Энн Файн

Мучные младенцы

Всему свое время, и время каждой вещи под небом

Экклезиаст, 3:1

1

Ноги мистера Картрайта качнулись под столом подобно маятнику, его голос перекрыл волну недовольного ропота.

— Ничего страшного, если сейчас вы не можете сосредоточиться, — обратился он к своему новому классу. — Я с удовольствием объясню все еще раз во время перемены.

Кое-кто и вправду попытался взять себя в руки. Несколько ртов расстались с недогрызенными ручками. Один или два ученика, чей взгляд был прикован к руке дворника, подписывающей мусорные баки большими белыми цифрами, смогли наконец оторваться от этого захватывающего дух зрелища. Но в целом обращение учителя произвело довольно жалкий эффект. Казалось, половина класса забыла свои мозги дома, а остальным и забывать было нечего.

Четвертый «В» этого года[1]. Все как на подбор! С большинством из них мистер Картрайт уже успел как следует познакомиться — одна шайка-лейка, все те, чью безнадежность особенно часто и громко обсуждали в учительской на протяжении последних двух лет. Все более или менее нормальные, что называется, парни достались, как всегда, мистеру Кингу и мистеру Хендерсону. Доктор Фелтом забрал себе ботаников. До сих пор никто не попадал в четвертый «В» случайно.

Только один новичок — как бишь его, Мартин Саймон? — сидел за последней партой и спокойно читал. Мистер Картрайт немного воодушевился. Это уже кое-что. По крайней мере, один из них умеет читать. Должно быть, мистеру Картрайту доставались классы и похуже.

— Соберитесь, — сказал он. — Мы не можем заниматься этим весь день. Я оглашу список еще раз, но потом вам придется голосовать. Можешь съесть свой бюллетень, Джордж Сполдер, но другого ты от меня не получишь. А теперь внимание, слушайте все.

Развернувшись на своей необъятной пятой точке, он принялся шлепать ладонью по доске, где пять минут назад расписал опции, которые доктор Фелтом предложил четвертому «В» для участия в школьной ЭКСПО: «Текстиль, продукты питания, потребительский спрос, развитие ребенка, семейная экономика», — проговаривал он вслух еще раз для тех, у кого были проблемы с алфавитом.

Возгласы протеста заглушили нетерпеливый шепот, шарканье ног и скрип раскачиваемых стульев.

— Это нечестно, сэр.

— Тоска смертная!

— Разве это ЭКСПО? Бред какой-то!

— Да я половины из этого не понимаю.

Специально для Расса Моулда мистер Картрайт прочел список еще раз, попутно переводя каждую позицию на доступный ему язык: «Одежда, еда, покупки, дети и всякое такое, домоводство».

Но Расс Моулд по-прежнему недоумевал.

— Дымоводство? Что значит дымоводство?

Мистер Картрайт решил не обращать на него внимания.

— Ради всего святого, четвертый «В», — сказал он. — Возьмите себя в руки. Я знаю, что у большинства из вас круг интересов такой же, как у недобитого комара, и тем не менее… Не может быть, чтобы хоть одна из этих тем не заинтересовала вас чуть больше, чем все остальные. Что бы там ни было, запишите это на своем листе. И, пожалуйста, постарайтесь не перепутать буквы, Расс Моулд, иначе я не смогу это прочесть. Пишите, я начинаю собирать.

Навстречу ему поднялась новая волна протеста.

— Глупости!

— Они над нами издеваются…

— Одежда! Домоводство!

— Будьте любезны, посетите наш стенд. Полюбуйтесь, как мы умеем пришивать пуговицы.

— Увлекательно, ничего не скажешь!

— Готов поспорить, таких пуговиц вы никогда не видели.

— Зачем делать то, что может сделать любой?

— Дымоводство!

Наиболее связно общее недовольство выразил Саид Махмуд.

— Так нечестно. Разве такое показывают на ЭКСПО? Ничего подобного. Почему бы нам не приготовить взрывпакеты с заварным кремом?

В тот же миг класс словно с цепи сорвался.

— Вот это было круто!

— Зашибись!

— Брату Хупера чуть руку не оторвало.

— А Пень потерял бровь.

— Она потом отросла, но другая.

Рик Туллис так перегнулся через парту, что она чуть было не опрокинулась.

— Или мыло, сэр!

— Даешь мыльную фабрику!

— Фуллер на спор съел целый кусок.

— Его восемь раз стошнило.

— Вот это было весело.

— Вы бы видели его лицо. Он был бледный, как опарыш!

Последнее слово подхватил Филип Брустер, и все началось по новой.

— Да! Опарыш!

— Ферма по разведению опарыша!

Вот именно! Почему бы нам не устроить такую ферму?

— В прошлом году была. И в позапрошлом — тоже.

— Моя мама даже смотреть на них не могла. Сказала, что это омерзительно.

— А управлять хозяйством было поручено этому барану Флетчеру.

— Они у него под конец были практически дрессированные!

Мистер Картрайт покачал головой. Его огорчала необходимость подавления энтузиазма в любой сфере образования. Но факт остается фактом, тем более в школе:

— Позволь мне задать тебе личный вопрос, Саид. Сдал ли ты в прошлом году экзамен по физике?

Саид злобно сверкнул глазами.

— Нет, не сдал, сэр.

— А ты, Рик. Сдал ли ты химию?

Рик Гуллис рассмеялся. Рассмеялись все, кто в прошлом году был с Риком Туллисом в одном классе по химии.

Мистер Картрайт обратился к Филипу, глаза которого еще горели желанием устроить ферму по разведению опарыша.

— Филип? Как у тебя с биологией?

Филип заметно скис.

— Я решил вообще на экзамен не ходить, сэр. Бесполезно.

Мистер Картрайт вздохнул.

— Коротко и ясно. Боюсь, четвертый «В», что так оно и есть. Никто из вас не мог оказаться здесь случайно.

Неожиданно для всех из-за последней парты впервые за весь урок донесся голос новичка, Мартина Саймона:

— Мне кажется, я мог.

Но мистер Картрайт, набирая обороты, решил не обращать внимания на выскочку.

— В этом и кроется причина того, что ваш класс, к сожалению, не может заниматься взрывпакетами с заварным кремом. Не имея возможности полностью положиться на ваши знания и чувство ответственности, мистер Фелтом доверил вам только приятные, безопасные и простые темы. Взрывпакеты с заварным кремом достанутся тем, кто сдал экзамен по физике в конце прошлого года.

Его взгляд пробежал по лицам учеников, восемнадцать из них выражало тоску, и лишь одно — некоторое любопытство.

— Хоть кто-нибудь из вас сдал физику?

Новичок поднял руку. Больше в классе никто не пошевелился. А поскольку Мартин Саймон сидел за последней партой, вне поля зрения остальных учеников, мистер Картрайт решил не отвлекаться на одинокий жест и продолжил драматизировать ситуацию.

— Кто-нибудь сдал химию?

И опять рука Мартина Саймона взметнулась вверх. Мистер Картрайт сделал вид, что ничего не произошло. Класс хранил молчание.

— Прощай, мыльная фабрика, — сказал мистер Картрайт. — А что у нас с биологией? Может, кому-нибудь повезло?

Рука Мартина Саймона качнулась одинокой тростинкой в болоте академических надежд четвертого «В». В третий раз мистер Картрайт притворился, будто ничего не заметил.

— Что ж, — сказал он. — Выращивать опарышей нам тоже не светит.

Он развел огромными испачканными мелом руками.

— Вы же не станете отрицать, что вас предупреждали? — продолжил он. — Я захожу на чашечку кофе в учительскую. У меня есть уши. Мистер Спенсер, мистер Харрис, мистер Дюпаск, мисс Арнотт — все они не раз говорили: «Мы многократно предупреждали их, — говорили они. — Если эти дети не будут работать, они окажутся в четвертом „В“». И вот вы здесь.

— Но мы же не виноваты, что мы такие идиоты, — решил поспорить Джордж Сполдер.

— Если бы вы попали в четвертый «В» по слабоумию, вам бы платили пожизненное пособие, — саркастически заметил мистер Картрайт.

— Тогда почему мы здесь?

Мистер Картрайт обратился к Библии:

— Вы пожинаете плоды труда своего. И раз уж мы заговорили о труде, потрудитесь, наконец, заполнить свои бюллетени. За что вы голосуете? Текстиль, продукты питания, потребительский спрос, развитие ребенка, семейная экономика?

— Я вообще голосовать не буду, — сказал Гуин Филлипс. — Все темы дурацкие.

Учитель промолчал, поскольку в глубине души разделял это мнение. Но когда Джордж Сполдер добавил: «Бабские штучки, вот что это такое!» — мистер Картрайт счел своим долгом поставить четвертый «В» на место:

— Не обманывайте себя. Пока вы тут сидите и ворчите, девчонки всей страны варят мыло, разводят опарышей, взрывают пакеты с заварным кремом. Они учат химию, биологию и физику. Победителей не судят. Они свои экзамены сдали.

Неожиданно для себя он вдруг почувствовал усталость от бесконечных препираний и быстро засеменил вдоль парт, на ходу поторапливая учеников: «Пора с этим кончать, Робин Фостер. Поторапливайся, Рик. Какая тебе разница? Ты все равно в школе редко объявляешься, если верить мисс Арнотт. Спасибо, Тарик. Я хочу, чтобы все посмотрели на Тарика. Вот вам пример, достойный подражания. Он сделал выбор. Он заполнил свой бюллетень, не очень аккуратно, но вполне разборчиво. И вот он опускает листок в урну. Спасибо, Тарик. Благодарю тебя. И тебе спасибо, Генри. Не надо так запихивать. Спасибо, Расс. Спасибо. Спасибо, Мартин, я надеюсь, что все останутся вполне до…»

Мистер Картрайт запнулся. Было очевидно, что новичок его вообще не слушает. Когда тень мистера Картрайта легла на его парту, он просто вытащил указательный палец из правого уха на пару секунд, взял аккуратно заполненный бюллетень и опустил его в пластиковый контейнер. При этом взгляд его ни разу не оторвался от книги.

Мистер Картрайт был не на шутку озадачен. Осторожным движением он вытащил пальцы Мартина Саймона из ушей и спросил его:

— Что ты делаешь?

Теперь ученик был озадачен не меньше, чем его учитель.

— Читаю, сэр.

— Читаешь? Что ты читаешь?

— Бодлера.

Глаза мистера Картрайта округлились.

— Бодлера?

Он окинул классную комнату быстрым взглядом, допустив на секунду безумную мысль, что никто из учеников не услышал этого диалога. Как бы не так. Весь класс навострил уши.

— На французском или на английском? — спросил мистер Картрайт, полагая, что ему удастся разрядить напряжение невинной шуткой.

Щеки Мартина Саймона залила краска стыда.

Мистер Картрайт перевернул раскрытую на столе книгу.

— На французском!

— Простите, — автоматически произнес Мартин Саймон.

— Ты тоже, мальчик, прости меня.

Возникла пауза. Затем мистер Картрайт сказал:

— И чего же ты ждешь? Собирай свой портфель и отправляйся.

Мартин Саймон поднял изумленный взгляд.

— Куда отправляться, сэр?

— Куда угодно. Думаю, ты имеешь полное право выбирать. Можешь пойти к мистеру Кингу. Или к мистеру Хендерсону. Уверен, что любой из них будет счастлив взять тебя в свой класс.

— Но зачем?

Мистер Картрайт по-свойски разместил свой огромный зад на парте Мартина Саймона. Такой умный мальчик, подумал он, мог бы и сам сообразить.

— Пойми меня правильно, — начал он. — Здесь тебе оставаться нельзя. Во-первых, ты умеешь читать. Уже поэтому тебе здесь не место. Но мало того. Ты умеешь читать по-французски.

Учитель повернулся к классу и обвел кабинет одним широким жестом, словно желая привлечь остальных учеников в свидетели.

— Думаю, языком в этом классе мы будем заниматься немало, — продолжил он свое объяснение. — Я и сам порой могу наговорить лишнего. Кроме того, здесь будут звучать весьма выразительные местные наречия. Возьмем, к примеру, Тарика. Насколько мне известно, он ругается сразу на трех различных субконтинентальных диалектах. Вот только по-французски здесь не говорит никто.

Мистер Картрайт посмотрел на Мартина Саймона.

— Увы, — подвел он итог. — Боюсь, тебе придется покинуть этот класс.

И вдруг он подумал:

— Если ты действительно сдал все экзамены, почему бы тебе не отправиться к мистеру Фелтому? Может, он тебя примет.

Наконец Мартин Саймон понял, чего от него хотят. Он встал из-за парты и принялся запихивать свои немногочисленные пожитки обратно в портфель.

Мистер Картрайт заметил на лице у мальчика легкое разочарование.

— Прости, дружище, — сказал он. — Поверь мне, это для твоего же блага. Здесь тебе делать нечего. Произошла какая-то ошибка.

Мартин Саймон кивнул.

— Спроси в учительской, — посоветовал мистер Картрайт, провожая мальчика до двери. — Скажи, что они все перепутали и что ты не можешь сюда вернуться. Я не могу взять тебя в свой класс. Тебе здесь не место.

Он постоял, глядя, как Мартин Саймон удаляется по длинному зеленому коридору.

— Пока, дружище, — печально крикнул он ему вслед. — Удачи!

Он захлопнул дверь и, полный решимости, повернулся к классу.

— Итак, — сказал он. — Убери этот шарф, Саид. Луис Перейра, ты что, решил перекусить? Немедленно выплюнь все в ведро. Посмотрите, сколько времени мы потеряли. Предупреждаю вас, я намерен покончить с этим до звонка.

Вполне возможно, что с любым другим классом ему бы это удалось. Но учитывая, что оба члена счетной комиссии не отличались арифметическими способностями, а народ то и дело критиковал все предлагаемые способы подсчета голосов («Голос Рика считать нельзя, сэр! Он все время прогуливает»), времени провести голосование как следует просто не было. Еще не закончили третий подсчет, а Робин Фостер и Уэйн Дрисколл уже сверлили мистера Картрайта своими взглядами, зажав в руках воображаемые секундомеры, а в зубах — несуществующие свистки.

Время было на исходе…

Мистер Картрайт сполз со стола, доверив свою огромную тушу ногам. Неспроста его за глаза называли Старым Мерином.

— Пошевеливайтесь! — рыкнул он, перекрывая своим голосом все шумовые частоты. — Все! С меня хватит! Сейчас прозвенит звонок, и мы так или иначе покончим с этим. Но предупреждаю вас, четвертый «В», если сейчас хоть кто-нибудь нарушит тишину, если я услышу хоть малейший шорох, этот человек запустит руку в контейнер, достанет первый попавшийся бюллетень и мы примем его без голосования, что бы там ни было написано.

И тут воцарилась полная тишина. Пусть никто из них не блистал интеллектом, но каждому хватило ума понять, что он может на целых три недели стать в глазах остальных виновником жестокого эксперимента, разработанного доктором Фелтомом ради того, чтобы выявить у них скрытый интерес к шитью, приготовлению пищи или ведению домашнего хозяйства.

Никто не смел вздохнуть. Мистер Картрайт слышал даже щебет птицы на водосточном желобе за окном.

Вдруг, без предупреждения, эта тишина была прервана.

Обратная сторона двери подверглась жестокому удару. Ручка загремела, дверные панели задрожали.

В класс ввалился неуклюжий юный великан.

Его появление было встречено ревом одобрения.

— Здорово, придурок!

— Кто последний, тот урод!

— Сайм, я придержал тебе местечко!

— Что, нашел нас наконец, ты, рыбная котлета!

— Голову не забыл, Саймон Мартин?

Саймон Мартин… Мартин Саймон…

Ну конечно.

Мистер Картрайт снова взгромоздился на свое привычное место на столе. Вот и объяснение. Все просто. Кто-то перепутал имена.

Мартин Саймон… Саймон Мартин…

Он подождал, пока возбуждение в классе не улеглось.

— Где ты был, Сайм?

— Что, заждались? — гордо провозгласил вновь прибывший. — Я был в классе доктора Фелтома.

— Доктора Фелтома?

И снова безудержный гогот, и далее мистер Картрайт не смог сдержать улыбки, представив этого громадного неуклюжего разгильдяя в окружении высоколобых ботаников доктора Фелтома.

— Я говорил ему, что это ошибка. Думаете, он меня послушал? Как бы не так! Пока наконец не пришел этот зубрила и не спас меня. Но даже тогда…

Мистер Картрайт понял, что если дать Саймону волю, то он будет возмущаться весь урок, и, чтобы остановить его, он протянул своему новому ученику избирательную урну.

— Возьми бумажку, — сказал он.

Явное недовольство на лице Саймона Мартина сменилось еще более явной подозрительностью.

— Это еще зачем?

— Тащи, и все, — голос мистера Картрайта уже звучал как приказ. — Ну же!

Саймон Мартин опустил руку в урну и вытащил листок с очень аккуратной надписью.

— Что там написано?

Парень уставился на листок. Его густые брови-гусеницы морщились от натуги, пока он силился разобрать безукоризненный почерк Мартина Саймона.

— Раз-ви… раз-ви-ти-е… ре-бе-нка, — запинаясь, прочел он вслух.

— Ребёнка.

Мистер Картрайт успел поправить его, прежде чем разразился взрыв.

— Это же про детей, да?

— Мы не будем это делать, сэр!

— Это для девчонок!

— Я здесь вообще больше не появлюсь! По крайней мере, пока все это не кончится!

— Это все ты виноват, Сайм!

— При чем тут наука? Одно сплошное надувательство!

— Давай тащи снова, Сайм!

Мистер Картрайт быстро вытряхнул содержимое урны в мусорное ведро. Оставшиеся бюллетени спланировали вниз, скрыв то, что Луис Перейра выплюнул туда чуть раньше.

Мистер Картрайт листал обширные методические указания доктора Фелтома к школьной ЭКСПО. Какое дикое начало четверти! Почему бы им не учиться, как во всех нормальных школах, а поклонение чудесам науки оставить на последние две недели перед каникулами, когда классам вроде четвертого «В» можно дать спокойно расслабиться? С энтузиастами одна беда. Они никогда не испытывают снисхождения к чужим слабостям.

Отыскав, наконец, нужную страницу, мистер Картрайт повысил голос, словно готовился объявить победителя очередного «Оскара», и торжественно провозгласил:

— Итак, эксперимент, избранный доктором Фелтомом для этой темы, называется…

Он обвел взором свой класс. Он еще ничего не сказал, а лица его учеников уже скривились от омерзения.

— «Мучные младенцы»!

Насмешка сменилась замешательством.

— Сэр?

— Мучные или ручные?

— И то и другое — полный бред!

— Что это такое?

— Что бы это ни было, к науке это не имеет отношения.

Честно говоря, мистер Картрайт и сам так думал. Он снова посмотрел на список. Может, это ошибка? Еще одна ошибка?

Нет. Все верно, черным по белому.

Мучные младенцы.

Все так.

Мистер Картрайт швырнул методические указания доктора Фелтома на стол. Что бы это ни значило, разбираться сейчас времени не было. Уэйн Дрисколл уже надул щеки, приготовившись свистеть, и изо всех сил размахивал своим воображаемым секундомером.

И действительно, вот и звонок.

Еще один небольшой ритуал, и урок можно считать оконченным. Кто будет первым сегодня?

Билл Симмонс.

Извини меня, Билл Симмонс. Разве тебе сказали, что урок окончен? Вернись, пожалуйста, на свое место.

— Но сэр! Звонок же прозвенел!

— Звонок звенит для меня, Билл. Не для тебя.

Однако на самом деле он кривил душой. Сегодня ему было не до этого. Чтобы поскорее избавиться от них, он даже притворился, что не видит, как Расс Моулд вызывающе оторвал свой зад от стула на целых десять дюймов, приготовившись свалить куда подальше.

— Ладно, четвертый «В», марш отсюда.

Дети бешеной толпой бросились на выход, оставив его одного в полном недоумении.

Мучные младенцы… Что за бред?

2

Саймон Мартин растянулся на трех стульях перед дверью учительской. Его сослали сюда за плохое поведение во время утренней линейки. Он провел здесь всего четыре минуты и уже умирал со скуки. Он пробовал свистеть (и заработал замечание мисс Арнотт, входившей в учительскую). Он пробовал выстукивать ритм ногами (и заработал замечание мистера Хендерсона, выходившего из учительской). Он попробовал выяснить, сколько разных цокающих звуков можно производить языком (и заработал замечание мистера Спенсера, проходившего мимо).

Они не оставили ему выбора.

Неужели они думают, что он может просидеть тут весь день без дела?

Когда выйдет следующий учитель, он положит этому конец.

Следующим учителем был мистер Дюпаск. Когда он выходил, Саймон Мартин незаметно подвинул свою длинную ногу на пару дюймов назад и пяткой придержал дверь, не давая ей захлопнуться.

Они сами во всем виноваты. Если не хочешь, чтобы ученик, невинно пострадавший во время линейки, от нечего делать подслушал важный разговор, лучше оставь его в покое, пока он мирно свистит, стучит и цокает языком.

Саймон расположился поудобнее и приготовился слушать. Поверни он голову направо, словно глядя в коридор, краем глаза он бы даже увидел учительскую, где бесновался мистер Картрайт, закативший один из своих грандиозных скандалов.

— Я не могу в это поверить! — вопил он. — Я просто не верю своим ушам! Неужто вы серьезно хотите сказать, что этот ваш проект по развитию ребенка на самом деле — шесть фунтов обыкновенной пшеничной муки, зашитой в холщовые мешки? И вы намерены раздать эти мешки моим идиотам?

— Не раздать, Эрик. Дать напрокат.

— Раздать, дать напрокат… — в щелке мелькнули руки мистера Картрайта, вскинутые в отчаянии. — Да с этими социопатами — какая к черту разница? Ни один ученик из четвертого «В» не сможет позаботиться даже о камне, не разбив его. Надеяться, что шестифунтовые мешки с мукой останутся целы, — это безумие!

Через приоткрытую дверь Саймон увидел озабоченное лицо доктора Фелтома.

— Не шестифунтовые, а трехкилограммовые[2], Эрик. Разве вам это ни о чем не говорит? Подумайте в граммах.

— Спасибо, я буду думать так, как мне удобно, — проворчал мистер Картрайт. — Но честно говоря, по-моему, вы спятили. В этой четверти у меня девятнадцать мальчиков. Девятнадцать на шесть — это сто двадцать три!

— Сто четырнадцать, — не удержался доктор Фелтом.

— Что?

Доктор Фелтом ошибочно принял ярость мистера Картрайта за искреннее желание узнать побольше о математике.

— Я думаю, вы по ошибке умножили девятку на семь, — сказал он. — Это единственное разумное объяснение этой неточности.

Саймона не заинтересовали эти странные разговоры о числах. Он уже готов был вытащить ногу из проема, чтобы дверь наконец закрылась, как в проеме промелькнул другой фрагмент мистера Картрайта и Саймон услышал, как его классный руководитель взревел:

— Сто четырнадцать, сто пятнадцать! Какая разница? Вы что, хотите, чтобы они взорвали сто фунтов муки в моем классе?!

Лицо юного Саймона Мартина расплылось в блаженной улыбке. Уж не ослышался ли он? Взорвать сто фунтов муки? Прямо в классе? Что может быть прекраснее?! Ради этого он готов ходить в школу. Готов снова и снова запихивать свои длинные ноги под эти дурацкие лилипутские парты, готов терпеть отчаянные стоны учителей и чудовищную скуку.

Сто фунтов муки.

БА-БАХ!!!!!

О, он видел перед собой это зрелище! Ураган муки! Горы муки! Тучи муки! Класс, по колено засыпанный мукой. Дождь из муки. Мука клубами вырывается из окон, пол в коридоре покрыт мучными следами.

Видение это — безупречно прекрасное, белое и чистое, завораживало. Мартин так далеко унесся на крыльях своего воображения, что не расслышал, как доктор Фелтом пытается объяснить своему коллеге смысл эксперимента.

— Вы все напутали, Эрик. Взрываться должны пакеты с заварным кремом, а не мучные младенцы. Младенцы — это простой эксперимент детско-родительских отношений. Каждый мальчик берет на себя ответственность за младенца, а в специальном дневнике описывает свои проблемы и переживания. Результаты могут быть самые неожиданные. Вы не поверите, сколько всего они могут узнать о себе и о том, что значит иметь детей. Это очень важный эксперимент. Подождите, и сами увидите.

Саймон услышал только последние слова: «Подождите, и сами увидите». Но он и так уже все видел! БА-БАХ!!!! Мучное облако в виде гриба уничтожает ненавистную тюрьму. В душе Саймон вознесся в этом белоснежном вихре и опустился на землю ровно тогда, когда мистер Картрайт совершил последнюю отчаянную попытку отказаться от этого удивительного, ни с чем несравнимого счастья:

— Почему бы им не поучаствовать в экспериментах мистера Хайема?

Послышался новый, исполненный страдания голос:

— Эрик! У нас и без того работы по горло! ЭКСПО уже не за горами! А нам еще нужно установить наклонные плоскости для измерения поверхностного трения скольжения. Построить макет дома для электронной охранной системы четвертого «Е». Вентилятор с терморезисторным реле Харрисона существует пока только на бумаге. Схема для гидроэлектростанции близнецов Хьюз не готова. И опарышевая ферма нуждается в починке — еще немного, и опарыши расползутся по всей школе.

Мистер Хайем развел руками.

— Простите, Эрик. Я не могу поставить все это под угрозу и пустить ваших дикарей в мои лаборатории. Последний раз, когда я обыскивал Рика Туллиса на выходе, я вытащил у него из трусов четыре отвертки. Четыре! А Саиду Махмуду стоило лишь взглянуть на модель самолета, как у него отвалился пропеллер. Простите, Эрик. Но я вынужден вам отказать.

Если бы Саймон не был так возмущен поведением мистера Картрайта, добровольно отвергающего эту манну небесную, он бы, возможно, заметил, с какой горечью прозвучали слова учителя, и пожалел его.

— Я вам этого не забуду, — говорил мистер Картрайт. — Вот только обратитесь ко мне за помощью, и я вам все припомню!

Голос прозвучал совсем рядом с дверью, и Саймон осторожно подвинул ногу.

— Сто двадцать четыре фунта муки! В моем кабинете! С этими головорезами! И никто из вас не поддержал меня. Никто! Я вам этого не забуду! Нет. Я этого не забуду.

Саймон резко убрал ногу подальше от двери как раз в ту секунду, когда мистер Картрайт распахнул дверь.

— Что ты здесь делаешь?

— Вы мне сами сказали прийти сюда, сэр.

— Ну и что? А теперь я говорю тебе уйти. Немедленно возвращайся в класс.

— Да, сэр.

Саймон наклонился и не спеша развязал и снова завязал шнурок, хотя в этом не было никакой необходимости. Конечно, это вызывающее поведение не понравилось мистеру Картрайту, зато они задержались ровно настолько, чтобы отчетливо расслышать следующее:

— Опять он ошибся. На этот раз он, похоже, умножил десять на семь. Вот чудак.

Довольный, что его обидчик не остался безнаказанным, Саймон неторопливо направился в класс. Мистер Картрайт поплелся за ним. Он замедлил шаг, чтобы отстать от мальчика и обдумать свое положение. Как теперь лучше поступить? Конечно, он строго заявил им, что первый, кто нарушит тишину, будет выбирать тему. И Саймону попались мучные младенцы. Но если быть до конца справедливым, то появление этого парня с повадками неандертальца было случайностью. Он сделал это не нарочно. Он всегда открывал дверь как горилла.

Нет нужды стоять на своем.

Можно просто проголосовать еще раз.

Приободрившись, мистер Картрайт прибавил шагу. Обдумывая все это, он довольно сильно отстал. Отстал настолько, что пропустил, как Саймон Мартин ворвался в класс и на одном дыхании выпалил:

— Мучные младенцы! Это настоящий отпад! Круче, чем мыло, опарыши и все остальное! Это круче всех наук!

