Елена Езерская

Бедная Настя

Книга 2

Превратности любви

ЧАСТЬ 1

ПРИНЦЕССЫ ТОЖЕ ПЛАЧУТ

Глава 1

Ультиматум

«Сердечный друг, душа моя Сашенька! Вот уже неделю, как я лишена возможности видеть тебя, говорить с тобой, прикасаться к тебе. Я знаю, что долг удерживает тебя в Красном Селе, но мне так не хватает твоей силы и уверенности, чтобы сопротивляться неприязни двора и холодности Государыни. Противоречия, ставшего между мною и всем миром, уже не скрыть, и я предчувствую неизбежность нашего расставания. И оттого еще сильнее мне хочется прижаться к тебе, обнять и поцеловать, чтобы запомнить миг нашего счастья и светом его проложить себе дорогу через тернии дворцовых злословий. Я каждый вечер горячо молюсь Деве Марии, заступнице и благодетельнице святой любви. С Ее образом всегда рядом и твой портрет, что ты подарил мне перед отъездом, он поддерживает меня в моей вере, что страданиями благородное наше чувство только окрепнет, и мы сможем когда-нибудь не разлучаться более ни на минуту, ни на мгновение. Но приходится быть осторожной. Вчера фрейлина Салтыкова, явившись звать меня на чтецкий вечер к Государыне, словно ненароком сбросила твой портрет со столика. Я спросила, не осознанно ли она унизила образ Наследника Российского престола? На что злодейка отвечала, что более унизить его уже невозможно. Прямо и не знаю, как удалось сдержать тогда слезы и сохранить гордость перед нею… Я все острее с каждым днем чувствую твое отсутствие, сердце отзывается болью на эту пустоту. Люблю тебя безмерно! Всею душою и телом принадлежу лишь тебе, ты моя судьба и божественное предначертание. Я хотела противиться этой страсти, но она дана нам свыше, и никто не имеет права ни осуждать нас, ни препятствовать нам. Возвращайся как можно скорее! Если же, паче чаяния, Государь позволит тебе оставить маневры хотя бы на день, знай, ты ожидаем, ты один и в моем сердце, и в моих покоях. Не мыслю иного суженого, кроме тебя. Видит Бог, я готова на любые жертвы и страдания, но быть вдали от тебя — так жестоко! Шлю эту весточку с нарочным. Доверенная моя, Натали, исхитрилась отправить письмо одним ей ведомым способом. Она единственный мой соратник в борьбе за нашу с тобою любовь. И если бы сердце мое не выдержало мук, и ангелы увлекли меня в лучшие миры, знай, что я не желала бы для тебя спутницы иной, нежели княжна Репнина… Целую уста твои, верная тебе по гроб жизни Ольга».

Александр Николаевич Романов со вздохом, в котором было столько невыразимой сердечной тяжести, отложил в сторону душистый листок. Он сидел на полу своей спальной и разбирал письма Оленьки Калиновской, разбрасывая их по ковру, словно ставшую тесной одежду. Ему и впрямь было тесно, цесаревича душили слезы.

Ольга уехала. Ее отняли у него… нет, он сам позволил свершиться ужасной несправедливости, он предал любовь во имя высших интересов государства, обрек две близкие души на одиночество среди чужих и равнодушных им людей. Сейчас же оставалось довершить предательство. Он должен не только вырвать Ольгу из своего сердца, но уничтожить любую память о ней, чтобы потом вступить в новую жизнь, где уже не будет ни такой любви, ни такой верности…

Александр поднялся с ковра. В дверь, извиняясь, робко протиснулся Гаврила. Слуга был вроде столбового дворянина среди императорских крепостных, семья Гаврилы попала в услужение еще при дворе Петра Третьего, а сам Гаврила приставлен к цесаревичу и следовал за ним с малолетства. Гаврила наследника любил, как умеет только русский человек любить Богом ему данного государя — до слез, до исступления, до полного в нем растворения. И потому душевную драму хозяина переживал как свою, и даже больше.

Гаврила с сожалением взглянул на веер разворошенной переписки на полу и покачал головой.

— Кажется, батюшка и матушка ваши по коридору проследовали. Никак к Вам идут. Здесь принимать будете?

— Нет, — резко сказал Александр. — Здесь непорядок, я сам выйду им навстречу. А ты, любезный друг, прибери-ка все это.

— Изволите велеть собрать?

— Собрать и сжечь.

— Да как же… — растерялся Гаврила. — Это же…

— Это все в прошлом. А прошлое не должно мешать нам жить дальше.

— Слушаюсь, Ваше высочество.

— Сожги, чтобы даже пепла не осталось.

— Как прикажете, Александр Николаевич, — Гаврила принялся осторожно подбирать листы и ароматные записочки с пола.

— Да не церемонься ты, — с намеренной грубостью осадил его Александр, видя бережность, с которой слуга собирал с ковра письма Ольги. — Все кончено, все прахом пошло, а прах — к праху, и — развеять по ветру. Без следа…

Александр вышел в гостиную в тот момент, когда лакей распахнул двери из коридора для царствующей четы.

— Maman, papa, — сухо и откровенно церемонно приветствовал родителей Александр. — Я не ожидал вас увидеть.

— Это сюрприз, — улыбнулась государыня, стараясь не обижаться намеренности сыновнего выпада. — Мы только что с прогулки.

— И это первый снег вдохновил вас на встречу со мной?

— Если иметь в виду ледяную суровость, с которой ты изволишь разговаривать с матерью последнее время, то да, — язвительно заметил Николай.

— Оставь, Никс. Мы не должны пенять Саше на его жестокость. У него переходный возраст, Наш сын становится будущим императором, а это требует изрядного напряжения души.

— И заставляет навсегда вырвать из груди сердце! — воскликнул Александр.

— Сердце — враг государя, — поморщился Николай. — И сейчас мне кажется, я был не прав в выборе спутника для прогулки, проветриться стоило скорее тебе, чем твоей матери.

— О, да! — в голосе цесаревича звучало столько сарказма. — Неплохо было бы пройтись. Мне все равно нечем больше отвлечься.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась Александра.

— Вы прекрасно знаете, о чем я говорю.

— Если ты опять про Калиновскую… — начал было император.

— То Вы немедленно наставите меня на путь истинный, объяснив в который раз, что я не понимаю своего предназначения и в чем мое счастье? Или примитесь убеждать меня в том, что я должен, наконец, перестать думать о женщине, что составляла счастье моей жизни? Мама, отец — как вы могли скрыть от меня, что собираетесь насильно выдать ее замуж? Вы удивлены? Вы думали, что я этого не узнаю? Я же предупреждал вас, ничто не может укрыться от любящего сердца. Кажется, это была Ваша идея, Государыня?

— Что за тон, Саша? — поморщился Николай.

— И Вы опять не слышите меня! Вам нет дела до моих чувств, Вас заботит только мой тон! — с горечью отозвался Александр.

— Саша, ты никогда бы не решился всерьез задуматься о браке, пока Калиновская оставалась рядом с тобой, — поспешно сказала Александра Федоровна.

— Я думал о браке, но для себя, а не для трона, — парировал цесаревич и вдруг понял. — Так вот к чему этот визит и новые нравоучения? Вы пришли вести речь о женитьбе?!

— Не смей говорить с Нами в таком тоне! — император, кажется, начинал терять терпение. — Тебе действительно пора выбрать невесту. И Мы готовы выслушать твои соображения по этому поводу.

— Мои соображения? — Александр деланно рассмеялся. — Чудесно, чудесно! Сейчас и выберем. Сейчас подумаем. На ком бы я мог жениться? Огромный выбор. Самые лучшие невесты Европы. Да! Вот, к примеру — Амалия Вейнмарская!

— Прекрасный выбор, — обрадовалась императрица, не разгадав сразу злой иронии Александра. — Да-да! Что, нет?

— Не знаю, не знаю, — Александр выдвинул ящик стола и достал небольшой овальный портрет, повертел его перед собой в разные стороны и отложил. — Нет. Все-таки нет. Лучше вот эту — София Вюртенбергская! Или нет — все-таки Амалия!..

Цесаревич разошелся не на шутку — он, как карты из рукава, вынимал из ящика присланные ему в разное время писанные маслом и акварелью портреты предполагаемых кандидаток на его руку и сердце. Николай смотрел на сына с опасной хмуростью и становился с каждой минутой все суровее. Императрица, наоборот, чуть растерялась под натиском фарса, устроенного перед ними Александром.

— А, вот, нашел. Мария… — цесаревич загляделся на один из портретов. — Конечно, она, именно она!

— Мария? — переспросила Александра Федоровна.

— Мария, — кивнул цесаревич. — Принцесса Гессен-Дармштадтская.

— Никогда! — после минутной паузы опомнилась императрица. — Мария Гессен-Дармштадтская? Ни за что!

— Матушка! Но Вы же сами велели мне поторопиться с выбором…

— И этот выбор Вы, Алекс, делаете мне назло, не так ли?

— Почему же назло? Вы настаиваете, чтобы я женился, и я, как послушный сын, сообщил Вам, кого выбрал себе в жены. Или мне не дозволено выбирать уже не только любовницу, но и супругу?

— Александр, — Николай заговорил тихо, но страшно. — Я требую, чтобы ты изменил тон и извинился.

— Нет-нет, эта перебранка того не стоит, — тут же поспешила вмешаться государыня, уж она-то знала, что эскапады сына ничто в сравнении с яростью супруга. — Я знаю, отчего Саша зол на меня.

— В самом деле?

— Я знаю, ты был неравнодушен к этой бедной девочке, но я не могла потворствовать твоей симпатии, Сашенька. Мария незаконнорожденная. Она не дочь герцога Дармштадтского.

— Вы говорите так, как будто были свидетельницей ее зачатия…

— Довольно! — крикнул Николай. — Ты немедленно извинишься перед матерью или…

— Вы велите наказать меня палками или сошлете в Сибирь?

— Александр!!! — голос императора звенел такой невыносимой медью, что цесаревич отшатнулся и в растерянности затих.

— Она не станет императрицей, — наконец нарушила молчание Александра Федоровна.

— Тогда я не стану императором… — прошептал не собиравшийся сдаваться Александр.

— Если я все правильно понял, Наш сын готов, отречься от престола, если ему не позволят жениться на Марии Гессен-Дармштадтской? — уже больше не повышая тона, переспросил Николай.

— Так точно, — отрапортовал цесаревич.

— Будь по-твоему, ты женишься на ней.

— Никс, — заволновалась государыня, — разве нам не стоит это обсудить?

— Не беспокойтесь, Шарлотта, на сей раз Мы доведем дело до брака, — твердо сказал Николай.

— И Вы действительно согласны на мою женитьбу на принцессе Гессен-Дармштадтской?

— Нет, Никс, нет! — взмолилась императрица.

— Если Наш сын принял такое решение, следует немедленно пригласить принцессу в Петербург.

— Это что, уловка? — Александр недоверчиво посмотрел на отца. — И на самом деле Вы не собираетесь приглашать принцессу ко двору? Вы надеетесь, что я передумаю? А я не передумаю. Либо женюсь на Марии, либо не женюсь вообще.

— Но…

— Я тоже считаю, что разговор окончен, Шарлотта. Решение принято. Нам стоит позаботиться о скорейшем представлении принцессы Марии ко двору, а Александру — привыкнуть к своему новому статусу будущего супруга и императора. Прошу вас, — Николай подал государыне руку. Она покорно приняла ее, и вместе они вышли из покоев Александра, оставив царственного сына в смятении и растерянности.

Александр был потрясен и обескуражен, он совершенно не ожидал такого поворота событий. Имя Марии Гессен-Дармштадской действительно было произнесено им больше из духа противоречия, нежели по велению души и сердца. Хотя к молоденькой принцессе Александр, несомненно, испытывал особую приязнь, в юной дочери герцога Гессенского Людвига он еще в первые минуты знакомства почувствовал родство душ. И, возможно, в будущем Мария вполне могла стать спутницей жизни нового императора России, но — не сейчас, не так.

Александр знал за собой эту слабость — был влюбчив и романтичен от природы. Он легко подпадал под влияние чувства, которое рождалось каждый раз неожиданно и развивалось непредсказуемо. Порой он даже не успевал заметить, как оказывался в плену чар той или иной представительницы слабого пола. Женский шарм имел над ним власть почти безграничную, пусть даже его избранницы не входили в число первых красавиц, но каждая из них обязательно была наделена каким-то особенным свойством, делавшим ее в глазах Александра неотразимой и желанной.

Когда Александр увлекся Ольгой Калиновской, многие при дворе недоуменно пожимали плечами, она совсем не отличалась яркой и заметной внешностью. И только цесаревич сумел разглядеть в голубоглазой полячке из числа не особо приближенных к государыне фрейлин тот кладезь нежности, которой с избытком хватило на них обоих. Страсть к Ольге сводила его с ума, и поэтому отец и матушка отослали его в поездку по Европе, чтобы наследник престола мог познакомиться с главными королевскими семьями и выбрать для себя будущую императрицу.

Блеск старых дворов и многочисленные выводки дебютанток королевского достоинства всех национальностей все же отвлекли его на время от мыслей о Калиновской, но в конце концов его утомило однообразие дворцовых обычаев — что скандинавских, что итальянских или германских государств. Цесаревич вновь стал подумывать об Ольге, которая через Польшу слала ему весточки, полные бесконечной любви и безграничной нежности. Александр стал поговаривать о скором возвращении, и лишь случайная встреча с герцогской семьей в опере маленького и, казалось, вечнозеленого Дармштадта заставила отложить намерение.

Марии в ту пору едва исполнилось четырнадцать, но из-за высокого роста она казалась старше. Ее, признанную дочь герцога, от кузин выгодно отличали развитый ум и тихая душевность, придававшие ей сходство с немецкими мадоннами на картинах Альбрехта Дюрера. Мария запомнилась Александру искренностью и здравомыслием суждений. В поведении кроткая и естественная, она не — смогла скрыть своего восхищения галантным и широко образованным наследником российского престола. Цесаревич тоже оценил прекрасные свойства ее натуры и на один вечер забыл все прежние треволнения. Романтический флер снова затуманивал голову.

Но потом он отправился в Англию, где не на шутку увлекся 19-летней королевой Викторией. Что-то мимолетное Александр испытал при дворах Австрии и Голландии… В России он сразу же упал в объятия фрейлины Калиновской, показавшейся по возвращении такой родной, такой близкой. Мария Гессен-Дармштадтская стала далеким воспоминанием, светлым и прекрасным. Она была как ангел, вестник из другого мира, иной жизни — нежная девочка-подросток с огромными глазами и трепетной душой.

Отношения с Ольгой — это уже из взрослой жизни, настоящей, семейной. И, как ни силился, он даже не мог представить себе хрупкую милую Марию в образе страстной любовницы. Цесаревич не видел принцессу уже полгода, а в этом возрасте юные создания меняются быстро и непредсказуемо. Кем могла стать девочка из его юности, во что превратилась — изросла, подурнела? Примеров тому Александр знал немало и был убежден, что в женщинах немецкая порода не сравнима с красотой и стойкостью славянской крови…

Не сразу придя в себя от пережитого волнения и едва собравшись с мыслями, цесаревич вернулся в спальную, где Гаврила перемешивал в камине черные лохмотья некогда любовных писем. Разогретые бумагой дрова трещали особенно бойко и постепенно наполняли все пространство комнаты уютным теплом. «Господи, — подумал Александр, — даже сгорая в камине, бескорыстные чувства Ольги согревают меня!.. Оленька, Оля — как я мог позволить разлучить нас с тобой!»

Цесаревич отослал Гаврилу, сочувственно качавшего головой и бурчавшего что-то под нос про нелегкую царскую ношу. «Иди, иди, — махнул на слугу рукой Александр, — и без тебя тошно!» И в самом деле, было отчего.

Опустошенный потерей возлюбленной, в преддверии почти насильственной женитьбы, он чувствовал себя одиноким и холодным. А тут еще и погода за окнами… Северное лето пролетает незаметно. Откуда-то вдруг появляется ветер с залива, наливающий свинцом холодную невскую волну. Как-то быстро оголяются ветви деревьев, и снег выпадает неожиданно, но с определенностью рока. Тоска, тоска — на сердце и в мыслях!

Александр достал из футляра свою любимую флейту, осторожно продул мундштук и — пробежался по гамме. Флейта отозвалась печальным, но светлым звуком, и цесаревичу захотелось играть — на память сама собой пришла мелодия из Глюка. Об ушедшей любимой пел сказочный Орфей: «Потерял я Евридику, Евридики нет со мною…». Музыка отвлекла Александра, и он на минуту забылся, словно все до этого было сном или страшной сказкой на ночь.

Помузицировав и посветлев душой, Александр вернулся в гостиную и застал там Наталью Репнину. Она как зачарованная стояла посреди комнаты.

— Натали? — удивился он.

— Вы превосходно играете, Ваше высочество! — словно очнувшись от грез, восторженно отозвалась она. — Зачем Вы скрываете свой талант?

— Отец не любит музыки. Я вообще не уверен, что он способен хоть что-то или кого-то любить.

— Вы не слишком суровы к Государю сегодня?

— На то есть причины, но… Впрочем, простите, Натали, я рад, что вы зашли ко мне. Я искал вас…

— Мне передали.

— Простите? — Александр почувствовал настороженность в ее тоне. — Быть может, я поставил вас в неловкое положение? Вы думаете, о нас начнут судачить?

— Пусть судачат! Все равно домыслы фрейлин особой фантазией не отличаются. Могу лишь посочувствовать тем, для кого самое интересное — это вид сквозь замочную скважину.

— Ваше остроумие и независимый нрав — поистине клад, Натали.

— О, да! — Наташа улыбнулась, но как-то невесело. — Этот клад дорого мне обходится! Иногда засмеюсь ни к месту и получаю внушение от Государыни.

— Бог с ними со всеми! Пусть они думают, что хотят. И делают, что хотят. Вы чудный человек, Натали, — расчувствовался Александр.

— Благодарю, — Наташа вежливо присела в поклоне.

— Нет, это я вас должен поблагодарить. Вы сделали возможной нашу последнюю встречу с Ольгой…

— Не стоит об этом…

— Не стоит? Но почему?

— Я сожалею о своем поступке.

— Вы, лучшая подруга Ольги и единственная наша защитница при дворе, сожалеете, что помогли нам?

— Стоит ли так рисковать и стольким жертвовать ради любви, которая сегодня есть, а завтра — испарилась!

— Отчего столько отчаяния в вашем голосе?

— Князь Андрей… — заговорила Наташа после паузы, показавшейся Александру бесконечной и трагической, — князь Андрей Долгорукий клялся мне в любви. Однако стоило ему уехать в поместье, как любовь куда-то исчезла. Вся прошла!

— Этого не может быть! — Александр шагнул к ней навстречу. — Я же видел, как он смотрел на вас на всех балах и дворцовых приемах.

— К сожалению, теперь его взгляд весьма сердит. И все потому, что я была невежлива с его крепостной! — В сердцах воскликнула Наташа и тут же осеклась. — Простите меня, Ваше высочество, я не имею права забивать Вам голову такой… ерундой.

— Постойте! — Александр поторопился придержать Наташу за локоть — ему показалось, что она намерена уйти. — Во-первых, мне небезразлично все, что происходит с вами. Вы дороги мне, как… самый близкий Ольге человек.

— После Вас, разумеется, — не удержалась от реплики Наташа. — А во-вторых?

— Во-вторых? Я думаю, что в силу полученного вами воспитания, даже отвечая укусом на укус, вы будете отменно вежливы.

— Очень рада, что Вам весело, Ваше высочество, — Наташа вдруг разрыдалась, и цесаревичу пришлось прежде усадить ее на диван, а потом начать успокаивать.

— Простите меня, Натали… Я совсем не хотел вас обидеть.

— Дело не в вас, Ваше высочество, — сквозь слезы принялась объяснять Наташа, почувствовавшая наконец-то возможность высказать, что наболело в душе. — Андрей предпочел мне какую-то крестьянку! Эта мысль для меня просто невыносима!

— В это трудно поверить!

— О, если бы вы видели этот взгляд, слышали этот холодный голос… И все из-за того, что я попросила одну из его крепостных починить мою перчатку!

— Но, Натали, мне кажется, вы преувеличиваете. Вы придаете этому случаю излишнее значение. Уверяю, вам почудилось! И со мной такое бывало, а один раз причиной подобного недоразумения стала даже вот эта флейта! Ольга подарила мне ее на Рождество, и там я обнаружил… взгляните…

— Здесь какая-то надпись… — Наташа смахнула слезы и пригляделась к гравировке на корпусе флейте.

— Это по-польски: «Драгоценной Олюшке от пана Лазаревского». Я тогда просто пришел в ярость, места себе не находил. Целых два дня мы не разговаривали, я уже решил, что между нами все кончено. А потом узнал, что пан Лазаревский — это учитель музыки. А флейту он подарил Ольге на первое причастие, когда ей было всего семь лет. Натали, влюбленные ссорятся и мирятся, говорят друг другу обидные слова, а потом, рыдая, просят друг у друга прощения.

— Вы думаете, мы с Андреем помиримся, и у нас все будет, как прежде?

— Конечно, если вы его любите.

— Дело не во мне!

— Натали! — Александр остановил ее порыв, грозящий обернуться новым всплеском эмоций. — Вот и отец говорит, что любовь лишает нас рассудка. Мы становимся необъективными и совершаем множество ошибок, подозрительность — одна из них. Вы любите князя Андрея и боитесь потерять его.

— И поэтому мне мерещатся его романы с простыми крестьянками?

— Хотите, завтра же поеду к вашему незадачливому жениху и скажу ему, что он… — болван! — вдруг предложил Александр, неожиданно и эффектно опускаясь перед ней на одно колено.

— Это едва ли поможет, хотя затея мне нравится, — рассмеялась оттаявшая сердцем Наташа. — По крайней мере, состав участников будущей дуэли нам уже известен, и можно не опасаться неожиданностей.

— На самом деле, я рассчитываю убедить князя Андрея повиниться перед вами и в знак примирения преподнести ключи — от своего дома, от своего сердца и от самых сокровенных тайн.

— А я мечтаю, чтобы между мной и Андреем не было тайн…

— Княжна! — Александр подхватил со столика коробку с восточными сластями. — Вы опять готовы заплакать — не стоит! Утешьте грусть из этой чаши!

— Миндаль с корицей? — Наташа кокетливо, двумя пальчиками взяла овальную конфету и отправила ее в рот, распробовала. — По-моему, слишком приторно.

— Вам трудно угодить, — шутливо обиделся цесаревич. — О, женщины! Мы отдаем им самое дорогое, а они морщатся — «приторно»!

Александр поднялся с колен и налил в два бокала анжуйского, один из них подал Наташе.

— Надеюсь, это вино, а не слезы разочарованных влюбленных, — улыбнулась она.

— В вине можно утопить не только истину.

— …А истинное чувство найти в коробке конфет.

— Довольно на сегодня метафор, — Александр вдруг стал серьезен и как-то странно посмотрел на Наташу.

Ей почудилось в этом взгляде нечто большее, чем дружба. Нет, лучше бы ей это просто показалось…

* * *

Дальнейшие события вопреки тайным надеждам Александра, который все же надеялся, что буря скоро пройдет, развивались стремительно и не обратимо. По высочайшему повелению было отправлено письмо к герцогу Дармштадскому с приглашением принцессе Марии посетить двор русского императора. Подтекст письма не оставлял никаких сомнений — ее вызывали на смотрины.

Приглашение, составленное в изысканных и весьма дипломатичных выражениях, наделало много шума не только при дворе герцога, но и в Европе. Фраза Александра, сказанная им в вечер знакомства с Марией: «Вот та, о ком я мечтал всю жизнь! Я женюсь только на ней», была известна, но известен был так же и переменчивый нрав этого начинающего российского Казановы. Герцогская семья не была уверена, что выбор сделан и что он окончательный, хотя о лучшем для Марии и мечтать было невозможно — младшим дочерям правящих династий редко выпадала подобная удача.

Было решено, что Мария приедет в Санкт-Петербург под покровительство императрицы Александры Федоровны. Правда, у государыни на примете имелась другая кандидатура для сына — ее фаворитка, дочь прусского короля принцесса Августа, приходившаяся ей племянницей. Но Николай, поймав строптивого Александра на слове, намерен был довести игру до конца. Сын должен был научиться нести ответственность за все свои слова и поступки — впереди Александра ждал трон.

Николай прекрасно помнил свою молодость, проведенную в тени старших братьев. Получив не самое блестящее образование, жизнь он вел довольно скромную, уединенную, как и подобало рядовому члену императорской фамилии. От реальных дел государства он был отдален. Известие о передаче именно ему прав престолонаследия, державшееся в тайне ото всех вплоть до самой кончины Александра I, застало 30-летнего Великого князя Николая Павловича врасплох. Он чувствовал себя не готовым к такому повороту судьбы. Всю дальнейшую жизнь он помнил это потрясение. Ужас сковал его, внутренняя паника мешала рассуждать здраво и действовать быстро и правильно.

Потому он и позволил старшему брату умолчать об уже подписанном Великим князем Константином отречении, а затем долго еще после смерти Александра I все упрашивал Константина признать себя императором. Он упустил время, чем поставил семью на грань гибели. Навсегда сохранилась у него сильная ненависть к Польше, которая была символом его несчастий. И поэтому не мог он спокойно слышать самоуверенных разговоров Александра об Ольге Калиновской, с которой цесаревич намеревался повторить «подвиг» своего дяди Константина, жившего в морганатическом браке с неродовитой польской дворянкой Иоанной Грудзинской.

Николай желал для сына иной участи и готовил его к настоящей славе. Александр должен был стать самым образованным и дисциплинированным монархом на континенте. Его первым воспитателем был назначен полковник Мердер, грамотный службист, преклонявшийся перед строгим армейским распорядком, и вместе с тем человек образованный, известный высокой степенью порядочности и благородства. Позднее Александр получил лучших в отечестве учителей по разным отраслям знаний, но главную науку император преподавал сыну сам — Николай I стремился научить наследника царствовать.

Как только ситуация стала выходить из-под контроля, Николай, прошедший испытания 1825-м годом, на этот раз решительно взял все в свои руки. Слишком много надежд связывал император со своим первенцем, слишком многое было поставлено на карту. Отчасти Николай понимал желание супруги видеть женой Александра свою племянницу — она хотела укрепить родовые отношения российской императорской фамилии с прусским престолом, со своей семьей. Но Александр практически не оставил родителям возможности выбора — он проявил характер. Николай был этому даже рад. Теперь надо только обратить своеволие цесаревича в акт политической воли.

Государыня эти доводы, конечно, понимала, но надеялась повернуть дело по-своему. Приезд Марии Дармштадской был неизбежен, и императрица решила сделать вид, что уступает намерению супруга. Она повела свою игру, в ее плане важная роль отводилась фрейлине Репниной.

Когда стала известна дата приезда гессенской принцессы, императрица велела срочно звать к себе Наталью, пребывавшую все эти дни в апатии и глубоком равнодушии ко всему, что происходило при дворе. Поначалу Александра Федоровна подумала было, что это как-то связано с высылкой Калиновской, но потом вездесущая Нарышкина сообщила, что грусть обычно живой и непосредственной в эмоциях Наташи — личного свойства и связана с размолвкой с ее обожаемым женихом, князем Андреем Долгоруким.

Александра Федоровна отрядила Нарышкину за Репниной, и та привела ее почти что за руку. Разговор с наследником немного взбодрил упавшую духом Наташу, но все же не вернул ей прежнего равновесия. Да и брошенный на прощанье взгляд скорее смутил, побудив избегать встреч с цесаревичем. Слишком хорошо Наташе был знаком этот проникновенный взор с поволокой. Меньше всего ей хотелось бы провоцировать наследника, княжна прекрасно понимала, что нет для мужчины лучшего утешителя душевных ран, кроме как близкая подруга былой возлюбленной.

Приходу Нарышкиной Наташа не удивилась, бойкая новая фрейлина быстро вошла во вкус дворцовой жизни и начала играть в ней весьма заметную роль. С некоторых пор ее даже стали за глаза именовать порученцем императрицы для особых случаев. И если она пришла, значит, дело действительно важное, и сказаться больной было невозможно. Наташа поблагодарила Нарышкину за приглашение и последовала за ней. По дороге в покои императрицы та болтала без умолку, продемонстрировав поразительное знание всех подробностей Наташиной драмы: И при этом всячески старалась выражать сочувствие, за которым — Наташа была уверена в этом — скрывалось не только типичное женское любопытство, сколько будущая интрига. Знать бы только — какая?

— Натали, вы в последнее время сами на себя не похожи. Не расскажете ничего забавного, не посмешите. Все молчите и молчите, — с сомнительным елеем в голосе на ходу упрекнула Наташу Нарышкина.

— Мне сейчас не до шуток.

— Стоит ли так долго отягощать себя печалью?

— Я не печалюсь, я думаю.

— Того хуже!

— Вы тоже считаете, что думать вредно для здоровья?

— Думать — вредно для любви. В любви главная ценность — легкое дыхание.

— Вы советуете мне не думать о будущем?

— Я советую вам вообще поменьше думать. Тем более о таких мелочах, как внимание жениха к смазливой селянке. Тоже мне повод, чтобы сердиться!

— В данном случае сердилась не я, это князь Андрей на меня сердится.

— Вам бы следовало больше доверять ему. Мужчины вообще непостоянны, но если им об этом напоминать, то можно потерять их окончательно, — улыбнулась Нарышкина и кивнула слуге, отворившему дверь в покои императрицы.

Она прошла первой, Наташа только вздохнула и, придав своему лицу выражение кротости и тихого счастья, предстала перед государыней. В гостиной зашушукались фрейлины. Александра Федоровна бросила на них суровый взгляд и тут же приказала всем выйти. Нарышкина замедлила было с уходом, но и ей государыня знаком приказала — оставь нас! Нарышкина вежливо поклонилась и вышла, хотя Наташа была уверена, что она немедленно прильнула к замочной скважине с внешней стороны двери, оттеснив других, не столь напористых любопытных.

— Подойдите ближе, дитя мое, — Александра Федоровна протянула к Наташе руку, указывая на место подле себя. — Я, конечно, наслышана о твоей ссоре с князем Андреем Долгоруким. Нет-нет, фрейлина Нарышкина здесь не при чем! Я сама умоляла ее передавать мне самые свежие подробности, так как ты предпочла замкнуться в своем горе и промолчать.

— Простите меня, Ваше величество! — воскликнула Наташа.

— Мне жаль, что ты не доверяешь мне и не позволяешь утешить тебя и помочь тебе…

— Ваше величество!..

— Не спеши с извинениями, — остановила ее государыня. — Ты всегда была верна мне. Я же в отсутствие твоих родителей приняла на себя обязательства опекать тебя и содействовать твоему счастью. Мне больно видеть слезы в твоих глазах и печаль на твоем челе. И я не могу тебе позволить поддаваться унынию.

— Но…

— Полагаю, самое время вызвать князя Андрея в Петербург. В разлуке вам трудно разобраться в собственных чувствах.

— Вы словно читаете мои мысли!

— Мне хочется видеть тебя радостной и спокойной, — императрица взяла Наташу за подбородок и заглянула ей в глаза. — И поэтому я озаботилась договориться с Государем о скорейшем возвращении твоего жениха ко двору.

— Вы очень великодушны, Ваше величество, — Наташа с благодарностью прижалась щекой к сухой и теплой ладони императрицы.

— Вот и славно, дорогая моя, — по лицу государыни было заметно, что она довольна поведением фрейлины и ее реакцией на добрую весть. — Кстати, ты уже знаешь, что мы ожидаем прибытия ко двору принцессы Марии Гессен-Дармштадтской?

— Да, Ваше величество, — кивнула Наташа и заволновалась, кажется, стала проясняться причина столь щедрого «подарка» государыни.

— Мы решили предложить тебе должность ее главной фрейлины на время этого визита.

— Это великая честь для меня…

— Если это честь, отчего же ты не рада? — императрица пристально посмотрела Наташе в лицо. — А, понимаю! Ты, наверное, думаешь, что принцессу пригласили в Россию для того, чтобы она в известном смысле заняла место Калиновской, с которой вы были дружны?

— Я не смею обсуждать решения Ваших величеств!

— Разумеется. Но даже если ты действительно не думаешь об этом, то я думаю! И я желаю, чтобы именно ты оказалась рядом с Марией. Мне будет нужна помощь и верный человек в ее покоях.

— Могу ли я опросить, как именно Вы хотите, чтобы я помогла Вам?

Александра Федоровна ответила не сразу. Она встала с диванчика и сделала несколько шагов по комнате, словно собираясь с духом, чтобы открыться. Наташа поспешила подняться вслед за ней и теперь вежливо ждала продолжения трудного разговора.

— Цесаревич, похоже, не осознает, что выбирает не только супругу, но и будущую императрицу, — заговорила, наконец, государыня. — И с этой стороны, боюсь, его выбор совершенно неправильный.

— А как сам Александр Николаевич объясняет свой выбор?

— Дорогая княжна, я не стала бы обращаться к вам за помощью, если бы разговор на эту тему с цесаревичем был возможен… Вы доверенное лицо в его отношениях с Калиновской. Я попрошу вас быть столь же полезной и вашей Государыне во всем, что будет касаться отношений наследника с принцессой Марией.

— Я… — Наташа замялась. — Мне трудно предположить, что Александр Николаевич будет настолько откровенным со мной.

— Ты редкостная умница, Натали. Ты умеешь внушить доверие и симпатию собеседнику. И я не знаю при дворе лучшей кандидатуры…

— На роль соглядатая? — не удержалась от прямого вопроса Наташа.

Императрица поморщилась и отвернулась. Какое-то время она молчала, но потом взяла себя в руки и продолжила разговор.

— Княжна! Я обращаюсь к вам как мать, озабоченная счастьем своего сына. Я не могу приказать вам, но я умоляю вас…

Императрица сделала по направлению к Наташе такое движение, что той показалось — еще минута, и государыня сама упадет перед ней на колени. Наташа растерялась и обмякла. Она растрогалась, бросилась к государыне и присела пред нею в поклоне.

— Простите меня, Ваше величество! Я смела Вам перечить, я была сама не своя! Я сделаю все, о чем Вы просите меня, я готова следовать Вашим распоряжениям, я вся в Вашей власти!

— Благодарю тебя, дитя мое, — императрица снисходительно улыбнулась, цель была достигнута. По крайней мере, так это выглядело. — Я верю, что именно ты сможешь разузнать истинные намерения Александра.

— Ваше величество…

— Я поздравляю тебя с назначением, и, надеюсь, ты понимаешь, что этот разговор должен остаться между нами.

— Да, — кивнула Наташа и, пошатываясь от перенесенных волнений, вышла из покоев государыни.

Но едва за ней успела закрыться дверь, к супруге по внутреннему коридору вошел Николай. Он сразу же уловил, что в воздухе носится заговор, но Александра Федоровна придала своему лицу обычное выражение — усталое и вместе с тем просветленное благими думами.

— Я что-то пропустил? — с подозрением в голосе спросил Николай.

— Наоборот, — как ни в чем не бывало, отвечала ему государыня. — Ваш приход весьма кстати, я только что распечатана письмо от моей кузины. Послушайте, что она пишет.

— Ваша кузина пишет роман? — Николай кивнул на послание, которое Александра Федоровна взяла в руки. Письмо состояло из нескольких листов, плотно испещренных по-немецки — мелким, острым почерком.

— Вы все шутите! А между тем речь идет о неслыханном успехе, которой имела на своем первом балу юная Августа…

— Кажется, ваша племянница?

— Ее красота, превосходные манеры и дивное пение вскружили даже самые холодные головы… — императрица сделала вид, что прозвучавшей в вопросе иронии не заметила.

— Ваши хлопоты излишни, — остановил ее Николай. — Вы прекрасно осведомлены о решении Александра. Его избранница — дочь великого герцога Гессенского, и она скоро будет здесь.

— Но, Никс, вы совершаете ошибку, потворствуя капризу Александра!

— Это не каприз, Шарлотта, это его решение.

— Незрелое решение! Вся Европа знает, что Мария — не дочь герцога. Ее настоящий отец — барон де Граней.

— Но герцог признал ее своей дочерью, и мы не вправе обсуждать его благородный поступок.

— Речь не о герцоге, а о нашем сыне! Женитьба на особе, происхождение которой ставится под сомнение, вызовет много сплетен! Пошлите курьера навстречу кортежу Марии Дармштадтской. Остановите это безумие, пока еще не поздно! — Александра шагнула навстречу мужу, умоляюще протянув к нему руки.

Николай этот жест оценил по-своему. Он ответил на порыв супруги объятием, в котором было больше страсти, чем утешения.

— И все-таки из всех ваших родственниц, мадам, вы — самая привлекательная…

— Никс, немедленно оставьте этот плотоядный тон, — отстранилась Александра. — Неужели и вас посетило безумие?

— Пусть и безумье, в этом есть метода…

— Не время цитировать Шекспира!

— Всегда должно быть время для мудрости. Но если честно, я считаю, что Александр гораздо сильнее заинтересован принцессой, чем вы думаете.

— Он пытается отомстить нам за Калиновскую!

— Однако вспомните, как восторженно отзывался Александр о Марии после того, как посетил Дармштадт.

— Но потом он с той же легкостью увлекся королевой Викторией. А потом — вы знаете кем!

— Да, но она-то уже давно в Польше — с глаз долой, из сердца вон. Прошу вас, моя дорогая, поберегите себя. Наш сын сделал свой выбор, а будущий самодержец не должен менять своих решений. Тем более в таких важных вопросах.

— Даже если заранее известно, что это решение — ошибка?!

— Шарлотта, вы несправедливы. Вы ослеплены идеей соединить брачным союзом вашу племянницу и нашего сына. Я даже допускаю, что Августа могла бы составить ему прекрасную партию, но… Вы только представьте себе, что случилось бы, если бы вдруг моя матушка воспротивилась нашему браку?

— Наш брак был браком по любви!

— Наш брак был, прежде всего, продиктован политическими интересами, но из всех дочерей короля Прусского вы были самой удивительной, и даже моя мать, известная своим непростым характером, признала это. Не противьтесь задуманному — возможно, и Александр с Марией будут счастливы.

— Хорошо, я напишу своему кузену, что желаю его дочери достойного супруга.

— Смирились? Так быстро? Нет-нет, вы что-то задумали! Я вас знаю — это прусское упрямство неискоренимо!

— Нет никакого заговора. Просто мы с вами говорим о разных вещах. Вы выбираете супругу будущему императору Российскому, а меня заботит, способна ли она стать хорошей невесткой.

— Жалость к себе — не в вашем стиле, Шарлотта. Вы никогда так легко не сдаетесь.

— А вы все не можете навоеваться? Кажется, Никс, вы уже совсем забыли, что эта крепость сдалась вам сразу же и практически без боя.

— Вы помните нашу первую встречу? — Николай улыбнулся. — Вы стояли в окружении своих сестер… О чем вы тогда меня спросили?

— Ваши петербургские часы показывают против наших вперед. Стало быть, у вас время движется быстрее?

— Принцесса! Нигде время не проходит так быстро, как подле вас!

— Между прочим, для первого свидания ваш ответ прозвучал слишком страстно. Мое лицо пылало, и я боялась, что вы это заметите.

— Мои щёки тоже горели, — Николай с нежностью поцеловал жене руку. — Шарлотта, нам выпало редкое счастье — любовь с первого взгляда. И я не перестаю благодарить судьбу за нашу встречу.

— Сможет ли когда-нибудь сказать то же самое и наш сын?

— Возможно, наш сын не слишком благоразумен в выборе будущей супруги. Но вы-то уж точно слишком требовательны в выборе будущей невестки, — Николай рассердился. Очарование момента прошло. Последняя фраза жены его раздосадовала — вечное женское стремление настоять на своем!

— Не только невестки. Со временем она станет императрицей. Поэтому требования к ней гораздо выше, чем, если бы она была невесткой обычного человека, — горячо продолжала Александра.

— Вы слишком много нервничаете в последнее время, Шарлотта! — прервал ее Николай.

— Хорошо, — отступилась она. Продолжение спора было чревато гневом вспыльчивого императора. — Обещаю, что не стану препятствовать этому браку.

— Но имейте в виду, если вы затеяли расстроить эту женитьбу, как я и предполагаю, то вам не поздоровится! — Николай стремительно повернулся и ушел, в сердцах хлопнув скрытой за обоями дверью.

За день до приезда Марии цесаревич уехал на охоту. Он не вернулся к вечеру, хотя за ним посылали, и утром тоже не было никаких признаков его скорого возвращения. А между тем кортеж принцессы приближался к столице. С застав время от времени приезжали вестовые с донесениями. Было известно, что в дороге юную принцессу несколько раз укачало на ухабах, и сопровождавший ее придворный лекарь даже сделал ей кровопускание и рекомендовал почаще делать остановки, дышать свежим воздухом. Что, впрочем, тут же вызвало у принцессы легкое недомогание и першение в горле. Ее организм, привыкший к теплому континентальному климату маленького, чуть не круглый год утопающего в цветах и зелени Дармштадта, с трудом переносил российские утренние заморозки и порывы колкого холодного ветра.

Ее лютеранский наставник патер Иоахим не оставлял принцессу заботами. Среди других детей герцога Гессенского Мария выделялась кротким нравом и благочестием. И добрый священник переживал за последствия этих смотрин — в случае их благополучного разрешения Мария должна будет принять православие. В его задачу входило подготовить целомудренную и религиозную принцессу к необходимости этого шага. Он знал, Марии можно и приказать, но считал, что пользоваться ее смирением кощунственно. Патер Иоахим предпочитал прибегать к уговорам и разумным доводам — принцесса была не по годам умна и проницательна. Наставник видел, как она взволнована, и беседою отвлекал Марию от тревог о будущем.

В Зимнем тоже волновались. Весь дворец напоминал огромный улей — к нему то и дело подъезжали кареты приближенных ко двору персон. Всем хотелось присутствовать при первом представлении будущей русской императрицы. После приема должен был состояться большой обед, обычно изобильный и обставляемый с пышностью. Не было только Александра, и эта новость обсуждалась всеми. Особенно старались фрейлины, образовавшие в зале приемов шеренгу первого ряда.

— Сегодня мне снился сон, — шептала злая Нащокина, — будто стою я в церкви, и тут залетела ворона и села прямо на икону! К чему бы это?

— Кажется, ворона — к разговорам! — улыбалась Нарышкина.

— Нет-нет, — вмешивалась в разговор фон Берг. — Ворона — это принцесса Дармштадтская, а то, что она села, означает, что быть ей императрицей.

— Она станет императрицей только в том случае, если цесаревич женится на ней, — парировала, обмахиваясь веером Нарышкина, имевшая свои виды на Александра. — А он что-то не спешит быть объявленным в качестве ее жениха.

— Говорят, она худая и длинная. И ходит, будто ей куль с мукой на спину уронили — никакой грации! — сообщила Салтыкова.

— Не понимаю, чему вы удивляетесь! — пожимала роскошными плечами Нарышкина. — Всем известно, что ее отец не королевской крови. Откуда же взяться манерам?

— В таком случае нам следует быть снисходительнее к бедняжке, — с притворным сочувствием вздыхала Нелидова. — Она просто не знакома с этикетом!..

При объявлении императорской четы зал стих и присел в общем поклоне. Николай и Александра торжественно вышли рука об руку, и по всему было видно, что царствующие особы всеми силами стараются не замечать отсутствия на церемонии виновника всего этого переполоха — наследника Александра.

— Где он? — сквозь зубы спросил Николай супругу, не меняя дружелюбного выражения лица.

— Не знаю, — одними губами прошептала Александра, улыбаясь своим фрейлинам.

— Уж не вы ли нашли способ задержать его?

— Вы считаете, что я способна так унизить бедную девочку?

— Почему бы и нет? Ведь вы так хотели, чтобы этот брак не состоялся!

— Отчего именно теперь, когда я смирилась с этим нелепым сватовством, я слышу оскорбления от вас!

— Просто я не уверен в вашем смирении…

В зал с противоположной от трона стороны вошел обер-церемонимейстер и, трижды стукнув штандартом в пол, громко провозгласил прибытие принцессы Марии.

— Дочь великого герцога Гессенского Людвига II, Максимилиана-Вильгемина-Августа-София-Мария, принцесса Дармштадтская!

Все головы разом обратились к двери. Николай улыбнулся, Александра тоже — император с торжеством, императрица со сдержанным раздражением.

Мария шла впереди свиты. У нее оказались пышные волнистые волосы и огромные голубые глаза, взгляд которых как будто проникал в самую глубину души. Она двигалась медленно, но с каким-то особым изяществом, придававшим ее движениям неуловимую прелесть. И, несмотря на свой действительно высокий рост, была она грациозна и оставляла по себе впечатление почти воздушной хрупкости.

Николай улыбнулся, нет-нет, вкус не подвел Александра. Это у него от меня, подумал император, с удовольствием наблюдая, как Мария делает реверанс.

Адъютант императора сопроводил гостью к царствующим особам.

— Дорогая принцесса! Очень рад видеть вас в России! — ласково сказал Николай.

— Добро пожаловать в Санкт-Петербург. Мы очень рады, что вы посетили нас, — в тон ему сказала Александра.

— Милая Мари! — Николай подошел к юной гостье. — Вы позволите мне вас так называть? Наш сын восторженно рассказывал о вас, и теперь мы убедились, что его восторги оправданы!

— Надеюсь, долгая дорога вас не утомила? — сухо, но вежливо поинтересовалась императрица.

— Дорога была совсем не утомительной, — поспешила с ответом Мария. И хотя ее камеристка приложила все усилия, чтобы скрыть бледность принцессы, Мария понимала, что перенесенное утомление наверняка заметно, тем более такой опытной женщине, как императрица Александра.

Все эти дни Мария пребывала в каком-то тумане. Полгода назад наследник российского престола поразил ее воображение, его образ постоянно был у нее перед глазами. Она разговаривала с ним, воображаемым, ночами. Не раз она представляла себе их возможную встречу. Но даже мечтать не могла, что станет его нареченной, тем более женой… Счастье обрушилось на нее и вместо того, чтобы обрадовать, напугало. Но об этом, если и догадывался кто, то только патер Иоахим. Для всех же остальных, даже для родителя, Мария оставалась по своему обыкновению сдержанной и собранной, готовой к любым поворотам судьбы.

— Я счастлива быть с вами, — улыбнулась Мария явно расположенному к ней Николаю. — А как себя чувствует Его императорское высочество, Александр Николаевич?

— О, превосходно! Думаю, превосходно. Уверен, превосходно. И вы убедитесь в этом с минуты на минуту! Не так ли? — император выразительно посмотрел на жену. Александра растерянно улыбнулась, отвечая недоуменным взглядом на его вопрос. В этот момент в зал стремительно вошел цесаревич и, приблизившись, склонился перед родителями.

— Ваше величество! Ваше величество! Прошу прощения за опоздание… Принцесса! — Александр обернулся к Марии. — Примите и Вы мои извинения. Я просто счастлив видеть вас. Вы стали еще прекраснее со дня нашей встречи. И надеюсь, это чувство взаимно…

Глава 2

«Я женюсь только на ней…»

Очень скоро Наташа поняла, что попала в весьма двусмысленную ситуацию, легковерно позволив императрице убедить себя содействовать ей. Чем больше Репнина общалась с Марией Гессен-Дармштадтской, чем дольше разговаривала с ней, наблюдала ее в обычной жизни и среди придворных, тем сильнее проникалась к немецкой принцессе дружеской симпатией и уважением.

С Марией не надо было тратить время на то, чтобы разглядеть ее лучшие качества. Она и так была вся как на ладони. С первых же минут побуждала к открытости и доверию. Наташа и заметить не успела, как они начали делиться своими самыми сокровенными мыслями, но поняла вместе с тем и то, что это знак высочайшего расположения со стороны Марии. С другими фрейлинами, а тем более с императрицей, принцесса была любезна, но сдержанна, хотя и не настолько, чтобы казаться холодной и надменной.

Мария казалась равной 19-летней Репниной. Но в отличие от искушенной в придворной жизни Наташи, Мария не утратила веру в святость и незыблемость романтических идеалов. Иногда Наташа даже думала, что Мария и есть воплощение этих идеалов. Ее до глубины души трогала проникновенность отношений принцессы со своим духовником, восхищала серьезность Марии. Конечно, Мария все еще была наивна и доверчива, но в любой ситуации умела сохранять достоинство. Она была горда и оберегала свои истинные чувства от посторонних глаз.

Наташу потрясло, что принцесса по-настоящему была влюблена в Александра. Марии хватило одного вечера в опере, чтобы проникнуться к цесаревичу столь сильным чувством, на которое он сам даже вряд ли был способен. Мария помнила каждую минуту того вечера, каждую интонацию и взгляд. Рассказывая о нем, она облекала события почти годичной давности в сказание, сагу о любви, возвышенной и прекрасной. При этом Мария вполне отдавала себе отчет в том, что в жизни все по-другому. Она не верила в продолжение весенней сказки и к приглашению ко двору российского императора отнеслась как к серьезному испытанию.

Главным пробелом в образовании Марии был русский язык. Вместе с Василием Андреевичем Жуковским Наташа помогала ей освоить загадочные падежи и склонения. Занятия проходили в непринужденной атмосфере дружеского разговора и игры, и это помогало быстрее постичь столь же непростые, как и в ее родном языке, законы и правила. Наблюдая, как искренне принцесса стремится вникнуть в премудрости русского языка и русской жизни, Наташа разрывалась между своими чувствами.

С одной стороны, она симпатизировала Марии и готова была во всем ей помогать. С другой, зная, что императрица настроена против брака наследника с Марией, Наташа отдавала себе отчет, что ее собственных сил не хватит на то, чтобы поддержать принцессу в ее чаяниях. Единственным человеком, способным на это, был сам цесаревич, но Александр вел себя странно и необъяснимо.

За время, прошедшее с момента представления принцессы ко двору, он ни разу не заговорил с ней. Было видно, что Александр невероятно озабочен государственными делами, часами пропадая в кабинете в обществе министра финансов и своего учителя Георга Канкрина. Порою, он без предупреждения уезжал на дачу под Петергофом.

Принцесса Мария страдала. Наташа невольно переживала вместе с ней. И если Мария проявляла чудеса стойкости духа, то пылкая Репнина все острее чувствовала необходимость предпринять какие-то серьезные шаги. Она прекрасно понимала, что неосторожным поступком вызовет гнев императрицы, но спокойно смотреть на душевные муки Марии тоже не могла и решилась встретиться с наследником.

— Вы не в восторге от своего назначения, Натали? — спросил Александр, жестом дозволяя ей пройти к его столу, когда Наташа через адъютанта передала просьбу об аудиенции. — Судя по вашему милому личику, вы раздражены и настроены сверх меры решительно.

— Я не в восторге от того, что принесло мне это назначение, — холодно ответила она.

— А чего вы ожидали?

— Разного, но только не того, чтобы каждый день видеть страдания горячо любящего сердца.

— О чем вы говорите? — нахмурился Александр.

— Вы прекрасно знаете, о чем! Я почитала Вас за благородного человека…

— Вы пытаетесь меня оскорбить?

— Я пытаюсь воззвать к Вашей душе, в которой, смею надеяться, еще сохранились понятия о добре и зле.

— Ваша искренность делает вам честь, но не объясняет вашего поведения.

— А как Вы объясняете Ваше поведение? Зачем Вы терзаете бедную Марию своим невниманием? Вы, кто еще недавно осыпал ее страстными письмами, Вы, кто внушил ей надежду на любовь, Вы, кто позволил ей думать, что она избрана Вами в невесты!

— А для кого вы это спрашиваете, Натали, для себя или для императрицы?

— Позвольте, Ваше высочество!

— Не позволю! Вы смеете упрекать меня, а сами выполняете при Марии поручение моей матушки. Возможно, когда я пригласил принцессу в Петербург, мною двигали не самые благородные порывы, но теперь же мои действия продиктованы лишь одним — желанием оградить наши отношения с Марией от посторонних глаз.

Наташа вздрогнула, она догадалась, откуда цесаревич знает о поручении императрицы. Тень Нарышкиной, казалось, витала надо всем, что касалось наследника. Но обвинение Александра было несправедливо, за все дни, проведенные подле принцессы, Наташа не унизила себя доносом, вызвав неодобрение государыни. Между ними даже состоялся краткий разговор — Наташа просила принять ее отставку с должности камер-фрейлины. Александра в который раз вынуждена была признать благородство ее характера и простила Репниной отказ в сотрудничестве. Наказывать за честность было не в обычаях императрицы. Но об этом вездесущая Нарышкина Александру, разумеется, доложить «забыла».

— Ваше высочество, я всегда была честна с Вами, — тихо сказала Наташа после паузы. — И мне жаль, что Вы позволили себе усомниться в этом.

— Да, прямота — свойство для фрейлины опасное, но ведь за это я вас и уважал. Впрочем, люди меняются…

— Но не я! И сейчас я прошу не за себя. Мне больно видеть, как принцесса страдает. Она всей душой желает стать Вашим другом и следовать за Вами в горе и радости. И если Вы передумали жениться на ней, то прошу Вас — найдите в себе силы и объяснитесь с принцессой. Ее чувства заслуживают уважения.

— Не передумал ли я жениться? Кто вам сказал?

— Но она лишена вашего общества!

— Такова жизнь монаршей семьи. Пусть принцесса привыкает к тому, что в дальнейшем я буду погружен в дела государственной важности и не всегда смогу потакать ее капризам. Что же касается нашего с нею брака, то я не переменю своего решения по этому поводу. Свадьба состоится.

— Но разве перед этим Вы не должны лучше узнать свою невесту?

— Вот уж не думал, что ближайшая подруга Ольги будет толкать меня в объятия другой женщины.

— Вы не можете обвинять меня в предательстве. Вы сами сказали, что изгнали Ольгу из своего сердца.

— Натали, вы же знаете, у меня не было другого выбора!

— Выбор всегда есть, и Вы сделали его, Ваше высочество. Я знаю, Ольга больше всего хотела бы, чтобы Вы были счастливы. Она не сможет жить спокойно, зная, что Вы разрушаете свою жизнь. Начните все сначала, с чистого листа — женитесь на Марии и смотрите в будущее.

— Вы удивительная девушка, Натали! — Александр подошел к ней и поцеловал ее руку. — Я обещаю вам, что сегодня же навещу принцессу. А вы обещайте мне, что впредь будете нашим ангелом-хранителем.

— Обещаю, Ваше высочество, — Наташа мягко высвободила ладонь из жаркого рукопожатия Александра и, поклонившись, собралась было уйти, но Александр остановил ее.

— Дорогая княжна, вы поистине проявили чудеса благородства, и я не имею права дольше укрывать тот сюрприз, что готовил для вас эти дни.

Александр подошел к двери в комнату, где обычно ждали его приказов порученцы, и жестом подозвал кого-то к себе. И когда тот, с кем вполголоса говорил цесаревич, вошел в кабинет, Наташа ахнула и едва не лишилась чувств. Рядом с Александром стоял князь Андрей Долгорукий.

— Наташа! — Андрей тут же бросился к ней и заключил ее в объятья.

— Не буду вам мешать, — прикусив губу, вежливо сказал Александр.

— Ваше высочество! — Наташа мягко отстранила Андрея и повернулась к цесаревичу. — Как мне благодарить Вас?

— Благодарите Государыню. Это она сдалась под натиском моих каждодневных просьб и убедила императора вернуть князя ко двору. Мы хотели сделать вам сюрприз и обставить его возвращение официально и более торжественно, но, впрочем, вижу, вы и так потрясены.

— О, да! — воскликнула Наташа.

— Этого вполне достаточно, я удовлетворен. Что же, думаю, вам есть, о чем поговорить. В моем кабинете вас никто не услышит.

— Разве это возможно при дворе, Ваше высочество? — улыбнулась Наташа.

— Не спорьте со мной, мадемуазель. Эти стены привыкли к придворным интригам, скандалам и склокам. Им давно пора узнать, что есть еще и просто влюбленные люди, говорящие на своем, счастливом языке. А вы, князь, будьте смелее — вам выпала честь полюбить ту, что всегда восхищала меня своим острым умом и благородством души. Я ценю ее дружбу и искренне желаю вам счастья. — Александр сухо поклонился и вышел, оставив Наташу и Андрея наедине.

— Что ты на меня так смотришь? — настороженно спросил Андрей, решившийся первым нарушить молчание, воцарившееся в кабинете.

— Я была уверена, что ты ко мне охладел, — грустно сказала Наташа. — Хотя, мне кажется, я не давала к этому повода, да и времени, проведенного в разлуке, прошло совсем немного. По крайней мере, для того, чтобы разлюбить. Ведь ты все еще любишь меня?

— Конечно! Я ни на минуту не переставал любить тебя! Просто… я был очень занят в поместье…

— Ах, да! Как Лиза?.. Она нашлась?

— Слава Богу, все в порядке! Теперь она дома — приходит в себя после лесного приключения.

— Как же глупо, — я приревновала тебя к этой крепостной… — Наташа подняла голову, пытаясь заглянуть Андрею в глаза. — Я только сейчас понимаю, что ты просто переживал за Лизу. Мне очень стыдно, что я в тебе усомнилась.

— Это я виноват — заставил тебя беспокоиться, долго не писал. Еще так холодно принял. Но ты же сможешь простить меня?

— Ты ни в чем не виноват передо мной.

— Нет-нет! — Андрей заговорил горячо, даже слишком горячо, показалось Наташе. — Я тебя недостоин. И готов вымаливать твое прощение!

— Я уже простила. Я была несправедлива к тебе. Разве что… — Наташа пристально посмотрела на Андрея, — есть что-то, о чем я не знаю? О чем ты не сказал мне? Ты что-то скрываешь?

— Похоже, кто-то снова хочет поссориться? — с натянутой улыбкой спросил Андрей. — Я ничего не скрываю…

— Знаешь, там, в имении, вдруг почудилось, что я тебе совсем чужая. Меня охватил ужас, я подумала, а если это правда? И вот сейчас я смотрю на тебя и думаю… а если это правда?

— Наташа, перестань! Я тебя люблю! И никого не люблю, кроме тебя.

— Тогда докажите это, князь! — Наташа подставила лицо для поцелуя, но ответа не дождалась. — Что с тобой?

— Прости, — смущенным тоном сказал Андрей, — как-то неудобно целоваться в кабинете наследника.

— Он обещал, что нам никто не помешает. Ты не веришь высочайшему слову?

— Верю, верю, — Андрей, наконец, решился. Он обнял Наташу и поцеловал нежно, почти по-братски.

Наташа вздохнула и повернулась уйти.

— Ты остаешься в столице или вернешься в имение? — тихо спросила она у двери.

— Признаюсь, что вызов ко двору — для меня полнейший сюрприз. Я жду разъяснений о дальнейшей судьбе от Его высочества.

— Ты будешь ждать его возвращения?

Андрей кивнул. Наташа грустно улыбнулась и взялась за ручку двери. Андрей в сердцах сжал кулаки, он был готов разрыдаться.

— Наташа! — бросился он к ней. — Ты чудная, необыкновенная, я недостоин тебя!

— Андрей! Что ты, что ты?! — смутилась Наташа, глядя, как он торопливо покрывает поцелуями ее руки.

— Ты не понимаешь! Мне придется полжизни потратить на то, чтобы хоть бы немного приблизиться к тому Андрею, который живет лишь в твоем воображении. Боюсь, что к тому времени я уже стану беспомощным и старым.

— Андрюша, ничто не помешает мне любить тебя!

— Княжна, я прошу, я умоляю вас, окажите мне честь, станьте моей женой, — выдохнул Андрей, опускаясь перед Наташей на одно колено и склоняя голову.

Наташа растерялась. Все эти перепады настроения и перемены в решениях надрывали ей сердце. Больше всего на свете она ждала этих слов, но сейчас она не могла понять, был ли это минутный порыв или Андрей, наконец, дал волю своим подлинным чувствам.

— Андрей, ты — умный, честный, благородный. Я могла только мечтать о таком счастье — стать твоей спутницей жизни.

— Значит, ты согласна?

— Согласна? Конечно, я счастлива!

— Значит, мы будем вместе, и что бы ни случилось, это не сможет более разлучить или поссорить нас?

— Андрей, ты говоришь загадками.

— Нет, просто я хочу убедиться, что ты меня правильно понимаешь.

— Разве можно как-то иначе понимать предложение руки и сердца?

— Нет, но…

— Милый, я буду с тобой и в горе, и радости. Пока смерть не разлучит нас, — Наташа легким движением наклонила голову Андрея и поцеловала его в лоб.

В этот момент дверь в кабинет распахнулась, вернулся Александр.

— Такой поцелуй для жениха и невесты слишком скромный, — с легкой усмешкой заметил он.

— Простите, Ваше высочество, мне уже пора, — Наташа светящимся от счастья взглядом еще раз обратилась к Андрею и поспешила выйти.

— Прошу прощения, Ваше высочество, я не хотел…

— Вы не хотели? Это более чем удивительно. Даже не представляю себе, как можно не желать поцелуя от такой прекрасной особы, как фрейлина Репнина.

— Я…

— Бросьте, князь. Я сам содействовал вашему приезду. Ваша невеста — неоценимый человек при дворе, и меня заботит ее будущее. Итак, вы помирились?

— Да.

— Вы говорите об этом таким трагическим тоном, как будто примирение произошло помимо вашей воли.

— Отчасти.

— Что это значит, сударь?

— Вы сами сказали, что отказать такой девушке, как княжна, невозможно.

— Хотите убедить меня, что это она сделала вам предложение?

— Нет, но она была так страдальчески прекрасна, что я попросил ее стать моей женой. И теперь сожалею об этом…

— Да вы с ума сошли, князь! Вы свободны, вы можете жениться на той единственной женщине, которую любите, и быть счастливым до конца жизни…

— К сожалению, в моей жизни не все так просто.

— Вы… любите другую? Вы могли увлечься кем-то, когда рядом с вами такая девушка, как Натали?

— Я могу приказать себе не слушать своего сердца, но как приказать самому сердцу?

Александр отступил от Андрея, с недоумением и ужасом глядя на него. Потом он подошел к окну и замер в раздумье.

— Ваше высочество… — осмелился прервать его молчание Андрей.

— Я думаю, Натали имеет право знать правду. Я бы не хотел, чтобы вы унижали ее неверностью, князь.

— Это приказ?

— Дружеский совет, который вам наверняка не нужен. Но полагаю, вы и сами знаете, как поступить…

Наташа вернулась в покои принцессы окрыленная. Мария сразу заметила счастливую перемену в ее настроении и тут же бросилась расспрашивать.

— Что случилось? Вы вся прямо светитесь, Натали? — по-французски спросила принцесса свою фрейлину, уже успевшую за эти дни стать ей верной подругой.

— Мой жених, князь Андрей, только что сделал мне предложение, — тоже по-французски отвечала Наташа.

— Но вы сказали, он живет в имении?

— Андрея вызвали ко двору, и первым делом мы объяснились. Его высочество способствовал нам в этом.

— Его высочество? Александр Николаевич? — Мария побледнела. — Он оказывает вам услугу в сердечных делах, а обо мне даже и не вспоминает! Натали, скажите мне правду — в его жизни есть другая женщина?

— Я не знаю цесаревича настолько близко.

— Вы поклялись быть со мною честной, каким бы горьким не оказалось истинное положение вещей. И потому я настаиваю, не скрывайте от меня ничего!

— Ваше высочество, принцесса, — Наташа открыто улыбнулась ей. — Смею Вас уверить, что только Вы способны сегодня занять место в душе и сердце цесаревича.

— Но почему же тогда Он не подает мне об этом никакого знака? Или это и есть проявление загадочной русской души?

— Увы! Предсказать повороты русского ума невозможно. Даже я сегодня во время встречи с князем Андреем была уверена, что еще минута — и мы расстанемся навсегда, чтобы уже более никогда не встречаться. И что же? Через миг он бросается передо мной на колени и предлагает стать его женой.

— Как это романтично! — прослезилась принцесса Мария.

— Поверьте мне, цесаревич откроется Вам, но и Вы не должны терять времени даром. Вы должны увлечь его своим чувством.

— Но разве я не писала Ему прежде, разве Он не получал моих писем и не отвечал мне?

— Любовь на расстоянии — вот, что подогревало ваши отношения. Так станьте же для Него снова загадкой и тайной, которую цесаревич как мужчина стремился бы разгадать. Вы сделали то, о чем я Вас давеча попросила?

— О, да! — принцесса поднялась с кушетки и быстро достала из ломберного столика письмо, спрятанное среди дамских безделушек — вееров, заколок и бантов. — Вот, я писала всю ночь. А потом долго еще не могла заснуть — все волновалась, правильно ли я поступаю?

— Покажите! — Наташа решительно взяла из рук принцессы лист бумаги и принялась читать написанное. — Так-так…

Святой любви волшебный сон

Наколдовал твой взор случайно,

И сладкозвучными речами,

И волоокими очами

Увлек меня в пучину волн,

Где боле нет шумов и песен,

Где нет цветов и трав в полесьях,

А есть лишь взгляд очей чудесных,

Которыми колдует он!

Пока Наташа читала, Мария стояла рядом, закрыв уши. Она очень стеснялась своих слов, рожденных тем чувством, о котором не кричат, и которое обычно избегает публичности. И, наверное, если бы вдруг ей пришло в голову, что кто-то смог прочитать ее письма к Александру из Дармштадта, Мария умерла бы на месте от ужаса и унижения. Она была чрезвычайно щепетильна, и Наташе стоило огромного труда убедить ее вновь обратиться к цесаревичу, даже анонимно.

Заметив, что Наташа остановилась, Мария отняла ладони от головы и с интересом и ожиданием посмотрела на свою фрейлину.

— Ваше высочество, — только и могла выдохнуть Наташа, — это замечательное письмо!

— Вы со мной не откровенны, Натали, — потупилась принцесса.

— Напротив, я откровенно восхищаюсь Вами, Вашим слогом и поэтическим даром. Цесаревич не устоит перед этим чувством. Уверяю Вас, принцесса, что после этих строк Он тут же бросится отвечать своей романтической незнакомке. — Но нам вряд ли удастся сохранить тайну — Александру Николаевичу знаком мой почерк.

— Я перепишу это письмо и оставлю в хорошо известном ему тайнике.

— Не знаю, не знаю, я не уверена, — засомневалась Мария и протянула руку, чтобы забрать стихотворение.

— Доверьтесь мне, Ваше высочество, — Наташа поспешила спрятать за спину руку, державшую листок. — Я успела изучить характер Его высочества, не может Он не ответить.

— Иногда мне кажется, что вы ближе к цесаревичу, чем я. Хотя я затем и приглашена, чтобы стать Его невестой, — задумчиво произнесла Мария.

— Ваше высочество, наверное, шутит? — почему-то вздрогнула Наташа, тут же вспомнив памятный ей взгляд Александра и странные, ревнивые интонации, промелькнувшие в его голосе, когда он застал их с Андреем целующимися в своем кабинете.

— А вы уверены, что Александр Николаевич видит в вас только друга и фрейлину его будущей невесты?

— Вполне, — поспешила с ответом Наташа. — И речь не обо мне. Давайте больше не будем ничего обсуждать. Я сейчас же перепишу письмо и положу его в тайник.

— А как же цесаревич узнает об оставленном для него послании? Или он регулярно наведывается к нему за письмами от других своих поклонниц?

— Я сообщу Ему об этом…

— И тогда Он догадается, что письмо от меня?

— Тоже анонимно, через слугу.

— О, Россия! Секреты, секреты… К чему все это? Любовь — очень честное чувство.

— Мужчины никогда не взрослеют, Мари. И поэтому им просто необходимы правила игры, особенно в любви. Я сама уже не раз убеждалась в этом.

— И все же забываете о них, когда дело касается вас самой?

— Ваша проницательность смущает меня, — призналась Наташа, — но Вы правы, принцесса. Я, по всей видимости, из тех докторов, которые не способны излечить самих себя. Но что касается пациентов… Будьте спокойны, у нас все получится. Ваши стихи не оставят равнодушным никого, а тем более Его высочество, Он ведь и сам не чужд поэзии и художествам. Вот увидите, Его ответ тоже будет рифмованным.

— Вы меня убедили — садитесь, пишите, — Мария жестом пригласила Наташу присесть к столику. — Я не стану вам мешать. Я пойду и помолюсь за вас.

— И за успех нашего предприятия, — улыбнулась Наташа.

— Заговора! — шутливо поправила ее принцесса. — И не вставайте провожать меня, вам ведь надо сосредоточиться, не правда ли?

Наташа кивнула. Мария неслышно ушла, осторожно закрыв за собой дверь. А ее поверенная в сердечных делах тут же принялась переписывать сочиненное Марией стихотворение, стараясь придать своему почерку большую, чем обычно, выразительность и изящество. Закончив, она не стала объявляться принцессе, поспешив к известному ей и Александру «почтовому ящику»…

Мария бесконечно была благодарна Репниной за столь усердное содействие. Принцессе всегда не хватало именно этого, дружеского энергичного участия и твердой руки. С детства она была обречена на одиночество, испытывая оскорбительное давление со стороны троих братьев-принцев, которые сам факт ее рождения посчитали несмываемым позором всего семейства Людвига Гессенского. Ведь ни для кого не было секретом, что их царственные родители, охладев друг к другу, жили давно порознь. Появление дочери на свет стало причиной бесконечных пересудов в королевских дворах Европы.

Ее настоящим отцом был, как говорили, барон де Граней, швейцарец французского происхождения, ранее служивший шталмейстером при дворе великого герцога. Официально этот факт признан не был, и Людвиг II милостиво согласился дать единственной дочери своей супруги родовое имя Гессен-Дармштадтская. Но с объявленной принцессой почти не общался, а сама она практически все время жила в замке Югенгейм, где ее воспитывала гувернантка. Ее мать, принцесса Баденская Вильгельмина-Луиза, приходившаяся родной сестрой Елизавете Алексеевне — супруге Александра I, большего для дочери сделать не могла, и поэтому Марию ждали весьма печальные перспективы, среди которых безбрачие было самой закономерной.

На что могла надеяться юная принцесса, презираемая близкими родственниками и осмеянная знатью европейских дворов? Мария никогда не отличалась хорошим здоровьем, от рождения у нее были слабые сердце и легкие, и доктора настоятельно советовали ей поменьше волноваться и соблюдать уединение, которое превратилось почти в затворничество, когда два года назад удаленная от двора своего супруга умерла ее мать, принцесса Баденская.

Встреча с Александром стала ее счастливым случаем. Наследник русского престола, уставший от бесконечных приемов и смотрин у немецких родственников, детального знакомства с семьей Людвига II и не помышлял. Поездка в оперу, где он впервые увидел Марию, была им тоже не запланирована, просто Александр успел хорошо отдохнуть и выспаться, а к вечеру им овладела тяга к перемещениям. А потом… потом он уже ничего не помнил, кроме печального и такого глубокого взгляда огромных голубых глаз принцессы Марии. Весенний воздух и звездная теплая ночь сыграли свою шутку с поэтичным Александром — он влюбился. Но хуже было то, что влюбилась и сама принцесса Мария.

Фраза Александра «я женюсь только на ней», сказанная им тогда же своим адъютантам и позже повторенная в письме к матери, немедленно послужила тому, что Мария стала объектом еще большего числа насмешек и оскорблений. Стали говорить, что влюбчивый Александр, дабы не обижать никого из своих прекрасных обожательниц и поклонниц, выбрал в супруги самую невзрачную, и в дальнейшем Марию ждет печальная участь принцессы Баденской. Злые языки утверждали, что Марии будет отведена роль вдохновенной музы почтовой переписки, в то время как постель и сердце будущего российского императора займут другие, более соблазнительные и приятные внешне особы.

Читая письма Александра из России, из поездок по Европе, Мария невольно находила в них подтверждение этим предположениям, которые разрывали ее и без того больное сердце. Отвергнутая всеми, она научилась скрытности и терпению, но даже самый несчастный и обездоленный разве может прожить хотя бы без капельки надежды? Мария надеялась и молилась — и дома в Дармштадте, собираясь в далекую и холодную Россию, и по пути в Санкт-Петербург, всем своим хрупким телом ощущая на себе прелести российского бездорожья, и при дворе, с колес попав под обстрел недобрых взглядов и острых на язычок фрейлин.

Двор российского императора среди других европейских собраний знати считался самым блестящим, пышным и великосветским. Роскошь Зимнего дворца не шла ни в какое сравнение с замками немецких королей и принцев, а количество его обитателей и гостей на балах и приемах поражало кого угодно. Мария была не просто потрясена — раздавлена мощью и великолепием, которому, казалось, не было предела. Но самым тяжелым испытанием для и без того не уверенной в себе девушки стала откровенность и бесцеремонность, с которыми разглядывалась и обсуждалась ее особа каждодневно.

Чего только не довелось услышать о себе Марии в первые же часы пребывания в Зимнем! А заметное равнодушие Александра только подзадоривало придворных дам, давая поводы для их бесстыдных реплик и подчас жестоких выходок в адрес принцессы Дармштадтской. Атмосфера сгущалась при немом попустительстве императрицы, Мария ловила на себе ее строгие оценивающие взгляды, становясь еще более стеснительной и уязвимой.

Все в ней вызывало раздражение: и ее кротость, и ее строгость, и ее ошибки в русском. Ночи напролет Мария проводила в слезах. Лишь фрейлина Репнина проявила сострадание и сочувствие к ее участи. Да еще воспитатель Александра, Жуковский. Камеристка Хильде да патер Иоахим — не в счет, они свои, а ей надлежало завоевать сердца и души русских аристократов!

Для начала необходимо было вернуть расположение Александра, который вежливо сопровождал ее на балах, но при любой возможности манкировал своими обязанностями кавалера. А их разговоры обычно сводились к малозначащим шуткам, на которые наследник был большой мастер. Например, мог походя бросить Марии, заметив слезы в ее глазах: «Не стоит подмывать фундамент Зимнего дворца слезами, Петербург и так построен на воде!» Или открыто упрекнуть будущую русскую императрицу в незнании географии: «Самара — это не пустыня, Мари, это большой город в вашем будущем Отечестве! Пора уже научиться мыслить масштабами великой империи, а не маленького городка, объявившего себя государством!»

А вчерашнему балу в Михайловском дворце он присвоил звание «бала неуклюжести» после того, как Мария, которой он показывал переходы в мазурке, поскользнулась (у принцессы закружилась голова!) и опрокинула на себя вазон со свежими цветами. Положение как всегда спасла верная Репнина, она закрыла собою принцессу от наставленных на нее лорнетов придворных…

«Отче наш! Всеблагий и всемогущий, Ты свидетель моей стойкости, Ты источник и учитель ее. Мои страдания Тебе ведомы — укрепи душу мою, чтобы могла она насладиться зрением света Твоего в конце тернистого пути. Возложи длань свою на чело мое, дабы могла узреть предначертанное и во имя оного восстать после мук…»

— Терпи, дитя мое, — тихим голосом отвечал Марии патер Иоахим. — Тебя ждет великое будущее. Ты перенесла немалые страдания, и лишь Господь может знать, сколько их еще ждет в твоей жизни. Но думай так, что число их безмерно, и лишь когда закончатся они, ты сможешь понять, что Господь даровал тебе лучшую из судеб, и поблагодаришь Его от всего сердца.

— Разве я ропщу? Разве голос мой не слаб от рождения?

— Роптать — не значит кричать. Не уставай смирять гордыню свою.

— Иногда мне кажется, что гордости-то у меня совсем и не осталось!

— Ничто не уходит, не будучи заменено другим. Отказываясь от гордыни, обретаешь мужество.

— А если и мужество оставит меня?

— Тогда ты увидишь свет. Мария вздохнула. Она решила не говорить духовнику, что позволила Наташе вмешаться в ее отношения с Александром. Она не могла никому признаться в том, что готова на все ради него.

Когда Мария вернулась в свою комнату, ее навестила императрица. Александра Федоровна источала любезность и заботу. И желая угодить ей, Мария заговорила с государыней по-русски. Императрица разулыбалась и похвалила ее за старание. Она пробыла в покоях принцессы всего несколько минут и ушла, оставив Марию в надежде на свою благосклонность.

На самом деле Александра в очередной раз искала доказательств, оправдывающих ее стремление вернуть Марию домой. Как ей показалось, она их нашла. Довольная новыми фактами, она направилась к императору.

Николай работал в кабинете, рассматривал коллекцию гравюр, на которых были запечатлены амуниция и вооружение армий разных стран.

— Никс, я только что от принцессы Марии, и хочу сказать Вам, что мои худшие подозрения на ее счет…

— Превосходно! Прекрасное изображение доспехов, и такое подробное! Художник воспроизвел даже клеймо мастера!

— Прекрасно, — раздраженно передразнила его императрица, — однако я бы хотела поговорить с вами о смешном.

— Вам удалось посмеяться над кем-то?

— Боюсь, что посмешищем оказалась Ваша любезная принцесса. И если Вы не перестанете потакать этой глупой затее Александра с женитьбой, над нами станет потешаться вся Европа!

