежок клала ровный и могла на ощупь, а то и по запаху отличить галлийский глазет от местной подделки. Анисья, с молчаливого позволения хозяйки, обустроила себе уголок возле дальнего окна, привесила над столом полку, на которую аккуратно поставила своего хмурого бога — в блестящей рамке, деревянного. Этой рамке Анисья кланялась и что-то страстно шептала по-своему. Еще она пела какие-то свои тягучие, очень грустные песни, и Аннет живо выучила слова, чтобы подпевать товарке в долгие дождливые вечера. Другая швея — невысокая сиамочка, на расспросы не отвечала, испуганно улыбалась и прикрывала ладошкой черные, будто сажа, глаза. Но в машинном шитье сиамка оказалась докой, выводила шелком редкой красоты завитки, бойко мастерила шляпки и не гнушалась грязной работы. Аннет прозвала чудачку Наперстком за то, что та вечно кололась до крови и ходила, обсасывая ранки. Уже потом Лидия пожалела девчонку, приспособив той на указательный и средний пальцы левой руки костяные колпачки, что нельзя было ни снять, ни потерять. Наперсток смешно стучала ими по «зингерам», меняя шпульку или вставляя челнок. Анисье тоже достался хозяйкин подарочек — вместо черненых углем, крошащихся резцов заблестел во рту белошвейки железный протез, чтоб и ниточку суровую перекусить, и булавку выдернуть.

Цех Аннет оборудовала из бывшей лавки, любовно расставив у окон длинные раскроечные столы, чудо-машинки с литыми педалями для ног и дешевые бумажные ширмы для целомудренных заказчиц. Тут же по деревянному полу сновал механический дворецкий, втягивал в себя обрывки нитей, лоскутки и обрезки меха. Скрежет несмазанных шестерней, непрерывный стрекот машинок, постукивание наперстков о металл, шорох разворачиваемых тюков шерсти и плиса, унылый напев белошвеек и надо всем этим звучный голос Лидии Ван-дер-Ваальс — мастерская до самой полуночи встречала своих посетителей.

Впрочем, поначалу с посетителями дела обстояли негусто. За те пару лет, что Лидия не выбиралась из дома, дурная слава поблекла, но не забылась. И редкая maman решалась заказать для своих дочерей приданое у бывшей купчихи, тем более что модные лавки в Горелой Слободе тогда жались одна к другой, а в шляпницах не было недостатка. Аннет суетилась, бегала по знакомцам, обещала невиданные фасоны и угрешные цены, но все зря. Напрасно жужжали маховики, гудел дворецкий у входных дверей, выставлялись в окна пробковые болваны в перьях и вуалях. Так бы и умерла надежда Аннет, если бы не случай.

Актриска — любовница морского офицера, избитая последним до синяков и выброшенная в ночи на улицу, торопилась на последний трамвай. Не опаздывай она и не вздумай срезать путь, перемахнув через бульварную оградку, ничего бы не произошло. Но вагоновожатый в последний раз прокричал об отправке, турнюр зацепился за литой лепесток, и дешевая ткань треснула, обнажая несвежие панталоны. Дамочка взвизгнула, попыталась прикрыться, но лишь отодрала юбку напрочь и осталась посреди пустой улицы в нижнем белье. Тут-то ей на глаза и попалась гравировка на латуни, а монотонное пение обнадежило, подсказав, что мастерская еще работает. Красотка ввалилась в дом, отпихнула дворецкого и громко потребовала пришить юбку на место. Аннет немедля усадила клиентку на стул, отобрав у той платье, и принялась метать шов. И опять бы ничего не произошло, если бы Лидия не спустилась вниз и не увидела гостью.

— Госпожа, тут мадам ожидает заказ, — довольно щурилась Аннет, а Лидия безразлично кивала.

— Мадам сейчас начнет здорово злиться, скорее давай — не болтай много! — завизжала неудачливая авантюристка.

— Да, да… У мадам такая талия. Прелесть, что за талия! — залебезила Аннет.

— Талия? Можно на дюйм тоньше! На два! — Лидия повернулась, чтобы уйти, но заказчица услышала и немедля возмутилась. Она не без оснований полагала, что всего три-четыре девицы на весь город могут похвастать подобным изяществом — не зря уксусные настои употреблялись ей ежеутренне.

— Что? На два дюйма! Глупости какие! Да у меня самый маленький размер корсета и утянута я на все пластинки! На все! Даже килька — Ави из кордебалета — шнурует на дырочку больше.

— Можно, — Лидия вздохнула и поставила ногу на первую ступеньку. — Всего с полчаса работы.

— Как, хотелось бы знать? — Красотка вскочила со стула и бросилась вслед за Лидией. — Погодите! Как? Если сделаете — прилично заплачу.

— Не спрашивай, голубушка. Ну-ка… — Лидия повернулась, провела ладонями по спине и бокам девицы, чуть сжала. — На дюйм сделаю, на пару негоже — болеть будешь.

— Делай на два! — закричала девица, предвкушая, как станут завидовать подруги.

— Твоя воля! Терпеть боль сумеешь?

— За лишних два дюйма? Конечно! — Девица вдруг поникла, вспомнив, как обжигает нутро крепкий уксусный раствор и как порой невозможно дышать от врезавшейся в ребра шнуровки.

— Аннет, китовый ус есть? — Лидия вернулась в мастерскую.

— Есть, на корсеты куплено, — Аннет протянула хозяйке корзину. На плетеном дне, свернутые в тугую спираль, тускло поблескивали жесткие прутья.

Девица оказалась терпеливой, только кусала жгут и плакала, даже не вырывалась, когда острый конец уса вгрызался в тело.

— Ничего. Терпи. У меня быстро срастается — раз и все… Терпи! У меня скоренько приживется. Я хорошо делаю… Хорошооо… — шептала Лидия. Темные глаза, огромные словно блюдца, невидяще блуждали по ошеломленным лицам белошвеек.

— Я знаю, кто ты. — Актриска лежала на дощатом полу и смотрела, как юбки Лидии метут крошево ребер и обломки китового уса. — Ты — перекройщица? Да?

Лидия не ответила. На заре девица ушла. Ушла сама, слегка охая и держась за распухшие бока. А уже в полдень к модистке постучали. Аннет, насмерть испуганная после случившегося, отпихнула дворецкого от щеколды и охнула. На крыльце топталась недавняя посетительница под ручку с усатым мужчиной в форме. Когда в ладонь Аннет легла крупная купюра, та испугалась еще пуще. Будучи женщиной прозорливой, Аннет сообразила, что девица не сумеет удержать язык за зубами, и теперь поток желающих «подправить» себя хлынет в дом. Все бы ничего, к тому же доход от такого перекроя куда больше, чем от шитья сорочек, да только дело это опасное и подсудное. Знала Аннет, что за перекрой полагается тюрьма, знала и то, что мастеров кромсать человеческую плоть, чтобы вживить в нее разное, боятся и не любят. А еще знала Аннет, что нет у них иного выхода и что теперь Лидию не удержать.

— Матушка, голубушка, не надо, а? — молила Аннет, когда Лидия, услышав голоса очередных визитеров, натягивала чепец. — Обойдутся! А денег хватит, дом продадим, сами переберемся в гостиничку.

— Цыц! Не твоего ума дело! — Лидия торопливо терла ладони над рукомойником. — Кто там пришел?

* * *

— Кто там пришел? — вдова потерла опухшие лодыжки, поднялась с кресла.

— Да кто ж еще? Опять эти… — Аннет презрительно поджала губы.

«Шампанского хочу! И в оперу!» — Женский визг прорвался сквозь закрытые ставни.

Прокряхтели мимо рессоры наемного экипажа. «Какая опера, милочка? Десять утра», — раздраженно ответил мужской голос. И точно в подтверждение сказанному загудело над Слободой бесстрастное «бооооммммм… оммммм» и захлебнулось безмолвием. Скрипнули петли входной двери. Механический дворецкий, сопровождаемый гостем, въехал в мастерскую. Черный дым змеился над полом.

— Жестянку все никак не смените. Чадит… Тьфу ты! — Гость густо кашлянул. — Что, не признали?

Обветренное лицо вошедшего походило на маску, да и сам он больше напоминал пробкового болвана, из тех, что десятками пылились на полках и торчали в давно ненужной витрине.

— Ты? Говори, зачем пожаловал? — Лидия сжала губы в тонкую ниточку, нервно затеребила ленты чепца.

— Хе, вспомнила, мать, — гость сморкнулся в ладонь и вытер пальцы об отрез шерсти, разложенный на столе. — Думал, что у тебя совсем трюм потек или каракатицы тебя оприходовали, а ты ничего еще — барахтаешься.

— Не мать я тебе. Чего надобно?

— Волну не гони — дело есть. Не разучилась животы кромсать? Мне многого не требуется — за час справишься. И еще часа три у тебя отлежаться придется, не обессудь, мамаша.

— Говори.

Лидия скупо цедила слова. Щеки ее побелели, а пальцы шарили по поясу в поисках кисета.

— Не шемонай попусту, мать. Вон табачок твой, на кресле валяется. Потом посмолишь. — Краснолицый откашлялся, харкнул на пол. Тут же загудел дворецкий, подъехал к плевку, втянул жижу в металлическое чрево. — А сейчас слушай сюда. Фасад мне надо сменить. Так, чтобы ни свои, ни чужие не признали. Осилишь?

— Да, — выдавила Лидия и повернулась к застывшей у окна Аннет: — Сходи-ка наверх, посмотри, как там…

— А ты, значит, все по-старому промышляешь, нижних облизываешь. Да ладно, не дергайся. В прошлый раз сфордевинделись и в этот раз сумеем. Только не затягивай, а то джину я мало прихватил, а на старых дрожжах далеко не уеду.

Лидия Ван-дер-Ваальс недобро прищурилась. Оглядела гостя с головы до ног. Коренастая, массивная фигура с тяжелым торсом и несуразно большими руками, почти квадратная голова, вывороченный нос и торчащие уши. Лидия потянулась пальцами к рябому лицу, коснулась подушечками кожи, побледнела, задышала часто… знакомо… страшно…

— Я хорошо сделаю. У меня приживается… Все приживается, только потерпи… Я хорошо… Как надо. Ложись на стол-то. Терпи.

— Быстрее только, а, — мутные бисерины пота выступили на лбу гостя, — быстрее.

— Хорошо сделаю… — Модистка Лидия Ван-дер-Ваальс охотно уступила место безумной перекройщице в розовом атласном чепце.

Стрекотали «зингеры». «…наперсток да челнок…» — белошвейки, уткнувшись глазами в работу, пели, раскачивались вперед-назад, точно не замечая происходящего. Наперсток защелкала пальцами, прижимая лапку к серому крепу. Каблуки хозяйских туфель застучали по доскам, заметалась тяжелая фигура по мастерской. Замелькали в быстрых пальцах то спицы, то острое лезвие, то толстая игла. Пыльный иконостас над этажеркой с кружевами равнодушно пялился черными зрачками святых. Лидия сорвала холодную лампадку, отбросила в сторону. Дворецкий немедля залязгал шестеренками, подбирая сор. Серебряную фольгу с оклада Лидия сдирала аккуратно, также аккуратно расправляла ногтем блестящий лист, еще тщательнее вставляла тонкие пластины в располосованные лезвием скулы, вдавливала под веки перламутровые чешуйки, стягивала ноздри тонким шнуром. Лопнул в кулаке модистки пузырь, потекла рыбья желчь по запястьям, забралась под рукава.

— Быстрее… Невтерпеж!

— Еще чуток. — Лидия втирала в кожу коричневое, вонючее и приговаривала, шевелила губами, — чуток, хорошо сделаю… хорошо…

Она очнулась не сразу. Сначала обмякло туловище, затем успокоились руки, и только потом, проморгавшись, Лидия сглотнула судорожно и произнесла спокойно, размеренно:

— Ну и славно. Теперь отдохни, синяки и опухлость скоро сойдут.

— На что похож-то? — Язык едва шевелился в растянутых губах.

— Доволен останешься.

— Выпить есть?

— Отродясь не водилось. — Лидия медленно, едва переступая ногами, направилась к лестнице.

— Брешешь. В прошлый раз рому наливала…

— То в прошлый… Когда было-то? — Ступеньки затрещали, соглашаясь с хозяйкой. Анисья в сотый раз завела бесконечное «белошвееееейки дооооолюшка»… Наперсток подхватила напев, чудно картавя.

— Заткнись, сука косая! — ногти заскребли по столешнице.

* * *

Давно, лет тринадцать назад, Наперсток с Анисьей, сообразив, чем теперь занимается хозяйка, испугались и собрались было бежать, но, уступив уговорам Аннет, остались ненадолго, а затем и вовсе привыкли. Старая полька слепо шарила по полкам, ругалась по-своему, царапаясь о шершавую поверхность китовых шкур или об острые иглы сушеных морских ежей. Наперсток, хихикая, нанизывала бисер на хрупкие рыбьи скелетики, чтобы Лидия могла вставить заготовку в бедро светской бездельницы, или расшивала шелковой гладью обрезки вонючей рыбьей кожи — дорогие содержанки желали изумлять капризных любовников.

Слава о Шальной Лидии — перекройщице распространялась быстро. Городские щеголихи, озираясь, поднимались на широкое крыльцо, чтобы за приличную мзду получить желаемое. Лидия ощупывала тела, подбирала нужное — кому нитку суровую, кому бронзовый обруч, кому рыбью косточку, крабий панцирь или оловянный штырек. Бледных, но довольных модников забирали слуги, укладывали на подушки мобилей, развозили по домам. Лидия Ван-дер-Ваальс — модистка приобрела репутацию страшную и непререкаемую, о ней шептались в богемных салонах, говорили вполголоса в гостиных, сплетничали за кулисами. Швейные машинки стрекотали, щелкали челноки, лилась песня белошвеек, но уже не только креповые и фильдеперсовые полотна раскладывались на столах, и по ночам Наперсток, мутно улыбаясь, отмывала портняжные ножницы спиртом от бурых пятен. «Лидия Ван-дер-Ваальс. Модистка» — табличка, натертая ловкими руками Аннет, тускло переливалась над входом.

Квартальная полиция терпела долго — около полугода. Как-то комиссар — не тот, что когда-то утешал Лидию и советовал подумать о новом ребенке, а другой — жирный, с неприятной одышкой, поймал Аннет в лавке мясника и засипел ей в ухо:

— Вечерком зайду. Разгони народ.

— Ладно, — затрепетала Аннет и, позабыв сверток с бычьей печенью на прилавке, поспешила домой.

Вечером комиссар мялся внизу под настороженными взглядами белошвеек, нервно щипал усы, кашлял.

— Ну что у тебя, сердешный?

— Говорят, подправить кое-что можешь? — задыхался комиссар.

— Верно говорят. А что за беда? — Лидия вертела в руках вересковую трубку.

— Воздуха не хватает мне, госпожа, — комиссар выдавил «госпожа» с трудом, словно гнушаясь. — Доктора советуют — уезжать мне отсюда надо. А как я уеду? Здесь семья и служба… И старый я уже… Куда уеду?

— А ты не бойся, не бойся… Я хорошо сделаю… Хорошо… — Отблеск газовых фонарей трепетал в остекленевших зрачках Лидии, — потерпи…

Комиссар брел по улице на рассвете, пошатываясь. В этот же вечер Аннет, проходя мимо участка, слышала, как он зычно кричит на подчиненных. Густой бас отдавал медью.

— Только чтоб шулеров да жулья у вас не крутилось, а на прочее глаза закрою, — шепнул комиссар Аннет, выдернув ее после воскресной обедни из толпы.

— Ага, ага, — закивала та. Покрылась багровыми пятнами. — Да и не нужно нам этого, и так отбоя нет…

«Лидия Ван-дер-Ваальс. Модистка» — Аннет каждое утро любовно начищала латунь. Она же вела дела, следила за тем, чтобы нужный материал всегда находился под рукой, собирала плату с клиентов, не стесняясь порой завышать цену, и аккуратно заносила цифры в гроссбухи, оставшиеся еще от Мартена Ван-дер-Ваальса. Лидию это не волновало. Вдова спускалась вниз, вплывала в мастерскую и выслушивала гостя. Никто не получал отказа: ни хитрая девица, задумавшая удивить ухажера медной пружинкой, ни циркач с артритными суставами, ни сумасшедшая старуха, решившая спрятать морщины под маской из золота и шелка. Чем невероятнее была просьба, тем яростнее принималась Лидия за дело, тем шире становились зрачки, тем уверенней руки. Дар закройщицы набирал силу.

Аннет втайне ликовала, радовалась тому, что любимая хозяйка занята хоть и опасным, но делом, и что больше не сидит она у окна, уставившись невидящими глазами на старый платан, и что не вздрагивает, услышав детские голоса. Радовалась Аннет до тех пор, пока случайно не пошла в амбар, где, как ей казалось, завалялась пара старых баков, которые можно было бы подставить под слив — осень выдалась дождливой. Там в амбаре, перебирая кучу рухляди, Аннет наткнулась на ход. Она сначала и не поняла, что это ход, только охнула: ямища, вырытая в углу, была огромной. Аннет схватила первый попавшийся камень и швырнула в дыру. Звука удара Аннет не услышала. Тогда она легла на живот и осторожно подползла к отверстию. Дыра вела в неизвестность, из которой жарко дышало гнилью прямо в лицо Аннет.

— Что там, в амбаре? — она даже забыла добавить нежное «матушка» или робкое «госпожа».

— Ааа… Набрела все-таки… Не твое дело.

— Мое! — завизжала Аннет, впервые подняв голос на хозяйку.

Лидия вздохнула, затянулась дымом, поправила чепец.

— Тогда слушай.

Она вставала на заре и бежала через темную галерею, сквозь неласковый звон колокольцев, сквозь пронизывающий свист норд-оста, скользила босыми ступнями по холодным перекладинам лестницы, ступала по земляному полу амбара, переваливалась рыхлым телом через гору хлама и копала… Ногтями, ножом, ржавой лопатой с треснувшим черенком, которую обнаружила здесь же. Она копала долго, не один год, хитроумно мастеря ступени, чтобы выбираться наружу. Копала до тех пор, пока лопата не заскребла по дереву. Лидия попробовала пробиться вниз — напрасно. Тогда она, размазывая по щекам слезы и глину, стала кричать. Кричала просто так, не надеясь на ответ. Кричала от того, что осознавала бесполезность сделанного. Она кричала. Стены амбара отзывались тоскливым эхом.

Подземные обустроили ход сами. Когда Лидия через день вернулась к яме с заступом, там уже были следы — узкие, нечеловечьи. Лидия села на край ямы, свесила ноги и засмеялась. Она никак не могла остановиться, даже когда невысокое существо, завернутое в серый брезент, тихо объясняло ей, что дети действительно берутся снаружи. Существо очень вежливо, почти извиняясь, рассказывало, что уже на второй год дети полностью меняются, и вернуть их наверх означает убить, и что редкие, очень редкие из морлоков в состоянии выдержать дневной свет и воздух верхнего города. Лидия захлебывалась смехом и тогда, когда спросила, почему…

— Почему? Зачем детишек тащите сверху? Своих не хватает? — смех напоминал карканье, и Лидия все хотела остановиться, но горло словно щекотали плавники невидимых мальков.

— Я же сказал: с-совсем меняются. П-полностью. Мы… Наши женщины не могут иметь детей. Им нечем… — Морлок запнулся, продолжил спокойно: — Они с-сохнут внутри, с-сворачиваются в горошину.

— Как это? — Смех прекратился мгновенно. Лидия уставилась прямо в круглые стекла газовой маски.

— Вот так. И ничем не п-помочь. — Морлок развел руками. Перчатки делали его пальцы похожими на щупальца.

— Помочь! — Лидия вскочила, едва не поскользнувшись. — Я смогу. Я перешью ваших женщин, они станут матерями. Сумею. Я сумею.

Морлок пошатнулся, посидел еще мгновение и неожиданно соскользнул вниз, с ловкостью пресмыкающегося перебирая конечностями по перекладинам. Лидия побрела домой. «Сумею, сумею, — беззвучно повторяла она, — все получится».

* * *

— Опять вроде не получилось, матушка, — в шепоте приживалки слышалась брезгливая жалость. Кукушка выглянула из домика, спешно проверещала положенные двенадцать раз и спряталась.

Аннет отодвинулась, пропуская хозяйку к кушетке. Девочка бредила. Длинные пальцы в нитяных рукавичках шарили по простыне, жидкие волосы выбивались из-под резинки респиратора.

— Не получилось…

— Рано еще. К вечеру почую. Может, и срослось что, а может, и нет… Уж больно в них нечеловечьего много. И Марточка моя…

— Матушка, голубушка… Верно ведь, Марточка давно уж не твоя, ничья она… Ее и зовут-то иначе, и вся она из себя нелюдь, точно, как эта. — Аннет сморщилась. Лицо ее стало похоже на изюмину. — Скользкие они и бескостные, как улитки. Глазищи — фонари, и внутри другие, уж вам-то не знать… Без намордника своего задыхаются. Матушка, голубушка, бестолковое это занятие и опасное. Сколько годков понапрасну маешься. Ведь узнают — прибьют нас за подземов и дом дотла спалят.

— Дура! Как есть дура. Теперь уж точно не брошу. Недолго осталось. Дождусь доченьку. Выправлю!

Морлочка приподнялась на локтях, залепетала что-то непонятное, чудное. Лидия безразлично отвернулась.

— Не эта, так следующая. Все одно будет, как я говорю. Набью руку. Сумею.

— Десять лет уже… — снова начала Аннет.

Лидия развернула приживалку за узкие плечи, вперилась в ее лицо злым взглядом:

— Не твое дело. Свое-то ты уже напортачила!

Аннет побледнела, отшатнулась, больно ударившись плечом о гардероб.

— Ладно, ступай в мастерскую. И дверь запри. Сама знаешь — неладный гость у нас.

— Дворецкого бы не забыть выключить, мало ли, — Аннет, приговаривая вполголоса, направилась к парадным дверям. Лидия, сцепив зубы, смотрела ей вслед. — Дворецкого…

Давно, лет семь назад, дом на краю Горелой слободы обрастал недоброй славой. Люди недовольно хмурились, но ничего не предпринимали, не то жалея вдову, не то опасаясь комиссара, который тихо, но твердо предупредил слободского старосту, что трогать Лидию не позволит. Между тем у каменного крыльца все так же останавливались мобили с вензелями и без оных, все так же гремел засов, впуская очередного посетителя, все так же текла грустная песня белошвеек из-за закрытых ставен.

— Узнаю, что портовых привечаете — ничего поделать не смогу, — толстый палец комиссара качался перед носом Аннет. — Ни-че-го!

— Дык, понимаем. Хозяйка сейчас спустится. Погоди.

Комиссар заглядывал в мастерскую частенько — горло требовало постоянной чистки. Он присаживался на край стула, раскрывал рот и громко дышал дешевым табаком и перегаром, пока Лидия скребла медной ложкой у него внутри.

— То-то же… Не балуйте у меня.

Лет семь назад поздним вечером, проводив комиссара, дворецкий коптил в углу, сжигая накопившийся за день мусор, и дверь гостю пришлось открывать Аннет.

— Что он у вас вечно чадит? — Вертлявый мужчина в лаковых штиблетах зажимал нос платком. — Купили бы нового, денег-то поди немеряно, как мальков в садке…

— Говори, зачем явился? — Лидия поморщилась. — Вроде недавно забегал, опять проигрался?

— Что вы, сестрица, как можно-с? Все ваши монетки целы и невредимы… Но имеется просьба. — Сай Ллойд примостился на край высокого стула и зевнул. — Надо человечку помочь.

— Нет! — Лидия упрямо мотнула головой. — Сто раз говорила, не связываюсь я с ворьем и тебе не советую.

— Так не ворье же, а весьма уважаемый господин. А то, что контрабандой промышляет, так кто же в наше время на честный доход живет? Возьмем хотя бы вас, сестрица…

— Нет! — отрезала Лидия и, обратившись к Аннет, добавила: — Сходи-ка наверх, посмотри, как там…

— Опять морлоков гнилых обхаживаешь? Думаешь, я не знаю? Еще как знаю, только помалкиваю. Поэтому, Лид, ты бы к моим просьбам прислушивалась. Сама соображаешь, если за шпильки в черепушках и спицы в ребрах тебя тут, может, и терпят, то за подземных не простят. И каракатицы твои поганые тоже не уберегут, сами же головешку поднесут к ставенькам. Мне, разумеется, печально без тебя, сестрица, будет, опять же одолжиться не у кого, но справлюсь…

Лидия вздрогнула всем телом, медленно повернула голову, уставилась на брата.

— Откуда? Узнал откуда?

— Не важно. Человечек тут недалеко… Ждет-с. Кликну я его, пожалуй.

— Твоя взяла, Сай. Зови.

Коренастый бородач ввалился в мастерскую и подмигнул Саю. Лидия смотрела, насупившись, как Сай бесцеремонно достает из буфета бутылку водки, протягивает незнакомцу, как тот жадно пьет, как ходит кадык по толстой шее.

— Ну, горемычный, вроде молодой еще, значит, стерженек не потребуется, для форточника тучен — пружинки в колено не захочешь. Значит, медвежатник. Отмычек да ключей у меня отродясь не водилось, неужто с собой принес?

— Не колготись, мать, — бородатый ухмыльнулся. — Особое пожелание у меня имеется. Да ты не стой стоймя, как обиженная кокотка. Швартуйся.

Лидия послушно опустилась на диванчик у окна.

— Морзянят, что ты штопальщица, каких свет не видывал.

— Врут, — осекла Лидия.

— Может, и врут, — гость запустил пятерню в бороду и замер на секунду, раздумывая. — Жабры мне вшить надо, мать.

— Что?

— Жабры, мать, рыбьи жабры… Хорошо бы и плавник в хребет, но это ладно, это подождет… А жабры надо.

— Зачем? — Лидия изумленно подняла брови.

— А не твоя забота, мать. Не для красоты, понятное дело. Так вшить требуется, чтобы под водой дышать и не час и не два…

— Жабры… С собой? — Лидия часто задышала, подернулись глаза белой поволокой.

— А то! Мы люди запасливые… Сай! — Бородач подмигнул Ллойду-младшему, и тот извлек из-под кресла просмоленный мешок.

— Я же сказал, Питс, не удержится она — согласится. Это у нее как лихорадка. Одно слово — шальная.

Лидия слышала голос Сая словно через плотную пелену. Руки ее уже тянулись к ладному крепкому торсу бородача:

— Все хорошо… Хорошо. Только потерпи, миленький… Как надо сделаю…

Бородатый ушел, опираясь на плечо Сая, под утро. Ушел довольный, ухмыляющийся. В дверях подмигнул скабрезно:

— Слышь, мать. Если обманула — конец тебе, — он охнул, схватившись за грудь. — Ты теперь на крючке. За тухляков отрабатывать положено. Верно, братишка?

Сай подобострастно кивал. Подносил к изжеванным губам приятеля бутыль с ромом, обтирал пот с рябого лба батистовым платком.

Лидия сама задвинула засов. Поднялась в будуар, где, пристегнутая ремнями, металась в бреду большеглазая девочка. Рядом, притулившись на низкой скамеечке, клевала носом Аннет.

— Откуда Сай про подземов знает? — в голосе Лидии звенела злоба. — Ну?

— Матушка…

— Откуда? Кроме тебя и меня — никому не ведомо. Так откуда?

— Прости, матушка! — Аннет повалилась в ноги к хозяйке, обхватила туфли руками. — Помилуй! Думала, отговорит тебя братец! Уж больно дело опасное!

— Дура! — отпихнула Лидия служанку. — Дура! Теперь жди гостей с Мертвого порта. Не успокоится Сай.

— Ооох, матушка… — Аннет захныкала жалобно.

— Деваться нам некуда. Ты это… отваживай других помаленьку. Всех желающих не сумею скроить — сил не хватит. Да и незачем тут народу толпиться.

Так мастерская модистки Ван-дер-Ваальс закончила свое существование для городских денди, жаждущих удивительной обновы. Поначалу те недоуменно толкались у крыльца, обивали ступени, норовили заглянуть в щели ставен и убирались ни с чем, а через год уже редкий хлыщ забредал в слободу, чтобы стукнуть пару раз в закрытые двери и убраться восвояси. Зато зачастили в дом обитатели портовых притонов и воровских «лежбищ». И опять напуганные белошвейки сперва вздрагивали, услыхав условный стук, но вскоре обвыклись. И опять Аннет листала конторские тетради, выводя обмусоленным карандашиком слово «приход».

* * *

Часы на ратуше пробили три. Анисья встрепенулась, захлопнула крышку «зингера», встала, потянулась за корзиной с глазетовыми оборками. Вошедшая в мастерскую Лидия подала старухе плетенку, поправила чепец. Внимательно оглядела гостя, что бродил по мастерской, пошатываясь и чертыхаясь еле слышно.

— Приляг. Нитки повытаскиваю.

— Поторопись, мать, — раздутый, с лицом, покрытым ровными швами, мужчина ходил из угла в угол, пошатываясь и тяжело дыша. — Долго еще?

— Да хоть сейчас ступай.

— Дело! Резница ты знатная, хоть и шальная. За жабры благодарю. Помогли мне жабры… Рому дай. Рожа горит.

— Нет рома, — отрезала Лидия.

— Зря. Горло смочить надо. — Питс говорил осторожно, едва шевеля растянутым ртом. — Слышь, мать, брательник твой давно заходил? Должок за ним завис.

— Не знаю, где он, и знать не желаю. А про долг забудь, откуда у непутевого деньги?

— Ни кита себе непутевый! — хохотнул гость.

— Иди уже.

— Ааа… Ладно. Пойду. Хоть скажи, на что я похож-то стал? Девки любить будут? — гость осторожно поднял руки, коснулся щек и тут же отдернул пальцы, словно обжегшись.

— Как и хотел, никто не признает. Никто. — Лидия закудахтала неприятным смехом. — Наперсток, покажем клиенту обновку.

Сиамка бросилась за ширму, выволокла оттуда высокое зеркало и поставила его посередине мастерской. Мужчина с любопытством уставился на свое отражение. Помолчал… недоуменно дотронулся до раскосых глаз, до переносицы в пятнах лопнувших сосудов, провел ладонью по лбу и зарычал горлом, стараясь не напрягать губы.

— Ты…Ты… Что натворила? В кого меня перемазала, а? Меня — Питса в желтомордого? Я тебя… Да я… — Питс начал наступать на Лидию, сжав ладони в огромные кулаки, но остановился, почувствовав, как холодное железо коснулось шеи, — Наперсток улыбалась, приставив к горлу гостя наточенную бритву.

— Ступай с богом. Я свое дело сделала, как и обещала. — Вдова прикрыла глаза, махнула сиамке: отпусти. — Не шали попусту. Слабый ты сейчас, все одно не справишься. Ступай, вор.

Наперсток отошла. Вернулась к машинке. Застрочила, напевая, словно это не она сейчас была готова вскрыть вены чужаку. Питс захлебывался яростью.

— Вор, значит? Сама на хапаный улов живешь и богадельню морлочью содержишь. Ты Питса запомнишь, паскуда, если жива останешься.

— Ступай. Вон порог. Из-за вас — жулья и сама намучалась, и Сая вы с пути сбили. Ступай, — твердила Лидия.

— Кого сбили? Ллойда-сутяжку? Да братец твой — сутенер портовый. Сводник. Кстати, по «тухлой клубничке» знаменитый… Вы с ним два сапога — пара. Что ты с гнильем якшаешься, что он.

— Какой сводник?

— Девок подземных наверх таскает и любителям подкладывает, — попытался хохотнуть Питс, но тут же сморщился от боли. — Не знала? И между прочим, мамаша, другим живым товаром тоже не брезгует.

— Каким товаром? — Лидия потянулась к кисету, затеребила узел неверными пальцами.

— Каким, каким? Известным. Детишек брательник твой вниз продает — рваная сволочь… «С пути сбили… ворье», говоришь? Ну-ну… Я, может, и вор, но до возни с подземами никогда не опускался.

— Детишками… — Лидия Ван-дер-Ваальс набивала трубку крупным табаком. Сухолист сыпался мимо чашки, цеплялся за побитую молью оторочку платья, падал на пол и, подхваченный сквозняком, вертелся спиралью. — Давно ли? Давно детишками? Я тебе все обратно поправлю. Только скажи.

— Да. Лет пятнадцать точно. Не меня спрашивай, а подельщицу свою костлявую. Она тебе пояснит, если захочет.

— Аннет? — Лидия недоверчиво нахмурила лоб.

— Она самая. Так-то, мать. Пока ты морлочьи тушки наверху ковыряешь, за твоей спиной такое творится! Проучить Питса вздумала, старая? Да мне только намекнуть, что через твою халупу дитят вниз тащат, не то что камня на камне, нитки от тебя не останется.

— Куда? Как? Брешешь! — задыхалась Лидия.

— Спроси тощую. Да что тощую. Хоть кого из портовых спроси. Вонючка Сай товар наверху берет, а твоя валлийка-приказчица его через дыру в земле морлокам сбагривает.

— Брешешь… — Белое, точно мел, лицо в розовых рюшах чепца напоминало смятый свадебный торт.

— Что? Шелохнуло тебя, мурена? А ты проверь. Ладно, — Питс попробовал ухмыльнуться уголком рта. — Пойду я. Может, ты и права. В желтомордом сиамце старого Питса точно не узнать. Прощай…

Лидия смотрела перед собой невидящим взглядом. Хлопнула дверь за гостем. Наперсток убрала зеркало в подсобку, вернулась на место, загромыхала крышкой. «Зингер» застрочил громко и отчетливо, шурша, потекла саржа под железную лапку, где-то вдалеке зашумел дворецкий — запах гари просочился под закрытые створки. «Бееей. Не жалей!» — слободская ребятня высыпала на улицу поиграть в Большую Бойню…

Лидия, грузно опираясь на перила, поднялась в будуар. Постояла в дверях, послушала, как тяжело дышит девочка, как бьется ее сердце — глухо, неровно. Повернулась и медленно, будто считая шаги, вышла в галерею. Впервые за много лет… Норд-ост метался по длинному коридору, бился о перекладины, взмывал под потолок и обрушивался вниз ледяным столбом. Гудели, гудели, гудели колокольцы тревожным набатом… Лидия зажала уши ладонями, забормотала лихорадочно, бросилась обратно в спальню. Долго дрожала, прижавшись спиной к резным створкам, не решаясь отнять руки от головы.

* * *

Давно, лет пять назад, когда Горелая слобода тихо умирала, разоряясь, когда не успевшие вовремя съехать торговцы распродавали товар за бесценок и на месте дорогих магазинов открывались нищие лавчонки, когда с фасада «Мальвазии» содрали обшивку из палисандра и заменили ее на простую доску, из окон мастерской Лидии Ван-дер-Ваальс по-прежнему лилась нудная песня белошвеек. И по-прежнему цепочка узких, нечеловеческих следов текла по некрашеному настилу галереи.

Морлоки приходили неожиданно, почти всегда без предупреждения. Приводили напуганных девочек. Оставляли их в заставленном вазами и этажерками будуаре, чтобы на следующее утро забрать то, что получилось после очередной неудачной раскройки Лидии Ван-дер-Ваальс.

— Вроде крою как положено, а не приживается. Нечеловечьего в вас много. — Модистка набивала в черную вересковую чашечку табак. — И трехлетка нужен, а здесь взрослого кита губа, даже щупать не надо.

— П-простите, фру. П-принесем. П-простите. — Морлок нагибал голову в плотном капюшоне и шелестел, шелестел свое «п-помогите нам, фру…»

— Погодите. Сумею я, — обещала Лидия.

Они приходили снова, жались возле банкетки, не решаясь сесть. Всегда лысый старик, тот, что чуть заикался, иногда вдвоем с еще одним подземом, иногда нет. Они появлялись, притаскивали требуемое. И уходили через день, волоча по пыльному полу галереи брезентовый куль. Лидия привычно натягивала пузыри на шары из проволоки, приговаривала: «хорошо… хорошо сделаю… у меня получится»… Порой морлоки пропадали на несколько месяцев, порой, наоборот, едва ли не раз в неделю выбирались наружу через яму в амбаре. Лидия ждала.

— Бубенчик — метка знатная, — успокаивала она себя. — А рано или поздно найду Марточку.

— Новостей нету ли? — Робкая надежда гасла, разбивалась о тупое равнодушие рыбьего взгляда.

— П-простите, фру, — с каждым разом голос морлока становился все глуше, — п-простите. Наши женщины, они все похожи… Трудно п-понять… вспомнить.

Лидия Ван-дер-Ваальс разводила руками, что поделаешь, мол. Морлок согласно кивал. Он всегда соглашался, говорил шепотом, подобострастно улыбаясь. Уголки лягушачьих губ поднимались кверху, обнажая голубоватые десны. Только однажды. Один раз за десять лет, под утро взваливая на плечо брезентовый тюк, обернулся и выдавил.

— Фру, им больно?

Лидия не ответила. Полезла в кисет. Тогда лысый положил ношу на пол, впервые за много лет присел на оттоманку и заговорил. Заговорил быстро, почти не запинаясь. Лидия попыхивала трубочкой, щурилась, не перебивала.

— …где-то в верхнем городе, может быть, живет моя мать. Не ищу… Я — нелюдь… Зачем я ей? Ты с-странная, фру. Я думаю, — он моргнул, под полупрозрачными веками перекатывались огромные глазные яблоки, — думаю, ты нас ненавидишь… Не п-помощь это — месть. Думаю. Но совет решил п-поверить…

— Не дури… Если выйдет что, так только рада буду. Пока жива и силы имеются — обошью пузырями подземок, не жалко. А что не люблю вас, оно верно. Только, милый, нету во мне зла и мести. Шью, стараюсь, да никак не выходит. Спрашиваешь, зачем мне эта забота надобна? Так дочку я жду, — бесстрастно пояснила Лидия. — То, что девки ваши все на одно лицо, — сама вижу. Но если разыскать надежды нет, если вправду концов не осталось, все одно — ты ее ко мне приведешь. В годы входит Марточка. Вот и получается, что придет и ее очередь на раскрой. А я к тому времени руку набью — глядишь, и верну ей человечье.

— А не выйдет? Наверху долго жить не сможет, если т-только… — Морлок хотел было что-то добавить, но передумал…

— Отыскать бы… Поправлю, подлатаю дочечку. А нет, так за ней уйду в подземелья ваши гнилые, — шептала вдова.

— С-странная фру. Вы здесь все с-странные. В доме. Хожу наверх часто. Много видел. Здесь с-странно, с-страшно. Но совет решил, и мы с-согласны с советом. — Лысый задергал длинными пальцами концы капюшона.

— Давно спросить думала. Вот те, кто вам младенцев продает… Что за люди? Может, через них узнать про Марточку, денег дать…

Вопроса гость не слышал. Закутанный в длиннополый плащ, он брел по длинной галерее, где гул бубенцов заглушал прочие звуки. Волочился по пыльному полу нетяжелый куль.

* * *

Лидия отняла ладони от ушей. Потянулась к кисету. «Боммм» — разнесло эхо над слободой. Через полминуты растворились дверцы деревянного домика — высунулась наружу крашеная птичка, прокуковала пять раз. Девочка застонала, выгнулась так, что хрустнули позвонки.

— Не прижилось, — выдохнула Лидия, нагнувшись над девочкой, потрогала разбухший живот, — не прижилось… Нелюди…

Малиновый бархат колыхался: из щелей сквозило. Лидия Ван-дер-Ваальс отдернула штору, распахнула окно. Влажный воздух ворвался в будуар, окутывая ледяной, пахнущей водорослями и рыбой дымкой зачехленные кресла, тумбы, заставленные безделушками, высокую кровать под резным балдахином. Погасли газовые светильники, комната подернулась зябким сумраком.

— Аннет! — закричала хозяйка зычно. — Аннет!

Та поднялась почти сразу, охнула, увидев распахнутые портьеры, бросилась греметь шпингалетами, зажигать свет. Когда огоньки вновь заплясали по ободранным шпалерам, Аннет обернулась и замерла. Хозяйка смотрела на нее пристально, сурово.

— Любишь ли меня?

— А как же, матушка? Одна ты у меня. Родненькая. Как же не любить?

— Тогда ложись. Кроить буду. — Лидия запустила руку в ящик трюмо, достала подушечку — атласное сердечко, утыканное тонкими иглами.

— Матушка, пожалей… Оставь. Дозволь помереть такой, какой боженька сотворил.

— Выходит, не любишь. Врешь!

— Истину говорю. Клянусь! Я ли не холила тебя, матушка. Ведь не будь меня, померла бы ты или умом бы тронулась. Когда Марточка пропала, я ли за тобой по улицам не рыскала…

— Гордыня замучила? — Лидия грозно сдвинула густые брови. — Прошлое мне поминаешь, дура?

— Матушка…

— Ложись! Надобно тебя с подземной сметать.

— Наживо? — выдохнула Аннет. И вдруг кинулась к дверям, опрокинув по дороге высокую подставку с медным подсвечником. Тот глухо упал на ковер, покатился… Лидия неожиданно ловко схватила служанку за волосы и резко дернула, запрокинув голову назад. Аннет завопила истошно, начала было отбиваться, но хозяйка умело сжала пальцами морщинистое горло, и Аннет стала медленно оседать на пол.

Тело морлочки — сухая оболочка гигантского шелкопряда — почти ничего не весило. Лидия подняла ее легко, прижала к груди, перенесла на кровать. Втащила Аннет на кушетку, уложила солдатиком. Пряжки сошлись на запястьях старой служанки, приковав ее к ложу, на котором еще секунду назад билась в судорогах девочка.

— Матушка… — слабо застонала Аннет, приходя в себя, — пощади.

— Дочку мою ты украла? — Лидия вдела в ушко красную нитку и, послюнявив пальцы, затянула узелок. — Не отпирайся. Больше ведь и некому. В доме тогда, кроме нас двоих, никого не было.

— Господь с тобой, — захныкала Аннет.

— Признавайся. Ты? И про дыру Саю ты растрепала вовсе не затем, чтоб отговорил он меня.

— Матушка…

Лидия взяла с тумбы ножницы, поднесла их к груди Аннет.

— Киты напели… Голубушка… Будто китов услыхала. — Аннет разрыдалась, забилась, закричала в голос: — Киты. И братец твой все обхаживал, слова ласковые говорил. Поверила…

— Признавайся.

— Прости, матушка… Сама не помню, как… Тряпицу мне братец твой передал, ты задремала, а я тряпочкой тебя и обтерла. И малютку взяла, а братец ее принял. А что дальше с Мартой случилось — не ведаю.

Аннет рассказывала, захлебывалась, плевалась жидкой слюной. Звенели, звенели, звенели серебряные колокольцы в голове у Лидии Ван-дер-Ваальс — модистки, вдовы купца Морского дома Мартена Ван-дер-Ваальса.

— …а потом ему уже и отказать боялась. Когда про ямищу братец узнал, пригрозил, что тебе все откроет и полиции. Боялась я. Все думала, ты, может, и простишь за преданность мою и службу, а только на каторгу тоже боязно. Киты напели, матушка! Ключ от дверцы, что из амбара во дворы ведет, вот он — на поясе болтается. А младенчика в окно каморы принять, до амбара дотащить и в яму сунуть — минутное дело.

— Нелюди, — Лидия изумленно уставилась на свои исколотые до крови пальцы. Отбросила игольницу-сердечко. Отстегнула ремни. — Уходи от греха подальше.

— Красавица моя! — Аннет бросилась в ноги хозяйке, но та переступила через смердящее туловище, брезгливо приподняв юбки.

Раз, два… шесть… семь. Соборный колокол глухо ударялся о вязкую паутину тумана. Лидия подошла к стене, поправила минутную стрелку. Кукушка высунула облупившийся клюв наружу, застыла на миг и, запнувшись, вновь затаилась под расписной крышей деревянного домика.

* * *

Давно. Лет пятнадцать назад. Когда в Горелой слободе гремели экипажи, когда трамваи ходили без перебоев, когда на бульварах устраивались воскресные концерты, а слободские нищие презрительно фыркали вслед жадным кавалерам, утаившим серебряную монетку и кинувшим в кружку резаный медяк… дом купца Морского дома Мартена Ван-дер-Ваальса славился гостеприимством и щедростью. Давно… Лет пятнадцать назад прилаживал купец новенькие часы на свежие шпалеры. Радостно суетилась жена, мешала советами, хлопала в ладоши весело, когда чудная птичка выкрикивала звонкое, ликовальное «ку-ух… ку-ух»…

* * *

— Пора спать. Одиннадцать скоро. — Лидия Ван-дер-Ваальс оглядела мастерскую, улыбнулась Наперстку, тронула Анисью за плечо — пора, мол, кивнула Аннет, что жалась на колченогом стуле перед челночным «зингером».