Ввалившись в класс двадцатью секундами позже, мистер Картрайт подавил беспорядки, не задумываясь о том, что могло послужить их причиной. Он уселся на стол и примирительным тоном заговорил:

— Итак, четвертый «В», я человек благоразумный, и, поразмыслив, я решил: вы не должны страдать из-за того, что Саймон Мартин не умеет открывать двери. Как-нибудь на досуге я объясню ему устройство и назначение дверной ручки. Но сейчас давайте забудем о случившемся и вернемся к голосованию.

Саймон тихонько присвистнул. Обычно он привык пропускать слова учителя мимо ушей. Но он легко распознавал учительскую хитрость во всех ее проявлениях.

— Вот гад! — недовольно пробормотал он своему соседу Робину Фостеру. — Теперь он хочет отмазаться от мучных младенцев, потому что они — самые клевые.

Робин по привычке передал это сообщение дальше. То же сделал следующий. И так далее. Слова эти облетели класс настолько быстро, что когда мистер Картрайт, расплывшись в лучезарной улыбке, спросил: «Ну что, кто выбирает текстиль?», они, словно сговорившись, устроили саботаж.

— Шитье, значит! Отлично! Берегись, Фостер! Помнится, ты меня еще в первом классе пырнул ножницами. Ну теперь-то я тебе отомщу!

— Спорим, я могу воткнуть себе в лицо пятьдесят булавок и так просидеть целый урок?

— Спорим, Тарик может строчить на машинке так быстро, что она взорвется?

— Можно, я сошью нацистский флаг, пожалуйста, сэр?

— Давайте ляпать текстиль!

— О да! Точно, сэр! Я могу так заляпать любой текстиль, что не отстираешь. Ни за что.

Мистер Картрайт содрогнулся.

— Знаете что, — бодро сказал он, — забудем про текстиль. Давайте лучше займемся потребительским спросом.

Казалось, они только этого и ждали.

— Точно, точно!

— Мы раньше уже это делали. Это дико круто. Однажды нам сказали сосчитать, сколько белой фасоли в восьми разных банках. Наша команда вполне могла выиграть, если бы Уэйн всё не сожрал.

— Мы тоже чуть не победили в конкурсе потребителей сладкого, сэр. Но Тарик вместо того, чтобы сосать конфеты, все время плевался ими в Фила.

Саймон видел, что все эти детсадовские штучки не могут испугать мистера Картрайта. Если они хотят добиться своей непровозглашенной цели — а именно, убедить учителя, что мучные младенцы — это единственный приемлемый вариант, то пора выкатывать тяжелую артиллерию.

— Когда изучают потребительский спрос, то надо ходить по магазинам, — мрачно пригрозил он мистеру Картрайту.

И остальные тут же выложили свои козыри.

— О да! Однажды из всего класса вернулись только четверо. Бедного мистера Харриса чуть удар не хватил.

— А Расса чуть машина не сбила. Вот смеху-то было.

— Этот чувак выскочил из машины и как только убедился, что Расс жив, как двинет ему…

— Просто за то, что я бампер ему помял. А я вообще был не виноват. Это Луис меня толкнул.

— Луис погнался за девчонкой.

Луис гордо огляделся.

— И познакомился с Мойрой, между прочим.

При упоминании Мойры по классу прокатился животный рев одобрения. Мистер Картрайт отвернулся. Ему не хотелось видеть все эти загадочные и двусмысленные жесты, которые, как он знал по опыту, сопровождали упоминание любого женского имени. Как бы то ни было, позволить им самостоятельно шляться по магазинам он не мог. И зачем, господи, изобрели школу? Едва ли для того, чтобы объяснить молодым людям, где купить дешевую и качественную половую тряпку. Есть в жизни вещи и поважнее.

Нет, он не желает иметь ничего общего с этим новомодным мещанством.

Мистер Картрайт взял губку и двумя длинными уверенными движениями стер с доски «текстиль» и «потребительский спрос».

— Как насчет домоводства? — спросил он.

Его предложение было встречено презрительными возгласами.

— Дочки-матери!

— Давай ты будешь мамой!

— Ах, более правый, не вытирай этим полотенцем посуду, ты же только что использовал его в туалете!

— Если пойдет дождь, занеси белье в дом, а не то знаешь что будет? Оно может промокнуть!

— Хватит нести чушь, — резко оборвал их мистер Картрайт. Однако он, как ни ломал голову, никак не мог придумать, о чем тут говорить, кроме как о вещах, доступных даже слабоумному.

И он стер «домоводство» с доски.

— Как видите, — сказал он, — остаются только дети и еда.

Он был убежден, что это и решит дело. В конце концов, большая часть класса пользовалась головой только для того, чтобы есть. Почти на каждом уроке он заставлял одного проглотить, другого выплюнуть, третьего завернуть и дожевать на перемене. Еда казалась ему беспроигрышным вариантом.

Но нет.

— У нас уже раньше было питание, сэр. Это вообще с едой не связано.

— Сплошная писанина.

— Одни рецепты.

Уэйн Дрисколл о чем-то напряженно задумался и с торжествующим видом выдал фразу, случайно засевшую в голове на первом году обучения в средней школе.

— Сбалансированный рацион, сэр!

— Чего бы съесть на завтрак двум дряхлым беззубым старикашкам?

— Это дико скучно.

— Там вообще не готовят.

— Только смотрят таблицы и все такое.

Мистер Картрайт был озадачен. Какой смысл тратить деньги налогоплательщиков на благоустройство огромных сверкающих школьных кухонь по всей стране, если учеников туда даже не пускают?

— Ну иногда вы все же готовили, — не сдавался он.

Саид Махмуд посмотрел на него испепеляющим взглядом.

— Однажды мне разрешили готовить, — сказал он. — А потом устроили дикий скандал из-за того, что я выкинул все в помойку, как только получил отметку.

— А ты чего хотел? — ответил мистер Картрайт. — Разве так можно?

— Ну а как бы я, по-вашему, это съел? Это была мясная запеканка, а я не ем мяса.

— Приготовил бы что-нибудь другое.

Старая забытая обида вспыхнула в Саиде с новой силой.

— С какой стати? Кто говорил, что это придется съесть! Откуда мне было знать! Они только твердили, ну как Уэйн сказал, что еда должна быть сбалансированная, и про всякие там витамины. Никто вообще не говорил, что это должно быть вкусно и что это придется есть.

Саид перешел на злобное бормотание.

— И Старая Карга исправила мою оценку на «неуд». И заставила вымыть мусорный бак…

— Ну а вы что скажете? — перебил его мистер Картрайт. И, как ему показалось, сделал по-настоящему хитрый ход, дав Саймону шанс свалить с себя всю ответственность за необдуманное решение. — Что ты скажешь, Саймон? Уж ты-то наверняка выбрал бы еду?

Глаза Саймона сверкнули.

— Нет, не выбрал бы.

— Неужели? — настаивал мистер Картрайт. — Растущий организм едва ли откажется лишний раз что-нибудь пожевать.

Но Саймон и не думал сдаваться. Он не мог позволить мистеру Картрайту переманить остальных на свою сторону.

— Да мы чуть с голоду не подохли, — напомнил он. — Да мы чуть не загнулись, прежде чем нас пустили на кухню. Сперва мы неделями переводили унции в граммы, потом неделями переводили их обратно, потом нам все уши прожужжали о том, что надо есть сетчатку…

— Клетчатку, я полагаю.

— Неважно, — отмахнулся Саймон. — На кухню нас пустили всего два раза за целую четверть.

Он не удержался и с горечью добавил:

— В один из которых половину класса выставили вон в самом начале урока, просто за то, что мы спокойно стояли в очереди.

Мистер Картрайт многозначительно посмотрел на него.

— Спокойно стояли в очереди? Как на линейке сегодня утром?

— Еще спокойнее, — невинно ответил Саймон.

— Это правда, сэр, — поддержал Саймона Робин Фостер. — Мы все стояли в очереди.

— Стояли в очереди к кухонному комбайну.

— Нам же надо было порезать помидоры.

И вдруг мистер Картрайт увидел эту картину. Отчетливо, словно она разворачивалась прямо у него на глазах, и если не сейчас, то по крайней мере сегодня утром. Весь класс толпится в очереди — ссорясь, толкаясь и пихаясь. Половина небрежно сжимает свои помидоры так, что красные водянистые капли падают на сверкающий кафель. Остальные выдавливают скользкие желтые семечки, метя либо в стены, либо друг другу в лицо.

— Стояли в очереди, — повторил учитель. — Спокойно стояли в очереди?

— Вот именно, — заверили его все, кто там был.

Мистер Картрайт отважно сражался. Но сейчас он терял позиции. Саймон облегченно улыбнулся, уловив момент, когда «еда» как опция потеряла для учителя всякую привлекательность. Сейчас мистер Картрайт видел перед собой только длинную очередь к кухонному комбайну. Его мальчики могли простоять здесь целый урок — лишь бы им дали запустить эту грохочущую и завывающую машину. Они готовы были выкинуть полчаса своей короткой жизни ради того, чтобы бросить один жалкий помятый помидор в круглое жирное чрево этого внушительного электроприбора с многочисленными рычажками, лопастями и скоростями. Они медленно продвигались вперед, в своем нетерпении совершенно позабыв о простом кухонном ноже, которым они за считанные секунды могли бы нарезать, нарубить или измельчить свой несчастный помидор.

Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на еду.

Да здравствуют мучные младенцы. Да здравствует хаос.

3

Сидя за кухонным столом перед своей мучной куклой, Саймон слегка толкнул ее.

Малышка упала.

— Ха! — засмеялся Саймон. — Даже сидеть не умеет!

Он снова усадил куклу и снова толкнул.

И снова она упала.

— Ты и вставать небось сама не научилась, да? — издевательски спросил Саймон, усаживая ее на прежнее место.

На этот раз младенец упал назад, со стола прямо в собачью корзину.

— Черт!

— Не ругайся при нем, — сказала мама Саймона. — Ты подаешь ему дурной пример.

Саймон наклонился, чтобы поднять куклу с подстилки Макферсона, и стряхнул с нее собачью шерсть.

— Это не он, — так же укоризненно ответил он. — Это она.

Это, конечно же, была она. Без всяких сомнений. Часть младенцев, которых мистер Картрайт раздал этим утром, были неопределенной наружности. Глядя на них, нельзя было сказать, мальчик это или девочка. Но с той, что оказалась у Саймона на коленях, все было иначе.

— Лови, соня! Я думал, ты школьный чемпион. Проснись!

Она была симпатичная. В розовой шляпке с оборочками и розовом нейлоновом платье, на лице из мешковины аккуратно нарисованы круглые игривые глазки с большими ресницами.

Робин Фостер, сидевший рядом, обзавидовался.

— Почему у тебя с глазами? У меня просто мешок, и все. Давай поменяемся?

Саймон крепко обхватил свою куклу.

— Нет. Она моя. Можешь сам нарисовать глаза своей, если хочешь.

— Твоя к тому же в одежде!

Он обернулся и крикнул мистеру Картрайту, который уже почти раздал все мешки:

— Сэр, сэр! У Саймовой куклы и платье, и шляпка, и глаза, и все такое. А у моей — ничего. Это нечестно.

— Если бы каждый родитель, обнаружив изъян у своего ребенка, решил вернуть его обратно, — заметил мистер Картрайт, — я бы остался без работы. Сядь на место и успокойся.

Он залез на стол и начал зачитывать правила эксперимента.

Мучные младенцы

(1) Мучных младенцев следует всегда содержать в чистоте и сухости. Любая изношенность, загрязнение и разрыв мешковины будут расценены как серьезное нарушение правил.

(2) Дважды в неделю мучные младенцы должны проходить контрольное взвешивание на случай потери веса в результате пренебрежительного или дурного обращения или же на случай избыточного веса вследствие намокания или обмана со стороны «родителя».

(3) Запрещается оставлять мучных младенцев без присмотра — в любое время дня и ночи. Если вы по какой-то причине вынуждены оставить своего младенца, вы обязаны на время отсутствия найти ему ответственную няню.

(4) Вы должны ежедневно вести Дневник развития ребенка. Каждая запись должна быть не короче трех предложений, но не длиннее пяти страниц.

(5) Следить за благополучием мучных младенцев и за выполнением вышеперечисленных правил будут назначены специальные лица (чьи имена не подлежат разглашению до окончания эксперимента). Это могут быть родители, другие ученики, школьный персонал или посторонние люди.

Мистер Картрайт взглянул на своих учеников.

— Вот и все.

Никогда прежде он не видел, чтобы целый класс разом замолчал. Любопытное зрелище. Надо отдать должное доктору Фелтому и всем этим ученым умникам. Способности их были воистину удивительны. Они нередко выходили из учительской, волоча по полу свитера и кофты, а когда их спрашивали, с сахаром они пьют чай или без, долго копались в памяти в поисках ответа. Но они могли творить чудеса. С помощью своих таинственных знаний они могли сделать невозможное. Они могли превратить планету в пыль. Они могли заставить четвертый «В» замолчать.

— Ну что? — спросил он, слегка обескураженный. — Вопросы есть?

Саймон взял свою мучную малышку и задрал ей платье. Белья на ней не было, если не считать мешковины. Попа уже вся испачкалась после того, как кукла посидела на залитом чернилами углублении для ручек, где Робин Фостер хранил свою коллекцию катышков от старательной резинки.

— Ты только посмотри, — пожаловался Саймон Робину. — Она вся грязная, и это ты виноват, Фостер. В дальнейшем тебе придется получше следить за порядком на этой парте.

Робин посмотрел на грязные резиновые катышки, которые он тщательно собирал и раскладывал в кучки, чтобы у них с Саймоном под рукой всегда были боеприпасы. Потом взглянул на Саймона, пытаясь разобрать, не шутит ли он. И в конце концов из всего арсенала возможных ответов он выбрал самое острое оружие: насмешку.

— Сэр, сэр! — закричал он и замахал кулаком в воздухе, призывая к вниманию весь класс. — Пересадите меня, пожалуйста, сэр. Я не могу здесь больше находиться. Это опасно для жизни. Сайм Мартин превращается в мою мамашу!

Эта шутка пользовалась успехом весь день. Всякий раз, когда кто-нибудь называл его Старой Миссис Мартин или Матушкой Сайм, Саймон аккуратно усаживал куклу на портфель, находил шутника и дубасил его головой об стену. К тому моменту, как прозвенел последний звонок, Саймону это уже порядком надоело. Когда в половине третьего он выходил через задние ворота школы, костяшки его пальцев горели, а запястье было сильно ободрано. Он уже собрался вытереть кровь о платье младенца, но вдруг в голове у него прозвучало эхо маминого голоса: «Нет, Саймон! Только не кровь! Потом не отстираешь!» Саймон вытер руку о рубашку.

И вот теперь мать стояла перед ним собственной персоной, засыпая его новыми бесплатными советами.

— Положи ее в пакет. Чтобы не испачкать.

— Со мной ты тоже так делала?

Мама засмеялась, ставя перед ним тарелку с ужином. Яичница с фасолью.

— К сожалению, тогда я до этого еще не додумалась.

Шутит, наверное, решил Саймон. Но это навело его на серьезные мысли. Ведь с появлением ребенка в ее жизни, должно быть, изменилось все. Отдельный человек, которого так просто не скинешь со счетов. Живой к тому же. Не какая-нибудь мучная кукла, которую можно запихнуть в пакет, чтобы не запачкать, не рискуя угодить в тюрьму за убийство. Когда она поняла, сколько хлопот он ей доставит? Наверное, не сразу. Он сам еще помнил день, не так давно, когда он впервые осознал себя как самостоятельную личность.

Это случилось, когда он выяснял отношения с индюком. За кемпингом, где они с мамой проводили каникулы, была ферма, и один из больших, злобных и квохчущих индюков пролез через забор и стал следить за Саймоном, не пуская его в сортир.

Саймон быстро одурачил его.

— Рождество-о! — крикнул он первое, что пришло ему в голову. — А-ам!

Индюк испуганно отпрыгнул. Но Саймон вынужден был ненадолго присесть на ступеньках уборной. Он вдруг понял, что к Рождеству индюк действительно будет лежать на тарелке в виде жаркого, а он, Саймон (если исключить все эти дурацкие несчастные случаи, о которых без конца твердила его мать), будет жив.

И вот тут-то он и задумался. Он оттянул кожу на тыльной стороне кисти, так что получилась небольшая палатка, и потом отпустил ее. Кожа тут же вернулась на место, восстановив свою прежнюю форму. Его форму. Впервые в жизни Саймон осознал свою уникальность. За всю историю Вселенной еще не было такого человека, как он. И не будет никогда.

— Не самое удачное место для раздумий.

Кто-то перешагнул через него, пробираясь в сортир. Но Саймон уже думал о другом и вряд ли что-то слышал. Однажды, всего несколько лет назад, Саймона не было — не существовало вообще. И в один прекрасный день он снова исчезнет, как и этот индюк. Исчезнет навсегда.

— Не хочешь подыскать себе более гигиеничное место? — обронил тот же парень, уже на пути обратно. Погруженный в свои мысли, Саймон не удостоил его внимания. Ведь он только что открыл себя — первого и единственного Сайма Мартина, живого и (в отличие от индюка) осознающего это.

С того самого дня Саймон стал относиться к себе иначе — с гораздо большим уважением и интересом. Отдыхающие уже почти не удивлялись, наблюдая, как парень из крайнего вагончика изворачивается, принимая странные позы. Но не так, как семейная пара, практиковавшая йогу возле душевых кабинок, — он просто рассматривал части своего тела, которые никогда не замечал раньше: пятки, локти, пупок, внутреннюю сторону бедер.

— Представляю себе, что он там разглядывает, когда остается один!

— Бедный мальчик! Вы полагаете, он умственно отсталый?

— Мне больше жаль его мать.

— Хватит, Саймон! Люди подумают, что у тебя вши.

Ни перешептывание соседей, ни строгие замечания матери не могли помешать Саймону. Он был занят. Он исследовал свое огромное, длинное тело с любопытством, с неподдельным изумлением, которого раньше никогда не испытывал. В голове его в тот момент звучало одно: «Это я». Но было в этом и нечто большее, нечто гораздо более важное, хотя он сам никогда не смог бы объяснить, что это, да его пока никто и не спрашивал.

Однако сейчас он хотел задать вопрос матери. Собрав последние кучерявые волоски Макферсона с мучного младенца, он спросил:

— Каким я был?

Мать облизала кончик пальца.

— Когда?

— Когда был маленький.

Она взглянула на него, прищурившись. «Дай мальчишке куклу, — подумала она, вздохнув про себя, — и он тут же превратится в наседку. Что уж говорить про девочек?»

Но вопрос был вполне искренний и заслуживал честного ответа. В конце концов, он давно уже об этом не спрашивал.

— Ты был славный, — сказала она. — Красивый, как ангелочек и пухлый, как булочка. С яркими глазами-пуговками. Ты был так прекрасен, что прохожие останавливали коляску на улице, заигрывали с тобой и говорили, что мне несказанно повезло. Все хотели пощекотать тебе животик. Можешь не сомневаться, ты был самым прекрасным ребенком на свете.

Он знал, что она не обрадуется этому вопросу, но все равно спросил:

— Тогда почему же отец так быстро свалил?

Она как всегда, попыталась уйти от ответа, превратить все в шутку.

— Надо отдать ему должное, Саймон. Он продержался целых шесть недель!

По выражению его лица было ясно, что на сей раз такого ответа недостаточно. Тогда она сменила тактику и смеха ради заговорила старушечьим голосом:

— Злые языки говорят: как в воду глядел.

Но Саймон даже не улыбнулся.

Миссис Мартин сдалась и принялась за ужин. Она продолжала внимательно наблюдать за Саймоном, пытаясь понять, что у него на уме.

Саймон усадил куклу перед собой и уставился в ее прекрасные круглые глаза. Он вдруг раскис. Предположим, его отец действительно мог видеть будущее.

Потому ли теперь Саймон не может увидеть прошлое? Любой, кто хотя бы раз видел своего отца, мог как-то представить его себе в молодости. Убрать лишний жирок. Разгладить пару морщин. Прибавить немного волос. Но если ты никогда его далее не видел…

— Почему у нас нет никаких фотографий? Я знаю, что у тебя не было настоящей свадьбы и всякое прочее, но почему нет никаких других фотографий?

— Саймон! У нас есть фотографии! У нас полно фотографий.

— Но не с ним. С ним нет практически ни одной.

— Потому что он обычно снимал.

— А ты не могла хотя бы раз снять его?

Она с такой силой бросила чайную ложку обратно в сахарницу, что сахар разлетелся во все стороны.

— Откуда же я могла знать, что он бросит меня? Женщины, знаешь ли, не всегда получают недельное уведомление!

Саймон высунул язык и после короткой вызывающей паузы начал слизывать кристаллы сахара с рук, а затем переключился на мучного младенца.

— Не лижи ее, Саймон! — сказала миссис Мартин и, вместо того чтобы добавить: «Она валялась в собачьей корзине», предупредила: — ты можешь заразить ее.

Это была не очень удачная шутка. Но Саймону стало легче оттого, что она вообще попыталась пошутить. Он знал: пусть мать отшучивается всякий раз, когда разговор заходит об отце, но она понимает, что у сына есть все основания относиться к этому вполне серьезно. Запихивая последнюю вилку фасоли в рот, он невнятно спросил:

— Когда ты впервые поняла, что я самостоятельная личность?

Он не знал, какого ответа ждать. Она могла сказать: «Когда тебе было восемь» (он отказался идти на праздник к Гиацинт Спайсер) или: «Еще в четыре года» (кажется, тогда он закатил такую истерику в обувном магазине, что даже продавщица не выдержала, вышла из-за прилавка и отшлепала его).

Но ее слова по-настоящему удивили его.

— О, за много недель до твоего рождения! Я думаю, мы с тобой существовали в разных часовых поясах. Когда я носилась по делам, ты сидел так спокойно, словно тебя там вовсе не было. Но стоило мне только прилечь, ты просыпался и начинал пинать меня.

— Это я в футбол играл, — гордо заявил Саймон.

И тут он вспомнил. Он взглянул на часы. Первая тренировка месяца. Не опоздать бы.

— Мне пора.

Мама взяла нож и вилку и составила тарелки.

— Смотри, чтобы маленькая леди не испачкалась, — предупредила она, кивая на куклу. — Ты уж найди ей место побезопаснее.

Саймон был в ужасе.

— Как я пойду с этим на футбол?!

— Не с этим, Саймон. С ней.

Саймон раздраженно отмахнулся.

— Ну как я возьму ее на футбол?

— Ты должен взять ее, Саймон. Так написано в тех правилах, что ты принес.

Саймон отчаянно искал любого повода не брать ее с собой.

— Я не могу! Понимаешь, там будут люди не только из моего класса. В команде из наших только я и Уэйн. Все увидят. Они засмеют нас.

— Просто спрячь ее, и все.

— Ма-ма!

Как будто она ни разу не была в спортивной раздевалке. Неужели ей неизвестно, что в раздевалке не бывает личных вещей? Дружеский шмон был обычным делом — разыграть комедию с чужими трусами, понюхать их, помахать ими в воздухе, или же просто позаимствовать чей-то дезодорант, или стащить деньги на автобус. И если за весь сезон в твоей сумке никто не покопался, можно считать, что тебе крупно повезло.

Шансы на выживание мучного младенца в спортивной раздевалке практически равны нулю.

— Придется тебе присмотреть за ней.

— Мне?

— Пока меня не будет.

«Забудь об этом, Саймон», — было написано на ее лице.

— Забудь об этом, Саймон. Я вернусь только в девять. Если ты думаешь, что я должна таскать с собой твою домашнюю работу…

Саймон принял решение.

— Я оставлю ее дома. С ней ничего не случится. Здесь совершенно безопасно. Я запру Макферсона в гостиной, так что он ничего ей не сделает, не сгрызет, ничего. С ней все будет в порядке.

В маминых глазах что-то блеснуло. Смех? Любопытство? Озорство? Он не мог понять.

— А как же пятый пункт?

Пятый пункт? Шпионы! Саймон схватил список и не без труда перечитал пятый пункт.

(5) Следить за благополучием мучных младенцев и за выполнением вышеперечисленных правил будут назначены специальные лица (чьи имена не подлежат разглашению до окончания эксперимента). Это могут быть родители, другие ученики, школьный персонал или посторонние люди.

Школьный персонал! Мистер Картрайт наверняка знает про футбол. Что он там сказал сегодня утром, когда раздавал младенцев? «Я думал, ты школьный чемпион». А вдруг он теперь будет шастать по раздевалкам, разыскивая их с Уэйном младенцев?

И «другие ученики». Вдруг он велел кому-то еще следить за ними? Джимми Холдкрофт запросто мог заделаться доносчиком. Скользкий тип. Доносить на других — вполне в его духе.

И «посторонние люди». Миссис Спайсер, их соседка, то и дело зачем-то поправляла свои шторы. Прирожденная шпионка. Она с удовольствием устроила бы заговор против него. Для нее это плевое дело.

Нет. Доверять нельзя никому. Возможно, даже собственной матери…

Его взгляд снова упал на пятый пункт. «Это могут быть родители…»

Он медленно, как будто нечаянно, посмотрел в ее сторону. Этот блеск! Он все еще был в ее глазах!

Но нет, конечно же, нет. Только не его мать. И как ему это в голову пришло.

Хотя…

Эти родители, они же готовы пойти на что угодно, если им кажется, что это важно для здоровья или образования их детей. Ради этого мать готова была пожертвовать своей гордостью. Ведь он по горькому опыту знал, как низко она может пасть. Она готова пойти на все, чтобы повысить его успеваемость в школе. Угрозы. Подкуп. Даже наказания. Она лишала его карманных денег. Читала ему нотации. Кричала. Умоляла. Иногда даже плакала (последнее было хуже всего).

Следить за ним — для нее пара пустяков. Для такой матери, как она, это сущая безделица. Она бы запросто справилась с этим.

Тяжело вздохнув, Саймон взял куклу со стола и аккуратно завернул ее в полотенце с эмблемой «Тоттенхэм Хотспур», так что торчали только глаза.

— Ладно, — сказал он ей. — Пошли. Твоя первая футбольная тренировка. Надеюсь, мне не надо напоминать тебе, как себя вести. Полагаю, что по дороге мне придется объяснить тебе правила игры.

Миссис Мартин подошла к окну посмотреть на своего сына, который брел по дорожке, объясняя футбольные правила маленькому глазастому мешку в шляпке, завернутому в полотенце «Тоттенхэм Хотспур». Мать заметила, что она не единственный наблюдатель. Занавески в соседнем доме подрагивали. Миссис Спайсер не дремала.

Саймон тоже это видел. Обернувшись у калитки, он заметил, как колышутся золотистые велюровые шторы в соседнем доме, хотя ветра вообще не было. Он прервал свои объяснения касательно того, чем отличается свободный удар от углового, и, поближе наклонившись к своей малышке, прошептал в верхний уголок мешка, который он решил считать ухом:

— Никому не доверяй. Никому. Только не здесь.

4

Удар… Удар… Удар… Удар…

— Не бей его, дружище! Нежнее, — донесся до Саймона крик мистера Фуллера с другого конца футбольного поля.

Для Саймона это был третий и последний крут. Ему здорово повезло. В прошлом году любой член команды, пришедший с таким опозданием, должен был сделать пятьдесят отжиманий. По сравнению с этим трижды провести мяч вокруг поля было сущим пустяком. Старик Фуллер, видимо, добрел с годами.

Удар… Удар… Удар… Удар…

— Ты что, оглох, парень? Ты же не голы забиваешь. Веди мяч нежно! Контролируй его. Я хочу видеть резинку, которой он привязан к твоей ноге.

Саймон не был виноват, что опоздал. Он винил во всем Уэйна. Если бы Уэйн не потащил его шарить по партам в пустых классах в поисках замазки…

Но вышло прикольно. Жаль только, что они не успели вернуться в раздевалку вместе со всеми, чтобы поглядеть на лицо Фрогги, когда он взял банку с тальком для ног и прочел, что там теперь было написано: «запах пота».

Отлично.