— Шарлотта, разговоры о ее происхождении бессмысленны, ибо сам великий герцог урезонил эти инсинуации, дав принцессе свое имя. В чем еще Вы можете обвинить бедную девочку?

— «Оказанную честь благодарю! Бал был прекрасный, очень весел, и я плясала, не покладая ног…»! — явно процитировала императрица. — Да она двух слов по-русски связать не может!

— Мне известна одна особа, которая в свое время писала мне, как же это… ах, да! «Вчерашняя прогулка лошадиная падать в меня душевно, и я думаю дарить вам в ответ…». Вы не припоминаете, сударыня, что за глупенькая девочка могла написать мне это послание?

— О Боже! Вы сохранили это письмо!

— В своей памяти, дорогая, ибо оно просто очаровательно в своей милой глупости. Ведь Вы тогда тоже почти не знали русского языка! Однако это не помешало нам пожениться и быть счастливыми, не так ли?

— И все же я была для Вас более подходящей партией, чем принцесса Мария для Александра!

— Стало быть, вместо поддержки, о — которой я Вас прошу, вы решили всячески препятствовать мне?

— Нет, но…

— Не смею Вас больше задерживать, сударыня! — Николай метнул в супругу один из очень хорошо известных ей взглядов.

Императрица сочла за лучшее этой темы более не касаться. Чего доброго ее своенравный муж решит ускорить события, чего Александра хотела бы меньше всего. Она знала, вода и камень точит, и однажды ей удастся пробиться через эту твердыню мужского упрямства. Александра Федоровна придала своему лицу выражение согласия и со смиренным видом оставила супруга за его любимым занятием.

А ничего не подозревавшая Мария ждала возвращения Наташи. И поэтому порывисто встала навстречу открывшейся двери. Но в комнату вошел Жуковский.

— Как идут дела у моей очаровательной ученицы? — поздоровавшись, доброжелательно осведомился он.

— Я говориль с императрис по-русски!

— Вы смелая девушка. Дерзайте и дальше в том же духе, — улыбнулся Жуковский. — И не позволяйте никому усомниться в Вашем стремлении стать русской государыней.

— Они нет у-сом-нить. Они смеять меня. Говорить, я — бастард. Как ви думать, Александр знать это?

— Я хотел бы успокоить Вас, принцесса, сказать, что происхождение не имеет того значения, которое мы приписываем ему. Но я обманул бы Вас. Я и сам был рожден вне брака, и это доставило мне немало хлопот! Меня всю жизнь окружают сплетни и слухи.

— Что есть слуки?

— Слухи, — мягко поправил принцессу Жуковский.

— Слу…хи? Слу…хи!

— Слухи, — повторил Жуковский. — Слухи и сплетни — часть придворного этикета. Мне всегда приходилось прилагать огромные усилия, чтобы доказать всем, что я достоин лучшей участи. Это была постоянная борьба!

— Мне тоже надо иметь борба… Я должен доказать императрис, я достоин Александр.

— Хорошо, что Вы понимаете это. Однако готовы ли Вы к этой борьбе? Хватит ли у Вас сил?

— Не знать… — Мария задумалась и перешла на привычный при русском дворе французский. — Я не уверена, что у меня хватит сил бороться за Александра. Это чужая страна, и я здесь одинока. И здесь все надо мной смеются. Когда в Россию приехала Александра Федоровна, над ней тоже смеялись?

— Во-первых, не все смеются. И только от Вас зависит, сумеете ли Вы увеличить число своих сторонников. А во-вторых… Не забывайте, что императрица приехала невестой Великого князя Николая Павловича. И тогда никто не знал, что он станет императором. А Вы приехали невестой наследника престола! От Вас требуют большего, гораздо большего!

— Вы правы! Я буду бороться за Александра.

— Вот и молодец! А что касается слухов, то советую смотреть на них сквозь пальцы.

— Смотреть на слуки вокруг палец? — опять перешла на русский принцесса.

— Правильнее сказать «сквозь пальцы».

— Я запомнить, — кивнула Мария. В этот момент дверь распахнулась и в комнату только что не влетела стремительная Репнина. Она слегка смутилась, увидев Жуковского, но принцесса дала ей понять, что у нее нет тайн от воспитателя Александра. Разговор снова пошел на французском.

— Это всего лишь вы, Натали. Я думала, Александр. Я ждала, что Он прочитал мое послание и полетел ко мне навстречу на крыльях любви. — Мария поймала удивленный взгляд Жуковского и пояснила: — Княжна уговорила меня отправить цесаревичу анонимом признание в любви.

— Вы все больше и больше удивляете меня, Ваше высочество, — с поклоном ответил Жуковский. — Это была ваша идея, Натали?

— Да, — кивнула она. — Я подумала, что следует заставить Александра Николаевича увлечься таинственной незнакомкой, а потом мы откроем ему эту тайну. И он поймет, как сильно принцесса любит Его.

— И перестанет избегать меня! — воскликнула Мария.

— О, женщина! — покачал головой Жуковский. — Хитроумное дитя наивности! Я желаю вам успеха в этом предприятии и готов содействовать по мере сил и надобности во мне. Но будьте осторожны — у моего воспитанника елико богатое воображение. Как бы оно не увело его слишком далеко от той цели, к которой вы его направляете…

Говоря это, Жуковский и не подозревал, насколько он был близок к истине. Когда Гаврила передал цесаревичу поднятую с полу записку, которую кто-то бесшумно и незаметно просунул под дверь его кабинета, Александр поначалу заподозрил в просьбе забрать письмо из известного ему тайника происки ретивой Нарышкиной, сладострастное внимание которой он ощущал на себе с того момента, как матушка приблизила ее ко двору. Но потом Александр все же рассудил, что место это не могло быть открыто еще кому-нибудь. О тайнике, одной из широких «пузатых» ваз в отдаленном коридоре Зимнего, знали только он и Ольга Калиновская. Впрочем, была еще и Репнина, но что за тайны у нее к нему?

Послание Александр забрал сам и, прочитав, растерялся. Стихи, написанные по-французски, были весьма русскими по стилю. И такая проникновенность! Цесаревич задумался об авторе этих дивных строк. Почерк был ему незнаком, аромат бумаги — совершенно новым. Писавшая ему женщина была откровенна, но не навязывалась. И у нее был явный поэтический дар! Неужели родственная душа? Но кто, кто?

Александр полдня перебирал в уме всех фрейлин императрицы, в том, что послание исходило из их лагеря, он не сомневался. Цесаревич зашел к матери, пообщался с ее подопечными, в непринужденную беседу вплетая строчки из заинтриговавшего его письма. И каждая из фрейлин доверчиво принимала на свой счет ту или иную цитату, что красноречиво свидетельствовало об их абсолютной невинности и непричастности к этой тайне.

Оставалась только одна кандидатура — Наталья Репнина. Но если это она, то Александр боялся поверить своему счастью. Уже давно он думал о ней не только как об ангеле-хранителе их с Ольгой любви. Цесаревич угадывал в Наташе страстность и цельность, которые всегда притягивали его в женщине. Княжна Репнина была, как лань, элегантна, как серна, строптива, и каждый раз, глядя на нее, Александр чувствовал возбуждение охотничьего азарта. А появление Андрея Долгорукого не только не охладило пыл наследника престола, но еще больше разожгло его не совсем достойный интерес к чужой невесте.

И теперь, проведя остаток дня в раздумьях и сопоставлениях, Александр однозначно пришел к решению, что письмо написала Репнина. Ведь он уже не раз давал ей понять, что его нынешнее чувство к ней давно вышло за рамки дружбы. И потом, если князь Андрей последовал его совету, то Натали отныне свободна!

Вечером, когда Наташа прокралась к заветному тайнику, там ее уже ждало ответное письмо Александра.

— Мари! У меня для вас такие чудесные новости, — с порога громким шепотом сообщила вернувшаяся Наташа, врываясь в покои принцессы.

— Это ответ Александра? — Мария заволновалась и чуть не сорвала голос. — Я знала, знала! Дайте мне его, я хочу немедленно его прочитать.

Счастливая Наташа церемонно поднесла принцессе сложенный по длине втрое листок и встала на уважительном отдалении.

Жизнь без любви темнее мрака ночи —

Стоял у бездны ада на краю!

Но ваши ослепительные очи

Волшебно озарили жизнь мою,

— на одном дыхании прочитала Мария. — О, mein herz! Как это романтично! Я должна немедленно написать ему ответ!

Начало переписки было положено, и каждая сторона старалась, как могла. Но при этом все совершенно запуталось. Александр вновь почувствовал вкус к жизни. Он стал чаще наведываться к принцессе — исключительно из желания лишний раз увидеть сияющие глаза Наташи Репниной. А фрейлина улыбалась цесаревичу совсем по иному поводу, она была счастлива видеть исполнение своего плана.

В неведении оставалась и принцесса Мария. Она увлеченно занималась стихосложением трижды на день и черпала вдохновение в ответных виршах Александра. И только мудрый Жуковский с грустью смотрел на нее, чутко подозревая в перемене отношения цесаревича к Марии почти шекспировскую путаницу. Но никто из участников этой сказочной неразберихи не понимал истинного положения вещей, а финал истории был уже не за горами.

Спустя неделю от начала страстной переписки с таинственной незнакомкой, Александр творил очередное послание в рифмах, когда был застигнут за этим занятием Николаем. Цесаревич был настолько упоен своими чувствами, что даже не заметил вошедшего в его кабинет императора.

— И ожила душа моя в надежде,/ Я снова жизнь на свете возымел… Нет… Я снова жить на свете захотел./ Поверь, не ведал я такого прежде. Нет! Белиберда… Поверь, не ведал я такого прежде./ И чувствовать так сильно не умел… Мило, очень даже мило. И чувствовать так сильно не умел… Неплохо, неплохо, — советовался сам с собою Александр, торопясь обмакнуть перо в чернила и записать вдруг удавшиеся ему строки.

— Александр, хочу напомнить Вам, что вот уже неделю Вы избегаете своих прямых обязанностей наследника престола. Завтра состоится заседание Государственного совета, в коем Вы с некоторых пор состоите наблюдателем, если, конечно, Вы еще помните об этом…

— Да, Ваше величество! — Александр подскочил в кресле, как ужаленный, и пребольно ударил коленку о крышку стола.

— Должен Вам сказать, сын мой, что меня очень радует та серьезность, что стала появляться в Вас в последнее время. Вижу, Александр, Вы нашли в себе силы оторваться от сердечных переживаний.

— Я очень стараюсь, — кивнул цесаревич, не уловив в словах отца подвоха.

— Что же, теперь я за Вас абсолютно спокоен, сын мой.

Император выразительно посмотрел на Александра, поспешно прикрывшего рукой свое сочинение, и, выйдя из кабинета наследника, направился в покои государыни.

— Вы сегодня опять не в духе, — отметила Александра. — Случилось что-то важное?

— Важное и требующее немедленного решения. А посему я намерен ускорить приготовления к официальной церемонии бракосочетания нашего сына и наследника с принцессой Марией.

— Но почему? Зачем такая спешка?

— Затем, что я застал сегодня Александра за сочинением каких-то малозначительных рифм, и вид у него при этом был весьма глупый.

— Вы хотите сказать, что наш сын опять влюблен?

— А как еще можно объяснить появление на свет подобных фраз — «Поверь, не ведал я такого прежде, И чувствовать так сильно не умел»?

— И Вам не пришло в голову, что это принцесса Мария так вдохновила его?

— Как раз наоборот, я абсолютно уверен, что предмет его страсти — кто-то из фрейлин. И подозреваю, что произошло это не без Вашего участия!

— Нет-нет, — поспешила объясниться Александра. — Смею Вас заверить, Нике, я здесь ни при чем!

— В самом деле? — Николай пристально посмотрел в глаза жены и почему-то ей поверил. — Тогда тем более обстоятельства требуют Нашего вмешательства. Я прошу Вас объявить принцессе и Александру о семейном ужине, на котором я намерен объявить о своем решении.

— Но наш сын просил не торопить события!

— Не я тороплю события, сударыня, — тоном, не допускающим пререкания, сказал Николай, — обстоятельства вынуждают Нас действовать, ибо, как говорится, промедление смерти подобно!

— О чьей смерти Вы говорите, отец? — на пороге комнаты стоял Александр. Лицо его пылало — ни дать ни взять принц Датский.

— Вы забываетесь, опять входите без доклада, Александр! — повысил голос Николай.

— Это Вы забываетесь, Ваше величество! Это покои императрицы, моей матери. И никто не может указывать мне, как и при каких обстоятельствах Ее навещать.

— И Вы в очередной раз хотите уверить меня, Шарлотта, что сын мой груб с отцом не с Вашего попустительства? — Николай с уничтожающим взглядом обернулся к. Александре.

— Не смейте впутывать матушку в Ваши интриги!

— Что?!

— Сашенька, умоляю, опомнись, не груби императору! — Александра бросилась между отцом и сыном, пытаясь остановить разгорающуюся ссору.

— Вот именно, императору! — вскричал цесаревич. — А я-то по наивности думал, что все это время разговариваю с отцом. Я думал, Вы понимаете меня. Я надеялся, что хотя бы это право, выбрать себе жену, Вы оставите за мною. Я просил Вас, дайте мне время, чтобы привыкнуть к своей новой роли. И что же, Вы снова принуждаете меня?!

— Что же, если Вы все слышали, то думаю, не стоит повторяться. Сегодня мы ужинаем, и завтра на Государственном совете я объявлю о вашем бракосочетании.

— Вы можете делать все, что Вам заблагорассудится, Государь! — поклонился отцу Александр. — Но ужин — это все же лишние траты.

— Хорошо, обойдемся без ужина простым объявлением.

— Вы не поняли, государь. Ужина не будет. И свадьбы тоже не будет. Я прошу Вас тотчас же отправить принцессу Марию домой.

— Саша! — только и могла вымолвить императрица.

— Пусть возвращается в свой мизерный Дармштадт. Она еще молода и составит себе со временем хорошую партию. Я же намерен жениться по любви. И никакая сила на свете не изменит моего решения, — Александр выговорил эти слова быстро, не давая родителям никакой возможности вставить хотя бы слово в свою тираду, и без оглядки выбежал из покоев императрицы.

Глава 3

Судьба любви и будущее государства

— Входите, Егор Францевич, — Александр сдержанно кивнул вошедшему в его кабинет министру, финансов.

— Я, быть может, не вовремя? Вижу, Вы чем-то озабочены.

— Что вы! Моя озабоченность совершенно иного свойства. Она не касается государственных дел, и не стоит обращаться на нее слишком большого внимания. Присаживайтесь, я имею все намерения серьезно поговорить с вами о вашем проекте.

Канкрин с благодарностью поклонился и присел в одно из кресел напротив рабочего стола цесаревича. Он видел: Александр был явно расстроен и сейчас всеми силами старался справиться с эмоциями, отвлекавшими его от предстоящего разговора. За несколько лет, проведенных подле наследника и своего ученика, Егор Францевич хорошо изучил характер Александра и не торопил его.

Чувствительность была чертой, разительно отличавшей цесаревича от отца. С прагматичным Николаем Канкрин быстрее находил общий язык. Александр же, не питавший склонности к цифрам, воспринимал идеи министра финансов постепенно, с неоднократным обдумываем и возвращением к сути обсуждаемого вопроса. И поэтому наследник был для Егора Францевича трудным учеником. Но император настаивал на самом широком образовании для сына, и Канкрин читал Александру курс лекций по экономическому положению в России с преподаванием азов финансового дела.

Вообще просвещением Александра император занимался самым серьезным образом. Остановив, в конце концов, свой выбор на поэте Жуковском, Николай отправил будущего наставника в двухгодичную поездку по Европе, чтобы тот познакомился с традициями и новшествами заграничного образования. В результате Жуковский представил императору 12-летний план образования цесаревича, в котором были учтены все дисциплины и науки, знание которых должно было помочь будущему императору России в управлении огромным государством.

В компании с Канкриным учительствовали историк и знаток статистки К. И. Арсеньев, законотворец М. М. Сперанский, дипломат Ф. И. Врунов. Александр, завершивший к 19-ти годам составленный для него Жуковским курс образования, написал отцу из своей поездки по России: «Я чувствую в себе новую силу подвизаться на дело, на которое Бог меня и предназначил».

Именно это предназначение побудило министра финансов заиметь в лице наследника единомышленника, коих у Канкрина при дворе практически не было, за исключением самого государя императора.

Пожалуй, со времен голштинских генералов, насильственно впихнутых в армейское сообщество Петром Третьим, русская знать не испытывала столь сильной ненависти к варягу на службе российскому престолу, как к нынешнему министру финансов.

Георг фон Канкрин из гессенских дворян, перешедших в российское подданство еще в конце 18-го века, приехал в Россию вслед за своим отцом Францем-Людвигом, известным ученым, стоявшим у истоков соляного и горного дела в России. Образованный и инициативный молодой инспектор немецких колоний в Петербургской губернии не любил сидеть без дела и кроме исполнения своих прямых служебных обязанностей писал всевозможные трактаты на экономические и общеполитические темы. Вскоре после выхода в свет размышлений о военном искусстве император Александр I назначает Канкрина на должность генерал-интенданта действующей русской армии.

Егор Канкрин представлял собой тот редкий, особенно для России, тип чиновника, который превыше всего ставил интересы государства. Он преследовал взяточников и первым предложил поэтапный план ликвидации крепостного права в стране. В общении Канкрин был прямолинеен и обладал настолько едким и саркастическим умом, что его остроты только увеличивали число его недругов.

Ему не могли простить и стремительной карьеры, и нелюбви к российскому климату, и так и не давшейся ему премудрости русского языка. При дворе Канрина за глаза называли нелюдимым ворчуном, немецким мизантропом, и поэтому отстаивать каждый свой проект ему приходилось через жесточайшее сопротивление членов Государственного совета, в целом совершенно не симпатизировавших ему.

Что, кстати, было совершенно необоснованно, если принимать во внимание ту роль, которую сыграл этот жесткий и принципиальный человек в деле улучшения экономики страны, на службе которой состоял. Канкрин не позволил окончательно превратить войну с французом в черную дыру, куда прежде с легкостью утекали деньги государства. И именно Канкрин оказался способным в шесть (!) раз снизить долг России ее союзникам в войне с Францией.

Заняв в 1923-м году пост министра финансов, Канкрин, пожалованный впоследствии графским достоинством, со временем приостановил падение курса рубля, и теперь был озабочен проведением реформы, которая должна была окончательно стабилизировать денежное хозяйство империи. Однако суть его предложений мало кто понимал, и поэтому заседание Государственного совета могло превратиться для него в настоящее поле брани. А рассчитывать министр мог только на здравомыслие Николая и поддержку Александра.

— Вы плохо себя чувствуете? — спросил цесаревич на немецком языке, с сочувствием глядя, как с трудом Канкрин сдерживает подступивший кашель.

— Имеет значение только то, что я еще что-то чувствую, — скривившись, улыбнулся тот.

Состояние здоровья министра финансов было известно. Его организм так и не смог привыкнуть к промозглости северной столицы, Канкрин был тяжело болен легкими и с разрешения Николая регулярно отлучался на лечение, на воды в Бадене или к солнцу в Италии или Ницце.

— Быть может, нам все-таки стоит перенести встречу?

— Если это случится, то, боюсь, наш следующий разговор будет воображаемым, если только я не воскресну после смерти, — отказался Канкрин в свойственной ему манере подтрунивать надо всем, что не касалось экономики и финансов.

— Как скажете, Егор Францевич, — Александр откинулся на спинку кресла и посмотрел прямо в лицо своему недавнему учителю. — Но прежде я хочу извиниться перед вами, что так долго переносил наш разговор. Вы знаете, экономическая наука — не моя страсть, но тем не менее мне не хотелось бы предстать перед советом полным дилетантом, и поэтому я потратил довольно много времени на детальное ознакомление с вашим проектом.

— Это именно то, на что я надеялся в первую очередь.

— При дворе считают, что я не интересуюсь государственными делами, но я все же стараюсь по мере сил освоить науку руководства великой державой. Ответьте мне, не собираетесь же вы в самом деле вернуть Россию к металлическому рублю? Мы не можем сегодня без бумажных денег!

— К сожалению, Ваше высочество, их количество в России превысило все допустимые нормы. И наши нынешние деньги не имеют реального обеспечения ни серебром, ни золотом.

— А вы не боитесь, что новые деньги будут также ненадежны, как и старые?

— Нет, потому что у нас будет время на их обеспечение. Реформа будет проводиться в два этапа. На первом происходит выкуп старых ассигнаций, а в течение второго выпуск новых кредитных билетов будет происходить с таким расчетом, чтобы бумажные деньги были обеспечены драгоценными металлами.

— Мне почему-то кажется, что этим предложением вы наживете себе еще больше врагов. Когда вы обложили наших дворян акцизным налогом и ввели таможенные пошлины на ввозимые в страну товары, вы укрепили казну, но при этом заставили раскошелиться нашу знать. Это ведь то же самое, что украсть?

— Одной из величайших бед России мне представляется тот факт, что здесь многое воспринимается через призму кривого зеркала. И если государство заставляет богатого поделиться с ним и заплатить налог на нужды общества, то это называется грабежом и посягательством на частную собственность. А если богатый не додает государству в свою пользу, то это объявляется умелым ведением индивидуального хозяйства.

— Егор Францевич, а как оценивает ваше предложение государь?

— Я уже просил Его величество об отставке, но Он в очередной раз не принял ее.

— И все же, узаконить решение о реформе может только император, а так как оно до — сих пор не принято, значит, отец против перемен?

— Любая реформа — это риск. Предугадать все последствия очень трудно. Мнения министров разделились, и Его величество перенес заседание Государственного совета, чтобы были подготовлены самые серьезные и неоспоримые обоснования необходимости нововведений. Ваш голос может сдвинуть стрелку весов в правильном направлении.

Я бесконечно благодарен вам за доверие, но позвольте и мне быть с вами откровенным. — Александр на секунду задумался. — Дело в том, что мои отношения с государем в последнее время осложнились. Более всего Его величество опечален появлением у меня того, что принято называть личным взглядом. А так как зачастую на многие вещи и обстоятельства мы смотрим по-разному, то мои суждения объявляются сумасбродством, а его — ответственной позицией. И потому я опасаюсь, не вызовет ли мое заступничество вашему проекту необоснованный гнев императора? И не поставит ли это окончательный заслон на пути все тех преобразований, о которых вы с таким тщанием и горячностью печетесь?

— Всю свою жизнь я верю в разум и молю Господа даровать его другим.

— Я буду поддерживать вас на заседании Совета, но прошу тем не менее заранее простить меня, если этот поступок будет императором неверно истолкован и повредит вашему проекту, — Александр поднялся из-за стола и, прощаясь, протянул Канкрину руку.

Министр вздрогнул — он был педантом и ярым сторонником субординации, и так и не смог привыкнуть к русской эмоциональности, позволявшей в аффекте или благородном порыве нарушать общепринятые рамки и условности. Канкрин осторожно пожал протянутую ему наследником руку, а про себя подумал: возможно, Александр в своих опасениях прав. Ревность вообще плохой советчик.

Оставшись один, Александр не сразу вспомнил, что не успел составить ответ своей прекрасной и таинственной «незнакомке» — фрейлине Репниной. Проклятая политика и малопонятная экономика совсем заморочили ему голову, и он забыл о том, что составляло смысл его жизни — новое чувство, новая любовь. Он потянулся было к листку с наброском очередного поэтического послания, которое должно, по его разумению, стать решающим в объяснениях со столь прелестным корреспондентом. Александр после разговора с отцом чувствовал себя совершенно свободным от каких бы то ни было обязательств по отношению к принцессе Дармштадтской.

Но в этот момент дозволения войти испросил Жуковский, и наследник нехотя согласился принять его. Василий Андреевич был им уважаем, хотя и бывал порой чрезмерен в нравоучениях.

— Надеюсь, этот визит ненадолго? — не очень вежливо осведомился Александр. — Я обещал министру Канкрину, что подготовлюсь к заседанию Государственного совета.

— Я рад, что Вы нашли время и для этого.

— Нашел время? Да я потерял такое количество времени, пока разбирался во всей этой экономической галиматье, да еще имел беседу только что с Егором Францевичем, и он вынудил-таки меня разложить все по полочкам, так что теперь я не только все понимаю сам, но и готов просветить любого в содержании его проектов.

— Думаю, Его величество будут этому рады.

— С чего бы это?

— Похоже, Вы завершаете круг приготовлений к своей главной миссии. Вы получили надлежащее образование, Вы стали принимать горячее участие в государственных делах и, наконец, Вы женитесь.

— А вот с последним вы явно поторопились, дорогой наставник!

— Что Вы хотите этим сказать, Ваше высочество?

— Недавно я виделся с отцом и просил его отослать принцессу Марию обратно. Свадьбы не будет.

— Значит, это правда? — растерялся Жуковский.

— Так вы знали? — в свою очередь удивился Александр.

— Государыня рассказала мне, и собственно, это и стало причиной моего прихода к Вам.

— Государыня? Как же она все-таки к вам неравнодушна! Да не возражайте, вы, Василий Андреевич! При дворе мало найдется людей, не осведомленных о вашем безответном чувстве. Но имейте в виду, я боле никому не стану дозволять мной командовать и за меня решать! Ни моим родителям, ни вам, хотя вы и любите меня, как родного сына. Время наставлений прошло! У меня есть своя жизнь, и я намерен распорядиться ею сообразно своим о ней представлениям.

— Мне казалось, что кандидатуру принцессы Вы назвали сами, не так ли?

— Дорогой мой Василий Андреевич, когда родители потребовали от меня срочно выбрать себе невесту, мною двигало желание наказать их за эту поспешность. Я был не прав, я был жесток по отношению к принцессе. Но я надеялся, что меня поймут — я только что потерял Ольгу. Мне казалось, я вообще никогда больше не смогу полюбить!

— И что же изменилось? Впрочем, не отвечайте, я и сам догадался — Вы влюблены!

— Да! — воскликнул Александр. — Я вновь дышу, живу, я верю в жизнь и ее радости. Я любим и хочу быть любимым той, что потрясла меня своим чувством.

— Ее имя — секрет?

— Нет, для вас — нет. Это-княжна Наталья Репнина.

— Но разве она не выходит замуж за любимого ею человека?

— Думаю, что нет.

— А почему вы так решили?

— Хм, — улыбнулся цесаревич. — А зачем, по-вашему, она стала бы писать мне все эти письма?

Александр подошел к столу и достал из потайного ящика, открывавшегося малозаметной кнопкой — выпуклостью с тыльной стороны крышки стола, пачку листков, исписанных аккуратным витиеватым почерком.

— Так я и знал, — вымолвил Жуковский, просматривая послания таинственной незнакомки. Я знал, что этим все и кончится. Ваше высочество, вы позволите мне на несколько минут отлучиться? Но Вас я настоятельно прошу дождаться моего возвращения.

— Для чего?

— Я не могу Вам сразу всего объяснить, но, зная, как Вы обожаете тайны, умоляю, не уходите, Вы будете приятно и весьма неожиданно удивлены.

— Хорошо, — Александр почувствовал себя заинтригованным.

— Так помните — Вы обещали мне, — Жуковский поклонился ему и стремительно вышел из его кабинета.

Но еще раз сосредоточиться цесаревичу снова не удалось. Адъютант доложил ему о приходе принцессы Марии. «Этого мне еще только не хватало! — раздраженно подумал Александр. — Слухи по Зимнему разносятся стремительно, конечно, она пришла убеждать меня не отсылать ее обратно!»

— Проси, — раздраженно бросил он адъютанту и быстро спрятал злополучные письма в тайник в столе.

— Ваше высочество! — Мария вошла в кабинет, неся что-то мягкое в руках, она вся лучилась каким-то особенным светом. — Я хотель принесть вам сувенир.

— Что это? — Александр брезгливо отстранился от копошащегося под белой тканью мягкого комочка.

— Кролик, — торжественно сказала Мария, снимая тряпочку с подарка.

— Кролик? Зачем?

— Вы сказаль, что хотель по-травить заяц. Но заяц нет. Я дарить вам кролик. Кролик любит по-травка. Свежий и зеленый.

— О, Господи! — Александр картинно возвел глаза и руки к небу. — Принцесса! Я говорил с вами об охоте. Да, я люблю травить зайцев. Но по-русски «травить» означает загонять в угол и убивать!

— Убивать? — глаза принцессы мгновенно наполнились слезами, она тут же схватила со стола кролика и прижала его к груди, словно хотела защитить. — Ви не любить, вы убивать! Ви жестоки!

— Ну, вот, теперь я еще и палач, — рассмеялся Александр вслед убегавшей из кабинета Марии. — И что еще интересного мне принесет этот день, а?

И хотя вопрос был чисто риторический, ответ на него цесаревич получил, едва только в комнату вернулся Жуковский.

— Я столкнулся в приемной с Ее высочеством. Она рыдала, и княжна Репнина вынуждена ее сейчас успокаивать.

— Натали здесь? Зачем?

— Это она Вам сама сейчас и объяснит, а Вы отвечайте, чем Вы обидели принцессу?

— Малышка принесла мне презент. Она решила, что я люблю травить, то есть кормить травой ушастых. В общем, мне пришлось популярно объяснить ей значение этого слова, раз уж вы не потрудились это сделать прежде меня, — самодовольно ухмыльнулся Александр.

— Как же я ошибался в Вас! Мало того, что самонадеянны и глупы, так Вы еще и жестоки, mon prince.

— Помилуй Бог, Василий Андреевич, я всего лишь хотел раскрыть ей глаза…

— В таком случае пришла пора и мне раскрыть Вам глаза, — прервал его Жуковский и, вернувшись к двери, открыл ее настежь и громко сказал. — Войдите, сударыни, и объяснитесь!

— Что это значит? — вскричал Александр, глядя на вошедших Репнину и Марию, все еще не утешившуюся от слез.

— Ваше высочество! — Наташа решительно шагнула ему навстречу. — Я прошу у вас прощения, но я даже и представить себе не могла, что Вы посчитаете меня за автора тех писем.

— О чем это вы? — нахмурился Александр.

— О вашей переписке с прекрасной незнакомкой, — Наташа повернулась к принцессе и взяла ее за руку. — Позвольте мне представить Вам Вашу корреспондентку: Ее высочество принцесса Гессен-Дармштадская!

— Что? — только и мог выговорить цесаревич.

— Да, — кивнула Наташа. — Принцесса Мария и есть та таинственная особа.

Александр с ужасом переводил взгляд с Жуковского на Наташу, с Наташи на принцессу и снова возвращался к улыбающемуся Жуковскому.

— Так это я с вами вел переписку? — Александр, наконец, обрел дар речи и обратился к принцессе Марии.

— О, да, — смущенно ответила Мария, оглядываясь на подбадривающую ее Наташу. — Но ви биль такой страсть на бумага и такой лед, когда видеть меня!

— Принцесса, я польщен — нет, я потрясен. Я не ожидал получить от Вас такие стихи… Так могла написать только русская девушка…

— Что лишний раз доказывает, насколько сильно желание принцессы стать достойной спутницей будущего российского императора, — Жуковский поспешил сгладить возможное недоразумение от ответа цесаревича.

— Но я предполагал…

— Что предполагал? — спросила Мария.

— Мне понятно, почему у Его высочества возникли сомнения! Все послания были написаны неизвестной ему рукой, — вставила свое слово Наташа.

— А принс знать всех почерк во дворе? — удивилась Мария. — У принс так много кто писать?

— Не во дворе, а во дворце, — тут же отвлек ее внимание Жуковский.

— Его высочеству пишут многие, — добавила Наташа, успокаивая принцессу, — но Александр Николаевич переписывался только с одной. С вами, Ваше высочество, с таинственной и прекрасной незнакомкой.

— Но как же это? — Александр все еще не мог прийти в себя от изумления.

— Это было нашей маленькой тайной, — сказала Наташа. — И до поры до времени принцесса стеснялась открыть ее. Она сочиняла, а я переписывала.

— Я не ожидал, — растерянно повторил цесаревич, — я не ожидал, что столь застенчивая и юная особа может так открыто и талантливо выражать свои чувства. Я не подозревал, что в вас дремлет такая страсть…

— Герр Жуковски говорить, надо не бояться показать льубов. Но мне чуть-чуть стыд.

— Что вы, принцесса, — воскликнул растерянный и польщенный Александр. — Ваше чувство прекрасно!

— О, нет! Это ваша стих так прекрасный, так поэт, что я должен быть искренность.

— Благодарю вас, Мария, — потрясенный цесаревич подошел к ней и поцеловал руку. — Это для меня комплимент. Я не считал себя поэтом.

— Александр Николаевич никогда не согласился бы на столь романтичный поступок, если бы не чувства, которые он к вам испытывает, — поспешила подсказать Репнина.

— Вы правы, Натали, — вздрогнул тот. — В своих стихах я выразил свои истинные чувства. Скажите мне, Натали, это была ваша идея?

— Нет-нет! Просто принцесса не знала, как еще убедить Вас в своей любви.

— Что же, ей это вполне удалось, — сдержанно признал Александр. — Но вместе с тем я хотел попенять вам, княжна. Этой игрой в тайную переписку вы ввели меня в заблуждение, я предполагал, что эти строки принадлежат перу другой дамы.

— Ви не думаль — это я? — расстроилась Мария.

— Я вообще ни о ком не думал, — цесаревич тут же исправил свою оплошность. — Я просто придумал себе прекрасную девушку. Я ее вообразил. Но теперь все кончено — я знаю, как она выглядит.

— Почему кончено, Ваше высочество? — насторожился Жуковский.

— Я хотел сказать, что фантазии закончились. И для чего теперь что-то придумывать, когда для тайн больше нет оснований?

— В таком случае, мы можем сообщить об этом государыне? — многозначительно спросил Жуковский.

— Да-да, — кивнул Александр. — Можете сказать ей.

— Что сказать? — тут же заметила их переглядывания Наташа.

— Правду, — остепенил ее любопытство цесаревич. — А сейчас, когда все разъяснилось, я прошу вас, сударыни, дать мне возможность сосредоточиться. Я приглашен Его величеством на заседание Государственного совета и хотел бы оговорить предварительно с Василием Андреевичем кое-какие детали предстоящего обсуждения. Принцесса. Натали.

Александр еще раз поцеловал Марии руку, а Наташу, направившуюся было вслед за принцессой, за руку удержал.

— Я думал, что она — это вы, прошептал Александр ей на ухо.

— Я?

— Разве я мог подумать, что вы, такая умная, такая красивая, будете всего лишь посыльной!

— Раньше это вас вполне устраивало, — так же шепотом отвечала Наташа.

— Сейчас все по-другому. Еще немного — и я признался бы вам в любви.

— Но… вы представляете, к чему бы это привело? К очередной дуэли. С Андреем.

— Значит он… у вас с ним все хорошо?

— Да.

— Ну, что ж, — Александр нахмурился и сказал громко: «Я желаю вам счастья».

— Спасибо, Ваше высочество, — Наташа поклонилась ему. — Я тоже хочу, чтобы у Вас с Марией все было очень хорошо. А как мне отблагодарить Вас за Ваше участие в моей судьбе?

— Не стоит, Натали, — Александр равнодушно махнул рукой. — Вы мне уже отомстили… то есть я хотел сказать — отблагодарили. Вы мне очень помогли.

Смущенная и ничего не понявшая Наташа быстро ушла вслед за принцессой, а цесаревич обернулся к Жуковскому.

— Василий Андреевич, я собирался просить у вас прощения за резкость, с которой давеча я говорил с вами.

— В ответ я хотел бы сделать то же самое. Мы говорили с Вами на повышенных тонах. Но это всего лишь признак кризиса, который требовал разрешения. И мы, надеюсь, разрешили его?

— Разумеется, — кивнул Александр.

— А посему хотел бы обратить Ваше внимание на кризис иного свойства, в разрешении которого Вы могли бы принять самое непосредственное участие.

— Если вы говорите о заседании Государственного совета…

— Именно о нем.

— Дорогой мой, Василий Андреевич, — тяжело вздохнул Александр. — Я всегда любил вас за то, что вы, как никто другой, хорошо понимали меня. Вы да еще разве что безмерно уважаемый мною Карл Карлович, упокой, Господи, его душу!

— Ваше высочество, речь идет о деле огромной важности.

— Да-да, знаю, — отмахнулся Александр. — Знаю, понимаю! Но что может быть важнее того, что только что в этой комнате произошло?!

— Но ведь это уже произошло. Как говорится, plus quam perfectum — давно прошедшее время.

— Почему же давно прошедшее? Ничего не прошедшее! — возмущенно воскликнул цесаревич. — Вы несколько минут назад разрушили мою мечту. Разбили надежду. И желаете уверить меня, что переживать по этому поводу — значит попусту тратить время?

— Драгоценное время наследника престола! — напомнил Жуковский.

— Я не хочу этого! Я никогда этого не желал! Моим единственным стремлением было желание найти достойную подругу, которая украсила бы мой семейный очаг и доставила то, что мне представляется единственным и высшим счастьем на земле — счастье быть супругом и отцом.

— Но разве принцесса Мария не та, о ком Вы мечтали?

— Я хотел бы видеть в ней единомышленницу, но она всего лишь предмет торга. Станет или не станет она будущей императрицей… Я мечтал о Женщине — нежной, ласковой, преданной, домашней!

— Все это Вас еще ждет после свадьбы.

— Да неужели вы всерьез думаете, что мне дадут спокойно наслаждаться простыми человеческими радостями, лишь только совершится эта церемония? Даже я при всей своей наивности прекрасно понимаю, что тут же навалится такой груз новых и еще более ответственных обязательств! Я должен буду обеспечить трону наследственность, а потом превратить своих детей в игрушки в руках царедворцев и политиков!

— Но Ваше высочество…

— Вы думаете, я забыл тот страшный холодный день в декабре, когда отец передал меня гвардейцам, чтобы в случае удачи бунтовщиков они могли бы защитить меня. Я до сих пор ощущаю этот запах пота, смешанного с водкой и вижу во сне их красные от морозного ветра бородатые лица.

— Доля властителя никогда не была беспечной. И если помните, я написал тогда для Вас в своей оде:

Жить для веков в величии народном,

Для блага всех — свое позабывать,

Лишь в голосе Отечества свободном

С смирением Дале свои читать…

— А я хотел другого, — в глазах Александра, кажется, блеснули слезы. — Поселиться где-нибудь в теплой Европе. Например, в Италии, в Падуе. Жить — просто, может быть, даже в гостинице. Жить с той, что для тебя всех милее, нянчить малышей, дышать волшебным италийским воздухом и вечерами смотреть с балкона на горы в лучах заходящего солнца. И ежедневно навещать капеллу с фресками Джотто, слушать ее тишину и наслаждаться вечностью и покоем!

— Ваше высочество, Александр Николаевич, позвольте помочь Вам однако спуститься с небесных вершин на нашу грешную землю.

— А зачем?

— Знаете, в чем главная слабость мечтательства?

— В ее иллюзорности?

— Нет. Самое грустное зрелище — это мечта, ставшая явью. Сбывшаяся мечта — это крах надежды.

— А не это ли самое вы только что проделали со мной, когда раскрыли тайну моей прекрасной незнакомки?

— Мы не раскрывали тайны, мы пытались объяснить Вам, что Вы еще так мало знаете о своей невесте, и ваше будущее сулит Вам еще много сюрпризов.

— То есть, вы хотите сказать, что мне следует остановиться?

— Ни в коем случае. Просто перенаправьте ось вашего поиска. Перестаньте смотреть кругом и получше вглядитесь в то, что рядом.

— Вы меня совершенно запутали! Я говорю, что хочу дальше, а вы говорите — глубже.

— Вам, мой дорогой ученик, всегда не хватало усидчивости.

— Зато у меня хватает терпения выслушивать бесконечные нотации и нравоучения!

— Боюсь, Вы путаете эти сомнительные деяния с советами, которые даются Вам для Вашего же блага.

— Господи! Да почему же все знают, что такое благо для меня, кроме того единственного, кого это касается напрямую, кроме меня самого?! — Александр стал гневен, но как-то по-детски и очень мелодраматично.

— А для этого. Вам надо сделать не так уж много, — улыбнулся Жуковский. — Вам стоит лишь научиться управлять и стать тем, кому подчиняются.

— А я что делаю все это время? — растерялся Александр.

— Вы? Вы капризничаете. Да-да! Вы ведете себя, как самоуверенный и легкомысленный мальчишка. И вместо того, чтобы доказать свое право быть услышанным, устраиваете малоприятные сцены Их величествам и помыкаете бедной принцессой.

— Но я же исправился, — растерялся Александр.

— Неужели? — Жуковский эффектно выгнул дугой брови. — Вы были настолько упоены своим потрясением, что даже не соизволили хорошенько успокоить бедную Марию.

— Я извинился… — начал было цесаревич.

— А должны были предложить ей руку и сердце!

— Опять должны! Должен, должен… — Александр собрался произнести по этому поводу целую тираду, но по лицу Жуковского понял — его снова заносит. — Хорошо, хорошо. Я пойду к принцессе и скажу ей все, что должен. И что я там еще должен?

— Мне кажется, Вам стоило бы уже на ближайшем заседании Государственного совета заявить о себе как о будущем главе государства. Вы должны высказаться по столь важному вопросу, как денежная реформа.

— А я-то преклонялся перед вами за то, что вашей политикой как воспитателя было отсутствие политики в наших отношениях, — грустно пробормотал Александр, уступая настойчивости Жуковского. — Впрочем, что вы хотели мне сказать?

— Я хотел напомнить Вам, что на сегодня ситуация, как говорят шахматисты, патовая, равенство мнений, за и против совершенно равны. И только Ваше вмешательство может повлиять на расстановку сил.

— Да не лукавьте со мной, Василий Андреевич, к моему мнению никто не станет прислушиваться, — Александр обреченно махнул рукой.

— И все же Вам стоит попытаться…

— Стукнуть кулаком по столу, оказаться гласом вопиющего в пустыне?

— Вы должны попытаться стать государем. Хотя бы раз представьте себе, что от Вашего решения зависит судьба страны, и примите решение.

— Решения принимает отец!

— Так будьте же ему наследником, а не просто сыном!

Пока Александр думал, что еще ответить Жуковскому, явился его адъютант и сообщил, что пора ехать на заседание Государственного совета. Под выразительным взглядом своего воспитателя цесаревич кивнул выжидательно замершему графу Каверину и направился к выходу.

В обсуждение проекта Канкрина Александр решил вмешаться лишь тогда, когда председательствующий на заседании князь Илларион Васильевич Васильчиков попытался подытожить все мнения, представив их в сложившейся противоположности высказанных суждений.

— С одной стороны, — неторопливо произнес рассудительный Васильчиков, — очевидны мотивы, которые движут уважаемым Егором Францевичем, ибо финансовое положение России не может нас не настораживать. С другой — понятны и сомнения в том, что столь прекрасно изложенная теория может быть так же легко осуществима на практике.

Александр насторожился. Васильчиков, недавно произведенный в князи из графов за заслуги перед императором, был для Николая тем же, что и немец Лефорт для Петра Великого. Князь Васильчиков был единственным человеком при дворе, а быть может, и во всей России, кто мог в любое время и по любому поводу потревожить государя даже в его опочивальне. Именно он был его главной поддержкой и советником в памятные дни декабрьского восстания и советовал не рассуждать, а действовать, и притом жестко — разогнать бунтовщиков картечью. Васильчиков сопровождал государя в походе на Турцию, за что и получил впоследствии графский титул. И вот уже второй год он являлся Председателем Государственного совета. Александр знал — к его мнению император прислушивался с особым вниманием и почитал старого друга, как никого другого подле себя.

— Вы позволите мне краткую реплику? — спросил Александр, сидевший напротив государя. Николай кивнул. — В дни, предшествующие заседанию, я детально изучил документы, представленные в Правительство и Сенат достопочтимым Егором. Францевичем. И хотел бы на правах присутствующего высказать свое мнение по этому вопросу. Мне представляется, что осуществление реформы необходимо начать незамедлительно.

— Изложите ваши доводы, Ваше высочество, — попросил Васильчиков, прежде этого немым вопросом получив разрешение у императора на продолжение дискуссии. — Взгляд молодого, современного человека, наследника престола, быть может, окажется более прозорливым и прольет свет на реальные перспективы.

— Российскую торговлю душат бумажки, которые ничего не стоят. В сравнении с английской и германской российская мануфактура отстает по качеству и разнообразию. Разве это не повод к решительным действиям?

— Надеюсь, вы не предлагаете запретить ввоз тканей из Франции и вырядить российских барышень в отечественную рогожу? — с легкой иронией спросил Николай, в глубине души довольный разумной речью Александра.

— Дайте нашим купцам твердый рубль, и они сами заполонят Европу нашими тканями.

— Могу я возразить Его высочеству? — Васильчиков решил вмешаться, дабы легкая пикировка между двумя царственными особами не переросла в перебранку. — Из существенных опасений в перспективности проекта министра финансов достойна внимания мысль о том, что народ испугается предстоящего обмена денег. И вместо того, чтобы сдавать их в казну, примется копить ассигнации. В результате мы не только не заменим существующие денежные знаки, но и добавим к ним новые.

— Осмелюсь возразить, — негромко, но с твердостью в голосе вступился за свою идею Канкрин. — Я отдельной строкой указал в проекте, что замена денежных знаков — процесс длительный. Серии старых ассигнаций будут изыматься постепенно. На первом этапе будет произведена скупка старых ассигнаций из расчета сто серебряных рублей за 350 рублей ассигнациями. А до той поры, пока в ходу ассигнации старого образца, новые кредитные билеты в оборот не поступят.

— Дорогой мой, Егор Францевич, — улыбнулся Васильчиков, — неужели вы полагаете заглядывать под каждый тюфяк, чтобы постепенно изымать то, что было отложено народом на черный день?

— Полагаю, что, живя с оглядкой по принципу «как бы чего не вышло», сильного и богатого государства не построишь, — заметил Александр. — Заранее решая, каково будет мнение народа, мы рискуем поставить себя в полную зависимость от этого мнения…

— Господа! — неожиданно прервал наследника Николай. — Подробно выслушав все мнения и изучив все высказанные по адресу этого проекта соображения, я готов принять ответственное решение. Решение взвешенное, основанное и на моем собственном детальном ознакомлении с существом вопроса. Несомненно, что реформа имеет свои серьезные недостатки, но ее осуществление служит интересам и чаяниям государства и народа. И потому я считаю, что реформе следует дать ход. А начать с разъяснения ее задач и методов осуществления всем сословиям русского народа и, прежде всего, в кругах нашего дворянства и студенчества. Необходимо провести разъяснительные заседания в уездных собраниях, в научных кругах, в купеческих гильдиях. И если мы не успокоим народ, то хотя бы предупредим его о приближающихся переменах. А в том, что время реформы пришло, отныне у меня сомнений нет. Во всяком случае, мое мнение таково — это только робкое начало. Надеюсь, в будущем у меня найдутся продолжатели…

* * *

После заседания Николай изъявил желание поговорить с сыном. Александр подошел к императору, не успев «снять» с лица приметы сильнейшего напряжения, которое он испытал во время своего выступления на Государственном совете. Хотя он уже пять лет был побуждаем отцом к участию в работе государственного аппарата — сначала в Сенате, потом в Синоде. Три года назад император своим указом произвел наследника в звание генерал-майора и официально причислил его к своей свите, а с недавних пор Александр стал присутствовать на заседаниях Государственного совета, и сегодня впервые выступил на нем со столь серьезной речью.

Император смотрел на сына с искренним удивлением. Сдержанность и сосредоточенность, которую только что проявил Александр, была для него внове. Вообще-то он считал сына плаксой, ибо слезливость наследника уже стала притчей во языцех. Александр плакал при любом удобном случае: и когда был маленьким, и уже став взрослым, когда шестнадцатилетним проливал потоки слез, стоя на коленях перед диваном, с которого упал, узнав о смерти любимого воспитателя полковника Мердера. Обильнейшие слезы принародно пролил Александр в день принесения присяги, вступая в права престолонаследника. Просветленным плачем отметил цесаревич посещение того места на берегу Немана, где стоял Наполеон перед вступлением в Россию. И столь же высокой чести удостоилась могила его бабушки, прусской королевы Луизы в садах замка Сансуси, где прежде разгуливал Фридрих Великий.

Эти качества сына, усугубляемые переданной ему по наследству сентиментальностью и врожденной ленностью, раздражали императора и вынуждали применять к наследнику чуть больше строгости, чем того требовали обстоятельства. Однажды Николай даже обругал Александра публично и в выражениях весьма непристойных — дело было на параде, и впечатлительный цесаревич всплакнул каким-то своим мыслям, пропустив одну из фигур развода караула. А недавно, заметив его долгое отсутствие при дворе (и это в тот момент, когда у них гостила его предполагаемая невеста!), Николай самолично навестил дачу сына в Петергофе, застав наследника навеселе и за игрой в карты с младшими офицерами. Эта сцена привела императора в такое бешенство, что, ничуть не смущаясь присутствием подчиненных, он устроил Александру громкую выволочку, а потом тотчас же уехал. Но на самом деле не уехал, а лишь сделал вид, чтобы через короткое время вернуться. И что же? Он снова застал наследника играющим и уже тогда не сдержался — надавал сыну пощечин.

И вот сейчас Александр раскрылся перед ним совсем с другой стороны, и император даже позволил себе приобнять цесаревича, выражая тем самым высшую степень доверия и отцовской радости.

— Саша! Вы несказанно порадовали меня сегодня.

— Я старался, — голос Александра чуть дрожал от еще неутихшего волнения.

— Должен признаться, такой устремленности и увлеченности я не видел в Вас, сын мой, с того времени, когда восьми лет отроду Вы лихо скакали на фланге лейб-гусарского полка, восхитив своей ловкостью не только меня, но и маршала Мармона.

— Надеюсь, Вы не хотите сказать, что я впал в детство?

— Наоборот, я всегда ждал от вас именно такой самоотдачи и твердости.

— Мне кажется, дело требовало того.

— Подобных дел у Вас еще будет немало, но Вы положили начало своему участию в них. Могу я узнать, что еще столь же значительного Вы собираетесь совершить сегодня?

— Я?.. — Александр вздохнул. — Я намерен навестить принцессу Марию и сделать ей предложение руки и сердца.

— Похвально, — после паузы произнес Николай. Он был потрясен — сын как будто решил начать свою жизнь заново. — Весьма похвально. Но прошу тебя, сообщая об этом императрице, найди для объявления сей важной новости чуть больше слов и не будь столь прямолинеен. Ее сердце может не выдержать сих резких перепадов, ведь еще утром Вы требовали от Нас вернуть принцессу в Дармштадт!

— Я был не прав.

— Вот и славно! А то я уж было подумал, что Вас смущает происхождение принцессы.

— Что вы, отец!

— Правильно, и пусть кто-нибудь в Европе посмеет сказать, что у наследника русского престола невеста незаконнорожденная лютеранка.

— Ваше величество, вы же знаете, вопрос веры для меня в данном случае второстепенный. Я никогда не справлялся о вероисповедании Карла Карловича, но я знал его добрые дела, и мне не нужно было ничего более, чтобы уважать и любить его. А принцесса — само совершенство! Она умна, образованна и кротка. В Европе вряд ли найдется для меня лучшая партия…

Вернувшись во дворец, Александр с благословения императора навестил принцессу Марию и попросил ее руки. «Я взять ваша рука и ваша сердце, а вы взять мой», — запылав от смущения, сказала она в ответ.

Пришедшая по ее зову Наташа цесаревича в комнате Марии уже не застала, но и с одного взгляда на горящие глаза принцессы было понятно, что произошло нечто значительное.

— Как хорошо, что вы пришли! — воскликнула Мария по-французски, не желая затруднять объяснения коверканьем русских слов. — Я вас ждала, мне очень хочется поговорить с вами. Надеюсь, вы никуда не спешите?

— Я готова на любые жертвы, лишь бы услышать от Вас хорошие новости.

— Он предложил мне свою руку и сердце!

— Александр Николаевич?! Когда?

— Только что! Он встал на одно колено и попросил моей руки. Точь-в-точь, как вы рассказывали мне о своем разговоре с князем Андреем.

— Это же чудесно! — воскликнула Наташа, переводя дух. Последние слова Александра все еще крутились у нее в голове и тревожили Наташу своей двусмысленностью.

— Я так счастлива! Хотя уже не верила в то, что это возможно. — Мария грустно улыбнулась. — В какой-то миг мне даже начало казаться, что наша затея с письмами провалилась. Цесаревич писал такие страстные послания своей таинственной незнакомке, но оставался холоден ко мне. И я подумала, что он писал не мне.

— Кому еще он мог писать? — Наташа изобразила на лице степень крайнего недоумения.

— Я подозревала госпожу Нарышкину.

— Кто Вам мог такое сказать! — теперь уже искренне возмутилась Наташа.

— Мне и не надо было об этом говорить, я видела неоднократно все те знаки внимания, которые она оказывала наследнику.

— Но Александр Николаевич не разделяет ее чувств!

— Пусть так, — кивнула головой принцесса. — Но это теперь уже все равно. Имеет значение только то, что он попросил моей руки, и я готова дать ему все. Мне ведь ничего не надо, только чтобы он был счастлив так же, как и я…

А в это время Александр имел объяснение с императрицей. Александра Федоровна была застигнута им за составлением писем кузену и своей любимой племяннице Августе. Она объясняла, что неопределенность нынешнего положения приглашенной ко двору принцессы Дармштадтской вызвана явными колебаниями наследника в правильности сделанного выбора. И выражала твердую уверенность в том, что это хороший признак, за которым может последовать перемена в настроении цесаревича. И возможно, племяннице следует быть наготове…

— Что-то случилось, мой мальчик? — ласково спросила императрица, глядя на Александра, переминавшегося с ноги на ногу в дверях кабинета. — Проходи, расскажи, как прошло заседание Государственного совета.

— Все было замечательно, Ваше величество, — сказал Александр, проходя ближе.

— Тогда почему ты так официален со мной?

— У меня, и для Вас есть радостная новость, но она официальная, — Александр собрался с духом и быстро сказал. — Я предложил принцессе Марии руку и сердце. И она ответила мне согласием.

— И вы называете это радостной новостью? — императрица решительно отодвинула от себя письма и встала из-за стола.

— А что может быть радостнее, чем решение двоих любящих сердец соединить свои судьбы?

— Вот именно — любящих! — воскликнула государыня.

— Я прошу вас, матушка, не перечьте больше этому браку!

— Я не понимаю вас, Александр! Не далее, как сегодня утром Вы просили отослать Марию домой, и вот, пожалуйста, вечером делаете ей предложение. Саша, милый, объясни, почему ты так поспешно изменил свое решение?

— Вы находите неразумным с моей стороны просить такую девушку, как принцесса Дармштадская, стать моей супругой? Она же кротка и невинна, как овечка.

— Это заблудшая овца, Александр! Или, по крайней мере, рожденная от другой заблудшей овцы!

— Маман! Вы, кажется, желаете оскорбить невесту наследника престола?!

— Саша! Я знаю — принцесса любит тебя. Это очевидно. Но ты не должен вступать с ней в брак, если не уверен в своих чувствах…

— Довольно, — прервал мать Александр. — Решение принято и более оно не будет изменено. К тому же, я уже сообщил о своем решении императору, и он благословил меня!..

Глава 4

«Свет мой, зеркальце, скажи…»

— Ваше высочество, позволите посетить вас? — елейным голоском проворковала Нарышкина, заглядывая в дверь покоев принцессы Марии.

— Ви есть ходить свободна, не есть бояться, — вежливо ответила та.

Мария ждала Наташу, но прогнать Нарышкину не смела, хотя и догадывалась, что Екатерина пожаловала к ней неспроста. Мария Нарышкину не любила — и потому, что ревновала ее к Александру (ей ли не знать о роли фавориток в жизни царственных особ!), и потому, что, подозревая в княжне соглядатая, не могла освободиться от ее назойливого общества.

— Вам не стоит утруждать себя сложностями русского произношения, — широко улыбнулась Нарышкина. — Для наших придворных язык беседы французский.

— Ви стеснять мой русски? — нахмурилась Мария.

— Ни в коем случае! — закивала Нарышкина. — Напротив, я лишь хочу облегчить наш разговор.

— И что же вы намерены мне сообщить? — уступила принцесса.

— Во-первых, я хотела поздравить Вас со скорой свадьбой, — присела с поклоном Нарышкина. — А, во-вторых, предложить свои услуги в качестве модистки.

— Что это значит, сударыня?

— Теперь, когда Вы официально объявлены невестой наследника, Вам надлежит еще более сблизиться с Вашими будущими подданными. Но, честно говоря, Ваш стиль для Санкт-Петербурга несколько устарел.

— Я кажусь вам старомодной?

— Нет-нет, скорее, слишком сдержанной. На дворе XIX век, и жизнь меняется стремительно. А уж мода и то быстрее!

— И что же мне, по-вашему, делать?

— А вот что! — Нарышкина, как по волшебству, извлекла откуда-то из-за спины несколько французских модных журналов. И хотя, судя по номерам и датам на обложках, они были еще весьма свежими, их внешний вид явно говорил о том, что журналы, мягко говоря, залистали.

— Возьмите, возьмите, — настаивала Нарышкина, видя, что принцесса смотрит на журналы с любопытством, но взять их в руки явно не решается. — Оставьте свои лютеранские сомнения вашему духовнику! Вы в России, и должны научиться быть первой дамой нашего государства. Вы должны быть самой модной, самой смелой и самой красивой. А я с удовольствием исполню для вас роль Вергилия в мире современной моды.

— Хорошо, — после некоторого раздумья согласилась Мария. — Покажите мне, что сегодня стоит носить особе моего ранга.

— Непременно! — Нарышкина потянула принцессу на диванчик, где тут же разложила у нее на коленях принесенные с собой журналы и принялась перелистывать страницы и объяснять. — Ткань на вашем платье слишком плотная, и длинных прямых шарфов уже давно никто не носит. Шуршащий шелк, вот, что вам надо, все сейчас носят грогрон! Он ужасно дорогой, но вам не к лицу подобная экономия — у нас не принято быть бедным.

— Но мне так нравится строгость его силуэта…

— Поверьте мне, дорогая принцесса, во всем геометричном и длинном Вы так похожи на монахиню… Нет-нет, мы же договорились не обижаться, вы же не обижаетесь на своих учителей русского языка?

— Простите меня, Катерина, все мое детство прошло в обществе гувернантки, и меня не готовили к роли императрицы.

— Значит, мы должны наверстать упущенное, — деловито продолжила Нарышкина. — Итак. К черту узкий рукав! В моде буфы, и чем шире и пышнее, тем лучше. Юбки должны перестать быть в пол — не бойтесь укоротить ее длину. И выпишите из Франции черные чулки в сеточку и перчатки с обрезанными пальцами. А главное — талия. Надо затягивать ее так сильно…

— Чтобы принцесса тут же и задохнулась? — подхватила только что вошедшая Репнина. — Должна признать, вы придумали очень удачный способ избавиться от конкурентки.

— Натали? — удивилась Мария.

— Ни для кого не секрет, что вы, Екатерина, спите и видите, как помешать этому браку.

— А вот это тоже по-русски — превратить доброе дело в повод для злословия, — отбивалась Нарышкина.

— И вы называете добрым делом желание превратить принцессу в одну из тех пустышек, что толпятся на балах, заманивая в свои сети любителей сладкого?

— Боюсь, принцессе будет трудно этого добиться, если рядом всегда будет находиться такая желчная особа, как вы, Репнина!

— Постойте, постойте, — взмолилась растерявшаяся Мария.

— Да, пожалуй, вы правы, мне надо остановиться, — Нарышкина гордо вскинула голову. — Не имеет смысла продолжать давать вам советы, Ваше высочество. Тот, кто не хочет слышать, навсегда останется глухим. И поэтому не удивляйтесь, mon sher, если Вы снова почувствуете на себе косые взгляды и в шуме зала разберете откровенный смех над той, кого и сейчас уже за глаза именуют дармштадским пугалом.

— Подите прочь, — тихо сказала Мария.

— Я-то уйду, но Вы еще не раз вспомните меня! — воскликнула Нарышкина, направляясь к выходу.

— Не сомневаюсь, — прокомментировала ее слова Наташа.

— Что же это такое, Натали? — зарыдала Мария, едва только они остались вдвоем. — Я думала, она хочет мне помочь, а она… Она оскорбила меня! Что я ей сделала, Натали?!

— То же, что и многим другим претенденткам на руку и сердце наследника, — Вы стали его избранницей. И кроме всего, цесаревич любит Вас, и то, что Ваш брак по любви, бесит тех, кто хотел бы использовать Его высочество в своих целях.

— Но так ли это?

— Что с Вами, принцесса? — Наташа подсела к Марии на диван и взяла ее руки в свои. — Неужели вы не доверяете Александру Николаевичу? Вот видите. Но даже если бы и не доверяли, прислушайтесь к своему сердцу, оно не может Вас обмануть. И я уверена — оно говорит Вам: я любима, он любит меня.

— Сердце-то говорит, — улыбнулась сквозь слезы Мария. — А вот мой разум все время заставляет меня сомневаться во всем. Натали, мне так страшно! Сбывается самая прекрасная и нереальная моя мечта, и поэтому я боюсь, что это только сон, который скоро развеется. И я снова окажусь на краю пропасти.

— Ваше высочество, у нас говорят: слово — не воробей, вылетит — не поймаешь.

— Что это значит?

— Сказанное может жить своей самостоятельной от нас жизнью. И поэтому никому не открывайте своих страхов и даже не произносите их вслух. Иначе ваши опасения станут реальностью, вы как будто вызовете их на себя и уже не сможете справиться с ними. И тогда они начнут управлять вашей жизнью.

— Вы меня пугаете, Натали! — вздрогнула склонная к мистицизму принцесса.

— Ни в коем случае! Я только прошу Вас быть осторожной и впредь думать только о хорошем. Но, если Вам все же не терпится проверить свои сомнения или рассеять опасения, спросите поэта.

— Вы советуете мне сделать господина Жуковского своим духовником? — искренне удивилась Мария.

— Что Вы! — рассмеялась Наташа. — Я советую вам погадать на томике стихов.

— Как это?

— Вы берете книгу какого-нибудь поэта и спрашиваете ее о самом важном для вас. А можно еще и гадать на желания — сбудется или нет.

— Это какое-то масонство?

— Это русская игра для девушек. Есть у вас здесь чьи-нибудь стихи? — Наташа оглянулась в поисках книги.

— О, да! — Мария стремительно встала со своего места и подбежала к столику. — Вот, господин Жуковский велел непременно читать. Пушкин. Сказки.

— Прекрасно! — Наташа взяла принесенный ей принцессой томик и с самым серьезным и загадочным видом возложила на обложку ладонь. — О, великая книга тайн, открой нам истину! Давайте спросим у книги о том, что Вас, принцесса, ожидает в самом ближайшем будущем?

— Пусть все будет хорошо! — едва слышно прошептала Мария.

— Так, открываем книгу в любом месте и читаем… О, Ваше высочество!

— Что там, что? — Мария старалась заглянуть в книгу.

— «Кабы я была царица, говорит одна девица, — прочитала Наташа, сама несколько смущенная случайным выбором, — я б для батюшки-царя родила богатыря!»

— Что, так и написано? Дайте посмотреть! Натали, дайте книгу…

— Вы сами не должны смотреть, читать по стихам может только оракул, то есть я, — Наташа стала защищать книгу, принцесса принялась ее отнимать.

Между девушками завязалась небольшая борьба, и они, сами не заметив как, развеселились. Наконец Марии удалось-таки вырвать книгу из рук Репниной, и Наташа, потеряв равновесие, оперлась на столик принцессы. И тотчас раздался негромкий, но характерный треск разбитого стекла.

— Что мы наделали! — вскрикнула Наташа.

— Не переживайте, Натали, это совсем не ценная вещь, просто зеркало, — поспешила успокоить ее Мария.

— Разбитое при гадании зеркало — плохая примета, — прошептала Наташа. — Боюсь, меня ожидают какие-то неприятности.

— Учитывая остроту вашего язычка, это будет совсем неудивительно, — раздался рядом голос Александра.

Увлекшись борьбой, девушки и не заметили, как вошедший наследник наблюдал всю эту сцену.

— Ваше высочество, — Наташа склонилась перед ним в реверансе.

— Ваше высочество, — Александр подошел к принцессе и поцеловал ей руку.

— Простите, мы Вас не заметили, — виновато улыбнулась Мария, довольная его приходом. Нет, все-таки книга сказала правду — сразу после тех слов в ее покои вошел будущий царь!

— А что надо сделать, чтобы меня заметили?

— Приходите чаще, — быстро сказала Мария и смутилась.

— Я бы с удовольствием, но боюсь, что если гость слишком частый, то к нему привыкают. И Вы снова перестанете замечать меня. А вы, Натали, — что я должен сделать для того, чтобы вы стали замечать мою персону?

— Спасите меня от гнева принцессы. Она хочет отобрать у меня книгу, — отшутилась Наташа.

— Это ваш дневник? Было бы любопытно его почитать, — Александр протянул руку, чтобы взять книгу.

— Нет, это Пушкин. Мы гадали по стихам. И знаете, что выпало принцессе Марии?

— Натали! Вы, кажется, решили отнять работу у княжны Нарышкиной? — шутливо воскликнула принцесса.

— А знаете, я бы тоже хотел заглянуть в будущее, — вдруг сказал Александр и взял томик стихов из рук Репниной. — И для начала загляну-ка я в ваше будущее, Натали. Интересно, что ожидает вас и вашего жениха? Страница шестая, строчка шестнадцатая снизу…

— Извольте читать вслух, — сказала Мария, заметив, что Александр нахмурился и замолчал.

— Дайте, я сама, — Наташа заглянула на страницу. — «Царь Салтан за пир честной сел с царицей молодой».

— Вы поженитесь! — радостно воскликнула Мария.

— Что же… — Александр снова притянул книгу к себе. — Посмотрим, что скажет господин Пушкин мне. Я загадаю на любовь. Страница тринадцатая, тринадцатая строчка снизу. «Князь Гвидон ей отвечает: „Грусть-тоска меня съедает,/ Люди женятся; гляжу,/ Не женат лишь я хожу.“/ — „А кого же на примете/ Ты имеешь?“ — „Да на свете,/ Говорят, царевна есть,/ Что не можно глаз отвесть“». Погадаем еще раз?

— Поэт уже ответил Вам, — сказала Наташа, заметив, как покраснела принцесса Мария. — Осталось только поверить ему на слово.

— Я так и сделаю, Натали, — не очень искренне улыбнулся Александр.

— Вы будете возражать, если я оставлю Вас, — спросила Наташа принцессу, — у меня что-то разболелась голова.

— Я готов проводить вас, — вскинулся цесаревич.

— Не стоит утруждать себя, Ваше высочество, я прекрасно найду дорогу сама, а Вам, наверное, будет приятно еще какое-то время побыть в обществе Вашей невесты, — Наташа ловко обошла наследника, избегая пересекаться с ним взглядом, и оставила принцессу с Александром наедине.

Последнее время наследник пугал ее многозначительностью в интонациях. Ей казалось, что все давно разъяснилось, и теперь у Александра нет оснований видеть в ней предмет для обожания. Но дни шли, а наследник становился все настойчивей и не думал изменять свое отношение к ней. Впрочем, кое-что все-таки изменилось, ушла та легкость и естественность в их встречах, которая была прежде. Наташа видела в наследнике скорее брата, чем поклонника, но теперь это чувство было омрачено каким-то подтекстом…

Погруженная в эти печальные размышления, Наташа и не заметила, как попала в расставленные сети, — в одном из коридоров ее перехватил император.

— Ваше величество! — спохватилась Наташа, буквально налетев на Николая, в жутком раздражении возвращавшегося после разговора с супругой.

— Не извиняйтесь, княжна, — махнул рукой Николай. — Иногда и государи бывают неуклюжими.

На самом деле он был не столько рассеян, сколько немыслимым образом раздражен, и лишь созерцание юной прелестницы немного смягчило его негодование. Николай только что в очередной раз поругался с императрицей.

Александра Федоровна обладала уникальным чутьем на все тайное. И потому, едва только ее царственный супруг обретал очередное утешение от семейных проблем на стороне, как императрица тотчас же заставала мужа в объятиях новой пассии. Казалось, совсем недавно она нарушила его уединение с фрейлиной княгиней Нелидовой, и вот очередной инцидент — с графиней Салтыковой. По своему обыкновению Александра зашла в неурочный час и имела возможность лицезреть жаркие объятия супруга, в которые, правда, была заключена совсем другая женщина. К тому же — замужняя.

Императрица устроила немую сцену и, со стуком хлопнув дверью, ушла к себе. Хорошо, что фрейлина Салтыкова не была особой щепетильной и стеснительной. Николай любезно распрощался с ней и, выдержав паузу, направился к супруге.

Николаю удалось постепенно разрядить обстановку, но так как затеянный императрицей разговор касался влюбчивости наследника (что, по мнению государыни, ставило под вопрос его будущую женитьбу на принцессе Дармштадтской), то Николаю почудилась в этом слишком откровенная аллегория. И они снова поссорились. Успокоить рыдающую Александру ему удалось обещанием отправить эту нелепую провинциалку туда, где ей самое место — поближе к сундуку ее бабушки, из которого она вытащила то пахнущее нафталином пестрое платье. Император был готов на все, лишь бы невыносимые им слезы прекратились!

И вот теперь в коридоре, вышагивая семимильными шагами, он случайно набрел на это прелестное существо, княжну Репнину. Николай задал себе вполне закономерный вопрос: а почему это я раньше ее не видел? И тут же повторил его вслух.

— А почему я раньше вас не видел, сударыня?

— То есть, как это не видели? — растерялась Наташа.

— Вот именно — не видел. Не обращал внимания на столь чудесный образчик русской красоты. И благородной породы.

— Мой род — один из древних, и он всегда отличался верностью престолу и государям российским, — Наташа сделала холодный, но весьма почтительный реверанс.

— Вы хороши собой, вы молоды и свежи. И вы еще и умница.

— Что Вы хотите этим сказать, Ваше величество?

— Приятно видеть при дворе полные жизни и радости лица. Но мне бы хотелось видеться чаще. Скажите, княжна, вы не откажете вашему императору в любезности сообщать каждый вечер, как себя, чувствует себя ваша подопечная, принцесса Дармштадтская?

— Ваше величество, — вздрогнула Наташа, уловив в словах Николая подозрительную сладостность, — я почту за честь выполнить Вашу волю, но смею сообщить, что в скором времени я покину службу и уеду в деревню. Я выхожу замуж.

— И кто удостоен этой приятной чести быть вашим избранником?

— Князь Андрей Долгорукий, Ваше величество. Он сделал мне предложение.

— Прекрасный выбор, — притворно обрадовался Николай. — Но до вашего отъезда, Натали, у нас еще есть некоторое время.

— Ваше величество, не уверена, что за столь короткий срок узнаю что-то такое, о чем могла бы доложить Вам.

— А может быть, вам и вовсе не стоит уезжать? И мы найдем для вашего жениха достойное место при дворе. Кстати, если я не ошибаюсь, наследник через императрицу уже просил за князя. Но я все оттягивал решение этого вопроса. Его высочество говорил, что мечтал удержать вас в Зимнем ради принцессы, ибо другого друга у нее здесь нет. И теперь я вижу — он был прав. Вы нужны нам здесь.

— Я польщена Вашим вниманием, Ваше величество…

— Но ваше очарование требует гораздо большего, — Николай решительно взял Наташу за руку и с силой сжал ее. — Как я был рассеян, что не заметил этого раньше!

— Прошу прощения? — гневно спросил Александр, с ужасом смотревший, как император в уже знакомой ему позе нависает над Наташей.

— Саша? Откуда ты здесь? Я тебя не заметил.

— Меня сегодня вообще никто не замечает, — выкрикнул Александр и, оттеснив отца, быстро прошел от них по коридору.

— Это у него от матери. Ее величество тоже обладает неприятной особенностью появляться бесшумно и не вовремя, — Николай хотел шуткой разрядить обстановку.

— Простите, я… Простите, мне пора идти, — Наташа высвободила ладонь из рук императора и бросилась от него прочь. Уже подбегая к своей комнате, она столкнулась у дверей с Александром. Наследник был по-байроновски мрачен и, как Гамлет, сверкал безумными очами.

— Какая мерзость! — объявил Александр, едва завидев Наташу.

— Простите, Ваше высочество, я бы хотела объясниться…

— К чему? Мы взрослые люди, — Александр скривил губы в презрительной усмешке, но тем не менее уходить не спешил.

— Вы все неверно поняли. Я не совершила ничего предосудительного.

— Я понимаю, устоять перед отцом почти невозможно…

— Ваше высочество! — гневно воскликнула Наташа. — Вы говорите обо мне…

— А чем вы лучше других?

— Я не его любовница!

— О, это всего лишь вопрос времени. У вас еще все впереди.

— Я обручена с князем Андреем Долгоруким, и не желаю быть ничьей любовницей, даже самого императора!

— Отец всегда добивается своего.

— На этот раз ему придется смириться с отказом! Ибо для меня нет ничего хуже бесчестия.

Наташа была так возмущена, говорила так страстно, так искренне, что Александр почувствовал неловкость и смущение за свою жестокость. Он оглянулся, чтобы убедиться, что их разговор никто не слышит, и тихо сказал: «Натали, отказ императору в его главном желании чреват неприятностями для вас и ваших близких. Вы понимаете это?». Наташа кивнула.

— Тогда… — Александр на секунду задумался и вдруг предложил. — Кажется, я придумал, как вам избежать всей этой грязи. Мы должны притвориться любовниками, и он не посмеет стать на нашем пути.

— Час от часу не легче! — всплеснула руками Наташа.

— Я же сказал — притворимся!

— А не оскорбит ли эта безобидная шутка принцессу Марию? И что скажет Андрей, если слух об этом дойдет до него?

— Зачем отягощать себя размышлениями о том, что будет тогда, когда-то потом? Я предлагаю вам свою помощь и надеюсь на ваше благоразумие.

— Боюсь, Ваше высочество, я не смогу так виртуозно сыграть, чтобы уверить Его величество в своей любви к вам.

— Это не так уж трудно. Мы разучим нашу любовь, как актеры роль. Все в наших силах. Посмотрите мне в глаза. Что вы видите в них? — Александр так же, как недавно Николай, взял ее руки в свои и устремил на нее взгляд, полный тоски и желания.

— Вы думаете, у меня получится? Я совершенно не умею притворяться, — Наташа старалась не смотреть в лицо наследнику.

— Не отнимайте своей руки, почувствуйте тепло моего чувства…

— А одной репетиции нам будет достаточно? — Наташа за шуткой скрыла смущение и волнение, с каждой минутой нараставшее в ней.

— Уверен, из вас получится гениальная актриса, — совершенно серьезно прошептал Александр, склоняясь к Наташе для поцелуя.

И удивительное дело — она ответила.

— Как это у вас получилось? — опомнившись, дрогнувшим голосом спросил Александр.

— Очень просто, — спокойно сказала Наташа. — Я просто представила себе Андрея. Вот и все!

— Вы удивительная девушка, Натали, — Александр смиренно склонился поцеловать ее руку. У него кружилась голова — он снова был увлечен. А Наташа пребывала в каком-то тумане и не видела, как от одной из колонн отделилась тень и растворилась в полумраке коридора. Ни она, ни Александр не видели, что все это время за ними наблюдал Андрей Долгорукий.

Он закончил все дела в городе и перед отъездом заехал навестить в Зимнем дворце Наташу. Андрей долго размышлял над тем, что сказал ему Александр, и решил положиться на судьбу. Он подготовился к разговору, который должен был дать ему понять, что делать дальше, как дальше жить. Но слова не понадобились — он все увидел сам. Андрей тут же спустился к коляске и велел везти его в Двугорское.

А ничего не подозревавшая Наташа вернулась к себе в комнату и в слезах бросилась на кровать. Она просто не понимала, что и думать-то.

Сегодня практически одновременно две царственные особы дали ей понять, что заинтересованы в ней. Конечно, самым чудовищным было для Наташи предложение, сделанное императором. Но и наследник повел себя не лучшим образом, хотя его слова и действия облечены были в форму дружеского участия, она почувствовала исходившие от Александра флюиды весьма откровенного свойства. Наташа разом оказалась между двух очень сильных огней, и вдобавок куда-то запропастился князь Долгорукий.

Вот кто был нужен ей сейчас более всего. Под его защитой, в его присутствии она могла чувствовать себя уверенно, увы, звание невесты не стало ей охранной грамотой. Но Андрей не давал о себе знать, а снова без приглашения ехать за ним в имение Наташа не хотела. Кто знает, какое еще разочарование ждало ее там. О, Господи, она вдруг так отчетливо поняла, что молчание Андрея не случайно, и ей, скорее всего, рассчитывать на него не стоит.

Слезы мгновенно высохли. Наташа села на кровати и принялась самовнушением успокаивать себя. Она давно уже заметила, что только сосредоточившись и уровняв дыхание, могла снять давление страшного обруча, обнимавшего голову при сильных напряжениях.

