Джек Керуак

Доктор Сакс

КНИГА ПЕРВАЯ

Призраки потакетвилльской ночи

1

Давеча был мне ночью сон, что сижу я на тротуаре Муди-стрит, Потакетвилль, в Лоуэлле, штат Массачусетс, с карандашом и бумажкой в руке и говорю себе: «Опиши-ка морщинистый гудрон этого тротуара, а еще железные колья Текстильного института[1] или парадное, где вечно сидите вы с Елозой и Джи-Джеем, и не тормози сочинять слова, а коли тормозишь, так тормози лучше подумать о картинке — и при этой работе отпусти от себя рассудок».

Незадолго перед тем я спускался с горки между Гершом-авеню и той призрачной улочкой, где раньше жил Билли Арто, к лавке Блезана на углу, там по воскресеньям парни стоят после церкви в лучшекостюмах, курят, Лео Мартин говорит Сынку Альбержу или Джо Плуффу: «Eh, batêge, ya faite ип grand saiman s'foi icite» — («Святай Порцайка, ну и затянул же он в этот раз проповедь»), а Джо Плуфф, прогнатичный, приземистый, скользом мощный, харкает на крупную камнегальку в мостовой Гершома и валит домой завтракать, ничего на это не сказав (он жил с сестрами, братьями и мамой, потому что старик всех выпер — «Пускай мои кости под дождем растают!» — а сам стал бытовать отшельником во тьме собственной ночи — красные глазки слезятся, старое больное чудовище, скрудж округи) —

Доктора Сакса в его начальных очертаньях я впервые увидал в раннем католическом детстве, в Сентралвилле — кончины, похороны, весь этот саван, темная фигура в углу, если глянешь на гроб покойника в скорбной гостиной открытого дома, где на двери кошмарный лиловый венок. Из дома дождливым вечером выявляются фигуры гробоносцев с ящиком, а в нем старый мертвый мистер Ай. Статуя св. Терезы поворачивает голову в древнекатолическом фильме двадцатых годов, где св. Тереза носится по городу в машине с У. К.-Филдзовыми[2] рискованными вывертами молодого набожного героя, а куколка (не сама св. Тереза, а дамочка-героиня, ее символ) рвет когти к собственной святости, широко раскрыв от неверия глаза. У нас дома была статуэтка св. Терезы — на Вест-стрит я видел, как она ко мне поворачивает голову — в темноте. Да и раньше ужасы Христа из мистерий, где он в покровах и одеяньях человечества тягчайшей судьбы в Крестноплаче по Разбойникам и Нищете, — он стоял в изножье моей кровати, толкал ее как-то темной субботней ночью (в квартире на втором этаже на углу Хилдрет и Лилли, где полно Вечности снаружи) — либо Он, либо Дева Мария склонялась мерцающим профилем своим и ужасом, толкала мою кровать. Тем же вечером шаловливый призрак какого-то Санта-Клауса, он повеселее будет, подскочил и хлопнул моей дверью; ветра не было; сестра принимала ванну в розовенькой ванной субботневечернего дома, а мама терла ей спинку, или настраивалась на Уэйна Кинга[3] по старому радиоприемнику красного дерева, или проглядывала верхние смешилки про Мэгги и Джиггза[4], только что от парнишек с фургончика снаружи (та же парочка носилась посреди краснокирпичного центра города у меня в китайском детективе), поэтому я выкрикнул: «Кто хлопнул моей дверью (Qui a farmez та porte)?», и мне ответили, что никто («Parsonne voyons done»), — и я понял, что меня осаждает призрак, но ничего не сказал; вскоре после мне приснился кошмарный сон о грохочущей красной гостиной, только что выкрашенной странным красным лаком 1929 года, и во сне я ее увидел: вся танцевала и грохотала, как скелеты, поскольку брат мой Жерар населял их призраком, и приснилось, что я с воплем проснулся у фонографа в соседней комнате с загибами Хозяйского Голоса[5] этой машинки из бурого дерева — Память и сон перемешаны в нашей безумной вселенной.

2

Во сне о морщинистом гудроне на углу я видел ее, неотступно, Риверсайд-стрит, где она пересекает Муди и убегает в сказочно богатые тьмы Сары-авеню и Роузмонта Таинственного… Роузмонт: — община, выстроенная на затопляемых речных отмелях, а также на покатых склонах, что возносят ее до подножий песчаного откоса, до кладбищенских луговин и химеричных призрачнополей отшельников Лакси Смита и до Мельничного пруда, такого безумного, — во сне я лишь воображал первые шаги от этого «морщинистого гудрона», сразу за угол, виды Муди-стритового Лоуэлла — стрелочкой к Часам Ратуши (со временем), и красным антеннам центрагорода, и неонам китайского ресторана на Карни-сквер в Массачусетской Ночи; затем взгляд направо на Риверсайд-стрит, что сбегает прятаться средь богатых респектабурбанных дикодомов президентов Братств Текстиля (О! — ) и старушечьих Седовласок-домохозяек, улица вдруг выныривает из этой Американы газонов, и сетчатых дверей, и Эмили-Дикинсоновых учителок, затаившихся за шторками в кружавчик, в неразбавленную драму реки, где суша, новоанглийская скальноземь высокоутесов, макается поцеловать в губу Мерримак там, где он в спешке своей ревет над кипенью и валунами к морю, фантастический и таинственный от снежного Севера, прощай; — прошел налево, миновал святое парадное, где Джи-Джей, Елоза и я ошиваемся, сидючи в таинстве, кое, как я сейчас вижу, громаднеет, все громаднее, в нечто превыше моего Грука, за пределами моего Искусства-с-Огородом, в тайну того, что Господь сотворил с моим Временем; — на морщинистом гудронном углу стоит жилой дом, в четыре этажа высотой, внутри двор, бельевые веревки, прищепки, жужжат на солнце мухи (мне снилось, я живу в этом доме, плачу немного, вид хороший, богатая мебель, мама рада, папа «где-то в карты играет», а может, просто молча сидит в кресле, соглашаясь с нами, такой вот сон) — А в последний раз, когда был в Массачусетсе, стоял средь холодной зимней ночи, смотрел на Общественный клуб и впрямь видел, как Лео Мартин, дыша зимними туманами, вклинивается туда поиграть после ужина в пул, совсем как у меня в мелком детстве, а кроме того, отмечал и угловое жилье, поскольку бедные кануки, мой народ моего Господь-мне-дал-жизнь, жгли тусклые электрические лампочки в буромроком мраке кухни, а на двери туалета изнутри католический календарь (Увы Мне), зрелище, полное сокрушенья и труда, — сцены моего детства — В дверном проеме Джи-Джей, Гас Дж. Ригопулос, и я, Джеки Дулуоз, сенсация местного пустыря и великий раздолбай; и Елоза, Альбер Лозон, Человек-Яма (у него не грудь, а Яма), Пацан Елоза, Чемпион Мира по Безмолвным Плевкам, а еще иногда Поль Болдьё, наш питчер и мрачный водила впоследствии драндулетных лимузинов юношеских причудей —

«Отмечай, отмечай, хорошенько их всех отмечай, — говорю я себе во сне, — минуя парадное, очень внимательно гляди на Гаса Ригопулоса, Джеки Дулуоза и Елозу».

Теперь я их вижу на Риверсайд-стрит в мятущейся высокой тьме.

3

По улице прохаживаются сотни людей, во сне… это Солночь Воскребботы, все они спехуят в «Кло-Соль» — В центре, в реальных ресторанах реальности, мои мать с отцом, как тени на карте меню, сидят у тенерешетки окна, а за ними тяжко висят портьеры 1920-х годов, все это рекламка, на которой говорится: «Спасибо, заходите еще отужинать и потанцевать у Рона Фу по адресу: Рочестер, Маркет-стрит, 467», — они едят у Цзиня Ли, это старый друг семьи, меня знал, дарил нам орехи личи на Рождество, а однажды огромную вазу династии Мин (размещенную на темном фортепиано из салонных сумраков и ангелов в пыльных пеленах с голубками, католичество клубящейся пыли и моих мыслей); это Лоуэлл, за декорированными окнами китаёз — Карни-сквер, бурлящая жизнью. «Ей-бо, — говорит мой отец, похлопывая себя по животу, — отлично мы поели».

Ступай помягче, призрак.

4

Пройдите по великим рекам на картах Южной Америки (откуда Доктор Сакс), доведите свои Путумайо до амазонской развилки Наподальше, нанесите на карту неописуемые непролазные джунгли, южные Параньи амазумленья, попяльтесь на громадный грук континента, вспухшего Арктикантарктикой — для меня река Мерримак была могучей Напо важности прям континентальной… континента Новой Англии. Кормилась она из некоего змееподобного источника, а потом — утроба широченная, изливалась из скрытой сырости, притекала, именуясь Мерримак, в извилистые Уиэровы и Фрэнклиновы водопады, в Уиннипесоки (нордических сосен) (и альбатросова величья), в Манчестеры, Конкорды, в Сливовые острова Времени.

Громоносный утишитель нашего сна по ночам —

Я слышал, как она подымается от валунов стонущим шипом, завывая водой, расхлябь, расхлябь, уум, уум, ззуууу, всю ночь напролет река говорит «зууу, зууу», звезды вправлены в крыши, что как чернила. Мерримак, имя темное, щеголял темными долами: у моего Лоуэлла на скалистом севере имелись громадные древа древности, что покачивались над затерянными наконечниками стрел и скальпами индейцев, в гальке на аспиднобрежном обрыве полно схороненных бусин, по ней ступали босиком индейцы. Мерримак налетает с севера вечностей, катаракты ссут на клоки, цеки и накипь скал, вскипь, и катит емчужно к кулешу, упокаиваясь в оброшенных каменных ямах, сланцево острых (мы заныривали, резали себе ноги летними деньками, вонючие сачки), в камнях полно уродственных старых сосучек, что в пищу не пищат, и дряни из стоков, и красителей, и заглатываешь полнортом тошнотную воду — При лунной ночи вижу я, как Могучий Мерримак пенится тыщей бледных коней на трагичных равнинах внизу. Сон: доски деревянного тротуара Моста Муди-стрит выпадают, я зависаю на балках над ярями белых коней в нижнем реве, — стонут дальше, армии и кавалерии атакующего Евпланта Евдроника Короля Грея, запетленные и кучерявые, как творенья художников, да со снежно-завитушными петушиными тогами глиняных душ на переднекрае.

Ужас у меня был пред теми водами, теми скалами —

5

Доктор Сакс жил в лесах, никакой не городской покров. Вижу, как он идет по следу вместе с Жаном Фуршеттом, лесником свалки, дурачком, хихикателем, беззубым-бурообломанным, исшрамлено-жженым, фыркателем на костры, верным возлюбленным спутником в долгих детских прогулках — Трагедия Лоуэлла и Змея Сакса — в лесах, в мире вокруг —

По осени там бывали иссохшие коричневые обочины, клонились к Мерримаку, густые от сломанных сосен и бурости, листопадают, свисток только что пронзил окончание третьего периода на зимнем ноябрьском поле, где толпы, и я, и папа стояли, наблюдая за потасовочным возбужденьем полупрофессиональных дневных матчей, как во времена старого индейца Джима Торпа[6], бум, тачдаун. В лесах Биллирики водились олени, может, один-два в Дракуте, три-четыре в Тингзборо, а на спортивной странице «Лоуэллского солнца»[7] — уголок охотника. Огромные холодные сосны сомкнутым строем октябрьского утра, когда вновь начиналась школа и пора яблок, стояли голые в северном сумраке, ждали обнаженья. Зимой река Мерримак переполнялась льдом; за исключением узкой полоски посередине, где лед хрупкий, с кристаллами течения, вся круговерченная чаша Роузмонта и Моста Эйкен-стрит распростиралась плоскостью для зимних вылазок на коньках — за компаниями можно было наблюдать с моста в снежный телескоп, когда налетал буран, а вдоль боковой свалки Лейквью миниатюрные фигурки нижнеземельных снежнопейзажей заброшенно блудили в свилеватом мире бледного снега. Синяя пила зубрит поперек льда. Хоккейные матчи пожирают костры, у которых нахохлились девчонки, Билли Арто, стиснув зубы, дробит клюшку противника пинком шипастых ботинок в злодейской ярости зимних боевых дней, я спиной описываю круги на сорока милях в час, не отпуская шайбу, пока не теряю ее на отскоке, а прочие братья Арто кидаются очертя голову кучей в лязге Дит-Клэпперов[8] тоже реветь в общей свалке —

Та же грубая река, бедная река, с мартовскими растаями приносит Доктора Сакса и дождливые ночи Замка.

6

Бывали синие кануны каникул, Рождество на подходе, сверкучее по всему городу, который чуть ли не вдоль и поперек весь виден с поля за Текстильным после воскресного вечернего сеанса, время ужинать, ростбиф ждет или ragout d’boullette[9], все небо незабываемо, подчеркнуто сухим льдом погодного зимнего сверка, воздух разрежен до чистой синевы, грустно, ровно так же он является в те часы над краснокирпичными переулками и мраморными форумами Лоуэллской аудитории[10], а сугробы на красных улицах для печали, и полеты потерявшихся лоуэллских птиц воскресного ужина, что долетают до польской ограды за хлебными крошками, — никакого тут понятия о том Лоуэлле, что возник позже, о том Лоуэлле безумных полуночей под сухопарыми соснами при опрометчиво тикучей луне, что задувает саваном, фонарем, землей заваливает, землю раскапывает, с гномами, оси в смазке лежат в речной воде, а луна отсверкивает в крысином глазу, — тот Лоуэлл, тот Мир, сами поймете.

Доктор Сакс таится за углом моего рассудка.

СЦЕНА: Тень, замаскированная ночью, слетает к краю песчаного откоса.

ЗВУК: В полумиле гавкает собака; и река.

ЗАПАХ: Сладкая песчаная роса.

ТЕМПЕРАТУРА: Летний полуночный морозец.

МЕСЯЦ: Конец августа, матч окончен, никаких больше хоумранов через центр таинства песка, наш Цирк, наш ромб в песке, где в красноватых сумерках проходили игры. — теперь это будет полет осенней птицы кар-кар, что кричит своей тощей могилке в алабамских соснах.

ПРЕДПОЛОЖЕНИЕ: Доктор Сакс только что скрылся за откосом и отправился домой баиньки.

7

От морщинистого гудрона с угла Муди начинается ее пригородное восхожденье сквозь просоленные белые многоквартирки Потакетвилля до самого греческого пика на границе Дракута, в диких лесах вокруг Лоуэлла, где греки-ветераны американской оккупации с Крита спешат ранней зарею с ведерком для козы на лугу — Луг называется «Дракутский Тигр», это на нем мы поздним летом проводим громадные серии чемпионатов по бейсболу в серой когтеротой дождливой тьме Финалов, сентябрь, Лео Мартин питчер, Джин Плуфф шортстоп, Джо Плуфф (в мягких ссаках дождичка) временно играет на правом крае (впоследствии Поль Болдьё, п., Джек Дулуоз, к., великая батарея, да еще и когда лето как раз опять раскаляется и пылит) — Муди-стрит достигает вершины холма и озирает эти греческие фермы и, вмешиваясь в 2-этажные деревянные жилые коттеджики на унылых окраинах полей мартовски-старого ноября, что обрушивает свои розги на очерк горки в серебряном сумракопаде, хрось. Дракутские Тигры сидят тут под каменностеной, за ними еще и дороги к Сосновому ручью, а дикий темный Лоуэлл до того меня поглотил, что обрек на свою пропахность полояйц, — Муди-стрит, которая начинается воровским притоном у Ратуши, заканчивается среди мячегонов на ветреной горке (все ревет, как в Денвере, Миннеаполисе, Сент-Поле, геройствами десяти тысяч титанов бильярда, поля и веранды) (слышите, охотники трещат ружьями в костлявых черных кустарниках, готовя своим моторам оленьи укрытия) — вверх ползет старушка Муди-стрит, мимо Гершома, Маунт-Вернон и дальшее, дабы затеряться в конце линии, верхушка столба на стрелке в трамвайные дни, а ныне там водитель автобуса поглядывает на желтые наручные часы — потерявшись в березняках вороньих времен. Там можно повернуться и обозреть весь Лоуэлл, сухой, холоднющей ночью после метели, в колючей синекраей ночи, что чеканит свой старый розовый лик часов Ратуши на черносливине ночи теми мигающими звездами; из Биллирики ветер принесло, обдувая солнечными суховеями влажные вьюготучи, а от него буря улеглась и возникли новости; видно весь Лоуэлл…

Выживший в бурю, весь белый и по-прежнему голосит.

8

Некоторые мои трагические грезы о Муди-стрит, Потакетвилль, в Призрачный Субботний Вечер — столь недостижимы и невозможны — детки скачут среди железных столбов двора с морщинистым гудроном, вопят по-французски — В окнах мамаши наблюдают, искоса замечая: «Comme tué pas l'cou, еу?» (Только шею себе не сверни, эй?) Через несколько лет мы переехали над «Текстильный обед», где было полно полуночных жирных гамбургеров с луком и кетчупом; тот жуткий жилой дом с разваливающимися верандами у меня в грезах, однако в реальности что ни вечер моя мама сидела там на стульчике, одной ногой в доме на тот случай, если вдруг крылечко под островерхой крышей, помимо всего прочего — и с проводами на их хрупких воздушных птичьих опорах, вдруг решит рухнуть. Как-то ей даже нравилось. У нас одна улыбчивая ее фотография на этой неописуемой высоте кошмаров с махоньким белым шпицем, который тогда был у моей сестры —

Между этим жилым домом и углом с морщинистым гудроном имелось несколько заведений, меня особо не интересовавших, ибо не на стороне моей обычной в детстве кондитерской лавки, что впоследствии стала моей табачной лавкой, — огромная знаменитая аптека, управляемая седовласым респектабельным канадским патриархом с серебряными оправами и братьями, торгующими портьерами, и его интеллигентным, эстетичным и хрупким на вид сыном, который потом растворился в золотой дымке; эта аптека «Буржуа», главная по интересу в неинтересной конфигурации, располагалась сразу же по соседству с овощным в некотором смысле магазином, совершенно забытым, жилым парадным, воплем, переулком (тощий, он заглядывал в травы позади); и вот «Текстильный обед» с витриной, скрюченными кулакастыми едоками, затем кондитерская лавка на углу, вечно подозрительная, ибо меняла владельцев и цвета, и ее вечно наполнял неотступный слабый дух благородных аккуратненьких старушек из церкви Св. Жанны д’Арк на углу Маунт-Вернон и Крофорд вверх по серой ухоженной горке Presbitère[11] и мы, стало быть, никогда не захаживали в эту лавку из страха перед эдакими старушками и их аккуратностью, нам нравились мрачные отпадные кондитерские лавки вроде Детушевой.

То было бурое заведение немощного прокаженного — говорили, у него безымянные болячки. Моя мама, дамы, такие разговоры, каждый день слышно это громогласное урчанье и бурчанье над вздымающимися пенами шитья и просверками иголок на свету. А может, и тошнотные дрочливые пацаны болтали в прыщавых закоулках за гаражом, где анафемские вакханалии и пороки соседских негодяйчиков, что ужинали соломой с окрестных полей (где они и паслись, когда мне бывала пора к фасоли) и ночевали в останках кукурузных стеблей, несмотря на все фонарики моего сна и Жана Фуршетта, роузмонтского отшельника, который докрадывался до кукурузных рядов со своим лозиным хлыстом, и банкой-плевалкой, и домашним тряпьем, и дурацкими хмычками во всей полноте полусонночного Потакетвилля, чье имя дико и славно, и тихонечко багдадски-тесного-от-крыш-веревок-и-проводов холма —

«Pauvre vieux Destouches»[12] звали его иногда, поскольку, несмотря на жуткие донесения о состоянии здоровья, его жалели за эти слезящиеся глазки и шаркающую тусклую походку, он был болезнейший человек на свете, и у него болтались глупые руки, ладони, губы, язык не как у дурачка, но словно у чувственного или бесчувственного и озлобленного отравами напастей… старый распутник, не могу сказать, что за оттяг, наркотик, напиток, хвороба, слоновость или что еще у него было. Ходили слухи, что он игрался с пиписьками маленьких мальчиков — заходил в сумрак, предлагал конфеты, пенни, но с этой вот тусклой, больной скорбью и изможденным лицом это уже было не важно — очевидно, всё враки, когда же я туда забредал купить себе леденец, меня охватывали таинственность и ужас, как в опиекурильне. Он сидел на стуле, сопел со зверской тупоротой натугой; карамельки надо было брать самому, приносить монетку ему в безжизненную руку. Притоны, что я воображал себе по журнальчикам «Тени»[13], которые там покупал. Говорили, он заигрывал с маленьким Зэпом Плуффом… У отца Зэпа Старого Отшельника был целый погреб «Теней», и Джин Плуфф как-то дал мне их почитать (штук десять «Теней» и шестнадцать «Звездных вестернов», и еще два или три «Пита Пистоля», который мне всегда нравился, потому что Пит Пистоль на своих обложках выглядел просто, хотя читать его было сложно) — покупал «Тени» у Старого Проказника в кондитерской лавке, к которой подмешался погреб Плуффов, была в ней какая-то старая и тупая бурая трагедь.

Дальше за кондитерской лавкой ателье, ленты на продажу, дамы швейных дней с подвесками париковых локонов рекламируют круглые голубоглазые кукольные головки манекенов в кружевной пустоте с булавками на синей подушечке… все, что побурело в древности нашего отца.

9

Парк бежал до самой Сары-авеню по задним дворам старых ферм вдоль Риверсайд-стрит, с тропинкой посреди высокой травы, с длинной блочной стеной гершомского гаража (любители злой полночи кляксали и журчали в сорняках). За парком на грунтовке Сары-авеню — огороженное поле, ухабистое, елки, березки, участок не продается, под гигантскими деревьями Новой Англии можно задирать голову в ночь и глядеть на огромные звезды в телескоп листвы. Здесь в вышине на надстроенной скале жили семейства Ригопулосов, Дежарданов и Жиру — виды на город над полем за Текстильным, плоскогорья свалки и бессмертная пустота Долины. О серые дни у Джи-Джея! его мамаша качается в кресле, темные ее одеянья — как платья старых мексиканских матерей в тортилье-темных внутренностях камня — и Джи-Джей зыркает из кухонного окна, сквозь громадные деревья на бурю, а город выгравирован бледненько, сплошь краснокучно-белый в сиянии за нею, матерится, бормочет: «Что ж за проклятье человеку жить в этой гранитной холодной жопе, а не мире» (над серыми небесами реки и бурями будущего), а мамаша его, которая не понимает по-английски, да и плевать ей, что там ее мальчики болтают днем в дурашливые часы после школы, качается себе взад-вперед с греческой Библией, твердит: «Талатта Талатта!» (Море! Море!) — и я в уголке дома Джи-Джея чую промозглый мрак греков и содрогаюсь оттого, что оказался во вражеском стане — тут фиванцы, греки, жиды, негритосы, макаронники, ирландцы, пшеки… Джи-Джей обращает ко мне миндальные свои глаза — так же смотрел, когда я впервые увидел его во дворе, обратил ко мне свои миндальные глаза за дружбой — раньше я считал, что все греки полоумные маньяки.

Джи-Джей — мой друг и герой детства —

10

Родился-то я в Сентралвилле, а в Потакетвилле увидел Доктора Сакса. На той стороне обширной котловины, что ближе к холму, — на Люпин-роуд, в марте 1922-го, в пять часов дня всюду-красного времени ужинать, когда в салунах на Муди и Лейквью лениво разливали сонные пива, а река спешила, груженная льдом, через покрасневшие скользкие перекаты, а на берегу среди матрасов и брошенных сапог Времени качались камыши, и с отвисающих ветвей черной шипастой масляной сосны плюхались в своей оттепели ленивые комья снега, а под влажными снегами на том склоне, которому достаются заблудшие лучи солнца, таянья зимы мешаются с ревами Мерримака, — я родился. Кровавая крыша. Странное дело. Сплошь глаза, я появился, слыша красноту реки; я помню тот исход дня, постигал его сквозь бисер на двери и через кружевные занавески и стекло вселенской грустной и утраченной красноты смертного проклятья… снег таял. Змей свернулся кольцом в холме, не у меня в сердце.

Молодой доктор Симпсон, который впоследствии стал трагичен, высок и сед, и нелюбим, щелкает своим — «Я думаю, всё, с ней будет порядок, Энжи», — сказал он моей маме, родившей двоих первенцев, Жерара и Катерину, в роддоме.

«Пасипо, доктор Симпсон, он толстенький, что корыто с маслом, — топ ti n’ange[14]…» Над нею и мною порхали золотые птички, а она прижимала меня к груди; ангелы и херувимы показывали танец и планировали с потолка, перевернувшись вверх жопками и толстыми складками жира, а также висел туман бабочек, птичек, мотыльков и бурости, скучные и тупые, нависали над рожденьями с напученными губками.

11

Однажды серым днем в Сентралвилле, когда мне исполнилось, вероятно, 1, 2 или 3 годика, я сидел сам по детскому своему себе, грезовидел пустоты в загроможденной темной франко-канадской обувной мастерской, полностью затерявшись в серых тусклых крыльях, ниспадавших с полки, и в мешанине вещей. Потом на крыльце у Розы Пакетт в многоквартирке (большая толстуха, мамина подруга, детная) я понял, что разломанная сапожня из дождливой грезы — как раз внизу подо мной… я знал такое про свой район. В тот день я выучил слово «дверь» по-английски… дверь, дверь, porte, porte — эта сапожная мастерская заблудилась в дожде моих первых воспоминаний, а связана она с Великим Видением Халата.

Сижу на руках у мамы в бурой ауре сумрака, распространяемой ее халатом, — у него тесемки болтаются, как шнурки в кино, звонок для Императрицы Екатерины, но коричневый, болтается на поясе халата — семейного халата, я его наблюдал лет 15–20 — в нем болели — прежними рождественскими утрами халат с узором привычных ромбов или квадратов, но бурый, цвета самой жизни, цвета мозга, серо-бурого мозга, и первого цвета, что я заметил после дождливых серостей моих первых взглядов на мир в спектре из колыбельки, такой тупой. Я у мамы на руках, но стул отчего-то не на полу, он в воздухе, подвешен в пустотах дымки, пахнущей опилками, которую несет со склада лесопилки Лажуа, висит над травяным двориком на углу Западной Шестой и Буавер — этот дагерротипно-серый повсюду, но мамин халат распространяет дух теплокоричневого (семейный бурый цвет) — поэтому теперь, когда я кутаю подбородок в теплый шарф на влажном шквалистом ветру — я думаю о том утешенье бурого халата — или когда кухонная дверь распахивается зиме, впуская свежие льды воздуха мешать теплому волненью портьеры душистого жара от кухонной печки… скажем, ванильный пудинг… я пудинг, зима — серая дымка. Дрожь радости охватила меня — когда я прочел о чайной чашке Пруста — столько блюдец в одной крошке — вся История под пальцем понемножку — весь город во вкусной крошке — у меня все детство ванильными зимними волнами вокруг кухонной плиты. В точности холодное молоко на горячем хлебном пудинге, встреча горячего и холодного в полом проеме меж воспоминаниями о детстве.

Коричневое из грезы о халате и серое в тот обувной день связаны с буростями и серостями Потакетвилля — чернота Доктора Сакса явилась позже.

12

Детки орут во дворах жилых домов по вечерам — вот я припоминаю и осознаю особость этого звука — матери и родня слышат его в окнах послеужина. Они устраивают слалом среди железных столбов, я прохожу сквозь них в этой призрачной грезе возвращения в Потакетвилль, довольно часто спускаюсь с горки, иногда с Риверсайд. Прихожу, изнуренный подушкой, слышу, как в кухнях гремят кастрюли, жалобы старшей сестры во дворе уже звучат напевно, а меньшие их выслушивают, некоторые мяучат в ответ, а иногда в хор вступают настоящие кошки со своих постов под стеной дома и у мусорных баков — пререканья, африканская болтовня мрачными кругами — отвечающие стонут, покашливают, мамоноют, уже скоро совсем поздно, домой и больше не играть, а со своей что-за-напастью, которая тащится за мной, как Драконья Сеть Скверных Снов, я тюхаю к никчемному концу и просыпаюсь.

Дети во дворе не обращают на меня внимания, либо так, либо потому что я призрак, они меня не видят.

Потакетвилль погромыхивает у меня в обеспокоенной призраками голове…

13

Вечер дождлив, на Мосту Муди-стрит бедный старый работяга Джо Плуфф. Тем вечером он направлялся к мануфактурам Мельничного пруда с обедом, который вдруг метнул ввысь, в ночные небеса — Джи-Джей, Елоза и я сидели на парковой травке пятничного вечера, за оградой, и, как миллион раз прежде, вот идет Джо со своей обеденной коробкой под бурыми аурами фонаря на углу, они освещают все камешки и вымоины улицы — только сегодня мы слышим странный вопль и видим, как он подбрасывает обед, взметнув повыше руки, и уходит, а обед приземляется, он идет в бары дикого вискаря, а не на мануфактуру тупорыловки — единственный раз мы видели Джо Плуффа в возбуждении, в другой раз на баскетболе после ужина, на моей стороне Джо, у Джи-Джея Джин Плуфф, и братья давай толкаться жопами, шмяк, ненавязчивое коленце бедром, с ухмылочкой, а силы в толчке столько, что наземь сшибает, и когда Джин, который поменьше (5:01), хорошенько заехал Джо, тот, побольше (5:02), весь побагровел рожей и так ему вмазал бедром тайком, что Джин вмиг остолбенел и залился румянцем, ну и дуэль, мы с Джи-Джеем, бледные, оказались в ловушке меж титанов, то была великая игра — обед Джо вообще-то приземлился футах в двадцати от известной баскетбольной корзины на дереве —

Но теперь дождливая ночь, и Джо Плуфф, смирившись, съежившись, спешит в полночь домой (автобусы больше никакие не ходят), нахохлившись супротив холодных мартовских дождеветров, — и глядит через широкую тьму на Змеиный Холм за мокрыми кустами — ничего, стена тьмы, даже тусклого бурого фонаря нет. — Джо идет домой, останавливается слопать гамбургер в «Текстильном обеде», может, нырнул в наше парадное с морщинистым гудроном зажечь чинарик — Затем повернул вдоль по Гершому на угловом дожде и пошел домой (а трагические розы цветут на дождливых задворках полночи, и в грязи потерялись шарики-ролики). Едва Джо Плуфф отрывает пятку от последней доски настила, вдруг видишь слабый буроватый огонек — зажегся вдали в мостовой ночи, сутулясь, весь темный, пронзительно смеясь: «Муии-хи-ха-ха», — растворяясь, перхая, безумный, маньячный, под капюшоном, зеленолицый (недуг ночи, Визагус пачконочий) вплывает Доктор Сакс — повдоль скал, ревов — вдоль крутого берега свалки, спешит — плеща, плетя, плывя, слетая к камышовым низинам Роузмонта, одним движением вынимает резиновую лодку из широкополой своей шляпы и надувает из нее маленькую гребную шлюпку — и гребет резиновыми веслами, красноглазый, нетерпеливый, серьезный, во мраке дождей, и бито-замахов, и мачтуманов в шепотном реве — реальная река — не спуская глаз с Замка — а тут через всю котловину этого Мерримака на рьяных птичьих крылышках маленький Граф Кондю-Вампир, кости что у летучей мыши, спешит к своей мешковатой пыльной раскрошенной старой подружке в невыразимой бурости Замковых дверей, О призраки.

14

Граф Кондю прибыл из Будапешта — ему подавай добрую венгерскую землю, чтоб лежать себе спокойненько долгими скучными днями европейской пустоты, — и вот он полетел в Америку дождливой ночью, днем спал в своей шестифутовой песочнице на борту судна Н. П. М.[15] — прибыл в Лоуэлл пировать гражданами Мерримака… вампир, летящий в дождливой ночной реке со старой свалки вдоль поля за Текстильным ко брегам Сентралвилля… подлетает к дверям Замка, располагавшегося на верхнем краю сновидящего луга у перекрестка Моста и 18-й. На вершине этого холма, симметрично старому каменному дому-замку на Лейквью-авеню у Люпин-роуд (и давно утраченным франко-канадским хрюкокличкам моего младенчества), стоит Замок, взметнувшись ввысь весь, королевский маркшейдер лоуэллских монарших крыш и опорных дымоходов (О высокие красные трубы Бумагопрядилен Лоуэлла, высокий краснокирпичный ляпсус «Бутта»[16], что покачивается в предельных тучах дикого ура-дня и грезогудкового его окончания —)

Графу Кондю хотелось, чтоб его цыплят ощипывали как надо — Он прибыл в Лоуэлл вместе с великим общим наступлением зла — в тайный Замок — Граф был высок ростом, худ, орлинонос, носил накидку с капюшоном, белые перчатки, глаза сверкали, сардоничен, герой Доктора Сакса, чьи лохматые брони настолько застили ему взор, что он едва ли видел, что вообще делает, скача по ночам через свалку, — Кондю пришепетывал, был остер на язык, аристократичен, язвителен, блядорот, словно какой-то бескровный простофиля, балабон с кашегубами, что впухли вовнутрь и мокропляют как бы тоненькими висячими мандаринскими усами, которых у него не было, — Доктор Сакс был стар, вся сила его жвал Хокшо[17] истрачена на возраст, немного просел (слегка напоминал Карла Сэндберга[18], но по контуру облеплен саваном, высокий и худой, если тенью на стене, а не на миннесотской дороге, гуляя по вольному воздуху, весь кудрявый, распрочертовски радостный во дни святости и Мира —) (Карл Сэндберг, переодетый в темную шляпу, как я видел однажды ночью в ямайско-негритянском районе Лонг-Айленда, в квартале Даун-Стада, на задворках Сатфина, где он шел по долгому трагично освещенному бульвару островов и покойницких неподалеку от лонг-айлендских железнодорожных путей, только что с монтанского товарняка) —

Летучая мышь растворилась из воздуха и материализовала у дверей Замка Графа-Вампира в вечерней накидке. La Contessa de Franziano, отпрыск валлийских додонов, свалившаяся с триремы у побережья Ливорно в те времена, когда там еще были средневековые стражи на стенах, но утверждавшая, что она чистокровная Франкони из потомков тех еще Медичи, подошла к дверям, озолоченная быстро ветшающим старым кружевом, где паутинки сплетали нити и спекалась грязь, когда она гнула спину, с жемчужиной в подвеске, на которой спал паук, глаза все ох-долу, в голосе сплошь пустословье в резонансном чане — «Дражайший Граф, вы прибыли!» — она целит в двери всхлипывающими дланями, распахивает их дождливой ночи и редким тусклым огонькам Лоуэлла о другой край котловины — Кондю же стоит твердо, сурово, чопорно, бесстрастно, нацистски, стягивает перчатку — втягивает вдох, чуть пшикая губами и вссапывает — с хрипом —

«Дорогая моя, как бы я ни был якобы невозмутим, уверен, выходки маленьких гномих не чета вашим, когда старый Сахарный Пудинг возвращается домой».

«Как же, Граф, — журчит Одесса, девочка-рабыня (Контесса в лагере), — как вам удается такая живость еще до вечерней крови — Рауль только начал мешать Ныряльщиков —» (Ныряльщиков из Всяко-Всячины).

«Он со своим прежним Пшютом на колокольне, имея в виду, разумеется, миссис Колдун Ниттлинген[19], будь проклята к чертям ее ветхая шипастая пердель».

«Ну я полагаю — »

«Прибыл ли из Будапешта мой ящик?» — осведомляется Граф (а в миле от него Джо Плуфф успевает к углу Риверсайда, опередив порыв дождя).

«…бюрократические проволочки, Граф, предотвратили всякое подобие прибытия вашего ящика до исхода Круговорота».

«Пфуй! — хлопнув перчатками. — Я вижу, это станет еще одной провальной миссией — искать пук для старой пукорожи — тощешеяя личность — кто еще есть?»

«Блук. Шпляф, его чокнутый громила-ассистент. Мряф, его отпадший дятел с крабьей башкой —»

«И?»

«Кардинал Акры… предлагает свою сарабандовую брошь на кожу Змея — если можно вырезать кусочек… в обмен на брошку…»

«Так скажу, — Вамп-Граф склабится, — они внай чертовски удивятся, когда крестьянству достанется… подливка от этого змея».

«Считаете, выживет?»

«Кто пойдет его убивать, чтоб оживить?»

«Кто захочет его убить, чтоб выжить?»

«Парижаки и Попы — найдите им то, с чем единоборствовать лицом к лицу, да еще чтоб ужас и кровопролитие в перспективе — они удовольствуются деревянными крестами и разойдутся по домам».

«Но старый Колдун хочет жить».

«С той формой, что он принял в последний раз, я бы не брал в голову —»

«Кто такой Доктор Сакс?»

«В Будапеште мне говорили — старый сбрендивший дурень. От него никакого вреда не будет».

«Он здесь?»

«Здесь — предположительно».

«Ну а — как долетели?» (умеренно) «Разумеется, теперь у меня для вас есть ящик с доброй американской почвой, где можно спать, — Эспириту вам ее накопал — за вознаграждение — взымет с вас наверху — а эквивалент К (поскольку денег он никогда не увидит, стало быть, жаждет лишь крови) можете оставить у меня, когда раздобудете, и я ему уплачу — он все ноет и ноет —»

«У меня и сейчас К есть».

«Где достали?»

«У молоденькой девушки в Бостоне, когда сошел в сумерках на берег, около 7, на Милк-стрит снежок вьется, но потом пошел дождь, весь Бостон в слякоти, я втолкнул ее в закоулок и куснул под самой мочкой, высосал с пинту, а половину сберег в золотой банке, чтоб утром на сон грядущий приложиться».

«Счастливец — я себе нашла славного шестнадцатилетнего мальчика в мамином окошке, он считал птичек в послеужинных синих сумерках (солнце на западе только-только закатилось), и я его ухватила за самое адамово яблоко и съела половину его крови, он был сладок — а на прошлой неделе у меня —»

«Довольно, Контесса, вы убедили меня в том, что я мучительно верно поступил, сюда приехав, — Конвент долго не продлится — Замок, несомненно, задребезжит — но (зёв) я хочу двинуться дальше — если, разумеется, Змей и впрямь не возникнет, в таком случае я, само собой, задержусь посмотреть кошмарное зрелище собственными глазами — с немалого расстояния в воздухе —»

«Тогда это должно произойти ночью, дорогой граф». «Увидите Матер, передайте, что я зайду навестить ее утром».

«Она увлечена карточной партией с Тесаком Утробом в Синей Колокольне — принимает Пламеюнца, Посла с широченными полными мощами… тот недавно вернулся из Жадостау, где украл лошадку для поло и отправил ее Магарадже Шпорникспура, который прислал поздравления — В Бенгальских горах, знаете, обнаружили нового Голубка. Считают его Духом Ганди».

«Эта свистопляска с «голубками» совсем вышла из-под контроля, — нахмурился Граф. — Голубисты… серьезно?.. впрямь? Религия мне нравится практичной: кровь — это хорошо, кровь есть жизнь, — а они пускай себе сбоят со своим прахом, урнами и масляным фимиамом… бескровные теософы лунного света — экскалобурые тягомотные маразмудки на неистовой бельмене, хреномоты враскоряку на сдобных лошках и ссакоплошках, костеглавые погремки и ядосплинные яйцастики, отщепенцы, тьфу, блядослужки и чернобрадые пропойные закорюкопоклонники салотяги. Жирь. Сушь. Тупь. Смерть. Влеть! — он харкнул. — По я сделаю все, чего желает Верховное Командование, разумеется. — Имеется ли у нас что-либо выдающееся для украшения моего ящика?»

«О, — выпалила ночеокая Контесса, стекая заушный карниз с пыли своего плеча, — сказочное уродство из нефрита — не то пряжка, не то рыжка, не то брошка какая-то, держится крепко, спаяна добротно, но главный ящик — роскошный шедевр XII века, я полагаю — из последних от делла Кверча[20] —»

«Делла Кверча! — Ах! — Граф встанцевал, пальцечмокнул, — пусть не говорят, — он потанцевал сам с собой по всему загнивающему вестибюлю, с которого повсюду стекала пыль, а там и сям вели слежку летучие мыши, в обширном же центре залы свисали африканские лозы паутин, — будто Граф Кондю отправляется на свой заслуженный отдых свежей и росистой зарею (после ночных не сказать что непродуманных загулов), отправляется к своей —»

«— тихой блевоте —»

«— без показухи, без шарма и достоинства».

«Все дело во вкусе».

«И средствах, дорогая моя, деньгах в банке крови».

15

Двери огромного Замка закрыты ночи. Лишь сверхъестественному взору ныне предстает фигура в дождевых накидках, гребущая через реку (разведывая эти надутые покровы туманов — столь искренне). Листва кустов и деревьев во дворе Замка посверкивает под дождем. Листва Потакетвилля посверкивает по ночам — железные колья Текстильного, столбы на Муди, все посверкивает — заросли Мерримака, галечные отмели, дерева и кустики на моих мокрых и душистых песчаных откосах посверкивают дождливой ночью — из болот восходит маниакальный хохот, шагает Доктор Сакс со своим посохом, дует соплею из носа, кидает ликующие чокнутые взгляды на лягушек в лужах грязи… вот он, старый Доктор Сакс, подходит. Дождь посверкивает у него на носу, как и на черной широкополой шляпе.

На сегодняшний вечер он уже нарасследовался — где-то в лесах Дракута подымает из земли дверь, входит и укладывается спать… на миг мы видим огни горнов, сияющие до верхушек сосен, — прогорклый, густой, богатый грязью ветер овевает луну — Тучи спешат за дождем и наперегонки с лихорадочной Дамой в ее лунной спешке, она выходит, медитируя истерические мысельки в разреженном воздухе, — затем люк захлопывается на тайнах Доктора Сакса, он громыхает внизу.

Он отдаляйствует под низом в собственных громадных фантазиях о конце света. «Конец света, — говорит он, — Грядет…» Он пишет его на стенах своего подземного дома. «Ах, Марва моя», — вздыхает он… Марву упекли в дурдом, Доктор Сакс вдовец… бобыль… полоумный Властитель всей грязи, за коей надзирает. Он топтал тростники мартовской полночи в полях Дракута, злобно косился на Луну, пока она скакала вперегонки с мергелевыми облаками (что надувает от устья реки Мерримак, от Марблхеда, с Сев-Запада), — он был невообразимым дурнем, вечно искал золотого идеального решения, бродил повсюду, не жизнь себе устроив, а малину, выискивал таинственные комья земли по всему свету ради штуки до того фантастической — отыскать точку кипения зла (что в его —, было штукой вулканической… вроде чирья) — в Южной Америке, в Северной Америке, Доктор Сакс трудился, отыскивая загадку Нового Света — змея зла, чей дом родной в глубинах Эквадора и амазонских джунглей — где он жил продолжительно, разыскивая идеального голубка… белую джунглевую разновидность, нежную, как белая летучая мышка, вообще-то мышь-Альбинос, но у этого голубка змеиный клюв, и обитает он поблизости от Змеиной Головы… Доктор Сакс вычислил по этому идеальному Голубю, который летал ради него в Тибет по своей воле (и вернулся с пучком трав, привязанным к лапке Героическими Монахами Мира Севера) (Г. М. М. С., постфеллахская организация, впоследствии Папой признанная варварской) (а его грамотеями — примитивной)… вычислил, что у Змея часть тела — в джунглях… Пригруковал с гор Снежного Севера Доктор Сакс, образованный в комиссии льда и в комиссии снега, обученный Пламенами, в страннейшем Монастыре на Свете, где Узрел Сакс Змея

а Змей узрел Сакса —

Приковылял с горы со сломанной ногой, с посохом, вещмешком, в ранах, с бородой, красными глазами, желтыми зубами, но совсем как старый монтанский сезонник на долгих небосиних улицах Уэйко — проездом. И впрямь, вернувшись в Бьютт, откуда Доктор Сакс на самом деле родом, он засел на все ночи резаться в покер со Старым Быком Баллоном, дичайшим игроком во всем городишке… (некоторые утверждают, это вернулся призрак У. К. Филдза, так он на него похож, брат-близнец вылитый, невероятно, вот только —) Сакс с Быком затеяли (конечно, у Сакса было бьюттское имя) — невообразимейший матч в пул, собралась сотня бьюттейцев глазеть в темноте за кругом ламп над столом и за его яркой зеленью по центру.

САКС (выиграл по жеребьевке разбой, разбивает) (Хрясь) (шары раскатываются повсюду).

УЛЫБЧИВЫЙ БЫК БАЛЛОН (углом рта, будто сигара и желтый зуб): Скажи-ка, Реймонд-О, не слишком ли далече романчик-то этот зашел?

САКС: Ты это зачем спросил, Папаша? (Аккуратно трет мелком кий, а черный шар-восьмерка стукает в угловую лузу.) Как скажешь. Папаша.

БИЛЛ: Почему (нагибаясь над столом прицелиться, а Сакс возмущается, и все ревут), мальчик мой, мне иногда приходит в голову, не то чтоб я не заглядывал к врачу в последнее время (кряхтя перед ударом кием) — что идеальнее всего твоя хорошо известная десятидолларовая жопка разместится вон там у столовых скамеек, рядом с ящиком пепси-колы и прочей фармитурой, а я себя утешу скучной травкой (раздувает си-гару) да нацелю эту брюквину на нужный мне шарик — белый — закажу старый добрый желтый номер один —

САКС: Но я загнал восьмерку! — ты теперь не можешь бить!

СТАРЫЙ БЫК: Сынок (похлопывая фляжку «Старого дедушки» в заднем кармане отнюдь не осуждающим жестом), по закону больших чисел, или по закону спроса и предложения, восьмерка — это вой-с-мирка альбинозный (достает ее из кармана и устанавливает и выравнивает белый биток щелчком пальца с пылинкой на зелени рядом, одновременно громко перднув, что слышат все в бильярдной, а некоторые даже и у бара, тем самым форсируя различные реакции отвращения и дикого одобрения, а Хозяин, Джо Босс, тем временем швыряет в задницу Старого Быка Баллона скомканную газету, и Старый Бык, укрепившись на позиции, выхватывает на свет бутылку (упомянутую фляжку) и обращает к ней краткую речь, прежде чем вжарить, — в том смысле, что в алкоголе чересчур бензина, но ей-же-богу, старая хемп-ширьская колымага покатится еще как! после чего проворно определяет ее обратно в карман и нагибается, аккуратно и живо, с поразительной неожиданной резвостью, четкий и умелый, кий послушен под кончиками пальцев, равновесие крепкое, поза, все пальцы так размещены на столе, чтобы кий держался в аккурат на нужной высоте, как полагается, пух, старик загоняет желтую однерку в щель, чпок, и все угомоняются после юмора, дабы поглядеть добрую игру очередности между двумя хорошими игроками, — и хотя хихи и вяки не смолкают всю ночь, Старый Бык Баллон и Доктор Сакс ни мига не отдыхают, нельзя умереть без героев, за которыми надо приглядывать).

Такова была бьюттическая история Доктора Сакса — в Бьютте он Реймонд-шахтер — еще какой шахтер! — он обшаривал копи и залежи Великого Всесветного Змея.

Искал везде травы, которые однажды, он это знал, усовершенствует до почти-алхимического искусства, что сможет пролить некий гипнотический и телепатический свет, от коего Змей падет замертво… ужасающее оружие для какой-нибудь старой омерзительной суки, люди будут падать на улицах вмертвую… Сакс рассчитывает дунуть порохом! ибо Змей — Змей увидит свет — Сакс захочет его смерти, Змей сдохнет, лишь узрев телепатический свет… единственный способ передать Змею послание, чтобы он понял, что имеешь в виду «на самом деле»… берегись, Доктор Сакс. Но нет, — он сам вопит: «Палалаконух, берегись!» — в своих полуденных приступах в лесах, когда послеужинные живчики скачут по его широкополой накидке, будто чернила на солнце, ныряют под его люк, как тать… «Палалаконух, берегись!» написано у него на стене. Под вечер он ложится вздремнуть… Палалаконух — просто ацтекское или тольтекское имя (а может, по происхождению и чиуауанское) Всемирного Солнечного Змея древних индейцев Северной Америки (которые, вероятно, сошли походом с Тибета, еще не зная толком, тибетского они происхождения или североамериканского предрасположения, распространяясь обширно по Миру Вокруг) (Доктор Сакс кричал: «О Северные Герои, Походом Пришедшие от Монгольских Мраков да Голых Корейских Исторчей к Манговым Парадизам Новосветского Юга, что за унылые рассветы встречали вы над каменными горбами Сьерры-Нуэва-Тьерры, катя на тяжком ветру со столбами, принайтовленными, и упряжью к ночному лагерю под блямкающую музыку Индейской Древности Прокофьева в Завывающей Пустоте!»)

Сакс пыхтел над травами и порошками всю жизнь. Не мог он носиться Тенью с автоматическим пистолетом 45-го калибра, сражаясь с силами зла, то зло, с которым Доктору Саксу надлежит бороться, требует трав и нерв… нравственных нервов, ему требовалось распознавать добро и зло, и разум.

Когда я был маленьким, единственный раз удалось мне связать Доктора Сакса и реку (тем самым определив, кто он такой) — когда Тень в одном своем шедевре Ламонта Крэнстона, опубликованном «Стритом-и-Смитом»[21], навещал брега Миссисипи и надувал собственную личную резиновую лодку, которую, однако, еще не усовершенствовали, как эту новую, что прячется у него в шляпе, он ее купил в Сент-Луисе днем вместе с одним своим агентом, и она составляла довольно увесистый пакет у него под мышкой, пока они мчали на такси к вечерней тусне вдоль воды, беспокойно поглядывая на часы, когда надо обращаться в Тени — Меня изумляло, как Тень может так много путешествовать, ему так легко удавалось подстреливать вымогателей на Набережных Китайгорода в Нью-Йорке из своего синеватого 45-го (сверк) — (рев Речи Тени в Свинце) — (валящиеся силуэты тугокуртых китайских гангстеров) (войны Тунов[22] с Гонга) (Тень ускользает сквозь дом Фу Манчу[23] и выныривает за спиной Бостонского Черныша[24], лупя своим 45-м зевак на пирсе, буквально скашивая их, а тут Пучеглаз[25] на моторке такой увозит их к Хамфри Богарту) (Доктор Сакс колотит своим узловатым посохом в двери, за которыми в Замке вечеринка в духе Айседоры Дункан в Двадцатые, когда им владела сбрендившая старуха, когда там видят, кто у дверей, весь зеленолицый и ухмылистый, и глаза у него сверкают маньячески, они орут и падают в обморок, его глухой хохот взлетает к обезумевшей луне, а она вопит поперек дробленых кряков в возгласной ночепадучей изверженности — под грохот миллиона карков, как ящерки в — лизоблюдах —) ффухх! Доктор Сакс был как Тень, когда я был молод, я видел, как он однажды ночью скачет через последнюю купину на песчаном откосе, накидка враспашку, я не успел заметить ни ног его, ни тела, он исчез — тогда он был проворен… той ночью мы пытались заловить Лунного Человека[26] (Джин Плуфф переоделся и старался навести ужас на весь район) в песчаном карьере — веточками, бумагой, песком, в какой-то миг Джина загнали на дерево и едва не побили камнями, он сбежал, улетел летучемышью сразу во все стороны, ему 16, нам по 11, он и впрямь умел летать и впрямь был таинственен и пугал, но, когда он пропал в одну сторону, мы немного побегали под фонарем, так что меня несколько ослепило светом, я увидел и познал Джина Лунного Человека в тех деревьях вдалеке, но на другом берегу, повыше, у кустарника, стоял высокий затененный силуэт в накидке, величавый, а потом повернулся и выпрыгнул из виду, — то был никакой не Джин Плуфф — то был Доктор Сакс. Тогда я не знал его имени. Да и не испугал он меня. Я ощущал, что он мой друг… мой старый, старый друг… мой призрак, личный ангел, персональная тень, тайный возлюбленный.

