Андрей Рубанов

Жизнь удалась

Часть первая

1. Уехал

– …Все запомнила? – спросил Матвей.

– Да.

– Тогда повтори. В последний раз.

– Хорошо, – сказала Марина и вздохнула. – У меня есть два телефона. Оба постоянно при мне. Первый телефон не звонит никогда, но если вдруг – такое бывает редко – он зазвонит, я говорю, что ты отошел на пару минут, интересуюсь, кто спрашивает, записываю всю конкретику и отключаюсь. Второй звонит часто, но я беру трубку, только если абонент – Разблюев. В других случаях записываю номера входящих…

– Если позвонит Знайка?

– Если позвонит Знайка, все выслушать и грамотно съехать с базара.

– Ага. А ты сможешь грамотно съехать с базара?

– Естественно.

Матвей ударил себя пальцами по ноздрям, засопел, сморгнул, как будто нюхал кокаин; на самом деле реальность заводила его сильнее любого искусственного возбудителя, а тем более кокаина, престижного стимулятора для дураков, ничего не смыслящих в подлинном престиже.

– Ничего не забыли?

– Нет. Может, все-таки скажешь, куда едешь?

– Прости. Не могу. Я сам мало что понимаю.

Он помолчал.

– Все. Я уехал.

– Подожди. Не все. Ты меня любишь?

– А у меня нет другого выхода.

Глупый, подумала Марина, до чего глупый. Куда-то собрался, на важный разговор, раздувает щеки, вспоминает молодость, девяносто какой-нибудь второй год, храбрится и хорохорится. Нервничает и накручивает себя. А по глазам видно – не очень боится. И у меня нет никакого опасного женского предчувствия. Это хорошо.

В свои тридцать пять она – уверенная в себе, вполне состоявшаяся женщина – если и верила чему-то, то только своему выстраданному, безошибочному женскому чутью.

Матвей поцеловал ее сухими губами в шею и шагнул за порог, осторожно закрыв за собой железную дверь.

Вышел из дома. Поежился. С низкого ноябрьского неба падала полузамерзшая вода.

По старой привычке огляделся, не увидел ничего угрожающего жизни и кошельку, влез в просторный седан производства Баварского моторного завода, включил музыкальную установку производства «Японской Компании Победителей» – и тронулся с места.

Что-то происходит, подумал он. Что-то меняется. Сдвигаются, смыкаются какие-то неопределяемые преграды. Живу, превозмогая все большее сопротивление окружающей действительности. Тяжелее и тяжелее делать то, что раньше так легко давалось. Все тускло, серо, ничто не возбуждает. Не радует глаз. Может, это возраст?

При чем здесь возраст, тебе всего сорок лет…

В машине ему стало легче. Отпустило. Как всегда. Едва он оказался в плену кожи, затемненных стекол и прочного пластика, где всякая кнопка шепчет: «Нажми меня», где всякая педаль и рукоять умоляют: «Надави! Включи! Активируй!», – тут же ослабли шея и колени, и опустились крылья носа.

Моя машина. Моя полированная железка.

Он родился интровертом, любил уединение, предпочитал размышлять, наблюдать, помалкивать. Машина была раковиной, где так удобно прятаться. Кроме того, Матвей Матвеев считал себя настоящим пацаном девяностых. И без автомобиля вообще не мыслил жизни. Для него сверкающий механизм с кожаными сиденьями и буйным мотором уже пятнадцать лет содержал в себе все самое важное, нужное, основное. Осознавался как фетиш, жупел, средство и причина, цель и повод. Хлеба не куплю, но бензин налью! Примерно так.

Взрослея, он поостыл к лошадиным силам и хромированным изгибам, но не настолько, чтобы разлюбить, а может, и не остыл или даже сильнее загорелся, да только снаружи души уже корка образовалась, черная, черствая. К сорока годам иногда образуется у мужчины такая корка. Ее только пуля пробьет. Это подтвердит любой поэт, всякий пацан девяностых.

Как настоящий поэт и реальный пацан, он придавил правую педаль, вылетел на серую ленту шоссе, вклинился, ускорился, обошел, обогнал, подрезал, ускорился еще, а как всерьез ускорился – так и успокоился полностью.

В движении, на дороге – когда крутил приятное пальцам рулевое колесо, вдавливал педали – приходила к нему безотчетная грусть, очень русская. Очевидно, такая меланхолия мучила Илью Муромца все тридцать три года, пока он лежал на печи. Неопределенное, общего характера раздумье. Что я должен делать? Надо ли оно мне? То, что делают все эти люди вокруг, – а надо ли оно им? Может быть, следует остановиться, притормозить, вылезти из-за штурвалов, рычагов, из водительских кресел, отойти от мониторов, покинуть конвейеры, стройплощадки, офисы, чиновничьи конторы и залезть на печи всем, сколько нас есть, и погрузиться в ватную славянскую нирвану?

Нет, решал Матвей каждый раз, когда так думал, и усмехался горько. Никто не полезет на печку, никто не забудется целительной дремотой. Никто не возьмет паузу. Нельзя. Надо бежать, действовать, функционировать, строить дома, рожать сыновей, сажать деревья, преобразовывать мир. А кроме того – деньги делать. Никто не остановится. Страшно. Забыт важный закон физики: остановка движения высвобождает энергию.

Матвею захотелось то ли рассмеяться, то ли заплакать.

Ничего, скоро ты приедешь туда, где тебя остановят, и еще как.

Тебя остановят. Тебя остановят, дружище Матвей Матвеев. Ты должен деньги, и тебя остановят.

Уже вполне адекватный, хладнокровный, на четвертой передаче он выскочил к окраине города.

Здесь можно было включить пятую передачу и превратить езду в полет. Но зазвонил телефон – адская машинка, никогда не позволяющая послать весь мир туда, где ему самое место.

Да, это я.

Да, все правильно.

Да, во всех документах именно так и написано. Не «шампанское», а «шипучее вино», в скобках – «муссо». Потому что настоящее шампанское вино изготавливают исключительно в провинции Шампань, и оно стоит от восемнадцати евро за бутылку. На вкус, кстати, так себе. Это я вам ответственно говорю. А за три пятьдесят вы можете иметь только муссо.

Да, почти шампанское. Емкость такая же, и форма бутылки. Пробка вылетает, пена бьет, пузырьки – все как надо. Но это не шампанское. А? Что? Я же сказал, муссо. И в документах так же.

Да, это вопрос принципиальный. Во всяком случае, для меня как для импортера. Я покупаю во Франции муссо и вам продаю тоже муссо. А вы его продавайте, как вам удобно. Хотите продавать как французское шампанское – продавайте. Но если я вам продал муссо, я и в накладной пишу – «муссо».

Нет, это не шампанское. Это – шипучее вино. Да, такое же, как шампанское. Абсолютно. Разница только в цене. И в престиже. Вам неважно, а мне важно. Естественно. Поэтому и жив до сих пор. Конечно. Нет проблем. Нет, не переделаю. Ради бога. Аннулируйте сколько хотите. Муссо – это муссо, а шампанское – это шампанское. Послушайте, я на этом рынке пятнадцать лет. Согласен, столько не живут. Да, потому и выжил, что если продаю муссо – в накладной пишу «муссо», а если шампанское вино – то и пишу «шампанское вино». Что? Конечно. Всего доброго… Супруге привет… Взаимно… Да, это почти шампанское. Но не шампанское, не шампанское! Ага. Без базара. Конечно. Что? Да, это можно. Конечно, так и сделайте. Никто не узнает. А всем наплевать, поэтому. У американцев есть поговорка: «Закон – это столб, его нельзя перепрыгнуть, но легко можно обойти». А в фильме «Тренировочный день» – надеюсь, вы смотрели – есть и вовсе гениальная фраза, я в нее влюбился: «Разгадал систему – получил свободу!» Понимаете, о чем я? Да. Именно так. Нет, вы в своих накладных пишите, что хотите, а я напишу как есть. Вы пишете «шампанское», в скобках – «муссо», а я пишу «муссо», в скобках – «шампанское». И все довольны. Что? Да. Как говорят чеченские полевые командиры, ситуация не стоит отрезанного яйца. Да. Конечно. Всегда приятно иметь с вами дело… Взаимно… И вам… До свидания…

Хорошо поговорил, подумал он. Нормально. Аргументированно. Убедил людей. Слава богу, научился. За пятнадцать лет в бизнесе. Теперь могу убедить кого угодно в чем угодно.

Небо – белесое, плотное – рифмовалось цветом с бледными спинами многоэтажек, с тускло отсвечивающим асфальтом. Неуютная, монохромная городская осень понемногу умирала, уступая место зиме.

Зима не спешила; осень – тоже.

Ничто здесь, в этой части света, никуда не торопилось, все происходило своим чередом. Вослед теплу необратимо надвигался холод, вослед веселью – ленивый, вязкий сон, вослед жизни – смерть, и так по кругу, вечно, неизбывно. Твердый, раз навсегда установившийся порядок, установленный не нами; не нами.

Агония осени наводила морок на город и его людей. Поднятые воротники, зонты, шарфы, опущенные плечи мужчин, неэнергичные глаза женщин, включенные фары автомобилей, всеобщая нервная грусть, всеобщее желание заскочить в ближайшую подсвеченную дверь ближайшего питейного заведения, опрокинуть порцию или – две, воспрянуть хоть как-нибудь.

Возобладали настроения упадка, поражения. Вот-вот ждали снега.

Пока повсюду барствовала ледяная, черно-серая осень. Обрушивалась то тяжелыми вертикальными дождями, то прихотливыми круговертями ранних, а потому особенно злых метелей; вдруг все таяло, влага изгонялась, испарялась, в чудом открывшиеся небесные дыры ударяло щедрое солнце, баловалось на шпилях, на куполах, на зеркальных стенах небоскребов. Алмазно сверкали бескрайние лужи и капли в ветвях деревьев.

Драгоценные гримасы погоды. Московский ноябрь. Начало третьей тысячи лет.

2. Чисто комсомольская история

Была когда-то, кто не знает, огромная страна: Советский Союз.

Сверхдержава.

Варианты: СССР, Совок, Совдепия, Империя зла, Совьет Унион, Раша.

В этой стране в начале семидесятых годов двадцатого столетия для молодого городского специалиста единственным способом заработать более или менее солидные деньги считалась вербовка на великие северные стройки.

В страшных холодных пустынях, в тундре и тайге ждали своего часа неисчерпаемые богатства. Нефть, газ, драгоценные металлы, алмазы и прочее. Вся таблица Менделеева хранилась под надежным каменно-ледяным панцирем. Однажды отважные геологи разведали месторождения, а их начальники и начальники их начальников, а потом и начальники всех начальников – вожди страны – решили во что бы то ни стало ради победы коммунизма и счастья всего прогрессивного человечества добыть ценности из-под земли.

Но кто будет копать и строить? Где взять людей? Как завлечь рабочую силу в регионы, где зимой полыхают ужасающие морозы, а летом полчища насекомых готовы сожрать все живое? Как вытащить крепких, знающих, энергичных мужчин и женщин из относительно комфортабельных и сытых городов в палатки? В ледяные леса и горы?

Трудоспособная молодежь не желала ехать на северные стройки.

Пришлось заманивать деньгами. Попутно – развернуть мощнейшую идеологическую кампанию. В сверхдержаве существовала лучшая в мире, необычайно эффективная идеологическая машина, работавшая как часы: ее обслуживали самые талантливые поэты, писатели, кинематографисты, художники и композиторы. Эта машина не ломалась, не давала сбоев. Рекламные и политические технологии Запада были детскими игрушками по сравнению с колоссальным пылесосом, безостановочно обрабатывающим триста тридцать миллионов умов.

Газеты и журналы, в одну и ту же минуту выходившие в тысячах населенных пунктов, давали сочные репортажи и классные фото: умопомрачительная техника на огромных колесах прет сквозь тундру и тайгу, за штурвалами – симпатяги в новеньких ватниках и ярких касках.

Даешь Байкало-Амурскую магистраль! Даешь Уренгой! Даешь Ямал! Даешь Оренбург! Даешь освоение Сибири и Дальнего Востока!

Бодрые байкало-амурские песенки заполнили теле– и радиоэфир.

«Я там, где ребята толковые. Я там, где плакаты „Вперед!“. Где песни рабочие новые страна трудовая поет».

Передовой интеллигентский журнал «Юность» публиковал поэму Евтушенко «Северная надбавка».

Звали строить голубые города. Сулили такие горизонты, такие впечатления, что дух захватывало.

В поэме «Северная надбавка» среди прочего упоминались «на десять тыщ аккредитивы», то есть ценные бумаги, дорожные чеки на десять тысяч новых советских рублей.

То есть поэма как бы намекала на найденный, наконец, крутой маршрут меж социализмом и капитализмом: хочешь быть богат – езжай туда, где минус пятьдесят, ископай полезное ископаемое – и будет тебе все.

В семьдесят первом году двадцатого века Матвею Матвееву-старшему исполнилось двадцать пять лет, за спиной его была армия, учеба в Институте железнодорожного транспорта, диплом с отличием, аспирантура, членство в КПСС и две опубликованные научные работы. Была двухкомнатная квартирка на окраине столицы. Была молодость, сила, энергия, обаяние. Была молодая жена и маленький Матвеев-младший.

Однажды начинающий папаша бросил работу над довольно сильной своей кандидатской, подписал договор и уехал прямо туда.

На БАМ.

Мама вспоминала – нечасто, но всегда к месту – горделивую фразу отца: «Моя страна всегда даст мне заработать». Еще ей запали в память бесконечные рассказы приезжавшего раз в полгода мужа о прокладке легендарного Северо-Муйского тоннеля – сложнейшем мероприятии за всю историю мировых горнопроходческих работ.

– Он, знаешь, приезжал всегда такой свежий, обветренный, с пачками денег, с коньяком, носился по Москве, закупал книги, пластинки, шастал по театрам, меня с собой таскал, тыща друзей, все гении и пьяницы… Вечный поиск каких-то патронов, блесен, мормышек… И пахло от него костром… Не каким-то шашлычным, комфортабельным костерком, а таким… пламенем…

Что, и как, и почем было там, на строительстве Байкало-Амура, Матвей Матвеев-младший не знал, и его мама тоже. Остались от отца письма, несколько черно-белых фотографий: безбожно обросшие мужики в штормовках в обнимку хохочут на фоне острых скал и столетних кедров. Остались несколько магнитофонных пленок, несколько залистанных книг.

Сам отец пропал, сгинул. В акте написали – несчастный случай. Друзья сказали – камнепад. Вдове привезли закрытый гроб. В тот же день была торжественная кремация за счет треста, и какая-то посмертная наградка от правительства, и что-то еще от профсоюза, и венок от городского комитета партии.

И все.

Все.

Мама осталась одна. Младшему Матвею исполнилось три года.

Второй раз замуж она не вышла. Решила вернуть себе мужа в виде сына.

Весельчак, интеллектуал, гитарист и альпинист, папа еще в раннем Матвеевом детстве принадлежал к мифологии; мать не говорила о нем иначе, как с придыханием. С ее слов, Матвеев-старший являлся суровым экстремалом, романтиком и титаном духа, неутомимым и отважным.

Как потом понял Матвей, взрослея и размышляя о цепи поколений, его отец полностью нашел себя в советской романтике шестидесятых. В передовых романах Ефремова, в кинематографе Хуциева, в песнях Визбора. Матвеев-старший являлся позитивистом-реалистом. Он хотел радоваться жизни под какими угодно знаменами. Он желал – как всякий крепкий, энергичный и талантливый мужчина – хорошо зарабатывать, активно отдыхать, лазить в горы, купаться в море, водить молодую красивую жену в рестораны. Матвеев-старший был молодец. Современный человек, сын своего времени. Он ярко прожил, поездил по огромной стране, посмотрел, насладился, вдоволь побренчал у костра на гитарке. Погорланил вольнодумные куплеты. Сверкнул, влюбил в себя скромную тихую девушку, родил ребенка. Жизнь, пусть и короткая, удалась ему.

Постепенно в семье установился культ. Портреты отца – обаятельного, молодого, бородатого, уверенным взглядом сверлящего объектив, непременно в хемингуэевском, крупной вязки свитере под горло – висели в пяти местах, включая коридор и кухню. В парадном углу, в большой комнате, впоследствии отошедшей Матвею как сыну (комнаты однажды поделили, в большой обосновался сын, в маленькой – мать), само собой возникло нечто вроде мемориала. Катушечный магнитофон с десятком бобин: Высоцкий, Окуджава, Галич, Визбор, Матвеева… Имелась и фонограмма самого папы, две песни, им сочиненные и исполненные под шестиструнную гитару. Выше, на книжной полке, несколько томиков: «Триумфальная арка», «Острова в океане».

Отец призрачно, неосязаемо присутствовал везде, в семейной жизни принимал самое активное участие. «Ты совсем как твой отец». «Отец так не делал». «Отцу бы это не понравилось».

Правда, Матвей-младший не торопился оправдывать надежды матери. Ни в какой области он не проявил талантов и переходил из класса в класс на тройках. В начальной школе учителя считали его ординарным ребенком. Но постепенно мальчишка с анекдотическим тройным именем – Матвеев Матвей Матвеевич – стал популярен. Старшеклассники, огромные дядьки с усами и щетинистыми подбородками, обожали на лестницах кричать:

– Эй, Тройной! Как дела, Тройной?

Их – пятнадцатилетних отроков в Совдепии – школьное прозвище Матвея отсылало к архетипу «Тройного» одеколона: парфюмерного снадобья, любимого советскими алкоголиками.

– Эй, Тройной! – кричали подростки, завидев пятиклассника Матвея, влачащего портфель с географии на математику. – Как сам, Тройной? Обзовись! Как твое фамилие, имя, отчество?

– Матвеев Матвей Матвеевич, – тихо отвечал он, глядя в рассохшиеся доски школьного пола.

Старшеклассники веселились и орали друг другу:

– Тройной! Ха-ха! Тройной!

Так, неся свою кликуху, как школьную легенду, Матвей по прозвищу Тройной вступил в отрочество.

В двенадцать появился интерес к девочкам, в тринадцать огрубел голос, полезли темные волосы на лице и теле, в голове стал обретаться волшебный туман, захотелось чего-то смутного, неясного, огромного – взять и прибавить яркости собственной жизни, как в телевизоре. Какие-то прочлись Жюль Верны и Уэллсы, и сочинились несколько мрачно-романтических стихотворений (впоследствии он их перечитал и поспешил выбросить), выписывался даже журнал «Юность», где Ахмадуллину ставили рядом с Вайнерами, и это считалось чрезвычайно новаторским подходом. Но неясные помыслы так и не превратились в цели. Тройной Матвей так и не понял, чего он хочет. Он любил кресло, книжки, телевизор, уют. Чай с шоколадной конфетой. Любил летним утром подойти к раскрытому настежь окну и через ноздри вобрать в себя свежего воздуха – так, чтоб закружилась голова и в глазах слегка потемнело. Чтоб небо показалось не голубым, а оранжевым.

Работать руками тоже любил, склеивал модели самолетов и кораблей, что-то изобретал на бумажке, но каждодневный тяжелый физический труд ему не нравился. Два или три лета подряд он провел у бабки в деревне, имея там единственную за весь долгий летний день обязанность: прополоть десять грядок моркови. На все уходило около часа, и он ненавидел себя и морковку весь этот бесконечный час. В хороших семьях в те годы принято было приучать детей к физической работе, и послушный Матвей упорно ковырял землю, но твердо знал, что судьбу свою с такими ковыряниями связывать не станет.

Он не стал маменькиным сыночком, но оформился как очень комфортный мальчик. Всегда сытый и чисто одетый. До одиннадцатилетнего возраста карманных денег ему не полагалось, но, если он изъявлял желание посещать, например, шахматную школу или секцию борьбы, мать немедленно вносила требуемые суммы. Правда, во всех кружках и секциях Матвей быстро попадал в число последних, мгновенно получал вывих плеча или мат в три хода; педагоги и тренеры понимали, что паренек не тянет, и мудро ждали, пока он сам отсеется, а усилия сосредоточивали на его более ловких и умных товарищах. И Матвей действительно уходил сам, разобиженный.

В восьмом классе он несколько раз ловил себя на ужасной, циничной мысли: пусть бы был не родной отец в виде фотографии и легенды, а чужой дядя, отчим, взрослый, любящий мать, нормальный. Только бы взял на себя часть забот по дому и хоть иногда подкидывал каких-нибудь денег… Однажды он собрался с духом и осторожно предложил маме попробовать разнообразить личную жизнь – дескать, сын уже взрослый и готов понять, – но мать устроила несвойственную ей нервную сцену с тургеневским заламыванием рук и потом три дня молчала. Больше они никогда не обсуждали опасную тему. Впоследствии Матвей много раз признавался себе, что роль самоотверженной женщины-одиночки, посвятившей свою жизнь памяти любимого мужчины и его потомству, вполне устроила маму. Под знаком вдовы все организовалось в стройную систему.

Она ревновала его к друзьям и добилась того, что сын так и не завел себе настоящего друга, ни одна из кандидатур ее не устроила: тот был охламон, этот курил, третий руки не мыл после туалета, четвертый был двоечник и т. д., – приятели появлялись и исчезали, не переходя в статус закадычных. Но Матвей, в общем, от этого не страдал. Он не умел и не хотел страдать, он хотел радоваться жизни.

Была в этом и положительная сторона: не имея друзей, Матвей не обзавелся и врагами. За все школьные годы конфликт с его участием случился лишь однажды. Инициатором выступил всем известный тип Кирилл Кораблик, неприятный Матвею мальчишка годом его младше. До драки не дошло. В школе Кораблика побаивались, даже хулиганы обходили стороной и некоторым образом уважали. Кораблик был тихий, умный и всегда носил с собой нож.

Тогда играли в футбол, в зале, класс на класс, Кораблик не играл – сидел у стены на лавке и вдруг с несвойственным ему азартным хамством стал громко отпускать комментарии, в том числе и в адрес Матвея; иногда самые тихие и молчаливые подростки в пубертатном помрачении начинают истерично изображать многословных хохотунов, чтобы потом, спустя полчаса, еще больше замкнуться в себе. Матвей огрызнулся, козел – сам козел, за козла ответишь. Когда он, потный и возбужденный, вернулся в раздевалку, шнурки на его ботинках оказались порезаны в лапшу. Он подумал и решил не устраивать разбирательства из благоразумия. Еще через год опасный Кораблик исчез из школы – поступил в медицинское училище.

Матвея приняли в комсомол. Он вырос очень честным парнем и всегда выполнял обещанное. Мама научила. Числился на хорошем счету, не водился со шпаной, не курил, не играл в карты, не спекулировал пластинками и джинсами. Из рожденного в январе, под знаком Козерога, ребенка получился осторожный, скромный, миролюбивый парень, большой любитель простых радостей: поспать, покушать, музыку послушать. Зима в ее московском мокро-грязном, ознобном варианте ему не нравилась, зато летом он наслаждался: неделями напролет купался и загорал, наловчился в волейбол – в пляжный, с девочками; девочки симпатизировали тоже такому приятному, уравновешенному, хорошо воспитанному парню, не красавцу, но вполне симпатичному, легконогому, улыбчивому чуваку без проблем.

Перейдя в десятый класс, Тройной Матвей вдруг понял, что сам стал дядькой со щетинистым подбородком. Пару раз ему подобострастно уступали дорогу, и за спиной он слышал шепот; вихрастые конопатые обменялись:

– Ты чего?

– А ты чего? Не видишь, это же Тройной!

Он тогда понял, что обязан соответствовать авторитету своего необычного имени.

Тройной – это вам не двойной. А тем более не одинарный.

Тройной есть тройной. Трижды сделанный. Надежный.

Он подтянул все предметы, особенно биологию, физику, географию, историю, и стал задумываться о выборе профессии.

Когда он объявил, что будет археологом, мать осталась довольна. Очевидно, это вполне вписывалось в миф великого Матвея Матвеева.

Упорно засел Матвей-младший за учебники, выучил все, что нужно, и подал летом документы на исторический факультет Московского университета, но потерпел неудачу. Осень и зиму бездельничал, лежа на диване. А в мае уже учился наматывать портянки в насквозь пропахшей гуталином казарме N-ского полка N-ской дивизии.

…Еще через шесть месяцев, в декабре того же года, уже вполне освоив технологию намотки куска голубовато-сизой фланели на ступню, Матвей брел вслед за прапорщиком Королюченко по заснеженному полю между гарнизонами N и NN. Следом, утопая в рыхлом снегу, сберегая в воротниках бушлатов от ледяного ветра щеки и носы, влача шанцевый инструмент и специальное оборудование, продвигались бойцы Шарафутдинов, Беридзе и Абрамян, а также старослужащий Шепель.

Прапорщик Королюченко, несмотря на пятнадцатиградусный мороз или благодаря ему, продвигался довольно шустро. Перед собой он нес прибор для поиска обрыва в телефонном кабеле, наподобие металлоискателя. На вялых, поросших седым волосом прапорщиковых ушах покоились наушники. Когда будет найден обрыв линии, в динамиках устройства раздастся характерный звук.

Забрели на середину поля. Здесь, на взгорке, ветер показался воинам особенно пронизывающим. Негромкие, однако из сердца звучащие ругательства на пяти языках огласили заснеженную целину.

Впереди, в двух верстах, замаячили серые капониры и казармы гарнизона N, позади, тоже в двух верстах, проглядывали столь же серые строения гарнизона NN.

Близился полдень. Бойцов посетила идея обеда.

– Стоп, – громко сказал прапорщик, интенсивно шаря металлоискателем по ледяному насту. – Вроде тута. Копайте, воины!

– Слыхали? – надсадно выкрикнул старослужащий Шепель. – Копай давай!

Откидали снег.

Первая канава роется поперек нитки кабеля. Прибор прапорщика, даром что электронный, давал погрешность. Примерно зная азимут (от капониров N на востоке до капониров NN на западе), отряд стал упорно пробивать в ледяном грунте траншею полутора метров глубины поперек нитки. Дабы найти самую нитку.

Часа два прошли в работе, и вот боец Шарафутдинов, выматерившись на русском и татарском, заорал:

– Есть! Нашел, товарищ прапорщик!

Лопата бойца ударилась в твердое.

– Ништяк, – одобрил старослужащий Шепель. – Больше не тыкай – пробьешь изоляцию. Теперь копаем вдоль.

Но воины не подчинились, поскольку на жемчужно-сером горизонте обозначилась бортовая автомашина ЗИЛ-130, усиленно газующая по целине. То был «пищевоз».

Прервались на обед. Грузовик окончательно сел на брюхо, не доехав метров пятьсот, и для приема пищи отряд сменил дислокацию. Порубали прямо на снегу, у борта, с подветренной стороны. Щи были так себе, жидкие, зато перловая каша с тушенкой, почти горячая, под щедрую пайку хлеба прошла отменно, упокоилась во вместительных солдатских желудках. Сверху еще лег чай с сахаром.

Подтеплело в животах и в душах. Перекурили у кого чем было, выбили снег из-за голенищ и протолкали «пищевоз» до проселка, там выдохлись, еще раз перекурили, отчистились, как смогли, от грязи и побрели через поле к месту раскопа.

Пора было пробивать вторую траншею, на этот раз – вдоль нитки. Чтобы выдернуть сам кабель – толщиной в руку, в толстой свинцовой рубашке – из траншеи на поверхность земли, следовало освободить двадцать метров его длины.

Пока работали, в раскоп натекла черная вода. Еще раз перекурили. Старослужащий Шепель назначил добровольцев, рядовых Матвеева и Беридзе. Не сильно возражая – а что сделаешь, служба, – добровольцы скинули бушлаты, закатали по плечо рукава гимнастерок, прыгнули и погрузили руки в жидкую грязь.

Ничего, сказал себе рядовой Матвеев, дрожа от холода. Ничего. Нормально.

Нащупали твердую кишку кабеля. С громкими матерными выкриками выдернули нитку из траншеи, подняли вверх, насколько смогли, а там уже прочие воины ухватились, навалились, потянули, выругались, поперек траншеи споро бросили лопаты, и на них лег кабель, весь в мокрой черной глине, смахивающий на щупальце кошмарного фантастического осьминога.

Здесь всем приказали отдыхать, и в бой вступил старослужащий Шепель. Быстро найдя место обрыва, он перерезал кабель ножовкой. Обнажились пятьдесят телефонных пар: плотный пучок медных проводов. Боец Беридзе, к восторгу остальных, привел в действие специальное оборудование: зажег две керосиновые паяльные лампы, организовал кострище и в двух котелках стал нагревать свинец и гудрон. Прочие воины сгрудились подле тепла.

Костерок проигнорировали только старослужащий Шепель и прапорщик Королюченко. Они вооружились полевыми телефонами и принялись прозванивать пятьдесят пар – сначала на запад, в сторону гарнизона N, а потом на восток, в сторону гарнизона NN. Ударяя длинным тонким щупом по вееру из медных обрезков, прислушиваясь к шумам в трубках, переговариваясь с двумя телефонистами (один сидел возле шкафа в N, второй – в NN), они наконец соединили одну за другой все пятьдесят линий. Срастили провода. Поверх каждой скрутки надели гильзу из промасленного картона. Теперь место ремонта кабеля надо было запаять в свинцовую колбу герметично и сверху обильно изолировать расплавленной смолой, после чего опустить кабель в яму и прикопать.

Тонкая работа заняла несколько часов.

Наступил вечер, и бойцов посетила идея ужина.

Тут взгрустнули все, особенно – рядовой Матвеев.

Полгода назад служба в рядах Вооруженных сил представлялась ему в несколько ином свете. Он рассчитывал на марш-броски, стрельбу из автомата и метание ножа, а никак не на бесконечное рытье канав как вдоль, так и поперек нитки. Он мрачно ожидал кровопролитных драк со старослужащими, но те ограничивались в основном дежурными подзатыльниками, получая, в свою очередь, такие же подзатыльники от офицеров; офицеры же трепетали перед командиром части – он подзатыльников не раздавал, но попасться ему на глаза было равносильно сотне самых болезненных подзатыльников; дисциплина то есть держалась не на подзатыльниках, а на непрерывном всеобщем желании как можно скорее выкопать очередную канаву вдоль нитки, после чего добраться до казармы, пожрать и уснуть.

Рядовой Матвеев крупно трясся от холода и завидовал тем, кто курит. Ему казалось, что табак согревает. Он, возможно, даже заплакал бы – до того ему было жаль себя, любителя позагорать, поплавать и полистать журнал с картинками, сейчас вынужденного месить ледяную жижу на пронизывающем ветру, в чистом поле, в тысяче километров от теплой маминой кухни, где на столе всегда стоит вазочка с конфетами.

Мокрые подштанники прилипли к бедрам. Хотелось помочиться – но как расстегнуть пуговицы штанов негнущимися, покрытыми коркой глины пальцами? Хотелось выругаться самыми ядреными ругательствами, огласить серую метельную равнину жалобным воплем солдата, которому предстоит еще полтора года копать как вдоль, так и поперек нитки, но пыхтящие рядом бойцы Шарафутдинов, Беридзе и Абрамян, не говоря уже о старослужащем Шепеле, молчали, и он не желал проявлять слабость.

Он тогда поискал в себе какой-то резерв, новый источник питания – и нашел. Понял, что у него есть то, чего нет ни у кого. Даже у старослужащего Шепеля, собирающегося на дембель.

У него нет ни железного здоровья, ни размаха плеч, ни умения сладить в чистом поле на полудохлом костерке колбу из расплавленного свинца, а есть только тройное имя. Но его, в общем, достаточно.

У некоторых и того нет.

Пусть он не шахматист, не спортсмен, не гитарист и даже в пляжном волейболе не особенный мастак, пусть он несостоявшийся студент, пусть он ныне всего лишь насквозь промерзший тощий солдатик в стоящем колом сыром бушлате – он Тройной Матвей. Матвеев Матвей Матвеевич. Не больше, но и не меньше. И он будет жить хорошо, долго и счастливо.

Он всмотрелся в оглаживаемую поземкой неровную холмистую равнину, в мутную сыворотку низкого неба, как в нечто подконтрольное ему.

Всего лишь земля, всего лишь небо, а меж ними человек, несущий свое имя как исчерпывающее доказательство своего существования.

Скромным, очень осторожным, тихим, терпеливым и упорным молодым человеком, Тройным Матвеем, дослужился он до дембеля и вернулся домой полный решимости добиться своего – стать студентом. А позже – ученым. Историком. Археологом. Ездить по всему белу свету, ночевать в палатках и раскапывать древние города.

Вернулся в мае. Летом снова, с тройным усердием подготовившись, пошел сдавать экзамены – и опять провалился.

В конце августа девяносто первого года он сидел на пыльном подоконнике в подъезде собственного дома. Курил и думал о перспективах.

Курил уже несколько месяцев. Но мама не знала, и он боялся, что она узнает; даром что сыночку сравнялось двадцать два; однажды он обещал, что никогда не начнет курить, и вот – не сдержал слова. Теперь испытывал стыд. Но все равно курил.

В принципе, он неплохо провел последний год. Он был даже, наверное, счастлив. Особенно летом, когда просыпался, подходил к окну и наблюдал со своего двенадцатого этажа, как появляется на востоке, поднимаясь все выше и выше, огромный оранжевый апельсин. Настроение портил только недостаток денег – но Матвей утешал себя тем, что в молодости ни у кого нет денег. Зато есть все остальное.

По крайней мере дважды он чуть не женился.

Несмотря на тройные старания, университет так и не покорился ему. Пришлось искать работу. Сейчас он функционировал в качестве ночного сторожа в соседнем гастрономе. Получал восемьдесят рублей в месяц.

Джинсы «Пирамида» стоили триста.

Втягивая в легкие дым, способствующий успокоению нервов и быстроте мысли, он печально признался себе, что ему надоело долбить твердыню высшего образования. Точнее, надоело тешить себя иллюзиями, что студенческий билет сможет изменить его жизнь к лучшему. Три недели назад он в очередной раз предпринял попытку посетить вступительные экзамены – и поразился царившему в университетских аудиториях запаху детского сада. Пахло сдобным печеньем, сладкой ванилью, яблоками, нежным девичьим потом; взрослый Матвей, небритый, с пачкой трудовых рублей в кармане застиранной джинсовой рубахи, оказался среди натуральных детей.

Он не стал подавать документы, сбежал.

Повсюду рыдали румяные широкоплечие абитуриенты и волоокие полногрудые абитуриентки, недобравшие баллов. Глаза их горели. Для них студенческий билет был единственной целью номер один. Мечтою, рубежом. Задачей, поставленной строгим, но любящим папой. Бурлили нешуточные страсти, переписывались шпаргалки, осуществлялись натуральные истерики. Абитура, сопливая и отважная, жила своею жизнью.

А Матвей – нет, не жил ею, этой их наивной детской жизнью. Массу примеров он уже видел, покрутившись тут и там, когда люди с блестящими дипломами работали за смешные копейки в рабском подчинении других – вчерашних выпускников профессионально-технических училищ, не способных составить на бумаге и пары связных фраз.

Нет, образованность в девяносто первом году не в чести была – все помнят. Ценились – решительность, удачливость, напор, отвага, жестокость, бесстрашие, сила воли.

Отдельно – и неплохо – оплачивались твердые кулаки. И даже только указательные пальцы, умеющие плавно и вовремя нажимать на спусковую скобу.

Профессора считали копейки, а халдеи сколачивали состояния.

Примерно понимая правила новой жизни, Матвей теперь совсем не желал направлять усилия на добычу престижного диплома – явный тупик, нерациональный расход сил и времени; тут следовало придумать что-то другое…

Но ничего он не придумал, потому что в тот августовский вечер этажом выше хлопнула дверь, раздались торопливые легкие шаги, и мимо несостоявшегося студента пробежал тощий лохматый мальчишка, известный всему двору под прозвищем Знайка.

Они практически не общались. Их матери были если не подруги, то добрые знакомые, подолгу возле входа в парадное обменивались новостями, жалобами на судьбу и цены. А сыновья близко не сошлись. И вот, спустя десять лет после первого и последнего рукопожатия, длинноносый Знайка прошел было мимо – но вдруг замер. На полном ходу развернулся на сто восемьдесят градусов. Без улыбки протянул руку:

– Здорово.

Крепко удивленный, Матвей осторожно пожал маленькую сухую ладошку.

– Задумался? – деловито спросил сосед.

– Ну да.

– О деньгах?

– Угадал.

– А тут и угадывать нечего. Сейчас все о них думают. О деньгах.

– Здесь ты прав.

– Знаю, – твердо сказал Знайка, и Матвей понял, отчего у этого субтильного, внешне абсолютно несерьезного недоросля такое забавное мультипликационное прозвище.

За несколько последних лет длинноносый прыщавый юнец, некогда торопливо пересекавший двор с гитарой в тяжелом футляре (учился, надо же, в музыкальной школе), вырос в жилистого деловитого паренька, куда-то вечно спешащего. Под локтем – кожаная папка.

Иногда по вечерам его привозило такси.

Никто во дворе не знал, чем он занимается. Поэтому его уважали и завидовали.

– Ты мне нужен, – сказал он, не сводя взгляда с Матвея.

– Зачем?

– Дело есть. Большое. Интересное. А главное – выгодное.

– Рассказывай, – солидно разрешил Матвей.

Он уже умел, если надо, принимать солидный вид.

– Завтра покупаю машину, – сообщил Знайка.

Матвей не поверил, но потом всмотрелся в глаза соседа и понял, что тот не врет.

– Восемьсот долларов, – продолжал Знайка, понизив голос. – Идти одному с такой суммой к незнакомым людям мне стремно. Пойдешь со мной?

– Типа как охрана?

– Нет, не охрана, – сосед значительно вздернул подбородок. – Я собираюсь кое-что затеять. Бизнес. Под него и тачку беру. Только там одному не потянуть. Давай со мной.

– Что за бизнес?

– Очень простой. Сейчас все харчи – в Москве. И я знаю почему. Революции совершаются в столицах. Накорми столицу – и удержишься у власти. Остальная страна – не в счет. Сейчас в Москве есть любые продукты питания. Мы их берем, везем в область, там сдаем за наличные…

Слегка оторопев от делового нажима и от неожиданности, Матвей закурил новую сигарету и довольно грубо спросил:

– Что конкретно надо?

– Конкретно? – Знайка вздохнул и зачастил: – Конкретно мне надо возить из Москвы в Ржев сливочное масло и конфеты. С рубля имею полтора. То есть – пятьдесят процентов. Ты как шофер и экспедитор – в доле. Обратно везем дешевое пиво местного производства. В Москве сдаем, окупаем поездку. Ходка – сутки. Туда двести двадцать верст. Там пьем чай, перекуриваем – и обратно. Еще двести двадцать. Итого без малого полтыщи. Сутки потом – отдых. Таким образом, на оборот капитала отводим двое суток. За месяц вложенные сто долларов дают не менее тысячи дохода при условии бесперебойности бизнеса…

– Это как?

– Ты мне скажи как, – с внушающей уважение прямотой ответил Знайка. – Возить будешь ты. Машина должна находиться в пути постоянно. Если она стоит – она не выполняет свою функцию. Ты будешь отвечать за то, чтобы она не стояла никогда.

– Я плохо вожу машину.

– Научишься.

– А если она сломается? Я не понимаю в ремонте…

Знайка поморщился.

– Ремонт – это все мелочи. Детали! Найдем, кому ремонт доверить. Повторяю, это детали. Я – о главном. Поедешь во Ржев?

– Почему именно я? – помедлив, спросил Матвей, чувствуя, что вопрос звучит непростительно глупо. Несолидно.

– Потому что я тебя десять лет знаю. Потому что твоя мать знает мою мать. Я работаю только с теми, кого знаю.

– Мне надо подумать.

Знайка сильно удивился.

– О чем? У тебя есть другие предложения? Ты работаешь сторожем в магазине. За сто рублей в месяц.

– За восемьдесят. А кто тебе это сказал – про магазин?

– Моя фамилия Знаев, – скромно ответил Знайка. – Насчет прозвища ты в курсе. Кто владеет информацией – владеет миром. У тебя нет отца. Мать работает за копейки. Тебе двадцать два. Собираешься учиться на историка…

– На археолога.

– Неважно. Я тоже, например, хотел хард-рок играть. Как Ричи Блэкмор. И получать за это миллионы… А приходится, видишь, – конфетами спекулировать… Короче, на археолога ты выучишься потом. Когда будешь иметь нормальный заработок. Не восемьдесят рублей в месяц, а в десять раз больше. Думаю, месяца через три заживем нормально…

– Нормально – это как?

– Нормально – это нормально. По-человечески. Поедешь во Ржев?

– Поеду, – ответил Матвей, мгновенно пожалев о сказанном. Дал слово – надо держать, а как он его сдержит? Он сидел за рулем два раза в жизни. – А какая моя доля?

– По понятиям – половина, – ответил Знайка и шмыгнул носом совсем по-мальчишески.

– То есть?

– Около пятидесяти долларов при условии двенадцати рейсов в месяц. А дальше видно будет. Может быть, найдем что-нибудь поинтереснее…

Через два месяца, совершив пятнадцать рейсов во Ржев и обратно, Матвей получил на руки сто пятьдесят американских долларов наличными, купил себе кожаную куртку, матери привез пять килограммов сливочного масла и зауважал своего нового компаньона.

А еще через год Знайка сдержал свое главное обещание. Он придумал кое-что поинтереснее.

3. Гибель

– Ага! – провозгласил Никитин заплетающимся языком. – А вот и он!

Его глаза, вроде бы осоловелые, вдруг внимательно оглядели вошедшего с ног до головы.

Матвей приветственно склонил голову.

Занавешенные окна скупо, полосами пропускали бедный вечерний свет. Было жарко и душно. Сильно пахло перестоявшимся алкоголем, женским потом, недешевым сигарным дымом. Почему-то еще – йодом. Из-под высокого потолка исходили, переплетаясь, замысловатые музыкальные звуки: дрожал красивый вокал, поддерживаемый гитарными вибрациями, – вызывал головокружение, тоску, навевал мысли лишние, отвлеченно-порочные. На полу, на обширных, темного стекла, поверхностях низких столов во множестве валялись смятые бумажные салфетки, разноцветные пачки сигарет, стояли пепельницы, подсвечники с оплывшими огарками свечей, множество бутылок, бокалов, рюмок, фужеров, стаканов и прочих емкостей с недопитым и невыпитым.

Никитин в купальном халате сидел посреди циклопического дивана, утонув в подушках, развалясь, развесив бульдожьи щеки, как и подобает крупному политикану. Второй диван, поменьше, занимала полулежащая девка, плотная, щекастая, топлес; она сосала пухлыми губами из маленького чилима гашишевый дым и глядела на Матвея огромными прозрачными глазами. Ее пупок украшало золотое колечко. В чилиме громко булькало.

Затем мимо Матвея с развязной грацией прошествовала вторая – закутанная в махровую простыню, однако на каблуках. Светлые, плохо прокрашенные волосы похабно свисали на красивое лицо. Голые, на вид мраморно-гладкие ноги как будто светились.

– Наташка! – хрипло выкрикнул Никитин, провернув пьяными зрачками. – Что за песни ты нам тут завела? Под такие звуки только людей казнить!

– Сейчас самая модная музыка, – мелодичным голосом отозвалась длинноногая в простыне. – Наркоманская. Вся Европа слушает.

– Но мы ж не наркоманы, – возразил Никитин и подмигнул Матвею. – Кактус! Слышишь, Кактус! Скажи, мы разве наркоманы?

В полутемной глубине помещения обозначился маленький, узкоплечий, наголо бритый человек с жестоким, бедным на мимику лицом аскета, в круглых очках а-ля Джон Леннон. Этот тоже был в банном халате.

– Мы не наркоманы, – ответил он сипловатым, как бы жестяным голосом. – Какие же мы наркоманы? Мы просто кайфовые парняги. Час в радость, Матвей.

– Сколько раз повторялось, – неожиданно проревел Никитин, – что в моем присутствии уголовный жаргон не употребляется! Хочешь базарить по фене – иди на воздух…

– И то правда, – сразу ответил Кактус. – Здесь дышать нечем. Пойду я проветрюсь. А ты, Матвей, проходи, располагайся. Наталья, сделай гостю кофе. Я скоро.

Не посмотрев на Матвея, до сих пор стоявшего на пороге, маленький очкарик ловко боком протиснулся мимо него и вышел на крыльцо.

Как быстро приобретаются людьми хамские привычки! – подумал Матвей с сильнейшим вдруг раздражением. Почему они так со мной обращаются? Да, я должен деньги, да, не отдаю, как обещал. Да, неправ. Да, плохо поступаю. Но зачем срочно вызывать для важного разговора, а приехал – и что вижу? Многотрудную пьянку, шлюх, а ко мне относятся так, словно я случайно на огонек забежал…

Отвращение было так велико, что, если бы у Матвея в кармане лежал пистолет, он бы, не задумываясь, разрядил бы его в присутствующих. Но не имел он пистолета – не его стиль, потому, очевидно, и жив до сих пор…

А ведь я тебя, Никитин, помню совсем другим человеком. Быстрым, точным, осторожным. Худым и нервным. Корректным и приятным. Что сделало тебя, Никитин, свиноподобным мордоворотом? Деньги? Бог? Судьба? Или ты сам себя таким сделал?

– Чего набычился, дружище? – спросил Никитин и вдруг улыбнулся обаятельно и абсолютно трезво.

Матвей вспомнил предвыборный плакат: та же улыбка, тот же сокрушающе твердый взгляд, харизма сильно проявлена в серых зрачках и благородных морщинах красивого лба.

– О своем задумался, – мрачно ответил он. – Зачем звал?

Никитин молчал, но смотрел с симпатией. Длинноногая в простыне поднесла Матвею маленькую чашечку и улыбнулась накрашенным ртом. Пришлось вежливо осклабиться в ответ.

Он сделал несколько шагов и неловко, боком, сел на подлокотник дивана – того, где булькала, от удовольствия мелко пошевеливая розовыми ступнями, своим чилимом почти голая любительница дурного дыма.

Кофе оказался растворимым.

– Может, тебе лучше чего покрепче выпить? – спросил Никитин, мгновенно уловив мизер гримасы на Матвеевом лице.

Матвей пожал плечами. Он был готов ко всему. Вот сейчас ловко выскочат из потайной двери два тренированных быка, скрутят, потащат в подвал, в хорошо оборудованный звуконепроницаемый зиндан, пристегнут к стене, включат диктофон. И он будет долго, с мельчайшими подробностями рассказывать, как планирует рассчитываться со своими долгами…

– Наташка, плесни ему какой-нибудь отравы, – велел Никитин. – Коньяка, что ли. Или вон текилы.

– Текилу всю выжрали, – вежливо высказалась Наташка, поправляя простыню на богатых бедрах.

– Да? Ну водки налей тогда. Виски. Джину. Что там есть… Не видишь, гость нервничает. Ведь нервничаешь?

– Нервничаю.

– Не нервничай, – Никитин тяжело вздохнул. – У меня в судьбе… кое-какие изменения произошли. Неважно какие. И я подумал… и решил… списать твой долг. Совсем. Понял, нет?

– Нет, – сказал Матвей.

– Ты, – повторил депутат, – ничего мне не должен. Хорошо уяснил?

Матвей осторожно кивнул и почувствовал, что дрожит. Ему протянули рюмку. Он проглотил, не ощутив вкуса.

В такой острый момент, подумал он, обязательно надо что-то сказать. Что-то уместное. Правильное.

– Ты знаешь, – твердо выговорил он, – я очень переживал из-за этих денег…

– Напрасно. Из-за денег никогда не нужно переживать – и тогда они появляются в неограниченном количестве.

Что-то было в облике Никитина такое, что мешало глазу. Но Матвей, будучи собран и напряжен, как всегда в серьезном разговоре, смотрел в пол и лишь изредка поднимал на своего собеседника взгляд.

Матвей вернул рюмку длинноногой, и та тут же наполнила.

– Э, ты пока подожди его поить, подруга, – вдруг засмеялся Никитин, – у нас сегодня обширная программа.

– А мне без разницы, – хрипло заявила дама.

Матвей вдруг понял. Рукава роскошного махрового халата политикана были пусты и связаны на животе.

– Что с руками?

– Обжегся, – мрачно и кратко ответил Никитин.

Лязгнула входная дверь.

– Ты что? – закричал Кактус, едва войдя. – Ты его поишь?

– Самую чуточку. И ты тоже давай с нами, – приказал олигарх. – И мне налей.

Тщедушный очкарик осуждающе покачал головой, однако послушно наполнил бокалы, в один сунул соломинку, поднес к губам Никитина.

Невозможно пьяным, заплетающимся языком тот провозгласил:

– Выпьем, друзья мои, за дружбу, которой не мешают деньги! И за деньги, которые не мешают дружбе!

Да, подумал Матвей, у него есть будущее в политике. Однако зиндан, похоже, отменяется. Или все это какая-то изощренная психологическая игра?

– Одну минуточку, – кашлянув, сказал он. – Проясните мне еще раз ситуацию с задолженностью. Четко и определенно.

– Никакой задолженности нет, – едва не по слогам выговорил Никитин, закинув одну волосатую ногу на другую волосатую ногу. – Долг аннулирован. Тебе что, расписку написать?

– Можно и расписку.

Вдруг оба визави Матвея – оплывший, разящий потом и алкоголем бывший кандидат в депутаты Государственной думы Иван Никитин и его личный помощник и доверенный порученец щуплый человечек с незначительной физиономией Кирилл Кораблик по прозвищу Кактус – рассмеялись и переглянулись.

– Дамы! – позвал Кактус. – Не сочтите за неучтивость, но не прошвырнуться ли вам на пару минут попудрить носики?

– Легко, – ответила та, что была Наташка, и грубо ткнула свою подругу пальцем в бок. Та с неожиданной плавной грацией встала с дивана, и обе скрылись в ванной.

– Мы вас позовем! – вдогонку крикнул Никитин. – В нужный момент!

Затем воцарилась пауза: депутат стал серьезен, но при этом почему-то застеснялся, а Кактус сурово поджал губы, криво улыбнулся, бросил два внимательнейших горячих взгляда – первый на своего патрона, второй на Матвея – и развязал пояс на халате Никитина.

Матвей вздрогнул.

Кисти рук политикана были плотно прибинтованы к его голому, весьма объемному животу и широкой выпуклой груди, поросшей неряшливо торчащими седыми волосами. Локти, прижатые к бокам, находились в плену второй системы бинтов. Пальцы, растопыренные, в коричневых пятнах йода, плотно удерживались на изжелта-сером, обвисающем, подернутом жиром теле широкими кусками нечистого пластыря.

Очкарик торопливо запахнул халат и улыбнулся повторно.

– Знаешь, что это такое? – спросил Никитин.

Вопрос почти прозвенел. Матвей проглотил обильную слюну.

– Догадываюсь, – выговорил он. – Пересадка кожи. Замена папиллярного узора. Ты порезал свои пальцы, чтобы избавиться от отпечатков.

– Угадал.

– Зачем?

Никитин жалко, углом рта, изобразил горькую усмешку, и носом шмыгнул, и опустил глаза – словно восьмиклассник, пойманный за курением в школьном туалете.

– А затем, – истерически хохотнул он, – чтобы перестать быть Никитиным! Я, Матвей, больше не Никитин. И не гражданин этой страны. И вообще никто. И звать меня никак. Человек без флага, без родины, без отца, без матери. Пальчики уже приросли почти. Вторая операция – через три или четыре дня. Когда он, – Никитин указал на Кактуса взглядом, – отрежет их от живота, там будет абсолютно гладкая кожа. Гладкая, как вот этот стол…

– А потом?

– Третья стадия. Несколько убедительных шрамов. Для маскировки. На тот случай, если кто-нибудь заинтересуется, почему пальцы не оставляют узора. Тогда я скажу, что была автокатастрофа, я обжег и изуродовал ладони…

– Узор все равно восстановится.

Никитин выпятил губу.

– Знаю. Природу не обманешь. Но восстановится – не сразу. Через полтора или два года. К тому времени я уже надеюсь полностью обосноваться на новом месте жительства. Ты выпей. Выпей. Я тоже пью все время – болят, сволочи, сил нет…

Матвей опрокинул содержимое первого попавшегося стакана. Оказалась водка.

– А ты, Кактус? – спросил он. – Кто будет резать твои пальцы?

– А мне не надо резать пальцы, – весело ответил Кактус. – Я в отличие от господина Никитина не судимый. Моих отпечатков в ментовских архивах нет. А вот господин депутат наследил… По молодости… Впрочем, какой сейчас депутат – без судимости?

– Вы ненормальные, – искренне сказал Матвей.

– Конечно! – рассмеялся Кактус. – Еще какие! У нас тут один нормальный – это ты. Гордись.

Шокированный гость покачал головой.

– Значит, ты, господин депутат, решил – в бега?

– Решил.

– Почему?

– Долго рассказывать.

– Как такое может быть? – Матвей не счел нужным скрыть нарастающее изумление. – Ты же величина! Тебя знают! Я тебя на банкете в Кремле только недавно по телевизору видел!

– Они меня и прищемили. Ребята из Кремля.

– Почему? За что?

– За то, что слишком везучий. – Политикан вздохнул. – Власть – чересчур заманчивая вещь. Меня… занесло слишком высоко. Скажем так, не «занесло», а «занесли»… Но это неважно… Когда опомнился – понял, что нажил врагов больше, чем денег… Кактус, прикури-ка, что ли, мне сигаретку…

– Надеюсь, – тихо сказал Матвей, – меня ты в числе своих врагов не держишь.

– Дурак ты, прости господи. Если бы держал, разве стал бы я тебе все рассказывать и показывать?

– А я на твоем месте вообще бы никому не показал.

– Ерунда, – Никитин дернул щекой, и Кактус вынул сигарету из его рта, стряхнул пепел и снова протянул ее навстречу губам бывшего большого человека. – Ты же не знаешь, Матвей, куда именно я бегу. И главное – от кого… Через неделю, после третьей операции, нас уже здесь не будет. Переедем в другой домик. Такой же, как этот. Домиков у меня много. Ни один нигде не засвечен. Правда, Кактус?

– Надеюсь, что да, – осторожно сказал очкарик. – Пора температуру мерить, Иван.

– Что касается девок, – мрачно продолжил Никитин, как бы не расслышав, – то Наташка – свой человек. Вторая шлюха – ее протеже. Глухонемая. Профессиональная стриптизерка, кстати. Исполняет так, что у меня внутри все прыгает. – Никитин опять дернул щекой, и снова Кактус помог ему с сигаретой. – Зачем я это тебе показал? Затем, что я тебе доверяю. Ты хоть и бываешь, Матвей, в отдельные моменты дураком, но никогда не бываешь мразью. Ты нормальный человек. Ты меня вряд ли моим врагам продашь. Особенно после того, как я тебе простил триста тысяч долга.

– Нет, – Матвей посмотрел собеседнику прямо в переносицу. Если так направить взгляд, то всем кажется, что он устремлен прямо в глаза. – Не продам.

– Надеюсь, ты никому не сказал, куда и зачем сегодня поехал?

– Конечно, нет.

– И жене не сказал?

– Никому.

Никитин помолчал, тяжело посопел носом.

– Ладно. Не будем о грустном. Кактус, ты у нас сегодня сомелье, дирижер пьянки, – давай, начинай. Или нашему гостю лучше сначала потянуть пяточку хорошей дури? Для возбуждения аппетита.

– Исключено, – серьезный Кактус покачал головой. – Если начать с марихуаны, то ему потом не пойдет алкоголь, он его вырубит, обездвижит… Короче, глупо это. Умные люди сначала едят, потом пьют, потом курят. А самые умные – сначала чуть-чуть поедят, потом чуть-чуть выпьют, потом чуть-чуть покурят, потом на второй круг заходят и на третий… Жаль, тут бассейна нет. Курнуть и поплавать – святое дело…

– Короче! – грубо сказал Никитин.

– Короче, начнем с аперитива. Предлагаю таковым рассматривать джин-тоник. Потом вдарим по овощному салатику, очень легкому, с растительным маслом…

– И на бильярде.

– На бильярде? – почти отсутствующие брови Кактуса поползли вверх. – А чем ты будешь играть – носом?

– Ах черт, я и забыл совсем…

Оба они – кредитор Матвея и его приятель, – глядя друг на друга, расхохотались – свободно, оглушительно, на полном дыхании, широко разевая рты и запрокидывая головы. Матвей ощутил, что против его воли мускулы щек сильно дернулись, и широчайшая улыбка поползла поперек лица: лучезарная, искренняя, от уха до уха. Счастливая гримаса человека, с чьей души вдруг в один короткий миг сорвался тяжкий груз.

Теперь он хохотал тоже. Долг списан, прощен – отчего же не посмеяться? Теперь над головой будет всегда оранжевое небо. Даже ночью.

– Так о чем я? – продолжил Кактус, переведя дух. – Ага. По салатику. А потом баранины, по паре небольших ломтиков, жирных, но хорошо прожаренных, с долькой чеснока, маслинами и кинзой…

– И перца не забудь. А то вчера ты все кетчупом испортил. Мы же не в Америке, в конце концов. И по полстакана красного. В такую безобразную погоду – в самый раз. Только не французского – грузинского.

– А вот наш Матвей пьет только французское.

– Я вообще теперь не пью, – сказал Матвей.

– Надоело?

– Вроде того.

– Нюхаешь, что ли?

– Никогда не нюхал и не собираюсь.

– А мы нюхаем, – сказал Никитин. – И не только. Уже много дней. То одно, понимаешь ли, то другое. То текила, то коньяк. То шашлык с пивом, то девчонки с музыкой. То гашиш, то мескалин, то еще какая-нибудь такая же гадость. Как сейчас говорят – зависалово у нас, Матвей. Мощнейшее. В лучших традициях продвинутой русской буржуазии. А что прикажешь делать? Руки к пузу надо пять недель приращивать. В таком виде на люди не покажешься. Официально, чтоб ты знал, я на отдыхе в Коста-Дорада… Так что тебя, мой дорогой, ты уж извини, я на сегодня ангажирую как своего собутыльника… Отказа я не приму.

Матвей улыбнулся. Собутыльником – значит, собутыльником. Ему было все едино. Все равно его прошлая жизнь кончилась в тот самый миг, когда исчез долг. Начиналась другая – стократ лучше прежней.

– Без проблем, – выдохнул он.

– Вот и отлично. Кактус, а что потом? После вина и мяса?

– Потом, – стал объяснять Кактус, споро и ловко освобождая стол от бокалов и пепельниц, принося из кухни посуду, салфетки, приборы, какие-то кастрюли, горшки, сотейники, тарелки с закусками, блюда с фруктами, ловко сервируя, – потом – пауза. Для приятной беседы. На часок. Чтоб первый слой улегся. И в кровь вошел. По пятьдесят – но не больше! – водочки, ледяной, с икоркой. Можно кусочек сыра. Можно горсть маслин или одного-двух раков с солью и укропом в суточном бульоне. Полезно еще ломтик какого-либо влажного фрукта типа груши. Лишь бы не настала сытость. Сытость – это отрыжка, это тяжесть в животе, это неправильно. Нет, мы не должны быть сыты – но приятно желудочно удовлетворены. Ложечка черной икры, рюмка водки; водка – чуть ниже комнатной температуры, а сами рюмки я два часа назад в морозилку поставил; рюмки будут ледяными, как смерть… Плюс лимон, дольку… Можно, в конце концов, и затяжку дури – но только одну, господа, обращаю на этот факт особое ваше внимание… А то все испортим… Парилка уже готова… Иван, перед баней бинты снимем, все почистим, потом наложим новые…

– Понял, – бодро ответил Никитин. – Что скажешь, Матвей? Есть желание попариться?

– Нет, – вежливо ответил прощенный кредитор. – И пить, повторяю, я больше не буду. Нюхать – тем более. Мы с женой решили ребенка завести. Уже восемь месяцев, как воздерживаемся от излишеств. Не пьем и не курим оба…

Никитин вдруг помрачнел, потом прикрыл глаза, посмотрел на Кактуса, вновь на Матвея, кивнул благородной тяжелой головой:

– Это хорошо – ребенка… Это правильно. Это вы молодцы. Завидую. Значит, не будешь париться?

– Спасибо. Не буду. И так всю жизнь парюсь. Еще немного – и запарюсь окончательно.

– Напрасно, – прогудел бывший депутат. – У нас тут циркулярный душ с давлением струи в десять атмосфер. Массажный эффект необычайный… Водичка морская, настоящая… Да, Кактус! Чуть не забыл: не вздумай мясо жарить с луком. Убьешь весь вкус.

– Обижаешь, начальник.

– Кстати, а девчонки наши что кушать будут?

Кактус цыкнул зубом.

– А девчонки кокаин кушать будут. Им больше ничего не надо. Напихают полные ноздри – и все, счастливы…

– Ты их не балуй, – тихо произнес Никитин. – Особенно глухонемую.

– Да, – кивнул очкарик. – Мы пойдем другим путем. Девчонкам лучше для старта эфиром подышать. Чуть-чуть. У меня еще осталось. В баллоне. Сырой эфир – это посильнее «Фауста» Гете. Он их поддержит морально и эмоционально. Хотя твоя глухонемая, по-моему, уже напрочь отъехала. Она мне одного гашиша уже на пятьсот долларов сожгла…

– Что поделать – любит.

– Любит? – сварливо переспросил Кактус. – Все любят. А везти в собственной заднице через три границы никто не любит!

– Прикури мне еще сигарету…

– Не дам. Рано. Пупырышки обожжешь. Вкусовые… – Кактус взял паузу и продолжил: – Итак, джентльмены, продукты, наблюдаемые вами на столе, разнообразны. Но все они – легкие. Здесь мы не видим жирной ядовитой свинины, картофеля и колбасы. Эта пища не нагрузит нам желудки. Приступим. А чтобы не скучать, возбудим себя интеллектуальной, но легкой беседой. Что вы думаете о внешнеполитическом курсе нынешней администрации?

Матвей рассмеялся:

– Он вполне соответствует внутриполитическому курсу.

– Согласен.

– В целом нынешняя администрация сделала все, что могла.

– Но все же больше, нежели предыдущая администрация.

– И те и другие козлы! – вдруг заревел бывший депутат. – Хватит этой демагогии! Налейте мне водки, зовите баб и давайте бухать!

Уже и крепкого выпили, и курнули по нескольку раз, и пожрали жареного, мягчайшего, с дымом, мяса со свежими овощами, с травами, с сыром, и вдоволь почесали языки, и пили чай, и снова курили гашиш, заедая виноградом, клубникой и персиками, запивая минеральной водой. Наслаждались медленно, вдумчиво – грамотно. Погружали в истому каждую клетку своих тел.

Матвей – за разговором, за едой, за вкусной сигареткой – лелеял в себе мощную эйфорию. Долга – нет!!! – кричало от восторга все внутри него. – Я ничего не должен! Не должен! Все кончилось! Он уезжает! Бежит! Навсегда! Подошли к финалу мои муки!

Великое облегчение испытывал он сейчас. Как будто сидел в тюрьме – и вот вышел. Как будто мучительно болел – и выздоровел. Или настиг и покарал старого врага.

Гора с плеч – вот как это называлось.

Потом глухонемая танцевала. Ловко взошла на стол и стала исполнять. Действительно, с немалым талантом и самоотдачей. Танцующая на столе пьяная голая женщина – картинка архетипическая, наблюдать такое впервые – все равно что увидеть, например, девятибалльный шторм, или старт ракеты, или смерть человека – запоминается сразу и в подробностях. Однако Матвей не старался ничего запоминать, а если б и хотел, все равно бы не запомнил. Гашиш оказался слишком крепким.

Он плыл в волшебных волнах, то погружаясь, то всплывая для вдоха; яркий, мерцающий мир вокруг него бесился и хулиганил, показывал себя в острых, невероятных ракурсах; то казалось Матвею, что он видит нечто главное и важное, то вдруг это важное оборачивалось гирляндой пошлых банальностей; его несло и кружило. Было сладко, томно, невозможно хорошо.

Женщина двигалась искусно, ритмично, ее пальцы скользили вдоль бедер, то поднимались выше, к талии и животу, то сбегали вниз, сжимая тугой зад, разъятый надвое вертикальной неглубокой впадиной; блестело золотишко в пупочной дырочке, играли губы, вдруг выходил узкий влажный язык, и из-под упавших на лицо прядей глядели глубокие потемневшие глаза.

Матвея тащило дальше и дальше. Музыкальные вибрации проникли в самые глубины, овладели, защекотали, взбаламутили нутро. В конце концов ему стало дурно, и он, едва найдя силы встать, кое-как добрался до выхода. Толкнул дверь. Оказавшись на веранде, упал в заскрипевший шезлонг. С удовольствием внял сырой прохладе. Хотелось тишины и одиночества, но почти сразу рядом появилась узкая тень Кактуса. Наркотик придал Матвею чувствительности, и он уловил исходящие от маленького очкарика нервные волны. И в сотый раз подумал, что очкарик – плохой человек.

– Перебрал дыма? – заботливо поинтересовался Кактус. – Выпей рюмку водки. Легче станет.

– Я в порядке. Все нормально.

– Нормально – это нормально. А тебе должно быть хорошо.

– Мне так хорошо, что даже не верится.

Воздух резко вылечил мозги Матвея, и он осторожно спросил:

– Что ж это твой босс такими суммами разбрасывается? Я не знал, что бывают люди, способные простить долг в триста тысяч.

– Мы сваливаем отсюда, – очень ровным голосом ответил Кактус. – Сун-Цзы сказал: «Если у воина нет запасов – он проигрывает бой…» У нас – запасы есть. Что касается тебя – ты ведь не сможешь вернуть триста штук за один день? Например, завтра?

– Не смогу.

– Вот. А послезавтра мы будем далеко, – очкарик сел рядом с Матвеем, с наслаждением вдохнул и выдохнул. – Ну, не послезавтра – в ближайшие дни… Не буду говорить точной даты. Как мы получим твои деньги, находясь там, где мы будем находиться? Нам придется сообщить тебе как минимум номер счета в каком-нибудь банке. Но так нас легко можно вычислить, правильно?

– Да.

– Получается, что безопаснее и проще все тебе простить. Снявши голову, по волосам не плачут. Речь идет не о доброте, а об осторожности. Ты сам осторожный человек, ты все понимаешь…

– Понимаю.

После паузы Кактус вдруг задумчиво произнес:

– Я буду скучать по тебе, Матвей.

«А я – нет», – хотел сказать Матвей, но вместо этого спросил:

– Кактус, послушай… Я тебя с детства знаю… Почему тебя все Кактусом зовут?

Узкоплечий человек сверкнул круглыми стеклами очков.

– Мой самый знаменитый проект – поставка в Москву партии мескалина для нужд особо продвинутой клубной молодежи. А мескалин, ты знаешь, из кактусов делают. В Мексике.

– И что? Поставил?

– Почти. Сорвалось в самый последний момент. Все уже было на мази. Банкиры давали на это дело наличными три миллиона под сорок процентов в месяц. Слетал я в Мексику. Договорился. Там это просто. Наготове сидело двадцать пять негров, легальные абитуриенты Института Патриса Лумумбы. У каждого – грузоподъемность заднего прохода свыше пятисот граммов. Плюс десять человек запасных. Все марксисты, кстати… Профессионалы. Гарантию давали. А потом позвонили мне друзья, шепнули по случаю, что те мексиканцы, с которыми я дело имел, вовсе не мексиканцы, а американцы, и не простые, а из Бюро. Представляешь? Специально заманивали, чтоб одним махом и продавцов повязать, и покупателя, и скандал раздуть международный, и опозорить на хрен российскую демократию… В общем, чудом я уцелел… Ты носом, носом дыши. Гашиш полчаса держит…

– Притихли? – хрипло выкрикнул Никитин, возникнув за их спинами.

– Присядь, – посоветовал Кактус. – Проветрись.

– Как скажешь.

Пьяные, полуголые, они молчали и вглядывались в глубину ночи.

Ноябрьские непогоды вдруг присмирели – этим поздним часом подмосковная осень, бурно эволюционирующая в зиму, предстала тихой, глубокой.

– Матвей, – тихо позвал Кактус.

– Говори.

– Ты чувствуешь его?

– Что?

– Великое равновесие.

– Да.

– Ты не можешь чувствовать по-настоящему.

– Почему?

– Потому что ты куришь, жрешь водку, дышишь круглосуточно испарениями большого города, вдыхаешь пот людей.

– Ты тоже сегодня курил и пил вместе с нами.

– У меня не то, – сказал Кактус. – Я пью и курю раз в полгода. Один раз – весной и один раз – осенью. Специально. Чтобы не впали в лень мои пороки.

– Хватит вам, – произнес Никитин.

Они опять помолчали.

Просторный мрак лелеял сам себя.

– Слышишь, Матвей, – сказал Никитин. – Ты извини меня.

– За что?

– За то, что я вот так вот… Ну, в смысле – позвал тебя на разговор, ты приехал – а я пьяный в говно…

– Ерунда, – простил Матвей. – Перестань. С кем не бывает…

– Да. Бывает. – Никитин сплюнул и пожаловался: – Третью неделю пью. Не просыхаю.

– Я бы тоже пил. Больно же…

– Да, больно.

– Сильно болят?

– Что?

– Пальцы.

– Да не пальцы болят. – Никитин опять сплюнул. – Не пальцы. Не пальцы! Не хочу я, понимаешь?

– Чего не хочешь?

– Уезжать.

– Почему?

– Не знаю.

– Родину, что ли, любишь?

Никитин помолчал. Матвей услышал его дыхание – тяжелое, с присвистом.

– А почему бы и нет? – выговорил он с неопределенным смешком. – Кроме того, я не выбирал страну. Меня не спрашивали, когда рожали.

– А если бы спросили? – поинтересовался Кактус. – Вот предложили бы тебе: сам выбери, Иван, в какой стране родиться, кто будет твоя мама, кто будет папа…

Никитин подумал и ответил:

– Я бы эту страну и выбрал.

– И я тоже, – сказал Матвей.

– И маму, – добавил Никитин. – Маму выбрал бы ту же самую.

– И папу? – уточнил Кактус.

– Я своего папы никогда не видел.

– А мой папа на БАМе погиб, – сказал Матвей.

– А мой в лагере сгинул, – сказал Кактус.

Опять помолчали.

– Иван, – позвал Матвей.

– Чего тебе?

– Не уезжай. Оставайся. Уничтожь врагов. Победи.

– Нет, – вздохнул депутат. – Я больше не буду никого уничтожать. Не могу. Гады множатся. Всех не уничтожишь. Да и сам я… В общем, ладно. Закроем эту тему. Спать пора.

– А мне – ехать, – тихо выговорил Матвей.

– Исключено, – сказал Кактус. – Ты сможешь доехать максимум до первого столба. Ты устал. Иди приляг. Поспи.

– Мне домой надо.

– Поедешь утром.

– Завтра понедельник. У меня работа. Бизнес.

– Подождет твой бизнес. Что это за бизнес, если в понедельник утром надо куда-то торопиться? Пойдем, я тебе таблеточку дам полезную – будешь спать, как младенец…

Ночью Матвей проснулся. Стало трудно дышать. Словно кто-то наступил на грудь и давил теперь – неприятно, сильно. Боли он не ощутил, а ощутил сильный страх.

Спокойно. Сейчас все пройдет. Я справлюсь. Не хватает воздуха, но я справлюсь.

Изнутри грудной клетки вдруг ударило, рванулось, сотрясло внутренности. Горячая волна пробежала по телу, и как будто стало чуть легче. Это сердце, оно работает, оно качнуло кровь. Надо сделать вдох, глоток. Опять ударило, толкнуло изнутри. Нормально, я жив, соображаю, чувствую, вот-вот приду в себя. Почему так страшно?

Навалилось, придавило, стиснуло. Он захрипел. Надо позвать на помощь. Нет, сам справлюсь. Сейчас сердце опять сработает. Тут важна сила воли. Слишком мало воздуха. Ничего не чувствую, кроме темного, засасывающего ужаса. Куда-то опрокидываюсь, лечу, то ли падаю, то ли возношусь, то ли отделяюсь от себя, но вот – опять воссоединяюсь… Куда меня? Почему так? Давит, как давит! Где я? Что со мной? Боже. Мама. Страшно. Нет. Нельзя. Зачем. Мама…

Вдруг он выскочил, всплыл, темнота раздвинулась – над ним склонились два серых встревоженных лица.

– Умирает.

– Да. Мы, кажется, перебрали. Зря ты его напоил. Поить не надо было.

– Умрет?

– Нет. Сейчас сделаем укол.

Его хлестали по лицу, трясли за плечи. Он хотел что-то сказать, но не сумел. Очень хотелось жить. Сильнее всего на свете. Жить, и всё. Смотреть на мир, улавливать звуки, вдыхать запахи.

– Давай, Матвей, дорогой! Давай, держись! Ты чего? Держись! На меня смотри! Сейчас все будет в порядке! Дыши! Живи! Ты нам еще нужен! Давай!

Укола Матвей не почувствовал. Его уже оторвало ото всего, с чем он был связан, и унесло далеко-далеко, и увидел он впереди свет конечный, и закричал, но его никто не услышал.

4. Бутлегер

Ему нравилось думать о себе как о бутлегере.

Идея с вином родилась сама собой. Переброска мелких партий чая и шоколадных конфет в провинциальные города однажды перестала удовлетворять честолюбивых компаньонов, и вот Знайка обзавелся знакомством в московском представительстве некой французской фирмы, торговавшей всем на свете. В том числе и разнообразными алкоголями.

Выяснилось, что французское вино не обязательно должно продаваться в пяти элитных супермаркетах, ближе к Рублево-Успенскому шоссе, по триста долларов за бутылку. Выяснилось, что такое вино может стоить доллар с четвертью – и при этом быть настоящим французским вином. Выяснилось, что достаточно появиться в уютной, красиво меблированной французской конторе, выпить чашку кофе и показать документ об оплате – остальное любезные французы сделают сами. Доставят в любую точку страны.

Запахло не просто золотым дном, а вкладом в историю новорожденного отечественного капитализма. В развитие культуры потребления обильно и неразборчиво пьющих соотечественников. Запахло благородным красивым бизнесом. Респектабельным офисом с кожаными креслами. Дегустациями и многозначительными дебатами об урожайных и неурожайных годах. Оставалось найти деньги.

В июле девяносто третьего они взяли банковскую ссуду в семьдесят тысяч американских долларов.

К тому времени Матвей и Знайка давно не считали себя новичками. Ходили в черной коже, ездили на черном автомобиле. Кожа, правда, была не самая дорогая. Автомобиль – тем более. Все равно ежедневно ловили на себе взгляды уважения и зависти. Чужая зависть льстила самолюбию. Даже самая черная, дурная зависть так или иначе всегда щекочет самолюбие ее объекта.

Матвею нравилось фигурировать в черном прикиде и посредством электронного брелока отмыкать черную машину. Знайке, наверное, тоже нравилось, но он, в отличие от Матвея, все больше посмеивался. Он глубоко презирал внешнюю сторону всякого дела, никогда никого не встречал по одежке и сам, если день не обещал важных встреч, норовил вместо кожи нарядиться в потертую клетчатую рубаху. Заставить его купить дорогой костюм или ботинки было делом немыслимым. Матвей подозревал, что его друг никогда не смотрит на себя в зеркало. Во всяком случае, он явно забывал вовремя посетить парикмахера.

Деньги просили долго, больше месяца. Весь первый месяц лета атаковали дам из кредитного комитета банка, носили контракты, взахлеб клялись и в деталях расписывали неминуемое процветание торгового дома «Вина Франции».

Когда все-таки подписали кредитный договор и осталось только дождаться перевода суммы, Матвей вдруг заболел нервами. Ни до, ни после с ним такого не случалось. Он не верил, что получит в распоряжение семьдесят тысяч долларов. Он не верил с самого начала. Не могли серьезные люди, банкиры, доверить столь астрономический капитал двум юнцам двадцати пяти лет, не имеющим за душой ничего, кроме черной машины, которая, честно сказать, уже не годилась для того, чтобы ездить, а единственно для того, чтобы подъезжать, и то изредка.

Но дали. Знайка проявил себя блестяще. Как настоящий Знайка. Он взял банк измором. Он был очень убедителен. Он мог убедить кого угодно в чем угодно. Он сыпал терминами, говорил об инвестиционной привлекательности, оценке рыночных перспектив, капитализации, плавающей цене, он перемножал в уме трехзначные суммы и совершенно покорил дам из кредитного комитета. Впрочем, упомянутых дам, как потом понял Матвей, впечатляла не столько подкованность отважных предпринимателей, сколько их румяные щеки, горящие глаза и прочие красноречивые приметы молодости. Такие дамы в тот период истории во множестве заполнили новорожденные банки, пересев туда из пыльных бухгалтерий сберегательных касс, где царил культ арифмометров и нарукавников. Банковская сфера при социализме принадлежала государству и хирела. Теперь – бурно цвела; вот и дамы тоже: натянули на телеса белоснежные блузки и наловчились раздавать кредиты.

Последнее слово, однако, было не за дамами, а за владельцами банка. Но с ними разговор вышел совсем короткий. Матвея и Знайку ввели в неплохо кондиционированный апартамент, где в неудобных позах друг напротив друга сидели два мрачных субъекта в роговых очках и шелковых галстуках, пришпиленных золотыми зажимами к пухлым животам; оба смерили подозрительными взглядами начинающих виноторговцев (особенно Знайку, причесавшегося час назад под нажимом Матвея) и пожевали губами; потом первый зевнул, а второй высоким голосом сообщил:

– Просрете лавэ – головы оторвем.

– Само собой, – легко ответил Матвей, и аудиенция окончилась.

Разумеется, затевать с нуля торговый бизнес на заемных средствах, не имея никакого опыта, было равносильно самоубийству. Но другого способа подняться партнеры не нашли. Они не имели богатых или влиятельных друзей и родственников. Они имели только идею и желание осуществить ее.

В те дни Матвей особенно часто твердил себе, что он не просто молодой человек, желающий иметь свое дело и хорошо зарабатывать. Он Тройной Матвей. И у него все получится.

Что твердил себе его деловой партнер Сергей Знаев – осталось неизвестным.

Через неделю после беседы с пузатыми финансистами он принес домой к Матвею чемоданчик, полный денег. Сразу объявил:

– Кассиром и счетоводом буду я. Потому что я более дисциплинирован.

Матвей не стал спорить. В такой день он не хотел спорить. Он хотел радоваться. Год назад он зарабатывал тем, что возил в провинцию шоколадные конфеты и мужественно звенел медной мелочью в карманах, – теперь превратился в настоящего бизнесмена, импортера французских вин. Он хотел было предложить другу отметить удачную операцию распитием фляги коньяка прямо над кучей дензнаков, но вспомнил, что Знайка не пьет.

– Что чувствуешь? – вдруг спросил тот, равнодушно вертя в пальцах перетянутую резинкой пачку в сто листов.

Сидели на кухне. Пили чай. Исторический день внешне вращался вокруг них как самый обычный день; пятница, что ли. За стеной у соседей телевизор гудел рекламой «Объединения „МММ“».

– Ничего, – ответил Матвей. – Совсем ничего. Это, знаешь, как… как дембель. Пока служишь первые месяцы, думаешь: вот пройдет два года, и я поеду домой абсолютно счастливым человеком, и оранжевое небо будет мерцать над головой… А когда два года проходят и ты действительно возвращаешься – все происходит без особенной радости. Чувства перегорают.

Знайка скупо улыбнулся, захлопнул крышку волшебного чемоданчика, а пачку, которую держал в руках, швырнул на убогую клеенчатую скатерть стола. И произнес волшебную фразу:

– Поставь на карман.

Уговорились взять день отдыха, после чего засучить рукава и действовать.

Матвей сказал правду. Он действительно сначала ничего не чувствовал. Сильные эмоции не сразу бьют по мозгам и по нервам. Мудрая природа устроила так, что все происходит постепенно. Иначе люди, выигравшие в лотерею миллион, мгновенно сходили бы с ума от шока. Матвея накрыло потом. Спустя несколько часов, примерно к полуночи он понял, что уснуть не сможет. Поставленные на карман деньги требовали, чтобы их незамедлительно потратили.

Едва дождавшись утра, Матвей принял душ, оделся во все лучшее и поехал в центр города. Сомнамбулически щурясь, он заходил в магазины – и покупал.

Вселенная была дефлорирована. Золотое солнце встало над миром чистогана, и высоко в оранжевых небесах парили, касаясь друг друга крылами, ангелы спроса и предложения.

Он покупал рубахи жатого шелка, брючные ремни из свиной кожи, кассеты с музыкой и фильмами, портвейны, коньяки и виски, а также бокалы для распития портвейнов, коньяков и виски. Он покупал охотничьи ножи, туалетные воды, гель для волос, щипчики для выдергивания волосков из ноздрей, авторучки с золотым пером, наручные часы, порножурналы, брелоки для ключей, портфели и кошельки, кремы для обуви, сигары и гильотины для обрезания сигарных концов, курительные трубки и табак для трубок, антикварные пепельницы, маникюрные наборы, сковородки с тефлоновым покрытием, сапоги казаки и солнцезащитные очки. Он купил массу ненужных вещей и почти все впоследствии выбросил.

Вечером заехал к маме и попытался всучить ей несколько крупных купюр – но мама отказалась.

– У тебя что-то получилось, да? – спросила она.

– У меня теперь бизнес.

– Ты родился в январе, – сказала мама, ничего не спросив про его бизнес. – Ты Козерог. Ты всегда был осторожный. Раз у тебя бизнес – будь очень осторожен…

Он пообещал.

Мама давно уже не заговаривала с ним об археологии. Да и сам Матвей остыл. Ему больше не хотелось жить в палатке и раскапывать древние города. Ему хотелось стать прожженным коммерсантом. Совершать сделки. Отправлять факсы. Сыпать жаргонными словечками. Мало спать. Много работать. И регулярно ставить на карман заработанное.

Последующие несколько дней они колесили по городу в поисках помещения под офис и склад. Нашли. Хозяином недвижимости на улице с простым названием Южнопортовая выступал бывший шкипер. Он щеголял во флотском ремне с бляхой, украшенной якорем, и с ходу стал называть их «ребятишки».

– Вы, значит, плавали? – спросил его Матвей.

– По реке не плавают, – снисходительно просветил шкипер. – По реке ездят.

– Будем знать, – сказал Знайка.

Ударили по рукам.

По утрам Матвей просыпался и с привычной угрюмостью напоминал себе: «Надо бежать, что-то придумывать, деньги добывать», – и тут же пробегала вдоль тела, от мизинцев до макушки, теплая волна: «Ха! А деньги-то добыты! Есть деньги! Есть! Теперь и у меня есть!» И все внутри него смеялось. Даже хрящики в суставах смеялись.

Похожие чувства он испытывал только в детстве. Скажем, лет в десять, в первый день летних каникул, когда в едва проснувшуюся голову вприпрыжку вбегала благодатная мысль о том, что впереди целых три месяца упоительного безделья.

Кстати, и здесь речь шла о том же отрезке времени. Три месяца.

О том, что деньги всего лишь заемные и через девяносто дней их предстоит отдать с процентами, Матвей старался не думать. Точнее, думал, но в простом, энергически бойцовском ключе: разберемся, прорвемся, что-нибудь сообразим. Знайка сообразит. На то он и Знайка.

Продолжая без усилий удерживать внутри себя совершенно мальчишеское ощущение счастья, Матвей выходил на улицу, где его тут же накрывало небо ярко-оранжевого цвета, садился в машину и ехал. Не куда-нибудь, не в поисках непонятно каких приключений, не для того, чтобы просто поехать, обманывая себя (вот, двигаюсь – все лучше, чем на диване лежать), – а ехал в офис. Бизнес делать!

Знайка перемещался на метро. Он презирал комфорт. По крайней мере, внешне. За полтора года, проведенные вместе, Матвей хорошо узнал своего компаньона и понимал, что тот тоже наслаждается, но по-своему. Да, на метро езжу, – но не потому что я бесштанный недотепа, а просто так проще и дешевле, а если надоест, выйду на воздух и поймаю такси…

В конце июля перечислили деньги французам. Речь шла о трех фурах вина. Ординарного и дешевого, однако натурального. Расчет делался на гарантию качества при разумной цене.

Ждали месяц. Груз прибыл. Девять тысяч наличными вручили в руки таможеннику, и этот милый человек поставил на документах круглую крошечную печать с двуглавым орлом, после чего отбыл, небрежно приняв презент – коробку красного бордо. Сколько получило государство в виде пошлин и акцизов, Матвей не знал, но подозревал, что ровным счетом ничего. Выходило, что хозяева фирмы «Вина Франции» – самые натуральные контрабандисты. Бутлегеры.

Правда, настоящие бутлегеры, как следовало из американских фильмов, без заряженного «томпсона» из дома не выходили. Знайка же предпочел доверить безопасность фирмы специалисту: щуплому человечку с золотом во рту и на запястьях, носившему погремуху Соловей.

– Штука баксов в месяц, и я весь ваш, – кратко высказался специалист, явившись впервые. – Мы тут весь порт держим. Если что – любого распилим на составные части.

Матвей хотел было вручить немногословному бандиту коробку лучшего белого, но тот с достоинством отказался.

– Я не пью, – подмигнул он. – Я курю.

Дали рекламу – и стали торговать. Товар не пошел нарасхват, но все же пошел. А потом грянул парламентский кризис.

Естественно, Матвей в событиях не участвовал, а смотрел по телевизору. Политика как таковая его практически не интересовала. Он и в девяносто первом не полез на баррикады. Какой смысл? Надо делать свою работу, а не играть в Робеспьеров. Обе произошедшие с разницей в два года революции с возбужденными толпами молодежи, с размахиванием флагами, с автоматными очередями по ночам и грохочущими по проспектам танковыми колоннами показались ему фарсом. Демагогические, беспардонные шоу для простолюдинов. Революции, кризисы, реформы и путчи шли нон-стоп, одно представление за другим, гражданам не давали опомниться, а из сановных кресел глядели все те же постные, изжелта-серые, мясистые физиономии. Имперские морды. Менялись только таблички на дверях их кабинетов. Члены Политбюро перекрасились в банкиров, Центральный комитет Коммунистической партии сделался Союзом промышленников и предпринимателей. Пока романтики бренчали гитарами и бросались под танки – эти, имперские, тихо свинтили старые таблички. Повесили новые. На этом революция завершилась, подарив каждому то, чего он хотел: одним – эмоции, другим – капитал.

Матвей хотел капитала. Он не пошел на баррикады. Нет, в те дни он принципиально приезжал в контору и сидел на телефоне, принимал звонки. Телефон, кстати, отнюдь не безмолвствовал. Не один Матвей в Москве был такой аполитичный. Пока танковые орудия обстреливали Белый дом, бизнес продолжался.

Основными покупателями вина выступали провинциалы, содержатели палаток и магазинов из периферийных городов. Наторговав у себя в Саратове достаточно наличных, эти отважные люди садились в грузовик, брали мешок с деньгами, автомат – на всякий случай – и ехали в Москву за товаром. Прибыв, покупали свежую рекламную газетку, звонили, катались по адресам, загружались сигаретами, презервативами, шоколадными батончиками, одноразовыми зажигалками и спиртом, а на остаток средств прикупали что-нибудь оригинальное – к примеру, французское вино. Потратив сутки-двое на дорогу до столицы, провинциальные коммерсанты не хотели никакого политического кризиса, а хотели – мирно затовариться и поскорее уехать домой.

– Вы молодцы, пацаны, – гудели провинциальные бизнесмены густыми провинциальными баритонами и провинциальными жестами поправляли торчащие из-за провинциальных поясных ремней рукоятки машинганов. – Вы молодцы! Работаете. Не то что эти, – и квадратные, трогательно небритые провинциальные подбородки указывали в ти-ви-экран, где маячил закопченный, как вобла, фасад Белого дома. – С вами, пацаны, приятно иметь дело. Мы к вам через пару недель опять приедем. Винище ваше – реально прикольное. Бабам нравится. Особенно розовое. «Морские фрукты», да?

– «Дары моря». Фрюи дэ мэр.

– Один хрен.

С тех пор Матвей утвердился в мысли, что революции – революциями, а выпивать и закусывать люди будут всегда.

Кроме провинциальных автоматчиков вино интересовало столичных рестораторов, и Матвей взял за правило ежедневно посещать как минимум две новые точки, бутылку-другую оставлять в подарок вкупе с визитной карточкой; так или иначе, сбыт наладился. Пришлось, правда, привыкать к пиджаку и галстуку. Рестораторы были люди главным образом кавказские и хорошо клевали на солидный прикид.

Кредит они не вернули. Дальновидный Знайка еще в начале осени подсчитал все доходы и расходы – и объявил, что фирма прогорает. После чего послал банковским дамам пять коробок лучшего розового, а вослед явился сам и уговорил сердобольных женщин продлить договор еще на три месяца. Те согласились.

Процент был – двести пятьдесят годовых.

В тот день партнеры разругались. Узнав о том, что часики тикают со скоростью в четыреста восемьдесят долларов в сутки (а снять квартиру на окраине стоило семьдесят в месяц), Матвей пришел в ужас. Он не хотел такого оранжевого неба. Не по карману.

– Мы же обещали все вернуть! – сокрушался он.

– Да, обещали, – легко соглашался Знайка. – Но что поделать – не получилось. Это бизнес.

– Бизнес – это когда ты отдаешь долги.

– Нет! – кричал компаньон. – Бизнес – это когда ты делаешь деньги. Остальное – неважно. Мы отдадим долги. Потом. Со временем.

Матвей возражал. Мама учила его строго: дал слово – надо сдержать. То же самое твердили школьные учителя. Теперь оказалось, что в бизнесе все не так. Главное – не выполнить обещание, а вовремя предупредить, что обещание не может быть выполнено. И – передоговориться.

То, что предлагал Знайка, Матвей считал авантюрой. Купить на все деньги шампанского, ждать Нового года и в декабре одним ударом покрыть все издержки. Знайка настаивал. Матвей уступил. Он тогда, в начале их общего дела, часто уступал, почти всегда.

Три грузовика шампанского (не шампанского – шипучего вина, муссо) пересекли границу в конце ноября, чтобы тут же встать в многокилометровую очередь на легендарном смоленском таможенном посту. Ударили морозы. По всем расчетам, бутылки не могли выдержать минус семнадцать по Цельсию. Матвей запаниковал. Знайка кое-как держался. Наконец, груз прибыл. Позвали милого дядечку-таможенника, тот положил свое во внутренний карман, и под беззвучные молитвы двух кусающих губы бутлегеров сорвали пломбы. Тут же закричали от счастья: ни одна бутылка не взорвалась, все уцелело.

Товар продали в течение суток, прямо с колес, оптовикам, за наличные. Потом сели думать и считать доход.