Это Уэйн придумал замазать слово «устраняет». Но Саймон вполне мог додуматься до этого сам. Иногда ему хватало сообразительности и не на такое.

Кроме того, у него была отличная интуиция. Взять хотя бы тот раз, когда мисс Арнотт, в наказание за плохое поведение на английском, поставила его у своего стола. Она проверяла какое-то сочинение Гуина Филлипса под названием «Мои летние каникулы» и бормотала себе под нос. Потом, повысив голос, раздраженно спросила:

— Что за чушь ты написал, Гуин? «Итальянцы волосатые и злобливые»?

Гуин Филлипс не на шутку растерялся. Откуда ему было знать? Он вообще никуда не ездил на каникулы. Он, не задумываясь, списал все у Билла Симмонса. Но Саймон, глядя на прелестное, позолоченное отпускным загаром плечо мисс Арнотт, предложил свое истолкование:

— Мне кажется, тут написано: «Итальянцы веселые и улыбчивые», мисс.

Потрясающе! Мяч в воротах! Он удостоился прекрасной улыбки мисс Арнотт и под гром аплодисментов вернулся на место, склонив голову под тяжестью сияющего нимба.

Да, интуиция отличная штука. Жаль только, что на этот раз времени у них было маловато. А Уэйн еще решил покривляться в коридоре и исполнить свой коронный номер — горбуна из Нотр-Дама, причем дважды, по дороге туда и обратно. Но больше всего времени ушло на поиски надежного места для мучных младенцев, что, собственно, и закончилось для Саймона наказанием.

Уэйн предлагал засунуть их за трубы, ведущие к туалетным бачкам.

— Здесь их никто не найдет, — крикнул он, забравшись на кабинку. — Кидай их сюда, Сайм.

Саймон украдкой развернул младенца Уэйна, замотанного в футболку, и передал его наверх. Уэйн уже собирался запихнуть его за трубу, как вдруг Саймон спросил:

— А ты уверен, что там чисто?

Уэйн взглянул на него, как сова, пойманная лучом фонарика.

— Чисто?

— Ну да. Трубы чистые?

— Господи, Сайм!

Но Саймон уже залез на унитаз и, подтянувшись на руках, забрался выше, на стенку кабинки позади Уэйна. Он провел пальцем по нижней из двух труб.

— Она грязная! Ее надо хорошенько протереть.

— Сайм! Забей! Мы и так опаздываем!

— Это займет минуту, не больше.

Соскользнув с кабинки, он нырнул под ближайшую раковину в поисках тряпки.

— Сайм…

— Подожди, Уэйн. Здесь где-то должна быть тряпка.

— Сайм! Давай сюда мою куклу! Быстро!

— Не может быть! Десять толчков, десять раковин, и ни одной тряпки! Я, конечно, не жалуюсь, но не кажется ли тебе…

— Все, Сайм, хватит!

Уэйн спустился на пол, подобрал своего младенца, снова забрался наверх и плотно запихнул его между трубами.

— Он испачкается, Уэйн.

Но Уэйн не слушал его. Обтерев грязные пальцы о спортивную куртку, он направился к двери.

— Пока, Сайм! Приятных отжиманий!

Саймон достал свою куклу из спортивной сумки.

— Вылезай, дорогуша, — сказал он ей. — Пойдем-ка на улицу, там не так воняет. Я подыщу тебе хорошее местечко на свежем воздухе.

Он нашел куст в нескольких ярдах от футбольных ворот, еще залитых солнечным светом, и попытался спрятать младенца в довольно жидкой листве, отчаянно надеясь, что его товарищи по команде, которые уже разогревались, пасуя мяч друг другу, примут ее за свернутое полотенце. Мистер Фуллер стоял у края поля и грозно наблюдал за ним, скрестив на груди руки. Но Саймон решил довести дело до конца и продолжал усердно запихивать куклу в куст. Мистер Фуллер волновал его меньше всего. Сейчас шпионам не в чем заподозрить его. Она была здесь, на виду, в чистоте и безопасности. Пусть мистер Фуллер влепит ему пятьдесят отжиманий. Но если Саймона выкинут из проекта с младенцами, он может пропустить Великий Взрыв.

Он знал, что это будет великолепно. Раз или два с тех пор, как мистер Картрайт раздал младенцев, Саймона одолевали сомнения. Вдруг он как-то не до конца расслышал разговор в учительской или вообще ничего не понял? Но даже если он все понял правильно, то один вопрос оставался неясным. Стоит ли все это таких усилий? Увлечься каким-то проектом на один урок, а уж тем более на три недели, — это не для Саймона. Может ли мистер Картрайт предложить им такой взрыв, который стоил бы того, чтобы двадцать один день своей жизни таскать за собой этого младенца и держать его в чистоте?

Да. Безусловно. Разве он не слышал это лично от главного эксперта, доктора Фелтома? Саймон уже бежал на поле. Готовясь выдержать взгляд мистера Фуллера, он напомнил себе о том, что произошло сегодня днем в школьном коридоре. Он дважды прокрутил этот эпизод в своей голове, как любимый отрывок видеофильма. Мистер Картрайт устроился на батарее около кабинета, и со стороны казалось, что он просто любуется бантиком на своих шнурках, не более того. Было похоже на импровизированную перемену: учитель бездельничает в коридоре, а ученики тем временем бесчинствуют в классе. Но любой, кто в прошлом году приходил на урок мисс Арнотт с опозданием так же часто, как Саймон, безошибочно узнавал эту прелюдию. Мистер Картрайт не расслаблялся. Он слушал. Он готовился к нападению. Сидя в коридоре, он вычислял, кого из головорезов накажет с наибольшим удовольствием.

Саймон привык к этому старому обычаю. В нужный момент мистер Картрайт отрывал свою огромную тушу от батареи, мягко подкрадывался к двери, набирал побольше воздуха и выпускал его уже по ту сторону двери в таком крике, что бедная мисс Арнотт в соседнем кабинете чуть не падала со стула от страха.

Саймон проскользнул за угол и стал ждать. Он считал, что наказывать учеников письменными работами не в интересах Старого Мерина. Как и Саймон, он не любил читать. Если Саймон сейчас попадется ему на глаза, Картрайт в ту же секунду накинется на него. Но если дождаться, пока он выберет себе другую жертву, то ему, может, и удастся незаметно проскочить в дверь и добежать до своей парты, пока другой будет возмущенно оправдываться: «Кто? Я, сэр? Сэр! Почему я! Это несправедливо!»

Как бы то ни было, игра стоила свеч.

Саймон прислонился к стене, выжидая. Вот тут-то из-за угла и показались доктор Фелтом и его свита добровольных помощников (подлиз, по мнению Саймона). У них в руках громоздились самые сложные и немыслимые приборы, без которых доктор Фелтом, казалось, не мог провести ни одного урока последние несколько недель перед своей великой ЭКСПО.

Саймон согнулся пополам, симулируя приступ кашля. Доктор Фелтом со свитой прошли мимо. А Саймон перестал кашлять ровно в тот момент, когда доктор Фелтом поравнялся со своим коллегой, все еще сидящим на батарее, и обронил:

— Что, Эрик, решили разнести класс в начале четверти?

Мистер Картрайт ядовито взглянул на доктора Фелтома, но сомнения Саймона развеялись и беспокойство улетучилось. В конце концов, доктор Фелтом был изобретательным пиротехником. Его взрывпакеты с заварным кремом были предметом общей зависти. Если такой заслуженный человек заранее восхищается большим взрывом мистера Картрайта, значит, можно не сомневаться. Эксперимент удастся на славу.

Тогда Саймон просиял. И сейчас, когда он пасовал мяч Уэйну, он вспомнил об этом и не смог сдержать улыбки. Что-то подобное обещал Господь тем людям, с которыми он без конца ссорился в Ветхом Завете… В первом классе средней школы им читали про это целый курс. Радуги, потопы, избиение младенцев, Земля обетованная… Завет, обет. То, что доктор Фелтом показался в коридоре и сказал то, что сказал, и как раз в тот момент, когда там стоял Саймон, — все это Саймон воспринял как своего рода знамение, адресованное лично ему, Саймону…

По левую руку от него материализовался мистер Фуллер.

— Что-то мы сегодня никого не замечаем, — начал он довольно дружелюбно, в то время как испуганный Саймон кое-как отбил следующий удар. — И часов не наблюдаем, да?

Лучше ничего не говорить, подумал Саймон. Иначе мистер Фуллер не упустит случая пройтись на счет его белья, развешанного вдоль поля. И мучной младенец окажется в опасности.

Саймон виновато ковырял землю бутсой и молчал. К счастью, ровно в эту минуту Фрогги Хайнз и Солипштайн столкнулись друг с другом и покатились по земле, сцепившись клубком.

Мистер Фуллер сходу вынес Саймону приговор:

— Три полных круга после тренировки, пожалуйста. И понежнее с мячом!

После чего повернулся к Фрогги и Солу, и его голос зазвучал как туманная сирена:

— Хайнз! Вытащи ногу из его уха! Хватит валяться! Дуй за мячом!

На этот раз все обошлось, и Саймон поспешил на заднюю линию от греха подальше. По крайней мере он избежал отжиманий. Да и в остальном тренировка прошла не так уж плохо, с двумя небольшими перерывами: в первый раз, когда мистер Фуллер наорал на Фраззи Вудза за то, что он помахал своей подружке Люсинде, стоявшей за оградой, и во второй, пять минут спустя, когда мистер Фуллер снова заметил Люсинду и задержал очередной розыгрыш мяча, чтобы сказать ей все, что о ней думает.

Остаться после того, как все уже ушли в раздевалку, и три раза провести мяч вокруг поля не составит большого труда. Конечно, он не сможет посмеяться вместе со всеми, когда Фрогги, подстрекаемый Уэйном, возьмет в руки свой тальк и прочтет многозначительную надпись на коробке. Но Саймон мог и так представить себе его лицо. А подробности он узнает от Уэйна. Так чего же ему никак не даются эти жалкие три круга? Почему ноги не слушаются его?

Удар… Удар… Удар… Удар…

— О чем задумался, сынок? Не лупи ты его! Обращайся с ним нежно, как с младенцем!

От этого напоминания стало только хуже. Саймон раздраженно обернулся на куст, мимо которого только что пробежал. Тот ли это куст? Где кукла? Все ли с ней в порядке? Там ли еще этот маленький кулечек, или его обнаружили мальчишки, покидая поле? А вдруг Уэйн заложил его! Там ли она, укутанная, в тепле и безопасности и безмятежно счастливая, или они все-таки добрались до нее и пинают ее сейчас в раздевалке, как футбольный мяч, радуясь еще одной удачной шутке?

От Фрогги ей достанется больше всего. Она этого не переживет.

Не в состоянии думать ни о чем другом, Саймон потерял мяч.

Над полем тут же прогремел крик мистера Фуллера:

— Думаешь, это смешно, Саймон Мартин? Я так не думаю!

Саймон чуть было снова не упустил мяч. Такого с ним никогда не бывало. Он даже не отрабатывал удар. Нужно было просто вести мяч. И все равно он не мог сосредоточиться. Как он мог заставить ноги двигаться в нужном направлении, если в голове его одна за другой сменялись жуткие картины надругательства над его мучным младенцем? Жаль, что мистер Фуллер так пристально наблюдает за ним, иначе Саймон обернулся бы и внимательно посмотрел на куклу. Она должна быть там, в безопасности, завернутая в полотенце. Но если бы он знал это наверняка, он бы сосредоточился на мяче гораздо лучше.

Опасаясь снова вызвать гнев мистера Фуллера, Саймон не обернулся. Глядя себе под ноги, он продолжал бежать, а в голове его одно за другим сменялись жуткие видения. Он представлял себе, как его младенец плавает вниз лицом в пенящейся раковине и постепенно тонет, по мере того как вода просачивается сквозь тонкую мешковину! Или как Фрогги берет фломастер и, упиваясь местью, оставляет на ее лице пару автографов: нос, гогочущий рот, два лопуха вместо ушей, а может, и того похуже! И самое жуткое: кукла, беззащитно лежит на полу раздевалки, а Джимми Холдкрофт отводит ногу, намереваясь продемонстрировать свой чудовищный, фантастический удар от ворот.

Саймон прибавил ходу. Неужели, спрашивал он себя, именно это переживают люди всякий раз, когда оставляют ребенка в коляске у дверей магазина? Неудивительно, что они так злобно пихаются и толкаются, торопясь поскорее пробраться к выходу. Неудивительно, что многие из них упорно пытаются протолкнуть свою коляску там, где она в принципе пройти не может, создавая пробки в дверях и на эскалаторах.

Он снова упустил мяч.

— Я слежу за тобой как ястреб, Саймон Мартин! Будешь продолжать в том же духе, и после третьего круга можешь приступать к отжиманиям!

Десять ярдов до угла. А потом, наконец, он повернет голову и краем глаза взглянет на куст. Теперь-то он и сам понял, что играть в футбол и в то же время следить за мучным младенцем невозможно. Нельзя делать две вещи одновременно. Он все время слышал это от взрослых. «Как можно сосредоточиться на задании, если ты постоянно смотришь в окно?» Или: «Нельзя говорить и слушать одновременно. Если ты говоришь, значит, ты не слушаешь». Они без конца твердили это по любому поводу.

И мама вечно повторяла то же самое: «Саймон, ну как можно делать уроки, когда у тебя орет радио?» Или: «Либо ты поджариваешь хлеб, либо играешь с собакой — либо одно, либо другое. Ты спалил уже четыре куска!» Она знала, что он не может делать два дела одновременно. Ничего подобного не случилось бы, согласись она присмотреть за его младенцем. Кому как не ей это знать — ведь она воспитала его совсем одна. Она же наверняка понимала, что тренировка обернется полной катастрофой. Или она забыла, как ходила в спортивный клуб играть в бадминтон и таскала его с собой? Невесело ему тогда приходилось. Он до сих пор помнил, как, раз за разом обдирая ноги об эти ужасные пластмассовые сиденья, он вставал, перевешивался через перила балкона и кричал:

— Пожалуйста, пойдем домой!

И всякий раз с корта доносился один и тот же ответ:

— Потерпи, Саймон, мы уже заканчиваем.

Он садился на место и ждал еще, как ему казалось, часов пятнадцать, умирая от скуки, а потом спрашивал:

— Можно, я пойду вперед?

— Саймон, ну пожалуйста! Осталось совсем немного.

Это последний гейм.

Может, так оно и было. Но по окончании игры мамина партнерша Сью всегда вела себя так, словно измаявшийся, неприкаянный Саймон заслуживал не больше внимания, чем комарье или дождь. Она тащила его маму в клубное кафе, чтобы «пропустить по стаканчику» — так она это называла. И если Саймон смел хоть что-нибудь возразить, то вместе с кока-колой получал выговор:

— Саймон, прошу тебя! Это была тяжелая игра, я умираю от жажды. Неужели нельзя потерпеть всего несколько минут?

Он садился за отдельный столик и с мрачным видом помешивал свой напиток соломинкой, чтобы выпустить из него газ, а его мать и Сью тараторили. «Ее муж… Мой отец… Их соседи… Его дочь…» Он в девятнадцатый раз оглядывался по сторонам. Кругом одни только взрослые. Не с кем постоять у игровых автоматов. Не с кем поболтать в сортире.

Он вис на перегородке, разделяющей их столики.

— Когда ты наконец разрешишь мне остаться дома?

— Скоро, милый. Как только ты немного подрастешь.

— Ты могла бы нанять мне няню.

— Саймон! Всего раз в неделю! Один только час! Ты же знаешь, я почти никуда не хожу. Не ной, пожалуйста!

Ему тогда было девять или десять. Ей даже не нужно было за ним присматривать. Он не мог свалиться с куста, перепачкаться в грязи, его не могли украсть или забить ногами в раздевалке…

Последний поворот! Сейчас он все увидит своими глазами! Что это там в кустах? Его ли это кукла? Разве полотенце было так же небрежно скомкано, когда он запихивал его туда? Или…

И снова мяч проскочил у него между ног и он не успел обработать его.

— Предупреждаю тебя, Мартин! Еще раз зевнешь — схлопочешь пятьдесят отжиманий!

Дело в том, что одному с этим никак не справиться. Чтобы следить за мучным младенцем, ему нужен еще один человек. Замена. Резерв. Кто-то без конкретных планов на вечер. Он слышал это довольно часто от матери, когда она не могла найти няню или когда няня была им не по карману. Было бы гораздо проще, если бы их было двое, это уж точно. Однако, как ни странно, он никогда не слышал, чтобы она пожалела, что отца нет рядом (если не считать того случая, когда она, стоя у его постели, довольно мрачно заметила: «Так. Свинка. Жаль, что твой отец не может поухаживать за тобой»).

Но Саймон скучал по нему. Нет, не лично по нему, конечно. Невозможно скучать по человеку, которого ты никогда не знал и чье лицо знакомо тебе по нечеткому снимку. Человек, по которому тосковал Саймон, был выдуман им самим. Смуглый и кудрявый, как на тех жалких фотографиях, которые он нашел в комоде. С прекрасным певческим голосом — об этом вспоминала даже бабушка: «Восхитительный тенор. Когда он пел, даже стропила звенели». А Саймон придумал ему голубые глаза с морщинками вокруг, улыбку и сильные руки, ловко подкидывавшие и ловившие его. В детстве Саймон провел много часов, готовясь к возвращению отца. Однажды он надумает вернуться. Он просто придет, без предупреждения, и они с мамой попробуют начать сначала. И на этот раз у них все получится. Он захочет остаться. Каждый день, когда Саймон брел домой по Уилберфорс-роуд, возвращаясь из своей первой школы, он давал волю фантазии. Отец будет стоять у калитки, раскрыв объятия. Он крикнет, чтобы Саймон поторопился. А Саймон побежит так, что булыжники задрожат под его ногами, и наконец минует последний дом и кинется в эти сильные руки.

В десяти футах от поворота на их улицу Саймон замедлял шаг, чтобы еще ненадолго продлить это видение. Потом он прогонял образ отца, так же легко, как до этого вызывал его в своем воображении. Начисто стирал его, прежде чем повернуть на родную улицу. Он специально выучился этому фокусу, чтобы сдержать разочарование и подступающий к горлу ком и не позволить им испортить радость возвращения домой.

Но однажды он не выдержал и заплакал. Он был тогда совсем маленький — всего-то лет шесть. Шестилетки всегда плачут. Ему досталась важная роль в рождественском спектакле. Роль волхва по имени Бальтазавр (так он думал сперва, пока мисс Несс не вразумила его). Он выучил слова, у него был красный плащ, который важно волочился за ним, и мисс Несс все повторяла, что лучше, наверное, его снять и отдать кому-то из волхвов повыше ростом. Всякий раз, заворачиваясь в него, Саймон почти что слышал звуки труб. Он сгорал от нетерпения в ожидании великого дня.

Но мама на праздник не пришла. Он знал, что так может случиться, потому что в то утро она попросила миссис Спайсер проводить его до школы. Она уже тогда еле держалась на ногах и жутко кашляла. Ее глаза слезились. Но он, видимо, убедил себя, что, больная или здоровая, она все равно придет, потому что когда настал решающий миг и мисс Несс вытолкнула его на сцену, он первым делом стал вглядываться в зал, отчаянно надеясь найти ее.

— Если я смогу прийти, я сяду возле дверей, — пообещала она ему.

Возле дверей сидела Сью. Смешно, но он никогда не задумывался прежде, что мама, должно быть, с трудом сползла по лестнице, чтобы в последнюю минуту позвонить Сью. А Сью, должно быть, все бросила, отпросилась с работы и помчалась на другой конец города, чтобы сесть туда, куда велела ей сесть подруга, возле дверей, изо всех сил стараясь заменить Саймону маму.

Но это было невозможно. И во время короткого антракта мисс Несс, сражавшаяся с блестящей звездой из фольги, которую должна была нести Гиацинт, на секунду забылась.

— Не расстраивайся, — сказала она. — Разве папа твой не пришел?

Едва она произнесла эти слова, она осознала свою ошибку. Но было поздно. Саймон залился слезами. Усадив его к себе на колени, она обняла его. Но все без толку. Слезы катились градом, и не было им конца. Прошло слишком много времени. Антракт не мог длиться вечно. Ей пришлось отколоть его роскошный алый плащ и завернуть в него Хамида, который еще с первой репетиции хвастался, что знает наизусть все слова.

Удар!

Саймон яростно ударил по мячу.

— Это тебе, отец, — задыхаясь, пробормотал он. — За то, что ты не пришел.

Он ударил еще сильнее.

— За то, что тебя никогда не было рядом!

Удар! Удар! Удар!

Он чувствовал, что тучи сгущаются, но ему было наплевать.

Удар! Удар!

— Ну все, Саймон Мартин! Мое терпение лопнуло!

УДАР!

Пробежав последний отрезок, Саймон размахнулся и так вмазал по мячу, что он перелетел через крышу раздевалки.

— Это тебе, отец! — крикнул он. — Спасибо за то, что тебя не было в моей жизни!

Потом уже он подумал, что благодарен мистеру Фуллеру за дополнительное наказание. В конце концов, для пятидесяти отжиманий сил у него было более чем достаточно. А лишняя физическая нагрузка помогла заглушить боль. Но главное, на это ушло еще время. Не больше двух-трех минут, конечно, даже при том, что он отжимался старательно и не спеша. Но этого хватило — почти хватило на то, чтобы неистовый блеск в его глазах немного угас.

5

Ну что, этого вы хотели, да?

Мистер Картрайт поймал доктора Фелтома на пути из учительского туалета и вручил ему стопку бумаг.

— Возьмите, — торопил его мистер Картрайт. — Прочтите хоть одну запись.

Доктор Фелтом озадаченно взглянул на подпись, нацарапанную в верхнем углу заляпанного листка.

— Саймон Мартин? Разве это не мой ученик?

— Нет, — отрезал мистер Картрайт. — У вас Мартин Саймон. Тот, который сдает все экзамены, читает Бодлера и прочее в том же духе. А это Саймон Мартин. Мой ученик. Пол-урока отсиживается в сортире, а остальное время слоняется по школе, изображая из себя идиота.

Доктор Фелтом не мог не упрекнуть своего коллегу за некорректность.

— Я думаю, Эрик, вы хотели сказать, что он пока еще не до конца раскрыл свой академический потенциал.

— Нет, я хотел сказать то, что сказал, — настаивал мистер Картрайт. — Слоняется по школе, изображая из себя придурка.

Менее чем в трех футах от них, за дверью туалета Для мальчиков, на корточках, опустив голову на руки, сидел Саймон Мартин, а доктор Фелтом тем временем продирался сквозь дебри корявого почерка и орфографических ошибок, чтобы прочесть первую страницу его дневника.

День первый

По-моему, идея повсюду таскать за собой, мучных младенцев совершенно дурацкая — они ведь даже не плачут, не просят есть и не пачкают подгузники.

Правда, мой младенец все равно порядком достал меня.

Я считаю, что моя мама поступила по-настоящему подло, отказавшись посидеть с моей куклой каких-то несчастных два часа, пока я играл в футбол. Вообще-то опыта у нее хоть отбавляй. Она провела со мной 122 650 часов, если калькулятор Фостера не врет. А я, судя по всему, часто плакал, много ел и гадил. Видимо поэтому мой отец выдержал всего каких-то 1008 часов. Фостер говорит, что это делает его в 121,6765 раз подлее моей мамы, но не исключено, что Фостер просто нажал не на те кнопки.

Доктор Фелтом дочитал, наконец, до конца. Его реакция поразила Саймона даже сильнее, чем мистера Картрайта.

— Это же потрясающе, Эрик! Потрясающе! Посмотрите, сколько всего узнал этот мальчик. Всего за один день он понял, что даже несмотря на то, что он освобожден от трех основных родительских обязанностей, на нем лежит огромная ответственность! Кроме того, он немного узнал о своем раннем развитии. И даже произвел довольно сложные арифметические подсчеты, работая на пару с этим Фостером.

За дверью туалета Саймон приподнял голову и, потрясенный, уставился на стену перед собой. Неужели он не ослышался? Неужели его похвалили?

А в коридоре доктор Фелтом снова взглянул на старательно исписанную страницу.

— Любопытно, он решил, что его мешок женского пола. Что вы об этом думаете, Эрик?

Но, не дожидаясь ответа мистера Картрайта, он приступил к дешифровке второй страницы дневника Саймона.

День второй

Сегодня Макферсон с хитрым видом схватил мою куклу, унес ее в дальний конец сада и немного потрепал. Мама говорит, что мне еще повезло, что у нашей собаки такая чистая пасть и слюни почти все отмылись.

Если у меня когда-нибудь будет настоящий ребенок, я конечно же позабочусь, чтобы ему в таком случае сделали все уколы от бешенства.

Я, разумеется, очень внимательно наблюдаю за Макферсоном.

Доктор Фелтом помахал страницей в воздухе.

— Видите! — торжествовал он. — Вы видите, Эрик? На второй день он узнает о том, как секрет слюнных желез собаки действует на натуральное тканое полотно.

— Слюни на мешке, другими словами!

В запале энтузиазма доктор Фелтом не уловил издевки в голосе мистера Картрайта.

— Именно! — продолжил он. — И не только. Он уже задумался о необходимости детской вакцинации.

В подтверждение своих слов он ткнул указательным пальцем в листок.

— Судя по всему, Эрик, он уже прочел о первых симптомах бешенства в энциклопедии. Иначе зачем ему наблюдать за собакой?

По ту сторону двери удивление на лице Саймона сменилось гордостью. Не так-то часто его работу хвалили. Вернее, теперь, задумавшись об этом, он понял, что этого не случалось никогда. Может, ему стоило остаться в классе доктора Фелтома, где его могли оценить по-настоящему? Жаль, что этот проныра и ботаник Мартин Саймон вытурил его оттуда в первое утро. Какая разница, в какой последовательности писать имя и фамилию? Мартин Саймон. Саймон Мартин. Не все ли равно?

Окрыленный новой надеждой, Саймон раскачивался на пятках взад и вперед, пока доктор Фелтом шелестел разрозненными листками в поисках третьей части дневника Саймона.

День третий

Сегодня Хупер решил приколоться и схватил моего младенца, а я назвал его животным и раздавил его бутерброды. Потом вмешался мистер Картрайт, который спас моего младенца от смерти и оставил нас обоих после уроков.

Не меня, и младенца. Меня и Хупера.

Саймон опустил взгляд на покрытый кафелем пол. Впервые в жизни он пожалел, что недостаточно постарался, ведь мог бы написать чуть побольше. Он чувствовал, что подвел доктора Фелтома. И, мучимый укорами совести, услышал из-за двери разочарованный голос.

— Вне сомнения, вчерашние результаты оставляют желать лучшего. Но ничего страшного, Эрик. Остается надеяться, что мальчик извлечет пользу из полученного наказания.

Его шаги стихли в конце коридора, перебиваемые лишь громким презрительным фырканьем мистера Картрайта, который двинулся в противоположном направлении. Саймон вылез из укрытия. Кипа отчетов по мучным младенцам была свалена на батарее. Он не спешил вернуться в класс для отбытия наказания, к тому же, приди он вовремя, его репутация оказалась бы под угрозой. Проглядывая чужие записи, Саймон прислонился к стене.

Читать дневник Саида показалось ему проще всего, потому что его историю он уже несколько раз слышал в гардеробе, и Саймон решил начать именно с него.

День третий

Сегодня я повез своего мучного младенца на автобусе. Я держал его под мышкой, пока какая-то любопытная старушенция не заставила меня сесть и взять его на колени. Всю дорогу до Фоулзхилл-роуд она щипала его и сюсюкалась с ним. Я решил, что она сумасшедшая. Но когда мы доехали до Глазной больницы, она вышла.

Не дай бог так ослепнуть.

Дневник Расса Моулда был в самом низу. Саймон чуть глаза не сломал, пытаясь расшифровать первые несколько слов. Но это оказалось сложнее, чем задания вроде «Найди буквы и составь названия пяти овощей» из книжек с ребусами, которые, не жалея ни денег, ни времени, покупала его мать перед долгим путешествием на автобусе к бабушке.

