Виктор Поротников

Легионер из будущего. Перейти Рубикон!

Часть первая

Пролог

На опушке бора среди медноствольных сосен замелькали овальные щиты и металлические шлемы галлов; громкие крики и завывания варваров нарушили глубокую тишину густого девственного леса.

На головную когорту римлян железным дождем посыпались вражеские стрелы.

Трубач по команде центуриона-примипила дал сигнал легионерам к перестроению на ходу. Выдвигаясь из тенистой просеки на озаренную солнцем широкую поляну, римляне перестроились из походной колонны в четыре боевые шеренги. Я оказался в центре боевого строя во второй шеренге. Заученным движением я взял дротик на изготовку и прикрылся щитом так, чтобы верхний его край оказался на уровне моего носа.

Между тем галлы стремительно надвигались. Длинноволосые, бородатые люди в кольчугах и кожаных панцирях, с лицами, устрашающе размалеванными синей и красной краской, валом валили из леса на поляну, перепрыгивая через коряги и поваленные ветром деревья. Галлов было очень много, от их грозного воя кровь стыла в жилах. Галльские стрелы продолжали с частым дробным звуком вонзаться в красные прямоугольные римские щиты.

По команде оптиона передняя шеренга легионеров дружно запустила дротики в скопище врагов, высыпавших из чащи на луг и сразу перешедших на бег. Вытянув шею, я старался определить, много ли галлов упало наземь после того, как на них обрушилась добрая сотня римских дротиков. Среди варваров, надвигавшихся в передних рядах, на землю свалились десятка два, не больше. Много ли врагов пало в задних рядах, было совершенно не разобрать.

Вражеская лавина – тысячи и тысячи воинов! – катилась на римлян, сминая кусты и с треском топча сухие опавшие ветки. Над рогатыми и островерхими шлемами галлов вздымались копья, узкие обоюдоострые мечи и боевые топоры на длинных рукоятках. Среди копий и шлемов покачивались галльские стяги в виде медных и серебряных драконьих голов с хищно разинутыми пастями.

«Чтобы остановить эти галльские полчища, нужны не дротики, а десантный пулемет «печенег»! – мелькнуло у меня в голове. – Не помешала бы нашей когорте и парочка гранатометов!»

Когда до врагов оставалось не более полусотни шагов, прозвучала команда оптиона во второй шеренге: «Пилумы к бою. Залп!»

Отклонившись немного назад, я метнул свой дротик, а затем проследил взглядом, как мое копье, прочертив в воздухе дугу, упало в гущу врагов вместе с пилумами моих соратников. И опять галлов упало совсем немного, к моей внутренней досаде. Их дико орущие полчища ни на миг не замедлили свой атакующий бег.

И только дротики, вылетевшие из третьей и четвертой римских шеренг, заметно выкосили атакующие отряды косматых галлов, которые вдруг смешались, перейдя с бега на шаг. Варвары спотыкались о своих убитых и раненых, свалившихся в траву совсем близко от римского боевого строя. Однако эта заминка в атаке галлов была недолгой. Почти заглохший боевой клич бородатых воинов снова огласил воздух, это напиравшие сзади варвары, нахлынув подобно приливной волне, опять придали ускорение толпам размалеванных бесстрашных гигантов. Чтобы казаться выше ростом, и без того рослые галлы надевали на голову шлемы с удлиненным, чуть загнутым вперед верхом, с рогами или с перьями, вставленными в металлические держатели в виде трезубцев. Галлы, не имевшие шлемов, смазывали свои длинные волосы известью, зачесывая их ото лба назад, чтобы они стояли торчком, напоминая взлохмаченную ветром лошадиную гриву.

Глава первая

«Веселенькое дело, черт возьми!»

Этот знатный римлянин представился мне Гаем Меммием. Судя по его уверенному, надменному взгляду, по тому, как он держится со мной, было ясно, что это птица высокого полета.

– А ты ловкий малый, приятель! – с одобрительной усмешкой произнес Гай Меммий. – Сцепился с тремя гладиаторами и мастерски уложил всех троих! Как тебя зовут, удалец?

– Авл Валент, – ответил я, тяжело переводя дыхание после яростной потасовки, случившейся двумя минутами ранее на многолюдной улице Рима.

– Ты покалечил телохранителей сенатора Цезения Пета и порвал тогу на нем самом. – Гай Меммий осуждающе покачал головой. – Не подоспей я вовремя, приятель, ты, пожалуй, прикончил бы и самого сенатора. По римским законам за это полагается смерть или вечное изгнание из отечества. Теперь ты сознаешь, от какой беды я тебя избавил, удержав твою руку, вооруженную кинжалом.

Я молча покивал головой, стараясь показать всем своим видом, что полон глубочайшей признательности этому патрицию, оказавшемуся подле меня в тот момент, когда я уже замахнулся кинжалом на сенатора Пета. Все случилось неожиданно и быстро. Я загляделся на красивую матрону, стоявшую возле лавки с благовониями. В этот миг меня грубо отшвырнули к каменной стене дома мускулистые слуги сенатора Пета, расчищавшие в толпе дорогу для своего господина. Не помня себя от бешенства, я выхватил из-под плаща кинжал и учинил кровавую бойню прямо посреди улицы. Моих навыков по владению холодным оружием и приемами рукопашного боя было вполне достаточно, чтобы за какие-то полминуты свалить на каменную мостовую троих наглых верзил, а их господина заставить побледнеть от страха, направив ему в лицо острие окровавленного кинжала.

Вокруг поднялось смятение, раздались крики женщин. Толпа из прохожих отхлынула в разные стороны от того места, где корчились, истекая кровью, слуги сенатора Пета, а он сам с ужасом на лице рвался из моих рук. Два человека, выскочившие словно из-под земли, подхватили меня под руки и утянули в ближайший боковой переулок. Лишь в харчевне, куда эти двое меня затащили, я сумел толком их разглядеть. Это были патриций Гай Меммий и его сын Публий.

Гаю Меммию на вид было около пятидесяти лет, а его стройный кудрявый сын выглядел лет на двадцать. Покуда мы с Гаем Меммием вели беседу, сидя за столом в довольно просторном помещении, Публий стоял возле окна, выходившего на узкую улицу. Он наблюдал за снующими туда-сюда прохожими, следя, нет ли за нами погони.

– В скверную историю ты вляпался, дружок! – молвил Гай Меммий, поправляя тогу на своем плече. – Цезений Пет очень мстительный человек. Можешь мне поверить, он постарается разыскать тебя, чтобы жестоко наказать. – Мой собеседник помолчал, потом спросил, глядя мне в глаза: – Ты живешь в Риме или откуда-то прибыл сюда?

– Родом я из Бовиана, но последние несколько лет проживал во Фрегеллах, – ответил я, не пряча глаз. – В Рим я приехал сегодня утром в надежде найти здесь работу и надежного покровителя.

– Так ты самнит? – усмехнулся Гай Меммий.

Я молча кивнул.

– Ну, тогда это все объясняет! – Гай Меммий привстал за столом и похлопал меня по плечу. – Только гордые самниты способны на такую безрассудную храбрость! Ты мне по душе, дружище Авл. Я готов стать твоим патроном, если ты не против, конечно. Мой род один из древнейших в Риме. – В голосе Гая Меммия прозвучали горделивые нотки. – Мой дед был консулом, а отец – цензором. Я сам сенатор и бывший претор. Моя жена доводится родной сестрой самому Помпею Великому! – При последних словах Гай Меммий многозначительно поднял кверху указательный палец.

Что ж, о таком патроне можно только мечтать, промелькнуло у меня в голове. Я без малейших колебаний изъявил готовность стать клиентом семьи Гая Меммия.

Задав мне еще несколько вопросов относительно моих родителей, братьев и сестер, Гай Меммий поднялся из-за стола. Повинуясь его жесту, я тоже встал и последовал за ним к выходу из харчевни.

– Поживешь первое время в моем доме, дружище Авл, – обронил на ходу Гай Меммий, – а я между тем постараюсь договориться с Цезением Петом, чтобы он оставил тебя в покое.

Выйдя из харчевни на кривую, затененную высокими каменными домами улочку, я вновь принялся благодарить Гая Меммия за его доброе участие по отношению ко мне, бедному провинциалу.