«Белошвейки дооолюшка наперсточек да челнок» — оборвался напев. Замерли маховики, упала на дощатый пол шпулька, запрыгала.

— Я пожитки собрала, матушка, — Аннет подняла шпульку, сунула ее в рукав.

— Куда пойдешь-то, дура? Сиди уж. Зла не держу. — Лидия поправила на груди широкий салоп, новый, вынутый из сундука, резко пахнущий нафталином. — Только ныть не вздумай. Мигрень у меня. Сильная.

Лидия медленно опустилась в кресло, поморщилась от боли. Глубоко затянулась. Сладкий дым поднялся вверх.

— Отвару поставить?

— Нет. Наверху прибери. Простыни сожги. Ну, сама знаешь.

— Преставилась морлочка? — Аннет робко приблизилась к хозяйке, заглянула в блеклые глаза.

— Прибери, сказала… Оааххх, — задохнулась судорожно, грузно откинулась на спинку, застонала.

Что-то звякнуло о ставни, как будто камушек. С улицы доносились голоса. Далекие, резкие, словно великий шторм потихонечку надвигался на слободу, гнал черные волны, вроде бы и невысокие, но жуткие, грозящие перерасти в разрушительный вал.

— Китобои гуляют. Стаббовых пристаней им мало, до нас добрались. Пойду на засов закрою. — Аннет поспешила было к дверям, но Лидия остановила ее, удержав за рукав.

— Погоди. Китобои перед большими праздниками сюда вжисть не забредали — не до этого им. Послушай-ка.

Громче, громче, громче и совсем бессовестно забурлила гомоном и криками улица, растаскивая вечернюю тишину по ворсинкам.

— Гони ведьму, гони… Гони пучеглазую! И хахаля ее паркетного под дых. Бей!!! — злые мужские голоса гудели, приближаясь к дому-баркасу на краю Горелой слободы. И вот уже загремели чьи-то кованые каблуки по крыльцу, «…да малый узелок…» — Анисья, точно глухая, продолжала выводить немудреный мотив. Наперсток хихикнула в ладошку, расправила на коленях вышивку и опять уткнулась в узор — по белому полю летели красные киты.

«Ишь ты. Пучеглазая куда нас притащила… Самое поганое место в городе. Шальной Лидии дом. Вон оно как! Детей наших малых воруют, шулеров да девок продажных обхаживают, а сами жируют. Бей… Бееей!» Лидия тяжело дышала, прикрыв распухшие веки в синих прожилках сосудов. Тряслась, прижавшись к спинке хозяйского кресла, Аннет.

«Бееей!» Град булыжников обрушился на ставни, зазвенело разбитое стекло — кто-то метко зашвырнул камень на второй этаж, заскреб по стене железный лом, отчаянно страшно застучал дверной молоток.

— Матушка! — зрачки Аннет, словно новые монетки, блестели от ужаса.

— Дождались… Неужто дождались? — Лидия провела пальцами по завязкам салопа, закряхтела, неуклюже вставая. — Пойду-ка открою.

— Не надо… Нет, — взмолилась Аннет.

— Дура! Посвети лучше.

* * *

Давно, пятнадцать лет назад, Лидия Ван-дер-Ваальс последний раз поднялась на крыльцо собственного дома. Потом, как ни прельщала ее верная Аннет вечерними променадами и городским цирком, Лидия была непреклонна. «Нечего мне по улицам шастать», — отмахивалась она от уговоров Аннет пройтись хоть до угла. Долгих пятнадцать лет…

* * *

Лидия налегла телом на тяжелую створку, ступила за порог, зажмурилась — фонари ярко освещали дом. Огромная толпа колыхалась у входа, в руках разъяренных мужчин блестели медью ременные пряжки, сверкали кое-где лезвия рыбацких ножей. Тугим потоком била, струилась, плескала ненависть. Вопила, разевая несвежие рты, толпа, тянулась алчно к крыльцу, на котором размахивал обломком перил ободранный человечек. Человечек пытался отбиться от нападающих, быстро вращая острым куском железа. На левом локте у него повисло безжизненное тело, закутанное в длинный плащ.

— Ага. Вот и главная морлочья заступница пожаловала, — заорал истошный голос. — Бееей!!!

«Лидия Ван-дер-Ваальс. Модистка». Лидия ухмыльнулась, увидев табличку, ухватила драчуна за ремень и втащила в дом, захлопнув дверь прямо перед носом преследователей. Еще с полсекунды незнакомец тыкал кривым прутком в воздух, а затем вдруг очнулся, огляделся и, глубоко вздохнув, выпрямился. Он все еще придерживал рукой неподвижную женскую фигуру в плаще.

— Вы закройщица? — Юноша, а на вид незнакомцу можно было дать не больше двадцати пяти лет, никак не мог отдышаться.

— Модистка.

— Да. Я знаю. Вы поможете? Поможете? Нам надо бежать… Я знаю, он говорил, где-то здесь есть ход в подземелья. Надо бежать, или убьют. Помогите! Это все странно. Кажется, ее ранили.

— Куда? — Лидия наблюдала за тем, как бережно гость укладывает спутницу на раскроечный стол, как развязывает плащ, откидывает капюшон.

— Кажется, в живот. Посмотрите. Она… Она… Не человек. Не совсем человек.

Лидия резко дернула плечами, застонала тихонько, точно от невыносимой боли:

— Морлочка, что ли? Ну, не привыкать. Тащи кипятку и иголок, Аннет. Ох… Она же без маски. Как же ты так, голубчик? — Лидия осторожно откинула волосы с лица девушки, с любопытством уставилась на огромные, широко расставленные глаза, прикрытые тонкими веками, на крошечный нос, на несоразмерно высокий белый лоб в испарине. — Как есть задохнулась. Голубчик, нельзя подземам наверху без намордника.

— Вы не думайте. Джульетте… Ей можно… Это… — гость замялся. — Ну… Для вас это не важно. Обработайте рану.

— Важно, не важно. Что мне мертвую-то без толку ворочать, время терять? Скоро сюда твои дружки ворвутся — бежать надо.

— Не мертвая она! — почти закричал юноша. — Она другая. Таких, как она, очень мало, но есть. Наполовину морлоки, наполовину… чтобы могли оставаться наверху. Ну… Те, кто торгует с верхним городом, или… девушки. Красивые девушки. Да не смотрите вы так, зашивайте рану.

— Вон оно как… Наполовину, значит? Девушки? — Лидия облизнула пересохшие губы. — Правду вор сказал. И здесь правду… Куда ткнули твою красавицу?

Лидия потянулась к пузырящейся ране на животе, зашептала что-то, словно начиная перекрой, затем опомнилась… Пальцы умело ощупали рваное отверстие, скользнули внутрь и задвигались, разглаживая внутренности. А потом Лидия застыла. И распрямилась. На втором этаже опять разбилось стекло, но Лидия даже не шевельнулась. И не побледнела…

Давным-давно. Дом-баркас — лучший в слободе. Красавица купчиха и ее супруг — добрый человек и удачливый купец… Рояль, заказанный бывшим владельцем «Мальвазии» аж из самой Европы… Сверток, привязанный широкими лентами, позвякивал, когда купчиха бегала по лестницам вверх-вниз, громко командуя прислугой. «Морлоки — их работа! — Комиссар ковырял бородавку на мизинце. — Вы еще молоды. Будут у вас детки». Серебряные бубенчики на шнуре блестели при свете газовых рожков, точно рождественская гирлянда. «Звенит! Звенит!» — слобода взрывалась одиноким воплем. «Не уберегла я дочку! — Лидия вырывалась из жилистых объятий Аннет, царапала той лицо, хрипела: — Не уберегла. Поделом мне!» Кукушка подмигивала черным зрачком в синем ободке: «Поделом!» «Оммм… боммм», — малиновый бархат на окнах колыхался, пережевывая, превращая в кашицу из звуков бой часов на ратуше, шум слободы, перезвон трамваев и детские голоса.

* * *

«Поделоммм… оммм»… Лидия Ван-дер-Ваальс стояла возле раскроечного стола, на котором истекала кровью полуморлочка-получеловек, и держала на раскрытой ладони сизый твердый комок. Вдова медленно оторвала лоскут от цветастой юбки, поскребла краешком, еще… Тренькнул колокольчик в руках у модистки и захлебнулся, аккуратно опущенный в глубокий карман.

— Что это? — Юноша нервничал, прислушивался к неутихающему вою преследователей, сжимал кулаки. — Поторопитесь. Нам пора вниз.

— Не надо вниз. Я вас другим путем выведу. — Лидия спокойно взяла у Аннет иглу и положила первый стежок, — черным ходом проведу на подворье, а там и до полиции рукой подать.

— Видите ли, полицейские… Это много опаснее пьяной черни.

— Не опаснее! — отрезала Лидия. — Здешний комиссар передо мной в долгу. Только… Только дай мне, господин хороший, слово.

— Что? Что угодно… Помогите. Если бы я был один, я бы сумел отбиться, но Джульетта…

— Джуль-ет-та, — повторила одними губами Лидия и заговорила громко, уверенно. Так когда-то раздавала приказы супруга купца Морского дома Мартена Ван-дер-Ваальса… — Ты человек, видимо, не бедный, раз на шалости денег не жалеешь… Верно?

— Верно. — Юноша недоуменно хмурился. — Сколько вы хотите?

— Не надо мне твоих грошей. Помогу! Только девчонку с собой возьмешь. Навсегда. Хочешь у себя посели, хочешь увези из города, но одну не бросай. Подземка эта выживет, а остальное ей починить сумеешь, если не пожадничаешь и хороших лекарей наймешь. Много в ней от нелюдей, но и человечьего немало сохранилось. Не бросай… — Лидия сглотнула, откусила зубами суровую нитку, — …Джульетту. Дай слово сейчас, либо крикну слугам, чтобы отворили двери.

Юноша сцепил зубы. Прислушался. «Жечь гнилых сук! Чтоб неповадно!» Запах гари осторожно вползал сквозь щели оконных рам, поднимался к потолку. Сизый дым медленно клубился над лампами, «…наперсточек да челнок», — Анисья оборвала песню, зашевелила ноздрями, слепо заморгала. Наперсток хихикнула, поправила белое полотно на пяльцах.

— Слово. Слово! Горим же! Торопиться надо. — Он легко поднял девушку, завернул ее в протянутый Лидией отрез льняного равендука. — Обещаю!

— Аннет, голубушка. Проводи гостей, сама знаешь, как и куда. Комиссару про горло напомни, чистить, мол, пора. Поняла? И Анисью с Наперстком доведи до калитки, а там пусть уж сами… Как-нибудь. Сундучки с накопленным барахлишком прихватить успеют еще.

— Матушка, а сама? — залепетала Аннет.

— Дела у меня.

— Не оставлю! — запричитала Аннет, но заметив, как первые языки пламени протискиваются через ставни, осеклась. Замотала головой. Ойкнула. — Идемте, господин. Я покажу.

* * *

Они спешили вверх по широкой лестнице один за другим. Семенила, спотыкаясь, Аннет. Легко перепрыгивала со ступени на ступень Наперсток, шарила ладонями по перилам слепая Анисья. Осторожно, стараясь не потревожить девушку, ступал молодой аристократ. Скрипели балясины — последней грузно поднималась Лидия Ван-дер-Ваальс.

Она распахнула двери будуара, привалилась к косяку и глядела, как быстро идут, почти бегут по галерее белошвейки, как широко шагает незнакомец, держа на руках худенькое тело. Норд-ост зашелестел по медным и фарфоровым язычкам колокольчиков, привязанных к высоким балкам, нанизанных гирляндами на бечевки от стены к стене. Большой колокол собора вторил бесконечным гулом: «одиннадцать… двенадцать»… В который раз врала, отмеряя чужую жизнь, деревянная кукушка. В городе наступила полночь.

Лидия Ван-дер-Ваальс подождала еще немного, побродила по комнате, прислушалась к треску перекладин, приложила ладонь к полу, отдернула — первый этаж жарко полыхал. Давно, много лет назад, знатный дом поставил для своей супруги купец Морского дома Мартен Ван-дер-Ваальс — темный венге на стены, палисандр на пол, ореховая доска на отделку.

* * *

Норд-ост набирал мощь. Лидия шагнула через порожек, поежилась от холода. В галерее было почти светло, не то луна выбралась из-за дымки, не то отблески пожара освещали стены и потолок галереи. Лидия медленно направилась к амбару. Она и не заметила, как выпал из кармана бубенец, не услышала слабого звяканья за воем морского ветра, за бесконечным перезвоном. Лидия спустилась в амбар, пересекла пустое пространство, перевалилась через гору хлама и осторожно поставила ногу в остроносых туфлях на перекладину.

— Тихо, тихо. Баю-баюшки-баю. Сейчас домой пойдем. Доченька…

Под шалью, пахнущей плесенью и нафталином, ожило, зашевелилось, захныкало детским голосом нечто, ставшее плотью от плоти модистки Лидии Ван-дер-Ваальс.

— Тсс. Потерпи, сердешная. У меня быстро приживается. Хорошо… Жить будешь… Будем… Доченька…

Вывеска «ского дома купец» обуглилась по краям, затрещала и рухнула на землю перед крыльцом, бок о бок с закопченной латунной табличкой «…Ваальс. Модистка».

* * *

Вы хоть раз слыхали, как поют киты? Нет? Говорят, некоторым удавалось. Говорят, что от пения китов душа замирает и опускается в благодать, тихо шевеля прозрачными плавниками, будто сонная рыба. Еще говорят, что от пения китов душа неразумным птенцом чайки барахтается в синеве, не различая той грани, где небо обрушивается в океан. Вы слыхали, как поют киты? Нет? Не страшно. Зато, если в полночь вам вдруг выпадет прогуляться по Стаббовым пристаням, вы услышите, как поют китобои. Скоро Большая Бойня — заведения открыты от зари до зари. Гудят Стаббовы пристани нехорошим куражом. Неспроста гудят. Не просто так охотники за серой амброй и ворванью переходят от стола к стойке, переговариваясь вполголоса и покусывая обветренные губы. Не случайно замолкают, чтобы поднять рифленого стекла стаканы и, не чокаясь, опрокинуть в себя горькую память. Большая Бойня… И кто-то спустится по скользким мосткам на причал, устало улыбаясь, а кто-то будет прятать глаза… А кому-то и вовсе больше не коснуться ладонью просмоленных дубовых кнехтов.

«Бееей, не жалей», — луженые глотки китобоев рвут туманную изморось в клочья. Дребезжащий голосок Сонь Та — старой рыбачки чудно вплетается в разноголосицу. Стучат кружки. Поют рыбаки. В таверне напротив бравурным мажором захлебывается пианола. Полуночный Кетополис, словно гигантская раковина возле уха — стонет нескончаемым «беееей — жалее ей… ээээй». «Вали отсель, сямка косая! Нечего корчить тут китобойку!» — бородатый старик сует кулак в хитрую улыбку Сонь Та, и та удивленно наблюдает, как на деревянной стойке появляется кровавая лужица. Ручейки, будто тонкие щупальца, расползаются в разные стороны. Играет в желтой ладони рыбачки лезвие, нехорошо скалится старуха. «Ай! Китобойчики бьются!» — визжит толстая блондинка, а пианола измывается над «Прощанием кетополийки», уже который раз перевирая десять первых нот. Бей. Не жалей! Завтра Большая Бойня.

О коммуникации китов

«…Относительно голоса китов было много споров. Теперь удостоверено, что от сильной боли или во время опасности киты издают крик, похожий на рев, тем более ужасный, чем больше сам кит. Но более сложные коммуникативные формы, которые наблюдались нами в ходе Эксперимента, так и не получили достаточного научного обоснования.

Большинство признанных ученых (Северин, Анжелис, Гиллиус etc.) отрицают даже саму возможность существования у китов умственной деятельности. Основой этих выводов служит элементарное соотношение веса тела кита к весу его мозга. «Будь у китов ум, соответствующий их росту и силе, ни один корабль не мог бы устоять против их ударов; они сделались бы исключительными и единственными хозяевами океана» (Северин, 1879).

Кроме того, доктором Анжелисом было указано, что сам факт отсутствия у Cetacea наружного уха свидетельствует о недоразвитости слухового чувства. Отсутствие же сколь-либо значимых коммуникативных форм ставит крест на самой возможности существования у китов умственной деятельности.

Меж тем нами установлено, что колебания определенной частоты воспринимаются китами всем телом. Особую роль в этом играют костные структуры. В ходе Эксперимента наблюдались электрические явления в костях, что позволяет предположить наличие в костной или жировой ткани неких проводящих элементов, названных нами тельцами Брайда. При соответствующей длительности сигнала подопытные образцы приходили в крайнее возбуждение. В костях же наблюдалось значительное накопление статического электричества.

(…)

Использование этого феномена в настоящее время затруднено из-за малой его изученности.

(…)

И все же, основываясь на результатах, полученных в ходе Эксперимента, я предполагаю, что киты могут оказаться более подходящим материалом для работ по созданию (…), чем приматы, как на том настаивает Гиллиус.

Также существует большая вероятность, что причины столь яростного отрицания существования Cetus sapiens носят исключительно политический характер».

КОММЕНТАРИЙ:

«…есть, пожалуй, единственный довод в пользу мнения Стаффорда об удачности эксперимента Берлуччи: по иронии, он же одновременно и самый загадочный. В пятом году при ликвидации руин Стаббовых причалов, разрушенных во время Катастрофы, был откопан удивительный артефакт: безголовый скелет Phiseter catodon с остаточными металлическими креплениями, вживленными в кости. Рабочие, обнаружившие скелет, утверждали также, что некоторые кости ребер пронизывала проволока различных металлов — упоминались серебро, медь, титан; есть основания назвать здесь и золото. К сожалению, когда о находке стало известно ученым, от скелета мало что осталось. Тщательный осмотр места находки позволил отыскать запаянный бронзовый цилиндр, в котором находились некие бумаги (расположение цилиндра позволило высказать мнение, что тот был проглочен и находился во чреве китовом; впрочем, этот вывод неоднократно оспаривался позже). Судя по описи, составленной на месте г-ном Хлодвигом Клодтом, внутри цилиндра находился дневник, написанный на итальянском (с посвящением «моему птенчику Анжело»), разрозненные бумаги, касающиеся наблюдений за ходом некоего эксперимента, и цилиндр фонографа. Клодт писал, что на цилиндре были записаны «ужасающие звуки неясной природы; при первом прослушивании двое рабочих упали в обморок, у офицера Штурха были отмечены слуховые галлюцинации». К сожалению, оригинал бумаг и записи, переданные в Музей естественной истории, были утрачены при пожаре десятого года; до нас дошел лишь перевод нескольких страниц дневника, сделанный г-ном Клодтом сразу после обнаружения бумаг — причем, в свою очередь, «опись Клодта» (как ее назвали сразу же) была повреждена при пожаре и сохранилась фрагментарно. Упоминание «птенчика Анжело» позволило позже Курту Трою атрибутировать авторство дневника (Анжела Трокаддо, племянница Берлуччи, кстати, прославилась позже как автор детских сказок «Мэгги и Тресковый король» и «Фонтаны на горизонте»), хотя его мнение оспаривалось Альбертом Шимански.

Так или иначе, но эти утраченные записи и остатки скелета (Трой утверждал, что лично видел некоторые из костей в запасниках Музея Естественной истории) до сих пор рассматриваются главными доводами в споре об эксперименте Берлуччи. При этом, однако, решение вопроса о том, действительно ли Берлуччи сумел установить контакт с представителями вида Cetacea, либо же это только выдумки досужей прессы, — остается открытым и вряд ли будет решен окончательно».

Ажени Батакален.

Немотствующая бездна: тридцать лет загадке Берлуччи

(Записки Кетополийского общества естественной истории, т. 3, 1936)

ЦИКЛОП: ИСТОРИЯ БЕГЛЕЦА

Бойцы стояли друг против друга, широко разведя длинные, как багры, лапы с загнутыми пилами на концах. Тела они держали почти отвесно, слегка колеблясь вперед-назад и едва заметно приседая. Укоризненно покачивались маленькие треугольные головки с бурыми пузырями глаз. Надкрылья топорщились жесткими парусами, пугая противника угрожающей раскраской, а прозрачные, как у стрекоз, крылья мелко дрожали в убийственном нетерпении.

Единственная в Кетополисе арена «Кровавая схватка. Чулалонг и Ко» бурлила. Знатоки цокали языками, предвкушая хорошую драку. Чулалонг, вооруженный длинной тонкой кисточкой с венчиком из крысиных усов, склонился над ареной. Напротив него, угрюмый и напряженный, с таким же оружием в руках, стоял торговец свежей рыбой Ваджиравуд-Маха. Маха волновался и потел стойким рыбьим запахом. От исхода боя зависела его судьба, об этом знали все. Но о том, что исход этот уже предрешен, знали лишь двое. И если бы первый узнал о втором, удивлению его не было бы предела.

Циклоп стоял у дверей в грязной, латаной ливрее и цилиндре с позументом и поглядывал в зал единственным глазом. Он давно перестал чувствовать себя уродом в этом диком наряде и даже почти привык к неудобству ношения одежды. К чему он не мог привыкнуть, так это к обуви. Чулалонг настаивал на ботинках и бил, если Циклоп пытался их снять. Пришлось прибегнуть к хитрости. Чу получил письмо от магистра зоологии из Университета, известного путешественника барона фон Винклера. Первыми строками барон в изысканных выражениях благодарил Чулалонга за «величайшее удовольствие азарта», изведанное бароном инкогнито в его заведении. Далее в письме «доброму другу» давался совет снять с привратника обувь, «противную его природе и страдания причиняющую». Чулалонг, благоговевший перед людьми образованными и культурными, совету барона внял немедля, и Циклоп вздохнул с облегчением.

В заведение вошел очередной гость — невысокий морщинистый сиамец с длинным ножом за поясом и моноклем в левом глазу. Циклоп небрежно приподнял цилиндр и показал пальцем на нож. Сиамец бросил оружие в ящик у двери и поспешил к столу, где вот-вот должно было начаться сражение.

О сегодняшнем утреннем бое говорили уже три дня. Говорили, что Ваджиравуд-Маха окончательно проигрался, говорили также, что он заложил свою джонку, чтобы купить лучшего бойца бирманской породы и выставить его на сегодняшний бой, говорили, наконец, что Чулалонг предложил Махе победу в обмен на руку дочери. Говорили много, потому что мало знали. Циклоп молчал.

Два дня назад в «Кровавую схватку» приходил Дядюшка Спасибо. Он редко навещал Чулалонга, но его присутствие всегда было ощутимо благодаря многозначительной приставке «К°» в названии заведения. Чу справился о здоровье, угостил Дядюшку любимым чаем, отдал «ренту». Циклоп сидел на ящике для оружия спиной к собеседникам и делал вид, что ищет блох. Когда он услышал слово «чок-дэ», то не обернулся и не прекратил своего занятия, но слух его обострился десятикратно. Просьба Дядюшки была проста: Маха не должен проиграть. Да, он слышал, что на кон поставлено многое, да, он знает о дочери Махи и видах Чулалонга на нее, да, он понимает, что выпестованный с таким тщанием план разорения Махи терпит крах. Но ему нужен Маха и нужна его «Колесница Богов». Именно эта джонка с самой мощной электрической лебедкой в порту.

Циклоп почувствовал, насколько важен для Дядюшки разговор, и Чулалонг почувствовал то же. Кноб Хун не бросается дружбой. Поэтому сегодня боец Махи победит.

А еще победит Циклоп. Но об этом не узнает никто. Вчера поверенный «барона Винклера» сделал ставку на бой. Сумма, необходимая Циклопу для бегства, была почти собрана. Сегодняшний бой поставит точку на многолетнем рабстве. Уже вечером Циклоп сможет отправиться дирижаблем на Мадагаскар. В качестве груза.

Дверь вновь распахнулась, впуская очередного любителя азартных развлечений. Циклоп взялся за цилиндр и оскалился вошедшему в лицо. Гость отпрянул и, коротко ругнувшись, прошел в зал. Циклоп не препятствовал, гость был безоружен.

Ровно в девять Чулалонг кивнул привратнику, тот запер дверь и уселся на ящик с оружием. Бой начался.

* * *

Переделкой богомолов Чулалонг занимался сам. Он мог с уверенностью сказать, что это искусство — его личное изобретение. Втайне он гордился тем, что даже Вивисектор, по слухам, не замахивался на столь тонкие операции. Впрочем, Вивисектора интересовали люди и то, что можно сделать из них. Временами он ставил опыты и на животных, но предпочитал человеческий материал.

Чулалонг был не таков, его страстью навсегда стали насекомые. Переделывать их тугие, крепкие тельца, делать их еще крепче и сильнее, вшивая в надкрылья стальные пластинки, вживляя в лапки крошечные металлические детали, усиливая суставы, сочленения, жвалы и мандибулы, — это было настоящее ювелирное искусство. И маленький безграмотный сиамец овладел им в совершенстве. Об этом его таланте не знал никто, кроме Кноб Хуна, — так думал Чу, щекоча крысиными усиками своего бойца. Но в удивительном и прекрасном Кетополисе нельзя быть уверенным ни в чем, и сегодня Чулалонгу предстояло в этом убедиться.

Насекомым не ведом страх — этим свойством и пользовался Чулалонг, зная, что ни один из бойцов не отступит, а значит, победит более сильный. Если ему не помешать.

Бурый богомол весил в полтора раза больше своего соперника за счет металлических имплантатов. Он оттопырил нежное брюшко назад и бросился на светло-зеленого «бирманца», размахивая лапками-пилами. «Бирманец» принял точно такую же позу и скакнул навстречу врагу. Миниатюрные багры сплелись, головы сблизились, казалось, богомолы гипнотизируют друг друга. Невидимая человеческому глазу борьба происходила между ними в мнимой неподвижности. Стремительный, едва уловимый рывок — лапки переплелись по-новому, головы чуть отодвинулись, синхронно дрогнули брюшки — и вновь неподвижность. Бой богомолов.

Над крошечной пятнадцатидюймовой ареной склонились галдящие болельщики. Завсегдатаи знали, это лишь первая фаза недолгого сражения. Противники изучают возможности друг друга. Чулалонг спрятал кисточку в рукав халата, в то время как нетерпеливый Маха лишь мешал своему «бирманцу» постоянными тычками в брюшко. Чу покачал головой — очень трудно будет проиграть такому противнику! Но пока рано вмешиваться, публика не должна заподозрить подвоха.

Богомолы еще несколько раз поменяли захват. Наконец бурый резким движением вывернулся из объятий противника и, не давая тому опомниться, обрушил на него серию «загребающих» ударов. «Бирманец» отпрянул, сведя лапки в молитвенную позицию и прикрыв ими голову и грудь. Маха, не долго думая, ткнул его кисточкой. Чулалонг незаметно поставил правую ногу на маленькую педаль, скрытую под ареной за холщовым абажуром с изображением Будды, побеждающего Мару.

Пора. Он слегка нажал носком ноги, приводя в движение систему ремней и блоков. Медленно набирал обороты маховик динамо-машины, спрятанной под ареной. Достижения науки в области электрического магнетизма хитрый сиамец использовал уже не первый год, ловко вплетая их в сложную систему тотализатора «Кровавой схватки». Он переделывал насекомых, укрепляя их металлическими деталями, и его бойцы становились практически непобедимыми. Но в нужный момент, на вершине триумфа, когда ставки на фаворита превышали все мыслимые пределы, Чу тайком включал свою чудо-машину и жал на педаль. Магнетическое поле угнетало чемпиона, и победа доставалась более слабому. А деньги с тайных ставок перекочевывали в карманы Чу и Кноб Хуна.

Машина откликнулась на действия Чу тихим, почти неслышным человеческому уху гудением. Только очень хорошо знакомый с богомольими боями наблюдатель мог заметить изменение ситуации на арене. Ноги бурого чемпиона согнулись чуть сильнее обычного, брюшко потянуло к поверхности арены. Фаворит недоуменно топтался на месте, пытаясь понять, какая неведомая сила сковывает движения. С трудом повернув голову, он уставился холодными фасеточными глазами на хозяина, словно спрашивая: «Как это понимать?» Но Чу продолжал давить на педаль.

В это время опомнился «бирманец». Одним быстрым движением он преодолел расстояние до соперника, обнял того за корпус и перекусил тонкую шею.

Зрители взревели. Победитель впился мандибулами в оторванную голову, потянул ее на себя, пытаясь унести добычу. Из-под хитина вслед за трофеем потянулась тонкая стальная проволока, укреплявшая сочленение с грудью.

Морщинистый гость с моноклем нагнулся, почти касаясь носом бойцов, и ткнул пальцем в труп бурого богомола.

— Обман! — громко закричал он, выронив от возмущения из глаза стекло.

Чу потянулся, чтобы смахнуть насекомых с арены, но гость оказался быстрее. Он отбросил руку устроителя боев и схватился за край арены. Столик опасно качнулся. Зрители раздались в стороны.

— Мошенник! — кричал морщинистый. — Твой боец — переделанный! Деньги назад!

— Что за глупости ты городишь, почтенный, — вступился за Чулалонга Маха, которому вовсе не улыбался пересмотр результатов. — Уж не считаешь ли ты, что уважаемый Чулалонг — Вивисектор? Да и то сказать, разве можно переделать насекомое?

Он оглядел зрителей, широкой улыбкой приглашая их посмеяться веселой шутке. Но то ли морщинистый поставил слишком много денег на бурого фаворита, то ли просто был отчаянным и скандальным человеком, а только спускать мошенничество он не собирался.

— Посмотрите на бурого, — требовал он, боясь отпустить столик, где победитель жадно кромсал тело поверженного. Теперь уже не нужно было обладать исключительной наблюдательностью, чтобы заметить обман. В останках бурого богомола блеснули металлические детали.

Чулалонг не стал дожидаться, когда мошенничество станет очевидным. Резким ударом ноги он опрокинул арену прямиком на слишком внимательного любителя справедливости. Морщинистый с воплем рухнул на пол, потянув за собой холст, скрывавший динамо-машину. Возмущенные возгласы раздались в толпе надутых зрителей. Морщинистого подняли, за его спиной собирались проигравшие.

— Чу, покажи своего богомола! Нужно разобраться! Где бойцы?!

Но были и другие, которые, как и Маха, поставили на бирманского гостя и теперь не желали расставаться с выигрышем. Драка готова была вспыхнуть в любой момент, и Чулалонг решил, что этот момент настал.

Все что угодно устраивало хитрого сиамца, кроме разоблачения мошенничества. Ведь тогда дело всей его жизни потерпит крах: придется закрыть арену, потерять все нажитое, забыть о прекрасной розовогрудой Тамарин и, главное, не выполнить «чок-дэ» Кноб Хуна. Этого Чулалонг позволить себе никак не мог. Скандал с дракой были гораздо меньшим злом. Поэтому он посмотрел прямо в горящие гневом глаза морщинистого и громко сказал:

— Лживая змея, ты пожалеешь о своих словах!

И ударил скандалиста в лицо.

Драки и раньше случались в «Кровавой схватке». В доме, где правит азарт, нет места для мудрости Будды. Именно поэтому ящик с оружием находился у дверей под охраной страшного привратника. Небольшое помещение в мгновение ока наполнилось воплями дерущихся и грохотом ломаемой мебели. Как часто бывает в таких случаях, причина конфликта была забыта. Люди давали выход напряжению последних дней: в драке забывались повседневные тревоги и страх перед ордами дикарей Остенвольфа, стоявшего у Патройи, в драке не было богатых и бедных, не было долгов и обязательств, сомнений и размышлений. В драке наступала свобода.

Циклоп наблюдал за погромом почти равнодушно, пока в его направлении не двинулись трое разгоряченных дебоширов во главе с обманутым гостем. Люди хотели вернуть себе оружие. Жестом заправского драчуна Циклоп снял цилиндр и отбросил его в сторону. Оскалился. Обычно этого хватало, чтобы остудить пыл не в меру разошедшихся посетителей. Люди и впрямь смешались, прикидывая свои шансы справиться с привратником. Но тут им на помощь пришли еще двое обиженных игроков. Схватив с двух сторон поваленный Чулалонгом стол, они бросились к Циклопу. Недавняя арена превратилась в настоящий таран. Привратник не ожидал от людей такой смелости и прыти. Сильным ударом в грудь его сбили с ящика, и, падая, Циклоп запутался в слишком длинной ливрее. Несколько секунд потребовалось ему, чтобы освободиться от неудобной одежды, но этого времени хватило и нападавшим. В руках блеснули длинные сиамские ножи. Запахло настоящей кровавой бойней.

Самым правильным сейчас было бежать. Ничего больше не держало Циклопа в этом чужом месте. Но возбуждение битвы уже захлестнуло его, ярость слепила и толкала вперед. Циклоп взревел и бросился к игрокам, продолжавшим разгребать содержимое ящика. Он расшвыривал людей как кукол, кусал и давил, но азарт боя лишил их страха. Живое сердце драки сместилось к оружейному ящику, и теперь против Циклопа дрались все. Мир сходил с ума, распахивая перед Циклопом пучину безумия, и Циклоп, заглянув в нее своим единственным глазом, не смог отвести взгляда. Он сделал шаг вперед и нырнул…

Гром выстрела сдернул покрывало помешательства, и Циклоп медленно оглядел застывших людей. Что-то было не так. Кулаки все так же сжимают страшные ножи, по щекам текут пот и слезы, косички растрепаны, и клочья разодранной одежды свисают нелепо, как у бродяг. Но лица…

Самым трудным для Циклопа в его жизни среди людей было научиться сопоставлять их эмоции с мимикой. Но со временем он освоил и это сложное искусство. Ярость, печаль, веселье, страх — все это он теперь мог читать, как открытую книгу. То, что Циклоп видел сейчас на лицах людей, его поразило. На него таращились с изумлением, как будто на глазах у всех одноглазый Циклоп превратился в одноногого Канцлера. Но сильнее всех был удивлен морщинистый застрельщик драки. Он смотрел на пятно крови, растущее на его рубахе, трогал его пальцем, не желая верить, что все это произошло именно с ним. Наконец он поднял взгляд на Циклопа и все с тем же удивлением на лице протянул к нему окровавленную руку.

Циклоп опустил свой единственный глаз и увидел зажатый в лапе дымящийся револьвер.

— Чулалонг, — спросил кто-то почти спокойным голосом. — Так у тебя и горилла переделанная?

Вот теперь точно настала пора бежать.

В это время прямо в голове Циклопа раздался голос:

— «Держись, брат! Скоро я приду…»

* * *

Циклоп слышал разное не всегда.

В далеком детстве на Мадагаскаре он был обычным детенышем гориллы. Воспоминания о той поре почти полностью стерлись из его памяти. Виновато было время и ловкие руки-скальпели Вивисектора. О да! Старый мучитель здорово постарался, Циклоп отдавал ему должное. Четверых подростков горилл Вивисектор купил десять лет назад у фон Винклера после мадагаскарской кампании. Трое умерли в течение первого года опытов. Циклоп остался один. Его правый глаз мешал при операционном доступе к мозгу, и Вивисектор пожертвовал им, не колеблясь ни мгновения. С тех пор глубоко в пустой глазнице с тихим тиканьем медленно вращались крохотные шестерни. Этот звук был с ним всегда.

Циклоп рос в большой, рассчитанной на четверых взрослых горилл, клетке, глубоко под землей в царстве своего мучителя и видел, кроме него, только молчаливых слуг-морлоков. За клеткой смотрела маленькая девочка со звоном. Звон шел изнутри ее, словно в животе девочки был зашит крохотный жестяной колокольчик. Звон был вторым звуком, который, кроме Циклопа, не слышал никто. Даже сама девочка. Каждый ее шаг отдавался в голове Циклопа тихим «динь-динь-динь». Шли годы, девочка росла, звон становился все тише, но Циклоп слышал его так же ясно, как в тот день, когда, открыв глаз после первой операции, увидел ее над собой с окровавленной тряпкой в руках. Тогда Циклоп еще не умел понимать человеческих слов и был совсем глупый, но добро он различать умел. Так началась их странная дружба.

Циклоп понимал, что жизнью своей во многом обязан этой крошечной подземной рабыне. Разум же Циклопа был целиком заслугой Вивисектора. Когда опыты прекратились, Циклоп почувствовал, что начал изменяться. Он еще не знал значение слов «разум», «память», «интеллект», но когда впервые разобрал и понял слова Вивисектора, обращенные к нему, то почти не удивился. Он стал другим.

А вскоре хозяин рассказал о том, что сделал с ним. Живущий среди полудиких морлоков, он искал собеседника в собственном творении. В глазнице была установлена маленькая машина, которая непрерывно посылала в мозг электрические сигналы. Постоянное раздражение определенных зон вызвало рост интеллекта. По мнению Вивисектора, Циклоп стал умнее среднего обывателя Кето уже в первые пять лет жизни. И пока в его голове будут крутиться шестерни Интеллектуальной Машинки, он продолжит умнеть. А когда механизм остановится, наступит неизбежный регресс до прежнего уровня. Но это уже не волновало Вивисектора.

Добившись результата, он быстро утратил интерес к подопытному и без сожаления избавился от него. Так молодая одноглазая горилла стала собственностью Чулалонга и получила имя Циклоп.

Вивисектор счел забавным не сообщать новому хозяину о способностях купленного животного, да и сам Циклоп не горел желанием быть разоблаченным. О да, у него были совсем другие планы. Его ждал Мадагаскар. С той самой поры, как глухая звериная тоска по родным джунглям переродилась в присущую лишь людям ностальгию, Циклоп мечтал вернуться на родину. И сегодня он как никогда близко подобрался к своей мечте. Уже было заказано место в грузовом отсеке дирижабля, собрана «прочная» клетка с хитрым устройством, отпирающим ее изнутри, и завтра специально нанятые люди должны были доставить гориллу на воздушный вокзал. А там — свобода.

А проклятый город, прекрасный и неповторимый Кетополис, — гори огнем вместе со всеми горожанами и Канцлером в придачу.

Приобретя человеческий разум, Циклоп не утратил полностью звериную часть себя и теперь этой древней, природной частью явственно ощущал неотвратимую скорую гибель величественного мегаполиса. Он удивлялся, как люди не чувствуют близкого конца, продолжают сновать по своим маленьким и пустым делам, словно блохи по телу умирающего исполина, не догадываясь, что кровь его уже отравлена и несет в себе скорую смерть.

А смерть наступала отовсюду, город агонизировал, не замечая того.

О смерти пели киты. Циклоп слышал их так же отчетливо, как некогда колокольчик в животе у маленькой морлочки. Не те странные обманчивые звуки, что слышат люди, накурившись «сомки», не тот писк, перемешанный с шипением, который так радует слух китобоя. Песни, как их слышат сами киты. Долгие тягучие густые звуки, разносящиеся в океанской толще широкими волнами, поднимающие неистовые бури и срывающие с места многомиллионные косяки макрели. Песни Мудрости, Силы и Свободы. А в последние недели, в преддверии Большой Бойни, песни Войны.

О смерти шептались в сырых и мрачных подземельях мутанты морлоки. Тысячи их уже собрались на самых верхних уровнях катакомб. Под каждым люком городской канализации, у каждого стока, в каждом подвале подземные жители ждали лишь сигнала, чтобы выплеснуться на улицы города и избыть там свой извечный страх перед солнцем и людьми.

Смерть надвигалась с небес в причудливых, невиданной формы аэропланах из дерева и кости.

Смерть ворочалась огромной бесформенной тушей в заводском районе. У нее было множество длинных рук-плетей, и каждая жаждала добычи, но ей был нужен рулевой, всадник, погонщик. Ей нужен был проводник в мир людей. И проводник уже выступил в путь.

Смерть толпилась у рубежей Патройи, вереща и кривляясь раскрашенными рожами дикарей. У смерти были громадные железные руки боевых автоматонов и твердый лязгающий голос безумного Остенвольфа. Голос незваного брата.

Голос шел из электромеханического устройства, установленного Вивисектором в глазнице Циклопа. Когда несколько лет назад Циклоп впервые услышал его, то в ужасе решил, что вместе с человеческим разумом обрел и присущее одним лишь людям безумие. Но это был всего лишь радиосигнал. Сигнал от Остенвольфа. Циклоп чувствовал, что может ответить, стоит лишь захотеть, и его мысленное сообщение отправится на радиоволнах к мятежнику. Но ни разу он так и не воспользовался этой возможностью. Первое время Циклоп не знал, кто говорит с ним. Лишь много позже, отчаявшись услышать ответ, генерал раскрыл себя.

Размышляя о своем прошлом, Циклоп многое понял. Вивисектор кромсал его тело не ради пустого интереса, он ставил эксперименты перед серьезной работой. И следующим после Циклопа пациентом стал Остенвольф. Но ради шутки сумасшедший ученый снабдил их Интеллектуальные Машины радиоустройствами, настроенными друг на друга. И когда безумный Остенвольф почувствовал в эфире присутствие Циклопа, он вообразил, что тот нуждается в его помощи. С тех пор время от времени Циклоп слышал его голос. В последние недели послания от генерала приходили все чаще. Но встреча с Остенвольфом не входила в планы Циклопа. Его ждал Мадагаскар.

* * *

Циклоп бежал по Пуэбло-Сиаму, не утруждая себя попытками сойти за человека. Раньше он выходил в город только по ночам, плотно закутавшись в длинные одежды. Теперь было утро, и его ливрея осталась на полу в «Кровавой схватке». Рядом с раненым человеком. Человеком, в которого он стрелял.

Сиамцы в ужасе шарахались в стороны, не каждый день на улицах Кетополиса встретишь несущуюся во весь опор громадную одноглазую гориллу. Впрочем, народу в этот час на улицах было немного — женщины уже вернулись с рынка, скупив пойманную ночью рыбу, работники разошлись по своим палаткам и лавкам, детвора готовилась к вечернему празднику.

Циклоп бежал, постепенно приходя в себя и пытаясь прогнать мучительное отчаяние, парализующее волю и разум. «Опоздал, — думал он. — Нужно было доверять предчувствиям и бежать еще месяц назад, с прошлым мадагаскарским дирижаблем. Пожадничал! Деньги копил. Всем необходимым запастись хотел. Дурак!» Он понимал, теперь все будет сложнее и, как быстро бы он ни бежал, слухи распространятся быстрее. Вскоре новость о необычной горилле облетит весь город, и тогда ему не скрыться. Люди охотно поверят в разумную обезьяну, это уж как пить дать, они всегда готовы верить в самую бредовую чушь. И тогда его поимкой займутся всерьез.

Нужно было найти щель поуже и забиться в нее до темноты, а ночью бежать из города. Во что бы то ни стало покинуть Кетополис до завтрашнего утра, иначе будет поздно. Но где спрятаться?

Впереди показался канал, отделяющий сиамские кварталы от фабричного района. Разница между набережными с обеих сторон бросалась в глаза. Со стороны сиамцев мостовая была выложена свежеоструганными досками и настоящей брусчаткой, фонари на столбах вдоль канала красовались разноцветными стеклами, кое-где к ним были привязаны бумажные гирлянды в виде драконов и китов. Сиамцы готовились к карнавалу и Большой Бойне.

Со стороны рабочих кварталов набережная утопала в грязи. Мостовая вовсе отсутствовала, а повозки и автомедоны двигались по глубоким колеям, совершенно раскисавшим при малейшем дожде. Чуть правее, почти к самому берегу, выходили длинные приземистые помещения фабричных складов, полускрытые со стороны канала дикими кустами, плавно переходящими в прибрежный камыш.

Несмотря на недавнюю горячую схватку и длинную пробежку по Пуэбло-Сиаму, Циклоп почти не запыхался, но все же остановился у крайнего дома. Под окошком ютилась крошечная клумбочка с пожухлыми цветами. На ней возился желтолицый малыш лет четырех. Увидев гориллу, он замер, узенькие глазки расширились от ужаса. Циклоп оскалился, и ребенка сдуло в глубь двора.

Разгоряченные мысли постепенно приходили в порядок. Циклоп успокаивался. В голове выстраивался план спасения. Нужно было перебраться на ту сторону канала и до темноты отсидеться на каком-нибудь складе. А с наступлением ночи пробраться в кварталы Данвича, откуда до Хрустальной Башни воздушного вокзала рукой подать. И останется уповать на то, что утренний дирижабль на Мадагаскар успеет улететь до того, как город погрузится в безумие.