Наташа никогда не была легкомысленной и поверхностной, хотя на глазах предпочитала казаться беспечной. Она выросла в атмосфере доверия и взаимного уважения, ее родители сочетались по любви и жили душа в душу в полнейшем согласии. Иного образа жизни гордая Репнина и в страшном сне представить не могла, и даже при дворе она умудрилась сохранить независимость нрава и положения. И причиной тому была не только симпатия, которую испытывала к ее семье государыня, но и она сама — натура умная, цельная, смелая.

Последний раз вздохнув поглубже, Наташа стала с намерением куда-нибудь идти и что-то делать. Сейчас ей нужен был дельный совет человека взрослого, искушенного в придворных хитростях и понимающего толк в искусстве дипломатической балансировки. То есть, ее cher ami дядюшка Сергей Сергеевич Оболенский. «Надо ему написать и попросить о встрече», — подумала Наташа.

Но ей снова помешали. Лакей Его величества передал «княжне Натали Репниной самолично» письмо от императора. Задрожавшим вдруг голосом Наташа спросила, нужен ли ответ? Лакей, поклонившись, отрицательно покачал головой и вышел.

Вскрыв облатку, Наташа бросила взгляд на ажурные строчки, писанные по-французски, и побледнела. Николай рассыпался во всяческих похвалах ее внешности и выражал абсолютную уверенность в том, что сможет сегодня же вечером лицезреть ее у себя. Письмо, хотя и составленное в форме приглашения, звучало как приказ, ослушаться которого мог только сумасшедший. Надо было срочно придумать причину и оправдание для отказа. Наташа задумалась.

Ну, конечно, как ей это сразу в голову не пришло! Ведь она еще давеча отказалась сопровождать принцессу на маскарад в Павловск, куда государыня везла всех фрейлин. Во-первых, Наташа думала, что таким образом даст возможность Марии сблизиться с Александром, который балы просто обожал и пропускал за редким случаем. А во-вторых, ей просто хотелось отдохнуть от забот и треволнений последних дней. Но уж в самом деле лучше провести это время на публике, чем подвергнуться после публичному осмеянию и позору.

И поэтому Наташа прежде зашла к принцессе, сообщив о перемене в своем решении, чему Мария искренне обрадовалась. Она все еще чувствовала себя неуютно в обществе придворных дам, и Наташа была ее защитой и поддержкой в дни выездов и на прочих праздниках. После, собравшись с духом, она решительно направилась в приемную императора и испросила немедленной аудиенции.

Николай был на месте и приходу княжны обрадовался, велел просить, просить.

— Натали! — грудным, обволакивающим тембром приветствовал ее государь. — Вы явились раньше, чем я ожидал. Неужели наши желания настолько совпадают?

— Прошу прошения, Ваше величество, я знаю, что у Вас все расписано по минутам…

— Глупости! Ради вашей улыбки я готов отложить все дела, но вы почему-то не улыбаетесь?

— Я пришла предупредить Вас, что не смогу быть у Вас сегодня.

— Отчего же? — нахмурился Николай.

— Александр Николаевич пригласил принцессу Марию в Павловск, и я буду сопровождать ее.

— Только и всего? — рассмеялся император. — Какие, право, пустяки. Я велю ему повременить с поездкой, и Вы будете свободны. И сможете посвятить весь вечер Вашему императору.

— Нет, нет, я не могу… так скоро! — воскликнула Наташа, заметив, что Николай намерен приблизиться к ней.

— Вы огорчаете меня, Натали! — тоном обиженного ребенка сказал он.

— Но… я еще не замужем!

— Признание в этом делает ваш дар своему императору еще более бесценным.

— Но… я на самом деле не могу ответить Вам взаимностью, Ваше величество, — Наташа на мгновение замолчала, быстро соображая, что еще она могла сказать, дабы избежать «нападения».

— Почему же, почему? — шутливо настаивал Николай.

— Я люблю Вашего сына!

Эта фраза прозвучала, как гром среди ясного неба. Император отступил и воззрился на нее с выражением крайнего недоумения на лице.

— Что это значит, мадемуазель?

— Я люблю Вашего сына! А он любит меня, — решительно продолжала врать Наташа — отступать было некуда и поздно.

Николай вернулся к столу и позвонил в колокольчик. Явившемуся на зов адъютанту он приказал сейчас же сыскать Его высочество Александра и просить его немедленно явиться к отцу.

— Должен сказать, княжна, — равнодушным тоном произнес император, пока ожидали Александра, — что вы удивили меня этим сообщением не меньше, чем прежде самим фактом своего существования. Я полагал, что вы — образчик редкой нравственности, причаститься к коему было бы для меня столь же целебно, как испить из святого источника. Я был убежден, что вы — всего лишь добровольный посредник в делах моего сына, но никак не главный участник в его амурных похождениях.

— Ваше величество… — осмелилась Наташа подать голос.

— Молчите, княжна, вы сказали достаточно. Послушаем, что скажет Александр.

— Его высочество, Великий князь Александр Николаевич, — доложил адъютант.

И следом в кабинет отца вбежал цесаревич, удивленный и раздосадованный этим неожиданным вызовом. Вернувшись к себе после разговора с Наташей, он снова почувствовал в себе жажду к сочинительству и сел писать стихи, которые на сей раз уж точно были бы посвящены «не таинственной и не незнакомке».

— Отец, — начал было Александр, но увидел скромно стоявшую на отдалении Наташу и осекся.

— Это правда? — неласково поинтересовался Николай. — Ты действительно влюблен в княжну?

— Да, я испытываю к мадемуазель Натали самые нежные чувства, — осторожно сказал Александр. — А почему это Вас так беспокоит?

— Потому что она только что недвусмысленно призналась мне, что состоит с Вами с любовной связи. И я всего лишь хотел получить от Вас тому подтверждение.

— Подтверждение? В какой форме — вам достаточно нашего признания или нужны будут более веские доказательства интимности наших отношений? — язвительно заметил Александр, едва пришедший в себя от изумления.

— Мне будет достаточно вашего слова, — кивнул император.

— Оно у вас есть. А теперь, с вашего позволения, мы можем покинуть эту комнату допросов?

— Не смею задерживать вас, княжна, — Николай холодно кивнул Наташе и, дождавшись ее ухода, обернулся к сыну, — а Вы, Александр, задержитесь! И объясните, как такое могло случиться, что столь важное событие в жизни наследника, как новая любовница, осталось при дворе никем не замеченным? Хотя, я признаю, княжна Репнина — достойная замена Ольге Калиновской!

— Я… я и сам не заметил, как сблизился с мадемуазель Натали. Дружба переросла в нечто большее.

— И какая роль в ваших сердечных делах отведена принцессе Марии?

— Мария моя невеста, я намерен на ней жениться. Но я не давал обещания любить ее. Достаточно того, что она любит меня!

— Я не стану более учить тебя жизни, но лишь позволю еще раз повторить тебе непреложную заповедь монарха — запомни, ни одна из твоих фавориток не должна стать помехой законному браку. А тем более — государственным делам.

— Я все помню, отец. Я могу идти?

— Иди, — Николай отпустил сына и вздохнул. Цесаревич молод, хорош собой, еще в детстве его избаловали многочисленные родственники, такой он был очаровательный ребенок. А, повзрослев, Александр стал просто красавцем, неудивительно, что молоденькая Репнина предпочла его объятьям 43-летнего императора. Хотя, возможно, причина в ее неопытности. Женщина постарше знает, что в любви важнее опыт, который приходит только с годами…

— Следуйте за мной, сударыня, — вполголоса приказал Александр Наташе, дожидавшейся его у дверей в приемную императора.

Так, друг за другом, они прошли по коридорам в кабинет цесаревича — не разговаривая по дороге и делая вид, что торопятся по важному делу.

— А теперь признавайтесь, — тихо сказал Александр, отослав адъютанта и плотно прикрыв двери в кабинет, — что это вы такое удумали, Натали?

— Но разве не Вы сами предложили мне сказаться при государе Вашей любовницей?

— Но вы же отказались?

— Поймите, Ваше высочество, — взмолилась Наташа, — у меня не было иного выхода. Да и просто мне некогда было рассуждать. Его величество так близко подошел ко мне!..

— Хорошо, хорошо! Только не смейте плакать! В конце концов, я сам спровоцировал вас на это. Улыбнулись? Вот и славно. Давайте теперь думать, как нам вести себя дальше.

— Я думаю, мы, прежде всего, должны во всем признаться принцессе Марии. Я уверена, она нас поймет.

— Должны ли мы волновать ее?

— Эта новость может стать большим испытанием для принцессы, ведь будет задета ее честь!

— Лично меня больше волнует ваша честь. Вы готовы к тому, что на вас станут указывать и примутся обсуждать во все тяжкие?

— Я знаю цену этим разговорам и готова к ним. И потом, — Наташа гордо вскинула голову. — Я лучше буду мужественно переносить сплетни о моем бесчестии, чем действительно опуститься до него.

— Всегда восхищался вами, Натали, — Александр хотел было поцеловать ее руку, но Наташа так откровенно вздрогнула, испугавшись этого движения, что Александр отступил. — Но в одном вы, пожалуй, правы, нам стоит иметь принцессу Марию в союзниках. Условившись с нею, нам будет проще поддерживать свое алиби.

— И ее доверие не будет обмануто — надеюсь! — сказала Наташа, вложив в это слово особый смысл.

Александр ее понял. В глубине души он был несказанно рад тому, как повернулись обстоятельства. Свершилось то, о чем он мечтал, — Наташа, по крайней мере, в глазах окружающих, принадлежала ему. Осталось совсем немного — добиться того, чтобы воображаемое стало действительным.

Мария приняла их с радостью, про себя, правда, удивившись, что ее жених и фрейлина явились вдвоем. Наташа упросила ее сесть поудобнее, Александр же остался стоять рядом с диванчиком.

— Ваше высочество, — начала свой рассказ Репнина. — Понимаю, Вам кажется странным наш приход в неурочный час, но, поверьте, у меня не было иного выхода, ибо я попросила Александра Николаевича сопровождать меня и помочь объясниться с вами.

— Вы пугаете меня, Натали!

— Нет-нет, вам надо выслушать нас внимательно, а потому самое главное — это сохранять спокойствие и благоразумие.

— Что-нибудь с моим отцом?

— Дай Бог здоровья великому герцогу! Но испытание, которому Вам волею обстоятельств придется подвергнуться, тоже потребует мужества. — Наташа глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. — Думаю, что в самое ближайшее время к вам явится кто-нибудь из фрейлин императрицы — и даже догадываюсь, кто именно — и сообщит, что мы — я и Александр Николаевич — любовники.

— Что? — Мария с ужасом переводила взгляд с одного на другого. — Что вы такое говорите, Натали? Вы… ведь я же доверяла вам!

— Вы и сейчас можете рассчитывать на меня, то, о чем я говорю, всего лишь слухи.

— Да-да, господин Жуковский разъяснил мне значение этого слова по-русски.

— Но, возможно, он рассказал вам, что в России говорят — в каждом слухе есть доля правды, — вмешался в разговор Александр.

— Что это значит, mon prince? — в глазах Марии заблестели слезы.

— Это значит, что нам бы очень хотелось, чтобы вы относились к этим слухам, как к правде, — Наташа бросила уничтожающий взгляд на цесаревича, поторопившегося поперек ее объяснений. — Дело в том, что Александр Николаевич только что совершил благородный поступок. Он заступился за меня — перед императором, который предложил мне стать его фавориткой. Его высочество сказал Его величеству, что я уже занята и что он мой покровитель.

— О, Боже! — воскликнула Мария.

— Поверьте, принцесса, на моем месте любой благородный человек поступил бы точно так же. Еще минута, и я уверен, княжна подверглась бы насилию, — голос Александра звучал уверенно и жестко.

— Но она невеста!

— К сожалению, другого защитника на тот момент у княжны не было, и я счел своим долгом…

— Ваше высочество! Принцесса! — Наташа бросилась в объятья к Марии. — Спасите меня! Сказаться любовницей наследника — единственный способ избежать притязаний императора. Я клянусь Вам, что никогда не предам вашу дружбу и оправдаю Ваше доверие. Эта история ненадолго — скоро приедет князь Андрей, и мы отправимся с ним в имение. Вам нечего бояться — я никогда не стану у вас на пути!

— Я верю вам, Натали, — растрогалась Мария. — Не плачьте, я помогу вам. Но как это сделать?

— Мы что-нибудь придумаем, — радостно сказала Наташа, довольная, что все так удачно обернулось.

— Мне кажется, что вы можете и дальше пребывать в счастливом неведении, — предложил Александр.

— А если все станет настолько очевидным, что с моей стороны не замечать этого станет просто неприличным? — засомневалась Мария.

— Тогда… — задумался Александр. — Тогда вы вполне можете отлучить от себя Натали, и все окончательно поверят в серьезность этой истории.

— Может быть, может быть…

— Значит, вы поддержите нас? — улыбнулась Наташа.

— О, я с удовольствием сыграю вместе с вами в эту игру, — рассмеялась Мария. — Мне будет забавно наблюдать, как все станут обсуждать то, чего нет. А я буду знать правду!

— А сейчас — покончим на этом со сплетнями, и давайте собираться, — шутливым тоном приказал Александр. — Нас ждет увлекательная прогулка в Павловск.

* * *

Следующий день стал началом Наташиных испытаний. Андрей по-прежнему не объявлялся, а по дворцу уже поползли разговоры о ней и наследнике. Первым делом ее вызвала к себе императрица.

— Мне стало известно, Натали, что вы…

— Да, Ваше величество, — не позволила ей закончить фразу Наташа.

— Александр, конечно, взрослый человек, — сурово сказала государыня, — но вы-то! Вас ждет жених, и мне казалось, что вы относитесь к принцессе Марии с симпатией.

— Сердцу не прикажешь, Ваше величество, — тихо сказала Наташа, опуская глаза.

— Вы понимаете, что подвергаете его честь жесткому испытанию? И я уже не говорю о бедняжке принцессе, она и так слаба здоровьем — за время своего пребывания во дворце Мария дважды болела. А все, я уверена, нервы. Здешний воздух и обычаи вредят немецкой крови. Даже если она и разбавлена швейцарским коктейлем.

— Если принцесса предложит мне оставить должность ее фрейлины, я приму ее решение как кару за содеянное. Но изменить мое отношение к наследнику это вряд ли поможет.

— Вы крепкий орешек, Натали! Но… — Александра выдержала паузу. — Я этого ждала. Или чего-то подобного. Рано или поздно это снова случилось бы с ним. Мой сын так влюбчив! Мне остается лишь уповать на то, что и это пройдет.

Когда Наташа возвращалась от императрицы к принцессе, у дверей ее встретила вездесущая Нарышкина. Она держалась за ручку двери, словно ей была необходима опора, и обмахивалась веером.

— Позвольте пройти, — вынуждена была сказать ей Наташа.

— Вот уж кого не ожидала здесь увидеть, так это вас.

— Отчего же? Я главная фрейлина принцессы Марии.

— И как у вас на все хватает времени? — ехидно поинтересовалась Екатерина.

— О чем это вы? — Наташа сделал вид, что не понимает предмета разговора.

— Дурной тон — пересказывать слухи! — Нарышкина захлопнула веер прямо перед самым носом Репниной.

— Верх глупости — изображать тайну из того, что уже и так всем известно! — в тон ей ответила Наташа и локтем отодвинула наглую фрейлину от двери.

— Странно, очень странно, — прошептала Нарышкина, едва только за Наташей закрылась дверь в покои Марии. — Или она беспредельно жестока, а принцесса до неприличия глупа и беспринципна, или здесь что-то не так.

Нарышкина задумалась, она была весьма наблюдательна и хитра. Ее подозрительности хватило бы на все Третье отделение, а в интригах Екатерине, несмотря на ее молодость, почти не было равных. И потому, обдумав происходящее, она решила поделиться своими сомнениями с императором.

Николай выслушал ее внимательно, хотя и не особо поверил. Но Нарышкина не унималась и приводимые ею доводы заставили поколебать его уверенность. Пожалуй, эта юная доносчица права, Александру столь откровенная демонстрация отношений с фрейлиной императрицы была не свойственна, к тому же принцесса Мария почему-то проявила в этом случае такое смирение…

Николай решил устроить влюбленным западню. Он велел сообщить Репниной, что желает ее видеть, и одновременно вызвал к себе Александра. Николай хотел застать их в своем кабинете одних, чтобы потом внезапно появиться без предупреждения. Он рассчитал: если они действительно любовники, то воспользуются предоставленной им «случайной» возможностью быть вместе, если нет, то притворство не укроется от его глаз.

Увидев цесаревича в кабинете отца одного, Наташа нахмурилась, эта случайная встреча пахла ловушкой.

— Похоже, я напрасно оставила принцессу. Его величество, по-видимому, и не собирался встречаться со мной.

— Ах, Натали, — легкомысленно рассмеялся Александр. — Конечно, здесь все шито белыми нитками. Император специально оставил нас, чтобы мы могли…

— Предаться страсти? Какой смысл разыгрывать страсть, если императора нет?

— Предупредите меня, когда все будет готово! — донесся из-за двери голос Николая.

— Быстрее! — Александр бросился к Наташе и поцеловал ее.

— Кажется, Его величество изволили удалиться! — тихо сказала Наташа, когда намеренные шаги за дверью затихли, и мягко отстранила от себя цесаревича.

— Жаль! За этот поцелуй я позволил бы ему нести стражу у дверей круглосуточно!

— Александр Николаевич… — с грустью промолвила Наташа. — Если бы Вы не были помолвлены с Марией Гессен-Дармштадтской, а я с князем Долгоруким… Тогда я нашла бы способ пооригинальнее, чтобы получить Ваш поцелуй!

— Так может, мы отменим обе наши помолвки? И будем целоваться без повода?

— Что же… — Наташа улыбнулась, не почувствовав двойного смысла его слов. — Если принцесса Мария полюбит кого-нибудь другого, а Андрей найдет девушку, более достойную, чем я, в таком случае, Ваше высочество, я смею рассчитывать на то, что вы соберете осколки моего разбитого сердца?

— Можете во мне не сомневаться, — Александр галантно расшаркался перед ней и вежливо поцеловал ее руку.

— В таком случае, я, пожалуй, вернусь к принцессе, она больше нуждается во мне, чем незримые наблюдатели этой сцены, — теперь Наташа уже точно была уверена в том, что за ними все это время присматривали. — А вы, в случае, если Его величество все-таки надумает вернуться, передайте, что у нас с вами все в порядке.

Александр улыбнулся ей и проводил до двери. По лицу вошедшего в ту же минуту в кабинет Николая, он понял, что розыгрыш удался. Император с довольным видом пригласил сына обсудить приготовления к свадьбе с принцессой Дармштадтской. И они душа в душу проговорили целый час о предстоящей церемонии.

Вернувшись к себе, Александр застал в кабинете ожидающего его Жуковского. Василий Андреевич, горячо симпатизировавший принцессе и уже наслышанный о «романе» наследника, счел своим долгом урезонить его. Но Александр только рассмеялся его нравоучениям.

— Дорогой мой воспитатель! Вам-то я могу доверить эту тайну. Мы притворяемся, — заговорщическим тоном проговорил вполголоса Александр, наклоняясь к самому уху Жуковского.

— Зачем, для чего?

— Я спасаю Натали от императора, вдруг воспылавшего к ней страстью. Понимаете, мой отец увлекся княжной Репниной. И мы с Натали решили таким образом охладить пыл Его величества.

— И все? — недоверчиво спросил умный Жуковский.

— Все! — самодовольно отрезал Александр. — А чего еще вы хотели?

— Припоминаю, что еще совсем недавно Вы были столь откровенно увлечены княжной, что даже приписали ей авторство писем своей таинственной незнакомки.

— Вот как? А мне казалось, что я сама сдержанность.

— В любом случае глаза выдают вас. Но мне не кажется, что ваша любовь взаимна. Или я не прав?

— Да, я знаю, что Натали любит своего жениха, но есть все же обстоятельства, позволяющие мне надеяться…

— Вы намерены отбить ее у князя Андрея? Вы опять добиваетесь вызова на дуэль?

— Нет. Уверен, что на этот раз все обойдется без драм. А поскольку я рассчитываю на ваше молчание, то могу сообщить, что свадьба Натали вряд ли состоится.

— И кто же вам сообщил эту сомнительную новость?

— Сам князь Андрей Долгорукий. Он признался мне, что любит другую женщину.

— А княжна Репнина знает об этом? И что в таком случае будет с принцессой? Мне все это не представляется уж очень порядочным…

— У всего есть свои пределы. К примеру, у моего терпения. И у порядочности в том числе!

Жуковский был расстроен этой самоуверенностью наследника, но он хотел оставаться Александру другом, а не врагом. И поэтому промолчал.

Не успокоилась только Нарышкина. Когда Николай сообщил ей, что самолично наблюдал целующихся Репнину и Александра, она, как говорится, закусила удила. Она нюхом чуяла подвох и решила зайти с другой стороны. Воспользовавшись отсутствием Репниной, она явилась к принцессе и принялась мучить ее пересказом всех тех ужасных выражений, в которых обсуждались при дворе последние события. Большую часть из самых жестоких оценок происходящему Нарышкина придумала сама, ибо обладала умом изощренным и гадким. И, в конце концов, довела Марию до слез. И в пылу истерики принцесса проговорилась.

— Прошу вас, оставьте меня, — плакала Мария, у которой от язвительных подробностей кружилась и болела голова. — Найдите себе другого слушателя. И перестаньте распускать сплетни. Это не достойно фрейлины Ее величества.

— Сплетни? Я пытаюсь открыть вам глаза, рассказать правду!

— Правду? — нервически захохотала Мария, уже переставшая контролировать себя. — И где же ваша хваленая проницательность, сударыня? Да вы глупы, как пробка! Вы никто!

— Но я видела собственными глазами! О, этот поцелуй!.. — Нарышкина сладострастно зажмурилась. — Он был таким жарким!

— Значит, ваши глаза вам врут, а вы совсем не разбираетесь в людях! Иначе догадались бы, что Александр и Натали лишь притворяются любовниками.

— Притворяются? Зачем, перед кем — перед вами? Да вы тайная мазохистка, принцесса!

— Подите прочь, им незачем передо мной притворяться.

— Тогда, значит, дело в мужчине, который преследовал своим вниманием Натали, а она, таким образом, решила оградить себя от его домогательств, не так ли?

— Прекратите это разговор! Оставьте меня!

— Так-так, — Нарышкина лукаво улыбнулась, довольная результатами своей грязной работы. — Но зачем же для такой унизительной роли понадобился сам наследник престола? Если только этот неудачливый поклонник не…

— Если вы сейчас же не замолчите, я попрошу императрицу отлучить вас от двора!

— Императрица? Ее величество здесь не при чем! — глаза Нарышкиной хищно заблестели. — Здесь замешан сам император!..

Глава 5

Гатчина

— Да как он смел! — закричал Николай, выслушав Нарышкину.

Поначалу государь хотел было избежать встречи с надоедливой фрейлиной. Но Екатерина была столь смиренна и прекрасна, так преданно смотрела в глаза и говорила завораживающе-ласково, что он решил еще раз принять ее. И Нарышкина тут же пустила в ход все свое обаяние и красноречие, чтобы как можно убедительней представить Николаю заговор Александра и княжны Репниной. Екатерина пылала праведным гневом, она знала, что румянец ей шел. Шуршащее полотно шелка струилось по ее телу, аромат духов возбуждал, и всем своим обликом она как бы говорила: вот она я, вся перед вами, без утайки и без обмана.

Николай с трудом подавил в себе желание перенести этот разговор в более интимную обстановку и задумался над сообщением Нарышкиной.

— А вы не предполагаете, моя дорогая, что уверенность принцессы Дармштадтской в том, что роман наследника и ее фрейлины есть лишь притворство, не результат того же самого притворства? Что, если они и ей заморочили голову, убедив в невинности своих отношений? Такая мысль мне тоже приходила, Ваше величество, — кивнула Нарышкина. — Но как вы знаете, наши комнаты с фрейлиной Репниной находятся рядом, и я могу смело утверждать, что если между ней и цесаревичем были какие-то свидания, то совершенно в другом месте. Но я не видела тому никаких подтверждений или признаков ни на балах, ни на приемах, ни здесь, ни на прогулках. И может ли быть, что они были настолько осторожны, чтобы Вы сами не знали об этом?

— Если честно, то слова княжны Репниной прозвучали для меня, как гром с ясного неба. Я был уверен, что знаю об Александре все. А вероятно ли, что он извлек уроки из истории с Калиновской и стал настолько осторожен?

— Нельзя скрывать то, чего нет! Поверьте, Ваше величество, если бы хотя бы малейший намек на отношения между Его высочеством и Репниной существовал на самом деле, мы бы это увидели. А Ее величество почувствовала бы своим чутким материнским сердцем, но и она оказалась совершенно не готова к этой новости. Боюсь, что нас… то есть Вас, Ваше величество, разыграли.

— О, если это так!..

— Не сомневайтесь, это так и есть!

— Но к чему Александру втягивать себя в эту нелепую игру?

— Вы помните, что сказал о Его высочестве маркиз де Кюстин?

— Этот наглец, посмевший превратить Россию в пугало для всей Европы?

— Его книга, несомненно, отвратительный навет, — согласилась Нарышкина, — но в одном он, кажется, прав. Маркиз увидел, как благороден наследник российского престола.

— Благороден? Да он просто глуп! — вскричал Николай. — Позволил своенравной девчонке втянуть себя в авантюру и выставил на посмешище перед всем двором!

— Его высочество — всего лишь невинная жертва…

— Жертва? Беспомощный, самовлюбленный мальчишка, которым с легкостью управляют хорошенькие глазки фрейлин. Впрочем, я намерен положить этому конец. — Николай нервно прошелся взад-вперед по кабинету и потом остановился, посмотрел на Нарышкину. — Я глубоко благодарен вам, Екатерина, за вашу преданность. Право же, если бы в России было позволено принимать на государственную службу женщин, то лучшего помощника для графа Бенкендорфа мне и представить было бы трудно.

— Благодарю вас, Ваше величество, — Нарышкина склонилась в реверансе перед государем.

— Нет-нет, это я должен найти для вас достойную благодарность. Хотя я уже знаю, как мы поступим. Я сегодня же переговорю с Ее величеством, и в самое ближайшее время вы займете должность главной фрейлины при невесте наследника.

— А что будет с Репниной?

— На ее счет у меня тоже уже есть соображения, но, если вы не против, их я оставлю при себе, — рассмеялся Николай.

— Как скажете, Ваше величество, — Нарышкина снова присела в глубоком поклоне.

— А пока, дорогая моя, идите и помните — никто не должен знать о нашем разговоре. Ведите себя столь же естественно, как и прежде, пусть эти двое думают, что их шутка удалась.

Довольная содеянным, Нарышкина вернулась в покои принцессы Марии. Она застала там Репнину. Наташа ждала выхода принцессы. Мария передала ей записочку, она просила подругу прийти, чтобы обсудить souvenire, который ей следовало подарить цесаревичу на свадьбу. Наташа, сидевшая на диванчике, сделала вид, что появления Нарышкиной не заметила. Екатерина капризно надула губки и, с обиженным лицом подойдя к ней, бесцеремонно плюхнулась рядом.

— С каких это пор вы перестали со мной здороваться, Натали? Или вам некогда обращать внимание на простых фрейлин, когда у вас такие привилегии! — не без тайного злорадства сказала Нарышкина.

— Вам будет очень трудно и дальше оставаться при дворе, — тихо ответила ей Наташа.

— Это еще почему?

— Фрейлины императрицы должны отличаться не только благородным происхождением, прекрасным воспитанием и приятной внешностью, но и безупречным поведением.

— Странно слышать это от вас!

— Если бы вы, кроме того, что умеете слышать, еще бы умели и молчать, то тогда странностей в вашей жизни было бы гораздо меньше.

— Вы слишком самонадеянны, Натали.

— А вы слишком любопытны. Насколько я помню, вас сюда не звали.

— А мне не надо особого приглашения, чтобы явиться с услугой к моей будущей государыне. Для этого мне достаточно повеления государыни царствующей.

— Вас прислала Ее величество? — удивилась Наташа. — Однако хочу вас поздравить, вы очень бойко шагаете вверх по служебной лестнице.

— Что вы, мне просто улыбнулась удача.

Наташа почувствовала подвох в ее словах и хотела еще что-то спросить, но дверь в гостиную открылась и из опочивальни вышла принцесса Мария.

— Натали!.. Ах, здесь еще и вы, Катрин… Впрочем, мне все равно нужен совет, и, если их окажется больше, мне будет легче сделать свой выбор.

Обе фрейлины присели перед ней.

— Итак, что вы посоветуете подарить Александру Николаевичу на свадьбу, чтобы это было по-русски?

— Подарите что-нибудь из оружия, — тут же выпалила выскочка Нарышкина. — Его высочество великолепный стрелок.

— Я советую Вам заказать у ювелира золотую братину. Так называется круговая чаша с мудрым изречением на венце, — предложила Наташа.

— «И только смерть разлучит нас». Или что-нибудь в этом роде, — поддела ее Нарышкина.

— Зачем же так трагически? Можно написать, например, это — «Подлинная любовь подобна золотой чаше — ее не разбить. А если погнется, то и разумом исправить можно».

— Не слишком ли мудрено для такого простого дела, как свадьба? Я знаю, что Александр Николаевич не большой любитель глубокомысленных изречений. Он умрет от скуки.

— А мне позволено будет присоединиться к вашему разговору? — в комнату вошла Александра. — Или у вас от меня тайны?

— Что вы, — слегка смутилась Мария. — Фрейлины помогают мне определиться с подарком для Его высочества к свадьбе. Пока есть только предложения — ружье и, как это по-русски? — Бра-ти-на.

— Братина? Символ примирения? Это неплохо, думаю, наследнику очень понравится.

— Это была идея Натали, — Мария с благодарностью посмотрела на подругу.

— Мои комплименты, княжна, — императрица кинула в ее сторону быстрый и неласковый взгляд.

— Ну, еще бы! — прошипела Нарышкина. — Она слишком хорошо знает, что именно любит цесаревич. Или может быть — к а к любит?

— Ваше величество, — принцесса подошла к Александре, — могу я просить вас об одном одолжении.

— Разумеется, дитя мое!

— Умоляю вас, избавьте меня от общества фрейлины Нарышкиной.

— А вот этого-то я сделать и не могу. Не в силах.

— Что это значит, Ваше величество?

— Я должна объявить вам, сударыни, высочайшую волю. Его величество повелел удалить от должности главной фрейлины принцессы Марии княжну Репнину. На ее место назначена с сего дня фрейлина Екатерина Нарышкина.

— Но почему, за что?! — вскричала Мария, переглянувшись с не менее ее изумленной Наташей, в то время как Нарышкина, гордо подняв — голову, смотрела на всех свысока.

— Я не смею обсуждать приказы Его величества, но предполагаю, что Николай Павлович счел невозможным держать подле Вас женщину, запятнавшую свою честь незаконными отношениями с наследником престола и Вашим женихом. И должна признаться, мне трудно найти против этого решения достойные аргументы.

— Но это же неправда!.. — начала было горячо заступаться за Наташу принцесса, но натолкнулась на ее умоляющий взгляд и на полуслове прервала свою речь в защиту любимой фрейлины.

— Так что же вы хотели мне сказать? — переспросила принцессу государыня.

— Я?.. Я хотела сказать, что не верю. Ничему не верю.

— Это Ваше право, принцесса, — кивнула Александра. — А вам, Натали, я настоятельно рекомендую держаться подальше от покоев Марии. И от моего сына.

Между тем Николай вызвал полковника Заморенова, всегда успешно выполнявшего особые поручения императора.

— Георгий Васильевич, мне опять нужда в твоей услуге. Почерк наследника знаешь?

— Знаю, Ваше величество, — не выражая ни малейшего удивления этим вопросом, ответил понятливый Заморенов.

— Тогда бери перо и бумагу и садись к столу. Да не тушуйся, — махнул рукой Николай, видя, как Заморенов пытается пристроиться за конторкой секретаря. — Садись сюда, в мое кресло.

— Ваше величество?

— Да, ладно, полковник. Сейчас не до церемоний, садись и пиши.

— Что надо написать?

— Любовную записку к некой юной особе. Начни, как сочтешь нужным, дальше — приглашение в Гатчину. Что-нибудь вроде: полагаю, мадемуазель, вы помните о нашем уговоре? Жду вас с нетерпением в Гатчине. В конце добавь какую-нибудь глупую нежность.

— «Мой ангел, целую кончики ваших крыльев»?

— Вот-вот! Не забудь поставить инициалы Александра.

— Непременно, Ваше величество, — кивнул Заморенов и заскрипел пером по бумаге.

Пока полковник упражнялся в каллиграфии и подделке, Николай стоял у окна и смотрел на Дворцовую площадь, созерцание которой всегда вызывало мысли о величии государства и своего рода, величии, которое каждодневно подвергается испытанию суетой. Как и сейчас — из-за чего вся эта канитель? Из-за того, что глупая девчонка отказала ему, прикинувшись влюбленной в его сына? Нет, оборвал сам себя Николай. Вопрос в другом. Если какая-то молоденькая фрейлина запросто смогла уговорить Александра обмануть его, императора, по такой ничтожной мелочи, то сколь быстро наследник сдастся под давлением более серьезных проблем? Нет-нет, их следовало проучить — княжну, дабы впредь не вздумала еще раз опробовать силу своих чар на цесаревиче, и Александра, чтобы научился, наконец, думать головой, а не чем-то там еще.

— Готово, Ваше величество, — прервал его размышления Заморенов. — Будете читать?

— Я тебе доверяю. Спасибо за помощь, — Николай подумал и снял с мизинца небольшой перстень с сапфиром. Протянул его полковнику. — Вот, возьми, братец, за услуги.

— Ваше величество, я служу Отечеству и Вам из самых верноподданнических чувств…

— Самая верная верность та, что хорошо оплачена.

— Благодарю вас, Ваше величество, — Заморенов взял перстень и, поклонившись императору, вышел.

Николай же незамедлительно велел звать к себе Нарышкину и поручил ей с максимальной предосторожностью доставить подложное письмо Наталье Репниной.

— Надеюсь, вы сумеете передать письмо так, чтобы его появление не вызвало у княжны никаких подозрений?

— Вы можете рассчитывать на меня, — коварно улыбнулась Екатерина. — Еще в первые дни мне случайно удалось увидеть тайник для писем, который использовали Его высочество и фрейлина Калиновская. Думаю, если Репнина получит письмо через него, она не станет сомневаться.

Нарышкина предусмотрела все. Отнеся письмо в знакомую Наташе вазу, она вернулась к принцессе, которая все еще никак не могла расстаться с подругой, и между делом рассказала, что «видела» Александра что-то высматривающим в дальнем конце коридора у пузатой вазы. Мария и Наташа переглянулись. И когда Нарышкина, еще раз напомнив, что теперь она главная фрейлина, велела Репниной немедленно покинуть комнату принцессы, Наташа не стала с ней спорить и заторопилась к тайнику.

Забрав письмо, Наташа быстро его прочитала и ничего не поняла. Она вернулась в свою комнату и еще несколько раз прочла послание Александра от первых слов до последней строчки.

«…Не имею более другого повода обратиться к тебе — дела отзывают меня в Гатчину. Последуй же и ты за мной, желаю видеть тебя непременно. Мой ангел, целую кончики твоих крыльев»… Что это значит?

— Натали, вы здесь? — в комнату вошла Мария.

— Ваше высочество! — растерялась Наташа. — Вы не должны приходить сюда. Во-первых, это не принято при дворе. А во-вторых, вы же слышали волю государя — нам не позволено больше общаться.

— Я не оставляю вас в беде, это во-первых. А во-вторых, я хочу знать, что за послание вы получили. Ведь Александр передал письмо? Не правда ли?

— Да. Я получила его нашим обычным способом. Но оно какое-то странное. Вот, почитайте сами.

— «Не-бес-но-е соз-да-ни-е, та, чьи чары застав-ля-ют е-же-минут-но бить-ся мой-е сер-дце…». Что это? Почерк цесаревича… но слова!

— И почему он хочет, чтобы я поехала в Гатчину?

— Действительно странно. Александр Николаевич говорил, что не любит этого места.

— Разве только его вызвал туда император и ему нужна моя помощь?

— Конечно! — воскликнула Мария. — Тогда все понятно. Государь поехал в Гатчину и взял с собой Александра, а там, по видимости, вы должны изображать его любовницу.

— Но почему он не сказал об этом сам, а предпочел передать сообщение тайно?

— Возможно, ему тоже запретили видеться с вами? — предположила принцесса.

— Тогда почему он приглашает меня? Нет-нет! Я никуда не поеду. Тем более что вам это неприятно — не отпирайтесь, я вижу.

— Все это пустяки, Натали, я вам доверяю. Если Александр считает, что вам необходимо там быть, поезжайте.

Успокоив Наташу и немного проводив ее, Мария вернулась в свои покои. Она очень устала, бурные события последнего времени утомили ее. Ей было необходимо отдохнуть и главное — поразмыслить над всем происходящим. Мария чувствовала, что чем ближе становилась главная цель ее приезда, свадьба с наследником русского престола, тем большей силы водоворот закручивался вокруг нее.

Жаль, что она вынуждена была отпустить сейчас Наташу. Плохо, очень плохо, что ее отлучили от нее. С приближением дня свадьбы Мария все острее чувствовала свое одиночество. В самом скором будущем ей предстояло лишиться последней опоры. Мария примет православие, и тогда патер Иоахим вернется домой. В милый, цветущий Гессен, где нет этих пронизывающих ветров, этого шума на улицах и сутолоки во дворце и на балах.

Мария вздохнула, и сами собой накатились слезы. Но в дверь вдруг постучали, и следом в комнату вошел цесаревич. Он выглядел бодрым и даже немного бездумным, смотрел весело и, кажется, ни в какую Гатчину ехать не собирался. Мария подняла на него полные изумления глаза, и на лице ее отразилось крайнее — недоумение.

— Простите, принцесса, видимо, я чем-то вас напугал? Вы смотрите на меня так, как будто увидели, если не покойника, то привидение.

— А почему вы не в Гатчине? — только и смогла выговорить Мария.

— В Гатчине? А зачем мне нужно быть в Гатчине?

— Но вы же написали Натали записку…

— Записку? Какую записку?

— В которой сообщали, что ждете ее в Гатчине.

— Вот как, — с Александра мигом слетела вся веселость. — Так вы говорите, что я пригласил Натали в Гатчину?

— Я видеть ваш лист, я читать! — от нервности Мария почему-то заговорила по-русски.

— Я не писал княжне никакого письма, поверьте мне. Но думаю, я знаю, откуда дует этот ветер. Похоже, что отец не до конца поверил в наш розыгрыш.

— А вы не боитесь, что эта игра зайдет слишком далеко?

— Ваше высочество! — лицо Александра от напряжения побагровело, а желваки заиграли на скулах. — Мы притворяемся! Между нами ничего нет. Но если вы прикажете, мы тотчас все отменим. И я признаюсь всем, что роман этот выдуман, а я всего лишь хотел насолить императору.

— Хорошо, — тихо сказала Мария. Голова разболелась с новой силой, и сердце, казалось, выпрыгнет из груди. — Идите и сделайте что-нибудь. Я вам доверяю. И не тревожьте меня более сегодня — мне надо отдохнуть…

Александр молча поклонился ей и вышел. Оказавшись за дверью, он на минуту остановился, чтобы собраться с мыслями. Отец разгадал его — как, когда, почему? Или не разгадал, а решил проверить силу его чувств? Или он снова играет с ним, как кошка с мышкой? Александр почувствовал себя униженным. Император действовал как завоеватель, как абрек — умыкнул самое дорогое обманом, чтобы потом посмеяться над ним и распять его любовь. «Но нет, я так просто не сдамся!» — сказал себе Александр и, запасшись твердостью, направился к отцу.

Он застал Николая в стадии сборов. Государь отдавал последние указания перед отъездом в Гатчину. Туда, туда, в Гатчину — в этом Александр ни минуты не сомневался. Николай с интересом взглянул на мрачную решимость сына, пышущего ненавистью и озлобленного донельзя, и знаком отпустил адъютанта.

— Итак? Что сие за сцена? Ты врываешься в мой кабинет, как султан в свой гарем, где уже похозяйничали воры.

— Это Вы написали от моего имени письмо княжне Репниной, прося ее приехать в Гатчину?

— И это все? Я-то думал, случилось нечто ужасное.

— И оно случится, если вы тотчас же не перемените свое решение!

— Вы угрожаете? А ведь это мне впору сердиться на вас. Выдумали обмануть императора! Ей Богу, вы с Репниной, как малые дети. Но да я не намерен вас наказывать, придумали игру в любовь, побаловались и будет. Александр, это же несерьезно. Недостойно будущего императора.

— Я не понимаю, о чем вы говорите? — побледнел Александр.

— Хватит. Хватит притворства, Саша. Лжи и без того достаточно. Вы разыграли неплохой спектакль — признаю, что попался на вашу удочку. Правда, ненадолго. Но теперь все кончено. Все возвращается на круги своя. Вы готовитесь к свадьбе, а мне… Осталось только на самом деле приказать княжне стать моей любовницей.

— Как это вы всегда и делали! — с негодованием воскликнул Александр.

— Не всегда, сын мой, не всегда. Но никогда не получал отказа.

— А как же Натали? И разве наш с ней розыгрыш не означает отказа?

— Стало быть, старею, теряю форму. Но ничего, — я надеюсь, эта ночь мне поможет наверстать упущенное.

— Отец! — Александр и сам не понимал, как это случилось — вдруг рухнул перед отцом на колени. — Я прошу, нет, я умоляю вас, оставьте княжну! Я люблю Натали. Люблю, по-настоящему.

— А как же вы тогда любили Калиновскую?

— Это все другое, все иначе. Я дышать на нее боюсь, лишний раз в ее сторону посмотреть — это же такое испытание! Мука и — радость, когда она позволяет видеть ее, говорить с нею. Я и не целовал ее. Нет-нет! Не смейтесь! Не смог так, как других.

— Бедный мой мальчик! — Николай впервые за эти дни почувствовал себя отцом, а не соперником. — Ты и впрямь влюблен? О, Господи! А я-то хотел наказать тебя за дерзость. Встань, встань!

Николай решительно подошел к сыну, прятавшему лицо в ладонях, и помог ему подняться. Александр не смотрел отцу в глаза — он все время плакал и не мог остановиться. Чувства душили его.

— Полно, Саша, полно! Успокойся и выслушай меня, — Николай выдержал паузу, давая Александру возможность справиться со слезами, и торжественно, хотя и не без иронии, произнес. — Мы, Николай Первый, Император и самодержец Всероссийский, отказываемся от княжны Репниной в пользу Нашего сына, Великого князя Александра… Поезжай к ней, догони ее. Передай Натали, что я зла на нее не держу, и пусть перестанет избегать меня.

Наташа ехала в Гатчину с тяжелым сердцем. Что-то в этой истории с письмом было неясно, непонятно, и странная тревога все больше и больше овладевала ею, пока дорогой она размышляла над этим событием. Кучер гнал лошадей, хотел добраться в Гатчину до заката, карету трясло, усиливавшееся неудобство отягощало ее и без того нерадостное настроение. Оно окончательно испортилось, едва только карета въехала на аллею, ведущую ко дворцу.

Гатчинский замок предстал перед ней во всей своей пугающей мрачности. Солнце уже зашло, и вдоль аллеи зажжены были газовые фонари, бросавшие на скрипящий под колесами гравий мерцающие мистические тени. При дворе поговаривали, что над Гатчинским домом витают призраки мальтийских рыцарей, отцов масонства. И сам дворец, расположенный на берегу Белого озера, всего лишь одна сторона, видимая сторона Луны, тогда как ее другая сторона — темная, скрыта на берегу соседнего Черного озера, где еще Павлом I, избранным некогда великим магистром мальтийского ордена, был построен Приоратский дворец, предназначавшийся для настоятеля мальтийских масонов.

Карета подъезжала к Гатчинскому дворцу со стороны плаца, и его величественный силуэт высился симметричными куполами и башнями, пугал чернотой бойниц и напоминал контурами средневековый замок или военную фортецию, в которой все было удобно для сражений, а не для жизни, роскошной и праздной. Рассказывали, что под дворцом существовала целая система подземных укреплений, и далеко в леса из здания вел подземный ход, которым в случае опасности могли воспользоваться его обитатели и гости.

Наташа никогда не бывала в Гатчине. Дворец вот уже десять лет был одной из резиденций императора, но пользовался Николай ею не часто.

Прежде, во времена ее первого владельца и создателя графа Григория Орлова это было очаровательное место для веселого времяпровождения. Богатый Орлов щедро заполнял просторные и светлые галереи и залы дворца картинами и статуями, гобеленами и образцами всевозможного оружия. У него была огромная библиотека, составленная из редких книг и других печатных раритетов.

Превращенный в эпоху Павла в бастион, дворец лишился прелестной лужайки перед парадным входом. Были заделаны или перегорожены анфилады и арки, летние веранды и лоджии, придававшие прежнему дворцу ажурность и легкость. Не склонный к амурности Павел превратил по своему вкусу загородную виллу для пикников и отдохновения в крепостное сооружение, подавляющее своей монументальностью и строгостью.

Карета качнулась вперед-назад — кучер натянул удила, чтобы остановиться, но лошади по инерции еще немного потоптались на месте. Наташа выглянула в окно, дворец был погружен во мрак, казалось, в нем никто и не жил. Наконец, кучер открыл дверцу и разложил лесенку. Потом он подал Наташе руку и помог сойти вниз. К ней тут же с подсвечником на три шпажки вышел дворецкий и попросил следовать за ним.

Наташу провели по темным коридорам в правую часть дворцовой пристройки, которая, как потом она узнала, называлось Арсенальным каре. Там располагались комнаты фрейлин, выходившие окнами на плац, пустынный и грустный. Наташе предложили выбрать любую, все они были готовы к приему, но она так устала с дороги, что ответила: «Мне все равно». И поэтому ее оставили в ближней к парадной зале. Дворецкий зажег подсвечники на камине и разжег огонь, затем он вежливо пожелал ей спокойной ночи. Наташа хотела было узнать у него, есть ли еще кто во дворце, но передумала и лишь попросила поставить кресло ближе к камину. Она чувствовала себя неуютно в холодной комнате, да и положение ее здесь представлялось ей отчасти сомнительным.

Наташа не заметила, как уснула. Когда камин разгулялся и стало тепло, она позволила себе спустить ноги с кресла и поглубже завернуться в большой плед. Ее сморило, и утром Наташа так и проснулась, укутанная до подбородка и сидя в кресле.

Утро уже вовсю занялось, и в свете солнца Гатчинский дворец уже не казался Наташе таким уж мрачным и устрашающим. Она встала и оглянулась. Вода в большом кувшине еще не остыла, но приобрела тот освежающий градус, который скорее тонизировал, чем холодил. Наташа умылась над фаянсовым тазиком, у небольшого зеркала поправила прическу. Выйдя из комнаты, она все же надеялась уловить хотя бы малейшие признаки присутствия других людей, но повеселевший от солнца дворец оставался, по крайней мере, внешне, столь же необитаем.

Наташа прошла обратным ходом через греческую галерею и из нее на улицу. «Дни поздней осень бранят обыкновенно, но мне она мила… красою тихою, блистающей смиренно» — вспомнились строки великого поэта, чуткого ко всему прекрасному. И вдруг оказалось, что Гатчина — чудесный уголок среди тихой природы. Наташа глубоко вдохнула, впитывая аромат чуть прелой травы и хрустких разноцветных листьев. Небо над ней было голубым и прозрачным. Наташа запрокинула голову и не обратила внимания на шаги, очнувшись лишь тогда, когда знакомый голос нежно произнес: «Я бесконечно рад видеть вас, Натали…»

Александр стоял перед нею, еще жаркий с дороги. Он выехал на рассвете и гнал лошадь, чтобы успеть появиться во дворце до Наташиного пробуждения. Он мечтал сделать ей сюрприз. Наверняка она томилась опасениями всю ночь, не понимала, для чего ее привезли сюда. Наташа видела его возбуждение и страстность, делавшие цесаревича красивым и мужественным. За ним недаром ходила слава самого привлекательного царственного отпрыска в Европе. Наташа смутилась. Сейчас Александр был похож на завоевателя, преодолевшего невероятные препятствия на пути к хорошо вооруженной крепости, где в тайной башне пребывала в заточении дама его сердца. И при мысли, что этой дамой, скорее всего, была она сама, Наташе сделалось дурно. Не об этом она мечтала все эти дни, но именно этого опасалась.

— Ваше высочество, — Наташа грациозно присела перед ним в глубоком и уважительном поклоне.

— Натали, я счастлив, что успел вмешаться, и что с вами ничего не случилось.

— Мне что-то грозило?

— Я примчался, едва лишь узнал о планах императора.

— Так вы хотите сказать…

— Увы, — покачал головой Александр. — Я не составлял того письма, Натали.

— И все это — нелепый розыгрыш? — ужаснулась Наташа.

— Да, но, к сожалению, не такой невинный, как тот, что затеяли мы.

— Его величество?.. — догадалась Наташа. — Итак, мы раскрыты? И что же нас теперь ждет — Алексеевский равелин или ссылка?

— Натали, поверьте, вам нечего опасаться. И… давайте пройдемся, — вдруг предложил Александр. — Такое чудесное утро. Вы никогда не гуляли в здешних парках? Прошу вас, — Александр предложил ей руку. — Вот увидите, слухи о мрачности Гатчины явно несправедливы. Чудеснейшее место в любое время года! Зимой вокруг Гатчины великолепная охота, летом катанье на прудах. А осень… это время года здесь особенно прекрасно. Идемте, прошу вас! Составьте мне компанию перед завтраком, раз уж обстоятельства свели нас вместе в этом приюте покоя и уединения.

— Хорошо, — после паузы согласилась Наташа и приняла предложенную ей наследником руку. — Мне, пожалуй, стоит прогуляться, прийти в себя. Ваша новость потрясла меня.

— Вот и славно, — восторженно отозвался Александр и повел ее по боковой дорожке в глубь парка, который завораживал своей тишиной и величественностью.

— Здесь и в самом деле очень красиво, — первой решилась нарушить молчание Наташа.

— Летом парк другой и тоже прекрасен, — с удовольствием принялся рассказывать Александр. — Когда-то к здешним пихтам и елям насадили огромное число лиственничных пород. При этом, рельеф пейзажа остался прежним, а цветовая гамма усилилась.

Наташа кивнула. Трудно было не оценить роскошное буйство красок парка, в котором в естественной среде золотились и багрянились могучие дубы и ясени, пышные липы и вязы, рассаженные по берегам убранных в каналы ручьев и речушек. Александр провел ее по выгнутому каменному мосту с ажурной чугунной оградой, и далее по насыпной дорожке вдоль озера они пришли к очаровательному белому павильону, от которого к воде вели две похожие на большие балконы террасы.

— Входите, Натали, — Александр ввел ее в павильон мимо обнаженных скульптурных Венер.

Наташа осмотрелась: стены павильона украшали панно с гирляндами цветов и пылающими колчанами стрел. Плафон венчала живописная композиция — гимн телесной любви слагался из подвигов Венеры и усмешек шаловливых амуров.

— Как называется это место? — тихо спросила Наташа, догадываясь, какой ее ждет ответ.

— Остров Любви. Мы с вами в храме Любви, это павильон Венеры, точная копия Трельяжа, построенного в парке Шантильи под Парижем.

— Очень мило, — улыбнулась Наташа и, вдруг почувствовав, что сейчас цесаревич бросится объясняться ей в любви, резко сменила тему разговора. — А почему Его величество передумал? Ведь, думаю, вряд ли Он планировал развлекать меня прогулками?

— Натали, — Александр указал ей на одну из скамеек, предложил присесть, а сам остался стоять перед ней. — Отец только производит впечатление человека с каменным сердцем. На самом деле, он очень добр и не лишен сочувствия.

— Неужели Его величество подумал и о моих чувствах и решил пощадить их?

— Отчасти, — смутился Александр. — Но, прежде всего, Он принял во внимание мои чувства.

— Что Вы хотите этим сказать?

— Мы долго разговаривали, и, в конце концов, мне удалось убедить Его в том, что наши чувства искренни. И тогда в наше распоряжение был представлен целый дворец. Если вы не готовы принять этот подарок, мы можем тотчас вернуться в Петербург, но тогда наш заговор будет раскрыт окончательно.

— Может, так тому и быть? Ведь играя в любовь, мы обманываем не только императора, но и самих себя.

— Но мне нравится этот обман! — воскликнул Александр.

— Александр Николаевич!

— Простите меня, Натали! Но я даже представить себе не могу, что все может закончиться, так и не начавшись. Мною овладевает сплин от одной только мысли, что, признавшись в обмане, мы навсегда лишаем друг друга возможности видеться и быть вместе.

— Мы? Друг друга? Ваше высочество, что Вы наговорили отцу?!

— Я?.. — Александр вздрогнул. — Только то, что единственно могло убедить его не наказывать вас за отказ стать его фавориткой. Я сказал, что люблю вас — давно, безумно. Что, если он отнимет вас у меня, я, наверное, покончу с собой или, если сумею справиться с этой болью, навсегда отрекусь от права наследования трона.

— Надеюсь, эту речь для Вас сочинил Жуковский?

— Как вы можете, Натали! Я говорю от чистого сердца.

— Да, — горько усмехнувшись, произнесла Наташа. — Это уже не театр! А я-то всегда считала Вас своим другом. Я искренне полагала, что Вы избавляете меня от домогательств Вашего батюшки, и будете беречь мою честь!

— А сейчас вы думаете иначе?

— Да… Теперь я понимаю, что Николай Павлович намного лучше и честнее Вас. Его величество никогда не скрывает своих истинных намерений! А Вы… Разыграли такое представление с благородными порывами, вступились за честь! А на самом деле… Как Вы могли предать нашу дружбу?

— Но я изменил ей ради любви!

— Вы… Вы?

— Я люблю вас! — Александр шагнул к ней, но Наташа стремительно встала и отбежала от него в другой угол павильона. У нее закружилась голова — амуры смеялись над ней и грозили со стен пухлыми пальчиками. А Венера-насмешница возлежала на огромной морской раковине и самодовольно улыбалась ее наивности — и кто это вздумал противиться силе естественной страсти?

— Ваше высочество, я не верю Вам! Вы просто пристрастились к розыгрышам!

— Натали, день, когда вы открыли мне глаза, прояснив личность моей таинственной незнакомки, был самым трагическим днем для меня. Все это время я полагал, что переписываюсь с вами! А потом я помогал вам избежать домогательств императора, и мне было очень приятно это делать!

— Да, Его величество — ангел по сравнению с вами! Ему неведомо подобное коварство! Вы же просто искали предлог, чтобы обнять или поцеловать меня!

— Для чего вы заставляете меня оправдываться? Любви оправдания только вредят!

— Любовь не оправдывает ложь!

— Любовь и есть ложь. Обман и самообман.

— Вы, кажется, с лихвой испробовали оба средства!

— Натали!

— Довольно, Ваше высочество! Теперь я все знаю, я все поняла, но принять не могу. Я прошу Вас, позвольте мне немедленно вернуться в Петербург.

— Зачем? — всплеснул руками Александр.

— Мне стоит сейчас же уехать в имение к своему жениху и заняться приготовлениями к свадьбе.

— А вы уверены, что вас там ждут?

— Да как Вы смеете!

— Смею? Очнитесь, Натали, подумайте сами, почему князь Андрей не появляется больше при дворе? Почему за это время не прислал вам ни строчки? И разве вы не почувствовали в нем некоторой странности?

— Вижу, Ваше высочество, Вы никак не можете наиграться. Вам мало того сомнения, которое Вы вызвали у императора, Вы желаете поселить сомнение в моей душе. Но имейте в виду, мое сердце неприступно для домыслов. Князь Андрей сделал мне предложение, и я намерена стать его женой.

— Когда-нибудь вы вспомните мои слова, — без малейшей надежды в голосе вымолвил Александр, — но, боюсь, будет слишком поздно. И вам уже никогда не удастся вернуть себе расположение другого, бесконечно любящего вас сердца.

— Вы говорите о себе?

Александр кивнул.

— Боже, хорошо, что Ольга не слышит этого, — сказала Наташа, — а теперь давайте покончим с этим недоразумением, Ваше высочество. Пожалуйста, проводите меня во дворец.

Наташа решительно зашагала прочь из павильона, не дожидаясь, пока цесаревич предложит ей руку. Да она и не приняла бы ее сейчас. Через некоторое время Александр нагнал ее и пошел чуть впереди, указывая дорогу обратно.

Во дворце Наташа хотела было отказаться от завтрака, но Александр все же уговорил ее задержаться, ей предстояло возвращаться в карете, а значит, не так быстро. Завтрак прошел в полном молчании, Александр был сосредоточен и ел мало, а Наташа, любительница сладкого, после пережитых треволнений с удовольствием налегла на творожный мусс и фруктовое желе.

Они сидели одни за столом в буфетной, отделенной вазами-светильниками от Мраморной столовой, обычно предназначавшейся для праздничных обедов в особо торжественных случаях. Наташа угадала символический смысл, скрытый в этом выборе. Александр явно стремился придать их встрече как можно больше значительности и важности. И за всем этим чувствовалась подготовленность, ей стало понятно, почему цесаревич не открыл ей свое присутствие сразу, как приехал. Александр хотел обставить свидание по-особому, среди высоких колонн белоснежного каррарского мрамора и под покровительством бога Эрота, натягивающего свой лук.

После завтрака Александр выразил желание проводить ее до комнаты, и Наташа не решилась более обижать его. Но когда у дверей в отведенные для нее покои Александр не сдержался и сделал движение войти, Наташа спокойно, но твердо попросила цесаревича оставить ее. Александр замер на минуту в нерешительности, потом сдержанно поклонился и ушел.

Он дал распоряжение седлать ему рысака и готовить карету, доставившую Наташу в Гатчину. Когда подвели коня, наследник без раздумий вскочил в седло и только тогда оглянулся. Он знал, что окна Наташиной комнаты выходят на плац, и еще какое-то время гарцевал в надежде увидеть в окне знакомый силуэт. Но Наташа, действительно стоявшая у окна, предпочла скрыться за складками массивных штор с ламбрекенами и про себя умоляла наследника уехать как можно скорее. Наконец Александр понял всю тщетность своих попыток попрощаться с ней и пришпорил коня.

Вскоре Наташа увидела, как к крыльцу подали карету, и поспешила к выходу. Она не желала более ни минуты оставаться в Гатчине. И едва лишь она занесла носу над ступенькой лесенки, чтобы подняться в салон, откуда ни возьмись, налетел леденящий ветер и нагнал с севера плотную череду туч, напрочь заслонившую легкое утреннее солнце. Все вокруг тут же лишилось своего очарования и воздушности. А дворец, снискавший себе репутацию форпоста, снова показался Наташе мрачным и холодным.

Наташа вздохнула: «Вот и сказке конец», и громко велела кучеру: «Трогай!»

Вернувшись во дворец, Наташа первым делом явилась к императрице и испросила у нее дозволения покинуть двор, дабы уехать к своему жениху. Нельзя сказать, чтобы этой новостью Александра Федоровна была слишком огорчена, хотя и оценила по достоинству смелую борьбу Наташи против желания императора пополнить ее именем список своих фавориток. Императрица немного обиделась на свою любимицу за то, что она не открылась ей прежде всего и не прибегла к ее помощи. И. что еще усугубило охлаждение государыни — это сообщение о том, что Александр действительно влюбился в княжну Репнину, переданное ей Николаем.

Императрица пожелала Наташе поскорее забыть придворную суету и отдохнуть от кривотолков и сплетен на лоне природы в кругу будущей семьи. И милостиво разрешила навестить принцессу Дармштадтскую.

Мария ждала ее, но проявлять своих истинных чувств не стала. Мария успела подружиться с этой умной и глубоко порядочной девушкой, и поэтому ни за что на свете не рассказала бы ей о только что состоявшемся у нее разговоре с Александром.

Наследник, приехав из Гатчины, навестил ее и заговорил об условиях их будущей совместной жизни. Он недвусмысленно и не очень корректно дал понять Марии, что не может изменить свой характер, и ей либо придется принимать его таким, каков он есть, или навсегда отказаться от мысли стать его женой. Да, он влюблен, он почти всегда влюблен, а сейчас предмет его желаний — княжна Репнина. И он не теряет надежды завоевать ее, из чего Мария тут же сделала вывод, что Наташа не ответила на его чувства. Это чуть-чуть уменьшило боль от услышанного, но принцесса тоже решила не сдаваться и сказала в ответ, что принимает его условия. Александр был этим несколько удивлен — он не ожидал от Марии подобной стойкости. И они договорились…

— Вы на меня сердитесь, Ваше высочество? — заволновалась Наташа, не увидев прежней открытости в поведении Марии.

— А разве у меня нет на то причин? Вы заставляете меня пережить весь этот кошмар с розыгрышем. Вы оставляете меня накануне свадьбы, бросая в руки ненавистной Нарышкиной. И вы, счастливая, едете к своему жениху, чтобы жить с ним в любви и согласии, в то время как мне больше не на что надеяться…

— Что вы хотите этим сказать?

— Ничего, я пошутила, — сквозь слезы улыбнулась Мария. — Идите и будьте счастливы. Мне, разумеется, будет вас не хватать, но так лучше для вас.

— Мне бы очень хотелось сохранить нашу дружбу! Радоваться удачам, делить с Вами трудности. Простите, что не смогла помочь подготовиться к приему, не сердитесь на меня.

— Вовсе нет, вы так многому меня научили, что теперь… Теперь я готова к любому… приему. Мне действительно жаль, что ты уезжаешь, Натали. Не забывай меня! И пусть эта вещица принесет счастье тебе и твоему жениху.

— Вы так добры ко мне, Ваше высочество, — растрогалась Наташа, принимая из рук принцессы одну из ее самых любимых камей.

— Все-все, хватит! — оттолкнула ее руку Мария. — Иди, иначе я расплачусь, а мне не позволено выглядеть хуже моей главной фрейлины.

Но на этом переживания принцессы не закончились, вслед за пришедшей проститься Наташей в ее покои явился Жуковский. Он любезно приветствовал обеих дам и сообщил, что хотел бы откланяться.

Василий Андреевич только что виделся с государем и получил от него весьма неприятное известие и тут же последовавшее за ним важное секретное задание.

— Вот, почитайте, — Николай подал Жуковскому бумагу, на которой было помечено «Срочно, лично в руки».

— Что это? — Жуковский надел круглые очки в тонкой оправе и пробежал взглядом текст.

Один из тайных инспекторов Третьего отделения по вопросам Польши доносил Его сиятельству графу Бенкендорфу, что до него дошли слухи о побеге дворянки Ольги Калиновской, бывшей фрейлины императрицы Александры Федоровны. Есть сведения, что упомянутую Калиновскую признали на одной из застав на польском тракте, где она изволила менять лошадей. Однако именем называлась чужим, и есть сомнения, что этим псевдонимом она еще раз воспользуется.

— Итак, я полагаю, она уже в России, — процедил сквозь зубы Николай.

— Этого можно было ожидать. Столь страстная натура вряд ли станет мириться с потерей возлюбленного.

— Как вам кажется, Василий Андреевич, какие шаги способна предпринять столь непредсказуемая особа? Не попытается ли она первым делом обзавестись доверенным лицом при дворе?

— Вполне возможно. Но ее ближайшая подруга фрейлина Репнина, насколько я знаю, только что просила о своей отставке и отбывает в поместье к своему жениху, князю Долгорукому.

— Уверен, Калиновская станет искать ее и, несомненно, отправится к Долгоруким, чтобы там дожидаться Репнину.

— Возможно, вполне возможно, — кивнул Жуковский.

— В таком случае, мой дорогой Василий Андреевич, зная, как Натали… то есть я хотел сказать, княжна Репнина доверяет вам, смею вас просить составить ей компанию. Отправляйтесь в дорогу. Я прошу вас обстоятельно все разузнать.

— Но, Ваше величество, — растерялся Жуковский, — я просил бы перенести поездку на более поздний срок. Мне не хотелось оставлять без поддержки свою воспитанницу, принцессу Марию. Она чрезвычайно обеспокоена предстоящим приемом.

— О принцессе Марии есть кому позаботиться, — отрезал Николай. — Прежде всего, ей уделит внимание сам наследник. И, кроме того, я назначил ей новую фрейлину из свиты императрицы.

— Ваше величество, я…

— Поезжайте, Василий Андреевич, поезжайте!

Вот почему Жуковский оказался в этот момент в комнате Марии, и вот чем была вызвана некоторая неловкость, которую он испытывал, стараясь не глядеть в глаза Репниной.

— Что же это такое! — воскликнула принцесса. — Мои испытания при дворе еще только начались, а я уже теряю двух близких мне людей!

— Умоляю вас, Ваше высочество, успокойтесь! Это временные трудности. Думаю, вы сможете справиться с ними с тем же достоинством, как боролись все это время за свои чувства и свое место при дворе русского императора.

— Неужели я в чем-то провинилась перед Господом?! В чем я виновата?

— Умоляю, не надо слез, — растроганно вымолвил Жуковский.

— Ваше высочество, — бросилась к ней и Наташа. — Мы никогда не сможем навсегда покинуть Вас, и мысленно станем поддерживать. А вы почувствуете это, особенно в те минуты, когда Вам станет тяжелее всего.

— Вы и в самом деле так думаете? — сквозь слезы улыбнулась Мария.

— Да! — в голос ответили Наташа и Жуковский.

— Хорошо, я попробую стать взрослой, я научусь терять и верить, что это не потери, а временные трудности. Так, кажется, вы сказали, Василий Андреевич?

— Вот именно! — кивнул Жуковский и повернулся к Наташе. — А с вами, княжна, мы расставаться не будем. Я еду в том же направлении, что и вы, навещу дальних родственников. Так что мы с вами отчасти будем соседями. И я готов взять на себя приятную обязанность доставить вас по назначению — в имение князя Андрея.

— Как это мило! — восхитилась Мария. — Не отказывайтесь, Натали, и я буду спокойна за вас. Да кто еще может лучше утешить и обнадежить, чем милейший Василий Андреевич!

Выходящих из ее комнаты Жуковского и Наташу увидела Нарышкина. Она возглавляла процессию модисток, изготовивших для принцессы платье и аксессуары для ее первого приема в звании невесты наследника престола. Екатерина недобро улыбнулась, наблюдая, как удаляются воспитатель Александра и бывшая фрейлина принцессы. Теперь ее путь к вершинам славы был свободен, и она хотела, как можно быстрее проявить себя и добиться успеха при дворе.

— Чудесный фасон, Ваше высочество, — пела Нарышкина, когда Мария примерила сшитое для нее платье. — Вы будете обворожительны.

— Меня беспокоит не это. Первый раз я предстану в качестве невесты Его высочества. Я очень волнуюсь, вдруг я сделаю что-то не так.

— Все очень просто, Ваше высочество.

— Для вас, мадемуазель. А я постоянно путаю немецкие традиции, усвоенные мною в детстве, и русские обычаи, о которых я узнала недавно.

— Знаете, есть один русский обычай, который я очень люблю. При встрече принято приветствовать гостя троекратным поцелуем в щеки. Посол будет в восторге от такого приветствия, а Ваш жених приятно удивлен, что Вы так глубоко прониклись Россией.

Екатерина не договорила. В дверь постучали. Мария заволновалась и зарделась, опасаясь, что зайдет кто-то посторонний. Камеристка выглянула за дверь и сообщила: Его высочество просит дозволить войти. Мария растерялась, но самоуверенная Нарышкина уже кивнула — проси, проси!

— Принцесса, — сказал Александр с порога, не обращая никакого внимания на Нарышкину, — во время нашего последнего разговора мне показалось, что я обидел Вас. Я пришел извиниться.

— Отчего такая перемена?

— Я узнал сейчас, что Вы остались одна. Я только что пожелал Василию Андреевичу счастливого пути. Он взял небольшой отпуск.

— А княжна? — с легкой дрожью в голосе спросила Мария.

— Я знаю, Вы были привязаны к ней. Надеюсь, она будет счастлива.

— Я тоже. Но Вы беспокоились напрасно. Сейчас у меня полно забот. Я думаю о том, как произвести хорошее впечатление на приеме и заслужить уважение императора и его августейшей супруги. Хочу, чтобы Вы мною гордились.

— Мари, я очень горжусь Вами… — горячо сказал Александр. — День ото дня Вы удивляете меня все больше и больше. Я преклоняюсь перед Вашим… перед Вашей мудростью и великодушием. И испытываю к Вам глубочайшее уважение.

— Я рада и постараюсь, чтобы Ваше отношение… Ваше хорошее отношение ко мне росло с каждым днем.

— Уверен, что Вы добьетесь всего, чего захотите, — Александр приблизился к принцессе, чтобы поцеловать руку.

— Благодарю вас… Ах, да, вы, наверное, еще не знаете — это моя новая фрейлина, княжна Нарышкина.

— Надеюсь, вы будете справляться со своими обязанностями не хуже княжны Репниной, — холодно произнес Александр.

— Не сомневайтесь, Ваше высочество, я приложу все усилия, чтобы мною была довольна не только принцесса Мария, но и Вы, — Екатерина склонилась перед ним в реверансе.

— Однако не переусердствуйте в своем рвении, мадемуазель, — в глазах Александра мелькнули странные огоньки, но он тут же отвернулся от Нарышкиной.

ЧАСТЬ 2

AQUA TOFANA,[1] ИЛИ ОТРАВИТЕЛЬНИЦА

Глава 1

«Карфаген должен быть разрушен»

Вернувшись из Петербурга в имение матери, Андрей долго не находил себе места. Он был растерян. Предложение, сделанное им Наташе, для порядочного человека (а он продолжал считать себя таковым!) означало, что обратного хода нет. Из головы не шло случайно подсмотренное во дворце, ее нежный поцелуй с наследником престола. Что мог он думать? Если Наташа желала отомстить ему, то месть удалась вполне. Хотя представить Наташу в образе злобной фурии, замышляющей страшную кару, было невозможно — Андрей не смог удержаться от улыбки. Прямая и искренняя натура княжны не позволила бы ей унизиться до мелочного сведения счетов с тем, кому она подарила свою любовь — в подлинности этого чувства он ни на минуту не усомнился бы ранее. Но что же означала сия притча?

Лишиться разом всего, в чем он был так самонадеянно уверен, — верности невесты, дружеского расположения к нему наследника! Задета честь, обмануты надежды — возможно, ему следовало вызвать цесаревича на дуэль, разделив печальную славу Владимира Корфа… С другой стороны, ему ли не знать, что чуть не каждый день во дворце случается много такого, о чем лучше никогда не вспоминать; не забывались только те из происшествий, которые были на руку тем, кто жаждал скандалов. Чего же желал он? Только назвать Наташу своей женой. Он хотел правды? Для этого нужно было быть правдивым самим с собой: разве не он позволил себе связь с крепостной, унизительную для самой Татьяны и оскорбительную для Наташи. И ведь это именно он, признавшись цесаревичу в двуличии, объявил тому путь к сердцу Наташи незанятым…

Не зная, как дальше действовать, Андрей проводил за днями дни в тяжких раздумьях, решив наконец открыться Лизе. За последнее время сестра немного пришла в себя, на посвежевшем лице стала появляться улыбка. Лизе казалось, что самое страшное уже позади, ведь рядом с нею сейчас брат, ее лучший друг и заступник.

— Ты чем-то встревожен? Давно замечаю твое беспокойство, — встретила Лиза Андрея, появившегося в дверях ее комнаты.

— Мне надо поговорить… Но прежде обещай, сестра, что все сказанное останется только между нами.

— К чему тебе мои клятвы? Знай, что ты самый близкий мне человек.

— Милая Лиза, ты не представляешь, в каком я отчаянии! Я понимаю, что совершил нечто ужасное, но теперь совсем не представляю, как вести себя дальше.

— Что ты мог сделать дурного? Ты самый честный, добрый, благородный человек!

— Лиза, не надо, — Андрей схватился за голову и сел подле нее на кушетку. — Когда ты так говоришь, я чувствую себя ничтожеством. То, что я сделал, недостойно честного человека и дворянина.

— Андрей, что бы ты ни натворил, я не перестану быть твоей сестрой, и всегда буду любить тебя.

— Но ты же не знаешь!..

— Так расскажи, — улыбнулась Лиза.

— Все это очень серьезно. И очень глупо! Даже не знаю, с чего начать.

— Андрей, не пугай меня. Неужели ты передумал? Ты дал согласие на мой брак с Забалуевым?

— Нет, родная, нет! — воскликнул Андрей. — Речь идет о совсем другой свадьбе. Я говорю о моем будущем, о нас с Наташей.

— Разве вашим отношениям что-нибудь угрожает?

— Да, и эта угроза — я сам, — Андрей выдержал паузу и, собравшись с духом, признался. — Уже какое-то время у меня близкие отношения с другой девушкой, ты ее знаешь, — с Татьяной.

— Что? — растерялась Лиза. — Ты говоришь о нашей Татьяне? Но как же… как же так? Таня нам как сестра!

— Когда ты пропала, мы стали неразлучны с Татьяной — повсюду искали тебя, весь лес обошли. И вдруг… я и сам не знаю, как это случилось! Мы вдруг поняли, что очень дороги друг другу. Мы… как это объяснить словами?! — Андрей встал и принялся ходить по комнате.

— Но ведь ты женишься на княжне Репниной. Боже мой, бедная Таня!

— Я запутался. Я не хочу ее обижать. И Наташу не хочу обижать. Не представляю, как она к этому отнесется, когда узнает обо всем. Остается надеяться, что ее любовь ко мне пересилит оскорбленное самолюбие.

— Ее любовь, ее чувства? А как же Татьяна? Андрей, скажи мне — ты любишь Таню?

— Татьяна — чудесная девушка, чистая, открытая. Но я не знаю, люблю я ее или нет.

— Однако как же ты различаешь, любовь это или не любовь?

— Любовь? Любовь — это соприкосновение душ…

— Весьма туманное объяснение, — нахмурилась Лиза.

— Хорошо, я постараюсь объяснить тебе. Как-то мы были на балу. Там одна старая графиня с вечно трясущейся головой — да, с ней еще была такая маленькая тощая собачонка — так вот, графиня рассказывала своим скрипучим голосом утомительные истории о блистательной юности, время от времени нюхая табак, отчего делала огромные паузы, чтобы чихнуть. Тут принималась тявкать ее противная маленькая собачонка. Из вежливости гости терпели — слушали то полусумасшедший бред, то чих, то гавканье, тайно умирая от скуки и про себя даваясь от хохота. Пока кто-то не выдержал, и раздался такой живой, очаровательный смех…

— Наташа?

— Да, это была Наташа. Она смеялась так заразительно, что и я засмеялся, и вместе мы бежали из залы — на воздух, где не надо было изображать чопорное приличие и дослушивать всю эту чушь до конца. Вдруг я понял, что мне с ней невероятно легко. И что я всю жизнь готов был вот так болтать о всякой чепухе — и смеяться.

— Но если ты любишь Наташу, зачем тебе Татьяна? — задала прямой вопрос Лиза.

Андрей смутился. Он еще метался в поисках ответа, когда пришла та самая Татьяна, не понимая, почему оба они смотрят на нее с неподдельным ужасом. Она позвала господ вниз — приехал господин Забалуев, и матушка велела всем собраться, господин Забалуев обещал сделать какое-то важное сообщение.

— И, кажется, я знаю, какое именно, — сквозь зубы процедил Андрей, когда Татьяна вышла, чтобы звать Соню.

— Он в курсе? — догадалась Лиза.

— Забалуев видел нас с Татьяной, когда мы целовались, — вынужден был признать Андрей. — Он угрожал мне, если я не перестану противиться вашей свадьбе, открыть эту тайну при матушке.

— О чем ты только думал, Андрей? — укоряюще вздохнула Лиза.

— Не знаю, я вообще не думал. Но ты должна мне верить, я не поддамся на шантаж этого мерзкого старика. Я предпочту сам во всем признаться.

— И поставить Татьяну под удар?

— Об этом я пока не думал…

— И кто сказал, что ты умный? — перевела все в шутку Лиза. — А теперь пойдем в гостиную, нас уже ждут. Возможно, этот господин всего лишь блефует, хочет запугать нас.

Картина, которую они застали внизу, разнообразием не отличалась: княгиня Мария Алексеевна сидела по обыкновению на диванчике, рядом нависал и что-то нашептывал ей на ушко лысый и противный Забалуев. Соня скромно держалась поодаль, Татьяна с понурым и покорным видом ждала приказаний у двери.

* * *

— А, вот и вы, мои милые, — разулыбалась Долгорукая. — А нам Андрей Платонович что-то очень важное объявить пожелал. Нуте-с, Андрей Платонович, мы слушаем вас.