В конце концов он сдался и обратился к отчету Рика Туллиса. Читать его оказалось на удивление просто, видимо потому, что у них с Туллисом было несколько общих приемчиков — как в почерке, так и в орфографии.

День первый

Я сказал, что не приду, если у нас будут младенцы, и если бы мистер Хендерсон не поймал меня в магазине во время уроков, меня бы сегодня здесь не было. Завтра меня здесь точно не будет. И послезавтра тоже. И…

Неожиданно вспомнив, что минимальное количество предложений на каждую запись равнялось трем, Рик Туллис тут же прервался, сочтя свой долг исполненным.

Саймон во второй раз пробежал глазами краткий и мрачный отчет Туллиса. Быть может, его все еще грела похвала доктора Фелтома. А может, это было неожиданным озарением. Но, глядя на сжатые и злобные каракули Рика Туллиса, Саймон впервые осознал, почему учителя так презрительно относились к тем, кто не утруждал себя учебой. Он понял, почему не проходило и урока без стонов раздражения и отчаяния.

«Поверь мне, Джордж Сполдер, ты не меня наказываешь тем, что не выполняешь домашнюю работу.

Ты наказываешь себя».

«Для меня, Туллис, этот чистый лист — просто еще один клочок бумаги, который мне не надо тащить домой для проверки. Для тебя же это — еще одно пустое место в твоей голове».

«Луис, я действительно не говорил, что лично ты должен это сделать. Было бы странно, если бы я сказал: все должны сделать эту работу, и это также касается Луиса Перейры».

Вдруг все эти слова, которые Саймон никогда раньше не воспринимал всерьез, обрели смысл. Он был поражен бесконечным упорством учителей. Их непреклонностью. Их неутомимой целеустремленностью. Полные решимости, они продолжали талдычить свое, четверть за четвертью, пытаясь добиться от своих учеников полной отдачи. И где результат? Где благодарность? Саймон ужаснулся при мысли о том, как часто он сам (и многие другие) оскорбляли этих святых подвижников, сдавая им никуда не годные работы. Как мог он быть таким неблагодарным? Как он мог?

В ту самую минуту Саймон дал себе торжественное слово исправиться. Для начала, чтобы не обмануть ожиданий доктора Фелтома, он постарается извлечь пользу из своего наказания. Он положил дневники обратно на батарею, взял портфель и решительно зашагал по коридору, не останавливаясь даже затем, чтобы, по своему обыкновению, нарисовать несколько человечков на школьной стенгазете.

Раздался жуткий грохот, и мисс Арнотт посмотрела на дверь, задрожавшую на своих петлях. Увидев, что это Саймон Мартин, она невольно вздохнула. Он нередко оставался после уроков, и, не подозревая о его благих намерениях, мисс Арнотт подумала лишь о том, что его приход, как всегда, означает конец тихой и мирной проверке работ, конец спокойствию.

Она откинулась на спинку стула, готовая к очередному спектаклю. С чего он изволит начать на этот раз? Для затравки, надо думать, треснет Хупера портфелем, просто чтобы напомнить ему о том, что он тоже причастен к злодеянию, которое привело их обоих в эту комнату.

Потом, для разогрева, он, скорее всего, разыграет драму с карандашом. Сперва он шумно и аргументированно будет просить его у соседей, потом долго точить, йотом так же шумно уронит его, за чем последуют демонстративные поиски и новая заточка, и, в конце концов, — швырнет отломанный грифель в оконное стекло. Услышав стук, мисс Арнотт должна будет вовремя поднять голову и убедиться, что карандаш наконец используют — как барабанную палочку для выстукивания дроби по парте.

Если только сегодня он не покажет одно из ее любимых представлений: «Кровавый язык». Во время ее последнего дежурства Саймон приложил немало усилий, чтобы высосать из стержня ручки немного чернил и окрасить свой язык в ярко-красный цвет. Остальное время он сидел, свесив это кровавое уродство изо рта, что слегка отвлекло ее от сэндвича, однако доставило ей невиданное удовольствие. Мисс Арнотт втайне надеялась, что сегодня ей снова повезет лицезреть это кровавое действо.

Однако больше всего она обожала «Рипа ван Винкля» [3].

Этот спектакль оказывал на нее исключительно успокоительное воздействие. Саймон уютно устраивался за партой, клал голову на руки и, зевнув пару раз — широко, словно Гаргантюа, — засыпал так крепко, что, казалось, никто вовек не разбудит его. Время от времени (опасаясь, что мисс Арнотт позабыла про него) он похрапывал: сперва раздавалось слабое, отдаленное журчание, которое постепенно перерастало в более насыщенный и глубокий клекот. Потом воздух, выпускаемый из его легких, начинал резонировать так, что дрожали стекла. И когда мисс Арнотт уже было тревожилась за конструкцию всего школьного здания, Саймон громко и резко всхрапывал и изображал пробуждение. Ничего не видящим взглядом он смотрел по сторонам и чмокал губами, как старичок. А потом снова укладывался на парту и проигрывал все представление от начала до конца.

Да, «Рип ван Винкль» был любимым спектаклем мисс Арнотт. Чего она не любила, так это «Бормочущего идиота». Она видела его слишком много раз, и он ей уже порядком надоел. Действие разворачивалось так: Саймон сидел за партой и строил жуткие гротескные рожи. Иногда с ним случались припадки истерического смеха или исступленного бормотания. Иногда он пускал слюни. Мисс Арнотт искренне надеялась, что сегодня ей не покажут «Бормочущего идиота». Однако на всякий случай потянулась к сумочке — просто проверить, не забыла ли она свои таблетки.

Но рука ее застыла в воздухе. На глазах у всех — или ей все это снится? — юный Саймон Мартин пересек кабинет, не обращая на Хупера никакого внимания, выбрал место, максимально удаленное от трех других малолетних преступников, отбывающих наказание вместе с ним, выдвинул стул, достал из портфеля мучного младенца, тетрадь и ручку, совершенно бесшумно усадил куклу на стол, нежно похлопал ее по щеке и тут же принялся за работу.

Мисс Арнотт удивленно заморгала.

— Саймон? — прошептала она. — Саймон, что-то случилось?

Он поднял голову.

— Простите, мисс?

Это прозвучало как мягкий упрек, словно его оторвали от важных мыслей.

— С тобой все в порядке?

Он недоуменно уставился на нее.

— Да. А что?

Мисс Арнотт помотала головой.

— Нет, ничего.

И действительно, ничего такого в этом не было. За исключением того, что это было ненормально. Вернее, вел он себя совершенно нормально. Но именно это ее и смущало. Нормальное поведение Саймона Мартина было явлением ненормальным.

Может, мальчик заболел? Может, у него жар? Или шок. Вдруг он только что узнал, что его мать попала под машину, или утонула, или ее ударило током, или…

Мисс Арнотт постаралась взять себя в руки и унять разыгравшееся воображение. Ну конечно, — убеждала она себя, — если ученик спокойно сидит за партой и работает, это вовсе не значит, что ему нужно вызвать скорую или что скорую уже вызвали его матери.

Она попробовала вернуться к своей работе. Но увы. Она никак не могла сосредоточиться на своих тетрадках и то и дело поглядывала на Саймона Мартина. Что он там так старательно выводит? Со стороны казалось, что он исписал уже не одну страницу. Мисс Арнотт преподавала ему английский целых два года и за все это время Саймон ни разу не написал больше чем полстраницы — да и то за два урока. Что же так увлекло мальчика сегодня?

Мисс Арнотт непременно должна была это выяснить. Она поднялась из-за стола, бесшумно пересекла кабинет и незаметно встала у Саймона за спиной. Немного наклонившись вперед, она заглянула ему через плечо. За два года она наловчилась расшифровывать работы самого Расса Моулда, а с таким навыком разобраться в корявом почерке и неповторимой орфографии Саймона не составило для нее большого труда.

День четвертый

До тех пор пока мне не пришлось таскаться повсюду с этим идиотским мучным младенцем, я никогда не задумывался о том, что мой отец тоже ухаживал за мной. Когда я, спросил маму, она сказала, что он не так уж плохо справлялся. Он не ронял меня, не ударял головой об пол, не оставлял плавать вниз лицом в наполненной ванне, пока бегал за полотенцем, ничего такого.

Он просто ушел, и все.

Я и раньше спрашивал, почему он оставил нас. Мама и бабушка всегда говорили, что это вовсе не из-за меня, что я ни в чем не виноват и что это рано или поздно должно было случиться. Но когда я вчера вечером снова стал расспрашивать маму про то, как он ушел, и она как всегда попыталась увильнуть от ответа, я не позволил ей отвертеться.

Саймон остановился. Он пока не знал, как описать то, что произошло дальше. Мама закатила глаза, как всегда делала, когда разговор утомлял ее.

— Сколько раз тебе говорить, Саймон? Я не знаю, почему он ушел.

— Но я не спрашиваю, почему. Я спрашиваю, как.

— Как?

— Да. Как? Как он ушел? Что он сказал? Что ты сказала? Вы поругались? Где была бабушка?

Он перегнулся через стол.

— Я не прошу тебя рассказать мне, что происходило в его голове. Меня интересует другое.

Она была близка к поражению. Он понимал это и воспользовался своим преимуществом.

— Я имею право знать.

Она похлопала его по руке.

— Знаю, знаю.

Но больше она ничего не сказала. И Саймону пришлось надавить на нее.

— Ты знать его не хочешь, так? И он про нас знать ничего не желает. Он исчез, он никогда не присылал денег, никогда не писал. Могу поспорить, что теперь, после стольких лет, его не нашел бы даже частный сыщик.

Он высвободил пальцы из-под ее руки.

— Но я хочу знать, кто он. Понимаешь? Есть вещи, о которых я все время думаю. Вещи, которые я хочу знать. И прежде всего я хочу знать именно это.

Он уставился на свои разбитые кулаки, готовый расплакаться.

— Мама, прошу тебя. Расскажи мне про тот день, когда он ушел.

И она рассказала, рассказала все: что его отец ел в то утро на завтрак, вот что был одет, как обозвал соседей за стеной, когда их собака, как обычно, облаяла почтальона. Она рассказала все, что делал его отец в тот день, рассказала далее, что они ели на обед. А потом пришла Сью, и он пошутил, что она, мол, сама не своя, если в субботу после полудня не покачает ребеночка.

— Меня.

— Тебя.

Мать развела руками, словно пыталась убедить полицейского в своей невиновности.

— Поверь мне, Саймон, — сказала она. — Все было как всегда. Ничего особенного. Оглядываясь назад, никто не сказал бы, что твой отец был в дурном настроении, или ревновал, или чувствовал себя лишним — ничего подобного. Более того, когда он исчез, все испугались, не случилось ли несчастья, не попал ли он под машину или еще чего. И только спустя некоторое время мы догадались, что после полудня он собрал свою большую синюю сумку и спустил ее из заднего окна на веревке. Когда он выходил за калитку, в руках у него ничего не было. Он держал руки в карманах и что-то насвистывал. Мы думали, он вышел за пивом, или шоколадкой, или еще зачем. Но он, по всей видимости, обошел дом, подобрал свою сумку и направился прямиком на автобусную остановку, рассчитав все так, чтобы точно успеть на последний лондонский автобус.

Она грустно улыбнулась.

— Узнав обо всем этом, твоя бабушка пришла в ярость.

Саймон тоже не смог сдержать улыбки. Он отлично представлял себе эту сцену. Бабушка на другом конце провода в день, когда ее зять свалил.

— Она просто взбесилась!

Миссис Мартин решила, что самое время закончить этот разговор, и встала из-за стола.

Саймон на секунду снова привлек ее внимание.

— Что он насвистывал?

Она обернулась и недоуменно уставилась на него.

Саймон повторил вопрос:

— Что он насвистывал? Когда выходил через калитку, засунув руки в карманы, какую мелодию он насвистывал?

Мать покачала головой.

— Ну Саймон, как же я могу это помнить?

Саймон решил не искушать судьбу и промолчал, но он при всем желании не мог понять, как можно запомнить, что человек ел на завтрак — кукурузные хлопья или хлопья с отрубями, — и при этом забыть, что он насвистывал, когда уходил из дома и прочь из твоей жизни. А ведь это гораздо важнее. Эта мелодия, быть может, является ключом к его мыслям. И о чем вообще думает человек ненамного старше самого Саймона, который уходит из дома, чтобы начать новую жизнь на новом месте? Что он может насвистывать? «Бродягу-мечтателя»? «Долгую безлюдную дорогу»? Или: «Уезжаю я в город, обратно меня не жди»?

И теперь, в душном классе, мелодия, о которой он думал, нота за нотой всплыла на поверхность и завертелась у него в голове, пока рука уверенно скользила по бумаге, занося в дневник все, что мама рассказала ему накануне вечером. Когда обрывки песни просочились сквозь сжатые зубы Саймона и он тихо засвистел, мисс Арнотт ничего ему не сказала. Ведь он же не собирался мешать остальным. Казалось, он даже не замечал, что свистит. Она еще раз бесшумно обошла класс и снова встала у него за спиной, чтобы, заглянув через плечо, прочесть последние написанные им строчки.

И самое странное, что в тот день мой отец был в хорошем настроении и ни на что не сердился. И поэтому, как мне кажется, он не то чтобы бросил нас, а просто пошел вперед, к чему бы он там ни стремился. И еще я понял другое. Я понял, что, если бы меня не было, если бы я не родился, то сегодня он был бы просто одним из бывших маминых приятелей, о которых она и думать забыла. Если бы меня не было, она, скорее всего, не только не вспомнила бы, как он выглядел и что ел на завтрак, она и имени бы его не вспомнила.

Мне бы только очень хотелось узнать, что он насви…

И тут прозвенел звонок.

Все с надеждой повернулись к мисс Арнотт, и она поскорее отскочила назад, чтобы Саймон не догадался, что она читала его работу.

— Что, все?

— Да, можешь идти.

Он гораздо медленнее, чем обычно, запихнул свои вещи в портфель и направился к двери. Мисс Арнотт решила воспользоваться случаем и поговорить с ним.

— Саймон…

Он обернулся.

Мисс Арнотт не знала, как бы так сказать, чтобы не обидеть его. В конце концов она просто дружески заметила:

— Надо же, сколько ты сегодня написал.

Саймон пожал плечами.

И она решила продолжить.

— Не все начинают учиться сразу. Таких мы называем «поздние цветы». Годами валяют дурака, не видя никакого смысла в занятиях. Но в один прекрасный день на них снисходит озарение, и они начинают получать удовольствие от учебы.

Она помедлила.

Саймон молчал.

Мисс Арнотт знала, что можно запросто прекратить этот разговор. Но ей никак не давало покоя простое жгучее любопытство, и она попробовала подступиться к нему еще один, последний раз.

— А вдруг это именно то, что случилось с тобой сегодня?

Саймон разглядывал свои большие ноги. Он не жалел о том, что потратил на работу столько сил и времени. Но почти весь энтузиазм и чувство вины, что он испытывал вначале, исчезли. Он чувствовал себя пустым стержнем от ручки, израсходованным и ненужным. На мгновение он подумал было стать новым человеком, возрожденным Саймоном, который трепетно выполняет домашнюю работу и вовремя сдает ее, который проводит большую перемену в библиотеке, увлеченно обсуждая с учителями академические проекты. Ведь последние сорок минут прошли не так уж плохо. Немного болела рука. И на пальце осталась красная вмятина — в том месте, где он держал ручку (правда, по сравнению с травмами, которые можно было получить за десять минут футбольной тренировки и которые он часто даже не замечал, это была полная ерунда). Но что ему не понравилось — более того, что совершенно вывело его из себя, — так это то, что эти сорок минут прошли. Прошли навсегда. Щелк! И все. А он так погрузился в работу, что даже не заметил этого. Целые сорок минут он вел себя как последний ботаник, который, закрыв прочитанную книгу, с удивлением обнаруживает, что уже стемнело.

Нет. Так ведь расслабишься и не заметишь, что вся жизнь прошла. Надо все время быть начеку.

Мисс Арнотт все еще смотрела на него с надеждой. А Саймону всегда нравилась мисс Арнотт, и он не хотел разрушать ее наивные педагогические мечты.

Пошаркав ногами, он изо всех сил постарался быть дипломатичным:

— Возможно, — сказал он. И повторил, немного тверже: — Возможно.

И, чтобы избежать дальнейших мучений, поспешил к выходу.

Едва оказавшись в коридоре, Саймон почувствовал, что пригвожден к стене чем-то, что он поначалу принял за крошечный броневичок.

Над ним возвышался Саид, улыбаясь как последний идиот.

— Что это за фигня? — призвал его к ответу Саймон.

Саид отъехал на несколько дюймов, чтобы Саймон мог высвободиться и получше рассмотреть его изобретение.

— Что, не видишь? Это коляска.

— Почему у нее восемь колес?

Саид закатил глаза.

— Потому что на самом деле это две коляски, сцепленные вместе проволокой для плавкого предохранителя, которую Туллис стащил для меня, вот почему.

— Но зачем это?

— Мучные младенцы. — Глаза Саида горели. — Смотри сюда, Сайм. Сколько мучных младенцев, по-твоему, можно запихнуть в одну коляску, так, чтобы они при этом не вывалились?

Саймон достал свою куклу из портфеля и усадил ее сбоку, как королеву.

— Около десяти, — сказал он, немного поразмыслив. — Придется потесниться, но они не вывалятся.

— Именно! — торжествующе воскликнул Саид. — Десять здесь, впереди, и девять сзади. Все девятнадцать младенцев в двух колясках, связанных вместе.

— И что?

Саид начинал терять терпение.

— Не тормози, Сайм! Это ясли на колесах. Детский сад!

— Детский ад… — пробормотал Саймон.

Саид начал толкать коляски вперед. Жестко сцепленные между собой, коляски были совершенно неуправляемы и не вписывались в поворот. Саиду пришлось выполнить разворот в три приема, повинуясь эмоциональным, но бестолковым указаниям Саймона.

— В этом весь смысл, — настаивал Саид, когда им, наконец, удалось вырулить на прямую. — Чем больше младенцев я сюда запихну, тем больше заработаю.

Саймон ничего не понимал.

— Заработаю?

Саид уставился на него.

— Это не благотворительный детский сад, — строго сказал он. — Я беру на себя ответственность — значит, я беру деньги. Это бизнес.

— Забей, Саид, — презрительно сказал Саймон. — Никто на такое не подпишется. Никто.

— Подпишутся как миленькие, — весело заверил его Саид. — У меня уже набралось с десяток желающих, плюс еще трое собирались пересчитать свои сбережения и решить, по карману ли им…

Бумммм!

Он врезался в доктора Фелтома, который выскочил из-за угла с такой скоростью, что не успел вовремя остановиться. Саймон готовился к худшему. К колоссальной выволочке. К новому наказанию. Пятьдесят строчек работы над ошибками. Но доктор Фелтом, придя в себя, просто обошел вокруг странное восьмиколесное транспортное средство, оценивая на глаз его характеристики и прикидывая его возможности.

— Невероятно!

Он обернулся к небольшой кучке своих приспешников, следовавших за ним с лабораторным оборудованием в руках.

— Невероятно! Какое совпадение! Не далее чем сегодня утром мы обсуждали подвижность транспортных средств, и вот перед нами идеальный пример того, что я пытался вам объяснить. Отметьте, что при жесткой прямоугольной конструкции таких размеров…

Он замолчал и заглянул под коляски.

— Восемь колес…

Сбитый с толку, он снова осекся.

— Что это? — спросил он, указывая на сцепку. — Это что, проволока для тридцатиамперного плавкого предохранителя? Надеюсь, вы не стащили ее у мистера Хайема!

И не дожидаясь ответа, он поспешил дальше, а за ним и его ученики. На ходу он все еще увлеченно рассказывал о таких загадочных вещах, как угол проходимости и трансмиссия.

Саймон и Саид прислонились к стене, глядя им вслед. Саид радовался, что кража десяти метров проволоки осталась нераскрытой, а Саймон в очередной раз убедился, что был прав, отказавшись от мысли стать ботаником. В ту минуту он снова почувствовал себя в полной безопасности.

Они молча постояли еще несколько секунд. Когда последний из свиты доктора Фелтома исчез за углом, Саид легонько пихнул Саймона.

— Вот горемыки… — сказал он. покачав головой.

И Саймон эхом ответил ему:

— Да, горемыки…

Они не без усилия стряхнули с себя скорбное настроение, невольно навеянное той малой толикой информации, которую они усвоили из импровизированного урока о подвижности транспортных средств.

И вместе покатили коляску дальше, задумав разыскать какой-нибудь крутой склон, чтобы немного повеселиться и прогнать печальные мысли.

6

На одиннадцатый день терпение Робина Фостера лопнуло, и он зафутболил своего младенца в канал. В считанные секунды младенец пошел ко дну. За три дня до этого события, на очередном контрольном взвешивании, которое устраивали два раза в неделю, дела обстояли не так уж и плохо. Младенец Фостера не потерял в весе из-за плохого обращения. И не прибавил из-за влаги. Но когда на одиннадцатый день Робин возвращался домой из школы, что-то в нем сломалось, в результате чего со дна канала поднялось несколько пузырей, а через перила на грязную черную воду уставилось несколько любопытных лиц.

— Смертельный удар!

— С концами!

— Ну ты даешь!

— Зачем ты это сделал?

Но Робин, похоже, не собирался ничего объяснять.

— Я просто не мог иначе, ясно?

— Нет, — сказал Саймон, поправляя чепчик своей кукле. — Не ясно. Мне совершенно не ясно.

Робин злобно взглянул на него.

— Откуда я знаю, может, за твоей проще ухаживать, чем за моей.

— Фигня! — презрительно фыркнул Саймон, хотя в глубине души подумал, что, может быть, так оно и есть. Она так смотрела на него своими большими круглыми глазами, что заботиться за ней было совсем просто. Саймон часто по-приятельски болтал с ней. «Удобно?» — спрашивал он, укладывая ее в портфель поверх остальных вещей. «Довольна?» — когда сажал на платяной шкаф (единственное место, где Макферсон не мог достать ее). Пожертвовать ею ради Великого Взрыва будет непросто. Но это по крайней мере будет что-то выдающееся, что-то невероятно крутое. Он не понимал, как можно просто так зафутболить ее в канал.

— Зачем ты это сделал? — снова спросил он.

Если бы его спросил только Саймон, Робин проигнорировал бы его вопрос. К тому же сейчас уже все знали, что Саймон Мартин слегка помешался на своем мешке с мукой. Но кроме Саймона на него уставились еще трое. Гуин Филлипс даже слез с велосипеда. Все стояли перед ним, ожидая ответа. Робин подумал, что они похожи на стаю шакалов, окруживших несчастного раненого олененка.

— Не знаю я, почему это сделал, — отрезал он. — Надоело мне все, ясно? Достала смотреть на меня с утра до ночи.

— Твоя не смотрела, — возмутился Саймон. — У твоей не было глаз.

Робин набросился на него.

— Да пошел ты, Саймон! Тебе-то что! Ты можешь запросто вести себя как последний придурок. Никто не посмеет смеяться над тобой, правда? Конечно, какой дурак станет дразнить гориллу за то, что она сюсюкается с шестифунтовым мешком муки и поет ему колыбельные…

— Знаешь что, Фостер…

Но Робин разошелся не на шутку.

— Тебе-то что, с такими-то кулаками? С тобой никто не захочет связываться. А нам как быть?

— Да-а!

— Вот именно!

— Фостер прав.

Саймон обернулся и увидел, что у него за спиной стоит банда предателей.

— Вы что, на его стороне?

Похоже, так оно и было.

Первым высказался Уэйн Дрисколл.

— Робин прав. Меня тоже достал мой младенец. Мне надоело всюду таскать его за собой и следить, чтобы он всегда был сухой и чистый. Меня тошнит от того, что он становится все грязнее и грязнее, даже когда я не только не трогаю, но даже не смотрю на него. Стоит мне положить его в какое-нибудь отличное надежное место всего на полчаса, а он уже весь чумазый. Знаешь, еще немного, и я тоже выкину его в канал.

Саймон попытался его урезонить.

— Почему бы тебе не отдать его в детский сад к Саиду? Они у него все сухие и чистые.

У Уэйна был готов ответ.

— Думаешь, у меня есть деньги? Я все еще должен соседям за ящик для угля.

Саймон решил проявить терпение.

— Послушай, Уэйн, — сказал он. — После прошлого «Дома с привидениями» мама Луиса ни за что не позволит ему устроить еще одну вечеринку. Так что снова использовать этот ящик вместо гроба ты еще долго не сможешь. Просто верни его, и все.

— Как? — перебил его Уэйн. — Как я верну его, если он треснул? Он не выдержал даже четырех вурдалаков и одного вампира, что теперь говорить про уголь?

Уэйн заметно скис.

— Короче, они говорят так: либо я доставлю им новый ящик для угля, либо они доставят меня в полицию. Короче, мало того, что я должен все это убирать, я еще должен купить им новый ящик.

Саймон не сдавался.

— Скажи Саиду, что заплатишь ему потом.

Тут Уэйн рассмеялся ему в лицо.

— Отличная мысль, Саймон! Только если бы ты не возился целыми днями со своей куклой, ты бы заметил, что Саид уже нанял Генри и Билла, чтобы вышибать деньги из всех, кто задерживает платеж. Как по-твоему, почему Джордж сегодня идет домой с нами? Потому что деньги на автобус у него отобрали молодчики Саида.

Он печально склонил голову набок и очень правдоподобно изобразил Саида: «Простите, парни. Бизнес есть бизнес!»

Но Джордж хотел сам рассказать о наболевшем.

— Вот именно. Мне надоело ходить домой пешком. Надоело отдавать все мои деньги Саиду всего за несколько свободных часов, когда мне не надо следить за этим тупым младенцем. Меня достало, что меня никто не понимает. Вчера вечером я пытался объяснить матери, как все несправедливо, а она только рассмеялась. Она даже пожалела, что когда растила нас с братом, у нее не было такого Саида, потому что она с радостью заплатила бы ему вдвойне, чтобы ненадолго избавиться от нас. Она говорит, что эти мешки с мукой полная фигня по сравнению с настоящими детьми. И раз уж речь зашла о детях, то я, мол, даже не знаю, откуда они берутся.

Он помрачнел.

— У меня и так ничего нет. Я уже потратил все карманные деньги, которые должен был получить на следующей неделе, на то, чтобы заплатить Саиду за прошлую неделю. Я так больше не могу. К концу этого дурацкого эксперимента я погрязну в долгах на несколько месяцев вперед. Месяцев! Я готов сбросить этот мешок в канал прямо сейчас!

Прежде чем Саймон успел что-либо возразить, в разговор вступил Гуин Филлипс.

— И я тоже! Мне надоело. Надоело вечно привязывать этого идиотского младенца к багажнику, да еще класть его в пакет, чтобы какая-нибудь машина его не обрызгала. Надоело вечно слушать напоминания родителей: не забудь взять его наверх, когда пойдешь спать, не забудь спустить его вниз, когда проснешься. Мне надоело следить, чтобы он не оставался в одной комнате с кошкой. Я за то, чтобы утопить его в канале вместе со всеми.

И, в доказательство своих слов, он начал раздирать полиэтиленовый пакет с младенцем, прикрепленный к багажнику его велосипеда.

Саймон хотел было отобрать у него куклу, но тут Уэйн Дрисколл, тоже готовый сбросить свой мешок в воду, закричал:

— Давайте устроим соревнование! Чей младенец улетит дальше!

— Чей быстрее утонет!

— У кого будет больше пузырей!

Саймон подошел ближе к каналу, широко разведя руки в стороны, чтобы остановить их.

— Нет!

На секунду они переключились на него.

— Не будь занудой, Сайм!

— Идиот!

— Да ты просто спятил из-за своей куклы!

Стоя у скользкого края канала, Саймон не сдвинулся с места.

— Послушайте, — умолял он. — Я знаю, что вы их ненавидите. Вы думаете, что это полный бред и никакая не наука, и что глупо тратить на них свое время, и лучше пусть Старый Мерин размажет вас по стенке за то, что вы их потеряли, чем таскаться с ними хотя бы еще один день.