Считали долго, но доход так и не всплыл, гад – не получился, совсем. При сумасшедшей норме прибыли почти в сто процентов все поднятые за несколько месяцев тяжелого труда деньги ушли на текущие расходы, на оплату процентов по ссуде, на гонорары улыбчивому таможенному брокеру и разбитному шкиперу.

Капиталисты приуныли. Матвей крепко выпил.

Они опять поссорились.

– Ты конвенциональный робот, – изрек Знайка, – ты раб своего слова. Ты не умеешь маневрировать. Для тебя главное – не прибыль, а интерфейс. Репутация. Для тебя престиж важнее доходов. Тебе нравится не то, что ты богат, а то, что ты продаешь настоящее французское вино.

– А я богат? – саркастически спросил Матвей.

– Смотря с кем сравнивать, – быстро отразил компаньон. – Моя мама до сих пор работает врачом за пятьдесят пять американских долларов в месяц…

За неделю до Нового года банковские тетеньки были наглухо задарены шипучим вином с самыми яркими этикетками, и кредитный договор остался в силе. По всему выходило, что два виноторговца шесть месяцев работали не на себя, а на чужого дядю. Но Знайка держался уверенно. Он твердил, что победа не за горами, что фирма выберется из ямы, что есть идеи, что надо всего лишь набраться терпения. Он вообще мог убедить кого угодно в чем угодно.

Однако и работая «на дядю», они могли себе кое-что позволить. Продали старую черную машину и купили темно-синюю, почти новую. Обзавелись оргтехникой. Переехали в более удобные и чистые квартиры. Экономили, ужимались, мало и плохо ели, жили очень смирно – и все же главного достигли. Имели бизнес, который кормил их и одевал.

Это было, конечно, не совсем то, на что рассчитывал Матвей. Его не тянуло к деньгам как таковым. Он не желал мотоциклов, яхт и членства в гольф-клубе. Он не мечтал каждодневно кушать устриц и трюфеля. Ему не снились пузырящиеся джакузи и потрескивающие в камине дрова. Он всего лишь хотел подходить летним утром к распахнутому настежь окну и говорить себе, что жить – хорошо. Как минимум – очень неплохо. Потом надевать свежую рубаху и остро пахнущую удобную обувь. И идти куда-то, где его ждут и ему рады. И делать то, к чему лежит душа. И чтоб небо над головой переливалось оранжевым.

Да, в офисе его ждали, с ним здоровались, он шутил – в ответ ему улыбались. Но не радовались. Никто не радовался.

Он грузил винище в машину и отправлялся, слушая смертельно надоевший стеклянный перезвон, к очередному толстощекому содержателю очередной корчмы. Тот, бывало, радовался, но так ненатурально, что Матвею становилось противно до тошноты, поскольку радость касалась всего лишь прибытия товара, а не прибытия человека, и за радость тут выдавалось удовлетворенное покряхтывание от ожидаемых барышей (вино, стоившее полтора доллара, обходилось посетителям корчмы в десять).

Приходивший снимать пломбы с французской фуры таможенник не выглядел счастливым. Получая свой бакшиш, он издавал только утробное сопение, словно застигнутый врасплох ежик.

Матвей имел дело с людьми, умеющими радоваться деньгам, прибылям, доходам, но никак не жизни в целом.

Только бандит Соловей при всякой встрече с Матвеем проявлял настоящую жизнерадостность – поскольку был постоянно обкурен в хлам.

Так прошла зима. Потом весна. Вино расходилось не то чтобы плохо – средне. Чем выше была цена, тем труднее уходила бутылка. Престижные бордо, анжу и божоле стояли на складе по три-четыре месяца, а ординарные винь де табль из невразумительных, никому не известных кооперативов, с унылыми одноцветными этикетками понемногу раскупались.

– А как ты хотел? – успокаивал Знайка. – Мы работаем на заемных средствах. Если бы те семьдесят штук были не деньги банка, а наши собственные – представь, где бы мы сейчас сидели, а?! – Он мечтательно прикрывал глаза. – Ницца! Монте-Карло! Малибу! Кстати, о Ницце. Не одолжишь ли рублей пятьсот?

– Долго, – тосковал Матвей. – Слишком долго идет подъем…

– Ха! Почитай вон биографии знаменитых миллиардеров! Каждый второй потратил по двадцать-тридцать лет, чтобы наладить дело!

– Тридцать лет? Да меня жена бросит!

– Ты не женат.

– Скоро буду.

– Да? А почему я ничего не знаю?

– Потому что сам я пока ничего не знаю…

Матвей лукавил – в начале лета девяносто четвертого уже все с Мариной было решено, и заявление подали.

Годовщину торгового дома «Вина Франции» отметили скромно. Отмечать было нечего. Фирма работала, но плодами ее работы пользовались чужие люди. Грустный и нетрезвый Матвей косноязычно озвучил эту мысль, однако партнер с несвойственным ему азартом рассмеялся, потом понизил голос и пообещал, что скоро все наладится.

Не прошло и месяца, как поведение Знайки изменилось. Он перестал сдавать в банк наличную выручку. Паковал ее в свой чемоданчик и куда-то отвозил. Подмигивал угрюмому, постоянно полупьяному Матвею и ежедневно напоминал, что вино должно продаваться за наличные, и только за наличные. Желательно – в крупных купюрах.

В офисе стали появляться новые люди. Вино их не интересовало. Вместо провинциальных, стриженных скобкой парубков все чаще захаживали – вернее, забегали этаким галопом (под локтем кожаная папочка, голова опущена, ибо лучшие мысли приходят именно на бегу) – молодые бледные мужчины в клубных пиджаках нараспашку. Появившись впервые, они брезгливо оглядывали поцарапанные столы (на мебели Знайка экономил), однако при виде извлекаемых из укромного места денежных пачек приходили в веселое возбуждение и, бывало, тут же норовили распить бутылочку самого дорогого алкоголя. Только они избегали слов «самое дорогое». Говорили: «Приличное». Или: «Нормальное».

Компаньон Матвея теперь продавал не вино, а наличные деньги. Разница в стоимости бумажных купюр и безналичных средств, виртуально обращающихся в банковской системе, доходила до пятнадцати процентов. Знайка торжествовал.

– Продавай, – твердил он Матвею. – Продавай как можно больше. Только – за кэш.

– Не могу. Не берут.

– Снижай цену. У меня есть люди – они готовы брать любые суммы.

С одной стороны, Матвею нравилось то, что происходит. По крайней мере, фирма стала больше зарабатывать. С другой стороны, операции, с таким блеском проворачиваемые лохматым компаньоном, считались незаконными. Обмен одного вида денег на другой могли производить только банки. Государство выдавало им специальную лицензию и зорко следило, чтобы банкиры не слишком озоровали; если все граждане страны вдруг перейдут на расчеты звонкой монетой – как их тогда контролировать? Как собирать налоги?

Но Знайка плевать хотел на государство. Он ураганил со страшной силой. За огромную сумму приобрел машину для пересчета купюр и заставил Матвея установить на окна решетки толщиной в черенок лопаты. Решетки понравились Матвею, и он вошел во вкус. Появилась видеокамера над входом и сигнализация. На почве уважения к охранным системам друзья вроде бы сошлись еще ближе, но во всем остальном их тащило в разные стороны. Матвей считал своего товарища выжигой. Матвей купил себе музыкальный центр и полную коллекцию альбомов «Пинк Флойд» – Знайка (бывший музыкант, гитарист, рокер) изумил тем, что устроил скандал за разбазаривание общих капиталов. Матвей ежевечерне прихватывал домой бутылочку хорошего бургундского – Знайка употреблял только зеленый чай. Матвей сходил в казино и приобрел абонемент в бассейн – Знайка взял за моду приходить в синей спецовке то ли плотника, то ли электрика, со множеством карманов, и фланировал по складу, принимаемый покупателями за грузчика, а никак не за хозяина дела. Матвей уезжал домой в семь часов вечера – Знайка в десять. Матвей в меру сил и возможностей наслаждался, почитывал глянцевую периодику, научился пользоваться пилочкой для ногтей, раз в неделю посещал массажный салон и приценивался к турам в Египет – Знайка все свободное время проводил над своей записной книжкой, условными значками заносил туда цифры расходов и доходов.

Им оставалось сделать последний шаг, отделяющий молодых людей родом из позднего застоя от настоящих буржуинов: нанять рабочую силу.

Они до сих пор работали вдвоем. Сами ворочали коробки с вином. Правда, когда приходила очередная фура, нанимали для разгрузки банду алкоголиков из близлежащих домов. В другие дни чередовались: если один отправлялся на разговор с ресторатором, то второй оставался сидеть на телефоне. Теперь сидеть на телефоне по семь часов в день им надоело. Работать должны клерки, исполнители, сказал Знайка. А наша задача – руководить и организовывать.

Матвей по недомыслию решил было искать исполнителей среди своих знакомых, но его товарищ обозвал его лохом. Брать будем только со стороны и только по объявлению, заявил он. Постороннего человека легче строить. Взяли грузчика-кладовщика, обремененного семьей взрослого мужчину, впрочем, жилистого и бойкого, судя по речам и манерам – не жлоба, вдобавок непьющего, что и требовалось от сотрудника, в чьем ведении находилось хранилище алкоголя на сумму в двадцать пять тысяч долларов. Затем посадили в офис секретаршу. При отборе кандидатур на эту, как считают обыватели, двусмысленную должность Матвей опять проявил наивность. Он предполагал, что готовить ему кофе станет что-то длинноногое и большеглазое. Знайка же огорошил его тем, что нанял сорокапятилетнюю женщину весом, на глаз, больше восьмидесяти кило. И тут же загрузил ее работой; боссы по-прежнему варили себе кофе сами.

Сначала Матвей робел отдавать приказы и распоряжения. Он никогда в жизни никому не приказывал. Однако удивительно быстро привык и вскоре с удовольствием забыл, в каком именно углу склада стоит красное или белое, в каком именно блокноте записан тот или иной телефонный номер, в какой папке подшита та или иная накладная.

Кроме того, он никогда не руководил. Он всегда думал, что это легко. Ты сказал – и тебе все быстро сделали. В точности, как если бы делал ты сам. Оказалось, что очень часто проще и быстрее сделать самому, чем научить другого, доверить ему, проконтролировать и добиться приемлемого результата.

К концу года Знайка изменился. Уволил секретаршу за нерасторопность. Нанял другую – такую же взрослую женщину, однако гораздо более ловкую. Потом они сменили поставщика. Теперь между оплатой денег и прибытием машины с товаром проходило не два месяца, а три недели. Французский алкоголь как продукт перестал интересовать Знайку. Он ходил в растоптанных ботинках и штанах с лоснящимся задом. Раньше с его согласия Матвей пробовал заказывать кроме вина что-то более экзотическое – десяток коробок абсента или какого-нибудь бенедиктина, на пробу, вдруг пойдет, – теперь партнер сквозь зубы настаивал на том, чтобы брать только самое дешевое пойло и продавать как можно быстрее, желательно сразу с колес, с минимальной наценкой. Лишь бы выручить наличные. Рестораторы, как это всегда и везде принято, не спешили рассчитываться за поставленное вино – Знайка требовал от Матвея, чтоб тот ругался и скандалил, и однажды натравил сидевшего без дела Соловья на одного из таких рестораторов; Соловей работу провалил, ресторатор его не испугался и написал заявление куда следует; завели уголовное дело, пришлось откупаться. Но по финансам фирмы это не сильно ударило, поскольку в декабре опять сорвали куш.

В апреле девяносто пятого года Знайка объявил, что уходит. Матвей не удивился. Знайка уже давно занимался исключительно финансовыми операциями, используя торговый дом «Вина Франции» только как ширму. Матвей молча выслушал друга (тот многословно заверил, что погасит половину задолженности по кредиту), кивнул, договорился о месячном переходном периоде и вечером напился в кабаке. Подсела к нему какая-то резвая соска, свежая, по-весеннему улыбчивая, но он показал ей обручальное кольцо и прогнал, просто так вручив пятьдесят долларов – пусть хоть она порадуется. Долго думал, как будет один, но ничего путного не придумал, кроме как опять повторить себе, что он – не какой-то там пацанчик-бизнесменчик, а Матвеев Матвей Матвеевич, и в этой связи переживет – обязан пережить! – любые трудности. Потом еще пил, много, и думал, как дошел до жизни такой.

За два года работы бутлегеры сделали почти полмиллиона долларов. Уплатили родному банку в виде процентов триста тысяч. И оставались должны всю сумму кредита.

Банк процветал. Кредитные тетеньки ходили в золоте. Их боссы катались на бронированных лимузинах.

Бандит Соловей за те же два года получил почти сорок тысяч и давно перешел с марихуаны на кокаин. В его машине производства завода Тома Уокиншоу (Матвей несколько раз сподобился прокатиться) стоял острый запах женской секреции.

Тихий таможенник прибавил в весе около двадцати килограммов и дважды в год летал в Таиланд, о чем сам рассказывал, несколько стесняясь.

Шкипер-арендодатель по-прежнему носил флотский ремень, но с гораздо большим форсом: купил себе прогулочный теплоход и теперь не просто ездил по реке, но катал свадьбы и воровские сходняки.

На деньгах виноторговцев поднялись все, кроме самих виноторговцев. Виноторговцы продолжали снимать однокомнатные квартирки и имели одну машину на двоих.

Матвей даже о ребенке боялся думать. Хотя Марина два или три раза заговаривала. Он не знал, что его ждет впереди. Внешне он процветал, на деле – прозябал. А теперь еще и оказывался без партнера.

Знайка оставил Матвею все. Офис, оргтехнику, сотрудников. В том числе и бандита Соловья. Далее он заплатил почти весь их общий долг. Пятьдесят тысяч из семидесяти. Где он взял деньги – Матвей не знал. Его друг стал желчным и нервным, явно страдал от недосыпа, обзавелся сотовым телефоном и последние недели совместной работы общался главным образом не с Матвеем, а с собственным калькулятором.

Весь свой первый самостоятельный день Матвей пил вино, запершись ото всех. Вечером рассказал жене. Так, мол, и так, остался один. Ему очень хотелось, чтоб Марина его морально поддержала. Приободрила. Обняла бы, пьяненького, и сказала: ничего, ты сильный, ты справишься… Что-нибудь такое.

Но жена повела себя совсем не так, как он рассчитывал. Жена обрадовалась. Едва не захлопала в ладоши. Засмеялась и торжествующе сверкнула огромными зелеными глазами.

– Слава богу. У дела должен быть один хозяин.

5. Найди моего мужа

Дорога всегда помогала Марине упорядочить миропонимание.

Скорость, шум, ускорение, торможение, опасность справа и слева, сзади и впереди, обгон, вираж, маневр – все это олицетворяло собой жизнь.

Здесь, на дороге, со страшной скоростью катили богатые люди в богатых автомобилях, немецких и американских по преимуществу. Все – исключительно в левом ряду. Они мчались, торжествующе моргая фарами, а то и вовсе их не выключая. Они спешили левым путем по своим левым делам. Чем богаче было авто, тем левее забирало.

Иногда несется себе такой очень левый малый в невероятно левом экипаже ценою в состояние, всей своей манерой езды демонстрируя собственную исключительность и олицетворяя собой самую суть торжествующего в столице золотого века, – ан нет, сзади нагоняет некто еще более левый, ревет и гудит, взвизгивает эксклюзивною резиною. Так и летят вдвоем – никто не хочет вправо отворачивать. Западло.

Левый стиль езды (как и левый образ жизни в целом) виделся Марине нерациональным, судорожным, истерично-бестолковым. Сейчас, например, ее трижды обгонял ярко-белый монстр, хромированный донельзя, словно из коллекции арабского шейха, – и трижды отставал, увязая в потоке, потому что вожделенный левый ряд сплошь переполняли такие же сверкающие, стремительные, под управлением любителей рискованной и бешеной левой жизни.

Наоборот, правые ряды занимали те, кто всегда ощущал свою правоту. С усилиями, со скрежетом и ревом, в сизом угаре, медленно, но и упорно там перемещался грубый рабочий люд в кабинах тяжелых грязных грузовиков и в холодных салонах дребезжащих автобусов.

Между левыми и правыми теснились, обгоняя друг друга, подрезая, сигналя, потея и нервничая, все остальные: пристегнутые ремнями добропорядочные обыватели, мелкие бандиты на непомытых «восьмерках», мелкие же бизнесмены в перегруженных сверх всякой меры полуторках, таксисты, начинающие дамы в автобукашках веселеньких расцветок и пугливые пенсионеры в ужасных ржавых рыдванах, произведенных на свет в славные и бесконечно далекие сейчас времена Гагарина и «Солнцедара».

Где же двигалась сама Марина?

Будучи стопроцентной женщиной, она каталась всегда разно. В зависимости от настроения и думаемой в данный момент мысли. Главным же образом – в зависимости от того специального женского самоощущения, согласно которому каждая из дочерей рода Адамова чувствует себя так, как выглядит.

Бывает – гонит этакой Айседорой, дерзко бибикая, активно маневрируя, мощно устремляясь со светофоров, заставляя окружающих самцов глотать слюну интереса – куда такая звезда мчится? А мчится всего-то за новыми туфлями, раздобыла вот денег. А через три минуты глядишь – уже наоборот, катится еле-еле, вяло барабаня маникюром по рулевому колесу, вдвое медленнее, впятеро скучнее, поскольку вспомнила о морщине, утром найденной посредством зеркала, и позорно утеряла в этот момент весь дух победы над временем, пространством и мужчинами…

Сегодня она ехала не просто медленно. Очень медленно. Шел мелкий дождь, а она боялась мокрой дороги. Кроме того, организм еще вчера дал ей понять, чтоб ждала месячных. Болел живот, и очень хотелось есть. Постоянно, непрерывно хотелось есть. Желательно – сладкое. Желательно – в больших количествах.

Однако ни недомогание, ни тем более утомляющая глаза серая водяная взвесь меж серым небом и серым асфальтом не так мучили ее, как страх, усиливающийся с каждым новым часом. Он появился вчера утром под видом раздражения, к обеду переросшего в беспокойство, потом в тревогу, к вечеру ставшую мучительной. Ела шоколад, но не помогло. Ночь почти не спала, пила валерьянку. Утром едва нашла в себе силы накрасить глаза и губы. От волнения потемнел и стал отчетливо заметным старый шрам на лбу – хотела его припудрить, но не стала. К чему наводить красоту, когда вся прежняя жизнь грозит обратиться катастрофой?

Да, случались дни и похуже, и она умела убеждать себя, что именно в плохие дни, именно в трудных ситуациях красоту следует наводить особенно тщательно – назло судьбе быть в полном порядке, – но сегодня вот не нашлось сил действовать назло судьбе. То ли постарела, то ли отвыкла бороться. За долгие годы беспечной комфортабельной жизни кто угодно отвыкнет.

Подкатила к выходу из метро «Калужская», поискала глазами. Из-под козырька автобусной остановки медленно вышел грузный, широкогрудый человек. Неторопливо, немного опустив широкие покатые плечи, зашагал поперек проезжей части. Его лицо выражало угрозу и скуку. Из-под короткой, сильно потертой куртки торчала засаленная кобура темно-желтой кожи.

Открыв дверь машины на всю ширину, он медленно сел, устроился поудобнее, скупо улыбнулся полными губами и сказал:

– Привет, конфета.

– С первой фразы ты начинаешь меня злить, Свинец, – глядя в сторону, раздраженно ответила Марина.

– Я говорю чистую правду. Цени.

– Ценю.

– Ты чего такая злая?

– Я не злая. Я напугана. – Марина подняла глаза. – У меня беда, Свинец. Муж пропал.

– Что значит «пропал»?

– Исчез. Черт, меня трясет всю…

Свинец засопел.

– И как именно пропал твой муж?

– В воскресенье после обеда уехал – и до сих пор его нет.

– Меньше двух суток. Тоже мне, пропал. Загулял где-нибудь…

– Он не гуляет. Он работает.

– Да, помню, – с легким ироническим презрением сказал Свинец. – Он у тебя винно-водочный король.

– Не винно-водочный, – раздраженно поправила Марина. Она не любила классовой ненависти и ее производных. – Просто винный. И не король.

– Марина, двое суток – это не так много.

– Для него – много.

– В органы обращалась? Обычным порядком? Может, авария, несчастный случай?

– Звонила вчера вечером. Сказали – нет такого. Неопознанные есть, – она сделала паузу и собралась с силами, чтобы удержать слезы, – но… по приметам не совпадают…

– Так. Ладно. – Свинец сменил позу. – Чего ты хочешь от меня?

– Чтоб ты нашел мне моего мужа. Ты мент, сыщик, на Петровке работаешь…

– Марина, я его не знаю. И не знаю, где его искать. Напиши заявление в соответствии с законодательством…

– Слушай, – в ярости выкрикнула Марина, – если б я хотела написать заявление в соответствии с законодательством – я б так и сделала, понял?! Он, может, сейчас сидит где-нибудь… у бандитов в подвале… А я буду – в соответствии с законодательством…

– Извини, – покаялся Свинец. – Извини, Марина. Я грубый и черствый. Я без мамы вырос. Почему ты думаешь, что он у бандитов в подвале?

– Просто предположила.

– Он богатый?

– Нет. Обеспеченный.

– Насколько?

– Настолько, чтоб не переживать за кусок хлеба. У него все есть. Бизнес, деньги, машина, квартира… Я его жена, у меня тоже все есть… Но мы – не богаты.

– И все же бандитам он может быть интересен, так?

– Смотря какие бандиты…

– Хорошо. Ты говоришь, он уехал в воскресенье вечером. Куда?

– Сказал – какой-то важный разговор.

– С кем?

– Не знаю.

– Так и сказал: «важный разговор»?

– По-моему, да…

– Стоп. Плохо. – Свинец нахмурил светлые брови. – Ты ведь хочешь, чтоб я тебе помог? Нашел твоего Макара?

– Его зовут Матвей.

– Ладно, пусть Матвей…

– Не пусть, а Матвей! Матвеев Матвей Матвеевич.

– Даже так.

– Да. Это в его семье такая традиция…

– Кстати, а что его родители? Звонила им?

– Всем звонила. Его маме тоже. Она ничего не знает. Никто ничего не знает… И я не знаю, что делать…

– Успокойся. – Свинец набрал полную грудь воздуха, с шумом выдохнул. – Раньше с ним такое бывало? Отлучки? Пьянки? Загулы? Девки? Внезапные командировки?

– Всякое бывало. Особенно по молодости…

– Ты ведь давно с ним, да?

– Всю жизнь. Я вышла за него в девятнадцать. Конечно, раньше он себе всякое позволял… Мог и загулять… Но всегда звонил, что-то врал, как обычно…

– Умеет врать, да?

– Не то чтобы врать… Он такой… Он может убедить кого угодно в чем угодно.

– Что у него за бизнес?

– Импорт вина. Французского.

– Фирма своя, офис, все дела?

– Естественно.

– И что в офисе?

– Никто ничего не знает.

– Очень странно. Теперь давай назад вернемся. Он тебе сказал, что едет на важный разговор, так?

– Да. Последние дни он был… мрачный. Что-то у него случилось, а что – не говорил. Отмалчивался. В воскресенье собрался, мне целую инструкцию дал, кому и что говорить, если через сутки не вернется. Наизусть заставил выучить… Меня напугал до полусмерти. Вроде на дворе не девяносто четвертый год. А он собрался как на казнь. И уехал.

– На своей машине?

– Ну да.

– Что с собой взял?

– Как обычно. Документы, деньги…

– Много денег?

– Не знаю. Но без тысячи долларов он из дома не выходит, никогда.

Свинец помолчал, помучил массивными пальцами кожу щек.

– Муж твой, конфета, странный человек.

– Нормальный, – враждебно сказала Марина.

– Почему ж этот нормальный уехал на важный разговор – и никому ничего не сказал?

Марина не нашлась, что ответить.

– Враги у него есть?

– Вряд ли. Он очень мирный.

– У него деньги, – осторожно возразил Свинец. – У него бизнес. Импортное вино. Вполне возможно, что и враги имеются. Конкуренты и все такое. Может, он кому дорогу перешел?

– Весь его бизнес – раз в месяц привезти фуру вина и доставить по магазинам и ресторанам. Кому он может перейти дорогу?

– Такому же, как он.

– Второго такого, как он, в Москве нет, – твердо и гордо отчеканила Марина. – Матвей давно на вине сидит. Дольше, чем все остальные. У него клиентура. У него имя, годами заработанное. Он живет по принципу «тише едешь – дальше будешь». Если хочешь знать, именно я его всю жизнь вперед подталкивала. Чтоб он не четыре машины вина в год продавал, а десять. Он не жадный совсем. Ему немного надо…

– А тебе, значит, много?

– Я – женщина, – с вызовом сказала Марина. – Молодая. Я не спешу стареть. Я ему свою молодость подарила, этому Матвееву. И теперь хочу четыре раза в год ездить в Европу. В спа. Хочу горный воздух. Пилинг хочу и обертывания.

– Обертывания, – задумчиво повторил Свинец. – Да, конечно. Пилинг и обертывания. Как говорила моя первая жена, я освою любые суммы… А что его фирма? Есть там его заместитель? Кто-то второй? Самый доверенный?

– Конечно. Его приятель старый. Вадим Разблюев. Только он не больше моего знает.

– А это мы посмотрим, – небрежно хмыкнул Свинец. – Я с ним сегодня же переговорю. Сейчас вот тебе бумага – напишешь мне адрес офиса. Все телефоны. Обязательно – номер мобильного твоего мужа. И его полное словесное описание. Рост, возраст. Телосложение. Цвет глаз и волос. Во что был одет. Вплоть до белья и шнурков на обуви. Цепочки, браслеты, часы наручные, прочие украшения. Обязательно – шрамы, татуировки, другие особые приметы. Где его записная книжка?

– Искала – не нашла.

– Значит, с собой взял.

Пока Марина крупным неиспорченным женским почерком исписывала лист бумаги, Свинец изучал ее профиль.

– Что так смотришь?

– Завидую.

– Мне?

– Твоему Матвею. У него красивая жена. Обертывания ей на пользу.

Марина не приняла комплимента. Мент и комплимент – вроде в рифму, а не сочетается.

– Мой Матвей – пропал. А ты ему завидуешь.

– Не волнуйся, – спокойно сказал Свинец. – Найдется твой Матвей. Я так понял, он не шебутной человек. Потрудился в офисе – и домой к жене, правильно?

– Угадал. Он у меня к дисциплине приучен. От меня ни на шаг. Что мое – то мое.

– Под каблук попал.

– А что в этом плохого?

– Я не сказал, что это плохо. Как говорила моя вторая жена, лучше под каблуком, чем под кайфом…

– Сколько тебе надо денег?

– Денег?

– Да. Денег.

– Зачем мне твои деньги? У меня свои есть.

– Откуда у тебя, правильного мента, деньги?

– Что значит «откуда»? – обиделся Свинец. – Я тебе не дядя Степа. Я капитан милиции. У меня в одном кармане пистолет, в другом – ксива. Если в одном кармане пистолет, а в другом ксива, то в третьем кармане деньги появляются сами собой. Вон, смотри направо. Видишь табачный ларек?

– И что?

– А то, что, пока мы с тобой разговаривали, к этому ларьку три богатые машины подъезжали. Из этих машин выходили хорошо одетые молодые люди и покупали папиросы. Двое купили «Беломор», третий – «Казбек». Тот, кто взял «Казбек», – бизнесмен, в синем пальто, в голубой рубахе и желтом галстуке, а двое других попроще: уголовничек в кожаном клифте с татуировками на пальцах и бледный паренек с длинными волосами, музыкант или какой-нибудь художник…

– Все, я догадалась. Ты думаешь, они покупали папиросы, чтоб курить траву.

– Естественно. Даю рупь за сто, что травка была минимум в одной машине из трех. Они же как делают все: они сначала к барыге едут, покупают и только потом вспоминают, что нужны папиросы. Минимум одного парня из трех можно было брать. Перевозка наркотических средств. Пять лет общего режима.

– Значит, ты поймал бы их всех и с каждого получил деньги?

Капитан Свинец посуровел:

– Не с каждого. С бизнесмена – обязательно. – Он алчно пошевелил длинными крепкими пальцами душителя. Жест вышел до озноба угрожающим. – Этот бизнесмен, судя по его виду, для того и зарабатывает, чтоб предаваться запретным удовольствиям. Зная, что в случае чего обязательно откупится. Это такая маленькая игра, в которую играем мы оба. Совместное чтение любимых мест из Уголовного кодекса Российской Федерации… А вот с музыканта я бы денег не взял. Пусть себе играет. И с уголовника не взял бы…

– Из жалости?

– Какая, к черту, жалость? Я б его под пресс пустил! Чтоб потом работал не только на себя, но и на меня тоже.

– Злой ты.

– Нет, не злой. Жестокий. Я всегда такой был. Я без мамы вырос.

Вдруг Марина сжала ладонями виски.

– Вспомнила! Слушай, Свинец, я вспомнила! Он сказал не «важный разговор», а «старый вопрос»! Да! Точно! – Она обрадовалась так, словно Матвей уже нашелся. – «Еду разрулить старый вопрос». Так он сказал.

– «Разрулить»? Или «решить»? Ты уверена? – Капитан опять засопел. – Вспомни дословно. Он сказал именно так – «разрулить»? Может быть, «прокачать»? Или «качнуть»? Или «поднять вопрос»? Или наоборот – «снять вопрос»? Может быть, не вопрос, а «рамс»? «Качнуть рамс»? Или «рамсы»?

Марине стало смешно.

– Не считай меня за дуру. Я замужем за человеком, который почти двадцать лет в бизнесе. Я знаю, что такое «рамс». Еще получше тебя, между прочим. Он сказал именно так: разрулить старый вопрос.

– Ясно. Ты пиши, пиши. У меня времени мало.

– А ты смотри в сторонку.

– У тебя курить можно?

– Можно…

– Откуда у тебя такой красивый шрам?

– С детства… Шатен – пишется через «э»?

– Черт его знает. Пиши как напишется. И, кстати, мне нужна твоего Матвея фотография.

– В офис приедешь – там тебе Разблюев даст фотографию.

– Подвезешь меня?

– Ты без машины, что ли?

– На машине. Она в Коньково осталась. Пробка была, я ее там и бросил. На метро поехал, чтоб к тебе не опоздать. Цени.

– Ценю… Все, я написала.

Свинец кивнул:

– Тогда поехали. Времени нет совсем. Подбрось меня до машины. Тут по прямой – километр. А пока едем, вспомни еще что-нибудь. Взрослые люди просто так не исчезают. Подумай сейчас – и вспомни. Что-то было. Какие-то события. Что-нибудь необычное.

Марина не менее минуты интенсивно напрягала память, но потом опять почувствовала в животе надоевшую боль и честно призналась:

– Ничего такого.

Теперь, когда надежный человек – опытный сыщик, капитан из Московского уголовного розыска – согласился помочь ей, она чувствовала себя хоть и напряженной, но решительной и мобилизованной и рванула с места так, что у самой едва не закружилась голова. Бешено выкрутила руль.

– Полегче, – выдохнул ее спутник. – Не пугай людей.

– Отвали, Свинец. Они родились напуганные.

– Ты, значит, давно с Матвеем?

– Пятнадцать лет. А что?

– Может, ты не все про него знаешь? А?

Марина невесело усмехнулась.

– Может, и не все. Но главное – знаю.

– И что он за человек? Ну-ка, расскажи в двух словах.

– Обычный. Спокойный. Умный. С характером…

– Чем увлекался?

– Он по десять часов в день работал. Чем ему увлекаться? Ну, бывало, в машину свою денег вложит… Колеса какие-нибудь новые купит за бешеные деньги… Часы дорогие уважает. Каждый год у него новые часы. Сам себе дарит. На день рождения.

– Друзья у него есть? Близкие люди?

– Были. Потом всех раскидало. Кто-то разбогател, кто-то обнищал.

– Что ж, у взрослого хорошего мужика – и друга нет?

– Я его друг, – решительно произнесла Марина, и ей самой понравилось, как она это произнесла. Просто и значительно. И она повторила: – Я его друг! Единственный. И самый преданный. Я никогда не подставлю, не обману. Не предам. Я не возьму в долг на два дня, чтоб потом частями отдавать три года…

– А как с этим? – капитан щелкнул пальцем по горлу.

– Больная тема.

– Что ж ты молчала? Это все меняет!

– Ничего не меняет, – сказала Марина. – Да, он пил. Десять лет почти. Тихо, по-домашнему. Не по-свински, культурно. Свое же вино и пил. Зимой красное, летом белое. Две бутылки каждый вечер. Ходил по дому с бокалом – и отхлебывал. Но уже полгода как бросил.

– Ты заставила, – предположил Свинец.

– Нет, – холодно ответила Марина. – Я не заставляла. Это было совместное решение…

– Приехали.

Свинец показал пальцем на массивный внедорожник, причаленный прямо под знаком «Остановка запрещена».

– Вот это машина, – с уважением сказала Марина. – Завидую.

– Да, хорошая, – самодовольно сказал капитан. – Большая и удобная. Только завидовать не надо. Тачка не моя. Конфискована у лица, совершившего особо опасное преступление. Лицо уже созналось чистосердечно. А я – взял покататься. На пару дней… Не забудь этому твоему Разбледаеву позвонить…

– Разблюеву.

– Да, ему. Пусть ждет меня, никуда не уходит… А ты – домой давай, там сиди, не нервничай… Будут новости – сообщу сразу…

– Деньги возьмешь?

– Возьму. Но не сейчас. Об этом потом поговорим…

Марина нажала на тормоз, но Свинец выскочил из машины еще до того, как она полностью остановилась. Выпрыгнул с неожиданной для его массивного тела ловкостью. Шустро пробежался, гася скорость, и был таков. Марина шепотом выругалась. Вроде пятый десяток мужику, а туда же – норовит произвести впечатление. Ох уж мне эти менты, вообще эти современные мужчины. Городские ковбои. Любители мелкого выпендрежа… Она даже хотела поморщиться, но привычно удержалась. Взрослая женщина должна избегать богатой мимики. Иначе лишняя морщина, мгновенно…

А капитан Свинец и не думал производить впечатление. Выпрыгивать на ходу – не манера и не выпендреж, а полезный, вывезенный из Чечни навык. Как минимум дважды спасавший капитану жизнь. Машина – ловушка, люди в ней – легкие цели. В машине тесно и невозможно перехватить автомат. Ремни и лямки все время норовят за что-нибудь зацепиться. Машину надо покидать при первой возможности – иначе можно в ней и погибнуть…

Капитан немного соврал про то, что ограничен во времени. В сущности, он имел его слишком много. Из-за выпрошенного у начальства отпуска (отпустили со скандалом), а главным образом оттого, что полгода назад от капитана ушла жена, и теперь все свои часы и минуты он расходовал исключительно на себя. Люди, утратившие семью, имеют больше всего свободного времени – гораздо больше, чем те, например, у кого вообще никогда не было семьи; эти попросту не знают, что такое тратить жизнь ради близкого человека; на разведенных же избыток времени действует угнетающе, они не имеют навыка, чтоб заполнить вакуум какими-нибудь – ради себя, для себя – действиями. Физики доказали, что время может течь с разной скоростью. Для капитана Свинца оно почти остановилось. Он вроде бы применил старый, как мир, прием под названием «глуши себя работой», но и работа вдруг надоела. Он посвятил милиции двадцать три года. И вот надоела и работа, и милиция.

Он не чувствовал особого желания заниматься поисками исчезнувшего мужа Марины Матвеевой. Однако рассудил, что лишние деньги никогда не помешают. Про туго набитые карманы он тоже соврал. Из чисто мужского бахвальства. И хитрость присутствовала: богатому специалисту за его услуги платят много, бедному – мало. И капитан изобразил богатого. Марина была ему симпатична, но она жена бизнесмена, обеспеченного человека, на ее запястьях и пальцах одного золота, как бегло подсчитал он, не менее чем на пять тысяч долларов. И Свинец не собирался экономить ее деньги.

Он посидел в своей машине, обдумывая, с чего начать. Решил начать с чашки горячего чая. Направился в близлежащие торговые аркады. За последние пять лет такими аркадами – два, три, а то и пять этажей, десятки магазинов, ресторанов и кафе под одной крышей – застроили весь город. В полутемном баре сыщик сделал заказ и взглядом погасил официанта, собравшегося было презрительно ухмыльнуться. Официанты не любят посетителей, скромно заказывающих чай. Официантам нужны веселые, пьяные и щедрые – а капитан был трезвый и мрачный, его плечи обтягивал сильно потертый кожан, щеки слегка шелушились, тоскуя по хорошему увлажняющему крему, – посетитель никак не вписывался в торжествующий вокруг золотой век, наступивший в отдельно взятом городе; официант и не думал спешить. Свинец хотел было постучать ему по физиономии удостоверением, но передумал и отправился в туалет.

Там он все-таки извлек красную книжечку и продемонстрировал ее своему отражению в зеркале. Убрал в карман. Еще раз вынул и показал. Получалось неплохо. Грозно, значительно. Так, как надо.

Капитан Свинец не любил делать резких движений. Размахивание пистолетом, беготня, заламывание рук, заковывание в браслеты чужих, скользких от пота запястий – весь этот экшен для дураков оставлял его равнодушным еще до войны. А после войны он это возненавидел. Бегущий по улице среди мирных граждан человек с пистолетом, даже если он служитель закона, преследующий преступника, – что может быть глупее и позорнее? Преступник не должен убегать. Ему нельзя давать возможность начать бег. Убегающий преступник почти победил. Тот, кто хоть раз убежал от вооруженного мента, – тот думает, что убежит и во второй раз, и в третий. Тот бежит потом всю жизнь. Превращается в зверя.

Психологическое давление – вот был конек капитана. Угроза законной расправы. Работа с ксивой.

Он не сразу научился использовать ксиву правильно.

Представьте себе, что вы хотите схватить потенциального злодея за физиономию пятью растопыренными пальцами. Занесите руку как бы для удара. Поднимите ее на уровень головы, отставьте локоть. Подайтесь всем телом вперед. Еще секунда, и вы оторвете ему от его головы его лицо – вот как это должно выглядеть. Теперь вложите в пальцы занесенной руки удостоверение в раскрытом виде. Таков лучший способ предъявления красной книжечки. Она не должна торчать из нагрудного кармана, откуда ее выдергивают двумя пальчиками с ужимками афериста, – нет; она, ксива, суется прямо в лицо, в глаза, она предъявляется раскрытая. Чтоб вместо симпатичной сердцу окружающей действительности клиент видел только фотографию в погонах, фамилию, звание и круглую синюю печать с множеством мелких буковок.

Потренируйтесь перед зеркалом. Поза не должна быть излишне гневной или воинственной. Но в целом, с учетом строения вашего организма и вашей мимики, она обязана сулить угрозу. Правильно показанное удостоверение – это посильнее пистолетика. Пистолетик может опасно разозлить, тогда как вид удостоверения дает чистый природный испуг. Угроза законной расправы! Те, кто недооценивает значение ксивы как тотема власти, – поверхностные люди. В сознании клиента – понятия, но в подсознании только символы. Покажите ему ксиву, тотем власти. Заставьте увидеть, прочувствовать, понюхать бледно-фиолетовое гербовое рыло государства. С множеством мелких буковок.

Спровоцируйте его рефлексы. Разбудите родовую память. Заставьте вспомнить дедушку, сгинувшего на Колыме, или двоюродного дядю, мотающего в Потьме третью ходку. Пусть возникнет темный, вечно живой ужас перед расправой.

При чем тут пистолетик?

Расставшись с капитаном, Марина помчалась было по Профсоюзной в сторону области, но потом опомнилась и сбавила скорость. Куда, зачем спешить? Вроде бы дело сделано. Нанят профессионал – он вернет ей мужа, обязательно.

Их знакомство произошло довольно обычным для большого города способом – в результате мелкой аварии. Марина решила прогулять новые туфли, дорогие, и они подвели. Соскользнула нога с педали, и через минуту супруга виноторговца вынуждена была объясняться с квадратным круглоголовым дядькой, пострадавшим – обладателем солидного авто. Дядька изучил поцарапанный бампер – ущерб получился смехотворным, – далее внимательно оглядел виновницу происшествия, длинноногую, яркую, развеселившуюся неожиданному приключению, смешно выпятил грудь и заявил, что офицеры денег не берут. Вместо денег выпросил номер телефона, назавтра пригласил в ресторан обедать. Марина согласилась, предупредив, что замужем. На свидание отправилась, разумеется, не из романтических побуждений, а потому, что в нынешние времена свести знакомство с капитаном уголовного розыска не повредит.

Правда, капитан ее несколько разочаровал, оказался нетипичным представителем закона. Носил стоптанные туфли, курил дешевые сигареты и признался, что внушающая уважение машина принадлежит не ему, а некоему гражданину, недавно сознавшемуся в особо тяжком преступлении. Впрочем, он хорошо себя держал, Сережа Свинец. Говорил интересно и убедительно. Он явно мог убедить кого угодно в чем угодно. А если норовил заглянуть в декольте – так это даже хорошо, это лишний раз доказало ее, Марины, власть над мужчинами. Женщине тридцати пяти лет такие доказательства нужны постоянно, желательно – ежедневно. Ведь ей необходимо точно знать, как убедить мир в том, что ей не тридцать пять, а двадцать восемь.

Сейчас решила – домой. А куда еще? Она не спала ночь и чувствовала себя ужасно. Болел живот. Гудела голова. Проклятая погода не добавляла положительных эмоций; чего угодно можно ждать от московской погоды, но вот положительных эмоций ждать бессмысленно.

Вокруг Марины громыхал, стенал, дымился, неврастенически вибрировал, самодовольно хохотал, горько рыдал, жил на всю катушку и мучительно подыхал накрытый низкими облаками, мокрый от дождя и снега город.

Он усиленно пытался убедить своих граждан, что принятая здесь модель жизни является оптимальной.

Рекламные щиты пытались убедить всех, что автомобиль, изобретенный немцами и собранный узбеками по лицензии корейцев, есть лучший выбор современного горожанина.

Владельцы таких автомобилей пытались убедить всех, что рекламные щиты не врут.

Журналы с цветными обложками пытались убедить всех, что важнейшей задачей ближайших лет для страны является построение светского общества.

Теле– и радиоведущие неостроумно пытались убедить всех в своем остроумии.

Гости их эфиров – политики – пытались убедить всех, что радеют за отчизну, после чего уезжали в свои лондонские особняки.

Автоинспекторы пытались убедить всех, что несут службу.

Гости столицы пытались убедить всех, что они местные.

Местные пытались убедить всех, что они тут всерьез и надолго.

Продавцы поддельных штанов, поддельных парфюмов, поддельных видеодисков, поддельных ботинок, поддельных автомобильных запчастей, поддельного нижнего белья, поддельной питьевой воды пытались убедить всех в подлинности своего товара.

Методы и приемы убеждения отличались. Одни пугали, другие смешили, третьи раздували щеки. Но всех объединяло твердое нежелание прямо обозначить свои цели. Сообщить коротко: «Хочу денег!» Или: «Хочу власти!» Хотя это подразумевалось. Настоящая беда крылась не в том, что дурное выдавалось за хорошее (все дурное всегда прикидывается хорошим, такова его природа), а в удручающей бездарности маскировки. В результате люди, умеющие мыслить независимо и критически, – а их, слава богу, оставалось еще достаточно – вынуждены были грустно признаваться самим себе, что жить на белом свете становится все менее и менее интересно.

Марина долго возилась с ключами, открывая огромную стальную дверь (сто пятьдесят килограммов, встроенные петли), снова вспомнила Матвея – двери, сигнализации и прочие устройства, защищающие богатых и осторожных от бедных и завистливых, были его хобби – и вдруг, отшвырнув прочь сумочку, схватила телефон, набрала выученный наизусть номер:

– Вспомнила, Свинец! Я вспомнила! Нас же обокрали!

– Когда и как? – деловито осведомился капитан.

– Ты же спрашивал, не происходило ли в последнее время чего-то необычного. Вот, я вспомнила. Два месяца назад к нам залезли. Воры.

– Что украли?

– Только сейф унесли.

– Что за сейф, – удивился капитан, – если его можно унести?

– Ну, это был специальный сейф, для отвода глаз… Матвей сам придумал купить такой. Маленький ящик, килограммов двадцать от силы… Внутри – ничего. Всякие бесполезные бумажки. И сто долларов. Чтоб ворам не так обидно было… Вот этот сейф и утащили… Залезли по веревке, с крыши… Мы с Матвеем были в Испании…

– Кроме сейфа? Документы? Одежда? Украшения?

– Ну, шубы я на лето в холодильник сдаю… Золото – не скажу, где лежит, не нашли его… Так, перевернули все вверх дном. Какие-то малолетки, по всей видимости. Кассеты сперли, диски с музыкой…

– Заявление писали?

– Нет. Матвей сказал – бессмысленно.

Капитан тяжело вздохнул.

– Тут твой Матвей был неправ. Заявление надо было подать.

Марина ощутила, что по щеке бежит слеза.

– Почему «был»?

– Извини. Это я… ну, в общем, оговорился.

– Ты что-то уже узнал, да?

– Ничего не узнал.

– Говори, что?! Что узнал?!

– Успокойся. Ничего пока не знаю. Сейчас еду в офис к твоему Раздолбаеву. Позвони ему еще раз, пусть сидит и ждет меня до упора…

6. Бутлегер-2

Марина оказалась права. Оставшись единоличным владельцем торгового дома, Матвей почувствовал себя лучше. Гораздо спокойнее. Лохматый компаньон утомлял его. Он был слишком импульсивен и злоупотреблял работой. Приходил в офис не позже восьми утра, уходил в девять вечера; в итоге Матвей все время ощущал себя слегка виноватым, хотя тоже не бездельничал.

Теперь все изменилось. Единоличный владелец наладил дело так, как считал нужным. Увеличил оклады сотрудникам. Нанял хорошего бухгалтера. Знайка был типичный диктатор – Матвей относился к людям гораздо мягче и легко находил общий язык с подчиненными. В отличие от Знайки он считал себя человеком нормы и поэтому хорошо понимал жизнь своих клерков.

Разумеется, бывшие партнеры часто виделись. Перезванивались. Навещали друг друга. Первое время Знайка по-прежнему выгребал из кассы Матвея все деньги. Потом перестал. Он быстро пошел в гору, и ежемесячные тридцать-сорок тысяч винной выручки перестали его интересовать; спустя год после расставания с Матвеем он уже продавал кэш миллионами и по сходной цене купил себе банк. Ходили слухи, что летом девяносто шестого, под президентские выборы, банкир Знаев обогатился сказочно, ибо любые выборы, как всем известно, требуют колоссальных сумм наличности.

Матвей иногда ловил себя на том, что завидует бывшему компаньону. Виноторговля, конечно, была явно тесна дельцу такого масштаба. Он действовал стремительно, работал по сто часов в неделю и никому ничего не прощал. Ворочал колоссальными суммами. Однако по-прежнему ходил в мягких потертых джинсах и так и не научился дружить с расческой.

Впрочем, и Матвей не имел к судьбе претензий. Он процветал. В меру, конечно, – но процветал.

Меньше чем через полгода после начала самостоятельной работы, экономя на всем и считая каждую копейку, он расплатился с долгами. Следующие месяцы вел себя очень осторожно – боялся спугнуть фарт. Заодно догадался, почему некоторые из знакомых ему бизнесменов вдруг без видимых причин претерпевают загадочную метаморфозу: из лихорадочно суетящихся, громогласных и зачастую откровенно злых людей превращаются в осторожно подбирающих слова скромников. Он и сам стал таким скромником. Потому что в его руки наконец пошли деньги.

Нет, оранжевое небо не зажглось над его головой – но в жизни стало больше приятных моментов.

Вот он обнаружил, что у него есть пять тысяч. Долларов. Как говорили в таких случаях вышеупомянутые осторожные бизнесмены (и как он сам теперь говорил) – «свободных». То есть – лишних. Заработанных. Собственных. Таких, которые можно в любой момент поставить на карман. Он ничего никуда не поставил. Ничего никому не сказал. Даже жене не сказал.

Друзьям тоже не сказал. Друзей не было, обделила его судьба друзьями. Он разбогател в том числе и поэтому. Даже Знайка так и не стал настоящим, полноценным другом: умело и талантливо поддерживал именно партнерские, деловые отношения; за все проведенные вместе годы Матвей так и не понял, что творится в душе этого сухого, саркастичного и быстрого, как молния, человека, каковы его сокровенные мысли, мечты и желания, какими страстями он живет.

Через шесть месяцев «свободных» денег стало пятнадцать тысяч. Через год – пятьдесят.

Вскоре господин Матвеев надежно закрепился в мидл-мидлклассе. Прокатился в Малайзию и в Бразилию. Стал носить золотые часы. Обедал среднепрожаренным стейком, ужинал фруктами. Его вино продавалось в пятидесяти ресторанах. Он купил просторную квартиру и подарил супруге автомобиль, в народе именуемый «джип широкий».

Матвей считал, что деньги достались ему легко. Он никого не убил, не ограбил и не обманул. Он не прилагал адских усилий, не падал в обморок от перенапряжения и не драл три шкуры с подчиненных. Шесть лет назад, спекулируя шоколадными конфетами, он думал, что богатые сделаны из особого теста. Что они ненормальные. Что они крепче, злее, быстрее, хитрее и отважнее, чем все остальные. Теперь он понял, что для сколачивания капитала достаточно иметь терпение, действовать последовательно и не совершать грубых ошибок.

Единственное, что смущало новоиспеченного нового русского, – он не добился того, чего хотел. Когда утром он выходил на улицу и поднимал голову, он видел над собой небо; оно было синее, белое, фиолетовое, серое, сизое, черное. Всякое. Но не оранжевое.

Он не испытывал радости от жизни.

Это не было разочарованием человека, мучительно добивающегося своей цели и вот ее добившегося. Это не было нуворишеской скукой. Это не было переменой самооценки. Это не было сплином. Это не было кризисом среднего возраста. Это не было нервным истощением или психологической ямой.

Это было тоской по счастью, и ничем иным.

Потом наступил новый, девяносто восьмой год, и в январе случилось событие, всяким мужчиной переживаемое особенным образом: бутлегеру Матвею Матвееву исполнилось тридцать лет.

Накануне, осторожно руля по скользким улицам на мощной своей баварской машине, он вспомнил, как однажды, еще мальчишкой, в бестолковые и бесшабашные, пропахшие портвейном брежневские времена забрел на танцплощадку. Деревянный пол, в углу – диджей (тогда говорили «ведущий музыкального вечера») и – под его управлением – толпа девчонок в цветастых мини и молодых людей в джинсе; вдруг в паузе между хитами разбитной ведущий провозгласил:

– А теперь – внимание! Друзья поздравляют с тридцатилетием…

Прозвучало какое-то забавное имя, то ли Васяня, то ли Петяня, то ли Мишаня. Такое имя, что стало ясно: его обладатель в свои тридцать взрослеть и не начинал. Сам Мишаня (Васяня?), вытолкнутый нетрезвыми корешами из круга в центр – щекастый, губастый, глазастый, жопастый, кровь с молоком, объемное брюхо, каблуки, рубаха расстегнута, – помахал публике ладонью и исполнил дикий танец с отклячиванием зада и взмахами рук; пальцы, естественно, веером. Не хотел, явно очень не хотел Мишаня, он же Васяня, расставаться с юностью. А подросток Матвей, наблюдая демонстрируемую великовозрастным балбесом молодецкую удаль, ничего тогда не понял. Взрослый дядька, подумал он, а скачет, как школьник…

Теперь он сам дождался круглой даты и, вспоминая того раскрасневшегося чувака, вполне его понимал.

Он не стал затевать банкет. Вообще часто стал замечать за собой не то чтобы скупость – некую прижимистость. Скромно посидели дома впятером – он, Марина, мама, теща с тестем. Семейный ужин. На следующий день объявил в офисе выходной. Все равно январь для всякой коммерции – мертвое время.

В одиночестве юбиляр откупорил тогда бутылку хорошего красного, включил «Satisfaction» роллингов и стал ждать приезда того, кому был обязан своим благополучием.

Банкир Знаев презирал кресла и стулья; войдя в Матвеев кабинет, он сунул руки в карманы и немедленно принялся расхаживать взад и вперед. Матвей, искоса наблюдая сквозь алкогольную пелену (он уже прилично набрался) за банкиром, подумал, что на банкира интересно смотреть. Невзирая на дешевые ботинки, сильно поношенный китайский пуховик и торчащие вихры, банкир распространял вокруг себя ауру могущества. Он напоминал живой аккумулятор огромной мощности: прикоснись к разъемам – и отлетишь, пораженный разрядом невиданной силы. Если бы банкир имел хвост наподобие кошачьего – он бы ударял им направо и налево, сбрасывая излишки энергии.

– Как жизнь? – спросил банкир, оглядывая стены, увешанные рекламными плакатами с изображением красиво выпивающих холеных мужчин.

– Нормально. Вот, праздную.

– Поздравляю. Чего тебе подарить на юбилей?

– Не знаю, – честно ответил Матвей. – Выпей, что ли. За здоровье новорожденного.

Знайка, не потрудившись скрыть брезгливость, спросил:

– Ты «Лицо со шрамом» смотрел? Фильм такой? Про американских наркобаронов?

– Нет. А что?

– Там хорошая фраза есть.

– Что за фраза?

Знайка подошел к столу, постучал согнутым пальцем по пустому бокалу.

– Не торчи на своем товаре.

– Иди к черту. Это винтажное «Бордо Премьер Крю». Восемьдесят второй год.

– Типа, можешь себе позволить?

Матвей подумал и усмехнулся:

– Типа да.

Он вздохнул (дорогое вино не веселило) и признался:

– Маюсь я. Чего-то мне грустно.

– Неудивительно, – сразу ответил Знайка. – У тебя ж день рождения. Мне в такие дни всегда грустно. Жизнь проходит – вот отчего ты маешься. Тем более – тридцать лет… Тут не просто загрустишь – волком завоешь.

– Перестань. Я обычный человек. Нормальный. Не такой самолюбивый, как ты. Насчет возраста не комплексую.

– Врешь. Комплексуешь.

Знайка – есть Знайка, подумал Матвей. Его не обманешь. Он посмотрит на твои глаза, на руки, на жесты – и сразу поймет, честен ты или нет. Поэтому у него – миллионы.

– Ладно, – признался он. – Ты прав. Тридцать лет – это… Это кошмар! Мне тридцать, и кто я? Если вдуматься – дурак дураком… Но я не от этого маюсь. Чего-то мне хочется. Чего – не знаю.

– Знакомо, – усмехнулся банкир. – У меня тоже так бывает. Деньги есть, все есть – а удовлетворения настоящего нет…

– А чего хочется – тебе?

– Разного, – банкир стеснительно улыбнулся. – То картошки с селедкой, то на вертолете полетать…

– Слушай, – мрачно сказал Матвей, – а ведь это – пресыщение. Распад. Это смерть, друг.

Знайка остановил свой бег, подумал и ответил:

– Нет. Мы с тобой еще поживем. Если глупостей не наделаем. Пресыщение – это когда ты все попробовал и все надоело. И ты бегаешь все время за чем-то новым. Делаешь этот поиск смыслом жизни. И тогда – да, находишь смерть. Единственное блюдо, которое не пробовал… А я ни за чем не бегаю. Я работаю. Мне вообще проще всех. У меня есть таблетка счастья. Труд. С утра встал – и вперед. Потом раз – и вечер. Упал, уснул. И так далее… Чего же тебе хочется?

– Я же говорю, не знаю.

– Не убедил.

– Я и не пытался. Тебя невозможно убедить.

– Не льсти, – сказал банкир. – Не люблю. Убедить можно кого угодно в чем угодно. Ты просто не хочешь говорить. Стесняешься.

– Тогда тем более не скажу, – обиделся Матвей. Бывший компаньон весело рассмеялся – так смеются люди, пребывающие в полной гармонии с собой.

– Говори, дурак. Облегчи душу.

Матвей ощутил отвращение, усиленное действием дорогого вина. Да, Знайка сильно изменился. Раньше он мог назвать Матвея бранным словом только в запальчивости – сейчас делал это снисходительно.

Естественно, грустно сказал себе Матвей. У него теперь – миллионы.

– Облегчить душу? – переспросил он. – Тебе? Никогда. Тоже мне, исповедник нашелся.

– Кстати, ты в храм ходишь?

– Нет. Я коммерсант, барыга. Что мне делать в храме?

– Зачем сразу «барыга»?.. Ты купец. Купцы всегда были богомольными людьми.

– Сам ходи.

– А я хожу, – спокойно ответил Знайка. – Часто. Раз в неделю.

– Ты всегда был оригиналом.

– Зато ты – никогда.

Матвей налил себе еще. Он научился пить вино, как воду: большими глотками, стопятидесятиграммовый фужер за раз.

– Да, – согласился он. – Я обыкновенный. Нормальный. Мне так жить проще.

– Вот и бухаешь. Не можешь себе простить собственной нормальности.

– Наверное.

– Ты так и не сказал, чего тебе хочется.

Матвей разозлился.

– И не скажу! Ты думал – приеду к старому приятелю на юбилей, весь такой богатый, щелкну пальцами и скажу: «Проси, друг, чего хочешь»? Так думал? Ничего я у тебя просить не буду. Ничего мне не надо.

– Я не спрашиваю, чего тебе надо, – строго возразил лохматый миллионер. – Всё, что тебе надо, Бог тебе дал в момент твоего зачатия. Я спросил, чего ты хочешь.

– Отвали. Ты трезвый, я пьяный – мне с тобой тяжело. Какого хрена ты всегда трезвый?

Знайка пожал плечами.

– Приучен с детства.

– А папа твой тоже был трезвенник?

– И дедушка.

– Как же ты живешь, вечно трезвый, в этой стране?

– Сам удивляюсь.

Матвей не считал себя пьяницей. Он выпивал два-три бокала каждый вечер с того дня, когда на склад новорожденной фирмы «Вина Франции» медленно вкатился, кормой вперед, самый первый французский грузовик. Правда, в последние несколько месяцев владелец торгового дома употреблял чаще и гораздо больше, но по уважительной причине: он впервые в своей коммерческой карьере понес большие убытки.

Его подвели собственный покойный отец и любимый им писатель Эрих Мария Ремарк.

Однажды он снял с мемориальной отцовской полки «Триумфальную арку», перечитал – осенило; заказал из Парижа пять тысяч бутылок кальвадоса. В расчете на начитанных, романтичных, взрослых покупателей. Но просчитался.

В новой стране кальвадос не пошел. Те, кто в свое время зачитывался Ремарком, явно не имели теперь денег на покупку кальвадоса, а кто имел деньги – вообще не читали ничего, кроме газеты «Из рук в руки».

На кальвадосе Матвей едва не прогорел, надолго погрузился в космическую печаль и даже временно потерял интерес к делу (а может, просто постарел). И теперь крупными порциями вливая в себя красное вино, очень хорошо пьющееся именно зимой, чувствовал себя неважно.

Знайка же, наоборот, олицетворял собой победу. Худой, утомленный человек с твердым, даже властным взглядом.

Еще бы, печально подумал Матвей. У него миллионы.

– Слушай, – сказал он, – шесть с половиной лет назад я сидел на подоконнике в подъезде и курил. А ты подошел ко мне и позвал в компаньоны. Помнишь?

– Помню. И что?

– А то, что тогда у меня ничего не было, кроме рубашки в клеточку. А теперь я в шоколаде…

Знайка равнодушно кивнул. Он не был сентиментален.

– Ты меня из дерьма вытащил, – сказал Матвей. – Выпей со мной.

– Не буду. Я не пью.

– Выпей, – попросил Матвей. – Ты в ответе за тех, кого приручил. Давай, выпей. Бокал вина. За мои тридцать лег.

– Скажи, чего ты хочешь на юбилей.

– Скажу, если выпьешь.

– Выпью, если скажешь.

Матвей достал второй бокал, наполнил. Чокнулись. Знайка сделал глоток, пожевал губами, поморщился, пожал плечами, некрасиво ухмыльнулся, допил до дна.

– Вкусное вино.

– Что ты понимаешь во вкусе. Этот вкус называется «тучный». Можно добавить, что вкус «полнотелый с мягкими танинами», но ты все равно не поймешь.

– Не пойму, – признался Знайка, помолчал и вдруг заговорил с неожиданной горячностью:

– Ты вот мне сказал, что ты в шоколаде. Это ты зря про себя так думаешь. Ты вообще многое делаешь зря. Сидишь тут, пьянствуешь, ностальгируешь – «шесть лет назад…», «рубашка в клеточку…». Дело не в том, кто кого позвал в компаньоны. Мы с тобой везунчики, понял? Фишка нам легла. Удача. Редкая. Небывалая. Не меня благодари, а ее. Свою удачу. В ней все дело. Тыщу раз мы могли пролететь, обанкротиться, без головы остаться. Тыщу раз нас хотели сожрать. Я это всегда чувствовал. Вокруг нас ходили и облизывались. Завидовали. Но нам повезло. И до сих пор везет…

– Смотри, как тебя понесло с бокала вина.

– Я серьезно.

– Думаешь, все дело в удаче?

– Только в ней, – твердо ответил Знайка. – Ты – не самый талантливый бизнесмен. Я – тоже. Хоть и думают люди, что я семи пядей во лбу, – на самом деле это не так. Много ошибок допускаю, много суеты лишней… Ты не поверишь, я каждое утро просыпаюсь и думаю: господи, за что ж такое везение, такой фарт бешеный? Вон, людей каждый день за две-три сотни долларов убивают, а я по полмиллиона в портфеле таскаю, и хоть бы что…

– Значит, мы с тобой по жизни везучие.

– А вот это, – сказал банкир, – как раз не факт. Бывает же, что человеку пять лет удача улыбается, десять лет, пятнадцать – а потом раз, и все наоборот. Или так бывает: мучаешься, клянешь судьбу и считаешь себя неудачником, а спустя годы вдруг понимаешь – ничего подобного, никакой я не лузер, а самый настоящий баловень судьбы…

– Время все расставляет по местам, – пьяно подытожил Матвей. – Значит, говоришь, мы везунчики?

– Конечно.

– Не согласен. Я – нет. А ты – да. Фартовый. У тебя миллионы.

– Нет у меня миллионов, – тихо, почти шепотом, признался Знайка. – Просто я вид такой делаю. Только никому не говори. А теперь признавайся, чего тебе хочется.

Матвей вздохнул.

– Денег. Займ. Тысяч двести.

Лицо банкира сложилось в гримасу жестокого разочарования.

– Я думал, услышу что-то интересное…

– Извини, что я тебя не удивил.

– Зачем тебе займ?

Матвей вздохнул.

– Хочу свой магазин. Настоящий. Винно-коньячный бутик. С погребом. Чтоб двенадцать градусов. Чтоб семьдесят процентов влажности. Сосновые полки. Красное наверху, белое внизу. Мне надоело сидеть на складе и отвечать на звонки… Хочу ссуду. Двести тысяч долларов. На год. Лучше – на полтора года. Дашь денег?

– Нет, конечно.

– Почему?

– Потому что ты – мой друг.

Прозвучало очень веско и немного снисходительно. Так детям говорят, что ковыряться в носу негигиенично.

– Потому что, если ты не вернешь мне мои деньги, – продолжил банкир с расстановкой, – я никак не смогу получить их назад. Я не смогу ни подать на тебя в суд, ни подослать к тебе бандитов. Понимаешь?

– Да.

– Пять тысяч – дам. Десять дам. Тридцать дам. На жизнь – всегда дам. Но двести не дам. Не проси.

– Ну и черт с тобой.

– Не обижайся. Это бизнес.

– Будь он проклят.

– Брось, – улыбнулся банкир. – Не надо так трагично. Я тебе помогу. У меня есть знакомые…

Он полез в карман рубахи и достал перетянутую резинкой колоду визитных карточек. Поискал. Едва не каждый второй кусочек картона нес на себе триколор и изображение двуглавого орла, то есть принадлежал какому-то чиновнику.

– Дай позырить, – попросил Матвей.

– Нечего там зырить, – сухо ответил бывший компаньон. – Меньше знаешь – крепче спишь. Это тебе я говорю, Знайка… Вот, нашел. Держи. Позвони и скажи, что от меня. Этот дядя – большой человек. Очень большой. И станет еще больше, отвечаю. За ним – целая команда. Бандиты, спортсмены, промышленники с Урала и примкнувшие к ним засранцы всех мастей. Теперь его продвигают наверх, в политику. Он организует тебе любой займ. И, кстати, с ним работает твой приятель, Кирилл Кактус. Ты с ним учился в одной школе.

– Помню. Только что он там делает? Лечит боссам геморрой?

– Типа того.

Визитка показалась Матвею верхом дурного вкуса. По ярко-фиолетовому фону бежали золотые, жлобского дизайна, буквы:

НИКИТИН ИВАН ПЕТРОВИЧ ПРЕЗИДЕНТ МЕЖРЕГИОНАЛЬНОГО ФОНДА ВЕТЕРАНОВ ФИЗКУЛЬТУРЫ И СПОРТА

7. Пробил

Сыщик не действует в одиночку. Всегда – в команде. Его работа предполагает скорость. Оттого и называется оперативной. И капитан Свинец первым делом пожалел, что он в отпуске и, соответственно, вынужден действовать как частное лицо. Лучше было б позвать друзей-коллег, гонорар – как положено у товарищей по оружию – поделить на всех и сработать быстро: один побежал туда, другой – сюда, и дело сделано, пропавший виноторговец найден и возвращен в лоно семьи. Но тут, прикидывал далее капитан, вступают в силу разные привходящие факторы. Товарищи могут и не вписаться. Откажутся. Служба внутренней безопасности не дремлет. Это вам не девяносто пятый год, господа офицеры! Нынче за организованную за спиной начальства халтурку можно вылететь с работы без погон и пенсии. Кроме того, товарищи по оружию все худо-бедно устроились, давно имеют квартиры, в то время как капитан год назад приобрел в кредит первое в столице постоянное жилье и теперь ежемесячно относил свое жалованье в банк, и деньги ему не просто нужны, а нужны позарез.

К тому же особенных, закадычных товарищей в своем отделе капитан не имел. По той причине, что засиделся в капитанах. С ним вместе работала тридцатилетняя молодежь. Старые друзья как-то рассосались. Кто ушел на повышение, кто уволился и подался в бизнес. Молодежь уважала капитана, но держалась на дистанции. Капитан был старого разлива мент, привыкший жить в соответствии с фразой из бородатого анекдота: «Пистолет дали – и крутись, как можешь».

Он работал по обычному графику профессионального сыскаря – с утра до ночи, – поэтому от него ушла первая жена. Он не рвался к власти, чинам и деньгам, поэтому от него ушла вторая жена. Он привык думать про себя, что он прямой, грубый и крепкий человек, поэтому он не сильно горевал ни по поводу ухода первой жены (дура, она не понимала его работы), ни по поводу ухода второй жены (дура, она вообще ничего не понимала).

И Свинец решил поступить наоборот. Друзьям-коллегам ничего не говорить, а за помощью обратиться к начальству. Начальство – полковник Мудрук – десятки раз уже прикрывало капитана. Когда-то, шесть лет назад, капитан тащил начальство на себе. Почти десять километров по чеченским оврагам и распадкам. Тогда тоже стоял ноябрь, как теперь.

Свинец набрал номер и после скупых приветственных фраз попросил:

– Надо человечка пробить, товарищ полковник.

– Ну и пробей, – ответил Мудрук. – Позвони в отдел. Ребята все сделают. Я тут при чем?

– Дело такое… В общем, внеслужебное. Очень надо. Лично мне.

– Ты вроде в отпуске.

– Так точно. Но надо. Причем по полной программе. Причем прямо сейчас.

– Если что-нибудь натворишь – пеняй на себя.

– Так точно.

– Я серьезно.

– Я тоже. Вы не думайте ничего такого. Я ж в отпуске. Вот, решил разыскать старого друга, раз время появилось…

– Старых друзей не ищут, – с подозрением заметило начальство. – Старые друзья сами приходят.

– Вот и я о том же. Думал, он придет, а он все не приходит и не приходит…

– Ты мне зубы не заговаривай. И больше не лезь в служебное время с внеслужебными просьбами.

– Так точно.

– Диктуй ФИО.

– Мне по полной программе надо. Все, что есть, со времен царя Гороха.

– Через час мне надо быть в министерстве. Подъезжай туда. К проходной. Там все заберешь. Учти – это в последний раз.

– Спасибо, товарищ полковник.

– Сам ты товарищ. Диктуй давай…

Октябрьская площадь в середине сырого осеннего дня выглядела бесформенным, до крайности неуютным пространством, вдобавок опоганенным циклопическими рекламными баннерами; в центре торчал чугунный вождь пролетариата, изваянный мощным гопником в широких штанах; с краю все слабо подсвечивалось церковкой, часовней Казанской Божьей Матери, некогда разрушенной последователями вождя, но теперь, в золотые времена, заново отстроенной богомольными нефтяными бонзами. Кроваво-красные рекламы, быковатый Ильич, задвинутый в угол храм – капитан почувствовал себя внутри фильма ужасов, поежился и вышел из машины, тут же получив от судьбы несильный подзатыльник: зацепился за рычаг ручного тормоза и порвал карман куртки. Шмотка была дорогая, некогда изъятая у лица, совершившего особо тяжкое преступление. Небрезгливый капитан часто пользовал вещи и предметы своих подопечных злодеев. С паршивой овцы хоть шерсти клок.

Потом его скрутило. Закружилась голова, заломило в затылке. Вот же невезуха, горько подумал он. Ходить и мучиться. И главное, за что мне такое? Обычный мент я. Без затей. Не жлоб, не гад. Если не по работе – я и мухи не обижу. Жил себе спокойно, ловил всякую нечисть. Лучше б меня тогда убило. Фугас бы рванул не в семидесяти метрах, а прямо под подошвами. А что? Никто б не заплакал. Папка давно помер. Мамка тем более. Жены нет. Остались, конечно, братовья, но они – мужики крепости необычайной, таких теперь не делают, они бы пережили. Почему меня не убило? Зачем остался жить с навсегда отбитой головой? Нет, ребята. Лучше б я был сейчас мертвый, как и положено в наше время всякому порядочному человеку. Сидел бы и беседовал с ангелами. В раю. Где чай всегда горячий, а пиво холодное.

Уже по походке полковника Свинец понял, что тот сильно не в духе. Впрочем, так было всегда.

– Чего такой бледный? – мрачно спросил Мудрук, приблизившись и обдав капитана запахом корвалола.

– Голова болит.

– Отойдем. Это погода, мать ее… У меня с утра мотор прихватывает. И нога. И вообще, достало меня все. Уйду на пенсию. От вас ото всех подальше…

– А как же я?

– А как хочешь.

Мудрук достал из кармана несколько вчетверо сложенных листов бумаги.

– Держи. Но учти, Свинец: если влезешь в говно…

Тут им помешали. Подошли патрульные в толстых серых куртках. Очевидно, их подозрения вызвал надорванный карман потертого капитанова кожана.

– Документики попрошу, – сказал один.

Полковник осекся; возникла пауза, после чего Октябрьская площадь огласилась яростным ревом:

– Какие тебе документики?!! Я что, похож на гастарбайтера?!! Я полковник милиции!!! Смирно!!! Почему не представился по форме?!!!

Увидев сразу два увесистых удостоверения, стражи застыли. Капитан едва сдержал улыбку: у него, ладно, карман был рваный, но полковник Мудрук по случаю визита в высокие кабинеты имел на себе солидное пальто и белую рубаху.

– Я сказал «смирно»! – продолжал грохотать он. – Кругом!!! Еще кругом!!!

– Виноват, товарищ полковник…

Начальство остыло. Быстро остывать – высший пилотаж для всякого начальства, особенно милицейского.

– Ни в чем ты не виноват, – переведя дух, грустно объявил полковник. – Иди, сынок. Неси службу. Виноват тот, кто тебя на работу взял… Нашел, где документики проверять – у входа в Министерство внутренних дел…

Когда две тощие серые фигуры удалились, Свинец тихо сказал:

– Нервишки у тебя, Михалыч… того… Ты бы их поберег…

– Ты бы поберег, – желчно ответил Мудрук. – А ты – не бережешь. Целый полковник должен тебе справки собирать на какого-то афериста. Все, я пошел.

– Спасибо, Михалыч, – сказал капитан в спину начальству. Но начальство, не оборачиваясь, только махнуло рукой.

Почему афериста, подумал капитан, возвращаясь к машине, стряхивая с плеч мокрый снег, устраиваясь поудобнее и разворачивая добытые бумаги.

Официальные справки из инстанций, именуемых ЦАБ, ЗИЦ и ОСО, содержали всю правду о гражданине Матвееве.

Матвей Матвеев, шестьдесят восьмого года рождения, русский, зарегистрированный в городе Москве, попал в поле зрения правоохранительных органов уже в девяносто втором году. За подделку талона технической исправности своего автомобиля получил полтора года условно. Вину признал, раскаялся. Судимость снята и погашена. Далее – через два года проходил подозреваемым по делу о контрабанде спиртных напитков из Европы через подставную фирму «Огонек». Дело до суда не доведено. Далее – проходил подозреваемым по делу о вымогательстве. Потерпевший – владелец ресторана «Сибирь». Дело до суда не доведено. Далее – проходил подозреваемым по делу о мошенничестве и фиктивном банкротстве сети супермаркетов «Русские продукты». Дело до суда не доведено. Далее – имел и имеет устойчивые контакты с так называемой ореховской организованной преступной группой, ближайший контакт – криминальный авторитет Соловьев, кличка Соловей. Далее – гражданин Матвеев выступил как потерпевший по делу о мошенничестве в особо крупных размерах, ответчик – финансовый концерн «Гималаи». Учредители концерна объявлены в федеральный розыск, иски пострадавших не удовлетворены. Далее – гражданин Матвеев выступил как потерпевший по делу об угоне принадлежащей ему автомашины «мерседес». Авто не найдено. И в том же году, и даже в том же месяце означенный Матвеев выступил как подозреваемый по делу об избиении гражданина Разыграева, якобы профессионального автомобильного вора. Дело до суда не доведено.

Ну и менее драматические факты. Учредитель и владелец торговой компании «Вина Франции». Женат. Детей нет.

Судя по накопленной милицейскими компьютерами информации, гражданин Матвеев жил насыщенной жизнью, едва не каждый год заходил в казенные кабинеты. То как потенциальный враг общества – то, наоборот, как честный гражданин.

Наш человек, понял капитан Свинец, еще раз перечитывая бумаги и кое-что подчеркивая карандашиком. Куда мог исчезнуть такой фигурант?

Куда угодно.

С одной стороны, Матвей Матвеев являлся сомнительным, нечистоплотным типом, беспринципным дельцом. Контрабандно ввозил он в страну импортный алкоголь, оформляя бумаги посредством фирм-однодневок. В качестве силовой поддержки использовал так называемую бандитскую крышу. Потом этот жуликоватый малый распространял свой товар по столичным ресторанам и магазинам, вышибая свои деньги с помощью чужих кулаков или действуя хитрее – склоняя должников обанкротить свои лавки. Незаконные доходы Матвеев затем вкладывал в финансовые пирамиды, чтоб многократно приумножить.

С другой стороны, упомянутый Матвеев не грабил, не воровал чужое, не приватизировал под шумок сырьевые предприятия – был заурядным бизнесменом средней руки и подчинялся общим правилам игры, выработанным до него и без него. Он пытался заработать. Официально штат его фирмы насчитывал одиннадцать человек. То есть предприниматель Матвеев своей энергией создал одиннадцать полноценных рабочих мест, и одиннадцать семей кормились за счет его предприимчивости. Не считая налогов, вносимых в казну. Даже криминальный авторитет Соловьев, по кличке Соловей, и тот участвовал в процессе наполнения закромов родины: получая от Матвеева деньги за крышу, он расходовал их на бензин, еду и одежду, все – внутри страны, с уплатой всех косвенных налогов. А если по ходу дела пришлось незаконно набить морду профессиональному угонщику Разыграеву – ничего страшного; все мы знаем, на что идем, когда продаем контрабандное вино или угоняем «мерседесы».

Капитан составил небольшой список, куда вошли и заместитель Матвеева Вадим Разблюев, и даже авторитет Соловей. Все они, считал капитан, что-то знают. Все они предоставят ему сто процентов информации.

Осталось найти людей и допросить. Дело техники.

Капитан не страдал манией величия или завышенной самооценкой, но хорошо знал, что он – сыщик от бога.

Найти и допросить – что может быть проще?

Начать решил с легкодоступного и наиболее безобидного свидетеля: правой руки Матвеева. Авторитет Соловей остался на десерт.

Чутье подсказывало капитану, что виноторговец Матвеев уже вычеркнут из списка живых. Жаль, конечно, но в наше время бизнесмены просто так не исчезают.

Загулял с девками? Исключено, давно бы позвонил жене, что-нибудь наврал, обозначился.

Украден бандитами? Тоже вряд ли. Обязательно бы организовали звонок, две-три общие фразы, чтоб супруга не паниковала; паникующая супруга в таком тонком деле, как похищение, всем только помешает.

Нет, скорее всего несчастный Матвеев уже пребывает, в виде тела, на дне какого-нибудь Истринского водохранилища, казненный злодеями за некие грехи.

Ищи, капитан. Ищи, найди. Верни мужа. Хотя бы в виде тела.

Ты сыскарь, знаток всего страшного и грязного, ковырятель тайн, раскапыватель скрытой правды, разоритель могил. Ищейка, вынюхивающая тонкие исчезающие запахи истины. Ищи.

Капитан умел мыслить просто и четко. Этому способу думания он выучился у своих подопечных – уголовных преступников. Давно известно, что преследуемый и преследователь, охотник и дичь, составляют единое целое. В лексиконе клиентов капитана – бандитов, убийц, мошенников и прочих злодеев – часто употреблялись эпитеты «реально» и «конкретно». Люди дна всегда считали, что внешняя сторона жизни – одежда, манеры, произносимые слова – ровным счетом ничего не значит. Главное – цели и намерения. Чего хочет человек реально и конкретно? Денег? Женщин? Комфорта? Безопасности и покоя? Славы, власти, положения в обществе?

Чего ты добиваешься конкретно? – вот вопрос, звучавший в голове капитана всякий раз, когда он смотрел в глаза очередного подозреваемого, или очередного потерпевшего, или очередного свидетеля (а для сыщика Свинца весь мир давно делился на подозреваемых, потерпевших и свидетелей).

Ты можешь считать себя кем угодно. Бизнесменом, политиком, художником, чиновником, звездой телеэкрана и окрестностей, менеджером среднего звена, но скажи, чего конкретно ты хочешь, дай понять, расшифруй себя, и все прояснится и для тебя, и для окружающих.

Чего хотел реально и конкретно пропавший Матвеев? Для чего жил, к чему стремился?

Географическое положение виноторговой компании капитана не возбудило. Да, Кутузовский проспект – но третья линия домов. Полуподвал жилой девятиэтажки. Офис, понял капитан, арендован не для блезиру, а из практических соображений: чтоб сидеть поближе к потенциальным покупателям.

Он вошел. Огляделся. За одним из столов сидел, закрыв глаза, человек с сильной проседью в волосах, одетый в кожаную куртку со множеством заклепок. Слушал плеер. Мелко подергивал головой и плечами, ловко отстукивая указательными пальцами по столешнице некий сложный ритм. Остроносые ковбойские сапоги, грубые джинсы. Тонкая шея, нервное лицо со впалыми щеками хронического язвенника. Свинец принял его за посыльного или же водителя-экспедитора. Впрочем, для посыльного он был староват, а для водителя имел слишком белые и чистые руки.

Капитан кашлянул, и незнакомец, крупно вздрогнув, открыл глаза и выдернул из головы свои провода.

– Вадима уже нет? – вежливо осведомился Свинец.

– Есть, – ответил меломан, выпрямляя спину. – Я Вадим.

– А я Сергей. Марина должна была…

– Да, я знаю. Проходите. Я вас жду.

Капитан сел, огляделся вторично, более внимательно.

Стены украшали огромные постеры с изображением неких явно нездешних пейзажей: виноградники, холмы, средневековые зубчатые башни на фоне бирюзовых небес. Залитые солнцем изумрудные ландшафты столь резко контрастировали с враждебной ноябрьской темнотой за мокрыми стеклами окон, что капитан испытал тоску – глубокую, однако недолгую; не склонный к рефлексиям, он цыкнул зубом и спросил:

– У вас курят?

Разблюев молча достал красивую массивную пепельницу. Собственно, вся обстановка комнаты была такая же: все красиво, все массивно, все имитирует старину.

Приосанившись, седоватый ковбой деловым тоном произнес:

– Итак, что вас интересует?

Капитан не стал его жалеть и взял быка за рога:

– Так не пойдет, Вадим. Ты знаешь, что меня интересует. Меня интересует, где твой босс Матвеев. Я пришел помочь. Я капитан милиции. Но действую – частным образом. По просьбе Марины. Мы с ней друзья. И с тобой я тоже подружусь обязательно. Мне нужна вся информация. Прямо сейчас. Подробно. Где, как, почему мог исчезнуть хозяин этой фирмы. Предлагаю перейти на «ты» и поговорить детально. Какие-то секреты и хитрости вашего бизнеса, если ты мне их сообщишь, останутся между нами. Ничего не бойся и рассказывай.

– Матвей… пропал, – сказал Разблюев. – Вчера не вышел на работу. Сегодня – тоже. Хотя должен был. Марина сильно встревожена…

– Это я знаю. Она сказала, что в воскресенье он поехал на какие-то важные переговоры. Что за переговоры?

– Понятия не имею.

Свинец помолчал. Надо выпить чаю, горячего, подумал он. Согреться. И таблетку аспирина сожрать. Снова заболела голова. Ночью похолодает. Наверное, снег пойдет. Пора бы уже.

Он посмотрел на собеседника. Тот выглядел усталым, но пребывал в очень свободной позе и опять постукивал пальцами по поверхности стола – не так, как это делают психопаты, а так, как это делают полностью погруженные в себя творческие люди: музыканты или, например, танцовщики.

– Ты тут какую должность занимаешь?

– Я заместитель босса. Второе лицо.

– Ты второй человек после Матвеева – и не знаешь, что у него за переговоры? Его жена знает, а ты – нет?

– Получается так, – спокойно ответил Разблюев. – Матвей всегда доверял ей больше, чем мне. Гораздо больше. Да, я тут второе лицо, но всей картиной не владею. Кстати, мне и не надо. У меня есть свой круг обязанностей, за пределы этого круга я не суюсь. Так устроил сам Матвей…

– Давно здесь трудишься?

– Десять лет. С девяносто восьмого года.

– Тебе известен человек по прозвищу Соловей?

Разблюев пренебрежительно отмахнулся.

– Человек по прозвищу Соловей – никто. Он ничего не решает и бывает тут раз в год. Я вообще не понимаю, зачем Матвей кормит эту сволочь.

– А Соловей – сволочь?

– Он бандит. Типа – наша крыша.

– Бандит – не обязательно сволочь.

– Ну, не знаю. Я с этой публикой знаком плохо.

Зато я хорошо, подумал капитан.

– И что этот Соловей?

Разблюев повторил свой жест.

– Ничего. Бандиты в наше время вопросы не решают. Сейчас все – под ментами. Извините за прямоту…

Свинец вежливо улыбнулся.

– А ваша фирма, получается, под бандитами?

– Ни под кем. У нас нет врагов. Конфликты случаются, но Матвей – человек миролюбивый. Дипломат. С Соловьем общается по старой привычке. Типа знакомы с начала девяностых – не выгонять же теперь за ненадобностью… Дает ему то штуку, то две в месяц. Копейки…

– Долларов?

– Ну да.

– Две тысячи долларов – копейки?

Ковбой улыбнулся странной, легкой, в последние годы повсеместно вошедшей в моду улыбкой, означающей: для таких, как я, – копейки, а если для тебя – нет, то это твои проблемы.

Тоже мне, богатей, подумал Свинец. Две тысячи долларов – копейки, а ногти обкусаны.

– За десять лет, – сказал ковбой, – Соловей понадобился Матвею только два раза. Один раз кто-то его на дороге подрезал или он подрезал, в общем, попал на каких-то малолетних гопников, те стали пальцы гнуть – тогда и Соловей пригодился. Еще был случай – у Матвея угнали машину, и Соловей вроде как впрягся найти…

– Ясно. А все-таки почему Соловей – сволочь?

– По нему видно. Татуировки тюремные, зубы золотые…

Ну и что, подумал Свинец. У меня тоже золотые. И углом рта – чтоб его собственная фикса стала видна собеседнику – спросил:

– У тебя были с ним конфликты?

– Нет.

Врешь, были, подумал капитан. Как не быть. Хоть один раз, по мелочи, но случилось. У тебя вон ухо проколото, серьгу носил совсем недавно. Уголовники таких не уважают. Соловей тебя, ковбой, как-нибудь поддел, пренебрежительным словечком унизил, а ты самолюбивый, ковбои все такие, и теперь он для тебя навсегда – сволочь.

– Налей-ка мне чаю горячего, – попросил капитан.

Разблюев поспешно – излишне поспешно для заместителя босса коммерческой организации – устремился выполнять просьбу, и Свинец рискнул сформулировать для себя первые свои впечатления. Парняга – явно чистоплюй. Не кремень. По природе не делец. Бандитов не знает. Боится и презирает издалека. Куртка косуха. Сапоги со шпорами. Молодежный музыкальный аппаратик в кармане. Мальчик, не желающий взрослеть. Не похож на правую руку серьезного бизнесмена. На свою должность попал, скорее всего, случайно…

Капитан огляделся в третий раз. Со стороны проспекта периодически доносился один из характернейших московских звуков: раскатистое железное взлаивание особых автомобильных сигналов, которыми бесцеремонно разгоняли всех со своей дороги правительственные лимузины, а также канающие под вип-персон крупные авантюристы.

– А фирма ваша – она как? Успешно работает?

– Вполне.

– Давно?

– Очень. С девяносто третьего года.

– Ага. Значит, твой шеф – богатый человек.

– Нет, – сразу ответил ковбой. – Обеспеченный.

Капитан разозлился. Что за птичий язык у этих бизнесменов?

– Марина мне сегодня сказала то же самое. «Не богатый, но обеспеченный». Вадим, я тебе уже говорил и еще раз скажу: не бойся меня! Я не побегу в налоговую инспекцию. Но хочу знать, с кем имею дело. У моего начальника есть дочь. Она зарабатывает сто тысяч рублей. Ее муж – сто пятьдесят. Вместе выходит десять тысяч долларов в месяц. И она звонит моему начальнику и жалуется: «Папа, мы ничего не можем себе позволить, мы бедные». А папа, то есть начальник мой, – полковник милиции. Оклад у него – семьсот долларов. Грязными. И он себя считает богатым, понял?

– Понял, – буркнул Разблюев.

– Вот и хорошо. Теперь спрашиваю конкретно: если, допустим, твоего Матвея пустить под пресс? По-серьезному? Если надавить на него по полной программе? Вниз головой перевернуть и потрясти. Сколько из него высыпется? Миллион, в долларах, будет?

Говоря про «перевернуть и потрясти», Свинец проиллюстрировал свои слова резкими выразительными жестами и сделал непроизвольно соответствующую гримасу и, видимо, с этой гримасой перестарался, потому что его собеседник слегка побледнел.

– Нет, – замотал он головой, – конечно, нет. Миллион – слово волшебное. Если б он стал миллионером, он бы проговорился. Я бы узнал, так или иначе…

– А полмиллиона?

Разблюев серьезно задумался.

– Скажи, не бойся, – помог ему капитан. – Так мне будет легче искать.

Он хотел сказать «нам будет легче», но передумал. Конечно, ковбой не намерен искать своего босса. Ковбой боится. Он будет отсиживаться в сторонке.

– До полумиллиона, – неуверенно сформулировал Разблюев. – Триста тысяч точно есть. Может, даже четыреста… У него машина за восемьдесят штук, а он над ней особо не дрожит, пылинки не сдувает… Не бережет, в общем.

– Он любит машины?

– Не особо. Не фанат. Трансляции «Формулы-1» не смотрит. Машина ему нужна, чтоб на дороге уважали. Не моргали сзади фарами. Мы ж в Москве живем, тут это важно…

– Продолжай.

– И еще. Матвей себе землю присматривает. В Тарусе. Хочет взять два-три гектара, поместье там устроить… Так что три или четыре сотни у него есть.

– И лежат они в банке, – предположил капитан.

– Наверное.

– А может, наоборот? Ничего у него нет, кроме долгов? И тачка крутая, чтоб все думали, что деньги есть, и под это дело в долг давали…

Разблюев даже оскорбился:

– Матвей не такой. Он не аферист. Он осторожный человек. Он в долги влезать очень не любит. Когда мы берем кредиты – он сильно нервничает.

– Берете кредиты?

– Естественно.

– А говоришь – фирма успешная…

– Мы берем кредиты постоянно. Пятьдесят, семьдесят тысяч евро. Отдаем, потом опять берем. Это бизнес. Заемные средства нужны всегда. Надо же расти, развиваться…

– И где вы берете кредиты?

– В банке, где еще. Московский земельный банк. Его хозяин – Матвея старый приятель. Знаев. – Ковбой помолчал и процедил: – Кстати, этого Знаева, наверное, я бы тряханул. На вашем месте.

Вон как у него глаза сверкнули, сказал себе капитан. Тут все непросто. Даже интересно.

– Почему именно его?

– Они чуть ли не с детства дружили. В одном дворе выросли. Это, – Разблюев обвел рукой комнату, – начинали вместе. Как партнеры. Пятьдесят на пятьдесят. Потом Знайка соскочил. Сделал себе банк. А Матвею осталось вино.

– Они друзья?

– Нет. Сейчас – нет. Скорее, старые приятели. У Знайки банк, там у нашей фирмы счета… То есть доверие существует. Но они не друзья. Кошка между ними пробежала, это точно.

– Поругались?

– Может, и так. Все это было давно. Без меня. Я пришел, когда Знаев уже отошел от виноторговли. Он… он вам про Матвея может многое рассказать. Они вдвоем поднимались. С нуля. Только говорить с этим Знайкой надо по-особенному…

– Почему?

Разблюев развел руками.

– Потому что он – Знайка. Все знает, но молчит.

– Ты его не любишь. – Разблюев вскинул глаза.

– А мы тоже были с ним друзья. Не лучшие друзья, но… В общем, вместе играли. В одной группе. Он на гитаре, я на барабанах. Рок-н-ролл. Давно было дело. В молодости. А теперь у Знаева друзей нет. Его друзья – деньги.

Да, очень интересно, повторил про себя капитан. Вместе играли рок-н-ролл. Тут не просто бизнес, вино. Тут – отношения. Старые обиды. Один разбогател. Другой – не смог. Не исключено, что и женщины всплывут… Кстати, да.

– Может, Матвей просто ушел к другой женщине? Как думаешь? Влюбился, все забыл, загулял…

Разблюев улыбнулся.