— Даже не знаю, с чего начать, — Забалуев переминался с ноги на ногу, как будто и впрямь испытывал сильнейшие сомнения. — Дело ведь, так сказать, деликатное, хотя и житейское… В общем, сын ваш, Андрей Петрович, как вы могли заметить, в последнее время зачастил в поместье. Матушке с делами помочь, с сестрами повидаться…

— Да вы никак ему в воспитатели намерились? Не поздновато ли, младенец-то уже изрос, однако, — рассмеялась Долгорукая.

— Никак нет, у меня расчет тоньше и вопрос позабористей, — Забалуев вызывающе посмотрел на Андрея.

— Господин Забалуев, если и есть что-то, что я должен сказать маменьке, я предпочту это сделать сам, — перебил его Андрей и подошел к княгине. — Я должен признаться. Точнее покаяться…

— Надеюсь, вы не будете против, если я тоже буду присутствовать при вашем раскаянии, Андрей Петрович? Я хочу все знать о своем будущем муже.

В гостиную легкой походкой вошла Наташа, и слуга, не успевший объявить о приходе неожиданной гостьи, заметался за ее спиной, пытаясь взглядом вымолить себе прощение у гневливой и скорой на расправу Долгорукой. Но уж Андрей-то точно знал — остановить Наташу не мог никто, и уж если она чего захотела, ей вряд ли кто указ и преграда.

— Наталья Александровна, — нараспев потянула Долгорукая, — как я рада! Идите ко мне, деточка! Присаживайтесь. Право, я уже и не верила, что Андрюша решится довести дело до обручения. Соня, Лиза — поздоровайтесь с княжной! А это вот, познакомьтесь, сосед наш, предводитель уездного дворянства, Андрей Платонович Забалуев. Княжна Наталья Репнина.

— Очень приятно! — кивнула Наташа выпрыгнувшему из-за дивана поцеловать ей ручку Забалуеву, чья радость от ее приезда усилилась и стала злорадной. — Мне, как всегда, везет. Появляюсь, когда в вашем доме происходит нечто интересное. Андрей Петрович, кажется, собирался в чем-то признаться?

— Марья Алексеевна, разрешите мне уйти! — вдруг от двери взмолилась Татьяна.

— Что загомонила-то? С тобой никто не разговаривает, будет дело — пойдешь, а нет — так и стой себе, жди приказаний, — цыкнула на нее Долгорукая.

— И, правда, куда ты заспешила? — поддакнул Забалуев. — Андрей Петрович не раз говорил, что ты, милочка, в этом доме не просто крепостная. И эту исповедь тебе послушать не грех.

— Довольно, Андрей Платонович, довольно! Наташа, я должен сказать тебе… — начал было Андрей и запнулся на полуслове.

— Все-таки чувствуется, что сынок ваш, Мария Алексеевна, отвык от жизни нашей, деревенской, где все по-простому, без интригующих пауз и тайн… — подбавил жару в огонь Забалуев, воспользовавшийся некоторым замешательством Андрея, который никак не мог решиться сделать признание.

— Быть может, это я помешала? — заволновалась Наташа, вдруг вспомнив свой прошлый приезд в имение.

— Да какие же секреты у будущих супругов? У супругов не должно быть тайн, — не унимался Забалуев.

— Вы правы, господин Забалуев, — прервал его Андрей. — Я должен сказать правду. Правду, которую не имеет смысла больше скрывать.

— Андрей, ты все-таки хочешь сейчас сообщить всем о нашем решении? — спросила Лиза, вставая со своего места подле маменьки.

— Каком решении? — вздрогнул Андрей.

— Так скажи и не смущай всех подозрениями — свадьба состоится.

— Какая свадьба? — побледнел Забалуев.

— Наша свадьба с вами, Андрей Платонович. Которая чуть было не расстроилась из-за глупого пустяка. Андрей убедил меня, что вы с маменькой правы, и столько времени потрачено зря!

— И это есть твоя ужасная тайна? — улыбнулась Наташа, подозревая, однако, что дело обстоит совсем не так.

— Натали, если бы вы только знали, сколько страстей бушевало вокруг этой свадьбы, — тихо сказала Лиза. — Надеюсь, вы будете нашей гостьей на венчании?

— Разумеется, буду счастлива присутствовать, — кивнула растроганная Наташа.

— Просто чудеса! — всплеснула руками Долгорукая. — Но думаю, мы не станем обсуждать промысел Божий и просто порадуемся ему. Татьяна, проводи княжну в комнату для гостей. А мы с вами, Андрей Платонович, отправимся кое-кого навестить — пора уже и довершить начатое дело.

— О чем вы, маман? — быстро переспросил Андрей, видя, как жадно загорелись глаза Забалуева.

— Твоя забота сейчас — невеста, приветь, приласкай, — остановила его мать. — А нам уж позволь здесь слегка похозяйствовать. Верно, Андрей Платонович? Нам надо проверить, все ли к свадьбе готово — приданое, обед. Да и жить вам где-то надо будет.

— И то правда, — кивнул Забалуев, давно ожидавший, когда, наконец, княгиня соизволит заняться Корфами.

Соня, обрадованная появлению в доме нового человека, побежала сопровождать Наташу до ее комнаты. Долгорукая увлекла за собой Забалуева, и они вскоре уехали. Лиза и Андрей остались в гостиной одни — она, опустошенная, сидела на диване с отрешенным видом, он — так и остался стоять перед ней на том самом месте, где его застали ее слова о согласии стать женой Забалуева.

— Ты понимаешь, что ты делаешь? — вполголоса спросил Андрей, приходя в себя. — Это же безумие — выходить замуж за этого мерзавца только для того, чтобы спасти меня.

— Это не безумие, — покачала головой Лиза. — Ты мой брат, и ради тебя я готова на все.

— Я не позволю тебе жертвовать собой.

— Знаешь, еще недавно я думала, что страшнее этого брака в моей жизни ничего не может быть, а сегодня вдруг поняла, что мы все какие-то несчастные. Так пусть хотя бы одна свадьба в нашей семье будет по любви!

— Лизонька… — Андрей бросился перед сестрой на колени. — Клянусь, если Забалуев тебя хотя бы пальцем тронет, хотя бы словом обидит, я убью его!

— Что ты, братец, полно! За меня не беспокойся, ступай к Наташе, и будьте счастливы.

— Лиза!..

— Андрей, не мучай меня, и без того в петлю хочется!

— Не говори так! Еще не поздно все изменить!

— Зачем? Владимир оставил меня, теперь уже счастья мне не видать.

— Подумай, Лиза, после венчания обратного пути у тебя не будет.

— Мне все равно. Но если Забалуев и твою свадьбу расстроит, я не смогу простить себе этого. Расскажет он маменьке о вас с Татьяной, она тебя упреками замучит, а Таню и совсем со света сживет. Уж лучше мне скорее выйти замуж за Забалуева, чтобы он меньше бед всем принес.

— Ты обрекаешь себя на жизнь с нелюбимым человеком!

— Знаешь, маменька считает, что любовь в супружеской жизни только несчастья приносит.

— Уж она-то отчего так говорит? Они жили с отцом в любви и согласии.

— Что-то произошло между ними перед его смертью. Что-то страшное! Не погибни он тогда на охоте, маменька все равно бы его свела в могилу своей ненавистью.

— Этого не может быть!

— Ты жил в Петербурге, ты не мог знать и видеть всего.

— Но они писали замечательные письма: «мы сегодня отправились на прогулку…», «мы заказали девочкам новые платья…» В каждом письме было это «мы»! У меня и мысли не возникало, что между ними что-то неладно!.. И насколько все было серьезно?

— Трудно сказать. С утра отец запирался у себя в кабинете или уезжал на охоту, лишь бы только с маменькой не встречаться.

— Как она, наверное, переживала!

— Скорее, была очень зла. И даже после похорон маменька траур носила только на людях и не плакала — прижимала платок к сухим глазам. А дома, мне казалось, она испытывает облегчение, что его больше нет.

— А почему тогда поторопились с похоронами? Почему меня не дождались?

— Маменька сказала, что тебя задержали в Петербурге государственные дела.

— Но это неправда! Я выехал сразу же, как только получил извещение о гибели отца. Правда, добрался не очень быстро — дороги размыло, накануне шли сильные ливни.

— Ливни? Господи, так ты получил извещение уже после похорон! Значит, маман солгала нам обоим?! Сычиха права — она что-то скрывает!

— Лизонька, всему можно найти разумное объяснение. Ты же не станешь верить выжившей из ума старухе?

— Вот и маменька твердит об этом же, но люди говорят — Сычиху потому и боятся, что она многое знает, и знает правду, — Лиза вдруг решительно поднялась, слез как ни бывало.

— Куда ты собралась? — растерялся Андрей.

— Я должна поговорить с Сычихой. Пока я еще свободна и Забалуев не сможет мне помешать. Я узнаю тайну смерти отца. А ты — поторопись к Наташе, не потеряй ее — любовь такая хрупкая!..

Андрей уважительно поцеловал руку сестре — он принял ее жертву. И отныне его тяжкая ноша удвоилась. Еще одна загубленная жизнь! Боже, скорее к Наташе — Лиза права, хотя бы ее он должен спасти от разочарований и горя.

…Наташа встретила его, уже переодевшись с дороги, в дозволенном приличиями домашнем платье на двух больших пуговицах поверх пеньюара. Она только что говорила с Татьяной, помогавшей ей устроиться. Наташа видела, что девушка переживает ее приезд. Татьяна от потрясения не могла сдержать обиды и ревности.

— Я понимаю твои чувства, — с предельной доброжелательностью сказала ей Наташа. — Достаточно было одного взгляда на тебя, чтобы понять, насколько ты неравнодушна к Андрею Петровичу.

— Вам показалось, — с деланным равнодушием отвечала та и попыталась уйти от неприятного ей разговора, сославшись на срочное поручение барыни.

— Нет-нет, ты красивая, ты очень красивая. И в князя тоже невозможно не влюбиться. Но ты и сама прекрасно понимаешь: Андрей Петрович тебе не пара, постарайся забыть его.

— Уж и не знаю, о чем вы, — Татьяна отвела глаза в сторону. — Мы для хозяев завсегда и лбом расшибемся, если что попросят.

— Вижу, вижу, что ты непроста, но я не враг тебе, милочка, — начала сердиться Наташа, почувствовав в девушке соперницу. — Но каждый в этом мире должен знать свое место. Мое — подле Андрея Петровича, меня он любит, и вскоре мы поженимся.

— Совет да любовь, — поклонилась ей Татьяна. — Только, извините, барышня, мне идти надобно — дел по дому накопилось. А вы — отдыхайте и не беспокойтесь ни о чем, уж я-то вас не потревожу.

Татьяна быстро ушла, не давая княжне втянуть себя в споры о том, кто лучше — знатнее да красивее. Ей было больно и страшно — она давеча еще бегала к Сычихе и просила у той нового зелья, чтобы Андрея Петровича забыть. Прежние не помогали, спать уже не спала, осунулась, только о нем, соколике, и думала. Глаза закроешь — тут же и является. Да все лишь в снах и мечтах — молодой князь к ней дорогу забыл. Только и встречаются мимоходом: он нежно посмотрит на нее и опять пообещает, что не бросит, не отступится. Всю душу измотал, окаянный!.. Сычиха велела — выбрось, из головы, из сердца, не твой он, твой тебя еще ждет, и скоро, мол, увидишь его, настоящего. «Господи, — думала Татьяна, — я бы и рада, коли бы так все обернулось. Вот только как этого забыть!..»

Для Наташи разговор с Татьяной тоже бесследно не прошел, оставив горький осадок. Уж больно уверенно и гордо вела себя эта девушка — неужели имела на то основания? Неужели Андрей ей обещания давал или намек какой на будущее? Наташа в первую минуту расстроилась, ей хотелось верить, что Андрей любит ее одну. Она все время вспоминала их первую встречу, как неожиданно быстро и легко нашли они друг друга. Тогда между ними не было недомолвок, и секретов друг от друга никто не прятал. Казалось, что они знакомы с детства и впредь никакая сила их не разлучит.

Впрочем, жалость к себе очень быстро прошла, Наташа не знала отступлений перед трудностями. И вообще, ни с кем Андрея она делить не собиралась, она любила его, они должны быть вместе… Наташа бросилась ему навстречу, когда он, осторожно постучав, вошел в комнату с вежливым вопросом, хорошо ли устроилась с дороги.

— Для меня сейчас все хорошо, потому что ты рядом со мной! — воскликнула она, порывисто обнимая Андрея.

— Все ли удобно, чисто, помогла ли Татьяна тебе? — спросил он, слегка растерявшись.

— И за нее не беспокойся, тебе не о чем волноваться, я говорила с ней.

— Волноваться? О чем? — вздрогнул Андрей.

— Она неравнодушна к тебе, этого только слепой не увидит.

— С чего ты это взяла? Татьяна мне как сестра, мы выросли вместе в одном доме, все детство вместе… Конечно, для тех, кто этого не знает, может показаться несколько странным, что мы так внимательны друг к другу, — почему-то снова принялся оправдываться Андрей.

Когда женщина любит, скрыть это чувство невозможно, — Наташа взяла Андрея за руки и посмотрела ему в лицо. — Послушай, я все понимаю. Мне жаль ее. Я не возражаю, только прошу: не обижай Татьяну, она ужасно переживает. А как мы поженимся, давай вернемся в Петербург поскорее. И все успокоится. У нас начнется новая жизнь. А она тебя очень скоро забудет. С глаз долой, из сердца…

— …вон, — кивнул Андрей.

* * *

Меж тем в соседнем имении томилась еще одна пропащая душа. Владимир Корф был на грани отчаяния. Уже несколько дней он не выходил из библиотеки, пытаясь разобраться в своих чувствах. Ему было стыдно за свой недавний поступок, унижение Анны ничуть не принесло ему радости. К тому же он в одночасье потерял друга и лишился симпатий Оболенского. И потом эта Полина… Еще чего доброго решит, что отныне ей все можно! Корф слышал, как она порывалась войти к нему в кабинет, но Варвара заняла подле барина все оборонительные рубежи и стойко охраняла его покой. Она и еду ему носила, и пыталась что-то в утешение сказать. Мудрая старуха что-то такое поняла, в чем пока и сам себе Владимир не признался, и оттого еще больше злился и замыкался наедине со своими мыслями среди книг и воспоминаний.

— Ты любишь Анну, не так ли? — вдруг услышал Владимир голос отца — так явственно, так близко. — Признайся, ты любишь ее. И долго ли еще собираешься скрывать свою любовь под маской ненависти?

— А что такое любовь? — с тихим отчаянием спросил Корф. Со дня похорон отец не оставлял его, он являлся ему, как живой, утешал, спорил, был рядом. — Да разве любовь — не такая же маска, скрывающая низменные чувства, похоть, сладострастие?

— Они проявление слабости. Умение любить даруется сильным.

— Любовь — удел благородных. Тратить ее на крепостных способны только безумцы, для которых достоинство — пустое слово! Даже Миша не смирился с ее происхождением!

— Что тебе известно о ее происхождении?!

— Вы правы — ничего, — улыбнулся Владимир — даже удивительно, призраки, оказывается, тоже умеют сердиться! — Но вы сами виноваты — окружили все такой таинственностью, что даже сейчас я не могу распутать этот клубок лжи.

— Это не моя тайна.

— И вы поклялись унести ее с собой в могилу? Что ж, у вас все получилось. Поздравляю, вы сдержали слово. Но тогда перестаньте обвинять меня в непорядочности. Анна — моя крепостная, и я имею полное право распорядиться ее судьбой и жизнью по своему усмотрению.

— Ты поступил подло, и ты прекрасно это понимаешь. Так же, как и то, что нет смысла скрывать истинные чувства, и, прежде всего, от самого себя!

— Да неужели же вы искренне полагаете, что любовь между мной и Анной возможна? Она уверена в моей ненависти к ней, а я не уверен, стоит ли ее разубеждать. Анна рассмеялась бы мне в лицо, приди я к ней с объяснениями. Меня она презирает, а любит Мишу — несмотря ни на что!

— Ты ошибаешься. В сердце Анны никогда не было зла.

— Но и любви тоже.

— Ах, вот что терзает тебя! Я понял. Ты боишься, что она никогда не полюбит тебя. Ты боишься быть отвергнутым и оттого так жесток с ней!

— Нелепый разговор! — воскликнул Владимир. — И вообще, все нелепо. Секреты, Анна. Зачем только вам понадобилось выдавать ее за дворянку?

— А ты всерьез думаешь, что и тогда ты не влюбился бы в нее? Володя! Дай волю своим истинным чувствам к Анне. Ступай к ней, поговори. Попроси прощения. Она поймет.

— Что, что она должна понять?

— Что у тебя есть сердце, которое умеет любить! Что ты достоин ответного чувства!

— А почему вы не спросите, желаю ли этого я?

— Спроси себя сам — хочешь ли…

— Хочу! — крикнул Владимир и очнулся.

Взгляд его блуждал, веки покраснели, он по-прежнему сидел за столом отца в кабинете. Свечи в подсвечниках давно изгорели, оплавились белыми фигурными пятнами на малиновом сукне стола. Владимир присмотрелся — одна из напаенных воском фигур напоминала прелестную женскую головку с таким знакомым профилем и горделивым изгибом шеи. «Бред какой-то!» — подумал Владимир и стряхнул с себя это наваждение. Господи, до чего он дошел! Боевой офицер, не кланявшийся пулям и клинкам, все ночи напролет беседует с призраком собственного родителя и тоскует по крепостной актерке.

* * *

Владимир криво усмехнулся, но тут же ему стало стыдно. Отцу нет покоя из-за него. Он не может уйти, потому что не имеет права оставить сына с бедами один на один… Ведь это он в них повинен! Будь отец пооткровенней, кто знает, возможно, Владимир не стал бы так унижать Анну и сам не упал бы до такой степени в собственных глазах. Если бы отец умнее вел дела и не подпустил бы к управлению именьем этого прощелыгу с подходящей фамилией Шуллер, кто знает, возможно, и не было бы этой истории с долговой распиской Долгоруким. Все было бы иначе! Отец, отец, почему ты ушел? Так не вовремя, так внезапно…

Владимир вздохнул: в одном отец все-таки прав, он должен разрубить хотя бы один из узлов, пока натяжение его петли не стало для него смертельным. Корф поднялся из-за стола и направился к Анне. Анна уже не спала, вернее, она так и не смогла заснуть в эту ночь. После полуночи в комнату девушки пробрался управляющий собственной персоной. Карл Модестович Шуллер был уверен, что строптивая крепостная теперь в его власти. Пришлось ей дать ему понять, что радовался он рановато, с минуты на минуту она ждет к себе князя Репнина. Что де столичному барину нечего больше церемониться с ней так, как если бы она была дворянкой, воспитанницей старого барона, мол, теперь прийти в ее комнату можно запросто, дав волю низменным желаниям.

Шуллер еще не знал, что Репнин отказался от Анны. Кое-какие последние события Карл Модестович пропустил, ему было не до того, пока он изыскивал способы укрыться от гнева молодого барина. И вот теперь встретиться с князем у постели этой сумасбродки… Хорошо еще, что не закричала, а то не миновать бы ему барской плети. Шуллер не сомневался, за испорченный товар барин бы ему спуску не дал.

После его ухода Анна долго не могла успокоиться, вся дрожала, и как ни укутывалась в теплую шаль, дрожь не проходила. Да, сейчас она обманула управляющего, но что будет завтра, когда ему откроется правда и он почувствует полную безнаказанность. Анне показалось, что силы ее уже на исходе, столько разом несчастий на ее голову! Нелепая смерть покровителя, старого барона Корфа, подлость Владимира, предательство Михаила. И только что новое унижение, она едва не стала наложницей отвратительного управляющего! Да не будет этого никогда!

Анна решила, что, если Модестович снова придет, она либо себя убьет, либо его. А потом — будь, что будет! Анна так больше и не сомкнула глаз, и поэтому, когда уже засветло в дверь постучали, вздрогнула и бросилась к столу за подсвечником — он вполне мог сойти за оружие. Но дверь открылась, и в комнату вошел Владимир Корф — сосредоточенный и какой-то решительный. Приветствовал ее просто, не пытаясь оскорбить или унизить: «Доброе утро, Анна» — и все.

— Вы что-то хотели, Владимир Иванович? — чуть охрипшим от волнения голосом спросила она.

— Я должен с вами поговорить. Я хочу, чтобы вы знали, я сожалею о том, что произошло. Я был не прав, я понимаю, что унизил вас.

— А чего же вы ждете от меня?

— Не знаю. Я хочу загладить вину, и тоже не знаю — как.

— Так вы просите у меня прощения, Владимир Иванович? Я не ослышалась?

— Вы не ослышались, — с напряжением произнес Корф.

— Вы удивительный человек, барин! Вы приносите извинения крепостной?

— Я говорю с вами не как с крепостной, а как с воспитанницей моего отца. Думаю, он тоже потребовал бы от меня этой сатисфакции.

— А для чего воспитаннице барона Корфа эти извинения? Кто отныне посмотрит в ее сторону? Редкий сейчас не побрезгует общением со мной.

— Анна! Ваш гнев — праведный, но, поверьте, я искренне раскаиваюсь в том, что сделал…

— Мне стыдно взглянуть в глаза Сергею Степановичу. Михаила я, должно быть, больше никогда уже не увижу. Моя жизнь потеряла всякий смысл, и вы думаете, что ваших извинений достаточно? Или вы задумали что-то? Ах, да, я, кажется, все поняла!

— О чем вы? — удивился Корф.

— Конечно, вам мало нанесенных мне оскорблений. Вы пришли извиняться за то, что еще готовы сделать. Разумеется, кому-нибудь понадобилась эта комната? Вашей новой фаворитке? Пожалуйста, я немедленно соберу вещи и уйду. Впрочем, у меня ведь и вещей-то своих нет. Все, что здесь есть, куплено для меня вашим отцом. Можете забрать их. Вот это платье… вот это…

— Анна, опомнитесь! — вскричал Корф, видя, как девушка в холодном безумии принялась выбрасывать одежду из шкафа. — Анна, вы меня неправильно поняли!

— Да, вот, я забыла! Как же это я забыла! — Анна дрожащими пальцами открыла выдвижной ящик стола и достала оттуда большой бархатный футляр. — Вот, барин, возьмите. Это подарок вашего отца. Ожерелье, достойное королевы, а не крепостной. Возьмите, чтобы потом не сказали, что я украла его!

— Анна, перестаньте! Это ваши вещи!

— Нет. Не мои. Эти вещи даны были благородной женщине, а не крепостной. Забирайте все!

— Но мой отец хотел, чтобы вы ни в чем не нуждались.

— Прежде всего он хотел, чтобы я не испытывала недостатка в любви и уважении. А теперь их нет, так зачем мне эти дорогие побрякушки?

— Прекратите, я прошу вас. Да послушайте же вы меня! — вскричал Владимир, понимая, что Анна уже на грани истерики.

— Зачем, зачем все это… — продолжала твердить она, как Офелия, бродя между разбросанными по полу вещами.

— Анна… — Корф шагнул к ней.

— Уходите, — она страшно сверкнула на него мокрыми от слез глазами.

— Зачем вы так? — тихо спросил Владимир и неожиданно для себя обнял ее и поцеловал. Сделал то, чего так страстно и тайно желал все это время.

— Вы… — Анна не сразу, но оттолкнула его — слабым движением обессилевшего от борьбы человека. — Вы не лучше Карла Модестовича! И вы говорите, что пришли просить прощения!

— Да…

— Мне следовало прежде понять, зачем вы на самом деле пришли. Уходите.

— Анна, я хотел вымолить у вас…

— Отпущение давних грехов, и тут же совершили новый? Уходите.

— Это желание было искренним!

— Какое из них? — казалось, еще минута, и Анна лишится чувств — так звенел ее голос. — Единственное, что в вас искренно — это стремление любым способом получить то, чего вам так хочется.

— Я буду надеяться, что вы сможете меня простить когда-нибудь…

— Никогда, — оборвала его Анна, и Корф понял — она не шутит.

Он выбежал из ее комнаты в еще большем смятении, чем был, когда собирался объясниться с Анной. Ее впечатлительность и столь глубокие переживания обезоружили его. Владимир поймал себя на мысли, что, мечтая добиться от Анны прощения, он думал только о самом себе. Его мучил гнет вины, но, испытывая потребность в самооправдании, он ни разу не задумался, а что же чувствовала та, которую он подверг такому унижению и позору.

Анна опять оказалась сильнее и благороднее его, и от дознания этого душевная рана Владимира разверзлась жгучей язвой. Он даже зарычал от боли, пытаясь заглушить муки совести. Но все было тщетно. Владимир бросился в библиотеку и снова заперся там.

Он не выходил из кабинета отца, пока Варвара не сообщила, что приехал Его сиятельство князь Оболенский. Корф вздрогнул — возможно, судьба давала ему случай исправиться. Владимир оделся для выхода и встретил князя в библиотеке.

— Сергей Степанович! Я был уверен, что вы уже уехали. Но я рад вас снова видеть…

— Добрый день, — холодно кивнул ему Оболенский. — Я действительно уехал, но лишь для того, чтобы прозондировать один важный для меня вопрос. И теперь имею к вам серьезный и вполне официальный разговор. Я хочу побеседовать с вами, барон, о вашей крепостной, чье искусство так поразило меня.

— Анна? — обрадовался Корф.

— Да. Однако мне неловко называть ее крепостной, ибо ваш отец, знакомя нас, представил ее несколько иначе. Но вы на этом факте настаиваете, и я готов принять его как данность. Итак, я считаю ее талант поистине выдающимся, и хотел бы принять участие в судьбе Анны.

— В каком смысле, Сергей Степанович? И прошу вас — садитесь.

— Благодарю, — Оболенский выбрал кресло на отдалении от Владимира и сел на край сиденья, давая таким образом понять, что не собирается затягивать свой визит. — Меня будет мучить совесть, если я позволю пропасть этому дарованию.

— Вы хотите сказать, что здесь она пропадет?

— Пропадет ее необыкновенный талант. И поэтому я, от имени дирекции императорских театров и в память о моем дорогом друге, прошу вас позволить мне выкупить Анну для сцены. Я не требую от вас немедленного ответа. Я понимаю, что Анна для вас не просто крепостная и что вряд ли вы захотите так легко расстаться с ней. Но все-таки подумайте о моем предложении.

— Мне не о чем думать, Сергей Степанович. Я согласен. Я глубоко сожалею о своем недавнем поступке и прошу вас принять мои извинения.

— Надеюсь, вы говорите искренне, — Оболенский внимательно посмотрел на Корфа. — Хорошо. Давайте забудем об этом происшествии и, относясь к нему как к недоразумению, оставим перемалывать прошлое и вместе подумаем о будущем Анны. Она заслуживает лучшего, и вы, я думаю, это прекрасно понимаете.

— Я подготовлю все необходимые документы для совершения этой… — Корф замялся — слово «сделка» как-то не вязалось с его обликом благородного героя. — Этой договоренности.

— А я возвращаюсь в Петербург, и буду ждать сообщений от вас. И с еще большим нетерпением — приезда Анны. Всего доброго.

Оболенский немедленно откланялся, а Владимир немного повеселел. Быть может, ему удастся хоть отчасти загладить вину перед отцом. И избавиться от Анны — что за глупость, в самом деле, бегать извиняться перед нервической барышней. Вырвать ее из сердца — пусть уезжает, поступает на сцену, играет свои роли. А он сумеет в конце концов залечить свои раны и забыть об этом страшном наваждении. И никогда, никогда больше ни одной даме не удастся разбить ему сердце и заставить плясать под свою дудочку.

В дверь опять постучали, и Владимир, решив, что это вернулся Оболенский, сам подошел к двери. Но едва он открыл ее, как получил сильнейший удар в челюсть — на пороге стоял Репнин.

После того, как ему самым неприглядным способом была открыта тайна Анны, и Михаил уехал из имения Корфов, как ему казалось, навсегда — с разбитым сердцем подальше от разрушенных надежд и погубленной мечты о счастье, он опять встретил цыганку Раду. Словно платок, что она дала ему на прощанье в день их знакомства, и впрямь был заколдован и привел князя в табор — в объятия его красавицы-хозяйки. Репнин плохо помнил, что с ним случилось в ту ночь. Его рана горела — садясь в седло и не желая показать Анне, что он болен и слаб, Репнин ненароком сорвал лекарственную повязку, сделанную прежде Радой. Он бросился прочь, спасался бегством от пережитого унижения. Репнин едва не загнал коня, и Парис мчался, не разбирая дороги. Ветви деревьев хлестали по телу седока, превращая боль в невыносимую муку. И все же боль от раны была не страшнее кошмара разоблачения.

Та, кому он открыл свое сердце, обманула его. Та, кого он считал святой, танцевала, как последняя девка, в почти невесомых лоскутьях перед его другом и его дядей. А он удостоился чести лицезреть все это собственными глазами! Где же были раньше его глаза? Почему он не слышал предупреждений Владимира? Как он мог так легко и беспечно поддаться чарам актрисы, притворщицы, крепостной?

Когда Рада привела его в табор, Михаил уже почти терял сознание. Перед глазами плыли фигуры, лица и огни. Все кружилось, и песни у костра звучали музыкой дальних сфер, откуда нет возврата. Он не помнил, как Рада напоила его терпким отваром и сделала перевязку. Репнин потянулся было к ней, но силы неожиданно оставили его. Всю ночь и следующий день он метался в горячечном бреду на ковре в шатре Рады и не понимал, где видения, а где реальная жизнь.

Он пришел в себя так же внезапно, как и заснул. Просто открыл глаза и увидел рядом с собой свою черноокую красавицу — Рада положила руку ему на лоб, и ее прикосновение так успокаивало, как будто цыганка действительно умела снимать боль одним простым движением ладони.

— Проснулся? — улыбнулась Рада.

— Значит, я спал? Лес, ты… — все приснилось?

— Рана была очень глубокая, не стоило уходить от нас так скоро. Тебе повезло, что я нашла тебя в лесу. Ты бежал, куда глаза глядят, конь устал, и ты едва не умер.

— А я-то надеялся, что это был сон!

— Сон или нет — зависит от тебя. Увидишь то, что захочешь. И кошмары бывают наяву.

— Твоя правда, один такой я видел совсем недавно.

— Знаю, знаю — обманула тебя твоя женщина. Не бойся, я не следила за тобой, я в твоем сердце читаю. А могу и по руке — дай мне ее, все расскажу. Что было, что будет… Сам посмотри, вот эта линия — она говорит: наберись терпения, заживут раны, остынут воспоминания. Линия жизни твоей — глубокая, длинная, видишь? Узелки — это беды и испытания, что ждут тебя. Но ты сильный, ты сможешь все преодолеть.

— А любовь?

— Богатый ты на любовь. Но та женщина все еще в сердце твоем.

— А знаешь, как изгнать ее?

— Просто отпусти, пусть уходит, — прошептала Рада, склоняясь к нему. Она словно околдовала его, облекла паутиной, и Репнин, повинуясь ее колдовской воле, погрузился в волшебный сон. Только уже без ужасов и треволнений.

И вот он снова на пороге дома, где испытал величайшую радость и самую страшную боль. Репнин решил вернуться к Корфу, чтобы поставить точку в этом деле. Он был оскорблен в своем самом лучшем чувстве, и нанес это оскорбление его лучший друг. Оставлять обиду неотомщенной? Владимир слишком самоуверен, он думает, что может запросто играть жизнью и чувствами людей? Что же, если история с наследником его ничему не научила, то он, князь Михаил Репнин, сумеет наказать спесивца за унижение его любимой и оскорбление его достоинства.

— Неплохо! — сказал Корф, растирая место удара. — Тебе полегчало?

— А ты ждал от меня благодарности? Будь ты на моем месте — убил бы еще вчера!

— Хочешь меня убить? Валяй! Я уже вижу заголовок в «Петербургских ведомостях»: «Барон Корф принял смерть от лучшего друга».

— Хватит ерничать! — горячился Репнин. — Стыд тебе и прежде был неведом, а совесть еще недавно была в наличии. По крайней мере, мне так казалось.

— Тебе казалось. Моя совесть пала смертью храбрых. Давным-давно.

— То, что ты устроил, — мерзко, гадко!

— Любовь к дешевым зрелищам я унаследовал от отца.

— Побойся Бога, Владимир! — Репнин даже покраснел от возмущения. — Твой батюшка был жестоко убит, а ты позволяешь себе оскорблять его память. Ты ведешь Себя, как трус. Ты и вел себя, как трус — у тебя не хватило смелости сказать мне правду, признаться, что Анна крепостная.

— Не пытайся спровоцировать меня, дуэли не будет, — Корф махнул на него рукой и, открыв дверь библиотеки, позвал слугу, чтобы принесли ему льда. — И вообще смелость здесь ни при чем. Будь моя воля, я сказал бы тебе правду еще на балу.

— Так в чем же дело?

— Отец скрывал происхождение Анны. Он взял с меня слово хранить эту тайну. Но вспомни, однако, не раз я намеками предупреждал тебя.

— И потом решил раскрыть ее истинное положение таким диким образом?

— Каюсь, — кивнул Корф. — Я был не прав, я прошу прощения. (Слуга между тем принес лед в белой салфетке, и Корф приложил этот импровизированный ледник к щеке.) Пойми, я оказался между двух огней: с одной стороны — воля отца, с другой — ты с этой нелепой влюбленностью. Каково мне было видеть, как ты трепетно целуешь руку крепостной, хранишь ее платок, как святыню? Сейчас тебе и самому неловко все это вспоминать, не так ли? Ты обращался с ней, как с барышней из высшего света. И зол ты не на меня, а на себя. Я лишь оборвал эту цепь обмана и иллюзий!

— Иллюзий? Ты ошибаешься. Если бы я встретил Анну не на великосветском балу, а на скотном дворе, я бы все равно влюбился в нее без памяти.

— Да-а? — Корф протянул это «да» с таким недоверием и насмешкой!

— А вот ты предал нашу дружбу, ты играл чужими чувствами.

— Ты хочешь сказать, что по-прежнему любишь ее? — нахмурился Корф.

В дверь опять постучали. По басовитому удару кулаком Владимир догадался — Григорий. Подошел, спросил недовольно: «Чего тебе?»

— К вам господин Забалуев и ее сиятельство княгиня Долгорукая пожаловали. С исправником. Разрешите принять?

— Мне надо спрятаться, — засуетился Репнин. — Потом все объясню, так куда?

— Оставайся здесь, я приму их в библиотеке, — кивнул Корф и вышел из кабинета.

— Итак, чему обязан, господа? — высокомерно спросил он, появившись перед незваными гостями. — Я не желал бы долгого присутствия убийцы отца в моем доме.

— Вашем доме? — очень правдоподобно возмутилась Долгорукая, жестом останавливая Забалуева, который пытался возразить Корфу. — Если вы говорите об Андрее Платоновиче, то он здесь у себя дома. Ваше поместье в качестве уплаты долга переходит в собственность моей семьи. И, как приданое, остается Андрею Платоновичу. Так что это вы, мой милый барон, не имеете права находиться здесь дольше, чем нами вам будет позволено.

— В суде доподлинно установлено отсутствие каких-либо официальных записей, подтверждающих ваш вымысел об уплате долга вашим батюшкой, — поддакнул Забалуев.

— Должна быть запись в расходных книгах Петра Михайловича, — не сдавался Корф.

— А мы и долговую книгу захватили с собой, — невинно улыбнулась княгиня, — извольте посмотреть.

— Этого не может быть! — воскликнул Владимир, просматривая переданную ему исправником долговую книгу Долгоруких.

— Как видите, может, — княгиня бросила на Корфа презрительный взгляд и принялась прохаживаться по комнате, словно присматриваясь к обстановке.

— Значит, вы уничтожили запись, — Владимир говорил сквозь зубы.

— Да как вы смеете? — вскричала Долгорукая, выразительно посмотрев на исправника.

— Ваше сиятельство, я обязан спросить вас, имеет ли господин барон в наличии соответствующую сумму для незамедлительной выплаты долга? — торжественно осведомился у Корфа исправник.

— Нет! — крикнул Владимир.

— В таком случае, в соответствии с договором, заключенным между бароном Корфом и князем Долгоруким, поместье первого переходит в собственность семьи последнего.

— То есть, вы хотите меня уверить, что я здесь больше не хозяин? — растерялся Владимир. — Это немыслимо!

— Думаю, вы переживете это потрясение, — насмешливо сказала Долгорукая. — Однако у меня есть для вас и радостное известие. Лизонька замуж выходит, и поэтому я даю вам на сборы целый день. Но чтобы после свадьбы — духу вашего здесь не было!

— Зачем вы затеяли все это, Мария Алексеевна… — печально произнес Корф. — Что плохого я вам сделал? Мой отец и ваш муж были друзьями. Мы с Лизой детство провели вместе, собирались пожениться.

— Не мы передумали — вы опозорили Лизу своей дуэлью!.. И, слава Богу, что свадьба не состоялась. Лиза теперь весьма счастлива с Андреем Платоновичем.

— Счастливые невесты не оказываются в лесу измученные, истерзанные, без сознания.

— Откуда вам это известно? — насторожилась Долгорукая.

— Я нашел Лизу в лесу и принес ее в дом. Вот только выгоду из этого извлек ваш замечательный Андрей Платонович.

— Он лжет! — тут же заверещал Забалуев. — Ему нельзя верить! Он сейчас все, что угодно наговорит, лишь бы вы ему поместье оставили! Это я, я спас Лизу!

— Хотите выглядеть героем? Не получится, — замахнулся на него Владимир, но опустил руку под взглядом исправника. — Вы убийца. И ложь о том, что вы якобы спасли Лизу, ничто по сравнению с этим преступлением!

— Не наговаривайте на Андрея Платоновича, — прервала его Долгорукая. — Он честный, порядочный и добрый человек. Полная противоположность вам. И вашему батюшке.

— Не смейте дурно отзываться о моем отце!

— Даю вам времени до завтра, — Долгорукая решительно повернулась уйти, — и чтобы духу вашего не было в моем доме! Закон теперь на нашей стороне!

— Будь ты проклята! — воскликнул Корф, когда за Долгорукой и ее свитой закрылась дверь. В гневе он схватил со стола попавшуюся под руку вазу и швырнул ее об пол. Тонкое стекло хрустнуло и рассыпалось.

— Красивая была вещь! — удрученно отметил Репнин, входя в библиотеку. — Решил все разбить, лишь бы Долгорукой не досталось?

— Что мне делать, Миша? Все против меня!

— Уверен, еще не все потеряно. Надо лишь доказать, что Забалуев убил Ивана Ивановича.

— Миша! У меня нет времени заниматься расследованием…

— Время есть у меня. Забалуев подстроил мне западню, и полагает, что я попал в нее. Он считает меня мертвым.

— Но как?

— Об этом потом — нам надо торопиться. Мне — с розыском доказательств виновности Забалуева. А тебе — советую поговорить с Лизой.

— Спасибо, Миша, за совет, но… Лиза ненавидит меня. И поделом, я обманул ее надежды. Я не имею права использовать ее любовь. Надо доказать, что отец выплатил долг. Он был честный человек, и я не позволю клеветать на него!

— Хорошо, разделимся. Ты займешься княгиней, а я Забалуевым. Найдешь меня у цыган, в таборе на озере.

— Что ты задумал? — спросил Корф, но Репнин лишь загадочно покачал в ответ головой — время покажет!

Глава 2

Свадьба

— Какая же ты, Лиза, счастливая! — в детском умилении осыпала сестру поцелуями радостная Соня. — И день, смотри, замечательный — солнышко светит теплое, на небе ни тучки. И платье у тебя белое-белое, и фата длинная-предлинная. И Владимир Иванович красивый, а как любит тебя — смотреть не нарадуешься!

— А ты, Сонюшка, под ногами-то не мешайся, будет и у тебя такой праздник, — проливала свою материнскую слезу Долгорукая. — У Лизоньки нынче день благословенный — сбылась ее мечта. Она замуж выходит за любимого, семейства наши с Корфами еще крепче дружны станут. Породнятся!

— Видишь, девонька, — шептала довольная Сычиха, — а ты мне не верила! Сбылось предсказание — венчаешься ты с суженым, и жить вы станете поживать до старости да в согласии.

— Уж и как я за вас доволен, дорогая Елизавета Петровна, — расшаркивался скромный Забалуев, — достойную пару нашли себе — офицер-красавец, молодой, богатый. Если бы у меня хотя немного от его достоинств было, сам бы вам в ножки упал, в мужья попросился.

— Ах, сестричка-шалунишка! — лукаво грозил ей пальчиком Андрей. — Успела-таки, опередила старшего брата — первая свадьбу сыграла. Но ничего, мы с княжной тебя догоним, и станут наши деточки вместе расти.

— Ах, какой вы, право, Андрей Петрович! — подмигивала смешливая Наташа, и вся аж зарделась от смущения и удовольствия.

— Свет вы наш в окошке, надежда наша, Лизушка, — утирала слезу добрая Татьяна, поправляя ей фату. — Кабы все такие счастливые были, глядишь, и горя на свете поубавилось.

— Смотри, смотри, жених, жених приехал! — кричали дворовые ребятишки.

А вот и сам Владимир Иванович — стройный, в парадном мундире, с эполетами и саблей на боку. Прямо к аналою идет.

— Пора бы уже и невесте появиться, — шепчет в сторону батюшка.

— Ведут, ведут! — снова доносится крик неугомонных мальчишек.

А Лиза ног не чувствует, земли под собой не видит — торопится к любимому своему, чтобы соединиться с ним навеки перед Господом и перед людьми. Только кто же ведет ее к алтарю? Как это она о главном не подумала — идет себе и идет. Лиза из-под фаты посмотрела — рука ее в белом шелке лежит на знакомой перчатке. «Папенька! Ты здесь!» — воскликнула Лиза и подняла глаза. Отец улыбался и смахивал свободной рукою скупую мужскую слезу, а в груди у него зияла огромная рана. И кровь лилась по камзолу — теплая и настоящая. А когда запах ее достиг Лизаветы, она тут же закачалась. И упала без памяти.

— Вставай! Вставай, Лизонька, утро уже! Пора! Вставай, свадьбу свою проспишь! — с небывалой ласкою будила дочь Долгорукая.

— Свадьба? — Лиза оторопело посмотрела на нее. — Мы ведь только что венчались!

— Хорошо, что ты больше своему счастью не противишься, — кивнула мать, — но все же вперед батюшки торопиться не стоит. Вот, когда отец Павел вас благословит, тогда и будет считаться, что ты уже замужем. Татьяна! Чего позади меня прячешься? Выходи хозяйке помогать. Скоро уже гости пожалуют, и — быстренько под венец!

Лиза проводила мать мутным ото сна взглядом и вдруг увидела горестные глаза Тани. «Что же это? — только и могла подумать Лиза. — Значит, все сон? Владимир, счастье? Значит, быть мне госпожой Забалуевой?» Лиза нехотя встала с постели и с унылым видом села к столику с зеркалом. Татьяна подошла и, утешая, погладила ее по голове, а потом принялась причесывать. От корней волос постепенно разлилось тепло, и Лиза расслабилась — выскользнула из Татьяниных рук и зарыдала. Таня вздрогнула всем телом и вслед на ней тоже пустилась в плачь.

Весь вчерашний день Лиза провела, как в дурмане, — наблюдала, как суетится по дому маменька, проверяя, все ли готово к торжеству. Фейерверки, музыканты, комнаты для гостей, перемены к столу и корзины с сундуками с приданым на подводах («Сервиз столовый на двенадцать персон — серебряный, перины три, комод резной для посуды, шкаф резной для белья…» — считала и пересчитывала Долгорукая), чтобы везти вечером в имение Корфов, где новобрачным предстояло провести самую важную в их жизни ночь. В гостиную все время входили и выходили люди — какие-то приказчики, слуги, дворовые. Любопытная Соня бегала за маменькой и надоедала расспросами. Андрей где-то пропадал, Наташа сидела подле Лизы и иногда держала ее за руку, убеждая, что завтра для нее начнется новая жизнь.

И вот это завтра пришло — новая жизнь оказалась сном, а то, что происходило наяву, напоминало ночной кошмар.

— Ты как будто траур надеваешь! — воскликнула Соня, явившаяся наблюдать, как Лиза облачается в подвенечное платье. — У тебя свадьба!

— А ты думаешь, так легко хоронить молодость в постели противного старика? — скривилась Лиза, с ненавистью оглядывая себя в зеркале.

Соня смутилась и растерянно заметалась взглядом по комнате.

— Зачем вы так, Лизавета Петровна? — мягко укорила ее Татьяна. — Она ведь маленькая еще. Ей не все знать надобно.

— Ох, Татьяна, ты бы лучше помолчала — и так тошно!..

В гостиной их ждал Андрей: старший мужчина в семье, он должен был вести сестру к аналою. Пока шли в домашнюю церковь, Долгорукая беспрерывно утирала слезы. Наташе, как будущей невестке, было предложено сопровождать княгиню. Соне было доверено нести за Лизой шлейф.

Забалуев уже ждал их на месте, он приехал спозаранку и все крутился перед княгиней, что-то объясняя про нелепицу, которую выдумал вчера Владимир Корф. Долгорукая слушать про медведя и лес не хотела и, чтобы заставить его замолчать, собственноручно одарила золотыми часами. Забалуев подарок принял и куда-то ненадолго исчез, сказал, что видеть невесту до свадьбы — дурной знак. И вот теперь он стоял во фраке подле отца Павла и незаметно отмахивался от курений, исходивших из кадила.

Когда слуги открыли дверь из вестибюля в притвор, у Лизы подкосились ноги. Она шла, не видя под собой пола, с трудом сдерживая слезы. Лиза шла и молила Господа о чуде — пусть случится что-нибудь хорошее! Пусть Забалуева хватит апоплексический удар. Или отец Павел окажется тайным расстригой, и его придут арестовывать. Нет, лучше пусть станет известно, что в смерти Ивана Ивановича виновен этот отвратительный Забалуев, и его арестуют. Или маменька… Что же такое пожелать маменьке, чтобы она передумала? О, да — пусть папенька воскреснет и явится сюда в сиянии, и мама поймет, что она не права — одумается и прогонит Забалуева в шею.

Но ничего похожего на чудо не происходило. Отец Павел, оглянувшись по сторонам, прокашлялся и начал венчание. «Благослови, владыко!» — медленно затянул он зачало, потом без паузы пропел Великую ектинью и перешел к молитвам.

— Благослови благословением духовным, яко благословится имя твое! И прославится царствие твое — Отца и Сына, и Святаго Духа. Господу помолимся, миром Господу нашему помолимся… — басил отец Павел, молодой, огромного роста священник, недавно принявший здешний приход.

Поданы уже были венцы, и отец Павел принялся ловить на блюде загодя привезенные Забалуевым кольца, когда вдруг Лиза услышала, как вскрикнула маменька, и вся внутренне сжалась — неужели ее мольбы возымели действие? Она оттолкнула вдруг вцепившегося в ее руку Забалуева и обернулась — перед ней стоял Владимир Корф.

— Лиза! Ты обвенчана? Нет?! Слава Богу, я успел! Ты станешь моей женой?

В ответ Лиза беззвучно бросилась к нему в объятья.

— Лиза! — опомнившись первой, зашипела Долгорукая. — Ты ведешь себя бесстыдно! А вы, барон, попрали все приличия!

— Не вам говорить о приличиях, сударыня, — негромко бросил в ее сторону Корф, все еще обнимая полуживую от волнения Лизу.

— Пойдите вон отсюда! — так же шепотом велела Долгорукая.

— Мы уйдем вместе, — очнувшись, расхрабрилась Лиза.

— Какой позор! — тихим криком возопил было Забалуев.

— Позор — это ваш и притязания на Елизавету Петровну, — оборвал его гневную тираду Корф.

— Дети мои, — примирительно сказал отец Павел, — давайте побережем храм Божий от мирскаго гнева и продолжим венчание.

— Нет! — воскликнула Лиза, оглядываясь на Андрея.

— Видимо, нам стоит отложить свадьбу, — кивнул он.

— С каких это пор ты стал распоряжаться здесь? — Долгорукая буквально просверлила сына взглядом.

— По праву старшего мужчины в семье, — твердо сказал Андрей.

— Лиза, если ты согласна выйти за меня, то мы сейчас же и обвенчаемся, — Корф нежно поцеловал ей руку. — Андрей, прошу тебя, отмени свадьбу. Не надо ложных клятв перед людьми и Богом.

— Не сметь! — закричала Долгорукая. — Здесь я решаю!

— Я думаю, что вам следует все же умерить гордыню свою перед Господом и решить дело миром, но вне этих стен, — еще раз настойчиво посоветовал отец Павел.

— Батюшка прав, — Соня потянула мать за рукав платья, — негоже пред святыми образами дичиться.

— Все — вон, — вполголоса зарычала Долгорукая и первой подала пример благоразумия.

Следом за ней в притвор вышли Андрей и Владимир с Лизой. Соня решила держаться Наташи, которая сочла невозможным для себя вмешиваться в семейную ссору, и осталась. Забалуев показался последним, с подозрением озираясь по сторонам — не припас ли Корф где еще какой неприятности. Слуги, разогревавшие самовар и раскладывавшие свечки, быстро вышли. Долгорукая сама закрыла за ними двери в вестибюль, проверив, что никто их не подслушивает.

— Немедленно прекратите этот фарс! — потребовала она у Корфа.

— Это не фарс, это трагедия! Вы выдаете дочь замуж против воли ее отца и к тому же — за преступника! — бросил свои обвинения Корф.

— Я бы попросил… — взвился Забалуев.

— Хватит разносить эту клевету! — бросилась на его защиту Долгорукая.

— Преступник — убийца и вор! — повторил Корф. — Вы или сами отравили, или помогли отравить моего отца! Вы украли у меня невесту, чтобы получить в приданое наше имение!

— Марья Алексеевна, я больше не намерен слушать этот бред. У нас свадьба, насколько я припоминаю?

— Свадьба, свадьба, Андрей Платонович, конечно, свадьба. Господин барон решил разыграть этот безобразный спектакль, чтобы, соблазнив мою дочь, вернуть себе поместье.

— Это неправда! — воскликнула Лиза.

— Ты наивна и глупа, — оборвала ее мать. — Господин Корф стрелялся в Петербурге из-за другой и совершенно не помнил о тебе!

— Маман! — строго сказал Андрей. — Вы обещали мне оставить имение Корфов в покое.

— Володя, — Лиза умоляюще заглянула в глаза Корфу, — зачем нам поместье? Мы проживем и без него.

— Что же вы молчите, барон? — ехидно поддел Корфа Забалуев.

— Довольно! — не выдержал Андрей. — Мне надоели эти склоки по поводу имения Корфов. Я намерен положить конец этому делу.

— Не много ли ты на себя берешь, Андрей? — нахмурилась Долгорукая.

— Это оттого, что у князя короткая память, — мерзким тоном принялся намекать Забалуев.

— Не вам меня судить, господин предводитель уездного дворянства. И больше ни слова о приданом. Лиза, ты согласна отменить свадьбу?

— Я прошу дать мне возможность поговорить с Владимиром Ивановичем наедине, — после некоторого раздумья тихо сказала Лиза.

— Лиза! — с возмущением обернулась к ней Долгорукая.

— Наедине, — еще раз твердо попросила Лиза.

Андрей кивнул и знаком попросил мать выйти вместе с ним. Окинув дочь взглядом, полным ненависти и презрения, Долгорукая проследовала за сыном. Забалуев пружинисто покрутился на месте с минуту, но тоже ушел, и через мгновение Лиза и Владимир остались одни.

— Лиза, ты не ответила — ты согласна выйти за меня? Наши отцы благословили этот брак! Или ты не веришь мне? Ты тоже думаешь, что я делаю это из-за поместья?

— Я не знаю, что думать, — печально проговорила Лиза. — Я писала тебе и ждала твоих писем. Но ты не отвечал и не приезжал. А когда вернулся, не бросился сразу же ко мне и не сделал предложение. Скажи, это правда, что в Петербурге ты стрелялся на дуэли из-за женщины?

— Правда… — побледнел Корф.

— Ты ее любишь?

— Нет!

— Тогда поклянись мне сейчас, что ты по-прежнему любишь меня. Здесь, перед храмом Божьим. Что?..

— Прости, я не могу…

— Так значит, все, что говорили о тебе маменька и Забалуев, правда? Ты сделал мне предложение из-за поместья?!

— Нет! Хотя, впрочем, я и сам не понимаю, что я делаю. Я ничего не понимаю, прости!

— Уходи… — Лиза оттолкнула Корфа и стала подниматься по ступенькам в церковь.

Земля снова уплывала у нее из-под ног, а из-за слез она почти ничего не видела. Но, может быть, и к лучшему — никаких осуждающих взглядов, никаких лиц, лживо соболезнующих ее горю.

— Простите, что заставила ждать, — обратилась Лиза к отцу Павлу, занимая свое место у аналоя. — Давайте продолжать.

— Слава тебе, Господи! — горячо перекрестилась Долгорукая.

— Но как же Владимир? — с недоумением в голосе спросил сестру Андрей.

— Все это туман, наваждение. Чудес не бывает, — отрешенно сказала Лиза.

— Золотые слова, Елизавета Петровна! — тут же подскочил к ней Забалуев. — А вам, Андрей Петрович, тоже пора бы повзрослеть.

— А вот женим его — сразу и повзрослеет, — пообещала Долгорукая.

— Дай то Бог! Дай то Бог! — Забалуев вознес глаза к небу и незаметно подмигнул отцу Павлу — мол, чего тяните, начинайте!

— Обратим души к Господу нашему и в молитвах наших попросим его о снисхождении и дальнейшем благополучии… — стал читать оборванную на полуслове молитву отец Павел.

По завершении молитвы он, как положено, предложил кольца новобрачным, потом кивнул кому-то за их спиной, перед ними расстелилось шелковое покрывало. Забалуев быстро ступил на него, утверждая за собой право первенства в семье. Лиза же, за все это время и не шелохнулась — ни тогда, когда отец Павел нанизал на ее тонкий пальчик не по размеру большое кольцо, ни тогда, когда венец водрузили ей на голову. Не вздрогнула и не встрепенулась она и тогда, когда пришло время обменяться поцелуями с супругом. И даже после того, как отец Павел напоследок благословил их и объявил мужем и женой, а Забалуев, взяв ее цепко под руку, повел из церкви к свадебному столу.

Корф наблюдал за всем этим издали, незаметно для всех. Он прятался в доме и никак не мог собраться с духом и уйти. Владимир чувствовал себя раздавленным и беспомощным. Обстоятельства складывались против него, и все же он так и не решился перешагнуть черту и обмануть Лизу. В его сердце уже давно не было ни детской привязанности к ней, ни почитания отцовской воли, принуждавших Владимира относится к Лизе как к возможной невесте. Но мысль о том, что этой женитьбой он сможет остановить натиск Долгорукой, тревожила его и погнала в то утро из дома. Если бы Лиза решилась принять его предложение!

Владимир был настолько эгоистичен, что даже не подумал о том, что будет дальше. Остановила бы их свадьба старую княгиню? Что делать с переполнявшими его чувствами к Анне? Господи, он совсем забыл об Анне, ведь обещал же Оболенскому передать ее в труппу императорских театров. Пора уже перестать жалеть себя и поторопиться, пока еще он здесь хозяин.

Вернувшись, Владимир первым делом велел позвать к себе Анну. Когда она вошла в кабинет, приступил к разговору сразу без лишних церемоний и объяснений.

— Я принял решение продать вас директору императорских театров. Вы поедете в Петербург и займетесь актерским ремеслом! Так хотел отец. И я считаю это справедливым. Я виноват перед вами. Княгиня Долгорукая не оставила мне времени оформить вашу вольную, уже завтра поместье и все крепостные перейдут в ее собственность. Но сделку купли-продажи я смогу подтвердить и после ее совершения. А господин Оболенский, я уверен, сам освободит вас. Вы отправитесь в Петербург сейчас же — собирайтесь.

— Как понимать такую перемену в вашем поведении?

— Нет-нет, не заблуждайтесь, я не освобождаю вас — продаю за немалую сумму. Я нуждаюсь в деньгах. И поэтому вы по-прежнему имеете полное право считать меня чудовищем.

— Благодарю вас, но, если честно, меня пугают столь резкие перепады в вашем настроении.

— Сейчас вам надо бояться не меня, а Долгорукой. Уверен, что ей тоже придется не по вкусу обман, который сочинил отец, представляя вас повсюду своей воспитанницей. А учитывая ее пока еще необъяснимую для меня ненависть к нашему семейству, подозреваю, что месть княгини будет ужасна и обрушится, прежде всего, на вашу голову.

— Вы и в самом деле изменились?

— Поймите, Анна! Нелепая детская обида заставляла меня мучить вас! Я ревновал отца, мне казалось, что он любит вас больше, чем меня! Я мстил ему, обижая вас… Но сейчас я могу думать лишь об одном — как вернуть родовое поместье!

— Почему же вы не женились на Лизе? Ведь это тоже была воля вашего отца.

— Это было бы бесчестно. Я… влюблен в другую женщину. Без взаимности, к сожалению. Впрочем, не будем тратить драгоценное время на обсуждение этой темы. Вам надо спешить, Никита отвезет вас в Петербург, в наш дом. Вот письмо к Оболенскому, передадите его сами. И — будьте счастливы!

— Надеюсь, что и вы обретете свое счастье. Отчего-то мне кажется, что женщина, в которую вы влюблены, однажды тоже полюбит вас…

— Пустое, — безнадежно махнул рукой Корф.

Когда Анна ушла, он, не мешкая, занялся сбором самых важных вещей и документов. Слава Богу, все действительно ценное хранилось в городском доме: его письма отцу, боевые награды, расходные книги и драгоценности матери, то немногое, что не было еще продано или отдано в заклад. Уложив все в два больших саквояжа, Корф позвал Григория и велел срочно готовить коляску.

Во дворе Владимир в последний раз оглянулся на родной дом и едва сдержал слезы. Он больше не хотел никого видеть, ни с кем разговаривать. Григорий отвез его в уездный центр. В гостиничных номерах он запил горькую и долго еще провалялся без памяти.

Анна тем временем тоже засобиралась, но выйти из комнаты не успела, в дверь буквально вломился управляющий. Карл Модестович был вне себя от злости, его распирало, лицо было красным, губы превратились в ниточку, и желваки гуляли на скулах.

— Значит, собралась, голубка? И куда же, изволь тебя спросить?

— В Петербург. Владимир Иванович отправляет меня в городской дом.

— Владимир Иванович, — издевательски передразнил ее Шуллер, — уже здесь больше не хозяин. И не ему решать, куда и зачем тебе ехать. И стоит ли ехать вообще.

— Что вы хотите сказать? — Анна вынуждена была отступить от двери — Шуллер силой отнял у нее саквояж и бросил на пол.

— А я вот сейчас все тебе подробненько объясню. И про Корфа, и про вчерашнюю ночь. Обмануть меня вздумала? За барской спиной спрятаться хотела? Да только не выйдет у тебя ничего, разбежались твои защитнички. Один в гостиницу съехал, не солоно хлебавши, другой бросил тебя, как девку приблудную, и в леса утек. Все! Одна ты. И теперь в полной моей власти. А сейчас мы попробуем сделать все то, от чего ты меня прошлой ночью отлучила.

— Не смейте! Не трогайте меня! — закричала Анна, пытаясь вырваться из объятий управляющего.

— А ну, оставь ее! — раздался от двери голос Репнина.

Управляющий от неожиданности отпустил Анну, и она сразу бросилась к Михаилу.

— И что же здесь происходит? — с грозной иронией поинтересовался Репнин, заслоняя собой Анну.

— Поступило распоряжение от барина, и я его выполняю.

— Никогда не поверю, чтобы барон Корф повелел вам ворваться сюда.

— Барон мне теперь не указ. А новый хозяин еще не прибыли-с. Так что пока я сам себе и указ, и хозяин.

— Вот я тебе сейчас покажу!.. — Репнин замахнулся на управляющего.

— Не надо резких движений, князь, — тихо сказал Шуллер, доставая из-за спины спрятанный за поясом пистолет. — А то…

— Михаил Александрович… — Анна едва успела схватить Репнина руку — он рванулся было навстречу угрожавшему ему Шуллеру. — Не стоит из-за меня рисковать. Карл Модестович прав — моя жизнь теперь в его власти. Уходите отсюда, пока не случилось худшего.

— Слышите, что вам дама говорит?! Она говорит, не надо! А то ведь и вправду, не ровен час — убью!

— Не убьешь! — горячился Репнин. — Тебе лишь мелкие пакости по плечу.

— А ты попробуй — дернись! Тогда и увидишь, смогу я тебя убить или нет!

— Умоляю вас, Михаил Александрович, — взмолилась Анна. — Это очень опасный человек! Карл Модестович, уберите, пожалуйста, пистолет. Не надо угроз, не надо крови — я остаюсь.

— Но я должен поговорить с вами, Анна! — растерялся ее уступчивости Репнин. — Наедине.

— Вот вам, наедине! — управляющий поднес к самому лицу Репнина большой кукиш.

— Послушайте вы, кретин! — сорвался Михаил. — Прекратите паясничать и лучше выслушайте меня. Я предлагаю вам сделку. Я заплачу — сколько захотите, чтобы вы оставили Анну в покое, пока я не выкуплю ее у нового хозяина.

— Вряд ли он захочет с вами говорить, — с сомнением покачал головой Карл Модестович.

— Сколько? — еще раз настойчиво повторил Репнин и уточнил. — Для вас. А за нового хозяина не волнуйтесь, он, как только меня увидит, сам мне все отдаст. По собственной воле, и еще приплатит. Итак?

— Михаил Александрович, — тихо сказала Анна, — этот торг мне неприятен.

— Анна, вы не правы. Даже Карл Модестович это понимает. Смотрите, герр Шуллер, этого хватит? Или добавить еще? — Репнин бросил на пол пачку ассигнаций — Модестович тотчас же кинулся их поднимать. — Значит, мы договорились?

— Господи, Господи, как же стыдно! — в отчаянии прошептала Анна.

— Аня! Аня, не надо, — Репнин подошел к ней и обнял. — Поверь, все будет хорошо.

— Ах, какая трогательная сцена! — с фальшивой умильностью воскликнул управляющий, поднимая с пола последнюю купюру.

— Карета готова, — объявил Никита, появляясь на пороге комнаты и с удивлением смотря на происходящее. — Что здесь такое, однако?

— Ничего, Никитушка, — грустно сказала Анна. — Просто мы никуда не едем…

— Едем, едем, но чуть позже, — перебил ее Репнин. — Значит так, Карл Модестович, через час я вернусь. И не приведи Господи, если с Анной хоть что-то случится!

— Не беспокойтесь, барин, я за ним послежу, — с готовностью кивнул Никита. — Глаз с ирода не спущу. Ни на минуту одного с Анной не оставлю.

— Вот и славно, — Репнин улыбнулся Анне и ушел.

Но недалеко. У него возник план. Репнин уже успел понять, что благородная Анна никогда не примет от него жертвы, скорее сама пойдет на заклание. Договориться с Забалуевым, тем более с Долгорукой, и рассчитывать было нечего. Остается только одно…

— А вот и ты, милая, — широко разулыбался Репнин тенью метнувшейся Полине. Он был уверен — она где-то поблизости подслушивала. — А я искал тебя.

— И зачем это я вам понадобилась?

— Да нет, это я тебе, красавица, нужен, чтобы судьбу твою исправить, — заговорщицки подмигнул Полине Репнин.

— Никак вы меня надумали выкупить и к себе в дом нимфою взять?

— Как я могу унижать такой талант! Я помочь тебе хочу.

— Правда, барин?

— Разумеется! Мне и самому обидно, что такая красавица, такая талантливая актриса никем не замечена, прозябает, можно сказать, в беззвестности.

— Ваша правда, вот только одна мне завистница здесь мешает, — самодовольно кивнула Репнину Полина.

— А вот это препятствие я и хотел помочь устранить.

— Да как же? — глаза Полины алчно загорелись.

— Окажи мне, милая, одну услугу.

— Что же я могу сделать для вас? — Полина грудью пошла на князя.

— Для себя, милочка, для себя, — поправил ее Репнин и велел. — Наклонись-ка ко мне ближе, а я тебе потайному все и прошепчу…

Выслушав, Полина гадко улыбнулась и, с удовлетворением упершись в бока округлыми ручками, признала: «А ты, барин, хитрец!»

— Значит, сделаешь?

— Сейчас и побегу…

— Но ты слишком-то не спеши, пусть все выглядит как можно правдивей, а я у тебя в долгу не останусь, вот тебе задаток, — Репнин снова достал несколько ассигнаций и вложил их в руку Полине.

Через час Полина зашла в комнату к Анне и брякнула с порога: «Все, Анютка! Накрылась твоя девичья мечта. Князь Репнин, говорят, помирает».

— Что? — Анна стремительно встала со стула и от резкого движения у нее закружилась голова. Никита едва успел подбежать, чтобы подхватить ее.

— Чего мелешь-то, дура! — заорал он на Полину.

— А что я такого сказала? — пожала плечами Полина. — Цыгане новость принесли — мчался куда-то твой князь, дороги не разбирая, спешил, поди. Упал с лошади, расшибся. Пока в сознании, но плох очень. Тебя зовет. В таборе он.

— Господи! — взмолилась Анна, приходя в себя. — Из-за меня он… Что же делать? Бежать к нему?

— Ну, уж ты сама решай, — равнодушно сказала Полина и, засмеявшись, ушла.

— Никита! Что же это? Как же это?

— Любишь его? — хмуро спросил он.

— Люблю.

— Тогда иди, а то вовек не простишь себе, что при последнем часе не была.

— А как же ты?

— Я здесь посторожу, чтобы Модестович не увидел, что тебя нет.

— Спасибо, Никитушка. Лучшего друга у меня ведь и нет!

— Что мне та дружба, если ты другого любишь! — махнул рукой Никита.

— Но я…

— Да не медли ты! Иди, опоздаешь, не ровен час.

Анна порывисто подбежала к Никите, поцеловала его и бросилась прочь.

— Ах ты, Господи, — вздохнул он. — Как она будет, горемычная?

— А будет она теперь беглая, — с наглым смехом сказала Полина, снова появляясь в дверях комнаты.

— Что ты несешь, окаянная?!

— И тебе, кстати, тоже оставаться здесь не советую, — ухмыльнулась Полина. — Вернется Модестович с новым хозяином — не посмотрят, что ты вольный. Так всыпят, что Аньку отпустил, — мало не покажется.

— Ты же сама сказала…

— Я только то сказала, что князь просил — он Аньку из поместья выманить хотел, а то она у нас такая щепетильная, будто и впрямь барышня! Так что не жди — не вернется она. Там у цыган ее любовник дожидается, а на тебя ей наплевать.

— Ах ты, стерва! — Никита с кулаками бросился к Полине — она взвизгнула и стремглав выскочила в коридор.

То, что ее обманули, Анна поняла сразу — Репнин, живой и здоровый, сидел у цыганского костра и, завидев ее, тут же бросился навстречу.

— Аня! Ты все-таки пришла!

— Вы же умирали…

— Со мной все в порядке!

— Так это все обман?

— Простите меня, но это был единственный способ спасти вас.

— Как это жестоко — сказать мне, что вы при смерти! Вы! Да вы чудовище! — Анна разрыдалась — она бежала через лес, задыхаясь от горя и усталости, а ее просто заманили в ловушку. — Как вы могли, Михаил?

— Успокойтесь, утрите слезы! Да, я чудовище! Каюсь, но другого выхода у меня не было. Да и у вас тоже.

— Значит теперь я беглая? А вы мой похититель? — с ужасом поняла Анна. — Это отвратительно, это мерзко! В такой помощи я не нуждаюсь!

— Нуждаетесь, и еще как!

— Спасибо, что приняли участие в моей судьбе, но я возвращаюсь в поместье.

— Вы хотя бы понимаете, что вас там ждет?

— А жить с клеймом беглой крепостной вы считаете для меня лучшей участью?

— Анна, выслушайте меня спокойно и взвешенно. Скоро я докажу, что Забалуев убил барона Корфа, и тогда всем будет не до вашего исчезновения. А когда станет известна правда, вы сможете вернуться к Владимиру, и он освободит вас.

— А если вы не сможете ничего доказать?

— Обещаю вам, я не допущу, чтобы с вами случилось что-то плохое! Анна! — Репнин взял ее за плечи. — Загляните мне в глаза, и вы увидите — я все еще испытываю к вам некие чувства, о которых уже говорил вам не раз. Я буду помогать вам, и оберегать вас. Вы же должны довериться мне.

— Хорошо, — кивнула она после некоторой паузы. — Я попытаюсь еще раз поверить вам. Но… как же Никита?

— Не беспокойтесь. Теперь, я думаю, он уже обо всем знает, я позаботился, чтобы предупредить его. Никита — свободный человек, он волен распоряжаться собой, как ему вздумается. Уж он не станет дожидаться возвращения управляющего, наверное, и сам уже где-то на полпути к новой жизни. И вам тоже надо начать все сначала…

* * *

— Скажи, Наташа, а как бы ты поступила, узнав, что я дрался на дуэли из-за другой женщины? — спросил Андрей, вальсируя с ней на балу, устроенном Долгорукой в честь свадьбы дочери.

— И при этом остался жив? — понимающе кивнула Наташа.

— Скажем, мой визави промахнулся.

— А я бы не промахнулась.

— Я так и подумал, — не очень искренне улыбнулся Андрей.

— Будем отныне навеки с тобой, — пропела Наташа в такт музыке.

— Навеки с тобой, — тихо повторил за ней Андрей, обходя другую вальсирующую пару.

— Осторожнее! — говорила Лиза Забалуеву. — Вы отдавите мне ногу!

— Это от избытка чувств, Елизавета Петровна, то ли еще будет, — пьяно шептал Забалуев. — Надеюсь, сегодня вы узнаете, чего я стою.

— А сколько, вы полагаете, стоит дырявый самовар на рынке? — спросила Лиза, уклоняясь от его мокрых губ. — Думаю, копейки две?

— Я вас накажу за дерзость! — зашипел Забалуев, останавливаясь.

— Вам не нравится вальс? — рассмеялась Лиза. — Мазурку нам с Андреем Платоновичем! И посмотрим, чего вы стоите! Люблю страстных танцоров! Что же вы, Андрей Платонович! Прямо, как вареный! Я люблю, когда в танце мужчина не скрывает своей страсти!

— Сейчас, сейчас, Елизавета Петровна, — пыхтел Забалуев, пытаясь приноровиться к легкой и стремительной Лизе. Но это ему плохо удавалось, и в конце концов он, споткнувшись, рухнул на колени посреди залы.

— Что, маменька, теперь вы довольны, что выдали меня за этакого шута? — издевательски спросила Лиза в полной тишине. Музыканты стушевались и перестали играть, гости расступились вокруг коленопреклоненного Забалуева. Он, краснея от натуги, сумел все же подняться — правда, с помощью слуги, бросившегося ему на помощь по молчаливому знаку Долгорукой.

— Пардон, — промямлил Забалуев.

— А теперь, зятек, полагаю, пришла пора и с тещей потанцевать, — с усилием изобразив на своем лице улыбку, сказала Долгорукая. Чтобы исправить неловкость, она подошла к нему и кивнула музыкантам. Снова зазвучала музыка и пары, как ни в чем не бывало, закружились в вальсе.

— С удовольствием, Мария Алексеевна, мечтал об этом весь вечер! — еле шевеля языком, отвечал княгине Забалуев.

— Жаль, что мне придется возвращаться в Петербург! — прошептала Наташа Андрею, когда танец продолжился.

— А ты не уезжай!

— О, великий султан, отпустите вашу невольницу! — шутливо взмолилась Наташа.

— Нет-нет! О, нет! — воскликнул Андрей, кружа ее.

— Если вы узурпировали меня уже до свадьбы, то что же будет потом?

— Вы правы, это только начало. Я постараюсь еще не раз потрясти вас! — Андрей со значением сжал ее руку и повел по кругу.

— Какие они красивые! — с завистью сказала Соня, указывая Лизе на счастливую пару.

— Да уж, Наташе никто ноги не отдавил, — кивнула она.

— Ты больше не улыбаешься.

— Я больше не могу изображать радость.

— А почему ты отказала Владимиру? Ведь он сделал то, чего ты так ждала все это время?

— Он сделал это из корысти, а не по любви.

— Почему ты так говоришь? Он такой отчаянный, храбрый.

— Для того, чтобы обманывать, много храбрости не требуется.

— Зато теперь ты Елизавета Забалуева!

— Никогда я не прощу ему этот навязанную свадьбу!

— Но тебе придется быть его женой.

— Да я скорее убью эту мерзкую жабу, прежде чем он прикоснется ко мне!

— Знаешь, Лиза, а я хотела тебе кое-что рассказать про Владимира. Есть что-то важное, чего ты не знаешь…

— Не знаю и не хочу знать! — Лиза решительно встала с места. — И больше имени этого при мне не смей произносить! Все кончено — все!

Оставив Соню смотреть на веселившихся гостей, Лиза вышла из залы и вдруг увидела, что в темноте у колонны стоит Татьяна. Вид у нее был отрешенный, а взгляд безотрывно следил за танцующими Андреем и Наташей.

— Тоскуешь? — с пониманием спросила Лиза.

— Вы знаете? — испугалась она — Лиза кивнула. — Ничего, барышня! Я ведь за глупость свою расплачиваюсь.

— Я тебя понимаю, я тоже заплатила за свои мечтания.

— Мудрые люди говорят — время лечит.

— Хорошо бы, — недоверчиво усмехнулась Лиза. — Куда ты, Таня?

Лиза оглянулась и все поняла, к ним приближался Андрей.

— Прячешься от жениха? — тихо спросил он. — А Татьяна что побежала?

— Только не говори, что хотел бы танцевать с ней на балу!

— Лиза, зачем ты так? Ты все прекрасно понимаешь.

— Не понимаю, — Лиза подняла к нему лицо — все в слезах. — Не понимаю! Ты любишь Таню и морочишь ей голову. Наташа любит тебя, но ты и ей морочишь голову. Владимир приходит ко мне в день венчания и предлагает стать его женой. А сам в это время любит другую!

— А ты все еще любишь его?

— Самое ужасное, что мне сейчас предстоит, — Лиза сделала вид, что не услышала вопроса, — быть хозяйкой в доме Владимира, где все будет напоминать мне о нем!

— Все это какая-то нелепость! — развел руками Андрей. — Мы были так дружны, все казалось таким ясным — ты, Владимир, ваш брак, наши семьи…

— И совсем не нелепость, если вспомнить, что вражда между маменькой и Корфом началась незадолго до смерти папеньки. В этом есть какая-то тайна! И, чтобы понять, что происходит, надо разгадать ее.

— Не выдумывай тайны там, где ее нет! Первопричина всего — деньги. И смерть отца здесь абсолютно не при чем!

— Мне жаль, что ты мне не веришь.

— Я не стану спорить с тобой, но если это отвлекает тебя от переживаний о твоем замужестве, — ищи свою разгадку. Бог тебе в помощь!

— Пойдем в залу! — Лиза взяла его за руку. — Потанцуем?

Андрей кивнул и позволил сестре увести себя в круг танцующих.

— Чудесная свадьба! Чудесная невеста! — похвалил Долгорукую доктор Штерн, кивнув на Андрея и Лизу. — Жаль, что супруг ваш не дожил до свадьбы дочери. Думаю, вам не хватает его, особенно сейчас.

— Траур уже давно закончился, — равнодушно ответила та, обмахиваясь веером. Доктор слегка перебрал за свадебным столом.

— Вы сильная женщина, княгиня. Вам так хорошо удается скрыть боль, связанную с утратой. Я ведь знаю, как вы с Петром Михайловичем любили друг друга.

— И кто внушил вам такую уверенность в этом?

— Я видел его в последний раз накануне кончины. Он шел поздравить свою любимую женщину с днем ангела. Он выглядел таким молодым, таким влюбленным.

— Особенно, если учесть, что мой день ангела был за три месяца до этого! Извините, но я вынуждена вас оставить! Хлопоты, знаете ли, — резко сказала Долгорукая и перешла от доктора на другой край залы.

Штерн странно посмотрел на нее и стал искать глазами, с кем бы еще поговорить. В этот момент Андрей подвел к свободному месту уставшую Лизу.

— Позвольте, Елизавета Петровна, поздравить вас с законным браком, — бросился к ней Штерн. — Как летит время! Летит! Я помню вас еще крошкой, я приносил вам мятные леденцы. А скоро ли буду угощать ваших с Андреем Платоновичем детишек?

— Не стоит загадывать, — остановила его Лиза.

— Да-да! Не дай Бог сглазить! Жаль, что ваш отец не дожил до этого счастливого дня. Ужасно, что его уже нет. Но, что поделать — несчастный случай. Поразительно, однако, он ведь был великолепный стрелок, наездник, а погиб на охоте.

— Кстати, я давно хотела вас спросить о его смерти, он умер скоропостижно или успел что-то сказать вам, перед тем как испустил последний вздох?

— К сожалению, я ничего не могу вам ответить на это. Дело в том, что меня к нему не вызывали.

— Не вызывали?! Но вы же единственный доктор на всю округу!

— К нему никого не вызывали. Ваша матушка сказала, что он умер мгновенно.