Он развел руками.

— Но это стоит того. Стоит! Поверьте мне! Потерпите еще хотя бы…

Его глаза заблестели, когда он представил себе картину, которая помогла ему продержаться целых одиннадцать дней.

— Этот взрыв, понимаете, — стал объяснять он. — Это будет потрясающе. Офигительно! Обещаю вам! Как в Библии, ну помните, кровавые реки, нашествие лягушек, саранчи и смерть первенцев. Вы только представьте себе: сто фунтов муки взрываются в нашем классе!

— У Фостера младенец не взорвался, когда он зафутболил его в канал, — кисло заметил Джордж. — Он просто утонул.

С непреклонной убежденностью религиозного фанатика Саймон легко опроверг это неуместное высказывание.

— У Фостера слабый удар.

С этим было трудно поспорить. Они переглянулись, готовые пойти на попятную.

Уэйн сломался первым. Что уж тут скрывать, последние три года он постоянно издевался над Фостером во время игры в футбол. Что правда, то правда. Робин не мог нормально ударить далее по мячу, скомканному из бумажного пакета.

К тому же такое быстрое избавление после одиннадцати мучительных дней, в течение которых они были прикованы к этим мешкам, никак не соответствовало той величественной картине, которую Саймон неустанно им расписывал. Уэйн не поставил бы ни на один удар: ни один младенец не взорвется над водой. Гуин бьет не лучше Фостера. Да и Джордж тоже. Их мешки просто плюхнутся в воду, не оставив после себя и следа. Мешок Саймона, конечно, взорвется. В этом можно не сомневаться. Все-таки не зря он играл! за школьную сборную. Но мука развеется над водой, и все. Настоящий, незабываемый беспредел возможен только в классе.

Нет. Как ни суди, один, пусть даже сильный удар над каналом не стоит одиннадцати испорченных дней.

— Ладно, — сказал Уэйн. — Твоя взяла. Мы подождем.

Но в их рядах не было единства.

— Это еще почему? — вдруг возмутился Джордж Сполдер. — Почему мы должны ждать? Просто потому, что Сайм без умолку талдычит о своем распрекрасном взрыве? Только идиот мог поверить ему. Он наверняка ничего не понял. Старый Мерин уже сто лет работает в этом кабинете. Он не позволит взорвать там сто фунтов муки. Он еще не сошел с ума. Нет. Этого не будет никогда. Сайм его просто неправильно понял.

— Он сам так сказал, — настаивал Саймон, и в голосе его звучала искренняя убежденность. — Я слышал это собственными ушами. Не забывайте, что я стоял прямо под дверью учительской! «Вы что, хотите, чтобы они взорвали сто фунтов муки в моем классе?» Вот что он сказал. Слово в слово.

Уэйн снова засомневался, разрываясь между страстным желанием поверить ему и здравым смыслом.

— Не знаю, — сказал он, теребя ботинком пучок травы на дорожке вдоль канала. — Не очень-то мне в это верится. Но возможно, Сайм прав. В конце концов… — Тут на него нахлынули эмоции, заглушив голос разума, и он заговорил увереннее: — В конце концов, зачем заставлять нас три недели не спускать глаз с этих дряблых, бесполезных, жалких мешков, да еще нанимать шпионов следить за нами? Смысл эксперимента очевиден: довести нас до такого бешенства, что мы взорвем эти мешки к чертовой матери!

Он посмотрел на остальных, призывая их к ответу.

— Нам же объяснили смысл эксперимента, — напомнил ему Джордж Сполдер. — Получше узнать себя, почувствовать себя в роли родителей. Вот зачем все это делается.

— В таком случае я только рад, что избавился от него, — радостно заявил Робин. — Потому что лично я ничего нового не узнал. Вообще ничего. Я протаскался с этим идиотским мешком одиннадцать дней и понял только одно: что у меня никогда не будет ребенка, если только кто-нибудь не согласится приглядывать за ним как минимум полдня, а если нет, то рядом у нас есть бесплатный детский сад!

Все молчали.

— Мне кажется, — сказал Уэйн, — если бы люди хоть немного представляли себе, какой геморрой они доставили своим близким в детстве, они бы ни за что не согласились иметь детей.

— А если, — добавил Робин, — ребенок родился случайно, то любой нормальный человек поскорее сбежит куда подальше.

В поисках поддержки он посмотрел на Саймона. Но Саймон отвернулся.

И тут до Робина дошло.

Виновато взглянув на остальных, он положил руку Саймону на плечо.

Саймон резко развернулся и зашагал прочь.

— Что это с ним? — озадаченно спросил Джордж Сполдер.

— Заткнись, кретин, — прошептал Робин. И с важным видом добавил: — Ты что, не знал, что его отец свалил, когда Сайму было всего шесть недель?

— Нет, — сказал Джордж. — Я не знал. Недолго он продержался, да? — добавил он, глядя вслед Саймону.

А Робин многозначительно заметил:

— Ровно одну тысячу восемь часов.

Все с большим уважением посмотрели на Робина. Потом, один за другим, они проводили Саймона сочувственным взглядом, в то время как он удалялся все дальше и дальше. Было очевидно, что он больше не нуждался в их компании.

Гуин сел на велосипед.

— Я поехал.

Джордж подтолкнул Уэйна.

— Пошли, — сказал он ему. И, потянув за собой Робина, добавил: — Пошли, Робин. Чего тут стоять. Он не обернется и не придет сюда, пока мы здесь.

Джордж был прав. Когда они исчезли за деревьями на повороте, Саймон, убедившись, что путь свободен, пошел обратно. Ему было очень плохо. Он чувствовал себя чужим среди них. Ему хотелось побыть одному.

Шесть недель! Целых шесть недель! Да, думал он, ожесточенно шпыняя камни на дорожке, шесть недель — это большой срок! Что же с ним было не так? Каким надо быть убожеством, чтобы отец, прожив с ним целых шесть недель, не пожелал остаться и воспитывать его? Даже Саймон, который провел со своей мучной куклой всего одиннадцать дней, не представлял себе, как можно зафутболить ее в канал или как его отец мог в один прекрасный день просто уйти, беззаботно насвистывая. А ведь Саймон, в отличие от куклы, был живым.

Так что же с ним в детстве было не так? Саймон видел других детей. Не далее чем сегодня утром, повороте в школу, он чуть было не врезался в одного ребенка. Малыш сидел в специальном рюкзаке на спине у матери, которая стояла на тротуаре и ждала зеленого сигнала светофора. Одиннадцать дней назад Саймон мог пройти мимо целой толпы детей и даже не заметить их. Теперь он обращал внимание на каждого.

На малыше была шапочка, украшенная шерстяными помпонами и завязанная лентой под подбородком. Саймону показалось, что и ребенок, и шапочка на вид очень чистые. Щеки у малыша были розовые и блестящие. Шерстяная шапочка белая как снег. Саймон не понимал, как родителям удается поддерживать такую чистоту. Ведь его мучной младенец, несмотря на все старания, с каждым днем становился все грязнее.

Словно почувствовав неотрывный взгляд Саймона, малыш обернулся и посмотрел на него. Ленточка с подбородка переехала вверх, закрыв ему рот, и Саймон протянул руку, чтобы поправить ее.

Малыш увидел его палец. Спокойное пухленькое личико мгновенно расплылось в улыбке. Саймону показалось, будто на голове у ребенка зажглась яркая лампочка. Эффект был поразительный — крошечное лицо засияло.

Саймон улыбнулся. Казалось бы, такой пустяк! Однако лицо малыша так светилось, словно Саймон не просто протянул ему грязный палец, а совершил чудо или проделал невероятный трюк: скажем, тройное сальто с бенгальскими огнями в ушах.

Саймон поправил ленточку. Малыш не отпрянул назад. Его настолько заворожил этот приближающийся палец, что он даже не понял, что ему хотят поправить шапочку.

Опьяненный успехом, Саймон помахал пальцем в воздухе.

Ребенок весело запрыгал в своем рюкзачке.

Его мама обернулась.

— Простите, — сказал Саймон, и тут зажегся зеленый свет.

Пока они переходили дорогу, Саймон шел за малышом и держал свой палец у него перед глазами. Ребенок весело подпрыгивал и хохотал. Но когда на другой стороне улицы им пришлось расстаться, у Саймона кольнуло в сердце. Он не помнил, чтобы ему когда-либо удавалось так просто кого-нибудь развеселить. Сколько этому малышу? Он понятия не имел. Что он вообще знал о детях? Положим, он еще отличил бы крошечного, багрового младенца — из тех, что показывают в документальных фильмах, от пухлого и розового — из тех, что сидят в колясках и ждут родителей у дверей магазинов. Но на этом его познания заканчивались. Возможно, думал Саймон, отец тоже не разбирался в младенцах. Возможно, глядя на Саймона, который беспомощно кряхтел и барахтался в своей кроватке, он не понимал, что всего через несколько недель (или месяцев) он станет чем-то вроде того малыша у светофора, который готов обожать тебя просто за то, что ты помашешь ему пальцем.

В том-то и весь секрет, подумал Саймон. Младенцы ни на кого не похожи. Они особенные. Он вдруг понял, почему все вечно толпятся возле них, чтобы посюсюкать и пощекотать им животики. Даже если ты — последний неудачник и влачишь жалкое, убогое существование, ты запросто можешь стать для ребенка кумиром, пределом всех мечтаний, и он не побоится вывалиться из своего рюкзака ради того, чтобы в последний раз взглянуть тебе вслед. Это — маленькое чудо, которым все восхищаются, над которым все охают и ахают. Раньше Саймон был убежден, что это просто такой ритуал, что так положено, чтобы приободрить и порадовать новоиспеченных родителей. Ему никогда даже в голову не приходило, что люди восторгаются искрение. Но теперь он понимал, что они не лицемерят. Они говорят то, что думают. Маленькие дети — это действительно чудо. Это факт. В магазине такого не купишь.

И самое прекрасное то, что они вроде как не совсем люди, по крайней мере, до поры до времени.

И обращаться с ними можно иначе. Их проще любить. Вообще-то они немного похожи на домашних питомцев — ты день за днем кормишь, купаешь их, убираешь за ними, и даже если тебя все достало, не ждешь от них невозможного. Ни один здравомыслящий человек не станет обижаться, что младенец не делает для него столько же, сколько он делает для младенца.

Взрослые люди — куда более сложная тема. Во взаимоотношениях взрослых кто-то один всегда чувствует себя обиженным или недооцененным. Три дня назад примерно по той же причине Люсинда окончательно рассталась с Фраззи Вудзом. «Это конец! — кричала она ему. — Мне надоело жить на односторонней улице! Я ходила на все твои матчи, чтобы поддержать тебя. Я даже таскалась с тобой на тренировки. И что я слышу, когда прошу пойти со мной на финал по бадминтону? Тебе, видите ли, некогда!» Теперь, всякий раз, когда Фраззи звонит ей после школы и просит выйти поговорить, она отвечает ему: «Мне некогда».

Любить ребенка по сравнению с этим — проще простого. Испытав неожиданный прилив чувств, Саймон остановился, вытащил свою куклу из портфеля, расположился на берегу канала и усадил ее к себе на колени.

— Знаешь, что мне в тебе нравится, — сказал он, глядя в ее большие круглые глаза, — С тобой очень легко. Ты не говоришь мне, как мама, чтобы я ставил грязную тарелку в раковину, убирал ботинки с прохода и не хлопал дверью. Ты не похожа на мою бабушку, которая вечно повторяет, как я вырос, и спрашивает, что я буду делать, когда закончу школу. В отличие от моих учителей тебе я нравлюсь таким, как есть. В отличие от Сью ты не дразнишь меня. В отличие от моего отца ты не можешь сбежать и бросить меня.

Взяв ее под мышку, он глядел на воду.

— Знаешь, я бы не возражал, если бы ты была живая, — сказал он. — Даже если бы мне пришлось по-настоящему ухаживать за тобой. Даже если бы ты кричала, пачкала пеленки и скандалила в магазинах. Я был бы только рад.

Он посмотрел на нее, уютно устроившуюся у него под мышкой, и слегка нажал на то место, где мог бы находиться ее нос, не будь она простым мешком муки.

— Одного я не понимаю, — доверительно сказал он. — Как люди могут плохо обращаться с детьми?

Ее огромные глаза с интересом смотрели на него. Он попытался объясниться.

— Моя мама говорит, что знает, отчего это происходит, — Саймон невольно нахмурился. — Она говорит, что ей даже вспомнить страшно, как она бесилась, когда у меня резались зубы.

Саймон недоуменно покачал головой.

— А бабушка рассказывала, что однажды ее сестра так разозлилась на своего ребенка, что со всех сил швырнула его в кроватку, так что даже ножка сломалась.

Он наклонился поближе и успокоил ее:

— Не у ребенка, конечно. У кроватки.

Довольный, что прояснил этот момент, он продолжил:

— А Сью утверждает, что ей необходимо как минимум восемь часов непрерывного сна каждую ночь, а иначе она становится раздражительной. Хорошо, что у нее никогда не было семьи, иначе бы она за неделю их всех передушила.

Он снова посадил младенца к себе на колени.

— Моя мама однажды пошла с ней в поход, всего на три дня, и, вернувшись, сказала, что такой поворот событий ее бы ничуть не удивил.

Саймон нежно похлопал куклу по животу.

— А посмотри на Робина, — продолжал он. — Ведь он вообще-то спокойный парень. Он никогда не возмущается, когда Старый Мерин ругает его за то, что он держит на парте свою коллекцию катышков от ластика, не обижается на Уэйна, когда тот шутит, что у него обе ноги — левые. Он никогда не бесится из-за такой ерунды.

Саймон смотрел поверх головы куклы на темную воду. И ведь не случилось же ничего необычного, думал он, что могло вывести Робина из себя. Ничего, что могло бы так взбесить его. Ведь Гуин всего лишь попросил чью-нибудь тетрадку.

— Зачем?

— Списать домашнюю работу.

— Это не ко мне, — заявил Уэйн. — Я все сделал неправильно.

— И я тоже, — заверил его Джордж. — Картрайт сказал, что даже безмозглый тролль написал бы лучше.

Гуина, ясное дело, совершенно не интересовало качество выполненной работы.

— Картрайт просто велел сделать ее, — пояснил он. — Он не говорил, что надо сделать ее правильно.

— Возьми мою, если хочешь, — предложил Робин. — Мистер Картрайт никогда особо не ругал меня — видимо, мои работы ему нравятся.

— Отлично, — ответил Гуин. — Беру твою.

И он встал рядом с Робином, пока тот копался в своей сумке, отодвинув в сторону учебник по математике и новый иллюстрированный французский словарь, который мистер Дюпаск всучил ему в то утро. Пытаясь найти тетрадку с домашней работой, он так увлекся, что мучной младенец выпал из сумки прямо в грязь.

— О, черт!

Подняв его, Робин стряхнул песок и грязь и передал младенца Гуину на хранение.

Как и полагается, Гуин тут же уронил его.

Младенец снова упал в грязь. На этот раз Робин подобрал его, покрепче усадил на куст рядом с дорожкой и снова занялся поисками. Он так яростно рылся в своей сумке, что не услышал, как у него за спиной раздался легкий треск мешковины. И только когда мешковина прорвалась настолько, что младенец шлепнулся из куста обратно в грязь, подняв вокруг себя легкое мучное облако, Робин понял, что произошло.

И тут он вышел из себя.

— Черт! — заорал он. — Черт! Черт! Черт!

Гуин нервно отступил назад. Это из-за него он так злится? Нет. Он бесится из-за мучного младенца. Подняв его с земли, Робин стал трясти его так, что посыпалась мука.

— Черт! Черт! — вопил он, дубася его что было сил.

Вокруг летали облака мучной пыли.

Робин как с цепи сорвался.

— Береги своего мучного младенца! — кричал он, передразнивая взрослых, которые пилили его все эти дни. — Не забудь! Неси его туда! Неси его сюда! Как следует привяжи его к багажнику! Не потеряй! Не урони в грязь!

С каждым выкриком он отвешивал мучному младенцу новый удар.

— Не промочи! Не испачкай! Смотри, чтобы он не упал! Веди себя так, будто он настоящий!

Теперь он уже тряс его так сильно, что разрыв увеличился и мука посыпалась на землю.

— Будто ты настоящий? Отлично, я буду вести себя так, будто ты настоящий! Если бы ты был настоящий, если бы ты был мой, я бы выкинул тебя в канал!

И, у всех на глазах, он занес йогу, подбросил мешок и ударил.

Плюх!

Сидя на скамейке, Саймон вспомнил, как быстро скрылся под водой рваный мешок и развеялась с дорожки просыпавшаяся мука. Не прошло и минуты, а от младенца не осталось и следа, кроме нескольких печальных пузырей, всплывших на поверхность.

Саймон крепко прижал свою куклу к груди.

— Я многого не знаю, — сказал он ей. — Но я точно знаю одно: я никогда с тобой так не поступлю. Никогда.

И в ту минуту он верил в свои слова.

7

Вдень шестнадцатый четвертый «В» был совершенно невменяем. Филип Брустер упал со стула, доказывая, что китайцы — самые высокие люди на свете. Луис Перейра то и дело выдвигал свою парту в проход — как оказалось потом, Генри убедил его, что паук у него над головой смертельно опасен и пускает ядовитые слюни. Билл Симмонс пририсовывал довольно неприятные завитушки к татуировке в виде трупной мухи, которую он изобразил у себя на предплечье. И даже Робин Фостер, с которым обычно не возникало особых проблем, пулялся своими катышками в петунию на подоконнике.

— Так! — сказал мистер Картрайт. — Я знаю, что мы сделаем. Давайте-ка почитаем ваши дневники.

Он подождал, пока стоны не достигли апогея.

— Или… — угрожающе начал он. — Просто попробуем переписать вчерашнюю контрольную, которую вы так отвратительно написали.

Все тут же расселись на свои места, готовые слушать. Гуин Филлипс нежно положил голову на мучного младенца, как на подушку. Его веки сомкнулись, большой палец заполз в рот. Никто не смеялся. Для них это был знак, что сегодня им позволили взять тайм-аут. Они снова были в детском саду.

Все поспешили устроиться поудобнее. Некоторые в подражание Саймону даже посадили своих младенцев на парту, словно младенцы тоже собирались слушать.

Мистер Картрайт приступил к делу.

— Начну с Генри, — сообщил он. — Генри, день девятый.

Кулак Генри победно взметнулся вверх.

Мистер Картрайт начал читать.

— «Я ненавижу своего мучного младенца. Я ненавижу его больше всего на свете. Он весит тонну, не меньше. Я спросил папу, сколько я весил, когда родился, и он сказал, что восемь фунтов, если он не путает с Джимом и Лорой. Восемь фунтов! На целых два фунта больше, чем этот мешок! Я спросил папу, сколько это килограмм, а он разорался, что не собирается делать за меня, домашнее задание — мол, хватит и того, что он готовит мне ужин и чинит велосипед».

Мистер Картрайт остановился.

По классу, среди тех, кто не уснул и дослушал до конца, прокатился глухой рокот одобрения.

— Теперь послушаем, что написал Туллис, — сказал мистер Картрайт. — Раз уж он не пришел сегодня. День восьмой. Замечу, что записи за день второй, седьмой, девятый и тринадцатый странным образом отсутствуют.

Он подождал, пока стихнет смех, и с нескрываемым отвращением стал читать:

— «У моего мучного младенца впереди козявка. Я не снимаю ее. Да и с какой стати, ведь она не моя».

Он остановился.

— Это все.

Его комментарий был встречен криками одобрения.

Воодушевившись, мистер Картрайт взял сочинение Рика Туллиса за день четырнадцатый.

— «Если я редко появляюсь в школе, то это все из-за младенца. Не хочу сказать, что без него я. появлялся бы чаще. Но с младенцем, я уж точно завтра не приду».

Мистер Картрайт поднял голову и осмотрел класс.

— Он решил пронумеровать предложения, сообщил он. — Чтобы не дай бог не написать больше трех.

Он немного полистал дневники.

— Вот тут есть кое-что любопытное. Два совершенно одинаковых.

Мистер Картрайт прочел первый вслух. Это был дневник Уэйна Дрисколла.

— «Моя мама говорит, что когда я родился, мы были такие бедные, что от голода чуть концы с концами не свели. Это потому, что мой дедушка сказал, что я похож на гоблина. Мама перестала с ним разговаривать, и он не давал ей денег взаймы. Мама считает, что он разозлился из-за того, что я черный, а он нет. Но он-то мне не отец, а просто дедушка, ему-то что? Хуже было бы, если бы я родился весь белый. Вот бы мой папаша порадовался! Мама говорит, что они оба уже достали ее, и лучше бы уж все вокруг были зеленые».

Взяв другой, еще более засаленный листок, мистер Картрайт прочел ту же историю, слово в слово, с начала и до конца.

Все, один за другим, посмотрели на Гуина Филлипса.

— В чем дело? — спросил Гуин. — Чего вы уставились?

— Нельзя же списывать все подряд, — дружелюбно объяснил Робин Фостер. — Надо понимать, что пишешь. Ты же не черный.

Гуин забормотал что-то неразборчивое — слышно было лишь его ближайшим соседям. Правда, несколько раз прозвучало нечто похожее на словосочетание «расовая дискриминация».

Мистер Картрайт решил не обращать на него внимания.

— Ну что, продолжим? — весело предложил он. — Давайте почитаем, что написал Саид Махмуд в день четырнадцатый.

Саид гордо оглядел класс в ожидании всеобщего восхищения. Несколько человек злобно нахмурились, другие просто сделали вид, что не замечают его.

— «На сегодняшний день я вполне бы мог заработать больше ста фунтов, но: шесть человек упорно отказываются отдавать своих младенцев в мой детский сад; Туллиса вечно нет в школе; плюс начал я не сразу, а только на четвертый день; плюс некоторые никак не возвращают мне долги, хотя я натравил на них Генри и Билла. Поэтому пока что я набрал только половину этой суммы. Однако…»

Мистер Картрайт остановился на затакте и подождал, пока все угадают продолжение.

— Бизнес есть бизнес! — в унисон закричал весь класс.

Мистер Картрайт сделал паузу, вновь проглядывая работу Саида.

— Здесь только два предложения, — предупредил он.

На фоне долгой и бурной дискуссии Саида с мистером Картрайтом об истинной сущности и роли запятой в предложении, в классе зазвучали серьезные обвинения.

— …грабеж средь бела дня!

— …из-за него я остался без карманных денег на четыре недели вперед!

— …так я никогда не расплачусь за соседский ящик для угля…

— Да чем он лучше вора?!

Мистер Картрайт заерзал на месте. Утихомирив Саида, он напомнил остальным:

— Никто не заставлял вас отдавать своих младенцев в этот сад.

Затем поспешно выбрал из пачки другой листок.

— Это дневник Саймона, — сообщил он. — Саймон, день двенадцатый.

«Я очень расстроился, когда Фостер зафутболил, своего младенца в канал. Не ожидал я от него такого. Вообще-то он мой близкий друг. Думаю, мисс Арнотт права. Его проблема в том, что он еще совсем ребенок».

Мистер Картрайт поднял голову:

— Надеюсь, ты понимаешь, — сообщил он Саймону, — что даже мне, опытному дешифровщику, пришлось очень постараться, чтобы прочесть это гладко и без запинки.

Не зная, считать это оскорблением или нет, Саймон ограничился недовольным ворчанием. Мистер Картрайт решил, что можно продолжать.

— «Моя мама тоже защищает Робина. Она говорит, что нельзя ставить на человеке крест только потому, что он совершил глупость, тем более что я и сам отличился, когда, к примеру, швырнул кактус в Гиацинт Спайсер или когда скормил бабушкин парик овчарке Туллиса, да и вообще сделал много чего такого, о чем я не хочу писать в дневнике».

К несчастью для Саймона, Джордж Сполдер, похоже, не считал это его личной тайной.

— Думаю, Сайм имеет в виду тот случай, когда он спустил в унитаз свою работу по географии и затопил весь туалет, — сообщил он всем.

— Нет — возразил Тарик. — Это когда он накормил таблетками мисс Арнотт крысу-песчанку, и бедняга впала в кому.

Тарик посмотрел по сторонам, чтобы удостовериться, что все его правильно поняли.

— В кому впала не мисс Арнотт, — уточнил он, просто на случай, если кто-то все же засомневался. — А песчанка.

— Да нет же! — Уэйн нетерпеливо отмел в сторону версию Тарика. — Это когда он приставил большой красный знак «Опасно для жизни» к проволочной изгороди, перелез через нее и закурил, прислонившись к огромной цистерне с бензином, на чем его и поймали.

Мистер Картрайт смотрел на Саймона новыми глазами. Да, здоровый детина. Сильный. Но он впервые осознал, какую разруху и опустошение оставлял за собой этот парень, шагая вразвалочку по жизни.

Потом, почувствовав на себе выжидающие взгляды учеников, мистер Картрайт счел своим долгом сделать уместное педагогическое внушение.

— Курить вредно, — пожурил он Саймона. — Не вырастешь.

И перешел к дневнику Филипа Брустера за десятый день.

— «Вот засада! Я думал, что хуже моего мучного младенца ничего и быть не может, а у соседей такой — настоящий, и к тому же орет как резаный. Не замолкает ни на секунду. Мне все слышно через стенку. Я сказал моей золотой рыбке Триш: хорошо, что это не мой ребенок, иначе я бы заткнул ему глотку памперсом».

Придя в полный восторг, мистер Картрайт стал искать продолжение и откопал наконец одиннадцатый день Филипа Брустера.

— «Мне надоело, что меня вечно ругают, хотя я включаю радио так тихо, что сам ничего не слышу. Этот мерзавец всю ночь орет на полную катушку, а когда я выползаю к завтраку, не в силах переключиться па вторую, потому что не выспался, мне заявляют, что нам еще, видите ли, повезло, что это не наш ребенок. А по мне, лучше бы он был наш. Уж я бы положил конец его блеянию».

Все посмотрели на покрасневшего Филипа.

— Продолжайте, — попросил Тарик мистера Картрайта. — Читайте дальше. Найдите день двенадцатый.

И мистер Картрайт нашел день двенадцатый Филипа Брустера.

— «Я пошел и сказал нашей соседке, что не высыпаюсь, так ее будто прорвало. Я думал, меня смоет с крыльца. Не понимаю, зачем люди заводят детей. Вообще не понимаю».

Последняя фраза спровоцировала громкое, бурное обсуждение.

— Да-а! Детей заводят только ненормальные.

— Только полные придурки.

Наиболее связно эту точку зрения, как обычно, изложил Саид:

— Они целыми днями носятся с этими живыми младенцами и подтирают им задницы, а те только и делают, что орут да гадят…

— И не только задницы! — перебил его Генри. — Моя мама говорит, что им еще и носы надо вытирать.

— Вот идиотизм!

— Какая гадость!

— Даже подумать об этом противно.

— А потом они еще воют всю ночь напролет!

С задней парты послышалось ворчание самого Филипа Брустера. Последняя реплика задела его за живое.

— Вот и я ей то же самое сказал. Он у вас воет, говорю, всю ночь напролет. Так она будто с цепи сорвалась.

Саид продолжил свои рассуждения:

— А некоторые из них еще тяжелее, чем наши. Моя тетка приносит нам своего, так он весит двадцать четыре фунта. Двадцать четыре фунта! А тетка таскает его на себе. Ходить он еще не умеет!

Уэйн Дрисколл тоже решил вставить словечко:

— Вот это меня просто бесит. Ходить они не умеют. Говорить не умеют. Ни ногой по мячу попасть, ни ложкой в рот.

— От них одни только неприятности.

— Нельзя винить Робина за то, что он зафутболил своего в канал.

— Его младенцу еще повезло, — мрачно заметил Тарик. — В старые добрые времена люди выбрасывали своих детей у подножия горы.

— Или жарили и ели.

Тут уж мистер Картрайт не выдержал и вмешался, считая своим долгом вернуть разговор в прежнее русло.

