Борис Виан

Осень в Пекине

…

А

Люди, специально не занимавшиеся этим вопросом, легко могут быть введены в заблуждение…

(Лорд Реглан. Запрещенный инцест. Изд. Пейо, 1935, с.145)

1

Амадис Дюдю без какой бы то ни было уверенности в собственной правоте шел по узенькой улочке, являвшей собой самую длинную из коротких дорог, ведущих к остановке 975-го автобуса. Каждый день у него уходило на транспорт по три с половиной билетика, ибо он на полном ходу выпрыгивал из автобуса не доезжая до своей остановки. Сунув руку в карман жилета, он проверил, есть ли они у него. Они были. На мусорной куче сидела птица и стучала клювом сразу по трем пустым консервным банкам — ей удавалось таким образом воспроизвести начало «Дубинушки». Амадис остановился, чтобы послушать, но птица сфальшивила и, рассвирепев, улетела, борморча сквозь полуклювья разные птичьи непристойности. Амадис же, подхватив мелодию, продолжил путь, но тоже сфальшивил и грязно выругался.

Солнце светило ярко, но не слишком. Оно освещало как раз то, что было у Амадиса впереди. Конец улочки тихо лоснился, ибо булыжники были покрыты тонким слоем сала. Однако это обстоятельство было скрыто от взгляда Дюдю, поскольку до этого места улочка поворачивала два раза — один раз вправо, другой раз влево. Мягкотелые женщины, объятые буйным пламенем желанья, выходили на порог своих домов в полураспахнутых халатах, сквозь которые легко можно было разглядеть полное отсутствие целомудрия, и выкидывали мусор прямо себе под ноги. Затем все они, одновременно покачивая в такт бедрами, начинали постукивать по дну помойных ведер, и, как обычно, Амадис зашагал в ритме стука. Именно поэтому он всегда и ходил этим путем. Ему вспоминались времена военной службы с америкашками, когда они вместе жрали арахисовую пасту прямо из жестяных банок — почти таких же, как у птицы, только побольше. Вокруг выброшенного мусора клубилось облако пыли, но это ему даже где-то нравилось, ибо благодаря этому можно было как следует разглядеть солнце. Судя по тени от красного фонаря на импозантном здании под номером шесть, где жили, скрываясь от внешнего мира, полицейские (это был полицейский участок, а чтобы никто не догадался, на находящемся рядом публичном доме красовался синий фонарь), сейчас было примерно восемь часов двадцать девять минут. Таким образом, в его распоряжении была еще минута, чтобы дойти до остановки, что, собственно, сводилось к шестидесяти шагам по секунде каждый, но пять шагов Амадиса укладывались в четыре секунды, и от слишком сложных подсчетов у него что-то расплавилось в голове — это что-то в дальнейшем выводилось из организма вместе с мочой, легко постукивая о белую поверхность унитаза, однако происходило это не сразу, а только потом, чуть-чуть погодя.

На остановке 975-го было уже пять человек, и все они сели в первый подошедший автобус. Амадиса, однако, кондуктор не посадил, несмотря на то, что тот протянул ему бумажку, неоспоримо свидетельствующую о том, что шестым был именно он. В автобусе оказалось всего пять свободных мест, о чем он и дал понять, пукнув четыре раза перед отправлением. Машина медленно отъехала от остановки, волоча свой тяжелый зад по земле, и от соприкосновения с круглыми шишками булыжников под ней вспыхивали яркие снопы искр. Иногда шоферы, чтобы было красивее, нарочно клали на булыжники кремень для зажигалок (этим всегда грешили водители идущих сзади автобусов).

Следующий 975-й остановился у Амадиса прямо перед носом. Он был набит пассажирами и тяжело пыхтел. Из него вышла толстая женщина и большая кондитерская лопатка, которую с трудом волочил на себе полумертвый господин небольшого роста. Амадис Дюдю вцепился в вертикальный поручень и протянул свой билетик кондуктору, но тот в ответ лишь постучал ему компостером по пальцам.

— Отпустите поручень! — сказал он.

— Но ведь три человека вышло! — возразил Амадис.

— Это был перегруз, — доверительно шепнул кондуктор и, омерзительно гримасничая, подмигнул Амадису.

— Неправда! — возмутился Амадис.

— Нет, правда! — сказал кондуктор и, высоко подпрыгнув, уцепился за шнурок, подтянулся и, сделав полустойку на одной руке, показал Амадису задницу. Автобус тронулся — водитель, почувствовав, как натянулась прицепленная к его уху розовая веревочка, тут же нажал на газ.

Амадис посмотрел на часы и сказал: «У-у-у-у», чтобы стрелки начали вращаться в другую сторону, но только секундная завертелась в обратном направлении — остальные же продолжали крутиться как прежде, и в итоге ничего не изменилось. Дюдю стоял посередине улицы и смотрел вслед удаляющемуся 975-му, когда появился еще один, третий по счету, автобус, буфер которого сильно толкнул Амадиса сзади. Дюдю упал, а водитель проехал чуть дальше, чтобы автобус оказался прямо над Амадисом. Открылся кран с горячей водой, и кипяток хлынул ему на шею. Тем временем двое ожидающих, пришедших позже Дюдю, сели в автобус, и, когда Амадис поднялся с земли, 975-й уже несся вдаль. Ошпаренная шея пылала, и Амадиса охватило чувство негодования: теперь он уже точно опоздает на работу. Между тем на остановке появилось еще четыре человека. Путем простого нажатия рычага каждый взял себе по номерку из автомата. Пятому — упитанному молодому человеку, причитался не только номерок, но и небольшая порция бесплатных духов, которыми компания в качестве премии орошала каждого сотого пассажира. Молодой человек вдруг страшно завыл и ринулся вперед: духи оказались почти чистым спиртом и, попав в глаз, нанесли ему весьма ощутимую травму. 975-й, двигавшийся в обратном направлении, услужливо задавил его, дабы положить конец его мучениям, и все увидели, что молодой человек совсем недавно поел клубники.

Подъехал четвертый 975-й. В нем было несколько свободных мест, и какая-то женщина, которая появилась на остановке позже Амадиса, протянула свой номерок кондуктору. Кондуктор начал выкрикивать:

— Миллион пятьсот тысяч девятьсот третий!

— У меня девятисотый…

— Ладно, — сказал кондуктор. — Первый есть? Второй?

— У меня четвертый, — сказал какой-то господин.

— А у нас пятый и шестой, — откликнулись двое других.

Амадис уже было сел в автобус, когда рука кондуктора крепко схватила его за шиворот.

— Небось чужой номерок подобрали? Выходите!

— Да! Да! — заорали остальные. — Мы все видели! Он под автобусом лежал!

Кондуктор набрал воздуха в легкие и скинул Амадиса с задней площадки автобуса, пронзив презрительным взглядом его левое плечо. Амадис взвился от боли. Четверо с остановки сели в автобус, и тот отъехал, немного ссутулившись от легкого чувства стыда.

Пятый был набит битком, и все пассажиры автобуса разом показали язык Амадису и остальным ожидающим на остановке. Кондуктор и тот плюнул в их сторону, но инерция не пошла плевку на пользу, поскольку он так и не смог приземлиться. Амадис попытался щелчком сбить его на лету, но промахнулся. Он весь вспотел от бешенства, и, когда ему не удалось вбиться ни в шестой, ни в седьмой 975-й, принял решение пойти пешком. Он попытается сесть в автобус на следующей остановке, где обычно выходит много народу.

Амадис намеренно шел боком, дабы окружающие поняли, что он действительно вышел из себя. Прошел он метров четыреста, и его все время обгоняли пустые 975-е. Когда наконец он очутился у зеленого магазинчика, не доходя десяти метров до остановки, прямо из ворот на него устремились семеро молодых священнослужителей и двенадцать школьников с богоугодными хоругвями и цветными лентами в руках. Все они столпились на остановке, а священники установили два облаткомета для отпугивания потенциальных пассажиров. Амадис Дюдю силился вспомнить пароль, но Закон Божий он изучал давно, и нужное слово так и не всплыло в его памяти. Он попытался приблизиться к остановке пятясь задом, но тут же получил в спину крученой облаткой, запущенной с такой силой, что у него тут же перехватило дыхание и он закашлялся. Священнослужители смеялись, суетясь вокруг бесперебойно паливших орудий. Прошли ещё два 975-х, и дети заняли в них почти все свободные места. Во второй, правда, еще можно было сесть, но один из священников остался сзади у входа и так и не дал Амадису подняться на площадку. И когда Дюдю в очередной раз направился за номерком, выяснилось, что перед ним уже шесть человек, и он окончательно пал духом. Что было сил он побежал к следующей остановке; далеко впереди маячил 975-й, из-под его колес вырывались снопы искр, и Амадису пришлось прижаться к земле, ибо священник на задней площадке нацелил на него облаткомет. Над его головой, потрескивая и шелестя как мятый шелк в огне, пролетела облатка и тихо скатилась в ручей.

Амадис встал на ноги. Он был весь в грязи и не знал, стоит ли являться в таком виде на работу. Но в любом случае надо было отметиться. Он почувствовал сильную боль с правого борта и всадил себе в щеку булавку, чтобы боль стихла: на досуге он изучал иглоукалывание по трудам доктора Акабыла Здохла. К несчастью, он не совсем правильно определил точку и вылечил себя от нефрита коленной чашечки, которым, правда, не успел еще заболеть, но время было потеряно. Когда он попал на следующую остановку, там опять же было полно народу, и люди грозной стеной окружили автомат с номерками.

Амадис Дюдю, почтительно держась на расстоянии, воспользовался минутой затишья, чтобы привести свои мысли в порядок.

С одной стороны, если он пройдет еще одну остановку, то садиться в автобус не имеет смысла, поскольку он уже так опоздает, ЧТО!!!

С другой стороны, если он пойдет назад, то обязательно опять наткнется на каких-нибудь священников.

С третьей стороны, ему хотелось покататься на автобусе.

Он очень громко хмыкнул, поскольку, чтобы напрасно не торопить события, он намеренно лишил свои рассуждения какой бы то ни было логики. Затем он направил свои стопы к следующей остановке. Шел он уже совсем боком, и было совершенно очевидно, что гнев его не столько утих, сколько возрос.

Очередной 975-й пропыхтел у него над ухом как раз в тот момент, когда он почти поравнялся со столбом на остановке, где никто автобуса не ждал. Амадис поднял руку, но было уже поздно — водитель его не увидел и проехал мимо, беззаботно нажимая на газ.

— Ох ты, черт! — воскликнул Амадис Дюдю.

— И в самом деле, — поддержал его господин, подошедший к остановке сразу вслед за ним.

— А ведь они это нарочно! — возмущенно продолжил Амадис.

— Ах! Ах! Неужели нарочно? — удивился господин.

— Голову даю на отсечение! — сказал Амадис.

— Вы действительно так считаете? — переспросил господин.

— Еще бы! Готов биться об заклад!

— А поклясться вы могли бы?

— Разумеется, черт возьми! Холера! Елки зеленые! — сказал Амадис. — Тысяча чертей! Конечно мог бы! Ладно, надоело все это!

— А вот вы поклянитесь!

— Клянусь! — сказал Амадис и плюнул по галльскому обычаю господину прямо в руку, которую тот поднес к губам.

— Свинья! — взревел господин. — Вы дурно отозвались о водителе 975-го. Вы будете оштрафованы.

— Что, правда, что ли? — сказал Амадис.

Понадеявшись на Бога, он позабыл о том, что плевать в колодец — дело опасное, ибо вылетит — не поймаешь, и сам оплошал.

— Я — государственный служащий: я был приведен к присяге, — сказал господин и повернул свою фуражку козырьком вперед. Это был инспектор 975-го маршрута.

Амадис быстро бросил взгляд вправо, затем влево и, услышав характерный шум, взял разбег, чтобы вспрыгнуть в очередной, пыхтевший рядом с ним 975-й. В прыжке, однако, он пробил заднюю площадку насквозь и на многие дециметры ушел в глубь шоссе. Он едва успел пригнуться — за десятые доли секунды задняя часть автобуса пронеслась прямо над его головой. Инспектор извлек его из образовавшейся ямы и заставил заплатить штраф. Тем временем прошло еще два автобуса. Увидев это, Амадис кинулся бежать к следующей остановке. Это может показаться странным, тем не менее так оно и было.

Благополучно добравшись до остановки, он внезапно осознал, что находится всего в каких-то трехстах метрах от своей работы. Ради этого толкаться в автобусе…

Он пересек улицу и пошел по тротуару в обратную сторону, чтобы сесть в автобус там, где это бы еще имело смысл.

2

Он довольно быстро добрался до того места, где каждое утро садился в автобус, но решил пройти дальше, ибо плохо был знаком с начальным отрезком маршрута 975-го. В этой части города, как ему казалось, было на что посмотреть. В то же время он не забывал и о своей непосредственной цели, а именно сесть в автобус. Тем не менее ему хотелось все-таки извлечь что-нибудь полезное из всех тех неудач, которые преследовали его с самого утра. Маршрут 975-го был растянут во всю длину улицы, и перед взором Амадиса представали поочередно интереснейшие объекты для наблюдения. Но гнев так и не утихал. Чтобы понизить артериальное давление, приближающееся, по его внутреннему ощущению, к критической точке, он начал считать деревья, регулярно сбиваясь со счета. Одновременно он выстукивал на левой ляжке мелодии популярных военных маршей, дабы придать прогулке размеренный характер. Впереди он увидел большую площадь со средневековыми зданиями, которые, однако, с тех пор уже успели обветшать. Здесь и находилась конечная остановка 975-го. Амадис воспрянул духом и угловато запрыгнул на ступеньку автобуса. В этот момент служащий перерезал сдерживавшую машину веревку, и Амадис почувствовал, что автобус тронулся.

Обернувшись, он увидел, как конец веревки хлестнул служащего прямо по лицу и выдрал у него кусок носа, который, в фонтане угрей, отлетел в сторону.

Мотор мерно посапывал: его только что накормили полной тарелкой костей кошачьих рыб. Примостившись в правом дальнем углу салона, Амадис в одиночестве вкушал прелести городского транспорта. На задней площадке кондуктор машинально вертел в руках компостер для гвазданья билетиков: он только что запустил находящуюся у него внутри музыкальную шкатулку — пять нот, не более, — и под ее однообразную мелодию Амадиса начало клонить в сон. Он еще слышал жужжание автобуса, когда машина задней своей частью задевала за булыжники, а потрескивание искр удачно обрамляло незамысловатую песенку шкатулки. Магазины чередовались за окном в переливах сияющих красок. Ему нравилось следить за своим отражением в больших зеркалах витрин, однако он густо покраснел, когда увидел, как оно сперло, воспользовавшись ситуацией, пару разложенных за стеклами вещей. Он отвернулся и начал смотреть в другую сторону.

То, что автобус шел без остановок, ничуть его не удивляло: в это время дня все служащие уже были на своих рабочих местах. Кондуктор на задней площадке заснул и во сне сполз на пол, где тщетно пытался улечься поудобнее. Амадис почувствовал, как им овладевает какая-то непреодолимая сонливость, которая, как смертоносный яд, быстро расползалась по всему его телу. Он согнул ноги в коленях и переложил их на противоположное сиденье. За окном зеленая листва переливалась под солнцем, под стать ярким витринам магазинов. Ветви деревьев задевали крышу автобуса, и шелест их был подобен шуршанию водорослей, обвивающих корпус плывущего суденышка. Бортовая качка убаюкивала Амадиса. Автобус так ни разу и не остановился. Уже засыпая, Амадис понял, что проехал свою остановку, однако осознание этого факта ни в коей мере его не смутило.

Когда он открыл глаза, автобус, как и прежде, мчался вперед, но было уже не так светло, как раньше, и Амадис выглянул в окно. По обе стороны дороги тянулись каналы с серой водой, и он понял, что находится на шоссе Дальних Странствий, и стал просто наблюдать за происходящим: интересно, хватит ли ему билетиков, чтобы оплатить столь дальний маршрут? Он повернулся и стал искать глазами кондуктора. Разволновавшись под действием широкоформатного эротического сна, кондуктор метался из стороны в сторону и, наконец, лианой обвился вокруг никелированной балки, поддерживавшей крышу автобуса, и в таком положении застыл, так и не очнувшись ото сна. Амадис подумал, что жизнь кондукторов, должно быть, очень утомительна, и встал с места, чтобы поразмять ноги. По всей видимости, автобус с тех пор так ни разу и не остановился, ибо Амадис, как и прежде, был единственным пассажиром в салоне. Можно было расхаживать между сиденьями сколько душе угодно. Амадис перешел из задней части автобуса в переднюю, затем из передней в заднюю, но споткнулся о ступеньку, и кондуктор от шума проснулся. Он вскочил на колени и, как бы прицелившись, с криком: «Д-д-д-д-д-д-д» — начал бешено крутить ручку компостера.

Амадис похлопал его по плечу, а кондуктор тут же расстрелял его в упор, тогда Амадис крикнул: «Чур!» Хорошо, что все это было только в шутку, понарошку. Кондуктор протер глаза и встал на ноги.

— Куда мы направляемся? — спросил Амадис.

Кондуктор, которого звали Дени, лишь пожал плечами: дескать, неизвестно.

— Заранее никогда нельзя знать, — сказал он. — Это — водитель номер 21 239, он сумасшедший.

— Ну, и что теперь? — спросил Амадис.

— А то, что непонятно, чем все это кончится. Обычно никто этим автобусом не ездит. Кстати, вы-то как сюда попали?

— Как все, — сказал Амадис.

— Понял! — воскликнул кондуктор. — Я утром очень сонный был.

— Вы что, меня не заметили? — спросил Амадис.

— С этим безумным водителем все непросто, — продолжал кондуктор. — Ему и сказать-то ничего нельзя, он все равно не понимает. К тому же надо признать, он дурак.

— Как мне его жаль! — сказал Амадис. — Все это ужасно.

— Еще бы! — сказал кондуктор. — Человек мог бы спокойно сидеть с удочкой, рыбу ловить, а в результате что?

— Водит автобус, — констатировал Амадис.

— Именно! — воскликнул кондуктор. — Вы, я вижу, тоже человек неглупый.

— Отчего он рассудка лишился?

— Не знаю. А мне всегда сумасшедшие водители попадаются. Как, по-вашему, можно так жить?

— Нет, конечно!

— Это все Компания, — сказал кондуктор. — Они вообще все в Компании с ума посходили.

— Но вы, я вижу, еще держитесь? — сказал Амадис.

— Я — это другое дело, — возразил кондуктор. — Я, видите ли, не сумасшедший.

И он вдруг так дико расхохотался, что у него перехватило дыхание. Амадис даже немного испугался, когда тот упал и, синея, а затем белея, начал кататься по земле. Тело его напряглось, но Амадис быстро успокоился, ибо понял, что это всего лишь притворство: кондуктор подмигнул ему да еще и глаз закатил. Красиво получилось! Через несколько минут кондуктор был уже на ногах.

— Со мной обхохочешься… — заверил он.

— Меня это совершенно не удивляет, — сказал Амадис.

— Да нет, попадаются и угрюмые, но это не про меня! А то ведь с таким водителем, да еще и угрюмым быть — совсем спятишь!

— А что это за шоссе?

Кондуктор посмотрел на него с недоверием:

— Как будто сами не знаете! Это дорога Дальних Странствий. Он каждый третий раз сюда выруливает.

— А куда она ведет?

— Ну вот, — сказал кондуктор. — Только я расслабился, болтаю тут с вами, понимаете ли, дурачусь, а вы тут же пытаетесь меня купить.

— Ни в коем случае! — воскликнул Амадис.

— Во-первых, — начал кондуктор, — если бы вы действительно дорогу не узнали, вы бы сразу меня спросили, где мы. Правда ведь?

Амадис молчал. Кондуктор продолжал:

— Во-вторых, раз вы дорогу узнали, значит, вы и знаете, куда она ведет… А в-третьих, у вас нет билета! — И он старательно начал хихикать.

Амадису стало не по себе. Билета у него действительно не было.

— Но ведь я могу и вам заплатить, — сказал он.

— Извините! — возразил кондуктор. — Мне-то оно, конечно, можно, но только в черте города, понимаете ли.

— Так что же мне делать? — спросил Амадис.

— А ничего.

— Но мне нужно как-то заплатить за проезд!

— Заплатите потом, — сказал кондуктор. — Может, он вас в канал сбросит. Лучше уж пусть деньги при вас останутся.

Амадис настаивать не стал и попытался перевести разговор на другую тему.

— А вы, случайно, не знаете, откуда взялось это название, «шоссе Дальних Странствий»?

Он немножко запнулся, произнося название дороги, потому что испугался, что это опять вызовет гнев кондуктора. Последний печально уставился себе на ноги, руки его безжизненно повисли вдоль тела. Поднимать он их не стал.

— Что, не знаете? — настаивал Амадис.

— Вам будет неприятно, если я отвечу на ваш вопрос, — пробормотал кондуктор.

— Нет, что вы! — подбадривающе произнес Амадис.

— Ладно… Представления не имею! Ну ни малейшего! Потому что никто не знает толком, можно ли вообще куда бы то ни было попасть, если ехать по этой дороге!

— Но хотя бы через что она проходит?

— Посмотрите! — сказал кондуктор.

Амадис увидел приближающийся столб с указателем, железным эмалированным листом, на котором белыми буквами очень разборчиво было выведено слово «Экзопотамия», нарисована стрелка и значилось сколько-то там чего-то.

— Мы что, туда и направляемся? — спросил Амадис. — Значит, в Экзопотамию можно попасть по суше?

— Конечно! — сказал кондуктор. — Нужно просто проехать вокруг и при этом не трусить.

— То есть как это?

— Потому что при возвращении всегда получаешь взбучку. За бензин-то кто будет платить? Не вы же…

— Как по-вашему, с какой скоростью мы едем? — спросил Амадис.

— Гм… К завтрашнему утру будем, — ответил кондуктор.

3

Где-то в пять утра Амадису Дюдю пришла фантазия проснуться, и было это весьма кстати, ибо, очнувшись, он понял, что лежит в крайне неудобном для себя положении и боль в спине причиняет ему ужасные страдания. Во рту он ощутил некоторую вязкость, что бывает, когда забудешь почистить зубы. Он встал, сделал несколько движений, чтобы вернуть конечности в нормальное положение, и приступил к гигиеническим процедурам, пытаясь при этом не попасться на глаза кондуктору. Последний возлежал между двумя сиденьями и, теребя в руках шкатулку, предавался сновидениям. Было уже совсем светло. Зубастые шины скрипели по асфальту так, как будто по радио на полную громкость пустили одни помехи. Мотор мерно урчал, зная, что что бы там ни было, а свою тарелку рыбы он, когда надо, получит. От нечего делать Амадис стал пробовать себя в прыжках в длину и, в очередной раз разбежавшись, приземлился кондуктору прямо на живот. Его подбросило вверх с такой силой, что головой он сделал в потолке вмятину, вслед за чем плавно приземлился верхом на подлокотник одного из сидений: соскальзывая вниз, его нога со стороны сиденья оказалась задранной вверх, в то время как вторая спокойно разлеглась в проходе. Именно в этот момент он разглядел в окне второй указатель — «Экзопотамия», два чего-то там, — и кинулся к звонку. Позвонил он всего один раз, но кнопку держал долго. Автобус замедлил ход и остановился у края дороги. Кондуктор к тому времени успел встать и теперь небрежно развалился на кондукторском месте сзади слева у шнурка, однако из-за боли в животе он временно потерял лицо. Амадис изящно пробежал вдоль прохода и легко спрыгнул со ступеньки автобуса, но тут же столкнулся нос к носу с водителем, который, покинув свою кабину, пошел выяснять, что случилось. И тут же накинулся на Амадиса:

— Наконец-то позвонили! Могли бы и пораньше!

— Да, — сказал Амадис. — Давно не останавливались.

— И все-таки, черт побери! — возмущался водитель. — Как возьму 975-й маршрут, так никто не звонит. Обычно так и еду до конца без остановок. Разве ж это работа?

За его спиной кондуктор подмигнул Амадису и покрутил пальцем у виска, давая тем самым понять, что спорить бесполезно.

— Может, пассажиры просто не догадываются, что остановки по требованию, — предположил Амадис, поскольку водитель явно ждал от него ответа.

Водитель ухмыльнулся:

— Догадываются… Вы же позвонили! Все это…

Он наклонился к Амадису. Почувствовав себя лишним, кондуктор без особого шума удалился.

— …из-за кондуктора, — объяснил водитель.

— А!.. — сказал Амадис.

— Он пассажиров на дух не переносит и каждый раз делает так, чтобы в автобус никто не садился. А сам он звонком не пользуется. Это я точно знаю.

— И в самом деле… — сказал Амадис.

— Он сумасшедший, понимаете? — сказал водитель.

— Да-да… — пробормотал Амадис. — Мне он тоже показался странным.

— Они там в Компании все сумасшедшие.

— Ничего удивительного.

— Но я их всех насквозь вижу, — сказал водитель. — В стране слепцов быть одноглазым значит лишь одно — быть королем! У вас, случайно, ножика не найдется?

— Только перочинный.

— Дайте!

Амадис протянул ему ножик, и водитель, раскрыв большое лезвие, энергичным жестом засадил его себе прямо в глаз. Потом он весь скорчился от боли и начал громко кричать. Амадис перепугался и побежал куда глаза глядят, прижав при этом локти к телу и высоко поднимая коленки: грех было не воспользоваться такой замечательной возможностью укрепить свою физическую форму. На его пути то тут, то там возникали заросли австралийской колючки. Он остановился и посмотрел назад. Водитель закрыл ножик и спрятал его в карман. С того места, где находился Амадис, было видно, что кровь уже подсохла. Операцию водитель провел очень аккуратно и уже успел закрыть глаз черной повязкой. В автобусе кондуктор ходил взад и вперед по проходу, и через стекло Амадис увидел, как он посмотрел на часы. Водитель снова занял свое место. Кондуктор подождал еще несколько секунд, второй раз взглянул на часы и несколько раз подряд дернул за шнурок — его напарник понял, что мест свободных больше нет, и тяжелая машина тронулась во все нарастающем гуле мотора — из-под автобуса брызнули искры. Гул постепенно начал стихать и скоро стих вовсе. Именно в эту минуту автобус скрылся за горизонтом, а Амадис оказался в Экзопотамии, не истратив на это ни одного билетика.

Он снова двинулся в путь. Надо было спешить, так как кондуктор мог и передумать, а расставаться с деньгами Амадису ой как не хотелось.

Б

Капитан жандармерии прокрался в комнату. Он был бледен как смерть (боялся заполучить пулю).

(Морис Ляпорт. История Охраны. Изд. Пейо, 1935, с.105)

1

Заслышав с левого борта горн будильника, Клод Леон проснулся, чтобы прослушать то же самое еще раз, но уже с большим вниманием, после чего благополучно уснул снова. Пять минут спустя, однако, он без всяких усилий проснулся второй раз. Посмотрев на светящийся циферблат часов, он понял, что пора, и сбросил с себя одеяло. Но ласковое одеяло тут же поползло снова вверх по его ногам и нежно обвилось вокруг торса. Было темно, светлый треугольник окна еще не был различим на фоне стены. Клод погладил рукой одеяло, оно перестало дергаться и наконец позволило ему встать. Он сел поближе к краю кровати и вытянул левую руку, чтобы включить ночник, но лишний раз убедился в том, что тот стоит не слева, а справа. Тогда он протянул правую руку и, как обычно по утрам, больно ударился о деревянную спинку кровати.

— Надо, в конце концов, ее спилить, — пробормотал он сквозь зубы.

Но зубы неожиданно для самих себя разомкнулись, и голос его пронзил царившую в комнате тишину.

«Черт! — подумал он. — Так я весь дом перебужу».

Он прислушался: до слуха его долетало мерное дыхание полов и стен, и он успокоился. Вокруг плотных занавесок начал прорисовываться серый контур дня. Тусклое зимнее утро за окном вступало в свои права. Клод Леон тяжело вздохнул и зашарил босыми ногами по коврику в поисках домашних туфель. С большим трудом он принял вертикальное положение. Сон неохотно расставался с ним, испаряясь сквозь расширенные поры его кожи с мягким шелестом, подобным дыханию спящей мышки. Он пошел к двери, но перед тем, как включить свет, повернулся лицом к шкафу: вчера поздно вечером он состроил перед зеркалом рожу и очень быстро выключил свет. Сейчас, перед тем как идти на работу, ему захотелось полюбоваться ею вновь. Быстрым решительным движением он повернул выключатель — вчерашняя физиономия все еще красовалась в зеркале. Завидев ее, он громко расхохотался. Рожа начала таять на свету, и в зеркале проступил Леон сегодняшнего дня, который, повернувшись к нему спиной, пошел бриться. Надо было спешить, чтобы явиться на работу раньше начальника.

2

С квартирой ему повезло. Он жил в двух шагах от Компании. Повезло, что касается зимы. Летом хотелось погулять подольше. Ему надо было пройти всего каких-то триста метров по проспекту Жана Лемаршана, налогового инспектора, состоявшего на государственной службе с 1857 по 1870 год, героя, отстоявшего в одиночку целую баррикаду в схватке с пруссаками. В конце концов они таки до него добрались, зайдя с тыла, и бедняга, не в силах перелезть через слишком высокую баррикаду, пустил себе две пули в рот из винтовки системы Шасспо; к тому же при отдаче ему оторвало правую руку. Эта история безумно заинтересовала Клода Леона, и в ящике письменного стола он хранил полное собрание сочинений доктора Кабанеса, в черном полотняном переплете, выглядевшее совсем как расчетная книга.

От холода по краю тротуара постукивали красные ледышки, и женщины поджимали ноги под короткие бумазейные юбки. Проходя мимо вахтера, Клод пробормотал «Здрассьте» и робким шагом направился к лифту производства фирмы Ру-Исповедальбюзье, у решетки которого уже стояли в ожидании три секретарши и один бухгалтер. Клод обратился к ним с общим сдержанным приветствием.

3

— Здравствуйте, Леон, — сказал начальник, заходя в кабинет.

Клод вздрогнул и посадил кляксу.

— Здравствуйте, месье Сакнюссем, — пробормотал он.

— Какой вы неловкий, однако! — рассердился начальник. — Сплошные кляксы…

— Извините, месье Сакнюссем, — сказал Клод. — Но…

— Сотрите немедленно!.. — приказал Сакнюссем.

Клод склонился над пятном и начал старательно вылизывать его языком. Чернила были прогорклыми и пахли псиной.

Сакнюссем, судя по всему, был в прекрасном расположении духа.

— Газеты читали? — спросил он. — Конформисты хотят устроить нам красивую жизнь…

— Гм… да… месье, — пробормотал Клод.

— Какие негодяи! — воскликнул его начальник. — Да… Пора наконец проявить бдительность, знаете ли… К тому же все они вооружены.

— А!.. — сказал Клод.

— Это было ясно уже в дни Полбеды, — сказал Сакнюссем. — Ведь оружие ввозили полными грузовиками. Естественно, у порядочных людей, таких, как вы и я, оружия нет.

— Разумеется… — согласился Клод.

— У вас-то нет?

— Нет, месье Сакнюссем, — сказал Клод. — Но в принципе…

— Вы не могли бы достать мне револьвер? — вдруг с бухты-барахты спросил Сакнюссем.

— Видите ли… — замялся Клод. — Может, это и можно сделать через брата мужа моей хозяйки… Я точно не знаю… Гм…

— Вот и прекрасно! — воскликнул Сакнюссем. — Я очень на вас рассчитываю. И, пожалуйста, не слишком дорогой, но с патронами, договорились? Конформисты… Сволочи… Приходится принимать меры!

— Да-да, — согласился Клод.

— Спасибо, Леон. Так я жду. Когда я смогу его получить?

— Это я еще должен выяснить… — сказал Клод.

— Понимаю… Спешить нам некуда… Если хотите, можете сегодня уйти пораньше…

— Что вы… — сказал Клод. — В этом нет никакой необходимости.

— Ну, хорошо, — кивнул Санюссем. — Будьте внимательнее и не ставьте больше клякс, договорились? Работайте аккуратнее, черт возьми! Вам же деньги не просто так платят…

— Постараюсь, месье Сакнюссем, — пообещал Клод.

— И не опаздывайте, — сказал в заключение начальник. — Вчера вы опоздали на шесть минут.

— Да, но я все же пришел на девять минут раньше… — возразил Клод.

— Обычно вы приходите за пятнадцать минут до начала рабочего дня, — сказал Сакнюссем. — Возьмите себя в руки, черт возьми!

Он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Едва сдерживая волнение, Клод вновь взялся за перо. Рука его дрожала, и он посадил еще одну кляксу. По форме она напоминала ухмыляющуюся рожу, по вкусу же была похожа на очищенную нефть.

4

Он заканчивал свой ужин. Сыр, от которого и остался-то всего один толстый кусок, вяло копошился в желтенькой тарелочке с голубенькими дырочками. Под конец он налил себе полный стакан окиси лития с карамелью, она пробулькала вниз по пищеводу, и Клод почувствовал, как маленькие пузырьки, шедшие вверх против течения, с металлическим позвякиванием лопались у него в глотке. Раздался стук звонка. Он встал и открыл дверь. Вошел брат мужа хозяйки.

— Здравствуйте, месье, — сказал он. Искренняя улыбка и рыжие волосы выдавали его карфагенское происхождение.

— Здравствуйте, месье, — ответил Клод.

— Вот, я принес, — сказал мужчина. Его звали Жжан.

— Ах да… — сказал Клод. — Вы имеете в виду…

— Да-да… — сказал Жжан. И вынул нечто из кармана.

Это был красивый десятизарядный прошиватель фирмы Уолтер — модель ППК: основание его обоймы было отделано эбонитом — к нему аккуратно прилегали две рифленые пластинки, которые и следовало сжимать рукой.

— Прекрасная работа, — сказал Клод.

— Укрепленный ствол, — объяснил брат мужа. — Большая точность выстрела.

— Да, — сказал Клод. — Удобный прицел.

— А в руке-то как лежит… — сказал Жжан.

— Хорошо продуманная конструкция… — сказал Клод, целясь в цветочный горшок, который тут же отодвинулся, чтобы уклониться от удара.

— Прекрасное оружие, — нахваливал Жжан. — Три пятьсот.

— Многовато, — возразил Клод. — Я ведь не для себя покупаю. Он, конечно, столько и стоит, но тот человек больше трех не даст.

— Дешевле не могу, — сказал Жжан. — Самому во столько обошлось.

— Понимаю, — вздохнул Клод. — Но это слишком дорого.

— А вот и нет, — сказал Жжан.

— Я хотел сказать, что вообще оружие — дорогое удовольствие, — сказал Клод.

— Это-то да, — подтвердил Жжан. — Такой пистолет, между прочим, достать совсем не просто.

— Разумеется, — кивнул Клод.

— Три пятьсот, это мое последнее слово, — сказал Жжан.

— Сакнюссем больше трех не даст.

Можно было, конечно, сэкономить на сапожнике и отказаться от новых подметок, тогда Клод смог бы доложить пятьсот из своего кармана.

— Возможно, снега этой зимой больше не будет, — сказал Клод.

— Возможно, — отозвался Жжан.

— В принципе можно подметки и не менять.

— Не факт, — сказал Жжан. — Как-никак зима.

— Деньги я вам сейчас отдам, — сказал Клод.

— Вторую обойму берите так, — сказал Жжан.

— Это очень мило с вашей стороны, — сказал Клод.

Дней пять-шесть ему придется прожить впроголодь, тогда он сможет компенсировать эти пятьсот франков. А когда-нибудь, быть может, Сакнюссем случайно и узнает об этом.

— Благодарю вас, — сказал Жжан.

— Что вы! Это я — вас, — возразил Клод и проводил его до двери.

— Вот увидите, претензий у вас ко мне не будет, — сказал Жжан на прощание и вышел.

— Это я не себе, — повторил Клод, но Жжан тем временем уже спускался по лестнице.

Клод закрыл дверь и вернулся в комнату. Черный холодный прошиватель всей своей тяжестью навалился на стол рядом с тарелкой с сыром и не издал пока еще ни единого звука: испуганный сыр метался по тарелке, так и не решаясь покинуть сие материнское лоно. Сердце Клода забилось чаще, чем обычно. Он взял со стола мрачный предмет и повертел его в руках. За закрытыми дверями он чувствовал себя героем. Но надо было выйти на улицу и отнести его Сакнюссему.

А ходить по улице с прошивателем было запрещено. Он положил револьвер на стол и стал вслушиваться в тишину: а вдруг соседи подслушали, о чем они тут с Жжаном разговаривали?

5

Клод чувствовал его бедром: он был холодный и тяжелый, как мертвый зверь, он оттягивал ему карман и пояс, и рубашка справа над брюками свисала пузырем. Чтобы ничего не было заметно, Клод надел плащ, но, как только он делал шаг вперед, на бедре образовывалась большая складка. Тут уж ничего не скроешь! Он подумал, что было бы осмотрительнее пойти другой дорогой, и, выйдя из подъезда, резко свернул налево. Шел он по направлению к вокзалу, путь его пролегал одними темными переулками. День выдался унылый — было так же холодно, как накануне. Он плохо знал этот район. Свернув направо, он подумал, что так он слишком быстро вернется к обычному маршруту, и посему, пройдя еще десять шагов, резко свернул в первую улицу налево. Она располагалась под углом, чуть не дотягивающим до девяноста градусов по отношению к первой, шла по косой, и по обе ее стороны располагались магазинчики, очень мало похожие на те, мимо которых он ходил обычно: они были какие-то неприметные, и ничего о них нельзя было сказать.

Он шел быстрым шагом, револьвер давил ему на бедро. Он поравнялся с человеком, который, как ему показалось, опустил глаза и посмотрел на его карман. Клод вздрогнул. Пройдя еще метра два, он обернулся — мужчина смотрел в его сторону. Втянув голову в плечи, Клод быстро продолжил свой путь и на первом же перекрестке ринулся налево. Навстречу ему шла маленькая девочка. Он очень сильно толкнул ее, и она села в грязный сугроб на краю тротуара. Поднять ее Клод так и не решился и только быстрее устремился вперед, засунув руки в карманы и поглядывая украдкой назад. Он чуть не снес полноса вышедшей из подъезда толстухе с метлой в руках, которая поприветствовала его звучным ругательством. Клод обернулся: она смотрела ему вслед. Он прибавил шагу и чуть не напоролся на квадратную решетку, которой дорожные рабочие закрыли люк сточной трубы. Внутренне съежившись, чтобы не задеть ее, он зацепился за выступ карманом плаща. Карман порвался. Рабочие обозвали его дураком и засранцем. Залившись краской от стыда, он шел все быстрее и быстрее по замерзшим лужам. Его фуфайка стала влажной от пота, и в тот момент, когда он переходил улицу, на него налетел повернувший без предупреждения велосипедист. Педалью ему оторвало низ штанины и рассекло лодыжку. Вскрикнув от ужаса, он протянул руки вперед, чтобы избежать падения, но напрасно: двое мужчин и велосипед рухнули в грязь на мостовую. Неподалеку тем временем проходил полицейский. Клод Леон выполз из-под велосипеда. Лодыжка причиняла ему ужасные страдания. Велосипедист вывихнул руку, носом у него шла кровь, и он начал осыпать Клода всяческими оскорблениями. И тогда Клода охватила ярость, сердце его забилось сильнее, и руки стали наливаться кровью — с кровообращением у него в принципе все было в порядке. Кровь пульсировала в районе лодыжки и на ляжке — прошиватель подпрыгивал в такт пульсации. Внезапно велосипедист врезал ему кулаком в челюсть, и тогда в голове Клода все определилось. Он сунул руку в карман, достал прошиватель и засмеялся, глядя на то, как занервничал велосипедист, как забормотал что-то себе под нос и начал отступать. Но тут Клод почувствовал, как его очень больно ударило по руке: это была дубинка полицейского. Легавый поднял с земли прошиватель и схватил Клода за шиворот. Клод стоял с пустыми руками. Он вдруг резко развернулся и правой ногой нанес сильный удар полицейскому в пах — тот весь скорчился и выпустил прошиватель из рук. Взревев от восторга, Клод кинулся к прошивателю, поднял его с земли и выпустил всю обойму в велосипедиста. Тот схватился руками за живот ближе к талии и начал медленно оседать, приговаривая «Ох-ох-ох…» хриплым голосом. От дула приятно пахло порохом, и Клод сдул с него дымок, как это обычно делают в кино. Он положил прошиватель в карман и улегся сверху на полицейского: ему очень хотелось спать.

6

— Ну так? — Адвокат поднялся с места, он собирался уходить. — Как у вас оказался этот револьвер?

— Я же вам сказал… — произнес Клод. И повторил еще раз: — Он был куплен для моего начальника, месье Сакнюссема, Арна Сакнюссема…

— Но он все отрицает! — сказал адвокат. — И вы это прекрасно знаете.

— Тем не менее это так, — сказал Клод Леон.

— Знаю, — сказал адвокат. — Но вы должны придумать что-нибудь другое. Времени у вас на это было предостаточно!.. — В раздражении он направился к двери. — Я ухожу, — сказал он. — Теперь остается только ждать. Я, конечно, сделаю все, что в моих силах, но вы мне совсем не помогли!..

— Я в этом деле не профессионал, — сказал Клод Леон.

Он ненавидел его почти так же, как велосипедиста или полицейского, сломавшего ему палец в комиссариате. К его рукам и ногам снова прилила кровь.

— До свидания, — сказал адвокат и вышел.

Клод молча опустился на тюремную койку. Надзиратель запер за собой дверь.

7

Надзиратель положил на койку письмо. Клод лежал в полудреме. Он узнал фуражку и сел.

— Мне нужно… — сказал он.

— Что? — ответил надзиратель.

— Достаньте мне веревки. Моток. — Клод потер затылок.

— Запрещено, — сказал надзиратель.

— Вешаться я не буду, — сказал Клод. — У меня тут подтяжки, я бы уж давно повесился!

Надзиратель обдумал этот аргумент.

— За двести франков я бы мог достать вам метров десять-двенадцать, — согласился он. — Но не больше. При этом я рискую!..

— Понимаю, — сказал Клод. — Деньги получите у адвоката. Несите!

Надзиратель порылся в кармане.

— У меня с собой… — сказал он. И протянул ему небольшой моток довольно прочной веревки.

— Спасибо, — поблагодарил Клод.

— А что вы собираетесь с ней делать? — поинтересовался надзиратель. — Надеюсь, ничего такого?..

— Вешаться буду, — сказал Клод и засмеялся.

— Здорово вы это! — расхохотался надзиратель. — Обманываете! У вас же подтяжки были!

— Подтяжки жалко! Они совсем новенькие, — возразил Клод. — Вид бы потеряли.

Надзиратель смотрел на него с восхищением.

— Ну, силен! — сказал он. — Вы небось журналист?

— Нет, — заверил Клод. — Спасибо.

Надзиратель направился к выходу.

— Насчет денег скажите адвокату! — крикнул ему вслед Клод.

— Хорошо, — сказал надзиратель. — Но без дураков!

Клод кивнул в знак согласия, и замок тихо щелкнул в двери.

8

Когда он скрутил веревку и свернул ее вдвое, длины в ней оказалось всего два метра. Это было в обрез. Если встать на кровать, все-таки можно привязать ее к оконной решетке. Отрегулировать длину, правда, будет довольно сложно, поскольку ноги не должны касаться земли.

Он проверил ее на прочность. Она выдержала. Клод залез на кровать, уцепился за стену, дотянулся до решетки и с трудом закрепил веревку. Затем просунул голову в петлю и кинулся вниз. Что-то больно шлепнуло его по затылку, веревка оборвалась. Упал он на ноги, ярость душила его.

— Надзиратель — подлец, — сказал он громко.

В эту минуту в камеру вошел надзиратель.

— Это не веревка, а говно, — заявил Клод Леон.

— Какое это имеет значение? — сказал надзиратель. — Адвокат мне уже заплатил. Сегодня могу предложить вам сахар по десять франков кусочек. Хотите?

— Нет, — сказал предложение Клод. — Я вас больше ни о чем просить не буду.

— Еще как попросите! — сказал надзиратель. — Месяца этак через два-три. Да что я! Через неделю обо всем позабудете.

— Весьма возможно, — согласился Клод. — Тем не менее веревка ваша — говно.

Он дождался, когда надзиратель уйдет, и только тогда решился снять с себя подтяжки. Они были совсем новенькие, кожаные, с резиновым плетением. Их приобретение было результатом двухнедельной экономии. Примерно метр шестьдесят в длину. Он опять влез на койку и крепко привязал подтяжки к основанию решетки. Затем завязал на другом конце узел, продел в него голову и снова ринулся вниз. Подтяжки растянулись что было сил, и он плавно приземлился под окном. Но в этот момент прут выломился с мясом из стены и словно молния обрушился ему на голову. Из глаз посыпались три звездочки, и он сказал:

— «Мартель»!..

Он стал медленно сползать спиной по стене и в конце концов уселся на пол: голова его ужасно вздулась, в ней гремели чудовищные аккорды — подтяжки же никак не пострадали.

9

Аббат Иоанчик гарцевал по тюремным коридорам, вслед за ним семенил надзиратель. Они играли в чехарду. На подходе к камере Клода Леона аббат поскользнулся на какашке девятиглавого кота, взлетел в воздух и совершил там полный оборот вокруг своей оси. Сутана изящно развевалась вокруг его крепких, мускулистых ног, и он так сильно напоминал Лой Фюллер во время танца, что надзиратель обогнал его и, переполненный уважением, снял из вежливости фуражку. В конце концов аббат шлепнулся на живот, а надзиратель радостно вспрыгнул ему на спину. Аббат сказал:

— Чур!

— Вы проиграли, — напомнил надзиратель. — Будете платить мне за выпивку.

Аббат Иоанчик нехотя согласился.

— И, пожалуйста, без обмана, — сказал надзиратель. — Подпишите-ка бумагу!

— Как я могу подписывать, лежа на животе? — возмутился аббат.

— Так и быть, вставайте… — сказал надзиратель.

Вскочив на ноги, аббат радостно расхохотался и бросился бежать. Но впереди была довольно прочная стена, и надзиратель настиг его без особого труда.

— А вы двуличны, брат мой, — сказал надзиратель. — Подпишите-ка бумагу.

— Давайте не будем ничего подписывать, — откликнулся аббат. — Объявляю индульгенцию на две недели.

— Еще чего! — сказал надзиратель.

— Ну ладно, — сказал аббат. — Подпишу…

Надзиратель вырвал из своего блокнота уже заполненный листок и протянул Иоанчику карандаш. Делать было нечего — аббат подписал и направился к камере Клода Леона. Ключ оказался в замке, замок щелкнул, и дверь отворилась.

Клод Леон сидел на постели и размышлял. Солнечный лучик проникал к нему через отверстие от выломанного прута, кружил по камере и уходил в толчок.

— Здравствуйте, святой отец, — сказал Клод Леон, завидев аббата.

— Здравствуйте, дитя мое.

— Надеюсь, моя мама здорова? — спросил Клод Леон.

— Разумеется, — ответил Иоанчик.

— На меня снизошла Божья благодать, — сказал Клод Леон. Он провел рукой по затылку. — Потрогайте. — добавил он.

Аббат потрогал.

— Ну и ну! — воскликнул он. — Я вижу, она на вас просто-таки обрушилась…

— Слава Богу! — сказал Клод Леон. — Я хотел бы исповедаться. Я хочу предстать перед Создателем с чистой душой.

— …После стирки в «Персиле» забудьте о мыле! — проговорили они хором, как и подобает по католическому обряду, после чего осенили себя крестом самым что ни на есть обычным образом.

— Но ведь ни о каком расповешивании речь еще не шла! — сказал аббат.

— Я убил человека, — напомнил Клод. — К тому же он был велосипедистом.

— Вы еще не знаете… — сказал аббат. — Я говорил с вашим адвокатом. Велосипедист оказался конформистом!

— Тем не менее я его убил, — возразил Клод.

— Но Сакнюссем согласился дать показания в вашу пользу!

— Мне в этой жизни уже ничего не надо.

— Сын мой! Вы не можете не учитывать того, что велосипедист этот был врагом нашей святой матери Церкви, рогатой и пузатой…

— Но когда я его убивал, на меня Благодать еще не снизошла… — сказал Клод.

— Пустяки! — успокоил его аббат. — Мы вас все равно отсюда вытащим.

— Зачем? — спросил Клод. — Я хочу стать отшельником. А для этого лучше тюрьмы места нет.

— Хотите быть отшельником? Прекрасно! — воскликнул аббат. — Завтра же вы выйдете отсюда. Епископ накоротке с директором тюрьмы.

— А где еще я могу быть отшельником? — сказал Клод. — Мне здесь так хорошо!

— Да вы не переживайте, — успокоил его аббат. — Мы вам что-нибудь еще более мерзкое подыщем.

— Тогда другое дело. Пошли!

— Не торопитесь, безбожник! — сказал аббат. — Надо соблюсти кое-какие формальности. Завтра я заеду за вами на катафалке.

— А куда мы поедем? — вконец разволновался Клод.

— В Экзопотамии освободилась ставка отшельника, — сказал аббат. — Туда мы вас и направим. Там вам будет очень плохо.

— Замечательно, — сказал Клод. — Я буду молиться за вас.

— Аминь! — сказал аббат.

— Шпиг, хана и пелена!.. — закончили они хором опять же в соответствии с католическим обрядом, что, как известно, освобождает от необходимости осенять себя крестом.

Священник погладил Клода по щеке и как следует ущипнул его за нос, после чего вышел из камеры. Надзиратель закрыл за ним дверь.

Стоя перед маленьким тюремным окошком, Клод преклонил колени и начал молиться, устремившись всем своим астральным сердцем ввысь.

В

Вы придаете слишком большое значение отрицательным сторонам смешанных браков.

(Луи Руссель. Книга воспоминаний. Изд. Сток, 1908, с.60)

1

Анжель ждал Анна и Бирюзу. Сидя на стертой каменной балюстраде, он наблюдал за тем, как в сквере проходила ежегодная стрижка голубей. Это было очаровательное зрелище. Люди в белых халатах и в красных сафьяновых передниках, на которых был выдавлен герб города, орудовали машинками для стрижки перьев (это была специальная модель) и составом для обезжиривания оперения водоплавающих голубей, которых в этом районе относительно общего числа было довольно много.

Анжель ждал того момента, когда пушок, растущий у самого тельца, начинал разлетаться в разные стороны и тут же всасывался цилиндрическими хромированными пылесосами, которые подручные возили за собой на тележках с резиновыми колесиками. Пушок этот шел прямиком в перину Председателя Совета Советчиков. Он чем-то напоминал морскую пену в ветреный день, когда та скапливается на песке большими дрожащими кучами, а если наступить ногой, то проскальзывает между пальцами; она такая нежная на ощупь, а по мере высыхания, поверхность ее затвердевает и становится бархатистой. Анн и Бирюза все не шли и не шли.

Наверняка Анн опять что-нибудь выкинул. Он всю жизнь будет опаздывать и никогда не отдаст машину на технический осмотр. Бирюза, скорее всего, просто сидит и ждет, когда он за ней заедет. Анжель знал Анна уже пять лет, а с Бирюзой познакомился недавно. С Анном он кончал один институт, но он, Анжель, учился хуже, поскольку был лентяем. Анн занимал должность начальника отделения в Компании изготовителей щебенки для тяжелых железных дорог. Анжель, со своей стороны, довольствовался менее прибыльным местом в токарной мастерской, где делали стеклянные трубки для ламповых стекол. Он был техническим директором предприятия, в то время как Анн работал в коммерческом отделе Компании.

Солнце металось по небу и никак не могло прийти к какому-то решению: дело в том, что Запад и Восток играли в уголки со своими двумя товарищами и в шутку решили поменяться местами, а солнце издалека никак не могло понять кто — где. Люди, конечно, от этого только выиграли. Но зубчатые колесики солнечных часов начали вращаться в обратную сторону, ломаясь один за другим со страшным треском и ужасающими стонами, однако радость, вызванная солнечным сиянием, смягчала тяжелое впечатление от этих звуков. Анжель посмотрел на часы. Анн и Бирюза опаздывали на целых полкруга. С этим уже нельзя было не считаться.

Он встал и пересел в другое место. Отсюда можно было наблюдать за одной из девушек, удерживавших голубей во время стрижки. На ней была очень коротенькая юбка, и взгляд Анжеля пополз вверх по ее гладким золотистым коленкам, проскользнул между изящными длинными ляжками; там было жарко; но он прокрался еще чуть дальше, не обращая внимания на попытки Анжеля отвести его, и нашел себе интереснейшее занятие. Анжелю стало неловко, и он с сожалением закрыл глаза. Маленький трупик взгляда застыл на месте, и девушка стряхнула его, так ничего и не заметив, когда несколько минут спустя встала и разгладила на себе юбку.

Лишенные оперения голуби делали отчаянные попытки взлететь, но очень быстро выбивались из сил и тут же падали на землю. После чего они почти не могли сдвинуться с места и не сопротивлялись, когда им прикрепляли крылья из желтого, красного, зеленого и синего шелка, любезно предоставленные городскими властями. Голубям показывали, как ими пользоваться, после чего они возвращались к себе в гнезда, переполненные сознанием собственной значимости, а их и без того величавая походка становилась и вовсе сакраментальной. Анжелю это зрелище поднадоело, и он подумал, что, быть может, Анн не придет вовсе и что он, наверное, повез Бирюзу куда-нибудь совсем в другое место. Анжель снова встал и пошел по аллее парка.

Он шел мимо детишек, которые играли кто во что: одни молотком забивали до смерти муравьев, другие играли в классики, третьи спаривали лесных клопов — в общем, развлекались соответственно своему возрасту. Женщины были заняты тем, что сшивали клеенчатые мешки, которые обычно вешают на шею малышам, чтобы те ели из них кашу, или же просто следили за своим потомством. Некоторые вязали, другие только делали вид, чтобы солиднее выглядеть. Обман тем не менее очень быстро становился явным, поскольку у них не было пряжи.

Анжель толкнул калитку в проволочной ограде и оказался на тротуаре; калитка тихо щелкнула за ним. Мимо шли люди, ехали машины, но Анна так нигде и не было видно. Несколько минут Анжель простоял без движения. Он не знал, как ему быть. А какого цвета глаза у Бирюзы? Он задался этим вопросом как раз в тот момент, когда переходил улицу. И застыл на середине мостовой. Водитель одной из машин был вынужден сделать акробатический разворот и поставить машину на попа: уж очень резко он затормозил, когда увидел Анжеля. Машина Анна ехала сзади. Он остановился у тротуара и забрал Анжеля.

Бирюза сидела впереди, рядом с Анном. Анжель оказался в одиночестве на заднем сиденье, заваленном веревочными рессорами и подстилками из растительного пуха. Он наклонился вперед и протянул им руку. Поздоровавшись, Анн извинился за опоздание. Машина тронулась. Анну пришлось резко повернуть в сторону, чтобы объехать останки перевернувшегося такси.