— Тихо барин. Вы перебрали-с. Вам домой пора, — невесть откуда взявшийся Дмитрий ухватил доктора под локоток и стал насильно выводить его из залы.

— Еще раз примите мои поздравления, Елизавета Петровна, — продолжал кланяться ей Штерн, но сопротивляться Дмитрию было бессмысленно, он только что не выталкивал его взашей.

Лиза хотела возмутиться самоуправством Дмитрия, но, поймав взгляд матери, наблюдавшей за сценой с другого конца залы, все поняла — Дмитрий выполнял ее указание.

— Елизавета Петровна, — отвлек ее от раздумий по этому поводу отец Павел, — вы, несомненно, красивейшая из невест. Вы сегодня яко ангел небесный. Да и торжество на славу удалось. Таких торжеств, Елизавета Петровна, не было, с тех пор как я сюда приехал.

— Вы поступили на должность отца Георгия сразу после его отъезда? А он уехал перед смертью папеньки…

— Верно, — кивнул отец Павел. — И вот что удивительно: отец Георгий столь скоропостижно оставил наш благословенный приют, уйдя в Божию обитель. Не замечали за ним раньше стремления к монашеской жизни.

— Нам тоже это показалось странным. А почему он так внезапно уехал, вам он не сказывал?

— Говорили — видение ему было, да только какое, он лишь один и знает. Бог указал ему удалиться от мирской жизни. И он ушел.

— Жаль, что его сейчас здесь нет, они с папенькой были хорошими друзьями.

— Да, не довелось мне застать князя, говорят, святой был человек, добрейшая душа.

— Правду говорят, — кивнула Лиза. — Я до сих пор не верю, что не увижу его больше. Иной раз кажется, войдешь в кабинет, а он там сидит за своим столом, как раньше…

— Молитесь, дитя мое. Молитесь, легче станет.

— Да я и молюсь. Каждый день молюсь за упокой его души. Как бы я хотела увидеть отца Георгия, помянуть с ним папеньку! Отец Павел, а в какой монастырь он удалился?

— Яко ангел вы сегодня, Лизавета Петровна, яко ангел… Как не сказать? Николо-Всесвятский монастырь, что отсюда неподалеку.

— Спасибо вам, отец Павел. Я непременно поеду…

— Куда это вы собрались на ночь глядя, Елизавета Петровна, — дыша всем ртом и противно икая, спросил Забалуев, подходя к ним вместе с Долгорукой.

— Домой, я так думаю, — с подозрением глядя на дочь, вставила княгиня. — Пора уже молодым в свое имение ехать — новый дом обживать.

— И то правда, — закивал головой отец Павел. — Благослови вас Господь, дитя мое! И вас, Андрей Платонович. Счастья вам, любви да согласия!

Отец Павел перекрестил всех и откланялся.

— Что, наговорилась сегодня? — обратилась Долгорукая к дочери. — А теперь время пришло и к делу переходить. Берите-ка вы, Андрей Платонович, Лизу под руку и поезжайте с ней к себе.

— Как к себе? — вдруг напрягся Забалуев.

— К Корфам то есть, к себе. Там отныне ваш дом, живите, хозяйствуйте. А я сейчас насчет приданого распоряжусь, чтобы отправляли, и сама следом поеду помочь вам устроиться. Беспокоюсь за дочку, чтобы новая жизнь ей в радость была. Так что нечего здесь рассиживаться. Чай, у гостей не брачная ночь, им торопиться некуда. А вы — поезжайте. Дмитрий для вас карету давно запряг, кони застоялись, дожидаясь новобрачных. И не вздумай реветь, Лиза, ты теперь мужняя жена, привыкай к трудностям.

Забалуев подставил Лизе руку колечком, и она с отвращением вынуждена была взяться за его потный рукав. Долгорукая шла следом, раскланиваясь с гостями и улыбаясь во все стороны.

Наташа проводила их долгим и печальным взглядом. Она не знала всего, но чувствовала, что сегодня — свершилось что-то неправильное, недоброе. Она видела смятение и отчаяние Лизы, а потом еще эта сцена в церкви!.. Не зря не любила она Владимира Корфа, от него сплошные неприятности. Казалось, что был в нем запас поистине демонической мрачности, так что невольно в его беды вовлекались и случайные люди, и близкие. Как бы ей хотелось, чтобы Андрей держался от него подальше! Достаточно уж известной дуэли с наследником, а мало ли что может еще произойти…

— О чем задумалась, сестричка?

— Миша! — Наташа радостно оглянулась, услышав родней голос, и ничего не поняла — рядом с ней стоял подтянутый старичок судейский из гостей. Она давно заметила, что весь вечер он подмигивал ей издали.

— Вы кто? — растерялась Наташа.

— Это я, я, — тихо сказал Михаил, приподнимая край парика. — Хорошо, что не узнала. Я бы не хотел, чтобы Забалуев видел меня живым раньше времени.

— Что это значит, Миша? Для чего весь этот маскарад?

— Сейчас не до объяснений, родная. Просто этот грим — лучшее, что мне удалось найти в театре у Корфов. Не одеваться же, право, Вакхом или амуром.

— Корф? Опять Корф! Что он еще затеял, этот безумец? Куда он втянул тебя?

— Владимир здесь не при чем. Поверь, я не мог объявиться здесь самолично.

— С каких это пор? Ведь Андрей — твой друг, а я его невеста.

— Он все-таки решился? Поздравляю, сестричка, — «старичок» потянулся было обнять Наташу, но вовремя спохватился и принялся изображать подагрические колики.

— Господи, — разулыбалась Наташа, — ты ведешь себя, как малый ребенок. Нет, право, вы, мужчины, все одинаковы — или воюете, или играете. Нормальная жизнь не для вас.

— Мы, прежде всего, защищаем. Вас, справедливость…

— А, — понимающе протянула Наташа, — вот так и проявляется старческий маразм.

— Как остроумно! — обиделся Михаил. — А я-то думал, что любовь делает человека добрее.

— Тебе показалось.

— Ладно, вернемся к этому спору позже. Мне надо спешить. Когда ты возвращаешься в Петербург?

— Завтра. Но…

— Возьми вот этот конверт. Прошу тебя передать его лично в руки Его величества. Здесь все, о чем он просил узнать меня: подлоги, самоуправство.

— Так это и есть твое тайное поручение? А я-то думала, всего лишь оправдание твоей поездки к Корфам, — шепнула Наташа, принимая конверт и пряча его в рукаве.

— Как видишь, нет. Я выполнял важное задание. Но еще должен остаться. Есть два важных дела, и они связаны…

— С кем? Или с чем?

— Потом, все потом. Мне надо идти, не хочу, чтобы меня узнали, — «старичок» расшаркался, отходя назад с глубокими поклонами. — Жаль, жаль, сударыня, вы разбили мне сердце. В моем возрасте это так опасно!

— В вашем возрасте молодость противопоказана — разве что на расстоянии, — нелюбезно осадил «старичка» вернувшийся в залу Андрей.

— Не стоит обижать его, он такой милый, — улыбнулась Наташа.

— А кто это? Что-то не припомню такого соседа, — Андрей оглянулся, чтобы получше рассмотреть незнакомца.

— Да не все ли равно, — отвлекла его Наташа. — Так, милейший дедушка. Давай танцевать!

Глава 3

Секреты Забалуева

— Дело, конечно, ваше Мария Алексеевна, — уклончиво сказал Забалуев, входя в дом Корфов. — Можете ничего на меня не переписывать, но Лиза совершенно не имеет опыта в управлении поместьем.

— Когда я осталась одна, без мужа, у меня тоже никакого опыта не было. И ничего — справилась, — отвечала ему Долгорукая, между делом осматривая обшивку кресел и диванов в гостиной.

— У вас характер другой. А Лиза слишком впечатлительна. Вдруг ей крестьян жалко станет, она возьмет и всех их на свободу отпустит?

— А вы не позволяйте жене глупостей делать!

— Лизе-то я муж, а не хозяин.

— Так будьте хозяином, — Долгорукая взяла со столика графинчик с рифленым стеклом, глянула на просвет — красиво.

— А как я могу быть хозяином в доме, который мне не принадлежит? Здесь бы ремонт надо сделать да мебель обновить…

— Кстати, о ремонте, — перебила его Долгорукая и достала из дамского кошеля какие-то тряпички. — Я сама кое-что выбрала. Вот образчики обивки. Не желаете взглянуть?

— Конечно, с превеликим удовольствием. — Забалуев приблизился к ней и потянул носом воздух, воздав должное изысканному аромату дорогих духов.

— Вы извините меня, Андрей Платонович, — кокетливо поморщилась Долгорукая, — за то, что я уж решила имение оставить за собой. Для чего нам сейчас лишние хлопоты, бумаги? Вы только посмотрите, какая тонкая работа, ручная вышивка — золото да серебро.

— Тончайшая работа, — кивнул Забалуев, почти склоняясь к ее плечам. — Разве в России так умеют делать? И, верно, дорого обошлось?

— Не дешево, — похвалилась Долгорукая, с любопытством оценивая траекторию перемещения забалуевского взгляда по ее телу. — В Бельгии заказывали. А вот это — китайский шелк.

— Прекрасный вкус… Великолепная фактура… — Забалуев уже терся подбородком о ее шею.

— А вы еще не видели туалетных принадлежностей, — растаяла от прикосновений Долгорукая. — Все из серебра.

— Все чудесно, вы чудесная, — зашептал Забалуев, оттесняя княгиню к дивану.

— Что-то у меня голова закружилась, — Долгорукая ловко выскочила из-под его руки. — Может, пройдем дальше по дому и посмотрим, что еще и где мы можем изменить?

— Идемте, идемте, божественная Мария Алексеевна, — Забалуев закатил глаза и выразил на своем лице полную покорность и обожание.

Из гостиной они прошли в библиотеку, откуда двери вели в спальню барона и его кабинет.

— Может быть, сюда, — Забалуев указал на дверь в спальню.

— Пожалуй, — согласилась Долгорукая, проходя вперед, — я как раз думала переменить там покрывала.

— У вас, часом, и на этот случай не имеется ли заготовок? — похотливо спросил Забалуев, прижимая к себе кошель Долгорукой вместе с руками его хозяйки. — А то еще можно и перину проверить — не затерлась ли, не свалялся ли пух.

— Отчего не проверить? — задыхаясь от волнения, шептала Долгорукая. — Можно и перину проверить. Хороша ли.

— Хороша, — процедил сквозь зубы Забалуев, роняя княгиню на постель. — Однозначно говорю вам — хороша.

— Маменька! — вдруг раздался совсем рядом голос Лизы.

— Я сама с горничными поговорю, — намеренно громко сказала Долгорукая, отталкивая Забалуева и бросаясь к двери. Но было поздно — Лиза стояла на пороге спальни.

— Маменька? Андрей Платонович?

— Мы… мы проверяли, все ли готово к брачной ночи, — быстро нашелся Забалуев. С благодарностью во взоре Долгорукая посмотрела на него.

— Брачная ночь — здесь? Там, где умирал Иван Иванович? Даже и не мечтайте.

— Лизонька, нельзя же быть такой суеверной, — приторно улыбнулась Долгорукая.

— Люди постоянно то рождаются, то умирают, — равнодушно пожал плечами Забалуев. — Если из-за каждой смерти живым свои радости отменять, не будет ни живых, ни мертвых.

— Ах, вот вы где! — наконец-то нашла их Соня. — Я ходила по дому, здесь все такое знакомое, как будто мы всегда жили здесь.

— Не говори глупостей, Соня, здесь нам все чужое, и мне придется немало потрудиться над тем, чтобы я и мы все почувствовали себя в этом сарае, как дома. А сейчас, — Долгорукая решительно взяла Соню за руку и стала выпроваживать из спальни, — пойдем отсюда, оставим молодых наедине.

— Но я хотела… — заартачилась Соня.

— Все, довольно разговоров. У твоей сестры сейчас совсем другие заботы.

Когда мать с сестрою ушли, Лиза встала по другую сторону кровати, давая понять, что расстояние между ней и Забалуевым не сократилось.

— Вы как будто не ласковы ко мне, Лизавета Петровна, — Забалуев обиженно прикусил губу.

— Прежде ласки мои вам ни к чему были, вы все больше о приданом заботились.

— Я передумал. Вот увидел вас сегодня в церкви — такая вы были красивая, аж дух зашелся. Вот как повезло мне с женушкой, — плотоядно облизнулся Забалуев.

— Вон отсюда, — с холодной решимостью велела ему Лиза.

— Да вы никак запамятовали, Лизавета Петровна, я муж ваш, а вы мне супружница, — Забалуев сделал попытку приблизиться. Лиза бросилась к двери и распахнула ее.

— Не смейте и надеяться. Если это моя спальня, то вам здесь не бывать. Никогда!

— И где же, по-вашему, должно быть место вашего мужа?

— Вы не на мне, вы на имении женились. Вот и выбирайте — хоть конюшню, хоть диван в гостиной.

— А если я здесь остаться хочу?

— Андрей Платонович, я вас предупреждаю, я такое устрою, вас даже дворовые на смех поднимут, опозорю — не отмоетесь.

— Хорошо, — подумав, примирительно сказал Забалуев. — Я сегодня и в самом деле устал, могу и подождать. Но и вы мне, Лизавета Петровна, впредь грозить не пробуйте — пожалеете. А вздумаете кому сказать, что я эту ночь не у вас провел — не обессудьте, накажу примерно. Вы меня уже знаете.

— Вон! — воскликнула Лиза.

Забалуев высокомерно окинул ее взглядом, от которого Лизе сделалось противно, и вышел из спальни. Лиза тут же метнулась к двери и заперла ее изнутри на ключ, торчавший в замочной скважине. Потом, чтобы успокоиться, походила по комнате и вдруг почувствовала, что замерзает. Ложиться в эту постель, которую только что приминали Забалуев и маменька, оскверняя место, где умирал добрейший Иван Иванович, — нет!

Лиза еще немного походила по комнате, но усталость и переживания брали свое, она буквально валилась с ног. И Лиза решилась — прилегла на край кровати, натянула на себя верхнее покрывало и, свернувшись под ним в клубочек, скоро заснула.

А Забалуев вынужден был устраиваться на ночь в библиотеке. От злости весь хмель прошел, но вернулась способность рассуждать здраво и плодотворно. Конечно, ссориться с мерзкой девчонкой не имело смысла, и впрямь, чего доброго, драться начнет. Забалуев был уверен, что сумел бы с ней справиться, но завтра явится с ответным визитом братец ее, начнет требовать удовлетворения. Хорошо, что сейчас он боится огласки его романа с крепостной, а вдруг… Вдруг, скажем, упрячет куда Татьяну с глаз подальше или, паче чаяния, передумает жениться — тогда все, больше ничем князька не припугнешь. И тогда уже точно за каждую пощечину, за каждый синяк его разлюбезной сестрички отвечать придется. Нет, перекрестился Забалуев, я и без брачной ночи смогу ею управлять. А лучше так ее матушкой. Вот женщина, так женщина, что тебе плечи, что тебе ручки. И, похоже, сама не против…

Забалуев растянулся было на диванчике в библиотеке, как в дверь постучали. «Ну, кто еще там — недовольно подумал Забалуев и крикнул — войди, человек!» Человек оказался весьма смазливой и видной девкой.

— Ты кто? — жадно оглядывая ее, поинтересовался Забалуев.

— Полина. Я здесь в услужении.

— Крепостная?

— А как же.

— И ты знаешь, кто у вас новый хозяин? — сладострастно улыбнулся Забалуев.

— Знаю — вы. Потому и пришла познакомиться. Спросить — не надо ли чего.

— Надо, Полина, надо, — Забалуев поманил Полину к себе. — Иди-ка сюда, ты в доме живешь? (Полина кивнула.) А я как раз хотел дом осмотреть — каково оно, приданое моей женушки, пока она там к брачной ночи готовится. Не желаешь дом показать?

— Отчего не показать, — улыбнулась понятливая Полина. — Затем и пришла, чтобы новому барину угодить.

— А старому часто угождала?

— Старый больно стар был, а молодой и похозяйничать не успел, как новый объявился.

— Ну, тогда пойдем, проводишь меня, — Забалуев от души шлепнул Полину ниже талии. Она не обиделась и быстрее вперед пошла.

— Хороша, — сказал сам себе Забалуев. — Хороша. Что же, пойдем, посмотрим, а как там все остальное…

В это же время Долгорукая продолжала инспектировать дом. Она вошла на кухню в тот момент, когда Шуллер воевал там с Варварой, — вернувшись, как и обещал Репнину через час, он не застал в комнате Анны ни ее самой и ее вещей, ни Никиты и понял, что его опять провели. На всякий случай он обежал двор и конюшню, но беглецов — а в том, что Анна и Никита сбежали, управляющий уже не сомневался — нигде не было. Тогда он бросился к Варваре и учинил ей допрос с пристрастием. Варвара отбивалась от него половником и кричала: «Не подходи, убью!» А Шуллер бегал вокруг стола и ругался что есть силы по-немецки.

— А вот этого безобразия я в своем доме не допущу, — грозно сказала Долгорукая, испепеляя взглядом парочку, замершую при ее появлении. — Это, смею вам напомнить, кухня. Наказывать строптивых крепостных следует на конюшне, господин управляющий.

— Простите, Мария Алексеевна, не сразу вас и заметил, — испугался он.

— Вы, я вижу, не только меня не замечаете. Тоже мне управляющий! Это не дом, а помойка какая-то. Сплошное запустение, все старое, не модное. Вот и на кухне беспорядок, в шкафах пусто. Пряностей раз-два и обчелся.

— Барон не любил, — пояснила Варвара.

— А я люблю, и потому — чтоб запасы были! — прикрикнула на нее Долгорукая.

— Как скажете, барыня, так и будет, — равнодушно кивнула Варвара.

— По всему видно — нет женской руки ни в чем. А что Анна, — княгиня обернулась к Шуллеру, перестав шарить по полкам, — воспитанница барона? Куда она смотрела? Как могла до такого довести? Впрочем, она все актеркой стать хотела, ей не до домашних дел. Сейчас, наверное, ушла с Корфом? Стоит ей посочувствовать, он о себе-то позаботиться не может, куда ему такая обуза.

— А при чем здесь Анна, — пожал плечами Карл Модестович. — Она и не хозяйка в доме была, а так, как и все, — крепостная.

— Что ты сказал? — в миг побелела Долгорукая. — Да ты в своем уме? Она воспитывалась на моих глазах. С детьми моими играла!

— Барин ее и воспитывал, как собственное дитя! — воскликнула Варвара, пытаясь защитить Анну.

— Ах, он старый мерзавец! Ах, мошенник! Крепостную девку за дворянку выдавал! Благородные люди ее принимали, ручки целовали! Ах, лжец! Без обмана жить не мог! Ненавижу! — накричавшись, княгиня обратила взгляд на управляющего. — А ты все знал, чертово отродье! Все это время знал и молчал?!

— Да у нас, почитай, все знали, — с довольным видом сказал Варвара, понимая, что Модестовичу сейчас же и достанется.

— Барон клятву взял, — бросился объяснять управляющий. — Крепостным грозил — кто проболтается, того сразу продадут. Говорят, даже сына заставил поклясться. О себе уж молчу, тотчас же и вылетел бы со службы.

— Ах, он хитрый лис! — задыхалась от возмущения Долгорукая. — Как посмел!

— В любовницы Анну себе держал, говорил — пусть только кто прикоснется, — продолжал он мутить воду.

— А вот это ты хватил, — вмиг остыла Долгорукая. — Нет-нет, так трепетно относятся лишь к родным детям или крестникам своим. А кем ему была Анна?

— Сирота она, — кивнула Варвара, видя, что вопрос этот к ней. — В младенчестве без родителей осталась, вот барон и пожалел ее.

— И родных, значит, у нее нет, и вольную старый дурак ей дать не успел. Славно, однако! — улыбнулась Долгорукая. — Так, стало быть, Анна теперь моя крепостная? Я хочу ее видеть! Карл Модестович! Веди ее живо ко мне!

— Да где же я теперь Анну найду — ушла она, — залепетал управляющий.

— Где хочешь, ищи — всю округу переверни, под каждый куст загляни, но чтоб была она здесь передо мной, — кипятилась Долгорукая. — Вот уж потешусь, душу отведу. Вспомнят меня еще Корфы не раз — будут помнить!

От новости такой княгиня пришла в столь большое возбуждение, что никак не могла успокоиться и направилась в библиотеку — там у Корфа всегда стояли графинчики с вином и коньячком. Но, как оказалось, не одна она в этот час пробавлялась баронскими припасами.

— Андрей Платонович, вы-то что здесь делаете? Или в брачную ночь заняться нечем?

— А я одно дело уже сделал, — нагло ответил ей Забалуев. — И решил отметить свой успех. А почему вы бодрствуете?

— У меня теперь забота есть, воспитанницу барона найти.

— Далась она вам!

— Пока не далась, но пусть только в руки попадется — шкуру спущу. Воспитанница, дворянка! Анька — крепостная актерка!

— Что вы такое говорите, Мария Алексеевна? — недоуменно приподнял бровь Забалуев.

— То и говорю — дурачил нас старый Корф. Крепостную за равную нам выдавал. Но она у меня за это ответит. За всех Корфов ответит! — Долгорукая плеснула себе коньячку в рюмку и решительно выпила.

— Смелая вы, Мария Алексеевна, — как бы между прочим отметил Забалуев. — В этом доме пить надо осторожнее. Особенно крепкие напитки.

— А я не из пугливых!

— Разумеется, вы же сама себе не враг, — усмехнулся Забалуев.

— На что это вы намекаете? — насторожилась Долгорукая.

— Да бросьте, княгинюшка! Каждая собака в поместье уверена, что это я отравил барона. И только два человека знают правду. Догадываетесь, о ком речь?

— Догадываюсь, Андрей Платонович, что затмение на вас от брачных трудов нашло. Перенапряглись, однако, вот кровь в голову и ударила.

— Зря вы так, Мария Алексеевна. Постельное занятие для мозга полезное — потом расслабишься, подумаешь да на многое прозревать начнешь.

— И какое же прозрение на вас снизошло, зятек дорогой?

— А то, что вы барона убили. И теперь об этом знают только два человека — вы и я.

— Да вы и впрямь съехали, Андрей Платонович! — зашлась в деланном смехе Долгорукая. — Али грибки на свадебном столе не хороши были?

— Грибки были в самый раз. И факты — тоже. Один к одному.

— Это какие же факты? — озлобилась Долгорукая.

— А вы присаживайтесь, Мария Алексеевна, чтобы слушать удобнее было.

Долгорукая посмотрела на него с презрением, но села — расположилась на диванчике напротив и вперила взгляд свой в Забалуева.

— А факты… Вот вам и факты, — сказал вполголоса Забалуев. — Для начала вы украли у меня яд. Тот самый, что был в индийском флакончике, — помните, вы еще рассматривали его?

— Конечно! И прекрасно помню, что вы забрали флакончик с собой.

— Вот именно — флакончик. Содержимое осталось у вас. После чая в тот день вы попросили Софью Петровну показать мне новые рисунки. Свой флакон я тогда неосмотрительно оставил на столе, и вы просто подменили его содержимое.

— У вас богатая фантазия, Андрей Платонович, — недобро скривилась лицом Долгорукая.

— Это не фантазия, Марья Алексеевна, это факты, и у меня есть доказательства. Когда Корф обвинил меня в убийстве барона, я отправился в свое поместье, чтобы уничтожить яд, так — на всякий случай. И как истинный ценитель прекрасного, бутылочку решил оставить. Но, высыпав содержимое, понял, что это была обыкновенная соль.

— Невероятно! — с притворным восхищением воскликнула Долгорукая.

— И главное — как остроумно! — в тон ей поддакнул Забалуев.

— В другой раз я бы посмеялась над вашей выдумкой…

— Смейтесь сейчас, — прервал ее Забалуев, доставая из кармана серебряную солонку, — другого раза может и не представиться. Узнаете? Вы велели вещи распаковать да в порядок привести. А с этой солонкой одной девице пришлось лишнего повозиться — никак внутри темный налет счистить не могла. Случайно мне пожаловалась. А солонка-то приметная — тогда же у вас на столе и стояла.

— И что из того? Серебро всегда темнеет.

— Увы, этот налет иного свойства. Меня цыган строго-настрого предупредил — в другую посуду яд не пересыпать! Серебро для него непригодно.

— Что ж, убила я его, — страшно усмехнулась Долгорукая после невыносимо долгой паузы, от которой Забалуеву даже страшно стало. — Тогда убила, а представился бы случай — и еще раз убила бы! И вас убью, если вздумаете со мною тягаться…

— Что вы, Мария Алексеевна, — замахал руками Забалуев. — Разве я доносчик какой? Я договориться с вами мечтаю. Мы ведь и породнились уже, а дочка ваша мне как чужая, имение вы себе оставляете. И подозрение в убийстве барона — тоже на мне. Нечестно как-то. Поделиться бы надобно.

— Против вас доказательств нет. Корф не в счет. Никто не поверит опальному дворянину, изгнанному из армии. А вы богаты, влиятельны и к тому же предводитель уездного дворянства.

— Все это хорошо, но маловато.

— Ладно, — устало кивнула Долгорукая, — уговорили. Завтра в город поедем — отпишу вам поместье.

— Мария Алексеевна, благодетельница! — радостно воскликнул Забалуев, но осекся — слишком громко получилось, и дальше уже зашептал. — Никогда не забуду вашей доброты.

— И я не забуду, — тихо сказала Долгорукая.

— Я ваш, весь ваш! Можете на меня рассчитывать!

— Хотелось бы верить… — кивнула Долгорукая.

— Верьте, верьте, а уж я вас не подведу. И давайте выпьем за наш союз!

— Надеюсь, вы принесете опечатанную бутылку из подвала?

— А вы шутница, Мария Алексеевна! Я сейчас прямо и распоряжусь.

— Да разве ж это шутка! Так, баловство. А вот когда я по-настоящему шутить начну, сразу догадаетесь. Только смотрите, чтобы поздно не оказалось, — шепотом добавила Долгорукая вслед уходившему Забалуеву.

Когда Корф пришел в себя, то первое, что он увидел, было лицо Сычихи. Владимир сильно встряхнул головой, пытаясь сбросить это наваждение, но лицо никуда не исчезло, а в голове к шумам и глухой боли прибавилось кружение.

— Ты почему здесь? — с трудом разлепляя иссохшие губы, спросил Корф.

— Не помнишь? Совсем ничего не помнишь?

— А что я должен помнить?

— Как гулял в трактире, подрался с трактирщиком?

— Не знаю, может быть… — Владимир сделал попытку приподняться на узкой и низенькой деревянной кровати, но тут же вынужден был опереться на спинку — в глазах вспыхивали и гасли маленькие серебряные звездочки, а слабость была такая, что тело казалось невесомым и совершенно чужим.

— Давно я так?

— Время торопится, и тебе надо торопиться.

— Куда, зачем? — обреченно махнул рукой Владимир. — Я один, без денег. Отравитель моего отца женился на моей бывшей невесте! Я не вернул поместье, не наказал убийцу!

— Но ты еще можешь это сделать, — Сычиха попыталась положить ладонь ему на лоб, но Владимир отшатнулся.

— У меня нет свидетельств выплаты этого проклятого долга. У меня нет ничего против Забалуева. Что я могу? Я устал воевать. Мне надоело.

— Это не ты говоришь, это брага. И разве ты не воин?

— Но почему, почему за все приходится воевать?! За правду, за любовь и даже за то, что мне и так принадлежит по праву?

— Зря только тратишь силы на вопросы, вместо того, чтобы искать ответы.

— А что изменится оттого, что истина откроется мне? Все чудесным образом перевернется? Воскреснет отец, Анна полюбит меня?

— Найди убийцу отца, и ты вернешь себе поместье. И любовь вернется к тебе.

— Что ты меня гипнотизируешь? Я же не девица — верить в твои заговоры и видения.

— А ты и не верь, ты просто встань и иди.

— Куда?

— Чтобы жить в будущем, надо понять прошлое. Ищи там, — тихо сказала Сычиха и исчезла, словно на самом деле привиделась ему.

Но нет, она, конечно, была в его комнате — на столе остывал приготовленный ею отвар. Корф понял: это для него и, поморщившись от горечи, выпил всю кружку. Через полчаса он почувствовал облегчение в голове и во всем теле. Руки, ноги — все было на месте. Он стал бодрым, уверенность вернулась к нему. Пожалуй, Сычиха права: валяться в пивной недостойно героя войны и дворянина. Больше никаких слабостей — он должен найти убийцу отца. Как она сказала — ищи ответы в прошлом? Хорошо, он тотчас же отправится в имение Забалуева и попробует разыскать там свидетельства своей правоты.

Владимир заплатил хозяину гостиницы за лошадь и отправился на поиски дома Забалуева. Ему пришлось немало поплутать по проселочным дорогам — судя по всему, Забалуев большого хозяйства не держал, поэтому мало кто видел его крепостных. Да и в гости он никого не приглашал, все больше сам навещал соседей и приятелей по карточной игре.

Когда Владимир добрался до имения Забалуева, солнце уже перевалило зенит. Под выпавшим утром снегом дом казался обычным особняком — не лучше и не хуже его собственного. Но подойти Владимиру к дому не дали. Едва он появился на дорожке, на него бросились с лаем три мохнатые собаки. Они не нападали, но обступили и принялись рычать, выразительно демонстрируя солидные клыки. Следом за собаками показались сторожа — три дюжих мужика в дохах и с ружьями наперевес.

— Здорово, братцы! — крикнул им Корф. — Собак-то отозвали бы.

— Здорово, барин, коль не шутишь! — неласково откликнулся один из них. — Фу, псины, фу!

— Мне бы хозяина твоего повидать, Андрея Платоновича, — с благодарностью кивнул Корф, видя, что собаки отбежали и два других мужика увели их за поводки к крыльцу.

— Нет его, — покачал головой сторож.

— Так проводи меня в дом. Я его подожду.

— Не велено!

— Как же не велено?! Мы с твоим барином договорились. Если я уйду, он приедет и тогда уже точно велит тебя выпороть за такое гостеприимство!

— Не стращай, барин, и не лезь на рожон! Мы зайцев бьем без промаха.

— А вот это я сейчас и проверю, — Корф стремительно сделал шаг к сторожу и выхватил у него ружье. Мужик оторопело уставился на него и пуще прежнего замотал головой.

— Зря ты это, барин, — с угрозой в голосе сказал один из вернувшихся сторожей. — Фирс у нас ротозей известный, ружье зарядить забывает.

— А вот мы свои завсегда наготове держим, — поддержал его третий сторож.

— Ладно, — кивнул Корф, поняв, что диспозиция неудачная, и осторожно опустил на землю отобранное у Фирса ружье. — Все, спектакль окончен. Так и передам вашему барину, мол, хорошие у вас, Андрей Платонович, сторожа!

— Мы воробьи стреляные, нас на мякине не проведешь, — усмехнулся второй сторож.

— Давай, давай, пока мы тебе шкуру не попортили! — с обидой в голосе пригрозил ограбленный Корфом сторож.

— Да не, Фирс, пусть катится восвояси, нам из-за него на каторгу идти неохота, — сплюнул вдогонку Корфу третий мужик.

Этот странный случай только подтвердил, что в нынешней и прошлой жизни хозяина дома что-то нечисто. Теперь уже Владимир был в этом уверен. Но как проникнуть в дом, хранящий не одну, наверное, тайну? Одному вряд ли удастся преодолеть этот заслон. Что же, пора звать на помощь Михаила. Уезжая, Репнин сказал, что найти его можно в таборе у цыган близ поместья Забалуева. Гитарные переборы ветер доносил до слуха и сейчас. Значит, это судьба. Владимир направил коня в сторону озера и пришпорил его. Вперед!..

— Снова слышу голос твой,/ Слышу и бледнею./ Как расставался я с душой,/ С красотой твоею./ Если б муки эти знать,/ Чуя спозаранку,/ Ох, не любил бы, не ласкал смуглую цыганку, — пел красивый бархатный баритон, и голос становился все ближе и ближе.

Но что это? Владимир вздрогнул — второй, зазвучавший рядом с мужским, женский голос принадлежал Анне. Корф никогда и ни с каким другим не спутал бы его. Владимир осадил коня и спешился. Он боялся нарушить ладность песни и то очарование, каким веяло от проникновенных голосов.

— Зачем, зачем передо мной/ Образ этот милый/ Ох, не смогла меня ты полюбить./ Я забыть не в силах.

Владимир привязал коня к дереву и подошел ближе к кибиткам — да, это была Анна. Они сидели у костра — седовласый величавый старик, молодая красавица-цыганка и Репнин.

— Снова, снова слышу голос твой./ Слышу и бледнею./ Ох, расставалась я с душой,/ С красотой твоею, — пела Анна, и, как когда-то, сердце зашлось от тоски. Владимир отступил назад, под ногою хрустнула ветка.

Песня оборвалась. Репнин, выхватив из-за пояса пистолет, вскочил со своего места и бросился в ту сторону, откуда послышался шум. Корф на всякий случай поднял руки и вышел из-за кибитки.

— Владимир? Дружище, как же я рад! — приятели обнялись, Седой жестом пригласил Корфа к костру.

— Я думал, вы уходите из наших мест с первым снегом, — с благодарностью кивнул Корф Седому.

— Мы бы и уехали, да должок тут один остался — надо бы получить.

— Забалуев?

— Он самый, — подтвердил Седой, раскуривая трубку.

— А что здесь делает Анна, Михаил? Она уже давно должна была жить в Петербурге.

— Карл Модестович помешал, — тихо сказала Анна.

— И мне пришлось устроить похищение и спрятать ее у цыган, — добавил Репнин.

— Это не выход, Миша. Мы можем все исправить только одним способом — уличить Забалуева в убийстве и вернуть поместье.

— Пока ты будешь возвращать свое поместье, Анна может попасть в руки какого-нибудь самодура!

— Похоже, ты сейчас не способен принимать правильные решения. И уж не знаю, то ли это дым от костра, то ли опять тебе любовь в голову ударила.

— А что за это время предпринял ты? Где был, что делал, пока я Анну спасал?

— Тоже спаситель нашелся — забрался в глухой лес и отсиживается.

— Я-то хотя бы оборону занял, а ты до передовой вообще не дошел — отдал все Долгорукой без боя и руки опустил!

— Перестаньте ссориться, господа, — прервала их Анна. Еще немного, и спор мог легко перерасти в драку и дуэль. — В нашем положении бессмысленно держать обиды друг на друга. Если вы снова приметесь враждовать, то ничего хорошего из этого не выйдет. Так что лучше обменяйтесь рукопожатием и помиритесь. Я прошу вас.

— Анна права, — подумав, признал Репнин. — Мир?

— Мир, — нехотя, сквозь зубы согласился Корф. — И хочу, чтобы ты знал: я тоже не бездействовал. Сегодня я пытался пробраться в поместье Забалуева, но сделать это оказалось не так просто. Дворня вооружена. Дом охраняют собаки. Одному там не справиться.

— Ты, кажется, просишь моей помощи? — хмыкнул Репнин.

— Я прошу, чтобы ты довел начатое дело до конца. Ведь это была твоя идея — пробраться в дом Забалуева.

— Я поеду с вами, — решительно сказала Анна.

— Женщина на корабле… — покачал головой Корф.

— Анна, мне кажется, вы недооцениваете опасность предстоящего предприятия, — поддержал сомнения друга Репнин.

— Я пойду с вами. Потому что я знаю, как пробраться в дом, а вы нет.

— Тише, — вдруг остановил их Седой. — Слушайте.

— Чужой, — подтвердила сидящая рядом с ним Рада.

— Надо спрятать Анну. Рада, помоги, — обернулся к ней Репнин.

— Хорошо, барин, — Рада поднялась и кивнула Анне. — Идем со мной. Я спрячу тебя так, что и князь не найдет.

Не успели девушки и Седой скрыться за кибитками, на поляну вышел сам Карл Модестович.

— Что будем делать? — шепнул Репнин и в следующую секунду упал, получив мощнейший удар в челюсть.

— Подлец! — закричал склонившийся над ним Корф. — Я знаю, это ты. Ты увез ее. Где ты ее спрятал? Где она?

— Да мне нет до нее никакого дела. Я с Анной порвал отношения, и тебе это хорошо известно, — со злостью сказал Репнин, держась за щеку. Он не сразу понял игру Корфа, но быстро опомнился.

— Она исчезла. Ты знаешь, куда. Отвечай!

— Не знаю, и знать не хочу. Уходи отсюда по добру по здорову. Я здесь у друзей-цыган, сейчас мы вместе объясним тебе, что к чему.

— Не верьте ему, Владимир Иванович, — вмешался управляющий. — Он сам мне деньги предлагал, чтобы я Анну с ним отпустил.

— И ты те деньги, конечно же, взял? — Корф свирепо посмотрел на управляющего.

— Если бы я деньги взял, стал бы я сейчас Анну искать!

— Так ты тоже за ней сюда пришел?

— Вот, дорога привела. Видать неслучайно, раз и вы здесь…

— Значит, правильно привела, — кивнул Корф и снова обернулся к Репнину. — Говори, где она?

— Да я о ней и думать забыл. Купить хотел, не отрицаю. Может, мне приятно видеть, как она в моем доме на кухне картошку чистит да полы моет. А тебе-то она зачем, ты ведь не хозяин ей уже?

— Так я тебе и поверил!

— Не столь уж и важно, веришь ты мне или нет. С цыганками мое сердце успокоилось. Они песни поют страстные, объятия их — жаркие, поцелуи — сладкие. Мне до вашей Анны дела нет. Нужна она вам — так ищите, а меня не трогайте. Понятно?

— Как не понять! — Карл Модестович подмигнул появившейся на словах Репнина Раде. — Из-за такой красавицы можно забыть все на свете! Однако я все же проверю, не здесь ли предмет вашего спора.

— Я только что все проверил, Карл Модестович. Нет ее здесь, — Корф с безнадежностью махнул рукой. — Поеду дальше искать.

Что ж, если Корф отчаялся, значит, и впрямь чисто здесь, — рассудил управляющий.

— Я, пожалуй, тоже пойду. А ты, красавица, всем скажи — ищут, мол, беглую крепостную, что выдает себя за барышню. Деньги за нее обещаны хорошие. Ваш вожак знает, где меня найти.

Друзья собрались вместе не сразу.

— Однако, Михаил Александрович, вы были весьма убедительны, когда говорили с Карлом Модестовичем, — обиженно заметила Анна.

— Сказал первое, что в голову пришло. Простите, моя царица!

— А мне показалось, вы были довольно искренни. Я даже поверила, что вы хотели сделать меня своей рабыней.

— Разве только в страшном сне, Анна! — принялся оправдываться Михаил.

— Все, друзья мои, довольно разговоров — нам пора действовать. Модестович в любой момент может вернуться. Кто знает, действительно ли он поверил нам, — остановил милую перебранку Корф. — Я сделал вид, что ушел, и обернулся вокруг табора. Надеюсь, мне удалось запутать управляющего хотя бы на время.

— Пора — значит, пора, — улыбнулся Репнин. — Мы ведь теперь в расчете?

— Что? Ах, да, в расчете, — кивнул Корф. — Думаю, твоя боль скоро пройдет. Моя успокоилась к вечеру.

— Что такое, господа? — с недоумением поинтересовалась Анна. — Вы что-то скрываете от меня?

— Так, былое! — отмахнулся Репнин. — Не стоит и разговора. Спасибо тебе, Рада, за Анну.

— Зачем цыганке слова? Сердцем благодари, любовью своей, — прошептала Рада, с грустью смотревшая на них. — Только вот сердце твое занято, а любовь слепа.

— Прости меня, — тихо сказал Репнин. — Видишь ли, Анна…

— Опять, Анна! — воскликнула Рада и пошла прочь от костра.

Репнин смутился, поймав на себе взгляда Корфа и Анны, и махнул — не стоит переживать, не о чем…

Когда они подошли к дому Забалуева — Репнин узнал у цыган кратчайшую дорогу к имению — уже смеркалось. Охранники, по-видимому, разделились и дневалили по одному на посту у небольшого костра возле крыльца. Собаки далеко не отбегали, видать, тоже мерзнуть не хотели. Первый снег, не растаявший днем, напоминал о конце осени, вечерами было уже по-зимнему зябко.

— Голову на отсечение, это тот самый мужик, с которым я давеча сцепился! — признал его Корф, выглядывая из-за угла дома.

— Побереги голову и лучше подумай, как заставить его открыть двери, — посоветовал Репнин.

— Надо подумать…

— Пока мужчины думают, женщины обычно действуют, — сказала Анна и с криком «Помогите! Помогите!» открыто побежала к дому.

— Анна! Куда вы?! Подождите! Что она задумала? — Корф растерянно смотрел на Михаила. Репнин только пожал плечами — кто их поймет, этих женщин!

— Помогите! — Анна с рыданием бросилась к сторожу. — Умоляю! Карета разбита, мой муж — ему плохо! Цыгане напали!

— Цыгане? Чур меня, чур! — принялся креститься сторож. — Эй, Матюха, Митька, сюда!

— Что за крик? — выскочил на крыльцо второй сторож.

— Умоляю вас, — застонала Анна. — Нога… Мы были на свадьбе в соседнем поместье. Ехали домой, лошадь понесла. Карета перевернулась. Господи, нога, так болит нога! Мне плохо…

— Чего это вы, барышня, на меня падаете. Я мужик, я не барин какой-нибудь, — перепугался сторож.

— Зато ты у нас самый молодой, — подбодрил его товарищ. — Помоги-ка барышне в дом подняться.

— Там, кажется, собаки, я боюсь, — побледнела Анна, цепляясь обеими руками за доху сторожа.

— Не боись, барышня. Митька! Собак запри! А ты, Матюха, веди госпожу в комнаты, пусть посидит, отдохнет. А где карета-то?

— Там, за пригорком, я через лес бежала, заплутала, — Анна склонила голову на скрещенные руки.

— Устала, поди ж ты, — посочувствовал сторож. — Ладно, мужики, пошли мужа ейного из-под кареты извлекать. Вдруг, неровен час, это знакомцы нашего барина, будет потом попрекать, что не помогли.

— Вы не думайте, — словно очнулась Анна. — Муж заплатит вам за работу. Только помогите ему!

— Вот, водички принес, — Матюха подал стакан Анне.

— Спасибо тебе, милый, — улыбнулась она и отпила глоток. И, едва сторожа ушли, бросилась к дальнему от входа окну и открыла его.

— Господа, — позвала Анна в темноту двора, тотчас же откликнувшуюся голосами Репнина и Корфа. — Добро пожаловать в поместье Забалуева, господа!

— Да… — протянул Корф, оглядывая коридоры и гостиную забалуевского дома.

— Неужели здесь можно жить? — с недоумением воскликнула Анна.

— Жить, конечно, нельзя, а вот изображать жизнь можно, — усмехнулся Репнин, стараясь не задевать запыленных и покрывшихся паутиной вещей.

— Теперь понятно, почему господин Забалуев так хотел переехать в наше имение — свое-то изгнило от ветхости.

— Ты прав, Владимир, — кивнул Репнин. — Забалуев — мошенник, всех водил за нос, рассказывая о своих богатствах.

— Мошенничество еще ничего не значит. Нам надо доказать его участие в убийстве отца. Анна, вот свечи. Помогите посветить здесь, — попросил Корф. — Ага, здесь шкафчик с аптекой. У нас в доме такой же, там хранятся лекарства.

— Похоже, здесь сто лет никто не был и ничего не открывал, — покачал головой Репнин.

— Только не этот шкафчик. Смотрите — его точно открывали, и не так давно. Везде полным-полно пыли, а на шкафчике — следы рук!

— И, правда, что это здесь? — Михаил пошарил рукой по полочкам и извлек несколько пузырьков.

— Кажется, вот это лекарство от облысения, — прочитала одну надпись Анна.

— А это что? Какие-то яды.

— Мышьяк, стрихнин. Я видел такие же баночки у Варвары на кухне, — определил Корф. — Но зачем ему столько?

— Не знаю, — задумчиво произнес Репнин. — Только все равно, того самого — чем отравили Ивана Ивановича — здесь нет.

— И что нам это дает, вся эта авантюра? Мы ничего не нашли, — рассердился Корф.

— Не спеши! — остановил его Репнин. — У меня появилась идея. Давайте выберемся отсюда и вернемся в табор. А я скажу, что мы сделаем дальше.

По дороге Михаил изложил свой план, и он показался Корфу удачным. Репнин предложил оставить Анну в таборе, а самим поутру отправиться к Долгорукой. Они убедят княгиню поехать с ними к Забалуеву, и пусть Мария Алексеевна сама увидит, что Забалуев ее обманывал. Михаил был уверен, если удастся разрушить этот союз, Забалуев запаникует и чем-то обязательно выдаст себя. Корф с ним согласился — на том и порешили.

Когда утром Анна проснулась и спустилась из распряженной кибитки, Корф и Репнин уже давно уехали. Они не стали тревожить Анну, каждый втайне надеялся вернуться к ней победителем. Анна хотела поговорить с Репниным еще до отъезда. Она подошла к кибитке, приютившей Михаила, и позвала его. В ответ из-за приоткрывшегося полога выглянула Рада.

— Что так смотришь на меня? — улыбнулась цыганка. — Не тебе одной князья нравятся.

— А мне не важно — князь или раб, — ответила ей Анна. — Главное — сам человек, его душа.

— Видать, ничего-то ты в душе не понимаешь, если так барину сердце надорвала. Извела его, да все попусту.

— Почему это попусту?

— Вижу я, все вижу — от цыганки не спрячешься. Не нужен он тебе, другой в твоем сердце, только ты сама себе в том признаться боишься. Вот и мучаешь князя. Оставь его, освободи!

— Я не понимаю, о чем ты, — смутилась Анна, — я люблю Михаила, и он любит меня. Несмотря ни на что. Он простил мне обман и помогает мне.

— Разные у вас пути. Это я тебе и без карт, и без руки скажу, потому что чувствую — думаешь о другом. Рядом твой любезный, но не князь. Не князь! — Рада спрыгнула с облучка кибитки.

— Нравится он тебе, вот ты и морочишь мне голову, — сказала Анна.

— А я и не скрываю того. Я все, как есть, говорю. Видишь, честно выхожу, не прячусь, — Рада гордо откинула со лба волосы.

— Так ты здесь ночью была… — прошептала Анна.

— Я думала, ты жестокая, а ты и слепая еще! — усмехнулась Рада.

— Незачем тебе меня оскорблять, так мужчины не добиваются.

— А мне и добиваться не надо — он сам меня позвал.

— Если звал, значит, его воля. Михаил Александрович — свободный человек, и не мне его судить, — Анна повернулась, чтобы уйти.

— Отпусти его! — Рада схватила ее за руку. — Не мани больше. А я утешу князя — боль быстро пройдет, потому что и не боль вовсе, так — баловство.

— Я не цыганка, чтобы колдовать, привораживать, отвораживать. Прогонит он меня — уйду. А пойму, что не любит — уйду и того раньше. Но ты мне не мешай, я сама решаю, как мне поступать следует, — Анна хотела было уйти, как вдруг услышала, что ее позвали. Она обернулась на голос. — Лиза?

— Аня! — бросились они друг к другу.

— Лиза, что вы делаете здесь?

— Я приехала узнать у цыган о гибели отца. Они ведь прошлым летом стояли возле озера.

— А разве гибель вашего отца — не трагическая случайность?

— За последние дни раскрылось столько странных обстоятельств, что я поняла — маменька скрывает правду.

— Лиза, а вы не слишком торопитесь с обвинениями?

— Я сказала барышне, что слышала в тот день выстрел и женский крик, — пояснила Рада.

— Да-да, — кивнула Лиза. — Но кто кричал, и кто стрелял — загадка. Анна, может быть, и вы что-нибудь знаете?

— К сожалению, нет. Мы тогда почти все лето были в Петербурге, правда, Иван Иванович получал иногда письма от вашего папеньки. — Анна задумалась. — Впрочем, подождите! Однажды — как раз в те дни! — пришло письмо от Петра Михайловича… Да, да, точно. Мы сидели в гостиной, барон прочел письмо и тут же уехал в деревню, сказал, что по какому-то срочному делу.

— А что это было за дело, он не объяснил?

— Нет, — покачала головой Анна. — Но, когда Иван Иванович вернулся, он сообщил нам, что отец ваш погиб на охоте. Барон тогда приехал вместе с отцом Георгием, они закрылись в кабинете и долго-долго о чем-то разговаривали.

— А потом?

— Потом отец Георгий просто уехал и все, — закончила свой рассказ Анна.

— Отец Георгий… Вы не первый человек, кто упоминает его в связи с этими событиями. Я сейчас же еду к нему!.. А вы, — спохватилась Лиза, — вас куда-нибудь отвезти? Вы, наверное, гадать приезжали?

— Это раньше в табор за гаданием ехали, а сейчас — за суженым, — усмехнулась Рада.

Лиза с недоумением посмотрела на Анну.

— Рада шутит, — успокоила ее Анна. — Но вы должны знать — я беглая!

— Что?

— Я крепостная, Лиза. Барон воспитал меня, как свою дочь, и никто в округе не знал об этом. Но теперь в имении хозяйствует ваш муж, и меня ищет управляющий.

— Вы — крепостная?! — растерялась Лиза.

— Погодите-ка, — прервала их Рада. — Слышу, нам знак подают. Опять вблизи табора ваш немец появился. Прятаться тебе надо, Анна. Поднимайся в кибитку, а я присмотрю, чтобы он чего не разнюхал.

— Как же так, как это? — шептала Лиза.

— И вы, барышня, тоже идите — не думаю, что вам стоит тому человеку на глаза показываться.

— Тому человеку?

— Это Карл Модестович, — пояснила Анна, забираясь в кибитку.

— Господи! — воскликнула Лиза. — Вы правы, мне надо поторопиться. Прощайте и помните — вы были и останетесь моей подругой, Анна. И, если честно, между нами нет разницы. Я тоже не принадлежу себе. Моя маменька распорядилась моей жизнью по-своему. Вы — крепостная, меня продали Забалуеву.

— У нас еще будет другая жизнь, не отчаивайтесь!

— Простите, я сейчас совсем не могу вам помочь. Может, когда разгадаю тайну смерти отца, то смогу разговаривать с матушкой и моим мужем уже по-другому. А сейчас — берегите себя и будьте осторожны.

— Будьте и вы счастливы! — прошептала Анна вслед убегавшей от табора Лизе.

Тем временем Корф и Репнин, как им казалось, торжествовали победу. Долгорукая поначалу приняла их в штыки, но потом, похоже, их настойчивость и ее любопытство взяли верх, и она согласилась тайно поехать с ними в дом Забалуева.

Мария Алексеевна обставила выезд с превеликой театральностью, и забалуевские сторожа, так и не нашедшие вечером ни кареты с ограбленным барином, ни потом в доме его хорошенькой барыни, вынуждены были пропустить в дом Долгорукую с эскортом в лице исправника.

И пока Забалуев, ничего не подозревая, отсыпался после ночного разговора и его счастливого, как он думал, завершения под звуки открываемых бутылок с шампанским, Долгорукая осматривала его дом и крыла зятя на чем свет, не стесняясь в выражениях и не обращая ни малейшего внимания на присутствующих при этой сцене Репнина с Корфом и исправника.

— Он у меня попляшет, — рычала всю дорогу обратно Долгорукая, — он меня попомнит. Теперь понятно, почему он так боялся в дом к себе приглашать — там даже мыши дохнут! А сколько таинственности напустил! К дому не подойди, коляску не трогай — сплошные ограничения!

По приезде она велела исправнику далеко не уходить, хотела, дескать, отблагодарить его за помощь, накормить, напоить. А сама бросилась будить Забалуева.

Репнин и Корф не могли нарадоваться такому повороту событий. Они спешились во дворе родного Владимиру поместья и решили ждать на часах — вдруг Забалуев вздумает бежать. И тут Репнин обратил внимание на коляску Забалуева.

— Слушай, Владимир, а что там княгиня говорила про коляску, что, мол, не дает к ней Забалуев никому подходить? Может, посмотрим, что он там прячет?

Корф кивнул, и они принялись осматривать коляску. И вскоре обнаружили тайник под сиденьем, где среди разных шуллерских принадлежностей под руки им попался флакон с порошком, по запаху так похожим на тот, с помощью которого был отравлен старый барон Корф.

Михаил тотчас же побежал на кухню за исправником, а Корф ворвался в гостиную, где Долгорукая отчитывала зятя, и с криком «Убийца!» бросился на Забалуева. Забалуев, конечно, все отрицал и показал, что истинный убийца не он, а княгиня Долгорукая. Мария Алексеевна немедленно пустилась в слезы.

* * *

— Хватит изворачиваться, — прервал измышления Забалуева Репнин. — Мне доподлинно известно о вас все. Вы картежник, мошенник и вор. Вы, именно вы купили этот яд. И у нас есть тому свидетель.

— Да кто поверит пройдохе-цыгану! — завопил Забалуев.

— Вот вы и выдали себя, Андрей Платонович! Думаю, что с появлением этого флакона вы уже не сможете никого убедить в своей невиновности. — Репнин, как факир, извлек из рукава злополучный флакон. — Мы только что с бароном нашли его в тайнике вашей коляски.

— Обманщик! Плут! — стенала Долгорукая. — И этому негодяю я отдала самое ценное, свою дочь!

Наконец, исправник повел Забалуева к выходу, и тот, обернувшись от дверей, сказал Корфу: «Ваш друг наивен. Но вы-то, Владимир Иванович, должны чувствовать, что все это слишком просто. Подумайте еще раз обо всем, и, если не перемените своих обвинений, я стану сомневаться в том, что вы умный человек».

Глава 4

Завеса тайны приоткрывается

Утром Лиза никак не могла вспомнить, что же с ней все-таки вчера происходило. Казалось, ей привиделся один большой и тяжелый сон, и в этом сне Владимир Корф просил ее руки, а она ему отказала, чтобы выйти замуж за противного, лысого старика с мокрыми губами и хваткими пальчиками. Бред какой-то! Этого просто не может быть, не должно быть!

Лиза открыла глаза и увидела, что она не у себя в комнате. Лиза стремительно выскользнула из-под чужого покрывала, наброшенного на чужую для нее постель, и покачнулась. Она узнала это место и поняла, что на ней все еще надето подвенечное платье и что теперь ее зовут госпожа Забалуева. Лиза, торопясь и путаясь в булавках и петельках, принялась стаскивать с себя ненавистное платье, и вдруг поняла, что так и не сняла перчатки. Тонкий шелк обтянул ее руки и стал похож на вторую кожу. Лиза перестала бороться с платьем и прежде сорвала перчатки. Она отбросила их в сторону, все равно куда — к этой «коже» прикасались руки Забалуева!

Лиза прислушалась, в доме все было тихо. Она осторожно повернула ключ в замке и вышла из спальни старого барона Корфа. Из библиотеки раздавался мерзкий храп — гнусавый, с подсвистом и булькающей губой. Лиза неслышно прокралась вдоль стены, но Забалуев спал блаженным сном. Он был весь какой-то узкий и маленький и легко разместился на одном из диванов. Забалуев подогнул к животу рахитичные коленки, манишка под фраком выпятилась, превратив его в сказочного карлика. Лиза вдруг почувствовала себя принцессой в замке отвратительного тролля, от которого она непременно должна была спастись бегством, иначе быть ей заколдованной его злыми чарами.

Она задержала дыхание и проскользнула мимо. В какой-то момент ей показалось, что Забалуев проснулся — но нет, он просто почесал ногой об ногу — большим пальцем левой ноги, выглядывавшим из огромной дырки, по истертым штрипкам правой, тоже одетой в безнадежно истлевший носок. Лиза едва не засмеялась — так был жалок и уморителен этот предводитель уездного дворянства, от которого несло пьяным перегаром, и который икал во сне от неизвестного ей удовольствия.

В гостиной, укрывшись пледом, сидела грустная Соня.

— Доброе утро, Сонечка, — ласково сказал ей Лиза.

— О, хотя бы одна живая душа! — воскликнула сестра, тут же резво вскакивая со своего места. — Я уже давно проснулась и не знаю, что делать. Маменька куда-то срочно уехала с господами Репниным и Корфом. А к тебе я входить боялась — там он!

— Забалуев? — снисходительно улыбнулась Лиза. — Вот еще, нашла, кого бояться. Это он только с виду такой грозный, а на самом деле — сплошное рванье и дырки.

— Ты хотела сказать — вранье?

— И это, думаю, тоже. Впрочем, мне сейчас не до него. Есть дела поважнее. Ты не знаешь, где мои вещи? Я бы хотела снять с себя этот маскарадный костюм.

— Лиза! Как можно! Это же подвенечное платье!

— Милая, у меня нет иллюзий по поводу своей свадьбы, и поэтому я хотела бы, как можно быстрее освободиться от этого наряда и вернуться к нормальной жизни.

— Твой сундук — в комнате для гостей, я там ночевала, — Соня обиженно надулась — она никак не могла понять, почему ее сестра не рада своему замужеству. Ведь это так здорово — белое платье, фата, венец над головой, свечка в руке и батюшка, благообразный и добрый, вводит тебя с именем Христовым в новую, счастливую жизнь.

— Знаешь, я тебя не понимаю, — сказала Соня, когда Лиза вернулась, переодевшись в привычное, домашнее платье. — Если ты так любишь Владимира, то почему не желаешь слышать о нем и отказываешь ему?

— Я бы хотела замужества по любви.

— А Владимир, что — тоже по принуждению?

— Нет, это по обману. Мне даже с Забалуевым не так страшно — здесь все честно. Ему нужны мои деньги, мой титул и это имение. А Владимир? Оказалось, что и он не бескорыстен, только побоялся признаться в этом. Промолчал и взял свое предложение руки и сердца обратно.

— Но ведь он спас тебя!

— О чем ты?

— Ты же не хотела слушать меня, — Соня снова надула губки. — Это Корф нашел тебя в лесу и принес в дом. А Забалуев прогнал его и приписал все себе!

— Как же так? — растерялась Лиза. — Значит, я не была в бреду? Значит, я видела Владимира! Но зачем же тогда маменька с Андреем обманули меня?

— И почему у тебя во всем виновата маменька! — с возмущением воскликнула Соня. — Они ничего не знали и желали для тебя лучшего. А мне ты и рта раскрыть не дала — помнишь?

— Прости, — кивнула Лиза. — Спасибо, что хотя бы сейчас рассказала мне правду, но, однако, это ничего не меняет. Владимир не любит меня, он сам признался мне в этом.

— И что ты будешь делать?

— Прежде всего, я хочу найти ответы на свои вопросы о том, что все-таки случилось с папенькой.

— Как?

— Я поеду к отцу Георгию.

— Возьми меня с собой, — запросилась Соня. — Я не стану тебе мешать. Буду сидеть тихо, как мышка. Лиза!..

— Хорошо, но ты должна пообещать мне, что не станешь рассказывать о нашей поездке маменьке и Андрею.

— А если спросят, где мы были? — смутилась правдивая Соня.

— Мы? Ездили на прогулку. Запомнила? Вот и отлично. Пойду, попрошу здешнего конюха заложить для нас карету…

Они выехали из имения Корфов без лишнего шума — маменька еще не вернулась, Забалуев продолжал видеть сны, а здешний управляющий, которого Лиза знала плохо, но почему-то внутренне не любила и побаивалась — уж больно он был какой-то скользкий, тоже, говорят, с рассвета по барскому приказу в леса подался. Соня радовалась приключению и возможности уехать из дома — весь год, прошедший со дня гибели папеньки, ей пришлось просидеть подле сестры и матушки, а ее живая и впечатлительная натура художницы всегда стремилась к новому, неизведанному и если не опасному, то хотя бы волнующему.

Когда дорога пошла вдоль озера, Лиза увидела неподалеку от леса дымки от костров. Она тут же несколько раз потянула за шнур звонка — хитроумное изобретение французов, больших любителей разных удобств. Гаврила, сидевший на козлах, не сразу вспомнил, что означает перезвон этих колокольцев под его сиденьем, но потом сообразил, что он — не в санях, натянул поводья и остановил лошадей.

— Что вам, барыня? — спросил Гаврила, с неохотой сползая с насиженного места.

— Видишь дымки. Кто там?

— Там? — Гаврила прищурился. — Так то ж цыгане. Они тут, почитай, каждый год шатры разбивают. А в этот раз чего-то задержались — осень уже, они в холоде не живут.

— Каждый год, говоришь? — Лиза быстро посчитала что-то в уме. — К ним поезжай.

— Что вы, барыня! Цыгане ведь обобрать могут, или еще пуще — порчу наведут. Поостереглись бы, а?

— Мне бояться нечего. Все богатство мое мужу ушло, а сглаза я не боюсь — хуже, чем есть, уже не будет. Поезжай, кому сказано!

Гаврила укоряющее покрутил головой — чумовая эта, новая барыня. Не завела бы куда, откуда не воротишься! Свят, свят, — перекрестился Гаврила и снова полез взгромождаться на козлы.

Когда подъехали к табору, Соня увязалась было за сестрой, но Лиза настрого Гавриле наказала — чтобы младшая с места не сошла, хоть потоп, хоть светопреставление. «Мне-то что, — пожал плечами Гаврила, — исполню, как хочется».

Нельзя сказать, что Лизе не было страшно. До сих пор еще у нее перед глазами стояло бородатое лицо седого цыгана со шрамом — то ли призрак, то ли он и в самом деле приходил напугать ее. Ее долго уверяли, что она была больна и путала видения с реальной жизнью. Но, чем больше Лиза узнавала нового за эти дни, тем больше убеждалась в том, что ее обманывали. И, возможно, старый цыган — тоже не был исключением.

— А-а! — вскричала Лиза — перед ней снова возникло лицо со шрамом. Лиза поднесла было руку, чтобы перекреститься, но цыган остановил ее.

— Не бойся, барышня, мы уже вроде как и знакомы. Я — Седой, и это мой табор. А вот что ты делаешь здесь?

— Я? — перевела дух Лиза. — Я приехала узнать, не стояли ли вы в этом лесу прошлым летом.

— А для чего тебе? — нахмурился Седой.

— Быть может, вы что-нибудь знаете об охотнике, погибшем тогда. Князь Долгорукий.

— Сам не знаю, не слышал, а вот сестра моя, Рада, рассказывала что-то.

— Проводи меня к ней, — умоляюще бросилась к нему Лиза и вдруг остановилась, заметив на поясе у Седого знакомые часы. — Рада, говоришь? Заманить меня решил, а потом, как отца, убить и обокрасть?!

— О чем ты, барыня? — Седой недобро посмотрел на нее. — Мы не убийцы и не воры, мы люди вольные, мы дорогу любим.

— А это что? — Лиза указала на часы.

— Это? — удивился Седой. — Часы. Золотые и дорогие. Уплата в часть долга. Ваш муженек и заплатил. Он мне много, чем обязан еще.

— Но это же папины часы, — растерялась Лиза. — Я их год, как не видела. Откуда они у Забалуева?

— Знать не знаю, а за слова свои извинись — вещь не краденая.

— Да, простите меня, — кивнула Лиза. — Как увидела часы — голову потеряла. Вот и еще одна странность вокруг смерти папеньки… Седой, продайте мне их! Прошу вас! Вот возьмите!

Лиза принялась вынимать из кошеля деньги, которые взяла на пожертвование обители. Она торопилась, сминая ассигнации, — все хотела отсчитать, а потом отчаянным жестом протянула Седому всю пачку. Он ответил не сразу — пристально посмотрел ей в глаза, но подвоха не увидел — только горе и боль.

— Хорошо, — Седой взял деньги и отдал Лизе часы. — Забирай.

— А сейчас, — Лиза вздохнула, прижимая к груди руку с часами отца, — проводи меня к своей сестре…

Когда Лиза вернулась к карете, Соня встретила ее тихая и растерянная.

— Ты что-нибудь узнала? — спросила она Лизу.

— Да, и теперь еще больше стала уверена в том, что Сычиха говорила правду. Думаю, маменька замешана в смерти отца.

— Лиза!..

— Не смотри ты так на меня! Все сходится — выстрел и женский крик, что слышала одна молодая цыганка, часы отца, которые я уже год не видела, эти странные похороны — поспешно и в закрытом гробу. Осталось только услышать, что скажет отец Георгий, и я сложу эту головоломку.

— Ты говоришь ужасные вещи, — Соня была готова расплакаться. — Мне страшно. Ты меня пугаешь. И еще Карл Модестович меня испугал…

— Управляющий? Ты видела его? Что он тебе сказал?

— Он сказал, что ищет беглую крепостную, и что она — Анна. Но Анна же воспитанница барона. Как это может быть?

— О, Сонечка, — грустно сказала Лиза и успокаивающе погладила сестру по голове. — В жизни все может быть. Ты многого еще не знаешь, но однажды и тебе откроется правда. И ты поймешь, почему я так упорно ищу ответы на свои вопросы. Значит, Карл Модестович Анну не нашел?

— А ты видела ее! — догадалась Соня.

— Видела и говорила с ней. Она — чудесная, добрая. И пусть хотя бы она будет счастлива.

— Барыня, — осмелился подойти к ним Гаврила. — Может, поедем уже, а то нам еще до обители добираться. Если засветло вернуться домой не успеем, матушка ваша ругаться станет, а о ней мы наслышаны — сурова она очень.

— Что спешить надо, ты прав, а за спину свою не бойся, я наказывать тебя не дам. Поезжай! — Лиза села в карету, и они продолжили свой путь.

В обители никто Лизу задерживать не стал — двор был открыт, монахи заняты послушанием: кто по хозяйству, кто молитвами. Лиза остановила проходившего мимо послушника и попросила проводить ее к отцу Георгию.

— Отец Георгий? — удивился тот. — Это имя мне не ведомо. А кто он в монашестве? Или хотя бы как выглядит.

Лиза описала отца Георгия, каким помнила его до ухода в монастырь. Послушник кивнул — пойдемте со мной. Они прошли через двор к жилому крылу здания монастыря, где располагались кельи. Суровый вид внутренних коридоров взывал к строгости и порядку, и Лиза как-то сразу успокоилась и ощутила себя в безопасности. Послушник провел ее к дальней двери — это здесь.

— Лиза? Елизавета Петровна?! — отец Георгий встал из-за стола, увидев ее на пороге, — он что-то писал при свече.

— Отец Георгий! Наконец-то я вас нашла! — Лиза бросилась к нему, как к родному.

— Что случилось, Лизонька? Здорова ли матушка? Все ли благополучно с Соней, Андреем? Вижу, вижу, что все хорошо. А то я уж испугался — думаю, чего это ты меня, старика, вдруг разыскивать стала. Да садись, садись, рассказывай, что за беда привела тебя ко мне?

— Простите, что потревожила вас, отец Георгий, — Лиза со вздохом опустилась рядом с ним на скамью. — Расскажите мне о последних часах папеньки.

— Что ты желаешь знать? — отвел глаза в сторону отец Георгий. — Раб Божий Петр уже в другой жизни, душа его теперь блаженна и счастлива. Зачем тревожить ее понапрасну?

— Разве я не имею права знать, о чем говорил и думал он в последнюю минуту? Вспоминал ли нас, обращался ли к нам? Маменька избегает разговоров о смерти отца, а мне его так не хватает.

— Он очень любил вас, тебя любил. И Сонечку любил. И Андрея. Так найдите же утешение в светлой памяти о его отцовской любви, — снова уклонился от ответа отец Георгий. — Прошлое уже не вернешь. А он со светлой душой отправлялся тогда на охоту, не ведая о том, что ждет его несчастье. И более я ничего не могу тебе сказать. На все воля Божья!

— Но отчего похороны были так скоро? Почему Андрея не дождались? Почему хоронили в закрытом гробу? И зачем он писал накануне барону Корфу?

— Я бы и хотел помочь тебе, Лизонька, но знаю о смерти твоего отца меньше других.

— Значит, вы хотите уверить меня, что это был несчастный случай на охоте — и все? И нет никакой тайны?

— А какую тайну ищешь ты? — отец Георгий впервые за все время разговора пристально посмотрел ей в глаза.

— Я не верю в несчастный случай. Никому не верю! — вскричала Лиза и испугалась своего голоса — настолько гулко и грозно прозвучал он под сводами кельи.

— Негоже в святой обители гневаться и волю чувствам своим давать, — мягко укорил ее отец Георгий. — Думаю, тебе стоит вернуться домой и еще раз поразмыслить над своим поведением — стоит ли нарушать покой отца твоего. И так ли чисты помыслы, побудившие тебя потревожить его бессмертную душу.

— Помыслы мои чисты, — твердо сказал Лиза, вставая, чтобы уйти, — а вот подозрения мои вы не рассеяли. И я теперь еще больше хочу узнать правду. Всю правду…

Лиза вдруг замолчала. До нее наконец-то дошли слова, сказанные отцом Георгием. И даже если он и не хотел придавать им такой смысл, но Лиза услышала именно это — «потревожить бессмертную душу».

— Спасибо вам, отец Георгий, — Лиза порывисто схватила его руку и поцеловала ее. — Вы мне помогли, вы мне так помогли!

— О чем ты, Лиза? — недоумевал отец Георгий, принимая ее благодарность и провожая взглядом ее уход. — Бедная девочка, она совсем запуталась. Нельзя ее так оставлять, не натворила бы чего неразумного.

Отец Георгий взял чистый лист бумаги и быстро написал несколько строк. Потом он нашел во дворе того самого послушника и со словами: «Не сочти за труд, отнеси это, ты знаешь, кому» — отдал ему сложенную вчетверо записку.

А Лиза, разбудив утомившуюся поездкой Соню, которая умиротворенно прикорнула на мягком бархате сиденья кареты, велела Гавриле срочно гнать домой — нет-нет, не в имение Корфов, а к ним — в поместье Долгоруких. А когда они добрались, тут же бросилась в кабинет отца.

— Лиза, что ты делаешь? — вбежала за ней запыхавшаяся Соня. — Маменька будет сердиться.

— А мне все равно, — сказала Лиза, вороша бумаги на столе. — Я должна найти, хотя бы что-то. Что-то, что поможет мне. Я не успокоюсь, пока не выясню тайну смерти папеньки.

— Но вдруг маман вернется, как ей объяснишь, почему ты здесь и что ищешь. Она накажет тебя!

— А я больше никого не боюсь! Я теперь не ее дочь, я замужем. И могу делать, что захочу.

— Лиза, прошу тебя, не надо! — Соня попыталась помешать ей.

— Отойди! — Лиза оттолкнула сестру и принялась один за одним открывать ящики стола.

— Лиза, пожалуйста, подумай о нас. Подумай о том, что Господь до сих пор хранил эту тайну, неужели ты можешь идти против воли Всевышнего? И станет ли наша жизнь лучше оттого, что тайна будет разгадана?

— Наша жизнь? — горестно рассмеялась Лиза. — Она станет чище. И, может быть, что-то изменится и в моей судьбе, потому что все плохое, что случилось со мной, случилось из-за лжи и недомолвок.

— Я не стану тебе в этом помогать! — воскликнула Соня и выбежала из кабинета, утирая слезы.

— А я и не прошу. Лишь бы не мешала. Интересно, что это? — Лиза открыла и задвинула один из ящиков и услышала, как сработал запирающий замок какого механизма. И в тот же миг из боковой панели выскочил маленький потайной ящичек, в котором лежала пачка писем, аккуратно надписанных округлым, но не очень уверенным женским почерком и перевязанных розовой ленточкой.

— Нет! Не может быть! — воскликнула Лиза, вынимая письма из ящичка и принимаясь за их чтение.

— Лиза! — в кабинет отца стремительно вошел Андрей. — Я только видел заплаканную Соню. Зачем ты напугала ее, зачем роешься в столе отца? Мне не по душе твои выходки.

— Этого не может быть, нет! — шептала Лиза, не обращая на него никакого внимания.

— Лиза, очнись! — Андрей подошел к ней и властно развернул к себе лицом. — Немедленно объяснись — что ты делаешь здесь и по какому праву…

— По праву дочери, Андрей, — Лиза подняла на него глаза — они казались безумными и горели. — Вот, посмотри сам, у нашего отца был роман с другой женщиной.

— Что это? — Андрей взял протянутое ему письмо. — «Те бесценные минуты радости, которые ты даришь мне, помогают прожить долгие часы без тебя…» Господи! Это же любовное послание!

— Это письмо к отцу, — кивнула Лиза. — Теперь ты понимаешь, что означали его частые отлучки в имение Корфов. Возможно, это была мать Владимира или… какая-нибудь крепостная! И, может быть, папенька только притворялся, что любил нас?

— Лиза, послушай, — Андрей уже пришел в себя. — Это письмо… оно все равно ничего не объясняет. И потом, какое имеет значение давний роман — отца уже все равно нет в живых. Оставь это!

— Об умерших или не говорят, или… — саркастически начала Лиза.

— Да, или не говорят плохо, — закончил за нее фразу Андрей. — Перестань копаться в прошлом. В конце концов, нам ничего не известно о его чувствах. Человек ведь не всегда хозяин своему сердцу. Порой разум трезво подсказывает, с кем соединить судьбу, а сердце рвется к другой, с которой никогда, никогда не быть вместе. Думаю, мы не вправе осуждать отца…

— Это ты сейчас о нем говорил или о себе? — не удержалась от усмешки Лиза.

— Обида сделала тебя жестокой, — тихо сказал Андрей. — Я не просил твоей жертвы.

— Но ты и не отказался от нее!

— Лиза, послушай…

— Не хочу! Не стану я тебя слушать, — прервала брата Лиза. — Вы все здесь сговорились. Вы лжете мне! Но я все равно найду ответ, и никто не сможет помешать мне.

— Лиза, куда ты? — Андрей попытался было ее остановить, но Лиза оттолкнула его и выбежала из кабинета.

Она даже не подумала сесть в карету — побежала к Корфам знакомой дорогой через лес. И, когда бежала через их родовое кладбище, увидела Владимира, который стоял у могилы отца. Лиза остановилась — что означала эта встреча? И если это знак, то хороший или дурной? Она не решилась сразу подойти ближе — Владимиру она не верила. Он тоже обманывал ее и тоже хотел использовать ее, как маменька, как Андрей…

Но вдруг Лиза услышала сдержанные рыдания и поняла, что это Корф. И ей стало жаль его — Владимир, как она, потерял отца, и, может быть, боль утраты смягчила его холодное и безжалостное сердце? Лиза беззвучно вздохнула и тихо подошла к могиле старого барона.

— …Я ждал, что мне станет легче, — услышала она слова Владимира. — И вот, Забалуев арестован, но исполнен ли мой долг? Я не уверен в том, что пойманный преступник — твой настоящий убийца! Конечно, Забалуев проходимец и мошенник, но здесь явно что-то не так! Еще одна твоя тайна. Зачем ты все скрывал от меня? Я не знаю, как поступить… Я совершенно запутался! Лиза?!

— Извините, Владимир Иванович, я не хотела помешать вам, но то, что вы сейчас сказали здесь, так похоже на те чувства, что испытываю и я сама.

— Вы? Почему вы? Лиза, неужели ты так и не сможешь простить меня, и мы навсегда останемся чужими друг другу, просто знакомыми людьми?

— Простить? О нет, я простила. Я лишь не была уверена в том, что после разоблачения Забалуева ты захочешь видеть меня и говорить со мной, как обычно.

— Что ты, Лиза! Ты же ни в чем не виновата, — удивился Корф.

— А я думаю, что виновата. Я позволила себе не замечать очевидное и допустила, чтобы одна нелепость разрушила всю мою жизнь.

— О чем ты говоришь, Лиза?

— Я говорю о том, что причина всех моих несчастий — смерть отца. А она — я уверена в этом! — связана с его тайным романом с женщиной, которая жила в вашем имении, в вашем доме.

— Почему ты так решила? — растерялся Корф.

— Сегодня я нашла в потайном ящике своего отца его любовные письма, и в них все указывает на то, что ваш отец знал об этом романе или каким-то образом был в нем замешан.

— Но кто она? Ты же не думаешь, что это была моя мать?

— Прости, но такая мысль поначалу приходила мне в голову. Но как это было глупо с моей стороны — твоя матушка много болела и рано ушла от вас. Нет-нет, это кто-то другой! Вот, прочти это письмо, здесь эти строки, — Лиза подала Корфу одно из писем.

— «С тем, ангел мой, оставляю тебя, чтобы снова встретиться в четверг, в два часа пополудни. В ожидании новой встречи целую твои руки…» — Владимир с изумлением взглянул на Лизу. — Именно в это время твой отец и барон Корф часто играли в шахматы. И всегда просили не мешать им.

— Быть может, шахматы были лишь предлогом? И нам следует искать ответ на этот вопрос там? А мы можем сейчас незаметно пройти в библиотеку?

— Да, я знаю один ход. В детстве мы часто играли с Андреем в библиотеке в прятки, но я никогда не видел там потайной комнаты.

— Просто вы никогда не думали о ней.