— Мне кажется, Джордж, ты преувеличиваешь. Никто не жарил и не ел детей.

— Еще как, сэр, — Джордж стоял на своем. — Их мясо на вкус прямо как свинина. Я читал об этом в одной книжке.

На фоне всеобщего возбуждения особо выделялись крики тех, у кого данная информация вызвала неподдельный научный интерес.

— Что за книжка?

— Она у тебя еще есть?

— Дай почитать!

— Свинина?

— А корочка? Корочка получается хрустящая?

Мистер Картрайт снова поспешил вмешаться.

— Детей заводят не только придурки, — сказал он. — Когда-нибудь кто-то из вас наверняка тоже захочет завести ребенка. Не говоря уже о том, что дети часто рождаются случайно.

Взрыв эмоций, порожденный этим замечанием, удивил даже мистера Картрайта.

— Вот это страшнее всего!

— Случайно!

— Жесть!

— Уж я-то никогда не заведу ребенка случайно. Никогда!

Билл Симмонс, казалось, вот-вот расплачется:

— Страшно даже подумать об этом. Забудешься на секунду, и все — пиши пропало.

Гуин был полностью с ним согласен.

— Одна осечка, и вся жизнь коту под хвост.

— Кошмар!

Луис Перейра, наиболее осведомленный в интимных вопросах, решил воспользоваться своей репутацией и многозначительно предупредил остальных:

— И это может произойти даже не по твоей вине.

При мысли о том, что любой из присутствующих может стать отцом ребенка не по своей вине, четвертый «В» буквально оцепенел. Уже второй раз за неполные три недели в классе воцарилась полная тишина.

Расс Моулд поднялся из-за парты.

— Представьте…

Он никак не мог подобрать слова.

— Да, мой мальчик? — попытался подбодрить его мистер Картрайт.

— Представьте…

Но продолжения так и не последовало.

Мистер Картрайт растерялся. Но остальным явно не составило труда подобрать слова, чтобы выразить весь тот ужас, который исказил лицо Расса.

— Да! Да! Расс прав! Представляете, положит на тебя глаз…

— Какая-нибудь такая…

— А ты еще ни в чем не уверен…

— И неизвестно, чем это кончится.

— Всегда можно отказаться, — целомудренно заметил Уэйн Дрисколл.

Весь класс вздохнул с облегчением.

— Правильно.

— Просто скажи «нет».

— Лучше не рисковать, — авторитетно изрек Фил Брустер.

— Семь раз отмерь, один раз отрежь.

— Один раз уступишь, и прощай свобода.

Мистер Картрайт обвел взглядом лица, озадаченные необходимостью защитить себя от грядущей опасности. Общее беспокойство не коснулось лишь одного из них, а именно Саймона Мартина. Он сидел с ручкой в зубах и задумчиво смотрел в окно. Он хранил молчание на протяжении всей шумной дискуссии. Мистер Картрайт был уверен, что знает, почему тот не стал участвовать во всеобщем глумлении над мучными младенцами. Дело в том, что Саймон так привязался к своей кукле, что его поведение вот уже более двух недель оставалось предметом горячей дискуссии в учительской. Половина учителей настаивала на том, что бедняге необходима консультация специалиста, остальные вслед за мистером Дюпаском и мисс Арнотт утверждали, что его реакция «довольно трогательная» и заслуживает скорее похвалы, чем жалости.

Но о чем он сейчас думает? Что у него на уме?

Мистер Картрайт специально выбрал полуграмотного Расса Моулда, чтобы разобрать подписи и вернуть дневники их авторам. Потом, воспользовавшись нарастающим гвалтом, он сполз со стола и, обойдя класс, остановился возле парты Саймона, чтобы спросить вполголоса:

— О чем ты думаешь?

Саймой взглянул на него.

— Я думал о своем отце, — ответил он.

Мистер Картрайт выдержал небольшую паузу. Не ляпнуть бы чего. В наши дни некоторые родители меняются супругами как гашеными марками или футбольными карточками. Всего неделю назад ему случайно довелось подслушать разговор двух учеников, один из которых вполне дружелюбно говорил другому: «А что, мой отец теперь с вами живет?» Да, тут надо быть осторожнее.

— Извини, я не в курсе, у тебя новый отец? — вежливо спросил он Саймона.

— Нет, — ответил Саймон. — Я думаю о моем настоящем отце. Ничего не могу с собой поделать. Только о нем и думаю.

Мистер Картрайт не знал, как подступиться.

— А что именно тебя беспокоит?

— Есть одна вещь, которая никак не дает мне покоя, — сказал Саймон.

— Да.

— Что он насвистывал.

Мистер Картрайт завороженно повторил:

— Что он насвистывал…

— Когда уходил, — пояснил Саймон. — Мне бы очень хотелось знать, что он насвистывал, когда уходил из дома.

Мистер Картрайт совершенно растерялся. Он сочувственно похлопал Саймона по плечу.

— Сожалею, мой мальчик, — ласково сказал он. — Но в школе это не проходят.

«А то, что проходят, знать никто не желает», — хотел было добавить он, но вдруг подумал, что это не совсем так или даже совсем не так. Взять хотя бы ЭКСПО. Доктор Фелтом был прав, благодаря этому проекту они узнали много чего полезного. Они познали тяжелое бремя ответственности, скуку повседневных забот и пределы собственного терпения. Тихоня Робин Фостер оказался обладателем незаурядного характера. Саид обнаружил в себе (хотя, быть может, уже давно) здоровую предпринимательскую жилку. И каждый теперь знал, что стать отцом может любой из них, однако быть отцом не готов никто.

Каждый ли это знал?

Может, и нет. Мистер Картрайт все еще сомневался насчет Саймона. Вот он сидит перед ним в тяжелом раздумье, неуклюже запихнув свои длинные конечности под парту, и теребит серую ленточку на чепчике куклы.

Думает ли он об отце? Или, как считали многие учителя, мечтает о собственном, настоящем ребенке?

В любом случае, настала пора положить этому конец. Мистер Картрайт никогда не отличался терпением. И теперь он решил, что с него хватит. В конце концов, ему предстояло учить этого мальчика еще целый год. А он и сейчас уже не мог без содрогания видеть это страдальческое лицо, этот скорбный взгляд. До сих пор мистеру Картрайту не приходило в голову, что его вынужденное общение с четвертым «В» может оказаться полезным и лично для него. Теперь же он увидел, что большая часть его новых учеников, хотя и не блещет умом, но старается, по крайней мере, не отчаиваться. Ему вдруг вспомнилась строчка из старой морской песни: «Не унывайте, родные мои».

Мистер Картрайт решил убить сразу двух зайцев.

Наклонившись, он схватил куклу Саймона и спрятал ее у себя за спиной. Только удостоверившись, что все внимание Саймона обращено на него, он сказал:

— Я знаю, что насвистывал твой отец.

Он сказал об этом с такой уверенностью, что Саймон вытаращил глаза от удивления.

— Когда твой отец уходил из дома, он насвистывал «Выхожу в открытое море», — категорично заявил он. — Да, именно эту песню — «Выхожу в открытое море».

Мистер Картрайт не стал дожидаться, пока Саймон спросит его, откуда он знает об этом, или попросит напеть мотив или вспомнить слова. Он бросил младенца обратно на стол и поспешил, насколько позволяла комплекция, в другой конец класса, не останавливаясь даже затем, чтобы разнять по пути двух драчунов или сделать замечание Луису, который ковырял ножом свою парту.

Он не остановился, пока не дошел до своего стола.

— Так! — рявкнул он. — Все. С меня хватит. Урок окончен, собирайтесь. Все по домам.

Обычно дети пытались ускорить эту утомительную церемонию, но теперь вышло наоборот.

— Но сэр! Сэр! Звонок еще не прозвенел!

— Иди, Тарик. Иди домой. Идите все, пока я не передумал.

Он сидел и смотрел, как дети с криком и грохотом покидают класс. Саймон не первым добрался до двери, но далеко не последним. Озабоченное выражение исчезло с его лица. Его движения обрели прежнюю силу.

Довольный, мистер Картрайт стал собирать свой портфель, чтобы тоже отправиться домой. Неплохой урок для четвертого «В», думал он. Неплохо. Совсем неплохо.

Вопреки всем ожиданиям, вопреки всем прогнозам ему удалось хоть чего-то от них добиться.

8

Ну давай, — сказал Саймон. — Спой.

— Я не могу, — ответила его мать.

Она заметила, что Макферсон крадется к мучному младенцу, резко обернулась и хлестнула его кухонным полотенцем. — Ты же знаешь, у меня нет слуха.

— Я не собираюсь оценивать твое пение по десятибалльной шкале, — заверил ее Саймон. — Я просто хочу услышать слова и мотив.

— Я не знаю всех слов. Я не уверена даже, что помню мотив.

— Ну давай же, — не отставал Саймон. — Попробуй.

И миссис Мартин попробовала. Она вытерла руки, прислонилась к раковине и, пока Саймон качал на руках младенца на глазах у ревниво скулящего Макферсона, отважно и бодро запела:

— Морю навстречу парус, расправлю,

Полною грудью ветер вдохну[4]…

Она замолчала.

Саймон поднял голову.

— Ну? — требовательно спросил он. — В чем дело?

— Я забыла, как дальше.

Саймон раздраженно вздохнул.

— Но это же всего две строчки. Ты спела всего две строчки.

Тем временем Макферсон, воспользовавшись заминкой, решил еще немного пожевать уголок мучной куклы. Миссис Мартин запустила в него полотенцем.

— Я помню только две строчки.

— Ну ты даешь, — сказал Саймон.

Вид у него был такой несчастный, что миссис Мартин стало его жалко.

— Может, я еще вспомню остальное, — попыталась она утешить его.

Но Саймон не хотел ждать.

— Я знаю, — сказал он. — Мы позвоним Сью.

Усадив мучного младенца на стул, он подошел к телефону.

Покачав головой, миссис Мартин спросила сына:

— А почему ты думаешь, что она знает слова?

Саймон не посмел предположить, что, если его отец насвистывал именно эту песню, когда Сью видела его в самый последний раз, то возможно, она могла запомнить хоть какие-то обрывки.

Он вручил трубку матери.

— Позвони и спроси.

— Не выдумывай, Саймон, — сказала миссис Мартин.

Она нагнулась и вытащила младенца из пасти Макферсона, когда он, улучив подходящий момент, пытался прокрасться мимо нее к двери.

— Не могу же я вот так позвонить Сью и попросить ее спеть песню прямо по телефону.

— Почему бы и нет?

Этого миссис Мартин никак не могла объяснить. Поэтому, пока Мартин пытался стереть слюни Макферсона с мучного младенца при помощи пары чистых, только что из прачечной, подштанников, она набрала номер. И Сью на другом конце провода, казалось, ничуть не удивилась подобной просьбе. Он услышал, как она принялась напевать первый куплет еще прежде, чем он успел вырвать трубку из рук матери.

— Клятвы забуду, вещи оставлю —

Лишнего на борт я не возьму.

Так же, как и его мать, Сью вдруг остановилась.

— Я забыла припев, — сказала она. — Там дальше что-то про восход и присутствие духа.

Только выразительный взгляд матери заставил Саймона обратить возглас разочарования в скупые слова благодарности. Передавая трубку матери, он с раздражением ударил кулаком по кухонной двери, а когда она распахнулась настежь, ему не осталось ничего другого, как уйти, так как мать все еще смотрела на него.

Во дворе Гиацинт Спайсер грациозно сидела на перевернутом ведре и перекрашивала свои сандалии в зеленый цвет. Гиацинт наверняка знала всю песню от начала до конца, мрачно подумал Саймон. Разучила ее, небось, в детском саду, отрепетировала в лагере скаутов и распевала теперь дискантом в баптистском хоре. Но он скорее позволит сварить себя в кипящем масле, нежели попросит Гиацинт об одолжении. Он уже и без того подозревал, что она шпионит на мистера Картрайта: способный любитель стал профессионалом. Он уже собирался вернуться домой, когда Гиацинт вдруг сама заговорила об этом.

— Это твоя мама там пела? — спросила она, старательно нанося краску на ремешок сандалий. — Поет она неважно, да?

И тут Саймона осенило. А вдруг получится?

— Сложная песня, — сказал он.

Гиацинт с удивлением посмотрела на него.

— Да ладно.

— Нет, сложная, — настаивал Саймон. — Особенно припев.

— Ничего подобного.

И поскольку ее вера в собственную неотразимость только крепла с тех пор, как в детском саду мисс Несс впервые прицепила огромную Вифлеемскую звезду из фольги к ее кофте, Гиацинт приосанилась и в полный голос запела:

— Выйду к восходу с верою в сердце.

Не унывайте, родные мои.

Вы остаетесь нянчить младенцев…

В этот момент она заметила, что краска капает ей на ногу.

— Вот бли-и-ин!

Саймон попытался хитростью заставить ее спеть последнюю, насколько он мог судить по звучанию песни, ускользающую от него строчку.

— Ты это, конечно, нарочно сделала, — сказал он. — Там в конце самое сложное место.

Но Гиацинт Спайсер уже потеряла к нему всякий интерес. Ее занимала теперь только собственная нога.

— Проваливай, Саймон, — сказала она достаточно тихо, чтобы он мог сделать вид, что ничего не заметил.

Саймон вернулся в дом. Плотно прикрыв за собой дверь так, чтобы Гиацинт Спайсер ничего не услышала, он спел первые строчки припева своей матери. Но хотя она сразу сказала и повторила потом несколько раз за вечер, что последняя строчка буквально вертится у нее на языке, ей так и не удалось ее вспомнить.

К утру душевное состояние Саймона напоминало, по его собственному мнению, муки тех, кого пытали, капая воду на темя.

— У меня крыша едет, — сообщил он матери за завтраком. — Это сводит меня с ума.

— Ты мог бы пойти и полюбезничать с Гиацинт, а она бы спела тебе последнюю строчку.

Саймон так мрачно посмотрел на нее, что она только пожала плечами.

— Тогда спроси мистера Картрайта.

Спросить мистера Картрайта! Саймон запихнул в рот еще хлопьев и, облизав ложку, ткнул ею в куклу.

— Это все ты виновата, — сказал он ей. И это было правдой. Он вдруг понял, что если бы не она, он бы никогда не задумался о своем отце и о том, что случилось много лет назад. Не будь этого дурацкого, бесполезного, бесформенного мешка муки, он бы никогда не оказался в таком ужасном, позорном положении, как сегодня, когда он готов был, как последний ботаник, сломя голову мчаться в школу, чтобы задать вопрос учителю.

Он снова пихнул куклу. На этот раз капли сладкого липкого молока из его тарелки с хлопьями сорвались с ложки и попали ей на платье.

— Смотри, доиграешься, — задорно предупредила его мать. — Посмотри на эту бедняжку. Собачьи слюни, следы от зубов, жирные пятна. И все это за пять минут.

— Она в порядке, — коротко ответил Саймон. И, снова ткнув куклу ложкой, спросил: — Правда же?

Кукла не возражала. Но прежде чем запихнуть ее в портфель, он более пристально изучил ее и понял, что в таком плачевном состоянии она едва ли сможет пройти плановый осмотр и контрольное взвешивание. За последние несколько дней она стала невероятно грязной, уголки обтрепались, а днище дало течь.

Саймон смерил ее взглядом, который неизменно заставлял мисс Арнотт бежать за своим аспирином. Ведь кукла эта даже ходить не умела. Как она могла дойти до такого состояния? Вот засада!

Мама протянула ему полиэтиленовый пакет.

— Возьми на всякий случай, — сказала она. — Обещали дождь.

Он мог бы ответить, что дождь ей не повредит, только отстирает немного и восполнит потерю в весе.

Но честно говоря, ему было все равно. Ему все осточертело.

Запихнув остатки хлопьев в свой и без того уже полный рот, он издал звук, в котором, как он надеялся, его мать соизволит разобрать «пока», и схватил в охапку свой портфель и младенца.

Миссис Мартин преградила ему путь.

— До свидания, Саймон, — многозначительно сказала она.

Давясь хлопьями, Саймон снова что-то промычал.

Она не сдвинулась с места.

— До свидания, Саймон, — терпеливо повторила она.

Это была желтая карточка.

Он стоял перед ней, как истукан, не в силах ни прожевать, ни проглотить свои хлопья.

И наконец выдавил из себя:

— Пока, мама.

Миссис Мартин улыбнулась, отпуская сына на волю. Саймон распахнул дверь и побежал дальше, не дожидаясь, пока она закроется. Удивительно, думал он, как родители и учителя могут годами нудить о таких пустяшных глупостях как «спасибо» и «до свидания». Он не мог понять, как им это удается. На их месте он бы не выдержал и недели. Каждое божье утро его мать требовала одно и то же: сначала прожевать и только потом сказать «до свидания», как положено. Каждое утро перед школой! То есть пять раз в неделю, тринадцать недель за четверть, три четверти за год. И так каждый год. Сколько это получалось? Миллионы раз, не меньше. Как она выдерживала все это ежедневно? Почему она до сих пор не слетела с катушек и не бросилась на него с разделочным ножом? Он бы так не смог, уж это точно. Он был уверен, что терпения ему не занимать. Но случись ему раз двадцать напомнить своему младенцу, что дверь за собой надо закрывать, кран с горячей водой заворачивать и ни в коем случае не разговаривать с набитым ртом, уж он бы задал ей урок и, как Фостер, утопил бы ее прямо в канале. Может, потому и ушел его отец, что, как и Саймон, сразу понял, что эта работа ему не по плечу.

В конце Уилберфорс-роуд Саймон неожиданно для себя запел.

— Вы остаетесь нянчить младенцев,

— с чувством выводил он, когда, повернув за угол, обнаружил Уэйна Дрисколла на краю сточной канавы.

— Что ты делаешь в этой грязи? — в замешательстве спросил Саймон, отказываясь верить собственным глазам. Склонившись над решеткой стока, Уэйн одной рукой держал младенца, а второй черпал грязь и ждал, пока она стечет с его пальцев в небольшой разрыв в ткани.

Его брови сомкнулись от сосредоточенного напряжения.

— Подержи-ка его, Саймон. Никак не могу попасть в эту дырку.

Саймон присел на краю канавы и взял у Уэйна его мешок.

— Можно сделать дырку побольше, — посоветовал он.

Уэйн фыркнул.

— Блестящая идея, Саймон! Чтобы у Старого Мерипа был еще один повод прикончить меня.

Свободной рукой Саймон достал из портфеля свою куклу.

— У меня такая же беда, — сказал он. — Моя выглядит ничуть не лучше.

Уэйн на секунду отвлекся и посмотрел на куклу Саймона.

— Вот этот жесть, Сайм! Когда ты успел ее так уделать? Ну ты попал.

— Это мы еще посмотрим, — уверенно заявил Саймон. Но засомневавшись, еще раз взглянул на младенца. А может, и попал. Кукла его, безусловно, являла собой жалкое зрелище. Как это произошло? Где она так извозилась? Еще вчера Саймона ставили всем в пример. Учителя, которых он едва знал, приветливо кивали ему на переменах. А сегодня в руках у него затасканный потрепанный мешок муки с размазанными глазами и пожеванными уголками. Что же случилось?

— Зря ты позволил Хуперу и Филлипсу использовать ее вместо штанги, — сказал Уэйн.

Саймон защищался как мог.

— Дело не в этом. Ей больше досталось, когда я дразнил ею кота Гиацинт Спайсер.

— Я вижу следы не только когтей, но и зубов, — беспристрастно заметил Уэйн.

— Это все Макферсон, — мрачно сказал Саймон. — Он охотился за ней с самого первого дня.

— А откуда эти черные пятна?

— Это она в золе перепачкалась, не видишь, что ли?

— А следы от ожогов?

— Это уж моя вина, — признал Саймон. — Забыл ее на гриле, пока жарил хлеб.

— А что у нее сзади прилипло?

Саймон перевернул ее и начал осмотр.

— Клей, — сказал он. — Ириска. Грязь. Засохшие слюни Макферсона. Куриный бульон…

Саймон готов был перечислять и дальше, но Уэйн поспешно перебил его.

— Кончай, Сайм, пора идти.

И, уверившись, что на утреннем осмотре он, по крайней мере, не будет худшим, Уэйн потащил Саймона за собой в сторону школы. Когда они подходили к круговой развязке, Саймон решил объясниться.

— Понимаешь, не такой я человек. То есть сначала я думал, что такой, но потом оказалось, что другой. Бывают люди ответственные, бывают безответственные. Выходит, я безответственный. Ну вроде моего отца.

Поймав на себе любопытный взгляд Уэйна, Саймон понял, что раньше никогда не заводил разговор о своем отце с друзьями. Тем не менее, он продолжил.

— Он тоже не справился, ясное дело. Наверное, некоторым это не дано. Наверное, так уж они устроены. Они не виноваты.

Как обычно, он бесстрашно вступил в поток машин, неохотно замедляющих ход на круговой развязке.

— Он просто был не из тех, кто готов остаться на берегу, чтобы нянчить младенцев, — продолжал он, перекрикивая уличный шум и скрежет тормозов.

Как обычно, Уэйн спешил за ним, виновато кивая водителям.

— Был не из тех, кто что?

Но Саймон уже перешел на ту сторону и целеустремленно шагал по газону к зданию школы. Его интересовало только одно, тайна исчезновения его отца была почти раскрыта. Оставалось восстановить лишь одно недостающее звено.

— Мисс Арнотт! Мисс Арнотт!

Она сразу же обернулась.

— В чем дело, Саймон?

Каково же было ее удивление, когда он запел насыщенным, сильным, уверенным тенором, который она часто слышала на линейке, не догадываясь, кому он принадлежит.

— Морю навстречу парус расправлю…

— Саймон?

— Полною грудью ветер вдохну…

Что он задумал?

— Я спешу, Саймон, — предупредила она его. Но Саймон пошел следом, продолжая петь в полный голос.

— Клятвы забуду, вещи оставлю…

— Это что, шутка, Саймон? Пари? Что за представление?

— Лишнего на борт я не возьму.

Не дожидаясь ответа, она свернула на узкую дорожку, ведущую к двери учительской. Невзирая на строгое правило и табличку на деревянном столбе с надписью «Только для учителей», Саймон смело шел в ногу с мисс Арнотт и продолжал распевать что есть мочи:

— Выйду к восходу с верою в сердце.

Не унывайте…

Мисс Арнотт резко остановилась. Раньше с Саймоном таких проблем не было. Он мог быть мрачным и неразговорчивым. Мог иногда похулиганить. Но нельзя было не признать, что за все то время, что она знала мальчика, он всегда был вполне послушным. Что ей теперь делать? Как она должна поступить? Отчитать его или сделать вид, что ничего не произошло? Во-первых, подумала мисс Арнотт, есть ли свидетели?

Она взглянула наверх и увидела в окне учительской мистера Картрайта, который прикрывшись шторой, украдкой докуривал свою последнюю сигарету перед началом урока.

Он помахал ей. По ошибке приняв выражение замешательства на ее лице за мольбу о помощи, мистер Картрайт приоткрыл окно, изготовившись обрушить на голову Саймона громы и молнии за то, что он осмелился попрать священную землю.

— Не унывайте, родные мои,

— услышал он пронзительный голос Саймона.

«Не унывайте, родные мои?» Мистер Картрайт мгновенно понял, в чем дело. Учитель посмотрел на своего ученика с выражением нескрываемой радости и гордости. Грош цена хваленой психологии. Мальчишка живо воплощал собой победу старого доброго здравого смысла. Боже правый, вы только посмотрите, как он переменился. Еще вчера он распускал нюни как распоследний дурак, страдая от нежности к своему маленькому гадкому мешку муки. Одно слово мудрого наставника — и его просто не узнать. Парень снова в норме (во всяком случае, для него это нормально) и поет серенады своей единственной и неповторимой возлюбленной, божественной мисс Арнотт, прекрасным голосом и полной грудью.

— Вы остаетесь нянчить младенцев…

— прозвенел по школьному двору восхитительный мягкий тенор Саймона.

Последовавшая за этим пауза слишком затянулась. Мистер Картрайт на мгновение почувствовал себя жертвой старой китайской пытки в ожидании капли, которая должна упасть на его темя.

Наконец он не выдержал, распахнул окно и, свесившись с подоконника, прогремел своим великолепным мелодичным баритоном, которым он пользовался, чтобы вернуть их на путь истинный, когда они сбивались с такта во время пения псалмов:

— Парус души моей, прочь от земли!

Саймон в изнеможении упал на колени. Мисс Арнотт обратилась в бегство. Сзади подоспел Уэйн.

— О чем это там голосил Старый Мерин?

— Парус души моей,

— пропыхтел Саймон,

— прочь от земли!

Уэйн скорчил гримасу.

— И что все это значит?

Саймон хотел было обратиться с этим вопросом к мистеру Картрайту, но того уж и след простыл. Вполне довольный тем, как прозвучало в его устах окончание прекрасной морской песни, он затушил сигарету, закрыл окно и удалился.

Как это не раз было доказано на футбольном поле, одной из самых сильных сторон Уэйна было одержимое упорство.

— Что значит «парус души моей»? — никак не успокаивался он.

— Откуда мне знать, — оборвал его Саймон. — Надо спросить у кого-нибудь.

— У кого?

Уэйн огляделся. Он не увидел поблизости никого, кроме Мартина Саймона, который на ходу читал «Поиски Святого Грааля».

— Спроси у него. Он же ботаник. Может, и знает.

Лицо Саймона прояснилось. Конечно, Мартин Саймон может знать. Любому, кто целыми днями выпендривается, читая поэзию — часто на французском, — не составит труда перевести причудливую строчку из песни на простой английский. Никакого труда.

Саймон встал с колен и пошел Мартину наперерез прямо по газону. Остановившись у него на пути, он нарочно выставил ногу и стал спокойно ждать. Поравнявшись с ним, Мартин споткнулся, и «Поиски Святого Грааля» оказались на траве.

— Прости, — сказал Саймон и наклонился, чтобы поднять и вернуть книгу Мартину.

— Спасибо, — сказал Мартин, несколько настороженно.

Но Саймон решил, что, подняв книгу с земли, он уже продемонстрировал свои добрые намерения и можно больше не церемониться.

— Слушай, — сказал он. — Ты же ботаник. Ты читаешь стихи. Объясни мне, если кто-то говорит: «парус души моей», что это значит?

Мартин не спешил с ответом. Возможно, над ним просто хотят посмеяться. Но, с другой стороны, было очевидно, что Саймон настроен серьезно и решительно. Что он тоже что-то ищет, подобно сэру Галахаду в книге, которую он только что вернул Мартину.

— Парус души моей?

— Да, парус души моей.

Надо отдать должное этим очкарикам, размышлял Саймон в ожидании ответа. Если бы к нему кто-нибудь подошел и задал подобный вопрос, он бы послал его и пошел дальше. Но Мартина, похоже, не смутил и не оскорбил даже вопрос о поэзии. Он просто снял очки, задумчиво протер их и переспросил:

— Ты можешь точно повторить его слова?

Нет смысла ходить вокруг да около, подумал Саймон и, запрокинув голову, запел во весь голос:

— Вы остаетесь нянчить младенцев.

Парус души моей, прочь от земли!

Мартин вздохнул с облегчением.

— Очевидно, что это метафора, — начал он. — Лирический герой использует аналогию…

Он замолчал, отчасти от ужаса, отчасти потому, что рука Саймона крепко сдавила его горло и перекрыла ему кислород.

— Я не просил читать мне лекцию, — строго заметил Саймон. — Я просто спросил, что это значит.

Он отпустил руку и стал ждать. Мартин Саймон попытался начать сначала.

— Это значит, — сказал он, — что этому парню пора в путь. Подобно тому, как корабль с поднятыми парусами должен слушаться ветра, этот парень знает, что, как бы он ни хотел остаться, его натура — его характер и темперамент — все равно заставит его двигаться дальше. У него нет выбора.

Саймон посмотрел на небо. Он часто заморгал и тяжело вздохнул.

— Нет выбора, говоришь?

Мартин был непреклонен.

— Никакого. Такой уж он человек. Он не может иначе.