– От Марины не загуляешь.

– Согласен, – задумчиво кивнул капитан. – Дети у них есть?

– Нет.

– Почему? Ему сорок, ей… сколько ей?

– За тридцать сильно. В общем, возраст такой, что пора скрывать.

– И у них нет детей?

– Значит, не хотят. Сейчас таких много. Тех, кто не спешит строгать потомков. А может, хотят, но не получается… Или есть еще какая-то причина. Я не интересовался.

Капитан вгляделся в лицо Разблюева. Именно такие и играют рок-н-ролл, подумал он. И носят куртки с заклепками. Ушедшие в себя, во всякую свободную секунду постукивающие пальцами по первой попавшейся поверхности. Музыканты. Как они потом попадают в бизнес? Как умудряются сделать деньги? Мне пятый десяток, а я ничего не понимаю в этой жизни.

– Вы десять лет вместе, – сказал сыщик, – ты его правая рука. Маловато ты знаешь о Матвее.

– Так получилось.

– У него есть свой кабинет? Ну-ка, покажи мне его. Прямо сейчас.

Ковбой поднялся со стула и запустил костлявую ладонь в карман штанов. Ага, подумал капитан, ключики от хозяйского кабинета имеет при себе. Может, метит на место босса? Нет, не похоже. Если б метил, уже бы там сидел. Пользуясь боссовой отлучкой.

Разблюев включил свет. Капитан с восхищением пробормотал:

– Обстановочка.

– Матвей тут все сам лично продумал, – сказал Разблюев. – Знаете, что такое «запах старых денег»?

– Нет.

– Это когда входишь в дом – и понимаешь, что у его хозяина были богаты и папа, и дедушка.

– А у Матвея папа с дедушкой были богаты?

– Нет, конечно. В нашей стране запах старых денег давно выветрился. Матвей создал имитацию. Мы же вино продаем. Лучшее в мире. Французское. У нас есть вина по десять тысяч евро. Мы – респектабельные. Наше вино пьют снобы. У нас есть клиенты, которые в магазины за вином не ходят. И вообще в магазины не ходят. Никогда. А заказывают ящиками. Самое дорогое. С доставкой. Мы ж в Москве живем. Тут с деньгами порядок…

– Короче, кабинет сделан, чтоб пыль в глаза пускать, – подытожил Свинец на понятном себе языке. – Показуха.

– Коммерческий расчет, – аккуратно поправил Разблюев.

– Я так и сказал.

Стену против входа украшал иконостас цветных фотографий – все, как одна, в стильных рамах под старину. Капитан поспешил подойти. Ткнув пальцем, спросил:

– Это он? Матвей?

– Да.

Свинец всмотрелся. Серия снимков представляла исчерпывающие и неопровержимые доказательства сверхуспешности как хозяина кабинета, так и его виноторгового дела. Хозяин: прямоугольное, простое, вызывающее симпатию лицо умеренного жизнелюба, несколько стеснительно (но и победительно тоже) взирающего близко посаженными глазами в объектив, – по большей части со скромной улыбкой, чуть сдвигающей вбок весомый бульдозерный нож квадратной нижней челюсти. Хозяин в белых штанах на фоне прибоя; хозяин, многозначительно выглядывающий из-за виноградной лозы; хозяин с бокалом красного; хозяин, пьяный в зюзю, в обнимку с усатыми и носатыми толстяками, очевидно – виноделами; хозяин рассматривает нечто средневековое; хозяин у подножия Эйфелевой башни; хозяин подле огромной стойки с разнокалиберными бутылками, их сотни; хозяин жмет руку лощеному патриарху в запонках, не иначе тоже хозяину чего-то; хозяин дефлорирует пузырь шампанзеи; хозяин в кабриолете; хозяин с клюшкой для гольфа… И парадный портрет: хозяин с крокодиловым кейсом, в полупрофиль, выдвинутым подбородком готов таранить будущее, как таранит белые глыбы замерзшей воды нос ледокола.

Пропорциональная фигура, мужицкие ладони. Везде раскованная, свободная поза. Везде в пиджаке. Почти везде – в галстуке. Преуспел! – намеками либо прямо заявляли галстуки, позы, винные бочки и разбивающиеся у ног сине-зеленые волны. Смог! Добился! Пролез. Достиг. Допрыгнул. Жизнь удалась.

– Он каждый год во Францию ездит, – пояснил Разблюев.

– Может, он и сейчас там? – игриво спросил капитан. – Завел себе француженку, домик купил и сейчас выбрал момент драпануть?

– От Марины не драпанешь.

– Я присяду?

Не дождавшись разрешения, Свинец уселся в кресло – с виду комфортабельное, крытое лоснящейся кожей, оно оказалось неожиданно твердым, предназначенным именно для того, чтобы работать: вертеться, азартно елозить и подпрыгивать в процессе борьбы за деньги, – и огладил рукой стол. Попытался вообразить себя Матвеем Матвеевым, продающим, сидя тут, вина по пять тысяч евро за флакон. Однако с гудящей дурной головой вообразить что-либо полезное было трудно, и пришлось просто закурить новую сигарету.

– Коммерческий расчет, – сказал он по слогам. – Стало быть, Матвей человек расчетливый. Спокойный. Осторожный. Бесполезному уголовнику Соловью платит две тыщи долларов в месяц, чтоб не иметь за спиной недоброжелателя. То есть твой босс – умный?

– Да, – кивнул Разблюев.

Вот я – тоже умный, подумал капитан. Еще какой. Вон как ловко психологические портреты составляю. Только кой хер я при таком уме в свои сорок три года всего лишь капитан, и все, что у меня есть, – купленная в кредит квартирка на окраине? Не зря от меня мои жены сбежали.

– Может, он все-таки от жены сбежал?

– От Марины не убежишь.

Свинец помолчал. Напротив на особом столике располагался оснащенный стальным винтом механизм, смахивающий на средневековое устройство для пыток.

– Это что?

– Люлька. Чтоб правильно декантировать.

– Понятно, – сказал капитан, ничего не поняв. – А у тебя с Матвеем какие отношения?

– Нормальные. Он меня сюда по старой дружбе взял. Хотите выпить?

– Нет.

Разблюев вышел в общий зал, вернулся с початой бутылкой водки и стаканом. Ловким точным движением налил себе. Проглотил не морщась. Очевидно, давно знал свою единоразовую дозу.

– По старой дружбе, значит?..

Ковбой охмелел мгновенно. Очевидно, хорошо выпил еще несколько часов назад, успел протрезветь, и сейчас его сразу развезло от ста с небольшим граммов. Несколько мгновений он стеклянными глазами изучал ряды бутылок в шкафах, потом перевел взгляд на капитана и тяжело вздохнул:

– Знаете, я ведь никакой не бизнесмен. Или, лучше сказать, никакой бизнесмен. Я музыкант. Барабанщик. – Он выразительно помахал руками, демонстрируя, каково это, быть барабанщиком. – Говорят, хороший барабанщик. Точнее, был хороший… Талантливый Всю молодость барабанил. Самое большее, что мне платили в период расцвета моей, так сказать, музыкальной карьеры, – двадцать долларов за выступление. В месяц выходило триста, если каждый вечер выступать. А еще надо же и репетировать… Пытался бросить. Много раз. Не получалось. Знаете почему?

– Тянет, – сразу предположил капитан.

– Не то слово, – сказал Разблюев. – Талант у меня. Это не мои слова. Других людей. Семь часов могу стучать – и ни разу не ошибиться. А самое главное – совершенно не замечаю, как эти семь часов пролетают… Если у меня нет барабана – я болею. Плохо себя чувствую. Зато когда барабан есть, все сразу раз – и на свои места становится…

– Божий дар, короче.

– Ну да. Вот в девяносто восьмом позвал меня Матвей – и я бросил барабанить.

– Как же он тебя убедил?

– Убедить можно кого угодно в чем угодно, – вздохнул Разблюев. – Теперь я хорошо зарабатываю. Ну, не совсем бросил… Раз в неделю стучу. По субботам. В клубах. Группа «Лос Анормалес». Может, слышали?

Свинец пожал плечами.

– Живу теперь от субботы до субботы, – продолжил ковбой. – В остальное время вино продаю. Деньги делаю. Хотя они мне, в принципе, не нужны. А нужны только барабаны.

– Ясно.

– А вот у Матвея, – Разблюев с особенной хмельной суровостью указал пальцем на фотографии, – у него все иначе. Не дал ему Бог никакого таланта. У него даже настоящего таланта к бизнесу – и то нет. Он не жадный. Он не эксплуататор. Он не любит рисковать…

Капитан вдруг сообразил, что все это время ковбой-барабанщик говорит про своего босса в настоящем времени, и перебил:

– Что с ним могло случиться?

– Понятия не имею. Честно. Врагов у него нет. По крайней мере, я их не знаю.

– Хорошо. Понял. Ты не договорил про свой талант…

Свинец не собирался мешать своему собеседнику откровенничать. Даже если излияния напрямую не касались главной темы. Пусть выговаривается. Обязательно проскочит что-нибудь нужное. Откровенные алкогольные признания – это хорошо.

– Талант… – печально улыбнулся Разблюев. – Я, имея талант, мучаюсь и водку пью, а он, Матвей, обычный мужик без тараканов в голове, – наслаждается жизнью. Заработал – поехал в Занзибар, ему хорошо. Вернулся, еще заработал – купил машину, опять ему хорошо…

– Завидуешь.

– Да. Завидую. По-тихому. Беззлобно. Как ненормальный – нормальному.

– То есть Матвеев – нормальный?

– Очень нормальный.

«Интересно, а я нормальный? – подумал капитан. – Нет, конечно. Какой я нормальный? Самый настоящий ненормальный. Ненормальнее некуда. Как говорят бандиты, больной на всю голову».

– Значит, говоришь – водку пьешь?

– Бывает.

– И Матвеев пьет?

– Не особенно. По крайней мере, запоями не страдает. Не стоит думать, что он сейчас где-то валяется в полной отключке.

– Ты говорил, что он плохой бизнесмен…

– Я так не сказал, – возразил Разблюев. – Я сказал, что у него нет особого таланта. Поэтому наша фирма – не крупнейшая в стране, а всего лишь одна из трех десятков таких же. И кстати, Матвей держится на плаву именно благодаря тому, что нет у него больших амбиций. Он никогда не лезет на рожон. Не придумывает глобальных проектов. Он умеренный и терпеливый, вот его козыри…

– Почему же он тогда пил? Деньги есть, проблем нет – зачем пьянствовать?

– Он не пьяница. Просто – пьющий. Бутылка вина в обед – вот его доза…

– И две – за ужином.

– Это вам Марина сказала?

– Может, и Марина. Стало быть, он садился за руль после бутылки вина?

– Нет. Он обедал обычно часа в три. Домой уезжал около восьми вечера. За это время хмель выветривался…

– Хорошо. Допустим. И все-таки зачем нормальному обеспеченному мужику при красивой жене и дорогой машине – пить? Зачем?

– Не знаю. Значит, была причина. Может, его угнетала собственная нормальность. И вообще, кто сейчас не пьет?

– Насколько я знаю, – сказал Свинец, – многие. Бухать теперь не модно. Модно за здоровьем следить и спортом заниматься.

Разблюев рассмеялся.

– Вы забыли, где живете! Это же Москва! Здесь главное – не следить за здоровьем, а делать такой вид!

Кстати, да, сказал себе капитан. Вот и итог разговора.

Он давно понял, что здесь не найдет ответов на свои вопросы. Ковбой ничего не знает. Если б знал – вел бы себя иначе. Нервничал и глаза бы прятал. С нетерпением ждал бы, когда гость уйдет. Изображал бы занятого. А не слушал бы себе музычку. Ему все равно, что случилось с боссом. Конечно, он не хочет занять его место. Он родился, чтобы стучать на барабанах, а в перерывах расхаживать в куртке с заклепками.

Но одну важную вещь этот ковбой все-таки сейчас сказал. Может быть, даже сам не понял, насколько важную.

Может, Матвеев вовсе не умный. Может, он вовсе не расчетливый, осторожный и спокойный – а просто делает такой вид?

Вдруг капитану пришла на ум хорошая мысль.

– Слушай, Вадим… Ты ведь хочешь найти Матвея?

– Конечно, – твердо ответил барабанщик.

– Как я понял, деньги у тебя есть…

– Есть.

– Тогда дай мне… – Разблюев напрягся, а капитан развеселился, но не подал виду, – дай мне лист бумаги. – Он написал семь цифр и фамилию. – Позвони вот этому парню. Он быстро приедет. Заплатишь ему, сколько скажет. Он обследует помещение на предмет подслушивающих устройств. Может, босса твоего давно пасли. Следили. По-тихому. А как собрали информацию – так и взяли его в оборот… Ты проверял его банковские счета? Может, оттуда уже кто-то деньги снимает?

– У меня нет доступа к его личным счетам.

– А у Марины?

– Этого я не знаю.

– Если я был с тобой груб – извини, – сказал Свинец. – Я человек жесткий. Я без мамы вырос. И еще: мне нужен номер твоего телефона. Будь на связи. Завтра я тебе позвоню. Наверняка нужно будет что-то уточнить.

Капитан слукавил. Завтра он работать не собирался. Пропавший виноторговец подождет. А поездка на родину, в деревню, к братовьям – это святое.

8. Поздравляем, ты умер

Матвей умирал почти четырнадцать минут.

Увидел во всех подробностях и знаменитый тоннель, и свет в конце тоннеля, и тьму в конце света, и те места, где свет и тьма становятся единым целым, а потом те места, где нет ничего, что было бы целым или единым.

Его долго несло по черным лабиринтам. Бросало то в холод, то в жар. Подкатывала и отступала тошнота. Мгновения полного расслабления сменялись периодами сильнейших судорог, когда каменели, напрягаясь, даже ресницы, даже мочки ушей.

Вдруг все прекратилось, он словно повис внутри самого себя, – и вот вспыхнули перед глазами тысячи ярких молний, необъятная и простая картина живого и мертвого мира предстала во всей ее гармоничной законченности; мозг прояснился до последней степени, и в одно короткое мгновение в нем засверкали исчерпывающие ответы на все вопросы, сводившие с ума человечество на протяжении десяти тысяч лет его истории. Есть ли Бог, в чем смысл жизни, что такое путешествия во времени, и вечная молодость, и философский камень, и инопланетный разум. Но и ответы, и тем более сами вопросы теперь показались Матвею примитивными, несущественными. Так старец снисходительно усмехается юношеской наивности.

– Господи, как все просто! – воскликнул он, чувствуя все усиливающийся восторг, и очень скоро новопреставленный раб божий целиком отдался этому восторгу. Все уравновешено, понял он, задыхаясь от наслаждения. Страх смерти, испытываемый всяким человеком на протяжении всей его жизни, неминуемо и логично компенсируется сильнейшей эйфорией, когда умерший наконец оказывается на той стороне. Это же так просто!

Он долго смеялся. Хохотал, захлебываясь. Целую вечность. Пока не понял, что кто-то находится рядом, скромно и с нечеловеческим терпением ожидая, пока новичок не успокоится.

– Кто ты? – спросил Матвей.

– Здесь никого нет.

– А с кем я говорю?

– Сам решай.

– С Богом? – осторожно предположил Матвей.

– Разумеется, нет. Бог не разговаривает. Он дает понять.

Ответы отдавались в голове гулким многократным эхом; звуки низкие, необычайно приятного, комфортного тембра; было ясно, что произносивший их, кто бы он ни был, исполнен к собеседнику большой симпатии.

– Я умер, да?

– Да. Прими поздравления.

– Я не хочу умирать! Вернее, не хотел…

– Ничего не поделаешь.

Матвей сглотнул слюну.

– Но я не верю, что умер! Я чувствую свои руки и ноги. Пошевелить не могу, но чувствую… Я могу говорить. Шевелить губами. Дышать могу… Плакать могу. У меня по лицу слезы текут… Горячие…

– Так расстается с тобой твое тело. Прощается. Вспомни: если живому человеку отрезают конечность, ампутируют – она еще долго потом его беспокоит. Фантомные боли – так это называется. А ты лишился всего тела. Рук, ног, кожи, нервной системы… Спинного и головного мозга… Тебе кажется, что ты дышишь, мыслишь, делаешь выводы, произносишь слова – но все это остаточные явления.

– Иногда я чувствую боль.

– А чего ты ждал? Когда ты родился, тебе тоже было больно. Ты появился на свет в результате длительного процесса. Девять месяцев созревал в материнской утробе. Неужели ты думаешь, что смерть – менее короткий и сложный путь? Это долгая дорога. Один этап сменяет другой. Сначала все смеются. Наслаждаются. Но это быстро проходит. Потом многие горюют. Особенно молодые. Для стариков – тех, кто при жизни подготовился, – все проходит сравнительно безболезненно…

Матвей подумал и спросил:

– Скажи, кто ты?

– Сам решай.

– Ангел?

– Пусть будет ангел. Или – бес. В данном случае это несущественно. Я – часть тебя. Я – это парашют, смягчающий удар. Ты, как всякий другой живой, носил этот парашют в себе всю жизнь, ничего о нем не зная. И вот в момент смерти он тебе пригодился. Смягчил удар…

– Как мне тебя называть?

– Любым именем.

– А как ты сам себя называешь?

– Никак. Я пробуду рядом с тобой недолго. Как только ты адаптируешься к своему новому состоянию – я исчезну. И ты забудешь обо мне.

– Все равно я не верю, – повторил Матвей, удивляясь собственной отваге. – Я не умер. Разве это смерть? Это аттракцион! Если я умер, почему мне было так весело?

– Потому что ты – отмучился, – мягко прозвучало в ушах. – Это живые плачут. А мертвые в основном веселятся.

– Я не умер, – тупо повторил Матвей. – Я живой! Я не верю!

Вместо ответа повисла пауза.

– Что надо сделать, чтобы ты поверил? Может быть, желаешь посмотреть на то, что от тебя осталось?

Мрак перед глазами Матвея стал редеть, проступили очертания стен, мебели, медленно задвигались в полутьме две бесформенные фигуры, третья неподвижно покоилась на диване у стены: рыхлое, неестественно изогнутое тело, скрюченные пальцы сжимают край простыни. В лежащем Матвей угадал себя, в двух других – Никитина и Кактуса. Грузный депутат, закрывая и открывая воспаленные глаза, мелко тряс головой, его приятель выглядел более спокойным и даже курил сигарету.

Деловито-угрюмые выражения их лиц возмутили Матвея, и он сказал:

– Что-то они не выглядят сильно расстроенными.

– Это потому, что они не сильно расстроились.

– А кто лежит? Я?

– Угадал.

Матвею стало неуютно и очень захотелось назад, в мерцающую комфортабельную пустоту, где минуту назад он хохотал во все горло. Мир живых показался ему тусклым, плоским и мрачным.

– Приблизься, – услышал он. – Взгляни на себя.

– Нет! Я не хочу. Не надо.

– Взгляни. Тебе полезно. Совсем недавно это был ты, еще живой.

Матвей всмотрелся. Лежащий на диване мертвец был желтый и неопрятный, голова свесилась, торчал острый подбородок, приоткрытый рот оскален, волосы прилипли к мокрому лбу.

– Спасибо, я понял.

– Ничего ты не понял. Ты только что смеялся – теперь плачешь…

Усилием воли Матвей почти справился с собой и признался:

– Мне себя жалко.

– А вот жалеть себя не надо. Ни живому, ни тем более мертвому не следует себя жалеть. Запомни: если есть что-то хуже смерти, то это жалость к самому себе. Ты умер, для тебя все закончилось – о чем жалеть? Лучше их пожалей. Живых.

Матвей посмотрел на живых. Никитин теперь отошел в глубь помещения и упал, как бы без сил, в кресло, смотрел в пол. Связанные на животе рукава халата болтались. Кактус же, неторопливо докурив и аккуратно затушив сигарету в огромной пепельнице, с чрезвычайным спокойствием отнес эту пепельницу в угол, опрокинул над мусорной корзиной, поставил на стол, с этого же стола взял резиновые медицинские перчатки, привычно натянул, склонился над лежащим. Поднял его голову и положил на подушку. Оттянул темное веко, взглянул.

– Что он делает? – спросил Матвей.

– А какая тебе разница?

– Послушайте, это же мое тело.

– Ты умер. Зачем тебе тело? Что там, в этом теле? Сердце с признаками ишемической болезни? Отравленная печень? Черные от никотина легкие? Это не тело, а помойка. Забудь о нем. Не жалей себя. Жалей живых. У них много хлопот. А у тебя впереди вечность.

– Что со мной будет дальше?

– Не спеши. Скоро все узнаешь.

9. Девочка со шрамом

В пятнадцать лет она подралась. Из-за мальчика. С одноклассницей. В полном соответствии с канонами жанра.

Повод был законный: классная руководительница – у нее часто случались приступы любви к дисциплине, она преподавала немецкий язык и подсознательно во всем стремилась к абсолютному орднунгу – решила рассадить детей по лично составленному списку. Мальчик – с девочкой; успевающий – с неуспевающим. Хулиганы и балбесы – на передние парты, хорошисты и прочие мирные агнцы – на галерку. Мальчик Марины (ладно, не совсем ее мальчик, она с ним и не целовалась даже, но считала своим, поскольку в восьмом классе уже положено иметь своего мальчика) очутился по соседству с белобрысой зубрилой, дурой, гадиной и сучкой, тут же начавшей хихикать и строить глазки, как будто только сейчас познакомились; еле высидев урок, Марина вознамерилась разобраться. Она не любила, когда покушаются на то, что ее. Она никогда не считала себя хищницей, но свое предпочитала крепко держать в руках.

На перемене улучила момент, когда врагиня пошла в туалет, собралась с духом – и влетела следом.

Тут же стояла и степенно покуривала девочка из десятого, гордость школы, мастер спорта по синхронному плаванию, но Марина, нимало не смутившись присутствием нежелательного свидетеля, толкнула обидчицу обеими ладонями в плечо, и та, поскользнувшись на мокром кафеле, едва не упала. Обменялись обидными воплями и сцепились. Обе не имели ни силы, ни ловкости, уроками физкультуры, как было принято, пренебрегали, и побоище вышло неловкое. Собственно, вообще не вышло. Марина отвесила дуре пощечину и получила в ответ портфелем по голове, с размаху, плашмя, сверху вниз. В момент удара металлическая пряжка замка выскочила из скобы и глубоко разодрала Марине кожу на лбу. Хлынула кровь, Марина увидела себя в зеркале – тут же пол ушел из-под ног, встал вертикально, она потеряла сознание, ослепленная яростью соперница бросилась добивать, но мастер спорта вовремя подоспела и сильными руками пловчихи остановила драчку.

Вызвали родителей. Директор даже предложил сообщить в милицию – все-таки нанесены телесные повреждения, – но папа Марины полжизни прожил в фабричном предместье столицы, где почти половина взрослых мужчин имели судимости и придерживались известных норм поведения, в соответствии с которыми обращаться в органы внутренних дел было западло. Папа отказался наотрез. Историю замяли. Белобрысая врагиня перевелась в соседнюю школу, и ладно, ее никто не любил. Мальчик, чью благосклонность оспаривала Марина, некоторое время стеснялся и гордился, а потом надоел.

Рана на лбу зажила, остался шрамик – скорее, даже отметина, вертикальная розовая стрелка над левой бровью, обычно еле заметная, но темнеющая и проступающая красным в моменты сильного волнения.

Был период – шестнадцать лет, – когда Марина не могла видеть себя в зеркале, страдала, изобретала закрывающие лоб прически и собиралась идти в институт красоты. Ей казалось, что на внешности надо поставить крест и уйти в монастырь. Ну, не в монастырь, конечно, но о мальчиках придется забыть.

Ну и черт с ними, мальчиками, говорила себе шестнадцатилетняя Марина, все равно – дураки.

Мальчики не занимали в ее жизни главного места. Однако не занимали и последнего. А занимали нужное, им отведенное. Вообще, все вокруг Марины уравновешивалось и расставлялось по местам само собой, а может быть, сама она просто не придавала большого значения правильной расстановке. Она жила в центре столицы трехсотмиллионной страны, где все было уравновешено и прочно установлено на свои места задолго до ее рождения. Внутри Садового кольца тротуары всегда сияли чистотой, брюки милиционеров были отутюжены, кустики грамотно взращены, и здешние обитатели воспринимали всю страну, планету и Вселенную как нечто крепкое, упорядоченное, безопасное и не лишенное эстетики.

Правильность и очевидная предопределенность миропорядка позволяли юной девочке со шрамом никак не беспокоиться о своем будущем. Куда и зачем стремиться – и так живу нормально. Не просто в Москве, а с видом на Парк Горького. К чему переживать о выборе профессии, если все зарабатывают одинаково, по сто сорок рублей: и папа-инженер, и мама-экономист, и все родители всех подруг, независимо от рода занятий? Окончу школу, пойду куда-нибудь работать, выскочу замуж – и будет у меня, как у папы с мамой.

Правда, существовал рядом с ней другой мир. Там катались на больших черных машинах сыновья и дочки министров, народных артистов, академиков и приближенных к ним ловкачей – фарцовщиков, катал и прочих прохиндеев. Там носили американские джинсы, пили французские коньяки, листали немецкие журналы, гуляли в ресторанах и смотрели запрещенные фильмы. Но в этот мир Марина боялась соваться или даже брезговала, она была гордая, она чувствовала, что там все не ее. А она хотела свое, и только свое.

«Мое» и «не мое» – так она делила мир. «Не мое» – не трогаю, не обращаю внимания, не лезу. Зато «мое» всегда должно и обязано быть рядом, и всякий (всякая), кто захочет покуситься, получит отпор. Тут не было мещанства – только рациональность, ясность и простота. Корчить из себя супервумен Марина не собиралась. От мамы ей досталась хорошая фигура, от папы – не слишком хорошие зубы. Лицо никто не назвал бы красивым, но она умела себя подать, выделить главный козырь – огромные глазищи.

Она любила тряпки и косметику, но особенно – туфли, обувь вообще. Но любила без фанатизма. Любила вкусно покушать – даже, наверное, больше, чем наряжаться, но рано поняла, что стройным девушкам живется легче, и вычеркнула из жизни тортики и шоколадки. Любила простые удовольствия – кино, танцы, поболтать-посмеяться. Любила пройтись с одной-двумя подружками по Пешков-стрит, а то по Новому Арбату, да и Старому тоже, элегантно отразиться в зеркальных окнах, откушать лучшего в мире сливочного эскимо, после чего чуть выставить вперед и слегка полусогнуть длинную ногу, утвердить на колене сумочку, достать цилиндрик губной помады, зеркальце и свежеотглаженный мамой благоухающий платочек, промокнуть и подкрасить стершиеся губки – и дальше, дальше вдоль витрин, где предъявлены миру искусно подсвеченные всевозможные одежды, парфюмы и бутылки экзотического бухла с глянцевыми этикетками.

Мама, впрочем, для дамского променаду отпускала ее нечасто, зато не упускала случая ядовито прокомментировать макияжи и прикиды бурно созревающей дочери.

– Мейк-ап начинается с чисто вымытой шеи, – говорила мама, например.

Дочь только губы кусала.

В последний школьный год она уже не мыслила себя без повсеместного мужского интереса. Сродни наркотику стал простой выход в булочную. Взгляды скользили, шарили, упирались, цеплялись; одни мимолетные, другие пристально-твердые, третьи откровенные, хамски-масляные; четвертые, самые волнующие, – глубокие, честные, ясные. Донельзя наэлектризованная этими взглядами, от которых бросало то в жар, то в холод, а иногда тянуло внизу живота и кружилась голова, она вечерами бродила по улицам с подругой Надюхой (все прочие отпали, оказались лживые и завистливые, набитые дуры).

Стала ждать принца – кстати, кто бы посоветовал, как выйти к принцу с проклятым шрамом на лице? – но он что-то как-то не появлялся, задерживался, не стучали за углом копыта его белого коня; она подождала-подождала, примерно с полгода, да и перестала. Надоело. Решила выбрать себе хорошего парня из наличных знакомых и приятелей.

Однако все оказалось не так просто.

Где-то, на чьей-то полузабытой ныне хате с высокими сталинскими потолками, с окнами, глядящими в сизую Яузу, под бархатный саунд «Дюран-Дюрана», под бокальчик рома «Гавана Клуб», за сигареткой «Салем», сахарной августовской ночью ускользнула в безвозвратное прошлое ее девственность – честно говоря, не очень и лелеемая ею. А для кого беречь? Принц так и не выехал из-за угла. Вероятно, перехватили конкурентки. Сверстники все вызывали в лучшем случае вялое презрение. Их монотонные монологи о магнитофонах, кроссовках с белыми шнурками и кожаных куртках с заклепками надоедали ей в пять минут – все было явно не то, ради чего стоило жить, тратить себя. Другая разновидность сверстников, в чьей среде разговоры велись главным образом о Кьеркегоре и Акутагаве, а куртки с заклепками высмеивались, Марину тоже разочаровывала, поскольку там сигаретами «Салем» ее никто не угощал. К взрослым мужчинам – а такие уже иногда появлялись возле нее, семнадцатилетней, хотя бы в качестве случайных знакомых – она испытывала недоверие и страх, да и мама настойчиво культивировала в голове дочери необходимую девическую осторожность. Иных взрослых – посолиднее, повальяжнее, с машинами и пиджаками – иногда (очень редко) Марина допускала до себя – поцеловать, погладить, но быстро понимала, что мама права. Взрослые не имели подхода, всегда спешили, примитивно презентовали дешевые шоколадки, норовили схватить за бедра, и пальцы их пахли кислым табачищем.

Кстати, и сверстники с белыми шнурками, и взрослые самцы, будучи вызваны на откровенность, почти слово в слово повторяли, что шрамик на лбу не только не портит ее, но наоборот – придает внешности загадочность, особенную изюминку. Девочка со шрамом – это звучит. И Марина перестала стесняться, закрывать лоб волосами. Пусть все видят ее шрам. Он получен в сражении за свое.

За упоительными перипетиями взросления она не очень заметила кое-каких событий, вдруг потрясших страну до самого нутра. Однажды Садовому кольцу пришлось пропустить внутрь себя новых людей. Они въехали на лимузинах, кабриолетах и джипах. Они открыли рестораны, ночные клубы, бутики, фондовые биржи и торговые дома. Они завезли турецкую кожу и японскую оргтехнику. Это были лучшие люди своего времени. Жаль, что впоследствии они постепенно истребили друг друга.

Необычные мужчины вызвали у женщин повсеместный жгучий интерес. Те из женщин, кто посмелее, отважились проникнуть в их жестокую и заманчивую жизнь. Подруга Надюха тут опередила Марину. Пока та крутила необязательный, еще вполне детский, с поцелуйчиками и прогулочками в обнимочку, красивый роман с элегантным первокурсником МГИМО, подруга обзавелась развязным волосатым дядькой из тех, что предпочитают спускать остатки молодости на тормозах. Дядька обедал в «макдоналдсе», имел пейджер и престижное японское авто с правым рулем. Продавал мышки и коврики для них. Марина только с пятого раза поверила, что продажа ковриков для мышек – это не шутка, а вполне себе бизнес. Дядька, со слов подруги, вел себя куда как круто. Возил свою даму в ресторацию, затем к себе домой, где ставил бутылку «Амаретто», кассету Криса де Бурга и любил, не снимая пейджера. Вскоре Марина перестала узнавать подругу. Та покрасилась в платиновую блондинку, расхаживала в сапогах-ботфортах и с вызывающей уважение небрежностью вставляла в разговор неприличные слова «спосредничать» и «кидняк». Изящный романтик из МГИМО, цитировавший Кобо Абэ на языке оригинала, потускнел в глазах Марины: он делал ставку на своего папу, карьерного дипломата, в то время как бесцеремонно лязгающая вокруг жизнь доказывала, что настоящий мужчина делает ставку только на самого себя.

Пришлось даже переступить через собственную гордость и попросить Надюху, чтоб торговец ковриками подобрал для хорошей девушки приятного культурного друга, неженатого; делец немедля поставил целый отряд, выбирай – не хочу, все громогласны, небриты и при пачках засаленной наличности. Марина научилась томно заказывать «Мартини бьянко» и мерцать сквозь сигаретный дым глазами, слушая рассказы о наездах, предъявах, распальцовках, а также акцизах, аккредитивах и межбанковских расчетах. Любви среди этих мужчин она не нашла бы, даже если бы и очень хотела.

Правда, они говорили, что любят. Звучало очень убедительно. Они вообще могли убедить кого угодно в чем угодно. Но Марина не верила.

Они, может быть, умели любить или даже хотели любить, но не могли. Все их эмоции, все душевные и нервные силы расходовались без остатка в увлекательной, но изнурительной борьбе за деньги.

Они были люди бешеных страстей. Резких, животных жестов, тяжелых взглядов и фраз, вылетающих из ртов, как вылетает пуля из автоматного ствола. Они хотели всего и сразу, они и ее, Марину, хотели, страстно хотели, и иногда говорили ей об этом прямо, – но любить, по-настоящему, по-человечески, не могли.

Они имели деньги и не упускали случая как бы случайно продемонстрировать ей тяжелые пухлые пачки (кошельки и прочие портмоне ими презирались). Но Марина не чувствовала в себе настоящей тяги к деньгам. Так ее воспитали. Она не рассматривала деньги как обязательное условие жизни и никогда бы из-за денег не испортила ни с кем отношения. Она не отказывалась от цветов, но часто – от подарков. Новые, грубые и сильные, ее мужчины интересны ей были не богатством, не щедростью своей, подчас некрасивой, откровенно купеческой, – а именно страстями. Они жадно и много ели, жадно и много пили, мало спали, работали всегда, когда бодрствовали, очень быстро ездили на своих больших быстрых автомобилях и, когда ей случалось им уступать, допускать до себя – делали все быстро, жадно и очень страстно. Здорово, ловко, со знанием дела. Красиво. Но – без любви.

А девочка со шрамом искала именно любви. Чтоб любимый человек как можно чаще был рядом, а если отсутствовал – думал бы о ней постоянно.

Замечая на запястьях и пальцах дочери непонятного происхождения браслетики и колечки, мама – внимательная и крайне неглупая женщина – продолжала правильную психологическую обработку. В отличие от Марины, коренной москвички, мама пробилась внутрь Садового кольца с тяжелыми, изнурительными боями, хладнокровно пожертвовав красотой и нервной системой.

– Чего так смотришь? – беззаботно спрашивала дочь, меняя короткую юбку на еще более короткую.

– Жду, – со вздохом констатировала мама. – Пока ты перебесишься.

– А если этого не случится?

– Случится. Ты слишком умна для той жизни, которую ведешь. Это – не твое.

– Знаю.

– Ты вырастешь из этого, как из детских лифчиков.

– Я, мама, лифчиков теперь совсем не ношу.

– Ну и отлично, – смеялась мама. – Только не забудь, что это ненадолго.

– Каждый день вспоминаю, – был ответ. – Что бабский век короткий, я давно догадалась. Потому и гуляю. Пока грудь стоит.

Папа же из воспитательного процесса полностью устранился – не за недостатком желания, а чисто физически. Новые времена вынудили его работать на двух работах, а в промежутках практиковать частный извоз и так спасаться от финансовых претензий со стороны жены и дочери. Некогда обаятельный и веселый мужчина, кандидат технических наук, любитель шашлыков, душа любой компании, приходил теперь домой один раз в двое суток, тихо помещал заработанные рублишки в центр кухонного стола, менял белье, заливал в термос крепкого чаю и снова исчезал – морщинистый зомби русского капитализма.

Впоследствии, много лет спустя, Марина с изумлением узнала, что в те удушающе-безденежные времена он ухитрялся иметь любовницу, и пришла от этого в восторг.

Однажды она все-таки заставила себя поехать в некий институт – библиотечный, что ли (или педагогический?), разузнать расписание подготовительных курсов или просто посмотреть, что там творится, в этих институтах, – опаздывала, подняла руку у обочины. С шелестом подкатила огромная угольно-черная машина.

Уверенно восседающий за рулем молодой мужчина не спросил, куда ехать. Лишь махнул рукой, приглашающе. Садись, мол, а там разберемся.

Несколько минут молчали. Наконец он негромко сказал:

– У вас очень красивый шрамик.

– Сомневаюсь.

– Поверьте на слово. Я мужчина, мне виднее.

– Так не бывает, чтобы шрам не портил лицо.

– А лицо для женщины – не главная часть тела.

– Вот как.

– А вы сомневаетесь? По-моему, это очевидно. Лицо можно нарисовать. Есть множество дур, которые годами сидят перед зеркалом, доводя до идеала свое лицо, но забывая об остальном.

– Какая же часть тела – главная?

– Спина, естественно, – сразу ответил незнакомец.

– Впервые слышу.

– Тут и обсуждать нечего. Нет более захватывающего зрелища, чем женщина с декольтированной спиной. Красивые женские спины – большая редкость. На спине, словно на стенке, висит все остальное. По спине можно определить здоровье и характер. Это не мое мнение. Вот в Японии женщины носят платья с закрытой грудью. До горла. Но чтоб лопатки были обязательно напоказ…

Ловкий, подумала Марина. Пытается вызвать к себе интерес. Не прошло и минуты, как мы уже беседуем о женских прелестях. Хотя даже и не познакомились. Не иначе, плейбой. Дамский угодник. Непринужден. Чисто одет. Белая рубаха. На меня не смотрит. Нет – смотрит, конечно. Но – боковым зрением. Еще бы не смотрел. Я сегодня в порядке.

– У вас, как я поняла, глубокие познания, – сказала она, стараясь подбавить иронии, – по части женской привлекательности.

Он рассмеялся.

– Вовсе нет. Я просто пытаюсь вызвать к себе интерес. Изображаю плейбоя…

Смотри-ка, мысли прочел, подумала Марина.

– На самом деле я скромный. Даже стеснительный. Опыта мало.

– Что-то не верится. Хорошая машина, хорошая одежда…

– Машина – это да, – равнодушно сказал он. – В хорошую машину, бывает, девчонки сами прыгают…

– Вот видите.

– …только я таким девчонкам не верю. Сегодня она в мою машину прыгнет, завтра увидит машину получше моей – перепрыгнет туда.

– Значит, вас интересуют особенные девчонки?

– Девчонки меня вообще не интересуют. Мне нужна одна девчонка. В единственном числе. Моя.

– Это трудно. Найти одну свою.

– Извилист путь и долог, – нараспев произнес незнакомец. – Легко ли муравью меж тысячи иголок найти одну свою? Я найду. Это несложно. Надо искать, и она найдется…

– Давно ищете?

Он посуровел, и вдоль его виска обозначилась фиолетовая ниточка.

– Неважно. Давайте лучше говорить не обо мне, а о вас.

«Я тоже ищу одного-единственного», – хотела сказать Марина, но вовремя остановила себя. Еще даже и не познакомились, а тут такие откровения. И вполне возможно, что и не познакомимся. Во всяком случае, лично я не рвусь знакомиться. Хватит уже этих знакомств и катаний в больших машинах с мягкими диванами. Мама права. Пора перебеситься. Взять перерыв. Дома посидеть. Поступить в институт. За ум взяться. А парень интересный. Не дурак, не пошляк. Культурный. Стихи читает. Слишком нарядный для буднего дня – но видать, у него стиль такой. Чтоб отличаться от большинства. Все, значит, в кожаных куртках – а я буду в белой рубахе и пиджаке…

Тем временем слишком нарядный продолжил саморазвенчивание:

– Кстати, машина не моя. Компаньона.

– Как же вам человек доверил такую машину?

– Доверяет, вот и доверил. Мы с ним вот так.

Он оторвал руки от руля и сцепил в замок указательные пальцы.

– Такую машину, – честно сказала Марина, – я бы никому не доверила. А ездила б только сама. Что мое – то мое.

– Да. Понимаю. Я всегда считал, что частную собственность придумали женщины. Они от природы бережливы и осторожны.

– И правильно! Так и нужно.

– И еще. Женщины никогда не бывают щедрыми.

– Похоже, вы скрытый женоненавистник.

– Нет. Это я в свой образ романтики подпускаю. Намекаю, что в бурном прошлом женщины доставляли мне страдания.

– А на самом деле? Не доставляли?

– Не скажу.

– Я догадаюсь, – сказала Марина, – как было. Вы ждали от женщины щедрости – а она ее не проявила, так?

– Щедрости от женщины я жду в особых обстоятельствах. В интимных.

– Ах, вот оно что.

– Да. И бывает такое только в одном случае. Когда двое любят друг друга…

Марина, наконец, решилась рассмотреть повнимательнее своего нового знакомого (кстати, пора бы уже и познакомиться) и, отбросив стеснение, повернулась – и вздрогнула. Его профиль, секунду назад правильный, вдруг резко деформировался, угол рта поехал, от него к уху пошли полукругом морщины; сидящий рядом культурный и улыбчивый молодой чело век оскалился, подобно волку. Миг – и гримаса крайней досады исчезла.

– Менты, – сказал он, притормаживая. – Веди себя спокойно. Они сейчас очень нервные.

Она огляделась. Автомобиль обступили коренастые – поперек себя шире – мужчины в пятнистом. Автоматы держали удобно. «На изготовку» – кажется, так это называется у них, у мужчин. В армии, в милиции, в ОМОНе или откуда там взялись эти страшные, увешанные железом люди.

– Выходи из машины, – приказали они ее спутнику. – Предъяви документы.

– Пожалуйста. А что случилось?

– Ничего. Проверка. Оружие, наркотики при себе имеешь?

– Нет.

– Руки на капот.

Они обыскали его карманы.

– Можешь ехать… А тачка у тебя нормальная. Как раз, чтобы девочку прокатить.

Тут спутник Марины выпрямил корпус, повернул голову и сверкнул глазами. Марине стало не по себе; мужчины больших страстей, окружавшие ее в последние месяцы, показались маленькими детьми по сравнению с невысоким человеком, швырнувшим в своего вооруженного до зубов собеседника такой взгляд.

– Какая она тебе «девочка»?! Повежливей, понял?! Это моя невеста.

– Спокуха! – напряженно выкрикнул один из пятнистых, удобнее перехватывая автомат. – Не психуй. А ты, значит, жених?

– Жених!

– Хрен с тобой. Езжай, жених.

– Благодарю, – ледяным тоном ответил «жених», и через несколько секунд они уже трогались с места, при этом успев услышать, как пятнистый со смешком бросил приятелю:

– Вот, Федя, понял, как бывает? Еще невеста, а уже не девочка.

Марина не смогла долго сдерживаться.

– Зачем ты сказал, – от удивления и волнения она не заметила, как перешла на «ты», – что я твоя невеста?

– Чтоб этот дурак не расслаблялся и не болтал лишнего. Кстати, раз уж я назвал тебя невестой, предлагаю познакомиться. Меня зовут Матвей.

10. Трактористы

Мать капитана милиции Сергея Свинца, коренная жительница деревни Мягкое, в шестьдесят пятом году вышла замуж за односельчанина и в положенный срок родила близнецов Федота и Федора.

Спустя год понесла третьего и родами его скончалась.

Отец троих сыновей тракторист Георгий Свинец почернел от горя, но потомство выходил при помощи родни и добрых людей, каких в деревне Мягкое нашлось немало. Через пятнадцать лет три брата Свинца обратились в краснощеких, скорых на руку отроков, крепкоплечих, белоголовых, – естественно, в хулиганов, быстро вызнавших вкус табака и самогона. Так или иначе, в восемьдесят втором, как помер Брежнев, старшие пошли в армию и заделались танкистами, а через год и младший примерил кирзовые сапоги. Написал подряд три заявления в Афган, но оказался, наоборот, в Тверской области. Отслужив, старшие вернулись, все в значках, в плечах косая сажень, и зажили себе удобно: первенец, Федот, унаследовал от отца трактор, и не было в те времена в деревне Мягкое тракториста лучше, нежели Свинец-старший. Средний, на две минуты опоздавший Федор, окончил заочно лесотехнический институт и заделался лесником.

С младшим Серегой вышел особый случай. Отец его жалел: старшие братья почем зря мутузили пацаненка, гнобили, подсмеивались, шпыняли, а Сережка рос и рос, явил тягу к книжкам, давал сдачи, тягал гири, утрами висел на турнике, гонял в футбол и хоккей и воплощал все надежды отца на лучшую и сытую судьбину.

Вдруг, уж после армии, когда старшие отженились, своими домами зажили, свою редиску воткнули в серую земельку личных огородов, Серега обозначил презрение к редискам, к огородам, пошел в менты и давай расхаживать по деревне в казенных сизых штанах с кантом. В кармане – смазанный пистолет. Скажи или сделай худое – шмальнет не задумываясь.

Один раз было дело. Уже и Андроп хизнул, и Черненко, и наступал повсеместный бардак, и все смешалось, Горбачев провозгласил гласность и трезвость (как он себе это представлял?) – вдруг Серега Свинец стрельнул известного по деревне хулигана, дебошира и пьяницу Петруху Кислого. Был суд, полдеревни пришло, и вскрылось, как гражданин Кисляк упился на Пасху яблочной наливки, и затеял прогуливаться по кладбищу, и справил нужду на чью-то могилу, а на вежливое замечание служителя закона ответил матерными резонами, за что и получил пулю в мягкие ткани, по касательной, и еще потом по морде, сильно, вплоть до легких телесных повреждений. Прокурор затребовал год тюрьмы, однако судья оправдал Серегу, отличника Вооруженных сил и одного из лучших ментов в районе. Родня пострадавшего грозилась местью, достали двустволки, берданы, тут бы и быть бойне, но мент Серега Свинец исчез: изловчился поступить в Высшую школу милиции с целью ловить не пьяниц по кладбищам, а настоящих бандитов по притонам и малинам.

С тех пор много воды утекло. В девяносто втором отец троих братовьев умер, отравившись спиртом «Ройяль». Его закопали рядом с женой. Хулиган Кисляк уехал – говорили, в Германию. Федот Свинец, лучший тракторист района, почти прославился. В девяносто шестом приезжала компания НТВ снимать сюжет, но Федот, верный себе и фамилии, исполнил свой сюжет: в компании оператора Сергеева и журналистки Агаповой дал гастроль по деревне на тракторе, задавил семь курей крестьянки Федуловой, подле сельсовета продемонстрировал экстремальную езду с виражами и управляемыми заносами, повредил казенный свинарник, удостоился гнева областной администрации, получил год условно. Журналистку Агапову уволили из компании НТВ. Естественно, сюжет в эфир не вышел. А зря.

Потом сменились президенты, и наступил новый век.

Как это часто бывает, наиболее успешным по новой жизни оказался Федор, самый смирный и тихий из братовьев. Пока то-се, пока гремели в столицах кризисы, дефолты, деноминации и прочие черные вторники, среды и пятницы, Федор, старший лесничий, организовал два садово-огородных товарищества: «Мягкое-два» (совместно с председателем совхоза Трифоновым по прозвищу Тришка) и «Карамельщик» (совместно с дирекцией акционерной шоколадной фабрики «Заря»). Всю землю, сорок гектаров, тут же скупили москвичи. Двести пятьдесят верст для этих безумных существ – не дорога. Себе Федор взял почти два гектара, угодье на самой окраине знаменитого Лапинского леса. В ста метрах – овраг, родник, два диких малинника; грибы и земляника – повсюду; огромные реликтовые валуны под вековыми одеялами мхов, папоротники, совы, дятлы, тетерева, лоси и десяток муравейников – исполинские, полутораметровой высоты, колонии рыжих, сядь рядом и смотри часами, как шевелится и суетится мелкая, а оттого упорная жизнь. Каждую зиму в тех местах Федор брал минимум одну лису и пять-шесть зайцев. Лиса попадалась облезлая, тощая, зайцы кислые, горькие, не то что кролики, но дичь была, это факт.

В новом веке Федор сориентировался, окреп и поумнел. Кстати, вернулся из Германии Петруха Кислый и вдруг крупно ссудил лесничего. Вдвоем отстроили они особняк в стиле шале, двух этажей, с конюшней, сауной и огнестрельным тиром, и сдали в аренду московскому коммерческому банку за кошмарные деньги. С доходов господин Кисляк затеял молочный завод, продал его через год концерну «Пармалат» и опять уехал в Германию, далее пришла новость – погиб человек, разбился со скоростью двести километров в час.

В последующие годы братья Свинцы стояли крепко. Старший, Федот, водил собственный трактор, распахивал безумным москвичам их латифундии за твердый гонорар, зимой чистил дороги, а в свободное время, под настроение, заезжал и на личное поле. Если средний, Федор, вдруг выяснял, что столичные плантаторы шалят, что тот или иной забор поставлен незаконно и от государства нагло отрезана лишняя пядь пахотной земли или леса, то трактор Федота приезжал незамедлительно и утюжил все до нулевой отметки, а буде конфликт или скандал – на подмогу являлся младший брат, капитан милиции, участник чеченской кампании, обладатель государственных наград, красной книжечки и пистолета в наплечной лямке.

Вместе с тем три Свинца и в молодости, и в зрелые годы не обнаружили ни настоящего властолюбия, ни тяги к стяжательству. Тут, по всеобщему мнению, причина крылась в фамильной крови, передавшейся от отца по прямой старшему из братовьев. Федот не любил ни денег, ни баб, ни жратвы, ни хоккея с футболом. А любил сесть за рычаги, врубить фрикцион и давануть по прямой, с ревом и грохотом, буравя бугры, руша овраги, вспарывая гусеницами сырую податливую планету, пока не кончится соляр в баке или пока не примчится на уазике председатель колхоза Трифонов по прозвищу Тришка и не остановит авторитетом буйный загул лучшего механизатора.

Председатель дорожил кадрами.

Дом Федота – он же бывший родительский – по традиции был открыт. То есть капитан, прошагав от железной дороги полтора километра перелеском, сунул мизинец в щель калитки, сбросил крючок и свободно прошел на двор, а дверь в избу и вовсе была настежь. При том что замки имелись, и даже два, их не пользовали с момента установки. Вот моя родина, подумал капитан. Все есть, но ничего не работает. Не потому, что плохо сделано, а потому что вроде как без надобности.

Собак Федот не держал – всю свою любовь сосредоточил исключительно на технике.

Свинец вошел, вдохнул запах старого дерева. Поставил в угол рюкзак с подарками. Послушал, как капает вода из крана, как стучат ветхие ходики. Не удержался и по тонко скрипящим половицам прошел в угол, где тридцать лет назад стоял коротконогий топчанчик – на нем он, капитан, спал. Прямо под ходиками. Когда одна гирька опускалась достаточно низко, он, лежа на спине, толкал ее рукой, и она раскачивалась.

Он согнул ноги и присел, чтоб иллюзия была полной, чтоб мир увиделся таким, каким его видел десятилетний Сережа, лежа в своей жесткой мальчуганской постели. Потом позвонил Федору. Старший брат Свинец так и не освоил сотовую телефонию, а вот средний, Федор, как более интеллигентный и вдобавок госслужащий, всегда был на связи.

– Стало быть, прибыл? – спросил Федор.

– Ага.

– Я уж все сделал. Баня готова. Картошку почистил. Жена с детьми в Каширу уехала, к теще. Федотка у себя в хозяйстве. Забирай его – и ко мне. Прямо щас. Я с утра жду.

От отцовского дома вглубь села московский капитан двинулся, облаченный в резиновые сапоги. Грязной тропинкой, вдоль репейников, вдоль заборов, вдоль канав, где из жидкой грязи торчали сухие будылья, он прошагал до сельпо, затем мимо клуба, где облаяла капитана собака киномеханика, мимо школы, мимо погруженного в навоз коровника, через все невзрачное сельцо, запаршивевшее, затянутое сорняками, бурьяном, дурною крапивой, наполненное брехаловом глупых псов и кудахтаньем жилистых кур, пока не оказался на «мех. дворе». Здесь покоились два мертвых трактора, два полумертвых и два условно живых, рычащих сейчас победно и выбрасывающих в прозрачное осеннее небо сизые клубы выхлопа.

С одного из механизмов тяжко спрыгнул человек в лоснящемся ватнике – чрезвычайно крепконогий, каблуки кирзовых сапог попирают грязь земли с хозяйской основательностью, а изогнутая буквой «зю» папироса исторгает плотный дым отечества.

– О! Братан! – закричал Федот, скаля зубы, и выбросил окурок в емкость с остатками ГСМ. – Братан! Твою мать! Твою мать, братан! Откудова, твою мать?

– Здорово, твою мать! – в тон закричал капитан, раскрывая объятья. – Из Москвей!

Обнялись. От брата пахло табаком и молоком.

– Как оно?

– Лучше всех.

– Ни хрена! Лучше всех – у меня! Видал, что сделано? Не трактор, а игрушка! Фары гулагеновые! Дополнительный бак! К весне стекла затонирую, и будет не трактор, а чисто вобла в шоколаде! Федяню видел?

– Звонил. Он баню топит.

– Ага. Ну, щас рванем. Перекури пока, а я закончу.

– Куда рванем?

– Домой, твою мать, куда еще.

– Тут пешком пять минут.

Федот захохотал и закурил новую цигару. Крикнул:

– Тракторист пешком не ходит! Залезай в салон!

Оказавшись в кабине, московский капитан едва не задохнулся от восторга – здесь все напоминало о беспредельной любви к технике. На окнах красовались занавески с кистями и бахромой, к передней панели в удобном месте была приклепана колоссальная пепельница, сиденье покрывала опрятная дерюжка, а самые рычаги, художественно обмотанные разноцветной изолентой, так и просили, чтобы их нажали. И как оглушительный апофеоз и главнейшее доказательство принадлежности дизайна к «настоящему большому стилю» – надежно приклеенный оконной замазкой к лобовому стеклу парадный портрет товарища Сталина.

– Упреждаю, – строго объявил Федот, обосновываясь в кресле пилота. – Машина – зверь. Как управлять – знаю я один. Поехали.

Трактор рванул и понес. Комья грязи взлетели до крыш. Фиолетовый дым затянул окрестности. Федот наддал, захохотал, выкрикнул нечленораздельное, нецензурное. Грохот гусениц и рев дизеля заложили капитану уши.

Вылетели на дорогу. Далее прямо по курсу обнаружился автомобиль, маленький, серебристый, весь увешанный смешными защитными трубами. «Лендкраузер»? «Лендровер»? То спешил в свое ухетанное загородное имение какой-то благополучный московский обыватель. Федот еще наддал и выкрикнул:

– Гляди, чего щас будет!

Смачный паровозный рев огласил просторы деревни Мягкое. Двенадцать фар трактора вспыхнули и окатили ковыляющий впереди внедорожник океаном света; москвич мирно включил правый поворот, прижался к обочине и был тут же погребен под летящими с тяжелых гусениц многими килограммами чернозема.

– У нас – так! – заорал Федот. – У вас вон как, а у нас тут только так!

Из кабины деревня предстала глазам капитана в несколько более приличном виде. Иные дома красовались свежими кровлями или даже пластиковыми оконными переплетами. За иными заборами, пусть и покосившимися, различались сизые спины неплохих автомобилей. Иные избы стояли кривые, вросшие в землю, но на задах маячили недавно отстроенные кирпичные коттеджи. Впрочем, здесь хозяевами были уже не свои, деревенские, а пришлые, купившие у местных землю и теперь обустраивающие свои владения на новый богатый манер. Кой-чего налаживается, подумал капитан. Кой-чего кое-как налаживается. А в магазине все равно – три сорта крупы и семьдесят сортов водки.

Заложив в конце череды домов дикий вираж, адский механизм взорвал еще сто метров жидкой дороги и остановился возле нужной калитки. Братовья спрыгнули, сплюнули, перевели дух.

– Ну как тебе? – гордо спросил Федот, ударяя коричневой ладонью в горячий борт машины.

– Моща, – оценил московский капитан, наслаждаясь видом своего брата, абсолютно счастливого.

– Мужику машина – жена вторая, – провозгласил Федот. – Пошли в дом.

В сенях старший брат критически оглядел наполненный бутылками рюкзак капитана и выругался.

– Ты зачем опять водку привез?

– А что, не надо было?

– Трактористы водку не пьют.

Федот тяжело сел на лавку – вдруг обнаружились его годы, стал заметен давно разменянный пятый десяток, – нагнулся, пошарил и с хитрым выражением лица поместил в центр стола пятилитровую емкость.

– Смотри сюда. Это – картофельный. Шестьдесят градусов. Пьется, как вода. Потом сразу падаешь. Но улетаешь. Падаешь, но улетаешь, понял?

– Понял.

– Есть еще яблочный. Это вообще смерть! А у Федьки – два жбана свекольного, его американским спиртометром мерили – зашкалил, понял?

– Понял. Налей, что ли.

– Не, без Федяни не начнем. Не спеши вообще. Молодой – поэтому спешишь. И еще – городской, поэтому тоже. На хрен здесь, в мягкой деревне, твоя спешка? Успокойся. Щас все будет. Посидим, покурим, потом жена с работы придет, перекусить нам сделает, потом еще посидим, покурим и поедем. Как раз баня протопится… А что там сейчас, в твоих Москвах?

– Нормально.

Федот вздохнул, оглушительно поскреб колючий серебристый подбородок.

– Я всю жизнь мечтаю туда на танке съездить. В Москвы. Когда в девяносто первом по телевизору бардак увидел, я сразу на трактор – и в военкомат рванул. Я, говорю, танкист природный, старший сержант запаса, отличник, значкист ГТО, давайте танка – и на Москвы!.. А мне говорят – иди, не нужен, без тебя разберутся. Ты понял, твою мать, братан? Не нужен! Ладно, говорю, хрен с вами, не нужен – так не нужен. Возвернулся до дома. И что ты думаешь? Проходит два года, включаю телевизор – опять бардак, братан! Стрельба, твои друзья-менты суетятся… Глаза бы не глядели! Я, понятное дело, опять на трактор и в военкомат. Что, говорю, бляди, кто был прав? Говорил я вам давеча – давайте танк и поехали. Не дали, а теперь опять в Москвах революция! И что ты думаешь, братан? Опять меня завернули, танка не дали, еще и дураком назвали… И загадал я вот чего: бог троицу любит, если в третий раз бардак в Москвах по телевизору увижу, я к военкому не пойду, ну его в жопу, такого военкома… и танка просить не стану! А сяду на трактор – и поеду! Главное ведь чего: ужас навести, а дальше люди сами успокоятся…

Федотову историю капитан слышал неоднократно. Всякий раз, когда приезжал на родину. И всегда делал вид, что она ему в новинку. Брат рассказывал о событиях начала девяностых так, словно они случились месяц назад. Эту особенность памяти капитан замечал много раз у совершенно разных людей и у самого себя тоже. Бурные, голодные и бестолковые девяностые запомнились детально, в мельчайших подробностях, тогда как сравнительно тихие и благополучные нулевые прошли сплошной чередой одинаковых дней, недель и месяцев.

– Так был же, – возразил капитан, стараясь не улыбнуться, – был же третий бардак! Девяносто восьмой год! Дефолт!

– А, – пренебрежительно отмахнулся Федот. – Разве это бардак? Недоразумение. Подумаешь, дефолт. Доллары подорожали. Мне-то что с этих долларов? Я с людей тогда натурой брал. Салом и картошкой. И сейчас беру.

Тут в дом бесшумно вошла супруга Федота Варвара, некогда отбитая у киномеханика невеста, красавица, за двадцать лет замужества обратившаяся из кругленькой девчонки в пышную бабу с фантастическим задом и чрезвычайным избытком глаз, губ, щек, плечей, волос и всего прочего. Федот ее любил – за красоту и еще за то, что она была воспитана в крестьянской строгости и, пребывая подле мужа, всегда смотрела в пол. Впрочем, могла и сковородкой по лбу заехать.

– Это! – позвал Федот. – Сообрази нам колбасы и сыра. Прямо щас.

Варвара улыбнулась капитану – они почти не знали друг друга, виделись раз в год, она его стеснялась; деревенские жены деревенских мужиков всегда немного стесняются городской родни.

– Совсем ты ополоумел, – тихо сказала она мужу. – В доме колбасы отродясь не бывало. И сыра тоже.

– Чего же нам пожевать?

– Сало есть. И чеснок. И помидоры. И огурцы соленые. Полкролика еще осталось, со вчера. Яйца…

– Самое то! Давай сала и огурцов.

– В подполе возьмешь сам, – посоветовала Варвара еще тише. – А я – в сельпо. Сахару нету и муки. Сейчас не сбегаю – вечером ничего не будет. Давай на сахар. И на муку давай.

Федот засопел, мрачно запустил ладонь в карман плисовой поддергайки, вытащил деньги, поплевал на черные негнущиеся пальцы, отделил с усилием несколько бумажек, бросил на стол.

– Туда и обратно, – приказал он. – И вот еще чего: узнаю, что ты мимо киномеханикова дома шастаешь, – казню прилюдно. Ступай.

Варвара еще раз улыбнулась капитану и повернулась было, чтобы уйти, но Федот снова позвал:

– Это!

– Чего тебе?

– Стаканы где у нас?

– Ты знаешь, – был ответ, и женщина вышла.

– Золотая баба, – вздохнул Федот, доставая желтоватые граненые стаканы. – Жопа – мед, характер – камень. Ладно, давай по полстакана накатим, покурим и пойдем…

В хозяйство среднего брата, Федора, проникли тоже беспрепятственно. Замок на калитке отсутствовал. Не по безалаберности хозяина, а оттого, что тот давно уже никого и ничего не боялся.

Сам Федор, невзирая на холод, в одной тельняшке и подштанниках сидел на лавке возле входа в низенькую, прочно построенную баньку. Медленно протирал ветошью ружье. На вид он был необычайно мирный человек – но капитан знал, что это не так.

– Вот, малого привез, – доложил Федот.

– Щас посмотрим, что за малой, – строго сказал Федор. – Заходите, раздевайтесь. Все готово.

Только потом он встал и обнял капитана. Грубовато, по-родственному. Потом подтолкнул к двери в предбанник и даже куртку помог снять и сам аккуратно повесил на крючок – такая у него была своя воспитанность, ныне редкая в крупных городах, но обычная для деревни Мягкое.

– Чего это ты со стволом? – осведомился капитан.

Федор никогда не улыбался. Сейчас сурово поджал губы. Двустволку поставил в угол. Аккуратно поправил за цевье, чтоб не упала. Огладил приклад.

– Банду брать буду.

– Меня с собой возьми, – попросил капитан наполовину в шутку, наполовину всерьез.

– Мал еще, – грубо ответил Федор. – И потом, от вас, московских, толку мало. Я их один накрою. Или вон Федота возьму, если что…

– Ты серьезно?

– А ты думал – нет? Двадцать пять деревьев за две недели! Заедут в лес на вездеходке – и елочки молодые выкапывают. Вот такие, – Федор опустил ладонь к середине бедра. – А такая елочка, между прочим, в Москвах сто долларов стоит. Или около того, ежели на фирме покупать. Я специально узнавал… Но ничего. Я знаю, где искать. Я у одного дачника здесь уже видел краденую елочку. Свежевкопанную. Шел, пригляделся – точняк, моя…

– Ты что ж, одну елку от другой отличить можешь?

Очевидно, Федор сначала вообще не понял вопроса, а когда понял, только засопел. Молча стянул с себя тельняшку, обнажив безволосую грудь и худые плечи. Жир на братьях Свинцах не держался.

– Я, – сказал Федор, – все свои деревья в лицо знаю. Я тут для того и поставлен. Это, бля, мой лес! Тут недавно случай был… Приехали одни. Из Москвей тоже. Крутые. Машина больше, чем эта баня. А морды – еще больше. Костер запалили. Пьют-гуляют. Шашлык-пикник. Я сразу к ним. А они мне – отъебись, мужик, вот те сто рублей, сходи опохмелись и все такое…

– Да, было, было! – оживился Федот. – Цельная потеха вышла! Джип ихний я спихнул в овражек. Он там потом еще неделю валялся. Против трактора хрен попрешь.

– Сурово тут у вас поставлено, – признался капитан.

– Поставлено как надо, – отрезал Федор, надевая на голову специальный войлочный малахай. – Не то что у вас. Пошли, салага. Мы тебя давно ждали. Четыре новых веника приготовили.

Посте пятого визита в парилку капитан попробовал было попросить у братовьев пощады, но ему ответили, что париться еще даже и не начинали. Душегубы, стонал капитан, у меня голова болит, я на войне раненный. А кто не раненный, возражал Федот, стряхивая с лоснящихся плеч прилипшие дубовые листья и показывая на огромный коричневый шрам в районе ключицы. Видал? Ремень порвался, шкив слетел – и мне в грудак! Хорошо, я пьяный был. А мог бы и кончиться.

Братовья поддавали исключительно квасом, горячий сладкий дух жареного хлеба пропитал и парную, и предбанник – вскоре капитан понял, что всерьез изнемогает. Вышел в переодевальню, прилег на лавку, стал отключаться. Но братовья, недолго думая, вынесли тело, за руки, за ноги, на воздух, аккуратно уложили и радикально отлили колодезной водой. Затащили обратно. У меня в сумке нашатырь, тихо завыл капитан, принесите, умираю. Не, отвечали братовья, не помрешь пока. Мы ж рядом. Если невмоготу, иди в избе отлежись. «Аншлаг» посмотри по телевизору. Петросяна и его пиздабратию. А то поспи часок. Как поедем кататься – мы тебя разбудим… Кататься, с ужасом промямлил капитан. Зачем, куда? Как куда? Куда хочешь. На тракторе же. Хошь в лес, хошь в поле, хоть на московских дачников ужас наведем. Ты чего, не понял, куда приехал? Мы – твоя родня, а тут – твоя родина!

С этими словами Федот накатил стакан, зажевал глянцевой луковицей (грыз, как яблоко), подмигнул сразу обоими глазами и достал из-под лавки завернутый в тряпицы поджиглет.

– Что ж ты огнестрел в сыром месте держишь? – ругнул его Федор.

– За своей пукалкой ухаживай, – беззаботно огрызнулся Федот. – А моей ни хера не будет. За это и ценю.

– А раз ценишь – зачем тогда прячешь свой ствол в моей бане?

– Потому что ты у государства на службе. Если найдут – отвертишься. А я кто? Тракторист…

Федот пинком ноги открыл дверь, вышел нагишом на волю. Прижал грубо оструганный приклад к изуродованному плечу. Сунул горящую спичку в дыру с казенной части. Поднял дуло вверх, в прозрачное небо. Грохот был таков, что баня едва не обрушилась.

– Здесь все мое!!! – запел Федот, на ковбойский манер продув ствол. – И я, и я отсюда родом!!! Наливайте, братаны! Меньшой оклемался – поехали! Трактор скучает, жизни просит!

Кое-как пришедший в сознание капитан в полумраке переодевальни нашарил в куртке свое удостоверение – родня, видать, буянить собралась, мало ли чего произойдет. Между тем Федот и Федор уже натянули на дымящиеся малиновые тела дырявые ватники и в обнимку побрели к трактору – сатиновые трусы, тощие волосатые колени, кирзовые сапоги на босу ногу. Невпопад, но с большим чувством горланя куплеты из репертуара Иосифа Кобзона и Льва Лещенко.

За околицей Федот бросил рычаги. Трактор пер по прямой. Его хозяин – даром что крепко пьяный – ловко залез на крышу и там уселся, сжимая в одной руке емкость с огненной водой, а в другой – свой жуткий самопал.

– Слышь, меньшой!! – орал он. – Серега!! Поддай!!

– Чего? – в ответ надсаживался капитан.

– Мощи поддай!!

– Не умею!

– А чего ты вообще умеешь, сопля московская?! Слышь, Федяня!!

– Чего?

– Поехали банду брать!! Прямо щас!! Самый момент банду брать!! Хоть какую!! Трактор есть, поджиглет есть, самогон есть – поехали!!

– Не время!! Нехай чутка осмелеют!! Через пару дней поедем!!

– Так они все твои елочки попиздят!!

– Все не попиздят!!

– Почему?!

– Невозможно!! – ответил Федор. Он никогда не улыбался, но будучи пьяным – хохотал в точности, как его старший брат. Хрипло, во всю глотку. Так, может быть, хохочут черти, помешивая кипящую смолу в котле с грешниками. И капитан умел так же хохотать, но почему-то вспоминал об этом только тогда, когда приезжал сюда, в мягкую деревню. На родину.

Действительно, чего только не бывает в этой просторной прохладной стране, но такого, чтоб спиздить отсюда все елочки, сколько их есть, – не бывает никогда.

Дотемна утюжили безжалостными гусеницами чернозем, горланили песни, палили в воздух, куражились. Пили, искали приключений. Но не нашли. Федот хотел ехать в райцентр девок снимать – Федор отговорил. Деревня засыпает рано, а дачные хозяйства в неуютном месяце ноябре стояли пустые, и никто в этот вечер так и не спровоцировал могущественных братьев, никто не решился испытать на себе их удаль, и даже председатель колхоза Трифонов по прозвищу Тришка не приехал – то ли побоялся, то ли лень ему было.

11. Вратарь

– Зачесываем виски назад, – предложил Кактус. – Немного геля. Вот так. Седину чуть закрасим. На затылке отпустим и завяжем косичку. На шею – цепочки всякие. Гавайская рубаха. Загар. И будешь – рок-звезда на пенсии…

Никитин разозлился. А того ли парня я держу возле себя?

– Я тебе не клоун. Я солидный человек.

– Был.

Никитин промолчал.

Сидели возле зеркала. Кактус причесывал пациента, протирал спиртовым лосьоном одутловатое морщинистое лицо. Еще предстояло бритье.

– Ты, Иван, слишком много от жизни хочешь. Все хочешь. Никому ничего оставлять не желаешь. Ты даже сигарету всегда до конца докуриваешь. До фильтра. Ты теперь никто. Бегунок, скрывающийся от правосудия. Дичь. К чему эти лозунги, моральные фрикции? «Я тебе не клоун»… Ты думай о том, как спасти шкуру, а не о том, как ты при этом будешь выглядеть…

Ничего я ему не объясню, тут же решил для себя Кирилл Кораблик по прозвищу Кактус. Не поймет. Слишком быстро сверзился с высоты в пропасть. Не может осознать. Все ему кажется, что он особенный, необыкновенный. К тайному ордену принадлежит. И в решающий момент торжественно материализуется из секретного пространства могущественный магистр – спасет, отмажет, вернет статус…

Никто не придет, дорогой друг, бывший депутат! Никто тебя не спасет, все отвернулись, забыли и вычеркнули, списали в расход, поэтому ты и сидишь здесь, в норе забился, жрешь водку, тянешь ядовитый порошок, отрезаешь себе кожу с пальцев. Обосрался ты, Ваня…

– А еще, – предложил он, – можно тебя под бывшего священника заделать. Ежик, суровый мудрый взгляд, свитер под горло. Что скажешь? Тебе пойдет…

– Я бы тебе треснул по уху, – с сердцем ответил Никитин, – да руки заняты. Но гляди, если что – я тебя зубами загрызу…

Это вряд ли, засмеялся про себя Кирилл Кактус. Ты же бывший хоккейный вратарь, откуда у тебя зубы? Ты давно искусственные вставил…

– Извини, Иван. Я шучу. Пытаюсь тебе дух поднять.

– Моего духа на пятерых таких, как ты, хватит.

– Сун-Цзы сказал: «Если ты слаб, делай вид, что силен; если ты силен – изображай слабого. Таков путь к победе…»

– Не умничай. Что с паспортами?

– Большой выбор. Умеренные цены. Я даже сам удивился. Есть идеальные азербайджанские, армянские. Казахстан. Есть грузинские, но там нужна фотография на красном фоне, а мы ее не сделали. Есть туркменские…

– Я что, похож на туркмена?

– Не дергайся. Порежу щеку.

– А мне похрен.

– Кстати, на туркмена ты действительно похож.

Знаю, уныло усмехнулся про себя Никитин. Есть в роже, всегда была – косая линия, татарская, или скорее даже некая неопределенная, общеазиатская, скругленность. Лицо развивается как бы спиралью, от бледного носа с квадратным вдавленным концом – к окраинам плоских щек; от хищных, низких бровей – ко рту. Спасают пронзительно голубые глаза и правильные скулы.

Когда-то ведь была открытая, в меру лукавая физиономия, круглая, простая, как брежневская монетка. Что-то от Гагарина, что-то от Кадочникова, а платиновая, рано образовавшаяся седина – прямо от первого российского президента.

А сейчас вон оно, из зеркала зырит лоснящаяся морда, дряблые мешки, ямы, кривые овраги нездоровых морщин…

Ну и главное: по всему лицу мелкие беловатые шрамы, десятки, один на другом. От тяжелой резиновой шайбы, тысячу раз влетавшей в глаза, в губы, в нос, в лоб.

Первый раз ему попало в десять лет. В семьдесят третьем году. Рубились тогда с друзьями на речке. Полевые игроки на коньках, вратари в валенках и телогрейках. Бугай Щагин из восьмого «б» сделал щелчок от синей линии (боже, какая синяя линия на речном февральском льду в серой, полуголодной русской деревне? – ан нет, чертили эту самую линию, и площадку вымеряли, и даже пятаки для вбрасывания отмечали краской, так уважали мальчишескими сердцами хоккей); момент удара Иван не видел. Упал на всякий случай на колени. Шайба угодила в верхнюю губу. Рот в пылу борьбы был приоткрыт, и увечье получилось смешное: собственным зубом пробило щеку насквозь. Иван надувал ее, и воздух с тонким свистом вытекал через дырку. Слюна выходила мелкими багровыми пузырьками. Пацаны смеялись. С тех пор Иван взял за правило держать зубы сцепленными. Дышал через нос. В газете «Советский спорт» он прочел, что в легендарной канадской лиге некоторые вратари суют в рот капы, как боксеры.

Потом, уже в клубе, ему дали маску, почти как у Третьяка. Из железной проволоки. Но если шайба попадала в лицо, прутья проминались и ранили. Каждый раз все, кто был на поле, подкатывали в такой момент к нему, стражу ворот, чтобы ободряюще пнуть клюшкой в щиток, а виновник выстрела приносил немногословные, однако искренние извинения. Иван молчал, как скала. Какие извинения? Он хоккейный вратарь, смертник, он боли не чувствует.

За каждую тренировку он принимал на себя по две-три сотни выстрелов. Плечи, колени, бедра, локти, пальцы – все было синее. Тренер давал мази, растирки – капсин, меновазин. Почти помогало.

Ужаснее всего – если шайба шла низом и попадала под щиток. Там, в вырез, вставлялся носок конька, торчала практически голая ступня, пальцы и подъем, укрытые только кожей ботинка; хуже нельзя представить, если попадало в тонкие кости, особенно в мизинец. А ведь отскакивало – назад, в поле, а ты – стой, держи ворота, играй, парируй, работай.

Потом перевели к мастерам. Там Иван, шестнадцатилетний, затосковал. Мастера стреляли страшно. Шайбу увидеть нельзя, невозможно. Куда влетит, куда отскочит – неизвестно. Одно понятно – если больно, значит, не гол, значит, попало в тебя, а не в сетку. Не хоккей, а убийство. Два раза он получал на тренировках точно в горло. Месяц после этого разговаривать не мог.

Спустя время в довольно проходном матче первой лиги первенства Союза семнадцатилетний, подающий надежды голкипер Иван Никитин встал основным.

Во втором тайме кто-то из чужих сгоряча въехал в него, уже накрывшего шайбу, ковырнул крюком локоть. Играли дома. Четыре тысячи зрителей взвыли. Весь пятак съехался защищать вратаря. Пошли махаться. Дворец заревел. Судья удалил по двое с каждой стороны. Но этот хруст, и пластмассовый стук сброшенных шлемов – а настоящая хоккейная драка идет без шлемов, – и алые пятна крови на молочно-белом льду, и азарт, и восторг – Иван понял, что, кроме хоккея, ему ничего от жизни не нужно.

В следующей игре он отстоял на ноль, взял буллит, заработал две минуты штрафа за грубую игру и уважение мастеров.

А все равно – лучше всего ему стоялось и игралось тогда, в детстве. В валенках и телогрейке, на речке.

Отдайте мне мою телогрейку, и валенки, и первую клюшку, тысячу раз обмотанную синей, лопающейся на морозе изолентой. Отдайте детство, и ощущение первой победы, и первый вкус соленой крови.

Не отдадут, не вернут. Все забрано, все отдано без остатка.

Помолчав и загнав обратно в углы памяти картинки хоккейного детства – кажется, ставшие за тридцать с лишним лет еще более яркими, – Никитин тихо сказал:

– Жалко его.

– Кого? Матвея? – Кактус сощурил глаз. – Ты лучше себя пожалей. Не хочешь себя – тогда меня. Кактуса… Я Матвея жалеть не собираюсь. Я его никогда не любил.

– Знаю.

– Не то чтоб не любил, неправильное слово… Не понимал. Ни его самого, ни того, как у него так ловко жить получалось. Здоровый, богатый, жена красавица. Шикарный бизнес. Машина за семьдесят тысяч… Не буду я его жалеть. Я, знаешь, хорошо запомнил один момент. Примечательный случай. Характерный. Давно дело было. В девяносто восьмом. Помнишь, дефолт был? Когда в течение трех дней деньги в пять раз обесценились?

Никитин утвердительно помычал.

Процесс бритья не доставлял Кактусу никаких хлопот. Любые действия, так или иначе связанные с прикосновением остро отточенного металла к человеческой плоти, производились им ловко, без единого лишнего движения.

– Приехал я к Матвею, – говорил он, удаляя бритвой твердую пегую щетину с намыленного подбородка своего бывшего босса. – В офис приехал. Я любил к нему в офис приезжать. Нарядно, уютно. Респектабельно. Картиночки на стенах. Захожу – а он сидит себе и журнал читает. Коньячку рюмочка, пиджачок, галстучек. Креслице кожаное. А главное – сам такой спокойный, такой, бля, позитивный весь… Как же ты жить теперь будешь, спрашиваю я. Ты же импортер! Первым под удар попал! Твое вино в пять раз подорожало, кто его будет покупать? А он улыбается и говорит: «И не такое видали». В Москве – полный ступор, все ходят как в воду опущенные, все всем резко задолжали, вдоль дорог рекламные щиты висят с одним словом: «Прорвемся». А этому нашему винному королю – все божья роса. Сытый, стабильный, чисто выбритый… Вот за что он мне никогда не нравился. За спокойствие свое. Слоновье. За то, что никогда не нервничал ни по какому поводу. Другой бы истерику закатил, сидел бы бледный, волосы дыбом. Или наоборот – дверь на ключ, сам домой – и в запой на неделю. А этот…

– Ну и молодец он, значит, – резко, но тихо произнес Никитин. – Знал, как неприятности переживать…

– Не знал! – Кактус повысил голос (что это он так покраснел, подумал Никитин; больная тема, что ли?). – Это у него само получалось! Само, понимаешь? Дар от Бога. Нервы крепкие. Мне б такие нервы – я б, знаешь…

– Что ты бы? Что бы ты тогда сделал?

Кактус яростно выдохнул:

– Ты прав. Ничего бы не сделал. Могу сказать почему. Потому что я – Кирюха Кактус! У меня ноги кривые, глаза слепые, сам – метр с кепкой! Чтоб копейку на хлеб добыть, я людей резал! Сам все знаешь! Я пять раз под следствием был! Денег вечно нет, покоя нет… жизни – нет! А этот – вагон винища пригонит, продаст тихо-тихо, в свою козырную тачку сядет, галстучек поправит – и к жене. С полными карманами…

Нервы у него в порядке, подумал Никитин. Нормальные нервы. Получше, чем у многих. Сам весь красный от злости, а бритвой ведет, как хирург. Нервы тут ни при чем.

– А его жена? – продолжал Кактус. – Такую жену иметь – опасно для жизни!

– Ты что, знаком с его женой?

– Не то что знаком, но – типа «был представлен». Опять же в офисе. Ты, Иван, когда-нибудь видел реально гладкую женщину? Не содержанку дорогостоящую, не рублевскую дуру, обклеенную стразами, а такую женщину, у которой каждый квадратный сантиметр тела – произведение искусства? Мерцает и отсвечивает? Где всё со всем в охуенной гармонии? Где ногти на ногах в цвет глаз покрашены, а машина подобрана в тон сумочке? Там, Иван, такое… Там сразу видно, что в каждую пуговку столько идей вложено, столько энергии и денег, что страшно становится…

– Ее тебе тоже не жалко?

– Ее? Ее мне меньше всех жалко. Я вообще женщин жалеть не склонен. Современные бабы – они как бандиты. Всегда при своих остаются. Или в нуле, или в плюсе. Тем более здесь, в Москве. Тем более сейчас… Они теперь все очень сильные. Хитрые. Быстро адаптируются. И жена Матвея – теперь уже, сам понимаешь, вдова – как раз такая. Она быстро себе другого найдет.

– За что ты их ненавидишь? – тихо спросил Никитин. – Люди научились красиво жить за сравнительно небольшие деньги, а ты злобствуешь…

– Ничего подобного.

– Значит, завидуешь.

– Это не зависть, – быстро ответил Кактус. – Это не зависть! Это печаль. Почему одним все, а другим ничего? Почему одни в говне, а другие в шоколаде?

– Вступи в партию коммунистов. Они думают, что все равны.

– Зачем? Что, при коммунистах было по-другому? «Все равны»… Равны, да не совсем. Это вечная тема, понимаешь? Одним по жизни – прямая гладкая дорога, а другим – козья тропа. Что-то я не припомню, чтоб Матвей свои деньги кровью и потом поднимал. Нет. Тихо сидел, проблем не искал. Складывал рублик к рублику. А главное – он такой же, как и все! Налоги не платит и не платил. На таможне – тоже. Хитрован, каких мало. Но нет – гуляет спокойно. Бабла – как грязи. Нет, господин депутат, мне твоего Матвея не жалко. Таким самая дорога – в уютную могилку…

– Все-таки ты страшный человек.

– Зато ты у нас добрый и хороший. Пользуешься народной любовью.

– Клянусь, – зарычал Никитин, – я сейчас встану – башку тебе разобью. Руки заняты – ногами все сделаю. Не зли меня, понял? И так тошно.

Кактус кротко хмыкнул.

Нет, Ваня. Не я тебя разозлил. Это сам ты на себя злишься. Сочувствую. Но поделать ничего не могу.

– Я не злю тебя, Иван, – еще более кротко возразил он. – И в мыслях нет. Ты лучше подумай вот о чем. Есть люди хорошие и добрые, есть злые и страшные. Я не мальчик, на людей насмотрелся, и вот что знаю: если присмотреться ко всякому добряку, даже самому наидобрейшему – только внимательно, понимаешь? внимательно! – то за его спиной, в тени, всегда можно увидеть другого человека. Страшного. С ножичком. Какого-нибудь вонючего Кактуса…

– Ты, Кирюха, значение своей персоны сильно преувеличиваешь.

– Может, оно и так. Только не забудь, что для тебя сейчас я – самая важная персона.

Кактус удалил полотенцем остатки мыла с лица бывшего депутата и вдруг на секунду замер – с ним опять произошло то, что регулярно беспокоило всю жизнь, а в последние месяцы повторялось по нескольку раз в день с настораживающей регулярностью. Кто-то невидимый, бестелесный, сильный и опасный появился сзади и потрогал за затылок. То ли шершавой холодной клешней, то ли страшной когтистой лапой. То ли даже широко разинутой клыкастой пастью приноровился, чтоб кусок черепа отхватить… Полумиг полуужаса. Кто? Зачем? А главное – за что? Ладно, за что – известно… Тут же, как будто в спешке, до рождения настоящего испуга, дурной морок исчез.

Кирилл про себя ухмыльнулся. Нет, нервы мои в порядке. Руки не дрожат, в груди – прохлада. Нормальные нервы. Получше, чем у многих. А затылок ломит из-за погоды. Давление меняется. Не будь мои нервы крепкими – я не ввязался бы в эту дикую историю. Не торчал бы здесь, умащивая лосьонами физиономию бывшей восходящей политической звезды. Все будет хорошо. Всех обманем, сами уйдем огородами. На послезавтра у нас два билетика куплено. Из Домодедова. Москва – Вена. Бизнес-классом, кстати. В аэропорту нас будут ждать, чтоб поймать. А мы – не приедем. Билетики специально взяты, чтоб погоню запутать. Те, кто погоню ведут, сейчас сидят себе, пиво пьют и телевизор смотрят. И думают, что послезавтра нас спокойно повяжут. А мы – не приедем. Никто никуда не полетит. Послезавтра, нас не отыскав, они сильно расстроятся, пиво пить перестанут и искать начнут со всей энергией и злобой, но мы еще что-нибудь придумаем. Мы ребята серьезные и уходить будем серьезно. Пусть ищут. У зайца одна дорога, а у охотника – много.

А что касается виноторговца Матвея Матвеева – ему просто не повезло.

12. Подруги

Через два дня Матвей позвонил. Пригласил ее в ресторан. Она согласилась. Вечером спустилась во двор, опоздав всего лишь на двадцать минут. Он стоял возле своего авто, хорошо улыбался. Приятный парень. Нормальный.

– Привет, – сказала она, глядя ему в глаза и там обнаруживая то, что хотела.

Она ему нравится. И еще как.

– Извини, что опоздала.

– Ерунда, – ответил он. – Иди сюда. Посмотри, что у меня есть.

«Иди сюда» произнеслось негромко, интимно. Марина повиновалась, сразу признавшись себе: куда бы ни позвал ее этот молодой человек с честным лицом и свободными движениями рук – она пойдет. Не от любви – помилуйте, какая любовь на первом свидании? – и не от симпатии даже, а от любопытства. От жадного дамского интереса.

Он открыл багажник. Замок щелкнул басом, внушительно.

Внутри покоился букет, огромный, влажный. Розы. Крупные, на метровой длины стеблях.

– Нравится?

– Да.

– Это тебе.

– Спасибо.

Она засмеялась, приняла на руки хрустящий благоухающий груз. Отправила поверх темно-бордовых бутонов специальный взгляд. Если смотреть на мужчину сквозь только что подаренный тысячерублевый набор цветов, взгляд становится специальным сам по себе.

Нет, она впечатлилась не цветами. Нежнейшие, бархатные розы выглядели замечательно и пахли тоже, но она в свои девятнадцать видала букеты и получше. Багажник – вот что поразило Марину. Стерильно чистый. Ни пятнышка грязи. Ни пылинки. Никаких грязных тряпок, мятых ведер, никаких канистр и ржавых железок. Промасленное, неприглядное барахлище, обычно под завязку забивающее кормовые отсеки автомобилей, в том числе у ее собственного отца, – здесь отсутствовало. Пусто, чисто. Почти слишком чисто, но не слишком, а так, как надо.

Сели и поехали.

Она не стала скромничать.

– Боже, что за запах в твоей машине!

– Миллионерский, – скромно признался Матвей.

– Это как?

– Натуральная кожа, – перечислил он, – красное дерево, пластик. Плюс шампунь для кожи, мастика для красного дерева, полироль для пластика…

– …и парфюм, – добавила Марина, втягивая ноздрями пряную атмосферу своего нового и лучшего мужчины.

– Пако Рабанн.

– Я так и знала! Зачем ты сказал! Я бы угадала сама!

– Не сомневаюсь.

Помолчали – приятно, в приторном предвкушении дальнейшего. Взяли паузу.

– А ты, значит, миллионер?

– Ни в коем случае.

– Но в миллионерских запахах разбираешься.

Тут скула Матвея прокатилась вниз и вверх, опять обозначилась синяя жилка поперек виска, губы жестко – даже жестоко – сжались и вновь разомкнулись:

– Надо, – сообщил он, – носить на себе запах денег, и тогда деньги появятся. Они придут на запах.

…И девочки тоже придут, добавила умная Марина мысленно. Они – девочки, самочки, отважные охотницы за перспективными мальчиками – сбегаются на упомянутый аромат мгновенно. Они его нутром улавливают. Гляди, мать, как у него здесь чисто, в салоне его машины, как блестит гладчайшая кожа мягчайших кресел, как тут все здорово продумано, в этой огромной сверкающей лодке, предназначенной для катания по асфальтовым рекам! Ни пыли, ни грязи, ни песка, ни забитой сигаретными останками пепельницы, ни кошмарного амбре копеечного дезодоранта.

У него таких, как ты, пять или семь минимум, сказала себе она и взгрустнула. Он катает девочек на своем шикарном крейсере, имеет их – возможно, прямо здесь же, на кожаных подушках, – а потом пылесосом и щеткой удаляет вещдоки, следы, всякие волосы там или окурки со следами помады… Отсюда – и избыточная чистота. У такого приятного мужчины с вальяжными манерами и дорогими часами на сухом интеллигентском запястье наверняка десяток подружек, он жизнелюб, это видно; обойтись одною – не его стиль; будь осторожна, дорогая, не растай, не изображай мороженое, изобрази что-нибудь другое…

Но не смогла, изобразила, растаяла еще до ресторана, а там – сдалась окончательно, не нашла сил противостоять обаянию, поддалась естественной красоте его поведения, его жестов, его бесконечных, тихим хриплым баритоном поданных вопросов. Тебе удобно? Тебе интересно? Вкусно? Сладко? Не дует? Не душно? Не скучно? Не жестко сидеть?

Нет, любимый. Не дует, не скучно, все идеально, все здорово, все хорошо.

– Десерт будешь?

– Нет, пожалуй. Нет… Спасибо…

– Блюдешь фигуру?

– Можно и так сказать.

– Фигура – не главное.

– А что главное?

– Знал бы ответ – вышел бы в дамки.

Помолчали, посмотрели друг на друга, утонули друг в друге, вдруг опомнились, очнулись, вдруг решили, что незачем. Пусть оно несет нас туда, где мед и перец, где соль и сахар, где любовь и последствия. Где жизнь и гибель.

– А ты, значит, не вышел? В дамки?

– Нет. Но это впереди.

– Хочешь туда, да?

– Куда?

– В дамки.

Снова его характер обозначился биением фиолетового шнурка под кожей, сбоку, подле глаза.

– Хороший вопрос. Не хочу. Но обязан.

– Почему обязан? Что за императив?

– Обязан – потому что иначе лишусь главного.

– Чего? Что для тебя главное?

– Самоуважение. Вера в себя. Сила.

– Ты тщеславен. И еще – ты в плену иллюзий.

Здесь Матвей засмеялся. Она видела, что он опьянел – от нее, от красного сладкого вина, от обстановки. Красивая пара, подъехали на красивом авто, красивый кабак, аперитив, все такое. А что еще нужно, кроме аперитива, миллионерского запаха и двусмысленной, возбуждающей беседы?

Ах, она пошла бы за ним, к нему, с ним в тот же вечер. Новый и лучший мужчина – что еще нужно, подруги, для женской удачи? Она, Марина, утонула бы в нем, как в теплом, соленом, солнечном океане, бросилась бы в волны, захлебнулась бы и умерла, и возродилась, и отдалась бы, блин, легко, – но после ресторана он отвез ее домой, проводил за локоток до двери, чопорно хмыкнул (мало ли хулиганов в подъездах) и сбежал, мальчишка, за секунду до того, как мама открыла дверь и впустила смертельно влюбившуюся, пьяную в дым, при букете роз, дочь домой.