— Вот он! — раздался крик за спиной, и, оглянувшись, Циклоп увидел бегущих к нему сиамцев. Один из них держал громадный нож, второй был вооружен древним кремневым пистолетом. — Хитрая обезьяна, которая убила почтенного Пандурвея.

Циклоп не стал задерживаться и проверять, хватит ли решимости у сиамцев вдвоем напасть на него, и выстрелит ли антикварный пистолет. Гигантскими прыжками, опираясь на все четыре лапы, он бросился к ближайшему мостку, перекинутому через канал. Раздался выстрел, затем еще один. Добежав до канала, Циклоп обернулся. Преследователей уже было пятеро, из них двое с огнестрельным оружием. Бежать по мосту было опасно — ширина канала около пятидесяти метров, и он будет как на ладони для стрелков. Плавать Циклоп не умел. Оставалось одно: в первом же пролете он ухватился за деревянные перила и с акробатической ловкостью перемахнул их.

Со стороны бегущих к мосту людей могло показаться, что обезьяна прыгнула в воду. Ловко перебирая руками, Циклоп в доли секунды оказался под мостом и повис на поперечной балке, держась одной лапой. Перед ним, подобно железнодорожным шпалам, вытянулись в ряд до самого конца моста точно такие же балки. Циклоп раскачался и отпустил правую лапу, одновременно хватаясь левой за следующую перекладину. Он летел вперед, слыша за спиной удивленные возгласы преследователей, потерявших добычу из виду. Под ним проплыла джонка, но рулевой смотрел вперед и не видел несущуюся над головой гориллу. Вскоре Циклоп был на том берегу. Плавно спрыгнув в камыши, он по пояс погрузился в грязную, воняющую болотом воду. Медленно, пытаясь поменьше шуметь, он двинулся в сторону от моста, выбирая место, где кусты ближе всего подходили к камышам.

Вскоре он выбрался на берег и, поминутно цепляясь шерстью за колючие ветви густого кустарника, подкрался к стене ближайшего склада. Строение тянулось в обе стороны на десятки метров. Двигаясь вдоль склада, Циклоп напряженно прислушивался: далеко сзади, на мосту, разочарованно галдели сиамцы, за стеной рабочие с руганью ворочали что-то тяжелое, с реки доносился гудок паровой джонки. Он все дальше уходил от погони, перебегая от склада к складу и углубляясь в фабричную территорию.

Наконец он остановился возле склада, откуда не доносилось ни звука. Приоткрыв тяжелую, обитую жестью дверь, Циклоп увидел длинный ряд стеллажей, уставленных деревянными ящиками. Из щелей ящиков торчала кокосовая стружка. За этим рядом в полутьме угадывался следующий, с такими же ящиками. Циклоп принюхался: пахло резиной и солидолом. В помещении царил образцовый порядок, и, несмотря на его огромные размеры, спрятаться тут было негде. Он прокрался вдоль задней стены, надеясь обнаружить переход в соседний склад, чтобы лишний раз не показываться на улице. Дверь действительно нашлась в дальнем конце помещения, но она была заперта изнутри. Беглец приник к ней ухом. Тихо, лишь где-то далеко слышно ритмичное «пуф-пуф» пневматического пресса, да тикает машинка в пустой глазнице.

Циклоп решился. Мощный удар по двери в область замка вырвал ее из лутки. В открывшемся помещении царила почти полная темнота. Бледные тонкие лучи света, проникающие сквозь щели в крыше, почти не рассеивали мрак, но чутье подсказывало Циклопу, что новый склад гораздо больше покинутого. Здесь можно было спрятаться.

Никаких стеллажей на этот раз вокруг не было. Склад, похоже, был предназначен для хранения дирижабля. Другого определения громадному объекту, занимавшему большую часть помещения, Циклоп дать не мог — он был похож на выброшенного океаном Левиафана, если бы Левиафан существовал и вдруг оказался на фабричном складе.

Беглец неслышно скользил в темноте в поисках надежного укрытия. Но, кроме корпуса дирижабля, в помещении не было ровным счетом ничего. Даже удивительно, людям обычно свойственно захламлять все имеющееся в их распоряжении пространство, а тут — идеальный порядок. Даже пол вроде бы недавно подметен: нет тряпок, щепок, стружки, обычных в таких местах. Циклоп неожиданно поймал себя на том, что опять волнуется. Погони он успешно избежал, уже почти нашел укрытие и, главное, имеет план отступления. Почему же он продолжает напряженно вглядываться в темноту и прислушиваться к воображаемым шорохам и неопасным фабричным звукам? Откуда идет угроза? Неужели все дело в этом дирижабле? Циклоп вспомнил, что именно отсюда, из фабричного района, исходило ощущение опасности вот уже несколько недель. Он так привык к этому чувству, что уже почти не замечал его, и лишь теперь, рядом с металлической громадиной, страх вернулся.

Где-то за стеной раздались голоса и грохот тележек. В склад, который Циклоп совсем недавно покинул, вошли люди. Беззлобно поругиваясь, они принялись выгружать ящики и складывать их на стеллажи. Близко к выбитой двери они не подходили, и беглец надеялся, что его проникновение останется незамеченным. Близость безмятежно работающих людей, как ни странно, успокоила его. Страх сменился уже привычной озабоченностью, и Циклоп направился к туше дирижабля, намереваясь отогнуть одну из пластин, забраться внутрь корпуса и провести там остаток дня.

Дирижабль был накрыт плотной промасленной тканью. Циклоп отвернул край, но вместо гладкой жестяной пластины под тканью обнаружил нечто похожее на невероятно толстый канат, свитый из десятков шлангов в металлической оплетке. Он никогда не видел дирижаблей вблизи и не смог определить, для чего служит эта деталь. Возможно, по трубкам подается газ внутрь корпуса. Все равно. Конец каната, как и начало, терялся где-то под тканью, зато можно было разглядеть лежащий рядом точно такой, сплетенный из таких же шлангов. Недолго думая, Циклоп устроился между двумя канатами, подтянул ткань до пола, полностью скрывая себя от случайного обнаружения. Канаты изобиловали странными крючьями различной величины и крупными металлорезиновыми присосками, но ему все же удалось устроиться удобно.

Голоса в соседнем складе умолкли, люди ушли. Циклоп положил голову на присоску и заснул под размеренное тиканье Интеллектуальной Машины.

* * *

«Тик-так… тик-так… динь-дон… динь-дон…»

Циклопу снилась девочка со звоном. А может быть, это был не сон, возможно, где-то глубоко под землей, в морлочьем царстве, она прошла, неслышимая никем, кроме своего старого товарища по неволе. Прошла, торопясь по своим подземным делам, не думая о Циклопе, давно забыв о нем.

А сон-несон летел дальше.

«Динь-дон… динь-дон… Ты в порядке, брат?» — Остенвольф снова искал Циклопа. Его вкрадчивый и властный шепот требовал ответа. Циклоп заворочался, пытаясь проснуться, но почему-то не смог этого сделать. Брат не пускал, цепкими пальцами своего сознания впившись в разум гориллы. «Не беги от меня. Я не причиню тебе вреда. Я такой же, как ты. Я вижу твою звериную суть. Я вижу твою отвагу, твою ярость, твою честь! Мы одной крови. Дождись!»

Хватка Остенвольфа слабеет, он отступает. Голос его сменяется боем дикарских барабанов. А может, это работает пневмопресс в цехе за стеной. Но скоро и этот звук уходит, сменившись Песней Китов. Сейчас, во сне, Циклоп слышит не только настроение и ритм, он даже разбирает отдельные слова. Или это все же барабаны…

«Будет Смерть!

Будет Бой!

Треск мачт, плеск волн!

Война!..»

— Война! Точно тебе говорю, будет война! — голос вырвал Циклопа из тревожного сна. — Бирманские задницы спят и видят, как нас завоевать!

— Да где им, зубы обломают! Только Одноногого завидят — дадут деру, и наподдать не успеем.

— Это, конечно, да, и морячки наши бравые не лыком шиты, не пальцем деланы. Но война будет — точно говорю!

Двое разговаривали в голос, не таясь. В складе горел свет. Циклоп сжался в своем укрытии. Люди были еще метрах в пятидесяти, но они шли не одни. Мягкая поступь сильных лап, шорох когтей по цементному полу, частое дыхание… и запах. Собаки!

Это было совсем плохо. Собак Циклоп ненавидел всем сердцем, и они платили ему той же монетой. Еще несколько секунд, и его учуют. Но выбора не было, оставалось ждать и надеяться на чудо.

— Сегодня на проходной двух шпионов поймали, слыхал?

— А то! Бирманцы! Один отравился, допросить не успели. А второй полностью сознался, дескать, «имел целью сбор информации о стратегическом вооружении».

— Да ну?!

— Точно говорю!

— Откуда знаешь?

— На перекуре с Вервеке поболтали. Это его ребята шпионов допрашивали. Теперь понятно, почему шмон внеочередной устроили? Усиление мер безопасности. Ищут сообщников и пособников.

— Да, сплошная несправедливость, шпионов взяли на проходной, а нам обшаривай склады.

— Профилактика! Тем более, что у желтомордиков за каналом с утра тоже шумно было, а это рядом, между прочим. Понимать надо. Стратегия!

— Оно-то конечно. Мне еще отец рассказывал, когда служил он на флагмане дяди нашего Королевского Величества…

— Тихо! Смотри, собаки волнуются.

Собаки, судя по низкому рычанию — две овчарки, уже давно почуяли гориллу. За болтовней охранники не сразу заметили реакцию животных. Насторожились они, лишь вплотную приблизившись к укрытию Циклопа. Звери уже совсем обезумели и с яростным хрипом рвались с коротких поводков.

— Эй, есть, что ли, там кто? Добром вылазь. Собачек спустим — на части растащат.

Собаки — это плохо, думал Циклоп, особенно если овчарки, но если у охранников еще и оружие есть — тогда совсем беда, тогда пропадать. Убегать в замкнутом пространстве некуда, пристрелят просто с перепугу. Он прикинул расстояние до выбитой двери — нет, далеко. Надежда только на эффект неожиданности.

— Ну, как знаешь, наше дело предупредить. — Голос был уверенный, спокойный. Все-таки с оружием. Щелкнул металл затвора.

Циклоп не шевелился, он ждал другого звука. Псы бесновались в трех метрах от него, их разделяли только промасленный брезент и крепкие поводки охранников. Беглец предельно напряг слух, отсекая все лишние звуки — рычание и кашель овчарок, натужное сопение охранников, даже тиканье машинки в своей голове. Наконец с тихим звоном карабины поводков отстегнулись.

Собаки замолкли и ринулись вперед. Расстояние до жертвы они преодолели в доли секунды. И в тот момент, когда зубы готовы были впиться в брезент, край покрывала откинулся. Циклоп поднялся во весь свой немалый рост и что было сил взревел, ударяя громадными кулаками себя в грудь.

Овчарки буквально кувыркнулись на месте, хватая зубами воздух. Люди испугались еще больше — они ожидали увидеть мелкого воришку или пьяного бродягу, забравшегося на склад в поисках спасения от ночных заморозков. Вид разъяренной гориллы поверг их в смертельный ужас. Один из охранников выронил карабин и упал на колени, другой с криком отпрыгнул назад. Большой армейский револьвер, впрочем, удержал в руке.

Пользуясь замешательством противника, Циклоп метнулся в сторону первого склада. Но овчарок не зря берут в караул, они быстро оправились от первого шока и в три прыжка нагнали беглеца. Действуя слаженно, как на тренировке, они вцепились в него с двух сторон. Одна впилась в правое предплечье, другая повисла на левом боку.

Скрыться не удалось, оставалось принять бой. Свободной рукой Циклоп схватил за горло первую овчарку. Под пальцами вздулись крепкие шейные мышцы. Но гориллья сила давно вошла в поговорку среди борцов. Смялись мышцы, хрустнули позвонки, зубы собаки разжались, а изо рта хлынула кровавая пена. Руки Циклопа были свободны. Не переставая бежать, он ухватил вторую собаку за загривок и хвост, рванул, отдирая вместе с ней кусок собственной плоти. Несчастное животное забилось в его сильных руках, пытаясь вырваться. Циклоп остановился, поднял овчарку над головой и обернулся к людям. Он хотел бросить ею в охранников и даже отвел для замаха руки, но в это время раздался выстрел.

Пуля обожгла плечо дикой болью. Циклоп упал на пол и выронил жертву. В следующее мгновение овчарка уже рвала его тело. Охранники приближались, оба вновь были вооружены.

Теперь все кончено, думал Циклоп, вяло ворочаясь на полу и пытаясь отбиться от вконец озверевшей овчарки. Сейчас они подойдут и пристрелят меня. Из тела сделают чучело и поставят в кабинете управляющего фабрикой. И не видать мне Мадагаскара. Глупая была идея.

Мысли были мутными и размытыми, как будто замешаны на сигаретном дыму. Они медленно протекали через сознание беглеца и терялись где-то в безграничном далеке, оставляя после себя тикающую пустоту. Тик-так, тик-так, тик…

— Что же ты, брат? — спросил Циклоп Пустоту. — Обещал помочь, и где я теперь?

— Тик-так! — насмешливо ответила Пустота.

— Не видишь?! Да вот же я, лежу на полу, подстреленный, умирающий.

— Тик-так.

— Смеешься, я понимаю… Ты правильно смеешься, хоть никогда не видел и не слышал меня. Так знай же, твой брат — дикое животное. Смотри!

И Циклоп распахнул разум навстречу Пустоте. А спустя бесконечность Пустота откликнулась. Но это был не брат.

* * *

Нечто дремало в Пустоте. Оно не осознавало себя и потому ничего не боялось и ничего не желало. Но Нечто знало, что однажды оно проснется. Придет Некто и разбудит его. Нечто станет Чем-То и обретет смысл существования. И Нечто терпеливо ждало. Поэтому, когда из Пустоты пришел Зов, Нечто с готовностью откликнулось на него и раскрылось навстречу.

* * *

Никогда в жизни Циклоп не испытывал такого ужаса, как в эти мгновения. Он пришел в себя и обнаружил… что его нет. На бетонном полу вместо раненой гориллы лежала гигантская туша с множеством рук-ног и огромным клювом.

Цепляясь сознанием за любые доступные ощущения, он пытался найти рациональное объяснение произошедшему. Как мог он превратиться в этого монстра? Почти сразу пришло понимание, что нынешнее его тело искусственное. Оно обладает примитивным псевдоинтеллектом, но полностью подчиняется его, Циклопа, воле.

Беглец попытался пошевелить щупальцем, и ему это удалось. Ужас постепенно уступал место любопытству. Циклоп решил встать и оглядеться. Он оперся на свои новые «руки» и почувствовал, как с его гладкой, медной спины соскальзывает промасленный брезент.

Только теперь он догадался, что корпус дирижабля, в котором он так опрометчиво заснул, — не дирижабль, а механическая тварь. Помещение сразу сделалось маленьким. Из-под потолка он увидел оцепеневших людей и тело гориллы с задушенной овчаркой в объятиях. Немая сцена длилась недолго, охранники, как по команде, бросились в разные стороны.

Быстрее, чем Циклоп успел об этом подумать, его щупальца метнулись сразу в двух направлениях. Охранник, убегавший в сторону соседнего склада, оказался в тисках и в следующую секунду был раздавлен. Второй проявил больше прыти и успел скрыться за воротами в ближнем конце склада, откуда совсем недавно появился.

Циклоп двинулся в том же направлении. Несмотря на грузность и кажущуюся неуклюжесть, новое тело перемещалось довольно быстро и ловко. Сотнями крючков и присосок оно цеплялось за малейшие неровности поверхности и с силой отталкивалось.

Створки ворот оставались чуть приоткрыты. Циклоп просунул щупальца в просвет и обшарил их заднюю поверхность. Гладкая. Присоски влипли, маленькие насосы мгновенно выкачали из-под них воздух. Рывок. Бронзовые петли даже не сломались, а просто-напросто лопнули под напором невероятной силы, которой теперь играючи управлялся Циклоп.

Пронеся свое тело в образовавшийся проем, он оказался на очередном складе. Новые глаза — огромные сложные линзы позволяли разглядеть мельчайшие детали обстановки. Стеллажи с ящиками, контейнеры с каким-то фабричным оборудованием, в дальнем конце два старых, полуразобранных станка. За одним из станков тяжело дышал смертельно напуганный охранник.

Циклоп уже полностью освоился с новым телом. Скорость реакции механического монстра была едва ли не быстрее желаний его погонщика. Стоило подумать о каком-то действии, и уже в следующий миг все вокруг приходило в движение: рушились стеллажи, ломались потолочные балки, летели в стороны тяжелые ящики. Десятки «рук», извиваясь во всех направлениях, успевали дотянуться до всего, что видел Циклоп.

Громадный контейнер полетел в угол, где прятался незадачливый охранник. Облако пыли на мгновение скрыло жертву, но это не беспокоило Циклопа. Его щупальца метнулись за кричащим человечком и в мгновение ока нащупали его. Охранник почти сразу замолк — то ли от ужаса, то ли просто раздавленный в титанической хватке чудовища.

А Циклоп уже не мог остановиться. Он крушил все вокруг, наслаждаясь новообретенной мощью. С громким треском вылетела очередная дверь, щупальца устремились в открытый проем и оказались в фабричном цехе. Среди работающих станков метались перепуганные люди, с шипением бил пар из лопнувшей трубы, ревела сирена. Частью сознания беглец ощутил зажатый в одном из щупалец труп охранника и отбросил его.

Но вот ярость стала постепенно утихать. На смену ей вернулись страх и неуверенность. Размалывая в своих гигантских конечностях очередной станок, Циклоп вдруг подумал: «Что дальше?» Перспектива навсегда остаться в теле механического Кракена была настолько пугающей, что он на секунду остановился и прислушался.

Где-то далеко-далеко, за пеленой испуганных криков, за воем сирены и визгом станков, в черепе раненой гориллы щелкал шестеренками неутомимый механизм. Тик-так… тик-так… тик-так… Циклоп потянулся к нему своим сознанием, и тело Кракена дернулось в ту же сторону. Звук становился все ближе и сильнее, он выплывал из уже знакомой Пустоты навстречу Циклопу, и, когда заполнил все пространство вокруг, пришла боль.

Из левого бока шла кровь. Шерсть вокруг раны уже пропиталась, и на полу образовалась небольшая лужица. Болели изгрызенные руки, но кости, похоже, были целы. Пуля, попавшая в плечо, прошла навылет, не задев кость. Туша Кракена валялась без движения, загораживая вход в цех. Звуки переполоха долетали приглушенные и почти не беспокоили беглеца. Сюда теперь сунутся не скоро. Циклоп отпихнул труп овчарки и поднялся. Тяжело опираясь на кулаки, он двинулся в противоположном шуму направлении. Через пару минут он покинул склад и осторожно, зажимая раненый бок, похромал в надвигающиеся сумерки.

* * *

На помойке, в самом центре рабочих кварталов, Циклоп нашел длинный брезентовый плащ с капюшоном. Запахнувшись в него и стараясь не опираться на руки при ходьбе, он мог теперь сойти за горбуна. С пьяного старика в лоцманском бушлате, спавшего на скамейке в парке, он снял ботинки, неудобные, но необходимые для маскировки. И едва успел унести ноги, когда старик все же проснулся и разразился потоками отборной матросской брани.

Пошел снег. Становилось холоднее, но от этого казалось, что меньше болит порванный собаками бок. Циклоп перебрался через очередной канал — на этот раз по мосту, и оказался в кварталах среднего класса. Набережная тут была выложена гранитом, отдельные дома поднимались над брусчатой мостовой на два, а то и на три этажа. На западе высились готические башни Собора, а за ними угадывался купол Музея, подсвеченный праздничными гирляндами.

Цель Циклопа была впереди. Самая высокая постройка Кетополиса — Хрустальная Башня была заметна из любой точки города. Беглец надеялся, что сможет прокрасться на склад багажа уже теперь. Он усмехнулся иронии судьбы — надежнее клетки ему сейчас укрытия не найти. В самом деле, где быть горилле, как не в клетке?

Но у Башни оказалось полным-полно народу. Помимо гуляющей публики, было довольно много полицейских, небольшими группами появлялись тут и там вооруженные морпехи. Циклоп не стал рисковать и, обойдя вокзал по большой дуге, углубился в Горелую Слободу.

Близилась ночь, а людей на улицах только прибывало. Толпы текли в сторону богатых кварталов, отовсюду слышались хохот и пьяные вопли — многие устроили веселье задолго до начала Карнавала.

Наконец людской поток поредел. Все чаще в проулках и подворотнях мелькали осторожные тени лихих людей. Крупная, зловещая фигура Циклопа их внимания не привлекала. Грабители искали легкую добычу вроде заплутавшего пьянчужки или испуганного лавочника, задержавшегося у любовницы.

Беглец заглядывал в темные щели и тупики в поисках надежного убежища, но везде видел следы и ощущал запах недавнего присутствия людей. Каждый угол был обжит бездомными и нищими жителями дна. Наконец он нашел укрытие под большой парадной лестницей некогда богатого купеческого дома, превращенного нынешними хозяевами в дешевую меблирашку. Судя по запаху, в доме не жили собаки, а быть обнаруженным людьми Циклоп не боялся.

Он устроился на голой земле и постарался уснуть. Усталость навалилась неподъемной ношей, но напряжение не отпускало. Болели раны, полученные днем на фабрике. Циклоп закрыл глаза и попытался вспомнить колыбельные, которые пела ему девочка со звоном. Когда боль от нанесенных Вивисектором ран становилась невыносимой, она клала его страшную голову себе на колени, и он часами слушал ее странные заунывные песни. Они так стройно вплетались в тиканье Машинки и сливались с ее собственным звоном, что казалось, она сама слышит эти звуки и подстраивается под их аккомпанемент. И тогда Циклоп засыпал.

Но сейчас девочки не было рядом. Он попытался промычать мотив ее колыбельной. Звук получился хриплый и низкий. Интеллектуальная Машинка щелкала в голове. Не то… Не хватало звона. Ну и ладно. Он закрыл глаза и тихо-тихо мычал песню. Машинка шуршала своими зубчиками. Ветер задувал мелкие снежинки в его убежище, они падали на шкуру и не таяли. Циклоп не заметил, как погрузился в забытье.

И там, в полусне-полубреду, звон нашел его. Не было китовьих песен, не было голоса брата, только Звон.

«Динь-динь-динь-динь»…

Циклоп обрадовался не просыпаясь, но тут же насторожился. Звон был неправильный. Слишком частый, тревожный, словно бубенчик кинули в жестяную кружку и быстро-быстро потрясли. Циклоп проснулся и вслушался в темноту.

Так и есть. По переулку бежали двое. Молодой мужчина — почти не запыхался, в хорошей форме, но испуган — часто и глубоко дышит. Женщина, шаги более частые и легкие, не привыкла к быстрому бегу, задыхается. И звенит! Звенит, как его маленькая подружка много лет назад в подземельях Вивисектора. Неужели это она?

Циклоп выглянул из своего укрытия. Бегущая парочка приближалась. Сначала ему показалось, что они держатся за руки, но оказалось, что запястья скованы короткой цепью. Кто-то жестоко пошутил с беглецами. Они то и дело оглядывались, ожидая погони. Циклоп колебался, не зная, как поступить: ему хотелось броситься навстречу девочке, единственно дорогому человеку в своей жизни, но он понимал, что в темноте лишь напугает ее и спутника и ничего хорошего из их встречи не выйдет.

В конце переулка послышались крики преследователей:

— Смерть ведьме! Аристо! Чистенькому смерть! Костер! Да здравствует Его Величество! Смерть!

Беглецы заметались в проулке, дергая друг друга в разные стороны и теряя драгоценные мгновения. Наконец мужчина потянул девушку за собой, и они бросились за угол купеческого дома. Циклоп оставался на месте, так и не успев принять решение.

Преследователи появились меньше чем через минуту. Крепкие мужчины разбойного вида, в руках ножи, у одного за поясом обрез. Четверо. Двигались они быстро, громко шумели и вообще наслаждались погоней. Поимка беглецов была делом самого скорого времени.

Циклоп выбрался из укрытия. Если правильно все разыграть, он сможет дать девочке лишних пару минут. Справиться с преследователями он не рассчитывал. Опершись на кулаки, Циклоп боком двинулся на бандитов. В горле клокотало рычание. Этот звук обычно приводил в трепет шумных клиентов Чулалонга. Четверка, завидев огромную сутулую фигуру, движущуюся им наперерез, действительно замешкалась.

— Тебе чего, приятель?

Циклоп продолжал двигаться. Когда до противника оставалось несколько метров, он откинул капюшон и оскалился.

— Святой Иона!

Самый молодой из бандитов бросился бежать. Остальные отступили на шаг, но не развернулись.

— Руди, а не та ли это мартышка, что сегодня навела шухер на всю Желтомордию?

— Очень даже похоже, Джерри. Только не мартышка, а горилла, — проявил завидную осведомленность в зоологии Руди.

— А не один ли хрен? За нее сиамцы, небось, отвалят хорошую деньгу. Или Шульцу подарим. Шкуру.

Далеко в фабричном районе вяло шевельнул щупальцем и снова замер механический Кракен.

Джерри потянул из-за пояса обрез. Циклоп, следивший за ним особо пристально, изготовился к прыжку. Реакция у него, даже раненого, была лучше, чем у людей. Свалить двоих он успеет, а дальше…

— Бросить оружие! Полиция! Капитан Мейер! Не двигаться!

Громовой голос расколол напряженную тишину. Такого мощного баритона Циклопу слышать не доводилось.

— Каракатицы, мать их об причал! — Джерри швырнул оружие в ближайший бак.

— Здесь? Откуда?! — попытался трезво мыслить рассудительный Руди.

— Облава!

Словно в подтверждение этих слов голос продолжал отдавать зычные приказы:

— Капрал, перекройте переулок! При сопротивлении стрелять!

Стекла окружающих домов задребезжали.

— Бежим, братва, ну ее, шкуру эту. Своя-то — дороже.

Бандиты растворились в темноте.

Циклоп, накинув капюшон, тоже попытался скрыться.

— Почтенный! — услышал он за спиной. Замер, осторожно оглянулся.

— Да, я к вам обращаюсь! Не волнуйтесь, я не из полиции!

Из тени выступил высокий толстый мужчина с растрепанными волосами.

— Надеюсь, мой друг, вы простите мне этот маленький спектакль. Тем более, что он спас вам, в некотором смысле, жизнь.

Циклоп топтался на месте, борясь с желанием опереться на кулаки.

— Позвольте отрекомендоваться, Сайрус Фласк, оперный артист. К вашим услугам!

Циклоп неразборчиво буркнул в ответ. Удрать сейчас было бы самым правильным решением, но он медлил. Угрозы от человека не исходило, и он надеялся, что мнимый полицейский скоро уберется. Тогда можно будет спрятаться в своем прежнем убежище.

— Люблю вот так невинно развлечься иногда! Голос — страшное оружие! Бывало, гаркнешь где-нибудь в варьете: «Ограбление! Деньги и драгоценности на стол!» Официанты роняют подносы, дамы визжат, кавалеры под столами прячутся…

Циклоп осторожно попятился от разговорчивого спасителя.

— Куда же вы торопитесь, друг мой, — заволновался артист. — Сделайте милость, остановитесь! Мне нужна ваша помощь! Чок-дэ!

Циклоп прекратил пятиться. Чок-дэ он понимал. Человек мигом растерял гонор и зачастил:

— Дело буквально пяти минут. Тут недалеко. Нам с приятелем нужно поднять… одну штуку. Совсем небольшую, уверяю вас. Вы, как человек бывалый, справитесь одной левой рукой. А мы поможем.

Он схватил беглеца за рукав и потянул за собой. Циклоп сам не заметил, как поплелся следом за своим бесцеремонным спасителем. В конце концов, размышлял он вяло, вдвоем с этим человеком меня вряд ли кто заподозрит. Он привлекает к себе столько внимания, что спутника просто не заметят.

Идти и впрямь оказалось недалеко. Путь их лежал к Стаббовым пристаням, и вскоре спутники оказались в огромном ангаре, размерами соперничавшим со складом, в котором Циклоп сегодня побывал в шкуре механического Кальмара. Там их дожидался невысокий человечек в смешных окулярах.

— Знакомьтесь, — артист сделал широкий жест, обводя рукой сразу обоих. — Норман Планкет, гениальный Механик. И господин… пожелавший остаться неизвестным.

Планкет вежливо поздоровался. Циклоп буркнул в ответ, надеясь, что его приветствие не прозвучало грубо. Он боялся выдать себя неосторожным движением или звуком и потому предоставил людям самим развивать столь неожиданное знакомство, а сам осторожно осмотрелся.

В ангаре расположились два бассейна. Один из них был пуст, а в другом лежал остов кашалота. Огромный череп животного был изуродован непонятной конструкцией, как будто тому пытались заменить часть костей гротескными металлическими деталями да бросили на полдороге. Циклоп вздохнул, это было ему знакомо. Еще одна жертва человеческой любознательности. Над бассейном располагалась система блоков, вероятно предназначенная для транспортировки пойманных китов.

— Тут у нас небольшая проблема, — сказал артист. — Эту штуку нужно поднять.

Он показал на голову кашалота и развел руками, как бы извиняясь за такое глупое желание. Похоже, устройство наверху незадачливые люди попросту не заметили.

Циклоп показал пальцем на свисающий трос лебедки.

Планкет скрипнул зубами и сжал кулаки. Кажется, в душе он проклинал себя за головотяпство. Избегая дальнейших разговоров, Циклоп подошел к закрепленной у стены деревянной лестнице и в пару прыжков оказался под потолком. Пройдя по скрипучей балке, он развязал закрепленный на ней трос и сбросил конец людям.

Приятели подцепили череп и постарались тянуть. Но не тут-то было, сил у этих двоих явно недоставало. Циклоп неторопливо слез по лестнице и взялся третьим. Под пустую болтовню Фласка и напряженное пыхтение Планкета череп, наконец, удалось вытащить из бассейна.

Кое-как, ругаясь и сопя, случайные сообщники доволокли свою странную добычу до выхода из ангара. Там их уже поджидала нелепо размалеванная повозка странной конструкции. Похоже, она удивила даже новоявленных приятелей Циклопа.

— Это то, о чем я думаю? — спросил растерянно Планкет.

— Карнавальная барбюнская тележка, — подтвердил Фласк.

В тележке за рычагами сидел пожилой мужчина в бушлате. Пока он крошил в трубку длинную сигару, Циклоп пытался вспомнить, где он видел этого старика. Вот этот самый бушлат, совсем недавно… Точно! Циклоп даже фыркнул от удивления. Пьянчужка, у которого он несколько часов назад украл ботинки!

— А это еще кто? — спросил старик, смерив Циклопа подозрительным взглядом, в котором беглецу почудилось узнавание.

Циклоп не стал представляться и, повернувшись так, чтобы его ботинки не были видны из-под плаща, помог приятелям взвалить на тележку череп. Пришла пора прощаться. Фласк стал молоть что-то напыщенное и великосветское, но быстро запутался в словах. Его товарищ порылся в карманах и достал старый хронометр. Протянул Циклопу.

— На память, — просто сказал он.

Циклоп взял подарок и даже ухнул что-то благодарное. Никогда в жизни ему ничего не дарили.

— Пожалуйста. Еще увидимся, — ответил Планкет.

Тележка тронулась, скрипя каждой деталью, а Циклоп в который раз за сегодняшний день отправился на поиски убежища.

* * *

Снег падал на волны и мгновенно исчезал, будто хотел спрятаться в море от низкого темного неба. У пристани мягко качались, сухо постукивая бортами, паровые джонки. Вокруг было тихо, лишь где-то совсем далеко разноголосо шумел Карнавал. В богатых кварталах давали салют. Хрустальная Башня, сияющая тысячей огней, казалась далекой, как никогда.

Опять кровоточила рана на боку. Ничего, у него еще есть время отдохнуть. Поспать пару часов и под утро пробраться к воздушному вокзалу.

Циклоп огляделся. Вокруг не было ни души. Он осторожно спустился в первую попавшуюся джонку. «Колесница Богов» — было написано на правом борту. Все равно, думал он, какая теперь разница, главное — отдохнуть пару часов, а утром меня уже здесь не будет. Он удобно устроился на корме, отставив ботинки и завернувшись с головой в пахнущие рыбой сети, и впервые за последние сутки крепко уснул под привычное тиканье Интеллектуальной Машинки.

Он не проснулся, когда на борт джонки ступил молодой человек в рясе ионита с узелком в руках. Священник принял швартовый от оставшегося на пристани лодочника и сказал вместо прощания:

— Вы, сударь, сходите все-таки покаяться. Я иду к китам, но вдруг у меня не выйдет… Покайтесь, и Господь простит.

Человек на пристани не ответил. «Колесница» тихо отошла от причала и вскоре растворилась в предрассветных сумерках.

Циклоп крепко спал.

ЧАСТЬ IV. ТАНГО ЖЕЛЕЗНОГО СЕРДЦА

БИЛЕТ В ОДИН КОНЕЦ: ИСТОРИЯ КАТОРЖНИКА

Утро наполнило комнату непривычной тишиной. Ни грохота кашля, ни надрывного сипения. Вместо приглушенного бормотания и шаркающих шагов — невнятный гул откуда-то снаружи. Мерное бзденьканье по ржавой рельсе сменилось тиканьем ходиков.

Тишина была необычной, неправильной.

Ощущение неправильности добавляла упругая женская грудь, чудно умещающаяся в правую ладонь. В полудреме Роберт улыбнулся и пустил ладонь в экспедицию: по мягкой, слегка прохладной коже, под которой угадывались хрупкие ребра; по крутому изгибу бедра. Когда ладонь натолкнулась на оборку чулка, за спиной заворочались. Бабочки поцелуев запорхали по шее и плечу Роберта. Это окончательно выдернуло его из сна.

Он потянулся и тут же почувствовал, что в левый висок упирается что-то тупое и твердое.

— Ммм, — недовольно промычал Роберт.

Бабочки исчезли, а за спиной, слегка коверкая гласные, проворковали:

— Доброе утро, господин О'Нил.

— Ммм, — согласился Роберт, все еще усердно цепляясь за сон, и принялся шарить под подушкой. В руку легла рифленая рукоять револьвера. Боб лег на спину и вытащил кольтовский «фронтир». Тупая боль в левом виске осталась на месте.

Роберт поморщился и открыл глаза. В луче тусклого света, продиравшегося меж задернутых тяжелых штор, сидящая рядом девушка казалась выточенной из черного дерева. Блеснули жемчужные зубы, и она оседлала Роберта. Боб моргнул и понял, что с ним разговаривает «старшая» из дамочек — мулатка.

— Господин О'Нил желает что-нибудь? — Ее указательные пальцы описали два полукруга по груди Роберта и начали щекотать дугу шрама. Прошлись навстречу друг другу от плеч к солнечному сплетению, встретились, стали опускаться к животу.

— Помыться, сигару и виски, — прикрыв глаза, прикинул Роберт. И уточнил: — Но сначала виски.

Девушка перестала наглаживать размашистый игрек кончиками пальцев. Толкнула бедро напарницы:

— Джесс! Джессика! — Та встрепенулась. — Набери мистеру О'Нилу ванну. С пеной, солью и маслом.

Фраза прозвучала приказом, но темненькая на всякий случай вопросительно глянула на Роберта. Он кивнул. От резкого движения в голове закачался маятник.

Вид мраморной, качающей бедрами статуи, идущей в ванную комнату, заставил маятник слегка сбавить амплитуду.

— Э…

— Намоби, — подсказала темнокожая.

— Да, — согласился Роберт. Внезапно он понял, что в комнате довольно прохладно. — Двойной безо льда.

Намоби соскочила с кровати и принялась колдовать у трюмо. В зеркале отражались ее вздернутые темные соски, плотные, как дикие вишенки. За стеной загудели, поднатужились трубы, и шум бьющей о чугун воды вскоре сменился журчащим бульканьем. Через минуту Роберт уже пил, оперевшись о спинку кровати, а Намоби пыхала дымом, не давая сигаре остыть, и вовремя протягивала ему для затяжки.

— Господин О'Нил, — Джесс вышла из ванной и картинно изогнулась, поднимая что-то с пола у входной двери. Роберт еще раз смог оценить прелести девушки, сравнить с мулаткой. В те времена, когда он только приехал в Кето, такая парочка называлась «кофе с молоком». Две одинаковые, как отливки из одной формы, девки — темная и белая. Высший сорт в сфере постельных удовольствий. Город встречал его по первому классу…

Блондинка поймала оценивающий взгляд и выдала наимилейшую улыбку:

— Вам конверт.

— Положи на трюмо, — ухмыльнулся Роберт.

— Что-нибудь еще, господин О'Нил?

Боб сел, утопив дубленые стопы в пружинистый ворс ковра, пощелкал пальцами в сторону вешалки и закутался в тут же поданный махровый халат.

Немного согревшись, Роберт прислушался к маятнику. Он исчез. Вода жизни, выдержанная двенадцать лет на Зеленом Острове, даже в этой дыре делала свое дело — на Роберта навалилось благодушие:

— Пожалуй, нет, девочки. Можете одеваться.

Под шум юбок и треск корсетов он медленно поднялся и подошел к трюмо. Желтым прямоугольником лежал на полированном дереве конверт. Вычурными изгибами синели на бумаге «Р. Д. И. Н.».

«Твою мать, — подумал Роберт. — Нил — это река в Африке. Меня зовут — О'Нил!»

— Простите, что? — отвлеклась от завязок на чулке Намоби.

— Все нормально, — буркнул Роберт. Он понял, что думает вслух. Настроение ухудшалось с каждой секундой, но ему все еще хотелось быть галантным с первыми за такой долгий срок женщинами. Боб пригубил виски прямо из горла и взял бумажник. — Вот, девочки. По двадцать крон каждой.

Деньги напугали девок больше, чем острозубые дикари с болот Синвилья.

— Ну что вы, господин О'Нил, для друзей господина Шульца мы работаем бесплатно, — закудахтала темненькая.

— Да ладно вам, девочки, — отмахнулся Роберт и вновь приложился к бутылке. — Вы отработали этих рыбок честно. Берите, я не буду морзянить о своей благодарности, — подмигнул он, глядя, как на хорошеньких мордашках жадность борется со страхом. — Слово ирландца; — вколотил последний гвоздь Боб.

— Спасибо, господин О'Нил, — спрятала деньги за корсаж мулатка.

Роберт махнул рукой, мол, не стоит благодарить. Хмель вновь ударил в голову, вышибая утренний клин из виска. Боб облизал губы, тихо радуясь, что к нему вернулось приятное расположение духа. Он уже бросил лед в стакан, когда блондинка подала голос:

— Простите, господин О'Нил.

— Ну? — повернулся он к девушкам.

— Господин О'Нил, — у выхода Джесс теребила юбку. Щеки ее горели и были похожи на персики, — а вы и вправду тот самый Дикий Ирландец? — выпалила она, набравшись смелости.

Старшая цыкнула, но было поздно. Ноздри Роберта вздрогнули.

— Кто?

— Ну, — замялась девушка, осознав, что отступать некуда. — Мадам Тюрэ обмолвилась перед выездом…

— Язык бы вырвать вашей мамке, — процедил Боб. — Значит, так, девочки. — Он поставил стакан, расплескав виски. — Я был с вами добр, и если хотите уберечь свои ласковые язычки, забудьте эту ночь. А мамке скажите, что она ошиблась. Или мне сказать?

— Мы все поняли, господин, не думайте волноваться, — затараторила темненькая. — В нашей службе все строго конфиденциально.

Роберта позабавила заученность фразы.

Старшая приняла удар на себя, пыталась сгладить волну, старалась говорить уверенно, щедро плеская в голос ласки пополам с истомой. На блондинку же было жалко смотреть.

Вспомнились длинные волосы, взметавшиеся под потолок этой ночью. Умелые губы и руки, гибкие тела.

Ночью жар соперничал с нежностью, свежесть полевых цветов — с тяжелым дурманом африканских благовоний.

Поглаживания и покусывания. Стоны и крики.

Кофе и молоко.

— Ладно, девочки, — вновь взялся за стакан Роберт. — Я надеюсь, все будет конфиденциально.

— Не думайте сомневаться, господин, — присела в реверансе Намоби.

— Всего наилучшего, — вторила ей Джесс.

Когда дверь закрылась, Роберт покосился на телефон. Отель принадлежал Семье, и на его памяти аппаратами обставляли только верхние этажи. Боб поднял трубку.

— Да? — раздалось после гудков.

— Это из гостевой комнаты, — Боб прервал метание взгляда отельмейстера по лампочкам коммутатора. — Там сейчас две прилипалы будут срываться.

— Табанить? — отозвались в трубке.

Роберт на секунду задумался. Восемь лет рудников вырвали его из каши Кетополиса. И теперь, вернувшись сюда, он вдруг испугался. Ему захотелось приказать мальчикам на входе накормить девок илом. Лишь бы они не выдали, не шепнули городу, что он, Дикий Ирландец, вернулся.

«Вот именно. Дикий Ирландец», — надавил кто-то в районе левого виска и вновь запустил маятник.

— Нет, — бросил Боб в трубку. — И дверь им открой. Сам. И улыбайся. Понял?

— Как скажете, — даже сквозь шум отвратной связи слышалось раздражение отельмейстера. — Что-нибудь еще?

Роберт повесил трубку.

Мальчики-отельмейстеры. Поглядывающие, подглядывающие и покрикивающие на дверных. Ждущие, что рано или поздно верхний этаж позволит им жить в комнатах второго уровня.

— Тебе ли понять их, Ирландец? — ударил маятник в правый висок.

— Я съел больше ворвани, чем дюжина отелев и дверных, — процедил Роберт в ответ.

— Как знать, как знать, — качнулся маятник. — Ты же всегда был здесь чужаком.

— Заткнись! — Роберт опрокинул стакан и зашел в ванную.

Он скинул халат и опустился в холм из мыльной пены. Вода, которой так недоставало восемь долгих лет, приняла его добрее, чем девки. Тепло накатило волной, чавкнуло, обняло его тело, стыдливо пряча ржавую взвесь под кряжами мыльных хлопьев.

Боб скосил глаза влево и на туалетном столике увидел карманный «бульдог». Сигара пшикнула, отправляясь в свой табачный рай, запустила круги по воде. Роберт приласкал оружие: отжал фиксатор, крутанул барабан, проверил на звук щелчки механизма, взвел курок. Машинка исправная, обойма полная — можно расслабиться.

— Вот о чем я и говорю, Бобби, — сказал голос. — Расслабься. Ты снова в обойме, пусть кто-то и забыл о Диком Ирландце, но ведь напомнить о нем — пара пустяков.

— Заткнись! — повторил Роберт и приставил дуло к виску.

— Не будь барбюном, ты же знаешь, что ничего не получится. Никогда не получалось. Будет осечка.

Роберт нажал на собачку — боек щелкнул. Пуля осталась в патроне. Роберт бессильно свесил руку. Револьвер гулко ударился о кафель пола.

— Бобби, Бобби, — рассмеялся голос. — Ты должен был умереть там, в подземелье, когда вырезали твое сердце. — Роберт опустил глаза на ненавистный шрам. — А теперь уже поздно — ты живешь в долг.

Роберт сидел в остывшей воде и трясся. Не от холода, нет. Его колотили воспоминания о хирургическом столе, о скальпеле, вскрывающем грудь. О свете, бьющем в глаза, гибких, проворных пальцах, копошащихся внутри, и лице старика, скрытом маской.

— Ты умрешь от старости, Бобби. Так и не найдя смерти.

Голос был прав — Дикий Ирландец, всегда лезущий на рожон, казалось, был неуязвим. Три ножевых и девять пулевых ранений пометили его шкуру. Даже когда тот сиамец выстрелил в упор, пуля всего лишь угодила в щеку, сломав два зуба.

— А псы? — услужливо подсказал голос. — Эти автоматоны? У них ведь одна задача — догнать и убить! — Роберт поморщился. Железные челюсти, способные перекусить якорную цепь, держали его за горло шесть часов кряду, пока не подоспели охранники. — Смирись, друг мой, это замкнутый круг. Сегодня ты наслаждался кофе с молоком, а завтра тебе опять дадут кайло и наденут браслеты.