В разговор вмешался Уэйн.

— Почему ты в этом уверен? — с недоверием спросил он Мартина.

— Такие слова, — терпеливо объяснил Мартин. — Такое значение.

— Но откуда ты знаешь?

На этот раз Саймон пришел на помощь Мартину и поставил Уэйна на место.

— Слушай, — сказал он. — Мы с тобой умеем играть в футбол и прикалываться, так? А вот Мартин — он ботаник. В футбол он играть не может. Он по мячу не попадет, не то что по воротам. Но в песнях и стихах он разбирается.

Он обернулся к Мартину.

— Я правильно говорю?

Мартин кивнул.

— Правильно, — сказал Саймон. И затем, поскольку тема культурных достоинств и недостатков оказалась исчерпанной, добавил: — Всем спасибо.

Он машинально протянул правую руку. Мартин на секунду растерялся, но быстро понял, что Саймон хочет пожать ему руку.

— Всегда пожалуйста, — поспешил ответить он. — Обращайся.

— Ну уж нет, — заверил его Саймон. — Думаю, с меня хватит. Я все понял.

И действительно, Мартин невольно разглядел странное, неземное выражение на его лице, почти свечение, словно Саймону, как и сэру Галахаду, только что привиделся Святой Грааль, предел всех его мечтаний.

9

Мисс Арнотт копалась в своей сумочке в поисках аспирина.

— Он уже в третий раз прошел мимо этой двери, распевая в полный голос, — она обернулась к мистеру Спенсеру, который склонился над учебными нотами с ластиком, пытаясь превратить закрашенные четвертинки обратно в половинки. — Почему бы вам не разучить с ними более спокойные песни?

Не отрываясь от спасательных работ, мистер Спенсер невозмутимо парировал:

— Эту песню мы никогда не разучивали. И вообще, какая разница, чему мы их учим? Когда мы разучиваем колыбельную, эти парни из четвертого «В» орут так, будто это военный марш. С этим ничего не поделаешь. Вам еще повезло, что у мальчика хороший голос.

Мисс Арнотт опустила вторую таблетку аспирина в стакан с водой и мрачно пробормотала:

— Перемена, как и урок, тоже пытка, просто другая.

Она прислушалась.

— Вы слышите, он опять возвращается. Я этого не вынесу. Чего он слоняется по коридору?

Мистер Хендерсон оторвался от своей чашки кофе, чтобы объяснить ей.

— Если вы про Саймона Мартина, — начал он, — то доктор Фелтом попросил его перенести оснащенный микропроцессором пешеходный переход Ниммо-Смита на стенд, для школьной ЭКСПО. В кои-то веки мальчик делает то, что ему сказано.

— Неужели доктор Фелтом просил его при этом распевать моряцкие песни?

— Хотите, я попрошу его убавить громкость? — мистер Хендерсон высунул голову из учительской, но немного опоздал. В другом конце коридора появился мистер Картрайт.

— Саймон Мартин! — рявкнул он, обрубая прекрасный тенор на корню. — Почему ты не на взвешивании?

Саймон остановился как вкопанный, держа в руках осциллограф.

— Я переношу оборудование для доктора Фелтома, сэр, — ответил он невинным голосом ученика, знающего, что за ним стоит более могущественный учитель. — Это для ЭКСПО.

Лицо мистера Картрайта почернело. ЭКСПО! ЭКСПО! До начала оставалось еще несколько дней, а его уже тошнило от одного только упоминания о ней. Это мероприятие испортило ему всю четверть. Почему во всех школах под этот узаконенный хаос могли отвести конец четверти, а доктор Фелтом не мог? Что он возомнил о себе?

Терпение мистера Картрайта лопнуло. Прежде чем он успел взять себя в руки, поток антипедагогической брани сорвался с его губ и отозвался в коридоре с такой силой, что Саймон содрогнулся. Не то чтобы он не знал таких слов. Знал и похуже. И даже сам довольно часто пускал их в ход. Но чтобы Старый Мерин, брызжа слюной, так сквернословил — такого он еще не слыхивал!

Никогда еще учитель не возносился в глазах своего ученика так высоко.

— А ты, — закончил мистер Картрайт, воззрившись на Саймона испепеляющим взглядом, — я хочу, чтобы ты бросил все барахло прямо здесь и немедленно вернулся в класс на взвешивание.

— Так точно, сэр.

Саймон поставил осциллограф и цифровой генератор синусоидальных колебаний Вишарта прямо на пол и послушно поплелся по коридору вслед за учителем.

— Так-то оно лучше, — пробормотал мистер Картрайт. Это, конечно, замечательно, думал он, что Саймон теперь полон решимости не унывать. Но к сожалению — и в школе всегда так — всякое хорошее начинание доводится до абсурда.

Дурное настроение покинуло его на пороге классной комнаты.

— Так! — крикнул он и на лету подхватил Филипа Брустера, который отрабатывал прыжки в высоту, используя в качестве перекладины коляски Саида. — Довольно! С меня хватит! Закатывайте эту фуру в угол и вставайте с мешками в очередь. Сейчас я соберу их и передам обратно доктору Фелтому.

— Как обратно?

Мистер Картрайт совершенно превратно истолковал причину их удивления и озабоченности.

— Так. Передам обратно. Я знаю, что до конца эксперимента еще четыре дня, но вы можете провести это время с пользой и сделать последние записи в своих дневниках.

— Но…

— Никаких «но»! — отрезал мистер Картрайт. — Сдавайте младенцев. Я ко всем обращаюсь.

Он стоял возле весов.

— Кто хочет быть первым?

Наступила оглушительная тишина, из чего мистер Картрайт сделал вывод, что первым не хочет быть никто.

— Может, начнем с тебя, Джордж?

Джордж так смутился, что не смог даже качнуть головой.

— Генри?

Генри оглядел остальных, словно призывая их в свидетели очевидной несправедливости. Заметив, что он отвернулся, мистер Картрайт нетерпеливо продолжил.

— А что Рик? Его нет? Нет, конечно нет. А ты что скажешь, Расс? Ты готов передать сюда твоего младенца? Последнее взвешивание, и расстанешься с ним навсегда. Как тебе эта мысль?

Расс перестал обирать с младенца кошачью шерсть и поднял голову. Он не понял, что сейчас все в классе выжидающе смотрят на Саймона Мартина, в надежде, что тот, кто так рьяно расписывал им достоинства этого эксперимента, выйдет из своего мертвенного оцепенения и прояснит, наконец, это очевидное недоразумение. Вновь сосредоточившись на кошачьих волосках, Расс непринужденно спросил:

— А как же Великий Взрыв?

Мистер Картрайт изумленно вытаращился на него.

— Какой взрыв?

— Великий… — Расс снова поднял голову. — Саймон сказал нам, что в последний день мы устроим Великий Взрыв и нам разрешат разнести наших мучных младенцев в клочья.

— Разнести в клочья?

Мистер Картрайт не мог скрыть своего изумления.

— Разнести младенцев в клочья? И вы ему поверили?

Он посмотрел вокруг и увидел их поникшие лица.

— Ясно! — констатировал он. — Вы все поверили ему!

Он повернулся к Саймону, чье лицо по мере того, как он выходил из ступора, заливалось краской жгучего стыда.

— И ты убедил их, что в последний день им разрешат взорвать сто фунтов муки?

Саймон кивнул.

Мистер Картрайт развел руками.

— Вот здесь? В моем кабинете?

Саймон снова кивнул.

С трудом сдерживая зародившуюся в недрах своего тела сейсмическую активность, мистер Картрайт засмеялся. Чтобы не потерять равновесие, он ухватился руками за край стола. Его поначалу сдержанное хихиканье постепенно переросло в грубое гоготание, гоготание сменилось громоподобным хохотом, а громоподобный хохот вылился в настоящее землетрясение смеха. Слезы брызнули из глаз учителя. Стол в его руках задрожал. Стекла зазвенели в оконных рамах. В соседнем кабинете мисс Арнотт с опаской посмотрела на развешанные по стенам наглядные пособия.

Мистер Картрайт указал на Саймона.

— Ты… Ты…

Он довольно долго не мог закончить фразу.

— Ты сказал им, что я разрешу взорвать сто фунтов муки в моем кабинете!

Он запустил руку в карман и вытащил огромный несвежий платок, чтобы утереть им слезящиеся глаза.

— И они тебе поверили!

Новый приступ смеха повалил мистера Картрайта на пол. Пол содрогнулся, а стол, который он, падая, увлек за собой, завалился на доску и придавил метровую деревянную линейку со стальной окантовкой. Линейка с треском сломалась пополам, причем одна половина застряла между столом и доской, а вторая взлетела к потолку и угодила прямо в лампу.

Ба-бах!!!!!!

Взрыв был воистину великий. Искры и осколки битого стекла сверкающим дождем обрушились вниз. Крики изумления и восторга потонули в шипении и треске древней аварийной электропроводки.

Затем воцарилась тишина, настолько плотная, что. казалось, ее можно потрогать руками.

— Видали? — заметил Робин. — Саймон был прав.

И преданно отправился с другом за шваброй и совком. Вместе они смели осколки в одну аккуратную кучку и поставили учительский стол на место.

Мистер Картрайт установил весы.

Так, сказал он. — Пошутили — и хватит.

Ближе всех к нему сидел Расс.

— Давай сюда своего младенца.

Рассу не оставалось ничего другого, кроме как вручить младенца мистеру Картрайту, чтобы тот положил его на весы.

— Неплохо, Расс. Незначительная потеря в весе, но в целом, если не обращать внимания на кошачью шерсть, он выглядит вполне прилично. Молодец!

Мистер Картрайт бросил младенца в огромный черный пластиковый мешок, который он заранее приготовил для этого случая и хранил в столе.

— Один есть! — сказал он, заметно воодушевившись.

И указал на следующего.

— Гуин.

Гуин взглянул на Саида, который, пожав плечами, достал из коляски мешок Гуина.

— Может, сразу и рассчитаемся? — любезно предложил Саид, словно нечаянно задержав руку с младенцем над грязными бутсами Филипа Брустера, перевернутыми шипами вверх.

В конце концов, бизнес есть бизнес.

Нахмурившись, Гуин запустил руки в карманы и наскреб достаточно мелочи, чтобы выкупить своего младенца.

— Пожалуйста, — мрачно сказал он, передавая его мистеру Картрайту.

Мистер Картрайт без лишних церемоний бросил его на весы.

— Прелестно, — сказал он. — Вычеркиваем. — И весело зашвырнул его в мусорный мешок.

Саид решил воспользоваться случаем и собрать долги с наиболее злостных неплательщиков. Покопавшись в коляске, он вытащил мучного младенца Луиса Перейры. Луис с достоинством расплатился по счетам и передал младенца мистеру Картрайту на взвешивание.

— А этот прибавил в весе, — сказал он, но тут же заметил пакетик с сэндвичами, который мама Луиса заботливо прикрепила снизу.

— Нет, — поправился он и, отодрав сэндвичи, положил мешок обратно на весы. — В пределах нормы. На грани.

Класс слегка оживился. К этому моменту общее разочарование среди учеников четвертого «В» сменилось уверенностью, что хотя им и не позволят разнести своих младенцев в клочья, они уж точно смогут отыграться на Саймоне. Пользуясь тягостным оцепенением своего товарища, одноклассники закидывали его язвительными замечаниями и глумливыми насмешками.

— Великий Взрыв, говоришь? Да, Сайм?

— Ты только дождись перемены!

— Будет тебе Великий Взрыв!

Мистер Картрайт продолжал взвешивать младенцев, стараясь не обращать внимания на атмосферу злорадства и неприязни, которая сгущалась вокруг Саймона. Несмотря на то что большая часть класса пребывала в унынии, настроение мистера Картрайта заметно улучшилось. Каждый раз, когда учитель вызывал следующего ученика и выбрасывал его мешок с мукой в блестящий черный пакет для мусора, с глаз долой, он испытывал облегчение.

— Кого еще я не назвал? — крикнул он. — Билл Симмонс, ты сдал своего? Да? Тогда ты, Уэйн…

Уэйн вынес своего младенца к доске.

— Кажется, он у тебя похудел, — критически заметил мистер Картрайт.

Он бросил мучного младенца на весы. Маленькая стальная стрелка довольно долго дрожала, но, несмотря на все усилия, продвинулась только до середины.

— Три фунта и семь унций! — мистер Картрайт глазам своим не поверил. — Всего только три фунта и семь унций! Ты понимаешь, что твоя малышка потеряла почти половину собственного веса?

Лицо Уэйна так исказилось, что мистер Картрайт решил не развивать эту тему.

Не хватало только одного.

— Саймон?

Саймон не сдвинулся с места.

Мистер Картрайт поднял голову.

— Саймон? — повторил он.

Но Саймон не шелохнулся. Лицо его показалось мистеру Картрайту мертвенно-бледным. Вряд ли такое состояние можно списать на страх перед одноклассниками. Мальчишка этот, как ни крути, был гораздо сильнее их всех. К тому же он не ведал страха. Если бы дело и дошло до драки, скорее всего, он оставил бы всю эту банду на мостовой, в синяках и ссадинах. Что же могло повергнуть его в такое отчаяние? Мистер Картрайт с неподдельным интересом вглядывался в лицо Саймона. Неужели мальчик действительно поверил, что им позволят разнести в клочья их мешки с мукой? Что это — печальный конец славной мечты? Если все принимать так близко к сердцу, решил мистер Картрайт, с этим четвертым «В» и вправду с ума сойдешь.

— Саймон, — проревел он. — Возьми себя и свой мешок в руки и бегом ко мне. Живо.

Словно в глубоком трансе, Саймон поднялся, покопался в портфеле и вытащил из него мучного младенца.

Он подошел к весам, как лунатик. Нехотя протянул куклу учителю.

Мистер Картрайт вытаращил глаза.

— Что это?

Саймон с трудом заставил себя заговорить:

— Сэр?

Мистер Картрайт ткнул куклу пальцем. Чепчик тут же свалился, и она вызывающе взглянула на него своим размазанным глазом.

— Что это? — повторил мистер Картрайт.

Саймон был сбит с толку.

— Это моя кукла, сэр.

Мистер Картрайт стал чернее тучи.

— Но это же омерзительно, — прогрохотал он. — Это гадко! На кого она похожа? Это форменное безобразие!

— Она немного испачкалась, — признал Саймон.

— Немного испачкалась? — мистер Картрайт брезгливо поднял куклу за уголок. — Да она вся в грязи!

— Ну не вся…

Но мистер Картрайт не дал ему возможности поспорить.

— Это что за издевательство? Что за позорище? И тебе еще хватает наглости показывать это учителю? — Он перевернул мучного младенца. — А это еще что такое? — заорал он. — Зола! Ириска! Грязь! Клей! Слюни!

— Слюни не мои, сэр, — поспешил уточнить Саймон. Он собрался было выступить с заранее подготовленной обвинительной речью против Макферсона, но понял, что уже слишком поздно. Мистер Картрайт дошел до белого каления. Пока все присутствующие в классе устраивались поудобнее на своих местах, чтобы насладиться падением Саймона, мистер Картрайт склонился над столом и посмотрел на Саймона в упор.

— Я в этой четверти и так прощал тебе слишком многое. Я прощал тебе приступы хандры, кривляние на линейке, постоянное преследование бедной мисс Арнотт. Но если ты считаешь, что я готов принять от тебя это… это…

Он поднял мучного младенца и содрогнулся.

— Это отвратительное маленькое страшилище…

Его рука остановилась над помойным ведром.

— То ты ошибаешься. Жестоко ошибаешься.

Мучная кукла дрожала в его кулаке. Помятая и растрепанная, она болталась над грудой недожеванных объедков, которые ученики, как обычно, выплюнули в ведро при входе в класс.

Глаза Саймона расширились от ужаса. Не мог же он бросить ее в это ведро. Конечно, не мог.

Но мистер Картрайт не только мог, но и сделал это.

В мгновение ока, одним из тех молниеносных движений, благодаря которым его до сих пор не выгнали из футбольной команды, Саймон перехватил бросок. Когда мистер Картрайт отпустил мешок и отвернулся, исполненный раздражения и отвращения, Саймон быстро поймал младенца, сообразив напоследок посильнее пнуть ведро ногой.

— Так-то! — довольно сказал мистер Картрайт, решив, что это кукла упала в помойное ведро. — А теперь попрошу всех выполнить одно задание.

Он подошел к доске и принялся писать на ней мелом. Саймон поспешно запихнул куклу к себе под свитер и обернулся к классу лицом. Казалось, никто не заметил ловкости его рук и ног. Отлично. Они, конечно, продолжали таращиться на него во все глаза. Но пока он плелся на место, никто не потянулся, чтобы ткнуть или выхватить предательски выпячивающий мешок. На данный момент кукла была в безопасности.

Саймон рухнул на стул и попытался сосредоточиться на словах мистера Картрайта.

— Я пишу имена, — продолжал он строго. — Имена тех, у кого в дневнике до сих пор есть пропуски. Мне все равно, найдете вы ваши записи, перепишете их заново или просто сочините, но каждый должен отчитаться за все восемнадцать дней.

На составление списка ушло довольно много времени, что неудивительно, учитывая количество должников. Пока весь класс следил за появлением новых имен на доске и готовился к шумным и затяжным пререканиям относительно точного числа недостающих записей, Саймон умудрился, не привлекая внимания одноклассников, вытащить куклу из-под свитера и незаметно запихнуть ее в парту.

Мистер Картрайт вывел последнее имя — Рик Гуллис — очень аккуратно, в левом верхнем углу доски, подальше от остальных, поскольку был уверен, что запись эта останется там надолго.

Затем он обернулся.

— Кто закончит, — утешил он своих учеников, — может отправляться в библиотеку, чтобы продолжить работу самостоятельно.

Это заявление несколько разрядило напряжение в классе. Одна или две руки на радостях даже взметнулись вверх. Для большинства учеников четвертого «В» слова «продолжить работу самостоятельно» означали практически то же самое, что «хорошенько повеселиться».

Только Джордж Сполдер все еще казался недовольным.

— Так а что со стукачами?

— Стукачами?

— Да, сэр. Вы же скажете нам, кто за нами шпионил?

— Шпионил…

Чувство тревоги овладело мистером Картрайтом. Стукачи… Взяв в руки методическое руководство доктора Фелтома, он нашел страницу с правилами, чтобы освежить их в памяти, и взгляд его упал на тот пункт, где говорилось, что определенные лица — родители, ученики, школьный персонал или даже посторонние люди — должны будут следить за благополучием мучных младенцев.

Неужели и он должен был отвечать за исполнение этого пункта?

Мистер Картрайт перевернул страницу. Сверху был проставлен номер — 84. Он перелистнул страницу назад. 81. Доктор Фелтом не допустил бы подобной ошибки. Человек, который носится по школе, не только исправляя ошибки окружающих в устном счете, но и указывая на причины допущенных ошибок, должен знать, как правильно нумеровать страницы. Мистер Картрайт и сам умел считать.

Он осторожно взялся за край необычно толстой страницы и убедился, что подозрения его верны: недостающие страницы слиплись и теперь, когда ему удалось разделить их, оказалось, что они содержат подробные инструкции для учителя о вербовке внеклассных осведомителей и надзоре за ними.

Захлопнув меморандум, мистер Картрайт твердо сказал Джорджу:

— Я думаю, о шпионах нам беспокоиться не стоит.

Но Джордж был непреклонен:

— Вы должны назвать нам их имена, — настаивал он. — Чтобы мы могли проучить их как следует.

По крайней мере, в этом вопросе весь класс был единодушен.

— Да! Вышибем им мозги!

— Начистим физиономии!

— Зубы пересчитаем!

У мистера Картрайта возник коварный план.

— Вот что мы сделаем, — сказал он. — Вы сами составите список тех, кого вы подозреваете в шпионаже, а я скажу вам, угадали вы или нет.

Класс с энтузиазмом принялся за работу. Учитель был потрясен, когда увидел, как они с усердием взялись за составление личных списков подозреваемых, сопровождая оскорбительными комментариями каждое из дюжины имен, записанных с ошибками.

— Эту я поставлю первой. Крыса носатая!

— Старая зануда ни шагу мне не давала ступить! Глаз с меня не спускала!

— Я его спрашиваю: «Чего уставился?». А он мне: «Я не понимаю, о чем ты?». Но я-то все понимаю, все.

Мистер Картрайт сновал между партами, изумленно наблюдая за тем, как списки подозреваемых становятся все более длинными, а ворчание все более злобным. Просто невероятно, думал он. Будет о чем рассказать доктору Фелтому. Незачем было вербовать настоящих осведомителей. Не было в этом никакой необходимости.

Проходя мимо Тарика, мистер Картрайт услышал зловещее причитание:

— Они, конечно, утверждали, что просто хотят помочь. Любой бы сказал, что они лезут не в свое дело.

Этой же теме посвятил свою последнюю дневниковую записью и Билл Симмонс:

День восемнадцатый

Хорошо, что сегодня последний день, потому что терпеть это занудство сил моих больше нет. Не представляю себе, каково тем, у кого есть настоящие дети, если даже при виде мучных младенцев совершенно незнакомые люди лезут к тебе со своими указаниями. «Не оставляй его здесь, дорогой. Он может испачкаться». «Не лучше ли тебе бла-бла-бла». «Ты должен бла-бла-бла-бла-бла…»

Мистер Картрайт склонился и остановил руку Билла Симмонса на последнем «бла».

— Что, заело? — любезно спросил он. — Позволь тебе помочь.

Не обращая внимания на колючий взгляд Билла, он двинулся дальше, чтобы ознакомиться с последней записью Филипа Брустера. И снова автор уделял особое внимание разоблачению осведомителей.

Больше всего в этой истории с мучными младенцами меня бесит людская подлость. Ходят себе как ни в чем не бывало и делают вид, что просто мило болтают с тобой, тогда как на самом деле они говорят тебе, что ты все делаешь не так. «А знаешь, как я справлялся с моим?» — говорят они, противно улыбаясь. Или: «Это средство помогало лучше всего». При этом ты должен улыбаться в ответ, прикидываясь дурачком, который не понял, что его отчитывают.

Саид, как обычно, убедительно подытожил все сказанное:

Я только одного не понимаю. Во всех газетах все время пишут о том, что кого-то опять арестовали за избиение младенца. Младенцев избивают постоянно. Я этого не понимаю. Правда не понимаю. Стоило мне косо посмотреть на моего мучного младенца, и вся моя семья выстраивалась в очередь, чтобы заявить на меня, в полицию. Где живут все эти насильники? У них что, нет семей? Нет соседей? Нет товари…

Саид поднял голову.

— Как писать «товарищей»? — обратился он к классу.

Почему бы не выручить одноклассника, подумал Саймон. И заговорил:

— Я думаю, то-ва-ри-счей. Я сам так только что написал. На вид вроде правильно.

Мистер Картрайт пересек класс, чтобы исполнить свой долг и исправить досадную ошибку Саймона. Но прежде чем наброситься на его работу с красной ручкой, ему пришлось воспользоваться своим талантом дешифровщика.

День восемнадцатый

Выхожу из игры.

Оказывается, я все перепутал: никакого Великого Взрыва не будет, и разнести наших мучных младенцев в клочья нам не разрешат. Какая теперь разница? Все равно я собирался всех обмануть. Я хотел спрятать моего младенца и дубасить чужих. Хоть я и учусь в четвертом «В», но я еще не совсем спятил. Я давно уже решил, что не смогу причинить вред своей кукле, теперь, когда я к ней так привязался. (Тем более сейчас, когда все меня ненавидят и у меня не осталось товари…)

Мистер Картрайт с ручкой наготове склонился над тетрадью, чтобы исправить следующие две буквы, как вдруг эти знаки исчезли у него на глазах, расплывшись в миниатюрной голубой лужице.

Слеза. Никаких сомнений. И, как и всё у этого мальчика, огромная. Не дожидаясь, что за ней последуют другие, мистер Картрайт быстро залез в карман своей куртки, выудил из него огромный несвежий носовой платок и всунул его в руку Саймона.

Саймон неотрывно глядел на голубое расплывчатое пятно в своем дневнике. Никаких сомнений. Это была слеза. Что с ним такое происходит? Если он сейчас сломается, это не останется незамеченным. И на перемене ему несдобровать.

Он с благодарностью взял платок. И пока мистер Картрайт водружал свой огромный зад на парту Саймона, нарочно заслоняя его от посторонних взглядов, Саймон попытался успокоиться.

Почувствовав в руке влажный платок, мистер Картрайт решил, что можно спокойно слезть с парты и продолжить чтение.

Мне правда очень поправилось ухаживать за этой куклой, хотя иногда она бесила меня. Ночью, когда я лежал в постели, мне нравилось смотреть, как она сидит на шкафу и наблюдает за мной. Нравилось болтать с ней за завтраком. Нравилось качать ее на руках и доводить тем самым Макферсона. Вчера вечером, когда я убаюкивал ее, мама сказала, что я ей кого-то напоминаю. Она не сказала, кого именно, и мне не нужно было спрашивать. Но мне было приятно узнать, что он так же укачивал меня, когда я был маленький. Быть может, он действительно любил меня, по-своему.

Забыв в порыве эмоций о том, что его платок уже был использован, и не один раз, мистер Картрайт достал его, отыскал относительно сухой клочок и шумно высморкался. После чего собрал все свои силы и дочитал до конца.

Просто он не умел этого показать, раз вот так сбежал от нас. Но разве я имею право судить его? Моя мучная кукла превратилась в такое убожество, что мне чуть уши не оборвали. Но она мне правда нравилась. Правда.

Мистер Картрайт больше не мог терпеть.

— Господи, мальчик мой, — прохрипел он. — Если ты так любишь ее, пойди и вытащи ее из помойки. Забери ее домой.

Саймон ничего не ответил. Но, густо покраснев, невольно подался вперед и схватился за края парты.

Медленно, осторожно мистер Картрайт немного отодвинул Саймона назад, приподнял крышку парты и заглянул внутрь.

Из темноты на него испуганно смотрела мучная кукла.

Мистер Картрайт закрыл крышку. Он глядел на Саймона. Саймон глядел на него. Мистер Картрайт сказал:

— Знаешь, в чем твоя проблема, Саймон Мартин? Ты себя недооцениваешь. Твоя кукла — грязное, отвратительное существо. Она не отвечает никаким гигиеническим нормам, и, будь она живой, она бы никогда не выиграла в конкурсе «Чудный малыш». Но если привязанность к беззащитному существу еще чего-нибудь стоит, то знай: в отличие от большинства других, ты будешь хорошим отцом.

И громко прокашлявшись, он насколько мог быстро пересек кабинет и поспешил отгородиться от класса своим столом.

10

Преисполненный решимости навсегда расквитаться с мучными младенцами, мистер Картрайт всех засадил за работу. И пока стрелка часов бесконечно медленно ползла по кругу, праведный гнев, испытываемый всеми учениками четвертого «В» всякий раз, когда от них требовали усиленной мозговой деятельности, смешивался с негодованием на Саймона за две непростительные ошибки: за выбор темы и за то, что он ввел их в заблуждение касательно Великого Взрыва.

Мистер Картрайт старался сохранять невозмутимость и делал вид, что не замечает вокруг себя вспышек злобного шепота.

— Только полный кретин мог выбрать детей.

— Мы могли бы взять любую другую тему. Например, еду.

Чтобы немного отвлечь их, мистер Картрайт взял в руки листок, который Расс Моулд с громким вздохом облегчения отодвинул в сторону.

— Вот. Кое-кто уже готов. Позвольте прочесть вам для вдохновения последнюю запись Расса Моулда.

Он поднес листок к глазам, пытаясь — безуспешно — расшифровать написанное.

— Вы держите его вверх ногами, — с упреком заметил Расс.

Мистер Картрайт поспешно перевернул бумагу.

— О, точно! — сказал он. — Так намного лучше.

Он снова жадно впился в листок глазами, но вскоре, признав собственное поражение, вернул его автору.

— Мне почему-то кажется, что ты самую малость перестарался, — осторожно предположил он. — Может, не стоило так спешить со слитным письмом?