– Ухажер, да? – без выражения предположила мама, помещая цветы в вазу, а дочь – под одеяло.

– Не скажу, – счастливым голосом ответила Марина, срочно засыпая. Полбутылки прохладного бордо для юной девушки, да под сигаретку, плюс стремительный, бесшумный, кружащий голову полет по столице, рассекание бархатной ночи стальным капотом, в облаке музыки, немного старомодной, но чертовски уместной – Синатра, Челентано, и Азнавур, и Джо Кокер, и еще какие-то хриплые, сумрачно-чувственные, красиво выводящие лаконичные мелодии, – давно уже мороженое обратилось в сироп; возьми, выпей, не останавливайся, продолжай, люби меня, будь со мной, не уходи никогда, только не сделай больно, не разочаруй, не предай меня и не погибни…

Он не исчез, не предал, не обманул – женился.

Все сладилось в пару месяцев. Чрезвычайная решительность Матвея поразила влюбленную по уши девушку. Потенциальный супруг мгновенно стал нужным, купил маме в качестве превентивного подарка стиральную машину, папе презентовал свежую резину для авто. Потоком пошли коробки конфет, мешки свежего мяса. Дарились не пустяки и безделушки, а действительно необходимые штуки. Подарился телевизор, и набор кастрюль, и ковер в коридор, и путевка в Анапу, и многое другое. С пустыми руками женишок не появлялся, а появлялся каждый вечер. Он делал все. Все. Превратил – как минимум постарался – жизнь, быт, ежедневный ход событий семьи в череду маленьких праздников. Однажды возник с ящиком «Будвайзера», напоил папу, далее маму и саму невесту, и сам охмелел; к ночи все трое, хватая перспективного парнишку за рукава пиджака, уговаривали заночевать, однако парнишка проявил принципиальность, гордо отринул хмельные приглашения, исчез, чуть пошатываясь; с утра опять звонил, хохмил и извинялся. Мечта, а не жених. Так все и срослось.

Свадьбу – скромную, но со вкусом и с идеей – сыграли еще до Нового года. Сыграл, собственно, жених. Родители невесты финансами не участвовали за неимением таковых. Матвей все сделал сам, везде договорился, устроил белый лимузин, и ресторан, и стол с жюльенами и холодцом, с водкой и шампанским, оплатил весь банкет от начала и до конца, включая тамаду, лабухов, видеооператора и прочих прохиндеев, непременно присутствующих при всякой свадьбе, как священник присутствует при похоронах; за все уплатил, девки, ничего не забыл, не упустил; и даже платье, белое, с высоким тугим лифом, с кисейным подолом, с перчатками по локоть, с диадемой из живых цветов в волосах суженой, с трехметровой фатой – а без фаты, известно, и свадьбы нет – обеспечил полностью.

Гульбище удалось. Джаз-банд с наслаждением лабал на бис Розенбаума, Наговицына и особенно – песню Петлюры «Сколько б ни бродил». Подружки невесты подрались из-за шафера, тот разнимал. Тесть злоупотребил и пал ниц за два часа до финала; теща, кто бы что подумал, всерьез увлеклась обаятельным тамадой, но до греха не дошло. Вообще, нигде ни в чем не дошло до греха. Хватило и салатов, и напитков, и репертуара, и культуры праздника. И когда друзья жениха, трое – все суровые, трезвые, с гранитными подбородками и необъятными спинами, растаскивали гостей по спальным местам, ни один не возразил. Только двоюродному брату невесты, приезжему из города Тулы, тихо, в уголку, сунули в рыло, чтоб не буянил и не портил людям отдыха, и тот внял и присмирел. И опустилась ночь, и все кончилось, гости легли и храпели на три голоса. А с кем легли подруги невесты – их личное дело. Где незамужние девушки, да широкоплечие юноши, да алкоголь – там возможны самые разные варианты.

Матвей тогда снимал однокомнатную квартиру на окраине и, кроме телевизора с экраном в двадцать девять дюймов и автомобиля с колесами на семнадцать дюймов, ничего не имел, это стало очевидно меньше чем через неделю. Впрочем, молодая не осталась в претензии. Ей хватало дюймов и в авто, и на телеэкране, и в других обстоятельствах. Он входил в нее своими главными дюймами каждый день по три-четыре раза.

В свадебное путешествие не поехали. Решили приберечь деньги. Времена были голодные и неспокойные. Муж пропадал целыми днями, а вечерами, обычно после изнурительного соития, развивал перед юной женой грандиозные планы; по его словам выходило, что меньше чем через год он принесет в дом мешок денег. Да что там мешок – десять мешков. Марина верила. Кому, как не ему – умному, сильному, быстрому, волевому, трудолюбивому, спокойному, щепетильному, решительному и красивому, – иметь дело с мешками денег?

Учиться она не пошла. Ни в педагогический, ни в библиотечный. Искать работу Матвей ей запретил – куда она может наняться, кроме как секретуткой в прокуренный офис? за копейки? – и Марина коротала время, строя планы и гипнотизируя телевизор. А то звала в гости подругу, лучшую и единственную. Надюху.

Вот что было с подругой Надюхой: на только что отгремевшей свадьбе она провела время с большой пользой, познакомилась, и очень близко (ближе некуда), с приятелем жениха, барабанщиком из оркестра, услаждавшего в тот вечер слух гостей. Правда, барабанщик – мужчина хоть куда – имел недостатки: раннюю седину в длинных волосах, неблагозвучную фамилию Разблюев, а главное – двоих детей от двух неудачных браков. Но достоинства перевесили, и случился бурный роман. Настолько бурный, что Марина потирала руки в предвкушении выгодного расклада, обычного в провинции, но очень редкого в столице: мужья – лучшие друзья, жены – лучшие подруги. Замечательная ситуация, при которой контролировать своих мужей женам легче легкого.

Но не срослось; седой музыкант поматросил и бросил бедную девушку.

Что у них произошло – Надя так и не рассказала. Точнее, рассказывала, конечно, много и в подробностях, но чего-то явно недоговаривала. Отшучивалась: вот пошла б я за него, стала бы Надежда Разблюева? Это кошмар! И потом, он все время сравнивает меня со своими бывшими женами… Однажды Марине удалось вызвать на откровенный разговор и барабанщика, забежавшего к мужу по мелкому делу. Тот скупо растолковал, что ее товарка слишком любит ресторанное веселье, крепкие коктейли и песню Гарика «О моя маленькая беби». А он, барабанщик, хоть и барабанщик, но предпочитает, пусть изредка, тишину, уют и домашний ужин. И, кстати, «Маленькую беби» на дух не переносит. Из твоей Нади, сказал он, классная группи, но очень плохая невеста. Марина не знала, что такое «группи», но сделала вид, что все поняла. Впоследствии уточнила у Матвеева, и не то чтобы стало обидно за Надюху, но отношение к ней слегка подкорректировалось. Впрочем, они продолжили дружить.

Надюха тоже не работала, тоже бездельничала и в меру энергично искала себе партию. В начале девяностых перед бедной девушкой со столичной окраины других вариантов не просматривалось. Девка мается, твердила Марина мужу, нет, что ли, у тебя на примете хорошего парня? Сама разберется, ответствовал немногословный муж, откупоривая ежевечернюю бутылку божоле. Будешь вино? Нет, и ты не пей. Я, видишь ли, не могу его не пить, потому что я его продаю…

Расставшись с женихом, подруга горевала сильно, но на удивление недолго. Не прошло и двух месяцев, как она сменила одного мужчину в кожаной куртке на другого мужчину в кожаной куртке. Рокера на бандита. Новый бойфренд звался Володя, в серьезных кругах – Володя Кунцевский. Интересно, что он – как и Матвеев в случае Марины – сразу повернул дело к свадьбе. В те времена столица, да и вся страна, не испытывала недостатка в решительных, харизматичных и по-своему порядочных молодых мужчинах.

Странно, но уже спустя десять лет они как-то, с точки зрения Марины, повывелись. Или сама она постарела?

На свадьбе подруги Марина гуляла без мужа, тот уклонился, придумав благовидный предлог, и ей не советовал, и оказался прав: такого количества золотых зубов, мешковидных малиновых пиджаков, татуированных пальцев, бритых черепов и жирно накрашенных, нездоровых и даже некоторым образом испитых женских лиц в одном месте она ни до ни после не встречала. Сама же новобрачная и в голову не брала. Она была небрезглива и несамолюбива, и это, как потом много раз убеждалась Марина, здорово помогало ей в жизни.

Ближе к финалу застолья довольная собой подружка призналась, что давно беременна.

Володя Кунцевский твердой рукой повел семейный корабль в тихую гавань. Молодую жену назначил казначеем личных капиталов. Переписал на нее все свое имущество: квартиру, строящийся из модного в те годы красного кирпича особняк по Дмитровскому шоссе и два автомобиля – они выглядели столь устрашающе, что даже приближаться к ним Надюха боялась.

Когда Марина отваживалась проведать подругу, хозяин дома вел себя вежливо и добродушно, сам варил женщинам кофе и, пощипывая себя толстыми круглыми пальцами за толстые круглые щеки, ненавязчиво просил познакомить с Матвеевым. Он же коммерсант, вдруг у него будут проблемы – а я ж умею их решать… Матвеев – когда Марина рассказывала ему это – в ответ только угрюмо цедил:

– Такие долго не живут.

Оказался прав. Володя Кунцевский так и не дождался наследника. Спустя полгода скончался от пулевого ранения в голову. Когда бледная от ужаса Марина рассказала все мужу, тот не удивился.

В положенный срок Надя родила девочку. От переживаний пропало молоко, но новорожденная пошла здоровьем в папу и без проблем кушала, что дают. Надя долго разрывалась между хождением на молочную кухню и допросами. Продала недострой из красного кирпича и одну из машин. Про вторую, изрешеченную автоматными очередями, поспешила навсегда забыть.

Какое-то время вдова жила гораздо вольготнее Марины. Матвеев, хоть и хорохорился, денег поднимал негусто. Обещанный мешок так и не принес. Надюха же направо и налево тратила кирпичное богатство. Все просадишь, предупреждала дальновидная Марина. А мне плевать, отвечала товарка. Как пришли, так пусть и уйдут. Она наняла дочке няню, в дом – экономку, много пила и путалась с сомнительными брюнетами, носившими клубные пиджаки вкупе с сапогами казаками.

Когда девяностые подошли к экватору, кирпичные капиталы испарились. Няня уволилась. Экономка сбежала, прихватив золотую цепочку и пару кастрюль из набора «Цептер». Но Надюха молодцом пережила все неприятности, обменяла квартиру покойного супруга на две однокомнатные, в одной поселилась, вторую сдала (предполагалось, что в будущем она отойдет дочери), быстро окончила курсы делопроизводителей и устроилась референтом к некоему племяннику некоего необычайно высокопоставленного чиновника. Тридцатилетний племянник владел бизнесом. Продавал гражданство государств Коста-Рика и Венесуэла. Курил марихуану. В офисе бывал через день по два часа. В остальное время гонял на японском мотоцикле.

– Такие долго не живут, – мрачно, меж глотками бордо, цедил Матвеев, слушая в пересказе жены истории про племянника; но цедил не слишком мрачно, поскольку виноторговля понемногу шла в гору, и Марина с Надюхой поменялись местами: теперь первая покупала шубы, каталась в Барселону и Прагу, вторая же по шесть часов в день сидела за компьютером, имея оклад в четыреста долларов.

Племянник протянул почти два года. Потом разбился на своем мотоцикле.

В первый класс дочку Нади собирали вдвоем. Тогда, любуясь на маленькую, свеженькую, румяную, как дорогостоящая кукла, девочку в белых бантах и белых колготках, Марина решила серьезно поговорить с Матвеевым о ребенке и вечером того же дня заговорила, но муж с несвойственной ему горечью сказал, что ей не стоит рожать от алкоголика. Тогда бросай пить, ответила жена. Брошу, был тихий ответ.

На старте нулевых годов у Марины постепенно появился целый отряд отборных холеных приятельниц с соответствующим уровнем жизни, но осторожная жена виноторговца не спешила переводить приятельниц в разряд подруг. Она научилась у мужа умению держать людей на дистанции. Холеные чувихи через месяц после знакомства норовили взять в долг две тыщи на два дня и затем отдавать годами – Надюха, по временам отчаянно нуждаясь, непрерывно перелицовывая старые пальто и беспредельно экономя на желудке, ни разу не попросила ни копейки, а когда Марина предлагала сама – отказывалась в девяти случаях из десяти.

Все вокруг менялось: страна, город, люди, отношения меж людьми. В моду вошла любовь к комфорту, парадоксально сочетающаяся с поразительной скаредностью. В моду вошел здоровый образ жизни, парадоксально сочетающийся с кокаином. Общество расслаивалось с удручающей безостановочностью. Бедные оседали на дно, богатые покупали дома на Кипре. Средние презирали тех и других. Вокруг Марины вертелась то ли карусель, то ли спираль, за облезающей сусальной позолотой любовей и дружб бесстыдно обнаруживался грубый цемент товарно-денежных отношений – и только старинная и лучшая подруга, несостоявшаяся жена барабанщика, вдова криминального авторитета, мать непутевой, но красивой, смелой и дерзкой дочери, не только не менялась, но и не желала меняться. Устраивалась на какие-то странные работы – беззаботно увольнялась. Сходилась с мужчинами неясных ориентиров – выгоняла без лишних переживаний. Купила подержанную машину и разбила, не сделав из этого драмы. Похоронила мать, не сделав из этого трагедии. То крепко пила – то месяцами не притрагивалась. То пропадала надолго – то звонила Марине каждый день. И Марина, периодически поддаваясь греху самоанализа, приходила к выводу, что ей повезло не только с мужем, но и с подругой тоже.

Они договорились встретиться в среду днем. И решить, что делать. С порога Надюха бросилась Марине на шею, зашептала что-то ободряюще-утешительное, но Марина не хотела сантиментов и сухо пробормотала:

– Я в порядке. Как дочь?

Надюха вздохнула.

– Не спрашивай.

В последний год за нею появилась привычка к таким озабоченно-юмористическим вздохам, безусловно свойственным всякой умудренной мамашке, с грехом пополам снаряжающей в самостоятельную жизнь собственную юную копию.

– Нашла себе очередного мальчика. Любовь ужасная. Какие-то нереальные страсти. Латиноамериканские. Он уже чуть ли не вены из-за нее резал. У тебя ведь курить можно?

– Тебе – можно.

– А мальчик знаешь, чем занимается? Залезет на какой-нибудь высотный дом, и оттуда – фигак на парашюте! А потом бегом, чтоб в милицию не забрали…

– Ужас.

– Не то слово.

– Как сказал бы Матвеев, такие долго не живут.

– Да, – тихо заметила Надюха. – Матвеев. Во что же он влез, твой Матвеев?

– В том-то и дело, что вроде бы никаких проблем не было… Жили нормально… А главное, ты же знаешь, он от меня ничего никогда не скрывал. Я так наладила, что он сам мне все рассказывал. Про фирму, про бизнес, про деньги… Есть хочешь?

– Нет. Хочу выпить.

Обмениваясь репликами, в четыре руки собрали в гостиной скромный стол. Надюха принесла австрийский пирог, Марина выставила бутылку вермута, конфеты. Уселись. Марине вдруг немного захотелось всплакнуть, но удержалась. Надюха заревела бы за компанию с удовольствием, и Марина боялась, что произойдет взаимная цепная реакция. Вместо разговора будет великий плач. Но плакать, считала она, рано.

– А ты, – подруга щедро налила себе, – ему во всем веришь?

– Ты о чем?

– Может, у него кто-то есть. А перед тобой он исполнял комедию «Важные переговоры, меня сутки не будет…» Вон у Ленки примерно так же было. С мужем. Он все ходил, щеки надувал, то у него встреча с немцами, то с итальянцами, а потом она совершенно случайно узнает, что он…

– Перестань. У Матвеева никого нет. Он мой.

Надюха критически прикусила губу:

– Я, конечно, понимаю, но не слишком ли ты в себе уверена?

Ее губам Марина всегда завидовала. Полные, идеальные губы, стандарта Брижит Бардо. Марина не отказалась бы поменяться с подругой губами. Свои, родные, были хоть и яркие, однако тонковаты – приходилось по десять раз в день подрисовывать карандашом.

– Что мое, – твердо сказала она, – то мое. Частную собственность придумали женщины.

– Вот и Ленка так же думала…

– Да пошла она, твоя Ленка! Она же дура. По ней видно. И муж ее такой же. Случайно попал в струю, денег поймал – и теперь с жиру бесится. Сколько этой твоей Ленке – двадцать восемь? Соска совсем. Молодая еще. Жизни не видела…

Надюха пожала плечами, и Марине не понравилось, как она пожала плечами. Мол, ты меня не убедила. Культивируемый Мариной способ отношений с подругой предполагал хоть и доброжелательный, от чистого сердца, но все же односторонний обмен знаниями; Марина была старше; Марина была замужняя и богатая, тогда как Надя – одинокая и практически нищая; Марина учила и объясняла, как все устроено на самом деле, тогда как ее товарка должна была благодарно внимать и впитывать информацию, а если возражать и критиковать – то редко, вовремя и по существу. И Марина тогда не выдержала и заговорила горячо, тоном выше:

– Послушай, если у мужика никого нет, это по нему всегда видно, поняла? Я пятнадцать лет с Матвеевым! Он ногти на ногах стрижет только тогда, когда я ему об этом напомню! Он зубы на ночь не чистит! Он… он семейные трусы носит!..

– Бывают такие шалавы – им все равно, какие трусы. Главное – чтобы в трусах хоть что-то было…

– Матвеев не такой. После меня – и к шалавам?

– А чего? Для контраста.

– Ему это не надо. У него есть его фирма, его вино, его машина. У него есть я. Больше его ничего не интересует.

Марина почувствовала, что заводится, и лихорадочно отъела от пирога. С одной стороны, подруга все-таки говорила дело. С другой стороны, понемногу, на пределе чувствительности, по некоторым мгновенным полувзглядам, по еле заметному блеску глаз, по странной, иногда прорывающейся елейной вкрадчивости в голосе собеседницы Марина начинала понимать, что та, при всей ее природной доброте, начинает злорадствовать, – возможно, даже сама этого не желая. Вот, мол, была ты счастливая, удачливая, при муже, дом – полная чаша, а теперь попробуй, как я. Жизнь с изнанки понюхать…

Ладно, решила Марина, простим ей. У меня было все – и сейчас есть! – а у нее ничего, естественно, она всегда завидовала, ну и пусть. Все равно она хороший человек. И с нею лучше, чем без нее. А зависть – что с нею поделать? Зависть вечна. От зависти никуда не деться. Богатым завидуют все. Богатые дышат воздухом, пропитанным чужой завистью, – так устроен мир…

Их первым с Матвеевым совместным жильем была однокомнатная квартира на непрестижном втором этаже сравнительно старого девятиэтажного дома, населенного в основном пролетариатом; свою машину – единственный тогда капитал и предмет постоянной горячей гордости – Матвеев на ночь ставил под окнами и каждое утро мыл ее и полировал до блеска и чистил салон пылесосом, находчиво перебрасывая электрический кабель прямо из комнаты через окно. В те времена городские власти смотрели сквозь пальцы на мытье автомобилей в неположенных местах. В девяносто четвертом году не до того было городским властям. Однажды в неурочный час после требовательного, длинного звонка в дверь Марина обнаружила на пороге вдрызг пьяную соседку: рваный, пахнущий селедкой халат, жирные варикозные ноги, белые от злобы глаза, брызжущий слюной нечистый рот. Понаехали тут, денег наворовали, все скупили, с жиру беситесь, машины салфетками натираете, я на вас в налоговую настучу, я участкового приведу, я всю подноготную про вас знаю, на чистую воду выведу… Не дослушав, Марина захлопнула дверь в недоумении. Что за подноготная? Только спустя несколько часов она сообразила, что несчастная алкоголичка целыми днями, от безделья и безденежья, сидела, обозревая мир через окно (телевизор, стало быть, уже пропила), и зрелище молодого крепкого мужчины, регулярно начищающего до блеска своего стального коня, действовало ей на нервы. У меня ничего, а у них вон чего. Я в дерьме, а они в белых костюмах. Зависть – вот что пожирало незадачливую женщину. Дерматин на ее входной двери свисал клочьями, коврик смердел кошачьей мочой, почистить его, постирать – дело десяти минут, но некогда и сил нет, зависть отбирает все силы без остатка… Марина поделилась новостями с мужем, и он рассказал, что в тот же вечер столкнулся с пьяницей в лифте, хотел было осведомиться у старой ведьмы, когда ждать участкового, но та вежливо поздоровалась, и он не стал затевать конфликт. И быстро забыл.

А она, Марина, не забыла. Разве не для того жена при муже, чтобы помнить то, чему он не придает значения? Через месяц она настояла на переезде. В хороший дом на проспекте Мира, населенный бывшими мелкими номенклатурными работниками, а также учеными. В соседях оказался старый профессор химии, абсолютно очаровавший Марину классическим старомосковским произношением. Возможно, он тоже завидовал – но тихо, беззлобно. По-старомосковски.

Сейчас она сильно щелкнула пальцами, чтобы обозначить для самой себя смену темы, и решительно произнесла:

– Ты права, Надюха. Мы сделаем вот что. Мы позвоним Разблюеву. Пусть срочно приезжает. Мы его допросим.

– Насчет возможных любовниц?

– Да. В конце концов, с ним Матвеев проводил гораздо больше времени, чем со мной. Если кто-то что-то знает больше меня – это именно Разблюев. Допросим по полной программе. Ты будешь добрый следователь, а я – злой.

Надюха азартно сверкнула глазами.

– Нет, давай я буду злой следователь. Он такой гад, этот Разблюев!

– Нет, злой буду я. А ты – добрый. Все-таки это у меня муж пропал, а не у тебя.

– Тогда давай мы обе будем – два злых следователя. Зачем нам вообще добрый следователь?

Разблюев звонку Марины не удивился, обещал приехать, но посетовал на пробки, и тогда Марина ледяным тоном рекомендовала абоненту прибегнуть к услугам муниципального метро. Именно так, девчонки. С женой босса шутить нельзя. Босс – это всего лишь босс, а жена босса – это целая жена босса! Пока ждали – прошло около часа, – уговорили почти весь пирог. Выпили, и неоднократно. И взаимно раззадорились до последней степени, словно уже доподлинно знали, что пропавший муж вовсе не на переговоры поехал, а расслабляется сейчас в чужой постели, и Марина, сквозь хмельной туман, поймала себя на дикой, но забавной мысли: если все окажется именно так, она будет самым счастливым человеком на свете.

Барабанщик выглядел мрачным и помятым. В квартиру вошел, с кем-то нервно переговариваясь по мобильному. Вроде как занятой человек, оторванный от дел неизвестно для чего. Чтоб сразу не расслаблялся, Марина без лишних слов выхватила у него из пальцев трубку, выключила, швырнула на кушетку, на нее же указала пальцем. Атаковала с ходу:

– Что у него за баба?

Разблюев сел, подумал и спросил:

– В смысле?

– У Матвеева есть женщина. Кто она и где живет?

Разблюев жену босса уважал, но всегда считался человеком неробким, он посмотрел на нее с сожалением и досадой, после чего покрутил пальцем у виска.

Марина молчала, ждала. Надюха закурила.

– Разблюев, – хрипло начала она, – ты думаешь, вот, две дуры собрались – и свою бабскую тематику пережевывают, да? Нам все равно, что ты думаешь. Говори все, что знаешь. Что за женщина?

Надюха пить не шибко умела, язык ее не вполне слушался, и внимательная Марина заметила, что барабанщик едва удержался от улыбки. «Сколько ему? – подумала она. – Сорок или около того? А весь седой. Впрочем, за его спиной два развода – странно было бы не поседеть…»

– Матвея нет третий день, – тихо сообщил Разблюев, игнорируя вопрос. – А я уже с ума схожу. Все на мне. Склад, поставки, банк, дебиторка, все. Я сейчас меньше всего о женщинах думаю. Допустим, Матвей у женщины. Но что можно делать с женщиной трое суток подряд?

– Трахаться, – мрачно подсказала Марина.

– По ресторанам лазить, – добавила Надюха. – По клубам. По казино. Зажигать, в общем. Отрываться.

– Тебе виднее, – цинично заметил Разблюев.

Надюха покраснела.

– Вы же знаете, он не ходок. – Разблюев стал отстукивать ладонью по колену медленный ритм, нечто вроде босановы. – Ни по клубам, ни по бабам. В казино ходил, да. Несколько раз в год. Днем. Забежит, поставит сто долларов на цвет, чтоб удачу проверить, – и уходит сразу. При Ельцине ставил на черное, при Путине – на красное…

– Я не знала, – честно сказала Марина.

– Вот видишь, – едко вставила ее подруга, – уже пошли интересные подробности…

Первое время барабанщик Разблюев Марине не нравился. То есть в качестве старинного приятеля мужа она его нормально воспринимала. Но никак не в качестве заместителя по работе. Она считала, что заместителем, первым помощником должен стать какой-нибудь мальчик из поколения «детей перестройки». Профессиональный манагер американского, уолл-стритовского разлива. Малолетний буржуа. Нормальный. Быстрый, исполнительный, послушный. Умеренный карьерист. Такие мальчики, в разгар нулевых годов справившие свое двадцатипятилетие, переполняли столицу, тысячами их анкет были забиты все кадровые агентства. Таких мальчиков не мучили комплексы, свойственные тем, кто зубрил моральный кодекс строителя коммунизма. Такие мальчики имели здоровый румянец и здоровый цинизм. Такие мальчики читали много глянцевой периодики, не любили получать зарплату в конвертах, обожали покупать в кредит огромные телевизоры, мыслили узко, в общении были скучны – но работать, как правило, умели. Такого мальчика, прикидывала Марина, можно было сразу подчинить, дисциплинировать, построить – а потом строго спрашивать с него результат. И она крупно разругалась с Матвеевым, когда тот объявил, что вторым человеком сделал своего старого приятеля. Из старых приятелей выходят плохие подчиненные. Старому приятелю нельзя спокойно сказать «ты уволен» или даже «ты оштрафован за опоздание на работу». К тому же она, Марина, помнила – барабанщик когда-то оттолкнул ее лучшую подругу. Вместо того чтобы составить ее счастье. И за это его следовало наказать. Отомстить. Воспрепятствовать его назначению на вакантное место.

Матвеев тогда устроил скандал. Выпячивал подбородок, швырялся оскорбительно-домостроевскими фразами и громогласно советовал не лезть в его дела. Хотя как она могла не лезть в его дела, если она ему – жена? Она же хотела помочь…

Однако Разблюев – в отличие от мальчиков, нанятых через кадровое агентство, – с самого начала взял себе за правило не покидать рабочее место ранее восьми вечера. Не то чтобы развил бурную деятельность, но быстро сделался практически незаменим. Разгрузил Матвея, взял на себя все мелочи. Он отлично помнил, какую печать ставить на ту или иную бумажку. Он совершал ошибки, он пил в обед водку и норовил заявиться на работу в рокерской куртке, но Матвей был очень доволен, и Марина это заметила сразу. Она не только изменила свое мнение на противоположное, но даже, как это почти всегда бывает, прониклась к седому барабанщику искренней симпатией. Шутка ли, у мужика двое детей от двух жен, и всех содержит. Стало быть, объективно не сволочь…

Теперь он сидел напротив нее, еле заметно подергивая головой и отстукивая что-то свое по колену (на коленях имелись пузыри, поскольку, все знают, приучить современного мужчину поддергивать штанины практически невозможно), – и смотрел своим фирменным, слегка отсутствующим взглядом то на хозяйку дома, то на свою бывшую потенциальную подругу жизни – и ждал, когда они его отпустят.

– Про казино я поняла, – сказала Марина задумчиво. – Чего еще я не знаю?

– Это все.

– Если было чуть-чуть казино, значит, были чуть-чуть и девки, – твердо сказала заметно протрезвевшая Надюха.

Логично, подумала Марина и не удержалась – ложечкой сняла крем с остатков пирога.

– Девок, – Разблюев прокашлялся, – точно не было.

– Врешь. Давай серьезно. Не та ситуация, чтобы его покрывать. Не может быть, чтобы ты ничего не знал. Вспоминай.

– Марина, – жалобно сказал барабанщик, – вчера ко мне приходил твой мент. Капитан. Мы с ним обсуждали эту тему. И договорились, что отодвигаем ее. Как бесперспективную.

– А сейчас мы думаем, – вставила Надя, – что рано! Рано отодвигать.

Разблюев сменил ритм. С босановы перешел на вальс. Раз-два-три. Раз-два-три. Установилась на несколько мгновений тишина, и стало слышно, как стучат, почти в такт, дождевые капли, ударяясь в окно. Напоминая, что у людей своя жизнь, а у природы – своя.

– Он тебя любит, Марина. Всегда любил.

– Это к делу не относится! – Надюха повысила голос (почему же не относится, раздраженно подумала Марина). – Одну любит, с другой трахается! Такое бывает сплошь и рядом. Вон, у Наташки как было: муж на руках ее носил, золото-брильянты дарил, прислугу нанял, пылинки сдувал – а потом мандавошек в дом принес…

– Надя!!! – закричала Марина, морщась. – Мы же – кушаем!!!

Разблюев сменил вальс на нечто резвое. Вдруг помрачнел.

– Успокойтесь обе, – велел он. – У меня нет никаких оснований думать, что Матвей сейчас зависает с блядями. На него это совсем не похоже. Он не распиздяй какой-нибудь. Он серьезный человек. К другому я бы на работу не пошел, ясно?

Марина впервые за много лет услышала, как барабанщик ругается, ей стало противно и расхотелось продолжать следствие; Надюха же, наоборот, сочла нужным ответить адекватно:

– И чего? Ты что, охуенный знаток человеческой природы? Знаешь, какие тихушники бывают? Мы же тебя не обвиняем в том, что он тебе все рассказывал про своих блядей, а ты нам признаться не хочешь. Мы просим тебя вспомнить. Может, ты что-то краем уха слышал…

Разблюев – по нему было видно – честно задумался.

– Два года назад… – медленно начал он, – у нас… работала одна деваха. Менеджер по продажам. – Надя и Марина синхронно выпрямили спины и сложили руки на груди. – Между прочим, очень толковая. Французский – в совершенстве. Внешность – четыре с плюсом… Все при ней. Брюнетка. Ноги, попа… – Барабанщик показал большой палец. – Она к Матвею… ну…

– Подкатывала?

– Вроде того. Но – очень культурно. То его одеколон похвалит, то пошутит, что галстук плохо завязан…

– Сука, – с чувством произнесла Марина.

– Не то слово, – согласилась Надюха. – Где она сейчас? Телефон есть?

– Год, как уволилась. Замуж вышла. За американца. В Штаты уехала.

– Откуда знаешь?

– Знать все – это моя работа.

– А где твой друг и босс – не знаешь…

Разблюев печально развел руками. Ничего не выйдет, подумала Марина. Надо прекращать глупую беседу. Выпроваживать обоих. В первую очередь – пьяную подружку. Тоже мне, специалистка по чужим тайнам. «У Ленки вон как было», «у Наташки вон как было»… А завтра она побежит к Ленке и Наташке, будет рассказывать, как было «у Маринки»? Конечно, мы, бабы, любим сплетни, но надо же знать меру. Что за жизнь она себе придумала? Все подруги при богатых мужьях, а эта – бегает в дырявых сапогах от одной к другой и сплетни собирает. Зачем? Боится, что перестанут звать в гости?

Не бойся, Надюха, не перестану я тебя в гости приглашать. Я тебя люблю. Но сейчас – отправляем к черту Надюху. Отправляем туда же барабанщика. Он, кстати, ее и подвезет до дома. А я сделаю вот что: деньги в охапку – и за шмотками! Шопинг! В одиночку! Не спеша, вдумчиво. Мне нужна новая куртка. Короткая. В пояс. С меховым воротничком. Под курточку – хорошие приятные сапожки. Не замшевые, а чисто кожаные. Не сильно нарядные. На каждый день. Под нынешнюю погоду. А под сапожки – сумку. Это надо сделать срочно. Сегодня. Сейчас. Во-первых, скоро декабрь, начнутся распродажи, и в магазинах будет не протолкнуться. А во-вторых, ничто так не успокаивает нервы, как хорошая пробежка по магазинам…

Судьба крупно сжалилась над ней. Предоставила целых пять полноценных часов. До самого вечера. Судьба так устроила, чтоб батарейка в ее телефоне разрядилась в тот момент, когда она, попрощавшись с гостями (Надюха уходить явно не хотела, только во вкус вошла, она бы Разблюева еще помучила, но в итоге именно он, джентльмен, ее повез домой), наскоро подкрасившись и выпив чаю с таблеткой валерьянки, выскочила из дома и села за руль. Батарейка умерла, и Марина, никем не потревоженная, провела много упоительных минут в торговых галереях близлежащих гипермаркетов, погружая проворные пальцы в кожу, мех, бархат и шелк, перебирая, придирчиво рассматривая, с аристократическим презрением выслушивая аккуратные советы продавщиц (что эти девочки могут понимать в трендах сезона?), жонглируя дисконтными и кредитными картами, уединяясь в примерочных, сладостно фиксируя уважительные, раздраженные и завистливые – да, завистливые! – взгляды конкуренток; и судьба даже позволила ей довезти связки огромных картонных сумок до дома, там неторопливо распаковать, разложить, включить свет – верхний и настенный – и перед огромными зеркалами еще раз все осмотреть, каждый шов проверить (чеки сохранены, не понравится – можно сей же момент вернуть обратно), покрутиться, приложить одно к другому, всласть покомбинировать, еще раз насладиться – и все без единой мысли о пропавшем Матвееве, как будто его никогда не существовало, в этом и заключается польза шопинг-терапии, в этом весь смысл: чтоб в голове плескалась только гордость за себя, такую красивую, молодую и умную, самую лучшую, королеву мира и окрестностей.

И только потом, когда шмотье, с некоторыми усилиями, нашло свое место в шкафах, в самый этот момент, когда решено было проверить, сколько осталось наличных в кошельке, выпал из сумочки уснувший телефон. Марина зарядила батарею – и он зазвонил.

– Привет, – бодро, но сухо сказал Свинец. – Я тебя уже три часа ищу. Есть новости. Только не нервничай раньше времени.

Ее сердце заколотилось.

– Что?

– Захаровский район Московской области. Город Захаров. Нашли тело. Оно сейчас там. В городе Захарове. В морге.

– Где?

– В морге. По приметам похож на Матвея. Тебе надо приехать и посмотреть. Завтра днем. Пока не плачь. Возможно, не он. Не сто процентов.

– А сколько процентов? – глупо спросила она.

– Приезжай, – уклончиво ответил капитан. – Завтра поговорим. Извини, что расстроил.

13. В аду все бесплатно

– Значит, я на том свете? – осторожно спросил Матвей. – В загробном мире?

– Если угодно – да. А что такое? Тебя что-то смущает? Беспокоит? Что-то не так?

– Я себя неважно чувствую.

– А что именно ты чувствуешь? Как надо понимать это твое «неважно»? Что может быть важнее собственной смерти?

– Извините. Я выразился неточно.

– Выразись максимально точно.

– Ну… Мне неуютно. Некомфортно. Страшно, в конце концов.

На самом деле все было хуже: Матвей переживал не страх и даже не ужас, а засасывающее, зоологическое оцепенение. Так обмирает кролик при виде удава. Впадает в ступор, лишается воли, не может двинуть ни единым мускулом.

– Это нормально, – услышал он. – Это пройдет. Через некоторое время.

– А что будет потом?

– Не бойся. С тобой не случится ничего особенного.

– Но что именно? Что случится?

– Сначала в тебе возникнет любопытство.

– Уже, – признался Матвей. – Уже возникло.

– Всех, кто умер, пожирает любопытство. Оно сидит в каждом человеке. С детства. С той минуты, когда ребенок впервые выясняет, что смертен и однажды навсегда покинет мир живых. Поэтому момент смерти – всегда момент предвкушения. Наконец великая и последняя тайна, тайна смерти, будет разгадана лично для меня! Так думает тот, кто умер. И это финальная мысль в его затухающем мозгу. Скажи честно: тебе действительно любопытно?

– Да.

– Это хорошо. Это признак жизнелюбия. Ты ведь любил ее, да?

– Кого?

– Жизнь.

– Да. Мне нравилось жить. Да, я любил ее, почему бы и нет?!

– Хочешь назад?

Надежда обожгла Матвея.

– Разве это возможно?

– В особых случаях.

– А мой случай?..

– Извини. Твой случай не исключительный… Ты плачешь?

– Да.

– Тебе жаль себя?

– Очень, – признался Матвей. – Я не хочу умирать. Я хочу назад. Я жить хочу! Отпустите меня. За что мне моя смерть? Это несправедливо! Неправильно! Нечестно! Я здоровый и крепкий, я молодой. Я даже детей еще не родил. Почему со мной так обошлись?

– Ну, насчет «здоровый и крепкий» – это ты погорячился. Знаешь причину своей смерти?

– Нет.

– Сердце. Оно не выдержало. Слабое было. Обширный инфаркт – и все. Точка. Радуйся – ты умер легко и быстро. Кстати, могло быть и по-другому.

– Например?

– Например, не инфаркт, а инсульт. Ты не умер совсем, но стал растением. Не можешь пошевелить ни рукой, ни ногой. Себя не контролируешь. Ты живой, но твое состояние хуже смерти. Ты ежедневно наблюдаешь, как твоя жена превращается в расплющенную горем женщину. Она ухаживает за тобой, вытирает слюни и сопли, а ты страдаешь оттого, что за твои ошибки расплачивается самый близкий тебе человек…

– А можно вопрос? – перебил Матвей.

– Конечно.

– А я куда попаду – в рай или ад?

– Обсудим это позже.

– А Страшный суд будет?

– Страшный суд? А разве не всякий суд страшен?

– Будет или не будет?!

– Будет.

– И конь бледный? И великая блудница?

– Где ты про это слышал?

– Не слышал. Читал. В «Апокалипсисе».

– Понятно. Блудница, надо же… И купцы земные восплачут и возрыдают о ней, потому что товаров их никто не покупает… Корицы и фимиама, и мира и ладана, и вина и елея, и муки и пшеницы, и скота и овец, и коней и колесниц, и тел и душ человеческих… С какими еще священными книгами ты знаком? Талмуды? Коран? Ты, может быть, храм посещал? Имеешь опыт молитвы?

– К сожалению, нет.

– Звучит неискренне.

– Еще один вопрос…

– Пожалуйста.

– А Бог есть?

– Для тебя, дорогой, здесь все найдется. И Бог, и Суд, и все остальное. Если есть желание, можем начать прямо сейчас.

– Что?

– Суд.

Матвей опять испытал ужас и содрогнулся бы, если бы имел тело – но не было тела; хладное, распластанное, оно лежало сейчас в какой-то грязной широкой комнате на обширной, неопределенного цвета поверхности, омерзительное в своей наготе, синевато-зеленоватое, раздутое, рот оскален, и видны неровные желтые зубы. Двое в клеенчатых фартуках – старый и молодой – неторопливо прохаживались вокруг.

– Суд! – выкрикнул Матвей так громко, как только мог. – Суд!!! О Господи! Я не готов! Рано, рано! Почему сейчас?! Мне нужно время!

– Зачем?

– Как «зачем»? Что значит «зачем»? С мыслями собраться! Подготовить ответы!

– А ты разве не подготовил ответы заранее? Все-таки тридцать девять лет прожил.

– Я же не знаю вопросов! – возопил Матвей в смятении.

– А вопросов и не будет.

– Какой же это тогда Суд??!!

– Страшный. Какой же еще.

– Но я не страх испытываю! Это больше чем страх, гораздо больше! Я не могу, я немею, я… я в шоке! Я не способен! Давайте отложим! Перенесем! Я не в состоянии защищаться! Понимаете, есть такие поступки, они внешне, со стороны, выглядят как явный грех, непростительный, но их можно объяснить, привести аргументы в оправдание… Все можно объяснить, все! Но только не сейчас! Умоляю!

– А когда?

– Не знаю! Вам виднее! Я тут впервые, в конце концов!

Установилось молчание. В этот момент – когда утихли все звуковые вибрации – Матвей ощутил предельное одиночество, но тут звук появился опять, и ему стало легче. Он понял, что в его состоянии лучше говорить на любые, пусть самые неприятные темы, общаться с кем-то, пусть невидимым и неизвестным, нежели молчать и ничего не слышать.

– Ладно. Сменим тему. Что ты видишь сейчас?

– Свое мертвое тело. Только чем я вижу, если глаз у меня нет?

– А ты не видишь. Или видишь, но не глазами. Ты просто летаешь вокруг, тоскуя по своей привычной оболочке – эта тоска и есть твое зрение. Кстати, как она тебе? Оболочка? Твое мертвое тело?

Матвей мучительно стал подыскивать и наконец нашел нужное слово:

– Оно… оно безобразно. Непонятно только, почему такой вид… Зеленое, раздутое…

– Ты скончался в неудобное время в неудобном месте. У людей, находившихся рядом с тобой в момент твоей смерти, проблем и без тебя хватает. Тебя везли всю ночь. Подальше от дома, где все произошло. Выбросили в глухом болоте…

– Гады.

– Да брось ты. Какая теперь разница?

– И все-таки. Зачем они так со мной? Как с собакой… Все обезображено… Это вообще я или не я? – Матвей напряг зрение. – Не похож! Это не я! У меня пальцы на руках длиннее! И грудь не такая волосатая! Это не я! Я не умер! А что за люди вокруг меня?

– Работники морга.

– Мужики! – опять закричал Матвей. – Это не я! Я не умер!

Санитар – тот, что был помоложе, очень бледный и некрасивый, сам отдаленно смахивающий на покойника, – вздрогнул и пробормотал:

– Опять я что-то слышал.

Старый хмыкнул и неторопливо вытащил из-за фартука сигареты.

– Поработай тут с мое – каждый день будешь что-то слышать. Лично я давно уверен, что все они… ну, не до конца мертвые. Кто-то шевелится. Кто-то вздыхает. Глюки. Воображение играет…

– Это не я! – исступленно кричал Матвей.

– Успокойся, – ответили ему. – Кстати, сейчас твоя жена придет. Она тебя опознает. Сам во всем убедишься…

– Не опознает! Потому что это не я. Я не умер! Я живой. Я не хочу… Я хочу жить!!! Я не хочу в морге лежать…

– Ты уже там. Вернее, не ты, а твое тело. Что, оно тебе не нравится?

– Нет.

– Оно безобразно?

– Да.

– Думаешь, оно выглядело лучше, когда в нем была жизнь?

– Конечно.

– Уверен?

– Да!

– Тогда полюбуйся на себя живого.

Теперь Матвей увидел самого себя, деловито выскакивающего из стеклянных дверей то ли банка, то ли офисного центра – кейс в руке, другая в кармане брюк. Вот он поднял голову, вот можно различить выражение лица… Очень похож на меня, подумал Матвей, но явно не я. Сходство, конечно, необычайное. Прическа, одежда и кейс такой же… Походка и все жесты в целом близки к оригиналу… Лицо практически неотличимо…

– Это я? – с изумлением спросил он.

– Конечно. Что, не похож?

– Нет. Я – другой. То есть был другой…

– Какой?

– Совершенно другой! Нормальный! Этот – какой-то… дурак дураком… Что за взгляд, у меня никогда не было такого взгляда, похотливо-вороватого! Плечи сгорблены, сутулится… Уши торчат. Явно не я. Этот – нелепый какой-то, странный, весь перекошенный… Одежда висит, как на вешалке. Пиджак мой, да. И галстук. И телефон узнаю, мой телефон, спорить не буду… Но сам человек – не я, безусловно. Это похоже на трехмерную карикатуру на настоящего меня.

– И тем не менее это ты и есть. Ответь, помнишь ли ты момент, когда тебе впервые довелось услышать собственный голос, записанный на магнитофонную ленту?

– Конечно, – сказал Матвей. – Еще в детстве. От отца остался старый катушечный магнитофон. Я себя и записал. Из любопытства. Потом хохотал до упаду…

– Еще бы. Человек своего голоса не слышит. Звуки доносятся до его ушей искаженными, резонирующими внутри черепной коробки. Услышав однажды настоящий тембр и тон звуков, издаваемых твоими связками, ты испытал маленький кризис самоидентификации. И посмеялся над собой. Ты думал, что говоришь басом, оказалось – тенором. Здесь – абсолютно тот же эффект. Сейчас ты наблюдаешь самого себя без каких-либо помех. Твои впечатления не искажены реальной действительностью, потому что ее нет. Полюбуйся на себя натурального, подлинного. Насладись ощущением окончательно адекватной самооценки. К сожалению, она никогда никем не достигается при жизни.

– Неужели я был таким?

– А ты думал, что ты более внушительный? Солидный? Спокойный? Ты надеялся, что ты красив? Сексуален? Изящен? Элегантен? Хорошо одет? Крепок, ловок и уверен в себе? Считал себя приятным, вальяжным и обаятельным? Думал, что ты всегда весел и улыбчив, и на твоем лице, обветренном и суровом, явлена печать тонкого ума? Что твои губы изогнуты в сардонической усмешке? Что твоя голова посажена гордо, а в глазах сияет мысль, острая, как бритва? Ты думал, что смотришься победителем, излучаешь энергию успеха, твои жесты свободны и раскованны, походка легка и стремительна? Убедись, каков ты был на самом деле. Разве ты не безобразен?

– Этого не может быть. Я же видел себя со стороны.

– Где?

– В зеркале! И на видеопленке…

– Все зеркала искажают то, что отражают. А видео– и кинопленка – тем более. Стопроцентно подлинным бывает только взгляд мертвого человека на себя живого. Он выявляет конечную истину. В этом его мука и один из самых страшных страхов на всяком Страшном суде… А про зеркала ты вообще зря. Всякий мужчина, подходя к зеркалу, заранее приосанивается, расправляет плечи и имитирует взгляд сокрушителя миров. Супермена. Оставшись таким в собственной памяти, он отворачивается и становится самим собой…

– Если бы я был таким напыщенным кретином, кто-нибудь из близких людей наверняка сказал бы мне об этом.

– Сказал бы? Какими, например, словами?

– Ну не знаю… «Веди себя естественно». «Будь проще». «Ты смотришься ненатурально».

– А может быть, тебе такое неоднократно говорили? Но ты сразу забывал? Может быть, сказать такое было некому? Может быть, ты удалил от себя всех, кто был готов сказать тебе это? Может быть, ты вел себя так, что никто из твоих близких просто не посмел ни разу сказать тебе, что ты безобразен?

Матвей понял, что не хочет ничего отвечать. Его переполнял стыд. Потрясенный, он смотрел на самого себя, находясь как бы совсем рядом, в каких-нибудь пяти метрах, и видел несуразного субъекта с незначительной физиономией начинающего притоносодержателя. Напряженный и бледный, субъект двигался поспешно, опустив голову и подергивая тощеватыми острыми плечами; какая-либо гармония в облике отсутствовала напрочь, не говоря уже об одежде. Дорогие часы болтались на тонком волосатом запястье, галстук – неуместно яркий – сбился набок. На желтых ладонях хорошо различались мельчайшие капельки пота. Ногти были обкусаны. Вот субъект вытащил из пачки сигарету, хищно прикусил мундштук и закурил. Глубоко затянувшись, он постоял несколько секунд с бессмысленным выражением лица, затем шмыгнул носом, кашлянул, сплюнул, шумно почесал красную шею с пламенеющими на ней, пониже кадыка, двумя крупными прыщами, и засеменил к своему автомобилю – столь же аляповатому, как его владелец. В глазах субъекта, под припухшими от недосыпания серыми, с примесью фиолетового, веками, плескалась смесь дурных подозрений и неблагородных забот. Подбородочек то вздергивался высоко вверх, как бы в мгновенном припадке гордости, то отвисал безвольно, когда субъект снова и снова задумывался о чем-то, что его беспокоило.

Весь он был беспокойный, мелко суетливый. Явно несчастный. Придавленный грузом одному ему известных проблем. И шагал, слегка подшаркивая по горячему асфальту, едва не шатаясь от усталости. Хотя нес в своем кейсе не что-нибудь, а свои собственные деньги, весьма внушительную сумму…

– Я вспомнил, – сказал Матвей. – Здесь просто выбран неудачный момент. Я выхожу из банка. Там лежат… лежали мои деньги. В общем… то, что в портфеле, я несу… нес отдавать. Старый должок…

– Какой должок? Какой банк? Думаешь, в другие моменты ты выглядел иначе? Выбери сам. Назови дату, время. Посмотрим вместе.

– Любой момент жизни?

– Любой.

– Значит, вся моя жизнь зафиксирована?

– Абсолютно вся. Миг за мигом. Ты же говорил, что читал священные книги.

– Библию.

– И в Библии, и в Коране ясно сказано, что фиксируется каждый шаг. Ангел за правым плечом отмечает добрые дела, ангел за левым плечом – дурные, третий ангел записывает все произнесенные слова, ибо слова и поступки есть одно и то же…

Матвей осторожно спросил:

– И много за мной… дурного?

– Изрядно.

– Я – грешник, да?

– В общем, да. А ты надеялся на что-то другое?

– Не знаю… Я хотя бы никого не убил. Не ограбил. Не желал жены ближнего, в конце концов…

– При чем тут жены ближних? Ты вообще желал чего-нибудь, кроме денег?

– Ага! – заорал Матвей торжествующе. – Денег!!! Да, желал!!! В этом что, есть что-то плохое? Что-то позорное? Непотребное? В этом, значит, мой грех? Как раз к этому я был готов! К разговору о деньгах! Я к таким разговорам всегда готов! Давай, запускай свой суд, страшный он там или какой еще! Тоже мне, грех нашли – денег хотеть! Как хоть оно называется? Алчность, да? Служение мамоне?

– Не так высокопарно. Кто ты такой, чтоб удостоиться служить мамоне? Для твоего персонального греха в православном христианстве есть хорошее определение: «скверноприбытчество». Хорошее слово. Исчерпывающее. Конкретное.

Матвей задохнулся.

– Так в чем же мой грех? Деньги хороши не сами по себе! Деньги – это безопасность! Это возможность отгородить себя и близких от ужасов этого мира!

– Того мира.

– Что?

– Не этого мира, а того.

– Того, этого – что вы меня путаете? Что вы можете знать о том мире? У вас тут ни ушей, ни глаз – ничего нет! А еще судить меня собрались! Вы вот тут мне про инсульт рассказывали, пугали горестями, которые могли бы мою жену постигнуть… На такой случай и нужны деньги! Не красивую жизнь хотел купить я, а настоящую! Безопасную! И самое главное – как же дети? Как быть с ними? Как я выращу своих детей, не имея денег?

– У тебя нет детей.

– Могли бы быть!

– Что ж ты их не родил?

– Не успел!

– Опомнись, глупец! – загрохотало внутри Матвея и вокруг него. – Дерзкий словоблуд! Запутавший сам себя, кого ты хочешь запугать?! Ты утверждаешь, что умер в погоне за деньгами для своих детей, которых еще не родил?! Что за опасный бред?! Что за бесовское извращение? Ты рожден, чтобы превратить мир в цветущий сад! Построение рая – вот цель изгнанных из него! А что сделал ты? Облагородил ли хоть один кубический метр пространства? Воздвиг ли храм? Вырастил ли плод? Родил ли потомство? Что осталось после тебя, прожившего целых тридцать девять лет? Четырнадцать тысяч раз ты видел, как встает солнце, освещая тебе твой путь, – а куда ты пошел?

– А что, – осторожно спросил Матвей, – обязательно надо было куда-то идти?

– А разве нет?

– Нет, – тихо ответил Матвей, собравшись с духом, а когда собрался, то подумал, что настоящий смысл выражения «собраться с духом» поймет только тот, кто сам обратился в бестелесный дух. – Все не так. Облагородить пространство? Нет проблем. Но где я его возьму? Кто мне его предоставит? Чье оно должно быть, чтобы я его облагораживал? Разве не мое собственное?

– Неважно.

– Важно! В детстве я успел побыть пионером. Застал времена Советского Союза. Меня учили, что цель человечества заключается в построении мира, где все бесплатно, царства халявы – короче, бля, коммунизма. Там – учили меня – каждый будет халявно иметь столько пространства, сколько пожелает. Человек, если захочет, допустим, побыть один, всегда сможет улететь на другую планету и там наслаждаться покоем и тишиной. И облагораживать как душе угодно. Ему, опять же на халяву, выдадут для этой цели ракету и керосин. Потом я повзрослел. Строительство коммунизма отменили, ничего не объяснив людям. Оказалось, что ракет мало, керосина не хватает и вообще стоит все очень дорого. Я узнал, что насладиться пространством не так просто. Бывало, найдешь какое-нибудь пространство, только захочешь его облагородить, цветущий сад затеять – а там уже нельзя. Частная собственность… Попробуй покуситься на чужое пространство – на части разорвут! Нет, деньги – не зло! И желать их – не грех. Деньги – это способ установить хоть какой-нибудь порядок в тысячелетней драке за пространство, за территорию. За землю. Никто меня в этом не переубедит! Что хочешь со мной делай! Я прав! Завязывай этот гнилой базар! Сменим пластинку! Да, я жил ради денег! Куда меня – в ад? Давайте в ад!..

– Рано.

– Не понял.

– Успокойся. Не нервничай. Торопиться надо не на старт, а на финиш. Что ты знаешь про ад?

– Ничего определенного.

– Ага. Видишь ли… Когда живой человеческий разум мыслит себе преисподнюю, он думает, что это некое заведение. Там за ребра подвешивают, тут – за языки, за углом – по горло в воде стоят и от жажды мучаются… В результате работы больной фантазии появляются котлы с кипящей смолой или что там еще напридумано… Хотя простая логика подсказывает, что самый страшный ад – это отсутствие всякого ада. И вообще отсутствие чего бы то ни было. Представь себе: умирает грешник, ждет с великим трепетом развертывания событий, суда ожидает, разбора, свидетельств за и против, взвешивания добрых и злых дел – в общем, ожидает он пристального внимания к своей персоне. И вдруг обнаруживает, что ничего не будет. Конец, распад, тупик – и все, ничего больше и дальше. Представь себе это великое разочарование! Это ли не ад?

– Я не понимаю…

– Ты, Матвей, был при жизни твердым человеком. С принципами. Со своей системой ценностей. Знал, что делал и ради чего. Не боишься, что тебя ожидает великое разочарование? Не опасаешься падения своих идолов? Осмеяния своих ценностей?

– Нет. Это невозможно.

– А это мы, Матвей Матвеевич, еще посмотрим… Вот, кстати, и жена твоя пришла.

14. Опознание

Вот и все, девочка наша. Кончилось детство. И молодость. И все остальное – тоже.

Муж твой лежит в морге города Захарова. Поезжай и подпиши протокол опознания.

Черная могильная дыра пожрет твоего суженого. Конец. Точка. Финиш.

Рухнули страшные шторы, закрыли белый свет.

Почему это со мной, зачем, за что? Все было так хорошо, любимый, а ты взял – и все испортил. Оказался в морге города Захарова.

Ведь ты мой. А что мое, то мое.

«Нет! – вдруг принималась она твердить самой себе. – Нет, тысячу раз нет! Не такой он человек, чтобы просто так оказаться в городе Захарове, в каком-то пошлом морге. Сказал же Сережа Свинец: „Не сто процентов“. Не сто процентов! Не он там лежит, не Матвей. Не он! Другой!»

Повторяя как заклинание «не он, другой, не он, другой», она побродила по комнатам, ничего не видя, натыкаясь пальцами на стены, углы, двери. Выпила воды с газами, потом без газов. Зачем-то пересчитала деньги в кошельке (тридцать тысяч, тысяча с небольшим долларов, черт, совсем мало, не протянуть и пары дней). Схватила телефон, в помрачении набрала чей-то номер, услышала недоуменные междометия, отключилась.

Нет, я все еще жива. И он – тоже. После всего, что было, разве может он просто так взять и оказаться в морге?

Ты же мне обещал. Говорил, что все будет хорошо. Сулил счастье. Оранжевое небо. Безоблачное будущее. Перспективы. А теперь, значит, город Захаров, да? Я не согласна!

Что же делать? Ехать? Выпить водки? Позвонить маме? Прыгнуть головой в окно?

Вдруг она едва не закричала – в уши ударила очередная телефонная трель.

– Это снова я, – тихо сказал Свинец, – ты там… это… не особо паникуй. Еще ничего не ясно. Личные документы не найдены. Лицо… повреждено. Вообще, много странного. Спокойно садись в машину и приезжай потихоньку. Я уже здесь…

– Лицо? Повреждено? Что значит «повреждено»?..

– Значит – повреждено. Пиши адрес…

Ехать в одиночестве показалось ей делом абсолютно немыслимым, она позвонила Надюхе, но та пребывала вне зоны доступа. Что за бездарная дура, резко разозлилась Марина, красивая, умная, все при ней, а денег вечно нет, даже на оплату телефона; на волне этой злости, оказавшейся очень кстати, она кое-как собралась, натянула старые джинсы – не посещать же морг в дизайнерских брючках, – яростно прошмонала ящик комода, где хранились лекарства, отыскала пузырек с нашатырем. Уже в машине подумала, что о местонахождении города Захарова не имеет и малейшего представления. К счастью, нашлась карта. Наименование искомого города маркировалось бледными мелкими буковками. Легенда карты гласила, что так обозначены населенные пункты с числом жителей менее тридцати тысяч.

Боже, как можно жить в населенном пункте с таким числом жителей?..

В попытке отвлечься она включила было радио, но жизнерадостные голоса, сочно и смачно обсуждающие актуальные темы текущей недели – юбилей популярного певца, развод популярного спортсмена, ограбление популярного актера с последующей поимкой злодея, оказавшегося популярным вором в законе, – показались Марине, во всей их сочности и жизнерадостности, тошнотворными, а склоняемые на все лады подробности частной жизни столичных звезд – чудовищно незначительными.

Неделю назад она послушала бы такие рассказы со вниманием и удовольствием, поскольку всегда считала, что частная жизнь может и обязана быть бурной. На работу она не ходила. Если уставала – то только в спортивном зале. Если нервничала – то только из-за невзначай набранных лишних пары килограммов. Всю энергию разряжала именно в частную жизнь и думала о ней, как о единственно настоящей. Оранжерейным цветочком, рафинированной орхидеей Марина никогда себя не считала – однако смерти и морги видела только по телевизору и, если видела, переключала канал на что-нибудь легкое: на музыку, моду, бабские ток-шоу.

Она бы и сейчас переключила на что-нибудь легкое. Да только не переключалось.

Город Захаров – пятьдесят верст от столицы – удручал.

Беспорядочный лабиринт вросших в грязь двухэтажных лабазов. По окраинам – серые пятиэтажки, к каждой жались какие-то хибары, гаражи или сараи или нечто среднее. Мерцали две-три кабацкие вывески. Подле здания администрации полоскались на сыром ветру выцветшие штандарты с замысловатыми гербами. Герб города, герб области. Умилиться, и только.

Пробегали деловитые худосочные собаки. Дребезжащие «мерседесы» норовили проехать на красный свет. Старухи в ватных камилавках поспешали за хлебушком. Молодежь в шароварах сосала пиво. Школьницы с макияжем «вамп» пробавлялись джин-тоником и удобряли шелухой семечек утоптанную мокрую землю.

Некоторые девочки, впрочем, были чудо как хороши – тоненькие, с прямыми спинками, с крупными дерзкими грудками, с огромными глазами, с превосходными волосами, не желающими умирать, сколько ни насилуй их фэшн-химией, – яркие, вовсю цветущие, настоящие красавицы; жаль только, что слишком громко хохотали над шутками своих толстомордых приятелей, слишком хрипло матерились, слишком активно курили.

Битое стекло. Окурки. Мертвые фонарные столбы. Пьяный человек пробегал проезжую часть, словно обстреливаемую зону, – пригибаясь. Облезлый рекламный щит сулил баснословные скидки. В безразмерных лужах отражалось стальное небо. Вялые мужички дрейфовали от проходной к пивной. Голые деревья хватали кривыми ветвями прозрачный воздух. Черные птицы похабно орали, разоряя прокисший мусор.

Картинки запустения, беспросветной унылости сущего – каждая по отдельности – могли бы внушить жутчайшее отвращение. Но все вместе являли собой гармоничное, однородное зрелище, не лишенное трогательной эстетики. Каждая краска, каждая деталь идеально дополняла соседнюю и все остальные тоже. В бесконечных оттенках серого, в падающих на землю тенях, в воплях глумящегося воронья, в кривоватых стенах, подпирающих кривоватые крыши, ощущалось равновесие, торжество некой правильной, простой формулы. Секрета здешней жизни.

Марина знала разгадку фокуса.

Есть две страны. Одна – и другая. Столица – и провинция. Метрополия – и колония.

Сядь за руль, покинь пределы Кольцевой дороги, продвинься на десяток верст буквально – и вместо расцвеченной огнями, опрятной, упорядоченной, комфортабельной жизни углядишь сон, кривизну, катастрофу логики.

Все тут шло, как всегда, и будет идти до скончания века, а век никогда не скончается.

Умрет мир, и эпоха сменит эпоху, но на северо-востоке великого материка будут по-прежнему дремать, смачно отрыгивать пивко, похмельно похохатывать, сплевывать семечки, визжать нецензурными фальцетами.

Страна – то ли мертвая, то ли полумертвая, то ли вечно живая – пойди угадай.

Притормаживая на асфальтовых ямах, Марина проехалась по главной улице – естественно, улице Ленина. На перекрестке свернула на перпендикулярную – естественно, улицу Мира. Везде ей открылся смрадный распад, болото.

Что-то шевельнулось в ее душе, слабая протестная вибрация прошла поперек сознания. Была же когда-то большая красивая страна – мы ее знаем по картинкам в букваре. А что теперь?

Но тут же московская женщина трезво призналась себе, что ничего удивительного здесь нет. Раз они тут так живут – значит, хотят так жить. Значит, такая жизнь их устраивает. И они, стало быть, счастливы.

Нет, конечно: всеобщая, сильно педалируемая в последние годы воля местных властей к благоустройству, к прихорашиванию фасадов была заметна. Многое подновили и подмалевали. Кое-как залатанные дороги украсили новенькими дорожными знаками, углы домов – новенькими номерами. Огородили газончики заборчиками. Но люди, народ, публика, граждане – те, для кого все делалось, – без тени сомнения лезли через заборчики и перли по газончикам, чтобы срезать угол в десять метров, и продолжали бесшабашно свинячить везде, где можно и нельзя.

Один из аборигенов, задумчиво и праздно маячивший у обочины, показался ей не лишенным остатков вменяемости, и она притормозила.

– Извините, а как мне попасть на улицу Комсомольская?

Легкий мгновенный ступор, паника, гримаса сильнейшего напряжения мысли.

– А это тебе надо… это… взад, блин, вертаться. И – до упора, это, ехай. Там, блин, сверток будет, вправо… Нет, влево. Да, влево… Или вправо, что ли… Влево! Не, блин, точно влево. И, блин, еще раз – до упора. И будет это улица Комсомольская… Или улица Коммунаров? Не, блин, точно Комсомольская… Короче, там отыщешь. Там вообще хуй заплутаешь, потому как если влево повернешь, улица всего одна – Коммунаров. То есть Комсомольская. Другой нету…

– Спасибо большое.

– А хуй ли мне с твоего спасиба?

Ей все время казалось, что на нее все смотрят. Что все знают, зачем она здесь. И старухи с кошелками, и бредущие с занятий школьники с уверенными походками уркаганов-юниоров, и праздношатающиеся выпивохи в войлочных ботинках «прощай, молодость», и даже облупившийся, но вполне невредимый памятник вождю мирового пролетариата – все тыкали пальцами, гадостно подхихикивая: вон, сучка московская проехала, вся нафуфыренная, пальцы веером – а едет-то в морг, там ейный мужик лежит, мертвый, менты позвали опознавать…

Один чрезвычайно подозрительный грузный субъект в кожане, отирающийся подле табачного ларька, и вовсе не сводил с нее глаз и даже, явно издеваясь, приветственно помахал ладонью – вдруг она сообразила, что это Свинец.

– За домом будет забор, – сказал он вместо приветствия, подойдя к ее машине. – В заборе – дыра. Тебе – туда. А я куплю сигарет и подойду через две минуты.

Он не сказал, что возле дыры на упомянутом заборе крупно масляной краской было начертано «МОРГ». И – указующая стрела. Чтобы, значит, не заблудиться.

– Пошли, – сказал ей капитан.

За его спиной маячили двое. Один в штатском, в старых брюках, грязнейших бахилах с налипшими по бокам комьями нечерноземной серой грязи, в потертом бушлатике, однако с милицейской планшеткой на лямке, и второй – в дорогом плаще и дешевом галстуке, некрасивый блондин с жирной шеей. Свинец потянул обшарпанную дверь, широко перед собой распахнул, вдвинулся, придержал створку, она шагнула следом, блондин – за ней.

Войдя, Марина остановилась – удушающий запах формалина был невыносим. Но блондин ловко подтолкнул ее в спину, одновременно как бы слегка придержав под локоть. Типа исполнил джентльмена. Марина рванула застежку сумки, выхватила платок, прижала к ноздрям.

Она продрогла еще на улице, а здесь и вовсе затряслась.

Внутри, посреди ярко освещенной зальцы без окон, с крашенными в омерзительнейший зеленоватый (трупный?) цвет стенами, стоял помост, стальная рама двух метров длины. Из распахнутой двери сбоку тянуло могилой. Но вышел довольно интеллигентно выглядевший человек в очках, с деловито-снисходительным взглядом друга мертвых, в толстой резины перчатках едва не по локоть и кошмарном фартуке, исполненном из темно-оранжевой больничной клеенки.

Вот, Матвеев, во что превратилось твое оранжевое небо, подумала Марина.

– Заходите, – дружелюбно произнес очкарик. – Не бойтесь, тут все живые. Что у вас?

– Уголовный розыск, – тухлым голосом ответил капитан, и все трое извлекли красные корочки: капитан машинально, блондин нехотя, а местный в штатском – с плохо скрываемой гордостью.

Друг мертвых не удивился.

– Вам вчерашнего? – спросил он.

– А что, есть другие? – вдруг развязно осведомился блондин.

– Подождите за дверью две минуты, – приказал санитар, очевидно, маловосприимчивый к грубости. – Вас позовут.

Теперь уже Свинец развернулся и задвинул Марину, придерживая за локти, назад, на свежий воздух.

Там она перевела дух. Блондин, наблюдавший за ней с интересом, предложил сигареты, она отказалась. Менты закурили все, как по команде. Никто не произнес и слова. В это время к стоявшему у забора мусорному баку пробрался сутулый человек в дырявом пальто, запустил руки, изучил содержимое, вытащил какую-то тряпку, осмотрел, но вернул назад, не приглянулась – и двинулся прочь, а над его головой в прозрачном небе подрались вороны. Марина испугалась, что заплачет.

– Заходите, – сказал санитар.

– Согласно протоколу, – осторожно, негромким официальным баритоном пробубнил Свинец, – тело обнаружено в лесу. Пролежало в воде, в положении на боку, не менее четырех суток. Кожные покровы, в том числе лицевые, частично объедены животными…

Марина почувствовала, что силы оставляют ее, левое колено подломилось, она бы с удовольствием упала в обморок, но только не здесь, в грязном холодильнике для мертвецов. Только не на этот коричневый кафель. Только не на руки к этим ментам, к прозекторам в розовых перчатках.

Капитан откинул серую простыню.

Марина пошатнулась, и блондин опять придержал ее.

– Бумаги, – тихо сказал он.

Местный в штатском торопливо дернул простейший замок на своем планшете, извлек документ.

– Ручку давай.

Марина схватила ртом воздух.

– Пустите. Мне нужно выйти.

Менты немедленно понимающе засопели, и снова она очутилась под спасительным небом, высоким и холодным, но все же не таким холодным, как ледяной склад для трупов, где только что ей показали уродливую, фиолетовую, с вытекшими глазами и отпавшей перекошенной челюстью голову человека.

– Он? – спросил капитан.

– Я не знаю, – ответила Марина и не сдержалась, зарыдала беззвучно. – Я не знаю.

– Значит, пойдем смотреть еще раз, – вздохнул блондин.

– Нет! – завыла она. – Нет! Пожалуйста…

– Вот это нашли при нем, – сказал блондин и протянул ей прозрачный пакет, внутри лежала записная книжка Матвея – толстая, с черной кожаной обложкой, его любимая, десять лет используемая, битком набитая телефонами, адресами и фамилиями – теперь разбухшая и грязная.

Марина разрыдалась в голос, но быстро пришла в себя, вытерла сырым платком щеки, дошла до машины, открыла, села. Нашла бумажные салфетки. Глядя в зеркало, привела себя в порядок. Блондин уже стоял прямо у дверцы. Протягивал авторучку.

– Минуту, – сказал Свинец из-за его спины. – Ты уверена?

Она затрясла головой, замахала руками – отстаньте, отстаньте все от меня, – поставила подпись, сунула, почти комкая, обратно в веснушчатые ладони блондина, захлопнула дверь и заплакала опять.

– Кстати, капитан, – тихо произнес блондин. – Вас тут спрашивают…

Свинец обернулся и мысленно отругал себя за ненаблюдательность. На площадке перед моргом стало одним автомобилем больше.

Облик машины – антрацитового цвета корпус, огромные колеса, мощные фары, под лобовым стеклом пропуск-триколор типа «проезд всюду» – посылал в сознание каждого обывателя базовую команду «БОЙСЯ!».

Капитан приблизился. Навстречу ему из-за открывшейся широкой двери неторопливо распрямился человек, состоящий из прямых углов, включая челюсть, плечи, лоб и мысы ботинок.

– В чем дело? – враждебно спросил Свинец.

Квадратный дядя показал документ. Капитан загрустил.

– Присядь. На переднее сиденье…

– Бить будете? – пошутил сыщик.

– Пока нет.

За рулем черного экипажа сидел второй дядя – практически неотличимый от первого.

– Есть проблемы? – вежливо спросил первый, едва капитан оказался в кресле.

– Есть, – сразу ответил Свинец. – Процедура опознания фактически не проведена. Налицо грубые процессуальные нарушения. Я доложу начальству.

– Начальству? – глумливо удивился второй. – А это твое начальство – ты уверен, что оно все про тебя знает? Ты вообще, капитан, зачем так впрягся в поиски пропавшего коммерсанта, а? За красивые глаза его подружки?

– Она ему жена.

– А может, за ее деньги?

Капитан рванул кобуру, ухватил прохладную рукоять, но первый квадратный уже зажал железными пальцами его запястье, а второй тянул из-под пиджака свою рукоять, такую же; вдруг напряжение сошло на нет, все трое опомнились, шумно выдохнули, ослабили хватку; первый квадратный – теперь он был красным от волнения – отрывисто прохрипел:

– Начальству своему докладывай что хочешь. Но к этому трупу, и к этой девке, и к этой истории ты с сегодняшнего дня потеряешь всякий интерес. И будешь заниматься исключительно своими прямыми обязанностями. А мы проследим. Иначе голова слетит с плеч и у тебя, и у твоего начальства. Понял?

– Понял.

– Не «понял», а «так точно, товарищ майор».

– Так точно, – тихо ответил Свинец. – Только ты, майор, мне не товарищ.

Квадратный сузил злые глаза, потом расслабился и даже ухмыльнулся.

– А ты чего, капитан, такой злой?

– Мне так жить проще.

– Как тебе новая вдова?

– Я не люблю смотреть на вдов.

– Да? – удивился квадратный. – Воевал, что ли? Чечня?

– Это тебя не касается.

– Воевал, воевал, – утвердительно произнес второй. – Видишь, какой борзый. Что ж ты, капитан, творишь? Боевой офицер, а устроился на побегушках у буржуев? Ты знаешь, что этот Матвеев был в разработке? С налогами мухлевал, крышу бандитскую содержал, контрабандой не брезговал…

– Мне без разницы, – спокойно сказал сыщик. – Моя работа – убийства раскрывать.

– Вот и раскрывай, – скрипучим голосом перебил второй. – А не лезь к богатым вдовам в кошельки. Или еще куда…

Оба мордоворота заулыбались, перемигнулись, и сидящий за рулем повернул ключ, запустил мотор; замерцали огоньки, ожили многочисленные циферблаты, все забормотало, уютно подсветилось, задышало надежной железно-электрической жизнью.

– Свободен, – грубо сказал тот, что сидел за рулем. – Если что – звони.

Капитан дернул дверь, выпрыгнул из уютного кожаного полумрака на ледяной асфальт.

– Не дождешься, – пробормотал он и сунул руки в карманы.

Машину свою он оставил поодаль, во дворе – чтоб не возбуждать в местных коллегах зависть. Перед тем как двинуться прочь, обернулся. Некоторые люди всегда оборачиваются напоследок.

Из полуоткрытой двери морга на капитана внимательно смотрел незнакомый ему коротко стриженный круглоголовый человек с упрямо сжатым безгубым ртом.

Их взгляды встретились.

15. Оранжевое небо

Когда понимаешь, что ты умер, что для тебя в мире больше нет места, – все сразу становится на свои места.

Когда понимаешь, что ты умер, вся твоя жизнь видится условным, сомнительным рейсом из точки А в точку Б. Пребывая вне этих точек, и вне всяких систем координат, и вне всего, что тебе понятно, ты смеешься над собой и координатами – а что еще делать, если нет ни тебя, ни координат.

Тебя нет, но там, где тебя нет, есть то, что от тебя осталось.

– Сейчас будет всем известный фокус, – сказали Матвею. – Тебе предъявят картинки всей твоей жизни. Они пойдут одна за другой. Не нервничай. Можешь смотреть, как кино. Как фильм, сделанный скромным, но добросовестным оператором под руководством скромного, но добросовестного режиссера. Гляди, переживай, анализируй, страдай и вникай…

– Я понял, – сказал Матвей. – Перед глазами умирающего проходит вся его жизнь.

– Нет, – одернули его. – Не так. Глаз у тебя нет. Ничто никуда не пройдет. Твоя память, затухая, вбросит в мозг все, что накоплено. Возможно, не в том порядке, как происходило в реальности, но ты, наверное, разберешься…

Он увидел себя – маленького Матвея, младенчика с пухлыми щечками и смышлеными глазенками, с розовыми пальчиками, трогающими мамкину грудь. Он увидел себя почти совсем взрослого, в колготках с оттянутыми коленками, в байковой рубашке в клетку – пятилетнего посетителя детского сада, удивительного места, где в ряд стоят эмалированные горшки, где главным кошмаром является ежедневное употребление столовой ложки рыбьего жира, где показывают диафильм про аленький цветочек, где на новогодний праздник девочек рядят в снежинок, а мальчиков – в зайчиков.

Он увидел себя, шагающего в первый класс, с бешено колотящимся сердцем, отягощенного портфелем из резко пахнущей искусственной кожи, вталкивающего в руки учительницы завернутые в хрустящий целлофан гладиолусы; и огромную, как Вселенная, школу, и пугающую дисциплину, и остро отточенные мамой карандаши, и диктанты; и первые летние каникулы, и ощущение заоблачного, зашкаливающего счастья – оказывается, три лучших летних месяца дарованы как свобода, как время удовольствий, можно засыпать, когда хочешь, и просыпаться в полдень, а не в половине восьмого, и все, все, все так хорошо, что самому не верится. Вдруг опять первое сентября, и новый букет, и булки в столовой, и двойки, но и пятерки тоже, и вредные девчонки, и контрольные за полугодие, и хрустящий, свежеотглаженный пионерский галстук, и ледяная горка во дворе дома, и неожиданная драка с хулиганами из соседнего двора, и замерзающие на верхней губе соленые сопли; а надо всем – оранжевое небо, напитывающее душу счастьем. Все хорошо, и даже лучше, чем хорошо.

Потом – еще лучше. Оранжевое небо все ярче. Оранжевое солнце греет мальчика Матвея, мир любит его. Девчонки вдруг становятся не так вредны, первые танцы волнуют сердце, а тройки по химии и физике уравновешиваются пятерками по географии и астрономии, но мама все равно недовольна. Тут и школе конец, и детству, наверное, тоже. Хотя кто его знает. У иных детство тянется до сорока лет. Не то у Матвея. Он сильный, взрослый, он зарабатывает, девчонки уважают его, а одна или две готовы на большее, он дотрагивается и касается, горячая кожа пахнет странно, и ему сладко, весело, а поверх затылка каждый день – все то же оранжевое, пламенеет, дарит ощущения, и мама уже не так строга, и в разговорах на что-то намекает, но Матвей суров, как настоящий мужчина, хотя он еще не мужчина – но вот он уже мужчина, и знает, что почем, и понимает, что умеет делать все, как мужчина, но все равно яркое оранжевое преследует, и он верит в себя, и в свою судьбу, и в собственную, из ряда вон выходящую исключительность. Про то же и мама твердит.

Дальше – больше. Мир все еще прекрасен, но от исключительности не осталось и следа. Ему двадцать три; позади, кажется, полжизни: девчонки понятны. Матвей уже не сопляк – твердый, зрелый, за спиной армия, все ему ясно. Появляется дело, деньги, новые цели и идеи.

Вот он влюблен, вот он женат. Вот он, слава богу, взрослый. Мама почти счастлива. Жена тем более. Перспективы ошеломляют. Сейчас он разбогатеет, сколотит, например, миллион, и все будет окончательно хорошо и здорово…

– Это все? – спросил он, разочарованный обрывом ленты.

– В общем, да. Счастливый ребенок, наивный мальчик, беспечный юноша, недалекий охотник за миллионом – такова твоя жизнь. Дальше – гибель.

– Это не все! Этого мало!

– Извини.

– Этого мало! Не все показано! Не все! Было больше! Моя жизнь ярче, и оранжевое небо было выше, и цвет – насыщеннее!

– Тебе так кажется. В детстве и юности небо для всех оранжевое. К сожалению, это все довольно ординарно.

– Не ординарно! Не ординарно! Там же столько всего было! Тысяча событий! Ведь сказали же, что вся моя жизнь зафиксирована, шаг за шагом!

– Зафиксирована – но не тобой. А сейчас ты увидел только то, что сам вспомнил на момент гибели. В основном детство и юность. Лучшую свою пору, полную благих намерений и грандиозных планов на будущее.

– Все равно – мало! И вообще, кто фиксировал?

– Кому положено, тот и фиксировал.

– Хуево фиксировал! Какую-то ерунду зафиксировал, а главного – нет!

– Главного? Что же было в твоей жизни главным? Давай, расскажи. Время у нас есть.

Матвей подумал.

– Главное в моей жизни – сам я.

– Ошибаешься. Главное – это не ты, а то, что ты делал. Человек реализуется в поступках. Недавно ты говорил, что продавал вино. Ладно, пусть так. Продавал. Но зачем?

– Ни за чем. Нравилось – и продавал. Кто-то продавал памперсы, кто-то ракеты, а я – вино. Хорошее, благородное вино. Французское.

– А как эта твоя торговля связана с мечтой об оранжевом небе?

– Напрямую.

– Выпил – и небо сразу оранжевое?

– Я не пью. Совсем. Год как бросил. Нельзя торчать на своем товаре. Оранжевое небо – это мое личное понимание счастья. Я хотел всегда быть счастливым. Как в детстве.

– Это невозможно. Ребенок счастлив, потому что его счастье создают и берегут взрослые.

– Ну а я решил, что мое счастье будут создавать и беречь деньги.

– Счастье не в деньгах.

Матвей ощутил нечто вроде превосходства над невидимым собеседником. Умереть – только для того, чтобы услышать банальность?

– Так говорят те, – снисходительно, но, впрочем, и осторожно, ответил он, – кто не умеет обращаться с деньгами… Послушайте, а Бог богат? У него есть деньги?

– Зачем Богу деньги? Они ему без надобности.

– Если у Бога нет денег, что он тогда в них понимает? В любом деле есть свои правила. Своя культура. В обращении с деньгами тоже существует культура; кто ее имеет, для того деньги являются источником радости, в конечном итоге – счастья. Те, кто не способен усвоить такую культуру, и придумали поговорку про счастье, пребывающее не в деньгах. Счастье в том, чтобы радоваться тому, что есть. И правильно распоряжаться тем, что есть. В том числе и деньгами.

– Ты всю жизнь провел в погоне за деньгами.

– Нет! Повторяю, я провел жизнь в погоне за счастьем.

– Догнал?

– Не знаю, – грустно ответил Матвей. – Первое, что я понял: счастье ощущается не сразу. Бывает, переживаешь какой-то момент, самый обычный, вроде бы непримечательный – и вдруг, спустя время, год или там три года, вспоминаешь этот момент в подробностях и понимаешь, что был абсолютно счастлив. Почему-то счастье воспринимается всегда задним числом. Как воспоминание. Второе, и, наверное, главное: оно не поддается анализу и алгоритму. Оно никак не связано с переменами в жизни. Оно не связано с людьми, с окружением. Оно не связано с удовольствиями. Оно не связано с добрыми делами. Оно даже с любовью не связано. Оно существует само по себе. Приходит, когда хочет, – и так же уходит…

– Хочешь быть счастливым – будь им.

– Опять расхожая фраза. «Счастье – это когда тебя понимают». «Человек создан для счастья, как птица для полета». «Счастье – это когда утром хочется на работу, а вечером с работы»… – Матвею стало грустно. – Один автогонщик пережил катастрофу. Чудом выжил. Решил бросить свое занятие. А друзьям сказал так: «Я жив и здоров, остальное – бонус». В этом смысле каждый, кто дышит воздухом и ходит по земле, – счастлив по праву рождения. Даже если не совершает никаких поступков. Что бы вы тут мне ни говорили про поступки, которыми собираетесь мерить жизнь людей…

– Чем же, как не поступком, измерить жизнь человека?

– Не знаю. Зачем вообще ее мерить? Вот в моей стране жил один ученый. Он изобрел водородную бомбу. Машину для убийства. А в историю вошел – как правозащитник и борец за свободу. Как и чем измерить его жизнь, каким именно поступком?

– Сам сказал. Историей. Кстати, есть пример лучше. Один царь, живший две тысячи лет назад, устроил в своей стране грандиозную перестройку. Организовал экономический бум. Построил дороги и города. При жизни его прозвали Великим. Но в историю он вошел как организатор избиения младенцев и убийца Иоанна Крестителя…

– Значит, Бог и есть История?

Ответом Матвею было молчание. Он подождал, но ни один звук не родился в его голове.

– Эй! – позвал он. – Что, решено устроить перерыв? Алло! Абонент недоступен, да? Я что-то не то сказал? Задал неудобный вопрос?

Он снова ощутил тревогу. Он уже понял, что существовать в качестве бестелесной души очень непросто. Понятия «верх» – «низ», «свет» – «тьма», «голод» – «сытость» и все прочие, связанные с жизнью физической оболочки, отсутствовали. Оставалась только ноющая боль. Не усиливалась, но и не исчезала. Все время хотелось упереться ногами во что-нибудь твердое, ощутить послушные сильные руки, взмахнуть ими и куда-нибудь зашагать. Но ноги и руки не слушались за полным своим отсутствием. Ощущались веки – он мог моргать; ощущалась гортань – он мог произносить слова; но даже и эти, остаточные, доказательства того, что еще совсем недавно он, Матвей Матвеев, был самодвижущимся механизмом из плоти и крови, проявляли себя неявно. Может, он и не говорил ничего, а только думал. А может, и не думал, а просто содрогалось и протестовало против торжества пустоты то место, которое когда-то он занимал.

Еще – исправно действовала память. Доказывая, что воспоминания хранятся все-таки не в мозгу, а именно в человеческой душе. Правда, не все воспоминания. События, некогда считавшиеся главными в жизни, – связанные с работой, бизнесом, деньгами, успехом, самореализацией, вообще с какой-либо деятельностью; то, чем он гордился и за что себя уважал, – теперь обратились в некие бледные, невнятно мерцающие миражи.

Самое же главное и странное заключалось в том, что он не мог понять, хорошо ему или плохо.

«Хорошо» и «плохо» остались как оценки и суждения, тогда как «он» перестал существовать и как субъект, и как объект оценки. Кому должно быть «хорошо» или «плохо»? С той стороны, в живом мире, все требовало оценки – так, как требует живое: настойчиво, грубо, безапелляционно; тогда как здесь возможность оценки отпадала, отсутствовали эталоны и критерии оценки; отсутствовала сама среда, порождающая необходимость в оценках.

Это тревожило – но не мучило, это удивляло – но не восхищало, это было новым – но не возбуждало. Миражи добра и зла, любви и ненависти, боли и наслаждения рассеялись. Абсолюты растворились внутри собственной относительности. Аксиомы оказались осмеяны. Бесконечности обернулись нулями. Гармонии и какофонии, начала и концы, альфы и омеги, трагедии и пародии – все стало едино.

Пытаясь привыкнуть к состоянию идеального покоя, которое одновременно казалось состоянием идеальной подвижности, он впал в забытье.

16. В богатом доме

Свинец ехал к Марине домой. Крутил двумя пальцами легкий руль и медленно думал. Медленно – потому что, во-первых, быстро думать не любил (умел – но не любил), а во-вторых, потому что слишком много вчера с братовьями выпил. Возлияния на свежем деревенском воздухе почти не имели последствий, голова не болела, пить в деревне – это вам не в городе пить, однако определенная мыслительная лень все же имела место.

«Вот, – медленно думал он, – вроде бы все шло к тому, что отпуск в который уже раз получится скомканным и бестолковым; толком так и не отдохнул, в сорок два года само слово „отдохнуть“ воспринимается с грустным юмором, за три недели отдохнуть невозможно в принципе; в больницу – подлечить голову – не лег, хотя собирался; к братовьям съездил всего на один день; а вот поди ж ты, повернулась лицом капризная ментовская фортуна, подкинула халтурку – пропавшего коммерсанта искать; даже если и не найду или, что еще хуже, найду с простреленной головой – так или иначе какие-то деньги эта глянцево-матовая Марина мне заплатит. И на два-три месяца я избавлюсь от кредитно-финансовых забот. Перестану считать каждую копейку и жрать китайскую лапшу быстрого приготовления».

Капитан загрустил, и внутри его круглой головы вдруг четко сформулировалось то, что подспудно, подсознательно мучило его весь последний год: напрасно я купил эту проклятую квартиру. Напрасно. Зря влез в долги.

Двадцатиметровая конура с окнами, выходящими на круглосуточно ревущий Рязанский проспект, где через два дня на третий надо мыть окна, где каждый вечер сосед слева включает на полную мощность домашний кинотеатр, а соседи справа – молодая, с понтом современная динамичная пара – оглушительно орут друг на друга матом, а сосед сверху увлекается тяжелой атлетикой и периодически роняет пудовые гантели – нет, она не стоит пятнадцати лет тяжелого мужского труда. И весь город не стоит. Он – ловушка. Он поманит огнями, голыми коленями женщин, впустит – и обманет, как профессиональный мошенник. Заставит работать на износ, а потом отберет все деньги вместе со здоровьем. Именно сегодня, вернувшись из поездки на родину, из-под молочно-голубого неба, из мест, где виден горизонт, капитан признался себе, что городская квартира ему не нужна и вся эта возня, ипотека, банковская ссуда – все было ошибкой. Не нужна квартира. Никакая. Даже самая шикарная. В самом шикарном доме.

Даже вот в таком доме, продолжал медленно думать он, притормаживая у поворота на узкую дорожку, ведущую к огромной двадцатиэтажной башне из монолитного бетона. Элитный замок, последнее слово градостроительной техники, обиталище миллионеров.

Подъезд перегораживал шлагбаум. Свинец надавил на педаль, и тяжелый американский аппарат производства Наиглавнейшей моторной компании послушно остановился. Из будочки, отсвечивая ленивой провинциальной физиономией, вылез заспанный малый в униформе какого-то малоизвестного охранного агентства. Капитан таких мордатых лентяев знал. Половина мужчин из его родной деревни зарабатывала на жизнь, охраняя порядок в столичных домах, супермаркетах, торговых и офисных центрах. Все проще, чем пахать и сеять.

Он назвал номер квартиры. Страж, ежась под редким ледяным дождем, равнодушно удалился – сообщить. Дорогой автомобиль не вызвал в нем особого трепета. Возле дома стояли и покруче тачки. Маячила даже одна, словно вчера прикатившая из эпицентра военной операции «Буря в пустыне»: угловатый, на безразмерных колесах сундук, увешанный всевозможными фарами, повсеместно в последние годы вошедший в моду, известный московским нуворишам под лейблом «Кувалда».

Охранный остолоп не торопился. Капитан с утра ничего не ел – негде было и денег не было тоже, поиздержался во вчерашней поездке – и поэтому чувствовал раздражение. Решил было рассвирепеть и треснуть бездельника по лбу удостоверением, чтоб туже знал службу. Но полосатая балка, наконец, поехала вверх, открывая проезд в мир шика, глянца, фарта и комфорта.

Дабы компенсировать уязвленную классовую зависть, сыщик нагло припарковался едва не поперек проезда, в узком месте меж кормой «порше» и носом «шевроле».

Шел не налегке: нес пакет с подарками.

Не успел подойти к двери, как сверху сыпануло мелким и колким. Шелухой от семечек. Кто-то, пятью или семью этажами выше, бодро выбросил хорошую жменю очисток прямо в окно. Частично развеянный ветром мусор приземлился точно на капитанову голову. Пришлось выругаться в голос и стряхнуть с головы дрянь. Вот так оно и бывает: у тебя шикарный дом, шикарная машина, доходы и депозиты, кредитная история и дисконтная карта в фитнес-клуб, тебя надежно охраняют, тебя уважают и ценят, чистят дороги, где ты ездишь, метут тротуары, где ты изволишь ходить, а сам ты как был дикий охламон, пламенный дурак и фраер, так им и остался. Зыришь в окошко, лупишь семечки и швыряешь шелуху в пространство. А что такого, за все уплочено, твое дерьмо за тобой подберут, зря, что ли, в большом городе живем…

Поудобнее ухватив пакет с подарками, сыщик вошел в сверкающий чистотой вестибюль, развязно подмигнул консьержу, и бесшумный лифт вознес его на нужный этаж.

Шагнув через порог, он вдруг оробел и затоптался в прихожей.

По роду своей деятельности капитан посещал чужие квартиры часто. Едва не каждый день. Но по большей части то были обиталища людей дна: притоны, малины, хавиры, блатхаты, гадюшники и бомжатники. Как правило, бурная преступная деятельность большого города в основном протекает в загаженных и ободранных конурах, где вся мебель давно пропита, где на липких полах валяются прожженные и подранные матрасы, где испитые, опустившиеся мужчины и женщины убивают и калечат друг друга за косой взгляд, 1 за пачку сигарет, за медный грош. В богатых же домах тяжкие преступления совершались гораздо реже, и сыщик теперь вступал в пределы миллионерской квартиры с некоторой опаской.