Корф кивнул и знаком предложил Лизе следовать за ним. Пройдя через кладбище и сад, они вышли к дому с другой стороны и черным ходом проникли в коридор. Неожиданно Владимир дал Лизе знак остановиться и замереть. По коридору широким решительным шагом прошла Долгорукая, за ней вприпрыжку бежал Карл Модестович и что-то вполголоса говорил. Когда они вышли во двор и направились к конюшне, Корф снова подал Лизе знак — дорога свободна, мы можем войти.

В библиотеке было тихо и печально. Осиротевшие книги стояли на полках под слоем успевшей осесть на них пыли. А в воздухе носился густой запах недавно распивавшегося шампанского — то, что осталось в доме от пребывания в нем Забалуева.

— Иван Иванович писал о каком-то тайном месте… Может быть, в стене есть дверь? — Лиза попыталась заглянуть за массивные книжные шкафы из мореного дуба.

— Теперь я уже ничему не удивлюсь, — кивнул Владимир, заглядевшись на книги, — они тут же напомнили ему об отце. — Здесь все — сплошная латынь. Не припомню, чтобы кто-нибудь брал их в руки! Латынь всегда была для меня непосильной!

Владимир хотел было наугад снять одну из них с полки, но книга лишь наклонилась. И следом раздался странный скрежещущий звук. Как будто пришел в движение старый, заржавевший механизм. Лиза вскрикнула — тяжелый шкаф легко и плавно сошел со своего места, открывая вход в другую комнату.

— Ты же захочешь посмотреть, куда ведет дверь, — от волнения Владимир заговорил шепотом, и Лиза согласно кивнула ему.

Владимир вошел в потайную комнату первым и остановился на пороге. Когда-то комната явна была жилой. Здесь все пахло домом, а не приютом для краткой любви. Из комнаты вела еще одна дверь — в ту часть здания, где жили слуги. Владимир догадался об этом, сопоставив расположение комнаты с расположением других помещений в доме.

— Значит, она была крепостной… — почти бесшумно произнес он, но Лиза не слышала его — она в каком-то угаре разбирала книги на столе и бумаги в выдвижных ящиках. Владимир подошел к ней и взял одно из писем, которые Лиза отложила в сторону. — Как будто их писал ребенок. Такой смешной почерк!

— Это писала она. Вот, взгляни на это: «Петр я очень тибя люблю»… Отец учил ее писать… Боже мой! Он любил крепостную. Неудивительно, что маменька так возненавидела вашего отца, когда узнала о его роли в этом деле!

— Так и есть! — Владимира вдруг осенило — он понял, о чем ему говорил Забалуев, и заторопился. — Лиза! Так и есть. Ты даже не представляешь, как помогла мне! А теперь, прости, я тебя оставлю!

— Владимир, куда ты? — Лиза растерянно оглянулась — Корф убежал так стремительно, что она не успела его задержать. Лиза тяжело вздохнула и собрала найденные письма. Потом она тихо вышла из комнаты и вернула латинскую книгу на полку. Шкаф медленно въехал на свое прежнее место.

Какое-то время Лиза еще стояла посреди библиотеки, пытаясь собраться мыслями и чувствами, а потом ушла тем же путем, каким ее привел в свой дом Владимир. Она опять прошла через сад, и по мере того, как она удалялась от дома Корфов, шаги ее ускорялись. Вскоре она уже бежала по лесу, назад в свое имение. В ее голове созрело решение, и Лиза спешила выполнить его. «Не нарушить покой… — как заклинание, повторяла она слова отца Георгия. — Не тревожить бессмертную душу…»

— Мне нужна твоя помощь, — тяжело переводя дыхание, сказала Лиза, подойдя Гавриле, топтавшемуся подле кареты. — Возьми на конюшне лопату и тут же возвращайся, ко мне.

— Снег что ли разгребать? — удивился Гаврила. — Вечереет уже, возвращаться надо бы!

— Не рассуждай, голубчик, делай, что велю, — Лиза разволновалась — не дай Господь, кто увидит, — могут помешать.

— А теперь иди со мной, — приказала Лиза, когда Гаврила вернулся, неся наперевес лопату с острым носком.

— Копай! — указала она на могилу отца, когда они пришли на семейное кладбище.

— Шутить изволите, барыня? — испугался Гаврила.

— Я хочу, чтобы ты раскопал могилу моего отца, — настойчиво повторила Лиза.

— Грех это, барыня!

— Это мой грех, а не твой. Копай, кому говорю!

Гаврила еще немного для вида поартачился, потом перекрестился и, поплевав на руки, принялся снимать землю с могильного холмика. Лиза все время стояла рядом и смотрела, как он отсыпает в сторону подмороженную землю. Зима еще не началась, и земля под первым снегом оставалась теплой, и только кое-где рассыпалась под ударами лопаты, как песок.

— Хотя б сказали, зачем копать-то? — время от времени бурчал Гаврила. — А то явятся сюда другие покойники и нападут за осквернение. Свят, свят!

— Копай, не тяни, — подгоняла его Лиза. Солнце уже и впрямь уходило за лес, а светильника она с собой не взяла. «Успеть бы до темноты», — с тоской подумала Лиза, как вдруг раздался характерный стук — лопата уперлась в крышку гроба.

— Вот, — крякнул Гаврила, — докопались. А дальше-то что?

— Открывай! — храбро велела Лиза.

— Может, не надо, барыня? — Гаврила испуганно огляделся по сторонам и принялся с новой силой осенять себя крестным знамением.

— Открывай, чего ждешь! — закричала Лиза.

Гаврила вздрогнул, втянул голову в плечи и поддел крышку гроба, крышка в каком-то месте хрустнула и сдвинулась. Гаврила тут же бросил лопату и с невероятной скоростью и прытью выпрыгнул из могилы.

— Что это? — с ужасом прошептала Лиза, вглядываясь в открывшийся просвет — гроб был пустым, и только в изголовье лежала небольшая иконка. — Ничего не понимаю… Но где же папа?

* * *

— Господин барон! Владимир Иванович! — с деланной радостью встретил Корфа Забалуев. — Решились — пришли? Значит, поверили, что я говорил вам правду?

— Вы знаете, Андрей Платонович, что я особой симпатии к вам не испытываю…

— Знаю, знаю, — кивнул Забалуев, опережая его. — Да вы присаживайтесь — в тюрьме полагается сидеть.

— Очень тонкое наблюдение! — усмехнулся Корф, принимая его приглашение, хотя унылый вид камеры и напомнил ему печальные события совсем недавнего времени.

— Да не смотрите вы так на меня, — отмахнулся от прямого взгляда Корфа Забалуев. — Я картежник! Я проиграл все свое состояние, но, поверьте, это мой единственный криминальный недостаток, следствием которого является моя нищета. Но убийство!..

— А знаете, я вам верю, — тихо сказал Владимир, — и готов выслушать вашу версию этого отравления.

— Что же, — Забалуев кивнул, — я расскажу вам. Но для начала ответьте мне и сами себе на следующие вопросы. А была ли у меня причина убивать вашего батюшку? И если это я отравил барона, то неужели у меня не хватило бы хитрости избавиться от яда? А теперь, однако, подумайте еще, кто больше всех ненавидел барона Корфа? Кто выставил вас из вашего поместья? Догадываетесь, о ком я говорю?

— Княгиня Долгорукая?

— Вот именно! — Забалуев подбежал к Владимиру и зашептал, наклонившись прямо к его лицу. — Она сама мне призналась! Она сама мне сказала, что убила вашего отца!

— Как призналась? Кто еще знает об этом? Кто это слышал?

— К сожалению, никто, кроме меня, — Забалуев вернулся на свое место и горестно покачал головой. — Увы, я был настолько глуп и упоен своим успехом — сами понимаете, свадьба, приданое… Извините. Я оказался излишне самоуверенным и поверил, что могу переиграть княгиню, но я забыл, с кем связался. Если ей оказалось под силу провернуть всю эту аферу с долговой распиской…

— И это тоже она? — побледнел Корф.

— Посудите сами, кто еще мог подкупить вашего управляющего? Карл Модестович дорого берет, а у меня — ни гроша, я нищ, как церковная мышь!

— Но убийство! — вскричал Владимир.

— Барон убит не из-за поместья.

— Да, и, кажется, я догадываюсь, что стало тому причиной, — вздохнул Владимир, сопоставив все увиденное в тайной комнате в библиотеке с тем, что говорил ему Забалуев. — Но как она это сделала? Ведь яд-то ваш, и потом эта коляска…

— Коляска? — хмыкнул Забалуев. — А что коляска? Она могла так же легко подложить мне флакон, как и украла его. Но для начала она подменила его содержимое, когда я на минуту оставил флакон в ее руках. Кстати, а почему вам пришло в голову обыскать мою коляску?

— Княгиня обронила фразу о том, что вы никого не подпускаете к ней. Нам показалось это подозрительным! О Господи! — понял Корф.

— Все подстроила, змея! — осклабился Забалуев. — Не было там яда. Я, как пропажу содержимого обнаружил, от флакона тоже решил избавиться — я ведь понимал, что на меня первым подумают. Я же не одним Долгоруким покупкой хвастался. Только потом спохватился, да больше флакона найти не мог.

— Вы не помнили, куда выбросили флакон?

— В том-то и дело, что помнил, да только там его не оказалось. Думаю, княгиня за мной следила и подобрала — с нее станется!

— Возможно, вы и правы, — сказал Корф, вставая и направляясь к выходу, но в этот момент дверь в камеру распахнулась, и вошел исправник.

— Ваше сиятельство, вас Их сиятельство спрашивают, говорят — срочно.

— Это Репнин, — воскликнул Владимир и понял, что что-то случилось — они расстались несколько часов назад — Михаил поехал в табор за Анной.

— Репнин? — вздрогнул Забалуев. — Он… он…

— Он жив, — кивнул Корф. — Ваши наемники не убили его. И если в смерти моего отца вас теперь уже вряд ли обвинят, то за подлоги и воровство вам придется ответить перед государем императором.

— Так он и есть секретный ревизор? — Забалуев схватился за голову и со стоном опустился на кровать. — Это конец, это конец…

— Вы правы — вашим преступлениям скоро будет положен конец. Счастливо оставаться! — Владимир, усмехнувшись, поклонился Забалуеву и вышел из камеры.

Репнин ждал его в кабинете исправника.

— Скорее, нам надо ехать, срочно! Сейчас! — Михаил потянул Корфа за собой.

— Что такое, что за спешка?

— Когда я вернулся в табор, Рада сказала, что Анна ушла на могилу твоего отца. Я бросился за ней, но было поздно — первым там оказался этот подлец Шуллер. Он схватил ее и повел к Долгорукой.

Владимир остановился — лоб его мгновенно покрылся капельками пота. «Она убьет ее, точно убьет, — понял Корф, — княгиня не успокоится, пока не отомстит всем нам, всем, кто был связан с отцом».

— Анне угрожает опасность, Долгорукая может продать ее, — торопил друга Репнин.

— Боюсь, что княгиня придумала нечто пострашнее, — сказал Корф. — Но сначала мы должны придумать, как вывести ее на чистую воду.

— О чем ты говоришь?

— Мне удалось установить, что отца отравила Долгорукая. Весь вопрос в том, как это доказать.

— Княгиня? Эта одинокая женщина, озабоченная, как бы подороже продать дочерей замуж?

— Хитрая, умная и очень злая женщина, обиженная на всю мою семью до десятого колена. Обиженная настолько, что не просто полностью нас разорила, но и убила моего отца.

— И ты знаешь, как она это сделала? — растерялся Репнин.

— Теперь мне ясна вся картина преступления. Прежде чем поехать в имение, заедем к доктору Штерну — возможно, он подскажет нам, как заставить княгиню выдать себя. Он врач, он понимает толк в уликах, которые оставляют яды.

— Но как же Анна?

— Надеюсь, с ней ничего не случится до нашего прихода, но все же ты прав, нам следует поторопиться!

* * *

— Значит, крепостная? — уперев руки в бока, спрашивала Долгорукая, обходя кругом Анну и оглядывая ее со всех сторон.

По ее приказу управляющий привел Анну на конюшню и привязал к опорному столбу.

— А бежала зачем? — продолжала свой допрос княгиня.

— Карл Модестович хотел надругаться надо мной, — честно отвечала Анна.

— Ты посмотри, какие мы щепетильные! — рассмеялась Долгорукая. — Карл Модестович сладкого захотел, что в том такого? Плохо только, что сладкое это он решил с моего стола взять и разрешения при этом не спросил. Ну, да с ним я потом разберусь. А тебя накажу, за то, что вздумала сбежать от меня!

— Уверяю, у меня не было и мысли скрываться от вас, — тихо сказала Анна, пытаясь с достоинством смотреть в глаза княгине.

— Лжешь! — закричала Долгорукая. — Это барон научил тебя лгать? Мерзавец, всех нас надул, и долга не отдавал, и потешался над нами, выставляя тебя благородной!

— Не смейте так говорить о бароне! — воскликнула Анна. — Он был честный человек и вашему мужу — верный друг. И Петр Михайлович в нашем доме как родной был.

— Что? Что ты сказала?! — сорвалась Долгорукая — ее лицо покраснело и всю ее явно залихорадило. — Да как ты посмела!

— Прикажете выпороть самозванку? — тут же предложил управляющий, с удовольствием наблюдавший эту сцену.

— О нет! Я сама хочу ее наказать. Да так, чтоб другим не повадно было чужих мужей отбивать!

— О чем вы говорите? — побледнела Анна.

— Знаешь, как наказывали беглых крепостных в старину? — Долгорукая оглянулась и увидела среди прочих предметов на стене металлическую кочергу для клеймения телят, схватила ее. — Знаешь? Клеймо ставили на лбу — чтобы впредь не бегали. С клеймом-то далеко не убежишь!

— Правильно, Ваше сиятельство, — зашелся он в довольном смехе, — так ей и надо! Заклеймить тем тавром, что и телят прижигают!

— Опомнитесь! — умоляюще воскликнула Анна. — Вы же женщина, вы же мать…

— Вот как ты заговорила?! — Долгорукая поднесла клеймо к самому лицу Анны. — А когда строила глазки барину, когда соблазняла? Когда отбивала от семьи, а у нас с Петром — трое детей!

— Что вы такое говорите?!

— Все вы такие — лезете в барскую постель, отбиваете мужей у законных жен, заставляете страдать порядочных женщин! Но больше ты никому не причинишь зла! Признавайся, дрянь, что ты его соблазнила, грязная девка!

— Барыня, — раздался от дверей приторный голос Полины. — Там к вам господа приехали. Срочно вас видеть хотят.

— Господа? Какие еще господа? — Долгорукая непонимающе обернулась к ней.

— Князь да молодой барон. С ними исправник еще да доктор, — пояснила Полина.

— А этим-то что нужно? — начала понемногу остывать Долгорукая. — Ладно, после закончим этот разговор. Она пусть здесь сидит — незачем ее никому видеть.

— Ну, что, Анька, дождалась своего часа? — нагло спросила Полина, едва только княгиня и управляющий вышли.

— А ты и рада? — устало ответила ей Анна.

— Ох, как рада! Так рада, что и сказать мало, — улыбнулась Полина. — Но теперь тебе уж точно конец. А я стану свободной и богатой. Карл Модестович выкупит меня и вольную даст. А еще у меня его денежки есть, что он на черный день копил — сама себе хозяйкой стану. На сцену пойду, и будут у меня поклонники, каменьями одаривать станут, платья покупать дорогие. А ты так и останешься здесь!

Полина с наслаждением плюнула в сторону столба, к которому была привязана Анна, и вышла, с такой силой распахнув дверь, что висевший на ближайшем столбе фонарь упал и разбился. Полина ушла, заложив щеколду замка. Она не заметила, как керосин из лампы разлился по сену, и оно загорелось.

* * *

— Какая приятная неожиданность, — изобразив на лице самую ангельскую из своих улыбок, сказала Долгорукая, войдя в гостиную. — Рада видеть вас, господа!

— Это скорее неприятная неожиданность, — кивнул ей Репнин. — Мы с плохими вестями, Марья Алексеевна.

— Господин Забалуев оказался дружен с судьей, — в тон ему сказал доктор Штерн.

— И что с того? — пожала плечами Долгорукая. — Дружен, это еще громко сказано, — поправил Штерна Репнин. — Господин судья проиграл когда-то господину Забалуеву некоторую сумму, и Андрей Платонович любезно забыл об этом. А теперь припомнил. И вполне возможно, что скоро мы увидим господина Забалуева на свободе. Ибо, по мнению судьи, доказательств для обвинения его в убийстве барона недостаточно.

— Как это, недостаточно? — напряглась Долгорукая. — В его карете обнаружили яд — это ли не доказательство? И, потом, господин Забалуев женился на моей дочери, чтобы завладеть поместьем Корфа, которого он убил, это же причина преступления.

— Увы, судье показалось, что этого мало, — развел руками Репнин.

— Боже мой! — княгиня в растерянности опустилась на диванчик. — Неужели нет ни одного человека, которого господин Забалуев не обманул или не подкупил? Его нельзя выпускать на свободу. Я не желаю, чтобы преступник жил рядом с моей дочерью.

— Мария Алексеевна, успокойтесь, — присел рядом с ней Штерн. — У меня появилась мысль, как этого не допустить, но нам нужна ваша помощь. Вы не могли бы дать мне на время свои перчатки, в которых вы были в тот вечер?

— Перчатки? Зачем вам мои перчатки?

— Неловко обременять вас этой просьбой, — поддержал доктора Репнин, — но Илья Петрович должен осмотреть перчатки всех гостей, которые были в тот вечер в доме. Я уже отдал ему свои.

— Небольшой осмотр, — успокаивающим тоном сказал Штерн, — и я тут же верну их вам. Чистая формальность.

— Хорошо, хорошо, но скажите, что вы хотите там разглядеть?

— Дело в том, что яд при взаимодействии с воздухом оставляет следы, знаете ли, такие маленькие крапинки. Когда отравитель открывал флакончик с ядом, эти частицы могли попасть на перчатки. А насыпать яд убийца мог только в перчатках, так как яд весьма опасен и мог случайно убить и самого преступника. Вот, к примеру, на перчатках господина Репнина никаких следов яда не было обнаружено.

— А другие гости? А Владимир Корф?

— Ищем, ищем, — потупился доктор Штерн. — Итак, вы поможете нам или нет?

— Разумеется. За кого вы меня принимаете? Сейчас я принесу перчатки. Правда, столько времени прошло, даже не вспомню, где они могут быть. Надеюсь, господа, что это вам поможет, — Долгорукая поднялась и вышла из гостиной.

— Благодарю вас, княгиня, — кивнул ей Штерн, многозначительно переглядываясь с Репниным.

Долгорукой не было довольно долго, и Репнин с доктором начали немного волноваться, как вдруг она появилась на пороге гостиной.

— Увы, господа, — изображая искреннее сожаление, сказала Долгорукая, подавая доктору перчатки — они были обожжены. — К сожалению, эта здешняя служанка, Полина, кажется, когда распаковывала наши вещи, уронила перчатки в огонь. И вот что от них осталось.

— Свежий запах дыма, — признал Штерн, принимая перчатки из рук княгини.

— Что вы хотите этим сказать? — тоном невинно обиженного человека спросила Долгорукая.

— А то, что вы только что признались в совершении убийства, — объявил Корф, входя в гостиную вместе с исправником.

— Ваше сиятельство, я должен арестовать вас, — исправник подошел к Долгорукой и положил ей руку на плечо.

— Да как вы смеете врываться в мой дом и обвинять меня в убийстве? — закричала Долгорукая на Корфа.

— Я здесь в своем доме, которым вы завладели обманным путем, подкупив управляющего.

— А вот это еще надо доказать!

— Докажем, Мария Алексеевна, докажем, — кивнул ей Корф.

— Не прикасайтесь ко мне! — Долгорукая сбросила руку пристава с плеча и отбежала к двери в библиотеку.

— Что такое? Что здесь происходит? — спросил Андрей, входя в гостиную вместе с Соней — не дождавшись Лизы и не найдя ее нигде, они решили поехать к Корфам. Андрей так и сказал — к Корфам, он никак не мог привыкнуть к тому, что отныне поместьем друга владеет их мать.

— Андрей! — начал было Корф. — Дело в том, что… Черт!

Долгорукая бросилась из гостиной в библиотеку и закрыла дверь изнутри. Исправник посмотрел на Корфа — тот кивнул, разрешая действовать. Исправник плечом вышиб дверь и вбежал в библиотеку, но ту же и вернулся, разводя руками — Долгорукая исчезла.

— Она знала! — воскликнул Корф. — Она знала о потайной комнате. Мы должны догнать ее, она сейчас выбежит в сад.

— Владимир, постой! — Андрей железной рукой остановил его. — Прежде изволь объясниться.

— Да отпусти ты его! — бросился на помощь Корфу Репнин.

— Нет, объясни мне…

— Твоя мать убила моего отца! — воскликнул Корф.

— Что за бред? — растерялся Андрей, но хватку ослабил, и Владимир, кивнув исправнику, выбежал из гостиной. Исправник последовал за ним.

Соня, смотревшая на все происходившее с ужасом, вдруг тоненько заплакала.

— И все же, объяснитесь, господа! Может быть, мне это снится? У вас есть доказательства того, что маменька убила барона?

— К сожалению, Андрей Петрович, княгиня сама невольно выдала себя и представила на себя неоспоримые доказательства. И мы все были тому свидетели.

— Не верю, — прошептал Андрей.

— Мне очень жаль, — пожал плечами Репнин, — но мы выяснили, что твой отец был влюблен в одну из крепостных девушек барона, и их тайные свидания, происходили в доме покойного Иван Ивановича. Княгиня знала об этом и только что сама призналась в своей ненависти к барону.

— Нет, нет! В это невозможно поверить! — вскричал Андрей.

— Извини, но мы должны ехать и попытаться догнать княгиню, — покачал головой Репнин, пытаясь выйти из библиотеки.

— Я не позволю вам травить мою мать, как зайца. Вы никуда не поедете! — Андрей преградил ему дорогу.

— Господа, господа! — бросился к ним Штерн.

— Горит, — вдруг громко сказала Соня, указывая куда-то за окно, и все разом обернулись к ней.

— Там что-то горит, во дворе. Кажется, конюшня, — подтвердила Соня.

— О, Господи, Анна! — закричал Репнин и, оттолкнув растерявшегося Андрея, бросился прочь из гостиной.

На дворе за домом люди тушили огонь, выбивавшийся из конюшни. Репнин бросился в самую толпу дворовых и, растолкав их, прорвался внутрь горевшего здания. Он знал, что Шуллер поймал Анну, видел, как управляющий с Долгорукой выходили из конюшни, чтобы встретиться с ними в гостиной.

Дворовые быстро выводили лошадей и заливали пожар, цепочкой нося ведра из колодца. Репнин, прикрыв лицо от дыма, пробрался в дальний угол конюшни и — о радость! — увидел там Анну. Она была привязана к столбу и, по-видимому, наглоталась дыма и оттого не смогла позвать на помощь, потеряв сознание. Репнин попытался разорвать веревки, но дым слезил глаза, и тогда он выхватил пистолет и прострелил связывавшие Анну путы. Веревки порвались и ослабли, и Репнину удалось, наконец, поднять Анну и вынести ее из конюшни.

Когда Репнин вошел с Анной в дом, Штерн предложил ему перенести девушку в библиотеку — там спокойнее. Репнин уложил Анну на один из диванов, и доктор бегло осмотрел ее — проверил пульс, приоткрыл веки.

— С ней все в порядке, — успокоил Штерн Репнина. — Она наглоталась дыма, но сейчас это пройдет. Будет лучше, если мы оставим ее одну. А вы пока откройте-ка окно, она подышит свежим воздухом и придет в себя.

— То есть как одну? Почему — одну, — заволновался Репнин — от волнения он никак не мог совладать со щеколдой, но, наконец, справился, и в библиотеку хлынул чуть морозный вечерний воздух.

— Где я? Что со мной? — тихо спросила Анна, вскоре приходя в сознание.

— Все уже позади, — улыбнулся ей Штерн. — Вы немного полежите здесь, а мы посидим в гостиной и подождем, пока вы окончательно придете в себя.

— Но, доктор… — возмутился Репнин.

— Идите, идите, молодой человек, — Штерн буквально вытолкал князя из библиотеки.

Оставив Анну одну, они вернулись в гостиную, где в напряженном молчании сидели Андрей и Соня.

— Итак, что же все это значит? — повторил свой вопрос Андрей, но никто не успел ему ответить — в гостиную вбежал Корф.

— Где она? Где Анна? — в его лице не было ни кровинки.

— Успокойтесь, Владимир Иванович, — ласково сказал Штерн. — Анна отдыхает в библиотеке. Мы оставили ее одну…

— Одну? Как одну! — закричал Корф. — Ведь там же…

— Что там? — зло спросил Андрей.

— Не что, а кто! Твоя мать! Я понял — ей некуда больше бежать. Она спряталась в доме, чтобы потом выйти и…

— Ну, договаривай, договаривай! — Андрей встал с видом человека, готового к вызову.

Но Корф лишь махнул на него рукой и выбежал из гостиной. Репнин бросился за ним следом. Доктор и Андрей, переглянулись и последовали за ним. А Соня снова зарыдала — на сей раз громко и взахлеб.

— Остановитесь! — тихо сказал Долгорукой Корф, когда, раскрыв дверь в библиотеку, увидел ее, нависающей над Анной с пистолетом в руке. — Вы ошиблись — это не она, это совсем другая женщина.

— Ты знал, — страшным тоном сказала Долгорукая, обращая к нему полубезумный взгляд. — Ты знал об этой комнате. Ты знал обо всем, что здесь творилось. Все знали, все. И твой отец поощрял распутство моего мужа.

— И поэтому вы покончили и с мужем, и с моим отцом?

— Ты встал на моем пути, щенок. Ты сам меня вынудил! — прорычала Долгорукая, целясь в Корфа.

— Маменька, — только и смог прошептать Андрей, застав эту сцену.

Он вместе с Репниным и доктором Штерном стояли на пороге библиотеки, онемев от ужаса.

— Андрюша! — вдруг расплылась в сахарной улыбке Долгорукая, и взгляд ее помутнел, а глаза закатились. — А знаешь, они хотели меня убить. Андрюша!

— Успокойтесь, родная моя, — бросился к ней Андрей. — Кто хотел тебя убить? Ведь пистолет-то у тебя!

— Пистолет? — Долгорукая блуждающим взглядом посмотрела на руку, сжимавшую оружие. — Что это? Фу, какая гадость!

Долгорукая бросила пистолет на пол и приласкалась к сыну.

— Это не я. Это вот тот молодой человек, — княгиня украдкой пальчиком указала на Корфа. — Ах, молодой человек, вы так меня обидели, так меня обидели, не играй с ним больше, Андрюша, не играй.

— Что с вами, маменька? — вздрогнул Андрей.

— Вот вернется муж из Москвы, я ему все расскажу. Да-да, Андрюшенька, папенька приедет, все расскажу. И тогда он пожалуется барону, и ваш отец спрячет вас в чулан и запрет на сто замков.

— Да что ж вы такое говорите? — заволновался Андрей, испуганно оглядываясь на Штерна.

— Андрюшенька, — по-детски запросилась Долгорукая, — поедем домой, поедем домой, а то Петруша вернется, а нас нет. Он будет нас искать. Поедем домой, а?

— Кажется, княгиня не в себе, — тихо сказал доктор. — Уведите отсюда Анну.

Репнин хотел было пройти вперед, но Корф отодвинул его и сам предложил Анне руку. Она все еще никак не могла прийти в себя от только что пережитого потрясения — сначала этот допрос в конюшне, потом пожар, и, наконец, княгиня с пистолетом!

— Идемте, Анна. А ты, Миша, помоги Андрею — увезите княгиню отсюда, когда ей станет лучше.

Репнин, растерявшийся от натиска Корфа, кивнул и остался с Андреем и доктором.

— Испугались? — с небывалой для него сердечностью спросил Владимир, поддерживая Анну под руку.

— Ничего, — еще слабым голосом ответила она. — Главное, что все это уже закончилось. Если бы не вы, я…

— Не стоит благодарности, — кивнул Корф. — Еще неизвестно, кто бы из нас показался княгине лучшей мишенью.

А тем временем доктор велел прибежавшей с пожара Варваре срочно вскипятить ему воды и сказал, чтобы еще поставила прокипятить шприц. И пока Варвара, охая и ахая, выполняла его поручения, он занялся княгиней.

Он попросил ее показать ему язык и постучал пальцами по коленкам. Потом велел следить глазами за перемещениями его руки и спрашивал, какой сегодня год и как ее зовут. Княгиня при этом все действия выполняла исправно, но коленки ее как-то странно подпрыгивали, а глаза западали за яблоко. А когда у княгини, рассказывавшей о муже, в уголке рта появилась слюна, доктор Штерн грустно покачал головой и оставил ее в покое.

Варвара принесла шприц и иглы, доктор быстро набрал из какой-то ампулы и попросил Андрея покрепче прижать мать к себе. С самыми любезными извинениями доктор присборил рукав платья княгини и сделал укол в руку чуть ниже плеча. Княгиня ойкнула и через какое-то время обмякла, а вскоре совсем затихла, позволив уложить себя на тот же диванчик, где только что лежала Анна.

— Что с нею, доктор? — взволнованно спросил Штерна Андрей.

— Боюсь, у вашей матушки на почве больших переживаний случился срыв.

— Вы хотите сказать, что она?..

— Похоже, Марию Алексеевну постигло небольшое помутнение рассудка.

— Вы уверены, что это по-настоящему, Илья Петрович? — не очень осторожно спросил Репнин.

— Да как ты смеешь! — сверкнул на него взглядом Андрей.

— Господа! — остановил их доктор. — У меня нет никаких сомнений, что княгиня сейчас не в себе. Давайте будем уважать ее состояние.

— Это надолго? — не удержался от вопроса Репнин.

— Да замолчишь ты, наконец?! — бросился было к нему Андрей.

— Я, кажется, вас попросил обоих, — гневно промолвил Штерн. — Немедленно прекратите это. И вы — Андрей Петрович, и вы — Михаил Александрович. Негоже так себя вести в присутствии больной женщины. О том, что она сделала, разговор будет позже. Сейчас она больна, и следует о ней позаботиться. И поэтому вы, князь, ступайте к господину барону, а вы, Андрей Петрович, везите матушку домой. Да присматривайте за нею получше.

ЧАСТЬ 3

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 1

«Враги? — Враги»

— Где я? — слабым голосом прошептала Анна, приходя в себя и приподнимая голову.

— Вы дома, и больше вам ничего не угрожает.

Анна, с трудом разомкнув веки, открыла глаза и увидела лицо Владимира. Он стоял на коленях перед кроватью и смотрел на нее с таким участием и теплом, что Анна смутилась. Она инстинктивно дотронулась рукой до пуговиц на платье — нет-нет, она была одета, она была в своей комнате. Анна поднялась и села на кровати, Владимир тут же встал и протянул руку, чтобы помочь. Анна с благодарностью кивнула ему, но от помощи отказалась.

— Что со мной, что случилось?

— Вы ничего не помните?

— Все, как в тумане. Помню Ее сиятельство. Княгиня так страшно кричала там, в конюшне! Грозила клеймом, каким клеймят лошадей. Она выкрикивала очень странные слова. Понимаете, она считает, что я разрушила ее брак. Она говорила, что я отняла у нее Петра Михайловича! — воскликнула Анна.

— Забудьте! Не обращайте внимания на слова этой несчастной, — улыбнулся Корф. — Княгиня тронулась умом. Ненависть и злость довели ее до этого, и теперь ее ждут или тюрьма, или лечебница.

— Значит, это не сон? Угрозы, пламя и дым? Мне кажется, потом я видела пистолет в ее руке…

— Да, правда, — кивнул Владимир. — Был пожар, и вы, наглотавшись дыма, потеряли сознание. Доктор Штерн привел вас в чувство, но затем опять появилась княгиня, она хотела вас убить. По счастью, мы помешали ей.

— Мы?

— Я… Потом я помог вам добраться до своей комнаты, но в коридоре вы снова почувствовали себя плохо, и я взял на себя смелость донести вас, — Владимир говорил робко, смущаясь, как будто оправдывался за то, что был добр и внимателен к ней. — Но теперь все позади. Княгиня созналась в убийстве отца, и она будет наказана за свои преступления по закону.

— Сегодня я впервые увидела ее такой. Никогда бы не подумала, что эта милейшая женщина может быть такой жестокой. Бедная Лиза! — с горечью сказала Анна и попыталась подняться. Но ее качнуло — Корф тот час же подхватил ее, не давая упасть.

Владимир прижал Анну к себе и обнял мягко и нежно, как будто хотел защитить от всего плохого и опасного на этом свете. Анна чувствовала, как он осторожно вдыхает аромат ее волос. Голова ее и так кружилась. От этого прикосновения она почувствовала, что уплывает — погружается в теплую реку, сильное течение властно увлекает за собой всю ее целиком.

Корф приблизился с поцелуем. У Анны не хватило духу прервать этот длившийся вечность поцелуй, уже и сама она не хотела останавливаться. Вдруг сделалось так легко, так сладостно, что она не смогла противиться этому неведомому доселе чувству. Анна не понимала, что с ней происходит: ощущение счастья и гармонии ясно свидетельствовало, что не только губы, но и души их слились в этот миг, став одним, неразделимым целым. И все вокруг перестало существовать для нее!..

— Что это? — тихо спросил Корф, усилием воли отрываясь от Анны. — Ты плачешь, родная? Зачем, отчего?

— Не знаю, — сквозь слезы прошептала Анна. — Не понимаю.

— Не надо, не плачь. Все будет хорошо. Успокойся, Анечка, люби… — Корф вдруг оборвал себя на полуслове и снова поцеловал ее — на этот раз быстро и резко.

— Что вы делаете? — оттолкнула его Анна. — Как вы смеете!

— А почему бы и нет? — недобро усмехнулся Корф. — Красивая девушка позволила мне себя поцеловать. Но почему же только один раз? Мне мало.

— Я позволила? — вздрогнула Анна. — А мне-то показалось, что вы изменились.

— С чего бы это я должен изменяться? Себе я нравлюсь и таким! — вызывающие ответил Корф.

— Господи! — с ужасом глядя на него, воскликнула Анна. — Владимир, какой вы недобрый. Вы все время лжете, вы боитесь быть искренним. Отчего вы так страшитесь настоящих чувств?!

— Вы смеете упрекать меня в трусости? После всего, что я сделал для вас? — тон Корфа стал надменным и жестким.

— Я не просила об этом.

— И вы согласились бы умереть? — язвительно спросил Корф.

— По мне, лучше смерть, чем ваши издевательства! А я уж думала, мы стали друзьями…

— Друзьями? — прищурился Корф. — А вы всех своих друзей так целуете?

— Друзьям я готова отдать и больше, — с вызовом бросила Анна. — Но вам это не дано будет узнать никогда! Больше вам не спрятаться под маской. А я в следующий раз уже не буду так наивна, чтобы поддаться на ваш обман.

— А вы надеялись на следующий раз?

— Вы бессердечный человек, Владимир! Немедленно оставьте меня, — Анна усталым движением указала ему на дверь.

— Похоже, дым все еще не выветрился из вашей прелестной головки, — издевательским тоном произнес Корф. — Вы забыли, что ваш хозяин я, и это я решаю, когда и что надо делать моим крепостным.

— Анна! Вы у себя? Как вы — живы, здоровы? Я могу к вам зайти? — раздался из-за двери голос Репнина.

— А, вот и следующий… как я понимаю, друг? — зло рассмеялся Корф, открывая ему дверь. — Заходи!

— Что это значит? — не понял Репнин, провожая Владимира взглядом. — Что он хотел мне сказать?

— Это он не вам, это он мне ответил, — тихо произнесла Анна.

— Владимир, может, и странно ведет себя в последнее время, но вы должны простить его, Анна, — столько волнений за эти дни.

— С каких это пор он стал нуждаться в услугах адвоката?

— Не адвоката, а друга. Тем более что мне показалось…

— Вам показалось, — тихо и вместе с тем твердо оборвала его Анна. — Извините, князь, я очень устала и хотела бы отдохнуть.

— Анна! Вы прогоняете меня? — растерялся Репнин. — Но чем я провинился перед вами?

— Ничем, но вам надо спешить, вас ждут в таборе.

— В таборе? Зачем мне ехать в табор? — удивился Репнин. — Все благополучно завершилось, убийца найден, Владимир вернулся домой. А я могу снова занять свою комнату для гостей.

— А как же Рада?

— Рада? Она, конечно, молода, красива, но она цыганка и немного колдунья, а мне нравится совершенно другая девушка.

— Но она сказала, что вы были с ней…

— Нет, Анна, нет! — воскликнул Михаил. — Она только выдала желаемое за действительное. Как только представилась возможность, я тут же бросился вас искать, но, увы! — опоздал. Когда мы нашли способ, как уличить княгиню в совершенном ею преступлении, я вернулся за вами и спас вас из огня, я вынес вас из конюшни…

— И вы? — Анна готова была разрыдаться. — Не слишком ли много у меня спасителей сегодня?!

— Анна, чем я обидел вас? Что мне сделать, чтобы вы перестали плакать? Ведь вы дороги мне, я готов на все ради вас.

— Простите, но мне ничего не надо. Как вы и сказали, все завершилось и вернулось на свои места. Вы князь, я крепостная.

— Это можно исправить. Я думаю, Владимир подпишет вам вольную. А если нет… если нет, я выкуплю вас у него!

— Чтобы смотреть, как я буду мыть полы в вашем доме? — сквозь слезы улыбнулась Анна, припомнив сцену, которую Корф с Репниным разыграли перед управляющим в таборе.

— Чтобы каждое утро видеть ваши сияющие счастьем глаза и наслаждаться этой картиной бесконечно, — с пафосом произнес Репнин и бросился поцеловать ей руку.

— А это из какой пьесы? — лукаво спросила Анна.

— Это из моего сердца! Я прямо сейчас отправляюсь к Владимиру, я задам ему этот вопрос. И пусть он только попробует манкировать ответом!

Репнин по-гусарски прищелкнул каблуками и выбежал из комнаты, оставив Анну наедине с невеселыми мыслями. Тревожно было на душе. Счастливое избавление, о котором говорил Репнин, ожидаемой радости от перемены в судьбе не добавило. Владимир по-прежнему играл с нею, как кошка с мышкой. Анна желала только одного — чтобы он разобрался в своих чувствах, сказал что-то с определенностью, которая положила бы конец пустым надеждам.

Надеждам на что? Анна поймала себя на мысли, что впервые думает о Корфе, как о Михаиле, и даже серьезней. Прежде ей казалось, что самое главное — это стать Владимиру другом. В ее мечтах он относился к ней, как к сестре, которой на самом деле у него не было. Теперь же в сердце вкралась новая печаль, подспудно она ждала от него прямого объяснения в любви, страдая из-за боязни Корфа открыться в своих истинных чувствах.

Все! — решила Анна, ждать у моря погоды она больше не в ее силах. Она должна предпринять что-то сама. Анна взяла свой саквояж, стоявший собранным еще с того момента, как Полина сообщила ей, что Репнин у цыган в таборе умирает, и, оглядев комнату, как ей казалось, в последний раз, вышла.

— Ой, и куда же это мы собрались? — всплеснула руками Варвара, когда Анна появилась на кухне с саквояжем в руках. Она не могла уехать, не попрощавшись с доброй и верной нянькой и поверенной в ее сердечных делах.

— Уезжать мне надо, Варвара, а не то я погибла.

— Да что случилось? Сейчас-то тебе чего бояться — княгиня-злодейка умом подвинулась, да и Модестович наш от нее не сильно отстал, видать, так волновался, что все в голове перепуталось. Молодой барин домой вернулся!

— Вот это меня и страшит, Варвара. Ты даже не представляешь, что произошло, — Анна остановилась, словно собираясь с духом. — Владимир поцеловал меня.

— Здравствуйте! — с облегчением рассмеялась Варвара. — Тоже мне, нашла ирода! Я жизнь прожила — чтоб поцелуй кого вот так напугал, первый раз слышу.

— Варя! — смутилась Анна.

— Что-то ты, девка, темнишь, что-то не договариваешь. Брось-ка по кухне метаться, садись да рассказывай, — Варвара силой усадила Анну рядом с собой у стола.

— Чем же тебе барин наш так плох показался? Или не полюбился тебе его поцелуй?

— Если честно, Варя, — покраснев, прошептала Анна, — я до сих пор чувствую прикосновение его губ.

— Сдается мне, что ты и сама не знаешь, чего хочешь, — подвела итог Варвара.

— Мне, Варя, казалось, я Михаила люблю, но этот поцелуй…

— Не думаю я, чтобы молодой барин тебе зла желал.

— Но и добра он мне не желает. Не хочет он меня от себя отпускать. Никогда Владимир не даст мне вольную. Хочет, чтобы я навсегда осталась крепостной. Запуталась я, Варвара. Вот и решила: бежать надо, бежать, чтобы забыть и того, и другого.

— Да разве от чувств убежишь, девонька? — вздохнула Варвара. — Тот, кто люб, всегда будет рядом. Если и не наяву, то в мыслях да в сердце. Их куда выкинешь?!

— В Петербург поеду, Владимир обещал меня продать Оболенскому. Пусть так и будет.

— Дело твое, я тебя неволить не стану, и выдавать тоже. Но учти, бежишь ты от самой себя. Одни мучения здесь оставляешь, другие появятся.

— Нет, я бегу от унижения, Варвара! И, быть может, если я не буду каждый день его видеть, скорее забуду. Ведь, правда, Варварушка?

— Жизнь покажет, храни тебя Господь, — Варвара широко перекрестила ее и обняла на прощанье.

— Ты только не переживай за меня, слышишь, все будет хорошо! Я не пропаду, — Анна расцеловала Варвару в обе щеки и вышла. Она решила попросить Григория заложить карету и тут же и уехать, пока не хватились. Анна не сомневалась — Григорий перепроверять указания барина не пойдет, мужик он был доверчивый и добрый. Она только не заметила Полину, которая подслушивала за дверью весь их с Варварой разговор.

* * *

— Что же, мой мальчик, можешь быть доволен собой — ты получил такую прекрасную возможность открыть Анне свои чувства и сделал все, чтобы она ответила тебе взаимностью!

— Отец! Не смейтесь надо мной! — Владимир не заметил, как начал кричать, обращаясь к барону. Призрак возобновил свои визиты, на этот раз возникнув в момент наивысшего раздражения. Уйдя к себе, Владимир уже не сдерживался, круша все, что попадалось под руку, смел со стола бумаги, пресс-папье и не горевший — слава Богу! — светильник.

— Свои трудности ты создаешь себе сам! — продолжал отец, наблюдая за сыном из дальнего угла кабинета. — Ты ведешь себя, как мальчишка, который всего боится, но желает прослыть храбрецом и оттого путает смелость с наглостью.

— Я не хотел! Я просто не смог сдержаться в ту минуту. Увидел это прекрасное заплаканное лицо и потерял самообладание. Она так красива, отец!

— Сначала реши, что для тебя важнее, краткий миг обладания этой красотой или любовь, которая стоит всей жизни. Наберись терпения.

— Разве теперь она поверит мне? — Владимир без сил рухнул в кресло и схватился руками за голову. — Я все испортил. Я снова восстановил ее против себя. Как я мог? Забудет ли, простит ли она меня?

— Тобою сейчас движет ревность, которая мутит разум…

— О да!.. — вздохнул Корф.

— Если не готов к борьбе — уйди в сторону, чтобы не потерять еще и друга.

— И навсегда потерять Анну? Нет, никогда!

— Борись за свою любовь!

— С кем? С Анной или Репниным? Или с обоими одновременно?

— С самим собой! Усмири гордыню! Ты любишь Анну — так докажи самому себе, что ты достоин ее любви!

— Легко сказать!

— И трудно сделать, — кивнул ему отец. — Но стоит однажды переломить гордыню, и ты поймешь, что любовь — это искусство отдавать, а не завоевывать.

— Да что Вы знаете о любви? Как вы можете советовать? Вы, кто за всю жизнь не отдавался безумию страстей. Благополучный семьянин, унылый вдовец! Оставьте меня с запоздалыми нравоучениями! Оставьте меня!

— Сейчас тобой руководит вполне законная ненависть к моей семье. Я не стану докучать и тотчас же откланяюсь, — растерянно сказал Андрей Долгорукий, неожиданно вошедший в кабинет.

— А? Что? — Владимир посмотрел на него мутными глазами, но через мгновение опомнился. — Нет-нет, прости, Андрей. Я, кажется, просто перенервничал.

— Это неудивительно. Столько пережить за какие-то несколько дней! Сможешь ли ты говорить со мной? Готов ли выслушать мою просьбу?

— Конечно, проходи, садись. Я слушаю тебя.

— Прежде всего, — кивнул Андрей, присаживаясь к столу в кресло напротив друга, — я бы хотел извиниться перед тобой, если, конечно, слова могут послужить утешением.

— Ты говоришь об имении? — недобро улыбнулся Корф.

— Побойся Бога, Владимир! — вздрогнул Андрей. — Я говорю о твоем отце! Все, что случилось, просто ужасно! В голове не укладывается, что матушка — убийца. Сможешь ли ты простить меня и мою семью?

— Есть вещи, которые, к сожалению, исправить нельзя.

— Но мы всегда были дружны. И ты знаешь, что я не разделял планов матушки насчет поместья. Осталось оформить бумаги, восстанавливающие тебя в правах на него.

— Что ж, спасибо. Хотя я никогда и не сомневался в твоей честности и благородстве. И рад, что ты принял это решение.

— Все, что случилось, не должно разрушить нашу дружбу!

— Ничто не совершенно, — горестно заметил Корф.

— Ты прав. В твоей власти решение — казнить или миловать.

— О чем ты?

— Владимир, моя мать совершила чудовищное злодеяние, но она была не в себе. Моя вина, что я не заметил этого раньше и поэтому не смог предотвратить худшее. Но сейчас маман — просто больная, истерзанная безумием женщина. Ей кажется, будто она снова молода, дома ждут маленькие дети — я, Лиза, Соня… Она потеряла рассудок…

— Мне жаль, — прервал друга Корф. — Я сожалею о твоем несчастье, но я не доктор. Тем более, не судья.

— Вот именно об этом я и хотел говорить с тобой! Владимир, будь снисходителен…

— К убийце?

— К болезни! Во имя нашей дружбы, во имя милосердия! Я прошу тебя не выдвигать против маменьки судебных обвинений.

— Это невозможно! Твоя мать не только попрала дружбу, но и посягнула на творение Господа — на жизнь человека. Она убийца, убийца! — вскричал Корф, вставая.

— Владимир! — Андрей тоже поспешно встал. — Выслушай меня! Ревность овладела ею и управляла всеми ее поступками. Только мать и твой отец знали правду, и я уверен, он чувствовал свою вину перед ней.

— За то, что не мешал другу любить?

— За то, что покрывал измену! И разве ты сам не вызвал бы обидчика на дуэль? А что могла сделать она? Я не оправдываю маменьку, но не она убивала твоего отца — обида и ревность подсыпали яд в его бокал. И они же привели ее к безумию. Теперь она неопасна — она больна, она живет в другом мире — в прошлом, где еще нет ничего: ни предательства, ни убийства. Эта женщина, любимая мужем и детьми, любящая и добрая, не может никого отравить. Ее пощади — она не заслуживает тюрьмы и каторги.

— Да, ты не зря пошел по юридической линии, твоя речь растрогала даже меня — сына убитого ею человека, — с саркастической усмешкой сказал Корф.

— Володя, матушка не может сейчас отвечать за свои поступки, она невменяема, нуждается в лечении. Она виновна, но она неподсудна. Умоляю, будь к ней милосерднее. Небо уже наказало ее, лишив рассудка. Я уверен, если бы Иван Иванович был жив, он отпустил бы ей ее грехи.

— О да, мой отец всегда был добросердечным самаритянином!

— Владимир, твой отец был благородным человеком и настоящим воином. Он никогда не стал бы воевать с женщиной и мстить ей, тем более, когда уже свершился высший суд — суд Божий, наказавший ее по всей строгости и справедливости. Моя мать уже неопасна, прости ее.

— Хорошо, — после тягостно долгой паузы тихо сказал Корф. — Я напишу письмо с отказом от претензий. Но я не желаю больше ни видеть, ни слышать ее.

— Обещаю, что, как только доктор позволит, мы увезем ее на лечение подальше отсюда. Возможно, за границу. — Андрей протянул Корфу руку. — Я благодарю тебя и прошу не отказываться от дружбы.

Корф молча кивнул и пожал протянутую Андреем руку. Тот горячо ответил на рукопожатие и, поклонившись, вышел из кабинета.

— Надо же, какой я благородный! Правду говорят, что дурной пример заразителен. И это все ваше воспитание, отец. Теперь-то вы довольны? — печально спросил Владимир, обращаясь к портрету отца на стене.

— Я доволен, я страшно доволен, что ты вернулся домой! — воскликнул Репнин, вбегая в кабинет на последних словах Корфа. — Андрей успел обмолвиться, что возвращает тебе имение и все права на него.

— Спасибо на добром слове, Миша, — сдержанно ответил ему Корф. — Наконец-то я снова чувствую себя здесь, как дома.

— И что же дальше?

— О чем ты? — нахмурился Владимир.

— Не о чем, а о ком. Когда ты намерен дать вольную Анне?

— Все еще любишь ее?

— Ты не ответил мне! Значит, ты не собираешься освобождать ее? — понял Репнин. — Тогда продай Анну мне.

— Тебе? Чего ради?

— Но ты же собирался продать ее моему дяде, князю Оболенскому!

— Собирался, но передумал. У меня есть свой театр, и я не хочу лишаться лучшей в нем актрисы.

— Послушай, Корф…

— Я не желаю слушать всякий вздор! Анна останется в моем доме на прежнем, как при отце, положении.

— Владимир! Зачем тебе Анна? Что ты задумал сделать с ней?!

— Тебя это не касается! Я могу с ней делать все, что захочу, потому что она моя крепостная!

— Нет — потому что ты ее любишь!

— И как это могло прийти тебе в голову? — с деланным изумлением рассмеялся Корф.

— Я знаю, ты давно ее любишь, но стыдишься в этом признаться — даже самому себе.

— Если бы я любил Анну, как ты это себе воображаешь, то старался бы вызвать ответное чувство, а не лютую ненависть.

— Нет-нет, тебе меня не обмануть! Все это только слова, а на деле ты боишься отпустить ее от себя. Потому что знаешь — свободная Анна никогда не станет твоею, а предпочтет тебе кого-нибудь другого.

— Уж не тебя ли?

— Надеюсь, что меня. По крайней мере, я не запятнал себя перед нею романами, приводящими к дуэли, и отвратительной грубостью, — с вызовом сказал Репнин.

— Неужели я настолько плох? — Владимир снова спрятался за спасительно иронией.

— Ты разбил много сердец, Володя, но на этот раз у тебя ничего не выйдет.

— Желаете пари, сударь?

— Такие пари заключают только негодяи.

— Так вот, — воскликнул Корф, вставая, — этот негодяй обещает тебе завоевать сердце Анны. И его, негодяя, уже никто не остановит. Даже ты, благородный рыцарь!

— Анна никогда не полюбит тебя! — Репнин тоже поднялся ему навстречу. — Анна любила и любит только меня!

— Тебе нравится тешить себя иллюзиями? Пожалуйста, но уже через несколько дней она преданно и с любовью будет смотреть мне в глаза.

— Ни за что! Через пару дней мы уедем с Анной в одной карете, а ты благословишь нашу любовь.

— Идеалист!

— Фигляр!

— Барин, скорее! — с порога закричала Полина, врываясь без стука в кабинет Корфа. — Анна хочет бежать, она уже на конюшне, Григорий карету заложил.

— Что? — в голос воскликнули оба соперника и вместе бросились к двери, едва не столкнувшись лбами. Но Владимир так посмотрел на друга, что Репнин счел за лучшее пропустить его вперед, но и сам тут же последовал за ним.

Они вбежали на конюшню, задыхаясь не столько от бега, сколько от ужаса, но для одного — смешанного с ненавистью, а для другого — с обидой. Увидев их, Анна вздрогнула и остановила Григория, уже собравшегося выводить лошадей. Григорий с недоумением уставился на нее и пожал плечами, словно говоря — вас, благородных, не поймешь, то едут, то опять поворачивай оглобли!

— Полина, отнеси вещи Анны в ее комнату, — зло велел Корф запыхавшейся Полине. — Мне любопытно, однако, куда это вы едете?

— Вы, помнится, хотели отправить меня в Петербург, к господину Оболенскому, — нашлась Анна. — Я решила выполнить распоряжение барина.

— Да-да, ты этого хотел! Я тоже это помню, — поддержал ее Репнин. — Буду рад сопровождать вас, Анна. Знаете, в дороге всякое может приключиться. А со мной будет безопаснее. Владимир, ты даже не представляешь, как будет счастлив мой дядя! Сцена императорского театра ждет вас, Анна.

— Жаль огорчать дядю, но Анна никуда не едет.

— И таким способом ты надеешься завоевать сердце женщины?

— Мне незачем завоевывать то, что и так принадлежит мне. Я уже устал повторять, что ты говоришь о моей крепостной. Которая, к тому же, только что едва не стала беглой.

— Я никогда не решилась бы на это, если бы могла доверять вашим обещаниям. Чего они стоят, вы нам только что доказали, — гордо ответила ему Анна.

— Господину барону вообще нельзя верить, ибо он сам не знает, чего хочет, — бросил Корфу Репнин.

— Почему же не знаю? Знаю. Я точно знаю, что хочу, чтобы вы перестали вмешиваться в мои дела, князь. Это мой дом, и ты в нем — гость. Или принимай мои условия, или…

— Ты меня гонишь?

— Боюсь, что ты загостился. Пора и честь знать.

— Полагаешь, если я уеду, Анна меня забудет?

— Я всего лишь хочу покоя в своем собственном доме.

— Когда прикажете убираться?

— Немедленно!

— Думаешь, я пропаду? Уверен, Андрей не откажется приютить меня.

— Поедешь к Долгоруким? Вот и славно. Чудесная там соберется компания — мать-убийца, вор-растратчик и секретный агент Его величества. Бог в помощь! — ернически поклонился другу Корф. — А вы, Анна, отправляйтесь сейчас же в дом. До моих особых распоряжений.

— Особых? — вскинулся Репнин.

— Вы все еще не уехали, князь? Поторопитесь, а не то мое терпение может иссякнуть.

— И что тогда?

— Вот тогда и поговорим, а пока, дамы и господа, я сообщил вам свою волю и жду, что вы с пониманием отнесетесь к необходимости ее исполнять, — Корф дал понять, что разговор окончен, и вышел из конюшни. — Анна, следуйте за мной!

— Садитесь, — сухо кивнул он ей, когда они вошли в кабинет. — Я должен объяснится с вами. Я решил не отправлять вас в Петербург, но у меня есть на то свои причины. И я буду вам весьма признателен, если вы примите эту новость как данность, не подлежащую обсуждению.

— Вам не надо ничего мне объяснять, я уже смирилась с удивительными переменами и в ваших планах, и в вашем настроении.

— Почему?

— Вы, как стихийное бедствие, на вас нельзя обижаться или пытаться изменить.

— Я кажусь вам смешным? — побледнел Корф.

— Нисколько. Мне просто грустно от безысходности каждого нашего разговора.

— Ах, да, я понял! Бедная овечка! Смиренная жертва из стада Христова! Прекрасная роль, и главное — всегда вызывает сочувствие у окружающих.

— Роль? Какая роль? Я вас не понимаю.

— Глупая роль, которую вы сами себе придумали. Извините Анна, вы хорошая актриса, но только не в жизни.

— Нет, Владимир Иванович, роль — это то, чем заняты вы. Это вы все время играете, потому что боитесь быть самим собой. Разве не потому вы отменили мой отъезд, что хотели оставить меня себе? Только себе. Тому себе, который приходил в мою комнату вот за этим, — Анна решительно подошла к растерявшемуся от ее напора Корфу и поцеловала его в губы.

— Нет! — оттолкнул ее Корф.

— Лжете. Вы опять лжете. Знаете, я совершенно запуталась, и не понимаю, когда вы настоящий и когда вам верить. Скажите, друг вы мне или враг? Я боюсь вас.

— А я вас, — прошептал Корф.

— Почему вы мучаете меня? — Анна уже готова была расплакаться. — Боже мой! Вы это делаете потому… Потому что вы любите меня?!

— Ступайте к себе и выбросьте из головы сентиментальные глупости из французских книжек, — резко оборвал ее Корф, указывая Анне на дверь.

Она вздрогнула и молча вышла из кабинета.

— И не смотрите вы на меня так, — сказал Корф отцу, с сочувствием и жалостью глядевшему на него с портрета. — Довольно вам вмешиваться в мою жизнь! Вы меня оставили, ушли, вы умерли. И не смейте меня осуждать — буду жить, как могу. Как хочу!

Последние слова Владимир произнес, приблизившись к портрету вплотную, затем взял его обеими руками и перевернул лицом к стене.

— Вы чего-то хотели, барин? — тут же раздался голос вездесущей Полины. — Могу я вам чем-нибудь помочь?

Рыжая голова и роскошные плечи девушки заняли весь дверной проем, Владимир изучающе оглядел ее с головы до ног.

— Помочь? Пожалуй. Закрой-ка ты дверь. Да не из коридора, с внутренней стороны. Закрой на ключ и подойди ко мне…

* * *

Вернувшись в комнату, Анна хотела поскорее запереться, чтобы дать волю чувствам, но тут увидела на столе красную розу из оранжереи, полураскрывшийся высокий бутон на крепком длинном стебле. Роза была свежая и такая нежная и ароматная, что у Анны зашлось сердце — значит, Владимир все-таки любит ее. Он побоялся сказать ей об этом прямо, но признался, используя старинный язык цветов и красок. Анна осторожно взяла розу со стола и вдохнула от нее.

— Как бы ни был прекрасен этот цветок, его красота все равно не сравнится с вашей, — раздался от дверей голос Репнина.

— Слишком сильный комплимент для крепостной, Ваше сиятельство, — смутилась Анна, пряча розу за спину.

— Для меня вы не крепостная, Анна. Вы — самая благородная, самая чистая девушка в мире!

— Так этот цветок от вас? — растерялась Анна.

— А вы думали — от Владимира? Что же, извините, что сюда пришел я, а не он. Не собираюсь долго докучать вам. Я отправляюсь в поместье Долгоруких. Прощайте.

— Простите меня, Михаил! Сама не знаю, что говорю. И уж тем более, не знаю, что и думать.

— Вы правы, все ужасно запуталось, но вы ни в чем не виноваты. Причина в более чем странном поведении барона. Этот безумец осмелился полюбить вас, но не нашел в себе хоть капли мужества, чтобы признаться вам. Он любит вас, Анна!

— Миша, я не желаю говорить о нем!

— Аня! — воскликнул Репнин, бросаясь к ней. — Не подавайте ему никаких надежд, иначе вы рискуете навсегда остаться во власти его горячей и переменчивой натуры.

— Мы больше не увидимся? — тихо спросила Анна.

— Я постараюсь помочь вам. Нельзя позволить ему мучить вас. Я поговорю с дядей, и вместе мы что-нибудь придумаем. Вы получите вольную, станете актрисой.

— Но я никогда не стану вашей женой?

— Анна! Я боюсь даже мечтать об этом!

— Но хотите это?

— Так же сильно, как благоухает сейчас эта роза, — Репнин попытался поцеловать Анну, но она остановила его.

— Не надо, Миша… Не сейчас.

— Я понимаю, — кивнул он. — Я уезжаю к Долгоруким, но мыслями и сердцем я буду рядом с вами. Прощайте!

Дверь за Репниным закрылась, и Анна без сил опустилась на стул возле трюмо.

Она и в самом деле запуталась. Ей почти удалось убедить себя, что Репнин презирает ее, и с легкостью променял любовь крепостной на вольную любовь цыганки. Но вот уже в который раз Михаил доказывает ей свою преданность — он простил ее невольный обман, простил ее необоснованные обиды. Он, кажется, готов простить ей даже ее симпатию к Корфу. Репнин просто проявил чудеса благородства, спасая ее от управляющего и вынося из огня. Он не скрывает своих чувств, которые лишь окрепли в испытаниях. Он искренен в желании помочь ей. А что же она?

Теперь уже Анна чувствовала себя недостойной такой любви. Тем более, что позволила поселиться в своем сердце новому чувству к другому мужчине. Более закрытому и мрачному, неверному и непредсказуемому. Чувству к тому человеку, кто сводит ее с ума своей невысказанной страстью и мучает — и ее, и себя, будучи не в силах справиться с этим влечением.

Анна не знала, как себя дальше вести. Наверное, она могла бы обратиться за помощью к тому же Оболенскому, и великодушный князь, уже однажды бросившийся ей на помощь, наверняка сделал бы это еще раз. Но в глубине души Анна и не хотела ничьей помощи, с каким-то непонятным ей самой упорством жаждала она испить по капле чашу мучений до дна. Отчего-то мука казалась ей сладкой.

Ее размышления прервал странный писк за дверью. Анна вышла из комнаты и ахнула — у порога лежал хорошенький пушистый комочек, котенок. Анна подняла его и прижала к себе, стараясь согреть. И вдруг увидела, как чуть в стороне стоит Корф и смотрит на нее с тоской и отчаянностью человека, которому больше нечего терять.

— Хотите взять его себе? — грубоватым тоном спросил Корф.

— А у вас были на него другие планы?

— Да, я собирался назвать его Карлом Модестовичем и затем утопить.

— Опять вы шутите, Владимир! Я знаю, что вы на такое не способны, — укоряюще сказала Анна, ласково гладя котенка по шерстке.

— Я не ослышался? Вы только что выступили в роли моего адвоката? Неужели разглядели за маской чудовища доброе сердце?

— А вы и есть добрый. К тому же, вы очень любите кошек. Помните, как помогали мне таскать сливки у Варвары?

— Для наглого рыжего котяры, которого Григорий пригрел на конюшне? — кивнул Корф.

— И совсем не наглого! Он был такой маленький и несчастный!

— И поэтому ему потом всегда приходилось путешествовать с нами в отдельной корзине огромных размеров, — Владимир улыбнулся неожиданным воспоминаниям. — Вы можете взять себе и этого. Только таскать сливки вы меня больше не заставите. Тяжелая длань у Варвары — соломинка…

— Спасибо, — обрадовалась Анна. Она решила подойти к нему, но отчего-то остановилась.

— Вы по-прежнему меня боитесь? Боитесь, что я схвачу вас и силой утащу к себе? Поверьте, я не чудовище. Впрочем, я вас понимаю. Позвольте один вопрос, Анна. Есть ли надежда, что когда-нибудь вы сможете ответить на мои чувства?

— Не стану давать ложных обещаний. Я не знаю.

— Если бы я с самого начала признался вам в своих чувствах, могло бы все сложиться иначе?

— Возможно.

— Тогда забудем все! Давайте начнем все сначала, — с горячностью предложил Корф.

— Невозможно забыть того, что уже произошло, — промолвила Анна.

— Что же, благодарю вас за откровенность. Это даже к лучшему. Я не буду мучить себя несбыточными мечтами, а вы можете спокойно предаваться своим.

Когда Корф ушел, Анна спустилась на кухню, чтобы покормить котенка.

— Я назову его Лучик, — сказала Анна, с нежностью глядя, как Варвара поит котенка молоком из блюдца. Котенок был совсем еще кроха и не умел лакать — Варвара обмакивала какую-то тряпичку, намотанную на указательный палец, в молоко и подставляла палец котенку. А тот с удовольствием лизал тряпицу, полагая, что это его теплая, добрая мама.

— И впрямь, какой-то он весь светлый, солнечный, — согласилась Варвара. — Хорошенький! Откуда он у тебя?

— Владимир принес. Оставил под дверью, как будто котенок сам случайно забрался на второй этаж, а потом подарил его мне.

— Подарил котенка? — покачала головой Варвара. — А я-то думала, что только у барыни Долгорукой рассудок помутился. И наш барин, похоже, тоже заболел — умом тронулся. Не знает, что девушке подарить, чтобы чувства свои правильно высказать.

— Варя! Разве это от чувств? — смутилась Анна.

— А от чего еще? Сдурел он совсем, вот и мечется. Ты бы хоть его приласкала, что ли, может, и отойдет, обмякнет. А потом, глядишь, и здраво рассуждать начнет.

— Да она-то и целоваться по-человечески не умеет, куда ей барина приласкать! — с презрением бросила Полина, проходя в кухню.

— Язык у тебя без костей! — прикрикнула на нее Варвара.

— И язык без костей. И тело мягкое. Молодому барину нравится, — с вызовом глядя на Анну, заявила Полина.

— Срам-то какой! Тьфу на тебя! — Варвара перекрестилась и замахнулась на Полину. — Иди-ка ты отсюда подобру-поздорову, а то, не ровен час, попадешься под горячую руку, а она у меня — сама знаешь…

— Соломинка, — сквозь слезы прошептала Анна, вспомнив слова Корфа.

— Во-во! Соломинка — если опущу, мало не покажется!

— А ты мне не грози! — встрепенулась Полина. — Я вот барину все расскажу, как вы его тут обсуждали, посмотрим, какой он тогда Анне подарок сделает — сто розог или полсотней обойдется.

— Совести у тебя нет, — горестно сказала Анна.

— Это у тебя нет совести. Смотри-ка, в одночасье двух кавалеров хочет охмурить!

— Это тебя не касается! — побледнела Анна.

— Как же это не касается? Ты у меня барина хочешь увести, а я и молчи? Ну, уж нет! И барона ей, и князя подавай! За двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь.

— А я ни за кем и не гонюсь! Это ж ты у нас на деньги падкая, за копейку на любую подлость готова.

— Тоже мне, святая невинность! Ты всегда красоте моей завидовала! Да таланту моему. Все вперед меня лезла — и в театре, и перед барином. Всю жизнь мне испортила, думаешь, я и сейчас терпеть стану?

Полина не на шутку распалилась и, сверкнув глазами, стала искать, чем бы таким в Анну зашвырнуть. Увидела свежие яйца в корзинке, схватила одно из них и бросила в Анну. Яйцо пролетело мимо и с треском ударилось в косяк двери.

— Это по какому же поводу артиллерийский салют? — вполне миролюбиво спросил Корф, едва успевший уклониться от этого символического снаряда.

— А что она! — вскричала Полина. — Почему одним все, а другим ничего? Почему ей и котята, и розы…

— Какие розы? — нахмурился Корф.

— Да те, которыми ваш разлюбезный князь Аньке всю комнату засыпал!

— Это правда? — тихо спросил Корф, оборачиваясь к Анне.

— Правда, — гордо ответила она, смотря ему прямо в глаза.

— Что же, котенок — не розы. Подкидыш, беспризорный выкормыш. Хорошо, если протянет дольше, чем успеют завянуть ваши цветы, — Корф сдержанно кивнул Анне и вышел.

— Ты что ж это творишь, стерва?! — Варвара с половником бросилась на Полину.

— А что я, что? — закричала та и наутек пустилась из кухни.

— Да неужто ж князь всю комнату розами засыпал? — прогнав Полину, обернулась Варвара к Анне.

— Нет, Варечка. Только одна роза-то и была. Только одна! — тоскливо произнесла Анна.

Котенок на полу снова запищал. Анна подняла его, прижала к себе и принялась гладить.

— А чего тогда перед барином похвалялась? Дразнила, что ли?

— Ой, Варя! Я и сама не знаю, что я делаю. Запутал он меня — земля под ногами уже кругом идет!

— Не нравится мне все это, девонька, — покачала головой Варвара. — Давно ведь вам уже пора договориться, а вы все ссоритесь. Не дело это! Ох, не дело…

* * *

Из кухни Корф тотчас же прошел в комнату для гостей и, открывая дверь, столкнулся на пороге с Репниным.

— Ты все еще здесь? Разве я не велел тебе убираться отсюда и поживее?

— Я уже ухожу, вот только решил проверить, не оставил ли чего.

— Это важно — проверяй лучше. Чтобы потом не придумывал повода вернуться — мол, забыл у тебя в доме то, другое.

— Ты несправедлив. Я же стараюсь делать, как лучше.

— Лучше было бы, если бы ты, уезжая, не оставлял после себя мусора в доме.

— Что ты имеешь в виду?

— Я говорю о розах в комнате Анны.

— О розах? Это от чистого сердца. Я не пытаюсь быть оригинальным в своих чувствах.

— А я не требую ничего взамен.

— С чего ты взял, что я корыстен? По-моему, это ты все время думаешь, как загладить свою вину перед Анной.

— Сначала тебя раздражало мое равнодушие к ее судьбе, потом пришлась не по душе моя жестокость. Теперь тебя злит, что я готов заботиться о ней.

— И ты называешь ее рабство заботой? Представляю, сколько зла ты ей еще причинишь, думая, что совершаешь благо. Ты на что-то надеешься? Полагаешь, если сам не помнишь, то и она забыла все твои издевательства?

— Я помню все, — мрачно сказал Корф. — И знаю, что мне нечем гордиться. Но я никогда не отказался бы от Анны из-за того, что она крепостная.

— А кто же отказывается? — улыбнулся Репнин. — Это тебя все время волновало ее происхождение. А я был обижен на Анну только за то, что она сразу же не сказала мне правду.

— Не лги хотя бы мне, — скривился Корф. — Ты никогда не забудешь о ее происхождении. Даже если она будет свободна. Ты испортишь ей жизнь.

— И это говоришь мне ты? Ты, кто с такой легкостью то тянет ее за собой, то отталкивает от себя?

— Запомни, Анна останется со мной! — вскричал Корф.

— Ты же ее хозяин — можешь приказывать, — пожал плечами Репнин.

— Я сделаю ее счастливой. Она станет моей женой.

— Только через мой труп!

— Как вам будет угодно, сударь, — кивнул Корф.

— Это вызов?

— А что, князь Репнин считает ниже своего достоинства драться из-за крепостной?

— Ты сам знаешь, что дело не в этом.

— Ты прав, у нас просто нет выбора. Ты же не оставишь Анну в покое.

— А ты, я смотрю, не прочь по-быстрому избавиться от соперника.

— Не скажу, что мне по душе такой поворот событий…

— Но делать нечего? — с иронией в голосе заметил Репнин. — Хотя мне тоже жаль. Завтра у тебя будет мой секундант.

— Отлично! С нетерпением жду!

— Значит, дуэль?

— Дуэль, — повторил Корф и вдруг попросил. — Репнин, Анна не должна знать об этом.

— Пожалуй, в этом я с тобой соглашусь. И позволь пройти — мне пора.

Корф отступил в коридор и дал Репнину возможность выйти из комнаты. Потом он незаметно направился следом за ним, проверяя, действительно ли тот сейчас же и уедет. Но Михаил и не думал путать следы, он вышел во двор, оседлал Париса, которого держал за поводья полусонный Григорий. Потом Репнин пришпорил коня и умчался по дороге — прочь от имения.

А Корф вернулся в кабинет, но, проходя через библиотеку, он увидел у книжных шкафов Анну.

— Что вы здесь делаете?! — с раздражением воскликнул он.

— Хотела выбрать книгу…

— Разве вас не учили спрашивать разрешения у владельца, прежде чем что-либо взять в этом доме?

— Но… это же библиотека!.. — растерялась Анна. — Хорошо, если отныне для входа сюда требуется специальное разрешение, я обращусь к вам и зайду в другой раз!

— Анна! — Корф заслонил собой дверь, мешая ей выйти. — Я прошу вас, останьтесь! Я должен сообщить вам очень… Очень важную вещь!

— Что-то еще непредвиденное случилось?! — холодно спросила она.

— Скажите, вы любите Репнина?!

— Мне кажется, что это касается только нас двоих — меня и князя! — гневно ответила Анна.

— Действительно! — с ненавистью воскликнул Корф. — И как это я не подумал — вас двоих! И все-таки ответьте мне — вы любите его?

— Мое положение не позволяет мне любить князя!

— Так скажите же ему об этом! Ах, да, я разрешаю вам — напишите ему, я распоряжусь, чтобы письмо ваше тотчас же передали князю.

— Но я никогда не смогу сказать Мише, что больше не люблю его! Я не понимаю, почему вы просите меня об этом? Вы вынуждаете меня отказаться от Репнина только для того, чтобы расчистить дорогу себе?

— Поверьте — это не так. Мне не нужно счастье, добытое подобным способом! Скажите, вы верите, хотя бы в глубине своего сердца, верите, что действительно сможете когда-нибудь быть вместе с ним?

— Что вы все время пытаетесь мне сказать?

— Согласны ли вы оставаться с ним теперь — теперь, когда князь знает, что вы крепостная! По душе ли вам быть возлюбленной, которую скрывают от высшего света, от близких? Быть любовью, которая вместо счастья приносит только горе и страдания?!

— Хорошо, — прошептала Анна. — Я напишу князю. Вы правы, я крепостная, а его ждет блестящее будущее. Он достоин самых красивых и родовитых девушек Петербурга. Я напишу ему, что между нами все кончено.

Анна поклонилась Корфу, невольно под ее взглядом отступившему к двери, и ушла.

«Какой я болван», — подумал Корф. Ему стало стыдно. Он снова командовал Анной, он лишал ее возможности выбора, не оставляя ей времени самой определиться в ее чувствах к Михаилу.

«Я не просто болван, я негодяй, как сказал Миша, — негодяй и трус. У меня не хватило благородства отказаться от дуэли, и вот теперь я заставляю Анну написать письмо, чтобы убедить Репнина отменить дуэль. Я такой подлец! — сам все рассчитал: если Анна даст ему отставку, исчезнет самый важный повод для дуэли. Не я отбил ее у Михаила, я всего лишь „подбил“ ее написать ему.

Должно быть, он сразу же и не поверит, примчится тайно и станет ее убеждать. Но Анна — она наивная и добрая! — она откажет ему, и Репнин вынужден будет просить мировую. Уж конечно, он с уважением отнесется к выбору Анны. И не все ли будет равно, как она сделала свой выбор, по собственному разумению или по моему принуждению? Все будет кончено — все останутся живы. Не так уж важно, какой ценой достанется победа, ведь так?» — рассуждал Корф.

Он прошел в кабинет и достал из сейфа ящичек с пистолетами, открыл его и принялся рассматривать оружие, медленно водя пальцами по холодному металлу.

— Опять готовишься к дуэли? — раздался из глубины комнаты голос отца. — Ты неисправим, Владимир!

— Не вижу иного способа разрешить это соперничество с Репниным. Наши отношения зашли в тупик.

— И не было возможности остановиться раньше? Сколько еще людей должны пострадать из-за твоего несносного характера?

— Вы опять защищаете кого-то другого, но не меня!

— Если ты о Репнине, то могу тебя уверить — Миша сильный человек. Он не нуждается в моей защите. Но Анна… Сколько еще будут продолжаться ее мучения!

— Ждать осталось недолго! Скоро все решится!

— Опять ведешь себя, как мальчишка-задира! Видно, прошлая дуэль тебя ничему не научила!

— Вы же сами говорили, что за любовь стоит бороться!

— Убийство друга — не та цена, которую позволено заплатить за любовь женщины!

— Почему же сразу убийство? Это будет честный поединок!

— Но ты убежден, что погибнет Михаил! Не так ли?

— По крайней мере, я не собираюсь умирать. Но я и не хочу Мишиной смерти. Надеюсь, мне все же не придется стрелять. Если Анна убедит Репнина в том, что она его не любит, дуэль потеряет для него всякий смысл.

— Поверит ли он ей? Если она неравнодушна к Михаилу, то не сможет быть искренней.

— Сможет. Она прекрасная актриса, вы же знаете.

— О!.. Анну трудно заставить делать то, что ей не по душе. И помни — она никогда не полюбит убийцу и скорее возненавидит того, кто отнял у нее надежду на счастье.

— То есть шансов, по-вашему, у меня в любом случае нет? Репнин — живой или мертвый — все равно будет мне помехой?!

— У тебя есть только один шанс — отмени дуэль и предоставь Анне право выбора. Ибо истинная любовь не терпит насилия.

— Basta! Хватит! — разозлился Владимир. — Каждый раз, когда вы даете мне советы, мое положение лишь ухудшается. И не говорите мне, что вы имели в виду совсем не то, что я сделал. Я поступлю так, как считаю нужным! Я буду драться — и пусть произойдет то, что должно произойти!

Владимир встал и крикнул слугу, чтобы принесли огня. В свете свечей видение исчезло, и Корф почувствовал себя намного уверенней.

— Позови ко мне Григория, немедленно, — велел он собравшемуся уходить слуге. Тот с готовностью кивнул и заспешил исполнять приказание — молодой барин сегодня был нервный.

Корф подошел к портрету, повернул к себе и сказал: «Мы и прежде не могли часто найти общий язык. Почему вы никогда не принимали мою сторону, отец? Почему не слушали моих доводов? Я любил вас, всегда любил и люблю до сих пор. Но это вы, именно вы приучили меня свое мнение ставить превыше других, потому что всегда ставили его после собственного мнения — праведника! Как бы я хотел, чтобы хоть иногда вы позволяли бы себе оступаться и заблуждаться. Вы всегда знали, что хорошо, что плохо, знали меру всех вещей и поступков. Вы руководили мной и навязывали свои правила. Больше этому не бывать! Я взрослый! Я сам могу постоять за себя — разобраться с другом, завоевать женщину. И уж поверьте, сам знаю, когда и как мне лучше умереть…»

В дверь постучали.

