Ирина Градова

Источник вечной жизни

Пролог

В помещении висело вязкое облако дыма, сквозь которое с трудом различались очертания стен и окружающих предметов. Пахло ладаном и миррой, как в церкви накануне религиозного праздника. Стол украшала роспись, изображающая поединок святого Георга и Змея. Трепещущее пламя свечей придавало картине зловещий вид: казалось, будто Змей извивается под ногами коня святого и вот-вот вырвется и нанесет ответный удар. Стены, завешанные коврами, сужали пространство и слегка колыхались от сквозняка.

Софья Гавриловна смущенно озиралась по сторонам, пытаясь сообразить, что следует делать – сразу пройти и сесть за стол в ожидании «колдуньи» или все-таки подождать. Женщина привыкла к тому, что гостей встречают у входа, однако, когда она поднялась на лифте, дверь оказалась открытой. Пока Софья Гавриловна раздумывала над своей дилеммой, ковры на стенах заколыхались сильнее, и в глубине комнаты на короткое мгновение распахнулась дверь, впуская яркий свет. Только в этот момент гостья осознала, что поразило ее в этом помещении больше всего: в нем отсутствовали окна! И как, интересно, хозяевам удалось заполучить разрешение на такую странную «перепланировку»?

– Тебя зовут Софья? – раздался глубокий, приятный голос, проникающий в самую глубину сознания.

Софью Гавриловну покоробил не столько тон, сколько то, что к ней обратились на «ты» и по имени. Тем не менее, будучи предупреждена насчет своеобразной манеры поведения колдуньи, она не стала возражать и слабо ответила «да». Существо, неожиданно выросшее прямо перед ней из дыма и пламени свечей казалось порождением подземного мира. Невысокое, длинноволосое, с головы до пят облаченное в черный балахон с блестками создание вызывало одновременно недоумение, отвращение и трепет. Спутанные черные патлы, мелко вьющиеся, подобно змеям, почти полностью скрывали лицо говорившей. На секунду Софья Гавриловна испытала непреодолимое желание убраться подальше из этого логова, но его хозяйка, будто почуяв это, как дикий зверь чует добычу, вдруг схватила ее за запястье и сжала так сильно, что женщине послышалось, как хрустнули кости.

– Тебя зовут Софья, – повторила колдунья глухим голосом, тонувшим в бесконечных, покрытых толстым слоем пыли коврах. – У тебя болен... сын. Зовут его... Петр. Жить ему осталось... полгода, не больше.

Софья Гавриловна буквально ощутила, как кровь в ее жилах застыла и покрылась коркой льда. Колдунья сказала правду. Более того, только она одна знала о том, сколько времени отпущено Пете, ведь Софья Гавриловна не смогла сказать об этом ни ему самому, ни мужу, который свято верил в возможности современной отечественной медицины! Перед тем как закончить каждую фразу, колдунья делала паузу. Создавалось впечатление, что она считывает информацию из какого-то ведомого только ей источника.

– У него было... три операции. Вижу... голову. Опухоль. Ремиссия... Больше трех лет. Потом – опять.

Рука колдуньи разжалась, и Софья Гавриловна судорожно глотнула ртом воздух.

– Ну и чего ты хочешь от меня?

Откинув волосы со лба, колдунья явила взгляду клиентки широкое круглое лицо с чуть раскосыми глазами – хотя, возможно, эффект «восточного разреза» достигался при помощи своеобразным способом подведенных век и темных теней вокруг глаз.

– Я... Как мне вас называть?

– Зови Марьяной, – пожала плечами колдунья, подбирая длинный балахон и усаживаясь на стул. – Ну, садись и ты, – пригласила она. – В ногах правды нет.

Софья Гавриловна испытала чувство благодарности за предложение, так как еще немного и ее ноги сами подкосились бы.

– Марьяна, я хочу спасти сына! – громким шепотом произнесла она, как будто кто-то мог подслушать. Муж уж точно не одобрил бы ее приход сюда – да что там, он бы поднял ее на смех, отчитал, как первоклассницу, назвал деревенщиной... Но Софье Гавриловне было все равно: если Петя выздоровеет, то ничто не будет иметь значения!

– Ты ездила по святым местам.

Женщина открыла рот, чтобы ответить, но поняла, что это не вопрос.

– Молилась мощам святого Пантелеймона...[1] В Москву ездила, за границу... на Родос?

Софья Гавриловна лишь судорожно закивала головой: откуда эта женщина могла знать так много? Конечно, кое-какие родственники и друзья в курсе того, что мать возила тяжело больного юношу в Грецию, но как об этом стало известно Марьяне?

– Не помогло все это – и не поможет! – изрекла между тем колдунья. – Потому что сын твой не в руках божьих, а в руках сатаны!

Произнося последнюю фразу, она сорвалась на крик и вся затряслась, словно бесноватая. Во второй раз за время нахождения в странной квартире Софья Гавриловна едва поборола в себе желание убежать. И вновь, как будто почувствовав ее состояние, Марьяна протянула руку и схватила клиентку за локоть.

– Жить будет твой Петр! – прошипела она, закатив глаза, так что видны оставались лишь белки. – Долго проживет, внуков увидит и правнуков... Фотку давай!

– Ч-что? – дрожащими губами пролепетала клиентка.

– Тебе что, не сказали? Снимок нужен.

– Петина фотография? Конечно, я принесла... Вот!

Марьяна некоторое время вглядывалась в лицо молодого человека, покачивая головой.

– Нет, нет, – пробормотала она. – Ошибся доктор, ошибся: не полгода ему осталось, а месяца три, не больше... Трудно будет, но выживет твой Петр. Ты правильно ко мне пришла, я помогу. Два условия у меня есть. Выполнишь – все сбудется, хоть одно нарушишь...

– Все выполню, все! – воскликнула Софья Гавриловна. Рука колдуньи сжимала ее локоть, но женщине чудилось, что невидимые пальцы держат ее за горло.

– Первое условие – приходить станешь каждое воскресенье, не пропуская ни одного. Я дам тебе целебные отвары и амулеты, чтобы прогнать злых духов, которые наслали болезнь на твоего Петра. Второе условие – никому не рассказывай о том, что ко мне ходишь.

Сказав это, колдунья привстала и приблизила свое лицо почти вплотную к лицу напуганной клиентки.

– Запомни: если хоть слово скажешь кому о нашей встрече и о том, о чем мы говорили, через месяц умрешь! Если не согласна – прямо сейчас уходи.

Софья Гавриловна, как загипнотизированная, начала было подниматься, но, поймав блестящий, пронзительный взгляд Марьяны, застыла на пару секунд, а потом медленно опустилась обратно.

– Ну вот и хорошо, – на удивление мягко произнесла колдунья с удовлетворением. – А теперь, начнем!

* * *

Лиля опаздывала – этого еще не хватало в первый же рабочий день! Бабушка оборвала телефоны всех бывших коллег и друзей, чтобы устроить внучке это место, и запятнать себя опозданием сразу по прибытии стало бы очень большим минусом для будущей карьеры. Лиля мечтала о работе в новом онкологическом центре, прямо-таки бредила им с тех самых пор, как узнала о том, что в Питере строится клиника европейского образца, укомплектованная всей возможной в данной области диагностической аппаратурой и операционными, оборудованными по последнему слову техники. На зарплату, конечно, это никак не повлияет, однако одно дело – каждый божий день приходить в обшарпанное, унылое здание, и совсем другое – в потрясающий комплекс из стекла и бетона, в стенах которого атмосфера обреченности, свойственная этому роду заболеваний, скрашивается хотя бы красивой внешней оболочкой. Онкологический центр, что знаменательно, практически целиком построили на деньги спонсоров – беспрецедентная акция. Оборудование закупили городские власти. Для многомиллионного города это – капля в море, ведь ему требуется гораздо больше, чем один новый центр онкологии, а сколько больниц другого профиля – считать устанешь, но, как говорится, лучше иметь хоть что-то хорошее, чем вообще ничего! Прежде чем возможность трудоустройства сюда стала реальностью, Лиля несколько раз приходила на маленькую площадь перед Центром, пытаясь представить себе, каково это – здесь работать. Теперь ей предстояло проверить, действительно ли все так здорово, как казалось снаружи, и Лиля прибавила шаг, умоляя стрелки часов не торопиться.

Когда она вбежала в вестибюль, электронные часы над главным входом показывали без трех минут восемь. Тратить время на переодевание не пришлось, так как на дворе июнь, и, хоть погода в последнюю неделю не радовала, обильно поливая питерскую землю дождями, на Лиле были только джинсы и футболка. Первое, что бросалось в глаза внутри Центра – невероятное количество белого цвета. Плиточный пол, потолок, предметы интерьера – все ослепительно-белое. Исключение составляли лишь стены – желтые, розовые и голубые, что приятно контрастировало с обстановкой стерильности вокруг.

– Опаздываете, девушка!

Именно этими словами встретил ее пожилой мужчина в мятом халате и больших очках с дымчатыми стеклами. Он был лыс, как коленка, кругл, словно имбирный пряник, и, судя по всему, несмотря на строгие слова, добродушно настроен.

– Значит, ты и есть та самая Лиля, внучка Екатерины Матвеевны?

– А вы – Никодим Иванович, да? Ой, простите за опоздание, но трамвайная линия перекопана...

– Да-да, мне следовало предупредить тебя о том, что добираться нужно на маршрутках – такое вот неудобство! Ну, в этом есть и свои плюсы: когда движение вновь откроется, рельсы простоят достаточно долго, потому что их, как и положено, ремонтируют летом, а не зимой, когда земля мерзлая. Ну-с, готова приступить к работе?

– Готова, Никодим Иванович!

– Ну вот и отлично... Эй, Леша! – обратился он к молодому человеку с встрепанной светлой шевелюрой и в очках. Тот поднял глаза от компьютера, за которым сидел, не замечая ничего вокруг. – Проводишь девушку на экскурсию?

По лицу Леши было очевидно, что задание ему не по душе – без сомнения, у него имелись и более важные дела, однако спорить с заведующим отделением опухолей мозга и нервной системы парень не стал. Никодим Иванович Тимофеев являлся своего рода легендой в кругах специалистов по онкологии. Он был одним из первых онкологов-нейрохирургов в городе, и его пациентами частенько становились известные люди, их друзья и родственники. Специалистов в этой узкой области медицины можно пересчитать по пальцам, а уж тех, кто успешно лечит соответствующие заболевания, учитывая их тяжесть, и того меньше. Тимофеев относился именно к таким специалистам, хотя и перестал оперировать несколько лет назад, сочтя, что возраст не позволяет ему продолжать пользовать пациентов в качестве хирурга. Теперь он занимался исключительно терапией и, кроме того, курировал молодых интернов, приходящих на работу в Центр.

– Ну пошли, что ли? – неохотно предложил Леша, чуть ли не со стоном поднимаясь со стула.

Несмотря на ношение белого халата и нахождение в ординаторской, Алексей Родников оказался не медиком, а физиком. Он пояснил, что входит в группу специалистов, работающих над улучшением методов радиоактивного лечения.

– Понимаешь, – увлеченно, но немного нудно рассказывал он, ведя ее по длинному коридору, – особенный метод программирования EGS4 в сочетании с использованием математической модели позволяет достигать эффективности и безопасности довольно высокого уровня...

– И давно ты здесь? – полюбопытствовала Лиля.

– Здесь – всего полгода, ведь Центр совсем недавно сдали! – ответил он, пожимая плечами. – А вообще в медицине – пятый год. Ну и кто у тебя?

– В смысле? – не поняла Лиля.

– Сюда никто не приходит просто так, как в гастроэнтерологию, к примеру, или травматологию, как правило, в онкологии работают те, кто потерял близких вследствие рака. Так кто у тебя?

Лиля внутренне напряглась. Она не была готова к личным вопросам, ведь Тимофеев знал о ее ситуации, и больше никого, казалось бы, она интересовать не должна. С другой стороны, девушка понимала, что для установления дружественных отношений с «местным населением» не стоит начинать с отказа удовлетворить понятное любопытство в отношении новичка.

– Мама, – сглотнув, сказала она, не глядя в глаза Алексею: эта тема все еще была болезненной и, как подозревала Лиля, останется такой навсегда.

– Сочувствую. Давно?

– Шесть лет...

Они замолчали в попытке сгладить неловкую паузу.

– А у тебя? – задала вопрос Лиля, решив, что теперь тоже имеет право на откровенность собеседника.

– Нет, со мной все иначе! – отозвался парень. – Мой дядя, знаешь ли, главный онколог города – во как! Все равно тебе растреплют, так что лучше узнай лично от меня.

– И ты не стал врачом? – удивилась девушка.

– Знала бы ты, через что пришлось пройти! – рассмеялся Леша, и от его былой угрюмости не осталось и следа. – Предки-то мои тоже медики, так что можешь себе представить! Но у меня, первого в роду, не лежит к этому душа. Зато я обожаю физику и всякую технику, так что мы пришли к своего рода компромиссу... Значит, ты со Стариком на короткой ноге?

– Со ста... А, нет, это моя бабушка – они с Никодимом Ивановичем старые знакомые.

– Поня-а-атно, – протянул Леша. – А то ведь сюда кого попало не берут – место блатное, хотя, честно говоря, не понимаю, что тут такого хорошего!

– Ну, помещение классное, например! – заметила Лиля, с восхищением глядя по сторонам. – Все такое...

– Пластиковое? – с усмешкой подсказал новый знакомый.

– Да нет же – красивое, чистенькое, блестящее!

– Это да, – вздохнул Леша. – Только вот наши пациенты не имеют возможности всем этим наслаждаться – не до того им. Да и все остальное оставляет желать лучшего: медикаменты поставляют в недостаточном количестве, да и те приходится добывать с боем, как во время войны. Аппараты закупили вроде бы новейшего образца, да вот только работать на них наши врачи либо не умеют, либо не хотят...

– Как это – не хотят?

– Боятся.

– Чего боятся-то?

– Ну, радиации там, излучения – короче, стараются лишний раз не подходить. Особенно один агрегат – его уже четыре месяца как привезли, а он все стоит, нераспакованный, в подвале.

– Нераспакованный? В подвале?! Так он же там испортиться может!

– Может, уже и испортился... В Питере всего один такой есть, но его, похоже, серьезно вознамерились сгноить!

– Погоди, а куда начальство смотрит?

– Только вперед! – криво усмехнулся Леша. – Ладно, давай начнем экскурсию, что ли?

В течение последующих сорока минут они обошли отделения лучевой и радиотерапии, отделения рака молочной железы, легких, саркомы и опухолей скелета и онкогинекологию. Лиля смотрела во все глаза и задавала кучу вопросов.

– Знаешь, – с изумлением сказал Леша примерно в середине «тура», – впервые встречаю такого внимательного слушателя!

– Неужели?

– Точно-точно. Создается впечатление, что ты хочешь тут задержаться!

– Очень хочу, – серьезно ответила Лиля.

– Тогда тебе придется несладко! – рассмеялся он.

– Почему? – встревожилась девушка.

– Да коллективчик у нас не из простых – сама увидишь. Но теперь у тебя есть союзник! – И парень слегка подмигнул ей. – Нас, физиков, тут боятся, ведь без нас вся работа встанет. Если обидят – милости просим к нам, пасть порвем бандитам... и все такое! Так, на опухоли мочеполовых путей не пойдем, если не возражаешь: времени в обрез, а дел еще – конь не валялся. Зато ты можешь посмотреть на то, как проходит операция по удалению глиобластомы – прямо сейчас в... десятой операционной, есть желание?

– Конечно, есть! – с энтузиазмом воскликнула Лиля. – А как туда попасть?

* * *

До обеденного перерыва Лиля успела посмотреть операцию и познакомиться с одной из медсестер своего отделения. Высокая, нескладная, некрасивая, но веселая и смешливая Оксана Рыбина ей сразу понравилась. Девушка работала здесь уже восемь месяцев – настоящий старожил по местным меркам. В перерыве Оксана потянула новую подругу на улицу покурить, говоря, что раз уж солнце соизволило-таки выглянуть, то просто грех проводить время в помещении. На крыльце, облокотившись о чугунную оградку, курили двое молодых ребят в белых халатах. При виде девушек один из них, белобрысый и курносый, тихонько присвистнул:

– О, кажись, нашего полку прибыло! Привет, Рыба, кто это с тобой?

– Привет, Кузя. Знакомьтесь – Лилька, моя подруга, – дружелюбно представила ее Оксана.

– Еще одна сестренка?

– Да нет, ординаторша.

– Ах ты боже мой! – ухмыльнулся второй парень, темноволосый, длинный, как рельса, и почти такой же худой. На носу у него были очки в тяжелой оправе. Наверное, именно из-за этой оправы они с трудом удерживались на остром покатом носу и то и дело сползали, заставляя паренька поправлять их неловким движением тонких, нервных пальцев. – Значит, мы из «верхнего» эшелона?

– То есть? – не поняла Лиля.

– Ну, у нас тут, знаешь ли, строгая иерархия. На нижней ступеньке «пищевой цепочки» находятся нянечки, самый малоуважаемый и низкооплачиваемый персонал. Затем идут практиканты, медсестры и медбратья. За ними следуют операционные медсестры и медбратья, потом – ординаторы. Врачи замыкают цепочку и открывают собственную, в которой выше всех стоят хирурги узкого профиля.

– Да ладно тебе, Боб! – отмахнулась Оксана.

Видя, что она вытащила из пачки сигарету, парень щелкнул зажигалкой. Медсестра с наслаждением затянулась.

– А ты чего? – поинтересовался Кузя у Лили.

– Да я не курю! – ответила она. – Так просто, за компанию...

– Ну-ну, – глубокомысленно буркнул он и выпустил дым из широких ноздрей. Они так забавно подрагивали, что он здорово походил на кролика-альбиноса, со своими пухлыми щеками и маленькими глазками, опушенными густыми, но абсолютно бесцветными ресницами.

– Скоро она с нами болтать будет брезговать, – продолжил тему Боб. – На крышу станет забираться, так что, ловите, как говорится, момент!

– А что на крыше? – полюбопытствовала Лиля.

– Да там врачи гнездо свили, – с завистью пояснил парень. – У них, знаешь, все с комфортом – кресла, цветочки...

– И крыша стеклянная, вот! – подхватил Кузя.

– А вы почему на крышу не ходите, раз все так здорово?

– Да потому, что нас туда никто не пустит! Да и тебя – еще большой вопрос...

– Она знакома с Никодимом! – предупредила Оксана.

– А-а... Ну тогда мы точно ее больше здесь не увидим!

Парни потеряли к Лиле интерес. Она заскучала и от нечего делать принялась поглядывать по сторонам. Даже если бы девушка этого и не делала, все равно неожиданное и шумное появление потрясающе красивой приземистой иномарки темно-синего цвета не могло остаться незамеченным. Лиля плохо разбиралась в автомобилях – точнее, вообще не разбиралась, однако то, что машина дорогая и «понтовая», не подлежало сомнению – один откидной верх чего стоил! Приглядевшись, Лиля заметила на бампере авто знакомый треугольный значок. Он, за исключением очевидных надписей, которые можно иногда прочесть, был единственным из всех, который она выучила за двадцать четыре года существования на этом свете, – «Мерседес».

– О, белая кость, голубая кровь! – пробурчал Кузя, жуя кончик сигареты, словно пытаясь выдавить из нее сок.

– Да ладно тебе, Кузя! – вновь отмахнулась Оксана, одновременно выкидывая сигарету и поправляя прическу. – Он классный!

– Он? Классный?!

– Ну конечно, ты ни за что этого не признаешь, – резонно заметила медсестра. – Потому что ты – мужчина, а я вот, к примеру, очень даже... Добрый день!

Прервав фразу на середине, Оксана мило улыбнулась высокому, стройному мужчине, вышедшему из красивой машины. Лиля лишь успела заметить смуглую, слегка с желтизной кожу, черные волосы, прямые и доходящие почти до плеч, и странно узкий разрез глаз.

– Привет! – бросил он отрывисто, даже не посмотрев в ее сторону, и буквально вбежал в вестибюль.

– Видела? – победно улыбаясь, спросил Кузя, подчеркивая, что вновь прибывший проигнорировал попытку Оксаны привлечь его внимание.

– Кто... это был? – медленно проговорила Лиля, не отрывая взгляда от двери, за которой только что скрылся незнакомец.

– Кан Кай Хо, – с благоговением произнесла Оксана, нисколько не обидевшись на прохладное приветствие.

– Какой «хо»? – недоуменно переспросила Лиля.

– Да имя у него такое – кореец он, понимаешь? – ответил за медсестру Боб.

– А что надо корейцу в нашей больнице?

– Ой, Лиль, что-то ты тупишь! – вздохнул Кузя, словно объясняя урок нерадивой ученице в первом классе сельской школы. – Он – кореец, но наш кореец, русский, ясно? А имя... Выпендривается он, вот что я скажу: все, понимаешь, Кимы как Кимы, Цои как Цои, а этот...

– Ты не прав! – снова вступилась Оксана. – У корейцев просто так принято – сначала пишут фамилию, потом имя, а потом... В общем, не знаю, что означает это «Хо» – может, отчество ихнее, но он же не виноват, что его так назвали!

– Нет, дорогуша! – покачал головой Кузя, авторитетно поднимая указательный палец кверху. – Живешь в России – будь добр придерживаться местных правил, а не нравится, можешь валить в Пекин...

– В Сеул, – машинально поправила Лиля. – Или Пхеньян.

– Чего-чего?

– Ну, Сеул – столица Южной Кореи, а Пхеньян – Северной...

– Так их че, две, что ли? – удивился Боб.

– А Пекин, между прочим, в Китае! – сказала Оксана, презрительно поджав губы.

– Умная ты больно, Рыба! – фыркнул Кузя, уличенный в географической безграмотности. – И что такая куча мозгов делает здесь, среди простых смертных?

– Да пошел ты! – рявкнула девушка и, взяв под руку Лилю, сказала, обращаясь к ней: – Пошли в буфет, а то всю пиццу съедят!

В буфете и в самом деле оказалось многолюдно, но Оксана мгновенно обозрела пространство и поволокла новую подругу мимо занятых столиков в дальний угол, еще никем не оккупированный. После того как медсестра принесла на подносе пиццу и две чашки отвратительнейшего кофе с молоком, девушки продолжили беседу.

– Ты не обращай внимания на Кузю – он ненавидит всех врачей без исключения, – сказала Оксана.

– Чего так?

– Он уже четыре раза пытался в Мед поступить, но все время валится на химии. Я так скажу – рожденный ползать летать не может!

– Может, ему репетитора взять? – предложила Лиля. – Я знаю одного, сама перед поступлением...

– Ой, Лилька, не понимаешь ты ничего! Не будь Кузя такой записной сволочью, давно б его уже «поступили» – вот, Никодим тот же. Знаешь, сколько он больниц сменил? Кузю все терпеть не могут, но он хорошо делает свою работу, этого у него не отнимешь. А вот пациенты – те просто воем воют!

– А что... Никодим?

– Да он говорит, как положено: «Разберемся, накажем...» Да только вот как он наказывать-то Кузю станет, ведь на его место вряд ли найдется такой же знающий свое дело медбрат, который еще и лежачих таскать может – не баба ведь? Так что привыкнуть тебе к Кузе придется, как все мы привыкли.

– А он что, еще и националист?

– Почему – националист?

– Ну, корейцев не любит?

– Не корейцев, а Кая! – рассмеялась Оксана. – Завидует он ему, понимаешь? Да и как не завидовать, ведь Кай – онколог-нейрохирург. Специализация, сама понимаешь, узкая, потому он и нарасхват – еще в двух клиниках, кроме нашей, работает.

– Разве в Питере есть частные онкологические клиники?

– Частные?

– Ну, машина навороченная такая...

– А-а... Так машину Кай не покупал, ее ему один наш пациент подарил, а до того он на «девятке» ездил.

– Пациент подарил?!

– Ага, представляешь? То ли грузин, то ли армянин – не разбираюсь я. Короче, его сын у нас лежал, и Кай его буквально с того света вытащил. Вот папаша в благодарность и одарил его крутым «мерином». А так он нормальный мужик, хоть и думает о себе... Но он, знаешь ли, имеет право, а вот Кузя – тот зря нос задирает!

После обеда Никодим Иванович передал Лиле две истории болезни и предложил изучить на досуге.

– Теперь эти двое – твои, – сказал он. – Сходи к ним, поболтай – пусть они с тобой познакомятся. Вот эта, – он ткнул пальцем в первую, – наша постоянная пациентка, перевелась с Березовой три месяца назад. Вторая – новенькая, но у нее есть все шансы, так что, доктор Лиля, действуй!

Первый день оказался полон событиями, и Лиля уже стала думать, что он никогда не закончится. Перед глазами мелькали незнакомые лица, и далеко не все из них излучали дружелюбие – Лиля начала понимать, что имел в виду язвительный Кузя, говоря о возможных проблемах с коллегами. Создавалось впечатление, что Лилю пристально изучают, пытаясь определить, что она за зверь. Конечно, ординатор вряд ли может считаться полноценным специалистом и, возможно, не задержится надолго, но новое лицо неизбежно становится объектом внимания в любом коллективе. Для Лили этот коллектив не первый, ведь до этого она проходила практику в двух разных многопрофильных больницах, а в последний раз – на Песочной, после которой у нее осталось самое тяжелое впечатление и леденящие кровь воспоминания. Рано или поздно все равно пришлось бы вливаться в более или менее сплоченное сообщество сотрудников, поэтому Лиля твердо решила, что ничто – даже Кузя с его желчными репликами – не заставит ее разочароваться в выбранном пути. Она здесь, в самом лучшем Центре онкологии, «рассаднике» передовых технологий, и нужно извлечь из пребывания здесь столько пользы, сколько позволят обстоятельства!

Когда заглянула Оксана и, выкатив глаза, покачала головой и указала на часы, висевшие над столом Никодима, Лиля поняла, что засиделась – даже для первого дня! Быстренько собрав сумочку, она выскочила в коридор и там едва не налетела на Кана Кая Хо – девушка прекрасно запомнила необычное имя.

– Очки надень! – сквозь зубы посоветовал мужчина, одарив ее злобным взглядом. У него имелись все причины для негодования: из-за столкновения с Лилей он выронил папки с бумагами, которые нес в руках, и листы разлетелись по полу.

– Ой, простите, ради бога! – пробормотала Лиля и, опустившись на колени, принялась собирать бумажки. Врач стоял, не шелохнувшись, не делая ни малейшей попытки ей помочь, очевидно, полагая, что она просто обязана загладить свою вину, ползая по полу. Наконец, мучительная процедура была закончена, и Лиля, отдуваясь, поднялась на ноги и протянула Кану Каю Хо пачку листков.

– Еще раз извините, – сказала она, пытаясь прочесть на непроницаемом лице хоть какое-то выражение. Зря старалась. Не поблагодарив, не произнеся ни слова, Кан Кай Хо сложил стопку в папку и зашагал дальше по коридору. «Дурак!» – подумала Лиля без злости и направилась к лестнице – отделение находилось на втором этаже, поэтому ждать лифта смысла не имело. «Все-таки Кузя был прав!»

* * *

– «Топится, топится в огороде баня, женится, женится мой миленок Ваня!»

Звуки песни донеслись до нее еще до того, как Лиля открыла дверь. Замок заело, как всегда, и ей пришлось слушать завывания Нюры еще по меньшей мере минуты три. Нюра была соседкой – одной из семи, проживающих в коммуналке, где самая большая комната принадлежала Лиле и ее бабушке. Ежедневно к Нюре приходили небритые, татуированные типы и приносили с собой водку и закуску – водки всегда хватало, а вот с закуской частенько возникали проблемы, и тогда веселая компания начинала ломиться к соседям с просьбами «одолжить чего-нибудь пожевать». Чтобы отбиться, приходилось кинуть за дверь, словно в печную топку, буханку хлеба или пару огурцов – тогда Нюркины приятели ретировались и на некоторое время воцарялась благословенная тишина. Слава богу, комната Лили и бабушки располагалась в самом начале коридора, поэтому она прямо с порога нырнула в свою дверь. Дальше по коридору располагались апартаменты большой армянской семьи, состоящей из мужа с женой и четверых детей. Им принадлежали целых две комнаты, поэтому Нюрка и ее друзья называли их буржуями. Глава семейства, Вартан Акопян, держал три ларька на Сенном рынке и имел «большие связи». Хозяйка, пятой комнаты, пожилая еврейка, умерла много лет назад. Сын, проживающий в Израиле, появился всего один раз, на следующий день после похорон, и с тех самых пор комната стояла запертой. Вартан ворчал, что жилплощадь пропадает, но поделать ничего не мог: сын соседки не оставил никаких координат, и связаться с ним возможности не представлялось. Лиля знала, что Акопян лелеет мечту о расселении их коммуналки, но для этого ему необходимо было найти подходящее жилье для всех соседей, а это дело непростое. Старый дом дореволюционной постройки на улице Восстания, в самом сердце Санкт-Петербурга, с видом на Московский вокзал, считался памятником старины, и квадратные метры в нем, несмотря на прогнившие полы, шатающиеся рамы и старую электропроводку, стоили баснословных денег. С одной стороны, Лиля спрашивала себя, каково это – иметь собственную квартиру, без надоедливых и шумных соседей, когда не нужно следовать расписанию в туалет и ванную и нет необходимости прятать продукты. С другой – у нее никогда не было возможности оценить преимущества отдельной жилплощади, ведь, почти сколько себя помнила, Лиля проживала здесь, с бабушкой и мамой, пока та была жива. Девушка знала, что у бабули есть еще старший сын, но она почему-то не любила говорить о нем. Из разговоров мамы и бабушки ей стали известны некоторые детали давней истории, в результате которой, как она поняла, и возник разлад в семье. Дядя не присутствовал на похоронах мамы, и Лиля никогда его не видела, полагая, что он живет где-то в другом городе. Нехорошо забывать о своих родственниках, где бы ты ни находился, – этот постулат Лиля усвоила, когда заболела мама. Она рано испытала чувство потери, и с тех самых пор ее главной заботой стало здоровье бабули, последнего оплота семьи. К счастью, баба Катя была еще не старой женщиной без хронических заболеваний. Потомственный медик, она ушла на пенсию, только когда тяжело заболела дочь, и полностью посвятила себя выхаживанию больной.

Бабушка, вопреки обыкновению, не смотрела телевизор (ее любимые сериалы начинались в пять часов и шли до десяти вечера), а сидела за массивным антикварным столом, доставшимся ей по наследству. Лак на столешнице облупился, краска растрескалась, но оленьи головы, украшающие ножки, сохранились почти идеально. Этот стол вкупе со старинным немецким сервизом являлся Лилиным «приданым». Сама Лиля посмеивалась над словами бабушки: ну кому, скажите на милость, в наше время нужно приданое?

– Чем занимаешься, ба? – поинтересовалась Лиля, пытаясь перекричать непрекращающийся аккомпанемент, доносящийся из комнаты Нюры: предыдущая песня закончилась, и ее сменил «Шумел камыш».

– Да вот, Лилечка, пытаюсь упорядочить архив твоего прадедушки, – оторвавшись от груды бумаг, ответила Екатерина Матвеевна Перова, когда-то ведущий хирург-гинеколог Центральной женской консультации, а ныне заслуженная пенсионерка. После смерти матери Лиля начала побаиваться, что баба Катя, не найдя достойного занятия, способного заменить ударный труд, станет чахнуть на пенсии. Слава богу, есть спасительные сериалы, позволяющие бабушке оторваться от тусклой действительности, соседки, а теперь вот еще и прадедушкины записи!

– Не понимаю, ба, зачем тебе все это нужно? – пожала плечами девушка.

– Как ты можешь так говорить! – возмутилась Екатерина Матвеевна. – Это же твой прадед!

– Я очень уважаю прадедушку, ба, но зачем ты портишь зрение? У него отвратительный почерк, и...

– Вот именно поэтому я и пытаюсь расшифровать его записи! Я тебе не говорила, что недавно встретилась с сыном тети Любы?

Тетя Люба жила в соседнем подъезде и являлась одной из ближайших приятельниц бабы Кати. Иногда они вместе посещали мероприятия, организуемые местными депутатами с целью обеспечить себе голоса избирателей. Женщины ходили на бесплатные утренние сеансы в кино, получали билеты в некоторые театры на не слишком котирующиеся спектакли и на концерты звезд третьей и четвертой величины. Лиля понимала, насколько безысходной стала бы жизнь пенсионерки без этих маленьких радостей, а потому всячески приветствовала ее общение с тетей Любой, которую, правда, недолюбливала за неистребимую тягу к всякого рода сплетням. Вот, к примеру, недавно она «принесла на хвосте», что какой-то богатей желает выкупить два этажа в их доме и устроить здесь мини-отель. Однако сама она ничего не слышала о неизвестном толстосуме, а потому полагала, что тетя Люба, как всегда, ставит телегу впереди лошади и просто занимается любимым делом – распространяет слухи.

– И что говорит тетя Люба на этот раз? – без особого энтузиазма поинтересовалась Лиля.

– У нее, оказывается, племянник – какая-то шишка в крупном издательстве, представляешь? Так вот, услышав от нее, что твой прадед был известным хирургом, работавшим с самим Пироговым, он предложил издать мемуары!

– Ме...муары? – переспросила Лиля. – Но, ба, нет же никаких мемуаров! Есть только дневники, какие-то истории болезней и так далее...

– Вот это самое «и так далее» как раз и нужно довести до ума, чтобы оно стало похоже на настоящие «записки врача», дорогая! – прервала девушку бабушка. – Ты понимаешь, какую ценность может представлять этот труд для будущих поколений врачей?

Лиля сильно сомневалась в том, что писанина прадеда может быть кому-то интересна: со времен его бурной и, без сомнения, интересной молодости прошла куча времени. Изменилось все – техника медицины ушла далеко вперед, появились современные лекарственные препараты, о которых прадед мог лишь мечтать, излечимыми стали болезни, которые в его бытность не поддавались даже диагностике! И что нового мог он сказать живущему поколению врачей? Однако Лиля не стала спорить с бабой Катей: в конце концов, то, что она нашла себе новое занятие, только к лучшему.

– Ой, прости, совсем забыла, что сегодня – твой первый рабочий день! – внезапно всплеснула руками Екатерина Матвеевна, поднимаясь. – Ну и как все прошло?

Лиля не уставала удивляться тому, как мало унаследовала от «породы» Перовых. Ее бабушка и мама были женщинами рослыми, статными, красивыми, а она... Порой, глядя в зеркало, Лиля спрашивала себя: почему ее внешность настолько неприметна, почему она не так привлекательна, как все ее родственники по женской линии? Маленькая, едва дотягивавшая до ста пятидесяти пяти сантиметров и, как на зло, ненавидящая каблуки, Лиля до сих пор выглядела как подросток. Честно оценив собственные шансы еще в семнадцать лет, единственными своими достоинствами Лиля считала волосы и зубы. Она являлась натуральной блондинкой и, хотя всю жизнь носила толстую косу, на третьем курсе отрезала ее, сочтя, что для будущей профессии так гораздо удобнее. Теперь густые кудри нельзя было завязать в спасительный хвост, и они постоянно падали на глаза непослушными прядями, которые приходилось постоянно отбрасывать рукой или прятать под медицинский колпак. Лиля всегда хотела иметь голубые глаза, как у матери, но ее собственные были какого-то неопределенного цвета, ни карими, ни зелеными – «болотными», как описывала их баба Катя. Ну конечно, просто красотища – девушка с глазами цвета болота! Кожа, слишком белая, да к тому же усыпанная веснушками на носу, также, по мнению Лили, не могла являться предметом гордости.

– Все в порядке, девочка? – снова спросила бабушка, слишком долго не получая ответа на свой безобидный вопрос.

– А? Да, все отлично, ба, – оторвавшись от размышлений, сказала Лиля.

– Как тебя встретили? Как там Никодим Иванович?

– Никодим Иванович встретил меня хорошо. Представляешь, он в первый же день дал мне двух своих пациенток!

– А остальные?

– Что – остальные? – сделала вид, что не понимает, Лиля: ей не хотелось рассказывать о Кузе, Бобе и меньше всего о Кане Кае Хо. – Да я еще толком ни с кем не успела познакомиться, ба! А что у нас на обед?

* * *

Лиля вовсе не мечтала оказаться на отделении рака мозга – просто только там оказалось свободное место, да и Никодим, приятель бабы Кати, заведовал именно этим отделением. Лиле больше импонировало лечение рака молочной железы. Мать умерла именно от этой болезни, но девушка знала, что наука не стоит на месте, и уже за то время, что мамы не было на свете, появились новые медикаменты, способные не просто облегчить жизнь пациенток, но и избавить их от страшного недуга. Но рак мозга – совершенно другое дело. В настоящее время специальных методов скрининга ранней диагностики опухолей головного и спинного мозга не существует, поэтому народ сюда поступает довольно «запущенный», то есть процент «выживаемости» пациентов невелик. Самые положительные прогнозы у тех, кому повезло раньше обычного выявить наличие опухоли. Раньше обычного – значит, до того, как появятся основные симптомы вроде онемения и слабости нижних конечностей, головных болей, двоения предметов и так далее. Конечно, если бы информированность населения была получше, фактор риска значительно снизился бы. К несчастью, даже до уровня среднестатистического западного пациента российскому еще расти и расти, в особенности учитывая тот факт, что недоверие к медикам в обществе в последнее время лишь увеличивается в геометрической прогрессии, не поспевая разве что за ростом цен на медицинские услуги.

Одна из новых пациенток Лили, Елена Проскурякова, перевелась из другой клиники, так как доктор Тимофеев являлся ее лечащим врачом. Второй, Ольге Шейкиной, было всего девятнадцать, и она до сих пор не могла в полной мере осознать, что происходит, находясь в состоянии перманентного ужаса в отличие от Елены, «бывалой» пациентки, привыкшей к получению плохих новостей. Как выяснилось из истории болезни, у Оли была менингиома, то есть доброкачественная опухоль, которую следовало удалить хирургическим путем. В этом случае существовала реальная возможность полного выздоровления, хотя в такой ситуации ни один врач гарантий дать бы не смог. Лиля и сама понимала, что состоит в группе риска в виду того, что мама умерла от рака молочной железы. Маммография стала частью ее ежегодного профосмотра – в любом случае лучше получить диагноз на ранней стадии, чем когда уже поздно что-либо предпринимать!

Палата, в которой лежали Ольга и Елена, была рассчитана на трех пациентов, но одна койка оказалась свободной – только сегодня третьей женщине сделали операцию по иссечению опухоли, и ее перевели в послеоперационную. Когда Лиля вошла, Елена деловито раскладывала пасьянс на прикроватном столике, тщетно пытаясь вовлечь в разговор Ольгу, которая лежала, свернувшись калачиком лицом к стене с видом полной отрешенности. Различают несколько степеней «привыкания» к тяжелому диагнозу. Сначала – стадия отрицания, когда пациент отказывается верить в то, что именно он стал жертвой страшной болезни; затем следует стадия осознания и, как следствие, гнева и обиды на бога, общество, жизнь и так далее, ведь он, человек, вроде бы не делал ничего настолько плохого, за что полагается столь суровое наказание! Потом больной переваривает тяжелые известия, успокаивается, и тогда можно ожидать двух вариантов развития событий. В первом случае он сдается, замыкается на собственном несчастье и тихо умирает, потому что система здравоохранения не станет бегать за пациентом (предполагается, что это ему следует заниматься марафоном наперегонки со смертью). Во втором же пациент собирает силы в кулак и начинает бороться за жизнь. Лиля знала, насколько опасен первый вариант, поэтому ей совершенно не понравилось состояние молодой пациентки.

– Здравствуйте! – громко сказала она, намереваясь привлечь к себе внимание. Елена с интересом воззрилась на молодую ординаторшу, тогда как Ольга даже не пошевелилась.

– Добрый день, – жизнерадостно улыбнулась Елена, и к горлу Лили неожиданно подкатил комок: она знала, что этой женщине полгода назад удалили аденому гипофиза, и она изо всех сил цепляется за жизнь, с радостью соглашаясь на любые эксперименты, способные не то что излечить – хотя бы отдалить неизбежное. – Вы – новая медсестра?

– Нет, я – ваш лечащий врач, – нисколько не обижаясь, ответила Лиля, понимая, что ее рост и внешность делают предположение о принадлежности к среднему медперсоналу наиболее вероятным.

– Ой, извините, доктор! – изумленно воскликнула Елена, отворачиваясь от столика и внимательно изучая вновь прибывшую. – Просто вы такая... молоденькая!

А сколько же лет ей самой? Голова повязана платком, так как на ней отсутствуют волосы вследствие сеансов химии, кожа туго натянута на худом лице, и через нее просвечивают тонкие синеватые вены. Глаза ясные, широко открытые, но тонкая сеточка морщин вокруг век и рта говорит о том, что женщина немолода. «Или о том, что она очень больна», – подумала Лиля, стараясь не слишком пялиться на пациентку и, возможно, от этого выглядя более счастливой и менее натуральной, чем хотела бы.

– Оль, – обратилась Елена к соседке, по-прежнему не подающей признаков жизни, – как нам повезло-то – молодая, хорошенькая врач...Ты хоть посмотри на нее, что ли, а, Оль?

– Зачем? – тихо и равнодушно отозвалась девушка. – Какая разница?

– Что значит, какая разница?! – возмутилась Елена. – Кончай хандрить, слышишь? И глазом не успеешь моргнуть, как вырежут из тебя эту гадость, и пойдешь домой как новенькая!

– Как новенькая?! – взвизгнула Ольга, резко разворачиваясь и садясь на кровати, сверкая глазами, полными невыплаканных слез. – Это после такого диагноза?! Да мы же умираем здесь, разве вы не понимаете? Мы – смертники!

– Погодите-погодите! – прервала девушку Лиля, боясь, как бы та не наговорила лишнего. – Кто сказал, что вы умираете?

– Вот именно! – подхватила Елена, обрадовавшись неожиданной подмоге. – Умирают, милая моя, в хосписе, а мы с тобой в больнице, в самой лучшей клинике в городе, – так где нам еще помогут, как не здесь?

– Никто нам не поможет! – упрямо проговорила Ольга. Однако она больше не делала попыток отрешиться от мира, и это вселяло некоторый оптимизм. – Я перелопатила горы литературы... Господи, да что толку тешить себя ложными надеждами?!

Выражение лица Елены, до этого момента мягкое и терпеливое, внезапно изменилось и посуровело.

– Ложными надеждами? – очень тихим, дрожащим от напряжения голосом произнесла она, вперив ледяной взгляд в молодую подругу по несчастью. – Ложными?! А у меня, знаешь ли, нет выхода, как у некоторых! Кто на твоей шее висит, а? Мама-папа и старший брат, и все они души в тебе не чают, так? А я, дорогуша, мать-одиночка с двумя детьми, ни бабушек, ни дедушек – вообще никого на белом свете, понятно? Что мои дети станут делать, если я откинусь, кто их будет кормить-поить, одевать и воспитывать?!

Не ожидавшая столь гневной тирады от обычно уравновешенной соседки по палате, Ольга притихла. На ее симпатичной мордашке появилось виноватое выражение, и она сказала:

– Простите, я не хотела...

– Да чего уж там! – махнула рукой Елена, мгновенно обретя былую жизнерадостность. – Держи хвост пистолетом и смотри на меня: жива же, и ты будешь в порядке после операции, можешь мне поверить!

Лиля подумала, что в отношении Ольги этот прогноз можно считать более или менее верным, чего не скажешь о самой Елене. И как только у этой женщины хватает сил не только на себя, но и на заботу и подбадривание другого, более слабого духом человека? С этого момента беседа начала складываться, и Лиля решила, что все не так плохо, как казалось вначале. Елене предстоял очередной курс химии, а у Ольги на носу операция, о которой как раз и следовало поговорить.

– Послушайте, Оля, – начала она, увидев, что девушка, пришла в адекватное состояние, – вы вовсе не умираете! Менингиома – это гистологически доброкачественная внутричерепная опухоль. Ваш случай – не самый обычный, так как пик заболеваемости обычно приходится на период от тридцати до пятидесяти лет, а вы еще очень молоды. Однако именно это и дает нам определенные преимущества, так как ваш организм достаточно силен, чтобы легко перенести операцию. Менингиома – это хорошо отграниченная, медленно растущая опухоль, которая проникает в твердую мозговую оболочку, но обычно не прорастает в мозг. Так что менингиому в отличие от многих других опухолей часто удается удалить полностью, и прогноз, как правило, благоприятный.

Лиля старалась говорить и выглядеть уверенно, но ее голос все равно слегка подрагивал, и она спрашивала себя, замечает ли это дрожание Ольга. В любом случае пациентка внимательно прислушивалась к ее словам. Больше всего на свете Лиле хотелось самой оперировать. Она понимала, что потребуется много учиться, и даже этого будет недостаточно, потому что она – женщина. При упоминании слова «сексизм» высокое начальство предпочитает делать недоуменное лицо и уверять, что ничего подобного в медицине не существует. В реальности же ситуация в этой отрасли обстоит ничуть не лучше, чем в большинстве остальных, если не сказать – хуже. И дело тут не только в престиже. Оперирующий хирург, получает больше денег, чем любой другой врач, поэтому женщине очень трудно прорваться сквозь плотный и мощный заслон, выстроенный мужчинами со скальпелями. Тем не менее Лиля сдаваться не собиралась. Вот наберется опыта, переведется на отделение лечения рака груди, а там уже попробует добиться того, о чем мечтает: в двадцать с небольшим лет кажется, что любые горы по плечу.

– А я читала, – заговорила Ольга, – что, хоть опухоль и доброкачественная, рецидивы все равно случаются.

– Ну, действительно, вероятность рецидива варьируется в зависимости от локализации опухоли и возможности ее полного удаления. Резецировать менингиому в пределах внешне здоровых тканей удается примерно в шестидесяти процентах случаев. Некоторые менингиомы удается удалить полностью – у вас как раз такая, в области крыльев клиновидной кости.

– То есть мне повезло?

– Верно, потому что, к примеру, менингиомы основания черепа, как правило, не поддаются полному удалению. Вероятность рецидива в вашей ситуации равна примерно десяти процентам. Срок от операции до выявления рецидива составляет в среднем пять лет, и во многих случаях повторная операция, даже если ее и не избежать, оказывается успешной.

Большего Ольге знать не полагалось. В таком случае, как опухоль мозга, долгосрочные прогнозы – занятие неблагодарное. Самым главным для онкологического пациента на данный момент является даже не полное исцеление, а продление жизни в надежде на то, что через некоторое время изобретут более успешное лечение, и основная задача больного – дожить до этого момента. Правда, Ольге, скорее всего, даже размышлять над этим не придется: если операция пройдет успешно, девушка вскоре забудет о диагнозе, вернувшись к нормальной жизни и всему тому, чем положено заниматься в ее возрасте: парням, учебе и так далее.

Возвращаясь из палаты в ординаторскую примерно в районе часа дня, Лиля раздумывала над тем, поесть ей в столовой или все-таки выйти на улицу и купить пару пирожков с капустой в универсаме напротив. Кофе или чаю можно выпить и в буфете, и тогда выйдет намного дешевле. Проходя мимо кабинета Никодима, девушка невольно притормозила, услышав приглушенные голоса. Дверь оказалась слегка приоткрыта, да и разговор шел на повышенных тонах, поэтому Лиля не смогла удержаться от того, чтобы не подслушать.

– Думаешь, я этого не понимаю? – раздраженно говорил кому-то заведующий отделением. – У наших «клиентов» прогнозы неутешительные, но это ведь не означает, что мы не должны их лечить?

– А я, значит, их не лечу?

Голос показался Лиле знакомым.

– Никто тебя не обвиняет...

– Не обвиняет? А это, вот это – что за писулька?! – Последовал удар по столу: очевидно, собеседник Никодима «пригвоздил» к нему какой-то документ. – Этот мужик фактически обвиняет меня в том, что я убил его жену!

– Не кипятись, не все так плохо...

– То есть может быть еще хуже?!

– Не волнуйся, мы тебя прикроем...

– Прикроете? Да я не нуждаюсь ни в каком прикрытии, черт подери – пусть этот парень о своем позаботится! Если бы не я, пардон, его жена умерла бы еще год назад!

– Уймись, Кай!

Так вот кто в кабинете...

– Сколько раз я звонил Маргарите и приглашал снова лечь на обследование – это, между прочим, вовсе не входит в мою задачу!

– Она сама отказывалась? – поинтересовался Никодим.

– Нет, она не отказывалась и обещала появиться – и не появлялась. У меня не одна пациентка, и я не могу постоянно уговаривать их всех, убеждать, умасливать... Может, им еще денег предложить?

– Кай, погоди, я ведь не знал, как обстоит дело – все со слов этого Вакуленко...

Неожиданно дверь распахнулась, и Лиля едва успела спрятаться в простенок. Кан Кай Хо вылетел из кабинета как ошпаренный и быстрым, размашистым шагом ринулся по коридору в сторону лифтовой площадки. Он не заметил девушку, но вот Никодим Иванович, выскочивший вслед за хирургом, сразу же выцепил ее взглядом. Лиля вжалась в стену и зажмурилась, словно таким образом могла стать невидимой.

– Знаешь, это большая ошибка: то, что ты не видишь врага, вовсе не означает, что и он ослеп.

Несмотря на покрасневшее лицо и вздувшиеся вены на шее, в тоне голоса заведующего не звучало раздражения.

– Простите, Никодим Иванович... – пробормотала Лиля, отрываясь наконец от стенки и вставая перед мужчиной, боясь посмотреть ему в глаза. – Я случайно...

– А ну-ка, зайди, – сказал он, открывая дверь пошире. Лиле ничего не оставалось, кроме как повиноваться.

– Садись, – приказал Никодим. – Что именно ты слышала?

– Кто-то написал жалобу на вашего хирурга, да?

Испустив тяжелый вздох, заведующий уселся на краешек стола напротив съежившейся на диване Лили.

– Надеюсь, ты понимаешь, что этот разговор должен остаться между нами? – спросил он. Вопрос не требовал ответа, поэтому он тут же продолжил: – Кай – отличный врач, хирург от бога; кроме того, его специализация онколога-нейрохирурга делает его очень востребованным именно на нашем отделении. Короче, Кай – чрезвычайно ценный специалист. Со своими «тараканами», конечно, но кто сейчас без них, а?

Лиля сделала большие глаза. Заведующий принял это за согласие с его предположением и продолжил:

– Я не хочу давить на Кая, но не среагировать на кляузу просто не имею права, понимаешь? Этот, Вакуленко, муж покойной пациентки, грозится отправиться прямиком в Комиссию по этике. Ты знаешь, что это такое?

Лиля слышала о новом «пугале» для всего медперсонала. Недавно учрежденная при Комитете по здравоохранению комиссия была призвана разбирать тяжелые случаи отношений врач – пациент, когда их невозможно урегулировать на местном уровне. Больше она ничего не знала. Вновь не дожидаясь ее ответа, Никодим пояснил:

– Это – гестапо, в котором сгноили немало хороших людей! Разумеется, контроль необходим и у нас, но, когда за дело берется Комиссия по этике, врачу, как правило, не спастись. Помнишь, в сталинские времена писали о «деле врачей»? Так вот, сейчас происходит примерно то же самое, только территория охвата гораздо шире. Знаешь, чего мне стоило затащить Кая сюда? Даже рассказывать не стану – об этом можно книгу написать! Он – настоящий трудоголик, у него нет семьи, нет никакой личной жизни, потому что он все время проводит в больницах, практически не появляясь дома, а теперь ему грозит разбирательство!

– Может, все обойдется? – растерянно проговорила Лиля, удивленная внезапным приступом откровенности Никодима, ведь это бабушка приходилась ему близкой приятельницей, а не она сама.

– Да уж, будем надеяться, – закивал Никодим. – Потерять такого человека, как Кай, стало бы настоящей трагедией, ведь он работает как по широкому хирургическому профилю, так и по нейрохирургии, у него больше трех тысяч операций... Кай и так уже на последнем издыхании, а тут эта жалоба!

– Я... Извините, Никодим Иванович, но я не совсем поняла, в чем этот... Вакуленко его обвиняет? – решилась задать вопрос Лиля.

– Между нами, да? – снова повторил заведующий, и Лиля кивнула в ответ. – Помимо того, что Кай сам делал резекцию глиобластомы жене Вакуленко, он еще и являлся ее лечащим врачом. Вакуленко перешла за ним сюда, в новое здание, но, судя по документам, явилась на осмотр всего один раз, несколько месяцев тому. Кай назначил ей очередной сеанс химиотерапии. Дело в том, что в случае Вакуленко отмечалось метастазирование, поэтому особых надежд Кай внушить ей не мог, но существуют экспериментальные виды лечения, с которыми он хорошо знаком. Вакуленко предупредили о возможных рисках, и она вроде бы на все согласилась – а что еще остается делать, когда тебе, пардон, два шага до могилы?

– И что, она отказалась ложиться в клинику?

– Кай говорит, что нет, но так и не пришла, хотя он и назначил день госпитализации. А теперь муж грозится обратиться в Комиссию по этике и засудить нас, потому что Вакуленко умерла!

– За что засудить-то? – удивилась Лиля.

– За «ненадлежащее исполнение врачебного долга», если быть точным – так, во всяком случае, Вакуленко написал в своей кляузе.

– Не понимаю...

– Вот и я не понимаю, – вздохнул Никодим, потирая лоснящийся голый череп. – Кай утверждает, что Вакуленко не появлялась уже давно, а вот ее муженек говорит, что Кай отказался иметь с ней дело и отправил домой умирать!

– Не может быть!