На беду, при входе, сбоку, имелось огромное, в рост человека, очень качественно сделанное зеркало, и он немедля отразился – грязные джинсики, убогая курточка. Хоть и прибыл на дорогущем авто, а все равно не попал в масть к стенам, отделанным панелями дорогого дерева, к каким-то замысловатым подставкам в углах – под зонты, под вазы с цветами; все благородное, все изготовлено с великой, даже, пожалуй, избыточной любовью к малейшей детальке, ко всякому крошечному винтику.

– Проходи на кухню – сказала хозяйка тихим голосом. – У меня неубрано…

Стараясь не смотреть на Марину, как бы не замечая темных, набрякших нижних век, спутанных волос, несвежего халата, Свинец со своим пакетом, как был – в обуви и куртке, по плечам стекают дождевые капли, – прошел по коридору, увешанному картинами в массивных багетах.

Что-то помешало ему, ощутилось неудобство, он поискал сначала глазами, потом прислушался, втянул носом воздух и понял, что в квартире стоит необычный запах.

Пахло фруктами разной степени гниения.

Успев заглянуть любопытным взором в комнаты, капитан увидел, что огрызки яблок и груш, и рахитично изогнутые виноградные ветки с объеденными ягодами, и оранжевые шкуры апельсинов, и надкусанные персики валяются повсюду: на столах, на пухлых подушках огромных кожаных кресел, на полу, покрытом шикарным, нежно-сливочного цвета, ковром, и даже на телевизоре.

Райская птица спасалась привычным нектаром от начинающихся ужасов вдовьей жизни.

Вид сморщенных остатков, разлагающейся сахарной мякоти заставил капитана вздрогнуть и испытать редкое сложное чувство – смесь отвращения и сострадания.

– Извини, я забегу в туалет. Можно?

Вялое привидение с серым лицом издало тихий утвердительный звук.

Свинец проник в ванную. Санузел, по новой моде, оказался совмещенным. Красивый, замысловато исполненный унитаз фисташкового цвета соседствовал с ванной – в ней могли бы возлежать трое, никак друг другу не мешая. Джакузи, опознал сыщик. Подле ванны торчало из кафельного пола еще более диковинное изделие, предназначенное для обмыва укромных мест тела. Биде. Свинец не удержался, присел и примерился – действительно удобно. И размерчик подходящий. Хорошо, блин, присесть на такую фаянсовую приспособу после тяжелого дня и сладостно обмыть интимные причиндалы.

Не бросайте друга в биде.

Противоположную стену отягощали стеллажи, где теснились в великом множестве сотни тюбиков, баночек, флакончиков, бутылочек, скляночек, пакетиков с салфеточками и тампончиками и прочих хитрых емкостей с духами, дезодорантами, кремами, одеколонами, пенками, гелями, скрабами, смывками, лосьонами и прочими удивительными и явно дорогостоящими косметическими снадобьями – сам черт не разобрался бы в разноцветных этикетках. Впечатленный, капитан проделал все необходимые манипуляции, вымыл руки жидким мылом и вытер бумажным полотенцем. Ощутил себя гостем дорогого отеля или же кабака: там тоже мыло жидкое, а полотенца из бумаги…

Вышел и опять почувствовал, что не все в порядке.

Странный, странный дом. Огромный, комфортабельный, уютный – но все как-то не так. Потолки высокие, но с ними какой-то казус. Двери красивые, но почему-то очень неудобные…

– А что с дверью? – спросил он. – Зачем такая тяжелая?

– Стальная, – ответила Марина.

– Дверь в ванную – стальная?

– Так придумал Матвеев. – Фразы выходили из несчастной женщины тихо, с хрипами, голос дрожал. – На вид она обычная, но на самом деле – пуленепробиваемая и закрывается намертво, внутри – электронный засов… Он говорил: ворвутся если вымогатели, ты попросись в туалет и там закройся, за такой дверью они тебя не достанут… Там и телефон есть, в тайнике, чтоб сразу позвонить… Матвей был такой… О безопасности каждый день заботился… я же тебе рассказывала…

Заботился – да не позаботился, подумал капитан.

Оказавшись на кухне, он сопоставил ее площадь со всей своей квартирешкой и крепко позавидовал. Эдак по-черному, по-мещански. Живут же люди.

Почему всё так? Отчего он – боевой офицер, смелый и опытный человек, преданный слуга закона – вынужден пятнадцать лет горбатиться, недоедать и отказывать себе в элементарном, чтобы в итоге получить в распоряжение двадцатиметровую халупу, а некий мальчишка, наловчившийся торговать импортным пойлом, имеет в пользовании шикарный апартамент размером в половину стадиона?

Впрочем, не будем. Еще неизвестно, кому сейчас хуже – капитану, вполне живому и здоровому, или упомянутому виноторговцу.

За все надо платить – либо ежемесячно в течение пятнадцати лег, либо всю сумму сразу. Одномоментно.

В том, что причиной беды с Матвеевым являются деньги, сыщик не сомневался. Много чего происходит на белом свете, а начни искать подоплеку – деньги вылезут в девяноста случаях из ста. Разглядывая просторную кухню пропавшего бизнесмена, Свинец еще раз укрепился в таком мнении. Нечего, нечего завидовать. Зависть разрушает; не моя эмоция; ты давай, мент, делай то, зачем пришел.

Он выставил на кухонный стол водку, выложил буханку черного хлеба.

Марина уперлась взглядом в хлебно-алкогольный натюрморт и по-мужицки хмыкнула:

– Поминки, да?

Капитан достал сигарету.

– Не совсем. Ты присядь. Где у тебя рюмки?

– Шкаф справа от тебя…

– Выпей.

– Зачем?

– Это просьба. Выпей, и все. Одну рюмку.

Женщина покачала головой. Неубранные волосы убили всю ее красоту. Вот так она будет выглядеть в семьдесят лет, подумал капитан и скрутил бутылке шею.

– Давай, – сказал он.

– Я водку не пью.

– А что ты пьешь?

– Текилу…

– Понятно.

– …И хлеб такой не ем.

– А какой – ешь?

– Пумперникель.

– Как?

– Пумперникель. Немецкий рецепт… Ржаная мука грубого помола… Очень полезно для кишечника…

– Ясно. Но сейчас сделай исключение. Выпей.

– Ладно, – простым голосом согласилась Марина, взяла тяжелую стопку, поднесла, глотнула дважды, задохнулась. Обожгло горло.

Против воли промокли глаза, она схватила пальцами переносицу, выдохнула, закашлялась – дешевая дрянь, сивуха, как они ее пьют, все эти несчастные простые люди?

Быстро совладала с собой.

– Что теперь?

– Пумперникель, – по слогам сказал Свинец, глядя мимо нее. – Надо же! Пумперникель!..

Он беззвучно выругался, выдыхая похабные бранные аккорды одними губами.

Нет, я не хочу и никогда не буду так жить – за охраною, за консьержами, чтоб даже сортир замыкался пуленепробиваемым люком. Не по мне такое. Лучше пятнадцать лет платить за тесную берложку в малопрестижном районе, чем всю жизнь справлять нужду, отгородясь броней.

– Что теперь? – повторила Марина.

Вдруг алкоголь подействовал, в ее голове тихо, уютно зашумело теплое море, и тревоги отступили.

– В морге был не он, – тихо произнес капитан. – Не он. Ты поняла?

Марина провела ладонями по лицу.

– А я знала.

Потом она налила себе вторую, полную – эту взяла уже залпом, высоко запрокинув подбородок. Оторвала от буханки угол, затолкала в рот.

Слезы добежали, наконец, от нижних век, через щеки, до губ, и вкус одного и другого смешался.

Кто бы что ни говорил, а есть между близкими людьми особенная связь. Телепатическая. Мистическая. Не могут два взрослых разума, сосуществуя на протяжении долгих лет, не настроиться на общую, уникальную волну, переносящую сигналы на любые расстояния. Женщины склонны к мистике. По большому счету женщины как таковые – мистические существа. И Марина всерьез верила, что гибель мужа, даже случившись за тысячу километров, отзовется в ее голове и сердце особенной болью. Не испытав ее, она не желала предполагать худшее.

Почувствовала слабость в ногах, села, закусила губу. Он жив. Конечно, жив. Не может быть, чтобы он вдруг взял – и погиб. Такое может произойти с кем угодно – только не со мной…

Тут же в голове ее зашевелились разнообразные глупые никчемные мысли – а хотя вовсе не глупые, вполне уместные: о том, что плакать сейчас нельзя; о том, что оторвался накладной ноготь, надо срочно исправить, и вообще, выходить к гостю неприбранной – непростительно и недостойно; о том, что надо бы позвонить домработнице, пусть придет и ликвидирует бардак, а еще лучше проделать все самой, вытереть пыль и даже (почему бы и нет, черт возьми?!) взять в руки пылесос, это отвлечет и успокоит; или нет, лучше все-таки нагрузить домработницу, а самой заняться волосами – давно уже, два или даже три дня, как пора заняться волосами – вот только куда-то подевался телефон парикмахерши; о том, что надо бы определиться с гонораром для ловкого капитана, – а впрочем, пусть Матвеев сам и заплатит, когда вернется; и даже о том, что негодяй Матвеев – опять-таки когда вернется, живой и невредимый, – узнает о себе много нового, будет казнен, получит по первое число…

Свинец крутил головой, оглядывался. Его круглое лицо, покрытое ранними морщинами, выражало сильное любопытство. Не профессиональное, милицейское, а прозаическое, житейское.

– Мне тоже не нравится, – сказала Марина. – Но он настаивал.

– Кто?

– Матвеев. Это он захотел выкрасить все потолки в оранжевый цвет.

Часть вторая

1. Острый ножичек

Бинты лежали в два слоя. Первый, верхний – удерживал кисти рук, ладони и запястья от ненужных колебаний и сотрясений. Нижний, чистый слой защищал от грязи швы.

Кактус тщательно, по локоть, вымыл руки, натянул резиновые перчатки, аккуратно разрезал ножницами верхний слой.

– Что там? – нетерпеливо спросил Никитин.

– Не говори под руку.

Кирюха склонился над «пациентом» и едва сдержал гримасу неудовольствия. От пятидесятилетнего, массивного, подернутого жиром, поросшего неопрятным седым волосом тела с каждым новым днем все сильнее пахло выделениями. Бывший спортсмен, бывший политик, бывший большой человек, бывший спонсор музыкантов и ученых ныне распространял стариковские кальсонные ароматы.

Кирилл мыл бывшего через день. Обтирал влажными салфетками. По нескольку раз в сутки менял памперсы. И все равно этот боров, мачо, буйвол, широкогрудый танк пованивал калом, нечистым ртом, гниющей плотью – страхом гибели.

– Выпить налей, – осторожно потребовал бывший.

– Тебе хватит.

– Выпить налей! – Никитин нажал голосом.

– Я сказал – хватит, – твердо возразил Кирюха. – Хватит! Ты свое выпил. Смотри, у тебя тут загноилось. И еще вот тут. Это плохо. Сейчас будем промывать, вычищать. Проблемы у нас, понимаешь? Заживает медленно! В два раза медленнее, чем я рассчитывал.

– Налей, твою мать! – грянул Никитин. – А потом будем говорить о проблемах!

Кактус задрожал от гнева, но быстро справился с собой. Наполнил фужер, сунул пластиковый хоботок меж бледных потрескавшихся губ подопечного. Засосав, тот вдруг зашелся в кашле, гадко сплюнул себе под ноги – но выпил до дна, до булькающее-сосущего звука в соломинке.

– Есть два кошмара, – прогудел бывший большой человек, усвоив алкоголь. – Первый: погубить политическую карьеру. Второй: пить водку через трубочку… Еще одну налей. Такую же.

Кирюха, осторожно, точными мягкими движениями обрабатывающий тампоном раны, с грохотом швырнул пинцеты на поднос, налил второй фужер; Никитин повторил, глотая теперь медленнее, осторожнее. Его глаза подернулись влагой, на лбу выступил пот. Он выглядел жалко. Нелепый, грузный, с багровой опухшей физиономией.

– Сигарету зажги.

– Может, тебе еще кокаину насыпать?!

– Обсудим и это.

– Тебе надо притормозить, Иван. Слишком медленно все идет. Хватит алкоголя. Он нам мешает. Минимум пять дней не пить. Принимать только антибиотики.

– Когда мы закончим?

– Если будешь пить – еще недели три. А то и месяц.

– Черт с ним! Месяц – пусть будет месяц. Пусть будет месяц! – Никитин мощно втянул носом воздух. Спивающийся чемпион, проигравший политикан. – Давай, себе тоже налей. И мне, третью.

– Я не буду с тобой пить.

– Будешь.

– Нет, не буду.

В принципе Кирилл мог прямо сейчас встать и уйти из этой комнаты, провонявшей йодом, табаком и страхом, и вообще из этого дома, совсем, и оставить своего старого друга одного, и поставить в его судьбе точку.

Почему я этого не делаю? Не люблю бросать дело на полдороге.

– Значит, – печально осведомился Никитин, – я буду пить один? Как последний алкаш?

– Помолчи. Напился – веди себя прилично. И не трясись. Мешаешь.

– Стряхни мне пепел.

Кирюха еще раз швырнул инструменты, испытал приступ невыносимой тоски, опять взялся за бутыль. Выпил добрую меру сам, вторую влил в своего друга.

Покурили одну на двоих сигарету, затягиваясь по очереди, и Кирилл вернулся было к своему занятию, но захотелось повторить, и в ход пошла вторая литровая. Стало легче: напряжение, преследовавшее Кирилла Кораблика последние дни, понемногу отступило. Он кое-как закончил обработку ран, закрыл свежей повязкой. Гнев и злоба сменились острой жалостью к несчастному беглецу от своего отечества.

Оба теперь молчали, пьяно сопели, думали – каждый о своем.

– Болит? – тихо спросил Кактус.

– Конечно. Еще как болит. Очень болит.

– Потерпи, Иван, – прошептал Кирилл, сглатывая. – Потерпи. У нас все получится.

Дед Кирилла Кораблика, Гаврила Кораблик, в тысяча девятьсот одиннадцатом году появился в одном из сел Владимирской губернии неизвестно откуда. Устроился батрачить к зажиточной бездетной вдове. Злые языки болтали, что не только батрачить. Те же злые языки донесли уездному полицейскому начальству. Однако приехавшему чину Гаврила показал все положенные бумаги, и от него отстали.

Он жил тихо, работал много, разговаривал мало. Дважды в год – на Рождество и Пасху – напивался и дрался с местными. Его не любили – маленького, жилистого, кривоногого, с тяжелым взглядом. Но боялись, ибо дрался он страшно, не жалея ни себя, ни других.

Зимой двадцатого года в деревню прибыл затянутый в кожу, на сытых лошадях продотряд. Сунулись к вдове раскулачивать. Та схватилась за вилы, ее побили, слегка, чтоб не мешала ходу мировой революции. Потом Гаврила Кораблик двух комиссаров зарезал, третьего застрелил из его же маузера и скрылся на комиссаровой лошади; больше его никто никогда не видел.

Летом того же года у вдовы родился мальчик Кузьма.

Эту историю, неизвестно насколько правдивую, Кирюха знал со слов своего отца. Кузьма Кораблик был умным и крепким мужиком, владел плотницким ремеслом, комиссаров же и прочую краснопузую сволочь всю свою жизнь люто ненавидел. Перед самой войной перебрался в Москву, там в драке пырнул ножом собутыльника и оказался в лагерях. Вернулся только в пятьдесят пятом и после десяти лет работы на заводе «Ленинский молот» получил комнату в коммунальной квартире, куда вскоре привел жену и где в свои сорок девять лет родил единственного сына Кирилла.

Будучи в малых годах, Кирюша Кораблик никак не проявлял тяги к колюще-режущим предметам. Но однажды, во втором классе средней школы, уколол соседа по парте английской булавкой. Без видимой причины. Пострадавший мальчик кричал и плакал. Маленький Кирюша сам испугался, еще больше мальчика, а на вопросы директора ответил просто: хотел посмотреть, что получится. Что произойдет с живым человеком, если его проткнуть острым? Это очень интересно.

Мальчика он проткнул не насквозь, но достаточно глубоко. Попал в мякоть, в перепонку между большим пальцем и указательным. Туда и целил. И то, что попал, куда хотел, одним метким движением, обрадовало Кирюшу и удовлетворило.

Он запомнил тогда – на своем уровне запомнил, незамутненным детским сознанием дошел, – что одно точное движение, мгновенное, незаметное для окружающих, почти не требующее физических усилий, может причинить ближнему боль невыносимую, сопровождающуюся воплями и слезами.

Себя он колол много раз, той же булавкой, и вонзал гораздо глубже, чем тому мальчику, и догадался, что люди кричат не от боли, а оттого, что не готовы к ней.

Директор, кстати, пытался вызвать в школу отца Кирюши, но Кузьма Гаврилович не только проигнорировал, но и выдал дома нечто вроде похвалы.

Он называл своего сына «шкет».

– Запомни, шкет, – негромко сказал тогда отец, полуулыбаясь беззубым ртом, – человек лучше всего понимает, если ему ножичек показать. А ежели, ну, не только показать, но и пырнуть, ну… слеганца пырнуть, сальце поддернуть… то тогда он не просто понимает – а хорошо понимает, дословно. Вникает и слушается. И ты вникай, шкет. Пока я жив.

Оставив в памяти сына несколько подобных монологов плюс несколько практических уроков – как ножичек точить, как его хранить, как в руке держать, как им баловаться, как не бояться своей крови, а тем более чужой, – Кузьма Кораблик в очередной раз сел в тюрьму. Его сыну исполнилось одиннадцать.

В годовщину революции, в октябре, прогулялись по нарядной улице, полупьяный папка купил сыну мороженое и прогнал домой. Папка, кстати, пил мало. Возможно, по причине язвы желудка. Водку и прочее крепкое в рот не брал, употреблял только портвейн, выпивал стакан, редко – два, и хватало.

Неизвестно, сколько он выпил в тот ветреный солнечный день, но вечером в дом пришли люди в фуражках. Потоптались на кухне, подмешав к ее вечным запахам пригорелой каши острый дух новеньких кожаных портупей. Поговорили с соседями, осмотрели комнату, заглянули в рассохшийся, набитый тряпьем шкаф. Сказали что-то обидное матери. И исчезли.

– Отличился твой папка, – сказала мать и отвела взгляд, но потом вернула – чужой, холодный; всмотрелась в лопоухого, тщедушного Кирюшу, тихо сообщила: – Станешь как он – я тебя сама убью.

Ночью он слышал – она сильно плакала.

Против воли матери он пришел на суд и там узнал, что папка в тот день, прогуливаясь нетрезв, вступил в случайный конфликт с компанией, тоже развлекавшейся навеселе, три парня, две девчонки; отвел парней за угол дома, там двоих подрезал, третьего тяжело ранил, угодив лезвием в бедренную артерию. Потерпевший скончался от кровопотери. Кузьму Кораблика опознали по приметам те самые девчонки. Адвокат подсудимого привел своего свидетеля – тот утверждал, что молодые люди сами спровоцировали драку, хохотали в спину перекошенному старику и швырнули яблочным огрызком, – но суд не проявил снисхождения. Разве можно в ответ на всякое обидное слово пырять ножом?

Папка кончил свои дни в лагерном бараке. Шпаргалка с адресом и номером могилы долго хранилась где-то среди бумаг матери, меж гарантийным талоном на холодильник «Минск» и засаленным профсоюзным билетом.

Так Кирюха остался вдвоем с матерью. Правда, еще имелась родная сестра матери, но она жила далеко, на Урале. Вышла там замуж за местного спортсмена, хоккеиста. Два раза в год присылала письма. Мать порывалась зачитывать вслух – сын оставался равнодушным.

По утрам в зеркале он наблюдал не столько лично себя, сколько щуплую, костлявенькую, но очень точную копию своего отца.

Кривоногий, вызывающе некрасивый, лобастый, а под бровями цвета старой зубной щетки – глаза: прозрачные, подозрительные, твердые.

Зрение его испортилось, врачи прописали очки. Однажды мать вручила Кирюхе ужасные, темно-серой пластмассы, окуляры с массивными дужками, раздвигающими в стороны и без того оттопыренные уши. В те несколько недель, пока несчастный привыкал к очкам, пока не натер на переносице положенную мозоль, он возненавидел и себя, и очки, и мать, и всех на свете. Правда, мать он быстро простил. Он ее любил.

В школе Кирюху никогда не дразнили. Попробовали бы подразнить! Без отцовой финки он не выходил из дома. Иногда доставал ее на переменах, давал одноклассникам потрогать. Ни один, даже самый забубенный школьный хулиган ни разу не рискнул отпустить шутки в адрес Кирюхи Кораблика. А ведь он был идеальный объект для атаки. Кривоногий очкарик с тоненькой шейкой.

Все знали, что его папка сидит за убийство, а папкин острый ножичек – маленький, красивый, особенно страшный именно оттого, что красивый, – лежит в кармане темно-синих форменных штанов.

Он учился скорее хорошо. Любил биологию и даже химию. Имел великолепную память. Мог запомнить сложную формулу, бросив секундный взгляд. Но учителя не любили Кирилла Кораблика и норовили поставить тройку там, где полагалась твердая четверка.

В четырнадцать он случайно прочел большую статью в журнале «Знание – сила». Американская военщина, говорилось в той статье, ни перед чем не останавливается в попытке создать идеального солдата-зомби. Безжалостные и беспринципные ученые на секретных базах проводят изуверские опыты над людьми: военнопленными или же осужденными преступниками. Ищут способ сломить человеческую волю. Подопытные, прочел любознательный Кирюха, проходят несколько стадий психологической обработки. Их нервная система выводится из равновесия голодом, бессонницей, унижением и пытками. Потом – скармливание наркотиков, гипноз. Так из мыслящих существ создают живых роботов.

Наркотики, гипноз – про это Кирилл не стал тогда читать. Какой из меня гипнотизер, самокритично прикинул он. Очки и уши – не гипнотизер, а клоун. Но вот психологическая ломка – напугать и подавить – была ему интересна и понятна.

Он вспомнил своего папку, его хриплый кашель, папиросы, исцарапанное опасной бритвой иссиня-малиновое горло, его рассказы о том, как правильно показать врагу острый ножичек, – и подумал, что папка, в общем, был прав.

Покажи нож. Или пистолет. Но лучше – нож. Или даже не показывай, но дай понять, что вот-вот покажешь. Выхватишь через полсекунды. И приставишь к горлу. Или ко лбу.

Будь убедителен. Негромко сообщи свои доводы. Будь спокоен. Сделай это – и тогда твой неприятель, тот самый, который минуту назад хорохорился, повышал голос и мужественно пыхтел, сдуется, словно проколотый воздушный шарик, и отшагнет назад. Сделает все, что нужно. Подчинится твоей воле.

Имея в голове такую идею как главную, Кирилл поступил в медицинское училище при психиатрической больнице имени Яковенко. Исследуя там устройство человеческого тела, он быстро повзрослел. Первый год – зубрежка учебников – высидел с трудом, но как только началась практика, сделался едва не отличником. Особенно забавными показались ему тренировки внутривенных инъекций, где в качестве учебных моделей использовались пациенты больницы – полностью выжившие из ума старики и старухи.

Когда Кирилл Кораблик первый раз – после долгого ковыряния в смрадных коричневых складках кожи – вставил катетер девяностолетней женщине, страдающей последней стадией атеросклероза, он понял, что человеческая плоть столь слаба и столь мало способна сопротивляться распаду, что всякая попытка говорить о человеке как о венце творения есть великое богохульство и издевательство над основами мироздания. Человек ничтожен, потому что ничтожна плоть его; и если говорят, что дух его велик, пусть скажут, зачем тогда он заключен в столь ничтожную плоть?

Больничные санитары всегда были готовы угостить любознательных студентов циклодолом. Вскоре Кирилл научился пить эфир (небольшую порцию следовало размешать в стакане воды и выпить залпом) и даже сделал по совету приятеля Гагика Джафарова пробный укол морфина. Но ему не понравилось.

В училище шла бурная молодая жизнь – шутка ли, на двадцать пять девочек в группе приходилось всего два мальчика, – но при всем своем сильнейшем шестнадцатилетнем желании Кирюха поначалу не принял в этой жизни никакого участия. Девчонки его сторонились, малорослого, неказистого, кривоногого. Получив подряд несколько отказов – даже самая некрасивая, с длинными передними зубами и тяжелым неаппетитным овальным задом, и та изобразила пренебрежительную гримасу в ответ на осторожный намек, – Кирюха проникся мощной обидой к противоположному полу и решил выработать особенный имидж. Тогда все молодые люди его возраста упорно работали над имиджем.

Раз я страшный, решил он, пусть я буду самым страшным. И называть себя стану – Кир. Как ассирийского царя.

Он стал брить голову и носить очки с круглыми стеклами.

Это, кстати, ему помогло, и через полтора года после начала учебы Кирилл Кораблик потерял-таки невинность. Женщины презирают некрасивых, внешне неинтересных самцов, но к явно уродливым испытывают определенную тягу, смесь жалости и любопытства; последнее качество, как известно, есть основной мотор их естества.

Настало время, и ему прислали повестку из военкомата, и отправили служить срочную службу в ледяные степи Северного Казахстана.

Дедовщина во внутренних войсках процветала, и на второй день службы Киру досталось. Двое дембелей-дагестанцев настучали ему «в душу» и надавали оплеух. Не избили – унизили.

Следующей же ночью салабон Кораблик попробовал стащить у задремавшего дневального штык-нож. Но оружие не понравилось. Тяжелое, громоздкое, тупое – оно годилось только для открывания банок с тушенкой. Еще через сутки салабон дождался наряда на кухню, там украл гораздо более удобное перо, заточил его о кусок бордюрного камня и без особых раздумий порезал обоих обидчиков, причем одному отворил лучевую артерию – джигита едва успели спасти; дело замяли, Кирюху от греха перевели из карагандинского гарнизона в запредельную глушь – там ему повезло: почти весь срок он провел в качестве командирского водителя.

Закончив учебу – как раз стартовало последнее десятилетие века, – он почти год бездельничал, затем собрался устраиваться работать на скорую помощь. Там нормально, считал он. Смена – двенадцать часов. Отбарабанил две смены подряд – двое суток отдыхаешь. Но мать отсоветовала. Повезло нам с тобой, сказала она однажды. В кои-то веки повезло. Твоя тетка в Москву перебралась. Ее муж стал большим человеком. У него тут бизнес. Ему нужны свои люди. Езжай к нему – авось на что-нибудь сгодишься…

Своего родственника, бывшую уральскую хоккейную знаменитость, Кирилл зауважал с первых секунд знакомства. В лице и жестах Ивана Никитина сквозило то, что в старые времена называлось «сердечностью», а в новые – «профессиональным обаянием». Широко улыбаясь, красивый кряжистый Никитин крепко пожал Кирюхе руку (едва не сломал) и произнес:

– Вот ты, значит, какой. Что умеешь делать?

Кирилл подумал и ответил:

– Я умею быть рядом.

Фраза понравилась, и новый сотрудник Межрегионального фонда ветеранов спорта несколько месяцев выполнял разного рода поручения, очень необременительные, типа «съезди с ребятами, послушай, о чем будет разговор, потом мне расскажешь».

Ребята в фонде подобрались душевные, сплошь ветераны спорта не ниже метра девяносто. На их фоне маленький кривоногий Кирюха смотрелся бы карикатурой – но почему-то не смотрелся карикатурой, скорее наоборот. Московские собеседники уральских парней часто задерживали взгляд на бритоголовом сморчке.

Разговоры касались в основном денег. Кто кому сколько должен и как намерен отдавать. Еще говорили о нефти и газе, алмазах, золоте и платине. О древесине и мехах. О байкальской целлюлозе и японских автомобилях. Кирилл мало что понимал, зато умел запоминать и улавливать.

Его быстро передвинули в личные водители шефа. Никто не удивился. Кирилл Кораблик был родственник. Это уральские люди хорошо понимали. Родственник никогда не продаст.

В месяц он зарабатывал столько, сколько его приятель Гагик Джафаров, врач скорой помощи, имел в год.

Стал понемногу создавать свою собственную жизнь. Снял двухкомнатную квартиру в Солнцево. Приобрел видеомагнитофон и диван. Завел себе девушку.

Девушка уважала «Амаретто» и коленно-локтевую позицию, Кирюха – тоже; он включал видео, удобным образом устраивал тело подруги, дистанционный пульт помещал на ее узкую, в мелких родинках спину – и смотрел кино. Придуманный им способ одновременного удовлетворения как физических, так и духовно-эстетических потребностей казался ему идеальным. Как известно, предела совершенству нет: впоследствии он стал доверять пульт подруге, сам же отдавал команды голосом. Здесь неинтересно, перемотай вперед. Останови. А здесь отмотай назад, посмотрим еще раз. Видала, как он врезал? Снес башку одним ударом!

Подруга оказалась смирная и исполнительная. Никогда не забывала после очередного эротически-кинематографического заплыва вымыть посуду и перемотать кассету на начало. За сеанс она брала пятьдесят долларов – вполне божеская такса по тем временам. Девчонки с улицы давно уже запрашивали сто.

Хорошо, черт побери, иметь на переднем плане, в пределах досягаемости, горячие, бархатные, ритмично колышущиеся полусферы женской плоти, а на среднем плане – телеэкран, где супергерой изобретательно мордует оппонента, и чтобы в то же время на заднем плане, в окне, полыхал рубиново-фиолетовый московский закат! Вот где настоящая жизнь, полноценная и полнокровная!

Впрочем, так пожить удавалось далеко не каждый день, Кир уставал. Никитин не щадил ни себя, ни своих людей. Его день начинался в десять, заканчивался за полночь. Едва не еженедельно шеф летал домой – за консультациями. Постепенно Кирюха догадался, что президент фонда – вовсе не главный человек. Не свадебный генерал, конечно, но и не единоличный лидер. И вообще не лидер. Шефа продвигала в Москву целая группировка бизнесменов и бандитов. Те и другие ухитрились цивилизованно объединить усилия и капиталы с целью наступления на столицу. А шеф – седовласый мачо с хорошо подвешенным языком и безупречной биографией – выступал в качестве короля, сделанного свитой.

Многочасовые бдения в аэропортах стали для Кирилла обычным делом. Но он привык. Его все устраивало. Управлять большой, быстрой и престижной машиной, оснащенной кондиционером и прочими козырными прибамбасами, быть рядом с солидными богатыми людьми, играть роль равнодушного свидетеля откровенных разговоров, иметь деньги на травку и выпивку – совсем неплохо для двадцатитрехлетнего паренька, совсем недавно собиравшегося посвятить жизнь клизмам и измерению артериального давления.

Однажды все изменилось.

В тот поздний июльский вечер утомленный перелетом шеф распорядился двигать в офис. Его лицо выразило недоуменное неудовольствие (или недовольное недоумение), поскольку парадный лимузин буквально накануне пришлось поставить в сервис на профилактику, и на выходе Кирюха подал начальнику резервную машину – ординарное авто производства заводов имени товарища Тольятти. Экипаж, правда, бежал вполне резво. Кир вырулил на трассу, разогнался, проскочил на зеленый четыре светофора; на пятом, уже почти в Химках, в пяти верстах от въезда в Москву, с боковой дороги выскочил, против всех мыслимых правил, стремительный темно-синий аппарат, слаженный в цехах шведского акционерного авиастроительного предприятия. На сухом асфальте восемь колес пронзительно завизжали, сверкнули две пары фар, два клаксона прогудели возмущенные трели.

Столкновения не случилось – случился конфликт.

Из шведского агрегата упруго выскочили трое: широкоплечий, в черной коже, и второй, блондин, в такой же коже, третий, для разнообразия, был одет в синюю джинсу.

– Ты чего, бес поганый?! – заорал блондин, нагло врезая кулаком в стекло со стороны Кирюхи. – Глаза пропил? Не видишь, куда едешь?

Кирилл знал, что он прав. Он шел на зеленый сигнал – эти, в коже и джинсе, летели на красный. Рассчитывали, очевидно, на трусливо-мещанский водительский этикет новых времен: катишь на помойке – уступи дорогу.

Дернув дверь, он вышел.

Вокруг разгоралось пахнущее сырой травой подмосковное летнее утро. Небо на востоке окрашивалось розовым. То был момент исчезновения последних, самых ярких, звезд и появления первых, самых нежных и юных, солнечных лучей. Не вполне удачный момент для шоферской разборки, но что поделаешь.

Никитин что-то выкрикнул успокаивающе-предостерегающее с заднего сиденья, но что именно – Кирюха не расслышал. Его сознание помутнело, и привиделось далекое теперь детство, и второй класс «б», и надоевший сосед по парте, непроходимо вредный, никогда не дававший списать даже самого пустякового домашнего задания, не говоря уже о контрольных работах, и даже иной раз отгораживающийся от Кирюши Кораблика вертикально поставленной бледно-розовой ладошкой; тоже блондин, как один из этих, агрессивных; в ту ладошку Кирюша однажды и вонзил острие английской булавки.

Теперь вредные мальчишки увеличились числом, их стало аж трое, они угрожающе придвигались, их лица сложились в агрессивно-пренебрежительные гримасы. Дураки, они не знали, что у Кирюши Кораблика папка сидит за убийство, а папкин острый ножичек хранится у сына в кармане штанов…

Первому – широкоплечему – он сразу проткнул щеку. Атака внешне страшная, дикая, но на деле практически безопасная для здоровья пострадавшего. Ведь щека есть всего лишь тонкий кусок подвижного мяса. Дыра быстро зарастет, останется шрам – подумаешь, проблема… Правда, лезвие вошло не так, как он метил, чуть ниже, острие угодило в челюсть, и один из коренных зубов, судя по ощущениям, вылетел внутрь рта врага. Тот как раз вдохнул, от неожиданности, и выбитый зуб проскочил в дыхательные пути. Широкоплечий закрыл руками окровавленную физиономию и закашлялся. А Кирюха обратным движением руки уже рассек, чуть присев, переднюю поверхность бедра второго – блондина. Как большинство блондинов, этот оказался слабоват характером – испугался, нецензурно завизжал и упал на одно колено.

Убивать Кирилл не хотел. В артерии и вены не целил. Отбить нападение – вот была его задача.

Третий, джинсовый, обнаружив такой расклад и увидев на своих товарищах обильную блестящую кровь, благоразумно отпрыгнул. Выставив перед собой лезвие – с него капало, – Кирюха что-то закричал и попер вперед буром. Но враг уже отступал, подхватив под локти раненых партнеров. Слюняво причитающего блондина Кирюха еще успел ухватить за прочный кожаный воротник, наподдать ногой и неторопливо, дочиста обтереть окровавленный нож об его одежду. Затем он спрятал отцовский сувенир, утратил интерес к нахалам, вернулся за руль и хладнокровно продолжил движение. Через пару минут его немного тряхануло – пришел адреналин. Закружилась голова, и ослабли ноги. Не будь Никитина, он бы остановился у обочины и перекурил, пока пройдет боевой мандраж. Но при шефе не подал виду.

Шокированный бледный Никитин – драку он наблюдал из-за стекла, три подонка по глупости даже не заметили его присутствия – всю оставшуюся дорогу до офиса молчал. Потом выяснилось, что номер машины оппонентов он запомнил. Уже наутро дураков пробили, стали искать, чтобы наказать всерьез. Но не нашли. Шведская машина оказалась зарегистрированной на подставное лицо: персонального пенсионера, кавалера двух орденов Славы – с боевым дедом не стали связываться. Заявление в органы милиции о дорожной драке не поступало. В травмопункты города и области с ножевыми ранениями тоже никто не обращался ни в ту ночь, ни в последующие сутки.

– Естественно, – усмехаясь, сказал тогда Кирилл шефу Никитину. – Я ж по-легкому работал. Шуганул, кровь пустил – ерунда…

– Ерунда или не ерунда, – жестко ответил Никитин, – больше так никогда не делай.

– Вообще-то мой папа за такое же дело четырнадцать лет получил в семьдесят восьмом.

– Что ж ты выводов не сделал?

– Почему, – удивился Кир, – не сделал? Сделал. Вывод такой: бить надо – сразу до смерти. В шею. В пах. В печень. В течение пятнадцати минут цель гарантированно кончается от обильной кровопотери. Если б папка тогда так ударил, он бы и сейчас жил…

Никитин посмотрел на Кирюху внимательным новым взглядом, быстро этот взгляд спрятал, хмыкнул, задумался и тихо произнес:

– Езжай сейчас домой. Отдыхай. И жди. Тебе позвонят.

Конечно, Кирюха немного сыграл. Изобразил – из озорства, из некой, самому ему не совсем понятной «новой русской» бравады – кровожадного недалекого киллера.

На самом деле убивать ему не хотелось. Он не считал себя убийцей. Убивать вообще очень страшно, и Кирилл Кораблик ясно ощущал, что не готов к убийству, и никогда не был готов, и не будет готов. Насильственная смерть – вещь сугубо интимная, сулящая муки совести, и необратимые изменения психики, и ночные кошмары, и кару Божью. Кирилл Кораблик никогда не думал о себе как об убийце.

На следующий день из фонда позвонили. Казначей Хренов от лица президента Ивана Никитина сообщил, что Кириллу Кораблику выплачивается единовременная премия в размере тысячи американских долларов и назначается ему отпуск в два месяца с сохранением содержания.

Деньги в конверте привезли тут же.

Первое, что сделал Кир, получив столь внушительную сумму, – купил абонемент в бассейн. Он обожал плавание.

Весь следующий год своего шефа Никитина Кирюха видел только по телевизору, работой его не загружали.

Только один раз, императивно, в десять вечера, вызвали в фонд. Велели надеть приличный костюм, белую рубаху и галстук. Привезли в неизвестном ему автомобиле неизвестной ему марки на какие-то переговоры. Беседа шла корректно, на полутонах в кабинете двухэтажного особняка по Рублево-Успенскому шоссе. Хозяин кабинета задолжал два миллиона долларов, отдать не мог или не хотел. После трехчасового, с перерывами на кофе и вермут, диспута тихий, скромный Кирилл Кораблик, в пиджачной паре от Дольче и Габбана, в круглых очках а-ля Джон Леннон, как было заранее договорено, траурно вздохнул, внимательно изучил тело хозяина дома – узкую грудь, слабые плечи, тонкую шею, упрямо поддерживающую маленький, но отчетливо квадратный, волевой подбородок, – и задумчиво произнес:

– Может, ему ножичек в глазик воткнуть?

Прочие участники беседы здесь как бы вскинулись, как бы защитили несчастного от посягательств безжалостного палача, как бы остановили руками угрожающую эскападу. Кирюха сел на свое место. На том его миссия окончилась.

Хозяин круто пронервничал и по окончании переговоров, при прощании, не подал Кирюхе руку.

Отдал он два лимона или зажал – осталось для Кирилла тайной; спустя неделю ему привезли в конверте его долю, довольно скромную, но на большее он и не претендовал. Пара крупных купюр, пара таблеток экстези, пара граммов кокаина, пара кораблей хорошей марихуаны плюс звонок самого Никитина с благодарностью за верные действия – нормальный гонорар за одну-единственную, в нужный момент произнесенную фразу.

Спустя несколько недель, довольно внезапно, двое мрачных мужчин в сединах и дорогостоящих, до пят, кожаных плащах прямо на дом привезли какого-то массивного, с выпирающими мышцами юнца, по виду – типичного быка, коротко стриженного, с рваной раной лица. Кастет, что ли, спросил Кир и получил утвердительный кивок. Залатай пробоину, попросили его. Пострадавший помалкивал, прижимая к ране кусок газеты «КоммерсантЪ».

Выпускник медицинского училища промыл повреждения перекисью водорода, споро наложил швы, присыпал стрептоцидом. Бык держался молодцом, не ныл. Но в финале операции – седовласые как раз вышли на кухню перекурить – ломким голосом попросил («если есть, братан») дозу героина, для вящего обезболивания.

Впоследствии он еще несколько раз приезжал за новой дозой.

Впрочем, Кир таких не поощрял. Он не понимал героин. Слишком сильный препарат: две-три инъекции – и налицо стойкое привыкание. Впоследствии юный бык исчез с горизонта, но через него пришли более продвинутые покупатели. Эти искали в основном гашиш и дискотечные таблетки.

Никак не желал Кирюха Кораблик зарабатывать торговлей наркотиками, но получилось само собой. Он не искал клиентуру – она сама его нашла. Пришлось на регулярной основе брать товар у старого друга Гагика Джафарова.

Покупатели прозвали Кирюху Кактусом.

Гагик начинал скромно, с продажи лекарств из списка «А», главным образом атропина (двухкубовая ампулка по стоимости равнялась половине месячной зарплаты фельдшера скорой помощи), но со временем раскрутился, кто бы мог подумать, на банальном димедроле и теперь предлагал желающим впечатляющий ассортимент, в том числе ЛСД и кокаин.

Однако карьера барыги – с ее практически неизбежным финалом в виде двенадцати лет строгого режима – Кириллу быстро опротивела. Ему вообще не нравилась всякая регулярная деятельность. Хлопоты, поездки, добывание товара, встречи с покупателями – зачем это нужно, если дела и так идут хорошо? Наркобароны живут красиво только в американском кино. Кирюха с легкой душой закрыл бизнес и с тех пор приобретал волшебные порошки исключительно для личного пользования.

Его душа лежала к галлюциногенам. Он закидывался – и проникал сознанием в бездонные глубины, в пропасти, в миры, где обитали первобытные чудовища, где живые и мертвые свободно бродили, братаясь меж собой и делясь друг с другом впечатлениями.

Подчитав кое-какую специальную литературку, Кирюха понял, что его воображение хромает, оно довольно бедное, скуповато на образы и ассоциации. Будь он каким-нибудь поэтом или композитором – сошел бы с ума от своих экспериментов. Но подсознание сына рецидивиста не выталкивало наружу сколь-нибудь многозначительных фантазийных конструкций, и Кир, галлюцинируя, ощущал себя в безопасности.

Шеф Никитин не сидел на месте. Фонд развивался. Работы прибавилось. Едва ли не ежемесячно Кактуса, обычно на каком-нибудь шикарном лимузине, вывозили на разборку, где его личной конкретной задачей было произнесение в определенный момент вкрадчивым голосом все той же фразы про погружение ножичка в глазик. Услышав о таком проекте развития событий, клиент, как правило, сильно бледнел и вносил конструктивные предложения по возврату задолженности. Далее Кирилл извлекал носовой платок, протирал свои очочки и ретировался. Через день или два присылались премиальные – две или три тысячи долларов.

К слову сказать, за свою многолетнюю карьеру живодера Кирюха так ни разу по-настоящему и не погрузил лезвия в трепещущую плоть. Да и желания такого не возникало. Он уже понял, что людей впечатляет сам его вид, его глаза, его манера держать себя. Бритоголовый, щуплый, очкастый заморыш, всегда гладко выбритый, всегда при галстуке, всегда скупо улыбающийся тонкогубым ртом.

К середине девяностых он стал было копить на квартиру, но быстро понял, что это очень глупо, и твердо решил тратить деньги исключительно на повышение качества жизни. Он много спал, хорошо ел, привык к дорогостоящим женщинам. Иногда читал книги. Время от времени, выкуривая пяточку хорошей травки, задумывался о своей жизни – и каждый раз приходил к выводу, что ему чего-то не хватает.

Его боялись. Ему платили за то, что его боятся. Его ценили. Он достиг совершенства. Он мог взять такси, доехать до места, вместо платы за проезд наградить шофера взглядом – и выйти прочь, оставив недалекого дурака полупарализованным от страха. Будучи вызван «на переговоры», он теперь не рассказывал про глазик и ножичек. Всего лишь наклонялся к клиенту и молча трогал его ноздрю или губу. Или оттягивал пальцем нижнее веко – любовался, как расширяется зрачок. Клиент становился белым, как бумага, и подписывал нужные документы.

Он стал посещать солярий и сделался коричневым, как Бельмондо. Он заплатил за пластическую операцию – ему поправили уши. Он плавал в бассейне по два часа ежедневно. Он купил контактные линзы и перестал носить очки.

Но что-то сладкое, невыносимо притягательное продолжало скользить мимо. Струилось с призывным русалочьим смехом. Звало, обещало. Попробуй, вдруг тебе понравится?

Он тосковал и думал. Искал – и не мог найти.

Он прочел Библию и Коран. Ницше и Конфуция. Сун-Цзы и «Майн кампф». Он понял, что абсолютно ненормален, и насладился этим.

Когда он проходил мимо какой-либо собаки – та принималась захлебываться лаем. Когда мамаши провозили мимо него в колясках своих младенцев – те плакали навзрыд.

Нечто сгущалось внутри Кирилла Кораблика, отвердевало, остывало, оформлялось и просилось наружу – следовало понять, как с этим жить, как это приручить и выпустить.

2. Визит к банкиру

В лопающемся от золота городе – нефтяной, газовой, финансовой и культурной столице – быть слугой закона удобно и выгодно. Но капитан Свинец никогда не искал себе удобства и выгоды. Он работал в милиции по единственной причине: потому что родился ментом. Именно так он о себе думал. Вычислить жертву, догнать и схватить – вот что его возбуждало. Что до пойманной дичи – ее можно посадить в тюрьму или позволить ей откупиться (если ее вины не столь значительны), – но это происходит только потом. Когда все самое интересное уже позади. Важен процесс погони.

Возникающих на пути препятствий капитан не замечал, убирал их без эмоций и раздумий.

Когда двое квадратных потрясли перед его носом ксивами гораздо более увесистыми, нежели его собственная ксива, он пришел в ярость. Никто не знал его дело лучше, чем он сам. Никто не смел лезть с советами и распоряжениями. Никто не мог давить и угрожать. Угрожать – кому? Сыщику из МУРа? Офицеру, раскрывшему полтора десятка убийств? Ходившему под чеченскими пулями? Отмороженному волку, который не имеет ни жены, ни детей – ничего, кроме работы? Единственный друг которого – его же собственный непосредственный начальник? Угрожать человеку, привыкшему к болтающейся кобуре, как привыкает всякий мужчина к тому, что болтается меж его ног?

Гнев ввел капитана в особенное состояние. Ему стало легко и спокойно. Прохладно в груди. Даже голова почти перестала болеть.

В четверг, через четыре часа после разговора с квадратными, он вернулся в город Захаров вместе с судмедэкспертом, дактилоскопировал сомнительного жмурика, и нужные пальчики нашлись в архивах. Сгнивший в болоте субъект оказался неким Хромченко, ранее судимым за кражу.

Кто-то влиятельный, имеющий в друзьях квадратных парней – или хорошо им заплативший, – очень хотел, чтоб виноторговца Матвеева считали мертвым. Хотел настолько сильно, что попытался убедить даже жену виноторговца. Теперь Хромченко должны были хоронить под видом Матвеева.

А опознанные женой личные вещи бедного виноторговца – как они оказались в морге? Безусловно, тот, кто их туда подложил, знает все о судьбе Матвеева. И это – вряд ли квадратные ребята. Такие мараться не станут. Их дело – прикрывать. Подъехали в нужный момент, поговорили в машине за темными стеклами, без свидетелей, и тут же исчезли. А тем временем внутри морга, рядом с покойничком, тихо орудовал кто-то очень смелый. Даже отчаянный.

Не столько Матвеева хотел теперь найти капитан, сколько неизвестного, хитроумно затаившегося в тени. Гада-невидимку, разыгрывающего по нотам свою партию и считающего себя способным обмануть любого – даже капитана милиции, сыщика из МУРа. Как будто сыщик-капитан не знает, что за сто часов тело не может так распухнуть…

Перед сном Свинец долго смотрел телевизор. Чтоб создать хоть малую иллюзию своей территории, пришлось включить ту же программу, что и соседи за тонкой стеной.

Густо намазанные гримом люди исполняли шоу. Пытались убедить капитана в том, что умеют петь, танцевать и шутить. Получалось неубедительно, но клоуны и клоунессы старались. Со страшной силой гнали позитив. Трясли мускулистыми руками и силиконовыми грудями. Аудитория дисциплинированно ржала. В промежутках рекламировали пиво. Хлебай и смейся, празднуй, все нормально.

Двери железные, сиськи пластмассовые – нормально.

Тут сосут шампанское, там жонглируют гнилыми трупами – нормально, нормально.

С утра стал разыскивать банкира Знаева.

Дозвонился в банк. На том конце провода невыносимо благожелательный женский голос сообщил: «Ваш звонок очень важен для нас, ждите ответа оператора», – после чего битых пять минут играла расслабляющая музычка; если звонок важен, зачем заставляете ждать, подумал капитан; сказали бы сразу, что ваш звонок нам на хуй не нужен, так было бы честнее.

– Да, это банк, – наконец ответили ему. – Да, Сергей Витальевич – председатель правления. Но он тут редко бывает.

– А где его можно найти?

– Он нам не докладывает.

– Дайте его мобильный.

– Вы с ума сошли.

– Я капитан милиции.

– И что дальше?

В конце концов соединили с заместителем банкира, неким господином Гороховым. Тот выслушал капитана и вяло пообещал помочь. Очень тихий голос очень осторожного и очень высокооплачиваемого функционера. Ледяная вежливость. «Будьте любезны представиться полностью».

Через час Знаев позвонил сам:

– Что у вас за дело?

– Дело касается некоего Матвеева.

– Ага, – банкир помолчал. – Подъезжайте.

– В банк?

– Нет. Я там редко бываю. Я теперь в другом месте. Пишите адрес…

Хорошо устроился банкир, подумал Свинец. В собственной лавке редко бывает. То есть, видимо, уже не нужно ему сидеть в кабинете, шуршать и потеть, теперь шуршат и потеют вместо него другие люди вроде господина Горохова, – судя по голосу, этот господин как раз и создан для того, чтоб работать не только на хозяина, но и за хозяина.

А хозяин редко бывает.

Или дела обстоят наоборот, и Знаев хоть и председатель правления, но никакой не хозяин? Подставная фигура? Поэтому и сидит не в банке, а в другом месте?

Другое место смотрелось интересно. Двухэтажное здание посреди необъятного пустыря, огороженного сплошным двухметровым забором. В ста метрах к югу ревела и воняла Кольцевая дорога. Прикупили землицы, понял сыщик. Стройку будут затевать. Вот, значит, почему банкир торчит не в банке. У банкира хороший аппетит.

Вокруг дома висел один из характерных запахов нового времени, ненавидимый старожилами, ретроградами и патриотами так называемой старой Москвы (небольшой группы зданий, десять раз проданных и перепроданных, в три слоя завешанных рекламными щитами), – запах подсыхающего цементного раствора, сухих смесей, плиточного клея. Запах новостройки. Капитан вспомнил про свою купленную в кредит квартиру – она пахла почти так же, – и его решительность удвоилась.

На входе – под прикрытием мощной, от пола до потолка, решетки – бдил довольно молодой милиционер в полной форме цвета сизого голубя. Плечи его украшали, однако, аж майорские звезды.

«Если на дверях сидит целый майор, что же внутри?» – подумал капитан и показал стражу удостоверение, вежливо добавив:

– Мне назначено.

– Подождите, – вяло попросил страж, нажимая кнопку интеркома.

– К вам капитан Свинец. Из МУРа.

В ответ динамик исторг чрезвычайно беззаботный, даже озорной голос:

– Один?

– Так точно.

– Запускай!

Как будто речь шла о воздушном змее.

Капитан решил немного, для вящей тренировки, разозлиться, испытующе изучил гладко выбритые скулы и аккуратную прическу мальчика-майора и басом спросил:

– Слушай, майор, такое дело… я тебя в Грозном не мог видеть? Лицо знакомое… Или в Аргуне? В Ханкале? В Гудермесе? А?

– Вряд ли, – ответил секьюрити и сильно покраснел. – Проходите. Вторая дверь направо…

«То-то же, сопляк!» – подумал довольный капитан, приосанился и вторгся.

Вторая дверь – как и первая, как и все прочие двери в длинном мрачноватом коридоре – показалась ему примечательной. Стальная и почему-то оснащенная аж двумя смотровыми глазками.

Вошел в ординарно обставленную приемную: набор мягкой мебели, и набор глянцевой периодики на низком столике, и набор кофейных чашек обочь на особом дизайнерском подносе, и какие-то приятные на стене картинки в невыносимо буржуазных, темного дерева рамах; правда, за столом секретаря восседала не юная блондинка в ультракоротком мини и кофточке с вырезом, а грузная, совсем взрослая женщина в массивных клипсах и удручающе глубоких шейных морщинах.

– Вас ждут.

Следующая дверь была попроще – деревянная.

Банкир оказался щуплым, лохматым, с очками на длинном носу. Дорогая пиджачная пара болталась, как на вешалке.

Переминался, сунув руки в карманы.

Кресла и стулья напрочь отсутствовали. Стол с компьютером, располагавшийся в углу, был приспособлен для работы стоя.

Сыщик достал удостоверение.

– Капитан Свинец. Уголовный розыск.

Хозяин кабинета скопировал жест капитана, но извлек не удостоверение, а сверхсовременный мобильный телефон.

– Предприниматель Знаев. Нефть, газ, инвестиции.

Повисла пауза. Наглый предприниматель обезоруживающе улыбался.

– Это шутка? – осторожно спросил капитан.

– Конечно, – сказал банкир. – На самом деле я продаю только деньги. Проходите. Сесть не предлагаю. У меня в конторе никто не сидит. Все бегают. И я тоже. Что у вас?

– У меня, – с расстановкой начал капитан, – пропавший человек.

– Он так и не нашелся? – глядя в пол, грустно спросил Знаев.

– Кто?

– Матвей.

– Нет.

– А вроде бы тело уже есть?

«Осведомлен, засранец!» – подумал капитан.

– Откуда вам известно про найденное тело?

Знаев спрятал дорогостоящую мобильную трубку в карман и вдруг забегал от стены к стене, заметно возбудился, глаза заблестели.

– Я говорил с женой Матвея. По телефону. Вчера вечером. Я полностью в курсе. Матвей Матвеев – мой бывший компаньон…

– Бывший?

– Мы вместе начинали. Сто лет назад. В девяносто третьем. В девяносто шестом – разбежались.

– Не сработались?

Банкир тяжело вздохнул.

– Ну вроде. Я вообще не верю в партнерство и компаньонство. Знаете, как это бывает: начинают друзьями, а потом один друг присылает к другому киллера… Или, что еще хуже, повестку в суд…

Капитан кашлянул.

– У вас, значит, и до киллеров дело дошло?

– Ни в коем случае! Как раз потому и не дошло, что разбежались вовремя. Последние годы почти не общались…

Странная публика эти бизнесмены, подумал капитан. Три года вместе деньги делали – а теперь «почти не общаются». «Разбежались». Как у них происходят такие разрывы? Два взрослых мужика вскакивают и кричат: «Пошел ты к такой-то матери, не звони мне больше никогда, видеть тебя не желаю!»? Забирай свои игрушки и уйди из моей песочницы.

Один из телефонов банкира подал сигнал, но банкир не взял трубку. Ждал. Смотрел на сыщика без страха.

– Чай, кофе, коньяк, виски?

– Ничего не надо.

Знаев порывисто сдвинул вбок дверцу встроенного шкафа, и капитан узрел несколько полок, плотно уставленных замысловато исполненными бутылками всевозможных размеров и конфигураций, то пузатыми, то дистрофически вытянутыми, все – благороднейшего темного стекла, с роскошными многоцветными этикетками.

– У меня, – вкрадчиво выдохнул разбитной предприниматель, – есть лучшие коньяки. Самые нормальные. Стопроцентный эксклюзив! Таких даже Черчилль не пробовал. Ни в одном ресторане вам такого не нальют.

– Я по ресторанам не хожу, – враждебно пробурчал капитан. – Выпивать не буду. Я не Черчилль. Я сыщик. Я бы… это… закурил. Если можно.

– Здесь не курят, – твердо сказал Знаев, и в секунду капитан понял, что сопляк с взъерошенными, как у попугая, волосами действительно жесткий делец, а не какой-нибудь случайный выродок столичного бизнеса. – Есть еще вопросы?

– Примерно две сотни, – ответил Свинец и с наслаждением раздвинул губы в вежливой улыбке, не обещающей, как он доподлинно знал, собеседнику абсолютно ничего хорошего.

Знаев еще раз оглядел свои дорогостоящие бутылки, задвинул дверцу и невинно, переведя лукавый взгляд в стену, осведомился:

– Я обязан отвечать?

Тут капитан ощутил себя в своей тарелке, полностью, и в тон, столь же невинно, но и наигранно, почти издевательски отреагировал:

– Конечно, нет! Наша беседа – почти неофициальная.

Знаев снова забегал взад и вперед. Он напоминал активного, возбужденного ежика. Он сопел и проводил ладонью по лицу, как бы освежаясь.

– Хорошая формулировка, – похвалил он тоном знатока. – Почти неофициальная беседа! Это надо запомнить!

– Кстати, – продолжил Свинец, – если вам не по нутру эта самая «неполная» официальность, то мы ее легко доведем до полной. И продолжим разговор в другой обстановке. Есть такое желание?

Знаев примолк; его очки раздражали капитана, мешали определить значение взгляда, выражение глаз. Опять последовали хитрая, многозначительная улыбочка и несколько поспешных проходов от стены к стене – точнее, от одного стенного шкафа до другого. Капитан уже понял, что все стены кабинета были не столько стены, сколько двери.

– Я чрезвычайно законопослушный человек, – нейтральным тоном сказал владелец кабинета. – Я плачу налоги. Я создал более ста рабочих мест. Я пиздец какой честный.

– Верю, – ласково ответил капитан. – Но у меня, знаете, вдруг возникло смутное подозрение, что в одном из ваших шкафов припрятаны наркотики. Знаете, я даже предполагаю, какие именно наркотики. Что-то вроде кокаина. Что-то вроде двух граммов… У меня, ей-богу, предчувствие. Думаю, мне, как офицеру милиции, будет позволено досмотреть этот уютный кабинетик. Я уверен, что обязательно найду здесь какую-нибудь гадость. И вынужден буду составить протокол. Ваши охранники выступят понятыми. Далее вы будете препровождены в отделение. Там проведем второй допрос, гораздо более детальный…

Тут капитан проиграл. Его лохматый собеседник опять улыбнулся, еще более весело, еще более обезоруживающе, и быстрым шагом прошел к другому встроенному шкафу и отодвинул створку. Скинул пиджак, извлек вешалку и аккуратно повесил коммерческую униформу, а взамен облачился – неторопливо, но с трудно уловимым, чисто мужским шиком – в новенькую черную телогрейку; энергично двинул руками, дабы колхозно-зэковская шмотка удобно легла на плечи. С усилием выдвинул на середину комнаты вместительный, туго набитый, черного же цвета баул. Рванул застежку – обнажились свертки с сигаретами и конфетами. Бегло проверив содержимое мешка, Знаев тщательно застегнул огромные пластмассовые пуговицы своего простеганного клифта, схватил баул за прочные лямки, поднял над полом, взвешивая в руке, опустил, еще раз решительно улыбнулся и произнес:

– Я готов.

– Куда? – оторопел капитан.

– В отделение. И дальше в КПЗ. И в следственный изолятор. И еще дальше. В Мордовию, в Читу, куда там еще… Поехали.

Свинец помедлил.

– В путь, товарищ капитан! – призвал Знаев. – В путь! Раньше сядешь – раньше выйдешь! Я готов! Поехали!

Капитан уважительно сощурился. С таким подходом он встречался впервые. Ему пришлось наигранно, тускло засмеяться и даже слегка наподдать ногой увесистый мешок с тюремными припасами.

– А здесь у вас что?

– Сигареты, белье, чай, сахар, кипятильник, спички, туалетные принадлежности, – отрапортовал владелец кабинета, приосанился внутри своей телогреечки, затем резко посерьезнел и добавил: – Все вещи разрешены распорядком исправительно-трудовых учреждений. Еще имеются деньги, сто тысяч рублей. С разрешения администрации они будут помещены на мой лицевой счет. Поехали?

Свинец не нашелся, что ответить.

– Слушай, – вдруг спросил он. – А зачем у тебя в дверях по два глазка?

Знаев развел руками. Его телогрейка пахла новым текстилем.

– Через глазок, бывает, стреляют, – стеснительным тоном объяснил он. – Приставят ствол с той стороны – и привет… А когда глазка – два, можно один из них прикрыть бумажкой – и остаться в живых… Это меня он научил. Матвей. Он очень осторожный парень.

– Куда же мог деться такой осторожный парень?

– Не знаю.

– Тебе можно верить?

– Да.

Нельзя, понял капитан. Нельзя тебе верить. Этим прощелыгам в отливающих костюмчиках никогда нельзя верить. И мы не будем им верить! Мы станем пугать их, и кошмарить, и держать в узде. Как кобыл. И одновременно в стойле. Как дойных коров. Мы их подчиним. Но верить не будем.

– Ладно, – разрешил капитан. – Убирай свой маскарад. Снимай телогрейку. Я тебя сегодня в тюрьму не повезу. Но не потому, что ты ни при чем! А потому что – не до тебя. Пока не до тебя. Убедил?

– Убедил, – банкир перестал улыбаться. – Убедить можно кого угодно в чем угодно. Только с чего ты взял, капитан, что я тебе по зубам? Ты ведь меня совсем не знаешь. А ты не подумал, что я, может быть, каждую неделю в баночку писаю? Анализы сдаю? Соскобы с ногтей делаю? В присутствии личного адвоката и нотариуса? Я любому судье в пять минут докажу, что наркотики не употребляю. И, кстати, коньяков своих не пью. Ничего не пью, вообще. Алкоголь держу только для гостей. Ты думаешь, раз Ходорковского закрыли, то любого теперь закрыть можно? Закрыть можно, остановить нельзя. У меня стройка. Гипермаркет. Я по сторонам не смотрю, двигаюсь прямо к цели. Не надо меня пугать. Я устал пугаться. Ничего я не знаю про Матвеева. Я и думать про него забыл.

– Кто его враги?

Банкир пожал плечами.

– Слушай, – мягко нажал капитан. – Ты – Сергей и я – Сергей. Мы договоримся. Давай поговорим нормально.

– Нормально – это как?

– По-человечески. Твой бывший партнер исчез. С воскресенья его нет, а сегодня пятница. Я его ищу. Помоги, чем можешь.

– Ничем не могу.

Сыщик вздохнул.

– Ты ведь тоже, банкир, меня не знаешь. Я очень жестокий. Я без мамы вырос. Я двадцать лет в органах. Я помню всех, кто мне помог. И всех, кто отказался мне помогать. Зря ты так, банкир…

Свинец тянул время. Всякий человек расслабляется к концу разговора, и чем длиннее беседа – тем больше шансов услышать в ее финале что-либо полезное.

– Я к тебе пришел как частное лицо, – негромко продолжил он. – Твой бывший друг пропал. Его жена попросила меня найти пропавшего. Она рассчитывала, что ты, бывший друг ее мужа, что-то подскажешь. Посоветуешь. Попробуешь вспомнить. А ты тут передо мной клоуна исполняешь…

– Видите ли, – сурово ответил Знаев, – однажды человек должен сделать выбор. Или друзья, или деньги. Я выбрал деньги… – Он произвел пальцами шустрое шевеление, как будто подоил воздух. – Если бы я остался другом и партнером Матвея Матвеева – я бы никогда не создал банк. Друзья, партнеры, компаньоны – это хорошо на начальном этапе. Когда все нищие и все одинаково сильно хотят заработать. Потом, когда что-то уже заработано, – люди меняются. Один понимает, что ему уже достаточно, второй хочет идти дальше. Одному хватает машины и квартиры, другому нужен особняк в пять этажей, яхта и настоящие большие капиталы. Я уважаю Матвея – но он остался на уровне лавочника. А я – нет. Это не вопрос гордости или амбиций. Просто каждому уготовано свое…

– Каждому – свое, – повторил капитан. – Понятно. Прокатишь меня на яхте?

Банкир вздернул подбородок и обвел руками стены:

– Вот моя яхта. Я сюда все вложил.

– Тогда давай, налей мне твоего коньяка. Самого крутого. Граммов сто. Или двести.

– Сто или двести?

– Ты лей, лей! А я скажу, когда хватит.

Через десять минут капитан покинул домик банкира, будучи приятно под хмельком. Подмигнул майору-привратнику и гремучим басом наказал ему строго нести службу.

С утра капитан не позавтракал, нечем было завтракать. И теперь, натощак приняв мощную дозу превосходного, терпкого, настоянного в дорогостоящих дубовых бочках, ароматнейшего, крепчайшего, густейшего, вкуснейшего напитка, сыщик как бы летел над потрескавшимся грязноватым тротуаром, парил, скользил бесплотным духом вдоль зданий, вдоль серых, мокрых, нависающих стен, под моргающие маяки разноцветных светофоров, мимо угрюмых граждан и гражданок, как бы игнорировал и низкие небеса, и сырость, и холод, и ледяную крупу, обрушиваемую сверху вниз безжалостными силами небесными.

Ничего, сказал он себе. Ничего, капитан! Ты на всех на них найдешь управу, и накажешь, и научишь, и заставишь уважать себя.

Закон пусть не уважают. Все равно не умеют. Да и черт с ним, с законом. Но ментов – уважать обязаны.

3. Недопроблевавшийся

Матвей нырял и взлетал. Всплывал и падал. Погружался вверх и воспарял камнем. Терял рассудок и вновь находил – но найдя, не желал присваивать. Думать не получалось: идеи возникали и лопались, не успевая оформиться вербально. Неожиданно посещала иллюзия зрения – тогда он наблюдал вокруг бесцветный туман; или иллюзия речи – и он вспоминал, что когда-то имел язык, а за языком – горло, а под горлом – связки; но попытка привести в движение упомянутые фрагменты плоти терпела крах, и он ставил под сомнение и саму попытку, и свою способность ставить что-либо под сомнение.

Могут ли мертвые сомневаться? Сомневаться можно в том, чего не знаешь наверняка, а мертвый в отличие от живого знает если не все, то самое главное. Зная самое главное, не имеешь нужды знать все остальное. Следовательно – и сомневаться тоже.

А то вдруг приходили все телесные сигналы разом. Покалывало кончики пальцев. Крутило желудок. Резало в печени. Тянуло в паху. Нос улавливал запахи, слабые, на пределе чувствительности, и это были запахи холодных, мертвых субстанций: камня и металла. Мозг обжигали догадки: закопали, что ли? В гробу лежу? Или еще в морге? С дичайшей четкостью ощущалась бегущая по лбу капля пота. Электричество скапливалось в суставах – хотелось шевелиться, двигаться, он пробовал, но безуспешно. Потом пробегала теплая волна, и он погружался в нечто, удивительно похожее на обычный сон. Там он был другим, свободно говорил, слышал и видел. Умозаключал. Мог спорить, возбуждаться, испытывать любопытство, страх и гнев.

– Смерть – это сон, – догадался он, в очередной раз засыпая.

– Нет, – сразу ответили ему, – смерть – это не сон. Смерть – это смерть, и точка. Почему-то все думают, что смерть – это покой. Хотя покой – очень живая категория. А ты – мертвый…

– А вдруг я живой?

– Тогда вернись к обычной жизни.

– Не могу.

– Вот видишь. Да тебе это и не нужно. Вот, посмотри, как ты жил. Например, вот это посмотри. Узнаешь себя?

– Узнаю. Но смотреть не буду. Опять покажешь какую-нибудь дрянь…

– А ты посмотри, посмотри…

Матвей вздохнул. Он не желал ничего вспоминать. Все возникающее перед глазами напоминало гадкий фарс. Вот некий субъект, очень похожий на него самого – мятый дорогой костюм, золотые часы, влажное лицо спивающегося недосверхчеловека, Тройного Мудака, – шагал, слегка шатаясь, по залитой ярким голубым светом комнате. То сутулился, то выпрямлял спину, подчиняясь собственной мгновенной прихоти – очевидно, вспоминал, что принадлежит как-никак к породе прямоходящих.

– Он пьян…

– Ты всегда был пьян.

Комната оказалась туалетом. Субъект уперся неверной рукой в кафель и стал харкать в раковину. Было очевидно, что он очень хочет блевать, но вместе с тем было совершенно ясно, что блевать он уже не может. Физически обессиленный и нервно истощенный, он функционировал, подчиняясь лишь простейшим рефлексам.

Как правило, в американском кинематографе в такой момент мимо проходят два крепких старика, и один говорит другому: «Не обращай внимания, Хэнк. Этот парень знавал лучшие времена».

Субъект пустил воду. Обтер мокрой ладонью морду. Сдернул с шеи галстук и сунул в карман. Сплюнул еще раз, выдернул из кармана пачку сигарет, вытащил одну мокрыми пальцами – сломалась, швырнул ее на пол. Со второй попытки закурил. Решил отлить, но зачем-то расстегнул не ширинку, а пряжку брючного ремня. Штаны обрушились, обнажив тощие волосатые ноги. В таком положении, шепотом стеная сквозь сжимающие сигарету клыки, он пустил струю, причем в первую секунду немного не попал в гостеприимное горло писсуара.

– Прошу, не надо, – взмолился Матвей. – Я не могу это видеть…

– Но каков, каков?! Хорош, правда? Герой своего времени. Жизнь удалась…

– Я помню этот момент. Мы выпили в кабаке с деловым партнером… Потом поехали в клуб… Я… взял на грудь лишнего… Но мимо дырки не ссал!

– Ссал, друг. Еще как ссал. Хочешь посмотреть еще раз? Подробнее.

– Нет! Не надо.

– Не можешь? Были бы у тебя глаза – ты бы их закрыл, правда? А глаз-то нет! И лица нет, и головы тоже! Все мертво в тебе, и сам ты мертвый! Не зажмуришься, не отвернешься! Ничего у тебя нет, ни головы, ни сердца, ни того предмета, который ты не умеешь правильно нацелить в сортирное очко! Ты умер!

– Я не умер, – сказал Матвей, глотая слезы. – Я не умер! Мертвому не бывает так стыдно.

– Мертвым как раз хуже всех. Им знаешь, как стыдно? Ведь они ничего не могут исправить. Поздно! Поезд ушел. Исправить и изменить что-либо могут лишь те, кто пока живы, – но они как раз ничего не стыдятся! Хочешь что-нибудь сказать этому, недопроблевавшемуся?

– А разве так можно? Вернуться в прошлое? От мертвых к живым?

– А ты попробуй.

– Нет, – признался Матвей. – Не смогу. Не буду.

– Почему?

– Страшно.

– Вот это и есть твой личный Страшный суд. Продолжим?

– Нет. Я не могу это видеть.

– «Могу», «не могу» – это слова живых. Соберись, успокойся. Вот тебе следующая картинка.

На этот раз субъект, до запредельного омерзения похожий на живого виноторговца, производил мучительный процесс извлечения себя самого из собственного автомобиля, будучи еще более пьян, нежели в предыдущем кабацком эпизоде. Сбоку в ночном мраке различалось крыльцо многоквартирного дома, где виноторговец прожил последние двенадцать лет.

– Я не могу это видеть, – признался Матвей. – Это невыносимо.

– Извини. Это твоя жизнь. Ты обязан.

Тем временем виноторговец открыл дверь машины, выставил на асфальт одну ногу и стал собираться с силами, чтоб переместить и вторую, далее, опять же явно, испытал рвотный позыв – застонал и переломился в поясе. Однако сдержался, всего лишь сплюнул.

– Заметь, ты все время плюешься. Каждые две-три минуты кидаешь себе и людям под ноги поганую слюну. А ведь там, куда ты плюнул, твой бес сидит. Ты это знал?

– Нет. А где он сидит?

– Смотри внимательно – и увидишь. Сейчас он, то есть ты, еще раз сплюнет – и твой бес появится, чтобы сожрать твою жидкость. Смотри, смотри. Вот сейчас…

Матвей захотел закричать, но не смог – не открылся мертвый рот его мертвого тела, и мертвое горло не издало звука. Он увидел, как неопределяемая, неясная тень промелькнула, и почувствовал колебание пространства, неприятное секундное изменение плотности, объема и давления, и еще как будто раздался кратчайший и омерзительный чавкающий звук – и тут же бесформенное пятно, стремительное, словно голодная крыса, скользнуло прочь.

– Плюнул – считай, беса накормил!

– Я не знал…

– Не знал? Ты не знал, что гадить – плохо? Тебе не объяснила мама? Или папа?

– Мой папа погиб.

– Не погиб, а спасся! Бог прибрал его. Вовремя. Папе твоему сейчас хорошо. Дух его счастлив. Не то что твой…

Виноторговец продолжал действовать. Выдернул полную окурков пепельницу, опрокинул ее на тротуар, постучал об порог. Вылетело облачко черно-серого пепла – он чихнул и трубно высморкался в мятый носовой платок.

– Смотри-ка, у тебя хотя бы платок был! Это тебе плюс.

Матвей осторожно спросил:

– А много за мной плюсов?

– Нет.

– Вообще-то я даже старушек через улицу переводил.

– В детстве?

– В детстве.

– Вот и гляди теперь, – загремело вокруг Матвея, – кем стал тот, кто в детстве совершал добрые поступки!

Субъект еще раз сплюнул, отшвырнул сигарету и вышел из машины, наступая блестящими штиблетами на россыпь прочих окурков, более старых. Скрюченные желто-белые тельца мертвых сигарет, вдавленные в грязь каблуками, привели субъекта в состояние злобы, и его лицо исказила гримаса отвращения.

– Это я тоже помню, – сказал Матвей. – Это совсем недавно было. Меньше года назад. Я тогда вообще много пил. Такая жизнь пошла, знаешь… Деньги сделать с каждым днем все труднее, а купить на них с каждым днем можно все меньше… Люди… стали портиться. Золотой век – это страшно. Людей не интересует ничего, кроме золота… Я… Я тоже стал замечать в себе… Ходишь, работаешь, деньги делаешь, вроде живой – а гниешь хуже мертвого… Гадить мимо дырки – это все чушь, мелочи… Людей за людей держать перестаешь… Наступаешь, как на окурки… А это неправильно…

– А как правильно?

– Не знаю. Чтобы быть счастливым, нужно любить.

– Ага! Любить. Продолжай.

– Да, – твердо произнес Матвей. – Любить. Я хочу говорить о своей жене. И я хочу ее увидеть. Если зафиксировано абсолютно все – покажите мне мою жену. Она была счастлива со мной.

– Ты уверен?

– Да, – твердо сказал Матвей. – Я дал ей все. Обеспечил полностью. Она жила в шоколаде.

– В шоколаде можно и утонуть. Захлебнуться.

Матвей ощутил радость и беззвучно засмеялся.

– Не волнуйся. Она не захлебнулась. И не захлебнется. Да, да! Вот она! Смотри – она прекрасна. Вот что надо показывать мертвым! Их живых подруг! Смотри! Ее глаза. Ее волосы. Ее руки. Пальцы. Движения. Улыбки. Кожа. Запах. Дыхание. Она идет, не касаясь земли. Над ее головой сверкает радуга. Ангелы парят вокруг и скрипят зубами от зависти…

– Ангелы не завидуют.

– Все завидуют! И ты завидуй! Смотри, смотри! Она – сама жизнь!

Матвей перевел дух. Он чувствовал себя почти живым.

– Да, я вел себя как гад. Да, я кормил бесов своей слюной. Я сам стал навозом, чтоб вырастить себе цветок! Я сам создал свою женщину.

– Женщину создал, а себя разрушил.

– А что, бывает по-другому?

– Ты прав. Не бывает. Все уравновешено. Там создал – здесь взорвал. Но ведь во всем нужна мера, правда?

– Слушай, ты! – крикнул Матвей. – Иди ты на хуй со своими душеспасительными базарами! Мы любили друг друга, понял? Любовь не знает меры! Чем и как ты будешь мерить мою любовь? А тем более – ЕЕ любовь?! Я любил ее, когда был жив, и буду любить, даже если трижды сдохну! Силой любви я превратил эту женщину в самую лучшую женщину, а ее жизнь – в самую лучшую жизнь!

– Да. Конечно… Естественно… Тут не поспоришь… Только вот тебе история: жил-был в одной стране министр пропаганды. Обожал свою жену. Жена подарила ему много детей. Прекрасная семья была. Образцовая. Утром министр позавтракает, поцелует детей, жену – и на работу. Призывать одних граждан сжигать в печах других граждан… Потом страна проиграла войну. Министр и его жена своими руками убили шестерых своих детей. Потом министр лично убил свою жену. Потом сам застрелился. Скажи, разве это не великая любовь?

– Я говорю не о безумцах, а о нормальных людях.

– О! Нормальные люди! Хорошо, что ты поднял эту тему. Давай поговорим о нормальных людях.

4. Соловей

Четырежды судимый Геннадий Соловьев, криминальный авторитет по прозвищу Соловей, обретался в чрезвычайно ординарной двухкомнатной квартире подле метро «Кантемировская».

Брать его капитан решил утром. Преступные люди, как правило, ведут ночной образ жизни, спят допоздна. Утром – в семь, в восемь часов – они беззащитны. Таков их недостаток.

Капитан позвонил по-милицейски грубо: требовательно жал кнопку, пока из-за двери не послышались шаркающие шаги и не раздался хриплый баритон:

– Кого надо?

Свинец отчетливо отрекомендовался. За дверью поразмышляли, и даже глухо донеслись некие нецензурные сетования на безжалостную судьбу, на проклятых мусоров и всю мусорскую систему. Затем отомкнулись засовы, целых три, и в проеме двери возникла желтоватая, со впалыми щеками физиономия бывалого каторжника.

– Я тебя знаю? – грубо спросил Соловей, смерив непрошеного гостя враждебным взглядом мутных спросонья глаз.

– Открывай, – специальным тяжелым голосом велел капитан. – Я за тобой.

Авторитет сделался чрезвычайно угрюм и распахнул дверь на всю ширину. Капитан шагнул, вдыхая запахи чужого жилища, чужой семьи – кое-как налаженного быта, пригорелого молока, пищевых отходов, дешевой парфюмерии, нездоровых выделений нездоровых тел, пыли, подкисших щей – запахи трудно осуществляемой жизни.

Щами – несмотря на ранний час – пахло особенно плотно. Старыми, сгустившимися, сваренными, может быть, две недели назад щами, впоследствии ежедневно разогреваемыми на плите. Завтракать щами – это сильно, решил капитан. Впрочем, от бедности еще и не то придумаешь…

– Есть разговор, – сказал капитан деловито. – Тебе на сборы – пять минут.

Соловей почесал тощий живот под застиранной майкой, хмыкнул и осторожно спросил:

– А как насчет прокурорской бумажки?

Свинец изобразил губами, щеками и носом крайнее отвращение.

– Она тебе нужна?

– Не помешает.

– Ладно. Тогда подожди, братан, буквально часок. Я позвоню, и ее привезут. И бумажка будет, и сам прокурор, и маски-шоу, и обыск – все, как положено…

В этот момент вступили домочадцы, числом трое: из кухни выскочила, запахивая халат, практически седая – волосы дыбом – женщина с лицом неудавшейся куртизанки, следом за ней осторожно, бесшумно вышел мальчик лет шести или семи, с грустными глазенками, в отвисающих колготках; с фланга же забежала поджарая, с колоссальной слюнявой пастью псина – капитан в породах не разбирался, никогда не умел отличить ротвейлера от ретривера, но массивные желтые клыки его впечатлили, а вырвавшееся из черной глотки тяжелое рычание почти заставило его вздрогнуть, но он не вздрогнул. Опасную тварь, буде проблема, можно и пристрелить.

– Что случилось? – истерично выкрикнула дама, спешно задергивая полы пеньюара, чтобы капитан не углядел ее жирные белые ноги. – Опять, да? В чем дело? Куда? Зачем?

– Не волнуйтесь, – корректно произнес Свинец, выдав полуулыбку. – Проводится оперативно-следственное мероприятие.

Квартира – с точки зрения капитана, из прихожей – была обиталищем людей, давно остановившихся в своем развитии. Относительно новый и на вид довольно дорогой платяной шкаф и шикарное рядом зеркало в еще более шикарной раме сочетались с потертыми, обмызганными обоями. Обувь лежала кучей возле двери: новенькие лакированные мужские ботинки, и детские сандалеты, и модельные женские туфли, и вдруг какие-то напрочь засаленные тряпочные шлепанцы. Все осенялось светом люстры, умилившей сыщика: неизвестно как уцелевший до сего времени образчик брежневского дурновкусия. Оснащенная закопченными вензелями, густо засиженная мухами конструкция. Примерно такая же имелась в избе капитанова брата Федота.

В дальнем углу помещения натренированный глаз капитана выхватил высокий и узкий железный ящик – оружейный шкаф. Внутри, без сомнения, хранилось помповое ружье, а то и охотничий карабин «Сайга», прямой гражданский аналог военного автомата Калашникова. И карабины, и ружья давно уже свободно продавались всем желающим гражданам страны, включая уголовников и бандитов, по предъявлении ими охотничьего билета и разрешения из милиции. Судя по тому, что шкаф находился на виду, авторитет Соловей оформил все бумаги на свои стволы как положено, и капитан решил не поднимать вопроса.

Позвоню завтра участковому, подумал он, и науськаю коллегу. Пусть придет и проверит, правильно ли хранится огнестрельное имущество. Не дослан ли патрон в патронник?

А ведь я знаю, Соловей, почему твой шкаф при входе вмонтирован. Хорошо знаю. И ключик явно где-то здесь же, под рукой. И боеприпасы наготове. А все для того, чтобы не терять времени, когда в дверь начнут ломиться твои коллеги. Мгновенно встретить нападающих огнем. Ведь врагов у тебя, Соловей, немало. Такая твоя жизнь бандитская.

Моя, правда, не лучше.

Тем временем крепко помрачневший авторитет отбрел в глубину квартиры и вернулся, одетый уже в спортивный костюм: по понятиям, чисто черный.

– Вещи брать? – деловито спросил он.

– Пока не надо. Только паспорт. Кстати, давай его сразу сюда.

Неуловимо приободрившийся, Соловей нацепил обувь, пригладил перед зеркалом короткие волосы, вручил капитану свой личный документ и только потом бросил на свою подругу суровый взгляд.

– Позвони пацанам, – негромко, на пределе слышимости, приказал он.

А мальчик, безошибочно уловив тяжелую тревожность происходящего, надул губы и тихо спросил:

– Пап, ты куда? Опять в тюльму, да? В тюльму? Мам, папу куда? В тюльму?

– Нет, сынок, – спокойно ответил авторитет. – Я на переговоры. Скоро вернусь, понял?

Собака не выдержала и рявкнула густым басом.

– Фу! – крикнул Соловей. – Угомонись, дурак! Давай, начальник, пошли уже…

Шагая к лифту вслед за сутулым, невысоким авторитетом, засовывая паспорт во внутренний карман, капитан поймал себя на том, что ему не жаль ни несчастной, полуразрушенной женщины с оплывшим телом, ни даже маленького мальчика с розовыми ушами и неровно остриженными волосиками. Капитан знал, что имеет и душу, сердце, знал доподлинно, потому что грубая милицейская его душа, бывало, разрывалась на части, а сердце кровоточило. Женщины и дети ни при чем, они не виноваты, они беспомощные жертвы бесконечной войны. Да только война эта развязана никак не капитаном.

Может быть, мальчик вырастет, и впитает от своего отца ненависть к ментам, и пойдет по его же дороге. Или наоборот – сын возненавидит образ жизни родителя и станет добропорядочным честным гражданином, инженером или архитектором. Так или иначе – капитан здесь ни при чем, он посторонний элемент, он делает свою работу.

– А что за хрень, командир? – спросил Соловей, едва сели в машину и поехали. – Какой болт ты меня дернул? Что за срочная потребность? За мной ничего нет. Я сухой и чистый.

– Помолчи, – процедил капитан.

– Как скажешь.

Некоторое время действительно молчали. Авторитет смирно сопел, капитан рулил, пытаясь отыскать удобную полосу движения в потоке машин. Но вдруг внутри головы капитана ожило, запульсировало, затяжелело; он поморщился, потер пальцем висок и вполголоса выругался.

– Голова болит? – осведомился Соловей.

– Ну.

– И у меня, – печально сказал авторитет. – Давление поменялось. К вечеру снег пойдет.

– К обеду. А что у тебя с головой?

– Отшибли. Твои друзья, кумовья тюремные. Во Владимире, в девяносто девятом. С тех пор мучаюсь…

– А меня – фугасом долбанули. Твои друзья, бандюки чеченские. В Аргуне, в две тысячи первом. Закопали мину на обочине, а я мимо на броне ехал…

– Так ты, значит, по горячим точкам специалист?

– Сказал же – помолчи. Поговорим, когда приедем.

– О чем? – патетически возопил авторитет и интенсивно заерзал. – О чем? Я сто лет не при делах! Ращу сына! Живу тихо!

– По паспорту, – возразил капитан, – у тебя нет ни сына, ни жены.

– А в натуре – есть.

– А по паспорту – нет.

– А ты на бумажку смотришь или на человека?

– Я смотрю и туда, и туда. И еще – в другие стороны. Ясно? А теперь умолкни. Думай о том, чего натворил.

– Чего я натворил? Чего я натворил? За все, что я натворил, мною уже отсижено! И ты это знаешь.

– Разберемся.

Капитан испытывал удовольствие. Он пребывал в своей тарелке. Он уже понял – по жестам клиента, по суете конечностей, по подергиваниям некрупного квадратного кадыка вдоль жилистой коричневой шеи, – что тут он найдет все, что ищет.

Подъехали к отделению. Едва машина вкатилась в ворота и встала в один ряд к трем сине-белым «луноходам», едва несчастный гражданин Соловьев увидел автоматчиков в серых куртках, едва проникся аурой ментовки, как стало ему совсем кисло. За предплечье выволок его капитан из салона, протащил через крыльцо (часовые у входа хохотнули и сплюнули), шепнул дежурному пару нужных слов, повлек на второй этаж, завел в кабинет и усадил на стул, а сам грузно утвердился напротив, за столом, выстраивая классическую мизансцену: подозреваемый психует и сучит ногами, а хладнокровный сыщик формулирует вопросы не в бровь, а в глаз.

Безусловно, находящегося в отпуске, то есть не при исполнении, милицейского функционера никто бы не пустил в отделение, находящееся на чужой «земле», и не позволил бы проводить приватные беседы с подозреваемым уголовником. Но начальник отделения приходился капитану старым приятелем и даже в некотором роде боевым товарищем и без лишних разговоров разрешил капитану делать все, что тот задумал.

– Короче, – басом начал капитан, закуривая, – есть мнение, что ты порешил бизнесмена Матвеева.

– Кого? – заорал напрочь испуганный Соловей. – Матвеева? Да ни в жизнь! На кой болт мне сдался этот фуцан, чтобы его разменивать?!

– Тогда зачем ты его разменял?

– Кто? Я? Разменял? Да ты все попутал, командир! Отродясь мне не надо разменивать таких беспонтовых пассажиров! Что, вообще, за базар? Где улики, вообще? Где все? Да я ствол шесть лет в руках не держал! Я сухой, понял? Наглухо сухой! Я никак нигде не при делах! Живу – тихо, дышу – ровно! Мне сорок два года, я нормально стою, мне коммерсантов разменивать вообще без мазы! Оно мне никак вообще не надо!

– Тогда кто его разменял?

– Кого?

– Матвеева! – заорал капитан. – Матвеева! Где Матвеев?! Кто его разменял?!

– Бля буду, начальник, я не в курсе. Отвечаю.

– Значит, знаешь Матвеева?

– Конечно. Но я его не трогал. И близко не подходил. Он мне не нужен. Это левый крендель. Я с ним особых дел никогда не имел.

Капитан проделал амортизирующий жест.

– Тебе сорок два. И мне сорок два. Мы договоримся. Матвеев – твой коммерсант?

– Считается – мой.

– Ты с него имел?

– Как водится.

Капитан рассвирепел:

– Выражайся яснее! Гражданин Матвеев пропал без вести! Есть подозрение – погиб насильственной смертью! Сформирован круг подозреваемых!

– Отвечаю, командир, я его и пальцем не касался. Таких, как он, у меня пятнадцать человек. Каждый башляет по штуке в месяц, вот и весь мой кошт… Я ж скромный…

– Пятнадцать тысяч долларов в месяц – это скромный?

– Я ж отдаю! Ты что, не понимаешь? Я ж почти все отдаю! Я ж не один! Я ж отчисляю! Я ж в системе! Ты чего, в натуре, мальчик, что ли? Ты меня реально удивляешь…

– Где Матвеев?

Авторитет Соловьев мудро вздохнул.

– Крест на пузе, начальник, – я не при делах Ничего не знаю. И знать не хочу. Матвеев вино французское гонял из-за бугра, здесь толкал по кабакам, имел свой доход, людям – уделял, как положено. Больше я ничего не знаю. Моя задача – скромная. Сберечь интересы пацанов.

Капитан решил, что пора делать нажим.

– Ты мне свою пацанскую демагогию не толкай! Я ее прохавал сто лет назад!

Он вскочил, обежал стол и навис над клиентом, словно Змей Горыныч. Дракон, блюдущий закон.

– Кому и что ты там отчисляешь – я и без тебя знаю, и об этом мы еще поговорим в другом месте! А еще – в твой шкафчик оружейный заглянем! Сынок-то твой правду сказал! На тюрьму поедешь! Там твое место! Чего молчишь?

– А что тут скажешь? – с неожиданным философским спокойствием возразил авторитет, глядя в сторону. – Когда менты волну гонят – пацаны терпят.

– Что? – взвыл капитан. – Кто волну гонит? Я – волну гоню? Ладно! Успокоимся теперь оба!

Он схватил с пыльного подоконника графин с водой, крепко хлебанул из горла, а остальное – примерно литр – вылил прямо на голову авторитета; тот крупно вздрогнул и попытался сделать протестующий жест руками, но тут же огреб короткий удар в грудь, задохнулся и явно понял, что прочих резких движений лучше не совершать. Свинец же дал волю своей ярости, рванул со стола пепельницу, забитую кривыми потемневшими окурками, и швырнул содержимое в лицо недруга. Смрадные частицы пепла, кусочки табака прилипли к мокрому лицу авторитета, ко лбу, к ушам. Соловей не пошевелился – только зажмурил глаза, и плотно сомкнул бесцветные губы, и сыграл сухими скулами.

– Где Матвеев?

– Не знаю!

– Кто и куда его вывез?

– Не знаю!

– Ай, не спеши с ответом! Ай, не спеши! Он что, кому-то был должен?

– Конечно. Он же коммерсант. Они все друг другу должны. Такая ихняя жизнь.

– Чего ж ты молчал?

– Я думал, ты знаешь.