— Входи! — крикнул Корф, отходя от портрета.

Григорий со всей силой, на которую только был способен, рванул ручку двери и ввалился в кабинет. В тот же момент распахнулось окно, створка опасно стукнула по каменной кладке стены. Владимир вздрогнул — в комнату ворвался холодный ветер. И как будто потянуло дымом…

— Звали, барин? Ах ты, господи, окно-то распахнулось! — Григорий бросился закрывать окно, принюхался. — Со двора гарью натянуло. От конюшни, поди, еще не развеялось. Чего надобно-то, барин?

— Вот возьми, — Корф протянул Григорию ящичек с пистолетами. — Подготовь — почисть и проверь.

— А давненько же вы, барин, не стреляли! — кивнул Григорий. — Решили поупражняться? Прикажете подготовить мишени?

— О мишенях я позабочусь сам. А поупражняться придется. Ступай.

Григорий взял под мышку ящичек и, пятясь, выбрался из кабинета — он казался огромным, как слон в посудной лавке.

«Вот и все, — подумал Корф, — вот и все!»

Глава 2

Тайна старого поместья

— Как там маменька? — с волнением в голосе спросила Соня, когда Андрей и доктор Штерн вышли из комнаты Долгорукой.

— Я сделал Марии Алексеевне еще один укол, — сказал доктор, с благодарностью кивая слуге, помогавшему надеть шубу. — Думаю, что на сегодня этой дозы достаточно. А далее вам, Андрей Петрович, следует отвезти княгиню в Петербург и показать двум-трем светилам в этой области. Я, как вы знаете, в вопросах душевных болезней не силен.

— Позвольте, Илья Петрович, — вмешался в разговор исправник, — но я должен препроводить подозреваемую в тюрьму!

— Боюсь, что сейчас это невозможно, — покачал головой доктор, — и сомневаюсь, что в этом есть особая необходимость. Вряд ли княгиня в настоящий момент может убежать — она находится под действием весьма сильного лекарства.

— Кроме того, — поддержал его Андрей, — я только что имел разговор с Владимиром Корфом, он обещал мне не подавать иск против матушки и завтра же составит все необходимые для этого документы.

— И все же я хотел бы снять с княгини допрос. Меня обязывают к этому следственные правила, — развел руками исправник.

Андрей посмотрел на доктора, тот подумал и кивнул: «Утром вы сможете допросить княгиню».

— Хорошо, я вернусь завтра. Надеюсь, вы не станете чинить мне каких бы то ни было препятствий для совершения законных действий, — исправник откозырял и хотел было уйти, но доктор остановил его.

— Не подвезете меня до города?

— Разумеется, прошу вас.

Исправник и доктор откланялись, оставив Андрея и Соню в гостиной — растерянных и подавленных всем произошедшим.

— Не может быть! — первой нарушила молчание Соня. — Какой позор! Как они смеют обвинять маменьку? Я никогда не поверю в то, что она убийца!

— Я потрясен не менее тебя, но, однако, не могу столь категорично говорить о ее невиновности.

— Андрей! — возмущенно воскликнула Соня.

— К сожалению, дорогая сестричка. К сожалению, есть ряд обстоятельств, которые побуждают меня сомневаться в ее непричастности к смерти Ивана Ивановича.

— А я в этом даже и не сомневаюсь! — резко сказала Лиза, входя в гостиную. Она на ходу сбросила шубу, и Татьяна, всплакивавшая время от времени в своем углу, едва успела ее подхватить.

— Как ты можешь, Лиза! — Соня соскочила с дивана ей навстречу. — Как ты смеешь такое о маменьке!.. Говорят, что она сошла с ума. Но это не правда! Это вы все вокруг лишились рассудка!

— Другие, возможно, и могут ошибаться, но я нет! Я знаю, что маменька — убийца. И барон Корф — не единственная ее жертва.

— Что ты такое говоришь, Лиза, — устало произнес Андрей. — Я понимаю, что ты сердита на нее за свою свадьбу с Забалуевым, но… Послушай, даже Владимир проявил великодушие, пообещав мне простить ее.

— Корф может вести себя так, как считает нужным. В конце концов, барон — его отец. Но я никогда не прощу ей убийство папеньки!

— Опомнись, Лиза! Что ты такое вбила себе в голову?! — вскричал Андрей.

— Ты — злая! Ты… ты… — Соня даже задохнулась от возмущения, не в силах продолжить свою мысль.

— Конечно, — криво усмехнулась Лиза, — это я злодейка-душегубка, а наша матушка — божий одуванчик, невинный цветок!

— Лиза, возьми себя в руки и перестань юродствовать, — строго сказал Андрей.

— Очнись, Андрей! Посмотри правде в глаза! Маменька ненавидела отца так же сильно, как ненавидела барона Корфа. И где теперь барон? И что случилось с отцом?

— Папенька погиб на охоте, — со слезами в голосе прошептала Соня.

— При странных обстоятельствах, — напомнила Лиза, — и после выстрела был слышен женский крик.

— И что это доказывает? — устало спросил Андрей.

— Ничего, — улыбнулась Лиза. — Вот поэтому я и решила проверить, почему же папеньку похоронили так спешно.

— Что значит — решила проверить? — Андрей с ужасом уставился на нее, а Соня разом перестала плакать.

— Я велела выкопать гроб с телом отца…

— А… — вскрикнула Соня и упала в обморок.

— Соня, Соня! — Лиза быстро подошла к ней и потрепала по щекам, приводя сестру в чувство.

— Изыди, сатана! — воскликнула та, отталкивая ее руку.

— Ты не там ищешь дьявола, — грустно сказала Лиза. — И можешь не обвинять меня в богохульстве — гроб оказался пустым.

— Что? — растерялся Андрей.

— Да, — кивнула Лиза и протянула ему небольшую иконку. — Это все, что было в гробе.

— И как это все понимать? — Андрей повертел иконку в руках и передал ее Соне. Та тут же принялась крутить и рассматривать ее.

— Я не знаю, — покачала головой Лиза. — Ты, конечно, считаешь мой поступок ужасным, но разве мы не имеем право знать, что на самом деле случилось с папенькой? Где его тело? Быть может, его похоронили как простого крестьянина? Или, не дай Бог, закопали в лесу без отпевания?! А может быть, кинули на растерзание собакам?

— Лиза, остановись, это слишком жестоко!

— Правда всегда жестока, братец. И я не успокоюсь, пока маменька все не расскажет нам!

— Вправе ли мы сейчас требовать от нее этого? Что бы она ни совершила, она по-прежнему наша мать, — попытался убедить ее Андрей, — она больна, Лиза, пожалей ее. Что бы ни случилось с отцом — это уже произошло.

— Но…

— Подумай хорошенько. Что скажут люди? Какой позор ждет всех нас?! Как я посмотрю в глаза Наташе?

— А как ты смотришь в глаза Владимиру?! — вскинулась Лиза.

— Владимир не стал перечеркивать долгие годы нашей дружбы. Он повел себя в высшей степени благородно, и я счастлив, что у меня есть такой друг.

— Что это? — вдруг спросила Соня.

Лиза и Андрей оглянулись — увлеченные спором, они не замечали, как Соня изучала иконку из гроба отца и, наконец, разобрав ее, под снятым окладом обнаружила полувыцветший акварельный портрет молодой женщины.

— Покажи, — требовательно сказала Лиза и взяла портрет из рук Сони. — Это она!

— Она? — не сразу поняла Соня.

— Уверена, это та женщина, которую любил отец. Интересно, где она теперь? Что она знает о его смерти? Я должна ее разыскать! Я должна поговорить с маменькой! Она же все знала, она знала ее!

— Лиза, — остановил сестру Андрей. — Маменьке недавно сделали укол. Вряд ли ты сможешь поговорить с нею раньше завтрашнего утра.

— Я не хочу ждать! — оттолкнула его Лиза. — Здесь ключ к разгадке всех моих несчастий! Из-за нее маман убила отца, из-за нее никто не смог помешать ей выдать меня замуж за Забалуева. И если я найду ответы на свои вопросы, я смогу разорвать позорный брак с этим мерзким, гадким человеком.

— Me voila! — раздался в гостиной противный, знакомый голос. — А вот и я! Мерзкий и гадкий.

Долгорукие замерли от ужаса — в дверях, отвратительно улыбаясь, стоял самодовольный Забалуев. Собственной персоной.

— Вижу, мне в этом доме не рады. А я так даже соскучился, ну, просто — очень! По моей милой женушке, по очаровательной свояченице. И еще нечаянная радость — бесценный шурин здесь же!

— Но вот уж вас в этом доме никто не ждал! — воскликнул Андрей.

— А куда я, по-вашему, должен идти? Место мужа — подле жены. Разве не так? Опять же, дорогие родственнички, вы у меня в долгу.

— Мы вам ничего не должны! — встрепенулась Соня.

— Ошибаетесь. А по чьей милости я очутился в тюрьме? Разве не ваша сумасшедшая матушка оклеветала меня?

— Да как вы смеете?!

— Смею, Андрей Петрович, еще как смею. Вы думали, Забалуев — чудовище, Змей Горыныч о трех головах? А Горынычем оказалась ваша маменька! Отравила старика и глазом не моргнула!

— Андрей, я не могу это слышать! — Соня зажмурила глаза и закрыла уши ладонями.

— А вы послушайте, Софья Петровна! — жестко сказал Забалуев. — И помните — Забалуев не держит зла и прощает вашему семейству свой позор!

— Какое великодушие! — с иронией процедила сквозь зубы Лиза. — А как быть с вашим обманом? С вашим разоренным поместьем? С миллионами, которых нет?

— Надеюсь, вы простите мне мою слабость? Соврал — каюсь. Но все ведь из великой любви к вам, ненаглядная моя! Уверен — вы еще успеете оценить меня по достоинству и полюбить со всей силой.

— Никогда! — отвернулась Лиза, кусая губы.

— Да будет вам известно, милостивый государь, что я собираюсь написать прошение императору, — сообщил Андрей. — Меня хорошо знают при дворе, и Его величество поможет Лизе избавиться от вас.

— Хотите состязаться со мной в эпистолярном жанре? — еще шире улыбнулся Забалуев. — Давайте начнем писать. Вместе. Вы — императору, а я — сами знаете, кому.

— Вы не меняетесь! — гневно вскричал Андрей.

— А вы не даете мне для этого повода, — усмехнулся Забалуев. — Перестаньте угрожать мне, окажите приют да сестре своей велите, чтобы меня не чуралась. И станем жить поживать да добра наживать!

— Послушайте, вы! Голодранец, враль, мошенник и вор — вы предлагаете мне сделку?

— Не такой уж и голодранец! Вы забываете о приданом Елизаветы Петровны, на которое я теперь имею некоторое право. И, кроме того, по закону мы должны жить с нею под одной крышей и спать в одной постели.

— Этому не бывать, даже если мне прикажет сам государь император! — закричала Лиза. — Андрей, прогони его!

— Пусть он уходит! Немедленно! — поддержала ее Соня.

— Нет, — тихо сказал Андрей после паузы, — я не могу. Нам не нужен еще один скандал. Пусть остается, а мы будем действовать по закону.

— Давно бы так, — хмыкнул Забалуев и направился к выходу из гостиной. — А где теперь наши покои? Где я могу преклонить свою голову, уставшую от тюремных нар?

— Ваше место — на кухне и в комнате для гостей, — отрезал Андрей.

— Побойтесь Бога, Андрей Петрович! Разве кухня — место для дворянина? И потом, какой же я гость — я член семьи, вашей семьи, мой милый шурин.

— Андрей, — Лиза повернулась к брату, — я клянусь — если этот человек попытается переступить порог моей комнаты…

— Неужели убьете? — с притворным испугом спросил Забалуев. — Впрочем, одна убийца в этом доме уже есть. Так что это у вас, наверное, наследственное?

— Вон! — закричал Андрей.

— Вы меня прогоняете?

— Вон отсюда, — усилием воли сдержал себя Андрей. — Татьяна вас проводит в комнату для гостей. Пока живите. Но предупреждаю, вы здесь ненадолго. И поэтому не воображайте, что можете командовать слугами и приставать к моей сестре.

— А как же я буду выполнять свои супружеские обязанности? — принялся сокрушаться Забалуев. — Я бы не хотел давать вам лишний повод для развода.

— Поводов у нас уже и так предостаточно. И мошенничество — один из них. Так что — подите прочь и оставьте нас в покое хотя бы до утра.

— Зачем же так грубо? Я уверен, мы сумеем обо всем мирно договориться. Главное сейчас — избежать нового скандала. И я с удовольствием буду вам в этом содействовать. Так куда я должен идти?

Андрей кивнул Татьяне. Та вышла из гостиной, жестом указывая Забалуеву следовать за ней.

— Давно не виделись! — прошептал Забалуев, когда они вышли в коридор, игриво задевая Татьяну ниже талии.

— Как вы смеете! — отшатнулась она.

— Ух, какие мы страстные! Глазки горят, губки шипят — ох, понимаю я Андрея Петровича. Я и сам таких люблю.

— Что это вы, что?

— А я сейчас объясню. Только не торопись, милая.

— Нечего мне с вами задерживаться, вот ваша комната, располагайтесь. А мне идти надо, дел по дому невпроворот.

— А разве я — это и не дело совсем? — Забалуев попытался втолкнуть Татьяну в комнату, схватив ее за руки.

— Да отпустите же! — вырвалась она.

— Какая страсть! И почему ты не хочешь отдать ее своему барину?

— Вы мне не барин!

— Правильно, я твой друг. Друг, пока ты готова идти мне навстречу. А могу ведь и обидеться. Вот возьму и поговорю с твоей будущей барыней, с княгинюшкой Репниной. Что-то она скажет, когда узнает правду о милом женишке?

— Андрей Петрович сам обо всем расскажет невесте, и вы больше не сможете никому угрожать.

— Ах, какая же ты наивная! Барин-то, поди, уверил тебя, что от невесты откажется и с тобою сойдется?

— Он обещал…

— Да кто ты есть-то? Крепостная! Милая, красивая, даже очень красивая, но глупенькая крепостная. А она — княжна!

— Меня в гостиной ждут, дайте пройти, — твердо сказала Татьяна. — Господа велели чай подавать.

— Чай, говоришь? Так ты и мне принеси, а вместо сладкого — сама будешь. А коли передумаешь — на себя пеняй. И барину скажи, пусть не удивляется, если скоро ему княжна от ворот поворот даст.

Татьяна сверкнула на него полным ненависти взглядом и убежала.

— Что случилось, Танечка? — ласково спросил ее Андрей, когда она вернулась в гостиную. Лиза и Соня уже к себе ушли, и Андрей сидел один на диване, пытаясь собраться с мыслями.

— Чая вам подавать?

— Не до чая мне, — махнул рукой Андрей. — Да и ты ступай отдыхать — столько всего произошло сегодня!

— Почему вы не прогоните его?

— Ты о Забалуеве? — Андрей пожал плечами. — Пока у меня нет иного выхода. Придется какое-то время терпеть его в своем доме.

— А если он еще какую пакость сделает?

— Не бойся. Я не позволю ему вредить нам. Или — постой, Забалуев угрожал тебе? Что он сказал?

— Он… — смутилась Татьяна. — Он велел к нему вместо сладкого к чаю прийти.

— Вместо сладкого? — вспылил Андрей. — Что же, он у меня получит, все получит! А ты иди к себе, отдыхай и не думай об этом мерзавце. Я с ним сам разберусь.

Татьяна, кивнув, ушла, а Долгорукий бросился к Забалуеву.

— Ты что себе позволяешь, подлец! — с порога закричал Андрей, врываясь в комнату для гостей.

— Невежливо, ох, как невежливо, Андрей Петрович, — укоряющее произнес Забалуев, приподнимаясь на кровати и упираясь в спинку. Он был в нательном белье и юрко стрелял глазами. — Врываетесь, как будто я ваш крепостной, кричите истошно — дом весь разбудите, сестрицы снова плакать начнут. Опять скажете, что я виноват?

— Слушай, ты, подонок, — Андрей сжал кулаки и приблизился к кровати, на которой возлежал Забалуев, — если еще раз к Татьяне пристанешь…

— А зачем она тебе, князь? Ты же жениться собрался, — нагло сказал Забалуев.

— Ты не за меня думай, ты за себя отвечай!

— Похоже, Андрей Петрович, все эти волнения так вас напрягли, что вы сами думать уже не можете. Кто-то должен вас направлять, да на путь истинный наставлять, раз уж маменька ваша не в здравии.

— И не вы ли этот кто-то?

— Правильно, я. И поэтому слушай меня, дорогой шурин, внимательно. Мне деньги нужны. Твой дружок разлюбезный, Репнин, покоя мне дает, накопал против меня чего-то. И потому мне срочно надо долг один погасить. А так как ты мне к приданому подступиться не даешь, сам подумай, где эти деньги достать. А я пока повременю его сестре все рассказывать.

— Тебе что — мало? — в ужасе посмотрел на него Андрей. — Живешь в нашем доме, сидеть будешь с нами за одним столом. И тебе еще деньги нужны?

— Деньги всегда нужны. А Татьяна… Да у меня таких Татьян будет! Были бы ассигнации…

— Какой же ты негодяй!

— Да кто угодно! Лишь бы с деньгами, — Забалуев насмешливо посмотрел на Андрея и принялся устраиваться на постели поудобнее. — Теперь ты все знаешь, князь. Думай, как беду мою исправить, а я пока послежу, чтобы тайну нашу от невесты твоей поберечь.

Андрей хотел броситься на него, но сдержался и, до боли сжав кулаки, выбежал из комнаты. А Забалуев тихонько рассмеялся ему вслед и с головой ушел под теплое пуховое одеяло.

* * *

Утром приехал исправник, и Андрей попросил его немного подождать в гостиной — он хотел сам первым зайти к матушке и узнать, как она чувствует себя.

— Андрюшенька! Мой маленький мальчик! Где ты был так долго, а? — слабым голосом приветствовала его Долгорукая.

— Не хотел тебя прежде тревожить, — мягко сказал Андрей, подходя к ее постели.

— Иди ко мне. Садись, — Долгорукая похлопала ладонью по одеялу. — Опять заигрался с деревенскими мальчишками? Так нельзя, Андрюшенька, они у тебя растаскают всех твоих солдатиков, папа будет ругаться.

— Как вы себя чувствуете, маменька? — Андрей сделал вид, что не заметил этих ее слов.

— Отвратительно! Отвратительно, Андрюшенька! Скажи папеньке, пусть доктор больше не делает уколов. Я уколов боюсь!

— Хорошо, родная, — дрогнувшим голосом пообещал Андрей. — Обещаю, что ничего плохого больше с тобой не случится.

Вернувшись в гостиную, Андрей растерянно развел руками.

— Она по-прежнему думает, что отец жив, и мы еще совсем маленькие. Чего вы надеетесь добиться этим допросом? Вряд ли она поймет и услышит вас.

— И все-таки я должен попытаться, это моя обязанность, — настаивал исправник.

— Хорошо, — кивнул Андрей. — Но сначала я попрошу слуг помочь ей одеться и после приведу матушку сюда.

Исправник кивнул и остался ждать в гостиной, пока Долгорукая в сопровождении Андрея не вышла к нему.

— Итак, — приступил к допросу исправник, когда Андрей усадил мать на диване напротив. — Я бы хотел, княгиня, чтобы вы взглянули вот на этот любопытный документ.

— Что это? — Долгорукая по-детски широко открыла глаза и беспомощно оглянулась на стоявшего за ее спиной Андрея.

— Это показания господина Забалуева, — пояснил исправник, — который свидетельствует против вас и которого вы, в свою очередь, оклеветали.

— Это Сонин эскиз? — Долгорукая взяла лист в руки и пробежала его взглядом. — Ужасно неудачная работа. Стоит ли хранить нелепые заготовки?!

Андрей ей даже и помешать не успел — княгиня ловким движением быстро разорвала листок на мелкие кусочки.

— Вы едва изволили взглянуть, — покачал головой исправник. — Но это была лишь одна из копий. И сдается мне, этим поступком вы только подтвердили правильность выдвинутых в ваш адрес обвинений.

— Она сделала это несознательно, она не понимает своих поступков, — воскликнул Андрей.

— Не знаю, не знаю, — исправник с сомнением посмотрел на княгиню, которая с самым что ни на есть отрешенным видом переводила взгляд с одного на другого. — Послушайте, ваше сиятельство, обвинения против вас ужасны, и вам следует отнестись к этому допросу со всей серьезностью!

— Да, как вы смеете так разговаривать со мной? — нервически задергалась Долгорукая. — Вот вернется мой муж из Москвы — он вам покажет, он вас научит соблюдать правила приличия!

— Ваш муж? — нахмурился исправник. — Вы уверены, что он сейчас в Москве?

— А где же еще ему быть? Гостит у генерал-губернатора, князя Голицына. По делам государственной важности!

— Хорошо, хорошо, — кивнул исправник, с сочувствием посмотрев на Андрея. — А сейчас успокойтесь, может быть, ей надо выпить воды?

— Я распоряжусь, — кивнул Андрей и хотел было отлучиться, но княгиня тут же вцепилась ему в руку и притянула к себе.

— Андрюшенька, ты бы взял меня под локоток и повел в спальню? А? — тонким слезливым голосом попросила она.

— Вот видите, — с грустью сказал Андрей, — я же предупреждал, что все это бесполезно. Она совершенно беспомощна.

— Пожалуй, вы правы, — исправник задумчиво почесал горстью в затылке. — Ладно, я еще раз посоветуюсь с доктором Штерном. А пока оставляю ее здесь под вашу ответственность.

— Можете не сомневаться, — кивнул Андрей, — я буду наблюдать за ней. Это ведь моя сыновняя обязанность.

После ухода исправника Андрей отвел Долгорукую в ее комнату. Она тут же повеселела и кинулась к туалетному столику. Принялась пудриться, пробовать румяна и доставать из коробочек свои украшения, примеряя их одно за другим. Андрей еще сильнее расстроился и вышел из комнаты. Но следом за ним к матери прокралась взволнованная Лиза.

Она почти не спала этой ночью — все смотрела в неверном свете свечи на портрет, найденный в иконке, и не могла дождаться утра, чтобы тут же расспросить мать об этой женщине.

— Господи, помоги мне! Пусть все тайное стать явным! — прошептала Лиза, прежде чем войти в комнату матери.

— Лизонька, родная моя! — Долгорукая широко раскинула руки, словно ожидая, что маленькая Лиза сейчас и бросится к милому другу маменьке на шею. — Ты поела кашку? Кашка сладкая, вкусная-превкусная!

— Маменька, я уже давно не ем по утрам кашку. Я выросла, и вы недавно силой выдали меня замуж за старого картежника и проходимца!

— Тебе не нравится кашка? И пусть — я тебя не стану неволить. А играть-то ты любишь? Когда за вами заедет наш любезный сосед Иван Иванович? Вы все так чудесно проводили время в его имении?

— Иван Иванович уже больше ни за кем не заедет, маменька. Вы отравили его. Вы его ненавидели. Его и папеньку. За то, что они обманывали вас.

— Лиза! — погрозила ей пальцем Долгорукая. — Лиза, ты не смеешь говорить так об отце. Он самый прекрасный человек на свете! И у нас с ним трое детей!

— Маменька! Папы больше нет — его вы тоже убили!

— Вспомнила! — Долгорукая многозначительно подняла вверх указательный палец и потом им же поманила Лизу к себе.

— Слава Богу, — выдохнула Лиза.

— Я видела, как мышь родила мышат! — таинственным шепотом произнесла Долгорукая. — Она тут бегала, бегала, бегала, бегала… А потом распласталась и родила мышат. Таких маленьких, не больше ноготка. А я сказала кухарке, чтобы она их бросила в нужник! Это я — я их убила! Я убийца! Нет мне прощения! Нет!

— Да что же это такое, маменька! — с отчаяньем в голосе воскликнула Лиза. — Почему же вы не слышите меня?! Я же говорю вам — папа умер.

— Да что ты говоришь, да ты в своем уме? Петя умер? Мой Петруша умер? Любимый мой, любимый мой муж! Да на кого же ты меня покинул? Ой, Петенька, ой… — принялась убиваться Долгорукая. — Где, где Петруша? Я хочу его видеть. Он в Москве?

— Он скончался.

— А как же я? Как же мои малютки, мои маленькие деточки?

— Мы давно уже взрослые и самостоятельные люди.

— Я осталась одна? — Долгорукая потерянным взглядом обвела комнату. — И некому позаботиться обо мне? Ох, лишенько…

— Мама, мне нужно вам кое-что показать, — Лиза достала из кошелька найденную в пустом гробу отца иконку и подала ее матери.

— Ой! — обрадовано взяла иконку в руки княгиня, и взгляд ее, кажется, прояснился. — Это же его любимая. Она всегда висела у него в кабинете.

— Она уже давно там не висит.

— А откуда тогда она у тебя?

— Неважно, откуда, но в ней я нашла вот это…

Лиза показала матери портрет незнакомки — Долгорукая бросила на него взгляд и снова замкнулась в себе.

— Значит, вы узнали ее?! — поняла Лиза. — Ответьте, кто она?! Маменька, я не отстану!

Долгорукая отвернулась и с отсутствующим видом начала заново перебирать пуховки и румяна. Она переставляла их тонкими, длинными пальцами, словно фигуры на шахматной доске.

— Маменька! Я вижу, вы узнали ее! Не уклоняйтесь от ответа, вы знаете, кто она. Скажите мне! Сейчас скажете, кто эта женщина?!

— Это… — Долгорукая равнодушным взглядом скользнула по портрету и по лицу дочери. — Это…

— Мне надоели ваши тайны, маменька! — разгорячилась Лиза. — Если вы не скажете, кто это, я… Я что-нибудь с собой сделаю!

— Марфа, — тихо обронила имя княгиня.

— Кто? — растерялась Лиза.

— Марфа, наша крепостная.

— У нас нет крепостной по имени Марфа. Или — она раньше была у нас? А где Марфа сейчас?

— Не знаю, — пожала плечами Долгорукая.

— С ней тоже что-то случилось?

— Я не знаю, Лиза. Зачем ты мучаешь меня? Сначала ты мне лжешь, что Петя умер, потом допытываешь меня об этой Марфе. У меня больше нет сил терпеть весь этот ужас.

— Но, маменька….

— Лиза, перестань. Ты прежде никогда не была такой любопытной. Расскажи мне лучше, как там Андрюша, Соня? Не озорничают? Вы играете в куклы? А рисует Соня, рисует?

— Рисует, рисует… — нетерпеливо прервала ее Лиза. — Так ты вспомнишь еще что-нибудь или нет?

— А ты поешь ей на ночь колыбельную? — Долгорукая потянулась к дочери и, как маленькую, погладила по голове.

— Конечно, — грустно сказал Лиза — она поняла, что больше от матери ей сегодня ничего не удастся добиться. — Прости, мне пора идти.

— Но ты не забывай меня, Лизонька! — княгиня подняла на дочь большие голубые глаза — они были чисты и прозрачны, как весеннее небо. — Я буду ждать тебя, приходи завтра. Да, постой… Я хочу сказать тебе, что Соня никогда не ложится спать без своей любимой куклы. Андрюша говорит, что я не должна выходить из комнаты и не дает мне уложить Соню. Так ты уж проследи, милая, чтобы Сонечкина кукла не потерялась. Она без куклы не уснет.

— Хорошо, маменька, — кивнула Лиза, едва сдерживая слезы — вид безумной матери был ей тягостен. — Не переживай, я обязательно прослежу за тем, чтобы Сонина кукла не пропала.

Поговорив с матерью, Лиза собралась съездить к Корфам. Если эта женщина появлялась в их имении, значит, кто-то мог ее видеть. Лиза решила порасспросить обо всем Варвару — та с детства служила в доме старого барона и наверняка знала эту таинственную Марфу. Никого не предупреждая, Лиза отправилась на конюшню и велела Гавриле заложить для нее карету.

— У меня к тебе дело, Варвара, — сказала Лиза, входя на кухню Корфов, — она приехала, стараясь остаться незамеченной. Лиза не хотела встречаться ни с кем из Корфов — ей было бы трудно смотреть в глаза Владимиру и Анне. Анна, Анна, где-то она сейчас…

— Что-то бледная вы, однако, Лизавета Петровна, — участливо заметила Варвара. — Может, чайку вам заварного, с травками?

— Нет, спасибо, я рассиживаться у тебя не хочу. Мне только узнать надо — встречала ли ты в имении женщину по имени Марфа, говорят, она жила у вас раньше. Вот и портрет ее у меня имеется, взгляни.

— Марфа? — Варвара взяла портрет в руки, колоритно подвигала бровями, припоминая, и вдруг просияла. — Ой, правда, Марфа! Так ваш батюшка, Петр Михайлович, продал ее барону Корфу много лет назад.

— Странно, я ее никогда не видела в нашем доме, — удивилась Лиза.

— Так вы еще совсем маленькая были!

— Но и к вам я часто захаживала, а лица такого не помню.

— А Марфа и не жила в поместье, она все больше в Петербурге была, в городском доме наших господ прислуживала.

— А сейчас она где? — с надеждой в голосе спросила Лиза.

— Точно не припомню, — покачала головой Варвара. — Нет, не стану я вам врать, Лизавета Петровна, не знаю я, где Марфа.

— Никто ничего не знает, — сокрушенно махнула рукой Лиза. — А ведь у Марфы был роман с моим отцом. Они встречались здесь, в имении, и Иван Иванович им помогал. У меня и письма их есть.

Лиза достала из кошелька сложенный вдвое розоватый конверт.

— Хм, — протянула Варвара. — А я такие где-то видала.

— Где? — встрепенулась Лиза. — Вспомни, Варвара, милая!

— Такие конверты раз в неделю приходили от отца Георгия. Точно. Вот у него и спроси. Он тоже, может, чего знает.

— Ох, спасибо тебе, Варечка! — Лиза бросилась к ней на шею и от души обняла.

— Да не за что, — кивнула Варвара, проводив ее сочувствующим взглядом.

От Корфов Лиза велела Гавриле срочно гнать лошадей в обитель на озере.

Всю дорогу она с негодованием и обидой вспоминала свою последнюю встречу с отцом Георгием.

«Как он мог, — думала Лиза, — как он мог обмануть меня! Прикидывался святым, а сам все это время безбожно лгал мне. Конечно, он был близок отцу, так же, как и барон Корф. И никакого сомнения, знал о его романе с крепостной и тоже покрывал его, содействовал ему. Отец Георгий передавал эти письма, отец Георгий помогал маменьке скрыть обстоятельства смерти отца. С ним о чем-то секретничал барон Корф за день до того, как папенька отправился на охоту. Господи, это все так похоже на заговор! Теперь понятно, почему отец Георгий так неожиданно сделался отшельником, он был виновен, виновен, как и все, кто оказался причастен к исчезновению папеньки. Но я не дам вам спрятать концы этой страшной тайны и утопить их в мутной воде недомолвок и лицемерных обманов. Я заставлю вас всех признаться в страшном злодеянии и сорву ваши маски. Я найду папеньку, чего бы мне это ни стоило!»

— Никита? — удивилась Лиза, столкнувшись с конюхом Корфов в обители. — Что ты делаешь здесь?

— Помогаю братьям по хозяйству, — объяснил Никита. — Когда ваша матушка стала в нашем поместье хозяйкой, я решил уйти. Молодой барон дал мне вольную, так что я теперь — свободный человек, и могу делать все, что захочу. Вот отец Георгий согласился помочь — попросил братьев дать мне работу. Я уже несколько дней живу здесь, за лошадьми слежу, да с дровами помогаю. А вас-то какая судьба завела так далеко от дома?

— Я ищу отца Георгия. Он очень нужен мне. Очень!

— Вот незадача! А он уехал давеча по богомольным местам, а когда вернется — не сказал.

— Что же мне делать? — Лиза готова была разрыдаться — ей казалось, еще немного, и тайна будет раскрыта, она узнает правду. И вот все рушится, и ей больше не к кому обратиться за помощью!

— Как же вы расстроились, однако, — пожалел ее Никита. — А я ничем вам помочь не горазд?

— Вряд ли, Никита, — покачала головой Лиза. — Вот, если бы ты знал, с кем отец Георгий общался последнее время, кому писал…

— Знаю я, вот уж это точно знаю. Самый раз перед его отъездом он меня просил одно письмо отнести.

— Письмо? — приободрилась Лиза. — А не такой ли был конверт?

— Такой не такой, сказать не могу, но очень похожий, — признал Никита, повертев протянутый Лизой конверт из найденной ею переписки папеньки с его возлюбленной.

— А куда возил-то, помнишь?

— Как не помнить, — Никита махнул рукой в сторону. — В заброшенное имение на краю озера. Я даже и не знал, что в нашем лесу такое есть.

— Никитушка, милый! Отвези меня туда да поскорее! — стала умолять его Лиза.

— Да как же это, Лизавета Петровна, — смутился Никита. — Я же братьям помогать взялся — кормят они меня за это…

— Никита! Помоги! Это вопрос моей жизни и смерти. И может быть, жизни и смерти еще одного человека, — Лиза прижала руки к груди. — Умоляю, отвези меня туда!

— А как же мы до места того доберемся?

— У меня и карета здесь, Гаврила правит. Вмиг и доедем. Обернемся туда-обратно, и братья не обидятся. Никита!

— Ладно, барышня, уговорили вы меня. Только дайте мне минуту — не могу я просто так со двора уйти, разрешения спросить должен. Ждите здесь, я сейчас вернусь.

Лиза не могла поверить своему счастью — это провидение. Господи! Ты услышал мои мольбы, ты поверил, что помыслы мои чисты. Ты же знаешь, не ради корысти или злого умысла — во имя справедливости поиски мои. Одного лишь хочу — найти душу невинно убиенную, освободить ее от пут лжи и позволить воспарить к ангелам небесным, чтобы могли мы со светлою душой помолиться за нее и порадоваться.

Лиза украдкой утерла навернувшиеся на глаза слезы. Она и не чаяла уже, что сможет узнать правду, достучаться до истины. И вот — ее розыски оказались не напрасны. Скоро, скоро она увидит сама и расскажет всем, что же на самом деле случилось с папенькой. Кто и почему убил его. И тогда убийца ответит по закону. И если это все-таки маменька, то она не станет ее покрывать. Нет ей прощения! Господи, да зачем же она это сделала? Почему отняла у детей отца, у себя — мужа? Неужели не могла посидеть, поговорить с ним по-дружески? Убедить, приласкать? Ведь они же были такою счастливой семьей…

— Ну, вот и я, — вернулся Никита. — Отпустили меня братья. Говорят, если вопрос жизни и смерти — поезжай с Богом, помоги доброму человеку в его горе.

Когда карета подъехала к старому заброшенному имению, Лиза вздрогнула.

Она узнала это место, вернее, смутно припомнила его. Кажется, это было одно из родовых имений Долгоруких, оставшееся за Петром Михайловичем. Сами-то они жили в новом имении, входившем в приданое маменьки. Лиза не была в том уверена, но как-то отец привозил ее сюда — давным-давно, когда она была еще совсем маленькой.

Дом выглядел мрачным и пустым. Но нет, она поторопилась признать его нежилым — из трубы поднимался дымок, видно, в доме топили камин. Лиза велела Гавриле остановить карету и ждать их у края леса, а сама попросила Никиту сопроводить ее к дому. Так, на всякий случай…

* * *

— Знакомые места? — понимающе кивнул Никита.

— Да, наше второе поместье. Мы сюда не часто ездили. Отец любил охотиться в этих местах. Но после того, как он умер, в нем больше никто и не жил, и не наведывался.

— А дорожки-то расчищены, — заметил Никита.

— Вижу, и это странно, однако.

— Знаете, барышня, надо мне с вами пойти.

— За заботу спасибо, но ты лучше со стороны последи — не увидишь ли чего неожиданного. А я к дому подойду.

— Но вы же не знаете, кто сейчас там живет.

— Надеюсь, та женщина, которая писала письма моему отцу. Может, у нее удастся узнать что-то о его судьбе.

Лиза решительно зашагала к дому. И не успела она подойти к крыльцу, как из двери вышла закутанная в платок и доху женщина средних лет.

— Простите, — обратилась к ней Лиза, — я проезжала мимо. У вас можно воды попросить? В дом войти, согреться?

— У нас оспа, — тихо сказала женщина. — Вам лучше не задерживаться здесь. Опасно очень. Езжайте дальше с миром, всего доброго вам.

— Постойте, — остановила ее Лиза. — Подождите, мне не нужна вода. Мне нужны вы.

— Да разве мы знакомы? — женщина снова сделала попытку уйти.

— Вот взгляните, — Лиза достала из кошеля портрет возлюбленной ее отца.

— А при чем здесь я?

— Этот портрет хранил в потайном месте мой отец.

— Но я не знаю вашего отца. Я никогда не видела эту женщину.

— Не видели эту женщину? Неужели в доме не осталось зеркал? Не уходите — всмотритесь, вы с нею — одно лицо!

— Ничего подобного! — женщина рукою отвела протянутый Лизой портрет. — Никакого сходства! Вам лучше уехать! Сейчас же!

Женщина вдруг прислушалась к какому-то неясному шуму, доносившемуся из дома, и крикнула, приоткрыв дверь: «Не беспокойтесь, это нищие приходили, денег просили. Я их уже выпроводила!»

Лиза поняла, что больше ничего от нее не добьется, и сделала вид, что уходит.

— Узнали что-нибудь? — спросил Никита, дожидавшийся ее за углом дома. — Это та женщина, которую вы искали?

— Да, она. Это ее портрет, хотя она и не захотела признаться в этом.

— Мне, кажется, знакома ее личность. Она жила какое-то время в нашем поместье, а потом уехали с барыней в Петербург.

— Значит, она солгала мне, сказав, что не знает хозяина дома. Придумала что-то на ходу — эпидемия оспы у них!

— Типун вам на язык! — перекрестился Никита. — В наших краях оспы отродясь не было. Но может, и впрямь лучше приехать сюда в следующий раз?

— Чтобы она успела придумать новую отговорку? Нет, я сейчас вспомнила, что когда-то в детстве мы играли в этом доме в прятки, и Андрей случайно обнаружил тайную кладовую, дверь в которую никто никогда не запирал. Может, она по-прежнему открыта?

— Вы собираетесь пробраться в дом?

— Это дом моего отца, а значит и мой собственный. Я намерена поговорить с этой женщиной с глазу на глаз. И пусть только попробует мне перечить!

Никита сокрушенно покачал головой, но спорить с Лизой не стал, — барыня чудит, дело барское, что под ногами мешаться. Он только тенью потопал за нею следом — вдруг на помощь кликнет. Мало ли что, характер у Лизаветы Петровны, судя по всему, горячий. Упрется — не своротишь, а напролом пойдет — поберегись!

Лиза слышала, что Никита ей в спину дышит, но прогонять его не стала — вот и хорошо, пусть посмотрит здесь по сторонам, подстрахует. Не то, чтобы Лиза чего-то боялась, но какая-то необъяснимая, внутренняя дрожь пробежала по всему ее телу, едва она проникла в дом. На нее сразу же нахлынули воспоминания — где она, безмятежная пора детства? Когда все было ясно и просто, когда самым большим обманом было желание отвести от себя подозрение в краже конфет из буфета или соблазнительно ароматной баночки с вареньем со стола.

— Марфа? Где вы? — громко спросила Лиза, войдя в гостиную через потайную кладовую в коридоре. — Марфа, не скрывайтесь, я не желаю вам зла. Я только хотела поговорить с вами о папеньке. О князе, Петре Михайловиче.

— Здравствуй, Лиза, — вдруг услышала она родной и желанный голос.

— Отец? Отец! — вскрикнула Лиза и покачнулась.

— Лизонька, девочка моя, — отец живой и здоровый смотрел на нее и улыбался сквозь слезы. — А я уже и не чаял увидеть тебя.

— Папенька, миленький! — Лиза бросилась на шею отцу, сидевшему на диване в гостиной. — Ты жив! Господи, ты жив! Какое счастье! Так это не сон? Это правда?

— Я жив, жив, и по-прежнему, по-прежнему люблю тебя.

— А я, глупая, думала, что ты давно умер. Мы все думали, что тебя с нами уже нет. Цветы на могилу носили!

— На могилу? Чертовщина какая-то, моя могила… Лиза видела, что отец не шутит — он искренне рад ее видеть. Рад так, словно это не он, а она считалась без вести пропавшей или похороненной на семейном кладбище.

— Но эта женщина внизу, кто она? И почему она лгала, что ничего не знает о тебе? Что здесь происходит, папенька?

— Присядь, Лиза, — Долгорукий тяжко вздохнул и протянул ей руку, предлагая присесть рядом с ним на диван. — Ты многого не знаешь, Лиза. Я любил твою мать, я обожал Машу, но с каждым годом становилось все более очевидным одно ее качество, со временем заслонившее для нее всех и вся. Я видел, что ее интересуют только деньги. Только деньги и — больше ничего. Мне стало холодно с ней, неуютно. И вот тогда я встретил Марфу!

— Значит, я не ошиблась, это все-таки она, Марфа…

— Марфа — чудесная женщина. Она отдала мне все тепло, всю любовь, на какую была способна. Я знаю, что виноват перед вами, перед Машей, и все же ты должна понять меня — я хотел немножко счастья для себя. Но разрушать семью — нет, никогда! Я не думал, что Маша узнает о моей… О моей любви.

— Бедная мама, — прошептала Лиза.

— О, она пришла в такую ярость! — воскликнул Долгорукий. — Я почувствовал, что она затевает что-то против Марфы — что-то очень жестокое, и решил помочь Марфе бежать. Я умолял ее уехать, и, наконец, она согласилась. Но твоя маменька словно рядом стояла — до сих пор не знаю, откуда она все узнала? Она хотела застрелить Марфу, а попала в меня…

— Боже мой! — Лиза не смогла сдержать слез. — Я подозревала это!

— Не вини мать — она была ослеплена страстью. Я уверен, она никому не хотела зла. Именно поэтому она и убежала, посчитав, что убила собственного мужа.

— Но почему ты не объявился тотчас же, не успокоил ее?

— А вот это уже моя часть рассказа, — негромко сказала Марфа, входя в гостиную. Без дохи и платка она оказалась стройной красавицей с добрыми лучистыми глазами. Она всем своим видом располагала к себе, и голос ее завораживал своей неторопливостью и мелодичностью.

— Вы?! — Лиза от неожиданности встала. — Это вы?

— Простите, что не открылась вам сразу, Елизавета Петровна. Я всего лишь пыталась защитить Петра Михайловича.

— Защитить от законной жены и любимых детей? Марфа, что вы такое говорите?!

— Видите ли, ваша матушка бросила Петра Михайловича в лесу одного, раненого. Когда я прибежала на выстрел, он лежал неподвижный, мне казалось, он уже остывал. Я пыталась поднять его — неподалеку была избушка Сычихи, а она — известная травница. Но силы вскоре оставили меня, батюшка ваш из себя мужчина видный. Я не знала, что мне делать, но вдруг появился отец Георгий. Оказалось, княгиня была у него на исповеди и призналась, что убила мужа. Но ни в чем не раскаялась, а лишь попросила его помочь ей похоронить его тайно — мол, вышел на охоте несчастный случай. Вот тогда я и решила — если жив останется, будет со мной, а я уж уберегу его от всех.

— Так, значит, Сычиха все знала? — нахмурилась Лиза.

— Как не знать — она же его и выходила.

— Да, — кивнул Долгорукий. — Она помогла Марфе, научила, что надо делать, чтобы рану заживить. Несколько месяцев я пролежал без сознания и пришел в себя только благодаря любви и заботе Марфы.

— Что же — на том ей спасибо, — недобро промолвила Лиза. — Только мы чем перед тобой и перед ней провинились, что ты детей своих забыл? Неужели тебе даже в голову не приходило, что твои дети любят тебя и страдают, считая умершим?!

— Лиза, как только я смог диктовать, я тайно переправлял вам письма! — удивился Долгорукий.

— Письма?! — растерялась Лиза.

— Да, письма, я посылал их тайно, чтобы Мария не знала о том, что я жив!

— Ты хотел, чтобы она мучилась сознанием своей вины?

— Я не настолько кровожаден, Лиза. — Долгорукий развел руками. — Просто не желал новых злодеяний.

— Да как же вы не понимаете! — вскричала Марфа. — Княгиня только и твердила: убила тогда, убила бы снова! Она возненавидела его и не смогла простить. Если бы Петр Михайлович объявился, ему неминуемо грозила бы гибель от руки вашей матушки!

— Ах, как благородно! — с раздражением бросила ей Лиза. — Обо всех подумали, обо всех позаботились! Вот только одно неясно — где же они, эти ваши хваленые письма? Мы не получили ни единого!

— Не может быть! — Долгорукий покачнулся, хватаясь рукой за грудь.

— Ни одного письма! — со злостью повторила Лиза. — Ты лжешь мне, лжешь, как и все! Ты думал только о себе, нарочно заставив нас поверить в свою смерть. Ты хотел наслаждаться своим собственным тайным счастьем! Ты предал нас, как когда-то предал маменьку! Я не хочу видеть тебя! Не хочу!

— Постой, Лиза, подожди, — Долгорукий успел схватить ее за руку. — Я не хочу снова потерять тебя!

— Ты потерял меня год назад, когда остался с крепостной, вместо того, чтобы вернуться к детям!

— Лиза, ты не права, ты все не так поняла! Прошу тебя, не уходи.

— О, если бы ты знал, как мне не хватало тебя! Когда маменька совсем прогнала Андрея из дома — отправила от себя в Петербург. Когда выдала меня против твоей и моей воли замуж! Я все время мечтала — был бы жив мой отец, он не допустил такого! Он бы не позволил, чтобы мне было плохо, так плохо! А оказывается, ты был жив, и ты все время жил рядом.

— Подожди, подожди, не уходи, мне очень трудно… — Долгорукий сделал попытку подняться с дивана, и его тут же скрутила какая-то боль.

— Папа, — растерялась Лиза, — прости, прости, я не поняла, что ты так сильно пострадал от раны. Почему, почему же ты мне сразу не сказал!

— Петр Михайлович мужественно переносит увечье, — тихо сказала Марфа, помогая князю сесть. — Если бы вы только знали, какую боль он терпел, пока рана заживала! Он едва не умер!

— Не надо Марфа, не стоит отягощать девочку рассказами о моих кошмарах, — прервал ее Долгорукий.

— Папа! — Лиза снова бросила на шею отцу и разрыдалась.

— Елизавета Петровна, заклинаю вас — не открывайте матери, что вы нашли своего отца! Пусть он останется лучше со мной — здесь. Вы только подумайте, что она сделает с вашим батюшкой, если узнает обо всем?! — Марфа осторожно тронула Лизу за плечо.

— Ложь? Опять ложь? Вы ее уже столько нагромоздили! Не пора ли остановиться? Моя мать совершила много ошибок и изломала жизнь многим людям, — горячилась Лиза. — И только из-за того, что вы уже когда-то все решили за нас, за всех нас! Да как вы смели?

— Лизонька! Я все исправлю! Я даю слово князя Долгорукого! — Петр сделал попытку приподняться.

— Ничего ты не можешь исправить! — резко сказала Лиза. — Все плохое уже случилось. И теперь ты и в самом деле мертв для меня!

— Вот видишь? — воскликнула Марфа. — Я предупреждала вас, Петр Михайлович! Им нет до ваших чувств и до вашей души никакого дела! Я знала, что однажды кто-то из них придет в этот дом и обвинит вас в том, что когда-то вы осмелились полюбить! Вот поэтому я прятала тебя ото всех!

— Марфа? — Долгорукий посмотрел на нее, словно впервые увидел. — Прятала? Что это значит?! О, Господи, письма!.. Ты не переслала ни одного моего покаянного письма детям?!

— Нет! — гордо ответила Марфа.

— Так ты лгала мне?!

— Я защищала тебя. Я боялась за тебя. Я берегла тебя. Я хотела защитить нашу любовь, и я буду защищать ее до последнего вздоха!

— Святые угодники! — Долгорукий откинулся на спинку дивана. — Каждый день, превозмогая боль, я учился ходить, чтобы, в конце концов, добраться до своих детей и вымолить — на коленях вымолить у них прощение! А ты обрекла их на сиротство при живом отце? Лиза! Помоги мне встать.

Лиза тотчас же бросилась к отцу, но опомнилась и остановилась.

— Папа, ты только не двигайся, миленький! Я сейчас, я быстро — здесь рядом Никита, тот, что у Корфов служил. Он нам поможет.

— Петр! Одумайся, — Марфа бросилась перед князем на колени, едва только Лиза выбежала из гостиной. — Останься, Христом-Богом прошу! Все, что захочешь, для тебя сделаю. Только останься!

— Я едва не потерял из-за тебя детей. Я должен исправить это. И прости — но даже вся твоя любовь не в силах заменить их для меня…

Глава 3

Возвращение блудного отца

«Ах, какое прекрасное утро!» — с восторгом подумал Андрей Платонович Забалуев, потягиваясь на мягкой и теплой перине. Снежок искрился на солнце, на небе — ни облачка. «Я жив и здоров, я свободен, и скоро буду снова на коне — при деньгах и удовольствиях, какие только пожелаю. Если этот маменькин сыночек думает, что Забалуева можно не принимать всерьез, то он глубоко заблуждается. Нет, князьку придется раскошелиться, а мне пора бы уже и вернуться к нормальной жизни».

Забалуев вытянул руки вперед и сделал гимнастику для пальцев — тонких ловких пальцев игрока. Забалуев истосковался по азарту и зеленому сукну. Он с большим трудом переносил необходимость соблюдать приличия, вести светские беседы под сладенькие настоечки и расписывать с княгиней долгими вечерами пульку по маленькой. Забалуев жаждал крупных, рискованных ставок, ему было душно в домашней гостиной — хотелось полной грудью вдыхать сигарный чад, витающий над столами в игровом клубе.

Забалуев не был изнеженным сибаритом, но он любил жизнь с ее самыми острыми удовольствиями. Скачки — ставки, рулетка — ставки, карты — ставки, проигрыш — выигрыш. И особенный, главный момент — это когда фарт пошел. Когда ты еще не знаешь, каков окажется результат, но игра завертелась до необратимого, и тебя втягивает под колесо. Восторг, близость абсолютного предела — мечтаний, жизни… Кровь беснуется в жилах — то носится по ним, одуревшая от вина и возбуждения, то припадает к вискам и топит голову в вязкой сладковатой жиже.

«Но ничего, ничего, — улыбнулся Забалуев своим самым дорогим и желанным ощущениям. — Доведу эту игру до конца и все! Тут же в карету, и — в Петербург. А то еще лучше — в Ниццу. Если князь окажется не дурак, он сочтет за лучшее от меня откупиться, но конечно и я себя в обиду не дам, задешево не отделаются. Развода захотел, Андрей Петрович? А пусть попробует, я им не какой-нибудь граф Суворов — обобрать себя не дам и в монастырь не сбегу. Хочет для сестры свободы — пусть положит мне годовое пособие в счет приданого, да еще поможет должок мой закрыть».

Вконец разорившийся на игре Забалуев успел залезть и в казенный карман, да спрятать растрату не успел — дернул же черт княгиню на преступление! А так все было хорошо придумано — влиятельный и обеспеченный жених, готовый породниться с наследницей солидного состояния и родового имени. А что жених не молод, так оно и лучше, по сторонам смотреть не станет, дом будет укреплять. Все рассчитал, кроме одного — недооценил Забалуев будущую свекровь. Ох, недооценил!..

* * *

Забалуев оделся и вышел в гостиную. Долгорукая уже сидела там на своем излюбленном диване — разнаряженная и разрумяненная, как кукла. Она по-совиному крутила головой, зорко оценивая каждого входящего, и стращала и так, и эдак крутившуюся вокруг нее Татьяну.

— Да отойди ты, надоела мне, — махала на нее руками Долгорукая. — Ты кто?

— Господи, барыня, — чуть не плакала Татьяна. — Таня я, прислуга ваша. Вы меня совсем не помните?

— Таня? — княгиня как будто погрузилась в отдаленные воспоминания, но ничего там не найдя, просто решила смилостивиться. — Так и быть, ладно, — помню, помню. А чего тебе надобно от меня?

— Чай я вам принесла — ваш любимый.

— Что же ты врешь, что прислуга? — оттолкнула Долгорукая чашку. — Если и впрямь ты у меня в услужении, то знать должна, что я шоколад люблю, горький и горячий.

— Откуда шоколад-то? — расстроилась Татьяна. — Мы ж в Петербург уже сто лет не ездили.

— А нам и незачем. Вот Петенька вернется и все привезет. И иди ты от меня, утомила, однако.

Татьяна всхлипнула и попятилась к двери.

— А мне ты чая не предлагаешь? — подпер ее со спины Забалуев.

Татьяна ойкнула и отскочила.

— Да вот, возьмите…

— Ты что же это — мне объедки с барского стола суешь? — осадил ее Забалуев. — Свежего принеси, чтоб парок стоял. Да печенье не забудь — с мармеладом. Сладкое люблю, ох, как люблю. Здравствуйте, княгиня.

— Господин… — Долгорукая пристально посмотрела на него.

— Забалуев, — с готовностью подсказал он. — Андрей Платонович.

— Ах, да, — кивнула Долгорукая, наш новый предводитель уездного дворянства. Рада вас видеть. Как ваши дела? Вы, наверное, к мужу приехали? Но Петруша в Москве. Даже и не знаю, имеет ли вам смысл его подождать.

— Подождать? — рассмеялся Забалуев. — Мария Алексеевна, голубушка, я здесь живу!

— Как мило! — захлопала длинными ресницами Долгорукая. — Погостить приехали? Что же, я гостей люблю. Мы с вами беседовать станем. А в преферанс вы играете, любезный?

— Только ради вас, Мария Алексеевна, только ради вас, — Забалуев вальяжно подплыл к Долгорукой и принялся ей ручку лобызать.

— Ваш чай, — объявила Татьяна, возвращаясь в гостиную.

— Вот и умница, — поблагодарил ее Забалуев, велев поставить чашку на столик рядом с диваном. — А пока еще одно поручение исполни-ка. Вели в уезд ехать — портного мне привезти. Новый сюртук хочу, этот я на нарах пролежал, попортился матерьяльчик, поистерся.

— Что же это вы меня не спросили — крепостной девкой в чужом доме распоряжаться? — приподняла бровь Долгорукая.

— А вы мне давно уже и не чужая, Мария Алексеевна, — осклабился Забалуев.

— Это в каком смысле? — тоном оскорбленного достоинства сказала Долгорукая. — Я — мужняя жена, у меня деточки, трое. Или вы думаете, раз Петр Михайлович в Москве, то можете здесь похозяйничать?

— Да, да, в Москве, — ухмыльнулся Забалуев. — А скоро ли вернется?

— Сама заждалась! Как дело обернется. Да и путь не близкий. А он вам по делу нужен?

— По важному, по очень важному и очень срочному делу, — громко сказал Забалуев, наклонившись к самому уху Долгорукой.

— А почему вы кричите, Андрей Платонович? Я сумасшедшая, а не глухая.

— Вот как? — Забалуев впервые за это время с интересом посмотрел на княгиню, но она ответила ему кристально чистым и невинным взглядом. — Ну, раз супруг ваш в отъезде и вернется не скоро, тогда, может быть, вы окажете мне услугу, о которой я хотел просить Петра Михайловича? Дело-то важное, не терпящее отлагательств. Видите ли, на мне, как предводителе дворянства, лежит ответственность следить за всем в уезде. К примеру, за уплатой налогов в казну.

— Да-да, очень ответственная должность! — согласилась Долгорукая.

— Так вот, ваш муж, Мария Алексеевна, как это не прискорбно, не заплатил в этом году подушные подати и с земель.

— Не может быть! У нас нет задолженностей по акцизному ведомству, мой муж — добропорядочный человек и он никогда такого не забывает.

— А в этот раз забыл! — развел руками Забалуев. — А, имперская казна не может ждать.

— Ах, как же так, — расстроилась Долгорукая. — Конечно, у Петруши столько дел!.. Но чем же я могу вам в этом случае помочь? Я не вправе решать без мужа такие вопросы. Вы, однако, дождитесь его, он скоро вернется. У нас сегодня вишневый пирог! Завтра мы с девочками будем играть в шарады. Вы с нами не соскучитесь!

— Мария Алексеевна, я всего лишь не хочу, чтобы у вашего мужа были большие неприятности! Не дай Бог, поместье могут отобрать, все как есть, подчистую!

— Да неужели так серьезно? — Долгорукая на минуту задумалась. — Хорошо! Что я должна сделать?

— Вам надо только передать мне ту денежную сумму, что соответствует земельной пошлине за год. А дальше я все устрою сам! Вам — никаких хлопот! Поймите, я ведь тоже человек подневольный. Могу ли я на вас надеяться? На ту необходимую сумму?

— Разумеется, Андрей Платонович! Я не желаю, чтобы у Петеньки были проблемы с законом. Я дам вам то, что вы просите. Пополудни в два в кабинет заходите, все и получите.

— Маменька! — в гостиную в сопровождении высокой красивой молодой женщины вошла Соня. — А у нас гостья.

— Простите, если приехала некстати, но я посылала вам заранее письмо. Вы получали его?

Долгорукая с недоумением воззрилась на вошедшую.

— Маменька, — Соня быстро подбежала к ней и шепнула. — Ты помнишь, письмо от твоей кузины? Это наша дальняя родственница, Елена Дмитриевна Болотова.

— Надеюсь, что не стесню вас своим присутствием, — скромно улыбнулась неожиданная гостья.

— Что вы, что вы! — бросился к ней Забалуев. — Мы всегда рады гостям. Будем знакомы, я муж их старшей дочери, Елизаветы Петровны, Андрей Платонович, к вашим услугам.

— Пойдемте, я провожу вас в вашу комнату, — Соня неодобрительно посмотрела на Забалуева и увела гостью с собой.

— А дамочка ничего, — бодрым тоном сказал Забалуев. — Весьма приятная и даже во всех отношениях.

— Я что-то подзабыла, вы здесь кто? — ангельским тоном осведомилась Долгорукая.

— Я? — прикинулся Забалуев. — Я жертва вашей неуемной страсти, а вы мой пожизненный кредитор.

— Не помню, чтобы я любила заниматься благотворительностью.

— Судя по всему, вы много еще не помните, но я с удовольствием буду освежать вашу память, — шутовски поклонился ей Забалуев.

— Портной приехали-с, — сообщила Татьяна. — К себе пройдете или здесь разговаривать будете?

— Здесь, конечно, здесь, — воскликнул Забалуев. — Как я могу вести портного в конуру, которую мне отвели в этом доме.

— Что-то у меня голова заболела, — Долгорукая приложила ладонь ко лбу. — Пойду к себе. Верка, помоги мне подняться. Что смотришь, тебе говорю!

— Мне? — растерялась Татьяна. — Таня я, Татьяна.

— Да не все ли равно — девка же. Буду звать тебя девка, если тебе Верка не нравится. Иди сюда и руку подай! Вот так!

Татьяна сглотнула слезы и повела Долгорукую из гостиной.

— Обещание-то свое не забудете, княгинюшка? — Забалуев издалека помахал ей ручкой на прощанье.

— Я не злопамятная, я помню, — кивнула, уходя, Долгорукая.

— Месье Забалуев, — тут же впрыгнул в гостиную ловкий, похожий на стручок, портной. Он был в полосатом жилете под укороченном пиджаком с зауженными рукавами и приталенным силуэтом. И делал в фамилии Забалуева ударение на последний слог — на французский манер. — Будем смотреть журнальчики или сами обскажете мне фасон?

— Журнальчики, конечно же, журнальчики, — Забалуев развалился в кресле, а портной немедленно приспособил у него на коленях замусоленную по уголкам книжицу и принялся перелистывать ее, время от времени тыкая исколотым указательным пальцем то в одну, то в другую картинку.

Забалуев что-то одобрял, на что-то квасился. Хотелось прифасониться, но вместе с тем не опозориться — все-таки он солидный человек в возрасте и положении.

— А что, дружок, может серебряного канту по костюму подпустить?

— Для вас, Ваше сиятельство, — золотого! Золотого, и не меньше! И материала купить наилучшего! — вертелся портной.

— Соображаешь, каналья!

— Чтобы богато было, — кивал портной. — Чтобы в свете не стыдно показаться.

— Вот-вот! Шей, валяй, все равно — женины родственники заплатят, — довольно улыбался Забалуев.

Выбрав фасон, портной принялся снимать с Забалуева мерки, а тот вдохновенно предался пению.

— «Любви утехи длятся миг, а наслажденье помним вечно…»

— Прекрасный тенор, господин Забалуев, — насмешливо сказал Репнин, входя в гостиную. — Удивлен, что вы осчастливили своим присутствием здешние места.

— Из-за Лизоньки, ненаглядной, пришлось переехать сюда, — покосился на него Забалуев. — Она ведь любит есть сладкое, спать на мягком. А мое поместье не очень удобное.

— Мне кажется, господин Забалуев, это вы любите спать на мягком и есть сладкое. И желательно за чужой счет.

— Фи, как пошло и неблагородно! На вас непохоже, князь. Что ты возишься, однако, — прикрикнул Забалуев на портного — он не хотел, чтобы тот присутствовал при разговоре с Репниным. — Хватит меня обмерять, пора уж и за работу.

— Как скажете, — заторопился портной, убирая в саквояж журнал и сантиметр. — Вы позволите завтра же с примеркою?

— Что значит — позволю? — с праведным гневом воскликнул Забалуев. — Жду! Жду и непременно.

Портной пару раз вежливо раскланялся и, пятясь, исчез за дверью.

— Кстати, — обернулся Забалуев к Репнину, с презрительной усмешкой наблюдавшему эту сцену. — И от вас я тоже кое-чего жду. В частности, ваших извинений.

— Извинений? За что?

— За ложные обвинения в убийстве барона Корфа.

— А я перед лжецами не извиняюсь. Ради выгодного брака вы скрыли свою нищету, в надежде, что с помощью княгини Долгорукой завладеете поместьем Корфов.

— А вот это вам доказать никогда не удастся! Никогда!

— Тогда, может быть, мне удастся доказать хищение из государственной казны в вашем уезде?

— Хищение из государственной казны? Ха-ха-ха! Никогда не докажете!

— Уверяю вас, я позабочусь о том, чтобы вор был наказан, — с тихой угрозой в голосе заверил Забалуева Репнин.

— Никогда! — выпрямился тот, приподнимаясь на носки. — Не дождетесь!

— Вы меня еще очень плохо знаете, — улыбнулся Репнин. — У нас в роду все упорные. Пока своего не добьются, не остановятся.

— Не испугали! — зло ответил ему Забалуев, сочтя все же за лучшее ретироваться из гостиной. — Не испугали, говорю вам. Зря вы все это, зря!

— Оно и видно, — рассмеялся Репнин.

— Понимаю, это так тяжело — трое суток сидеть на почтовой станции! Уж лучше путешествовать на долгих! — послышался из коридора сочувственный голос Сони. И тут же она сама вошла в гостиную в сопровождении только что приехавшей гостьи, которая объясняла ей, как избежать превратностей дальнего путешествия.

— Но так получается медленно, очень медленно! А на казенных лошадях, если повезет со смотрителями и деньги есть, то можно путешествовать без остановки!

— Ольга? — воскликнул Репнин. — Госпожа Калиновская?!

— Вы, должно быть, ошиблись… — Ольга, а это была она, изобразила на лице своем крайнее недоумение и даже обиду.

— Вы обознались, князь. Это госпожа Болотова, наша дальняя родственница. Она вдова и приехала в наши места на богомолье! — Соня с легким упреком покачала головой. — А это… позвольте представить вам, Елена, — князь Михаил Репнин!

— Весьма рад знакомству! — не скрывая своего скепсиса, поклонился Калиновской Репнин.

— Я здесь проездом, князь, — кивнула Ольга. — После смерти мужа совершаю паломничество, дабы заглушить скорбь тяжкой утраты.

— Надеюсь, вы простите мои сомнения. Я принял вас за даму, с которой встречался при дворе.

— Надеюсь, вы нас с ней познакомите, если я окажусь в Петербурге, князь?

— Увы, это невозможно, — покачал головой Репнин. — Госпожа Калиновская покинула Россию. Навсегда.

— Наверное, это очень тяжело — расставаться с родиной?

— Дама, о которой я говорю, — Репнин посмотрел прямо в глаза Ольге, — была приглашена ко двору из Польши.

— Ах, вот как? В таком случае, ей не близка горечь подобной потери.

— Как это ужасно, — вставила Соня. — Потерять любимого человека! Вы такая молодая и такая несчастная!

— Иногда приходится умереть, чтобы доказать свою любовь! — грустно улыбнулся Репнин. — Но позволю себе оставить вас. Я бы хотел переговорить с Андреем. Он дома?

— Вы можете застать его в кабинете, — кивнула Соня. — На время болезни матушки он принял на себя управление делами. Елена Дмитриевна! Давайте, я провожу вас в столовую, вам следует подкрепиться с дороги.

— Что же, желаю приятного времяпровождения в вашем богоугодном предприятии, госпожа… Болотова, — церемонно раскланялся с дамами Репнин.

«А вот это сюрприз!» — подумал он, когда Соня и Ольга вышли из гостиной. Репнин растерялся — с одной стороны, он понимал, что случилось нечто из ряда вон выходящее и опасное. С другой — стремление Ольги вернуться в объятия любимого были ему близки и понятны. Но он не мог не понимать и того, что этой встречей и молчаливым согласием принять правила затеянной Калиновской игры он невольно становился ее соучастником. Репнин не сомневался, что приезд Ольги в Россию — это побег. Что же теперь делать — исполнить долг перед государем императором, выдав местонахождение Калиновской, или сделать вид, что ничего не заметил и Ольгу не узнал?

— Послушай, ты напрасно тревожишься, все будет хорошо, обещаю тебе, — с этими словами в гостиной появился Андрей. Следом за ним, как на привязи, шла бледная Татьяна — она первой увидела Репнина и остановилась в дверях. — Что с тобою? Ах, Миша! Как я рад видеть тебя. Что у Владимира — он получил возвратные документы?

— Если честно, я не знаю, — пожал плечами Репнин. — Я вообще-то приехал к тебе со всем своим скарбом проситься на постой. Я не могу больше жить у Владимира.

— Конечно, я с удовольствием приму тебя. Татьяна, посмотри, есть ли еще свободная комната для гостей, и проверь, готова ли она. — Андрей проводил Татьяну каким-то уж слишком сердечным и теплым взглядом и обернулся к Репнину. — Так что же случилось?

— Извини, что доставляю тебе лишние хлопоты. У вас сегодня съезд какой-то. Я видел Забалуева, и эта женщина — как ее?

— Болотова? И не говори, — махнул рукой Андрей. — Но ее приглашала маман, и я не мог отправить ее обратно или предложить переехать в гостиницу женщине в таком горе. А вот Забалуев… Впрочем, с ним я и сам разберусь. Но ты не ответил на мой вопрос. Какая кошка пробежала между вами с Корфом?

— Это не кошка, но тоже… в некотором роде… — смутился Репнин.

— Вы поссорились из-за женщины? Узнаю Корфа! Но можешь не волноваться — здесь ты будешь в полной безопасности.

— Как раз, наоборот. Я иду навстречу этой опасности и прошу тебя сопроводить меня.

— И что сие должно означать?

— Я прошу тебя стать моим секундантом.

— Нет, нет! — воскликнул Андрей. — Вы не можете…

— Прости, Андрей, что втягиваю тебя, но дуэли нам с Владимиром уже не избежать. Все зашло слишком далеко. И поэтому я обратился к тебе…

— И совершенно напрасно! — прервал его Андрей. — Я говорю тебе — нет! И, если Владимир вздумает просить меня о том же, я и ему отвечу категорически — нет, нет и нет!

— Но Андрей…

— Довольно! Больше вам не удастся втянуть меня в эти нелепые игры! Опомнись, Миша! Вы — друзья, вы столько прошли вместе. И все ради того, чтобы наброситься друг на друга из-за… как ты изволил выразиться, в некотором роде кошки? И не проси, и не уговаривай, я тебя и слушать не стану. Или помиритесь, или перестреляйте друг друга к чертовой матери!

Репнин хотел было ему возразить, но вернулась Татьяна и сказала: «Комната готова, Андрей Петрович».

— Вот и славно, — остывая, сказал Андрей. — Проводи Михаила Александровича. И больше ни слова!

Репнин понял, что, по крайней мере, сейчас продолжать разговор с Андреем бессмысленно и вышел из гостиной.

«Идиоты, кретины! — подумал Андрей. — Нашли себе утеху — стреляться. И в такое время! Им бы мои заботы: мать сошла с ума, сестра с утра заложила карету и исчезла в неизвестном направлении. Забалуев настолько обнаглел, что простого шантажа ему мало — заказал за наш счет портного, ест, спит на всем готовом, третирует Лизу — как бы и она умом не тронулась от горя. Следит за мной и Татьяной, она в доме уже и тени боится. А тут еще и гостья незваная… Здесь я, конечно, не прав, она давно к нам собиралась, но сейчас это очень некстати, так некстати!»

— Андрей! Андрюшенька! — в гостиную влетела раскрасневшаяся от волнения Соня. — Папа, папа… Папенька вернулся!

— Соня, — Андрей взглянул на сестру сурово и неодобрительно. — Возьми себя в руки и перестань сочинять. Иначе я начну думать, что шизофрения распространяется как инфлюэнция — по воздуху.

— Андрюша, ты не понимаешь, — Соня подскочила к нему с мокрыми от слез и вместе с тем сияющими глазами и, взяв за руку, потянула за собой к двери. — Это правда! Идем, ты сам увидишь!

Андрей хотел было ей возразить, но слова замерли у него в горле. Он остолбенел, не в силах осознать случившееся — в гостиную вошел отец. Живой и здоровый. Никита, конюх Корфов, поддерживал его, помогая идти, а замыкала процессию Лиза, бледная и счастливая.

— Здравствуй, Андрей! — тихо сказал князь. — Я вернулся.

— Отец, — только и мог сказать Андрей. — Это ты?

— Подойди и обними меня, и тогда сам поймешь, что видишь перед собой не призрак.

— Отец, — Андрей бросился к князю и порывисто обнял его. — Как это может быть?

— Долгая история, — улыбнулся Долгорукий.

— Нет-нет, не уходи от ответа. Я хочу знать правду и немедленно!

— Андрей, — остановила его Лиза. — Мы проделали тяжелый путь, и, мне кажется, было бы своевременным дать отцу отдохнуть с дороги. К тому же, папеньке трудно ходить.

— Андрей прав, — кивнул князь, с благодарностью кивая Никите, помогавшему ему сесть на диван. — Наша встреча слишком затянулась, и теперь я не должен дольше оттягивать объяснение со своими детьми.

— Я маменьку позову! — воскликнула Соня и так стремительно исчезла, что ей никто не успел помешать.

— Вы переглянулись, — заметил князь. — Почему?

— Лиза считает маман виновной в твоем исчезновении, — пояснил Андрей.

— Маша была убеждена, что я погиб, и поторопилась избавить вас от переживаний по этому поводу. Думаю, она просто защищала вас. Как любая любящая женщина, как мать.

— Но где ты был все это время? Почему не давал знать о себе?

— Пуля задела нерв, и более полугода я пролежал без движения, а меня выхаживала… одна женщина.

— Эта женщина присвоила тебя себе! — воскликнула Лиза.

— Она меня защищала.

— О чем ты говоришь? — Андрей переводил взгляд с отца на Лизу. — Вы чего-то не договариваете. Оба.

— Этот портрет, — сказала Лиза, — помнишь, той женщины? Ее зовут Марфа.

— Я писал вам, но Марфа обманула меня — она так и не отправила ни одного из них.

— Значит, все это время Лиза подозревала правду? И она нашла тебя? Это даже в голове не укладывается!

— Не стоит печалиться о прошлом, Андрюша! Я вернулся, и отныне уже никто и ничто не сможет разлучить нас.

— Соня! — послышался из коридора недовольный голос Долгорукой. — Да не тяни ты меня так, рукав оторвешь. Я знаю, что Петя в Москве, но ему еще рано возвращаться… А!

Когда княгиню привели в чувство, она дрожащей рукой боязливо потянулась к голове мужа и провела ладонью по волосам.

— Что ж так рано, Петенька? А у нас к приезду еще ничего не готово. Пирог вот хотели с вишнею, какой ты любишь, да тесто только завели. Мы ведь не ждали тебя сегодня.

— Что с ней? — князь растерянно посмотрел на сына.

— Разве Лиза не сказала тебе?

— Нам было не до разговоров — пока собирались, пока ехали, — развела руками Лиза.

— Машенька, родная, что с тобой? Посмотри на меня. Мне надо столько сказать тебе!

— Петя, а что это у тебя с ногой? Ты с лошади упал? Я же понимаю — дела, дела, и потом Москва не так от нас и близко.

— Маша! Почему ты не слышишь меня? Господи, что я наделал! Это я во всем виноват. Только я, я один.

— Да что случилось-то Петенька? — Долгорукая смотрела на мужа, как маленькая девочка на больного отца — то ли пожалела, то ли испугалась.

— Соня, — негромко, но твердо сказал Андрей, — ты поступила неосмотрительно. Маман еще не готова к таким переживаниям. Пожалуйста, отведи ее к себе.

— Я помогу ей, — тут же вызвалась Лиза, и вдвоем они помогли княгине подняться и под руки повели ее из гостиной.

— Устала я что-то, — уходя, кивнула Долгорукая. — А ты, Петя, молодец, что приехал пораньше. Дети по тебе так соскучились — совсем ты их за делами позабыл.

— Давно это с ней? — вздохнул Петр, провожая жену полным сочувствия и тревоги взглядом.

— Несколько дней. И я даже благодарен небу за то, что с маменькой это случилось.

— Что такое ты говоришь?

— Если бы рассудок ее не помутился, маман ждала бы сейчас тюрьма и наказание за убийство.

— Но я же жив!

— Ты? А при чем здесь ты? Маменька отравила Ивана Ивановича, барона Корфа.

— Как, за что? — князь схватился рукой за грудь и тяжело задышал.

— А разве вам неизвестно? Уже и Соня знает, что ваши поездки к Корфам по четвергам были не так невинны, как вы представляли это нам.

— Это я, я довел ее до крайности! Маша совершила тяжкий грех, но этот грех — на мне! Причина ее ненависти в моих поступках! Бедный, бедный мой Иван!..

— Владимир не стал преследовать ее, но не простил.

— О, если бы вы могли простить меня! За все горе, что я причинил вам! Андрей, я отвезу Машу в Петербург, за границу — мы вылечим ее. Она не будет нуждаться ни в чем. И мы навсегда останемся вместе!

— К сожалению, это еще не полный список наших несчастий, отец.

— Говори, — отдышался князь. — Я хочу испить эту чашу до дна.

— Обуреваемая ревностью и обидой, маменька пыталась отнять у Корфов их имение. Она сговорилась с предводителем уездного дворянства…

— Забалуев? Этот никчемный шут и лизоблюд?

— К сожалению, он еще и заядлый картежник, проигравший все свое состояние и теперь претендующий на наше. Ибо матушка заключила с ним договор и выдала за него замуж Лизу.

— Этого не может быть!

— И теперь Забалуев живет в нашем доме и отравляет нам жизнь.

— Лиза! Девочка моя!.. — Долгорукий схватился руками за голову. — И меня не было рядом! Я писал бесполезные письма и наслаждался любовью вдали ото всех, а моя девочка отдана была в лапы омерзительного проходимца! Мне нет прощения! Я виновен, виновен, виновен!..

— Отец! — остановил стенания князя Андрей. — Сейчас не время предаваться отчаянию. Вы вернулись, вы живы, и мы должны все исправить. Я собирался написать прошение императору о содействии в разводе…

— Я сам напишу его! Я поеду в Петербург и добьюсь для Лизы свободы.

— Папа… — голос Андрея дрогнул — впервые за весь разговор. — Я не знаю, как и сказать — счастье это или нет? Я переполнен чувствами, я потрясен, я в смятении и растерянности одновременно. Я не верю, вы ли это или это чудесный сон. Но я благодарю Господа за ваше возвращение!

— Благодари Лизу, — прошептал князь…

* * *

— Андрей Платонович! — в комнату Забалуева влетел конюх и порученец Долгорукой Дмитрий.

— Ты чего орешь, как резаный, — недовольно поморщился тот, потирая ухо. — Видишь, я отдыхаю. Я думаю, мне тишина требуется и большая сосредоточенность.

— Про Петра Михайловича слышали?

— А что про него слушать! Помер он, уже год, как помер, или ты забыл?

— Вернулись наш барин — целый и невредимый! С Лизаветой Петровной приехал!

— Что за бред! — поморщился Забалуев.

— И вовсе не бред — сами подите, посмотрите! Живой и здоровый! В гостиной с молодым барином разговаривают.