– Мне тоже так кажется – это на Кая не похоже. Вакуленко, по словам мужа, рассказывала ему о том, что лечится амбулаторно, но лечение видимых результатов не давало, поэтому она вызвала Кая на откровенный разговор, в результате которого он и послал ее, как говорится... В общем, теперь уже не узнаешь, как дело было, но надо срочно что-нибудь предпринимать, иначе комиссия возьмется за Кая всерьез, а их ведь хлебом не корми – дай загубить человека! Ладно, ты иди, куда шла, доктор Лиля, но не забудь...

– Только между нами!

– Хорошая девочка!

Во второй половине дня Лиля находилась в ординаторской, пытаясь разобраться в многочисленных назначениях Елены Проскуряковой – Никодим лично попросил девушку этим заняться, так как сам укатил на совещание в комитет. Лиле хотелось что-то сделать для Елены, хотя в глубине души она и понимала, что женщине вряд ли удастся помочь. Она успела показать новому доктору фотографии детей – очаровательных близнецов одиннадцати лет. Елена все спрашивала, что изменилось бы, обнаружься опухоль на более ранней стадии. Лиля сказала ей правду: возможно, ее дело тогда вселяло бы больше надежд. Однако зная, что развитие опухоли такого рода на первых порах протекает бессимптомно, Лиля сознавала, что «прихватить» ее вовремя, пока не началось метастазирование, практически нереально – разве что при рутинном осмотре, если какому-то врачу вдруг вздумалось бы ни с того ни с сего сделать Елене хотя бы КТ головного мозга!

Размышляя над этой невеселой ситуацией, Лиля услышала тихий стук в дверь.

– Войдите! – крикнула она, и в проеме показалась худенькая женщина лет сорока. Лиля уже видела ее раньше – она лежала в соседней палате с Еленой и Ольгой.

– Здравствуйте, – неуверенно проговорила пациентка. – А Павел Евгеньевич...

Ее палату курировал Павел Дмитриев, но его на месте не было, о чем Лиля и проинформировала женщину. Видя, что та не торопится уходить, переминаясь с ноги на ногу и явно желая сказать что-то еще, Лиля пригласила больную присесть и поинтересовалась:

– У вас какая-то проблема? Может, я смогу помочь?

– Это... было бы здорово, – пробормотала женщина. – Видите ли, я лежу в палате с Ларисой... Ларисой Мартыненко, и ей колют обезболивающие...

– Какие?

– Не знаю, честно говоря, но они... Понимаете, похоже, они ей не помогают!

– А с чего вы так решили?

– Да кричит она – просто воем воет!

Лиля удивленно потерла подбородок.

– Ну, знаете, не видя назначения врача, я не могу сказать ничего определенного – Павел Евгеньевич ведь знает, что делает!

– Наверное, вы правы... Я тогда пойду, да?

– Погодите!

Лиля решительно встала.

– Я сейчас пойду и поищу Павла Евгеньевича. Если не найду, тогда я зайду к вам и посмотрю, что можно сделать, идет?

Лицо пациентки заметно просветлело.

– Спасибо, доктор! – сказала она. – Большое вам спасибо!

Лиля обежала все отделение, но так и не нашла Дмитриева. Ничего не оставалось, как вернуться в палату, из которой заходила пациентка. В самом ее конце, у окна, скорчившись, лежала пожилая женщина. Судя по тому, что она тихо постанывала, именно ее имела в виду просительница.

– Здравствуйте, – сказала Лиля, подходя. – Это у вас сильный болевой синдром?

– У нее, у нее, – закивала ближайшая соседка, скорчив недовольную гримасу. – Просто невозможно здесь находиться! Я уж и по коридору гуляла, и на улицу выходила, а она все стонет и стонет...

Лиля попыталась взять больную за руку, чтобы проверить пульс, но женщина свернулась в тугой калач, просунув руки между коленей и сжав кулаки с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Не нужно было уметь читать мысли, чтобы понять – она находится в ужасном состоянии! Лиля не представляла, что делать. Никодим отсутствует, лечащий врач где-то шляется, а пациентка тем временем умирает от боли. К счастью, на посту в данный момент находилась Рыба.

– Нельзя вмешиваться! – авторитетно заявила она, когда Лиля объяснила ей ситуацию. – Ты не представляешь, как болезненно местный народ реагирует на такие штуки. Кроме того, ты – просто ординатор, и права голоса не имеешь!

– Могу я хотя бы посмотреть назначения для этой больной?

– Павел меня грохнет! Ну да ладно – гляди, только быстро, и не рассказывай ему, что это я тебе показала!

Лиля взяла в руки большую общую тетрадь, в которой сестры записывали рекомендации врачей. На самом деле, данные полагалось вводить в компьютер, но, как в первый же день объяснил Никодим, «обновленная» программа, на которую в принудительном порядке перевели всю больницу, постоянно «висла» и давала сбои, поэтому гораздо сподручнее оказалось использовать старый добрый бумажный способ.

– Ей дали трамадол... шесть часов назад?

– Ну да, раз так написано, значит, дали, – пожала плечами Рыба. – А что?

– Действие должно было продлиться до двенадцати часов, а пациентка уже как минимум два часа чуть на стенку не лезет!

– Может, уже не действует? – предположила озадаченная медсестра. – Нужно что-то посильнее?

– Очень странно... Она после операции?

– Да нет...

– И что делать?

– Лично я предлагаю дождаться Павла – в конце концов, эта тетка – его пациентка.

– Но ей же больно!

– Надо же, жалостливая какая выискалась! – уперев руки в тощие бока, воскликнула Рыба. – Если бы Никодим не уехал, можно было бы обратиться к нему, а так... В общем, не лезь ты, куда не просят, а то геморроя потом не оберешься!

Но Лиля уже не могла успокоиться: мысль о том, что пациентка испытывает жесточайшую боль, лишала ее покоя. Она вспомнила последние месяцы маминой болезни. Бабушка старалась делать дочери инъекции морфина так, чтобы Лиля этого не видела. Когда она возвращалась из института, мать обычно мирно спала или находилась в полудреме. На ее лице блуждала счастливая улыбка – спасибо, у бабушки имелись свои способы добычи опиатов через многочисленных бывших коллег. Иначе пришлось бы устраивать маму в хоспис, потому что многие пациенты, не получающие вовремя свою «дозу», теряют сознание от боли или находятся на грани самоубийства.

Пока Лиля размышляла над тем, что же предпринять, из-за угла вывернул не кто иной, как Кан Кай Хо.

– Кай! – крикнула она и тут же покраснела, сообразив, что называет врача по имени, на что вряд ли имеет право в отличие от Никодима, но ведь отчества у него нет, так как же, простите пожалуйста, ей к нему обращаться?

Мужчина с удивлением посмотрел в сторону Лили. Казалось, он не сознавал ее присутствия, а осознав, был потрясен тем, что столь мелкая личность посмела оторвать его от собственных мыслей.

– Это ты мне? – спросил он.

– Я...

– Не смей! – прошипела Рыба, мило улыбаясь приближающемуся хирургу.

– Ну? – потребовал он, возвышаясь над Лилей на добрых сорок сантиметров. Ей пришлось задрать голову, чтобы смотреть врачу прямо в глаза.

Запинаясь, девушка, несмотря на предостерегающие знаки со стороны медсестры, делающей большие глаза, рассказала Кану Каю Хо, в чем дело. Он слушал ее, поджав губы и сузив и без того узкие глаза, и, когда она закончила, спросил:

– И чего ты хочешь от меня?

– Разве... никак нельзя помочь?

– Послушай, как тебя...

– Лиля.

– Послушай, Лиля, тут написано: трамадол в девять тридцать. Не можем же мы просто так вкатить этой больной еще одну дозу – а если она загнется?!

– А если она загнется от боли?

Хирург вздохнул, закатив глаза, осмотрелся по сторонам, словно собирался совершить нечто противозаконное и прикидывал последствия, и сказал:

– Ладно, давай-ка я сам ее посмотрю.

Семеня позади Кана Кая Хо и едва за ним поспевая, Лиля обернулась и увидела, что Рыба стоит у поста, вытянувшись в струнку, выпучив глаза и слегка приоткрыв рот. Впервые она поняла, что кличка прицепилась к девушке не только из-за фамилии – уж больно сильно медсестра смахивала на выброшенную на песок рыбу, тщетно пытающуюся втянуть в легкие немного кислорода.

Осмотр пациентки много времени не занял.

– Странно, – пробормотал Кай, потирая подбородок. – Чертовски странно... Ладно, вот что мы сделаем: два миллиграмма бетаметазона внутривенно – чтобы купировать боль. Потом, когда вернется Дмитриев, он решит, что делать – снижать дозу и переходить на таблетки или продолжать то, что и раньше.

– Но почему трамадол действовал такое короткое время? – недоумевала Лиля. – Она ведь уже давно мучается, а прошло всего...

– Не могу объяснить – не знаю, – покачал головой хирург. – Может, дело в привыкании?

Опиаты быстро убирают болевой синдром, но так же быстро развивается резистентность: уже через две-три недели первоначальная доза оказывается недостаточной... Анальгезирующий эффект соответственно укорачивается.

– Но пациентка поступила всего шесть дней назад – о каком «укорачивании» действия может идти речь? – возразила Лиля.

Кан Кай Хо посмотрел на нее, впервые – внимательно, словно изучая, как муху под микроскопом.

– Не пойму я, чего ты от меня-то хочешь? – спросил он.

Лиля понимала, что только что заставила его перейти черту и, возможно, испортить отношения с коллегой.

– Ничего, просто я...

– Давай оставим это Дмитриеву, хорошо? Это – его пациентка, и ты сделала все, что могла: сейчас ей поставят укол, и она улетит в рай на несколько часов. Довольна? Ну, давай, дуй к Ры... короче, к Оксане и передай ей, что я сказал.

– Дмитриев узнает, да? – тихо спросила Лиля.

– Ты же понимаешь, что ему нельзя не говорить – вдруг он решит забабахать ей еще трамадола часиков через пять?

Конечно же, Лиля это понимала: отсутствие информации могло привести к передозировке препарата.

– Я на склад не пойду! – ощерилась Рыба, узнав о назначении Кана Кая Хо. – Ты не представляешь, что за мордоворот там работает – у него снега зимой не допросишься!

– А зачем на склад-то? Разве у Никодима в сейфе нет...

– Ты что, там же всего запасу от трех до пяти дней – так по инструкции положено! Каждый миллиграмм или миллилитр подсчитывается в конце недели... Так что придется тебе идти на склад самой. Мужика, что там работает, зовут Вадимом, но он любит, когда его называют по имени-отчеству, иначе он и разговаривать не станет. «Вадим Леонидович» к нему обращайся, улыбайся и приседай, а то ничего не получишь! Сестер он вообще не замечает, но ты ведь ординатор, поэтому, может, и прокатит. Ну, удачи тебе, подруга!

* * *

Ноги у Лили гудели к концу рабочего дня, голова шла кругом – и от визита на склад, который едва не закончился провалом, и от информации, которую передала ей Рыба ближе к вечеру. Оказывается, Дмитриев все же появился (через два часа после того, как Лиля и Кан Кай Хо его разыскивали) и учинил невероятный скандал по поводу того, что на его пациентку, видите ли, «покусился» другой врач. Так как ни Никодима, ни Кана Кая Хо в больнице не было, весь ушат грязи, заготовленный для корейца, вылился на Оксану и – между прочим – саму несчастную пациентку, которая «своими стонами взбудоражила все население больницы», поставив под сомнение его, Дмитриева, авторитет! В глубине души Лиля порадовалась тому, что не присутствовала при разборке, с тоской осознавая, что завтра наверняка «обиженный» врач вновь поднимет вопрос, и уж тогда ей не избежать открытого столкновения.

Поэтому, когда зазвонил мобильник, Лиля ответила с неохотой, полагая, что это бабушка. Она обязательно поинтересуется, как дела и почему Лиля не звонит, и тогда придется рассказывать обо всем, что произошло, а ей этого совершенно не хотелось. Но, к ее удивлению, это оказалась вовсе не Екатерина Матвеевна.

– Привет, красотка!

Так начинал разговор только один человек, и настроение Лили мгновенно поднялось, потому что голос в трубке принадлежал Максиму Рощину.

– Привет! – ответила она, но мужчина тут же уловил в ее тоне несвойственные девушке интонации.

– Ты в порядке? – встревоженно спросил он.

– Я? Конечно, в порядке... Что-то случилось?

– Случилось? Ну, дорогуша, ты же все нас с Кирюшей «завтраками» кормишь, поэтому мы решили, что надо поставить тебя перед фактом: сегодня к семи часам мы ожидаем тебя на новоселье!

– Уже?!

– Что значит – уже? Мы месяц как ремонт закончили, а ты все глаз не кажешь! Отговорки и извинения не принимаются – ровно в семь, форма одежды... А, черт с ней, форма одежды – любая, только не забудь притащить свой тощий маленький зад.

Полчаса спустя Лиля выходила из метро «Площадь Восстания», но, вместо того чтобы, как обычно, отправиться домой, она прошла дальше по улице, в самый ее конец. Когда-то улица Восстания представляла собой унылое место, по обе стороны которого выстроились в ряд темные, потрепанные старые дома, давно нуждавшиеся в капитальном ремонте, со старыми рамами, грозящими выпасть прямо на головы проходящих мимо пешеходов, вонючими подъездами и загаженными лестницами. После девяти вечера жильцы окрестных домов и их гости вынуждены были чуть ли не на ощупь пробираться в нужном направлении, рискуя попасть в открытый люк или свернуть себе шею в выбоине на асфальте. Теперь же местность заметно преобразилась. Свежевыкрашенные фасады домов приглашали прохожих в небольшие магазинчики и кафе, и все вокруг освещали фонари – наверное, именно об этом мечтал Ленин, говоря об «электрификации всей страны»! Не знаю, как во «всей остальной стране», думала Лиля, с удовольствием топая по хорошо освещенной улице, но, по крайней мере, здесь с электрификацией полный порядок – наконец-то!

Она и не подумала сказать бабушке правду о том, куда собирается после работы, – Екатерина Матвеевна не одобрила бы этого. Лиля соврала, что идет погулять с новой приятельницей из больницы и придет поздно. Нельзя сказать, что такое объяснение полностью удовлетворило бдительную бабулю, однако она не стала возражать, понимая, что внучка – уже большая девочка, а потому не имеет смысла что-то ей запрещать. Так почему же Лиля не сказала правду?

Максим Рощин являлся ведущим солистом Театра музыкальной комедии Санкт-Петербурга, а также в последнее время успешно снимался в сериалах. Примерно год назад на него, помимо популярности чисто театральной, в которой Максим купался всегда, обрушилась еще и киношная – после того, как одному умному и, как выяснилось, дальновидному режиссеру пришло в голову возродить старый музыкальный фильм «Сильва». Проект стоил уйму денег, но самой главной его «фишкой», по требованию режиссера, стало то, что все актеры должны петь ариетты самостоятельно! Это, конечно, не Вагнер, но все же для исполнения такого репертуара недостаточно уметь элементарно воспроизводить цыганочку, поэтому, когда встал вопрос о подборе артистов, имя Рощина всплыло как-то само собой. Режиссеру требовались новые лица – Макс был молод и чертовски хорош собой. Кроме того, он играл Бонни в театре на протяжении семи лет и каждый раз собирал аншлаги и все без исключения букеты от зрителей, хотя его персонаж не был главным. Только на этот раз решили, что Рощин получит роль Эдвина. Так, совершенно неожиданно, Макс Рощин превратился из местечковой звезды в звезду российского масштаба. Это накладывало определенный отпечаток на весь стиль его жизни, а также на тот факт, что его благосостояние заметно возросло. Правда, деньги никогда его особенно не волновали, так как вот уже пять лет он сожительствовал с Кириллом Авериным, биржевой «акулой бизнеса», ежегодно приносящей своей фирме, одной из ведущих на рынке, сотни миллионов долларов. Все это время пара проживала в спальном районе, но в прошлом году парни решили перебраться в более престижное место, тем более что Максу было бы гораздо удобнее добираться до работы пешком. Выбор не случайно пал на улицу Восстания, ведь именно Лиля посоветовала ребятам обратиться в контору, занимающуюся продажей жилья в доме, который ей всегда нравился. Он являлся памятником архитектуры, поэтому и к его капитальному ремонту отношение было соответствующим. Теперь, когда коммуникации заменили, переделав все от подвала до чердака, Кирилл и Максим заняли пентхаус на шестом этаже, переоборудованный из многонаселенной коммуналки. Образ жизни приятелей внучки, и в особенности их нетрадиционная сексуальная ориентация не могли не вызывать у Екатерины Матвеевны отторжения, поэтому Лиля и решила, что бабуле вовсе не обязательно знать, куда именно она направилась. Знакомство Лили и необычной парочки состоялось несколько лет назад. Она тогда училась на третьем курсе и проходила клиническую практику в одной из питерских больниц. Разумеется, как любого другого практиканта, ее гоняли все кому не лень – от нянечек до ординаторов, которые радовались возможности покомандовать хоть кем-то, стоящим ниже всех на служебной лестнице. Макс лежал на отделении после лапароскопии желчного пузыря, и именно Лиля стала его сиделкой, санитаркой, медсестрой и лечащим врачом одновременно. Тогда он еще не обрел ту бешеную популярность, что сейчас, но медсестрички и молоденькие ординаторши изо всех сил пытались обратить на себя внимание этого превосходного образчика мужской красоты. Каково же было их разочарование, когда навестить пациента пришел мужчина! Кирилл ворвался на отделение с огромным букетом хризантем, предназначенным для больного, и своим поведением ошарашил ничего до того момента не подозревающий персонал. Нет, он вел себя прилично, но его поцелуй не оставлял ни малейших сомнений в том, что женской половине хирургии надеяться не на что. Зато с Лилей у парней сразу сложились дружеские отношения. Макс отличался мягким, покладистым характером, а Кирилл, напротив, был жестким и сдержанным, но и у одного, и у другого отсутствовали какие-либо внешние признаки того, что они геи. Ребята никак не выпячивали свою ориентацию, не размахивали флагами с надписью «Геи всех стран, объединяйтесь!», и, насколько могла судить Лиля, им бы и в голову не пришло принимать участие в гей-парадах. Можно с уверенностью утверждать, что Кирилл и Максим были даже более нормальными, чем любые другие Лилины знакомые.

В парадной сидел консьерж – мужчина лет пятидесяти. Лифта в доме не подразумевалось, но в пентхаус вела чистая лестница с витыми чугунными перилами. Выкрашенные в бледно-желтый цвет стены украшали репродукции картин известных мастеров, а со специально прибитых балок свисали кашпо с цветами. Лиля подумала, что на этой лестнице можно вполне прилично жить, если смириться с отсутствием телевизора и кухни!

Дверь открыл Макс, облаченный в джинсы и черную водолазку, подчеркивающую его в меру мускулистый торс. Светлые глаза, темные вьющиеся волосы и потрясающая обезоруживающая улыбка во все тридцать два белоснежных зуба – вот так примерно он и сводил с ума тысячи женщин, как знающих о его сексуальных предпочтениях, так и ничего о них не подозревающих. Под ноги Лиле с радостным визгом бросилось нечто маленькое, мягкое и круглое.

– Что это? – взвизгнула она, не сразу осознав, что неизвестное существо – всего лишь щенок.

– Наш сынок, – усмехнулся Макс, сгребая с пола повизгивающего песика. – Французский бульдог Пимс – прошу любить и жаловать.

– Пимс?

– На самом деле у него длинное и трудно произносимое имя из пяти или шести слов, но мы с Киром предпочитаем краткость.

– Значит, Кирилл все-таки разрешил тебе завести собаку? Мне казалось, он их терпеть не может...

– Да разве ж это собака? – пожал плечами Макс. – Вот овчарка – это собака, бультерьер, колли, боксер – тоже собаки... А Пимс – просто домашний любимец, понимаешь? Ну да ладно, – спуская щенка на пол и заключая девушку в крепкие объятия, сказал он. – Мы уж думали, что ты придешь, только если один из нас снова заболеет, – стыдно, подруга, ведь живем-то мы в десяти минутах ходьбы от дверей до дверей!

– Ну прости меня, прости! – смеясь и шутливо борясь с Максом, отозвалась Лиля. Пимс все это время продолжал крутиться под ногами и восторженно визжать – видимо, как и его хозяева, песик обожал гостей. – Где Кирюшка?

– Все еще в своем дурацком офисе: честное слово, я даже после спектакля возвращаюсь раньше него! Но это нисколько не помешает нам отлично провести время, а он пусть потом локти кусает.

– Тогда показывай свои владения!

– О’кей. Сам не верю – двести сорок квадратных метров счастья!

О таких просторах девушка даже не мечтала. Их с бабушкой комнатка с трудом вмещала старинный стол. Екатерина Матвеевна любила шутить, что в былые времена мебель делали для больших помещений, даже не представляя, что людей можно запихнуть в двадцатиметровые клетушки.

В квартире Макса и Кирилла имелось четыре просторных жилых помещения и тридцатиметровая кухня-столовая. Практически всю гостиную занимал колоссальных размеров итальянский диван, а на стене висел большой телевизор. Пальмы в плетеных кадках и два винтажных торшера в углах придавали комнате атмосферу уюта. В спальне стояла только овальная кровать «олимпийских» размеров, с покрывалом из искусственного меха леопардовой расцветки, две тумбочки и парочка пуфов. Освещали помещение встроенные светильники на зеркальном потолке. Третья комната являлась целиком вотчиной Макса – Лиля догадалась об этом по белому роялю «Стэйнвей». Едва войдя в «музыкальную» комнату, девушка едва не ослепла от обилия белого цвета повсюду: белый мраморный пол, в котором отражались она, Максим и картины в сюрреалистическом стиле, как нельзя лучше подходящие характеру хозяина. Все вокруг настолько напоминало обстановку концертного зала, что Лиля даже удивилась, не увидев сцены. Последняя комната была кабинетом, оборудованным библиотекой с раздвижными шкафами, письменным столом и двумя наисовременнейшими компьютерами.

– Это – берлога Кира, – слегка наморщив нос, пояснил Макс. – Он отказался от услуг дизайнера и сам тут все обустроил – сама видишь, похоже на кабинет Ленина в Кремле, но ему нравится!

Лиля всегда удивлялась тому, как два таких разных по характеру человека, как Кирилл и Максим, так хорошо уживаются вместе – мало какие из известных ей семейных пар сосуществовали столь гармонично.

– Потрясающая у вас квартира! – с искренним восхищением сказала Лиля, когда они с Максом вернулись обратно в гостиную.

– Хочешь чего-нибудь выпить?

– От вина не откажусь, – кивнула она. – Сумасшедший дом на работе!

– А у кого по-другому? Ты садись, можешь потискать Пимса – он это дело обожает, а я пока все принесу.

Лиля любила собак – всяких, больших и маленьких, породистых и не очень, лишь бы не кусались, поэтому маленький французский бульдожка ей приглянулся. Она мечтала иметь собственное домашнее животное, но в их маленькой комнатке с живущими за стенкой алкашами и мечтать об этом не приходилось. Она прекрасно помнила кота Пуша, который жил у покойной соседки много лет, а потом его отравил один из многочисленных ухажеров Нюрки. В тот самый день Лиля поняла, что не желает подобной участи ни одному живому существу, а потому перестала задумываться над приобретением домашнего любимца.

Пока Лиля, почесывая балдеющего Пимса за длинными растопыренными ушами, сидела на мягком диване, нежно обволакивающем ее усталое маленькое тело, ее мысли постоянно возвращались к назревающему на работе конфликту. Вернувшись с двумя бокалами и бутылкой «Шардоне», Макс внимательно окинул Лилю взглядом и спросил:

– Что-то случилось, да?

Удивительно, насколько чувствительным порой бывал этот человек: казалось, его нервная система настроена улавливать малейшие изменения эмоционального состояния тех, с кем он находится рядом. Тем не менее Лиля попробовал соврать:

– Случилось? Да с чего ты взял? Все отлично – новая работа, новые знакомства...

– Неприятные знакомства?

– Ну почему же сразу неприятные?

– Да потому, детка, что это у тебя на физиономии написано! Давай-ка, выкладывай, что не так?

Тяжело вздохнув, девушка поняла, что отвертеться не получится, и поведала Максу обо всем, что произошло в клинике.

– М-да, – пробормотал парень, как только она закончила описывать ситуацию. – Вляпалась ты, похоже... Никто не любит, чтобы вмешивались в его дела!

– Понимаешь, я никак не могу взять в толк, почему анальгетик действовал так недолго? У той пациентки в принципе не такая уж и страшная проблема, потому слабый опиоид вроде трамадола должен был хорошо помочь.

– А что этот мужик, как там его... со странным именем?

– Кай-то? Он сделал все, что мог, – ему, скорее всего, и придется расхлебывать кашу, которую я заварила!

– Значит, он хорош, да? – усмехнулся уголком рта Макс.

– В каком смысле? – невинно раскрыла глаза Лиля.

– Ой, да ладно тебе – думаешь, не видно, что этот Кай тебя интересует?

– Все-то тебе видно, надо же! – надулась Лиля и поджала ноги под себя. Пимс, при этом потревоженный, недовольно заворчал и недоуменно поднял мордочку, пытаясь поймать взгляд той, которая так долго делала ему приятное, а теперь вдруг почему-то прекратила.

– И как он выглядит? – сверкнув глазами, продолжал допрос Максим. – Высокий?

– Ну, высокий...

– Красивый?

– Понятия не имею...

– Значит, красивый! И что, хороший хирург, говоришь?

– Никодим так считает.

– Это зав ваш, что ли? А ему можно верить?

– Думаю, да, иначе он не старался бы так ради того, чтобы Кан Кай Хо не попал под жернова Комиссии по этике.

– Это что еще за зверь такой? – нахмурился Макс, и Лиле, хотя она вовсе не собиралась этого делать, пришлось рассказать ему о проблеме корейца с умершей пациенткой и ее мужем.

– Что тут скажешь? – пожал плечами Макс. – Похоже, ты выбрала не того парня!

– Выбрала?! Да ты о чем вообще...

В этот момент Пимс вдруг навострил свои уши-локаторы и соскочил с дивана.

– А вот, кажется, и Кир, – заметил Макс. – Пора накрывать на стол – если, конечно, он принес еды!

* * *

Вечер, проведенный с друзьями-геями, помог Лиле немного расслабиться. С другой стороны, прозрачные намеки Макса в отношении Кана Кая Хо заставили ее задуматься. Никогда раньше она всерьез не размышляла над такими вещами. Надо было помогать бабушке и больной маме, успевать учиться и подрабатывать в больнице санитаркой, потом устраиваться на работу... Конечно, Лиле нравились некоторые ребята, но беда заключалась в том, что она совершенно не умела себя с ними вести. Бабушка порой упрекала ее в том, что девушка абсолютно не владеет искусством флирта, входящим в «обязательную программу» любой уважающей себя молодой особы. Лиля не ходила на дискотеки, не посещала концертов и других мероприятий, считающихся местами скопления молодых людей, где они могут познакомиться и пообщаться в непринужденной обстановке. Наверное, Лиля была чересчур уж серьезной, а немного легкомыслия, как говаривала мама, лишь украшает девушку. Ни один парень, которого Лиля находила привлекательным, не обращал на нее внимания, хотя гораздо менее привлекательные девицы водили за собой толпы парней, и Лиле оставалось лишь удивляться, как им это удается. Мама утверждала, что дело в ее кажущейся неприступности. Лиля же считала, что просто не интересна противоположному полу, ведь у нее слишком много недостатков: маленький рост, не позволяющий одежде выгодно подчеркнуть фигуру, слишком белая кожа, а также непослушная копна волос и неопределенного цвета глаза – все это «богатство» делало Лилю малозаметной в компании подруг. Бабушка сетовала, что внучка зря не общается с бывшими одноклассницами, ведь именно в их окружении можно найти себе приличную пару, а теперь самыми близкими ее приятелями оказались Макс и Кирилл, а в их окружении она вряд ли могла рассчитывать на обретение кавалера!

Короче говоря, Лиля почти забыла о неприятностях на работе, но они не замедлили напомнить о себе сразу по прибытии.

– Тебя Никодим с собаками разыскивает! – доложила дежурная медсестра. – Рвет и мечет!

В кабинет начальства Лиля шла, как на Голгофу. Она тихонько поскреблась в дверь и вошла. Внутри находились сам хозяин, Павел Дмитриев и Кан Кай Хо.

– Ну наконец-то, явилась! – изрек Никодим, сердито хмуря густые брови и буравя вошедшую тяжелым взглядом. – Что скажешь?

– По поводу?

– Она еще спрашивает! – взревел Павел, подбочениваясь и выпячивая квадратную челюсть. Он всегда казался Лиле похожим на Щелкунчика, и теперь это сходство значительно увеличилось. – Какого черта ты лезешь не в свое дело, дорогуша? У тебя есть свои пациенты, а от чужих – руки прочь!

– Ты понимаешь, что могло произойти? – спросил заведующий у Лили. – Мы здесь имеем дело с наркотическими средствами...

– Но я же предупредила...

– Ладно, она тут ни при чем, – неожиданно вступился за девушку Кай. – Это я сделал назначение, потому что больная испытывала сильный болевой синдром.

– Не могло такого быть! – воскликнул Павел. – Ей всего за несколько часов до этого ввели обезболивающее!

– Но оно не подействовало, и это у тебя надо спросить, почему! – сказал Кай. – Это так ты наблюдаешь свою пациентку?

– Тебе что, больше всех надо, Кан? – рассвирепел Павел. – Ну ладно эта, – он кивнул в сторону Лили, – но ты-то какого черта суешь нос в мои дела? Лучше бы за своими следил, а то, не ровен час, на нарах окажешься!

Лиля сообразила, что Дмитриев имел в виду грозившее скандалом и вмешательством Комиссии по этике дело умершей пациентки Вакуленко. Это был удар ниже пояса, но Кай не успел на него ответить, так как вмешался Никодим.

– Прекратите вести себя как подростки! – рявкнул он. – Взаимными обвинениями мы ничего не добьемся. Если трамадол не оказывает на больную должного воздействия, нужно перевести ее на дегидрокодеин или, скажем, просидол – в зависимости от того, что у нас есть на складе. Допускаю, что придется увеличить дозу или даже вводить омнопон или фентанил, если и эта мера не поможет. Так что, Павел, тебе следует этим заняться незамедлительно. Конечно, Лилии и Каю не следовало вмешиваться, но все ведь произошло именно потому, что ты отсутствовал на отделении. Где тебя носило два часа?! Да за это время твоя подопечная вполне могла отправиться на тот свет!

– Ну, не два часа... – попробовал возразить Дмитриев, тут же растерявший всю свою агрессивность и, видимо, почуявший, что преимущество больше не на его стороне.

– Почти два с половиной! – согласился Никодим. – Так что, ты ответишь?

– Я был... в столовой.

– Черта с два! – сквозь зубы процедил Кай, но слышала его только Лиля, стоявшая ближе всех.

– Видимо, твой процесс пищеварения отличается от наших, – покачал головой заведующий. – Мне, к примеру, достаточно на обед сорока минут!

Павел упрямо опустил глаза в землю, не говоря ни слова.

– Ладно, это уже неважно, – вздохнул Никодим. – Но если я еще раз узнаю, что кого-то из моих врачей или сестер в течение длительного времени нет на отделении, их будут ожидать большие неприятности – вы в курсе, что я слов на ветер не бросаю!

По молчанию врачей Лиля поняла, что, судя по всему, зав не преувеличивает.

– И чтобы больше никаких ссор в песочнице: мы тут не делим кубики и формочки, мы людей пытаемся лечить, и они не должны страдать только потому, что мои врачи никак не могут между собой договориться! Теперь оба – вон отсюда! – приказал он. – А ты, – обратился он к Лиле, – останься.

Внутренне трепеща, Лиля судорожно пыталась придумать себе оправдание, но ничего дельного на ум не приходило.

– Итак, – начал Никодим, когда дверь за спиной Кая и Павла закрылась, – я хочу услышать всю историю от тебя.

Запинаясь, Лиля описала заведующему вчерашнюю ситуацию. Выслушав девушку, Никодим покачал головой.

– Ты должна усвоить здешние правила, – сказал он. – Во-первых, ординаторы никогда не влезают в дела врачей – за это можно по носу получить. Если возникает проблема – сразу ко мне. Вчера я отсутствовал, поэтому прощаю на первый раз. Хорошо, что ты обратилась к Каю, потому что он все правильно сделал, но это одновременно и очень плохо.

– Как это? – не поняла Лиля.

– Видишь ли, между Каем и Павлом существует, как бы это поточнее выразиться, соперничество. Оба они – наши лучшие кадры, примерно одного возраста и с большим опытом, хотя Кай как хирург добился гораздо большего в своей области, и Павлу этот факт не дает покоя. Кай, в свою очередь, терпеть не может Дмитриева. Лично я всегда стараюсь развести их по разным углам и сделать так, чтобы они сталкивались как можно меньше. Естественно, задачка эта не из простых, так как они все же работают на одном отделении. И тебе также следует учитывать специфику отношений в наших рядах: Кай и Павел – как вода и масло, их лучше не смешивать, а то все вокруг забрызгаешь, ясно?

– Ясно...

– Ну вот и молодец, – с облегчением подытожил Никодим. Он в отличие от большинства руководителей терпеть не мог ругать своих подчиненных, и каждая такая стычка давалась ему тяжело. – Теперь иди работай и, бога ради, держись подальше от разборок, ладно?

Лиля и сама разборок не любила, но как, черт подери, узнать, когда и при каких обстоятельствах следует прятаться «в кусты», если на отделении между врачами такие сложные отношения? Интересно, кого еще ненавидит Павел Дмитриев, и с кем «терки» у Кана Кая Хо – наверное, нужно расспросить кого-нибудь поподробнее, чтобы впоследствии не вляпаться снова! Но в одном Лиля был уверена на сто процентов: она поступила правильно, обратившись к корейцу, потому что в результате больная получила помощь. Возможно, Павел теперь пересмотрит и весь порядок лечения и подберет ей другие, более подходящие обезболивающие – разве они все здесь не затем, чтобы, насколько возможно, облегчать жизнь пациентам?

Вместо Рыбы дежурила другая девушка, поэтому Лиля не могла поговорить с медсестрой о том, что произошло, зато во время обеденного перерыва она заметила одиноко сидящего за столиком Алексея Родникова, с унылым видом жующего капустный салат.

– Привет, – сказала она, подсаживаясь со своим подносом, на котором находилась котлета неправильной формы и подозрительно темного цвета в окружении плохо протертого пюре.

– Я бы на твоем месте здесь мяса не брал, – пробормотал парень, с опаской глядя на котлету, словно она могла, как враг из засады, напасть на него, скакнув прямо с Лилиного подноса. – Хотя, с другой стороны, разве ж это мясо...

– Что это у тебя с настроением? – полюбопытствовала она. – Заболел?

На самом деле, как уже успела понять Лиля, Алексей по натуре являлся неисправимым пессимистом, однако сегодня он был как-то особенно не в духе.

– Это все из-за праздника, – тяжело вздохнул физик, ковыряя вилкой в салате. – Главный велел всем присутствовать – корпоративная солидарность, понимаешь... А кому он вообще нужен, праздник этот?

– Что за праздник?

– Ты что, объявлений не читаешь? В пятницу мы празднуем год со дня открытия Центра – подумаешь, какое событие! В общем, будет какой-то там концерт с приглашенными артистами, а потом банкет. Разумеется, никого приличного не пригласят – на это денег нет, да и банкет, скорее всего... У тебя как с танцами?

– Никак, – честно ответила Лиля. Она ходила на дискотеки всего пару-тройку раз за всю жизнь и, как правило, пока ее подруги плясали с кавалерами, подпирала стенку: ну не выглядела девушка желающей развлекаться, и все тут!

– Вот и у меня – никак, – понимающе кивнул Алексей. – Если бы не распоряжение главного, я бы и не пошел, но он выразился достаточно ясно, а мне неприятности не нужны... А ты, я смотрю, уже врагов себе наживаешь?

Он перевел разговор на другую тему так неожиданно, что Лиля не сразу сообразила, о чем говорит физик.

– Да я про Дмитриева и Кана, – пояснил он в ответ на ее недоуменный взгляд. – Тебе удалось снова вбить между ними клин!

– Да не хотела я ничего вбивать! – обиделась Лиля. – Я только пыталась помочь человеку...

– Понятно, что не хотела. Поговорку слыхала: благими намерениями вымощена дорога в ад?

– Послушай, ну откуда мне было знать, что Павел и Кай не ладят?

– Да и не надо тебе знать – просто не вмешивайся! Не успела приступить к работе, как уже стала причиной скандала...

– А что за кошка пробежала между этими двумя? – решилась задать вопрос Лиля, поняв, что сейчас, возможно, ее единственный шанс все выяснить.

Алексей задумчиво посмотрел на нее, сдвинув очки на кончик носа.

– Это давняя история, – произнес он наконец. – Началась еще в старой клинике... Павел и Кай давно знакомы – учились на одном курсе в Меде. Павел пошел в аспирантуру, а Кай сразу начал практиковать. Дмитриев так и не сумел защититься – не поладил с научным руководителем, и тот его выкинул. Кай за это время поднабрался опыта, поработал в Южной Корее и Израиле, защитился, а потом пришел в больницу к Никодиму, тогда еще не заву. Кай вообще – хирург-онколог широкого профиля, но, так как специализировался он по нейрохирургии, Никодим буквально «вырвал» его с хирургического отделения и перетащил к себе. Павел тогда уже работал, и у них с Каем начались настоящие гонки на выживание: каждый считал себя лучше другого и пытался всячески это доказать. На соперничество смотрели сквозь пальцы, считая, что оно может даже в какой-то степени пойти на пользу. А потом, как говорится, «случилось страшное».

– И что же? – выкатила глаза Лиля, подавшись вперед.

– От Павла сбежал первый пациент.

– Да ты что?

– Ага, представляешь? Он вообще-то хороший врач, но вот с людьми ведет себя... Короче, боятся его пациенты. А Кай, хоть и суров с виду, нянькается с ними, как с малыми детьми, разговоры разговаривает, журнальчики почитывает, имеет кучу знакомых в Институте ядерных исследований. Там есть большой иммунологический отдел, занимающийся нетоксической терапией, и частенько Кай направляет пациентов туда, что затем позволяет делать операции, при которых заведомо не все опухолевые ткани удаляются... Понимаешь, наше отделение – одно из самых тяжелых, и порой здесь главное не вылечить, а просто существование облегчить. А для того, чтобы все-таки вылечить, нужно действительно этого хотеть – и неважно, кто именно поможет пациенту, Кай заинтересован в том, чтобы он получил всю возможную помощь. А Павел... Ты пойми, я ничего плохого о нем не скажу, но он хочет, чтобы больные понимали, что он – их единственная надежда. Он берется за любую операцию, если верит, что сможет победить, и отказывается, если чувствует, что не сумеет. Павел не считает нужным искать другие пути, звонить кому-то и направлять собственного пациента к тому, кто знает и умеет что-то лучше него самого, вот в чем штука.

– Но он же и не обязан, верно? – спросила Лиля.

– Не обязан, – согласился Алексей. – Тут каждый сам для себя решает, как поступать. Кай – мужик тяжелый, особенно для коллег и начальства, но не для больных. Они его обожают из-за подхода под кодовым названием «нет безнадежных пациентов», поэтому, узнав про Кая, так и норовят перескочить к нему, а такого, как ты понимаешь, никто не любит. Хотя на месте Дмитриева я бы не парился, ведь благодаря тому, что «безнадежные» уходят к Кану, у него показатели по выживаемости гораздо лучше! Если, к примеру, полистать наши электронные таблицы, сразу видно, что у Павла пациенты все больше выписываются, а у Кая мрут как мухи – но только после того, как он сделает все возможное, чтобы продлить им жизнь. Он пока никому не отказал, веришь? Еще Дмитриева, несомненно, бесит тот факт, что Кан работает сразу в нескольких местах и везде нарасхват – несмотря на «ударные показатели» Павла, в самых тяжелых случаях вызывают именно Кая!

– Странно, – пробормотала Лиля задумчиво.

– Почему странно? – удивился физик.

– Ты описываешь его совсем по-другому... Кстати, ты в курсе, что на Кая «телегу» накатали?

– А-а, ты про эту Вакуленко? Ну да, все в курсе. У нас такое случается, но до сих пор Комиссия по этике не встревала – все решалось, как говорится, мирным путем. Ну померла пациентка – с кем не бывает? Здесь это сплошь и рядом! Не представляю, чего они к Каю цепляются... Да Никодим его отмажет, ты не волнуйся!

– Да с чего мне волноваться-то? – пожала плечами Лиля.

Алексей склонил голову набок и сощурил глаза.

– Не знаю с чего, только никто до тебя еще не допрашивал меня о Кае с таким пристрастием!

– Это просто потому... Да потому, что я оказалась в эпицентре конфликта, не зная даже, откуда у него ноги растут!

– Ну да, ну да, – недоверчиво пробормотал физик, возвращаясь к своей капусте. – Кстати, с кем на праздник-то пойдешь?

– С кем?

Лиля даже не задумывалась об этом, и теперь вопрос поверг ее в панику: а действительно, с кем она могла бы пойти, учитывая, что пока отношения в коллективе складываются у нее не лучшим образом?

– Я чего спросил-то, – сказал Алесей, не отрывая взгляда от тарелки. – Если тебе не с кем, может, вместе, а?

Лиля вздохнула с облегчением и едва ли не с благодарностью – это решило бы все проблемы! Ну, почти все...

* * *

– Ты чего устроила-то, Лилька?! – воскликнула бабушка, едва войдя в комнату и увидев вывороченный платяной шкаф. Лилина одежда валялась повсюду – на диване, на кровати и даже на полу, а сама она, пыхтя и отдуваясь, стояла посреди неопрятной кучи тряпок с выражением отчаяния на лице.

– Мне нужно платье! – сказала она, оборачиваясь. – У нас праздник...

– У вас?

– В клинике. Год со дня открытия.

– Поня-а-тно, – пробормотала Екатерина Матвеевна. – И что же тебя не устраивает в твоей одежде? Вот, к примеру, это – чем не хорошенький наряд?

Лиля с сомнением посмотрела на голубое платье в горошек, которое бабушка извлекла из нагромождения вещей. Строго говоря, «нагромождение» – не совсем правильное слово, так как у Лили никогда не было избытка одежды, но до сего момента ее особенно и не заботил этот факт. Она практически никуда не ходила, кроме института, а теперь вот работы, поэтому несколько пар джинсов, футболок и распродажных свитеров казались ей вполне удачным гардеробом для молодой девушки. У Лили имелось всего три платья. Одно бабушка собственноручно сшила на выпускной вечер в школе. Оно до сих пор висело в шкафу, и, глядя на этот серый бархатный наряд, Лилия удивлялась тому, что когда-то считала его привлекательным. Она ни за что не сказала бы бабушке о своих теперешних чувствах – слава богу, Екатерина Матвеевна не предложила ей надеть именно это платье! Второе было куплено на третьем курсе университета на деньги, которые Лиля заработала за полгода каторжного труда санитаркой в больнице, однако оно казалось слишком претенциозным, чтобы надевать его на мероприятие на новом месте работы. А то платьишко, что выбрала бабушка, делало Лилю похожей на пятиклассницу.

– Ну да, – пробормотала она сквозь зубы, – еще белый бант на макушку – и чем не Мальвина?

Екатерина Матвеевна с сомнением посмотрела на платье, потом на внучку, потом снова на платье. Наконец она со вздохом положила его поверх остальной одежды и тяжело опустилась на стул, сразу показавшись Лиле постаревшей и усталой.

– Хорошо, – быстро сказала она, хватая «горошек». – Надену это – в конце концов, не на свадьбу же иду?

Но бабушка почему-то не поддержала ее энтузиазма. Вместо этого она посмотрела на девушку долгим, печальным взглядом и тихо сказала:

– Ты же у меня такая хорошенькая, Лилечка, но этого никто не видит, ведь одежда, что бы там ни говорили, здорово красит... И чего мы с тобой такие бедные, а?

Лиля вздрогнула от неожиданности. В их доме никогда не обсуждали бедность. Вернее, обсуждали, но в глобальных масштабах или в связи с тем, что опять поднялись цены на коммунальные услуги и продукты питания. Лиля ни разу не задумалась над тем, что они с бабушкой, по сути, невыносимо бедны, но теперь эта мысль, высказанная вслух, поразила ее своей жестокой правдивостью. Но ведь и в самом деле, если задуматься, они жили не так, как большинство тех, с кем Лилия была знакома. Вот уже много лет комната требовала ремонта, однако все, на что у маленькой семьи хватало денег, так это на покупку дешевых бумажных обоев, чтобы хоть как-то обновить стены и сделать их не такими унылыми – ни о каких пластиковых окнах или новой мебели и речи не шло! Лиля уже и не помнила, когда Екатерина Матвеевна покупала себе обновку – наверное, в последний раз это произошло до ее, Лилиного, рождения, когда мама и дедушка были еще живы.

Пока Лиля, ошарашенная внезапным открытием, стояла у шкафа в обнимку с платьем в горошек, Екатерина Матвеевна поднялась и решительно направилась к буфету. Он тоже был старым, как и почти все в этой комнате, но в отличие от стола не старинным – просто древним и облезлым.

– Ба, ты чего? – встревожилась Лиля.

– Вот, – сказала Екатерина Матвеевна, беря в руки деревянную шкатулку с лубочным изображением праздника Пасхи. Краска кое-где облупилась, но каким-то необъяснимым образом незатейливая картинка по-прежнему выглядела живой и радостной.

У бабушки в руках Лиля увидела толстую золотую цепь с массивным кулоном. Украшение никогда не казалось девушке красивым, но именно оно, вместе с бабушкиным обручальным кольцом и маленькими сережками с натуральным александритом, доставшимися Лиле от мамы, составляло все небольшое состояние семейства.

– Надо спросить у Вартана, сколько это может стоить, – пробормотала Екатерина Матвеевна, вертя кулон в руках. – Может, он сможет его продать? Или сам купит...

– Ба, ну зачем продавать-то?! – воскликнула Лиля испуганно. – Я же сказала, что надену «горошек» – что за беда?

– Нет! – покачала головой бабушка. Она приняла решение, и Лилия по опыту знала, что, сделав это, Екатерина Матвеевна ни за что не отступит. – Ты должна выглядеть не хуже других, а иначе что о тебе новые коллеги подумают?

– Ну, ба, все же работают в одном и том же месте, в самом деле – разве я вращаюсь в кругу миллионеров?

– Нет, не миллионеров, но я уверена, что большинство твоих коллег хорошо одеваются.

Бабушка была права: большинство женского персонала клиники одевались неплохо, да и косметика у них была недешевая, и аксессуары всякие – сумочки, заколки...

– И где они только берут деньги? – недоуменно спросила Лиля то ли у Екатерины Матвеевны, то ли у себя самой, то ли у шкафа, который был наименее вероятным советчиком из всех присутствующих. – Может, у них есть богатые мужья или любовники? Или какой-то дополнительный заработок?

– Или они обирают пациентов?

Тон бабушки звучал скорее саркастично, нежели вопросительно.

– Это не имеет значения: мы, Перовы, всегда жили только на то, что зарабатывали, – тут же продолжила она. – Этот кулон и цепочка не представляют никакой художественной или эстетической ценности, зато они немало весят. Ты все равно не стала бы носить это украшение – только представь себя с такой блямбой на шее!

Лиля взяла кулон в руки. Она помнила, как в детстве, сидя на коленях у матери, играла с блестящей вещицей. Кулон представлял собой дубовый листок из комбинации желтого и белого золота, удивительно тяжелый. Странно, но она ни разу не видела, чтобы мама или бабушка его носили.

– Тебе это дедушка подарил, да? – спросила она.

– Нет, – ответила Екатерина Матвеевна после паузы. – Он всегда принадлежал твоей матери.

Лиля собиралась поинтересоваться, как это маму угораздило приобрести такую безвкусную вещь, но бабушка не хотела продолжать разговор на эту тему и, открыв дверь, вышла в коридор – наверное, все-таки пошла к Вартану. Лиля уже пыталась засунуть одежду обратно в шкаф, как вдруг ее осенила внезапная мысль. Схватив мобильник, она набрала Макса.

* * *

Опасливо взглянув в зеркало в холле, Лиля в очередной раз убедилась в том, что сама на себя не похожа. Макс сделал гораздо больше, чем просто добыл ей наряд из театральной гримерки, и теперь девушка раздумывала над тем, правильно ли поступила, обратившись к приятелю. Шоколадного цвета длинное платье с глубоким декольте облегало ее худенькую фигурку, словно вторая кожа, а кремовые босоножки добавляли добрых шесть-семь сантиметров роста. Макс напряг костюмершу, и она в рекордные сроки перешила платье, сделанное специально для одной из солисток музыкальной комедии известным модельером. Босоножки Лиля купила год назад, потому что они были красивые, но она никогда не умела носить высокий каблук, а потому они благополучно осели где-то в недрах старого платяного шкафа. Макс также отвел Лилю к своему парикмахеру. Вообще-то Илья являлся мужским мастером, но, как уверял приятель, специалист – специалист во всем, и так оно и оказалось. Лиле оставалось лишь недоумевать, каким образом Илье удалось сделать ее обычно торчащие во все стороны непокорными прядями волосы мягкими и послушными. Теперь они аккуратно обрамляли ее личико в форме сердечка, делая Лилю похожей на девушек времен американской Великой депрессии – нежных и хрупких. Поднимаясь по лестнице к лифтам, Лиля вспомнила строчку из романа Александра Дюма о том, что «шелковый чулок и цветная ленточка не в состоянии превратить уродливую женщину в хорошенькую, но хорошенькую вполне могут сделать красавицей!»

Алексей стоял именно там, где они и договорились – у грузового лифта, одетый в темно-синий костюм, белую рубашку и галстук. Его ботинки были так тщательно начищены, что Лиля могла видеть в них свое отражение. Тонкая шея физика с сильно выступающим адамовым яблоком делала его похожим на птицу-секретаря. Впрочем, выглядел он вполне презентабельно и сейчас легко мог сойти за банковского служащего.

– Классное платье! – присвистнул Алексей, оглядывая Лилю с головы до ног. – Без халата ты... отлично смотришься!

– Ты тоже, – вернула она комплимент. – Ну, пойдем, что ли?

Войдя в ярко освещенный зал, Лиля невольно зажмурилась – так красиво выглядело все вокруг. Раньше у нее не возникало причин посетить актовый зал, и теперь она получила возможность оценить современный интерьер, большие окна, впускающие много света, и крошечные лампочки в потолке, создающие впечатление звездного неба. Вдоль стен стояли столы, покрытые белоснежными скатертями и ломящиеся от всевозможных закусок и бутылок с красочными этикетками.

– Интересно, на какие средства гуляем? – прошептала Лиля.

– Большой-большой секрет, – криво усмехнулся Алексей. – У начальства свои каналы, хотя спиртное наверняка из собственных закромов – видела бы ты, сколько главному пациенты и их родичи тащат дорогой выпивки ежедневно – можно винно-водочный магазин открывать!

В толпе празднично одетых коллег Лиля заметила высокую фигуру Кая в компании стройной блондинки в блестящем голубом платье, переливающемся, словно змеиная чешуя. Несмотря на то что она и так была практически с него ростом, девица уверенно стояла на десятисантиметровых каблуках, словно именно в них вылезла из материнского чрева лет двадцать назад. А вот у Лили ноги уже слегка побаливали, и она ругала себя за то, что решила пофорсить.

Первая половина вечера прошла в речах и тостах. Говорило в основном начальство, а народ молча жевал, вполуха слушая, как главный, начмеды и завы отделениями друг друга нахваливают. Затем включили музыку, и кое-кто из самых отчаянных отправился танцевать, в то время как остальные так и не нашли в себе сил отойти от хорошо накрытого стола, продолжая за обе щеки уписывать деликатесы. Кавалер Лили также оказался в их числе, поэтому девушка, предоставленная сама себе, уныло бродила по залу под пение Татьяны Булановой, Алены Апиной и Надежды Бабкиной, время от времени сменяемое хитами западных исполнителей, которые были популярны, когда Лиля, наверное, пошла в первый класс. Может, пора уже и домой? Сама не понимая почему, девушка испытывала разочарование. А чего такого она ожидала от этого вечера – встречи с принцем? Строго говоря, по правилам именно это и должно было произойти, ведь «фея» в лице Макса сделала все, чтобы Лиля хорошо провела время!

Она решила заскочить в туалет, так как два бокала выпитого шампанского настоятельно просились наружу. Находясь в кабинке, она услышала, как хлопнула дверь, а потом раздался недвусмысленный звук. Выйдя, Лиля увидела ту самую блондинку в «змеиной коже», низко склонившуюся над раковиной. Ее тело сотрясалось от рвотных позывов, а тонкие ноги подворачивались на высоченных шпильках, мгновенно превратившись из опоры в веревочные канатики. Очевидно, бедняга здорово перебрала, и теперь ее настигла расплата за невоздержанность.

– С вами все в порядке? – сочувственно поинтересовалась Лиля.

Девушка подняла на нее измученное, искаженное лицо и пробормотала сквозь зубы:

– Мне... надо... домой...

– Я найду вашего кавалера, – пообещала Лиля и быстро выскочила из уборной, отправившись на поиски Кая. Его не пришлось долго искать: Лиля обнаружила хирурга стоящим на вершине лестницы в компании Павла Дмитриева. Они разговаривали, и беседа велась на повышенных тонах.