– Не думай, приятель, что моя помощь тебе совершенно бескорыстна, – промолвил Гай Меммий с хитрой улыбкой на устах. – За мою услугу я хочу попросить тебя обучить моего сына Публия владению оружием. Публий собирается вступить в войско на должность младшего военачальника, поэтому урокам философии и риторики он предпочитает уроки фехтования. Как я имел возможность убедиться, дружище Авл, ты – отличный рубака! К тому же ты молод и, значит, станешь обучать Публия фехтованию по-приятельски, без угнетающей самонадеянности, склонность к которой имеют опытные ветераны и старики гладиаторы. То, что ты незнатен, – не беда. Думаю, вы с Публием быстро подружитесь!

Дом сенатора Гая Меммия находился в той части Рима, которая называется Велабром. Дом стоял на Сабинской улице, идущей параллельно Священной улице. Обе эти улицы тянулись от Палатинского холма и спускались к восточной стороне форума, где стояли здания городских магистратур и изо дня в день кипели политические страсти.

Придя домой, Гай Меммий первым делом представил меня своим домашним слугам, объявив им, что я буду жить здесь на правах телохранителя его старшего сына. Потом Гай Меммий привел меня на женскую половину дома и познакомил со своей супругой. По тому, с какой нежностью Гай Меммий поцеловал свою жену, войдя в ее покои, было понятно, что его любовь к этой женщине не пустой звук.

Супругу Гая Меммия звали Альбия. Это была довольно высокая, красивая, прекрасно сложенная женщина, с длинными и густыми волосами цвета потемневшей меди. В момент моего знакомства с Альбией на ней была длинная полупрозрачная туника, наброшенная прямо на голое тело, а ее роскошные волосы были распущены по плечам, ниспадая до самой талии. Обмениваясь поцелуем с мужем, Альбия поднялась со стула, прервав свое занятие. Молодая рабыня подстригала ей ногти на руках и ногах.

Меня охватило смущение при взгляде на Альбию, поскольку сквозь тонкий виссон хорошо просматривались все ее женские прелести.

Конклав был наполнен потоками солнечного света, льющегося из узких окон под самым потолком. Я скромно опустил глаза и низко поклонился знатной матроне, когда Гай Меммий заговорил обо мне, рассказывая жене об уличной потасовке с моим участием.

– Я давно подыскиваю для Публия телохранителя и одновременно мастера по фехтованию, – молвил супруге Гай Меммий. – Полагаю, сама судьба послала мне Авла Валента.

– Я не против, дорогой, – негромким бархатным голосом проговорила Альбия, разглядывая меня с ног до головы. – Пусть Авл Валент поживет у нас какое-то время. Мы присмотримся к нему, узнаем, что он за человек. Судя по его внешнему виду, он не очень-то похож на провинциала. Так ты говоришь, милый, что Авл Валент родом из Бовиана?

«Знали бы вы, откуда я на самом деле! – усмехнулся я про себя. – И вовсе я не из Бовиана, а из Москвы. Из далекого-далекого будущего!»

Разглядывая мозаичный пол у себя под ногами, я рассеянно внимал тому, о чем говорили между собой Гай Меммий и его красивая супруга. Беседуя, они отошли в сторонку и уселись на длинную скамью со спинкой, обтянутой пятнистой леопардовой шкурой. Мои познания в латинской речи, подкрепленные разговорной практикой в пору моей первой заброски в древний Рим, пробуждались в моем сознании с поразительной быстротой. Одновременно во мне росла уверенность, что я не покажусь Гаю Меммию и его домашним неким косноязычным мужланом.

Ощутив на себе чей-то пристальный взгляд, я поднял голову и сразу же встретился глазами с юной служанкой, которая стояла в нескольких шагах от меня с ножницами в руках. На вид служанке было лет шестнадцать. На ней был длинный светло-зеленый химатион, закрепленный застежками на плечах. Под длинными складками химатиона угадывались соблазнительные очертания уже вполне сформировавшейся девичьей фигуры. По тому, с какой небрежностью юная служанка поигрывала ножницами, а также по ногтям у нее на руках, окрашенным в розовый цвет, можно было догадаться, что она пользуется большой благосклонностью своей госпожи.

У этой юной особы были огромные глаза, темно-зеленые и озорные, осененные густыми изогнутыми ресницами. Служанка взирала на меня с откровенным любопытством, чуть склонив голову в ореоле светлых, вьющихся, небрежно прибранных волос. Она глядела мне прямо в глаза, улыбаясь пухлыми, красиво очерченными губами, отчего на ее румяных щеках чуть повыше уголков губ появились две ямочки. В этом юном девичьем лице, имевшем форму совершенного овала, было столько прелести и обаяния, что я невольно задержал свой взгляд на служанке, одарив ее своей приветливой улыбкой.

Любуясь служанкой, я не сразу расслышал голос Гая Меммия, который обратился ко мне, интересуясь моими денежными средствами.

– У меня с собой тысяча сестерциев, – ответил я, – и еще две тысячи оставлены под проценты у одного знакомого ростовщика во Фрегеллах.

– Ого! – улыбнулся Гай Меммий, подходя ко мне. – Да ты человек со средствами, дружище Авл. Идем, я покажу тебе комнату, где ты будешь жить.

Просторный дом Гая Меммия был выстроен в типично римском стиле, но с учетом той архитектурной моды, которая была широко распространена в Греции и на эллинистическом Востоке. В центре дома находился прямоугольный внутренний дворик-перистиль, окруженный по периметру крытой колоннадой. Перед входом во дворик со стороны улицы был расположен атриум, что-то вроде гостиной, с неглубоким бассейном-имплювием, куда стекала дождевая вода через квадратное отверстие в крыше. Вокруг атриума располагались помещения хозяина дома: его кабинет, трапезная, спальня, купальня, гостевые комнаты…

Поварня, кладовые, покои супруги хозяина дома, комнаты для детей были расположены вокруг перистиля. Когда-то в этой же части дома отводились помещения и для слуг, но ныне римская знать строила свои особняки с восточным размахом, непременно надстраивая второй этаж. Там-то, на втором ярусе, и устраивались тесные каморки для рабов и рабынь.

Комната, куда меня привел Гай Меммий, находилась на втором этаже, окнами выходя на узкий переулок, засаженный стройными высокими кипарисами. Подняться сюда можно было по деревянной лестнице со стороны внутреннего дворика. Собственно, этих лестниц было две, одна вела в комнаты для слуг-мужчин, другая – в комнаты служанок. Поднявшись по лестнице на второй ярус, сразу оказываешься на крытой террасе с высокими перилами, огибавшей перистиль с трех сторон. Двери из комнат домашней прислуги выходили на эту террасу.

В комнате из мебели имелись кровать, стол, два стула, вешалка и сундук для хранения одежды. Деревянный пол был застелен плотным выцветшим ковром, на двух небольших квадратных окнах имелись занавески изнутри, а снаружи имелись дощатые ставни, которыми окна закрывались на ночь и днем в сильную непогоду.

Коротко ознакомив меня с внутренним распорядком своего дома и обозначив круг моих обязанностей, Гай Меммий удалился, перед этим посоветовав мне прилечь отдохнуть после долгого пути.

Едва за Гаем Меммием закрылась дверь, я скинул с ног сандалии, снял с себя плащ и пояс с пристегнутыми к нему кинжалом и денежным кошелем и с удовольствием повалился на мягкую постель.

«Итак, Андрей, опять судьба забросила тебя в древний Рим! – мысленно обратился я к самому себе. – Опять тебе поручено труднейшее задание: сначала убить Октавиана, а потом ни много ни мало добраться до самого Гая Юлия Цезаря! Если мальчишка Октавиан пребывает где-то здесь, в Риме, то чтобы прикончить Цезаря, тебе, приятель, придется ехать в Заальпийскую Галлию. Ведь Цезарь ныне воюет там с косматыми галлами. Итак, мне вновь нужно попытаться изменить ход древней истории самым радикальным способом и при этом уцелеть самому. Веселенькое дело, черт возьми!»

Глава вторая

Былое и думы

Трудно передать, что я почувствовал, когда профессор Пазетти лично вручил мне две пачки банкнот, по сто тысяч евро в каждой. Сначала профессор Пазетти пожал мне руку, произнеся слова благодарности за мое мужество и находчивость, за мои «умелые действия в сложнейших ситуациях, за спасение друга, попавшего в беду». Затем в моей ладони оказались две тугие денежные пачки, обтянутые крест-накрест белыми полосками из плотной бумаги. На одной из пачек я увидел надпись, сделанную по-русски авторучкой: «Агенту Янусу». «Так вот какой у меня оперативный псевдоним!» – промелькнуло тогда в моей голове.