— Врешь! — Забалуева подкинуло. Он рывком вытянул часы из кармашка на жилете — у него же встреча в два часа с княгиней.

— Ладно, Андрей Платонович, я пойду, — попятился не на шутку струхнувший под его взглядом Дмитрий.

— Иди, иди! Проваливай! — Забалуев засуетился. «Вот чего не доставало! — чтобы покойники оживали да сами в семью возвращались, как ни в чем не бывало. Только это что же теперь получается? Значит, князь опять в доме хозяин, и тогда не видать ему денежек, как своих ушей? Плохо это, ох, как плохо, просто отвратительно! Надо быстрее к княгине бежать, пока не передумала или мужу все не рассказала». Забалуев зайцем метнулся в коридор и бросился наверх в кабинет Долгорукого.

Княгиня, как и обещала, ждала его там — сидела за столом, с примерным равнодушием барабаня пальчиками по расходной книге.

— Рад видеть вас, Мария Алексеевна, в заботах и здравии. Никак решили счета просмотреть? Раз уж муженек ваш объявился, надо будет дела передавать?

— Ваша правда, да вот сижу и думаю — почему это Петруша так долго не идет?

— И действительно, почему? — Забалуев бочком стал перемещаться к ней поближе.

— Говорите, должен по податям? Вот я здесь решила все проверить по книгам. Да только не нашла ничего. Чист мой Петенька перед законом. Все заплачено — по полной и в срок!

— Значит, не дадите мне денег, дорогая теща?

— Не дам. Ни сейчас, ни после. И вот еще…

Забалуев вздрогнул, ему показалось, что глаза княгини смотрят на него совсем по-прежнему — холодно и жестко.

— Уезжайте-ка вы отсюда, Андрей Платонович, сами. И побыстрее.

— Вы никак угрожаете, добрейшая Мария Алексеевна?

— Я с утра в лесок ходила, — расплылась в идиотской улыбке Долгорукая, — там цветов наросло — видимо-невидимо. А цветы-то все алые. Говорят, где такие цветы — там покойники в землю зарыты. И если те цветы собирать, то покойники за ними из земли восстанут. Потому что это и не цветы вовсе, а головы. Вот восстанут они и пойдут свои головы обратно вызволять.

— То-то я и вижу, что у вас по дому живые покойники разгуливают! — вскричал Забалуев.

— Чур меня, чур! — заголосила Долгорукая, бросая в него курительной трубкой князя, что всегда лежала на столе. Забалуев едва успел увернуться и выбежал из кабинета, чертыхаясь почем зря.

А вслед ему страшным хохотом надрывалась Долгорукая.

— Что здесь происходит?! — в кабинет, прихрамывая, вошел князь Петр. — Что такое, Маша?

— Маменька! Почему вы здесь? Вам лежать надо! — появился следом за ним взволнованный Андрей.

— Тараканы, Петруша! Тараканы! — Долгорукая бешено принялась вращать глазами и шарахаться от пустоты. — У нас в имении завелись тараканы! Я увидела одного и бросила твоей трубкой.

— Успокойся, я прикажу слугам, чтобы их потравили.

— Хорошо, что ты приехал. Хорошо. С тобой спокойней, — расплакалась княгиня. — А я сломала твою трубку!

— Не беда. Куплю другую.

— Да где же здесь в лесу трубку купить?

— А вот мы в Петербург поедем. Ты не хотела бы пожить там немного?

— Одна?

— Нет. Нет, что ты? Мы теперь всегда будем вместе. Будем ходить в театры, на званые вечера. Я хочу, чтобы ты опять стала прежней Машенькой. Веселой, счастливой. Чтобы ты не боялась тараканов, и чтобы ты снова полюбила меня.

— Я всегда… тебя любила, — прошептала княгиня.

— Прости меня, прости, — князь Петр приблизил жену к себе и поцеловал ее локон, упавший на лоб.

— Андрюшенька, — вдруг заметила сына Долгорукая, — такая радость! Папа перевозит нас в Петербург! Иди, собери игрушки, и Лизе скажи, чтобы собиралась. И Сонечке, чтобы картины свои не забыла с красками.

— Вот и славно, — Долгорукий еще раз поцеловал ее, как маленькую, и кивнул Андрею. — Отведи маму в ее комнату. А я в кабинете осмотрюсь, я так давно здесь не сиживал…

Когда они ушли, князь Петр занял свое любимое кресло за столом и откинулся на спинку. Кожа привычно приняла очертания его тела, и он опять ощутил забытое чувство комфорта и ясности жизни. Как будто не было многих лет наваждения и прошедшего года душевных страданий.

Господи, что это было? Пожалуй, впервые за все это время Долгорукий задал себе этот вопрос и не смог быстро найти для него точного ответа. Долгое время он жил, как в тумане, считая дни до очередного свидания с Марфой. Его тянуло к ней, как будто он был неизлечимо болен, а она оказалась единственным лекарством, на время снимающим невыносимую боль. Боль отсутствия любви. Тоску неизрасходованной ласки. Жажду телесной гармонии. Она была отдохновением от быта и вдохновением для сердца, которое за годы брака стало подзабывать эту возбуждающую вибрацию в области солнечного сплетения. Сплетения линий жизни и точки смерти. Марфа! Что мы наделали с тобой?

— Отец, — в кабинет, постучавшись, вошла Лиза. — Андрей сказал мне, что мы отправляемся в Петербург?

— Там сейчас практикует известный психиатр Саблер, — кивнул князь Петр. — Я был с ним когда-то знаком.

— Это прекрасно, и мы будем рады помочь тебе. И наконец-то заживем, как прежде. Но сначала тебе надо отдохнуть. Я велела Татьяне, чтобы она подготовила твою комнату. Пойдем, я провожу тебя.

Лиза подошла к отцу и протянула ему руку. Долгорукий принял ее, оперся и поднялся с кресла.

— Все так и будет, Лизонька. Мы обязательно заживем, как прежде. Всенепременно!

Лиза проводила отца до его комнаты и хотела открыть дверь, но князь остановил ее.

— Тебе и самой следует отдохнуть. Здесь я уже справлюсь, ступай, родная, ступай.

Лиза ласково поцеловала отца и ушла. Князь Петр открыл дверь и замер на пороге — Андрей в его комнате обнимал с детства прислуживавшую в доме Татьяну. И они целовались.

— Андрей! Да как ты… — Долгорукий не решился завершить фразу.

Татьяна вырвалась из объятий Андрея и, закрывая лицо руками, выбежала из комнаты.

— Может быть, ты объяснишь мне, что здесь происходит?!

— Ничего, — пожал плечами Андрей, стараясь не смотреть отцу в глаза. — Татьяна готовила комнату к твоему приходу, а я зашел проверить, все ли в порядке.

— Андрей, это то, чего я боюсь, или ты просто балуешь со служанками?

— Надеюсь, ты не собираешься читать мне нотации? — с вызовом ответил ему Андрей. — Я давно уже не маленький, да и вы учитель никудышний.

— Не старайся наказать меня более, чем я уже наказан. Идешь по моим стопам?

— Я люблю ее.

— Мой мальчик, наши чувства, наши страсти надо держать на замке, чтобы не причинить никому боли.

— Зачем вы мне об этом говорите?

— Я говорю о том, через что прошел сам — любовь к простолюдинке не приведет тебя ни к чему хорошему.

— Но разве не ради такой любви вы бросили нас? И не смогли бросить ее!

— Это другая история.

— Вот именно — другая, маменька никогда вам не изменяла!

— О чем ты, Андрей?

— Моя невеста, ты помнишь, я был дружен с княжной Репниной, я даже сделал ей предложение, и мы обручились, — Андрей остановился на паузу, чтобы собраться с духом и признаться. — Боюсь, что жизнь при дворе не прошла для Наташи бесследно. Недавно я узнал, что у нее есть любовник. И этот любовник — наследник престола, Александр Николаевич.

— Ты в этом уверен? Возможно, это всего лишь слухи, цесаревич известен своей влюбчивостью.

— Я сам видел, как они целовались!

— Значит, ты делаешь это с Татьяной, чтобы наказать княжну? Видишь ли, сын…

— Оставьте меня в покое! Я не нуждаюсь в ваших наставлениях. Впрочем, и следовать вашему примеру я тоже не собираюсь. Чтобы не оказаться между двух огней, я намерен разорвать помолвку с Наташей. По-моему, это будет честнее, чем юлить, выкручиваться, скрываться, а потом ползать на коленях и молить о прощении.

— Как ты можешь быть таким жестоким?

— А вы?.. — Андрей махнул рукой и выбежал из комнаты отца, оставив его одного и с разбитым сердцем.

В коридоре к нему наперерез метнулся Забалуев.

— Андрей Петрович! Не проходите мимо.

— Что вам нужно, сударь?! — Андрей гневно обжег его взглядом с головы до ног.

— Фу, как мы стали сердиты, — Забалуев скривил губы и поморщился. — Вы так и не надумали оказать мне посильную финансовую помощь?

— Я надумал дать вам пинком под зад!

— Какая несдержанность! — покачал головой Забалуев, но на всякий случай чуть отодвинулся от него. — Тогда, быть может, вы выслушаете еще одно мое предложение? Весьма выгодное, смею вам сказать.

— Что еще за гадость вы придумали?

— Почему гадость? Я готов уступить вам собственную усадьбу. По сходной цене. Не отказывайтесь, Андрей Петрович. Лучшего подарка к свадьбе трудно придумать. Думаю, Наталья Александровна будет довольна.

— Вы готовы уступить мне вашу развалюху? — рассмеялся Андрей.

— Прекрасное имение — лес, угодья, недорого возьму.

— Побойтесь Бога, Андрей Платонович! От вашего леса остались одни щепки, а от угодий — пыль. Знаете ли, да ваше имение даром взять — оскорбление для приличного человека.

— Но можно все поправить, отремонтировать. Выйдет прекрасное семейное гнездышко. А, Андрей Петрович? Только как родственнику.

— Боюсь, вы опоздали со своим выгодным предложением. Свадебный подарок может вскоре не понадобиться. И больше вам не удастся нас шантажировать. Ваше время истекло, господин разоритель уездного дворянства!

— Постойте, Андрей Петрович! — бросился за уходящим Андреем Забалуев. — Куда же вы? Почему не понадобится? Что вы задумали? Постойте, да постойте же…

«Ах ты, черт!» — Забалуев без сил прислонился к стене в коридоре — он был сражен. Все его планы вытянуть деньги, чтобы покрыть долг в казне, рушились один за другим. Забалуев заметался, еще чего доброго Репнин выполнит свою угрозу и упечет его на веки вечные, отправит на каторгу. И тогда все — пиши пропало!

В этот момент он услышал в коридоре шаги. Забалуев отступил в тень — мимо него прошла в гостиную Татьяна. В руке у нее были саквояж и ридикюль — Забалуев вздрогнул. Он как-то видел, что в таком ридикюле Долгорукая возила свои украшения. Задержав дыхание, Забалуев на цыпочках двинулся за Татьяною следом. Он видел, как она поставила ридикюль на столик в гостиной и вышла с саквояжем в прихожую. И тогда Забалуев в один прыжок оказался в гостиной и схватил ридикюль.

— Андрей Платонович, что это вы делаете? — воскликнула только что вошедшая в гостиную Лиза.

— Я? Что? Где? — Забалуев бросил ридикюль на пол.

— Но это же маменькин! В нем она хранит свои украшения!

— Я так и думал, вот и решил проверить закрыто ли на ключ, — брякнул Забалуев.

— Вор! Вор! — во весь голос закричала Лиза.

— Да как вы смеете, Елизавета Петровна, вы что, вы считаете… — засуетился Забалуев.

— Вас выкинут из этого дома прежде нашего развода! Я прикажу исправнику следить за каждым вашим шагом, и, если вы еще раз что-нибудь украдете, он вас тотчас же посадит под арест.

— Я вижу, вы тоже лишились рассудка! Какой исправник, какой арест? И вообще, как вы смеете так разговаривать с законным супругом? Я — ваш господин! Перед Богом и людьми! Извольте быть со мной уважительным и во всем подчиняться!

— А вот это вы, Андрей Платонович, размечтались! Я вас больше не боюсь. Теперь здесь папенька хозяин. А он так просто этого не оставит, вас выкинут из нашего дома!

— Ваш папенька мне не указ, я ваш законный супруг! — в тон ей закричал Забалуев. — Хотите жаловаться? Бегите! Управимся и с вашим папенькой.

— Что это значит? — в гостиную, держась одной рукой за стену, медленно вошел князь Петр. — Кто вы такой, чтобы кричать на мою дочь в ее собственном доме?

— Я? — побагровел Забалуев. — Я ей законный супруг! Венчанный и супругой вашей одобренный!

— Однако это еще не дает вам право обижать ее.

— Он пытался украсть мамины драгоценности, — воскликнула Лиза.

— Наглая ложь! — высокомерно сказал Забалуев.

— Довольно! — прервал его Долгорукий. — Если вы не хотите, чтобы вас тотчас же выставили за порог, умерьте свой пыл и немедленно извинитесь перед Лизой.

— Да за что же? — всплеснул руками Забалуев. — Она меня почти публично оскорбила, выставили вором, и я же еще и должен извиняться? Увольте, Петр Михайлович! Это вы еще должны у меня прощения просить — пораспустили своих дамочек. Одна меня уже оболгала, обвинив в том, что сама и совершила, — дружка вашего, между прочим, любезного, барона Корфа, отравила. Но, слава Богу, есть еще на земле справедливость — меня оправдали! А теперь вторая за меня взялась — в воровстве обвинила. Да есть ли этому предел?!

— Папенька! — расплакалась Лиза. — Да что же это? Неужели же нет на него никакой управы?

— Вот что, дорогой зятек, — едва сдерживая злость, резюмировал Долгорукий. — Я не желаю больше ни видеть, ни слышать вас. Я не могу сейчас прогнать вас, ибо сделанного не вернешь, и вы еще считаетесь мужем Лизоньки. Но имейте в виду — как только я получу Высочайшее согласие на развод, вы и минуты в этом доме не останетесь.

— Что здесь такое, отец? — на шум в гостиную спустился Андрей. И следом потихоньку вышла Долгорукая.

— Все в порядке, — кивнул ему князь Петр, обнимая взволнованную Лизу. — Господин Забалуев уже уходит. — Забалуев осклабился и, изобразив реверанс, направился к двери. Андрей не посторонился, задев его плечом. Забалуев поморщился, но задираться не стал и, втянув воздуху, ужался до той степени, чтобы можно было протиснуться в оставленное Андреем пространство в растворе двери.

— Петруша… — решилась подать голос Долгорукая. — Я уже все собрала, уложила, можно ехать. Остались только детские вещи. Андрюшенька, ты уже разобрался, какие игрушки ты берешь с собой? Лиза, а ты проследила за Соней — взяла ли она карандаши и краски?

— Нет, маменька, — растерялся Андрей.

— Так пойди в свою комнату, поторопись. С ума с вами сойдешь, с озорниками. А ты, Лиза, готова уже?

— Я стараюсь, маменька, — Лиза с грустью посмотрела на отца. — Я обещаю вам, что все проверю. И Соне помогу.

— Хорошо, ступай, ступай, — кивнула ей мать.

— Дети так соскучились по тебе, Петруша, — нежно сказала Долгорукая, проводив Лизу мечтательным взглядом. — В Петербурге ты, видимо, не сможешь уделять им достаточно времени. А они так соскучились по тебе!

— Ты права — сейчас я особенно нужен им.

— Как бы дети не замерзли по дороге в Петербург. Зима все-таки.

— Да уж, не жарко. А что, если отложить нашу поездку до весны?

— Петя, да в своем ли ты уме? У тебя семь пятниц на неделе. Я же все собрала.

— Маша — ты прекрасная мать и верная супруга.

— А я это знаю… — как-то странно улыбнулась Долгорукая и, потрепав мужа по щеке, направилась к себе.

Войдя в комнату, она воровато оглянулась по сторонам и что есть силы сжала кулаки.

— Ненавижу! Ненавижу! — прошипела она в пустоту и вздрогнула — пустота зашевелилась и ожила. — Кто здесь? Кто?

— А не признала, милая? — голосом Сычихи ответила темнота, и тотчас же она сама вышла на свет.

— Какого лешего ты здесь? Кто тебя звал? Хочешь, чтобы собак на тебя спустила? — зашипела Долгорукая.

— А ты меня собаками не пугай! — также шепотом ответила ей Сычиха. — Люди пострашнее собак будут! А вот скоро все узнают в округе, какая ты у нас сумасшедшая! В бароновой погибели проклятие выйдет тебе и всей твоей родне! От невинной крови не отмоешься! Своим безумием не отделаешься! — Сычиха клятвенно подняла руку.

— Ой, как красиво говоришь, милая! Только у тебя-то руки тоже в крови. Да, да драгоценная! Мне твоя тайна известна! А все о ней узнают — не сносить тебе самой головы. Вот так-то! Убирайся отсюда, чтобы я тебя больше не видела!

— Я-то уйду, но и тебе от расплаты не уйти! — пригрозила ей кулаком Сычиха. — Полоумной тебе не долго оставаться. Больше никого не заморочишь и от расплаты не уйдешь. И за Марфу ответишь, и за Лизу. За все души покалеченные, за всех убиенных. И не жди, что я молчать стану и угрозы твоей убоюсь. Я от кары Божьей не бегу, все когда-нибудь искуплю. А только твой час раньше моего будет. Ибо твои прегрешения не сравнимы с моими — я душу спасала, а ты калечила. Не равняй меня с собой — разные мы. И судьба у нас будет разная. Тебе гореть в аду, а мне даст Господь покой, и на том спасибо. Иного не жду. И ты не жди. Не будет тебе прощения — ни на земле, ни под землей!..

Глава 4

Свободная и покинутая

Отобедав у Долгоруких, Ольга вернулась в отведенную ей комнату и прилегла отдохнуть. Она ужасно устала за эти несколько дней и даже не заметила, как и заснула. Просто погрузилась в безмятежный и глубокий сон младенца, сон праведника. И, пожалуй, впервые Ольга расслабилась — она преодолела самый трудный, самый опасный участок пути, и тревоги ненадолго оставили ее.

К побегу она готовилась долго и тщательно, хотя поначалу о возвращении в Россию не помышляла. Но дни шли, Александр не давал знать о себе, и Ольга решила, что он испытывает ее и свои чувства. Она надеялась, что однажды получит письмо со знакомым почерком, и Саша сообщит ей, что он рядом, проездом в Европу, и они смогут украдкой встретиться и пусть на миг воскресить их незабываемые ночи.

А пока она готовилась к свадьбе, покорно и равнодушно перенося утомительные встречи с портным, принимая приглашения на обеды и званые ужины в замке Огиньского. Не то, чтобы Ириней был так уж неприятен, ей была неприятна сама мысль занять место своей умершей при родах сестры. Ириней был некрасив, но обаятелен, и хотя его внешность служила постоянным источником насмешек родовитых полячек — невысокий, кривоногий, с залысинами, он искренне любил ее старшую сестру Марину и души не чаял в маленькой Марусе, названной им в память об умершей жене. Ириней был старше Ольги вдвое, и, несмотря на то, что такой брак не считался неравным, Ольга готовилась принять его, как постриг.

Она зачастила к Иоанне Гродзиньской, морганатической супруге Великого князя Константина, — припадала к ее ногам, умоляла стать ее исповедником. Ольга рассказала ей историю своих отношений с цесаревичем Александром — как она прожила ее сама, а не так, как ее, шушукаясь за спиной Ольги, пересказывали в Польше. Иоанна приняла ее со слезами и убедила оставаться мужественной — ей было известно, какие усилия были предприняты царствующей императрицей Александрой Федоровной, дабы разлучить своего сына с его возлюбленной. Иоанна прекрасно понимала безуспешность любых попыток сопротивляться этой силе и посоветовала надеяться на силу чувства, которые испытывал Александр к Ольге. Надеяться и ждать. И Ольга ждала.

Первые сомнения появились у нее, когда в Варшаве на несколько дней остановился кортеж принцессы Гессен-Дармштадтской Марии-Вильгельмины, направлявшийся в Санкт-Петербург ко двору императора Николая. В честь предполагаемой будущей супруги наследника российского престола при польском дворе был дан большой торжественный прием, на котором присутствовали и граф Огиньский со своей невестой.

Увидев Марию, Ольга почувствовала смятение и нехорошее волнение, которое постепенно переросло в тревогу. Ольга внутренним, женским чутьем поняла, что встретилась лицом к лицу с опасностью, которой не удастся избежать. Ольга занервничала — она принялась осторожно выяснять подробности визита Марии в Петербург, она металась с приема на прием, выезжала на все торжества и, курсируя между светскими болтунами, ловила любые отголоски придворных новостей из России. Писать Наташе она не решилась — Ольга была уверена, что эта записка первым делом попала бы на стол Бенкендорфа, а далее — прямым ходом к царю. И тогда уж ей точно было несдобровать, и даже брак с Иринеем не спас бы ее от наказания.

Но когда состоялось официальное объявление принцессы Марии невестой наследника российского престола, Ольга замыслила побег. Для начала она выправила себе российский документ на имя Елены Дмитриевны Болотовой. Когда-то Наташа Репнина рассказывала ей, что познакомилась с Андреем на балу у его дальних родственников Болотовых. Они не были слишком уж с Долгорукими близки, но родственные связи соблюдали, и поэтому Ольга могла быть уверена, что без приюта и покровительства не останется. Она написала Марии Алексеевне Долгорукой от имени младшей Болотовой — Елены, и та ответила ей согласием принять ее, даже не потрудившись проверить достоверность этого письма.

Следующим шагом стал поиск денег. Втайне от Иринея и своих родных Ольга отправляла с верной служанкой то одно, то другое из своих украшений к еврейским ювелирам. И вскоре у нее набралась сумма, достаточная для того, чтобы рискнуть и отправиться в Санкт-Петербург. Чтобы ее сразу не хватились, Ольга сообщила всем, что уезжает в Краков, навестить своего духовника. На полпути она оставила карету у владельца придорожной гостиницы и велела служанке ждать ее возвращения, а сама пересела на почтовых, имея при себе паспорт на имя Елены Дмитриевны Болотовой.

Иногда ей, правда, казалось, что ее отъезд все же не остался незамеченным, но, возможно, это ощущение подогревалось чувством опасности затеянного ею предприятия и свойственной времени подозрительностью. Но Ольга не могла и не хотела оглядываться — она потеряла способность рассуждать здраво и взвешенно. Оставить Александра под давлением обстоятельств — это одно, потерять его навсегда, без малейшей возможности видеть его в будущем — это другое. Такое будущее страшило ее и подталкивало к решительным, хотя, возможно, и неразумным, действиям. Но Ольга не желала сдаваться — ей было, что терять.

Наконец она открыла глаза и поднялась. За окном рассвело, ровная белизна снега вселяла ощущение покоя и бесконечности. Ольга присела к туалетному столику с зеркалом и принялась приводить себя в порядок. Она вытянула внутренний ящик, где лежали разные дорогие ей мелочи, и взгляд ее упал на завернутый в тонкий шелковый платочек портрет — все от Александра. Ольга едва не расплакалась — а ей-то казалось, что счастье так близко…

Неожиданно в дверь постучали. Ольга вздрогнула и быстро вдвинула ящичек на место. Она встала, поправила волосы и набросила домашнее платье. Потом открыла дверь и ахнула — на пороге стоял Репнин.

— Простите, Ольга, что побеспокоил вас в столь ранний час, но у меня есть к вам одна очень важная для меня просьба.

— Ольга? — пожала плечами Калиновская. — Я уже говорила вам прежде, вы ошиблись, вы спутали меня с кем-то другим.

— Перепутать вас? Вы шутите, наверное? — усмехнулся Репнин. — Да это просто невозможно! Вы Ольга Калиновская, блистательная фрейлина императрицы, первая красавица двора. Прошло не так много времени, чтобы кто-нибудь забыл вас.

— Я никогда не была при дворе! — продолжала настаивать Ольга.

— А разве не там вы познакомились с моей сестрой?

— Я знаю о ней, лишь как о невесте Андрея Петровича Долгорукого.

— Что же, если вы забыли свою лучшую подругу, то, конечно, и меня не вспомните — бывшего адъютанта вашего возлюбленного.

— Я ничего не понимаю, — нахмурилась Ольга. — Меня зовут Елена Болотова, и я вынуждена просить вас уйти, если вы тотчас же не прекратите досаждать мне своими измышлениями.

Ольга попыталась было закрыть дверь, но Репнин помешал ей.

— Послушайте, я не желаю скандала, я всего лишь хочу просить вас об одолжении. Перестаньте притворяться и видеть во мне врага. У меня и так хватает забот — делайте, что хотите, только выслушайте и помогите мне.

— Хорошо, — после некоторого размышления сказала Ольга, — вы можете войти, а я постараюсь понять, чего вы на самом деле от меня добиваетесь.

— Поверьте — ничего такого, что могло бы навредить вам, ибо сегодня мне нет до вас никакого дела. Я отправляюсь стреляться со своим лучшим другом, и мне необходимо сделать последние распоряжения. На всякий случай.

— Дуэль? Неужели прошлое ничему не научило вас?

— Ах, — грустно улыбнулся Михаил, — значит, вы все-таки узнали меня.

— Я? Н-нет… — спохватилась Ольга.

— Оставьте, — махнул рукой Репнин. — Но должен признаться, что тогда я не учел одного важного соображения. Когда ты секундант, дуэль кажется глупостью, мальчишеством, а когда задета твоя честь, честь любимой тобою женщины, ты понимаешь, что иного выхода просто нет.

— Вам нравиться играть со смертью?

— А вам? Разве вы, возвращаясь в Россию тайно, не подвергаете себя смертельной опасности?

— А почему я должна перед вами отчитываться? — насторожилась Ольга.

— Вы полагаете, я спрашиваю у вас отчета? Нет, я всего лишь отвечаю вам на ваш вопрос. Ведь вы вернулись из-за Александра? Вы сотворили эту глупость из-за любви? Бросились в дорогу под чужим именем…

— Появись я под своим настоящим именем, это принесло бы столько неприятностей! И не только мне.

— Вот видите, вы и сами понимаете всю степень риска, которому подвергаете себя и всех, кто невольно оказывается связан с вами. Но дуэль — это между двумя, а вы наверняка попросите помощи у моей сестры.

— Она моя подруга!

— Не ломайте ей жизнь. Узнав о вашем возвращении, она со всем пылом бросится помогать вам. Она такая горячая! Но я бы не хотел, чтобы с ней случилось что-нибудь ужасное. Если кто-нибудь узнает, что Наташа помогает вам, ее отлучат от двора.

— Не беспокойтесь за нее, это только мои заботы!

— Был бы рад, если бы так оно и было, — кивнул Ольге Репнин. — Но, впрочем, дело ваше. Я же хотел просить вас о другом.

— Присаживайтесь, — Ольга, наконец, успокоилась и вспомнила о приличиях.

— Нет времени. Долг обязывает.

— Так дуэль сегодня? — догадалась Калиновская.

— Увы, и я не в силах это изменить. Моя любовь — мой крест. И финал близок.

— Прошу вас, не говорите так. Вы напоминаете мне Александра, он тоже мрачно шутил перед дуэлью.

— У нас с ним один и тот же противник, однако, Александру было легче в сто крат, ведь ему не приходилось целиться в лучшего друга.

— Любовь — это безумие… Но вы говорили о какой-то просьбе.

— Да, — кивнул Репнин и вынул из внутреннего кармана мундира нежный батистовый платочек. — Вы не могли бы передать это одной женщине?

— Кто она?

— Ее зовут Анна. Она живет поблизости, в усадьбе Корфа. Анна Платонова.

— Так это вы из-за нее?.. — поняла Ольга.

— Она обронила этот платок при нашей первой встрече. Боже! Как это было давно…

— Я обязательно передам.

Репнин в последний раз вдохнул аромат духов, исходивший от платка, и отдал платок Ольге. Он хотел уже выйти, но Ольга задержала его.

— Скажите, князь, а почему в доме так странно тихо и даже пустынно — как будто все разом куда-то и без предупреждения уехали?

— О, вы, по-видимому, действительно сильно устали, иначе слышали бы отзвуки грозы, бушевавшей вечером в поместье.

— Я что-то пропустила?

— Да, невероятное и странное событие — через год после своей смерти воскрес и вернулся домой князь Петр Михайлович Долгорукий. Целый и невредимый.

— И что это может означать?

— Только то, что чудеса еще бывают и что все в этой жизни возможно.

— Все возможно? — Ольга почувствовала, как на глаза набегают слезы. — Все возможно…

— О! — воскликнул Репнин. — Прошу вас, не заблуждайтесь! Счастье одних — горе другим. Ничего не происходит просто так. Да, князь Петр вернулся домой, но здесь его ждет мало радости — княгиня сошла с ума, его дочь Лиза выдана замуж за негодяя и растратчика. Моя сестра готовится к свадьбе, а я отправляюсь на дуэль, откуда, скорее всего, не вернусь. Или вернусь, но с клеймом убийцы лучшего друга.

— Боже! Какую мрачную картину вы нарисовали!

— Я всего лишь предупредил вас. Прощайте, госпожа Болотова! И дай вам Бог удачи! — Репнин хотел было еще что сказать, но потом обреченно махнул рукой и, вежливо поклонившись Ольге, вышел из комнаты.

— Господи! Что я наделала! — прошептала она, едва только за Репниным закрылась дверь.

«Князь прав, — подумала она. — Мой отъезд наделает столько шума. Меня станут искать, достанется всем. Но, возможно, у меня все же есть еще несколько дней, и я успею увидеть Александра — в последний раз. Теперь уже точно — в последний!..»

— Лучик, Лучик, миленький! Куда же ты забрался, малыш! Кис-кис! — звала своего любимца Анна, вот уже битый час безуспешно разыскивая его по всему дому.

Это было какое-то наваждение. За последние дни вокруг нее происходили странные и необъяснимые вещи — то из комнаты из комнаты что-то пропадет, то, наоборот, появится там всякая разная хозяйственная мелочь, как будто домовой мутит. А как завела она себе мурлыку, беды и несчастья на него перекинулись — стал Лучик пропадать. То Гаврила его в конюшне найдет, то Варвара из кастрюли в дальнем углу вытащит, а вот теперь он и того отчудил — и как умудрился забраться на самый верхний шкаф с посудой на кухне, Анна ума приложить не могла. Чудеса, да и только!

Никита, вдруг объявившийся после возвращения Корфа дома, все эти происшествия таинственной силе не приписывал и считал, что Анне кто-то из своих вредит. Он даже подозревал один известный своими дурными наклонностями дуэт — управляющего да его прислужницу Полину. Но застать Полину за злодейством так ни разу и не смог, а Модестович, тот вообще поразил его невообразимыми переменами.

Стал Карл Модестович неузнаваем — по-немецки говорит и сам же себе удивляется, откуда, мол, язык чужеродный мне ведом. Кричать перестал, со всеми раскланивается и во всем помочь норовит. А Анна у него так и просто любимица — цветы ей из оранжереи по утрам в комнату несет. Пылинки с нее сдувает, а вчера и того странней — самолично деньги ей принес, сказал, чтобы платье себе красивое купила, когда на императорскую сцену поступит.

Сначала думали: прикидывается немчура, но потом Никита с Гаврилой Варвару на кухне затерли в уголок да допрос с пристрастием с нее сняли. Вот тогда она и призналась, что, когда погоня за барыней Долгорукой была, огрела Варвара Карла сковородкой. Вот после того случая с ним и стали чудеса происходить. И, как ни старалась Полина, так и не мог вспомнить управляющий ни про поместье в Курляндии, ни про титул баронский, ни про то, что обещал осыпать ее золотом да брильянтами. Ничего Карл Модестович не помнил.

Никита, конечно, за ним на всякий случай приглядывал, да все без толку. Словно благодать небесная на управляющего снизошла — вот и сейчас он без дела не сидел. Бросился пособить Анне в поисках Лучика — бегал по двору, под дом заглядывал, в дровяницах искал — все пальцы занозил. И теперь Варвара на кухне вынимала у него из подушечек да ладоней щепы и щепочки. Модестович тихо ойкал, но терпел, и каждый раз благодарил Варвару за сочувствие.

— Лучик, бедненький, как же ты туда забрался? — Анна встала на стул, но поняла, что его высоты не хватает, и взгромоздила на него еще и скамеечку для ног. Потом, балансируя, словно циркач, она поднялась на это опасное сооружение и потянулась за пищавшим в дальнем углу у стенки котенком. Анна успела уже дотронуться до него и ухватить за загривок, как пирамида под ней закачалась и рассыпалась. Варвара с Модестовичем онемели и замерли, но в этот момент в кухне, как по волшебству, из ниоткуда возник Репнин и успел подхватить Анну, растерянно прижимавшую к груди враз осипшего от переживаний Лучика.

— Как я вовремя! — усмехнулся Репнин, ставя Анну на пол.

— Вы, кажется, только что меня спасли. И не меня одну, — Анна попыталась высвободиться из объятий князя. — Отпустите меня.

— Я, конечно, могу выполнить вашу просьбу, но вдруг с вами еще что-нибудь случится, а я не окажусь тогда же рядом.

— Умоляю вас, князь, мы здесь не одни.

— Да не стесняйся ты, Аннушка, — подал голос управляющий. — Что же мы тебя по-свойски не поймем? Дело-то молодое, ясное.

— Аннушка? По-свойски? — оторопел Репнин. — Когда это Карл Модестович умом просветлел? Или наоборот, тронулся?

— А вы Карлушу-то не обижайте, — заступилась за управляющего Варвара. — Мы на него сейчас не нарадуемся. Такой он добрый, такой внимательный стал.

— Опоили вы его, что ли чем? — недоверчиво покачал головой Репнин.

— Нет, — улыбнулась Анна. — Его Варвара сковородкой огладила. Вот и все лечение.

— В самый раз вышло, — кивнула Варвара, вытаскивая из пальца управляющего еще одну занозу. Он было скуксился, но она строго зыркнула на него глазом, и Модестович притих и опять стал терпеть.

— А что будет, если вы его еще раз — по голове? — поинтересовался Репнин.

— Что вы, барин, как бы хуже не вышло. Одно дело, если совсем мозги вышибет. А неровен час — все вспять пойдет? Нет, нам такой управляющий больше нравится. Мы его всем двором бережем, чтобы чего не случилось — не упал, не поскользнулся бы.

— Ох, и чудная ты, Варя, — рассмеялся Репнин.

— Михаил, — тихо напомнила ему Анна. — Вы ведь так еще и не отпустили меня.

— А я бы вас вовек не отпускал! — прошептал ей на ухо Репнин, но руки все же разжал.

— Давайте уйдем отсюда, — предложила Анна. — Я бы хотела поговорить с вами с глазу на глаз.

— Котенка-то оставь, — окликнула ее Варя. — А то, чего доброго, еще примнете малого.

— И как тебе не стыдно! — воскликнула Анна и, посадив Лучика на пол, быстро вышла из кухни в коридор. Репнин тут же последовал за ней.

— Анна!..

— Подождите, князь! — Анна остановила его порыв. — Я должна была написать вам, но раз уж вы сами здесь, то хочу тотчас же и объясниться. Я не люблю вас…

— Что это значит? — опешил Репнин.

— Я не люблю вас и прошу более не приезжать к нам, по крайней мере, не для того, чтобы видеться со мной.

— Я вас не понимаю…

— А и понимать здесь нечего — между нами все кончено. Между нами и так ничего быть не могло. А теперь и подавно.

— И кто внушил вам эти мысли? Кто подсказал слова? Вы прочитали их в какой-то пьесе или их написал вам Владимир?

— Владимир? — вздрогнула Анна. — Нет-нет! Это мое решение, и я прошу вас считаться с ним. Если для вас мое мнение хотя бы что-то да значит.

— Ваше мнение для меня свято, Анна. Но только тогда, когда оно понятно и объяснимо, — воскликнул Репнин. — Но то, что вы сказали сейчас — нелепо и подозрительно. Я не верю в искренность этих слов.

— В вас говорит самоуверенность. Вы не привыкли быть отвергнутым. Тем более какой-то крепостной.

— Да сколько же раз повторять вам, Анна! Мне безразлично — крепостная вы или вольная, богаты вы или бедны! Я люблю вас и желаю, чтобы мы были вместе.

— Но я не желаю этого!..

— Вы разыгрываете меня, — покачал головой Репнин. — Это шутка, да? Ах, кажется, я понял — это испытание верности? Да неужели же вы сомневались, что я пройду его?

— Князь, поверьте, нет никакого умысла. Это, скорее, для меня испытание — убеждать вас, что все кончено. Повторяю еще раз: я не люблю вас. И прошу оставить меня в покое. Не ходите за мной, прошу…

— Но, как же… как же так… — пробормотал Репнин, глядя, как стремительно удаляется от него Анна — как будто бежит.

«Бежит? Вот именно — бежит! — понял Репнин. Ах, Корф, ах, мерзавец, это он заставил ее. Конечно, заставил — ведь он же хозяин. Барин, черт его подери!»

— А у меня, барон, для вас хорошая новость, — с порога без дипломатических экивоков крикнул Репнин, врываясь в кабинет Корфа. — Анна больше не желает меня видеть!

— Какое мне дело до того, кто вас желает видеть, а кто нет? — равнодушно пожал плечами Корф.

— Есть люди, которым вы можете приказать делать все, что вам будет угодно! И они не посмеют ослушаться! К сожалению, одна из них Анна.

— Так вот вы о чем? — рассмеялся Корф, откидываясь на спинку кресла. — Это было ее решение. Ее никто не принуждал.

— Но в ее голосе не было искренности, а только страх ослушаться. А я считал, что наше соперничество должно быть честным!

— Да кто вы такой, чтобы указывать мне! И здесь не место для свиданий. Вас сюда никто не звал!

— Я приехал не к Анне. Я хотел встретиться с вами и сообщить о новостях, которые стали известны вчера.

— Неужели так много событий случилось за какой-то день? — скептически скривился Корф.

— Да, и все — важные.

— Что же, я слушаю вас, князь. Не желаете ли присесть?

— Я уже сидел с вами однажды, и больше не намерен.

— Дело ваше, — пожал плечами Корф. — Итак?

— Итак. Во-первых, мне не удалось найти секунданта. Андрей категорически отказался содействовать мне в этом и предупредил, что и вам откажет, ежели вы обратитесь к нему с подобной просьбой.

— Что же, обойдемся без секундантов. А во-вторых?

— Вернулся князь Петр Михайлович. Он жив и здоров.

— Он все знает? — после паузы спросил Корф.

— Ему все рассказали, и он потрясен.

— Что же, если застреленные на охоте оживают, то мне остается надеяться только на то, что и отравленный может воскреснуть.

— Не богохульствуйте, Владимир!

— А что мне еще, по-вашему, остается? Вы врываетесь ко мне в дом, набрасываетесь на меня из-за пустяка. Потом сообщаете, что к убийце моего отца вернулся муж, и семья счастливо воссоединилась. А я один с моей невосполнимой утратой, и еще принужден выслушивать ваши поучения, что мне делать и как себя вести в собственной вотчине.

— Владимир, и это еще не все. В поместье Долгоруких появилась женщина, похожая на Ольгу Калиновскую. Я решил, что ты должен знать об этом.

— Это действительно она? — насторожился Корф.

— Она называет себя Еленой Болотовой, но я ее узнал.

— Что она задумала? Совсем недавно мы едва не погибли из-за нее!

— А теперь опять намерены драться…

— Если вы считаете, что Анна этого не достойна, вы можете отказаться от дуэли!

— И не подумаю! Анна рождена для того, чтобы разбивать сердца. Но рядом с ней должен быть человек, который сделает ее счастливой! Я готов бороться за ее любовь и даже отдать жизнь… Но, смею вас уверить, я не собираюсь умирать.

— И я не промахнусь! — кивнул Корф. — Анна! Что вы здесь делаете?

— Проверяю, готовы ли пистолеты!

Репнин оглянулся и остолбенел. Анна неожиданно появилась на пороге кабинета, и в руке у нее был один из пистолетов, приготовленных Корфом для дуэли.

— Анна! Откуда вы…

— Откуда я знаю о том, что вы затеяли, князь? Случай, только лишь случай! Я увидела, как Григорий чистит их, и поняла, зачем вы явились сюда.

— Но, Анна, все совсем не так, как вы думаете! — бросился к ней Репнин.

— Стойте! — воскликнула Анна. — Не приближайтесь ко мне!

— Очень мило, что вы решили помочь нам. Но, поверьте, мы справимся сами, — как ни в чем не бывало, спокойно сказал Корф. — Пожалуйста, оставьте нас, Анна.

— Анна! Это опасно. Отдайте мне пистолет, — Репнин протянул к ней руку.

— Чего вы добиваетесь, господа? — вскричала Анна. — Совсем недавно вы были друзьями! Лучшими друзьями. А теперь стали врагами. И ищете любой способ избавиться друг от друга. Но я знаю, как вам помочь!

— Вы хотите убить нас одним выстрелом, сударыня? — хладнокровно усмехнулся Корф. — Но это еще никому не удавалось, разве что мы построимся в одну линию и подойдем к вам поближе. Но, впрочем, вы можете убить кого-то одного. Так что выбирайте и делайте свой выстрел.

— В самом деле, — тихо сказал серьезный Репнин. — Анне лучше знать, кому из нас остаться в живых! Стреляйте, Анна!

— Вы измучили меня, мне тошно от ваших дуэлей! Впрочем, как и от вас самих.

— Приятно слышать, — прошептал Репнин.

— С чего вы взяли, что будет дуэль? — все так же невозмутимо пожал плечами Корф. — Нет никакой дуэли, просто я попросил Григория почистить оружие. Не терплю, когда оно в плохом состоянии.

— Это правда? — Анна посмотрела на Репнина.

— Опустите пистолет, — велел Корф и сделал попытку подняться из-за стола.

— Не шевелитесь, иначе я выстрелю, — предупредила Анна.

— Не надо, я верю, что вы выстрелите, — успокаивающим тоном сказал Корф и снова опустился в кресло.

— Если бы вы только знали, как же мне хочется убить вас обоих, чтобы даже в памяти ничего не осталось. Я ненавижу вас. Ненавижу! Вы всю душу мне надорвали, мне жить не хочется.

Неожиданно Анна быстро поднесла пистолет к груди и нажала на курок. Корф и Репнин вздрогнули — выстрела не последовало, но Анна, как подкошенная, упала на пол — у нее больше не было сил, и она лишилась чувств.

— И какой же из всего этого следует вывод? — зло спросил Репнин Корфа, когда улеглись страсти, Анна пришла в себя, и Корф велел Варваре увести Анну в ее комнату и посидеть с ней, как бы еще чего не сотворила. Потом он позвал Григория, наорал на него за недосмотр и приказал тотчас же принести ящик с пистолетами в кабинет. Когда все было исполнено, Корф вернулся к прерванному разговору.

— Вывод? — переспросил он, затягиваясь сигарой. — Из всего случившегося следует вывод, что дама не в состоянии сделать какой-либо выбор сама. И мы должны помочь ей в этом. Или я не прав?

— Похоже, мы оба ей противны. Что не мудрено после всего того, что ей пришлось пережить по нашей милости, — ответил Репнин.

— Тогда, быть может… Вот вам моя рука, и будем считать, что все кончено? Давайте, князь, выпьем по рюмочке коньяка, и все прояснится.

— То есть я уеду, а Анна останется с тобой?

— Давай так — я уеду, а ты останешься в моем имении с ней.

— Нет, ты никогда не оставишь ее в покое!

— Я не оставлю ее тебе!

— Что же, тогда я не вижу иного способа выяснить все до конца.

— Согласен.

— Но имей в виду, даже если мне суждено погибнуть, Анна никогда не ответит на твои чувства.

— Прибереги свои предсказания для дуэли.

— И когда они понадобятся?

— Сегодня же! Сейчас!

— Что же, тогда я немедленно еду за доктором Штерном.

— Хорошо, встречаемся на поляне у старой избушки лесника.

— Я знаю это место, — кивнул Репнин и откланялся. — Честь имею!

«Опять я нажил себе еще одно врага — теперь уже бывшего друга», — с горечью подумал Корф. Он раскрыл ящик с пистолетами и потрогал затвор — оружию все равно, кто и по какой причине из него стреляет. Оно должно четко выполнять свою работу — грязную работу, но оно для того и создано.

Корф закрыл ящик и взял его под мышку. Он оглядел кабинет, взгляд на мгновенье задержался на портрете отца, который, как ему почудилось, укоряющее наблюдал за сыном. Он снова перевернул портрет, чтобы не видеть грустные глаза отца, которые казались такими живыми. Надо же, вспомнил он, Петр Михайлович вернулся! Может быть, и ты, отец, когда-нибудь снова войдешь в эту дверь живым и здоровым. А может быть, я поднимусь к тебе на небеса? Да, пожалуй, это случится скорее и вернее.

Владимир закрыл за собой дверь из кабинета и прошел к себе в комнату. По дороге он сделал крюк и заглянул на кухню. Увидев там Никиту, возившегося с котенком, Корф велел ему разбудить себя через час. Владимир рассчитал — Репнину на все про все часа два. Так что у него есть время немного отдохнуть — собраться с мыслями и сэкономить силы.

Корф прошел к себе и рухнул на постель. Очнулся он от того, что кто-то легко тронул его за плечо.

— Никита? Ты? Уже пора? — Корф перевернулся на спину и замер.

Рядом с ним на кровати сидела Анна, она была простоволосая, в неглиже. И смотрела на него с нежностью и страстью.

— Мне что, это снится? Зачем вы пришли? Что вы хотите? Ты же не любишь меня, я точно знаю! Зачем жертвовать своей честью?

— Откажитесь от дуэли, Владимир Иванович, — прошептала Анна. — Я этого не переживу.

— Хочешь, чтобы я отменил дуэль? Тебя так волнует моя жизнь? Весьма тронут, но не стоит беспокоиться обо мне. Или вас тревожит судьба князя?

— Я думаю о вас обоих.

— Какая всеядность! — зло воскликнул Корф.

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь из вас пострадал.

— Но о ком-то ты заботишься больше? — с нескрываемым сарказмом спросил Корф.

— Я прошу вас, я умоляю — не будет дуэли, не будет и ревности, я обещаю, — Анна умоляюще сложила руки перед грудью.

— Но Миша не оставит тебя!

— Оставит! — воскликнула Анна. — Как только узнает, что мы вместе. Я скажу ему, что я с тобой, и он поверит. С тобой на всю жизнь, пока не прогонишь!

— Если бы вы знали, Анна, — с тоской произнес Корф после минутной паузы, — как я мечтал услышать от вас эти слова!

— Почему, почему ты не веришь мне?!

— Откуда мне знать, что, будучи со мной, вы не станете в свободное время думать о Репнине!

— Вся моя жизнь, вся моя жизнь принадлежит только тебе! — Анна наклонилась к Корфу, пытаясь его поцеловать.

— А ведь я всю жизнь только о том и мечтал — лишь ты всегда была рядом! — остановил ее Корф.

— Чего же еще? Я сама пришла к тебе!

— Я не это хочу услышать от тебя.

— Так что я должна сказать, чтобы остановить тебя?

— Ты любишь меня? Скажи! Ты любишь меня? — Корф на локтях приподнялся на постели и прямо посмотрел Анне в глаза, словно пытаясь прожечь ее взглядом, чтобы проникнуть в самую глубину ее души. — Не опускай глаза! Посмотри на меня и скажи мне — любишь ли ты меня?!

Анна вздрогнула и, не выдержав его взгляда, опустила голову.

— Вот видишь! — расхохотался Корф, и его смех был страшен. — Ты сама ответила на свой вопрос. Уходи! Уходи сейчас же! Дуэль состоится… Через два дня, как и намечалось.

Анна, закрыв лицо руками, выбежала из его комнаты. Она чувствовала себя униженной — Анна и впрямь шла к Корфу, как на эшафот. Но ни тогда, когда она пыталась выстрелить в себя, ни сейчас, когда предложила себя Корфу, она не играла — Анна искреннее хотела остановить эту дуэль. Остановить это безумие, которым окружили ее соперники — Корф и Репнин.

В коридоре Анне стало плохо — у нее кружилась голова, и к горлу подступило что-то густое и пряное. Она оперлась рукою на стену и медленно пошла к кухне.

— Анечка! Где ты! — бросилась к ней Варвара. — На минутку только отошла — чайку свежего налить тебе хотела. Куда же ты ходила? Зачем встала-то, бедная?

Варвара подхватила Анну под руки и помогла ей дойти до стула на кухне.

— Вот, садись, садись сюда, девонька!

Варвара, охая и ахая, принялась бегать по кухне — она схватила чистое полотенце и окунула его в ведро с колодезной водой, а потом кинулась с мокрым компрессом к Анне.

— Что же это такое, а? — причитала Варвара. — Важные господа, а ведут себя, как дети малые. И тебя до смертушки чуть не довели!

— Варя, — прошептала Анна, с трудом разлепляя ссохшиеся губы. — Да что же это за любовь такая, которую смертью добывать приходится? Уму непостижимо — драться на дуэли из-за любви. Ой! Не знаю, да пусть хоть оба сгинут, я плакать не стану!

— А вот это ты, девонька, врешь! — покачала головой Варвара, обматывая Анне лоб холодным полотенцем. — Случись беда, сама же первая мучиться будешь. Надо, Аннушка, этого не допустить.

— Так ведь я и так уже почти все перепробовала. Господи, прости, чуть до греха не дошло.

— До какого греха? — нахмурилась Варвара.

— Я… — смутилась Анна. — Я себя предложила Владимиру.

— Ужас-то! Вот ужас, — всплеснула руками Варвара.

— А что же мне было делать, чтобы Мишу спасти?

— А ты о том подумала, что будет, если князь узнает?

— Так ничего же не было, Варя. Ничего не было. Как только Владимир Иванович понял, что я о Мише пекусь, так сразу меня и прогнал.

— Слава тебе, Господи, — истово перекрестилась Варвара. — А молодой барин-то, что? Неужто поверил тебе?

— Поначалу он уж было совсем поверил в мои чувства, но как только мы… Да что это ты на меня так смотришь?

— Ой, девка, — пригрозила ей пальцем Варвара, — что-то я в толк никак не возьму — то ли ты Михаила спасти хочешь, то ли согрешить с Владимиром?

— Простите меня за вторжение, — раздался вдруг незнакомый им женский голос. — Мне бы срочно Анну Платонову повидать.

Анна с Варварой разом оглянулись к двери — в проходе стояла высокая красивая молодая женщина, по виду — столичная барыня.

— Это я, — кивнула Анна, снимая с головы полотенце. — Вот только не помню, чтобы мы были знакомы.

— А мы и незнакомы, — приветливо улыбнулась женщина и прошла вперед. — Меня зовут Елена Болотова. Я дальняя родственница Долгоруких, живу сейчас у них в поместье.

— А что привело вас ко мне? — удивилась Анна.

— Князь Репнин просил передать вам это, — незнакомка достала из кошелька знакомый Анне платочек и протянула его ей. — Что с вами? Вам плохо?

— Нет, ничего, — Анна остановила ее. — Но почему вы и почему сейчас? Что это значит? Он умер?

— Ах, я, кажется, вас испугала! Нет-нет, вы не о том подумали. Князь лишь просил передать этот платок в случае его смерти, но дуэль еще не состоялась. И поэтому я сразу решила приехать к вам.

— Спасибо, я уже знаю о дуэли. Я пытаюсь остановить ее — у меня еще есть время, и я надеюсь употребить все свое влияние на Михаила, чтобы помешать этому. Спасибо вам за все. У вас доброе сердце.

— Но, Анна, вы не поняли или вас обманули, — воскликнула незнакомка. — Дуэль сегодня! Сейчас!

— Господи! — вскричала Варвара.

— Но… как же? Как же? — Анна растерянно оглянулась на нее. — Он же сказал мне — через два дня!

— Думаю, если вы действительно хотите этому помешать, то вам стоит поторопиться, — кивнула ей незнакомка.

— А где? Где они стреляются?

— К сожалению, этого мне князь не сказал.

— Благодарю вас, сударыня, — Анна резко встала, и у нее сразу закружилась голова.

— Ты куда! — Варвара тотчас же бросилась поддержать ее, но Анна оттолкнула ее руку.

— Я должна их остановить. Надо узнать, куда они поехали.

— Удачи вам, и благослови Господь вашу любовь. Любовь беречь надо, она нам свыше дается. Спасите его, спасите любовь! — незнакомка быстро перекрестила Анну и ушла.

— А чего это она крест от другого плеча положила? — удивилась наблюдательная Варвара.

— Не знаю, я Варенька, — отмахнулась от нее Анна. — Не до того мне теперь, на конюшню бежать надо — кто-то же да знает, куда барон с Мишей поехали!

* * *

— И не позорно тебе, Никита, щенком за Анькой бегать и пятки ей лизать? — спросила Полина, вдвигаясь между конюхом и рысаком, которого он обихаживал — обмачивал бока теплой щеткою.

— А ты бы не лезла под руку, Полина, а то неровен час — отмою и тебя, да так, что всю и размажу, как обмылок, дочиста.

— Да разве я возражаю, чтобы ты меня, как вот этого коня, по бокам гладил, — улыбнулась Полина. — Только ты от счастья-то своего бежишь и все за Анькой толчешься. А что ты получил от нее? Как про возвращение молодого барина услышал, враз вернулся, и, почитай, целыми днями подле ее комнаты крутишься. Котенка ее нянчишь, не ешь, не спишь — все глаза на нее проглядел.

— Не суйся в не свое дело, — буркнул Никита, локтем отодвигая Полину в сторону.

— Зря ты такой верный, Никита! Анну только господа интересуют. Старик барон дал ей барское воспитание, иностранным языкам обучил, музыке, танцам, платья дорогие дарил, на именины подарки. А я и дня рождения своего не помню. Такая же сирота, как и она, но платьев мне никто не дарил и в актрисы не готовил.

— Будет тебе, ей-Богу! Я тоже не в золотой люльке родился, а посмотри, кем стал — свободным человеком. Может, и тебе счастье выпадет, и ты свободу получишь.

— А что мне с ней делать, со свободой-то? Ты вот от барина освободился, а от Анны не можешь. Держит она тебя. Как нить дать, приворожила. Знаю я эти штучки.

— Ничего ты не знаешь, Полина, кроме злости да зависти. И не мешай мне, отойди, кому говорю, — Никита рассердился на Полинину и замахнулся мокрой щеткой. — Ату!

— Ох, испугал! — Полина с визгом отбежала к двери и вдруг остановилась, прислушалась. — Бона, еще один чокнутый идет. А ведь был — человек человеком, бароном стать хотел.

— Ah, mein Hebe Avgustin, Avgustin, Avgustin! — напевая, вошел на конюшню управляющий.

— Карл Модестович! А, Карл Модестович! — елейным голоском позвала его Полина. — Когда в Курляндию поедем замок покупать?

— А зачем мне в Курляндию? — пожал плечами управляющий. — Мне и здесь неплохо. Снежок пушистый, чистый, морозец себе ничего. Где такое в Курляндии увидишь — там одни дожди да сырость беспросветная.

— Не-ет, — протянула Полина. — Кто здесь долго проживет — рано или поздно чокнется. Одно слово — Россия! Да куда же ты летишь, оглашенная?!

— А тебе зачем? — вскинулась вбежавшая на конюшню Анна.

— Я еще пожить хочу. А если тебе жить надоело — выходи на тракт да под почтовых бросайся! — заорала Полина.

— Полина, что ты вопишь, как выпь на болоте? — неласково укорил ее Карл Модестович.

— Это я-то выпь? — Полина уткнула руки в бока и пошла на него всей грудью. — Погоди у меня, вот придешь в чувство, опять в постельку запросишься, так я тебе сразу все припомню. Еще погреешься!

— Помолчи, Полина! — прикрикнул на нее Никита. — Что ты хотела, Аннушка? Случилось чего?

— Ох, Никита, случится и совсем скоро, если я не узнаю, куда Владимир Иванович поехал!

— Говорила я тебе, — тут же вставила свое доброе слово Полина.

— Уйди! — замахнулся на нее Никита и нахмурился. — А тебе-то к чему? Барин человек самостоятельный, по своим делам отправился.

— Да не по делам! Стреляться затеял, дуэль у них с князем.

— Из-за тебя что ли?

— Да какая же разница! — воскликнула Анна. — Торопиться надо, их остановить.

— А чего Никите их останавливать? — хмыкнула неугомонная Полина. — Вот как друг друга перебьют — ты ему достанешься.

— Цыц, ведьма! — не на шутку рассердился Никита.

— «Ах, мой милый Августин, Августин, Августин, ах, мой милый Августин, все пройдет, все…» — снова затянул управляющий.

— Не до песен сейчас, Карл Модестович, Никита! — взмолилась Анна. — Надо барина выручать!

— Они уже давно уехали, может, поздно уже, — тихо сказал Никита.

— Никитушка, миленький, как ты можешь так говорить? Разве Владимир Иванович не освободил тебя? Разве он тебя когда обижал? — растерялась Анна.

— Меня не обижал, — кивнул Никита. — А тебя он измучил. Или думаешь, я слепой, не вижу, как ты извелась, почернела?

— Никита! Да ты в своем ли уме? Ты ему смерти желаешь? — ужаснулась Анна.

— Я для тебя свободы хочу…

— Интересно, — задумчиво спросил Карл Модестович. — А как это мертвый может вольную подписать?

— И то правда, — охнул Никита. — Что же это я? Как я мог!.. С Гаврилой они поехали, Аннушка! К сторожке лесника, что у озера. Модестович, поднимайся, сейчас сани по-быстрому запряжем и поедем барона спасать.

— Спасибо тебе, Никита, — растрогалась Анна.

— А ты, Никита, не торопись, — остановил его управляющий. — Мне Владимир Иванович указание давал — Анну беречь, как зеницу ока. Так что с ней я отправлюсь, а ты здесь за домом последи. И никаких разговоров! Выводи лошадку-то! И поживее!

Никита обиделся было, но потом махнул рукой — поезжайте с Богом, лишь бы успели, чего время на споры терять.

— Садитесь, Анна Платоновна! — кивнул управляющий Анне. — И не извольте беспокоиться, долетим с ветерком.

— Поторопитесь, прошу вас, — кивнула Анна, кутаясь в доху.

— Но! — лихо крикнул Карл Модестович. — Пошла! Пошла!

— Храни вас Господи! — помолился за них на дорогу Никита и вдруг заметил, как быстро шмыгнула в сторону Полина.

А ведь она все время здесь была, подумал Никита, ругалась, кричала и вдруг затихла так, как будто чего задумала! Как бы и впрямь не случилось бы чего с Аннушкой…

— Эх, пропадай все пропадом! — Никита вывел под уздцы свежую лошадь и бросился догонять выехавшие со двора сани.

Он нагнал Анну и управляющего на опушке леса за поворотом от усадьбы и ахнул. Сани перевернулись, накрыв собой и седока, и кучера. Подъехав ближе, Никита спешился и кинулся им помогать. Анна стонала — ей сильно придавило ногу, а Модестович со странной улыбкой сидел рядом в сугробе — по снегу от саней тянулся след, видно, ему удалось изловчиться и выбраться первым, и он еще какое-то время полз, не в силах подняться.

— Как вы, Карл Модестович? — крикнул ему Никита, первым делом подбегая к Анне на выручку.

— Я-то ничего, ты Анне помоги, не повредилась ли? — охая, ответил тот.

— Никита… Слава Богу! Откуда ты? Как узнал? — прошептала Анна.

— Сердце почуяло, вот следом и поехал. Что ж ты натворил, Модестович?!

— И сам не пойму? Меня вдруг как-то тряхнуло сильно. И сани разом — кувырком!

— Никита, — попросила Анна, — ты с нами не возись, скачи. Скачи дальше, останови дуэль. Мы здесь сами справимся.

— Вот еще, — оборвал ее Никита, помогая выбраться из-под саней. — Сейчас вот Модестовича встряхну, сани подниму, лошадь перепряжем, и все вместе поедем.

— Что ж ты не понимаешь?! Корф с Репниным стреляются. Ведь убьют друг друга!

— Тебе к доктору надо! Посмотри, хромаешь ведь!

— И никто мне не нужен! — с отчаяньем в голосе закричала Анна.

— Да скачи же ты, Никита, я сам лошадь перепрягу, — сказал управляющий, благодарно кивая конюху за помощь — Никита его с легкостью из сугроба поднял, отряхнул да рядом с санями поставил.

— Никита, Никита, — взмолилась Анна, — промедление смерти подобно!

— Ты мне латынью не щеголяй, тебя лечить надо, — Никита мягко отодвинул Анну от лошади — лошадка норовистая, от бега разогрелась, как бы не задела копытом случайно.

— Глянь-ка! — воскликнул Модестович. — Никак подрезано?!

— И в самом деле, — вздрогнул Никита, присмотревшись к подпруге. — Подрезано, но не до конца. Чтобы вроде не сразу лопнуло.

— Кто бы это мог сделать? — опечалился добрый Модестович.

— А вот это я, кажется, знаю. Ох, погоди, Полька! Вот вернемся, не сносить тебе головы! — погрозил куда-то в сторону Никита.

— Что же теперь делать-то? — Анна с надеждой смотрела на Никиту.

— Ехать тебе надо, Анна, самой ехать.

— Да какой же из меня ездок? — растерялась она.

— Хочешь быть сестрой милосердия — полезай в седло, а я подсажу. Езжай к своим князьям да баронам — спасай их! — Никита подставил Анне ладони лопаткой, и она несмело наступила на них ботинком.

Никита легко подбросил ее вверх и боком усадил в седло.

— Не дамское, конечно, лука короткая, держаться тебе не за что будет, — посетовал Никита. — Но ты спину ровнее держи, да уздцы из рук не выпускай. Бог даст — доедешь!

Никита легонько шлепнул лошадь по вспотевшему крупу, и она, чуть взбрыкнув, оттолкнулась копытами и с прыжка поскакала вперед.

— Спасибо, Илья Петрович, что согласились приехать, — кивнул Корф доктору, когда он появился у заброшенной избушки лесника вместе с Репниным. — Это честь для нас.

— Говоря по совести, мне совершенно не в радость эта обязанность и не к чести эта честь, — сухо ответил Штерн. Он был весьма обескуражен этим, с позволением сказать, приглашением — доктор глубоко уважал обоих молодых людей, и их необъяснимое решение стреляться вызвало у него не только грусть, но и протест. — Вообще-то я желал бы для вас перемирия. И готов принять участие в обсуждении этой возможности.

— К сожалению, Илья Петрович, — покачал головой Корф, — примирение никого не устроит, ибо от результата этой дуэли зависит личное счастье каждого из нас.

— Так это из-за женщины? Но я никогда не замечал, чтобы вы предпочитали общество одной и той же дамы.

— Это старая история, Илья Петрович, — осторожно сказал Репнин. — Просто мы, наконец, решили подвести под ней черту.

— А заодно и под своей жизнью? — воскликнул доктор.

— Увы! — с недобрым смешком развел руками Корф.

— Владимир! Ты опять юродствуешь?!

— А мне надоела твоя скорбная физиономия праведника!

— Господа! Господа! — бросился разнимать их Штерн. — Вот уж никак не думал, что все так далеко зашло. Вы же никогда не проявляли своих чувств публично.

— А зря, — бросил Корф. — Глядишь, и стреляться было бы не надо. Набили бы друг другу морды, угодили под трибунал и — завтра же на Кавказ, рубить головы чеченцам.

— Какой же ты все-таки кровожадный, князь!

— Нет, я жизнелюбивый. Я сладкого не выношу — рассиропят слезы, растают, вместо того, чтобы решительными действиями взять эту чертову невинность на приступ — и дело с концом!

— Кого ты пытаешься оскорбить?

— Да тебя же, тебя, романтичный ты мой! — вскричал Корф. — Чтобы ты прекратил уже лишние разговоры и помог доктору разметить шаги. Секундантов у нас нет, так что все в наших руках.

— Владимир Иванович, — вздрогнул Штерн, — а может, все-таки — того, передумаете?

— Никогда! Я намерен стреляться.

— И я! — в тон ему расхрабрился Репнин.

— Смотри, стреляй метко. Потому что я не промахнусь.

— Не будь столь самоуверен. Даже лучшие стрелки иногда погибают.

— Вот и славно! Приступим к формальностям? Обменяемся пистолетами?

— Твоему благородству нет предела, — съязвил Репнин.

— А ты его хотя бы зарядил? — хмыкнул Корф, принимая от него пистолет.

Доктор Штерн удрученно покачал головой — друзья вели себя, как птенцы-задиры. Рассчитывать на здравомыслие не приходилось, и поэтому он обреченно смотрел, с каким азартом Репнин и Корф размечают место дуэли, обмениваются пистолетами и проверяют их. «Невероятно, — подумал Штерн. — Я чувствую себя приговоренным к смерти, а эти двое только что не веселятся — подтрунивают друг над другом, слово за слово!»

— Что же ты, Миша? — покрикивал на Репнина Корф. — Это просто. Целишься в переносицу, нажимаешь на курок и… Сразу же и увидишь, что у меня вместо мозгов.

— Об этом и без выстрела догадаться несложно, — в тон ему отвечал Репнин.

— У тебя зато есть прекрасная возможность проверить практикой теорию. Или опровергнуть ее. Что же ты медлишь, поручик?! Неужели струсил?

— Нет! — сквозь зубы процедил Репнин.

— Не тяни — здесь все просто. Или я умру, или она останется со мной.

— Замолчи!

— Так стреляй же, черт возьми!..

Репнин поднял пистолет и выстрелил в воздух. Пуля ушла вверх, и с деревьев мягкими хлопьями западал растревоженный снег.

— Слава Богу! — воскликнул доктор Штерн.

— Ах, как благородно! — язвительно бросил Корф. — Только это плагиат, Миша. И потому не считается. Будем думать, что ты промазал. Молись, Мишель!

— В следующий раз… — начал было Репнин.

— Следующего раза не будет, — усмехнулся Корф, покачивая пистолетом, как веером.

— Стреляй! — зарычал взбешенный его издевательствами Репнин.

— А я первым делом направлюсь к ней в спальню и поведаю о твоем великодушном поступке. Думаю, мне потребуется не одна ночь, чтобы утешить твою прекрасную даму…

— Стреляй! — Репнин вдруг сорвался с места и бросился на Корфа, сбив его с ног — пистолет вылетел из руки Владимира и упал в снег.

— Идиоты, — схватился за голову Штерн.

— Итак, за мной выстрел, сударь, — зло сказал Корф, поднимаясь с земли, и легкомысленным жестом отряхивая с сюртука снег.

— Стреляй, хватит ломать комедию, — закричал Репнин, возвращаясь на свое место.

— Надеешься, что твоя красивая смерть тронет ее до глубины души? И, рыдая на твоей могилке, она вычеркнет меня из своей жизни?

— Кретин!

— Господа, — взмолился Штерн, — или стреляйтесь, или… Ноги мерзнут.

— А ты — трус!

— Самодур! И ханжа к тому же.

— Так, — засобирался Штерн, — вы здесь разбирайтесь сами, а я поехал. А то вы прямо, как дети малые!

— Что же, придется тебя все-таки пристрелить!

— Наконец-то! — поддел Корфа Репнин. — Жаль только, что она будет обречена всю жизнь видеть перед собой твою лицемерную физиономию!

— Все, все, все! — замахал руками доктор. — Довольно! Бросайте это дело — поехали в тепло, господа! Домой, домой, все — домой.

— Домой поедет кто-нибудь один. Второго повезут вперед ногами, — Корф, наконец, поднял пистолет. — Видно это судьба, Миша.

— Пошел к черту, — разозлился Репнин.

— Остановитесь! — раздался издалека надломленный женский голос. — Стойте! Не стреляйте! Владимир, Михаил… Да подождите же!..

Дуэлянты и доктор разом обернулись на голос — к ним на коне мчалась во весь опор Анна. «Так вот в чем дело!» — догадался Штерн.

— Стойте! — Анна с трудом натянула поводья, едва не доехав до Корфа, — лошадь вздыбилась и стала. Анна тут же сползла с седла и, хромая, подошла к Корфу. — Владимир, бросьте пистолет! Умоляю вас!

— Владимир, вернись к барьеру! — закричал обезумевший от ревности Репнин.

— Почему же? Или ты только один хотел бы остаться благородным в памяти потомков и прекрасных дам? Доктор, — Корф обернулся к Штерну, — ваша помощь нам больше уже не понадобится. Спасибо, что согласились немного потерпеть нас.

— У вас, господа, конечно, характеры вздорные, — кивнул Штерн, — но вы — живы, и это главное. Слава Богу, что вы одумались. И позвольте откланяться.

— Куда вы, доктор? — рассмеялся Корф. — Там же снег, как вы выберетесь из леса без нашей помощи? И потом — вдруг медведь?

— После вашей дуэли мне уже ничего не страшно, — отмахнулся доктор, выбираясь на дорогу.

— Почему ты не выстрелил? — взвился Репнин, подбегая к Корфу и Анне.

— А тебе требуются объяснения? Ваше появление, мадемуазель, — Корф с нескрываемой иронией сделал в сторону Анны реверанс, — ваше чудесное явление расставило все точки над «i»! Судя по всему, вы сделали свой выбор! И убивать вашего избранника было бы с моей стороны весьма неделикатно! А вот вы сразили меня наповал, Анна! Так что — в этой дуэли князь Репнин победил. Барон Корф сражен. Осталось только выполнить его последнюю волю! Вот, возьмите и будьте счастливы!

— Что это? — растерялась Анна, принимая от Корфа свернутый в трубочку лист бумаги. — О, Господи! Вы даете мне вольную?!

— Берите, не смущайтесь. И будьте счастливы!

— Володя! — воскликнул потрясенный Репнин.

— Ах, оставь ты эти мелодрамы! — отмахнулся Корф и, отвязав своего коня от дерева, вскочил в седло. — Прощайте, Анна! А ты, Миша, помни — я надеялся, что буду сегодня убит. Но ты лишил меня этой радости — я тебе этого вовек не забуду и никогда не прощу!

Корф пришпорил коня и умчался прочь от леса. Он скакал против ветра, и ветер тут же студил вытекавшие из его глаз слезы. Корф стыдился этих слез, но они покрывали кожу тонкой ледяной коркой и стягивали ее, превращая лицо в восковую маску.

— Это только кажется, что тебе тяжело, — услышал Владимир знакомый голос. Он оглянулся и увидел, что отец скачет рядом — на своем любимом Баязете, не боясь ни снега, ни холодного ветра.

— Разве я опять сделал что-то плохое? — крикнул отцу Корф, пытаясь заглушить стук копыт. — Вы ведь являетесь только за одним, чтобы укорять и поучать меня!

— Тебе больше не нужны мои поучения.

— Так зачем вы догнали меня? Хотите позвать с собой?

— Я хотел сказать тебе, что горжусь тобой, Владимире.

— Но отчего же мне так плохо, отец? — спросил Корф, оглядываясь по правую руку, и понял, что уже давно скачет один — мимо огромных заснеженных полей и деревьев. И конь уносит его прочь — от леса, от Анны, от любви…

— Анна, давайте зайдем в сторожку, — заботливо сказал Репнин, подхватывая ее под руку — ему казалось, что девушка не вынесет потрясений и здесь же упадет без сил. — Что у вас с ногой? Как это случилось? Когда?

— Миша, я свободна! — Анна повернулась к нему, и ее глаза засияли невыразимым счастьем. — Миша, вам никогда этого не понять! Вы всегда были свободны!

— Возможно, — кивнул он, с осторожностью помогая ей переступить через порог избушки. — Но я хочу разделить с вами первые часы вашей свободы.

— Думаю, что готова отдать вам и все остальные, — зардевшись, тихо сказала Анна.

— Это слишком щедрый подарок, но… я подумаю над вашим предложением, — улыбнулся Репнин.

Он усадил Анну на лавку у стены и принялся осматривать печь. Кажется, она была в порядке, просто в избушке, по-видимому, уже давно никого не было. Репнин заглянул за печь и увидел несколько ссохшихся полешек, подобрал их и, расколотив кочергой спрессовавшуюся до угля золу, бросил поленья в печное окно. Потом он достал огниво и расщелкал искру над щепой. Щепа вспыхнула, затлела и вдруг заискрила веселым огнем. Репнин, выждав, пока огонь наберет силу, протолкнул щепу между поленьев, и вскоре очаг разгорелся, постепенно наполняя избенку еще слабым, но ароматным теплом.

— Да здравствует воля! — воскликнула Анна, потирая застывшие руки.

— Сегодня самый замечательный праздник в моей жизни! — кивнул Репнин.

— Наконец-то мы вместе, и больше никто и ничто не сможет нам помешать!

— Анна, отныне ты свободна, и вправе сама распоряжаться своей судьбой. А я впервые несвободен! Теперь моя жизнь зависит от тебя. Что ты решаешь? Втайне я все же надеюсь, что по недолгому размышлению ты согласишься сделать меня счастливым.

— Миша! Еще так холодно…

— Прости, Анна, — Репнин, хотевший было обнять ее, смутился и вернулся к печке проверить огонь. — Хорошо горит!

— Ты не ранен? — с сочувствием спросила Анна, приложив ко лбу Михаила тонкий батистовый платок.

— Дело не дошло до пистолетов, — кивнул Репнин, принимая ее помощь. — Но мы успели провести поединок на кулаках… Платок? Откуда он у тебя?

— Но вы же сами передали его госпоже Болотовой. — Анна не смела повторить только что вырвавшееся у нее сердечное «ты».

— Я думал, что больше не увижу тебя.

— А я боялась больше не увидеть вас, — с нежностью в голосе прошептала Анна.

— Теперь, однако, все в прошлом! Брошенные пистолеты, вольная — все как в романах.

— Да, и я не верила, что Владимир способен на такой благородный поступок после того, как он прогнал меня от себя и отказался принять мою жертву.

— Что значит — прогнал? — насторожился Репнин. — И о какой жертве идет речь?

— Я хотела пожертвовать собой, чтобы спасти тебя, — просто сказала Анна.

— В каком смысле — пожертвовать собой?

— Я пришла к нему, чтобы предложить себя в обмен на его отказ от дуэли. Но Владимир не воспользовался этим шансом. Он повел себя благородно и честно.

— Так значит, я должен сказать ему спасибо? — вдруг вскипел Репнин. — Ах, как чудесно, Владимир Корф — ангел-хранитель нашей любви!

— Миша, вы все не так поняли! Прошу вас, поймите, мне было так страшно, Миша! Я боялась не за себя — за вас. Я была как во сне…

— Если вы так боялись за меня, так хотели, чтобы я остался жив, почему вы не пришли в мою комнату? А вы не подумали о том, что я тоже мог бы отменить дуэль ради простой возможности провести с вами ночь? Или вы всего лишь искали предлог для того, чтобы остаться с ним? Может быть, вы любите его?!

— Нет! Нет! Вы знаете, что я люблю вас!

— Пять минут назад я думал, что вы любите меня, а теперь я вижу, что ваша любовь ко мне — это просто химера!

— Пять минут назад я хотела быть вашей навеки, а теперь я благодарю Бога, что он открыл мне ваше истинное лицо!

— Что же, — криво усмехнулся Репнин, отстраняясь от Анны. — Корф победил — эта дуэль за ним. Он добился своего — я ухожу, я больше не желаю видеть вас.

— Миша, опомнитесь, я люблю вас! — побледнела Анна.

— Я тоже люблю вас, Анна. К сожалению, слишком сильно люблю. Я не смогу смириться с тем, что всю жизнь тень Владимира будет стоять между нами. Прощайте! Надеюсь, мы никогда больше не увидимся!.. — Репнин сумел выпрямиться в низкой избе, затем церемонно поклонился и вышел, оставив Анну одну свободную и одинокую.

Продолжение следует…

Примечания

1

Синьора Тофана — итальянская знахарка, раздававшая средневековым дамам некое зелье, после употребления которого их мужья, благородного или неблагородного происхождения, быстрым и необъяснимым медициной образом переходили в мир иной. Продаваемый ею напиток назывался Aqua Tofana — вода синьоры Тофаны. После разоблачения г-жа Тофана была арестована, подвергнута пыткам и казнена как колдунья и отравительница.

Content

Елена Езерская
Бедная Настя
Книга 2
Превратности любви

ЧАСТЬ 1 ПРИНЦЕССЫ ТОЖЕ ПЛАЧУТ

Глава 1 Ультиматум

Глава 2 «Я женюсь только на ней…»

Глава 3 Судьба любви и будущее государства

Глава 4 «Свет мой, зеркальце, скажи…»

Глава 5 Гатчина

ЧАСТЬ 2 AQUA TOFANA, ИЛИ ОТРАВИТЕЛЬНИЦА

Глава 1 «Карфаген должен быть разрушен»

Глава 2 Свадьба

Глава 3 Секреты Забалуева

Глава 4 Завеса тайны приоткрывается

ЧАСТЬ 3 ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 1 «Враги? — Враги»

Глава 2 Тайна старого поместья

Глава 3 Возвращение блудного отца

Глава 4 Свободная и покинутая

Примечания