16

В семь лет я пошел в приходскую школу св. Людовика — как-то особо Доктор-Саксовую. В зале этого королевства я и увидел кино про св. Терезу, от которого камень оборачивался, — там были ярмарки, мама моя исполняла обязанности в киоске, бесплатно раздавались поцелуи, конфетные поцелуйчики и настоящие (когда все местные усатые парняги, Парижские Канадцы, спешат заполучить свое, пока не отправились в Армию куда-нибудь в Панаму, как это сделал Анри Фортье, или не пошли в священники по приказу отцов) — В Св. Людовике тайные тьмы прятались в нишах… Дождливые похороны маленьких мальчиков, я видел несколько, включая похороны моего собственного несчастного брата, когда (в 4 года) моя семья жила в аккурат в приходе св. Людовика на Больё-стрит за его стенами… Величавые изумительные старые дамы с седыми волосами и серебряными пенсне жили там напротив школы — и в одном доме на Больё тоже… женщина с попугаем на лакированной веранде продавала детям среднеклассовые леденцы (диски карамели, вкусные, дешевые) —

Темные монахини св. Людовика, пришедшие на почтенные черные похороны моего брата мрачной вереницей (под дождем), сообщили, что сидели вязали в бурю, и тут им явился яркий белый шар огня и завис в комнате у самого окна, танцуя во вспышках их ножниц и вязальных спиц, пока они готовили для ярмарки неохватные драпировки. Немыслимо было им не поверить… много лет потом я ходил, размышляя об этом факте: искал в грозы белый шар — я тут же понял мистику — я видел, где гром вкатывал свой громадный кегельный шар в хлоп облаков, чудовищных челюстями своими и взрывами, знал, что гром — этот шар —

На Больё-стрит наш дом выстроили над древним кладбищем — (Боже Милостивый, янки с индейцами под нами, Мировой Чемпионат старых сухих пылей). Мой брат Жерар пребывал в убеждении, ковчежном, что призраки мертвых из-под дома виновны в том, что дом иногда погромыхивает — и рушится штукатурка, сбивая ирландские куколки-крохотули с полки. Во тьме, в средисонной ночи я видел, как он стоит над моей колыбелькой, волосы дыбом, сердце мое каменело, я ужасался, мама и сестра спали на большой кровати, а я в колыбельке, неумолимо стоял брат мой Жерар-О… видать, так тени ложились. — Ах Тень! Сакс! — Пока я жил на Больё-стрит, я помнил и тот холм, и Замок, а когда переехали оттуда, мы переселились в дом неподалеку от Соснового пустыря с призраками, через дорогу, с опустелым Замкопастырским домом (у французской пекарни за рощами и конькобежными прудами, Хилдрет-стрит). Предчувствия тени и змея мне явились рано.

17

На Больё-стрит мне снится сон, что я на заднем дворе фантомного Четвертого Июля, все серо и как-то тяжко, но во дворе толпа — толпа людей, словно бумажных фигур, на травянистом песке рвут фейерверки, пух! — но весь двор еще и как-то громыхает, а мертвые под ним, и на заборе полно сидельцев, все грохочет как ненормальное, как лакированные скелетные мебеля, и притом грохот стоит бесчувственный, жестокий, равнодушный, треск сухих костей, а особенно — окна, когда Жерар говорил, что это явились призраки (а впоследствии кузен Ноэль, в Линне, сказал, что он «Phantom d'l'Opera»[27] муи-хи-хи-ха-ха, и ускользил вокруг аквариума с золотыми рыбками и глазированным рыбьим портретом над горами красного дерева в унылом доме на церковной улочке Линна, материнском) —

18

Однако ж, невзирая на всю эту беспорядочную серость, когда дорос я до суровой зрелости лет 11 или 12, то увидел одним хрустким октябрьским утром на поле за Текстильным великую подачу, выполненную ладным, странным на вид 14-леткой, или 13-ти, — мальчишка утром выглядел весьма героически, мне он понравился, и я тут же стал этому герою поклоняться, но никогда и не надеялся возвыситься настолько, чтобы с ним встретиться в этих атлетических потасовках на ветропродуваемых полях (когда сотни менее значительных пацанят составляют чокнутую армию, одержимую частными судорогами в меньших, но не менее громадных драмах, например, тем утром я перекатился в траве и порезал себе правый мизинец о камень, и шрам до сих пор виден и даже сейчас растет со мною вместе) — там был Скотти Болдьё на высоком круге подачи, кум королю в тот день, ловил сигнал кэтчера с тяжким хмурым и оскорбительным на вид скепсисом и урожденным франко-канадским чуть ли не индейским тупым спокойствием —; кэтчер отправлял ему нервные депеши, один палец (последний мяч), два пальца (крученый), три пальца (подставка), четыре пальца (перемещайся) (и Полю Болдьё доставало присутствия духа перемещаться от них, словно бы ненамеренно, ни разу не меняясь в лице) (вне круга подачи на скамье запасных он мог щериться) — Поль отверг сигналы кэтчера (мотнул головой) со своим франко-канадским терпеливым пренебрежением, просто подождал до трех пальцев (сигнал крученого), устроился поудобнее, посмотрел на первую базу, сплюнул, еще раз сплюнул в перчатку и растер, помакал пальцами пыль, чтоб не скользили, нагнувшись вдумчиво, но не медленно, улетев мыслями далече и пожевывая изнутри губу (может, думал о матери, которая варила ему овсянку и фасоль на угрюмо-серых рассветах среди зимы Лоуэлла, а он стоял в чулане промозглой прихожей, натягивал галоши), кратко взглядывает на 2-ю базу и хмурится, припомнив, как кто-то добежал до нее во 2-м иннинге, драть их (иногда он говорил: «Драть их!» — копируя Графьев Англии из малобюджетных киношек), теперь же у нас 8-й иннинг, и Скотти отказался от двух ударов, за второй базой никого, он ведет 8:0, хочет выбить бэттера в аут и попасть в девятый иннинг, он не торопится — я наблюдаю за ним с кровоточащей рукой, пораженный — великий Гровер К. Александер[28] песочниц выдает величайший уровень игры — (впоследствии его купили «Бостонские Смельчаки», но он поехал домой сидеть с женой и тещей в смурной бурой кухне с чугунной печкой, покрытой латунными свитками и стишком в кафельной панельке, а на стенах там католические франкоканадские календари). — Теперь же он замахивается, неспешно, глядит прочь на третью базу и дальше, уже даже распрямляясь для удара легким, кратким, ненатужным движением, никаких тебе пижонских подражаний, усложняций и туфты, бац, он спокойно озирает размашистое золотое небо, все сверкуче-голубое, что высится над оградами и железными кольями Главного Текстильного Поля, и высокие воздуха огромной Долины Мерримака сияют торгово-субботним октябрьским утром рынков и экспедиторов, единым взором глаза Скотти Болдьё все это увидел, вообще-то смотрит он на свой дом на Мамонтовой дороге, на Коровьем Выпасе — бац, вот он развернулся и засандалил свою подставку куда надо, идеальный удар, пацан размахивается, тяп в рукавицу кэтчера, «Ты в ауте», конец финала 8-го иннинга.

Скотти уже идет к скамье, когда судья его объявляет — «Ха, ха», — смеются они на лавке, так хорошо его знаючи, Скотти никогда не подводит. В начале 8-го Скот выходит бить абы как, в питчерской своей куртке и битой в могучих руках машет вольно, без особого усилия, и опять же краткими непоказными движениями, питчер залуживает идеальный удар после 2 и 0, и Скотти тут же укорачивает его влево над перчаткой шортстопа — он рысит к первой базе, как Детка Рут[29], он всегда бил точные одиночные, не хотел бегать, когда подает.

Так вот я и видел его утром, его звали Болдьё, меня в уме немедленно поразило Больё — улицей, на которой я научился плакать и бояться темноты и на много лет — своего брата (почти до 10) — это мне доказывало, что не вся моя жизнь черна.

Скотти, названный так за сугубую бережливость — с батончиками по 5 центов и киношками по 11, сидел в том парадном морщинистого гудрона с Джи-Джеем. Елозой и мной — и с Винни.

19

Винни был сиротой много лет, а потом вернулся отец, вынул его мать из какой-то прачечной нужды, собрал вместе всех своих детей из разных приютов и вновь слепил себе дом и семью в многоквартирках Муди — звали его Счастливец Бержерак, человек запойный, что привело его к паденьям вначале, равно как и Старина Валет Бубён, устроился на работу ремонтировать американские горки в парке Лейквью — Ну и дикий же у них дом был, визг многоквартирный — Мать Винни звали Шарлотта, но мы это имя произносили Чарли, «Эй, Чарли» — так вот Винни обращался к собственной матери диким воплем. Винни был худ и тощо мальчишеск, очень правильные черты лица и симпатичный, с высоким голосом, возбужденный, нежный, всегда хохотал или улыбался, вечно матерился, как распоследний сукин сын, «Хезаный Христе, дьявол тебя задери, Чарли, какого хуя ты хочешь, чтоб я сидел в этой, блядь, чертовой ванне весь хренский день —» Его отец Счастливец превосходил его невероятно, у него единственным красноречием было срамословье: «Ебический Есусе, черт бы брал меня за яйца, сукинский сын, я, конечно, заскорузлая говеха, но ты сегодня прям жирножопая коровища, Чарли…» — и от подобного комплимента Чарли восторженно визжала — такого дикого визга нигде больше не услышишь, зенки у нее вспыхивали прямо-таки белым пламенем, долбанутая была на всю голову, к бабке не ходи, когда я впервые ее увидел, она стояла на стуле, лампочку вворачивала, а Винни подскочил, заглянул ей под платье (ему было 13) и завопил: «Ой Хренов Христус, ну и жопка же у тебя, Ма!» — а она давай визжать да как шлепнет его по башке, дом радости прямо. Мы с Джи-Джеем, Елозой и Скотти, бывало, просиживали в том доме целыми днями.

«Ёшкин Иисус, что за маньяк!»

«Он чё, спятил — знаешь, чё сделал? Сунул палец себе в жопу и грит: Вуу-Вуу —»

«Пятнадцать концов кончил, чтоб мне пропасть, скакал и дрочил весь день — по радио «Клуб 920»[30], Чарли на работе — Заза полоумный».

Жилой дом тот стоял через дорогу от Потакетвилльского Общественного Клуба — организации, призванной быть неким местом встреч для толкания речей о франко-американских делах, а на самом деле то был просто огромный ревущий салун и кегельбан с бильярдом, зал же для собраний постоянно бывал на запоре. Папа мой в тот год управлял кегельбаном, великие карточные партии на всю ночь мы весь день имитировали дома у Винни вистом на сигареты «Крылья»[31]. (Я один из них не курил, Винни, бывало, выкуривал по две сигареты зараз и затягивался поглубже, как только мог.) Насрать нам было на какого-то Доктора Сакса.

Великие здоровенные трепачи, кореша Счастливца, взрослые мужики, заходили и оделяли нас фантастическими враками и россказнями — мы на них орали: «Ну и трепло, ёксель, да ни в жисть — ну и трепло же он!» Что бы мы ни сказали, выражалось так: «Ох и надерет же мне жопу старик, если узнает, что мы каски сперли, Джи-Джей».

«Да нахуй, Загг, — каски есть каски, мой старик давно на том свете, а кому от этого плохо?» В 11–12 Джи-Джей был до того греческий трагик, что вполне мог так выражаться — слова горести и мудрости так и лились из его детски росистых уныний. Он был прямой противоположностью шизанутого ангела-радости Винни. Скотти просто наблюдал либо закусывал губу изнутри в отдаленном своем молчанье (думал о том матче, где подавал, или по воскресеньям ездил в Нэшуа с матерью в гости к Дяде Жюльену и Тете Ивонн (Mon Mononcle Julien, Ма Man-tante Yvonne) — Елоза плюется, молча, бело, аккуратно, лишь немного росистой пены символической слюны, такой чистой, что хоть глаза себе промывай — так мне и пришлось сделать, когда он обиделся, а целил он в нашей банде чемпионски. — Поплевывает в окно и поворачивается хихикнуть хохотком общей шутке, мягко шлепает себя по коленям, подскакивает ко мне или Джи-Джею, полуприпав на колени на пол, чтобы шепнуть конфиденциальное замечанье ликованья, иногда Джи-Джей склонен отвечать ему хваткой за волосы и волоченьем по всей комнате: «У-ух, этот блядский Елоза только что мне рассказал мерзейшую — ну не — Уух, у него грязные мысли — Уух, как же мне хотелось бы надрать ему задницу — позвольте мне, господа, посторонитесь, дать по жопе Яме Лозону в его состоянья, осторожней, Раб, не прекращай! или попробуй бежать! фруп глюк, есть, честь!» — орет он, а Елоза вдруг хвать его за яйца, чтоб вырваться из хватки за волосья. Елоза — подлейший, невозможнейший для борений змей — (Змей!) — на свете —

Стоило нам перевести тему на мрак и зло (темное и грязное и смертное), мы говорили о смерти Зэпа Плуффа, меньшого братца Джина и Джо, нашего возраста (с теми заприлавочными байками, что могли рассказывать злонамеренные мамаши, терпеть не могшие Плуффов, а особливо тот помирающий старый меланхолик в своем темном доме). Ногу Зэпа затянуло под молочный фургон, началась инфекция, и он умер, я впервые повстречался с Зэпом чокнутой вопящей ночью спустя где-то треть после того, как мы переехали из Сентралвилля в Потакетвилль (1932), у меня на веранде (на Фиби), он вкатился на роликах прямо на крыльцо со своими длинными зубами и выступающей челюстью всех Плуффов, первым потакетвилльским мальчишкой, кто со мной заговорил… А что за вопли разносились по ночепадучей улице наших игр! —

«Mon nom c'est Zap Plouffe тиé — je rests au coin dans maison la» — (меня зовут Зэп Плуфф, это я — я живу на углу вон в том доме).

Вскоре после Джи-Джей переехал через дорогу, с печальными мебелями из греческих трущоб Маркет-стрит, где слышны завыванья с восточных греческих пластинок воскресным днем, где пахнет медом и миндалем. «Призрак Зэпа в этом клятом парке», — говорил Джи-Джей и никогда не ходил домой через поле, вместо этого перся по Риверсайд-Саре или Гершом-Саре, а Фиби (где он жил все те годы) была центром этих двух рукавов.

Парк посредине, Муди идет по дну.

Так я начал видеть призрак Зэпа Плуффа — он мешался с другими саванами, когда я возвращался домой из бурой лавки Детушей с «Тенью» под рукой. Мне хотелось исполнить свой долг смело — я выучился переставать плакать в Сентралвилле и был полон решимости не начинать в Потакетвилле (в Сентралвилле была св. Тереза и повороты ее штукатурной головы, притаившийся Иисус, виденья Французских, Католических или Семейных Призраков, что роились в углах и открытых дверях чуланов посреди ночи и сна посреди, а также похороны повсюду, венки на белой двери из старого дерева, где краска потрескалась, и ты знаешь, что какой-нибудь старый серый прахолицый мертвый призрак прибывает профилем у свечи, и удушают цветы в буромраке мертвых сородичей, что стоят заунывно на коленях, а сын этого дома обряжен в черный костюм Увы Мне! и слезы матерей и сестер и перепуганных смертных могилы, слезы текут в кухне и у швейной машинки наверху, а когда умирает один — умирают трое)… (еще двое умрут, кто это будет, что за фантом преследует тебя?) Доктор Сакс обладал знанием смерти… но был он безумным дурнем силы, фаустовым человеком, ни один фаустианец не боится темноты — только феллахи — и Готического Каменного Католического Собора Летучих Мышей и Баховых Органов в Синих Полу Ночных Мглах Черепа, Крови, Пыли, Железа, Дождя, что вбуравливается в землю к змею старинному.

Пока дождь хлестал в оконное стекло, а на ветви наливались яблоки, я лежал в белых моих простынях, читал с котом и батончиком… вот тут-то все это и зародилось.

20

Подземный ворчащий ужас лоуэллской ночи — черное пальто на крюке на белой двери — в темноте — у-у-х! — сердчишко мое, бывало, грохало вниз при виде громадного головного покрова, что вставал на дыбы, подхлестнутый вожжами, в липкой пасте моей двери — Откроешь дверь чулана, все, что под солнцем, внутри, и под луной — бурые дверные ручки величественно выпадают — сверхштатные призраки на разных крючках в дурной пустоте, подглядывают за моей постелью сна — крест в маминой спальне, торговец в Сентралвилле его ей продал, то был фосфоресцирующий Христос на черном лакированном Кресте — он светился, Иисус во Тьме, я всякий раз сглатывал от страха, если проходил мимо, когда садилось солнце, он принимал собственное свечение, как похоронные дроги, словно в «Убийстве по часам»[32], кошмарной страховизжащей кинокартине о старой даме, что квохчет в полночь из своего мавзолея с — ее никогда не видно, лишь горестная тень ползет по секретеру тук-тук-тук, а ее дочери и сестры верещат по всему дому — Никогда не нравилось мне видеть дверь моей спальни даже чуть приотворенной, во тьме она разверзалась черной дырой опасности. — Квадратный, рослый, худой, суровый, Граф Кондю стоял у меня в дверном проеме множество раз — у меня в спальне была старая «Виктрола», тоже призрачная, ее населяли старые песни и старые пластинки грустной американской древности в ее старой утробе красного дерева (куда я, бывало, совал руку и жал на гвозди и трещины, среди игольной пыли, старых стенаний, Руди[33], магнолий и Жаннин периода двадцатых[34]) — Страх перед гигантскими пауками, с ладонь величиной, а ладони что бочонки — почему… подземные рокочущие ужасы лоуэллской ночи — во множестве.

Ничего нет хуже, как вешать в темноте куртку, с вытянутых рук каплют складки материи, ухмылка темного лица, что окажется высоким величавым изваянием, бездвижным, широкопологоловым или в шляпе, безмолвным — Мой первый Доктор Сакс был вот так вот совершенно безмолвен, тот, кого я видел, он стоял — на песчаном откосе ночью — когда-то раньше мы играли в войну на откосах по ночам (посмотрев «Большой парад» с Дылдой Саммервиллом полностью в грязи[35]) — мы играли, ползая в песке, будто пехотинцы Первой мировой на фронте, в обмотках, с чернотой на губах, печальные, все перепачканные, отплевываясь комками грязи —

У нас были палочные винтовки, у меня сломана нога, и я крайне жалко заполз за валун в песке… арабский валун, теперь мы в Иностранном легионе… по песчаному полю долины там бежала песочная дорожка — в свете звезд крупинки серебряного песка посверкивали — песчаные откосы затем подымались и озирались, и ныряли на квартал во все стороны, в сторону Фиби все заканчивалось у домов на улице (где жила семья белого дома с цветами и мраморными садами побелки вокруг, дочери, выкупы, их двор заканчивался у первого песчаного откоса, именно того, который я обстреливал кусками брусчатки днем, когда познакомился с Дики Хэмпширом, — а другая сторона заканчивается на Риверсайде отвесным утесом) (мой смышленый Ричард Хэмпшир) — я видел Доктора Сакса ночью Большого Парада в песке, кто-то конвоировал взвод на правый фланг, и, будучи вынужденным укрыться, я проводил разведку с видами на ландшафт в поисках возможных подозреваемых и деревьев, а тут такой Доктор Сакс грукует в пустынном плато древесины в кустарнике, за ним все-звезды Целого Мира вытянулись а-ля кубок, луга и яблони фоновым горизонтом, ясная чистая ночь, Доктор Сакс наблюдает за нашей жалкой песчаной игрой в непостижимом молчанье — Я гляжу разок, смотрю, он исчезайт на падучих горизонтах мигом ока… да и была ли хоть какая-то разница между Графом Кондю и Доктором Саксом у меня в детстве?

Дики Хэмпшир показал мне, в чем эта разница может быть… мы начали рисовать вместе хахачки у меня дома за столом, у него дома в спальне, когда на нас смотрел его меньшой братец (совсем как младший брат Пэдди Соренсона наблюдал за нами с Пэдди, когда мы рисовали смешилки 4-леток — абстрактные, как черт знает что, — а ирландская стиральная машинка пререкается и старый ирландский дедушка пыхтит своей глиняной вверхтормашечной трубкой на Больё-стрит, мой первый «английский» кореш) — Дики Хэмпшир был моим величайшим английским корешем, и он действительно был англичанин. Странно, что у его отца во дворе стоял старый «чандлер»[36], года 29-го или 21-го, вероятно все же 21-го, деревянные спицы, как у развалюх каких-нибудь, что попадаются в лесах Дракута, в них воняет говном, они все просели и набиты гнилыми яблоками, и мертвые, и уже совсем готовы пустить из земли новый побег автомобильного растения, что-нибудь вроде сосны Термина с обвисшими нефтяными деснами и резиновыми зубами, а в центре источник железа, Стального дерева, такую вот старую машину частенько можно увидеть, но она редко в целости, хоть больше и не ездила. Отец Дики работал в типографии на канале, как и мой… старая газета «Гражданин», что выходила — синева фабричного тряпья в закоулках, хлопья хлопковой пыли и дымовые зонтики, мусор, я иду по долгому солнечному бетонному хрипу фабричного двора в грохочущем реве окон, за которыми работает мама, меня ввергают в ужас хлопчатобумажные платья женщин, спешащих с мануфактур в пять — женщины слишком много работают! они больше не сидят дома! Работают больше, чем раньше! — Мы с Дики обходили фабричные дворы и соглашались на том, что фабричный труд — сущий ужас. «Я вместо этого что, я буду посиживать в зеленых джунглях Гватемалы».

«Воды мало?»

«Не-не, Гватемалы — у меня брат туда едет —»

Мы рисовали смешилки о приключениях в джунглях Гватемалы. У Дики выходило очень хорошо — он рисовал медленнее меня — Мы изобретали игры. Моя мама делала нам обоим карамельный пудинг. Жил Дики выше по Фиби напротив песчаного откоса. Я был Черный Вор, я лепил записки ему на дверь.

«Берегись, Сегодня Ночью Черный Вор Нанесет Новый Удар. Подпись, Черный Вор!!!» — и улепетывал, как таракан (средь бела дня записочки подбрасывал). По вечерам приходил в накидке и широкополой шляпе, накидка из резины (пляжная накидка моей сестры из тридцатых, красная и черная, как у Мефистофеля), шляпа — старая, с широкими полями, у меня была… (потом я носил огромные фетровые, все ровные, чтоб походить на Алана Лэдда в «Стволе внаем»[37], в 19, что тут глупого) — Я подскальзывал к дому Дики, крал его плавки с веранды, оставлял записку на перилах под камнем: «Черный Вор Нанес Удар». — Потом убегал — потом, днем уже, стоял с Дики и прочими.

«Интересно, кто же этот Черный Вор?»

«Мне кажется, он живет на Гершоме, я так вот думаю».

«Может быть, — может быть, — но опять же — не знаю».

Стою там, рассуждаю. По некой причудливой причине, имевшей отношение к его личному психологическому расположению (душе), Дики был в ужасе от Черного Вора — он начал верить в зловещие и отвратительные аспекты расклада — или же — тайные — совершенно бесшумные — действия. Поэтому я иногда с ним виделся и ломал ему волю байками: «На Гершоме он крадет радио, хрустальные сервизы, что-нибудь из сараев —»

«Что еще он у меня украдет? Я уже потерял обруч, шест для прыжков, плавки, а теперь еще и тележку брата… мою тележку».

Все эти предметы прятались у меня в погребе, я собирался их вернуть так же таинственно, как они исчезли — по крайней мере, так я себя уверял. Погреб у меня был просто рассадником зла. Однажды днем Джо Фортье отрубил в нем голову рыбе, топором, просто потому, что мы поймали рыбу, а съесть не могли, поскольку старый грязный чукучан из реки (Мерримака с Мануфактур) — бум — тресь — у меня звезды в глазах — Добычу я прятал там, и у меня были тайные пыльные ВВС из поперечных палок с грубыми шасси из гвоздей и хвостом, спрятанные в старом угольном ящике, готовые к пубертатной войне (на случай, если мне надоест Черный Вор), и вот — у меня туда светил тусклый огонек (фонарик сквозь ткань черную и синюю, гром), и это вот сияло тупо и зловеще на меня в накидке и шляпе, а снаружи за бетонными окошками погреба краснота сумерек лиловела в Новой Англии, и детишки вопили, собаки вопили, улицы вопили, а старейшины грезили, и среди заборов на задах и на фиолетовых пустырях я скакал в развевающейся накидке коварством сквозь тыщу теней, всякая мощнее прежней, пока не добирался (обогнув дом Дики, чтоб отдохнул) до Ладо под уличным фонарем песчаного откоса, где кидал тайком гальку посреди их попрыгушечных скачков на грунтовке (в холодные ноябрьские солнечные дни песчаной пылью дуло по Фиби, как в бурю, сонный шторм арабской зимы на Севере) — Ладо обыскивали все дюны песка, стараясь отыскать эту Тень — этого вора — этого воплощенного Сакса-галькокида — не находили его — я испускал свой «Муи-хи-хи-ха-ха» во тьме лилевых фиалолетовых кустов, я вопил так, чтоб не услышали, в земляной насыпи, шел к себе в хижину Волшебника Страны Оз (на заднем дворе Фиби, то была старая коптильня окороков или сарай для инвентаря) и просачивался внутрь сквозь квадратную дыру в крыше, и вставал, расслабившись, худой, огромный, поразительный, размышляя о таинствах моей ночи и триумфах моей ночи, о ликованье и громадной ярости моей ночи, муи-хи-хи-ха-ха — (поглядывая в зеркальце, сверкая глазами, тьма шлет собственный свет в саване) — Доктор Сакс благословил меня с крыши, где прятался, — мой сотрудник в пустоте! черные таинства Мира! Итд! Всемирные Ветра Вселенной! — я прятался в этой темной хижине — прислушивался кнаружи — безумье на дне моей улыбки тьмы — и сглатывал от страха. Меня наконец поймали.

Миссис Хэмпшир, мама Дика, сказала мне сурово прямо в глаза: «Джек, это ты — Черный Вор?»

«Да, миссис Хэмпшир», — тут же ответил я, загипнотизированный тем же таинством, что однажды вынудило ее сказать, когда я спросил у нее, дома ли Дики или в кино, тусклым, плоским, трансовым голосом, будто отвечала Медиуму: «Дики… ушел… очень… далеко…»

«Тогда верни все вещи Дики и извинись перед ним». Что я и сделал, и Дики тер красные мокрые глаза носовым платком.

«Что за дурацкую мощь обнаружил я, что за сила мною овладела?» — спырсил себя я… и совсем вскоре после мои мать с сестрой в нетерпении пришагали по улице забрать меня из кустов Ладо, потому что искали пляжную накидку, пикник на берегу затеяли. Мама раздраженно сказала:

«Я воспрещу тебе читать твои проклятущие Захватывающие Журнальчики[38], хоть костьми лягу (Ти va arretez d'lire са ste mautadite affaire de fou la, tu m’attend tu?)» —

Записка Черного Вора, что я написал от руки, печатными буквами, чернилами, жирно, на красивых обрывках лощеной бумаги, которые раздобыл в папиной типографии — Бумага была зловеща, богата, могла перепугать Дики —

21

«Я слишком немощен жить дальше», — говорит Колдун Замка, сгибаясь по ночам над своими бумагами.

«Фауст! — кричит его жена из ванны. — Чего ты так засиделся? Хватит ворошить бумажки на столе и перья посреди ночи, ложись уже, в воздухе ночных ламп дымка, роса упокоит твое горящее чело утром, — будешь лежать, спеленатый сладким сном, как ягненочек, — я обовью тебя своими старыми белоснежными руками — а ты только сидишь там да грезишь —»

«О Змеях! о Змеях!» — отвечает Повелитель Земного Зла — презрительно усмехаясь собственной жене: у него крючковатый нос и движимый клюв челюсойки, а передних зубов нет, и что-то неопределимо юношеское чуется в строении костей, зато в глазах немыслимо старое — кошмарная старосучья рожа придирчивого салангана, у которого в паучьем распоряжении книги, кардиналы и гномы.

«Не видеть бы никогда твоей старой стукаческой морды да не жениться 6 на тебе никогда — чтоб сидеть всю жизнь в промозглых замках, как паразиты в грязи!

Хлопни уж, старая ты пропойца, да допей свой вонючий брендиньяк с коньёлзами, снабди мя идейкой на поболтать, не сведи мя с ума своейной спотыкливой ковылью в потемках… со своими висячими гребнями плоти да блудливыми крапинами — ковыряешь себе рыхлины под джодем — фальшуй давай, фырдыбабь, мне покоя надо Школяризовать моих Змеев — дан мне Бароккобыть».

К этому времени старуха уже спит… Колдун Фауст спешит своими морщинистыми ногами на встречу с Графом Кондю и Кардиналами в Пещерном Зале… шаги его лязгают по железному подвестибюлю — Там стоит гном с отмычкой, монстрик-козюля с перепончатыми лапами или чем-то вроде — каждая нога обернута тряпьем, да и на голове оно, чуть не слепит глаза, чудная тут бригада, главный их козыряет саблей моро, и у него тоненькая шейка, такие бывают у сушеных голов… Колдун подходит к Парапету созерцать.

Глядит вниз в Провал Ночи.

Слышит, как Змей Вздыхает и Копошится.

Помавает три раза рукой и отходит, он машет «пока» запястьями и сходит вниз по долгой дюне в зловещей части Замка, где в песке говно, а под замшелыми обтерханными гранитными стенами старой темницы трухлявые доски и сырость — где гномские детки дрочили и карябали скверну известковыми квачами, словно рекламы Президентов в Мексике.

Колдун, свесивши чувственный свой язык, выковыривает кусок мяса из передних зубов, глубоко сложа руки, задумавшись в голове выпотрошенной птицы.

На нем по-прежнему кошмарные отметины удушенья и вторженья Дьяволом в XIII веке: — высокий воротник по старой моде Инквизиции, что он носит, дабы отчасти скрывать признаки надругательства Сатаной так давно — уродственный выворот —

22

В той первоначальной грезе о морщинистом гудронном углу и парадном с Джи-Джеем, Елозой, Винни, Скотти и мной (Дики никогда не входил в эту банду) (переехал в Нагорья) через Риверсайд-стрит стоит огромный железный забор Текстильного, что обегает всю его территорию, соединенный кирпичными столбами с годом Выпуска на нем, столбы проигрывают быстро пространству и времени, а огромные кустодеревья, аккурат вздымающиеся вокруг футбольного и легкоатлетного поля, в него входят — огромные футболы происходили в бронзовых осенях на этом поле, толпы собирались у забора подглядывать сквозь кусты, другие на досках или трубе трибун пронзительно проницающими днями румяного футбола в туманоцветущих розовостях фантастических сумерек — Но вот ночью волнивые деревья свистят черными призраками во все стороны в пламени черных рук и извилистостях во мраке — миллион движущихся глубин лиственной ночи — Страх вдоль них идти (по Риверсайд, тротуара нет, лишь листья на земле по обочине) (тыквы в росе намеком на Ночь Всех Святых, время голосовать в пустом классе ноябрьским днем) — На том поле… Текстильный пускал нас туда поиграть, был случай — один мой друг намастурбировал там в бутылку на задней линии защиты и развесил в воздухе сдроченное в банку, я примеривался камнем по окнам Текстильного, Джо Фортье из рогатки вышиб двадцать в небытие, неимоверная неблагодарность школьным властям, в ужинных меженных сумерках мы выскакивали поиграть шаляй-валяйски, а иногда и неполной командой прямо на ромб… высокая трава помахивала в красноте, Елоза пищал с третьей базы, кидал мне мяч двойной игры, я вертелся на измене и метал взад на первую, вздернув руку и нырнув плечьми, и бум в первую накатом жестко и прямо, — Скотти между второй и третьей базами при следующем подстуке загребает свой газонокосящий мяч махом спокойным, прям как индеец, присевший посрать, мяч хвать сурово голой своей лапищей, не успел я и опомниться, и мечет мне вялый через вторую базу, за которым мне приходится рвать когти синхронно со Скотти, мяч в футе от земли, что я и делаю голой своей рукой, по-прежнему на бегу (мимоходом пристукнув ногой по краеугольному мешку), и мечу из-под левого бока изо всех сил, чтоб объединить перчатку первого базового игрока с прямой петлей моего рассудительного метка — что он (Джи-Джей, глаза полузакрыты, с матерком: «Этот блядский Джек нарочно меня топит своими пылесборниками») загребает на полпути к земле, хлопнув своей длинной левоногой, а другую подогнув для пущей растяжки, хорошенькая игра вышла, ее только больше подсвечивает спокойствие Скотти и его понимание, что я оценю место на второй мягкой и закрученной —

Тогда мы — я изобрел — я разобрал старую «Виктролу», что у нас дома была, просто вытащил мотор, в целости и сохранности, и наклеил на вертушку бумаги, отмерил «секунды» и мои собственные теоретические временные зависимости от «секунд», и вынес ее в парк, с заводной ручкой и прочим, чтобы засекать время атлетам моих легкоатлетических состязаний: Джи-Джею, Елозе, Скотти, Винни, Дики, даже старине Иддиёту Биссоннетту, который иногда выходил к нам играть с суровой серьезностью и иддиётской радостью («Эй, Иддиёт!») — прочих — полувсерьез надрываясь на 30-ярдовых бросках посмотреть на свое «время» (которое я замерял с точностью до 4 секунд и 3,9 секунды по возможности), и чтобы развлечь, или удовлетворить, меня — умилостивить меня, я вечно отдавал приказы, и меня звали «здоровый босяк» как Билли Арто (который нынче горластый вожак профсоюзов), так и Дики Хэмпшир (погиб на Батаане[39]) — Дики писал «Джек здоровый босяк» мелом на щитах забора в переулке у франко-канадской Сэлем-стрит, когда мы шли домой на полуденной перемене из Бартлеттской средней —

Школа эта давно с тех пор сгорела — богатые деревья — на Уонналанситт-стрит, имени царя — индейского вождя — и бульваре Потакет, имени храброй нации[40] — Трагический ледяной дом, который тоже сгорел, и мы с Жаном Фуршеттом предлагали пожарным помочь, таскали шланги, мы прошли от самого Дракута в пироманском возбужденье, у нас слюнки текли: «Черт, надеюсь, добрый пожар был, э?» («Воу топ boy, m'а vaw dire, c’est ип bon feu, ce jeu la, tu va woir, oui, mautadit, moo boo hoo ha ha ha») — он хохотал, как маньяк, недоразвитая ментальность, милый и добрый, невероятно грязный, святой, придурочный, трудолюбивый, старательный, работал на подхвате, наверное, французский чудовище-идиот из чащобы — Бывало, он смотрел те игры у Текстильного по субботам октябрьскими днями сквозь кроны деревьев — «му-ху-ху-ха-ха, ой мой ой, вот точно парень мажет, му-хи-хи-хи — хо?» —

Я так (наконец) усовершенствовал свои контрольные часы, что мы стали больше — мы проводили огромные мрачные легкоатлетические состязания на поле Текстильного на закате, а последнее соревнование уже после темна — поле по кругу огибала обычная гаревая дорожка — Вижу Джи-Джея — я на боковых линиях его засекаю — он бежит «Милю» в Пять Кругов — я вижу, как его трагический белый подол полощется в треплесаване 9 часов летненочи через все поле Текстильного где-то в тенях рыжего кирпичного замка со своими залами и лабораториями (с разбитыми окнами от Текстильных хоумранов) — Джи-Джей потерялся в Вечности, когда сворачивает (когда трепещет себе дальше, тужась в своей сердцебивой пустоте, стараясь уловить время немощными усталыми мальчишьими ногами, он —) Я — Ах, Джи-Джей, он сворачивает на последний загиб, мы слышим, как он ужасно пыхтит во тьме, умрет у финишной ленточки, ветра вечерние громогласно шелестят в кустодеревьях Текстильной ограды и по-над всей свалкой подальше, река и летние дачи Лоуэлла — улицы вспышечных теней, уличные фонари — залы Текстильного полувырезаны огромным кусом света Муди-стрит сквозь ажуры и глумежи звезды и тени, и вьющейся ветви, доносит ароматом клевера с Потакетвилля, пыль матчей на Коровьих Выпасах улеглась перед Потакетвилльской летненочной любовью сбившихся вместе стояков — и падунов — Джи-Джей подшмякивает по гари, время у него убого медленно, столько набегал и ради чего —

Он обижается на мою машину, она ему надоедает — Они с Елозой принимаются бороться — (Тем временем в свою Милю на Пять Кругов пустился малыш Жорж Буан, и я завел машинку и срежиссировал взлет, но теперь отворачиваюсь от своих обязанностей легкоатлетического должностного лица и изобретателя, а также вождя распоряжений и пыхтений) — в этой горестной огромной летней тьме с миллионочисленными звездами, что забрызгали млеком пропасть ночи, столь отвесную и чернильно-глубокую от росы — Где-то в Лоуэлле в этот миг мой отец, большой толстый Папа, ведет свой старый «плимут» домой с работы чуть ли не от у «Саффолк-Даунз»[41] или сидит в Жокейском клубе у Домье — моя сестра, с теннисной ракеткой, в 1935 году во взмаховеньях кортов, одержимых призрачными деревами, когда матч завершен и теннисные призраки белоного топочут к дому, у поилок и порогов листвы — Громадные Деревья Лоуэлла оплакивают июльский вечер песнью, что заводится в луговых яблочных землях над Бридж-стрит, фермами Банкер-хилла и домиками Сентралвилля — к сладкой ночи, текущей вдоль Конкорда в Южном Лоуэлле, где железные дороги кричат круглокатом, — к массивным озерам, подобным пальбе из лука, и затишьям любовных тропок Бульвара, где машины, ночехлопки, и жареные моллюски, и мороженое Пита и Гленни, — к соснам фермера Убрехта ближе к Дракуту, к последней утробой каркающей вороне на горках Соснового ручья, затопленным глухоманям и Зыбеням, и заплывам в Мельничном пруде, к мостику Роузмонта, что бродит Ватерловое устье ее Ручья в захолустье в оставшихся дымках вечерней зари, — фары шоссе мигают, я слышу песню из проезжающего радио, хруст гравия на дороге, горячие звезды гудрона, яблоки, которыми хорошо чпокать дорожные знаки, а столбам достаются дички — В сумраке всего Лоуэлла я мчусь побороться с Джи-Джеем и Елозой — в итоге Елоза у меня на плече мешком, кручу его — он невообразимо свирепеет, а злить Елозу никогда не стоит, помни о яйцах, беспомощно свисая в моей хватке вверх тормашками, он кусает меня в задницу, и я роняю его, как раскаленного червяка, — «Блядский Елоза укусил Джека за жопу, вот так укусил его за жопу! — (печально) — укусил его за жопу — ну он и кусака!» — а мы ржем и сцепились, вот и Жоржи Буан заканчивает свою милю, неведомый, никто не приветствует его у ленточки, он пыхтит к финишной черте в одиночных своих уныньях судьбы и смерти (мы его больше не видели), а призраки борются — дурачатся — хохочут — все таинство Громадой каплет нам на головы во Древности Вселенной, у которой есть гигантская радарная машина, что работает призрачно в ее бурых ночных пространствах тупого молчанья летучих туч в Гуле и Динаме Тропика, — хотя тогда греза моя о Вселенной не была настолько «точна», настолько современна — там все было черно и Саксово —

Трагедии тьмы прятались в тенях вокруг всего Текстильного — машущие ограды прятали в себе призрака, прошлое, будущее, содрогающегося фантома духа, полного тревожной черноватой извилистой скрученной ночной пытки — гигантская рыжекирпичная дымовая труба вздымалась к звездам, шел черненький дымок — ниже, миллион хихучих колких листиков и прыгучих теней — у меня столь безнадежная греза о том, чтоб идти или быть здесь ночью, ничего не происходит, я лишь прохожу, со всем невыносимо покончено (я как-то раз украл с Текстильного поля футбольный шлем, вместе с Джи-Джеем, трагедия в неотступности и виновности поля за Текстильным) (где к тому же кто-то когда-то попал мне в лоб камнем) —

Осенью моя сестра приходила, бывало, посмотреть, как я играю с бандой в футбол, тресь, бам-трам, подсечка, — я закручивал ей тачдауны, чтоб аплодировала, — то было за трибуной, когда команда Текстильного дралась за мяч с Тренером Расти Ярвеллом — громадные железистые красноты в небесах, летят падучие листья, свистки — натруженные холодные ороговевшие обветренные руки помощи в цыпках —

Но по ночам, и летом, или же под апрельским ветреным дождем, что влажно волнуется, это поле, эти деревья, этот ужас перед оградами и кирпичными столбами, — угрюмое безмолвие — плотность потакетвилльской ночи, безумье грезы, — забег завершается в котловом мраке, где во вспышках зеленого круга бурой ночи таится зло — Доктор Сакс был тут везде — его ликованье нас поддерживало, и мы от него бегали, и прыгали, и хватали листву, и катались в траве, расходясь по домам — Доктор Сакс проникает в кровь детей своею накидкой… смех его спрятан в черных капюшонах тьмы, где его можно всосать с воздухом, ликованье ночи в детках есть посланье из тьмы, в этом наклоне чаши пустоты есть телепатическая тень.

23

Я ночевал у Джо Фортье — не раз и не два ощущал мурашки на коже его холодных ног или дубленую шкуру его гудронно-черной пятки, когда лежали мы в промозглых амбарах и чердаках его разнообразных домов полуночами Доктора Сакса с историями про призраков и странными звуками —

Впервые познакомился я с Джо, когда он жил на Банкер-Хилл-стрит в буквально броске камня от перекрестка Западной Шестой и Буавер, где бурый халат согревал меня в небесах у материнской шеи — Его мать и моя работали бок о бок на громадном базаре St. Louis Paroisse[42] — вместе они как-то раз навестили каменный замок-особняк на холме Лейквью возле Люпин-роуд, который симметричен Замку Змеиного Холма (и средь зазубренных черных сосен на чьем склоноучастке Жерар скользил в снегах моего младенчества, помню, я боялся, что он врежется в сосну) — Его мать и моя пошли в «Замок» по каким-то церковным делам, а вышли и сказали, что там слишком жутко проводить базар, — моя мама добавила, что в залах есть каменные ниши (старое солнце, должно быть, сияло красным сквозь пыли вестибюля на эти каменные выемки в Крюке, а я тем временем рождался снаружи по ту сторону сосен) —

Мы с Джо обследовали все возможные дома с привидениями в городе. Главным из наших великих домов был тот, когда он жил на Бридж-стрит у 18-й, в старой серой пасторской развалюхе в клине лиственных улиц по осени, — через Бридж-стрит, за каменной стеной лужайки, подымался склон сосен и грустен, в точности как лужайка перед Замком Лейквью, — к Дому с Призраками, от которого ничего не осталось, лишь скорлупа, развалина штукатурки, балок, битого стекла, говна, мокрой листвы, покинутых ножек старых гвоздей обстановки, ржавых рояльных струн в дзыне (как на старом брошенном сухогрузе, который использовали под бакен, по-прежнему находишь орнаменты завитков на бимсах в Кают-Компании, и солнце сияет во всерадостном утре моря, словно у берегов Малайи или Сиэтла в незапамятные времена) — в Той старой Скорлупе Дома водились призраки — крыши прогнивали — ссать нас восторгало среди упадочных балок и выпирающих треснутых стен — Нечто неименуемо, саванно непристойное и дикое — будто рисунки огромных хуев длиной в змея, с тупыми слюнями яда — мы дергали доски, сдвигали кирпичи, ломали острова свежей штукатурки, вышибали пинками стекольные осколки и —

А ночью, летними ночами, когда семейство внизу в большой кухне (может, там моя же мама или отец, прочие, молодой священник только что из Канады, которому нравится охмурять дамочек, — мы же четырьмя этажами выше к чердаку, мы слышим лишь слабенькие взревы хохота снизу), — в лоуэллской ночи мы лежали расслабленно на ссаных матрасах, у окошка древеса шуршат томительно, рассказываем истории («Шии-каго! шии-каго!»), играемся со своими пиписьками, ерзаем, брыкаемся, несемся к окну выглянуть, что там за шум, — глянуть на наш Дом с Призраками в многообразной черной и белой мигающей лоуэллской ночи… Что за совы? угукают и колдукают в полночь? Что за старый маньяк в белых власах явился щипать за ржавые рояльные пружины в путаном лабиринте полуночи? что за Доктор Сакс ползет вдоль по черноте, затененный, под капюшоном, опелоченный, скоростно звеня на малой высоте к своим таинствам и страху —

Вместе, громадным днем всемирных облаков, мы обследовали водохранилища в холмах Лоуэлла, так высоко, или вставали лагерями у сточных труб в бурых трагических свалявшихся полях — на задворках школы св. Людовика — сидели на дереве, звали его Тексомотором Свежего Воздуха, — я запускаю воздушных змеев на поле —

Как-то утром в воскресенье Джо приходит ко мне домой после церкви, но я завтракаю, поэтому в своих беленьких бриджиках он, ожидаючи меня, спускается в погреб и набирает там ведерко угля для моей Ма — мы позируем снаружи с Анри Труазьё и моим котом, тусклым воскресным днем, — за нами машут деревья Доктора Сакса — запись старых ночей в ночевательных амбарах, на холодном чердаке, в таинстве, во грезе, Джо и я — Старинные кореша всей жизни детства — Однако Джо избегал саванов, не ведал никакого таинства, не пугался, лишь плевался, пёр себе дальше, в дровосецких сапогах, дождливыми утрами в церковь, воскресенье, всю последнюю неделю обследовал речку, а сегодня днем хочет отыскать пещеру в сосняках — идет ставить палатку, чинить машину на дождливый смутно-дымчатый весь день с банками и замазанной ветошью, и никаких тебе угощений —

У Джо дома были башенки и чердаки, но он не боялся призраков под парусом… его фантомами были реальность, работа, заработать денег, починить ножик, подровнять винтик, прикинуть на завтра. У него на задворках я играл в унылые личные игры, в какие-то мифические терки с самим собой, включая сколько раз вокруг дома и воды, — он же занят починкой чего-то для себя полезного. Приходит ночь, крадутся тени, возникает Сакс, а Джо лишь покачивается на веранде, говорит о том, что нужно сделать, и то и дело наклоняется и чешет ногу и грит: «Хью-хью-хью! ну ты и разобиделся в тот раз — ху-ху!»

24

Гам от больших семейных сборищ на четвертом этаже чердака Джо слышится очень слабо, но О! когда дело происходило у меня дома, в коттедже на Западной улице раньше или позже, улюлюканье и вопли дам, когда шпанявка Дюкетт заставляла Бланш погасить весь свет и давай играть на фортепьяно жутенькую музычку, вверх воздымается лицо, напудренное белой мукой, обрамленное пустой рамой от картины, с фонариком у подбородка, угугугуу, взрывы воющего хохота буквально вышибали меня из кровати пролетом выше — Но по крайней мере мне доставалось удовлетворение знать, что посередь такого крепкого взрослого насмехательства и бедлама никакие настоящие тени за мною не явятся — Божже, вот так банда это была: они себя звали «La Maudite Gang»[43]. пока одна пара не умерла и пар не осталось двенадцать, а не тринадцать, поэтому они стали «Грязной дюжиной» — С ними только что связался бедный попик Ляпуль Дюпюи, это последний неженатый сын в огромной квебекской семье, которая по традиции полагала, будто станет damnée[44], если кто-нибудь в доме не примет сан, поэтому сорванец и трахарь Ляпуль благочестиво удалился за монастырскую стену, до некоторой степени, женщине в одной с ним комнате было небезопасно — Однажды субботним вечером он вусмерть нажрался, попируэтив с ледями на громадной ревущей вечеринке, и отключился еще до полуночи (все равно в полночь бухать бы бросил, наутро ему к Мессе) — Настает утро, отец Джо заволакивает Ляпуля в душ, вливает ему в глотку черного кофе, затем созывает всю банду повеселиться на одиннадцатичасовой Мессе —

Они там все, Дулуозы, Фортье, Дюкетты, Дюбуа, Лавуазье, кто не, все в передних рядах, и тут выходит Ляпуль в ризе с важными алтарными служками, покачивается и ковыляет к работе — Всякий раз, стоило ему обратить налитый кровью страждущий взор к передним рядам, там оказывался мой папа, или отец Джо, или Ма и прочие чокнутые тетки, они украдкой издевательски слегка помахивали ему руками (будто в каком-нибудь уморительном святотатственном французском кино, пока еще не снятом), а он в ответ им тоже машет, словно говоря: «Христаради, потише давайте», — но они полагают, будто он их передразнивает, и всю Мессу от отца Джо слышны сдерживаемые фырчки взрывного только-не-хохота — А от моего папы все только хуже, поскольку он машет своей соломенношляпой между ног, или Бланш скашивает к переносице глаза, когда Ляпуль подымает гостию у перил на причастии — безумная банда — бедняга с трудом опускается на колени, алтарные служки цепляются ему за руки, ибо он чуть не падает, а человек-то золотой и, Боже мой, я бы сказал, почитеннее Епископа не бывало, что облагал бы свою паству хмуростями — Ляпуль на наших диких вечеринках любил рассказывать анекдот (который на самом деле подлинная история) о приходском священнике в Канаде, который не хотел отпускать одному парню грех, и в отместку парень этот измазал говнидлом перила его кафедры, поэтому настает воскресное утро, священник уже открывает было рот: «Сегодня, дамы и господа, я хочу поговорить о вере, ля натюр де ля релижьон[45] — Вера, — говорит он, приступая, возлагает руку на перила, — вера… — подносит руку к носу, кладет на перила опять… — вера — это… — и снова подносит руку к носу, хмурясь озадаченно, — la religion — mais c’est d’la marde!»[46] Кой анекдот был из тех, что, бывало, повергали большую счастливую маму Джо Аделаиду в такой вопль, что слышно его было вдоль самых речных валунов, и он неизбежно сдувал моего котейку с подушки, а я выныривал из грез в недоуменье — Безумная банда, тот раз, когда они устроили пикник на берегу, и после почти-трагедии, когда Па и мистер Фортье слишком далеко заплыли и чуть не утонули (пляж Солзбери), даже тогда в банде довольно веселости, во как, когда миссис Фортье жарит свиные отбивные на походной печке из коттеджа, и всем как-то хмуро, в купальном своем костюме приходит Дюкетт, выщипывает волосы с лобка под плавками и присаливает ими шипящую сковородку со словами: «Им надо побольше перчику», — так, что хохот банды звенит над морем, и обсуждают современных своих соседей, что жалуются в полицию на шумные вечеринки, вечеринки же эти — революции и канонады, в Америке такого больше никогда не будет (а кроме того, срубили все шуршащие деревья, чтоб грезящие мальчишки уже не могли упираться подбородками в полночные подоконники) — О Лунный Лоуэлл — И моя мама варит кофе в нашем старом капельном мелющем алюминиевом кофейнике на 15 чашек, и покер в кухне длится до судного дня — Мы с Джо иногда спускаемся подглядывать с лестницы за всей этой Бунтарственной Красой —

25

Когда Джо жил на Банкер-Хилл-стрит, и нам было по 8, 9, мы первым делом обследовали берега Мерримака в той части вдоль Лейквью-авеню, что была тогда польскими трущобами, где река плыла грязно, кротко без скальнорева вдоль громадных красных стен «Бумагопрядилен Бутта», — мы дождливыми воскресными днями в феврале бегали туда пинать плавучие льдины и ржавые пустые канистры из-под керосина, и шины, и всякую дрянь — Однажды провалились по самые бедра, все вымокли — Старший брат Генри насрал под дерево, на самом деле насрал, присел на корточки и нацелился взрывом в сторону, ужас. Мы обнаружили жирную парочку, любовники расплетали огромные ноги дамы в ямочках и волосатые муженоги из совокупления на подстилке журнальчиков про кино, пустых банок, крысиного тряпья, грязи, травы и соломы на полусклоне в кустах… серый день лета, они восхитительно объединились на полевой свалке у реки… а ночью вернулись, темнее, дичее, сексуальнее, с фонариками, непристойными журналами, трясущимися руками, засосами, украдкими прислушиваньями к Шуму Времени в реке, на мануфактурах, мостах и улицах Лоуэлла… дикоглазые в небесах, они потрахались и пошли домой.