Вручение денежного вознаграждения происходило в присутствии Мелинды, которая тоже с искренней улыбкой на лице пожала мне руку и еще раз поздравила меня с благополучным возвращением из позднереспубликанского Рима в 2011 год. Уж Мелинде-то было известно, каких трудов и опасностей я хлебнул, сражаясь с римлянами на стороне Спартака, ведь через нее осуществлялась моя связь с профессором Пазетти. Втроем мы выпили по сто грамм коньяку за мое здоровье и наше общее дело, после чего мы с Мелиндой поехали в Москву на хорошо знакомой мне черной «Ауди». Мы ехали из Люблино по Люблинскому шоссе в сторону Волгоградского проспекта.

Пейзажи, мелькавшие за стеклами летящей в потоке машин «Ауди», разговор с профессором Пазетти, осмотр у врача, деньги, которые я по-прежнему держал в руках, межвременная капсула, из которой я выбрался, как птенец из яйца, переместившись из древней Италии в двадцать первый век, – все это воспринималось мною с трудом после вполне реального античного быта, в котором я просуществовал целых полтора года по меркам древних римлян. Здесь, в эпохе Интернета и электричества, как выяснилось, я отсутствовал всего-то двадцать семь дней. Такой эффект объясняется тем, что машина времени двигается не по спирали, в которую спрессованы все давно минувшие века, а как бы пронзая эту временную спираль под прямым углом. Такое разъяснение дал мне профессор Пазетти.

Мелинда пыталась меня разговорить, покуда мы ехали до станции метро «Таганская», но ей так и не удалось вывести меня из замкнутого состояния. Перед тем как высадить меня из авто, Мелинда протянула мне борсетку, которую я чуть не забыл. При этом она посоветовала мне спрятать деньги в борсетку, а не держать их в руках. «В метро полно народу, в том числе всякого жулья, – сказала Мелинда. – Оглянуться не успеешь, как останешься без денег! Андрей, советую тебе положить эти деньги в банк. Этот гонорар ты заработал потом и кровью, будет обидно просто потерять его в толпе».

Добираясь до своей съемной квартиры сначала на метро, затем на маршрутном такси, я все время прижимал к груди борсетку с деньгами, глядя на окружающих меня людей, говорящих по-русски, таких не похожих на гладиаторов и древних римлян, чувствуя себя не в своей тарелке. Если меня вдруг о чем-то спрашивали, я отвечал невпопад. Я теперь отлично знал расположение улиц и площадей древнего Рима, но почему-то изрядно подзабыл карту современной Москвы и маршруты городского транспорта.

На съемной квартире я увидел распахнутые дверцы платяного шкафа с пустыми плечиками, сиротливо висящими в ряд на круглой деревянной планке. На полках шкафа и в тумбочке тоже было пусто – все вещи Регины исчезли вместе с ее обувью и двумя чемоданами. В спальне с кровати было снято покрывало, а с подушек и одеяла исчезли красивые батистовые наволочки и пододеяльник. На кухонном столе под фарфоровой солонкой мною был обнаружен небольшой листок, вырванный из блокнота. На нем уверенным почерком Регины было написано синей авторучкой: «Андрей, ты исчез без всяких объяснений. Настоящие мужчины так не поступают! Я ухожу. Будь счастлив! Прощай!»

Я ходил по пустой квартире, держа в руках короткое прощальное послание Регины, вновь и вновь перечитывая его. Я сознавал, что после своих мытарств в далеком прошлом, по сути дела, оказался у разбитого корыта. Мириться с этим мне совершенно не хотелось. Я решил разыскать Регину и попытаться все ей объяснить. Я хотел вернуть Регину любой ценой!

Вскоре выяснилось, что Регина поменяла сим-карту в своем мобильнике, поэтому дозвониться до нее было невозможно. Я принялся названивать Майе Реймер, самой близкой из подруг Регины. Майя пообещала мне устроить встречу с Региной, но дать мне новый номер ее мобильника она отказалась. В телефонной беседе со мной Майя попыталась выяснить, что побудило меня исчезнуть столь внезапно и не давать о себе знать почти месяц. Я был совершенно не готов отвечать правдиво на такие вопросы, поскольку правда в данном случае могла сойти за сумасшествие. Выслушав мои туманные ответы, Майя сделала вывод, что я многого недоговариваю и, по всей видимости, имею любовную интрижку на стороне. Я заявил Майе, что всю правду поведаю только Регине. «Захочет ли Регина узнать от тебя эту правду, ведь у нее недавно появился новый друг, – уколола меня Майя. – Весьма успешный молодой человек!»

Дабы заинтриговать Майю, я горделиво сообщил ей, что и у меня теперь с финансами все в порядке. Мол, сегодня открываю счет в банке на двести тысяч евро.

Спустя три дня Регина позвонила мне сама с мобильника Майи. Мы поговорили всего минуты три, она куда-то спешила. Ничего толком ей объяснить я не успел, лишь наплел про археологические раскопки в Италии, где я якобы и пропадал все это время. Регина спросила, откуда у меня такие большие деньги и не связался ли я с бандитами. Я сказал ей, что эти деньги мне выплатили итальянцы, которые не только отстегнули мне за труд на раскопе, но и опубликовали все мои научные статьи в своих археологических альманахах. Ложь была, конечно, неуклюжая, но иных вариантов у меня не было. В конце концов, месяц тому назад я действительно поехал на встречу с итальянскими археологами, чтобы заключить с ними контракт, по условиям которого мне предстояло поехать в Италию для участия в раскопках древнего города Стабии. Я и не предполагал, что эта встреча обернется для меня путешествием во времени, что я окажусь в первом веке до нашей эры да еще в окружении Спартака, поднявшего на восстание десятки тысяч рабов.

Регина согласилась встретиться со мной, но не раньше чем через неделю, и не для возобновления наших прерванных отношений, а чтобы просто побеседовать. Регина хотела, чтобы я поделился с ней своими впечатлениями от поездки в Италию.

А еще через четыре дня мне позвонила Мелинда, сообщившая, что со мной желает встретиться профессор Пазетти. Я не стал отказываться от этой встречи, хотя догадывался, для какой цели я опять понадобился профессору Пазетти. На этот раз профессор Пазетти и его единомышленники перебрались со всем своим хозяйством в Северное Чертаново, арендовав двухэтажный каменный особняк в Сумском переулке.

Если в первом случае помощники профессора Пазетти забросили меня в глубокую римскую древность, ничего толком не объяснив по воле сложившихся обстоятельств, то теперь меня обстоятельно ввели в курс дела, собираясь снова отправить с помощью машины времени в древний Рим.

Профессор Пазетти настоятельно рекомендовал мне проштудировать труды Плутарха, Аппиана, Непота, Тита Ливия и других древнеримских историков, чтобы знать все политические события, предшествующие возвышению Цезаря и его войне с Помпеем. По замыслу профессора Пазетти, мне предстояло проникнуть в ближайшее окружение Помпея, дабы, выступив на его стороне, обеспечить победу помпеянцам еще до битвы при Фарсале. Иными словами, мне следовало убрать Цезаря и Октавиана, а по возможности и Марка Антония. Это избавит Рим от кровопролитной гражданской войны, укрепит позиции сенатской аристократии и неизбежно продлит существование Римской республики еще как минимум на полвека.

Преждевременная гибель Цезаря и Октавиана, по замыслу профессора Пазетти, коренным образом изменит ход древнеримской истории, а вместе с ней непременно изменится и ход событий мировой истории.

«Ты смог многое сделать, Андрей, воюя с римлянами на стороне Спартака, – сказал мне профессор Пазетти. – Не твоя вина, что восстание рабов все же было подавлено римлянами. Ты был очень близок к успеху. Не зря американские агенты так рьяно охотились за тобой в древнем Риме. Ты знаешь, что брошено на весы в этой борьбе, которую мы ведем с американскими спецслужбами во времени настоящем и в глубинах прошлого. Поучаствовав в восстании Спартака, ты обрел закалку и опыт. Поэтому, Андрей, именно на тебя мы возлагаем все свои надежды! Покуда американцы не уничтожили нашу машину времени, тебе нужно вновь переместиться в древний Рим. На подготовку у тебя остается не более десяти дней!»