– Не лезь не в свое дело! – шипел Павел. – Лучше за своей девкой приглядывай, а то она нажралась, как последняя сволочь... И где ты только таких берешь?

Люди, которым случилось как раз в этот момент проходить мимо, с удивлением оглядывались на мужчин, видя, что они ссорятся, но не решаясь вмешаться.

– Я беру их там, куда тебя не приглашают, – сдерживая ярость, ответил на выпад Кан Кай Хо. – И с каких это пор ты стал так внимателен к моим личным делам?

– С тех пор, как ты доказал, что совершенно не разбираешься в женщинах. И, судя по всему, в пациентах – тоже, потому что не сегодня завтра тебя привлекут за халатность...

Неожиданный, но тщательно рассчитанный удар, направленный прямо в скулу Павла, достиг цели с громким чавкающим звуком. Лиля едва не вскрикнула. Дмитриев пошатнулся, но не упал. Вместо этого, вновь обретя равновесие, он кинулся на Кая, но коллеги уже спешили на помощь. С большим трудом им удалось растащить разъяренных мужчин. Павла увели в зал, в то время как Кан Кай Хо вырвался из рук доброжелателей и направился к лифтам.

– Погодите! – крикнула Лиля, едва поспевая за ним на каблуках.

– Что еще?! – огрызнулся хирург, оборачиваясь. Его глаза были темными, как чернила, а рот искривился в презрительной гримасе.

– Там ваша девушка, в туалете, – пояснила Лиля. – Ей, кажется, плохо, и она просится домой...

Гнев Кая мгновенно улетучился.

– Рая? – уточнил он. – Что значит – плохо?

– Ее тошнит, и, боюсь, сама она до дому не доберется.

– Пошли! – скомандовал врач, и Лиля подчинилась. Собственно, почему она послушалась Кая, ведь перепившая девушка была его личной проблемой?

Вдвоем они буквально выволокли несчастную из уборной – слава богу, этого почти никто не видел, в отличие от безобразной сцены на лестнице, во время которой Павел получил в глаз. Она стенала, как привидение, бродящее по темным коридорам какого-нибудь старинного замка. Ее глаза время от времени закатывались, а длинные тонкие ноги заплетались. Лиле оставалось лишь удивляться, насколько тяжелой оказалась девушка, ведь она выглядела такой стройной! Уже на стоянке, практически возле автомобиля Кана Кая Хо, Раиса неожиданно выпрямилась, слово решив начать передвигаться самостоятельно, но тут же согнулась пополам, и оставшееся содержимое ее желудка выплеснулось на прекрасное платье, предоставленное Максом.

– Черт! – рявкнул Кай, встряхивая девушку за плечи.

– Прости... те... – пролепетала она, виновато глядя на ошеломленную Лилю. – Я не... чаянно...

Ежу понятно, что не специально, но от этого не легче: интересно, удастся ли отстирать наряд или придется до пенсии собирать деньги, чтобы расплатиться с театром? Запихнув девушку в машину, Кай вытащил из багажника халат и протянул Лиле.

– Надень пока, а потом... что-нибудь придумаем, в общем.

– Надеть?

Предложение звучало разумно, но девушка не видела, где она могла бы переодеться.

– Полезай туда, – хирург кивнул на салон. – Я отвернусь.

Нырнув в темноту, Лиля принялась стягивать с себя платье. Это оказалось делом нелегким, ведь оно очень плотно облегало фигуру, и салон гоночной машины никак не походил на примерочную кабинку! Наконец, она справилась и дрожащими руками натянула халат. Размер был явно не ее, но, по крайней мере, он был чистым и хорошо пах – в отличие от несчастного платья.

– Ну все? – нетерпеливо поинтересовался Кай, честно стоя спиной к машине.

– Да, – ответила Лиля, намереваясь вылезти, но мужчина ее остановил резонным вопросом:

– И куда ты собралась в таком виде?

– Я...

– Полезай обратно. Сейчас доставим Райку до квартиры, а потом я отвезу тебя домой.

Сопротивляться Лиля не стала, ведь Кай говорил дело: нечего было и думать о том, чтобы ехать в общественном транспорте в медицинском халате, надетом на голое тело!

К тому времени, как машина подкатила к дому Раисы, мирно спящей в салоне, погода заметно испортилась. Уже на стоянке возле Центра Лиля заметила собирающиеся тучи, но она никак не могла предположить, что всего через каких-нибудь пятнадцать минут начнется настоящее светопреставление. Раскаты грома сотрясали небо каждые две минуты, слепящие вспышки молний били прямо в ветровое стекло, а капли дождя были такими крупными и тяжелыми, что Лиле казалось, они способны пробить дыру в крыше автомобиля. Вдвоем с Каем они с трудом извлекли сонную Раису из машины. Дождь на короткое время привел ее в чувство, но она тут же снова вырубилась, и им пришлось буквально волочить ее к подъезду. Сдав Раису с рук на руки соседке по комнате, они, пыхтя и отдуваясь, остановились на лестничной площадке. Лиля посмотрела на мокрого Кая. Его длинные волосы прилипли ко лбу, густые ресницы слиплись, а глаза блестели то ли от дождя, то ли от возбуждения. И именно в этот момент, поймав его взгляд, Лиля осознала, в каком виде находится она сама. Халат прилип к голому телу, и она прямо-таки ощущала как от холода набухли соски под тонкой тканью. Инстинктивно она прикрыла грудь. Кай счел этот жест следствием того, что девушка озябла и, быстро сняв с себя пиджак, набросил ей его на плечи.

– Ничего, – сказал он, – в машине согреешься – я печку включу.

На самом деле Лиле вовсе не было холодно. Совсем наоборот, она ощущала жар по всему телу, когда руки Кая касались ее – никогда в жизни девушка не испытывала ничего подобного от чьих-либо прикосновений. Когда ее обнимали Макс или Кирилл, это могло восприниматься лишь как выражение дружеского расположения. То, что как-то случилось на втором курсе университета на заднем сиденье «жигуленка» Пашки Ротмистрова, едва ли вообще оставило хоть какие-то впечатления, а недолгий романчик с преподавателем кафедры физиологии вообще не считается, ведь их свела вместе не страсть, а скука и вовремя подвернувшаяся командировка его жены.

Ехали они молча. Лиля куталась в пиджак Кая, слегка пахнущий каким-то травяным одеколоном и деревом. Интересно, с чего бы это нейрохирургу пахнуть деревом – у него, что, хобби вечерами на лесопилке подрабатывать? Пару раз она ловила в зеркале взгляд водителя. Сама же девушка избегала пялиться на Кая и отводила глаза, делая вид, что ей страшно интересен пейзаж за стеклом.

– Пиджак завтра отдашь, – бросил он небрежно, притормаживая у Лилиного дома.

Она даже не успела открыть рот, как «Мерседес» с ревом рванулся прочь от крыльца, а она осталась стоять под навесом с выражением недоумения на лице. Мог бы хоть поблагодарить, что ли, ведь она как-никак здорово подсобила Каю с его пьяной подружкой! И где он только таких находит – малолетка ведь, сразу видать, сомлела от пары бокалов шампусика, но корчит из себя звезду тусовок!

Внезапно Лиля почувствовала себя страшно одиноко, в больничном халате с наброшенным на плечи пиджаком с чужого плеча и пластиковым пакетом, где лежало безнадежно испорченное платье, которому надлежало сделать из нее королеву вечера... Да уж, «королева», нечего сказать: подружку хирурга вырвало прямо на нее, потом дождь довершил дело, и теперь Лиля, мокрая и плохо пахнущая содержимым желудка Раисы, возвращалась домой, как побитая собака. Но почему-то глубоко внутри нее прочно угнездилось удивительное теплое чувство, не дающее замерзнуть и окончательно упасть духом. Это чувство питалось тем взглядом, которым Кай смотрел на нее на лестничной площадке. Его взгляд выражал неподдельный интерес, и, хотя внутренний голос подсказывал Лиле, что этот интерес порожден исключительно физиологией и ничем большим, ей все же хотелось верить в другое.

* * *

Наутро Лиля встала, совершенно разбитая. Придя домой в половине второго ночи, она нос к носу столкнулась с бабушкой, которая, естественно, не могла лечь спать, не дождавшись внучки. Екатерина Матвеевна чуть в обморок не упала, увидев Лилю в таком растрепанном виде, и поначалу подумала, что с девушкой случилось нечто ужасное. Пришлось ее успокаивать, потом целый час отмывать в душе запах рвоты, поэтому Лиля добралась до кровати, когда за окном уже забрезжил рассвет, а вставать надо было в семь, как обычно. Посмотрев на себя в зеркало, Лиля удивилась тому, что на ее лице почти не видны следы вчерашних «приключений».

– Молодость! – философски произнесла Екатерина Матвеевна, когда внучка поделилась с ней своими наблюдениями. – Но ты не переживай, девонька, это ненадолго.

«Ободренная» словами бабушки, Лиля, однако, не решилась сказать ни слова поперек: все-таки она провинилась, притащившись далеко за полночь. Так что вполне объяснимо, что пожилая женщина до сих пор находилась слегка не в духе.

На отделении было непривычно тихо. Конечно, нельзя сказать, чтобы здесь обыкновенно царила суматоха, но сегодня казалось как-то особенно безлюдно.

– Ну, где ты ходишь?

Обернувшись, Лиля увидела Рыбу. Девушка выглядела донельзя возбужденной. Щеки ее горели, а глаза буквально выкатывались из орбит.

– А что такое? – удивилась Лиля. – Где вообще все?

– У Никодима, разумеется, – следователь пришел!

– К-какой с-следователь?

– Ты что, не знаешь еще? Вся больница на ушах стоит!

– О чем не знаю-то?!

– Так Пашку убили!

– Какого такого Пашку?

– Тьфу ты, да Дмитриева, какого же еще!

– Павла Дмитриева... убили?!

Лиля подумала, что ослышалась. Разумеется, это не может быть правдой – это всего лишь дурной сон. На самом деле она еще не просыпалась, и сейчас прозвенит будильник, и...

– Давай, пошевеливайся, – подтолкнула ее Рыба. – Следователь велел, чтобы все отделение собралось.

Кабинет Никодима никогда не выглядел большим, а теперь он показался Лиле невероятно маленьким из-за большого количества народа, набившегося внутри. Сидячих мест на всех не хватало, поэтому самые молодые подпирали стены стоя.

– Я ее привела! – возвестила Рыба, буквально вталкивая Лилю в тесное помещение.

– Ну вот и отлично – можно начинать.

Эти слова произнес невысокий, крепко сбитый мужчина лет пятидесяти с коротко стриженным ежиком темных волос, уже начинающих заметно седеть. Видимо, это и есть следователь, решила Лиля.

– Вы все уже знаете, что сегодня ночью погиб ваш коллега, Павел Дмитриев, – продолжал он между тем. – Так что, если у кого-то имеются сведения об обстоятельствах его смерти, прошу сразу об этом сказать, чтобы не терять драгоценного времени: большинство преступлений раскрывается по горячим следам.

Слова следователя были встречены гробовым молчанием.

– Знаете, товарищ майор, – проговорил Никодим, когда стало ясно, что никто ничего не скажет, – я сомневаюсь, что мои коллеги что-то знают: все мы вчера присутствовали на корпоративе в честь дня рождения клиники...

– Дмитриев тоже?

– Конечно, я же сказал – все.

– Когда он покинул вечеринку?

– Да сразу же после драки, – подал голос Кузя и тут же, поймав уничтожающий взгляд Кая, покрылся красными пятнами и опустил глаза.

– Какой драки? – немедленно оживился майор.

Все молчали. На лице майора появилась недовольная гримаса, и тогда Кан Кай Хо выступил из-за спины Никодима.

– Ну, подрались мы с Дмитриевым, это правда, – признался он.

– Из-за чего подрались-то? – поднял бровь майор.

– Да так, не из-за чего...

– Это не разговор, доктор: у всего есть свои причины!

Кай упрямо опустил глаза в пол.

– Что ж, – вздохнул следователь, – мы еще вернемся к этому. А пока хотелось бы выяснить, кто последним видел Павла Дмитриева живым?

* * *

Карпухин терпеть не мог сюрпризов, а гибель врача в онкологическом центре относилась как раз к этому разряду. Честное слово, как будто у него своих проблем мало! Ну да, работает он с Отделом медицинских расследований время от времени, но это же не значит, что каждое дело, мало-мальски имеющее отношение к медперсоналу, поручают только ему – просто засада какая-то! Других следователей, что ли, в таком большом городе не находится? И вообще, Центр расположен не в его, Карпухина, районе, так с какой стати ему всучили дело Дмитриева?! Одно дело – сотрудничество с главой Отдела, Андреем Лицкявичусом, и совсем другое – самостоятельное расследование в медицинском сообществе. Лицкявичус и сам врач, и весь его отдел, за небольшим исключением, состоит из людей этой профессии, которые настороженно относятся к любому вмешательству извне. Медики – народ своеобразный, необщительный с чужаками, поэтому майор предпочел бы, чтобы делом Дмитриева занимался кто-то другой. Правда, на первый взгляд все выглядит донельзя простым: хирурга на почве личных неприязненных отношений неизвестной этиологии, как выражается Андрей, грохнул этот кореец, как его там... Кан, кажется? Вот и еще одна неприятность, между прочим. Не то чтобы Карпухин был националистом, но он всегда считал, что корейцы, как и китайцы, и вьетнамцы, и прочие чужеземцы, должны жить в Корее, Китае, Вьетнаме и прочих чужих землях, а в России им делать нечего – в ней, матушке, и своих бандюков хватает. Конечно, Кан не похож на уличного жигана, да и вообще вряд ли якшается с подобными преступными элементами, однако корейская диаспора Питера вполне может подняться на дыбы, если мужик и в самом деле окажется убийцей, а иметь дело с диаспорами майор терпеть не мог – уж больно дело хлопотное. Вот ведь, поди ж ты, когда русских бьют, никто не возбухает – даже сами же русские, однако стоит задеть иноземца, как тут же налетают журналисты, правозащитники и его соотечественники и прямо-таки горой встают за искомую личность! Чутье подсказывало, что если и убил Кан этого Дмитриева, то уж точно не потому, что мужики пациентку не поделили. И та стажерка, Лиля Перова, похоже, как-то замешана в ссоре, ведь это она вызвала Кана в отсутствие лечащего врача! У майора была возможность понаблюдать за девицей – так, ничего особенного, два глаза, два уха, хотя многим миниатюрная светловолосая ординаторша, возможно, показалась бы привлекательной. Ну она точно не во вкусе Карпухина – во-первых, ей не больше двадцати. Во-вторых, майору нравились высокие, крепкие дамы. Лицкявичус любил подшучивать над вкусом приятеля, говоря, что он любит женщин рабоче-крестьянского типа, чтобы кровь с молоком. А что, простите, плохого в этом типе? По крайней мере, такую не боишься случайно в постели раздавить, когда ворочаешься с боку на бок, а эта... Но зато как она смотрела на Кана – прямо-таки рентгеновским зрением прожигала насквозь! Интересно, между ними что-то есть? Судя по словам коллег, погибший был тот еще фрукт – бабник с комплексом Наполеона, как выразился бы Кобзев, психиатр ОМР. Соперничество может вбить клин между людьми, но заставить убить... Что Кан приобрел бы в случае гибели Дмитриева? Делить им нечего, ведь оба делали одну и ту же работу и находились на хорошем счету. Так зачем, спрашивается, одному избавляться от другого, да еще после драки, которую видели с десяток свидетелей?

Глубоко вздохнув, Карпухин вытащил сигарету и, распахнув дверцу машины, закурил. Вот если бы дело поручили кому-то другому, он, скорее всего, принял бы единственно возможную версию, лежащую на поверхности: Кан убил Дмитриева на почве личных неприязненных отношений. Но, как любил говаривать сам майор, наличие единственной версии хоронит любое расследование: не может быть, чтобы Кан был единственным, у кого не заладились отношения с погибшим. Значит, надо зайти с другого конца, а хирург пока пусть на свободе погуляет – куда он денется, ведь его жизнь здесь, в Питере, в этой клинике?

Подняв глаза в поисках урны, Карпухин заметил на гравиевой дорожке, ведущей мимо автостоянки возле Центра к главному входу, одинокую женскую фигуру. Время-то самое рабочее, и на улице почти никого, поэтому она не могла не привлечь его внимания. Одетая в строгий деловой костюм и туфли-лодочки на практичном низком каблуке, она удалялась к дверям. Вот это – женщина, подумал Карпухин, не то что маленькая белобрысая швычка с глазами странного цвета, похожими на зенки камышового кота. Высокая, стройная, но не худая, с длинными смоляными волосами, собранными в пучок на затылке и открывающими красивую белую шею, вокруг которой скромно обернулась нитка розового жемчуга. Что-то в ее движениях показалось майору знакомым, и, привстав, он тихо окликнул:

– Агния?

Если бы это оказалась не она, то даже не услышала бы заданного вполголоса вопроса, но Карпухин не ошибся.

– Артем Иванович! Какими судьбами?

Взмах густых ресниц, и черные глаза распахнулись ему навстречу, в них – радость и удивление.

– Э-э... Я вот тоже об этом хотел спросить, – пробормотал он. – Надеюсь, не по личному делу?

– Как раз по личному... Да нет, вы меня не так поняли – со мной все в порядке, – быстро добавила Агния. – Я пришла повидать одного знакомого.

Майор внимательно посмотрел на нее.

– Значит, вас не Андрей послал? – уточнил он.

– Нет.

– И вы, слава богу, здоровы?

– Абсолютно. А вы...

– Я, как водится, по работе: расследую убийство.

– Да вы что?! И кого убили?

– Да хирурга одного местного, Дмитриева. Знаете такого?

– Ну, фамилия распространенная!

– Павел Дмитриев, онколог.

Агния на минуту задумалась.

– Не думаю... Нет, точно не знаю. Это не дело ОМР?

– Нет, но вы же в курсе, что если в Питере убивают работника здравоохранения, то все сразу бегут к Карпухину – вашими с Андреем стараниями, между прочим!

– Ну, извините, Артем Иванович, – улыбнулась Агния. – Я вам очень сочувствую, но репутация бежит впереди вас: мы так успешно работаем в одной связке, что об этом известно всему городу!

– Вот уж от такой славы я с удовольствием бы отказался, – кисло ответил майор. – Ладно, Агния, побегу я, а то еще надо родственников этого Дмитриева допросить, а потом к начальству – кто-то «высокий» хочет, чтобы расследование завершилось как можно быстрее, и требует немедленных результатов, а я ведь еще и не начинал!

Попрощавшись, Карпухин вернулся к машине. Ему всегда нравилась Агния, с самой первой встречи. Нет, не в этом смысле, конечно, потому что она замужем, да и Андрей... Интересно, как там у них все развивается? Муж Агнии, Шилов, конечно, мужик мировой, но майору отчего-то всегда казалось, что между главой ОМР и этой женщиной что-то есть. Агния уже побывала замужем, имеет взрослого сына, а за Шилова вышла всего-то пару лет назад. И все же они с Андреем составили бы хорошую пару: когда Карпухин смотрел на них со стороны, таких непохожих и одновременно так здорово сочетающихся, он думал о том, как порой несправедлива жизнь. Андрея она здорово потрепала. Горячие точки, болезненный развод, пропащая дочь – не пора ли, наконец, и ему получить немного личного счастья? Агния – как раз такая женщина, которая ему требуется: сильная, смелая, упрямая и вполне способная противостоять его собственному упрямству. Эх, да что тут рассуждать, ведь свои мысли и желания на расстоянии не передашь... Интересно, что все-таки она тут делает? Кажется, не очень хотела обсуждать эту тему, сразу перевела стрелки на него. Надо будет при случае выяснить – вдруг гибель хирурга и визит Агнии как-то связаны, хоть она и сказала, что впервые слышит о Павле Дмитриеве.

* * *

Разговор с дотошным майором вывел Кана Кая Хо из равновесия. Впереди были еще две серьезные операции, а он уже ощущал неимоверную усталость и опустошенность. И кто бы мог подумать, что стычка с пьяненьким Дмитриевым приведет к такому результату? Павла нашли на подземной стоянке, расположенной в его же доме, в шесть утра, когда кому-то взбрендило в голову отправиться на работу и спуститься за своим автомобилем.

Но, как выяснилось, на визите Карпухина беды Кая еще не закончились. Не успел он переодеться, намереваясь сбегать в буфет перекусить, как дверь ординаторской распахнулась, и головка медсестры безжалостно возвестила:

– Кай, вас к Никодиму Ивановичу. Срочно!

Тихо застонав, Кай поплелся к начальству. Вызов в середине дня не предвещал ничего хорошего, а плохих новостей на сегодня он уже и так наслушался достаточно!

– Вызывали? – сквозь зубы проговорил он.

Никодим находился в кабинете не один, а в компании высокой темноволосой женщины. Едва увидев ее, Кай радостно подался вперед, и она, улыбнувшись, поприветствовала его кивком головы.

– Вижу, узнал меня?

– Агния Кирилловна – какими судьбами?!

– Ну, – сказал заведующий, – оставляю вас поболтать, а у меня дела. Чувствуйте себя как дома, – обратился он к даме.

Оставшись одни, они пару минут разглядывали друг друга. Агния Кирилловна Смольская – кто бы предположил, что они вновь свидятся, спустя столько лет! Еще будучи зеленым юнцом, в больнице он познакомился с очаровательным анестезиологом. Хирурги не горели желанием его обучать, зато Агния почему-то решила взять над ним шефство. Возможно, ей импонировало то рвение, с которым он относился к работе врача? А может, она заметила отсутствие цинизма, который, как правило, проявляется у молодых лекарей задолго до того, как они успеют приступить к непосредственным обязанностям? Каю все было интересно, он, как губка, впитывал информацию, полученную из любых источников, и, кроме того, старался сам читать как можно больше, порой удивляя свою наставницу сведениями, о которых она понятия не имела. Именно Агния первой отметила, что у него прекрасные мозги и умелые руки, что в дальнейшем могло сделать из него классного хирурга. Некоторое время Кай всерьез задумывался над карьерой анестезиолога, но потом решил, что эта работа чересчур однообразна для него. Каю хотелось вызова, серьезных случаев, неразрешимых задач. Все это он получил сполна и уже не был так уверен в своем выборе, как десять лет назад.

– Вы совершенно не изменились! – заключил Кай, наконец. – Даже похорошели, я бы сказал.

– Спасибо, – снова улыбнулась Агния. – Ты всегда умел сказать приятные слова.

– Только правду и ничего, кроме правды! – возразил он. – Так что же привело вас к нам – неужели решили сменить-таки свою больницу на наше «новье»? Нам бы здорово пригодился отличный анестезиолог...

– Нет, Кай, я здесь вовсе не в поисках работы, – прервала она. – Ты, наверное, не знаешь, но я совмещаю врачебную деятельность с работой в Отделе медицинских расследований.

– Расследований? Это как-то связано с полицией?

– Мы сотрудничаем, но нашей основной задачей является, во-первых, определить, так ли уж необходимо в данном конкретном деле вмешательство органов, и, если возможно, решить дело миром. Ты же понимаешь, что медики охотнее говорят с коллегами, чем с чужаками из органов?

– Так вас подослал этот майор, что ли? – нахмурился Кай.

– Ты имеешь в виду Карпухина? Нет, он меня не «подсылал», как ты выражаешься. А почему ты о нем заговорил, ведь он, насколько мне известно, расследует смерть какого-то врача?

– Что-то я перестаю понимать, Агния Кирилловна, вы здесь не в связи с убийством Дмитриева?

– Да нет, я не имею к этому никакого отношения! Погоди, что вообще происходит?

Кай неохотно поведал бывшей менторше о визите майора и о том, почему именно его, Кая, персона больше всего заинтересовала Карпухина.

– Вот это номер! – воскликнула она, когда он закончил. – Но я понятия не имела об этом, честное слово!

– Как же вы тогда здесь оказались?

– Меня вызвал Никодим Иванович.

– Зачем это?

– Да для страховки, вот зачем! Ты же знаешь, что тобой занимается Комиссия по этике?

– Что-то слышал, – пробормотал Кай, и желваки на его худощавом, скуластом лице заходили ходуном.

– Так вот, – продолжила Агния, – Никодим Иванович в полной мере представляет себе, к каким последствиям для практикующего врача приводит тесное «общение» с комиссией, основной задачей которой является распять тебя при малейшем подозрении на нарушение!

– Надо же, – хмыкнул Кай. – А я-то, дурак, считал, что их цель – поиски истины!

– Теоретически – да. Понимаешь, тут все зависит от личности председателя, а с ним я, к сожалению, знакома не понаслышке и уже предвижу, в каком ключе будет работать комиссия.

– И кто же у нас председатель?

– Его фамилия Толмачев, но не думаю, что это тебе о чем-нибудь скажет.

– Верно, – согласился Кай. – И что не так с вашим Толмачевым?

– Он вовсе не мой Толмачев, – возразила Агния. – Более того, если он прознает, что я с тобой общалась, могут возникнуть большие проблемы.

– Правда? Чего так?

– У нас с ним, как бы это выразиться... непримиримые противоречия. Его стиль работы меня не устраивает. При других обстоятельствах его уже давно списали бы со счетов, но, похоже, в Комитете по здравоохранению, а то и в министерстве, у Толмачева есть «волосатая лапа», всякий раз выручающая его из беды. Одно время Толмачев даже являлся руководителем ОМР, но быстро оказался не у дел. Я надеялась, что больше о нем не услышу, так как последнее дело, связанное с вакциной от гриппа, было громким и привело к его полной дискредитации, но он опять выкрутился!

– А, вы имеете в виду тот скандал на фоне эпидемии? Когда оказалось, что государственные медучреждения закупили недействующую вакцину от «испанки»?

То дело и в самом деле получило огромный общественный резонанс. Агния не любила вспоминать о нем, так как и сама едва не пала жертвой неизвестного штамма, специально «запущенного» одной из фармакомпаний с целью поправить собственные финансовые дела. Много людей умерло, да и сама Агния, если бы не ее друзья и коллеги, оказалась бы на том свете. Толмачева сняли с поста главы отдела и вернули Лицкявичуса, и она полагала, что на его карьере будет поставлен крест. Как же она ошибалась![2]

– Ну так что же вы все-таки здесь делаете? – спросил Кай, видя, что его собеседница внезапно впала в задумчивость. – Вас вызвал Никодим – это я понял, но каким образом вы можете меня «подстраховать»?

– Мне нужно точно знать обстоятельства дела, из-за которого за тебя взялась комиссия. Теперь, когда ты еще и в уголовном деле фигурируешь, бороться за тебя станет раз в десять труднее!

– А я вовсе и не просил вас ни о чем таком! – заметил Кай сквозь зубы. – Если вам грозят неприятности, то не стоит и браться!

– Неприятности меня никогда не останавливали, Кай, – спокойно ответила Агния. – Если ты невиновен, а я в этом совершенно уверена, то просто необходимо вырвать тебя из пасти Толмачева!

– Интересно, почему это вы так уверены во мне? Я вот, к примеру, совершенно не уверен...

– То есть?

Брови Агнии взлетели вверх, словно крылья чайки.

– У Вакуленко был безнадежный случай. Об этом знал я, знала она, знал ее муж...

– Он заявляет, что его жена могла бы выжить, если бы ты выполнил свой врачебный долг.

– Повторяю: все знали, что Вакуленко умирает. У нее была терминальная стадия с метастазами, когда хирургическое вмешательство бессмысленно.

– Поясни – ты же знаешь, я в онкологии... ну, как свинья в апельсинах.

– Прогноз лечения рака мозга зависит от следующих факторов: степень опухоли, ее размер и локализация. В случае Вакуленко степень определяла все, хотя локализация также была весьма неудачная: даже если бы стадия была не такой тяжелой, полностью удалить ее не представлялось бы возможным, а это означает непременный рецидив с гораздо более тяжелыми последствиями.

– И все же ты взялся за ее лечение?

– Знаете, Агния Кирилловна, проще всего отправить человека домой умирать! – огрызнулся Кай. – Я решил попытаться хоть что-то сделать.

– Я вовсе не обвиняю тебя в том, что ты занимался безнадежной больной, – заметила Агния.

– И на том спасибо!

– Как же ты намеревался лечить Вакуленко? Ты ведь нейрохирург, и операция для тебя, казалось бы, должна являться самым главным выходом?

– Я еще и онколог, между прочим, и у меня есть пациенты, которым операция не показана. Тем не менее ими я тоже занимаюсь, и некоторым становится лучше. Иногда, по крайней мере, – добавил Кай без особого энтузиазма.

Агния пристально посмотрела на молодого человека. Как же ему, должно быть, трудно: его пациенты чаще всего не выздоравливают, а умирают. Являясь анестезиологом, Агния редко видела последствия операционного вмешательства, предполагая, что пациенту после этого становится лучше. Она редко задумывалась над тем, что хирургия могла и не помочь, что могли возникнуть осложнения, с которыми пациент не справится. Ее дело маленькое – сделать так, чтобы он не чувствовал боли и очнулся после наркоза в более или менее нормальном состоянии. Только работа в отделе заставила Агнию взглянуть на свою деятельность под другим углом, и теперь она как никогда хорошо понимала Кая.

– Я подумывал о применении брахиотерапии, – говорил между тем Кай.

– О чем?

– Это вид радиотерапии, заключающийся в облучении внутренним методом, местной локализации и высокой дозы, что предотвращает соприкосновение лучей со здоровой близлежащей тканью. Этот метод считается инновационным и сравнительно безопасным, но обычно не применяется при раке мозга.

– А когда же?

– В основном брахиотерапию используют при лечении опухолей поджелудочной железы и шейки матки на последних стадиях. В России этот метод широкого развития не получил, но я пытался найти специалистов. Еще я предложил Вакуленко испробовать метод, называемый «индивидуальной вакциной».

– Это что еще за зверь?

– Наша клиника сотрудничает с Институтом ядерных исследований, где имеется большой иммунологический отдел. Если, скажем, у человека кроме опухоли имеется отдаленный метастаз, который удалить нельзя, можно удалить основную опухоль, потому что это продлит человеку жизнь. Такие случаи обычно считаются неоперабельными, а нетоксическая терапия в сочетании со специальным методом иммунотерапии делает перспективными те операции, которые до этого считались бесперспективными.

– Ты хочешь сказать, что существует индивидуальная противоопухолевая вакцина? – уточнила Агния.

– Точно. Опухоль удаляется, и из нее выращивается культура. Потом у пациента берутся дендритные клетки. Они, если так можно выразиться, «воспитывают» лимфоциты. Эти клетки «обучаются» реагировать на опухолевые антигены – на ту самую конкретную опухоль, которую удалили. Получается индивидуальная вакцина от рака, которую остается ввести пациенту, чтобы она защищала его от рецидивов и метастазирования. К этой вакцинации добавляется бластофаг – вирус, разрушающий опухоль. Таким образом, на опухолевые клетки совместно действуют индивидуальная вакцина и бластофаг, подбираемый по результатам гистологии. Этот препарат можно пить, вводить внутримышечно или внутривенно. Бластофаг можно принимать и на стадии подготовки к операции, но особенно ценно это лечение, когда никакое другое не помогает.

– Просто невероятно! И почему же этот метод не применяется повсеместно?

– Есть несколько причин, но главным образом из-за одного серьезного «но»: прием бластофага вызывает мощную реакцию в виде тяжелого лихорадочного состояния. Потом все приходит в норму, и с точки зрения онкологического заболевания это несущественно, но ведь онкологические больные последней стадии ослаблены! Кроме того, необходимо учитывать все другие болезни пациента – например, гипертонию, диабет, и возникает вопрос: удастся ли их скомпенсировать и можно ли больному пойти на такой риск? Тяжелая гипертония при таком напряжении организма может грозить инсультом или инфарктом.

– Вакуленко была гипертоником? – спросила Агния.

– Да. Прежде чем начинать лечение, необходимо было улучшить состояние сосудистой системы. Я выяснил, что существует новый препарат – бальзам Мухина, созданный из личинок вощаной моли, который прочищает сосуды и улучшает кровоток, и я даже договорился о том, чтобы Вакуленко его получила...

– То есть ты не отказался ее лечить?

– Абсолютно нет! – возмущенно воскликнул Кай. – И я не могу понять, почему ко мне вообще возникли претензии!

– Насколько я понимаю, муж Вакуленко утверждает именно это, – пробормотала Агния. – Говорит, что ты отправил ее домой без малейшей надежды и сказал, что госпитализация и дальнейшее лечение смысла не имеют.

– Чушь – я никогда не говорю пациентам ничего подобного!

– Утихомирься, Кай, я тебе верю, но нам нужно убедить в этом Комиссию по этике! У тебя есть какие-то доказательства, что Вакуленке были предложены экспериментальные методы лечения?

Кай ненадолго задумался.

– Нет, – ответил он наконец. – Наша беседа имела частный характер, и я предупредил ее обо всех возможных рисках. Она обещала подумать и принять решение.

– И пропала?

– Да.

– Но, погоди, ты же говорил, что заказал этот... бальзам Мухина, да?

– Никто не знает, для кого, у меня ведь много пациентов.

– Значит, это нам не поможет...

– Все плохо, да?

– Хуже некуда. Но это ничего не значит: я тебе верю и постараюсь помочь.

– Вы и в самом деле думаете, что сможете повлиять на Комиссию по этике? – недоверчиво спросил Кай.

– Я – вряд ли, но есть люди... Короче, Кай, предоставь все мне, ладно?

– Почему вы это делаете, Агния Кирилловна? – Голос Кая звучал озадаченно.

– Ну, во-первых, потому что меня попросил Никодим Иванович. Он тебя очень ценит и не хочет терять хорошего специалиста.

– А во-вторых?

– Во-вторых... Что ж, назовем это обостренным чувством справедливости. Мы давно знакомы, и я всегда считала, что из тебя выйдет по-настоящему классный врач. В тебе есть то, что напрочь отсутствует у девяноста девяти процентов нынешних молодых медиков – чувство сострадания. Мне это, если хочешь, импонирует. Именно поэтому я не верю в то, что ты способен бросить больного на произвол судьбы. Такое объяснение тебя устраивает?

* * *

Лиля была потрясена приглашением Кана Кая Хо. Ей казалось, что, невзирая на пережитое вместе «приключение» и испорченное платье, которое пришлось с извинениями вернуть в театр, он по-прежнему игнорировал ее, едва отвечая на приветствия. Тем не менее сегодня утром, когда они случайно столкнулись в коридоре, Кай был более дружелюбен, чем обычно. Сказал, что сожалеет об испорченном наряде и хотел бы все компенсировать. От денег Лиля отказалась, но не принять приглашение не смогла. От предвкушения встречи с Каном Каем Хо у девушки тряслись руки. Заполняя дневник ординатора за прошедшую неделю, она едва понимала, что пишет, подозревая, что Никодим, читая его, придет в полное недоумение. Однако сейчас Лиля просто не могла думать ни о чем, кроме предстоящего свидания. Да, она уже называла это свиданием, хотя Кай определенно дал ей понять, что встреча будет дружеской – просто двое коллег пропустят по стаканчику в каком-нибудь баре. В последнее время Кай ходил угрюмый, и Лиля догадывалась, что дело в гибели Дмитриева, вернее, в визите следователя, который ухватился за некрасивую драку на вечеринке. Насколько сильно это происшествие может повредить Каю? Лиля знала Дмитриева совсем недолго, но мужчина ей не нравился. Он считал себя пупом земли, врачом, которому нет равных. Одновременно с этим Павел, как ни странно, страдал от чувства собственной неполноценности, желая всем доказать, что во всем превосходит Кана Кая Хо, своего давнего соперника. Если он был такого высокого мнения о собственной неотразимой персоне, то почему столь болезненно переносил любые сравнения с коллегой? К женщинам Павел относился как к мусору: Рыба проговорилась, что не было на отделении медсестры, с которой бы он не переспал, и Лиле оставалось лишь предполагать относительно других отделений. Там, где царят отчаяние и безнадега, ей казалось кощунственным заниматься тем, чем занимался Дмитриев с девчонками, прячась по углам. Серьезных отношений он не признавал, поэтому расставания всегда проходили болезненно для девушек. Конечно, Лиля не оправдывала и их, но ведь ясно же, что любая сестричка спит и видит как бы заполучить доктора! Они на что-то рассчитывают, надеются, а Павел заранее знает, что каждая из них – всего лишь незначительное звено в бесконечной цепочке ножек, грудок и попок, которым он уже и счет потерял! В общем, личность убитого особого сочувствия у Лили не вызывала. Тем не менее само событие выглядело ужасно.

Перед «свиданием» Лиля хотела заехать домой и переодеться, однако такой возможности Кай ей не предоставил, сказав, что будет ждать ее в раздевалке сразу по окончании рабочего дня. Единственное, что Лиля могла сделать, так это забежать в уборную, пригладить растрепанные волосы и подкрасить глаза и губы (чего она обычно не делала). Решив, что выглядит как студентка Смольного института благородных девиц, то есть совершенно невинной и неопытной девчонкой, неумело воспользовавшейся маминой косметикой, Лиля расстроилась – ну почему она такая маленькая? В транспорте ее до сих пор окликают: «Девочка, передай на билет!» – и даже когда она поворачивается лицом к говорящему, изображая возмущение, никто своей ошибки не сознает!

Кай находился уже внизу и нетерпеливо расхаживал по помещению. Завидев Лилю, он стремительно подошел.

– Ну, пошли?

И снова она едва поспевала за ним. Как-то не слишком это походило на свидание: Кай даже не смотрел на нее, двигаясь вперед, словно быстроходное судно, а Лиля, как маленький буксир, болталась где-то позади.

– Вот здесь, по-моему, будет неплохо, – пробормотал Кай и, толкнув дверь, вошел в душное помещение бара. Последние иллюзии Лили рассеялись, как утренняя дымка: никакое это не свидание, а именно то, о чем он говорил – дружеская чашечка или рюмочка чего-нибудь.

– Ты пьешь алкоголь? – поинтересовался Кай, с сомнением разглядывая ее хрупкую фигурку.

Лиля оскорбилась – и он туда же! Конечно, ей нечасто приходилось выпивать, но она знала вкус вина.

– Коньяк, – сказал он бармену у стойки. – Армянский и без лимона, а девушке...

– Мне то же самое! – выпалила Лиля, сама не ожидая.

– А тебе восемнадцать-то есть? – криво усмехнулся парень, рассматривая ее.

– Ей больше – она моя коллега, – вступился Кай. – Но ты уверена, что хочешь именно это? – обратился он к Лиле.

– Абсолютно! – храбро ответила она. В конце концов, какая разница, вино или коньяк – и то, и другое является спиртным напитком, а она не воспитанница церковной школы, а почти настоящий врач. Самое время продемонстрировать свою самостоятельность и независимость!

Два низких бокала аккуратно устроились на салфетках, в свою очередь положенных на небольшой круглый поднос, и они пошли к столику у окна. Наступал конец рабочего дня для большинства офисных работников, и они уже начали тонкой струйкой стекаться в заведения общепита. Правда, бары не относятся к местам первого посещения – еще слишком рано для того, чтобы как следует напиться, зато в самый раз, чтобы поесть и поболтать после тяжелого трудового дня. Поэтому в местечке, выбранном Каем наугад, все еще было малолюдно, а звуки музыки оставались приглушенными, так что вполне позволяли слышать друг друга.

– Как там твое платье поживает? – поинтересовался Кай. Лиле показалось, что он хотел спросить совершенно о другом, но не знал, как это сделать, поэтому начал с безопасной темы.

– Не знаю, – пожала она плечами. – Скандала не случилось, но я все равно чувствую себя виноватой. С другой стороны, это же всего лишь рвота, а не деготь, поэтому должно отстираться.

– Зря ты от денег отказываешься. Я ведь не столько тебе предлагаю, сколько тому, кто будет заниматься грязной работой.

– Все в порядке, правда, – тряхнула кудряшками Лиля, не желая продолжать тему. – Ну а как там Рая?

– Кто? – наморщил лоб Кай.

– Рая, Раиса, твоя подружка, которую на меня стошнило?

Она и сама не поняла, как у нее вырвалось это «твоя», словно они с ним давние знакомые, но мужчина, казалось, либо не заметил внезапной перемены в обращении, либо просто не придал этому значения.

– А-а... Понятия не имею – мы с того вечера не виделись.

– Так она не твоя девушка, что ли? – осторожно задала вопрос Лиля.

– Девушка? Райка?

Кай выглядел удивленным, и Лиля никак не могла понять, почему эта мысль кажется ему дикой. Она, конечно, не испытывала к Раисе никаких теплых чувств, но та была красива тем типом красоты, который сейчас в моде. Одна проблема – пить совершенно не умела, но это, скорее, характеризует ее с хорошей стороны.

– Нет, она не моя девушка, – подтвердил между тем Кай. – Ей же лет двадцать от силы! Так, познакомились...

Он опустил глаза и отпил из своего бокала. Лиля заметила, что стенки его запотели, хотя в коньяке не было льда – она слышала, что в отличие от виски лед в этот напиток добавлять нельзя, а то пропадет аромат. Она тоже отхлебнула из своего бокала и на мгновение задохнулась: ей почудилось, что она глотнула раскаленной нефти. Возможно, такое сравнение не совсем правомочно, так как Лиля никогда не пробовала на вкус ни нефти, ни даже бензина, однако именно это сравнение пришло ей на ум, пока девушка пыталась сморгнуть внезапно выступившие слезы. К счастью, Кай на Лилю не смотрел. Зачем он вообще пригласил ее? По всему видно, что не из романтических соображений – какое счастье, что у нее не было возможности приодеться, а то она смотрелась бы жалко в душном темном баре, сияющая, как начищенный гривенник! Между прочим, предыдущее платье, то самое, что сейчас проходило процедуру реанимации в театре, также не произвело на Кая ни малейшего впечатления. Так что, скорее всего, у Лили нет абсолютно никаких шансов. С этой мыслью она зажмурилась и одним большим глотком влила в себя остатки коньяка. На этот раз все оказалось не так уж и плохо, и она сделала знак бармену повторить.

– Может, не надо? – с опаской произнес Кай, изучая раскрасневшееся белокожее лицо девушки с россыпью веснушек на аккуратном носике.

– Почему же? – удивленно спросила она. – Я только-только распробовала!

Бармен услужливо подкатился к столику и поставил на него бокал.

– Я... Знаешь, я хотел с тобой поговорить... Это касается следователя. Ты ему что-то рассказала?

– Я? Да он меня ни о чем и не спрашивал, мы же все вместе были у Никодима Ивановича, помнишь?

– Значит, отдельно он с тобой не встречался?

– Да зачем ему? – недоумевала Лиля. – У тебя неприятности?

– Пока нет, но могут появиться.

– Я могу помочь?

Кай взглянул на нее, потом снова отвел глаза.

– Мы ведь с тобой вместе отвозили Раису, да?

– Конечно.

– И ты... В общем, ты могла бы подтвердить, что я был с тобой?

– Без вопросов, ведь так оно и есть!

– Да, но... Видишь ли, я боюсь, что этот майор все равно может ко мне прицепиться, потому что... Ну, мы ведь не всю ночь провели вместе, понимаешь? Я вернулся домой и больше не выходил, а Павла убили позже...

– Ты просишь, чтобы я сказала следователю, что мы... провели вместе всю ночь?

– Необязательно говорить ничего такого – просто выпивали, болтали... Чем там еще могут заниматься два взрослых человека, если они не спят вместе?

– С трудом представляю, – пробормотала Лиля.

С одной стороны, ей стало немного обидно из-за того, что Кай пригласил ее вместе посидеть вовсе не потому, что она ему нравится, и даже не потому, что хотел загладить неловкую ситуацию, в которой Лиля из-за него оказалась. С другой – его просьба об одолжении могла сделать их немного ближе. Возможно... Нет, это, конечно, чистой воды домыслы и пустые мечты, но вдруг благодарность Кая впоследствии перерастет в нечто большее? Лиля не хотела врать самой себе: она втрескалась в Кана Кая Хо по самые уши и теперь совершенно растерялась. Самое смешное, что хирург отнюдь не относился к тому типу представителей противоположного пола, которых Лиля видела рядом с собой. В своих снах девушка грезила о высоком (что есть, то есть), темноволосом (тоже в точку) мужчине европейской внешности (вот тут осечка, но, как говорится, любовь зла!) – ком-то вроде моделей с рекламных щитов «Мальборо», с трехдневной щетиной на впалых щеках и меланхоличным взглядом, устремленным вдаль. И надо же так вляпаться! Правда, на краткий миг, когда она стояла на лестничной площадке в компании Кая, Лиле показалось, что между ними проскочила искра: он таким заинтересованным взглядом буравил ее тело, к которому прилип белый медицинский халат... Она ни за что не стала бы навязываться мужчине, но случай предоставлялся сам собой, и Кай считал бы себя обязанным...

– Извини, – сказал Кай, неправильно истолковав ее внезапную задумчивость. – Зря я этот разговор завел...

– Нет-нет, тебе не за что извиняться, я просто... Надо же договориться об «алиби», да? В смысле, если вдруг следователь вызовет, мы должны говорить одно и то же?

– Так ты согласна, что ли?

– Разумеется. Я верю, что ты не имеешь отношения к смерти Павла, в противном случае ни за что не согласилась бы! Это ведь правда, да?

– Конечно, я его не убивал! Ну да, мы не ладили, но ничего такого, из-за чего можно убить, между нами не происходило! А полиция...

– Я понимаю, – участливо закивала Лиля. – Если уж они кого берут в оборот, то ни за что не отпустят!

– Вот и я о том же, – мрачно сказал Кай. – А мне сейчас хватает проблем с комиссией...

Он не успел договорить, так как затрезвонил его сотовый.

– Слушаю! – рявкнул Кай в трубку. Он явно был не в настроении вести светские беседы, однако на том конце линии, похоже, и в самом деле случилось что-то серьезное, так как раздраженное выражение на лице мужчины постепенно сменилось тревогой.

– Вы уверены? – спросил он, нахмурившись. – Может, она куда-то пошла – в магазин, к примеру?

Короткое молчание, в течение которого Кай выслушивал ответ. Лиля не разбирала слов, но стрекотание голоса в трубка звучало эмоционально. Ей вдруг стало жарко, словно прямо в лицо пахнуло горячей волной. Девушка почувствовала, что ее щеки, обычно и так румяные, прямо-таки пылают, а по спине течет предательская струйка пота. Взглянув на свой бокал, она увидела, что жидкости осталось совсем немного, – сама того не замечая, Лиля выхлебала вторую порцию коньяка, и теперь алкоголь ударил ей в голову. Она не перестала здраво мыслить (по крайней мере, надеялась, что это так), но в мозгу стоял легкий туман, а предметы стали расплывчатыми, будто окутанными дымкой. Может, зря она не вняла предупреждению Кана Кая Хо в отношении добавки?

Тем временем он дал отбой и сказал, резко поднимаясь:

– Мне нужно бежать!

– Ч-что-то с-случилось? – спросила Лиля, не понимая, почему слова даются с таким трудом.

– Пациентка, – бросил он, не вдаваясь в подробности. – До дома сама доберешься?

Лиля кивнула головой, но Кай замер в нерешительности, разглядывая ее пылающее лицо.

– Нет, не доберешься, – констатировал он кисло. – Ладно, тогда давай в машину. Сначала заедем по делу, а потом я заброшу тебя, лады?

Лиля не ощущала себя пьяной, но дорога до выхода заняла у нее, кажется, целую вечность. Она старалась двигаться аккуратно, не задевая столиков и стульев, и у нее это вроде бы даже получилось, но насмешливо-понимающие взгляды посетителей, количество которых заметно увеличилось с момента их с Каем прихода сюда, давали понять, что впечатление это обманчивое.

В машине Лиля расслабилась, откинувшись на спинку удобного сиденья. Хотя само авто она комфортабельным бы не назвала – слишком низкая посадка, как у всех машин гоночного типа, создавала впечатление, что твой зад елозит по асфальту, словно между ним и дорогой нет никакой преграды! Черт, и как же ее так угораздило? Сама-то осуждала Раису за то, что та не умеет пить, и вот, гляди ж ты, наклюкалась – что бы сказала бабушка?

Украдкой Лиля взглянула в зеркальце и поймала отражение лица Кана Кая Хо – сосредоточенно-угрюмое. Интересно, что произошло? Или это такой интересный способ прервать затянувшееся «свидание» сразу после того, как он заручился ее поддержкой в отношении алиби?

– Сиди в машине! – приказал Кай, резко затормозив у высотного дома, одиноко торчащего среди прочих, словно поставленная «на попа» кубинская сигара. – Я могу задержаться, потому что моей пациентке, возможно, потребуется «скорая».

– Я с тобой!

Лиля и сама не ожидала, что ее голос прозвучит требовательно.

– Я ведь все же... тоже врач, как-никак, – добавила она в свое оправдание, пытаясь смягчить неприятное впечатление от неожиданной навязчивости, которое, должно быть, создалось у ее спутника.

– Ладно, валяй, – вздохнул он, нехотя открывая дверцу со стороны девушки. Лиля не сразу смогла выбраться из машины, и только сейчас по-настоящему начала сознавать, насколько лишним оказался второй бокал коньяка. Да и первый, скорее всего, тоже! Кай не сделал ни малейшей попытки помочь девушке, наблюдая за ней, сощурив глаза. Решив не обращать на это внимания, Лиля полностью сосредоточилась на том, чтобы не рухнуть прямо на асфальт, зацепившись за бордюр. Наконец ей удалось твердо встать на ноги. Свежий ветерок, дувший с залива (очевидно, они находились где-то неподалеку, потому что в воздухе ясно чувствовался соленый привкус), освежил разгоряченное лицо, и она почувствовала себя увереннее. В этот момент к машине подскочила растрепанная женщина лет пятидесяти. Лицо ее было бледным и встревоженным.

– Это вы – Полина? – нетерпеливо спросил Кай при виде нее.

– Д-да! – закивала она. – А вы – доктор Кан? Дверь заперта изнутри, а дозвониться никак...

– Разве у вас нет ключа от квартиры сестры?

– Нет... Ой, я просто не знаю, что и подумать! Но я уже вызвала слесаря...

Лиля, совершенно огорошенная, стояла чуть в сторонке и во все глаза глядела на Кая и незнакомку. Какое отношение он имеет к сестре, запершейся в квартире, и уж тем более – к слесарю?

– Тогда давайте поднимемся, – предложил Кай. – А там посмотрим.

– А это кто? – вдруг поинтересовалась женщина, впервые заметив Лилю.

– Это? Моя... коллега. По работе, – добавил он, словно его могли понять неправильно и истолковать слово «коллега» как-то иначе.

Лиля, уже жалея о том, что отказалась остаться в машине, поплелась следом за Полиной и Каем, которые, казалось, бежали к дому наперегонки. Дом был новым и красивым не только снаружи, но и внутри. В холле, светлом и сияющем красивой плиткой на полу и стенах и похожем на фойе отеля, сидела приветливая консьержка. Поднявшись на лифте на девятый этаж, Лиля принялась восхищенно озираться по сторонам. У двери с номером «35» копошился мужчина в спецовке. На площадке располагалось всего по две квартиры с каждой стороны, и оставалось только предполагать, насколько они велики.

– Вот! – сказал он при виде них. – Открыто!

– Господи, я сразу поняла, что что-то не так! – запричитала Полина. Глядя на нее, Лиля никак не могла сопоставить роскошную обстановку элитного дома с довольно-таки скромным нарядом женщины. – По телефону голос Оли звучал странно...

Лиля вошла в квартиру последней. Полина сразу кинулась осматривать комнаты. Голос ее, донесшийся из конца длинного коридора, звучал приглушенно, словно она кричала с другой стороны реки:

– Оля! Оленька-а-а!

Чувствуя, как алкоголь постепенно выветривается из ее головы, Лиля поспешила на голос. Войдя, она увидела, что Кай и Полина Игнатьевна склонились над диваном. Лиля не сразу заметила, что на нем кто-то лежит.

Женщина была худой – такой худой, что сквозь белую кожу проглядывали синие узлы вен. Дорогой халат из китайского шелка смотрелся на ней чужеродно – бесплотное тело просто выскальзывало из него. Она лежала на спине, подняв глаза к потолку. Вокруг головы – цветастый платок, доходящий почти до бровей, заостренные черты лица, узкий рот. Что потрясло Лилю до глубины души, так это свеженакрашенные ярко-алые губы. Они вступали в такой разительный контраст с мертвенной белизной кожи и запавшими глазами, что женщина походила на мумию, извлеченную из гробницы и «приведенную в порядок» с помощью современных косметических средств для выставки в музее египетского искусства.

– Вызвать «Скорую»? – спросила Лиля, пытаясь перекричать воющую Полину Игнатьевну.

– Вызывай, – кивнул Кай, поднимая на нее глаза. – Скажи, что здесь труп.

Вопли Полины Игнатьевны усилились, и он слегка поморщился – видимо, его барабанные перепонки начинали жаловаться.

– Она... умерла?

– Судя по всему, пару часов как. Давай-давай, звони!

Сделав звонок, Лиля вернулась в комнату и застала Полину Игнатьевну все там же, на полу возле сестры, а Кай стоял у стола, перебирая многочисленные флакончики с лекарствами, выстроившимися в стройные батареи, как солдаты на плацу, – трудно представить, что один человек мог все это принимать!

– От чего она умерла? – спросила Лиля осторожно, боясь вызвать новый приступ рыданий у сестры хозяйки квартиры.

– Кодеин, фентанил, бупренорфин – выбирай, – прочитал он наугад несколько этикеток.

– Боже мой, где она все это достала?!

– Ну уж точно не у меня!