Мы с Джо обыскивали там всю реку… чем темнее и дождливее время, тем лучше… Мы выуживали дрянь из реки. Неведомое и забытое утро имело место во дворе ветхого двухэтажного дома на углу Лейквью и Банкер-Хилл, где мы кидали дрова и мячи вверх-вниз в воздух, а матери на нас орали, мы только что подружились, — как забывать воспоминание о следующем утре понедельника в школе — фу, невозможно забыть школьный кошмар… грядет… понедельник —

Однажды днем — в призрачных дворах Св. Людовика, на хрумких гравиях переменки, в раздевалках банановый дух, монахиня приглаживает мне волосы водой из каплющей трубы в писсуаре, сырой мрачный сумрак и грехи коридоров и углов, где к тому же (на девчачьей стороне) моя сестра Нин носилась в вечностях, отзывающих эхом ее собственного кошмара, — однажды днем, пока вся школа стояла молча на полуденном гравии, слушав и ерзая, Джо, который совершил некий pêcher (грешок) на переменке, отлупили линейкой с железными краешками по заднице в кабинете у Сестры-Настоятельницы — как же он визжал и выл, когда я спросил у него потом об этом, он ответил: «Больно» — и никак не оправдывался за поднятый вой. Джо всегда был большой ковбой. Мы играли на поле у какого-то старого Фермера (Фермера Келли) — у него был важный дом на Западной Шестой с сопутствующим огромнодеревом и сараями, 100-летняя ферма, посреди среднеклассовых коттеджиков Сентралвилля, за размахом широких полей, яблоками, низинами, лугами, поблизости и кукуруза растет, заборы, — а по флангу его приход св. Людовика (дом священника и церковь, и школа, и зал собраний, и разбитое печальнополе переменок) (Св. Людовик, где похороны моего брата помрачились судорожным мерцаньем у меня в глазах… в смутном дальнем одиночестве далеко отсюда и отныне… забытые дожди накрыли саваном и перенакрыли кладбище)… Фермер Келли — его старый дом, освещенный маслом, мигачил в глыби ночных деревьев, когда мы проходили мимо от моего дома к Джо, нам всегда бывало интересно, что за старый таинственный отшельник он, должно быть, я знал фермеров и жизнь на ферме от Дяди Джона Жираду в лесах Нэшуа, куда ездил летом… к опаутиненному Саксу лесных дерев —

Пацан через дорогу от Джо умер, мы слышали рыданья; еще один пацан на улице между Джо и моей, умер — дождь, цветы — запах цветов — умер старый Легионер, в сине-золотых ужасах ткани и бархата, и регалий, и бумажных венков, и трупной смерти атласных подушек — Ой-ёй-ёй ненавижу все это — вся моя смерть и Сакс обернуты атласными гробами — Граф Кондю в одном таком спал весь день под Замком — лиловогубый — в них хоронили маленьких мальчиков — я и своего брата видел в атласном гробу, ему было девять, лежал с недвижностью лица моей бывшей жены во сне, свершенный, сожаленный — гроб мелькает полосами, пауки подбираются к его ручке под низом — лежал бы под солнцем червей, искал барашков небесных — не мазал бы больше призрака в тех саванных залах песка воплощенной земли, увешанных портьерами зерна ярусами вглупь дупь дерьмь — ну и нашел, на что пялиться, — ДА ЕЩЕ И СКВОЗЬ ГНИЮЩИЙ АТЛАС.

Я отказался от церкви, чтоб облегчить себе ужасы, — слишком много свечного света, слишком много воска —

У себя в смерти я предпочитаю реки или моря и другие континенты, только не атласную смерть в Атласном Массачусетном Лоуэлле — с епископом Сент-Жан-де-Батиста Стоуна, который крестил Жерара, с венком под дождем, четки у него на железном носу: «Мама, он меня крестил?»

«Нет, он крестил Жерара», хорошо бы — я просто был немного слишком юн, чтобы меня крестил Святой Героической Церкви, а Жерар нет, и так он был крещен, святой действительно так умер — дождь поперек Серого Барочного фасада Страсбургского Собора Руо[47], Большого Кафедрального Лица церкви Св. Жан-Батиста на Мерримак-стрит у печальной концевздымающейся кучи Эйкена от многоквартирок Муди-стрит — ниже нагромождены грукующие реки.

Доктор Сакс пересекал тьмы меж столбов в церкви во время вечерни.

26

Наконец Винни Бержерак переехал в Роузмонт — из того жилья на Муди в заболоченные интерьеры и низины Роузмонта, в квартирку розоукрытого домика на сновидящем обтрепье и бахромчатом журчанье Мерримака… Штука в том, что у них на этом бережке был плавательный пляж, мы с Джо ходили купаться, трижды в день на белый песок, туда наваленный — где то и дело видели плывущие комки человечьего говна — у меня кошмары: проглатываю жвачку дряни, когда забираюсь на свой полувалун и целю руками нырнуть, ей-богу я сам научился нырять, наполовину погружаясь по пояс, — но тут эти говняшки плывут по реке времени, а я сам готов заглыкнуть одну, еблыбохг — Пляж располагался в камышах у самого восточного затерянного крыла свалки, где в тупом сумраке смутных дымков, тлеющих аж с недели Рождества, гоношились крысы — летними утрами свежести и мальчишества мы делали вылазки в громадный росистый день в клубке ограды счастливых пасхальников, два пацанчика в глухой трясине, развлекаются так, что никогда не забудут, — я буду Бак Джонс[48], ты будешь Бак Джонс — все мальчишки хотят вырасти в отважных матерых персонажей, худых и сильных, которые, когда и впрямь состарятся, бросят темные исшрамленные лица на саван, испятнают твой атлас и откатят его прочь —

Доктор Сакс прячется в темной комнате, поджидаючи, когда она отвратится от серого дня, поздно, а где-то в квартале тихо поют детки (на Гершоме, Саре) (а я подглядываю из темных, тупых, тусклых портьер дня) — Сакс прячется в этой тьме, выныривая из-за двери, скоро станет ночь и тени сгустеют темнее и коо-гоо-тыы — Боги уровня Феллахского Флагебуса с улетающими бутылками навозниц, синими от сумок и старого богемского ковра часопружинного котла, черноисчерканного тощими крестами —

Мы слышали бои Генри Армстронга[49] сквозь корешки ломаных листьев, мы лежали вверх тормашками на тахте темными летними вечерами, когда открыто окно и светит нам лишь шкала радио, красное тление глубокого буро-сумрака, Винни, Джи-Джей, Елоза, Скотти, я, Рита (младшая сестра Винни) и Лу (его младший брат), и еще Норми (следующий по старшинству брат, светловолосый, дерганый) — Мама Чарли и Папа Счастливец не дома, она в ночную на мануфактуре, он вышибала во франко-канадском ночном клубе (где полно коровьих колокольцев) — Нас летним вечером увлекают разные заслушки по радио («Гроза преступного мира»[50], «Тень» — которые идут днем в воскресенье и вечно угнетающе недотягивают) — великие программы Орсона Уэллса[51] субботними вечерами, в 11, «Ведьмовские сказки»[52] по слабым станциям —) Мы все говорили о том, как трахнуть Риту и Чарли, женщины всего мира сделаны лишь для того, чтоб их драть — На задах был сад, с деревьями, яблоками, мы среди них пинались —

Как-то вечером мы устроили подростковую гомосексуальную балеху, толком и не соображая, что это, и Винни прыгал вокруг с простыней на голове и верещал «Уу-уук!» (женственный визжащий призрак в сравнении с обычным «Аувууу!» обычных мужественных призракотупов) (ффе. Тошнит); кроме того, я помню смутно Джи-Джея и мое отвращение ко всякой подобной хрени. Виноват был сбрендивший Винни, вот кто был виноват. С Винни околачивался кошмарный придурок по имени Заза, ему было почти 20, ни дать ни взять Заза — так его звали на самом деле, натуральный арабский сельский эпос — вдоль свалки он с детства развешивал слюни, сперматозировал во все стороны, дрочил собакам и, хуже всего, отсасывал у собак — видели, как он этим занимается под крыльцом. Доктор Сакс Беловласый Сокол про это знал — Тени всегда все известно — ум-хи-хи-ха-ха — (зыбь алло по эхохошному гулкому залу: кто-нибудь там есть-йее-ей-ей- Аж? марш? марш?) — (пока танк отступает) — так хохотал Тень — Доктор Сакс таился под крыльцами, наблюдая за этими операциями из погреба, все записывал, набрасывал рисунки, смешивал травы, сочинял раствор, которым убить Змея Зла, — который потратил в последний кульминационный день — День, когда Змей стал Реален, — и набивал — и метал гогот гневов в стенающий мир — но позже —

Вылитый Али Заза — придурочный франко-канадский половой маньяк, теперь он в психушке — я видел, как он мастурбирует одним дождливым днем в гостиной, делал так принародно развлечь Винни, который в свое удовольствие наблюдал, как Паша, а иногда выдавал наставления и жевал конфетку — не парией будет школьник — но Персидским Сверхсветилом Мерцающих Дворов — «Давай, Заза-псих, еще быстрее —»

«Я быстро, как могу».

«Валяй, Заза, валяй —»

Вся банда: «Кончай, Заза, давай!»

«Во — кончает!»

Мы все ржем и наблюдаем кошмарное зрелище юного дебила, который дрочащим кулаком выкачивает из себя белые соки в блеске неистовств и измождения духа… не к чему больше прибегнуть. Мы аплодируем! «Ура Зазе!»

«В прошлый понедельник тринадцать раз — и всякий раз кончил в точности, не враки — Заза и его неистощимый запас молофьи».

«Вот вам Заза, ненормальный».

«Ему лучше сдрочить, чем сдохнуть».

«Заза, половой разбойник — гляди! опять начинает — Епсическая сила, фукин-сын — Заза опять взялся —» «Ой, у него рекорд гораздо дольше —»

(Себе: «Quel — Какой же он придурок».)

Полагаю, восьмилетний Лу наверняка видел — нет, поскольку Винни всегда старался, чтоб его младшие братики не вовлекались в грязные игры… защищал их ханжески и сурово. — А сестру гораздо меньше — как у примитивных народов —

Гораздо позже, когда Винни опять переехал на Муди-стрит, подальше в центр, в жужжегул вокруг Сент-Жан-де-Батиста, нас уже стали увлекать не такие детскости, сплошь понизанные тьмой и дурачествами — Впоследствии мы просто забыли о темных Саксах и завешивались на оттяг секса и подростковой истерзанной любви… где навсегда потом пропадают парни… Была там здоровенная шлюха по имени Сью 200 фунтов, подруга Чарли, приходила домой к Винни в гости, сидеть в кресле-качалке и трепаться, но иногда она задирала платье и показывала нам себя, когда мы отпускали шуточки с безопасного расстояния. Существование этой огромной женщины мира напоминало мне, что у меня есть отец (навещавший ее лиловое парадное) и реальный мир, в который мне предстоит в будущем выйти — ухх! На саванный Новый Год шел снег раз два три, а мы над этим хохотали!

27

Субботний вечер — время шара в небесах, когда я слушал Уэйна Кинга или кого-нибудь еще из великих оркестров Андре Баруха[53] тридцатых (у нашего первого радиоприемника был огромный ложнобумажный диск динамика цвета говна, круглый и странный), — откидывался на спину, воображал — обдолбанный больше вечности, слушая для-меня-впервейшие отдельные куски музыки и инструменты, — все это у буквально цветочной вазы Золотых Диван-Кроватных Тридцатых, когда дородный Руди Вэлли был трепливым восходящим симпатяжкой пословиц розовенькой луны у озера, воркующей совушкой — потерявшись в мечтах субботнего вечера, раньше, разумеется, это всегда Парад Шлягеров, песня номер один под фанфары, бум, трах, название? «Омой свои брови моей песней, слеза» — с нарастанием оркестра и обрушеньем событий, а я меж тем переворачиваю страницу своих субботне-вечерних смешилок, свеженьких из фургона парней с возбуждающих субвечерних улиц, по которым я также осязаемо рассекаю, однажды вечером рука об руку с Бруно Грингасом, всю дорогу боролись до самого яркого рынка на Муди от Городской Ратуши до мясного магазина Пэрента (где Ма все покупала) — сам мясник смотрелся так аппетитно, что хоть ешь, такой богатый был магазин — Тучные времена, когда я транжирил 20c на пирожное, а тогда это были здоровущие на свете пирожные — тени черной ночи субвечера заплетались с пламенеющими огнями магазинов и уличного движения, получался громадный орнамент кружевоподобной черноты, что раздроблял и междубрызгивал обзоры и пятки костлявых реальных людей в одежде, которая межловчила с дикой синей темнотой, исчезают — тайна ночи, что есть роса зерна —

Громадные Белые Простыни дома, которые гладит моя мама на большом круглом столе посреди кухни — За работой она пьет чай — я в торжественной мебели гостиной, в маминых коричневых креслах, С кожей, С деревом, больших и толстых, непредставимо прочных, стол — массивная доска на полене, круглом — читаю «Летучую удачу Тима Тайлера»[54] — Прошлые мамины мебеля уже почти забыты, явно потерялись, О утрата —

Субботним вечером я усаживался в одиночестве дома с журналами, читал «Дока Сэвиджа»[55] или «Детектива-фантома»[56] с его масочной дождливой ночью — «Журнал Тени» я приберегал на вечер пятницы, субботнее утро всегда было миром золота и густого солнечного света.

28

Вскоре после того как мы переехали на Фиби из Сентралвилля и я познакомился с Зэпом Плуффом, я играл в позднесумерках во дворе с послеужинными гулами и хлопаньем сетчатых дверей повсюду — с Саем Ладо и Бертом Дежарданом в их части их собственного детства, которая для меня так древня, что они кажутся невероятно чудовищны и приняли облики понормальнее в вековых плесенях последующих лет — Берта Дежардана невозможно было видеть юным, в двенадцать, его рыдающий дылда старший брат Эл… Я видел, как он плачет «бу-ху» перед целой галерей сидельцев на крылечках, состоявшей из Джина и Джо Плуффа и других посреди солнечного затмения, на которое я отчасти гляжу сквозь свое темножженое стекло со свалки, а отчасти презираю глазеть, раскрыв рот, на это зрелище: Эл Дежардан всхлипывает перед бандой (от какого-то поджопника Эла Робертса, Эл же сидит там же и хихикает, он замечательный был кэтчер и бивец длинных мячей) — а тьма заполняет все бурые окна района на миг пламенным летним днем — Берт Дежардан не менее эксцентрик — в игре — он шел по Мосту Муди-стрит со мной в первое утро, когда я отправился в школу братьев св. Иосифа — перила от нас слева, железные, отделяют нас от 10-футовой пропасти к ревущим пенам валунов в их ужасающей вечности (это и стало белыми огривленными истерическими конями в ночи) — он сказал: «Помню свой первый день в школе, я был коротышка и не мог заглянуть за толстую балку этих перил, ты же вырастешь точно как я, будешь выше ее — и глазом не моргнешь!» Я ему не поверил.

Берт учился в той же школе. Не знаю, что я делал, — доставал пацана, на перемене — я был влюблен в Эрни Мало, то был подлинный любовный роман в одиннадцать — я ходил на цыпочках по его забору с разбитым сердцем через дорогу от школы — однажды ударил его ногой с забора, как будто ангела обидел, у портрета Жерара я потом молился и молился, чтоб Эрни меня полюбил. Жерар на фотоснимке не пошелохнулся. Эрни был очень красивый в моих глазах — тогда я еще не начал различать пола — благородный и прекрасный, как юная монахиня, — однако был он просто маленьким мальчишкой, невообразимо вырос (стал кислым янки с мечтами о мелких редакторствах в Вермонте) — Ко мне мрачно приблизился пацан по кличке Рыбец, когда я отрывал ногу от последней доски Моста Муди, направляясь к Текстильному и прогулке по полям и свалкам домой, — подошел ко мне и говорит: «Вот ты где» — и стукнул меня в лицо, а потом отвалил, пока я ревел. Шатаясь, я побрел домой ошеломленный, слезы ручьем — мимо стен и рыжекирпичных дымовых труб болезненной вечности — к маме — я хотел у нее спросить: почему? зачем он меня ударил? Я поклялся давать Рыбцу сдачи всю жизнь и так никогда и не дал — наконец я его встретил, он разносил рыбу или собирал мусор для городских властей, у меня во дворе, и я даже ухом не повел — а мог бы его стукнуть в серости — серость же нынче забыта — поэтому и причина исчезла — но трагический дух пропал — роса новых погод занимает эти пустые провалы Девятнадцати О Двух Двух, в которых навечно мы — Все это, дабы объяснить Берта Дежардана — и наши игры с Саем Ладо во дворе.

Я кинул кусок черепицы скользом в воздух и нечаянно попал Саю в горло (Граф Кондю! он явился в ночи, хлопая над песчаным откосом, и порезал Саю шею своими жаждущими синими зубами у песчаных лун храпа) (в тот раз, когда я ночевал у Сая с Саем и Старшим Братом Эмилем, когда предки ездили в Канаду на «форде» 29-го года. — луна была полна в ту ночь, когда они уехали) — Сай закричал и потек кровью на кухню моей мамы этой своей раной, свежий лак — мы только переехали пачкает кровью, мама моя уговаривает его перестать плакать, перевязывает его, черепица такая аккуратная и смертоносная, все на меня злятся — говорят, Замковый Холм называется Змеиным Холмом, потому что там тусуется так много ленточных змеек — змеиная черепица — Берт Дежардан сказал: «Нельзя так делать». — Никто не понимал, что это вышло случайно, так зловеще все произошло — как бумага, на которой я Черноворил Дики, зловещая — и та серость забыта, я ж говорю, Сай и Берт были ужасно юны в давным-давнии движущегося Времени, кое так отдаленно, что в первый раз принимает эдакую жесткую позу позиции, смертеподобную, отмечающую прекращение собственной деятельности у меня в памяти и, следовательно, мира — время вот-вот вымрет — да только нынче оно ни разу не может, ибо уже произошло, оно — что вело к дальнейшим уровням — пока время разоблачало ее уродливую старую холодную пасть смерти худшим надеждам — страхам — Берт Дежардан и Сай Ладо, как любое предвидение грезы, нестираемы.

29

И вот я — играю в свой бейсбол на дворе в грязи, рисую камнем круг посредине, вот 3-я, вот для шортстопа, 2-я база, первая, вот для позиций на аутфилде, и подаю мяч маленьким самообращенным щелчком, тяжелый мячеподшипник, бита — здоровенный гвоздь, ххап, низкий мяч между камнем 3-й и ш-с, удар в базу ушел налево, поскольку не прокатился по кругам инфилда — вот летящий влево, плюхается в круг левого поля, он в ауте, я это сыграл и послал такой длинный хоумран, что непостижимо, прежде ромб, что я рисовал на земле, и игра, в которую я играл, были синонимами обычных расстояний и значений мощности в бейсболе, как вдруг я бью этот невероятный хоумран тонким концом гвоздя и загоняю мяч, который был моим чемпионом великой гонки Отвращение на $1.000.000 в своей жизни-зимой-в-спальне, а тут весна, цветочки в центре поля, Димаджио[57] смотрит, как растут мои яблочки, — он проплывает поперек всего мешающего стадиона, или двора, в истинно пригороды мифическою города, засекая мифическое игровое поле, — во двор дома по Фиби-стрит, где мы раньше жили, — потерялся там в кустах — я потерял свой мяч, свое Отвращение, вся лига завершилась (и Скаковой Круг лишился своего Царя), пробит зловещий концесветный хоумран.

Я всегда считал, будто нечто таинственное и окутанное саваном и предзнаменованное было в этом событии, которое положило конец детской игре, — от него мои глаза устали — «Просыпайся, Джек, — выдь навстречу жуткому миру черноты без своих аэропланных баллонов в руке». — За громыхающими яблоками моей земли, и его оградой, что так дрожит, и зима на бледном горизонте осени вся убелена сединами от собственных вестей в большеварежковом комиксе от редакции о запасании угля на зиму (Темы Депрессии, нынче это лари от атомной бомбы в подвалах, наркоманская сеть коммунистов) — огроменный прикол, от которого тошнит у тебя в газетах, — за зимой звезда моя поет, зовет звоном, мне неплохо в отцовском доме. Но рок грянул выстрелом, когда грянул, как и гласило предвестие и как подразумевалось смехом Доктора Сакса, когда он скользит меж грязей, где потерялся мой подшипник, мартовской полуночью, что частично совпадает с ослепительным сверком, безумным от ее окровавленных солнечных пейзажей в комплекте с железной грущеткой в сумерках, называемых туманами, через болотистые топосъемки — Сакс там шагает беззвучно по яблоневой листве в его таинственной грезоныряющей ночи —

Когда сладкою ночью я сгребаю всех моих котят, моего котика, подбираю вверх одеяло, он проскальзывает, делает ровно три оборота, хлоп, мотор работает, готов спать всю ночь, пока Ма не разбудит утром в школу — на дикую овсянку и тост по парующим осенним утрам — ибо туманы, мерцающие ввысь изо рта Джи-Джея, пока он встречает меня в углу: «Хысспади, вот холод — то! — клятая зима припердела своей жопищей с Севера, не успели летние дамульки собрать зонтики и свалить».

— Доктор Сакс, не вихри мне саванов — раскрой свое сердце и поговори со мной — в те дни он бывал молчалив, сардоничен, хохотал в высокой тьме.

Теперь я слышу, как он вопит с ложа края — «Змей Восстает по Дюйму в Минуту, дабы изничтожить нас, — а ты сидишь, ты сидишь, ты сидишь. Аиииии, ужасы Востока — никаких не делай причудливых возрезов на стену Тибета, чем мулоухий двоюродный брал Кенгуру — Фрезели! Граумы! Проснись испытанью в своих тростниках — Змей это Грязный Убивец — Змей это Нож в Сейфе — Змей это Ужас — лишь птички хороши — убийственные птицы хороши, убийственные змеи — не хороши».

Маленький бубличек смеется, играет на улице, понятия не имеет — Однако папа же предупреждал меня много лет, это грязная змейская сделка с хитрым имечком — называется Ж-И-З-Н-Ь — хотя скорее Ф-У-Ф-Л-О… Как же и впрямь прогнивают стены жизни — как рушится балка сухожилья…

КНИГА ВТОРАЯ

Угрюмая книгофильма

СЦЕНА 1. Два часа — странно — гром и желтые стены маминой кухни с зелеными электрическими часами, посередине круглый стол, плита, огромная чугунная печка двадцатых, теперь на нее только ставят, рядом с современной зеленой газовой плитой тридцатых, на которой были горячи столько сочных ед и слоистых громадных нежных яблочных пирогов, уиии — (дом на Саре-авеню).

СЦЕНА 2. Я у окна в гостиной смотрю на Сару-авеню и ее белые пески, что каплют в душе, из толстой жаркой чесучей мягкой мебели, огромной и медведеподобной, по той причине, что ее тогда такой любили, а теперь зовут «пухлой», — гляжу на Сару-авеню сквозь кружевные занавески и обисеренные окна, в темном сумраке у обширной черноты квадратноспинного фортепиано, и темных кресел, и утробной софы, и коричневой картины на стене, изображающей ангелов, играющих вокруг бурой Девы Марии и Младенца в Бурой Вечности Бурых Святых —

СЦЕНА 3. С херувимами (гляди ближе), совсем угрюмыми в их грустненьких развлеченьицах средь облаков и смутных бабочек-самих-себя, а также вполне себе нечеловечьих и херувимообразных («Мне тут херувим сказал», — говорит Гамлет поисковой партии Розенкранца и Гильденстерна, что спешит обратно в Англетерр[58]) — (Я ношусь с диким ведром в зимах той нынедождливой улицы, у меня замысел строить мосты в снегу, и пусть канава выдалбливает под ними полые каньоны… на заднем дворе весенней бейсбольной грязюки, я в зимнекопаных громадных отвесностенных Уолл-стритах в снегу и рассекаю, давая им аляскинские прозванья и проспекты, что есть игра, в которую мне до сих пор нравится играть, — и когда стирка, Ма заледеневает на веревке, я таскаю ее маршем по частям на боковой землечерпалке в сугробы крыльца и наваливаю лопатой мексиканские gloriettas[59] вокруг карусельного столба для бельевых веревок).

СЦЕНА 4. Бурую картинку на стене нарисовал какой-то старый итальянец, который давно уже истерся из моих учебников приходской школы вместе с его бурыми не-Гаудтовыми[60] тушами и чернильнованильными тушками ягнят, которых сейчас забьет еврейский деловой Мойше с его поперечным носом, не желает слушать вой собственного сынка, он скорее — картинка до сих пор где-то есть, многим нравится — Но присмотрись-ка поближе, мое лицо теперь в окне дома на Саре-авеню, шесть домиков на всей грунтовой улице, одно большое дерево, мое лицо выглядывает сквозь капли росы дождя изнутри, из угрюмого особо бурого техниколорного интерьера моего дома, где также таится ссаногоршечный сумрак семейных чуланов на Чумазом Севере, — на мне плисовые штаны, коричневые, гладкие и легкие, а также кеды и черный свитер поверх коричневой рубашки, расстегнутой на вороте (я никогда вообще не носил значков Дика Трейси[61], я был гордый профессионал Теми[62] с моими Тенью-с-Саксом) —

Я пацанчик с голубыми глазами, 13, жую свежее холодное яблоко-макинтош, которое купил мой папа минувшим воскресеньем на воскресноездовой дороге в Гротоне или Челмзфорде, сок так и щелкает и отлетает у меня от зубов, когда я остужаю эти яблоки. И я жую, и чавкаю, и смотрю в окно на дождь.

СЦЕНА 5. Выше голову, огромное древо Сары-авеню, принадлежало миссис Фьюхлоп, чью фамилию я забыл, но проросло богоподобно, как Олот Молотремь, из синей земли ее гигантского травянистого двора (он тянулся до самого белобетонного гаража) и расцвело грибом в небо своими раскидами ветвей, что возвышались над множеством крыш по соседству и поступали так, особо ни одной и не касаясь, теперь это громадный и груковый овощной пеотль Природы в серорежущем дожде Новой Англии посередь апреля — древо каплет огромными каплями, встает на дыбы и уносится прочь в вечность деревьев, в собственное свое пламьпезное небо —

СЦЕНА 6. Дерево это упало наконец в Ураган, в 1938-м, теперь же оно еще лишь гнется и жилится с могучим древесночленным стоном, мы видим, где сучья рвут свою зелень, точка сращения древесного ствола с ветвенным стволом, метанье диких очерков вверх тормашками, бьющихся на ветру, — с резким трагичным треском меньшей ветки, сверженной с древа гончей бури —

СЦЕНА 7. Вдоль плещущих луж траводвора, на уровне червей, эта падшая ветвь глядится громадой и обезумевшей на руках под градом —

СЦЕНА 8. Мои мальчонкины голубые глазенки сияют в окне. Я рисую корявые свастики на запотевшем окне, то был один из самых любимых моих знаков еще задолго до того, как я услыхал о Гитлере или нацистах, — за моей спиной вдруг видно, как улыбается моя мама, — «Tiens, — говорит она, — je tlai dit qu'eta bonne les pommes (Ну вот, я ж тебе говорила, хорошие это яблоки!)» — нагибаясь надо мной тоже поглядеть в окно. «Tiens, regard, Геаи est deu pieds creu dans la rue (Вот, глянь, улицу водой на два фута залило) — line grosse tempête (большая буря) — Je tlai dit pas allez école aujourdhui (Я говорила тебе не ходить сегодня в школу) — Wé tu? сотте qui mouille? (Видишь? как льет?) Je suis tu тупица? (Я разве тупица?)»

СЦЕНА 9. Оба наши лица ласково выглядывают в окно, смотрят на дождь, он дал нам возможность провести вместе приятный денек, можно угадать, как дождь обрушивается на сторону дома и окно, — мы не уступаем ни дюйма, лишь нежно глядим на него — будто Мадонна с сыном в окно фабричного Питтсбурга — только это Новая Англия, наполовину как дождливые валлийские шахтерские городки, наполовину Прыгучее субботнее утро ирландского пацаненка, с розовыми лозами — (Дерзкое Предприятие[63], когда настал май и дождь прекратился, я играл в мраморки в грязных ямах с Жирой, они за ночь заваливались цветами, нам приходилось их откапывать каждый день, чтобы поиграть, цветы с деревьев проливным дождем, Дерзкое Предприятие в ту субботу выиграл Дерби) — У мамы за моей спиной в окне лицо овальное, волосы темные, большие синие глаза, она улыбается, милая, в платье х/б тридцатых, которое она носила по дому с фартуком — на нем вечно мука и вода от работы с приправами и печеньями, чем она занималась в кухне —

СЦЕНА 10. Там в кухне она и стоит, вытирая руки, а я пробую ее кексик с глазурью (розовой, шоколад, ваниль, в чашечках), она говорит: «Все эти кинофильмы, где старушка-бабушка на Западе шлепает внучонка своего пограничного, лупит его да приговаривает: «К печеньицам и близко не подходи», а? Ля старая Мама Анжелика с тобой так не поступает, а?» «Не, Ма, ух, — говорю я, — si tu sera сотте çа jara toujours faim (He, Ma, yx, будь ты такая, я б вечно голодный ходил)» — «Tiens — assay ип beau blanc d’vanilla, c’est bon pour tué (Ну вот, попробуй-ка хорошенький белый с ванилью, тебе полезно)». — «Ох ничё себе, blanc sucre! ("…") (Ох ничё себе, белый сахар!)» — «Bon, — твердо говорит она, отворачиваясь, — asteur faut seirez топ lavage, je lai rentrez jusquavant quil mouille (Ладно, теперь стирку надо убрать, успела занести как раз до дождя)» — (а по радио тридцатых передачи старых серых мыльных опер и новостей из Бостона про копченую пикшу и цены, от Ист-Порта до Сэнди-Хука, угрюмые радиоспектакли с продолжением, статика, гром старой Америки, что громыхала по равнине) — Пока она отходит от печки, я говорю, из-под маленького своего черного теплого свитера: «Moi's shfués fini mes race dans ma chamber (А мне надо гонки закончить в комнате)» — «Amuse toi (развлекайся)» — отзывается она — видны стены кухни, зеленые часы, стол, теперь еще и швейная машинка справа, у двери на крыльцо, резиновые сапоги и галоши вечно навалены в дверях, кресло-качалка стоит лицом к масляной печке — пальто и дождевики висят на крючках по углам кухни, буродревесные навощенные панели на буфетах и стенной обивке везде кругом — снаружи деревянная веранда, поблескивает от дождя — угрюмство — на плите что-то вскипает — (когда я был совсем мелкий пацанчик, я обычно читал смешилки на пузе, слушал с полу кипучие воды на плите, с ощущением неописуемого мира и бормота, пора ужинать, пора комиксов, пора картошки, пора теплого дома) (вторая стрелка на зеленых электрических часах неумолимо вращается, сторожко сквозь войны пыли) — (На нее я тоже смотрел) — (Ваш Таббз[64] на древней смешностраничке) —

СЦЕНА 11. Опять гром, теперь вы видите мою комнату, мою спальню с зеленым письменным столом, кроватью и стулом — и другой странной мебелью, «Виктрола» уже с заряженной «Дарданеллой»[65] и ручка висит наготове, стопка печальных толстых пластинок тридцатых, среди них «Щека к щеке» Фреда Астэра[66] и «Парад деревянных солдатиков» Джона Филипа Сузы[67] — Слышны мои шаги, безошибочно топочут по лестнице на бегу, плёп-плоп-плуп-плип-пип, и я влетаю в комнату и закрываю за собой дверь, и хватаю свою швабру, и, крепко упершись в нее ногой, прометаю узкую полосу от стены у двери к стене у окна — Так я готовлю гоночную дорожку — на обоях видны огромные арахисовые линии розовых кустов по тусклой смутной штукатурке, и картинка на стене изображает лошадь, вырезанную из газетной страницы («Утренний телеграф»[68]) и прикнопленную, а еще картинка с Иисусом на Кресте в кошмарной старолитографской темноте, сияющая сквозь целлулоид — (если подойдете ближе, увидите черты кровавых черных слез, пролагающих путь вниз по его трагической щеке, О ужасы тьмы и туч, ни людей, кругом лишь бурный ураган его скалы в пустоте — ищешь взглядом волны — Он вошел в волны ногами в серебристом облаченье, Петр был Рыболов, но на такой глубине никогда не ловил — Господь обратился к собравшимся темным толпам и говорил о мрачной рыбе — хлеба преломили… чудо пронеслось по всему лагерю, точно развевающаяся накидка, и все поели рыбы… врубайтесь в своих мистиков в какой-нибудь другой Аравии…). Швабра, которой я швабрю узкую полосу, — просто старая шваберная рукоять со смердючей сухотряпошной главой, точно старушечьи волосы у тупейных художников, — вот я проворно опускаюсь на колени подмести пальцами, нащупывая песчинки или стекляшки, гляжу на кончики пальцев тщательным дуновеньем, — проходят 10 секунд, а я готовлю пол, это первое, что я делаю, захлопнув за собою дверь — Сначала вы видели мою одну сторону комнаты, когда я вхожу, затем налево к моему окну и мрачному дождю, что на него брызгает, — подымаюсь с колен, вытирая пальцы о штаны, медленно поворачиваюсь и, поднеся кулак ко рту, пускаюсь в «Та-та-та-тра-тра-тра-и-т.-д.» — призыв горниста на гонках, все к столбу, чистым, хорошо модулированным голосом, на самом деле пою разумную голосовую имитацию трубы (или горна). И в промозглой комнате ноты отдаются печально — Я выгляжу фатовато в этом самонаведенном изумлении, прислушиваясь к последней печальной ноте, и молчанию дома, и щелчкам дождя, и теперь уже ясно звучащему гудку «Мануфактуры Бутта» или «Мануфактуры Фатта» — он доносится громко и скорбно из-за реки и дождя снаружи, где Доктор Сакс даже теперь готовится к ночи, с его темной мокрой накидкой, во мглах — Мой тонкий след для гонок начинался на картонке, опертой о книги, — с доски «Парчизи», — сложенной на сторону «Домино», чтобы сторона «Парчизи» не выгорала (предшественница того, что нынешняя доска «Монополии» на другой стороне запечатана шашками) — не, погодите, у доски «Парчизи» обратная сторона была сплошь черная, вниз по ее суровому полотну, все такие твердые и круглые пускались вперегонки мои мраморки, когда я выпускал их из-под линейки — На кровати выложены в линию восемь моих гладиаторов гонки, это пятый заезд, сегодняшний гандикап.

СЦЕНА 12. «А теперь, — произношу я, низко нагибаясь над кроватью, — а теперь Пятый Заезд, гандикап, четырехлетки и старше и т. д.» — «и вот Пятый Заезд по гонгу, давай, Ti Jean airete de jouet[69] и кончай уж — они рвут к столбу, лошади рвут к столбу» — и я слышу, как это эхо отдается, пока я говорю, руки вздымаются перед выстроившимися лошадьми на одеяле, я озираюсь, как скаковой болельщик, спрашивая себя: «Скажите-ка, скоро точно польет, они рвут к столбу-то?» — что и делаю — «Что ж, сынок, лучше ставь-ка пятерку на Летучего Эбена[70], старушка не подведет, она против Кранслита на той неделе неплохо выступила», «Лады, Па! — принимая новую позу, — но я вижу, забег выигрывает Приятель[71]». «Старина Приятель? Не-е!»

СЦЕНА 13. Несусь к фонографу, включаю «Дарданеллу» пусковым крючком.

СЦЕНА 14. Проворно я встал на колени у стартового барьера гонки, лошади в левой руке, линеечный барьер, прижатый к линии старта, зажат в правой, «Дарданелла» — дадарадера-да, рот у меня открыт, вдыхает и выдыхает сипло, это шум толпы на скачках — шарики хлопаются на место под грандиозные фанфары, я их подравниваю: «Ой, — говорю я, — осто — рожней, о-с-т-о-р-о-ж-н-о нет — НЕТ ЖЕ! Приятель вырвался от помощника стартера — возвращается — Жокей Джек Льюис у него на спине в раздражении — вот поставим их поровнее — «лошади у столба!» — Ох, вот старый дурень, мы это и так знаем» — «Вперед!» «Что?» «Они рвут вперед! — йотт!» вздыхает толпа — бум! Они рвут вперед — «Я из-за тебя пропустил старт с этим твоим трепом — а Приятель начинает вести рано!» И я взглядом срываюсь вслед за шариками.

СЦЕНА 15. Следующая сцена, я ползу вперед широкими шагами и очень осторожно, вслед за мраморными шариками и выкликиваю их быстро: «Приятель на два корпуса» —

СЦЕНА 16. Смена ракурса, вспышкой изображение Приятеля-шарика в двух дюймах впереди крупного хромого Дона Пабло с его сколами (регулярно я проводил титанические шариколотящие церемонии и «тренировки», и некоторые скакуны из них выходили коцаными и колченогими, великий Дон Пабло раньше был великим чемпионом Скаковой Дорожки, несмотря на перекос в круглости, который был с самого начала, — но теперь он сколот так, что не починишь, — необычайно болезненная передняя поджилка, кляча, деревянные охранные брусья мрачных главнокузен дробят рог конского копыта серыми днями на Сэлем-стрит, когда немножко конского навоза все еще ароматизировало Ax-Дни Лоуэлла, — трагические дешевые мраморки из фарфора, неистовые в грубом цветенье пола, цветастого линолеумного ковра, только что всухую прошвабренного и проскребенного скаковыми тележками — «Дон Пабло второй! — я оповещаю из того же низкого Доктор-Саксового полуприседа, — и Летучий Эбен нагоняет быстро после медленного старта в арьергарде — Запас Времени» (красные полоски по белому) (никто больше никогда их не поименует), бац, времени больше нет, я уже нагибаюсь, протянув руку, опереться, падая на стену над финишной чертой, и трагически нависаю лицом над провалом деревянного последнего отрезка на лестничной площадке, с широким изумленьем онемев — лишь умудряюсь, распахнув глаза, вымолвить — «— с-а-а-а-», —

СЦЕНА 17. Шарики врезаются в стену.

СЦЕНА 18. «— Дон Пабло перекатился и врезался — ух, выщербился, такой он тяжелый! Дон Пабло-о!» — обхватив руками голову от грандиозной катастрофы «болельщиков» на трибуне. (Однажды утром в этой самой комнате нависали такие сумраки, школы нет, первый официальный день скачек, еще в самом начале, унылый дождливый 1934-й, когда я, бывало, еще хранил историю себя — началось задолго до того, как мы со Скотти вели бейсбольную историю наших душ, красными чернилами, средние уровни успеха, П. Болдьё, п., 382 подачи, 986 на поле — в тот день, когда Приятель стал первым великим победителем Скаковой Дорожки, схватив желанный туманный приз растраченных дней (Чумазая Будущность) за холмами ипподрома Могикан-Спрингз «в Западном Массачусетсе» на «землях Тропы Могавков»[72] — (лишь очень много лет спустя я отвернулся от этого к глупостям и каламбурностям Г. Дж. Уэллса и Мозазавров — в тех скобочных разделах, таких (-), воздух бесплатен, делай что хочешь, я могу — зачем? комууу? — ) серые унылые дожди я помню, трагическая сырость на моем окне, потом жара взбухает через фрамугу у чулана, сам мой чулан, его мрак, его рок, его висячие воздушные шары, бумаги, коробки, кроходургалия, как в чулане у Уильяма Аллена Уайта[73] в Уичите, когда ему было 14, — моя тяга к арахисовому маслу и крекерам «Риц» под конец дня, потемки моей комнатки в такой час, я жую «Риц» и глогаю молоко у обломков дня — Утраты, драные билетики, огорченные шаги, испаряющиеся с рампы, последний слабый отблеск табло под дождем, рваная бумага тягостно катается по мокрым рампам, лицо у меня долгое и встревоженное, озирает эту окрестность мрачных жонкилей в братствепола — то первое счетоводческое сероутро, когда Приятель выиграл Скачки и из пастерта «Виктролы» — электрический йойгл-гургл, воркунчики тридцатых, заведенные слишком быстро, с трясь-блям оркестрией китайского ресторана, мы влетаем в последнейший шлягер 1931 года, укулеле, ро-бо-бо, эй-ка, шмя-ак! ха! ач-а ча! но обычно там было просто «Доу-доу-доу, тадудл-глыб!» — «Ух, люблю я жаркий джьязз» —

Глязз!)

— но в той комнате, целиком обращенной во что-то темное, холодное, невероятно мрачное, моей комнате дождливых дней, и все в ней было пропиткой серого Йойка Тусклых Небес, когда края радужного рта Бога свисали разузленными в цветуюшном сострадании — без цвета… запах мысли и молчанья: «Не сиди сиднем в этой своей душной комнате все время», — говорила мне мама, когда Майк заходил перед нашей с ним вылазкой Бака Джоунза на Дракутские Поля, а я вместо этого деловито катал Могиканскую Будущность и зарывался вглубь ранних архивов моей древности в поисках исторического материала для газетной заметочки с объявлением скачек… напечатанной от руки на сумрачных серо-зеленых страницах Времени.

ВОСЬМОЙ ЗАБЕГ: Разыгрывается $1500, для 4-леток и старше.

Шесть фарлонгов

Столб: 5: 43 ВРЕМЯ 1: 12 4-5

КАР КАР (Льюис) $18.60 7.40 3.80

ЛЕТЯЩИЙ ДОМОЙ (Стаут) 2.40 2.30

ЗАКАТНЫЙ ПАРЕНЬ (Реник) 11.30

ТАКЖЕ БЕЖАЛИ: Летучая Штукенция, Святой Назер, а-Каток, Майна, а-Ремонадная Девочка, Серый Закон, Большенегреби, Возвращение Домой. Вычеркнуты. Счастливый Джек, Грузовой, статья Джека Льюиса.

— или у моих газет бывали такие заголовки:

ОТВРАЩЕНИЕ ПРИБЫВАЕТ на БОЛЬШОЙ КАП

Льюис Предсказывает Третий Подряд,

ПОБЕДА ДЛЯ КОРОЛЯ

ПОДСКАЗКИ ОТ ЛЬЮИСА СЕГОДНЯ С-Спрингз 3-й КАРМАК

4 апреля 1936 — Могучее Отвращение доставлено сегодня фургоном из мест своего отдыха на Фермах Льюиса; его сопровождают Джек Льюис, владелец и жокей, тренер Бен Смит, а также его надежные кубки Дерби и помощники.

Яркие небеса и скоростная дорожка предшествовали явлению этих невообразимых светил на сцену великого окончания недели скачек с тыщей долларов, что лились рекой из частных карманов ставок диких жокейских клубов, а тем временем не такие шикарные болельщики Скакового Круга (вроде меня и Папаши из Арканзаса) висели на перилах, птички с насеста, сталеглазые, высоко сижу далеко гляжу, худые, из Кентукки, братья по крови в смысле коняшек и отец с сыном в трагической южной семье, оставленной горе мыкать лишь с двумя лошадьми, которым я иногда действительно устраиваю скачки, ставя крепких чемпионов в «разминки» среди менее светящих светил-мраморок, и называю победителя в своем уголке «Подсказок» ради такой чести, а также ради тружеников отца-с-сыном, которым нужны деньги, и они следовали моему, Льюиса, совету — я сам был Джек Льюис и владел величайшей лошадью, Отвращением, крепким шариком от подшипника в полдюйма толщиной, он скатывался с доски от «Парчизи» в линолеум гладко и беззвучно, однако тяжко, как громыхающий шар из стали, весь гладко обработанный, иногда вышибал несчастные алюминиевые шарики с глаз долой и прочь с дорожки на горбугре по низу рампы — а иногда и победителя запинывал — но обычно гладко скатывался с планки и крошил любое стеклышко иди пылинку на полу (а мельчайшие шарики дергались в бесконечно малых лилипутских микрокосмах линолеума и Мира) — и проворно летел, сам сияющий, серебряный, через весь ипподром к своему назначенному предфинишному отрезку в скалистом дереве, где он просто наращивал рокочущую мощь и низкое гудение половиц и воссоединялся с финишной ленточкой, врезавшись в нее по инерции, влекущей вперед — невообразимый быкоподобный натиск на отрезке, как Завихряй[74], или Мановар[75], или Вызов[76], — прочие шарики не могли состязаться с его массивной мощью, все тащились позади, Отвращение был абсолютным монархом Скаковой Дорожки, пока я его не потерял, запулив со своего двора во двор на Фиби-авеню в квартале от меня — тот сказочный хоумран, я уже говорил, перевернувший весь мир мой вверх тормашками, как Атомбомба, — Джек Льюис, я, владел великим Отвращением, кроме того, лично скакал на этой зверюге и тренировал ее, и нашел ее, и почитал ее, но кроме того, я и Скаковым Кругом заправлял, был Комиссионером, Скаковым Гандикапером, Президентом Скаковой Ассоциации, Секретарем Казначейства — Джеку Льюису всего доставало, пока он был жив — его газеты процветали — он писал редакторские статьи против Теми, он не боялся Черных Воров — Скаковой Круг был настолько сложен, что длился вечно. И в сумраке экстаза. — Вот я держусь за голову, болельщики на трибуне с ума сходят. Дон Пабло при 18-1 спутал все карты, никто не рассчитывал, что он и до стены доберется с его полуаллюром и огромными громадными сколами, он шел бы 28-1, если б не его репутация битого жизнью ветерана еще до того, как его обкололи — «Он взял и сделал!» — говорю я себе в изумлении — бум!

СЦЕНА 19. Я у «Виктролы» ставлю новую пластинку, это «Парад деревянных солдатиков», все расходятся с ипподрома —

СЦЕНА 20. Вы видите, как я марширую вверх-вниз на месте, медленно перемещаюсь по комнате, скачки окончены, я выхожу с большой трибуны, но к тому ж недоуменно покачиваю головой из стороны в сторону, как недовольный игрок, рву свои билетики, бедная детская пантомима того, что я иногда видел у своего отца после скачек в Наррагансетте, или Саффолк-Даунз, или Рокингеме — На всем зеленом столике у меня разложены бумаги, карандаш, моя редакция управляет Скаковым Кругом. У стола этого сзади до сих пор риски мелом, которые оставил Жерар, пока был жив в зеленом столе — стол этот громыхал у меня в грезах из-за того, что в нем призрак Жерара — (Теперь я грежу об этом дождливыми ночами, превратившимися почти что в овощ у открытого окна, мертвенно-зелеными, как помидор, а дождь падает в блочно-полой пустоте снаружи, весь промозглый, каплющий и мглистый… ненавистные стены Пещеры Вечности вдруг воздвигаются в бурой грезе, и когда замедляешь драпировку, рыболовишь покров, складываешь рот зева и пасти в этом громадном блещущем водоеме по имени Дождик, — тебе теперь видна пустота). — Задвинутый в угол «Виктролой», мой бильярдный столик — складной бильярд, с зеленью бархата, маленькими лузами, и кожаными карманами, и маленькими киями с кожаными наконечниками, которые можно натирать голубым мелом с отцовского бильярдного стола в кегельбане — То был очень важный столик, потому что на нем я играл в Тень — Тенью я называл высокого, худого, крючконосого парня по имени Сент-Луис, который приходил в Потакетвилльский Общественный Клуб иногда резаться в пул с хозяином, моим отцом… величайший бильярдный жулик, какого только можно встретить, высоченный, лапищи с пальцами вроде бы дюймов десять длиной распластывались когтями на зелени опорой для кия, один только мизинец прорастал и давал побег от его рукогоры на расстояние шесть дюймов, можно сказать, чисто, аккуратно, он просовывал кий прямо в крохотное отверстие между большим пальцем и указательным и скользил по всему деревянистому блестящему до соединения с киебитком кисцелуем — он зашарашивал удары без никакого, фвап, шар замертво клакался в кожаную лузу — Такой дылда, опокровленный, он сгибался далеко и от даленно и нависал над своими ударами, тут же награждая публику зрелищем своей громадной тяготеющей головы и великого благородного и таинственного орлиного носа, а также непостижимых никогда-ничего-не-выдающих глаз — Тень — Мы видали, как он заходит в клуб с улицы —

СЦЕНА 21. И на самом деле вот что мы видим сейчас, Тень Сент-Луис входит в Общественный Клуб поиграть в пул, он в шляпе и длинном пальто, как-то затенен, проходя вдоль длинной фанерной стены, выкрашенной серым, светлым, но входит в обычный кегельбан, из коих четыре видны слева от Тени, игра идет только в двух, и за работой два установщика кеглей (Джин Плуфф и Скотти Болдьё, Скотти не на постоянке, как Джин, а поскольку был питчером у нас в команде, мой отец давал ему заработать пару лишних пенни, следя за кегельбанами) — Подвал с низким потолком — вот что это за заведение, видны водопроводные трубы, — Мы смотрим, как Тень заходит и вверх по фанерным стенам с наших мест в голове кегельбанов, «Кока-Колы», доски со счетом, у которых стоять, у подставки, и шары для приземистых кеглей в подставке, и сами эти кегли выставлены в кегельбане приземисто и сияя красной полосой в золоте своей платимении — дождливая пятница, 6:30 вечера, в кегельбанах П. О. К., мы видим, как дым окутывает саваном даже саванную Тень, пока он подходит, слышим шепотки, и бормотанья, и ревотзвуки вестибюля, щелчки пула, смех, разговоры…

СЦЕНА 22. Мой отец в клетушке-конторе в глубине, у выхода на Гершом, курит сигару за стеклянной стойкой, и сигара подымается от него тучей, он сердито хмурится клочку бумаги в руке. «Господи боже мой, а это еще откуда взялось? — (глядит на другой) — это что же? — » и впадает в насупленную медитацию наедине с собой над этими двумя клочками бумаги, другие мужики в конторе болтают… там Джо Плуфф, Воризель и Сынок Альберж — все колготится — Мы лишь заглядываем в дверь, всей конторы не видно, вообще-то мы смотрим в контору шагов с шести от двери, в шаге от нее на каменной ступеньке, что на одном уровне с иолом кабинета, мы где-то на такой же высоте, как нос Тени, когда заглядываем с Тенью, чей орлиный визаж откашивается от нас в Громаде. Мой отец так и не поднимает голову, разве что кратко, хладно, посмотреть, кто это, а затем просто взгляд глаза, означающий приветствие — вообще-то и не приветствие совсем, он просто подымает взгляд и снова опускает его с этим сконфуженным подержанным выражением, что у моего отца всегда было, словно что-то его читает и ест его внутри, а он весь свернут и в нем молчит. Поэтому Сент-Луис, его лицо все равно не дрогнет, просто обращается к троице: «Са vas? (как оно?)» — «Tiens, St. Louis! Та pas faite ton 350 l'autre soir — ta mal au cul (как-то вечером ты не сделал свои 350, у тебя жопа болит)». Это произносится Воризелем, высоким неприятным мужиком, который моему отцу не нравился, — а от Сент-Луиса никакого ответа, лишь застывшая орлиная ухмылка. Теперь Сынок Альберж, высокий, спортивный и симпатичный, станет шортстопом «Бостонских Храбрецов» через несколько лет, с широченной чистозубой улыбкой, дома-то настоящий мужланистый мальчонка был в свое время, его отец был печальноватый такой, скукоженный мужчинка, сына обожал, Сынок на папу реагировал как герой Озарков, мрачно и по-Пацан-Биллийски[77] нежно, однако с той франко-канадской жесткой строгостью, коей известно, что станется со всеми на Небесах впоследствии на изнанке Времени, — так оно всегда и было в глубине моей души, звезды стекают слезами по бокам Времени — Сынок говорит Сент-Луису — «Une игра?» Сент-Луис щерится через значимость бездвиженных польз и раскрывает свои синие орлиные губы произнести внезапно удивительным голосом молодого человека «Oui» — и они глядят друг на друга вызовом и сваливают катать шары — Воризель и Джо Плуфф (вечно низенький крепенький кривенький слушатель и вождь среди героев Потакетвилля) идут следом — мой отец остается в конторе один со своими бумажками, подымает голову, проверяет время, шлепает в рот сигару и выметается следом за парнями по собственной какой-то надобности, шарит ключи, смущенный, а кто-то орет ему в следующей картине.