Они ехали по улице до тех пор, пока она не превратилась в обсаженный деревьями бульвар. Они свернули налево и поехали мимо памятника. Машин стало меньше, и Анн прибавил газу. Солнце наконец определило, где запад, и на всех парах рвануло вперед, пытаясь за счет увеличения скорости наверстать упущенное расстояние. Анн легко и уверенно вел машину и даже развлекался тем, что касался ушек гуляющих по тротуару детей автоматическим флажком; для этого ему приходилось прижиматься к самому краю проезжей части, рискуя при этом ободрать краску на шинах, тем не менее в результате на колесе не оказалось ни единой царапины. К несчастью, мимо шла девочка лет девяти-десяти с ужасно оттопыренными ушами. Флажок попал ей прямо в мочку и тут же сломался. Из оборванного провода закапало электричество, и стрелка амперметра угрожающе накренилась в сторону снижения. Бирюза постучала по стеклу, но безрезультатно. Температура зажигания упала, и мотор сбавил обороты. Спустя несколько чего-то там Анн остановил машину.

— В чем дело? — спросил Анжель.

Он никак не мог понять, что случилось, и только в эту минуту понял, что уже очень долго смотрит на волосы Бирюзы.

— Что за черт! — проворчал Анн. — Мерзавка!

— Флажок сломался, — объяснила Бирюза, повернувшись к Анжелю.

Анн вышел из машины, чтобы как-то исправить положение, и засуетился вокруг хрупкого механизма. Он пытался наложить шов с катгутом на травмированный участок.

Бирюза теперь повернулась лицом к Анжелю и стояла на коленях на переднем сиденье.

— А вы нас долго ждали? — спросила она.

— Неважно… — пробормотал Анжель.

Ему было тяжело смотреть ей в лицо. Она так сияла. Однако надо было все-таки выяснить… какого цвета у нее глаза.

— Как же, как же, — сказала она. — Но это все из-за Анна. Вечно он опаздывает, дурачок. Я-то была готова вовремя. И вот, полюбуйтесь: стоило отъехать, как опять начались приключения.

— Пошутить, это он любит… И тут он прав.

— Да, — согласилась Бирюза. — Он веселый.

Анн тем временем ругался как извозчик и подскакивал вверх каждый раз, когда капля электричества падала ему на руку.

— А куда мы едем?

— Он хочет на танцы, — объяснила Бирюза. — А я бы предпочла в кино.

— В кино не видно, куда руку кладешь, — сказал Анжель.

— Зачем вы так говорите? — спросила Бирюза.

— Извините.

Бирюза немного покраснела, и Анжель пожалел о своем коварстве.

— Он хороший парень, — сказал он. — Мой лучший друг.

— Вы давно его знаете? — спросила Бирюза.

— Пять лет.

— А вы совсем не похожи.

— Да, но мы с ним прекрасно ладим, — успокоил ее Анжель.

— Скажите, а он… — Она замолчала и покраснела снова.

— Спрашивайте, не стесняйтесь! Или об этом и спросить нельзя?

— Да нет, можно. Только глупо, — сказала Бирюза. — И потом, это меня не касается.

— Ах, вот вы о чем… — сказал Анжель. — Да, действительно. Он всегда пользовался успехом у женщин.

— Он такой красивый… — прошептала Бирюза.

Она замолчала и опять села на переднее сиденье, повернувшись к Анжелю спиной, поскольку Анн уже обходил машину с противоположной стороны, чтобы занять место за рулем. Передняя дверца открылась.

— Надеюсь, что некоторое время продержится, — сказал он. — Сейчас не очень течет, но давление очень высокое. Я только недавно перезарядил аккумуляторы.

— Это неудачно, — сказал Анжель.

— Ну почему нам попалась именно эта дура с оттопыренными ушами?! — возмущался Анн.

— Нечего было дурака валять, — сказал Анжель.

— Вот именно, — поддакнула Бирюза. И рассмеялась.

— А как здорово было!..

Анн тоже засмеялся. Он совсем не сердился. Машина опять тронулась, но очень скоро им пришлось остановиться, поскольку улица напрочь отказалась идти дальше. Но им сюда было надо.

Это был ночной клуб, где можно было потанцевать. Здесь собирались любители настоящей музыки, чтобы в узком кругу ценителей прекрасного предаваться коллективному вихлянию. Анн танцевал очень плохо. Анжелю всегда было мучительно больно смотреть на то, как Анн не попадает в такт, и он еще никогда не видел, как Анн танцует с Бирюзой.

Танцевали в подвале. Маленькая белая лестница, извиваясь, вела вниз: держась за толстую лиану, с которой каждый месяц срезали листья, можно было спуститься по ней, не разбившись насмерть. То тут, то там в интерьере мелькали украшения из красной меди и маленькие круглые иллюминаторы.

Бирюза шла впереди, за ней шел Анн, Анжель замыкал шествие, чтобы вовремя освободить проход тем, кто шел сзади. Бывали случаи, однако, когда неосмотрительные посетители свое шествие своевременно не замыкали, и тогда ничего не видящий из-за подноса официант наваливался на них сверху, окатывая с ног до головы липкими напитками.

На полпути они почувствовали, как их захватила вибрация ритмических пульсаций оркестра. Немного ниже они получили по ушам смесью звуков, исторгаемых кларнетом и трубой, которые быстро карабкались друг по дружке, достигая тем самым за очень короткий промежуток времени небывалых высот. Когда они оказались внизу, они услышали рассеянный гул. Тут было и шарканье ног, и лапанье верхних частей туловища, и доверительные смешки, и просто хохот, а также более резкие звуки — рыгание из недр организма и резкие возгласы на фоне звяканья стаканов с газосодержащей водой. Все это было неотъемлемой частью атмосферы баров класса полулюкс. Глазами Анн искал свободный столик и, найдя его, кивнул Бирюзе, которая и добралась до него раньше всех остальных. Они заказали по взбитому портвейну.

Музыка не смолкала ни на минуту — барабанные перепонки работали на пределе своих возможностей. Оркестр заиграл весьма томный блюз, и Анн, воспользовавшись этим обстоятельством, пригласил Бирюзу на танец. Часть танцующих, раздраженная медлительностью зазвучавшей мелодии, покинула площадку, а все чокнутые, наоборот, повскакали со своих мест, ибо музыка чем-то напоминала им танго: они перемежали привычные раскачивания блюстителей традиций (к которым, кстати говоря, причислял себя и Анн) шагами с задержкой и корте. Анжель понаблюдал за ними две секунды и отвел глаза: его затошнило. Анн тут же сбился с ритма, Бирюза послушно шла за ним без тени смущения на лице.

Они вернулись к столику. Теперь пришла очередь Анжеля приглашать Бирюзу на танец. Она улыбнулась, сказала «да» и поднялась со стула. Это был опять медленный танец.

— А где вы познакомились с Анном?

— Это было недавно, — начала она.

— Месяц-два тому назад?

— Да, — сказала Бирюза. — На вечеринке у друзей.

— Может быть, вам не хочется со мной об этом разговаривать? — спросил Анжель.

— Я люблю говорить о нем.

Анжель еще очень плохо знал ее, но то, что она успела сказать, уже причиняло ему боль. Он и сам, пожалуй, не смог бы объяснить почему. Каждый раз, когда на его пути попадалась красивая девушка, в нем просыпался собственник. Ему хотелось иметь на нее права. Но что поделаешь, Анн был его другом.

— Он исключительный человек, — сказал он. — Очень талантливый.

— Это я сразу заметила, — кивнула Бирюза. — У него потрясающие глаза и классная машина.

— В институте ему все очень легко давалось. Другим же приходилось вкалывать часами.

— Он физически очень крепкий, — сказала Бирюза. — Много занимается спортом.

— За три года он не провалил ни одного экзамена.

— И потом, мне нравится, как он танцует.

Анжель тщетно пытался с ней справиться, но она упорно шла не в такт. Тогда ему пришлось отодвинуть ее от себя: пусть уж танцует как хочет.

— Правда, у него есть один-единственный недостаток, — сказал Анжель.

— Да, — согласилась Бирюза. — Но это не важно.

— Но от него можно избавиться, — заверил ее Анжель.

— Ему нужно, чтобы им все время кто-то занимался, он один не может.

— Наверное, вы правы. Кстати говоря, с ним всегда кто-то есть.

— В то же время мне бы не хотелось, чтобы вокруг было слишком много народу, — задумчиво добавила Бирюза. — Только верные друзья. Вот вы, например.

— Я верный друг?

— Только я вас увидела, я тут же пожалела о том, что вы мне не брат. Именно брат…

Анжель понуро опустил голову. Нельзя сказать, чтобы она его очень обнадежила. Конечно же, он не умеет улыбаться так, как Анн. Все дело именно в этом. Бирюза продолжала танцевать не в такт, наслаждаясь при этом музыкой, как, впрочем, и остальные танцующие. Было дымно и душно, и ноты с трудом продирались сквозь серую пелену вокруг пепельниц с отдающими богу душу окурками; на пепельницах красовались рекламные надписи, где речь шла о компании Дюпон с офисом на рю Отфей, и было изображено в уменьшенном масштабе больничное судно, а также некоторые другие предметы ухода за больными.

— А чем вы вообще занимаетесь?

— Чем занимаюсь? Это в каком смысле?

— В смысле работы…

— Часто хожу на танцы, — сказала Бирюза. — Вообще-то после школы я закончила курсы секретарей, но так нигде и не работала. Родители считают, что важнее приобрести светские манеры…

Музыка стихла. Анжелю не хотелось уходить с площадки, он потанцевал бы с ней еще, если бы оркестр заиграл снова, но музыканты сели оттачивать инструменты. И он последовал за Бирюзой, которая быстро вернулась к столику и села рядом с Анном.

— Ну что, станцуем? — спросил Анн.

— Да, — сказала Бирюза. — Мне нравится, как вы танцуете.

Анжель сделал вид, что ничего не слышит. Конечно, не у нее одной такие красивые волосы. Но голос… Где еще он найдет девушку с таким голосом? Фигура тоже играла не последнюю роль.

Чего он точно не хотел — так это становиться на пути Анна. Собственно, с Бирюзой первым познакомился Анн, а не он, и все это касалось его одного. Анжель вынул бутылку из ведерка с зеленым льдом и наполнил свой бокал. Ни одна из присутствующих девушек не вызывала у него интереса. Кроме Бирюзы. Но тут Анн был первым.

А Анн ему друг.

2

Им пришлось уйти, чтобы поужинать. И вообще, нельзя всю ночь гулять, если на следующий день идти на работу. В машине Бирюза сидела впереди, рядом с Анном, а Анжель — сзади. Анн вел себя как пай-мальчик: он не обнимал ее за талию, не наклонялся к ней, не брал за руку. Анжель бы поступил совсем иначе, если бы познакомился с ней первым. Конечно, Анн зарабатывал больше, чем он, так что все это было вполне заслуженно. И потом, мало ли, кто как танцует. Когда не слышишь музыку, это уже не кажется таким серьезным недостатком. На это можно закрыть глаза. Время от времени Анн изрекал какую-нибудь глупость, а Бирюза смеялась, и сияющая копна ее волос колыхалась над воротником ярко-зеленого костюма.

Анн сказал что-то Анжелю, но Анжель не расслышал, он думал о чем-то своем, а это так естественно. Тогда Анн повернулся назад и при этом немного сдвинул руль в сторону. Переднее правое колесо машины вскарабкалось на тротуар, и как ни тяжело об этом говорить, но именно в эту минуту мимо шел прохожий, и крыло машины угодило ему прямо в бедро. Прохожий с шумом упал на землю и так и продолжал там лежать, схватившись за бедро. У него начались судороги. Анжель распахнул дверцу автомобиля и выскочил на улицу. В смятении он склонился над пострадавшим. Последний корчился от смеха, иногда прерываясь, чтобы испустить внушительный стон, а затем снова заливался хохотом.

— Вам очень больно? — спросил Анжель.

Бирюза боялась смотреть в их сторону. Она так и продолжала сидеть в машине, обхватив голову руками. Анн выглядел ужасно. Он был бледен. Он думал, что прохожий при смерти.

— Это вы меня сбили? — икнул пострадавший, обращаясь к Анжелю. И опять залился неудержимым смехом.

— Успокойтесь, — сказал Анжель. — Вам, наверное, очень больно.

— Страдаю безумно, — с трудом выговорил раненый.

От сказанного он начал хохотать так, что два раза перевернулся вокруг своей оси и оказался на два фута ближе к Анжелю. Анн смотрел на него в замешательстве. Он повернулся к машине и увидел Бирюзу. Она плакала, полагая, что раненый стонет, а она очень боялась за Анна. Тот подошел к ней — дверца машины была открыта, — сжал ее голову в своих больших ладонях и стал целовать ее глаза.

Анжель оказался невольным свидетелем этой сцены, но, когда руки Бирюзы сомкнулись у Анна на затылке, он снова прислушался к словам раненого господина. Последний пытался достать из кармана бумажник.

— Вы инженер? — спросил он у Анжеля. Смех постепенно начал стихать.

— Да… — пробормотал Анжель.

— В таком случае вы поедете вместо меня. Не могу же я отправиться в Экзопотамию с переломанным вдребезги бедром, это неприлично! Если бы вы только знали, как я рад!..

— Но… — начал было Анжель.

— Вы ведь были за рулем?

— Нет, — сказал Анжель. — Анн…

— Какая досада… — пробормотал потерпевший. Лицо его помрачнело, губы задрожали.

— Не плачьте, — сказал Анжель.

— Девчонку вместо меня никак не пошлешь…

— Это мальчик… — сказал Анжель.

Сие известие вернуло потерпевшего к жизни.

— Ну что же, поздравьте маму…

— Непременно, — сказал Анжель. — Но она уже давно свыклась с этой мыслью.

— Тогда отправим Анна в Экзопотамию. Меня зовут Корнелий Постыдный.

— А меня Анжель.

— Предупредите Анна, — сказал Корнелий. — Он должен подписать контракт. Хорошо, что там не вписано мое имя!

— А почему так получилось?

— По-моему, они меня просто побаиваются, — сказал Корнелий. — Зовите Анна.

Анжель посмотрел в сторону машины. То, что он видел, причиняло ему страдания, но он все-таки подошел к Анну и положил ему руку на плечо. Анн был как в тумане, а глаза… На него страшно было смотреть. Ее же глаза были все еще закрыты.

— Анн, — сказал Анжель, — ты должен подписать…

— Что? — спросил Анн.

— Контракт, чтобы ехать в Экзопотамию.

— Железную дорогу прокладывать, — уточнил Корнелий. Сказав это, он снова застонал, ибо куски сломанного бедра, стукаясь друг о друга, неприятно щелкали у него над ухом.

— И вы туда поедете? — спросила Бирюза.

Анн снова наклонился к ней, чтобы она повторила сказанное. Потом он сказал «да», пошарил в кармане и вынул ручку. Корнелий протянул контракт. Анн заполнил анкету и поставил свою подпись в конце страницы.

— Давайте мы положим вас в машину и отвезем в больницу, — предложил Анжель.

— Не надо, — сказал Корнелий. — Рано или поздно мимо все равно проедет «скорая помощь» и подберет меня. Я, честно вам скажу, очень рад.

Он забрал контракт и потерял сознание.

3

— Не знаю, как мне быть, — сказал Анн.

— Надо ехать, — отозвался Анжель. — Ты подписал…

— Но там будет так тоскливо, — сказал Анн. — Я буду там совсем один.

— Ты поговорил с Корнелием?

— Он мне звонил. Уезжать надо послезавтра.

— Тебе в самом деле так туда не хочется?

— Да нет, — сказал Анн. — В конце концов, это даст мне возможность повидать мир.

— Ты просто не хочешь признаться, — возразил Анжель, — но все это из-за Бирюзы.

Анн с удивлением посмотрел на него:

— Надо же! Это мне и в голову не приходило. Ты думаешь, она на меня обидится, если я уеду?

— Не знаю, — сказал Анжель.

Он подумал, что, если она останется, он сможет с ней встречаться время от времени. Глаза у нее были голубые. И Анна не будет.

— Знаешь… — сказал Анн.

— Что?

— Ты должен поехать со мной. Там наверняка не один инженер понадобится.

— Но я в железных дорогах совершенно не разбираюсь, — сказал Анжель. Он не мог бросить Бирюзу одну, если Анн уедет.

— Разбираешься не меньше моего.

— Ты хотя бы знаешь все о щебенке, с твоей-то работой.

— Я же ей торгую, — сказал Анн. — По сути, я в этом ничего не понимаю. Не обязательно хорошо разбираться в том, что пытаешься продать.

— Если мы уедем вдвоем… — начал Анжель.

— Ну уедем, — сказал Анн. — Найдет себе еще кого-нибудь, кто будет с ней возиться…

— Так ты в нее не влюблен? — удивился Анжель.

Сердце его как-то странно забилось. Он попытался задержать дыхание, чтобы это прекратилось, но справиться с собой ему не удалось.

— Она очень красивая, конечно, — сказал Анн. — Но иногда приходится чем-то жертвовать…

— Так почему тебе тогда так не хочется ехать? — спросил Анжель.

— Я там совсем скисну, — сказал Анн. — А вот если ты со мной поедешь, вдвоем нам будет веселее. Давай поедем вместе! Ведь не Бирюза же тебя здесь держит.

— Конечно нет.

Как это ни странно, земля под его ногами в эту минуту не разверзлась.

— Кстати, — сказал Анн, — что, если мы попросим Корнелия взять ее на работу секретаршей?

— Можно, — согласился Анжель. — Я спрошу у Корнелия, нужен ли им еще один инженер и заодно поговорю о Бирюзе.

— Решил ехать? — спросил Анн.

— Не могу же я тебя бросить.

— Здорово, — сказал Анн. — Кажется, мы приятно проведем там время, старик! Звони Корнелию.

Анжель пересел на место Анна и снял трубку.

— Значит, спросить, может ли Бирюза поехать с нами и не могу ли я тоже устроиться к ним на работу…

— Давай, — сказал Анн. — В конце концов, зачем эти жертвы, если можно обойтись и без них?

Г

…Это решение было принято после оживленных дебатов: небезынтересно будет, по-видимому, ознакомиться с позицией каждого из участников дискуссии.

(Жорж Коньо. Субсидии на частное религиозное обучение. Мысль, 1945, № 3, апрель — май — июнь)

1

Профессор Членоед стоял у витрины и уже в течение нескольких минут не мог оторвать глаз от сияющего отражения, которое лампочка из опалового стекла небрежно отбрасывала на полированную деревянную поверхность двенадцатилопастного винта. Сердце в его груди заметалось от радости и разыгралось так, что задело краешком восемнадцатую пару вспомогательных нервных окончаний в области плеча, в результате чего Членоед открыл дверь и вошел в магазин. Там стоял приятный запах древесины: по всем углам были разбросаны кусочки бальзового дерева, канадской сосны и гикори, разнообразные по форме и по цене, а на витрине красовались шарикоподшипники, летательные устройства и круглые штучки без названия, которые продавцы прозвали колесами из-за маленькой дырочки посередине.

— Здравствуйте, профессор, — сказал продавец.

Он хорошо знал Членоеда.

— А у меня, можно сказать, праздник, месье Крюк, — сообщил Членоед. — Я только что угробил троих пациентов и теперь снова смогу заняться любимым делом.

— Замечательно! — сказал Крюк. — Так им и надо.

— Медицина, — сказал Членоед, — это, конечно, хорошо. Даже забавно в каком-то смысле. Но ничто не может сравниться с авиамоделизмом!!!

— А вот и нет, — возразил Крюк. — Два дня назад я приступил к изучению медицины, и мне очень нравится.

— Ничего, это скоро у вас пройдет, — сказал Членоед. — А вы уже видели новые итальянские моторчики?

— Нет, — ответил Крюк. — А как они выглядят?

— Потрясающе! — воскликнул Членоед. — Расчлениться и не встать!

— Ха-ха-ха! — сказал Крюк. — Вечно-то вы шутите, профессор!

— Да. Только там нет зажигания, — уточнил профессор.

Глаза Крюка сузились в ширину. Веки опустились. Он положил ладони на прилавок и наклонился к профессору.

— Не может быть! — сказал он, с трудом переводя дыхание.

— Чистая правда…

Членоед произнес это четко, нежным розовым тоном, исключающим всякую возможность несоответствия соответствию действительности.

— Вы их видели?

— У меня дома такой есть. Работает исправно.

— Откуда он у вас?

— Я с одним итальянцем переписываюсь. С Альфредо Жабесом. Он мне его и прислал.

— А посмотреть можно?

Ему так этого захотелось, что грушевидные щеки его втянулись внутрь.

— Все зависит от вас, — сказал Членоед.

Он провел пальцем по своей цилиндроконической шее, чуть отогнув при этом воротничок ярко-желтой рубашки.

— Мне тут нужны кое-какие детали…

— О чем речь! — воскликнул Крюк. — Берите, что хотите, платить не надо. Можно, я к вам потом зайду?

— Заходите, — сказал Членоед.

Он набрал воздуха в легкие и ринулся в глубь магазина, распевая бравый солдатский марш. Крюк молча смотрел на него. Он не стал бы возражать, даже если бы Членоед вынес весь имевшийся у него товар.

2

— Потрясающе!.. — воскликнул Крюк.

Но мотор заглох. Членоед поправил регулятор и крутанул лопасти пропеллера, чтобы запустить его снова. Сделав три круга, пропеллер вдруг завертелся на полную мощность, причем профессор даже не успел отдернуть руку. Стеная и причитая, он стал подпрыгивать от боли. Тут мотор снова остановился. Тогда Крюк занял место Членоеда и в свою очередь попытался его завести. Мотор тут же заработал. Было видно, как пузырьки воздуха, подобно скользким улиткам, заползают через клапан в баллончик с горючим и как масло медленно поступает из двух мерцающих, словно светлячки, выхлопных отверстий.

Пропеллер гнал выхлопные газы прямо на Членоеда. Тот снова подошел к столу и попытался подкрутить рычажок противопоршня, чтобы отрегулировать давление. В результате он очень сильно обжег себе пальцы и начал трясти от боли рукой, после чего запихнул ее целиком себе в рот.

— Черт бы его побрал! — выругался Членоед.

К счастью, ввиду полной забитости рта разобрать то, что он говорил, было крайне затруднительно. Крюк, как зачарованный, пытался уследить за движением лопастей пропеллера, глазные яблоки вращались у него в глазницах, но центробежная сила выталкивала хрусталики к краям глаз, и он видел в результате лишь внутреннюю часть своих век, в связи с чем и решил отказаться от этого занятия. Тяжелый стол, к которому был привинчен маленький алюминиевый картер двигателя, весь дрожал, и вибрация от него передавалась всему, что находилось в комнате.

— Работает!.. — в восторге заорал Крюк.

Он подбежал к Членоеду, и они закружились, взявшись за руки, а синий дымок тем временем уносило в глубь комнаты.

Телефонный звонок застиг их врасплох во время исполнения сальто: казалось, он был настроен на бесперебойное производство пронзительных шумов, напоминающих свист медузы. Членоед был сбит им прямо в полете; он рухнул плашмя на спину, в то время как Крюк угодил головой в землю, а точнее, в зеленый горшок с большой академической пальмой.

Членоед встал на ноги первым и помчался к телефону. Крюк пытался выбраться из земли, но в конце концов встал с горшком на голове, ибо, полагая, что тянет себя за шею, тащил пальму за ствол и понял свою ошибку только тогда, когда вся земля просыпалась ему за шиворот.

Через минуту вернулся разъяренный Членоед и начал кричать на Крюка, чтобы тот выключил мотор, ибо гул стоял ужасающий. Крюк пошел к столу, завинтил запорную иглу, и мотор отключился с сухим резким чмоканьем, напоминающим злобный поцелуй.

— Мне надо идти, — сказал Членоед. — Больной ждет.

— Ваш постоянный пациент?

— Нет, но идти все равно надо.

— Как это некстати, — сказал Крюк.

— Вы-то можете остаться и повключать его тут без меня, — сказал Членоед.

— В таком случае можете идти, — согласился Крюк.

— Хитрый какой! — сказал Членоед. — Значит, все, что касается меня, вам безразлично.

— Абсолютно.

Крюк подошел к блестящему цилиндру, немного отвинтил запорную иглу и наклонился, чтобы запустить двигатель. Мотор заработал как раз в тот момент, когда Членоед выходил из комнаты. При включении Крюк изменил давление, а пропеллер с ужасным ревом оторвался вместе со столом от пола и врезался в противоположную стену. Заслышав грохот, Членоед вернулся. При виде свершившегося он упал на колени и перекрестился. Крюк уже молился, стоя в углу.

3

Слуга Корнелия Постыдного ввел профессора Членоеда в комнату, где находился раненый. От нечего делать последний занялся вязанием: он трудился над жаккардовым узором, предложенным Полем Клоделем в последнем номере журнала «Католическая мысль и массовый паломник».

— Привет! — сказал Членоед. — Вы нарушили все мои планы.

— Да? — удивился Корнелий. — Мне очень жаль.

— Оно и видно. Что с вами случилось?

— У меня сломано бедро в четырех местах.

— Вы у кого-нибудь уже лечились?

— У доктора Жутье. Теперь мне гораздо лучше.

— Меня-то вы зачем тогда вызвали?

— Хотел вам кое-что предложить… — сказал Корнелий.

— Идите в жопу! — отозвался Членоед.

— Ладно, — сказал Корнелиус. — Я пошел.

И он попытался встать с постели, но, как только он ступил на пол, бедро его переломилось снова. Сознание Постыдного было явным образом потеряно. Членоед бросился к телефону и попросил прислать машину «скорой помощи», чтобы та доставила больного к нему в отделение.

4

— По утрам колите ему отрубин, — сказал Членоед. — Пусть спит, когда я делаю обход. Надоел он мне с этими своими…

Он замолчал. Практикант смотрел на него с большим вниманием.

— Впрочем, это вас не касается, — добавил Членоед. — Как там его бедро? Заживает?

— Ему вставили спицы, — сказал практикант. — Самого большого размера. Переломчик у него классный!

— Вы знаете такого Киляля? — спросил Членоед.

— Гм… — сказал практикант.

— Не знаете, так и помалкивайте. Это финский инженер. Он создал выхлопную систему для паровозов.

— Да?.. — промычал практикант.

— Ее потом усовершенствовал Шаплон, — продолжал Членоед. — Впрочем, это вас тоже не касается.

Он покинул изголовье Корнелия и устремил взгляд на соседнюю кровать. Воспользовавшись тем, что постель была не занята, уборщица на время уборки поставила на нее стул.

— А со стулом что? — пошутил Членоед.

— У него температура, — пошутил в ответ практикант.

— Вы что, издеваетесь? — заорал Членоед. — Поставьте ему градусник, сейчас проверим.

Он скрестил руки на груди и замер в ожидании. Практикант вышел из палаты и вскоре вернулся с градусником и дрелью. Повернув стул вверх ногами, он начал сверлить дыру с обратной стороны сиденья. При этом он сдувал образующиеся вокруг опилки.

— Давайте скорее, — сказал Членоед. — Меня ждут.

— К обеду? — поинтересовался практикант.

— Нет, — сказал Членоед. — Собирать модель «Пинга-903». Какой вы сегодня любопытный, однако!

Практикант выпрямился и всадил градусник в просверленную дыру. Ртуть сначала съежилась, а потом распрямилась и с молниеносной быстротой пошла по черным черточкам вверх: верхняя часть градусника начала раздуваться, как мыльный пузырь.

— Выньте его немедленно!.. — закричал Членоед.

— Господи!.. — пробормотал практикант.

Градусник раздулся еще больше, у основания вздутия что-то треснуло, и струя обжигающей ртути хлынула на постель. Простыни подпалились, на белом полотне появились параллельные прямые, которые тем не менее сходились, впадая в маленькую ртутную лужицу.

— Переверните стул и положите его в постель, — сказал Членоед. — Позовите мадемуазель Тупидурь.

Старшая медсестра явилась тут же.

— Смеряйте стулу давление, — распорядился Членоед. Он наблюдал за тем, как практикант укладывает стул в постель. — Очень интересный случай, — проворчал он. — Что вы его так швыряете?!

Раздраженный практикант грубо валил стул на подушку, стул при этом ужасно хрустел и трещал. Поймав на себе строгий взгляд Членоеда, практикант внезапно обрел необыкновенную плавность в движениях, достойную профессионального глотателя яиц.

5

— Мне кажется, переднюю часть лучше вырезать из цельного куска, — сказал Крюк.

— Нет, — возразил Членоед. — Сделаем обычную обшивку из бальзового дерева шириной ноль пятнадцать. Это уменьшит общий вес.

— С таким-то мотором, если самолет во что-нибудь врежется, от него вообще ничего не останется, — заметил Крюк.

— А мы найдем подходящее место, — сказал Членоед.

Вдвоем они работали над крупномасштабным чертежом самолета «Пинг-903». Членоед перерабатывал его под итальянский мотор.

— Все это очень опасно, — сказал Крюк. — Если он вдруг во что-нибудь врежется…

— Как вы мне надоели, Крюк. Ничего не поделаешь. В конце концов, я врач.

— Ладно. Пойду за деталями, которых нам не хватает.

— Только несите все самое лучшее, договорились? Я, сколько надо, заплачу.

— Буду выбирать как для себя, — сказал Крюк.

— Нет уж!.. Выбирайте как для меня. Так-то оно лучше будет. Вкуса у вас нет никакого. Я пойду с вами. Мне надо к больному.

— Пойдемте, — согласился Крюк.

Они встали и вышли из комнаты.

6

— Послушайте… — сказал Корнелий Постыдный. Он говорил невнятно, заспанным голосом, с трудом удерживая веки в приподнятом состоянии. Вид у Членоеда был крайне раздраженный.

— Вам что, отрубина мало дали? Опять будете лезть со своими безумными предложениями?

— Да нет же!.. — застонал Корнелий. — Это все стул…

— Чем вам стул не угодил? Он болен. Его лечат. Вам что, надо объяснять, что здесь больница?

— А-а-а-а… — застонал Корнелий. — Уберите его!.. Он всю ночь скрипел…

Практикант, находившийся рядом с Членоедом, казалось, тоже был на грани нервного срыва.

— Это правда? — спросил профессор.

Практикант кивнул.

— Вообще-то, его можно выкинуть, — сказал он. — Кому он нужен? Старый сломанный стул.

— В стиле Людовика XV, между прочим, — заметил Членоед. — И потом, кто сказал, что у него жар — вы или я?

— Я, — признался практикант.

Когда он говорил с Членоедом о стуле, все внутри у него начинало кипеть.

— Вот вы его и лечите.

— Но я же с ума сойду!.. — застонал Корнелий.

— Тем лучше! — сказал Членоед. — Тогда вы перестанете донимать меня своими глупыми предложениями. Сделайте-ка ему еще укольчик, — обратился он к практиканту, указывая на Корнелия.

— Ой-ой-ой… — жалобно простонал Корнелий. — У меня ягодица совсем онемела!..

В эту минуту стул издал целую очередь ужасающих звуков, напоминавших хруст костей; от кровати пошла ужасная вонь.

— Всю ночь так… — прошептал Корнелий. — Переведите меня в другую палату…

— Скажите спасибо, что вас положили в палату на двоих! Чем вы еще недовольны?.. — возмутился практикант.

— На двоих с вонючим стулом, — пробормотал Корнелий.

— Ладно, хватит! — сказал практикант. — Думаете, от вас хорошо пахнет?

— Не оскорбляйте больного, — оборвал его Членоед. — И вообще, что с этим стулом? Прободная непроходимость?

— По-моему, да, — сказал практикант. — И потом, у него давление четыреста на девяносто.

— Хорошо, — сказал Членоед. — Вы ведь знаете, что надо делать в таких случаях? До свиданья!

Он сильно надавил Корнелию на кончик носа, чтобы рассмешить его, и вышел из палаты. Его ждал Крюк: надо было продолжить работу над «Пингом-903».

7

Нервно покусывая губы, Крюк склонился над листом бумаги, исписанным вычислениями и сомнительными и малоубедительными уравнениями двадцать шестой степени. Членоед тем временем ходил взад и вперед по комнате и, чтобы лишний раз не поворачиваться, дойдя до синей, клопиного цвета, стены, шел обратно задом наперед.

— Здесь ничего не выйдет, — произнес Крюк после долгого молчания.

— Крюк, — сказал Членоед, — вы просто трус.

— Места здесь не хватит. Он полетит со скоростью четыре в минуту. Вы можете себе такое представить?

— Ну и что? — не дрогнул Членоед.

— Надо ехать в пустыню.

— Я должен быть здесь и лечить своих пациентов.

— Пусть вас назначат врачом в какую-нибудь колонию.

— Глупости. Мне придется все время мотаться из деревни в деревню, у меня времени не хватит «пингом» заниматься.

— Возьмите отпуск.

— Это не принято.

— Тогда ничего не выйдет!..

— Да вы что!.. — возмутился Членоед.

— Не выйдет, и все тут!.. — ответил Крюк.

— Черт!.. Мне надо в больницу… Вы пока без меня поработайте.

Он спустился вниз по лестнице в цилиндрический вестибюль и вышел на улицу. Машина его стояла за решеткой у тротуара. С тех пор как скончалась одна из его любимейших пациенток, он практически перестал вести частную практику и довольствовался работой в больнице.

Войдя в палату, где лежал Корнелий, он увидел высокого молодого блондина крепкого телосложения, сидящего на кровати у стула. Завидев его, юноша встал.

— Меня зовут Анн, — сказал он. — Здравствуйте, месье.

— Сейчас не время для посещений, — сказал практикант, вошедший вслед за профессором.

— Он все время спит, — возразил Анн. — Должен же я дождаться, когда он наконец проснется.

Членоед повернулся и посмотрел на практиканта:

— Что это с вами?

— Пустяки, сейчас пройдет.

Руки практиканта дрожали, как язычок звонка, а черные круги под глазами расползлись на пол-лица.

— Вы что, не спали?

— Нет… Это все стул…

— Да? А что случилось?

— Сука он!.. — прошептал практикант.

Стул дернулся, захрустел и опять завонял. Разъяренный практикант сделал два шага вперед, но Членоед остановил его, взяв за локоть.

— Успокойтесь, — сказал он.

— Я больше не могу!.. Он издевается надо мной!

— Вы ему судно давали?

— Он делать ничего не желает, — заныл практикант. — Только и знает, что скрипит, хрустит, температуру себе нагоняет и не дает мне жить.

— Возьмите себя в руки, — сказал Членоед. — Потом посмотрим, что с ним. А вы, собственно, чего ждете? — обратился он к Анну.

— Мне надо поговорить с господином Корнелием. По поводу работы.

— Можете мне ничего не объяснять… Я все равно не в курсе.

— Разве господин Корнелий вам ничего не предлагал?

— Господин Корнелий так много всего наговорил, что теперь он у меня спит с утра до вечера.

— Прошу прощенья! Не у вас, а у меня, — поправил его практикант.

— Ладно… У вас, если это для вас так важно… — сказал Членоед.

— Я знаю, что он хотел вам предложить, — сказал Анн. — Могу рассказать.

Членоед выразительно посмотрел на практиканта и кивнул в сторону Анна. Практикант пошарил в кармане халата — он стоял у Анна за спиной.

— В самом деле? Это очень интересно, — сказал Членоед. — Я вас слушаю.

Практикант достал из кармана большой шприц и со всего размаху всадил иглу в жировую прослойку бицепса Анна. Тот попытался было оказать сопротивление, но моментально уснул.

— Куда мне его девать? — спросил практикант, с трудом удерживая тяжелое тело Анна.

— Это уж разбирайтесь сами, — сказал Членоед. — Я пойду делать обход. А там, глядишь, и Постыдный проснется.

Практикант разжал руки, и Анн сполз на пол.

— Можно, конечно, положить его на место стула… — предложил практикант.

Стул испустил целую серию трескучих смешков.

— Оставьте стул в покое, — сказал Членоед. — Попробуйте только его обидеть. Я вас!..

— Хорошо, — согласился практикант. — Пусть остается.

— Решайте сами, дело ваше.

Профессор поправил халат и вышел из палаты мягкой кошачьей походкой. Он исчез в лабиринте вымытых до блеска больничных коридоров.

Оставшись в одиночестве, практикант медленно подошел к стулу и смерил его предельно злобным взглядом. От усталости у него все время слипались глаза. Вошла медсестра.

— Вы давали ему судно? — спросил практикант.

— Да, — сказала медсестра.

— И что?

— А то, что у него древесные глисты. Он один раз сам встал с кровати, иноходью пошел. Смотреть противно. Я так перепугалась!

— Я осмотрю его, — произнес практикант. — Дайте мне чистую простынку.

— Вот, пожалуйста, — сказала медсестра.

У него даже не хватило сил засунуть ей руку между ног, хотя она привычным движением и распахнула полы халата. Она обиженно протянула ему простыню и вышла, размахивая эмалированной посудиной. Практикант присел на край кровати, где лежал стул, и отдернул одеяло. Он старался не дышать, поскольку стул захрустел с еще большей силой.

8

Когда Членоед вернулся после обхода, практикант спал у постели Корнелия Постыдного, улегшись поперек Анна. Профессор тут же отметил про себя, что на соседней кровати творится что-то неладное, и сразу же понял, что все дело в стуле. Стул в стиле Людовика XV постарел эдак лет на двадцать: ножки его окоченели, он лежал холодный и неподвижный и уже в стиле Людовика XVI. Выпрямленные контуры его спинки свидетельствовали о тяжести предсмертной агонии. Профессор отметил синевато-беловатый оттенок его поверхности и, повернувшись, изо всех сил дал практиканту ногой по голове, однако тот даже не пошевельнулся. Он храпел. Профессор опустился рядом с ним на колени и начал его трясти:

— Вы что, спите?! Что вы наделали?

Практикант закопошился и приоткрыл волокнистый глаз.

— Что с вами? — настаивал Членоед.

— Укол себе сделал… — пробормотал практикант, — отрубина. Спать очень хотелось. — И, испустив замогильный храп, он снова закрыл глаза.

Членоед начал трясти его с еще большим остервенением:

— А со стулом что?

По лицу практиканта пополз замедленный смешок.

— Стрихнин…

— Мерзавец!.. — воскликнул Членоед. — Остается только поставить его на ноги и заспиртовать.

Он встал; чувствовал он себя обиженным. Практикант спал сном праведника, как, впрочем, и Корнелий, и Анн. Членоед зевнул. Он осторожно снял стул с кровати и поставил его на пол. Стул испустил последний хруст, нежный и отрешенный, после чего Членоед благополучно опустил на него свой зад. Голова его падала то вправо, то влево, и как раз в тот момент, когда ему удалось наконец закрепить ее в удобном положении, раздался стук в дверь. Но профессор ничего не слышал. Анжель постучал еще раз и вошел в палату.

Членоед уставился на него остекленевшим, ничего не выражающим взором.

— Он никогда не будет летать, — пробормотал он.

— Что вы сказали? — вежливо переспросил Анжель.

Профессор с трудом отходил ото сна. Многотонным усилием воли ему удалось-таки в конце концов исторгнуть из себя несколько слов:

— В этой стране 903-й «пинг» никогда летать не сможет. Честное слово Членоеда!.. Здесь слишком много деревьев.

— А что, если вам поехать с нами? — предложил Анжель.

— С кем — с нами?

— С Анном, со мной и с Бирюзой.

— А куда?

— В Экзопотамию.

Морфей наконец разжал свои объятия и отпустил голову Членоеда. На прощание он даже запустил ему камешком в темечко. Членоед совсем проснулся.

— Черт возьми! Да ведь там пустыня!..

— Да, — сказал Анжель.

— Это как раз то, что мне нужно.

— Значит, вы согласны?

— В каком смысле? — Профессор явным образом перестал понимать, о чем идет речь.

— Как? Разве господин Постыдный ничего вам не предлагал?

— Господин Постыдный мне осточертел, — заявил Членоед. — Неделю назад я распорядился колоть ему отрубин, чтобы он ко мне не приставал.

— Но он хотел предложить вам работу в Экзопотамии. Место главного врача лагеря.

— Какого еще лагеря? Когда?

— Лагеря Компании: мы будем прокладывать железную дорогу. Через месяц. Но уезжаем мы уже завтра — Анн, Бирюза и я.

— А Бирюза, это кто?

— Наша приятельница.

— Хорошенькая?

Членоед распрямился. Он даже как-то повеселел.

— Да, — сказал Анжель. — Мне нравится.

— А вы влюблены, молодой человек! — произнес профессор с уверенностью.

— Да нет же! — возразил Анжель. — Она любит Анна.

— Но вы-то ее любите?

— Да, — сказал Анжель. — Поэтому и Анн должен ее любить, раз уж она его любит. Ей это будет приятно.

Членоед потер нос.

— Вы, конечно, думайте, что хотите, — сказал он, — но это опасное рассуждение. Так вы считаете, что там хватит места для запуска «Пинга-903»?

— И не только для этого.

— А вы откуда знаете?

— Я инженер, — сказал Анжель.

— Чудесно!

Профессор нажал на звонок у изголовья Корнелия.

— Подождите, — обратился он к Анжелю. — Сейчас мы их разбудим.

— Каким образом?

— Очень просто! — успокоил его Членоед. — Сделаем укол, и все тут. — Он замолчал и углубился в свои мысли.

— О чем вы думаете? — спросил Анжель.

— Я, пожалуй, возьму с собой практиканта, — сказал Членоед. — Очень порядочный парень… — На стуле он чувствовал себя весьма неуютно, и тем не менее продолжил: — Надеюсь, у них и для Крюка найдется работа. Очень хороший механик.

— Наверняка, — сказал Анжель.

В эту минуту вошла медсестра со всем необходимым для уколов.

Пассаж

Теперь имело бы смысл сделать небольшую паузу, поскольку сейчас все станет гораздо сложнее и излагаться будет в виде обычных глав. И понятно почему: уже есть девушка, и притом хорошенькая. Потом появятся и другие, а при таких условиях ни о какой простоте и речи быть не может.

Если бы не это обстоятельство, то все могло бы сложиться в целом ко всеобщей радости, однако раз есть женщины, то должен быть элемент печали. Не то чтобы им это как-то особенно нравилось — во всяком случае, сами они это всегда отрицают, — но грусть приходит вместе с ними. С красивыми. О некрасивых говорить не будем: хватит с нас того, что они вообще существуют. Но, между прочим, они все красивые.

Одну из них зовут Медь, другую — Лаванда, появятся еще и другие, однако уже не в этой книге и совсем в других историях.

В Экзопотамии будет очень много народу, потому что там пустыня. Люди любят скапливаться по пустыням, так как там много места. Они пытаются делать там то же, что делали раньше, однако в пустыне все это выглядит совсем иначе; ибо пустыня являет собой тот фон, на котором все очень хорошо видно, тем более что солнце, как можно предположить, обладает там некими особыми свойствами.

Пустыню часто используют в практических целях. Артур Эддингтон, к примеру, описал способ отлова всех населяющих ее львов: надо просто пропустить весь песок через сито, и львы застрянут на его дне. Самая интересная часть этого процесса — встряхивания. Однако Эддингтон не учел того, что в сите останутся также и камни. Поэтому время от времени я буду рассказывать кое-что и о камнях.

Часть первая

Allegro, ma non troppo.

Это очень выгодный метод, и фактор экономии вкупе с высоким качеством волокна делают его особенно привлекательным.

(Рене Эскуру. Бумага. Изд. Арман Колен, 1941, с.84)

I

И тогда, движимый чувством голода, Афанарел Парфирогенет отложил свой археологический молоток в сторону и, верный своему девизу (sit tibi terra levis), зашел в палатку, бросив у входа почти обчищенный туркоидный горшок, дабы отобедать.

Для удобства читателя он заполнил анкету со сведениями о себе, которую мы воспроизводим ниже полностью, но типографским способом.

Рост: 1 м 65 см

Вес: 69 кг

Волосы: седеющие

Волосяной покров на теле: малоразвит

Возраст: неопределенный

Лицо: вытянутое

Нос: самый что ни на есть прямой

Уши: университетского вида в форме ручки амфоры

Облачение: небрежное, карманы деформированы непомерной набивкой

Особые приметы: не представляют ни малейшего интереса

Образ жизни: оседлый, за исключением переходных периодов.

Заполнив анкету, он тут же разорвал ее, ибо ему она была совершенно не нужна: с юных лет он регулярно проделывал несложное упражнение в духе Сократа, именуемое в просторечье gnvqi deaton.

Палатка Афы была изготовлена из специально скроенного цельного куска полотна с проделанными в нем в удачно выбранных местах круглыми отверстиями, и закреплена она была при помощи колышков из древесины цилиндрической базуки, которые достаточно прочно и надежно прижимали ее к земле.

На некотором расстоянии над палаткой был натянут еще один кусок ткани, привязанный веревками к металлическим кольям, которые и заземляли всю конструкцию, что позволяло эффективно бороться с отрицательным воздействием громкого храпа.

Установка палатки, прекрасно выполненная доверенным лицом Афанарела, Мартеном Толстеном, вызывала у предполагаемых посетителей целый ряд переживаний в связи с богатством и изощренностью заложенных в ней возможностей, однако наиболее существенным ее свойством было то, что она могла быть расширена в будущем. Действительно, она занимала всего лишь шесть квадратных метров (и сколько-то там сотых и тысячных, поскольку сделана она была в Америке, а англосаксы, как известно, измеряют в дюймах и футах то, что весь остальной мир мерит в метрах; именно в этой связи Афанарел любил повторять, что пора наконец рукой мэтра покончить с Дюймовочкой), и кругом было много неиспользованной земли.

Мартен Толстен, чинивший неподалеку искривленную слишком сильным увеличением оправу своей лупы, проследовал в палатку за своим господином. Он в свою очередь заполнил анкету, но разорвал ее так быстро, что мы, к сожалению, не успели ее воспроизвести, однако никуда он от нас не денется. Уже сразу, увидев его, можно было сказать, что волосы у него темные.

— Можете подавать, Мартен, — сказал археолог; в поле, когда он вел раскопки, всегда царила железная дисциплина.

— Сию минуту, — отозвался Мартен, справедливо не претендуя при этом ни на какую оригинальность.

Он поставил поднос на стол и сел напротив Афанарела: пятипалые вилки со скрежетом столкнулись, когда присутствующие, как по команде, воткнули их в банку концентрированного рагу, открытую к обеду слугой-негром по фамилии Дюпон.

Дюпон, он же слуга-негр, был занят у себя на кухне приготовлением следующей банки консервов, предназначавшейся уже для ужина. Сначала он варил в большом количестве воды кусок волокнистого мяса мумии с ритуальными приправами на тщательно поддерживаемом в состоянии горения огне из сухой парадной лозы, затем перегонял припой и только тогда накладывал в банку из луженой жести с уже переложенным туда куском мумии, сваренной в большом количестве воды, которая сливалась впоследствии в маленькую кухонную раковину, хлеб из кукурузной муки. После чего он намертво запаивал крышку припоем, и банка консервов к ужину была готова.

Дюпон, сын ремесленников, посвятивших жизнь тяжелому труду, убил их, дабы дать им возможность наконец бросить работу и как следует отдохнуть. Стараясь уйти от слишком шумного одобрения окружающих, он начал вести замкнутый образ жизни, отдавшись самоотречению и вере, в надежде, что папа канонизирует его еще при жизни, подобно отцу Фуко, проповедовавшему полезность морских путешествий. Обычно он просто прогуливался, выпятив грудь вперед, но в данный момент был занят тем, что складывал лучины в неустойчивые штабеля над огнем, одновременно закалывая кривым ножом влажных каракатиц; их защитную темную жидкость он сливал свиньям, а самих каракатиц швырял в ведро с кипящей минералогической водой, сделанное из тесно пригнанных друг к другу дощечек тюльпанового дерева с красной сердцевиной. При соприкосновении с кипятком каракатицы приобретали очень красивую темно-синюю окраску. Свет от костра, попадавший на дрожащую поверхность воды, отбрасывало на кухонный потолок: отражение напоминало по форме индийскую коноплю, но запахом мало чем отличалось от душистого лосьона «Патрель», который всегда был под рукой у хороших парикмахеров, в частности, у Андре и Гюстава.

Изломанная порывистая тень Дюпона быстро передвигалась по комнате. Он ждал, когда Афанарел с Мартеном закончат обедать, чтобы убрать со стола.

Мартен тем временем в беседе со своим господином сообщал о событиях, случившихся в первую половину дня.

— Новости есть? — спросил Афанарел.

— Если вы имеете в виду саркофаг, то нет, — сказал Мартен.

— Какой саркофаг? — спросил Афанарел.

— Вот именно, что никакой… — сказал Мартен. — Его просто здесь нет.

— Но вы продолжаете искать?

— Продолжаем. Копаем во всех направлениях.

— Все направления мы сведем к одному, как только это будет возможно.

— Говорят, здесь объявился какой-то человек, — сказал Мартен.

— Кто?

— Приехал на 975-м. Зовут Амадис Дюдю.

— А-а-а… — протянул Афанарел. — Значит, им все-таки удалось подобрать пассажира…

— Он здесь поселился, — сказал Мартен. — Достал где-то письменный стол, сидит и пишет письма.

— А стол откуда взял?

— Не знаю. Но вкалывает он, по всей видимости, с утра до ночи.

— Странно.

— С саркофагом что делать будем?

— Послушайте, Мартен! Не воображайте, пожалуйста, что каждый Божий день мы будем находить по саркофагу.

— Но мы еще ни одного не нашли!..

— Это лишний раз указывает на то, что их вообще очень мало, — заключил Афанарел.

Мартен раздраженно тряхнул головой.

— Гиблая затея, — сказал он.

— Но мы только начали, — возразил Афанарел. — Вы слишком спешите.

— Извините, хозяин, — сказал Мартен.

— Пустяки! Напишите-ка мне к вечеру строк двести.

— В каком жанре?

— Переведите на греческий что-нибудь из геометрической поэзии Изидора Изу. Возьмите строку в длину.

Мартен встал со стула и вышел. Переводить придется как минимум до семи часов вечера, а жара стояла невыносимая.

Афанарел закончил трапезу. Выходя из палатки, он подобрал с земли свой археологический молоток: надо было во что бы то ни стало закончить обчистку туркоидного горшка. Афа спешил. Личность вышеупомянутого Амадиса Дюдю заинтересовала его всерьез.

Горшок большого размера с росписью внутри был сделан из грубого фарфора. На дне его можно было разглядеть наполовину скрытый под известковыми и кремниевыми отложениями глаз. Не сильными, но точными ударами Афанарелу удалось сколоть окаменевшие отложения и полностью очистить зрачок и радужную оболочку оного. Глаз в целом оказался довольно красивым, голубым, с довольно жестким выражением. Ресницы были изящно загнуты вверх. Афанарелу даже пришлось отвести взгляд, чтобы уйти от настойчивого вопроса, сквозившего во взоре глиняного визави. Когда горшок был полностью освобожден от посторонних наслоений, археолог наполнил его песком, чтобы не видеть больше глаза, перевернул глиняную посудину вниз головой, разбил несколькими точными ударами молотка и аккуратно собрал разрозненные черепки. В таком виде горшок займет гораздо меньше места и его можно будет засунуть в стандартную складную коробочку, не нарушая тем самым единообразия коллекции мэтра, который тут же извлек означенное вместилище из кармана.

Покончив с черепками, Афанарел с корточек встал и отправился туда, где, как он предполагал, находился Амадис Дюдю. Если последний выкажет археологу свое расположение, то личность его действительно будет заслуживать самого пристального внимания. Безошибочное чутье, которым Афанарел руководствовался во всех своих изысканиях, не подвело его и на этот раз — очень скоро он оказался на месте. И в самом деле, Амадис Дюдю сидел за письменным столом и говорил по телефону. Под левой рукой у него красовался бювар, чья промокашка уже несла отпечаток его бурной деятельности. Прямо перед Амадисом лежала пачка писем, готовых к отправке, а полученная корреспонденция уже покоилась в корзине.

— Вы, случайно, не знаете, где здесь поблизости можно пообедать? — завидев археолога, спросил Амадис, прикрывая трубку рукой.

— Вы слишком много работаете, — ответил археолог. — Вам плохо станет от жары.

— Мне здесь очень нравится, — заверил его Амадис. — Для нас в этой стране широчайшее поле деятельности.

— А письменный стол вы откуда взяли?

— Письменный стол всегда можно достать. Без письменного стола я как без рук.

— Вы на 975-м приехали?

Телефонный собеседник Амадиса, судя по всему, начал нервничать, ибо трубка задергалась в руке Дюдю. Злая усмешка исказила лицо Амадиса, и, выхватив из пенала булавку, он всадил ее в маленькое черное отверстие. Трубка напряглась и замерла, после чего он смог спокойно положить ее на место.

— Так о чем мы говорили? — возобновил беседу Амадис.

— Я спросил: не на 975-м ли вы сюда приехали?

— Именно. Довольно удобный автобус. Я каждый день на нем езжу на работу.

— Раньше я вас что-то здесь не видел.

— Раньше я на таком 975-м не ездил. Как я вам уже сказал, здесь непочатый край работы. Вы, случайно, не знаете, где здесь можно пообедать?

— Тут поблизости где-то есть ресторан, — сообщил Афанарел. — Должен сказать, что за то время, пока я здесь, мне не приходилось сталкиваться с этой проблемой. Продовольствие мы привезли с собой, и потом здесь можно рыбачить в реке Липучке…

— А вы здесь…

— Пять лет, — уточнил Афанарел.

— Значит, вы все знаете.

— В общем, да. Но меня в основном интересуют недра. Кстати, под ногами у нас изумительная силурийско-девонская складчатость. Я также неравнодушен к некоторым уголкам плейстоцена — там мне удалось обнаружить следы города Гленагноя.

— Не знаю такого, — сказал Амадис. — А как у вас с наземной частью?

— Тут уж вам лучше обратиться к Мартену, — посоветовал Афанарел. — Это мое доверенное лицо.

— Он педераст? — спросил Амадис.

— Да, — ответил Афанарел. — Он любит Дюпона.

— А мне все равно, — сказал Амадис. — Дюпону придется выбирать.

— Вы его только расстроите, — возразил Афа. — И он перестанет готовить мне пищу.

— Но ведь вы сами сказали, что здесь есть ресторан…

— Это еще надо проверить.

— Пойдемте, — предложил Амадис. — Я отведу вас туда.

Он встал и поставил стул на место. Воткнув ножки в желтый песок, можно было без труда удерживать его в вертикальном положении.

— Тут такой чистый песок, — сказал Амадис. — Мне вообще здесь очень нравится. А ветрено здесь бывает?

— Никогда! — заверил Афанарел.

— Если мы спустимся вниз по этой дюне, то выйдем прямо к ресторану.

Высокая зеленая трава с жесткими блестящими стеблями отбрасывала на землю тонкое плетение теней. Мужчины шагали совершенно бесшумно, оставляя за собой вереницу конических следов с нежно закругленными контурами.

— Здесь я почувствовал себя другим человеком, — сказал Амадис. — Воздух тут очень хороший.

— Воздуха здесь вообще нет, — заявил Афанарел.

— Наверное, поэтому здесь все как-то проще. Раньше у меня бывали минуты растерянности, неуверенности в себе…

— Судя по всему, это у вас прошло, — констатировал Афанарел. — Сколько вам лет?

— Точно сказать не могу, — ответил Амадис. — Не помню, как все это начиналось. Могу только повторить то, что говорили мне другие и в чем, собственно, у меня никакой уверенности нет. Но я предпочел бы не делать этого. В любом случае ясно одно — я еще молод.

— Я бы дал вам лет двадцать восемь, — определил Афанарел.

— Благодарю вас, — сказал Амадис. — Однако я вряд ли сумею найти им достойное применение. Наверняка найдется кто-нибудь, кому они действительно доставят удовольствие.