Вторично позвонив мне с мобильника Майи, Регина сообщила, что готова встретиться со мной в кафе, куда мы с ней любили наведываться в пору наших первых романтических встреч. При этом Регина добавила, что она будет свободна в субботу во второй половине дня. На это я хмуро заявил, что на походы в кафе у меня совершенно нет времени, поскольку в ближайшие дни мне предстоит снова отправиться в Италию. Перед этой поездкой мне нужно перечитать все античные источники по эпохе поздней Римской республики, поэтому я занят буквально от зари дотемна. Если у Регины есть желание повидаться со мной, пусть она приходит ко мне домой в любое удобное для нее время. Мой неприветливый тон немного озадачил Регину и заставил ее холодно оборвать этот телефонный разговор. Однако любопытство взяло в Регине верх. В воскресенье она пожаловала ко мне в гости, предварительно предупредив меня телефонным звонком. Я сразу сказал Регине, чтобы она не вздумала взять с собой Майю.

Регина пришла одна. На ней были голубые джинсы с блестками, сиреневая блузка с длинными рукавами и легкие красные туфли на высоком каблуке. Свои густые темные волосы Регина стянула на затылке в виде пышного хвоста, оставив на висках два вьющихся локона. На плече у нее висела изящная красная сумка из блестящего кожзаменителя, закрывающаяся на молнию. Облегающие джинсы подчеркивали стройность длинных ног Регины и округлость ее бедер. Короткая блузка не могла скрыть от нескромных мужских взглядов осиную талию Регины, а ее роскошная упругая грудь так и выпирала из довольно широкого декольте. Регина знала, что она красива и сексуальна, поэтому всегда подчеркивала это своим одеянием и прическами.

Мы обменялись приветствиями, едва Регина переступила порог. Затем я потянулся к Регине, чтобы поцеловать ее в губы, но она мягко уклонилась, подставив мне для поцелуя щеку.

Пройдя из коридора в комнату, Регина изумленно огляделась. На диване, на журнальном столике, на подоконнике – всюду лежали раскрытые книги. У меня в руках тоже была книга – сочинения Саллюстия Криспа.

– Значит, ты не обманул меня. – Регина с улыбкой взглянула на меня. – Ты и впрямь готовишься к поездке в Италию. Опять на раскопки? Или будешь выступать с лекциями?

– Ни то и ни другое, – ответил я, закрыв книгу и небрежно бросив ее на диван. – Мне предстоит лишить жизни двух человек, а именно Октавиана и Юлия Цезаря.

– Шутишь? – Улыбка исчезла с красивых алых губ Регины.

– Нисколько. – Я был серьезен и не прятал глаз. – За эту работу мне обещают отвалить триста тысяч евро. А вот мой счет в банке, который я обещал тебе показать. – Вынув из нагрудного кармана рубашки сберкнижку, я протянул ее Регине.

Регина раскрыла сберкнижку и, удостоверившись, что на моем счету действительно лежат двести тысяч евро, вернула мне книжку, не скрывая изумления на своем лице.

– Неужели в Италии платят такие огромные гонорары за научные статьи? – пробормотала Регина, глядя мне в глаза. – Этого не может быть! Андрей, по-моему, ты чего-то недоговариваешь.

– Регина, ты совершенно права, эти деньги получены мною вовсе не за научные статьи, – промолвил я. – Сейчас я постараюсь тебе все объяснить. Присядь и послушай меня.

Заинтригованная моим тоном и выражением моего лица, Регина медленно опустилась в кресло, не сводя с меня глаз.

Я сел на стул возле журнального столика и, собравшись с мыслями, стал излагать по порядку всю цепочку событий от момента моего знакомства с Мелиндой на университетской кафедре до встречи с профессором Пазетти в Орехово-Борисово на другой день. Регина слушала меня, не перебивая, до тех пор пока я не заговорил про машину времени, которая забросила меня во времена Спартака.

– Не держи меня за дуру, Андрей! – с кривой усмешкой воскликнула Регина, прервав мой рассказ. – Машины времени нет и быть не может! Все это бредни Герберта Уэллса и ему подобных писак!..

– Я сам был такого же мнения до недавнего времени, – глядя на Регину, серьезным голосом продолжил я. – Однако все пережитое мною в древнем Риме – это не сон и не бред. Взгляни! – Я задрал на себе рубашку, показав Регине шрамы на своем теле, оставленные мечами и копьями.

Регина приблизилась ко мне, пристально разглядывая и ощупывая затянувшиеся рубцы на месте недавних ран. Она много раз видела меня обнаженным до сего дня и знала, что на мне не было никаких шрамов. Теперь Регина пребывала в полном недоумении. Шрамы на моем теле были самые настоящие. Однако и тело мое обрело физическую крепость и густой загар, чего раньше не было. Накачать такие крутые мускулы всего за месяц было невозможно. Сознавая это, Регина как-то по-особенному стала приглядываться ко мне, словно не веря, что перед ней тот самый аспирант-античник, с которым она состояла в близких отношениях почти два года.

Терзаясь этими сомнениями, Регина потребовала у меня паспорт и университетский диплом.

Пока Регина разглядывала мои документы, я открыл ей главную тайну. Я сказал, что люди, обладающие машиной времени, никакие не итальянцы. Они россияне, переместившиеся в наше время из 2031 года. В этот роковой год Россия подвергнется ядерному удару со стороны США. Страна окажется на грани полного уничтожения, но, к счастью, к тому времени российские ученые постигнут технологию перемещения людей во времени. Посредством машины времени небольшая группа сотрудников ФСБ телепортировалась из 2031 года в 2011-й. Эти люди разработали грандиозный план по спасению России. Суть этого плана состоит в том, чтобы с помощью специально заброшенного агента изменить ход истории в древних веках, тогда случится сдвиг во всей временной спирали по принципу домино. Иными словами, кардинальные перемены в череде событий в истории позднеримской республики приведут к таким же переменам в двадцать первом веке. То есть ядерная атака США против России не состоится по ряду причин, не зависящих от руководства НАТО.

Меня как античника фээсбэшники из будущего использовали в своем замысле, выдавая себя за итальянских археологов. Моим первым заданием в глубокой древности было постараться довести восстание Спартака до полной победы над Римом. Мне это оказалось не по плечу, хотя благодаря моим стараниям восставшие рабы избежали некоторых досадных поражений и даже сумели на несколько дней ворваться в кварталы Вечного города.

И вот, учтя прежние просчеты и ошибки, фээсбэшники из будущего хотят опять забросить меня в древний Рим с той же целью изменить ход истории. Исходя из сложности нового задания повышается и размер моего гонорара, с двухсот тысяч евро до трехсот тысяч. Чтобы владеть ситуацией в древнем Риме и знать наперечет всех выдающихся римлян из окружения Цезаря и Помпея, мне велено проштудировать античные источники, в которых описываются события тех лет.

Выслушав меня до конца, Регина все же осталась при своем мнении: она не верила в то, что существует некая машина времени, которой распоряжаются какие-то фээсбэшники, проникшие в наше время из будущего. Регина ссылалась на моего приятеля Максима Белкина, который убеждал ее в том, что мое внезапное исчезновение связано с поездкой в Италию на археологические раскопки.

– Если хочешь знать, Макс тоже замешан в этом деле, – потеряв терпение, бросил я Регине. – Его тоже трижды забрасывали в древний Рим. Макс был моим связником и передавал мне различные инструкции, так как сотовой связи между Москвой и древним Римом не существует! В древнем Риме Макс попал в жуткую переделку, римляне распяли его на кресте. Мне кое-как удалось его спасти. При встрече посмотри на ладони Макса, на них остались следы от гвоздей, которыми он был прибит к перекладине. Регина, расспроси Макса, каково это – висеть на кресте? И ты увидишь, как весельчак Макс изменится в лице. – Я помолчал и добавил жестким голосом: – Когда я и мои люди снимали Макса с креста, от него несло сильной вонью, знаешь почему? Потому что Макс обмочился и обделался от ужаса, сутки провисев на распятии!

Регина ушла от меня растерянная и озадаченная. По ее глазам было видно, что она поражена той переменой, какая произошла со мной. Она и рада бы посчитать меня за сумасшедшего, если бы не сознавала своим здравым умом, что это не так. Прощаясь со мной у двери, Регина вдруг приникла ко мне всем телом, подставив губы для поцелуя. Я сразу догадался, что это еще одна проверка со стороны Регины. По моему поведению Регина хотела определить, кто перед ней: аспирант Андрей Калугин или чужой человек, похожий на меня внешне.

Я поцеловал Регину, чуть прикусив зубами ее нижнюю губу, по своей привычке. Одновременно моя смелая рука жадно и сильно поласкала упругую широкую попку Регины. Такие ласки были в ходу у нас с Региной в пору наших безоблачных отношений.

– Я позвоню тебе, – шепнула мне Регина и выскользнула за дверь.