СЦЕНА 23. (пока он выходит из кабинета с жирным деловым ключом владельца, гляньте на цепочку у него из кармана) из атмосфер дыма и зарева бильярдных столов темный затененный человек с кием на ссаном фоне банок и дерева зовет: «Эй, Эмиль, il mouille dans ton pissoir (у тебя в сортире льет) — a tu que chose сотте ип plat pour mettre entours? (есть какая-нибудь кастрюлька подставить?)» На темно-зеленом фоне синего дождевого вечера в золотом клубе с его сырым каменным полом и блестящими черными кегельбанными шарами еще один бильярдный ас — В дыму — кричит (а Эмиль, мой папа, бормочет и кивает, да, мол) (а Сент-Луис, Джо, Сынок, Воризель пересекают сцену гуськом, как индейцы, Тень снимает на ходу пальто) — «Pauvre Emil commence a avoir des trou dans son pissoir, cosse wui va anivez asteur, whew! — foura quon use le livre pour bouchez les trous (У бедняги Эмиля в ссальне уже дырки появились, что теперь-то будет, фу! придется нам его книжкой дыры затыкать!!!)» «Неу la tu déjà vu slivre la — (Эй, а ты видал-то эту книжку?)» бильярдный ас на свету, молодой Лео Мартин говорит Ленуару, который жил прямо через дорогу от клуба, на Гершоме, по соседству с лавкой Блезана, в доме, что всегда казался мне полным призраков печальных цветочных горшков линолеумной вечности в солнечной пустоте, также затемненной внутренним, почти дебильным мраком, что всегда, похоже, свойствен франко-канадским домам (будто ребятенок с водой на голове прятался где-то в чулане) — Ленуар, кошачок хладнокровный, я знал его меньшого братишку, и мы с ним менялись шариками, они состояли в родстве какого-то смутного прошлого свойства, о котором мне рассказывали — дамы с громадными париками белых волос шили в лоуэллских комнатах, ух — Ленуар: (мы смотрим от конца фанерной стены, но почти на кегельбане Номер Один на эту распростертую дымную сцену и разговоры) «Quoi? — Non. Jaime ra са, squi est? (что, нет, мне бы хотелось, где оно?» Ленуар произносит это из полуприседа над своим битком — Он и в кегли очень хорошо играл, Сент-Луису трудновато было побить его в кегли — слабо мы видим бурые складные стулья под стеной, что вдоль Гершома, с тайными темными сидельцами на них, но очень близко к столу, и они ловят каждое слово — феллахская бильярдная, ни дать ни взять — Дверь быстро отворяется, и из дождя, и внутрь вхожу я, безмолвный, быстрый, проскальзываю, как Тень, — скольжу к углу сцены наблюдать, не сняв ни пальто, ни дрогнув, я уже завис на офигении этой сценой.

СЦЕНА 24. «Tiens, Ti Jean, donne ce plat la a Shammy», — говорит мне отец, оборачиваясь от раскрытой двери в кладовку с белой жестяной кастрюлькой. «Вот, Ти Жан, дай эту кастрюльку Замше». Мой отец стоит с этой чудной франко-канадской кривоногостью, едва не полу-присев и протягивая кастрюлю, ждет, чтоб я ее у него принял, тревожится, пока не возьму, чуть не говоря всем своим большим насупленным изумленным лицом: «Ну, сынок мой, что ж мы делаем в этой пеннижильне, в этом странном обиталище, этом доме жизни без навешенной крыши в пятницу вечером, с жестяной кастрюлей в руке, в сумраке, а ты еще и в дождевиках —» — «Il commence a tombez de la neige», — кричит кто-то позади, входя в дверь («Снег пошел») — мы с отцом стоим в этом бездвижном мгновенье, общаясь телепатическим мысленным паралицом, подвешенные вместе в пустоте, понимая нечто такое, что всегда уже случилось, не соображая толком, где мы теперь, совместные мечты в тупом оглушенье в погребе, полном мужчин и дыма… бездонного, как сама Преисподняя… красного, как Ад. — Я беру кастрюльку; за ним лязг и трагедь старых погребов и кладовок с ее промозглым смыслом отчаянья — швабры, унылые швабры, звячные слезобитые ведра, причудливые фырчки сосать мыльную пену из стакана, садовые каплелейки — грабли, опирающиеся на мясистую скалу, — и груды бумаг и официальных оснасток Клуба — Теперь-то я соображаю, что отец проводил время по большей части, когда мне было 13 зимой 1936-го, размышляя о сотне мелочей, которые нужно сделать только в Клубе, не говоря уже о доме и мастерской — энергия наших отцов, они растили нас сидеть на гвоздях — Пока я рассиживал постоянно с моим дневничком, Скаковым Кругом, хоккейными матчами, трагическими футболами воскресными днями на игрушечном бильярдном столе, исчирканном мелом… у отца и сына игрушки порознь, игрушки теряют в дружелюбии, когда вырастаешь — мои футболы занимали меня с той же серьезностью ангелов — у нас было мало времени друг с другом поговорить. Осенью 1934 года мы предприняли мрачный вояж на юг под дождем в Род-Айленд посмотреть, как Запас Времени выиграет Наррагансеттские Особые[78] — мы тогда со Стариком Дэслином были… угрюмый вояж, хоть города и возбуждали огромными неонами, Провиденс, дымка смутных стен громадных отелей, никаких Индюшек в грубом тумане, никакого Роджера Уильямса[79], лишь трамвайные рельсы поблескивают в сером дожде — Мы ехали, важно прорицая из таблиц былых результатов, мимо опустелых скорлуп Ферм Мороженной Нидерландии, что стояли в мокряди дождливого ноя, — дрынь, то было время на дороге, блескодороге черного гудрона тридцатых, над затуманенными деревьями и далями, вдруг перекресток или же просто съезд на боковую, дом или сарай, серые слезные туманы панорамы над каким-нибудь полувинным кукурузным полем с расстояньями Род-Айленда в заболоченных ширях поперек и тайным запахом устриц с моря — но что-то темное и скатообразное. — Я уже видел это раньше… Ах утомленная плоть, отягченная светом… тот серый темный Постоялый Двор на Наррагансетт-роуд… вот виденье у меня в мозгу, когда я беру кастрюльку у отца и несу ее Замше, уворачиваясь с пути Ленуара и Лео Мартина, чтоб они прошли к конторе посмотреть книгу, которая была у моего отца (книга о здоровье с сифилитичными спинами) —

СЦЕНА 25. Кто-то ободрал с бильярдного стола сукно в ту ночь, кием разорвал, я забежал обратно и привел маму, а она легла на него полу-на-полу, как огромная бильярдная асса, готовая запулить удар под взорами сотни глаз, да только у нее нитка во рту, и она шьет с тем же милым суровым лицом, что вы впервые видели в окне у меня за плечом в том дожде позднего лоуэллского дня.

Господи, благослови детей с этой картины, в этой книгокартине.

Я иду дальше в Темь.

КНИГА ТРЕТЬЯ

Еще призраки

1

Он пришел ко мне из Вечности — в Лоуэлле сейчас субботний день, совершенно для киносъемки не пригодный, я сижу у себя в комнате в хорошей воскресной одежде, только вернулся домой из поездки в Нэшуа, ничего не делаю, полуначиная верховодить скучно и отсутствующе, быть может, своим хрясть-фьють хоккейногрохающим матчем, который есть лишь куча шариков, что сражаются за крохотную мраморку-шайбу, чтоб загнать ее пинком в ворота, тем самым убив двух птичек о. к., превратив его к тому же в официальную межсезонную Церемонию скола скаковых лошадей, ожребивания скаковых лошадей, чему-то надо измениться в органической картине мира, мой Скаковой Круг как раз такой и был, лошадям приходилось переживать процессы расцвета и распада, как настоящим, — но вместо того чтобы на самом деле хлопотать (баскетбол ли это на самом деле или футбол, футбол был грубым Профи, который железно рвал линию защиты, я бросил, потому что слишком уж много моих скаковых лошадок умирало, расколотые напополам в этой бойне) — устав от игр, просто сидел за своим бильярдным столом, в конце красного воскресного дня в Лоуэлле, на «Мануфактуре Бутта» огромный безмолвный свет окутывал краснокирпич путаницей туманной печали, что-то немое, но готовое заговорить таилось в зрелище этих молчащих пылающих мануфактур, что видны туповоскресеньями полупридушенной чистоты и цветочного аромата… лишь признак красной земли крупица за крупицей выползает из зелени и возвращается в реальную жизнь, чтобы расколотить воскресную задавленную жизнь, возвратить землю к насущности, а с ним потом и ночь… нечто скрытно дикое и пагубное в злобных взглядах детской души, мастурбаторно вздымающееся торжество знания реальности… сегодня вечером Доктор Сакс покрадется выслеживать — но теперь пока тот час, когда воскресенье еще живо, 5 вечера, октябрь, однако тот час, когда красное молчанье целого города (над белым ревом реки) вечером захохочет синим… долгим синим погребальным хохом — Вон стоит великая красная стена тайны — я зависаю, разглядывая пылинку на мраморке в углу, разум мой пуст, вдруг вспоминаю, когда был мелким, пяти лет, на Хилдрет, я, бывало, заставлял Большую Птицу гоняться за Маленьким Человеком, Человечек бежит на двух пальцах, Птицыща, возникшая из вечности, слетает с небес со своим пальцеклювом и спускается выщипнуть его… глаза мои круглятся в безмолвии этого старого мысленно-некиношного мига — «Mende moi done cosse qui arrive (Интересно, что происходит)» — говорю я себе — Папа мой, пропыхтев вверх по лестнице, стоит в дверях, отдувается, лицо красное, соломенная шляпа, голубые глаза: «Та tu aimez ta ride топ Ti Loup? (Тебе понравилось кататься, Волчонок?)»

«Oui, Па —»

Он заходит в свою трагическую спальню за чем-то — Мне эта серая комната снилась — «dans chamber a Papa» — (в Папиной комнате).

«Change ton butain, — говорит он, — on va allez manger sur Chin Lee. (Переоденься, идем есть к Цзиню Ли.)»

«Цзинь Ли?!! Ого-Го!»

Идеальное было место для грустных красных воскресений… Мы поехали, с Ма и Нин, на старом «плимуте» 34-го года, через Мост Муди-стрит, по скалам вечности, вдоль по Мерримак-стрит, в салонных одиночествах Шаббата, мимо церкви Сент-Жан-Батиста, которая днем по воскресеньям кажется распухшей в размерах, мимо Ратуши, на Карни-сквер, воскресные стояльцы, остатки девочковых банд, что ходили в кино в новых ленточках и розовых пальтишках, а теперь наслаждаются последними красными часами кинодня в центре города, в краснокирпичных Одиночествах, мимо Часов на Пейдж, показывающих Безрадостное Время, — к змеистым свиткам и росткам фасоли в китайском темном интерьере богатой сердцещемительной семейной кабинки ресторана, где на меня всегда нападала такая робость и раскаянье… милые улыбчивые китайцы на самом деле подавали нам ту еду, чей столь смачный аромат висел в нижнем фойе над линолеумным ковром.

2

Самое скелетальное в начале повести — Пакины жили через дорогу на Саре в Золотом Буром Доме, 2-этажной многоквартирке, но с толстыми умф-верандами (пьяццы, галереи) и пряничными свесами, глаз не отвесть, и Сетки на верандах, от которых темное Внутри… чтоб долгие дни без мух с «Ориндж-Крашем»… Братья Пакин были Бифом и Робертом, Большой Биф, что качал жопой вдоль по улице, а Роберт — веснушчатый искренний гигант с добрыми намереньями ко всем, с Бифом все в порядке, тоже веснушчатый, добродушный, мама говорила — сидит как-то вечером на веранде, а Биф вместе с луной вышел с нею поговорить, рассказал ей глубочайшие свои секреты о том, как хочет просто выходить и наслаждаться природой, будь на то его воля — или что-то вроде, — а она, мама моя, сидела там и властвовала над дикими беседами, дурачок Жан Фуршетт протопал мимо с шутихами да хиханьками, гугляя под поздним солнышком по концедневным улочкам Четвертого Июля в Лоуэлле 1936 года и танцуя мартышачьи джинские танцы для дам, чьи детишки скорее всего к этому часу все уже в центре города рассасываются в толпах на Фейерверке и Карнавале Четвертого Июля на Саут-Коммон, великие вечера — расскажу вам о них — Жан Фуршетт увидел, как моя мама сидит на крылечке в скрипе вечернем, и спросил, если ей одиноко, не развлечет ли ее небольшой фейерверк, она говорит «ладно», и старина Жан выложил все-что-у-него-было-в-карманах — чпок-плюх, трыктык-тык, дзынь; кресть — он и двадцати минут не развлекал дам Сары-авеню, когда на Коммоне гонгнула открывающая бомба окрест мягких июльских крыш Лоуэлла, от самих белых многоквартирных маслобоен крыльца Маунт-Вернон до самой скирдатой Блузонг-стрит за рекой у красилен, у дубилен, у твоей Лу-лы, Лоуэлл — у твоих долгих у-рыков, зарев старый-старый ре-ов — ротор мотор задверь закрытая дверь — с пижамной ноги свисая, свистая, а белые ураи фланцуют вправо, влево они свернули на широком замахе, отбили время каждым взмахом, кольцахом, ничего в небесных очах не увидали, кроме серебрянозвезд-колокольчиков, всевозможных разновидностей, спасли, но так и не поняли, он изо всех сил старался объяснить причудливому фестивалю собравшихся вокруг его обувного рожка: «Гляньте-ка, дамы и господа», — а я, Джи-Джей, Винни и Скотти шаркаем ногами по Карнавалу — (моя мама улыбается Жану Фуршетту) (Бум!) начинается фейерверк, оргиастер у реки показывает вам, как скачут наперегонки лошадки в дикой гвалте, они точно — В некоторых забегах участвовали деревянные распашные лошадки, что скакали вперед по выпавшим костям — кости они крутили так быстро (в клетках), что видно было, как лошади прыжком рвались к своей победе — чокнутая неодушевленная дико живая скачка, такие представляешь себе у ангелов… когда они чувствуют — X был отметкой, где играли вдругфонарики, в ночной дымке клоун в цилиндре властвовал над табло тотализатора — Еще дальше мы чуяли говно в траве, видели камеры, ели попкорн, задували шарики на ниточках к небесам — Ночь наставала, окутывая синевато размашистыми руками весь хьяризонт — Висючий мох (как мох Замка, свисающий, пока слышишь, как пацанчик свистом подзывает свой шарик) (в траве детки помельче борются в Крошко-Тиме-Дыме[80], который едва различишь — большие души из маленьких акронов — Возня дудит со всех сторон трубопаров, продается предопердый арахис, подковерные хипстеры времени, подножные замшемягкие пыли) — Бифа Пакина теперь, годы спустя, я вижу скрючившимся под пальто с футбольным капюшоном, направляется домой с мануфактур в середине декабря, гнясь против ветра вокруг Блезанского угла, продвигается к дому с гамбургером верхнеклимата на ужин, золотое густое постоянство кухни его матери — Биф идет в Вечность на его конце без меня — мой конец так же далек от его, как и вечность — Вечность слышит полые голоса в скале? Вечность слышит обычные голоса в гостиной. По кости муравей спускается.

3

Сцена — в Замке, в зале пороскошней, что выходит на леса Биллирики, пока тучи Мартовского Зайца мчат наперегонки к черноте, — вот только что («Разумеется, это не указывает на то, что из этих попыток хоть что-нибудь выйдет») говорил (теперь вечер) Граф Кондю, безукоризненно одетый, едва-восставший из гроба вечернего, Атласного Судьбоящика со своими шпенглерианскими метаморфированными царапийствами крышки. Получатель рацеи его — остроумный фривольный посол Черного Кардинала, наш добрый друг Амадей Барокк — сидит, подложив под себя ноги, на элегантной лонже, с сосательным напитком, хихучеусто слушая.

«Да, мой дорогой Граф, но вам же известно, не так ли, насколько не-СООБРАЗНО будет чему-либо из этого» — (его слюнотекучье ликованье) — «как-либо воздействовать на кого-либо, Бхоже! — да ему придется —» «Во-вторых, я демонстрирую вам —»

«— положительно —»

«— что еретики в церкви суть то, что они суть — псарегоны Францисского рога, призракопечаленные, прерываисто в саванах своих, считают, будто от них все станут болтаться — тут все кончено, эти Голубисты предают декаданс — любая организация декадансит —»

«Но, дорогой мой, так бароккально — Я не имею в виду свою фамилию — так фривольно —»

«Чем, в конечном счете, вы все и меряете. Мне хотелось силы в партию, крови — никаких Божемоев и задов в их капризульствах, изготовления грушеподушек в тенечке — ну, какачить они себе, конечно, могут — Я не вижу никаких этому причин, если Колдун Ниттлингена не против — позволять, скажем так, я согласен, у меня в этом вопросе нет предпочтений —» Он отвернулся, сморщился над брелоком… с ключиком к своему гробу, золотым.

«Голубисты, в конце концов, всего лишь любители этого — ничем не отличаются от Бурнингов иных Римов, нытиков иных бормотов — то есть —»

Граф Кондю встал у каменного окна, сурово глядя в ночь; в элегантных покоях Барокка было возможно расслабиться, посему облачен он был в свой малагант — капюшонно глава его гляделась над плечами, словно бы окрыленная — Стукав дверь, Сабатини ввел юного Воаза, сына Замкового Смотрителя, который был старым таинственным дурнем и вечно прятался в погребах — Юный Воаз, с его долгими темными ступнями и осклабиной, странно сатанински симпатичный, будто растянутая глиняная голова, изощренный сын отшельника: «О —! — Здесь Барокк».

«Ничего себе, дорогуша, это моя комната».

«Ваша комната! Я считал, что Графа Кондю. Что ж, могу я закрыть дверь —?»

«Нет, упорхни в заклон», — пробормотал Граф в свой кубок.

«Дичайшие вести», — сказал Воаз.

«А теперь —?» — встрепенулся Барокк выжидательно (на нем была парчовая белошелковая туника-пижама по-казацки с огромным кровесгустком, вышитым красным по сердцу, курил он из элегантного мундштука, «надушен, разумеется», блистательный остроумец в Галереях Ковчега с Дыбы, где он пробыл некоторое время, прежде чем спуститься (отнюдь не брать уроки на курсах таксистов), дабы отвратить позднейшие мигамии с имуществом своей матушки и спасти положение, и отыскать себе Жирного Гусака в то же время, поэтому вот он и тут) (брат Колдуна, кроткая сквернонравая старая царственная львица Хлопснеха, мы ни разу его тут не встречали).

«А теперь, — выдал Воаз, — они официально осудили Голубистов как подпольных еретиков Свободного Движения —»

«Свободного движения, — фыркнул Кондю, — какая-то дизентерия? Изрядная выйдет шутка, если Змею придется изрыгнуть, как огромному влажному выперду, орошая и забрызгивая землю куском своей собственной скатертью дороги —»

В окне, вдруг, неведомо для них всех возникает Доктор Сакс, темный, сливаясь с балконом, осаваненный, безмолвный, пока они беседуют.

«Ну и идейка, — рассмеялся Б. — Что голубки, родня, змеям, дорогуша вы мой!»

«Ее выводят из близости голубей и змей!»

«Выведение без доказательства есть меньше, чем выведение без доказательства и причины, — эти люди являют собственное невежество без очарования».

«Ну и на вас фас, — сказал Воаз, кланяясь и хлопая белыми перчатками. — Может, вас когда-нибудь выдождят в бляпе, где тогда будут все ваши ярьмедянки? в саду снаружи под луком».

«Луки являют камни», — вставил Барокк.

«Лучше будет, если фасонные периодизаторы перефасонят свою наковальню на остроумии».

«Туше».

Доктор Сакс исчез — снаружи во дворе слышалось лишь дальнее торжествующее ха-ха-ха-ха-ха внутренней тайной уверенности в черноте — вокруг птичьей купальни покров его скосился к растворенью — луна каркнула — Блук побродил по задам Сада с гирляндой веточек из арахисового масла в волосах, которую туда поместил Полубу, подозрительный карлик, не так нужно было отвращать Лук. У Блука ужыс перед луком — В звоннице замка торжествующе ухмылялась паническая Летуче-мышь — Паук свисал со стены лицом к реке со своею полностью запыленной нитью серебряного лунного света, величавый лев спустился по лестнице в погреба, где держали Зоопарк, грузовик гномов покувыркался через проволоку — (в подземных тоннелях).

Кондю, глядя в окно, размышлял.

Барокк читал брошюрку голубистской поэзы в постели.

Воаз сидел чопорно, пиша свою элегию по мертвым, за столом, под лампой.

«В День, — читал Барокк, — тучи Плодовитых Серых Голубей исторгнутся из Пасти Змея, и он рухнет в напророченный Лагерь, они возрадуются и воскричат в Золотом Воздухе: «То лишь шелуха голубей!»»

«Это их отшелушит, — поспешил вставить Кондю, фу-фыркнув в смехобрадатые ладони, — фнафф — что?»

«Я рассчитываю, — произнес Воаз, подымая голову, — что Змей пожрет всех, кто сего заслуживает», — но сказал он это так, что Кондю не сумел определить, обычное это дружественное утверждение или нет —

«Просто — божественно! — заключил Барокк, закрывая книжку. — Так освежает — нам потребно любое оживленье, дорогой мой, ибо сами знаете, тут присутствуют немалые ойковые элементы кони-айлендского христианина». Он перегнулся и включил свою любимую пластинку… Эдит Пиаф умирает.

Граф Кондю пропал — преобразовался в свою летучемышую форму, пока никто не видел, и в луну Улетел — Увы мне, Лоуэлл в ночи.

4

В центре города был переулок среди мягкого краснокирпичья «Театра Кита»[81] и Склада на Бридж-стрит, с кондитерской лавкой под красным неоном, лавкой древних субботних вечеров, исполненных смешилок, что еще пахнут типографской краской и содовой с клубничным мороженым, которая вся розовая и пенится, а сверху роса, у Дейны — через дорогу от этого переулка — В самом переулке шлак, ведет к служебному входу за сцену — Что-то было до того фантастически окончально печальное в этом переулке — по нему живой У. К. Филдз ходил, направляясь от халтурки дождливым днем в 6-актном Сборном Водевиле (с зияющими масками ха-ха) — покручивая этой тросточкой Старого Быка Баллона, У. К. Филдз и трагические Братья Маркс[82] прежних времен опасно покачиваются на громадных лестницах и валяют дурней в жутком холокосте Великосценного Сожаленья, всего такого огромного с кулисами и реквизитом, из которого рвется наружу желе посреди дня, 1927-й — в 1927-м я видел Братьев Маркс, Харпо на лестнице — в 1934-м я видел Харпо на экране, «Зверюшки-печенюшки»[83], в темном и невероятно Доктор-Саксовом саду, где Нео-Подобно и Бого-Подобно дождь и солнце только что смешались и вышла Космическая Шутка Чико: «Не ходите в ту дверь, дождь идет — попробуйте в эту» — чирик-чирик птички — «видите?» — и Харпо роняет в темноте столовое серебро, господи, как же мы с Джо на темном балконе сидели, завороженные этой картиной наших совместных грез, что вместе храпели на темных чердаках нашего детства… братья неистовых блуканий в Лесу, в 8, когда с Красоткой, гигантской Овчаркой Фортье, и маленьким Филипом Фортье по кличке Храппо, мы отправились в 20-мильный поход в Пелэм, Нью-Хэмншир, чтобы скользить вверх-вниз по сеновалу какого-то фермера-молоко-вода — там на сосну были напороты мертвые совы, там были гравийные карьеры, яблоки, дали зеленых нормандских полей, уходящие в дымку таинства Новоанглийского Непостижимого Пространства — по отпечатку деревьев на небе на горизонте, я рассуждал, что меня выдирало из материнского чрева с каждым шагом от Дома Лоуэлла в Неведомое… серьезная потерянность, что никогда так и не починилась в моей расколошмаченной плоти, тупо тянувшейся на весу к свету —

А вот Джо никогда не имел ничего общего с этим переулком трагедийного харпо маркса, что спешит мимо нагримленного Варьете, старогравюры, бурой, трескучей, с масками сияющего бального зала в меню, — Ночи 1922-го, когда я родился, в блистающем невероятном Мире Злата и Богатой Тьмы в Лоуэлле моего первичного отца, он, бывало, сопровождал мою мать Тилли-Трудягу[84] из своей еженедельной театральной колонки (с матерью он спорил на многословном жаргоне о качестве постановок) («Ой-ё-Ёй, на следующей неделе нам доведется увидеть «Большой парад», с Карлом Дейном, с Погибшим Героем Джоном Гилбертом[85] —») — сопровождал мою маму на представление среди черных картонных толчеи так давно, в 1920-х С.Ш.А., чумазая щемящая петля часов на Ратуше, освещающая или печально глядящая на пеньоны подлинного предприятия в ином воздухе, ином времени — разные вопли на улице, разные чувства, другие пыли, другие кружева — другие смешилки, другие пьяные фонарные столбы — непостижимая радость, что умасливает мне душу при мысли о маленьком ребенке в смешилках под одеяльцем в полночь Нового Года, когда сквоз синюю сладость его окна влетают колокола, и крики клаксонов, и гудки, и звезды, и шлепки Времени и Шумов, и синие заборы лоскутно-одеяльной ночи росисты под луной, и странные итальянские крыши парламентских многоквартирок во Дворах, что нарисованы в старых смешилках — краснокирпичный переулок, где ходил мой отец в своей большой соломенношляпе, с афишками сети театров Б. Ф. Кита, торчавшими из кармана, покуривая сигару, вовсе не мелкий предприниматель в мелком городке, а мужчина в соломенной шляпе спешит по краснокирпичному переулку Вечности.

За ним задние железнодорожные подъезды к Складу, какая-то сортировка к мануфактурам, Канал, Почтамт, направо за ним — погрузочные пустыри, жары ящиков дня, темная, сырая, густая переулочка георгианского красного кирпича, как огромная улица в самовнутреннем Китайгороде меж оптовых контор и печатен — мой отец разворачивал свой кряхтящий старый «плимут» Чумазного Времени за уголок, бибикая — въезжал в чернильную тьму склада своей типографии, где по вечерам в субботу в грезотрагедии облавы или опоки имеют место, и папа мой занят с кем-нибудь из своих нескончаемых помощников некой громадной бодягой галиматьи, нипочем не скажешь, что в действительности такое я вижу в этом сне — на самом деле, в будущее. Сны — то, где участники драмы признают смерть друг друга — нет иллюзии жизни в этой Грезе —

Давным-давно назад, еще до ползунковых линолеумов Люпин-роуд и даже Барнаби-стрит, были — и будет — непостижимо густые красные мягкости в постоянстве воздуха тех вечеров, когда идем-на-представленне. (Один из тех безымянных жучков, таких маленьких, что и не знаешь толком, что это такое, такие они крохотули, пролетел у моего лица.)

Некая бурая трагедь это была, на печатне, — призрачный канал течет мимо в собственной ночи, бурый сумрак полночных городов вдавливает окна внутрь, тусклые лампы, как при покере, освещают одиночество моего отца — как и в Сентралвилле, он совершенно отсутствует в старинный вечер на Лейквью-авеню — О эта тишь — у него там был спортзал, с боксерами, факт реальной жизни — Когда У. К. Филдз сел в поезд судьбы, ехать саженные мили до Цинциннати, отец мой вспешает в переулок Б. Ф. Кита, распахивает дверь, входит к утраченным стремленьям, сцеженным вином из Канала сперм и нефти, что течет меж мануфактурами, под мостом — Таинство лоуэллской ночи простирается до самого сердца центрагорода, шкерится в тенях краснокирпичных стен — Что-то в старых плесневелых архивах в Ратуше — старая, старая книга в библиотечных папках, с оттисками индейцев — безымянный смех у чистот волновой дымки на речном берегу, в мертвый час мартовской или апрельской ночи — и пустые ветры зимней ночи под мостом Муди, за перекрестком Риверсайда и Муди, дует песчаной взвесью, вот валит старина Джин Плуфф зарею, мрачный, башка мерзнет, на работу на мануфактуры, он спал в своем саване и бурой ночи в старом доме на Гершоме, луна схлестана на одну сторону, мерцают холодные звезды, сияют сверху на пустой двор жилья Винни Бержерака, где ныне поскрипывают бельевые веревки, Тень крадется, — призраки У. К. Филдза и моего отца вместе выбираются из краснокирпичного переулка, соломенно ошляпленные, направляются к освещенным черностенам ночи косоглазого кота, а Сакс щерится…

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Ночь, когда умер человек с арбузом

1

И вот это трагическое гало, полупозолоченное, полускрытое — ночью, когда умер человек с арбузом, — надо ли рассказывать — (О-Я-Я-Ёй-Ёй) — как он умер, и О’Завернул-си на досках моста, сся смертью, пялясь на мертвые волны, все уже умерли, какой ужас это знать — грех жизни, смерти, он нассал в штаны в своем последнем действии.

Как бы то ни было, то была пагубная ночь, полно саванов. Мы с мамой провожали Бланш домой в дом Тети Клементины. То был противно безотрадный бурый дом, в котором все последние пять, десять, пятнадцать лет умирал Дядя Майк, хуже — по соседству с гаражом катафалков, которые нанимал один гробовщик за углом на похоронной Потакет-стрит, в нем же имелся склад для — гробов —

Хосподи, мне были сны рахитичные и странные об этом сарайном гараже — терпеть не мог ходить к Майку по этой причине, сущий ужас — все эти марихуанно-шишкабобовые сигареты, что он курил от своей астмы, «Ку-Бабы» — Как раз от этого и Пруст так зависал — на своем представлении о собственном величии — Марсель Отсылка Что Надо — старая Абиссинская Кустистая Борода — Дядя Майк бляждует легальный лечебный чаек своими днями мракоособых медитаций — смурнобродит у бурых оконных портьер, грусть — Он был до крайности разумным человеком, помнил целые потоки истории, мог длительно говорить, меланхолично сипя, о красотах поэзии Виктора Гюго (Эмиль же, его брат, вечно превозносил романы Виктора Гюго), Поэт Майк был печальнейшим Дулуозом на свете — что очень грустно. Я бессчетные разы видел, как он плачет: «О топ pauvre Ti Jean si tu sava tout le trouble et tout les larmes epuis les pauvres envoyages de la tête an sein, pour la douleur, la grosse douleur, impossible de cettr vie on on's trouve daumé a la mort — pourquoi pourquoi — seulrment pour soufftir comme ton père Emil, comme ta tante Marie — ни за что, мальчик мой, ни про что, — топ enfant pauvre Ti Jean, sais tu топ âme que tu est destinez d'être un home de grosses doulers et talent — ca aidra jamais vivre ni mourir, tu va soufftir comme les autres, plus» — (В смысле: «О мой бедный Ти-Жан, если б ты знал только все беды, и все слезы, и все разы, когда голова в грудь бьет, ибо печаль, большая печаль, невозможна эта жизнь, в которой мы понимаем, что обречены на смерть, почему, почему, почему — лишь страдать, как твой папа Эмиль, как твоя тетя Мари, — ни за что дитя мое, бедный Ти-Жан, знаешь ли ты, дорогой мой, что тебе суждено стать человеком большой печали и таланта — это никогда тебе не поможет ни жить, ни умирать, ты будешь страдать, как все прочие, даже больше» —

«Napoleon était un home grand. Aussie le General Montcalm a Quebec tambien qu’il a perdu. Ton ancestre, l'honorable soldat, Baron Louis Alexandre Lebris de Duluoz, un grand-père — a marriez l'Indienne, retourna a Bretagne, le pète la, le vieux Baron, a dit, criant a pleine tête, 'Retourne toi a crtte femme — soi un homme honnete et d’honneur.’ Le jeune Baron a retoumez au Canada, a la Rivie're du Loup, il avais gagnez de la terre alongez sur cette fleu — il a eux ces autres enfant avec sa femme. Cette femme la etait une Indienne — on ne sais pas rien d’elle ni de son monde — Toutes les autres parents, mon petit, sont cent pourcent Français — ta mère, ta belle tite mère Angy, voyons donc s'petite bonfemme de Coeur, — c’etait une L’Abbé tout Français au moin qu'un oncle avec un nom Anglais, Gleason, Pearson, quelque chose comme ca, il у a longtemp — deux cents ans —»

В смысле: «Наполеон был великий человек. И генерал Монкальм[86] в Квебеке, хоть он и проиграл. Твой предок, честный солдат, барон Луи Александр Лебри де Дулуоз[87], дедушка женился на индеанке, нернулся в Бретань, там отец, старый барон, сказал, заорал во весь голос: «Возвращайся к своей женщине будь честным и порядочным человеком». Молодой барон вернулся в Канаду на Ривьер-дю-Луп (Волчью реку), ему дали земли на берегу этой реки — с помянутой женой у них были и другие дети. Та женщина была индеанка — мы ничего не знаем ни о ней, ни о ее народе — Все остальные родители, малыш мой, на сто процентов французы — твоя мама, твоя хорошенькая мамочка Энжи, бедняжка добродушная, такая сердечная, — она была Л’Аббе, они все французы, кроме одного дяди с английской фамилией, Глисон, Пирсон, что-то эдакое, это давно было — двести лет назад»

И еще: — он всегда заканчивал плачем и стенаньями — ужасные муки духа — «О les pauvres Duluozes meur toutes! — enchainées par le Bon Dieu pour la peine — peut être l'enfer!» — «Mike! weyons donc!»

В смысле: «О бедные Дулуозы, все умирают! — Господом Богом прикованы к боли — может, даже к преисполнен!» — «Майк! Ну ты даешь!»

Вот я и грю моей маме: «J’ai peur moi allez sur mononcle Mike (Боюсь я ходить к Дяде Майку…)». Не мог же я рассказывать ей о своих кошмарах, как в одном сне тон ночью в нашем старом доме на Больё, когда кто-то умер, там был Дядя Майк и вся его Бурая родня (под Бурой я имею в виду, что все сильнозатемненные в комнате, как в снах бывает) — Но он был ужасен, свиноподобен, жирен, тошнолиц, лыс и зелен. А она догадалась, что я хам от страха касаемо ночных кошмаров. «Le monde il meur, le monde il meur (Раз люди умирают, так умирают), — вот что она мне сказала, — Дядя Майк умирает уже десять лет весь дом и дворы провоняли смертью —»

«Особливо с гробами».

«Ну, особливо с гробами, и ты должен помнить, милый, что все эти много лет Тетя Клементина страдает, стараясь свести концы с концами… Раз твой Дядя болеет и потерял свою бакалейную лавку — помнишь большие бочонки пикулей у него в лавке в Нэшуэ — опилки, мясо — а растить Эдгара, Бланш и Ролана надо, и Виола pauvre tite bonfemme — Écoute, Jean, ai pas peur de tes parents — tun n’ara plus jamais des parents un bon jour, (…и Виола бедняжка — Послушай, Жан, не бойся своих родителей — в один прекрасный день родителей у тебя не станет)».

И вот однажды вечером из дома на Фиби мы провожали Бланш (которая позже на такой же прогулке уперлась взять с собой мою собаку Красотку: Бланш-де боится темноты, и мелкая моя зверюга, сопровождая Бланш домой, выскочила, и ее переехал Роджер Кэррафел из Потакетвилля, который в тот вечер неким манером ехал на крохошинке «остин», и собаку сбило низким бампером, хотя раньше на Сэлем-стрит у калитки на газон Джо ее переехала обычная машина, но она прокатилась с колесами и даже не поранилась — Мне весть о ее смерти принесли как раз в тот миг моей жизни, когда я лежал в постели, обнаруживая, что у моего инструмента в кончике есть ощущения — и мне проорали через фрамугу: «Ton chien est mort! (У тебя собака погибла!)» — и принесли ее, умирающую, домой — на полу в кухне мы, и Бланш, и Кэррафел со шляпой в руке смотрим, как умирает Красотка, Красотка умирает тем же вечером, когда я открываю для себя секс, еще спрашивают, почему я чокнутый —) — И вот теперь Бланш (это еще до рождения Красотки, на 2 года раньше) хочет, чтобы мы с Ма проводили ее домой, поэтому мы идем, прекрасный мягкий летний вечер в Лоуэлле. Звезды сияют во глубине, — миллионы. Мы пересекаем парком огромные темноты Сары-авеню, а сверху громадные вздохи деревьев; и гибельное мерцанье тьмы на Риверсайд-стрит, и саваны железною забора Текстильного, и на Муди и по Мосту. В летне-тьме, далеко под нами, мягкие белые кони гноепены по валунам несутся в Ночном Свидании с Таиной и Дымками, что Бьются о Скалы, в Серой Анафемской Пустоте, все сыро-ревет-реет… дикое ионийское зрелище, к тому ж пугает — сворачиваем на Потакете и движемся мимо серой многоквартирки и Больницы Св. Иосифа, где моей сестре вырезали аппендицит, и Похоронных бюро темного Цепа там после того как проходишь изгиб пакостно хлипкого Сэлема, что закурвачивается вовнутрь, — появляются громадные особняки, торжественные, сидят на газонах важно, все увешаны знаками — «Р. К. Г. У. С. Т. Н. Дру, Распорядитель Похорон» — с катафалками, кружевными окошками, теплыми густыми интерьерами, отсыревшими шофероподобными гаражами катафалков, кустами вокруг газона, огромными склонами к реке и каналу, что отпадают от черной лужайки в величественную тьму и огни пены и ночи — ха река! Моя мама и Бланш беседуют об астрологии, идя под звездами. Иногда впадают в философию — «Ну какая же совершенно прекрасная ночь стоит, Энжи, а? Ох судьбинушка моя!» — вздыхает — Бланш пыталась покончить с собой с Моста Муди — она рассказала нам посреди сумрачных фортепиано — она играла на фортепиано и рассказывала о своих настроениях, она была у нас дома элегантной гостьей, что папу моего иногда просто бесило, особенно потому, что она нас так хорошо обучала — объясняла «Весенние шорохи» Рахманинова[88] и их играла — красивая блондинка, хорошо сохранилась — старик Замша глаз на нее положил, он жил в том старом белом доме по Риверсайд, напротив железных кольев Текстильного под неохватным деревом 1776 года, и мы всегда говорили о Замше, проходя ночью мимо дома, в котором он жил со своей женой (Печальные Гармонии Лоуэлла Любовной Ночи) —

Грот — он Громадно Дуроломил перед нами, справа… в ту гибельную ночь. Принадлежал сиротскому приюту на углу Потакет-стрит и Скул-стрит в голове Белого Моста — большой Грот — это их задний двор, безумный, обширный, религиозный, Двенадцать Кальварий, установлены двенадцать отдельных алтариков, заходишь спереди, встаешь на колени, в воздухе все, кроме ладана (рев реки, таинства природы, светлячки в ночи, мерцающие под сердитыми взорами статуй, я знал, что Доктор Сакс тут, течет в задворочных тьмах своей дикой и снобской накидкой) — а кульминацией там гигантская пирамида ступеней, на которой фаллически торчит сам Крест со своей Бедной Ношей, Сыном Человеческим, всем таким насаженным поперек в своей Агонии и Ужасе — вне сомнений, эта статуя шевелилась в ночи — …после того как… последние поклонники ушли, бедный пес. Провожая Бланш домой к кошмарным бурым мракам дома ее умирающего отца — мы заходим в этот Грот, как у нас часто бывает, чтобы внутри немного помолиться. «Я бы скорей сказала — желание загадать, — сказала Бланш. — Ох, Энжи, если б только мне найти своего идеального мужчину».

«А что же Замша, он идеальный мужчина».

«Но он женат».

«Если ты его любишь, он тут не виноват — плохое надо принимать с худшим». Моя мама огромно и тайно любила Замшу — так и говорила ему и всем — а Замша отвечал взаимной громадной добротой и очарованьем — Когда не играл в кегли или пул в Клубе, или не спал дома, или не водил свой автобус, он сидел у нас дома, устраивал большие вечеринки с Бланш и моими папой и мамой, а иногда и студентом Текстильного Томми Целиком и моей сестрой — Замша очень нежно относился к Бланш —

«Но он же просто-напросто грузовик водит, — говорила она. — Ничего особо отличного в нем нет». Она, вероятно, имела в виду, что он просто тупой молчун, Замша наш, ничто его сильно не волновало, он был симпатичный мирный человек. А Бланш и пить хотела Рахманинова вместо чая.

«О ирония жизни».

«Ну да, — вторила моя мама, — ийёния жизни, oui», — и спешила дальше под ручку с Бланш, закутавшись в пальто от поздненочного тумана, а я, Ти-Жан, шел рядом с ними, порой слушая, но по большей части наблюдая за темными тенями в ночи, от парка на Саре до Погребален и Гротов Потакета, ища глазами Тень, Доктора Сакса, прислушиваясь к хохоту, «муи-хи-хи-ха-ха», ища ту лужайку, на которой боролись Джи-Джей, я и Дики Хэмпшир, то место, где Винни Бержерак и Елоза швырялись друг в друга попкорном и т. д. А также, глубоко обернутый той грезой детства, что без дна и мгновенно воспаряет к невозможным виденьям средь бела дня, у меня весь город Манхэттен парализовало, я хожу повсюду со сверхжужжащим напряженьем внутри, которое сшибает все с пути, а кроме того, я невидим и забираю из кассовых аппаратов деньги, и гуляю по 23-й улице с огнем в голове, а эстакады трасс от меня гудят моим электричеством, по стали, камню и т. д. — Через дорогу, как раз перед тем, как нам сворачивать в Грот, — магазин, которым кратко владел Дядя Майк, пока слишком не заболел, и какое-то время им управлял Эдгар, а однажды летним вечером я услышал, как он говорит это новое слово «сексапильность», и все дамы засмеялись —

Пока мы сворачиваем с тротуара во тьму Грога (времени около одиннадцати часов), Бланш говорит: «Если б он только как-то каких-то денег заработал, был бы богатым, как некоторым мужчинам в магазинах удается, — так нет же, убожество всех этих лет и этого дома, ну правда, Энжи, я не для такого родилась, ты разве не слышишь этого в моей музыке?»

«Бланш, я всегда тебе говорила, ты очень великая пианистка — вот! — великая артистка, Бланш, я тебя понимаю, когда ты на пианино ошибаешься, я всегда знаю, это всегда так было — ведь так же?»

«У тебя правда хороший слух, Энж», — признала Принцесса.

«Ты еще как права — кого хочешь спроси, не хорош ли у меня слух, Ти-Жан, я тебе говорю, — (поворачиваясь ко мне) — «a toutes les fois que Blanche fait seulement quainque un ti mistake sur son piano, pis je'll sais tu-suite… Hah?»» (Повторяет, что сказала.)

И я атлетически подпрыгиваю поймать ветку дерева над головой в ответ и чтобы доказать, что в моем мире больше действия — так увлеклись мы нашей беседой, что уже в Гроте! — и глубоко притом — на полпути к первой Кальварии Призрака. Первая статуя смотрела на похоронное бюро, поэтому ты вставал там на колени, ночью, глядя на слабые отображения Девы, на голове капюшон, ее печальные глаза, действие, мучимое дерево и шипы Страсти, и твои размышленья на эту тему отражаются от похоронного бюро, где тусклый свет, вкрученный в потолок эстакадного дождевого гаража для катафалков, тускло сияет в скрипучем сумраке, а прилегают к нему росистые травянистые пустыри и кустарники, от которых у него вид ухоженный, и шторы на окнах показывают, невероятно, где живет сам похоронный распорядитель, в своем Доме Смерти. «Вот наш дом». Всё здесь призвано напоминать о Смерти, и ничто не восхваляет жизнь — разве что рев горбатого Мерримака, проходящего над валунами строями и руками пены, в 11:15 вечера. Среди кустов дикого грота и шестерного похоронного бюро я знаю, что в зеленом изобилии долларов и в гротических скорбях скал и штукатурки… гравий каркал и манил пешеходов-расследователей дальше по не той взмутной дороге к фламинарным огромностям и вверх-флюгу бедных браных и бранных Кроны и Клоуна скорбномарийного рока в Этом как-ни-верти-земном шарике… Иисус сей весьма восхитителен в его высоте — во всем этом Доктора Сакса признавал я, видел, как он смотрит из савана в кустах у реки… Я видел, как он сигает прочь от кальварии, а накидка его свисает теперь со стен сиротского приюта с острым взором на деянья наши… Я видел, как скачет он опрометью от Кальварии к Кальварии, из-за спин их, в ужасной богохульской молитве в темноте, где все наоборот, — он следил лишь, чтоб увидеть меня, Змей уже позже изготовился, и Сакс привел меня посмотреть, и это стало последней соломинкой, и я прикрыл глаза от страха пред тем, что узрел —

Мы прошли по кальвариям до предельного подножья Креста, где мама моя встала на колени, помолилась и с трудом поднялась на ступень к основанью распятия, показать мне, как некоторые подымаются до самого верха — к подножию самого Креста, громадные восхожденья к богохульственным высотам в речном ветерке и видам на длинные тракты земли — Мы потопали обратно рука-об-руку по гравию дорожки, что бежала сквозь тьму грота, снова к уличным огням, где и распрощались с Бланш. Мне всегда нравилось оттуда выбираться…

И направились к дому — Той ночью была полная луна. (На следующую полную луну, дальше в августе месяце, у меня украли автобусный проездной, я стоял, зажав его за спиной, в мерцающих огнях Карни-сквера, а прискорбный задира лоуэллских проулков подскочил и украл, и убежал сквозь толпу. «Полная луна, — вскричал я, — дважды подряд — она дает мне — смерть, а теперь еще меня и ограбили, О Мама, Боже, что ты, — эй», — и я кинулся в ужасной ясности августовского полнолуния от него прятаться… пока бежал домой по Мосту Муди, луна красила всю безумную белоконную пену и приближала ее, и та от нее сияла вся так, что едва не манила — прыгнуть — у всех в Потакетвилле была идеальная возможность покончить с собой, возвращаясь домой каждый вечер, — вот потому мы и жили глубокими жизнями —)

Полнолуние этой ночью было лунием смерти. Мы, моя мама и я, обогнули угол Потакета и Муди (язвоугол через дорогу от дома франко-канадских братьев-иезуитов прихода св. Иосифа, моих учителей в пятом классе, мрачных людей, что нынче в черном среднесне своем), и ступили на доски Моста Муди-стрит, и направились через канал, который после огромной каменной стены предложил нам водяную постель, выдолбленную в базовой скале до самой реки, которая ее и выдолбила своими поцелуелюбыми языками —

Мимо прошел человек с арбузом, в шляпе, в костюме теплой летней ночью; только ступил на доски моста, свеженький, может, после долгой прогулки по трущобной помойной Муди и ее разглагольным салунам с распашными дверьми, промокнул себе лоб, либо же прошел через Маленькую Канаду, или Чивер, или Эйкен, вознагражденный мостом вечерним и вздохами камня — огромный массивный заряд вечно неподвижных, вечно стремящихся ливней и призраков, вот его награда после тусклой жаркой тупой прогулки к реке сквоз дома — он шагает на другую сторону по мосту — Мы шествуем за ним следом, беседуя о таинствах жизни (вдохновили нас луна и река), помню, я был так счастлив — нечто в алхимии летненочи, Ах Сон в Летнюю Ночь, Джон Снов, звяк стрелок о скалы в реке, рев — старый глурмерри-мак фигалитирует вниз по темной метке, всей распяленной — я тоже был счастлив в напряженности того, о чем мы говорили, что приносило мне радость.

Как вдруг человек унал, мы услыхали громкий туп его арбуза о деревянные доски, увидали его уже падучим — Там был еще один человек, также загадочный, но без арбуза, так вот он быстро к нему склонился и заботливо, словно бы по согласью и кивку с небес, а когда я дотуда дошел, увидел, что человек с арбузом взирает на воды внизу сияющими глазами («Il's meuit, он умирает», — говорила моя мама), и я вижу, как тяжко он дышит, хилотелый, второй придерживает его серьезно, наблюдая, как он умирает, я в полнейшем ужасе, однако ощущаю глубинную тягу и поворачиваюсь глянуть, куда он смотрит так смертельно-искренне своей пенистой мерзлотой — я смотрю с ним вместе вниз, а там луна на сияющей пене и валунах, там долгая вечность, коей мы искали.

«Он умер?» — спросил я у мамы. Как во сне, мы передислоцировались за мертвым, который сидит у перил со своим взглядом, держась запястьем за живот, весь оползший, отдальний, в хватке того, что уносит его далеко от нас, чего-то очень личного. Второй человек высказался:

«Вызову скорую из Св. Иосифа, тут недалеко, может, обойдется».

Но мама моя покачала головой и ухмыльнулась так, как ухмыляются повсюду на белом свете, в Калифорнии или в Китае: «No, s’t’homme la est fini (не, с этим-то всё)» — «Regard — l'еаи sur les planches, quand qu'un homme s'meurt its pis dans son butain, toute part… (Смотрите, на досках вода, когда человек умирает, он писается в одежду, все выходит)».

Неоспоримое доказательство его смерти, что я увидел в том трагическом пятне под светом луны, было опризраченным млеком, ничего вообще уже не обойдется, он уже умер, у мамы моей не пророчество было, а известное с самого начала, ее тайное змеиное знание о смерти, такое же сверхъестественное, как вой феллахского пса в затопленных жидкой грязью переулках Масатлана, когда смерть возложит свой саван на мертвых во тьме. Я намеревался еще раз глянуть на мертвого человека — но теперь увидел, что он действительно умер и взят — глаза его остекленели на млечных водах ночи в своей хладной скале полого рева — но именно ту часть гигантских валунов под нами избрал он, чтоб, умирая, устремить взор свой — ту часть, что я до сих пор вижу в грезах о Лоуэлле и Мосте. Я содрогнулся и узрел белые цветы, и весь похолодел.