— Понимаю… — пробормотал Афанарел.

Он чувствовал себя немного обиженным.

Теперь они шли по крутому спуску вниз, и соседняя высокая дюна закрывала от их взора желто-красную линию горизонта. Более низкорослые песчаные возвышенности сплетались в проходы и перевалы, по которым Амадис продвигался уверенно и быстро.

— Мы далеко ушли от моей палатки, — сказал Афа.

— Ничего страшного, — успокоил его Амадис. — Обратно пойдете по нашим же следам.

— А если мы сейчас заблудились?

— Тогда заблудитесь и на обратном пути, вот и все.

— Неприятно… — сказал Афа.

— Не волнуйтесь. Я точно знаю, как туда идти… Смотрите!

За большой дюной Афанарел увидел итальянский ресторан. Владельцем его был Жозеф Барридзоне. Все звали его просто Пиппо. Веселые красные занавески яркими пятнами вырисовывались на фоне деревянных стен, покрытых масляной краской. Белой, если быть совсем точным. Перед цоколем из светлого кирпича в покрытых глазурью горшках буйно цвели дикие гепатроли. Они же украшали подоконники здания.

— Здесь нам будет очень хорошо, — сказал Амадис. — Они наверняка и комнаты сдают. Я переправлю сюда мой письменный стол.

— Вы что, собираетесь здесь жить? — спросил Афа.

— Мы будем строить железную дорогу, — сказал Амадис. — Я послал в Компанию письмо с кратким изложением проекта. Эта мысль пришла мне в голову сегодня утром.

— Но сюда же никто не ездит! — воскликнул Афа.

— Вы что, считаете, что большое количество пассажиров идет железной дороге на пользу?

— Нет, — ответил Афанарел. — Разумеется, не идет.

— Дорога-то будет в целости и сохранности, — сказал Амадис. — А расходы по эксплуатации не будут включать в себя амортизацию путей и оборудования. Вы только можете себе такое представить?

— Да, но это всего лишь графа в балансовом отчете, — возразил Афанарел.

— Вы все равно в этом ничего не понимаете, — вдруг грубо оборвал его Амадис.

— Не понимаю, — согласился Афанарел. — Я всего лишь археолог.

— Тогда пойдемте обедать.

— Я уже отобедал.

— В вашем возрасте можно и второй раз поесть.

Они подошли к двери. Весь первый этаж был застеклен со стороны фасада, и через окно были видны маленькие чистенькие столики с белыми кожаными стульями.

Амадис открыл дверь — раздалось судорожное дребезжание колокольчика. Справа за длинной стойкой сидел Жозеф Барридзоне, по прозвищу Пиппо, и вычитывал все заглавнобуквенное из газеты. На нем был необыкновенно красивый новый белый пиджак, черные брюки. Ворот рубашки он расстегнул, поскольку погода была довольно жаркая.

— Faccй la barba a sept houres c’to mattengno? — спросил он у Амадиса.

— Si! — ответил Амадис.

Он представления не имел, как все это пишется, но говорок жителей Ниццы тем не менее понимал прекрасно.

— Прекрасно! — сказал Пиппо. — Желаете отобедать?

— Да. А чем вы можете нас угостить?

— Всем, что имеется в нашем ресторане Сухопутной Дипломатии, — ответил Пиппо с впечатляющим итальянским акцентом.

— Минестроне есть?

— И минестроне, и спагетти по-болонски.

— Avanti! — сказал Афанарел, чтобы не нарушать общего тона разговора.

Пиппо исчез на кухне, а Амадис выбрал столик у окна и уселся на белый кожаный стул.

— Хотел бы посмотреть на ваше доверенное лицо, — сказал он. — Или на вашего повара. Это уж как скажете.

— Успеется.

— Не факт, — сказал Амадис. — У меня очень много дел. Знаете, сюда скоро понаедет масса народу.

— Прекрасно! — воскликнул Афанарел. — Вот тогда мы и заживем наконец, как люди! Будем устраивать рауты…

— Какие еще рауты?

— Ну, светские приемы, что ли, — пояснил археолог.

— Да вы что! — возмутился Амадис. — Не воображаете ли вы, что у нас будет время на какие-то там рауты!

— Жаль… — пробормотал Афанарел.

Внезапно его охватило чувство глубокого разочарования. Он снял очки, плюнул на них и тщательно протер стекла.

II

ЗАСЕДАНИЕ

К этому списку можно добавить также сульфат аммония, запекшуюся кровь и сухие фекалии.

(Ив Анри. Растения и волокна. Изд. Колен, 1924)

1

Привратник, как обычно, пришел раньше всех. Заседание административного Совета было назначено на половину одиннадцатого. Надо было отпереть зал, поставить пепельницы перед папками с бумагами, позаботиться о том, чтобы у каждого советчика под рукой оказались порнографические открытки, а также побрызгать по углам дезинфекционным средством, поскольку многие из этих господ страдали инфекционными заболеваниями, сопровождающимися отслоением тканей. Предстояло также выровнять спинки стульев в две идеальные параллели вокруг овального стола. Утро только забрезжило — привратник хромал и поэтому приходил всегда загодя. На нем был темно-зеленый потертый костюм в англищенском стиле из шелкодраной саржи, на шее красовалась позолоченная цепочка с медальоном: из надписи на нем при желании можно было узнать имя владельца. Передвигался он рывками, и каждый шаг сопровождался спиралевидным вращением парализованной ноги в подвешенном состоянии.

Он выхватил из шкафа кривой ключ и ринулся в комнатку, прямо прилегавшую к залу заседаний: там в углу хранилось все, что было необходимо для проведения такого рода мероприятий. Передвигался он, громко ухая. За перегородкой находились стеллажи, изящно отделанные розовой бумагой с гирляндами, расписанной в отдаленном прошлом самим Леонардо да Винчи. Пепельницы стояли стопками — здесь царил порядок, но не по приказу, а скорее по подсказке; все тут было продумано до мелочей. Порнографические открытки, разнообразные по форме и по содержанию, включая цветные, были разложены по специальным пакетикам. Привратник был более или менее в курсе личных предпочтений каждого из членов Совета. В глазах его мелькнула усмешка, когда он увидел в сторонке маленький, ничем не примечательный пакетик, куда он отобрал открытки, которые нравились ему самому. Он даже было потянул руку к ширинке, будто пытаясь ее расстегнуть, но, как только он дотронулся до своего печально повисшего члена, морщинистое лицо его помрачнело. Он вспомнил, какое сегодня число, и понял, что только дня через два здесь можно будет обнаружить нечто, быть может, достойное внимания. Для его возраста это было не так уж и плохо. Тут он мысленно обратился к тем временам, когда он мог делать это по два раза в неделю, и это воспоминание немного согрело ему душу. Грязные утолки рта, похожие по форме на куриный сфинктер, растянулись в нечто отдаленно напоминавшее улыбку, а в потухших глазах вспыхнул нехороший мутновато-сероватый огонек.

Он, как обычно, взял с полки шесть пепельниц и поместил их на японский поднос со стеклянным дном, который он имел обыкновение использовать для подобного рода транспортировок; затем, сверившись с прикрепленным к двери указателем, отсортировал одну за другой порнографические открытки, по четыре штуки каждому. Правда, он и без указателя знал, что председатель питает особую слабость к циклическим группам с двойной связью — ведь по образованию он был химик. Самая первая открытка уже вызвала его восхищение: там был запечатлен настоящий акробатический подвиг. Не задерживаясь более, он понимающе тряхнул головой и быстро отобрал недостающие картинки.

2

Барон Урсус де Жанполен ехал в автомобиле туда, где должно было состояться заседание Совета.

3

Все они приехали одновременно, примерно без четверти десять. Их было трое, и привратник почтительно приветствовал каждого из них. В руках они держали легкие папки из свиной кожи с едва заметными следами потертости, на них были двубортные костюмы с оригинальными, хотя и одноцветными, жилетами подходящего к пиджакам оттенка и шляпы «болеро». Разговоры они вели очень серьезные, пересыпанные уверенными и четкими голосовыми модуляциями; беседа велась с высоко поднятыми подбородками и сопровождалась жестикуляцией правой, не занятой папкой, руки. Уже сейчас можно отметить, не делая, однако, никаких прогнозов на будущее, что папки у двоих из них были на молнии, причем молния проходила по трем сторонам папки, а последняя — четвертая, служила шарниром. У третьего же папка была с выдвижными ручками — сам факт ее существования был позором для ее владельца, и каждые три минуты он заверял своих собеседников в том, что не далее как сегодня вечером приобретет такую же папку, как у них; при этом условии последние продолжали обмениваться с ним уверенными и решительными голосовыми модуляциями.

4

Кроме барона Урсуса де Жанполена, направлявшегося к месту заседания Совета, туда должны были явиться еще два его члена.

Один из них, Аграфен Марион, вошел в здание в двадцать семь минут одиннадцатого. Войдя, он остановился, повернулся лицом к улице и стал при свете дня пристально всматриваться в носок своего правого ботинка — его только что поцарапал какой-то проходимец. На гладкой блестящей коже образовался шрам, и Аграфен ужаснулся, глядя на маленький отстающий от ботинка кожаный треугольник, отбрасывавший совсем не треугольную тень, ибо последняя воссоздавала лишь его внешний контур, не учитывая всего остального. Аграфен Марион вздрогнул, повел плечами, чтобы положить конец вибрации, вызванной образовавшейся у него между лопатками гусиной кожей, и снова устремился в глубь здания. По дороге он поздоровался с привратником, и первая нога его пересекла материальную часть порога зала заседаний за одну минуту до официального начала оного.

5

Барон Урсус де Жанполен следовал за ним на расстоянии трех метров.

6

Последний член продолжал опаздывать, и заседание началось без него. Итак, всего было пять человек, не считая привратника и опоздавшего, коих, однако, следовало бы все-таки учесть. Итого, было семь. А если округлить? К сожалению, ничего не получится, ибо из всех чисел меньше десяти только одно, и то с некоторой натяжкой, можно считать круглым — это ноль. А ноль — это вам не семь.

— Господа! Объявляю заседание открытым. Сразу же предоставляю слово докладчику: он гораздо лучше, чем я, расскажет вам о том, как развивались события с момента последнего заседания.

— Господа! Позволю себе напомнить, что наше Акционерное Общество, созданное по инициативе технического директора Амадиса Дюдю, призвано вести строительство железной дороги в Экзопотамии и осуществлять контроль над ее эксплуатацией.

— Я придерживаюсь иного мнения.

— Вы просто забыли!

— Ах да! Действительно. Я все перепутал…

— Господа! После нашего последнего заседания мы получили от директора Дюдю несколько серьезнейших исследований, которые были самым тщательным образом изучены специалистами технического отдела Акционерного Общества. Из их заключения следует, что необходимо как можно скорее направить в Экзопотамию к директору Дюдю группу специалистов и рабочих.

— В конце предыдущего заседания секретарю было поручено заняться решением кадровых вопросов, и сейчас он сообщит нам о результатах проделанной работы.

— Господа! Я заручился поддержкой одного из самых крупных на данный момент специалистов в области прокладывания железных дорог.

— Я придерживаюсь иного мнения.

— Послушайте, он же совсем не о том!

— А… Понимаю.

— Я имею в виду Корнелия Постыдного.

— И это все?

— К величайшему сожалению, Корнелий попал под машину. Но благодаря моим неустанным стараниям замечательного специалиста, коим является господин Постыдный, удалось заменить молодым, наделенным неоспоримыми достоинствами инженером. Более того, убив двух зайцев сразу и присовокупив к ним телку, я подписал контракт еще с одним талантливым инженером и с очаровательной секретаршей. Попрошу вас обратиться к четвертой открытке из набора господина Аграфена Мариона: профиль в правом верхнем углу. Лицо, хотя оно отчасти и искажено физическим напряжением, чем-то напоминает вышеупомянутую секретаршу.

— Господа! Прошу передать открытку по кругу.

— Я придерживаюсь иного мнения.

— Из-за ваших постоянных возражений мы только теряем время.

— Прошу прощения! Я думал совсем о другом.

— А рабочие?

— Все складывается наилучшим образом.

— Господа! Мне удалось также взять на работу врача и практиканта, присутствие которых будет особенно ценно, когда несчастные случаи на стройке выйдут на производственную мощность.

— Я придерживаюсь иного мнения.

— А что рабочие?

— Господин Дюдю подписал на месте соглашение с рестораном Барридзоне, который обеспечит питанием технический персонал дирекции и инженеров, а также предоставит им жилье.

— Господа! Уже сейчас не возникает сомнений в том, что проделанная секретарем работа достойна наивысших похвал. Кроме того, я хотел сообщить, что Робер Гундос де Ринос, мой племянник, кажется мне идеальной кандидатурой на место коммерческого директора нашего предприятия. Было бы только естественно, если бы он сам назначил себе жалованье и подобрал секретаршу.

— Безусловно.

— Что касается технического персонала, то оплата его труда должна соответствовать установленной сетке плюс надбавка за работу в пустыне.

— Я придерживаюсь иного мнения.

— В кои-то веки он прав.

— А за что им вообще платить? Никаких особых знаний или умений от них не требуется. Нужно просто чисто механически делать то, чему тебя обучили.

— Никакой надбавки за пустыню!

— Небольшую надбавку за пустыню.

— Этот вопрос надо проработать.

— Господа! Заседание окончено.

— Отдайте открытку!

— Мы так и не поговорили о рабочих…

— В следующий раз!

— Я придерживаюсь иного мнения.

Тут они все не разом встали и бестолково и шумно направились к выходу. Привратник попрощался с ними у двери, а затем, волоча свою дикую лапу, медленно побрел к месту кончины заседания, возмутительно провонявшему дымом.

III

Установлено, что грудные дети, равно как и детеныши животных, склонны сосать все, что попадает им в рот. Поэтому следует учить их сосать материнскую грудь, а не что-либо иное.

(Лорд Реглан. Запрещенный инцест. Изд. Пейо,1935, с.29)

Чемодан казался Анну очень тяжелым — он задавался вопросом, не слишком ли там много никому не нужных предметов второй необходимости. Ответа от себя он так и не дождался, ибо не был достаточно откровенен с самим собой, из-за чего и оступился на последней ступеньке натертой до блеска лестницы. Нога его проскользнула вперед, а рука непроизвольным движением метнула чемодан в стекло фрамуги. Анн быстро вскочил на ноги, выбежал из дома и поймал чемодан со стороны улицы. Он согнулся под его тяжестью; от физических усилий у него раздулась шея, и от воротничка отлетела пуговица из светлого блестящего металла, купленная им пять лет назад на благотворительной ярмарке. Узел галстука разошелся сразу на несколько сантиметров, и Анн понял, что все придется начинать сначала. Оторвав ценой неимоверных усилий чемодан от земли, он забросил его в окно, вбежал задом наперед в дверь, чтобы ухватить его у подножия лестницы и опять-таки пятясь спиной взбежал по ступенькам вверх. Он с облегчением вздохнул, когда понял, что галстук снова затянулся у него на шее, а пуговица на воротничке опять щекочет его кадык.

На сей раз Анн уже без приключений покинул здание и сразу повернул по тротуару направо.

Одновременно с ним из своей квартиры выходила Бирюза: она очень спешила, чтобы успеть на вокзал до того, как машинист выстрелит из стартового пистолета. Из соображений экономии на государственной железной дороге использовался исключительно старый, отсыревший порох, и на курок полагалось нажимать за полчаса до выстрела, чтобы сам выстрел прозвучал примерно в назначенный срок. Но случалось так, что пистолет выстреливал почти сразу. К тому же она потеряла массу времени, подбирая перед зеркалом дорожный костюм, зато результат был ослепительным.

На ней было распахнутое легкое пальто из шерстяного сверхбукле, под которым зеленело платье липового цвета, простого изысканного покроя, ноги ее были обтянуты чулками из тонкого нейлона, а изящные ступни облачены в туфельки из крокосвиньей кожи зеленовато-розового оттенка. Чемодан следовал за ней на расстоянии нескольких метров: его нес ее младший брат, явившийся добровольно, чтобы ей помочь, и Бирюза, дабы поощрить его, поручила ему эту очень важную и ответственную работу.

Распахнутая пасть метро зияла неподалеку от ее дома и с неизменным успехом заглатывала толпы неосмотрительных прохожих. Временами, однако, наблюдался и обратный процесс: в рвотном спазме подземное чудовище с трудом исторгало из себя бледных и подавленных граждан, одежда которых уже пропиталась отвратительным запахом его вонючих кишок.

Бирюза вертела головой по сторонам в поисках такси, поскольку одна только мысль о метро приводила ее в ужас. В эту минуту пасть, в очередной раз причмокнув, всосала еще человек пять, трое из которых наверняка приехали из деревни, ибо в руках у них были корзины с выглядывавшими оттуда гусями, — Бирюзе пришлось даже закрыть глаза, чтобы не потерять самообладания. Вокруг не было ни одного такси. От бурлящего потока машин и автобусов, мчавшихся по наклонной улице вниз, у нее закружилась голова. Младший братик подоспел как раз в тот момент, когда она, окончательно сломленная обстоятельствами, готова была отдаться на съедение назойливому эскалатору. Мальчик схватил ее за подол, прелестные ляжки Бирюзы оголились, и, увидев такое, многие мужчины тут же попадали в обморок. Бирюза поднялась на одну — ту самую, роковую — ступеньку вверх и с благодарностью поцеловала братишку. Все сложилось как нельзя более удачно: тело одного из потерявших сознание мужчин упало прямо под колеса свободного такси. Кровь отлила от шин автомобиля, и машина остановилась.

Бирюза тут же побежала к такси, дала шоферу адрес и на лету поймала брошенный братишкой чемодан. Мальчик смотрел ей вслед, а она правой рукой посылала ему воздушные поцелуи через заднее стекло, за которым болталась омерзительного вида плюшевая собачка.

На железнодорожном билете, купленном для нее Анжелем накануне, было множество цифровых обозначений. Да и сумма сведений, полученных поочередно от пятерых служащих железных дорог, в целом не противоречила общему представлению, сложившемуся у нее после изучения разного рода указателей и табличек. Так что она безо всякого труда добралась до своего купе. Когда она вошла, Анн, оказавшийся там незадолго до нее, закидывал чемодан в сетку. Лицо у него вспотело, а пиджак был небрежно брошен на спинку кресла; Бирюза с восхищением посмотрела на его бицепсы, рельефно вырисовывающиеся под полосатым поплином шерстяной рубашки. Он поздоровался, поцеловал ей руку, и глаза его заблестели от удовольствия.

— Замечательно! Вы даже не опоздали!

— Я никогда не опаздываю, — сказала Бирюза.

— Но вы же не привыкли ходить на работу к определенному часу.

— Ах! — сказала Бирюза. — Надеюсь, мне не придется слишком быстро привыкать.

Он помог ей положить вещи наверх, а то она так и стояла с чемоданом в руке.

— Простите… Я просто залюбовался вами…

Бирюза улыбнулась: ей понравилось, как он вышел из положения.

— Анн…

— Что?

— А нам долго ехать?

— Очень. Сейчас поедем на поезде, потом пересядем на пароход, потом снова на поезд, а потом уже на машине — через пустыню.

— Какая прелесть! — сказала Бирюза.

— Не то слово!

Теперь они сидели рядышком на нижней полке.

— Анжель уже здесь… — сказал Анн.

— А…

— Он пошел за чтивом и за едой.

— Как он только может думать о еде, когда мы здесь вдвоем… — прошептала Бирюза.

— Но ведь он — не мы!

— Я, конечно, хорошо к нему отношусь, — сказала Бирюза. — Но он слишком практичный!

— Он немножко влюблен в вас!

— В таком случае он не должен был бы думать о еде.

— Я думаю, он заботится скорее о нас, чем о себе, — возразил Анн. — Может быть, конечно, я не прав… Но мне так кажется.

— А я ни о чем другом думать не могу… Только о том, что мы поедем… с вами…

— Бирюза… — сказал Анн.

Они перешли на шепот.

— Анн…

— Можно, я вас поцелую?..

Бирюза ничего не ответила, только слегка отодвинулась.

— Вечно вы все портите, — сказала она. — Все вы такие.

— Хотите, чтобы я сидел рядом с вами и ничего не чувствовал при этом?

— В вас нет никакой романтики… — В ее тоне сквозило разочарование.

— Невозможно оставаться только романтиком, когда сидишь рядом с такой красавицей, как вы, — сказал Анн.

— Значит, вы готовы целоваться с кем попало… Я так и думала.

— Зачем вы так…

— Так — это как?

— Ну так… Нехорошо это.

Она чуть-чуть придвинулась к нему, но продолжала дуться:

— Разве я нехорошая?

— Вы восхитительны!

Бирюзе очень хотелось, чтобы Анн наконец поцеловал ее; но его надо было немного попридержать. А то потом управы на него не будет.

Анн не прикасался к ней; он не хотел на нее давить. Не все сразу. И потом, она такая впечатлительная. Такая нежная. Такая юная. Трогательная. В губы целовать не надо. Грубо. Провести рукой по вискам, может быть, по глазам. Погладить ушко. Но для начала взять за талию.

— И вовсе я не восхитительна!

Она сделала вид, будто хочет освободиться от руки Анна, обвивавшей ее талию. Анн был готов пойти ей навстречу. Если бы она действительно захотела, он бы руку убрал.

— Я вам не надоел?..

Она не захотела.

— Нет. Все вы такие.

— Неправда.

— Все как по нотам…

— Нет, — сказал Анн. — Я не буду целовать вас, если вы сами не захотите.

Бирюза не ответила, только опустила глаза. Губы Анна почти касались ее волос. Последнюю фразу он прошептал ей на ухо. Она почувствовала его легкое сдержанное дыхание и снова отодвинулась от него.

Анну это не понравилось. В прошлый раз в машине они так классно целовались… И она не упрямилась. А тут на тебе, вдруг развоображалась! Нельзя же каждый раз, когда хочешь поцеловать девушку, сбивать по пешеходу, чтобы она настроилась на нужную волну. Он решительно приблизился к Бирюзе, сжал ее голову руками и поцеловал в розовую Бирюзиную щеку. Нежно, без грубости. Она немного посопротивлялась. Но самую малость.

— Не надо… — прошептала она.

— Я не хотел вам надоедать, — выпалил Анн.

Бирюза чуть-чуть повернула голову, и губы ее почти коснулись его губ. Она игриво куснула его. Такой большой мальчик. Все-то их надо воспитывать. У двери послышались приглушенные шаги; не поворачивая головы, она бросила взгляд в сторону коридора — спина Анжеля поспешно выскользнула из купе.

Бирюза гладила Анна по волосам.

IV

…Так что теперь я буду только время от времени пускать в ход эти приемчики — а то надоедает.

(Борис Виан. Из неопубликованного)

Ехал по дороге профессор Членоед. На личном транспорте ехал, ибо в Экзопотамию он отправился своим ходом. Ход этот осуществлялся на сооружении из ряда вон выходящем, в целом не поддающемся описанию, однако если все-таки принять вызов судьбы и попробовать дать о нем читателю некоторое представление, то получится следующее.

Итак, в наличии имеются: справа спереди — колесо, спереди слева — колесо, слева сзади — колесо, сзади справа — колесо, посередине под углом 45 градусов по отношению к плоскости, проходящей через три центра колес (на которой порою оказывался и центр четвертого), еще одно колесо, которое Членоед называл «рулем». Иногда под воздействием последнего все в целом начинало одновременно менять направление — то туда, то сюда, и в этом нет ничего удивительного.

Внутри между железными и чугунными перегородками можно было перебрать еще огромное количество произраставших там разнообразных колес и колесиков, но после этого пришлось бы долго отмывать руки от смазки.

В этом сооружении было еще много железного, тканого, фарного, масляного; среди прочего можно было обнаружить и горючее местного разлива, и радиатор, и мост под названием «задний», и шумные поршни, и шатуны, немного коленчатого вала, чуточку магмы и совсем чуть-чуть практиканта, который, сидя рядом с Членоедом, читал замечательную книгу — «Жизнь Жюля Гуффе» Жака Лустало и Николя. Странная хитроумная система, чем-то напоминавшая корнерезку, ежесекундно фиксировала сиюминутную скорость передвижения целого, и Членоед внимательно следил за прилагавшейся к ней иглой.

— А мы быстро едем! — сказал практикант, оторвав глаза от книги.

Он отложил ее и вынул из кармана другую.

— Да, быстро, — сказал Членоед.

Его желтая рубашка радостно искрилась в лучах светившего им прямо в лицо солнца.

— К вечеру уже будем на месте, — сказал практикант, быстро пролистывая новую книгу.

— Не факт… — отозвался Членоед. — Нам еще долго ехать. Как знать? Быть может, впереди нас подстерегает множество препятствий.

— Какое, конечное или бесконечное? — спросил практикант.

— Никакое, — буркнул Членоед.

— Значит, пустое, — возразил практикант. — Препятствий не будет.

— Как вы мне надоели, — сказал Членоед. — Откуда только вы все это знаете?

— Из этой книги, — ответил практикант.

Это был «Учебник математики» Браше и Дюмарке. Членоед вырвал его из рук практиканта и выбросил за борт. Книга исчезла в кювете в фонтане искрившихся песчинок.

— Ну вот! — воскликнул практикант. — Теперь Браше и Дюмарке точно умрут. — И горько заплакал.

— С ними еще и не такое бывало, — успокоил его Членоед.

— Ничего подобного, — не соглашался практикант. — Все любят Браше и Дюмарке. А вы теперь задним числом пытаетесь их опорочить. Это карается законом.

— А вкалывать стрихнин стульям, которые вам ничего плохого не сделали? — строго спросил Членоед. — Это что, законом не карается?

— Да не стрихнин это был, — захныкал практикант. — Зеленка!

— Какая разница? — сказал Членоед. — И вообще, отстаньте от меня. А то вам же хуже будет — я очень злой человек. — Он рассмеялся.

— Что правда — то правда, — согласился практикант, засопел и вытер нос рукавом. — Вы мерзкий и гадкий старикашка, — сказал он.

— Раньше я таким не был, — задумчиво произнес Членоед. — А теперь я это все нарочно. Хочу отомстить за то, что Хлоя умерла.

— Да не думайте вы больше об этом! — сказал практикант.

— Хотел бы, да не могу.

— Так почему же вы продолжаете носить желтые рубашки?

— А вам какое дело? — сказал Членоед. — Я задаю вам этот вопрос сто раз на дню, однако вы продолжаете всюду совать свой нос.

— Терпеть не могу эти желтые рубашки, — сказал практикант. — Когда они целый день перед глазами, хочется повеситься.

— Я-то их не вижу, — напомнил Членоед.

— Знаю, — сказал практикант. — Но мне-то оно каково?

— На вас мне трижды наплевать, — заявил Членоед. — Контракт подписывали?

— Пугаете?

— Да нет. Просто дело в том, что вы мне очень нужны.

— Но я же в медицине ничего не смыслю!

— Согласен, — сказал Членоед. — Действительно, в медицине вы ничего не смыслите и, я бы сказал даже, пациентам можете только навредить. Но мне нужен был крепкий парень, у которого бы хватило сил запустить винт моей модели самолета…

— Это раз плюнуть! — воскликнул практикант. — С этим кто угодно справится. С пол-оборота закрутит.

— Думаете, закрутит? Если двигатель внутреннего сгорания, то, может, и да, но у меня и резиновый мотор будет. Вы представляете, что значит довести двигатель на резине до трех тысяч оборотов?

Практикант нервно заерзал на сиденье.

— Существуют специальные приспособления, — сказал он. — И потом, для этого дрели достаточно.

— Дрелью нельзя, — возразил профессор. — Она винт поцарапает.

Практикант съежился в комок на сиденье; плакать он перестал, только что-то бурчал себе под нос.

— Что? — переспросил Членоед.

— Ничего.

— Ничего — это уже что-то, — сказал Членоед.

И он снова рассмеялся, глядя, как практикант, притворившись спящим, опять уткнулся носом в угол. А Членоед, напевая что-то веселое, жал на газ.

Солнце приближалось к линии горизонта, и лучи его освещали машину так, что она воспринималась поставленным в соответствующие условия наблюдателем как блестящий предмет на черном фоне: Членоед не преминул успешно применить здесь известные ему законы ультрамикроскопии.

V

Корабль быстро шел вдоль мола: надо было как следует разогнаться перед финишем. Он был переполнен пассажирами и грузами, направлявшимися в Экзопотамию, и почти касался дна, когда попадал между волнами. На его борту Анн, Бирюза и Анжель занимали три неудобные каюты. Коммерческого директора, Робера Гундоса де Риноса, с ними не было: он должен был приехать сразу после того, как будет закончено сооружение железной дороги. А пока он получал оклад за новую должность, оставаясь на старом месте работы.

Капитан бегал взад-вперед по нижней палубе в поисках командирского рупора и нигде не мог его обнаружить. А тем временем корабль шел прямиком на известный своей свирепостью риф Волчок, в который и должен был благополучно врезаться, если капитан вовремя не отдаст команду. Наконец рупор был найден — он притаился за скрученным канатом и подкарауливал чаек: он ждал, когда хотя бы одна пролетит достаточно близко, чтобы наброситься на нее. Капитан схватил рупор и, тяжело ступая по палубе, побежал галопом к лестнице. Он вскарабкался на верхнюю палубу, затем на мостик; еще секунда — и было бы слишком поздно: Волчок был совсем рядом.

За бортом огромные пенистые волны гонялись друг за дружкой, и корабль продвигался вперед с большим трудом, правда, шел он не по курсу, а в прямопротивоположном направлении, так что и спешить, собственно говоря, было некуда. Свежий ветерок, насыщенный ихневмоном и йодом, просачивался в слуховые извилины человека у штурвала, и от этого у него в ушах возникал нежный звук, напоминавший пение кулика, очень похожий на ре диез.

Команда тем временем медленно переваривала недавно съеденный суп с галетами, специально приготовленными для потребления в зоне внутренних морей; галеты эти капитан получал от правительства в знак особого к нему расположения. Неосмотрительные рыбы кидались со всего размаха прямо на корпус корабля, и глухой стук от этих ударов интриговал пассажиров, а особенно тех, кто впервые отправились в плавание, в частности Дидиша и Оливу. Олива была дочерью Моряка, а Дидиш — сыном Карло. А Моряк и Карло были теми самыми рабочими, которых Компания наняла для отправки в Экзопотамию. С ними на корабле находились и другие их дети, однако в данный момент дети эти прятались по углам, поскольку не успели еще осмотреть корабль, да и друг к дружке приглядеться тоже не успели. Бригадир Арлан ехал вместе с ними. Уж кто был сволочью — так это он.

Форштевень, словно пестик в пюре, тяжело давил под собой волны, ибо дизайн судна, отвечавший и коммерческим требованиям тоже, не был предназначен исключительно для достижения высоких скоростей. Тем не менее в целом от всего этого впечатление было скорее приятное, ибо в море много соли, а соль, как известно, очищает все кругом. Чайки, как полагается, не замолкали ни на минуту, они долго кружили вокруг большой мачты, потом, правда, уселись рядышком слева на четвертой перекладине сверху, чтобы поглазеть на корморана, который демонстрировал перед всеми полет на спине.

Именно в эту минуту Дидиш решил показать Оливе, как ходят на руках: увидев такое, корморан совершенно растерялся. Он попытался было набрать высоту, однако все перепутал, полетел вниз и сильно стукнулся головой о капитанский мостик. Ему пришлось закрыть глаза, чтобы не моргать от боли, а из клюва у него пошла кровь. Капитан посмотрел на валявшуюся у него под ногами птицу и, пожав плечами, протянул корморану грязный носовой платок.

Олива видела, как падал корморан. Она тут же побежала узнать, можно ли взять его на руки, а Дидиш тем временем все шел за ней на руках вниз головой. Он позвал Оливу, чтобы ей что-то показать, но она была уже далеко. Дидиш встал на ноги и легонько выругался: то, что он сказал, конечно, в целом было грубо, однако не лишено изящества. Он пошел за Оливой, но спешить особо не стал — все-таки она не слишком хорошо с ним обошлась. Он постукивал грязной ладошкой по поручням примерно на два шага по хлопку, и это отзывалось таким гулким, дрожащим эхом по всей длине перил, что ему даже захотелось что-нибудь такое спеть.

Капитану нравилось, когда к нему на мостик приходили посетители, поскольку это было строжайшим образом запрещено, а он ненавидел, когда у него стояли над душой и что-то такое запрещали. Увидев Оливу, он улыбнулся. Ему нравились ее стройные ноги, жесткие белокурые волосы, слишком обтягивающий свитер и два недавно возникших у нее спереди в области груди бугорка, которыми Боженька наградил ее три месяца тому назад. Именно в эту минуту корабль поравнялся с Волчком, и капитан поднес к губам командирский рупор: он хотел поразить Оливу и Дидиша — их головы выглядывали из-за железной лестницы. Капитан начал громко орать. Олива не могла разобрать, что он кричал, а у корморана уже и так страшно болела голова.

Капитан отбросил рупор в сторону и с довольной улыбкой повернулся к детям.

— А кого вы так звали, месье? — спросила Олива.

— Зови меня просто капитан, — сказал капитан.

— Да нет же! Вы кого звали? — повторила свой вопрос Олива.

— Там человек застрял после кораблекрушения, — объяснил капитан. — Вон он там, на Волчке.

— А Волчок это где, капитан? — спросил Дидиш.

— Вон, тот большой риф, — сказал капитан, показывая в сторону Волчка.

— А он там так и сидит все время? — спросила Олива.

— Кто? — не понял капитан.

— Ну, человек этот, — пояснил Дидиш.

— Разумеется, — сказал капитан.

— А почему? — спросила Олива.

— А потому что дурак, — сказал капитан. — И потом, снимать его оттуда очень опасно.

— Он что, кусается? — поинтересовался Дидиш.

— Нет, — сказал капитан, — дело в том, что он очень заразный.

— А что с ним?

— Никто не знает, — сказал капитан.

Он опять поднес рупор к губам и начал что-то кричать: в радиусе нескольких кабельтовых от крика капитана попадали пролетавшие мимо морские мухи.

Олива и Дидиш стояли на мостике, облокотившись о перила. Они наблюдали за быстро вращавшимися вокруг своей оси большими медузами. Каждая из них крутилась в своей воронке, куда и засасывала плывущих мимо неосмотрительных рыб: метод этот был изобретен медузами в Австралии и был нынче в большой моде у побережья.

Капитан опять отложил свой рупор в сторону и с интересом наблюдал за тем, как ветер теребил волосы на круглой головке Оливы, разделяя то тут, то там белокурые пряди белыми полосками пробора. Время от времени юбка ее вздымалась вверх, оголяя ляжки, и билась вокруг ее стройных ног.

Корморан, огорченный тем, что никто так и не проявил внимания к его персоне, испустил долгий, щемящий душу стон. Олива, вспомнив наконец, зачем она пришла на капитанский мостик, склонилась над раненой птицей.

— Капитан, — сказала она. — Можно, я возьму его на руки?

— Разумеется, — разрешил капитан, — если ты, конечно, не боишься, что он тебя укусит.

— Но ведь птицы не кусаются, — возразила Олива.

— Ха-ха-ха! — сказал капитан. — Но это же необычная птица!

— А что в ней такого? — спросил Дидиш.

— Не знаю, — ответил капитан. — И это обстоятельство само по себе указывает на то, что птица эта необычная, поскольку всех обычных я знаю. Ну, есть, например, сороки, финтимушки; видел я пиноеда, капельницу, молотилку, перепеляуса, книжульника, дуралейку, прилепая, будку песчаную, глаздолоя, ракушельника. Кроме того, стоит упомянуть и чайку морскую, и курицу обыкновенную, именуемую по латыни кокота приебанс.

— Черт!.. — прошептал Дидиш. — И откуда только вы все это знаете?

— Образование… — многозначительно сказал капитан.

Олива все же взяла корморана на руки и начала его качать, прижав к груди, рассказывая при этом всякие глупости, чтобы как-то его утешить, а довольный корморан свился в клубок в своих перьях и урчал, как тапир.

— Вот видите, капитан, — сказала она, — он вовсе не кусается.

— Значит, это перепеляус, — заявил капитан. — Перепеляусы — милые создания, это отмечали даже авторы телефонной книги.

Польщенный корморан изящно выгнул шею и застыл в этой изысканной позе, а Олива ласково погладила его по голове.

— А когда мы будем на месте, капитан? — спросил Дидиш, который, конечно же, птиц тоже любил, но не так, чтобы очень.

— Еще плыть и плыть, — сказал капитан. — Наберись терпения, мальчик. А вы, кстати, куда едете?

— Мы? В Экзопотамию, — ответил Дидиш.

— Здорово! — одобрительно воскликнул капитан. — Тогда я, пожалуй, поддам газу.

Сказано — сделано. Дидиш поблагодарил его.

— А ваши родители здесь, вместе с вами? — спросил капитан.

— Да, — ответила Олива. — Карло — это отец Дидиша, а мой папа — Моряк. Мне тринадцать, а Дидишу тринадцать с половиной.

— Понимаю, — кивнул капитан.

— Они там будут железную дорогу строить.

— А мы едем вместе с ними.

— Везет же некоторым! — сказал капитан. — Если бы я мог, поехал бы вместе с вами. Надоел мне этот корабль.

— Вам надоело быть капитаном?

— Скучно! — сказал капитан. — С такой работой любая сволочь справится.

— Сволочь у нас Арлан, — сказал Дидиш.

— Зачем ты так говоришь? Тебе влетит, — сказала Олива.

— Ничего страшного, — успокоил ее капитан. — Я никому не скажу. У нас тут мужская компания.

Он погладил девочке ягодицы. Оливе это очень польстило: ее приняли как равную в мужскую компанию, и она восприняла это поглаживание как принятый в среде самцов знак дружеского участия. Лицо капитана побагровело.

— Поехали с нами, капитан, — предложил Дидиш. — Там наверняка нужны такие люди, как вы.

— Да, да, — подхватила Олива. — Это было бы очень здорово. Вы бы рассказывали нам про пиратов, а мы бы играли в абордаж.

— Прекрасная мысль! — сказал капитан. — А ты справишься?

Капитан притянул ее к себе и начал трясти за плечи.

— А! Теперь понимаю! — воскликнула Олива. — Еще как справлюсь! Посмотрите, какие у меня бицепсы!

— Ладно, сойдет, — сказал капитан.

Он уже с трудом выговаривал слова.

— Она же девочка, — напомнил Дидиш. — Драться она все равно не сможет.

— А почему ты решил, что она девочка? — спросил капитан. — Потому что у нее эти две маленькие штучки спереди?

— Какие штучки?

— А вот эти… — сказал капитан.

И он протянул руку и пощупал их, чтобы Дидиш наконец понял, о чем идет речь.

— Не такие уж они и маленькие, — возразила Олива.

В доказательство она выпятила грудь, предварительно положив рядом с собой уснувшего к тому времени корморана.

— Действительно… — пробормотал капитан. — Не такие уж они и маленькие. — Он притянул ее к себе. — Если дергать за них каждое утро, они станут еще больше, — сказал он, понизив голос.

— Как это? — не поняла Олива.

Дидишу не понравилось побагровевшее лицо капитана, вздувшиеся у него на лбу вены. Ему стало неловко, и он отвернулся.

— А вот так… — сказал капитан.

А потом Дидиш услышал, как Олива заплакала, и понял, что капитан ее больно ущипнул, а она пытается вырваться, но капитан ее не отпускает и продолжает делать ей больно. Мальчик схватил рупор и изо всех сил ударил им капитана по лицу. Капитан выругался и отпустил Оливу.

— Убирайтесь отсюда, сопляки паршивые!.. — заорал он.

На его физиономии, в том месте, куда угодил Дидиш, осталась глубокая вмятина. А по лицу Оливы текли большие слезы, и она прижимала руку к груди, куда ее так больно ущипнул капитан. Она стала спускаться по железной лестнице вниз. Дидиш последовал за ней. Он был в ярости: он чувствовал себя униженным и оскорбленным, хотя и сам не знал почему. Ему казалось, что его жестоко обманули. Тут у них над головой пролетел корморан — капитан дал ему сильный пинок под зад — и шлепнулся на палубу прямо перед ними. Олива наклонилась и подняла корморана с палубы. Она все еще плакала. Одной рукой Дидиш обнял ее за шею, другой стал убирать прилипшие белокурые пряди с ее мокрого лица. Потом он поцеловал ее в щеку нежно-нежно, как только мог. Плакать она перестала, потом посмотрела на мальчика и опустила глаза. Она прижимала к себе корморана, а Дидиш нежно обнимал ее за плечи рукой.

VI

Анжель вышел на палубу. Корабль шел теперь в открытом море, ветер морских широт продувал его и в длину, образуя тем самым нечто вроде креста, что, впрочем, было явлением для этих мест вполне обычным, ибо судно приближалось к Папским владениям.

Анн и Бирюза заперлись в одной из своих кают, а Анжель предпочел пойти подышать свежим воздухом; но заставлять себя думать все время о чем-то другом было крайне утомительно. Анн по-прежнему прекрасно к нему относился. Самое ужасное, однако, заключалось в том, что Бирюза тоже была с ним очень мила. Оставшись в каюте наедине, они вряд ли будут говорить о нем, об Анжеле. Вряд ли они вообще будут разговаривать. Не будут же они… А может быть, и будут… Может быть, они…

Сердце его забилось сильнее, ибо мысленно он представил себе Бирюзу безо всего, такой, какой она скорее всего была там внизу в каюте с Анном, иначе зачем бы они стали запираться.

То, как она последние несколько дней смотрела на Анна, производило на Анжеля тяжелейшее впечатление. Взгляд у нее был такой же, как и у его друга, когда он целовал ее в машине: глаза с поволокой, бездонные и влажные, с веками, напоминающими мятый цветок с чуть раздавленными, пористыми, полупрозрачными лепестками.

Ветер пел под крыльями у чаек, цепляясь за все, что выступало за пределы палубы, оставляя на каждом выступе хвостик из пара, подобно облачку над Эверестом. Солнечные блики слепили солнце, отражаясь ему прямо в глаз, мерцая на поверхности переливчатого, местами белесого моря. Вокруг стоял приятный запах рагу из морской коровы и даров моря на солнечном гриле. Поршни в машинном отделении пыхтели вовсю, и корпус судна вибрировал с ними в едином порыве. Из вентиляционной трубы машинного отделения струился голубой дымок, который тут же рассеивался на ветру. Анжель наслаждался пейзажем: морская прогулка всегда умиротворяет. Нежный плеск воды, шуршание пены, бьющейся о корпус корабля, крик чаек и хлопанье их крыльев — все это завладело им, заполнило его мысли, и сердце забилось легче и быстрее, и несмотря на то, что Анн был там внизу с Бирюзой, кровь заиграла в его жилах, как шампанское.

Цвет воздуха можно было бы обозначить как нечто среднее между светло-желтым и бледно-бирюзовым. Рыбы тем временем продолжали биться о корпус судна, и Анжель, испугавшись, даже подумал о том, чтобы спуститься вниз, проверить на всякий случай, нет ли вмятин на видавшей виды железной обшивке. Но он отогнал эти мысли прочь. Образы Анна и Бирюзы теперь уже не преследовали его, как раньше, ибо у ветра был пьянящий вкус, а матовый асфальт на палубе был весь испещрен блестящими, похожими на извилистые прожилки на капризных листьях трещинками. Анжель направился к носу корабля, чтобы постоять там, облокотившись о поручни. Перегнувшись через перила, Олива и Дидиш тем временем наблюдали за тем, как снопы пены клеили седые усы форштевню на подбородок — что было не самым удачным местом для усов, Дидиш все еще обнимал Оливу за плечи, а ветерок, напевая что-то ласковое на ушко, теребил им волосы. Анжель подошел к ним и встал рядом у перил. Они заметили его присутствие; Дидиш даже посмотрел на него с подозрением, однако вскоре помягчел. На щеках Оливы еще виднелись следы высохших слез, и она временами тихонько сопела, прижав рукав к лицу.

— Ну что, нравится вам все это? — спросил Анжель.

— Нет, — ответил Дидиш. — Капитан — старый хрыч.

— А что случилось? — поинтересовался Анжель. — Он не пустил вас на мостик?

— Он обидел Оливу. Сделал ей больно, — объяснил мальчик. — Ущипнул ее вот сюда.

Олива прижала руку к груди и еще раз громко шмыгнула носом.

— До сих пор болит, — пожаловалась она.

— Старый хрыч! — сказал Анжель. Он был возмущен.

— Я дал ему рупором по морде, — заметил мальчик.

— Да-да, — сказала Олива. — Было очень смешно. — И она тихо рассмеялась.

Анжель и Дидиш рассмеялись тоже, представив себе лицо капитана.

— Если он еще будет приставать, позовите меня, — сказал Анжель. — Я ему покажу.

— Вот вы — настоящий друг, — сказал Дидиш.

— Он хотел поцеловать меня, — объяснила Олива. — От него разило красным вином.

— Вы-то, надеюсь, щипать ее не будете?.. — вдруг забеспокоился Дидиш.

От этих взрослых всего можно ждать.

— Не бойся, — уверил его Анжель. — Щипать я ее не буду и целовать тоже.

— Да нет, — сказала Олива. — Целовать — это пожалуйста, только щипаться не надо, а то больно.

— Что касается меня, то я считаю это излишним, — заявил Дидиш. — И вообще, с этой задачей я могу вполне справиться сам…

— Небось ревнуешь? — подзадорил Анжель.

— Вовсе нет.

Щеки Дидиша залились краской, и он, неудобно запрокинув голову, начал с большим вниманием рассматривать что-то, что находилось у Анжеля за спиной. Анжель рассмеялся. Он взял Оливу под мышки, поднял и расцеловал в обе щеки.

— Ну вот, — произнес он, опустив ее на палубу, — теперь, считай, мы настоящие друзья. Давай пять! — сказал он, обращаясь к Дидишу.

Тот нехотя протянул ему грязную лапу, но, посмотрев Анжелю в глаза, помягчел.

— Пользуетесь тем, что вы меня старше, но мне плевать. Все равно я целовал ее еще до вас.

— С чем тебя и поздравляю, — сказал Анжель. — У тебя хороший вкус. Целовать ее очень приятно.

— Вы тоже в Экзопотамию? — спросила Олива.

Ей очень хотелось сменить тему разговора.

— Да, — сказал Анжель. — Я там буду работать инженером.

— А отцы у нас — рабочие, — с гордостью заявила Олива.

— Вся работа на них, — добавил Дидиш. — Они говорят, что без них инженеры — пустое место.

— И они правы, — сказал Анжель.

— С нами еще едет бригадир Арлан, — подвела черту Олива.

— Страшная сволочь, — уточнил Дидиш.

— Поживем — увидим, — сказал Анжель.

— А кроме вас инженеры еще едут? — спросила Олива.

И тут Анжель вспомнил про Анна и Бирюзу там внизу в каюте, и ветер тут же посвежел, солнце зашло за облака, качка стала сильнее, и крики чаек начали неприятно резать слух.

— Едут… — с трудом выговорил он. — Мой друг здесь, на корабле. Он там, внизу…

— А как его зовут? — спросил Дидиш.

— Анн, — ответил Анжель.

— Смешное имя, — удивился Дидиш. — Собачье.

— А мне нравится, — сказала Олива.

— Имя собачье, — повторил Дидиш. — Глупо — человек с собачьим именем.

— Действительно, глупо, — отозвался Анжель.

— Хотите посмотреть на корморана? — спросила Олива.

— Нет, — сказал Анжель. — Пусть себе спит.

— Мы что-то не то сказали? — тихо спросила Олива.

— Да нет же, — сказал Анжель.

Он погладил Оливу по круглой головке и вздохнул. А там, на небе, солнце все никак не могло решиться — выглянуть из-за облаков или нет.

VII

…иногда бывает полезно развести вино водой…

(Марсель Вернон. Трактат об отоплении. Изд. Дюно, т. 1, с.145)

Уже добрых пять минут кто-то стучался в дверь Амадиса Дюдю. Сам же Амадис смотрел на часы, чтобы выяснить, насколько у него хватит терпения, и по прошествии шести минут десяти секунд выпрямился и изо всех сил дал кулаком по столу.

— Войдите! — заорал он в бешенстве.

— Это я, — сказал Афанарел, открывая дверь. — Не помешал?

— Конечно, помешали, — ответил Амадис.

Он сделал над собой нечеловеческое усилие, чтобы никак не выдать своего раздражения.

— Вот и прекрасно, — сказал Афанарел. — Так вы, по крайней мере, будете помнить, что я заходил. Вы Дюпона случайно не видели?

— Нет, Дюпона я не видел.

— Вот это да! — воскликнул Афанарел. — Так где же он?

— Послушайте, — разозлился Амадис. — Кто трахает Дюпона — я или Мартен? У Мартена и спрашивайте!

— Ладно! Это все, что я хотел узнать, — сказал Афа. — Выходит, вам еще не удалось соблазнить Дюпона?

— Послушайте, у меня совершенно нет времени с вами разговаривать. Сегодня приедут инженеры, прибудет оборудование! Я тут попал как кур в ощип!

— Вы стали выражаться совсем как Барридзоне, — сказал Афанарел. — Вы, наверное, легко поддаетесь чужому влиянию.

— Ничего подобного! — возразил Амадис. — Ну, пустил я в ход дипломатический оборот на манер Барридзоне, что из этого? Неужели этого достаточно, чтобы обвинить меня в подражательстве? Просто смешно! — И он рассмеялся. Но Афанарел продолжал смотреть на него, и это окончательно вывело Амадиса из себя. — Вместо того чтобы стоять тут без дела, помогли бы лучше подготовить все к их приезду.

— Что — все? — спросил археолог.

— Надо, чтобы у каждого был письменный стол. Они едут сюда работать. Что им тут делать без письменных столов?

— Я, к примеру, прекрасно обхожусь и без этого, — сказал Афанарел.

— Разве у вас работа? Шутите!.. Ну… Ведь понятно же, что без письменного стола ни о какой серьезной работе и речи быть не может!

— Мне кажется, я работаю не меньше любого другого, — сказал Афанарел. — Думаете, легко археологический молоток таскать? Целыми днями горшки бить и в стандартную тару укладывать? Это что, по-вашему, игрушки? За Толстеном следить, на Дюпона орать, делать записи в полевой дневник, определять, где нужно копать, это что, по-вашему, тоже ерунда?

— Глупости все это, — заявил Амадис Дюдю. — Составлять инструкции, писать отчеты — это я понимаю! А ямы в песке копать…

— Ну, а вы-то чем в конечном счете заниматься будете? — возмутился Афанарел. — Зачем все эти инструкции и отчеты? Чтобы построить здесь вонючую железную дорогу, которая тут же покроется ржавчиной и закоптит всю округу? Я не к тому, что от этого пользы никакой не будет, но ведь это вам тоже не кабинетная работа!

— А знаете ли вы, что проект этот был одобрен Советом директоров и самим Урсусом де Жанполеном? — самодовольно продекламировал Амадис. — Не вам судить о его важности!

— Как вы мне надоели! — сказал Афанарел. — Да кто вы такой, собственно говоря? Гомосексуалист. Мне бы вообще не следовало с вами разговаривать.

— Не беспокойтесь, вам нечего бояться, — сказал Амадис. — Вы слишком старый. Вот Дюпон — это другое дело!

— Ох уж этот Дюпон! Сколько можно ходить вокруг да около? Вперед! Кого вы еще ждете?

— Анжеля, Анна, Бирюзу, бригадира, двоих рабочих с семьями, а также всякое оборудование. Доктор Членоед прибудет позже своим ходом вместе с практикантом, а через некоторое время к нам присоединится еще и механик по имени Крюк. Надо будет, мы наймем еще четырех рабочих прямо на месте, но мне кажется, надо не будет.

— Какой большой трудовой коллектив! — сказал Афанарел.

— При необходимости мы и ваших переманим, — заметил Амадис. — Предложим им зарплату побольше…

Афанарел смерил Амадиса взглядом и рассмеялся.

— Ну, вы меня насмешили с вашей железной дорогой!

— А что тут смешного? — обиженно спросил Амадис.

— Думаете, легко моих людей сманить?

— Разумеется, — сказал Амадис. — У нас они регулярно будут получать премии, у них будут социальные гарантии, профсоюзная организация, кооператив при предприятии и медпункт по месту работы.

Опечаленный Афанарел только покачал седеющей головой. Столкнувшись с таким гнусным коварством, он совсем растерялся, и Амадису показалось даже, что он больше никогда, если можно так выразиться, не найдется. Однако вскоре Дюдю удалось-таки ценой неимоверных зрительных усилий синтезировать изображение археолога в своем невозделанном поле зрения.

— У вас ничего не получится, — сказал Афанарел. — Не сумасшедшие же они!

— Вот увидите, — заверил его Амадис.

— На меня они работают за гроши.

— Тем более.

— Из любви к археологии.

— Сооружение железных дорог тоже полюбят.

— Скажите-ка, — вдруг воскликнул Афанарел, — вы, случайно, не Высшую школу общественных наук кончали?

— Ее, — ответил Амадис.

Возникла пауза.

— Но все-таки, — наконец прервал молчание Афанарел, — у вас наверняка была к этому какая-то врожденная предрасположенность. Одними общественными науками всего не объяснишь!

— Не понимаю, о чем вы. Впрочем, меня это совершенно не интересует. Пойдете со мной встречать новеньких? Они будут здесь через двадцать минут.

— Да-да, разумеется, — сказал археолог.

— А Дюпон вечером у себя?

— Опять за свое! — раздраженно воскликнул Афанарел. — Что вы ко мне пристали со своим Дюпоном!

Амадис что-то недовольно буркнул себе под нос и встал. Его рабочий кабинет теперь занимал один из номеров на втором этаже гостиницы Барридзоне. Отсюда открывался вид на дюны, поросшие жесткой зеленой травой, на стеблях которой то тут, то там виднелись маленькие ярко-желтые улитки и переливавшиеся всеми цветами радуги песчаные ампочки.

— Пойдемте, — сказал Амадис и, бесцеремонно отодвинув Афанарела, первым прошел в дверь.

— Идемте, — согласился археолог. — Но когда вы ждали 975-го, вы наверняка меньше походили на своего директора, чем сейчас…

Амадис Дюдю покраснел до корней волос. Теперь они шли вниз по холодной, плохо освещенной лестнице: в полутьме медные предметы выглядели более выпуклыми, они тихо светились своей натертой частью.

— Откуда это вам известно?

— Я археолог, — сказал Афанарел. — И скрытые за пеленой времени тайны для меня таковыми не являются.

— Вы археолог, это я понимаю, — произнес Амадис. — Но не ясновидец же вы!

— Не спорьте со мной, — сказал Афанарел. — Вы просто дурно воспитанный молодой человек. Я готов помочь вам встретить ваших подчиненных, но воспитаны вы дурно… С этим уж ничего не поделашь, поскольку, с одной стороны, вы воспитаны, а с другой, — дурно. В этом-то вся загвоздка.

Спустившись вниз, они прошли через коридор. В зале ресторана, сидя за стойкой, Пиппо, как обычно, читал газету и, встряхивая головой, что-то бормотал себе под нос на своем родном диалекте.

— Привет, Пипок, — сказал Амадис.

— Здравствуйте, — сказал Афанарел.

— Bon giorno, — ответил Пиппо.