– Думаешь, она покончила с собой? – опасливо спросила Лиля.

– По-моему, это очевидно.

Подойдя к столу, Лиля тоже начала рассматривать флакончики, тюбики и блистеры – создавалось впечатление, что она находится не в квартире жилого дома, а в аптеке или, скорее, на складе седативных, полунаркотических и наркотических средств. Под одной из упаковок с ампулами, предназначенными для внутримышечных уколов, она заметила красочную брошюру.

– «Целебная сила воды», – прочла девушка, вывернув шею, так как листовка лежала боком.

– Что? – удивленно переспросил Кай.

– Ну, у нее тут какая-то...

– А-а, – пробормотал он и отвернулся, потеряв интерес.

Тем не менее Лиля двумя пальцами потянула за краешек листовки и взяла ее в руки. Краски были яркими, а буквы большими и жирными, так что привлекали внимание, независимо от содержания. Решила почитать на досуге.

«Скорая», вопреки обыкновению, приехала быстро. Кай сразу сообщил, что умершая – онкологическая больная. Врач, привыкший к подобным ситуациям, лишь сделал пару записей с его слов.

Оказавшись на улице, Лиля с удовольствием подставила лицо легкому ветерку. Дух в квартире покойницы стоял спертый, наполненный запахами лекарств и дезинфицирующих средств. Зачем она потащилась с Каем? Возможно, потому, что ее отчего-то интересует все, связанное с этим человеком? Лиля все гадала, когда же появился этот интерес, и постепенно приходила к выводу, что испытала неведомое доселе чувство притяжения не в тот момент, когда оказалась с ним на лестнице, а еще до того – пожалуй, в самую первую встречу, когда она случайно налетела на врача в коридоре и рассыпала его бумаги.

Подойдя к машине, Кай открыл дверцу и, пошарив в бардачке, извлек помятую пачку сигарет и вытряхнул одну в ладонь. Чиркнув зажигалкой в виде гранаты, он глубоко втянул дым через ноздри. Крылья его тонкого прямого носа затрепетали, почуяв знакомый запах. Интересно, а раньше Лиля не видела Кая курящим!

Она села на свое сиденье, но он не торопился залезать внутрь – все стоял и дымил, облокотившись о дверцу. Ну почему она не умеет читать мысли? Так здорово было бы влезть в голову Кая и покопаться там в поисках ответов!

– Как думаешь, почему она это сделала? – спросила Лиля, пытаясь прервать затянувшееся молчание. – Что, все было действительно настолько плохо?

– Даже хуже, – не сразу ответил он. – Но она прожила намного дольше, чем могла бы.

– Ты говорил, у нее ремиссия?

– Да... Почти три года назад я провел первую операцию. Через пять месяцев – вторую. Дальше кромсать Ольгу было бесполезно, но существовали и другие методы – она хотела жить. Периоды ремиссии были короткими, потом наступало ухудшение, потом – снова ремиссия. Наверное, это мне наказание...

– О чем ты говоришь? – удивилась Лиля. – За что?

– За гордыню и раздутое самомнение. Стоит только возомнить себя богом и решить, что тебе подвластно все, включая смерть, как этот самый бог дает тебе по шапке и мигом ставит на место!

– Ты не такой! – горячее, чем собиралась, возразила Лиля.

– Нет, именно такой! – покачал головой Кай. – Мне следовало отпустить Ольгу еще год назад. Я же видел, что терапия практически не дает результатов, но продолжал ее мучить, предлагая все новые и новые методы лечения...

– Ты делал то, что должен делать каждый хороший доктор!

– Нет, если он видит, что ей не становится лучше! Но мне казалось, что чем дольше я держу ее здесь, привязываю к миру живых, тем выше моя квалификация как врача, понимаешь? Я думал не о пациентке и ее проблемах, а о себе, о своем престиже, о том, как здорово продлить жизнь человеку, от которого отказались все остальные... Возможно, я и преуспел как онколог, но как человек я безнадежно и окончательно проиграл!

Лиля хотела что-то сказать, но закрыла рот на полуслове. Сейчас Кана Кая Хо переубедить невозможно: он искренне считал себя виноватым в случившемся. С другой стороны, много ли найдется врачей, которые поступили бы так же, как он? Едва получив звонок от сестры пациентки, он тут же кинулся на выручку, хотя большинство его коллег лишь пожали бы плечами, пробормотав пару слов сожаления. И кто стал бы их винить, ведь медицина – это работа, такая же, как любая другая, и нельзя требовать от человека, чтобы он клал всю свою жизнь на алтарь чужих болезней!

* * *

Силуэт Андрея четко вырисовывался на фоне темнеющего неба. По сути, настоящая темнота еще не наступила: июль только начался, но белым ночам, которыми славится город, пришел конец. Поэтому фонари на улицах уже зажигали – особенно на центральных, таких как Лиговский проспект, на котором стоял, врезавшись в самую гущу глубоких старинных дворов, дом Андрея. Лежа на боку, прикрытая лишь тонкой простыней по причине небывалой жары, Агния наблюдала за любовником. Ей до сих пор было странно употреблять это слово в отношении Андрея, ведь в самом начале знакомства, почти три года назад, они возненавидели друг друга с первого взгляда! Он тогда вел дело ее погибшей школьной подруги, а Агния не могла не вмешаться, поняв, что дело попахивает уголовщиной[3]. После того случая она стала работать в Отделе медицинских расследований. Принято считать, что друзей человек приобретает в детстве или, в крайнем случае, в юности, но Агнии повезло: в отделе она встретила людей, которых с полным правом может называть не просто коллегами, а самыми настоящими друзьями. Но она и подумать не могла, что Андрей Лицкявичус, этот холодный, неприступный и гордый, а также желчный и циничный человек станет ее любовником! С самого первого дня они только и делали, что ругались. Поначалу Андрей счел Агнию неглубокой и истеричной дамой. Потом, после нескольких дел, он изменил свое мнение, но все же порывистость и целеустремленность Агнии относил на счет упрямства и неумения подчиняться приказам. Андрей же казался ей неуживчивым и грубым – и как после всего этого она вообще смогла оказаться в его постели?!

Стоя к ней спиной, скрестив руки на груди, Андрей смотрел на улицу. Несмотря на толстые рамы стеклопакетов и двор, отгораживающий окна от проезжей части, шум проносящихся мимо машин все же проникал в комнату.

– Почему тебя так интересует этот парень? – спросил Андрей, не оборачиваясь.

Разговор шел о Кане Кае Хо, и Агния только что поведала ему о неприятностях, в которые неожиданно вляпался ее бывший подопечный.

– Почему? – переспросила Агния. – Ну я же его знаю – не мог он сделать того, в чем его обвиняют!

– Ты говоришь очень уверенно!

– Потому что я в нем и в самом деле уверена, – кивнула Агния, хотя Андрей не мог видеть ее жеста. – Кай – хороший парень. Не в том смысле, который принято вкладывать в этом слово, конечно, но...

– Что значит – не в том смысле?

– Он не душка, если ты понимаешь, о чем я.

– Душка?

Наконец Андрей развернулся к ней лицом.

– Никита твой – душка, к примеру, – пояснила она. – А Кай – нет.

Никита был пасынком Андрея от его бывшей жены, но, несмотря на это, он относился к нему как к родному. Парень работал вместе с ними в ОМР.

– Кай – нелегкий человек, он вроде тебя.

– Вроде меня?

– Ну да, с вами обоими трудно иметь дело, – вздохнула она, откидываясь на подушки и глядя в потолок.

– И тем не менее ты намерена втравить меня в разборки этого неприятного типа с Комиссией по этике?

– Ну почему же сразу – втравить? И почему только тебя?

– То есть ты хочешь, чтобы я втравил весь отдел? Не слишком ли мелкое это дело для наших масштабов?

– Не ты ли говорил, что мелких дел не бывает? – парировала Агния.

– Но что же тут расследовать? – пожал плечами Андрей, и она увидела, что он готов сдаться. Ей было странно осознавать, что она каким-то непостижимым образом приобрела власть над этим сильным, жестким человеком. С другими он мог быть холоден и суров, но с ней – вне работы, конечно – спорить совершенно не умел. В отличие от Шилова, который обожал пикироваться – особенно сейчас, когда принял должность главного врача коммерческой клиники. Это произошло всего несколько месяцев назад, и, как Агния и опасалась, муж стал проводить дома еще меньше времени, чем в бытность свою заведующим отделением ортопедии и травматологии. К счастью, теперь она уже не так переживала по этому поводу. Тем не менее иногда Агния спрашивала себя, действительно ли роман с «блондинкой» закончен или Шилов по-прежнему продолжает тайно с ней встречаться? Она узнала об измене мужа недавно, примерно в то же время, когда он сообщил ей о своем желании перейти на другую работу. Агния так и не решилась вывести Олега на чистую воду – у нее за плечами уже был один неудавшийся брак, и сразу рушить с таким трудом налаженную жизнь она побоялась. Кроме того, они с Шиловым успели стать хорошими друзьями. Может, в этом все дело? Может, нельзя дружить с мужем, потому что, когда из брака уходят романтика и страсть, супруги начинают относиться друг к другу как брат и сестра? Раньше Агнии казалось, что родственные отношения между мужем и женой – это хорошо, но чем больше она над этим размышляла, тем больше приходила к выводу, что данная модель, возможно, работает не для всех.

– Что-то ты притихла, – пробормотал Андрей. – Не к добру это.

– Да так, задумалась просто, – опомнилась Агния, возвращаясь к действительности. – О чем ты спросил, прости?

– Я спросил, что можно расследовать в ситуации твоего парня? Дело-то как раз в компетенции комиссии.

– Но ты же знаешь Толмачева – он уничтожит Кая! – воскликнула Агния.

– Боюсь, если мое или твое имя мелькнет рядом с его, Толмачев действительно сделает это своей целью – ты же знаешь, как он любит нас с тобой!

Да уж, ведь именно они с Андреем поспособствовали тому, чтобы Толмачева сняли с должности за то, что он не смог справиться с пандемией гриппа[4].

– Значит, нельзя, чтобы он об этом узнал! – убежденно сказала Агния.

– И как ты себе это представляешь? – усмехнулся Андрей. – Хочешь, чтобы я выяснил, насколько все плохо, используя только собственную силу духа и сомнительные экстрасенсорные способности?

– Ты бываешь весьма изобретателен, когда захочешь.

– А ты можешь быть настоящим инквизитором, когда тебе что-то нужно.

Вместо ответа Агния тихонько поднялась с кровати и, подойдя к Андрею сзади, обвила его руками за талию и положила подбородок ему на плечо.

– Взятки не принимаются, – буркнул он.

– Да неужели?

Ее руки мягко заскользили по его телу.

– Ты... развратная, порочная женщина! – пробормотал Андрея, тяжело дыша, но не пытаясь отстраниться. – Тебе бы в разведке работать – щелкала бы несчастных шпионов, как орехи...

– М-м-м, я подумаю об этом, – промурлыкала она. – Если ты меня уволишь...

* * *

Вытянувшись во весь свой небольшой рост, Лиля лежала на раскладном диване, блаженно щурясь. Сегодня суббота, выходной день, и она может никуда не торопиться и ни о чем не думать. Хотя, пожалуй, не думать ни о чем – слишком большая роскошь: в последнее время ее голова занята Каем. Что бы сказала бабушка? Словно в ответ на ее ленивые мысли, прямо над ухом раздался голос Екатерины Матвеевны:

– Соня, ты вставать собираешься?

– Не собираюсь, – пробормотала Лиля, переворачиваясь лицом к стенке, чтобы укрыться от солнечных лучей, льющихся в распахнутое окно, и бабушкиного всевидящего ока.

Однако вставать все же пришлось – пронзительный телефонный звонок помешал Лиле вновь погрузиться в приятное состояние полудремы.

– Эй, – услышала она веселый голос Макса в трубке, – ты помнишь о сегодняшнем мероприятии?

– О каком таком мероприятии? – удивленно переспросила Лиля и тут же прикусила язык, в ужасе вспомнив, о чем говорит приятель. Конечно же, как она могла забыть! Еще две недели назад Макс прислал ей два билета на премьеру «Летучей мыши»: спектакль давно не ставился в театре, но теперь публика должна была увидеть его обновленный вариант. А ведь Лиля так и не нашла никого, с кем могла бы пойти, и теперь второй билет вообще пропадет!

– Ты где там, подруга? – нетерпеливо спросил Макс, удивленный повисшим в трубке молчанием.

– Э-э-э... Я тут, только...

– Нет-нет, возражения не принимаются! Я жду тебя и этого, как там его... черт, язык сломаешь – короче, того парня, с которым ты...

– Скорее всего, я приду одна, – поспешила перебить Лиля.

– Жаль. Ну одна так одна – я всегда рад тебя видеть!

Повесив трубку, Лиля принялась судорожно размышлять. Конечно, Макс и Кирилл поймут, если она явится в одиночестве... И тут ей в голову пришла отличная мысль. Достав мобильник, она быстренько стала искать в списке нужный номер.

* * *

Леша Родников обрадовался приглашению. Не то чтобы он являлся поклонником театрального искусства, но, как выяснилось, ему совершенно нечем было заняться в выходной день, а потому звонок Лили пришелся весьма кстати. Они встретились у здания театра, и девушка сразу испытала чувство гордости: длинная очередь из народа, спрашивающего лишний билетик, указывала на то, какой популярностью пользуется Макс, а также на то, что новую «Летучую мышь» ждет долгое и успешное будущее.

Первый акт спектакля привел Лилю в бурный восторг. Даже Леша не остался равнодушен и вместе со всеми хлопал так, что едва ладони не отбил. Молодая актриса, исполнявшая арию Адели, оказалась весьма недурна, но и она, и ее партнер, игравший Альфреда, мгновенно потерялись на фоне Макса в роли Генриха фон Айзенштайна. Как только он вышел на сцену, зал прямо-таки взревел, и Лиля поняла: подавляющее большинство зрителей, заплативших немалую цену за билет, пришли посмотреть и послушать именно Макса. Интересно, подумала она, каково это – иметь такой успех и знать, что твоего появления ждет огромное количество людей?

Едва закрылся занавес после первого акта, как Леша разочаровал Лилю, все еще находившуюся во власти волшебной музыки Штрауса, банальным и таким «земным» вопросом:

– А где тут у них буфет?

Лиля не считала себя театралкой и театр посещала в основном благодаря знакомству с Максом – он порой подбрасывал ей контрамарки на спектакли. Девушка догадывалась, что таким образом приятель пытался скрасить ее не слишком богатую интересными событиями жизнь, зная, что скромное финансовое положение не позволит ей тратить деньги на билеты. Тем не менее Лиля не понимала людей, для которых театральный буфет есть место непременного паломничества в антракте. Ей казалось, что человек приходит в «храм искусства» именно за искусством, а не для того, чтобы набить живот и, сыто развалившись в кресле, продремать весь остаток спектакля. Если ты голоден, будь любезен сначала поесть, а потом уже направляй свои стопы, мысли и чувства в сторону Мельпомены! В противном случае поход в театр сводится к тому же, что современный зритель полагает развлечением – походу в торговый центр, мороженому и, в качестве логического завершения, просмотру фильма в компании гигантских размеров упаковки попкорна и непременной бутылки пива! Нет, театр для Лили всегда оставался таинством, как визит в церковь, а потому она считала непозволительным смешивать плотские удовольствия с духовными.

Отпустив Лешу, она отправилась погулять по театру. Макс настаивал, чтобы она зашла в гримерку, но Лиля решила сделать это только по окончании представления, так как ему нужно готовиться к выходу на сцену, а она только путалась бы под ногами. Неожиданно девушка увидела в толпе высыпавших в фойе зрителей знакомую высокую фигуру Кана Кая Хо. Лиля уже собиралась подойти, когда заметила, что он не один. По левую руку от хирурга, едва доставая ему до середины плеча, стояла миниатюрная женщина, возраст которой девушка затруднилась определить. Очевидно было лишь одно – она немолода, хотя лицо гладкое, почти без морщин. Одетая в облегающее черное платье со скромной, но чертовски дорогой ниткой жемчуга вокруг длинной шеи, со стильной короткой стрижкой и едва заметным макияжем, дама производила впечатление человека, чрезвычайно заботящегося о собственной внешности. Однако гораздо больше ее заинтересовала вторая женщина, льнувшая к Каю с другой стороны, плотно прихватив под руку. Высокая и тоненькая, как тростник, с длинными черными волосами, блестящими, будто шкура породистой лошади, она словно сошла с одной из китайских или японских картин, сделанных тонкой кистью акварельными красками. Никаких четких линий, только полутени и полутона, что придавало девушке неповторимое очарование востока. Тоже кореянка, естественно – как могло быть иначе! На секунду она встретилась с ним глазами. Несомненно, Кай видел Лилю, однако на его лице не промелькнуло и тени узнавания – он смотрел как бы сквозь нее, словно девушка была прозрачной. Обида захлестнула Лилю. Значит, Кай обращается к ней, когда ему требуется помощь, а во все остальное время игнорирует? То есть она ему не интересна, а все, что могло бы их связывать, Лиля себе напридумывала?!

Третий звонок застал ее в раздумьях. Леша еще не появился – судя по всему, в буфете была очередь, и он не был готов пожертвовать заветным бутербродом ради продолжения общения с прекрасным. Парень плюхнулся в соседнее кресло только во время «тоста» князя Орловского. Лиля уже не испытывала того подъема, что в первом акте, думая о странном поведении Кая. И как ее угораздило втрескаться в мужика, который беззастенчиво пользуется ею и стыдится представить своим знакомым? Неужели она выглядит такой убогой? Ему не стыдно сообщить следователю, что они провели вместе ночь, занимаясь неизвестно чем, но, когда рядом его мать и девушка, Лиля внезапно превращается в невидимку? Может, она его сестра? Да нет, какая, к черту, сестра – она же похожа на картинку из журнала «Шокирующая Азия»! А почему, в конце концов, эта красотка не может обеспечить алиби Каю? Майор скорее поверит ей, нежели Лиле, раз уж на то пошло!

Она вскочила со своего места, как только опустился занавес, под возмущенный шепот соседей и зрителей, которые справедливо ожидали выхода артистов на «бис». Пришлось сесть обратно и досмотреть действо, продолжавшееся еще двадцать минут. Макса задарили цветами и плюшевыми мишками. Повернув голову, впереди, через четыре сиденья от себя, Лиля заметила Кирилла: он пришел, хоть и опоздал на два первых действия. Несмотря на напряженную работу, Кир все же умудрялся не пропускать ни одной премьеры Макса. Вот это любовь, подумала Лиля кисло, пробираясь к выходу за Алексеем, утолившим голод в антракте, а потому настроенным весьма позитивно, в отличие от нее. К Максу за кулисы Лиля так и не зашла.

* * *

В ту ночь спала она плохо, а по приходе в Центр тут же получила сообщение об экстренном собрании в конференц-зале. Этим громким именем называлось большое и почти пустое помещение с чисто выбеленными стенами и потолком. За неимением трибуны главврач просто выдвинул один из стульев вперед и уселся на него, обозревая собирающихся сотрудников. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего. До этого дня Лиля видела главного всего однажды – на самой первой посещенной ею «летучке». Этот худой, лысеющий мужчина с желчным лицом вызывал у нее страх, и девушка радовалась тому, что ей не придется часто с ним сталкиваться – в конце концов, кто она такая, чтобы заинтересовать Геннадия Петровича Старкова, руководителя суперсовременного онкоцентра?

Когда кворум был достигнут, главный поднялся и заговорил. Лиля отметила, что у него странная манера произносить слова – отрывистая, почти лающая, отчего создавалось впечатление, что Старков постоянно не в духе и зол на всех и вся. Хотя, возможно, так оно и есть.

– У меня для вас неприятное известие, – начал он, сурово хмуря брови.

– Ясное дело, – шепнул сидящий рядом с Лилей Алексей. – Разве стали бы нас собирать для чего-то хорошего?

Парень, видно, решил, что совместный поход на два мероприятия уже делает их парой, а потому, еще до того, как Лиля вошла в зал, занял ей место. Краем глаза Лиля пыталась разглядеть среди других своих коллег Кана Кая Хо.

– Сегодня ночью был ограблен склад медикаментов, – говорил между тем главный. Его слова были встречены изумленными возгласами – казалось, весь зал одновременно пришел в движение.

– Да-да, – подтвердил Старков собственные слова. – Завскладом Аксимов получил удар по голове и сейчас находится в больнице с сотрясением мозга.

– И много похищено? – поинтересовался кто-то из присутствующих, когда шум немного поутих.

– Много, – кивнул главный. – В основном сильнодействующие препараты. – Он взял в руки лист бумаги с напечатанными на нем названиями. – В первых рядах – морфин сульфат, морфин гидрохлорид, фентанил, омнопон и промедол. Кроме того, почти весь бупренорфин, морадол, нубаин. Среди слабых опиоидов – кодеин, дигидрокодеин, трамадол, просидол...

– Ни фига себе!

Это выкрикнул Антон Аверьянц с радиологии – он находился в числе нескольких приятных ребят, с которыми Лиля успела познакомиться за свое короткое пребывание в Центре.

– У нас что же, ничего не осталось на складе? – осторожно задал вопрос Никодим.

– Осталось, – ответил Старков. – Но это нам, честно говоря, как мертвому припарка, потому что пришлось вызвать полицию, и склад опечатан.

– И надолго?

– На время их работы. Но это еще не все. Через пару дней нас ожидала проверка, – продолжал Старков. – Склад, как вы понимаете, стал бы объектом номер один для проверяющих, и теперь у нас крупные неприятности. Поэтому, если кому-то известно хоть что-то, могущее пролить свет на случившееся, прошу немедленно об этом сообщить.

Предложение главного было встречено гробовым молчанием.

– Погодите, – снова заговорил Никодим, – проверка проверкой, но нам-то что делать? Отделение у меня, сами понимаете, одно из самых тяжелых, и нам никак не обойтись без медикаментов!

– Сейфы в кабинетах завов остались нетронутыми, – ответил Старков. – Значит, двое-трое суток продержитесь. Как только пройдет проверка и следователь закончит опись пропавшего, я закажу новые препараты. Пока можно использовать коанальгетики[5] – трициклические антидепрессанты, кортикостероиды, антиэпилептические препараты... Это, конечно, не решает проблему полностью, но даст нам немного времени.

Расходясь, коллеги гудели, обсуждая услышанное.

– Сходим сегодня куда-нибудь кофе попить? – неожиданно предложил Алексей.

– Э-э-э, ты знаешь, я, наверное, не смогу, – пробормотала Лиля, судорожно придумывая благовидный предлог для отказа. Ей совершенно не хотелось обижать парня, но еще меньше хотелось идти с ним в кафе и битых два часа выслушивать его занудную болтовню. – Надо заполнить наконец «дневник ординатора», а то Никодим меня убьет... Кстати, не в курсе, где Кай? Что-то я его сегодня на собрании не видела.

– Кай? – удивился Алексей. – А почему ты спрашиваешь?

– Да так, есть у нас с ним одно нерешенное дело.

– У тебя? С Каем?

– Ну да, а чего ты так удивляешься – разве мы не работаем на одном отделении?

Леша пожал плечами, с его лица не сходило озадаченное выражение.

Лиля не поленилась и проверила расписание. Интересный факт: фамилия Кая была вычеркнута из списков, хотя на сегодня у него назначены две серьезные операции. Все это показалось девушке странным, но идти к Никодиму и задавать вопросы насчет Кая после того, что сообщил на собрании главный, показалось ей сейчас не самой лучшей идеей. Ничего не оставалось, кроме как вернуться к своим обязанностям и надеяться на то, что известия вскоре появятся.

* * *

– Так ты позвал меня не для того, чтобы вместе выпить?

В вопросе Артема звучал неприкрытый сарказм, и Андрей пожал плечами.

– Ну, мы же просто разговариваем, верно?

– Давненько мы с тобой «просто» не разговаривали, Андрей Эдуардович, – тебе все время от меня что-то нужно.

– Или тебе от меня.

– Точно. Так что ты желаешь узнать?

– Это касается того хирурга, Кана Кая Хо.

– Знакомое имя, – потирая подбородок пальцами и изображая задумчивость, проговорил майор. – Где бы я мог его слышать?

– Кончай дурачиться, Артем Иванович, – поморщился Андрей. – Это тот самый парень, которого обвиняют во врачебной халатности и который был не в ладах с покойным Павлом Дмитриевым.

– Так-так, – пробормотал Артем. – И кто тебе, скажи на милость, выдал эту «страшную» тайну?

– Птичка на хвосте принесла.

– Ты же знаешь, я не могу разглашать...

– Я все понимаю, Артем, но парень увяз так глубоко, что, похоже, без посторонней помощи не выкарабкается.

– Значит, ОМР в деле? Не боишься очередного столкновения с Толмачевым – в последний раз он здорово тебя потрепал?

– Я уже давно ничего не боюсь.

– И все же мне интересно, откуда ты узнал про Кана Кая Хо? Вернее, не так: почему он тебя так интересует? Не знаю, как насчет убийства – это еще бабушка надвое сказала, а вот в плане халатности твой пацан, кажется, виновен, как смертный грех. Так зачем тебе все это?

– Агния попросила разобраться.

– А она-то каким боком имеет отношение к этому делу?

– Видишь ли, они, оказывается, знакомы, и она почему-то убеждена, что он невиновен.

– Поня-а-а-тно, – протянул Артем, покачивая крупной седеющей головой. – Знаешь, я, конечно, Агнию уважаю, но не кажется ли тебе, что личный аспект в этом случае слегка заслоняет истину? Скажи, сколько раз мы имели дело с прекрасными профессионалами, которые тем не менее нарушали свой врачебный долг – от усталости, по пьянке, недосмотру, из-за элементарного цинизма, в конце концов? И на старуху, как говорится, бывает проруха! Но это – его дела с Толмачевым, не со мной. Меня интересует только убийство Дмитриева. Мужик он был, судя по словам коллег, не самый приятный, но вы, хирурги, вообще люди специфические, поэтому из этого нельзя заключить, что у него было много врагов – в этой среде и покруче народец встречается. Тем не менее Дмитриев и Кан поспорили, даже подрались, и тем же вечером один из них оказался убит.

– Как именно убили Дмитриева?

– Избили до смерти, можешь себе представить? Вернее, не совсем до смерти, потому что он несколько часов пролежал на подземной стоянке, пока его не обнаружили – уже холодненьким. Если бы его застрелили, мы нашли бы пулю, получили бы ордер на изъятие, обшарили квартирку Кана и что-нибудь да обнаружили бы. А так...

– А ты не рассматриваешь возможность разбойного нападения?

– С целью ограбления? Так у Дмитриева ничего не взяли. Деньги, хоть и немного, остались в бумажнике, и дорогие часы и цепочка с крестом не тронуты.

– Ну а если это не вор а, скажем, хулиганье?

– Все возможно, Андрюша, – задумчиво ответил майор, – да вот только жизнь меня научила не верить в случайные совпадения. Может, конечно, ваш кореец и ни при чем, но как-то мне слабо в это верится! На бандитов это не похоже, а вот на спонтанное нападение – очень даже. Допустим, Кан вернулся, чтобы закончить «разговор» с Дмитриевым, нашел его в гараже и, не сдержавшись, завершил начатое на вечеринке?

Выражение лица Андрея показывало, что слова приятеля его не убедили.

– Ты уже говорил с ним? – поинтересовался Андрей.

– С Каном Каем Хо? Он ничего путного не сказал, но напуганным не выглядел. Не показался он, правда, и расстроенным из-за гибели коллеги – значит, правду говорят, что они друг друга недолюбливали.

– Я полагал, что ты уже запрессовал его до самого копчика!

– Видишь ли, мне не за что зацепиться, кроме этой ссоры, свидетелями которой стали несколько человек. Я не могу напрямую связать Кана с убийством. Кроме того, появилось одно интересное обстоятельство: у него, оказывается, имеется алиби.

– Да ты что?

– Сам удивляюсь. Есть там одна девчонка, ординаторша новая, так вот, она утверждает, что до самого утра пробыла с Каном!

– У них что, роман?

– Да черт их знает... Эта Лиля Перова говорит, что помогала Кану отвозить его пьяную подружку до дому – это подтверждают многие из тех, кто находился на вечеринке, а также ее соседка по съемной квартире. Но, по ее показаниям, девицу сдали ей с рук на руки около часу ночи, а потом ни Перову, ни Кана никто не видел. Он живет один в собственном доме, а не в квартире, потому свидетелей того, когда он приехал той ночью домой, нет – только слова этой девушки.

– А почему ты не веришь, что она говорит правду?

– Слушай, Андрей, ты же ее не видел, она... Ну, девчонка совсем! Симпатичная, конечно, но... В общем, говорю же – девчонка! А Кан – он мужик не из тех, кто за каждой юбкой гоняется. Да и национальная принадлежность играет тут немалую роль: такие, как он, предпочитают держаться своих.

– Но ведь ты сам сказал, что эта Лиля не упоминала о романтическом аспекте, – заметил Андрей, нахмурившись.

– Верно, поэтому-то я и не верю ни единому ее слову! Ну ладно бы они переспали – с кем не бывает, но ведь она утверждает, что ничего такого нет. Они, видишь ли, всю ночь «катались по городу на машине» – как тебе такой расклад? Два взрослых человека – катались...

– Какой ей резон врать-то?

– Не знаю, Андрюша, не знаю. То, что девчушка неровно дышит к Кану, ясно как божий день, а вот он... Не использует ли он молоденькую дурочку для собственных целей?

– Ох, Артем Иванович, сдается мне, дело не только в убийстве как таковом – похоже, ты имеешь что-то лично против Кана Хо?

– Нет, не против него лично, – поморщился майор. – Просто, как бы это поточнее сформулировать... Короче, я с опаской отношусь к восточным людям, понимаешь?

– Да ты, Артемушка, расист – вот уж не думал не гадал!

– И никакой я не расист! – надулся Артем. – По опыту тебе скажу: восточный народ хитрый, изворотливый и лицемерный. Каждый раз, когда приходится иметь дело, скажем, с китайцами, вьетнамцами и прочими иностранцами, у меня кровь стынет в жилах! Они тебе улыбаются, кивают, благодарят через слово, а за спиной придерживают камушек, да поувесистей. И вот камушек этот, того и гляди, зафигачат тебе прямиком в затылочек, когда не ждешь!

– Я, между прочим, тоже в некотором роде иностранец, – заметил Андрей, сдерживая улыбку.

– Так ты ж не китаец, а литовец – это, можно сказать, братский народ.

– Ну да, мы ведь воевали, сколько стоит Русь! Не забывай, что Кан Кай Хо – такой же россиянин, как и мы с тобой.

– Да я в курсе его родословной, не волнуйся. Знаю, что мать его и бабка родились здесь, а папаша, кажется, живет в Южной Корее. И почему он туда не свалил? Уровень жизни высокий, и опять же на улице – одни узкоглазые, то есть такие же, как он, корейцы! Нет, обязательно надо тут... Этих людей не поймешь, они себе на уме!

– А разве не все такие?

– Нет, Андрюш, не все! – мотнул головой майор. – Помню, расследовал я убийство в общежитии, населенном одними китайцами...

– Кан Кай Хо – кореец, – вставил Андрей.

– А, один черт – восточный менталитет, и все тут!

– Помнишь, ты сам учил меня, что для раскрытия преступления нужны три составляющих?

– Мотив, возможность и средства.

– Так вот, возможность у Кана чисто теоретически была, но внезапно всплыло алиби?

– Верно, – согласился майор.

– А вот с мотивом-то у тебя, товарищ Карпухин, не вяжется вовсе! Неужели ты всерьез считаешь, что «личная неприязнь» – достаточный повод для убийства? Тогда и тебя, случись что с Каном, в первых рядах можно заподозрить в причастности!

– Я, товарищ Лицкявичус, как раз так и не считаю! – обиделся Артем. – Конечно, в этом деле еще предстоит как следует покопаться, чем я и собираюсь заняться буквально завтра с утра. А вот то, что Комиссия по этике прижала Кана, может оказаться связано с гибелью Дмитриева.

– Думаешь?

– А чем черт не шутит? Может, Дмитриев знал и мог рассказать членам комиссии нечто такое, что поставило бы под угрозу карьеру Кана?

– Что ж, – пробормотал Андрей, потирая подбородок длинными нервными пальцами, – может, ты и прав, но это пока – всего лишь предположение.

– Ой, совсем забыл! – с силой хлопнул себя по ляжкам Артем, подавшись вперед. – Тут еще одно интересное обстоятельство всплыло. Когда узнал, даже растерялся – решил, так не бывает, чтобы одно и то же имя, такое, в сущности, редкое на российской почве, встречалось так часто за столь короткий промежуток времени!

– Ты о чем? – не понял Андрей.

– Одна из пациенток Кана вчера наложила на себя руки, представляешь?

– Как, однако, все «вовремя»!

– И не говори! Семейство одной пациентки грозит ему судебным иском и комиссией, другая сводит счеты с жизнью, а коллега погибает от рук неизвестного убийцы. Вокруг твоего «подзащитного» умирают люди, Андрюша. У каждого врача, конечно, свое кладбище, но, если так и дальше пойдет, боюсь, трупы, помеченные именем Кана, придется собирать по всему Питеру!

* * *

Лиля ожидала разговора со следователем, но вот чего она не предвидела, так это своей реакции. Девушка знала, что именно должна говорить, но, как оказалось, это не так-то просто – лгать человеку, обличенному властью. Несмотря на то что во время беседы майор выглядел доброжелательным, она решила, что он ни на йоту не поверил ее словам. Кай привлекал ее, она тянулась к нему с самого первого дня знакомства, но, отнюдь не будучи дурой, Лиля в глубине души понимала, что хирург ее использует. Она нужна ему лишь для того, чтобы оправдаться перед следователем, а ее саму, как человека и как женщину, он вовсе не находит интересной. Внешне Кай казался человеком спокойным и уравновешенным, но это впечатление было обманчивым. Под бесстрастной оболочкой бушевал огонь, и его отсвет в узких темных глазах порой делал Кая похожим на этакого азиатского Люцифера, пытающегося затеряться среди простых смертных. Он в буквальном смысле держал в своих умелых руках жизнь и смерть – они почти слились для него воедино. Лилю мучил вопрос – должна ли она что-то сделать, чтобы помочь Каю, или следует пустить все на самотек и предоставить комиссии и следователю разбираться в хитросплетениях его жизни? В то же время страшно себе представить, если они объединятся – эта машина закатает хирурга под асфальт так быстро, что никто и глазом моргнуть не успеет. С другой стороны, спрашивала себя Лиля, что она может сделать? У нее нет никаких связей, она не знакома с членами Комиссии по этике, и никто не стал бы слушать ее рассказов о том, как здорово Кан Кай Хо ведет себя с пациентами!

Несмотря на то что Лиля нечасто сталкивалась с Каем по работе, больница без него как-то опустела. Девушка ловила себя на мысли, что само знание того, что Кай поблизости, делало ее счастливой. Теперь она точно знала, что его нет рядом, и все валилось из рук – настолько, что даже Никодим пару раз сделал ей замечание, а уж это было совершенно непростительно, ведь пациенты не виноваты в ее плохом настроении! Может, нужно повидаться с Каем – просто чтобы успокоиться? Ну да, и что же она ему скажет – что соскучилась?

Как назло, Алексей прямо-таки преследовал Лилю и даже вызвался проводить домой после работы. Она не хотела этого, потому что нуждалась в одиночестве, но, как обычно, не желая обижать парня, скрепя сердце согласилась. Всю дорогу до дома Леша болтал, не переставая, и Лиля абстрагировалась, время от времени кивая, не всегда впопад. К счастью, Алексей просто наслаждался тем, что нашел «благодарного» слушателя, поэтому не обращал внимания на рассеянность собеседницы. Бабушка встретила Лилю репликой:

– Я стирать собралась. Что у тебя грязное?

Она стояла с охапкой белья под мышкой и выжидающе глядела на внучку.

– Все! – ответила Лиля, решив, что так безопаснее, в конце концов, стирка в коммунальной квартире – настоящее приключение, а потому лучше уж зараз постирать как можно больше, чтобы потом не ждать своей очереди целую вечность.

– Ладно, джинсы забираю, – кивнула бабушка. – Наденешь черные, если куда соберешься... Вот эти две футболки... Что у тебя в карманах? Тут бумажка какая-то – нужна тебе или выбросить?

– Выбро... Что за бумажка-то?

– Реклама, по-моему, – ответила бабушка и протянула девушке сложенную листовку. Лиля тут же вспомнила, что подобрала ее в квартире покойной пациентки Кая – зачем? Тем не менее взяла в руки бумажку и бегло просмотрела содержимое.

– Жулье повсюду, одно жулье! – покачала головой бабушка. – Это надо же – «целебная» вода! Мало нам святые отцы мозги пудрили... Господи, что делается, что делается...

С этими словами Екатерина Матвеевна отправилась в ванную, пока кто-нибудь не вздумал занять ее вне очереди. Лиля снова вернулась к изучению листовки. Интересно, что это за организация такая – «Святой источник»? Бабушка с подозрением относилась и не признавала знахарей, гомеопатов и вообще людей, практикующих нетрадиционную медицину. Поэтому Лиля дождалась, пока Екатерина Матвеевна выйдет, и набрала номер телефона, напечатанный крупным шрифтом на листовке. Ответили почти мгновенно – мягкий женский голос с певучими интонациями. Как-то она видела по телевизору передачу об уроженцах Сибири, и вот там большинство интервьюируемых говорили именно с таким необычным, но приятным акцентом:

– «Святой источник», мы всегда рады вам помочь, облегчить страдания и оказать посильную помощь!

Лиля немного растерялась.

– Я... э-э... Мне бы хотелось узнать, чем занимается ваша организация, – пробормотала она, наконец, в трубку. – Дело в том, что ко мне в руки попала ваша листовка...

– Кто у вас болен? – сочувственно поинтересовалась собеседница. – Надеюсь, не вы сами?

– Нет-нет, не я... Мама. У меня больна мама.

Лиля испытала огромное облегчение, едва эта умная мысль пришла ей в голову. Мама все равно уже много лет как в могиле и в любом случае не стала бы возражать против того, чтобы, пусть и косвенным образом, помочь дочери выяснить, с чем едят этот «Святой источник»!

– Чем больна? – голос зазвучал еще мягче: кем бы ни была дама на другом конце провода, она умела разговаривать с людьми – Лиля испытала бы непреодолимое желание поделиться с ней своими бедами, нуждайся она в помощи на самом деле!

– Рак. Рак молочной железы терминальной стадии.

– Какое горе! Как же я вам сочувствую... Это такое несчастье, когда дорогой человек страдает, а вы не в силах ему помочь, облегчить боль... Ваша мама очень мучается?

Голос источал мед, проникая в самую душу и задевая ее самые чуткие струны. Да что ты знаешь о мучениях – ты, сидящая в удобном офисе и «забалтывающая» клиентов до смерти?!

– Д-да, – ответила Лиля, невольно воссоздав в памяти картину того, как однажды появилась дома в неурочное время. Еще с порога она услышала завывания, словно собака плакала по мертвецу. Бабушка пришла в смятение: оказывается, доза морфина, введенная матери, уже закончилась, но вводить новую было еще рано, поэтому Екатерина Матвеевна выжидала время, не подозревая, что внучка прибежит раньше положенного срока. Никогда, до того самого момента, Лиля не представляла, какую боль испытывает ее мама. Мама, которая всегда была такой веселой и жизнерадостной, несмотря на то что семья никогда не жила хорошо. Она была человеком, неспособным на злобу и зависть, человеком, который во всем стремился видеть одни лишь положительные стороны. И тогда Лиля спросила себя: почему именно ее маме выпали такие страдания? Тот же вопрос она позже задала священнику, который, вопреки желанию бабушки, но по предсмертной просьбе матери, отпевал ее в больничном морге. Он легко ответил на него: мученики оказываются ближе к Богу быстрее и легче, чем все остальные люди. Да, согласилась Лиля, но почему именно им приходится так страдать физически? Чтобы возвыситься духовно, невозмутимо отвечал отец Георгий, сложив руки на круглом животе, на котором болтался серебряный крест размером с корабельный якорь. Больше никаких разъяснений Лиле получить не удалось.

– Вы еще там? – с беспокойством вопросил медовый голос, и Лиля мгновенно вернулась к реальности.

– Да-да, я здесь, – поспешно ответила она.

– Мы рады будем видеть вас в любое время. Приходите и приводите свою маму.

– Боюсь, она не сможет прийти...

– Ну, тогда приходите одна, но только не забудьте прихватить историю болезни, хорошо?

– Да кто ж мне ее даст? – недоуменно спросила Лиля.

– Я не так выразилась – конечно, не историю болезни, а карточку, справки какие-нибудь, рецепты. Они же у вас имеются? – в медовом голосе прозвучали нотки беспокойства.

– Разумеется, – ответила Лиля.

– Вот и славно. Кстати, когда решите прийти, позвоните: я дам вам точный адрес. Только позовите Людмилу к телефону – это я.

– Обязательно. Спасибо, Людмила.

– Да, и не затягивайте: такой серьезный диагноз требует немедленного вмешательства.

– И что, правда... можно помочь маме?

– Конечно, дорогая, иначе мы бы этим не занимались! Так как насчет... прямо завтра, а?

* * *

Агния знала, что Андрей не одобрит ее действий, но не могла сидеть сложа руки. Она хотела обязательно пообщаться с человеком, обвинявшим Кая во всех смертных грехах. Агния не верила, что парень мог так измениться со времен их совместной работы. Человек, которому плевать на больных, не выберет своей специальностью работу с практически безнадежными пациентами!

Арсений Вакуленко встретил Агнию неприветливо – пришлось солгать, сказав, что она здесь по поручению Отдела медицинских расследований.

– А-а, вы работаете вместе с Комиссией по этике? – уточнил мужчина.

– Не совсем, но мы часто пересекаемся, – осторожно ответила она, входя в квартиру. Как только Арсений закрыл дверь, в коридор выглянула светловолосая головка подростка.

– Кто это, па?

– Иди в свою комнату, Семен, это ко мне – по поводу мамы.

– Но я тоже хочу послу...

– Я сказал – в свою комнату! – тоном, не допускающим возражений, прервал отец, и мальчишка, сгорбившись, поплелся обратно. Агния не могла не восхититься тем, сколь беспрекословно сын подчиняется Арсению. Сама она много лет пыталась бороться с Дэном, устанавливая определенные правила семейной иерархии, но он все равно воспринимал ее скорее как подругу или старшую сестру, нежели как мать. Слава богу, Дэн никогда не заставлял мать жалеть о предоставленной ему свободе. С другой стороны, Агния слышала немало рассказов о том, как дети, подвергавшиеся чересчур сильному прессингу в семье, неожиданно начинали бунтовать.

Арсений провел гостью в гостиную. Обстановка была шикарная, да и сама квартира в доме с подземной парковкой и контрольно-пропускным пунктом говорила о том, что здесь живут люди состоятельные. Агния подготовилась к встрече и выяснила, что Арсений Вакуленко является заместителем директора банка «Росгазнефть», то есть деньги у него водились, и немалые.

Присаживаясь в удобное кресло, Агния мельком глянула в окно: постепенно темнело, и вокруг спортивной площадки, расположенной во дворе, зажглись фонари. Вот уже и июнь прошел, а там и осень не за горами – все-таки жаль, что в Питере такое короткое лето!

– Ну так о чем вы хотели со мной поговорить? – нетерпеливо поинтересовался Арсений. Агния исподволь разглядывала хозяина: невысокий, коренастый, с упрямо выпяченной челюстью боксера-любителя, он представлял собой как раз тот тип мужчин, который никогда ей не нравился. Такие главы семейств воспринимают свою функцию слишком буквально, и любое неподчинение истолковывают как личное оскорбление. Они приходят домой в полной уверенности, что обед на плите, белье выстирано, жилище сияет чистотой, а дети ухожены. Интересно, покойница жена находилась под столь же сильным влиянием Арсения, что и сын?

– Собственно, о докторе Кане Кае Хо... – начала она, но Арсений нетерпеливо взмахнул рукой, прерывая ее. Да за кого он себя принимает – за императора, по одному мановению которого жизнь в королевстве замирает?!

– И слышать не желаю об этом человеке! – жестко сказал Арсений. – Он разрушил мою семью, налаженный с таким трудом быт... Он должен сесть – и надолго!

Так вот, оказывается, в чем дело – не о любимой жене, скоропостижно скончавшейся, вы печетесь, господин Вакуленко, а о своем «налаженном» быте, об удобствах, которые вы утратили с ее смертью? Судя по истории болезни, бедная женщина долго болела, так как же ей удавалось исполнять все свои, судя по всему, многочисленные обязанности по дому?

– Но нам все равно придется о нем поговорить, – спокойно возразила Агния, понимая, что ей необходимо завоевать доверие этого человека. – Вы же сами обратились в Комиссию по этике!

– Я еще и в суд документы готовлю – как только комиссия вынесет решение, я подаю иск!

– Вы так уверены в собственной правоте?

– Да вы на чьей стороне-то? – нахмурился Арсений.

– Я всегда на стороне тех, кто пострадал.

– Я пострадал, разве не видно? Вы посмотрите, что в доме творится, все вверх дном – пришлось в срочном порядке искать домработницу!

Все больше и больше Агния убеждалась в том, что ее первоначальное негативное впечатление о муже покойной не являлось ошибочным. Его жена в могиле, а он все равно считает себя единственным пострадавшим!

– Так почему вы считаете Кана Кая Хо виновником случившегося с вашей супругой? – спросила она.

– Да потому, что этот ваш эскулап только вид делал, что занимается Ритой! Если бы он сказал сразу, что надежды нет, мы бы... мы бы поехали за границу, к примеру...

– Доктор Кан не говорил, что случай вашей жены безнадежен?

– Ну, он что-то такое сказал... Только потом добавил, что в настоящее время существуют методы экспериментального лечения. Всем они, конечно, не помогают, поэтому и не существует универсального лекарства от рака, однако кое-кому становится лучше. И мы поверили этому шарлатану!

– Почему вы называете его шарлатаном?

– Он бросил Риту на произвол судьбы – вот почему!

– То есть?

– Ну, ложилась она к нему раз, ложилась два – ничего же не помогало!

– Сколько времени ваша жена лечилась у доктора Кана?

– Да несколько лет уже... Наверное, два... или три?

– А вам не приходило в голову, что она уже давно умерла бы, если бы не его лечение? Насколько мне стало ясно из истории болезни, у нее была запущенная глиобластома, а с таким диагнозом обычно не живут дольше полутора лет даже по самым оптимистичным прогнозам!

– Вы говорите мне, что Кан – не убийца моей жены, а благодетель? Тогда почему же он бросил ее, сказав, что больше ничего сделать нельзя? Он ни разу не позвонил, чтобы пригласить ее на химию или радиотерапию, отказался делать операцию...

– Значит, она не была показана.

– Конечно, вы же тоже врач! Своих прикрываете, да?

– Это не так. В задачу ОМР как раз и входит проследить за тем, чтобы никакой медик не смог избежать наказания, но – только если он действительно виноват!

– Кан виноват! – упрямо поджал губы Вакуленко. – Но дело не только в том, что он отказался продолжать лечение Риты. Если б так, я бы смирился, ведь, как вы сами сказали, диагноз у нее был неизлечимый.

– Вы о чем?

– Этот гад вымогал у Риты взятку, и она дала ему столько, сколько он просил, но все равно умерла!

Фраза «Этого не может быть!» застряли у Агнии в горле: она не должна еще больше злить Арсения.

– Погодите, – сказала она, – с чего вы взяли?

Словно не в силах больше оставаться в сидячем положении, Вакуленко вскочил на ноги и принялся мерить шагами комнату.

– С чего я взял? Ладно, расскажу, раз уж начал. Рита сняла с нашего счета большую сумму.

– Насколько большую?

– Почти полмиллиона.

– О! – только и смогла произнести Агния.

– Я не сразу заметил пропажу, – продолжал Арсений. – Она снимала по двадцать-тридцать тысяч каждый раз, чтобы никто не заподозрил неладное. Но, так как я сам работаю в этом банке, мне все равно стало известно о том, что со счета утекают деньги. Я припер Риту к стенке, и она рассказала.

– Рассказала, что отдавала деньги Кану? – уточнила Агния.

– Не совсем, но больше-то некому – она же у него лечилась!

– Нет, Арсений Егорович, мы должны точно знать, что все было именно так, а не строить предположения! – возразила Агния.

– Ну, сами посудите: я потребовал рассказать, куда уходят деньги. Рита сказала, что они ей срочно понадобились на лечение.

– А вы не поинтересовались, почему она не обсудила эту проблему с вами, ведь вы, как и она, были заинтересованы в том, чтобы вашей жене стало легче?

– Разумеется, поинтересовался, но она отказалась отвечать – только плакала и твердила, что теперь лечение обязательно поможет. Рита умерла через две недели после этого разговора, а ваш Кан делает вид, что ничего не произошло!

– То есть Маргарита отдала деньги доктору Кану, а он так и не предложил ей продолжить лечение?

– Вот именно! Он не просто шарлатан, этот врач, он самый настоящий вор, и я заставлю его не только вернуть деньги, но и выплатить солидную компенсацию. У меня есть связи в определенных кругах, и это ему так не пройдет – плюс к тому, что я его посажу и лишу возможности заниматься врачебной практикой, – подытожил Вакуленко тоном, не допускающим возражений.

Сказать, что Агния была ошарашена, значило не сказать ничего. Ну хорошо, она могла допустить, что Кай где-то пренебрег своими обязанностями, недоглядел или ошибся, но то, что он требовал взятку и, получив ее, не сделал ничего для спасения жизни пациентки... Может, пора воспользоваться знакомством с Карпухиным и выяснить, насколько плохи дела? Но прежде нужно поговорить с другими людьми, хорошо знающими Маргариту Вакуленко: пусть Арсений и держал жену в ежовых рукавицах, но должна же она была общаться с кем-то еще, кроме членов собственной семьи?

* * *

Екатерина Матвеевна выразила удивление в отношении того, что внучке вдруг зачем-то понадобилась карточка матери, но Лиле удалось убедить ее в том, что это необходимо для работы. По идее, карточку требовалось в свое время сдать в поликлинику ввиду смерти пациента, но Екатерина Матвеевна этого не сделала. Честно говоря, Лиля сомневалась, стоит ли ей идти в «Святой источник», ведь она не верила в россказни «медового голоса» о том, как успешно они лечат от рака четвертой стадии. Возможно, Кай вообще не стоит того, чтобы предпринимать ради него усилия? Тем не менее Лиля уже заинтересовалась. Успела ли Ольга Жихарева обратиться в «Святой источник» вместо того, чтобы продолжать лечение, прописанное Каем, или просто получила листовку где-нибудь у метро или в торговом центре, где обычно раздают такие вещи? Что ж, существовал единственный способ это выяснить, и девушка решилась. Сразу после работы, отклонив сто пятьдесят шестое предложение Алексея сходить куда-нибудь вместе, она села в маршрутку и отправилась на Техноложку. Оттуда довольно долго шла пешком, пока не увидела номер дома, который продиктовала по телефону Людмила. Интересно, что адрес не был указан в листовке «Святого источника» – из предосторожности, чтобы к ним не затесался случайный народ? То, что Лиле предложили принести карточку матери с указанием диагноза, также было призвано обезопасить организацию от проникновения чужаков.

Дверь, в которую постучалась девушка, выглядела непритязательно – железная, обшарпанная, без опознавательных знаков. Открыл невысокий полный мужчина в очках и в форме с надписью на спине крупными желтыми буквами «Вневедомственная охрана».

– Вам назначено? – поинтересовался он. Имя «Людмила» явилось своего рода паролем, после чего охранник заулыбался и распахнул дверь, впуская Лилю внутрь. Помещение, в которое попала девушка, оказалось узким коридором. Скорее всего, охранник как-то предупредил Людмилу, потому что не успела Лиля как следует осмотреться, как одна из дверей в самом конце коридора, открылась, и на пороге появилась женщина лет сорока, невысокая, с тяжелой русой косой, обернутой вокруг головы, как на картинах Кустодиева, и минимумом макияжа на лице.

– Вы – Лилия? – произнесла она с легкой улыбкой. Улыбка эта была не слишком широкой, какой приветствуют важных клиентов в банках, и не равнодушно-пустой, какой, по требованию хозяина магазина, должны улыбаться продавцы любому клиенту, независимо от размера кошелька. Она была именно такой, какой встречает тебя человек, знающий о твоих проблемах и понимающий, что ты не расположен к веселью. Эта улыбка призвана рассеять недоверие, которое может испытывать визитер. Если бы Лиля заранее не относилась к сему месту скептически, Людмиле это, несомненно, удалось бы. Девушка спрашивала себя: что, если бы она явилась сюда, когда ее мама была еще жива, когда от нее отказались врачи и, кроме бабушки, не было ни единого человека, старающегося облегчить ее неимоверные страдания? Не была ли бы она более доверчива, не ждала ли бы чуда, даже являясь законченной материалисткой, не верящей в потусторонние силы?