Полная луна ужасала меня своею облачной ухмылкой. «Regard, la face de skalette dans la lune!» — восклицает моя мама — «Смотри, на луне череп!»

2

Топочущие дерева в дикой чаще за перилами моста, леса скалистого берега Мерримака, где зачастую видел я, как старое Саксо-сердце понуждает его к фулюгански-улалайскому полету вдоль черных сторон, курсом к вероломству грязи — в туманах грубого марта — дикое ликованье —

История Замка уходит корнями в XVIII столетие, когда его выстроил безумный мореход по фамилии Флоггетт, который приехал в Лоуэлл в поисках мореподобных просторов Мерримака, и остановился на Роузмонтской котловине, и выстроил свою старую кучу камней с призраками на вершине Сентралвилльского холма, где тот заднесклонил к своим Пелэмам и Дракутам (множество раз бегали мы вокруг там, Джо и я, подбирая с земли зеленые яблоки у каменных стен и отыскивая ржавые крылья машин, чтобы ссать на них в сердцевине каждого леса) — руинозные старые кости, а не дом, с башенками, камнем, входы готизированы, гравиевая дорожка, которую проложили его жильцы 1920-х годов для своих родстеров Возмужалости — Старый Эпзебия Флоггетт, он был мореходом, насколько нам известно, и рабами торговал — Он приплыл из Линна с флотом патоки и рома — Уйдя на покой, отправился к себе в лоуэллский замок — тогда его еще не знали как Лоуэлл, дикомань сплошная — одни только индейцы-потакеты тут возводят на вечерней заре спокойные вигвамы с клубами дыма — Старый Смогетт Флоггетт то и дело ходит с лакеями в походы поглядеть на индейцев, у Порогов — где река покинула свою сланцевую полку, что служила ей еще со времен Нэшуа, и теперь надает блямк в напрочисточенную скалу — скалу мягкую, как шелк, когда его касаешься жаркими сухими летами — Флоггетт никак особо с индейцами не якшался, время от времени покупал у них себе юную скво и привозил ее в Замок, а через неделю обратно — Нечто злое таилось на дне его грязной старой души… некий змейский секрет, о котором потом прознал Сакс — У него был длинный старый телескопический окуляр, который он развертывал серыми мартовскими утрами на Западном балконе и наставлял на бешеный широкий Мерримак, когда тот предково торил свою изначальную тропу сквоз место Ныне-Лоуэлла — не здание — Новая Англия стояла одна-одинешенька в чащобах Времени. Там, где теперь поле «Дракутских Тигров», за «домом», в кустах и пнявых соснах, краснокожий индеец крался безмолвным утром — птицы, что лютнями пели в росе и устремляли розоватые глазки к новому Востоку Обетованному, ныне суть птицы, что дробятся по ветви праха — голоса предков в немой дымке утра, без фанфар или кличей, тихие, наверняка тут давно — Фологгетт наставляет свою подзорную трубу на эти леса, на горбо-всходе этого пескобрега в его среднезелени дико золотого острова, — громадные деревья через дорогу от моего дома на Сара-авеню стояли тогда с тем же величьем и высью над зеленью непроницаемой мерзотной огромности Потакетвилльского леса — никаких грезонебоскребов не взрастало с Маунт-Вернон-стрит — Джордж Вашингтон был тогда мальчонкой, что выслеживал оленей в плоских лесах Вирджинии — На полуострове Гаспе к северу первый американский армориканский Дулуоз пререкался со своей скво утрами Волчьей реки — у Соснового ручья, в XVIII веке, мирно, типи воздвигались на весеннем ковре дерна, над сосновым холмом каркали вороны, домой через поле топал охотник — молодой индейский парнишка нырял, смуглый и голый со своими пучками волос и браслетом красного камня в прохладный омут жизни — я сюда пришел много веков спустя с Себастьяном и Дики Хэмпширом, и мы пели стихи восходящему солнцу — Вдоль Соснового ручья (Медленные Воды) до самого слияния Роузмонта (река Огайо в ее Каире) с (Быстрые Воды) Мерримаком дремотными днями индейских детей имели место приключения африканских аллигаторов — Феллахские певцы с сальными гривами и накидками издавали скорбные гебраические крики повдоль отпененных стен Кадиса, утром XVIII века — Весь мир свеж и росист, катился к солнцу — как и завтра утром будет, таким золотым —

Старый Эпзебия Флоггетт, хозяин Замка на Холме Флоггетт — Замком Змеиного Холма он в конечном итоге стал из-за сверхизобилия мелких змей и ленточных, которых можно было на этом холме отыскать — маленькие Томы Сойеры раннего Лоуэлла до Гражданской войны пошли на этот холм удить из старых Колониальных трущоб Принс-стрит или Уортена, где родился Уистлер[89], нашли змей, переименовали холм — Флоггетт умер в одиночестве и черном уединении этого изначального замка… какую-то жуть похоронили с ним вместе. Лишь много лег спустя прохладное озеро котловины вззыбили весла братьев Торо[90], и сам Генри вскинул взор свой на Замок, презрительно фыркнув столь основательно, что так и не написал о нем — а кроме того, глаз его был на кувшинке, рука на «Упанишадах» —

По весьма подлинной змеиной причине умер неназываемо злой владелец Замка — от змеиного укуса. Похоронен незнамо где — заброшенный замок пакостился сам по себе.

Флоггетт продавал Черную Слоновую Кость Королям.

В XIX веке его у некой фирмы в Линне купила некая землевладельческая семья из Линна, презиравшая мелкопоместное дворянство, которое занималось мануфактурой, но им все равно пришлось лицезреть первые прядильни за водой; он стал их летней резиденцией. На стены навешали картин маслом, в ниши — семейных портретов, камин ревел пламенем, благородные сыновья пялились на Мерримак с послеобеденными хересами — с красного от солнца западного балкона в мартовских сумерках, и было им скучно. Дилижансы до Замка не доезжали, дорога скверная — поэтому в итоге семье наскучило все — и тут начались хвори, все они повымирали не от одного, так от другого. Стало понятно, что Замок никогда не предназначался для человеческого житья, на нем сглаз. Семейство (Ривзы из Линна) (его переименовали в Замок Ривз) собрало манатки и съехало, исчерпавшись — мать, дочь и три сына умерли, один еще в люльке — все они провели лето в Лоуэллском Замке — отец и его оставшийся сын отправились в Линн, спаялись с Готорновыми[91] костьми поблизости —

А Замок остался заброшенной кучей без окон и полный летучих мышей и слоев детскокашек на сто лет.

В 1921 году его купила единственная личность, кому такого надо. Купила задешево, пыльные архивы в Линне пожрали термиты, все печати и ленты попроваливались — лишь земля была хороша. (Но полно змей.) Купила его Эмилия Сент-Клэр, сбрендившая женщина, похожая на Айседору Дункан, в сектовой хламиде с родстерами из Бостона по выходным — и переназвала его не как иначе, а Трансцендентой

Трансцендента!

Трансцендента!

Спляшем бешену

Каденцу!

Муи-хи-ха-ха-ха, Доктор Сакс был готов к ним всем —

Одним ясным субботним утром граждане Лоуэлла узрели безумную мисс Сент-Клэр (до ужаса богатую женщину с домом на Кубе и доходным домом в Санкт-Петербурге, Россия, где мать ее осталась и после Большевистской Революции 1917 года —), которая бродила по мраморно-статуйным садам замковых земель, зрелище безумное, и пацанята, ссавшие с высоких скал вокруг долины, ее видели, белую точку, что двигалась в отдаленном дворе — Во дворе маленькие мальчишки, прогуливавшие уроки, чтобы поисследовать Замковые Земли и поиграть в очко в засранном эркере, находили бутылки виски. Однажды ночью давно, в тридцатых, в самый разгар Депрессии, молодой человек, возвращавшийся в полночь домой с мануфактуры, у канала возле Эйкена у Чивера в Маленькой Канаде, а шел он домой в Потакетвилль, в жалкую меблирашку над «Текстильным обедом» (по имени Амадей Барокк), увидел закурчавленную пожелтевшую стопку бумаг, что скользила по хладнолунному январскому ветру франко-кануцких колдобин в мерзлой грязи, как в России какой-нибудь, мимо скрипящих салунных вывесок, сажных ветерков, канала, перемерзшего нацело — Что за дела такие, видеть подобное, стопка будто бы разговаривала, просила подобрать уже тем, как льстиво подкралась к нему, точно скорпион — а сухие листочки трещакали — шелестел клацно-сухонький голос в зимних одиночествах пронизывающего Человечьего Севера — он и подобрал стопку кончиками пальцев, нагнулся ухватить в медвежьеватую свою шубу, увидел, что на листочках письмена.

ДОКТОР САКС, ОТЧЕТ О ЕГО ПРИКЛЮЧЕНЬЯХ С ЧЕЛОВЕЧЬИМИ ЖИЛЬЦАМИ ЗМЕИНОГО ЗАМКА — Написано и Упорядочено Адлольфом Эшером Упыренсом, с Намеком, Содержащимся в Оном, на То, Что Еще Не Узрело Конца Своего

— у него кратко хватило времени прочесть этот упыриный заголовок, и он всунул зловещий манускрипт, выхваченный им с арендуемой хладносеверной ночи опустошенья, аки Агнца выхватила с черных взгорий Милость Господня, и отправился с ним домой.

Прибыв туда, он развернул его змеистые таинства — этому молодому разумнику с мануфактуры уже пришло в голову, что так он может утолить свой вкус к честолюбию. Невдомек ему тогда еще было, что в руках он держит единственное существующее произведение пера Доктора Сакса, который, как правило, прибегал лишь к алхимиям и неистовым протестам — этот пустячок дикофигнейства был кратко очерчен его гусиным пером в подземных ковальнях и красной норе для сна (под хижинкой ковчежного отшельника на дороге Дракутских Тигров, у него там вокруг была каменная стена, ограда, огород с овощами и травами, хорошая большая собака и единственная чахлая сосенка) — тою ночью, когда был пьян — после визита Старого Быка Баллона из Бьютта поиграть в покер и Воаза, смотрителя Замка Змеиного Холма, который надолго задержался после того, как мисс Сент-Клэр покинула Замок навеки — (в манускрипте Воаз — дворецкий, дворецкий мисс Сент-Клэр, показано, как Сакс впервые познакомился с Воазом). Старый Бык Баллон, кстати, приезжал раз в год поиграть с Саксом, Бык много путешествовал — игра неизменно устраивалась в хижине Дока Сакса на дороге Дракутских Тигров — то есть в подземном покое, где лабораторные секреты доктора охранял гигантский черный кот —

Такова была история, на пожелтевших бумажках в пятнах, со ржавыми скрепками и закляксанными зимой, всяким мусором и песчаными саванами — Барокк читал и смеялся (Доктор Сакс писатель был безыскусный): —

Эмилия Сент-Клэр была женщина прихоти; тут она была тиран, вообще-то тиран очень милый. Она могла позволить себе тиранство, потому что была богата. Семья оставила ей миллионы. У нее было шато во Франции (не менее дюжины шато по всей Европе); у нее был особняк в Нью-Йорке на Риверсайд-драйве; вилла в Италии с видом на Геную; ходили слухи, что у нее было мраморное пристанище на островке возле Крита. (Но это неточно.)

Прихоть ее требовала барочного, необычайного, зачастую зловещего, а порой и извращенного; она видела слишком много, чтобы удовлетворяться обыкновенным.

Как Айседора Дункан, она плакала по русскому крестьянину и устраивала ориентальные салоны в своих гостиных.

Эмилии Сент-Клэр не нравилась Новая Англия, ни в каком повелительном смысле, но в Бостоне (Средоточье Культуры) жила клика ее друзей, которые числились по всем статьям среди самых интересных людей на всем свете. По этой причине, вернувшись из Афин одним мартом 1922 года, она отправилась к себе в Новую Англию прямиком с Причала 42 в Нью-Йорке, везомая шофером своим Дмитрием (ирландцем из Чикаго). Ее «у себя» было полностью каменным особняком с башенками, расположенным на холме в северной части Массачусетса; в погожие дни с северных крыльев можно было смотреть и видеть, как из Нью-Хэмпшира вьется река Мерримак. Эмилии Сент-Клэр была не особо по душе ее новообретенная новоанглийская гавань, но она несколько устала от необычайного и решила приехать сюда за полезной бодрой новоанглийской погодой, которая знаменита на весь мир. Март в Новой Англии — точно порыв чего-то грубого, сырого и лихорадочного; темные грязи тают тяжко и пикантно; сверху бледные облака, темные тучи бегут по призрачным небесам в ужасе. Март — ужас!

Сидя у себя в утреннем покое, Эмилия Сент-Клэр пила чай, который ей подал высокий молодой дворецкий Воаз, и улыбалась тому, что разворачивалось у нее перед глазами: драным зияющим небесам, потокам болот, березе, гнутым елям. С немалой нежностью думала она о том имени, которое дала своему новоанглийскому пристанищу: «Трансцендента».

— Трансцендента серым утром, — размышляла Эмилия Сент-Клэр сама себе, потягивая чай.

Трансцендента! Трансцендента!

Спляшем бешену каденцу!

Необычайное! Ха! Ее этим наверняка обеспечит Доктор Сакс!

Доктор Сакс жил в деревянной хижине за холмом, на коем покоилась благородная туша Трансценденты, первоначально бывшей Замком Ривз. Если подойти к хижине сзади, со стороны, спереди — ничто не проявится. Хижина была квадратна, как совершенный кубик; она ничего не внушала. Во дворе были грядки овощей и странных трав. Высокая, высокая сосна стояла впереди. Ограды не было; сорняки, миллионы сорняков расстилались по собственности Доктора Сакса. (Его ли она была? Никто не знает.) Мартовскими ночами подымалась дымка и полностью занавешивала хижину, оставляя лишь изогнутое ребро сосны, аркой торчавшее сверху, кивавшее печально нечестивой погоде. Если подойти к хижине, Ах! вот уже огонек тускло мерцает в одном из двух окошек, у огонька этого красноватый дымный вид! Подступить ли нам, устремить ли взор свой вовнутрь? Что за пузырьки, что за черепа, что за кипы древней бумаги, что за красноглазые коты, что за марь какого жуткого дыма! Ужасы — нет, мы оставим открытие на долю… Эмилии Сент-Клэр.

Несколько дней миновало в телефонировании и корреспондировании, и вот друзей начало приносить течением в Трансценденту, где их принимала баснословная мисс Сент-Клэр. По комнатам бродили темноглазые юные студенты-актеры, средь своих непокорных черных локонов увешанные венками новоанглийских цветов. Странные молодые женщины в брючках возлежали на диванах и праздно предоставляли Эмилии Сент-Клэр резюме свежайших произведений Искусства. Один был поэт; другой пианист. Один был художник; другой скульптор. А вот, в гостиной — интерпретативная танцовщица! Тут же, в кладовой (поглощает холодную курицу) — прославленный балетный импресарио. А вот по дорожке в родстере подъезжают театральный критик, композитор и их любовницы. О! вон Полли Райан! (Вы знакомы с Полли? Она носит богемные платья, ее тушь наложена во имя умелой тайны, она всех оскорбляет, такая дорогуша.) Высокий, шаткий Пол (такой высокий, что его шатает) с его длинными руками, которые говорят о сцене (руки! руки прозрачные!); певица с факелами из Парижа с тремя своими мужчинами, один, говорят, наивный карманник; любопытный молодой студент Бостонского колледжа, которого заманил блеск выезда на выходных и, быть может, досуг и хорошая еда, а также немного времени для учебы (его притащил Роджер — считал его таким вирильным, таким самостоятельным!) Теперь вскоре все будут в сборе. Куда идет Эмилия Сент-Клэр, туда — туда, клянусь милостью Божьей, идут нонконформисты! интеллектуалы! бунтари! фривольные варвары! дадаисты! члены «сливок»!

— Будемте же ж фривольны! — пропела Эмилия Сент-Клэр. — Я хочу, чтобы все вы были пугающе безумны! Во мне так ощутима нужда чего-то иного!

И все они принялись быть фривольными, безумными, иными. Интерпретативная танцовщица кинулась наверх облачаться в свои регалии Тысяча-и-Одной Ночи. Красивые руки Сергея на клавишах исторгли очарование сюиты Заггуса. Злой Жидовец утомленным гоном описывал свои последние переживания с Чудовищем Конго и ангельским дамасским беспризорником в Сади-бель-Аби: с бритвами и веревками. Полли оскорбляла молодого бостонского студента:

— В самом деле, вы действительно изучаете инженерию? То есть — и впрямь?

— Да! — улыбался парнишка из Б. К. (а Роджер сиял). — Я иду на стипендию в М. И. Т., сюда я привез кое-какие свои домашние задания по исчислению, чтобы немножко поработать… ха! ха! ха!.. надеюсь, я найду время на учебу. А вы учитесь где-то?

— И вы к тому же изучаете Аквинского? То есть — действительно на самом деле?

— Конечно! Ха ха!

Полли отвернулась.

— Ха ха! — вскричал студент Б. К., голос его сорвался на последнем «ха». Роджер накинулся на Полли и прошипел, совсем как гадюка:

— Сука ты распутная!

— Ой, ну Роджер, не обращай на меня свою женственную ярость, — устало пожаловалась Полли.

Эмилия Сент-Клэр фривольно рассмеялась.

— Ах бостонцы, — прошептала она в восторге. — Вы невозможные, чудесные люди.

Интерпретативная танцовщица вступила в залу и принялась покачивать своими нагими бедрами, а у нее в руках позвякивали крошечные колокольчики. Она танцевала, она танцевала! Вскоре пот уже струился из ее плоти, словно похоть. Все смотрели на нее не отрываясь. Мерзкое зловоние наполнило залу; дым, спиртное, сладострастие, ароматы, благовония от нефритовых Будд. Дворецкий Воаз выглядывал из-за портьеры и наблюдал. Ни звука не раздавалось, кроме крохотных звенящих колокольчиков, осандаленных ног и тяжелого дыханья.

Восток! Восток! — думали они. Куда? Динь, динь.

А снаружи — безумная луна время от времени посматривала сквозь разрывы туч. Ветер стонал, ели скрипели, все было в своем темном одеянье. По дорожке приблизилась фигура. Она пересекла лужайку и приблизилась к окну. Она заглянула внутрь.

Трансцендента! Трансцендента!

Спляшем бешену каденцу!

Полли подбрела к окну с «Фатимой»[92], нежно удерживаемой в белых, хрупких пальцах. Она сказала Джойс:

— Дорогая моя, когда же ты наконец представишь этого своего «интересного» друга?

— О Полли, — пропела Джойс, поблескивая темными глазами, — ты будешь просто обворожена. У него такое самообладание!

— Что же он делает? — Слова Полли утонули в бурленье беседы, оживляемой легким смехом; в зале позвякивали бокалы, позвякивало фортепиано, позвякивали голоса.

— О, ничего он не делает, — беспечно ответила Джойс, — он просто ничего не делает.

— А на самом деле? — лениво протянула Полли и медленно пошла к окну; глаза мужчин, сидевших в креслах, на тахтах и стоявших у камина, у чаши пунша, следили за медленным развертыванием ее обильного тела, за полной плотью, что, казалось, рвется на волю из тугого бархата ее платья, они смотрели на ее сливочную спину с чувственной ложбинкой, направленной вниз, к круглому несдержному усесту (подобному тому, что у коровы, которая вся в цвету после не одного лета тяжелого фуража); они отметили плечи — две блестящие слоновые кости, грудину — заснеженные равнины пред горою; они наблюдали. Глаза их блистали. Члены Полли лениво перекатывались. Она остановилась у окна глянуть наружу, в дикую ночь.

Она завопила!

Хи хи хи хи! Хи хи хи хи хи! Она вопит! Она вопит!

За окном был Доктор Сакс. Глаза его изумрудно зелены, и они сверкнули при виде нее. Они загорелись восторгом от ее вопля. Когда она рухнула без чувств на пол, Доктор Сакс зашвырнул накидку на плечи и плавно поскользил к парадному входу. На нем была большая шляпа с широкими полями самого цвета ночи. В следующий миг он уже яростно звонил в дверь, стучал в дубовые панели своим суковатым посохом.

Все подумали, что с Полли случился некий припадок (она, знаете ли, апоплексичка); ее перенесли на диван и дали воды. Воаз невольно зевнул и пошел к двери, его длинные черные ботинки скрипели по ковру мрачного вестибюля. Он открыл дверь с тщательным лакейским росчерком.

Мерзкий ветер, дышавший зловонной грязью болот, влился в затхлый вестибюль. В дверях стояла фигура в накидке.

Воаз завопил, как женщина. Рыча, Доктор Сакс вошел.

— Я Доктор Сакс! — провыл он дворецкому. — Я сам представлюсь!

Доктор Сакс влетел в салон, его накидка текла и вилась, широкополая шляпа скрывала тайную, злобную ухмылку. Лицо его слегка лиловело, у него рыжели волосы и рыжели брови, а глаза неистово зеленели и сверкали радостью. Он очень высился. Своей черной накидкой он обмахнул их всех и испустил счастливый рык.

— Приветствую! — провыл он. — Приветствую всех и каждого! Могу ли я влиться в ваше очаровательное общество? Могу ли присоединиться ко всем вам?

Трансцендента! Трансцендента!

Спляшем бешену каденцу!

Вопли! Вопли! Вопя, все женщины попадали наземь, одна за другой! Ха ха! Они падали, падали! Мужчины побледнели, некоторые пригнулись к полу, некоторые остались стоять, окаменев от ужасов. Эмилия Сент-Клэр лишилась чувств на диване! Хи хи хи! Хи хи хи хи хи!

Доктор Сакс метнулся к графину и налил себе бренди «Наполеон». Крутнулся на месте и оказался лицом к лицу с ними всеми; лишь немногие мужчины стояли пред ним, трепеща.

— Что тебя гложет, мой морок? — вопросил Сакс, подступив к одному из более стойких уцелевших. Тот опрокинулся и со стоном лишился чувств. Доктор Сакс огляделся, его зеленые очи сверкали лучами ядовитого света.

Он забавлялся, нет — восторгался!

— Сколь интересны вы, о бледные соседи, вестимо не откажете мне в капельке гостеприимства! — Нет ответа. — Э? — требовательно вопросил он. — ЭЭ? — провыл он, оборачиваясь к молодому дворецкому Воазу, который шатко проследовал за ним по вестибюлю и теперь цеплялся за покровные портьеры. Однако зловредная улыбка Доктора Сакса отправила сего молодого человека в бегство прочь по коридору и в полоумную мартовскую ночь, а длинные ботинки его хлопали.

Доктор Сакс добежал за ним вслед до двери, летя и погоняя свою тень в вихристых одеяньях:

— Он бежит! Бежит! Хе хе хе! К вампирским туманам бежит имбецил! Хе хе хе!

На миг Доктор Сакс приостановился у входа и обозрел разор салона с немалым восторгом. Лишь один молодой человек стоял, доблестно покачиваясь, — молодой студент Бостонского колледжа. Ликуя, Сакс потер посохом лиловую челюсть; огненные его брови свелись воедино над орлиным носом. Неимоверно он захохотал; радости его не было скончанья; его личное знание мира так и рвалось из лиловых губ, публикуя тайную мудрость для всех сознающих, громадный зловредный юмор, невообразимую информацию, что таилась, съежившись, в этой нечестивой голове под черной широкополой шляпой. Затем, с окончательным фырчком злорадства (и вот тут впервые можно было засечь в его тоне чуточку одиночества), он развернулся на пятках и выплыл из Трансценденты, смешавшись с ночью, как ночь, исчезнув в зловещем мраке чащобы, лишь на миг помедлив, дабы расхохотаться еще раз громадным раскатом издевательства над миром. И пропал.

Доктор Сакс засвидетельствовал свое почтение Эмилии Сент-Клэр и ее гостям и как явился, так и ушел, тайно, с громадным восторгом, что привел в замешательство все знание, здравый смысл и назначение, собранные человеком в своей жизни. Он знал такое, чего не знал более никто; нечто рептильное; да полноте, человек ли он?

В распахнутую дверь вливалось смердящее влажное дыханье плодородных нечистых болот. На миг в ложбинку мартовских небес полоумно заглянула луна. Все было окутано молчаньем, лишь разрозненные стоны доносились от пораженных смертных.

Хи хи хи хи хи!

Доктор Сакс засвидетельствовал свое почтение.

Хи хи хи хи хи!

Вот сознание начало к ним возвращаться, ошеломленные рассудки зашевелились.

Посмеемся же.

Хи хи хи хи хи!

(finis[93])

Еще одно странное событие, к тому же — связанное с этим, после того как Эмилия Сент-Клэр выехала из Замка Ривз, в марте (1932), лет семь-восемь и четыре-пять месяцев спустя в продавленной жаркой постели июльского лета, к коему времени Колдун и его силы Зла, собравшиеся со всего света (расходы оплачены) (Сатаной из-под низу), уже располагали достаточным временем, дабы нарушить равновесие мира своими везеньями, особо благосклонным маем (ничего общего со сладкой розой, текущей так весело к синей ночи от Уиэра верхнего Взмута Маррочрепа в Манчестэре, с порогов Арис-тук, с верхних карнизов у огромного гранитного Каменного Лика, из Лаконии, Франконии, Метки, — не в мае Одиссеи Розы, но в мае Демтера-Хемтера-Склума, что перекрестит воздушное небо над гномическим Замком, который-навсегда-будет-видно-со-всех-концов-города, как замок в покрове синеватого дымка в чистом истинном воздухе Лоуэлла — Помню, я открыл глаза после Снов на Гигантской Подушке и увидел эту гномскую массу на вершине далекого холма у серой реки, словно бы мог смотреть на реку сквозь стены своей спальни) — их работа, так хорошо исполненная, они разломали причудливую цепь реальности, и земля дрогнула. Ощутил весь Лоуэлл. Я шел в магазин перед школой в росистохладном мартовском утре, и в почве парка, плоско утоптанной там, где один-на-один детишки борются и возятся с шариками, зазубривалась огромная трещина в земле, в три дюйма толщиной (у Святых Красного Солнца), а ниже едва ль не толще — Некоторые из нас приезжали туда посмотреть, к подножью Змеиного Холма у старых железных кольев и гранитных привратных стен опустелого замка, группы банды Общественного Клуба сбивались вокруг в кучки, пиная эту трещину. За соснами, наверху в замке (в тех же дверях, через которые Кондю слетал к Графине в ту первоначальную ночь) — там стоит Воаз, старый смотритель, он превратил главную замковую залу в свою дымную псарню и теперь душегорбится над пузатой печкой с дровами внутри, у лестницы, старенькая кроватка у креплений, висят арабские цыганские портьеры старых отшельнических украшений, просто Жан Фуршетт Замковых Одиночеств, а не свалки и дымных развалин — Святой, старик был красноглазым святым, слишком много чего видел, вниз по его Древу бежала трещина, Бездна в его ливнях — то первое зрелище Сакса, как столь умело и сообщилось самим Саксом, выседило ему все волосы в одночасье — бормоча, стоял он в дверях, глядя сверху на Воризеля, Кэррафела, Плуффа и всех нас, расследователей землетрясенья. Без комментариев.

Этот инцидент следовало отметить — что трещиной раскрылась пропасть.

3

Моя мама и я, господи ее благослови, сбежали от той сцены лунической смерти на проклятом мосту и поспешили домой. «Bien, — сказала она, — c’est pas'l diable pleasant (Что ж, это не приятный черт!)» — «Пошли отсюда» — Угол, на котором тот пацан Рыбец двинул меня в лицо, вот он, ироническое возраженье черепастым лунам — Дома волосы мои встали дыбом. Нечто у нас в доме той ночью было как-то витиевато лилово и мрачно. Сестра моя была на кухне — стояла на коленках у настольных смешилок скучных ужинных буден, папаша мой в кресле у «Стромберг-Карлсона»[94] (у подъездной дорожки, у собаки), песчаный откос вынашивает свои секреты Доктора Сакса в ночи пагубнее обычного — Мы рассказали папке про умирающего… в душе у меня играла сумрачная музыка… Я помнил, как статуя Терезы поворачивает голову, как рыбьи головы отрубаются в погребе, как двери зияют настежь в чулане ночи, как в темноте ползают черные пауки (огромные черные) (каких я видел в Замке, когда все взорвалось), фантастические грукующие бельевые веревки белопокровили в ночи, оверевленные кварталы увешивались простынями, мерзотности в эльфически-шаловливом кельтском долоте, аромат цветов за день до того, как кто-нибудь умрет, — ночь, когда умер Жерар, и все рыданья, вопли, споры в спальнях дома на Больё-стрит в бурых мраках семейства Дяди Майка (Майк, Клементина, Бланш, Ролан, Эдгар, Виола — все там были), и моя мама плачет, во дворе кузены пускают шутихи против нашей воли, нынче полночь, и отец мой замотан и обеспокоен: «Ладно, Ти-Жану и Нин можно пойти к Дадли» (Тетя Дадли тоже там, сломленная родня и возбужденная-смертью родня ужасно топчется по кругу, в чердачном ряду фумигация, все, что я когда-либо терял и никогда не умел найти, беспрестанный мой страх, что кто-нибудь из родителей или они оба у меня возьмут и умрут) (одной этой мысли мне хватало, чтобы понять смерть) — «Ну об этом ты не беспокойся», — говорит мой отец — сидит, мрачнея надутыми губами, что сияют в кухонных огнях ночи 1934 года летом, ожидает, что я — Вдруг слышим громогласный грохот, от которого сотрясается весь район, будто мир-арбуз огромным баллоном рухнул на улицу снаружи, дабы еще раз напомнить мне, и я такой: «Ooooh coose que ca?»[95] — и на мгновенье все прислушиваются, а сердца бьются, как у меня, и опять там БУМ, потрясая землю, будто старый отшельник Плуфф в своем погребе на углу вез домой свой секрет со взрывными выхлопами адской топки (может, он сообщник Сакса, а?) — весь дом, земля трясется — Теперь я знаю, это глас рока, что пришед пророчествовать смерть мою под должные фанфары — «Это пустяки, просто там старый Маркан лупит по бревну топором, frappe le bucher avec son axe —» — и стукнуло, бум, тут-то мы все и поняли, так и есть. Но тогда, клянусь, что-то ужасно чудное было в Маркане с его топором так поздно ночью, раньше я его так поздно никогда не слыхал, ему не давала спать смерть, у него этой ночью был уговор срифмовать свой топор с похоронами моего страха, а кроме того, непосредственно рядом со старым Плуффом и его домом, что полон портьер, смерти, четок, на дворе у него было полно цветов, я чего-то не понимал в запахах чужих домов и сопутствующих роке и скуке в оных —

Но внезапно мы услыхали, как из-под земли по соседству исходит обширнейший стон — Переглянулись в страхе. «С-т-о-о-о-о-н» —

«о-у-у-у-у-» — в шелухнявую смерть материализовался чертов Лунный Человек в зернореальной земле — Глядел мне прямо в лицо — «Ооооо» — Человек Смерти, недовольный своим мостом, явился пугать меня, стонать на придверном коврике у моей мамы и преследовать А М Р Е С Ы ночи.

Даже моя мама — «Mende moi donc, mais cosse qu'est ca! s’t’hurlage de bonhomme» — (Батюшки-светы, да что ж это! старик воет!) — на миг, мне кажется, ей тоже пришло в голову, что за нами по-прежнему гонится мужчина, умерший на мосту, — его дух не хотел сдаваться без боя — безумье сверкнуло в глазах ее вспышкой, а в моих застряло — я оплошал. Всю ту ночь отказывался спать один, лег с мамой и сестрой — По-моему, сестре надоело, и она посреди ночи переползла в мою постель, мне было двенадцать — В Сентралвилле так всегда, я всякую ночь протискивался меж них, когда плакал от темноты (Ах милые рождественские полночи, когда мы отыскивали свои игрушки, густо размещенные рядом, они уже возвращаются из церкви на заснеженном крыльце, а мы закатываемся в пижамах под ковровую елку) — Вдруг в Потакетвилле я больше не боялся темноты, безымянные религиозные призраки с недобрыми похоронными намереньями уступили место почтенным саванным призракам Доктора Сакса из Потакетвилля, Джину Плуффу и Черному Вору — Но теперь смерть снова нагоняла, Потакетвилль слишком уж обречен и бур, чтоб умереть, — лишь на следующий день мы выяснили, что ужасные стоны издавал мистер Маркан, с которым в погребе случился приступ после того, как он наколол дров, — ему прилетела весточка смерти от моста и от меня — Совсем вскоре после этого он умер… это всегда правда, цветы пахнут незадолго до того, как кто-нибудь умрет — Мама моя стояла в отцовской комнате, подозрительно принюхиваясь, старый мистер Маркан слал свои розы аж от самого соседнего дома — У молодежи цветы видны в глазах.

Я лежал, съежившись у большой теплой маминой спины, с открытыми глазами, приподглядывая от подушки за всеми тенями и тенелистиками на стене и на ширме, теперь ничего мне не страшно… вся та ночь могла меня забрать к себе только вместе с ней, а она никакой теми не боялась.

К счастью, после этого, и по бессознательному уговору, при эпидемии гриппа нас с мамой подвергли полукарантину в постели на неделю, где (по большей части шел дождь) я лежал и читал «Журнал Тени», или же вяло слушал радио внизу в халате, или блаженно спал, закинув одну ногу на маму в ночное время, — так безопасно мне стало, что смерть пропала в фантазиях жизни, последние несколько дней были блаженственными созерцаньями Небес на потолке. Когда же мы снова поправились, и встали, и снова влились в мир, я покорил смерть и запасся новой жизнью. Прекрасная музыка, не услаждай меня на моем погребальном костре — опрокинь, пожалуйста, мне гроб в драке при облаве на пивных танцульках, Боженька —

4

Вмешайсь, Речная Роза, Вмешайсь…

Песчаный откос в одном месте нырял вниз, а сверху мы скакали дикими ковбоями, — мне снились последние дома на Гершоме, затопленные до самого этого нырка, полно немецких полицейских овчарок —

Бывали такие субботние утра, когда грязный бурый омут становился радостен для проверки детишками на корточках… такой росистый и утренний, какой только и может стать коричневая грязная вода, — с ее отраженьями бурых ирисок облаков —

Кольцо смыкается, вечно продолжать нельзя —

Пыль надает вниз головой, а затем складывается под низом —

Доктор Сакс совершил особое путешествие в Теотиуакан, Мексика, чтобы особо поизучать культуру орла и змея — ацтекскую; вернулся груженный данными о змее, а о птице ничего — В величественных глыбостенах Пирамиды Куидадела он увидел каменные змеиные головы с Блейковыми подсолнушными воротниками — они щерились из преисподней с тем же жеманным ужасом, что у фигур Блейка, круглые глазки-пуговки над прогнатическими арками челюстей, внутри глыгдырка, кость Ухмылки Камня — прочие головы, очевидно, были орлиными, с тем же бусиничным рептильным безыменуемым ужасом — (на продуваемой ветром вершине Пирамиды Солнца, вот только что, оторвав взгляд от своих дел у бельевых веревок миссис Шошатль, что машут в нижних слоях того же ветра, я заметил крохотное движение и сонный трепет жреца на верхотуре — он вырезал сердце у какой-то жертвы в ознаменование начала еще одного 20-дневного празднества для своих сует, процессию треплет ветром на откосе, она ждет, когда он закончит, — кровь, бьющееся сердце, преподносится солнцу и змею —)

Я видел кинокартину «Торговец Хорн»[96], почернелый от бегунов холм в буром поле Африки — «ля-си ля-до, ля-си ля-до», они выбегали из-за круглого склона зверской ордой, все машут своими муравьиными копьями и верещат под диким солнцем Африки, кошмарные черные кучерявыши из буша, не говоря уж о пустыне, они носили на грудях грязные кости, волосы у них торчали на фут, как нимбы Блейкова Змея, и они потрясали копьями и подвешивали вверх тормашками людей на крестах в кострах — холм в точности напоминал холм фермы из сна, на вершине Бридж-стрит, где я увидел, как тот Замок высится серым дымом — через его голую лысую верхушку (в кино вот она) переваливала эта масса вопящих демонов с их зубами и бамбуками — с их засухой — Я был убежден, что близок конец света, а демоны эти нагрянут, перевалив через такой вот солнечный холмик во всякий городок и город Соединенных Штатов, я считал, что они бессчетны, как муравьи, и изливаются из Африки бешеными караванами вверх по стене и вниз по суматошной стороне — взволненья и армии извергов потоками проливаются по всему свету, воя «ля-си ля-до, ля-си ля-до, ля-си ля-до» — Мне казалось, грянет засуха, земля пересохнет, Лоуэлл и весь мир обратятся в ничто-бесплодность, а все вымрут от голода и жажды до смерти, и будут взывать, рыдая, к дождю, как вдруг через этот сожженный до золота холм под роями вздутобелых огромноблаков, перегибаясь в полудне голубой вечности, на которую я буду глазеть с террасы земли, лежа на спине с травинкой в зубах… грянет гигантская первая шеренга гуджерявыджей, размахивая антеннами, как полчище тараканов, а за нею вторая шеренга, сплошные волны прольются, все измятые, через холм верещащим дикарством и черным, затем целиком.

Этого хватало, чтобы прогнать меня в панике опрометью из моего собственного рассудка — в детстве я был бояка.

Посему легко было увидеть Замок на том холме и пророчествовать Змея.

ДОКТОР САКС (шагая в лунном свете с его саваном, сверхъестественный моцион у лунноветви, задумчиво поднеся посох к челюсти) (лицом к белым коням лунной ночи на горизонте) (пещеры тьмы и долгих власов дальше на Востоке) «Ах — встрепенется ли когда-нибудь мой плащ и затрепещет ли во тьме, и великий ветер Сатаны воспрянет от земли с его — фу! — Стало быть, встречай… что я посвятил свою жизнь поиску и изученью Змея… ибо нет — эти смертные, что здесь вою-ют с часом своего сна традиционными крыльями ангелов… и мычат свои шапочки, они же хлопочки — эти Лоуэлл, эти уровни смертности — дети, бурый покров ночи — встречай, что я оберегаю их от ужасов, коих знать им не дано — а коли познают, пафф, угловатистые поездки, что мне придется предпринять, дабы упростить себя, завершают Миссию Идеала. Пет (стоя теперь сурово и спокойно на второй базе в Час ночи) — Я просто прыгну в пропасть.

Они считают, пропасти нет?

Ах!» — (ибо внезапно он видит меня и прячется).

КНИГА ПЯТАЯ

Потоп

1

Доктор Сакс стоял на темном берегу, на карнизе над водами — был март, река вздулась, плавучие льдины громыхали о скалу — Нью-Хэмпшир изливал свои потоки к морю. Тяжкие снега растаяли за внезапные мягкие выходные — фривольная публика лепила снежки — бегунки шумели в канавках.

Доктор Сакс, крепче придерживая саван на плече, издал тихий смех под рев вод и шагнул ближе к краю —

«Теперь потоп принесет остальное», — пророчествовал он. Сейчас он едва ли виден, ускользая прочь меж деревьев, к своей работе, его «муи-хи-хи-ха-ха» отплывает назад погребально и ликующебезумно, Доктор кинулся к работе отыскивать свои паучиные соки и летучемышиные порошки. «День Великого Паука», он настал — слова его звенят под Мостом Муди-стрит, а он тем временем поспешает к своей хижине Дракутских Тигров — одна осиротелая сосна стоит над его домом-дрогами, куда он, с дверехлопом, исчезает, точно чернила в чернильную ночь, его последний хохот тянется к любому подозреваемому уху в марте — слабо в воздухе, следом за смехом вы слышите отдаленный тупой рев вздувшейся реки.

«Река! река! что ты пытаешься сделать!» — ору я на реку, стоя на карнизе средь кустов и валунов, подо мной огромные плавучие льдины либо скользят глыбищами через скальную запропруду в холокосте, либо безмятежно вплывают во временно темные утопномуты, либо бьются квадратно и бодательно головой о погребальные дроги скалы, за бортом берега, о скальную броню земли в Долине Мерримака — Бойня проливных дождей в снежном потопе. «О роза севера, спустись!» — моей душою вскричал я реке —

И с мостика на северном фееместе, где река шириной в 30 шагов — где-то там, вдали, севернее озера Уиннепесоки, к северу от провалов в Белых горах, Мерримак проходил через младенческую детскую фазу начала от невинного болбопузырья среди Песчаных сосен Сэнди-Пайнз, где сказочный народец мычал вокруг Дитяти Мерримака — с маленького увешанного моста мальчик-любовник в сказке Ханса Кристиана Андерсена уронил в поток розу — то была субботняя ночь, и его маленькая Гретхен отказала ему и пошла на свиданье с Рольфо Мяско — Мальчик-Герой разгромлен, он больше никогда не увидит ее рубиновых губок, не намацает заначку у нее в панталинах, никогда не узрит звезд, сияющих на мягкой смазке ее бедер, он опустился до того, что роет ямы в земле и сует туда до крови, вот и выбросил он розу — Роза предназначалась мэри — и вот она спускается по Долине Мерримака — следом за этим вечным руслом — мимо Пемигавассета, мимо Уиэра, мимо уитисватой жути, мимо стихов ночи.

СТИХИ НОЧИ

Так падает покров дождя, растаяв

От арф; так арфа золотеет,

Молотом скована, окатанная златом

В карамели, Громадой размягченная.

Шатер усталый ночи весь в дожде,

Что льется звездами вдоль стен,

В златом герое верхних атмосфер

Открылась течь неясности, от коей

Все небеса предпали.

Так головасты подрастают

И квачут лягухи большие

В грязи под Древом Мая.

И костыляет Лень Кобень,

Доктора Сакса давняя жена,

Всякой дряни его предпочитая.

Майбелль Головокруг, девица многих

Причуд, качает обезьянью свою тень

В платах полночной свистопляски;

Вал головастикова мая,

Пляска аллей, затопленных водой,

И треснул Замок под своей землею,

Базальтовый и вздорный Морицик

В промозглости воспламеняет фрузы.

Даббели-ду, даббели-дак,

У хоровода крак.

Хорозвеняй, кольцезвени,

Звяколай Маламан

Звонола Мни.

Под капюшоном сорванцы ссаной реки

Лепят расплавленные шарики из грязи;

Дождь, Дождь, Катаракты Сонные в Покровах,

А тренер «Питтсбургских Пиратов»

Храпит своей утробой.

Глава всей лит зимних печек

Нам жвачку дал попробать.

Так Сакс Ждет в своих Идах,

Приходит Таять Мистером Дождем,

Сотрясши Пирожочек,

Влагами Каплет Раз за Разом.

Златая Роза             Есть Ангел

Ловит в волнах          с Овлажненными крылами,

Роздых —               Нос

Ликует Лютня            Уструшни, что

в Каждой Мари          в Замотанной Тревоге

Текут к Заре

Накидки Паданцев       Крюки мамаш

Сдуваются Дождея       в восходе облаков к луне.

Льдины Плывут,          Свист

Рокоча об               Аркадийского

Пороги,                 Фарта

Глазам Орлов            Косяки Небес —

на Главной так привольно  Не Больно.

Полу Мирские танцоры на балу среди разломанного зала,

Доктор Сакс и Вельзевадай кружливую польку Галлипогосят —

Сверчки в грязи цветочных лепестков

Толпят Кувшинки, Жажда

справедливого —

Кринь Крань проломленные братья

Видят, как Майк О’Райан восстает в реке,

Запутанный.

А Пауки зловещей Часины

с потопом близятся

Всякая форма, силуэт или же способ

насекомые колдовской крови

Замок стоит как будто парапет,

И Царства в воздухе порабощены

Субботние Герои ветреного поля

Нажуют кулакостаканы перед mer[97] —

А Мерримак ревет,

Вечность и Дождь Наги

У Порогов Белого Капюшона,

У потемнелых водосливов,

У Манчестера, у Бурого,

У Лоуэлла, Является Роза —

Течет своей дорогой к морю, храбрый рыцарь

Скачет верхом горбатым Мерримаком

Ярость возбуждает

Так и скос дождя открыт,

скорей как роза

Не так неколебим

Как гне

Жидки небеса в ее капленье

жрут скаль

мешают дрём

Вечность подходит и глотает

влагу, востравляет солнце,

дабы воспринять

Дождь спит, когда заканчивает литься

Дождь в гневе, когда солнце кувырком

А розы тонут, когда боль проходит

Стороны водолютней Радужных

Небес —

Звень дрянь маммона

Пой чернью свою песнь.

ПЕСНЬ МИФА О ДОЖДЛИВОЙ НОЧИ

Роза, Роза

Дождливой Ночи Роза

Замок, Замки

Хамки в Замке

Дождь, Дождь

Саван весь в Дожде

Светится Сама в осадке

Каленьем белым в складку

Грубая краснороза в моченой ночи

«До той жуткой субстанции

Мне было много дела».

Туктукап, туктукан,

Дождики в лесах

Сакс сидит в Саване

Кротко-чокнутко

Слух ходит, что он под штанами

Гол, как дитятко.

«Дожде капли, дожде капли,

Оне ведь из люб,

Змей не настоящ,

Лишь шелухи голуб

Ну а ночь раздета

Саван можно увидать

Белыми глазами света

Юный глупый голубок

Вякает с небес

Греза вяжется в снопы

Под шариками с грязью

Водной арфы лепестки,

Растаянные лютни,

Ангелы Предвечности

И в воздух они ссут

Ах, бедная жисть, паранойный доход,

ругань, ругань, ругань,

человек под дождем

Смешайся с костяным растаем!

Лютняй с кличем!

Так дождь сдувается и впрямь

Со всех блажей небес».

— Глубоко внутри я-то не забыл действия реки, в словах, что медленно крадутся, как река, а иногда переполняются, дикий Мерримак в своей резвучести Весны тралялякает вдоль частоколов острых берегов с грузом humidus aqua bus aquatum размерами с одно бурое стремительное море. Ей-богу, как только миновали плавучие льдины, нахлынули буропенные воды ярости, громыхая середь потока единой глыбой, дыбясь, будто спина карнавальной Гусеницы, что кренит свои зеленые миткалевые куски, а внутри орут люди — только тут были куры, утопшие куры украшали всю середину хребторучья по центроречью — бурая пена, грязевая пена, дохлые крысы, крыши курятников, крыши сараев, дома — (из Роузмонта как-то днем, под небом сонности, мне было мирно, шесть бунгало сорвалось от причалов и выплыло на стрежень, как утиные братья-сестры, и отправилось к Лоренсу и другой Вью-Лиге) —

Я стоял там на карнизе края.

То был вечер понедельника, когда я впервые увидел льдины, жуть, дурное зрелище — одинокие башенки домов у реки — обреченные деревья — поначалу-то было еще ничего. Сосновые семейства спасутся со скалы Никто из обитателей печали в сиротском приюте через дорогу не мог утонуть в этом паводке —

Никому не известно, сколь я был безумен — В тот год, 1936-й, вышла «У меня записка есть» Томми Дорси[98], в аккурат к Потопу, залившему Лоуэлл, — и я бродил по брегам ревущей реки радостными утрами не-надо-в-школу, что настали с пиком половодья, и распевал: «У меня носишко есть, у тебя носишко есть — (на пол-октавы выше:) — У меня носишко есть, у тебя носишко есть», я так и считал, что песня об этом: мне к тому же приходило в голову, что автор песни имел в виду что-то крайне странное (если я вообще задумывался об авторах песен, мне казалось, что люди просто собираются вместе и поют в микрофон) — То была смешная песня, в конце у нее был такой напев 1930-х, просто истерический такой Скотт Фицджеральд, с извилистыми женщинами, что корчились своими ади-и-я-аньями в ночноклубовых платьях сияющего шелком с парчой Предновогодья, когда льется шампань и лопаются пузырики: «Глюрп! Новогодний парад!» (и тут, громадная и превосходящая в силах, вскипает река земли — и поглощет к своему чудовищному морю).

Серым днем мы с мамой (первый день без школы) пошли погулять и посмотреть, отчего это нет школы, причины не сообщали, но все знали, что будет сильное наводнение. На берегу было много людей, на Риверсайд-стрит, где она встречается с Белым мостом у Порогов — У меня все мерки реки были островыгравированы в уме по скале на стене канала — там было записано несколько уровней наводнения, цифры показывали футы, и еще отметины старого мха и прежних паводков — Лоуэлл в котелках стоял там сто лет, весь в саже, как Ливерпуль, в своем массачусетском речном тумане; огромного перегноя дымки, что поднималась от разлившемся реки, хватило бы убедить любого: грядет наводнение, громадный потоп. Во мраке у моста возвели импровизированный забор, там газон подходил слишком близко к тротуару и перилам, что некогда были летними флиртами, а теперь стояли все запорошенные мглой от огромного нахлыва бурой водномассы, что прямо там ревела. Поэтому люди стояли за этим забором. Мама держала меня за руку. Что-то грустное и тридцатигодовое чувствовалось во всем этом, воздух был сер, ощущалось бедствие (номера «Журнала Тени» пылились во мраке в барахольной лавчонке, закопавшейся через дорогу от Сент-Жан-Батиста в мощеный апачев проулок, номера «Тени» в темном сумраке, город наводнен) —

Будто киножурнал 1930-х — смотреть, как мы все сбились там сумрачными шеренгами с менестрельными ртами, что сияют белым на темноэкране, невероятная жидкая грязь под ногами, безнадежная путань веревок, снастей, досок — (и той же ночью начался прилив матросских вещмешков). «Моп doux, Ti Jean, regarde la grosse flood qui va arrivez — «та-фа-фат-» своим клохчущим языком (Батюшки, Ти-Жан, ты смотри, какое большое наводнение у нас будет) — c’est méchant s’ gross rivière la quand qu'y'a bien d’la neige qui fond dans l'Nord dans l'Printemps (Эти большие реки — скверно, когда много снега, который Весной тает на Севере)» —

«Cosse qui va arrivez? (что же будет?)»

«Parsonne sai. (Никто не знает)».

Должностные лица в продуваемых ветром дождевиках совещались с тросами и ящиками Городского оборудования — «Занятий нет! нет занятий!» Детки пели, танцуя по Белому мосту, — всего через 24 часа люди боялись даже ступить на этот мост, он был бетонный, белый, в нем уже трещины… Мост Муди-стрит был весь железный, из рам и камня, тощий и скелетный в другой части Потопа —

Ярким утром серого дня после того, как отменили школу, мы с Дики Хэмпширом сделали в 8 утра вылазку на места гнева и разрушенья, кои, как мы уже слышали, бушевали над нашими «Пшеничниками»[99]. Люди шли по Риверсайд-стрит ниже Сары-авеню со странными озабоченными видами. Те, что к Роузмонту, — понятно! Роузмонт низок и плосок в речном бассейне, уже половина Роузмонта и его славненьких коттеджиков Санта-Барбары стояли в шести футах бурой воды — Дом Винни Бержерака был плот, они весь первый день провели, он, и Лу, и Норми, и Рита, и Чарли, и Счастливец, старичок-весельчачок, в половодье, играли в плоты и лодки вокруг фасада и задов дома: «Уиии! погляди-к Ма!» — орал Винни: «Чертячий Флот явился в город, скупайте все жучиные кожурки, к нам идет лиловый Тени Макгэтлин, Чемпион» — и наутро в шесть им было приказано покинуть жилой чокнутый дом в предместьях Роузмонта бригадой осапоженной полиции в гребных шлюпках, в дождешляпах и мракодождевиках, в Роузмонте объявили чрезвычайное положение, а еще через день от него и вообще почти ничего не осталось, плевки да потопузырики у моей дамы в будуаре —

Глаза Дики Хэмпшира сверкали от возбуждения. Величественнее мы не видали ничего, когда перешли поле за Текстильным и вылезли на плато с его высокого края над свалкой и рекой в глубоком каньоне шириной в четверть мили до Маленькой Канады, и увидели всю эту ширь громадных гор уродливых зловещих вод, что напирали вокруг Лоуэлла, как зверь-дракон — Мы увидели, как среди потока плывет гигантская амбарная крыша, дергаясь от вибрации рева на том горбе — «У-ух!» Оголодав, неимоверно оголодав от такого возбужденья, мы весь день так и не возвращались домой поесть.