Амадис и Афанарел вышли из гостиницы. Было жарко и сухо, хорошо прогретый воздух колыхался над желтыми дюнами. Они направились к самой высокой из них — большой песчаной шишке, увенчанной пучками зеленой травы, откуда видно было далеко вокруг.

— С какой стороны они появятся? — спросил Амадис.

— А откуда угодно могут, — сказал археолог. — Наверняка они где-нибудь да сбились с пути.

И он стал пристально всматриваться в даль, медленно вращаясь вокруг своей оси. Но когда поперечная плоскость, симметрично делящая его тело пополам, совпала с линией полюсов, он внезапно застыл на месте.

— Вон там, — указал он на север.

— Где? — спросил Амадис.

— Раскрой гробницы пошире! — сказал Афа, пользуясь принятым в археологической среде жаргоном.

— Вижу, — подтвердил Амадис. — Но там только одна машина. Должно быть, это профессор Членоед.

С дюны можно было разглядеть пока лишь только маленькую блестящую зеленую точку в клубящемся облаке песка.

— Успели-таки вовремя, — сказал Амадис.

— Какое это имеет значение? — не понял Афанарел.

— А автоматическая табельная доска, по-вашему, зачем?

— Но ведь пока ее нет! Она должна прибыть вместе со всем оборудованием.

— До тех пор я сам буду отмечать приход и уход служащих.

Афанарел посмотрел на него с изумлением.

— Что вы за человек такой? Что у вас за душой? — спросил он.

— Мерзость всякая, как, впрочем, и у любого другого, — сказал Амадис. Он повернулся и посмотрел в другую сторону. — Кишки и куча говна. А вот и все остальные! — объявил он.

— Пойдем навстречу? — предложил археолог.

— Это невозможно, — сказал Амадис. — Они прибывают с противоположных сторон.

— А почему бы нам не встретить их по отдельности?

— Еще чего! Вы успеете им такого про меня наговорить! И потом, дирекция распорядилась, чтобы я встретил их самолично!

— Ладно! — сказал Афанарел. — Только теперь больше ко мне не приставайте! Я пошел!

И он бросил Амадиса, да притом так, что тот, воткнувшись в землю, тут же пустил корни, ибо под тонким слоем песка здесь залегали прекрасные плодородные почвы. После чего Афанарел спустился вниз по дюне и пошел навстречу колонне.

Тем временем автомобиль профессора Членоеда быстро катил по ухабам вперед; практикант, согнувшись в три погибели от мучившей его тошноты, сидел, уткнувшись носом во влажное махровое полотенце, и самым непристойным образом икал. Более стойкий к жизненным невзгодам Членоед весело напевал очень уместную как с точки зрения слов, так и в музыкальном отношении американскую песенку под названием Show Me the Way to Go Home. Когда машина вскарабкалась на очередную возвышенность, он изящно перешел к Takin’a Chance for Love Вернона Дьюка, а стоны, параллельно испускаемые практикантом, могли бы разжалобить даже оптового торговца базуками. На спуске Членоед прибавил газу, а практикант затих: стонать и блевать одновременно он не мог, и это было серьезным упущением в его слишком буржуазном воспитании.

Мотор издал последний фырк, практикант — последний хрип, и машина Членоеда застыла прямо перед Амадисом, который недовольно наблюдал за тем, как археолог шел навстречу колонне вновь прибывших.

— Здравствуйте, — сказал Членоед.

— Здравствуйте, — сказал Амадис.

— Х-х-х-х-х-х! — сказал практикант.

— Успели-таки! — констатировал Амадис.

— Нет, — возразил Членоед. — Я приехал раньше времени. Кстати, почему вы не носите желтые рубашки?

— Такое уродство! — воскликнул Амадис.

— Верно, — согласился Членоед. — С вашим землистым цветом лица это действительно было бы ужасно. Позволить себе такое может только красивый мужчина.

— Это вы-то красивый мужчина?

— Прежде всего обращайтесь ко мне как положено, — сказал Членоед. — Я не кто-нибудь, а профессор Членоед.

— Это роли не играет, — возразил Амадис. — Все равно Дюпон красивее вас. Для меня, по крайней мере.

— Профессор, — добавил Членоед.

— Профессор, — повторил Амадис.

— Можно и «доктор», — сказал Членоед. — Это уж как вам больше нравится. Полагаю, вы педераст?

— Почему вы считаете, что тот, кто любит мужчин, обязательно педераст? — вспылил Амадис. — Ну сколько можно, в конце концов!..

— Вы хам и грубиян, — сказал Членоед. — Как хорошо, что я вам не подчиняюсь.

— А вот и подчиняетесь!

— Профессор, — сказал Членоед.

— Профессор, — повторил Амадис.

— Нет, — сказал Членоед.

— Что — нет? — не понял Амадис. — Я к вам обратился так, как вы сказали, а вы мне — нет.

— Нет, — сказал Членоед. — Я вам не подчиняюсь.

— Нет, подчиняетесь.

— Подчиняетесь, профессор, — поправил Членоед и послушно повторил за ним Амадис.

— У меня контракт, — сказал Членоед. — Я никому не подчиняюсь. Более того, во всем, что касается санитарии, главный здесь — я.

— Я был не в курсе, доктор, — примирительно произнес Амадис.

— Ах, вот как! — сказал Членоед. — Теперь вы будете передо мной заискивать?

Амадис вытер пот со лба: становилось жарко. Членоед пошел к машине.

— Идите сюда, вы мне поможете, — сказал он.

— Не могу, профессор, — ответил Амадис. — Археолог меня бросил, и я тут пророс.

— Не говорите глупостей, — возразил профессор Членоед. — Вы придаете слишком большое значение словам.

— Вы так считаете? — забеспокоился Амадис.

— Пш-ш-ш-ш-ш! — вдруг зашипел профессор Амадису прямо в лицо, и тот, безумно перепугавшись, пустился наутек.

— Вот видите! — крикнул вдогонку Членоед.

Амадис вернулся. Вид у него был уязвленный.

— Чем я могу быть вам полезен, профессор? — спросил он.

— То-то же! — сказал Членоед. — Наконец-то вы ведете себя правильно. Держите!

И бросил ему огромный ящик. Амадис его поймал, но не удержал, и ящик придавил ему правую ногу. Минуту спустя он, стоя на одной ноге, с большим мастерством изображал капризную цаплю.

— Прекрасно, — сказал Членоед. Он опять уселся за руль. — Ящик отнесите в гостиницу. Я буду вас там ждать. — Он растолкал уснувшего было практиканта. — Эй, вы!.. Приехали!

— Ах!.. — вздохнул практикант с блаженной улыбкой.

Машина устремилась вниз, а практикант опять уткнулся носом в заблеванное полотенце. Амадис посмотрел вслед удаляющемуся автомобилю, затем перевел взгляд на ящик и, прихрамывая, попытался взвалить его себе на плечи. К несчастью, у него была круглая, сутулая спина.

VIII

Афанарел семенил навстречу транспортной колонне. Его походка была под стать его остроносым бежевым ботинкам, парусиновый верх которых придавал толстым кожаным подошвам степенность давно минувших дней. Короткие штаны из грубого полотна были настолько широки, что в каждой штанине свободно уместилось бы по три его костлявых коленки, а рубашка цвета хаки, давно потерявшая оный из-за неправильной стирки, пузырем висела на животе. К костюму прилагался еще пробковый шлем, который, однако, всегда находился в его палатке. Откуда следует, что Афанарел никогда его и не носил. Археолог размышлял о наглости Амадиса, о том, что не мешало бы его проучить. И не раз, и не два, и все равно этого будет мало. Он смотрел себе под ноги, как это принято у археологов; люди этой профессии не должны ничем пренебрегать, ибо открытия их часто являются плодом случайного совпадения, рыскающего где-то у самой земли, как о том свидетельствуют труды монаха Орфососа, жившего в X веке в монастыре ордена Бородатых, где он был настоятелем, ибо только у него одного был каллиграфический почерк. Афанарел вспомнил тот день, когда Толстен поведал ему о прибытии некоего господина по имени Амадис Дюдю, вспомнил о проблеске надежды, мелькнувшем у него в мозгу (если не где-нибудь в другом месте) и перешедшем после посещения ресторана чуть ли не в сияние. Последнее, правда, угасло раз и навсегда под воздействием недавней беседы с Амадисом.

Теперь вновь прибывшие ступят на пески Экзопотамии, и от этого, конечно же, что-то изменится; быть может, среди них найдутся и симпатичные люди. Ценой неимоверных усилий Афанарел пытался привести свои мысли в порядок: в пустыне способность думать вообще очень быстро пропадает. Именно поэтому мысли облачаются в столь высокопарную форму, становятся проблесками и отблесками, одним словом, ведут себя наподобие электрической лампочки.

Итак, наблюдая с неустанным вниманием за почвой в ожидании возникновения там случайного совпадения, весь в мыслях о монахе Орфососе и возможных переменах, Афанарел вдруг обнаружил у себя под ногами наполовину засыпанный песком камень. Насчет «наполовины» он, как выяснилось в дальнейшем, ошибался, ибо, когда он, опустившись на колени, попытался освободить оставшуюся часть, оказалось, что конца и края ей не видно. Резким ударом молотка он поразил гладкий гранит и тут же припал ухом к согретой солнцем поверхности: совсем недавно средний его лучик находился именно здесь, в этой точке. Он услышал, как звук, разыгравшись, затерялся где-то в глубине каменной глыбы, и понял, что стоит на пороге великого открытия. Он засек местоположение камня относительно движущейся колонны, чтобы потом без труда найти его, и аккуратно засыпал стертый угол памятника песком. Едва он закончил, как мимо проехал первый нагруженный ящиками грузовик. Второй шел сразу вслед за ним — там опять-таки были только чемоданы, оборудование и строительные материалы. Грузовики были большие, крытые, длиной в несколько десятков спидометров и передвигались с веселым урчанием: рельсы и инструменты позвякивали о боковой борт грузовичного кузова, а прицепленная сзади красная тряпка проскочила у Афанарела прямо перед носом. На некотором расстоянии ехал третий грузовик с людьми и вещами. Колонну замыкало желтое с черными шашечками такси с опущенным флажком: зачем напрасно обнадеживать потенциальных пассажиров? Афанарел заметил в такси красивую девушку и помахал ей рукой. Такси проехало еще несколько метров и остановилось как бы в ожидании — Афанарел уже спешил туда.

Анжель, сидевший спереди рядом с шофером, вышел из машины и подошел к археологу.

— Вы не нас ждете? — спросил он.

— Я шел вам навстречу, — сказал Афанарел. — Доехали благополучно?

— Без особых приключений, — ответил Анжель. — Вот только когда капитан пытался проехать на корабле по суше…

— Это с ним бывает, — сказал Афанарел.

— Вы господин Дюдю?

— Боже упаси! Господином Дюдю я не согласился бы стать за все экзопотамские гончарные изделия Бритиш Мьюзэума!

— Извините, — сказал Анжель. — Я просто подумал…

— Ничего страшного, — успокоил его Афанарел. — Я археолог. Веду здесь раскопки.

— Очень приятно, — сказал Анжель. — А я инженер. Меня зовут Анжель. А там в машине — Анн и Бирюза. — Он показал на такси.

— А про меня вы совсем забыли? — пробурчал шофер.

— Что вы, что вы! — воскликнул Анжель. — Мы помним о вас.

— Вообще-то мне вас очень жаль, — сказал Афанарел.

— Почему? — не понял Анжель.

— Боюсь, что господин Дюдю всем вам очень не понравится.

— Это плохо, — пробормотал Анжель.

Анн и Бирюза целовались на заднем сиденье, Анжель это знал и выглядел поэтому очень неважно.

— Давайте пройдемся пешком, — предложил Афанарел. — А по дороге я вам все расскажу.

— С удовольствием, — сказал Анжель.

— Так мне что, ехать? — спросил шофер.

— Поезжайте, — сказал Анжель.

Шофер завел мотор, с удовольствием поглядывая на счетчик. Денек выдался удачный.

Анжель непроизвольно бросил взгляд на заднее стекло автомобиля, как только тот тронулся с места. Было ясно, что Анну, которого он видел в профиль, все вокруг безразлично. Анжель понуро опустил голову.

Афанарел смотрел на него с удивлением. На тонком лице Анжеля лежал отпечаток бессонницы и каждодневных переживаний, а стройная спина молодого человека несколько ссутулилась.

— Странно, — сказал Афанарел. — А ведь вы красивый юноша.

— Ей больше нравится Анн, — объяснил Анжель.

— Он такой неповоротливый, — заметил Афанарел.

— Он мой друг, — сказал Анжель.

— Понимаю…

Афанарел взял Анжеля под руку.

— Он устроит вам разнос.

— Кто?

— Этот ужасный Дюдю. Скажет, что вы опоздали.

— А… — обронил Анжель. — Пускай, мне все равно. У вас тут раскопки?

— В данный момент я в этом непосредственного участия не принимаю, — пояснил Афанарел. — Судя по всему, я стою на пороге великого открытия. Я это чувствую. Так что пусть они там пока без меня поработают. Толстен, мое доверенное лицо, обо всем позаботится сам. В свободные минуты я заставляю его что-нибудь переписывать, а не то он Дюпону покоя не даст. Дюпон — это мой повар. Я все это вам рассказываю, чтобы вы были в курсе дела. Странным образом и к моему великому сожалению, обстоятельства сложились так, что Мартен любит Дюпона и Дюдю тоже влюбился в Дюпона.

— А Мартен, это кто?

— Мартен Толстен, мое доверенное лицо.

— А что Дюпон?

— Дюпону на все начхать. К Мартену он, конечно, хорошо относится, но он такая сука… Извините. В моем преклонном возрасте не следовало бы так выражаться, но сегодня я вдруг почувствовал себя таким молодым! Ну так как же мне быть с этими тремя паразитами?

— А никак, — сказал Анжель.

— Что я, собственно, и делаю.

— А где мы будем жить? — спросил Анжель.

— Здесь есть гостиница. И вообще, не переживайте…

— Вы о чем?

— Ну, из-за Анна…

— А что тут переживать… — сказал Анжель. — Бирюзе больше нравится Анн, чем я. Это очевидно.

— Очевидно? Это в каком смысле? Она его целует. Что из этого?

— Но ведь это не все, — сказал Анжель. — Она его целует, он ее целует… И когда он к ней прикасается, кожа в том месте уже совсем не та, что раньше. Сначала этого не замечаешь. Когда она выходит от Анна, кажется, что она все такая же свежая, что губы у нее все такие же пухлые и яркие, волосы все такие же блестящие… Но на самом деле она изнашивается. Каждый поцелуй оставляет на ней свой отпечаток: грудь теряет упругость, кожа уже не такая тонкая и гладкая, взгляд не такой ясный, походка тяжелеет. Бирюза меняется с каждым днем все больше и больше. Конечно, когда ее видишь — не верится… Мне и самому сначала казалось… Я и сам сначала не замечал…

— Не выдумывайте… — возразил Афанарел.

— Я не выдумываю. Сами понимаете, что я прав. К тому же теперь я убеждаюсь в этом ежедневно: каждый раз, когда она проходит мимо, я вижу нанесенный ей ущерб. Она изнашивается. Он ее разрушает. Тут уж я бессилен. И вы тоже.

— Значит, вы ее больше не любите?

— Люблю, — сказал Анжель. — Люблю, как прежде. Только все это меня так мучает… и я начинаю всех немножко ненавидеть… из-за того, что она уже не та.

Афанарел молчал.

— Я приехал сюда работать, — продолжал Анжель. — Думаю, с работой я справлюсь. Но я надеялся, что мы поедем сюда вдвоем с Анном, а Бирюза останется дома. На корабле он не отходил от нее ни на шаг, а я, между прочим, все еще его друг. И вообще, раньше, когда я говорил, что она хорошенькая, он только надо мной подшучивал.

Все сказанное Анжелем пробудило в Афанареле какие-то старые, давно забытые ощущения. В нем зашевелились тонкие, изящные и совершенно расплющенные под тяжестью более поздних событий мысли. Они были такие тонкие и плоские, что, глядя на них сбоку — а Афанарел видел их именно в этом ракурсе, — невозможно было даже отличить одну от другой, установить их форму и цвет. Он просто чувствовал их змеиное шевеление там, внизу, под наслоениями. Афанарел тряхнул головой — шевеление прекратилось. Испуганные мысли в ужасе свились в клубочки и застыли.

Ему хотелось как-то утешить Анжеля, но он не знал как. Он тщетно пытался что-нибудь придумать. Они шли рядом. Стебли зеленой травы щекотали икры Афанарела и бесшумно скользили по полотняным брюкам Анжеля. А под ногами у них лопались, взрываясь фонтаном пыли, пустые раковинки желтых улиток. Они ломались с чистым хрустальным звоном, как будто на хрустальное в форме сердечка блюдечко падала капелька родниковой воды, что само по себе выглядит довольно пошло.

Они взобрались на дюну, с вершины которой открывался вид на ресторан Барридзоне и на выстроившуюся перед ним, как будто в военные времена, колонну больших грузовиков. Более ничего вокруг видно не было. Благодаря находчивости Афанарела ни из одной точки пустыни нельзя было увидеть его палатку и место раскопок. Солнце все еще находилось на небе. Но они старались не смотреть на него из-за одной весьма неприятной его особенности: свет оно излучало неравномерный; его обрамляли сияющие кольца, светлые и темные попеременно, и в соприкасающихся с темными кольцами частях пустыни вечно царили холод и мрак. Раньше Анжель не замечал этой странности пейзажа, поскольку с самого начала таксист намеренно вез их исключительно по светлой полосе. Однако сейчас, стоя на вершине дюны, он ясно видел черную застывшую границу светлой зоны. По спине его пробежала дрожь. Афанарелу же все это было привычно. Увидев, как Анжель с беспокойством взирает на неоднородность атмосферы, Афанарел похлопал его по плечу.

— Сначала это действительно подавляет, — сказал он. — Но потом привыкаешь.

Анжель понял так, что сказанное археологом относится к Анну с Бирюзой.

— Не думаю, — возразил он.

Они спустились по пологому склону дюны вниз. Отсюда были слышны возгласы разгружавших машины рабочих и звонкий металлический стук бьющихся друг о друга рельсов. Вокруг ресторана копошились, словно насекомые, разные по размеру и форме фигурки, среди которых деловито и важно расхаживал Амадис Дюдю.

Афанарел вздохнул.

— Непонятно, почему все это меня так взволновало, — сказал он. — Ведь я уже не молод.

— О… — протянул Анжель. — Зря я вам, наверное, все это рассказываю…

— И совсем не зря, — сказал Афанарел. — Просто я за вас переживаю. Понимаете, я думал, что мне уже все безразлично. — Он остановился, почесал затылок и снова двинулся в путь. — Это все пустыня… — заключил он. — В пустыне хорошо сохраняешься. — Он положил руку Анжелю на плечо. — Пожалуй, нам здесь придется расстаться, — сказал он. — Не хочу лишний раз встречаться с этим типом…

— С Амадисом?..

— Да. Он… — Археолог с трудом подбирал слова. — … Он… он мне положительно остопиздел. — Залившись краской, Афанарел пожал Анжелю руку. — Конечно, мне бы не следовало так выражаться, но этот Дюдю просто невыносим. До скорой встречи! На днях зайду к вам в гостиницу, в ресторан.

— До свиданья, — сказал Анжель. — Хотелось бы взглянуть и на ваши раскопки.

Афанарел только покачал головой.

— Что там интересного? Одни коробочки кругом. Правда, симпатичные. Ну, я пошел. Приходите, когда хотите, я буду рад!

— До свиданья, — повторил Анжель.

Археолог резко свернул направо и исчез в песчаной впадине. Анжель ждал, когда его седая голова вынырнет снова, и скоро увидел его даже во весь рост: носки Афанарела выглядывали из его высоких парусиновых ботинок, и весь он чем-то походил на белоногую лошадь. Затем археолог снова исчез за очередной песчаной выпуклостью. Фигура его постепенно уменьшалась в размерах, однако следы шли точно по скрученной, как свиной хвостик, прямой.

Анжель снова посмотрел в сторону белого ресторана, украшенного и там и тут яркими цветами, и устремился вперед, к своим товарищам. Рядом с чудовищными по размеру грузовиками съежилось маленькое желтое с черными шашечками такси. Вид оно имело жалкий, как старая колымага рядом с современным, созданным по проекту очень известного в узком кругу изобретателя лимузином.

Недалеко от гостиницы на вздымающихся ветрах трепетало, как на мачте, ярко-зеленое платье Бирюзы. Оно было залито солнечным светом и, несмотря на неровности почвы, отбрасывало на песок очень красивую фигурную тень.

IX

— Уверяю вас! Это правда, — повторил Мартен Толстен.

Его упитанное розовое лицо сияло от возбуждения, а из каждого волосика на голове торчало по хохолку.

— Толстен, я вам не верю, — ответил археолог. — Что угодно можете говорить, только не это. Ваши прочие нелепицы я тоже слушать не буду, не в обиду вам будь сказано.

— Черт! — расстроился Толстен.

— Толстен, переписали бы вы мне лучше третью песнь «Мальдорора»: слова пишите задом наперед, ну и, где надо, соответственно, меняйте написание.

— Хорошо, хозяин, — ответил Толстен. Но вдруг его прорвало, и он добавил: — Пойдите и посмотрите сами!

Афанарел смерил его внимательным взглядом и покачал головой:

— Вы неисправимы. Но так и быть. Наказание ваше я усугублять не буду!

— Хозяин! Умоляю вас!

— Ладно, схожу, — пробурчал, не выдержав такого напора, Афанарел.

— Это она и есть, уверяю вас. Помните описание в учебнике Уильяма Багля? Полностью совпадает!

— Вы сошли с ума, Мартен. Думаете, линию Веры можно так вот просто взять и найти? Выходку вашу я вам прощаю, поскольку вы дурак, но во всем надо знать меру. Вы же взрослый человек, в конце концов.

— Да послушайте же, черт возьми! Это же правда…

Афанарел дрогнул. Впервые за все время раскопок после ежедневного доклада Толстена у него создалось впечатление, что произошло нечто поистине значительное.

— Надо посмотреть, — сказал он.

Затем встал и вышел.

Дрожащее пламя газовой лампы с колпаком ярко освещало землю и брезент палатки, вырезая из мрака ночи светлое конусообразное пространство. Голова Афанарела была скрыта темнотой, на оставшуюся же часть тела падал мягкий свет от раскаленного колпака. Мартен семенил рядом с археологом, энергично перебирая короткими ногами и вращая круглым задом. Они передвигались в кромешной тьме, и только электрический фонарик Мартена указывал им путь к узкому глубокому отверстию, ведущему к очистному забою шахты. Мартен начал спускаться первым; он пыхтел, цепляясь за перила из черненого серебра, которые Афанарел с присущей ему неумеренной изысканностью — недостатком большим, но простительным — велел укрепить в проходе, ведущем к месту раскопок.

Афанарел посмотрел на небо. Астролябия мерцала, как обычно — три черные вспышки, одна зеленая, две красные и под конец две бесцветные. Желтоватая и дряблая Большая Медведица испускала световые толчки низкого напряжения, а Орион и вовсе потух. Археолог пожал плечами и солдатиком прыгнул в темное отверстие. Он надеялся приземлиться на толстую жировую прослойку своего доверенного лица. Однако Мартен уже прошел вперед по горизонтальной галерее, и поэтому ему пришлось вернуться, чтобы помочь своему хозяину выбраться из земли, в которой худощавое тело последнего оставило плутонообразный цилиндрический отпечаток.

Через сколько-то там чего-то галерея разветвлялась практически во всех мыслимых направлениях. Это было результатом напряженного труда большого археологического коллектива. Каждое ответвление было соответствующим образом пронумеровано — на белых дощечках красовались грубо начерченные цифры. Электрические провода совершенно бесшумно шли под потолками подземных каменных галерей. То тут, то там светили электрические лампочки, тужась изо всех сил перед тем, как лопнуть. Издалека уже доносилось хриплое дыхание работающего на сжатом воздухе насоса, с помощью которого Афанарел, предварительно превратив воздух эмульсионным методом в аэрозоль, избавлялся от смеси песка, земли и камней, а также от всякой прочей гадости, ежедневно перемалываемой его отбойными станками.

Они шли по галерее номер семь. Афанарел с трудом удерживал Мартена в своем поле зрения, ибо последний, придя в состояние крайнего возбуждения, стремительно продвигался вперед. Галерея была проложена как бы одним ударом, по прямой, и в конце ее можно было уже различить тени афанареловых людей, управляющих мощной и сложной техникой, с помощью которой археолог добывал свои чудесные находки, составляющие гордость его коллекции, хотя та и признавалась в этом только наедине сама с собой.

Преодолевая оставшуюся часть пути, Афа почувствовал столь характерный и столь чудесный запах, что все его сомнения мгновенно рассеялись. Теперь ни о какой ошибке не могло быть и речи: его помощники действительно обнаружили линию Веры. Это был тот самый, таинственный и сложный аромат подземных каменных залов, свежий, сухой и девственный дух пустоты, исходящий от земли там, где та таит под собой останки исчезнувших в пучине времени памятников. В его кармане позвякивали мелкие предметы, а молоток в кожаном чехле больно бился о ляжку. Становилось все светлее и светлее; когда археолог был уже почти у цели, от нетерпения у него перехватило дыхание. А люди его напряженно работали: пронзительный рев турбины, наполовину поглощаемый звукоизолирующим саркофагом, заполнял собой узкий каменный тупик, а воздух громко пыхтел в кольчатых трубах эмульсора.

Мартен пожирал глазами режущие зубчатые колесики, которые все глубже и глубже вгрызались в каменную стену. Рядом с ним обнаженные до пояса двое мужчин и женщина тоже следили за происходящим. Время от времени кто-нибудь из них ловким отработанным движением поворачивал на командном пульте рычажок или выключатель.

С первого взгляда Афанарел понял, что, собственно, находилось перед ними. Острые зубья машины вгрызались в плотный слой пород, закрывающий проход в гипостойльный зал. Судя по толщине уже очищенной стены, зал был очень больших размеров. Машина ловко шла по контуру входа, и теперь уже местами проступала сама стена, чуть прикрытая несколькими миллиметрами застывшего ила. То тут, то там спресованная земля неровными пластами начинала отходить от вновь обретшего дыхание камня.

С трудом сглатывая слюну, Афанарел отключил машину, и она со стоном начала постепенно спускать обороты и встала. Двое мужчин и женщина обернулись. Увидев археолога, они тут же подошли к нему.

— Это она, — сказал Афанарел.

Мужчины протянули ему руки, он пожал их одну за другой и притянул к себе молодую женщину:

— Ну, ты довольна, Медь?

Она только улыбнулась в ответ. У нее были черные глаза, черные волосы и кожа цвета темной охры. Почти фиолетовые соски венчали ее округлые твердые груди.

— Дело сделано, — сказала она. — Несмотря ни на что, мы нашли ее.

— Теперь вы втроем можете выйти отсюда, — объявил Афанарел, поглаживая горячую обнаженную спину девушки.

— Об этом и речи быть не может, — сказал тот, что был справа.

— Почему, Бертил? — удивился Афанарел. — Твой брат, может быть, даже очень хочет подняться наверх.

— Нет, — сказал Брис. — Лучше мы еще поработаем.

— Больше вам тут ничего не попадалось? — спросил Толстен.

— Все там, в углу, — сказала Медь. — Еще несколько горшков и ламп и еще одна примочина.

— Это все потом, — отмахнулся Афанарел. — Пошли, — добавил он, обращаясь к Меди.

— Ну что же, теперь можно, — сказала она.

— Зря твои братья не хотят выйти. Подышали бы свежим воздухом!

— Здесь и так воздуха хватает, — сказал Бертил. — И потом, мы хотим поскорее увидеть, что там дальше.

Его рука потянулась к машине, стараясь нащупать «Пуск». Он нажал на черную кнопку. Машина тихо зарокотала, сначала ласково и робко, затем все увереннее и мощнее, по мере того как общий тон набирал высоту.

— Смотрите не перетрудитесь! — крикнул Афанарел поверх стоящего шума.

Зубцы машины снова принялись вырывать у земли тяжелые комья пыли, которые тут же всасывались абсорберами.

И Брис, и Бертил с улыбкой покачали головами.

— Все будет в порядке, — сказал Брис.

— Пока, — бросил археолог на прощание.

И он повернул назад по галерее. Взяв его под руку, Медь проследовала за ним. Она шла легким пружинистым шагом. Когда они проходили мимо электрических лампочек, ее оранжевая кожа отражала их свет. За ними шел Мартен Толстен: несмотря на его дурные наклонности, форма бедер молодой женщины производила на него большое впечатление.

Они молча дошли до перекрестка, куда сходились все подземные галереи, и тут Медь, отпустив локоть Афанарела, направилась к небольшой выдолбленной в камне нише и извлекла оттуда свои вещи. Сняв коротенькую рабочую юбку, она надела шелковую блузку и белые шорты. Афанарел и Мартен отвернулись: первый — из уважения к молодой женщине, второй — чтобы не изменить Дюпону даже в мыслях, ибо Медь носила юбку на голое тело. Однако сказать, что ей чего-то там не хватало, в данном случае было бы несправедливо.

Как только она переоделась, они быстро направились к выходу и теперь уже совершали восхождение по шахте с серебряными перилами. Мартен поднялся первым, Афанарел замыкал шествие.

Выйдя из подземелья, Медь сладко потянулась. Сквозь тонкий шелк явственно просвечивали более темные участки ее груди, и длилось это до тех пор, пока Афанарел не попросил Мартена отвести от нее свой электрический фонарик.

— Как хорошо… — прошептала девушка. — Как тут тихо!

В этот момент издалека донесся гулкий звон от столкновения металлических предметов, и эхо от него еще долго разносилось над дюнами.

— Что это? — спросила Медь.

— Здесь у нас за это время много чего произошло, — сказал Афанарел. — Понаехала куча народу. Будут строить железную дорогу.

Они уже дошли до самой палатки археолога.

— А кто они? — спросила Медь.

— Там двое мужчин, — сказал археолог. — Двое мужчин и одна женщина. И еще дети, рабочие и Амадис Дюдю.

— А он кто?

— Гнусный педераст, — сказал Афанарел.

И осекся. Он совершенно забыл о Мартене. Но Мартена уже с ними не было — он пошел на кухню к Дюпону, и Афанарел с облегчением вздохнул.

— Понимаешь, я не люблю обижать Мартена, — сказал он.

— А эти двое мужчин что? — спросила Медь.

— Один мне очень понравился, — сказал Афанарел. — Другого любит женщина. Которую любит тот, первый. Его зовут Анжель. Он красивый.

— Красивый… — медленно повторила за ним Медь.

— Да, — подтвердил археолог. — Но этот Амадис… — Его передернуло. — Пойдем выпьем чего-нибудь. А то замерзнешь.

— Мне так хорошо… — прошептала Медь. — Анжель… Странное имя.

— Да, — сказал археолог. — Вообще у них у всех имена странные.

На столе в гостеприимно распахнутой палатке ярко светила газовая лампа. Там было уютно и тепло.

— Заходи, — подтолкнул девушку вперед археолог.

Медь вошла в палатку.

— Здравствуйте, — сказал сидевший за столом аббат.

Увидев их, он встал.

X

— Сколько пушечных ядер может понадобиться, чтобы разрушить город Лион? — ни с того ни с сего спросил аббат у вошедшего вслед за Медью археолога.

— Одиннадцать! — ответил Афанарел.

— Черт! Это слишком много. Скажите «три».

— Три, — повторил Афанарел.

Аббат схватил свои четки и три раза очень быстро прочитал молитву. Потом четки снова повисли у него в руке. Медь села на постель Афы. Последний же с изумлением взирал на священнослужителя.

— А что вы, собственно, делаете в моей палатке?

— Я только что сюда зашел, — сказал аббат. — В чехарду играть умеете?

— Ой, здорово! — захлопала в ладоши Медь. — Давайте играть в чехарду!

— Мне бы вообще не следовало разговаривать с вами, — сказал аббат, — ибо вы распутное создание. Но у вас отменная грудь.

— Благодарю вас, — сказала Медь. — Я знаю.

— Я разыскиваю Клода Леона, — сообщил аббат. — Отшельника. Он должен был прибыть недели две назад. Я областной инспектор. Могу показать удостоверение. Вообще-то в округе немало отшельников, но все они обитают довольно далеко отсюда. Что касается Клода Леона, то он должен быть где-то здесь, поблизости.

— Я его не видел, — сказал Афанарел.

— И слава Богу! — воскликнул аббат. — По уставу отшельник вообще не имеет права выходить из уединения, разве что по особому разрешению областного инспектора. — И он расшаркался перед собравшимися. — А это я и есть, — сказал он. — Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять…

— Вдруг охотник выбегает, прямо в зайчика стреляет, — подхватила Медь.

Закон Божий она все еще знала наизусть.

— Благодарю вас, — сказал аббат. — Как я уже имел честь вам сообщить, Клод Леон должен быть где-то здесь, неподалеку. Может быть, мы вместе его и поищем?

— Надо перекусить перед дорогой, — напомнил Афанарел. — Медь! Ты ведь ничего не ела. Так нельзя.

— Я, пожалуй, съем бутерброд, — сказала девушка.

— Вы не откажетесь от рюмочки «Куэнтро», аббат?

— «Куэнтро» — это, конечно, хорошо, — заметил аббат, — только мне нельзя пить по религиозным соображениям. Если вы не возражаете, на этот раз я сделаю исключение и выдам себе особое разрешение.

— Ради Бога, — сказал Афанарел. — А я пока схожу за Дюпоном. Бумага и ручка у вас есть?

— У меня с собой готовые бланки, — сообщил аббат. — Бланк отрываешь, корешок остается. Так я, по крайней мере, всегда знаю, на каком я свете.

Афанарел вышел из палатки и повернул налево. Кухня Дюпона возвышалась совсем близко. Распахнув без стука дверь, он вошел и посветил зажигалкой. При свете неровного пламени можно было различить постель Дюпона и спящего в ней Толстена. На его щеках были видны следы высохших слез, а все его тело еще, как говорится, сотрясалось от рыданий. Афанарел склонился над ним.

— Где Дюпон? — спросил он у Толстена.

Толстен проснулся и зарыдал снова.

— Он вышел, — ответил тот. — Его нет.

— А… — протянул археолог. — А вы не знаете, где он может быть?

— Наверняка с этой блядью Амадисом, — всхлипнул Толстен. — Он мне еще за это заплатит.

— Хватит, Толстен, — строго сказал Афанарел. — В конце концов, Дюпон вам не жена…

— Вот именно, что жена, — сухо возразил Толстен. Плакать он перестал. — Приехав сюда, мы разбили с ним вместе горшок, — продолжил он, — как в «Соборе Парижской богоматери». Получилось одиннадцать черепков. Так что еще шесть лет мы состоим с ним в законном браке.

— Во-первых, — сказал археолог, — вы совершенно напрасно тратите время на чтение «Собора Парижской богоматери», эта книга давно уже устарела. Во-вторых, ваши отношения в принципе можно считать законным браком. Но вместе с тем я совершенно не обязан выслушивать ваше нытье. Перепишите-ка первую главу «Собора» левой рукой справа налево. Кстати, где тут у вас ликер «Куэнтро»?

— В буфете, — уже успокоившись, ответил Толстен.

— А теперь спите, — сказал Афанарел.

Он подошел к постели, заботливо подоткнул одеяло и погладил Мартена по голове.

— Может, он просто в магазин пошел.

Мартен только шмыгнул носом и так ничего и не ответил. Казалось, истерика у него прошла.

Археолог открыл буфет и без труда обнаружил там рядом с банкой кузнечиков в томате бутылку «Куэнтро». Он вынул оттуда также три изящные рюмочки, весьма кстати найденные на месте раскопок за несколько недель до этого. Несколькими тысячелетиями ранее, как полагал Афанарел, они использовались царицей Нишалити для успокаивающих глазных ванночек. Он поставил все это на поднос, затем соорудил бутерброд для Меди и, присовокупив его ко всему остальному, направился со своей ношей обратно в палатку.

Аббат, сидя на кровати рядом с Медью, успел уже расстегнуть верхние пуговки ее блузки и с пристальным вниманием заглядывал внутрь.

— Очень интересная девушка, — сказал аббат, завидев Афанарела.

— Да? — спросил археолог. — А чем именно?

— Как вам сказать, — начал аббат, — это трудно сформулировать. Может быть, всем сразу, однако и отдельными частями, несомненно, тоже.

— А вы себе разрешение на осмотр выписывали? — поинтересовался Афа.

— Тут у меня абонемент, — сказал аббат. — С моим-то образом жизни, сами понимаете…

Медь хохотала без тени смущения. Блузку свою она так и не застегнула. Афанарел тоже не смог сдержать улыбку. Он поставил поднос на стол и протянул Меди бутерброд.

— Какие крошечные рюмочки! — воскликнул аббат. — Жаль, что ради этого я целый бланк испортил. Tunquam adeo fluctuat nec mergitur[1].

— Et cum spiritu tuo[2], — вторила ему Медь.

— Открывай роток, заглотни чуток, — закончили хором Афанарел и аббат.

— Слово Иоанчика! — воскликнул последний, почти не переводя дыхания. — Как хорошо, что я напал на таких религиозных людей, как вы!

— У нас работа такая, — пояснил Афанарел. — Мы должны все это знать, хотя при этом мы скорее неверующие.

— Слава Богу! А то я уже испугался, — сказал Иоанчик. — Начал ощущать себя тайным грешником. Но это уже позади… И что же мне привидится, когда я выпью сей ликер «Куэнтро»? Пик Рака?

Афанарел открыл бутылку и наполнил рюмки. Аббат встал, взял одну из них, рассмотрел содержимое, понюхал и выпил.

— М-да, — сказал он. — И снова протянул рюмку археологу.

— Ну и как? — спросил Афанарел и налил ему еще.

Аббат опустошил вторую рюмку и ушел в себя.

— Омерзительно, — произнес он наконец. — Нефтью воняет.

— Значит, я взял не ту бутылку, — решил археолог. — Там с нефтью была такая же.

— Можете не извиняться, — сказал аббат. — Пережить это можно.

— Высококачественная нефть как-никак! — успокоил его археолог.

— Можно я пойду поблюю? — спросил Иоанчик.

— Пожалуйста… А я пока схожу за другой бутылкой.

— Поспешите, — сказал аббат. — Весь ужас в том, что эта гадость опять окажется у меня во рту. Ничего не попишешь. Придется зажмуриться.

И он ринулся к выходу. Медь смеялась, лежа на постели и положив руки под голову. Ее черные глаза отражали блики газового света, крепкие красивые зубы поблескивали в полутьме. Афанарел все еще стоял в замешательстве, однако, когда он услышал громкое рыгание Иоанчика, его испещренное морщинами, словно лист пергамента, лицо окончательно разгладилось.

— А он милый, — сказал археолог.

— Дурак он, — сказала Медь. — И вообще, непонятно, священник он или нет. Но руками неплохо работает и вообще забавный.

— Считай, что тебе повезло, — сказал Афанарел. — Пойду принесу «Куэнтро». А ты все-таки не спеши. Вдруг тебе Анжель больше понравится.

— Конечно, — согласилась Медь.

Аббат опять замаячил у входа.

— Можно войти? — спросил он.

— Разумеется, — сказал Афанарел и пропустил Иоанчика в палатку, а затем вышел, прихватив с собой бутылку с нефтью.

Аббат уселся на складной парусиновый стул.

— Я не буду садиться рядом с вами, а то от меня блевотиной тянет, — объяснил он. — У меня ботинки с пряжками и те запачкались. Стыд какой. А сколько вам лет?

— Двадцать, — ответила Медь.

— Слишком много, — сказал аббат. — Скажите «три».

— Три.

Аббат снова схватился за четки и стал перебирать их со скоростью автомата для чистки горошка. Афанарел вернулся как раз в ту минуту, когда тот заканчивал последнюю молитву.

— А! — воскликнул аббат. — Посмотрим, удастся ли мне удержать в себе ликер.

— Ну что вы такое говорите! — поморщилась Медь.

— Извините, — сказал аббат, — но довольно трудно удерживаться на волне высокой духовности, особенно когда тебя только что вырвало.

— Безусловно, — согласилась Медь.

— Очень точно подмечено, — кивнул Афанарел.

— Так что давайте выпьем, — сказал аббат. — А потом я пойду искать Клода Леона.

— Может быть, нам стоит пойти с вами?

— Но… — Аббат замешкался. — А спать вы не собираетесь?

— Мы вообще очень редко спим, — пояснил археолог. — Когда спишь, столько времени теряешь даром!

— Верно, — согласился аббат. — Не понимаю даже, зачем я вам задал этот вопрос, поскольку сам я тоже никогда не сплю. Вообще говоря, мне даже немного обидно: я думал, я один такой. — Он помолчал. — Действительно, обидно. Но терпеть можно. Налейте-ка мне еще «Куэнтро».

— Прошу, — сказал археолог.

— Да… — произнес аббат, рассматривая ликер на свет, — это совсем другое дело. — И пригубил рюмку. — Это, по крайней мере, и во рту подержать приятно. Но после нефти даже и тут чувствуется привкус ослиной мочи. — Он выпил все до дна и пошмыгал носом. — Одно слово, гадость, — сказал он в заключение. — Так мне и надо! Нечего себе индульгенции все время выдавать!

— Плохой ликер? — удивился Афанарел.

— С ликером все в порядке, — сказал Иоанчик. — Только в нем всего сорок три градуса, и баста. Это вам не «Аркебуза» — там девяносто пять, и не чистый спирт. Когда я был священником в Сен-Филип-дю-Руль, я прихожан во время богослужений «Аркебузой» поил. Огненные были богослужения, черт побери!

— Что же вы там не остались? — поинтересовалась Медь.

— Это они меня оттуда выкинули, — вздохнул аббат. — Инспектором назначили. Все равно что уволили!

— Ну, теперь вы хотя бы имеете возможность мир повидать, — сказал Афанарел.

— Да, — согласился аббат. — И я этому очень рад. Пойдемте поищем Клода Леона.

— Пойдемте, — сказал Афанарел.

Медь поднялась с постели. Археолог протянул руку к фонарю и слегка притушил пламя, чтобы тот стал теперь ночником, после чего все трое покинули темную палатку.

XI

— Уже долго идем, — сказал Афанарел.

— Да? — удивился Иоанчик. — А я и не заметил. Воспарил мыслию… самой обычной, правда, о величии Господа и ничтожестве человека, оказавшегося в пустыне.

— Да, — сказала Медь. — Нового здесь действительно мало.

— Обычно у меня в мыслях совсем не то, что у моих сотоварищей, — продолжал Иоанчик. — Это и составляло прелесть моих воспарений и придавало им в то же время очень личный характер. Однако на этот раз я изобрел велосипед.

— Интересно, как это у вас получилось? — удивился Афанарел.

— Правда, интересно? — подхватил Иоанчик. — Раньше я и сам не понимал, за счет чего так получается, но теперь я просто играючи достигаю нужного эффекта: подумал о велосипеде — и готово.

— После ваших пояснений кажется, что это совсем несложно, — сказал Афанарел.

— Да, — подтвердил аббат, — но не стоит обольщаться, это всего лишь иллюзия. Что это там, впереди?

— Не вижу, — сказал Афанарел, пялясь вдаль.

— Человек какой-то, — сказала Медь.

— А… — сказал Иоанчик. — Может быть, это Леон?

— Вряд ли, — возразил Афанарел. — Я здесь утром проходил — тут ничего не было.

Беседуя таким образом, они тем временем приблизились к обсуждаемому объекту. Не слишком быстро, правда, ибо объект передвигался в том же направлении, что и они.

— Эй!.. — крикнул Афанарел.

— Эй!.. — отозвался голос Анжеля.

Объект остановился и оказался Анжелем. Через несколько мгновений они уже стояли рядом с ним.

— Здравствуйте, — сказал Афанарел. — Это Медь, а это аббат Иоанчик.

— Здравствуйте… — сказал Анжель.

Они пожали друг другу руки.

— Прогуливаетесь? — спросил Иоанчик. — Размышляете о смысле жизни, наверное?

— Да нет, — возразил Анжель. — Просто ушел из гостиницы.

— А куда вы направлялись? — спросил археолог.

— А никуда, — сказал Анжель. — Там у них все так ужасно скрипит…

— У них — это у кого? — спросил аббат. — Учтите, что-что, а тайны я хранить умею.

— Да я вам и так скажу, — усмехнулся Анжель. — Никакой тайны в этом нет. У Бирюзы с Анном.

— А! — воскликнул аббат. — Значит, они там…

— К тому же она не может при этом не кричать, — сказал Анжель. — Это ужасно. А я живу как раз в соседней комнате. Я просто больше не могу это выносить.

Медь подошла к Анжелю, обвила его шею руками и поцеловала.

— Пойдемте с нами, — позвала она. — Мы разыскиваем Клода Леона. Знаете, аббат Иоанчик очень забавный человек.

Желто-чернильную темноту ночи то тут, то там пронизывали тонкие пучки звездного света, падающего на Землю под самыми разными углами. Стоя в темноте, Анжель пытался разглядеть лицо девушки.

— Вы очень хорошая, — сказал он.

Аббат Иоанчик и Афанарел шли впереди.

— Нет, — возразила она. — Не такая уж я и хорошая. Хотите знать, как я выгляжу?

— Хочу.

— Возьмите зажигалку.

— У меня нет зажигалки.

— Тогда протяните руки. — Она немного отстранилась от него.

Анжель положил руки на ее прямые плечи, затем стал поднимать их вверх вдоль шеи. Его пальцы блуждали по ее щекам, нежно коснулись век ее закрытых глаз и исчезли в черных волосах.

— От вас исходит странный аромат, — сказал он.

— Да?

— Это запах пустыни.

Руки его вновь повисли вдоль тела.

— Но вы узнали только мое лицо… — запротестовала Медь.

Анжель ничего не ответил и продолжал стоять без движения. Она подошла к нему вплотную и снова обвила его шею обнаженными руками. Ее щека коснулась его щеки.

— Вы плакали, — прошептала она.

— Да, — пробормотал Анжель. Он так и стоял без движения.

— Вы плачете из-за женщины. Она того не стоит.

— Я плачу не из-за нее, — сказал Анжель. — А оттого, что знаю, какой она была и какой она станет. — Казалось, он вдруг очнулся от тяжелого сна. Он обнял Медь за талию. — Вы очень хорошая, — сказал он. — Пойдемте, догоним их.

Она высвободилась из его объятий и взяла его за руку. Спотыкаясь в темноте, они побежали по песчаной дюне. Медь смеялась.

Аббат Иоанчик только что объяснил Афанарелу, каким образом Клод Леон был отправлен в Экзопотамию.

— Понимаете, — говорил он, — такому человеку не место в тюрьме.

— Безусловно, — согласился Афанарел.

— Правда ведь? — оживился Иоанчик. — Его бы надо сразу на гильотину. Но, как говорится, у епископа всюду есть рука.

— Леону повезло.

— Но имейте в виду, это мало что меняет. Можно, конечно, считать, что отшельником быть даже забавно. Благодаря этому он сможет протянуть еще несколько лет.

— Вы о чем? — поинтересовалась Медь, которая услышала только последние слова аббата.

— О том, что через три-четыре года уединения человек обычно сходит с ума, — сказал аббат. — Потом идет и убивает первую попавшуюся девочку, с которой и познакомился-то только для того, чтоб ее изнасиловать.

— И это всегда именно так и кончается? — удивился Анжель.

— Всегда, — подтвердил Иоанчик. — Был только один случай, когда получилось иначе.

— Кто же это был? — спросил Афанарел.

— Один очень хороший человек, — сказал Иоанчик. — Святой, можно сказать. Это очень длинная, но в высшей степени поучительная история.

— Расскажите… — настойчиво проговорила Медь и умоляюще посмотрела на него.

— Нет, — сказал аббат. — Это невозможно. Слишком долго рассказывать. Скажу лишь о том, как все это кончилось. Шел он, значит, шел, и первая попавшаяся ему на пути девочка…

— Замолчите! — воскликнул Афанарел. — Это невыносимо!..

— Так ведь она его убила, — сказал Иоанчик. — Маньячка она была!

— О… — вздохнула Медь. — Это ужасно. Бедный мальчик! Как его звали?

— Иоанчик, — сказал аббат. — Ах! Простите! Я отвлекся. Его звали Леверье!

— Поразительно! — воскликнул Анжель. — Я тоже знал одного Леверье, но он кончил совсем не так.

— Значит, это не тот, — сказал Иоанчик. — Или же я солгал.

— Логично… — согласился Афанарел.

— Посмотрите, — сказала Медь. — Там какой-то огонек впереди.

— Кажется, мы у цели, — объявил Иоанчик. — Извините, но сначала я должен пойти туда один. Вы зайдете потом. Так полагается по уставу.

— Кто здесь за нами следит?.. — сказал Анжель. — Мы могли бы пойти вместе с вами.

— А если меня совесть потом замучает?.. — возразил Иоанчик. — Романишель, король дураков…

— Мантию продал и был таков!.. — хором откликнулись трое его спутников.

— Ладно, — сказал Иоанчик. — Я вижу, вы в религиозных обрядах сведущи, так что можем пойти туда вместе. Мне это даже лучше, а то одному всегда как-то скучно.

Тут он прыгнул далеко вперед и, приземлившись на каблуки, завертелся на корточках вокруг своей оси. Его ряса развевалась вокруг него на ветру, словно большой черный, трудно различимый на песчаном фоне цветок.

— Это тоже входит в религиозный обряд? — поинтересовался археолог.

— Нет! — возразил аббат. — Это моя бабушка придумала: так можно справлять малую нужду на пляже, и никто не заметит. Должен сказать, что я сегодня апостольские трусы не надел — слишком жарко. Но у меня есть на то соответствующее разрешение.

— Все эти разрешения вас, должно быть, в какой-то степени отягощают, — заметил Афанарел.

— Отнюдь! Я переснял их на микрофильм, — сказал Иоанчик. — И они уместились на очень незначительной по размеру кассете. — Он встал. — Пошли!

Клод Леон жил в изящно обставленной маленькой хижине из белого дерева. В углу большой комнаты находился каменный топчан, и это было все.

Дверь из комнаты вела в кухню. Через застекленное окно они увидели самого отшельника: он стоял на коленях у кровати и предавался размышлениям, обхватив голову руками. Аббат вошел в дом.

— Ку-ку! — сказал он.

Отшельник поднял голову.

— Мне еще водить, — сообщил он. — Я досчитал только до пятидесяти.

— Вы играете в прятки, сын мой? — спросил аббат.

— Да, святой отец, — сказал Клод Леон. — С Лавандой.

— Ах! Вот оно что, — протянул аббат. — Можно, я поиграю с вами?

— Конечно, — сказал Клод Леон.

Он поднялся с колен.

— Пойду найду Лаванду, скажу ей… То-то она обрадуется.

И направился на кухню. Теперь уже все остальные — Анжель, Медь и археолог вошли в дом вслед за аббатом.

— Неужели у вас нет специального обряда на случай встречи с отшельником? — удивилась Медь.

— Нет, и это было бы излишне. Теперь ведь он профессионал! — сказал аббат. — Такие шуточки хороши для непосвященных. А с ним теперь все только по уставу.

Леон вернулся в сопровождении прелестной негритянки. У нее был немного вытянутый овал лица, тонкий прямой нос, большие голубые глаза и потрясающая копна рыжих волос. Одета она была в черный бюстгальтер.

— Это Лаванда, — представил ее Клод. — О! — сказал он, завидев еще троих посетителей. — День добрый! Рад вас видеть!

— Меня зовут Афанарел, — сказал археолог. — Это Анжель, а это Медь.

— Поиграем в прятки? — предложил отшельник.

— Нам надо серьезно поговорить, сын мой, — сказал аббат. — Я должен вас проинспектировать. Мне надо задать вам целый ряд вопросов для отчета.

— В таком случае вам лучше остаться наедине, — сказал Афанарел.

— Нет-нет, — возразил Иоанчик. — Мы быстренько.

— Присаживайтесь, — сказала ему Лаванда. — А мы пока пойдем на кухню. Работайте спокойно!

Ее кожа была точно того же цвета, что и волосы Меди, и наоборот. Анжель попытался представить, что было бы, если бы их совместить, и у него закружилась голова.

— Вы это что, нарочно придумали? — спросил он у Меди.

— Вовсе нет, — ответила Медь. — Я раньше ее никогда не видела.

— Уверяю вас, — вмешалась Лаванда, — это просто случайное совпадение.

Они пошли на кухню. Аббат остался с Леоном наедине.

— Ну как? — спросил аббат.

— Все в полном порядке, — ответил Леон.

— Вам здесь нравится?

— Нормально.

— А как у вас обстоит дело с Божьей благодатью?

— С переменным успехом: то есть, то нет.

— А в мыслях что?

— Черным-черно, — сказал Леон. — Но с Лавандой это и понятно. Черно, но без печали. Мрак и пламя.

— Но это же знаки ада! — всполошился аббат.

— Да, — сказал Клод Леон. — Но внутри-то она вся розовая… бархатистая…

— Не может быть.

— Честное слово.

— Тра-та-та, тра-та-та, вышла кошка за кота.

— Аминь, — отозвался отшельник.

Аббат Иоанчик крепко призадумался.

— Кажется, у вас тут никаких нарушений нет, — сказал он. — Думаю, из вас выйдет вполне удобоваримый отшельник. Повесьте себе табличку. По воскресеньям будете принимать посетителей.

— С удовольствием, — кивнул Клод Леон.

— Вы уже придумали себе мученический акт?

— Что?..

— Разве вас не предупредили? — удивился аббат. — Можете, например, постоять на колонне часок-другой или самобичеваться пять раз на дню, можете надеть власяницу или предаваться молитвам двадцать четыре часа в сутки, одним словом, выбор богатый…

— В первый раз слышу, — удивился Клод Леон. — А можно, я что-нибудь другое придумаю? В том, что вы перечислили, так мало истинной святости, и потом, это и до меня сто раз было.

— Оригинальность — вещь опасная, сын мой, — сказал аббат.

— Да, святой отец, — отозвался отшельник.

Леон поразмыслил еще несколько секунд.

— Я мог бы, например, трахать Лаванду… — предложил он.

Теперь уже аббат впал в глубокую задумчивость.

— Лично я в этом ничего предосудительного не вижу, — сказал он. — Но вы понимаете, вам придется делать это каждый раз, когда к вам будут приходить посетители?

— Это же приятно, — ответил Клод Леон.

— А там и в самом деле все розовое и бархатистое?

— В самом деле.

Аббат весь задрожал, и волосики у него на шее встали дыбом. Рукой он погладил себе низ живота.

— И подумать страшно… — прошептал он. — Ну что же, можно считать, что я вам все сказал. Ассоциация помощи отшельникам вышлет вам дополнительную партию консервов.

— Мне и так хватает, — сказал Клод.

— Вам их понадобится очень много. Посетителей у вас будет много. Здесь железную дорогу строить собираются.

— Черт!.. — воскликнул Клод Леон. Он был бледен, но, судя по всему, очень доволен. — Надеюсь, они будут часто навещать меня…

— Повторяю, мне об этом и подумать страшно, — сказал аббат Иоанчик. — А ведь я человек бывалый. Сеновал, навоз, чердак…

— Среди нас один дурак, — подхватил отшельник.

— Пойдемте к остальным, — предложил аббат. — Значит, насчет мученического акта договорились. Я весь свой отчет на этом построю.