Роберт потер широкую полосу на запястье и уверенно произнес:

— В рудники я не вернусь. Не вернусь.

— Да что ты? Уж не думаешь ли ты, что Шульц затеял всю эту канитель с бунтом только ради того, чтобы купить тебе билет на цеппелин?

— Я ловил для Бенни пули! Он честный вор и просто отдает долги!

— Тупая ирландская скотина! Восемь лет! — заорал голос так, что маятник превратился в секиру. — Он мог вытащить тебя еще четыре года назад, когда только возглавил Семью! Поди, открой конверт. Там приглашение на завтрак. Спроси за завтраком у честного вора Шульца, какого дьявола он ждал так долго!

Роберт дождался, пока стихнет эхо, и медленно выбрался из ванны. Вытерся полотенцем и заглянул в зеркало.

Оттуда на него хмурился помятыми мужик с красными от недосыпа глазами. Взъерошенные волосы и неопрятная борода делали его похожим на льва. Старого и уставшего льва. Роберт улыбнулся, оскалив ровные зубы. Справа, на нижней челюсти, сверкнули напоминанием серебряные фиксы.

— Ну, это мы еще посмотрим, — подмигнул отражению Роберт и пошел одеваться.

Исподнего было два ящика, а вот обилием верхней одежды шкаф не радовал: брючный серый костюм в белую полоску и форма моряка торгового флота. Рядом висело черное шерстяное пальто с высоким воротником и брезентовый плащ с капюшоном на шерстяном же подкладе. Кроме всего, имелась совершенно новая, еще с портняжим ярлычком, сутана священника-ионита. Верхнюю полку занимал черный котелок и бескозырка с блестящей золотом лентой — «Св. Вильгельм».

— Забавно, — протянул Роберт и закурил, устраиваясь в кресле, напротив распахнутых створок шкафа.

С годами Шульц не растерял ни чувства юмора, ни, как он сам говаривал, «тяги к нюансам». Двухдневное путешествие от рудника до города в гробу, а теперь еще и такой гардероб.

— Отдает долги, говоришь? — поддел голос. — Хорошо еще, что, шутки ради, здесь саван не висит.

Роберт скривился и приложился к бутылке.

Положим, наряд моряка хорошо объяснял попорченную кандалами походку, но вот сутана…

Бенни прекрасно знал, как Боб относится к религии, особенно такой помешанной на китах, как здесь. «Настоящему ирландцу не нужна церковь, чтобы разговаривать с Богом. Ему нужен лишь нательный крест».

Вот только креста не было. Его, передающегося от отца к сыну уже пару веков в роду О'Нил, Роберт видел в последний раз восемь лет назад в руках Джеки Питса. Как раз перед тем, как дверь квартиры, где они ждали посыльного от Шульца, рухнула под ударами каракатиц. Как раз после того, как свинец вонзился в спину.

Первые годы в шахтах Роберту часто снился подкрашенный восходом прямоугольник и трепещущая, будто вымпел, штора. Он уже не помнил суда, пыхтящего катера и пыли первого лета в кандалах. Но распахнутое окно, за которым исчез Питс, прихватив сиамский ларчик и три унции самого дорогого для Роберта серебра, помнил в деталях.

Бой часов прервал ход мыслей. Стрелки показывали четверть десятого.

— Шульц мог и не знать о кресте, — сипло произнес Роберт и принялся натягивать полосатые брюки.

— Просто отдает долги? — съехидничал голос.

Роберт застегнул подтяжки, навесил кобуру и замер, когда простая и неприятная мысль ударила в голову.

В шкафу, в ящике над сорочками лежали три пары перчаток. Желтых среди них не было.

— Знаешь, Ирландец, мне иногда кажется, что тебе удалили не сердце, а мозг!

— Заткнись, — сказал Роберт, отдернул шторы и вскрыл конверт.

На мелованной бумаге танцевали закорючки Шульца: «С возвращением, Бобби! Надеюсь, встреча была достойной? Жду тебя в десять. Есть нгерновый разговор. Б.Г.Ш.»

— Нгерновый? — повторил Роберт. — Не рыбацкий, не уловный и даже, твою мать, не денежный? Сиамское слово в Семье… Мда, — хмыкнул он и повернулся к окну.

Холодный ветер уже разметал клочки ночного тумана по подворотням, и город предстал перед Робертом во всей своей чудовищной красоте. Липнущие друг к другу, как моллюски на днище балингера, дома. Всенепременно серо-желто-зеленые, увлекшиеся попытками перещеголять друг друга лепниной, изгибами чугунных решеток и красотой мансардных балкончиков и ставшие оттого неуловимо одинаковыми. Выставляющие кичливые фасады, благоразумно прикрывающие коваными воротами арки во дворики.

Суетливые, вечно спешащие по утрам клерки. Опаздывающие на работу служащие, кутающиеся в воротники, сморкающиеся на брусчатку, машущие рукой в надежде остановить мобиль, рокочущий и харкающий в низкое от смога небо сизым паром. И конечно же морпехи, выпущенные под предлогом «обеспечения предпраздничного порядка» из элитных казарм. Важно вышагивающие и победоносно поглядывающие на идущих с рынка экономок. Сухопутные крысы, вооруженные карабинами.

Роберт смачно сплюнул и перевел взгляд туда, где, едва ли не доставая до тяжелых облаков, высилась Хрустальная Башня. Словно божий перст указывала она дорогу Роберту, блестела стеклом в редких лучах солнца. Манила, ждала, внушала веру.

За окном, внизу, звякнуло и загрохотало. Скрипя и покачиваясь, из-за поворота появился трамвай, пропрыгал вдоль улицы и исчез за углом. Роберт вновь посмотрел на Башню, но видение исчезло. Порыв ветра затянул брешь в облаках, свет на ее стенах померк, и теперь вокзал для дирижаблей уже не казался перстом судьбы, а выглядел всего лишь соляным столбом, на который черным вороном уселся цеппелин.

В дверь постучали.

— Не заперто, — бросил Роберт.

— Господин О'Нил, господин Шульц ожидает вас в кабинете, — раздался голос вошедшего, липкий от вежливости.

— Скажите, я сейчас буду.

— Вас проводить? — замешкались на пороге.

— Нет, — отрезал Роберт. Подождал, пока дверь закроется. Постоял в раздумье над початой бутылкой. Повертел в руках записку, цокнул. Смял клочок бумаги, щелчком отправил его в угол, накинул пиджак и вышел.

* * *

Лифт пшикнул пневмоцилиндрами, скрипнул пружинами тормозов и остановился. Отодвинув золоченую решетку двери, Роберт сделал шаг и оказался в холле верхнего этажа.

Два негра заворочались в креслах светлой кожи. Тот, что помоложе, отложил газету и поспешил навстречу Роберту:

— Доброе утро, господин О'Нил! Меня зовут Джимми.

— Ага, — так и не подав руки, согласился Роберт и огляделся. В прихожей стало гораздо просторнее. Исчез бар орехового дерева, появились зеркала. На новых обоях, зелень с золотом, темнели кое-где прямоугольники гравюр — морские баталии и грудастые нимфы в объятиях кальмаров.

Джимми поиграл желваками и сжал ладонь в кулак.

— Я доложу господину Шульцу, что вы прибыли, — сухо сказал он и скрылся за массивной дубовой дверью, ведущей в кабинет.

Роберт заложил руки за спину и принялся разглядывать картинку, висевшую в простенке меж окон. Серой громадой резал волну броненосец. Стволы пушек дымились, а у самого горизонта угадывался рвущийся в небо фонтан. В углу замысловато перевивались литеры: «Р.Ф.»

— Любите художников, господин? — прошелестели из кресла.

Одетый в твид негр блестел запонками, водя лезвием ножа по ладони.

— А я что-то галсами не догоняю, теперь в Семью берут и обезьян? — выставил подбородок Роберт и улыбнулся в покрытую шрамами рожу.

Негр медленно отложил нож и так же медленно начал подниматься. Словно дерево из волшебного боба, он поднимался и поднимался, уходя под потолок, расправляя плечи, заслоняя свет из окна.

Роберт не стал дожидаться, пока голова негра окажется в стране великанов. Коротко, без замаха ударил в живот и, когда вспаханное шрамами лицо оказалось поблизости, с чувством приложил правой, метя в висок.

Негр пошатнулся, помотал головой и утробно, по-звериному, рыкнул. Роберт с грустью вспомнил ореховый бар с такими удобными тяжелыми бутылками и потянулся за револьвером.

— А ты все такой же дикий! — хохотнули рядом.

На пороге кабинета, привалившись к косяку и заложив большие пальцы в кармашки жилета, стоял Бенедикт Шульц. Время добавило Шульцу лишних фунтов. Глаза, впрочем, не изменились — серые и насмешливые, они смотрели на Роберта дулами крупнокалиберных пулеметов.

— А ты, я гляжу, уже не такой и гибкий! — улыбнулся Роберт, не выпуская из поля зрения черного громилу. Тот отер наливающийся кровью глаз и замер, словно пес, ожидающий команды.

Короткие пальцы перестали барабанить по солидному животу — Шульц распахнул объятия:

— Бобби, старина, сколько лет! Добро пожаловать домой!

— Восемь, Бенни, восемь, — похлопал его по спине Роберт.

— Ну, проходи, проходи, — замахал рукой Шульц и повернулся к негру: — Крокус, ты еще здесь? — Тот выпрямился, совершенно бесстрастный. — Наши друзья тебя уже, наверное, заждались, — добавил Шульц, пропуская мимо себя Боба.

Крокус молча подхватил нож со стола, кивнул Шульцу и нажал кнопку вызова лифта.

* * *

Кабинет тоже выглядел иначе, чем при старом кэпе. От массивной мебели остались лишь стол да украшенное резьбой кресло — символ власти в Семье. Почти всю стену занимала карта города, пестрящая значками и крестиками. Стены оделись в излюбленный Шульцем зелено-золотой, а коллекцию холодного оружия сменили стеллажи с книгами. Тумбу, на которой много лет назад красовалась миниатюрная копия броненосца «Адмирал Уильям Ф. Стабб», теперь занимал пузатый и блестящий граммофон. Аккуратной стопкой высились пластинки в черно-белых конвертах. В углу кабинета булькала вода в овальном аквариуме. Какие-то полосатые рыбы шевелили длинными тонкими усиками и пучили глаза на гостя. Впрочем, глобус остался на месте. Роберт погладил земной шар, надавил на кнопку и откинул северное полушарие в сторону.

— Не возражаешь?

— Нет, конечно, — срезал кончик сигары Бенедикт, устраиваясь в кресле.

— Тебе плеснуть?

— Теперь я не пью до обеда, Бобби, — улыбнулся Шульц, — берегу здоровье.

Роберт ухмыльнулся, но промолчал. Налил себе виски в стакан и сел напротив. Теперь его отделял от Шульца лишь стол с витыми, в форме раковин, ножками и отполированной до блеска столешницей. Да еще, пожалуй, восемь прошедших лет.

— Тогда твое здоровье, Бенни! — пригубил Роберт.

— Кстати, у меня есть для тебя подарок, — Шульц выдвинул из стола прямоугольный ящик сродни полицейской картотеке и зашуршал бумагами. — Вот, — выдернул нужную карточку и положил перед Робертом.

Боб пробежал глазами по строчкам и удивленно вскинул бровь:

— Он еще жив?

— Я думал, тебе будет приятно сделать это самому.

— Брехня! — буркнул голос.

— Что? — не расслышал Шульц.

— Я говорю, — Роберт положил карточку во внутренний карман пиджака, — отличный подарок, Бенни.

— Рад, что тебе понравилось, — Шульц кивнул, стряхнул пепел в чайное блюдце. — Ну, рассказывай.

Роберт чуть не поперхнулся смехом.

— Я? Это ты мне расскажи, Бенни! Какого черта тут происходит? Черные в боцманах, сиамские слова в Семье, а ты не пьешь до обеда и любуешься рыбками! И самый главный вопрос, — сделал паузу Роберт, — почему ты ждал так долго, Бенни?

— А почему ты стал бегать, Бобби? — прищурился Шульц. — Четыре побега! Четыре! По пятерке сверху за каждый! Ты думаешь, тебя можно было выкупить с таким сроком?

Роберт нахмурился. Шульц молча поднялся и поставил на стол бутылку и еще один стакан.

— Я отмахал кайлом за всех нас, — зло начал Роберт. — Молча, не сказав ни слова каракатицам. Жрал рыбную выварку и глотал пыль, пока ты поднимался на верхний этаж.

— Бобби, не кипятись, — примирительно сказал Шульц. Налил себе и добавил Роберту. — Я плохо тебя встретил? — Роберт молчал. — Бунт — очень дорогое удовольствие, Боб. Очень.

— Скажи напрямую, Гибкий, чего ты хочешь?

На секунду наступила тишина. Их взгляды столкнулись, как биллиардные шары. В эту же секунду обоим стало понятно, что встречи старых друзей не получилось.

— Я почти отвык от тебя, Ирландец, — делано улыбнулся Шульц. — Времена изменились, мы уже не ведем дела так, как раньше. Перчатки стали более… — он пожевал губами, подбирая слово.

— Медузными, — процедил Роберт.

— Деликатными, — уточнил Шульц.

— Значит, у твоих новых мальчиков кишка тонка и ты решил вытянуть с каторги меня, так? — В ушах Роберта застрекотали с вышек пристрелянные по вехам станковые пулеметы. Зашлепал по баракам свинец.

— Это серьезное дело, Боб, — развел руками Шульц. — Другой с ним не справится.

— Не надо мне фонтанить, Бенни. Я не актриска, а ты не энсин, — пригладил бороду Роберт. — Просто скажи, почему именно я.

Шульц откинулся в кресле и раскурил потухшую сигару:

— Ты помнишь свое последнее дело, Бобби? То, на которое я послал тебя с Ушлым Питсом?

Роберт поморщился. Его всегда раздражала привычка Шульца задавать риторические вопросы. Дело было на редкость простое: остановить у входа в Пуэбло-Сиам курьера Дядюшки Спасибо и забрать груз. Охранники даже стволы не успели достать, как все было уже кончено, — резная шкатулка из красного дерева легла в саквояж Роберта.

Ну а потом в кровавом прямоугольнике окна затрепетала линялая штора.

— Это когда мы ждали на той квартире твоего человека, а заявились каракатицы? — не удержался, съязвил Роберт.

Теперь настал черед Шульца кривиться:

— Бобби, того парня взяли по дороге. Прижали — он и дал течь. Как только его выпустили, мы сразу приладили к нему цементный якорь, — Шульц сильно щелкнул по сигаре. Пепел разлетелся в разные стороны. — Так вот, — продолжил Шульц, помедлив, — сиамский ларец я так и не получил.

Роберт даже не помнил, когда в последний раз был так удивлен:

— Подожди, подожди, Гибкий! Ты хочешь сказать, что Питс оставил коробочку себе и до сих пор расходует воздух? — Шульц кивнул. — Только не говори, что все ради того, чтобы сделать мне приятно! Ай да Питс, ай да ушлая сволочь!

Шульц терпеливо выждал, пока веселье Ирландца сойдет на нет.

— Эта, как ты верно подметил, ушлая сволочь, — с расстановкой произнес он, — скинула мой ларец в Новую бухту, как только запахло жареным. Все эти годы мы пытаемся поднять его со дна! И не только мы, Бобби. Сиамцы как-то пронюхали об этом.

— Не удивлюсь, если Питс работает на две кормушки, — улыбнулся Роберт.

— Все возможно, — пожал плечами Шульц. — Но Джеки очень убедителен. Он даже вшил себе жабры для поисков. Настолько убедителен, что тянет кита за хвост уже восемь лет, — Шульц с силой вколотил окурок в раззявленную пасть пепельницы-кашалота.

— Значит, ты хочешь ларец, — задумался Роберт. — Но ведь я не водолаз.

— У водолазов ни черта не вышло, — потряс головой Шульц. — Течение Баллены снесло шкатулку на глубину. Эти чванливые офицеры-подводники не очень-то идут на сделки! Я отдал уйму денег и смог ангажировать только одного забулдыгу, да и то на мелководье.

Роберт отметил про себя новое слово в лексиконе Гибкого и осклабился:

— А мое здоровье стоит меньше?

— Твое здоровье принадлежит рудникам, — парировал Шульц, но, увидев, как сузились зрачки Боба, поспешил закончить: — Бобби, тебе же сам черт не брат! Никто, кроме тебя, не справится!

Роберт допил виски, аккуратно поставил стакан на стол.

За огромным, чуть ли не во всю стену окном кабинета город уже проснулся и ритмично задышал. Серое небо навалилось, нанизалось на гарпуны шпилей и флюгеров, придавило пар и гомон к брусчатке улицы.

— Бенни, я решил выйти из Семьи, — Роберт не смотрел на Шульца, но сразу почувствовал его цепкое внимание. — Если я возьмусь — ты поможешь мне убраться с острова. И давай без нюансов, Бенни, — перехватил знакомый взгляд Роберт. — Убраться, сев на цеппелин, здоровым и при деньгах.

— Это будет сложно, Боб, — на стол лег свежий номер «Кетополиса для всех». — На последней странице.

«Разыскивается!» — кричал жирным шрифтом заголовок.

Тренькнул, задребезжал телефон.

— У аппарата, — буркнул в трубку Шульц.

«…Роберт Дикий Ирландец О'Нил. Возраст — тридцать семь лет. Вес — двести фунтов. Рост — пять футов десять дюймов. Волосы светлые, глаза зеленые. Возможно, носит бороду. Особые приметы — две серебряные коронки на нижней челюсти, Y-образный шрам на груди…»

— Если антиквар сейчас в городе, то куда ему подъехать? — спросил Шульц, помолчал и нажал на рычаг.

«…и два шрама от пулевых ранений на дюйм и три ниже левой лопатки. Всех имеющих информацию о местонахождении Роберта О'Нила…»

— Джимми! — зычно гаркнул Шульц. — Джимми! — Дверь вежливо скрипнула. — Найди потрошилу Дэнни и дуйте в порт к кротам, к головной конторе. Можешь взять мой «астин».

— Зоркого Дэнни? — на всякий случай переспросил молодой негр, за что получил такой взгляд, что вылетел из кабинета как ошпаренный.

Шульц помассировал переносицу, медленно приходя в себя.

— Вода, — опустил газету Роберт. — По таким особым приметам меня могут опознать только девки.

— Ты, кстати, зря дал им денег, — ухмыльнулся Шульц.

— Это были твои деньги, — пожал плечами Роберт. — Ну, так что, по рукам?

— Бобби, ты всерьез решил выйти из Семьи?

Ирландец на секунду задумался. Сейчас из окна кабинета Хрустальная Башня уже не казалась соляной колонной.

— Да, Бенни. Я хочу домой.

— Хорошо, — протянул руку Шульц. — Утром ты получишь пять тысяч крон, чистые документы и билет на дирижабль. После того, как принесешь мне сиамский ларец. Тебе что-нибудь нужно?

— Да, кое-какие инструменты. Но для начала — цирюльника, — ответил Роберт, пожимая ладонь. — А там, как разберусь, позвоню.

* * *

Через полтора часа из дверей отеля «Королевская перчатка» вышел священник. Швейцар подождал, пока святой отец закурит сигару, и услужливо подал ему желтый саквояж. Священник подбросил мелкую монетку, едва не попав в лицо швейцару, огладил черную бородку клинышком, поправил шляпу и зашагал вразвалочку вверх по Конторской улице.

* * *

Дом, в котором обитал Джеки Питс, более всего походил на пробку, но пробкой себя явно не ощущал. Хоть и затыкал брешь между массивными зданиями — гордо посматривал на соседей окнами пятого этажа и поблескивал латунью на фасаде: «Жилье от Шаговица».

Когда-то на месте этого незатейливо сложенного из ракушечника дома стояла скромная цирюльня господина Шаговица. Судя по тому, что теперь огромные медные ножницы висели на здании слева, рядом со змеей, душащей кубок, и вычурной вывеской «Чай, кофе и другие колониальные товары», дела у господина Шаговица за последние восемь лет пошли в гору. Справа же от ракушечной пробки, за солидной, в три кирпича, кладкой артели «Питек и К°», приглушенно грохотали станки, денно и нощно штампующие пуговицы для мундиров морских пехотинцев Его Королевского Величества.

Роберт еще раз сверил адрес — так и есть: окна выбранной Питсом квартиры выходили на крыши соседних домов.

— Бегущий по черепичному скату священник с кольтом в одной руке и желтым саквояжем в другой — должно быть, презабавнейшее зрелище, — мечтательно сказал голос. — Кстати, Бобби, а чем ты будешь придерживать подол сутаны, а?

Роберт скрипнул зубами и с надеждой посмотрел на вывеску магазина.

— Не думаю, чтобы там продавали выпивку, — иронично заметил голос. — Давай лучше работать.

Спорить Роберт не стал. По привычке оглядел улицу.

В этот предобеденный час она была донельзя спокойной. Пока Роберт изучал доходный дом господина Шаговица, мимо угрюмо протопал лишь мальчик с нераспроданной пачкой газет, да мелькнул вдалеке таксомотор, пробирающийся окраинами в сторону Горелой Слободы. На перекрестке, ярдах в трехстах, синели мундиры морских пехотинцев.

Роберт отшвырнул сигару и направился к дому.

Дверь в парадное, к удивлению, оказалась не заперта. Видимо, господин Шаговиц не дорожил благополучием квартиросъемщиков и сэкономил на консьерже. Даже автоматона на входе не было. Миновав не отличающийся чистотой крохотный вестибюль, Роберт вынул из саквояжа револьвер, взвел курок и не спеша поднялся по лестнице на пятый этаж.

Бережливости старого цирюльника не было предела — дверь в апартаменты Питса скорее навевала мысли о печной заслонке, чем о надежном заслоне от непрошеных гостей.

Роберт деликатно постучал рукояткой «фронтира».

В прихожей заскрипели сгорбленные морским климатом половицы, и женский голос робко поинтересовался:

— Кто там?

— Меня зовут отец Орви. Я к господину Питсу, — подсказал голос.

— Ага, — согласился Роберт. Примерился и грохнул ногой по двери в районе замка. Под хруст вырванной из косяка накладки Ирландец ввалился в прихожую.

Встать опрокинутая ударом барышня не успела. Роберт выронил саквояж, резко вздернул ее на ноги, прижал к себе, и, заткнув ладонью рот, поволок по комнатам.

Комнат было три, и Питса в них не было.

* * *

— Значит, так, — сказал Роберт спустя полчаса. — Девок я бить не люблю. Но еще больше я не люблю, когда они визжат. Ты меня поняла?

Привязанная к стулу дамочка быстро закивала.

— Сейчас я выну кляп, и мы с тобой мирно, без крика, поговорим. Хорошо?

Барышня промычала что-то невнятное и для надежности кивнула еще раз. Роберт ослабил узел и вынул полотенце из ее рта. Девушка сморгнула слезы и облизала пересохшие губы. Уткнулась взглядом в плисовую юбку.

— Тебя как звать? — Роберт ткнул мушкой ей в подбородок, слегка надавил вверх.

— Хлоя, — прошептала девушка.

— Вот что я тебе скажу, Хло, — Роберт поставил напротив стул и сел. — Пока я переворачивал верх дном ваше с Питсом гнездышко, ты держалась молодцом. И если ответишь на все мои вопросы, мы расстанемся друзьями. Ну а если нет, — он многозначительно качнул стволом влево.

Хлоя испуганно посмотрела на желтый саквояж, из которого недавно этот священник с замашками бандита доставал аккуратно нарезанные куски тонкого троса. Она, наверное, вспомнила, как что-то внутри саквояжа звякало металлом о металл: губы задрожали, по щекам снова покатились слезы. Хлоя тихонечко заскулила.

— Сволочь, — буркнул голос. — Ей, наверное, и шестнадцати нет!

— Заткнись, я на работе, — буркнул в ответ Ирландец.

Девушка тут же шмыгнула носом и закусила губу.

— Мне нужен Питс, — как можно дружелюбнее произнес Роберт.

— Его… его нет, — ответила Хлоя. Поняла, что сморозила глупость, и затараторила. — Отче, отче, его правда нет, с самого утра! Я живу у него всего пару месяцев, он все время куда-то уходит, приходит ночью, когда я уже сплю, или под утро. Он ничего не говорит мне, отче, я знать не знаю, чем он занимается. Он только иногда велит мне сходить на телеграф, отправить пневмопочту, позвонить куда-нибудь, сказать какой-нибудь бред, и все. Отпустите меня, отче, ради всего святого, я никогда, никогда и никому не скажу ничего о вас, о том, что вы приходили к Джеки, что привязали меня…

— Тише, тише, Хло, не мороси! — поморщился Роберт. — Давай-ка лучше напрягись и вспомни, о чем говорил Питс накануне, куда собирался. Может, случилось что недавно, а?

Хлоя замолчала, задумалась.

— Ну, я не знаю, святой отец… У Джеки недавно появился черный мобиль, плохонький, правда, без верха и стекол. Даже ветрового нет… А еще у него длинная царапина по правой стороне…

— Да, не густо, — вздохнул Роберт и взял со стола саквояж, поставил под ноги.

— Постойте, отче, постойте! Я вспомнила! Джеки говорил вчера, что собирается в Горелую Слободу. Спрашивал, не привезти ли мне каких-нибудь лент к празднику!

— Ну вот, видишь, — потрепал ее по щеке Роберт, — как мы мило поговорили. И вот еще что. Скажи, Хло, не видела ли ты у Питса коробочки навроде сигарной? Резная такая, с рыбами и цветами по бокам? — Девушка помотала головой. — Жаль, — вздохнул Роберт и вдруг спросил: — А крест? Есть у Питса крест, Хло? Большой крест в круге, серебряный, не видела?

— Ваша правда, святой отец! — обрадовалась девушка. — Джеки его даже в ванной не снимает, говорит, он приносит удачу!

— Удачу, — повторил Роберт. Медленно поднялся и вставил на место кляп. Проверил узлы, затянул потуже.

Когда он начал рыться в саквояже, Хло зарыдала. Когда выудил оттуда длинный узкий нож — начала выть.

— Послушай меня, Хло, — Ирландец навис над девушкой, — и хорошенько запомни. Если ты обманула меня, если донесешь на меня каракатицам, я обязательно тебя найду. Обязательно, — поиграл бликами на лезвии Роберт и с силой вогнал нож в столешницу. — Не сможешь выдернуть и перепилить веревки на ногах, — надел шляпу Роберт, — открой окно и кричи. Там, за углом, мерзнут наши доблестные морские пехотинцы. И вот еще что, — обернулся он уже в дверном проеме, — если Питс объявится, передай привет от Дикого Ирландца. Всего хорошего, Хло, — закончил Роберт и сунул в зубы сигару.

* * *

Если и было место в Кетополисе, которое Роберт не любил больше прочих, то это была Горелая Слобода. Не такая пропитанная тошнотворным запахом тлена, как Стаббовы пристани, не такая утопающая в грязи, как рабочие кварталы, — напротив, все еще усиленно цепляющаяся за былое торговое величие, прикрывающая традициями свои трупные пятна.

Эту торговку в засаленном капоре Роберт ненавидел всем сердцем, которого у него не было. Именно здесь случилась та кровавая перестрелка с сиамцами, после которой Роберт очнулся сначала в подземелье, а потом в одной из залитых помоями подворотен Горелой Слободы. Очнулся и понял, что в груди у него наступила тишина.

Два битых часа кружил Роберт по кварталам Слободы и порядком продрог. Стылый бриз гнал сырость и запах прелых водорослей с Мертвого порта, залезал под одежду. Ко всему желудок настойчиво требовал пищи, а голос в голове изрядно утомил вопросами о том, что будет, если найти Питса уже после захода солнца, или как Ирландец собирается нырять в бухте Нового порта ночью.

Попавшаяся по пути «Мальвазия» была как нельзя кстати.

— А еще очень кстати, — напомнил голос, — что десять лет назад твоя команда эллинговала этот ресторан. Думаешь, тебя здесь забыли, Бобби?

— Будет повод отобедать задарма, — хмыкнул Роберт, чувствуя, как его распирает изнутри шальной азарт. Полюбовался осыпающейся вывеской, поправил небольшую кобуру под широким рукавом сутаны и открыл дверь.

Роберта не признали. Ни обслуга, ни пара потрепанных модников, хлебающих суп за столиком в дальнем углу. Нельзя сказать, что это сильно огорчило Ирландца, но нерастраченный кураж и отвратное местное виски добавили хмари и в без того не солнечное настроение. Чтобы не совсем уж бездарно потратить время, Роберт заказал палтуса под сыром и провел свой поздний обед, нахально улыбаясь в ответ на удивленные взгляды.

Однако кураж так и не пришел.

— Что-то ты приуныл, — заметил голос, когда Роберт, не оставив чаевых и от души хлопнув дверью, вышел из «Мальвазии».

Небо затянуло низкими сизыми облаками. Если днем то и дело солнце пробивалось через прорехи, то теперь казалось, что облакам нет ни конца, ни края.

— Уныние — один из смертных грехов, — перешагнул через лужу Роберт. Когда-то добротная брусчатка с годами покрылась оспинами ям и теперь требовала пристального внимания.

— Забавно слышать это от тебя, — в голосе мелькнули ехидные нотки. — Ты особо-то к сутане не привыкай, Бобби. Глянь-ка лучше туда.

В конце кривого переулка, зажатого между высокими заборами двух соседних домов, что-то темнело. Роберт пригляделся и довольно прицокнул — из-за угла торчала «корма» мобиля.

По правому борту черного корпуса белела длинная широкая царапина. Каучуковые шины, обтягивающие колеса с чуть ржавыми спицами, уже поистерлись. Из прорех кожаных сидений кое-где торчал конский волос. Роберт положил руку на деревянный капот — мотор заглушили уже давно. Ирландец подмигнул электрическим фарам и, насвистывая рил «Мальчик, который побрил отца», пошел осматривать ближайшие дома.

Начал Роберт с того, что поменьше.

Темные окна, кое-где выбитые стекла, а также заколоченные крест-накрест дверь и ставни первого этажа объяснялись просто — развалину выставили на торги. О чем и возвещала деревянная табличка, прикрученная проволокой к калитке ограды. Роберт послонялся по дворику, обошел кругом, так и не найдя черного хода, и даже подергал темные от времени, но еще крепкие дубовые доски. Дом казался безжизненным, словно склеп, и таким же молчаливым.

Зато его сосед, выглядевший гигантским вкопанным в землю утюгом, наполнял округу странными звуками. Больше всего они напоминали стрекот свихнувшихся цикад, если бы тем выдали по маленькому мушкелю и заставили конопатить всю китобойную флотилию Кето. Семифутовый глухой забор отрезал здоровый ломоть земли под подворье. Над ним робко торчали кончики крыш каких-то построек и чинно возвышался двухэтажный амбар. Сам дом был тоже двухэтажным: добротный каменный низ, забранный ставнями, и украшенный резными наличниками верх.

Роберт остановился напротив широкого каменного крыльца. Лестница на две ступени с ажурными перилами упиралась в окованную дверь, массивную и внушающую уважение, несмотря на возраст. Старая вывеска же настолько была потрепана временем, что ничего, кроме «…ского дома», Роберт не разобрал. Ниже, почти над входом, желтел латунью прямоугольник.

Но прочитать надпись Роберту не дали.

— Святой отец, — раздалось из-за спины, — я видал, вы домом интересуетесь?

Роберт медленно повернулся и растянул губы в улыбке:

— Простите, что?

Сухонький старичок топтался на пороге галантерейной лавки и ежился на ветру.

— Я говорю, дом прикупить решили, святой отец? — махнул он рукой в сторону заброшенной халупы и спохватился: — Да что же это мы на холоде-то стоим! Вы заходите, заходите, святой отец, — гостеприимно распахнул он двери в магазин. Внутри звякнул колокольчик, а из купеческого дома раздались приглушенные женские голоса. Они пели что-то медленное и печальное.

Роберт оглянулся, ухватив с латуни «Лидия Ван-дер-Ваальс. Модистка», и зашел в галантерею.

Старичок уже стоял за прилавком в окружении стеллажей с нехитрым товаром: тускло блестели запонки и заколки, ворохом лежали бусы и браслеты из фальшивого жемчуга, спящими змеями таились ремни. С длинной балки под самым потолком летучими мышами свисали в меру пыльные зонтики, пучками сохнущих трав — ленты, платки, шали и галстуки-бабочки. Отдельную полку занимали богемные обитатели: театральные бинокли и веера. Среди всего этого изобилия одиноким рулоном грустил в углу неизвестно как оказавшийся здесь ковер.

— Так, значит, решили у нас поселиться, святой отец, — обрадовался как давнишнему знакомому старик. — Вот так славно! Завсегда приятно иметь такого доброго соседа!

— Я присматриваю место для новой церкви, — сказал Роберт, привалившись к прилавку так, чтобы можно было спокойно разглядеть дом модистки.

— Это замечательно, замечательно! — потер ладони старик. — Горелой Слободе сейчас, как никогда, не хватает духовности. Сюда, как мух на… — старик замешкался, — мед, тянет всех этих бездельников и пропойц, жуликов и актрисок! А эти уродцы, пихающие в Богом данное тело железки и прочий мусор? Тьфу!

— И среди моей паствы есть такие заблудшие овцы. Один, например, вшил себе жабры, — скорбно произнес Роберт, разглядывая окна второго этажа. Ставен на них не было, и если с забора перепрыгнуть на широкий откос…

— А ведь я еще помню времена, — начал старик, но вдруг хохотнул и хлопнул в ладоши. — Послушайте, святой отец, это же редкая удача! Возвести оплот веры рядом с этим, — он кивнул в окно, — рассадником было бы как нельзя кстати! Уверяю вас, хозяева, узнав, что способствуют богоугодному делу, наверняка скинут цену. Уж я похлопочу, — подмигнул галантерейщик.

— Церковь напротив модистки?

— Модистки! — всплеснул руками старик. — Поверьте мне, святой отец, я не первый год держу здесь лавку, — наклонился он поближе к Роберту и зашептал: — Шальная Лидия кроит и шьет не только одежду.

— Вивисекция? — вкинул бровь Роберт. — А куда смотрят власти?

— Ну, — замялся торговец, — если говорить по чести, от Лидии пользы больше, чем вреда. С железками она редко балует, так, все больше морскими дарами обходится. Кому рожу подтянуть, кому горло поправить, — старик стушевался, увидев, как священник нахмурился, стиснул зубы. — Да и жаль ее, — попытался оправдаться галантерейщик. — Младенец у нее пропал, она умом и повредилась.

Роберт смотрел в окно и последнюю фразу толком не расслышал. Дверь в доме модистки отворилась. На пороге, чадя дымом, мелькнул механический дворецкий, и по ступенькам спустился сиамец. Остановился, осматриваясь. Поднял воротник мышиного пальто, натянул поглубже котелок. Его опухшее лицо и нетвердая походка говорили о пристрастии к алкоголю. Роберт не сразу понял, что странного было в этом человеке. Для сиамца он держался чересчур по-моряцки.

— Питс, — уверенно произнес голос.

— Быть того не может, — прошептал Роберт.

— Точно вам говорю, тронулась умом! Лет пятнадцать уж как! — заверил старик, радуясь, что разговор можно продолжить. — Святой отец, а не желаете приобрести чего к празднику? У меня лучшие цены в слободе.

Между тем сиамец свернул в переулок, где мобиль Питса ждал своего хозяина.

— Это Ушлый, Бобби! Чтоб мне поперхнуться! — задорно гаркнул голос.

Роберт рванул на улицу. Вдогонку ему неслось:

— Святой отец, святой отец! Ну как насчет домика-то?

Сиамец уже открыл дверцу мобиля, когда его окликнули:

— Простите, линг-суэ, вы не подвезете меня до Собора?

— Я бы с удовольствием, почтенный, — сиамец с натугой улыбнулся, — но мне с вами не по курсу, отец.

— Ну нет, так нет, линг-суэ, — сверкнул серебряными зубами Роберт.

Сиамец успел только дернуться — удар опрокинул его на землю. Роберт приложил еще для порядка ботинком в висок, и только тогда присел над телом, прошелся по карманам. Айвер-джонсовский шестизарядный «смоукер» с варварски подпиленным дулом и двумя траченными патронами, часы, бумажник. Роберт ссыпал улов в саквояж и полез сиамцу за пазуху. Пальцы почему-то дрожали.

Они дрожали, пока не наткнулись на длинную витую цепочку. Роберт сжал ее в кулаке, рванул на себя.

Из-за пазухи выскочил крест, задергался, закачался как повешенный. Массивный, серебряный, делящий круг на четверти. Фамильный крест О'Нил.

— Эх, Джеки, Джеки, — пробормотал Роберт, устраивая связанного Питса на заднем сиденье. — Назвался сиамцем, учи язык. — Роберт сел за руль и завел мотор.

Первый раз в жизни Дикий Ирландец вспомнил добрым словом узкоглазого. Пять лет назад старый, вечно кашляющий от рудной пыли, Нгао Па объяснил ему, что самый простой способ вытянуть сиамца на драку — это назвать его обезьяньей подстилкой.

* * *

— Мда, — вздохнул галантерейщик и взъерошил седую шевелюру, — какой покупатель ушел. А ведь я бы сговорился, да. Сговорился. И цену бы достойную подобрал. Надо же. Может, заглянет еще? Уж я б тогда его так запросто не выпустил.

Расстроенный монолог оборвал шум мотора. Из подворотни выскочил на всех парах черный мобиль и резко затормозил у лавки. Давешний священник ловко спрыгнул на брусчатку и звякнул дверным колокольчиком.

— Святой отец, вы вернулись, — развел руками старик. — Я знал, что вы вернетесь! — улыбнулся он.

— Сколько? — ткнул в ковер священник.

— О, а это ваш друг? — кивнул в окошко старик на сиамца в сером. Тот спал, привалившись к спинке сиденья, котелок его съехал набок, закрывая половину лица.

— Это мой прихожанин, — улыбнулся священник. — Я искал его, дабы наставить на путь истинный. Так сколько?

— Ну, это ручная работа, — пожал плечами торговец. — Заморская штучка. Сейчас таких уже не делают.

Священник поморщился и бросил на прилавок стокроновую ассигнацию:

— Хватит?

Деньги исчезли с крейсерской скоростью.

— Отличный ковер, отличный, святой отец, — протянул рулон старик. — Большой, теплый! А какой рисунок!

— Не сомневаюсь, — священник взвалил на плечо сверток и шагнул к двери.

— Святой отец, а как же домик-то? Брать будете? — засеменил галантерейщик следом и выбежал на улицу.

— Ага, — ответил священник.

Мобиль взревел, обдав старика паром, на полном ходу вошел в поворот и скрылся.

* * *

Полчаса понадобилось Роберту, чтобы отогнать мобиль Питса подальше, почти до Плетельни. Полтора, чтобы вернуться в занюханную гостиницу на улице Второго Прикосновения.

Правда, по пути он все же не удержался, зашел в магазин за киностудией сменить порядком натерший кадык белый воротничок на галстук-самовяз, а черную сутану — на серый костюм в карандашную полоску, чем немало удивил продавца. Но когда вместо короткого сюртука Роберт запросил мешковатый сак, прекрасно скрывающий нагрудную кобуру, торговец начал вежливо улыбаться. Черное честерфильдское пальто и черный же дерби Роберт покупал уже со скидкой.

Джеки Питс тоже не терял времени даром. Он успел выбраться из ковра и гусеницей одолеть расстояние от ванной до середины прихожей.

— И что ты собирался делать, Джеки? — поинтересовался Роберт, запирая за собой дверь. — Мычать в надежде, что этот пьяный сброд вызовет каракатиц? — Питс обессиленно зарычал. Роберт взял его за ноги и поволок в комнату. — Ну неужели ты решил уйти, так и не поговорив со старым другом? — Роберт прикрутил посиневшие кисти Питса к спинке стула, пропустил конец веревки под сиденьем и накинул петлю на ноги. — А ведь я скучал, — Роберт сел напротив и откупорил виски. — Очень скучал. Можно сказать, — из желтого саквояжа появились молоток и кусачки, — готовился к встрече.

Питс перестал пыхтеть, уставился на стол, на котором поблескивали инструменты. Теперь к ним присоединились пузатая колба и стеклянная пипетка.

— Серная. Концентрированная, — подтвердил Роберт.

Питс побледнел так, что его кожа стала цвета рыбьей желчи, и зло глянул на Ирландца глазами-щелочками.

Роберт отхлебнул из бутылки, прочистил горло и начал:

— Ситуация непростая, Джеки. Шульцу нужен сиамский ларец. И он нужен ему к утру. Это с одной стороны. С другой — я уже восемь лет мечтаю вышибить тебе мозги. — Питс снова засопел, шумно раздувая свои новые ноздри. — Мы могли бы провернуть это дельце, Джеки, и, возможно, ты бы и дальше коптил небо. Но я потратил слишком много времени, пока ты занимался своей внешностью. Скоро совсем стемнеет, — Роберт щелкнул крышкой хронометра, — и теперь у меня к тебе только один вопрос. Как ты собираешься ночью достать со дна ларчик?

Питс промычал короткую фразу.

— Повтори-ка, — Роберт вытащил кляп, но далеко убирать не стал.

— Я покажу тебе, где он, Бобби, — просипел Питс.

— Конечно, покажешь, конечно, — Ирландец взял в руки кусачки и проверил ногтем заточку. — И покажешь не так, как показывал Шульцу. Вот только что в этом проку? Или у тебя есть лодка, глубинное оборудование?

— Я могу достать его сам, — немного помолчав, ответил Питс.

Роберт прицокнул и выдернул из кобуры револьвер.

— Так и знал, что попусту теряю время. Конечно, ты и это можешь, Ушлый! Вот только я не собираюсь провести остаток ночи, бегая за тобой по Кето. Жаль, — Роберт сдавил пухлые желтые щеки и вставил дуло Питсу в рот. — Бенни очень огорчится, узнав, что мы не нашли шкатулку. Да и я, — хрустнул взводным механизмом Роберт, — в общем-то, тоже расстроен.

Палец медленно начал давить на спуск.

— Ы-ы-ы! — заголосил Питс.

— Что? — Ирландец вытащил ствол.

— Мы шможем ее доштать, Бобби! Шможем доштать шкатулку к утру! — Роберт ослабил хватку. — Я, я не бросил ларец за борт. Я привязал его к цепи фарватерного буя, а потом, когда все уштилилось, вернулся.

— Врешь, — прищурился Роберт.

— А по-моему, он не врет.

— Я думаю — вода все это, — с сомнением ответил Боб.

Питс сглотнул и выдохнул:

— Шкатулка в «Мечте моряка».

— Что? Ты хочешь сказать, что схоронил ее в портовом борделе? — усмехнулся Роберт.

— Да, там, в синей комнате у Марты есть комод. В его задней стенке тайник. Одно время я жил с ней и хранил в нем бобы.

Страх поутих, и последние слова Питс говорил медленно, будто через силу.

— Только такой барбюн, как ты, Джеки, мог так обгальюниться. Ты думаешь, шкатулка все еще там?

— Марта не знала о тайнике. Давай проверим. Что ты теряешь?

— Да, — поддержал Ушлого голос, — а что мы теряем?

Роберт посмотрел на свое отражение в оконном стекле. На Кето навалилась ночь.

На улице неслаженный хор затянул что-то ухарское. Рабочие, которых на Втором Прикосновении было уже больше, чем клерков, разминались перед завтрашним праздником. В хмельное многоголосие иногда вклинивалось грохотание фейерверков, доносившееся из Пуэбло-Сиама.

Роберт снова посмотрел на часы — терять и вправду было особо нечего.

— Ладно, Джеки. Давай попробуем. Но учти, если там пусто или ты попытаешься сорваться — я тебя на линьки пущу. — Ирландец вложил кольт в кобуру, не спеша достал из саквояжа пружинный риггингнайф. Срезал веревки и, глядя на Питса, елозящего посиневшими кистями между колен, спросил: — Кстати, Ушлый, а правду морзянят, что ты себе жабры вшил? — Питс хмуро кивнул. — А куда? — Роберт оттопырил ворот заляпанной бурым рубашки.

— В спину, под лопатки.

— Под лопатки, — недобро протянул Ирландец. — Если твои жабры захотят оторваться от меня хотя бы на два ярда, я в них свинца насыплю. Чтоб нырялось глубже. Понял?

Питс промолчал.