Однако этого звонка от Регины я так и не дождался, поскольку через два дня за мной приехала Мелинда, которая привезла меня в Северное Чертаново, в особняк профессора Пазетти. Там меня опять раздели донага, поместили в яйцеобразную телепортационную капсулу и отправили в очередное путешествие в далекое-далекое прошлое.

* * *

От воспоминаний меня отвлек стук в дверь: у древних римлян было в обычае стучаться, прежде чем войти в помещение.

Я встал с кровати и громким голосом позволил постучавшемуся ко мне войти. Дверь отворилась, и передо мной возник статный мускулистый мужчина лет тридцати пяти в серой тунике и военных сандалиях-калигах. Он представился Титом Децианом, а его должность при сенаторе Гае Меммии называлась старший сателлит. Иными словами, Тит Дециан был главой телохранителей сенатора Меммия.

По роду своей деятельности Тит Дециан был обязан провести со мной беседу и необходимый инструктаж, поскольку с сегодняшнего дня я поступал под его начало.

Усевшись на стул, Тит Дециан ознакомил меня с кругом моих обязанностей. Прежде всего, мне предстояло каждое утро провожать до школы, а после полудня вести из школы домой младшего сына сенатора Меммия. «Квинту тринадцать лет, – сказал Тит Дециан. – Он озорной мальчишка, за ним нужен глаз да глаз! Прежний раб-педагог по старости лет уже не мог с ним сладить».

Главной же моей обязанностью было обучение старшего сына сенатора Меммия обращению с оружием, также я должен был сопровождать Публия в его вечерних прогулках по городу. «Привыкай к тому, приятель, что на поясе у тебя всегда будет висеть меч или кинжал, – предупредил меня Тит Дециан. – Ты не воспитатель, а телохранитель. Как сателлит, ты обязан постоянно быть начеку и мгновенно пускать оружие в ход, если твоему хозяину или кому-то из его сыновей будет угрожать опасность. Скажу тебе по секрету, Авл, недругов у нашего хозяина хватает!»

Тит Дециан пожелал узнать, где я научился так мастерски драться и владеть кинжалом. Я не стал юлить и честно признался, что в прошлом был гладиатором. Это было чистой правдой, если взять во внимание мои боевые приключения, через которые я прошел в своей первой древнеримской эпопее. Титу Дециану я наплел, что завербовался в гладиаторы по своей воле, когда жил в Капуе. Честно отработав на арене отмеченные в контракте три года и выйдя живым из всех поединков, я получил свободу и денежное вознаграждение.

«Тебе крупно повезло, приятель, что в столь молодые годы ты прошел через такие серьезные испытания и остался жив», – с восхищением в голосе проговорил Тит Дециан.

О себе Тит Дециан поведал, что он почти пятнадцать лет прослужил в войске, дослужившись до центуриона. С сенатором Меммием его свела судьба, когда тот исполнял должность наместника Вифинии семь лет тому назад. По римским законам всякий курульный магистрат, то есть имеющий военную власть, после исполнения своей годичной должности в Риме обязательно отправлялся тоже на год наместником в одну из провинций. Гай Меммий выезжал в Вифинию по окончании своей службы городским претором. Всякий наместник едет в свою провинцию со свитой и небольшим войском, набором которого он обычно занимается сам. Тит Дециан оказался командиром одной из трех когорт, набранных Гаем Меммием. В Вифинии Тит Дециан показал себя умелым и отважным военачальником, поэтому сенатор Меммий уже по возвращении в Рим приблизил центуриона к себе, назначив его своим телохранителем.

Впрочем, Тит Дециан был не просто наемным сателлитом при сенаторе Меммии. Он был его клиентом, то есть поклялся в верности семье Меммия на алтаре фамильных ларов и пенатов. То же самое предстояло сделать и мне через какое-то время, если я намерен обрести надежного покровителя в Риме, где постоянно происходят кровавые склоки и раздоры между оптиматами и популярами.

Глава третья

Луций Сцевола

Летние каникулы у школьников в древнем Риме продолжались с июля по октябрь. В переводе на латынь каникулы называются вакациями. Школьные учреждения в Римском государстве подразделялись на начальные школы, средние, или грамматические, и высшие, или риторические. Все школы были частные, и обучение в них было платное.

В начальных школах мальчики и девочки обучались вместе. Учеников отправляли в школу с семилетнего возраста. Курс обучения в начальной школе был рассчитан на пять лет. Предметами начального обучения были: чтение, письмо и счет.

В грамматическую школу принимали только мальчиков, и обучение там продолжалось около трех лет. В программу средней школы входили: греческий язык, грамматика латинского языка, география, основы астрономии, греческая и латинская литература, мифология, история.

Большинство римских граждан довольствовались начальным и средним образованием. Однако в кругу высшей римской знати учение этим не ограничивалось. Юные римляне с пятнадцати до семнадцати лет продолжали свое образование в риторических школах. Там они постигали ораторское искусство, юриспруденцию и основы философии. Без этих знаний было невозможно сделать политическую карьеру.

Если за обучение в начальной школе родители ученика платили весьма небольшую плату, то за обучение в грамматической и риторической школах сумма оплаты вырастала в несколько раз.

В Москве было начало июня, когда я в очередной раз отправился в глубь веков. Оказавшись в древнем Риме, я обнаружил, что здесь уже начало октября.

Мое знакомство с младшим сыном сенатора Меммия состоялось сразу после беседы с бывшим центурионом Титом Децианом.

Квинт в отличие от своего старшего брата Публия оказался мальчиком довольно упитанным, но, несмотря на это, в нем не было склонности к ленивой бездеятельности. Наоборот, некая внутренняя пружина постоянно понуждала Квинта к действию, так что топот быстрых ног этого непоседы был слышен и на мужской, и на женской половине дома.

Квинт уже знал, что отец подыскивает ему провожатого на период школьных занятий, поскольку его прежний воспитатель от старости занемог и был отправлен в сельское имение. Узнав при встрече со мной, что отныне в школу и из школы его будет сопровождать бывший гладиатор, Квинт пришел в неописуемый восторг. Квинт тут же признался мне, что он сам мечтает стать гладиатором, когда вырастет. Квинт не скрывал своей досады от того, что в цирк на представления гладиаторских боев не допускают детей моложе семнадцати лет.

Квинт привел меня в свою комнату и стал показывать свои игрушки, среди которых самыми его любимыми были отлитые из меди и олова фигурки гладиаторов и римских легионеров размером с детскую ладонь. Я невольно залюбовался медными и оловянными воинами и гладиаторами, отлитыми столь искусно, что на их крошечных лицах были отражены многие оттенки чувств. Фигурки были раскрашены яркими красками, которые только дополняли их совершенство, подчеркивая мускулатуру оловянных гладиаторов, кровь на их ранах, металлический блеск оружия и доспехов у медных легионеров.

Увидев, что у Квинта имеется игрушечный деревянный макет амфитеатра, я предложил ему разыграть несколько поединков гладиаторов. Я объяснил Квинту правила игры, по которым оловянные секуторы и ретиарии должны были сражаться в парах, и эти поединки нам с Квинтом предстояло разыгрывать поочередно, бросив перед этим жребий. У розовощекого мальчишки загорелись глаза от радостного предвкушения выйти победителем в этой игре. Но тут пришел старший брат Квинта и велел ему немедленно отправляться на ужин в триклиний. Затем Публий сказал мне, что трапезная для отцовских сателлитов и клиентов находится рядом с поварней, куда он готов меня проводить, поскольку мне тоже пора ужинать.

Мне понравилось дружелюбие, с каким Публий относился ко мне, нисколько не задаваясь передо мной своим знатным происхождением.

На другой день меня разбудили очень рано, когда розоватый рассвет только-только окрасил небо над Вечным городом. По заспанному лицу Квинта было видно, что и его довольно бесцеремонно подняли с постели, заставили умыться и собрали в школу. К моему удивлению, Квинту даже не позволили позавтракать, отец и слуги с ворчанием поторапливали мальчишку, совершенно не помогая ему одеваться и затягивать ремешки сандалий на ногах. У римлян было принято с ранних лет приучать своих детей к самостоятельности, к умению быстро собраться в дорогу, жертвовать едой ради того, чтобы не опоздать куда-то по делам. «Позавтракаешь в школе в перерыве между уроками, – молвил Квинту его суровый отец, запихивая ему в сумку сверток с чем-то вкусненьким. – Запомни, сынок, с пустым желудком худо-бедно прожить можно, но с пустой головой – никогда!»

В столь ранний час на улицах Рима было еще пустынно. Прохожих было мало, среди них в основном были ремесленники и поденщики, спешившие на работу в мастерские или в речной порт, также попадались закутанные в плащи, зевающие на ходу ученики, которых тащили за руку в школу рабы-педагоги.