Людмила провела Лилю через целую анфиладу комнат, ни одна из которых не была пустой – везде находились люди, но девушка не смогла беглым взглядом оценить, чем именно они там занимались. Единственным, что она сумела понять, было то, что внешний вид «прихожан» соответствовал тому, что можно встретить в православных церквах – белые платочки на головах у женщин, длинные юбки и никаких украшений. Кстати, большинство виденных ею людей составляли именно представительницы женского пола. Лиля была так занята разглядыванием интерьеров и людей, что не заметила, как оказалась в широкой, просторной комнате с большими окнами. Несмотря на то что дело близилось к семи часам, они впускали еще достаточно света. Первым, что бросалось в глаза, были многочисленные иконы, расставленные вдоль всех стен. Перед ними горели лампадки и свечи – не тоненькие, что обычно горят в божьих храмах, а толстые, похожие на пресытившихся котов, оплывших от жира. Они медленно плавились, и воск тонкими ленивыми струйками стекал по их внушительным толстым бокам. В воздухе стояло тяжелое облако дыма, которому, так как окна были наглухо закрыты, некуда было деваться. По обе стороны зала висели два плазменных экрана. Людмила указала Лиле на один из многих стульев, рядами расположенных вдоль зала и прижала палец к губам. Только сейчас Лиля поняла, почему: оказывается, кто-то стоял в центре полукруга, образованного стульями, и что-то говорил.

– Слушайте! – едва ли не с благоговением прошептала ее провожатая.

– Но как же... – начала было Лиля, но Людмила, слегка нахмурившись, снова шепнула:

– Слушайте!

Невысокая полноватая женщина, в белоснежном сарафане, надетом поверх тонкой белой блузки, и белом же платке, повязанном вокруг головы, говорила глубоким, низким голосом, и Лиля невольно начала прислушиваться.

– Это – Надежда Услада, – проговорила Людмила, почти прижавшись губами к уху девушки. Голос Надежды, казалось, проникал в самые потаенные уголки сознания, и в голове у Лили мелькнула мысль: они, что, все здесь проходят школу постановки голоса, как оперные певцы? Раньше она считала, что голос Людмилы на удивление приятен и благозвучен, однако разница между ней и Усладой была настолько же очевидна, насколько творения великих художников отличаются от мазни неумелых копиистов. Богатые модуляции, способность к повышению и внезапному понижению интонаций почти до шепота заставляли слушателей подаваться вперед и почти переставать дышать. Плавные движения холеных рук словно бы гипнотизировали зал, который колыхался в такт словам и жестам говорившей, как живое море.

– Вода из Святого источника не только исцеляет, – скорее пела, нежели говорила, Надежда. – Она дарит вечную молодость. Испить этой воды сродни нескольким походам в церковь, вы как будто прикладываетесь к мощам святых великомучеников, моля их о помощи и спасении! «Серебряная» вода помогает духу, а «золотая» – телу.

– У вас же есть с собой золото? – неожиданно забеспокоилась Людмила, испытующе заглядывая Лиле в глаза.

– Золото? – изумилась девушка.

– Ну да – цепочка там с крестиком, сережки... Вы носите золотые украшения?

– Н-нет, – пробормотала Лиля, все еще не понимая, о чем речь.

– Неужели я забыла вам сказать?!

Людмила, похоже, впадала в панику, и Лиля тщетно пыталась уловить суть проблемы, одновременно удивляясь той откровенной ереси, что несла Надежда Услада при всем честном народе.

– Врачи отказались от вас – пусть! Родственники вас не понимают – ради бога, им же потом станет стыдно! Время, проведенное здесь, усилия, потраченные на «зарядку» воды – все это окупится сторицей. Что есть золото, деньги, слава? Прах! Прах и пыль – они еще никому не помогли выжить. А вы здесь именно для того, чтобы, отринув мирские законы, забыв о губительном влиянии так называемой официальной медицины, которая дает вам год, два, может, три, помочь себе самим!

Господи, в ужасе подумала Лиля, неужели все эти люди всерьез верят в то, что слова Надежды Услады имеют смысл?! Она призывает к отказу от официальной медицины в пользу... в пользу чего? Судя по всему, этой самой «золотой» и «серебряной» воды? И что это вообще за вода такая? О каком именно «святом» источнике идет речь? Лиля скептически относилась к «чудесам» церкви, но то, что она слышала сейчас, вообще ни в какие ворота не лезло, и она от души надеялась, что покойная пациентка Кана Кая Хо не успела воспользоваться листовкой Услады.

Однако это, как оказалось, был еще не конец истории. Внезапно наступившая тишина дала понять, что «лекция» Надежды окончена. Смиренно сложив руки на животе, она отошла в сторону и встала между двумя большими медными емкостями, расположенными в глубине зала. Как по команде, люди начали подниматься со своих мест и гуськом тянуться к Усладе. Широко раскрытыми глазами Лиля наблюдала за тем, как женщины и немногочисленные мужчины вытаскивают из карманов и сумочек пакетики и свертки, передавая их Надежде. Та со смиренной улыбкой принимала их, аккуратно разворачивала, и Лиля видела, что в них, оказывается, находятся украшения – серьги, цепочки, кольца. Рассмотрев, Надежда крестилась и клала «подношения» то в одну емкость, то в другую.

Очередь постепенно иссякала, и Лиля, поймав пристальный взгляд Надежды и в панике оглядевшись, поняла, что осталась совершенно одна на своем стуле. Теперь, вслед за Усладой, на нее смотрели еще несколько десятков пар глаз. Рядом с женщиной Лиля увидела Людмилу, которая зашептала Усладе в ухо, как до этого шептала самой девушке. Угрюмое выражение на лице смягчалось по мере того, как Людмила говорила. Она кивнула и, обращаясь к группе стоящих поодаль мужчин в белых рубахах, подпоясанных цветными вышитыми кушаками, громко и отчетливо произнесла:

– Воды в зал!

Лиле пришло на ум, что именно так Леонид Якубович из «Поля чудес» обычно выкрикивает фразу: «Приз – в студию!»

Словно хорошо обученные солдаты, мужчины развернулись и ринулись прочь. Проводив их удивленным взглядом, Лиля вновь повернулась к Усладе и увидела, что та медленно и величаво движется по направлению к ней. Людмила шла за Надеждой, держась на почтительном расстоянии. Остановившись напротив Лили, «лекторша» заговорила, и девушка в очередной раз поразилась тому, каким потрясающим воздействием обладает ее голос. Теперь, с близкого расстояния, Лиля заметила, что белоснежное одеяние женщины резко контрастирует с ее черными, широко расставленными глазами и такими же темными волосами, выбивающимися из-под косынки. Кожа Надежды также была смуглее, чем у большинства присутствующих – интересно, она недавно отдыхала на курорте или это от природы?

– Значит, ты новенькая? Я рада тебя видеть, несмотря на печальную причину, которая тебя сюда привела. Люда сказала мне, что у тебя больна мама?

Лиля кивнула, сглотнув комок в горле: несмотря на то что все происходящее казалось ей отлично поставленным представлением, не имеющим под собой ни малейшей научной основы, она почему-то испытала приступ паники под пристальным взглядом Надежды.

– Могу я увидеть бумаги?

Лиля испуганно таращилась на Усладу, и та, слегка изогнув уголки губ в подобии улыбки, пояснила:

– Документы, удостоверяющие диагноз матери?

Лиля раскрыла сумку и принялась судорожно в ней рыться в поисках. Подняв глаза, она заметила, что Надежда критически разглядывает ее баул – большой, потрепанный, более подходящий пожилой даме, а не девушке ее лет. На мгновение Лиля устыдилась вида сумки, хотя до этого она совершенно спокойно передвигалась с ней по городу. Зато сумка была кожаной – бабушка купила ее на рынке у цыган, и Лиля подозревала, что она ворованная, но Екатерина Матвеевна отказывалась в это верить.

Дрожащей рукой девушка протянула документы Надежде. Та бегло просмотрела их, и, когда она подняла голову, оторвавшись от бумаг, ее глаза излучали лишь тепло и озабоченность.

– Мне очень жаль, – тихо сказала Услада, возвращая Лиле документы. – Ты уж извини – это необходимо. Видишь ли, в последнее время нас стали часто беспокоить пришлые люди – даже с телевидения приходили и пытались скрытой камерой записать то, что здесь происходит.

– К счастью, у нас хорошая охрана, – кивнула Людмила.

– А разве то, что здесь... разве это секрет? – спросила Лиля, вновь обретя голос.

– Да что ты – никаких секретов! – музыкально рассмеялась Надежда. – Просто эти люди мешают нам работать. Они все разнюхивают, выспрашивают и пытаются «вывести нас на чистую воду», понимаешь? Им не верится, что в «Святом источнике» действительно помогают больным и страждущим. Погоди-ка, – и, обернувшись, Надежда позвала: – Ульяна!

От толпы народа, сгрудившейся у чанов с украшениями, отделилась дородная фигура и быстрым шагом направилась к ним. Круглое, полное лицо Ульяны дышало здоровьем, хотя ей, на взгляд Лили, явно не мешало бы слегка похудеть, а то так и до инсульта недалеко!

– Какой у тебя был диагноз полгода назад, Уля? – мягко поинтересовалась Надежда.

– Колоректальный рак четвертой стадии, – жизнерадостно ответила женщина, бессознательно принимая ту же позу, что и у Услады – руки скрещены на животе. – Но теперь все, слава богу, в порядке!

– Слава богу! – хором повторили Людмила и Надежда.

Лиля не поверила ни единому слову. Конечно, медицине известны случаи необъяснимого излечения даже самых тяжелых пациентов, но Ульяна никак не походила на человека, который умирал еще шесть месяцев назад. Какое бы лекарство женщина ни принимала, за столь короткий срок она просто не смогла бы набрать такой вес – люди с ее заболеванием обычно теряют килограммы с космической скоростью, и даже в случае исцеления последующий набор веса идет медленно.

– Я обязательно постараюсь помочь тебе, милая, – прощебетала Надежда, по-матерински беря девушку за руку и похлопывая, словно успокаивая маленького ребенка. – Но для этого необходимы несколько вещей...

В этот момент мужчины, отправленные Усладой «за водой», вернулись. Они тащили полные ведра, каждый по два, сгибаясь под их тяжестью.

– Наконец-то! – хлопнула в ладоши Надежда. – Приступим, помолясь!

Лиля подумала было, что ее слова – всего лишь подобающая случаю присказка, но это оказалось не так. Мужчины молча вылили в обе емкости воду, пока женщины, перепархивая из одного угла зала в другой, почти синхронно вновь зажигали или заменяли те свечи перед иконами, которые полностью оплавились. Лиля недоуменно наблюдала за происходящим. Как только «работа» была окончена, Надежда опустилась на колени, положив правую руку на чан слева, а левую – на чан справа от себя. Опустив голову, она быстро заговорила утробным голосом. Дико было видеть, что все присутствующие в зале последовали ее примеру. Вслушиваясь в слова, произносимые толпой вслед за Усладой, Лиля приходила к выводу, что это – молитва. Воспитанная бабушкой убежденной атеисткой, Лиля не слишком хорошо знала слова православных молитв, но даже ее скудных знаний хватило, чтобы понять – молитва не вполне христианская. Надежда, похоже, модифицировала ее в соответствии с собственным пониманием своих целей и задач.

Внезапно, посреди всего этого коленопреклонения, Услада подняла голову.

– В этом зале присутствует тот, кто мешает Чуду свершиться! – произнесла она, не открывая глаз. Две женщины мгновенно вскочили на ноги и, подбежав к Лиле, схватили ее за руки и поволокли туда, где стояла на коленях Надежда. Девушка была так ошарашена, что даже не пыталась сопротивляться и позволила теткам в белых сарафанах опустить себя на колени.

– Повторяй за нами! – скомандовала одна из них, с рябым лицом и ярко-рыжими волосами.

Не видя ни малейшего смысла в произносимых словах, Лиля тем не менее зашевелила губами, краем глаза уловив улыбку удовлетворения на лице Услады. Теперь весь зал, наполненный дымом кадящих свечей, гудел в едином гипнотическом ритме. Лиля в жизни не видела столь глубокого единения сообщества людей, сливших свои голоса в странном, режущем ухо своей безграмотной текстовкой речитативе. Ей показалось, что все вместе они исполняют песню в стиле рэп, и вот-вот Надежда или кто-то из ее «прихожан» вскочит и начнет отплясывать.

* * *

– Этого просто быть не может! – воскликнула Агния, таращась на Карпухина. Они встретились в парке возле ее больницы во время обеденного перерыва, где она в ожидании майора примостилась на скамеечке, кормя флегматичных голубей и наглых воробьев остатками бутерброда. Он появился с опозданием в десять минут, и Агния уже успела поесть. И вот теперь Карпухин говорил ей, что Кай, судя по всему, был взяточником и вымогателем, как и утверждал Вакуленко!

– Как видите, может, – пожал плечами майор. – Факты не лгут: на банковском счете вашего подопечного обнаружено около двух миллионов рублей – он, оказывается, богатый человек!

– Я уверена, всему этому есть разумное объяснение! Кстати, а как вам удалось проверить его счет?

Агния готова была поклясться, что майор покраснел – несмотря на возраст и на то, что в жизни ему не раз приходилось врать.

– Ну, в получении ордера мне, конечно же, отказали... – начал он.

– Разумеется. Неужели Вика? Ну конечно, как я сразу не догадалась-то!

Вика выполняла в ОМР сразу несколько функций, включая секретарскую. Девушка-вундеркинд окончила биофак университета в двадцать лет, получив степень магистра, но больше всего в жизни ее интересовали компьютеры, а не биология, поэтому она, по настоянию Лицкявичуса, поступила в аспирантуру, продолжая работать в отделе. Андрей полагал, что все в нашей жизни настолько быстро меняется, что Вике, рано или поздно, может захотеться чего-то еще, а кандидатская степень еще никому не помешала – тем более что девушка обладала более чем просто хорошими мозгами – она была настоящим гением в том, что касалось «железа», и имела за спиной солидное хакерское прошлое. Интересно, Андрей в курсе того, что майор попросил Вику об одолжении, которое, мягко говоря, шло вразрез с правилами честного ведения расследования?

– А как еще мне узнать правду? – попытался оправдаться Карпухин. – Я же не для себя стараюсь, а в интересах дела...

– Да уж, в интересах дела! – сердито перебила Агния. – А потом мы ужасаемся беспределу, который творят ваши коллеги, Артем Иванович! Вы влезли в личные дела Кая, прошерстили его счет – что еще вы накопали на него, какой компромат?

– А вот тут вы абсолютно правы, Агния Кирилловна, я действительно выяснил много интересного о нашем загадочном онкологе!

Глаза следователя блестели, и Агния поняла, что ему не терпится поделиться с ней информацией.

– Но, – тут же сказал он, – мне нужно знать, занимается ли ОМР этим делом: вы же понимаете, что вам, как лицу частному, я не имею права рассказывать о ходе дела?

– У вас, Артем Иванович, очень избирательное понятие о правах, – пробурчала Агния, и майор снова залился краской, словно несовершеннолетняя девица. Андрей до сих пор не дал своего согласия на то, чтобы взять дело Кая, и ей не хотелось признаваться в этом Карпухину, но майор, к ее облегчению, чувствовал себя виноватым.

– Ладно, – вздохнул майор, – чего уж там – расскажу, пожалуй! Дело в том, что Вакуленко – не единственная пациентка вашего Кана Кая Хо, умершая за последнее время...

– Но это и неудивительно, – перебила Агния, – ведь он, в конце концов, не дантист и не окулист, а нейроонколог!

– Да, но: а) пациенты умерли не во время лечения или операции, и б) вторая дама не просто скончалась, а покончила с собой при помощи сильнодействующих препаратов, которые, скорее всего, прописал все тот же ваш протеже.

– И из чего следует такой вывод?

– Да из того, что эти лекарства в аптеках не продаются, Агния Кирилловна, это не аспирин и не анальгин, а сильные опиаты и седативные средства, которые принимаются исключительно по предписанию лечащего врача! А лечащим врачом, как мы оба помним, являлся Кан.

– Эта пациентка в чем-нибудь обвиняла Кая? – задала вопрос Агния.

– Об этом мне не известно. Но вы же понимаете, что больные не слишком часто жалуются на врачей, боясь последствий.

– Интересно, какие последствия могут быть хуже смерти?

– Я смотрю, вас ничто не убедит в том, что Кай мог сделать то, в чем его обвиняют, да? – задумчиво констатировал майор.

– Если бы вы, Артем Иванович, знали его так же хорошо, как и я, то тоже не поверили бы.

– Что ж, ему повезло иметь такую защитницу!

– Как вы узнали о смерти этой пациентки?

– От вашего приятеля Никодима: Кану Каю Хо, естественно, пришлось отразить это в документах. Потом я поговорил и с ним самим: он напрочь отрицает тот факт, что прописывал покойнице сильнодействующие медикаменты и якобы понятия не имеет, где она их раздобыла!

– А вы, конечно же, ему не верите? – подняла тонко очерченную бровь Агния. Майор подумал, что она сейчас здорово напоминает ему грузинскую княжну – такая же надменная и критичная. Если бы у Кана Кая Хо на суде оказался такой адвокат, вопреки очевидному доверяющий своему подзащитному и прилагающий столько усилий для его оправдания, присяжные определенно вынесли бы вердикт в пользу подсудимого. К счастью, квалификация врача-анестезиолога не позволяет Агнии выступать в суде.

– Знаете, почему я ему не верю, Агния? – ответил он на ее вопрос тоже вопросом.

– Да уж, хотелось бы!

– В онкоцентре, где работает ваш приятель, на днях ограблен склад медикаментов. Учитывая специфику учреждения, вы должны осознавать, что за лекарства похищены!

– Я не понимаю, Артем Иванович, вы предполагаете, что Кай грабанул склад в собственной больнице? Это же чушь!

– Погодите рубить сплеча, – покачал головой майор. – Ваш доктор Кан, конечно, на взломщика не похож, но обстоятельства ограбления уж очень странные. Во-первых, заведующий складом, мужик здоровый и явно не робкого десятка, почему-то потерпел поражение в «схватке» с нападающими – он, кстати, не помнит, было ли их больше одного, так как, по его же собственным словам, получил удар по голове и тут же вырубился.

– Разве это невозможно?

– Ну почему невозможно? В нашей жизни, Агния Кирилловна, возможно все, однако врачи констатировали состояние завскладом как легкой степени тяжести.

– Значит, его не били?

– Били, но как-то без энтузиазма – вряд ли такой конь отключился бы после не очень сильного удара.

– Вы намекаете, что он мог являться сообщником вора?

– Вот именно!

– А зачем ему это надо? Если они втихаря «доили» склад, то зачем устраивать шум?

– Да из-за грядущей проверки, вот зачем! Главврач сказал, что у них на носу был приход комиссии, которая непременно принялась бы открывать все ящики и сейфы в кабинетах врачей, не говоря уже о складе.

– То есть если вы правы, то проверка обязательно выявила бы недостачу? – пробормотала Агния. – Но почему вы считаете, что именно Кай имеет к этому отношение? Любой врач в онкоцентре соприкасается с сильнодействующими препаратами!

– Верно, но пока только у его пациентки Ольги Жихаревой дома обнаружено огромное их количество – и ни одного рецепта!

– Так вы и домой ходили к покойной?

– А как же? С сестрицей ее пообщался, между прочим.

– И что, она тоже Кая ругала, как Вакуленко?

– Да нет, не ругала. У меня сложилось впечатление, что сестры не были близки. Оно и понятно: одна, покойная-то, вышла замуж за богатого мужика, да и забыла о сестре на долгие годы. Потом муж помер. Детей они не нажили, а позже Ольге диагноз этот страшный поставили, вот она вроде бы и решила восстановить отношения с сестрой.

– Что ж, желание понятное, – согласилась Агния. – А про Кая-то сестра что-нибудь говорила?

– Полина-то? Да только то, что он лечил Ольгу, но безуспешно. Кан делал ей операцию, но полностью опухоль удалить не удалось, получился рецидив. В общем, он Ольгу, в отличие от Вакуленко, не бросал, но не будем забывать, что Жихарева была баба состоятельная и одинокая, а значит, могла регулярно удовлетворять финансовые потребности доктора и ни перед кем не отчитываться за свои траты.

– Короче, вы не можете доказать, что Кай брал у нее деньги? А в отношении Вакуленко – у вас есть только слова ее мужа и больше никаких доказательств? Факт взятки доказать будет трудновато, если живых свидетелей нет.

– Какая же вы... дотошная, Агния! – вздохнул Карпухин. – Ну да, все доказательства – одна брехня, это правда: слово Вакуленко против слова вашего друга. Комиссия по этике, правда, еще может выдвинуть свои обвинения. Другое дело – убийство Павла Дмитриева.

– Да бросьте вы, Артем Иванович, – неужели вы полагаете, что Кай мог своими руками убить коллегу?

– А вы напрасно так недоверчивы, Агния Кирилловна: у Кана, между прочим, имеется разряд по тхэккену!

– По... чему?

– Это такая национальная корейская борьба. Так что, наш доктор – настоящий Джеки Чан, а Павла-то, если помните, как раз забили до смерти!

– А мне вот интересно совершенно другое, Артем Иванович: возвращаясь к теме взятки – почему это Кай много лет лечил Маргариту Вакуленко совершенно бесплатно, а потом вдруг начал требовать денег? Что, внезапное «воспаление жадности»?

– Вы правы, нестыковки действительно есть, но при желании их легко можно объяснить. Скажем, Кан решил, что традиционное лечение результатов не дает, а для того, чтобы затрудниться дополнительными исследованиями и подбором соответствующей терапии, ему требовался свой «интерес» – в денежном эквиваленте. Или, к примеру, раньше муж Маргариты просто не замечал, что с их счета утекают деньги, потому что Вакуленко брала маленькими суммами, но со временем Кан проявил жадность, она сняла сразу большую сумму и погорела.

– Знаете, вы меня не убедили, – упрямо тряхнула головой Агния. – Если все, о чем вы мне рассказали – ограбленный склад медикаментов, взятки и убийство, – правда, то Кан Кай Хо не врач-онколог, а убийца-психопат, к тому же одержимый жаждой наживы, циничный и наглый! Это не тот человек, которого я знаю.

– А деньги на его счете?

– Вы уже спрашивали его об этом?

– Еще нет, ведь я только сегодня утром узнал...

– Советую поговорить с Каем.

– Значит, вы все равно попробуете ему помочь? – кисло спросил майор, поняв, что с Агнией каши не сваришь.

– Приложу все усилия!

– Ну, я со своей стороны – тоже, ведь это моя работа. Без обид?

– Без обид, Артем Иванович, – согласилась она. – Но вы не правы, и я вам это докажу!

* * *

– И чего мы такие кислые?

Вопрос мужа заставил Агнию передернуть плечами: она терпеть не могла, когда Шилов вдруг начинал сюсюкать, потому что это ему совершенно не свойственно. Она не сомневалась, что Олег понятия не имеет о том, что ее отношения с Андреем из виртуальных стали вполне реальными. Странно – хоть он всегда ревновал ее к Лицкявичусу, Шилов никогда на самом деле не считал, что между ним и Агнией что-то есть! Олег полагал, что они слишком разные, чтобы по-настоящему понравиться друг другу. Ну в этом-то он точно прав, но различия, как в последнее время выяснила Агния, скорее притягиваются, чем отталкиваются. Вообще она недавно поняла, что, возможно, сорок с гаком лет жила не так, следовала каким-то вымышленным правилам, старалась никого не обидеть, довольствуясь малым и как будто живя в ожидании чего-то «большого и светлого». Теперь Агния, пожалуй, была даже благодарна Олегу за измену, так как он в некотором роде развязал ей руки. Тем не менее она все же испытывала угрызения совести, ведь Олег, кажется, считает, что она понятия не имеет о его походе «налево». Блондинка, с которой он связался, укатила обратно в Москву, он занял кресло главного врача в питерском отделении известной частной клиники, и жизнь снова вошла в привычную колею.

– Да вот, искала кое-что в Интернете, – ответила Агния на вопрос Олега.

– И как, успешно?

Она обернулась и посмотрела на него. Высокий и привлекательный от природы, Шилов стал еще более красив с тех пор, как смог позволить себе покупать дорогие вещи, получив должность главврача. Очки, к примеру, стоили никак не меньше пятнадцати тысяч (кстати, он стал носить их недавно, и Агния подозревала, что они мужу не так уж и необходимы, но в них он выглядел солиднее). Костюм, в котором Олег сейчас стоял перед Агнией, обошелся в сорок четыре тысячи – эта сумма отпечаталась у нее в мозгу ввиду своей невероятности. Приученная к экономии долгими годами бедности, когда едва удавалось сводить концы с концами на маленькую зарплату и мамину пенсию, она никак не могла привыкнуть к тому, что теперь в состоянии позволить себе модные и дорогостоящие вещи: Агния до сих пор считала, что пять сумок из кожзама лучше, чем одна фирменная из натуральной кожи, а яркий «дутик» ничем не уступает полушубку из норки, да и трупы животных таскать на себе не приходится. Нет, она обожала покупать одежду – только подешевле, но Шилов всерьез считал, что его новый статус обязывает, чтобы жена выглядела как кинозвезда.

– Что тебе известно о тхэккене? – задала она вопрос, насладившись видом ухоженного мужа.

– О чем?

На свете не так много вещей, о которых Олег не знает, и, видимо, тхэккен оказался как раз одной из них.

– Это такая корейская борьба, – пояснила она, радуясь возможности хоть в чем-то переплюнуть Шилова.

– Впервые слышу. Тхэквондо там, карате – это да, а вот тхэккен...

– Это не то же самое. Тут написано, что для тхэккена характерна развитая техника ног с подножками и подсечками. Выше грудной клетки ногами не бьют, и в поединке главной целью считается повалить противника, а не нанести ему повреждение. Удары кулаками в тхэккене полностью исключены, а руки применяются для тычковых ударов ладонью в лицо и в горло, а также для захватов руки или ноги противника, после чего ему наносится сильный удар ногой.

– Э-э-э... весьма поучительно! Только с чего это ты заинтересовалась борьбой – тебе мало ОМР и фитнеса, ты решила еще и начать мужикам морды бить?

– Речь не обо мне. Понимаешь, Шилов, есть один парень, Кай...

– Нет уж, радость моя – я так понимаю, разговор намечается долгий, я, прости, не жрамши с самого утра. Так что пошли кормиться, а за столом ты мне обо всем и поведаешь – что было, что будет, чем сердце успокоится...

Через двадцать минут, сытый и довольный Олег, попивая свой любимый зеленый чай с жасмином, слушал рассказ Агнии о Кане Кае Хо.

– Я что-то не пойму, что тебя не устраивает в версии Карпухина? – недоуменно спросил он. – По всему выходит, что у твоего Кая с этим Дмитриевым были серьезные «терки». Мужик он спортивный, владеет серьезной борьбой. Вот я, к примеру, предпочитаю йогу, потому что мне претит любой вид насилия. Кай, судя по всему, нуждается в высвобождении агрессии, ему необходим адреналин, значит...

– Ты меня плохо слушал, Шилов! – разозлилась Агния. – Я не просто так прочитала тебе описание тхэккена: разве не ясно, что по-настоящему агрессивный человек ни за что не выбрал бы его, предпочтя, скажем, то же карате, где главной задачей является искалечить и убить противника, а не просто повалить его? Это – чистый спорт, не обремененный излишней агрессией, но ни ты, ни Карпухин этого, похоже, не понимаете!

– Но почему ты так его защищаешь? – пожал плечами Олег.

– Хорошо, объясню. Я в курсе, что Кай владеет борьбой – только не знала раньше, какой именно. Когда мы работали бок о бок, то частенько возвращались домой вместе. Тогда Кай еще не обзавелся собственным авто, и мы ехали на одной маршрутке. Так вот, однажды, дело было вечером, я задержалась. Не успела дойти до конца автостоянки, за которой находится автобусная остановка, как подлетает ко мне парень и хватает за сумочку. Ну я-то, естественно, без боя сдаваться не собиралась...

– Кто бы сомневался! – хихикнул Шилов. – Валькирия ты моя!

– Так вот, я схватилась с парнем, но он был, похоже, под парами, а потому силен, как бык. Я обязательно потерпела бы фиаско, как вдруг прямо передо мной вырастает Кай, хватает парня за шкварник и отрывает от меня!

– Как благородно! И что – потом бьет ногами в живот до потери пульса и сдает бездыханное тело в полицию?

– В том-то и дело, что нет! – возразила Агния. – Кай тряхнул его как следует – только и всего. Когда первый страх прошел, я увидела, что пареньку не больше пятнадцати. Он ни черта не соображал из-за наркотиков, его качало, глаза закатывались.

– И что же вы сделали?

– Кай вызвал «Скорую», и парня увезли.

– Значит, ты считаешь, что из-за того, что твой приятель не убил наркомана на месте, он не склонен к насилию?

– По-твоему, этого недостаточно? Знаешь, Шилов, ты по себе не суди, но большинство мужиков в подобной ситуации ведут себя, как сорвавшиеся с цепи псы: каждый второй постарался бы искалечить мальчишку, несмотря на то что он и сопротивления-то особого не оказывал!

– Может, Кая остановило твое присутствие?

– Ох, Шилов, хреновый из тебя психолог! Да наличие женщины только распаляет мужчин! Вспомни, как ты ведешь себя в присутствии представительниц противоположного пола в критической ситуации и как – среди мужчин.

– Лично я веду себя всегда одинаково!

– А вот и нет – я свидетель! Как мы, женщины, подсознательно стараемся произвести впечатление на любого мужчину, так и вы все время демонстрируете превосходство над другими, играете мускулами.

– Короче, что ты пытаешься доказать? – перебил Олег. – Что Кай не убивал? Допустим, я тебе верю, но это не главное. Главное, чтобы поверил Карпухин.

– Думаю, майору, как и любому другому следователю, не хочется возиться, а Кай уж больно лакомый кусок, сам упавший в руки, можно сказать: он выглядит виновным по всем статьям, и претензии к нему пациентов и соответственно Комиссии по этике дела не улучшают. Однако, с другой стороны, Карпухин – человек, у которого есть совесть, и он не покупается на легкую добычу. Уверена, он найдет и других подозреваемых, но ему нужно помочь.

– Ты мне вот что скажи, Агния: делом твоего дружка занимается ОМР или это исключительно твоя собственная инициатива?

– Возможно, ОМР тоже займется – со временем.

– Значит, я прав! Ну почему тебе всегда надо больше других, а? Если ты доверяешь Карпухину, почему бы не позволить ему выполнять свою работу – у тебя что, дел других нет?

– Сейчас мое главное дело – выручить друга, Шилов, и ничего важнее этого нет!

Агния резко поднялась с места и принялась за мытье посуды.

* * *

Сидя напротив Пашки Трофименко, Артем наблюдал за тем, как парнишка трескает пирожки, обильно запивая их жидким кофе. Трофименко поглощал пищу с таким волчьим аппетитом, что майору оставалось лишь изумляться вместительности желудка небольшого, в сущности, паренька. Эх, молодость – где его двадцать лет? Однако терпение Карпухина иссякло.

– Ну, может, на минутку перестанешь жевать и расскажешь, что нарыл? – спросил он неожиданно, от чего стажер поперхнулся, и Карпухину пришлось похлопать его по спине. Отдышавшись, Паша отодвинул тарелку с остатками пирожков и сказал:

– В общем, я порасспрашивал всех, кто имел отношение к Дмитриеву, и пришел к выводу, что мужик был непопулярен.

– Да неужели?

– Вернее, популярность его была несколько особого рода.

– То есть?

– Судя по всему, мой тезка был большим любителем женского пола – во всяком случае, на его собственном отделении не осталось ни одной медсестры младше сорока пяти, которую бы он не пользовал.

– Такой донжуан?

– Так говорят.

– Ты намекаешь, что у Дмитриева могли быть и другие недоброжелатели, помимо Кана Кая Хо? Я так и знал – ну почему все должно быть так сложно?! Почему первый попавшийся подозреваемый почти никогда не оказывается единственным? Так что там насчет теток?

– Расставался он с ними не по-человечески: почти у каждой есть зуб на нашего покойника.

– Не забывай, как его убили: забить человека до смерти – не женское преступление.

– Но разве женщина не может нанять кого-нибудь? Или попросить отомстить за нее?

– Это возможно, – нехотя согласился майор.

На самом деле, он предполагал нечто в таком роде. Ему не давал покоя способ убийства – уж больно жестокий, похоже на работу беспредельщиков. Между Каном и Дмитриевым, конечно, существовали проблемы, но все же личность онколога далека от образа, соответствующего психологическому портрету, сложившемуся в мозгу Карпухина. С другой стороны, месть вполне могла стать причиной столь зверского способа убийства. Но женщина...

– И что, любая могла грохнуть Дмитриева? – задал он вопрос. – В смысле, прямо со всеми он вел себя как свинья?

– Вот тут у меня список. – Трофименко протянул майору смятую бумажку с именами. – Я взял на себя смелость отметить наиболее вероятных кандидаток.

– Какой ты у нас инициативный! – пробормотал майор, скептически прищурив левый глаз.

– Во главе списка, – не обращая внимания на сарказм в тоне Карпухина, проговорил Паша, – Ирина Воеводина, операционная сестра из бригады убитого.

– Почему именно она?

– Она больше всего пострадала. Дмитриев крутил с ней незамысловатый служебный романчик в течение трех месяцев, а потом она от него «залетела». Он тут же заявил, что ребенок не от него и что ей придется справляться с проблемой самой. Ирина сделала аборт, но что-то пошло не так... Короче, девица лишилась возможности в будущем иметь детей, а ведь ей всего девятнадцать, и, вероятно, Дмитриев стал ее первым мужчиной.

– Ты с ней разговаривал?

– Нет, Ирина уволилась сразу после случившегося – не смогла продолжать работать поблизости от человека, который так с ней поступил.

– Это понять можно. А давно все произошло?

– Где-то месяцев семь назад.

– Долго она копила злость, не находишь?

– А как насчет поговорки «месть – это блюдо, которое едят холодным»? – парировал Паша. – Может, у нее развилась депрессия, и на ее фоне...

– Ну-у, ты у нас психолог! – рассмеялся майор. – Ладно, как насчет других?

– Марина Ижикова. У нее была примерно та же ситуация, что и у Воеводиной, но только она на аборт не решилась, родила ребенка и уже вышла на работу. Все случилось больше двух лет назад.

– Если она за два года ничего не предприняла, то зачем бы сейчас пытаться отомстить? – пожал плечами Карпухин.

– Не скажите, товарищ майор! Люди говорят, Марина не оставляла попыток заставить Дмитриева признать ребенка: она, видите ли, считала, что ребенок может привязать мужчину, да только напрасно все – не на того напала!

– И что же?

– А то, что Дмитриев добился того, что Марину перевели на другое отделение – да чего там, едва не вышибли за «приставания к старшему медперсоналу»!

– Серьезно!

– И не говорите – представляете, это она к нему приставала!

– Но почему начальство встало на сторону Дмитриева в этом вопросе? – недоумевал майор.

– Да, похоже, он и в самом деле был неплохим хирургом, терять не хотели... А сестричка – что ж, все они заменимы, в отличие от врачей.

– Значит, еще одна обиженная, – подытожил Карпухин. – Неплохой улов – если и дальше так пойдет, перед нами выстроится целая очередь из подозреваемых – а я-то переживал, что дело тухнет!

– Погодите, это еще не все! Я выяснил, что и среди пациентов скопилось немало недовольных. Помните, вы говорили, что некий Вакуленко нажаловался на Кана в Комиссию по этике?

– Мне ли не помнить!

– Так вот, оказывается, Маргарита Вакуленко поначалу являлась пациенткой Дмитриева, представляете?

– И что же заставило ее сменить врача?

– Честно говоря, точно не знаю, но, похоже, то ли она, то ли ее муж были недовольны качеством лечения, которое оказывал Дмитриев. Он собирался делать операцию, но она была опасной и могла ни к чему хорошему не привести.

– Это почему?

– У нее была... это... локализация, кажется, какая-то не такая, и удалить опухоль без повреждения мозга Дмитриев вряд ли бы смог.

– А Кан, значит, смог?

– Нет. Он заявил, что операция в случае Вакуленко противопоказана и настоял на консервативном лечении с возможной, при положительной динамике, последующей операцией. И еще одно: тогда Вакуленко сам просил заведующего, чтобы его жену передали Кану. Это вроде бы у них не принято – кидать больных от одного к другому, много конфликтов возникает!

– Ну да, у нас же тоже не приветствуется, когда дела от следователя к следователю перебрасывают. А Дмитриев, выходит, на Кана обиду затаил?

– Да нет вроде даже обрадовался, говорят – отдал без боя. Центр, конечно, онкологический, соответственно смертность достаточно высока, а Дмитриеву не хотелось собственные показатели портить: чем меньше у тебя смертей, тем лучше ты как врач.

– Точно, – пробормотал Карпухин. – Нет тела – нет дела.

– Он был уверен, что Вакуленко долго не протянет, а она вот целых три года прожила.

– А теперь ее муж подает на клинику в суд и мечтает уничтожить Кана – что-то тут не так! Три года Вакуленко был вполне доволен тем, как Кан вел его жену... И все же по всему выходит, что это именно у Дмитриева имелись все основания ненавидеть Кана, а не наоборот, но убит-то именно он!

– Но Вакуленко – отнюдь не единственная, кто перешел от Дмитриева к Кану: он, говорят, не брезговал самыми тяжелыми случаями.

– Что же этот наш доктор – некрофил, что ли?

– Да нет, ему, по словам коллег, просто интересно иметь дело с безнадежными случаями – тем больше заслуга врача, если удается продлить жизнь практически смертнику.

– Надеюсь, ты списочек составил? – поинтересовался майор. – Этих недовольных?

– А то! – Еще одна смятая бумажка легла на стол.

– Эх, Трофименко, – вздохнул майор, разглаживая листок руками, – учишь вас, учишь... Когда ты заведешь себе нормальный блокнот?

– Блокнот, товарищ майор, нервирует «клиентов», – авторитетно заявил стажер. – Я заметил, что, если пишешь в цивильной записной книжке, люди думают, что эта информация – для протокола, поэтому боятся ляпнуть лишнее. А вот когда я пишу, на чем придется – вплоть до бумажных салфеток, они понимают, что заметки я делаю для себя, чтобы не забыть, а потому ведут себя более раскованно и говорят откровенно.

Карпухин посмотрел на своего подопечного, наверное, впервые за все время – по-настоящему внимательно. Он и раньше замечал, что в парнишке есть то, что выделяет его среди других таких же желторотых юнцов. Это невозможно объяснить словами, просто Пашке Трофименко, как и Кану Каю Хо, все интересно. Несмотря на молодость и отсутствие опыта, он умеет подмечать мелкие детали.

– Хотя, – не дожидаясь реакции Карпухина на свои слова, добавил стажер, – мне кажется, что месть пациента – неправильное направление, товарищ майор.

– Это почему же, Шерлок?

– Знаете, как говорят – у каждого врача свое кладбище?

– И что?

– А то, что у любого из них, даже у дантиста или венеролога, найдется немало недовольных, а то и парочка трупов.

– У дантиста-то?

– А что? Подберет не ту анестезию, к примеру – и привет предкам!

– Может, ты и прав, Трофименко, – согласился Карпухин. – И все же мы должны проверить все версии. Знаешь, как бывает – упустишь что-то совсем простое, на твой взгляд, не заслуживающее внимания, а оно-то и оказывается самым важным, без чего дело не склеить!

– А удалось выяснить, откуда на счете Кана такие деньги? – спросил Паша, вновь возвращаясь к своим недоеденным пирожкам.

– Ты же понимаешь, что у него спросить я не могу, ведь сведения получены, мягко говоря, не совсем легитимным путем.

– Тогда как же...

– Э, не ставь телегу впереди лошади, стажер! – махнул рукой майор. – Разберемся. Информация – уже половина успеха. Теперь надо только придумать, как сделать ее законной, а это – тактическое упражнение. Поэтому, Паша, учись, пока я жив!

* * *

Вечер выдался прохладный, и в гостиной Екатерины Анатольевны Абрамовой горел электрический камин, отбрасывая уютные отсветы искусственного пламени на стены, затянутые китайскими шелковыми обоями с изображением экзотических птиц. Агния любила рассматривать интерьеры. Одним из ее безобидных хобби было регулярное посещение мебельных магазинов и тех, что торгуют товарами для дома. Она могла часами разглядывать разнообразные предметы, предназначение которых порой даже не могла угадать. Поразительно, сколько изобретено вещей, делающих жилое помещение более приятным для пребывания, и гостиная соседки покойной Ольги Жихаревой, как, впрочем, и вся ее квартира, представляла собой образец дома, в который хочется возвращаться после тяжелого трудового дня. К слову сказать, Екатерина Анатольевна не работала. Квартиру ей купила дочь, жена известного олигарха. Сама она с семьей проживала в Москве, но, чтобы мама не чувствовала себя ущемленной, переселила ее из двухкомнатной хрущовки в этот роскошный кондоминиум. Несмотря на внезапно возросшее благосостояние, Абрамова осталась простой и приятной в общении женщиной, без претензий. Это Агния ценила в людях превыше многих других качеств, ведь деньги, как известно, портят людей, а большие деньги способны сделать из вполне приличного человека отвратительнейшего сноба.

– Ко мне почти никто не приходит, – пожаловалась Екатерина Анатольевна. – Эти люди, – она кивнула в сторону коридора, словно охватывая этим жестом всех соседей вместе взятых, – считают себя лучше других. Хотя, поверьте, они точно такие же нувориши, как и моя дочь! Вот, к примеру, этажом выше живет некая Олеся – не знаю фамилии, но она, видите ли, выскочила замуж за ведущего. Знаете, наверное, Антона Курбатова?

Агния кивнула.

– Ну вот, за него самого. Приехала, понимаешь, из какого-то мухосранска, простите за выражение, а туда же – нос воротит от меня, представляете?

– Почему? – удивилась Агния.

– Да все они тут такие! А вот Ольга – она хорошая баба была, хоть и давно с большими деньгами породнилась.

– Вы, наверное, хорошо ее семью знаете? – предположила Агния.

– Да какую семью-то? Муж ее умер еще до того, как я сюда переехала, а детей им бог не дал. В общем-то, Ольга сама о детях никогда не задумывалась, ведь деньги – хорошее подспорье в любой жизненной ситуации. Знаете, у нее не было проблемы, что стакан воды некому подать, но в последнее время, с этой своей болезнью жуткой, она все чаще проговаривалась, что, наверное, все-таки ошиблась насчет своей жизни – так и осталась одна. Ей очень не хватало родной души рядом, но я просто, верите, чуть со стула не свалилась, когда узнала, что она с собой покончила!

– Правда? А почему это вызвало у вас такое удивление, ведь ее диагноз...

– Да уж, – перебила Абрамова, – диагноз и в самом деле малоутешительный, но она держала хвост пистолетом. Даже не представляю, как бы вела себя в такой ситуации – тьфу-тьфу-тьфу, не дай бог!

– Значит, никогда в разговорах...

– Да что вы! – вновь прервала Агнию Екатерина Анатольевна. – Ольга намеревалась бороться до последнего – умирать ей очень не хотелось, уж можете мне поверить! И врач у нее был хороший – внимательный, предлагал все новые методы лечения.

– Не припомните, как его звали?

– Ой, имя такое трудное... как же... Он вроде китаец.

– Может, кореец?

– Точно, кореец! Вы его знаете?

– Да, немного.

– Оля его очень расхваливала.

– Неужели?

Надо обязательно сообщить об этом Карпухину, а еще лучше – пусть сам побеседует с человеком, который лично слышал хвалебные отзывы о Кае, а то всех собак на беднягу повесили!

– Просто не представляю, с чего это Ольга вдруг! – продолжала удивляться Абрамова. – Она только накануне ко мне заходила. Говорите, ее сестра забила тревогу.

– Да. А что, вам это показалось странным?

– Честно говоря, показалось, ведь они практически не общались.

– В самом деле? А вот Полина Игнатьевна утверждает, что в последнее время они снова сблизились.

– Ерунда, не было такого! – отмахнулась собеседница. – До недавнего времени с Ольгой проживала Анечка, а сестру она и на порог-то едва пускала!

– Что за Анечка? – навострилась Агния.

– Девочка из Норильска, лет двадцать шесть – двадцать восемь. Ольга ее приютила на время, потому как она была какой-то родственницей мужа, очень дальней, а потом предложила совсем у нее поселиться. Хорошая была девчонка, ничего не скажешь, и Оле здорово помогала.

– А почему вы говорите «была»?

– Да потому что Полинка ее выжила, вот почему!

– С какой это стати, вы ведь сами сказали, что сестры не общались?

– Не общались-то не общались, это правда, но примерно полгода назад Полина стала сама мосты наводить. Ну, Ольга ее особо не привечала, но и не отталкивала – родня все-таки, хотя...

– Хотя – что? – спросила Агния, видя, что Екатерина Анатольевна слегка замялась.

– Полинка завистливая баба, – вздохнула та. – Оля рассказывала, что сестрица всегда ей завидовала – и когда она замуж удачно выскочила, хоть и намного позже Полины, и когда у мужа дела в гору пошли. По заграницам ездили, ни в чем себе не отказывали, а у Полины – то еще семейство: муж-алкаш, сынок – такой же, как папаша, и дочка, которая все от мужика к мужику перескакивает, но периодически возвращается к матери и подбрасывает ей детей. Короче, никакой жизни нет. В общем-то, можно только пожалеть Полинку – не зря она такая злая ходит!

– А Ольга родне, значит, не помогала?

– А кому помогать-то – здоровенным лбам, что ли, на которых пахать можно? Вы уж меня простите, но я в этом Олю полностью поддерживала! Она, конечно, поначалу подбрасывала сестре кое-что, но потом перестала, так как видела, на что уходят ее деньги – на выпивку шурину и племяннику в основном.

– Давайте-ка вернемся к той девушке, Ане. Что там все-таки случилось, раз ей пришлось уйти?

– Вот чего не знаю, того не знаю, – задумчиво покачала головой Екатерина Анатольевна. – Знаю только, что она как-то очень спешно собрала вещи и убежала, вся в слезах, между прочим. Я пыталась с ней поговорить, но Анечка, видимо, находилась не в том состоянии.

– А у вас случайно нет ее адреса?

– Да что вы, какой адрес – она ведь приезжая! А вот номер мобильного, по-моему, где-то должен был сохраниться.

Она встала и вышла в коридор. Вернувшись через несколько минут, женщина протянула Агнии листок бумаги с нацарапанным на нем номером.

– Я только не уверена, это цифра «три» или «восемь»...

– Ничего, я разберусь, спасибо, – сказала Агния, сворачивая листок и пряча его в карман пиджака.

– А знаете что, – сказала вдруг Абрамова, – я тут еще кое-что вспомнила! Все думала, что же мне мешает поверить в самоубийство Ольги – и, надо же, додумалась-таки!

– Вы о чем, простите?

– Она как-то обмолвилась, что нашла альтернативный способ лечения от своей болезни.

– В самом деле? Нетрадиционная медицина?

– Похоже на то. Она даже показывала мне какой-то буклетик, но я, понимаете, внимания особо не обратила, потому что мне как-то ни к чему...

– Так она, выходит, от медицинской помощи отказалась?

– Да нет, не отказалась, просто сказала, что в перерывах между терапией можно попробовать и это – чем черт не шутит?

– И что, помогло?

– Да не знаю я, с тех пор мы с ней об этом не разговаривали, а потом Оля... Ну, сами знаете.

– Как вы думаете, а эта Аня, ее...

– Приживалка, – бесхитростно подсказала Екатерина Анатольевна.

– Она может знать, куда именно обратилась за помощью Ольга Жихарева?

– Понятия не имею. Мне кажется, нет, потому что она раньше ушла, но вам лучше самой с ней поговорить.

– Пожалуй, я так и сделаю.

* * *

Артем ожидал увидеть сломленную женщину, но, к собственному удивлению, встретил улыбающуюся девушку с румянцем во всю щеку. Узнав о цели визита, Ирина Воеводина выкатила глаза, и майор решил: либо ей надо давать кинопремию за лучшую женскую роль, либо она и в самом деле понятия не имела о происшедшем.

– Пашку... убили?! Да быть такого не может! – воскликнула Ирина, прикрыв рот ладошкой. – Кто?

– Если б мы знали, Ирина Вадимовна, то я бы к вам не наведался, – ответил Карпухин. – Может, впустите меня и побеседуем?

– Ой, простите, ради бога – конечно, входите!

Обстановка в квартире была небогатой, но вполне презентабельной – сразу видно, что хозяйка следит за жильем с любовью и заботой. Первым, что срисовал зоркий глаз Артема из всех окружающих предметов, оказалась пара тапочек, явно мужских.

– Ваш муж дома? – поинтересовался он наугад, одновременно поглаживая дружелюбного толстого и пушистого кота потрясающего персикового цвета с зелеными, как у русалки, глазами.

– Нет, – покачала головой Ирина. – Он в вечернюю смену сегодня.

Итак, Ирина Воеводина вовсе не мается в одиночестве, несмотря на трагедию, которая с ней произошла.

– Хотите чего-нибудь? Чаю там, кофе?

– С удовольствием – знаете, весь день на ногах!

Ирина умчалась на кухню, а Карпухин расслабился в кресле. На самом деле он только что поел и напился чаю в компании Трофименко, но майор всегда придерживался тезиса о том, что «клиента» необходимо расположить к себе, чтобы он почувствовал в следователе человека, а не просто робота с физиологическими функциями. За чашкой чая люди становятся более разговорчивыми, чем за столом в кабинете следователя, где сами стены кричат о том, что в хорошее место повесткой не вызывают.

Ирина появилась с небольшим деревянным подносом, на котором стояли две чашки с кипятком и блюдечко с конфетами. Банка растворимого кофе и несколько пакетиков чая лежали тут же.

– Так что же все-таки случилось с Павлом? – спросила Ирина, когда Артем сделал пару глотков кофе не самого лучшего качества.

– Его забили до смерти на подземной автостоянке, – не смягчая фактов, заявил он.

Молодая женщина зажмурилась – сто баллов за игру (если, конечно, предположить, что она на самом деле не искренна).

– Боже мой... Прямо не верится!

– Почему же не верится? Разве Павел не поступил с вами как скотина?

– Так вы в курсе? Ну конечно, иначе вы бы не пришли! Я что, подозреваемая?

– Это вряд ли, – усмехнулся Карпухин. – Если, конечно, у вас в шкафу не завалялся черный пояс по карате или медаль за победу на боксерском ринге! А ваш муж, случаем, спортом не увлекается?

– Увлекается – плаванием. И, кстати, он и знать не знает про тот случай с Пашкой – я ему ничего не рассказывала, и вы уж, пожалуйста, тоже не смейте!

Звучит убедительно, ничего не скажешь.

– Я, собственно, хотел бы услышать вашу версию истории, – сказал Артем.

– А что тут рассказывать? – вяло пожала плечами Ирина. – Наверное, все так, как вам рассказали. С кем вы, кстати, беседовали?

Майор назвал имя.

– А-а, тогда все правда.

– И вы, значит, зла на Дмитриева не затаили?

– Зла? Да я ненавидела его! Но потом... В общем, благодаря той истории я познакомилась с Лешей – он подвозил меня из женской консультации. Леша знает, что у меня не может быть детей, но ему все равно: есть дети от предыдущего брака, а общих, в конце концов, всегда можно из детского дома взять!

– То есть вы простили?

– А что толку злиться? Ничего не вернешь, надо продолжать жить!

– И это правильно. Честно говоря, меня интересуют не столько ваши отношения с Павлом, сколько его отношения с доктором Каном.

– С Каем-то? А что такое?

– Вы хорошо его знали?

– Ка... Погодите, только не говорите мне, что Кая тоже...

– Да нет, господь с вами – он жив-здоров!

– Ох, ну и... И почему же тогда он вас интересует?

– Они ведь с Дмитриевым не ладили, так?

– Это правда, не ладили: с самого начала, как Павел пришел к нам, между ними возникали трения. Но инициатором всегда являлся именно Пашка – характер у него отвратительный... был. Я-то, дура, ничего не замечала, все думала, что не мое это дело, мужики, дескать, сами разберутся.

– А до серьезных стычек не доходило?

– А вы... Вы, что, Кая подозреваете?! Если да, то зря: Кай никогда бы не смог никого убить, а уж тем более – забить человека до смерти! Он ведь врач, он помогает людям, а не калечит, не убивает – да как вы вообще могли об этом подумать?!

– Мое дело, Ирина, выяснять факты, а выводы – потом. За тем я и здесь.

– Извините, – снизив тон, проговорила женщина. – Просто – Кая подозревать?!

– Они с Павлом сильно повздорили накануне его гибели, даже подрались.

– Правда? Трудно поверить, хотя...

– Да?

– Ну, по-настоящему вражда у них началась из-за Любы, и с тех пор они и в самом деле на дух друг друга не переносили.

– Что еще за Люба? – насторожился Карпухин.

– Не помню фамилии. Ее привел в клинику Павел – у них был роман. Люба эта актрисой была начинающей, но уже к тому времени в паре сериалов засветилась, а Пашка всегда обожал околобогемную атмосферу.

– И при чем же здесь доктор Кан?

– Павел положил эту Любу к себе в палату и собирался сам делать ей операцию, но во время нее у пациентки случился отек мозга. Знаете, такое бывает – все-таки хирургия является травмой, происходит сдавливание вен, гипергидратация... Короче, там стоял вопрос жизни и смерти, а Павел, похоже, сдрейфил.

– Хирург сдрейфил в процессе операции?

– А что? Не впервые такое на моей памяти. Хирурги – тоже люди, и у них бывают проколы. Если бы не Кай, Люба точно коньки бы отбросила – это я вам как специалист говорю, ведь я была свидетелем!

– А как так получилось, что один хирург вмешался в операцию другого?

– Его Никодим выз... в смысле Никодим Иванович вызвал, он вторым хирургом был в тот момент у Пашки.

– Заведующий отделением – и вторым хирургом?