— Благодарю вас, — сказал Клод.

Пассаж

Конечно, Амадис Дюдю кошмарная личность, и это уже ни у кого сомнений не вызывает. Он всем отравляет существование, и именно поэтому мы, быть может, где-нибудь посередине от него избавимся, просто-напросто, потому что он коварен, высокомерен, дерзок и у него сплошные претензии. К тому же он гомосексуалист. Теперь уже задействованы почти все действующие лица, и это приведет к разнообразным по своему масштабу последствиям, и прежде всего к сооружению железной дороги — а задача эта очень непростая, ибо они забыли взять с собой щебенку — обстоятельство весьма существенное, поскольку щебенку раковинками маленьких желтых улиток не заменишь, чего, собственно говоря, никто и не предлагал. Пока что они будут класть дорогу на поперечные брусья, и она повиснет над землей; и уже потом под нее подложат доставленную с опозданием щебенку. Конечно, можно строить дорогу и так. Однако, когда я предобъявил в предыдущем пассаже, что речь пойдет и о камнях, я имел в виду совсем не эту злополучную историю со щебенкой. В этом моем тезисе было что-то отдаленно напоминающее грубую, совершенно неизощренную в интеллектуальном отношении символику: очевидно, что обстановка в пустыне начинает со временем угнетающе действовать на психику, в частности из-за этого странного, чернополосого солнца. В заключение хочу заметить, что в процессе повествования должен был появиться еще один второстепенный персонаж — Альфредо Жобес, человек, который точно знает, что такое уменьшенная модель самолета; но теперь уже слишком поздно. Что касается Крюка, то его кораблю суждено затонуть, и, когда он наконец доберется до Экзопотамии, все уже давно будет кончено. Так что я, быть может, еще скажу о нем два-три слова в следующем пассаже или даже этого делать не стану.

Часть вторая

Moderato cantabile

I

День выдался пасмурный, прохладный, но совершенно безветренный. Неутомимое солнце отбеливало, как обычно, острые кончики зеленой жесткой травы. Удрученные гепатроли раскрылись лишь наполовину; Жозеф Барридзоне опустил все шторы на окнах своего ресторана, над которым стояло легкое дрожащее марево. Перед входом в ожидании пассажиров застыло желтое с черными шашечками такси с поднятым флажком. Грузовики только что отбыли на поиски щебенки, оба инженера трудились у себя в комнатах, а рабочие стачивали при помощи напильников заусенцы с неровных углов стальных рельсов. Все кругом вибрировало от мелодичного поскрипывания новых напильников. Из окна своей комнаты Анжель наблюдал за тем, как Олива с Дидишем, держась за руки, вышли из гостиницы и пошли собирать ампочек в маленькую коричневую корзиночку. Рядом с ним на чертежной доске сохла тушь. В соседней комнате Анн делал расчет, а еще дальше Амадис диктовал Бирюзе письмо, в то время как внизу в баре эта сволочь Арлан сидел и выпивал перед тем, как снова вернуться на строительную площадку и опять начать орать на Моряка и Карло. Анжель слышал наверху шаги профессора Членоеда, превратившего чердак в образцовый медицинский пункт. Поскольку больных пока еще не было, он использовал операционный стол для изготовления своих самолетов. Анжель слышал, как он иногда подпрыгивал от радости, однако время от времени его громкие возгласы с сухим стуком падали на пол: это происходило тогда, когда он кричал на практиканта, а тот еще долго что-то гундосил в ответ.

Анжель снова склонился над чертежной доской. Нет, тут никаких сомнений быть не может, если придерживаться исходных данных Амадиса Дюдю. Он покачал головой, отложил рейсфедер, потянулся и усталым шагом направился к двери…

— Можно войти?

Это был голос Анжеля. Анн поднял голову и сказал:

— Да… Привет, старик.

— Здравствуй, — сказал Анжель. — Считаешь?

— Да, — кивнул Анн. — Почти закончил.

— Меня тут кое-что смущает…

— Что именно?

— Надо будет экспроприировать гостиницу у Барридзоне.

— Неужели? — удивился Анн. — Ты уверен?

— Да, — сказал Анжель. — Два раза проверял.

Анн посмотрел расчет и склонился над чертежом.

— Ты прав, — сказал он. — Железная дорога должна пройти точно по центру гостиницы.

— И что же теперь делать? — спросил Анжель. — Надо пустить ее в объезд.

— Амадис не согласится.

— Надо все же спросить у него.

— Пошли, — сказал Анн. Его массивное тело распрямилось и, отодвинув стул, он встал. — Неохота идти к нему, — сказал он.

— Да уж, — согласился Анжель.

Анн вышел в коридор. Анжель последовал за ним и закрыл за собой дверь. Подойдя к двери Амадиса, Анн услышал голоса и сухое стрекотание пишущей машинки. Он дважды постучал в дверь.

— Войдите! — крикнул Амадис.

Машинка стучать перестала, и Анн с Анжелем вошли в комнату. Анжель аккуратно закрыл за собой дверь.

— Что случилось? — спросил Амадис. — Не люблю, когда мне мешают работать.

— У вас тут явно ошибка какая-то, — сказал Анн. — Если придерживаться ваших данных, то дорога должна пройти прямо через гостиницу.

— Какую гостиницу?

— Эту, где мы сейчас находимся. Гостиницу Барридзоне.

— Ну и что? — сказал Амадис. — Какое это имеет значение? Надо будет ее экспроприировать.

— А в объезд нельзя?

— Вы в своем уме? — воскликнул Амадис. — И потом, с какой стати Барридзоне строит свою гостиницу где попало, не поинтересовавшись даже, мешает она кому-нибудь или нет?

— Так не мешала же, — заметил Анжель.

— Вот именно, что помешала! Сами ведь говорите, — сказал Амадис. — Господа, мы платим вам деньги за расчеты и чертежи. Вы уже все закончили?

— Заканчиваем, — сказал Анн.

— В таком случае заканчивайте, если вы еще не все сделали. Я поставлю вопрос о гостинице перед расширенным административным Советом, но я убежден, что траектория трассы выбрана правильно. Продолжим, мадемуазель, — обратился он к Бирюзе.

Анжель посмотрел на Бирюзу. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь опущенные шторы, казалось, что у нее очень правильные черты лица с очень нежным выражением, однако глаза были усталыми. Она улыбнулась Анну. Молодые люди вышли в коридор.

— Ну что? — спросил Анжель.

— Будем работать дальше. — Анн пожал плечами: — И вообще, какое нам дело?

— Никакого… — пробормотал Анжель.

Ему хотелось вернуться в кабинет, убить Амадиса и поцеловать Бирюзу. От деревянного некрашеного пола пахло мылом, а щели между досками были доверху забиты желтым песком. Перед окном в самом конце коридора слабый сквознячок раскачивал тяжелую ветвь гепатроля. И вновь, как и в тот вечер, когда они шли с Медью к отшельнику, Анжелю вдруг показалось, что он пробуждается от тяжелого сна.

— Надоело все это, — сказал он. — Пойдем пройдемся.

— Зачем это?

— Потом досчитаешь. Подышим воздухом.

— Ведь все равно придется доделывать, — сказал Анн.

— Потом доделаем.

— Я ужасно вымотался, — сказал Анн.

— Тут уж ты сам виноват.

Анн понял намек и улыбнулся.

— Виноват-то виноват, — сказал он. — Но не я один: мы ведь вдвоем этим занимаемся.

— Нечего было ее сюда тащить, — сказал Анжель.

— Да, тогда бы я не ходил все время такой сонный.

— Ты же не обязан каждый день с ней трахаться.

— Ей это нравится, — сказал Анн.

Анжель помолчал, но потом все-таки выговорил:

— Ведь ей все равно с кем…

— Мне так не кажется, — ответил Анн. Он задумался, потом сказал, совершенно не рисуясь: — Меня бы больше устроило, если бы она это делала со всеми понемногу, и мне бы было при этом все равно. Но она хочет спать только со мной, и мне пока не все равно.

— Почему ты на ней не женишься?

— Потому что наступит момент, когда мне это действительно будет безразлично… — сказал Анн. — Так что я жду.

— А если не наступит?

— Так могло бы быть, если бы она была моей первой женщиной, — объяснил Анн. — Но сейчас уже все не то. Первую ты очень сильно любишь. Положим, года два. Потом в один прекрасный день ты обнаруживаешь, что она уже не производит на тебя того впечатления, что раньше.

— Почему? — удивился Анжель. — Ты же ее любишь.

— Уверяю тебя, это всегда так бывает, — продолжал Анн. — Конечно, это может продлиться больше двух лет или кончиться раньше, если ты связался с какой-нибудь совсем неподходящей, только в конце концов ты вдруг замечаешь, что другая женщина производит на тебя то же впечатление, что первая вначале, и благодаря этому ты как бы молодеешь года на два. Однако со второй это продлится всего лишь год. И так далее. Имей в виду, ты можешь, конечно, продолжать встречаться с первой, любить ее, спать с ней, но все будет уже иначе. Это становится чем-то вроде привычки.

— Как-то это у тебя все неинтересно получается, — сказал Анжель. — Мне кажется, я не такой.

— Тут уж ничего не поделаешь, — вздохнул Анн. — Все мы такие. По сути дела, для мужчины незаменимых женщин нет.

— Физически — может быть, — сказал Анжель.

— Нет, — возразил Анн. — Не только физически; даже в интеллектуальном отношении у мужчины нет потребности в какой-то конкретной женщине. К тому же они так примитивно мыслят…

Анжель молчал. Анн стоял, опершись о дверной косяк своего кабинета. Анжель посмотрел на него, набрал воздуха в грудь и сказал:

— И это ты мне говоришь?.. Ты?!

— Да, — сказал Анн. — Потому что я знаю.

— Если бы судьба подарила мне Бирюзу, — начал Анжель, — если бы Бирюза полюбила меня, я бы прекрасно обошелся без других женщин.

— Не обошелся бы… Года так через два, три или четыре… И даже если бы она к тому моменту любила тебя, как прежде, ты бы сам стал вести себя с ней иначе.

— Зачем?

— Чтобы она тебя разлюбила.

— Я — не ты, — сказал Анжель.

— Они полностью лишены воображения, — продолжал Анн. — Им кажется, что вся жизнь может быть заполнена только ими. А ведь столько всего другого вокруг…

— Нет, — сказал Анжель. — Я тоже так считал до того, как познакомился с Бирюзой.

— Ну и что это меняет? Все вокруг от этого не перестает существовать! Вот хотя бы эта зеленая трава с острыми кончиками… Прикоснуться к ее стебелькам, раздавить раковинку желтой улитки, да так, чтобы она хрустнула и рассыпалась на сухом горячем песке, выискивать блестящие коричневые песчинки, пропускать сквозь пальцы песок… Смотреть на холодный голубой девственный рельс с таким чистым звучанием… Наблюдать за вьющимся над выхлопной трубой дымком… Или же… Ну, не знаю…

— И это ты мне говоришь, Анн…

— Или вот солнце с черными зонами… Никто же толком не знает, что там… Или самолеты профессора Членоеда, или облака… Или делать раскопки и смотреть, что там под землей…

Анжель закрыл глаза.

— Отдай мне Бирюзу, умоляю тебя! — воскликнул он. — Ты же ее не любишь!

— Я люблю ее, — возразил Анн. — Настолько, насколько вообще способен любить. Я не могу сделать так, чтобы все остальное перестало для меня существовать. Если хочешь, возьми ее. Только она ведь не захочет. Она хочет, чтобы я все время о ней думал, чтобы вся моя жизнь зависела от нее одной.

— Продолжай, — сказал Анжель. — Говори, чего она еще хочет.

— Чтобы все кругом рухнуло и погибло, чтобы мир перестал существовать и чтобы мы остались наконец вдвоем, с ней наедине. Хочет, чтобы я стал начальником вместо Амадиса Дюдю, и тогда она станет моей секретаршей.

— Но ты ее изнашиваешь, — пробормотал Анжель.

— Ты бы предпочел делать это сам?

— Я бы не стал ее портить, — сказал Анжель. — Даже прикасаться бы к ней не стал. Только целовал бы иногда и заворачивал, обнаженную, в белую ткань.

— Но они этого не понимают, — продолжал Анн. — Им даже в голову не приходит, что человека может интересовать что-то совсем другое, а если и приходит, то очень немногим из них. Они в этом не виноваты. Они просто не понимают, какие колоссальные возможности предоставляет нам жизнь.

— Ты о чем?

— Можно, например, полежать на песке, и чтобы дул ветерок, и чтобы ни о чем не думать… — произнес задумчиво Анн. — Или же можно идти вперед, все видеть, все понимать и созидать: строить каменные дома для людей, делать так, чтобы у них все было, автомобили, свет и, вообще, что душе угодно. Чтобы можно было, например, просто ничего не делать, лежать в солнечную погоду на песке, ни о чем не думать и спать с женщинами.

— Значит, ты все-таки иногда хочешь с ними спать, — заметил Анжель.

— Я всегда хочу, — сказал Анн. — Только без всего остального я тоже обойтись не могу.

— Не порти Бирюзу!! — Голос Анжеля дрожал.

Анн провел ладонью по лбу.

— Она сама себя портит, — сказал он. — И тут уж ее не остановишь. Потом, когда я ее брошу, вид у нее будет совсем истрепанный; но, если она тебя полюбит, она очень скоро станет прежней. Почти прежней. Но потом она истреплется в два раза быстрее, и ты не сможешь этого вынести.

— И что?.. — спросил Анжель.

— А то, что я не знаю, как ты себя тогда поведешь, — сказал Анн. — Но дело в том, что с каждым разом она будет изнашиваться все быстрее и быстрее, в геометрической прогрессии.

— Попытайся отвратить ее от себя, — посоветовал Анжель.

Анн рассмеялся:

— Сейчас я еще не смогу. Я еще люблю ее, и мне хорошо с ней в постели.

— Замолчи, — сказал Анжель.

— Пойду доделывать расчеты, — сказал Анн. — А ты дурак! Столько красивых девушек вокруг!

— Они наводят на меня тоску, — сказал Анжель. — Мне сейчас так плохо.

Тяжелая рука Анна легла Анжелю на плечо.

— Пойди погуляй, — предложил Анн. — Подыши свежим воздухом. Не думай больше об этом.

— Я хотел пройтись, — сказал Анжель. — Это ты отказался. А я ни о чем другом думать не могу. Она так изменилась.

— Да нет же, — возразил Анн. — Просто теперь она поднаторела в постели.

Анжель засопел и поплелся к себе в комнату. Анн засмеялся, глядя ему вслед, и открыл дверь в свой кабинет.

II

Анжель медленно продвигался, скользя по горячему песку; он чувствовал, как песчинки, проникавшие сквозь кожаные сплетения его сандалий, струились у него между пальцами ног. В ушах его еще стояли слова Анна, он слышал его голос, а перед глазами было юное, нежное лицо Бирюзы, склонившейся над пишущей машинкой в кабинете Амадиса Дюдю, изящный изгиб ее бровей, ее влажные губы.

Далеко впереди возвышалась первая темная полоса. Гладкая и ровная, она падала на землю, как занавес, врезаясь в песок прямой неумолимой темной чертой, плотно прилегающей к изгибам дюн. Он шел настолько быстро, насколько позволял неровный песчаный грунт; на подъеме расстояние между отпечатками его ступней с каждым шагом уменьшалось на несколько сантиметров, зато на спуске он очень быстро сбегал по покатым склонам вниз, испытывая физическое наслаждение от того, что его нога ступает первой на нехоженый желтый путь. Постепенно боль у него в груди стихла, она ссыхалась под воздействием пористой девственности природы, впитывалась алчной, всепоглощающей пустыней.

Теневая полоса все приближалась и приближалась, она возвышалась голой, унылой, уходящей вдаль стеной, но была, однако, притягательнее настоящей тени, ибо являла собой скорее отсутствие света, непроницаемую пустоту, иную, несокрушимую материю.

Еще несколько шагов, и Анжель оказался бы в полном мраке. Он остановился у подножия стены и робко протянул руку вперед. Рука исчезла в темноте, и он ощутил леденящий холод черной зоны. Не колеблясь ни минуты, он сделал шаг вперед, и темная пелена мгновенно объяла его целиком.

Анжель медленно продвигался вперед. Было холодно; сердце его беспокойно билось в груди. Он порылся в кармане, вынул спички и зажег одну из них. Ему показалось, что она загорелась, однако темнота оставалась нерушимой. Встревожившись, он выпустил спичку из рук и протер глаза. Достав еще одну, он старательно чиркнул ее покрытым фосфором кончиком о шероховатую поверхность коробка. Услышав, как она воспламенилась, он нащупал карман, сунул туда коробок и наугад попытался дотронуться указательным пальцем свободной руки до горящей деревяшки. И тут же, отдернув обожженную руку, уронил вторую спичку наземь.

Медленно и осторожно он повернул назад и попытался тем же путем выйти из темной зоны. Ему показалось, что обратно он шел дольше, чем туда, а кругом была все та же кромешная тьма. Он снова остановился. Кровь быстрее забилась в его жилах, но руки оставались ледяные. Он сел: надо было перевести дух; чтобы согреть руки, он сунул их под мышки.

Анжель ждал, пока успокоится сердцебиение. Все его члены сохраняли память о совершенных им с момента вхождения во мрак движений. Спокойно, без лишней суеты он попытался сориентироваться снова и уверенным шагом направился к солнцу. Через несколько секунд нога его ступила на горячий песок, а застывшая желтая пустыня так ярко вспыхнула перед его глазами, что он зажмурился. Вдалеке виднелось марево над плоской крышей гостиницы Барридзоне.

Он отошел от темной стены и упал на сыпучий песок. Лежа на земле, он увидел в траве маленькую ампочку, лениво скользящую по длинному изогнутому стебельку, который она обволакивала тонкой прозрачной пленкой, отсвечивающей всеми цветами радуги. Анжель улегся поудобнее, сделав небольшую впадину для каждой части своего тела, полностью расслабил мышцы, попытался ни о чем не думать и выровнял дыхание. Он был спокоен и печален.

III

ЗАСЕДАНИЕ

1

Войдя в здание, председатель Совета Урсус де Жанполен нахмурил брови, поскольку швейцара на месте не было. Он тем не менее пересек порог, а затем проник и в зал заседаний. И тут же нахмурился снова: за столом не было ни одного человека. Совместными усилиями указательного и большого пальцев ему удалось дотянуться до кончика своих золотых часов, являвшего собой цепочку из того же металла, и извлечь их наружу. Тут случилось нечто невероятное: сей безукоризненный механизм показывал ту же конфигурацию, что и несколькими минутами ранее, заставившую его тогда прибавить шагу. Тут он понял, чем объясняется случайное, а не, как он предполагал до этого, заранее спланированное отсутствие швейцара и членов Совета, бегом ринулся вниз к своему лимузину и приказал преданному водителю отвезти его куда подальше, дабы не случилось так, что председатель Совета директоров прибыл на заседание первым, нет уж, черт возьми, не будет этого никогда!

2

Швейцар с искривленным от усталости ртом вовремя выполз из кабинета задумчивости, чтобы без промедления залезть в большой шкаф, где хранилась коллекция открыток непристойного содержания. На лице его блуждала усталая ухмылка, руки дрожали, брюки промокли вокруг ширинки — ибо это был тот самый «его» день. Оно еще немного сочилось, аритмичные угасающие молнии простреливали ему низ живота, напрягая дряхлые ягодичные мышцы, утомленные годами трения о сиденье стула.

3

У маленькой собачки, задавленной Аграфеном Марионом, который вел машину как всегда не глядя, легкие были, как констатировал дворник, ловкая метла которого столкнула трупик в люк канализации, странного зеленого цвета. Отверстие вскоре затошнило, вследствие чего пришлось на несколько дней перекрыть движение по этой улице.

4

После разного рода перипетий, вызванных как порочностью рода человеческого и мира материального, так и неумолимыми законами Случая, все члены административного Совета или, по крайней мере, подавляющее их большинство встретились у дверей зала заседаний, а затем и проникли в оный после принятого в цивилизованном обществе взаимного потирания верхних конечностей и распыления в окружающую атмосферу слюнных выделений — ритуалов, которые в среде военных заменяются поднятием руки к виску, сопровождающимся звонким пощелкиванием каблуков, а также в некоторых случаях краткими, выкрикиваемыми издалека междометиями, так что, учитывая всю ситуацию в целом, можно считать, что военные ритуалы гигиеничнее, мнение, с которым, однако, вряд ли можно будет согласиться, посетив хоть раз тамошние туалеты, за исключением, разумеется, туалетов американских, ибо америкашки срут, выстроившись в шеренгу, и содержат какашечные комнаты в чистоте, отдающей дезинфекцией, как это обычно и бывает в странах, где уделяется большое внимание пропаганде и где жители выказывают податливость такого рода воздействиям, что, впрочем, только естественно при условии, разумеется, что пропаганда не ведется как попало, а формируется с учетом пожеланий граждан, зафиксированных в различного рода учреждениях, занимающихся предсказанием будущего и профессиональной ориентацией, а также принимая во внимание результаты референдумов, которыми счастливые правители щедро одаривают своих подопечных, ко всеобщему удовлетворению ликующей нации.

Итак, Совет приступил к работе. Отсутствовал только один его член, который не явился по уважительной причине и пришел с извинениями двумя днями позже; швейцар, однако, был с ним очень сдержан.

5

— Господа! Предоставляю слово нашему любезнейшему секретарю.

— Господа! Перед тем как сообщить вам вкратце о результатах первых недель работы, позвольте зачитать отчет, присланный нам из Экзопотамии, ибо сам докладчик отсутствует. К счастью, отчет прибыл вовремя, и следует отдать должное предусмотрительности его автора, к чести его прозорливости будь сказано, ибо никто не застрахован от разного рода случайностей.

— Совершенно верно!

— А о чем речь?

— Будто не знаете!

— А! Припоминаю!

— Господа, зачитываю текст.

— «Несмотря на самые разнообразные препятствия и благодаря усилиям и необыкновенной находчивости технического директора Амадиса Дюдю в Экзопотамию было завезено и там отлажено все необходимое оборудование; нет нужды лишний раз доказывать преданность, самоотверженность, а также мужество и профессионализм технического директора Дюдю, ибо огромные трудности, встретившиеся на его пути, равно как малодушие, коварство и недобросовестность работников вообще и инженеров в частности, за исключением бригадира Арлана, свидетельствуют о том, что эта почти неразрешимая задача была по плечу лишь одному Дюдю…»

— Совершенно верно!

— Прекрасный отчет!

— Что-то я не понял. О чем речь?

— Ну что вы! Будто не знаете!

— Ах, да! Дайте-ка мне ваши открытки.

— Господа, тут речь идет об одном обстоятельстве, которое нельзя было ни предвидеть заранее, ни изменить заблаговременно. Прямо на пути прокладываемой железной дороги находится гостиница под названием «Гостиница Барридзоне», которую наш директор Дюдю предлагает экспроприировать, а затем и частично снести с привлечением соответствующих технических средств.

— Вы когда-нибудь ампочек видели?

— Какая поза! Лечь и не встать!

— Я считаю, надо одобрить.

— Господа, проголосуем поднятием руки.

— В этом нет необходимости.

— Все и так «за».

— Господа! Таким образом, гостиница Барридзоне будет экспроприирована. Наш секретарь самолично возьмет на себя оформление экспроприации. Поскольку речь идет о здании общественного пользования, процедура будет предельно проста.

— Господа! Предлагаю проголосовать! Надо высказать благодарность автору зачитанного мною отчета, коим является не кто иной, как наш технический директор Амадис Дюдю собственной персоной.

— Господа! Полагаю, никто не будет возражать, если мы, как предложил уважаемый коллега Марион, вышлем Амадису Дюдю письмо с благодарностью.

— Господа! Судя по тому, что сообщается в отчете, подчиненные Дюдю ведут себя не самым лучшим образом. Думаю, будет разумно уменьшить им жалованье на двадцать процентов.

— Сэкономленные средства можно перечислить на счет господина Дюдю в качестве надбавки к причитающейся ему премии за работу в пустыне.

— Господа, я уверен, что Дюдю откажется от этих денег.

— Безусловно!

— Нечего сорить деньгами!

— А Арлану тоже прибавлять не будем?

— Это было бы совершенно неуместно. Они работают не за честь, а за совесть.

— Всем остальным зарплату, разумеется, понизим.

— Господа! Все эти соображения будут занесены секретарем в протокол. Замечаний по повестке дня больше нет?

— А как вам эта поза?

— Просто лечь и не встать!

— Господа, объявляю заседание закрытым.

IV

Медь и Афанарел, держась под ручку, мерно вышагивали по направлению к гостинице Барридзоне. Брис и Бертил остались в подземелье. Они заявили, что не выйдут до тех пор, пока полностью не очистят огромный зал, обнаруженный ими несколькими днями ранее. Машины не стихали ни на минуту, и перед ними открывались все новые и новые проходы, залы, связанные друг с другом широкими галереями с колоннами; там можно было обнаружить превеликое множество ценных предметов, как то: заколок для волос, фибул из мыла или ковкой бронзы, фигурок святых — с нимбами и без оных, а также целые залежи горшков. Для молотка Афы работы было предостаточно, однако археологу хотелось немного отдохнуть и отвлечься. Медь пошла вместе с ним.

Окутанные золотистой пеленой солнечного сияния, они то шли вверх, то спускались по округлым склонам дюн. Взобравшись на очередную возвышенность, они увидели прямо перед собой гостиницу Барридзоне с красными цветами на окнах и строящуюся неподалеку железную дорогу. Рабочие суетились вокруг огромных штабелей рельсов и шпал, а Меди даже удалось разглядеть худенькие фигурки Дидиша и Оливы: они сидели на куче опилок и во что-то играли. Не останавливаясь более нигде, археолог и девушка направились прямо в гостиницу к стойке бара.

— Привет, Пипок, — сказал Афанарел.

— Bon giorno, — откликнулся Пиппо. — Facci la barba a six houres с’to matteigno?

— Нет, — сказал Афанарел.

— Чертова nocce cheigno Benedetto!.. — воскликнул Пиппо. — И вам не стыдно, начальник?

— Нет, — сказал Афанарел. — Как дела? Все в порядке?

— Да что вы! Сплошное убожество! От всего этого с ума сойти можно! — воскликнул Пиппо. — Когда я работал главным нарезчиком на кухне в городе Спа, вот это была жизнь!.. А здесь… Они же просто ссссвиньи!

— Кто-кто? — переспросила Медь.

— Сссссвиньи! Ну… Поросята, что ли.

— Дай выпить, — сказал археолог.

— Нет, я все-таки поговорю с ними, влеплю им этакую дипломатическую плюху — они у меня в Варшаве с ветерком приземлятся, — бормотал Пиппо.

Жестикуляция при этом у него была соответствующая: правая рука с прижатым к ладони большим пальцем была поднята вверх.

Афанарел улыбнулся:

— Дай нам два коктейля «Турин».

— Сию минуту, начальник, — сказал Пиппо.

— А что вы на них так сердитесь? — спросила Медь.

— Что сержусь? — переспросил Пиппо. — Они дом мой хотят разнести в пух и прах. Все кончено. Считайте, гостиницы больше нет.

И он запел:

— Как понял Вильгельм, что Витторио уходит,

Бюлова он в Рим сей же день снарядил:

«Найди мне его, он ведь там где-то ходит,

Скажи, чтобы принял сей дар…»

— Красивая песня, — сказал археолог.

— «Ему отдаю и Триест я, и Тренте,

И даже все то, что у Тренте вокруг,

Все это его…»

А Д’Аннуцио в окно,

Пел как птичка, ел зерно…

Chi va piano va sano…

— Я это уже раньше где-то слышал, — сказал археолог.

— Chi va sano va lontano.

Chi va forte va a la morte.

Evviva la liberta!

Медь захлопала в ладоши, а Пиппо все пел и пел, надрывая свой и без того хрипловатый тенорок. Сверху послышались глухие удары по потолку.

— Что это? — спросил археолог.

— Та самая ссссвинья! — сказал Пиппо. Вид у него был, как обычно, и довольный, и разъяренный. И добавил: — Амаполис Дюдю. Ему не нравится, когда я пою.

— Амадис, — поправила его Медь.

— Амадис, Амаполис, Акачурис — один черт! Какое это все имеет значение?

— А что вы говорили насчет этого дома? — спросил Афа.

— Это все чертова Амаполисова дипломатия, — сказал Пиппо. — Он хочет меня экстерьеризировать… Черт! У этого борова только такие слова на языке! Он сказал, что это входит в его планы.

— Экспроприировать гостиницу? — переспросил Афа.

— Вот именно, — подтвердил Пиппо. — Точно так он и сказал.

— Ты сможешь отдохнуть, не работать, — сказал Афа.

— На хрена мне сдался их отдых! — возмутился Пиппо.

— Выпей с нами, — сказал Афа.

— Спасибо, начальник.

— Твоя гостиница их железной дороге помешала? — спросила Медь.

— Да, — сказал Пиппо. — Их, блядь, железной дороге. Ваше здоровье!

— Ваше здоровье, — откликнулась Медь, и они втроем осушили бокалы.

— А Анжель сейчас здесь? — спросил Афа.

— По-моему, у себя, — сказал Пиппо. — Но я не уверен. Мне так кажется. Наверное, снова рисует.

Барридзоне нажал на кнопку за стойкой бара.

— Если он здесь, он спустится.

— Спасибо, — сказал археолог.

— Этот Амаполис — сущая сссссвинья, — повторил в заключение Пиппо.

И он опять что-то запел, протирая стаканы. Анжель так и не появился.

— Сколько я должен? — спросил археолог.

— Тридцать франков, — сказал Пиппо. — Какое убожество!

— Вот, пожалуйста, — заплатил археолог. — Пойдем посмотрим, чего они там делают. Анжеля явно дома нет.

— Да что вы! Я не могу! — воскликнул Пиппо. — Они все, как мухи, кружат вокруг бара. Только я уйду, они тут все выпьют.

— Тогда пока, — сказал археолог.

— До свиданья, начальник.

Медь одарила Пиппо широкой улыбкой, от которой тот начал заикаться, затем вслед за Афой вышла из гостиницы, и они пошли туда, где строилась железная дорога.

Воздух был пропитан запахом смолы и цветов. Неаккуратно срезанная зеленая трава была навалена кучами с обеих сторон неровной проложенной выравнивателями трассы. На жестких стебельках медленно выступали прозрачные ароматные капли: они падали на песок и катились по нему, обрастая желтыми песчинками. Железная дорога должна была идти по трассе, проложенной машинами, — так решил Амадис. Афанарел и Медь с неясной печалью смотрели на жесткую траву, разбросанную без всякого намека на изыск по обеим сторонам дороги, на обезображенную земельными работами поверхность дюн. Они поднялись вверх по склону, спустились, потом поднялись снова, и тут наконец перед ними открылся вид на строящийся участок железной дороги.

Сгорбившись под палящим безликим солнцем, раздетые по пояс Карло и Моряк, вцепившись что было сил в отбойные молотки внушительных размеров, от которых кругом стоял оглушительный грохот, накладывающийся на гул работающих неподалеку компрессоров, трудились не покладая рук. Песок, бьющий из-под молотка, ослеплял их и налипал на влажную кожу. Часть дороги была уже выровнена: контуры краев тут были жестко очерчены. Трасса шла сквозь дюну, и уровень ее соответствовал среднему уровню по всей пустыне, вычисленному Анном и Анжелем по предварительно собранным топографическим данным, а этот средний уровень располагался значительно ниже песчаной поверхности, по которой они привыкли вышагивать. Весь этот участок пути должен был проходить в глубокой траншее, и по обеим сторонам дороги уже вырастали огромные кучи вырытого песка.

Афанарел нахмурился.

— Как некрасиво… — пробормотал он.

Медь промолчала. Они подошли к рабочим.

— Здравствуйте, — сказал археолог.

Карло поднял голову. Это был высокий блондин с налитыми кровью голубыми глазами. Он посмотрел на Афанарела ничего не видящим взглядом.

— Привет!.. — пробормотал он.

— Вы очень быстро прокладываете дорогу… — Медь была под впечатлением от увиденного.

— Это тяжело дается, — сказал Карло. — Грунт непробиваемый. Как камень. Только верхний слой песчаный.

— Иначе и быть не может, — объяснил Афанарел. — Здесь ветра не бывает, вот песок и окаменевает.

— Отчего же на поверхности не затвердел? — спросил Карло.

— До тех пор пока солнце прогревает почву, окаменелости не образуются, — объяснил археолог.

— А… — сказал Карло.

Моряк в свою очередь прекратил работу.

— Если мы хоть на минуту бросим молотки, эта сволочь Арлан тут же на нас накинется, — сказал он.

Карло снова запустил свой отбойный молоток.

— Вы что тут, одни работаете? — спросил Афанарел.

Ему приходилось кричать, чтобы хоть как-то быть услышанным. Длинный острый стальной клинок вгрызался в песок, но из-под него вырывалась лишь синеватая пыль, а жесткие руки Карло с отчаянием сжимали горизонтальные рукоятки молотка.

— Одни… — сказал Моряк. — Остальные ищут щебенку.

— Вы о тех трех грузовиках? — заорал Афанарел.

— Да, — проорал ему в ответ Моряк.

У него были косматые темные волосы, волосатая грудь и лицо изможденного ребенка. Он отвел глаза от археолога и уставился на молодую женщину.

— Кто это? — спросил он у Афы, в свою очередь отключив молоток.

— Меня зовут Медь, — сказала девушка и протянула ему руку. — Мы делаем то же самое, только под землей.

Моряк улыбнулся и нежно сжал тонкие нервные пальцы Меди в своей сухой, потрескавшейся ладони.

— Привет… — пробормотал он.

Карло продолжал работу. Моряк с грустью посмотрел на Медь:

— Из-за этого Арлана нам нельзя ни на минуту прерывать работу, а то бы мы пошли с вами в бар выпить по стаканчику.

— А как же жена?.. — закричал Карло, отодвинув молоток в сторону.

Медь рассмеялась:

— Что, ревнует?

— Да нет же, — сказал Моряк. — Она знает, я человек серьезный.

— Тяжело тебе здесь придется, — заметил Карло. — Выбирать особенно не из кого…

— Увидимся в воскресенье, — пообещала Медь.

— После утренней мессы, — пошутил Моряк.

— Здесь в церковь ходить не принято.

— А неподалеку, между прочим, живет отшельник, — заметил Афанарел. — Мы в принципе собирались к нему в воскресенье.

— Еще чего! — рассердился Моряк. — Лучше мы с малышкой выпьем в баре.

— Аббат придет и все вам объяснит, — сказал археолог.

— Ох! Черт! — воскликнул Моряк. — Терпеть не могу этих священников.

— А чем еще в воскресенье заниматься? — возразил Карло. — С женой и детьми гулять?

— Я тоже священников особо не жалую, — сказал Афанарел. — Но это — случай особый.

— Знаю, — кивнул Моряк. — Только сутану-то он носит!

— Он страшный шутник, — сказала Медь.

— Это еще хуже.

— Давай скорее, Моряк, — сказал Карло. — А то эта сволочь Арлан опять к нам прицепится.

— Ладно, ладно… — пробурчал Моряк.

Отбойные молотки снова вгрызлись в почву, и струи желтого песка опять взметнулись вверх.

— До свиданья, ребята, — попрощался Афанарел. — Сходите выпейте у Барридзоне. Скажите ему, что я потом за все заплачу.

И они пошли дальше. Медь обернулась и помахала рукой Карло и Моряку.

— До воскресенья! — крикнул Моряк.

— Заткнись! — сказал Карло. — Девушка уже пристроена.

— Ты об археологе? Он просто старый дурак, — заявил Моряк.

— Нет, — сказал Карло. — По-моему, он мужик хороший.

— Хороший старый дурак, — повторил Моряк. — Такие тоже бывают.

— Как ты мне надоел со своими глупостями! — сказал Карло.

Тыльной стороной ладони он вытер пот со лба. Их массивные тела давили всей своей тяжестью на плотный грунт. Твердые пласты почвы отделялись и падали к их ногам, а песок жег им горло. Они настолько привыкли к грохоту, что могли разговаривать друг с другом даже шепотом. Обычно Моряк и Карло беседовали во время работы, чтобы не было так тошно от того, что ни конца ни края этому видно не было. И вот теперь Карло начал мечтать вслух:

— Когда мы закончим работу…

— Этого не будет никогда…

— Но должна же эта пустыня когда-то кончиться…

— Тогда будет другая работа.

— Мы сможем наконец поваляться, отдохнуть…

— Больше не работать…

— И никто нам не будет мешать…

— А вокруг только земля, вода, деревья, а рядом — та красивая девушка.

— Бросить к черту этот молоток…

— Мы никогда с этим не разделаемся.

— Еще эта сволочь Арлан…

— Бездельничает целый день, а зарабатывает больше, чем мы.

— Этого не будет никогда.

— А вдруг пустыне нет конца…

Их жесткие пальцы не выпускали молотка ни на минуту, кровь высыхала у них в жилах, голосов почти не было слышно — только тихий шепот, томительный, едва различимый за грохотом молотков, стон, витающий вокруг их потных лиц, у уголков обожженных губ. Под грубой потемневшей кожей выступали напряженные узловатые мышцы — твердые бугорки, перекатывающиеся по руке в согласованных звериных прыжках.

Глаза у Карло были полуприкрыты, всей рукой своей — от кисти до плеча — он ощущал движения стального клинка и вел им не глядя, полагаясь всецело на свой инстинкт.

Прямо за ними располагался длинный, уже прорытый, затененный проход сквозь дюну, грунт был грубо выровнен, а они все глубже и глубже уходили в ее каменную плоть. Наконец, порушив очередной затвердевший слой, они вновь увидели близлежащие дюны, а вдали на соседнем склоне промелькнули крошечные фигурки археолога и оранжевой девушки. Позади послышался грохот оседающих пластов. Скоро им придется прекратить работу, чтобы расчистить скопившийся грунт; грузовики еще не возвращались. Частые удары стального поршня об окаменевшую почву и свист выхлопных газов чудовищным эхом отражались от стен выемки, но ни Моряк, ни Карло уже не слышали этого: перед их взором расстилались зеленые, залитые солнцем просторы и крепкие обнаженные девушки ждали их, раскинувшись в прохладной мягкой траве.

V

Амадис Дюдю еще раз перечитал только что полученное послание на бланке Правления с подписью двух его членов, включая председательскую. От некоторых словечек он попросту не мог оторвать сладострастного взора и в уме уже подыскивал выражения похлеще, способные подавить любую аудиторию. Надо будет собрать всех в большом зале гостиницы Барридзоне. Чем раньше — тем лучше. Хотелось бы после работы, это в любом случае. Проверить, есть ли у Барридзоне в гостинице трибуна. Один из пунктов письма касался Барридзоне лично и его гостиницы. Как быстро решаются любые вопросы, когда в этом заинтересована крупная фирма! Проект железной дороги был практически закончен, однако щебенки все не было и не было. Водители грузовиков были всецело заняты ее поисками; время от времени они давали о себе знать или же просто кто-нибудь из них неожиданно появлялся в лагере со своим грузовиком, но тут же исчезал снова. Амадис был несколько раздосадован всей этой историей, но строительство тем не менее шло своим чередом — дорога прокладывалась над землей и держалась на опорах. Карло и Моряк бездельничали. К счастью, Арлану удалось-таки выжать из них все, на что те были способны, и вдвоем они прокладывали по тридцать метров пути в день. Через сорок восемь часов надо будет приступать к разрезанию гостиницы пополам.

Раздался стук в дверь.

— Войдите! — сухо произнес Амадис.

— Bon giorno, — сказал входя Пиппо.

— Здравствуйте, Барридзоне, — сказал Амадис. — Вы хотели со мной поговорить?

— Да, — сказал Пиппо. — Какого хрена вы эту чертову железную дорогу прямо к моей гостинице подвели? Мне-то она зачем?

— Министр только что подписал постановление об экспроприации вашей гостиницы, — заявил Амадис. — Я как раз намеревался сообщить вам об этом вечером.

— Это все дипломатия и заглавнобуквенная чушь, — возмутился Пиппо. — Лучше скажите, когда вы это все уберете?

— Мы будем вынуждены частично снести вашу гостиницу: дорога пройдет прямо по центру здания, — сказал Амадис. — Я должен сообщить вам об этом.

— Чего? — воскликнул Пиппо. — Снести знаменитый отель Барридзоне? «Мои спагетти по-болонски в душе проносишь ты всю жизнь»?

— Сожалею, — сказал Амадис. — Но постановление подписано. Считайте, что гостиница конфискована в пользу государства.

— А как же я? — удивился Пиппо. — Меня-то кто-нибудь спросил? Мне что теперь, опять на кухню старшим нарезчиком?

— Убытки вам возместят, — сказал Амадис. — Правда, не сразу.

— Сссссвиньи! — пробормотал Пиппо. И, повернувшись к Амадису спиной, вышел, не закрыв за собой дверь.

— Закройте свою дверь!

— Это уже не моя дверь, — в бешенстве выпалил Пиппо. — Закрывайте сами! — И он удалился, бормоча себе под нос ругательства сочного южного звучания.

Амадис подумал, что хорошо бы не только конфисковать гостиницу, но и направить ее владельца на принудительные работы, однако с административной точки зрения оформить это было бы достаточно сложно и на это ушло бы слишком много времени. Он встал и обошел свой письменный стол. Тут он нос к носу столкнулся с Анжелем, вошедшим без стука, — и неспроста.

— Здравствуйте, месье, — сказал Анжель.

— Здравствуйте, — ответил Амадис, не подавая руки. Он закончил обход стола и снова занял свое место. — Закройте, пожалуйста, дверь, — попросил он. — Вы хотели со мной поговорить?

— Да, — сказал Анжель. — Когда нам будут платить?

— Что-то вы слишком спешите.

— Мне нужны деньги, и вообще, зарплата должна была быть уже три дня назад.

— А вы отдаете себе отчет в том, что мы здесь в пустыне?

— Нет, — сказал Анжель. — В настоящей пустыне железных дорог не бывает.

— Это софизм, — поразмыслив, решил Амадис.

— Это уж как вам будет угодно, — сказал Анжель. — И 975-й часто ходит.

— Да, но нельзя же передавать деньги с безумным водителем!

— Но кондуктор-то нормальный!

— Именно с ним я сюда и приехал, — сказал Амадис. — Уверяю вас, у него тоже не все дома.

— Сколько можно ждать?

— А вы симпатичный… — сказал Амадис. — Я имею в виду — внешне. У вас… довольно приятная кожа. Поэтому я сообщу вам нечто, о чем вы узнаете лишь сегодня вечером.

— Как же вечером, когда вы мне скажете это сейчас, — возразил Анжель.

— Я вам скажу, если вы очень попросите. Подойдите сюда.

— Не прикасайтесь ко мне, так будет лучше, — предупредил Анжель.

— Нет, вы только посмотрите! Тут же на дыбы! — воскликнул Амадис. — Зачем же так нервничать!

— Я в эти игры не играю.

— Вы молоды. Все еще сто раз изменится.

— Так вы мне скажете то, что хотели, или мне уйти? — спросил Анжель.

— Скажу. Вам понизили жалованье на двадцать процентов.

— Вам — это кому?

— Вам, Анну, рабочим и Бирюзе. Всем, кроме Арлана.

— Ну и сволочь этот Арлан! — пробормотал Анжель.

— Если бы вы очень постарались, я мог бы оградить вас от этого, — предложил Амадис.

— Стараться-то я готов. Это пожалуйста, — сказал Анжель. — Я и так закончил работу на три дня раньше срока и почти уже рассчитал все основные блоки центрального вокзала.

— Не будем уточнять, о каких именно стараниях идет речь, — возразил Амадис. — За справкой можете обратиться к Дюпону.

— Дюпон — это кто?

— Повар археолога, — сказал Амадис. — Симпатичный юноша этот Дюпон, но такая сука!

— Вот оно что! Теперь понятно, кого вы имеете в виду.

— Нет, вы путаете с Толстеном, — поправил Амадис. — А Толстен мне противен.

— Но ведь… — сказал Анжель.

— Нет, нет. Честное слово! Толстен омерзителен. К тому же он женат.

— Понимаю.

— Вы, наверное, меня на дух не переносите… — сказал Амадис.

Анжель промолчал.

— Все понятно. Вам просто неудобно сказать мне об этом. Я не слишком часто бываю откровенен, но вам признаюсь: я прекрасно знаю, что вы все обо мне думаете.

— Ну, и какое это на вас производит впечатление?

— А никакого. Мне плевать, — сказал Амадис. — Я педераст, и с этим уже ничего не поделаешь.

— А я, собственно, с этим ничего делать и не собираюсь, — сказал Анжель. — В каком-то смысле меня это даже устраивает.

— Из-за Бирюзы?

— Да, из-за Бирюзы, — подтвердил Анжель. — Мне бы не хотелось, чтобы у вас с ней что-то было.

— Я привлекателен как мужчина? — спросил Амадис.

— Нет, вы омерзительны, — сказал Анжель. — Но вы начальник.

— Вы как-то странно ее любите, — сказал Амадис.

— Я просто знаю, какая она. Конечно, я люблю ее, но это не мешает мне видеть ее в истинном свете.

— Как вы только можете любить женщину? — пробормотал Амадис. Казалось, этот вопрос он задает самому себе. — Уму непостижимо! Вся эта выпирающая отовсюду мякоть… Эти влажные… как бы это выразиться… складки, что ли… — Его передернуло. — Ужас…

Анжель рассмеялся.

— Ладно, — сказал Амадис. — Что бы там ни было, не говорите Анну, что вам понизили зарплату. Я сообщил вам это по секрету… как женщина мужчине.

— Благодарю вас, — произнес Анжель. — Так вы не знаете, когда будут деньги?

— Не знаю. Сам жду.

— Ладно.

Анжель опустил голову, посмотрел себе на ноги и, не найдя в них ничего интересного, поднял голову снова.

— До свиданья, — попрощался он.

— До свиданья, — сказал Амадис. — Не думайте больше о Бирюзе.

Анжель вышел, но тут же вернулся снова.

— А где она?

— Я послал ее на остановку 975-го, почту отнести.

— Ладно, — сказал Анжель.

Он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

VI

Почему в таком случае эти инварианты не исследуются в рамках обычного тензорного анализа?

(Уитроу Дж. Структура Вселенной. Изд. Галлимар, с.144.)

— Готово! — крикнул практикант.

— Пуск! — сказал Членоед.

Практикант энергично крутанул пропеллер из плотной древесины — мотор чихнул, затем злобно рыгнул. Пропеллер дернулся в обратную сторону. Практикант взвизгнул и схватился левой рукой за правую.

— Ну, вот! — сказал Членоед. — Я же вас предупреждал! Осторожнее надо было!

— Черт подери! — воскликнул практикант. — Черт подери, черт подери, черт подери, черт подери! Перепахало-то как!

— Покажите!

Практикант протянул руку. На указательном пальце ноготь стал совсем черным.

— Пустяки! — сказал Членоед. — Палец еще при вас. До следующего раза.

— Нет!

— Не нет, а да, — сказал Членоед. — Или вы возьметесь наконец за ум.

— Я и так всегда осторожничаю, — возразил практикант. — Только об этом и думаю, а этот чертов мотор меня все время бьет по рукам! Надоело, в конце концов!

— Если бы вы не совершили тогда тот безобразный проступок… — менторским тоном начал профессор.

— Ох! Черт! Опять этот стул…

— Ладно!

Членоед отошел назад, размахнулся и изо всех сил врезал практиканту в челюсть.

— Ох!.. — простонал практикант.

— Теперь-то вы руки не чувствуете?

— Грррр… — Практикант зарычал.

Казалось, он сейчас искусает профессора.

— Пуск! — скомандовал Членоед.

Практикант не шелохнулся, по щекам его покатились слезы.

— Нет уж! — закричал Членоед. — Хватит! Вы все время плачете! Сколько можно! У вас это просто вошло в привычку! Прекратите немедленно и запускайте мотор… Слезами вы уже никого не разжалобите!

— Как будто меня кто-то когда-то жалел!.. — обиделся практикант.

— Вот именно! Не понимаю, как у вас хватает наглости еще на что-то рассчитывать!

— Хватит вам… — сказал практикант. — Я давно уже ни на что не рассчитываю.

Он пошарил рукой в кармане и вынул оттуда отвратительного вида носовой платок. Членоед сгорал от нетерпения.

— Ну! И когда вы наконец соблаговолите?!

Практикант высморкался и засунул платок в карман. Потом в нерешительности подошел к движку и потянулся к пропеллеру.

— Ну же! — скомандовал Членоед.

Пропеллер сделал два оборота, мотор вдруг тихонько закашлялся и тут же заработал на полную мощность. Блестящие лопасти мгновенно растворились в сером кружении.

— Усильте сжатие, — сказал Членоед.

— Я могу обжечься! — запротестовал практикант.

— Ах!.. — воскликнул профессор в раздражении. — Какой же вы все-таки…

— Спасибо, — сказал практикант.

Он отрегулировал рычажок.

— Отключите мотор! — приказал Членоед.

Практикант перекрыл доступ бензина поворотом запорной иглы, и мотор заглох, неуверенно покачивая пропеллером.

— Ну, хорошо, — сказал профессор. — Испытаем его теперь в полевых условиях.

Практикант продолжал дуться.

— Прекратите! Взбодритесь, черт возьми! Мы тут никого не хороним! — сказал Членоед.

— Еще не хороним, — уточнил практикант. — Все впереди.

— Забирайте самолет и пошли, — сказал профессор.

— Он так у нас летать будет или мы его привяжем?

— Так, конечно. А то зачем бы мы в пустыню ехали? Тут же нет никого.

— Чего-чего, а одиночества я здесь не ощущаю.

— Хватит причитать! — сказал Членоед. — Здесь, между прочим, есть очень красивая девушка. Цвет кожи у нее, конечно, странный, но фигура безупречна.

— Неужели? — заинтересовался практикант.

Похоже, энтузиазма в нем поприбавилось.

— Честное слово, — сказал Членоед.

Практикант складывал отдельные детали самолета на стол: собирать они его будут в пустыне. Профессор с удовлетворением осмотрел комнату.

— А миленький у нас медпункт получился, — сказал он.

— Да, — согласился практикант. — Подходящее местечко для наших занятий. Ведь больных-то здесь нет. Скоро я забуду все, чему меня учили.

— Вот тогда вы уже не будете представлять опасности для общества, — заверил его Членоед.

— Я никакой опасности и так не представляю.

— Думаю, кое-кто из стульев с вами не согласится.

Лицо практиканта приобрело ярко-синий оттенок, а в висках запульсировала кровь.

— Послушайте, — взвился он, — если вы еще слово скажете об этом стуле, я…

— Что я? — съехидничал Членоед.

— Еще один прикончу…

— Да ради Бога, — сказал Членоед. — Действительно, мне-то что? Пойдемте.

И он вышел на лестничную площадку. Света, исходившего от его ярко-желтой рубашки, ему было достаточно, чтобы не поскользнуться на неровных ступеньках лестницы, ведущей с чердака на первый этаж. Что до практиканта, то он тут же шлепнулся на задницу, хотя для самолета это было даже скорее удачно. До лестничной площадки они с самолетом добрались почти одновременно с профессором.

— Что же вы так! — сказал последний. — Ногами, что, слабо спуститься?

Одной рукой практикант потирал зад, другой обхватил крылья и фюзеляж «Пинга-903».

Они спустились еще ниже и оказались на первом этаже. За стойкой Пиппо методично поглощал одну порцию «Турина» за другой.

— Привет! — сказал профессор.

— Здравствуйте, начальник, — откликнулся Пиппо.

— Как дела?

— Амаполис выселяет меня из моей собственной гостиницы.

— Не может быть!

— Он меня экстерроризирует. Словечко-то какое заглавнобуквенное! Без дураков.

— Экспроприирует?

— Он так и сказал. Гостиницу экстерроризируют.

— И что ж ты теперь будешь делать?

— Представления не имею. Пойду утоплюсь в унитазе, и кончено дело.

— Этот тип совсем спятил! — сказал Членоед.

Практикант начал терять терпение.

— Так мы идем запускать самолет или нет?

— Пойдешь с нами, Пиппо? — спросил Членоед.

— На фиг мне сдался этот сссвинский самолет!

— Тогда пока! — сказал Членоед.

— До свиданья, начальник. А самолет у вас классный.

Членоед вышел, за ним последовал практикант.

— А когда ее можно будет увидеть? — спросил последний.

— Кого?

— Ту красивую девушку.

— Как вы мне надоели! — сказал Членоед. — Ваше дело — запускать самолет.

— Черт! Поманили меня надеждой… А потом на тебе, как будто ничего и не говорил… — возмутился практикант. — Какой вы жестокий!

— А вы?

— Еще бы не ожесточиться! — сказал практикант. — Вот уже три недели, как мы здесь, а я еще ни разу — понимаете? — ни разу не прикасался к женщине!

— Вы в этом уверены? — удивился Членоед. — И даже с женами рабочих дела не имели? А чем вы занимаетесь по утрам в медпункте, пока я сплю?

— Я… — пробормотал практикант.

Членоед с недоумением уставился на него и вдруг расхохотался.

— Черт возьми! — сказал он. — Так, значит… Вы сами с собой!.. Нет, это слишком смешно!.. Значит, вы поэтому пребываете в таком дурном расположении духа!..

— Думаете, поэтому? — забеспокоился практикант.

— Безусловно. Это очень вредно для здоровья.

— Ох! — сказал практикант. — Вы-то сами, конечно, никогда этим не занимаетесь?

— Сам с собой — никогда, — сказал Членоед.

Практикант замолчал: они взбирались на высокую дюну, и на разговоры у него просто не хватало дыхания. Членоед расхохотался снова.

— В чем дело? — заверил практикант.

— Да нет! Я просто представил себе, какое у вас при этом бывает лицо.

Он так хохотал, что в конце концов свалился на песок. Крупные слезы потекли у него из глаз, голос прерывался, вместо слов он издавал лишь ликующие вопли. Практикант обиженно отвернулся, разложил на земле детали самолета и, встав на колени, начал неуклюже складывать их в единое целое. Членоед постепенно приходил в себя.

— Кстати говоря, вы ужасно выглядите.

— Разве? — Практиканта охватило чувство беспокойства.

— Честное слово. Знаете, не вы первый…

— Я полагал… — пробормотал практикант. Он уставился на крылья и кабину. — Так вы считаете, что и до меня были такие случаи?

— Разумеется.

— Я и сам в этом не сомневался, — сказал практикант. — Однако нет уверенности в том, что это происходило при сходных обстоятельствах… В пустыне из-за отсутствия женщин…

— Наверное… — произнес Членоед. — Возьмем, например, святого Симеона Столпника. Ведь это оно и есть! А этот столб, по-вашему, это что? Ведь святой всецело поглощен своим столбом. Подумайте! Это же очевидно! Ведь вы Фрейда изучали?

— Нет, — возразил практикант. — Это давно уже вышло из моды. Вы отстали от жизни. Ни один нормальный человек в это уже не верит.

— Это — с одной стороны. Но мы сейчас не об этом, мы о столбе, — сказал Членоед. — Нельзя отрицать, что существуют представления, существуют, как выражаются философы, переносы, комплексы и подавленные инстинкты, а также — как в вашем случае — онанизм.

— Конечно, сейчас вы опять скажете, что я кретин, — вздохнул практикант.