– Если б мы, менты, все знали, то вас бы, бандюков тухлых, на свете не существовало! Кому он задолжал?

– Начальник, это не моя тема.

– Зато – моя! – снова грянул капитан. – Зато – моя! Кому задолжал Матвеев?

– Одному политикану. – Соловей осторожно, плоскостью указательного пальца, очистил брови и глаза от табачной грязи. – Приезжему, с Урала. Не знаю фамилии. Но там – целая бригада. Сильная. Бывшие спортсмены. Свой фонд. Денег подняли и в Москву поперли. Матвей там висел на триста тонн.

– На триста тысяч долларов?

– Да.

– Что за фонд? Что за спортсмены?

– Мамой клянусь, я не в курсе. Я только посредника знаю.

– Имя? Фамилия? Погремуха?

– Насчет фамилии – не скажу. Звать – Кирилл. А погремуха – Кактус.

– Кто таков?

– Живодер и барыга. Банкует кайфом, а заодно всякие тонкие дела проворачивает. Это он Матвея пас и весь его должок курировал. Но деньги не его, не Кактуса, а того политикана.

– А что за кайф?

– Всякий. Кокс, марочки, экстези, еще какая-то хитрая химия. И гера бывает, и другое всякое…

– А ты сам – ширяешься?

– Давно слез.

– А Матвеев?

– Вряд ли. Не такой человек. Не нашенский.

– А Кактус – вашенский?

– Нет. Я же сказал – живодер и барыга. Пацаны таких не любят. Я с ним всего один раз общался. Он, это… стремный малый. Понимаешь? Децил не в себе. Типа маньяка. С таким базарить – только жизнь себе портить. Для него люди – не люди, а тела и организмы…

– Тела и организмы?

– Ага.

– Давай его телефон.

– Я с ним дел не имел. И концов его – не знаю. Можешь проверить мою мобилу и записную книжку. Но вообще ты его найдешь легко. По Москве он – персонаж известный…

– Понятно. Что еще?

– Все, начальник. Больше ни грамма не знаю.

Капитан тяжело вздохнул. Посмотрел в пустоту.

– Извини, но этого мало. Совсем мало. Пока я этого твоего Кактуса не найду и твои слова не проверю – ты у меня посидишь в камере.

Соловей усмехнулся и снова обтер серое от пепла лицо.

– В камере – значит, в камере. Только я тебя ставлю в курс – сейчас сюда пацаны подъедут. С адвокатами, с баблом, со всеми делами. Кипеж будет. Ты же, я так понял, сам на сам работаешь, поиндейски. Типа незаконно. У тебя – дела нет! Угадал? Вот и давишь на психику. Я ж тоже не вчера родился, начальник. Предлагаю по-другому. По-нормальному. Я тебе не соврал, и Кактус этот – тот самый, что тебе нужен. От души говорю. Отпускай меня сейчас домой. И ищи дальше. Если я тебе буду нужен – найдешь, как у вас говорят, по месту прописки…

Капитан вспомнил маленького мальчика в колготках и футболке с олимпийским мишкой, с настороженными глазами и почти пожалел и мальчика, и его неоднократно судимого отца. Он – сыщик, сотрудник МУРа – близко знал сотни профессиональных преступников, авторитетов, воров в законе, как удачливых, блестящих, богатых, так и насквозь нищих, полуграмотных, вечных клиентов следственных тюрем. Ни один из них не желал, чтобы дети продолжили их дело.

За окном вдруг как бы просветлело, и закружились белые хлопья.

– Снег пошел, – произнес капитан. Его голове полегчало. – Извини, я тебя пока здесь подержу. Пока твои слова не проверю…

– Тогда хотя бы в туалет выведи. Умыться.

– Это можно…

Свинец все-таки не повел авторитета вниз, на первый этаж, не посадил в «обезьянник». Прямо в присутствии Соловья – тот мирно сопел напротив – он набрал известные каждому сыскарю телефонные номера, назвал пароли (все равно они каждый день менялись) и через пятнадцать минут выяснил, что в городе Москве существует только один человек с именем Кирилл и прозвищем Кактус. Гражданин Кораблик, шестьдесят девятого года рождения. Капитан записал паспортные данные Кирилла Кузьмича, его адрес, подмигнул мрачному Соловью и двинулся с ним на выход.

– Если соврал – казню, – сообщил он авторитету на прощание, отдал ему паспорт и пошел прочь.

– Подвез бы, – осторожно сказал в его спину авторитет.

– Доберешься на метро.

– А машина у тебя хорошая. На зарплату, что ли, купил?

Сыщик ухмыльнулся.

– Автомобиль, в соответствии с законодательством, конфискован у лица, совершившего особо опасное преступление. А я – взял покататься. Еще вопросы есть?

Соловей покачал головой и молча поспешил вон из заведения, и капитан Свинец какое-то время с извращенным удовольствием наблюдал, как по мере удаления от ворот милицейской крепости, в пелене начинающегося полуденного снегопада, походка несчастного урки становится все менее торопливой и нервной, спина выпрямляется, и размах тонких длинных рук все снижает и снижает амплитуду.

Долго, не менее двух часов, капитан добирался по забитым улицам через весь огромный город на его северную окраину, в Свиблово, и там, в паспортном столе, раздвинув плечами плотную и потную очередь посетителей – особенно рьяным пришлось сунуть в нос красную ксиву, – из рук некрасивой девушки с красивыми волосами получил в обмен на шутку и улыбку и взмах той же ксивой ксерокопию формы номер один: картонной карточки с фотографией искомого гражданина Кораблика, идентичной той, что вклеивалась в общегражданский паспорт.

С фотографии смотрела сухая, твердая физиономия. Голый череп, хрящеватые уши, очки в круглой оправе а-ля Джон Леннон. Острый маленький нос. Бедноватый прямоугольный подбородок.

Всякий сыскарь знает, что фотография в паспорте имеет мало общего с оригиналом – в смысле портретного сходства. На первое фото (сделанное в юные годы) вообще нет смысла смотреть. Мужчины на таких снимках – забавные недоросли с торчащими ушами и тонкими шеями. Женщины еще более забавны: убийственные лихие зачесы, жирно накрашенные, дико вытаращенные глаза, выпуклые яркие губы. Капитан не встречал ни одной женщины, которой бы нравилось ее собственное фото в паспорте.

Еще больше загадок загадывают снимки из розыскных дел. Те самые, сделанные в следственных изоляторах, фас и профиль, на груди – белый номер на черном фоне. Клиент может быть кем угодно – хоть Леонардо да Винчи, хоть Леонардо ди Каприо, – но тюремное, в безжалостнейшем ярком свете, фото в ста случаях из ста делает его жутким злодеем, растлителем и душегубом, с полубезумным бешеным взглядом, с криво выдвинутой челюстью. Ощерившийся клиент проедает глазами объектив, упирается затылком в особую железную планку и подсознательно понимает, что тюремные архивы зафиксируют его на веки вечные именно такого вот: сверкающего глазами, волосы дыбом.

Но здесь и сейчас, внимательно вглядываясь в черно-белую ксерокопию черно-белой фотографии, капитан Свинец вспомнил въяве это лицо, доподлинно опознал эти глаза за круглыми стеклами, и этот узкий подбородок, и дважды по-мефистофельски изогнутые уши с торчащими наружу верхними концами.

Эту белесую круглую морду он видел тогда, в морге.

Знобкий охотничий холодок пробежал по коже капитана. Он нашел. Отыскал.

Мужчина, внимательно наблюдавший за капитаном из приоткрытой двери морга города Захарова, был Кирилл Кораблик по прозвищу Кактус, сотрудник Межрегионального фонда ветеранов олимпийского движения.

Капитан небрежно сложил бумажку вчетверо, сунул во внутренний карман, вышел из душного, заполненного нервными людьми коридора паспортной конторы на крыльцо, вдохнул ледяной предзимний воздух и ощутил редкое, из ряда вон выходящее удовольствие.

Ради него он, собственно, и жил.

Некий юноша в модном пальто выскочил из дверей, толкнув капитана в бок, и поспешил к своему авто, на ходу победно сжимая пальцами новенький, только что полученный загранпаспорт, но сыщик благодушно простил засранца – пусть валит в свою Турцию, или Египет, или куда там он намылился.

Свинец где-то читал, что поэты, когда сочиняют стихи, испытывают особенное, ни с чем не сравнимое наслаждение. Алкоголь, наркотики, женщины, деньги, власть – чепуха по сравнению с чувствами, рождающимися в душе и теле творческого человека, художника, сочинителя, музыканта.

Сейчас капитан с наслаждением приравнял себя к поэту. Охотник, настигнувший жертву, обуреваем похожими чувствами.

5. Вспомнила

Ночью ей приснился кошмар. Кружила какая-то бельмастая морда. Вроде бы человеческая – но нечеловечески деформированная. Марина рванулась, словно из колючих железных цепей, но вышло – всего лишь из плена тонкого одеяла. Оторвала затылок от подушки, закричала, продышалась, вытерла со лба пот. Нашарила на тумбочке стакан с водой, сделала глоток, продышалась еще раз.

Душу что-то нагружало. Какая-то идея, тяжелая, давила, мешала, не позволяла оттолкнуть себя.

Встала, сдвинула балконную дверь, вышла в ледяную ночь. За спиной, выползая из теплой тьмы спальни, висело жестокое одиночество. Не мужское – разгульное, сулящее приключения, – женское одиночество; пронзительно-тусклый вдовий алгоритм быта.

Одна. Одна посреди черного, неярко кое-где подсвеченного, глумливо ревущего моторами мира. Одна в доме, одна в городе, одна на целой земле. Где тот, к которому хотелось прилепиться, как живое прилепляется к живому в попытке выжить? Его нет, он канул в неизвестность, подложив вместо себя подозрительный труп.

Куда теперь? И что теперь? И как теперь?

Сверху цедили серебряный свет бледные звезды; снизу хулиганили разноцветные огни машин – то смешивались в густые пятна, то делились, дикими всполохами разбегались прочь друг от друга.

Нет, он жив. Матвей жив. Он со мной, он шлет мне сигналы. Его мозг сотрясается и дышит. Я чувствую импульсы и пульсы, я дрожу от его вибраций, достигающих меня сквозь километры льда и мрака.

Накапала корвалола. Уснула.

Необъятный мегаполис, ежедневно выгоняющий на работу десять миллионов мужчин и женщин, утром пятницы начинал нервничать. От усталости. И от предвкушения выходных. Десять миллионов мозгов меняли настройку. Десять миллионов индивидуальных воль перенацеливались. Живой корабль водоизмещением в семьсот тысяч тонн перекладывал руль. Трудно поскрипывая, ложился на новый курс.

В пятницу Марина никогда не выходила за порог дома. Бестолковая пятница принадлежала спешащим, переутомленным трудящимся гражданам. Нигде не работающая супруга виноторговца, обладательница счастливого билетика в лучшую жизнь, предпочитала наблюдать многокилометровые автомобильные пробки и осажденные толпами супермаркеты из окна квартиры. Максимум – посредством телевизора.

Сейчас она и телевизор не стала смотреть. Точнее, попробовала – хотела отвлечься, как-нибудь расслабиться после страшной ночи, – но с экрана ей тут же подмигнул некий пылкий педик, и она все выключила. Бродила по комнатам в тишине. Пила кофе без кофеина.

Ближе к обеду приехала Надюха. Ну, не к обеду – в три часа дня, так показали часы на прикроватном столике; впрочем, хронометры, циферблаты, тикающие устройства, безжалостно отмеряющие секунды, минуты и прочие отрезки жизни, для Марины стали теперь практически ненужным элементом интерьера. Времени она не чувствовала. Время утратило ценность и функцию. Когда-то, всего лишь неделю назад, оно бежало, возбуждало, увлекало за собой – теперь превратилось в мертвое, стоячее болотце.

Гостья, обычно практикующая яркий макияж, предстала ненакрашенной, белесой мышкой, волосы забраны в пучок, потертые джинсы, обвисший свитер. Не хочет, наверное, меня раздражать, не хочет выглядеть в моих глазах как праздник – догадалась зевающая, вялая хозяйка, наблюдая, как перед ней появляются из вместительного пакета шоколадки, охлажденная клубника, пачки ментоловых сигарет, банки маслин, какая-то колбасная нарезка. Марину кольнуло: явно не совсем по карману Надюхе вся эта снедь, а вот же – не пожалела денег, принесла, чтобы хоть как-то скрасить беду…

Выпили по коктейльчику. Марина скупо рассказала подруге про город Захаров. Бледная Надя ахала, пыталась утешать. Марина не слушала, слова – и чужие, и собственные – доносились до нее через два на третье. Правда, после нескольких подряд «Маргарит» немного отпустило.

– Что будешь делать? – спросила подруга.

– Не знаю. Ждать буду.

– Его найдут.

– Надеюсь. А не найдут – что-нибудь придумаю.

– Ты сама не своя. Что значит «не найдут»? Найдут!

– Работать пойду. Наверное.

– Работать? Зачем?

– А жить на что?

– У тебя совсем ноль, да? В смысле денег?

Марина отмахнулась жестом уверенной барыни.

– Пару месяцев продержусь.

– А дальше?

– Не знаю. Ничего я не знаю…

Она слукавила. Не хватало еще рассказывать подруге о своих деньгах.

О своих деньгах не следует ничего никому рассказывать, а подругам – особенно.

Свои деньги она пересчитала еще вчера. Наличными вышло почти четыре с половиной тысячи долларов и еще семь тысяч евро (копила на поездку в Милан), ну и сколько-то рублей. Кто их считает, эти рубли? Плюс две кредитки, на каждой по пять тысяч долларов. Еще имелись две норковые шубы, одну брали за восемь тысяч, вторую за одиннадцать, обе дарил Матвей на годовщины свадьбы. В подземном гараже под домом стояла машина, не самая плохая, просторная, полноприводная, с кондиционером, летом прохладно, зимой безопасно – ее в любой момент можно продать минимум за двадцать. Самое место в упомянутом гараже покупали на заре нулевых годов за семь тысяч, теперь оно оценивалось примерно в тридцать. Надо бы узнать реальную цену, да только откуда взять силы? Дальше – основное, главнейшее и дорогостоящее: сама квартира. Четыре комнаты, на восемнадцатом этаже, в высотке, улучшенной планировки, со всеми удобствами.

Хоть так считай, хоть эдак – а Марина не оставалась внакладе. И голодная смерть ей не грозила в ближайшие лет пятнадцать. И на работу идти ради куска хлеба ей не стоило. Но также не стоило и афишировать свои капиталы даже перед лучшей и единственной подругой.

Опрокинули еще по коктейльчику.

– Плохо мне, – сказала Марина. – Плохо, грустно и страшно.

Она неожиданно заметила, что колготки подруги заштопаны – в самом низу, у пальцев. Сидели на креслах по-девчоночьи, поджав коленки, – вот и бросилось в глаза.

Марине стало жалко всех женщин на белом свете, сколько их есть, и она захотела заплакать, но не стала, потому что уже плакала час назад – хватит на сегодня…

– Ты еще не старуха, – угадав все ее мысли, произнесла Надя, – что-нибудь придумаешь.

– Что? – крикнула Марина. – Что придумаю? Распродам это все? Перееду с Профсоюзной в Бибирево? Буду ездить на метро? И втирать в рожу «Орифлейм»?

– Ничего страшного, – сухо произнесла Надюха. – Ты сильная. Надо будет – и поездишь, и вотрешь…

– Нет, – возразила Марина, чувствуя сладкий хмель в тяжелой, не совсем проснувшейся еще голове, – мне это не надо.

– Мне тоже этого не было надо, – тихо сказала Надюха и поджала губы, – а вот втираю до сих пор. И езжу. И ничего.

– Вон твое «ничего», – горько улыбнулась Марина, указав глазами на небрежный шов на колготках подружки, но тут же пожалела.

Нельзя, девчонки, попрекать подружку заштопанными колготками. Грешно.

Но подружка – верная, единственная – хоть и обиделась страшно, но не стала затевать ссоры.

За это я тебя и люблю, дорогая, подумала Марина, мучаясь мгновенным раскаянием, а потом решила, что просто подумать – мало.

– Извини, – сказала она. – Я тебя люблю.

– Ничего…

– Я не хотела. Прости.

– Устала ты, мать. Нервы подводят.

– Я четвертую ночь не сплю. Не могу. Вспоминаю и думаю.

– Что вспоминаешь?

– Все, – мрачно сказала Марина. – Чувствую – должна что-то вспомнить. Вчера, например, девяносто восьмой год в голову лез. Был такой день… Дефолт… Как сейчас перед глазами… Приехала к Матвееву в офис, а в кабинете его сидит кто-то маленький, лысый, тощий… Знаешь, бывают люди – великан, морда кирпичом, а посмотришь на такого – и хохотать хочется. А есть маленькие, плюгавенькие, кажется – соплей перешибешь, но вглядишься внимательно – и кровь в жилах стынет. Сидит этот маленький, с Матвеевым шутит. А я вижу – он не шутить приехал, а принюхаться. Мне улыбнулся, а глазами изнасиловал. Чуть зубами не заскрипел. Я еще, дура, юбку короткую надела… И сидела в этой юбке под его взглядом… Колени сжимала аж до судорог…

– И что это был за маленький и лысый?

– Не знаю. Матвей познакомил, а я забыла. Имя какое-то особенное… Кирилл, вот. Я его потом никогда больше не видела. А сейчас вспоминаю все, что могу, – и вот этот Кирилл выскочил. Жуткий он был, этот лысый Кирилл. Скользкий. Мерзкий. Десять лет прошло, а вспомнила его – меня затрясло… Теперь эта рожа у меня все время перед глазами стоит…

Надюха критически склонила набок голову.

– Четыре ночи не спать – так у тебя, мать, крыша совсем поедет. Какие угодно рожи померещатся.

– Он такой вежливый был, – Марина смотрела в пустоту. – Голос тихий. А зависть прямо из-под него течет. Самые завистливые – они же знают про себя, что они такие. И маскируются под нормальных. Вида не подают. Вот этот лысый как раз такой и был…

– Случайный человек тебе на глаза попался, а теперь ты себя накрутила, бог знает чего напридумывала…

– Это был день дефолта! – яростно, но вполголоса произнесла Марина. – Весь город с ума сошел! Все резко друг другу задолжали! В такие дни случайные люди не приходят. А приходят самые важные люди. Я тогда специально в офис к Матвееву поехала. Поддержать и успокоить. Редко ездила, очень. А тут поехала. Он тогда только-только свой магазин открыл…

– Помню, – сказала Надя. – «Вина и коньяки». На Кутузовском. Я была на презентации. Он его потом продал, да?

– Продал. Не смог раскрутить.

– Слушай, подружка. Успокойся. Я сейчас убегу, мне сегодня в ночь работать, а ты ляг и поспи. Десять лет прошло, с тех пор как ты маленького лысого урода видела, – где он теперь? Зачем он? Возле твоего Матвеева таких небось сто человек крутилось и крутится…

– Это один из них, – прошептала Марина.

– Из них?

– Из тех, кто вокруг нас кругами ходит…

– У меня мексидол с собой есть. Три таблетки сразу выпей – и спать…

– …и зубами щелкают! От зависти. Слюну пускают. Ты, Надюха, небогатая, тебе не понять… И Матвеев не понимал. Несмотря на всю его осторожность. Понимал, но не до конца. Он думал, что за железными дверями ему безопасно будет. Закрыл замок – и нормально. А тех, кто на него глаз положил и момента ждет, чтоб прыгнуть и сожрать, – таких он не видел и не чувствовал… А я – чувствовала! Тот лысый как раз такой. Людоед. Годами будет выжидать момента. Из пыльного угла наблюдать. А потом – прыгнет и сожрет. Ты говоришь – я перенервничала, всякая дрянь в голову лезет… Нет, Надюха. Матвеев принадлежит мне. С руками и ногами. И с деньгами тоже. Он мой. Что мое – то мое. А тот лысый вел себя так, словно Матвеев принадлежит не мне, а ему! И меня это задело. Мне чужого не надо, ты же знаешь, но своего я из рук не выпущу… Если кто-то хочет забрать у меня мое – я кожей чувствую…

Подруга тяжело вздохнула.

– Я хоть и небогатая, – она едко ухмыльнулась, – но не дура тоже. Опыт есть. Все завидущие люди – обычно трусливые. Завидовать – одно. А прыгнуть и сожрать – совсем другое. На богатого человека просто так не прыгнешь. Богатый будет защищаться.

– Матвеев так же думал. Мои деньги – вот моя защита… Не знаю, Надюха. Пусть этот лысый ни при чем. Почему я о нем весь день думаю? Сердце не обманешь.

– Это не сердце. Это нервы. Измучила себя – вот и лезет в голову всякий бред. Все образуется. Найдется твой Матвеев.

– Знаю.

– Вот и успокойся.

– Пытаюсь.

– А чего морщишься?

– Живот болит. Праздников жду. Женских. Регулярных.

Надя улыбнулась.

– Тем более! У меня перед месячными вообще голова кругом идет! В маршрутке нахамят – я убить готова. Мужики все гады, а бабы – сучки. Перетерпи. Если в такой момент ты еще о месячных вспоминаешь – значит, ты крепкая баба. Все выдержишь.

– Дай бог.

– А что твой сыщик? Звонил?

– С утра к Знаеву поехал. К банкиру.

– Ну, этот ему ничего не скажет.

Марина удивилась.

– Ты знакома со Знаевым?

– Нет, – сказала Надя. – Но мне барабанщик рассказывал. Они же вместе играли. Знаев был страшный фанатик рок-н-ролла. Гитарист. Ничем, кроме музыки, не интересовался. Репетировал по десять часов в день. И остальных заставлял. Он у них в ансамбле был лидер. Говорил, что они будут самыми крутыми рокерами. Суперзвездами. Всех за пояс заткнут. А потом пришел однажды и сказал – ребята, ерунда это все, я ухожу. Деньги буду делать. Бизнес и все такое. Те ему – а как же мы? А он – как хотите… С тех пор, говорят, гитару ни разу в руки не взял. Понимаешь, что это значит?

– Понимаю. Этот Знаев – очень жестокий человек.

– Вот именно. Он ничего никому не скажет.

– Господи, – вздохнула Марина. – Да кто ж не жестокий? Посмотри на мою квартиру. Потолки оранжевые, двери железные, стекла в окнах тройные… Разве не видно, что здесь живут очень жестокие люди? Посмотри на мой лоб. Видишь – шрам? Разве это не доказательство моей жестокости? Надюха, мы все такие. Жестокость – это нормально. У жестоких больше шансов выжить…

Подруга пожала плечами.

– Квартира как квартира. Хорошая. Просторная. Я бы от такой не отказалась. Только тут прибраться надо, Марина. Хочешь – давай вместе приберемся, а? Простая физическая работа успокаивает. Давай порядок наведем! Порядок в доме – порядок в голове…

Марина небрежно отмахнулась.

– Возьми телефон, набери семь цифр – придет женщина. Уроженка Молдавии. Средняя зарплата на ее родине – пятьдесят российских рублей в месяц. За двести рублей в день она тебе такой порядок наведет – ахнешь.

– Да. А потом сережки пропадут.

– Не пропадут, – отрезала Марина. – Это у лохов пропадают. У дур всяких, кто деньгам счета не знает. А у тех, кто жесток, ничего не пропадает. Они свое добро берегут и надежно прячут. Что мое – то мое, Надюха. Не буду я убираться. Напьюсь и спать лягу… В такую жуткую погоду из постели вообще вылезать нельзя…

6. Самый нормальный

– Да, я нормальный, – сказал Матвей, ощутил сухость в горле и прокашлялся, почти так же, как это делают живые. – Самый нормальный. Обыкновенный. Обычный. У меня нет талантов. Даже способностей к чему-нибудь. Есть только имя. Тройное. Я Матвеев Матвей Матвеевич, и все. Я не интеллектуал. Не красавец. Не гений секса. Не монстр бизнеса. Я не самый ловкий, не самый быстрый, не самый дальновидный. Я всегда оценивал себя очень трезво. Я не хотел богатства. Я не хотел приключений или каких-то особенных страстей. Я искал спокойной жизни. Как у всех. Чтоб маленький бизнес. Чтоб дом. Чтоб в доме – достаток. Чтоб жить, как большинство…

– Думаешь, что обычные – в большинстве?

– Я не могу думать, – грустно констатировал Матвей. – Я умер, зачем мне думать? Это не мысли. Это было в душе… Понимаешь?

– Понимаю.

– Скажи, кто ты.

– Тот, кто тебя понимает. Ты был уверен, что обычных много, – это ошибка. Серьезная. В твоем случае – роковая. Смертельная. Посмотрим, кто окружал тебя при жизни. Это кто?

Матвей увидел лицо.

– Разблюев, – печально сказал он. – Мой заместитель.

– Он обычный? Нормальный?

– Нет, конечно. Он музыкант. Больше того, он рок-музыкант. Барабанщик. Наполовину безумное существо. Не от мира сего. Разве нормален человек, в голове которого все время играет музыка? Там такое намешано… Нереализованные амбиции… Две жены, от обеих дети… Сорокалетний мальчик – вот кто такой Разблюев.

– Зачем же ты держал его возле себя?

– Его прибило ко мне само собой. Искал человека на нужную должность – и нашел. То, что он ненормальный, мне не мешало. Он справлялся. А главное – он не сволочь, Разблюев…

– Но ненормальный.

– А это кто?

– Сережа Знаев. Банкир. Мой компаньон. Бывший.

– Нормальный?

– Самый ненормальный! Такого ненормального еще поискать. Конченый трудоголик. Эксплуататор. Ростовщик. Вдобавок – абсолютно бессердечный малый. Когда я попал в неприятную ситуацию со своим магазином, я просил у него денег. Очень просил. Считай – умолял. Чтоб с кредиторами расплатиться. А он – не дал. Три года вместе… Начинали с нуля… Но миллионер Сережа Знаев не дал мне денег! Хотя мог. Имел возможность. Разве нормальный человек так поступит? Кстати, он непьющий. Это ненормально. Вот кто в ад попадет, так это он…

Матвею неожиданно захотелось пошутить (ведь мертвые способны шутить, и еще как), и он попросил:

– Когда он помрет, Знаев, вы его, если можно, определите ко мне поближе… В соседний котел…

– Не смешно. Продолжим. Этот – нормальный?

– Ха! Это Иван Никитин, мелкий политикан. Виртуальный народный избранник. На деле – прохиндей. Махинатор. Пробы негде ставить. Марионетка, делающая то, что велят его хозяева. А из-под хозяев – сам шустрит, как умеет. Посредник на крупных сделках. Какой же он нормальный? Он плохой человек. Кстати, именно ему я задолжал…

– Зачем же ты брал деньги в долг у плохого человека?

– А затем, что хорошие люди мне в долг не давали. Пришлось у плохих брать. У хороших людей трудно взять в долг. У хороших людей, как правило, денег вообще нет…

– Этот?

– Кирилл Кораблик. По прозвищу Кактус. Подручный Никитина. Делает грязную работу. Торговал наркотиками. Никогда не был нормальным. Садист. Думаю, даже маньяк.

– Понятно. Кстати, по нему видно… А с ним-то что у тебя было общего?

– Мы учились в одной школе. А когда я попал в кабалу к Никитину – оказалось, что Кактус – его родственник. Помощник. Так наши пути опять пересеклись. Именно Кактусу в руки я отдавал проценты по ссуде. Именно он следил за тем, как у меня идут дела, много ли я зарабатываю… Вместе считали, сколько я могу вынуть из оборота, чтоб и Никитин получил свое, и бизнес не пострадал… Им ведь важно было, чтоб бизнес крутился. Чтоб я отдавал и отдавал… Я десять лет отдавал – а должок не уменьшался. Они хитрые ребята. Очень. Не душили. Многого не требовали. Соглашались ждать. Шли навстречу. Но в итоге я оказался у них в руках, полностью… Я этого не хотел. Три раза просил денег у Знайки. Три раза просил, чтоб он меня из этого говна вытащил. А он не вытащил…

– Ну и публику собрал ты вокруг себя, Матвей…

– Они сами собрались.

– Понятно. А твоя жена? Что скажешь о ней?

Матвей вздохнул и испытал боль. Марина, появившаяся перед его глазами, показалась ему воплощением всего самого живого. Явно не ощущая рядом ничего и никого потустороннего, она целеустремленно спешила ко входу в обувной магазин. Ее волосы развевались. Она не гуляла, не праздно путешествовала вдоль витрин – она мчалась к конкретной цели, к заранее облюбованным туфлям или же сапогам, и прожигала пространство взглядом женщины, давным-давно уравновесившей свои потребности и свои возможности.

– Я ее любил, – сказал он. – И сейчас люблю. Мне все равно, ненормальная она или нет. Я никогда не оценивал ее с такой точки зрения… Но в принципе… Да, конечно. Конечно! Она совершенно ненормальная…

– А говорил – она самая лучшая.

– Так и есть. Лучшая. Но она… Нет, она ненормальная. Очень хищная. «Что мое – то мое» – вот ее поговорка. Она жесткая. Иногда даже почти жадная… Но не жадная, нет. Почти жадная. Излишне трезвая. Она не всегда была такой. Когда мы поженились, она была мягче. Добрее. А потом… С годами… Что-то странное произошло… Особенно когда золотые времена настали, все это безумие, покупай не хочу, на каждом углу по десять магазинов, каждый сопливый болван на новенькой машине… Быть подругой мужчины, матерью его детей стало немодным… А модным стало быть стервой, собственницей… Чтоб когти… Чтоб мертвая хватка! Это разве нормально? А? Я думал – налажу бизнес, сядем спокойно в среднем классе, как в поезде, – и поедем туда, где оранжевое небо… Черта лысого! И магазин этот проклятый не я хотел делать, а она. Все толкала меня, настраивала. Давай, развивайся, двигайся выше… На хуй мне выше двигаться, если и так нормально? Квартиру купил. Себе машину. Ей машину. Сыты, обуты, одеты. Проблем нет. Врагов тоже. Трижды в год – отпуск…

Матвей перевел дух. Удивился собственным словам. Будучи живым, он никогда не говорил себе того, что сказал сейчас. Неужели, подумал он, нужно помереть, чтобы стать до конца честным перед самим собой? Неужели точка зрения мертвых – самая верная точка зрения? Что мешало ему при жизни так рассуждать? Сама жизнь, стало быть, придает кривизну всем оценкам? Значит, человек должен умереть, чтоб получить объективную картину своей жизни? Значит, живой философ всегда неправ? Живой физик всегда выдает неверную формулу? Значит, живые обречены мучиться в кривом, нелогичном пространстве, откуда выход один – смерть?

Он облизнул губы – почти так же, как это делают живые.

– Не хотел я никакого магазина. Сказала бы она тогда: к черту магазин, давай детей родим и успокоимся, – я б самым счастливым человеком был! Но она не сказала. Вся была на успех заточена. Что за успех такой? Куда я должен был успеть? Да, она мной управляла. Конечно. Как всякая умная жена. Ненавязчиво. Незаметно. В нужные моменты. Она не хотела жить, как живет средний класс. Она хотела лезть до упора…

– А тебе, значит, нравилось в среднем классе.

– Да. Там хорошо. Потому что – безопасно. Потому что там люди понятнее. Потому что там все – такие же нормальные, как я сам…

– Да где ж они? Такие же? Всех вспомнили – где они? Нет их! Скажи теперь, как тебе жилось, нормальному, в таком окружении? Нормально жилось?

– Нет, – сразу ответил Матвей. – Ненормально. Тяжело было. Очень. Обычным людям, средним, труднее всех. Я хотел покоя – у меня его отнимали. Я хотел мирно делать свое дело – мне мешали. Мучили. Сосали силы и нервы. Даже жена. Попробуй не дать ей денег или не сводить в ресторан… Вверх я не лез, вниз не хотел, а в итоге – всю жизнь как на качелях…

– Выходит, что не получилось у тебя тихо отсидеться, да? Среди нормальных? Маялся, как дурак, один-единственный нормальный среди банды жадных, хитрых, бессердечных. Хищных. Рвущихся к успеху. Вот они тебя и сожрали. Ненормальные – нормального.

Матвея обожгло.

– Есть еще один человек, – сказал он. – Не хитрый и не хищный. Самый нормальный.

– Да? Мы же только что вместе искали. И не нашли. Кто таков?

– Моя мама.

Он подождал ответа – его не последовало. Он подождал хоть чего-нибудь – ничего не произошло. Исчезли изображения тех, кто два десятилетия шагал рядом с ним, помогая и мешая. Тишина и темнота вернулись. Накатила апатия. Минуту назад он доказывал, объяснял, горячился, словно живой, – теперь чувствовал только истощение.

– Хочешь им помочь?

– Кому?

– Жене. Маме. Самым близким.

– Но как? Я же – мертвый.

– Мы обсудим это.

7. Бандерша

Днем опять пошел снег – но никого не обрадовал, не поселил в обитателях города положительных эмоций. Все знали, что мелкие и твердые белые частицы, обильно выброшенные небом, густо засыпающие теперь крыши и улицы города, растают буквально через несколько часов.

Все знали, что настоящий первый снег ложится только на сухую, основательно промерзшую землю.

Взвесь из тонкой грязи реяла меж домов. Сквозь серую пелену одинаково уныло и мрачно смотрелись и яркие курточки спешащих по своим делам добропорядочных горожан, и корпуса престижных авто. Иные дамы, в особо дорогостоящих одеждах, благоразумно держались поодаль от проезжей части – семенили, стуча каблуками, вдоль стен домов, держась к ним вплотную, чтоб летящее с дороги мокрое и серое не изуродовало их меха и кожи.

В центре города, в Замоскворечье, тесно застроенном респектабельными, позапрошлого века, двух– и трехэтажными особняками, такие дамы увеличивались количественно и качественно. Составляли большинство. Непогода не умаляла их красоты.

Блондинки, крашеные и натуральные. Брюнетки, необычайно интересные, с волшебными длинными шеями и загадочно мерцающими глазами и смуглыми загорелыми скулами. Шатенки, хитрые и быстро реагирующие на тех мужчин, что реагируют на них, с дьявольски длинными, идеальных пропорций ногами. Огненно-рыжие с белой кожей, на вид – рафинированные стервы или, наоборот, нежные нимфы, с ярко-зелеными глазами и неприступными выражениями лиц.

Начало субботнего вечера – лучшее время для женщин. В эти часы они покидают свои дома и идут развлекаться. Или охотиться на мужчин. Наиболее смышленые без труда совмещают оба занятия.

Конечно, ты ненормальный, сказал себе капитан. Давай рассуждать. У тебя отпуск. У тебя дорогая и красивая машина. Давай, пригласи какую-нибудь нимфу прокатиться. Только куртку сними, чтоб не маячил наспех починенный карман. Уговоришь без особенных усилий. Денег нет – ерунда; позвони жене виноторговца, скажи, что напал на след (а так оно и есть), попроси на расходы тыщу долларов. Три тыщи долларов! Жена виноторговца – обеспеченная. Отсчитает мгновенно. И – вперед! Суббота, вечер, деньги, тачка, нежная девочка – полная обойма. Расслабься! Почему ты так не поступишь? Не хочешь останавливаться, не закончив дела? Или ты себе именно такой и нравишься: все кайфуют, а ты угрюмо скользишь мимо? Или, может, ты просто стар для того, чтоб катать девочек? Что, нет у тебя ответа?

Он поискал внутри себя, но ответа действительно не нашел. Даже приблизительного. Впрочем, искал недолго. Он не любил копаться в себе. Если бы любил – пошел бы в философы, а не в менты.

На фасаде нужного ему дома, ярко подсвеченный посредством хитро установленных светильников, висел огромный щит с портретом очень взрослого, с открытым симпатичным лицом, мужчины со светлыми глазами, выражающими сильный характер. Фоном портрета – хоккейная площадка, атлеты бьются за шайбу; все увенчивает надпись:

ИВАН НИКИТИН ДЕРЖИТ ЛЮБОЙ УДАР.

Билборд, явно установленный недавно, не более месяца назад, уже протек и набух водой – под глазами шестиметровой физиономии ударопрочного господина Никитина образовались темные пятна, как будто синяки, как будто кто-то большой, сильный и безжалостный набил господину морду.

Под портретом, рядом с массивными входными дверями, в ряд стояли три черных лимузина, все покрытые тонким плотным слоем грязи; как минимум неделю машины не трогались с места, определил Свинец, проезжая мимо.

Свернул за угол, там остановился. Из багажника достал дорожную сумку – валялась там со среды, со дня визита к братовьям. Постоял несколько минут, чтобы волосы достаточно намокли и на плечах куртки обозначились темные пятна – ему требовался максимально жалкий вид – и двинулся ко входу.

Охранник посмотрел на него с презрением.

– Торговым агентам вход не разрешен.

– Я по делу, – как бы не поняв совсем, отрапортовал капитан. – Я к Кораблику, Кириллу Кузьмичу.

Широкое лицо отразило намек на мыслительный процесс:

– А по какому вопросу?

– По личному, – ответил капитан быстро и бодро. – Я его родственник. Двоюродный брат. Из Челябинска приехал…

Лицо повторно отяготилось мыслью. Не поверил, подумал Свинец. Не похож я на родню из провинции. Наверное, следовало голову в плечи втянуть и спину сгорбить. И чтоб щетина была. Если я ехал в поезде, должна быть щетина… Не поверил…

Охранник выпрямился и дохнул на капитана водкой.

– Подождите здесь.

Сыщик смирно кивнул.

В здании царила глубокая тишина. Слишком глубокая даже для субботнего вечера. В крупных столичных фирмах, знал капитан, всегда в избытке имеются трудоголики, карьеристы и прочие желающие работать сверхурочно. Прогуляйтесь вечером выходного дня мимо любого офисного центра – обязательно увидите несколько освещенных окон. Бизнес не уважает выходные дни. Здесь же, в коридорах Фонда ветеранов спорта, пахло пылью и перегаром. Равнодушным бездельем.

Свинец посмотрел в окно и увидел подкатившую ко входу машину – из нее вышла женщина в дорогостоящем прикиде роковой красавицы. Меховой палантин, кроваво-красная помада на губах. Лицо свидетельствовало о трагически быстром прохождении дистанции от девочки до старухи. Осанка царственная.

По осанке Свинец ее и узнал. Шепотом весело выругался, подхватил свой фальшивый баул гостя столицы и бросился на крыльцо.

Впрочем, никто бы не назвал ее старухой. Только глаза, жирно накрашенные, с тусклыми белками излечившейся наркоманки, выдавали возраст – не биологический, а тот, что сопряжен с объемом пережитого; биологически ей было едва ли больше сорока пяти, взгляд же принадлежал существу, прожившему минимум три жизни.

Капитан приветственно развел в стороны руки и счастливо захихикал:

– Кого я вижу?! Катерина!

Женщина рассмеялась – коротко, нервно. Очевидно, сразу поняла, что попала в лапы капитана совершенно случайно, и теперь досадовала. А сам капитан всегда верил в счастливый случай, выпадающий каждому, кто правильно живет, и сейчас ему стало весело.

– Что ты здесь делаешь? – елейным тоном спросил он.

– А тебе какое дело?

– Дело мое простое. Уголовное.

Поджав ярко-красные губы, Катерина попыталась шагнуть к входной двери, но капитан преградил ей путь:

– Отойдем. Надо поговорить. У меня машина за углом.

– Мне некогда.

– Понимаю. Но ты же найдешь пять минут для старого друга?

– Ты очень не вовремя. Я серьезно. Тут есть охранник. Я закричу…

Капитан засмеялся:

– Этого охранника можно закошмарить палочкой от мороженого. Ты что, мне не рада?

Вежливо, но твердо он ухватил начинающую нервничать даму за меховой рукав и повлек за собой. Кивнул на вывеску фонда:

– Как же ты связалась с такими гадами, дорогая? А? Я ожидал от тебя чего угодно, только не такого. Это же упыри и людоеды… Вот и машина моя. Залезай.

– Ты разбогател?

– О чем ты? Я все еще капитан. Тачка не моя. Конфискована у лица, совершившего преступление. Лицо созналось. А я взял покататься…

– Что тебе нужно?

– Ты не ответила на вопрос. Зачем связалась с этой гнилой конторой?

– Это тебя не касается.

– А ты мне не груби. Я же тебе не грублю. Вот и ты мне не груби. Иначе, если ты будешь грубить – то и я начну грубить, ответно. Я очень грубый. Я без мамы вырос. Повторяю вопрос: что ты здесь делаешь?

– Заходила по работе, – хрипло сказала женщина и отвернулась.

– Эта контора, значит, берет у тебя девочек?

– Может быть.

Свинец вздохнул.

– Странно. Я думал, ты остепенилась, Катерина. Замуж вышла. За нормального человека…

Собеседница капитана была женщина большого ума и выдержки; она заметно расслабилась и простым голосом ответила:

– Вышла. Почти. Только погиб он. Разбился на машине. Не успели мы расписаться. Все досталось его детям от первого брака…

– А тебе – ноль.

– Ага.

– Как говорила моя вторая жена, не были богаты, нечего и начинать. Слушай, давай я на тебе женюсь, а? Вот у нас тандемчик будет! Жена – бандерша, муж – капитан милиции!

– Ты что, специально меня здесь караулил? Чтоб сделать предложение руки и сердца?

– Не веришь?

– Нет.

– А я серьезно.

– Не пойду я за тебя, Свинец. Ты ж голодранец.

– Ничего подобного. У меня теперь даже квартира есть. Мне, правда, за нее еще двенадцать лет платить, но все-таки… Ты мне подходишь. Женщина умная. Трезвая. Спокойная. С порошком, наверное, давно уже завязала… За здоровьем следишь…

– Видать, крепко вас прижало, товарищ капитан.

– Ну, не то чтобы прижало… Устал один.

– Все устали. Тебе что, жена нужна, чтоб по голове гладила? Поддерживала морально? Таких сейчас не делают.

– Делают, – убежденно ответил капитан. – Искать надо.

– Тогда ищи. Искать – твоя работа.

– Ты права. Кстати, о работе. Кактуса знаешь?

Катерина напряглась.

– Нет.

Не отрывавший взгляда от лица своей собеседницы капитан в этом месте разговора щелкнул пальцами и выкрикнул:

– Стоп! Плохо! Еще раз повторяю вопрос: знаешь ли ты Кирилла Кораблика по прозвищу Кактус?

– Что-то слышала.

– Он здесь работает?

– Не знаю.

– Опять плохо! Кирилл Кактус работает в фонде?

– Ну ты и сволочь, Свинец…

– Я не сволочь, а старший оперуполномоченный. Кактус работает в фонде?

– Да.

– Где он сейчас?

– Не знаю!

– Зачем ты так, Катерина? – печально спросил сыщик. – Ты забыла, кто я? Я же твой друг. Сережа Свинец. Я тебя из говна вытащил. Я тебя от сто второй статьи отмазал. До сих пор бы сидела…

– Я не убивала. Ты это знаешь. И тогда знал. И вообще, это дело прошлое.

– Ага. Тогда поехали, Катя, – зло сказал капитан. – Поехали в отделение. Оформлю тебя как подозреваемую.

– А что случилось?

– Особо тяжкое преступление.

– Я позвоню своему адвокату.

– Звони, – дружелюбно кивнул капитан. – Сейчас – без четверти четыре. Суббота. До шести я тебя покатаю по городу, потом привезу в контору, сразу закрою в «обезьянник» – пока твой адвокат доберется в Москву… у него же загородный дом, и он сейчас наверняка именно там, в загородном доме… у камина сидит, коньячок сосет… пока он дозвонится до прокурора… а у прокурора тоже нет желания напрягаться в субботу вечером… пока все уладится… домой ты доберешься только под утро, вся на нервах… и это в лучшем случае. А в худшем – просидишь до понедельника.

– Я в Москве с семьдесят девятого года, – задумчиво произнесла женщина. – Четверть века, прикинь? А вы, менты, не изменились.

– А незачем, – весело ответил капитан. – Незачем, поэтому и не изменились. Менты всегда одни и те же. Меняется только их начальство. Поехали.

Он повернул ключ и завел мотор. Тронул, выкатился на проезжую часть. Катерина стиснула руки.

– Зачем тебе Кактус?

– Катя, – негромко позвал капитан, игнорируя вопрос. – Я тебе не враг. Ты связалась не с теми людьми. Они вообще не люди. Они человека похитили. Возможно, уже и убили. А чтоб никто его не искал, подложили чужой труп. Это конченые беспредельщики, и мозгов у них нет. Действуют методами девяносто второго года. Так сейчас никто не делает. Им недолго осталось. Я их накрою. Если не я, значит – кто-то еще; неважно. Расскажи мне все, что знаешь. И забудь про этот фонд спортсменов. Навсегда.

Капитан смолк. Хорошее настроение куда-то делось.

– Не трясись, – сказал он. – Никуда я тебя не повезу. Высажу сейчас. Иди, куда шла. Дура. Но в церковь – зайди. Свечку поставь. Потому что сегодня твой самый счастливый день. Судьба меня специально на твоем пути поставила. Если б не я, ты бы, может, через неделю-другую тоже без вести пропала… Ты девок под богатых козлов подкладываешь – бог тебе судья. Это ремесло вечное. Но с ними, – капитан показал себе за спину большим пальцем, – не связывайся. Им конец настал. Я сейчас туда зашел – а на входе охранник пьяный. В серьезной конторе охрана на работе не пьет. Даже в субботу…

– Стой, – с ненавистью сказала Катерина. – У Кактуса постоянная девочка. Наташа. Стриптиз танцует. Она с ним уже полтора года. Что между ними – я не знаю. Может, даже любовь. Только она тебе ничего не скажет.

– Мне? – Капитан расхохотался. – Не скажет? Ничего? Мне – не скажет?! Мне?!

Так ему вдруг стало забавно, что он ударил ступней по педали, и машина остановилась в самом неудобном месте, посреди оживленного перекрестка, и возмущенно загудели едущие следом, и заморгали фарами, пытаясь образумить странного водителя, напомнить ему, что он всем мешает, – но человек из МУРа продолжал смеяться едва не навзрыд.

Вот же пошутила! Вот же сформулировала! Это же надо же так же предположить, что есть на свете живое мыслящее существо, способное скрыть от капитана Свинца нужные ему сведения! Вот же приходят же фантазии в человеческие головы!

Мгновенно, на середине самого юмористического всхлипа, страшный милицейский хохот оборвался.

– Где эта твоя Наташа? Давай, звони. Поедем разговаривать. Прямо щас.

Капитан вспомнил своего брата. Представил его, въезжающего на своем бульдозере – в руках бердана, в зубах цигара – прямо сквозь строй аспидно-черных лимузинов в двери Межрегионального фонда; ревет дизель, страшно лязгают гусеницы, сокрушая тонкий, как бумага, столичный асфальт, лопаются и сминаются лакированные корпуса автомашин, хохочет и матерится Федот, нажимая рычаги, до основания сокрушая лакированную жизнь.

Свинец повторил:

– Прямо щас.

Машина по-прежнему стояла на пересечении улиц, мешая всем. Но капитан работал и на мелочи не отвлекался.

Упорно давит рычаги веселый Федот. Вокруг в панике суетятся секьюрити, бодигарды и прочие низшие чины бесчисленной армии холопов. Хрюкают рации. Свистят свистки. А трактор ревет, лязгает и едет. Федот малахай на затылок сдвинул, из поджиглета целит. В людей, конечно, палить не будет, но в воздух – запросто. Чтоб жути нагнать. Рычит железный конь, когда-то пришедший на смену крестьянской лошадке. Стальной нож соскребает с поверхности мира все лишнее и чрезмерное. Чрезмерно черные повозки для чрезмерно сытых пассажиров, охраняемых чрезмерно услужливыми шестерками. Хрустит, в прах распадается под ножом все, чего быть не должно.

Доволен Федот. Вот соскреб толстый слой кокаина – обнажилась позолота. Блестит сально. Соскреб и ее. Дальше самый толстый слой: дерьмо окаменевшее, кровь, прочая физиология – и это долой. Все долой – пока не обнажится основа.

Земля.

Сырая, черная, мягкая.

Катерина выпустила сигаретный дым через полуоткрытое окно: вдруг оттуда ей швырнуло в лицо зарядом то ли дождя, то ли снега, – сорокапятилетняя мадам дернулась, словно от пощечины, одним движением выхватила из сумочки платок и телефон. Платком поправила слегка съехавший правый угол левого глаза, а в тело телефона принялась ожесточенно вонзать длиннейшие накладные ногти. Истерически выкрикнула:

– Может, проедешь с перекрестка?

– Как скажешь, – послушно сказал капитан, мирно привел в действие все положенные сигналы и откатился к обочине, выключил мотор, а радио, наоборот, включил, поймал песенку Антонова, с удовольствием подпел.

– Ты звони, звони.

– Она не берет трубку!

– Отправь эсэмэску.

– Я тебе что, малолетка – эсэмэски посылать?

– Опять грубишь. Я не люблю грубых женщин.

– А ты вообще умеешь женщин любить? По-моему, ты их только мучить умеешь. И пугать…

– Любить и мучить – это одно и то же…

Катерина подняла вверх палец:

– Алло? Это ты? Почему трубку не берешь? Работаешь, что ли? Нет? А что делаешь? Ты где? Это где? Ага, поняла. Тут с тобой хочет поговорить один человек. Нет, нормальный. Да, по работе. Да, важно. Будь там, мы сейчас приедем.

8. Трус не играет

Полевые, конечно, знали: вратарь – полкоманды. Вратарю достается. Вратарю больно. Полевым тоже попадало, но что такое настоящая боль, когда кусок резины влетает меж ребер и скорость его – сто километров в час, никто из полевых не догадывался. Это было как удар ломом. Это оглушало. Ты исторгаешь тяжкий выдох, выпрыгивают непрошеные слезы, текут по щекам и смешиваются с потом; свисток судьи, нарушение, вбрасывание; переводишь дух, орешь на ближнего защитника, тот хочет выругаться в ответ, но не может, потому что вратарю «пихать» нельзя, а можно только подбадривать, и прикрывает угол, и ты знаешь, что он тоже, если надо, ляжет под шайбу не хуже чемпиона мира и Европы Зинэтулы Билялетдинова; слезы высыхают, опять свисток, и понеслась, понеслась!..

Лучшие вратари вырастают в слабых командах. Там больше работы. Иван Никитин отстоял восемнадцать сезонов в команде первой лиги, регулярно стоявшей навылет, и восемнадцать лет подряд спасал команду (и весь город, живший только хоккеем) от вылета.

Он считался грязным игроком. Любил потолкаться у борта. Очень любил подраться. Почти в каждом матче получал по две минуты за грубость. Но самое главное: за матч имел в среднем три-четыре плюхи. Не больше. Даже если соперник объективно был сильнее. Одну или две пропускал в первом периоде, одну или две – во втором, в третьем ловил кураж и обычно стоял на ноль. Особенно если играли дома.

Увидев белую «Волгу» голкипера Никитина, городские мальчишки орали от восторга и свистели, и даже машина первого секретаря областного комитета партии товарища Золотых уступала дорогу.

Город Западноуральск, где родился Иван, построили в конце сороковых годов. Ходили слухи, что сам Сталин нарисовал на карте крестик. Стране срочно требовались удобрения и еще кое-какие химические субстанции, очень полезные в народном хозяйстве, но крайне вредные в производстве. Согласно легенде, отец народов затребовал атлас Советского Союза, самый наиподробнейший, фундаментальный, где плотность населения (столько-то человек на квадратный километр) обозначалась разными цветами. Недолго думая, дядя Джо нашел удобное место, белое пятно (менее одного человека в радиусе тысячи квадратных километров; иными словами, это была бесплодная пустыня) – и там повелел учредить и завод, и город для проживания трудящихся.

Карандашик генералиссимуса ударил в точку на границе тундры и тайги, Европы и Азии. Очень далеко от столицы. Очень выгодно стратегически.

Государственная машина закрутилась со своей обычной бешенобезжалостной силой. На месте будущей стройки срочно основали три лагеря, и несколько тысяч зэков в каких-нибудь четыре года возвели заводские корпуса и жилые дома. Далее вождь преставился, зэки разъехались по домам, но не все – многие остались при заводе, поскольку в заводских столовых кормили мясом, а в заводских общежитиях исправно действовала удивительная для тех времен техническая новинка: центральное отопление.

Нормально. Жить можно. В клубе – кино каждую пятницу. К концу пятидесятых завод «Спецхимпром» работал в полную мощность. Однако отсылаемые в Москву статистические данные свидетельствовали о низком пороге смертности, высоком проценте уродов среди нарождающихся младенцев, о повальном алкоголизме и росте преступности. Город гнил. Его население составляли прямые потомки зэков-первопроходцев. Нравы не отличались пристойностью. Незначительная прослойка инженеров, врачей и учителей пила горькую. Поступали даже сигналы об антисоветских высказываниях.

Центральный комитет внимательно отслеживал информацию с периферии, и для общего оздоровления в городе отстроили хоккейный дворец на четыре тысячи зрителей. Учредили клуб, выделили фонды.

Через год хоккейная команда «Спецхимик» триумфально вышла из второй лиги в первую и едва не прорвалась в высшую, в компанию к ЦСКА, «Спартаку» и «Динамо» (Рига). Весь город заболел хоккеем. Новорожденных называли в честь Ларионова, Макарова, Крутова, Третьяка и даже Балдериса. Всесоюзная фирма «Спорттовары» десятками тонн завозила клюшки и шайбы. Другой суперколосс – «Союзпечать» – наводнил прилавки спортивными газетами и журналами.

К тому моменту, когда Иван пошел в школу, он не мог думать ни о чем, кроме хоккея. В каждом кармане его телогрейки лежало по шайбе. Сразу после школы пацанва бежала по домам, хватала клюшки и айда играть. Коньки считались роскошью. Валенки – вот наилучшая обувь для игры на льду. Не скользят и падать не больно. Коньки дорого стоили, большинство семей не могло себе позволить такие расходы. Заводских заработков едва хватало на хлеб и маргарин.

Иван не знал своего отца. На вопросы мать отвечала односложно: папы у тебя нет и никогда не было. В его классе из пятнадцати мальчиков отцы имелись лишь у троих, как раз они-то и щеголяли коньками, но это им не помогало, их редко брали в игру; если девять человек бегают в валенках, то десятый, на настоящих коньках, только мешает.

В общем, и без папы Иван ощущал себя в порядке. После школы – на речку, там расчищена поляна и почти настоящие ворота, а рядом, сбоку, очень удачно расположен уличный фонарь, в его свете можно гоняться хоть до полной темноты, потом – домой. Налопаешься горячей картошки с солеными огурцами, чаю попьешь, что-нибудь наврешь матери про сделанные уроки и забытый в школе дневник – и спать. Хорошо!

Еще лучше стало, когда мечта его сбылась и его взяли в клуб. Почти год он тогда ходил как в тумане, десятилетняя голова кружилась. Попасть в команду, защищать ворота, ходить на тренировки в ледовый дворец, иметь форму с номером на спине – не жизнь, а сказка.

В Советском Союзе хоккеисты считались сверхчеловеками. Выше стояли только космонавты.

Космонавтов боготворили, перед хоккеистами преклонялись. Остальная любовь доставалась Никулину, Вицину и Моргунову.

В семнадцать лет Иван уже играл за мужиков. Слух о непробиваемом чудо-вратаре долетел до самой Москвы, и однажды оттуда приехали купцы – посмотреть на вундеркинда. Вундеркинд вступал в призывной возраст, и его ждали две дороги: либо в армию, либо в милицию. Либо в ЦСКА, либо в «Динамо». Первый секретарь областного комитета партии товарищ Золотых лично просил купцов оставить паренька в городе, но товарищу Золотых, по слухам, позвонили чуть ли не из Кремля, и товарищ опустил руки.

Переночевав за коньяком в лучших номерах, купцы явились на утреннюю тренировку, смотреть, каков Иван в деле. На их глазах юный чудо-вратарь на десятой минуте двусторонки столкнулся с полевым игроком и получил сотрясение мозга, сложный перелом руки и отсрочку от воинской повинности.

Когда кости срослись, тренер сделал все, как надо. Посадил Ивана в машину и отвез за двести пятьдесят километров, в колонию строгого режима, ее охранял батальон солдат внутренних войск; чудо-вратаря нарядили в сапоги и шинель, сунули в руки автомат и сфотографировали рядом со знаменем. Он принял присягу и через час уехал обратно. На этом его воинская служба окончилась.

Следующие пять лет он покидал город только в дни выездных матчей.

В девятнадцать у вратаря случился небольшой срыв – как раз после окончания особо удачного сезона, когда Иван прочно закрепился в основном составе. Вдруг до него дошло, что он – самая настоящая звезда. Пусть и местного, областного масштаба – но звезда. Журналисты берут интервью, девчонки строят глазки, сверстники завидуют. Директор универмага – лучший друг. Самооценка юного голкипера неизбежно подскочила до небес. В случайной компании он сильно напился и повздорил – кстати, из-за девчонки, чьей-то жены, упорно строившей ему глазки. Муж, прямой потомок зэков-первопроходцев, сам бывший зэк, полез драться. Дальше – проломленная голова мужа, милиция, суд и полтора года условно.

Насчет пятна в биографии Иван не переживал. Если твоя жена строит глазки звезде спорта – приведи в чувство жену! Звезда тут ни при чем.

С тех пор он много лет не употреблял спиртного.

В восемьдесят первом году клуб шумно отпраздновал юбилей, четверть века. Личным распоряжением первого секретаря областного комитета партии товарища Золотых город выделил спортсменам десять комфортабельных двухкомнатных квартир, оснащенных доселе невиданной новинкой, называемой «лоджия».

Ивану поставили условие: хочешь апартаменты – вступай в партию. Он пожал плечами и вступил. Он отбивал по пятьдесят бросков за игру, боли и усталости не знал, грудь, живот и руки превратились в одну сплошную гематому – таким героям в партию коммунистов прямая дорога.

Кое-кто из обделенных жильем ветеранов взбунтовался, но тренер все сделал, как надо. Тренер тоже уставал. Ветераны играли надежно, но все страдали запоями и постоянно требовали деньги на вставные зубы. На их фоне скромный Иван Никитин смотрелся сущим ангелом. В итоге его продвинули в капитаны команды.

В спорте все просто. Тренер и врач знают ответы на любые вопросы. Тренер говорил Ивану «прыгай» – Иван прыгал. Тренер говорил «беги» – Иван бежал. Тренер говорил «беги быстрее» – Иван прибавлял. Тренер говорил «сядь и отдохни» – Иван садился на стул, устраивал ладони на коленях и дышал носом. Тренер говорил «не пей, не кури» – Иван не притрагивался и в итоге прослыл самым режимным игроком клуба. Ветераны обменивались меж собой так: а хули, молодой не пьет – вот ему и играется…

Происходящие за бортом ледовой площадки события Ивана не интересовали. Проблемы решались сами собой, а если не решались – появлялся тренер и все делал, как надо.

Денег хватало. В рестораны Иван не ходил. Телевизор ему подарили. Спортивный костюм с эмблемой клуба выдали бесплатно. Раз в неделю он приезжал на городской рынок – пока обменивался рукопожатиями с поклонниками, сумки наполнялись мясом сами собой.

Потом случилось странное. По телевизору, из самой Москвы, объявили, что коммунизм, судя по всему, построить не получится – поэтому незачем и продолжать. Вскоре выяснилось, что у завода «Спецхимпром» и у хоккейного клуба «Спецхимик» есть хозяин, Петр Золотых, он же бывший первый секретарь областного комитета партии. Воцарение хозяина сопровождалось смутой. Завод трижды менял владельцев и простаивал почти два года. Бывший товарищ, ныне господин Золотых мудро переждал, пока конкурирующие банды перебьют друг друга, потом хладнокровно предъявил увесистый пакет акций и победил почти без боя. Быстро восстановил объемы производства. Продукция пошла в Европу и еще дальше, вплоть до Америки и Австралии.

Во времена смуты за талантливым Иваном Никитиным опять приехали купцы из самой Москвы. Никем не замеченные, они заночевали за коньяком в лучших номерах, однако в разгар ночевки гостей посетили шестеро неизвестных, нанесли телесные повреждения, немедленно отвезли в аэропорт, приобрели билеты и отправили восвояси.

Иван стоял, как бог. Усовершенствовал технику. Пойманную шайбу не фиксировал, сразу вводил в игру. За матч имел минимум четыре минуты за грубость. На выходах играл безошибочно. По городу теперь катался на японском внедорожнике. Женился. Похоронил мать. Побывал и в самой Москве, но там ему не понравилось. Теперь никто там не уважал ни космонавтов, ни мастеров конька и клюшки. Самой престижной профессией стала профессия коммерсанта.

Вдруг купцы из самой Москвы появились опять. Прилетели в соседний город, взяли такси, за ночь промчались четыреста километров и явились к Ивану домой. Положили на стол контракт. С НХЛ. Согласно бумаге, Ивану полагалось сто тысяч долларов каждый год на протяжении пяти лет. Это твой шанс, прямо сказали купцы. Тебе почти тридцать – неужели ты о будущем не думаешь? Иван не ответил. Его дело было – ловить шайбы. Думать – прерогатива тренера. Передних зубов Иван давно не имел, он понял, что не сможет выговорить слово «прерогатива» и промолчал. Попросил час для принятия решения. Тебе светит пол-лимона баксов, а ты буксуешь, грубо заметили купцы. Иван не очень понял, что такое «пол-лимона баксов», и опять не ответил. Гости дали ему полчаса, в номера не поехали, остались ждать в машине.

Иван позвонил тренеру – тот пообещал приехать через пять минут. Но так и не приехал. Правда, и такси, вместе с купцами и шофером, бесследно исчезло.

На память об удивительном случае у Ивана остался только контракт, но он был на английском языке, мелкими буквами, и впоследствии Иван его выбросил. Но о будущем стал задумываться.

Его время уходило. В спину горячо дышали мальчишки из резерва. Восемнадцатилетние, с молниеносной реакцией и горящими глазами. Отважные сопляки, они спали и видели себя в НХЛ. Что мог противопоставить им Иван – колченогий динозавр, в три слоя покрытый шрамами? Он понимал, что скоро настанет время зачехлять коньки. Такова спортивная жизнь. Тридцать пять лет – рубеж.

Бывают исключения. В той же канадской лиге даже полевые игроки иногда катаются до сорока. Не говоря уже о вратарях. Но не то было с Иваном Никитиным. Он оказался подвержен травмам. Каждое утро начиналось с болевых сигналов. Кости скрипели. Ныли места ушибов, ребра и суставы. Сдавали нервы. Однажды за игру вратарь Никитин набрал шесть минут за грубость. Знатоки говорили, что такого не бывает даже в НХЛ.

Сезон девяносто шестого года он кое-как доиграл, потом сказал всем, что с него хватит.

Судьба профессионального спортсмена – особая. Предполагается, что к финалу карьеры спортсмен заработает себе денег на всю оставшуюся жизнь. Отсюда безумные гонорары двадцатилетних мальчишек. Обыватели не понимают, почему юнцы огребают миллионы. Потому и огребают, что спустя пятнадцать лет они – уже развалины. Иван тоже, бывало, огребал, особенно во второй половине карьеры, когда профессиональный спорт был узаконен. К сожалению, деньги куда-то делись. Испарились. Разошлись. Оставалось одно – учить хоккею детей. Но вмешался хозяин города и завода господин Петр Золотых.

Хозяин сам имел первый разряд по прыжкам с трамплина. Нужды и беды спортивных профи хорошо понимал. В первую их встречу он часто шутил, улыбался, трогал Ивана за плечо, и спустя неделю бывший капитан хоккейной команды «Спецхимик» Иван Никитин обнаружил себя заместителем директора Межрегионального фонда ветеранов спорта. Оклад начислялся аккуратно, дважды в месяц, обязанности не обременяли. Ходи в костюме с галстуком, делай умное лицо, подписывай какие-то бумаги – нормально. Жить можно.

С первой зарплаты Иван купил бутылку коньяку и конфет. Поехал в гости к тренеру.

Тренер умирал от рака. Он жил слишком близко от заводского забора.

Тренер выпил полстакана, долго и надсадно кашлял, потом сказал:

– Ты, Иван, голкипер великий. Тебе была прямая дорога в Москву. В сборную Советского, бля, Союза. И еще дальше – в Монреаль, бля, Канадиенз. Это я, твой тренер, тебе судьбу испортил. Так и знай. Я все делал, как мне надо. Удержал игрока в команде. Как тренер я был прав. Как человек – наоборот. За это мне Бог посылает смерть страшную. Буду гнить заживо и в муках издохну. Теперь слушай. В жизни ты ни хрена не рубишь. Пропадешь быстро. Поэтому держись возле товарища Золотых, хоть он теперь и господин. Делай все, как он скажет. Представь, что он – твой тренер. Сам не думай – его слушай. Живи, как играл. Летит в тебя – отбивай в сторону. Летит мимо – провожай глазами. О себе забудь, думай о команде. Решил сыграть на выходе – сто раз подумай, а как сыграешь – мигом обратно, на свое место. Все играют на своих местах. Кому суждено играть справа – играет справа. Кому суждено слева – тот работает слева. Твое место – в раме. Не сходи с места, будь надежен, знай правила игры. Теперь иди, Иван. Товарищу Золотых привет передай. Зубы вставь. Зла на меня не держи. Может, в НХЛ тебе бы и подфартило и был бы ты сейчас сытым и довольным. Но лучше играть для своих и за своих, чем для чужих и за чужих.

Через год тренер умер, а Иван Никитин баллотировался в областное Законодательное собрание.

9. Стриптизерша

В радиусе пятидесяти метров от входа в ночной клуб граждане самозабвенно праздновали наступление золотого века.

Подъезжали, ревя двигателями, автомобили удивительных остросовременных конфигураций. Красивые люди в удивительных остросовременных прикидах неспешно покидали комфортабельные салоны и мгновенно начинали пританцовывать. С возбужденных лиц не сходили улыбки. Абсолютно все дамы и почти все джентльмены имели превосходные фигуры. В ушах и пупках, на шеях и пальцах сверкало золото. У иных сверкало и в носу даже.

Кое у кого, по старинке, сверкало во рту, но фейсконтроль не допускал таких на порог заведения.

За версту пахло марихуаной и духами.

Катерина велела капитану ждать, без особых проблем миновала двухметровых привратников (одного даже потрепала по щеке, то есть она была тут своя) – через пятнадцать минут вернулась вместе с высокой, завернутой в шубу блондинкой, чей превосходный загар просматривался даже в полумраке городского вечера; усадила девушку в машину, на заднее сиденье, сама осталась снаружи, вопросительно посмотрела на капитана.

– Спасибо, дорогая, – сказал он, высунув голову в окно, и удивился собственной искренности.

Бандерша покривилась.

– Если что – звони.

– Конечно, – кивнул сыщик. – Давай телефон.

Катерина величаво развернулась и зашагала прочь. Через плечо презрительно бросила:

– Зачем тебе телефон? Так звони…

Вот стерва, с восторгом подумал Свинец.

– В чем дело? – сухо спросила загорелая. – Что надо? Я на работе.

Капитан повернул голову. Подруга Кирилла Кораблика по прозвищу Кактус выглядела великолепно. Под своей шубой она была почти голая. Сейчас нервно разминала пальцами тонкую кожу миниатюрной сумочки.

– Есть разговор, – начал он. – Я капитан милиции, работаю в МУРе. Катерина тебя сдала. Но ты ее не вини. Ей было некуда деваться. Поняла?

– Нет. В чем дело?

У гражданина Кораблика губа не дура, сказал себе Свинец. Упырей, гадов и прочую нечисть всегда тянет к яркому и красивому. Упыри и гады – если они опытные, продвинутые, со стажем – не склонны себя переоценивать, они все про себя знают, вот и компенсируют собственную ущербность женской красотой.

А красота тоже не против. Красота нуждается в возбуждении. Общение с настоящим взрослым упырем очень, очень возбуждает.

Загорелая холодно скривила губы.

– Послушайте, у меня времени нет. Я на работе.

Капитан ощутил усталость.

– Паспорт сюда.

– А в чем дело?

– Паспорт давай!!!

Женщина пожала плечами, поискала в сумочке, сунула в ладонь капитана документ в дорогостоящей кожаной обложке, одновременно взглядом жирно накрашенных глаз выразив глубокое презрение как к самому капитану, так и к его требованиям.

А Свинец уже примерно понял, как именно он поступит, каким путем пойдет, чтобы расколоть эту рафинированную блядь. У него, как у всякого нормального мужчины, бывали приступы зависти – нечасто, примерно раз в полгода, но бывали – именно к таким вот гибким, длинноногим, ухоженным, превосходно одетым самкам. Такая пройдет мимо, в облаке духов, загрузится в кожаное нутро блестящего автомобиля и отбудет в очередную точку своего обычного маршрута: массаж – салон – солярий – шопинг. Как не позавидовать ей, успешно продавшей свою главную ценность?

Пребывая сейчас, в дешевых своих джинсах и куртяйке с надорванным карманом, напротив благоухающей дорогостоящей женщины в драгоценных туфлях, по профессии – стриптизерши, капитан с неожиданной для себя грустью понял, что в новой России, стране необузданного капитализма, женщины скорее приобрели, нежели потеряли, а вот мужчины – скорее потеряли, нежели приобрели.

Ах, какая глянцевая, какая благополучная и гладкая девочка сидела сейчас в его машине! Как мерцали ее огромные глаза, как струились и переливались идеальные, чисто вымытые волосы, как выстреливали длинные фиолетовые искры из драгоценных камешков в мочках ушей! Какая сытая, какая блестящая!

Дурак, сказал он себе. Не завидуй. Нашел кому завидовать – молодой девке, содержанке, танцовщице. А про месячные ты забыл? А ты забыл про то, что ты сам в свои сорок два еще в полном порядке, а она – в тридцать уже никому не нужна. Потеря естественной упругости тела, ничего не поделаешь. А еще бывает так: устроится такая, длинноногая, большеглазая, подле щедрого богатого мужа, а муж – хлоп, и исчез, пропал без вести…

– Не завидую я тебе, – сказал Свинец. – Ох, как не завидую. Работа у тебя вредная…

– Не вреднее твоей.

– Не передергивай. Ты лучше скажи, где сейчас находится Кирилл Кораблик по прозвищу Кактус? Ты только это, мать… с ответом не спеши. Там ведь знаешь – особо тяжкое преступление. Похищение человека! Пройдешь как соучастница.

– Узнаю мента, – хрипло произнесла загорелая и умно сощурилась. – А каков мой процессуальный статус на настоящий момент?

– Подозреваемая.

Капитан, естественно, блефовал. Деваха в тысячной шубе никак не могла оказаться подозреваемой, поскольку такая позиция предполагала прежде всего заблаговременный доклад прокурору и возникновение уголовного дела. В случае капитана отсутствовало и дело с номером, и разрешение на проведение оперативно-следственных мероприятий.

– Поедем, – произнес капитан скучным деловым тоном. – Поедем к тебе домой. Соберешь вещички. Трусики, мыльце, полотенчико, все такое – и я тебя оформлю. На трое суток. Извини – я обязан. Закон требует. Слишком серьезно все повернулось. Человек пропал. Есть данные, что твой друг Кактус напрямую причастен.

– Он мне не друг.

– А мне без разницы! – крикнул капитан. – Посидишь в КПЗ, оттуда – в изолятор. Со своей стороны в качестве доброго жеста обещаю оформить тебя не на Бутырку, а в Капотню – там хотя бы душ есть в каждой камере, и старые зэчки не так буйствуют…

– Ты меня ковырялками лагерными не пугай.

– Упаси бог, – ласково возразил сыщик, – давай-ка, мать, твою сумочку. Есть у меня подозрение, что среди твоих личных вещей пребывают важные вещественные доказательства. Сама предъявишь? Или мне доверишь? Еще, заметь, есть у меня подозрение, что при тебе имеются наркотики, типа кокаина, в количестве около грамма…

– Ну ты и гадина! – с сердцем воскликнула подозреваемая.

– Да, конечно, – кивнул капитан. – Гадина конченая. Согласен. Но прежде всего я сыскарь, офицер милиции. Я свою работу делаю. Пропавшего гражданина ищу. И найду обязательно.

– Ищи, копай. Делай что хочешь.

– И найду, и откопаю.

– Я звоню адвокату.

– Твое право.

Деваха извлекла телефон, но Свинец ловко выхватил аппаратик из тонких женских пальцев.

– Классный телефончик! Дорогой, наверное? И фотокамера встроенная есть?

– Отдай.

– Не спеши. Твой телефон – лучший информатор! Ты об этом никогда не думала? Мне грустно тебя расстраивать, но телефон я изымаю. А адвокату позвонишь с моего. Впрочем, у меня, по-моему, батарейка села… Пока ты в камере посидишь, я закажу полную авторизацию звонков за последний месяц. Установим личности всех входящих и исходящих абонентов. Будем твою клиентуру трясти…

По тому, как женщина нервно прикусила губу и сменила позу, капитан понял, что находится на верном пути, ощутил вдохновение и продолжал уже более спокойно:

– Сколько их у тебя? Человек пятнадцать? Или двадцать? Или я тебя недооценил, и ты давно на постоянных мальчиках отвисаешь? Троих-четверых имеешь, жирных и богатых, так? Мы их всех установим. И допросим, подробно. Солидные, наверное, люди. С репутацией и весом. Взрослые, семейные. Их женам будет очень интересно узнать, почему мужнин номерочек хранится в памяти твоего телефона. Скандал будет.

– А ты о последствиях не думал? – ядовито спросила блондинка.

– Они меня не интересуют.

– Зря. Подумай. Может, ты таких абонентов на свою голову отыщешь, что сам не будешь рад?

– Я от своей работы радости не ищу. Я ищу результата. Ты, наверное, решила, что у твоих папиков все продумано? Ошибаешься. Ходорковский вон тоже думал, что у него все продумано. А раскопали и посадили. Ты – дура наивная. Ничего не понимаешь. Мы посадим любого и всякого, была б команда.

– А лично тебе – кто дает команды?

Капитан ощутил прилив ярости, но усилием воли сублимировался в юмор. Выдохнул, выдал улыбку, выразил лицом некую бесшабашность.

– Начальство.

– Познакомишь?

– Непременно. Но сначала звони адвокату, а я пойду найду понятых. Кокаин – дело серьезное.

– Ошибаешься. Я вообще не нюхаю. И прочей дряни не употребляю. Это установит любая экспертиза.

В ответ капитан улыбнулся еще шире.

– Тем хуже для тебя! Значит, везла не себе, а на продажу.

Умная баба, хитрая, подкованная, оценил про себя Свинец. Ему захотелось взять паузу, поразмышлять хотя бы полминуты, прикурить сигарету, спроектировать дальнейшее развитие событий. Но темп разговора – он сам его задал – исключал малейшие остановки. Пришлось продолжать тем же ходом:

– Неужели из-за какого-то барыги, из-за Кирилла Кактуса, ты готова пойти на жертвы и приключения? Клянусь, я тебя закрою, и проблемы тебе создам, и жизнь твою испорчу, насовсем. Как говорила моя первая жена, заберу весь кислород из воздуха! На твоих друзей и покровителей мне наплевать глубоко. Пока они свои задницы поднимут, чтобы все уладить и тебя вытащить, ты просидишь не меньше месяца…

– Валяй. Сажай.

Капитан с сожалением цыкнул зубом.

– Не я это сказал. Выходи из машины.

Он рванул дверь, выскочил из теплого салона в сырой, пронизанный немилосердным ветром ноябрьский вечер. Вытащил, намеренно грубо, за локоть тонкое, в струящейся шубе тело, ударил носком ботинка по каблукам дорогостоящих замшевых сапог.

– Руки на капот! Ноги шире! Не двигаться!

Сценка вышла ходульная, тухлая. Под взглядами прохожих, москвичей и гостей столицы, непонятный злой дядька в потертых джинсах выдернул из салона автомашины шикарную, завернутую в песцовую шубу, до глянца загорелую блондинку, заломил ей руки, поставил на растяжку, запустил в карманы проворные пальцы, выгреб и швырнул на капот содержимое – кошелек, медную мелочь, конфетные фантики, какие-то помятые визитные карточки, вмиг намокшие под падающей с неба полузамерзшей водой; пепельносерые волосы женщины тоже намокли, пушистый мех обвис – вместо драгоценной гламурной дамы глазам случайных зрителей предстала злая, с потекшими ресницами, гневно сверкающая глазами и громко ругающаяся лярва.

Ее телефон затрезвонил.

– А вот и она! – хохотнул капитан. – Клиентурка! Я отвечу, ты не против? Алло! Слушаю!

– Это кто?

Вопрос был задан низким, властным голосом ничего не боящегося существа – опасного.

– А это кто? – грубо отбил Свинец.

– Слушай, мужик. Назовись.

– Легко! Уголовный розыск. Старший оперуполномоченный капитан Свинец.

Он ожидал панической паузы и гудков отбоя, но услышал раскатистый смех:

– Опять ты, капитан? Ну ты и шустрый!

Теперь сыщик узнал абонента. Позавчера днем абонент сидел в большой черной машине возле морга города Захарова. Абонент кривил квадратное лицо, стращал капитана и рекомендовал не совать нос куда не следует.

– Где владелец телефона? – резко спросил квадратный.

– Только что задержан.

– Стоп, стоп! Она рядом? Наташа рядом? Дай ей трубку.

– Пошел ты…

– Обожди, капитан, – миролюбиво перебил абонент. – Ситуация изменилась. Ты ведь кого-то ищешь, так?

– Ищу.

– Оставь девушку в покое. И жди нас. Мы сейчас подъедем.

– Что, понравилась клиентурка? – ядовито осведомилась загорелая.

– Стоять. Не двигаться. Не разговаривать.

Краем глаза капитан видел, что к ним спешит крепкий человек с лицом младенца – охранник клуба; увидев удостоверение, он засопел и почти бегом удалился. Видимо, за начальством. Его начальство, разумеется, не любит, когда вокруг увеселительного заведения появляются слуги закона, чтоб шмонать и задерживать отдыхающих, а тем более трудящихся танцовщиц. Это крепко портит атмосферу праздника.

– Холодно, – пожаловалась загорелая и грубо выругалась.

– Скоро тебя согреют, – пообещал капитан, другим краем глаза отмечая, как один из лимузинов, лихо подкативший было к воротам клуба, довольно поспешно отруливает прочь. Сыщик даже почти услышал телефонный звонок и обиженный голос. Что же ты, Вася, мы к тебе отдыхать ехали, столик заказали, стринги новые надели и бранзулетки от Ван Клиффа, а у тебя за углом менты людей раком ставят… Мы думали, у тебя весело, а у тебя тревожно…

Он переступил с ноги на ногу. Он и сам замерз. Он прикидывал, что делать дальше. Загорелая стриптизерша была единственной ниточкой, ведущей к загадочному Кириллу Кораблику, а от него – к исчезнувшему виноторговцу. Девку нужно принимать, немедленно, сказал он себе. Запереть. Предъявить хоть что-нибудь. Хотя бы переход улицы в неположенном месте. А насчет того, что она не употребляет, – врет. Нюхает, как лошадь. Она и сейчас под кайфом. Слишком громко орет и слишком нагло дерзит. Отвезу в ближайшее отделение, там проведем более детальный обыск и обнаружим кокаин, около двух граммов…

Квадратная машина квадратных ребят влетела в переулок на всех парах. Едва не задавив капитана. Но он не сдвинулся с места, не испугался. Набычился, но, видимо, напрасно. Высунувшаяся в окно квадратная физиономия излучала дружелюбие.

– В машину, – деловито сказали ему.

Он подчинился.

– Скажи девчонке, чтоб исчезла.

– Сам скажи!

Загорелая уже все поняла – выпрямилась и торопливо рассовывала по карманам платочки и бумажки.

Квадратный жевал жвачку.

– Ты дерзкий парень, капитан, – сказал он тихо.

Свинец молчал. Очевидно, жену виноторговца придется разочаровать. Сказать, что поиски не принесли результата. И лишиться премиальных.

– Ты, капитан, зря нас за гадов держишь.

– Я ищу человека. Кирилла Кораблика. По прозвищу Кактус.

– Мы, капитан, такие же, как и ты.

Сомневаюсь, подумал сыщик. Ваши рожи втрое шире против моей.

– Мы, капитан, выполняем приказ. Была команда: во всем оказывать содействие. Конечно, не твоему придурку… этому, как его… Кактусу, а его пахану. Никитину такому. Но это неважно. Вчера другая команда поступила. Прекратить сотрудничество. Видать, парни чего-то натворили, и теперь их сливают. Ты вот что, капитан… Ты не дергайся. Мы про тебя все знаем. Хороший мент, ценный работник… Воевал и все такое. Немножко в говно влез, но не беда. Оно, конечно, тебя бы ликвидировать, от греха, – но кто тогда в этой стране будет защищать закон?

Капитан молчал. Загорелая Наташа собрала свои вещички, завернулась в шубу, в три широких шага подошла к машине квадратных и, глотая слезы, показала капитану через стекло средний палец. Ее глаза сверкали. Квадратный посуровел и отмахнул ей ладонью: не нужна, исчезни.

– Что дальше? – сквозь зубы спросил Свинец.

– Ты офицер. Я офицер. Мы договоримся. Мы тебе скажем, где сидит твой Кактус. У него домик потайной. От Москвы примерно сорок верст. Подробный адресочек тебе сейчас нарисуем. А ты – никому ничего не расскажешь про Наташу. И тем более – про нас. Ты нас не видел. Нашу машину не видел. Наших лиц не видел. Наших голосов не слышал. Нашу девочку – тоже не видел. У нее много работы… Она такой же ценный кадр, как и ты. Ты берешь своего Кактуса, а про нас забываешь…

– Наследили? – злорадно спросил капитан.

– Не твое дело.

– Я наломаю дров, и на меня все спишут?

– Примерно так.

– Я согласен.

10. Вернем обратно

– Я боюсь, – честно признался Матвей.

– Не бойся.

– У меня не получится.

– У всех получается – и у тебя получится. Иначе ты не найдешь покоя. У тебя нет выхода. Ты обязан. Ты должен вернуться.

– Я не хочу!

– Что тебя страшит? Ты же не воскреснешь из мертвых! Это очень редко бывает. И не с такими, как ты… Тебе временно вернут только твое тонкое тело. Сроком на сорок дней. Управишься раньше – еще лучше…

– Я не смогу.

– Ты сказал, что там остались дорогие тебе люди. Жена и мама. Ты говорил, что жил только ради них. Теперь ты должен отдать им результаты своего труда. Тогда, и только тогда твой дух обретет равновесие. Скажи, что ты видишь сейчас вокруг себя?

– Ничего. Только темноту. Нет ни верха, ни низа. Я то ли опускаюсь, то ли восхожу… Я ничего не вижу.

– А мог бы узреть прекраснейшие виды, недоступные взгляду живых! Ты страдаешь, потому что застрял между двумя мирами. У тебя остались незавершенные дела. Ты должен вернуться. И закончить то, что не закончил.

– Нет.

– Если ты этого не сделаешь – вся твоя жизнь утратит смысл. Ради чего ты работал? Зачем расходовал себя? Чтобы однажды умереть и оставить близких у разбитого корыта?

– Я не хочу туда! – крикнул Матвей. – Там холодно и грязно. Там все серое и плоское. Там дураки кормят слюной бесов. Там неудачники думают, что им повезло, а те, кому повезло, считают себя несчастными. Там ненормальные топчут нормальных…

– Вот и спаси тех немногих нормальных, которых знаешь.

– А если я не смогу? Я не герой. Я обычный. Средний…

– Сможешь. Иначе тебя накажут. С тобой поступят, как с обычным и средним. Процедура описана в священной книге христиан. В самом конце. «Ты не холоден и не горяч, – сказано там. – О, если б ты был холоден или горяч! Но как ты тепл, извергаю тебя из уст своих…»

– Я не смогу там. Ни в тонком теле, ни в любом другом. Там люди мучают друг друга. Там обменивают судьбы на золото. Там плохо.

– У живых есть хорошая поговорка: возьми себя в руки. Ты должен вернуться.

– Я уже мертвый – и опять я кому-то что-то должен?

– А ты как думал? Есть обязательства, от которых не освобождает даже смерть.

Матвей вздохнул.

– Что надо сделать?

– Собрать все свои деньги. Отдать их жене и матери.

– Интересно, как? Деньги лежат в банке. Про них никто не знает. Даже жена.

– Ты ей скажешь.

– Я же умер!

– Найдешь способ. Духи мертвых умеют даже предметы передвигать. В крайнем случае – явишься во сне. В общем, что-нибудь придумаешь.

– Ей не дадут ничего. Счет открыт на мое имя.

– Это детали. Можно оформить наследство. Главное – дать ей понять, что деньги есть. И указать место, где они находятся. Твоя жена – неглупая женщина. Она найдет способ… Кстати, зачем ты мучил себя целых десять долгих лет? Ты же имел долги. Зачем ломал комедию перед кредиторами? Если все это время твои деньги тихо лежали в банке?

– Это не комедия, – строго сказал Матвей. – Это жизнь. Что и как говорить кредиторам – это мне решать. Всегда есть какие-нибудь кредиторы. И всякие прочие желающие вытащить из меня то, что я заработал…

– Но жена?! Почему ты даже ей ничего не рассказал?

– А зачем? Сегодня деньги есть – завтра их нет. Сегодня я заявлю: любимая, мы богаты. А завтра – любимая, мы теперь бедны. Так можно кого угодно с ума свести. Я решил, что для всех будет проще, если никто ничего не узнает…

– Теперь ты должен помочь ей найти и банк, и вклад.

Матвей опять вздохнул.

– Это трудно сделать.

– Окажешься рядом с ней и как-нибудь подтолкнешь ее к тому, чтоб она начала поиски.

– Да. Я вспомнил. У меня есть документы. Там указаны и номер счета, и сумма…

– Вот. Все оказалось не так сложно. Пусть она найдет эти бумаги. Ты вспомнишь, где они находятся?

– Да.

– Вот и хорошо. Вспоминай.

Матвей помедлил. Он чувствовал стыд, очень теплый, очень живой, содержащий в себе освобождение. Есть же на той стороне – там, откуда он прибыл, – выражение «облегчить душу». Когда от тебя не остается ничего, кроме души, – самое время облегчить ее.

– Ладно, – сказал он. – Я вспомню. Но сначала расскажу одну историю…

– Потом расскажешь! Нам надо спешить. Твое возвращение требует тщательной подготовки…

– Нет. Спешить не надо. Нет у меня никаких денег.

– То есть как?

– Я расскажу. В год, когда мне исполнилось тридцать лет, в моей стране произошла беда. Деньги обесценились. За три дня – в пять раз. Это была катастрофа. Особенно для таких, как я. Мне было очень страшно. Я мог потерять все. Это был момент истины. Мне – тридцать. Квартира, жена, бизнес. За спиной – восемь лет труда. Становление, упорная работа, потом – благополучие… Вдруг – кризис, дефолт, все летит в черту. Я был не самым талантливым коммерсантом. Мое дело досталось мне от партнера. Сам я, в одиночку, никогда бы его не организовал. Процветание, бизнес, богатство – все пришло ко мне по стечению обстоятельств. Потому что так легла фишка. Потому что мне повезло. Тогда, в день дефолта, мне стало ясно, что второй раз я не смогу начать с нуля. Не хватит сил и нервов. Я не знал, что мне делать. Я твердо понимал только одно: меня зовут Матвеев Матвей Матвеевич…

Он говорил торопливо, спешил – и с каждым новым словом становился все легче и легче. Ощущал себя воздушным шариком.

– Конечно, я знаю все возражения. Мне скажут – разве это трагедия? Ах, мне тридцать лет, ах, я все потерял… Мне скажут: ты был здоров и умен, перетерпел бы как-нибудь, нашел бы себе другое занятие… Это так. Мне не грозила голодная смерть, и бомбы не падали на мою голову. Но от этого мои переживания не кажутся мне менее серьезными! Я посвятил этому делу всю свою молодость. Может, я должен был в космос полететь. Или опуститься на дно океана. Или установить мировой рекорд. Или снять гениальный фильм. Сгореть на костре, отстаивая великую идею… Но я не полетел, не сделал, не сгорел. Я всего лишь виноторговец. Ну и что? Мир состоит не только из блестящих героев. Кто-то должен заниматься более простыми вещами. Вином. Спичками. Мылом. Блестящие герои мчатся на подвиги в своих блестящих колесницах – а кто-то маленький и очень обыкновенный должен переживать о том, хорошо ли смазаны колеса их колесниц. Может быть, я смешон, рассказывая свою историю. Мелкий торгаш рвет на себе волосы от отчаяния, потому что оказался перед угрозой разорения… Но это так и было! И отчаяние, и угроза разорения. Я приехал на работу. Я вошел в свой кабинет и сел за свой стол. Я стал думать – и ничего придумать не мог. Никто в те дни не мог ничего придумать. Приехали люди. Приехал кредитор – я ему задолжал. Приехала жена – я ее содержал. Все хотели знать, что я намерен делать, а я не знал, что делать. Я выпил водки. Я знал, что убедить можно кого угодно в чем угодно. Я решил, что не буду ничего придумывать. Просто сделаю вид, что придумал. Я улыбался, шутил, рассказывал анекдоты. Обнадежил кредитора. Успокоил жену. Людям не нужны были ответы – им требовалась лишь уверенность в том, что ответы так или иначе найдутся. Я не знал, что будет завтра, – но я знал, что обязан встать, расправить плечи и сказать, что завтра все будет хорошо! Я так и поступил. Кредитор уехал с распиской на огромную сумму. Жена – с обещанием того, что семейный бюджет не пострадает… Я горжусь собой. Тем, что однажды встал и объявил, что все будет хорошо. И сдержал слово. Выплачивал долги. Кормил жену. Десять лет делал вид, что все нормально. Да, у меня есть счет в банке. Но не скопил я сбережений… У меня ничего нет.

– Ты только что уверял, что есть.

– По привычке. Десять лет я жил и делал вид, что мои карманы набиты золотом. Даже мертвому мне не так просто признаться в обмане…

– Это плохо. Очень плохо, Матвей. Это все меняет…

– Я умер. Мне все равно.

– Десять лет изображать богатого – невозможно!

– Возможно. Во всяком случае, лично я – справился. Это превратилось в рефлекс.

– У тебя был офис. Подчиненные тебе люди. Товар. Крутился бизнес. Была жена-красавица… Машина и квартира…

– Да. А денег – не было! Все, что я зарабатывал, уходило на содержание офиса, подчиненных, машины и жены. Плюс – проценты по долгам…

– Дорогие костюмы, золотые часы, ресторанные попойки…

– Да, мне удавалось поддерживать высокий уровень жизни. Но и только. – Матвей вздохнул, почти как живой. – Я ничего не скопил. Не нажил капитала. Мне оставалось только одно: изо всех сил крутить педали, чтоб велосипед не упал. И улыбаться. Еще при жизни я заметил склонность многих людей заблуждаться насчет костюмов, офисов, золотых часов и прочего. Люди думают, что если у человека уверенный вид, костюм и офис – у него, стало быть, и капиталы имеются. А он, может, в долгах, как в шелках, неделями питается кефиром, а деньги на бензин занимает у приятелей…

– Ничего себе, бля, кефир! Вот смотри: это ты в японском ресторане. Месяц назад. Суши с копченым угрем наяриваешь. По счету уплатил почти полторы тысячи. Семьдесят долларов! Тыща баксов в месяц только на обеды – ты неплохо изображал богатого!