* * *

Воздух в кабаке был тяжелый, дымный и кислый. Рваная мелодия заводного клавесина едва перекрывала стоящий гул. Призывно колыхая пышными юбками, по залу ходила пара дамочек. Они иногда останавливались у столиков, наклонялись и что-то шептали морякам, кивали в сторону широкой лестницы, ведущей на второй этаж.

Роберт оглядел завсегдатаев-выпивох, заприметил грузную фигуру в углу за стоящим особняком столиком. Он стоял под лестницей, торцом к стене, украшенной здоровыми, в рост, деревянными панелями. На одной из них очень натурально подмигивала большегрудая русалка. Роберт ткнул локтем Джеки и подошел к трактирщику:

— Эй, любезный!

Любезный перестал поучать официанта в задрипанном переднике и обмерил взглядом новых гостей:

— Желтомордых не обслуживаем.

Джеки облизал губы, засопел. Здоровяк за столиком под лестницей отставил кружку и смотрел трезво, внимательно. Роберт осклабился в ответ и продолжил:

— Мне нужна Марта.

— Ты плохо слышишь? Желтомордых мы не обслуживаем. Пусть твой приятель подождет на улице.

Разговор начал утомлять Роберта. Он резко вытянул руку в лицо трактирщику, зацепился за ямку под ухом, сжал челюсть, надавил на глазное яблоко.

— Не дергайся, — Роберт чуть потянул на себя, — и дверной пусть сидит ровно. Ну! — большой палец надавил сильнее. Трактирщик коротко махнул рукой. Вскочивший было здоровяк остановился, но за стол, однако ж, не сел.

— Мне нужна Марта из синей комнаты, — отчеканил Роберт.

— Да она, она уж почти год не работает! — заторопился трактирщик. Роберт чуть ослабил хватку. — Сейчас это комната Надин.

— Надин, так Надин, — Ирландец разжал пальцы и повернулся к лестнице. Дверной сверлил его взглядом, крутя желваками. — Идем, — Роберт толкнул Питса.

— Но она занята, — попытался остановить их трактирщик.

— А мы ненадолго, — бросил через плечо Роберт и, проходя мимо дверного, снова осклабился: — Даже не думай, мальчик. Калеки в твоем деле не нужны.

Роберт пропустил Питса вперед и, когда они оказались на втором этаже, вынул револьвер. Длинный коридор заканчивался большим окном, выходящим на море. Одна из стен была размалевана фривольными картинками, в другой выстроились палитрой прямоугольники дверей. Дальняя отворилась — из комнаты вывалился краснолицый, по виду клерк. Отер усики, нахлобучил котелок. На ходу полез в рукава добротного кашемирового редингота. И только тогда увидел сначала Питса, а потом дуло кольта.

— А с виду такой приличный господин, — укоризненно покачал головой Роберт. И загоготал, глядя, как стремительно бледнеет любитель прилипал. — Пшел!

Клерк пустил с места и кубарем скатился по лестнице. Внутри Роберта пружиной начало раскручиваться нехорошее, шальное веселье.

— Здесь, — хмуро сказал Питс, остановившись напротив окрашенной синей краской двери.

— Ума не приложу, Джеки, как бы я без тебя разобрался, — ухмыльнулся Роберт. Отступил на шаг и ударил ботинком по овальному глазу личинки. Дверь хлопнула, ударилась ручкой о стену и попыталась снова закрыться. Роберт подхватил под локоть Питса, толкнул ей навстречу. Подмигнул любопытной девушке, выглянувшей из соседнего номера, и навел револьвер на кровать:

— Лицом к стене!

Надин два раза просить не пришлось. Она взвизгнула, подхватила бирюзовую простыню, забилась в угол и уже там начала кутать в нее свои прелести. Мужчина не сдвинулся с места. Так же полулежал-полусидел на кровати, облокотившись на подушки. Лишь слегка повернул голову, одарив Боба стеклянным взглядом, да еще больше растянул приклеенную улыбку. В комнате остро пахло сомской дурью.

— Ты только глянь, Бобби, они и комод умудрились покрасить! — Питс погладил дерево, покрытое наростами синей масти. — Давай, подсоби!

— Справишься, — сплюнул Роберт. Взгляд заскользил по всем этим васильковым занавескам, аквамариновым обоям, кубовым коврикам и салфеточкам, повсеместно натыкаясь на затейливых рыбок. Даже потолок был расписан ими, и Ирландец почувствовал себя в аквариуме. Ему отчего-то вдруг вспомнились пучеглазые питомцы Шульца.

Питс уже выдернул из комода все ящики и завалил его задней стенкой кверху.

— Дай перо, Бобби!

— Может, и пушку тебе дать? — ухмыльнулся Роберт.

— Да тут нужно планку ковырнуть! — взорвался вдруг Питс. — На, сам погляди!

Смотреть Роберт не стал, бросил ему под ноги нож и прислушался. По лестнице грохотали чьи-то ботинки. Грохотали часто и много. Роберт убрал револьвер в кобуру, засунул руки в карманы расстегнутого пальто, щелкнул курком. Развернулся к двери, расправил плечи. Сзади хрустнула и скрипнула поддетая сталью доска. Топот разливался уже по коридору.

— Она здесь, Бобби, здесь! — сказал упавшим голосом Питс.

— Ага, — ответил Роберт. Глянул краем глаза на темную коробочку в левой руке Ушлого, на полоску стали в правой.

— Брось свинокол! — В комнату ввалилась троица. Знакомый уже дверной и дюжий детина в матросском бушлате, левый отворот которого что-то топорщило. Спереди приосанился холеный брюнет в темно-сером с отливом костюме. Его плащ свободно висел, переброшенный через согнутую руку. Вот только рука была длинновата и целила мимо Роберта, туда, где стоял Ушлый.

Девка в углу ойкнула и тихо сползла по стене на пол.

Питс бросать нож не торопился. Вместо этого — сдвинулся чуть в сторону, наполовину закрывшись Ирландцем.

— Я сказал, брось свинокол, узкоглазый, — повторил брюнет. Особый говор и смуглое остро очерченное лицо выдавали в нем корсиканца.

— Мы уже уходим, джентльмены, — медленно, с расстановкой сказал Роберт и улыбнулся.

— А ты бакена не попутал, прохожий? — подал голос здоровяк в бушлате и демонстративно заложил руку за пазуху.

Сзади засопел Питс.

— Я гляжу, ты здесь загребной, — кивнул Роберт на желтую перчатку корсиканца. — Скажи своей шавке, чтоб не тявкала. Мы уходим, — добавил он и медленно двинулся вперед.

Щеки брюнета вспыхнули. Рука с плащом чуть опустилась.

— Да ты вообще кто?

— Дикий Ирландец, — заглянул в глаза корсиканцу Роберт.

Тот прищурился, хотел что-то сказать, но его опередил громила в бушлате:

— Да он нам в уши дует, Винченцо! Ирландец не стал бы якшаться с узкоглазыми!

Под Питсом скрипнули доски пола.

— Черт! — выругался голос.

Ирландец успел отвести локтем лупар корсиканца и нажать на спуск. Два выстрела слились в один. Заверещала девка. Рухнул, хватая воздух, бугай, на него повалился Питс, глубже вгоняя нож под кадык. Роберт выдернул из кармана еще дымящийся револьвер. Влепил вторую пулю корсиканцу и парочку последних — пятящемуся к выходу дверному.

Роберт подобрал с пола брошенную шкатулку и дернул Пигса за ворот:

— Хватит по нему ерзать, валим! — Оглянулся на девку, рыкнул: — Закрой рот, дура!

Надин его не услышала. Она визжала что есть мочи, сидя на полу, раскачиваясь и не отводя взгляда от клиента. Тот все так же полулежал на кровати, пялился стеклянными глазами и улыбался. Пуля корсиканца снесла ему макушку, вымазав красным и серым аквамарин стен.

Питс поднялся на ноги и вытер руки о штаны:

— И что теперь делать? Это же были люди Шульца!

— Именно, Ушлый. Люди Шульца! Какого дьявола ты вскинулся? — Роберт отшвырнул опустевший «смоукер». Питс молчал. — Ладно, пошли. Думаю, в этом борделе героев больше не осталось.

Когда они спустились по лестнице, в зале их встретили тревожные взгляды и тишина. Хлопок двери за ними прозвучал выстрелом.

На улице уже зажгли газовые фонари. В их свете Питс выглядел выходцем из преисподней — опухшее лицо, заляпанная бурым рубашка, покрытые высохшей коркой руки.

Молча они прошли два дома и свернули в первую попавшуюся подворотню.

Азарт драки прошел, и что-то внутри Роберта заворочалось червяком, зазвенело тревожным колокольчиком, приглушенно, но настойчиво. Беспокоило. И уж точно не дыра в подкладе однобортного честерфилда, не пятна корсиканской крови на саке. Ирландец сунул шкатулку во внутренний карман пиджака и вдруг остановился. В груди стало тепло.

Когда они выходили из «Мечты моряка», трактирщика за стойкой не было.

— Джеки, в этом притоне есть телефон? — спросил Роберт.

Далекий резкий звук стал лучшим ответом. Звук, знакомый каждому в Кетополисе. Электрический ревун мобиля каракатиц. Что-то мокрое коснулось щеки Роберта. Из аспидного без звезд неба повалил большими хлопьями снег.

Первым бросился бежать Питс. Ноги сами понесли Роберта за ним. В голове было пусто, в ушах шумно. В груди расцветало горячим тепло. Спина Питса петляла, вздрагивала, подергивалась дымкой. Щурилась прорезями жабр из-под одежды.

Роберт моргнул, прогоняя видение, и подавился воздухом.

Воздух стал густым, плотным. Ноги вязли в нем, двигаясь все медленнее и медленнее. В нем запутались, зависли снежинки, вороньими крыльями замерли полы пальто. Воздух невидимой паутиной перегородил дорогу, не пускал дальше, прозрачным киселем обволок Роберта, заполнил уши, забил рот, ноздри, потек липкой струйкой в легкие. Роберт не смог переставить ногу и медленно начал опускаться лицом на мостовую. Из последних сил дернулся, подставляя под булыжники бок, а потом и спину, и начал тонуть. Он тонул долго. Снежные хлопья висели над ним и не думали опускаться, просто поворачивались нехотя вокруг своей оси, давая получше себя рассмотреть. Вдруг в небе появилась черная точка. Она темнела, росла, ширилась во все стороны. Надвинулась, навалилась прямо из глубокого неба совершенно черной, абсолютно черной громадиной. Роберт попытался закричать, вытолкнуть из легких студенистую массу, но не смог. В животе стало холодно, а в груди нестерпимо горячо. И воздух дрогнул. Колыхнулся, ударил по ушам, завибрировал тонкой пронзительной нотой:

— Здрав-ствуй… Ро-берт…

Потом он увидел Питса. Тот словно проявился на фотографии, сначала неясным контуром, затем начал приобретать объем. Движения его были плавными, медленными, размытыми. Питс склонился над Робертом, вытянул из кобуры его кольт, достал шкатулку, поднялся. Ирландец смотрел на него широко распахнутыми глазами. Он видел опухшее желтое лицо Питса, узкие щелки глаз, тонкие ноздри. Видел каждую пору, каждый стежок шелковой нити, прямоугольники серебра под кожей, рыбьи чешуйки в веках. Роберт видел, как молотком поднимается боек, как он медленно опускается на капсюль. Как внутри патрона вспыхивает маленькое солнце, гигантский кусок свинца начинает разбег по трубе ствола и летит прямиком ему, Роберту, в лоб.

А потом случилось странное. Тело Роберта согнулось, поднимая торс, сгибая колени, ладонь стиснула рукоять «бульдога», высвободила его из кобуры, прикрепленной на голени. Пуля задела голову, прошлась, царапая кожу. По болотным радужкам Питса расплылись смоляные пятна зрачков. Два барабана синхронно повернулись, пули слаженно толкнули плоть. Роберта прижало плечом к мостовой. Питс вздрогнул и отшатнулся. Удивленно глянул, как из маленькой дырки медленными толчками плещет красное, мажет, впитывается в шерсть. Палец Ирландца вдавил спусковой крючок еще и еще раз. Распускались маки на груди, поднимались выше. Ушлый пятился, словно пытаясь убежать от свинца. И чем дальше он отходил, тем быстрее становилось вокруг.

Заскользили к земле снежинки, навалился звук.

Бахнуло еще раз.

Питс раскинул руки и упал.

— Господи Иисусе, — выдохнул Роберт и жадно втянул в себя воздух. Тут же плечо полыхнуло огнем, рука налилась тяжестью. Захотелось лечь на спину и смотреть в небо, ловить ртом пушистые хлопья, а потом спать. Долго-долго, до самой весны.

Роберт зачерпнул пригоршню снега, бурого, пополам с грязью, отер лицо. Кряхтя, поднялся и побрел к Питсу. Белые бабочки садились на его кожу и нехотя таяли. Роберт забрал свой кольт, выбил пяткой из мертвой руки шкатулку, положил в нагрудный карман. Сплюнул горечь и, зажимая рану, двинулся на шум и гомон. За ним муравьиной тропкой тянулись кровавые бусины.

* * *

Каждый шаг давался с трудом, бил кувалдой в простреленное плечо. Ботинки шаркали, оставляли в снегу полоски. Все стало неимоверно тяжелым: и обувь, и одежда, и оружие. Холода Роберт не чувствовал. Наоборот, в груди было нестерпимо жарко, так, что пришлось расстегнуть пиджак и вытирать заливающий глаза пот. Зрение выкидывало странные штуки. Стены домов изредка вздрагивали, колыхались пробежавшей волной. Падающий снег казался фиолетовым. Брусчатка под ногами шевелилась.

Роберт привалился спиной к стене. Выбросил хронометр, отстегнул и уронил в снег наножную кобуру. С трудом выпрямился и посмотрел вправо. Там, безумно далеко, в конце переулка, блуждали яркие пятна огней. Слышался рокот мобилей, рваные аккорды, редкий смех и невнятный говор.

— Сейчас, — Боб сглотнул противный ком в горле. Нестерпимо хотелось пить. — Сейчас немного отдохнем и пойдем. Пойдем, — повторил Роберт, коснулся креста под рубашкой и с силой, как пловец от борта шлюпки, оттолкнулся от стены.

Шаг. Еще шаг. Давай, Ирландец! Там люди! Там мобили! Захватить машину, домчаться до отеля. И все будет хорошо. Все будет. Билет на цеппелин. Домой. Еще шаг.

— Стой, Роберт! — сказал голос. Вернее, приказал, и даже не голос уже, а полный силы и власти Голос. — Нам сюда.

Роберт обвел мутным взглядом серое здание. За закрытыми ставнями угадывалась темнота.

Дунул порывом ветер, закружил, разметал по переулку снег, раскачал вывеску «Чрево китово. Таверна».

Огненный шар в груди начал пульсировать. Медленно, размеренно, как вдох-выдох спящего. В такт ему опускалась на дверь рукоять револьвера.

— Кто там? — спросили из-за двери. Спросили, как будто из глубины.

— Пусти, — только и смог прохрипеть Роберт.

— Пусти, — его губами произнес Голос. Громко, сильно, так, что за дверью не сумели не подчиниться.

Лязгнул засов, и Роберт повалился внутрь, на молодого безусого паренька. Он поднырнул, подставил Роберту плечо и поволок его мимо прибранных столов, щерящихся ежами перевернутых стульев. Мимо трактирной стойки и стеллажей пузатых бутылок. На кухню.

Парнишка усадил Роберта, помог стянуть набухшее от крови пальто.

— Хозяин… — прошептал Роберт.

— Что вы, господин, — перебил его парень. — Я только сторожу по ночам.

— Где? — закончил Ирландец.

— Нет никого, я один тут.

Роберт опустил на разделочный стол ставший неподъемным «фронтир». Медленно провел взглядом по тревожному, бледному в свете газовой лампы лицу паренька. По массивной чугунной плите, по посудным шкафам, веренице ножей на стене. Подумал, что ведь этот хлипкий сторож может запросто перерезать сейчас ему, Дикому Ирландцу, горло, и нет сил сопротивляться, и почему-то нет и желания. Взгляд пополз дальше и наткнулся на телефонный аппарат.

Роберт сжал зубы и встал, пошатываясь, снял трубку. Парень следил за Ирландцем, смотрел не мигая.

— Чего пялишься? — вопрос прозвучал тускло, бесцветно.

— Вы… Вы сияете, господин…

Роберту почудилось некое придыхание, благоговейный трепет.

На краю стола, куда не доставал свет лампы, темнела небольшая ступка. Рядом тлел красным уголек в самодельном кальяне. Роберт вяло улыбнулся:

— Тебя как звать?

— Джозеф.

— Принеси виски и чистых тряпок, Джо, — попросил Роберт и, когда парень вышел, назвал номер.

Долгих четыре гудка отельмейстер не отвечал.

— «Королевская перчатка». Доброй ночи.

Роберт собрался и плюнул:

— Соедини с Шульцем.

— Господин Шульц занят. Сейчас он…

— Это Ирландец.

В трубке замолчали. Потом треснуло, хрюкнуло, и раздалось раздраженное:

— У аппарата!

— Бенни, я опять поймал пулю, — как можно спокойнее сказал Роберт. — Мне нужен штопальщик.

— Конечно, старина! Ты сейчас где? — И пока Роберт соображал, как проще объяснить, Шульц задал еще один вопрос: — Она у тебя?

Крик в голове взорвался бомбой, подкосил ноги, ударил по перепонкам:

— Нет!

«Нет… Нет… Нет…» — эхом, колокольным перезвоном разлилось по телу.

Роберт вдруг увидел себя, сидящего напротив Бенни в кабинете на Конторской улице. «Отличная работа», — говорит Шульц. Достает из сейфа и выкладывает на стол новую жизнь — деньги, документы и зеленый прямоугольник. На нем рядом с Хрустальной башней вытиснен дирижабль. Они прощаются, долго хлопая друг друга по спинам, а когда Роберт выходит, Шульц снимает трубку телефона: «Да, офицер. Сегодня в полдень. Билет на имя Сэмюеля Клейта. Удачи вам в вашем нелегком деле».

Чушь, подумал Роберт. Гибкий — стукач?

— Бобби, ты меня слышишь? Где ты находишься?

«Ирландец стал слишком диким, начал мешать», — говорит Шульц, крепкий, подтянутый, резкий. Жмет руку надутому типу в песочном макинтоше и песочной же шляпе. Тому, что размахивал револьвером, сверкал треугольником с кальмаром, бил ногами под дых. «Мне нужен только ларец», — говорит Шульц и называет адрес. Адрес дома, в котором есть комната с багрово-синим прямоугольником окна и хлопающей на ветру линялой занавеской.

— Нет, — одними губами произнес Роберт.

— Да, — приговором прозвучал Голос.

— Бобби?

Роберт медленно опустил трубку на крючок аппарата.

— Выпить, господин.

— Что? — вздрогнул Роберт.

— Я принес вам выпить, — повторил Джозеф, — и чистую ткань.

Роберт залпом опрокинул стакан. В животе от виски стало жарко, почти так же, как в груди.

— Значит, вот что, Джо, — утер губы Роберт. — Сейчас ты немного мне поможешь. — Парень робко улыбнулся и кивнул. — Для начала порви тряпье на полосы.

Роберт смотрел на синие пляшущие язычки пламени. Оно гудело, лизало узкую полоску стали, превращая серое в красное. Роберт смотрел и не видел. Кончики ногтей барабанили по сиамскому ларцу, мысли кружили вокруг одного вопроса: «Почему?»

Боль вгрызлась в плечо, раскурочила рану, а потом, когда свинец горошиной покатился по столу, отпустила, притаилась ненадолго и ударила по глазам белой вспышкой. Запахло паленым мясом. Боб закричал и тут же отчетливо услышал стук сердца.

Звук шел из коробочки.

Роберт глянул на перепуганное лицо Джозефа. Улыбнулся, как смог, и попросил:

— Дай-ка мне вон тот, здоровый, — кивнул на мясницкий тесак. Приставил острие к щели и что было сил грохнул по ручке, срубая язычок серебряного замочка, расщепляя черное дерево, снося крышку.

В ложе из красного бархата лежала большая жемчужина. Нет, не жемчужина — зеленый кристалл, матовый и прозрачный одновременно, как гигантская икринка. Глубоко внутри него что-то было, оно пульсировало, пытаясь выбраться наружу, пытаясь разорвать клетку из блестящих золотых проводков, оплетающих шар, спаивающихся в жилы, свивающихся в тугие косички клемм.

Кристалл манил, звал Роберта, просил о помощи. Ирландец поддел ножом золотые нити. Они лопнули, свернулись хоботками бабочек в разные стороны. Роберт коснулся шара, бережно вынул, поднес к глазам.

Под слюдяной оболочкой в клубах зеленого дыма то и дело вспыхивали тонкие фиолетовые молнии. В их нервном свете Роберту удалось разглядеть крохотные шестеренки, цепляющие друг друга зубьями, вращающие коромысло тяг, на кончиках которых зрели, разгорались осколки полярного сияния.

И тут же кожу начало покалывать. Кристалл стал теплым, живым, задышал, запульсировал. Под прозрачной поверхностью начал двигаться аквамарин, заполняя все, сколько доставал взгляд. Всколыхнулся, пошел рябью, и Роберту показалось, что он набрал полную грудь морского воздуха. Из глубины безбрежного зеленовато-синего появилось белое гигантское пятно. Ослепительно снежный кит то появлялся на поверхности, то исчезал под водой. Роберт протянул к нему руки, коснулся шершавой, в наростах моллюсков, шкуры, заглянул в рубиновый глаз. И глубже, туда, где среди исполинских костей сжималось, грохотало звериное сердце. Искрило фиолетовыми всполохами, клубилось зеленым дымом.

Окровавленные узловатые пальцы выдернули его наружу, протерли ветошью, и мир померк. Стал похожим на черно-белые страницы графроманов. Развалился на картинки.

Другие пальцы, длинные, тонкие, вселяющие в Роберта панический ужас, соединяют слюдяные полусферы, всовывают рукотворный кристалл в кокон из проволоки…

Старый сиамец с разрубленным шрамом лицом смотрит на море. В глазах его влага. В груди — вцепившийся в ребра металлический кальмар. Он раскрывает клюв. Он голоден. Он ждет кристалл…

Роберт бережно опускает светящуюся горошину в ларец. Упирает в столешницу ручку длинного узкого ножа. Ставит острие напротив сердца, откидывается и бросается грудью вниз.

Сталь входит глубже, глубже, пока не упирается во что-то твердое.

Роберт шевелит лезвием, тянет нож из себя. Густые капли падают на пол. Ирландец опускает в рану кристалл и толкает его внутрь. И чувствует, как закипает кровь в жилах, наполняя его силой. Рана затягивается на глазах. Старые шрамы разглаживаются, исчезают.

Роберт встает и выходит на улицу через черный ход. Редкие прохожие бредут мимо, не замечают человека в распахнутой рубашке. Ветер треплет его волосы, полощет парусом ткань. А он идет не спеша и улыбается.

* * *

Роберт бережно опускает светящуюся горошину на стол. Берет за ствол револьвер и замахивается. От удара кристалл разлетается миллионами серых искорок, тысячами крошечных шестеренок. Из носа Ирландца течет черная кровь.

В подворотне офицер склоняется над трупом Питса, дует в свисток. К нему спешат каракатицы. За ними — морские пехотинцы. Блики играют на стволах карабинов. Цепочка следов упирается в дверь.

Тук-тук-тук.

Джо подхватывает Ирландца под локоть, тащит к черному ходу.

Роберт, шатаясь, бредет по переулку, выходит на улицу.

Отпирается засов. Приклад летит Джозефу в лицо. Парень падает. Свет фонаря на скрюченной кисти.

Ирландец идет по бульвару, все еще сжимая кольт. Черные фигуры за спиной. Вспышки выстрелов.

Роберт падает ничком. Взлетает и видит, как подбегают к распластанному телу каракатицы. Заламывают руки…

Он поднимается выше над городом. Дома становятся маленькими, игрушечными. Он несется туда, к морю, над которым начинает багроветь восход. Видит маяк и себя, Роберта, на площадке у фонаря. Ветер треплет волосы, полощет парусом ткань. Он стоит в распахнутой рубашке. Смотрит на город. На губах его змеится улыбка.

Роберт мчится дальше, к небу, и вот уже остров лежит огромной черной кляксой на отливающем сталью море. Под толщей воды движутся темные точки.

Киты.

Их тысячи, сотни тысяч, но Роберт узнает каждого. Исполинские кашалоты и гренландские гладкие, синие и горбатые, финвалы и сейвалы, маленькие полосатики, гринды и бутылконосы. Они плывут отовсюду, собираясь вместе, выстраиваются в линию, которая начинает закручиваться. Гигантская спираль разгоняется, все быстрей и быстрей мелькают хвосты, пенится вода, отступает к краям воронки. Она растет, ширится, тянется вглубь на многие мили, ко дну. И там, на дне, в обрамлении угольно-черного моря, Роберт видит ослепительно белый песок. И крест, делящий на четверти круг.

Он сверкает, наполняя слезами глаза.

— Почему? Почему так поздно? — все, что может спросить Роберт.

— Так было нужно, — отвечает Голос. — Но теперь чаша наполнена. Теперь твое время пришло.

* * *

Свет снова ударил по глазам, запустил радужные пятна. Глухо стукнула пуля о дно лотка.

— Шейте, — кивнул врач ассистенту и снял марлевую повязку. Развернулся к двум мужчинам в форме каракатиц. — Вы не поверите, господа! Жизненно важные органы не задеты! И, кроме того, — понизил он голос, — у парня железное сердце. Я впервые вижу подобное и с удовольствием понаблюдал бы за этим пациентом.

— Конечно, доктор Шинталь, — глянул на карманный хронометр один из каракатиц, тот, что постарше, и ухмыльнулся. — Наблюдайте. У вас есть целых три часа. Пароход на рудники отбывает в девять.

Не хороните меня в море, я прошу

Посвящается моей дочери Ажени, с любовью.

«…Еще одна старая песня китобоев, на этот раз совсем уж печальная. Меня она настолько растрогала, что я даже решил сопроводить приблизительный, как всегда, перевод гравюрой из замечательной книги «Убийство китов, правила и способы, в кратком изложении с иллюстрациями», где моряки зашивают в мешковину своих погибших в бою товарищей.

Эта грустная песня родилась, как утверждают источники, из одной записи в судовом журнале обычного кетополийского китобойного судна, которую я приведу здесь:

"Понедельник, 18 октября 1880 года.

Этим утром мы занимались похоронами матроса, упавшего с мачты. Мы зашили его труп в старую мешковину, прикрепив к ногам пушечные ядра, затем положили на сходни. Капитан произнес: "Все готовы?", и господин Гиффорд наклонил сходни так, чтобы тело соскользнуло в море. Не было ни прощальных речей, ни молитв. Однако ночью, в часы «собачьей» вахты, мы с остальными китобоями собрались в носовой части корабля и, как могли, помянули погибшего товарища, похороненного в полной тишине. Один из нас, Томми Уильсон, своим красивым голосом запел: "Не хороните меня в море, я прошу!", и лучше этого ничего в тот момент придумать было нельзя».

Он повторял нам хрипло и тоскливо:

Не хороните меня в море, я прошу!

Почти угасли его жизненные силы

И смерть ему шептала: «Я спешу».

"Лежать хочу у отчего я крова,

Где матери молитвы, плач сестры —

Услышу я из сумрака глухого,

Из вязкой замогильной пустоты.

На кладбище, заросшем васильками

Чью красоту никак не опишу,

Хотел бы я лежать под серым камнем.

Не хороните меня в море, я прошу!

Ведь там, в глубинах, вместо щебетанья

Веселых птиц и шелеста дерев

Я буду слышать змей морских шуршанье,

Да волн печальных сумрачный напев.

О, если б знали вы, как о земле мечтаю!

Как океана и пучин страшусь!

Душа моя трепещет, отлетая.

"Не хороните меня в море, я прошу!"

С тем умер он. Команда, опечалясь,

Бедняги тело вынесла на ют.

А за бортом, играя и плескаясь,

Шумели волны, моряка приют.

Был там и я, с тех пор прошло немало,

Но и сейчас, когда куплет пишу,

Я будто слышу голос тот усталый:

"Не хороните меня в море, я прошу!"

Энгус Батакален.

Вольные переводы с кетополийского:

избранное. Париж, 1937

КИТ НАД ГОРОДОМ: ИСТОРИЯ ЛЮБОВНИЦЫ

1. Кетополис

Я открыла глаза. Лизи — бледная, растрепанная — вытирала мне пот со лба. Воск свечи, которую она держала в дрожащих пальцах, капнул мне на руку.

Больно.

Больно! А раньше не чувствовала, хотя на руке уже несколько белых оплывшихся точек. Значит, была без сознания… Скверно.

— Слава господу, очнулись. Я думала, не придете в себя уже… Как вас било, мотало как! Пена изо рта шла, — зашептала девушка. — Хотела за доктором бежать, но вы не велели.

— Не кричи, Лизи. — Ее шепот и впрямь действовал на меня как крик. — Сколько времени сейчас?

Лизи посмотрела на часы:

— Восемь часов и три доли… октябрь.

— Слава кальмару, а то я подумала, что месяц в себя не приходила, — я нашла в себе силы пошутить.

Но припадок в этот раз и впрямь был долгим: длился несколько часов. Прежде такого не случалось. Сегодня китобоям неслыханно повезло, они вернутся в город героями. А может быть, дело в том, что я становлюсь старше. Когда-то я просто чувствовала уколы в сердце, теперь вот и до припадков дошло.

Ясно одно: Большую Бойню мне точно не пережить.

В Кето я приехала три года назад. Когда я сошла с трапа корабля, меня охватило странное чувство. За четыре года странствий я успела объехать полмира и из юной восторженной девушки превратилась в женщину — хоть молодую, но уже опытную и много повидавшую. Немного на свете осталось диковинок, способных меня удивить, но еще ни разу меня не посещало подобное ощущение.

Я прижала руки к вискам, чтобы понять, что говорит мой внутренний голос. Голосов было два: «Добро пожаловать домой, девочка», — шептал один. «Уезжай немедленно! Пропадешь!» — кричал второй.

Я была близка к тому, чтобы шагнуть назад на трап и, высыпав в широкую ладонь капитана пригоршню монет, попросить увезти меня куда глаза глядят.

— Госпожа, не зевайте, чемоданы уведут! — раздался третий голос.

Шустрый узкоглазый мальчишка-носильщик улыбался во весь свой щербатый рот.

Это решило дело.

Я должна осмотреть город, прежде чем трусливо сбегу. Оставаться здесь я не собиралась: Кето — последний город на земле, где мне хотелось бы жить. Гнилой городишко: здесь убивают китов. Сделать я все равно ничего не смогу: я всего лишь женщина, слишком слабая, чтобы бороться.

Осмотрю — и уеду.

А потом я встретила Ричарда Фокса.

Несмотря на разницу в возрасте, он не напоминал мне отца. Знаменитый художник, гений. Удивительно, что он вообще обратил на меня внимание.

Но — обратил.

Не смейтесь, но так, как мы, не любил никто и никогда на этом свете.

С Ричардом все было иначе, все по-другому.

С ним я стала не просто смелой — отчаянной.

Он обнимал меня прямо на улице, шокируя добропорядочных граждан. Ах, как неприлично!

…Откидывается сетчатая занавеска. За окном — белые рыхлые облака, словно пух, выпотрошенный из подушки. Ко лбу любимого прилипло перышко: ночью было жарко. В комнате плохо натоплено, но тепло от жара сердец. В клетке — птичка, деревянные рамы не крашены. Взмахиваю головой, темные кудри рассыпаются по плечам. На круглом бедре — солнечные зайчики. Бегут, скачут по татуировке, сделанной в сиамском квартале: кит и вензель Р.Ф. Ричард Фокс.

Безбрежное счастье затапливает грудь. Провожу пальцем по спинке кровати, по надорванному углу подушки (вот откуда выпорхнули облака!), по лицу Ричарда, считываю информацию. Код: счастье. Ты будешь счастлива, Либби. Ты уже счастлива.

Как мало для этого нужно!

Всего лишь, чтобы сердце оттаяло.

Смеюсь звонко-звонко, не боясь разбудить Ричарда. Теперь я знаю, про что поют киты: про любовь. Они поют только о самом важном, а важнее этого нет ничего на свете.

Люблю. Любима.

Люблю. Любима.

Любима. Люблю.

…Как быстро все меняется! Год спустя на бульваре я встретила рыдающую девушку. Это было неприлично, на нее оборачивались люди. В таком состоянии она могла стать жертвой шарлатанов или прохвостов-сластолюбцев. Мой дом находился рядом, я убедила малышку подняться ко мне. Она рассказала мне свою историю: ее обесчестил и бросил негодяй, обещавший жениться. Письма писал, платок подарил, а потом исчез.

— Успокойтесь, милая, — я протянула ей чашку чая. — Все пройдет.

— Вы не понимаете, — девушка подняла на меня заплаканные глаза. — После такой любви не живут!

Это ты не понимаешь, глупышка Лизи. Живут и не после такого.

Если, конечно, есть, ради чего жить.

Ведь Ричард умер, а я — живу.

2. Дом

До пяти лет я была слепой.

Мне, насколько помню, это не мешало. Зрение заменяли пальцы рук. Мне часто говорят, что я не могу помнить, что я была слишком мала, но это все неправда. Достаточно закрыть глаза ладонями и прижать крепко-крепко. Пальцы начинает покалывать, и я вижу картины из своего детства.

В день, когда я впервые услышала о Кето, было ветрено. В воскресный вечер семья собралась у камина. Отец часто неделями отсутствовал, но когда он приезжал, это всегда был праздник. Мама играла на фортепьяно. Я рисовала на огромном листе, развернутом во весь обеденный стол, окуная в краску пальцы. Вот наш дом на берегу моря, вот папа, мама и я. А в воде — огромные улыбающиеся киты пускают в небо фонтаны.

Тем вечером у нас гостили дальние родственники: тетушка Кло с сыном. Она привезла нам подарки — расписной веер, засохшее печенье, красный сомский чай и теперь считала, что заслужила право говорить глупости.

— Малышка Либби слепая, а рисует прямо как мой Бобби! — похвалила тетушка Кло. Тетушка была неумна и славилась отсутствием такта.

Бобби, исчеркав несколько листов так, что они порвались («Что это детка?» — «Дырки в бумаге, ха-ха!» — «Гениальный ребенок!»), в это время портил ногами обивку соседнего кресла.

— Так вот, в Кето… — Муж Кло много плавал, и она считала правильным хвастаться этим направо и налево. Кето было ее новым увлечением. — Там есть такие плетельщицы, если отдать Либби к ним на воспитание, девочка получит профессию и сможет выйти замуж.

Это можно было счесть оскорблением. Да, мы были не так богаты, как семья Кло, но предложить девочке из хорошей семьи судьбу плетельщицы рыбьих сетей — это было слишком. Мы не были настолько бедны, чтобы мне когда-нибудь пришлось работать. Дело женщины — вести дом. Как моя мама.

Противный сын Кло захохотал.

— У Либби другое предназначение, — тактично ответила мама.

— У слепой? — округлила глаза тетушка.

— Вы не поймете, Кло, — мама взяла аккорд.

Музыка стала громче.

Бобби, улучив момент, когда ни на него, ни на меня никто не смотрел, хитро усмехнулся и быстро передвинул баночки с краской. Я услышала стук и пожала плечами: какой он еще ребенок! А ведь ему уже пять.

Придвинула ближайшую, зачерпнула белую краску и нарисовала барашки на волнах. Я никогда их не видела, но знала, что они именно такие — игривые, беспечные, они просто не могут быть иными.

В четыре, признаться, я рисовала лучше, чем сейчас, и подавала большие надежды. Детская непосредственность и отсутствие страха ошибиться — это много.

— Детка, как ты угадала, какой краской рисовать? Верно, баночки помечены? — умиленно спросила тетушка.

Я пожала худенькими плечами. («Тоща, как рыбий скелетик», — сокрушалась Кло при встрече.)

Как их можно спутать?

Белила холодные, охра теплая, а лиловая, которой я рисую китов, щекочет пальцы — еще бы, в нее добавлены чернила каракатиц.

И я важно произнесла:

— Вы не поймете, Кло.

Был скандал.

Тетушка ругалась, прижимала руки к пухлой груди, Бобби строил рожи.

Меня наказали — велели уйти в свою комнату.

Папа шепнул:

— Молодчага, Либ, здорово врезала старой перечнице! Но сама понимаешь: политика…

Я понимала. Мне было жаль незаконченного рисунка, но я устала от Бобби. Неумные и невоспитанные мужчины не нравились мне даже в четыре.

Сев на кровать, я разложила на коленях веер из Кето. Его сделал смешной щербатый мальчик. У него теплые и умелые пальцы. Может быть, однажды я приеду в Кето и встречу его. Веер сделан совсем недавно. Еще несколько дней, и знание о мальчике станет мне недоступным. Проведя пальцами по вееру, я «увижу» лишь нарисованного на нем гигантского кальмара, сжавшего щупальцами тонкую девушку.

И сейчас, в свои двадцать три, в сложных ситуациях я закрываю свои зрячие глаза и слушаю пальцы. Глаза могут обмануть, пальцы — нет.

3. Кето

Внешне в Ричарде Фоксе не было ничего особенного. Но он был гений. Настоящий гений. Талант сбивает с ног, не дает дышать. Девушкам нравятся гении, вот и мне всегда нравились неординарные мужчины.

Познакомившись с Ричардом на занятиях художественной студии и почти сразу переехав к нему, я тут же бросила рисовать сама. Он гений, а я посредственность. Я занималась этим просто потому, что больше ничего не умела делать. Я знала многое, но знания мои были поверхностны.

Я не боялась трудностей и могла бы зарабатывать даже физическим трудом, но мне это не было нужно. Уйдя из семьи, я вполне сносно жила, продавая украшения, которые прихватила с собой.

Прикладываю голову к груди Ричарда.

— У тебя сердце бьется, как у кита.

— Так сильно? — самодовольно улыбается он.

— Девять ударов в минуту.

— Ну, спасибо! — смеется он. — Либби, а у тебя есть от меня тайны?

— Нет, — говорю я.

Я вру, милый. Больше, чем ты думаешь.

4. Дом

Мою мать многие считали безумной, но не каждый решался произнести это вслух. А уж глядя ей в глаза — и вовсе никто. При виде нее тушевались самые развязные хлыщи, а знойные красавицы с сожалением вздыхали вслед. Мама была красива какой-то животной красотой. У нее были черные прямые волосы, в которых звенели вплетенные монетки; гладкие, блестящие, как китовые спины. Чуть раскосые глаза — мамины предки были из далекой холодной северной страны. Она курила трубку, как ее собственные мама и бабушка на родине. Нет, человек просто не может быть так красив и так свободен, как она.

Мама была стихией. Она делала только то, что хотела, и не боялась людской молвы. Я ни разу не видела такой красивой и гордой женщины и часами могла водить пальцами по ее лицу. В детстве я воображала, что она дочь морского царя. С ее красотой можно было перевернуть мир, а она выбрала папу и наш старый дом на берегу моря.

Старенькая фотография подтверждает, что дело не в дочерней любви.

— Папа, как вы встретились?

— Она упала с неба.

Отец ее очень любил…

Главной маминой странностью было то, что каждый вечер она ходила к морю и слушала песни китов.

Она хотела, чтобы и я их слышала.

— Слышишь, Либби?

Мама даже пыталась напеть мне мотив, но я никак не могла оправдать ее ожиданий. Мама очень сердилась:

— Ты не стараешься, ты должна слышать! Ты же моя дочь. Это так красиво…

Я не любила расстраивать маму, но ничего поделать не могла. Я слышала только, как киты бьют хвостами, как плещут волны, как гудят корабли вдали.

Я не научилась слышать китов, но научилась слушать.

— Мама, почему не все слышат китов?

— Киты — наши предки. Часть людей произошла от китов, часть — от обезьян. Есть люди моря и есть люди суши. Мы, люди моря, слышим китов. Ты тоже должна слышать!

Отец не любил китов. Он вообще не выносил весь мир и любил только двоих людей на земле — маму и меня. Но маму больше.

Когда мне исполнилось пять, она привела меня на берег и столкнула со скалы.

Я барахталась, тонула.

И вдруг увидела, как сквозь толщу воды пробивается солнце. Вокруг плавали рыбки. Киты окружили меня полукругом.

Я видела.

5. Кето

Я шла по улице, и тут на меня напал бродяга. От него противно пахло.

Обычно я очень осторожна, но тут благоразумие изменило мне. Мне нужно было купить краски, и я свернула не туда.

Я оценила силы: примерно равны, ударила бродягу в голень и побежала. Хорошо, что я была не в юбке с турнюром. Цок, цок — каблучки по мостовой… Но бродяга оказался крепче, чем выглядел.

— Ах ты, чистенькая дрянь! — закричал он и кинулся вслед.

Я бежала все быстрее, но он схватил меня за плечо и швырнул к стене. Так, ботинки у него тяжелые, значит, нужно подойти поближе, чтоб не пинался. Зато шея открыта — можно вцепиться зубами. Бродяга занес кулак, но наткнулся на мою руку. В тот же момент я выставила вперед ногу, на которую нападающий налетел, и разбила ему нос открытой ладонью. Кровь полилась бы от самого слабого удара, а я вложила в него все свое возмущение. А потом я схватила бродягу за пах и, не дожидаясь, пока противник опомнится, убежала.

Убежав далеко, прислонилась к стене и скинула перчатки: мне было противно, что они прикасались к этому человеку. И — заплакала. Плакала не я, плакала пятилетняя девочка во мне. Гнилой город. Что за мир, где мужчина может ударить женщину, а женщина вынуждена защищать себя сама? Я могла бы убить этого бродягу — в подвязке моего чулка спрятан нож на всякий случай. Когда женщина одна на земле, надеяться она может только на себя. Но я не убийца. Я не убийца.

Просто так получилось.

6. Дом

Когда мне исполнилось десять, мама прыгнула со скалы и не вернулась.

Последние пять лет до этого были самыми счастливыми в моей жизни.

У меня был дом. После того как я прозрела, мама расцвела так, что было больно глазам. Отец стал чаще бывать дома.

Он хотел иметь сына, а бог дал меня. Отец немного повздыхал, а потом научил меня всему, что умел сам: стрелять, грести, читать небеса перед надвигающимся штормом, метать гарпун. Драться. Мы перебрали несколько стилей и остановились на смеси японского джиу-джитсу, сиамского муай-тай и английского бокса. Я не могла выступать на арене цирка как девушка-борец — в том, как я дралась, не было ничего эффектного, но я сумела бы защитить себя в любом притоне. Соленые словечки я знала на восемнадцати языках. Это здорово помогло мне в моих путешествиях по свету.

Воспоминание: я не любила суп. Мама, чтобы заставить меня есть, рассказывала мне сказку о том, что я — Белый Кит и глотаю всяких маленьких рыбешек. Мы с ней смеялись, а отец мрачнел лицом. Он всегда недолюбливал китов.

С момента, когда погибла мама, он их возненавидел.

7. Кето

Черной тенью человек в форменной одежде нависает надо мной.

— Поймите, Либби. Так мы сможем его контролировать.

…Когда Фокс пропал, его многие пытались искать. Говорили, в этом виновны люди Шульца. Мне его искать не было нужно — я и так знала, где он.

Я сама сдала его Канцлеру.

…Я была его шлюхой, его вещью, его жизнью. Его музой.

— Только ты одна понимаешь мои рисунки, — говорил Фокс.

Еще бы, с моим-то даром… Мне не нужно было ничего объяснять, я просто закрывала глаза и проводила подушечками пальцев по графическим линиям.

Кровь Фокса одновременно была ледяной и огненной, словно две струи бежали по венам параллельно. Так пылко, как он, никто не мог любить. Никто не мог быть так равнодушен, как он.

Начиная работать, он тут же забывал про меня.

Когда приходило вдохновение, он кидался в работу и пером рвал бумагу, как Бобби в детстве. Но, в отличие от Бобби, то, что он делал, было гениально.

С пера мне на палец летит капля чернил.

Слизываю ее, ощущая замысел на вкус.

Сперва меня восхищало все, что делал Фокс, а потом я понемножку начала прозревать и пришла в ужас. Его рисунки не делают мир лучше, они делают его хуже.

В тот день мы собирались в оперу. Вышли на улицу, остановился экипаж.

— Нет, мне этот не нравится, — закапризничала я.

— А какой?

— Вот этот! — показала я на черный закрытый мобиль.