Он отошел в сторону, и тут зазвенел звонок, повергший класс в привычное неистовство. Не дожидаясь разрешения учителя, все загрохотали стульями и принялись собирать свои вещи.

— Я не сказал, что урок окончен! — проревел мистер Картрайт.

Волнение на секунду улеглось.

Мистер Картрайт решил отправиться в учительскую за живительной чашкой кофе, прежде чем начнется стихийный исход. Мрачно смерив их взглядом, не допускающим возражений, он двинулся к двери.

— Ладно, — наконец сказал он. — Можете идти.

Не успели эти слова слететь с его губ, как он уже шагал прочь по длинному коридору.

За отсутствием представителя правопорядка, вся стая немедленно набросилась на свою истинную жертву.

— Думал, тебе это сойдет с рук, да, Сайм?

— Это надо же так нас всех подставить?

— «Настоящий отпад»! «Крутая наука»!

Саймон снова невольно подался вперед и схватился за парту. Никто не подумал, что он сделал это от страха, но жест снова выдал его — уже второй раз за утро.

— Что ты там прячешь?

— Покажи, Сайм!

— Дай посмотреть!

Любопытных было слишком много. Под их напором парта опрокинулась. Крышка при падении отвалилась, а кукла вылетела из стола как из пушки и, просвистев мимо сбившихся в кучу мальчишек, взмыла над пустыми партами. Саймон не выпускал ее из виду ни на секунду и, вырвавшись из толпы одноклассников, успел поймать куклу на лету, причем такой хваткой, что выбил из мешка облако мучной пыли. Как раз в этот момент мистер Картрайт вернулся в класс за сигаретами.

По пути к своему столу учитель бросил быстрый раздраженный взгляд на беспорядок и облако мучной пыли, медленно оседающее в другом конце класса. Вернувшись за сигаретами, он и так потерял драгоценное время и теперь не собирался тратить остаток перемены на установление истины или справедливости.

Он решил, что во всем виноват Саймон.

— В понедельник останешься после уроков! — выпалил он. — За несанкционированную игру в мяч в моем классе.

Приподняв крышку стола на несколько дюймов, мистер Картрайт незаметно достал пачку сигарет, припрятанную в дальнем углу под бумагами. Но тут он заметил, что весь класс гадает о причине его возвращения, и решил устроить целое представление: стащил со стола пластиковый мешок с мучными младенцами и поволок его за собой к двери.

Саймон не сводил глаз со спины учителя, возмущенный несправедливостью наказания. Заметив, что он на секунду отвлекся, Уэйн кинулся на куклу. Саймон, не задумываясь, резко развернулся и подкинул ее в воздух, достаточно высоко, чтобы, вскочив на стул, подхватить ее и поднять на вытянутых руках вне досягаемости Уэйна.

Услышав из коридора шум в классе, мистер Картрайт поспешил обратно и застал Саймона стоящим на стуле.

— Останешься после уроков во вторник! — рявкнул он. — За порчу школьного имущества.

И снова направился к двери.

Кольцо окружения смыкалось вокруг Саймона по мере того, как ученики четвертого «В» подступали к нему, задавшись целью во что бы то ни стало завладеть его куклой. Может, броситься к двери, прежде чем они успеют опомниться, подумал Саймон. Понятное дело, мистер Картрайт, услышав топот в коридоре, назначит ему вдогонку еще одно наказание за беготню в школе.

Ну и что с того? Загнанный на стул, с куклой на вытянутых руках, Саймон и не мог думать иначе. Что с того? Бывают в жизни вещи пострашнее, чем три дня продленки. Ведь даже если сложить часы наказания вместе, они вряд ли продлятся дольше, чем один-единственный день рождения мерзкой Гиацинт Спайсер, а их он пережил уже семь.

Так может, все-таки рискнуть? Рвануть что есть сил?

Саймон снова вспомнил слова мистера Картрайта: «Я думал, ты школьный чемпион».

Была не была!

Охваченный эйфорией, Саймон неожиданно для всех бросился к двери. Он перепрыгивал с парты на парту, так что шаткие деревянные ножки бешено дрожали, а стулья с грохотом опрокидывались. Он держал куклу высоко над головой, и слова мистера Картрайта звенели у него в ушах: «Знаешь, в чем твоя проблема, Саймон Мартин? Ты себя недооцениваешь». Он перепрыгнул с парты Уэйна на парту Расса. Линейки и ручки летели у него из-под ног. Калькулятор Филипа Брустера взмыл в воздух. Перемахнув через парту Луиса, Саймон совершил еще один, последний прыжок и вырвался на свободу. Его кулак победно взметнулся в воздух. Он чувствовал себя таким же могущественным, как много лет назад, когда они играли в рождественской пьесе и мисс Несс надела на него прекрасный алый плащ. Тогда он почти слышал звуки труб. Кто будет никудышным отцом? Уж точно не он. Быть может, такие, как Робин Фостер, не выдержат испытания и выйдут из игры. А такие, как Сью, вовсе не станут рисковать. Но у него, у Саймона, все получится. И неплохо получится. Слова мистера Картрайта мощным эхом звучали в его голове: «Если привязанность к беззащитному существу еще чего-нибудь стоит, то знай: в отличие от большинства других, ты будешь хорошим отцом».

Но тут ему поставили подножку, и он плашмя рухнул на пол, задыхаясь и бормоча проклятья. Он не удержал мучного младенца, и тот улетел на двадцать футов вперед по коридору.

Живой голос, раздавшийся над его головой, разогнал последние обрывки эха.

— А, Саймон Мартин! Тебя-то мне и надо. Останешься после уроков в среду, само собой. За беготню в коридоре. Но раз уж ты здесь, будь любезен, дотащи этот мешок доктору Фелтому на ЭКСПО. Вот умница.

Поглаживая вожделенную пачку сигарет в кармане, мистер Картрайт поспешил в учительскую, чтобы выпить кофе и перекурить.

Превозмогая боль, Саймон сел, и тут из-за угла появился доктор Фелтом со своим выводком. Они несли различные части гидроэлектростанции близнецов Хьюз.

— Назад! Назад, все назад! — как укротитель львов, рявкнул доктор Фелтом на учеников четвертого «В», которые, в погоне за Саймоном, устроили свалку в дверях. — Все в класс! Немедленно в класс! Разве вы не видите, что у нас в руках дорогостоящее оборудование?!

Не успел он договорить слова «дорогостоящее оборудование», как заметил на полу цифровой генератор синусоидальных колебаний Вишарта — там, где его оставил Саймон по распоряжению мистера Картрайта.

— Бог мой!

Тут он заметил у батареи осциллограф.

— Это возмутительно!

Потом он увидел Саймона.

— Ты! Я к тебе обращаюсь. Что ты расселся? Ты слышишь меня?

Осознавая несовершенство человеческой речи, Саймон просто уставился в пол.

— В понедельник останешься после уроков, — распорядился доктор Фелтом.

— У меня до среды все расписано, — мрачно сообщил ему Саймон.

— Значит, в четверг! — отрезал доктор Фелтом. — А теперь слушай внимательно! Это оборудование надо было доставить в лабораторию час назад.

Саймон со вздохом поднялся на ноги и огляделся в поисках помощника. Но четвертый «В» как ветром сдуло. Горькая правда заключалась в том, что как только доктор Фелтом стал набирать обороты, четвертый «В» благоразумно слинял, чтобы не попасть под раздачу. Задержавшись лишь на мгновение, чтобы скорчить гримасу за спиной своего мучителя, Саймон запихнул мучного младенца обратно под свитер и взялся за осциллограф и цифровой генератор синусоидальных колебаний Вишарта. Покрутив их так и эдак, он смог, наконец, ухватить и то и другое. Свободными пальцами он взялся за пластиковый мешок для мусора и потихоньку, потихоньку потащился по коридору, с трудом удерживая громоздкое оборудование в руках.

За третьей стеклянной дверью естественнонаучного корпуса его поджидал мистер Хайем.

— Где ты ходишь? — Он выхватил осциллограф из рук Саймона. — Я уже битый час тебя дожидаюсь.

Он посмотрел на подробную схему экспозиции, которую доктор Фелтом повесил на стену.

— Эту штуковину Вишарта тоже давай сюда.

Когда он забрал из рук Саймона цифровой генератор синусоидальных колебаний, он заметил третью и последнюю ношу.

— Что в этом мешке?

— Мучные младенцы.

Мистер Хайем снова посмотрел на схему ЭКСПО.

— Мучные младенцы… мучные младенцы… А! Вот они где! — Его лицо нахмурилось. — Что-то рановато, нет? Ну ладно, неважно. Тащи на восемнадцатый стенд.

Напрасно он ждал, что Саймон сдвинется с места.

— Иди же, — нетерпеливо повторил мистер Хайем. — Отнеси их на стенд и разложи.

Саймон мрачно посмотрел на него. Ему надоело, что все им помыкают.

— Как? — угрюмо спросил он.

Но у доктора Хайема были дела и поважнее. В зал как раз вносили электронную охранную систему Питкина.

— О, господи! Может, тебя еще с ложечки покормить? — вздохнул мистер Хайем. — Просто разложи их покрасивее и напиши табличку, что это такое.

Саймон нехотя потащился с мешком к восемнадцатому столу, который, как он не без возмущения заметил, располагался в самом дальнем углу зала. Он вытащил мучных младенцев из мешка и свалил на стол. Внимательно рассматривая их, он впервые обнаружил, как сильно они изменились за восемнадцать дней. Глаза теперь были не только у его куклы. У многих, к тому же, были носы, уши, губы и даже бородавки. Младенец Джорджа Сполдера, похоже, подхватил корь. Младенец Билла Симмонса щеголял в наколках. А крошка Луиса обзавелась трубкой.

Как сделать так, чтобы на все это было интересно смотреть?

Для начала Саймон вытащил свою куклу из-из-под свитераусадил на середину стола, а вокруг разместил остальных.

— Отлично.

Он взял с ближайшего стола табличку и перевернул ее.

«Королева мучных кукол и ее придворные», — написал он на чистой стороне и критически оценил написанное. Даже если люди разберут надпись, то едва ли их это заинтересует.

Он попробовал еще раз. Теперь он разделил младенцев попарно и попытался разместить их так, чтобы все это напоминало вечеринку.

Саймон стащил еще одну карточку с соседнего стола. Зачеркнув аккуратную подпись «Измерение длины волны лазерного излучения», он перевернул табличку и на обратной стороне написал:

«Туссовка».

Саймон сомневался, что это слово пишется именно так. Да и на веселую вечеринку это не походило. Он попытался оживить происходящее, разложив мучных младенцев в более интересных позах. Но, так или иначе, зрелище разочаровывало: они упрямо представляли собой восемнадцать мешков с мукой, сваленных как попало.

Отказавшись от своей затеи, Саймон решил попробовать нечто противоположное. На этот раз он разложил кукол строгими рядами и на новой карточке написал: «Ботаники доктора Фелтома».

Тоже ничего особенного.

И тут ему в голову пришла гениальная мысль. Позаимствовав карточку с подписью «Проект невесомости Хокинга», он написал на обороте: «Лучший гол Саймона Мартина», после чего принялся воссоздавать это великое событие с помощью мучных младенцев и обертки от шоколадного батончика, которую он подобрал с пола и скомкал, чтобы использовать вместо мяча.

Сначала он расставил по местам трех нападающих, затем четырех полузащитников и трех защитников. Покончив с одной командой, он взялся за другую.

В тот знаменательный день он играл глубоко в защите, но в нужный момент совершил умопомрачительный рывок и, обойдя защитников противника изящными зигзагами, провел мяч по флангу, чтобы послать его пушечным выстрелом с самого края штрафной площадки прямо в угол ворот. Вратарь его даже не заметил, а Саймон не успел уклониться от неизбежного столкновения со свободным защитником, похожим на косоглазого быка.

Захваченный воспоминаниями, он воспроизвел последние моменты игры, передвигая младенцев по столу.

— Брумм! Брумм! Пау!

Два мешка столкнулись, и мука засыпала все вокруг.

Стол, может, и стоял в отдалении, но невидимым он не был. Мистер Хайем налетел на Саймона в считанные секунды.

— Мука! Повсюду мука! Что с тобой, Саймон Мартин? Такого я даже от тебя не ожидал!

Саймон был оскорблен. Он ведь просто выполнял распоряжения.

Мистер Хайем крутился как бешеный волчок.

— Ты только посмотри! — кричал он. — Посмотри на это! Мука оседает на цилиндрах повышенного давления Бернштейна! И на синтезаторе речи Баттерворта! Смотри, вот оставлю тебя после уроков, Саймон Мартин.

— Не раньше пятницы, — сообщил ему Саймон ледяным от обиды голосом.

— Значит, в пятницу. И не надейся, что я забуду. Я…

Мистер Хайем запнулся на полуслове.

— Она перемещается в сторону прибора для очистки воды Тагвелла.

Он повернулся к Саймону.

— Немедленно унеси отсюда эти мешки!

— Но…

— Я сказал — немедленно!

Мистер Хайем был в такой ярости, что Саймон не посмел ослушаться. Он быстро сгреб всех младенцев, включая своего, обратно в мешок.

— Быстрее! Пошевеливайся! Уноси их отсюда! Живее!

Все еще хмурясь, Саймон потащил мешок к двери.

— Но куда же мне…

У мистера Хайема и так забот хватало.

— Просто унеси, и все! И подальше! Можешь хоть в клочья их разнести. Только вынеси их из этого здания! Сейчас же!

Волоча за собой тяжелую ношу, Саймон послушно поплелся обратно, мимо других лабораторий. Проходя через стеклянные двери, он не позаботился о том, чтобы хоть немного приподнять пластиковый мешок, и тот цеплялся за все пороги. Мучная дорожка, которую он оставлял после себя, с каждым шагом становилась все белее и шире.

Уже на выходе из корпуса он столкнулся в дверях с мисс Арнотт.

— Почему ты не в классе? — спросила она. — Звонок на урок прозвенел уже несколько минут назад.

Саймон не спешил с ответом. Он мог заявить, что ему поручено доставить мучных младенцев на ЭКСПО. Только вряд ли она поверит ему — он двигался явно в противоположном направлении.

Он мог заявить, что ему поручено доставить их обратно в класс, но она вполне способна увязаться за ним до самого кабинета. Подобно средневековому гонцу, который знал, что за плохое известие его могут казнить, Саймон не готов был взять на себя роль горевестника и вернуть мучных младенцев мистеру Картрайту.

Или… Он мог промолчать. Как всегда.

И он, как всегда, промолчал.

Мисс Арнотт пощупала рукой свою сумочку, желая удостовериться в том, что пузырек с аспирином при ней.

— Мне очень жаль Саймон, но у меня нет выбора. Я вынуждена оставить тебя после уроков за прогул.

— Только в следующий понедельник, — предупредил ее Саймон. — На этой неделе у меня все дни расписаны.

— О, Саймон! — сказала мисс Арнотт, сжав пальцами виски в тех местах, где обычно зарождалась ее головная боль.

— Ничего страшного, — великодушно успокоил ее Саймон. — Я не против. — И это была чистая правда. Между объяснением и наказанием он всегда выбирал наказание. Так было проще.

— Значит, в следующий понедельник.

Угрюмый, как Санта-Клаус среди лета, Саймон кивнул, взял свой мешок и поплелся дальше по коридору. Мисс Арнотт сделала шаг в сторону, чтобы пропустить его вперед.

И увидела мучную дорожку.

— Саймон…

— Да, мисс Арнотт?

Но она уже бежала в учительскую за водой для своих таблеток. Саймон задержался, разглядывая ее следы на мучной дорожке. Нечто — неважно, предвидение это было или предчувствие — подсказывало ему, что мисс Арнотт у них надолго не задержится. Женщина теряла самообладание, это было очевидно. А для учителя, размышлял он уже на ходу, самообладание — предмет первой необходимости. С восьми пятнадцати и до шестнадцати пятнадцати учитель без него никуда. Саймон остановился, чтобы произвести сложный расчет на пальцах. Восемь часов. На первый взгляд, страшное дело, но если подумать, только третья часть суток. Восемь жалких часов. Если мисс Арнотт не выдерживает даже этого, то увольняться и заводить ребенка ей точно не стоит. Вот это, по мнению Саймона, настоящая работа. Суточная смена. Каждый день. И так лет двадцать. Без перерывов на обед. Без выходных. По сравнению с этим день рождения Гиацинт Спайсер — лишь краткий миг в жизни поденки. Участь родителя, скорее, — пожизненное наказание. Если бы много лет назад его родная мать, вместо того чтобы отправиться в роддом и завести себе ребенка, взяла да и зарезала кого-нибудь хлебным ножом, сейчас бы она уже вышла на свободу. А за хорошее поведение ее могли бы освободить и досрочно.

Саймон вытащил свою куклу из пластикового мешка и задумчиво уставился на нее. Чем больше он размышлял, тем удивительнее казался ему тот факт, что люди вообще заводят детей. Это опасно, вне всякого сомнения. Это ложится тяжкой ношей на плечи родителей. Связывает по рукам и ногам. Накладывает определенный отпечаток. Окружающие начинают казаться подозрительными и невыносимыми. Работа учителя по сравнению с этим — увеселительная прогулка. Саймона уже не удивляло, что его отец сбежал. Удивительным было то, что он продержался так долго: тысячу восемь часов. Это же в два раза дольше, чем Саймон ухаживал за мучным младенцем. А мать! На ее счету уже сотни тысяч часов! Она же просто мать-героиня! Да что там — святая!

— Ее, наверное, уже тошнит от меня, — сказал он своей кукле.

Но это было не так, и он знал об этом. Его слова отозвались в коридоре слабым эхом. В глубине души Саймон знал, что, несмотря на самые идиотские выходки — вроде того случая, когда он скормил бабушкин парик овчарке Туллиса или швырнул кактус в Гиацинт Спайсер, — мать очень любит его. В этом-то вся беда.

— Вот так и работает эта ловушка, — объяснял он своей кукле. — Так она и затягивает тебя. Сперва ты ничего не знаешь. А потом уже слишком поздно.

Он замолчал.

— Если только у тебя нет паруса…

Парус…

Его отец…

Саймон уселся на мешок с младенцами, пышно раздавшийся под его весом, как в уютное гнездышко. Он напряженно думал.

Его отец.

Он произносил эти слова на разный манер, словно пробуя их на вкус.

— Мой отец. Мой отец. Мой отец.

Кто?

Кто?

— Кто?

Живым эхом отозвался Робин. Его послали, чтобы разыскать Саймона и привести назад для расправы.

— Вот именно! — сказал Саймон. — Кто?

Но Робин был не расположен разгадывать загадки. Он выполнял задание.

— Вставай, Сайм. Пора возвращаться на базу. Старый Мерин уже рвет и мечет.

— Понимаешь, — сказал Саймон, полностью игнорируя его просьбу. — Я не знаю, кто он. А он не знает, кто я. Так что мать и бабка правы. Тот факт, что он ушел, на самом деле не имеет ко мне никакого отношения.

— Вставай. Нам пора.

— Я не говорю, что он поступил правильно, — продолжал Саймон. — Вот так отчалить и бросить мою мать одну с ребенком на руках. Навсегда. — Он слегка ткнул свою куклу в живот. — Хотя протаскавшись с ней почти три недели, я могу понять, почему это случилось. Я просто хочу сказать, что это не должно… что это уже не имеет значения.

— Да, Сайм. А теперь вставай, прошу тебя.

— Понимаешь, между нами теперь ничего нет, — настаивал Саймон. — На самом деле, никогда ничего и не было. Он вообще не имеет ко мне никакого отношения. В мире полным-полно людей, которые не имеют ко мне никакого отношения, которые меня даже не знают. Но они прекрасно без меня обходятся. И я прекрасно обхожусь без них.

Но терпение Робина иссякло.

— Сайм, я не хочу, чтобы мне из-за тебя влетело. Я ухожу. Я скажу Старому Мерину, что я тебя нашел, но ты не захотел вернуться. Ты был слишком занят. Сидел на мешке с мукой и рассуждал о своей семье.

Казалось, Саймон его даже не слышит.

— И вот я понял, что отец мой — это просто еще один человек на нашей планете, который не знает, кто я такой. И больше ничего. А значение имеют только те, кто тебя знают.

— Я имею значение, Сайм.

— И моя мать имеет значение. И бабушка. И Сью.

— Раз…

— Но только не он. Он не имеет значения. Он не считается.

— Два…

— Я его не виню. Но он не считается.

— Три!

Махнув рукой, Робин повернулся и пошел обратно в класс. Дойдя до угла коридора, он все еще мог слышать, как Саймон у него за спиной продолжает что-то доказывать своей кукле.

— Мне теперь гораздо лучше, правда. Я далее не представлял, насколько все это меня беспокоит. Но теперь я стал другим человеком. Я стал свободным.

Глаза куклы с нарисованными ресницами были исполнены сочувствия.

— Ты понимаешь, о чем я, правда?

Выражение ее лица не изменилось.

— Ты же все понимаешь?

Мучная кукла оставалась невозмутима.

Постепенно, неумолимо Саймон пришел в себя. Что он здесь делает? Почему он сидит в школьном коридоре, на мягком удобном мешке, разговаривая с куклой?

Саймон вскочил на ноги, как ошпаренный. Кукла! Да она даже не кукла. Она же просто глупый безжизненный мешок муки. Она даже не она. Она это оно. Что с ним случилось? Почти три недели он обсуждал свои проблемы с мешком муки. Он что, с ума сошел? Ведь это просто часть дурацкого школьного проекта. Она же ненастоящая. Они все ненастоящие. Схватив пакет с мучными младенцами за углы, он рывком перевернул его. Мешки с мукой вывалились на пол. Вот что они такое. Просто мешки с мукой! Мучные мешки!

Взяв один, он швырнул его к потолку. Он разорвался, просыпавшись мучным дождем. Саймону было все равно. Он чувствовал необычайное облегчение, словно его неожиданно выпустили из тюрьмы; словно потерпевший кораблекрушение, проведя в воде много часов, увидел береговые огни; как будто врач, священник и учитель пришли сказать ему, что они заблуждались, что все это было ошибкой, что он не станет отцом, во всяком случае, пока.

Все было кончено. Какое облегчение! Он запустил еще одного мучного младенца. И еще одного. Он был на грани, на самой грани. Он по-настоящему полюбил свою мучную куклу. Он по-настоящему привязался к ней. Но она была ненастоящей! А значит, он свободен! Свободен, свободен, свободен!

Следующий мучной младенец зацепился за лампу и порвался. В исступлении Саймон задрал голову и подставил лицо мучному дождю. Следующего мучного младенца он подбросил с удвоенной силой. Какая разница? Ведь мистер Хайем сам разрешил ему. Не так ли? «Можешь хоть в клочья их разнести. Только вынеси их из этого здания!» Так Саймон и сделал.

Так значит, разнести их в клочья?

Отличная идея!

Он взял еще одного младенца и зафутболил его в другой конец коридора. Потом еще одного. Мука разлеталась во все стороны. Она клубилась по всему унылому коридору белыми облаками. Каждый раз, когда он разносил в клочья новый мешок, огромные тучи муки разлетались в коридоре снежным вихрем, ослепительной метелью — это и был великий, великий взрыв.

Мука вздымалась вверх и оседала на полу толстым слоем глубиной по щиколотку. Кому какое дело? Во всяком случае огромному белому прыгающему во всей этой муке Саймону было на все наплевать. Он успеет еще побыть ответственным человеком, когда подрастет. Когда придет время, у него будут все шансы стать хорошим отцом.

Но не сейчас. Не сейчас, когда он так юн. Не сейчас, когда он способен на все и перед ним простирается размытый и яркий горизонт — куда шире, чем он мог предположить.

Удар… Удар… Мучная буря кружилась в арктическом хаосе, и Саймон победно воздел к ней руки. Он не допустит той же ошибки, что его отец. Нет. Он не свяжет себя по рукам и ногам раньше времени, чтобы потом улизнуть на свободу и бросить ребенка, который спустя несколько лет будет слоняться по Уилберфорс-роуд, беседуя про себя с голубоглазым отцом с морщинками вокруг глаз, которого он сам выдумал, потому что настоящего отца он никогда не видел.

Он так никогда не поступит. Никогда. Он лучше подождет. Ведь ему не все равно. А потом, в один прекрасный день, когда поймет, что готов…

Удар… Удар…

Мука сыпалась на него дождем. Она стекала по нему ручейками и речушками. Она кружилась вокруг него. Он был снежным человеком, йети, ходячей лавиной. Удар… Удар… Он вымещал все свои мелкие разочарования последних трех недель на потрепанных мешках муки. «Не оставляй ее здесь, Сайм». «Будь осторожен». «Ты уверен, что она в безопасности?» Неужели так же думала и мать, когда тащила его с собой в спортивный клуб, чтобы раз в неделю позволить себе расслабиться и поиграть в бадминтон? Как мог он, свесившись через перила, доставать ее своим нытьем? Как он мог?

Удар… Удар… Удар… Новые мешки разрывались в воздухе и просыпались дождем муки. Его мать святая. Он должен подарить ей цветы. Он прижмет Саида к стенке, заставит одолжить ему часть прибыли, нажитой нечестным путем, и купит ей дюжину красных роз. Она это заслужила.

Разорвав последних младенцев по швам, по локоть в муке, он сыпал муку во все стороны. Он был счастлив, и ничто не могло омрачить его радость. Пусть назначают ему еще сколько угодно наказаний — хоть до конца света. Ему плевать. Один час в день? Полная ерунда! Особенно по сравнению с тем, чего он только что избежал!

Он не мог сдержаться. Он запел.

— Морю навстречу парус расправлю,

Полною грудью ветер вдохну…

Мучная буря сопровождалась громогласной песней. Зачерпывая все новые горсти муки, он раскидывал их вокруг себя. Белое на белом. О счастливый, счастливый Саймон!

— Клятвы забуду, вещи оставлю,

— распевал он.

— Лишнего на борт я не возьму…

Мука слепила ему глаза, как порывы зюйд-веста.

— Выйду к восходу с верою в сердце…

— пел он все громче и громче. Он избежал ловушки. Его накажут, но он остался свободен. И у него еще будет время, чтобы проявить ответственность.

— Не унывайте, родные мои…

Мешки являли собой довольно жалкое зрелище. Весь коридор, из конца в конец, был усыпан мукой. Жаль, что это проделал не четвертый «В» на школьной ЭКСПО. Но это неважно. По крайней мере, они многому научились.

Бесподобный голос звенел.

— Вы остаетесь нянчить младенцев…

Совершив последний удар, Саймон зашагал прочь по коридору.

— Парус души моей, прочь от земли!

Мартин Саймон, который воспользовался случаем и вышел в сортир дочитать последние страницы «Поисков Святого Грааля», оторвался от книги и поднял голову.

«Вот доблести источник и отваги», — не мог не повторить он, тихо прошептав эти слова себе под нос. Потому что казалось, что здесь, прямо перед ним, возник кто-то необыкновенно высокий и сильный, шествующий как рыцарь в белоснежном белом вихре — ужасающий и ошеломительный.

Мартин Саймон вжался в стену, когда мимо него с песней прошествовал Саймон Мартин.

А мистер Картрайт, который в раздражении вышел в коридор на поиски своего заблудшего ученика, услышав грандиозный, грандиозный тенор, умноженный эхом стен и потолка, уважительно уступил дорогу юноше, следующему в безоблачное будущее, подобно кораблю-призраку под белым парусом.

Примечания

1

Школьное образование в Англии делится на начальное (примерно с 5 до 11 лет) и среднее (с 11 до 16). Здесь речь идет об учениках четвертого класса средней школы (прим. ред.).

2

Один фунт равен приблизительно 453,6 граммам. (прим. ред.).

3

Герой одноименной новеллы американского писателя Вашингтона Ирвинга. Рип ван Винкль, ленивый деревенский житель, проспал двадцать лет и, проснувшись, обнаружил, что все его знакомые умерли, а мир вокруг изменился (прим. перев.).

4

Перевод Аркадия Гриднева.

Content

Энн Файн
Мучные младенцы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Примечания