Грамматическая школа, куда с этого года был определен на учебу тринадцатилетний Квинт, находилась на Палатинском холме, путь туда был не близок. Сначала мы с Квинтом прошли по Сабинской улице до переулка, который вывел нас на Священную улицу, застроенную высокими роскошными домами и великолепными храмами. Пройдя по Священной улице, по гладким плитам из песчаника и базальта, которыми она была вымощена, я и Квинт свернули на узенькую улочку Юноны, названную так из-за храма этой богини, выстроенного на ней. Потом мы с Квинтом оказались на Этрусской улице, более похожей на извилистое мрачное ущелье, так как здесь по обе стороны возвышались пяти-, шестиэтажные каменные дома-инсулы, плотно примыкавшие друг к другу. Этрусская улица вывела нас к довольно крутому склону Палатина. Подняться наверх здесь можно было по каменной лестнице Колец, названной так по находившимся неподалеку мастерским ювелиров, изготовлявших золотые кольца и браслеты.

Оказавшись на Палатине, мы с Квинтом сначала шагали по тропе вдоль крепостной стены, которая окружала Палатинский квартал с запада и северо-востока, затем по Царской улице мы дошли до первого поворота, который вывел нас к коротенькой Тамфилиевой улочке, заканчивавшейся тупиком. Там-то в совершенно неказистом старом доме с покосившейся крышей и находилась частная грамматическая школа, владельцем и основателем которой был грамматик Трихон.

Внешность Трихона, который стоял у дверей школы под черепичным навесом, произвела на меня отталкивающее впечатление. Это был невысокий тщедушный человечек, пучеглазый, с горбатым носом и большой залысиной на голове. Белая чистая тога смотрелась на нем мешковато, верхний край ее то и дело сползал с тощих плеч грамматика. В руках у Трихона была тонкая длинная трость. Он улыбался, здороваясь с учениками, подходившими к школьным дверям один за другим, но при этом взгляд у грамматика был холодный, как у змеи.

– Возвращайся домой, Авл, – с этими словами Квинт взял из моих рук свою школьную сумку. – Придешь за мной в полдень. В это время всех учеников отпускают домой перекусить, на это нам отводится час времени. Если ты опоздаешь, то я выйду из школы один, и тогда мы встретимся с тобой на лестнице Колец.

– Договорились! – Я похлопал Квинта по плечу.

Перед школой был расположен широкий двор, обнесенный невысокой каменной оградой. На этом дворе одиноко росла кудрявая смоковница. Под этим деревом я расстался с Квинтом, проводив его взглядом до дверей школы.

Вернувшись в дом сенатора Меммия, я первым делом позавтракал полбяной кашей и козьим сыром, запивая все это свежевыжатым яблочным соком. Настроение у меня было приподнятое после прогулки по улицам Рима. Я отметил для себя, что со времен восстания Спартака в огромной столице римлян мало что изменилось.

После завтрака я около двух часов занимался с Публием фехтованием на деревянных мечах. Наше занятие происходило во внутреннем дворике. Для начала я показал Публию основные атакующие и защитные приемы мечом, применяемые гладиаторами в пеших поединках один на один. Также я показал Публию, как нужно перемещаться, чтобы все время держать противника под контролем, как надо действовать мечом при смене позиций и угла атаки. Публий старательно выполнял все мои наставления, глядя на мои уверенные движения, которые я совершал с мечом в руке, действуя в чуть замедленном темпе.

Посмотреть на наш учебный поединок пришли отец и мать Публия, а чуть позднее к ним присоединилась Камилла, сестра Публия. Свободные от работ рабы и служанки собрались у перил крытой террасы, идущей по периметру двора на уровне второго этажа. Им тоже было интересно посмотреть на то, как владеет мечом новый молодой сателлит сенатора Меммия. Среди расположившихся на террасе служанок я заметил и румяную зеленоглазую любимицу госпожи Альбии. Я уже знал, что эту улыбчивую большеглазую рабыню зовут Агамедой. Встретившись со мной взглядом, Агамеда быстро подмигнула мне, не пряча озорной улыбки.

Вечером этого же дня я столкнулся с Агамедой лицом к лицу в купальне. Я только-только привел Квинта из школы и собирался ополоснуться, так как после вечерней трапезы мне предстояло сопровождать Публия, который собрался в гости к своему приятелю, на днях приехавшему из Афин. Публий предупредил меня, что семья этого юноши из среды самых знатных нобилей, где придают большое значение внешнему виду человека. «Эти люди смотрят косо на тех, у кого грязные ногти или уши, – сказал мне Публий. – Тем более недопустимо, Авл, чтобы от тебя пахло потом. Непременно помойся под душем перед тем, как отправиться со мной в гости».

Я уже начал раздеваться, когда в душевую неожиданно заскочила Агамеда. Внутренней защелки на двери купальни не было, так как это была мужская душевая, все в доме это знали. Женская купальня находилась по другую сторону перистиля. Перепутать две эти купальни было невозможно, поэтому я сразу смекнул, что пронырливая Агамеда просто воспользовалась случаем, чтобы оказаться со мной наедине.

– Привет, красавчик! – улыбнулась Агамеда, легонько ущипнув меня за руку. – Хочешь, я помою тебе спинку? Это правда, что ты бывший гладиатор?

– Правда, – ответил я и обнял Агамеду за плечи. – Может вместе примем душ, милашка?

– Как-нибудь в другой раз, – продолжая улыбаться, промолвила Агамеда, даже не пытаясь освободиться от моей руки.

По игривым зовущим глазам Агамеды я мигом догадался, каким желанием объята эта зеленоглазая очаровательная бестия. Крепко прижав Агамеду к себе, я с жадным удовольствием соединил свои губы с ее мягкими розовыми устами. После долгих лобзаний мне захотелось большего. Я стал задирать платье на Агамеде. Но служанка выскользнула из моих рук, шепотом сообщив мне, где находится ее комната.

– Приходи ко мне сегодня ночью, – отступая к двери, сказала Агамеда, глядя мне в глаза. – Дверь будет не заперта. Придешь?

– Непременно приду, милашка, – сказал я.

* * *

Приятеля Публия звали Луцием. Его отцом был весьма уважаемый в Риме патриций Сервий Сициний Сцевола. Патрицианское семейство Сцевола старалось во всем придерживаться старинных римских законов и обычаев, хотя жить по старине ныне считалось в Риме не модным. Сенатор Сцевола, а под его влиянием и его сын Луций были ярыми сторонниками аристократической республики. Обоим не нравилось, что лидеры популяров, такие как Цезарь и Эмилий Лепид, всячески принижают римскую знать в угоду народу и богатым плебеям, которые ныне наравне с патрициями заседают в сенате, в судах и различных городских коллегиях. Типичным представителем богатой плебейской верхушки является Гней Помпей, обладающий неограниченным влиянием на сенат и народную массу. Поддерживая честолюбивые устремления Цезаря, воюющего в Галлии, Помпей тем самым подрывает авторитет знатных римских родов и, сам того не ведая, расчищает Цезарю путь к неограниченной единоличной власти.

Находясь в соседней комнате, я невольно услышал разговор собравшихся в таблинуме юношей, среди которых были Публий и сын хозяина дома – Луций Сцевола. Если Публий больше помалкивал, то все прочие юноши, и прежде всего Луций Сцевола, так и сыпали гневными речами, обличая недалекого самодовольного Помпея, хитрого Эмилия Лепида и расчетливо-коварного Цезаря.

«Друзья, если сейчас не остановить Цезаря, то он, обладая войсками и богатствами, пойдет по головам наших отцов к единодержавной власти! – с негодованием в голосе молвил Луций Сцевола. – Цезаря нужно убить, пока он в Галлии, иначе Рим ожидает кровавая гражданская распря и диктатура похлеще зверств Суллы!»

Мне сразу стало понятно, что молодой Луций Сцевола собрал своих друзей у себя дома с единственной целью составить заговор против Цезаря. Ему хотелось знать, кто из его близких товарищей по детским играм и грамматической школе готов пойти вместе с ним на это опасное дело. Замысел Луция Сцеволы был прост. Поскольку немало юношей из знатных семей Рима уезжали в Галлию, чтобы под знаменами Цезаря добыть себе высокий воинский чин и золото галлов, вот и Луций Сцевола собирался в ближайшее время отправиться на север за Альпы. Знатное происхождение позволяло Луцию Сцеволе рассчитывать на то, что его определят куда-нибудь в ближайшее окружение Цезаря. Пользуясь этим, Луций Сцевола надеялся выждать момент, чтобы напасть на Цезаря и заколоть его кинжалом.