— Да нет же, — сказал Членоед. — Вы просто не очень умный человек, вот и все. Но в вашем случае это даже простительно.

Практикант уже прикрепил крылья к фюзеляжу и теперь с любовью устанавливал хвостовое оперение. Он замер на несколько секунд, чтобы обдумать только что услышанное.

— А вы… Вы-то как справляетесь? — спросил он.

— С чем?..

— Ну, сами знаете…

— Я что-то не понял, — сказал Членоед. — Вопрос поставлен настолько расплывчато, что его можно посчитать за бестактность.

— Я не хотел вас обидеть, — возразил практикант.

— Понимаю. Но вы никогда не упускаете возможности сунуть нос в чужие дела.

— Все же мне там было лучше, — сказал практикант.

— Мне тоже, — сказал Членоед.

— Здесь так тоскливо.

— Это пройдет. Это все из-за песка.

— Нет, не из-за песка. Мне не хватает медицинских сестер, практикантов, больных…

— И стульев тоже? — уточнил Членоед.

Практикант покачал головой, и горечь пятнами проступила на его лице.

— Вы будете всю жизнь попрекать меня этим стулом?

— Я только начал, — возразил Членоед. — И вообще, вы до старости не доживете: слишком много дурных привычек.

Практикант застыл в нерешительности, открыл рот, потом снова закрыл его, так и не сказав ни слова. Он опять углубился в цилиндр, стал копаться в моторе, и Членоед вдруг увидел, как он резко отдернул руку и уставился на нее, точно так же, как и тридцатью минутами ранее. На его ладони зияла огромная рваная рана. Практикант посмотрел на Членоеда. Плакать он не плакал, но был очень бледен, губы стали совсем зелеными.

— Он укусил меня… — пробормотал практикант.

— Что вы с ним еще сделали? — спросил Членоед.

— Я?.. Ничего… — прошептал практикант.

Он положил самолет на песок.

— Мне больно…

— Покажите.

Он протянул руку.

— Дайте мне ваш носовой платок, — сказал Членоед.

Практикант протянул омерзительный клочок материи, и Членоед кое-как обвязал ему руку, всячески выказывая при этом свое отвращение.

— Так лучше?

— Да, — кивнул практикант.

— Я сам его запущу, — сказал профессор.

Он схватил самолет и ловко запустил мотор.

— Держите меня за пояс!.. — Он старался перекричать шум мотора.

Практикант ухватился за него что было сил, а профессор повернул регулировочный винт. Пропеллер начал вращаться так быстро, что внешние края лопастей приобрели темно-красный оттенок. Практикант вцепился в трепещущего в мощном воздушном потоке Членоеда.

— Отпускаю! — заорал Членоед.

«Пинг-903» взвился в воздух, как ракета, и через несколько секунд исчез в вышине. Практикант, как завороженный, все держал профессора за талию, потом, разжав объятия, опустился на землю. Сидя, он еще всматривался пустым взором в то место, где в последний раз видел самолет. Членоед засопел.

— У меня рука болит, — сказал практикант.

Вокруг открытой раны образовались зеленоватые бугорки, а со дна раскаленного черно-красного кратера уже била струйка маленьких воздушных пузырьков.

— Постойте!.. — воскликнул Членоед. Он схватил практиканта за локоть. — Это надо подлечить!..

Практикант встал и, с трудом передвигая ноги, быстро заковылял по направлению к гостинице. Профессор поспешил за ним.

— А как же самолет? — спросил практикант.

— Кажется, с ним все в порядке, — сказал Членоед.

— А назад он вернется?

— Думаю, что да. Он так отрегулирован.

— Летит он очень быстро…

— Да.

— Как же его остановить?

— Не знаю… — сказал Членоед. — Об этом я как-то не подумал.

— Это все из-за песка… — сказал практикант.

Тут раздался пронзительный свист, и нечто пронеслось примерно в метре над их головами. Потом было что-то вроде взрыва, и в стеклянной террасе ресторана на первом этаже появилось звездообразное отверстие, четкие контуры которого полностью совпадали с очертаниями «пинга». Было слышно, как в ресторане одна за другой по очереди падали и разбивались об пол бутылки.

— Я побегу вперед, — сказал Членоед.

Практикант остановился: он наблюдал за тем, как темная фигурка профессора скатилась по склону вниз. Желтый воротник его рубашки сиял над старомодным сюртуком. Членоед открыл дверь и исчез в гостинице. Практикант посмотрел на свою руку и тяжелым, неуверенным шагом двинулся по склону вниз.

VII

Анжель надеялся догнать Бирюзу, а потом проводить ее обратно до кабинета Амадиса. Он торопился: быстро взобравшись на дюну, он длинными прыжками спускался вниз по склону. Ноги его с глухим уханьем проваливались в песок. Иногда он наступал на траву, жесткие стебельки с хрустом ломались, и в воздухе разносился свежий смолянистый запах.

Остановка 975-го располагалась примерно в двух чего-то там от гостиницы. Анжель был уже близок к цели, но тут увидел возвращающуюся Бирюзу: ее фигурка появилась на самой вершине холма, у подножия которого он находился. Анжель попытался бегом взобраться по склону вверх, но не смог, и встретились они на полуспуске.

— Здравствуйте! — сказала Бирюза.

— А я за вами.

— Анн еще занят?

— Вроде да.

Воцарилось молчание. Это не предвещало ничего хорошего. К счастью, Бирюза подвернула ногу и взяла Анжеля под руку, чтобы было на что опереться.

— В этих дюнах не разгуляешься, — сказал Анжель.

— Тем более на высоких каблуках.

— А вы на людях всегда носите высокие каблуки?

— Я не так часто бываю на людях. Все больше сижу с Анном в гостинице.

— Вы его очень любите? — спросил Анжель.

— Да, — сказала Бирюза. — Он очень следит за собой, хорошо сложен, и у него отменное здоровье. И потом, мне очень хорошо с ним в постели.

— Ну, а с интеллектуальной точки зрения… — осторожно произнес Анжель. Он пытался не вникать в слова Бирюзы.

Она рассмеялась:

— Интеллектуального мне и так хватает. Когда я вечером возвращаюсь от Дюдю, я ни о чем интеллектуальном и думать не могу!..

— Но он же идиот.

— Свое дело, во всяком случае, он знает хорошо, — сказала Бирюза. — Он на своей работе собаку съел. Это уж будьте уверены!

— Но он же скотина.

— С женщинами, по крайней мере, он очень мил.

— Он мне противен.

— Вас заботит лишь физическая сторона…

— Неправда, — сказал Анжель. — Но что касается вас, то это действительно так.

— Вы мне надоели, — заявила Бирюза. — Мне приятно поговорить с вами, но заниматься любовью я предпочитаю с Анном. С Дюдю же мне приятно работать. Мне даже трудно представить, что я лягу с вами в постель. В этом было бы что-то не совсем приличное.

— Почему?

— Вы придаете этому слишком большое значение…

— Нет, я придаю этому значение только в отношении вас.

— Не говорите так. Мне… Мне это неприятно… И даже немного противно.

— Но ведь я люблю вас, — сказал Анжель.

— Ну да, конечно, вы меня любите. Большое спасибо. Я тоже к вам хорошо отношусь. Но как к брату, понимаете? Я вам уже говорила. Я не могу лечь с вами в постель.

— Почему?

Она усмехнулась:

— После Анна хочется только спать, и ничего больше…

Анжель молчал. Он с трудом тащил ее на себе — из-за каблуков она не могла идти нормально. Он искоса посмотрел на молодую женщину. На ней был тонкий вязаный свитер, сквозь который проступали острые соски ее слегка опустившейся, но еще довольно привлекательной груди. Контур ее подбородка выглядел вульгарно, но Анжель любил ее, как никогда никого раньше.

— А чем вы с Амадисом занимаетесь?

— Он диктует мне письма и отчеты. Работа для меня у него всегда найдется. Он на все и на всех заводит дело — на щебенку, на рабочих, на археолога… Это я тоже печатаю.

— Я бы не хотел, чтобы вы… — Он запнулся.

— Чтобы я — что?

— Ничего… А если Анн уедет, вы поедете вместе с ним?

— Зачем ему уезжать? Здесь, слава Богу, работы хватает.

— Да нет, я понимаю, что незачем, — сказал Анжель. — Но если вдруг он вас разлюбит?

Она рассмеялась:

— Вряд ли бы вы задавали такие вопросы, если бы видели его, когда он со мной…

— Я не хочу этого видеть, — сказал Анжель.

— Понимаю, — кивнула Бирюза. — К тому же вам было бы противно, наверное. Мы ведь не всегда ведем себя как паиньки.

— Замолчите! — сказал Анжель.

— Как вы мне надоели! Вечно вы какой-то мрачный. Просто тоску нагоняете!

— Но я люблю вас!.. — сказал Анжель.

— Ну да. Заладил! Я вам дам знать, когда Анн меня бросит. — И она засмеялась снова. — Так вы не скоро найдете свою половину!..

Анжель ничего не ответил. Они подходили к гостинице. Вдруг раздался пронзительный свист и что-то впереди с грохотом рвануло.

— Что это? — рассеянно спросила Бирюза.

— Не знаю… — отозвался Анжель.

Они остановились и прислушались. Вокруг воцарилась торжественная тишина, потом раздалось что-то напоминающее звон стаканов.

— Там что-то случилось… — сказал Анжель. — Пошли скорее!..

Он воспользовался этим предлогом, чтобы посильнее прижать ее к себе.

— Пустите… — сказала Бирюза. — Идите, я вас буду только задерживать.

Анжель вздохнул и не оборачиваясь направился к гостинице. А она, осторожно ступая на своих каблуках, медленно шла за ним. Теперь из гостиницы доносился шум голосов.

Подойдя к застекленной террасе, Анжель увидел пробитую в ней дыру с четко очерченным контуром. Все вокруг было усеяно битым стеклом. В ресторане суетились люди. Анжель открыл дверь и вошел в зал. Там были Амадис, практикант, Анн и доктор Членоед. У стойки покоилось тело Жозефа Барридзоне. Верхняя часть головы у него отсутствовала.

Анжель поднял глаза и увидел «Пинг-903», врезавшийся по шасси в противоположную застекленной террасе стену. Сверху на левом крыле находились останки черепа Пиппо — они медленно сползали вниз и наконец мягко приземлились на пышные Пиппины кудри.

— Что случилось? — спросил Анжель.

— Это все самолет, — объяснил практикант.

— Я как раз собирался ему сообщить, что рабочие завтра вечером начнут резать гостиницу, — сказал Амадис. — Надо было обо всем договориться. Послушайте, это просто черт знает что такое!

Казалось, он обращается к Членоеду. Тот нервно теребил свою бородку.

— Надо унести его отсюда, — произнес Анн. — Помогите мне.

Он взял труп под мышки, а практикант схватил его за ноги. Идя задом наперед, Анн направился к лестнице. Поднимался он медленно, стараясь держаться подальше от окровавленной головы Пиппо, чье тело прогибалось под собственной тяжестью и почти волочилось по ступенькам — вялое и недвижное. У практиканта безумно болела рука.

Амадис тем временем рассматривал присутствующих. Он посмотрел на доктора Членоеда. Посмотрел на Анжеля. В зал тихо вошла Бирюза.

— Наконец-то! — воскликнул Амадис. — Письма есть?

— Да, — сказала Бирюза. — А что случилось?

— Ничего, — ответил Амадис. — Несчастный случай. Пойдемте, мне надо срочно продиктовать несколько писем. Вам потом расскажут.

И он быстро направился к лестнице. Бирюза последовала за ним. Анжель не спускал с нее глаз до тех пор, пока она не исчезла из его поля зрения, а затем обратил свой взор на черное пятно перед стойкой. На одном из стульев, перетянутых белой кожей, виднелись разбрызганные в полном беспорядке капельки крови разных размеров.

— Пойдемте отсюда, — сказал профессор Членоед.

Дверь за собой они закрывать не стали.

— Это ваша уменьшенная модель? — спросил Анжель.

— Да, — ответил Членоед. — А ведь как хорошо полетел!

— Слишком хорошо, — заметил Анжель.

— Нет, не слишком. Когда я уходил из больницы, я думал, что буду жить в пустыне. Откуда же мне было знать, что здесь будет ресторан?

— Это чистая случайность, — сказал Анжель. — Никто вас ни в чем не винит.

— Вы так считаете?.. — неуверенно проговорил Членоед. — Сейчас я вам все объясню. Если человек никогда не занимался моделированием, ему кажется, что все это детские забавы. Но это не так. Ничего общего. Вы когда-нибудь моделированием увлекались?

— Нет.

— Тогда вы и судить не можете. В этом есть что-то пьянящее. Бежишь за самолетом, а он летит перед тобой, медленно набирая высоту, или с рокотом кружит над головой, такой маленький, неуклюжий, но летающий… Я был уверен, что «пинг» будет летать быстро, но чтобы так… Очень мощный двигатель оказался. — Он внезапно замолчал. — Я совсем забыл о практиканте, — сказал Членоед.

— С ним тоже что-то случилось? — спросил Анжель.

— Мотор укусил его, — сказал Членоед. — А он потащил тело Пиппо наверх. Надо было остановить его.

Они повернули назад.

— Я должен промыть ему руку. Пожалуйста, подождите меня здесь… Я быстро!

— Хорошо, — сказал Анжель.

Профессор Членоед спортивным шагом ринулся вперед, и Анжель увидел, как он исчез в дверях гостиницы.

Блестящие лепестки гепатролей, раскачивающихся на гибких стеблях, были широко раскрыты — цветы с жадностью впитывали желтый свет, окутывавший пустыню, как кисейное покрывало. Анжель сел на песок. Ему казалось, что жизнь замедлила свой ход. Он пожалел о том, что не помог практиканту нести Пиппо.

Издалека до него долетали глухие удары: Моряк и Карло забивали увесистыми молотами загнутые скобы в тяжелые шпалы — при помощи этих скоб они крепили рельсы. Время от времени железный молот врезался в стальной рельс, исторгая из него долгий, пронзающий душу стон. Где-то еще дальше звонко смеялись Дидиш и Олива. Теперь уже они решили поохотиться на ампочек.

Бирюза, конечно, мерзкая сука. С какой стороны ни посмотри. А груди… Все больше и больше провисают. Анн скоро уделает ее вконец. Она совсем потеряет упругость, станет рыхлая, дряблая, выжатая… как пол-лимона. Ноги, правда, у нее еще красивые. Ведь с чего все началось…

Тут он приостановился, и мысли его развернулись на 45 градусов влево. Нести похабщину в адрес девицы, которая в конечном счете есть не что иное, как дырка с торчащими вокруг волосами, — занятие бессмысленное… Еще поворот на 45 градусов, ибо этого довода было явно недостаточно. Надо взять, сорвать с нее одежды, вцепиться в нее ногтями и тоже попортить. Но когда Анн выпустит ее из своих объятий, там уже нечего будет делать. От нее и так уж ничего не останется: сплошное увядание, круги под глазами, выступающие прожилки, дряблые мышцы — одним словом, бывшая в употреблении, грязная, обмякшая баба. Колокол с высунутым языком. Язык болтается. Слишком широко. Никакой свежести. Ничего нового. Если бы тогда она досталась ему, а не Анну! Если бы он был первым. Вдыхать ее девственный запах. Это могло бы произойти, скажем, после вечера в танцевальном клубе: они бы ехали домой на машине, он бы ненароком обнял ее за талию, а тут — человек попал под машину. Она испугана. Они сбили Корнелия Постыдного, он лежит распластанный на тротуаре. Корнелий счастлив. Он не поедет в Экзопотамию, а чтоб посмотреть, дамы и господа, как мужчина целует женщину, достаточно обернуться; или же войти в купе как раз в тот момент, когда мужчина целует женщину, ибо мужчина целует женщину всегда, он ласкает руками все ее женское тело, пытается унюхать ее женский запах; но все дело в том, что этот мужчина — не тот, который ей на самом деле нужен. А отсюда следует, что все еще возможно, все еще впереди, а для полного счастья надо закончить свое существование, лежа животом на сей подстилке, пуская слюни, со свисающей вниз головой, воображая при этом, что слюновыделение продлится всю жизнь. Это, разумеется, лишь иллюзия, ибо тут никакой слюны не хватит. Тем не менее пускать слюни со свисающей вниз головой — дело полезное, это снимает нервное напряжение, и люди уделяют этому слишком мало времени и сил. Однако ж оправдать их можно тем…

Одним словом, совершенно бессмысленно нести похабщину в адрес девицы, которая…

Профессор Членоед слегка поддал ему кулаком по голове. Анжель вздрогнул.

— Как практикант? — спросил он.

— Гм… — промычал Членоед.

— Что?

— Подожду до завтрашнего вечера, а потом отрежу ему руку.

— Это так серьезно?

— Можно прекрасно прожить и с одной рукой, — сказал Членоед.

— Вы хотите сказать, без руки, — уточнил Анжель.

— Да, — подтвердил Членоед. — Развивая эту мысль с привлечением ряда основополагающих гипотез, неизбежно приходишь к выводу, что можно прекрасно обойтись и без всех остальных частей тела.

— Эти гипотезы неприемлемы, — сказал Анжель.

— В любом случае, должен предупредить вас, меня скоро посадят, — заявил профессор.

Анжель поднялся с земли, и они снова двинулись в обратную от гостиницы сторону.

— За что?

Профессор Членоед достал из левого внутреннего кармана своего сюртука маленький блокнотик и открыл его на последней странице. Там было две колонки фамилий, причем в левой на одну фамилию больше, чем в правой.

— Посмотрите, — сказал профессор.

— Это все ваши пациенты? — спросил Анжель.

— Да. Слева те, кого я вылечил. Справа — покойники. До тех пор пока слева больше, чем справа, я могу жить спокойно.

— Это в каком смысле?

— То есть я могу спокойно гробить людей до тех пор, пока число покойников не сравняется с числом вылеченных.

— Так просто гробить, ни с того ни с сего?

— Ну да, разумеется. Но вот сейчас я угробил Пиппо, и теперь счет сравнялся.

— Неужели вылеченных не намного больше?

— После того как умерла одна моя больная, — начал Членоед, — а было это два года назад, у меня случилась неврастения, и я поубивал массу людей. По-глупому, надо сказать, поубивал: без всякой пользы для себя.

— Но вы же всегда можете кого-нибудь подлечить и спокойно жить дальше, — сказал Анжель.

— Дело в том, что здесь никто не болеет, — сказал профессор. — Кого мне лечить? Кроме того, я вообще не люблю медицину.

— А практикант?

— Тут я сам во всем виноват. Даже если я его вылечу, мне его не засчитают. Если же он умрет…

— А рука? Рука-то не в счет?

— Конечно нет! — воскликнул профессор. — Еще чего! Рука… Тоже скажете!

— Понимаю, — кивнул Анжель и спросил: — Так за что же вас посадят?

— Посадят потому, что есть такой закон. Вам бы следовало об этом знать.

— Понимаете, — сказал Анжель, — обычно никто по большому счету ничего не знает. Даже те, которые должны были бы знать — я имею в виду людей, привыкших работать с идеями, уходить мыслью вглубь, облекать эту мысль в такие формы, что даже им самим она начинает казаться оригинальной, — все время обдумывают одно и то же, не пополняя фонда своих мыслей, так что способ выражения лет на двадцать опережает выражаемое содержание. Таким образом, от них ничего нового узнать невозможно, поскольку они только жонглируют словами.

— Совершенно ни к чему вдаваться в философские рассуждения, сказали бы просто, что законов не знаете, — сказал профессор.

— Вы правы, — сказал Анжель. — Но должен же я хоть с кем-то поделиться своими наблюдениями, если здесь вообще уместно говорить о наблюдениях. По-моему, в данном случае речь идет просто о здоровой реакции нормального человека, способного видеть и понимать…

— Понимать что?

— …Что происходит вокруг и судить об этом объективно, без предрассудков.

— Вы б еще сказали: без буржуазных предрассудков, — сказал профессор. — Это сейчас очень модно.

— Я не против, — сказал Анжель. — Таким образом, люди, о которых я говорил, так долго и так углубленно изучали формы мысли, что эти формы в конце концов заслонили от них сами эти мысли. А когда ловишь их на этом, они тут же тычут тебе в нос новым куском формы. Им, конечно, удалось обогатить форму большим количеством деталей и хитроумных выкладок, но они стараются подменить ими самое мысль, физическая сущность которой — относящаяся скорее к области рефлексов, эмоций, чувственного восприятия — полностью ускользает от них.

— Я совсем перестал вас понимать, — сказал Членоед.

— Это как джаз, — сказал Анжель. — Это транс.

— Теперь понимаю… — кивнул Членоед. — Вы хотите сказать, одни восприимчивы к этому, другие — нет.

— Именно, — сказал Анжель. — Странно видеть, когда впадаешь в транс, как некоторые продолжают рассуждать, жонглируя формами. А ты уже чувствуешь мысль… Ощущаешь ее материальность…

— Все это так туманно, — сказал Членоед.

— А я к ясности и не стремлюсь, — заметил Анжель. — И вообще, зачем пытаться выразить то, что сам так хорошо ощущаешь… Кроме того, мне совершенно безразлично, разделяет кто-нибудь мою точку зрения или нет.

— С вами невозможно разговаривать, — сказал Членоед.

— Да, наверное, — согласился Анжель. — В свое оправдание скажу лишь то, что я впервые пускаюсь с вами в такого рода рассуждения…

— Вы сами не знаете, чего хотите, — сказал Членоед.

— Когда мне хорошо и спокойно, когда у меня не болят ни руки, ни ноги, тогда я точно знаю наконец, что обрел то, чего хотел, потому что могу наконец подумать о том, как бы мне хотелось, чтобы все было, — сказал Анжель.

— Что-то я совсем отупел, — вздохнул Членоед. — Дело в том, что я нахожусь под неминуемой, неотвратимой и неизбежной, простите за аллитерацию, угрозой попасть в тюрьму, и именно поэтому мое бренное тело — тело человека бородатого и далеко не юного, пребывает в состоянии полного упадка, близком к коматозному. Вы бы лучше поговорили со мной о чем-нибудь другом.

— О другом, значит, о Бирюзе, а это тут же разрушит созданное мною с таким трудом интеллектуальное построение. Ибо Бирюзу я хочу трахнуть.

— Понимаю, — сказал Членоед. — Я тоже хочу. И собираюсь сделать это после вас, если вы, конечно, не возражаете и если полиция меня к тому времени еще не арестует.

— Я люблю Бирюзу, — сказал Анжель. — Весьма возможно, что это толкнет меня на необдуманные поступки. Потому что мне уже все надоело. Моя система слишком совершенна, и поэтому вряд ли она сможет быть осуществлена в действительности. К тому же она понятна только мне одному, и претворять ее в жизнь мне придется в одиночку, поскольку никто другой этим заниматься не будет. Исходя из этого, мои необдуманные поступки никакого значения не имеют.

— Что еще за система? — воскликнул Членоед. — Вы мне совсем голову заморочили.

— Система, позволяющая справиться с любой проблемой, — пояснил Анжель. — У меня действительно есть решение для любой проблемы. И притом, оптимальное, всегда приносящее пользу, но знаю его только я, а посвящать в суть дела окружающих у меня нет времени, потому что я слишком занят. Я работаю и люблю Бирюзу. Понимаете?

— Некоторые люди гораздо больше заняты, чем вы, — сказал профессор.

— Да, — согласился Анжель. — Но у меня еще должно хватить времени на то, чтобы, пуская слюну, поваляться на животе. Чем я в ближайшее время и собираюсь заняться. Я связываю с этим большие надежды.

— Если они придут за мной завтра, — сказал Членоед, — позаботьтесь, пожалуйста, о практиканте. Перед отъездом я отрежу ему руку.

— Вас рано забирать, — возразил Анжель. — Вы имеете право еще на один труп.

— Они могут арестовать меня раньше времени, — сказал профессор. — С законами последнее время вообще сплошные неувязки.

VIII

Аббат Иоанчик размашистым шагом шел по пустыне. Через плечо у него была перекинута тяжелая сума, и он лихо помахивал требником, который болтался у него на веревочке, подобно школьной чернильнице. Дабы усладить свой слух (а заодно и освятить себя), он напевал старинный церковный гимн:

Вышел месяц из тумана,

Вынул ножик из кармана.

Буду резать, буду бить,

Все равно тебе водить.

Он с силой притопывал каблуком в местах, отмеченных сложившейся музыкальной традицией, и свое физическое состояние, проистекающее из всех этих видов деятельности, счел вполне удовлетворительным. Посередине дороги то тут, то там произрастали кустики жесткой острой травы; нога аббата иногда ступала и на австралийскую колючку, больно покусывавшую его икры под сутаной, но какое это все имело значение? Никакого. Аббат Иоанчик еще и не такое видал, ибо Господь велик.

Мимо него слева направо пробежала кошка, и он решил, что теперь он почти у цели, а потом внезапно очутился в самом центре лагеря Афанарела. Посередине Афанареловой палатки, точнее говоря. Где, кстати, трудился последний: ценой неимоверных усилий он пытался раскрыть очередную заклинившую складную коробочку.

— Привет! — сказал археолог.

— Привет! — сказал аббат. — Что это вы делаете?

— Пытаюсь открыть коробку, — объяснил Афанарел. — Только она не открывается.

— Так и не открывайте, — сказал аббат. — Не надо себя насиловать.

— Она из криплина, — заметил Афанарел.

— Криплин — это что?

— Такая смесь, — сказал археолог. — Слишком долго объяснять.

— И не надо, — смирился аббат. — Что новенького?

— Сегодня утром умер Барридзоне, — сказал Афанарел.

— Magni nominis umbra… — произнес аббат.

— Jam proximus ardet Ucalegon…

— О! He надо верить в приметы, — сказал Иоанчик. — Когда в песок закапывать будем?

— Сегодня вечером или завтра.

— Надо сходить туда, — сказал аббат. — До свиданья.

— Нет, нет, я пойду с вами, — решился археолог. — Секундочку.

— Может, выпьем? — предложил Иоанчик.

— «Куэнтро»?

— Нет!.. Я с собой принес.

— А у меня еще есть древнеегипетское пиво, — сказал археолог.

— Спасибо… Честное слово, не надо…

Иоанчик отстегнул ремень переметной сумы, порылся в ней и извлек оттуда дорожную флягу.

— Вот, — сказал он. — Попробуйте.

— Только после вас…

Иоанчик повиновался и как следует отхлебнул из фляги. Затем протянул ее археологу. Последний поднес ее к губам, запрокинул голову, но тут же снова выпрямился.

— Там больше нет ничего… — сказал он.

— Неудивительно… А я не меняюсь, — заметил аббат. — Все такой же пьяница, лезу в чужие дела… К тому же обжора.

— Да мне не так уж и хотелось, — сказал археолог. — Я бы мог сделать вид, что пью…

— Ничего, ничего, — успокоил его аббат. — Так мне и надо. Сколько маслин в ящике с полицейскими маслинами?

— А полицейские маслины — это что? — спросил археолог.

— Правильный вопрос! — сказал аббат. — И вы имеете полное право задать мне его. Это образное выражение, которое, правда, использую только я, обозначающее пули калибра 7,65 мм, — ими заряжены обычно полицейские прошиватели.

— Это не противоречит объяснению, которое я пытался для себя сформулировать, — заверил археолог. — Ну, скажем, двадцать пять.

— Нет, — сказал аббат. — Это слишком. Черт! Скажите «три».

— Ну, три.

Иоанчик выхватил из кармана четки и три раза прочитал молитву, перебирая их так быстро, что гладкие бусины задымились в его ловких пальцах. Затем он спрятал четки обратно в карман, поднял руки и помахал ими над головой.

— У-у-у! Обжегся!.. — сказал он. — Так мне и надо. И к тому же я наплевательски отношусь к окружающим.

— Тоже мне проблема! — воскликнул Афанарел. — Вас никто не осуждает.

— Как вы хорошо это сказали, — восхитился Иоанчик. — Вы культурный человек. Приятно встретить человека своего уровня в пустыне среди песков и липких ампочек.

— А также элимов, — добавил археолог.

— Да-да, — сказал аббат. — Это вы о маленьких желтых улитках? Кстати, как поживает ваша юная приятельница, эта девушка с красивой грудью?

— Сейчас я вижу ее крайне редко, — пояснил археолог. — Она с братьями ведет раскопки. Но элимы — это не улитки. Это, скорее, трава такая.

— Так значит, мы ее сегодня не увидим? — спросил аббат.

— Сегодня нет.

— Ну, а зачем она вообще сюда приехала? — спросил Иоанчик. — Такая красивая девушка — с такой потрясающей кожей, с такими роскошными волосами, с такой грудью, что самовольно от церкви отлучишься, по-звериному умная и упругая… А теперь, оказывается, с нею вообще невозможно увидеться. Надеюсь, она все-таки с братьями не спит?

— Нет, — сказал археолог. — По-моему, ей нравится Анжель.

— Так в чем же дело? Если хотите, я их поженю.

— Он думает только о Бирюзе, — сказал археолог.

— Вот уж кто совсем меня в восторг не приводит. Сытая такая, откормленная.

— Да, — сказал археолог. — Но он ее любит.

— А любит ли он ее на самом деле?

— Разобраться в этом было бы совсем не безынтересно.

— Может ли он сохранять к ней чувство, наблюдая за тем, как она спит с его другом? — спросил Иоанчик. — Я говорю все это, но вы не подумайте, что это нездоровое любопытство человека с подавленными половыми инстинктами. Знаете, время от времени и у меня стоит.

— А я в этом и не сомневаюсь, — сказал Афанарел. — Можете не оправдываться. Мне кажется, он ее действительно любит. В том смысле, что он готов за ней бегать без всякой надежды на успех. До такой степени, что Медь, которая только о нем и думает, оставляет его совершенно равнодушным.

— Ах! Ах! — воскликнул аббат. — Он, наверное, натирается!

— Что? Что?

— Натирается. Ах, извините, это церковный жаргон.

— Я… Ах, да… понял… — сказал Афанарел. — Нет, я не думаю, чтобы он натирался.

— В таком случае мы сможем уложить его с Медью в постель, — сказал Иоанчик.

— Мне бы очень хотелось, чтобы они были вместе, — поддержал Афанарел. — Они оба такие славные.

— Надо их сводить к отшельнику, — сказал аббат. — Какой все-таки классный мученический акт он себе придумал, черт возьми! Ой! Опять! Ладно! Напомните мне попозже, что мне надо еще пару раз помолиться.

— А что вы такого сказали? — спросил археолог.

— Богохульствую все время, — сказал Иоанчик. — Но это ладно. Я потом помолюсь. Итак, возвращаясь к интересующему нас вопросу, хочу сказать, что мученический акт отшельника — это нечто.

— Я еще не видел, — сказал археолог.

— Ну, на вас это и не произвело бы особого впечатления, — заверил аббат. — Вы довольно-таки старый.

— Да, — сказал археолог. — Меня больше интересуют предметы из прошлого, события давно минувших дней. Но когда я вижу, как два молодых и красивых существа принимают простые и естественные позы, меня это совершенно не шокирует.

— Негритянка эта… — начал Иоанчик. Он не сумел закончить фразу.

— Что в ней такого?

— Она… очень способная. Ну, очень гибкая, понимаете? Вы не будете возражать, если мы переменим тему?

— Нет, разумеется, — отозвался археолог.

— А то я начинаю нервничать, — сказал Иоанчик. — Я не хотел бы, чтобы у вашей юной приятельницы сложилось обо мне дурное впечатление. Ну вот, дайте мне понять, скажем, что можете вылить мне за шиворот стакан холодной воды, или намекните на пытку молотком.

— Что еще за пытка молотком?

— Она часто применялась у индейцев, — сказал аббат. — Мошонку медленно давят на деревянной колоде, до тех пор пока не появятся железы, а когда они наконец выдавливаются, по ним резко бьют деревянным молотком… Ой-ой-ой!.. — добавил он, согнувшись, как бы от боли. — Наверное, это ужасно больно.

— Неплохо придумано, — одобрил археолог. — Кстати, о пытках…

— Не надо, не надо… — сказал сложенный вдвое аббат. — Я и так уже совсем успокоился.

— Прекрасно, — обрадовался Афанарел. — Значит, мы можем идти?

— Что вы говорите? — удивился аббат. — Мы что, еще не ушли? С ума сойти можно! Ну, вы меня и заболтали!

Археолог засмеялся, снял пробковый шлем и повесил его на гвоздь.

— Я готов, — сказал он.

— Один гусь, два гуся, три гуся, четыре гуся, пять гусей, шесть гусей!.. — сказал аббат.

— Семь гусей, — сказал археолог.

— Аминь! — заключил Иоанчик.

Он перекрестился и первым вышел из палатки.

IX

Этих эксцентриков можно привести к общему знаменателю…

(Механика на выставке 1900 года. Изд. Дюно и сын., т. 2, с. 204)

— Так вы говорите, это элимы? — спросил Иоанчик, указывая на траву.

— Это — нет, — отозвался археолог. — Но они здесь часто встречаются.

— И вообще, зачем забивать себе этим голову? — заметил аббат. — Зачем заучивать названия, когда знаешь сам предмет?

— Для поддержания беседы.

— Тогда можно каждый раз придумывать новое название.

— Конечно, — согласился археолог. — Но для разных людей, к которым обращаешься, пришлось бы одно и то же называть по-разному.

— Это солецизм, — сказал аббат. — Не к которым обращаешься, а которых обращаешь. В веру, разумеется.

— Да нет же! — возразил археолог. — Во-первых, сказать такое было бы варваризмом, а во-вторых, это абсолютно не соответствует тому, что я имел в виду.

Они направлялись к гостинице Барридзоне. Аббат доверительно взял Афанарела под руку.

— Я готов с вами согласиться… — сказал аббат. — Но все равно до конца я этого не понимаю.

— Ну, это уж в вас профессиональные, простите, конфессиональные навыки заговорили.

— Да, кстати, как у вас обстоят дела с раскопками?

— Мы очень быстро продвигаемся вперед. Вдоль линии Веры.

— А что она из себя представляет? Ну, в нескольких словах?

— О… — сказал архелог. — Я даже не знаю… Ну, если… — Казалось, он подбирает слова. — Ну, если совсем приблизительно, проходит она недалеко от гостиницы…

— А мумии вам попадались?

— Да, мы едим их на завтрак, обед и ужин. Между прочим, вкусно. Обычно они хорошо препарированы, но иногда специй многовато.

— Мне тоже довелось отведать мумий, но это было давно в Долине Царей, — сказал аббат. — У них это фирменное блюдо.

— Но там они их делают сами. А наши — настоящие.

— Терпеть не могу мясо мумий, — сказал аббат. — Ваша нефть и то лучше. — Он отпустил Афанарелов локоть. — Простите, я сейчас.

Археолог увидел, как аббат разбежался и сделал двойное сальто. Приземлившись на руки, он начал крутить колесо. Сутана развевалась вокруг его тела, прилипая к ногам и обтягивая выпуклые икры. Иоанчик выполнил дюжину оборотов, застыл в стойке на руках, а потом резко приземлился на ноги.

— Я воспитывался у Эудистов, — объяснил он археологу. — Учиться у них тяжело, но потом это благотворно сказывается как на вашей душе, так и на вашем теле.

— Я сожалею, что не вступил на путь веры, — сказал Афанарел. — Глядя на вас, начинаю понимать, сколько я потерял.

— Но ведь вы в целом преуспели в своей области, — сказал аббат.

— Найти линию Веры… В моем-то возрасте… — пробормотал археолог. — Слишком поздно…

— Зато молодежь сможет воспользоваться вашим открытием.

— Наверное.

Взобравшись на холм, они наконец увидели вдали гостиницу Барридзоне. Прямо перед ними пролегала на опорах, сияя в солнечных лучах, новенькая железная дорога. Справа и слева от нее возвышались две высокие песчаные насыпи, а сама она исчезала за следующей дюной. Рабочие вбивали в шпалы последние скобы: сначала был виден отблеск от столкновения молотка с головкой скобы, и только потом издалека доносился шум удара.

— Так они же разрежут гостиницу пополам!.. — ахнул Иоанчик.

— Да… По их подсчетам получается, что без этого нельзя.

— Глупость какая! — воскликнул аббат. — Не так-то много гостиниц в округе!

— Мне тоже так кажется, — сказал археолог. — Но Дюдю решил иначе.

— Этот Дюдю совсем тю-тю… — заключил аббат. — Создается впечатление, что он сделал это нарочно. Однако я-то знаю, что это не так.

Они замолчали, тем более что шум становился невыносимым. Желтое с черными шашечками такси отъехало в сторону, уступая место железной дороге; гепатроли цвели так же пышно, как и прежде. По обыкновению, над плоской крышей гостиницы стояла дрожащая, напоминающая мираж, дымка, а песок оставался по-прежнему желтым, сыпучим и манящим. Что касается солнца, то оно сияло без перемен, а граница темной холодной зоны, простирающейся далеко позади, матовой и безжизненной, уходящей налево и направо, была скрыта от взгляда Афанарела и Иоанчика зданием гостиницы.

Карло и Моряк прекратили работу, во-первых, чтобы дать пройти аббату и Афанарелу, а во-вторых, потому, что надо было сделать перерыв. Чтобы продвинуться дальше, необходимо было снести часть гостиницы, но сначала надо было вынести оттуда тело Барридзоне.

Тяжело ступая, рабочие медленно зашагали к штабелям рельсов и шпал, дабы подготовиться к укладке следующего отрезка пути. Тонкий контур стального подъемника четко вырисовывался над сваленными в кучу строительными материалами, врезаясь в небесную синь черной рамкой треугольника.

Рабочие карабкались по насыпи, подъем был очень крутой, и им иногда приходилось опираться на руки; затем они быстро сбежали с другой стороны по склону вниз, но этого уже ни аббат, ни его спутник не видели.

Афанарел и Иоанчик зашли в большой зал ресторана; археолог закрыл за собой застекленную дверь. Внутри было душно, по полу стлался идущий от лестницы запах лекарств, зависающий на уровне бараньей головы и заполняющий собой все укромные уголки зала. В ресторане было пусто.

Они подняли головы: сверху доносились чьи-то шаги. Аббат направился к лестнице и начал восхождение на верхний этаж. За ним проследовал и археолог. От сильной вони становилось дурно. Афанарел старался не дышать. Поднявшись, они зашагали по коридору второго этажа и по доносившимся голосам определили комнату, где находился труп. Они постучались — им разрешили войти.

Останки Барридзоне покоились в большом ящике: хозяин гостиницы уместился там во всю длину лишь потому, что вследствие происшедшего он стал несколько короче. Осколок черепа покоился на его физиономии — вместо лица у него была масса черных вьющихся волос. В комнате был еще Анжель — он разговаривал сам с собой, но, когда увидел археолога и аббата, замолчал.

— Здравствуйте! — сказал аббат. — Как дела?

— Да так… — отозвался Анжель.

Он пожал археологу руку.

— Мне показалось, вы что-то сказали, — промолвил аббат.

— Я боялся, что он заскучает, — сказал Анжель. — Пытался поговорить с ним. Вряд ли он меня слышал, но в любом случае это должно было успокоить его. Хороший был человек.

— Мерзкая история, — произнес Афанарел. — После такого просто руки опускаются.

— Да, — сказал Анжель. — Вот и профессор Членоед так считает. Он сжег свой самолет.

— Черт! — воскликнул аббат. — А я-то думал, мне удастся посмотреть, как он летает.

— Зрелище ужасающее — сказал Анжель. — Так говорят, по крайней мере…

— Почему?

— Потому что не видно ничего. Этот самолет слишком быстро летал. Только гул было слышно.

— А где профессор?

— Наверху, — сказал Анжель. — Ждет, когда за ним придут.

— А что он такого сделал?

— В списке его пациентов сравнялся счет, — объяснил Анжель. — Он боится, что практикант не выживет. В данный момент, должно быть, он режет ему руку.

— Что, опять самолет? — поинтересовался Иоанчик.

— Мотор его укусил, — сказал Анжель. — Тут же была занесена инфекция. Так что теперь руку надо ампутировать.

— Все это очень неприятно, — сказал аббат. — Наверняка никто из вас еще не был у отшельника.

— Нет, — признался Анжель.

— Тогда тут нет ничего удивительного, — сказал аббат. — Вам предлагают первоклассный мученический акт, способный действительно принести утешение, и никто даже не сподобился посмотреть…

— Мы уже в Бога не верим, — сказал Анжель. — Что касается меня, то я больше думаю о Бирюзе.

— Мне она совершенно не нравится, — сказал аббат. — И подумать только! Вы же можете трахнуть приятельницу Афанарела!.. Какой же вы все-таки зануда с этой вашей мягкотелой женщиной.

Археолог смотрел в окно и не принимал участия в беседе.

— Мне бы очень хотелось с ней переспать, — сказал Анжель. — Я люблю ее так сильно, с таким постоянством и притом без всякой надежды на взаимность. Может быть, вам и смешно, но это самая настоящая любовь.

— Ей на вас трижды наплевать, — заметил аббат. — Черт побери! Если бы я был на вашем месте!..

— Я бы с удовольствием поцеловал Медь, обнял ее, но продолжал бы чувствовать себя несчастным, — сказал Анжель.

— О Боже! — воскликнул аббат. — Мне больно на вас смотреть! Немедленно отправляйтесь к отшельнику, черт побери!.. Там вы быстро прозреете!..

— Мне нужна только Бирюза, — сказал Анжель. — Пора бы ей уже стать моей. А то она все больше и больше портится. Ее руки приняли очертания тела моего друга, взгляд стал совсем пустым, подбородок тяжелым, двойным, а волосы жирными. Она мягкотелая, это правда, но мягкость эта, как у подгнившего персика, от нее исходит запах разогретой плоти, как от перезрелого плода, и она столь же притягательна.

— Все это — литература, — возразил Иоанчик. — Гнилой плод — это гадость. Липкий, с вмятинами…

— Он просто очень спелый… — возразил Анжель. — Переспелый. В каком-то смысле это даже лучше.

— У вас еще возраст не тот, чтобы такое привлекало.

— Возраст — это фикция. Конечно, раньше она мне нравилась больше. Но теперь я все вижу иначе.

— Так раскройте же наконец глаза! — воскликнул аббат.

— Я открываю глаза каждое утро и наблюдаю за тем, как она выходит из комнаты Анна. Вся еще раскрытая, влажная, теплая и липкая, и я хочу ее… Хочу размазать ее по своему телу; кажется, она поддастся, как мастика.

— Омерзительно, — сказал аббат. — Просто Содом и Гоморра, только еще и с закидонами. Вы — великий грешник.

— От нее пахнет водорослями как от разогретой солнцем морской воды, — продолжал Анжель. — Когда уже пошел процесс распада. И делать это с ней — все равно что с кобылой — там просторно, много теплых закутков, вдыхаешь запах пота от немытого тела. Хорошо бы она целый месяц не мылась, каждый день спала с Анном, чтобы ему это вконец опротивело, а потом я бы ее перехватил у выхода и переспал с ней. Еще полной им.

— Хватит! Прекратите! — сказал аббат. — Вы мерзавец.

Анжель посмотрел на Иоанчика.

— Вы меня не поняли, — сказал он. — Вы ничего не поняли. Она — конченый человек.

— Я прекрасно понимаю, что ей пришел конец! — сказал аббат.

— Да, — подтвердил Анжель. — И в этом смысле тоже. Но ведь и для меня все кончено.

— Если бы я только мог вас как следует выпороть, все было бы совсем иначе, — сказал Иоанчик.

Археолог обернулся.

— Пойдемте с нами, Анжель, — сказал он. — Давайте сходим к отшельнику. Зайдем за Медью и пойдем все вместе. Вам надо развеяться, а не сидеть здесь с Пиппо. Для него уже все кончено, но ведь не для вас.

Анжель провел рукой по лбу. Казалось, он немного успокоился.

— Что ж, пойдемте! — согласился он. — Только надо взять с собой доктора.

— Давайте вместе сходим за ним, — сказал аббат. — Сколько ступенек до чердака?

— Шестнадцать, — отозвался Анжель.

— Это уж слишком, — возмутился Иоанчик. — Трех было бы достаточно. Ну, четырех. — Он вынул четки из кармана. — Надо, чтобы Бог простил меня за опоздание, — сказал он. — Прошу прощенья, пойдемте.

X

Если вы показываете фокусы за столом, незачем брать грифельную доску слишком больших размеров.

(Брюс Эллиот. Искусство фокуса. Краткий курс. Изд. Пейо, с.223)

Первым в медпункт зашел Анжель. Там не было никого, кроме распластанного на операционном столе практиканта и Членоеда, одетого в белый халат хирурга-ветеринара; профессор стерилизовал скальпель в голубом пламени спиртовки, перед тем как окунуть его в азотную кислоту. На электрической плитке в квадратных никелированных стерилизаторах кипятились инструменты, а из стеклянного круглого сосуда с красной жидкостью вырывались клубы пара. Обнаженный практикант вздрагивал, лежа с закрытыми глазами на столе, к которому он был привязан прочными ремнями, глубоко врезавшимися в его дряблую, ослабленную бездельем и дурными привычками плоть. Он лежал молча, а профессор Членоед насвистывал мелодию Black, Brown and Beige, но не целиком, а только часть мелодии, ибо остальное вспомнить не мог. Он обернулся на шаги Анжеля. В ту же минуту появились Афанарел и аббат Иоанчик.

— Здравствуйте, доктор, — сказал Анжель.

— Привет! — отозвался Членоед. — Как дела?

— Все в порядке.

Профессор поздоровался также и с археологом, и с аббатом.

— Вам помочь? — спросил Анжель.

— Нет, — сказал профессор. — Это минутное дело.

— Он уснул?

— Еще чего… — сказал Членоед. — Давать тут еще наркоз по пустякам… — Вид у него был обеспокоенный, и он все время поглядывал на дверь. — Я ему дал стулом по голове — вот вам и все обезболивание, — сказал он. — Когда вы сюда шли, вам полицейский инспектор по дороге не попадался?

— Нет, — ответил Афанарел. — Мы никого не видели, профессор.

— Они должны меня арестовать, — сказал Членоед. — У меня лишний покойник.

— Вы боитесь? — спросил аббат.

— Нет, — сказал Членоед. — Но я терпеть не могу инспекторов полиции. Вот отрежу этому дураку руку, а потом уеду отсюда.

— Рука-то как? — спросил Анжель.

— Смотрите сами.

Анжель и аббат подошли к столу. Афанарел стоял в нескольких шагах у них за спиной. Рука являла собой зрелище ужасающее. Перед операцией профессор вытянул ее вдоль тела. Обильная пена, бьющая из середины зияющей ярко-зеленой раны, расходилась к теперь уже обожженным и рваным ее краям. Жидкие выделения струились у больного между пальцами и пачкали плотную простыню, на которой покоилось его бьющееся в ознобе тело. Иногда вдруг большой пузырь всплывал на поверхность и лопался, отчего на теле практиканта оставалось множество неровных мелких пятнышек.

Иоанчик отвернулся первым. Ему было неприятно все это видеть. Анжель же пристально всматривался в дряблое тело практиканта, рассматривал кожу с серым отливом, вялые мышцы и несколько жалких черных волосков на груди. Он осмотрел бугорчатые коленки, кривые берцовые кости и грязные ноги, потом сжал кулаки и повернулся к Афанарелу. Тот положил ему руку на плечо.

— Он был совсем другой, когда сюда приехал… — пробормотал Анжель. — Неужели все мы здесь такими станем?

— Нет, — сказал Афанарел. — Не расстраивайтесь, милый юноша. Операция — дело неприятное.

Аббат Иоанчик прошел по длинной комнате к окну и выглянул наружу.

— Кажется, идут забирать Барридзоне, — сказал он.

Карло и Моряк шли по направлению к гостинице, в руках у них было что-то вроде носилок.

Профессор Членоед тоже подошел к окну и в свою очередь выглянул наружу.

— Да, — подтвердил он. — Это рабочие. А я думал, полицейские.

— Полагаю, им не нужна посторонняя помощь, — сказал Анжель.

— Нет, конечно, — успокоил его Иоанчик. — Теперь всем необходимо сходить к отшельнику. Кстати, профессор, мы как раз решили зайти за вами.

— Я вас долго не задержу, — сказал Членоед. — Инструменты уже готовы. Однако с вами я пойти не смогу. Сразу после операции я уеду. — Он засучил рукава. — Сейчас я отрежу ему руку. Если вам неприятно, не смотрите. Но сделать это необходимо. Я думаю, он от этого умрет, поскольку он вообще в очень плохом состоянии.

— Ему уже ничем нельзя помочь? — спросил Анжель.

— Ничем, — отозвался профессор.

Анжель отвернулся. Аббат и археолог последовали его примеру. Профессор перелил красную жидкость во что-то вроде кристаллизатора и схватился за скальпель. Вскоре послышался скрежет лезвия о кость запястья, а затем все стихло — дело было сделано. Практикант больше не вздрагивал. Профессор промокнул кровь клочком ваты с эфиром, затем схватил практиканта за руку и сунул ее окровавленным концом в кристаллизатор. Жидкость тут же застыла вокруг культи, образовав нечто вроде корки.

— Что вы делаете? — спросил Иоанчик, наблюдая за ним исподлобья.

— Это воск с реки Байу, — сказал Членоед.

Никелированными щипцами он осторожно положил отрезанную кисть на стеклянную тарелку, затем облил ее азотной кислотой. От нее пошел рыжий дым, и от ржавых паров с Членоедом случился приступ кашля.

— Я закончил, — сказал он. — Теперь его можно отвязать и будить.

Анжель развязывал ремни на ногах, а аббат — ремень, затянутый на шее. Практикант все еще лежал без движения.

— Наверное, умер, — сказал Членоед.

— Как это могло случиться? — спросил археолог.

— Обезболивание… Я, должно быть, слишком сильно его ударил. — Он рассмеялся. — Шутка, — сказал он. — Посмотрите, он приходит в себя.

Веки практиканта вдруг резко пошли вверх, как цельные ставни, и он приподнялся на операционном столе.

— Почему я голый? — спросил он.

— Не знаю… — протянул Членоед, расстегивая халат. — Я и раньше всегда считал, что у вас склонность к эксгибиционизму.

— Вы еще долго будете говорить мне гадости? Что, без этого нельзя? — злобно выкрикнул практикант. Он посмотрел на то, что осталось от его руки: — И это называется чисто сработано?

— Хватит! — сказал Членоед. — Не нравится, сделали бы сами.

— В следующий раз я так и поступлю, — заверил его практикант. — Где моя одежда?

— Я все ваши вещи сжег… — сказал Членоед. — Незачем здесь заразу разводить.

— Значит, я как голым был, так голым и останусь? — спросил практикант. — Нет уж, увольте! Не дождетесь!

— Хватит, — сказал Членоед. — Вы мне вконец надоели.

— Не ссорьтесь, — произнес Афанарел. — Одежду мы вам раздобудем.

— А ты, старикашка, не встревай, — сказал практикант.

— Довольно! — воскликнул Членоед. — Вы замолчите, наконец?

— Что это с вами? — обратился к практиканту аббат. — Камень, ножницы…

— Стиляга, — подхватил практикант. — Идите в жопу со своими глупостями. Мне на всех на вас насрать, слышите?!

— Между прочим, не стиляга, — сказал Иоанчик, — а бумага.

— Не разговаривайте с ним, — сказал Членоед. — Он просто бешеный какой-то, невоспитанный хам.

— Лучше уж быть хамом, чем убийцей… — сказал практикант.

— Тут уж вы не правы, — возразил Членоед. — Сейчас я вам сделаю укол.

Он подошел к операционному столу и снова быстро пристегнул ремни, придерживая рукой пациента, не оказывавшего, впрочем, никакого сопротивления из страха повредить свою новенькую восковую культю.

— Остановите его… — простонал практикант. — Он хочет меня убить. Сволочь старая!

— Мы-то тут при чем?! — сказал Анжель. — Против вас мы ничего не имеем, но пусть уж он вас долечивает.

— Кто? Этот старый убийца? — простонал практикант. — Как он меня изводил с этим стулом! Кто там еще смеется?

— Я, — ответил Членоед. И быстро воткнул ему иглу в щеку.

Практикант взвизгнул, после чего тело его расслабилось и он застыл без движения.

— Ну вот, — сказал Членоед, — теперь мне надо драпать отсюда.

— Он поспит и успокоится? — спросил аббат.

— У него вся вечность впереди! — сказал Членоед. — Это карпатский цианид.

— Активная разновидность? — поинтересовался археолог.

— Да, — ответил профессор.

Анжель с недоумением посмотрел на них.

— Как?.. — пробормотал он. — Он умер?

Афанарел потащил его к двери. Аббат Иоанчик проследовал за ними. Профессор Членоед снял халат, затем наклонился над практикантом и ткнул пальцем ему в глаз. Тело не подавало признаков жизни.

— Все равно он был обречен, — сказал профессор. — Посмотрите.

Анжель подошел к столу. Со стороны обрубка бицепс практиканта треснул и раскрылся. Плоть вокруг трещины покрылась зеленоватыми бугорками, и миллионы пузырьков в вихре заструились из темных глубин зияющей раны.

— Пока, ребята, — сказал Членоед. — Очень жаль, что все так получилось. Я не думал, что дело дойдет до этого. И вообще, если бы, как мы предполагали вначале, Дюдю сразу отсюда уехал, ничего бы не случилось и Барридзоне с практикантом были бы живы. Но нельзя повернуть колесо истории вспять. Оно слишком тяжелое, и вообще… — Он посмотрел на часы. — И потом, когда человек стареет…

— До свиданья, доктор, — попрощался Афанарел.

Профессор Членоед грустно улыбнулся.

— До свиданья, — сказал Анжель.

— Не беспокойтесь, — сказал аббат. — Обычно эти инспектора такие недотепы! А вы, случайно, не хотите стать отшельником?

— Нет, — ответил Членоед. — Я устал. Пусть все будет так, как есть. До свидания, Анжель. Бросьте валять дурака. Забирайте мои желтые рубашки.

— Я буду их носить, — сказал Анжель.

Он и археолог вернулись, чтобы пожать профессору Членоеду руку. Затем вслед за Иоанчиком стали спускаться по скрипучей лестнице вниз. Анжель шел сзади. Он обернулся в последний раз — Членоед помахал ему на прощание. Только опущенные уголки рта выдавали его смятение.

XI

Афанарел шел посередине. Левой рукой он обнимал за плечи Анжеля, а справа, взяв археолога под руку, вышагивал аббат. Они направлялись к лагерю Афанарела, чтобы забрать Медь и вместе с ней навестить Клода Леона.

Сначала все трое молчали, но Иоанчик долго этого вынести не мог.

— Никак не могу взять в толк, почему профессор Членоед отказался от места отшельника, — сказал он.

— По-моему, ему просто все надоело, — сказал Афанарел. — Всю жизнь лечить людей, чтобы прийти к такому результату…

— Но ведь все врачи в конечном счете именно к этому и приходят… — сказал аббат.

— Но не всем грозит тюрьма, — возразил Афанарел. — Обычно они скрывают истинное положение вещей, а профессор Членоед никогда факты не подтасовывал.

— А как же это можно скрыть? — спросил аббат.

— Обычно врачи передают безнадежных больных более молодым и неопытным коллегам как раз, когда больные должны умереть. Доктора помоложе, в свою очередь, тоже стараются их кому-нибудь спихнуть.