— «Стратегия — поймать такую амбарную крышу и сделать из нее гигантский плот», — сказал Дик, и как же прав он был — Мы кинулись к реке по свалке. Там, ярчайшим утром, где на 200 футов вверх высились огромные дымовые трубы, рыжекирпичные, царя над кирпичной массой Текстильного, столь благородно разместившегося на просторах высот, там были наши зеленые газоносклоны (газоны электростанций аккуратные и серебрянотравые), где мы играли в Царя Горы целые вечности, три года — там была шлаковая тропка к Муди-стрит на мост (где этим восхитительным утром стояли машины, собрались люди, сколько раз мечтал я перепрыгнуть эту изгородь на конце моста и в сумраках мечты ринуться вниз в тенях железных оснований и выпирающей скалы берега, и кустов, и теней, и унылых неясностей Доктора Сакса, что-то неименуемо печальное, и мечтанное, и затоптанное в гражданских войнах разума и памяти — и дальнейшие сценогрезы на соломенных склонах, бан-боч-замусоренных, выходящих на утесик, что обрывался к скалам у самой воды) — Мы словно бы выросли, поскольку эти места и сцены теперь стали больше, чем детской игрой, теперь они омыты чистым днем у белоснежной мороси трагедии.

Трагедия ревела пред нами — весь Лоуэлл, едва дыша, следил от тыщи парапетов, как естественных, так и иных, в долине Лоуэлла. Мамы наши сказали: «Будьте осторожней», — и к полудню они тоже, закутавшись в домохозяйкины пальтишки, позапирали двери и отложили глажку стирки, чтобы пойти и поглазеть на реку, хоть для этого и надо было долго идти по Муди через Текстильный к мосту —

Мы с Дики озирали все это примечательное солнечное утро. Река неслась к нам, кипя от бурого гнева из ручейков долины к северу, на Бульваре машины стояли посмотреть, как река машет деревьями, зажатыми в когтях, — ниже, на Роузмонтском конце свалки, толпа выстроилась перед Нидерландическим разором, наш засранный пляжик в камышах стал теперь дном морским — Я вспомнил всех утонувших пацанов — «Ти connassa tu le petit bonhomme Roger qui etait parent avec les Voyers du store? Il s’a noyer hier dans rivière — a Rosemont — ta Beach que t’appele» — (Знаешь малыша Роже, родственника Ву-айе из лавки? Вчера утонул — в реке — в Роузмонте — на вашем пляже, как ты его называешь.) — Река саму себя Топила — Переваливала через Пороги у Белого моста не своего обычного голубоватого отлива и падала (средь белых барашков снега), но рубилась поверх отливом бурого и голодного селя, которому оставалось лишь соскользнуть фута на два, и он уже оказывался в пенах донного половодья — малыши из Приюта на Потакете у Белого моста стояли внимательными рядами у проволочных оград двора или в Гроте у Креста, нечто громадное и независимое пришло в их жизнь.

Мы с Дики спрыгнули к брызговикам и дряни свалкосклона, вниз к урезу воды, где потоп лишь лизал и сторожко отпрядывал на 90-градусном топлемусорном пляжике — Мы стояли на этом краю этого водного откоса, орлиным взором индейцев выискивая утром на плато крышу курятника, что свалится нам в руки. Она пируэтила, толкаясь вдоль буферного берега, — мы прицепили ее к нашему причалу куском веревки с веревочной петлею на конце (привязанной к автомобильному бамперу, уже десять лет как застрявшему в земле), и второй конец более-менее держался дощатым мостиком с наваленными на него камнями, временно — скача взад-вперед по жестяной крыше, мы обнаружили куриные перья. То был прочный плот, днище из дерева, жесть на палубе — площадью пятьдесят шагов на тридцать, огромный — Он соскользнул с разбухших Порогов неповрежденным. Но мы вовсе не рассчитывали на долгий рейс по Мерримацкому морю — мы думали, что надежно его привязали, в общем, нам хватит, и в какой-то миг веревка оборвалась, Дики заметил и выпрыгнул на свалку — а вот я прогуливался вдоль дальнего, потопного края курятниковой крыши и не слышал (из-за вечности рева реки), что Дики хочет сказать — «Эй. Джек — веревка лопнула — давай назад». Вообше-то я грезливо стоял, озирая этот фомадный и незабываемый чудовищный напор горбатых стрежневод, что Потопили со скоростью 60 миль в час со скальных масс под Мостом Муди, где белые кони теперь тонули в буром и, казалось, собирались у устья валунов во мчащей вибрации воды, чтобы образовать этот Срединный бросок, что как бы срывал потоп к Лоренсу прямо у тебя на глазах — к Лоренсу и к морю — и Рев этого хребта, у него была чешуйчатая завывающая спина морского чудища, Змея, то был незабываемый поток зла и ярости, и Сатаны, во весь опор прущего через мой родной город и скругляющего изгиб Роузмонтской Котловины и Сентралвилльского Змеиного Холма у того синепухленького фигурного замка на луговинном землекоме в раззявленных облаках за ним — Кроме того, я смотрел, не эвакуируют ли свои прочнооснованные жилища люди в скальноутесных многоквартирках Маленькой Канады, что торчали над рекой, раз их лижет голодная губа бурого стремительного рева Реки — За стадионом «Лорие»[100] свалка и свалкохижины на Мало-Канадской Эйкен-стрит и старый зануда ёр с его бильярдной хижиной и проходюлками грязнокнижечных сачковых брось-ка-монетковых дней, что настали позже и сделали мужчин из меня, и Дики, и Винни, и Джи-Джея, и Скотти, и Ело-зы, и Билли Арто, и Иддиёта, и Скунса — Между прочим, я и о Скунсе мог грезить, когда Дики мне орал, о том разе, когда Скунс должен был драться с Дики на парковой тропе, а кто-то вмешался в долгих красных сумерках древних героических событий, и теперь Скунс — звезда бейсбола у нас в команде, но еще и дом его к тому же в Роузмонте, может, уплывает — все в нем утонуло… свалка, половина стадиона «Лорие», трагические банды американских лоуэллцев собирались на берегу напротив посмотреть — в диком солнцевозбужденном дне я смотрел на все это с моей пенистой палубы — выше моей головы наводненье ревело в 200 футах — Солнце было одной обширной белой массой сиянья, подвешенной) в ауробусе небес, как ауриола, аркадный столп это все пронзал, там были откосы небес и слепящие невозможные блистательности, что освещали, целиком все разъяренистые, огромаднейшие зрелища потопа — В вышине, в белизне голубизны я его и увидел, глупенького голубка, pippione[101] итальянского неразлучника — он возвращался домой с Гималаев по другую сторону крыши мира, с травинкой, обвязанной вокруг лапки, крохотным листиком, Монахи Накрышного Монастыря отправили тибетские тайны Царю Анти-Зла, Доктору Саксу, Врагу Змея, Тени Тьмы, Призрачному Подслушивателю у Моего Окна, Зеленолицему Подсматривателю за Маленькими Еврейскими Мальчиками в Патерсоновом Времени Ночи, когда фобус клаггетт меня гонигл бедуань жопу рвет саванную об гигантский провалка-мень Пассаика вейика маниакального безумья слунной снежной сночью тусклых шаров — Молодой и глупый голубок вякает в синеве, кружа над бурой и слякотной рекой вяками писклявой радости, демоньяческая маньяческая птичка меленького райка, прилетела снегом с холмов Эбена принести нам травяную весть — pippione, утомленный странствием, — и вот уже во все глаза кружит над потопом, потом сворачивает на лету в ослепительном дне к чащам затопленного Лоуэлла — чернильная накидка вьется над водами, по коим гребет Доктор Сакс — на луговую грязь края потопа выезжает машина — Доктор Сакс скрывается за притопленными кустами в трямраке — Влага с деревьев в сером каплет, плюмкая в угрюмо-взбученную буро-лаковую поверхность, полную молочника — Голубь спускается, целит трепещущим сердчишком своим прямо в черные объятья Сакса, простертые из лодки в благодарности и молитве. «О Палалаконух! — восклицает он на опустошенном потопе. — О Палалаконух, Берегись!»

«Джек! Джек! — зовет Дики. — Слазь с плота — веревка оторвалась — тебя уносит!»

Я поворачиваюсь и озираю ущерб — быстренько подбегаю к краю и гляжу на бурые бездонные воды 90-градусной свалки и как она отступает от последней зацепки крыла у ног Дики, четырехфутовый прыжок всего за секунду… Знаю, что у меня едва получится, потому не испугался, а просто взял и прыгнул, и приземлился на ноги на свалке, а плот выплыл у меня за спиной к горбам главного стрежня, где видели, как он кренится и ныряет, словно гигантская крышка, — а мог бы стать моим Кораблем.

2

От вспомогательных пацанов процветающим поразительным утром до нас донеслись вести, как в толстовской битве, что Белый мост объявили опасным и по нему никто не ходит, там на дороге кордоны, а на бульваре Река нашла себе древнее русло ручья, подходящее для нового разливорывка вперед, и ринулась по нему безумным потоком через половину Потакетвилля, и влила свой ужас в половодья Соснового ручья, и выстремилась обратно сквозь уже-залитый Роузмонт — дальше, долетали вести о бедствиях в центре Лоуэлла, вскоре мы даже не могли уже до него добраться, каналы разлились от прилива, мануфактуры поплыли, вода заползала на деловые улицы, из целых краснокирпичных закоулков железнодорожных стрелок образовывались пруды за мануфактурами — все это было для нас просто безумными вестями — День серого трагического предупреждения о наводнении с мамой, я потом вернулся с бандой посмотреть на маневры мешками с песком на Риверсайд-стрит, где она ныряла глубже всего. Прямо там жила наша учительница из начальной школы, миссис Уэйкфилд, в беленьком домике, увитом лозорозами. Через дорогу от ее белого забора наваливали мешки песка. Мы стояли возле, у зыби вздымавшегося наводненья, и тыкали в них пальцами — нам хотелось, чтобы Потоп пронзил их и утопил собой весь мир, кошмарный мир взрослой рутины. Джи-Джей и я перешучивались — тузили друг друга помаленьку, треплясь в свете трагичных аварийных фонарей и вспышках масленок, а река тем временем все подымалась — после ужина мы увидели, что стена песчаных мешков подросла. Нам хотелось настоящего наводнения — вот бы все рабочие ушли. Но наутро мы прибежали и увидели, как огромный змеегорб речной правой руки пробивает загородку из мешков песка в 20 футов высотой и вливается в слепо раззявленные окна коричневого лозозаросшего коттеджа миссис Уэйкфилд, а его последняя верхушка крыши соскальзывает в водоворот — за ней полная улица стремительной воды — Мы с Джи-Джеем переглянулись в изумлении и невозможном ликованье: СВЕРШИЛОСЬ!

Доктор Сакс высился над парапетами Лоуэлла, хохоча. «Я готов, — кричал он, — Я готов». Он вынул свою резиновую лодку из широкополой шляпы и снова ее надул, и угреб резиновым веслом с Голубком в кармане сквозь гнетущий лес потопных вод ночи — к Замку — его полый хохот эхом расходился над опустошеньем. Из вод потопа выполз гигантский паук и быстро кинулся на шестнадцати ногах к Замку на Змеином Холме —

и безымянная мелюзга

кинулась туда же.

3

Дом Поля Болдьё, к которому мы, бывало, взбирались хилыми наружными ступеньками — на краю Коровьего Выпаса у церкви Св. Риты, — унылый дом, где мама готовила ему по утрам фасоль на завтрак — где бедные мутные религиозные Календари Св. Марии висели в бурой двери за печкой — Спальня Поля, где он хранил свои архивы красными чернилами всех наших средних показателей бейсбольных подач — чокнутый Пацан Фараон (из-за его золотого зуба и зеленого твидового костюма воскресными днями в театре «Корона» с крысами на балконе и тот раз, когда мы швырялись коробками с мороженым в сквалыгу в кино, который отказывал вдове в выкупе закладной, и 90-летний полисмен поднялся и попробовал нас найти) — дом Поля затопило, из-за шести футов воды приходилось теперь грести к его крыльцу на шлюпке —

Неимоверное возбуждение заполняло все приречные улицы Лоуэлла, где люди — в ясном воздухе праздникообразных утр — скапливались массой у прекрасного плескучего края потопа — «У меня носишко есть, у тебя носишко есть» — Я брожу по обоим сторонам берега, распевая — Перебредаю через Белый мост, по которому обычно хожу каждый день в Бартлетте кую среднюю, и там массивный чудесный долгожданный чудовищный потопогорб катит в тридцати футах ниже на скорости 60 миль в час — массивно больше потоповых арок притекает из Нью-Хэмпшира, иногда и трассы перехлестывает — Дом Поля был в самой середке нового русла через низлежащий Потакетвилль — «У меня носишко есть — у тебя носишко есть —» Бедный Поль — во всей этой толпе его и не разглядишь — через Риверсайд-стрит бросили кордон у памятника Первой мировой войне, на котором имя дяди Лозона, где река вгрызается в его лужайкину спину, памятник вот-вот опрокинется в реку — река не только ревет сквозь жилище миссис Уэйкфилд, но и плещет почти за самым памятником до самого моста в голове Варнум-авеню — но и Варнум-авеню затопило на несколько сот футов за домом Скотти — на бульваре течет новая река — Мы с Джи-Джеем поздравляем друг друга с тем, что наши дома выстроены высоко на скале Потакетвилля — Песчаный откос никогда не подмокнет — Сара-авеню и Фиби-авеню озирают громадные просторы, когда видно сквозь деревья — потоп может подняться, как потоп Ноя, и мэр увидит разницу в нижнем Лоуэлле — в Потакетвилльском Горбе мы могли окопаться на последнем рубеже с наскоро смастряченным ковчегом — «Очистить путь, господа!» — торжественно заявляет Джи-Джей у мешков с песком, пытаясь проткнуть их пальцем — «С мортариев незапамятных времен вы, салаги, глуши-моторы, вы салажили эти рундуки к фок-бизань-мачте, черт вас раздери» — Джи-Джей натуральный Ахав в Потопе, изверг у Дамбы — Голодно рыщем мы вверх-вниз по потопу, восторгаясь черным безумьем, демонической рекой — она сжирает все, что нас когда-либо ненавидело — деревья, дома, кварталы капитулируют — Безумное ликованье воспламеняет наши души, мы слышим, как ясно хохот Доктора Сакса пронзает рев средней реки, ощущаем гул и Вибрацию зла в земле. Когда настает ночь, мы идем шагать, размахивая дикими руками, в свалявшейся листве и камнях берега под Мостом Муди-стрит — швыряем крохотные немощные камешки в массу… камни извергает вверх — назад — По трагической гранической стене канала мы уже не видим ни древних водоотметин потопа, ни цифр известью; наводнение достигло рекордного ника. Знаменитый Канальный Шлюз Св. Франциска на другом краю города спасает центральный Район Лоуэлла от полного паводка. К тому же шесть футов воды наполняют и папину типографию — он совершил несколько отчаянных поездок в центр поглядеть на воду и даже вокруг Потакетвилля —

«Никогда не забуду того раза, Загг, когда твой папа кашлял, — Джи-Джей говорит со мной, пока мы рыщем крысами, — в переулочной стене, знаешь, между Клубом и лавкой Блезана на Гершоме у тебя там две такие деревянные стены по обе стороны улицы, я был на одной стороне, твой папа на другой, как-то рано утром на прошлой неделе, холодина адская, помнишь, я стою, дымовую завесу изо рта пускаю, как вдруг огромный взрыв сотряс меня до коленок — твой папа кашлянул, и эхом дало по моей стене и обратно от меня отскочило — уши у меня взорвались, я упал на одно колено, Загг, без балды — я сказал (чтобы прийти в чувство, там же никто меня шлепнуть не мог, сам понимаешь)» — (протянув руку и шлепая меня по заднице —) «Загг — так говорю, невинненько: «Ох ты ж, мистер Дулуоз, кашель-то у вас какой вроде сильный, знаете-нет?» «Н-не-ет, — говорит он, — нет, Гасси, не так уж все и плохо — чуток в горле першит, Гасси, только в горле першит немного» — А-а-уу-эй — Врряк!» — взвопил он вдруг, задирая ногу — так крупные рыгуны выкладывали взрывные пёрды на совещаниях советов директоров.

Потоп ревел себе дальше, Утробная Река — налетала Ливнем и Рыданьями из Шести Тысяч Ям в повлажненной Земле всей новоанглийской весны. Газетчики высыпали на мост с фотографами, делали снимки реки — кинохроника из Бостона — с визитом журналисты Красного Креста от Гаагской Конвенции в Джерси-Сити.

4

Великий пост, и люди продолжают свои Новены — Я серыми сумерками вторничного вечера (весь день после плотогонного фиаско с Дики я много часов просто лежал на спине в приречной траве на утесном обрыве под Мостом Муди, озирая потоп глазом сонных времен лета и лениво глядя, как над рекой кружит аэроплан) — Я в церкви, надо закончить Новену, в которой я могу помолиться за все, чего хочу потом, кроме того, все мне велели провести Новену, поэтому я в церкви в сумерках — Людей больше обычного, они боятся Потопа. Смутно слышно, как он ревет за стенами свечного безмолвия.

5

Странствующим изобретателям всех стран в мешковатых штанах не удалось бы решить эту загадку потопа, если б даже у них был союз — Вот этюд: — вдоль берега престидижитарного водоизмерителя на канале не было ничего, кроме воды, хитроумный приборчик утоп, переулок между краснокирпичными складами, ведший к закопченной двери отцовской прихожей на переднем этаже с тележными колесами и морщинистым цоколем полуподвала с угольной пылью, отнюдь не красный ковер к Начальству — все это стало одним обширным и жутким плавбассейном из жидкой грязи, соломы, ветоши, машинного масла, типографской краски, ссак и рек —

6

Ставрогин, голодный мой сыновний брат потерялся средь трясинных крыс — Я слыхал, Джо свалил куда-то с ружьем 22-го калибра охотиться на крыс, за добычу платили премию, ходили разговоры о массовых прививках от Тифа — всем пришлось делать уколы, мы с Джи-Джеем кошмарно болели, руки у нас распухли после них на следующую неделю —

7

Мой папа, Ма и Нин, и еще я, машина запаркована у нас за спиной, стоим на улице с высоким парапетом возле Белой улицы, озирая под нами, как бурая вода подымается до уровня второго этажа домов, совсем как наш на Саре-авеню, и бедные семьи, совсем как мы, которых выгнало из дому, — что ж, теперь им остается лишь идти богемить при свечах, как всей Мексике, — Белой улицей называлась улица миссис Уэйкфилд, теперь же она Бурая улица, — вниз к реке видно, как встремляется рука воды и как это все случилось, все притекает из великих морей потопа выше по теченью, как сообщается —

«Bon, ca sera pas tenible ca avoir l’eau dans ta chamber a couches aussi haut que les poitrats stir l' mur— сказал мой отец — (Что ж, вот ведь ужас, если вода в спальне до картин на стенке!) Я держался к нему поближе ради надежности, любви и верности. Прожужжала муха.

8

Слыхали, как миссис Могаррага, ирландка, жившая в маленьком беленьком бунгало в Роузмонте, разглагольствовала, выгребая из своей гостиной с пианино на лодке: «Побродяжники и барахольщики они все, грязюки Арры, чтоб им штаны себе шить из седалищ Гоморры в этой запаршивленной трущобе — наслал Господь Потоп, чтоб их, мерзавцев, повымыло всех, как тараканов! Бутылки у них в матрасах, клопы с фасолину, полоумные — да ябых сама веником, веником» — (это она о своих постояльцах) (прижимая к груди кошку, благослови Боженька эту единственную отраду) — Плеск хохотков возносится от толпы у края потопа.

9

Юджин Пастернак, обезумев от любви к своим размашисто-воющим полуночам, яростея, шагает по илистой тропе в сапогах подносчика раствора, а в воздухе парок эссенции — «Йиийях! От грульманов моя флингловая душа кольца по безработице выписывается — а в нем моя компа! спасите мою бомпу!» — и пропадает в хижинах на задворках (танцуя при этом шимми, будто комик, сходящий со сцены).

10

В «Сирзе-Роубаке» и скобяных лавках люди топали повсюду в свете серого дня и скупали сапоги, прорезиненные плащи, шебуршили средь грабель, накидки, мракодождевой оснастки — нечто вроде грязной кляксы чернил висело в небе, потоп в воздухе, болтовня на улицах — виды воды в далеких концах улиц по всему городу, огромные часы Ратуши скруглились золотым молчаньем при немом свете дня и сообщали время самого потопа. В уличном движенье плескали лужи. Теперь поверить трудно, но я вернулся и увидел, что вода еще прибывает — после ужина — могучий рев под мостом был еще на месте, отбрасывая дымку в воздушное море — внутрь рушились бурые горы потоков — Я уже начал бояться наблюдать под мостом — Громадные мучимые бревна летели из надсады водопадов выше по течению и следствием — вздымались и обрушивались, как поршень в потоке, некая громадная мощь накачивала из-под низу… поблескивали в своих муках. За ними я видел деревья в трагическом воздухе, все проносилось мимо головокружительно, я старался следить за гребнями мерзких бурых волн футов сто, и у меня закружилась голова и захотелось упасть в реку. Часы утонули. Мне перестал нравиться потоп, я решил считать его злобным чудищем, намеренным пожрать всех — без особой на то причины —

Хорошо бы река пересохла и опять стала плавательным омутом лета для героев Потакетвилля, а то теперь она годна лишь для героев Второй Пунической войны — Но она все ревела и вздымалась, весь город от нее промок. Гигантские ныряющие крыши сараев вдруг погружались и снова взлетали, огромные и каплющие, исторгая «Ууухи и Ааахи» из наблюдателей на берегу — Март неистовствовал под ее ярость. Безумная луна, намек на месяц, тонким ломтем взрезала лученацеленные толпы облаков, что подхлестывали себя на восточном ветру через небеса бедствия. Я увидел одинокий телефонный столб — он стоял, погрузившись на восемь футов, в редкой мороси.

На крыльце своего дома я в раздумчивой своей грезе знал, что рев, который слышал в долине, — рев катастрофический — большущее дерево через дорогу вливало свой многообразный Глас листвяного в общий печальный вздох марта —

Дождь хлынул ночью. Замок был темен. Узловатые ветви и корни огромного дерева, росшего из бока мостовой у железных кольев старых церквей в центре Лоуэлла, слабо мерцали под уличными фонарями. — Глядя на часы, ты видел реку за их освещенным диском времени, ее натиск ярости через берега и людей — время и река пришли в беспорядок. Торопливо, в ночи, за зеленым столиком у себя в комнате, я записал в дневнике: «Потоп разливается во всю мощь, мимо проносятся большие бурые горы воды. Выиграл $3,50 сегодня, ставка в «Пимлико»[102] на третью лошадь». (Я, кроме того, не прекращал ставить воображаемые финансовые ресурсы, это длилось много лет —) Что-то влажное и смурное чувствовалось в зелени моего стола (пока бурая мгла вспыхивала в окне, откуда ветви моей грязечерной яблони тянулись вовнутрь трогать мой сон), нечто безнадежное, серое, унылое, тысяча-девятьсот-тридцатническое, утраченноватое, сломанное не ветром, как крик, а большой скучный выпаль, что тупо болтается в серо-бурой массе облачной тьмы и Пустоты гравийной копоти полуконцов дня, когда одежда потная и липкая, а отчаянье просто собачье — такому никак не возможно снова вернуться в Америку и историю, мрак несостоятельной цивилизации на грязных кучах, когда ее ловят со спущенными штанами из источника, связь с коим она давно уже утратила — Гольфовые политики Ратуши и конторщики, которые тоже играли в гольф, жаловались, что река утопила все их лужайки и метки, эти короткоштанники были недовольны явлением природы.

К пятнице гребень миновал город, и река начинает спадать.

«Но ущерб нанесен».

КНИГА ШЕСТАЯ

Замок

1

Началось странное затишье — после Потопа и до Таинств — Вселенная подвисла на миг спокойствия — как капля росы на клюве Птицы — на Заре.

К субботе река сошла почти совсем, и на стене и берегу видны отметины паводка, весь городок промок, грязен и устал — К утру субботы солнце сияет, небо пронзительно сине так, что сердце вдребезги, а мы с моей сестрой танцуем по Мосту Муди-стрит за нашими Библиотечными книжками субботнего утра. Всю минувшую ночь мне снились книги — Я стою в цоколе детской библиотеки, передо мной ряды глазированных коричневых книг, я тяну руку и открываю одну — душа моя трепещет от касательства к мягким потертым мясистым страницам, покрытым алчностями чтения, — наконец-то, наконец-то, я открываю волшебную бурую книгу — вижу великий завитушный шрифт, громадные канделябры буквиц в началах глав — и Ах! — картинку с розовыми феями в голубых туманных садах с пряничными голландскими Жаворонковыми крышами (а на них хлебные крошки), беседую с томящимися героинями о мерзком старом чудище на другом лесистом краю дола — «В другой же части леса, майн принцесса, важность жаворонков ажно припрятана» — и прочие зловещие значения — вскоре после того, как мне приснилось, что я ныряю в сны о верхних холмах с белыми домами, располосанными поперек солнцем Мэна, что шлет грустную красность на сосны вдоль долгой трассы, которая длится невероятно и с… угрызением… соскакиваю с автобуса, дабы остаться в городке Гардинере, стучу в ставни, это солнце такое же красное, мыла нет, люди на севере молчаливы, я еду на товарняке в Лоуэлл и поселяюсь на том холмике, с которого катался на велосипеде, возле Люпин-роуд, возле дома, где у чокнутой тетки был католический алтарь, где — где — (Помню статую Девы Марии в ее свечном свете гостиной) — И просыпаюсь утром, и там яркое мартовское солнце — мы с сестрой, наскоро слопав овсянку, выскакиваем на свежее утро, не сказать что не оживленные остаточной росой реки в ее слякотном салате у надрывного берега — Природа явилась тетешкать и голубить бедняжку деревяшку в речной долине — золотые облака голубого утра сияют над гниеньем потопа — детишки пляшут вдоль кварталов, увешанных бельевыми веревками, швыряются солнечными камнями в грязные реки черепашьего дня, — В особом речном берегу Саскуэханны на Риверсайд-Стрит-Снов, законно, я вышагиваю с сестрой в библиотеку, кидая чешуйчатые камешки на реку, утапливая их полет в грязевых потопных водах зеленоватых трупов, что сталкиваются — Плывя и подпрыгивая, мы фланируем в библиотеку, в четырнадцать —

Тем утром я возвращаюсь из библиотеки домой, по Мерримак-стрит с Нин. В какой-то миг мы отклоняемся на Муди-стрит-параллельную. Румяное утреннее солнышко на камнях и плюще (книги у нас прочно зажаты подмышками, радость) — Королевский театр проходим, вспоминая серое прошлое 1927-го, когда мы вместе ходили в кино, в Королевский, бесплатно, потому что Панкин печатный пресс, печатавший их программы, стоял у них в глубине здания, во дни поначалу, у билетера наверху, на балконе негритосовых небес, где мы сидели, голос скрипучий, мы нетерпеливо дожидались сеанса в 1:15, иногда приходили в 12:30 и все это время ждали, разглядывая херувимов на потолке, по всему круглому Мавританскому розовому с позолотой и безумно-хрустальному потолку Королевского театра с Сикстинской Мадонной вокруг скучной рукоятки, на которой должна быть люстра, — долгие ожиданья в рахитичном нервном щелкающем пузырями жевательной резинки чумазии сидений, дырчато-драном, «Заткнитесь!» от билетера, которому к тому же не хватало руки с крюком на горбике, ветеран Первой мировой, папа его хорошо знал, прекрасный парень — ждали, когда на экран выпрыгнет Тим Маккой, или Ух Гибсон, или Микс, Том Микс[103] со снежными зубами и угольными бровями под громаднейшими белоснежными ярко-ослепительными сомбреро немого Запада Чокнутого Голливуда — прыжком сквоз темные и трагические банды массовки бойцов, что возятся с битыми драными жилетами, а не с яркими шпорами и перистыми кобурами Героев — «Gard, Ti Jean, le Royal, on у alla au Royal tou le temps en? — on faisa ainque pensee allez au Royal — a's't'heur on est grandis on lit des livres». (Смотри, Ти-Жан, Королевский, мы раньше постоянно ходили в Королевский, а? — только о том и думали, чтоб сходить в Королевский, — а теперь выросли вот, книжки читаем.) И мы скачем дальше фривольно, Нин и я, мимо Королевского, «Клуба Домье», где мой папа ставил на лошадок, мясного рынка Александра на канале, теперь, субботним утром, охваченного безумьем от тыщи мамаш, толпящихся у опилочных прилавков. Через дорогу старая аптека в древнем деревянном Колониальном блокгаузе индейских времен демонстрирует в витрине суспензории и подкладные судна и иллюстрации спин венерических страдальцев (от них изумляешься, в каком это жутком месте они побывали, чтоб заполучить такие отметины от своего же наслаждения).

«Я тебя не простила за тот раз, когда ты меня шариком по голове стукнул, Ти-Жан, — говорит мне Нин, — но я на тебя не стану злиться — но ты все равно меня стукнул по голове». Стукнул, спору нет, но если б Отвращением, чемпионом Скакового Круга, она бы сейчас на шишку жаловалась. К счастью, я тогда взял обычную мраморку, не подшипниковую — меня одержала жуткая ярость, потому что Ма отправила Нин убираться у меня в комнате, в субботу с утра в 11 часов, когда на печке запах варки, а я разложил свою игру и разорался, увидев, что Состязание (с 40 ООО на руках) откладывается, но она была непреклонна, поэтому признаюсь перед судом вечностей, я швырнул в нее шариком (Синодом, владельцы — конюшня «С и С») прямо ей в макушку. Она с плачем побежала вниз — моя разгневанная мама устроила мне суровую взбучку и заставила сидеть и некоторое время дуться на веранде — «Va ten dehors mechant! frappez ta tite soeur sur la tête comme ca! Tu sera jamais heureux être un homme comme са». (Ступай наружу, гадкий! так бить сестру по голове! Раз ты такой человек — никогда счастлив не будешь!) Сомнительно, к тому же повзрослел ли я вообще. Тревожусь.

«Eh bien Nin, — говорю я, — j’aura du pas faire са». (Ладно, Нин, не стоило мне так поступать.)

Подходим к церкви Сент-Жан-Батиста, и Нин желает заскочить туда на секундочку, посмотреть, там ли третьеклассницы Св. Иосифа, потому что у девочек сейчас великопостные упражнения, хочет проверить сестренку своей подруги — ах бедные девочки Лоуэлла, мои знакомые, умершие в 6, 7, 8, их розовые губки, и школьные очочки, и беленькие воротнички, и темно-синие блузки, всё, всё, прахом заметено в увядающие травы вскорезатопленных полей — ах черные деревья Лоуэлла в вашем мартовском ослепительном сиянье —

Мы подглядываем в церковь, смотрим на шаркающие кучки маленьких девочек, на священников, люди стоят на коленях, крестясь в проходах, чопорный трепет огней пред алтарем, где сжатогубый младопопик вертится чувственно, падает на колени и висит, коленопреклоненный, как совершенная статуя Христа в Муках Сада, лишь на миг поколебнувшись, ибо едва не теряет равновесие, и все детишки в церкви, кто смотрел, увидели, чувственное колесо дрогнуло, я все это замечаю, уже проскальзывая в двери наружу — следом за Нин с промельком фонтанчиковых вод и быстрой шапкодолой (носил я старую фетровую кепку с дырками).

Яркое утро тут же помутило нам ресницы, внутри церкви беспрестанный сумрак: вот: утро… Но мы движемся дальше прямо по Эйкен-стрит и влево на Муди, день растягивается до полудня со слабым белым сияньем, вот входим в фалы синевы, и трубы перестали трубить, полурастратили свою росу — всегда терпеть не могу утреннее хождение — Женщины Муди-стрит спешили и затаривались буквально в тени Собора — на Эйкен и Муди, в центре уличной деятельности, он отбрасывал свою громадную раздутую тень на происходящее — взбираясь на многоквартирку-другую в теневертикальном изнурении, что вытягивается с днем вместе. Мы с Нин пялились на витрину закусочной: внутри, где аккуратные черные и белые плитки выкладывались аптечным полом золотого солнца и где содовые с клубничным мороженым пенились на верхушке туманной накипью розовых пузыриков у самого слюнявого рта какого-нибудь праздного разъездного торговца с его образцами на табурете, содовая в стакане сидит в стальном подстаканнике с круглой звячной окантовкой по донышку, прочная сода, огромная, старомодная, с цирюльными усиками, нам с Нин очень хотелось бы такую, хоть по чуть-чуть. Радость утра была особенно остра и болезненна в мраморной плите прилавка, где только что пролили немного содовой — Я весело скакал, мы весело скакали вверх по Муди — Миновали несколько обычных поденщицких канадский бакалей, забитых женщинами (как наша Пэрента), покупающими гамбургер и огромные свиные отбивные от лучшей части (подавать с горячим картофельным пюре на тарелке, где к тому же вокруг плавает горячий свинотбивной жир, красивый от люминесцентных золотинок, который будет мешаться с пюре из горячей patate[104], подсыпать перцу). Вообще-то Нин и я уже проголодались, вспомнив все наши долгие походы в Королевский, глядя на содовые, гуляя, видя, как женщины покупают колбасу, масло и яйца в бакалеях. «Boy mue j'aimera ben vite, tu-suite, — говорит Нин, потирая себе платье на животе (Ух, я бы вот очень хотела и поскорее —) — ип bon ragout d'boullette, ben chaud (хорошего рагу с тефтелями, очень горячего) dans топ assiette, j prend та fourchette pis je’ll mash ensemble (себе на тарелку, я возьму вилку и все перемешаю), les boules de viande molle, les patates, les carottes, le bon ju gras, après ca j'ma bien du beur sur mon pain pis un gros vert de la —» (тефтели из мягкого мяса, картошку, морковку, густой жирный соус, а потом намажу хлеб маслом побольше и большой стакан молока —)

«Pour dessert, — вставляю я, — on arra ипе grosse tates chaude des cerises avec d’la whipcream —» (На десерт у нас будет большой горячий вишневый пирог со взбитыми сливками) —

«Lendemain matin pour dejeuner on arra des belles grosses crêpes avec du syro de rave, et des soucises bien cui assi dans l'assiette chaude avec un beau gros vert de la —» (Завтра утром на завтрак у нас будут хорошие большие crêpes[105] с кленовым сиропом и сосиски, хорошо прожаренные, чтоб лежали на тарелке горячие с большим красивым стаканом молока —)

«Du la chocolat!» (Шоколадного молока!)

«Non non non non, s pas bon ca — du la blanc — Boy sa waite bon». (Нет нет нет нет, так не годится — белого молока — Ох как же это будет хорошо.)

«Le suppers de се jour la, cosse qu'on vas avoir?» (А на ужин в тот день — что у нас будет?)

«Sh е ра —» (Ненаю) — она уже отвлеклась на другое, смотрит, как женщины завешивают все проходы бельем в громадных сияющих переулках знаменитой Му-ди-стрит —

«Мог j'veu un gros palt de corton — (А я хочу большую миску кортона) (мясного паштета[106]) — des bines chaudes, comme assoir, Samedi soir — un pot de bines, du bon pain fra de Belgium, ben du beur sur mon pain, du lards dans mes bines, brun, ainque un peu chaud — et avec toutes ca du bon jambon chaud qui tombe en morceau quand tu та ta fourchette dedans — pour dessert je veu un beau gros cakes chaud a Maman avec des peach et du ju de la can et d le whip-cream — ca, ou bien le favorite a Papa, whip cream avec date pie». (— И горячей фасоли, как сегодня вечером, в субботу — кастрюлька фасоли, хороший свежий бельгийский хлеб, на хлеб много масла, а в фасоль сала, коричневого, чуть-чуть горячего — и со всем этим хорошую горячую ветчину, которая распадается, когда вилкой тыкаешь — на десерт я хочу красивый большой пирог, Мамин, с персиками и соком из банки, а еще со взбитыми сливками — или его, или Папин любимый, пирог с фигами и взбитыми сливками.)

Так мы неслись дальше и пришли к мосту… о Потопе мы почти забыли —

2

Громадный отстиранный полдень сияет на речной день. Большие отметины показывают, насколько поднималась река. Леса в галечном берегу все побурели от грязи. Дует холодный высокий ветер, вывеска на конце моста, на Потакете, скрипит и ежится. Хлесткие голубые небеса омывают вид земли. В Роузмонте вдалеке видны громадные пруты отчаяния, в которых по-прежнему отражаются облака… некоторые в шесть кварталов длиной. Весь Лоуэлл поет под нашим взором, а мы танцуем по мосту. Потоп закончился.

Я гляжу и вижу в сторону Замка на Змеином Холме, и вижу гномическую старую фигуру, заскорузлую в своем кусе на резком желанном холме вдалеке. Пылкие небеса сияют на ее корузлах.

3

Замок по-настоящему опустел — там никто не живет — старая вывеска поникла в переросшей траве у парадных ворот — после Эмилии и ее приятелей в 20-х мы, считай, и не видали ни признака машины, ни гостя или возможного покупателя — Это куча мусора. Старый Воаз выжидал в вестибюле с паутиной и дымом костра — единственный насельник Замка, которого можно увидеть смертным глазом. Детишки, сачковавшие там, да случайные гуляки среди плесневелых погребических руин внутри и не понимали, что Замок Совершенно обитаем — В Реальности темной пыли спали Вампиры, работали гномы, черные жрецы молились своими Литаниями вероломной Сырости, служители и Визитеры Стукача ничего не говорили, но просто ждали, а работники подземной местной грязи постоянно разгружали под низом грузовики голыми плечами — Забредая на земли Замка, я всегда ощущал вибрацию, эту тайну внизу — Это потому, что место располагалось неподалеку от холма, где я родился, на Люпин-роуд… Я знал ту землю, о которой думал и по которой ступал. В тот солнечный день я навестил Замок, пнул разбитое стекло в боковом подвальном окне, а потом удалился в постель травы под дикой яблоней у нижней ограды — оттуда, где я лежал, можно было видеть, я мог видеть царственный склон Замковых лужаек с их намеками на прошлогодние октябрьские листики с пятнами румянца (О великие деревья Версальского замка душ наших! О облака, что плывут под парусом по нашим Бессмертностям! — что рвут нас к Ву-уму, за подоконником и массивным окном, О свежая краска и мраморные шарики в Грезе!) — нежная, изящная трава, сплетенье волнуется в сонном дне, королевский скат и склон земной Змеиного Холма, а потом чувственно краем глаза — все крыло и угол, и фасад Замка — широкого, благородного баронского дома души. То был день такого блаженства, что земля дрогнула — на самом деле шевельнулась, и вскоре я понял почему — под скалой был Сатана и суглинничал там голодно, чтобы пожрать меня, голодный, чтобы вльстить меня сквозь вратные свои зубья в Ад — Я валялся на спине и невинно в своей мальчишеской босоногости пел «У меня носишко есть, у тебя носишко есть —» Никто, проходя по дороге за стеной, не спросил, что это я там делаю, маленький мальчик — никаких грузовиков с краской, никаких мамаш с детьми — Я расслаблялся среди своего дня во дворе обыденного старого Замка из моей игры.

Под конец того дня, почти в сумерках, очень похолодало, я спустился со Змеиного Холма по проселочной дорожке сквозь сосны Банкса в песке неподалеку от закопченного старого угольного лотка сентралвилльской «Угольной компании Би».

4

После ужина я выбрел на песчаный откос и стоял на вершине до темноты — смотрел на угольную хижину ниже, на песок, на Риверсайд-стрит, где ее пересекала песчаная дорога, на шаткую бакалею Вуайе, на старое кладбище на холме (хоумранный центровой в старых играх против «Роузмонтских Тигров» на их собственной площадке), на задворки, все олозоленные и осеннеподобные, греческих братьев Арастопулосов (слабо породненных с Джи-Джеем через родню, которая заправляет колесным буфетом на Восьмой авеню в Нью-Йорке) — Обширные поля к Дракутским Тиграм, дальние сосны, каменностены — Деревья Роузмонта, громадная река за ними — вдали, за Роузмонтом и через реку, Сентралвилль и его темнеющий Змеиный Холм. Я стоял на вершине песчаного откоса, будто король глубоко в думе.

Зажглись огни.

Вдруг я повернулся. Там стоял Доктор Сакс.

«Чего ты хочешь, Доктор Сакс?» — тут же спросил я — не хотелось мне, чтобы тень меня одолела и я отключился.

Он стоял, высокий и длинный, и темный в кустах ночи. Хилые ночные фонари Лоуэлла и ранние звезды 8-часового вечера слали вверх и вниз серую люминесцентную ауру, чтобы та освещала длинное зеленое лицо под саванной широкополой шляпой, отвернутой вниз — «Таращился немыми солноглазами, не так ли, на спад дня в своем козлином городишке — думаешь, старики не наезжены, не видали иных пастырей и другие серые козлиные пирожки на лугу у стены — Ты сегодня книгу не читал, правда ведь, о силе рисования круга на земле ночью — ты просто так стоял ввечеру с раззявленным ртом и кулачил свой кусок кишок —»

«Не все время!»

«Ах», — изрек Доктор Сакс, потирая посохом челюсть, и покровный посох его выскочил из черных пьедестальных основ в его животной тьме — он осклабился — «вот ты возражаешь —» (отворачиваясь, вдруг самодовольно ухмыльнуться самому себе в ладонь своей черной перчатки) — «Смотри, я знаю, что еще ты видел детишек этого семейства Фармье, которые бегали вверх-вниз по бревну у затопленного края реки, и похвалил себя за остроту глаза, и подумал было скосить их своей дальнобойной косой, не так ли!»

«Так точно, сэр!» — рявкнул я.

«Вот то-то же —» — И он вынул маску У. К. Филдза со шляпой Дэвида Копперфилда мистера Бухлинза и натянул ее на черную часть, где лицо его было под широ-кошляпой. Я разинул рот, — Едва услышав шорох кустов, я подумал, что это Тень.

5

В тот же миг я понял, что Доктор Сакс мне друг.

«Впервые увидав вас на Песчаном Откосе, я испугался — тем вечером, когда Джин Плуфф играл в Лунного Человека —»

«Джин Плуфф, — сказал Доктор Сакс, — был великий человек — мы должны ему нанести визит. Я много лет следил за Джином, он всегда был у меня среди любимцев. Как призрак ночи, я знакомлюсь со многими и вижу множество людей. Однажды я написал рассказ про одно свое приключение, что побезумнее, но с тех пор я его потерял».

Никто из нас тогда еще не знал Амадея Барокка и что он нашел ту призрачную рукопись.

«Потоп, — сказал Доктор Сакс, — обострил Положение».

Услыхав эти его слова, хоть временами и пытался преодолеть изумление тем, что он держит у лица маску У. К. Филдза, и от этого рассудок мой отнюдь не вихрится, но осаждается в очевидном понимании — я осознал, что именно он хотел сказать про половодье, однако по тем же законам сопоставить одно с другим не мог. «Понимание таинств, — сказал он, — вызовет твое понимание в кленах» — ткнув в воздух.

Он двинулся прочь из кустов с могучим содроганьем, как вдруг остановился и безмолвно замер со мною рядом, такой высокий, худой и длинный, что я не мог разглядеть его лица, если не задирал к нему голову — С вышины донесся его знаменитый погребальный хохот, у меня аж пальцы на ногах зазудели.

ДОКТОР САКС: «Величавые Царицы злых скальных пещер сломируют в слякоти подземелья, капля… все пловцы преисподней тычут и суют костлявые ручки в железные врата Реки Пасти, подземной реки под Змеиным Холмом —»

Я: «Змеиный Холм? Вы не хотите ли сказать — там я был сегодня днем —»

ДОКТОР САКС: «Холм синих баллонов, он самый».

И с этими словами он зашагал прочь и показал, обернувшись. «Попрощайся со своим видом на песчаные холмы того, что зовешь ты своим домом, — мы отправляемся через эти кусты и вниз, на Фиби-авеню».

И трагически он повел меня через кусты. На другом конце, где Джо, я и Храппо провели как-то весь день за беготней и паря по воздуху, пока нас не затошнило и мы не ослабли, приземляясь в горячий песок, как парашютисты, — здесь Доктор Сакс поднял голову, и огромный темный орел ночи низко спорхнул, приветствуя нас яростными глазами Дяди Сэма, свинцуя на нас в серебряной тьме. «То была Птица Тантала — слетел с выше-Андовых высот Принцессы Тьерры-дель-Фуэго[107] — она отправила в его лапе с ороговелыми когтями пакетик трав, я его развернул — он придал синеватый оттенок состоянию моего текущего порошка —»

Я: «Где же все эти оттенки с порошками, сэр?»

ДОКТОР САКС: «В моей боеприпасательной хижине, мадам» (он порочно зажевал комок табака и сунул остальную плитку в свои внутренние чернокарманы на потом).

Я осознал, что мы оба сумасшедши и утратили всякую связь с безответственностью.

Орел пылал в небесах, я видел, что когти его из воды, глаза горели самумами злата, бока сплошь сверкающие серебряные слитки, светящиеся в пламени, сзади у него синие тени, стражники — видеть Орла было как вдруг понять, что весь мир вверх дном, а дно его — из золота. Я знал, что Доктор Сакс на верном пути. Я шел за ним, когда мы на ощупь спускались по мягкому песку откоса и пришли, тихонько притопывая на песке потоньше у края подножья Фиби в галофонарном свете — «Оп», — сказал Доктор Сакс, простирая руки, из коих выпала, меня окутав саваном до самых пят, огромная драпировка, а мы стояли, втаяв в черную статую экстаза. «На Дороге нет Надо? — забыл о них, не так ли — и Нинипов нет, бедный мальчонка — никаких маленьких неистовых Друинов, поросятствующих в пыли, пока не загонят спать, где бурые ужиногни тянутся по тротуару —»

«Нет, сэр».

«Вместе с тем, один из законов Кодекса тьмы таков: никогда не позволяй, чтобы тебя приметили ни по савану, ни самолично, у песков в этой звездной туши есть посланцы».

И прочь скользнул он, осаванный и мягкий, я у него под боком, склонившись, опустив голову, стремглав к следующей тени, я великий ветеран в таком деле, и Сакс уже хорошо это знает, — мы ввергаемся во тьму двора у по-следнедома.

«Наносим визит Джину Плуффу», — сказал он низким погребальным шепотом. Мы перескочили первую ограду, над фиалковыми кустами, и вышли на двор Надо, крадучись и пригнувшись — Ни звука, лишь Парад Шлягеров субботнего вечера по радио, слышен лязг тарелок, и диктора, и фанфары оркестра, и грохот громогласной торжествующей музыки, «Нет-нет, такого у меня им не отнять»[108] шлягер этой недели, и мне грустно оттого, что я вспоминаю свою мертвую Попрыгучку, которая потерялась, а потом нашлась и потом умерла, когда ее посыпали порошком от блох, и я похоронил ее на правом поле своего заднего двора у двери в погреб — на шесть дюймов закопал, она была лишь котенком, маленькие мертвые котята очень бедные.

Музыка раздается из радио Надо, хрипло и отдаленно — Мы с Доктором Саксом беззвучно скользим сквоз тени заднего двора — При следующем прыжке он возлагает руку мне на плечо и говорит: «Не стоит тревожиться — смешай свою грязь со слоновьими цветами, несокрушимый мальчик, — крюк и завиток в изгибе вечности суть живое». Все его заявления бьют меня по башке Войдите, хоть я их и не понимаю. Я знаю, что Доктор Сакс обращается к самому донышку моих мальчишеских проблем, и все их можно решить, если только я постигну его рацеи.

«Сюда заходили чумазолицые путники, приходили серо и кротко ждать у дверей в зал комиссии и консультационную кабинку Замка — всем им дали от ворот поворот».

«Когда вы туда пойдете?»

«Сейчас — ночью, — ответил Доктор Сакс, — и ты можешь быть сегодня со мной, как и с кем угодно где угодно — ради собственной безопасности —» Вдруг на нас во тьме воззрился пылкий глаз, на верхней перекладине забора. Доктор Сакс смахнул его в сторону своим тенистым хлыстосаваном. Я не разглядел, когда Глаз исчез — на миг мне показалось, что он пролетел по небу, а затем я тут же понял, что у меня в глазу вспыхивает соринка, и он опять закрылся.

Далеко впереди, пригнувшись вдоль забора, плыл Доктор Сакс и вел меня дальше.

Мы выходим на задний двор Хэмпширов, я вижу свет в окне Дики, где он рисует смешилки, которые покажет мне в воскресенье дома, когда моя мама готовит карамельный пудинг — Я знаю, что Дики ни за что не увидит своими слабыми глазами ни Сакса, ни меня. «Дрянь», — говорю я, ругая дом, — мы поссорились после случая с плотом — через три дня помиримся, встретившись мрачными и неохотными взглядами на безотзывной тропе в темноте, и обменяемся «Тенями».

Сарай Хэмпширов был темен и огромен — Сакса он интересовал, и Сакс подплыл к краю двери, мы заглянули и посмотрели на грумусный потолок, как вдруг летучая мышь вздрогнула в грезе своей и захлопала крыльями прочь, сбрасывая красные огненные шарики, которые Сакс сдул своим дыханьем, смеясь, будто маленькая девочка.

«Наш добрый друг Кондю», — сказал он бурливым аристократическим голосом, словно бы довольный воспоминаньем о своих сногсшибательных замковых другах и недругах.