При этом Луций Сцевола не скрывал того, что таким своим поступком он желает превзойти славой своего далекого предка Муция Сцеволу, который во время осады этрусками Рима проник во вражеский стан и пытался зарезать этрусского царя Порсенну. Схваченный телохранителями Порсенны Муций Сцевола выказал такую железную выдержку и презрение к боли, что даже враги прониклись к нему невольным уважением. Видя, что пленник не желает с ним разговаривать, царь Порсенна пригрозил римлянину пытками. Тогда Муций Сцевола приблизился к жаровне с раскаленными углями и положил свою правую руку прямо на пышущие жаром уголья. Он не произнес ни звука и даже не изменился в лице, в то время как его рука чернела и сгорала на глазах у Порсенны и его приближенных. Пораженный Порсенна даровал Муцию свободу и прекратил осаду Рима, рассудив, что среди римлян наверняка имеется немало таких, как Муций. То, что не удалось Муцию, вполне сможет осуществить другой римлянин, поскольку самопожертвование ради отечества является в порядке вещей для этого мужественного народа. Таким образом, Порсенна заключил мир с Римом, этрусское войско удалилось в свои пределы, а благодарные сограждане дали отважному Муцию прозвище Сцевола, что значит Левша.

Потомки Муция Сцеволы и поныне живут в Риме, гордясь своей знатностью и громкой славой своего родоначальника.

Возвращаясь домой по ночному Риму, Публий то ли после выпитого вина, то ли от волнения вдруг стал делиться со мной своими мыслями и переживаниями. Публию в целом импонировали устремления Луция Сцеволы, который не желал, чтобы нобили уступили власть популярам и чтобы выскочки вроде Цезаря шли прямой дорогой к личной диктатуре, подкупая всех и вся. Однако безоговорочно принять сторону Луция Сцеволы Публий не мог по ряду причин, первой из которых было то, что Луций Сцевола был настроен и против Помпея, родная сестра которого является матерью Публия. К тому же Публий завидовал Цезарю, который разбогател и сделал оглушительную карьеру, постоянно враждуя с сенатом и опираясь на поддержку народа. Публий сам хотел пойти по стопам Цезаря, но для начала ему хотелось разбогатеть на грабеже галльских земель. Отец подталкивал Публия ко вступлению в войско Помпея, расквартированное вблизи Рима, но Публий признался мне, что он желает служить в войске Цезаря, где платят высокое жалованье и есть возможность быстро дослужиться до высокого чина.

«Цезарь, конечно, выскочка и авантюрист, но что делать, если пришло время таких людей, – молвил Публий, ища у меня поддержки. – И Сулла обладал таким же складом характера, и отец нынешнего претора Эмилия Лепида, и Катилина, организовавший заговор против сената больше десяти лет тому назад. Многие римские законы устарели, вот почему Сулла, став диктатором, внес свои изменения в римское законодательство. Ныне сулланские законы отменены сенатом, и народ недоволен этим. Цезарь это тонко чувствует и обещает плебсу еще большие льготы, если народ и дальше будет поддерживать его в борьбе с сенатом. Мир меняется на глазах, и вместе с ним меняется и римское общество. Такие люди, как Цезарь, понимают это и этим пользуются для личной выгоды. А патриции вроде Катона, Цицерона и Сервия Сициния Сцеволы не желают видеть этих перемен и упрямо борются с любыми новыми веяниями. А это неизбежно ведет к гражданской войне…»

Здравомыслие юного Публия восхитило меня. Несмотря на свои молодые лета, Публий прекрасно разбирался в политической ситуации, царящей в Риме, знал сильные и слабые стороны сенатской партии и партии сторонников Цезаря. Публий не желал смерти Цезарю, так как хотел использовать его могущество для собственной выгоды. Законы Рима и республиканское правление уже не казались Публию чем-то незыблемым и непогрешимым. В этом Публий был готов поспорить и с Луцием Сцеволой, и со своим отцом, но ему не хватало смелости для такого шага. К тому же Публий понимал всю бессмысленность этого спора, а потому не хотел портить отношения с отцом и настраивать против себя своего давнего друга.

Я спросил у Публия, какова вероятность, что Луций Сцевола все же отправится к Цезарю с намерением убить его.

«Вероятность крайне мала, – ответил мне Публий, – на столь дальнюю поездку нужны средства, а их у Луция нет. Отец Луция кругом в долгах, а его ближайшие родственники тоже не богаты. Есть еще одна загвоздка. Луций помолвлен с моей сестрой Камиллой, у них вот-вот должна состояться свадьба, тут уж не до поездки в Галлию!»

Внимая Публию, я решил про себя, что мне нужно как-то сблизиться с Луцием Сцеволой, поскольку этот юноша имеет решительный нрав и способен на безрассудные поступки. Поскольку моим главным заданием в этой заброске в древний Рим было физическое устранение Цезаря еще до битвы при Фарсале, я мог бы использовать в этом деле Луция Сцеволу. Во всяком случае, в связке с ним мне было бы легче подобраться к Цезарю.

«Если у смельчака Луция вдруг появятся деньги, то он без колебаний устремится в Галлию даже от своей юной жены, – подумал я. – Мне надо только постараться, чтобы нужная сумма вдруг оказалась в руках у Луция. Мне надо втереться в доверие к Луцию! Но как это сделать?»

Глава четвертая

Помпей Великий

В октябрьские иды (15 октября) в гости к сенатору Меммию пожаловал его могущественный шурин Гней Помпей, который еще в молодости получил от Суллы прозвище Великий. Сулла давно умер, но римляне по-прежнему называли Помпея Великим, помня его победы в Испании над Серторием, в Азии над Митридатом, в Иудее над тамошним царем Аристобулом, в Африке над нумидийским царем Иарбой, а также над киликийскими пиратами. В свои пятьдесят шесть лет Помпей четырежды был консулом, трижды был удостоен триумфа. Свое величие и щедрость Помпей подкрепил еще и тем, что выстроил на свои деньги первый в Риме каменный театр. До этого все римские театры были деревянные и имели неказистый вид. Театр Помпея был велик и роскошен, к нему примыкала крытая базилика, украшенная колоннами и мраморными статуями. В базилике были устроены сиденья для сенаторов, дабы «отцы отечества» могли собираться там для заседаний в перерывах между театральными постановками.

Помпей пришел в гости не один, а со своей третьей по счету юной женой Корнелией, отцом которой был ярый противник Цезаря сенатор Метелл Сципион. Первым браком Корнелия была замужем за Публием Крассом, погибшим в войне с парфянами. Этот брак Помпея не встретил одобрения среди римской знати из-за большой разницы в возрасте жениха и невесты: ведь по годам Корнелия скорее годилась в жены старшему сыну Помпея от первого брака. Более проницательные из патрициев понимали, что в данном случае Помпеем движут не столько чувства к Корнелии, сколько желание отмежеваться от Цезаря и примкнуть к его недругам в сенате.

Меня едва не затрясло от волнения, когда сенатор Меммий велел мне прийти в комнату для гостей, поскольку Помпей Великий пожелал взглянуть на мое умение владеть мечом.

Поскольку за окнами уже смеркалось, гостиная была озарена ярким светом множества масляных светильников, которые стояли по углам на бронзовых подставках, были подвешены тонкими цепочками к потолку, установлены на полках, прибитых к стенам.

Помпей и сенатор Меммий полулежали на лежанках возле длинного узкого стола, на котором стояли блюда с фруктами и разными сладостями, там же возвышались изящные серебряные сосуды с вином. Позади двух знатных римлян в почтительной позе стоял раб-виночерпий, готовый к тому, чтобы подлить виноградного вина в их золотые чеканные чаши.

Сыновья Меммия сидели за другим столом справа от своего отца и его именитого гостя. Супруга Меммия, его дочь Камилла и юная жена Помпея расположились напротив Квинта и Публия, их стол стоял слева от центрального стола.

Появившись перед пирующими, я поприветствовал Помпея и его жену, так как со всеми остальными мне уже довелось поздороваться еще утром. Как оказалось, разговор между Помпеем и сенатором Меммием как раз шел обо мне. Помпей лично разбирал иск сенатора Цезения Пета, который на днях требовал через суд денежного возмещения от Гая Меммия, узнав, что тот взял к себе на службу человека, искалечившего троих слуг сенатора Пета, один из которых скончался от ран.