– Доктор Тимофеев давно не оперирует самостоятельно, но он прекрасный руководитель и считает, что не имеет права занимать свою должность, если совершенно устранится от хирургии. Так что время от времени он присоединяется к разным бригадам – как он сам говорит, «для поддержания реноме».

– Значит, Кан фактически спас эту Любу?

– Точно.

– Но ведь все говорят, что Дмитриев был хорошим хирургом?

– Спорить не стану, ведь я довольно долго с ним работала и видела его в деле. Но, как говорится, и на старуху бывает проруха! Зато с тех пор Кай для Павла стал как красная тряпка для быка, он его просто на дух не переносил. А тут еще и девица, чуть оклемалась да правду об операции узнала, переключилась на Кая.

– Что значит – переключилась?

– Ну, стала его обхаживать. Пациенты здорово к врачам привязываются, а уж тем более если от них жизнь зависит, вот Люба и принялась Кая обрабатывать, а на Павла и смотреть не желала.

– Интересно... Сама едва не умерла, а принялась за доктора?

– Да уж, ушлая оказалась девица! Есть такие – без мужика не могут. Павел, видите ли, ее доверия не оправдал, зато Кай был на высоте. А что: красивый, отличный хирург, не хам в отличие от Пашки, так чем не предмет для обожания? Да только плохо все кончилось.

– Неужто она все-таки умерла?

– Умерла? Да нет, слава богу – в этом плане все нормально прошло, даже удивительно, ведь рак мозга – не фурункул, который вскроешь – и снова здоров. Нет, Люба выжила и даже вернулась к работе. Только бросила она Кая – вот и весь сказ.

– То есть у них с Каном...

– Любовь завязалась, да, – кивнула Ирина. – Сама не представляю, как так вышло – двух таких мужиков умудрилась отхватить, находясь буквально в дух шагах от могилы! Всегда завидовала таким, как эта Люба, – можно относиться к ней как угодно, но мужчинами она вертит, как захочет.

– Вы сказали, что она бросила Кана?

– Как только вновь оказалась «на коне», среди своих, в привычной среде. Снова начались клубы, беспорядочная жизнь...

– Но – после всего, что он для нее сделал?

– Разве так не случается? Благодарных людей не так уж и много, кроме того, благодарность и любовь, по-моему, имеют мало общего: какое-то время, когда ей было по-настоящему страшно и плохо, Кай был нужен, и он находился рядом, помогал и утешал, делал все для того, чтобы поставить ее на ноги и вернуть в нормальную жизнь. Потом, когда весь этот кошмар закончился, он потерял для нее свою привлекательность, ведь врач только в операционной царь и бог, а в обычной жизни он – всего лишь человек, с небольшой, между прочим, зарплатой, особенно если у него есть совесть и он не обдирает пациентов как липку.

– А у Кана, значит, совесть есть?

– А вы сомневаетесь? Послушайте, у меня создалось впечатление, что вы изначально предвзято относитесь к Каю!

Что ж, отрицать бессмысленно – личность Кана вызывала у майора неприязнь. Высокомерие, с которым хирург общался с Артемом, и нежелание признавать свою вину ни в чем, включая небрежность или халатность, не говоря уж об убийстве, также сыграло свою роль: у майора возникло непреодолимое желание ткнуть парня носом в дерьмо и показать ему «кузькину мать». Сейчас до Карпухина постепенно начало доходить, что он, возможно, поторопился с выводами и пришло время вспомнить печальную участь того, кто впервые решился продемонстрировать эту «мать» всему миру, хорошенько не обдумав последствия.

– А вы, по-моему, предвзято относитесь к Любе, – защищаясь от справедливого обвинения, заметил он Ирине.

– Вы можете говорить что угодно, но парней вроде Кая не бросают! – сердито ответила молодая женщина. – А этой Любе просто подвернулся более перспективный бойфренд с яхтой и виллой то ли в Португалии, то ли в Монако. Кай остался у разбитого корыта, и это, кстати, оставило глубокий шрам у него в душе – можете, конечно, смеяться и не верить мне, но это правда!

– Почему я должен сомневаться? – возразил майор. – Очень даже верю, ведь я и сам мужчина и могу поставить себя на место доктора Кана!

– Ну да, и теперь вы скажете, что после такого можно и убить, да?

– Может, и можно, но не думаю, что объектом его ненависти стал бы Павел Дмитриев. Скорее, он направил бы свою злость на саму Любу, так?

– Кай ничего не сделал, – покачала головой Ирина. – Он такой человек – лучше промолчит, чем устроит скандал.

В замке повернулся ключ, и жирный кот, до этого преспокойно дремавший на коленях у майора, поднял широкую морду и, соскочив на пол, направился в коридор, выгнув спину дугой.

– Это Леша! – в панике воскликнула Ирина. – Пожалуйста...

– Не волнуйтесь, – успокоил ее Карпухин, поднимаясь с места. – Я уже ухожу. Думаю, нет необходимости беседовать с вашим мужем, но все же постарайтесь в ближайшее время не покидать город.

– Покидать город? Да мы и не собирались!

– Вот и славно.

* * *

– Нет, я понимаю, что у нас проблемы с наркотиками, но ведь вы сами говорили, что на ближайшие десять дней, несмотря на ограбление склада, запас есть! – воскликнула Лиля.

– Запас есть, поэтому кончай маяться ерундой и отправляйся к больным! – огрызнулся Никодим. В последнее время он ходил как в воду опущенный, и Лиля не сомневалась относительно причин столь мрачного настроения. Проверка трясла главврача, а он, в свою очередь, дабы продемонстрировать усердие при поиске виновных в том, что склад опустел чуть ли не на три четверти, каждый день вызывал «на ковер» всех заведующих, включая, естественно, и Никодима. Лиля прекрасно понимала, в каком тяжелом положении он находится, но и молчать не могла: ситуация с обезболивающими становилась критической. Она никак не могла понять, почему при наличии определенного количества доз четко рассчитанных на каждого пациента, некоторые больные все равно мучились от боли. Они жаловались, что наркотики не помогают так, как раньше, и просили сменить препараты. В тех условиях, в которых приходилось работать сейчас, когда проверка буквально дышала в затылок, смена наркотиков, помимо бумажной волокиты, требовала еще и объяснений с членами комиссии, назначенной Комитетом здравоохранения, а этим ни один врач заниматься не хотел. Лиле же, как ординатору, таких проблем решать не полагалось. Она, как могла, пыталась объяснить пациентам, что ее полномочия в данной ситуации минимальные, но, с другой стороны, понимала и их: как, спрашивается, переносить тяжелую послеоперационную терапию, не имея возможности устранить хотя бы болевой синдром?!

Впервые Лиля столкнулась с этой проблемой, когда одна из пациенток покойного Павла стала жаловаться на боли, несмотря на недавно введенную дозу препарата. Тогда пришлось вмешаться Каю, но теперь его не было, а никто другой входить в положение больных не желал.

– Да ты пойми, – увещевала Лилю Рыба, – никому нет резона вмешиваться, ведь в случае чего с тебя, как с ординатора, спроса никакого, с больных, разумеется, тоже, а все шишки посыплются на того, кто подпишет бумаги на смену препарата!

– Но люди же...

– Ничего с твоими людьми не случится: у них, между прочим, проблемы посерьезней, чем болевой синдром. А раньше вообще ведь не было таких сильных наркотиков, и что – все терпели как миленькие! Так что, теперь здесь, считай, курорт.

Лилю эта беседа только разозлила: что, выходит, никому нет дела до того, что тут происходит? Расстроенная, она вышла на свежий воздух. Жара, похоже, шла на убыль, и это радовало, так как, несмотря на всю современность Центра, на прекрасный ремонт и оборудование, кондиционеры все-таки не были рассчитаны на жаркий климат, и порой в палатах становилось просто невыносимо душно. Идя к остановке, где обычно ловила маршрутку, Лиля заметила припаркованный автомобиль, показавшийся ей знакомым – ярко-синий, с откидным верхом, низко сидящий на асфальте, словно волочась по нему брюхом, который невозможно перепутать ни с одним другим: он принадлежал Каю, и, значит, сам Кай находился где-то поблизости. Она огляделась и поняла, что находится у того самого бара, где имела неосторожность хлебнуть коньячку в компании хирурга. Решительно толкнув дверь, Лиля вошла в уже хорошенько прокуренное помещение, остававшееся темным и в самое светлое время суток. Кай сидел у стойки, напротив бармена, лениво протиравшего стаканы и глазеющего на все прибывающую после рабочего дня публику. Собравшись с духом, Лиля подошла и взгромоздилась на соседний стул. Он оказался неудобным – слишком высоким, с жестким маленьким сиденьем, сразу же заставившим ее вспомнить латинские названия всех тазовых костей и мышц: девушка почувствовала себя курицей на насесте. Кай даже не обернулся, и Лиле пришлось похлопать его по руке, чтобы обратить на себя внимание. Мутный взгляд узких глаз и легкое удивление на лице дали понять, что необходимо представиться.

– Я Лиля, помнишь? – спросила она, чувствуя себя невероятно глупо: как будто наутро пытаешься напомнить мужчине, с которым провела ночь, свое имя. Присутствие бармена, явно проявившего интерес к этой сцене, ситуацию отнюдь не улучшало.

– Ну? – проговорил Кай спустя несколько секунд, во время которых, как показалось Лиле, напряженно рылся в своей памяти, затуманенной алкогольными парами.

– Надо поговорить.

– Ну? – снова сказал он, тупо глядя в свой стакан, на дне которого плескалась светло-коричневая жидкость.

– Эй, подруга, ты пить будешь? – поинтересовался бармен. – Тут просто так не сидят!

– Кока-колу, – сказала девушка. – Со льдом.

Парень подозрительно посмотрел на нее: очевидно, жизнь научила его не доверять людям, которые не пьют. Ну а Лиле она тоже преподала урок: не пей, если не умеешь! Тем не менее высокий стакан колы с запотевшими стенками, в котором плавали кусочки льда, незамедлительно появился на стойке. Кан Кай Хо сделал знак бармену наполнить его опустевший стакан, казалось, совершенно забыв о присутствии девушки. Однако она не собиралась ему этого позволять.

– На отделении что-то происходит, – сказала она, с грохотом ставя свою колу на стойку, надеясь, что произведенный шум привлечет внимание врача. Он не издал ни звука, но, похоже, услышал Лилю.

– У нас проблемы с обезболивающими, – продолжала она, боясь, что пауза может вновь ввергнуть Кая в состояние прострации.

– Знаю, – ответил он наконец, к ее облегчению. – Я был у Никодима.

– Был у... Зачем?

– Видимо, чтобы узнать, что мне грозит увольнение, – криво усмехнулся он. – Глава Комиссии по этике дал недвусмысленно понять, что... Ну, не буду тебя грузить. – И он сделал затяжной глоток из своего стакана.

– Погоди, что сказали в комиссии? Они уже разговаривали с тобой?

– Разговаривали? Да они мне под кожу залезли!

Глаза Кая, теперь обращенные на Лилю, горели ненавистью. Желваки на скулах дергались, словно по телу хирурга проходил электрический ток.

– Думаешь, тебе выдвинут обвинение? – тихо спросила девушка.

– Уже.

– И в чем же тебя обвиняют?

– Врачебная халатность – самое легкое из обвинений.

– Господи, тогда какое же самое тяжелое?!

– Вымогательство, намеренное введение пациентки в заблуждение относительно возможностей излечения,взятки и так далее и тому подобное...

– В-взятки? – пробормотала Лиля. – К-какие еще взятки?

Вместо ответа Кай вдруг резко поднялся с места и, кинув на стойку тысячную купюру, направился к выходу. Столь резкий обрыв начавшегося было разговора шокировал Лилю, но она полезла в кошелек за деньгами, намереваясь устремиться за врачом.

– Да не надо, – качнул головой бармен. – Парень твой и так дал слишком много.

Выскочив вслед за Каем, Лиля увидела, что он, чертыхаясь, пытается открыть дверцу своего авто.

– Ты с ума сошел, да?! – с гневом выкрикнула она, подскакивая и хватая его за локоть. – Собираешься вести в таком состоянии? Да черт с тобой, но ведь люди могут пострадать!

Кай хотел возразить, но почему-то замолчал на полуслове.

– Ты водишь? – спросил он минуту спустя.

– Нет.

– Тогда вызывай такси.

Лиля никогда этого не делала, ведь такси для них с бабушкой – роскошь сродни замку на Багамах. Ее растерянность бросалась в глаза, и Кай протянул девушке свой мобильный.

– Полистай, – пробормотал он, тяжело приваливаясь к дверце машины. – Там есть несколько номеров... У меня в глазах двоится.

– Еще бы! – вздохнула она, пытаясь справиться с незнакомым меню, и, к счастью, ей это удалось.

Такси приехало через десять минут – надо же, какой сервис за такие бешеные бабки!

– В Новодевяткино, – сказал Кай, буквально заваливаясь на заднее сиденье. В баре Лиле показалось, что он не так уж и пьян, но сейчас, на свежем воздухе, его почему-то развезло. Однако она собиралась во что бы то ни стало обсудить волновавшие ее проблемы, а потому плюхнулась на сиденье рядом с ним. По пробкам дорога заняла почти час, но Лиля подозревала, что водитель намеренно катал их кружными путями, чтобы срубить побольше денег. Ну, в конце концов, деньги-то не ее, решила девушка, а Кан Кай Хо сам виноват, что не следит за дорогой. Наконец они подъехали к дому, который назвал Кай – сделал он это лишь после того, как Лиля весьма ощутимо толкнула его несколько раз в бок по просьбе водителя. Ей казалось, что хирург обязательно должен жить в одной из новостроек, которые, как грибы после дождя, заполонили этот быстро строящийся район, однако, как выяснилось, Кай проживал в частном секторе. Территория здесь была не обихожена, растительности маловато, хотя буквально рядом располагался большой пруд. Дом Кая пристроился в самом конце коттеджного поселка, на небольшом холме, откуда открывался отличный вид на сосновый лес.

– Ничего домик, – одобрительно заметил водитель, пока Лиля, вытащив бумажник Кая, отсчитывала требуемую сумму. – Сейчас все строят из кирпича, но этот – отличный финский деревянный дом из бревен, как раз для нашего климата!

Дом и в самом деле производил впечатление своей основательностью: приземистый, с треугольной крышей, покрытой чем-то вроде черепицы синего цвета, сам он был темным, из грубо отесанных толстых бревен. Впечатление сглаживали красивые и низко расположенные большие окна.

– Ключ, – сказал Кай, оттопыривая карман пиджака.

Снаружи дом выглядел гостеприимно, но Лиле пришлось испытать разочарование, как только они вошли: она никак не ожидала увидеть полупустое помещение. Вся отделка была завершена, но мебели в прихожей и комнатах, которых насчитывалось всего три, почти не оказалось. Только в кухне сиротливо висели три дешевых пластиковых шкафчика, стояли плита, холодильник и складной столик.

– Я в ванную, – пробормотал Кай.

Это была отличная идея: ему точно требовалось хорошенько отмокнуть под душем! В отсутствие хозяина Лиля смогла осмотреть помещения и выяснить, что они мало чем отличаются друг от друга. В спальне вместо кровати обнаружился надувной матрас, в гостиной – несколько беспорядочно набросанных подушек вокруг кофейного столика, заваленного медицинскими журналами, и камин с потрясающим мозаичным порталом с изображением битвы драконов. Залюбовавшись камином, Лиля подошла поближе и провела рукой по гладкой поверхности. На нем стоял цветочный горшок с чахлой пальмой. Испытав внезапный приступ жалости к несчастному растению, Лиля решительно направилась на кухню и, набрав в первую попавшуюся емкость, оказавшуюся кастрюлей, воды, вернулась и принялась поливать потрескавшуюся землю.

– Вот так пригласишь девушку зайти, а она тут же начинает заниматься перестановкой мебели и заполнять шкаф своей одеждой.

Вздрогнув от звуков голоса Кая, Лиля едва не опрокинула на себя содержимое кастрюли. Он выглядел вполне трезвым, если не считать неестественно блестящих и слегка покрасневших глаз. Гладкие черные волосы были зачесаны назад, открывая широкий лоб, а на ресницах и бровях блестели капельки воды. На плечи он накинул махровое полотенце. Пахло от Кая чем-то хвойным – впрочем, от него всегда так пахло, и Лиля почувствовала, что заливается краской при мысли об этом. Почему, черт подери, вид чисто вымытого мужчины вызывает у нее такое странное чувство, когда сосет под ложечкой и хочется прикоснуться к его телу?

– Ты почти загубил растение, – сердито сказала она, ставя кастрюлю на пол. – Оно засохло!

– Ну да, конечно...

– Мне пора! – быстро сказала Лиля и в панике кинулась к дверям, но Кай преградил ей путь.

– Ты же хотела о чем-то поговорить, так? – спросил он.

– Я только...

– Самое время начинать. Думаю, будет лучше, если мы сядем, идет?

Лиля огляделась в поисках места для сидения, но Кай опустился прямо на подушки, жестом приглашая ее последовать его примеру.

– Тебе сейчас не до этого, – все еще колеблясь и продолжая стоять на ногах, проговорила Лиля. Глазами она все еще косилась на дверь.

– Ну, времени у меня полно! – усмехнулся он. – На работу ходить не надо – Толмачев постарался.

– Кто такой Толмачев?

– Председатель Комиссии по этике. Так что, я тебя слушаю.

Решившись, Лиля с опаской опустилась на одну из подушек, словно боясь, что она может выскочить из-под нее.

– Пациенты жалуются, что обезболивающие не помогают, – начала она.

– Это из-за ограбления? Не хватает препаратов?

– Да нет, в том-то и дело, что хватает – сама не пойму, что происходит!

– И что, прямо все жалуются?

– Нет, не все, но жалоб все больше!

– На какой-то отдельный препарат или на все разом?

Лиля растерялась.

– Ой, я даже не спрашивала... А надо было, да?

– Конечно, надо: если проблема в отдельно взятом препарате, то, возможно, поставщик сбагрил нам фальсификат.

– Завтра же выясню! – пообещала Лиля.

– Если так, – продолжал Кай, – то срочно нужно переводить больных на другие препараты той же группы. Лучше тебе с Никодимом поговорить.

– Да я пыталась! – вздохнула девушка. – Он сейчас находится под очень большим прессингом – ты ведь знаешь, что в больнице проверка по поводу ограбления склада?

– Они считают, что был сговор?

– Похоже на то.

– Да, бедный Никодим... Мало ему этих проблем, так еще и Комиссия по этике жаждет моей крови и трясет его!

– Никодим тебя не сдаст, – убежденно заявила Лиля.

– Да знаю я, знаю, только его слово против слова этого Толмачева, похоже, ничего не значит: не понимаю, почему он так хочет меня сожрать?

– Даже не догадываешься?

– Ни в одном глазу... Это все, о чем ты хотела поговорить?

– Честно говоря, не совсем. Я тут кое-что узнала. Это касается твоей пациентки.

– Какой именно?

– Той, которую мы обнаружили мертвой.

– А-а-а... И что с ней? Там, кажется, все ясно – передоз, что неудивительно, учитывая, какое количество наркоты обнаружилось у нее на столе! Кстати, в этом меня тоже обвиняют, представляешь? Оказывается, это я снабжал ее медикаментами!

– А ты снабжал?

– Шутишь? Да там на целую роту хватило бы!

– Тогда им вряд ли удастся это доказать, ведь рецептов, подписанных тобой, не существует?

– Ты сказала, что что-то выяснила?

– Да. Понимаешь, это трудно объяснить, но в тот раз я обнаружила среди лекарств одну брошюру...

– Да это нормально: пациенты вроде Жихаревой постоянно находятся в поиске «чудодейственных» средств, которые могут их вылечить. Кто станет их обвинять – не приведи господь иметь такие проблемы!

– Да в брошюре не про «средство» вовсе! Там про организацию под названием «Святой источник», которая якобы помогает таким больным.

– Что-то типа анонимных алкоголиков?

– Нет. Мадам, которая находится во главе этой организации, утверждает, что лечит от самых тяжелых заболеваний, включая онкологические.

– Ну и флаг ей в руки!

– Погоди, не смейся! Я сходила туда.

– Ты? – Глаза Кая стали почти круглыми, как у всех европейцев. – Зачем?

– Даже не знаю. Может, мне хотелось понять, почему твоя пациентка решила свести счеты с жизнью?

– Разве не понятно? – пожал плечами Кай. – Устала она. Долго держалась, боролась... А потом просто устала.

– Мне кажется, что ты слишком узко мыслишь! – тряхнула кудряшками Лиля. – В любом случае, я не пожалела о своем визите. Более того, я намерена еще разок наведаться в «Святой источник».

– И что же это тебя так заинтересовало?

– Понимаешь, они просто так к себе посторонних не пускают – вот что самое странное! Для того чтобы попасть в организацию, необходимо предъявить историю болезни, медицинскую карту или что-нибудь еще, подтверждающее диагноз.

– А ты-то как туда попала – сперла карту одного из пациентов?

– Нет, мамину отнесла.

– Твоя мама – онкологическая больная?

– Да. Вернее, была – она умерла, когда я поступила в институт.

Кай не сказал привычное «извини» или «мне очень жаль» – так обычно реагируют люди, далекие от этой проблемы. Он вообще ничего не сказал, только Лиле показалось, что его глаза потеплели – всего на одно мгновение, такое короткое, что она могла и ошибиться. Возможно, ей просто хотелось думать о Кае лучше, чем он есть на самом деле? Она знала, что хирурги – народ циничный и жесткий, по-другому в этой профессии просто не выжить. Что уж говорить об онкохирурге, для которого смерть – обычное дело. Более того, смерть, как правило, является логическим завершением лечения.

– Так вот, – сказала Лиля после паузы, – в этом «Святом источнике» происходят весьма интересные вещи. К примеру, Надежда Услада.

– Кто-кто? Что еще за услада?

– Это у нее фамилия такая или, может, псевдоним. Даже почти наверняка псевдоним – уж больно странно звучит! Судя по дипломам, которыми там все стены увешаны, Надежда Услада является магистром каких-то там наук каких-то там академий. Если я правильно поняла, лечит она при помощи воды, которую «заряжает» от икон...

Лицо Кая приобрело такое выражение, словно его сейчас вырвет, и Лиля поторопилась продолжить:

– Понимаю, звучит не очень...

– Не очень?! Да эту тетку надо... На костре ее надо сжечь – за колдовство, мошенничество и... Да как ты вообще можешь с ней разговаривать?!

Во второй раз в жизни Лиля видела, как эмоции Кая вырвались наружу. Глаза его превратились в две узкие щелочки, сквозь которые полыхало желтое пламя, губы сжались в ниточку, а брови, обычно далеко отстоящие друг от друга ввиду широко посаженых глазниц, почти сошлись на переносице.

– И сколько же, позволь спросить, стоит это чудодейственное лечение? – сквозь зубы проговорил Кай.

– Я пока не во всем разобралась, но Услада требует от своей паствы приносить золотые и серебряные украшения.

– Паствы?

– А что? Во всяком случае, это место здорово похоже на церковь – не православную, конечно, но то ли методистскую, то ли...

– ...сайентологическую, да? Или как их там – Свидетелей Иеговы?

– Ну да, что-то вроде. Там повсюду иконы, свечи... И туда не попадешь просто с улицы: охрана бдит и пропускает только по предварительной записи и после предъявления документов о заболевании, как я уже говорила.

– И она берет золото в качестве платы?

– Не только золото – серебро тоже.

– Ничем не брезгует!

– А сейчас – самое интересное. Понимаешь, она не просто берет плату драгоценными металлами, она р-а-с-т-в-о-р-я-е-т их в «святой воде»!

– Растворяет золото – в воде? – уточнил Кай. – Интересно, она в школе училась или сразу пошла в «магистры»?

Лиля пожала плечами.

– И что же она делает с этим, с позволения сказать, «раствором»?

– Дает пить людям.

– Бо-о-же... мой! Это что же – все присутствующие лакают из одного котла? Случаев дизентерии еще не было?

– Понятия не имею – я еще ничего не пила.

– И не вздумай, если не хочешь на больничной койке оказаться! Если они...

В этот момент снаружи, прямо под окнами гостиной, раздался длинный автомобильный гудок. Кай выглядел удивленным, но через несколько минут раздался настойчивый стук в дверь. Вскочив на ноги, он отправился в прихожую. Лиля тоже встала и последовала за ним.

– Ну, слава богу, а то я уж подумал, что что-то случилось! Вашей машины нет, дверь в дом приоткрыта, но никаких признаков жизни – что я мог предположить?

На пороге стоял, а вернее, возвышался – даже над Каем – огромных размеров мужчина с бритым затылком, тройным подбородком и широким перебитым носом. Одетый щеголевато – в светлый костюм и бледно-розовую рубашку, украшенную бордовым галстуком, он напоминал одновременно и борца сумо, и нового русского братка. Хотя, пожалуй, сравнение с последним выглядело слегка неуместным из-за интеллигентной и располагающей манеры речи гостя.

– Извините, совсем забыл! – пробормотал Кай, потирая затылок.

Лиля поймала на себе заинтересованный взгляд незнакомца.

– А-а, – протянул он, и его широкое лицо расплылось в улыбке, продемонстрировав неровные, но удивительно белые зубы. – Кажется, я понимаю, что заставило вас забыть о моем визите – и это абсолютно простительно!

Лиля, вопреки собственному желанию, почувствовала, что снова краснеет – черт бы побрал эту ее особенность и белую, такую чувствительную к эмоциям, кожу!

– Мне зайти в другой раз? – спросил между тем человек-скала.

– Нет-нет, – ответил Кай. – Все готово, проходите.

Отступив, он позволил гостю войти. Мужчина оказался таким гигантом, что вмиг заполонил собой все свободное пространство.

– Он наверху, Николай, – сказал Кай и пропустил массивную фигуру вперед, к лестнице на чердак. Они начали подниматься, и Лиля решила, что беды не будет, если она тоже это сделает: ее мучило любопытство. Лестница оказалась короткой, и по мере восхождения Лиля все сильнее ощущала запах, который преследовал ее с момента, когда она перешагнула порог дома Кая. Даже резкий дух одеколона, исходящий от визитера, не мог перебить этот запах. Едва оказавшись наверху, девушка поняла его природу. Широкое, просторное помещение-студия было заставлено разнообразными предметами мебели. Это не была обстановка – просто предметы: столы с витыми фигурными ножками, стулья с резными спинками, комоды. Лиле показалось, что она попала в музей мебели. В самом дальнем углу помещения располагался длинный стол, уставленный банками и бутылками. «Лак, – решила Лиля. – Отсюда и запах!» Рядом стоял верстак, на низкой лавке в беспорядке лежали столярные инструменты. Подойдя к окнам, Кай раздвинул жалюзи, и свет с улицы проник в комнату.

– Невероятно! – воскликнул Николай, с проворством, обычно несвойственным столь тучным людям, подскакивая к столику из черного дерева, стоящему в самой середине мастерской. Его огромные руки с толстыми пальцами начали любовно ощупывать гладкую, почти зеркальную столешницу и ножки в виде пенных волн. – Это... это же просто ювелирная работа, Кай! Царапины – их даже не видно! А эта отбитая ножка – такое впечатление, что... Нет, если бы я не знал на сто процентов, какая именно была повреждена, то ни за что бы не догадался, вы – волшебник...

Лиля взглянула на хирурга. Он стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал за действиями посетителя. Его лицо оставалось непроницаемым, хотя в глазах читалось выражение явного удовольствия.

– Я могу его забрать? – спросил Николай, разгибаясь и при этом едва не ударившись о низкую потолочную балку. – Прямо сегодня?

– Разумеется, – кивнул хозяин дома.

– Если можно, завтра мои ребята завезут еще буфет... О, он небольшой, не волнуйтесь, но... Понимаете, Кай, там такая красивая резьба по фасаду, но несколько фигур повреждены... А, вот у меня и фотографии есть!

Кай повертел в руках снимки и сказал:

– Попробовать можно, но быстро не обещаю...

– А я и не тороплюсь! – радостно перебил гость. – Работайте столько, сколько нужно: вы не представляете, как преобразилась моя гостиная с тех пор, как я к вам обратился – это просто что-то! Кстати, вот оставшаяся часть денег. – И, вытащив пухлый конверт, мужчина передал его Каю.

Не считая, тот запихнул его в задний карман джинсов. Кай отправился провожать клиента, а Лиля еще задержалась в мастерской, с любопытством разглядывая старинные предметы. Особенно ей понравились два табурета из красного дерева в виде слонов: они были так искусно вырезаны, что, казалось, маленькие глазки внимательно и пристально наблюдают за каждым ее движением, а уши, плотно прижатые к голове, того и гляди шевельнутся, чтобы отогнать назойливых насекомых. У одного из слонов были сколоты бивни и часть хобота, у второго отсутствовала половина спины. Кроме того, мелкие трещины, бороздящие всю поверхность табуретов, говорили о том, что о них много лет проявляли очень мало заботы.

Услышав тихие шаги за спиной, Лиля обернулась.

– Ты чего тут торчишь? – спросил Кай.

– Извини, просто тут так красиво!

– Ну, надо же как-то на жизнь зарабатывать, – пожал он плечами. – Сама понимаешь, сколько платят на нашей с тобой работе.

– Тебе платят больше, – заметила она. – Ты ведь «оператор»!

– И все же слишком мало, чтобы обеспечить достойное существование – чай не в Америке живем.

– И давно ты занимаешься реставрацией мебели?

– Лет семь, наверное. Мне это нравится.

– А людей лечить?

– И многих мы вылечиваем, как ты полагаешь?

Лиля опустила глаза. В самом деле, глупо рассуждать на эту тему, хотя она еще недостаточно повидала – в отличие от Кая.

– Когда я занимаюсь деревом, – неожиданно продолжил он, – я ощущаю что-то вроде...

– Счастья? – вырвалось у нее.

– Да, думаю, это можно и так назвать. Когда у тебя в руках что-то покалеченное, некрасивое и больное становится лучше, глаже... В общем, это именно то, что редко происходит там, где я провожу основную часть времени.

Лиля внимательно вгляделась в лицо Кая. Она знала, что ему чуть за тридцать, но сейчас он выглядел старше. Наверное, решила она, дело в усталости. Не в той, которая преодолевается при помощи долгого сна или бодрящего отдыха на природе, а той, что накапливается годами. Она грузом лежит на плечах, как коралловые отложения на теле кита: они так плотно и глубоко врастают в кожу, что постепенно животное забывает о том, что когда-то оно было свободно от паразитов.

– Я думал о том, чтобы покончить с медициной.

Эти слова заставили Лилю вздрогнуть – воистину, сегодня день удивительных откровений!

– Но ты же классный хирург! – возмутилась она. – Учиться столько лет – чтобы в одночасье все бросить? А твои пациенты – как же они без тебя?

– Придет другой – какая, в сущности, разница? Кое-кто вообще считает, что я – дерьмовый врач!

– Да кто так считает?! – взорвалась Лиля. – Ну появилась парочка недовольных... точнее, всего один, ну попортили тебе немного кровь – и из-за этого вся карьера коту под хвост?

– Карьера?! Да какая, к чертям собачьим, карьера-то?! Это как гидра из мифов: отрубишь одну голову – на ее месте девять вырастают! Что бы я ни делал, все впустую, потому что эффект от всего этого ничтожен... И тебе я тоже очень рекомендую: уходи, пока не поздно – по крайней мере, из онкологии. У тебя еще вся жизнь впереди, медицина – широкое поле, и на нем есть место более благодарным профессиям. Ты можешь стать... стоматологом, к примеру? Или гинекологом?

– Я мечтала быть онкологом с тех пор, как заболела мама, – чуть слышно произнесла Лиля. – Тогда я ей не смогла помочь...

– И сейчас бы не смогла! – прервал ее Кай. – Никто не может. Да пойми ты, одного твоего желания недостаточно!

Лиле показалось, что Кай даже не вполне осознает, что разговаривает с живым слушателем, он будто спорил сам с собой. Развернувшись к ней спиной, Кай начал медленно спускаться по лестнице. Оглянувшись в последний раз на мастерскую, вдруг показавшуюся ей всего лишь скоплением беспорядочно расставленных вещей, а совсем не произведений искусства, Лиля последовала за ним.

– Я сварю тебе кофе, – бросил Кай, едва они оказались на первом этаже. – А потом ты поедешь домой – уже поздно.

Он снова обращается с ней, как с ребенком, подумала Лиля с раздражением. Похоже, Кай не воспринимает ее всерьез. Интересно, что бы он сказал, если смог прочитать ее мысли? «Ох нет, это было бы просто ужасно!» – прервала она сама себя. Особенно в тот момент, когда Лиля увидела Кая, вышедшего из душа, с капельками воды на волосах и теле – тогда бы он, наверное, посмеялся над ней!

Когда она уже сидела на кухне, Лиля решила возобновить разговор, прерванный визитом любителя антиквариата.

– А ты не думаешь, что твоя пациентка покончила с собой вовсе не по той причине, которую предполагаешь ты? – спросила она, буравя взглядом спину Кая.

– Что ты имеешь в виду? – буркнул он, не оборачиваясь.

– Вдруг случилось что-то еще, заставившее ее отказаться от дальнейших попыток лечения?

– Что-то, связанное с этим, как его – «Святым источником»? Нет, я так не думаю. За то время, что я отстранен, уж поверь, я передумал обо всем. Сначала я пытался себя оправдать – ведь не может же быть, чтобы смерти и Жихаревой, и Вакуленко были на моей совести! Но потом я постепенно начал приходить к выводу, что это ни к чему хорошему не приведет. Надо признать вину и уйти – только так я сохраню остатки достоинства.

– Значит, ты собираешься признать получение взяток от пациентов?!

– Ну уж нет!

Раздавшийся вслед за этим грохот и возглас, в котором смешались удивление и боль, заставили Лилю вскочить с вопросом:

– Что случилось?!

Она получила ответ немедленно: турка, которая стояла на огне, валялась на полу, а Кай, чертыхаясь, кинулся к крану и сунул руку под струю холодной воды.

– Ошпарился, да?

– Они не заставят меня признаться в том, что я тянул с больных деньги, – никогда! – вместо ответа сквозь зубы отозвался Кай.

– Где у тебя лежат лекарства? – деловито поинтересовалась Лиля.

– В холодильнике есть пантенол, – прокряхтел он. – Бинт в шкафу прямо над твоей головой...

Лиля быстро разыскала все, что нужно. К тому времени Кай вытащил ладонь из-под воды и рассматривал ожог. Кисть покраснела, как вареный рак, и Лиля подумала, что даже неплохо, что Кая отстранили от операций – все равно он не смог бы работать с такой рукой. Он попытался вырвать у девушки тюбик с мазью, но Лиля решительно отстранила его локтем и сама взялась за дело.

– У тебя неплохо получается, – прокомментировал он, наблюдая за ее ловкими движениями. – Можешь пойти на травматологию или, в крайнем случае, в ожоговый центр.

– Я не собираюсь продолжать разговор на эту тему! – отрезала девушка. – У меня была веская причина пойти на онкологию, и ты о ней знаешь. Интересно, что тебя туда привело?

– Ну, большинство тех, кто работает в этой области, имеет схожие причины.

– И кто же умер у тебя?

– Отец.

– Но говорят, что твой отец живет в Южной Корее! – вырвалось у Лили.

– Правильно говорят, – после паузы, как бы с неохотой, согласился Кай. – Мой биологический отец действительно живет в Сеуле. Умер человек, который вырастил меня, муж моей матери.

– Он был врачом?

– Нет. Он был инженером, всю жизнь проработал на заводе.

– Как же тебя занесло в медицину?

– Моя мать – пластический хирург, ей принадлежит несколько клиник в Питере – может, слыхала про «Медею»?

– Сеть «Медея» принадлежит твоей матери?!

– Угу.

– Господи, да ты ведь мог тоже стать пластиком и зашибать кучу денег! А твой родной отец кто?

– Финансист – ничего общего с медициной. Богатый человек, живет один, как выяснилось. Так и не встретил никого после матери.

– Почему же они...

– Почему расстались? О, ты не знаешь мою мать!

– Она такая ужасная? – недоверчиво спросила Лиля.

– Хуже, чем ты можешь представить.

Лицо Кая выглядело совершенно серьезным, и девушка подавила желание улыбнуться. Ей странно было слышать такие слова о собственной матери от взрослого мужчины. Подростки, особенно мальчишки, частенько ненавидят матерей – за то, что они слишком строгие, или слишком слабые, на их взгляд, или по каким-то еще причинам. Однако Кай – не подросток.

– Она что, била тебя? – неуверенно предположила девушка, широко раскрытыми глазами глядя на Кая. Она до сих пор держала его руку в своей – это доставляло ей удовольствие, хотя перевязка была давно закончена.

– Била? Моя мать?!

– Ну, ты так о ней говоришь...

– И поэтому ты решила, что она меня избивала?

Запрокинув голову, Кай расхохотался. Лиля не знала, что и подумать: кажется, она выставила себя полной дурой. Успокоившись, Кай сказал:

– Нет, подруга, моя мать никогда не поднимала на меня руку. Просто она никогда не позволила бы кому-то занять главенствующее положение в семье, не смогла бы выпустить из рук бразды правления.

– Она такая властная?

– Именно. Ни за что на свете моя мать не согласилась бы уехать в другую страну, где она никого не знает и где ее дальнейшая жизнь во многом зависела бы от мужа. Как уроженец этой страны, он был бы успешнее, состоятельнее нее, а такого мать просто не допустила бы, понимаешь?

– А твой отчим... в смысле тот, кого ты считаешь отцом?

– Он был просто хорошим человеком. Очень мягким, покладистым – такие люди редко встречаются. Он не мешал матери руководить, и они жили душа в душу.

– А ты видел настоящего отца?

– Время от времени мы встречаемся. Раньше мать и слышать об этом не хотела, но после смерти... Он тоже неплохой человек, но мы совершенно чужие.

– И ты был в Сеуле?

– Несколько раз. Когда первый раз приехал, у меня появилось странное ощущение. Тебе этого, конечно, не понять, а я вот с детства знал, что отличаюсь от остальных детей – во всяком случае, от большинства.

– Ты о чем?

– Да ладно, брось! Глаза у меня узкие, кожа другого цвета – да сама знаешь, что я тебе рассказываю?

Лиля хотела сказать, что у Кая очень красивые глаза, и цвет его кожи ее вполне устраивает, но прикусила язык, боясь спугнуть его неожиданное желание поделиться сокровенным – такого шанса узнать побольше о Кае могло больше никогда не представиться!

– Когда я оказался в аэропорту Сеула, – говорил он между тем, – и увидел всех этих людей... Они были как я, понимаешь? Впервые в жизни я смешался с толпой, и это ощущение было просто невероятным!

– А почему ты там не остался?

– Возможность всегда остается – отец только обрадовался бы, но... Я вырос здесь, воспитанный точно так же, как ты, как большинство моих друзей и знакомых. Я не ем собак, не хожу в храм молиться Будде, не соблюдаю корейских традиций. Как ни смешно это прозвучит, я – русский человек, и, наверное, уже ничто этого не изменит! Ты, по-моему, закончила?

Лиля неохотно выпустила руку Кая.

– Ну вот, столько добра попортил, – вздохнул он, глядя на разлитый по полу кофе и темно-коричневые сгустки, налипшие на плиту.

– Я уберу, – вскочила Лия и схватилась за тряпку.

Через несколько минут от грязи не осталось и следа, и она вновь водрузила отмытую турку на огонь.

– Значит, ты не согласен с обвинениями насчет взяток? – уточнила она, усаживаясь напротив него, подперев рукой подбородок в ожидании, пока закипит вода.

– Разумеется, нет! – фыркнул Кай. – Во-первых, это уголовщина, а во-вторых, я никому не позволю смешивать собственное имя с грязью.

– Это правильно, – закивала Лиля. – Надо бороться, а то мне показалось, что ты лапки сложил! Кстати, как насчет твоей мамы – она не может помочь, напрячь какие-то связи...

– Да ни за что на свете! – перебил ее Кай. – Мать ничего не должна знать! И вообще... Знаешь, что: я тебе, конечно, благодарен за заботу и все такое, но, пожалуйста, не пытайся мне помогать, потому что в моем случае это может плохо закончиться. В том, что касается смерти Павла, пусть работает тот следователь, Карпухин. Он, кажется, не из тех, кому лишь бы обвинить, а там хоть трава не расти.

– А комиссия? – с беспокойством спросила Лиля. – Ты же понимаешь...

– Я понимаю все даже лучше, чем ты, – в конце концов, они по мою душу землю роют. Это – не твоя проблема! Ты можешь сделать только одно, и это касается твоего рассказа о жалобах пациентов на обезболивающие.

– Скажи, что я должна сделать?

– Постарайся достать использованные ампулы или хотя бы шприцы.

– Зачем?

– Сама посуди, если медикаменты «паленые», то анализ ампул это покажет. Если же дело не в этом...

– А в чем тогда?

– Просто принеси несколько ампул и шприцов. У меня есть один приятель, который может сделать анализ препаратов, и тогда мы точно будем знать, права ты или нет.

* * *

– Ну что, Агния Кирилловна, похоже, я был прав насчет вашего протеже! Поверьте, это не доставляет мне ни малейшей радости, но теперь у меня имеется веский повод для задержания нашего хирурга.

– На каком основании?

– На том основании, что у доктора Кана был мотив для убийства.

Агния сама зазвала майора к себе, пользуясь отсутствием Шилова: он укатил в Москву по делам клиники, и она осталась сама себе хозяйкой на целых четыре дня. Все это время она не готовила, обходясь, чем придется. «Что придется» представляло собой греческий салат, йогурт и фрукты, но в честь прихода Карпухина Агния расстаралась, нажарив блинов и сварив так любимый майором борщ. Памятуя о том, что в прошлый раз они расстались не очень хорошо, она решила сделать все, чтобы сгладить острые углы, потому что ей нужна была помощь друга, а не просто следователя. Однако после этих слов Карпухина сердце у Агнии упало: она-то надеялась, что самое страшное уже позади, а главное, о чем следует беспокоиться, это работа Комиссии по этике и излишнее рвение Толмачева в этом вопросе.

– Вы узнали что-то новое? – спросила она.

– К сожалению, да, – кивнул майор. – Вы, полагаю, так и не узнали о причине драки Кана с Дмитриевым, происшедшей в день гибели последнего?

Агния отрицательно мотнула головой.

– Насколько я понимаю, вы уже успели поболтать с нашим безутешным мужем, с Вакуленко?

Агния виновато опустила голову, ковыряясь в своих блинах. Конечно же, она не имела никакого права делать этого, да еще и прикрываясь ОМР, ведь Андрей решил не вмешиваться, справедливо рассудив, что парню может только повредить, если его, Лицкявичуса, имя всплывет рядом с именем Кая!

– Он не сказал ничего такого...

– Вам – не сказал, – усмехнулся Карпухин. – Зато сказал мне. Вы, Агния Кирилловна, слишком озабочены тем, чтобы оправдать вашего приятеля, поэтому, возможно, задаете не те вопросы.

– И что же вам рассказал Вакуленко?

– Знаете, кто натравил Комиссию по этике на Кана?

– Наверное, сейчас узнаю?

– Наш покойник, Дмитриев!

– Вы шутите, да? Какое отношение Дмитриев имеет к...

– Самое что ни на есть прямое! Вы ведь в курсе, что Вакуленко раньше была пациенткой Дмитриева?

– Правда?

– Дмитриев не любил безнадежных случаев, а потому сбагрил ее Каю под предлогом того, что у него есть связи в Институте радиологии, и того, что Кай согласен работать с любыми больными. Так что Павел Дмитриев – персонаж в нашей истории отнюдь не положительный, но это не означает, что не нужно расследовать его смерть, верно?

– Вы так и не объяснили...

– Погодите, Агния, терпение – высшая из добродетелей! Так вот, Вакуленко пришел к вашему знакомцу Никодиму Тимофееву скандалить, но того, как назло, на месте не оказалось. Раз уж вы имели сомнительное удовольствие познакомиться с господином Вакуленко, то поняли, что его главной заботой являлось вовсе не здоровье жены.

– Еще бы! Слышали бы вы, как он сетовал на то, что Маргарита оставила его одного, не выполняла больше обязанностей по дому, а он, несчастный, оказался из-за нее в таком затруднительном положении, да еще и с ребенком на руках... Отвратительный тип, скажу я вам!

– Ну, примерно тот же репертуарчик, с небольшими вариациями, он исполнил на «бис» и для меня, – вздохнул майор. – Его беспокоило то, что жена болела, а потому часто отсутствовала, ложась на терапию и обследования, а возвращаясь, проявляла мало интереса к домашним делам, так как большую часть времени спала и не имела достаточно сил, чтобы выполнять ту же работу, что и до болезни. Кроме того, он узнал о деньгах, которые исчезли со счета, и это, по-моему, стало основной причиной того, что Вакуленко слетел с катушек. Маргарита не сказала прямо, кто именно требовал с нее деньги за лечение, и мужик решил, что, должно быть, завотделением все знает и, возможно, участвует в «заговоре». Как я уже упомянул, Тимофеева на месте не оказалось, зато Вакуленко нос к носу столкнулся с Дмитриевым. Они разговорились, и Павел понял, что Вакуленко собирается учинить скандал. Наверное, он боялся, что его имя может всплыть в связи с этим, поэтому он посоветовал мужу Маргариты обратиться напрямую в Комиссию по этике и даже потрудился найти для него телефон!

– Да вы что?! – не поверила Агния.

– Да, наш покойник сдал Кана Кая Хо со всеми потрохами. Более того, он, похоже, укрепил подозрения Вакуленко в отношении вашего приятеля – во всяком случае, не стал его разуверять.

– А что именно Дмитриев сказал Вакуленко?

– Ох, Агния Кирилловна, знали бы вы, чего мне стоило вытянуть это все из свидетеля – я думал, прямо в кабинете скончаюсь! Не уверен, что он точно передал мне слова убиенного, но, кажется, тот бросил, как бы между прочим, что Кан уже был замечен в чем-то подобном, но так как начальство ценит его профессиональные качества...

– Короче, он намекнул, что, несмотря на то что Кай – бессовестный взяточник, Никодим его покрывает?

– Ну, как-то так, – словно бы нехотя, пробормотал Карпухин. – Но тут есть одно «но», и я, как ни пытаюсь его игнорировать, не получается!

– И что же это за назойливое «но»? – поморщилась Агния.

– Я не могу понять, зачем было Дмитриеву так подставлять Кана? – ответил майор, предпочтя не замечать иронии в тоне собеседницы.

– Вы сказали «подставлять» – значит ли это, что сами вы не верите в возможность получения Каем взятки?

– Я слишком плохо знаю его, чтобы, как вы, отстаивать его интересы. На самом деле, я не имею оснований не доверять Вакуленко, однако...

– Однако?

– Должна быть причина, зачем Дмитриев решил натравить Вакуленко на вашего приятеля: либо он пытался за что-то отомстить, либо старался отвести подозрение от себя.

– Последнее маловероятно, – заметила Агния, задумчиво запуская пальцы в волосы, словно мысли сражались в ее голове между собой, пытаясь выбраться наружу, а она таким образом надеялась им помешать и затолкать обратно. – Ведь Маргарита Вакуленко давно перестала быть пациенткой Павла, так?

– И все же что-то тут не то, – покачал головой майор. – Надо признать, что почти все, с кем мне довелось говорить, утверждают, что Кан – порядочный человек и хороший врач. Все – кроме Вакуленко. Такое единодушие как среди коллег, так и среди самих больных, само по себе удивительно, вы не находите?

– А что я вам говорила? И члены Комиссии по этике, я уверена, постепенно во всем разберутся и...

– Кстати, по поводу комиссии – коль уж вы сами о ней заговорили, – прервал Агнию Карпухин. – Пользуясь тем, что веду дело Кана, я навел справки. Толмачев не желал «колоться», но мне удалось убедить его в том, что его расследование и мое могут иметь что-то общее.

– Вы рассказали ему о своих подозрениях?! – в ужасе воскликнула Агния. – Да вы понимаете, что прямо-таки бросили Кая в лапы этого монстра?!

– Боюсь, Агния, я тут совершенно ни при чем, Толмачев уже знал о том, что произошло с Дмитриевым. Он ведь не на Марсе живет, в самом деле: естественно, что кто-то из тех, кого ему пришлось расспрашивать по поводу Кана, проговорился и о его возможной причастности к убийству коллеги. Но сейчас речь не об этом, Агния Кирилловна, а о том, что мне удалось узнать от Толмачева. В данный момент они расследуют гибель Ольги Жихаревой и смерть Маргариты Вакуленко. В случае Вакуленко трудно доказать халатность со стороны Кана, зато всплыла некрасивая история о якобы полученной взятке – и, как я вам уже сообщал, на счете вашего друга обнаружились непонятно большие суммы денег, что доказывает этот факт.

– К счастью, Толмачев об этом не знает!

– Пока нет. Но, пожалуйста, Агния, не стоит недооценивать нынешнего председателя комиссии: он не так прост и наверняка имеет знакомых в органах. Подумайте, сколько времени у него займет выяснение того, о чем мы уже в курсе? А вот в отношении Жихаревой дела обстоят вообще из рук вон плохо. Рассматриваются две возможности, и обе они не несут ничего хорошего для вашего приятеля. Жихарева покончила с собой, отравившись сильнодействующими обезболивающими и успокоительными. Возникает первый вопрос: какого черта в ее распоряжении оказалось такое огромное количество лекарств, которые выдаются только по рецептам, причем под запись и при строгом контроле?

– Препараты настолько сильные, что для наступления смерти много не надо, – сказала Агния.

– Я это понимаю. Не знаю, сколько именно приняла Жихарева, но на ее столе и в шкафу в ванной было обнаружено достаточно, чтобы отравить небольшой поселок. Отсюда опять же вытекают следующие выводы: либо Кан сразу выписал несколько рецептов, либо он ничего не выписывал, а каким-то образом снабдил пациентку препаратами в обход официальных аптек. Если правилен первый вывод, то ваш друг виновен, как минимум в преступной халатности. Взять хотя бы дело Майкла Джексона: никто не верил, что его врача засудят, и все же это, хоть и с большим опозданием, произошло. По сути, он виновен лишь в том, что позволил своему звездному клиенту иметь в доме гораздо больше медикаментов, чем позволено для нормального приема.

– И какие же у Кая могли быть причины для этого?

– Возможно, те же, что и у врача Джексона: если Жихарева ему приплачивала, то отказать в рецептах означало бы лишиться денежного клиента и соответственно дополнительного источника дохода.

– Вы же не нашли никаких рецептов, написанных рукой Кая, я правильно понимаю? – уточнила Агния.

– Нет, но это не значит, что сам факт места не имел: в конце концов, я расследую убийство, а комиссия занимается пациентами!

– Хорошо, ход вашей мысли в этом направлении ясен. Как насчет второго предположения?

– Если Кан сам добывал медикаменты, это означает, что путь этот – незаконный. В связи с последними событиями (я, разумеется, имею в виду ограбление вашего склада), это наводит нас на мысль о наличии сговора, что переводит дело из разряда тех, какими занимается комиссия, в категорию тех, какими занимаюсь я.

– Что ж, – медленно проговорила Агния, – в обоих случаях Каю уготована незавидная участь. Но вы забываете о том, Артем Иванович, что мог быть еще и третий вариант.

– Неужели? Просветите меня.

– Кай мог не иметь никакого отношения к препаратам, которые обнаружены в доме Ольги Жихаревой. Что принимала Жихарева?

Майор полез в карман пиджака и извлек оттуда изрядно помятый тетрадный листок.

– Так... фенитоин...

– Это противосудорожное – давайте дальше!

– Преднизолон...

– Это не обезболивающее.

– Еще омнопон, фентанил, кодеин, морфин, промедол, типидин, гексенал...

– Ого! – воскликнула Агния, покачнувшись на стуле. – И это все – для одного человека?!

– Ага – здорово, правда? Если Кан имеет к этому отношение, то можете копать ему могилу и заказывать памятник! Но это предоставим доказывать комиссии, а к вам я, Агния, пришел, чтобы лично сообщить: мы задерживаем Кана Кая Хо по подозрению в убийстве Павла Дмитриева. Суд выдал мне постановление, и не сегодня завтра я получу ордер на проверку его банковских счетов. Мы с вами оба знаем, что там обнаружится, и эти сведения еще глубже утопят вашего приятеля.

– Но вы же говорили, что есть еще люди, которые...

– Могли быть заинтересованы в смерти Дмитриева? Да, есть такие люди, но у меня недостаточно улик, чтобы обвинить кого-то из них. Пока что, как ни крути, а подозреваемый номер один – именно ваш дружок Кан.

– Он не мой «дружок»! – огрызнулась Агния.

– Ну, не дружок – друг, приятель, знакомец, ученик. Не цепляйтесь к словам, мы же понимаем, о чем речь! Так что, Агния Кирилловна, рекомендую вам либо пересмотреть свое отношение к нему, либо...

– Либо?

– Если бы, скажем, нашелся другой подозреваемый, у которого рыльце оказалось бы в пушку настолько, чтобы он сравнялся с нашим доктором... Короче, Агния Кирилловна, я сказал даже больше, чем собирался. А теперь уж вы, будьте любезны, поделиться со мной собранными сведениями.

– Я?!

– Я, знаете, не вчера родился, да и с вами не сегодня познакомился, а потому не сомневаюсь, что пока мы со стажером землю топтали, вы тоже сложа руки не сидели.