Фокс залез внутрь, раздался сдавленный крик.

Я осталась на мостовой в своем нарядном платье. Потом села в другой экипаж и поехала на спектакль.

Мне совсем не хотелось веселиться.

Но я не могла сейчас оставаться одна.

— Либби, как ты могла? — спросил Ричард меня при встрече.

Драгоценности и связи дали мне возможность видеть Фокса даже в заключении.

— Меня заставили. — Я не могла сказать ему правды.

А про себя прошептала: «Так лучше для всех».

Но лучше не стало. Стало только хуже. В темнице Фокс продолжал рисовать — и все темное, что таилось в нем, все, что я чувствовала, вырвалось на свободу. Он по-прежнему создавал миры, но это были страшные миры.

Ужас был не в том, что он этого не замечал. Ужас в том, что теперь ему это нравилось.

Заперев Фокса в темницу, я выпустила монстра на свободу.

А потом Ричард пропал во второй раз.

8. Дом

После ее смерти отец изменился.

Я не узнавала этого человека.

На меня он смотрел враждебно.

Я понимала, что со смертью мамы моя жизнь станет другой, но не подозревала, что настолько.

Мне казалось, что самым главным теперь было узнать, о чем поют киты. Тогда, возможно, я бы поняла, почему мама так поступила. Объяснение обязательно должно быть. Но отец отвез меня к тетке в Америку — в далекую Оклахому, сам приезжал к нам редко, чуть ли не раз в год. Я ловила его странные взгляды, в которых Гольфстримом и Лабрадорским течением смешивались обожание и… ненависть?

Выброшенная из атмосферы всеобщей любви и ласки, из веселой суматохи (мама стоила толпы самых разных людей), я оказалась в чопорном холодном доме.

В Оклахоме не было моря, только выжженная пустыня. Я не знаю, как другие люди живут без моря, но мне там нечем было дышать. Нет ничего красивее океана — спокойного или сердитого, теплого, холодного, лазурного или хмуро-серого…

Мне все здесь было странно. Сухой воздух, пыль из-под копыт, выжженная линия горизонта.

В день, когда мне исполнилось шестнадцать, я сбежала.

9. Ганай

С каждой неделей ситуация в Кето становилась все хуже и хуже. Зло шло по улицам. Я должна была поговорить с Фоксом. Его держали в Ганае, в уединенном поместье — клетка для гения.

Вокруг зрели яблоки.

Мне удалось организовать ему прогулку по берегу. За нами шли охранники.

Увидели запутавшегося в сетях кита.

— Давай посмотрим?

— Мы прокатимся на лодке, можно? — спросила я охрану, доставая из кармана жемчужное ожерелье.

На берегу моря лежала старая морская шлюпка.

Вдали плескалось китовое стадо, не желая бросать собрата, попавшего в беду.

— Ричард, давай подплывем поближе к бедняге, посмотрим?

— Это разве не опасно?

— Не стоит бояться кита, если ты не собираешься его убить.

— Откуда им знать, чего кто хочет?

— Они чувствуют.

Охранники следили за нами с берега.

Я попыталась заговорить с Ричардом о зле, что приносят его графические романы, но он меня не понял. Не захотел услышать.

— Что за папка?

— Новые рисунки, хочешь — посмотри.

Я смотрела рисунки, и это было страшно. Я отложила папку.

Ричард греб, а я перебирала детали браслета — маминого браслета. Она подарила мне его в тот злополучный день рождения — в мои десять лет. Мама верила, что браслет защитит нашу семью от злых духов. Отец, увидев, порвал его, швырнул в сторону и вышел. Я ползала по полу и собирала в подол костяные фигурки китов, деревянную — женщины, цветные бусинки и зубы кашалота. Спустя много лет модницы в разных странах просили меня продать браслет за любые деньги — он был очень красив. Но это был не просто браслет, это был амулет.

Маме было проще. Она распоряжалась своей жизнью. Мне нужно было решить за другого. Как быть, если твое личное горе — благо для всех?

Киты пускали фонтаны. Мне казалось, сейчас я услышу их песни. Но киты не пели.

Тогда запела я, вспоминая, что пела на берегу мама. Я не знала слов, они рождались сами. Словно мама пела моим голосом… В собственном пении я разобрала только два слова «орка оркинус» — несущая смерть. Не стоит бояться кита, если ты не собираешься его убить. Или если о помощи его не просит другой кит. Тогда добродушные создания становятся агрессивны, умны и очень опасны.

Неожиданный удар подбросил лодку в воздух. Листы графромана чайками взметнулись вверх.

Мы с Фоксом полетели в воду.

Вынырнув, первым делом я увидела Ричарда.

А рядом — кита. Огромная тупая туша с бессмысленным взглядом, как думают слишком многие… Нет, у него были очень умные глаза.

Он слушал. Он ждал. Это было просто невероятно.

— Уплывай, Либби! — крикнул Фокс. — Я тебя прикрою.

Смешной. Как он смог бы меня защитить? Ударив кита в нос?

Охрана металась на берегу. У них было оружие, но, стреляя в кита, они могли попасть в нас с Фоксом…

— Нет. Так надо, Ричард.

Качаясь на волнах, я запела снова. Орка оркинус. Орка оркинус — это же я, ничтожная Либби Герц.

Кит поднял хвост и ударил Ричарда.

Тело исчезло в глубине.

По воде расплылись круги.

— Плыви, Ричард.

Черно-белые рисунки окрасились красным.

10. Кето

Меня немедленно схватили. Это же я затеяла прогулку.

Тело Фокса не нашли. Четырехчасовой поиск тела с лодок и дирижабля не привел ни к чему.

В связи с чрезвычайной ситуацией меня доставили к самому Канцлеру.

Никто не знает, о чем мы говорили.

Никто не знает, почему он меня отпустил.

Всех, кто следил за Фоксом в тот день, выслали из Кето на материк.

По крайней мере, так сказали мне.

Я не стала просить бумаги и считывать настоящее знание подушечками пальцев. Мне была не нужна правда.

Я сильная. Но еще четыре смерти на совести я не потяну.

* * *

Несколько месяцев я не выходила из дома. Если бы не Лизи, я бы умерла с голода. Она силой запихивала куски мне в рот.

За окном шумел ветер — сердитое дыхание хозяина жизни.

Я пошла в Горелую Слободу к перекройщице.

У меня было к ней дело на пару крон — мне нужно было вырезать сердце. Себе.

— Сделайте мне железное. Да хоть из соломы. Оно и так неживое.

— Сердце нельзя, голубушка, — сказала перекройщица. — Хочешь китовый ус в талию или шпильку в голову?

— Мне нужно сердце.

— Сердце нельзя.

Когда я уже лежала на столе, передумала. Пусть болит.

Пока болит — живая.

Тогда я нарисовала первого кита.

Он улыбался.

11. Дом

Нельзя такое говорить десятилетним девочкам. Нельзя взваливать на них такой груз.

— Это ты виновна в гибели матери. Она пообещала вернуться к китам, если ты прозреешь! — кричал отец.

— Папа, ты никогда не верил маминым историям, называл их сказками! Ты же не веришь в них?

Мне казалось, это ему десять лет, а не мне.

— Не верю.

Но по глазам я видела: верит. Не хочет верить, но верит.

С одежды течет вода.

— Папа… ты… ты пошел за ней? За мамой?

— Я пытался несколько раз. Меня отвергли, вытолкнули. Чертовы киты выкинули меня на берег. Они не взяли меня с собой. Они даже не дали мне утонуть.

— Ты хотел стать китом?

— Я ненавижу китов.

Он плачет. Я думала, течет с его волос, но потом поняла: это слезы. По заскорузлой коже текут слезы, смешиваясь с водой. Папа плакал первый и последний раз в жизни.

Он любил меня — по-своему, конечно. Но так никогда не простил мне этих слез, своей слабости.

А я его простила. Любовь — странная штука: можно любить и ненавидеть одновременно, любить и бросить. Я могла сломаться и зачерстветь, но меня спасла музыка, звучащая в моей голове. Я не слышала песни китов, но я слышала мамины песни.

Я простила отца.

Но понять не смогла.

12. Кето

На камнях за мостом я рисовала мелом улыбающихся китов. Вокруг смеялись дети и тоже начинали их рисовать. Подходит офицер, некоторое время стоит, смотрит. Уходит.

Раздается крик:

— Опять она! Нарушаем, барышня?

Меня схватили за запястья, тащат.

Полиция. Я снова арестована.

Хорошо, что сегодня дежурит Старый Сэл.

— Иди, Либби, и больше не попадайся, — говорит он.

Он со мной давно на «ты». Глаза отеческие. Мне нравится Сэл, а ему нравлюсь я.

Меня арестовывали столько раз, что мы успели подружиться. Мне везет, меня все время отпускают и строго велят больше не безобразничать.

Киваю.

Сэл знает, что я не прекращу рисовать.

Я знаю, что он не прекратит меня ловить.

Мы понимаем друг друга. Мы по разные стороны баррикад, но каждый должен делать свое дело.

…Никто не знает, о чем в день гибели Фокса говорил со мной Канцлер.

Никто не знает, почему он меня отпустил.

Он смотрел на меня как на врага. Седой, страшный.

Кричал:

— Девчонка, дрянь. Ты будешь арестована!

Взгляд бил как гарпун.

— Обращайтесь ко мне на вы, господин Канцлер.

В глазах впервые мелькает что-то человеческое.

— Либби… я…

— Я знаю, папа.

…Завтра Большая Бойня — ее мне не пережить. Я еще успею уплыть из Кето, я договорилась с капитаном одного суденышка. Уплыву, чтобы вернуться и продолжить. Может быть, мои старания смешны, но это все, что я могу сделать для города… для мамы. Для Ричарда.

Уплыву, но до этого у меня есть дело.

Я придумала: я нарисую кита на ратуше.

Если я получаю силу чужих рисунков, значит, я могу ее отдавать, рисуя сама. Вот почему власти так нервничают из-за моих меловых китов — хотя, казалось бы, пустяк! Видя их, другие тоже начинают рисовать. И сразу ясно: киты не скалятся, киты улыбаются.

Обычно мои рисунки мало кто видит — их затаптывают ногами, их смывает осенний дождь. Сегодня их увидят все. Они поймут, они почувствуют.

Есть древнее пророчество: к человечеству придет мир, когда мы будем жить в мире с китами и услышим их песни. Киты не тупые глыбы, они умеют любить и ненавидеть.

Если живы киты, то и мы живы. Если они погибнут, мы погибнем вместе с ними.

А пока мама жива — плавает с китами. И Ричард жив. Он где-то там, в море — живой. Киты принимают в себя души талантливых людей, если этим талантливым нет места на земле.

И пока мы любим — любимые живы.

Письмо Г. Тушинского неизвестному

(прибл. октябрь 1901 г.)

Вступление от публикатора

Генрих Тушинский, «Великий Тушинский» — одна из легенд Кетополиса, так никогда и не покорившая большой мир за границей нашего богохранимого острова. Покинув Кетополис после Катастрофы, Тушинский вскоре исчезает с театральных подмостков. Единственным заметным успехом его в период реэмиграции была роль Шерифа Ноттингемского в «Робин Гуде» с Эрролом Флинном, но ничего большего он сделать так и не сумел. Последнее, что известно о его актерских планах, — увы, так и не сбывшихся! — это переговоры об участии в фильме «Печальный рыцарь». Увы, Фриц Ланг так и не приступил к съемкам картины после череды неудач на американской земле. После краха североамериканского филиала студии «ОКЕАН» следы Генриха Тушинского теряются.

Настолько же мало известно и о его личной жизни — за исключением, быть может, широко растиражированной истории с Ядвигой Заславской. Нам не известно и эпистолярное наследие великого актера, а между тем известно, что в адресатах тушинского состояли многие видные люди как Кетополиса, так и мира вне острова — например, фамилия его упоминается в личных бумагах Г.Уэллса.

Увы, безжалостное время ничего не оставило нам из этого наследия, и в биографии Г.Тушинского здесь зияет провал.

Тем более чудесным кажется нам обнаружение в коллекции почившего собирателя Уно Ласкера (среди неразобранных бумаг с пометкой «на атрибуцию») письма, которое мы предлагаем вашему вниманию. Обратившиеся за помощью в Музей Естественной Истории для атрибуции коллекции наследники Уно Ласкера были настолько потрясены тем, что в их руках находится одно из немногих сохранившихся писем Тушинского (а ответ графологов был однозначен), что тотчас решились обнародовать найденный документ. Полагаю, что каждый любитель кетополийской истории теперь в неоплатном долгу перед Феликсом Ласкером и его несравненной супругой Катариной.

Письмо представляет собой два листа в четверть каждый, исписанные с обеих сторон крупным неразборчивым почерком. Первый и последние листы отсутствуют.

К сожалению, так и не удалось выяснить, кто же адресат данного письма (высказанное Фрэнком Хамаррой мнение, будто письмо было предназначено Козмо Дантону и написано незадолго до или сразу после дуэли с ним Тушинского, не выдерживает критики). Вместе с тем датировка письма октябрем 1901 года кажется нам совершенно справедливой, поскольку вполне укладывается во все, что мы знаем о духовном состоянии великого актера в тот период.

Ажени Батакален

КОММЕНТАРИИ:

1. Ср. воспоминания Шаляпина: «В первую же встречу Тушинский поразил меня: я ожидал увидеть разбитного малого (я был наслышан о его сомнительном прошлом и о множестве профессий, что он сменил, пока не сделался актером), передо мною же предстал бледный аристократ с рафинированными манерами и неповторимым выражением на лице. Он поздоровался легчайшим поклоном, руки не подал, говорил словно через губу. Признаться, я крепко на него обиделся, однако уже следующим днем я был потрясен, насколько другой человек предстал передо мною — яркий, подвижный, говорящий оживленно и чуть в нос. Как позже меня просветили, накануне вечером давали спектакль, где у Тушинского была роль аристократа, сэра Персиваля Олдкрафта (оперетка Арона Голда, кажется, «Несносный Персиваль»). Метода же Тушинского такова, — объясняли мне, — что перевоплощение должно быть полным. Я, признаться, выразил маэстро мое глубочайшее почтение» (Шаляпин Ф. Маска и душа: мои сорок лет в театрах, 1932).

2. О распространившейся к концу века в богемной среде моде на сомские бобы писали многие из авторов того времени. По общепринятому мнению тех лет, сомские бобы играли роль возбудителя фантазии или же «радикального катализатора трансцендентности» (выражение Гая Лиотты; см. его «Муза грифеля»). Их предпочитали и морфинам, и опиатам и не в последнюю очередь из-за убежденности, что к «сомке» не возникает стойкого привыкания на уровне физиологии. Позднейшие исследования д-ра Морриса установили «эффект накапливания» ферментов сомских бобов, а соответственно немалую опасность их.

3. В конце своей жизни, в конце двадцатых, Тушинский подписывает контракт на роль Безумца из Ламанчи с немецким эмигрантом Фрицом Лангом; однако кризис, который пережил режиссер после провала ряда снятых в САСШ фильмов, не дали ему приступить к съемкам задуманной картины. Похоже, эту мечту Тушинский так и не сумел реализовать.

4. Это — единственное упоминание о месте рождения Тушинского, дошедшее от него самого. В автобиографии, написанной им в «Ла Гвардии», место и обстоятельство рождения обойдены Тушинским, что дало почву для позднейших кривотолков на этот счет.

5. Нам ничего не известно об этом опыте Тушинского; видимо, речь идет о времени, когда он еще не начал свою оперную карьеру. Фрэнк Хаммара высказывает мнение, что режиссером, у которого Тушинский мог пробовать свои силы, был Виктор Асторио (впрочем, тогда остается неясным, отчего Тушинскому так не понравился фильм: Асторио был крепким режиссером с отточенным глазом и вкусом).

6. Как нам известно, отношения Тушинского с синема так и не сложились: в реэмиграционный период к «целлулоидному царству» он прибег только тогда, когда исчерпал все остальные возможности.

7. Кто такая Пенни, нам неизвестно. Единственное свидетельство, дающее хоть какую-то почву для размышлений, — довольно злобная заметка Филиппа Биссо из газеты «Огни Кетополиса», сделанная на съемках фильмы по «Левиафану», когда с площадки была изгнана безумная, считавшая, что роль Аделиды должна играть она, а не знаменитая Оливия Хэгторн. Изгнанницу звали Пенни Уизлер или Перл Уэзли (здесь источники расходятся). Каким образом она могла быть связана с Тушинским — остается невыясненным.

8. Еще одна мечта Тушинского — сыграть шекспировского Ричарда Третьего — к сожалению, так и не сбылась. Ни на театральных подмостках, ни в синема он не сумел реализовать это свое желание.

9. Именно этот пассаж заставляет Фрэнка Хаммара предполагать адресатом письма Козмо Дантона: якобы Тушинский, упоминая свое морское прошлое, дает понять молодому офицеру, что они равны в своем статусе (или хотя бы сопоставимы); конечно же это весьма слабое вероятное суждение.

10. Довольно необычный способ приготовления «сомских бобов», поскольку обычно их употребляют либо в виде порошка, подмешиваемого в трубочный табак, либо внутривенно, вытяжкой.

11. Обычай продевать в ухо веревочную серьгу — довольно распространенный среди матросов Кетополиса, однако так и остается неясным, откуда этот обычай появился. Исследования М. Мид, в которых она пришла к выводу о влиянии на матросские обычаи Кетополиса т. н. плетельщиц, кажутся нам поверхностными и основывающимися на внешнем созвучии рода занятий легендарных плетельщиц и сплетенных веревочных серег. Впрочем, М. Мид приводит интересные сведения о восприятии таких серег в качестве амулетов; данные, полученные от старых китобоев, позволяют исследовательнице назвать и главный источник угроз, против которого выплетались веревочные серьги, — это киты.

МОЕ ИМЯ НИКТО: ИСТОРИЯ ОФИЦЕРА (II)

1. В городе

Девушка рисует розовым мелом по влажной серой брусчатке. Дети вокруг смеются. Мел крошится.

Киты улыбаются.

Иногда мне казалось, что я с этим справился. Что выстроил защиту от мрачной меланхолии, от страха, от обреченности…

Зовите меня Козмо.

Отключил мысли и просто смотрю.

Я — лейтенант броненосного флота Его Величества. Полтора часа назад меня приговорили к пожизненной каторге.

…Я — белый чистый лист бумаги.

Мелок бежит по камням, крошится, но упрямо продолжает свой путь. Появляются брюхо, огромная туповатая морда, добродушный глаз, плавники… мощная хвостовая лопасть.

Улыбающийся кит на мостовой.

Я делаю шаг и оказываюсь внутри кашалота. Внутри Левиафана. Как Иона в розовом чреве…

Нитроцеллюлозные волокна обрабатывают растворителем из равных частей эфира и спирта. Потом сушат, прессуют, вытягивают и режут на полосы определенной длины.

Получаются жгуты. Я серьезно.

Действительно, как резиновые жгуты. Даже на ощупь.

Красновато-розового цвета, словно вареное кальмарье мясо.

Да, я знаю, что вы хотите спросить…

На вкус не пробовал, не знаю.

Что дальше?

Сухой пироксилин горит.

Влажный — взрывается так, что тротилу и не снилось.

Раз в неделю, проверяя состояние боевых погребов, я спускаюсь вниз и долго стою в темноте. Ровно гудит вентиляция. Мерцают пятна. Когда глаза привыкнут, я начну различать — вот темное пятно, это элеватор подачи, вот тонкая светлая полоска по контуру — люк наверх…

И повсюду — едва различимые латунные отблески. Это на гильзах — здесь, в погребе, их около шести сотен. Лежат рядами: бронебойные, фугасные, несколько холостых, с десяток учебных. Тихо. Иногда мне кажется, что я слышу чье-то едва заметное дыхание.

Кажется, что снаряды затаились до поры до времени… или, может быть, просто спят.

Интересно, какие сны у пироксилина?

Я представляю, как идет процесс окисления, как мелкие капельки воды выступают на бледно-розовых, будто бы резиновых жгутах. Как вибрация, рожденная взмахом мощной хвостовой лопасти, доходит до борта, ударом волны заставляет металл задрожать, дрожь перебегает по стальным переборкам, минуя угольные ямы, матросские кубрики, душевые для кочегаров… доходит до погреба. Как забытый здесь кем-то стеклянный стакан начинает дребезжать, идет трещинами, а затем лопается.

Взрыв.

Ослепительно белая вспышка, в которой сгорают боль и гнев, ярость и черная меланхолия.

Мел бежит. Я смотрю, как на влажной мостовой возникают синие, белые, розовые киты. В горошек, в крапинку и даже в цветочек…

Киты улыбаются.

Почему-то мне становится не по себе.

2. «Пневма»

Итак, первым делом — мыться и бриться. Нет, сначала — пить чай.

И думать.

Ставлю чайник на огонь. Голубое пламя охватывает медное донышко, урчит, дергается. От окна тянет сквозняком. Сегодня тридцать первое октября, завтра праздник — поэтому прислуги нет. Квартира в моем полном распоряжении. Обычно эти дни я провожу на корабле, но сегодня у меня есть причины.

Я подхожу и открываю окно полностью. Стою и просто дышу. Воздух. Осень.

Наконец чайник свистит, выпуская пар в потолок.

Выключаю газ. Снимаю чайник с огня, долго выбираю кружку. Хочу вот эту, с толстым белым дном. Ее и беру. Наливаю кипяток в заварник — запах. Потом медленно, чувствуя каждый глоток по отдельности, пью чай.

Сегодня обычные вещи звучат по-другому. Как если в огромном симфоническом оркестре начинаешь замечать отдельную скрипку. Никогда не обращал внимания, а сегодня вдруг — слышишь…

Выпив две кружки, иду в ванную.

Снимаю рубашку и бросаю ее в корзину для белья. Все пропахло потом — потом волнения и страха. Смотрю на себя в зеркало.

Интересно. Почему, когда не спишь, щетина растет быстрее?

Заросший шрам в области сердца. Детское воспоминание. Я как-то очень неловко упал с качелей. Я провожу по нему пальцами — щекотно.

Дзи-и-инь. Звонок.

Это в кабинете отца. Прохожу по коридору, минуя двери в гостиную, — молчаливый рояль недобро смотрит на меня оттуда. Еще бы. За него пару лет уже никто не садился. Извините, маэстро, не до вас. Черный лакированный ящер остается позади.

Кабинет.

Здесь все осталось так, как было при отце. Даже запах тот же — туши и мятного полоскания для горла. На рабочих досках стоят незаконченные чертежи, как будто отец вышел на минуту и скоро вернется.

Уже никогда.

В круглом аквариуме с морской водой наматывает круги карликовая акула, компрессор бурлит пузырьками. Когда акула подплывает ближе, морда ее растягивается по толстому стеклу. Прозрачная толща воды пронизана мелкими пузырьками воздуха. Отец рассказывал мне (в перерывах между «опера, это…» или «иди, я работаю»), что акулы никогда не спят — и никогда не останавливаются. Для подводных хищников остановка означает смерть.

Папа. Он был своеобразный человек.

На столе у этажерки с книгами — старомодный, в литых наплывах и завитках автомат пневмопочты. Круглые верньеры, исцарапанный, тусклый металл. В приемной корзине блестит латунный патрон класса «лично в руки». Я вынимаю патрон — он гладкий и холодит ладонь. Цифровой код отправителя кажется мне незнакомым…

Легкое раздражение — кому я мог понадобиться?

Вернее: кто собирается тратить мое время в мой последний день?

Поворачиваю крышку — дзынк! — ломается предохранительная полоска. Свинчиваю крышку до конца, встряхиваю, на стол выпадает свернутый в трубку листок.

Господин Дантон, — мелкий неровный почерк. Упрямые строчки рвутся и спешат. — Вы обещали.

Мне очень нужна Ваша помощь. Пожалуйста.

Это Важно.

Я в отчаянии. Умоляю.

Ниже номер телефона — пять цифр. И подпись.

Несмотря на серьезность послания, я смотрю на письмо и начинаю смеяться. Не могу остановиться: черт, черт, черт — ничего ведь смешного. Наверное, это нервы. Дальний родственник Эдгара Алана, говорите? Истеричный секундант, говорите? Ну еще бы.

Подпись внизу гласит: «Ян Поланский».

…Я включаю краны, чтобы набрать ванну, начинаю намыливать лицо. «Лучшее миндальное мыло от Галогиуса и К°» сообщает надпись на зеленой жестяной коробке. Оттуда мне снисходительно улыбается джентльмен с закрученными усами. Беру бритву и думаю: Ян.

Что у него там стряслось? Понизили в должности? Господин начальник Канцелярии ввел проверку на уровень умственного развития?

Чем я-то могу помочь?

Я даже не помню, в каком учреждении он служит.

Лезвие идет по щеке. Потом я полощу его в тазике. Срезанные щетинки плавают в запахе миндаля.

Я поднимаю голову и смотрю на себя в зеркало.

— Вы правы, Ян, — говорю. — Я обещал.

Недобрившись, как есть, с намыленной щекой и бритвой в руке, иду в прихожую. В зеркале с черной оправой отражается высокий полуголый человек. Пена на подбородке, лихорадочный блеск глаз, блеск отточенного лезвия. Просто какой-то Безумный Тим, не к ночи будь помянут.

Снимаю трубку. Голос телефонистки.

— Девушка, будьте добры соединить. Номер… — я диктую комбинацию, сверяясь с листком.

Щелкает соединение.

Гудки.

— Департамент дорог, инспектор Ходжес у аппарата, — усталый сонный голос.

— Мне нужен некто Ян Поланский.

— Минутку… — шум, голоса. — Его сейчас нет.

Честно говоря, я даже рад.

— А когда будет?

— Боюсь, только завтра. Вы вообще по какому во…

Дзынь! Я опускаю трубку на рычаг. Все. Моя совесть чиста.

Ну, или почти чиста.

«В девять вечера на площади у Оперы, — я не хочу этого писать, но пишу. — У фонтана».

Я завинчиваю патрон, выставляю на верньерах код и опускаю капсулу в прорезь приемника. Перевожу рычаг вниз. Вжиик.

Поршневой затвор досылает капсулу как маленький снаряд — в приемную камеру. По сути, это та же пушка, только пневматическая. А значит, по моей специальности — я все-таки пушкарь. Навигацкая школа, артиллерийский класс с отличием.

Приготовиться… залп!

С силой дергаю рычаг отправки.

Пшик. И письмо улетает через весь город в Слободу… или где вы там живете, Ян?

Приятного чтения. А мне пора заканчивать бритье.

3. Отец

Воспоминание: мне восемь лет. Утро. Я заглядываю в кабинет отца через дверную щель. Человек в черном стоит ко мне спиной.

Человек худой и высокий — даже выше отца — в дешевом мятом костюме. На ворсистой ткани налипли пыль и обрывки ниток. При виде его бледных рук меня охватывает дрожь. Пальцы человека тонкие и гибкие, беспрестанно шевелятся — как белые черви. Голый затылок отражает свет ламп.

— Поздравляю! Эти ваши новые динамические маски великолепны, — говорит человек.

Отец вскидывает голову, на его лице — отвращение.

— Снимите немедленно эту мерзость!

— Раньше вы не были столь чувствительны, Джон.

Джон? Я не вижу лица человека, но знаю, что он усмехается. Эта усмешка увеличивается, расширяется, проходит сквозь меня, оставляя на коже жирный черный след. Я чувствую себя… грязным. Запятнанным. Порча.

— Меня зовут Константин Дантон. — Лицо отца идет пятнами. — Снимайте!

— Конечно, как скажете, господин Дантон.

Человек поднимает руки к лицу, я не вижу, что происходит (хотя сгораю от любопытства). Он отнимает руки — в ладонях что-то белесое, похожее на медузу с иглами. Я протираю глаза. Так и есть. Иглы мягкие и изгибаются. Резиновые, думаю я.

Во мне дрожит струна — страх. И тайна.

— Зачем вы явились?!

Человек пожимает плечами.

— Могу уйти.

Он начинает поворачиваться — почему-то невыносимо медленно — мне кажется, что сейчас я увижу его лицо, разгляжу, опознаю. Но нет. Не успеваю.

— Анжелис! Северин! Да стойте же вы!

Человек поворачивается обратно. Черт.

— Теперь меня зовут Гиллиус. Доктор медицины Мартин Гиллиус.

— Я…

— А вы — мой карманный гений, Константин. Не забывайте об этом.

Лицо отца уже красно-белое, с каким-то синюшным отливом.

— Что вам нужно на этот раз?!

— Не горячитесь, дорогой Константин. Это в наших общих интересах.

Человек смотрит на отца в упор. Внимание его физически ощутимо — словно вытянутый извивающийся отросток на лбу рыбы-удильщика.

— Вы готовы? Я хочу, чтобы вы создали для меня жизнь, Константин. Настоящую жизнь.

Отец некоторое время молчит, открыв рот. Потом говорит:

— Но я же не биолог, я инженер! Я работаю с металлом.

— Именно. Вы инженер, работаете с металлом. — Я не вижу этой улыбки, но знаю, что она ужасающа. — Теперь вы понимаете, Константин, какую жизнь я имею в виду?

Никогда раньше я не видел отца таким потерянным. Даже когда мама заболела.

— Вы говорили, это в интересах нас обоих? Почему?

— Гельда Дантон. Ей уже недолго осталось.

Мама!

— Откуда… откуда вы знаете?!

Назвавшийся Гиллиусом пожимает плечами:

— Я не инженер, я врач. Вы работаете с металлом, Дантон, я работаю с телами.

Ма-ма.

— Я медик, — продолжает Гиллиус. — Мое призвание, мой талант — совмещать несовместимое, сращивать чуждое, сочетать несочетаемое. И есть только один способ этого добиться — да, Константин, вы правильно побледнели. Это насилие. Хирургическое вмешательство. Но я действительно могу помочь.

Отец некоторое время молчит. Усилием воли берет себя в руки.

— Так что именно вам нужно?

Гиллиус сгибает пальцы, словно держит на ладони что-то большое и скользкое. Потом его пальцы начинают то сжиматься, то разжиматься. Тук, ту-тук. Тук, ту-тук.

И я с ужасом понимаю, что мне это напоминает.

4. Сиамская лавка

Голова гориллы смотрит на меня с верхней полки.

Глаза выпучены. Черные ноздри выдыхают желтоватую мутную жидкость. Один глаз налит кровью, другой — мудростью.

Мой предполагаемый предок смотрит на меня из бутылки с сиамской водкой.

Между нами стекло и миллион лет эволюции.

— Это наша гордость, — говорит сиамец и делает рукой: прошу.

Я следую за ним. За бамбуковой занавесью смешаны в равных пропорциях мрак и мягкий свет. Пыль мелкой взвесью кружит в воздухе. Бамбуковые палочки позади меня выстукивают «дук-дудук», «дук-дудук».

Комната для гостей. Красные циновки на стенах украшены сиамскими надписями. Подушки из разноцветной ткани раскиданы на круглом диване, разделенном на черное и белое. Символ добра и зла. В каждой половине есть изъян — вкрапление другого цвета. На диване возлежит девушка-сиамка, изогнув стан и подложив под голову руку. Темные волосы в высокой прическе. Раскосые глаза будто вырезаны ножом. Глядя на меня, сиамка грациозно поднимается…

Мой проводник делает знак.

Жаль, если честно.

Я провожаю девушку взглядом. Она проходит, покачивая бедрами в кроваво-красном, с золотом шелке. Симпатичная. Есть в сиамках своеобразная прелесть.

Вообще, это немного бордель. Но сегодня я пришел сюда по другому поводу.

Из противоположной двери бесшумно выходит пожилой сиамец. При виде его мой провожатый кланяется и исчезает.

— Здравствуй, Ват, — говорю я.

Пожилой сиамец кланяется.

— Господин Козмо.

Хозяина зовут Ват Сомпонг, и он, говорят, был лекарем при дворе последнего сиамского короля.

— Такое дело, Ват, — говорю я. — Не могу поднять руку, представляешь? Вот здесь стянуло все. Даже шея не поворачивается.

Ват кивает: да, господин. Все понятно, господин.

Сухими твердыми пальцами сиамец берет меня за плечо.

В пальцах Вата как по волшебству появляется тонкая деревянная палочка. На конце курится огонек. Сладковатый запах окутывает меня, струится вверх.

Когда король Сиама желал наказать кого-нибудь «по-королевеки», беднягу сажали в бархатный мешок и забивали насмерть палкой из сандалового дерева.

Это — стильно.

Я снимаю китель. Сиамец мнет пальцами мои занемевшие мышцы, вскоре лицо его начинает лосниться от пота. Он работает. Я тоже не бездельничаю, кстати. Я добросовестно скриплю зубами.

— Узел, господин Козмо. Вот здесь и еще вот здесь. Циркуляция энергии «чи-вит» нарушена, каналы стали непроходимы — оттого ваши боли.

Он указывает на жесткую циновку, лежащую на полу.

— Прошу вас сюда, Козмо.

— Конечно.

Я снимаю ботинки и носки.

— В человеке десять основных каналов, — говорит Ват. — Десять — это «син», канал — «сен». Все вместе это искусство называется «сенсин».

Меня растягивают, мнут, давят и выкручивают — часа полтора кряду.

Потом я отдыхаю.

Стена украшена сиамскими гравюрами, изображающими бой наших броненосцев с бирманским флотом у мыса Лунд. Сцены яростного морского сражения пронизаны какой-то пугающей безмятежностью. И — спокойствием.

Почему? — снова думаю я. Почему вместо того, чтобы отправить меня на шагающие форты (там люди с тоски стреляются) или на канонерскую лодку простым матросом (здравствуйте, джунгли), меня грубо и буквально списали со счетов?

Кому выгодно, чтобы подготовленный морской офицер — Навигацкая школа, артиллерийский класс с отличием — пошел махать киркой в никелевый рудник?

Не понимаю.

Каторга, каторга. Не приложил ли к этому руку капитан первого ранга Зеф Маттиус Нахтигер?

Не знаю.

Шагающие форты. У них простая задача. Они охраняют побережье к юго-западу от Кетополиса, чтобы помешать высадке бирманского десанта. По сути, это — огромные орудийные башни с железными ногами-опорами. При желании их даже можно передвинуть — не очень далеко. Но можно.

Неужели там не нашлось ни одной, самой завалящей, должности для проштрафившегося офицера?

Не верю.

Не верю.

Не верю.

Потом девушка приносит на ладони фарфоровую пиалу, расписанную китами. Над пиалой поднимается пар. Зеленоватая прозрачная жидкость, два маленьких листика плавают на самом дне.

Я делаю глоток, морщусь. Вкус — как у заваренного в пятнадцатый раз сомского чая. Еще и с привкусом кислого молока.

По телу разливается тягучее тепло.

Ват дожидается, когда я сделаю второй глоток, и говорит:

— Что желает господин?

— Господину нужна жена, — говорю я. Кислинка на языке вдруг оборачивается жгучей горечью. Ну и пойло!

Ват с минуту смотрит на меня, потом склоняет голову, невозмутимый, как Будда.

— Конечно.

…Моя поправка к теории Дарвина. Хотите послушать?

Миллион лет назад по земле ходили трое: обезьяна, которая никогда не станет человеком, обезьяна, которая почему-то (лично мне причины неизвестны) станет, и сиамец. Своими узкими глазами он видел и гром, и гнев, и ангелов господних. И теперь его ничем не проймешь.

— Что это?

— Ваш контракт, господин Козмо.

Это было придумано для моряков, отправляющихся в боевой поход. Если матрос не рассчитывал вернуться живым, а на берегу его ждать было некому — он мог прийти в определенное место и заключить контракт. И превращался (за скромный процент) в женатого человека — совершенно официально. Теперь его было кому ждать. Временная жена в случае смерти моряка или пропажи без вести объявлялась его душеприказчицей. Ребенок, зачатый в единственную брачную ночь (или брачный час, как повезет), наследовал имя отца. Род моряка продолжался.

Говорят, это была одна из последних гениальных идей Игефельда Магаваленского. Мощный человек. Этот фонтан остроумия и нестандартных решений пришлось затыкать ударом топора.

Двумя ударами — потому что в первый раз палач промахнулся и ранил беднягу в шею. Вообще, эта казнь вышла пародией на судьбу великого прожектера и авантюриста — которому тоже ничего не удавалось с первого раза.

Игефельда обвинили в заговоре против короля.

Следующим королем стал как раз тот, в чью пользу заговор и затевался, — Михель I. Имя Игефельда обелили. А не так давно назвали в честь грешного графа Магаваленского эскадренный броненосец…

Чем заранее обрекли корабль на нелегкую судьбу.

Впрочем, сейчас не об этом.

— Какую из девушек вы выбираете? — спрашивает Ват. — Простите, они готовились стать женами матросов… и теперь смущены.

Еще о законе Игефельда. Любой моряк имеет право на его исполнение — в том числе и офицер. Мое имя, скромное состояние и родовое дворянство прилагаются.

Девушки переглядываются, бросают на меня взгляды и смеются.

Я знаю, что вы хотите спросить.

Нет. Я не рассчитывал вернуться живым…

Я как-то вообще не рассчитывал — вернуться.

5. Ведущая к сокровищам

— Как твое имя?

— Нитхинан, господин.

— Как?

— Нитхинан.

— Еще раз повтори, только медленно, — прошу я.

— Ни-тхи-нан, — она произносит по слогам.

— И что это означает?

— По-вашему? Как это сказать? — она задумывается. — Вот я подхожу, беру тебя за руку… и веду к… нгерн? Нет, не только деньги, золото… много. Камни, еда, рыба, хорошо. Как сказать? Не знаю, как сказать…

6. Король Сиама

В глубине лавки я вижу ряды прозрачных бутылок. Свет из дальнего окна проходит сквозь них, преломляется заспиртованными телами и заливает пол. Я стою по щиколотку в желтом свете. Вокруг меня — полки. Бутылки с кусками тел животных. Банки с конским копытом, с акульей печенью, с выпотрошенной лягушкой…

С глазами.

В одной из бутылок плавает человеческая рука.

Я подхожу ближе. Действительно.

Она похожа на человеческую. Но не человеческая.

Я выдыхаю пыль веков.

В бутылке — рука гориллы. Всего лишь.

Бывает змеиная водка, с жабами, с морскими звездами, с актиниями…

А эта обезьянья. Мой бедный дарвиновский предок.

Похоже, недолго осталось до момента, когда в бутылке окажется кто-нибудь вроде лейтенанта Дантона…

Душно. Мы с сиамцем сидим на другой половине лавки — в комнате для клиентов попроще, матросов, морпехов, китобоев и прочих. Потому что именно здесь все происходит.

А пока мы ждем возвращения Нитхинан, мы беседуем.

— Что ты сделал, когда пришли бирманцы?

Ват Сомпонг пожимает плечами. Совершенно европейский жест. Ничего.

— Почему?

«Почему вы, сиамцы, оказались такими слабыми?» — на самом деле хочу спросить я. Разве так можно? Лучший способ победить (и единственный, наверное) — показать врагу, что будешь сражаться до последнего. Что тебе терять нечего. Что, кит забери, этот каменистый клочок земли, где даже рис толком не растет, — тебе позарез нужен. Когда бирманцы пытались высадиться на берег Кетополиса, озверевшие матросы шесть раз сбрасывали десант в море — на одних только штыках.

А когда бирманцы высадились в седьмой раз, подошла морская пехота. И окутанные паром шагающие автоматоны, плюясь огнем, превратили сражение за Новую гавань в блистательную, пахнущую угольной пылью и машинным маслом победу.

Сиамцы всегда идут на компромиссы. ВСЕГДА.

Возможно, это слово придумали специально для них.

— Великая Бирма, — говорит Ват Сомпонг. — Эти джан лаи пришли на нашу землю, забрали наш рис и наших женщин. Наш король умер. Вместе с ним умерла наша сила.

— И что, нет никакой надежды?

Ват медленно качает головой. Потом говорит:

— Сиам. Это проклятая земля. Она так пропитана ненавистью и кровью, что, если ходить босиком, предательство проникает в человека через пятки.

Был такой человек, его звали Теерасак. Он объявил себя королем — Рамой Восьмым, Очистителем. Он не был королевской крови, он даже не был знатным человеком. Но он был сильным. Это самое главное. И люди пошли за ним.

Чтобы стать королем Сиама, нужно быть сильным человеком — и все. Не так уж важно, какая кровь течет в твоих жилах.

Говорят, он был наполовину бирманец. Говорят, отцом Теерасака был бирманский солдат, надругавшийся над его матерью — знатной женщиной. Говорят, это был сам бирманский король. Но это неправда. У бирманцев нет королей.

Говорят, она хотела вспороть себе живот, когда узнала, что понесла от насильника.

Говорят, она это сделала.

— Может быть, — говорит Ват Сомпонг. — Она была сильная.

Говорят, это случилось, когда ребенок уже был большим.

Будущий Теерасак выпал в грязь и кровь из вспоротого живота. Но не умер.

Говорят, когда их нашли, он не плакал, а грыз пуповину.

У него уже были зубы. У недоношенного младенца — зубы.

Говорят… но это неправда.

— А правда то, — говорит Ват, — что однажды бирманцы назначили награду за его жизнь, и Теерасака предали собственные люди. Его схватили во сне, выжгли ему глаза, переломали руки и ноги, вырвали язык — настолько предатели его боялись. И повезли продавать изуродованного, но еще живого Великой Бирме.

Но был один генерал, который остался верен королю. Он собрал воинов, они подстерегли предателей и напали на них. Их было всего двенадцать, а предателей сотни, но они победили.

В бою, когда, казалось, они уже проиграли, случилось чудо. Изуродованный Теерасак не мог видеть или говорить, но мог думать и мог кричать. И он стал кричать — безъязыко. А эхо превратило его крики в утробный крик, похожий на крик слона.

От его ужасных криков предателей охватил ужас, а у героев — наоборот, сердца переполнились праведным гневом.

Белый слон принадлежит королю.

И они победили.

И теперь изуродованный плод победы лежал на их плечах, и они не знали, как поступить. То есть это был совсем простой генерал и совсем простые солдаты. Они не представляли, что так можно поступить с их господином и королем.

— Скажите мне, что делать, господин? — спрашивал генерал у Теерасака, но тот не мог ответить.

И спасители впали в отчаяние.

Сиам — земля отчаяния. Если из отчаяния делать кирпичи, как из глины, его хватило бы на стену высотой в четыре человеческих роста — вокруг всей Великой Бирмы.

— Да, — говорит Ват. — Так много отчаяния… И тогда появился он.

— Он, это кто? — спрашиваю я.

— Он, — говорит Ват Сомпонг. — Это он. Страшный бледный человек. Европеец.

Страшный человек сказал, что поможет Теерасаку — и ничего за это не возьмет. Кроме одного — его изуродованной плоти.

Генералу не понравилось ничего из сказанного человеком, но другого выхода он не видел. Это был совсем простой генерал. И тогда генерал пришел к своему королю за советом:

— Что мне ответить, господин?

Генерал молил об ответе. Теерасак молчал — он ведь не мог говорить.

И тогда генерал согласился на предложение страшного человека.

Все случилось быстро. Страшный человек дал Теерасаку новые руки и ноги, новые глаза и даже новый язык, а себе забрал гниющую плоть короля.

И вот Теерасак открыл железные глаза, оперся на железные руки, встал на железные ноги. И первое, что он сказал генералу железным языком:

— Нет.

Понимаете? Теерасак с самого начала говорил «нет», но у него не было языка, ни рук, ни ног, ни даже век — и генерал его не услышал. Вернее, я даже думаю — не захотел услышать. Ведь это было решение, которое продлило бы муки генерала. Смотреть, как умирает твой король, и ничего не делать.

А теперь генерал понял, что совершил ошибку.

Иногда самое важное — суметь отказаться, господин Козмо.

— И генерал молча встал и вышел. И шел он день и два, и три, без пищи и воды, а когда не смог больше идти, лег на землю и пополз. А когда сил у него совсем не осталось, генерал достал нож и перерезал себе горло. И умер, истекая кровью, в дорожной пыли.

Ват замолкает и молчит так долго, что я не выдерживаю:

— И что дальше? Что случилось с Теерасаком? Чем закончилась история?

Сиамец поднимает глаза, потом говорит сухо:

— Он умер.

— То есть как… просто взял и умер?

— Да, просто умер, — кивает Ват Сомпонг.

— И все?

— И все, — лицо непроницаемое. Конец истории. — Господин желает что-нибудь еще?

…Тридцать лет прошло.

— Значит, у вас был король? — спрашиваю у девушки с глазами, словно вырезанными ножом.