На задворках дома Делоржа, где умер старик и ночью мы с Джи-Джеем боролись под дождем, вдруг вышли шестеро в черном, неся покрытый черный ящик, поставили его, а в нем мистер Делорж, который как-то на закате луж орал на нас за какой-то мяч, в катафалк, и встали черными ногами под дождем — а Доктор Сакс и я спешили дальше под лозами, решетками и теменями дворов, по Фиби проехала машина, бросая бурые лучи фар тридцатых, к моему дому и Сара-авеню, хрустя по песчаной дороге с клочками песчанообрывистых сосен, клонившимися в пределах взброшенного света угрюмо и странно Субботней Ночью — Сакс кашляет, сплевывает, скользит дальше; я вижу, что он в самом мире, все вокруг него происходит, он отзывается лишь на собственную жизнь в мире — совсем как автомеханик. Я скольжу за ним следом, кренясь и скалясь, в какой-то момент спотыкаюсь о сад камней, кренясь и скалясь, как комедианты водевиля, пьяно палящие по кулисам из утренника для сорока семи бездомных бродяг, полуспящих в своих креслах — «Му-ху-ху-ха-ха-ха», — раздался долгий, полый, погребальный раскат глубокого и скрытого хохота торжествующего Доктора Сакса. Я и сам хехекнул, сложив ладони чашечкой, в мучительно восхитительных тенях Субботней Ночи — женщины гладили снежно-призрачную стирку в саванных своих кухнях. В гонках по булыжнику Гершома вопили детишки. Сиплая женщина, услышав неприличный анекдот, возносит визгливый громкий хохот в гудящей соседской ночи, в сарае хлопает дверь. Высокий слезливый брат Берта Дежардана возвращается по Фиби с работы, шага его хрустят по гальке, он сплевывает, в плевке его сияет звездный свет — считают, что он был на работе, а он ходил пялить свою девчонку в грязном амбаре в Дракутских Чащах, они встали у грубого сочащегося влагой дерева стены, у каких-то куч детскоговна, и распинали несколько камней, он задрал на ней платье над мурашками бедер, и они оба похотливо щерились в амбаре темного сопенья — он возвращается от нее, где поцеловал ее на ветреном холме на прощанье, и отправился к дому, зайдя лишь в церковь, где башмаки его хрустели по зерни грязного цокольного церковнопола, и он прочел пару «Notre pères»[109] и посмотрел на спины внезапно ревностных колепреклонятелей, что прихорашивались в темной своей брижке, средь печальных трепещущих нефов, безмолвие, лишь эхо предкашельков и дальние скрежетки деревянных скамей, которые тянут по камню, фрррроуп, да Бог супится в верхних гудливых воздусях —

Скользя бок о бок в темных тенях ночи, Доктор Сакс и я это знали, как и всё про Лоуэлл.

6

Мы пересекаем задний двор в темном затине вишни миссис Даффи — через два месяца, когда устроят Кентуккийские Дерби, вишневый цвет расцветет — Она хотела дерево срубить, сама говорила, потому что зачем ей, чтобы кто-то за ним прятался в темноте. Прогуливаясь, рука в кармане, средь бела дня, пока все над нею смеялись, я кивал и соглашался, что глупо с ее стороны рубить дерево. Доктор сплющился в его Тень, как мимолетное; я замыкал ряды, тшш.

Мы на цыпочках перешли к ограде и чисто перескочили ее во двор моего старого дома на Фиби-авеню — Тут живет другая семья, мужчина и восьмеро детей, я быстро гляжу, пробираясь под крыльцом, на призраков, таящихся в буром мраке грабель, старых мячей, старых газет. Вверх, смотрю на свое древнее окно спальни, где некогда, внутри, при свете, я начал свой серый и седой Скаковой Круг (1934) (первый Жокей Уэстроуп) — громыхающие судьбоносные сумраки иных смертей, что мы проживали. Торжествующий смех фырчал из неохватных назальностей Доктора Сакса, когда он вел, шагая и не выпрямляясь, сквоз траву и сорняки двора — и мы перемахнули к Марканам, процыпили по садам, вышли к сумрачному бурому боку дома Плуффов и заглянули в окно к Джину Плуффу. Я увидел тень Доктора Сакса далеко впереди, поспешил следом — он искал не ту комнату, как выяснилось, спешил поскорее исправить ошибки.

«Ах!» — услышал я его (копошась и вертясь кругами, а он столкнулся со мной, обходя с другой стороны, и сила его толчка принесла нас в одном саване к окну). Там мы и встали, подбородки на подоконнике, подглядывая под футом не-теми за Джином Плуффом, читающим в постели «Журнал Тени».

Бедный Джин Плуфф — глядя в темное окно, дабы произнести речь врагу-ковбою, но сознает пустоту, там никого — нас с Саксом недурно прятала Саванная Накидка. Она свисала огромными черными бархатными складками в кубулярных тенях двора под высокой стеной. Дом мистера Плуффа был отделан бурыми досками гонга и странными закоулками вара, которые он сам, как можно было бы решить, сделал. Он спал той ночью в собственной части дома — Вероятно, ночь-другую в неделю Джин тоже там спал, как сейчас — У множества лоуэллских семейств было по нескольку домов, нескольку спален, и они хмуро бродили из одной в другую под огромными шелестящими деревьями лета Вечности. Одеяло Джин натянул до подбородка, лишь запястья торчали, а в руках он держал «Звездный вестерн» — на обложке виднелись красновато-бурые всадники, стрелявшие из серо-голубых кольтов 45-го калибра посреди молочно-снежного небесного фона, и слова «Стрит-и-Смнт», которые всегда отвлекали твой разум от красно-бурых останцев голого Запада и наводили на мысли о некоем краснокирпичном здании, отчего-то закопченном, с большой вывеской «СТРИТ-И-СМИТ», белым, грязно-белым, возле перекрестка Стрит-и-Смит-стрит в центральном районе Питтс — бургова Нью-Йорка[110]. Сакс хмыкнул, ткнул меня под ребра. Джин увлеченно пожирал глазами красивую фразу о «Пацане Вакеро Пите, скакавшем по сухому арройо в мескптовых опустошеньях плоскогорья у Иглы, а дорога на Иглу сворачивала вбок, словно извилистая змея, что юлила через кустарниковые горбы пустыни внизу, как вдруг «Крак-Оу» в скалу звонко ударила пуля, и Пит сравнялся с пылью единым взмахом избитых кустарником наштанников и звяком шпор, и лежал гихо, как ящерка на солнце».

«Как жадно молодежь рассматривает его легенды, алчным взором, — прошептал Доктор Сакс, сильно забавляясь. — И впрямь Ко-ранны взрослого глогожества обращают этот зацеп в жальчайшую убогость. Зацеп со временем вызовет в твоем уме отвращение. Зацеп называется сроком в тюрьме. Ты впадешь в такие ярости, что и не мечтал».

«Я? Почему?»

«Ты поймешь, что когда склонишь лик свой и нос твой отпадет — это так называемая смерть. Поймешь про угловатые ярости и одинокие обыски средь Зверя Дня в жарких слепящих обстоятельствах, что обращаются в гравь по часам на часах, — это так называемая Цивилизация. Скатаешь воедино свои ноги в напряженных дурманьях десяти тысяч вечеров в обществе гостиной, на хазе — это так называемое, э-э, общение. Весь онемеешь от внутренних паралитических мыслей и скверных стульев — это так называемое Одиночество. Будешь медленно пробираться по почве в день своей смерти, а за тобой гонится Русский Медведь из Редакционной Карикатуры с ножом, и в медвежьем своем объятии он взострит тебя в красноватой крови обратно к проблеску на бледном сибирском солнце — это так называемые кошмары. Посмотришь на стену пустой плоти и разбазаришься, объясняясь, — это так называемая Любовь. Плоть твоей головы отстанет от кости, оставив бульдожью Решимость торчать сквоз точку вибрежной челюстной кости чванно-челюсти, — иными словами, ты распустишь слюни по своей утренней подставке для яйца — это так называемая старость, для которой имеются льготы. Мало-помалу ты взойдешь к солнцу, и разгонишь кости свои жестко и уверенно к громадным трудам и к огромным дымящимся обедам, и выплюнешь свои косточки, болезные хуелюбые ночи в паутинных лунах, дымку усталой пыли ввечеру, кукурузу, шелк, луну, перила — это так называемая Зрелость — но ты никогда не будешь так же счастлив, как теперь, в своей невинной бессмертной ночи мальчишества под одеялом, пожирая книги».

Джин не отрывался от чтения — мы некоторое время любовно смотрели, как вздевалась его прогнатическая челюсть, как опускался его орлиный нос, едва не удушая его экстатический рот своим тощим раундом дыхания, что свистело сквозь — Джин и впрямь перся от доброй журнальной байки. «Ничё мне так не нрацца, напаря, как навернуть кишки на добрую порцайку «Звездного вестерна», или вестернов Пита Койота, или «Тени», когда темно, он обыходит со своим соральным хмехом в тени Хранилищ Банка, да —» (временами Джин, чтоб сымитировать прозу макулатурных журнальчиков, начинал говорить, как У. К. Филдз). Вот что сказал он мне в тот день, когда свел меня вниз в бурый мрак погреба в унылом отцовском доме и мы нашли «Тени», и «Захватывающие детективы», и «Кладези»[111], валявшиеся в опаутиненных ларях. «Развей себе ума, мачик мой», — говорит Джин, вспомнив строчки из какой-то морской байки «Кладезя».

Вперед движутся Тень Сакс и я, к тому, что еще чернее в ночи дальше — Мы огибаем дом Пакинов, быстро скользим без прозрачности, но смутно и без звука вдоль ограды через дорогу, у дома Бунго, ныряем под громадные ревы огромного дерева над нами (все еще гудящего своими насекомыми «я» насчет потопного возбуждения) и медлим, лишь миг, глядя на мой дом и отдавая ему дань… огни коего, субботней ночью, были теперь трагически темны, я знал: что-то не так. Нет ничего хуже огромного лица домов в слезах, семейного дома, в срединочье.

7

«Не бойся зеленой потери — всякая веточка на твоем церебулярном древе страсть как хочет к тебе вернуться сейчас же. Никакой особой утраты не будет в употреблении потери — точно так же никакого прибытка в употреблении прибытка, привычка прибытка, привычка потери — во все и каждый миг тебе тяга оставаться взрослым, даже когда пи-рад проходит мимо — ты займешь свое место на иерархических полках овощеизированных небес с венком морковок в волосах и все равно не поймешь, что страдал от столь сладких желаний, — в смерти своей ты познаешь смертельную часть своей жизни. И переобретешь всю ту зелень, и бурое».

Так вот Доктор Сакс наставлял меня, пока мы вихрились дальше во тьму мимо моего дома — Ах! вот же моя мама, ходила к Пэренту за покупками, поздно, купила лишних дополнительных свиных отбивных к ростбифу, печеную фасоль (с патокой), вареную ветчину, французский хлеб — миску грецких орехов к праздничным выходным — колбасу и яйца на утро субботы и crêpes с вермонтским кленовым сиропом — большое вареное рагу на субботний обед — фасоль с ветчиной на субботний вечер — но теперь, на этом вот стыке, она понимает, что Замше с Папашей придется в доме устраивать междусобойчик, и Бланш придет, и еще остальные, старый Джо Фортье, вот она и кинулась опрометью к Пэренту закупать мясного ночного закусона (теперь 9 вечера) — она спешит, с большими праздничными пакетами, на крепких крестьянских ногах, не колеблется, как матери Мексики спешат босиком под дождем с младенцами, увязанными в шали шариками. Сакс и я не вылазим, прячемся в тенях забора Кунго посмотреть, как она пройдет — Мне хочется подбежать и обхватить ее руками — Но в саване Сакса я застыл в объективное унижение и лишь стою и гляжу на свою маму, просто едва ли крошечный, теневидный, однако больше ликующего хехе исторгается из меня — По улице, я вижу, рядом с нею идет ее Ангел-Хранитель. Это огромный ангел, очень серьезный, слегка обиженный, рот у него книзу, но великие сияющие крылья, что роняют богатые ливни прохладного пламени, которое катится и дроздит по булыжнику Гершома — Мама проходит мимо совсем рядом, тут любой старый ангел-хранитель сгодится, и она их благословит, когда настанет ее время, Мать Святая, Благословенна в Небесах —

«Есть старая странная поговорка, мальчик мой, — в странствиях своих из одних джунглей в другие в зловонных топях Юга, и в переходах своих по Плоскогорьям Золотого Севера, мне выпадало довольно случаев признать эту истину: землею владеют женщины, небесами они тоже владеют — это тирания без речей — и без мечей —»

А вот и Нин, спешит с Гершомского холма от яркостей субночевой Муди и зовет мою маму: «Неу Ма-а-а, arrend mué» — «Эй, Ма-а-а, подожди меня») — и крик ее звенит с криками сотни других дочерей в воздухе, дикие кучамалы старого тоскливого блюза вечерне-солнце-сядет выдь-мамуся-к-речке, усталая труба, что должна трубить в блюзах маленьких мальчиков, когда они свешивают головы с поребрика и слышат, как их Ма зовет-надрывается — Рёв-Луна сияет у сосны Банкса в Потакетвилле.

И вот моя сестра догоняет Ма, и они спешат домой, беседуя о Сестре Терезе в монастыре и Бланш, и сколько новые чулки стоят на витрине, и — на самом деле — МА: J'achetez des beau poids — (Я купила хорошего гороху) — (роется) — gard, (гляди) —

НИН: Ooooh je veux le plus belle tite robe aujourdhui Ma! — (Ой, я такое красивое платьице сегодня видала, Ма!) — a l’ava des belles boules d’or sur une epaule — (у него красивые золотые шарики на одном плече) —

МА: Way — way — des boules d’or — pi? (Ага, ага, шарики золотые, и?)

МИССИС БИССОННЕТТ (вытряхивая с крыльца половую тряпку): Ауооо Madame Duluoz — Angy? — ta achetez ton manger tard! (Айюуу, миссис Дулуоз, поздновато же вы за покупками!) — Хийя хийя! (смеется)

MA: Oui Madame Bissonnette — j’ m'ai faite jouer un tour (Да, миссис Биссоннетт, затуркалась я) — (Потом мы жили в квартире миссис Биссоннетт, шесть комнат) (угол Гершома и Гарнье-стрит на Вершине Холма Города Фей) — Мы с Доктором Саксом проползли сквоз жужжащую арлетарскую многоквартирную ночь, слыша тысячу голосов, тысячу приветствий и замечаний в воздухе мартовской ночи — гул катящихся шаров из кегельбана, там в дверях мой папа, говорит с Заггом, потакетвилльским городским пьяницей, который походил в точности на Хью Херберта и шатался везде, покачиваясь и оря «Вуу Вуу!»[112], потому что знал это, но был очень-преочень пьян — В общем, Загг с жеваной сигарой в роже собачится с моим папой о том, как он выиграл высокий балл, выбил 143, и выиграл приз за высокий балл, а папа мой улыбается и говорит: «Я знаю, Загг, черт бы тебя побрал, я знаю, что ты выбил 143, — я видел это по каждому твоему броску вдоль канавки — и видел на той японской таблице, которую ты вел — ха ха ха ха! (кашл, кашл) — Зазз, все на-мана, не стану держать на тебя зла» и выше, в окне за сеткой верхнего этажа Клуба, старый Джо Фортье, папашка Джо, который играл в пул с Сенатором Джеком Трепачом, смотрит вниз на Эмиля и Загга во дворе и голосит: «Ххосподихристе, что это вы, блядь, босяки, там внизу устроили! Emil, poigne le par l'fond d’culotte pis leuve le ici, on va y'arrachez la boutelle… (Эмиль, хватай его за жопу за штаны да сюда давай подымай, мы у него пузырь отберем)… Zagg vieux chain culotte va't'couchez!!» (Загг, засранец ты старый, вали в кровать!) — В лавке Блезана сгрудились двенадцать парней у китайского бильярда, раскачивают ее — кое-кто пролистывает «Тени», и «Операторов Пять», и «Детективов в масках», и «Жуткие истории»[113] — («Жуткие истории» были такая дичь, там землю завоевывали мхи, реки мха текли нас поглотить). Тень Сакс и я вжимаемся в стену переулка между лавками Ленуара и Блезана, смотрим, слушаем, тыща завывающих развлечений в живой человеческой ночи. У Пэрента через Муди внутренние проблески самого большого мистера Пэрента, который помахивает своим мясницким ножом у прилавка окороков, по колоде резаком, фуап, мистер Пэрент, с его огромным благодушным и розовым лицом, говорит, и притом улыбается: «Oui, Madame Chevalier, c’est un bon morceau d’boeuf» — (Да, миссис Шевалье, это хороший кусок говядины). Висящие колбасы и радость золотого внутри субботней ночью — Я вспоминал холодные, пронизывающие октябрьские ночи, когда раскачиваются огни лампы и листья летят, угол Муди и Гершома, лавка Пэрента бросает свое материальное золотое сияние поперек тротуара с его несколькими заброшенными упаковочными ящиками перед входом — как вдруг видишь, на одном сидит пацанчик, жует «О Генри» и «Мотор»[114].

«Вся твоя Америка, — говорит Сакс, — как плотный бальзаковский улей в драгоценной точке».

И вдруг, прямо тут, без никакой предварительной причины, он взбесился и вроде бы как-то взорвался, или изрыгнул, словно бык, готовый выблевать пять галлонов крови: «Блё-хё-хё-ха-ха-ха, — извергает он, громадно, — Муи-хи-хи-ха-ха», — продолжает он, зайдя с другой стороны, сметая меня с ног страхом — Я подскакиваю на два фута, увертываясь от косы его хохота — Затем вижу, как опускается его гигантская ухмылка, а он хохочет опять — и издает свой погребальный шип: «Фнаф-фнаф-фнаф-фнаа, — говорит он, — это ночь уничтоженья Змея. — Колдун Зла с его ниттлингенскими болегномами, ущербными Декадентскими Голубистами в их подушках и книгах мертвых, кровососущими неаграрными хлопомахами и аристократами черного песка, и со всеми преданными ему чудовищами, пауками, насекомыми, скорпионами, ленточными змеями, черными полозами, слеполетучими мышами, тараканами и синими червями Слизня — сегодня взрывающаяся голова сметет вас с ним вместе — розам травы известны лучше, чем вам, — вы рассыплетесь веером в любовных письмах, сдутых с аэроплана, выкованного в центре моей земли».

Я содрогнулся, слушая его, не зная, о чем он, неспособный понять. Гуськом по-индейски пробирались мы сквозь упадавшую тень на улице и прыгали через дворы, парк, дворы, выходили и примешивались к саванам железного «забора Текстильного на Риверсайде —

«Узри же их, — говорит Сакс, — твои поля, твою темень, твою ночь. Сегодня мы объединим червей в одном котле уничтоженья».

Я бросаю последний взгляд — вон, в угловых ступеньках к двери, на старом морщинисто-ямочковом гудронном углу, где частенько бывал и я, но больше не был… стоял Джи-Джей и озирал улицу, покручивая палкой, худенький мальчонка в ранних вечерах обреченной своей жизни, его массивные кудрявые греческие волосы развевались дыбом, его большие ищущие миндальные белые глаза смотрели, словно глаза негра, но с греческой яростной и безумно-амбициозной настоятельностью — вызывал из ночи любови и веру, не получая от стены ответа — И Скотти сидел на ступеньке, медленно выковыривая из своего «Мистера Доброго Батончика»[115] один арахисовый орешек за другим — с кривенькой слабой улыбкой; он перетерпел кризис Потопа, перетерпит и другие, будет вставать на безрадостной заре в тысяче жизней и пригибать голову, идя на работу, выпоротый трудом до громадных унижений под солнцем, кулакастый божественно-молчаливый Скотчо никогда больше не будет ни глодать собственные руки, ни жевать собственную душу в кашу — пропуская мимо мартовскую субботнюю ночь кривоватым своим взглядом, запасаясь, просто сидя там, и пускай орел вечности летает вслед собственному носу. Винни идет домой, по Муди, через дорогу — несет покупки — их затопило, и они живут у сестры Чарли на Гершоме — в двадцати шагах за улыбчивым, смешливым, худосочным визжащим Винни тащится Лу, с сумками, мрачный; за ним Норми, шагает, улыбаясь, несет коробку; потом Чарли и Счастливец, в кои-то веки идут по улице вместе, улыбаясь, под мягким дуновеньем вечерошних оказий они отправились в центр кое-чего из продуктов купить, в странствие, причем — пешком, как сельское семейство, индейское семейство, чокнутое семейство на счастливой улице — Джи-Джей и Скотти машут Бержеракам. Проезжают машины; домой идет Замша, плюясь и похлопывая себя по животу, куда он только что поселил несколько пив, мальчишек минует с вежливым кивком. Завтра утром будет в церкви; сегодня же — у Эмиля Дулуоза, загрузится «том-коллинзами»[116] и нормально так будет петь у пианино.

«Лапа», — говорит Джи-Джей, оборачиваясь к Скотти, а Елоза призрачно подваливает, подмолачивая руками под листвянодикой темью Риверсайда со своими смешными звуками и мелкой галькой, которую он кидает, подходя к нам из вечности, загадошное существо, будто на ту сторону идет — эльф — Джи-Джей говорит: «Интересно, где сегодня Джеки».

СКОТТИ: Ненаю, Гас. Может, у Дики Хэмпшира. Или в переулке сидит зырит.

ГАС: А вот идет Старина Елоза — как ни увижу Старину Елозу, знаю, что попаду на небеса, он просто ангел, этот Чертов Елоза —

Мы с Доктором Саксом внезапно взлетаем в верхний воздух, будто уворачивались от некой неимоверно жуткой черной силы, которая вышибла б нас далеко — а вместо этого взмываем, и через много чего, поэтому я даже не знаю, где мы, и не вижу, как далеко внизу, или вверху, или за и что это за утес и карниз такой. Но вроде знакомо: это не крестильная купель, но в покровах и святых руках, стиснутых клином, — Доктор Сакс, удлинившись, как долгий скорпион, летит поперек луны, будто одержимая тучка. Злодейски, зубы сияют, я лечу за ним вспышкой чернил помельче — Мы долетаем до краснопостроек его хижины, мы стоим посреди его дома, глядя вниз, в открытый люк.

«В ту невинную землю ступай, как есть сейчас, наг. когда начнешь уничтоженье мировых змеев. Косоглавые пусть стенают, ты же ступай и стон свой исполняй, Леда и Лебедь пусть стенают, одиноким стоном ступай, слушай только свое себя — оно не имеет ничего общего с тем, что вокруг тебя, это ты делаешь внутри у рычагов локомотива, что проламывается сквозь жизнь —»

«Доктор Сакс! — вскричал я. — Я не понимаю, что вы говорите! Вы безумны! Вы безумны и я безумен!»

«Хи-хи-хи-ха-йя, — загоготал он, гисплированный, — это победа Стона».

«Можно ль быть еще безумнее? — подумал я. — Этот старый герой савана — старый чокнутый дурак. Во что я влип?»

Мы стоим, глядя на красное свечение в люке; вниз ведет деревянная лестница.

«Спускайся!» — нетерпеливо говорит он. Я соскакиваю с этой лестницы быстро, перекладины горячи; приземляюсь на утоптанный земляной пол, вроде глины, на котором несколько огромных соломенных циновок, и царапины все вытянуты и драны, однако берегут ноги от холода глины — все ярко от узоров, нанесенных и вплетенных, но танцующих в красном свете огня. У Доктора Сакса был горн, почитай невозможно было услышать лязг собственного сердца из-за сердечного мясистого лязга этого арфоогня, то была отупелая клятая красная клумба пламени и мех, распашной, фью, изготовлялись порошки, чтобы затем перенести на себе затвердение и испытание на выкипание в этом цеху. Доктор Сакс делал травяной порошок, который уничтожит Змея.

«Помазаю тебя, сын —» — воскричал он в подвале жидкой грязи — «мы бросаемся в гомерические битвы утра — чрез росистые вершины твоих всех до единой излюбленных сосен Дракутских Тигров закатывается дальнее красное солнце, что в сей же миг восходит из постели небесносини ко дню колокольчиков в преступленье — и брега океанов рассыплются, в краях Южных Широт, и кора воспашет сквоз убеленное сединами древнее море с обширным похоронным консонантным шплюхом пен от носа корабля — в нефиговой же ты стычке, мясницкий дьявол».

8

Я вдруг понял, что с нами его громадный черный кот. Ростом он был четыре фута в холке, с огромными зелеными глазами и обширным хвостом, что медленно вилял, как вечность на лету, — кот страннее не бывает. «Нашел его в Андах, — только это и сказал мне Сакс, — нашел его в Андах на каштане». Еще у него были длиннохвостые попугаи, они говорили крайне странное: «Зангфед, дезиди лиинг, флинг, фланг», и еще один, кричавший на гордом испанском, который выучил у старого пирата с кустистыми бровями, пердевшего себе в ром: «Хойк калли-анг-гуу — Куарант-ай-чинко, сеньёр, куарант-ай-чинко, куарант-ай-чинко[117]». У меня над головой взорвался громадный парикианский баллон — он был синий и поднялся из синих порошков Горна, и поэтому все вдруг стало синим.

«Синяя Эпоха!» — вскричал Доктор Сакс, метнувшись к своей печи — Саван летел за ним, он стоял, как гётевская ведьма пред своей горнопечью, высокий, выхолощенный, ницшеанский, сухопарый — (в те дни я знал Гёте и Ницше лишь по названиям выцветшими золотыми буквами, вытисненными на корешках мягких бурых или мягких бледно-зеленых старых бархатистых Классических книг в Лоуэллской библиотеке) — Кот махал огромным хвостом. Нельзя терять время. Игра окончена.

Я ощущал в воздухе суматошные волненья, будто стая из десяти тысяч ангелов в облике мелкодуш только что пролетела по подземелью и сквозь наши головы в этом тяжком слезном направленье вечно дальше вокруг земли в поиске душ, что еще не прибыли — Бедный Доктор Сакс стоял, понурившись и печально, у своих горновых причиндал. Огонь был синь, синий потолок пещеры был синь, всё, тень была синя, мои ботинки были сини: «Уууу — Ахман!» — услышал я шепот кота. Говорящий Кот? Доктор Сакс сказал: «Да, некогда он, я полагаю, был говорящим котом. Помоги-ка мне с этими банками».

Я засучил рукава помочь Доктору Саксу с банками вечности. Они, одна за другой, были помечены ярко-синим и, очевидно, другими цветами тоже, а буквы на них были древнееврейские — его секреты были еврейскими в смеси с чем-то арабским.

«Интроверсии! мучительные интроверсии моего разума!» — завопил Доктор Сакс, изо всех сил подпрыгивая и оря во всю мощь легких, а огромный саван его развевался. Я притаился в углу, укутав рот и нос своим страхом, руки холодны как лед.

«Йяаах!» — завизжал Доктор Сакс, оборачиваясь и выпячивая мне офомное ухмыляющееся зеленое лицо с красными глазами, скаля синие зубы в общем синем мире собственных шутовских порошков. «Виииизг!» — заверещал он — он принялся раздирать себе щеки в стороны, корча рожи еще хуже и пугая меня, я же был перепуган довольно — он отпрыгнул, опустив голову, как хиповый чечеточник, оттягивая свои бопсы, качая пятки —

«Доктор Сакс, — возопил я, — Monsieur Sax, m’fa реиr!» (Вы меня пугаете!)

«Ладно», — моментально ответил он и отступил к норме, расплющился об опорный столб погреба черной горестной тенью. Стоял он так долго, Кот размахивал могучим хвостом. Синий свет вибрировал.

«Вот, — сказал он, — ты видишь главные порошки препарата. Я двадцать лет работал над этим поразительным составом, считая обычное время — Весь мир объездил, сынок, от одной части его света до другой — Сидел в жарких солнечных парках Перу, в городе Лима, чтобы горячее солнце меня утешало — По ночам я всякий благословенный миг соблазнял какого-нибудь индейского либо иного типа ублюдка-знахаря зайти в какой-нибудь грязный закоулок за подозрительными на вид помойными ямами, выкопанными в земле, и прийти к какой-нибудь старой китайской мудрости, у него обычно руки болтаются ниже колен от трубки Мирового Гашиша, а глаза ленивые, и он говорит: «Вы, джент-мены, что-то хоти-ии-ите?» Это зуктер, сынок, прячется в секретном сердце тайны — у него в комнате с наваром большие толстые кружевные занавески — и травы, мальчики мои, травы. Там из некого мягкого дерева идет синеватый жуткий дымок, а дерево это можно отыскать далеко к Югу отсюда, чтобы курить, — такое когда смешивается с диким Гермюнзельем, что варит ведьма с Оранг-Утанговых Холмов в безумном Галаполи — где лозовье дерево вышиной в сто футов, а букетами орхидей тебе сшибает голову, и Змей действительно скользит по Пан-Американской слизи — где-то в Южной Америке, мальчик, в тайной пещере Неаполя».

Вихревые кости загремели от того, как он устроил тягу горна — всякий раз, как дергал и дул на угли, веревочная цепочка также дергала треножник на потолке, от которого кружились гремящие кости. Замечалась тысяча интересных штук —

Почтительно Доктор Сакс согнул колени. Перед ним был стеклянный шарик с вакуумом. Внутри — порошки, чье совершенствование отняло у него 20 лет алхимии и скитаний по свету, не говоря уж обо всем, что ему пришлось делать с кругосветными голубками, попечительством тайного общества гигантских черных котов, патрулированием определенных регионов мира, Северной и Южной Америки, на предмет опознания подозрительного присутствия Змея — разнообразные обязанности со всех сторон.

«Когда я разобью сей шарик пузырька и порошки сии войдут в соприкосновение с воздухом Парапета Провала, все мои разнообразные обязанности стают в одно белое сиянье».

«А все останется синим, покуда мы не доберемся до этого Белого Змея?» — опрометью спросил я.

«Нет — даже изнутри вакуумного стекла мой могущественный порошок изменит атмосферу несколько раз за эту ночь, пока мы будем давиться, спеша на работу».

«Кот отправится с нами, сэр?»

«Да — В чилийских приисках его звали Пондю Поки — нипочем не догадаешься, что означало его индейское имя — Оно, мальчик мой, означало «Великий Кот, Полный Ожиданья» — Такие звери рождаются великими».

Он взял стеклянный шарик своей до ужаса невинной на вид ложечкой вроде как для порошка морфия и сунул его себе в карман святого сердца.

Поднял голову к темному потолку.

«—» Рот его широко раскрылся для могучего крика, а он только аупнул — мышцы шеи напряглись к потолку — в синеватых сияньях огня.

Он слегка пригнулся, кот напрягся, комната сотряслась, по небу к Замку зазвенел великий кранг —

«Это в стычку ввязывается Повелитель и Хозяин Орла».

«Что? Кто?» — в ужасе, повсюду воздушный налет кошмара.

«Говорят, есть могущественная сила, о которой не знает никто из нас, и поэтому орлы и птицы много шумят и суетятся, а особенно сегодня, когда Невидимая Сила Вселенной должна быть близка — нам ведомо не больше, чем Солнцу, что станет делать Змей — и мы не можем знать, что может сделать Золотое Существо Бессмертия, или сделает, или что, или где — Огромные батальоны громких украшенных змеями птиц — вот что ты только что слышал над головой, гремят саблями над лоуэллской ночью, направляются к дуэли с Круджами Замка —»

«Круджами?»

«Не время ждать, сынок! — фиги с Цезарем не мешаются — выбегай со мной вперед — приди увидь немотствующий рот пасти смерти — проволоки? свой зад сквозь западные врата Гнева, проскочи по каменистому пути к оргонному таинству. Глаза умерших наблюдают в ночи —»

Мы летим печальным вихрем с креном над самыми сентервилльскими Дракутскими Тиграми, ввысь-чавкнули из пушки этой безумной деятельности и ядром пронеслись по воздуху, беседуя.

«Что за глаза?» — вскричал я, опирая голову на подушку воздуха; она была роса, тж прохладна.

«Глаза вечности, сынок, — Гляди!»

Я поглядел, и вдруг в ночи все заполнилось парящими глазами, ни одни не ярче звезд, но как серые склядки в фактурном плаще полей и ночнонебес — ошибки нет, они никли и ужасались при виде Доктора Сакса и меня, когда мы пролетали вслед за лязгающими полуночниками впереди. Казалось, не двигаясь, глаза не отрывались от нас, словно армии летающих тарелок, а мы вымахивали великим грубым диким полетом над полями, песчаным обрывом и все еще бурой вспененной рекой к Замку.

9

А затем пошел дождь, Доктор Сакс печально разместился на валуне у самой реки в той части, где лужайки Змеиного Холма простирались вниз кустисто и дико к скалисто вечному брегу Мерримака. «Нет, сынок, — сказал Сакс, когда затарабанили первые капли, а я огляделся на вдруг темную ночь с ее дождепокровами и прислушался к морокам из Замка. — нет, мальчик мои, дождь начался меня обессилить. Годы жизни моей нагромоздились огромным гореизнуреньем в некогда тревогохоромной душе, что покоилась на дрожащих, но крепких столпах; нет, ныне же сомненье возвращается хлестать меня в старости моей, где в юности я покорял — дни ящерки на солнце — Нет, от этой горести с дождем мне хочется сесть на камень и плакать. О волны реки, плачьте». Он садится, осавановленный — Я вижу, что из его основополагающей черной шляпы торчит уголок резиновой лодки над пугающе грузовым абсолютно черным телом его в покровах. Река плещет и завывает на валунах. Ночь крадется по ее туманной поверхности на встречу со свалко-берегами и фабричными трубами. Весь Лоуэлл омыт синим светом.

Обычно голубые окна «Мануфактуры Миллза» в ночи теперь пронзительны, разбивают сердце невиданной синевой — ужас, как эта синева сияет, словно потерянная звезда в голубых ночных огнях Лоуэлла, — но даже пока я на нее гляжу, ночь медленно краснеет, поначалу кошмарно красным, замшево-красным со злою сраной рекой, а потом обычным глубоко глубинным ночным красным, что омывает все тусклым мягким успокаивающим зареном, только очень похожим на смерть, — Вакуумированные порошки Доктора Сакса создали Икону для Пустоты.

Л он сидел, хмурясь. «Нет, это есть и будет правдой, Змей не может быть настоят, шелуха голубков или шелуха дерева, все это взвихрится прочь с земли иллюзией, или прахом, тонкой пылью, от коей смыкаются вежды — Я видел, как копится пыль на странице, сие результат огня. Огнь не поможет жару стыда и безрассудства. Фуу-уии — что же мне делать?» Он гложет раздумчивые кулаки. «Я совершу телодвиженья… ибо сей грустный дождь, что ныне сбирается во всю свою силу… похлопывая по утишенной, однако не покаранной реке с многообразными ее плевкоруками, можно сказать — нет, Змей не реален, эт шелуха голубков, эт цимес, эт вымыт дождем. Я говорю — как? каук?» Он поднял взор рассеянный. «Но я свершу телодвиженья. Я двадцать лет ждал этой ночи и теперь не желаю ее — то паралич руки и разума, то секрет безстрашья… Мне как-то кажется, злое творенье само должно встревожиться пли ж исправиться в органическом древе вещей. Но сии размышленья без ползы моему старому Спруф-Сорванцу Чепухня-Саксу — послушай меня, Джеки, детка, мальчик, идущий со мной, — сквозь сомненья и слезы, взбужденные дождем, где знаю я, что роза течет, и мне естественней улечься и примириться с унылой осажденной вечностью, в своей постели скорбей, что грубей, с глазами ночи и саванами души, чтобы мои уравновешенные пальцы не вылезали — из сеней аркадных колонн, оставались среди собратьев-евангелиан Обетованного Севера — вечно обещанного, никогда-ни-в-чем-не-уступающего Северного призрака в саване из верхнего снега, хрипа снежных певцов, что воют в Арктико-пронзенной, одиночественной ночи — но я иду и упоминаю, иду и взыскую моего трепета».

10

Мы пошли дальше к Замку.

Все начало происходить, дабы предотвратить достиженье нашей цели, коей, как сказал Доктор Сакс, был провал — «Провал, провал, вы эт о чем, какой еще провал?» — не перестаю его спрашивать я, спеша за ним, все больше страшась. Мне так же, каково было на плоту, могу спрыгнуть, a могу остаться. Но я не знаю, как истолковать простое действие плота этими порошками и таинствами, посему глупо на ощупь пробираюсь по черной жизни и безрассужу свою Тень. Жажду великого солнца после всего этого рока, и ночи, и мрака, этого дождя, этих потопов, этого Доктора Сакса Северо-Американской Древности.

Мы пускаемся в узкий проулок меж двух внезапных каменных стен во дворах — дождь каплет со скал.

«Солнцепоклонники проходят сквозь промозглые пещеры к своему змеиному сердцу», — кричит Доктор Сакс, ведя далеко вперед своим капюшоном. Вдруг в конце каменного проулка я вижу: стоит громадное привидение.

«Это Чудище Блук!» — кричит Доктор Сакс, возвращаясь ко мне узким проулком, и я вынужден распластаться, дабы принять его. Блук — громадный лысый жирный гигант, несколько беспомощный, он не может наступать по проходу, но тянется 20-футовыми руками поверх стен, словно огромный клей растекается, безо всякого выражения на мучнистом тестяном лице — жуткое фу — зверь первой воды, скорее студенистый, чем страшный. Сакс приник ко мне в своем Саване, и мы перемахнули стену во мгновенье летучемышьего ока. «Он зол как черт, потому что мы застали его за похоронами луковицы в саду!» Блук издал слабый тонкий свист отвращения от того, что нас упустил Мы бежали как ошпаренные по мокрому саду каплющих кустов, по ручейкам, болотным кочкам, камням, и вдруг я вижу громадного паука, будто четверо человек привязаны друг к другу спинами, — он бежит туда же, гигантская зверюга, бежит, как полоумная, через зарево дождя.

«Лишь один из майянских пауков пришел с Потопом. Ты ничего не видел в жизни, если не встречал чимуских[118] многоножек в донжонах зеленой желчи, куда они кинули в темницу пару голубистов на прошлой неделе».

«Йок! Йок!» — вскричала странная тварь, что вдруг нырнула нам на головы из дождливого воздуха. Сакс отмахнулся когтями своих огромных красно-зеленых пальцев в общей красноватой тьме всего — То был Ад. Мы подошли к порталам некой жуткой преисподней, наполненной невозможными выходами. Прямо впереди лежал наш Провал — на пути к нему сотня досадных препон. Мы даже подошли к гигантскому скорпиону, что клал помет на стену, большому и черно-красному, длиною в шесть футов, так что пришлось его огибать: «Потопом принесло», — объяснил Сакс, мотнув мне головой с улыбкой, будто юная секретарша, дающая пояснения начальству, навещающему Площадку.

Вдруг я увидел, что красные глаза Доктора Сакса сияют дикими пуговицами в общей речной ночи, а вкруг его скрытого лица — петли красных покровов. Я глянул на собственные руки… видно, как тянутся красные вены во плоти моей; кости мои — черные веточки с шишками. Вся ночь, утопленная кроваво-красным, облегчена угловатыми черными палочными каркасами живого скелетного мира. Огромные прекрасные живые оргоны танцуют сперматозоидами во всяком сегменте воздуха. Я гляжу — и красная луна вышла из дождетуч на миг.

«Вперед!» — кричит Сакс. Я следую за ним, а он сломя голову бросается прямо в зеленую кучу мха или какой то зеленой травы, я шаром качусь за ним и выныриваю на другой стороне весь в клочьях зелени. Дальше в длинном зале, осознаю я с ужасом, стоит длинная шеренга гномов, тыча остриями копий поочередно в нас и в самих себя в некой торжественной маленькой церемонии — Доктор Сакс испускает дикое «Ха ха!», как жизнерадостный Директор Приходского Интерната, и кидается, развевая накидки, вдоль стены рядом с ними, а они улетучиваются на одну сторону от внезапного страха вместе с копьями — я кидаюсь следом. Толкнулся в стену, и она провалилась, как бумажная, будто папье-машовая ночь городов. Я протер глаза. Нас вдруг взорвало в золотую комнату, и мы побежали с воплем к лестничному пролету. Доктор Сакс схватился с заросшим мхом люком в сочащемся сером камне у нас над головами.

«Гляди!» — говорит Сакс, показывая на стену, — там будто подвальное оконце, мы видим участок снаружи Замка, освещенный какой-то масляной лампой или фальшфейером — лишь ров вдоль подвального камня — тысячи извивающихся ленточных змеек валятся сияющей массой в полутраву-полупесок погребного рва. Ужасно!

«Теперь ты знаешь, почему его знают как Змеиный Холм! — провозглашает Доктор Сакс. — Змеи пришли увидеть Царя Змей».

Он вздымает ужасающую крышку люка, роняя грязь и пыль, и мы вскарабкиваемся в непроглядную черноту. Целую минуту стоим, не видя и не говоря ничего. Жизнь действительна: тьма там, где нет света. Затем постепенно разгорается зарево. Мы стоим в песке, будто на пляже, только влажном, мелком, полном мокрых веточек, запахов, говна, — пахнет каменной кладкой, мы под землей чего-то. Доктор Сакс стучит в каменную стену на ходу. «Вон твой Граф Кондю, по ту сторону этих камней, там его чертов спальный ящик — теперь же уже ночь, должно быть, он махинирует где-то со своим мерзким крылышком». Проходим огромным под-проходом. «Вот твои темницы, там внизу, и входы в копи. Они преуспели, выкопали Змея за сто лет до срока». Как млечно мягки черносаваны Сакса! — Я держусь за них, исполненный печали и предчувствия.

Земля содрогнулась.

«Вот теперь твой вспучивающийся Сатана! — вскричал он, дребезжа и кружась. — Процессия плакальщиков в черном, сынок, посторонись-ка —» И он показал далеко вперед, вдоль прохода меж столпов, где, как мне показалось, я увидел парад черных саванов со свечами, но ничего не разглядел из-за неестественного красного марева ночи. В другое подвальное окно я краем взора заметил Кроваво-красный Мерримак, текший средь буро-красных брегов русла. Но еще пока я глядел, все дрогнуло и обратилось белым. Млечная луна первой отправила сияющую свою депешу — за нею и река стала похожа на клумбу млека и лилий, а бусины дождя как капли меда. Тьма съежилась до белизны. Предо мной, в своем белоснежном одеянье Доктор Сакс вдруг обратился ангельским святым. А затем вдруг — ангел под капюшоном в белом древе, и смотрел на меня. Я узрел водопады млека и меда, я узрел злато. Я услышал, как Они поют. Трепеща, видел я ореол пречистый. Раскрылась гигантская дверь, и у перил стояла группа мужчин пред нами в гигантской зале с пещеристыми стенами и потолком, который невозможно увидеть.

«Добро пожаловать!» — раздался клич, и старик с крючковатым носом и длинными белыми волосами женоподобно расслабился на перила, а остальные расступились, дабы явить его.

«Колдун!» — Я услышал, как слова эти с шипом стреснули с олиловевших уст Доктора Сакса, кой во всем прочем был бел. В белизне Колдун весь сиял, как злобный червь-светляк из тьмы. Белые глаза его ныне сияли, как безумные точки ярости… они были пусты, и в них бушевали вьюги. Его шея кривилась, и напрягалась, и полосовалась ужасом, черные, бурые пятна, куски мучимой мертвой плоти, тягучие вервия, ужасные —

«Эти отметины у него на шее, мальчик, — это когда Сатана пытался его обнажить в первый раз — жалкая лузгая мелюзга из ниттлингама».

«Ленный Сакс с Большим Наксом —» — произнес Колдун от парапета странно спокойным голосом. — «Значит, они все-таки избавятся от твоей старой тушки? На сей раз в ловушке?»

«Из путаницы этого лабиринта больше выходов, чем ты себе представляешь», — сплюнул в ответ Сакс, челюсти оттягивали книзу его слащавое старое лицо. Я впервые увидел выпуклый всплеск тупого сомненья в его глазах; казалось, он сглотнул. Он столкнулся лицом к лицу со своим Архиврагом.

«Все млеко под мостом сегодня ночью, и оно утекло», — сказал Колдун, — «— веди своего мальчишку, чтобы посмотрел на Игрушку».

Меж ними заключилось некое перемирие — ибо то была «последняя ночь», как я услышал шепотом. Я обернулся и узрел симпатичных придворных всех мастей: они стояли вокруг в расслабленных позах, но глубоко, напряжно внимательные — Среди них стоял и Амадей Барокк, таинственный мальчик Замка; и юный Воаз с компанией остальных. Напротив ограждения парапета, в другой части Замка я увидал в изумленье Старого Воаза: замковый смотритель сидел у старой печи в пальто старого бродяги, грел руки над углями, лицо бесстрастное, снежное — Вскоре после он исчез и через минуту вернулся, неприятно всматриваясь в нас старыми красными глазами от погребиной решетки или зарешеченного зального окна в ров — От зрителей донесся плеск замечаний; в толпе были и пугающие Кардиналы в черном, почти семи футов ростом и совершенно невозмутимые и длиннолицые. Сакс стоял гордо, бело пред ними всеми; величие его крылось в усталости и недвижимости его положенья, в совокупности с обломками пламени, что рвались из его погружающегося туловища, и он миг побродил взад-вперед в преходяще глубоком раздумье.

«Ну? — сказал Колдун. — Отчего ты отказываешь своему я в великой радости наконец-то узреть Всесветного Змея, своего пожизненного врага».

«Штука в том… мне только что стало ясно, что это… глупо —» — сказал Сакс, подчеркнуто произнося каждый слог, тонкими неподвижными губами, слова лишь выражались сквозь гримасу и скрюченный проклятьями напряженный язык —

«Эта штука больше, чем ты громоздишься, Орабус Флабус Подойди-да-взгляни».

Доктор Сакс взял меня за руку и подвел к Парапету Провала.

Я заглянул вниз.

«Зришь ли ты те два озера?» — вскричал Доктор Сакс громким безумногласом, от коего мне захотелось, чтобы его услышало не так много народу.

«Так точно, сэр». Я видел два отдаленных вроде бы озерца или прудика, что лежали далеко внизу во тьме провала, а мы смотрели сверху в телескоп на планету с озерами — и я увидел под озерами тонкую реку, она мягко помигивала, в дальнем свеченье — все это держалось на горбе суши, вроде скалистой горы, странной, знакомой формы, —

«И зришь ли ты реку внизу?» — воскликнул Доктор Сакс еще громче, но голос его ломался от чувства, и все, даже Колдун, прислушались.

«Так точно, сэр».

«Озера, озера!» — возопил Сакс, подскакивая к парапету и указывая вниз, и жестоко хватая меня за шею, и пригибая голову мою, дабы узрел я, и все зрители чопорно поджали губы в одобрении — «то глаза его!»

«А?»

«Река, река!» — толкая меня еще дальше, пока нога мои не перестали ощущать под собою почву — «то его рот!»

«Каук?»

«Лик Сатаны глядит на тебя в ответ, громадная и дурацкая штукенция, дурень!»

«Гора! Гора!» — заплакал я.

«То — его глава».

«Это Великий Всесветный Змей, — сказал Колдун, обращая к нам свое скривленное лицо с его невозможно снежным сияньем и саваном очей — восковоликий мертвец обратился в цветок, когда настал Силы срок.

«О сэр, О сэр, нет!» — услышал я свой крик громким голосом маленькомальчика, перекрывшим плеск веселого смеха всех придворных и гостюющих князей и царей Всемирного Зла со всех уголков ползучего земного шара — некоторые вздымали к устам тонкие носовые платки, вежливо — Я поднял голову и увидел, что в галереях наверху, в каменной полости Пещеры выстроилась тысяча Гномов —

Горнорудная змея внизу подымалась, по дюйму в час. «Еще через несколько минут, — сказал Колдун, — может, тридцать, может, одну, Змей достигнет редута, который выстроили наши горняки для него в нынезавершившихся трудах своих в моем услуженье — хорошо поработали, хорошо оценено!» — вскричал он полым голосом, что потрескивал, как система громкой связи со своими собственными эхо — «Слава Гномам, Певцам Дьявольской Лопаты!»

Сверху разнесся громкий лязг лопат — одни из дерева, другие из железа. Я различал только смутные массы за толпами гномов с антеннами. Среди них дико порхали Серые Гномические Мотыльки, от которых воздух становился многообразен, поскольку трагические лики их выглядывали из их ночи наверх, к текучим ажурам пламени, во всей темной пещере небес беззвучной, дикой, вслушивающейся. Ангелы Судного Дня через дорогу неимоверно лязгали. Я слышал кого-то из грохочущих птиц, что мы видели в Дракутских Тиграх. С каждой минутой гвалты снаружи Замка нарастали. Земля вновь содрогнулась, на сей раз встряхнув на фут облокотившегося Колдуна.

«Старый Голобус хочет запихнуть эту землю в утробу слишком быстро».

«И ты возъедешь на его спине?» — ухмыльнулся Доктор Сакс, простря драматически одну руку на вылинявший древесный край перил —

«Я поведу его через всю землю, в сотне шагов впереди, влача факел своего бремени, пока не достигнем мы щелочей Хеврона, а ты не слупишь ни шажка и не наложишь ни стежка на мою тропу. То была предопределенная тропа, и единственная, что ты, особенно средь невыбранных неизбранных, желая все же нацепить не те регалии и думать, что ты он, не ведаешь собственного безумья — зачем ты дышишь, когда восходит солнце — Зачемы дышы по утрам, Сюсипу? — Я б лучше повел свою свечную душу Сатаны со своим Обетованным Змеем драконить землю тропою слизневых пламен и разрушеньем за спиной — кроткий, мелкий, белый, старый, образ души, ведя свои освеченные бригады, моих диких и массивных Кардиналов, коих ты здесь видишь, оголодавших, как ястребы средь линеесте-мы, изголодавшихся до того, что будут жрать камни Победы — а расклинивать и запивать песком — Паломничества Змея — Мы потемним самое солнце в нашем марше. Деревушки будут заглатываться целиком, мальчик мой. Города небоскребов почувствуют на себе тяжесть таких масштабов — не сядут взвешиваться, а если да, то ненадолго, — а весы и Правосудие к бокам дракона не применимы — держит ли она подаянья, или утешенья в своих млечных дланях колесом — Либо твои Плодотворные Голубисты, половина коих арестована и уже гниет внизу — вижу, как они плавают по озеру млечной слизи — Огни пожрут твой Лоуэлл — Змей превратит подземки в свои кормушки — одним жеманным взмахом он укосит целые Указатели и списки переписей, либералов и реакционеров смоет реками его питья, Левое и Правое сберутся в единого безмолвного ленточного червя в его неуничтожимой трубе — Без пользы твои обычные пожарные депо и тупые департаменты — земля вернулась в огонь, западная ярость распоясалась».

И Доктор Сакс, слабо улыбаясь, приложил долгую бледную длань к сердцу, где в кармане хранился вакуумный шар — и ждал.

И вот могучий вздох возвысился из Провала, он рос в размерах, рокотал, сотрясал землю — и вонь поднялась, все придворные прикрыли носы, а кое-кто отвернулся, некоторые же бежали к дверям. Жутчайшее зловонье древнего Змея, что рос в земношаре, как червь в яблоке, с тех самых пор, как Адам с Евой не выдержали и расплакались.