— Одного не могу понять: если больной умирает, то это обязательно отражается на судьбе его лечащего врача?

— Часто в таких случаях больной выздоравливает.

— В каких случаях? — спросил аббат. — Извините, я что-то не понимаю.

— Ну, когда старый врач передает больного более молодому… — сказал Афанарел.

— Но ведь доктор Членоед совсем не старый… — заметил Анжель.

— Ему лет сорок… сорок пять… — прикинул аббат.

— Да, — сказал Афанарел. — Не повезло человеку.

— Да ну! — махнул рукой аббат. — Все мы постоянно кого-то убиваем. Только я все-таки не понимаю, почему он отказался от места отшельника. Религия была создана для того, чтобы пристраивать преступников. Так в чем же дело?

— Вы правильно сделали, что предложили ему это, — сказал археолог. — Но он слишком порядочный человек, чтобы пойти на такое.

— Дурак он, — отозвался аббат. — Кому нужна его порядочность? И что он теперь будет делать?

— Этого я не могу вам сказать… — пробормотал Афанарел.

— Уедет, — сказал Анжель. — Он не хочет сесть в тюрьму. Забьется в какую-нибудь дыру…

— Давайте поговорим о чем-нибудь другом, — предложил археолог.

— Прекрасная мысль, — сказал аббат Иоанчик.

Анжель промолчал. Все трое шли теперь молча.

Время от времени кто-то из них наступал на улитку, и тогда из-под подошвы вздымались вверх желтые песчаные струйки. Тени всех троих шли рядом с ними, маленькие и вертикальные. Их можно было увидеть, широко расставив ноги, однако странным образом тень аббата поменялась местами с тенью археолога.

XII

Луиза:

— Да.

(Франсуа де Кюрель. Ужин льва. ИздЖ.Гре, акт 4, сцена 2, с.175)

Взгляд профессора Членоеда скользнул вокруг, как радиус по кругу. Казалось, ничего необычного не происходит. Тело практиканта, покоившееся на операционном столе, продолжало лопаться то тут, то там и пускать пузыри, и это, собственно, было единственной проблемой, которую надо было разрешить немедленно. В углу стоял большой чан, выложенный свинцом. Членоед подкатил к нему операционный стол, разрезал скальпелем ремни и столкнул туда тело практиканта. Затем вернулся к шкафу с бутылями и флакончиками, взял оттуда две бутыли и вылил их содержимое на полураспавшийся труп. После чего открыл окно и вышел.

Придя к себе в комнату, он переодел рубашку, причесался перед зеркалом, проверил, на месте ли бородка, и почистил ботинки. Затем он открыл шкаф, нашел стопку желтых рубашек, осторожно вынул ее и отнес в комнату Анжеля. После чего, не возвращаясь к себе и даже ни разу не обернувшись, одним словом, без всяких сожалений он начал спускаться вниз по лестнице. Вышел он через черный ход. Здесь стояла его машина.

Анн работал у себя в комнате, а директор Дюдю диктовал письма Бирюзе. Услышав гул мотора, все трое вздрогнули и повысовывались из окон. Но машина была с другой стороны. Заинтересовавшись происходящим, они тоже заспешили вниз по лестнице. Правда, Анн тут же вернулся наверх — боялся, что Амадис сделает ему втык за то, что он оставил свое рабочее место в рабочее время. Перед тем как тронуться с места, машина Членоеда совершила полный оборот вокруг своей оси. Скрежет сцепления не позволил профессору услышать то, что кричал ему вдогонку Амадис. Членоед только помахал им всем рукой и, разогнавшись, взял первую дюну. Юркие колеса выделывали кренделя на песке, который фонтаном хлестал из-под них в разные стороны; против света эти струи песка напоминали изящные разноцветные радуги. Членоед наслаждался этим многоцветием.

На вершине дюны он чуть не столкнулся с потным велосипедистом в легкой куртке-безрукавке из полотна табачного цвета, являвшей собой форменный мундир, и обутого в большие высокие ботинки, подбитые гвоздями. Из ботинок выглядывали верхушки серых шерстяных носков. Фуражка была завершающим аккордом в его костюме. Это был инспектор, который должен был арестовать Членоеда.

Они поравнялись, и Членоед на ходу дружески поприветствовал велосипедиста, а затем съехал вниз по склону дюны.

Профессор смотрел на столь подходящий для испытаний моделей ландшафт и очень явственно вдруг вспомнил, как в руках его мощно вибрировал «Пинг-903», когда, вырываясь из его объятий, пускался в свой единственный удачный полет.

От «пинга» осталось одно воспоминание, тела Барридзоне и практиканта где-то медленно разлагались, а он, Членоед, драпал от инспектора, который должен был его арестовать, поскольку в маленькой записной книжке профессора в правой колонке было на одну фамилию больше, чем надо, а в левой — на одну меньше.

Он старался не давить колесами блестящую траву, чтобы не нарушать гармонию пустыни с ее мягкими изгибами, пустыни без теней из-за вечно пребывающего в зените солнца — не жаркого, а только теплого, теплого и рыхлого. Он ехал быстро, но ветра почти не чувствовалось, и если бы не шум мотора, тишина была бы всеобъемлющей. Подъем, спуск. Спуск, подъем. Ему нравилось въезжать на дюну по косой. Непредсказуемая и капризная черная зона то вдруг возникала где-то совсем рядом, то подкрадывалась с назойливой медлительностью — все зависело от выбранной профессором траектории. Однажды он на минутку прикрыл глаза и чуть туда не въехал. В последнее мгновение он успел повернуть руль на четверть оборота вправо и отъехал по длинной кривой, чья извилистость точно передавала ход его мысли.

Его взгляд остановился на двух маленьких фигурках вдали, и вскоре профессор узнал в них Оливу и Дидиша. Сидя на корточках, они во что-то играли в песке. Членоед нажал на газ, подъехал и остановил машину прямо рядом с ними.

— Здравствуйте… — сказал он. — Во что играем?

— Ампочек ловим… — ответила Олива. — Уже миллион наловили.

— Миллион двести двенадцать, — уточнил Дидиш.

— Прекрасно! — сказал профессор. — На здоровье не жалуетесь?

— Нет, — ответила Олива.

— В общем, нет… — Дидиш, казалось, колеблется.

— А что с тобой такое? — спросил Членоед.

— Дидиш ампочку проглотил.

— Очень глупо, — сказал профессор. — Ощущение, должно быть, омерзительное. Зачем ты это сделал?

— Просто так, — ответил Дидиш. — Посмотреть, что будет. Кстати, это совсем не так ужасно.

— Ненормальный! — сказала Олива. — Теперь я за него замуж не выйду.

— И правильно… — одобрил профессор. — Представляешь, если он и тебя заставит ампочек есть?

Он погладил девочку по белокурой головке. Волосы ее выгорели на солнце, а кожа отливала красивым темным загаром. Стоя на коленях перед корзиной с ампочками, дети, казалось, с нетерпением ждали, когда он наконец продолжит свой путь.

— Ну что же, давайте прощаться, — предложил Членоед.

— Вы уезжаете? — удивилась Олива. — А куда?

— Не знаю, — ответил профессор. — Можно, я тебя поцелую?

— Нельзя ли без этого?.. — сказал мальчик.

Членоед рассмеялся:

— Что? Боишься? Раз уж она раздумала выходить за тебя замуж, думаешь, она со мной уедет?

— Да вы что! — возмутилась Олива. — Вы слишком старый!

— Она предпочитает того, другого, с собачьим именем.

— Вовсе нет, — сказала Олива. — Глупости все это. Того, с собачьим именем, зовут Анн.

— А тебе больше нравится Анжель? — спросил Членоед.

Олива густо покраснела и уставилась в землю.

— Дура она, — сказал Дидиш. — Он тоже слишком стар для нее. А она воображает, что он будет возиться с такой малявкой.

— Тебе-то не многим больше, чем ей, — напомнил профессор.

— Я на полгода ее старше, — гордо сказал Дидиш.

— А… — протянул Членоед. — В таком случае…

Он наклонился и поцеловал Оливу. Потом поцеловал и Дидиша — тот даже немного удивился.

— До свиданья, доктор, — сказала Олива.

Профессор Членоед снова сел за руль. Дидиш подошел к машине и начал ее разглядывать.

— А вы дадите мне сесть за руль? — спросил он.

— В другой раз, — сказал Членоед.

— А куда вы едете? — спросила Олива.

— Туда… — Членоед кивнул в сторону темной полосы.

— Черт! — воскликнул мальчик. — Отец мне пообещал, что, если я туда сунусь, он меня так отдубасит!

— Мне тоже запретили туда ходить! — сказала Олива.

— А вы не пробовали? — спросил профессор.

— Вам-то мы можем сказать… Пробовали, но так ничего и не увидели…

— А как вы оттуда выбрались?

— Олива туда не входила. Она держала меня за руку.

— Больше так не делайте! — сказал профессор.

— А чего там хорошего, — сказала Олива. — Все равно ничего не видать. Смотрите! Кто это?

Дидиш обернулся.

— Кажется, на велосипеде кто-то едет.

— Ну, мне пора, — сказал Членоед. — До свидания, дети.

Он поцеловал Оливу еще раз. Она никогда не противилась, когда это делали ласково и осторожно.

Мотор застонал и взвизгнул, Членоед резко нажал на газ. Машина фыркнула у подножия дюны и рванула вверх по склону. На сей раз Членоед поворачивать руль не стал. Он удерживал его твердой рукой в одном положении, не сбавляя скорости. Ему казалось, что машина сейчас врежется в стену. Черная зона обступала его со всех сторон, заслонив собою все вокруг, и автомобиль внезапно погрузился в ее холодный тяжелый мрак. В том месте, где машина въехала в ночь, осталась неглубокая вмятина, которая постепенно выравнивалась. Медленно, как сдавленная пластмасса, непроницаемая поверхность возвращалась в прежнее идеально ровное состояние. Двойная колея на песке была единственным напоминанием о машине Членоеда.

Велосипедист тем временем остановился в нескольких метрах от глазевших на него детей. Он подошел к ним, толкая велосипед перед собой. Колеса наполовину увязали в песке, а пропесоченные стальные части велосипеда ослепительно сияли в солнечных лучах.

— Здравствуйте, дети, — сказал инспектор.

— Здравствуйте, месье, — отозвался Дидиш.

Олива спряталась за спину Дидиша. Ей не нравилась фуражка инспектора.

— Вы, случайно, не видели человека по имени Членоед?

— Видели, — ответил мальчик.

Олива толкнула его локтем в бок.

— Видели, но не сегодня, — уточнила она.

Дидиш открыл было рот, но она не дала сказать ему ни слова.

— Он вчера уехал. Я видел, как он шел к автобусной остановке.

— Ты что-то не то говоришь, — сказал инспектор. — Только что тут с вами был человек на машине.

— Это молочник, — объяснила Олива.

— Хочешь за ложные показания в тюрьму сесть? — спросил инспектор.

— Я вообще не хочу с вами разговаривать, — отрезала Олива. — И потом, я вам правду сказала.

— Так кто это был? — обратился инспектор к Дидишу. — Скажи мне правду, и я дам тебе покататься на велосипеде.

Дидиш покосился на Оливу, а велосипед тем временем сиял всеми своими стальными частями.

— Это был… — начал он.

— Инженер один, — сказала Олива. — Еще имя у него собачье.

— Неужели? — удивился инспектор. — Инженер с собачьим именем? Не может быть!

Он подошел к Оливе. Вид у него был угрожающий.

— Врунишка! Того, с собачьим именем, я только что видел в гостинице!

— Неправда, — сказала Олива. — Это был он.

Инспектор замахнулся так, будто хотел ее ударить, а она рукой загородила свое лицо. При этом стали видны ее маленькие округлые груди, а инспектор, между прочим, был не слепой.

— Сейчас я испробую другой метод, — сказал он.

— Вы мне надоели, — сказала Олива. — Это был инженер.

Инспектор подошел к ней поближе.

— Подержи велосипед, — попросил он Дидиша. — Если хочешь, можешь покататься.

Дидиш посмотрел на Оливу. Вид у нее был испуганный.

— Отстаньте от нее, — сказал он. — Не трогайте Оливу. — И он выпустил из рук навязанный ему инспектором велосипед. — Не трогайте Оливу, — повторил он. — Все только и думают, как бы ее поцеловать, как бы ее ущипнуть. Мне это, в конце концов, надоело!.. Это моя подружка, и если вы будете приставать к ней, я сломаю ваш велик!

— Послушай! Ты! — прорычал инспектор. — Что? В тюрьму захотел?

— Да, это был профессор, — произнес мальчик. — Теперь я вам все сказал. И оставьте Оливу в покое.

— Я оставлю ее в покое, если сочту это нужным, — возразил инспектор. — Я могу бросить ее за решетку за лжесвидетельство.

Он схватил Оливу за локти. Но тут Дидиш разбежался и изо всех сил врезал ногой по переднему колесу велосипеда прямо в спицы. Получилось шумно.

— Оставьте ее в покое, — сказал он. — А то я и вам ногой поддам.

Побагровев от гнева, инспектор отпустил Оливу. Он пошарил в кармане и извлек оттуда увесистый прошиватель.

— Если ты сейчас же не прекратишь, я буду стрелять.

— А мне все равно, — сказал мальчик.

Олива кинулась к Дидишу.

— Если вы будете стрелять в Дидиша, я такое здесь устрою, что вы на тот свет отправитесь, — закричала она. — Оставьте нас в покое. Вы просто старый дурак. Убирайтесь отсюда со своей дурацкой фуражкой! Вы гадкий, и не трогайте меня. Если вы ко мне только прикоснетесь, я буду кусаться!

— Я знаю, что я сделаю, — обозлился инспектор. — Я убью вас обоих, а потом буду тебя трогать, сколько влезет.

— Вы мерзкая старая задница, — сказала Олива. — Вы со своей работой не справляетесь! Какой же вы легавый после этого? Вашей жене и вашей дочери будет стыдно за вас. Значит, теперь полиция стреляет в кого попало, и все тут! А кто будет помогать старушкам и маленьким детям улицы переходить? Тут на вас рассчитывать не приходится! Кто будет подбирать раздавленных собак? У вас и прошиватели есть, и фуражки, а вы даже не можете без посторонней помощи арестовать этого несчастного профессора Членоеда!

Инспектор опешил, потом убрал прошиватель в карман и отвернулся. Постояв так несколько секунд, он поднял велосипед и поставил его на колеса. Переднее колесо заклинило. Оно все изогнулось. Инспектор схватился за руль и начал выискивать что-то на песке. Прямо под его ногами четко просматривалась колея машины Членоеда. Инспектор тряхнул головой и взглянул на детей. Вид у него был пристыженный. Затем он отбыл в том же направлении, что и Членоед.

Олива и Дидиш остались одни. Им было страшно. Они смотрели вслед уходящему инспектору, наблюдая за тем, как он поднимался и спускался по склонам дюн, волоча за собой теперь уже никому не нужный велосипед. В конце концов фигурка полицейского стала совсем маленькой. Шел он ровным шагом, не замедляя ход, ровно посередине между колеями от колес машины Членоеда. Затем он набрал полную грудь воздуха и вошел в черную зону. Последним, что они увидели, было красное стеклышко, прицепленное к щитку велосипеда, которое погасло, как глаз, по которому дали кулаком.

Олива побежала к гостинице, Дидиш бросился ей вдогонку, он звал ее, но она ничего не слышала и только плакала. Они даже забыли в пустыне коричневую корзину с копошащимися на дне ампочками, а Олива все спотыкалась и спотыкалась, ибо взор ее был обращен в себя.

XIII

Аббат Иоанчик и Анжель сидели в палатке Афанарела. Они ждали археолога, который пошел за молодой брюнеткой, оставив их наедине.

Первым прервал молчание Иоанчик.

— Вы все так же по-идиотски настроены? — спросил он. — Я имею в виду — в отношении секса.

— Вот вы о чем… Вы были правы, когда хотели меня как следует выпороть, — сказал Анжель. — Помыслы у меня действительно были гадкие. Но мне и вправду этого хотелось, потому что в данный момент мне чисто физически нужна женщина.

— Наконец-то! Вот это другое дело! — воскликнул аббат. — Это я понимаю. В таком случае займитесь малышкой, которая сейчас сюда явится.

— Я наверняка так и поступлю, — сказал Анжель. — Но был момент в моей жизни, когда я не смог. Я хотел по-настоящему любить мою первую женщину.

— И вам это удалось?

— Да, — сказал Анжель. — Но сейчас я в этом не вполне уверен, ибо то же самое чувство я испытывал два раза и теперь, когда я люблю Бирюзу.

— Какое такое чувство? — заинтересовался аббат.

— Когда кажется, что знаешь, уверенность такая, — сказал Анжель. — Знаешь точно, что надо делать, знаешь, зачем живешь.

— А зачем вы живете? — спросил аббат.

— Я не могу это выразить словами, — сказал Анжель. — Когда нет навыка, объяснить это очень трудно.

— Давайте еще разок, с самого начала, — предложил Иоанчик. — А то вы меня совсем запутали. Я даже нить потерял. Для меня это совсем не характерно. В конце концов, Иоанчик я или нет?

— Ну так, я любил одну женщину, — начал Анжель. — И для нее, и для меня это была первая любовь. Как я уже сказал, все было замечательно. Но теперь я люблю Бирюзу. Влюбился сравнительно недавно… А она… Ей я безразличен.

— Зачем вы так говорите? — сказал Иоанчик. — Откуда вы знаете?

— Она спит с Анном, — продолжал Анжель. — Он ее портит. Она вся износилась. Он губит ее. С ее согласия, разумеется, и делает он это не нарочно. Но что это меняет?

— А то, что вы Анна не осуждаете, — сказал Иоанчик.

— Не осуждаю, — подтвердил Анжель. — Но постепенно я стал все-таки хуже к нему относиться. Он слишком насладился ею. А сам говорил сначала, что ему на нее наплевать.

— Знаю, знаю, — сказал аббат. — Именно на таких мужчины потом и женятся.

— Не женится он на ней. Она меня, как известно, не любит, а я ее люблю, и я-то вижу, что ей почти пришел конец.

— Она еще очень ничего, что бы вы там ни говорили.

— Мне не это важно. Мне совершенно безразлично, была она лучше до нашей первой встречи или нет. Для меня существенно то, что она так сдала — и не по моей вине — с тех пор, как мы знакомы.

— Но будь она с вами, она сдала бы точно так же!

— Нет, — сказал Анжель. — Все-таки я не такая скотина. Я бы расстался с ней до того, как она придет в полную негодность. И не ради себя, а ради нее. Чтобы она могла себе подыскать кого-нибудь другого. Они ведь больше ничем мужчину привлечь не могут. Только своей красотой.

— Ну, это уж положим! — воскликнул аббат. — Иногда такая вошь себе мужика отхватит!

— Этих я в виду не имел, — сказал Анжель. — Вы меня, конечно, извините, но, когда я говорю о женщинах, я имею в виду хорошеньких женщин. Все остальные живут в совершенно ином, далеком от меня измерении.

— Ну и как же они себе мужчин находят?

— Примерно так же, как распространяются среди населения некоторые лекарственные средства, — сказал Анжель. — Без всякой рекламы, только по совету врача. Пристроить эти лекарства можно только таким способом. Если кто-нибудь посоветует. Вот и уродки эти выходят замуж за людей, которые их знают. Или же завлекают мужчин запахом. Или чем-нибудь в этом роде. Или же просто мужчины ленивые попадаются.

— Это ужасно, — вздохнул Иоанчик. — Вы сообщили массу подробностей, мне доселе неизвестных, как я полагаю, из-за моего целомудренного образа жизни и долгих медитаций. Когда вы священник, у вас создается совсем иное представление о женщинах. Они приходят к вам сами, и, вообще говоря, можно выбрать любую. Но поскольку все они — уродки, проблема выбора отпадает сама по себе. Можно считать, что это один из возможных способов ее решения. Остановите меня, а то я тоже заговариваюсь.

— Таким образом, — продолжил Анжель, — я считаю, что красивых женщин надо бросать или просто расставаться с ними до того, как они превратятся в ничто. Я всегда придерживался этого правила.

— Но они не всегда будут готовы с вами расстаться, — возразил Иоанчик.

— Расстанутся как миленькие. С ними же можно просто договориться — некоторые и сами понимают все то, что я вам только что объяснял, и тогда вы можете всю жизнь прожить, сохраняя с ними прекрасные отношения. Или же с женщинами можно вести себя намеренно жестоко, чтобы они сами вас бросили. Но это тяжело, ибо в минуту расставания вы должны еще любить их.

— Именно из этого вы, по всей видимости, и заключаете, что они еще чего-то стоят? Раз вы их любите?

— Да, — сказал Анжель. — Поэтому все это так тяжко. Вы не можете относиться к этому совершенно равнодушно. Вы расстаетесь с ней по своей воле, иногда даже сами находите ей другого мужчину, а потом, когда вам начинает казаться, что она с ним счастлива, вас обуревает ревность.

Он замолчал. Аббат Иоанчик, сжав голову руками, старательно предавался размышлениям.

— Это будет, пока вы сами себе другую не найдете, — сказал он.

— Нет. Даже когда вы нашли себе другую, ревность продолжает вас мучить. Но вы не должны этого показывать. А не ревновать вы не можете, ибо с той, предыдущей, вы не все исчерпали. Будто вам чего-то недодали. И чего бы вы сами никогда и не взяли, если вы, конечно, порядочный человек.

— Ну, скорее, человек вроде вас, — уточнил аббат, явно не врубаясь в суть обсуждаемой проблемы.

— Анн сейчас хочет дойти с ней до конца, — сказал Анжель. — Он так решил. И если его не остановить, от нее в конце концов ничего не останется.

— Ну, а если его остановить, объедки вас устроят? — поинтересовался аббат.

Анжель ничего не ответил. Лицо его немного побледнело. Усилия, потраченные им на изложение своей теории, истощили его. Они с аббатом сидели рядом на постели археолога. Анжель лег, положив руку за голову, и уставился вверх, разглядывая плотный темный натянутый над ними брезент.

— Впервые в жизни я участвую в столь продолжительной беседе, так и не сморозив ни одной вопиющей глупости, — промолвил Иоанчик. — Что бы это значило?

— Не переживайте, вы только что наверстали упущенное, — сказал Анжель.

XIV

— Мне Клод Леон рассказывал, что у негритянки внутри что-то вроде розового бархата, — объяснял Иоанчик.

Археолог тряхнул головой. Они шагали впереди, вслед за ними шли Медь и Анжель: молодой человек обнимал ее за талию.

— Я вижу, вы сегодня чувствуете себя гораздо лучше, чем тогда… — сказала она ему.

— Не знаю, — ответил он. — Наверное, это так, раз вы так считаете. Мне кажется, я в преддверии каких-то важных событий.

Аббат Иоанчик тем временем не отступался от своей темы.

— Не то чтобы я был очень любопытен, — сказал он. — Но мне хотелось бы все-таки выяснить, прав он или нет.

— Наверное, Клод Леон проверил это экспериментально, — предположил Афанарел.

Длинные жесткие пальцы Меди сжали Анжелю руку.

— Я хотела бы побыть с вами, — сказала она. — Надеюсь, после этого вам станет совсем хорошо.

— Вряд ли все сводится к этому, — возразил Анжель. — Вы, конечно, очень красивая девушка, и с вами я смог бы, это точно. Так что первое условие выполнено.

— Вы думаете, что потом одной меня вам будет недостаточно?

— Этого я не могу сказать, — отозвался Анжель. — Я должен изгнать из себя всякую мысль о Бирюзе. Но это невозможно, поскольку я люблю ее. Собственно, мысль именно в этом и заключается. Вас, скорее всего, будет достаточно, но в данный момент я нахожусь в состоянии, близком к отчаянию, и ничего не могу обещать. После Бирюзы для меня наступит мертвый сезон. Очень жаль, что вы появились именно сейчас, а не в другое время.

— Никаких чувств я от вас не требую, — сказала Медь.

— Чувства, может быть, будут, а может быть, нет, но вы тут ничего изменить не можете. С этим человек должен справиться сам. Как видите, в отношении Бирюзы я еще с этим не справился.

— Вы не приложили должных усилий.

— Раньше все это плохо укладывалось у меня в голове, — сказал Анжель. — Я только совсем недавно начал что-то понимать. Наверное, на меня благотворно повлияла пустыня. А в дальнейшем я очень рассчитываю на желтые рубашки профессора Членоеда.

— Он вам их оставил?

— Обещал оставить.

Анжель посмотрел в сторону Иоанчика и археолога. Они быстро шли вперед, и Иоанчик, жестикулируя, что-то объяснял Афанарелу на самой вершине дюны, у подножия которой находились молодые люди. Головы археолога и аббата начали терять высоту, а вскоре и вовсе исчезли за холмом. А впереди была уютная песчаная впадина. Анжель вздохнул.

Медь легла на песок. Она все еще держала руку юноши в своей и привлекла его к себе. По обыкновению, на ней были только шорты и легкая шелковая блузка.

XV

Амадис заканчивал диктовку писем, Бирюза записывала за ним, а их большие тени колыхались по комнате. Дюдю закурил сигарету и откинулся на спинку кресла. Писем в стопке с правой стороны стола становилось все больше и больше, они были готовы к отправке, но 975-го не было вот уже несколько дней, и почта все равно должна была уйти с опозданием. Амадис был расстроен этим обстоятельством. Предстояло принять немало решений: надо было вовремя переслать отчет, найти, быть может, замену Членоеду, безотлагательно решить проблему со щебенкой, попытаться урезать зарплату всем сотрудникам, кроме Арлана.

Вдруг все здание покачнулось от сильного удара. Амадис вздрогнул. Он посмотрел на часы, и лицо его озарила довольная улыбка. Минута в минуту. Карло и Моряк приступили к частичному сносу гостиницы. Крыло, где находился кабинет Амадиса, сносу не подлежало, точно так же, как и та ее часть, где работал Анн. Только середина, где находилась комната Барридзоне, должна была быть разрушена. Также должны были пострадать комнаты Членоеда и практиканта. Номера Бирюзы и Анжеля должны были остаться на своих местах. Что касается рабочих, то их разместили на первом этаже и в подвалах.

Удары теперь раздавались через неравные интервалы, по три подряд, а в промежутках было слышно, как обваливаются стены и штукатурка и как оконные стекла бьются об пол ресторана.

— Напечатайте-ка все это, — сказал Амадис, — а потом посмотрим. Надо что-нибудь придумать с отправкой.

— Хорошо, месье, — кивнула Бирюза.

Она отложила в сторону карандаш и сняла чехол с пишущей машинки. Пригревшаяся под чехлом машинка вздрогнула от соприкосновения с внешней средой. Бирюза погладила ее, чтобы та успокоилась, и приготовила копирку.

Амадис встал. Он размялся, чтобы все встало на свои места, и вышел из комнаты. Бирюза слышала, как он спустился по лестнице. На минуту взгляд ее устремился в пустоту, после чего она принялась за работу.

Весь зал на первом этаже был заполнен пылью от штукатурки. Амадис едва разглядел против света фигуры рабочих. Тяжелые молоты в их руках с трудом вздымались ввысь и тяжело опускались на землю.

Он заткнул нос и вышел из гостиницы через противоположную дверь. Тут он увидел Анна, который стоял и курил, засунув руки в карманы.

— Здравствуйте, — сказал Анн, продолжая курить.

— Почему вы не на рабочем месте? — недовольно спросил Амадис.

— Вы считаете, что можно работать, когда все кругом грохочет?

— Грохот вас не касается. Вам платят за то, чтобы вы сидели у себя в кабинете и работали, а не за то, чтобы вы прогуливались, засунув руки в карманы.

— Я не могу работать, когда так шумно.

— Где Анжель?

— Не знаю, — сказал Анн. — По-моему, он куда-то пошел с археологом и аббатом.

— Только Бирюза работает, — отметил Амадис. — А вам должно быть стыдно. Можете не сомневаться в том, что я доведу до сведения административного Совета, как вы относитесь к своему делу.

— Она занята механической работой. Ей думать не надо.

— Когда вам платят за работу, надо по крайней мере делать вид, что вы работаете, — сказал Амадис. — Немедленно идите к себе наверх.

— Нет.

Амадис опешил и стал подыскивать слова, но у Анна было странное выражение лица.

— Вы-то не работаете, — сказал Анн.

— А я — директор. Я, в частности, слежу за работой подчиненных и отвечаю за ее выполнение.

— Да нет же, — сказал Анн. — Все прекрасно знают, кто вы. Вы — педераст.

Амадис усмехнулся!

— Можете продолжать в том же духе, меня это совершенно не трогает.

— Тогда я продолжать не буду, — сказал Анн.

— Что это с вами? Обычно вы бываете более обходительным. И вы, и Анжель, и иже с вами. Что это на вас нашло? Вы с ума все посходили?

— Вам этого не понять, — сказал Анн. — Вы же нормальный — то есть обычный — извращенец. Поэтому вы, наверное, все легче и переносите. Но мы-то все более или менее нормальные люди, и поэтому время от времени у нас бывают кризисные состояния.

— Что еще за кризисные состояния? Это то, что у вас сейчас?

— Подождите, я вам все объясню. По-моему… — Он замолчал. — Я могу поделиться с вами только моим собственным мнением. Хотя кто-нибудь другой… ну, я имею в виду, нормальный, сказал бы вам, наверное, то же самое. А может быть, и нет…

Амадис кивнул и стал всячески выказывать свое нетерпение. Анн опирался спиной о стену гостиницы, которая все еще сотрясалась под тяжелыми ударами железных глыб. Он смотрел куда-то вдаль, поверх головы Амадиса, и с объяснениями не спешил.

— В каком-то смысле, — начал он, — у вас наверняка ужасно скучное и ничем не примечательное существование.

— Как же так? — Амадис снова усмехнулся. — Я-то думал, что быть педерастом где-то оригинально.

— Нет, — сказал Анн. — Все это глупости. Ведь это обстоятельство очень сильно вас во всем ограничивает. Вы ничем другим уже быть не можете, не можете выйти из образа. У нормального мужчины или нормальной женщины возможностей себя проявить гораздо больше: они могут представать в самых разнообразных обличьях. Возможно, именно в этом и сказывается ваша узость…

— Значит, по-вашему, педерастам не хватает широты во взглядах?

— Да, — сказал Анн. — Педерасты, лесбиянки и, вообще, все эти люди безумно зашоренные. Не думаю, чтобы они были виноваты в этом сами. Обычно они даже гордятся этим. В то время как это их пусть несущественная, но слабость.

— Без всякого сомнения, в социальном плане мы очень уязвимы, — сказал Амадис. — Нас вечно преследуют люди, которые ведут нормальный образ жизни: я имею в виду тех, кто спит с женщинами и у кого есть дети.

— Это полная чушь, — возразил Анн. — Я совершенно не имел в виду ни презрение людей по отношению к педерастам, ни насмешки над ними. Нормальные люди не очень ощущают свое превосходство. Но вас ограничивает не это. Вам никуда не уйти от своего окружения, от личностей, для которых все в жизни связано с этим маленьким мирком. Но это тоже не в счет. Мне вас жалко не потому, что вы все время проводите с себе подобными, что у вас определенные привычки, своеобразная аффектация, негласные правила поведения. А жаль мне вас на самом деле потому, что вы так ограниченны. Из-за незначительной аномалии в железах или в голове вам наклеивают ярлык. Уже это само по себе весьма печально. Но потом вы пытаетесь во что бы то ни стало соответствовать этому ярлыку, соответствовать образу… Чтобы оправдать свой ярлык. Люди смеются над вами бездумно, как дети над калекой. Если бы они на минуточку задумались, они бы прониклись к вам жалостью. Но ваше увечье не так страшно, как, например, слепота. И кстати, слепые — единственные в своем роде калеки, над которыми и посмеяться толком не удается, поскольку они все равно ничего не видят. Поэтому-то никто над ними и не смеется.

— Так почему же вы обозвали меня педерастом, посмеявшись надо мной?

— Потому что в данный момент я решил дать себе волю, потому что вы мой директор, потому что я не переношу, когда так относятся к работе и потому что для меня сейчас любые средства хороши, даже недостойные.

— Но вы ведь всегда так хорошо работали, — возразил Амадис. — И вдруг такое!.. Как с цепи сорвались!

— Именно в этом и проявляется моя нормальность, — сказал Анн. — Я могу взорваться, резко отреагировать на происходящее, пусть даже после периода отупения и усталости.

— Вы все говорите, что вы нормальный, — не отступался Амадис. — А сами спите с моей секретаршей и доводите себя этим до крайнего отупения.

— С ней я почти у финиша, — сказал Анн. — Скоро я от нее отделаюсь. Мне хочется к этой негритянке…

Амадиса передернуло от отвращения.

— В нерабочее время вы вольны делать все, что вам заблагорассудится, — сказал он. — Но, во-первых, пожалуйста, не рассказывайте мне об этом, а во-вторых, немедленно вернитесь на рабочее место.

— Нет, — процедил Анн.

Амадис насупился и нервно провел рукой по белокурым волосам.

— Все-таки потрясающе! — воскликнул Анн. — Сколько людей заняты совершенно бессмысленной деятельностью! Восемь часов в день отсиживать в конторе! И ведь они способны высидеть…

— Но вы тоже были таким до недавнего прошлого, — сказал Амадис.

— Как вы мне надоели! Что было — то прошло. Неужели человек не имеет права наконец во всем разобраться, даже если до этого был мудаком?

— Пожалуйста, не употребляйте больше при мне таких слов, — попросил его Амадис. — Даже если вы лично меня в виду не имеете, в чем я сильно сомневаюсь, мне это все равно очень неприятно.

— Я имею в виду именно вас, но исключительно в роли директора, — сказал Анн. — Что делать, если сказанное мною затрагивает в вас что-то иное. Вот видите, насколько вы ограниченны в своем восприятии, как вы во что бы то ни стало хотите соответствовать своему ярлыку. Вы такой же зашоренный, как член какой-нибудь политической партии.

— Мерзавец! — возмутился Амадис. — И физически вы мне неприятны. К тому же вы лодырь.

— А лодырей везде полно, — сказал Анн. — Их миллионы. Не успело утро наступить, а им уже тошно от жизни. И вечером они продолжают маяться. Днем они идут обедать и едят из алюминиевых тарелок пищу, недостойную уважающего себя человека, а потом переваривают ее до вечера, проделывая дырки дыроколом, беседуя с друзьями по телефону или занимаясь личной перепиской. Время от времени на горизонте появляется какой-нибудь иной, полезный обществу человек. Который что-то производит. Он пишет письмо, и письмо это попадает в контору, на стол к такому лодырю. В письме речь идет о деле. Достаточно сказать да или нет, и дело будет разрешено. Однако так не бывает.

— У вас богатое воображение, — сказал Амадис. — И душа у вас поэтическая, эпическая и всякое такое. В последний раз прошу вас вернуться на рабочее место.

— Примерно на каждого живого, активного человека приходится по одному конторскому паразиту. Письмо, которое может разрешить дело живого человека, оправдывает существование человека-паразита. Поэтому он так и тянет время. Чтобы продлить свое существование. А живой человек об этом даже не подозревает.

— Хватит, — сказал Амадис. — Все это неправда, даю вам честное слово. Уверяю вас, есть люди, которые тут же отвечают на все письма. Можно работать в конторе и при этом приносить пользу обществу.

— Если бы каждый живой человек нашел «своего» конторского паразита, — продолжал Анн, — и убил бы его…

— Мне грустно вас слушать, — сказал Амадис. — Надо было бы вас уволить, но, честно говоря, мне кажется, что все это у вас от солнца, а также от постоянного стремления спать с женщинами.

— …Тогда, — продолжал Анн, — все конторы превратились бы в гробницы, и в каждой частице желтой или голубой краски, в каждом квадратном сантиметре полосатого линолеума было бы по скелету паразита, а алюминиевые тарелки можно было бы раз и навсегда убрать в чулан.

Амадис Дюдю не нашелся, что сказать. Он смотрел вслед уходящему Анну, а тот упругим широким шагом без всякого труда взбирался на дюну, попеременно напрягая и расслабляя свои натренированные мышцы. За ним вилась изломанная вереница следов, которая внезапно обрывалась на округлой песчаной вершине дюны. Далее его тело проследовало самостоятельно и в конце концов исчезло вовсе.

Директор Дюдю повернулся и пошел обратно в гостиницу. Грохот прекратился. Карло и Моряк начали разгребать наваленные на полу обломки. Со второго этажа доносился стук пишущей машинки, и придушенные телефонные звонки с трудом пробивались сквозь металлический скрежет лопат. А на горах строительного мусора уже росли сине-зеленые грибы.

Пассаж

Сейчас, когда пишутся эти строки, профессор Членоед наверняка уже распрощался с жизнью, поэтому можно считать, что кое-какие жертвы у нас уже есть. Преследующий его инспектор, наверное, продержался дольше, поскольку он моложе и встреча с Оливой должна была разогреть ему кровь. Мы тем не менее не имеем ни малейшего представления о том, что было с ними, когда они перешли границу черной зоны. Все здесь — сплошная неизвестность, как имеют обыкновение повторять продавцы говорящих попугаев. Однако в высшей степени странно то, что мы до сих пор так и не присутствовали при совокуплении отшельника с негритянкой: ввиду относительной важности персонажа Клода Леона такое упущение может показаться неоправданным. Было бы очень уместно, если бы они наконец провели это мероприятие в присутствии беспристрастных свидетелей, ибо последствия, вызванные частым повторением этого акта, должны отразиться на физическом состоянии отшельника, и мы сможем с большой степенью точности сказать, выдержит он это испытание или умрет от истощения. Не предрешая дальнейшего развития событий, хотелось бы все-таки доподлинно узнать, что будет делать Анжель. Можно предположить, что поступки и мировоззрение его друга Анна (имя у него действительно собачье, но это обстоятельство, строго говоря, здесь во внимание не принимается) оказывают достаточно сильное влияние на Анжеля, у которого один недостаток: вместо того чтобы просыпаться регулярно, он делает это время от времени, и в основном не тогда, когда надо, зато, к счастью, почти всегда при свидетелях. Как кончат остальные действующие лица, предсказать еще труднее. Быть может, это связано с тем, что их поступки фиксируются непоследовательно, и в результате мы имеем дело с неопределенностью с несколькими степенями свободы, или же, несмотря на все наши усилия, реального существования у этих персонажей нет. Можно предположить, что в силу своей ненадобности они будут просто устранены. Читатель, безусловно, отметил, как мало мы уделили внимания центральной фигуре нашего повествования, коей, без сомнения, является Бирюза, но не только ей, но и Deus ex machina, который скрывается под личиной либо кондуктора, либо водителя 975-го автобуса или же, быть может, водителя желтого с черными шашечками такси (уже по цветовой гамме можно сказать, что автомобиль обречен). Однако все это лишь побочные элементы, своего рода катализаторы, которые сами по себе реакции не делают и никак не влияют на достигнутое в конечном счете равновесие.

Часть третья

Rondo capriccioso

I

Амадис внимательно следил за малейшими движениями Карло и Моряка. Проделанная ими в стене гостиницы брешь еще не достигла желаемой высоты, поскольку пробит был только первый этаж, а по проекту все здание должно было быть рассечено пополам. Перед тем как двинуться дальше, рабочие расчищали в зале пол. Прислонившись к стене рядом с лестницей, ведущей на второй этаж, Дюдю, засунув руки в карманы, размышлял, почесываясь, над тем, что сказал ему Анн, и задавался вопросом, не может ли он в конечном счете без него обойтись. Он решил, когда поднимется наверх, ознакомиться с состоянием работ обоих инженеров; если окажется, что работа закончена или близка к завершению, надо будет их уволить.

Он проследил взглядом за длинным отрезком уже проложенной железной дороги: на опорах она казалась совсем игрушечной. Выровненный под шпалами песок застыл в ожидании щебенки; разобранные вагоны и паровоз лежали под брезентом на стройплощадке рядом со штабелями рельсов и шпал.

Карло прекратил работу. У него болела спина. Он медленно разогнул ее, положил руку на рукоятку лопаты, а затем запястьем вытер пот со лба. Волосы его лоснились, и все его влажное тело было облеплено пылью. Сползшие на бедра брюки сильно пузырились на коленях. Карло уставился в землю, медленно поворачивая голову то вправо, то влево. Моряк же продолжал убирать мусор. Его железная лопата с шумом загребала осколки стекол, и он забрасывал их, напрягая все свои силы, на кучу мусора, которая находилась за его спиной.

— Продолжайте работать! — обратился Амадис к Карло.

— Я устал, — сказал Карло.

— Вам деньги платят не за то, чтобы вы прохлаждались.

— А я не прохлаждаюсь, месье. Я перевожу дыханье.

— Если вы задыхаетесь от этой работы, нечего было на нее соглашаться.

— Я не просился именно на эту работу, месье. Я был вынужден на нее согласиться.

— Никто вас не заставлял, — сказал Амадис. — Вы подписали контракт.

— Я устал, — сказал Карло.

— За работу!

Моряк, в свою очередь, перестал орудовать лопатой.

— Мы не можем работать, как сволочи, не имея возможности передохнуть, — сказал он.

— Можете, — настаивал Амадис. — И бригадир должен следить за неуклонным соблюдением дисциплины.

— За чем, за чем? — переспросил Моряк.

— За неуклонным соблюдением.

— Вы нам осточертели, — сказал Моряк.

— Без грубостей, пожалуйста, — одернул его Амадис.

— В кои-то веки эта сволочь Арлан оставил нас в покое, — сказал Моряк. — Почему бы вам не последовать его примеру?

— Я еще поговорю с Арланом насчет вас, — сказал Амадис.

— Мы свое дело делаем, — сказал Моряк. — А как, это уже наша забота.

— Обращаюсь к вам в последний раз, — пригрозил Амадис. — Приказываю немедленно приступить к работе!

Карло отпустил рукоятку лопаты — та упала ему на грудь — и плюнул в сухие ладони. Моряк отбросил свою лопату в сторону.

— Сейчас мы вам набьем морду, — сказал он.

— Не делай этого, Моряк… — прошептал Карло.

— Если вы только меня тронете, я буду возражать, — сказал Амадис.

Моряк сделал два шага вперед, посмотрел на Дюдю и подошел к нему совсем вплотную.

— Я набью вам морду, — предупредил он. — До меня, наверное, этого еще никто не делал. От вас несет духами. Вы мерзкий педик и к тому же зануда.

— Оставь его, Моряк, — сказал Карло. — Он же начальник.

— В пустыне начальников не бывает.

— Теперь здесь не пустыня, — не без иронии заметил Амадис. — Вы когда-нибудь железную дорогу в пустыне видели?

Моряк задумался.

— Пошли работать, Моряк, — сказал Карло.

— Он мне действует на нервы, когда говорит всякое такое, — возразил Моряк. — Если я начну его слушать, он тут же обведет меня вокруг пальца. Я знаю, что мне не следует давать ему в морду, но я, кажется, все равно это сделаю, а то он меня поимеет.

— В конце концов, — сказал Карло, — если ты действительно решил это сделать, я, пожалуй, тебе помогу.

Амадис весь напрягся.

— Запрещаю вам прикасаться ко мне, — заорал он.

— Если вас слушать, вы наверняка нас опять облапошите, — сказал Карло. — Сами понимаете…

— Вы дураки и к тому же скоты, — заявил Амадис. — Беритесь за лопаты, а то денег не получите.

— А нам насрать, — сказал Моряк. — Деньги у вас там наверху лежат, нам вы еще не платили. Мы просто заберем то, что нам причитается.

— Воры! — воскликнул Амадис.

Кулак Карло молниеносно описал короткую и упругую траекторию, и от соприкосновения с ним щека Амадиса хрустнула. Дюдю испустил жалобный стон.

— Возьмите свои слова обратно, — сказал Моряк, — или вы — мертвец.

— Воры! — повторил Амадис. — Не рабочие вы, а воры.

Моряк был тоже готов ударить.

— Оставь, — сказал Карло. — Вдвоем не надо. Дай лучше я.

— Ты слишком возбужден, — сказал Моряк. — Ты можешь убить его.

— Да, — согласился Карло.

— Я тоже вне себя, — сказал Моряк. — Но если мы убьем его, он опять одержит над нами верх.

— Если бы он боялся, с ним было бы гораздо проще сладить, — произнес Карло.

— Вы воры, — повторил Амадис.

У Карло опустились руки.

— А вы мерзкий педик, — сказал он. — И вообще, говорите, что хотите. Нам до голубых дела нет. Вы просто перетрухнули, вот что.

— Нет, — возразил Амадис.

— Погоди, — сказал Моряк. — Я сейчас свою жену позову. Она тебе покажет.

— Прекратите, — прикрикнул Амадис. — Немедленно приступайте к работе.

— Ну, сволочь! — сказал Карло.

— Воры и к тому же дураки, — не унимался Амадис.

Моряк с силой ударил его ногой в пах. Раздался сдавленный стон, и Амадис, согнувшись, упал наземь. Лицо его побелело, он часто дышал, как запыхавшаяся собака.

— Зря ты его так, — сказал Карло. — Я уже успокоился.

— Ладно тебе, — сказал Моряк. — Я ведь не сильно ударил. Через пять минут встанет и пойдет. Он ведь сам нарывался.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Карло.

Они подняли с земли лопаты.

— Теперь нас уволят, — сказал Карло.

— Ну и что? — пробормотал его товарищ. — Наконец-то отдохнем. В пустыне полно улиток. Мне дети сказали.

— Да, — подтвердил Карло. — То-то полакомимся…

— Когда железную дорогу достроят…

— Если достроят…

Вдали послышался гул мотора.

— Тише, — сказал Моряк. — Что это?

— Это? Наверняка грузовики вернулись.

— Придется класть щебенку, — вздохнул Моряк.

— По всей длине трассы… — сказал Карло.

Моряк сгорбился, опершись на лопату. Гул моторов становился все громче и громче и, достигнув наивысшей точки, прервался пронзительным и жалобным скрипом тормозов, после чего воцарилась полная тишина.

II

Аббат Иоанчик схватил археолога за локоть, тыкая пальцем в направлении хижины отшельника.

— Пришли, — сказал он.

— Прекрасно. Надо подождать детей… — напомнил археолог.

— Зачем? — возразил аббат. — Мне кажется, они прекрасно обойдутся без нас.

Афанарел улыбнулся:

— Уж надеюсь! Я буду рад за Анжеля.

— Счастливчик! — сказал Иоанчик. — Ради такой девушки я бы даже пожертвовал несколькими церковными льготами.

— Ладно вам… — произнес археолог.

— Под моей рясой бьется сердце настоящего мужчины, — уточнил Иоанчик.

— Сердцем можете любить ее, сколько угодно, дело ваше… — сказал археолог.

— Да… Конечно… — согласился Иоанчик.

Они остановились и посмотрели на зад. На свой, разумеется.

— Вон они! — сказал Афанарел. — А где же Медь?

— Это не Анжель, — возразил аббат. — Это его приятель.

— А у вас хорошее зрение.

— Дело не в этом, — сказал Иоанчик. — Я просто подумал, что Анжель не такой болван, чтобы делать это второпях с такой качественной партнершей.

— А это действительно тот, другой, — констатировал Афанарел. — Вы его знаете?

— Так, немного. Он всегда или спит, или вкалывает, или упражняется с секретаршей педика.

— Бежит… — сказал археолог.

Расстояние между ними и Анном быстро сокращалось.

— Красивый парень, — сказал Иоанчик.

— Его ведь никогда не видно… Что ему в голову взбрело?

— Сейчас вообще события приобретают особое значение.

— Вы правы. Бедный профессор Членоед!

Они помолчали.

— Здравствуйте! — сказал Анн. — Я — Анн.

— Здравствуйте, — отозвался Афанарел.

— Как ваше здоровье? — поинтересовался Иоанчик.

— Получше, — сказал Анн. — Я решил ее бросить.

— Кого? Вашу соблудницу?

— Мою соблудницу. Надоела она мне.

— Ищете следующую?

— Именно, господин аббат, — сказал Анн.

— Умоляю вас! — застонал аббат. — За что вы меня так! И потом…

Он сделал несколько шагов в сторону и пошел крутить колесо: с силой отталкиваясь от земли ногами, он описал вокруг них окружность.

— Шли три гнома в лес и несли гамак… — запел Иоанчик.

— Все втроем устав, завздыхали так… — подхватил археолог.

Анн продолжил:

— Кто же нам поможет нести гамак, ведь уж ночь…

И тут же замедлил шаг.

Иоанчик остановился и почесал нос.

— Надо же, тоже молитвы знает! — сказал он археологу.

— Да… — согласился последний.

— Так что? Возьмем его с собой? — спросил Иоанчик.

— Конечно, возьмите, — сказал Анн. — Я хочу посмотреть на негритянку.

— Ну вы и мерзавец, — протянул Иоанчик. — Вам что, всех подавай?

— Да нет, — сказал Анн. — С Бирюзой у меня все кончено.

— Говорите, кончено?

— Да, кончено.

Иоанчик задумался.

— А она об этом знает? — спросил он.

Анн, казалось, был смущен этим вопросом.

— Я ей еще не сказал…

— Таким образом, вы приняли неожиданное одностороннее решение, — констатировал аббат.

— Я принял его на бегу, когда догонял вас, — объяснил инженер.

На лице Афанарела лежала печать озабоченности.

— От вас одни неприятности, — сказал он. — Анжель опять будет переживать.

— Что вы! Наоборот! — воскликнул Анн. — Он будет только рад. Теперь она свободна.

— А она-то что по этому поводу думает?

— Откуда я знаю, — сказал он. — Вообще, думать — это не ее любимое занятие.

— Вы в этом уверены?..

Анн почесал щеку.

— Может быть, это где-то и будет ей неприятно, — согласился он. — Но лично мне это теперь совершенно безразлично, так что я могу об этом и не думать.

— Я вижу, вы быстро принимаете решения.

— Что поделаешь… Я инженер, — объяснил Анн.

— Даже если бы вы были архиепископом, — сказал аббат, — вряд ли стоило бы бросать девушку, с которой вы еще вчера спали, даже не сообщив ей об этом.

— Сегодня утром тоже… — сказал Анн.

— Вы просто поняли, что ваш товарищ наконец встал на путь умиротворения, — сказал Иоанчик. — И хотите, чтобы он вновь погряз в сомнениях. Я совсем не уверен в том, что он готов сойти с пути умиротворения ради девушки, по которой вы, можно сказать, танком проехались.

— Что это еще за путь умиротворения? — поинтересовался Анн. — Что он такого сделал?

— Трахается с роскошной бабой! — сказал Иоанчик. — У-у, гад!..

Он громко прищелкнул языком и тут же перекрестился.

— Я опять сказал запретное слово, — извинился он.

— Пожалуйста, ради Бога… — машинально отозвался Анн. — А кто эта женщина? Надеюсь, не негритянка?

— Нет, что вы! — сказал Иоанчик. — Негритянка предназначается исключительно отшельнику.

— Значит, тут есть еще женщина? — спросил Анн. — К тому же красивая?

— Послушайте, — сказал Афанарел. — Оставьте своего друга в покое…

— А он меня очень любит, — сказал Анн. — Он не будет против, если я ее тоже трахну…

— То, что вы говорите, мне глубоко несимпатично, — заметил археолог.

— Да он будет безмерно счастлив, когда узнает, что Бирюза свободна!

— Не думаю, — сказал археолог. — Теперь уже поздно.

— И вовсе не поздно. Она еще очень ничего. И к тому же кое-чему обучена.

— Мужчинам это, как правило, не очень нравится. Такой человек, как Анжель, вряд ли оценит подобную искушенность.

— Да? — удивился Анн.

— Странно, — сказал Иоанчик. — Наверное, вы когда-нибудь и говорите что-то интересное, но в данный момент мне просто противно вас слушать.

— Знаете, — заоткровенничал Анн, — я делаю с женщинами то, что подобает с ними делать, и не более того. Я хорошо к ним отношусь, но для каждодневного общения предпочитаю друзей: именно, чтобы было с кем поговорить.

— Анжель, быть может, не такой, как вы.

— Надо привести его в нормальное состояние, — сказал Анн. — Пусть переспит с Бирюзой, тогда она ему быстро надоест.

— Возможно, он стремится к чему-то иному, — сказал Иоанчик. — Может быть, к тому, что привлекает меня в религии… ну… в принципе… я, конечно, тоже иногда незначительно отклоняюсь от правил… Но зато потом я готов замаливать все свои грехи, повторять молитву раз пятьдесят, ну не пятьдесят, а, скажем, три.

— Вы хотите предложить Анжелю то, что он может иметь с любой женщиной, — сказал археолог. — Он, кстати говоря, как раз этим в данный момент и занимается.

— Ну гад! Ведь скрыл от меня! — воскликнул Анн. — Уж этот мне Анжель!

— Но он хочет чего-то другого, — повторил Иоанчик. — Вся жизнь не сводится к половому члену. Еще есть, например… — Он лихорадочно пытался вспомнить, что именно. — Не знаю, ничего в голову не приходит, — сказал он. — Что касается женщин, то по сути я с вами согласен. Их надо все время лапать; но при этом можно думать о чем-то своем.

— Вот именно, — поддержал его Анн. — Все остальное, как я вам уже сказал, интереснее делать с друзьями.

— Трудно выразить словами, к чему он, собственно, стремится, — продолжал Афанарел. — Чтобы понять это, вы должны владеть соответствующими понятиями. Ведь некоторые слова вам ни о чем не говорят…

— Давайте объясняйте, — сказал Анн.

— Мне кажется, ему нужен свидетель, — сказал Афанарел. — Человек, который хорошо бы его знал и которого бы он действительно интересовал. Такой человек помог бы ему совладать с собой, он бы, наконец, перестал вязнуть в рефлексии.

— А чем эта новая девушка ему не подходит?

— Бирюзу он полюбил раньше, и тот факт, что она его не любит, он расценил в конечном счете как залог объективности ее оценки. Правда, он не смог заинтересовать ее в достаточной степени, чтобы она стала этим свидетелем…

— Анжель — хороший парень, — сказал Анн. — Жаль, что у него такая чушь в голове. Он всегда был мрачноватым.

Археолог задумался.

— Может быть, мне это только кажется, — начал он, — но вряд ли это теперь сложится.

— Что именно?

— Не знаю, будет ли Анжель так уж счастлив от того, что сможет наконец любить Бирюзу без всяких ограничений. По-моему, сейчас он относится к ней с брезгливостью.

— Да нет, — сказал Анн. — С чего бы это?

— Вы ее так истрепали, — сказал Иоанчик. — И, кстати говоря, может быть, ей совсем и не захочется вместо вас получить Анжеля.

— Ну… — сказал Анн. — Я ей объясню…

— А что, если нам продолжить наш путь? — предложил Иоанчик.

— Я с вами, — сказал Анн.

— У меня к вам просьба, — обратился к нему археолог.

Они шли теперь втроем. Анн был выше своих спутников на целую голову. Свою собственную, разумеется.

— Я попрошу вас не говорить об этом Анжелю.

— О чем?

— О том, что Бирюза свободна.

— Но он же обрадуется!

— Будет лучше, если сама Бирюза узнает об этом раньше.

— Почему?

— Для правильного развития событий, — пояснил археолог. — Думаю, если сказать Анжелю сразу — это ни к чему хорошему не приведет.

— Да? Правда? — удивился Анн. — Но потом-то я могу ему сказать?

— Разумеется, — кивнул археолог.