— Да, господин.

Она отводит взгляд.

— Мы идем спиной к будущему, — говорит Ват Сомпонг. — Поэтому не видим его. Мы можем смотреть только в прошлое… Контракт готов, господин Козмо. Нужна только ваша подпись.

Я знаю, что вы хотите спросить.

Да, я подписал.

С тех пор я женатый человек. Можете присылать поздравления. Впрочем, уже не стоит. Нет, не стоит. Не беспокойтесь.

…Когда мы остаемся одни, Нитхинан смотрит на меня.

Я протягиваю руку. Мои пальцы испачканы чернилами.

— Иди ко мне, о моя ведущая к сокровищам! Возьми меня за руку и веди в сад удовольствий и неги…

Темные глаза.

У меня вдруг перехватывает горло. Перед глазами все плывет. Я говорю:

— Обними меня, пожалуйста, Нитхинан. Мне до смерти страшно.

7. Сравнительная порохология

Я не рассказываю историю. Я наматываю ее на кабестан. Тугими кольцами, обжимая подробности и детали в один тонкий металлический трос.

Виток, виток, виток…

Давайте поговорим о бездымном порохе. Я все-таки закончил артиллерийский класс.

У галлийцев пироксилин. Он мощный, но разлагается даже при нормальной температуре.

У немцев баллистит.

У итальянцев филит. Хорошее название.

У англичан кордит. Хороший порох.

У нас опять-таки пироксилин — который, отсырев, превращается в мощнейшую взрывчатку и к чертям разносит орудие. Вместе с орудийной прислугой.

Понимаете, к чему я клоню?

Надо делать, как у англичан.

Англичане — лучшая морская нация в мире.

Но лучший снарядный порох — у американцев. Пироколлоид. Ни черта с ним не делается. Не окисляется, не боится влаги, не взрывается в стволе. И однородный, после прессовки и обвалки хоть вместо резинового ковра к адмиральскому трапу. И ровное медленное горение, без детонации — что самое главное.

Американцы — молодцы. Еще бы. Секрет пороха они свистнули у русских.

Я знаю это, потому что мне рассказал подвыпивший русский лейтенант с клипера «Джигит». Клипер был старый и уютный, как глоток коньяка у камина; в скрипе дерева и трепете белых парусов, а лейтенант молодой и отточенный, с хромированным блеском хорошего механизма. Автоматон. Казалось, когда он разливает водку, я слышу слаженное «чик-чик-чик» шестеренок. Молодые русские офицеры все как один хотят походить на англичан…

Впрочем, как и молодые кетополийские.

Потому что англичане — лучшая морская нация в мире.

А мы только и можем, что убивать китов.

«Джигит» стоял в Кето неделю. Затем русские шли в Нагасаки через Аннам, с дирижабля им передали почту. Прощаясь, лейтенант улыбнулся мне и отсалютовал: белый, без единой складки, отутюженный, совершенно английская улыбка, совершенно английские манеры. Холодноватая вежливость кругами, как от дорогого галлийского одеколона.

Я не рассказываю историю. Я придумываю.

Потом он вдруг шагнул и обнял меня. Как-то очень просто, по-домашнему.

— Ну, прощай, Костя. Даст бог, свидимся.

Не свиделись.

Кетополийский китобоец нашел клипер, севший на днище у маленького острова Траут. В корпусе — огромная пробоина, след от удара. Словно что-то огромное (кит? подводная лодка? гигантский нарвал?) на скорости проломило борт «Джигита». А затем пришли пираты.

Русских взяли на абордаж. И вырезали всех до единого человека. Знакомая картина. Палуба залита кровью, тела плавают в трюме, внутренности развешаны по всему кораблю.

Отрезанные головы сложены на юте — аккуратной такой пирамидкой.

— Бирманцы, — сказал кто-то.

Я не рассказываю историю.

Следующим утром нам зачитали приказ Канцлера по флоту. Нанести удар по пиратской флотилии — это понятно. Потопить и рассеять — никаких возражений. Но еще три пункта?

Подданных Великой Бирмы в плен не брать. Утопающим помощи не оказывать. Для оказания содействия поврежденным кораблям не останавливаться…

Флот возмутился.

Это противоречит морскому кодексу.

Мы не какие-нибудь американцы! Мы…

…Об американском военном флоте в то время говорили в основном дурное. Самый молодой из флотов мира — и самый бойкий, наглый и невежественный. Впрочем, мы, наверное, просто завидовали — потому что флот САСШ рос как на дрожжах, конкурируя уже не только с галлийским, но и с самим британским. Но зато у нас были…

Традиции.

Традиции. Железные болты, скрепляющие воедино людей, корабли и причуды океана. Флот без традиций подобен путешествию без добрых примет.

Американцы!

Молодой флот. То ли дело старые добрые — британский и кетополийский. Здесь не выходили в море в пятницу. Здесь утопающему всегда протягивали руку — даже если то был злейший враг. Здесь уважали противника…

Помощи не оказывать?!

Флот возмутился. Мы — кетополийцы!

…А потом мы пошли и раздолбали бирманцев в пух и прах.

Я говорю:

— Прощай, Нитхинан. Даст бог, свидимся.

Я выхожу на улицу. Поднимаю ворот шинели. Шершавый. Ветер холодит затылок. Достаю из портсигара русскую папиросу и чиркаю спичкой. Чииих. Огонь обжигает пальцы. Фосфорная спичка горит даже под водой, что ей ветер. Вдыхаю.

Я не курю, в общем-то.

Но сегодня — можно.

Бумага сгорает крупными кусками и летит вниз. В этом есть какой-то особенный шик. Теплый дым согревает в груди — что там у меня такое холодное? Иногда кажется, что я не могу продохнуть.

Сердце?

Спокойно, Козмо, спокойно.

Тебе еще многое нужно успеть.

8. Сердце

Помню: в кабинете отца висит чертеж.

За пару месяцев до того мы ходили с отцом на научную выставку, которая проходила в павильонах возле Хрустальной Башни.

Некий ученый демонстрировал опыт, как сердце лягушки сокращается, потому что на него действуют электрические разряды. Это было жутковато.

Крошечное сердце лежало на белом фарфоровом блюде. Синеватый кусочек мяса с подведенными электродами.

Ученый подавал разряды электричества, и сердце продолжало биться.

Жуть, думал я тогда с восторгом. Просто жуть.

Чертеж.

Точно! Чертеж выглядел грубой копией картинки из учебника анатомии — той, где изображено человеческое сердце. Только это была копия, выполненная инженером боевых автоматонов.

Похоже на огромное сердце — версия mecanicus.

Вечером, ложась в кровать, я представлял, как огромные лепестковые клапаны с лязганьем сходятся и расходятся, поршень движется, выталкивая жидкость — почему-то в моем воображении она была темно-багрового, почти черного цвета. Холодная, это чувствовалось даже на расстоянии, с густым масляным блеском.

Услышав о моих фантазиях, отец улыбнулся. Своей обычной натянутой улыбкой.

— Козмо, это всего лишь масляный насос высокого давления, — сказал он, — для автоматона. Он размером будет меньше фаланги пальца. А чертеж — это в большом масштабе, видишь?

Отец показал.

Это звучало убедительно.

Только вот я в то время готовился к поступлению в Навигацкую школу. И кое-что уже начал понимать — и в механике, и во вранье.

Поэтому я пошел в домашнюю библиотеку и отыскал инженерный справочник.

Болт д16, что означает диаметр резьбы шестнадцать миллиметров. Шестнадцать! То есть, даже не будучи инженером, можно сообразить — уже один фрагмент механизма явно больше всей обрисованной мне фаланги пальца.

А болтов на схеме было несколько десятков.

И значит, «масляный насос высокого давления» должен оказаться размером… скажем, метра полтора-два в высоту.

Забавный автоматон — для которого нужен насос такого размера.

О-очень забавный.

Кажется, я уже произносил слово «вранье»?

9. Таверна «Канатоходец»

В моей голове звучит музыка.

Танго.

Танец одиночества и похоти, Козмо. Одиночества и похоти…

Нитхинан. Ядвига. Девушка в розовом.

В клубящемся дыму предметы меняют свои очертания. Свет режет глаза, как прожектор. Проклятье, до чего меня качает. Ощущение такое, словно отстоял две вахты после жутчайшего недосыпа. Я добираюсь до барной стойки, с трудом находя фарватер между столами и снующими официантками. Швартуюсь.

— У вас есть кофе?

Бармен ухмыляется черной дырой рта. Двух передних зубов не хватает. Красавец.

— У нас есть ром, — говорит он. — Для тебя это сейчас самое то, приятель.

Я выпрямляюсь и смотрю на него в упор. Во мне метр девяносто роста и пара тысяч тонн прозрачного арктического льда за спиной.

— Хочешь со мной поспорить? — жду ответа. Ну давай, улыбнись еще. Мне хочется взять бутылку и расколотить ее о лицо бармена. С другого конца стойки на нас смотрят две девушки — рыжая и блондинка. Одна что-то говорит другой, та кивает.

Бармен скисает.

— Нет, господин офицер.

— Тогда заткни фонтан и налей мне коньяка. И крепкий кофе.

Рыжая тем временем поднимается и идет ко мне, фальшиво улыбаясь из-под спадающих на лицо локонов.

Я поднимаю стакан, смотрю на просвет. Коричневая коньячная жидкость — хоть с цветом не ошиблись, и то ладно. Играет граммофон, мужской гнусавый голос поет по-итальянски.

Уличная песенка, но мне неожиданно нравится. Как-то все это подходит одно к другому, все складывается: сигаретный дым, витающий в полутьме, теплый гнусавый голос и запах дешевого пойла. Хорошо.

— Как тебя зовут, красавчик?

Я поворачиваю голову. Вблизи рыжая кажется симпатичней — обманщик-свет, лучший союзник продажных девушек.

Я говорю:

— Козмо.

— Ничего себе! — она отстраняется, словно в удивлении. — Это из «Левиафана», да? Я знаю эту оперу.

— Нет, из «Аиды». Мои родители были без ума от имен Радамес и Амонасро.

Она надувает розовые губки:

— Грубиян.

Я улыбаюсь:

— Шлюха.

Пауза. Я думаю, что рыжая уйдет, но она не уходит.

— Ну да, именно. — Она забирается на высокий табурет рядом со мной. — Угостишь меня?

Она протягивает руку — по-мужски. Мне сразу вспоминается мамин социалистический кружок. Белое платье…

— Нона.

Я поднимаю брови. Пожимаю тонкие сильные пальцы.

— Польщен.

— Как хорошо перестать притворяться. Хотя бы на время.

— А ты не притворяйся, — советую я.

Нона хмыкает.

— Вообще-то я имела в виду тебя… — она рассматривает меня в упор, откровенно. — А ты действительно красивый, Козмо, — ее рука касается моей щеки. — Настоящий морской офицер. Я бы с тобой даже за бесплатно согласилась.

Теперь хмыкаю я. Конечно.

— Угу. Ты всем клиентам это говоришь?

— Да, — легко соглашается Нона. — Каждому хочется верить, что он у меня особенный… Я буду ром с сахаром.

— Как прикажете, моя госпожа. Эй, хозяин!

Пока она закуривает, я делаю глоток. Коньяк проваливается внутрь, скорее обжигая, чем грея. Чертова подделка. Размешиваю сахар в кофе, начинаю пить. Ложечка делает: звяк.

Рыхлая блондинка находит себе другую цель. Я провожаю ее взглядом. Блондинка, покачивая крупными бедрами, подходит к столику, за которым скучает одинокий морской пехотинец.

Я прислушиваюсь к разговору.

— Хочешь поразвлечься? — игриво спрашивает блондинка. Морпех поднимает голову.

— Почему бы и нет.

— Так чего мы ждем?

Морпех смотрит в пустой стакан.

— Я уезжаю в Патройю. Сегодня вечером.

— Ох, бедняжка! — блондинка проводит пальцем по его щеке. — Тогда тебе срочно нужен сувенир на память.

Вместо ответа морпех оглядывает девушку с ног до головы. Не особо ласково.

— Твой триппер, что ли? — говорит он грубо. — Нет уж, спасибо.

— Кретин! Я чистая!

— А мне по хрену.

Потом я ухожу в местный гальюн, а когда возвращаюсь, вижу, как морпех поднимается наверх с той, рыженькой Ноной.

Видимо, ему был нужен какой-то совершенно определенный триппер.

Нона на ступеньках оглядывается — я салютую ей кофейной ложечкой. Она улыбается мне и подмигивает.

Я — особенный.

На столе лежит забытая морпехом фотографическая открытка. На ней — комната (бордель?), полураздетая девушка в белом корсете, поставив ножку на табурет, поправляет чулок. Фотография раскрашена от руки. В пальцах у девушки дымится сигарета.

Цветные пятна: желтое покрывало на зеркале, розовая юбка и ярко-голубая лента на подвязке.

Я беру открытку и разглядываю. За этим занятием меня и застают.

— Молодой человек?

Я поднимаю голову. Передо мной — типичный кабинетный ученый: худой, в драповом клетчатом костюме, непричесанный, в очках. Не такой уж и старый, кстати. Многие офицеры параллельно учатся в Университете, изучая кто иностранные языки, кто философию и математику… Вспомнил! Он читал лекцию в офицерском клубе. Что-то про восточную культуру. Кажется, было даже интересно.

— Профессор?

— Вообще-то я всего-навсего лиценциат. Но с правом чтения лекций, — он произносит это с гордостью. Да, точно он.

— Что вы делаете в этой дыре, профессор?

— Вы, наверное, удивитесь, молодой человек, но… я здесь работаю.

Некоторое время я пытаюсь связать обстановку и обитателей «Канатоходца» с понятием «работа». Выходит что-то странное. М-да.

Профессор смотрит на меня и говорит:

— Я вас шокировал?

— Э… ну, я как-то лучше думал о человечестве.

Он начинает смеяться. Хороший смех.

— Нет, ничего такого. Я собираю фольклор. Песни, легенды, байки, истории, даже сказки.

— Здесь? — я поднимаю брови. — В этом ээ… гнезде порока?

— В этом прекрасном гнезде порока, прошу заметить! Знаете, я пишу книгу, — продолжает он чуть смущенно. — Если хотите, я мог бы рассказать вам о своей задумке… простите, запамятовал ваше имя…

— Зовите меня Козмо, — говорю я.

— Энгус.

Мы обмениваемся церемонными поклонами. Представляю, как идиотски это выглядит со стороны. Наплевать.

— Как вы относитесь к кофе, профессор?

— Честно говоря, гораздо лучше я отношусь к коньяку.

— О!

Нормальный человек. А по виду и не скажешь…

— Кстати, о символах. Существует очень простое, совсем в лоб, объяснение, каким образом Великая Бирма сумела завоевать Сиам — который вполне удачно отбивался от нее столетиями. Хотите услышать?

Я говорю: конечно.

— Скажите, Козмо, вы когда-нибудь встречали выражение: «Белый слон принадлежит королю»?

— Само собой. Сиамцы часто так говорят. А что?

— Дело в том: если допустить, что у Великой Бирмы появился некий символ, некое, предположим, тотемное животное, которое обладает большей силой, чем слон — символ Сиама…

— Какое же, например?

— Кит.

Я поднимаю брови.

— Э… бирманцам удалось приручить кита?

— И не просто кита. Белого кита, иначе символа не получится.

Я вспоминаю историю Теерасака.

Кто сильнее — слон или кит? Ганеша или Левиафан?

Некоторое время я молчу. Потом спрашиваю:

— И что?

— Вы не понимаете, Козмо! Тут дело не в цвете животного или в его физической силе — дело в уникальности.

Если белый слон — всего лишь аномалия, не такая уж редкая, кстати, то белый кит — аномалия из аномалий. Потому что это не альбинос, как думают некоторые… это просто очень и очень старый кит. Представляете, Козмо? Тысячелетний кит. Вот смотрите… — он приходит в волнение. — Допустим, кит дожил до тысячи лет, так? Тогда этот кит будет белым. Седым.

Этот кит своими глазами видел эволюционный процесс, о котором пишет сэр Чарлз Дарвин. Пыль, которая его покрывает, — это пыль многих веков. Не побоюсь сказать: дарвиновская пыль.

А теперь смотрите, что получается дальше.

Пока у Сиама был королевский белый слон, ему удавалось отстаивать независимость. С появлением у Великой Бирмы некоего тайного символа — у Сиама не осталось ни шанса.

Тайный символ. Это важно.

Как это ни странно звучит, но империя создается символами, Козмо. И если символ теряет свое значение, свою мощь — империю ждет крах. Вы понимаете, о чем я?

Профессор смотрит на меня строгим взглядом преподавателя. Кажется, ему хочется спросить, как я усвоил материал. Я невольно усмехаюсь. Говорю:

— Все понятно, профессор. Да, — тут мне приходит в голову другая мысль: а как же кальмар, символ кетополийской династии? — Но что вы тогда скажете о празднике Большой Бойни? Это же варварство, нет? Мы празднуем убийство, пусть даже это убийство китов.

— Я бы не хотел… Это будет чистое теоретизирование.

Интересно наблюдать, он пытается уйти от ответа.

— И все-таки?

— Языческий ритуал, — объясняет он. — Скажем так, это не совсем моя тема, но… Чем веселее мы отпразднуем день Большой Бойни, тем удачней она пройдет — и тем лучше Кетополис проживет следующий год. Закон подобия, на основе которого строятся магические заклинания примитивных народов. Скажем, аборигены Магаваленских островов, чтобы заставить кашалота выброситься на скалы, связывают пленнику руки и ноги, затем отпускают в мелкую воду…

Я вдруг вспоминаю:

«…в отчаянии. Умоляю».

— Скажите, профессор, у вас есть дети? — спрашиваю я. Профессор, прерванный на полуслове, смотрит на меня озадаченно:

— Хмм. Э-э… а что?

— Да так, ничего, — я начинаю подниматься. — Простите, что побеспокоил. Мне нужно идти.

— У меня дочь, — слышу я за спиной. Поворачиваюсь. Профессор смотрит на меня. — Надеюсь, когда вырастет, она найдет себе занятие поинтересней, чем вдыхать книжную пыль.

Я говорю:

— Очень надеюсь, профессор, что ваши мечты сбудутся. Честное слово. В таком случае вы будете счастливее моих родителей. Они видели во мне талантливого певца, звезду оперной сцены… А что вышло? Всего-навсего посредственный морской офицер. Который, к тому же, уже и не офицер.

Нахлобучиваю фуражку. Жесткий край режет лоб. Ребром ладони проверяю — по центру ли кокарда.

Готово. Стоп, еще одно.

— Профессор, могу я узнать ваше полное имя? Чтобы искать на корешках.

— Батакален, — говорит профессор. — Энгус Батакален, к вашим услугам. Лиценциат искусств и собиратель фольклора. Козмо?

— Энгус?

— Берегите себя, хорошо?

10. На корабле

Передо мной — дверь в машинное отделение. Вибрация проникает в меня через пятки. За дверью ревет и грохочет гигантский разъяренный зверь.

Я берусь за ручку, нажимаю. Щелк.

В лицо ударяет горячий влажный воздух.

Огромный зал, где нет ни топок, ни котлов, ни самой паровой машины — а только это…

Чудовищный грохот оглушает. Лепестковые клапаны с лязгом сходятся и расходятся, поршень выезжает, блестя от масла, — пших, пших. Шатун бежит, раскручивая маховик. Пших. Буфффф! Машина окутывается паром. Через клапана брызжет дымящаяся жидкость — черная, точно горячий шоколад. Шипение. Вонь гари.

Я понимаю, что это.

— Козмо!

«Масляный насос высокого давления». Нет, не насос, папа.

Передо мной сердце броненосца.

К нему тянутся по всему залу металлические трубы в пятнах заклепок — вены и артерии.

Дуф-ду-дуф. Дуф-ду-дуф. Одна из труб вдруг изгибается и хватает меня за плечо.

— Козмо, проснись, — растерянный голос отца. — С мамой плохо. Козмо!

11. Аделида

— Погодите! Как же, как же… — вот мучение.

Не вспомнить.

Мелкий моросящий дождь, мокрый гранит набережной. Вдалеке, в дымке, прыгнувшим китом горбится мост через Баллену. Моя любимая погода. В детстве, пропуская уроки, я всегда выбирал именно такой день. Сырой, словно неотжатая половая тряпка, и такой же серый. Я почти чувствую пальцами ветхую структуру ткани — столько я в свое бытие гардемарином намыл классов, коридоров, а затем и корабельных палуб.

Гардемаринов называют «селедками». Забавно, да?

День веселого дежа вю.

— Странно, я уверен, что знаю ваше имя, — говорю я, — но не могу вспомнить.

Она поднимает глаза, смотрит исподлобья. Тушь расплылась, темные потеки на щеках. Затравленный зверек бьется в клетке взгляда. Каштановые завитки. Хорошенькая.

— Зовите меня Аделидой.

«АААА-ДЕЕ-ЛИИИ-ДАА!» — эхом доносится голос Левиафана — словно сквозь толщу воды. Бывают же совпадения.

— Козмо, — говорю я.

В первый момент она, наверно, думает, что я издеваюсь.

— Это правда, — говорю я. — Родители были большими поклонниками «Левиафана»… Вот видите, — пытаюсь придать голосу бодрость, которой не чувствую, — я просто обязан был прийти к вам на помощь.

Не очень убедительно.

Один утопающий говорит другому утопающему: смотри, я буду тебя спасать. Жаль, что я не умею плавать… но это ничего. Ты привыкнешь.

Жозефина. Ядвига. Девушка в розовом. Нитхинан. Нона. Аделида.

С любой из них я с радостью бы прожил целую жизнь и умер бы в один день.

Но у меня есть только мой последний вечер.

…Кажется, она хотела броситься в воду. Если бы я прошел мимо… но я не прошел.

А теперь я провожаю ее через рабочие кварталы. Мне все равно — мне уже ничего не страшно.

Быстрые поцелуи в переулке. Губы, искусанные и шершавые. Что вы делаете, Аделида? Не любви так ищут — спасения. Я плохой спасательный круг, увы. Она зарывается в мою шинель.

— Сюда идут, — говорю я и отстраняю ее.

…Суфражистки правы — мужчина есть животное.

И животное коллективное. Их шестеро или семеро.

Твари.

Усатый идет к нам — ступая мягко, как на пружинках. В темноте леденцом тает лезвие ножа. Пьяный и опасный мерзавец.

Хватит с меня, пожалуй, на сегодня.

— Прочь с дороги, шваль, — говорю я. Каучуковая рукоять плотно ложится в ладонь. Пальцы дрожат. Внутри меня звенит струна — сейчас. Я поднимаю револьвер и направляю на усатого. «Бирманец! — чей-то голос. — У него пистолет!» Я даже не успеваю подумать обязательное: пуля-цель, пуля-цель, задержать дыхание и — мягче, как мой палец дожимает спусковой крючок.

Б-бах!

Мир расслаивается на черное и желтое.

Больше тридцати лет прошло, а я до сих пор отчетливо вижу это лицо — вытянутое, бледное, с длинными висячими усами. Потом человек поворачивается и просто идет. Колени у него совсем не гнутся. Пройдя несколько шагов, он обмякает и опускается на мостовую.

Мы проходим мимо.

…Помню, я тогда удивился — до чего спокойное у него было лицо.

Мимо. Мимо. Мимо.

Рабочие кварталы. Здесь обитают рабочие с мануфактур и механического завода. Трущобы. Рабочий ад Кетополиса. Нет, подземелье — настоящий ад Кетополиса, а это так, ерунда — адская подворотня…

Слава кальмару, что хоть под землю ей не надо.

Мы пришли.

Обшарпанный низкий подъезд, откуда тянет угрозой и чем-то кислым.

— Не ходите за мной. Красс не любит офицеров… — говорит она, — и не стесняется в средствах.

— Что ж. Я тоже не люблю отребье.

Мне надо идти. Мне надо остаться.

— Ну хотите, я вас поцелую? — истерический, ненатуральный смешок. — Тогда вы уйдете?

— Зачем вы так?

Я — женатый человек с недавнего времени. Ее рука… раскаленная, словно внутри нее сгорает драгоценный английский кардиф.

— Прощайте, Аделида.

Поворачиваюсь и иду.

…Сейчас, спустя тридцать два года после того вечера, я сижу на террасе, откинув голову, слушаю, как поют птицы и шелестит листва, и думаю: если бы она позвала, я бы остался.

Или нет?

Видимо, мне тоже был нужен какой-то другой триппер. Как тому морпеху…

На цепочке качается стальной хронометр. Ч-черт. Я же написал Яну про девять вечера…

Время!

На улицах горят костры — в железных бочках. Запах жареного мяса. Веселые крики.

Кого они там жарят? Кошек?

Пьяные выкрики. Кто-то затягивает «Похороните меня в море, я прошу» — словно здесь настоящий рыбацкий квартал. А я вдруг понимаю, на кого я похож. На Орфея, приведшего Эвридику в Аид и там оставившего. Ч-черт, Козмо. Я даже останавливаюсь.

Не оборачивайся, Орфей, иначе останешься здесь навсегда.

Она сама хотела… Ч-черт.

Стервенея, иду. Передо мной набережная Баллены. Я уже настолько взвинчен, что надеюсь на встречу с кем-нибудь по-настоящему опасным. Редкие прохожие шарахаются с дороги. Лицо горит. Я останавливаюсь, прислоняюсь лбом к гранитному парапету, чтобы немного полегчало. Холод обжигает кожу.

Аделида.

…Опаздываю.

Быстрым шагом перехожу по мосту через Баллену и машу рукой. Коричневые пятна фонарей вдоль набережной. Где же они?… Ко мне тут же срывается рикша. Нет, не ты. Извини, парень, мне нужен кто-то пошустрей.

Я обещал.

Обещал.

Обещал.

Наконец подъезжает, свистя паром, открытый мобиль. Таксист в волчьей тужурке мехом наружу. Ветровые очки в пол-лица, огромные краги. И роскошные соломенные усы с загнутыми кверху кончиками.

— Куда изволите, господин хороший?

— Площадь Оперы, — я вскакиваю на подножку. — Двадцать крон даю. Быстрее! Ну! Пошел!

12. Большая Бойня

Поверхность океана красна от крови. Мы идем по ватерлинию в китовой крови. Волнение пять баллов, ход двенадцать узлов. Полубак захлестывает кровавой волной, она прокатывается по палубе, заливает иллюминаторы и вентиляционные трубы. Люди измотаны, механизмы начинают сдавать. Вчера на моих глазах убило гальванера. Голубая вспышка, треск. Гальванер некоторое время дергался, потом из него пошел дым. Я стоял и смотрел, не шевелясь. Я до сих пор чувствую этот жуткий тлеющий запах… Потом доктор сказал, что у матроса одежда спеклась с мясом.

Мы зашиваем трупы в брезент. Когда станет поспокойней, мертвых торжественно спустят в море. Прощайте!

Пока же мы идем.

…Никто не ожидал, что нас подведут машины — причем в самом начале похода. Котлы системы Никлосса не так надежны, как старые, системы Белльвиля — это мы знали, но почему именно сейчас? Когда весь броненосный флот…

Мы подняли сигнал «Поломка машины, теряю ход» и вывалились из походного порядка.

Позор.

В прямой видимости берега! Помню лицо капитана Нахтигера. Он стоит на мостике, сложив руки за спиной, — бледный и мертвенно спокойный, как удав, которого он держит в любимцах. Когда-то капитан подстрелил его, охотясь на Магаваленских островах, подобрал, а судовой врач зашил рану. С тех пор удав стал меланхоличным и даже глотает мышей, которых ему скармливают, без особой охоты.

Мы чиним машины. Мы их починили.

А потом мы попадаем в кровавую штормовую полосу. Форштевнем рассекаем изуродованные снарядами китовые тела.

А после… После становится только хуже. Вы представляете, как воняет броненосец, когда перестает шторм и солнце освещает все это безумие? Верхний настил палубы сделан из сосны. Дерево прекрасно впитывает кровь, жир и еще один запах.

Мы пахнем падалью.

Мы пахнем, как топор мясника, забытый в теплом, сыром и темном месте.

Мы идем по следам эскадры.

Гигантские столбы черного дыма тянутся за нами на полнеба. В брюхе корабля от ярости стонет пламя. Под звонки топочного уравнителя, под вой вентиляции черные кочегары, замотав тряпками лица, кидают в отверстые глотки броненосца уголь — лопату за лопатой. Красные отсветы пляшут на лицах. Сверкают белки глаз. Давай, давай, веселее! В топках броненосца сгорает драгоценный английский кардиф — на вес золота, взятый для скорости, — раскаленная угольная крошка, не успев догореть, вылетает из рефлекторов и обжигает веки. Еще он ядовит, этот кардиф, самый дорогой уголь мира. И самый лучший.

Потому что англичане — лучшая морская нация мира.

А мы только и можем, что убивать китов.

Впрочем… даже это у нас не всегда получается.

13. Ян

Я спрыгиваю с подножки таксомотора. Время?!

«Девять ровно, площадь Оперы, у фонтана». А сейчас уже девять сорок пять! Черт, опоздал.

Коричневые огни фонарей вдоль проспекта. Снежинки кружатся и падают на мостовую.

Черт, черт, черт.

Замерзшая фигурка в серой чиновничьей шинели. Успел.

— В чем дело, Ян? Говорите быстрее, я спешу.

Потом я останавливаюсь и смотрю на него внимательнее. Белесые брови, глаза раскрыты, как от удара. Голова не покрыта. Волосы растрепаны, словно у безумного ученого из новой фильмы.

— Ян? Вы что, китов услышали?

Он качает головой из стороны в сторону: нет. Кажется, что чиновник движется под водой — такие замедленные, плавные у него движения. Совершенно рыбьи глаза. Сомские бобы? Опиум?

— Ян! Да посмотрите же вы на меня, черт возьми! Что случилось?! Ну! Говорите же!

Он моргает раз, другой и наконец говорит:

— Мой сын.

— Что ваш сын?! — я не выдерживаю. Как мне надоел этот неопределенный, невнятный, бесформенный человек. — Заболел? Женился? Что? Да отвечайте же!

— Его похитили.

14. Несколько шагов

— Козмо, проснись. С мамой плохо. Козмо…

Открываю глаза. Рука отца белеет в полутьме. Она тонкая и изможденная.

— Козмо, мама…

Как он не понимает, я не хочу этого знать?! Я со злостью выдергиваю одеяло из его пальцев и заворачиваюсь с головой. Одеяло тянут, я держу изо всех сил. Дергаю на себя. Дергаю. На глазах у меня — слезы ярости.

Я. Не хочу. Знать. Не.

Оставьте меня в покое!!

…Почему я не пошел туда? Упрямый мальчишка. Мне всего лишь нужно было встать и пройти несколько шагов до маминой комнаты.

Это было давно. Я поднимаю голову и смотрю на Поланского. За его спиной проходит официант, неся на подносе прозрачную бутылку шампанского и бокалы. Ах да, у нас же праздник…

— Пейте, Ян.

С каждым глотком в его лицо возвращаются краски. Когда он допивает, лицо уже почти нормального цвета. Словно его голова — круглый стеклянный аквариум, а коньяк просто подкрашивает воду. Глаза Яна оживают, начинают блестеть.

— Вот и хорошо, вот и умница, — говорю я. — Возьмите лимон. Теперь рассказывайте. С самого начала…

Он рассказывает. Я слушаю. Вернувшись с дуэли, чтобы переодеться и поехать на службу, Ян обнаружил дома тишину, открытое окно, грязные следы на подоконнике — в общем, все, что полагается находить в таких случаях. Няня, чем-то одурманенная, спала на полу в соседней комнате. Ян-младший пропал.

«Это сделали подземные», — говорит Ян.

— Сколько ребенку?

— Четыре месяца. С половиной.

Проклятое воображение. Я вижу: затемненная комната, лежащая на полу игрушка, в распахнутое окно врывается ветер, серые паруса штор взлетают над колыбелью. В ней — смятое одеяльце и вмятина на подушке. С подоконника капает дождевая вода. Кап, кап. Кап-кап. На полу у окна — расколотый стеклянный шарик с домиком внутри. Блестки рассыпаны в лужице глицерина.

Я встряхиваю головой. Еще немного, и каторга покажется тебе раем, Козмо.

— Вы обращались в полицию, Ян?

— Да… но… ничего.

— Почему? — впрочем, ответа не требуется. — Понятно. Дальше.

Яну удалось кое-что сделать. Некая Констанс, племянница господина Люгера, главы Департамента дорог… Я ее помню, кстати — очень красивая женщина. По-античному. Правда, не в моем вкусе. Мраморные статуи меня никогда особенно не привлекали.

Вот уж не думал, что у полубогинь могут быть обычные смертные проблемы…

У Констанс похитили ребенка подземные.

Полиция ничего сделать не смогла. Впрочем, было бы удивительно, если бы случилось иначе.

Констанс посоветовали обратиться к человеку, который может помочь.

Она пошла к посреднику… и тот помог.

За определенную сумму. Впрочем, при чем тут деньги?

Нам нужно сделать то же самое. С деньгами решаемо.

Все просто.

— Не все, — говорит Ян.

Я поднимаю брови.

— Моя жена сейчас в больнице, — поясняет Поланский. Лицо его мучительно искривляется. — У нее туберкулез… чахотка.

— Сочувствую. И что?

Ян рассказывает. Со слов Констанс, посредник непрост. Он много лет прожил среди подземных, сам наполовину такой — и он странный. Полусумасшедший, всего боится…

— То есть, я правильно понимаю, что этот посредник разговаривает только с женщинами? Вы уверены, Ян? Да, задачка… Тогда, может быть — кормилица? Какая-нибудь родственница?

Самое странное, что Ян больше не заикается. Даже в большом волнении. Наверное, когда горе, становится больше способности чувствовать, оно перекрывает каналы, по которым в человеке протекает жизнь.

Он качает головой.

— Ясно, — говорю я. — Кто был с ребенком?

— Кормилица. Она почему-то уснула… почему она уснула? Разве я за это ей плачу?! Я… — у него вдруг начинает дрожать подбородок. Ч-черт, я не переборщил с коньяком? Тепло, коньяк и надежда — от такого сочетания у любого крыша поедет. Я смотрю на вздрагивающие плечи Яна. Всхлип. — Моя жена… я… — Всхлип.

— Спокойно, Ян. Все хорошо.

Теперь, когда я знаю все, мне придется решить, как поступить. Ненавижу такие моменты.

Мой последний вечер уходит.

«Я. Не хочу. Знать. Не».

— Чем я могу вам помочь, Ян? — во мне внезапно поднимается злость. — Что мне прикажете, в женщину переодеться?! — я начинаю вставать. Спокойно, Козмо.

Стоп. Я застываю на полпути и снова сажусь.

Переодеться — это ведь мысль.

Только не я. Представьте себе женщину за метр девяносто ростом, с флотской выправкой. Я фыркаю. Да уж. Посредника удар хватит…

Но сама идея хорошая.

Так что, если решил остаться: думай, Козмо, думай.

— Простите. Я погорячился. Такой вариант, Ян…

Когда я заканчиваю объяснение, он смотрит на меня и говорит:

— Зачем вам это нужно, Козмо?

Хороший вопрос.

— Могу я хоть раз в жизни побыть человеком? А? Как думаете, Ян?

— Что вы сделаете, если найдете похитителя?

Разве не ясно? Я пожимаю плечами.

— А если… г-говорят, за этим стоят б-большие люди.

К Яну снова возвращается заикание. Ну, слава кальмару, а то я уже начал волноваться.

— И что?

— Они м-могут…

С минуту я молчу. Потом говорю:

— Давайте проясним ситуацию, Ян. Сегодня утром меня приговорили к пожизненной каторге. Вы не знали? Неважно. Вы действительно думаете, что меня волнует, кто это будет? Да хоть сам господин Канцлер…

Было бы хорошо. Я представляю, как наставляю на него револьвер. Здравствуйте, господин Канцлер. Вот, зашел попрощаться.

Детские мечты. Ну и ладно.

Ян смотрит на меня. Белесые страдающие брови. На редкость некрасивое у него лицо все-таки.

— Что с вами, Ян?

— Я н-не знал про к-каторгу.

— Ничего.

Я человек, прыгнувший со скалы.

И, кажется, уже начинаю наслаждаться падением…

Останавливаю официанта: где у вас телефон?

Снимаю трубку. Называю телефонистке номер. Гудок. Еще гудок. Ну!

— Алло?

— Яда, — говорю я, впервые называя ее коротким именем и на «ты». — Яда, мне нужна твоя помощь.

По ту сторону — долгое молчание. Латунная окантовка трубки холодит щеку. Затем неуверенный голос, в котором я с трудом узнаю голос Ядвиги, спрашивает:

— Козмо?

— Да, — говорю я хрипло. Откашливаюсь. — Это я.

В изгибе ее шеи — бог. Я не видел лучшего изображения бога. Я закрываю глаза. Будь убедительным, Козмо, ради всего святого, будь убедительным…

— Яда, это очень важно. Пожалуйста, запиши адрес.

Зажмуриваюсь до боли в глазах. Голова начинает кружиться, словно падаешь в бездонный черный колодец.

Падение — это всего-навсего очень быстрый полет.

Ядвига.

Я знаю, что вы хотите спросить.

Но я не отвечу.

15. Грэм

Передо мной простирается печально знаменитая улица Глухого Артиллериста. Пятно фонаря маячит вдалеке. Выше, в стороне сиамского квартала, в небе то и дело вспыхивают разноцветные огни фейерверков. Далеко. Отсюда даже хлопков не слыхать.

Дальше по улице в темном пятне нервно тлеет крошечный красный огонек. Это курит личный водитель Ядвиги.

Думаю, ему тоже не по себе.

Потому что эта улица — охотничьи угодья Безумного Тима.

Тим-Наводящий-Ужас. Даже когда на улице день и ночь дежурили полицейские, он продолжал убивать. Ходили слухи, что Тим — невидимка, для которого не существует препятствий, которого невозможно увидеть или поймать. Несмотря на все старания полиции, каждое утро появлялись новые жертвы.

Приметы убийцы: рослый мужчина с забинтованным лицом, в синих очках-консервах, одет в черное пальто, в руках — черный саквояж, похожий на докторский.

Предполагаемые приметы.

Считается, что Безумного Тима видел мясник, когда убийца зашел в лавку спросить, который час. Встреча произошла в окружении сотни мертвых цыплят. Мясник сказал, что человек вел себя как «истинный джентльмен».

Ну, по таким приметам полиция его, конечно же, сразу поймает.

Забинтованное лицо? Обожженное, что ли?

Убийца-хирург. Ходили упорные слухи, что Безумный Тим — это и есть Вивисектор. Особенно, когда оказывалось, что у жертвы то аккуратно вырезана почка, то отделено легкое, то не хватает парочки костей…

Но!

Вивисектор ни разу не убивал свои жертвы.

Тим никого и никогда не щадил.

Вивисектор всегда оставлял что-то взамен. Нечто механическое…

Да, вы правильно подумали. Часовой человек — работа Вивисектора.

Слышали эту историю?

Один человек всюду опаздывал, ни разу и никогда не приходил вовремя. И вот в один прекрасный день человек исчезает. А когда объявляется снова, у него в голове уже часы с кукушкой. Теперь он никуда не опаздывает. Каждый час во лбу человека открывается дверка, выскакивает кукушка и говорит «ку-ку» положенное число раз.

Идиллия.

Правда, чтобы поместить часы в голову, Вивисектору пришлось изъять оттуда часть мозга. Получился идиот с прекрасно развитым чувством времени.

Но это ведь не очень высокая плата за способность быть пунктуальным?

В отличие от Вивисектора Безумный Тим не оставляет ничего взамен. Он рационален, как сказали бы древние. Действительно, зачем мертвецу часы с кукушкой?

К чему я веду?

Надо признать, посредник выбрал отличное местечко, чтобы поселиться.

Да… Чтобы Тим перестал убивать, оказалось достаточно… переименовать улицу. Вот так просто. Из улицы Глухого Артиллериста она стала улицей Погибших Кораблей. И убийства прекратились — как отрезало.

…Если это не безумие, то я, наверное, просто родился не в том городе.

Посредника зовут Грэм Пол. Он — наполовину подземник. Это все, что я о нем знаю. То есть шансы не то чтобы велики.

Но что я теряю, в конце концов? В отличие от того же Яна?

Самое страшное, это осознавать: не маячь у меня впереди каторга, я бы не стал даже пытаться…

Я сжимаю зубы. Иногда полезно узнать, насколько ты можешь быть мерзок.

Свист заставляет меня вздрогнуть.

Условный сигнал. Вперед!

Взбегаю по темной лестнице, прыгая через две ступеньки. Быстрее! Если с Ядой что-то случится, я…

Это она свистела. Ядвига стоит в дверях — темный силуэт в светлом прямоугольнике — целая и невредимая. У меня отлегает от сердца. Свистит, она, кстати, совершенно по-мужски — красиво и сильно…

Скажи мне, что все получилось, думаю я. Скажи, ну что тебе стоит?

— Козмо, он самозванец, — говорит Ядвига.

У меня внутри все обрывается. Приехали. Бедный Ян…

Впрочем, разве не этого я ожидал — что все сорвется?

— Вы о чем? — блеет «нечто», стоящее посреди комнаты. — Я журналист, меня зовут…

— Вся его бледность — нарисованная, — обрывает его Ядвига. — Он пользуется грим-кремом, такой тебе могут приготовить при любом театре. А сверху прозрачная пудра. Сложновато, конечно, но зато в итоге — бледная кожа, как у… морлока.

Театральный грим, значит. Я смотрю на посредника в упор. Пауза. Посредник на глазах бледнеет и усыхает — медуза на солнце. В комнатах сильнейший запах «сомки», ни с чем его не спутаешь. Наконец я отвожу взгляд. Пристрелить мошенника? Эта медуза недостойна даже пули.

— Значит, не вышло, — говорю я. Надо будет вернуться и переломать ему ноги. — Яда, спасибо за помощь. Пойдем, я отвезу тебя домой.

Верно, переломать ноги. Но не при ней же?

Выходим, закрываю дверь.

— И все же именно этот человек, по словам Констанс Люгер, сумел вернуть ей ребенка. Странно, не находишь? Кто он? Как это ничтожество, эта серая слякотная мерзость провернул это?

— Он сказал, что журналист. Может, в этом дело? — Ядвига пожимает плечами. В темноте она опирается на мою руку. Ступеньки крутые. Из-за закрытой двери на площадке доносятся голоса. — Журналисты многое могут знать.

— Думаешь, он действительно журналист? — я останавливаюсь. — Ты читала его статьи?

— Нет.

Шофер открывает дверцу перед Ядвигой. Прежде чем сесть, она поворачивается.

— Козмо, я…

— Еще раз спасибо, Яда, — говорю я. — Без твоей помощи…

— Без моей помощи у тебя осталась бы хоть какая-то надежда?

Я усмехаюсь.

— В общем, да.

— Береги себя, Козмо.

Я на мгновение закрываю глаза — конечно, Яда. Открываю. Ее губы. Мне хочется наклониться и поцеловать их. Когда у меня еще будет такая возможность?

— Знаешь, — говорю я охрипшим голосом, — я хотел бы станцевать с тобой танго.

Тридцать лет прошло, а я все еще люблю ее. Это правда.

— Не надо, Козмо, — говорит она.

— Я знаю, что не надо. Но ничего не могу с собой поделать. Танго, пани? — я протягиваю руку.

Она смотрит на меня почти беспомощно.

— Это танец одиночества, Козмо.

— Ну и что? Танцуем-то мы все равно вдвоем. В последний раз, пани.

И она встает…

Да, я знаю о чем вы хотите спросить.

Думаете, не умею? Черта с два!

— Козмо.

Я говорю:

— Да, меня так зовут, — обнимаю ее за талию, прижимаю к себе. Тепло. На счет раз…

— Нет! — она вдруг вырывается, отталкивает меня.

Мне так больно, что воздух застревает в груди. Не продохнуть.

— Все правильно, — говорю я.

— Козмо, я… прости меня, — она пытается коснуться кончиками пальцев моего плеча.