– Это другое, – аккуратно возразил мертвый. – Тут нужно понять мое состояние… Нельзя постоянно себе все запрещать и завинчивать гайки. Жить год за годом, зарабатывать большие деньги – и все отдавать… В какой-то момент начинаешь неизбежно жалеть себя. Что-то нужно себе разрешать. Хотя бы копченого угря. Иначе можно свихнуться…

– Это страшно слышать.

– Я в мире мертвых – чего бояться? Наоборот. Сейчас я озвучил правду, рассказал о содержании десяти лет жизни – теперь мне хорошо. Даже странно, что мертвому может быть так хорошо. Да и жена моя тоже не станет терзаться, когда поймет, что я не унес на тот свет тайну своих банковских вкладов. Так что мне не нужно никуда возвращаться в тонком теле. Мои дела полностью закончены. Оформляйте меня. Наливайте смолы, разводите костер – начнем. Надеюсь, в котле подберется нормальная компания…

– Прекрати шутить! Ты лжешь. Нельзя десять лет убеждать всех окружающих, что ты богат.

Матвей засмеялся, почти как живой.

– Убедить можно кого угодно в чем угодно. Я устал. Давайте заканчивать.

– Говори, где твои деньги.

– Их нет. И никогда не было.

– Двадцать лет работал – и ничего не скопил?

– Ага.

– Врешь.

– Ничего подобного.

– Тебя ждут муки ада.

– Знаю.

– Ты будешь страдать, как никто не страдал. Ты будешь молить о пощаде шестьдесят раз в минуту. Ты будешь завидовать тем, кого подвешивают за язык, и тем, кого жарят в кипящем масле…

– Я не завистлив.

– Опомнись, дурак! Ты забыл, с кем ты говоришь…

– Я не знаю, с кем я говорю.

Вдруг собеседник мертвого Матвея осекся, наступила тишина, и бесконечное падение в бездонный омут возобновилось.

Впрочем, Матвей был не против небольшого перерыва. Он подождал – но никто не спешил разводить огонь под котлами со смолой и серой. Очевидно, в мире мертвых, как и в мире живых, существовали определенные проблемы с организацией рабочего процесса.

11. Los anormales

Капитан вымок до нитки, пока обходил поселок стороной. Нужный дом стоял удобно – с краю. Просторный, едва не в полгектара, участок защищала трехметровая стена. Через равные промежутки – прочные стойки с видеокамерами.

С той стороны доносилось глухое рычание нескольких собачьих глоток.

Всякая преграда есть повод ее преодолеть, весело подумал Свинец и потрогал.

На ощупь – крепко. На вид – тоже. Он ощутил момент робости. В стену инвестировали десятки тысяч долларов. Серьезное дело была эта стена. Кто-то умный, дальновидный, богатый и дисциплинированный создал ее, оплачивал подвоз высококачественного кирпича, контролировал работу каменщиков, вникал в детали, в мелочи, в подробности. Имея в виду таких, как капитан: желающих тайно вторгнуться.

«Кто же ты таков? – размышлял теперь Свинец, вглядываясь в идеальную, с расшитыми швами, кладку. – О чем ты думал, изобретая эту стену? Чего ты боялся, гражданин Кораблик, проектируя столь внушительную и дорогостоящую преграду, да вдобавок сажая под нее собак? Может быть, ты предполагал, что однажды коммунисты опять возьмут власть, экспроприируют частную собственность и ворвутся пьяными вооруженными бандами в благополучные оазисы частных коттеджных поселков? Не от них ли, злых и голодных, ты желал уберечься? Или, может быть, ты держал в голове не отряды безжалостных коммунаров, а подразделения спецназа, и стена твоя против ментов сделана, против закона, против его слуг?»

Стена, да, впечатляла капитана. Серьезная, весомая, капитальная стена. Всякий, шагая через лес и уперевшись в такую стену, отяготит себя размышлениями, в меру философскими.

Бывает так: идешь себе, гуляешь, дышишь лесным озоном, справа тебе муравейник, слева тебе родник, и птички поют, и ветер балагурит в зеленых ветвях, и все хорошо, и поэзия в голове, – ан нет, глядишь, а поперек леса – забор, слаженный для чьей-то загородной надобности; и все, дальше хода нет; капитализм, прайвет проперти; пардон, мужики, тут все куплено до нас. Либо возвращайся, либо игнорируй стену и иди дальше – к своей цели…

Въездные ворота тоже внушали трепет. До рва с водой и перекидного моста фантазия хозяев не дошла. Проклепанное на совесть листовое железо створок убеждало в том, что обитатели особнячка люди очень серьезные, однако меж железными деталями нашлась щель, и капитан смог составить мнение о дворе и доме.

Рядом с воротами имелась дверь, столь же крепко проклепанная, и кнопка звонка, и тоже – видеоглаз.

Это мы умеем, мстительно подумал капитан, приблизился к объективу вплотную – на расстояние ладони – и нажал клавишу.

Вертикальные железные плоскости вдруг сотряслись от мощного удара изнутри, тут же последовал второй, столь же могучий, и третий – псы забрехали басом.

– Кого черт несет? – удивился Кирюха, поспешая к монитору и прикидывая в уме, что продукты и памперсы должны были доставить воскресным утром, сейчас же – десять вечера, суббота, переиграли, что ли?

На экранчике обнаружилась искаженная морда какого-то служивого организма. Дико сморщенный лоб и свисающие брыли рта.

– Судебный пристав Сергеев, – представился капитан, произнося «пристав Сергеев» как «пристау Сергееу». – Надо б, как его, войти!

– Охранник Петров, – старательно сопя, отрекомендовался Кирилл в микрофон интеркома. – В чем дело?

– У меня, как его, предписание, – виновато забубнила казенная рожа с видеоэкрана. – Ваш коттедж – в ряду крайний. Заборчик поставлен, как его, незаконно. Налицо самочинный захват государственной, как ее, земли. В размере ста десяти квадратных метров. Я уполномочен отобрать у владельца строения, как ее, пояснительную записку. Открывай.

– Не имею права, – вежливо ответил Кактус. – Владельцы в отлучке. За пределами родины.

– Так и запишемо! – дружелюбно ответствовала служивая морда и осклабилась. – А все равно – отворите, гражданин! Прекратите препятствовать исполнению, как его, правосудия! Собачек успокойте – и отворяйте. Прямо щас.

– Не имею права, – повторно возразил Кирюха. – Я сотрудник охраны. Следую, стало быть, служебной инструкции.

Тут он вздрогнул – в плечо толкнуло тяжелое, крепкое. Никитин, обеспокоенный, спеленутый, подошел сзади и уперся, боднул подбородком.

– Что такое?

– Какой-то лох, – полушепотом объяснил Кактус. – Судебный пристав. Говорит, наш забор стоит незаконно.

– Гони его.

– Пытаюсь.

– Попрошу открыть, как ее, дверь, – тем временем настаивал вошедший в образ капитан, влезая лицом в электронный видеоглаз. – Я обязан снять, как их, показания!..

– Не могу, – в тон ответствовал Кактус. – Мне – запрещено! Инструкция! Приходите после Нового года, где-нибудь в феврале… Хозяева как раз вернутся…

«Хозяева» произнеслось на подмосковном халдейском диалекте, с ударением на последний слог. Кривая, серая рожа из монитора посерьезнела.

– Приказываю открыть, именем, как ее, Российской Федерации!

– Не имею права! Обращайтесь в охрану садового товарищества.

– В таком случае, – гневно сообщила кривая казенная рожа, – я имею, как их, полномочия насильственно ликвидировать государственный убыток! Я вызову ОМОН, и ваш забор снесут за ваш же счет!

Кирилл ощутил укол самолюбия. Комедия его сначала позабавила, потом утомила, а теперь и разозлила не на шутку.

– У меня инструкция, – заявил он. – Если что – открываю огонь на поражение.

Расслышав страшную формулу, капитан Свинец рассвирепел. Кто бы ни находился за двухметровой красно-кирпичной стеной – частный охранник с лицензией, или свой брат мент со стволом, или посторонний человек, ловко имитирующий интонации и язык государевого слуги, – никто и никогда не мог сказать капитану, что ему грозит стрельба на поражение. Все, кто когда-либо стрелял по капитану на поражение, имели верный шанс нарваться на ответный огонь. В стране, чьи интересы защищал капитан, на поражение могли стрелять только милиционеры и еще – солдаты и только во врагов этой, как ее, страны.

– Вас понял, – сухо произнес капитан, отпустил кнопку интеркома, картинно почесал затылок и незамедлительно повернулся прочь и зашагал в сторону от ворот, держа голову и корпус так, чтобы объектив, наблюдающий его спину, ненароком не выхватил лица.

– Это все вранье, – произнес Кирюха. – Забор стоит нормально. Дому почти пятнадцать лет, и никогда не возникало никаких проблем с забором. Мне этот дядя не нравится.

– Мне тоже, – ответил бывший голкипер, пожевав губами.

– Тоже? – раздраженно вопросил Кактус. – Тебе тоже? Да тут все, блин, ясно! Как день! Нас пасут, вот и все!

Широкий, седой, перемотанный грязными бинтами Никитин патетически выкрикнул:

– Кто? Кто пасет?

– Кто-то хитрый и быстрый!

Кирюха яростно вскинулся и заорал:

– Глуши весь свет! Никаких баб! Никаких развлекаловок! Сидим тихо, трезво, очень осторожно! Как переделаем пальцы – сразу срываемся! Через Белоруссию и Польшу! Нас вычислили! Нас, бля, может, уже сдали!

Он чувствовал головокружение. И страх.

Кирюха Кактус слабо знал, что такое страх. Он видел, что делает страх с другими, – сам же ничего не боялся. Детство прошло с приятным ощущением папкиного ножичка в кармане. Потом – компания людей, сделавших производство страха своей профессией. Кондитер не чувствует вкуса шоколада; гинеколог не трепещет, прикасаясь к женским прелестям; тот, кто умеет пугать людей, сам испугаться не способен, – именно так Кирюха думал про себя. А вот теперь испугался и сам удивился новому переживанию. Непривычный дискомфорт, нелепое дрожание пальцев, слабость в ногах – оказывается, можно прожить полжизни и вдруг узнать про себя нечто новое…

Продолжая истерично выкрикивать призывы к тишине и трезвости, он, сам того не желая, схватил первую подвернувшуюся под руку бутыль, стал хлебать, закашлялся, отшвырнул. Вроде бы стало легче.

Вдруг обнаружил себя в своей конуре, на втором этаже, в мансарде – здесь ночевал с того самого дня, когда понял, что в московскую квартиру уже не вернется. У стены, под узкой кроватью, в сумке с деньгами и особо редкими субстанциями (только это и успел вывезти), нашел то, что искал, – пистолет. Взвесил в руке глупую огнестрельную дуру – нет, не мое. Папкин ножичек был стократ удобнее…

Сунул ствол в карман халата.

Свинец добрался до машины, залез, тут же на полную мощность включил отопитель. Курил, дрожал от холода и отвращения. Стена в три метра, собаки, видеокамеры. Гражданин Кораблик не жалеет, стало быть, дензнаков на свою безопасность. Его логовище охраняется не хуже резиденции нефтяного магната. На высшем уровне. Не слишком ли мало, капитан, ты знаешь про этого гражданина? Необычный гражданин, интересный. С одной стороны, вроде бы богат, с другой – не брезгует в морг зайти, с полусгнившим мертвецом поработать. Рискуя при этом нарваться на профессионала в лице капитана милиции. По всему выходит, что гражданин Кораблик, он же Кактус, не просто ординарный какой-нибудь высокооплачиваемый мясник-беспредельщик. Нет, он – хладнокровный безумец, живущий в своем мире. Такой не поднимет лапки кверху, увидев удостоверение и табельный пистолетик. Такой кому угодно горло перережет. Капитана отвлек телефон. Звонил Разблюев, помощник пропавшего виноторговца. Есть новости. Надо поговорить. Я занят, сказал Свинец. И я не в Москве. Не проблема, я подъеду, у меня машина, сейчас почти ночь – за двадцать минут доберусь до любой точки города и области… То, что ты хочешь сказать, – это важно? Да. Вставай тогда на Дмитровском шоссе, на пересечении с Кольцевой увидимся. И еще – купи носки. Что? Носки, говорю, купи. Мужские. Сорок третьего размера. И бутылку хорошей водки. И таблеток обезболивающих…

Машина Разблюева представляла собой типичное транспортное средство рок-музыканта. Если б я был рокером, тут же подумал капитан, я б к другим автомобилям и близко не подходил, а перемещался бы исключительно на таком вот агрегате. Мотор рычит, как дикий зверь, по кузову пляшут искусно нарисованные языки адского пламени, а из динамиков грохочет нечто кошмарное в исполнении Джимми Хендрикса или как там его…

Разблюев покинул свой стильный экипаж – пересел в джип капитана. Огляделся.

– Хорошая у вас машина.

– Не моя. Что стряслось?

Рокер придал лицу особое шпионское выражение и тихо сказал:

– Вы были правы.

– Насчет чего?

– Сегодня днем приезжал ваш человек. Он проверил офис… Он нашел четыре микрофона. Все помещения прослушивались.

– Естественно, – хладнокровно сказал капитан. – И я знаю, кто прослушивал. Кактус. Помнишь такого?

– Маленький, наголо бритый? Очкарик?

Капитан, отбросив стеснение, кое-как стянул с ног ботинки, потом носки, выжал их – полилась черная вода; Разблюев смотрел с ужасом.

– Почему ты, барабанщик, ничего мне не рассказал? Про этого Кактуса? Я бы время сэкономил…

– Я его видел раза три. За все десять лет. А кто он такой?

– Ты купил, чего я просил?

– Конечно.

– Давай сюда… Кирилл Кораблик, кликуха Кактус, – член хитрой банды. Работали под вывеской спортивного фонда. Устраивали людям кредиты, потом плавно подминали под себя. И шефа твоего, Матвея Матвеева, подмяли. Десять лет им пользовались…

– Вы его нашли?

– Матвеева? Конечно. Сегодня поеду вытаскивать. Если он еще живой.

Разблюев вдруг прикрыл веки и затряс головой – очевидно, его посетил некий мощный бит; примерно с полминуты он стучал пальцами по собственным коленям. Капитану надоело, и он сказал:

– Сегодня суббота. Ты ведь по субботам барабанишь в клубе. Сам говорил. Группа называется «Лос Анормалес».

– Ненормальные, – серьезно сказал Разблюев.

– Что?

– По-испански – «ненормальные». Мы уже отыграли. Час назад закончили. Хороший сет получился… Я с вами пойду, товарищ капитан.

– Куда?

– Матвея вытаскивать. Я с вами пойду. Вы же один, правильно? Действуете неофициально?

– Как я буду действовать – пока не знаю. А когда решу – никому не скажу. Может, официально, может, нет… Наверное, позвоню руководству, составлю рапорт. Подтянется СОБР, устроит штурм…

– Все равно – я с вами! Матвей мою жизнь наладил. Я ему всем обязан. Мои дети ни в чем не нуждаются.

– У тебя дети?

– Двое сыновей. От двух жен. С обеими развелся.

– И у меня было две жены, – засмеялся Свинец. – Я тоже с обеими развелся.

– У вас было две жены, – сказал Разблюев. – У меня было две жены. Мы договоримся. Возьмите меня с собой. Я умею стрелять…

Свинец вздохнул.

– Слушай, барабанщик. Я человек прямой и грубый. Я без мамы вырос. Извини за грубость и прямоту – ты мне не нужен. В моем мире все просто. Воры – воруют. Менты – ловят. Коммерсанты – продают вино. Их жены – за них переживают. А барабанщики – барабанят… Мое дело – гадов ловить, твое дело – барабанить. Ты занимайся своим делом, а я займусь своим.

– Все так, – возразил суровый Разблюев. – Но это если жизнь нормально движется… А когда беда приходит – люди бросают свои дела. И действуют сообща.

Капитан улыбнулся. Купленные барабанщиком носки пришлись впору.

Когда посреди неизбывного дерьма и скотства вдруг сталкиваешься с проявлениями настоящей порядочности и отваги (а это происходит редко, и чем дальше, тем реже) – удивительно легко тогда становится человеку, душа его сама собой настраивается, как гитара, и выдает простые, свободные и чистые мелодии.

– Ты хороший парень, Разблюев. Надеюсь, твой шеф жив и цел. Когда я его вытащу – я тебе позвоню. Это будет завтра, рано утром. И мы его вместе привезем домой. К жене. После такого приключения твой начальник будет долго в себя приходить. И тогда ты ему очень пригодишься… А сейчас – езжай домой. И жди моего звонка.

– Вдвоем будет легче, – неуверенно произнес дважды разведенный хороший парень. – Я внимание отвлеку, а вы с тыла зайдете…

– Так и сделаем, – благодарно кивнул Свинец. – Обязательно. Только в другой раз.

12. Крутов, Макаров and Со

– Друзья мои! Первое и главное, что я хочу сказать: спасибо, что пришли на эту встречу.

Аплодисменты.

– Вы меня знаете. Особенно те, кто постарше. Я Иван Никитин. Почти двадцать лет своей жизни я отдал профессиональному спорту. А именно – хоккею. Как советскому, так и российскому…

Голос из задних рядов (хамский, с подначкой – очевидно, антиклакер, нанятый политическими противниками):

– А какой вам нравится больше?

– Советский.

В зале шум, аплодисменты и ругань.

– Именно так. Советский хоккей мне больше по нраву. Но не потому, что советский строй лучше, чем то, что мы имеем сейчас. Просто советские хоккеисты в отличие от российских всегда побеждали.

Шум в зале. Аплодисменты.

– Кроме того, позволю напомнить один старый анекдот. Внуки спрашивают старика: скажи, дедушка, когда тебе лучше жилось? При Сталине, Брежневе или Ельцине? Конечно, при Сталине, отвечает столетний дедушка. Как же так, удивляются внуки, он же был кровожадный тиран! Почему? А потому, отвечает старик, что тогда я был молодой и у меня хрен маячил!

Хохот, бурные аплодисменты. Подавляющая часть аудитории, мужчины, – в восторге. В задних рядах кое-кто закуривает.

– На годы расцвета советского хоккея пришлась моя молодость. Вот почему я люблю советский хоккей. А также советскую науку. И советское оружие. И советскую космонавтику. И советскую культуру. Потому что у нас была лучшая в мире наука, и хоккей, и оружие, и космонавтика, и культура.

Аплодисменты.

– Но вместе с тем я ненавидел и ненавижу советскую лень, и советскую ложь, и советское пьянство, и советскую водку низкого качества.

Бурные аплодисменты и ругань.

– Сейчас я предлагаю собравшимся – особенно тем, кто в задних рядах, – вернуться во времена советского хоккея. Непобедимого хоккея. Вспомним двух величайших, гениальных хоккеистов – Крутова и Макарова. Оба играли за ЦСКА и сборную СССР. И защищали честь нашей Родины. И защитили ее, и еще как. Давайте вспомним, как играли Крутов и Макаров. Крутов действовал – как?

Выкрики из зала:

– Круто!

– Правильно. Круто. Шел напролом. Работал по прямой. Проходил сквозь соперника. Канадские и шведские защитники отскакивали от него, как от стенки. Макаров же был противоположностью Крутова. Он играл ловко и быстро. Как говорят в народе: хитрым макаром. Он обыгрывал, обманывал, он применял природную русскую смекалку. Крутов и Макаров – две противоположности. Не буду врать – я не играл с ними. И против них тоже. Моя хоккейная карьера началась и закончилась в нашем городе. Великих игроков сборной СССР я видел только по телевизору. Глядя на их игру, изучая ее, я спрашивал себя: в чем секрет непобедимости самого крутого и самого хитрого? В чем? Вот, я вижу, в задних рядах знают ответ…

Из задних рядов доносятся матерные выкрики – впрочем, бессодержательные.

– Да, я понял. Вы совершенно правы…

Хохот.

– И я счастлив, что в этом зале присутствуют люди, понимающие, в чем секрет советского хоккея! Секрет не в том, что один игрок самый крутой, а другой – самый хитрый. Секрет в том, что они – вместе. Секрет в том, что крутой и хитрый играют в одной команде. Взаимно помогая друг другу. Поддерживая друг друга. Дополняя друг друга. Мы все, в далеком сейчас тыща девятьсот семьдесят восьмом году, не спали, чтоб увидеть, как Крутов и Макаров вместе с Ларионовым, Фетисовым, Касатоновым и Третьяком надирают задницу лучшим канадским мастерам, миллионерам, заокеанским суперзвездам. Но мы понимали, что самый крутой игрок мира и самый хитрый игрок хороши не сами по себе – а только тогда, когда играют в команде! Иными словами – вместе!

Аплодисменты, в том числе из задних рядов.

– Я не обычный кандидат. Я не собираюсь ничего обещать. Я мало понимаю в экономике. Я не стану рисовать картины светлого будущего. Не собираюсь рассказывать сказки про повышение зарплат и пенсий, улучшение качества медицинского обслуживания. Я думаю, вы уже сыты такими сказками.

Аплодисменты, одобрительные возгласы из задних рядов и передних.

– У меня нет четкой предвыборной программы. Но я твердо знаю одно: нам следует объединить усилия крутых Крутовых и хитрых Макаровых! И тогда…

Здесь оратор, кандидат в депутаты областной Думы, взял паузу – недлинную, но достаточную, чтобы в задних рядах притушили сигареты, – и поднял вверх руку. Сжал ладонь в кулак и слегка потряс. То ли пригрозил, то ли предупредил, то ли поклялся:

– …тогда мы победим любого, кто встанет на нашем пути!

Аплодисменты.

– Сейчас здесь, я знаю, собралось не меньше полутысячи человек. Среди них есть и крутые, и хитрые. Есть высокооплачиваемые и совсем бедные. Есть и отцы семейств, и веселые холостяки. Мы все – разные. Кто-то любит советский хоккей, кто-то российский теннис. Важно не то, что ты любишь, а то, в какой команде ты играешь. Я призываю вас играть за своих. Я кандидат в депутаты, но я не прошу вас голосовать за меня. Делайте что хотите. Голосуйте за кого хотите. Не хотите – вообще не голосуйте. И то и другое – поступок. Я хочу одного: чтобы каждый из вас…

Пауза.

– …понимал…

Вторая пауза – она короче, но и напряженнее, поскольку в зале почти полная тишина.

– …в какой – команде – он – играет!

Аплодисменты.

– Спасибо. Успехов. Отдыхайте.

Аплодисменты. В задних рядах шум, ругань, звон бутылок. Все встают, у выхода едва не давка. Масса черных кожаных курток – на тех, кто помоложе, и коричневых полупальто с толстой ватной подкладкой – на тех, кто постарше. Те, кто помоложе, натягивают вязаные шапочки, те, кто постарше, – заячьи треухи. Кашель. Дым сигарет. Вот он втер, падла. Крутов, Макаров… Знает, сука, какие песни петь трудовому человеку. А ты что, хоккей не любишь? Ты, вообще, за хоккей со мной не базарь. Мал еще. Ты тот хоккей не поймешь никогда. Тот хоккей был пиздец, а не хоккей, там наши с канадцами насмерть хуячились, убивали друг друга, понял, нет?..

Запись оборвалась. Старая кассета VHS с жалобным щелчком выскочила из обшарпанного магнитофона – как будто черный прямоугольный язык блудливо высунулся из черной прямоугольной пасти.

Ну и дурак я был, грустно подумал Никитин. Надо было короче говорить. И злее. И больше шутить.

– А ты был не дурак, Иван, – задумчиво сказал Кактус. – Неплохо заряжал. От души. Я даже позавидовал.

– Я эту пленку смотрю, когда мне хреново, – мрачно сказал Никитин и заворочался в кресле. – Это мое лучшее выступление. Пролетарии – особенный электоральный сегмент. Им чем проще и злее – тем понятнее. Главное – убедить их в том, что ты свой. Весь в мозолях и все такое. В тот раз заводчане почти все проголосовали за меня.

– А про Крутова и Макарова – сам придумал?

– Нет, конечно. Я спортсмен, я придумывать не умею. Выписали двух умников из Москвы – те за гонорар в твердой валюте все речи сочинили и подробный план предвыборных мероприятий. В детский дом – мячики футбольные, в школы – компьютеры, пенсионерам – колбасу и один день бесплатного проезда в общественном транспорте… Заплатили газетчикам… Я, кстати, был против. Меня бы и так выбрали. Без этих козлячьих ужимок. Город не забыл, как я в воротах стоял… Давай наливай.

– А делать такое геройское лицо тебя тоже умники из Москвы научили?

Никитин размял шею и плечи – хрустнули позвонки – и самодовольно зажмурил один глаз.

– Это совсем просто. Перед выходом к микрофону за кулисами съедаешь хороший кусок лимона. Горечь страшная. Скулы сводит. Щеки каменеют. А глаза, наоборот, слезятся. И – выбегаешь к избирателям с такой драмой на физиономии, как будто мировая несправедливость тебе спать не дает… То есть ты понял, да? Как бы ты отягощен мучительными раздумьями о судьбах родного региона. Как бы перегружен заботами… Чего так мало налил?

– Хочешь больше? Пожалуйста.

– Только сделай три соломинки.

– Хоть пять. Если тебе обидно, я тоже могу – через соломинку. За компанию… Твое здоровье, Иван…

– Пошел ты…

– Вообще, – сказал Кактус, – как публичный политик ты был очень убедителен. Ты бы здесь, в Москве, далеко пошел. Зря они тебя оттолкнули. Их беда в том, что они не ценят людей. Это ненормально. Власть, конечно, не должна любить людей. Но ценить – обязана. Под такую телегу – про Крутова с Макаровым – можно всю страну объединить. А они тебя – головой в дерьмо…

– У меня пальцы чешутся.

– Это хорошо, – равнодушно кивнул Кактус. – Это значит – процесс идет. Скоро отчаливать отсюда будем, господин депутат. Засиделись мы тут. Этот подозрительный пристав тоже не просто так сюда сунулся. Нас пытаются вычислить. Сун-Цзы сказал: «Когда оружие притупится и обломаются острия, когда силы и деньги кончатся – тогда твои враги поднимутся на тебя, и пусть тогда у тебя будут умные слуги»…

– Достал ты уже со своим Сун-Цзы, понял? Лучше камин растопи!

Кирилл Кораблик отреагировал слабой улыбкой. С легким презрением отмахнулся. Мол, говори, что хочешь. Деловито прошагал в туалет, шумно справил нужду, пустил воду. От резкого приступа отвращения Никитин крупно задрожал. Последние два дня его товарищ – да уже и подельник – пил и нюхал непрерывно. Его поведение менялось. Он перестал называть Никитина «шеф». То, что раньше подразумевалось, но замалчивалось обоими, теперь само собой проявилось с жестокой очевидностью: судьба Ивана Никитина полностью зависела от его бывшего подчиненного, узкоплечего заморыша с тяжелым взглядом бесцветных глаз, наркомана, мастера резать по живому.

– Не хочу тебя расстраивать, Иван, – сказал заморыш, бесстыдно зевнув, – но уходить нам придется на автобусе. Есть такое предприятие для небогатых граждан, называется «Туры в Европу за авто». Собирается кодла неудачников, платят по двести евро с носа и сутки едут в автобусе. Ты ведь потерпишь сутки в автобусе?

Никитин честно подумал и спросил:

– А другие варианты есть?

– Самое безопасное – через Китай, но за две недели в поезде мы с тобой с ума сойдем… Я точно сойду. Мне каждую ночь снится, как я в бассейне плаваю. Или в море. Я без воды не могу, ты же знаешь…

– Нам тюрьма светит, а ты про бассейн.

Кактус беззаботно засмеялся и даже хрюкнул от очевидного избытка кокаинового благодушия.

– Не надо так трагично, уважаемый депутат. Наша задача – пребывать в равновесии. Иначе удача отвернется от нас. Все нормально будет. Пойдем, я тебе памперс поменяю.

13. Не забуду мать родную

Стоило выехать из города, нагретого дыханием пятнадцати миллионов человек, и выхлопными газами шести миллионов автомобилей, и промышленными выбросами тысяч заводских труб, как температура упала почти на пять градусов. К тому же тесно застроенный мегаполис защищал своих обитателей от ветра; здесь же, в нескольких километрах от окраины, в чистом поле, свистело и завывало так, что капитан шепотом выругался.

Минус десять, минус тридцать – нам, ментам, без разницы.

Он вышел из машины и плотнее завернулся в куртку. «На рыбьем меху», как говорил покойный отец, царствие ему небесное.

Плотный, по-зимнему студеный ветер пролез, однако, за ворот и в рукава, обжег поясницу. Под подошвами хрустел ледок. Небо смотрелось свинцовой плитой, падающей и все никак не умеющей упасть на головы обитателей этой части суши; казалось, вытяни руку вверх – и сможешь поскрести ногтями по серо-сизому, плотному, угрожающе нависающему.

В чернильном пригородном мраке мерцали огни отдаленных избух.

Хорошая погода для дела, подумал капитан с хищным удовольствием. И час тоже подходящий. Еще лучше – поехать попозже, ночью. В три, в четыре. Когда зевают и дремлют самые бдительные часовые. Гитлер, не дурак, напал на СССР именно в четыре утра.

Ладно, решил Свинец, я вам не Гитлер, мне хватит и позднего вечера. Пока здесь все сделаю, пока доберусь до цели, пока все налажу – пробьет полночь. Нормально, устраивает.

Он ударил ногой в ржавое железо входных ворот. В окошке сбоку немедля обнаружилась испитая настороженная морда.

– Открывай, – велел капитан. – Уголовный розыск. – И значительно приосанился, зная, что за его спиной маячит черная, словно демон, огромная лакированная таратайка, заливающая окрестное пространство фиолетовым светом ультрасовременных фар.

Косая морда исчезла. Разъялись засовы. Свинец вошел. Поморщился от запахов и звуков.

Сотня, не меньше, собак тяжело пробрехивалась в ртутном полумраке. Тоскливый вой и визг улетали вверх и в стороны. Доносилась деловитая изощренная ругань работников заведения. По ветру, видные в желтом свете фонарей, летели крупные клочья шерсти.

Впустивший капитана – кривоногий, с губы свисала сигарета – подтопал сбоку. Пренебрежительно сплюнул.

– Говори, начальник.

– Мне нужен Васюта.

– Ходи туда. По лестнице на второй этаж…

Завидев капитана, щуплый Васюта округлил глаза, потом расхохотался.

– Не могу поверить! – выкрикнул он. – Гадом буду, сам гражданин оперуполномоченный! Лично! Каким ветром?

– Попутным, – холодно произнес капитан. – Надо поговорить. Тет-а-тет.

– Это легко, – произнес Васюта и ухарски поддернул штаны. – Зайдем в мой офис!

Кроме штанов – сильно несвежих черных джинсов – он имел на теле полосатую, на манер тельняшки, фуфайку, а поверх нее – телогрейку с романтически поднятым воротом.

Они прошли в комнату. Здесь застоявшийся кислый табачный смрад превалировал над кошачье-собачьим запахом, и капитан немного расслабился.

– Чайку?

– Обойдусь.

– И зря.

– Слушай, Васюта. Мне нужно тридцать единиц. Прямо сейчас.

– Тридцать? Зачем?

– Не дай бог тебе узнать зачем.

– Что даешь за тридцать штук?

– За тридцать – даю сто. За пятнадцать – семьдесят.

– Да ты душишь, начальник! – возопил Васюта. – Таких цен нынче нету, гадом буду. За тридцать я возьму с тебя триста, по-любому. По десять рублей за единицу. За пятнадцать – сто пятьдесят. И то – из уважения к тебе лично.

Капитан улыбнулся.

– Сто пятьдесят рублей – за пятнадцать единиц? Это исключено. Мы с тобой сто лет друг друга знаем. Давай скидку.

– Опомнись, дядя! Какая тебе скидка? В честь чего? Тут государственная лавочка. Все серьезно. Приход, расход. Накладные. Налицо обувалово, гадом буду!

– А за слова – ответишь. Где тут обувалово?

Сторонний наблюдатель дал бы Васюте лет семьдесят.

Седые, редкие волосы и мертвая, серая, сплошь морщинистая кожа, обтягивающая узкий, клиновидный череп, наверняка отослали бы наблюдателя к мыслям о глубокой, ветхой старости, прямо сопряженной с законной пенсией. Но прямая спина, и крепкие острые плечи, и колючий взгляд светлых глаз, и порывистые жесты явно заставили бы этого же наблюдателя зауважать в Васюте прочного взрослого мужчину – возможно, зрелого, сильно поистрепавшегося, но вовсе не старика.

Капитан вспомнил фотографию из разыскного дела. Тот же Васюта, только помоложе. Запечатленный топлес. Поперек грудины – крупно выведенная надпись. Буквы, каждая размером со спичечный коробок:

НЕ ЗАБУДУ МАТЬ РОДНУЮ!

Судя по расплывающимся краям букв и общему бледному виду изречения, его исполняли никак не машинкой, а старым, традиционным лагерным способом, «пешней», то есть вручную, иглой и чернилами.

Увидев впервые сей сильный слоган, капитан затосковал. Рецидивиста Василия Ковалева по прозвищу Васюта (семь судимостей, общий стаж отсиженного – тридцать лет) он арестовывал трижды. И трижды указывал в протоколе, в графе «особые приметы», надпись поперек груди. Упоминание о матери.

Никогда не знавший своей собственной матери, капитан Свинец вспоминал пробитое на коже уголовника изречение с чувством зависти и горечи.

Если бы он стал уголовником, профессиональным вором, тюремным сидельцем, обитателем лагерей, первое, что бы он сделал, – это такую вот татуировку, ползущую с левой грудной мышцы на правую.

– За тридцать, – сказал он, – я тебе даю сто, наличными. Это разве мало? За пятнадцать – сразу вручаю шестьдесят пять.

– Ты говорил – семьдесят.

– Может, и говорил когда-то. А теперь мои мысли в другую сторону едут. За пятнадцать даю шестьдесят пять.

– За пятнадцать – шестьдесят пять? Когда реальная цена, гадом буду, доходит до двадцати рублей за единицу? Ты меня за мальчика держишь?

– Ни в коем разе.

Капитан прошелся по комнате, доброжелательно оглядел какие-то почетные грамоты в засиженных мухами рамах, какие-то должностные инструкции, упрятанные под оргстекло. Воняло; за окном хрипели плененные собаки; Васюта шумно отхлебывал коричневый чай из мутного граненого стакана.

– Отгреби мне тридцать, самых лучших, – велел капитан тяжелым голосом.

– Ладно, – потухнув, произнес Васюта. Морщины его лица сложились в благородную гуманитарную гримасу. – Тебе, кстати, повезло. Сегодня утром привезли сорок животин. Из квартиры какой-то актрисы. Гадом буду – забыл фамилию… Старушка померла в пятикомнатной хате прямо в центре Москвы. На Тверской. А животины остались. Представь, она лежала – и гнила несколько дней. Пока не пошел запах и соседи не вызвали ментов… А менты вызвали нас… А куда девать тридцать восемь кошек? Актриса, кстати, была крутая… Говорят, ее сам Сталин уважал и хотел, это… ну ты понял… а она, говорят, не дала, гадом буду! А теперь вот – кошки, голодные, объели ей нос и щеки… Вот судьба…

– Погода плохая, – сказал капитан, глядя в окно.

– Не плохая, а переменчивая. К утру снег ляжет, настоящий. Зима настанет. Гадом буду. Слышишь, как псы орут? Когда погода меняется, они всегда орут. Чувствуют.

– Может, они смерть свою чувствуют?

– Я в такое не верю, – с сожалением признался рецидивист. – Как ее почувствуешь, смерть? Это трудно. Сегодня ты в шоколаде, пьяный и веселый, а завтра – все, край, на шею тебе веревочку забросят – и в очистку… И нет тебя… Гадом буду – не верю я в предчувствие смерти… Она ведь такая… Приходит всегда нежданчиком… Раз – и все… Ты думал, что еще поживешь, – а тебе веревочку на загривок закидывают, и стоп. Аллес… Это же просто, начальник… Так сколько тебе?

– Тридцати хватит.

– Ладно.

– Погрузишь в два мешка, по пятнадцать в каждый.

– Как скажешь…

Через четверть часа – капитан принципиально промерз это время на улице, кутаясь в курточку, – Васюта принес ко входу в заведение два брезентовых чувала. Внутри шевелилось, мяукало и шипело. Капитан отдал деньги и открыл заднюю дверь автомобиля.

– Машина у тебя серьезная, – с чувством произнес Васюта. – Гадом буду.

– Есть такое, – равнодушно ответил капитан. – Дорогая тачка. Мощная. Конфискована у лица, совершившего особо опасное преступление. Лицо уже созналось, чистосердечно. А я – взял покататься. Грузи давай.

– А это что? – изумленно протянул Васюта, указывая в глубину багажного отсека. Там покоилась пара обуви.

– Кеды, – нехотя объяснил Свинец.

– Гадом буду, тыщу лет не видел настоящих кед. Резиновые?

– На сто процентов.

– Откуда они у тебя?

– Понадобились, – холодно ответствовал капитан. – Нравятся?

– Да.

– И мне. Я на дело только в кедах хожу. Удобно, тихо. И нога не скользит.

– Так ты, значит, на дело собрался?

– Может, и на дело. Грузи. И не болтай. Если что – ты меня не видел.

– И ты меня.

– Само собой.

Васюта швырнул мешки, принял деньги, сунул, не считая, в задний карман штанов. Сто рублей, двести, пятьсот, тысяча, сто тысяч – цифры явно давно уже не интересовали этого человека, отыскавшего свою воняющую кошками и собаками планиду после десятка отсидок.

– Гадом буду – в деле все важно, всякая мелочь, – произнес он деловито. – Езжай себе…

На обочине, в желтом свете фонаря, увиделась капитану тонкая женская фигурка; дама в короткой юбке и чрезвычайно приятном на вид меховом палантине ловила такси; ее ноги, казалось, росли прямо от коренных зубов. Изогнулась гибко, словно кошка. Только ей еще не забросили веревочку. А может, уже забросили, но пока не затянули.

Никогда не упускавший выгодного момента, капитан притормозил, и включил даже указатель поворота, и почти остановился подле прекрасной незнакомки. Теперь она смотрела на него с большой симпатией. Вернее, не на капитана – водителя она никак не могла рассмотреть в неверном уличном свете, – а на шикарный автомобиль. Но здесь на приборном щитке моргнуло желтое – проклятый бензин опять норовил закончиться. Капитан ощутил жгучее отвращение – к себе и к ситуации. Зачем тебе эта девчонка? Что ты с ней будешь делать? Она изучит твою шикарную машину, оценит кожаные креслы, просканирует опытным глазиком стервы – и решит, что ты сам столь же шикарен. А у тебя в кармане триста рублей, и пора опять двигать на заправку; трехтонная черная дура производства заводов Форда пожирает высококачественное топливо ведрами…

Ладно, ты посадишь ее в салон, отпустишь пару дежурных шуток – и что дальше? Кем ты назовешься? А кем назовется она? Вот, в зеркале уже видно, как подле стройной леди поспешно, мешая друг другу, чуть ли не юзом по мокрому асфальту, оттормаживаются как бомбилы на драных таратайках, так и гарные хлопцы на престижных седанах. Первые, понятно, желают заработать, вторые, наоборот, – познакомиться. А ты ей зачем, капитан? А зачем тебе она? Сегодня ты весь день имел дело с гибкими длинноногими. Их жизнь – не сахар. И эта, вяло отмахивающая рукой в перчатке, – наверняка такая же. На добропорядочную смирную жену не похожа. Никакой супруг не отпустит свою юную женщину, одну, в мини-юбке, бродить по городу поздним ноябрьским вечером. В крайнем случае сам отвезет куда надо…

Нет, чувиха явно едет «на вызов». К «другу». К «спонсору». К «клиенту». Высосет из тела изможденного коммерцией бедолаги несколько зеленых бумажек и завтра же спустит все. В парикмахерском салоне, в «Дикой Орхидее». И зайдет на новый круг… А ты, капитан, значит, тоже хочешь бежать по кругу?

Не хочу, сказал себе Свинец. Не хочу иметь дел с блядями и двигаться по кругу, как цирковая лошадь. Не хочу. И не буду. И сделаю все, чтобы другие люди никогда не встали на такой крут.

Хватит уже с нас блядей, хватит денег, хватит всего этого, приторного, глянцевого, насквозь гнилого. Довольно этой хитрожопой коммерции, этих витрин, сводящих с ума наших матерей и матерей наших детей. Довольно сверкающих цацок. Довольно тел и душ на продажу.

Довольно с нас миллиардерских понтов, довольно гадов, демагогов, теоретиков светлого будущего, народных депутатов в блестящих тысячных пиджаках. Довольно с нас «гелендвагенов» с правительственными номерами и розовых лоснящихся рыл, осеняющих сверканием своего сала гламурные кабаки. Довольно испражняться черной икрой в фешенебельные альпийские сортиры.

Довольно с нас бесконечно протухающего, заасфальтированного натуральным жиром мирка внутри Кольцевой автомобильной дороги, выдаваемого группой аферистов в галстуках за нечто настоящее.

– Остановлю, – тихо сказал капитан самому себе, засопел с искренней злобой, грубо сплюнул в окно и с наслаждением затушил сигарету о дорогостоящую приборную панель, необратимо испортив товарный вид престижной колымаги, впрочем, он того и добивался. – Остановлю! Я вас по-любому остановлю.

На автозаправке он сунул в окошко вместо денег удостоверение. Значительно прогудел:

– В кредит нальете?

Усталая злая женщина за толстым стеклом возмущенно пожала плечами и вернула ксиву назад – не особо и вчитывалась.

– С какой стати?

Капитан швырнул последние три свои сотенные бумажки.

Вы сидите в своих элитных квартирах, в особняках и коттеджах, купленных и построенных на деньги, добытые грабежом, воровством, убийством, и блядством, и продажей того, что вам никогда не принадлежало и не может принадлежать, вы отдыхаете, вы устали – после очередного грабежа или убийства, восстановив силы, вы строите планы новых грабежей и убийств, и грандиознейших распродаж, ведь вам всегда мало, хочется больше, еще больше денег, еще больше убить, украсть, обмануть и ограбить. Наблядовать и распродать.

Но того вы не знаете, что уже едет к вам, за вами, сквозь холод и темноту, преодолевая преграды, перебарывая сопротивление, побеждая ложь и грязь, страшный милицейский капитан.

Он приедет к вам, несмотря ни на что. И он вас за все, за все накажет.

Часть третья

1. Полтора миллиона евро

Тот день не задался с самого начала. Иван едва заставил себя выбраться из постели. При каждой перемене погоды кости в местах переломов болели. Особенно по утрам. Несильно – ровно настолько, чтоб испортить настроение.

Дальше – хуже. Брился – порезался. Сунулся в холодильник за кефиром – оттуда в нос шибануло гнильем. Тут же он высказал жене все, что думает насчет ее умения вести хозяйство. За пятнадцать лет беспечной и сытой столичной жизни дура так и не научилась правильно выбирать продукты, покупала слишком много всякой нарядно упакованной, но малосъедобной ерунды; Ивану приходилось едва не еженедельно самому – чтоб не краснеть перед домработницей – выбрасывать просроченные йогурты, сыры с запахом портянок и прочую спаржу; дражайшая супруга отреагировала на критику в обычной манере: а ты пей меньше, тогда не будешь спросонья на людей кидаться…

Вошел в лифт – наступил в лужу собачьей мочи. Свежей, еще дымящейся. Мрачно удивился. Дом-то вроде бы дорогой. Считай – элитный. Получается, что у людей хватило ума раздобыть полмиллиона долларов для покупки квартиры в этом доме – а вовремя вывести псину на прогулку ума не хватает? Странно, дико, ненормально.

Поехал в фонд. Велел водителю побыстрее – тот огрызнулся. По таким пробкам побыстрее не получится. Иван не нашел, что ответить. Действительно, московские дороги перестали выполнять свою функцию. Когда уральский мужик Никитин прибыл покорять этот город, перед его черным лимузином трасса освобождалась сама собой. Теперь все не так. Людей научили покупать в кредит недорогие нарядные малолитражки и убедили их, что жизнь удалась. Теперь у всех «форды» и «ситроены». Все крутые. Пытаться объехать толпы болванов по встречной – бесполезно. Автоинспекция тоже не боится черных седанов представительского класса. Не будешь же каждому сержанту рассказывать, что ты большой человек, член Законодательного собрания Верхнеуральской области. Нынче московские менты не спешат уважать провинциальных депутатов. Даром что область, где депутатствует Иван Никитин, по площади равна половине Европы…

Иван Никитин работал большим человеком с тысяча девятьсот девяносто второго года. Его обязанности никогда не казались ему слишком сложными. Катайся в большой черной машине, носи дорогой костюм, умей приосаниваться и мощным генеральским басом произносить: «Я член Законодательного собрания Верхнеуральской области, президент Межрегионального фонда ветеранов спорта». Умей складывать сложные фразы о перспективах экономического развития региона. Умей невзначай заметить, что вчера был в Белом доме, а позавчера на Охотном Ряду. Умей небрежно и ловко руководить свитой из нескольких дураков, обученных ловить каждое твое слово. Ну и главное: в точности делай то, что велит хозяин.

Товарищ Золотых сначала многого не требовал. Больше давал. На деньги хозяина Иван приобрел трехкомнатную квартиру в Строгино и четырехсотметровый офис в Замоскворечье. Зарегистрировал фонд, открыл банковские счета. Правда, распоряжаться деньгами на счетах ему не позволяли. Как президент фонда он подписывал все финансовые документы, но на самом деле потоки контролировал казначей Хренов, маленький человек, обладатель редкого таланта быть совершенно незаметным.

Какое-то время ушло на процесс, называемый «пообтереться». Иван свел знакомство с политиками и банкирами. Понял, что Москва любит чужаков только в одном случае: если их карманы набиты деньгами. Если карманы пусты – нужно изо всех сил делать вид, что они полные. Иван быстро научился. В конце концов, что такое политика, как не искусство делать вид?

Фонд обходился товарищу Золотых недешево, но свою функцию выполнял – выводил из-под налогового бремени значительную часть прибыли завода. Далее, фонд служил черной кассой. Товарищу Золотых требовались огромные суммы наличности, а этот специфический товар добывать можно было только в Москве, и нигде больше. Два или три раза в месяц Иван забирал из рук Хренова чемодан с деньгами и летел на родину. Другие чемоданы отвозились московским друзьям хозяина – тем людям, которые помогли в свое время товарищу Золотых получить завод в распоряжение.

Минул год – Иван понял, что стал самым обыкновенным инкассатором.

Жизнь в столице дорожала. Дружба политиков и банкиров обходилась Ивану в круглые суммы. Не говоря уже об испорченной печени. Регулярные перелеты через четыре часовых пояса тоже не способствовали укреплению здоровья. Однажды Иван робко заговорил с хозяином об увеличении представительских расходов, но получил суровую отповедь. Товарищ Золотых слишком долго прожил у подножия Уральских гор, он ничего не понимал в московской жизни, на блестящие ботинки Ивана смотрел с осуждением. Он явно считал себя благодетелем Ивана Никитина. Он думал, что Никитин будет возить через полстраны неучтенные миллионы, получать за это две тысячи долларов в месяц и радоваться.

Иван сделал выводы. Хозяин – хозяином, решил он, но пора и самому что-то придумать. Несколько старых друзей по клубу – теперь их статус обозначался хитрой формулой «авторитетные бизнесмены» – давно просили Ивана о посильной помощи.

Скоро в фонде появились новые сотрудники. Разумеется, все – ветераны спорта. Они продавали лес, золото, меха и камешки. Первое время циничные московские дельцы пытались обманывать наивных новичков, поэтому для разрешения особо щекотливых вопросов с Урала выписывались все новые и новые команды короткостриженых ветеранов. Иван держался в стороне, долю получал аккуратно, с казначеем Хреновым делился – не прошло и двух лет, как фонд расцвел. На его балансе появились деревообрабатывающая фабрика, ресторан, ювелирный магазин и фитнес-клуб с бассейном.

В конце девяностых Иван переехал в четырехкомнатную квартиру на Котельнической набережной. Дочери купил двухкомнатную на проспекте Мира. Любовнице – парикмахерский салон.

В друзьях Ивана числились два милицейских генерала, два министра, два вора в законе и один всемирно известный дирижер симфонического оркестра. Будущее сулило блестящие перспективы: кресло депутата Государственной думы от Верхнеуральского одномандатного избирательного округа, депутатскую неприкосновенность и машину со спецсигналами.

Известно, что наиболее жизнеспособны структуры, которые развиваются медленно, на прочном основании. Фонд развивался не очень быстро, поэтому обрушился так же – без особого грохота, постепенно.

Это случилось в новом веке, при новой власти.

Сначала попались несколько наиболее рьяных ветеранов – потеряли осторожность и получили увесистые сроки, кто за вымогательство, кто за любовь к аферам. Потом упразднили одномандатный округ; в Думу нового созыва кандидатов вынудили идти по партийным спискам, и Иван Никитин на старости лет стал мучительно прикидывать, каковы, черт побери, должны быть его политические взгляды. Товарищ Золотых лично прилетел в Москву, чтобы прощупать почву насчет кандидатуры Никитина, и получил обескураживающий ответ. Никитин не станет депутатом. Сомнительные связи, близок к криминалитету, его фондом давно интересуются соответствующие органы, и вообще – типичный представитель региональной элиты. Сейчас такие не нужны. Требуются исполнительные профессионалы, умеющие радеть за свой электорат строго по команде федерального центра…

Поняв, что Ивану Никитину не светит полноценная политическая карьера, товарищ Золотых поставил на своем выкормыше крест.

Иван это понял не сразу. А когда понял – очень разозлился. Половину жизни он ловил шайбы, вторую половину – верой и правдой служил хозяину; теперь получалось, что хозяин попользовался Иваном – да и выбросил, как всем известное резиновое изделие.

Впрочем, завод работал, и чемоданы исправно доставлялись по нужным адресам. Другое дело, что список адресов становился все короче: московские друзья товарища Золотых, старые коммунисты и старые волки, один за другим отходили в мир иной.

В офисе было холодно. Дом временно отключили от теплоснабжения. На задах методом точечной застройки возводился некий особняк, второй год Иван не рисковал открыть в собственном кабинете форточку – мгновенно летела тяжелая серая пыль, – а теперь вот вынужден был, в начале ноября, работать, спасаясь портативной электрической печкой.

Ну, работать – это громко сказано.

Позвал Хренова, в сотый раз повторил, чтоб убрали с фасада глупый портрет. Я вам что, Туркменбаши? В сотый раз казначей, он же завхоз, он же тайный советник Хренов, тихо возразил: не уберу, не велено, Петр Семеныч лично распорядился.

Послал казначея-завхоза к черту, приказал секретарше принести чаю, открыл шкаф с подарками. Политиканам и прочим большим людям хорошо: подарки являются не основной, но приятной и удобной статьей их дохода. Иван уже забыл, когда покупал алкоголь в магазине. Виски либо коньяк приносил каждый второй визитер.

Не снимая пальто, выпил сто пятьдесят. Немного ожил. Погрузился в кресло и несколько минут расслабленно внимал собственным жизнеутверждающим мыслям. Поборемся, голкипер! Еще поборемся. Трус не играет в хоккей. Ты молодец, высоко взлетел. Москва, квартира, деньги. Толстая записная книжка. Жена, изнуренная борьбой с целлюлитом. Дочь замужем за креативным директором (еще бы знать, что это такое). По пятницам – кокаин с девчонками. По субботам – покер с мужиками, все свои: аудитор Счетной палаты, он же – совладелец сети автозаправок, прокурор, он же – совладелец сети мебельных магазинов и замминистра здравоохранения, он же – совладелец сети игорных клубов.

Нормально. Жить можно.

В начале октября ко всем хворям Ивана добавилась традиционная беда всех пьющих людей: сезонное обострение. Очередной перелет с Урала в Москву закончился тем, что депутат областной Думы не смог самостоятельно выйти из самолета. Едва оклемался – хозяин опять затребовал к себе. Пролежав сутки под капельницей, бледный немощный Иван поехал в аэропорт, злясь на себя: вот, третий раз за две недели лечу за тысячу километров, и только для того, чтоб получить от вредного старика лекцию о вреде алкоголизма… Как мальчик, ей-богу.

Но хозяин вызвал Никитина не для чтения лекций.

– На меня наехали, – сказал он. – Не на меня – на всех нас. Никогда так не наезжали. Хотят отобрать завод.

– Поборемся, Петр Семеныч, – уверенно сказал Никитин. – У меня есть свой человек в Совете Федерации. Гад, конечно, но – наш гад. Надо его подмазать – он решит вопрос. Все-таки контрольный пакет акций – у государства. Государство должно защищать свою собственность.

Никому не доверившись, товарищ Золотых лично вылетел в Москву и договорился о цене. Вернулся домой и вызвал к себе Ивана. Этот замысловатый финт – сначала лететь в столицу, затем обратно на Урал, после чего тут же вызывать из столицы же своего человека к себе для разговора – Никитин списал на старческое слабоумие. Хозяину шел восьмой десяток, и он, похоже, сильно перепугался.

– Они теперь почему-то в евро берут, – мрачно сказал товарищ Золотых.

– Это потому, – растолковал Никитин, – что миллион евро в купюрах по пятьсот – всего лишь два «кирпича», двадцать пачек по сто листов. Влезает в тоненький портфельчик.

– Ага, – с презрением сказал хозяин. – Тоненький портфельчик… В общем, отнесешь этому гаду три «кирпича». Но учти – за деньги головой отвечаешь. И вообще, Ваня, пора тебя отзывать из Москвы. До меня дошли слухи о разврате и наркотиках. Это правда?

– Нет, – соврал Иван, холодея. – Никаких наркотиков. Женщины у меня бывают, но все в пределах разумного… Тихо, скромно. Нормальная личная жизнь, как у всякого мужчины…

– Тебя бы в восемьдесят третий год, – разозлился хозяин. – Во времена товарища Андропова. Я б тебе тогда показал личную жизнь.

«Сволочь Хренов», – подумал Никитин.

– Не подведи меня, Ваня, – грустно сказал хозяин, прощаясь. – Иначе – тебе конец. Я тебя породил – я тебя и убью…

Вспоминая этот разговор, Никитин поежился. Подумал, что зря, может быть, ввязался в затею с Советом Федерации. Надо было промолчать – пусть бы товарищ Золотых сам придумал, как ему выпутываться. Пусть бы, в конце концов, отдал завод. Ушел бы на пенсию. Пусть бы, до кучи, и проклятый фонд закрылся к чертовой матери – он надоел Ивану. И Москва надоела. Конечно, хорошо жить в столице, да в разгар золотого века. Хорошо ездить на мягких диванах в широкой черной машине. Хорошо, когда жена не вылезает от косметологов. Хорошо, когда шикарные девочки приезжают для пистона по первому звонку.

Только все это хорошо в меру.

Он не стал обедать. Слишком болели кости. Проглотил две таблетки аспирина и прилег в кабинете на диване, подремал полчаса – встал совершенно разбитым, голова кружилась, знобило. Выпил опять горячего чая, потом – еще сто коньяку. Поехал к банкиру Знаеву – за деньгами.

Банкир давно сам не проворачивал сделок с черным налом, но ради старого знакомого, а скорее из-за суммы (полтора миллиона евро), соизволил лично вручить товар. Положил перед Иваном три запаянных в полиэтилен брикета, в каждом – пятьсот тысяч.

– Слушай, а ты хорошо устроился, – сказал Никитин. – Полтора миллиона евро, за шесть процентов – это сто тысяч. Не вставая с кресла.

– А ты не завидуй, – ответил банкир. – И мои деньги не считай. Я же твои не считаю.

– Это не мои, – поправил Никитин. – Это взятка.

– А мне все равно, – сказал Знаев.

– Вот поэтому я и завидую, – сказал Никитин. – Не тому я завидую, что ты за полчаса сто штук поднял, а тому, что тебе все равно.

– На том стою, – скромно улыбнулся банкир. – А ты что-то плохо выглядишь, Иван.

– Все болит, – пожаловался Никитин. – Я ж ветеран спорта. Челюсть сломана, и нос, и правая ключица, и обе ноги, причем одна – в трех местах.

– Это круто, – сказал банкир. – Может, тебе броневичок дать? И двух человек с автоматами? Все-таки полтора миллиона евро.

– Обойдусь, – прохрипел бывший голкипер и покидал груз в портфель.

Функционер из аппарата Совета Федерации назначил встречу прямо на рабочем месте. Это было нормально. Это Ивана не удивило. Он привык к тому, что московские ребята ничего и никого не боятся. Борьба с коррупцией в стране существовала только в виде телевизионного шоу. В сущности, бороться с коррупцией необязательно, главное – делать вид.

Без проблем он пронес свой туго набитый портфельчик через два поста охраны и двинулся по коридорам власти, малолюдным в это время дня; навстречу попадались только юные, чрезвычайно дорого одетые хлыщи – референты, помощники, работники секретариатов. Передвигались прытко, смотрели нагло. Номенклатурные ковровые дорожки глушили звуки шагов. Кстати, два раза Ивану повстречались такие же, как он сам, измученные, с криво повязанными галстуками седовласые существа с такими же, как у него самого, туго набитыми кейсами. Несли, стало быть, большим московским ребятам гонорары… Одному такому незнакомцу Иван даже хотел подмигнуть – как единомышленнику, – но передумал.

В приемной функционера Иван поймал себя на том, что его осанка изменилась. Голова ушла в плечи. Подсознательно, сам того не желая, он превратился в просителя.

– Вас ждут, – хриплым блядским голосом произнесла секретарша.

– Еще бы, – нагло сказал Никитин, перехватывая свою ношу из руки в руку.

Девчонка не поняла.

Вот, нашел слово, подумал Иван. Блядское местечко. Тут пахнет блядством высшего разряда. Дорогостоящим политическим блядством.

Функционер выбежал из-за стола, сунул вялую ладонь. Профессионально улыбался, державно поигрывал белесыми бровями. То гордо выпрямлял спину, как товарищ Сталин, то запускал руки в карманы, как товарищ Ленин. Иван вдруг вспомнил случайно прочитанную статью про супругу вождя мировой революции. Как странно, удивлялась Надежда Константиновна. Люди смотрят кинохронику и думают, что Володя был резвый, быстрый, порывистый. На самом деле я не знала более медленного и вялого человека…

– Этот завод, – сказал функционер, сановно выпятив грудь, – имеет огромное значение для страны. Мы не допустим рейдерских атак. Борьба с рейдерами приобрела важнейшее значение. Вопрос будет поднят на ближайшем же заседании. Я, как член комитета по промышленности, лично возьму дело на контроль. Передайте господину Золотых, что все будет в порядке. Как ваша супруга? Как дочь? Как здоровье?

Хуево, хотел сказать Иван. И супруга, и здоровье. Особенно – здоровье.

Он поставил портфель на ближайший стул, заставил себя изобразить приязнь, произнес несколько дежурных фраз и откланялся.

– До свидания, – сказала секретарша. Он едва кивнул.

В коридоре притормозил, чтоб ответить на звонок.

Он не любил разговаривать по телефону на ходу.

– Иван, – сказал Хренов необычно жестким голосом. – Беда. У Петра Семеновича инфаркт.

– Он жив? – холодея, спросил Никитин.

– Типа да, – дипломатично ответил казначей. – В общем, все отменяется. Ничего никому не отдавай. Груз вези обратно в фонд. Срочно.

– Я уже отдал, – сказал Никитин. – Только что.

– Верни, – приказал Хренов.

– Как ты себе это представляешь?

– Я никак не представляю. Я говорю, что надо сделать. Жду тебя в фонде. С грузом.

– Хорошо, я попробую.

– Не пробуй. Сделай, и все.

Ивана скрутило. Задергалась щека.

– Что за тон? – спросил он. – Ты что, забылся? Я тебе что, мальчишка? «Иди», «верни», «привези»… Поезд ушел, ясно?

– Ты сам под него попадешь, – сказал Хренов.

Выругавшись – впрочем, шепотом, – Иван развернулся и с сильно бьющимся сердцем опять потянул дверь приемной. Девчонке сказал, что забыл зонт. Постучался, заставил себя широко улыбнуться и вошел в кабинет, сразу найдя взглядом стул – портфель уже испарился, как не было.

– Мне только что позвонили…

– Мне тоже, – сухо ответил функционер.

– Ситуация резко изменилась…

– Я знаю. Сожалею. Человек сгорел на работе… Жаль.

– Надо все вернуть.

– Что именно?

– Ну… это.

– Я вас не понимаю.

– А чего тут понимать? Я забыл у вас свой портфель. Где он?

– Что за портфель? В чем дело, собственно?

– Мой портфель. Отдайте мне его.

– Я не видел никакого портфеля.

Иван придвинулся. Функционер отступил, но смотрел очень уверенно, сузив глаза и даже слегка набычившись; маленький, напряженный, выставивший вперед лысеющую головку. Оглушить одним ударом, подумал Иван. Быстро обыскать комнату. Впрочем, быстро ее не обыщешь, столы, шкафы, тумбы – куда, сука, спрятал полтора миллиона?

– Я вызываю охрану, – тихо произнес хозяин кабинета.

– А я успею, – сказал Иван. – Пока охрана прибежит – я тебе три раза шею сверну.

– Это Совет Федерации, господин Никитин. Здесь так никто не делает.

Иван выдавил еще какие-то слова, то ли умолял, то ли угрожал, но уже себя не слышал, слишком сильно шумело в ушах. Вдруг слух вернулся, даже обострился. Стало различимо слабое урчание в животе маленького уродца. Тот улыбнулся, обнажив ровные белые зубы.

– Бесплатный совет, – тихо, с отвратительной доброжелательностью произнес уродец. – Забудь про портфель. И про завод. И про свой фонд, кстати, тоже. Забудь прямо сейчас. Вали в свою уральскую дыру и сиди тихо. Это твой единственный шанс… Кристина! Проводи, пожалуйста, гостя… И свари мне кофе.

Задыхаясь, Иван двинулся прочь. Сначала шагал быстро – затем исчезли разом все силы, побрел, шаркая. Поборемся, поборемся, вертелось в голове. Надо побороться. Только как? Я не могу больше бороться. Просто не способен. Физически. Я всего лишь покрытая шрамами, пропитавшаяся водкой развалина. Где я возьму силы, чтобы бороться?

Вспомнил, набрал номер Кактуса. Боком, вдоль стены – чтоб не заметил собственный шофер, он наверняка стучит Хренову – прошел за угол. Пока ждал, замерз и едва не расплакался от отчаяния.

По всему выходило, что голова президента Межрегионального фонда ветеранов спорта полетит с плеч в любом случае. Старый хозяин потребует вернуть должок. Новые хозяева инициируют финансовую проверку завода, и Никитин надолго сядет за решетку.

Кактус приехал на такси. Едва Иван приблизился – выгнал шофера на холод. Бывшего большого человека выслушал без всякого удивления. Только глаза едва заметно сверкнули. Давно надо было сваливать, Иван, философски заметил он, ловко сразу перейдя на «ты». В фонде пахнет жареным. Полтора лимона ты не соберешь. Даже если продашь квартиру. Да и не надо ничего собирать. Пахан твой уральский долго не протянет. Если сам не помрет – ему помогут. Уходить нам надо. Иначе оба будем в Мордовии рукавички шить… Кстати, а что твоя крыша? Ребята со Старой площади? Не хочешь им позвонить?

– Меньше всего на свете я хочу звонить ребятам со Старой площади.

– Тогда надо уходить, Иван. Прямо сейчас.

– Куда? – тихо завыл Никитин.

– Много мест хороших есть на земле. Получше, чем эта вонючая Москва. У тебя ж накоплено немного, да?

– Почти ничего.

– И у меня – почти. Сложим вместе – что-нибудь изобретем. К тому же у нас есть должники. Тот же виноторговец. И я знаю, как из него быстро и эффективно все деньги вытрясти…

Боже, подумал Никитин, обмирая. Что я сделал, чтобы вот так закончить? Единственный друг – садист и патентованный подлец. Единственный выход – бежать. Как так вышло, что честный парень, мастер спорта, кумир мальчишек, знаменитый и уважаемый человек в течение часа превратился в объект травли?

Меж тем Кактус уже хлопал его по плечу. Успокаивающе – но и несколько покровительственно.

– Что за мировая скорбь, Иван? Очнись. Ты ни при чем. Тебя подставили, только и всего. Ты что, не знал, во что ввязался? Ты что, не был готов к такому с самого начала? Или ты думал, что вокруг тебя, как на хоккейной площадке, все играют по правилам? А сбоку суетится судья в полосатой фуфаечке? Свистит и нарушителей с поля удаляет? Вон урна стоит – иди, выбрось туда свой телефон, и поедем. Только аккуратно выбрось, тут центр города, тут за каждым мусорным ведром наблюдают, чтоб террорист бомбу не подложил…

– А жена, – вспомнил бывший большой человек. – Как мне быть с женой?

Кактус развел руками:

– Лучше пусть она будет женой пропавшего мужа, чем вдовой. О жене дочь позаботится. А как уляжется кипеж – лет через пять, – тихо перетащишь к себе и жену, и дочь. Сун-Цзы сказал…

– Пошел ты на хуй со своим Сун-Цзы!.. Я судимый… Меня по пальцам везде найдут…

– Пальцы я тебе новые сделаю. Сам, лично. Никому не доверю. Это проще, чем ты думаешь. Паспорта нам выправят – лучше прежних. Машиной до Польши доберемся, оттуда в Чехию – там полно наших, есть люди – помогут. Ты думаешь – ты один такой беглец? Отсюда сейчас сотни серьезных людей сваливают. И мы свалим. Хоть в Чили, хоть в Новую Зеландию. Но пальчики – затея небыстрая, тебе придется потерпеть, я тебе их к телу пришью…

– Делай что хочешь! – взревел Никитин. – Пришивай хоть пальцы к телу, хоть хер ко лбу – только вытащи меня из этого говна!

Взреветь он взревел – только на середине тирады явно осознал, что времена, когда ему можно было львиным басом отдавать приказы, требующие немедленного выполнения, безвозвратно прошли, поэтому последние слова прозвучали уже в сопровождении всхлипов и сглатываний горькой слюны.

2. Штурм

Капитан не стал заезжать в лес. Известно, что американские вездеходы, хоть и выглядят сердито, для русских ухабов и болотин не предназначены. Пришлось остановиться на краю дороги.

Потом он несколько минут сидел, так и эдак перекатывая в мозгу идею, мучившую его последние несколько часов: а стоит ли лезть на рожон, одному, с незаконным пистолетом, безо всякого официального прикрытия, без санкции руководства? Может, все-таки набрать номер полковника Мудрука и доложить по всей форме? И вернуться сюда с отрядом СОБРа – пусть ребята штурмуют себе, сколько захотят, это их прямая работа…

А что ты предъявишь подполковнику? Устную оперативную информацию, собранную с нарушением норм закона? Где протоколы допросов? Где, наконец, уголовное дело, возбужденное по всем правилам? Это первое, а второе – знаем мы этот СОБР; обложат дом со всех сторон, проведут переговоры, закидают цель дымовыми гранатами и попрут, со щитами, в стальных сферах, с автоматами наперевес. Бедолагу Матвеева к тому времени и уберут, и закопают… Никуда и никому я не буду звонить, а пойду прямо сейчас. Кстати, не факт, что Матвеев находится в доме. Не факт, что в доме вообще кто-то или что-то есть. Не факт, что стриптизерша и ее квадратные приятели сказали правду.

Он вышел из машины и мгновенно озяб. Ветер даже здесь, в лесу, гулял неслабо. Достав из багажника кеды, капитан переобулся, проверил свой «стечкин» – любимая игрушка, чеченский трофей, – подхватил нехитрое снаряжение – два мешка с живым товаром, а также полноразмерную кувалду – и двинулся к цели.

На первых же пятидесяти метрах пути через лес – по чавкающим мшистым кочкам, сквозь кусты – он опять напрочь промок, но 3 хлюпающая внутри ненадежной обуви ледяная вода только добавила ему охотничьего азарта.

Надо было опрокинуть боевые сто граммов. С другой стороны, я ведь не в бой иду. Бой – это когда впереди легитимный и злой враг. А сейчас я иду – не врага убивать, не преступников казнить. Я иду полюбовно договариваться. Я намерен просто спасти человека. А мешающих мне – устранить. Отодвинуть в сторону. Тихо, вежливо, без лишних проблем для меня и для них. Выпью – после, когда все закончу. Выдерну Матвеева, вручу несчастного его жене, а сам уеду к братовьям в деревню и там уже нормально выпью.

Начинать следовало с самого неприятного – со столба. Сбросив на землю поклажу, капитан обхватил скользкое круглое дерево и полез наподобие Винни Пуха из гениального мультфильма. Мгновенно пропитавшись водой полностью. Эх, Сережа, староват ты для экшена. Тебе сорок два, ты целый капитан, а чем занимаешься? Штурмуешь вертикально стоящие бревна. Сидел бы сейчас в каком-нибудь райотделе, собирал бы увесистые взятки, отращивал брюхо…

Добравшись до верха, он достал из заднего кармана нож. Перерезал телефонный провод – его всегда легко узнать, он черного цвета – и заскользил вниз. Нет, я не собираюсь пока отращивать брюхо. Я, может, еще раз женюсь. И даже карьеру сделаю. Захочу – и через годик вместо восьми маленьких звездочек на мои погоны упадут две большие. Майорские. А большие звезды – это вам не маленькие. В российском государстве у майора и генерала звезды, считай, одинакового размера. Нужно только проявить терпение. Дадут майора – а там и до полкана недалеко. Три-четыре года. Ты боевой офицер, у тебя медали, у тебя раскрытые убийства. В пятьдесят ты станешь полканом гарантированно. Дальше – открыта дорога в генералы. А милицейский генерал в этой стране в нынешние времена, под нормальным президентом (ведь он сам носил погоны, службу знает), – милицейский генерал есть величина и фигура.

Соскочив со столба, генерал Свинец стряхнул с плеч воображаемые звезды – генеральские и майорские, – пришел в себя, перевел дух и двинулся вдоль стены, на ходу развязывая первый мешок. Посмотрев на стену, примерившись, он дернул веревку на горловине и с натугой, силой своей главной, правой руки перебросил тяжесть на ту сторону. Подождал реакции.

Не прошло и минуты, как за стеной раздались характерные звуки вечного, как мир, кошачье-собачьего боя. Дикое сопение, хриплое мяуканье, сдавленное рычание, отчаянное шипение; торжествующий, сквозь сомкнутую пасть, сдавленный хрип, – поймал! прикусил! держу! – и отчаянный, вибрирующий возглас – убивают! сам убью! вцеплюсь когтями, зубами в нос, в глаза!..

Симфония животной драки позабавила капитана, но он поспешил к следующему углу забора, и там перебросил второй мешок, и опять быстро дождался характерных звуков. Потом нашел заранее облюбованную березу, взобрался, дополз по удобной, толстой ветке до края стены, оперся ногой, приметил тонкую, туго натянутую струну сигнализации, оперся второй ногой, осторожно миновал – вдруг ему показалось, что он задел, коснулся-таки мокрой штаниной опасного провода, но свисающие с нитки, отсвечивающие капли воды не поколебались, ни одна не упала, стало быть, все хорошо, а если и не хорошо, то и ладно, все равно надо поторапливаться – обрел равновесие, скинул вниз кувалду, прыгнул сам. Приземлился, едва не подвернув ногу.

Стар ты, Сережа, для таких подвигов. Пора тебе в полканы и дальше, в генералы. Пусть другие вместо тебя через заборы сигают…

Нет, не стар. Мне такое – в самый раз. Рано мне пока в старики.

Кстати, и в генералы.

Он вынул «стечкин», нашарил рукоять кувалды, выпрямился и зашагал вперед – через лужайку к дому.

Вокруг, в фиолетовом свете фонарей, развивались события, схожие с футбольным матчем, – только соперники охотились не за мячом, а друг за другом. И газон такой же, зеленый, ровно подстриженный, и свет – яркий, падающий с нескольких сторон. Команда собак с азартом уничтожала команду кошек, но вторые были в явном большинстве. Наиболее смелые и отчаянные игроки никуда не убегали, сидели на одном месте, вжавшись в траву, отпугивая врага шипением; другие, с более слабыми нервами, дико носились вдоль и поперек огороженного стенами пространства – собаки же подпрыгивали в основном на одном месте. Громко щелкали зубами, утробно рычали и выбирали наиболее подходящий, с наиболее нагло торчащей облезлой палкой хвоста, с наиболее наглой мордой, объект для атаки.

Всю схватку капитан наблюдал краем глаза. Он спешно шагал теперь от стены к дому, надеясь, что его не заметят ни собаки, ни видеокамеры.

– Иван! – тихо сказал Кирюха. – Вставай. К нам залезли.

Никитин заснул всего час назад, после двух стаканов джина, но теперь очнулся мгновенно, и вскочил, и дико завращал осоловелыми глазами.

– Кто? Где? – выкрикнул он. – Зачем?

Кактус потащил его к монитору.

– Видишь? Я его помню. Это тот самый судебный пристав, что приходил вечером.

– Какой пристав? – дико прохрипел Никитин. – Какой пристав? Где, на хрен, собаки?

– Взбесились. Не знаю почему. Бегают вдоль стен и брешут.

– На охрану звонил?

– Телефон не работает.

– Не работает?

– Нет.

Никитин жестоко обтер пятерней обвисшее заспанное лицо.

– Что он тащит?

– Кувалду и ствол.

– Судебный пристав? С кувалдой и стволом?

– Я не знаю, кто он такой.

– Звони на охрану!

– Я же сказал – телефон не работает.

– Звони по мобильному! – заорал Никитин.

– Тихо, – прошипел Кирилл. – Куда звонить? Я знаю только местные телефоны. Ноль шесть – первый пост, ноль семь – второй пост, ноль пятнадцать – начальник охраны. Зачем мне их мобильные? Они что, мои друзья?

– А у тебя они, вообще, есть?! Звони ребятам в город, в офис! Звони Хренову, пусть берет людей и мчит сюда!

– А он помчит? – спросил Кирюха.

– Поговори с ним сам! А про меня скажи, что я все ему объясню… Звони, а там я что-нибудь придумаю! Ты, кстати, двери закрыл?

– Да. Двери здесь все стальные. Ставни тоже. Он нигде не войдет. Он даже не узнает, что дом обитаем. Посидим, переждем. Если станет долбить своей кувалдой, охрана прибежит через пять минут и без нашего звонка…

Они посмотрели друг на друга. Оба дышали тяжело и часто.

Что у него с лицом, подумал Кир. Все блестит. А, он вспотел. Смотри, по вискам течет, по лбу.

Гляди, какой он мокрый, подумал Никитин. В пот ударило. Вся лысая башка в капельках. Я, правда, тоже не совсем в порядке…

– Кирюха, – тихо спросил он. – А ты гараж закрыл?

Молча, со все возрастающим ужасом, Никитин пронаблюдал, как Кактус, помертвев лицом, бросился вон – исправлять ошибку, – сплюнул прямо на ковер и стал ждать развития событий.

Кирюха опрометью пробежал через кухню, выпрыгнул в гараж и здесь замер: створка уже ползла наружу, влекомая крепкой пятерней вторгшегося незнакомца.

Оставалось только отпрыгнуть назад, захлопнуть за собой стальную пластину и задвинуть засов.

Кирилл прислонился спиной, перевел дух и вспомнил, что он забыл сделать укол. И не один. Инъекции нужно делать каждые четыре часа – только при таком режиме клиент пребывает в стабильном состоянии. Надо спешить. Он не сделал укол в двадцать ноль-ноль, потому что его до смерти напугал подозрительный тип, назвавшийся судебным приставом. Теперь, в полночь, этот же самый тип, уже не пытаясь как-то отрекомендоваться, ломится в дом – если пропустить и второй укол, клиент очнется.

Гараж, рассчитанный на две машины, пристроили вплотную к дому. Капитан оценил такое архитектурное решение. Хозяин особнячка всегда имел возможность, проковыляв утром какого-нибудь сырого, промозглого дня из теплой спальни в теплую кухню, выкушать там кофе с булочкой и тут же пройти в теплый и сухой гараж, оседлать любимую машину и выехать на свет божий, ни в какой момент не соприкасаясь с холодом и грязью внешнего мира.

Сейчас половину помещения занимал автомобиль неизвестной марки. Нечто малосерийное, обильно хромированное, лакированное, предназначенное для поездок в гольф-клубы, яхт-клубы и прочие клубы для особо богатых. Капитан стал обходить лоснящийся узкий корпус и услышал, как в углу полутемного помещения грянул металл о металл. Закрыли внутреннюю дверь – из гаража в дом.

Ясно. Внутри кто-то есть. И этот кто-то меня боится. Охранник давно бы вышел, с фонарем и револьвером, узнать, в чем дело. А тут хоронится тихая мышь, рассчитывающая, что я ничего не замечу.

Добежав до двери, капитан положил ладонь на шершавую поверхность, осторожно надавил – заперто.

Времени оставалось минут семь, десять максимум. Местную линию он перерезал, но оставалась недосягаемая для ножей и ножниц сотовая телефония. Сейчас они будут связываться со сторожами по мобильным аппаратам. Пока дозвонятся, пока те прибудут – надо ускориться, Сережа, иначе ты никогда не заработаешь денег, чтоб за квартирку свою уплатить…

Он осмотрел дверь, примерился кувалдой и обнаружил, что полноценному размаху мешает стоящее вплотную авто. Пожалев, он нажал руками на бампер и откатил чудесную технику на пару метров назад. Потом принялся за дело.

Рама всякой железной двери сопрягается со стеной в четырех точках, по две с правой и левой стороны. Верхние закладные детали на уровне головы, нижние – на уровне коленей. Если разбить стену в правильных местах, дверь упадет сама, вместе с рамой. Только бить надо сильно. С максимальной амплитудой. Вкладываясь весом всего тела.

Внизу он проделал дыру с пятого удара, вверху пришлось попотеть, шея и плечи уже устали, но капитан продолжал молотить, задыхаясь от штукатурной пыли. Дальше ему повезло: кувалда сломалась именно в тот момент, когда преграда поддалась. Халтурный подход в современной строительной индустрии касался не только стен и потолков как таковых, но и качества инструментов. Стальной наконечник слетел с рукоятки уже после пятнадцатого взмаха, едва не убив капитана – тот успел убрать голову, и беспорядочно вращающийся снаряд влетел в лобовое стекло чудесного автомобильчика.

Но дверь уже болталась, осталось ухватиться руками, оторвать ее и шагнуть в темноту.

Капитан передохнул пару мгновений, достал пистолет, ударил ногой по болтающемуся металлу и вдвинулся.

Темно, тепло. Слишком тепло, даже жарко. Пахнет не жильем, скорее – больницей. Йодом, стрептоцидом. Испражнениями. Держа пистолет на уровне глаз, он проскочил в заставленное шкафами помещение. Здесь подмешались запахи еды. Еще пару часов назад тут жарили и варили. Кухня, это кухня!

На миг напугали всевозможные огни, зеленые и желтые маячки готовности: плита готова! гриль готов! печь готова! И тостер готов, и кофеварка, и соковыжималка, и электромясорубка, и посудомоечная машина, все подмигивает и приглашает к действию. Давай, друг, нажми кнопки, изготовь какое-нибудь фрикасе, да с пумперникелем, да под рюмочку текилы! Побалуй себя и свой желудок!

Глаза привыкли, и он различил вереницы кастрюль и спины вместительных холодильников. Богатая кухня. Огромная плита. Гора немытой посуды, тарелки с полусъеденными деликатесами, бокалы с остатками всевозможных алкоголей. Тут же бутылки, их множество.

– Хозяин! – крикнул Свинец, крепче сжимая рукоять. – Слышь, хозяин! Кто строил тебе твой дом? Кто строил тебе твой дом, хозяин?! Молдаване? Или туркмены? А? Чего молчишь? Отзовись, друг! Скажи, кто строил тебе твой дом? Стеночки-то совсем ненадежные!

Выкрикивая, капитан пробирался все дальше – из кухни в коридор, мимо нескольких запертых дверей (кладовки?) – в комнаты.

В глубине большого дома кто-то нервно бегал, суетился и переругивался. Судя по шуму, минимум двое. Опасно выходить одному на двоих. Однако в стане врага, похоже, настоящая паника. Стало 3 быть, серьезного организованного сопротивления здесь не будет. Надо двигаться вперед, и побыстрее, и покончить со всем этим.

Он вошел в огромную душную комнату, пропитанную стойким запахом сигаретного дыма. Мерцал экран телевизора. В камине рубиново отсвечивали догорающие поленья. Вдоль стен теснились дорогостоящие мебеля: полураскрытые дверцы, захватанные пальцами полированные поверхности. Повсюду стояли бутылки, валялись смятые полотенца и салфетки. Полные окурков пепельницы дополняли атмосферу медленно осуществляемого безумия.

Посуда располагалась везде – на столах и столиках, на сиденьях стульев, на подлокотниках кресел, на полу; тарелки и блюда, фужеры и рюмки, а также подносы с наборами фужеров и рюмок; везде – недожранные яства, недонамазанные паштеты, недовскрытые устрицы, недообглоданные кости, недовысосанные и недовыхлебанные дозы крепкого; остатки, объедки, огрызки. Здесь вкусно и жирно жрали, много пили, отрыгивали по укромным углам сожранное и выпитое, натужно перекуривали, переводили дух – и снова жрали.

Ладно, подумал капитан, тут у них лежка, берлога, хавира. Но где сама яма, где пленник? Осторожно, мягко шагая, он пересек захламленное, пробздетое пространство. Опять проник в коридор. Невидимые обитатели уходили все дальше, хлопая дверьми и топая по лестницам.

Потом наступила тишина. Свинец замер. Издалека, сквозь некие твердые преграды, раздались отчаянные сдавленные выкрики, едва не рыдания, и глухие удары, затем еще несколько секунд тишины – и гулкий, сухой пистолетный выстрел.

3. Расскажи корове про говядину

Негативных эмоций не бывает.

У эмоций нет знака.

Стыд оздоравливает, но может служить сильной помехой. Гнев очищает – но и приводит к трагедии. Злость разрушает нервы, но злой спортсмен выше прыгает и сильнее бьет. Страх может парализовать – однако выброс адреналина спасает жизнь.

А зависть? Разве она вредна? О, это ведь великая сила; она, может быть, и создала мир людей. Когда смышленый троглодит развел первый в истории человечества костер, и сел возле него греться, и гордо усадил рядом подругу – разве не позавидовал ему его конкурент из соседнего племени? Замерзший и уставший бояться темноты, он, наверное, долго смотрел издалека, сквозь деревья, на диковинный огненный цветок, дающий свет и тепло, – что тогда он чувствовал в своей мутной доисторической душе? Зависть. Он завидовал до тех пор, пока сам не приручил пламя.

Что мучило Петра Великого, когда он под личиной плотника расхаживал по передовой стране Голландии?

Нет, не нужно спешить и отталкивать от себя зависть как нечто низкое.

Конечно, не одна только зависть движет миром. Но без нее мир двигался бы медленнее.

Зависть создала всю жизнь Кирилла Кораблика, она дала ему главное: ориентиры и цели. Обделенный фантазией, он зато умел наблюдать. Внимательно и скрытно. Видеть нечто, чего сам был лишен, а другие имели в роскошном избытке.

Матвей Матвеев учился годом старше, и его знала вся школа. Кирюху тоже знала – но его обходили стороной, и если на перемене он приближался к той или иной компашке беседующих мальчишек – разговоры немедленно прекращались. Пацаны ждали, когда кривоногий очкарик уйдет. А вот появление Матвея Матвеева сопровождалось радостными возгласами. Не потому, что Матвей Матвеев считался интересным чуваком, или авторитетным пацаном, или лучшим рассказчиком анекдотов. Просто всем нравилось вслух произносить его имя; сам факт того, что рядом находится некто, называющий себя Матвеев Матвей Матвеевич, поднимал настроение.

Фамилия Кораблик тоже звучала очень весело, вызывала улыбку. Но никто не кричал Кирюхе Кораблику: «Привет, Кораблик! Как дела, Кораблик?» Никто не хлопал по плечу и не угощал жвачкой.

В массе других ординарных парней Кирилл выделил ординарного парня Матвея Матвеева как главный объект для наблюдения.

Матвеев не тяготился своей ординарностью. С него достаточно было звонкого прозвища, чтоб чувствовать себя на коне.

Выйдя из подросткового возраста, объект расцвел, превратился в высокого, румяного, добродушного малого. Девчонки с ним кокетничали. А Кирюха был щупл, близорук, кривоног, носил при себе нож и имел отца, отбывающего срок за убийство.

Он привык к одиночеству и находил в нем пользу – но не понимал, отчего не самому красивому, не самому умному, не самому сильному, не самому хитрому и ловкому девятикласснику Матвееву живется так приятно и легко, в то время как скромный и очень смышленый, с отличной памятью, весьма начитанный восьмиклассник Кораблик никого не интересует.

В тот день играли в футбол в зале, класс на класс. Носились потными лосями. Вдоль стен на скамьях теснились болельщики. А главное – болельщицы. Ради них и исполнялись финты и рывки. Матвееву доверили игру в атаке. Кстати, и тут он не преуспел. Бегал, но не то чтобы быстро. Отдавал пасы, но не то чтоб точно и вовремя. Играл нормально – но не более того. А группа поддержки неистовствовала. Тройной, давай хет-трик! Работай за троих! Включай третью скорость. Тройной!

Кирюха смотрел, слушал. Он не умел играть в футбол. Он даже болельщиком не стал – был лишен азарта. Он ощутил прикосновение к затылку. Помстилось, что сидит сзади страшная тварь, широко разевает пасть, норовит откусить половину головы.

Матвей Матвеев топал, вопли сочувствующих девчонок явно нравились ему, и на его затылок не покушались злобные когтистые чудовища; Кириллу стало дурно от такой несправедливости, и он закричал.

Он закричал так громко и сформулировал столь глупо, что болельщики притихли, и даже игроки забыли про мяч и недоуменно приостановились. Матвеев ответил не менее оскорбительной тирадой, но Кирюха, не помня себя, уже спешил, расталкивая всех, к выходу, его лицо горело, в груди жгло, затылок, расцарапываемый ледяными когтями, сводило судорогой.

Кеды Тройного он узнал сразу. Вся одежда ненавистного везунчика была давно изучена, пусть и на расстоянии. Хорошо выглаженная, опрятная одежда хорошего мальчика при заботливой маме.

Папкин острый ножичек все сам сделал. Содрогаясь от рыданий, Кирюха бежал из школы и весь вечер бродил по улицам, уговаривая себя успокоиться и забыть.

Но не получилось забыть.

Узнав о том, что некий виноторговец по имени Матвей Матвеев собирается попросить у Никитина ссуду, Кирилл пришел в сильнейшее возбуждение. Он стал радостен и светел. Он давно не верил в хаос. Считал, что в природе все уравновешено, организовано в стройную систему. Случайностей не бывает. Всякая случайность есть невыявленная закономерность. Спустя пятнадцать лет объект школьной зависти Кирилла Кораблика вернулся, чтобы стать полностью зависимым от Кирилла Кораблика – разве это случайность? Это высшая справедливость. На долгие годы судьба отвела Кирилла Кораблика от Матвея Матвеева, чтоб Кирилл Кораблик окреп, вошел в силу. И сейчас получил возможность со вкусом и знанием дела компенсировать свои детские страдания.

На первой встрече раздобревший, загорелый, явно вполне довольный собой виноторговец очень понравился Кирюхе. Так гурману нравится прекрасно зажаренный, сдобренный тонким соусом кусок сочного мяса: источая ароматы, он покоится на просторном блюде, готовый к употреблению. Он никуда не денется. Разрезай и жри.

Кирюха задумал сожрать Матвея Матвеева без остатка.

Он собирался сделать так, чтоб Матвей Матвеев сам принес ему все свои деньги. Чтоб отдал все, что имеет.

Кирилл Кораблик решил, что Матвей Матвеев станет пылью под его ногами.

Ножичек в глазик – ерунда. Детский сад. Хотелось большего. Хотелось управлять людьми. Кир завидовал не только Матвею Матвееву, но и своему шефу Ивану Никитину, а тот имел не деньги и не бизнес, а нечто неизмеримо большее – власть. Иван Никитин выходил один на один с толпой мужчин и женщин, брал в руки микрофон, улыбался, шутил, рассказывал что-то простыми, даже примитивными, очень короткими фразами – и через десять минут его, Ивана Никитина, все любили. Он шутил – люди смеялись. Он призывал – люди возбуждались и шумели.

Кирилл Кораблик задумал добиться того, чтобы люди, им сожранные, исполняли его приказы и содрогались от обожания.

В ту первую встречу они – однокорытники – улыбались друг другу, припоминали общих знакомых: кто, где, как, кто спился, кто женился – обычный треп. Матвеев, как заметил внимательный Кирюха, здорово прибавил. Стал уверенным в себе, заматерел. Опытный бизнесмен. Такой нормальный.

Виноторговец пришел не с улицы. Его рекомендовал известный банкир. Первое время Кактус предполагал и банкира сожрать тоже. Но, осторожно собирая информацию, понял, что банкир ему не по зубам. А вот Матвеев – вполне. Собственная фирма, все легально. Женат, без детей. Врагов нет, но и друзей нет тоже. Нет серьезных связей во властных и силовых структурах. Рекомендатель вовсе не друг, а всего-навсего бывший компаньон.

Никто не бросится защищать Матвея Матвеева. Никто не пожалеет о нем.

Естественно, виноторговец не вернул деньги в срок. Деньги никто вовремя не возвращает. Взять деньги в долг и вернуть вовремя – очень нетипичная ситуация. Во всяком случае, для русской разновидности капитализма. Может, виноторговец и хотел бы вернуть – но в августе девяносто восьмого грянул дефолт, и Матвеев оказался обречен. Коготок увяз – всей птичке пропасть.

Кирюху тогда часто мучили сомнения. В фонде его считали злодеем, мясником, кровопускателем – но сам он думал о себе как о добром и справедливом человеке, вынужденно взвалившем на себя грязную работу. Не от природной склонности к грязи, а от внутренней крепости. Да, он жесток – но разве жизнь не жестока? Разве паханы фонда – Никитин, Хренов – не могли подобрать другого, кто умеет произносить фразу про ножичек и глазик? Разве не нашли бы они лепилу, умеющего штопать бандюганам покоцанные морды?