Агния усмехнулась. С другой стороны, почему бы не поделиться с майором информацией, ведь она, в конце концов, может помочь выручить Кая. Хотя, как ей ни неприятно это признавать, слова Карпухина все же заронили зерно сомнения в ее душу. Да, Агния давно знакома с парнем, но знает ли она его – вот в чем вопрос? Более того, они ведь давно не виделись, а люди склонны меняться.

* * *

Несмотря на свои сомнения, Агния все же решила попытать счастья с «девочкой из Норильска». Конечно, майор мог оказаться прав, и она ошибалась в Кае, как и все остальные, кто хорошо о нем отзывался, и все же Агния подумала, что рановато сдаваться. Кто заступится за Кая, если он невиновен, когда все, включая полицию и Комиссию по этике, одновременно ополчились против него?

Связаться с Анной Горячевой оказалось нелегко: раз тридцать Агния набирала добытый у соседки Ольги Жихаревой номер мобильного, и механический голос неизменно отвечал одно и то же: «Телефон вызываемого абонента отключен или находится вне зоны действия сети»! Агния звонила и утром, и днем, в перерывах между операциями, и даже по вечерам – все безрезультатно. И вот на вторые сутки бесплодных попыток она, наконец, услышала в трубке невнятно лепечущий голос. Через час Агния уже выходила из метро на станции «Чернышевская», где договорилась встретиться с Аней.

– Это вы – Агния? – тихо поинтересовалась молодая женщина лет тридцати в простеньком сарафане и накинутой поверх него растянутой хлопчатобумажной кофте, какие носят деревенские старухи. Белесое лицо Ани, обрамленное рыжеватыми волосами, собранными в жалкий «хвостик» на затылке, как ни странно, вызывало симпатию – наверное, дело было в его беззащитном выражении. Почему-то Анна напомнила Агнии одну из тех дворняжек, что вечно толкутся около станций метро и просительно поглядывают на проходящих мимо людей, одновременно стараясь не приближаться. Собаки немало натерпелись от этих двуногих тварей и все же понимают, что они могут не только обидеть, но и накормить и даже, очень редко, приласкать. Глядя на Аню, Агния испытала приступ стыда за свой новенький голландский костюмчик из чистого хлопка. Тем не менее она удивилась, увидев, что Анна держит за руку темноволосую и темноглазую девочку лет пяти. Словно извиняясь, девушка сказала:

– Это – Нармин. Я присматриваю за ней, поэтому оставить не могу.

– Все в порядке, Аня, – поспешила успокоить ее Агния. – Давайте присядем в каком-нибудь кафе?

– Кафе... – нерешительно протянула Анна, и Агния сделала вывод, что эти заведения вряд ли являются частью ее ежедневного моциона. Поэтому она тут же сочла нужным добавить:

– Да вы не волнуйтесь, все за мой счет, ведь это я вас пригласила!

Едва заметный вздох облегчения, вырвавшийся из груди Ани, показал, что предположение Агнии было правильным. Она выбрала недорогое заведение, в котором можно было поесть, не опасаясь за то, что не сможешь расплатиться, и с таким расчетом, чтобы в меню нашлось что-нибудь для ребенка. Девочка оказалась спокойной и хорошо воспитанной. Она не хныкала, не влезала в разговор взрослых и вообще вела себя в высшей степени замечательно. Получив порцию ванильного мороженого с сиропом, Нармин казалась полностью счастливой, ловко орудуя ложкой.

– Да, я действительно жила с Олей, – подтвердила Анна в ответ на уточняющий вопрос Агнии. – Жаль, что пришлось уйти. Вы знаете, как трудно найти работу в Питере, если у тебя нет прописки? Работала дворником, но в этой сфере сейчас все таджики оккупировали, и мне, мягко говоря, были не рады. Потом повезло – нашлось одно семейство, которое искало няню для ребенка, – девушка кивнула на поглощенную мороженым Нармин. – Платят немного, зато жилье предоставляют, да и работа несложная.

– А сколько вы у Жихаревой проработали?

– Года два с половиной, наверное.

– А почему ушли? Ведь, если я правильно понимаю, место вас устраивало?

Анна отвела глаза.

– Неужели Полина вам ничего не рассказала?

– Я разговаривала с Екатериной Анатольевной.

– А, с ней! – Лицо Ани заметно просветлело. – Она мне как раз и сообщила о смерти Оли. Я хотела на похороны пойти, но опасалась, что Полина скандал устроит, она ведь меня ненавидела! Так что пришла на сутки позже, когда уже никого не должна была встретить. На могиле, представляете, даже фотографии нет – еле нашла с помощью сторожа! А он мне сказал, что зря я боялась – Полинки-то на похоронах и не было.

– Как это? – изумилась Агния. – А кто же хоронил Ольгу?

– Сторож сказал, адвокат.

– Адвокат? Чей адвокат?

– Да Полинкин, чей же еще! Он вроде бы всем распоряжался, а когда парни, что могилу рыли, спросили, будут ли родственники памятник заказывать или как, он буркнул, что никаких распоряжений на этот счет ему не давали, да и ушел.

– Интересно!

– Выходит, Оля в одиночку в последний путь отправилась, – словно не слыша реплики Агнии, горестно продолжала Анна. Ее худенькие плечи и выпирающие из-под тонкой кофты ключицы вызывали жалость. – Если б знала, пришла бы на похороны – все ж таки компания какая-никакая...

– Давайте-ка вернемся к причине вашего ухода от Ольги, – предложила Агния, выждав, как ей показалось, достаточно времени, чтобы Анна успокоилась. – Екатерина Анатольевна намекнула, что у вас произошла какая-то некрасивая история, но подробностей она не знает.

– Это верно, – кивнула Анна, кутаясь в свою страшную кофту, хотя в кафе было тепло. – Разве о таком захочется рассказывать – позорище прямо, честное слово! Вот не думала не гадала, что меня когда-нибудь обвинят в чем-то подобном...

– Вас в чем-то обвинили?

– А как же – Полинка заявила, что я, видите ли, Олю граблю!

– Каким же это образом?

– Она сказала, что Оля не замечает, потому как добрая душа, приютила сироту казанскую, а я якобы деньги у нее из тумбочки вытаскиваю, одежду присваиваю и драгоценности умыкаю, представляете?!

– А вы, конечно же, ничего такого не делали?

– Разумеется, нет – меня не так воспитывали!

– А как Полина узнала о вашем существовании, сестры ведь, по словам соседки, мало общались?

– Да вовсе не общались – Оля терпеть ее не могла. Только Полинка баба ушлая, своего не упустит: она, видно, на наследство сестрино губу раскатала, особенно как узнала, что у той со здоровьем совсем стало худо. Все соседей расспрашивала, шпионила, справки наводила – что да как. А больше всего она, по-моему, боялась, что Оля возьмет да и отпишет мне хату свою – вот смеху-то было бы!

– А Жихарева, что, дала вам понять, что такой расклад возможен?

– Да не то чтобы... Кто я такая? Не родственница, даже не подруга, а так... Но жили мы душа в душу – до того, как Полинка вмешалась, это правда.

– Вы ведь не просто так проживали с Ольгой? Какую работу вам приходилось выполнять?

– Да что вы, разве ж это работа – одно удовольствие! Оля была совсем не требовательной. В магазин за продуктами сходить, в поликлинику, когда Оля совсем себя плохо чувствовала, в аптеку.

– Вы покупали ей лекарства по рецептам?

– Конечно, ведь врач ей регулярно выписывал. Правда, в последнее время Оля перестала меня просить рецепты отоваривать. Я как-то спросила, чего так, а она сказала, что все в порядке и у нее, дескать, сильных болей нету. А я потом в шкафчике нашла несколько упаковок обезболивающих – ума не приложу, как она их достала!

– А с врачом Ольги вы были знакомы?

– Да нет, мы не встречались. Я только знала, что он вроде бы нерусской какой-то национальности, но очень дельный доктор, хорошие советы всегда давал, только...

– Только что? – насторожилась Агния.

– Оля все сокрушалась, что, как ее врач ни старается, ничего не получается. Она смеялась, что он держит ее «за штаны» на этом свете – и уйти не дает спокойно, и вылечить не может!

– Она обвиняла его в том, что он недостаточно хорошо...

– Ой, да что вы! – оборвала ее Анна, всплеснув руками. – Ни в чем Оля доктора не обвиняла, наоборот, хвалила, говорила, что никто и никогда так о ней не заботился, не переживал. Вот, к примеру, предыдущий врач – тот вообще при ее появлении каждый раз спрашивал что-то типа: «А вы еще живы, что ли?» А потом вообще перекинул ее к другому. Лучше, правда, не становилось, но бывали довольно долгие периоды ремиссии, когда она чувствовала себя почти нормально. Этот врач, как казалось, был лично заинтересован в ее выздоровлении, и это Оле очень нравилось, хоть она и удивлялась – такое отношение в наше время редко встретишь.

– Да уж, это верно... Погодите, Аня, вы хотите сказать, что Ольга раньше наблюдалась у другого врача?

– Ну да, точно.

– А вы имени его, случайно, не знаете?

– Да нет, не помню... Знаю только, что тот, первый, русский был. Фамилия у него такая простая...

– Не Дмитриев, случайно? – рискнула Агния.

Анна задумчиво потеребила рукав кофты.

– Может, и Дмитриев... Какая-то простая русская фамилия.

– Значит, – после недолгой паузы, снова заговорила Агния, – вам пришлось уйти от Ольги, потому что ее сестра заливала ей уши клеветой?

– Да если б только это – я бы до сих пор жила с Олей. Ну, во всяком случае, до ее смерти точно бы жила.

– А что произошло?

– Оля в последнее время стала все деньги в драгоценности переводить.

– Зачем это?

– Вот и я все удивлялась: человек, извиняюсь, одной ногой в могиле, и вдруг внезапно воспылал страстью к золотым побрякушкам! Я сама по ломбардам ходила, скупала всякие там цепочки, колечки для нее – так, ничего особенного, но денег они стоили уйму! Однажды прихожу я домой, а Полинка у Оли дома – просто удивительно! И лицо у Оли такое, словно она ящерицу проглотила: говорит, что никогда не думала, что воровку пригрела. Я-то – ни в одном глазу, понимаете, бормочу, что, мол, случилось-то, а Полинка при мне мою прикроватную тумбочку открывает и вытаскивает оттуда сверток...

– А в свертке – ювелирные украшения?

– Откуда вы знаете?

– Так, догадалась... То есть Полина с Ольгой обвинили вас в том, что вы, пользуясь плохим самочувствием хозяйки, присвоили ее драгоценности?

– Ну да, – вздохнула Анна, еще больше сгорбившись и практически уткнувшись острым подбородком в край стола. – Объяснять что-либо, оправдываться, не имело смысла: Полинка так орала, словно это ее ограбили и прямо-таки убили! А я вот точно уверена – это она мне гадость эту подложила! Неужели я стала бы кусать руку, которая кормила меня, а? Да дура б я была!

– Действительно! Вот если бы, к примеру, обнаружилось завещание, в котором Ольга отписывала вам часть своей собственности...

– Да не было никакого завещания!

– Почему вы так уверены?

– Да потому, что мы с Олей говорили об этом. Она не хотела, чтобы после ее смерти все досталось сестрице и ее никчемным родичам, поэтому собиралась написать завещание. Но в то же время Оле казалось, что, как только документ будет составлен и подписан, у нее не останется причин продолжать жить – она относилась к этому, как к некому знамению, если хотите, подведению черты под всей жизнью.

– А умирать Ольга, я так понимаю, не собиралась, несмотря на серьезность своего диагноза?

– Вот именно! Теперь понимаете, как я удивилась, узнав, что она покончила с собой?!

– Понимаю. Но мы с вами ушли далеко от темы о драгоценностях, из-за которых вы, собственно, и пострадали.

– Я понятия не имею, зачем она вдруг начала их скупать, но точно уверена, что Оля намеревалась все свои деньги перевести в золото. Сначала я думала, что дело в этом несчастном кризисе, о котором все твердят: я тут по телику передачу видела, что золото вроде бы только дорожает в цене, когда все валюты падают.

– Но это оказалось не так?

– Оля все чаще заговаривала о том, что такая большая квартира ей одной ни к чему. И в самом деле, комнаты требуют уборки, да и квартплата высокая, но раньше это ее как-то не беспокоило.

– Удивительно то, что Ольга задумывалась над этими вещами, будучи тяжело больной! – заметила Агния. – Я, конечно, не эксперт в подобных делах, но мне думается, что, находясь в столь опасном положении, человек склонен думать только о своем здоровье.

– Вы правы, – кивнула Анна. – Но она даже вызывала человека из конторы по недвижимости, чтобы он оценил квартиру.

– Он при вас приходил?

– Да, но разговаривали они наедине, так что я не знаю, какова была сумма.

– Ну, могу предположить, что не маленькая: квартира в элитном доме, в хорошем районе стоит недешево.

– Это точно. А еще к ней одна женщина стала частенько приходить.

– Что за женщина? Тоже из агентства?

– Да нет, не из агентства. Они, если не ошибаюсь, познакомились на почве болезни – то ли в больнице, то ли... Когда она приходила, Ольга обычно старалась отослать меня куда-нибудь.

– Вам это не казалось странным?

– Да нет, не очень. Оля была достаточно скрытной – долгое одиночество научило ее не доверять людям. Ко мне она хорошо относилась, но кое-какие вещи предпочитала все же держать только при себе. Я однажды случайно услышала, когда Оля ту женщину провожала в прихожей, как она рекомендовала ей «не затягивать» с чем-то там.

– И больше вы ничего не знаете?

– Ничего. Хотя...

– Да?

– Видела я у Оли какие-то листовки. У нее их полно было – она все надеялась на чудодейственное исцеление, покупала все, что обещало помочь с ее проблемой. Оля чуть ли не оптом скупала пищевые добавки с чагой, ревенем и прочие, обещающие невероятный успех при лечении раковых заболеваний. Ну, жулья сейчас развелось – мама не горюй, так что, этого добра повсюду в избытке! Но те листовки привлекли мое внимание потому, что в них ни о каких лекарствах речи не шло.

– А что же в нем рекламировалось?

– Да в том-то и дело, что на рекламу это не было похоже – просто название, большими такими буквами, а внутри – стихи вроде бы.

– Стихи? И что же за название?

– «Святой источник» – легко запомнить. И стихи все про то же – про воду какую-то целебную, про то, что в каждом человеке есть силы, способные с Божьей помощью победить любую болезнь. Я тогда решила, что Оля от безысходности в религию ударилась. Правду сказать, религиозным рвением она никогда не отличалась, даже крестика нательного не носила. – Рука Анны бессознательно потянулась к простенькому серебряному распятию, свисавшему с почерневшей от времени цепочки из того же металла. – В церковь не ходила, книг святых в доме не держала...

– Значит, кроме той листовки о «святом» источнике, вы ничего подозрительного у Ольги в квартире не находили?

– Нет. А потом Полинка меня воровкой выставила, и пришлось ноги уносить, потому что она грозилась в милицию на меня заявить! Только вот я думаю, что, не уйди я тогда, может, Оля жила бы сейчас.

– Почему?

– Одинокая она была. Не к кому за помощью обратиться, некому пожаловаться. Так-то хоть я про все ее беды слушала, пожалеть могла, посоветовать...

Горестное выражение лица Анны говорило о том, что она и в самом деле испытывала к покойной настоящую привязанность. Возможно, она права, и ее уход в сочетании с неизлечимой болезнью и тем, что сестра рассматривала Ольгу лишь как возможный источник дохода, заставил несчастную женщину прекратить борьбу за жизнь и сдаться? Но кое-что в рассказе Анны не вписывалось в общую картину обреченности Жихаревой, и Агния решила на досуге об этом поразмыслить. Больше всего ее заинтересовал тот факт, что и Ольга, и Маргарита Вакуленко, оказывается, обе поначалу являлись пациентками ныне покойного Павла Дмитриева. Она уже знала, что Дмитриев пользовался любой возможностью «сбросить» неугодных, то бишь слишком тяжелых, больных кому-то другому, а Кай, любящий вызов, не брезговал принимать тех, от кого отказались другие. Однако то, что обе женщины умерли почти одновременно, расследование Комиссии по этике и убийство Дмитриева вряд ли могло считаться совпадением. Чем дальше, тем больше Агния понимала, что не зря ввязалась в это дело.

* * *

Лиля дала Каю слово не вмешиваться и, возможно, сдержала бы обещание, если бы не выяснила, что его арестовали и поместили в следственный изолятор. Лиля была ошарашена этим известием. Как они и договаривались, она добыла использованные одноразовые шприцы и ампулы из мусорных ведер в нескольких палатах, чтобы передать их для анализа Каю, и что теперь? Никодим ходил мрачнее тучи. Интересно, закончена ли проверка в связи с ограблением склада? Если да, то выявила ли она что-нибудь? Лиля не знала, с кем посоветоваться, а потому решила действовать самостоятельно. Она непременно наведается в «Святой источник» снова – в конце концов, ее ведь там ждут! Девушке казалось, что она нащупала какую-то тоненькую, почти незримую ниточку, которая может при прочих благоприятных обстоятельствах пролить свет на то, что происходит с Каем. Да, он отмел все ее доводы и посмеялся над Усладой и ее «паствой», но что, если все не так безобидно, как он полагает? Они частенько имеют дело со смертельно больными людьми, у которых осталась одна-единственная надежда – на чудо. Этим-то «чудом», видимо, и торгует Услада.

Людмила ясно дала Лиле понять, что в следующий раз ей придется активно участвовать в «коллективном молении». Ей выдали буклет, толщиной страниц в двадцать – двадцать пять, каждая из которых содержала напечатанный крупными буквами текст. Девушка не вчитывалась в содержание слишком серьезно, но поняла, что это, видимо, и есть «молитвы», изложенные в стихотворной форме. Некоторые из них показались ей знакомыми – то ли перекликались с известными песнями и стихами именитых авторов, то ли и в самом деле были взяты из Библии или каких-то православных изданий. Буквы в старославянском стиле поражали своей огромностью, да и само качество печати было высоким – далеко не все энциклопедии, призванные храниться на полке и использоваться долгие годы, могут таким похвастаться! Кроме буклета, Лиля стала счастливой обладательницей вышитого рушника (она подозревала, что «вышит» он был на какой-нибудь подпольной фабрике китайцами-эмигрантами), а также нескольких маленьких мешочков, набитых какими-то пахучими травами. Эх, жаль, что Кая арестовали, а то можно бы было передать ему содержимое этих мешочков для анализа! В целом от первого посещения «Святого источника» у Лили остались весьма странные впечатления. Организация представляла собой нечто среднее между колонией старообрядцев и православным храмом в сочетании со всеми возможными техническими средствами, включая большие экраны, транслирующие в режиме реального времени все, что происходило в зале, а также компьютерами, которыми, как выяснилось на обратном пути по коридору, были оборудованы почти все помещения. Лиле объяснили, что она обязательно должна принести предмет из золота или серебра – это вклад каждого «прихожанина» и никто не может его избежать.

– Неужели у тебя нет хотя бы серебряных ложек? – удивленно спросила Людмила, когда Лиля выразила сомнение по поводу возможности достать «взнос». – Или золотой цепочки? Ну даже если нету, можно же купить, так? И стоят они не слишком дорого по теперешним временам!

Лиля не стала пытаться доказывать, что ее зарплаты ординатора вместе с бабушкиной пенсией едва хватает на питание и квартплату, не говоря уж о покупке украшений – она боялась, что Людмила, а вместе с ней и Надежда Услада потеряют к ней интерес. Правда, она робко поинтересовалась, нельзя ли сделать взнос деньгами, но Людмила только презрительно сморщила нос.

– Ты не понимаешь! – воскликнула она, и глаза ее в этот миг горели, словно у религиозных фанатиков времен Святой инквизиции. – Золото и серебро – вовсе не плата за участие в молениях, это – средство, при помощи которого Надежде удается заговаривать воду, делать ее «святой», понимаешь? Золото и серебро – благородные металлы, именно они помогают людям исцеляться, и деньги не имеют к этому никакого отношения!

Лиля в этом сильно сомневалась, однако не сочла возможным спорить: в конце концов, ей не нужно, чтобы члены организации начали в чем-то ее подозревать! Необходимо было срочно что-то придумать.

Лиля боялась, что бабушка обнаружит пропажу, хоть и утешала себя мыслью, что единственное стоящее золотое украшение, сохранившееся в их семье, всегда мало интересовало Екатерину Матвеевну, а потому она вряд ли хватится его раньше, чем Лиле удастся ее план. Тем не менее необходимо позаботиться о том, чтобы вернуть «дубовый листок» на место: деньги могут понадобиться их маленькому семейству в любой момент, и тогда Лилина авантюра выйдет ей боком! Кулон тяжело лег на ее ладонь, и девушка в очередной раз подивилась тому, что ее мать в свое время приобрела такой массивный, но грубо сделанный и совершенно непривлекательный предмет, ведь у нее был отменный вкус. Украшения, которых было немного при ее жизни, отличались тонкостью работы и красотой. Почти все они ушли на ее лечение – все, кроме этого «дубового листка».

Лиля аккуратно положила кулон в пластиковый пакетик и сунула в сумку. Что ж, она, несомненно, с легкостью его вернет, когда никто не будет наблюдать, ведь, судя по словам Услады и Людмилы, золото и серебро «томится» в этих огромных чанах не один день, чтобы добиться нужного для исцеления эффекта!

– Куда собралась?

Вздрогнув от неожиданности, Лиля резко обернулась: не предполагалось, что Екатерина Матвеевна вернется раньше чем через час, и она надеялась успеть уйти до ее прихода. Можно было снова сказать, что она идет гулять с подругами, но Лиля не раз использовала этот аргумент, поэтому сейчас решила соврать иначе, хоть и рискуя вызвать неудовольствие бабушки.

– Макс меня пригласил. На новоселье – я ведь упоминала, что они с... что он купил квартиру?

Густые брови Екатерина Матвеевны сошлись на переносице.

– Разве мы с тобой не говорили на эту тему? – спросила она тихим, напряженным голосом. – Эти мужчины – они совершенно тебе не компания!

– Но почему, ба? Они милые, приятные ребята, и то, что у них другая ориентация, вовсе не означает, что они выставляют ее на показ!

– Лиля...

– Они не занимаются любовью на глазах у изумленной публики и вообще ведут себя в прилично. Если бы ты сделала над собой усилие и преодолела предубеждение против них, основанное всего лишь на предрассудках, которым место в Средних веках, то мои друзья бы тебе понравились!

Открыв рот, Екатерина Матвеевна выслушала гневную тираду Лили. Внучка редко позволяла себе повышать голос в ее присутствии, и теперь пожилая женщина недоумевала, чем вызвала столь бурную реакцию – неужели же общение с этой странной парочкой так ей важно?! Но Лиля уже устремилась к выходу из комнаты.

Добираясь до «Святого источника», она сожалела о том, что столько всего наговорила бабушке. Конечно же, ее отношение ни в коей мере не влияло на общение девушки с друзьями – она достаточно взрослая, чтобы самой решать, с кем дружить, но можно было и не выплескивать раздражение подобным образом. Бабушка – пожилой человек, нечего и надеяться ее «перевоспитать», а Макс и Кир замечательно существуют в мире, параллельном тому, в котором живет Екатерина Матвеевна! Наверное, все дело в Кае: его задержание сильно повлияло на настроение Лили. В тот день, когда она была у него дома, они так хорошо поговорили, она узнала о нем столько, сколько и не мечтала, и девушке начало казаться, что она нравится хирургу, ведь он был с нею так откровенен... А теперь вообще неизвестно, когда они смогут возобновить так неожиданно начавшуюся дружбу!

– А, пришла все-таки! – приветливо произнесла Людмила, едва охранник проводил Лилю в прихожую. – Принесла?

– Ага, – кивнула девушка и протянула женщине пакетик с кулоном. Та выложила его на ладонь и с видом знатока тщательно осмотрела.

– Ну вот, – удовлетворенно улыбнулась она, оторвавшись от украшения и глядя на Лилю, – а ты говорила, что с этим могут возникнуть проблемы! Тяжелая вещица – это значит, что золота хватит недель на пять-шесть.

– Простите?

– Ну, другими словами, ты можешь ничего не приносить все это время, а Надежда будет регулярно снабжать тебя заговоренной водой из «Святого источника».

– Людмила, я хотела спросить...

– Спрашивай – мы открыты для наших друзей!

Слова женщины звучали доброжелательно, но казались Лиле заученными, словно на все случаи жизни в этом тесном обществе существовали свои ключевые фразы, которые необходимо было использовать сообразно моменту.

– Откуда берется вода?

– Разумеется, из святого источника! – широко улыбнулась Людмила.

– А где он находится?

– Об этом знают только Надежда и еще несколько доверенных лиц, – понизив голос почти до шепота, проговорила собеседница. – Но я предполагаю, что то ли в Псковской, то ли в Новгородской области – там много святых мест и ключей с водой.

– А сколько времени нужно, чтобы вода... настоялась?

– Когда как, – пожала плечами Людмила. – Только Надежда знает, когда вода готова к употреблению. Она намаливает ее ночами, стоя перед иконами на коленях, а мы во время коллективных молений добавляем частицу себя. Так вот и получается целебный раствор, который уже спас десятки жизней и еще спасет. Твоя мама обязательно поправится, вот увидишь!

Лиля сглотнула комок в горле. Предположение Людмилы показалось ей невероятно циничным, и в то же время, если бы мама была жива, Лиля не поручилась бы за то, что не «купилась» бы на это обещание! Удивительная вещь – человеческая натура: сколь бы атеистическими ни были твои взгляды, может настать такой момент, когда любые разумные доводы, любые объяснения окажутся бессильны. Когда остается надежда лишь на чудо, поневоле забываешь и о теории относительности, и о законе всемирного тяготения – обо всех представлениях научного материализма, поддавшись на волю того, что, единственное на свете, может принести облегчение!

Людмила сразу же поволокла ее в общий зал, где уже собралось полным-полно народу. Некоторые приветствовали ее кивками, как старую знакомую – очевидно, девушка влилась в «паству» просто потому, что присутствовала на предыдущем сборище, а потому никто не обращал на нее особого внимания. И сидела она теперь на другой скамье, между толстой женщиной, которая в прошлый раз утверждала, что излечилась от рака терминальной стадии, и худым, изможденным мужчиной. Судя по желтому цвету кожных покровов и белков глаз, его диагноз как раз сомнению не подлежал – скорее всего, цирроз печени или рак желудка. И что, черт возьми, этот мужик здесь делает, когда ему срочно, ну просто очень срочно, нужно бежать в ближайший онкологический центр и искать врача вроде Кая?! И тут Лиле пришло в голову следующее: а что, если этот человек уже был везде, где только можно? Что, если все врачи, у которых он просил помощи, только качали головами, равнодушно произнося фразу, от которой у Лили всегда появлялись мурашки: а что же вы хотите – р а к! Может, как раз после такого ответа он и пришел туда, где не отвернулись, не бросили, а, напротив, согласились помогать? И какая разница, получится или нет – они приняли этого больного, со всеми его проблемами, неизлечимым диагнозом и очень небольшой надеждой на то, что будущее для него еще возможно? От этой мысли Лиля ощутила, как пальцы ее рук и ног холодеют: неужели это оправдывает существование «Святого источника», ведь Надежда Услада в прямом смысле торгует именно этой самой надеждой, вряд ли предлагая взамен что-то посущественнее, нежели коллективные «молебны» и общение с себе подобными!

Постепенно осваиваясь, Лиля стала понимать кое-что в структуре этого странного общества. Скамья, на которую ее посадили в прошлый раз, предназначалась для новичков. Сейчас на ней сидели всего две женщины – пожилая, маленькая и худенькая, со сморщенным личиком, и другая, гораздо моложе, темноволосая, с красивым, но очень бледным, почти белым лицом. На мгновение Лиле показалось, что она уже встречала ее – возможно, она являлась пациенткой Центра? Если так, то просто необходимо переговорить с ней и заставить отказаться от дурацкой идеи посещения местных «сеансов» излечения: трудно представить, что произойдет, начни бедняжка активно употреблять воду непонятного происхождения! Видимо, Лиля слишком пристально рассматривала женщину, потому что она, почувствовав на себе посторонний взгляд, обернулась и посмотрела прямо на девушку. Глаза ее казались неправдоподобно яркими на лишенном красок лице, и Лиле показалось, что какое-то недоброе выражение промелькнуло в них, когда их взгляды встретились. Впрочем, оно тут же погасло, и Лиля решила, что ей могло и показаться – в конце концов, что не пригрезится под влиянием тяжелой обстановки, царившей в зале?

В этот раз «взносы» оказались на удивление многочисленными – Надежда не успевала их «освящать». Лиля, внимательно наблюдавшая за «целительницей», не могла не заметить, как жадно вспыхивали ее глаза при виде особенно увесистых цепей и колец перед тем, как она «с молитвой» опускала их в чаны с водой. Когда поток подношений, наконец, иссяк, Услада опустилась на колени. Огромный экран, как по волшебству, включился, транслируя коленопреклоненную фигуру для тех, кто сидел в задних рядах и не мог видеть ее как следует. Голос, густой и проникновенный, усиленный микрофоном и спрятанными где-то в потайном месте динамиками, зазвучал на весь зал. Несомненно, «спецэффекты» так же сильно влияют на умы и чувства собравшихся, как и идеология, и сам образ Услады в сочетании с надеждой на выздоровление. Лиля, следуя примеру старожилов, раскрыла свой буклет на определенной странице и вместе со всеми завела речитатив, казавшийся бессмысленным набором слов. Тем не менее через некоторое время она, к собственному изумлению, почувствовала, что процесс ее затягивает. Интересно, в церкви происходит то же самое? Просто потому, что тебя окружает куча других людей, занятых тем же, что и ты, а перед тобой стоит харизматическая личность, внезапно начинаешь ощущать единение со всем миром – или это что-то другое? Мысли путались в Лилиной голове, но она не могла перестать произносить слова, написанные Усладой. Губы ее шевелились, а в голове была такая пустота, словно кто-то выкачал через уши оттуда весь мозг и напустил тумана.

Лиля даже не заметила, когда закончилась «служба»: кто-то слегка толкнул ее в бок, и она, оглядевшись, увидела, что народ расходится, растекаясь по залу в направлении выхода.

– Все прошло отлично, – удовлетворенно улыбаясь, сказала Людмила, приближаясь: кажется, она решила, что Лиля – теперь ее подопечная, и она вознамерилась никуда ее от себя не отпускать. Это – именно то, чего девушке никак не хотелось бы, так как она собиралась пошарить в «Святом источнике» с целью получить какую-нибудь информацию, могущую помочь Каю. Кроме того, она вовсе не желала оставлять материнский кулон в руках Услады, а для этого требовалось вернуться в зал. Обернувшись, она заметила все ту же брюнетку с пронзительными черными глазами. От ее долгого, внимательного взгляда у Лили мурашки забегали по позвоночнику, и она поспешила отвернуться, чтобы больше не глядеть в эти огромные, бездонные глаза.

– Теперь тебе нужно копить на следующий «взнос», – говорила между тем ее провожатая, идя по коридору чуть впереди. – Важно, чтобы процесс не прерывался, понимаешь?

– Но... как же я смогу это осилить, ведь врачи в онкоцентре тоже требуют денег, да и лекарства стоят недешево? – возразила Лиля, постаравшись придать своему голосу как можно больше жалостливости.

– Ты права, – с готовностью согласилась Людмила. – И на то, и на другое возможностей ни у кого не хватит. Боюсь, тебе придется выбирать между официальной, так сказать, медициной и Надеждой. Только вот о чем подумай, когда начнешь взвешивать все «за» и «против»: помогла ли эта самая медицина твоей матери? У нее ведь очень тяжелое положение, верно?

Лиля кивнула.

– Когда ты в первый раз позвонила сюда, то сказала, что врачи практически от нее отказались, верно?

– Да...

– Ну вот и смотри сама, что лучше, – улыбнулась Людмила, ласково погладив ее по плечу. Никакого давления, никаких угроз, но ее слова действовали именно так, как и подразумевалось – заставляли задуматься, причем задуматься в пользу «Святого источника»!

– А когда Ольга была у вас в последний раз? – решилась она поинтересоваться у Людмилы.

– Жихарева? А разве вы не общаетесь, ведь ты через нее к нам попала? – нахмурилась женщина.

– Мы не друзья, – быстро объяснила Лиля. – Она – мамина знакомая, и...

– Ясно. А ты знаешь, это и в самом деле странно!

– Что?

– Ее давно не было, надо бы позвонить!

– Может, ей стало хуже?

– Невозможно! – безапелляционно заявила Людмила. – Скорее всего, она выздоровела и решила, что больше не нуждается в сеансах. Правда, все зависит от того...

– От чего?

– От того, выполняла ли она все предписания Надежды, как следует. Тут важна каждая мелочь, если хочешь поправиться, а мелочей много, и не все соблюдают правила. Ты молодец, что напомнила мне об Ольге. А теперь – хочешь остаться и посмотреть, что происходит в «группах по интересам», или предпочитаешь...

– Ой, я хотела бы остаться! – поспешно сказала Лиля. – Познакомиться с людьми...

– Что ж, это правильно: пообщайся, поспрашивай. Тут есть люди, которым Надежда помогла, вылечила их или их родственников... Точнее, я хотела сказать – вода вылечила их, – тут же поправила Людмила сама себя. – Иди туда, – она махнула рукой в сторону помещения, дверь в которое стояла открытой нараспашку. – Там проходит групповая терапия: люди делятся своими проблемами, после этого обычно становится значительно легче.

* * *

– Значит, вы утверждаете, что деньги, поступившие на ваш счет, получены за ремонт антикварной мебели, я правильно понимаю?

– Вы правильно понимаете.

Ответ Кана Кая Хо прозвучал холодно и спокойно. Майор Карпухин продержал его сутки вхолостую. Он частенько так делал – это позволяет задержанным хорошенько поразмыслить над тем, что впоследствии рассказывать на допросе. Однако Кан оказался крепким орешком: несмотря на то что он, несомненно, впервые попал в подобную ситуацию, хирург не выглядел сломленным. Он был сдержан и хладнокровен, а это, Карпухин знал по опыту, может являться как следствием невиновности, так и уверенности в собственной безнаказанности. В случае Кана майор терялся в догадках, тем более что на его лице ничего невозможно было прочесть. Карпухин считал себя неплохим физиономистом, но это его умение относилось к чтению физиономий европеоидной расы, а узкие глаза Кана смотрели на него, словно сквозь прорези в рыцарском забрале!

– И вы можете предоставить свидетельства этого? – спросил он, делая над собой усилие, чтобы не выказывать раздражения.

– Разумеется. Если вы дадите мне бумагу и ручку, я напишу имена и телефоны всех, кто делал мне заказы – не сомневаюсь, они это подтвердят.

– Что ж, – вздохнул майор, подвигая к нему блокнот, – пишите. И постарайтесь быть как можно более точным, потому что сумма всех полученных заказов должна совпасть с той, что обнаружена на вашем счете!

– Не сомневайтесь, совпадет.

– Может, вам нужно свериться с записями...

– Благодарю, не стоит, – прервал его кореец. – У меня все в голове.

– Вы все держите в голове, да?

– Стараюсь.

– Тогда, возможно, вспомните, какие именно препараты вы назначали вашим пациенткам, Жихаревой и Вакуленко?

Ручка в пальцах Кана дрогнула. «Вот-вот, – усмехнулся про себя Карпухин, радуясь тому, что сумел-таки задеть подозреваемого за живое. – Теперь посмотрим, как ты будешь выкручиваться!»

– А при чем здесь... мои пациенты? – спросил Кан, подняв на майора глаза.

– Вскрылись кое-какие интересные обстоятельства. Так вы ответите на мой вопрос?

– Темодал – его я прописывал Ольге Жихаревой, а Маргарите Вакуленко – кармустин.

– Это что за препараты? – поинтересовался майор.

– У Жихаревой была анапластическая астроцитома, не реагировавшая на другое лечение. Темодал использовался во время и после лучевой терапии, которую проходила больная.

– А Вакуленко?

– Кармустин.

– Лекарство вводилось внутривенно?

– Поначалу да, но потом, после операции, я использовал капсулы-имплантаты «Глиадель».

– Это что еще такое?

– Они помещаются в полость, образующуюся после хирургического удаления опухоли.

– А почему вы решили изменить пути введения препарата?

– При внутривенном введении кармустина могут возникать побочные эффекты в виде тошноты, рвоты и легочного фиброза. Также оно может вызывать нарушение работы костного мозга, что приводит к уменьшению образования эритроцитов.

– А эта... «Глиадель» последствий не вызывает?

– Вызывает, но несколько другие. При введении кармустина с помощью капсул могут возникать судороги и даже отек вещества головного мозга.

– Звучит серьезно! Так почему же вы решили изменить порядок введения лекарства?

– Это трудно объяснить тому, у кого нет медицинского образования – даже тому, у кого оно есть, но по другой специализации, – ответил Кан. В голосе врача майору послышалось превосходство. Карпухин терпеть этого не мог: подумаешь, Авиценна чертов – только потому, что он закончил медвуз, этот парень считает себя гением! Даже несмотря на свое положение, когда исход дела далеко не ясен и вполне может завершиться в суде, а то и в тюрьме, Кан ведет себя так, словно является хозяином положения просто потому, что держит в руках человеческие жизни.

– Хорошо, – сдерживая гнев, проговорил майор, – это в принципе неважно. На самом деле меня гораздо больше интересуют обезболивающие препараты, которые вы прописывали этим двум женщинам. Не припомните, какие? Кстати, совершенно случайно у меня имеется список того, что было обнаружено в доме Ольги Жихаревой, – и он подсунул Кану бумажку, которую уже показывал Агнии. Тот бегло просмотрел список.

– Из всего этого лично я назначал только вот эти два, – он ткнул пальцем в названия.

– Одновременно?

– Естественно, нет – сначала один, потом, когда Жихарева пожаловалась на то, что препарат больше не помогает, я его заменил на другой.

– Тогда, возможно, вы сможете объяснить, каким образом к ней попала вся эта «роскошь»?

– Понятия не имею.

– Но вы же, надеюсь, осознаете, что Ольга не могла просто пойти в аптеку и это купить?

– Конечно.

– И как же, по-вашему, Жихарева все это достала?

– Если не ошибаюсь, это – ваша работа выяснять такие вещи, а моя – лечить людей. Если мы станем смешивать свою деятельность, ничего хорошего из этого не выйдет.

Карпухин решил, что хирург над ним издевается, но, взглянув в лицо Кану, не заметил никаких признаков этого. Хотя, возможно, дело все в той же пресловутой наружности: с этими узкоглазыми никогда не знаешь, что и думать! С другой стороны, вдруг Агния права: если бы он смог преодолеть внутреннюю неприязнь к подозреваемому, как к представителю другой расы, вероятно, дело сдвинулось бы с мертвой точки? Как же найти подход к этому человеку?

– Вы ведь не были первым врачом Жихаревой, верно? – неожиданно спросил он.

– Верно, – кивнул Кан, выглядя слегка удивленным. – Но не понимаю, какое это имеет...

– А как насчет Маргариты Вакуленко? – перебил майор. – И у нее вы стали, если можно так выразиться, вторым?

– Первым был Павел Дмитриев, – ответил Кан – как показалось Карпухину, весьма неохотно.

– А потом вы забрали у него пациенток?

– Забрал?

На лице Кана появилась гримаса, значение которой можно было толковать как угодно.

– Ну, короче, они перешли к вам, так?

– Так.

– Почему?

Допрашиваемый явно затруднялся с ответом, и майор решил ему помочь:

– Говорят, Дмитриев не любил тяжелых случаев?

– У нас все случаи такие, – сквозь зубы процедил Кан.

Майору показалось странным то, как ведет себя хирург по отношению к своему коллеге. Ему представлялось, что Кан должен обрадоваться возможности полить покойника грязью, чтобы отмыться самому, но он почему-то этого не делал. Нет, все-таки, видимо, не понять ему национальных особенностей корейских хирургов! И он решил действовать напрямик.

– Послушайте, Кай, – сказал он, впервые обращаясь к задержанному по имени. – Может, у вас создалось впечатление, что мне доставляет удовольствие держать вас взаперти и вести с вами продолжительные, но неплодотворные беседы? Это не так. Вы знаете, что у вас есть очень хорошие друзья? Я подчеркиваю – очень хорошие. Знаете, почему? Несмотря на то, что все указывает на вас как на наиболее вероятного подозреваемого в деле об убийстве, они все равно отказываются верить в вашу виновность. Больше всего на свете мне хочется найти настоящего убийцу, но вы упорно отказываетесь сотрудничать со следствием. Я задам вам прямой вопрос и прошу дать столь же прямой ответ: какова причина вашей драки с Дмитриевым накануне его гибели? И, пожалуйста, не говорите мне о «личной неприязни» – я уже слышал эту отговорку. Мне известно, что у вас обоих были отношения с одной и той же женщиной, что с самого начала вы соперничали друг с другом за звание лучшего хирурга, но это – также не причина для драки. Я допускаю, что каждый человек, даже самый образованный и интеллигентный, может выйти из себя, но для этого у него должен иметься хотя бы мало-мальски серьезный повод. И таким поводом я считаю то, что Дмитриев «стукнул» на вас в Комиссию по этике!

– Ч-что?

Неожиданностью стал для майора не столько сам вопрос Кана, сколько выражение его лица, изменившееся впервые за все время допроса.

– Вы хотите сказать, что для вас это новость? – спросил Карпухин, судорожно размышляя над тем, где же он ошибся. – Вы разве не знали, что это Павел науськал на вас мужа Маргариты Вакуленко, когда тот пришел в больницу разбираться по поводу того, что вы якобы требуете с нее денег за продолжение лечения?

Кан ничего не отвечал, и молчание затягивалось. Наконец, он произнес:

– Я ударил Павла, потому что кое-что узнал о нем... Нечто, что вывело меня из себя, но это не имело отношения к комиссии. Черт, да я и предположить не мог, что он и здесь наследил, иначе убил бы гада!

Сказав это, он быстро понял, что зря позволил неосторожным словам сорваться с губ, но было уже поздно. Правда, майора гораздо больше интересовало другое:

– Вы сказали, что узнали что-то о Дмитриеве, что вас разозлило. Что это было?

– Павел... Понимаете, обезболивающие препараты нужно принимать строго по назначению. Пациенты это понимают, но иногда...

– Иногда боли оказываются сильнее, чем можно выдержать? – подсказал майор.

Кан кивнул.

– Это нормально – постепенно боль проходит, если принимать лекарства, как положено, или, в крайнем случае, заменять на другие, если эти не помогают. Но у некоторых больных развивается синдром зависимости от препаратов, и зависимость эта как химическая, так и чисто психологическая: они уже не представляют себе, что можно прожить без них или на небольших дозах.

– Значит, Ольга Жихарева обращалась к вам с просьбой увеличить дозу?

– Да. Она не закончила терапию, и я связался с ней по телефону, чтобы спросить, что происходит. Ольга ответила что-то невнятное. Наверное, нужно было заставить ее объяснить по-человечески, но я, честно говоря...

Он снова замолчал, и Карпухин рискнул предположить:

– Вы разозлились, да? Разозлились на нее, потому что вложили столько усилий в то, чтобы облегчить ей существование, а она вдруг решила, что обойдется без вас?

Кан уронил голову на руки, и майор, наконец, начавший кое-что понимать, вздохнул с облегчением. Он также с удивлением почувствовал, что больше не испытывает к допрашиваемому неприязни.

– Жихарева отказалась объясняться? – спросил он снова, не желая выпускать инициативу из своих рук.

– Практически так, но трубку бросил я, – вздохнул хирург.

– Она не перезвонила?

– Перезвонила...

– Но вы не ответили?

– Я позволил эмоциям взять верх над здравым смыслом. Это непростительно, и я не имел права так поступать.

– Вы поступили как обычный человек, и в этом вас трудно винить, – заметил майор. Откинувшись на спинку стула, он, наконец, позволил себе ослабить на шее потрепанный галстук и вытянуть ноги: теперь в поддержании обстановки напряженности не было никакого смысла.

– Ведь Ольга потом еще несколько раз пыталась с вами связаться, так? – спросил он.

– Так. Она пришла в больницу, потому что я не брал трубку. Через три месяца!

– Она решила возобновить лечение?

– В том-то и дело, что нет: она потребовала рецепт на обезболивающие! Врач в поликлинике по месту жительства отказалась его выписать, и Ольга пришла ко мне. Я пытался ей объяснить, что нельзя принимать эти препараты, как анальгин или нурофен, но она отказывалась слушать. Я видел, что ее состояние ухудшилось, и предложил сдать анализы и пройти обследование, но Ольга отказалась. Она лепетала что-то насчет «альтернативного» лечения, но толком ничего не объяснила.

– И вы не дали рецепта?

– Разумеется, нет – это было бы преступлением!

– И вы считаете, что Жихарева в самом деле испытывала боли?

– Несомненно, потому-то я и попытался ее уговорить. Но это все равно вряд ли помогло бы – время было упущено, а в ее положении каждая неделя имела значение!

– Вы кому-нибудь рассказали о той встрече?

Кан мотнул головой.

– Честно признаюсь, я решил, что Ольга передумает. Помочь я ей уже вряд ли бы смог, но, если бы она возобновила лечение, болевой синдром удалось бы снять.

– Но она умерла вскоре после этого, – подытожил Карпухин. – И, как мне кажется, я понимаю, что стало причиной вашей с Дмитриевым драки: он сделал то, что отказались сделать вы, да? Он выписал рецепт?

– Нет, он поступил гораздо хуже: он продал Жихаревой препараты!

– Интересно... А где он их достал?

– Понятия не имею.

– А... Как вы, простите, узнали об этом?

– Одна из сестер рассказала. Она удивилась, что Жихарева пришла к Павлу, и пришла спросить, разве Ольга больше не является моей пациенткой. Я сказал, что является, и выразил удивление по поводу того, что она пришла к Дмитриеву, а не ко мне.

– Это вас задело?

– Разумеется, ведь Павел в свое время отказался от нее, практически слил за борт!

– И эта самая медсестра видела, что Дмитриев давал вашей пациентке препараты?

– Ну, похоже, она просто не вовремя зашла в ординаторскую и случайно прочитала название на одной из упаковок. Я просто сложил два и два.

– И вы предъявили претензии Павлу на том самом вечере в честь годовщины открытия Центра?

– Вот именно, но он все отрицал, сказал, что я пытаюсь его «подсидеть»...

– И вы его ударили?

– Не сдержался.

– Хорошо, что же все-таки случилось потом?

– После того, как нас растащили? Да ничего особенного. Девица, которую я, по глупости, привел на вечеринку, напилась как сапожник. Если бы не одна из ординаторов, Лиля, мне вряд ли удалось бы ее до дому дотащить – ее тошнило всю дорогу, приходилось останавливаться...

– Значит, Лиля Перова не проводила с вами ночь?

– Разумеется, нет!– фыркнул Кан. – Я же не извращенец-педофил!

– Почему – педофил? – удивился Карпухин. – Этой Лиле, если не ошибаюсь, почти двадцать пять?

– Да не знаю я, сколько ей лет, но выглядит она на тринадцать.

– Возможно, возможно, – пробормотал майор, припоминая внешность ординаторши. Она и в самом деле походила на школьницу.

– Я попросил ее «прикрыть» меня, потому что понимал, что меня станут подозревать в убийстве Павла в первую очередь. Я его не трогал – в этом просто не было никакого смысла!

Карпухин склонен был с ним согласиться: если Кан и в самом деле не знал о подлянке, которую ему подкинул коллега, то все так называемые «улики» против него теряли всякую силу. С другой стороны, хирург мог неплохо сыграть роль положительного персонажа, поэтому майор не торопился делать выводы: однажды он уже поддался искушению.

* * *

Отсидев около двадцати минут в небольшой комнате, заполненной людьми, и выслушав не меньше трех душещипательных историй «чудесного» исцеления, время от времени прерываемых комментариями «координатора», которая, судя по впечатлению девушки, если и имела отношение к психологии, то весьма отдаленное, Лиля решила потихоньку удалиться. Ей повезло, и в коридоре никого не оказалось. Лиля вернулась к дверям «молельни», но они оказались заперты на большой висячий замок. Тогда она направилась к лестнице в самом конце коридора. Спустившись на один пролет, Лиля услышала приглушенные звуки – то ли удары, то ли мерное отбивание ритма. За тяжелой железной дверью что-то происходило, но едва девушка поднесла руку к ручке, как дверь распахнулась ей навстречу, и на пороге возник здоровенный парень с бритым затылком.

– Тебе чего? – не слишком дружелюбно поинтересовался он.

– Мне... я... это – искала туалет! Видимо, дверью ошиблась, – пробормотала она, пытаясь разглядеть, что же все-таки происходит за широченной спиной «неандертальца».

– Это – спортивный клуб, – сказал он. – Туалет здесь есть только мужской, так что давай, иди отсюда!

Лиля не стала дожидаться повторного приглашения «выйти вон» и поторопилась подняться наверх. Взглянув на часы, она увидела, что уже половина девятого вечера. Люди постепенно расходились. Ей бы тоже желательно последовать их примеру, но как она могла оставить «дубовый листок» в лапах мошенников? Нет, она во что бы то ни стало должна попасть в «молельню» и попытаться вызволить материнскую память! Пробираясь навстречу людскому потоку, девушка обнаружила в одной из ниш дверцу, ведущую, судя по всему, в кладовку. Дождавшись, пока коридор на некоторое время опустеет, Лиля юркнула внутрь, замирая от страха и одновременно от возбуждения: она испытывала подобные ощущения, лишь когда Никодим позволял ей присутствовать во время сложных операций. Шум за дверями постепенно смолкал, и Лиле оставалось надеяться, что никому не придет в голову затеять уборку: спрятаться в кладовке было совершенно негде, так как даже маленькое тельце Лили едва помещалось в компании нескольких швабр, пары ведер и тряпок для мытья полов. Через некоторое время раздался характерный лязг – охранник запирал дверь на щеколду изнутри. Что ж, сейчас у нее другие проблемы, а потом придется поразмыслить еще и над тем, как выбраться отсюда!

Чуть приоткрыв дверь, с сердцем, колотящимся где-то в области горла, Лиля высунулась наружу.

– Ну что, выгружаем подаяние? – услышала она требовательный вопрос. Значит, в помещении остался кто-то еще? Это плохо: чем больше народу, тем труднее будет потом улизнуть.

– А ты че тут делаешь, Петро? – отвечал другой голос. – Надька перестала нам доверять, что ли?

– Ты же знаешь, Макарыч, он – человек подневольный: что жена скажет...

Это уже третий! Да сколько же их тут вообще?!

После этого раздался скрежет двери – очевидно, мужчины сняли замок с двери «молельни» и распахнули ее. Холодея от ужаса, Лиля медленно двинулась вдоль стены. К счастью, все уже вошли внутрь, оставив створки двери приоткрытыми, и Лиля смогла заглянуть внутрь.

– Ну, какой сегодня улов? – спросил один из них, и Лиля узнала в нем охранника.

– Да так, рыжья[6] немножко... Зато серебришка – полным-полна коробочка!

– Ну-ка, дай я!

Словно жадные бомжи в помойных баках, вся троица принялась копаться в медных чанах, время от времени удовлетворенно вскрикивая и показывая друг другу свои «находки».

– Тут тыщ на двести-триста будет, – удовлетворенно заявил полный, седовласый мужчина с редкой бородкой, которого Лиля раньше не видела. Судя по уважению, которое ему выказывали двое других, именно он являлся «проверяющим» от самой Надежды, которому было поручено проследить за процессом.

– Надька сказала, разделять все, – сказал тот, кого называли Макарычем. – Цепи – к цепям, браслеты...

– Да ладно, короче – все ясно: делить, так делить! – перебил третий, и «работа» закипела. Один из мужчин пригоршнями вылавливал из чанов золотые и серебряные изделия, а двое других аккуратно раскладывали их кучками прямо на полу. Лиля с горечью осознала, что потеряла мамин кулон навсегда: как, спрашивается, она сможет отобрать его у трех здоровенных мужиков?!

Дальше наблюдать не имело смысла, и Лиля на цыпочках вернулась туда, где пряталась до этого. Ей оставалось лишь попробовать выполнить вторую часть плана и попытаться проникнуть в одну из комнат, оборудованных компьютерами, пока мужчины заняты опустошением чанов. Почти все двери уже успели закрыть на ключ, но одна, та самая, где сидела Людмила в компании еще парочки теток, оказалась доступной. Лиля понимала, что времени у нее в обрез, поэтому она смогла осуществить лишь беглый осмотр. В конце кабинета стояли два стальных сейфа. Лиля не была знатоком в этой области, но поняла, что сейфы оборудованы кодовыми замками. Это означало, что никакие ключи не помогут их открыть – даже и думать нечего. Компьютеры были выключены, и Лиля решила, что все равно не сумеет разобраться, ведь данные наверняка защищены паролями, поэтому перешла сразу к длинным полкам вдоль стены, заполненной тонкими папками. Взяв первую из них, она сразу поняла, что папки – досье на «прихожан» «Святого источника». Там были имена, адреса, телефоны и краткая информация о доходах. Больше всего Лилю поразили небольшие таблицы, напоминающие бухгалтерскую отчетность, графы которых были озаглавлены: «ожидаемые поступления», «реальные поступления за неделю», – «реальные поступления за месяц»... Глаза девушки полезли на лоб от цинизма, которым дышала каждая страница этих «отчетов»! Она лихорадочно пыталась найти среди папок, расставленных не по алфавиту, фамилию Жихаревой, но так и не смогла, поэтому вырвала из стопки наугад три штуки и дрожащими руками сунула в сумочку. Она не представляла, что станет с этим делать, но у нее еще будет время над этим поразмыслить. Может, стоит обратиться в милицию? Или, еще лучше, к тому следователю, что ведет дело Кая?