«Нужды нет уберегать своих маленьких мушиястиков — У Природы нет времени вошкаться со своими насекомыми —» — склабится Колдун. Смердь Змея мне напоминает некоторые переулки, в которых я бывал, — мешаясь с кошмарным жарким ароматом, что никогда не был ведом ни единой птице, восходит со дна мира, из середины земной сердцевины, — запах чистого огня, и горящих овощей, и углей иных Эпох и Эр — сера с подлинной серной подземной полки — теперь горит, но в огрызке Великого Всесветного Змея обрела странную рептильную перемену — синие черви преисподней пожраны и воссылают свой изъян — Я не винил некоторых Придворных за то, что им стало противно даже от зрелища, коего они ждали годами. Огромные тучи пыльной жидкой фязи выпали из невидимого живого потолка глаз и душ — каплющим дождем — когда земная твердь содрогнулась сызнова, Змей продвинулся на дюйм своего часа. Теперь я знал, отчего согрясалась земля на Змеином Холмс. Я недоумевал, имеет ли это какое-то отношенье к той трещине, что я видел в парке, — к фезе о Каннибалах, что мчатся по челу холма, — тот странный день, когда я все это видел, и только что прошедший день, когда я лежал, глядя на золотые облака вчера-сегодня, что развертывались торжественной массой по предвечернему баллону —

Вдруг среди Придворных возникла странная новая суматоха, которую ни Сакс, ни Колдун, ни я не могли не заметить — Воаз-мл. велел близстоящим стражникам схватить Амадея Барокка сенсационным coup’ом[119], что стал кульминацией многих недель замышлений и пережевываний вычислительных проблем бессмысленного действия. Воаза-мл. я узнал по длинным черным башмакам. Однажды минувшим летом, вскоре после того, как загнали на дерево Джина-Луночеловека, тем вечером, когда я впервые увидел Доктора Сакса в саване песчаного обрыва, мы устроили ловушку, яму в песке, глубиной шесть футов, поперек уложили ветки, газету и засыпали песком — Доктор Сакс чуть было не свалился в нее, как он признался впоследствии. А вот Воаз-мл., который (как я теперь узнал) бродил по окрестности, ища таланты для своего кукольного театра, упал — наполовину — потерял башмак (длинный, длинный черный башмак, увидев эту штуку, я содрогнулся) и сбежал, покраснев от смущенья, в ночь… вернулся в Замок, нагрубил отцу и тут же отправился в постель с полоумными летучими мышами в чердаке. Он был молодой человек, которому хотелось стать вампиром, а он им не был, но желал научиться — брал уроки у нескольких безрезультатных Черных Кардиналов, Паучий Комитет не хотел иметь с ним ничего общего, поэтому он приспособился к глубинным мистическим штудиям, долгим беседам с блистательным Кондю — и поначалу был близким другом Амадея Барокка, который выступал единственным насельником и посланцем Замка из города Лоуэлла. Но Воаз-мл., человек с запросами, начал подозревать Барокка в голубистских наклонностях — Голубизм был идеалистическим левым крылом сатанистского движения, утверждал, что Стан обожает голубков, а посему Змей не уничтожит весь мир, а просто окажется огромной шкурой голубков в день выхода, распадающейся, миллионов голубков цвета молофьи, что будут брызгать из нее, когда она станет рваться из земли сотней миль в длину, — на самом деле, Голубисты по большей части были непрактичной и несколько женственной публикой то есть затея их была нелепа, Змей достаточно реален — В конечном итоге им пришлось уйти под землю, где Колдун издал свой Черный Декрет в тот год, когда Гномические Рудокопы восстали, но их подавил Чудище Блук и его обученный корпус Гигантских Насекомых Людей — дрессировщики, с палками и антеннами, они жили в хижинах вдоль подземной Челюстной реки, рядом с насекомыми Пещерами — гигантские Пауки, Скорпионы, Многоножки, да и Крысы тоже. Черным Декретом воспрещался Голубизм, и бедных бессчастных Голубистов (включая Ла Контессу, как выяснилось) окружили и загнали жить на плоты на Челюстной реке, принайтовленные к хижинам и насекомым пещерам. Там беспомощные невинные Голубисты рыдали в вечной серой тьме и мареве. Воаз-мл. в разочаровании своем от того, что не может стать вампиром, поскольку ему не хочется никакого такого зла буквально, обратился к черному искусству: он похищал мальчиков и парализовал их замораживающим снадобьем, которое их превращало в кукол-марионеток — старый секрет, почерпнутый у Египетских Лекарей в Замке. Этими куклами (он сжимал их в усыхательной печи до нужного кукольного размера) он показывал собственный Кукольный Театр всем, кто был не прочь смотреть, — выстроил себе сцену, декорации и кулисы — но то было кошмарное и непристойное представление, люди уходили с него в отвращении. Так и не добившись желаемого успеха, Воаз-мл. обратился к анти-Голубизму и вот теперь, в критический миг, арестовывал Барокка, дабы доказать Колдуну, что он великий соломонов государственный муж и его, по меньшей мере, имеет смысл произвести в секретари — особенно теперь, когда Змей восстает, громыхая. Кроме того, ему следовало воздать неимоверное воздаяние Барокку — тот, поначалу идеалист в своих первых попытках проникнуть в Замок в среду Сил Колдуна после первоначального обнаружения зимней ночью невинной рукописи Доктора Сакса, коя привела его, посредством умозаключений и расследований, к дальнейшим открытиям, — Барокк разочаровался и стал Голубистом, когда увидел, как на самом деле злы некоторые Злоисты — Наконец, выяснив, как Воаз-мл. добыл себе кукол, он взбунтовался и донес известие до Колдуна. Колдун утомленно приказал прекратить кукольные представления — Воаз же мл. к этому времени уже втерся в капустник, даваемый в театре «Победа» на Миддл-секс-стрит возле станции, и его освистывали и сгоняли со сцены родители из субботних дневных публик, когда он прыскал у рампы в своих длинных черных башмаках, высокий и странный — Дики Хэмпшир служил там капельдинером — В него швыряли всякое, приходилось спасаться бегством: детишки, которые бывали на других любительских спектаклях с его участием, теперь вбегали в зал к своим родителям. И вот тогда-то пришла весть, что Колдун отдает приказанья: никаких больше кукольных театров — поэтому Воаз-мл. замыслил конец Барокку — Следующий его план был объявить кровь вне закона, чтобы Вампиров можно было сажать в тюрьму за хранение на десять лет. Суматоха, что мы сейчас видели, была кульминацией первого великого триумфа Воаза-мл. — Но вскоре стало очевидно, что все это не имеет никакогейшего значения, возшвырнулся парапет провала, ибо, казалось, и Замок, и Змеиный Холм поразило трусом земным.

Из змейских труб вознеслись ревующие вои.

11

Из земли, пердя, вылез Великий Крот. Все бежали. В воздухе тек млечно-белый ужас. Лишь Сакс не испугался. Он бегом вернулся к парапету, который не опрокинуло, и встал, схватившись за один чокнутый поручень, и полез в карман за своими волшебными травяными порошками. Вся белизна сгинула, когда Сакс встряхнул свой вакуумный шар, — вернулась обычная серость мира. Будто вышел из техниколорного кино и вдруг на серой костюмной копоти мостовой видишь блестящие кусочки стекла в неоновых огнях разочарованного субботнего вечера. Дикий гуд взверещал, он воспрянул сиреной из жаркого провала, где в ответ донесся более глубокий рокочущий подземный гудок, скорее похожий на отрыжку тяжкозвучного ада в своей Огромной Простофильности — Кое-какие придворные заломили страдальческие руки к глазам, заслышав, как Змей подает голос. То было неимоверное переживание, исполненное содрогающегося и общего ужаса, пробившего меня до самых костей, а Замок до самых камней. Земля покачнулась. Интересно, что делает весь Лоуэлл, подумал я, — я видел, что брезжит день. Воскресное утро, колокола Св. Жанны д’Арк сзывали Джина Плуффа, Джо Плуффа и всех прочих — В Потакетвилле никаких взрывов, никакой изрыгнутой травы у церкви, где мужчины стоят и курят после Мессы — Лео Мартин подходит к св. Людовику-Тени, который читает Розарий своими ястребиными устами, говорит: «A tu un cigarette?» (Сигаретки не найдется?)

Но Доктор Сакс стоял у Парапета, щерясь вниз с безумным хохотом, — плащи его опять были черны, а вся фигура полутаилась в сумраке. «Ах жрецы сокрытой Гефсимании, — орал он. — Ох расплавленный мир челюсто-пламеней, сочащихся слюной свинца — Питтсбургские Сталелитейни Рая — небеса на земле, земли, пока не сдохнешь — Закон всемогущ, как говорили в Монтане — но очи старого Доктора Сакса и впрямь зрят кошмарную мерзопакость львинозевного говна и пистолетележной кровищи, что плавает в этой дикой среде, где Змей осуществил свое бытие и пьет за все что тут уж близ — Спаситель на Небеси! Приидь и вознеси мя —»

Похоже, он бредил и был невнятен даже мне.

Все стражники и Придворные, кто миг назад пререкались из-за ареста Амадея Барокка, ныне затерялись в завихрени собственных толп, меня поразили масштабы и численность Злоистской Колонии Колдуна.

Затем я услыхал отчаянные вопли тысяч гномов в невероятно громадном погребе под Замком, в подвале до того огромном, до того наполненном домовинами, и уровнями, и шахтными штольнями, по коим пытаешься выползти наружу, а они чем дальше, тем уже — там внизу умирали гномы.

Парапет вздыбился выше, еще немного — и сам себя заглотит, летели скальные обломки, и пыль, и песок, Доктор Сакс достал свои присоски и вскарабкался по отвесной стене Парапета, и с воем подступил к самому краю.

Я увидел обезумевшего разочарованного кукловода с длинными черными ногами — он бежал под падающими валунами. «Должно быть, много правды в том, что сказал Доктор Сакс, если это он стоял в дверях Замка, бия поясные поклоны», — сказал я себе в помраченности. Воаз-мл. поднялся выше, вскарабкавшись по нескольким балконам: он был в безопасности — сидел на другом парапете со старым усохшим Колдуном и его белыми волосами. Восходящий из Провала поток воздуха ставил им волосы дыбом, они как бы пламенели.

Доктор Сакс в ярости орал: «А теперь вы узнаете, что Великий Всесветный Змей лежит, свернувшись кольцами под этим Замком и под Змеиным Холмом, местом моего рожденья, в сотню миль длиной громаднейшей извилиной дотягиваясь до самых кишок и могилы земной, и все акты жизни[120] по дюйму, по дюйму, дюйму в час тянулся вверх, вверх, к солнцу, из невыразимых центральных темных глубин, в кои изначально был свергнут — а теперь возвращается, и лишь пять или четыре минуты до того, как он проломит корку земную еще раз и явится выдавленным прыщом зла, полной пылающей пылкой яростью дракона на золотые солнечные светы воскресного утра, когда колокола людские трезвонят по всей округе, возвращается проползти по земле тропою огненной, разрушительной и склизкой, дабы горизонты почернели от его громадного горизонтального поползновенья. Йях, безумный усохший колдун, что фальмигирует вокруг Си — знаменитого ебокружева истории, — вернись из отвратительной могилы собрать вампиров, гномов, и пауков, и комитеты экклезиастов черной мессы, и оборотней души, стремящихся снова уничтожить злом человечество, окончательным злом, — Йяаах, изверг грязных костров —»

Гномы под низом начали выползать из Провала группами, словно тараканы, сбегающие из горячей печи — годы труда, кошмарной надсады на тайных баржах и крошечных землетачках в подземельях Старого Быстроводного Мерримака — все это сейчас взрывалось им прямо в рожу.

Теперь как никогда видел я, что в Замке бессчетное число уровней, миллионы свечей держались в руках каждым гномом порознь, и конца-края им не видать, а разнообразные уровни над парапетом, на которых стояли ряды черноблаченных фигур безумной и злокозненной церкви Колдуна, еретики в черном дыму, на других уровнях были женщины с жидкими волосьями дыбом, на третьих пауки со смешными глазами, которые глядели вниз почти по-человечьи, — вся эта обезумевшая галерея покачивалась в одержимом мраке. Происходило там и то, чего я не мог постичь, какой-то огромный оползень, вешалка с болтающимися галстуками — все вместе невообразимая катавасия. Всего в одном уровне над парапетом, где мы были, я увидел, что мимо плывет лодка, и в ней сидят люди в удобных креслах под настольными лампами, беседуют. И они понятия не имели, что творится под ними. Будто старухи, что покачивались на крылечке в Новой Англии, которые даже не представляют, что эта чертова штука под землей, безмятежно почитывают «Новоанглийские вести». Я же видел все, видел цветного привратника, что опустошал наши пепельницы, потом ныкался и хлебал из бутылки в заднем кармане, и скрывался за распашными дверьми. Он не ведал, где он. Дальше я видел дальние парапеты — так далеко и до того высоко, что сомневаюсь, могли бы люди настолько вверху разглядеть Змея настолько внизу, либо же вообще увидеть хоть что-то, кроме мари, а может, они с такой огромной высоты могли лучше меня опознать голову Змея — Интересно, что население Лоуэлла раньше считало Замок заброшенным — Я посмотрел вдаль залы и другого края не разглядел, разве что смутные шевеленья, вроде парадов в Индии, что подносят благовонья Колдуну — Я воззвал к Доктору Саксу: «Это ли есть Всесветный Замок?»

«Он подобает всесветному змею, да, — ответил тот, — Сын мой, это судный день».

«Но я же только встал на песчаный откос — Не желал я никакого СУДНОГО ДНЯ!» Все остальное завибрировало, когда я произнес эти слова, — мне хотелось ухватиться за накидку Доктора Сакса, спрятаться, но он вознесся на парапет, ярясь и размахивая руками в адских пламенах.

Я видел иные тяжкие труды, и свет ярчал. Лицо Колдуна бледнело, пока он молился в важный миг, руки раскинуты, обнажая невероятно костлявые запястья и восковые ручки-палочки, тряские от лихорадки.

Я услышал слово «заря», и раздался грохот, и в боку выпирающего парапета возникла громадная расщелина. И Рев овладел всем, громады камней посыпались с крыши Замка в Провал, поражая Змея. Доктор Сакс воспрянул от своего страдальческого крика: «Камни разъярят его! О Колдун, Идиот, Дурень, Царь!» — вопил он.

«О Доктор Сакс, — слабо приветствовал Колдун с другого края Провала. — Бедный несчастный Грустец, ползи вокруг, неужто со своими идеюшками о том и сём и о судьбе не веришь ты, что сны сбываются — Агонии безумца!»

«О Колдун», — отвечал Сакс — поднялся рев сильнее, ныне агонизирующий. «Колдун, Колдун, может, и так — но помню я… про сон малых младенцев… в курчавых их кроватках… и про ягнячьи мысли их — о том, что так далеко от змей — о чем-то столь сладком, столь пуховом —» И Великий Змей воссылал крики свои. И пар шипел и клубился из Провала. «— О чем-то столь ангельском — о чем-то чем-то чем-то!» Сакс вопил в пару — Я видел его безумные красные глаза, просверк пузырька в его руке.

Вдруг он расставил ноги пошире и распахнул объятья, и возопил: «Бог предлагает человеку в своей раскрытой длани плодотворную любовь, что как голубок, приюченную». Смятенья вспыхнули, узилища Голубистов возверглись, Голубисты зароились вокруг парапета, молясь Голубкам — В Саксе узрели они своего безумного освободителя, своего чокнутого героя — они услышали его слова. Ликованье! Усмешки ниспустились от Колдуна и его людей. Все цеплялись за что-то теперь, раз билась земля.

«Что же сейчас делают бедные лоуэлльцы!» — простонал я — «Должно быть, пожарную тревогу играют от Лоренса до самого Нэшуа, перепуганы, должно быть, до усера», — думал я. «Ох Господи, я и не ведал, что такое с миром может быть». Я оперся о камень, Провал зиял подо мной, я заглянул вниз узреть свой ужас, своего мучителя, своего безумноликого демона, отражение меня.

Вот так Всесветный Замок Озмеился.

Ибо тогда я начал смотреть, я сказал себе: «Это есть Змей», — и когда сознание того факта, что это змей, одолело меня и я поглядел на два громадных озера его глаз, я обнаружил, что гляжу в ужас, в пустоту, я понял, что гляжу во Тьму, я понял, что гляжу В ЭТО, Я ПОНЯЛ, ЧТО меня туда тянет. Змей явился за мной!! И я начал осознавать, что медленно, как дальний оползень с громаднейшей горы, вижу я не что-то, а вялый злокозненный чудовищный всплеск его зеленого языка и Яда. Со всех сторон возвысились визги. Замок Загрохотал.

«Ах Великая Мощь Святого Солнца, — воззвал Сакс, — изничтожь своего Палалаконуха тайными своими деяньями» — И Он протянул свой пузырек Змею. Я вижу, как схватываются его персты, когда он принимается сжимать. Вдруг он пошатнулся — будто ослабнув, он качнулся в забытьи и весь осел в бедном своем саване… затем порошки, что немедленно вспыхнули прекрасным взрывом синей дымки, огромно! хлопнули большим синим конусом пламени и опали ливнем облаков из частиц в сияющий красный провал. Вскоре весь провал уже кипел зеленой яростью. Его порошки были весьма мощны, его pippiones принесли крепкие листья в хрупких палочках костей. Змей, похоже, содрогнулся и застонал в узилище своего провала, мир опрокинулся вверх тормашками — Сакс пропал из виду одним большим взрывком. Взор моих глаз отлетел к звездам в потолке Замка, у которых была собственная ночь средь бела дня. С сокрушенным сердцем видел я идеально чистые мягкоблака небес, сидевшие в своих голубых загонах обычного воскресного утра, — раннеутренние облака, в Роузмонте юный Фредди Дьюб еще даже не встал истратить день свой на продажу фруктов и овощей за городом, сестры его даже еще не смахнули крошки раннепричастного завтрака, куры стояли на Смешилках на крыльце, молоко еще оставалось в бутылке — Птицы пели лютнями в роузмонтских деревах, ни малейшего понятия о том ужасе, коим был я, темном и глубоком за теплыми крышами. Меня великой дугой повлекло сквозь все мое пространство. Я поднялся и побежал что было мочи, и упал, лишь когда устал, а не когда содрогнулась земля. Обернулся я только на громадный вопящий клик вырытых клаксонов — то Змей восстал Вблизи.

И тут Замок рухнул. А оттуда вознеслась горная громада змеиной головы, что медленно сочилась из земли, словно гигантский червь из яблока, но с огромным облизывающимся зеленым языком, который плевался огнями, большими, как факелы огромнейших на всем белом свете нефтеперегонок… Медленно, громадно выгромождаясь, с Замком, ссыпающимся с его чешуй, как сами чешуи — Со всех сторон, я видел, по воздуху летали мелкие людишки и летучие мышки, и кружили орлы, и были шум и смятенье, ливни шума, все падало, и пыль. Граф Кондю лежал в своем ящике, его пронзали до самой Вечности в углях Провала, куда он и десять тысяч гномов падали очертя голову со стоном — с Барокком, Эспириту, Воазом-мл., Хлопснехой, Ла Контессой, Чудищем Блуком, другими без имени и без счета — Старый Воаз сбежал к реке, заарканил кусок плавучего чего-то, что замыкало ряды потопа, но очень медленно и глубоко утащило его в реку — ему не посчастливилось, он привязался вервием за пояс — никто не знает, почему, что это было — Прах восстаний, темный мир —

Как вдруг я увидал Доктора Сакса — он стоял за мной. Свою широкополую шляпу он снял, накидку тоже скинул. Они лежали на земле, обмякшие черные одеянья. Стоял он, сунув руки в карманы всего-то-навсего бедных старых битых штанов, и под низом на нем была белая рубашка, и обычные коричневые башмаки, и носки обыкновенные. И ястребиный нос — снова было утро, лицо его вернулось к обычному своему цвету, зеленело оно лишь по ночам — И волосы падали ему на глаза, он немного смахивал на Быка Хаббарда (высокий, худой, скромный, странный) либо на Гэри Купера[121]. И вот он стоит и говорит: «Ч-черт, не вышло». Обычный голос его сокрушен. «Забавно то, что я никогда не рассчитывал встретить Судный День в своей обычной одежде, что не придется скакать посреди ночи в этой дурацкой накидке, с этой дурацкой саванной широкополой шляпой, с этим черным лицом, которое мне прописал Господь».

Он сказал: «А знаешь, я всегда считал, что в умирании будет хоть какая-то драма. Ну что ж, — говорит он, — вижу, мне надо сдохнуть средь бела дня, где я хожу в обычной одежде». Вокруг глаз у него собрались морщинки юмора. Глаза у него были голубые и как большие подсолнухи в Канзасе. Вот они мы, на этом задрипанном поле, глядим невообразимое зрелище. «Травка не сработала, — сказал он, — в итоге ничего не получается, ты просто — просто нет абсолютно ничего, и все — никому нет дела до того, что с тобою станется, вселенной плевать на то, что произойдет с человечеством… Ладно, на сем мы и махнем рукой, тут уж ничего не попишешь».

Мне стало тошно. «А почему нельзя сызнова — чего 6 не попробовать еще — почему обязательно через все это —»

«Ну, я понимаю, — сказал Доктор Сакс, — но —»

Мы оба смотрели дальше. Из ливней черного праха скроились саван крыл и опадающие покровы катафалко-вого фона в ясном небе, как бессмысленные грозовые тучи, в центре его тьмы тёмно и еще выше возносилась Таинственная Глава, крутясь и ежась от драконьего блаженства, крюк и завиток точно были живы. Я слышал девочек вечности, словно бы они вопили на русских горках; по-над водой принеслась истерическая симфония гогота некой печальной возбужденной суеты в копошащемся лоне земли. В прекрасную ослепляющую бледность гигантских массоблаков, что нагрянули покрыть собою солнце, оставив снежную Белую дыру, поднялся могучий ядоглавый Змий Вечности — облака сложились у его медленно являющегося основанья. Я сидел на земле совершенно оглушенный, разбросав ноги. Невероятно медленные кучи замка стекали вниз по сторонам Гороглавы… Содрогающиеся громадные ревы.

12

Но вдруг навалилась серая облачность — с Юга налетела проворная тьма. Мы с Доктором Саксом взглянули на небо. Поначалу то была массивная грозовая туча, а потом возникло облако странной бичующейся паста, будто огромная груковая птица в капюшоне с внушительных» клювом.

Тогда мы поняли, что никакая это не туча, там, в ослепительно-белом небе церковноколоколов и дикого бедствия висела эта громадная черная птица, длиной, должно быть, две-три мили, две-три мили шириной и с размахом крыльев десять-пятнадцать миль по воздуху —

Мы узрели, как тяжеловесно шевельнулась она… До того большая птица, что, когда она хлопнула крыльями и полетела могучим замедленным движеньем в трагически сжавшемся небе, мы будто смотрели на волны великой черной воды, которые делают Х-р-я-с-т-ь с тяжкой медлительностью о гигантские айсберги в десяти милях дальше, но в воздухе и вверх тормашками, и жутко. И с Перьев ее струились стяги. И ее окружала огромная орда белых Голубков, некоторые были Доктора Сакса — Pippiones, pippiones, юные и глупенькие голубки! И громадная тень упала на всё. Взоры наши изумились светящимся волнующимся стягам, все еще пререкающимся в неправильной мари, однако сохранившим в себе вспышки солнца на теневой стороне Птицы — как невообразно эти роскошные перья Небес блистали и вызывали Аааахи и Ууууйи надежды у людей внизу, коим выпала честь там быть. Райская Птица — она прилетела спасать человечество, когда Змей выпер вверх, навязавши себя из земли. О ее громадный суровый клюв! — его курлычущая волна подтекает, падают архитектурные ссаки, громадные конструкции крыла и сустава, и забойнейшие кудрявины Все-Осанненой Золотой птицеплоти в ее обширном сборном полете — Никто, ни Сакс, ни я, ни подручный Дьявола, ни сам Дьявол, не могли не увидеть ужас и мощь, с ревом низринувшиеся на этот хрупкий рогоз Лоуэлла. Измученная земля, измученный змей, измученное зло, но сия Неумолимая Птица, с тем же громадным скрипучим движеньем, с миллионом мириад перьев, что медленно колышутся на собственном ветерке, свернула вниз, полуприкрывши глаза. Властители Покрывающего Капюшона стояли там, хмурясь. Пока я глядел вверх на этот спускающийся Мир Птицы, мне было страшнее, чем когда бы то ни было в жизни, бесконечно хуже того страха, что охватил меня при виде Змея, я мгновенно вспомнил Птицыщу, в которую играл своими руками, она преследовала Человечка, когда мне было пять лет — Человечка сейчас поймают, а имя его Сатана — Не может это быть Судным Днем! Надежда еще есть!

Змей, точно раздираемый развернуться в собственной агонии и огне, посмотреть, что стрясется дальше в этом бургойном воздухе, лишь пронзил и стал — и хотя без глаз, а в слепоте — Гигантским Змием, ему удалось свершить лизок неба зеленым языком с громадной замедленной тщетностью, я услышал и почуял, как вздох пересек все поле —

Все ниже Птица, медленно, крыла вольны, спускаясь, с величьем и невероятно с медленными огромными локонами позолоченных бортов, черная, как Иона, громоликая, немоклювая.

И едва Змей изогнулся еще раз обернуться кольцом вкруг обода Парапета и попытался извлечь свою задницу из сотни миль огромности и слизи — могучее зеленое кольцо повернулось на солнце, скользя преисподними массами и испареньями, а клинышки налипшего зла отваливались с бока Змея и падали в бучу его разверта — Все бежало в ужасе от подобной близости, он выстрелил собственными пушечными тучами детонации и напасти — и вся до крайности река почернела —

Едва случилось это — Огромная Черная Птица спустилась и подхватила его единым могучим челюстным движеньем Клюва, и подняла его с Хрястом, что прозвучал, как дальний гром, а всё у Змея треснуло и вытянулось, слабо борясь, плеща потом —

Подъяв его одним гигантским движеньем, что было медленно, как Вечность —

Возметнувшись ввысь со своим уродливым беременем — Покатушечный пудинг змея, извилин, что бились во всякую сторону на отпечатанных небесах бедной жизни — как вообще могло что-то взять подобное себе в клюв —

И поднявшись в ослепляющую синюю дыру небес в облаках, пока все птицы, орлы, перистые мозги, воробьи и голубки Вякали-да-Якали в звенящем золотым колоколом утре Завивилины, дикое вервие Майской Поры набрасывали поперек Колокольни, колокол звякал динь-доном, Господь восстал Пасхальным утром, маргаритки возрадовались в полях за церквями, всемогущие покои воцарились во клевере — ввысь подымались огромные чудовища, покинувшие нашу Весну! Наша Весна свободна стоять под паром и зарастать сорняками в собственных зеленых соках.

Прочь — вверх — все выше возлетает птица, уменьшается до первоначального Гигантского Птицеоблака, в небеса смотрю и я, и все смотрю, и не могу поверить в перья, не верю в это, не верю в Змея — Плывущие вещи в таком далеком Высоке мирны и очень дальни — они покидают землю — и удаляются в неземную синеву — их ждут воздушные небеса — они кранятся и точают — в них, железно спокойных, кажется, чуется что-то смешное, чем меньше они — Небо чересчур ярко, солнце чересчур безумно, глаз не способен следить за величественным экстатическим полетом Птицы и Змия в Неведомое —

И говорю вам, я смотрел сколько мог, и все пропало — совершенно исчезло.

А Доктор Сакс, стоя рядом, засунув руки в карманы, разинув рот, воздел искательный свой профиль к загадочному небу — его одурачили —

«Будь я клят, — молвил он в изумленье, — Вселенная сама избавляется от собственного зла!»

Того чертова червя изгнали из его норы, мировое захолустье освободилось —

Колдун не обрадовался, но мировое захолустье освободилось —

После я несколько раз видел Доктора Сакса, в сумерках, осенью, кода детишки прыгают вверх-вниз и орут, — он теперь занимается лишь ликованьем.

Я отправился домой вдоль по диньдонящим колоколам и маргариткам, вставил в волосы розу. Снова миновал Грот и увидел крест на вершине этого горбика камней, увидел каких-то франко-канадских старушек — шаг за шагом они молились на коленях. Нашел еще одну розу, и вставил еще одну розу себе в волосы, и пошел домой.

Ей-богу.

Написано в Мехико, Теночтитлане, 1952 Древней Столице Ацтеки

Примечания

1

Лоуэллский текстильный (ныне технологический) институт был основан в 1895 г. и считался «школой» до 1929 г. В 1903 г. занял историческое здание Саутвик-холла, о котором идет речь в тексте. — Здесь и далее прим. переводчика.

2

У. К. Филдз (Уильям Клод Дюкенфилд, 1880–1946) — американский комический актер, жонглер и сценарист.

3

Гарольд Уэйн Кинт (1901–1985) — американский популярный музыкант, певец, автор песен и руководитель оркестра, его называли «Королем вальса».

4

Мэгги и Джиггз — главные герои комикса «Воспитание папы» (Bringing Up Father, 1913–2000), созданного американским художником карикатуристом Джорджем Макманусом (1884–1954).

5

Имеется в виду «Голос его хозяина» — торговая марка английской «Граммофонной компании» (с 1899), в основу логотипа которой легла картина английского художника Фрэнсиса Джеймса Барро (1856–1924) «Собака, слушающая фонограф». С 1908 г. — самостоятельная английская звукозаписывающая фирма с таким названием. В США аудиоустройства с этой торговой маркой перестали выпускаться в 1994 г.

6

Джакобус Франсискус (Джим) Торп (Уа-То-Хак, Яркая Тропа, 1888–1953) — американский легкоатлет, баскетболист, бейсболист и футболист.

7

The Sun — ежедневная газета Лоуэлла, основана в 1878 г. В первой половине 1950-х гг. Джек Керуак некоторое время работал в ней спортивным обозревателем.

8

Обри Виктор (Дит) Клэппер (1907–1978) — канадский хоккеист.

9

Рагу с фрикадельками (фр.). Практически все приводимые в романах Керуака французские фразы и выражения на самом деле даются на жуале — просторечном диалекте квебекских франко-канадцев (кануков). Сам Керуак говорил только на нем до 6 лет.

10

Лоуэллская аудитория — театрально-концертный зал на 2800 мест в центре Лоуэлла, где также проводились боксерские матчи. Построен в 1922 г. (год рождения Керуака) и посвящен памяти местных ветеранов Первой мировой войны.

11

Пресвитерии (фр.).

12

Несчастный старик Детуш (фр.).

13

Тень (The Shadow, также известен под именами Кен Аллард и Ламонт Крэнстон) — один из самых популярных героев остросюжетной жанровой литературы 1920-х гг., «молодой городской повеса со сверхъестественными способностями», борец с преступностью. Впервые появился в многосерийной радиопостановке издателей «Стрит-энд-Смит» «Час детективного рассказа» в 1930 г., впоследствии усилиями американского писателя Уолтера Брауна Гибсона (1897–1985) превратился в икону массовой культуры. Бульварный журнал, посвященный его приключениям, выходил с 1931 по 1949 г.

14

Мой ангелочек (фр.).

15

Национальный профсоюз моряков торгового флота Америки — профсоюз, входящий в Американскую федерацию труда и Конгресс производственных профсоюзов, основан в 1917 г.

16

Мануфактура Бутта — одна из первых хлопкопрядилен США, существует с 1835 г.

17

Детектив Хокшо (Hawkshaw the Detective) — персонаж газетных комиков (1913–1922, 1931–1952), созданный американским художником Чарльзом Огастесом (Гасом) Мэгером (1878–1956). Его фамилия восходит к общеупотребительному обозначению сыщиков в американском сленге, вошедшему в язык после успеха пьесы английского драматурга Тома Тейлора (1817 1880) «Заключенный под гласный надзор» (1863), где такую фамилию носил один персонаж.

18

Карл Сэндберг (1878–1967) американский поэт, прозаик и редактор, лауреат трех Пулицеровских премий.

19

Немецкий город Киитлинген в земле Баден-Вюртемберг считается одним из возможных мест рождения средневекового мистика и колдуна, бродячего алхимика и астролога доктора Иоганна Георга Фауста (ок. 1480 — ок. 1540), прототипа героя известной легенды, неоднократно обрабатывавшейся в мировой литературе.

20

Якипо делла Кверча (ок. 1374–1438) — итальянский скульптор периода перехода от Средневековья к эпохе Возрождения, считается предшественником Микеланджело.

21

«Стрит-энд-Смит» — нью-йоркское издательство бульварной прессы, дешевых романов, комиксов и спортивных ежегодников, основанное Фрэнсисом Скоттом Смитом (1831–1883) и Фрэнсисом Шубаэлом Стритом (1819–1887). Существовало с 1855 по 1959 г.

22

Тун (или тонг) — братство или тайная организация китайских иммигрантов в США, часто преступная.

23

Фу Манчу — китайский гений преступного мира, персонаж многочисленных романов английского писателя Сакса Ромера (Артура Генри Сарсфилда Уорда, 1883–1959).

24

Бостонский Черныш (Boston Blackie) — медвежатник и похититель драгоценностей, впоследствии ставший детективом, персонаж романов и рассказов американского писателя Джека Бойла (до 1880 — ок. 1928).

25

Морячок Пучеглаз (Popeye the Sailor) — персонаж комиксов, созданный в 1919 г. американским художником Элзи Крайслером Сигаром (1894–1938).

26

Лунный Человек (Moon Man) — герой популярных рассказов бульварной прессы, созданный в 1933 г. американским писателем Фредериком Клайдом Дэйвисом (1902–1977). Облачившись в стеклянный зеркальный шлем (отсюда и кличка), черную накидку и черные перчатки, он грабил негодяев.

27

«Призрак Оперы (фр.).

28

Гровер Кливленд Александер (1887–1950) — американский бейсболист высшей лиги, питчер.

29

Джордж Герман Рут-мл. (1895–1948) — американский бейсболист высшей лиги, аутфилдер и питчер. Кличку Детка получил в 1914 г., когда тренер команды «Балтиморские иволги» Джек Данн заключил с ним контракт и прочие игроки стали называть его «новой деткой Джека».

30

«Клуб 920» — первая радиопрограмма популярной музыки в формате, близком к современному, выходила на бостонской радиостанции WROL (цифра в названии означала бывшую частоту вещания станции: в настоящее время станция вещает на 950 кГц).

31

«Крылья» (Wings) — марка дешевых (10 центов пачка) сигарет табачной корпорации «Браун-энд-Уильямсон», появилась на рынке в 1929 г.

32

«Убийство по часам» (Murder by the Clock, 1931) — детективный фильм ужасов английского режиссера Эдварда Сломена (1886 1972). снятый в США по одноименному роману (1929) Руфуса Кинга (1893–1966). Воспоминания автора о сюжете этого фильма несколько неточны.

33

Имеется в виду американский певец, актер и руководитель оркестра Хьюберт Прайор (Руди) Вэлли (1901–1986), ставший популярным в 1920-х гг.

34

Скорее всего имеется в виду песня «Жаннин, мне снятся времена сирени» (Jeannine, I Dream of Lilac Time) американского композитора Натаниэла Шилкрета (1889–1982) на стихи Л. Вулфа Гилберта, записанная многими популярными исполнителями 1920-х гг., включая Луи Армстронга.

35

«Большой парад» (The Big Parade, 1925) — немой фильм о богатом юноше, который отправляется во Францию участвовать в Первой мировой войне, снятый американским режиссером Кингом Уоллисом Видором (1894–1982). Персонажа по кличке Дылда в нем сыграл датско-американский комический актер Карл Дейн (Расмус Карл Черкелсен Готтлиб, 1886–1934). Американский комический актер Дылда Саммервилл (Джордж Джозеф Сомервилл, 1892–1946) в нем не снимался, зато был занят в другом знаменитом фильме о Первой мировой «На Западном фронте без перемен» (1930) американского режиссера Льюиса Майлстоуна (Льва Мильштейна, 1895–1980) по одноименному роману Эриха Марии Ремарка.

36

«Чандлер Мотор Компани» — американский автопроизводитель, осн. в 1913 г. в Кливленде. Автомобили марки «чандлер» перестали выпускаться в 1929 г.

37

Алан Уолбридж Лэдд (1913–1964) — американский киноактер, в фильме-нуар «Ствол внаем» (This Сип for Hire, 1942) американского режиссера Фрэнка Таттла (1892–1963) по роману английского писателя Грэма Грина «Наемный убийца» (A Сип for Sale, 1936) сыграл роль наемного убийцы по кличке Ворон.

38

Имеется в виду продукция «Захватывающих изданий» (Thrilling Publications) — издательства бульварной литературы и популярных журналов, созданного нью-йоркским издателем Недом Л. Пайнзом (1905–1990) в 1928 г. В том или ином виде издательство просуществовало до 1961 г.

39

Батаан — полуостров на филиппинском острове Лусон, где 7 января — 9 апреля 1942 г. шло одно из решающих сражении Филиппинской операции в ходе Второй мировой войны. Проводилась японской армией с целью подавления сопротивления американо-филиппинской группировки, успех позволил Японии установить контроль над островом Лусон и всем Филиппинским архипелагом.

40

Уонналанситт (также Уоланансет, Ваналосет и т. д., ок. 1619–1697) — верховный вождь индейского племени пеннакук (также известного как мерримак и потакет) алгонкинской группы, проживавшего в бассейне реки Мерримак на территории нынешних штатов Массачусетс и Нью-Хэмпшир.

41

«Саффолк-Даунс» — один из исторически значимых ипподромов США, открыт в 1935 г. Находится в Бостоне.

42

Приход св. Людовика (фр.).

43

Окаянная банда (фр.).

44

Проклятой (фр.).

45

Природа веры (искаж. фр.).

46

Вера — да это же гамно! (фр.)

47

Жорж Анри Руо (1871–1958) — французский художник-фовист и импрессионист.

48

Бак Джонс (Чарлз Фредерик Гебхарт, 1891–1942) — американский актер, звезда вестернов.

49

Генри Армстронг (Генри Джексон-мл., 1912–1988) — американский боксер, чемпион мира в легком весе.

50

«Гроза преступного мира» (Gang Busters, 1935–1957) — американская многосерийная радиопрограмма, представлявшая радиослушателям «истории о подлинных полицейских расследованиях» ФБР.

51

Американский актер, режиссер, сценарист и продюсер Джордж Орсон Уэллс (1915–1985) в 1937 г. играл роль Ламонта Крэнстона (Тень) в одноименной многосерийной радиопостановке, а в 1938 г. адаптировал для радио классическую литературу.

52

Точнее — «Сказка ведьмы» (The Witch’s Tale, 1931–1938), много-серийная радиопрограмма «страшных сказок», созданная Алонсо Дином Коулом (1897–1971).

53

Андре Барух (1908–1991) — американский ведущий радиопрограмм, диктор и голосовой актер, пианист.

54

«Удача Тима Тайлера» (Tim Tyler’s Luck, 1928–1996) — приключенческий газетный комикс, созданный американским художником Лайманом У. Янгом (1893–1984).

55

Кларк («Док») Сэвидж — персонаж популярной бульварной литературы издательства «Стрит-энд-Смит», созданный в 1933 г. издателем Генри Ролстоном и редактором Джоном Нэновичем.

56

Детектив-фантом — персонаж популярной бульварной литера-туры» Захватывающих изданий», созданный в 1933 г.

57

Джозеф Пол Димаджио (1914–1999) — американский бейсболист высшей лига, центрфилдер.

58

Неточная цитата из «Гамлета» Уильяма Шекспира (акт IV, сц. 3): «Я вижу херувима, видящего их».

59

Ротонды (искаж. исп).

60

Хендрик Гаудт (ок. 1583–1648) — голландский художник золотого века, писавший пейзажи и картины на религиозные сюжеты.

61

Дик Трейси — персонаж газетных комиксов, сообразительный и жесткий полицейский детектив. Создан американским художником Честером Гулдом (1900–1985) в 1931 г.

62

Темь (The Shade), он же Ричард Свифт, — персонаж комиксов, вор с тростью, способный управлять тенями. Создан Э. Э. Хиббардом в 1940-х гг.

63

Дерзкое Предприятие (Bold Venture, род. 1933) — американский породистый скаковой жеребец, призер дерби в Кентукки и скачек «Прикнесс Стейкс» (1936)

64

Вашингтон Таббз 2-й — персонаж газетных комиксов, неуклюжий лавочник, созданный американским художником Ронстоном Кэмблом Крейном (1901–1977). Комикс о его злоключениях публиковался с 1924 по 1988 г.

65

«Дарданелла» (Dardanella, 1919) — популярная песня американских композиторов Феликса Бернарда и Джонни С. Блэка на слова Фреда Фишера. В 1920-х гг. особенно популярна была ее инструментальная версия в исполнении оркестра Бена Селвина (1898–1980) — американского музыканта русско-еврейского происхождения, руководителя эстрадных оркестров, продюсера и новатора грамзаписи.

66

«Щекой к щеке» (Cheek to Cheek, 1935) — песня американского композитора Ирвинга Берлина (1888–1989) из музыкальной комедии «Цилиндр» (Top Hat) режиссера Марка Сэндрича, где ее впервые исполнил актер, певец и танцор Фред Астэр (Фредерик Аустерлиц, 1899–1987).

67

«Парад деревянных солдатиков» (или «Парад оловянных солдатиков», Die Parade der Zinmoldaten, 1897) — инструментальная пьеса (марш) немецкого композитора Леона Есселя (1871–1942), один из международных шлягеров начала XX в. Оркестр американского композитора и дирижера Джона Филина Сузы (1854–1932) исполнил и записал этот марш в 1912 г.

68

«Нью-Йоркский утренний телеграф» (The New York Morning Telegraph) — спортивно-развлекательная газета, выходившая с 1897 по 1972 г.

69

Зд.: Малыш Жан с места в карьер (фр.).

70

Летучий Эбен (Hying Ebony, p. 1922) — американский чистокровный скаковой жеребец, призер дерби в Кентукки (1925).

71

Приятель (Маге, р. 1928) — американский чистокровный скаковой жеребец, неоднократный призер скачек, более всего известный тем, что выиграл скачки «Прикнесс Стейке» в 1931 г.

72

«Тропа могавков» — торговый путь индейцев, связывавший племена атлантического побережья с племенами, жившими в глубине нынешнего штата Нью-Йорк и далее. Сегодня длина маршрута составляет ок. 105 км через Беркширские горы.

73

Уильям Аллеи Уайт (1868–1944) — американский редактор газет, политик и писатель, лидер движения прогрессизма (течения или идеологии, направленной на пропаганду и осуществление социальных и политических реформ сверху, то есть правительством, нередко противопоставляется консерватизму и традиционализму). Родился и провел детство в Эмпории, штат Канзас, а не в Уичите, как считает автор.

74

Завихряй (Whirlaway, 1938–1953) — американский чистокровный скаковой жеребец, неоднократный призер скачек 1940-х гг.

75

Мановар (Man о’ War, 1917–1947) — легендарный американский чистокровный скаковой жеребец, призер 20 скачек.

76

Вызов (Citation, 1945–1970) — еще один легендарный американский чистокровный скаковой жеребец, первая лошадь в истории, выигравшая миллион долларов.

77

Уильям Г. Бонни (он же Пацан Билли, он же Уильям Генри Маккарти-мл., он же Генри Антрим, 1859–1881) — американский разбойник с фронтира и наемный убийца.

78

«Наррагансеттские Особые» (Narrangansett Special) — скачки чистокровных лошадей, проводившиеся с 1935 по 1963 г. на ипподроме «Наррагансетт-Парк» в Потакете, штат Род-Айленд. Запас Времени (Time Supply) выиграл скачки 1934 г. на этом ипподроме.

79

Роджер Уильямс (ок. 1603–1683) — английский протестантский богослов и религиозный деятель, выступавший за свободу веры и отделение церкви от государства, основатель колонии Род-Айленда и плантации Провиденс (1636).

80

Крошка Тим (Тимоти Крэтчит) — рахитичный персонаж «Рождественской песни в прозе» (1843). повести английского писателя Чарльза Диккенса.

81

Театр назван именем Бенджамина Фрэнклина Кита (1846–1914), импресарио и владельца сети театров, сыгравшего значительную роль в превращении американского театра-варьете в водевильный театр.

82

Братья Маркс — американский семейный комедийный квинтет, специализировавшийся на «комедии абсурда» как на эстраде, так и в кино, популярный в течение всей первой половины XX в.: Чико (Леонард, 1887–1961), Харпо (Адольф, после 1911 г. Артур, 1888 1964), Граучо (Джулиус Генри. 1890–1977), Гаммо (Милтон, 1893–1977) и Зеппо (Герберт, 1901–1979).

83

«Зверюшки-печенюшки» (Animal Crackers, 1930) — комедия американского режиссера Виктора Хеермана с участием братьев Маркс.

84

Тилли-Трудяга (Tillie the Toiler, Тилли Джонс) — персонаж газетных комиксов, симпатичная брюнетка, стенографистка, секретарша и иногда модель, типичная «вертихвостка» 1920-х гг., созданная американским художником Расселлом Ченнингом Вестовером (1886–1966). Комикс публиковался с 1921 по 1959 г.

85

Джон Гилберт (Джон Сесил Прингл, 1897–1936) — американский киноактер, звезда немого кино в амплуа героя-любовника.

86

Луи Жозеф де Монкальм-Гозон, маркиз де Сон-Веран (1712–1759) французский военачальник, командующий французскими силами в Северной Америке во время Семилетней войны (1756 1763), погиб в сражении за Квебек.

87

Версия о происхождении Джека Керуака от бретонского барона Франсуа Лун Александра Лебри де Керуака, которому выделили землю в Северной Америке после сражения за Квебек, историками не подтверждается.

88

«Весенние шорохи» (Frühlingsrauschen, 1896) — фортепианная пьеса норвежского композитора Кристиана Августа Синдинга (1856–1941). Русский пианист, композитор и дирижер С. В. Рахманинов (1873–1943) мог ее только исполнять, зато у него есть романс «Весенние воды» на стихи Ф. И. Тютчева, чем, возможно, и объясняется путаница у автора.

89

Джеймс Эбботт Макнилл Уистлер (1834–1903) — английский художник американского происхождения, активный сторонник «искусства ради искусства», родился в Лоуэлле.

90

Генри Дэвид Торо (1817–1862), американский писатель, поэт и философ-трансценденталист, и его старший брат Джон выросли в Конкорде, Массачусетс, и в 1838 г. открыли начальную школу, которую называли «Конкордской академией». Джон умер в 1842 г. от столбняка, которым заразился при бритье.

91

Американский прозаик Натаниэль Готорн (1804–1864) родился в Сэлеме, Массачусетс. Похоронен в Конкорде на кладбище «Сонная лощина».

92

«Фатима» — американская марка сигарет, производившаяся компанией «Лиггетт-энд-Майерз» и рекламировавшаяся как «экзотическая смесь турецких Табаков» с XIX в. до начала 1950-х гг., популярная в первой половине XX в.

93

Конец (лат.).

94

«Стромберг-Карлсон» — американский производитель радиоэлектронной и телефонной аппаратуры, основанный партнерами Альфредом Стромбергом и Андровом Карлсоном в 1894 г.

95

«Ох, чё такое?» (искаж. фр.).

96

«Торговец Хорн» (Trader Нот, 1931) — приключенческий фильм американского режиссера Вудбриджа Стронга Ван-Дайка-мл. (1889–1943) по мотивам книги «Торговец Хорн: поразительные приключения молодого человека в Экваториальной Африке XIX века», написанной торговцем слоновой костью Альфредом Алоизиусом Хорном (Смитом, 1861–1931).

97

Морем (фр.).

98

Томас Фрэнсис Дорси-мл. (1905–1956) — американский джазовый тромбонист и трубач, композитор и руководитель биг-бэнда.

99

«Пшеничинки» (Wheaties) — товарный знак одного из первых видов сухого завтрака, пшеничных хлопьев с витаминно-минеральными добавками производства компании «Дженерал Миллз». Выпущен на рынок в 1924 г… с 1933-го известен их рекламный лозунг «Завтрак чемпионов», который сохранился до наших дней.

100

Бейсбольный стадион «Лорие-Парк» построен президентом Общественного клуба Лорие Валером Лекуром во время Великои депрессии и открыт в 1933 г. Снесен в конце 1930-х гг.

101

Сизый голубь (искаж. ит).

102

На ипподроме «Пимлико» в Балтиморе, штаг Муриленд, открывшемся в 1870 г., с 1873 г. в третью субботу мая ежегодно проводятся скачки «Прикнесс Стейке» для чистокровных трехлеток.

103

Тимоти Джон Фицджеральд Маккой (1891–1978) — американский киноактер, военный офицер, знаток жнзни и обычаев индейцев. Эдмунд Ричард («Ух») Гибсон (1892–1962) — американский киноактер, режиссер и продюсер, профессиональный наездник, чемпион родео. Томас Эдвин (урожд. Хезикия) Микс (1880–1940) — американский киноактер, звезда вестернов начала XX в. Белая шляпа была фирменной чертой его образа.

104

Зд:. картопли (фр.).

105

Блинчики (фр.).

106

Также — гортон или кретон, свиной паштет с луком и специями, блюдо квебекской кухни.

107

Огненной Земли (искам исп.).

108

«Такого у меня им не отнять» (They Can’t Take That Away from Me, 1937) — песня Джорджа и Айры Гершвинов из музыкальной комедии «Потанцуем?» (Shall We Dance) американского режиссера Марка Сэндрича с Фредом Астером и Джинджер Роджерс в главных ролях.

109

«Отченашей» (фр.).

110

Штаб-квартира издательства находилась в Нью-Йорке по адресу: 7-я авеню, 79, в здании из коричневого кирпича, выстроенного по проекту американского архитектора Генри Фрэнклина Килбёрна (1844–1905).

111

«Кладезь» (The Argosy) — популярный журнал, считается первым бульварным журналом в США, основан в 1882 г. издателем и писателем Фрэнком Эндрю Манси (1854–1925).

112

Хью Херберт (1887–1952) — американский комический кино- и театральный актер обычно в амплуа рассеянного и нервного чудака, который повторяет себе под нос «Ху-ху-ху, чудесно, чудесно, ху-ху-ху». Фраза неоднократно пародировалась и воспроизводилась разными комическими персонажами кинокомедий и мультфильмов.

113

«Оператор № 5» (Operator № 5, 1934–1939) — персонаж популярной бульварной литературы, тайный агент американской разведки, создан писателем Фредериком К. Дэвисом. «Детектив в маске» (Masked Detective) — популярная серия бульварной литературы издательства Thrilling Publications. «Жуткие истории» (Weird Tales) — американский популярный журнал фантастики, сказок и ужасов, в своей первой инкарнации выходивший с 1923 по 1954 г.

114

«О Генри!» (Oh Henry!) — шоколадный батончик с арахисом, сливочной помадкой и карамелью, выпускавшийся чикагской компанией «Уильямсон Кэнди Компани» с 1920 г. По легенде, название — дань либо юноше, который часто заигрывал с работницами компании, либо известному американскому писателю. «Мотор» (Powerhouse) — шоколадный батончик сходного состава, производившийся кондитерской компанией Уолтера Г. Джонсона с конца 1920-х гг. От конкурирующих продуктов выгодно отличался тем, что весил 4 унции (больше 100 г) и стоил всего 5 центов.

115

«Мистер Добрый Батончик» (Mr. Goodbar) — шоколадный батончик с цельным арахисом, производится компанией «Херши» с 1925 г.

116

«Том Коллинз» — коктейль из джина, лимонного сока, сахара и содовой. Впервые отмечен в 1876 г. «отцом американской миксологии» Джерри Томасом (1830–1885). Название происходит от популярного во второй половине XIX в. барного мема, когда шутник осведомлялся у жертвы о неком Тома Коллинзе, который, дескать, только что спрашивал о жертве. Шутник обычно ставил перед собой задачу добиться от жертвы признания, что она знакома с несуществующим Томом Коллинзом.

117

45 (искаж. исп. cuarenta у cinco).

118

Чиму — высокоразвитая доколумбова культура Южной Америки, существовавшая примерно с 1250 по 1470 г. на севере современного Перу.

119

Ударом (фр.).

120

Аллюзия на «семь актов жизни» (Уильям Шекспир. «Как вам это нравится», акт 2, сц. 7, пер. В. Левика).

121

Фрэнк Джеймс Купер (1901–1961) — американский киноактер, звезда Голливуда, много снимался в вестернах.

Content

Джек Керуак
Доктор Сакс

КНИГА ПЕРВАЯ Призраки потакетвилльской ночи

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

КНИГА ВТОРАЯ Угрюмая книгофильма

КНИГА ТРЕТЬЯ Еще призраки

1

2

3

4

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ Ночь, когда умер человек с арбузом

1

2

3

4

КНИГА ПЯТАЯ Потоп

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

КНИГА ШЕСТАЯ Замок

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Примечания