— Одним словом, сначала я должен поставить в известность Бирюзу и только потом Анжеля?

— Как вы не понимаете! — возмутился Иоанчик. — Представьте себе: вот вы сказали Анжелю и еще не сказали Бирюзе, а тем временем передумали. Для вас это пустяки, а Анжель будет лишний раз переживать.

— Конечно, — сказал Анн.

— Но это, естественно, не главная причина, — уточнил Иоанчик. — А главную вам незачем знать.

— Мне и этой достаточно.

— Я вам очень признателен, — поблагодарил археолог. — Я очень на вас рассчитываю.

— Пойдемте посмотрим негритянку, — сказал Анжель.

III

Например, рубрика «БАЛЕТ» включает в себя все выпущенные нами пластинки с музыкой к балетам, и вы можете найти ее в разделе классической музыки, где рубрики расположены в алфавитном порядке.

(Каталог фирмы «Филипс». 1946, с. З)

Бирюза увидела входящего в комнату Амадиса. Одной рукой он держался за низ живота, другой опирался то о стену, то о дверную раму. Ему было больно. Хромая, он добрел до своего кресла и рухнул в него с выражением крайней усталости на лице. Глаза его все время мигали, а на лбу образовались тянущиеся кверху параллельные морщины, исказившие его мягкую плоть.

Бирюза прекратила работу и встала. Она его всегда недолюбливала.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — спросила она. — Вы себя плохо чувствуете?

— Не трогайте меня, — сказал Амадис. — Меня ударил один из рабочих.

— Может быть, вы приляжете?

— Тут уж мне ничем не поможешь, — сказал Амадис. — Я имею в виду — физически. Что касается всего остального, то я им еще покажу. — Он сделал вялое телодвижение. — Я хотел бы поговорить с Дюпоном.

— С кем, с кем? С Дюпоном?

— Это повар археолога.

— Откуда мне его взять?

— Наверное, он все еще с этим пакостником Толстеном… — пробормотал Амадис.

— Может, вы хотите что-нибудь выпить? — спросила Бирюза. — Я могу заварить кактусовый чай.

— Нет, — сказал Амадис. — Ничего не надо.

— Как скажете.

— Спасибо, — поблагодарил Амадис.

— Я делаю это не потому, что хочу доставить вам удовольствие. Я вас очень не люблю.

— Знаю, — сказал Амадис. — Но ведь принято считать, что женщины хорошо относятся к гомосексуалистам.

— Это те, которые мужчин не любят, — сказала Бирюза, — или те, которые любят всех подряд.

— Говорят, что с гомосексуалистами они чувствуют себя в безопасности, никто к ним не пристает и т. д., и т. п…

— Может быть, если они красивые, — сказала Бирюза. — Но лично я не боюсь, что ко мне вдруг кто-нибудь пристанет.

— А кто к вам здесь пристает, кроме Анна?

— Это вас не касается, — сказала Бирюза.

— Неважно, — возразил Амадис. — В любом случае Анн и Анжель теперь работу потеряли, я их уволил.

— Анн ко мне не пристает, — сказала Бирюза. — Я с ним сплю. Он меня ласкает, мнет мне все тело.

— А Анжель к вам пристает?

— Да, но только потому, что я сама этого хочу, — сказала Бирюза. — Он не такой крепкий, как мой друг. И потом, Анн мне сразу больше приглянулся — с ним проще.

— А с Анжелем сложно? Понимаю, он дурак и лентяй. Но внешне он лучше Анна.

— Нет, — возразила Бирюза. — Мне больше нравится Анн. Но Анжель тоже ничего.

— А вы могли бы с ним переспать?

— Конечно! — сказала Бирюза. — Сейчас уже смогла бы. Анн мне теперь мало чего может дать.

— Я вас так расспрашиваю, потому что мир этот для меня такой странный, такой далекий, — сказал Амадис. — Я хочу понять…

— Вы что, вдруг вспомнили, что вы мужчина, потому что вам в пах дали? — поинтересовалась Бирюза.

— Мне очень больно, и в таком состоянии я не способен воспринимать иронию, — сказал Амадис.

— Когда же наконец вы перестанете считать, что все над вами смеются? — воскликнула Бирюза. — Если бы вы только знали, как мне все это безразлично.

— Ладно, не будем об этом, — отмахнулся Амадис. — Итак, вы сказали, что Анжель к вам пристает. Это вам неприятно?

— Нет, — сказала Бирюза. — Это что-то вроде запасного варианта.

— Но он, наверное, ревнует к Анну.

— Откуда вы знаете?

— Я рассуждаю по аналогии, — сказал Амадис. — Вот я, например, точно знаю, что бы я сделал с Толстеном.

— А что бы вы сделали?

— Убил бы, — сказал Амадис. — Долго бил бы ногами в живот, чтоб там было кровавое месиво.

— Анжель не такой, как вы. В нем меньше страсти.

— Кажется, вы ошибаетесь, — сказал Амадис. — Он ненавидит Анна.

Бирюза испуганно взглянула на него:

— Вы что, действительно так считаете?

— Да, — подтвердил Амадис. — И это плохо кончится. Но мне, по большому счету, никакого дела до этого нет. Я не хотел вас расстраивать.

— Вы говорите об этом так, как будто действительно что-то знаете, — сказала Бирюза. — Наверное, хотите, чтобы я на это купилась. Напускаете на себя таинственность… Только со мной этот номер не пройдет.

— Ничего я не напускаю, — возразил Амадис. — Я страдаю и кое-что в жизни понимаю. Кстати, как там у вас с работой?

— Я все закончила, — сказала Бирюза.

— Сейчас вы получите новое задание. Возьмите блокнот.

— Кажется, вам уже лучше, — сказала Бирюза.

— Щебенку привезли, — сообщил Амадис. — Надо подготовить расчетную ведомость для водителей грузовиков и предложить им поработать на строительстве железной дороги.

— Они не согласятся.

— Пишите служебную инструкцию, — сказал Амадис. — Я знаю, как сделать так, чтобы они согласились.

Бирюза на три шага приблизилась к своему столу и взяла блокнот и карандаш. Амадис оперся локтями о стол и, обняв голову руками, застыл на несколько мгновений. Затем начал диктовать.

IV

— Этот мученический акт действительно достоин наивысших похвал, — сказал Иоанчик.

Анн, археолог и аббат семенили по песку, возвращаясь от отшельника.

— Негритянка… — простонал Анн. — Тысяча богов!..

— Возьмите себя в руки, — сказал археолог.

— И вообще, оставьте Клода Леона в покое, — посоветовал аббат. — Он проявил себя совсем неплохо.

— Если ему нужна помощь, я готов подставить ему свое плечо, — сказал Анн.

— Он, между прочим, совсем не плечом орудовал, — напомнил Иоанчик. — Вы невнимательно следили за процессом.

— О Боже!.. — сказал Анн. — Давайте поговорим о чем-нибудь другом. А то я идти не могу.

— Это действительно производит впечатление, — восхитился аббат. — Тут я с вами согласен. Но меня спасает сутана.

— А что нужно, чтобы стать священником? — спросил Анн.

— Вы, ей-богу, не знаете, чего хотите, — сказал Иоанчик. — У вас семь пятниц на неделе. То вы говорите глупости, то, наоборот, кажетесь очень разумным. То я вдруг начинаю видеть в вас тонко чувствующего человека, то вы вдруг ведете себя как последняя сволочь, как скотина, которая только об одном и думает. Вы меня извините, но мои мысли не всегда находят достойное воплощение в моих словах.

— И так сойдет, — сказал Анн. — Понимаю. — Он засмеялся и взял аббата под руку. — Иоанчик, да вы просто самец!

— Благодарю вас, — произнес Иоанчик.

— А вы — лев, — продолжил Анн, посмотрев на археолога. — Я очень рад, что узнал вас поближе.

— Я — старый лев, — сказал Афанарел. — Но сравнение было бы удачнее, если бы вы подобрали какое-нибудь землероющее животное.

— Да нет, — возразил Анн. — Ваши раскопки — это фикция. Вы все время о них говорите, а их так никто и не видел.

— Хотите посмотреть?

— Конечно! — сказал Анн. — Меня все интересует.

— Все понемножку, — уточнил Иоанчик.

— Это всегда так, — сказал Анн.

— А как же специалисты? — возразил археолог. — Конечно, по мне судить нельзя, но меня интересует исключительно археология.

— Неправда, — сказал Анн. — Это вы себе придумали.

— Ничего подобного! — возмутился Афанарел.

Анн снова рассмеялся.

— Это я так, пошутил, — сказал он. — Все-таки дурацкое это занятие закладывать в коробки несчастные горшки, которые ничего такого плохого вам и не сделали…

— Замолчите, вертопрах! — оборвал его Афанарел.

Он ничуть не обиделся.

— Ну что? Пойдем смотреть раскопки? — спросил Анн.

— Пошли, — сказал Иоанчик.

— Пойдемте, — сказал археолог.

V

Анжель шел им навстречу. Походка у него была нетвердая, он ощущал еще всем своим телом тепло молодой женщины, с которой только что расстался, а она пошла в другую сторону ее ждали Брис и Бертил, она должна была помочь им в работе. Медь понимала, что с этим нервным юношей, который осторожно и нежно взял ее в песчаной ложбине, стараясь ничем не обидеть, лучше было расстаться сразу. Она рассмеялась и побежала. Ее длинные гибкие ноги мелькали над светлым песком, и из-за пляшущей рядом тени казалось, что она бежит еще в одном, четвертом, измерении.

Когда Анжель приблизился к ним вплотную, он начал старательно всматриваться в их лица. За свое внезапное исчезновение извиняться не стал. С ними был Анн, сильный и радостный, такой, каким он был до Бирюзы. Из этого следовало, что с Бирюзой у него все кончено.

До лагеря Афанарела оставалось совсем немного. Они обменивались ничего не значащими фразами. А развязка была уже близка.

Ибо Анжель теперь знал, какова в любви Медь, и понял, что никогда не получит от нее того, что подарила Анну Бирюза.

VI

— Я спущусь первым, — сказал Афанарел. — Будьте осторожны, там, внизу, полно еще неупакованных камней.

Тело его опустилось в шахту, ногами он нащупал одну из серебряных перекладин и встал на нее.

— Прошу! — сказал Анн, пропуская Иоанчика вперед.

— Спорт какой-то дурацкий, — проворчал Иоанчик. — Эй! Вы там, внизу! Наверх не смотрите! Это неприлично! — Одной рукой он придерживал рясу, а нога его ступила на первую перекладину. — Все в порядке, — сказал он. — Спущусь, чего уж там…

Анжель с Анном остались вдвоем.

— Как ты думаешь, там глубоко? — спросил Анн.

— Не знаю, — ответил Анжель сдавленным голосом. — Глубоко, наверное.

Анн наклонился над отверстием.

— И не разглядишь ничего, — сказал он. — Иоанчик, должно быть, уже внизу. Ну, я спущусь, пожалуй.

— Подожди… — с отчаянием прошептал Анжель.

— Я пошел, — сказал Анн.

Он встал на колени и начал вглядываться в густую тьму колодца.

— Нет, подожди, — еще раз сказал Анжель. Говорил он совсем тихо, дрожащим от испуга голосом.

— Надо идти, — сказал Анн. — Ты что, боишься?

— Не боюсь… — прошептал Анжель.

Он положил руку на спину товарища и вдруг резко толкнул его вниз. На лбу у него выступили капельки пота. Через несколько секунд раздался глухой удар, и он услышал голос Иоанчика, который что-то выкрикивал из глубины шахты.

У Анжеля подкашивались ноги, и он никак не мог уцепиться рукой за первую перекладину. Ноги понесли его вниз, и казалось, все его тело состояло из холодной ртути. Горловина шахты над его головой вырисовывалась иссиня-черным пятном на темно-фиолетовом фоне. Из подземелья струился слабый свет. Он стал спускаться еще быстрее. До него доносился голос Иоанчика, монотонно читавшего молитвы. Вниз он не смотрел.

VII

— Это я во всем виноват, — сказал археолог, обращаясь к Иоанчику.

— Нет, — возразил Иоанчик. — В этом есть и моя вина.

— Если бы он сказал Анжелю, что Бирюза свободна…

— В таком случае, — сказал Иоанчик, — сейчас бы здесь лежал Анжель.

— Так значит, надо было выбирать?

— Выбирать приходится всегда, — сказал Иоанчик. — Неприятно, но факт.

У Анна была сломана шея. Тело его покоилось на камнях. Лицо было умиротворенное, без выражения, а на лбу виднелась большая ссадина, наполовину скрытая прядью взъерошенных волос. Он лежал на своей подогнутой ноге.

— Надо унести его отсюда, — сказал Иоанчик. — Нельзя же его здесь оставить.

Тут они увидели сначала ноги, а затем всего Анжеля. Он тихо подошел к ним.

— Это я… — сказал Анжель.

— Не трогайте его, — сказал Иоанчик. — Отойдите. Это несчастный случай.

— Нет, — сказал Анжель.

— Не нет, а да, — возразил археолог. — Хотя бы с этим вы можете смириться?

По воспаленному лицу Анжеля текли слезы.

— Подождите нас там, подальше, — сказал Афанарел. — Пройдите по коридору. — Он подошел к Анну и с нежностью пригладил его белокурые волосы. Археолог смотрел на его жалкое разбитое тело. — Он был еще очень молод, — добавил он.

— Да… — прошептал Иоанчик. — Все они молодые.

— И все умирают… — сказал Афанарел.

— Не все… Кое-кто еще остался. Вы и я, к примеру.

— Мы с вами бесчувственные истуканы, — сказал археолог. — Мы не в счет.

— Помогите мне, — попросил Иоанчик.

Поднять Анна было очень трудно. Расслабленное тело все время выскальзывало из рук и волочилось по камням. Ноги Иоанчика нетвердо ступали по мокрой земле. Они подняли Анна с кучи камней и уложили у стены подземного коридора.

— Никак не могу прийти в себя, — сказал Афанарел. — Это я во всем виноват.

— Вы не правы, повторяю, — сказал Иоанчик. — Другого выхода не было.

— Какая низость! — возмутился Афанарел. — Невозможно смириться с тем, что нам пришлось приложить к этому руку.

— Нас в любом случае постигает разочарование, — сказал Иоанчик. — И постигло оно нас через плоть. Переносить это тяжелее, зато потом все проходит бесследно.

— Это для вас бесследно, — произнес Афанарел. — Он был такой красивый…

— Да все они красивые, — сказал Иоанчик. — Я имею в виду тех, что остались.

— Вы бессердечный человек, — сказал археолог.

— Священник не может позволить себе быть добрым, — возразил Иоанчик.

— Я хотел бы причесать его, — сказал археолог. — У вас гребешка не найдется?

— Нет, — ответил Иоанчик. — И потом, это ни к чему. Пойдемте.

— Я не могу оставить его здесь одного.

— Что-то вы совсем раскисли. Он вам стал ближе, потому что он умер, а вы старый. Но он-то уже умер.

— А я стар, но еще жив, — сказал археолог. — И Анжель там совсем один.

— Ну, теперь ему на компанию особо рассчитывать нечего.

— Но мы-то будем с ним.

— Нет, — отрезал Иоанчик. — Он уедет отсюда. И уедет один. Не думайте, что все так легко уладится. Нам еще многое надо будет пережить.

— Что еще может случиться? — вздохнул Афанарел. Голос у него был убитый.

— Вот увидите, — сказал Иоанчик. — Люди не могут долго пребывать в пустыне безнаказанно. Все это добром не кончится. Это очевидно.

— Вы-то привыкли видеть трупы, а я — нет, — пояснил Афанарел. — Нам только мумии попадаются.

— Вы тут ни при чем, — сказал Иоанчик. — Вы можете только страдать, в конечном счете вы из этого все равно ничего не извлечете.

— А вы-то что-нибудь извлекаете?

— Я? — переспросил Иоанчик. — Во всяком случае, я не страдаю.

VIII

Анжеля они встретили в подземном коридоре. Он больше не плакал.

— Ему ничем нельзя помочь? — спросил он у Иоанчика.

— Ничем, — ответил Иоанчик. — Просто надо сообщить всем о случившемся, когда вернемся.

— Ладно, — сказал Анжель. — Сообщу. Пошли смотреть раскопки?

— А как же, — сказал Иоанчик. — Мы ведь для этого сюда пришли?

Афанарел молчал. Его морщинистый подбородок все время вздрагивал, он прошел между ними и возглавил шествие.

К месту раскопок вел сложный, извилистый путь. Анжель с большим вниманием рассматривал верх шахты и поддерживающие его стропила. Казалось, он пытался сориентироваться под землей, понять, в каком направлении они идут. Они вошли в главную галерею, в конце которой в нескольких чего-то там от них была видна светящаяся точка. Это были прожекторы. У входа Анжель остановился.

— Она там? — спросил он.

Афанарел с недоумением взглянул на него.

— Ну, приятельница ваша… — сказал Анжель. — Она там?

— Да, — ответил археолог. — С Брисом и Бертилом. Они там работают.

— Я не хочу ее видеть, — сказал Анжель. — Я не могу ее видеть. Я убил Анна.

— Прекратите, — одернул его Иоанчик. — Если вы еще раз повторите эту глупость, мне придется заняться вами вплотную.

— Я убил его… — повторил Анжель.

— Нет, — возразил Иоанчик. — Вы его толкнули, но умер он от того, что разбился о камни. А получилось это случайно.

— Вы иезуит… — сказал Анжель.

— По-моему, я вам уже говорил, что воспитывался у Эудистов, — напомнил Иоанчик, не теряя самообладания. — Хорошо было бы, если бы вы время от времени прислушивались к моим словам. Только что вы повели себя правильно, а теперь вдруг опять за свое. Предупреждаю вас, я этого не допущу. Яблоки и груши…

— Били мы баклуши… — машинально продолжили Анжель и археолог.

— Думаю, вы знаете, что там дальше, так что можете не продолжать, — сказал Иоанчик. — Вот еще что. Я не собираюсь заставлять вас встречаться с теми троими, в конце коридора. Я не палач.

Афанарел выразительно откашлялся.

— Именно, — повторил Иоанчик. — Я не палач.

— Безусловно, — сказал Афанарел. — А то ряса была бы у вас не черная, а красная.

— Ночью-то не разберешь, — возразил Иоанчик.

— Да и слепой вряд ли почувствует разницу, — сказал археолог. — Вы все время говорите очевидные вещи.

— Какой вы придирчивый, однако, — проворчал Иоанчик. — Я только хотел вас подбодрить.

— У вас это очень здорово получается, — сказал Афанарел. — Скоро просто захочется на вас наорать.

— Когда вам действительно захочется, можно будет считать, что я со своей задачей справился, — сказал Иоанчик.

Анжель молчал. Он всматривался в конец подземного коридора, потом повернулся и посмотрел в обратную сторону.

— В каком направлении вы вели раскопки? — спросил он у археолога.

Он прикладывал большие усилия, чтобы речь его звучала естественно.

— Уж и не припомню, — сказал археолог. — Примерно два чего-то там на восток от меридиана…

— А… — протянул Анжель.

Он как бы застыл на месте.

— Ну решайте что-нибудь… — сказал Иоанчик. — Пойдем мы к ним или нет?

— Я должен посмотреть свои расчеты, — сказал Анжель.

— А в чем дело? — спросил археолог.

— Ни в чем, — сказал Анжель. — Так, надо кое-что проверить. Я не хочу туда идти.

— Хорошо, — сказал Иоанчик. — Тогда пошли назад.

Они повернули в обратную сторону.

— Вы сейчас в гостиницу? — спросил Анжель у аббата.

— Я пойду с вами, — сказал Иоанчик.

На сей раз археолог шел сзади, и тень его казалась совсем маленькой рядом с тенями его спутников.

— Мне надо спешить, — сказал Анжель. — Я должен увидеть Бирюзу. Я должен сказать ей.

— Я сам могу ей сказать, — произнес Иоанчик.

— Скорее! — сказал Анжель. — Я должен ее видеть. Я хочу понять, как она к этому относится.

— Пошли скорее, — сказал Иоанчик.

Археолог остановился.

— Я с вами дальше не пойду, — сказал он.

Анжель обернулся. Теперь они стояли друг напротив друга.

— Извините, что так получилось, — сказал Анжель. — Большое вам спасибо.

— За что? — с грустью спросил Афанарел.

— За все… — ответил Анжель.

— Все это из-за меня…

— Спасибо вам… — сказал Анжель. — До свиданья. Расстаемся ненадолго.

— Как знать… — сказал археолог.

— Давайте пошевеливайтесь! — крикнул Иоанчик. — Афа! Пока!

— До свиданья, аббат! — сказал Афанарел.

Он подождал, когда они пройдут дальше и повернут в боковой коридор, а потом пошел вслед за ними. Анн лежал один у холодной скалы и ждал. Анжель и Иоанчик прошли мимо и стали карабкаться вверх по серебряной лестнице. Афанарел подошел к Анну и опустился рядом с ним на колени. Он смотрел на юношу, и голова его все ниже и ниже опускалась на грудь. Он вспоминал о чем-то давно ушедшем, нежном, с теперь уже едва уловимым ароматом. Анн или Анжель — почему обязательно надо было выбирать?

IX

Любить высокоумных женщин — утеха педераста.

(Бодлер Ш. Фейерверки)

Амадис зашел в комнату Анжеля. Юноша сидел на постели, а рядом с ним лежала одна из ослепительно желтых рубашек профессора Членоеда. Амадис зажмурился, попытался привыкнуть к яркому цвету, но в конце концов отвел глаза. Анжель молчал, он едва повернул голову, когда открылась дверь. Амадис сел на стул. Анжель не сдвинулся с места.

— Вы, случайно, не знаете, куда девалась моя секретарша? — спросил Амадис.

— Нет, — ответил Анжель. — Я ее со вчерашнего дня не видел.

— Она очень тяжело это переживает, — сказал Амадис. — А я запаздываю с перепиской. Зачем вы ей сразу вчера сказали, что Анн умер? Прекрасно можно было денек подождать.

— Ей Иоанчик сказал. Я тут ни при чем.

— Вам бы следовало пойти к ней, попытаться ее утешить и внушить ей, что только работа может теперь принести ей облегчение.

— Как вы можете говорить такое? — сказал Анжель. — Вы же прекрасно знаете, что это ложь.

— Наоборот, — возразил Амадис. — Только труд может помочь человеку временно отвлечься от тягот и страданий повседневной жизни.

— Ничего себе повседневная жизнь… — пробормотал Анжель. — Вы в своем уме? Вы это серьезно?

— Я давно уже разучился шутить, — сказал Амадис. — Я хочу надиктовать Бирюзе письма и чтобы приехал 975-й.

— Пошлите туда такси, — сказал Анжель.

— Я уже сделал это, — сказал Амадис. — Но вы же понимаете, оно не скоро приедет обратно.

— Было бы глупо на это рассчитывать, — согласился Анжель.

— Ну, скажите мне, что я мерзкий педик!

— Отстаньте! — сказал Анжель.

— Вы не хотите сходить к Бирюзе и сказать ей, что у меня есть для нее работа?

— Сейчас я не могу с ней разговаривать, — сказал Анжель. — Вы что, не понимаете?! Анн умер вчера вечером.

— Знаю, — кивнул Амадис. — Умер до получки. Я бы вас попросил сходить к Бирюзе и сказать ей, что надо срочно печатать письма.

— Я не вправе ее сейчас беспокоить.

— Вправе, вправе, — сказал Амадис. — Она у себя в комнате.

— Так зачем же вы меня спрашивали, где она?

— Чтобы вас расшевелить, — сказал Амадис.

— А я и так знал, что она у себя.

— Значит, я зря старался, — сказал Амадис. — Вот и все.

— Даже если я ей скажу, она не пойдет, — сказал Анжель.

— Пойдет.

— Она любила Анна.

— Она с удовольствием переспит и с вами. Она сама мне говорила. Вчера.

— Вы сволочь, — сказал Анжель.

Амадис ничего не ответил. Казалось, его это абсолютно не трогает.

— Она переспала бы со мной, если б Анн был еще живой, — сказал Анжель.

— Да нет. И сейчас переспит.

— Вы сволочь, — повторил Анжель. — Мерзкий педик.

— Ну вот, — сказал Амадис. — Вот вы и прошлись по общему месту. Теперь вам ничего не остается, как сходить за ней. От общего следует переходить к частному.

— Хорошо, я схожу.

Он встал, и постельные пружины испустили тихий стон.

— А у нее постель так не скрипит, — заметил Амадис.

— Хватит… — пробормотал Анжель.

— Сами виноваты.

— Хватит… Я вас ненавижу… Уходите…

— Надо же! — сказал Амадис. — Кажется, сегодня вы даже знаете, чего хотите!

— Анн умер…

— Ну и что это для вас меняет?

— Это избавит меня от меня самого, — сказал Анжель. — Кажется, я просыпаюсь.

— Ошибаетесь, — возразил Амадис. — Вы прекрасно знаете, что теперь вам предстоит покончить с собой.

— Я думал об этом, — сказал Анжель.

— Но перед тем как сделать это, сходите за Бирюзой.

— Хорошо.

— Можете не спешить. Возможно, вам захочется ее утешить… Или еще чего-нибудь. Но не утомляйте ее слишком. У меня для нее много писем.

Анжель не глядя прошел мимо Амадиса. Директор по-прежнему сидел на стуле и ждал, когда захлопнется дверь.

Одним своим концом коридор уходил теперь просто в никуда, и, перед тем как идти к Бирюзе, Анжель подошел к краю обрыва: внизу между двумя половинами гостиницы пролегала поблескивающая на солнце железная дорога, а на другой стороне можно было увидеть продолжение коридора с оставшимися комнатами. Металлические вкрапления в серенькой чистенькой щебенке, проступающей между шпалами и рельсами, ловили солнечные блики.

Дорога уходила за горизонт по обе стороны гостиницы. Штабеля рельсов и шпал, которые Анжель и не смог бы увидеть с того места, где он находился, почти все исчезли. Двое водителей грузовиков заканчивали сборку уже поставленных на рельсы вагонов и паровоза, а свисток шкива маленького подъемника выделывал рулады на фоне шума его мазутного движка.

Анжель повернул назад и прошел две двери вдоль по коридору. Перед третьей он остановился и постучал.

Услышал он голос Бирюза.

— Войдите, — сказала она.

Обстановка в комнате была такая же, как во всех остальных номерах: голо и неуютно. Бирюза лежала на кровати. На ней было то же платье, что и накануне, и постель была не разобрана.

— Это я… — сказал Анжель.

Бирюза привстала и посмотрела на него. Глаза казались погасшими на ее измученном лице.

— Как это случилось? — спросила она.

— Я не смог зайти к вам вчера, — сказал Анжель. — Я думал, Иоанчик вам все расскажет.

— Он упал в шахту, — сказала Бирюза. — Вы не смогли удержать его, потому что он тяжелый. Кто-кто, а я-то знаю… Но как это могло случиться с Анном?

— Я во всем виноват, — произнес Анжель.

— Да нет… У вас сил не хватило его удержать.

— Я так любил вас, — сказал Анжель.

— Знаю, — сказала Бирюза. — Вы и сейчас меня еще очень любите.

— Поэтому он и упал, — сказал Анжель. — Кажется. Чтобы я мог любить вас.

— Слишком поздно, — как-то кокетливо сказала Бирюза.

— Поздно было уже и раньше.

— Так почему же он упал?

— Он не мог упасть, — сказал Анжель. — Анн не мог…

— А… — сказала Бирюза. — Это несчастный случай.

— Вы не спали?

— Я подумала, что лучше не ложиться, — сказала она, — потому что к мертвым надо относиться с уважением.

— И заснули… — сказал Анжель.

— Да. Аббат Иоанчик дал мне вот это — я выпила. — Она протянула ему полный пузырек. — Я приняла пять капель. Очень хорошо спала после этого.

— Везет вам, — сказал Анжель.

— Когда человек умер, рыданиями не поможешь, — сказала Бирюза. — Знаете, мне очень тяжело.

— Мне тоже, — сказал Анжель. — Не понимаю, как мы можем жить после этого.

— Вы думаете, это нехорошо?

— Не знаю, — сказал Анжель. Он посмотрел на пузырек. — Если бы вы выпили половину его содержимого, вы бы и сейчас еще спали.

— Мне снились прекрасные сны, — сказала Бирюза. — Двое влюбленных в меня мужчин сражались за право быть со мной, и это было чудесно. Такая романтика!

— Понимаю, — сказал Анжель.

— Впрочем, может быть, и не слишком поздно… — задумчиво произнесла Бирюза.

— Вы видели тело Анна?

— Нет!.. — сказала Бирюза. — Я не хочу ничего знать, мне это неприятно. Я не хочу об этом думать.

— Какой он был красивый! — сказал Анжель.

Бирюза посмотрела на него с беспокойством.

— Зачем вы так говорите? — спросила она. — Только я успокоилась, как вы тут же начинаете меня пугать, хотите, чтобы я опять стала мучиться. Мне не нравится, когда вы так… Вы всегда такой мрачный. Не надо больше думать о том, что случилось.

— А вы можете не думать об этом?

— Все могут, — сказала Бирюза. — Между прочим, я пока жива. И вы тоже.

— Мне стыдно жить… — сказал Анжель.

— Послушайте, — сказала Бирюза. — Вы действительно так меня любили?

— Да, — сказал Анжель.

— Скоро я утешусь, — сказала Бирюза. — Я не могу долго думать о грустном. Конечно, я буду часто вспоминать Анна…

— Не так часто, как я, — сказал Анжель.

— Ой! Как вы мне надоели, — сказала Бирюза. — В конце концов, мы оба с вами еще живы!

Она потянулась.

— Амадис хочет, чтобы вы напечатали письма, — сказал Анжель с горькой усмешкой.

— Не хочу я, — сказала она. — Я отупела от этих капель. По-моему, я сейчас засну опять.

Анжель встал.

— Не уходите, — сказала она. — Вы мне совершенно не мешаете. Еще чего! Мы столько пережили вместе! Не будем же мы стесняться друг друга…

И начала расстегивать платье.

— Я боялся, что вы примете слишком большую дозу, — сказал Анжель.

Он все еще держал пузырек в руках.

— С чего бы я стала это делать! Аббат Иоанчик велел мне принять не больше пяти капель.

— Вы же знаете, что будет, если выпить слишком много этой микстуры, — сказал Анжель.

— Наверное, будешь очень долго спать, — сказала Бирюза. — Скорее всего, это опасно. Или даже можно умереть. Шутить с этим нельзя.

Анжель смотрел на нее. Она сняла с себя платье, распрямив крепкое, пышущее здоровьем тело. Все нежные уголки его, однако, были уже отмечены на первый взгляд незаметными морщинками и трещинками. Тяжелая грудь давила на тонкую ткань белого бюстгальтера, а на ее мясистых ляжках проступали голубоватые извилистые сосуды. Когда их взгляды встретились, на ее лице заиграла улыбка, она опустила голову и быстро нырнула под одеяло.

— Посидите со мной, — сказала она.

— Если бы мы выпили каждый по полпузырька… — прошептал Анжель. Он сел рядом с ней и продолжил: — Это тоже выход.

— Выход из чего? — спросила Бирюза. — Жить-то хорошо.

— Вы любили Анна…

— Ну да, — сказала Бирюза. — Только, пожалуйста, не надо больше об этом. Неужели вы не понимаете, как мне сейчас тяжело все это выслушивать?

— Я ненавижу эту пустыню, где всех подстерегает смерть.

Она легла на постель и положила под голову подушку.

— Не всех.

— Всех, всех… Членоеда, Пиппо, практиканта, Анна, инспектора… Нас с вами.

— Нет, — возразила Бирюза. — Мы с вами еще живы.

— …Как в романах… — сказал Анжель. — Умереть вместе… Рядом.

— …Нежно обнимая друг друга, — продолжила Бирюза. — Красиво, правда? Я про это читала.

— Вот так, не расставаясь до последнего мгновенья… — сказал Анжель.

— Это все бывает только в романах… — сказала Бирюза. — А в жизни все не так.

— Как было бы хорошо… — сказал Анжель.

Она задумалась и положила руки под голову.

— В кино тоже так бывает, — сказала она. — Думаете, так действительно можно умереть?

— Может, и нельзя, — сказал Анжель. — К сожалению.

— Я однажды такой фильм видела, — сказала Бирюза, — где герои умирали от любви вместе, рядом. А вы могли бы умереть от любви ко мне?

— Думаю, что мог бы, — сказал Анжель.

— Правда? Странно…

— От этого снадобья умереть нельзя, — сказал он, открывая пузырек.

— Нельзя? Будешь только спать?

— Наверное.

— А что, если попробовать, — сказала Бирюза. — Хорошо бы сейчас уснуть. Я хотела бы, чтобы мне еще раз приснился тот сон.

— Есть такие наркотики. Если их принимать, такие сны будут сниться все время, — сказал Анжель.

— Это правда, — кивнула Бирюза. — Может быть, это и есть такой наркотик?

— Наверное, — сказал Анжель.

— Я хочу… — сказала Бирюза. — Я хочу, чтобы мне опять приснился этот сон. Я не могу спать одна.

Она бросила на него испытующий взгляд. Он сидел с опущенной головой и рассматривал пузырек.

— Может, выпьем по чуть-чуть? — предложила она.

— Это тоже выход, — сострил Анжель.

— Забавно, — сказала Бирюза и села на постели. — Я так это люблю. Выпить немного или принять наркотик, а потом уже пошло-поехало, не знаешь, что делаешь…

— Думаю, Иоанчик перестраховался, — настаивал Анжель. — Если мы выпьем по полпузырька, нам приснятся потрясающие сны.

— Так вы останетесь со мной? — спросила Бирюза.

— Но… Это невозможно… — сказал Анжель.

Она рассмеялась:

— Дурачок. Кто об этом узнает?

— Но Амадис ждет вас.

— Вот еще… — сказала Бирюза. — Не пойду же я трудиться после всего того, что мне пришлось пережить. Дайте сюда пузырек!

— Осторожно! — сказал Анжель. — Все пить нельзя. Это опасно.

— Поделимся!.. — сказала Бирюза.

Она взяла из рук Анжеля пузырек и поднесла его к губам. Перед тем как выпить, она спросила:

— Но вы меня не бросите?

— Нет… — сказал Анжель. Он был белый как мел.

Бирюза выпила половину и вернула ему пузырек.

— Какая гадость, — скривилась она. — Теперь ваша очередь…

Анжель не выпускал пузырек из рук. Он пристально наблюдал за ней.

— Что с вами? — спросила Бирюза. — Вам плохо?

— Я думаю об Анне… — сказал он.

— Ох!.. Опять за свое!.. Сколько можно!..

Воцарилось молчание.

— Давайте пейте и идите ко мне, — позвала она. — Нам будет так хорошо.

— Сейчас, — сказал Анжель.

— А долго засыпать придется? — спросила она.

— Не очень, — едва слышно произнес Анжель.

— Подойдите ко мне, — сказала Бирюза. — Помогите мне сесть.

Он сел у изголовья, обнял молодую женщину за спину, и она с трудом села на постели.

— Я не могу пошевелить ногами, — сказала она. — Но мне не больно. Даже приятно.

— Вы любили Анна? — спросил Анжель.

— Я хорошо к нему относилась. К вам я тоже хорошо отношусь. — Она сделала слабое движение. — Вам тяжело меня держать.

— Нет.

— Я любила Анна… Но не слишком, — прошептала она. — Что я говорю…

— То и говорите, — тоже едва слышно прошептал Анжель.

— Не совсем… Так вы будете пить?

— Сейчас…

— Держите меня… — сказала она на одном дыхании.

Это были ее последние слова.

Голова ее упала Анжелю на грудь. Сверху он видел тяжелые пряди ее тонких темных волос и проступающую между ними светлую кожу. Он поставил на ночной столик пузырек, который все еще держал в правой руке, и взял молодую женщину за подбородок. Он приподнял ей голову и потом отдернул руку. Голова медленно опустилась ей на грудь.

Он с усилием отодвинул ее от себя и положил на постель. Бирюза лежала с закрытыми глазами.

Анжель посмотрел в окно. Прямо перед ним за стеклом бесшумно колыхалась тяжелая ветка гепатроля с оранжевыми цветами, отбрасывая пятнистую тень на пол залитой солнцем комнаты.

Взяв коричневый пузырек, Анжель продолжал стоять у кровати. С отвращением смотрел он на тело Бирюзы и чувствовал еще правой рукой усилие, которое ему понадобилось, чтобы приподнять ее с постели. Такое же усилие понадобилось ему, чтобы столкнуть Анна в бездну.

Он не слышал, как в комнату вошел аббат Иоанчик. Почувствовав его руку на плече, Анжель послушно пошел за ним в коридор.

X

Они спустились вниз по обломку лестницы. Анжель все еще сжимал в руке коричневый пузырек, а Иоанчик молча шел впереди. Запах красных цветов заполнял собой все пространство между двумя половинами гостиницы. Последняя ступенька обрывалась прямо над рельсами, и оба они, спотыкаясь, зашагали по острым камням. Анжель старался идти по шпалам — их поверхность была ровнее и удобнее для ходьбы. Иоанчик же спрыгнул с дороги на песчаную дюну. Анжель последовал его примеру. Теперь он видел мир не только глазами, но и всем своим сознанием, скоро он должен был очнуться ото сна; он чувствовал, как в нем сгущается сковывающее его оцепенение, чтобы вылиться наконец наружу, но для этого надо было, чтобы кто-нибудь вскрыл этот гнойник. Иоанчик пришел именно с этой целью. Вот тогда он, Анжель, и выпьет содержимое коричневого пузырька.

— Что вы намеревались предпринять? — спросил Иоанчик.

— Вы должны объяснить мне… — сказал Анжель.

— Это уж соображайте сами, — отозвался Иоанчик. — В крайнем случае я могу вам сказать, правы вы или нет, но разбираться во всем вы будете сами.

— Как я могу разобраться в чем бы то ни было, если я как во сне? — сказал Анжель. — А сейчас я сплю. Как Бирюза.

— Стоит кому-нибудь умереть, как вы тут же начинаете рассуждать, — заметил Иоанчик.

— Когда имеешь к этой смерти прямое отношение, это только естественно.

— Так вы думаете, что имеете ко всему этому отношение?

— Разумеется, — сказал Анжель.

— Значит, вы можете убить, но не можете очнуться ото сна…

— Это разные вещи. Я убил их во сне.

— Да нет же, — сказал Иоанчик. — Вы все неправильно говорите. Они погибли, чтобы вы очнулись.

— Знаю, — кивнул Анжель. — Я все понял. Я должен выпить то, что осталось. Но теперь по крайней мере я совершенно спокоен.

Иоанчик остановился, повернулся к Анжелю и посмотрел ему прямо между глаз:

— Что вы сказали?

— Что я выпью остаток, — сказал Анжель. — Я любил Анна и Бирюзу, а их больше нет.

Иоанчик посмотрел на свой правый кулак. Он раза два-три сжал и разжал его, затем, засучив рукав, крикнул:

— Атас!..

Анжель почувствовал, как что-то огромное и черное обрушилось ему прямо на нос. Он пошатнулся и, падая, сел на песок. В голове его стоял серебряный звон, а из носа шла кровь.

— Черт!.. — сказал он гундося.

— Ну что, лучше? — спросил Иоанчик. — Позвольте… — Он вынул свои четки. — Сколько у вас звезд из глаз посыпалось?

— Триста десять, — сказал Анжель.

— Ну, скажем… четыре, — уточнил Иоанчик.

С одному ему свойственной в подобных случаях виртуозностью он четыре раза перебрал четки, бормоча себе под нос молитвы.

— Где моя бутылочка? — вдруг спросил Анжель.

Коричневый пузырек упал наземь. Его содержимое вылилось на песок, и под горлышком разрасталось мокрое пятно. Песок в этом месте почернел, и от пятна пошел мерзкий дымок.

Анжель вытянул голову над расставленными коленками, и капельки крови испещрили темными точками желтый песок.

— Прекратите! — сказал Иоанчик. — Вы что, хотите еще получить?

— Какая разница? — спросил Анжель. — Мало ли от чего можно умереть…

— Да, — согласился Иоанчик. — И по носу можно дать посильнее.

— Не все же время вы будете здесь ошиваться, — возразил Анжель.

— Безусловно. В этом нет никакой необходимости.

— Бирюза…

— Ну и глупо же вы выглядите, — сказал Иоанчик. — Сидите с разбитым носом и изрекаете женские имена. Нет больше Бирюзы. Кончено дело! Думаете, я пузырек ей просто так подсунул?

— Не знаю, — сказал Анжель. — Так, значит, я здесь ни при чем? И на этот раз тоже?

— Что? Обидно?

Анжель пытался сосредоточиться. Нельзя сказать, чтобы мысли слишком быстро мелькали у него в голове: просто они вибрировали и шли так тесно прижавшись друг к дружке, что он не мог их вполне осознать.

— Что же вы сразу-то не выпили?

— Я все равно это сделаю… — сказал Анжель.

— Пожалуйста! Вот вам еще пузырек. — Аббат Иоанчик порылся в кармане и извлек оттуда коричневый пузырек, как две капли воды похожий на предыдущий.

Анжель протянул руку и взял его. Вынув пробочку, он вылил несколько капель на песок. Образовалось крошечное пятно, от которого в застывшем воздухе ленивыми кольцами стал расходиться желтый дымок.

Анжель выпустил пробку из рук и крепко сжал пузырек в кулаке. Рукавом он вытер нос и с отвращением посмотрел на грязный след на руке. Кровь больше не шла.

— Высморкайтесь, — сказал Иоанчик.

— У меня нет носового платка.

— Наверное, вы все-таки правы, — сказал Иоанчик. — Вы действительно мало на что способны и ничего вокруг себя не видите.

— Я вижу песок, — начал перечислять Анжель, — железную дорогу… щебенку… разломанную пополам гостиницу… напрасно затраченные усилия людей…

— Да, это все так, — сказал Иоанчик. — Хорошо, что вы уже можете говорить об этом.

— Я вижу… Не знаю… Вижу Анна, Бирюзу… Вы сейчас опять дадите мне по носу.

— Нет, — сказал Иоанчик. — Что вы еще видите?

Казалось, лицо Анжеля медленно светлеет.

— Море… — сказал он, — было море, когда мы сюда ехали. Мальчик и девочка на палубе. Птицы…

— А этого солнца вам что, мало? — спросил Иоанчик.

— Солнце — это хорошо… — медленно произнес Анжель. — Но есть еще отшельник с негритянкой.

— И приятельница Афанарела…

— Дайте я еще подумаю, — сказал Анжель. — Столько всего можно еще увидеть… — Он посмотрел на пузырек. — Но перед моим взором все время стоят Анн и Бирюза… — пробормотал он.

— Человек видит то, что хочет видеть, — сказал Иоанчик. — И потом, видеть — это, конечно, хорошо, но этого недостаточно.

— Наверное, можно еще и что-то делать… — сказал Анжель. — Помогать людям, например… — Он усмехнулся. — Но вас тут же остановят, — сказал он. — Понимаете, можно ведь взять и убить Анна и Бирюзу…

— Почему бы и нет, — сказал Иоанчик.

— Или же прокладывать никому не нужную железную дорогу.

— Разумеется, — сказал Иоанчик.

— Что теперь?

— Это все? Вы больше ничего не видите? — Иоанчик уселся на песок рядом с Анжелем. — Тогда пейте, — сказал он. — Если у вас на большее не хватает воображения…

Воцарилось молчание. Анжель лихорадочно соображал. Лицо у него совсем осунулось.

— Не знаю, — сказал он. — Я многое бы хотел увидеть, почувствовать, но ума не приложу, что бы я мог такое сделать… И потом, не могу же я забыть о том, что я уже сделал…

— Какое занудство! — воскликнул Иоанчик. — Хватит болтать. Пейте!

Анжель уронил пузырек на землю. Иоанчик даже не попытался поднять его, и вся жидкость быстро вытекла на песок. Анжель был напряжен и нервозен, но потом мышцы его расслабились, и руки повисли вдоль тела. Он поднял голову и втянул носом воздух.

— Не знаю… — повторил он. — Для начала хватит с меня и того, что я вижу. Когда ничего не хочется, чем дальше видишь, тем лучше.

— А вы уверены, что прозрели? — спросил Иоанчик.

— Я столько всего уже успел увидеть, — ответил Анжель. — И еще столько мне увидеть предстоит…

— Когда человек много видел, — сказал Иоанчик, — он обычно знает, что делать.

— Знает, что делать… — повторил Анжель.

— Все очень просто… — сказал Иоанчик.

Анжель промолчал. Он напряженно о чем-то думал.

— Профессор Членоед ушел в черную зону, — сказал он.

— С вами было бы то же самое, если бы вы выпили это снадобье… — сказал Иоанчик. — Видите, есть разные способы.

— Наверное, надо было так, как он?

— По-моему, все это было неудачно, — сказал Иоанчик. — Это пример того, как не надо. Но отрицательные примеры тоже нужны. — Он на минутку ушел в себя. — Помолимся? — предложил он. — Я тебя дерну за бородку, ты меня дернешь за усы…

— А кто первый засмеется — тому раз — и все. Кранты…

— Аминь, — заключил аббат.

— Это надо спеть Амадису, — сказал Анжель.

— Сын мой, — обратился к нему Иоанчик, — вы злой насмешник.

Они поднялись с земли. Перед ними на рельсах стоял почти готовый к отправке состав; водители грузовиков изо всех сил били молотками по черному стальному покрытию паровоза, и удары гулко разносились по опаленной солнцем пустыне.

XI

Однако было бы очень странно, если бы такой серьезный юноша, как Борис, в 1889 году начал переписывать столь нелепые россказни.

(Шассе Ш. Как создавался «Король Юбю». Изд. Флури, с. 44)

Директор Дюдю вызвал всех подчиненных, и они столпились на наспех сколоченной Моряком и Карло временной платформе. В составе было два вагона. На платформе стояли Карло, Моряк, их семьи, эта сволочь Арлан, трое водителей грузовиков, один из которых уже закидывал в топку уголь, сам Амадис и черный слуга Афанарела Дюпон. Он был приглашен сюда в качестве почетного гостя, и вид у него был весьма обеспокоенный, ибо Амадис заказал для него специальное купе, где они должны были находиться тет-а-тет. Раздался громкий свисток, и все ринулись брать приступом подножки вагонов.

Анжель и Иоанчик наблюдали за этой сценой с вершины дюны. Афанарел и его помощники не дали себе труда явиться, а отшельник, по всей видимости, трахал негритянку.

Директор Дюдю появился в окне заказанного купе, и рука его опустилась три раза, давая тем самым сигнал к отправлению. Тормоза заскрипели, фыркнул пар, и среди радостного оживления поезд наконец медленно тронулся с места. Пассажиры из окон махали носовыми платками.

— Вам бы следовало быть там со всеми, — сказал Иоанчик.

— Я больше в Компании не служу, — сообщил Анжель. — Вся эта возня с поездом мне глубоко противна.

— Должен признать, что он действительно никому не нужен, — сказал Иоанчик.

Они смотрели, как паровоз въехал в расщелину между двумя обломками гостиницы. Металлические крыши вагонов блестели на солнце, а разрушенный фасад был усеян красными вспышками гепатролей.

— Почему под поездом все так звенит, как будто там пусто? — спросил Иоанчик.

— По щебенке всегда так, — сказал Анжель.

Поезд исчез, виден был только белый, взмывающий вверх мягкими хлопьями дымок.

— Сейчас они вернутся, — пояснил Анжель.

— Я так и понял, — сказал аббат.

Они молча ждали, когда вновь раздастся частое дыхание исчезнувшего вдалеке паровоза. Скоро они снова услышали шум состава.

В ту минуту, когда паровоз задним ходом проезжал через гостиницу, вдруг раздался глухой рокот. Состав зашатался на рельсах, которые внезапно провалились в землю. Паровоз исчез. Огромная трещина раскрылась вдоль дороги, постепенно разрастаясь в обоих направлениях, и песок, казалось, засасывает вагоны в глубь земли. Все кругом рушилось под грохот срывающихся глыб, и железная дорога медленно уходила под землю, как прибрежная тропинка во время прилива. Накопившийся с двух сторон песок пластами соскальзывал вниз. Казалось, зародившаяся внизу у подножия расселины волна по склону поднимается вверх к его вершине по мере того, как желтая песчаная поверхность разворачивалась вдоль насыпи.

Аббат Иоанчик в ужасе схватил Анжеля за локоть: песок неотвратимо заполнял огромную, только что раскрывшуюся пропасть. Последний толчок шел прямо из-под гостиницы. После бесшумного взрыва мощная струя пара и дыма взмыла вверх, а здание начало медленно исчезать под песчаным ливнем. Дым быстро рассеялся на солнце, а ветер чуть всколыхнул зеленую колючую траву.

— Я ведь подумал об этом, — сказал Анжель. — Я подумал об этом тогда, в шахте… Но потом забыл…

— Они строили дорогу прямо над пустотой, — сказал Иоанчик.

— Над раскопками Афанарела… — сказал Анжель. — Это ведь здесь, в двух чего-то там от дуги меридиана… А потом Бирюза умерла… А я уже забыл ее.

— Мы тут бессильны, — заключил Иоанчик. — Будем надеяться, что археолог уцелел…

— Это я во всем виноват, — сказал Анжель.

— Перестаньте, наконец, во всем себя винить, — рассердился Иоанчик. — Вы и за себя-то только отчасти отвечаете, и этого уже вполне достаточно. Они не меньше, чем вы, виноваты в том, что произошло. И Амадис виноват, и археолог. И Анн. Пойдемте. Надо посмотреть, живы они еще или нет.

Анжель пошел за Иоанчиком. Он не плакал. Казалось, он набирается сил.

— Пошли, — сказал он. — Теперь уж надо идти до конца.

XII

Анжель ждал 975-го автобуса. Он уселся на землю, прислонившись к столбу на остановке. Спиной к его спине в той же позе сидел Иоанчик. Они беседовали, не глядя друг на друга. Рядом с Анжелем стоял его чемодан и лежал большой сверток с официальными письмами и отчетами, найденными на письменном столе Амадиса Дюдю.

— Жаль, что археолог не смог меня проводить, — сказал Анжель.

— Он очень занят, — объяснил Иоанчик. — Оборудование поломано. Все они просто чудом уцелели.

— Знаю, — сказал Анжель. — Только бы автобус приехал!..

— Последнее время он вообще перестал ходить, — сказал Иоанчик.

— Ничего, придет, — сказал Анжель. — По всей видимости, у водителя был отпуск.

— Самое время… — вздохнул Иоанчик.

Анжель откашлялся. Он был очень взволнован.

— Больше я вас не увижу, — сказал он. — Я хотел поблагодарить вас.

— Не за что, — ответил аббат. — Вы ведь еще вернетесь.

— Можно задать вам один вопрос?

— Да… Впрочем, я знаю, о чем вы хотите меня спросить.

— Вам, наверное, не раз задавали этот вопрос. Почему вы стали священником?

Аббат тихо засмеялся.

— Я так и думал… — сказал он. — Сейчас я вам скажу. Это современная методика…

— А в чем она заключается?

— Надо подрывать изнутри… — ответил аббат Иоанчик.

— Понимаю… — сказал Анжель.

Послышался шум мотора.

— Едет… — сказал Иоанчик.

Он поднялся с земли. Анжель последовал его примеру.

— До свиданья. Расстаемся ненадолго.

— До свиданья!.. — сказал Анжель.

Аббат Иоанчик пожал ему руку и, не оборачиваясь, удалился. Он подпрыгивал высоко над землей, и каждый раз при падении его ряса принимала форму колокола. На желтом песчаном фоне он выделялся черным пятном.

Дрожащей рукой Анжель дотронулся до воротничка желтой рубашки и поднял руку. 975-й остановился прямо перед ним.

Кондуктор вертел в руках щипцы, и оттуда лилась приятная для уха музыка.

В автобусе был всего один пассажир с небольшим портфельчиком в руках; на портфельчике красовались инициалы А.П., что значило Антенн Перно; пассажир был одет так, как будто ехал на работу. Он вальяжно прошел между сиденьями и легко спрыгнул со ступеньки автобуса. Тут он нос к носу столкнулся с водителем. Последний вышел из кабины, дабы выяснить, что происходит у выхода. На глазу у него была черная повязка.

— Черт!.. — сказал водитель. — Один вышел, другой вошел!.. А шины мои как же?! Я не имею права перегружать машину!

Человек с портфелем несколько смутился. Воспользовавшись тем, что, взяв лопатку для чистки трубок, водитель начал засовывать глаз на место, пассажир бросился наутек.

Водитель лишь покрутил пальцем у виска.

— Я начинаю привыкать, — сказал он. — Уже второй такой.

Он направился к своей кабине.

Кондуктор помог Анжелю сесть в автобус.

— Прошу вас, не толкайтесь!.. — сказал он. — Ваш номерок, пожалуйста!..

Анжель сел в автобус и поставил чемодан на заднюю площадку.

— Вещи заносите внутрь!.. — закричал кондуктор. — Пожалуйста, не мешайте работать!..

Он повис на ручке и несколько раз дернулся на ней.

— Свободных мест нет!.. — заорал он.

Загудел мотор, и автобус тронулся. Анжель поставил чемодан под сиденье и вернулся на заднюю площадку.

Над песком и травой сияло солнце. То тут, то там виднелись заросли австралийской колючки. А на горизонте смутно вырисовывалась черная неподвижная полоса.

К нему подошел кондуктор.

— Мне до конца!.. — сказал Анжель.

— Полетели!.. — воскликнул кондуктор и воздел палец к небу.

Пассаж

Через некоторое время состоялось заседание Совета акционеров. По настоянию Урсуса де Жанполена, зачитавшего послание Антенна Перно, члены правления постановили выслать в Экзопотамию контингент технических специалистов и рабочих для изучения возможности сооружения железной дороги с нормальной колеей, но уже в другой части пустыни, во избежание печальных инцидентов, омрачивших завершающую фазу предыдущего проекта. Присутствующие члены правления с удовлетворением отметили, что благодаря усилиям покойного Амадиса Дюдю была собрана чрезвычайно ценная информация, которой может в полной мере воспользоваться новый директор Антенн Перно, что позволит резко снизить объем заработной платы его подчиненных. Был утвержден следующий состав экспедиции: секретарша, два инженера, двое рабочих, трое водителей грузовиков. Ввиду особых свойств солнца в Экзопотамии и учитывая характер грунта, нельзя исключать возможность возникновения там явлений, выходящих за рамки обыденного. Следует иметь в виду также тот факт, что в Экзопотамии уже находятся археолог со своими помощниками, отшельник с негритянкой и аббат Иоанчик, которому поручено вести надзор над большим коллективом отшельников. Рабочие поедут со своими семьями. Ввиду сложности ситуации и несмотря на уже имеющийся опыт, невозможно даже отдаленно предположить и тем более вообразить, что может с ними случиться во время экспедиции в пустыне. Бесполезно пытаться предугадать что бы то ни было, ибо события могут развиваться по любой из возможных схем.

Примечания

1

Так же и впредь зыблема, но не потопима (лат.).

2

И с духом твоим (лат.).

Content

Борис Виан
Осень в Пекине

…

А

Б

В

Г

Пассаж

Часть первая

I

II ЗАСЕДАНИЕ

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Пассаж

Часть вторая

I

II

III ЗАСЕДАНИЕ

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Пассаж

Часть третья

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Пассаж

Примечания