Пора было выбираться, но это оказалось легче сказать, чем сделать: Лиля услышала лязг закрываемых дверей и поняла, что вот-вот мужчины появятся в коридоре. Она выключила свет в кабинете и хотела вновь шмыгнуть в кладовку, но поняла, что не успеет добраться до нее, прежде чем ее застанут «на месте преступления». Оставался только один выход – та самая лестница, под которой располагался спортивный зал. Со всех ног Лиля кинулась в ту сторону: вдруг ей повезет, и дверь окажется открыта?

На двери висел замок, и Лиля, словно загнанный зверь, забилась в небольшое темное пространство между лестницей и залом, пытаясь восстановить дыхание и сообразить, что делать дальше. Хорошо, что она отключила мобильник – по звонку ее не обнаружить, но бабушка уж точно оборвала все телефоны друзей и знакомых в поисках любимой внучки! Неужели ей придется торчать тут до завтрашнего утра? А дальше что? Ее найдут, как только придут открывать спортивный зал, а то и раньше, и тогда...

– Ну, ни пуха вам! – услышала она голос сторожа.

– К черту! Сегодня наши со Швецией играют.

– Да знаю, вот сейчас телик включу – и буду смотреть.

– Ну, пока, Макарыч: завтра увидимся!

Лязгнула дверь, и Лиля услышала удаляющиеся шаги охранника. По звукам, раздавшимся сразу вслед за этим, она поняла, что Макарыч врубил телевизор на полную мощность: начиналась футбольная трансляция. Однако минут через десять громкий стук в дверь возвестил о том, что кто-то всерьез вознамерился помешать охраннику отдыхать. Чертыхаясь, он поплелся обратно. Лиля решилась вылезти и тихонько поднялась, медленно перебирая руками по перилам. Удивительно, но дверь наружу оказалась приоткрыта, а Макарыча нигде не было видно. Лиля не могла поверить в свою удачу, поэтому, не теряя ни секунды, просочилась в дверной проем и со всех ног припустила в сторону набережной. Не успела она пробежать и пятидесяти метров, как дорогу ей заступила чья-то мощная, высокая фигура, и женский голос за спиной произнес:

– Не пугай девушку, Никита, а то, чего доброго, доведешь ее до обморока!

Лиля и в самом деле чувствовала, что вот-вот свалится – ноги едва держали ее, напряжение нескольких предыдущих часов давало о себе знать.

– Что вам надо?! – взвизгнула она, понимая, что ее голос звучит, словно жалкий мышиный писк.

– Успокойтесь, Лиля, – сказала женщина, выходя вперед и вставая рядом с мужчиной. – Мы просто немного поболтаем: в конце концов, вы нам обязаны.

– Я?! Чем это я вам обязана, интересно?

– Ну хотя бы тем, что вам не пришлось всю ночь провести внутри, – услышала она еще один приближающийся голос, слегка запыхавшийся. – Как, на ваш взгляд, это – достаточная причина?

* * *

Сидя в просторном салоне автомобиля и держа в ледяных ладонях пластиковую чашку с горячим чаем, Лиля все еще не могла поверить в происходящее. Женщина, которую она приметила еще в «Святом источнике», – та самая, что, как ей показалось, глядела на нее со злобой, – сидела рядом с ней. Теперь она вовсе не выглядела недружелюбно. Ее лицо изменилось, и дело было не только в том, что платок куда-то исчез, а черные прямые волосы свободно струились по плечам.

– Видно, ты с пудрой переборщила, – заметил седой мужчина с впалыми, чисто выбритыми щеками и пронзительными глазами, голубее которых Лиля в жизни не встречала.

– Ага, – согласился третий из этой компании, молодой человек лет тридцати, темноволосый и круглолицый, чья внешность и мальчишеская улыбка мгновенно располагали к себе. – До сих пор еще лоб и щеки белые, как у привидения!

Как заметила Лиля, он опирался на трость, но не хромал, поэтому рискнула предположить, что парень либо рисуется, либо когда-то и в самом деле нуждался в дополнительной опоре, поэтому боится окончательно от нее отказаться и таскает палку с собой. Звали его Никитой. Женщина, которая представилась Агнией, достала платок и принялась стирать остатки грима.

– Извини, – хихикнула она, – но мне же надо выглядеть тяжелобольной, так что пришлось импровизировать!

– У вас... здорово получилось, – пробормотала Лиля.

Эта странная компания, перебивая друг друга, рассказала ей, что все они являются членами государственной организации под названием Отдел медицинских расследований, который, оказывается, занимается делом Кая!

– Вот это да! – воскликнул Лиля. – А я думала, что ему никто не хочет помогать!

– На самом деле мы подключились к делу неофициально, – заметил солидный мужчина, которого звали Андрей Эдуардович. – Точнее, Агния подключилась – она знакома с вашим приятелем.

– Правда?!

– Сейчас проблема не в этом, Лиля, – сказала Агния, и лицо ее посерьезнело. – По определенным причинам мы не можем тебе много объяснить, но, уверяю тебя, все, что мы делаем, мы делаем во благо Кая.

– А как вы здесь оказались – я же видела, как вы уходили вместе с другими?

– Пришлось остаться, ведь ты так и не вышла!

– Откуда вы меня знаете?

– Виделись в Центре, когда я к Каю приходила, хотя ты тогда мимо проскочила, не глядя по сторонам. Тогда я еще не знала, конечно, кто ты. А потом Никодим о тебе рассказывал и майор Карпухин.

– Так вы и со следователем по делу Кая знакомы?

– Мы много работали вместе, – кивнула Агния. – Я сразу сообразила, что ты не просто там осталась, и испугалась: вдруг тебя кто-то обнаружил бы?

– А как вы вообще узнали о «Святом источнике»? – поинтересовалась Лиля. – Я-то вообще случайно туда попала!

– И я – практически так же, – улыбнулась Агния. – Только ты, видимо, нашла листовку в квартире у покойной Жихаревой, когда вы с Каем туда приехали, а я использовала другие источники.

– Агния решила, что нужно тебе помочь, – вставил Никита. – Так как мужиков в услужении этой тетки, Сладости...

– Услады, – машинально поправила его Лиля.

– Ну да, так как мужиков-то много, Агния волновалась, что они там тебя заломают, если обнаружат. Так что, она вызвонила нас – в качестве тяжелой артиллерии.

– А как вам удалось выманить охранника? – спросила Лиля.

– Немного актерского дарования и угроза того, что его машину могут раздавить внедорожником, – скромно потупилась Агния. – Видела бы ты, как он кинулся спасать свой «Ниссан»! А теперь мы ждем, чтобы ты рассказала о том, что смогла нарыть в этой клоаке.

Лиля ни секунды не сомневалась: эти люди вызывали доверие. Кроме того, они пытались помочь Каю, и это стало главным аргументом в ее решении. Когда девушка закончила, все некоторое время молчали.

– Собственно, нечто в таком роде ты и предполагала, верно? – наконец подал голос Андрей Эдуардович, обращаясь к Агнии.

– Да, но чтоб так... Ладно, а что за папки тебе удалось умыкнуть? Я надеялась сделать что-то подобное, но не в первый же визит! Так что там у тебя?

Лиля извлекла из сумки три файла, которые наугад вытащила из стопки. Агния жадно пролистала страницы и пробежала глазами заголовки. Потом, подняв голову, она горящими глазами посмотрела на Андрея Эдуардовича.

– Ты просто не поверишь!

– Выкладывай.

– Знаешь, чья это папка? Маргариты Вакуленко!

– Не может быть! – воскликнул Никита.

– Я же говорила, что поверить невозможно! – победно сверкая черными глазами, сказала Агния. – Я хотела узнать, посещала ли Маргарита эти сборища, но, естественно, как новичку, мне нечего было и рассчитывать на откровенность людей! Зато ты сделала больше, чем можно было ожидать.

– Значит, вы знаете эту пациентку?

– Мы все тебе расскажем, – пообещал Андрей Эдуардович. – Только давай не будем торопиться, идет?

* * *

– А теперь ты расскажешь мне, как тебе пришло в голову дунуть в «Святой источник» в одиночку?

Голос Андрея звучал спокойно, но Агния видела, что он злится. Прошло всего полчаса с тех пор, как они доставили Лилю домой, и сейчас ехали к ней.

– Я выяснила, что Ольгу Жихареву посещала некая дама из организации под названием «Святой источник», – ответила она на вопрос Андрея. – Она приносила буклеты и вела «душеспасительные» беседы, после чего Жихарева спешно стала скупать золотые украшения. Она даже пригласила на дом риелтора, которому предстояло оценить, во сколько обойдется продажа элитного жилья.

– Жихарева подумывала о продаже квартиры? – удивился Андрей. – Она же богатая была?

– Да нет, вовсе нет, – возразила Агния. – Это муж ее имел деньги, но после его смерти дело прибрали к рукам компаньоны, а Ольге выплатили компенсацию – смешную сумму, если принять во внимание, сколько она получала бы в качестве дивидендов, если бы не сдалась! Так как она ни дня в своей жизни не работала, да еще и так некстати заболела, то больших накоплений не имела. Кроме, пожалуй, драгоценностей, подаренных мужем, антиквариата да жалкой пенсии. Правда, она сдавала однушку, в которой проживала до свадьбы, и за счет этого как-то сводила концы с концами. Теперь, когда мы знаем, зачем Ольге внезапно понадобилось золото, я понимаю, что она удумала!

– Продать квартиру, чтобы хватило на дальнейшее посещение «Святого источника»? Господи, какая ерунда – неужели она была такой идиоткой, чтобы поверить в исцеление при помощи какой-то там «святой» воды?!

– Ты, к счастью, никогда не был в том положении, в каком оказалась она, Андрей – так что, не суди слишком строго.

– Но я просто не могу поверить – по телевизору постоянно показывают передачи, предостерегающие народ от того, чтобы слепо верить таким людям, как эта Услада! И как она только додумалась выбрать себе такое дурацкое имечко?!

– Хорошо бы выяснить, кто именно скрывается под столь звучным псевдонимом, – пробормотала Агния. – В общем, я поняла, что мне обязательно нужно попасть в «Источник».

– Надо было предупредить!

– Не хотела тратить время, убеждая тебя – ты ведь отказался вовлекать ОМР.

– Во-первых, ОМР – это ОМР, а я – это я, частное лицо. Во-вторых, тебе прекрасно известно, почему я отказался.

– Знаю-знаю – из-за Толмачева. Может, и правильно, только Каю это нисколько не помогло!

– Но как ты туда проникла, где нашла адрес?

– Интернет – великая вещь, чтобы ты знал! У «Источника» имеется небольшой сайт, очень талантливо и витиевато оформленный. Они ничего там прямо не обещают, а организация больше напоминает клуб по интересам. Это показалось мне странным, и я туда звякнула – просто проверить, существует ли он на самом деле или это очередная «утка». Они учинили мне допрос с пристрастием, вот и пришлось соврать, что я получила сведения об их существовании от Маргариты Вакуленко.

– А почему именно Вакуленко, а не Жихарева?

– Да потому, что насчет Жихаревой я точно знала, а вот Вакуленко... Уж больно ее история похожа на Ольгину, вот я и решила рискнуть. Тетка, с которой я разговаривала, проверила сведения – представляешь?! Она выяснила, что Вакуленко и в самом деле была «прихожанкой», и только после этого сменила гнев на милость и пригласила меня в «Святой источник» – грех было упускать такую возможность, а мне так хотелось узнать, что же там творится!

– И ты решила представиться больной?

– А как иначе-то? Они туда не пускают людей со стороны, только самих больных или их родственников, причем лишь при наличии медицинской карты, где указан диагноз!

– И где же ты стырила карту?

– Не скажу – у этого человека могут быть неприятности, ведь это – личная собственность пациента!

– И что же тебе удалось выяснить? В смысле теперь мы знаем, что твоя догадка подтвердилась и что Маргарита, как и Ольга, была клиенткой Услады, но...

– Конечно, мне не так повезло, как Лиле, но зато я смогла взять пробы этой так называемой «золотой» и «серебряной» воды. – Агния похлопала по сумочке, перекинутой через плечо. – Леониду придется потрудиться. Кроме того, Лиля отдала мне то, что просил ее найти Кай – ампулы и использованные шприцы из-под обезболивающих препаратов, так что работы у него будет много!

– Она утверждает, что препараты не оказывают того действия, что должны. В чем может крыться причина?

– Их всего две: контрафакт или «бодяжение». Так как проверка склада после его ограбления, похоже, не выявила первого, остается...

– ...человеческий фактор, – закончил за нее Андрей. – Что ж, как ни противился я тому, чтобы взяться за дело твоего приятеля, похоже, все-таки придется!

– А я позвоню Карпухину, – кивнула Агния. – Он просил меня найти других подозреваемых, и, возможно, у меня есть для него интересная информация.

– Ты все еще думаешь, что убийство Павла Дмитриева может быть связано со смертью Жихаревой и Вакуленко?

– Честно говоря, пока не представляю, что и думать, но пора майору заняться этими мертвыми дамами, потому что он слишком сосредоточился на самом убийстве, а потому не видит дальше собственного носа!

Они подкатили к дому Агнии.

– Твои окна темные, – заметил Андрей, глядя вверх. – Шилов возвращается домой все позже?

– Ну ты же в курсе – мы теперь главный врач!

Агния видела, что он хочет спросить о чем-то еще, и, догадываясь о предмете, решила не затягивать прощание. Быстро чмокнув Андрея в щеку, Агния выскочила из машины, неслышно прикрыв за собой дверцу, и летящей походкой направилась к дому. Андрей смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью, а потом закурил и откинулся на спинку сиденья, прикрыв веки и расслабив мышцы тела. Это был очень длинный день, грозящий плавно перейти в еще более длинную, бессонную ночь.

* * *

Павел сидел в скверике напротив небольшого ювелирного магазинчика, рядом с которым висела вывеска: «Ломбард». Те, за кем он следил, минут двадцать как скрылись за его дверями, и стажер уже начинал терять терпение. Что, в конце концов, еще нужно шефу, ведь Людмила со своими бугаями с утра обежала уже восемь ломбардов. Этот был девятым.

Наконец, женщина появилась в сопровождении двух дюжих молодцев с бритыми затылками. Трофименко встрепенулся и быстро набрал Карпухина.

– Шеф, они вышли!

Через минуту на противоположной стороне улицы появился майор. Он неспешно двигался в сторону ломбарда. Стажер поднялся и, тяжело вздохнув, направился к служебному «уазику».

* * *

– Ну что, Андрей Эдуардович, – снимаю шляпу перед Агнией Кирилловной!

Карпухин, вальяжно развалившийся в кресле, состроил виноватую мину.

– Тебе удалось воспользоваться информацией Агнии? – уточнил Андрей.

– Еще как – все оказалось совсем иначе, чем я подозревал вначале! Конечно, существует еще парочка нестыковок...

– Но ты ведь с ними разберешься, да?

– Даже не сомневайся.

– Можешь что-то рассказать прямо сейчас? Ну хотя бы, кто эта Надежда Услада?

– О да – это могу! – рассмеялся майор. – Причем с большим удовольствием – ты ни за что не поверишь!

– В последнее время я все чаще слышу эту фразу, – пробормотал себе под нос Андрей.

– Так вот, Андрюшенька, наша Услада, как выяснилось, имеет довольно-таки длинную уголовную историю.

– Да ты что?!

– Угу. Три и пять лет за мошенничество в девяносто втором и двухтысячном годах соответственно, три года за участие в деятельности ОПГ в две тысячи втором!

– Ого!

– Во-во! Настоящее имя нашей «небесной сладости» Марьяна Жемчугова.

– И как тебе удалось это узнать?

– Агния – голова: ей удалось стырить пару листовок, которые эта самая Марьяна втюхивала своей «пастве» прямо на «молебне», и пластиковый стаканчик, из которого она пила воду – не «святую», заметь, а из кулера, – и ее пальчики прекрасно отпечатались и там, и там!

– И что же еще о ней известно?

– По национальности Жемчугова-Услада цыганка, что немаловажно для составления психологического портрета. Ты ведь в курсе, что в этой среде надуть, обмишурить, нагреть человека другой национальности преступлением не считается? Я сейчас не говорю о всей нации в целом – некоторые ее представители вполне приличные люди, но, согласись, мало кто из цыган предпочитает настоящую работу своему древнему занятию! Что интересно, Марьяна не сразу встала на скользкий путь. Она окончила театральный институт и поступила в театр цыганской песни!

– Ух ты, актриса?

– Ну да. Поначалу карьера шла неплохо, но потом наступили «лихие девяностые», и театр развалился. Артисты разбежались по кабакам, а для Марьяны места не нашлось – возможно, дело в неуживчивом характере: по местам отсидки ее, между прочим, характеризуют как женщину властную, хитрую и способную на подлость во имя достижения собственных целей. Таким образом, актерская карьера Марьяны закончилась, едва успев начаться, и она, помыкавшись без средств к существованию, занялась традиционно цыганским ремеслом – гаданием и целительством. Внезапно открылось, что у Марьяны недюжинные гипнотические способности, и она умело ими пользовалась, выманивая у клиентов деньги за привороты-отвороты, присушки, талисманы против сглаза и порчи, а также за порошки и притирания непонятного состава, выдаваемые за целебные травы. В первый раз ее взяли, когда один из обманутых клиентов прибежал в милицию и сдал ее со всеми потрохами. Выйдя на волю, Марьяна стала осторожнее, но от ремесла своего не отказалась – и загремела за решетку повторно. Когда ее взяли, под окнами СИЗО человек тридцать каждый день устраивали митинги с требованием выпустить «целительницу»! Тем не менее ее вновь закатали. По выходе Марьяна, очевидно, решила, что пора завязывать с неблагодарным «колдовским» занятием, и примкнула к организованной преступной группировке, занимавшейся сбытом наркотиков – также, кстати, довольно распространенное среди ее братии занятие. Но недолго вилась веревочка: ее снова взяли, и наша Марьяна сдала всех своих подельников. Из-за внушительного «боевого» прошлого, условным сроком ей отделаться не удалось. Выйдя, Марьяна, судя по всему, сделала правильные выводы. Она поняла, что с деньгами лучше не связываться.

– Отсюда и серебро с золотом?

– Ага. Трофименко пришлось как следует потоптать землю-матушку, чтобы выяснить, куда уходит рыжье и седина[7] – они, как ты понимаешь, отнюдь не растворяются в воде!

– Это физически невозможно!

– Даже если бы было возможно, наша «услада» не дает ему на это времени: как только «паства» расходится, всю ювелирку выгребают из воды, прячут в сейф, а на следующий день развозят по ломбардам. Присматривают за всем некий гражданин Онищенко, сожитель Марьяны, и ее правая рука Людмила Баранова.

– Но я все-таки не понимаю, зачем такие сложности? В конце концов, эта Жемчугова – не первая и не последняя, кто промышляет такими темными делишками, так почему не брать деньгами?

– Э-э нет, Андрей Эдуардович, ты не понимаешь. Надежда Услада помогает страждущим совершенно бесплатно, а это – дело неподсудное. Даже на ее сайте в Интернете, который показала мне Агния, информация дана очень скупо и расплывчато: она ничего не обещает и не требует, просто предлагает помощь!

– Какого рода помощь-то?

– Из того, что там написано, создается впечатление, что исключительно психологическую. У нее нет лицензии, но за это не осудишь.

– Но как же золото...

– А это – добровольные взносы «в общее благо», во как! Клиенты же не платят за посещение «Святого источника», а жертвуют ювелирные украшения и столовое серебро на «целительную воду», которую доставляют якобы из-за тридевяти земель, а потом ее «намаливает» лично Надежда Услада, под иконами там, с кадилом и свечами!

– Таким образом, все это как бы идет не на оплату ее услуг, а предназначено исключительно для пользования самих же «прихожан»?

– Ну вот ты и просек идею! Умно, да? Если бы не Лиля да не уверенность Агнии в невиновности Кана Кая Хо, это могло бы еще продолжаться долгие годы. А я-то, я-то, дурак, решил не влезать в расследование Толмачева! Подумал, что Кан – обычный врач-взяточник, и даже не попытался проверить умерших пациенток. Я копал его окружение, разбирался в их с Дмитриевым запутанных отношениях – даже разыскал ту девицу, которую они когда-то не поделили...

– Ну, ведь Вакуленко и Жихарева умерли от естественных причин, Артем, так кто же сможет тебя обвинить?

– А вот тут ты ошибаешься, Андрюша, по крайней мере, в отношении Жихаревой!

– Так, это что-то новенькое!

– Ее уже, конечно, давно схоронили, но мне удалось получить результаты вскрытия. Кстати, выяснилось, что сестрица Ольги очень настаивала на том, чтобы вскрытие не производилось – она мотивировала это тем, что сестра и так настрадалась, да и тяжелый онкологический диагноз... Однако патологоанатом, к счастью, оказался человеком честным: он объяснил, что не имеет права соглашаться на ее просьбу, так как сестра покончила с собой, что автоматически инициирует процесс вскрытия.

– И что, он что-нибудь нашел?

– Я передал результаты Кадреску – от его «орлиного» взора ничто не укроется.

Штатный патологоанатом ОМР Леонид Кадреску отличался вздорным нравом, но как специалист был совершенно незаменим: равных ему, пожалуй, не нашлось бы во всем Питере, и Андрей в очередной раз поздравил себя с тем, что ему удалось заманить Леонида в отдел – ему ни разу с тех пор не пришлось об этом пожалеть.

– Кадреску все тщательно проверил и сделал заключение о том, что препараты, обнаруженные в квартире Ольги, не соответствуют тем, от которых она умерла!

– То есть? Ты же сам говорил, что у нее там целый чертов склад?

– Это так, но Жихарева умерла от передозировки того, чего никогда не принимала!

– Как же это сразу не обнаружили?

– Понимаешь, Жихарева же являлась онкологической больной. Этот диагноз здорово «замыливает» глаз: если не ищешь что-то конкретное, то принимаешь суицид как нечто, само собой разумеющееся! В ее квартире нашли сильнодействующие препараты, она умерла от отравления сильнодействующими препаратами – чего еще искать-то? Тем более что в ее крови и тканях обнаружили и те лекарства тоже, но не в таких дозах, от которых можно умереть.

– Это могло означать, что она принимала их до того, как отравилась?

– Верно. Похоже, кто-то не желал пускать дело на самотек, а потому подготовился к нему со всем тщанием.

– Значит, речь об убийстве?

– Похоже на то. Но мне еще многое нужно проверить. А Кана я отпускаю – можешь передать Агнии.

– Но кто же убил Павла Дмитриева? Разве его смерть и смерть Жихаревой как-то связаны?

– Есть у меня кое-какие мысли на этот счет, но, позволь, я пока что оставлю их при себе: давай подождем, пока вся мозаика сложится, идет?

* * *

– Что скажете, Леонид?

До этого минут десять Агния нетерпеливо расхаживала по кабинету Кадреску и, как только он появился, задала ему этот вопрос.

– В воде нет следов ни золота, ни серебра. На самом деле, другого результата и ожидать не приходилось: я в жизни не слыхал о «золотой» воде, а серебряную получают способами, ничем не напоминающими «технологию» этой дамочки, Услады. Серебряная вода, как правило, получается электролизным методом, а никак не путем «настаивания» – тем более в медной посуде! Есть еще способы контакта с посеребренными поверхностями или растворением солей серебра, но вода, полученная первым методом, обладает большим бактерицидным эффектом. Кроме того, стоит помнить, что не всякое серебро полезно для здоровья. Природное серебро всегда имеет в своем составе такие ядовитые металлы, как кадмий и свинец, а украшения и посуду часто изготавливают из серебра не самой высокой пробы, поэтому в них могут содержаться канцерогенные примеси. Накопление в организме человека свинца и кадмия приводит к почечной недостаточности, инфаркту, раку, циррозу печени, тяжелым расстройствам мочеполовой системы и так далее.

– Значит, такую воду пить вовсе не полезно?

– Совершенно верно. Само по себе использование таких предметов в быту не опасно, но в случае употребления серебряной воды опасность резко возрастает. Кроме того, любые промышленные серебряные изделия содержат технологические легирующие добавки, которые изменяют свойства серебра. Вследствие этого для приготовления серебряной воды необходимо применять серебро с пробой 999,9 и выше, а это, как мы понимаем, не наш случай. К счастью, электролизный метод Усладой не применялся, так что...

– А больше ничего интересного?

– Ну почему же – ничего? – пожал плечами Леонид. – Разумеется, никакими «волшебными» целительными свойствами раствор не обладает, зато там полно наркотиков и седативных препаратов.

– Что?!

– Дозы невелики, но как объяснить то, что они вообще там находились?

– Кажется, я смогу! – пробормотала Агния. – Да, а что насчет тех шприцов и ампул, которые передала та девочка?

– А-а, это тоже интересно: почти везде препараты щедро разбавлены физраствором или другими дешевыми растворами.

– Значит, Лиля правильно подозревала! Выходит, пациенты Центра не зря жаловались на то, что препараты не помогают? Мне нужно срочно поговорить с Карпухиным!

* * *

Печально жуя пирожок с рисом, Трофименко пялился в экран маленького черно-белого телевизора, который вот уже сорок девять минут показывал одну и ту же картинку: женщина средних лет сидела на стуле посреди мрачной комнаты с зарешеченной дверью. Хотя, нет, картинка не всегда оставалась одинаковой – время от времени женщина вскакивала и принималась нервно расхаживать по тесному помещению.

– Ну, как наши дела? – раздался голос начальника за спиной стажера. Майор вошел с довольным выражением лица и плюхнулся на стул рядом с Павлом. Еще бы он был недоволен, ведь это Павел торчал здесь весь обеденный перерыв, пока Карпухин наслаждался горячим обедом!

– Клиент дозрел, – буркнул он на вопрос шефа. – Того и гляди, об землю шмякнется.

– Значит, пора собирать урожай!

Потянувшись, майор поднялся на ноги.

– Смотри и учись, стажер!

Карпухин частенько заставлял «клиентов» ждать – это здорово помогало развязывать языки. Даже подготовленный человек поневоле начинает нервничать, находясь запертым в душной каморке в полном одиночестве. Через десять-пятнадцать минут он, раньше такой уверенный и наглый, начинает задаваться вопросом: почему никто не приходит? Не потому ли, что буквально только что вскрылись новые обстоятельства дела, и сейчас ему предъявят такое, от чего невозможно будет отвертеться? Мысль о том, что в данный момент кто-то решает твою судьбу, а от тебя абсолютно ничего не зависит, заставляет пересмотреть приоритеты.

Задержанная Людмила Баранова выглядела именно так, как и должна, по мнению майора, выглядеть женщина, работающая с людьми, – скромно, но мило, только сейчас на ее лице отпечатались страх и ожидание. Войдя, Карпухин аккуратно прикрыл за собой дверь и с порога поинтересовался:

– Ну, Людмила Алексеевна, будем писать явку с повинной?

– Сначала я хотела бы знать, в чем меня обвиняют! – заявила женщина. Она пыталась храбриться, и майор усмехнулся про себя: он немало повидал и знал, что Людмила – не из тех, кто может идти до конца. Нет, этой бабе есть что терять, и она это прекрасно понимает, поэтому Карпухин не сомневался, что через несколько минут допрос закончится ее полной и безоговорочной капитуляцией.

– Ну, начнем, пожалуй, с кражи? – дружелюбно предложил он, подвигая к женщине стопку листов бумаги и ручку.

– Кражи? И что же, скажите на милость, я украла?!

– Ювелирные украшения. Килограмма полтора, по крайней мере – за один раз.

– А, так вы о тех украшениях, что приносили в «Святой источник» наши прихожане? – спокойно уточнила Людмила. – Но я ничего не крала: это – добровольные пожертвования, чтоб вы знали, господин...

– Майор, – ответил Карпухин. – И должен вас огорчить, Людмила Алексеевна, вы ошибаетесь. «Пожертвования», как вам угодно их называть, юридически оставались таковыми лишь до тех пор, пока благополучно лежали на дне медных чанов. Как только они покинули их и отправились в ломбард – в вашей, между прочим, компании, и в сопровождении граждан Лопухова и Камаева, несколько раз судимых, соответственно, за разбой и хулиганство, – то дело переходит в раздел «кража и сбыт краденого в особо крупных размерах», а также участие, а возможно, и создание ОПС.

– ОП... что?

– Организованного преступного сообщества, Людмила Алексеевна, – добродушно пояснил Карпухин. – Так как, явку будем подписывать? За стеной сидят работники ломбардов, куда вы на днях сдали золото и серебро, полученное от обманутых граждан, и они прямо-таки горят желанием вас опознать.

– Но я... Я же ничего не организовывала! Нет, это не я, это Надежда... Вы же знаете, что руководила всем Надежда Услада, да?

Ну вот, она уже начинает лепетать и лебезить – самое то, что нужно!

– Вам будет трудно это доказать – боюсь, Надежда станет все отрицать, – покачивая головой, ответил он. – Жаль, жаль, Людмила Алексеевна, ведь у вас дети, их еще на ноги поднимать...

– Но я могу доказать! – почти закричала она. – Это Надежда и ее муж... вернее, сожитель, стояли во главе «Источника», и это их вам следует допрашивать!

– Разберемся, Людмила Алексеевна, разберемся. Только этого недостаточно.

– Что вы хотите? – заглядывая майору в глаза, словно преданная собака, спросила женщина с придыханием, выдававшим неподдельное желание сотрудничать, чтобы спасти собственную шкуру.

– Мне нужны имена. Пока у вас, единственной из всей этой кодлы, есть возможность пойти на сделку, потому что вы – первая, с кем я говорю.

– Чьи имена? Я напишу всех, кто состоял в «Источнике»...

– Этого недостаточно.

– Недостаточно?! Но... что же еще я могу?

На лице Барановой отразились отчаяние и мольба.

– Я хочу знать, кто еще был вовлечен в вашу преступную схему – помимо людей из «Источника».

– А-а, вы о том враче? Который... которого... Хорошо, я напишу все, что знаю!

– И не только о нем.

– Есть еще люди – в медицинском центре... И о них писать?

– Пишите, Людмила Алексеевна, пишите. – Майор, перегнувшись через стол, еще ближе подвинул к ней бумагу.

Женщина жадно схватила ручку и застрочила, словно полагая, что каждое слово, выходящее из-под ее пера, отдаляет ее от скамьи подсудимых.

* * *

Когда майор вошел в кабинет Лицкявичуса, где уже собрались Агния, Никита, Леонид, Лиля и сам хозяин, все немедленно заметили большой синяк, багровеющий у него под правым глазом.

– О, а это еще что такое? – вскинул брови Лицкявичус.

– Да так, подарочек от Услады, – кисло улыбнулся Карпухин.

– У нее что – черный пояс? – поинтересовался Леонид. – Мне казалось, кто-то говорил, она – актриса?

– Ага, – хохотнул Никита. – Синтия Ротрок![8]

– Ну, это, – майор указал на свой пострадавший глаз, – не совсем ее работа. Просто, как и говорила Лиля, спортивный клуб снимает у Услады помещение. Ладно, расскажу все по порядку, лады?

Все были согласны. Лиля посмотрела на Кая, сидевшего между нею и Агнией. Он выглядел уставшим и осунувшимся, но спокойным – даже, пожалуй, счастливым.

– Начнем с самого главного – смерти Павла Дмитриева, тем более что бывший «подозреваемый номер один» присутствует среди нас!

– Правильно, – согласилась за всех Агния, – а то я уже голову сломала, пытаясь связать воедино все, что мы смогли выяснить!

– Неудивительно, что вам это не удавалось, – пожал плечами Карпухин. – Вы же знали гораздо меньше меня! Короче, дело было так. Разбираясь в хитросплетениях отношений господ Дмитриева и Кана, мы выяснили, что две пациентки, Жихарева и Вакуленко, умершие практически одна за другой, обе являлись последовательно пациентками сначала первого, а потом и второго. Если бы я, следуя совету Агнии Кирилловны, сразу занялся этими смертями, возможно, вам, Кай, не пришлось бы провести несколько неприятных дней в СИЗО, и за это я искренне прошу у вас прощения!

– Ладно уж – забыли! – криво усмехнулся Кай.

– Вот и прекрасно! – обрадовался майор. – Значит, я продолжаю. Постепенно кое-что стало вырисовываться – к примеру, то, что Павел снабжал своих бывших пациенток обезболивающими. Он сам отдал их Каю, как только сообразил, что лечение занимает гораздо больше времени, чем предполагалось, и что, скорее всего, он ничем не сможет помочь. Вы, Кай, как я понял из разговоров с вашими коллегами, не против этого, а потому никто не остался в накладе: Дмитриев сбагрил «безнадежных» и не испортил свое медицинское «досье», а вы получили возможность заниматься наукой с больными, у которых мало надежды на выздоровление, а потому они радовались всему, что вы предлагали.

– Звучит довольно... цинично! – хмыкнул Кай.

– Не в обиду вам будь сказано, – ответил Карпухин, – но против правды ведь не попрешь?

Кай только плечами пожал.

– Так вот, – продолжал Карпухин, – к сожалению, я слишком поздно об этом узнал – как и о том, что Жихарева обратилась к Павлу, как к бывшему врачу, за обезболивающими, в которых ей отказал Кай, а также о том, что именно наш покойный «навел» мужа Маргариты Вакуленко на мудрую мысль «стукнуть» на Кая в Комиссию по этике. Частично вы и сами в этом виноваты, – обратился он к онкологу.

– Да, почему ты сразу все не рассказал на допросе? – поддержала Карпухина Агния.

– Потому, что он боялся доставить неприятности Тимофееву, вашему общему приятелю, – ответил за Кана майор. – Так как в больнице произошло ограбление склада, репутация заведующего отделением сильно пострадала бы. Теперь нужно вернуться немного назад во времени и объяснить, как Павел получил доступ к медикаментам, что, в конце концов, и привело к его безвременной кончине. Дело в том, что Дмитриев давно приторговывал лекарствами со склада, пользуясь тем, что рецепты на наркотики и другие сильные обезболивающие строго подотчетны, а значит, больные не могут просто так их достать. Именно он разработал план, по которому почти целый год обогащались четыре работника отделения рака мозга, где вы, Кай и Лиля, работаете!

– И что же это за демонический план такой? – нахмурился Никита.

– Вот именно, что демонический! Дело в том, что некий Егор Кузьмин, медбрат на отделении рака мозга – заядлый, понимаешь, наркоман...

– Кузя?! – не поверила Лиля.

– Ну да, Кузя, – кивнул майор. – Он договаривался с заведующим складом Аксимовым, и тот толкал ему «колеса» и ампулы с наркотой. Оба парня жили счастливо, пока об этом милом «симбиозе» случайно не прознал Павел. Он понял, какую выгоду можно извлечь из нечистоплотности завскладом, но для воплощения плана в жизнь ему требовались те, кто станет разбавлять препараты физраствором, чтобы впоследствии иметь возможность воспользоваться «излишками», коих по определению оставаться не должно.

– Значит, – сказал Андрей, – этот Кузя, являясь медбратом, разбавлял наркотики?

– Да, – ответил майор. – Однако он не вызывал большого доверия, будучи наркоманом, поэтому необходим был еще один человек, ему в помощь и одновременно для контроля. И этим человечком стала медсестричка Оксана Рыбина, не обремененная чувством ответственности и совестью. На пару с Кузей они и «бодяжили» препараты. Хорошо, что Каю пришло в голову собрать ампулы и шприцы, а то мы бы так и не узнали ни о чем!

– Значит, Павел торговал наркотиками среди пациентов? – спросила Лиля. – Какая низость!

– Ты еще и половины всего не знаешь. Несколько лет назад он свел знакомство с мадам Марьяной Жемчуговой, отсидевшей несколько сроков за мошенничество и сбыт наркотиков. Она планировала создать собственный небольшой «бизнес», однако ей понадобилась помощь медика.

– Это «Святой источник», что ли – бизнес-то? – подал голос Леонид.

– Вот именно. В прошлом Жемчугова уже промышляла гаданием и целительством, но теперь она не собиралась так легко попадаться, поэтому и придумала аферу с «Источником». Она позиционировала свое детище как «клуб психологической помощи», а люди несли туда драгоценности, так как им обещали, что «золотая» и «серебряная» вода обладает исцеляющей силой. Вы скажете, что это – нонсенс, что невозможно привлечь много людей на столь идиотскую наживку, однако не стоит забывать, что, во-первых, Жемчугова определенно обладает гипнотическим даром и, во-вторых, мало ли мошенников, которым люди с готовностью отдают деньги и даже квартиры?

– И зачем же ей понадобился Павел?

– Он мог поставлять ей «клиентов». Для Жемчуговой важным моментом во всей афере являлось то, чтобы в «Источник» не попадали случайные люди – то есть те, кто мог выдать «тайны», которыми была полна эта организация. Ей требовались исключительно те, кто действительно страдал от болезней, но не получал должного лечения, те, от кого отказалась официальная медицина, кто отчаялся и готов на любые, даже самые странные эксперименты!

– И Дмитриев на это пошел? – пробормотала Лиля.

– Он полагал, что терять ему нечего, ведь все брала на себя Жемчугова, а ему было нужно лишь намекнуть больным, потерявшим надежду, что есть, дескать, место, где им всегда рады, где не отфутболят словами: «Готовьте белые тапочки!»

– Да уж, когда такое говорит тебе врач... – пробормотал Никита, покачивая головой.

– Врачу принято верить, – согласился Андрей. – Особенно знакомому врачу, человеку, от которого не ожидаешь подвоха!

– Точно. И Жемчугова-Услада щедро оплачивала «консультационные» услуги Дмитриева.

– Погодите, я не понимаю, – проговорила Лиля. – Услада, допустим, получала «клиентов», но почему они переставали пользоваться услугами официальной медицины?

– Ну, переставали далеко не все, только некоторые. Видите ли, к чести Жемчуговой нужно сказать, что она не ставила такого условия своей «пастве», хотя и требовала, чтобы они держали втайне визиты в «Святой источник». Она говорила, что в наши дни полным-полно развелось гонителей таких, как она, желающих бескорыстно помогать людям, поэтому нельзя, чтобы об «Источнике» знали посторонние, особенно – медики, которые априори являются противниками такого рода обществ и организаций.

– Вот уж да! – фыркнул Леонид.

– Так что наша главная фигурантка не заставляла народ переставать принимать лекарства и посещать обычных врачей...

– Естественно, зачем это? – перебил Никита, кипя от негодования. – Ведь больному вполне могло стать лучше от этих препаратов или от терапии, а все заслуги эта тетка приписала бы исключительно себе!

– В этом действительно был смысл. Проблема в том, что, во-первых, «молебны» Услады требовали регулярности. Сами понимаете, если человек проходит, скажем, радиотерапию, то прерываться ему нельзя ни в коем случае, а Услада настаивала на том, чтобы люди приходили как можно чаще, ведь стоило прекратить общение с «гуру», как связь с «клиентом» ослабевала, и вполне можно было его лишиться!

– При режиме химио– или радиотерапии невозможно это сделать, – возразил Кай. – После них пациенты чувствуют апатию и упадок сил, поэтому нечего и думать о том, чтобы ежедневно куда-то ходить.

– Вот вам и ответ! – закивал майор. – Кроме того, давайте не будем забывать и о том, что от некоторых больных врачи в прямом смысле слова отказались – им просто не оставили иного выбора.

– Я никогда не отказывался от Жихаревой и Вакуленко! – воскликнул Кай.

– Нет, но они, видимо, сами для себя так решили. Вакуленко брала у мужа деньги и боялась сказать, что ходит в «Святой источник», а Жихарева... Наверное, она слишком долго мучилась, чтобы поверить, что очередное лечение, предложенное вами, сработает, тогда как другие провалились.

– Зато она поверила мошеннице! – с укоризной произнес Кай, поджав губы.

– Людям нужно во что-то верить, – вступилась за покойницу Агния. – Не стоит их упрекать – каждый может ошибаться.

– Только в их случае ошибки вышли смертельные, – сказал Карпухин. – Обе женщины пропустили положенную терапию из-за «Святого источника», а их болезнь продолжала прогрессировать.

– Кстати, как Усладе удавалось поддерживать имидж целительницы, ведь на самом деле она никого не вылечивала? – поинтересовался Андрей. Агния хотела задать тот же вопрос.

– Это очень интересно, – ухмыльнулся майор. – Во-первых, она наводнила свою организацию подсадными «утками»: в «Источнике» было полно людей, никогда не болевших теми страшными болезнями, об излечении от которых они с таким пылом рассказывали настоящим больным.

– Старый, как мир, трюк! – вставил Леонид. – Можно вспомнить сеансы гипноза известных «магов», которые транслировали по телевизору в девяностых: большая часть тех, кто «вылечился» от энуреза, головных болей и подагры также были подсадными.

– Верно. Но существовало и еще кое-что, позволявшее больным, хотя бы некоторое время, думать, что их дела идут на поправку. Дело в том, что в воду, которой Услада спаивала свою «паству», добавляли изрядные дозы седативных и обезболивающих препаратов, которые и поставлял покойный Дмитриев.

– Это, несомненно, должно было привести пациентов в состояние ложного умиротворения, – вздохнул Андрей. – А наркотики позволяли на время забыть о боли – вот они и полагали, что «лечение» Услады действует.

– И все же Жихаревой пришлось обратиться к Дмитриеву, – заметил Никита.

– Конечно, ведь опухоль прогрессировала, и тех мизерных доз обезболивающих, что предлагала Услада, не хватало! – подтвердил майор. – Кай предлагал продолжить лечение, но Жихарева отказалась даже от обследования – видимо, гипноз Жемчуговой действовал и избавиться от ее влияния женщина уже не могла.

– И от боли тоже не могла, – пробормотал Кай. – Боже мой, какая...

– Совершенно с вами солидарен, – склонил голову Карпухин. – Вот тут-то Дмитриев и прокололся: одна из медсестер видела, как он передавал Жихаревой наркотики, и рассказала об этом вам. Из-за этого вы и подрались на вечеринке накануне его гибели.

– Но кто же все-таки убил Павла? – спросил Кай. – За что?

– За жадность, полагаю, – ответил Карпухин. – Жемчугова пока молчит, но это не надолго: ее подельница Людмила, ранее не привлекавшаяся, поет, как курский соловей, так что, рано или поздно, и Марьяшке придется заговорить! Кроме того, у нас есть еще ее сожитель, Онищенко, а он – мужик сговорчивый, готовый сотрудничать со следствием, да и Кузя без дозы долго не продержится. Так что через денек-другой все трое будут драться на кулаках за право поведать мне как можно больше, чтобы получить как можно меньше в тюремном эквиваленте. По словам Барановой, Дмитриев перестал довольствоваться «зарплатой», которую ему платила Жемчугова, и попросил прибавки. Требования показались ей непомерными, и она предложила парням из спортзала, которые снимали у нее помещение под лестницей, «разобраться» с жадным мужиком. Не думаю, что они собирались его убивать, да, видно, перестарались. Кай, со своими неприязненными отношениями с покойником, подвернулся как нельзя кстати – особенно когда муж Вакуленко рассказал о том, что именно Дмитриев натравил на него Комиссию по этике!

– Да, но вы еще не объяснили, как ограбление склада связано со всем этим делом? – заметила Агния.

– Так уж вышло, что Павлу случайно стало известно о том, что грядет проверка на медскладе, а этого никак нельзя было допустить – слишком большую недостачу она могла обнаружить. Вот тогда-то у нашего «квартета» и родилась мысль о том, чтобы инсценировать ограбление. Они и поживиться смогли, растащив львиную долю наркоты, и подозрение с себя сняли, так как завскладом и сам вроде пострадал – получил по башке, попал в больничку... Короче, отлично все обтяпали: проверка так ничего и не выявила, дело об ограблении передали какому-то следователю, который благополучно его закрыл, и – концы в воду.

– Но тут появляешься ты, как Чапай – впереди, на белом коне! – усмехнулся Лицкявичус.

– Нет, это Лиля, Леонид и Агния, скорее, впереди и на белом коне, а я так – в хвосте и на полудохлом ишаке, – поморщился майор. – Так что в деле об ограблении белых пятен почти не осталось – в отличие от дела «Святого источника». Но мы и те замажем, можете не сомневаться!

– Да мы в тебе никогда и не сомневались, – заверил Карпухина Андрей.

– А как же насчет комиссии? – спросил Кай.

Все видели, что ему весьма неприятно задавать этот вопрос.

– Можете не волноваться насчет этого: я передал все факты господину Толмачеву. Видели бы вы его лицо, когда стало очевидно, что вы не имеете отношения к гибели пациенток и уж тем более – к убийству Дмитриева. Похоже, Толмачев так надеялся «выявить» врача-оборотня!

– Это как раз в его духе! – скривилась Агния. – Значит, вердикт ясен: и Жихарева, и Вакуленко умерли потому, что сами отказались от помощи Кая?

– Вакуленко – да, но не Жихарева. Вчера вечером я задержал Полину Стаценко, единокровную сестрицу Ольги, по подозрению в ее убийстве.

– Полину?! – не веря, вскрикнула Лиля. – Не может быть! Почему?

– Из-за наследства, конечно! Когда умер муж Ольги, она осталась одна, и единственной наследницей в случае ее смерти которая из-за болезни наступила бы довольно скоро, оказалась бы Полина. После смерти мужа сестры Полина внезапно решила наладить расстроенные отношения. Вспомните, она всячески пыталась убедить всех в том, что Ольга вернула ей свое расположение, но соседка и бывшая приживалка опровергли это утверждение. Полина сделала все, чтобы отлучить от дома девушку Анну, долгое время проживавшую с Ольгой, боясь, что сестра может завещать ей квартиру. Обвинив Анну в воровстве, она добилась того, что Жихарева выгнала девушку, и вздохнула с облегчением: казалось, ничто более не стояло между скорым получением наследства и ею. Но неожиданно Полина узнает о том, что Ольга приглашает на дом риелтора из агентства для оценки квартиры. Это совершенно не входило в ее планы. Полина предпринимает небольшое собственное расследование и выясняет, что Ольга в последнее время зачастила в «Святой источник». Живя на одну пенсию и понемногу продавая дорогие безделушки, оставшиеся от мужа, Жихарева умудрялась как-то существовать, но «Источник» требовал больших вложений, и Ольге понадобилось больше денег. Квартира и в самом деле была слишком велика для нее одной – Ольга, с ее состоянием здоровья, не могла сама даже прибираться в ней, ведь Анну пришлось выгнать. Таким образом, Полина сообразила, что может лишиться того, чего так жаждала! Она совершенно не разбирается в медицине, да и в доме Ольга ее не привечала, поэтому Полина попросила у знакомого медика какой-нибудь наркотик из тех, что принимают при онкологических болях, – понятно, что ее возможности в этом плане были сильно ограничены. Так как для Ольги даже поход в магазин в последнее время представлял большую проблему, Полина иногда вызывалась ей помочь, ведь Анны больше не было рядом. В один из визитов она и отравила сестрицу, подсыпав наркотик в еду.

– А не проще было стырить у сестры что-нибудь из той батареи, что мы с Лилей нашли на столе Ольги? – спросил Кай.

– В этом случае, конечно, истина могла бы никогда не открыться, – усмехнулся майор. – К счастью, все преступники рано или поздно в чем-то да и прокалываются, а уж тем более – новички! Дело в том, что Жихарева была бабой бдительной и отлично понимала, что сестра спит и видит, как бы поскорее ее схоронить. Поэтому, возможно, она не позволяла Полине притрагиваться к лекарствам. Кроме того, как я уже говорил, Полина понятия не имела, какие из препаратов могут привести к смерти, ведь Ольга принимала не только обезболивающие, но и противосудорожные, и всякую другую дребедень, включая пищевые добавки и ту гадость, что давала Жемчугова. Полина не предусмотрела двух вещей – того, что тщательно проведут вскрытие, а также, что среди многочисленных препаратов, принимаемых Жихаревой, не окажется как раз того, от которого она умерла. Патологоанатом, к ее несчастью, оказался человеком, следующим букве закона. Другое дело – он, как и следователь по делу Жихаревой, полагал, что она покончила с собой, а потому никто не задумался о том, что Ольга принимала совершенно не те лекарства, от которых произошла передозировка. Так что патолог просто написал заключение, а уж с помощью Леонида мы выяснили остальное. На мысль о возможном убийстве меня навели сведения, добытые Агнией. Соседка Ольги и ее приживалка Анна выразили свое удивление в отношении того, что та могла желать смерти, ведь она страстно хотела жить и намеревалась бороться, используя любую возможность! Кстати, эта самая Анна дала ценные показания в отношении того, что деньги Жихаревой шли на драгоценности, которые она скупала в ювелирных магазинах и ломбардах. Теперь мы знаем, куда они потом попадали.

* * *

В течение нескольких дней, прошедших со времени визита в ОМР, Лиля чувствовала себя странно. Кай снова свободен, и дело закрыто. Никодим выглядел довольным, потому что все проблемы разрешились без его участия. Новую партию обезболивающих доставили на склад, куда в срочном порядке взяли нового, проверенного человека, и теперь не нужно экономить, подвергая пациентов тяжким испытаниям. В благодарность за участие в расследовании его дела Кай пригласил Лилю в свой дом на обед, который приготовил сам. Они прекрасно проводили время, когда неожиданно случилась неприятность. Пока они весело болтали, поедая блюда корейской кухни, раздался звонок в дверь. Гостьей оказалась та самая корейская «статуэтка», которую Лиля встретила в театре в компании Кая и его мамаши. Было совершенно очевидно, что красотка имеет на него виды, и поведение самого Кая никак это не опровергало. Лиля сочла необходимым свернуть визит и быстренько распрощаться.

Одно хорошее событие, однако же, произошло. На вторые сутки после того, как она познакомилась с членами ОМР, позвонила Агния и попросила о встрече, назначив свидание в маленькой кофейне недалеко от Центра. Обменявшись приветствиями, женщины уселись за столик и сделали заказ.

– А ты молодец, – сказала Агния, когда официантка удалилась. – Не ожидала, что такая молодая девочка способна развить столь бурную деятельность!

– Мне почти двадцать пять! – обиженно возразила Лиля.

– Когда-нибудь ты будешь стараться приуменьшить свой возраст, а не преувеличить, – усмехнулась собеседница.

Лиля давно раздумывала над тем, сколько же лет Агнии, но не смогла бы точно сказать: иногда она выглядела лет на тридцать, а порой казалась гораздо старше.

– Кстати, когда тебе стукнет четверть века? – спросила Агния неожиданно.

– Через два месяца.

– Хорошо, через месяц я, пожалуй, куплю тебе вторую часть подарка, а пока что ограничусь этим – вот, держи. – И она протянула Лиле бархатную коробочку. Открыв ее, девушка радостно вскрикнула: на мягкой подкладке лежал, тускло поблескивая, мамин «дубовый листок».

Эпилог

Перед тем как войти в зал ресторана, Леша нервно одернул галстук.

– Да успокойся ты! – прошипела Лиля, поправляя волосы, стоя у того же зеркала, что и молодой человек. – Выглядишь отлично.

– Ага, отлично, – простонал он жалобно. – Как невеста на смотринах, честное слово!

– Да какие смотрины, балда? Это – мои друзья, и они всего лишь пригласили нас на ужин. Мы – не жених и невеста, а просто друзья, так что, расслабься и постарайся получить удовольствие!

– Это, что ли, твой кореец? – изумленно вскинув брови, шепотом поинтересовался Макс, целуя Лилю в щеку.

– Господь с тобой – какой же он кореец?! – также шепотом ответила она.

– Вот и смотрю... Ну, подруга, ты даешь – меняешь парней, как перчатки!

– Да какая разница, Макс? – пожал плечами Кирилл, чмокая девушку в другую щеку: все трое походили на заговорщиков, пока Леша, нервно теребя полы пиджака, стоял чуть поодаль и не мог слышать их приглушенного разговора. – Сегодня кореец, завтра – сенегалец... Жизнь коротка, и в ней так много всего интересного!

– Я предлагаю выпить за разнообразие! – воскликнул Макс, поднимая бокал, который услужливый официант только что наполнил шампанским.

Лиля широко распахнула глаза: уж больно артист напомнил ей сейчас князя Орловского с его «тостом»!

– За разнообразие, за искусство и за новых друзей, из каких бы концов света они ни происходили! – подхватил Кирилл, также поднимаясь.

Леша, робко улыбнувшись и поправив очки, тоже встал. Он не понял ни слова, но за соседним столиком сидела большая группа арабов, и физик предположил, что друзья Лили имели в виду их. Макс, Кир и Лиля переглянулись, как люди, которым известно гораздо больше, чем всем остальным, – люди, которым не нужны слова, чтобы понимать друг друга. Шампанское ударило ей в нос, и Лиля, откинув кудрявую головку, счастливо рассмеялась.

Примечания

1

Святой Пантелеймон – великомученик, целитель. – Прим. авт.

2

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Вакцина смерти».

3

Читайте об этом в романе И. Градовой «Врач от бога».

4

Читайте об этом в романе И. Градовой «Вакцина смерти».

5

Коанальгетики – препараты, обладающие, помимо основного действия, эффектами, за счет которых они могут уменьшать болевой синдром.

6

Рыжье – золото.

7

Седина – серебро в уголовном жаргоне.

8

Синтия Ротрок – американская спортсменка и актриса, популярная в 80—90-е годы ХХ века и снимавшаяся в основном в фильмах о боевых искусствах.

Content

Ирина Градова
Источник вечной жизни

Пролог

Эпилог

Примечания