Все оказались слабаками, чистоплюями. Все, кроме Кира Кактуса.

Возможно, Матвеев мог избежать своей участи. Уцелеть. Мог удостоиться чести быть прощенным. Очень возможно! Ходить вокруг жертвы, кропотливо приноравливаться, предвкушать, но вдруг пожалеть и великодушно отпустить ее, ничего не подозревающую, – редкое и тонкое наслаждение можно испытать тогда. Уподобиться богу! И Кирюха долго колебался. Он наметил себе в пищу многих, не одного только виноторговца. Однако в день дефолта он увидел в офисе Матвеева его жену – и зависть, горевшая дохлым костерком, полыхнула до небес.

Когда Марина вошла, он поздоровался и даже привстал со стула – как полагается меж хорошо воспитанными людьми. В ответ поимел благосклонный кивок, сопровождающийся мерцанием зеленых глазищ, и в самый момент кивка, когда пришли в движение шелковистые волны волос, обонял Кирюха легчайший запах сладчайших духов, смешанный с ароматом кожи; ах, и ее бы сожрать, мечтал он, но не выйдет, женщины плохо поддаются психологической ломке; что поделать, сильный пол, всякая женщина стократ крепче мужчины.

Вот, значит, как, горько подумал в ту минуту Кирюха, сжигаемый завистью. Не просто Тройной Матвей, любимец публики. Не просто бизнесмен, без особого труда сколотивший деньжат. Не просто чувак, вольготно окопавшийся в среднем классе. А еще и супруг девахи, сверкающей, подобно редкому бриллианту. Вот, стало быть, как нынче устроился наш футболист. Крутит налаженный бизнесок, винишко снобам задорого толкает, а вечером прыгает в постель, где ждет его все самое гибкое, гладкое и сладкое. Где же равновесие всего на свете, раз и навсегда установленное и никогда не нарушаемое? Вот несут ангелы над головами человеков мешок счастья – и опрокидывают, значит, над первым встречным? Одному кривые ноги, слепые глаза и папку-уголовника, а другому любовь, деньги, здоровье и лучшую женщину?

Не появись тогда случайно в офисе виноторговца его жена Марина – очень возможно, что уцелел бы виноторговец.

Марине надо было в тот день дома сидеть. Ногти красить.

Женщины, слушайте. Это говорю я, Кирилл Кораблик по прозвищу Кактус, умеющий испортить жизнь одной фразой. Почаще сидите дома. Красьте ногти, конфетки кушайте. Появляйтесь возле своих мужей с осторожностью. Иначе попадетесь мне на глаза, и я перестану сомневаться в том, в чем сомневался.

Вплотную приблизившись к возрасту Христа, Кирюха укрепился в убеждении, что жизнь ему удается.

Ну, он не стал богатым. Не завладел элитной недвижимостью, банковскими депозитами и яхтами – но ведь и не стремился. Богатство казалось ему опасным, оно порабощало, а в итоге и разрушало своего владельца. Кирилл не хотел богатства. А зачем? Все, чего он желал, появлялось само.

Он не прилагал усилий для достижения жизненных благ.

Обычный его день начинался с позднего, часов в двенадцать, пробуждения в пропахшей каннабисом спальне просторной четырехкомнатной квартиры с окнами на Серебряный Бор. Потом приходил массажист, когда-то задолжавший Киру некую сумму и теперь вынужденный отрабатывать в поте лица; иногда приходилось все же давать трудяге какие-то деньги; надо же человеку на что-то жить. После часового сеанса массажа – теплая ванна; вызов такси, поездка в ресторан, принадлежащий фонду, обед. Стейк, или форели, или бараньи ребра со шпинатом. Там же, в ресторане, в особенной комнате с удобными диванами, Кирилл посвящал положенное время обстоятельному отдыху. Как правило, выкуривал маленький шарик марокканского гашиша. Две затяжки – полчаса высококачественной эйфории. Листал какой-нибудь журнал, в основном безнапряжное глянцевое издание под многозначительным названием «Самый верхний этаж». Далее – главное событие всякого дня: обязательный визит в бассейн. Сухопутный человек, Кирилл безумно уважал все, что связано с большой водой, и первым условием идеального самочувствия считал плавание – ежедневно не менее трех тысяч метров, с паузами после каждой тысячи. Загребая прохладную воду, грамотно контролируя дыхание, он думал, что дело, может быть, в его фамилии, что дедушка Гаврила Кораблик, неизвестно откуда появившийся сто лет назад во Владимирской губернии, был мореходом, матросом, бороздил океаны, а на суше оказался по стечению обстоятельств? Прирезал, например, надоевшего капитана или боцмана – и сбежал?

Далее, опять на такси, внук Гаврилы возвращался домой.

Своей машины он никогда не имел. Вращение рулевой баранки считал уделом плебеев. Его возил все время один и тот же таксист, когда-то задолжавший некую сумму и теперь вынужденный отрабатывать в поте лица; иногда Кирюха все же давал бедняге какие-то деньги – надо же человеку на что-то жить.

Вечера проводил дома. Опять курил гашиш, смотрел телевизор. Постепенно сделавшись законченным синефилом, он приобрел домашний кинотеатр, подключился к «НТВ-Плюс» и часами напролет путешествовал по двумстам каналам, всегда имея под рукой подробную программу передач, где отмечал фломастером время трансляции наиболее интересных картин. Особенно возбуждал его «Полуночный экспресс» Алана Паркера.

Дважды в неделю вызывал девочек, подмешивал в их мартини амфетамин и забавлялся. Сексуальным маньяком он себя не считал, садомазо презирал, никогда не поднимал руки даже на самую глупую или дерзкую шлюху. Великодушие было его главным жизненным принципом.

Великодушие – вот последнее прибежище всякого палача и людоеда.

В первые годы нового тысячелетия дела в фонде пошли хуже. Предполагалось, что Никитин станет депутатом Государственной думы, но в стране начался мучительный, подчас и кровавый процесс, в газетах осторожно называемый «укреплением вертикали власти». Люди девяностых – профессиональные демократы, перекрасившиеся бандиты и махинаторы – покидали насиженные кресла, на их места приходили немногословные и очень дисциплинированные функционеры, действующие исключительно по приказу федерального центра.

Шеф Никитин не стал депутатом. Москва не одобрила его кандидатуру. Кое-где на уральских ветеранов спорта уже посматривали косо. Кирюху все реже вызывали на стрелки и разборки. Уголовная субкультура стремительно хирела. Вместо жуликов и боксеров перетирать и базарить теперь приезжали веселые сотрудники РУОПа, совершенно неотличимые от жуликов и боксеров. Но Кирилл Кораблик не переживал насчет своей невостребованности. Проблемы укрепления властной вертикали его не беспокоили. Погружать ножичек в глазик можно при любой политической системе. Гораздо больше, чем будущее фонда, его волновало новое дело, которому он посвятил себя целиком: устройство подвала.

Оборудованием двух пятнадцатиметровых комнат, с железобетонными перекрытиями, звуконепроницаемыми стенами и автономной системой отопления, электропитания и вентиляции, он занимался два года. Наступление стабильных времен сопровождалось бумом частного загородного строительства, и при покупке нужного оборудования проблем не возникло. Правда, затея обошлась в крупную сумму, но Кирюха, недолго думая, стал вкладывать в дело деньги, получаемые от Матвеева.

К тому времени он жил в основном именно на деньги Матвеева.

Взяв в начале девяносто восьмого года триста тысяч долларов, виноторговец обязался выплачивать двадцать пять процентов годовых. Сначала Кир дисциплинированно отдавал все деньги в кассу фонда, либо Хренову, либо лично Никитину, но вскоре стало очевидно, что для Никитина это не деньги. Шеф занимался прикрытием сделок с лесом, удобрениями и золотом, в Государственную думу и Таможенный комитет заходил, как к себе домой, постепенно он совсем перестал интересоваться виноторговцем, и Кирюха стал оставлять доллары Матвеева себе.

Такое положение вещей забавляло его. Матвей Матвеев сам оплачивал строительство собственной пыточной камеры. Сам содержал своего палача.

И тот и другой были довольны. Кирилл Кораблик плавал в бассейне и кушал морепродукты, Матвеев имел офис в престижном районе, богатую клиентуру, шикарный автомобиль и штат из пятнадцати сотрудников – потеря нескольких штук зеленых баксов не сильно била по его карману.

Всякий нормальный человек обязательно станет сопротивляться, когда его начнут поедать. Важно уметь вывести нормального человека из нормального состояния. Здесь Кир возлагал основные надежды на свою коллекцию химических субстанций. Наркотики дарят свободу. К сожалению, впоследствии они забирают ее обратно. А заодно и все остальное. Взрослые, полные здоровья молодые мужчины, сделав несколько затяжек безобидной марихуаны, принимаются хохотать, как безумные. Скромные интеллигентные студентки, всосав понюшку кокаина, превращаются в разнузданных валькирий. Бандиты-мокрушники, разжевав марочку кислоты, объявляют себя птичками, машут руками и пытаются выпрыгнуть в окно.

Кирюха считал себя серьезным специалистом и все пробовал на себе. Он выяснил, что комбинация кокаина и героина дает невероятную по силе эйфорию, но чревата остановкой сердца. Он выяснил, что стакан водки, выпитый после курения гашиша, превращает человека в имбецила – обратная же комбинация соответственно дает противоположный эффект. Он научился нейтрализовывать действие ЛСД внутривенными инъекциями галоперидола. Он экспериментировал с опиумом и первитином – вводил себя в состояние сильнейшей депрессии и нашел способ выхода из такой депрессии. Он выписал из Голландии десятки дисков с психоделическими видеоинсталляциями и однажды, наевшись галлюциногенов, почти сутки не мог оторвать глаз от экрана телевизора. Он экспериментировал с суфийской музыкой, записями Брайана Ино и камланиями якутских шаманов. Он понял, что пытается заглянуть в бездонную пропасть, и одновременно обнаружил, что до него туда пытались заглянуть и заглядывали многие тысячи людей – не самых худших людей – на протяжении всей истории человечества, причем большинство там и сгинули.

Летом две тысячи пятого года он понял, что готов. Метод разработан и теперь требует полевых испытаний. Правильная трапеза предполагает полноценную сервировку и начинается с аперитива.

Не особо задумываясь, Кирюха подобрал пробную жертву из числа случайных знакомых.

Однажды шеф Никитин вспомнил про потайной домик – тот самый, где строился подвал. Коттедж купили в середине девяностых, за копейки, сгоряча, – фонд создавался как солидная фирма, а в солидной фирме непременно должна быть загородная резиденция, для интимного отдыха боссов и их деловых друзей. Однако впоследствии обнаружилось, что поместье слишком скромное. Неприлично скромное! Нельзя приглашать министров, олигархов и прочих сильных мира сего туда, где нет бассейна с раздвижной крышей, зимнего сада и вертолетной площадки. В итоге пришлось разориться на виллу в средиземноморском стиле на двух гектарах земли по Минскому направлению. Про тайный домик почти забыли, он пустовал, Кирилл давно считал его своей вотчиной. Вдруг шеф вспомнил, приехал, проинспектировал, подвал не заметил, потом рассеянно объявил, что нужно все продать, а перед продажей привести участок в порядок. Не надо ничего продавать, твердо возразил Кирюха (уже вложивший в создание подвала пятнадцать тысяч), загородная недвижимость дорожает, глупо продавать. Ладно, буркнул шеф, мы это обсудим; пока же приказываю все тут благоустроить, в том числе разбить идеальный английский газон; ты и займись, все равно сидишь без дела.

К тому времени Кирилл Кораблик хорошо знал себе цену, ботинки дешевле трехсот долларов не покупал, давно забыл запахи метрополитена, и его сильно покоробило распоряжение шефа. Никитин повесил на мастера заплечных дел Кактуса мелкое поручение – зачем? Чтоб не терял связи с реальностью – так, что ли?

В тот день зависть к шефу достигла очень высокого градуса. Шеф, без сомнения, знал, что настоящая власть дается только тому, кто умеет как поднять, так и унизить. Тому, кто ловко чередует кнут и пряник.

Кирюхе пришлось приобрести специальный журнал, изучить рекламные объявления и нанять ландшафтного дизайнера – вялого мужичка средних лет. Мужичок стоил дорого, но прочие – еще дороже. Бедные граждане не нанимают ландшафтных дизайнеров. Ландшафтные дизайнеры работают для состоятельных слоев населения и ломят цены. Впрочем, мужичок уверял, что стоимость его услуг – вполне средняя. Как он выразился, «нормальная».

Газон засеяли. Дизайнер велел поливать каждый день и звонить через неделю, когда появятся всходы. Выждав восемь дней, Кирилл послал за бедолагой машину с водителем.

Пробу он решил делать в фонде. В комнате для переговоров. Шикарно обставленный зал площадью в сто метров гарантированно произведет на клиента нужное впечатление. Клиент оробеет. А тут его попросят подождать и чашечку чая поднесут, и не какая-нибудь дура с голыми коленками, а профессиональный референт, седой вежливый мужчина, который вовсе и не референт, а замаскированный под референта доверенный человек товарища Золотых, бывший пьяница Хренов, всем обязанный товарищу Золотых и поставленный товарищем Золотых присматривать за хозяйством. Кирюха же понаблюдает за действием отравы дистанционно. Когда-то он самолично установил в помещениях фонда камеры скрытого наблюдения. Политики – ребята скользкие, за ними нужен контроль…

Дизайнер оказался слабеньким. Возможно, Кирилл переборщил с дозой. Выпив чаю с мескалином, несчастный не продержался и пятнадцати минут. Сначала упорно пытался открыть запертые снаружи двери – видимо, искал туалет. Потом ходил из угла в угол.

Кирюха наблюдал и ждал. Ему не мешали. Зал для переговоров редко использовался по назначению. Шефу Никитину не удалось выстроить политическую карьеру, олигархи и министры постепенно перестали его уважать; теперь шеф не вел переговоров на своей территории, бегал, как мальчик, по чужим кабинетам, сидел в приемных – неостановимо терял лицо.

Еще через три минуты мужичок-дизайнер не выдержал, его обильно стошнило прямо на дорогостоящий ковер, и Кирюха решил, что момент настал.

Вошел. Скрестил руки на груди. Клиент, шаря вокруг безумными глазами, сидел на полу и размазывал по лицу липкое.

– Что, плохо тебе? – спросил Кир.

– Я не хотел…

– Ты про ковер?

В ответ раздалось слабое мычание. В голове у подопытного взрывались миры, дикие тени плясали, норовя защекотать до смерти – варианты галлюцинаций зависели от богатства внутреннего мира; свою же задачу Кактус видел в том, чтобы суметь вытащить чувака из страшного омута – и опять опустить туда, и так несколько раз, до тех пор пока не ослабнет воля к сопротивлению.

– Газон… – стонал дизайнер. – Ковер…

– Тебе плохо?

– Страшно…

– Не бойся. Они ничего тебе не сделают. Я же рядом. Я им помешаю. Но вот с газоном – проблема. Газон не взошел.

– Не взошел…

– Да, не взошел! – заорал Кирилл. – Его поливали – а он не взошел! Ты знаешь, чей это газон? Ты знаешь, кому ты газон делал? Ты знаешь, что они с тобой сделают, когда узнают, что газона – нет?

– Они уже знают… – заскулил дизайнер. – Они прыгают… Они меня хотят убить… Они везде…

– Не бойся их. Я тебе помогу. Но нужен газон.

– Мне врач нужен.

– А мне – газон!

– У меня нет газона…

– А портфель за пятьсот долларов у тебя есть?

– Мне плохо… Страшно…

– Не бойся. Я врач. Сейчас сделаем тебе укольчик – и все пройдет… Вставай.

Кир взял дизайнера за локоть, рывком поднял – и едва успел отпрыгнуть. Клиента опять стошнило. Палас придется менять, подумал Кирюха. Хренов будет недоволен. Впрочем, тут и не такие дела творятся. А вот рвоту я обязан был предвидеть. Прием галлюциногенов часто сопровождается рвотой. Это всем известно. С другой стороны, если парень блюет, это его дополнительно угнетает, это правильно…

Дизайнер плакал. Кирилл сделал укол реланиума. Тоненькие ручки дизайнера, с почти отсутствующими бицепсами, вызвали в нем сильнейший приступ презрения. О таких вот дизайнеров только ноги вытирать, подумал он, что будут делать все эти дизайнеры, когда золотой век кончится? А те, кто умеет ножичек в глазик воткнуть, нужны всегда.

Он вытащил из кармана куртки подопытного его бумажник, нашел кредитную карту.

– Какой ПИН-код?

– Зачем ПИН-код… Вам же нужен газон…

– Газон, – ласково ответил Кирюха, – уже не нужен. Теперь нужен ПИН-код. Вместо газона будет ПИН-код. У тебя есть газон?

– Нет…

– А ПИН-код?

– Да…

– Ты хочешь, чтобы они тебя съели?

Лицо дизайнера стало розоветь, но дышал он тяжело, со лба падали крупные капли пота. Успокоительное не отменило действия отравы, но кошмары, судя по всему, постепенно сменялись более приемлемыми видениями – Кирюха не знал, как скоро это окончится, он впервые пытался сожрать живого человека; в теории клиент должен быть истощен морально и физически, а дизайнер выглядел сытеньким; он пребывал в сильнейшем шоке, Кактус мог поклясться, что его пульс достигает ста пятидесяти ударов, но он сопротивлялся.

– Говори ПИН-код. Мне скажи, и больше никому. Я тебя спас. Скажи ПИН-код, и забудем про газон. У нас мало времени. Они придут в любой момент. Какая первая цифра? Восемь?

– Нет.

– Пять?

– Нет.

– Три?

– Да… Три…

Через полчаса терпеливый, вспотевший от напряжения Кирилл добился всего, чего хотел, и поспешил сделать еще одну инъекцию. Три куба простой водки, внутривенно, с небольшим добавлением старого доброго клофелина идентичны литру выпитого и гарантируют тяжелое алкогольное отравление. Лучше было бы, конечно, ввести водку через задний проход клизмой – более гуманный способ, но победила брезгливость. Влив в безвольный рот дизайнера еще стакан – чтоб пахло, – Кактус распорядился подогнать к черному ходу автомобиль и вскоре сдал потерявшего сознание ландшафтного специалиста в вытрезвитель. И бумажник, и карточку вернул обратно. Он не собирался пользоваться деньгами несчастного. Что может иметь на банковском счету ландшафтный дизайнер? Несколько тысяч? Требовались не деньги, а положительный результат. Взять с улицы едва знакомого человека, накачать его снадобьями, психологически сломать, подавить, подчинить полностью, чтоб не только ПИН-код сообщил, но и всего себя преподнес в подарок, – вот была его цель.

Затея с дизайнером обошлась без последствий. Возможно, очнувшись, он что-то вспомнил. Возможно, сообщил домашним. Возможно, даже пожаловался в милицию. Но в милиции наверняка остались равнодушны к его рассказу. Подрядился дядя оформить газон богатым влиятельным людям, работу сделал плохо, заказчики разозлились, высказали претензии – испугался, выпил лишнего. Материально никак не пострадал.

А глаза его, вытаращенные, подернутые слезой, бессмысленные, глаза пожираемой жертвы, Кирилл запомнил. Ему они не понравились. Глаза не должны быть такими. Ясными должны быть глаза и чтоб читалась в них благодарность.

Чтобы подавить человека, понял Кир, его мало просто напугать. Очень желательно, чтобы клиент уже был изначально напуган. Фрустрирован. Напряжен. Ландшафтный дядя не был напряжен. Расслабленный малый, интеллигентный, выбравший себе чистую спокойную работу, женскую работу. Такие люди не любят напрягаться – если их пытаться закошмарить, они впадают в реактивное состояние.

Хорошо пугается тот, кто заранее готов испугаться.

Кирюха Кактус понял тогда, почему криминальные телепрограммы никогда не исчезают из эфиров, идут в прайм-тайм. Напуганные граждане всегда послушны.

Между тем Матвеев сам шел в руки. Долги отдавать не спешил. Разумеется, деньги принадлежали не Никитину, их сняли со счетов фонда, но Кирилл убедил Матвеева в том, что ссуду дал сам шеф, из своих личных средств, и теперь этот большой человек – без пяти минут депутат Государственной думы! – очень разочарован тем, что его новый товарищ оказался парнем, не умеющим держать слово. На Урале люди так не поступают. На Урале считают московских людей порядочными.

Я плачу проценты, стонал Матвеев. При чем тут проценты, грустно возражал Кирюха, тут дружба, тебя рекомендовали. Если б не рекомендовали – ты бы к Никитину и близко не подошел. Мы некоммерческая контора, мы спортсменам помогаем. Бывшие чемпионы, отдавшие здоровье ради престижа страны, получают из фонда помощь. Для Никитина фонд – святое. Сам же он человек совсем небогатый. Считай – святой. Его попросили тебе помочь – он помог. А ты теперь задом крутишь, слово не держишь…

Кирилл был убедителен. Он знал, что убедить можно кого угодно в чем угодно. Но он четко видел, что виноторговца не трогают речи о благодетелях с Урала. Виноторговец явно хорошо понимал, что посредством разговоров о «дружбе» и «помощи» его банально разводят. Виноторговец сидел на своем вине с девяносто третьего года. Он прошел путь от каменного века русского капитализма до золотого века, и вести с ним беседы о дружбе было бессмысленно. Но как иначе поддерживать в клиенте нужный уровень напряжения?

Размявшись на дизайнере, Кир стал готовить себе в пищу более интересного клиента – своего давнего приятеля по учебе Гагика Джафарова, жизнерадостного представителя национального меньшинства.

Гагику жизнь не очень удалась. Бывший врач скорой помощи зарабатывал на хлеб торговлей наркотиками, в основном метадоном. Но не брезговал и героином. Умный человек, он искал покупателей в основном в богемных кругах – и выгоднее, и безопаснее.

Кирилл долго и тщательно готовился. Нанял людей из частной сыскной фирмы – те организовали слежку, скрытое видеонаблюдение, прослушивание телефонов. Это стоило дорого, но в итоге себя окупило.

Изучив видеозаписи и расшифровки, Кир с изумлением понял, что его товарищ, некогда большой любитель девчонок, пива, мопедов и дискотечных драк, сделался рьяным семьянином и жил только интересами жены и детей. Предполагалось, что вскроются тайные пороки, инфернальное блядство, минимум лудомания – горцы очень азартны, – но оказалось, что Гагик не такой. Едва не полдня в день он проводил за рулем, развозя сыновей то на стадион, то в музыкальную школу. Потратив много часов на внимательный анализ собранных материалов, Кир даже позавидовал своему бывшему приятелю. Да, он был барыга, он жил за счет торговли кайфом, но жил, оказывается, не для себя.

Кактус заплатил двум быкам из охраны фонда, опытным ветеранам спорта, – однажды вечером они затолкали Гагика в свою машину, усыпили хлороформом и привезли, куда им было велено.

Кавказского мужчину опустить непросто. Такие ребята – внутренне твердые особи. Упрямы, недоверчивы, физически крепки. Русские в молодости тоже бывают богатырями-великанами, но водка и отсутствие царя в голове быстро превращают их в дряблых доходяг, сорокалетний русский мужчина, как правило, мучим десятком хронических болезней. Азербайджанец Гагик, в свои тридцать восемь, был словно из камня сделан. Его вены вздувались веревками.

Тем удобнее было делать уколы.

За десять календарных дней Кирюха довел клиента до безумия.

Привязанный к койке, Гагик сутками смотрел видеозаписи своих собственных похождений. Всего материала набралось менее чем на три часа, но ролик непрерывно повторялся. Кирилл попеременно вводил морфин, аминазин и первитин, дважды в сутки – глюкозу и витамины, чтоб клиент не издох от голода. Первое время, опасаясь перестараться, Кир применял галоперидол, но на четвертый день Гагик в приступе ярости стал плевать в экран телевизора, и мстительный хозяин подвала перестал использовать отрезвляющий препарат.

Придумку с телевизором Кирюха считал безусловно гениальной. В конце концов, если всю страну водят за нос с помощью телевизора – почему этого не может сделать со своей жертвой отдельно взятый гражданин Кораблик?

На шестой день несчастный стал громко кричать, умоляя, чтоб его отпустили, – он все расскажет. На восьмой день он сдал всех, у кого доставал товар, и всех, кому продавал: двух цыганских баронов, двух поп-звезд, одного скульптора и одного модного писателя. На девятый день подробно описал местоположение тайников. Кирюха ни о чем его не просил, вообще не показывался на глаза, уколы делал при выключенном освещении. Гагик орал в пустоту, по собственной инициативе. Судя по всему, он считал, что находится в лапах спецслужб.

Утром десятого дня Кир подъехал к дому Гагика, дождался, пока жена Гагика поведет сыновей в школу, открыл дверь ключами Гагика – и извлек из тайников Гагика больше ста тысяч долларов.

Потом отвез съеденного глупца за восемьдесят километров от Москвы и выбросил на обочине проселочной дороги.

Гагик – крепкий парень – выжил и через месяц сам разыскал Кирюху. Сбиваясь и прикуривая одну сигарету от другой, он рассказал, что побывал в страшном месте. Чуть ли не на том свете. Едва не умер.

Кирюха выслушал приятеля и одолжил денег для поправки материального положения. А потом испытал восторг. Понял, как именно будет поедать свое главное блюдо – виноторговца.

Кирилл Кораблик решил убедить Матвея Матвеева в том, что он умер.

Сун-Цзы сказал: «Обороняйся, когда чего-то не хватает; нападай, если всего в избытке». Кирилл Кактус решил, что пора нападать.

А когда Матвей будет съеден, обглодан, прожеван и переварен – тогда все изменится, и никакой фонд не будет нужен Кирюхе, и никакой шеф Никитин не понадобится. Кирюха Кораблик будет управлять человеками, как управляют велосипедом.

Кирилл Кораблик сказал: человек устроен не сложнее, чем велосипед. Управление велосипедом требует поддержания его равновесия. Управление человеком требует выведения его из равновесия. Это надо понять.

Он грамотно распорядился деньгами: выкупил у фонда дом с подвалом. За семь лет, прошедших с момента приобретения, кирпичный особнячок в уединенном поселке, в пятидесяти километрах от города, подорожал почти втрое. Казначей Хренов был счастлив. Кирюха – тоже. В фонде никто не знал, что домик теперь принадлежит ему. Фиктивным владельцем выступил массажист. За услугу Кирилл списал с бедняги половину долга и даже дал на руки немного денег – надо же человеку на что-то жить.

Еще тысячу он уплатил старинному знакомому – продвинутому квартирному вору. Тот без усилий обчистил квартиру виноторговца. Принес, как было заказано, старые фотографии, семейные и детские.

Зайдите в стейк-хаус. Вам подадут ломоть жареной говядины и приложат листовку – там будет подробно изложено, где и как пасутся коровы, нагуливая свои окорока. В этом большой смысл. Чтоб правильно насладиться поедаемым живым существом, желательно хотя бы в общих чертах знать его биографию.

4. Я не умер, я живой

Бывший спортсмен, Никитин протрезвел и овладел собой быстрее Кактуса. Пока тот метался по коридору, президент фонда ветеранов спорта опрометью рванулся в самую дальнюю комнату – там был второй выход из дома.

Замок пришлось открывать зубами.

Выскочил в холодную ночь и, не раздумывая ни секунды, ударил плечом – дверь захлопнулась.

Дом был особенный. Тайная резиденция. Уединенное место для кратковременного отдыха. Схрон. Он годами пустовал; в такие периоды окна закрывали мощными ставнями, а входы – и парадный, и черный – для вящей надежности укрепляли поперечными стальными засовами, после чего повсюду навешивались амбарные замки. От резкого сотрясения – нет, Никитин и пальцем не трогал! – тяжелая металлическая пластина, вертикально расположенная рядом с дверным косяком, повернулась и на манер гильотины рухнула на свое место; с нее мирно осыпался снежок.

Через секунду Кактус попытался спастись тем же путем, что и его шеф, – но дверь не поддалась.

Кирюха не сразу понял. Сначала решил, что заклинило замок. Рванул из кармана нож – тот самый, который таскал с собой всю свою сознательную жизнь, вогнал лезвие в щель, попробовал нажать – и беззвучно завыл от отчаяния. Сломался, сломался папкин ножичек, маленький, удобный, почти игрушечный, предназначенный для втыкания в глазики, а никак не для борьбы с грубым железом; Кирюха забарабанил кулаками, ударил ногой – нет, дорога к спасению была отрезана.

Он хотел крикнуть, чтоб Никитин что-нибудь сделал, но вспомнил, что шеф Никитин не из тех, кого можно позвать на помощь, шеф Никитин больше никакой не шеф, а пропитавшийся водкой, провонявший страхом дурак, пустивший под откос всю свою жизнь. Никчемный, загнанный в угол безумец, озабоченный спасением собственной шкуры.

Кирюха зарычал, но взял себя в руки: счет шел на секунды, второй карман оттягивал пистолет, за спиной уже угадывалось присутствие незваного гостя, имеющего, безусловно, самые серьезные намерения, – пришлось отступать в подвал.

Наверное, он мог бы затеять огнестрельный поединок на ковбойский манер. Но неизвестный враг вторгся во владения Кира без особенных усилий, его не остановили ни трехметровые стены, ни собаки, ни дорогостоящие замки – против такого парня воевать себе дороже.

Решение убить пленника он принял мгновенно. Точнее, за него это решение приняла дикая тварь, чьи клыки уже коснулись затылка, сейчас отгрызет половину головы, ужаснулся Кирюха; спасаться некуда, единственный путь к избавлению – стереть Матвея Матвеева с лица земли.

Матвей не нужен. С ним не получилось.

Надкусанный плод следует выбросить. Недоеденного человека следует убить.

Матвея нельзя отпускать. Никто не смеет отбирать у Кирюхи его лучшую и любимую пищу. Двадцать пять лет проклятый везунчик отравлял существование Кирилла Кораблика. Теперь, значит, получается, что он – уже плененный, по всем правилам накачанный десятками хитрых дорогостоящих препаратов – опять выкрутится? Будет и дальше скользить по своей комфортабельной жизни? Продавать толстосумам шикарное вино? Ласкать жену? Кататься на блестящей машине с кожаными креслами?

Нет, Кирюха не отдаст виноторговца. Пусть приходят хоть двадцать говнюков с кувалдами, пусть разнесут весь дом, пусть весь мир рухнет – он, Кирилл Кораблик по прозвищу Кактус, догрызет свой кусок.

Он поискал внутри себя, в душе и сердце, какие-нибудь тормоза, доводы, причины остановиться, не делать того, что задумано, – и не нашел. Или нашел – и причины, и доводы, – но приказал себе считать их несущественными.

Не думать о цели как о живом, из плоти и крови, мыслящем, теплом существе. Не воспринимать. Оттолкнуть сомнения. Сильному человеку легко проделать это.

«Сделай это, – сипло шептала тварь. – Сделай это, и все. Он знает, что умер, – не разочаровывай его. Ты начал в тот день, когда порезал шнурки на его ботинках. Сегодня ты обязан закончить. Давай. Убей. Приведи в равновесие себя и весь мир. Сделай это, и я отпущу тебя. Навсегда».

Он достал пистолет. Сбежал по сыроватым подвальным ступеням, надавил на толстую дверь, та бесшумно подалась. Нельзя терять время. Подвал построен с любовью, тщательно – сюда не доносится сверху ни единый звук. Громила с кувалдой может быть совсем рядом.

Вдруг обнаружились две помехи. Во-первых, Кирюху затрясло. Плечи, и колени, и руки, стискивающие равнодушное железо, самопроизвольно пришли в движение. Во-вторых, по лицу потек пот, да и ладони сделались омерзительно влажными, едва могли удержать скользкую рукоять.

Рефлектировать тоже не следует. Матвея, конечно, жалко, хороший парень, впоследствии будем, разумеется, его оплакивать, страдать, мучиться, – но сейчас, в конкретный миг, следует действовать без лишних эмоциональных фрикций.

Предполагалось, что Матвей будет жить. Очнется посреди города. Возле банка, где лежат его деньги. Зайдет и выйдет с мешком наличности. И сам все отдаст. И останется там – постепенно трезвея. Понимая, что он живой.

Кирилл, может быть, сам бы хотел в такой момент оказаться на его месте. Трудное освобождение от дурмана, слабость, тошнота, непонимание, головокружение, страх, вот присел на лавочку, вот спрятал лицо в ладони, ноют мышцы, болят кости, подходят сердобольные прохожие – что, в этом городе не бывает сердобольных прохожих? Бывают, иногда попадаются – вот они предлагают вызвать неотложку… вдруг догадка – я не умер, я живой, я реальный, я дышу, я обоняю, вот я чихнул, вот я пукнул… я вернулся, все было сном, диким мороком…

Что это, как не второе рождение?

Безусловно, удивительное событие полностью изменило бы всю жизнь виноторговца. Наверняка он закрыл бы к черту свою виноторговлю. Ушел бы в монастырь. Капиталы – отдал бы в детский дом. Сделался бы просветленным.

Съеденным – но просветленным!

Именно так.

Матвею казалось, что он мчится вверх из душной глубины, вот-вот выскочит на поверхность. Мучил страх – вдруг не хватит дыхания? Хватило. Выскочил. Жестокий, колюче-обволакивающий океан расступился. Иллюзия медленно исчезала.

Не веря и не понимая, он прозрел реальность. Увидел потолок и стены. Уловил запах цемента. Взгляд уперся в черный экран, по сторонам свисали жгуты проводов.

Я жив, понял он. Я не умер.

Сердце едва не выскочило из груди.

Влага затуманила взгляд. Понимание пришло, подняло и отпустило. Я живой. Я лежу на жестком в темной сырой комнате, лицом вверх. Я связан, несвободен – но я живой.

Он решил закричать, но не нашел сил. Болели голова и желудок. Он попробовал пошевелить хотя бы пальцами рук или ног – не вышло; удалось совершить лишь один поступок, очень простой, всегда приносящий пользу: заплакать.

Он увидел полосу света и медленно приближающуюся человеческую фигуру. Над ним склонилось знакомое лицо – но вспоминать имя не хотелось. Достаточно было того, что рядом не бесплотная тень, а нечто настоящее и живое, такое же живое, как и сам живой Матвей Матвеев; оно дышало, пахло, и от его движений колебался воздух.

Матвей улыбнулся. Он не чувствовал какого-то особенного счастья, или восторга, или эйфории.

Он чувствовал уют и равновесие.

– Я не умер, – сообщил он, глотая слезы. – Я не умер! Я живой.

– Да. Ты живой, – прошептал Кирилл Кораблик, приставил ствол ко лбу Матвея и нажал на курок.

5. Конец виноторговца

Шестиграммовая пуля вылетела из ствола и ударила в верхнюю лобную кость, имея скорость в тысячу четыреста километров в час. Мягкая свинцовая рубашка спасовала перед твердой преградой и частично деформировалась, попутно разорвав и обуглив эпидермис в месте удара, но стальной сердечник продолжал движение вперед без каких-либо помех.

Еще до того, как он вошел в мозг, от сильнейшего сотрясения практически все сосуды и капилляры в голове пережили мощный спазм и лопнули. Произошли тысячи больших и маленьких кровоизлияний.

Лобная кость – самая прочная и толстая деталь человеческого скелета, имеющая, кроме того, сферическую форму. Такая защита – более прочная, нежели гранитная плита, – поддалась не сразу. Сначала, в соответствии с кумулятивным принципом, от внутренней поверхности лобного бугра оторвались десятки кусков костного вещества. Они первыми, еще до входа пули, прорвали паутинную оболочку и вонзились в лобную долю. Только потом, гоня перед собой головную ударную волну, вошла сама пуля – в виде бесформенного, беспорядочно вращающегося куска горячего металла.

Костные шипы, соединяющие между собой части черепной коробки, не выдержали нагрузки и надломились; лобная и обе теменные кости сместились относительно друг друга.

Атакованный мозг, сейчас разрушаемый и лишенный питания, тем не менее продолжал свою работу – прием сигналов из внешнего мира и выработку команд для тела. Последней такой командой явился сигнал тревоги – он привел в действие самый надежный, безотказный, ни при каких обстоятельствах не выходящий из строя механизм самосохранения. О нем могут многое рассказать неудавшиеся самоубийцы, так и не собравшиеся с духом, чтоб выпрыгнуть из окна, вскрыть себе вены или оттолкнуть ногами табурет, когда петля на шее уже затянута. В краткий миг были изысканы и вызваны к жизни все резервы, все запасы силы, дремлющие в каждом живом организме до той минуты, когда возникает угроза его гибели. В долю секунды оказались востребованы вся наличная воля и энергия, без малейшего остатка. В таком состоянии – перед лицом опасности – человек способен одним рывком перепрыгнуть трехметровую стену или часами висеть на карнизе, вцепившись ногтями в крошечный выступ. Лишь бы выжить. Лишь бы не смерть.

Разум отправил команду о спасении. Импульс помчался по нервам – но пуля шла в три раза быстрее.

Нижняя челюсть выскочила из мышечной сумки. Лицевые мускулы в нижних областях щек надорвались. Язык застрял между зубов.

Из-за мощного скачка давления лопнули барабанные перепонки, и фрагменты слуховых улиток, смешанные с кровью, вылетели через ушные отверстия; два алых фонтана брызнули вправо и влево.

При выстреле ствол пистолета увело вверх, и большая часть пороховых газов прокатилась вдоль крышки черепа, опалив волосы; вторая, меньшая часть, двинулась вниз, сожгла брови и ресницы, а кроме того, повредила роговицы глазных яблок – веки не смогли их защитить, поскольку мышцы, приводящие их в движение, пережили момент судорожного сокращения. Зато слезные железы подействовали, как обычно: выделили нужное количество влаги.

Пробив лобный бугор, пуля потеряла три четверти своей энергии, но продолжала в окружении роя костных осколков двигаться вперед. Разрушила верхнюю и среднюю лобные извилины, затем зону Брока, отвечающую за речевые функции. Именно в этот момент погибающий человек прекратил делать то, что называется «думать», поскольку мыслительный процесс состоит главным образом из проговаривания фраз.

Конечно, он уже ни о чем не думал, погибающий. Его разум полностью утратил сознание еще в тот момент, когда снаряд коснулся головы. Огнестрельная атака примерно равнялась по силе полноценному удару десятикилограммового молота. Свет погас раньше, чем горячий кусок стали начал крушить извилины. Но поскольку весь процесс разрывов и размозжений занял не более одной тысячной доли секунды, какие-то идеи успели родиться и даже, может быть, оформиться в виде слов или фраз; и это были, безусловно, идеи спасения.

Человек упрям, он будет пытаться спастись, даже когда пистолет приставлен к его голове, курок нажат и взорван порох в патроне, даже когда крошится кость и распадается плоть.

Поставь человека к стенке, зачитай приговор и дай команду солдатам – а несчастный будет мечтать, что вот-вот вбежит мальчик, восторженно крича: «Помилован!»

Огонь разорвет бедняге грудь – а он, падая, будет думать: где же этот чертов мальчик? Почему опаздывает?

За донцем пули образовался канал диаметром с крупную монету. В этой особенной зоне сначала возникло разрежение, затем, наоборот, давление резко повысилось, и вокруг, под воздействием энергии бокового удара, произошли многочисленные внутритканевые взрывы. Сначала разрушились связи между клетками, затем – между молекулами серого вещества. Нервные импульсы, чье рождение и движение всегда подчинялось строгой системе, теперь мчались от одного отдела коры к другому без пользы и цели.

Мозг, почти полностью некротизированный, остался один на один с последним парадоксом: сам по себе он абсолютно не чувствовал боли.

Однако перестать думать – еще не значит перестать помнить. Большая часть воспоминаний хранится в виде зрительных образов, а за их производство и сохранение отвечает затылочная часть коры; память человека находится в его затылке. Сейчас, когда человек был уже мертв, но мертв не совсем, в ту краткую долю краткого мгновения, когда шесть граммов металла, вращаясь со скоростью в несколько сотен оборотов в секунду, превращая все вокруг себя в горячую кашу, достигли задней части головы, накопленная за годы жизни информация выплеснулась, словно жидкость из опрокинутой бутылки, сигналы заспешили по еще уцелевшим фрагментам извилин, чтобы хоть как-то попытаться преодолеть хаос гибели, чтобы убедить самое себя в том, что жизнь еще возможно продолжать, и это были, разумеется, картинки всевозможных вариантов спасения от смерти, бегства от смерти, обмана смерти; выскочило все, что увидено, подсмотрено, пережито: автокатастрофы, которых чудом удалось избежать, и морские волны, откуда чудом удалось выбраться, и нож уличного грабителя, который чудом удалось выбить, и брошенная в ялтинском ресторане пьяной рукой бутылка, от которой чудом удалось увернуться, и даже глубокая яма с навозом, которую хотел перепрыгнуть, гуляя по деревне, в восьмилетнем возрасте – не рассчитал сил, угодил прямо в середину, стало засасывать, но взрослый малый, сосед, проходивший мимо, успел протянуть руку и выдернуть городского балбеса из вонючего болота, – немногие свидетельства немногих чудес сверкнули ярчайшим светом, чтоб навсегда погаснуть.

Чуда не случилось.

Ударившись во внутреннюю пластину затылочной кости, чуть выше внутреннего затылочного выступа, пуля сообщила ей всю оставшуюся кинетическую энергию. Задняя часть черепа лопнула и распалась на несколько кусков. Костные фрагменты вместе с мозговым веществом и сгустками крови вылетели наружу, более крупные отломки повисли на лоскутах кожи.

Только теперь, когда мозг уже погиб, посланные им сигналы паники дошли до адресатов. Надпочечники вбросили в кровь рекордный заряд адреналина. Бешеное электричество пронеслось по тканям. Сердце толкнуло невиданную порцию крови, сама же кровь мгновенно обогатилась сахаром. Волокна сократились с колоссальной мощью. Всякий мельчайший мускул совершил десятикратное усилие. Сосуды печени и селезенки сжались. Незачем тратить силы на очистку крови, если вся она, до последнего миллилитра, нужна мышцам.

Легкие попытались раскрыться во весь свой запас и всосать тройное количество воздуха.

Но команда опоздала, противодействие получилось слишком хаотичным и кратковременным, и погибающий человек не сумел оказать достойного сопротивления – только лишь прошла по телу чудовищная судорога, сродни кратковременной сильнейшей вибрации; бессистемно дернулись конечности, скрюченные пальцы рук попытались ухватиться за белый свет, а на ногах – широко раздвинулись, ища какой-нибудь, любой, пусть малой, опоры – оттолкнуться, отпрыгнуть, сбежать. Потом наступил паралич: несмотря на то что голова была плотно прибинтована к кровати, позвоночный столб в районе первого, верхнего шейного позвонка переломился.

Когда продолговатый мозг, расположенный глубоко в основании головы и накрытый сверху мозолистым телом – и поэтому пострадавший не так сильно, как головной, – попытался выполнить свои прямые обязанности, то есть руководить дыханием, пузыри легких лишь едва сжались, небольшая порция воздуха прошла через одеревеневшую гортань, и горло исторгло слабое протяжное хрипение.

Температура воздуха в помещении была на десять градусов ниже температуры тела, и над разрушенным черепом, из которого через разрывы в затылочной, височной и ушной артериях продолжала обильно выходить ярко-алая кровь, появился слабый пар.

Слезы в широко раскрытых глазах быстро высохли.

6. Конец Кактуса

Услышав выстрел, капитан бросился искать вход в подвал. Предполагал найти узкий люк – оказалось, вниз ведет полноценная каменная лестница. Снизу тянуло прохладой, перемещалась чья-то тень.

Спускаться он не стал – укрылся за углом, присел на корточки. Стал слушать. Потом надоело.

– Слышь, Кораблик! – позвал он. – В прятки, что ли, решил поиграть?

– Не ходи сюда! – фальцетом крикнул Кактус. – Сразу стреляем!

– Матвеев у вас?

– Матвеева нет.

– Грубишь, – возразил капитан, прижимаясь к стене. – Выбрасывайте стволы и ложитесь рылом в пол. Гарантирую, что в этом случае я никого не убью. Будете дергаться – погибнете страшной смертью.

– Тебя на всех не хватит.

– Ага. Тогда пусть кто-нибудь, кроме тебя, тоже голос подаст. Чтоб я испугался.

– Твоя взяла, – после паузы мрачно сказал Кактус. – Я тут один. А откуда ты меня знаешь?

– Тебя все сдали, Кирилл. Все хотят твоей крови. В фонде тебя сдали. Подруга твоя, стриптизерша, тебя сдала. Соловей, бандюк матвеевский, тебя сдал. Даже твоя крыша тебя сдала…

– Ты мент, что ли?

– Еще какой. Капитан милиции. Сотрудник Московского уголовного розыска. Тебе это о чем-нибудь говорит?

– Предположим.

– Отлично. В общем, ты, Кирилл Кактус, особо не быкуй. Если с моей головы хоть волос упадет, тебя найдут и на ленточки порежут.

– Понятно. Только мне, мент, хода нету, кроме как через тебя. Лучше уходи сам. Иначе изрешетим друг друга. Тебе это надо? Наверху, в сортире, есть сейф. За зеркалом. Код замка – сто семнадцать. Все, что там лежит, – твое. Забирай и уходи тихо. Потом я тоже уйду, и тоже тихо. Так мы оба выиграем… Сун-Цзы сказал: «Хороший воин побеждает до начала войны»…

– Я на твоего Сун-Цзы хер положил. Я без Матвеева не уйду.

– Матвеева нет.

– Тем хуже для тебя.

– Через пять минут здесь будут мои люди.

– Не гони, Кактус. Твои люди сами тебя порвать хотят. Ты один. Бросай мне ствол и выходи. Получишь десять лет, если Матвеев – живой. А если ты его порешил – получишь двадцать. Все равно – есть шанс помереть на воле. Конечно, такому, как ты, в бараке могут рашпиль под ребра сунуть… Что вполне вероятно… Но вдруг – выживешь? Освободишься в шестьдесят – считай, вся жизнь впереди! Согласен?

– Слушай, мусор. Ты же, как я понял, – индеец. По заказу работаешь. Неофициально. Без прокурора. Иначе тут было бы пятьдесят человек с автоматами. Я сейчас тебя завалю, а потом так представлю, что ты оборотень в погонах…

Капитан рассвирепел:

– За оборотня в погонах ты у меня отдельно ответишь. Учти, я очень злой. Я без мамы вырос.

– А я – без папы. Не психуй, начальник. Давай диалог вести. У тебя осталось пять минут. Дальше появится охрана поселка. Потом еще люди подъедут. Серьезные. Ты сказал, что меня все сдали, – ошибаешься. Не все. Есть люди, которым я очень нужен… Твое дело тухлое. Ты один, нас много. Ты дурак, мы умные. Уходи. Забирай из сейфа бакшиш и уходи!

– Где Матвеев?

– Забудь про него.

– Ладно! – хрипло гаркнул капитан. Проверил пистолет, вдохнул, выдохнул, подумал несколько секунд о хорошем – о любви, о жизни, о братовьях, о бывших женах – и неторопливо переместился на метр в сторону. Сел на верхней ступени лестницы. Подождал немного и осведомился:

– А сколько в сейфе?

– Тебе хватит, – поторопился ответить Кактус. – Если уйдешь – считай, ты совершил самый умный поступок в своей жизни. Сам подумай – я даже не знаю, кто ты. В лицо тебя не видел. Может, ты вовсе и не мент, а какой-нибудь лох отважный. Ты ничего не теряешь. Тебе повезло, понял? Ты пришел в дом, забрал мешок бабла и ушел, а тебе за это еще спасибо говорят…

– Где Матвеев?

– Вот ему как раз не повезло.

– А вдруг в сортире вместо сейфа – граната на растяжке?

– Если ты мент, ты с ней справишься.

– А вдруг я пойду, а ты меня в спину замочишь?

– На хрен ты мне нужен. У меня и без тебя проблем хватает.

– А если сейфа вообще нет? Или он пустой?

– Тогда вернешься, и продолжим разговор.

– Ага. А ты уже сбежишь.

– Не успею. Туалет прямо у выхода.

– Ладно, – сказал капитан. – Убедил.

– Еще бы, – осторожно, но с заметным облегчением засмеялся Кактус. – Убедить можно кого угодно в чем угодно. Точно уходишь?

– Да.

– Правильно. На твоем месте так поступил бы любой нормальный человек.

– Я – ненормальный.

– Я тоже, – опять засмеялся Кактус. – Откуда ты вообще взялся?

– Из тьмы ночной.

– Ты мне все испортил.

– Ты, Кактус, по жизни порченый. В морге был – ты?

– Может, и я.

– Где взял похожего жмура?

– Купил, – желчно ответил Кактус.

– Где Матвеев?

– Далеко. И бог с ним. Забудь про Матвеева.

– Я ухожу, – сказал капитан, не трогаясь с места. Он поднял оружие и прицелился.

– Вот и умница, – обрадованно сказал Кактус. – Только это…

Капитан молчал.

– Але! Мент! Слышишь меня?

Капитан не издал ни звука.

– Ушел, да? – изо всех сил заорал Кактус. – Ты правильно сделал, мусор!

Капитан не двигался. Теперь он дышал только через широко открытый рот. В принципе абсолютная тишина не требовалась – за спиной капитана, в комнате, довольно громко бормотал включенный телевизор; потрескивали в камине поленья; в самом подвале жужжала неисправная лампа дневного света.

Выждав несколько минут, Кактус позвал:

– Эй! Мусор! Ты где?

Капитан ждал.

Кирилл Кораблик по прозвищу Кактус не выдержал и получаса. Сначала вел себя тихо – прислушивался. Потом стал сопеть и отдуваться, даже что-то шептать себе под нос – то ли посылал проклятия, то ли жаловался самому себе на судьбу; далее опять затих. Капитан ждал.

Как только из-за края стены показалась голова, капитан нажал на курок.

У Кирилла Кораблика оказалось узкое тело шестнадцатилетнего подростка. Круглое лицо, пушистые светлые ресницы и острый нос с ноздрями, красными от кокаинового насморка. Маленькие ступни – от силы тридцать седьмого размера. И необычайно длинные и тонкие пальцы рук. Капитан носком ботинка отодвинул от тела пистолет, наклонился.

– Больно, – задыхаясь, прошептал умирающий.

– А ты думал – будет щекотно?

– Я небо вижу…

– И чего?

– Оно – оранжевое.

7. Конец вратаря

В хорошем большом доме, если строили его дальновидные люди, всегда есть второй выход. Запасный. В идеале – потайной. Захлопнув за собой дверь и стараясь не слушать, как с той стороны отчаянно молотит кулаками попавший в западню Кактус, Никитин дикими прыжками побежал в самый дальний, глухой угол участка. Нашел, что искал: узкую стальную калитку. Испугался, что засов намертво приржавел, но после нескольких крепких ударов ноги железо поддалось. Навалился всем телом, втиснулся в щель, пролез. Бросился прочь.

Голые ступни обожгло холодом, но он не обратил внимания. Ледяные ветки жестоко стеганули по лицу, но он не почувствовал.

Были когда-то два великих игрока, Крутов и Макаров.

Он долго бежал, не наблюдая вокруг ничего, кроме непроглядной лесной тьмы. Иногда на секунду останавливался и крутил головой, чтоб найти меж деревьями огни дома, где остался Кирилл Кораблик, и виноторговец Матвеев, и неизвестный гость с кувалдой и пистолетом.

Спотыкался, обрушивался в бурелом, вставал и опять бежал. Расцарапал, разодрал щеки и лоб, разбил колени и плечи. Пот залил глаза и ослепил.

В конце концов Никитин захрипел и решил перевести дух, но тут ветер донес до него глухой звук выстрела, и он опять побежал, жадно хватая ртом воздух, пока не обессилел вконец, не зашатался и не привалился плечом к сырому, скользкому сосновому стволу.

Президент Межрегионального фонда ветеранов спорта обнаружил себя посреди черного, потрескивающего, пощелкивающего, шевелящегося леса, засыпаемого густым мелким снегом. Из одежды президент имел на себе только полноразмерный памперс и махровый халат с давно потерянным поясом, с завязанными на животе пустыми рукавами. Босые ноги утопали в ледяном мху.

Где-то здесь, подумал он, должна быть дорога. От дома до этой дороги около километра лесом. Надо выбираться к дороге. Назад нельзя – там кувалда и пистолет. И бедный Кирилл Кактус. Пришлось пожертвовать Кириллом. Ничего не поделаешь. Сам виноват. Зачем втянул большого человека, члена областного Законодательного собрания, в свою грязную людоедскую затею? Пусть теперь сам отмахивается от кувалды.

Где же дорога? И как, будь я проклят, мне выйти на эту дорогу, если мои руки приросли к груди?

Он задержал дыхание и попытался прислушаться – нет ли погони, однако сердце стучало так громко, словно находилось в голове.

Кончики пальцев щекотало и покалывало. Никитин зажмурился, наклонил голову и вцепился зубами в бинты. Рванул, и еще, и еще. Марлевые полосы надорвались. Он стиснул челюсти с удвоенной силой. Несколько передних зубов – отменная металлокерамика, четыреста долларов за коронку – с тупым звуком треснули и раскрошились, во рту омерзительно заскрипело. Пришлось сплюнуть. Из раненых десен пошла соленая кровь. Дрожа от холода и отчаяния, прыгая на одном месте, дико изгибаясь, хрипя и матерясь, Никитин рвал и рвал повязку кровавым мокрым ртом, терзал, дергал подбородком, пока не освободил сначала локти. Вот удалось развести их в стороны и раздвинуть грудь максимально широко, до громкого хруста в позвоночнике. Вот натянулись нежные перепонки молодой ткани в тех местах, где подушечки пальцев срослись с грудью. Вот они стали лопаться, одна за другой. Резиново поползла рвущаяся кожа. Потекло горячее по животу. Никитин заорал, подняв лицо к черному небу. Рвануть всей силой не хватало духа. Он стал тянуть сначала правую руку – наконец отделил мизинец, и безымянный, и средний; указательный и большой были толще и грубее, они сопротивлялись, Никитин попробовал опять помочь себе зубами, завертелся, как выкусывающая блох собака, но не достал; отдохнул несколько мгновений, ожидая появления боли – боль не спешила; кровь текла уже по голым бедрам, заливала пах; опять попытался использовать зубы, плоть его груди была старая, дряблая, он изо всех сил потянул большой палец и наконец вонзил обломки клыков; хрипя и урча, кое-как отгрыз большой, потом указательный; перевел дыхание, попробовал распрямить локоть – не вышло; решил пошевелить освободившейся кистью – она не слушалась; ощущение было странным, очень глупым; лучезапястный сустав не функционировал, облепленные кусками пластыря пальцы отказывались работать, как будто тело напрочь забыло об их существовании; лишь иногда тонко, болезненно простреливало в фалангах.

Освободил вторую руку. Остатки повязки прилипли к ранам, к голому мясу. Он опять выплюнул крошево, выпрямился и завыл, как зверь. Огляделся. Воздух вдруг опрозрачнел, стал сухим и колким. Сквозь мрак, сверху вниз, падало обильное, легкое, ледяное. Стоять на одном месте не было никакой возможности, ступни онемели, икры сводило судорогой – пришлось опять бежать. Пропитавшиеся водой и грязью полы халата хлопали по коленям. Отвыкшие за месяц неподвижности, руки безвольно болтались.

Были когда-то два великих игрока, Крутов и Макаров. А пришей им пальцы к брюху, выгони их босиком в заснеженный лес, да в памперсе, да чтоб сзади преследовали с кувалдой наперевес – еще неизвестно, как повели бы себя прославленные спортсмены…

Глотая слезы боли и ужаса, облизывая кровоточащие пальцы, заворачиваясь в липкий халат, Никитин метался по лесу, пытаясь отыскать хоть какой-нибудь ориентир.

Вдруг увидел огни. Побежал, скользя и обмирая. Приблизился. Башкой вперед продрался сквозь кусты.

Ему открылась излучина реки, лед и расчищенный от снега пятачок на льду. В бледном свете фонаря несколько мальчишек в валенках и драных зипунах старательно ругались и гоняли шайбу.

– Мальцев проводит силовой прием! – орал один.

– Харламов бросает от синей линии! – вторил другой.

– Эспозито отражает! – возражал третий, голкипер, облаченный, поверх пацанского пальтуганчика, в промасленный взрослый ватник, задом наперед, а-ля вратарский панцирь.

– Повторный бросок Харламова! Добивание!..

Стук клюшек и тонкие азартные вопли приглушал снегопад.

Никитин узнал мальчишку-вратаря и побежал, понимая, что обязательно надо сказать что-нибудь хорошее этому мальчишке. Приободрить. И напророчить, что мальчик станет прославленным игроком, звездой хоккея. Потом – депутатом областной Думы и президентом Фонда ветеранов спорта. Пусть мальчик ничего не боится, смелее выходит под удар. Боль, усталость, травмы – не бойся.

О себе забудь, думай о команде. Не сходи с места. Знай правила игры. И ничего не бойся.

Бойся только одного: чтоб пришлось тебе однажды голым и окровавленным бежать через черный лес, спасаясь от тех, кто придет наказать тебя за твою глупость и жадность.

8. Зиндан

– Что-то долго ехали, товарищ начальник.

Полковник Мудрук – руки в карманах – вошел и с отвращением огляделся.

– Снегопад, – сказал он. – Гололед. Два раза чуть с трассы не вылетел. Что тут у тебя?

– Похищение, вымогательство и убийство.

– Приведи себя в порядок.

Капитан посмотрел в зеркало и вздрогнул. Увиделось там мокрое, словно мышь, содрогающееся в ознобе животное, с ног до головы засыпанное серой штукатурной пылью; глаза дико блестят, ладони – в запекшейся крови. Не офицер милиции, а кошмарный монстр.

– Виноват.

– Бригаду вызвал?

– И бригаду, и скорую.

Полковник несколько раз ударил в пол подошвами, стряхивая с ботинок снег – как будто пришел в гости.

– Где тела?

– Оба в подвале.

– Показывай.

– Товарищ полковник, вы бы окурочек здесь не бросали. Не приведи бог – за вещдок проканает…

– Не учи дедушку кашлять, – проворчал Мудрук, однако недокуренную сигарету притушил о подошву и сунул после некоторых раздумий в карман собственной дубленки.

Когда-то вполне нарядная шкура темно-апельсинового цвета была теперь здорово обтрепана: локти потерты, пуговицы висят, края карманов засалены. Таков был и весь полковник. Седовласый дядька с бледным лицом, слегка обвисшим от хронического недосыпа.

Спустились вниз. Свинец перешагнул лежащего навзничь Кактуса, кивнул:

– Один из членов банды.

Полковник досадливо крякнул.

– Ты его?

– Так точно.

– А где ствол?

– Вон валяется.

– Откуда взял?

– Здесь нашел, – капитан сделал, как сумел, невинное лицо. Тут же подумав, что актер из него плохой. – Пистолет, я думаю, принадлежал одному из бандитов…

Начальство присело на корточки и задумчиво засопело. Капитан помалкивал.

– Слушай, Свинец. Это же твой ствол. Это я тебе его подарил. После того дела в Урус-Мартане. Это твой «стечкин»!..

– Был мой, – ответил капитан твердо. – А теперь, значит, ихний. Преступников.

Мудрук кашлянул. Снег на его плечах таял, капли падали на цементный пол, на криво изогнутое, неподвижное тело Кораблика: неестественно вывернутая голова, одна рука на отлете, другая – возле лица, ладонь прикрывает глаза и лоб, словно испугался человек собственной смерти и решил отгородиться от нее хоть как-то, хоть чем-то.

– Ладно, – сипло произнес полковник. – Разберемся. Где второй?

– Здесь, за дверью.

– Ага. Включи-ка свет.

Заглянув, начальство шепотом выругалось, сдавленно прошептало:

– Чего только не вытворяют.

– Я уже все осмотрел, – тихо доложил Свинец. – Тело привязано к кровати. Руки, ноги, колени, плечи стянуты ремнями. Очень туго. Я проверил. Он не мог пошевелить ни единым мускулом. Голова тоже укреплена, по лбу и подбородку – так, чтобы он мог смотреть только в экран.

– А телевизор неслабый. В магазине почти сто тысяч стоит. Когда пойду на пенсию, ты мне такой подаришь. Ему что, кино показывали?

– В общем, да. Только кино – особенное. Про него самого. Наверху есть еще один телевизор. Там полно дисков и кассет. Товарищ полковник, они его обрабатывали очень тонко. За ним вели наблюдение. Не один день. Снимали скрыто, профессионально, новейшей аппаратурой, иногда – с двух или трех точек. Есть даже его детские фотографии. Отреставрированы, обработаны компьютером. Это не кино. Ему крутили сериал с ним самим в главной роли…

– Зачем?

– Думаю, дело в деньгах. Погибший задолжал крупную сумму.

– Ага. Значит, ты его уже опознал.

– Так точно. Матвеев Матвей Матвеевич, шестьдесят восьмого года, уроженец Москвы, занимался импортом вина…

– Откуда информация?

– Работа такая.

Начальство помедлило, оглядывая внутренности камеры: голые стены недорогого силикатного кирпича, цементный пол.

– Ладно. Тогда скажи мне, как ты вообще здесь очутился.

– Получил оперативные данные, требующие безотлагательного вмешательства.

– Почему не доложил?

– Батарейка в телефоне разрядилась. А счет был – на минуты.

– Какие минуты?! – бешено залязгал Мудрук. – Ты сейчас должен в своей деревне сидеть, водку пить! Ты, бля, на коленях передо мной стоял, отпуск клянчил! Тебе, видать, мозги совсем отшибло! Ты во что влез, а?

– Так получилось.

– Будешь наказан.

– Так точно. Только это, Михалыч…

– Что еще?

– Я тут деньги нашел. До хрена. В туалете за зеркалом есть сейф. Полный.

– Ага. И что предлагаешь?

– Взять. Чуть-чуть.

– Чуть-чуть – это сколько?

– Половину.

– Сам все сделаешь. Отнесешь ко мне в машину.

– Есть.

Полковник Мудрук снова засопел – на этот раз властно, со значением.

– Считаешь, тут было вымогательство?

– Уверен.

– Пытки?

– Налицо. Кололи наркотиками. Безжалостно. Здесь целая лаборатория. Морфий в больших количествах. Веселящий газ для наркоза. Еще множество всякой непонятной дряни. Кислород в баллонах. Эфир во флягах. Ампулы, порошки. Эксперты разберутся. Наверху, в жилых помещениях, есть и кокаин, и гашиш – в общем, полный набор. Ребята свое дело знали туго…

– А капельница?

– Глюкоза и физраствор. Его держали тут семь суток. С прошлого воскресенья. В одном и том же положении. Без воды и пищи. У него в член катетер вставлен. Глюкозу вводили, чтобы мозг не отключился. Это в правую руку. А в левую – ширяли еще что-то. Там все в следах от уколов… Дыра на дыре… Они о его здоровье не очень беспокоились. Им нужна была только его голова. Видите – провода? Это наушники. С ним общались. Кололи героин и еще что-то. Может быть, галлюциногены. Одновременно – крутили видеозаписи. Думаю, он вообще не видел тех, с кем говорит… Через наушники ему задавали вопросы – и слушали ответы. Его разводили очень серьезно. Используя достижения науки. Бог знает, что ему пришлось пережить…

Наверху тяжело затопали.

– Наши приехали, – произнес капитан.

Мудрук вздрогнул и негромко заметил:

– Ты вроде хотел насчет сейфа подсуетиться…

– Я уже все сделал, Михалыч. В пакетик завернул и в лесу заныкал. Не волнуйся.

Мудрук шагнул внутрь, наклонился и изучил развороченную выстрелом голову виноторговца Матвеева.

– Стало быть, у них ничего не вышло, и они его замочили.

– Его замочили, – торопливо признался капитан, пробормотал прямо в заросшее серым твердым волосом начальственное ухо, – потому что я пришел. Их было двое. Я появился – они испугались. Решили бежать через второй выход. Первый ушел, второй не успел. Оказался в ловушке. Запаниковал, застрелил пленника, потом хотел – меня. В общем, я его положил… А пленник уже был готов…

– Хватит, – мрачно произнес полковник. – Больше этого никому не рассказывай. – Он вздохнул, выкатил глаза и поспешил по лестнице наверх, увесистыми порциями исторгая начальственный рев:

– Чего так долго ехали, а?! Сержант?! Снегопад помешал?! Хорошему менту ничего не должно мешать! Теперь слушай мою команду! Ни к чему не прикасаться, ходить на цыпочках! Здесь убийство с особой жестокостью! Работают только эксперты, остальным – покинуть помещение!.. А? Что? Тебе сколько лет, сынок? Не успел войти, а ему уже тела подавай!.. Здесь тела, внизу… Иди за мной… А ты, капитан, друг ситный, отойди в сторонку. Завтра, то есть сегодня, с утра жду тебя с рапортом. Подробным.

Капитан покаянно кивнул.

– Товарищ полковник, а можно рапорт – прямо щас? У меня последний день отпуска… разрешите в себя прийти… В понедельник утром я – как штык…

Мудрук засопел в третий раз.

Шесть лет назад, прозрачной кавказской ночью, один из них тащил другого на себе. Десять километров по оврагам, распадкам, по руслам ручьев, сквозь густой чеченский кустарник. Тогда полковник был еще майор. Глубоко в бедре майора сидела пуля, и капитан, презрев субординацию, шепотом материл тяжелого, как бегемот, спутника, подсмыкивая то правое плечо – с него свисал сам майор, – то левое, где болтались два табельных автомата и тот самый трофейный «стечкин» в деревянной кобуре на брезентовой лямке.

– Иди во двор, – сурово велел бывший майор, а ныне полковник. – Лезь в мою машину. Под сиденьем – водяра. И стаканчики. Глотни для сугрева. Найдешь папку. В ней листы бумаги. Рапорт пометишь сегодняшним числом. Пиши коротко, общими фразами…

– А что писать?

Мудрук огляделся и понизил голос:

– Пиши так: находился в отпуске, искал места для зимней рыбалки. Приблизился к дому – услышал пальбу. С целью пресечь – срочно проник. Оружие обнаружил случайно. Применил в целях самообороны. И не забудь про предупредительный выстрел…

– Обижаете, товарищ начальник…

– Молчать! – зашипело начальство, апоплексически багровея. – Напишешь – покажешь. Я поправлю. Перепишешь заново. Потом тихо исчезни. Завтра в отделе скажешь, что тебе срочно потребовалась медицинская помощь, и ты якобы своим ходом двинул в ближайшую больничку. Понял меня? Проболтаешься – оба останемся без погон. Все. В понедельник готовься. Будет такой крик…

– Догадываюсь.

Вдруг сбоку позвали – тихо, с тревожной интонацией:

– Товарищ полковник! А товарищ полковник! Пульс появился…

Глаза Мудрука засверкали.

– Кто? Где? У кого?

– Этот… В коридоре… Пульс есть…

– Врача!!! – хором заорали капитан и его начальник. – Врача, быстро!!!

Подбежал врач, разложил свой чемодан, скинул куртку, закатал по локоть рукава, сделал укол, затеял непрямой массаж сердца – его движения смотрелись как возвратно-поступательные колебания шкивов и шестеренок хорошо отлаженной машины.

– Ну? – крикнул Мудрук. – Что?

– Живой. Держится…

Капитан прижался к стене, чтоб не мешать. Кое-как, в тесноте подвала, перевалили Кирилла Кораблика через борт носилок, потащили наверх. Бритый затылок человека по прозвищу Кактус перечеркивала свежая ссадина – падая, ударился о стену – и вид этой голой, как колено, головы, разодранной кожи, натекшей в рану и там загустевшей крови заставил капитана задрожать от отвращения.

Он поднялся следом. Вышел во двор, освещаемый вспышками автомобильных маяков. Сыпал сухой твердый снег. Хрипели рации. Кошки разбежались. Два ухаря-сержанта азартно отмахивались дубинками от наседавших доберманов. За распахнутыми воротами, подняв воротники, прохаживались любопытствующие. В уединенном дачном поселке людей оказалось неожиданно много. Во всех соседних домах горели окна.

Не исключено, равнодушно подумал капитан, как бы проницая взглядом добротные каменные стены просторных коттеджей, что там тоже держат в подвалах пленников. Вытряхивают деньги и информацию.

Уху помешал какой-то знакомый звук – сыщик не сразу понял, что это его собственный телефон.

– Мне, – вежливо, почти вкрадчиво произнес абонент, – нужен капитан Свинец.

– Кто говорит?

– Сергей Знаев. Банкир. Мы с вами встречались в пятницу…

– Слушай, банкир. Третий час ночи. Ты чего не спишь?

– Я мало сплю.

– Ага. Понимаю. Кого совесть мучает – тот всегда мало спит.

Абонент тяжело вздохнул.

– Я как раз на эту тему хочу… Насчет человека, про которого у нас был разговор… Давайте встретимся.

Каков гад, подумал капитан и спросил:

– Зачем? Ты, банкир, наверное, хочешь рассказать мне про Фонд ветеранов спорта? Про то, как твой друг Матвеев задолжал Кактусу? Как просил тебя помочь, а ты не помог?

– Вы его нашли?

Выдержка стала изменять капитану:

– А какая тебе разница?

Банкир промолчал.

– Ты знаешь, кто я? – спросил Свинец.

– Да.

– И кто я, по-твоему?

– Сотрудник милиции.

– Правильно. Я – мент. Я всю жизнь общаюсь с ворами и бандитами. Часто бываю в тюрьмах. Ты вот, банкир, знаешь, каких людей в тюрьмах называют «гады»?

– Примерно, – осторожно ответил банкир.

– Вот представь себе, банкир: живет в камере такой гад и ведет себя тихо. Соседи знают, что он – гад, и с ним не общаются. Потому что – западло. Он сам по себе, остальные сами по себе. Его под шконку определяют, и он там сидит. Тихо. Но бывает по-другому, банкир. Бывает, что никто не знает про гада, что он – гад. Он вместе со всеми спит, чифирит и телевизор смотрит… Интересно рассказываю?

– Я не понимаю, к чему…

Капитан перехватил телефон поудобнее. Подсохла кровь на пальцах – они прилипли к трубке и меж собой склеились.

– Сейчас поймешь. Постепенно – ты слушаешь меня, банкир? – постепенно этот гад поднимает голову. То есть ему надоедает маскироваться под порядочного, и он начинает действовать. Совершать свои гадские поступки. А остальные, его сокамерники, наблюдают – и молчат. Не хотят связываться. Или – боятся. Гад орудует – а они отворачиваются… Делают вид, что ничего не происходит… Понимаешь, банкир, о чем я?

– Да.

– Знаешь, как говорят в тюрьме про таких?

– Нет.

– Про них, банкир, говорят так: ВИДЕЛ, ЗНАЛ И МОЛЧАЛ – ТЫ ТАКОЙ ЖЕ.

Капитан подождал ответа – вдруг банкир Знайка найдет, что возразить? – но банкир не возразил. Отключился.

9. Трактористы forever

Поздний рассвет открыл взору людей совсем другой мир. Исчезло все грязное, серое, уродливое. Все, что еще вчера раздражало глаз и отвращало, – теперь оказалось надежно упрятано под миллиардами девственно чистых хрусталин.

Рано утром капитан кое-как справился с самым неприятным – приехал к жене погибшего Матвеева и сообщил. Пробубнил что-то успокаивающее, велел явиться на Петровку, чтоб дать свидетельские показания, и поспешно сбежал. Рассказать жене о смерти мужа – все равно что чуть-чуть убить себя.

Все-таки проклятая у меня работа. Брошу все. Пойду в трактористы. Хозяйство заведу. Женюсь. Детей наделаю. Как отец: двух пацанов сразу, а третьего через пару годов. И дочку еще.

Убивать буду – только кур. По праздникам.

Ехать за город по дороге, превратившейся в каток, после бессонной ночи, пусть и на полноприводном автомобиле производства Наиглавнейшей моторной компании, показалось капитану безумием. Он добрался до Павелецкого вокзала, бросил машину, сел в полупустой вагон. Когда поезд миновал пригороды и глазам открылись бесконечные белые равнины, капитану полегчало. Подняв воротник бушлата, он вжался в угол скамьи и уснул.

Давным-давно приучивший себя к самоконтролю, он проснулся за минуту до прибытия на свою станцию. Называлась она, между прочим, Богатищево. Здешние деревни все, как одна, носили имена уютные и солидные, – безусловно, во времена появления этих имен люди тут жили обильно и спокойно. Впрочем, имелась деревня Косяево, но это не портило общей картины. Должно же быть среди селений Мягкое, Глубокое, Богатищево и Серебряные Пруды хоть какое-нибудь Косяево.

Кроме московского капитана, на щербатый бетон платформы сошел всего один человек: миниатюрная старуха в залатанном, подпоясанном бечевой китайском пуховике с огромным рюкзаком за плечами. Она бодро подпрыгнула, удобнее устраивая свой груз на спине, и стрельнула в капитана молодым глазом веселой ведьмы. Догоню, подумал сыщик, свежий после крепкого железнодорожного сна. Догоню, помогу дотащить поклажу. Я ж местный – вдруг она меня даже и вспомнит… Поговорим… Он прибавил ход, но бабка вдруг зашагала по тропинке меж кривоватыми березами невероятно резво, и шаг ее был ловок и точен. Капитан отстал. Дышал носом, жмурился на постреливающее сквозь ветви полуденное солнце. Не греет, зато светит – и то хорошо.

Федот был дома. В одном исподнем сидел на кухне. Мирно выпивал и закусывал.

– Прибыл? – осведомился он, мощно прочесав грудь.

– Ну.

– Садись.

– Где твой трактор?

– Отдыхает. И я с ним тоже. Вишь – сижу, снегопад отмечаю. Зима пришла, твою мать! Это тебе не хухры-мухры. Тракторист на деревне – главный человек, а зимой он в три раза главнее. Дорогу-то кому чистить? Мне. Не разгребу – никто сюда не доедет, ни хлебовозка, ни врач. В ваших Москвах такого не бывает. Понял теперь, кто перед тобой сидит?

– Понял.

– А чего такой мятый?

– Ночь не спал.

– Врешь, – Федот оглушительно захрустел огурцом, прищурил бесцветные глаза, всмотрелся. Пыхнул папиросой. – Чего стряслось?

– Ничего. Все нормально.

– Когда все нормально – оно сразу видно. А когда ненормально – еще виднее.

Капитан уперся взглядом в стену.

– Прошлой ночью, – сказал он, – я человека хотел от смерти спасти. Но не спас. А другого хотел убить. Но не убил.

Федот помолчал. Потом хмыкнул:

– То на то и вышло. Давай-ка выпей. Прямо щас. Накати стакан. И поедем. Поедем, малой. На тракторе покатаемся, из поджиглета постреляем… Все нормально будет…

– Не буду я стрелять.

– Не хочешь стрелять – не надо. А прокатиться – это первое дело. Свежий воздух… Я соляру зимнюю налил… – Федот весело подмигнул. – Ты в прошлый раз сказал, что квартеру в Москвах купил, да?

– В кредит.

– В долг, что ли?

– Да.

– И сколько, говоришь, стоит?

Капитан сказал.

Федот выругался.

– Как же будешь отдавать такой долг?

– Мне зарплату платят.

– И сколько платят?

Капитан сказал.

Федот выругался.

– Вот что, – сказал он. – Вчера Федор свою землю продал. Два гектара. Под дачные участки. Деньги – тебе отдаст. На твою квартеру. Только он велел тебе не говорить, что он землю продал. Имей в виду. И ты ему не говори, что я тебе сказал.

В печке гудело.

– Не возьму я у вас деньги, – сказан капитан. – У меня теперь свои есть.

– А тебя никто не спрашивает. Ты – малой. Ты делай, что тебе старшие говорят, понял? Возьмешь свои, добавишь наши.

– Как же вы без земли?

Федот печально покачал головой.

– Тебе, видать, на твоей войне совсем мозги отшибло. Или в Москвах обезумел… Мы тут – живем, понял? У нас есть вся земля, понял? Это у тебя ничего нет, окромя фуражки с кокардой. Понял, милицанер херов? А у нас всего полно. Пей давай.

После второго стакана мраки и тревоги отступили. Обстоятельно закусили квашеной капустой и поехали к Федору. Средний брат ничего не сказал младшему про проданную землю и деньги. А капитан ничего не спросил. Он не хотел ни о чем говорить. Он положил своей целью быстрейшее достижение бессознательного состояния. Но не вышло, даже наоборот – с каждым новым стаканом милицейская голова становилась как будто трезвее.

Он с удовольствием поменял городскую одежду на местную: форменные брючата с узкими красными лампасиками заправил в огромные валенки, запахнул телогрейку; хотел поставить на карман сигареты, но Федот заявил, что трактористы сигареты не курят, и вручил початую пачку «Казбека». Капитан изучил картинку. На фоне мрачной горы абрек в бурке гонит скакуна – куда гонит? Конечно, фугас закладывать, чтоб московского мента Сережу лишить жизни. Не вышло, хохотнул про себя капитан Сережа, извини, абрек, как-нибудь в другой раз.

Тут же – когда поместил картонного абрека за пазуху – он понял, что напиваться уже не хочет. А хочет – злость сорвать.

Катались долго. Пили много. Сначала самогон, потом водку. Опять гнали через поля. Белая равнина сама ложилась под гусеницы.

– И снег, бля, и ветер, – наслаждаясь, орал Федот, – и звезд ночной полет… Тебя, мое сердце, в тревожную даль зовет, сука, на хуй…

Громогласный мат, смешиваясь с ревом дизеля, улетал далеко в стороны и вверх, но звучал не так, как в городе, не содержал ничего отвратительного и непристойного. Идеально рифмовался с белым снегом, черным лесом и синим небом. Небрезгливое пространство без усилий вбирало в себя любые звуки. Мирно подсвечивал золотой шарик – пытался убедить капитана, что все нормально.

Сорвать злость – это как сорвать стоп-кран. И страшно, и незаконно – а сделаешь, и отпустит. Капитан понял, что изнемогает. Жертва требовалась немедленно. Справа сидел Федот, слева Федор – вымещать негатив на братовьях, единственных на всем белом свете близких людях, капитан не собирался.

Он поискал и нашел.

Поле обрезала дорога – по местной традиции, высоко приподнятая над пашней. Катил грязный автомобиль. Вот моя цель, подумал капитан. Положил поверх шершавой, как дерево, ладони Федота, сжимающей рукояти, свою ладонь. Надавил. Трактор дернуло и повернуло. Догадавшись, брат нажал теперь на оба рычага, и через минуту облепленный ледяной грязью железный конь тяжело вывалился на асфальт. Встал поперек. Капитан спрыгнул, дивясь собственной ловкости.

Машина приблизилась. Водитель отчаянно сигналил. За лобовым стеклом, в бликах закатного солнца, его лицо смотрелось бледным пятном. Капитан ощутил мрачный восторг. Набью морду, решил он. Полегчает.

Он вспомнил, что остался без пистолета. Жаль, конечно, «стечкин» – все-таки подарок, притом совсем новый. Но ничего страшного. Впоследствии отберу у какого-нибудь разбойника…

– Хуй ли ты сигналишь?! – предвкушая, заорал капитан и шагнул вперед.

– Остынь, малой, – сказал Федот. – Это председатель.

– Ему же хуже.

Капитан опять шагнул и едва не поскользнулся. Последний стакан, видимо, я взял зря. Штормит. Но опять ничего страшного: в деревне, на свежем воздухе, и пьется иначе, чем в удушливо-кислом городе, легче и свободнее. Обтрезвею через полчаса, максимум – через час…

Из авто тем временем выскочил некто полный, усатый, с багровой брыластой физиономией поедателя свинины.

– Федот! – крикнул он. – Ты опять гастроль даешь, да? Тебе прошлого раза мало, да?

– А ну-ка не повышай голос, – зычно посоветовал капитан, присматриваясь. – Ага, я тебя знаю. Ты – Тришка. Ты в «а» классе учился. А я в «б» классе…

– И я тебя знаю, – переводя дух, осторожно ответил усатый. – Ты младший Свинец. Мент московский.

– Угадал! – Капитан плотоядно хохотнул, еще раз припоминая последний стакан.

Напитки мешать вообще опасно. А мешать водяру с самогоном – это высший пилотаж. Эвона как в башке гудит. Когда тот фугас рванул на чеченской обочине – и то гудело меньше.

– Говорят, – спросил Свинец, – ты теперь вроде как председатель колхоза?

– Колхоза давно нет, – воровски ухмыльнулся Тришка в желтые усы. – Вспомнил тоже… Уж десять лет, как все колхозы кончились.

– А что есть?

– Везде по-разному. У нас вот – товарищество фермерских хозяйств.

– Но ты – один хрен за главного, так?

– В общем, да.

Капитан еще раз шагнул. Лишние полстакана продолжали отравлять мозг. Морду набить, конечно, не получится. Неприлично бить морду бывшему однокашнику, пусть он и учился в параллельном классе. Да к тому же председателю содружества фермеров…

– И что, Тришка, как оно сейчас, в твоем ведомстве? Все нормально?

– Даже лучше.

– Ясно, ясно…

Свинец помедлил. Вдруг ему захотелось взять еще полстакана, а то и стакан, и вырубиться из реальности к такой-то матери, позабыть, хотя бы на несколько часов, об убитом вчера человеке, о развороченном его черепе, о лужах стремительно подсыхающей коричневой крови, о белых пальцах, вцепившихся в действительность, в попытке удержать ее при себе, удержать себя в ней – но не получилось; ушло, окончилось, осталась только смерть, и ничего больше. Что может понимать этот, усатый, в жизни и смерти?

– Короче, Тришка, – приказал капитан. – Слушай сюда. Не дай бог узнаю я, что здесь, на моей деревне, бывает бардак, беспредел или еще какое-либо гадство. Искореню мгновенно! Ты меня понял?

– Чего ж не понять, – осторожно кивнул председатель, только теперь угадав состояние московского мента, и стал осторожно дрейфовать в сторону своего автомобиля. – Понятно все. Но ничего такого у нас нет. Живем тихо, землю пашем. Не воруем, но и не голодаем. Федот, слышишь? Давай убирай технику с дороги! И брательника своего успокой!

Капитана круто качнуло. С поля тут пришел заряд сухого снега, твердого, словно наждак. В лицо, в голую шею и грудь кидануло льдом и холодом. Самое время взять еще полстакана.

– Стоять, – приказал капитан, ежась. – Стоять, бля, на хуй. Не все ты понял. Не дай бог узнаю про малейшее непотребство, про безобразие, про неправильные движения или ходы мимо закона – приеду мгновенно. В любой момент. И – пресеку. Страшно. Кого не перестреляю – тех закрою. Навечно. И порядок установлю. Любого изуродую и сгною. Искореню со страшной силой. Учел?

– Учел, – мрачно, но относительно миролюбиво ответил председатель Тришка, плотнее запахивая телогрейку (под ней светилась белая, как положено председателю, рубаха, а также слегка засаленный галстук неопределенно-номенклатурного колера). – Учел.

Он поспешно открыл дверь вездеходки. Пронзительно взвыл стартер, заревел мотор, и бывший глава бывшего колхоза ретировался с места диалога, оставив капитана один на один с серым небом, с ледяным ветром, с собственным затуманенным разумом. Хорошо, что сзади надежно прикрывали тыл два брата и грубая гусеничная машина.

Убью любого, пообещал себе капитан. Убью любого, кто мешает жить моим братьям. Любого и всякого. Кто бы ни был – бандит, барыга, людоед, политикан, хитрожопый начальничек, шлюха в соболях, – любого и всякого.

Тут запахло луком, сапогами и соляром – это приблизились, справа и слева, братовья, подхватывая шатающееся милицейское тело под руки и увлекая прочь.

– Давай, малой, домой поедем. Все нормально.

– Нормально?..

– Нормальнее некуда.

– Налейте.

– Нальем. Как домой доберемся – так сразу и нальем. Поехали.

– Искореню.

– Конечно, искоренишь! Об чем разговор! Щас до дома доедем, нальем, и спать ляжешь. А как проспишься – искореняй себе сколько душе угодно…

Дальнейшее он не помнил. Уцелели только ощущения: тяжело шевелящаяся темнота в голове и проглатываемые порции горького. Пропали в бездонных бесконечностях, провалились и исчезли воспоминания о тех, кто погиб и выжил, о мертвых и уцелевших, и больная душа милицейского капитана, одной стороной касаясь мира живых, а другой стороной – мира мертвых, кое-как успокоилась в тот день, нашла равновесие, оттаяла и обрела пристанище в тех местах, где нет ни смерти, ни обмана. Там, где никого не убивают. Там, где все нормально.

10. С тобой Надежда

– Слушай, не мучь себя, – тихо сказала Надюха. – Проревись.

– Я в порядке.

– Перестань. В порядке она… Когда моего убили, я сутки плакала. И ты поплачь. Легче станет.

– Блин, мне знаешь, как плохо?

– Вот и поплачь.

– Не буду.

– Ну и зря.

– Слушай, Надюха… Вроде бы войны нет… Почему наших мужиков убивают?

– Мужиков всегда убивают. Так жизнь устроена.

– А как бы нам так все наладить, чтоб эта проклятая жизнь устроилась иначе?

– А никак. Все само наладится. Когда моего убили, я тоже жизнь проклинала. Мир рухнул, вокруг один ужас и все такое… Видишь – пережила… И ты переживешь. Но прореветься тебе надо.

– Обойдусь.

– Или выпей. Водки.

– Нет.

– Ладно. Тебе виднее.

– Смешно, правда? Мы теперь с тобой две кумушки-вдовушки…

– И не такое бывает.

– Вдобавок – неудачницы.

– Ничего подобного. Разве мы неудачницы? Мы же есть друг у друга. Давай все-таки поплачь.

– Нет. У меня все нормально. К тому же мне теперь нельзя нервничать. Совсем нельзя.

– Ах вот как?! Что ж ты молчала?

– Вот – говорю.

– Когда узнала?

– Вчера. Сразу – к врачу… Он сказал, что я могу потерять плод в любой момент.

– Правильно сказал.

– Неправильно! Я одного человека потеряла – второго терять не собираюсь. Одного Матвея закопаю – другого рожу. Тоже – Матвеева Матвея Матвеевича… Что мое – то мое.

– Ты сильная.

– А у меня нет другого выхода. Когда приехал мент Сережа и все рассказал, я собралась было плакать, потом думаю – нет, не буду плакать, нельзя мне плакать. Надо просто убедить себя, что все нормально. Убедить можно кого угодно в чем угодно. Даже себя.

– Если надо помочь с похоронами…

– Не надо. Барабанщик все сделает. Я ж теперь его босс. Хозяйка фирмы.

– Ах да. Конечно… Отпевать будешь?

– Буду. Хотя Матвеев – некрещеный…

– Это не имеет значения.

– Кстати, он и так в рай попадет. Как убиенный.

– А убийца? Его поймали?

– Понятия не имею. Какая мне разница?

– Вообще – да, действительно… Когда моего убили, я тоже не интересовалась. Я до сих пор не знаю, кто и за что…

– А я и знать не хочу. Хотя, наверное, это неправильно. Наверное, надо менту Сереже еще денег дать, пусть теперь убийцу ищет… А как найдет – еще десять раз по столько же дать, чтоб привез, живого и связанного – и самой, лично сердце вырезать… Только я так не могу, Надюха.

– Естественно. Я бы тоже не смогла.

– А еще говорят, женщины мстительны…

– Те, которые мстительные, – это не женщины. Это суки.

– Может, ты и права… Я, знаешь, об убийце вообще не думаю. А злюсь – на Матвеева. Его убили – а я на него злюсь, представляешь?.. Негодяй, думаю, подлец… Влюбил в себя, женился, пятнадцать лет прожили – а теперь взял и, видите ли, погиб… Обманул и бросил! Разве не так? Оставил меня одну. Дал себя убить. Влез в рискованные игры, а обо мне не подумал. Теперь, видите ли, умер. А мне что делать? А мне как быть?

Надюха улыбнулась.

– Дальше жить. Вот родишь – знаешь, как все изменится?! Совсем другая жизнь пойдет. Лучше будет.

– Думаешь, будет лучше?

– Я не думаю, я знаю. Ты что, подруга, забыла, кто я?

– Нет. Не забыла. Ты – Надежда.

– Да. Я – Надежда. Я с тобой… Вот, я же говорила – поплачь… Поплачешь – полегчает…

11. Эпилог

Матвей летел под оранжевым небом, сквозь него, внутри него, наблюдая удивительные пространства, волшебные глубины, переливающиеся сущности. Он вращался и парил, то ускоряясь и пронзая миры, то бесконечно зависая в каждой точке. Удивительные аккорды волшебных музык гремели внутри и вокруг него, организовывая все в правильнейшие системы и тут же обрушивая в хаос.

Он был свободен и счастлив, он отмучился, он обрел конечное равновесие.

Он знал, что вот-вот встретит своего отца, предвкушал и радовался.

Он знал, что никогда больше не увидит Кирилла Кораблика по прозвищу Кактус, и не жалел об этом.

Он знал, что оставил на той стороне свою жену Марину и свою мать – но не испытывал страданий.

Вослед жизни приходит смерть – таков порядок, это не страшно. Это нормально.

– Ты умер, – сказали ему. – Ты умер сегодня ночью…

Голос отдавался в голове гулким многократным эхом; звуки низкие, необычайно приятного, комфортного тембра; было ясно, что произносящий их, кто бы он ни был, исполнен к собеседнику большой симпатии.

– Перестаньте, – засмеялся Матвей. – Мы это уже проходили.

© А.В. Рубанов

© ООО «Издательство Астрель»

Content

Андрей Рубанов
Жизнь удалась

Часть первая

1. Уехал

2. Чисто комсомольская история

3. Гибель

4. Бутлегер

5. Найди моего мужа

6. Бутлегер-2

7. Пробил

8. Поздравляем, ты умер

9. Девочка со шрамом

10. Трактористы

11. Вратарь

12. Подруги

13. В аду все бесплатно

14. Опознание

15. Оранжевое небо

16. В богатом доме

Часть вторая

1. Острый ножичек

2. Визит к банкиру

3. Недопроблевавшийся

4. Соловей

5. Вспомнила

6. Самый нормальный

7. Бандерша

8. Трус не играет

9. Стриптизерша

10. Вернем обратно

11. Los anormales

12. Крутов, Макаров and Со

13. Не забуду мать родную

Часть третья

1. Полтора миллиона евро

2. Штурм

3. Расскажи корове про говядину

4. Я не умер, я живой

5. Конец виноторговца

6. Конец Кактуса

7. Конец вратаря

8. Зиндан

9. Трактористы forever

10. С тобой Надежда

11. Эпилог