— Не надо, — отстраняю руку. — Это… не надо сейчас. Все правильно, — я перевожу дыхание. Боль в груди ширится и растет. — Знаешь… Просто послушай. Я должен сказать. Мне жаль, что я стрелял в Тушинского. Серьезно. Не потому, что из-за этого я пойду на каторгу. А потому что… не надо было этого делать. Передавай Генриху мои наилучшие пожелания, хорошо? Вот знаешь, говорят… перед смертью люди понимают нечто важное. — Ядвига открывает рот, я поднимаю руку. — Подожди, не перебивай, я скажу — ладно? Каторга, смерть — все равно. Знаешь, у меня вот ощущение, что я ничего не понимаю. Я пытаюсь быть лучше, как-то сильнее, выше — но я… у меня не получается. Я этого… не умею, наверное? Вот, например: я пытаюсь помочь Яну, найти его сына — но я весь какой-то корявый, что ли. Неловкий. Прямо как слон в посудной лавке. И это страшно, понимаешь? Жизни людей такие хрупкие. А я большой и тяжелый.

Вот вчера, например, я ничего бы не понял. Ни-че-го. Не знаю. А сейчас все по-другому. Словно кожу с меня содрали. И хожу теперь как кусок окровавленного мяса, везде кровью пачкаю.

Еще знаешь, я понял: самое страшное — это не каторга. А вот эта моя толстая кожа, когда мне наплевать на все. То есть я как бы хороший человек, сочувствую и прочее. Но вот Краузе… помнишь его? Мой друг, офицер-водолаз. Он спивался, а я делал вид, что ничего не происходит. Понимаешь, Яда? Это происходило на моих глазах — а я отстранял эти факты, находил им другое объяснение. Хотя знал правду с самого начала. А теперь Краузе пропал. Может, он уже мертвый, я не знаю.

— Козмо!

— Молчи! А сегодня с меня точно кожу содрали. Душа должна болеть — иначе ее просто нет. Понимаешь?! — я поворачиваюсь и иду. Быстрее, пока я еще могу уйти.

— Козмо… постой.

Я оборачиваюсь. Яда смотрит на меня — ах, как она на меня смотрит.

— Ребенок… он твой, да?

Молчание. Потом я говорю:

— А ты как думаешь? — и усмехаюсь. Значит, вот что она решила. — Нет, не мой.

— А… — она растеряна.

— Легко помогать симпатичным людям, верно? Гораздо легче, чем такому, как Ян.

— Что?

Я качаю головой.

— Не обращай внимания. Это я себе. Прощайте, пани. Вы прекрасны.

Я смотрю вслед отъезжающему мобилю. Свет фар, гул двигателя. Шорох шин.

Прощайте, пани.

…Я возвращаюсь. Толкаю дверь — не заперто.

— Господин Пол, извините, но… — прислушиваюсь. Нет ответа, только словно что-то упало. Торопливые шаги. Грохот.

Я повышаю голос:

— Господин Пол!

Тишина.

Что ж… если надо быть грубым — буду грубым. Я плечом вышибаю дверь, решительно вламываюсь. От яркого света болят глаза. Вещи на полу — хаос. У стены — этажерки с книгами.

Сбежал!

Заглядываю в комнаты — нет, нет. Куда же он подевался? Стопки старых газет, перевязанных шпагатом. Вырезки разбросаны, на полу печатная машинка с листом бумаги…

Смотри-ка, действительно журналист. Не соврал.

Но где он?! Проверяю окно — нет. Другой выход — к черту, нет здесь другого выхода! Чердак?

Нахожу. Шаткая лесенка ведет из гардеробной прямо на крышу. Поднимаю голову — темное небо в квадратном проеме. Вперед!

Лишь бы он по затылку мне не дал, когда я начну вылезать.

…Спустя много лет я оглядываюсь назад и удивляюсь — как при всех глупостях, что я совершил в тот вечер, мне удалось остаться в живых? Вполне мог ударить. Сейчас бы я черта с два полез… да нет, полез бы.

Мы стоим на крыше. Ветер развевает полы шинели.

— Идемте. Нам больше подходит южный вход, — говорит Грэм. Я поднимаю брови. Быстро он согласился.

Всю дорогу журналист без умолку болтает. Забавно, но Грэм действительно находит в своей работе что-то возвышенное…

Слабый человек, который все время ждет подходящего случая, чтобы порвать с мерзавцами, похищающими детей — а момент всегда неподходящий, разумеется. Грэм будет всю жизнь люто ненавидеть Советника, который у них там главный, но так ничего и не сделает.

Чертов урод. Похищение детей для выкупа — это их дело. Впрочем, и его тоже.

Мы идем быстро. Холод и снег, летящий в лицо.

Грэм говорит, говорит, говорит.

Что, до меня некому было исповедаться? Все уши зажимали, что ли?!

Советник то, Советник се…

И он хочет понимания? Ничем не могу помочь.

* * *

…Часом позже журналист ударяется головой о трубу. Падает.

— Не отдам! — кричит подземная и убегает — вместе с ребенком. Вот дура. Но когда я бросаюсь за ней, дорогу мне преграждают.

Подземники. Что за день, мать вашу!

Револьвер? Не успею. Я хватаю сеть, которой так дорожил Грэм, и выставляю перед собой. Колокольчики звенят. Подземники шарахаются. Главный из них, здоровый такой — смотрит на меня поверх респиратора. В глазах тлеет испуг.

Сеть, значит, их пугает.

А эта штука действительно работает?

Я бросаю сеть главному в лицо. Он пытается увернуться, приседает, звон колокольчиков. Бесполезно. Сеть падает ему на голову.

— Ааааа! — глухой из-за маски крик. Подземник падает, дергается, как от разряда электричества. Я выхватываю револьвер. Мушка цепляется за кобуру, я дергаю. Ч-черт. Целюсь. Лишившись вождя, подземники отступают.

Подземник бьется под куском сети, как в припадке. Глаза закатились, пена на губах. Черт, да что с ним?

Держа револьвер наизготовку, левой рукой сдергиваю с подземника сеть. Он перестает дергаться — лежит без сил, его бьет крупная дрожь.

Пальцы сводит, они слегка немеют — сеть, творение чертовых плетельщиц, напоминает, что она не такая уж обычная. Вероятно, это кусок одного из тех ограждений, что раньше закрывали вход в Старый порт. Киты их боятся — и, видимо, боятся подземные. Что приятно.

Грэм. Черт, совсем забыл.

Я хватаю его за плечи. Встряхиваю: раз, другой. Бесполезно.

Грэм, черт возьми! Дыхание есть, сердце бьется.

Голова журналиста безвольно мотается. Глаза закатились. Ч-черт. Вырубился. А подземная убегает все дальше. Где мне ее теперь искать — в этих катакомбах?! Будь ты проклят, Грэм, как же не вовремя…

Я в сердцах пинаю распростертое тело — так же, как пинал когда-то тома приключений Капитана Грома. Н-на!

Вперед.

Погоня. Ноги как чугунные.

Бегу. Главное, не думать, что будет, если поверну не туда. Или на меня выскочат подземники — должно же у них быть что-то вроде своей полиции? Хриплое дыхание. Коридор раскачивается. Передо мной маячит серая спина Франи — только бы не потерять ее из виду. Огни фонарей в стенных нишах. На бегу я вытаскиваю револьвер, пытаюсь прицелиться. Идиот! Там же ребенок…

Сую револьвер в карман шинели. Все равно он на шнуре, не потеряется.

— Фра… — дыхания не хватает, голос срывается. — Франя! — кричу я. — Франя, остановитесь! Франя!

Двужильная она, что ли?!

С разгону врываюсь в огромный зал, похожий на заводской ангар. Здесь есть свет. Под потолком качаются лампы в жестяных конусах. У подземников, смотрю, места на все хватает.

Где здесь ее искать?

Ряды стеллажей уходят в глубину зала. В беспорядке свалены мотки проводов, обрезки шлангов, металлические катушки, вентили и клапаны, раскрытые жестяные ящики, какие-то странные детали. Все в ржавчине и патине. Напоминает бардак на верфи, когда идет срочный спуск корабля на воду. Только там повсюду полно народу, а здесь как повымерли…

Воздух пахнет сыростью и пылью — одновременно. Интересно, как я отсюда буду выбираться?

И что там Грэм говорил про цветовые метки?

Звук шагов рассыпается эхом. Револьвер в кармане колотит по бедру, напоминая — я здесь, здесь, здесь… Все-таки оружие дает странное ощущение спокойствия.

Запоминай дорогу, Козмо.

В дальнем конце зала, за рядами стеллажей мне чудится движение. Не разобрать.

— Франя! Франя! Послушайте меня! — нет, показалось. Где же она?

Я складываю ладони рупором, опираю голос на грудь:

— ФРАНЯ! СТОЯТЬ!

Эффект прямо противоположный — морлочка срывается с места и бежит. Зато теперь я вижу, где она. Мчусь вслед огромными прыжками. Шинель развевается, как плащ романтического героя. Капитан Подземный Гром, черт. Но, прежде чем я успеваю ее догнать, морлочка сворачивает вправо и прячется за стеллаж…

Ну, так не честно.

Я уже взмок.

Подземная с ребенком — по другую сторону. Чтобы дотянуться до нее, мне нужно обежать стеллаж. Что, в свою очередь, ничто не помешает сделать ей.

И что — так и будем бегать по кругу?

Я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание.

— Франя, выслушайте меня, — говорю я. — Неужели вы не хотите для этого ребенка лучшей судьбы? Чтобы он всегда был сытый, довольный, чтобы не знал всего этого?

В ответ — молчание. Опять начинаем бегать. На третьем круге я сдаюсь. В груди выжигает воздух.

Сколько же тут этих рядов?

В изнеможении прислоняюсь спиной к стене, затылок холодит. Жрать хочу. И еще спать — просто чудовищно.

Я отталкиваюсь от стены. Время!

— Хотите, чтобы он вырос большим и сильным — таким, как я?

Иду вдоль стеллажей. Слушай, Франя. Пусть мой голос найдет и наполнит твою пустоту, твое одиночество, твое отчаяние. Может, я сумею.

— Франя, ответьте. Фра-ня! Я знаю, вы меня слышите.

Самое странное, что в этот раз Советник, воплощение кошмаров Грэма, здесь ни при чем.

В этот раз причина похищения не выгода, а… любовь.

Морлочка захотела быть матерью. Хотя бы так.

Об этом мне рассказал Грэм.

* * *

Они смотрят на нас. Мы смотрим на них.

Кажется, мы вляпались в большие неприятности.

Я делаю шаг и закрываю морлочку собой. Тоже мне, рыцарь подземного ордена.

— Беги, — говорю я одними губами.

Посылаю луч понимания. Есть такая штука — гипноз. Надеюсь, сработает. Главное, направить волевое усилие в одну точку. Лучеиспускание. Как-то Тушинский демонстрировал фокус угадывания на вечере у Ядвиги. Одна из актерских техник. Ну я-то артиллерист…

БЕГИ. Она стоит.

Я говорю:

— Рад был познакомиться, Франя. Береги мальчика. Уже уходишь?

Франя моргает, потом до нее доходит. Она бежит в темноту.

Нитхинан.

Я поворачиваюсь к ним. Странно, пришло время умирать, а настроение у меня такое, словно жизнь только начинается. Все еще впереди.

Из темноты выходит еще один человек — не сиамец. Европейские черты лица.

— Флот? — белый рассматривает мои погоны. — Что здесь нужно флотским?

В руке у него трость с металлическим набалдашником.

— Сдавайтесь, — говорю я. — Это рейд флота. Вы окружены.

Блеф.

— Он блефует, — говорит белый. — За ней!

Я заступаю им дорогу.

Они замирают в нерешительности.

— За ней, я сказал! Живо! — приказывает белый. — Сай!

Ч-черт. Не успеваю. Вертлявый проскакивает мимо меня — за счет природной скользкости, думаю. Зато сиамцы мимо не пройдут — хватит.

Шаги Франи и преследователя затихают позади. А я остаюсь лицом к лицу с неприятностями.

— Господа, — говорю я.

Первый сиамец улыбается. Второй смотрит на меня равнодушно — как на рыбу, лежащую на разделочной доске. Розовая мякоть, стук лезвия по деревянной поверхности. Я делаю шаг вперед. Черт — да я выше каждого из них на две головы и раза в три тяжелее. Даже будь я толстым оперным баритоном, я все равно бы их одолел…

Я даже успеваю заметить удар. Сиамец бьет левой рукой. Или правой?

Мир опрокидывается.

В груди у меня словно что-то взрывается. Замыкание. Голубые искры.

Аааа! Я перекатываюсь на живот. Вставай, Козмо.

…одежда спеклась с мясом.

Эти двое умеют бить.

А я в детстве занимался чертовой музыкой, а не проклятым боксом.

Родственники жены. Черт, а ведь действительно! Меня вдруг разбирает такой смех, что сиамцы на некоторое время перестают улыбаться и переглядываются.

Надо же их как-то отличать. Равнодушный пусть будет Толстым Ублюдком, а второй — Брюхатой Коровой. Вот и познакомились.

— Это называется муай-тай, — говорит белый.

— Что? — голос у меня хриплый.

— Сиамский бокс.

— Да пошел ты со своим боксом, — говорю я и встаю на колени. Это не так уж трудно. Главное, не дать коридору на тебя навалиться. И не кричать. Совсем не так больно.

— Будете упрямиться, лейтенант, они сделают из вас отбивную.

Я — морский офицер. Могу устоять на ногах в любую качку.

Сейчас баллов восемь. Это ерунда.

— Предпочитаю бифштекс с кровью, — говорю я. И наконец выпрямляюсь.

— Дерзость? — удивляется белый. — Очень хорошо, лейтенант. Вы знаете, что они с вами могут сделать? Пока они только разминались.

Я поднимаю руки, сжимаю кулаки. Драться, так драться. Бокс, так бокс. Черт, как голова болит.

— Зачем вам дети? — говорю я. — Вы, стукнутые на голову придурки, зачем вам дети?

— Пао!

Толстый Ублюдок прыгает, как мячик, и бьет коленом.

Я успеваю прикрыть голову согнутыми руками. И все равно чудовищно больно. Удар едва не сбивает меня с ног. М-мать! Но я чудом остаюсь на ногах. Ловлю сиамца (он неожиданно легкий) за пояс и швыряю в сторону. Он врезается спиной в стеллаж и переламывается всем телом. БУМ. Грохот. Сиамец падает на землю. С грохотом обрушивается полка, раскатываются какие-то металлические банки, одна останавливается прямо у моих ног. Меня трясет от ярости.

БУМ. Сиамец пытается встать.

Бум. Бум. Бум. Я поворачиваю голову. Белый хлопает в ладоши.

— Неплохо для благородного, — говорит он. — Но теперь вам точно конец, лейтенант.

Я смотрю, как сиамец пытается подняться на четвереньки. Выходит не очень. Как собака со сломанным позвоночником. Второй сиамец, Брюхатая Корова, смотрит на меня равнодушно, но с места не двигается.

— Плевать.

— Дело ваше, лейтенант. Кстати, вы знаете, что такое муай-тай? Только личная охрана короля владела этим боевым искусством… Что? — Его отвлекает возглас сиамца. Белый о чем-то переговаривается с равнодушным, потом сообщает: — Сейчас он вас убьет.

— Каким образом?

— Сломает шею, я думаю.

— Чудесно, — говорю я. — Всегда о таком мечтал.

Белый смотрит на меня как на какое-то диковинное животное. Качает головой.

— Хотите что-нибудь сказать напоследок?

— Я требую бархатный мешок и палку из сандала!

Белый начинает смеяться. Он достаточно знает о сиамских обычаях, чтобы оценить шутку. Переводит мои слова сиамцам, те хохочут — даже тот, что на полу. Потом белый говорит:

— Санти!

Сиамец идет на меня. Вот и пришла пора умереть, Козмо. Капитан Гром в такой ситуации сказал бы что-нибудь запоминающееся.

Я говорю:

— Зачем вам дети, вы, придурки?

Я пытаюсь перехватить второго сиамца так же, как первого. Ч-черт. В этот раз номер не проходит — Брюхатая Корова меня обманывает, имитирует прыжок и вместо этого бьет кулаками и коленом.

Меня захлестывает кровавая волна. Вода пробегает по палубе, заливая трубы и люки, стекает через шпигаты обратно в море.

— Санти!

Я вытираю кровь с губ. Сплевываю. Потом говорю:

— Был и у вас один нормальный. Теерасак. — При звуке этого имени толстый сиамец вздрагивает. — Вспомнил, урод? Один настоящий человек был среди вас, придурков, и того вы предали.

Сиамец что-то говорит другому. Тот качает головой.

— Они не понимают, — переводит белый.

— Все он, сука, понимает. Теерасак. Теерасак, слышишь ты, урод?!

Я думаю: не может же быть так больно. Толстый Ублюдок размахивается, и мне становится в десять раз больнее. Белая вспышка. Я кричу.

— Живой еще? — лицо белого нависает надо мной сверху. Появляется сиамец, выплевывает какие-то слова мне в лицо и исчезает.

— Что… — я пережидаю приступ боли. — Что он сказал?

— Что вы ошибаетесь. Теерасак жив.

Я улыбаюсь.

— Хорошо. Скажите, чтобы передавал королю привет… от Вата Сомпонга.

— От кого? — белый поднимает брови. — Кто это?

Неужели мимо? Черт. Или я что-то придумаю, или меня забьют насмерть…

Впрочем, тоже вариант. Я повторяю — без особой надежды:

— Ват Сомпонг. Нитхинан.

Сиамцы разворачиваются и уходят.

— Эй! — белый ничего не понимает. — Вы куда? Пао! Санти!

Из прохода появляется вертлявый в брюках в полоску и в котелке. Сиамцы молча проходят мимо него.

— Куда они? — вертлявый крутит головой.

— Где ребенок?

Вертлявый разводит руками.

— Разве их поймаешь? Чуть не заплутал я, да-с.

— Придурок, — определяет белый коротко, и тут я с ним согласен. — Ничего нельзя поручить. Где ты шлялся? Смотри, какую рыбку я поймал. Представляешь, этот фраер им что-то такое сказанул, они расчувствовались и отчалили.

Сай присаживается на корточки и рассматривает меня.

— Это желтомордые его обработали?

Я нащупываю в кармане шинели каучуковую рукоять. Она теплая.

— Дайте я, — вертлявый отстраняет белого. Всаживает мне в живот носок ботинка, потом еще раз. Потом говорит: секунду.

И это именно та секунда, что мне нужна.

Ствол револьвера втыкается вертлявому в живот.

— Сай, не трогай… — начинает белый.

Я нажимаю на спуск. Толчок в ладонь. Вспышка ослепляет.

Вертлявый отталкивает меня.

В следующее мгновение мое запястье выворачивают, вырывают револьвер. В глазах вспыхивает от удара. Черт, да сколько меня можно бить?! Еще удар — в ребра. М-мать.

— Ой, — говорит Сай, широко открывает рот. Сизая рыба. Он держится за живот, судорожно глотает воздух. Из раны между пальцев толчками вырывается кровь. В свете фонаря она маслянисто-черная, как сырая нефть.

— Что… со мной? — говорит Сай, пытаясь поднять голову — Не вижу… темно у вас… дружочек…

— Ты умираешь, бедный идиот, — белый, держа в руке мой револьвер, присаживается на корточки. — Офицер-то тебя застрелил, барбюна этакого. Говорил я тебе, не трогай.

— Док… доктора. Док… тора мне.

— И не подумаю. Без обид, Сай, но тут уже ничего не поделаешь. Тухлое дело.

Сай смотрит на него, на губах вздуваются пузыри. В глазах — удивление и обида.

— За… что? Су… ка ты…

И опускается лицом вниз. Черт. Сай лежит в такой неудобной позе, что даже у мертвого, наверное, затекают ноги. И спина его вот-вот переломится…

Я вытягиваю руку и беру Сая за ворот. Поднатуживаюсь и дергаю вправо. И-раз!

Вот теперь — другое дело.

От усилия темнеет в глазах, едва не теряю сознание. Голова кружится — ерунда. Но зато теперь он лежит нормально. На спине, глядя в сторону. Но теперь ему удобно.

— Привет, Сай, — говорю я. Во рту булькает. Сплевываю на пол. Еще раз.

В тусклом свете фонаря плевки разбиваются черными кляксами.

Белый подходит ко мне, смотрит в упор.

— Считаете себя самым умным, лейтенант? — Мой же револьвер смотрит мне в лицо. Темное отверстие ствола покачивается у меня перед носом. Кстати, где-то я уже слышал эту фразу…

Я говорю: «Ага, еще бы. Я же особенный».

У меня полный рот. Из разорванной губы на подбородок течет кровь. Еще немного. Подойди ближе… ближе…

— Что? — белый наклоняется.

— Да!!

Я вгоняю ему под ребра кортик. Глаза белого расширяются. Ну! Рывком поднимаясь с колен, я насаживаю белого глубже — до самой гарды. Руки становятся мокрые и горячие. Поднимаю в воздух — в голове звенит и лопается. Перед глазами плывут разноцветные круги. Плечом прижимаю его к стене.

Он хрипит, пытается вырваться. Бестолково бьет меня по голове, лицу, плечам. Тоже мне, удивил.

Я держу.

Наконец он затихает.

— Привет от флота Его Величества, — говорю я.

16. Сердце в банке

Я поднимаю фонарь, который взял у сиамцев. «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСП…» — читаю и толкаю дверь. Скрииип петель. Заржавели.

Опять темнота.

— Есть здесь кто-нибудь? Эй!

Эхо. Проклятье, я все-таки заблудился.

Я оглядываюсь. Огромное темное пространство. Тусклый свет фонаря почти ничего не освещает. Шаги отдаются эхом. И еще здесь запах — какой-то очень специфический. Здесь пахнет сухостью, пылью и чем-то еще.

Иду. И почти сразу натыкаюсь на стеллаж. Опять?

В первый момент мне кажется, что я снова вернулся в сиамскую лавку. Было бы неплохо. Но потом я подношу фонарь ближе и содрогаюсь. Это хуже, чем змеиная водка. Это хуже, чем кладбище. Вот откуда этот странный запах!

Формальдегид. Спирт. Глицериновый раствор.

Огромный стеллаж уходит под потолок. Он заполнен стеклянными банками — их тысячи и тысячи.

На банках — бирки. Криво наклеенные пожелтевшие листки. Выцветшие чернила, быстрый почерк медика. Небрежные потеки клея. На стекле — слой пыли, как на бутылках хорошего вина.

Я стираю пыль ладонью.

Сомневаюсь, что это хорошее вино. В банке плавает человеческая рука. Нет, теперь действительно человеческая. Точнее, целых две руки — одна кисть почерневшая, изуродованная, в пятнах гангрены. Другая с виду совершенно здоровая…

Рядом еще одна банка — на бирке какие-то сиамские или бирманские надписи. Не разобрать.

Не могу прочитать. Дальше!

«Нил». При чем тут река? Какой-то египтянин, что ли?

Дальше.

Банки, банки, банки — разного размера и формы. И разное содержимое: человеческая почка, кусок, кажется, легкого, длинный моток кишок (меня чуть не выворачивает), трехпалая изуродованная кисть, ступня с желтыми пальцами и отросшими ногтями. Мозг — серо-желтая масса.

Тусклого света не хватает, чтобы понять, как далеко вверх тянутся эти полки. Что за маниак собрал эту коллекцию?

Я иду вдоль стеллажей. Сколько их здесь?

Дальше, дальше, дальше.

Ч-черт, пропустил.

Он был где-то здесь… Когда я закрываю глаза, вижу проявленную на внутренней стороне век голубоватую надпись. «Гельда Дантон».

Возвращаюсь.

Возвращаюсь.

Возвраща…

Здесь.

«Гельда Дантон», написано на листке.

Сердце Гельды Дантон в мутной банке вдруг начинает сокращаться. Крошечные голубые разряды пробегают по пыльной стеклянной поверхности.

…В башне — ровное гудение электричества. Гальванер кивает и замыкает рубильник.

Оно живое.

Я поднимаю револьвер. Медленно опускаю. Что я делаю? Опять поднимаю. Приготовиться. Большим пальцем взвожу курок… щелк.

Музыкальные вечера. Белое платье.

«Козмо! Козмо! Иди к гостям».

Гремящий рояль в гостиной. а-А-а-а-А-А-а!

Иногда мне казалось, что они любили оперу больше, чем меня…

Мама.

Ма-ма.

Залп. Б-бах. Вспышка разрывает темноту. Банка взрывается и огненным грибом взлетает вверх. Свет вдруг начинает моргать и гаснет.

Темнота. Перед глазами пляшет отпечаток гриба.

Я делаю шаг назад и задеваю ногой фонарь.

…Мне пятьдесят восемь лет. Это прекрасный возраст для любого адмирала.

Через час блужданий во мраке я понимаю: все. Приплыли, лейтенант.

И тогда я начинаю кричать. «Эй, кто-нибудь! Помогите! Помогите! Мэйдэй! Сос! Суки!»

Глупо, правда? Но я продолжаю кричать. Потом устаю, сажусь на пол и жду. В темноте мне чудится топот крысиных шагов. Я представляю, как крысы со всего подземелья собираются полукругом и смотрят на меня темными глазами-бусинами, ожидая сигнала к атаке. В горле жутко першит.

Кажется, я сорвал голос.

Кажется, проходят годы.

Кажется…

Где мой револьвер?

Тусклый свет фонаря режет глаза, как ножом. Фигура человека кажется черной.

Я щурюсь, смотрю на фигуру снизу вверх и говорю:

— Привет, Франя.

Она отводит фонарь в сторону, ставит на пол. Подземная держит на руке тряпичный сверток. Сверток шевелится и гулит. Я моргаю: раз, другой. Глазам становится мокро. Высовывается маленькая белая ручка.

Я откидываю голову. Камень холодит затылок. А чертовски хороший сегодня день. Сижу и улыбаюсь как идиот.

…Я беру его на руки. Неловко, как бы не уронить. Я такой большой, а он такой маленький. Мальчик. Поланский-младший.

Франя смотрит на меня. Да, я теперь не слишком красив.

Потом она переводит взгляд на малыша.

…Больше тридцати лет прошло, а я до сих пор помню этот взгляд. В темных глазах подземной мне чудится:

Я твоя мама.

Ма-ма.

17. Кит на ратуше

Я практически ничего не знаю о пулях.

Но одна из них только что прошла сквозь мое плечо.

…Бывает так: живешь, живешь и знать ничего не знаешь. И вдруг в тебя стреляют. И тут ценность знаний о пулях резко возрастает. Жаль, что я не ходил в какой-нибудь стрелковый класс вместо артиллерийского, думаешь ты и кричишь «Ааааа!». Это шок.

Пуля аккуратно протыкает мою бицепсиальную мышцу и летит дальше, чуть изменив траекторию. Там, наверное, она войдет в стену дома, где застрянет лет на двадцать — до ближайшего пожара.

Ощущения — словно мне проткнули плечо раскаленной кочергой.

Потом мне объяснили, что это обычная винтовочная пуля — свинцовая, в латунной оболочке. Так называемая «джентльменская пуля», которая не наносит развороченных ран, а только убивает — аккуратно и чисто. Правда, для этого надо попасть куда-нибудь посерьезнее бицепса. Теоретически даже с пулей, прошедшей сквозь сердце, я могу прожить еще целых пять секунд.

То есть логичней все-таки изучать медицину, чем баллистику.

Когда Франя привела нас к Грэму, я подумал, что он уже мертв. Но потом я передумал. Все-таки мертвые редко храпят. Ну, я так считаю.

А потом мы пошли наверх. Я, Грэм и Поланский-младший…

— Или вы думаете, порох внизу не взрывается?! — говорю я журналисту. Мы выбираемся из подземелий другим путем. Грэм оборачивает ко мне бледное перекошенное лицо:

— Вперед! Уже недалеко. Бежим!

И мы бежим.

Во мне какая-то странная легкость. Я не сплю толком вторые сутки, все вокруг слегка размытое и нереальное. Звуки доносятся издалека. Под подошвами хлюпает грязь. Сзади что-то глухо лопается, падает, звучат приказы и выстрелы. Еще выстрелы. Свист пуль. А потом я внезапно спотыкаюсь на ровном месте. Выпрямляюсь и снова бегу.

Почти не болит.

Ровная такая дырочка. Даже крови нет.

Аааа!

Шок.

Площадь Песочных часов тонет в серых сумерках.

Мечутся лучи фонарей. Грохочут ботинки морских пехотинцев. Звучат команды, отдаленные крики. Что здесь происходит вообще? Подталкивая прикладами, морпехи ведут каких-то бедолаг в брезентовых плащах. Один из арестованных хватается за горло, царапает ногтями, словно его раздирают изнутри. Морпех давит ботинком упавший респиратор.

Вот оно что. Подземники.

Облава на морлоков?

Песочные часы — огромные колбы разбиты то ли выстрелами, то ли взрывом. Символ вечности государства уничтожен. Ветер крутит на площади что-то вроде песчаного вихря. Мокрый песок скрипит на зубах. А я как раз хотел сверить…

Время!

— Грэм, мне надо бежать, отнесите ребенка. Адрес я написал. Честь имею, приятно было познакомиться…

Я поворачиваюсь и иду.

За моей спиной Грэм вдруг начинает орать:

— А я умру с тоски и горя, киту-бродяге все равно!

Все-таки он идиот.

— Аааа!

Чего и следовало ожидать. Поланский-младший просыпается и тоже кричит. Мол, почему без меня начали? Ну, Грэм, ну, журналист.

Рана. Я перевязываю руку платком, зубами затягиваю узел. Сойдет для сельской местности.

— Лейтенант! Почему вы в таком виде? — окликает меня звучный командирский голос. — Где ваш головной убор?

Я выпрямляюсь. Чертова привычка к субординации. Поворачиваюсь.

Высокая адмиральская фуражка с железным кальмаром. Темный китель, золотые эполеты. Адмирал Штольц смотрит на меня. Лицо удивленное. Он-то как здесь оказался?

— Вы? — он прищуривается. — Какого черта? Как вы здесь оказались?

Я прикладываю руку к виску. Пальцы черные от грязи. Наплевать.

— Господин адмирал! Лейтенант Дантон, младший артиллерийский офицер эскадренного броненосца «Князь Игефельд Магаваленский». Следую на каторжный причал, сэр. Для отправки на каторгу, сэр. Разрешите продолжать следовать, сэр?

У Штольца становится такое лицо, словно он проглотил адмиралтейский якорь.

— Что?

Или как раз находится в процессе.

— Я вас под арест посажу, — говорит Штольц медленно. Видимо, еще не понял, о чем я говорю. — Мальчишка! Почему в таком виде?

— Да пошли вы, господин адмирал.

Моя левая рука висит как плеть. Ничего.

Я поворачиваюсь и иду. Адмирал смотрит мне вслед.

У полковника Йоргенсона от гнева натягивается кожа на скулах — как барабан.

Светает. Туман стелется по опустевшим улицам. Плывет и изгибается, как живое существо. Ветер несет обрывки газет и цветные фантики.

— Я надеялся, что ты не придешь, — говорит полковник глухим голосом. — Глупо, мальчик.

— Принимайте последнего, — обращается он к капитану катера. Капитан, помедлив, кивает. На нем старый бушлат и помятая белая фуражка с якорем. Гражданский флот. Рядом с ним — полицейский чин с острым утомленным лицом.

Полицейские с нашивками каторжной охраны смотрят на меня исподлобья, поставленными хмурыми взглядами. Карабины в руках.

Я поднимаю ладонь к козырьку, говорю:

— Господин полковник? — и тут меня ведет. Падаю. Падаю…

— Что? Доктора! — кричит Натан. — Живо!

Падаю.

…

— Дайте мне слово чести, лейтенант, что не будете пытаться…

Запах нашатыря.

— Нет, — говорю я.

Полковник сбивается, смотрит на меня.

— Нет?

— Нет, Натан. Простите, но такого слова я вам не дам. Наоборот — обещаю сбежать при первом же удобном случае.

…Иногда самое главное — суметь отказаться.

Йоргенсон молчит, потом улыбается.

— Честь имею, — салютует. — Прощайте, лейтенант.

Полицейский оглядывает меня с головы до ног. Без особой симпатии, надо сказать.

— Кандалы, — командует он. — Ошейник. Цепь, — он смотрит на меня. — Нет, сначала голову.

Бритва делает так: ш-ших, ш-ших. Вода едва теплая. Подумать только — утром я брился лучшим миндальным мылом, лезвием из английской стали, а сейчас мне правит голову какой-то коновал-цирюльник, поленившийся даже принести горячей воды.

Моя голова пылает.

— Черт! — говорю я, когда он задевает меня в очередной раз. — Все хорошо, продолжайте.

Наконец все кончено.

— Зеркало, — приказываю я. Оторопев, цирюльник подает мне зеркало. Маленькое, со сколами по краям, в темных пятнах и царапинах. Я оглядываю себя. Ну что ж. Бывало и хуже…

— Сколько с меня, милейший?

Он хлопает глазами. Свинячьи круглые глазки.

— Э… Казна платит.

— Ничего. Думаю, этого хватит.

Я всовываю ему в руки купюру. Он обалдело смотрит на десятикроновый билет в своей ладони. Затем на его лице начинает проявляться выражение счастья. Медленно восходит — как солнце из-за края океана…

Моя голова напоминает головку козьего сыра, облитую малиновым сиропом.

— А это на чай, — говорю я.

— Что? — он поднимает голову.

Левая рука у меня на перевязи. Поэтому я размахиваюсь и бью правой. В челюсть — БУМ. Удар отдается в раненое плечо, в глазах пляшут лиловые пятна. Но оно того стоит.

Мир сдвинулся. На катере аплодируют (бум-бум-бум) и кричат. Оглушительный свист. Охранники вскидывают карабины, целятся в меня. «Руки вверх! Руки!» — кричат мне. Полицейский делает знак: опустите оружие.

Я раскланиваюсь: спасибо, господа. Кисть болит, как черт знает что. Сломал я ее, что ли?

— Вот теперь можно и кандалы, — говорю я. Полицейский кивает.

Цирюльник лежит без движения.

…Я поднимаю голову и смотрю. Ручные кандалы мне пока не надели — из-за раны, но ноги закованы. А еще есть цепь. Ошейник холодит шею.

Я смотрю, как уплывает берег. Катер, покачиваясь и шлепая по воде колесами, везет меня в неизвестность.

Кит на ратуше.

Светает. Розовая полоса по горизонту.

Это почему-то важно.

— Привет, мистер, — говорит тип с рукой на перевязи. У него выцветшие голубые глаза и ирландский акцент. — Хороший удар.

Вместо эпилога: О необходимости Большой Бойни

(стенограмма доклада)

Засим, уважаемые коллеги, я вкратце попытаюсь осветить ту серьезную опасность, которую представляет для города октябрьское сборище китов. Некоторые из вас, я знаю, скептически относятся к опасениям, которые не раз были высказаны многими моими уважаемыми собратьями, поэтому прежде всего к скептикам и будет обращен мой сегодняшний доклад. А также к тем неистовым защитникам животных, что безрассудно пытаются помешать борьбе человечества за выживание (да, да, профессор Блум, я именно вас имею в виду).

Итак, начнем. По самым скромным подсчетам численность китов, ежегодно собирающихся к северу от Кетополиса, достигает четырехсот тысяч особей. Если принять средний вес кита в десять тонн (хотя наши исследования доказали, что детеныши составляют меньший процент, нежели крупные взрослые самцы и самки), то, произведя несложные математические вычисления, мы все равно получим внушительную цифру четыре миллиона тонн. И эти четыре миллиона тонн, господа, отнюдь не являются пассивной биологической массой, каковой можно назвать скопления криля или тунца. Даже если мы отбросим в сторону нелепые предположения, что киты обладают разумом четырехлетнего ребенка (да, профессор Зейдлиц именно нелепые!), то уж всяко не будем спорить с тем, что кит уже по своей природе животное глупое, злобное и агрессивное. А если агрессию отдельно взятого кита умножить на четыре миллиона тонн живого веса и всерьез задуматься о последствиях?

Киты не заинтересованы в нападении на человека, скажут некоторые из вас, но я бы не был так самоуверен. Здесь у меня в папке лежит несколько надежных свидетельств о нападениях китов на торговые корабли, и это лишь малая часть тревожных сообщений: отбирались свидетельства за подписью самых уважаемых лиц, заслуживающих полного доверия со стороны властей. И заметьте, господа, что нападениям подвергались отнюдь не китобойные суда, это еще можно было объяснить и оправдать, но частные, не имеющие на борту никакого оружия, такого, как, скажем, гарпунные пушки.

Но давайте вернемся к ежегодным скоплениям китов. До сих пор мы так и не установили, что же заставляет этих млекопитающих собираться вместе, когда о брачном периоде не может быть и речи. Но не обязательно знать причины этого явления, чтобы спрогнозировать его возможные ужасающие последствия. Я уверен, все вы прекрасно представляете, каким мощным и эффективным оружием является хвостовая лопасть кита. Ее площадь позволяет животному производить удары такой силы, что один кит может без всякого труда потопить волной небольшую лодку. Как вы понимаете, мы рассматриваем проблему с точки зрения гидродинамики. Если хотя бы половина из четырехсот тысяч китов в унисон ударит по воде своими хвостовыми лопастями, образуется устойчивая волна высотой (согласно нашим формулам) 210,5 метра, которая за 126 минут (вообще-то даже за 125 целых и семьдесят три сотых) достигнет суши и затопит побережье на 164,6 миль вглубь (цифры значительно округлены). Масса воды, усиленная силой Кориолиса, сдвинет центр тяжести Земли на достаточное время для того, чтобы земная ось сместилась на несколько градусов. И тогда сопутствующие гигантской волне чудовищные ураганы, ливни и наводнения покажутся сущей безделицей по сравнению со стремительными изменениями климатических условий на земной поверхности. Арктические льды начнут быстро таять, приток огромных масс пресной воды уничтожит все живое в верхних слоях океана даже прежде, чем будет затоплено 62 % суши.

Спросите меня, если вы не знаете, на сколько метров выше уровня моря лежит Кетополис? Спросите, и я отвечу вам, насколько метров ниже этого уровня он будет лежать после катастрофы! Остались ли у вас сомнения в том, что Большая Бойня есть вынужденная и абсолютно оправданная мера? Киты должны быть уничтожены, если не все, то хотя бы больше половины. Я повторяю, коллеги: КИТЫ ДОЛЖНЫ БЫТЬ УНИЧТОЖЕНЫ. Это позволит нам не только избежать огромной опасности, но и существенно увеличить добычу криля и мелкой рыбы, которая в последние годы упала по вине увеличивающейся популяции тех же самых китов.

Если бы, господа, я взял на себя смелость предстать перед вами в роли верховного судьи, то я без малейших колебаний обрушил бы на эту кафедру свой молоток и произнес: «Виновны!»

Примечания

1

Фрагменты, уничтоженные морской водой (комментарий).

2

В данном издании мы постарались собрать все уцелевшие образцы так называемых «авторских иллюстраций». Склонный к мистификациям и самолюбованию Фласк выпустил не менее дюжины вариантов своей «поэмы», различающихся по оформлению, — очевидно надеясь, что в дальнейшем это привлечет внимание коллекционеров.

3

Некоторые исследователи (Станицкий, Хаммара и др.) полагают, что в этой загадочной фразе на «калъмаровом языке» Фласк оставил некое сообщение. В частности, в слове caputca, авторитетный криптограф Бибик Шольц нашел зашифрованные слова caput и octopus, на основании чего сделал вывод, что вся фраза содержит скрытый призыв к свержению Совета Десяти. Я полагаю, что своим рождением фраза обязана исключительно лени Фласка, который просто не удосужился подыскать рифму к «долго». — Аж. Б.

Content

Грэй Ф. Грин
Кетополис: Киты и броненосцы

Предисловие к русскому изданию

ЧАСТЬ I. В СЕТЯХ

МОЕ ИМЯ НИКТО: ИСТОРИЯ ОФИЦЕРА (I)

1. Имя

2. Любовь

3. Ссора

4. Опера

5. На корабле

6. Танго

7. Страж границы

8. Маяк Тенестра

9. Смерть

10. Приговор

Левиафан или Побежденное чудовище

ПРОЩАНИЕ С БАКЛАВСКИМ: ИСТОРИЯ ИНСПЕКТОРА

1. Ручей

2. Сиамские причалы

3. Новый порт

4. «Ла Гвардиа»

5. Круадор

6. Мертвый порт

7. Плетельня

8. Кето, вид с моря

9. Горелая Слобода

10. Восточный бульвар

Историографические заметки на полях

ЖИВОЕ ЩУПАЛЬЦЕ: ИСТОРИЯ РАБОЧЕГО

Одиночество кальмара

ПЕСНИ КИТОВ: ИСТОРИЯ ХУДОЖНИКА

ЧАСТЬ II. В ПОИСКАХ

ПОДЗЕМНАЯ ДЖУЛЬЕТТА: ИСТОРИЯ АРИСТОКРАТА

Киты, подлодки или…?

БУМАЖНЫЕ КОСТИ: ИСТОРИЯ АВАНТЮРИСТОВ

1. Медведь и опера

2. Входит черный человек

3. Соль первой октавы

4. Картина разгрома

5. Роковые последствия

6. Что делать с трупом

7. Что делать с черепом

8. Розовый кит

9. Долгая дорога в Мексику

10. Политический моллюск

11. Где взять кита?

12. Невероятно счастливый случай

13. Ботинки Фокси Лампиера

14. Вельботы на воду

15. Трамваем и не только

16. Стаббовы пристани

17. Одноглазый левиафан

18. Всеобщее равенство и братство

19. Подарок от фирмы

20. Таинственное исчезновение

21. Фокси Лампиер среди мулов и обезьян

22. Фласк уходит за помощью

23. Сиамский парад

24. Позор и надежда Золтаха Гарби

25. Беда не приходит одна

26. Одиночество кальмара

27. Молодой Левиафан

28. Возвращение кита

29. Кальмаровы слезы

30. Зоологический зал

31. Монтаж аттракционов

32. Сцена погони в манере немого синематографа

33. Невероятно счастливый случай (II)

34. Киты не летают

35. Меньшее зло

36. Благословение Гарби

37. Лучшая нота

38. Мамонты в снегу

Эпилог. Человек слова

Абордаж «Левиафана»

ПОСРЕДНИК: ИСТОРИЯ ЖУРНАЛИСТА

Полина и Проклятье Семи Богов

«И ОБЪЯЛИ МЕНЯ ВОДЫ ДО ДУШИ МОЕЙ»: ИСТОРИЯ СВЯЩЕННИКА

ЧАСТЬ III. ПОТЕРИ И НАХОДКИ

КЛУБ БОЛТУНОВ: ИСТОРИЯ ПУТЕШЕСТВЕННИКА

Глава первая, в которой происходит мимолетное знакомство с городом

Глава вторая, в которой Пельша испытывает потрясение за потрясением, а Данедин невозмутим

Глава третья, в которой запах рыбы преследует по пятам

Глава четвертая, в которой деньги решают все

Глава пятая, в которой Данедин уходит со сцены, а зрители рукоплещут

Глава шестая, в которой происходит долгожданная встреча

Глава седьмая, в которой праздник продолжается

Основание Кетополиса

ТЕНИ ЦЕЛЛУЛОИДА: ИСТОРИЯ АКТРИСЫ

Немного любви для Долли Джонс (блюз с разбитой пластинки)

ЖЕСТЯНОЙ БУБЕНЧИК: ИСТОРИЯ МОДИСТКИ

О коммуникации китов

ЦИКЛОП: ИСТОРИЯ БЕГЛЕЦА

ЧАСТЬ IV. ТАНГО ЖЕЛЕЗНОГО СЕРДЦА

БИЛЕТ В ОДИН КОНЕЦ: ИСТОРИЯ КАТОРЖНИКА

Не хороните меня в море, я прошу

КИТ НАД ГОРОДОМ: ИСТОРИЯ ЛЮБОВНИЦЫ

1. Кетополис

2. Дом

3. Кето

4. Дом

5. Кето

6. Дом

7. Кето

8. Дом

9. Ганай

10. Кето

11. Дом

12. Кето

Письмо Г. Тушинского неизвестному (прибл. октябрь 1901 г.)

МОЕ ИМЯ НИКТО: ИСТОРИЯ ОФИЦЕРА (II)

1. В городе

2. «Пневма»

3. Отец

4. Сиамская лавка

5. Ведущая к сокровищам

6. Король Сиама

7. Сравнительная порохология

8. Сердце

9. Таверна «Канатоходец»

10. На корабле

11. Аделида

12. Большая Бойня

13. Ян

14. Несколько шагов

15. Грэм

16. Сердце в банке

17. Кит на ратуше

Вместо эпилога: О необходимости Большой Бойни (стенограмма доклада)

Примечания