– Мне удалось замять это дело, – промолвил Помпей, пристально разглядывая меня с головы до ног. – Я сделал это исключительно из расположения к тебе, дружище Гай. Ты сказал, что этот юноша очень ловкий боец, пусть он покажет, на что способен. Может, я отдам к нему в обучение своего младшего сына Секста.

Я глядел на знаменитого Помпея – на этого величайшего из римлян! – и поражался полнейшему несходству с ним того актера, который изображал его в американском телевизионном сериале «Рим», виденным мною перед телепортацией сюда. Настоящий Гней Помпей был статен и широкоплеч, у него не было большого живота и обрюзглости на лице. Светло-русая густая шевелюра Помпея была подстрижена по-военному коротко. На широком загорелом лице Помпея выделялся крупный прямой нос, над его глубоко посаженными светло-голубыми глазами нависали тяжелые надбровные дуги и высокий лоб, пересеченный волнистыми продольными морщинами. Еще две глубокие морщины залегли наискось в нижней части лица Помпея, спускаясь от широких ноздрей к уголкам волевого рта. Помпей был гладко выбрит, поэтому смотрелся довольно моложаво. На нем была белая сенаторская тога с широкой пурпурной каймой, под которой виднелась туника темно-бирюзового цвета. На крепкой шее Помпея поблескивало массивное золотое ожерелье.

Переведя свой взгляд на Корнелию, жену Помпея, я тут же вспомнил строки из сочинения Плутарха, посвященные этой благородной римлянке. Плутарх был совершенно прав, подумалось мне, оставив о Корнелии столь возвышенный отзыв. Если верить Плутарху, Корнелия получила прекрасное образование, знала музыку, геометрию, философию. Эти ее качества соединялись с характером, лишенным жеманства и несносного тщеславия. Но прежде всего всем бросались в глаза цветущая юность и красота дочери Метелла Сципиона. Корнелия и впрямь была так хороша собой, что от нее было трудно оторвать взгляд. Даже внешняя прелесть Альбии и Камиллы меркла на фоне дивной красоты Корнелии.

Тит Дециан, также находившийся в гостевом зале, подошел ко мне с мечами в руках. Это были обычные клинки, находившиеся на вооружении у римских легионеров. Тит Дециан протянул мне один из клинков.

– Авл, у тебя есть прекрасная возможность блеснуть своим мастерством перед самим Помпеем Великим! – обратился ко мне сенатор Меммий. – Ты – бывший гладиатор, а Тит – бывший центурион. Пусть поединок между вами выявит сильнейшего. Однако, предупреждаю, поединок должен быть бескровным.

Я уже достаточно хорошо знал римлян, поэтому нисколько не удивился желанию Помпея и сенатора Меммия в разгар застолья полюбоваться схваткой на мечах. Подобные зрелища были любимой забавой римских граждан.

В центре гостиной было достаточно места для поединка не только для двух, но и для целой группы бойцов. Единственным неудобством было то, что ноги скользили на гладком мраморном полу. Но и из этого я постарался извлечь для себя максимальную выгоду. В свое время Спартак дал мне несколько полезных советов, как нужно двигаться во время схватки, чтобы измотать соперника и гасить в зародыше все его атаки. Теперь мне очень пригодились наставления Спартака.

Тит Дециан, как истинный воин, привык всегда сражаться прикрываясь щитом. Без щита он чувствовал себя несколько неуверенно. Я сразу воспользовался этой неуверенностью бывшего центуриона, который ретиво нападал на меня, но мои ответные выпады отражал с трудом. Той выучки во владении клинком, какую я получил в гладиаторской школе, у Тита Дециана, конечно, не было. Мой соперник физически был явно крепче меня, да и ростом он был повыше, но в ловкости и быстроте передвижений Тит Дециан сильно мне уступал. Мы кружили по залу, с лязгом обмениваясь ударами, то наседая, то отскакивая. Мои финты и уворачивания приводили к тому, что Тит Дециан несколько раз едва не грохнулся на пол, нанося удары впустую. При смене позиции я всякий раз проскакивал под его занесенным для удара мечом, оказываясь за спиной у бывшего центуриона. Если бы эта схватка велась насмерть, то Тит Дециан за какие-то десять минут поединка мог быть убит мною четырежды.

Помпей дал знак к прекращению схватки, подведя итог:

– Гладиатор, без сомнения, ловчее и опытнее центуриона, тут ничего не поделаешь. Победа остается за ним.

Помпею захотелось побеседовать со мной. Слуги принесли стул для меня и поставили его возле центрального стола. Мне налили вина в дорогой кубок. Юркая Агамеда оказалась тут как тут, положив на мою тарелку большой кусок от медового пирога.

Сначала Помпей расспрашивал меня про мою семью, про мое житье-бытье в Бовиане и Фрегеллах. Особое любопытство Помпей проявил к моему гладиаторскому прошлому, выспрашивая у меня, в каких цирках мне довелось сражаться, скольких ланист я сменил, сколько раз был ранен и через сколько поединков прошел. Свою легенду я знал назубок, поэтому отвечал на вопросы Помпея без заминки.

– Что ж, – сказал Помпей, обращаясь к сенатору Меммию, – этот самнит мне по душе. Пусть он обучит моего сына Секста ловко обращаться с мечом. Я щедро заплачу ему за эти уроки. И вот что еще, дружище Гай, – Помпей чуть понизил голос, наклонившись к плечу сенатора Меммия, – возьми-ка Авла на завтрашнее заседание сената. Сторонники Цезаря наверняка соберут толпу народа на форуме, как это уже бывало в прошлом. Могут возникнуть беспорядки, так что телохранители нам пригодятся.

– Конечно, я возьму Авла с собой, дружище Гней, – покивал головой сенатор Меммий. – И не только его одного. Ты прав, от черни можно ожидать чего угодно!

Альбия, которая была в курсе всех политических дел, спросила у брата, чему будет посвящено завтрашнее заседание сената. Помпей сказал сестре, что народный трибун Марк Антоний должен завтра огласить сенаторам письмо от Цезаря, привезенное на днях гонцом из Галлии.

Управляясь с куском медового пирога, я сразу же навострил уши.

– Письмо от Цезаря – это всего лишь повод для собрания сенаторов, – вставил Гай Меммий, переглянувшись с Помпеем. – Цель же завтрашнего заседания сената – отстранение Цезаря от должности проконсула. Катон и Цицерон давно настаивают на этом. Пора бы уже провести голосование в сенате по этому вопросу.

– Да, пора, – согласился Помпей, – покуда Цезарь не подкупил большую часть сената. Большая часть народа уже на стороне Цезаря.

– Народные трибуны не допустят процедуры голосования, ведь все они сторонники Цезаря, – заметила Альбия. – Законным путем лишить Цезаря проконсульской власти сенату вряд ли удастся.

– Сестра, неужели ты намекаешь, что в противостоянии с Цезарем сенату следует действовать незаконными методами. – Помпей взял чашу с вином, но так и не донес ее до рта, взглянув на Альбию. – Тебя не пугает тень гражданской смуты?

– Не пугает, – ответила прямодушная Альбия, глядя в глаза брату. – Сегодня Цезарь еще слаб, поэтому он считается с сенатом, но стоит Цезарю войти в силу, и он растопчет все римские законы!

Я невольно усмехнулся про себя, жуя сладкий пирог. Кто бы мог подумать, что у Помпея такая решительная и проницательная сестра! А ведь Альбия зрит прямо в корень: в своем стремлении к единоличной власти Цезарь пойдет до конца!

Глава пятая

Марк Антоний

В свое время римляне очень гордились своими законами и демократическими принципами управления государством. За долгие годы борьбы между патрициями и плебеями в Римской республике все-таки был найден компромиссный вариант мирного сосуществования знати и народа. Этот гражданский мир продлился до той поры, когда Рим, победивший Карфаген, вступил в длительную полосу войн за пределами Италии. Все завоеванные земли на Западе и Востоке римляне превращали в свои провинции, откуда они беззастенчиво выкачивали налоги, продукты сельского хозяйства и богатства земных недр.

Эти затяжные войны, с одной стороны, обогащали Римское государство, а с другой стороны, неизбежно приводили к разорению мелких земельных собственников в Италии. Богатые патриции и всадники скупали земельные наделы у сельской бедноты, превращая свои виллы в огромные латифундии, используя при этом труд многих тысяч рабов. Из завоеванных земель в Италию осуществлялся постоянный приток невольников, которые повсеместно вытесняли с рынка труда вольнонаемных работников. Разорившиеся мелкие земледельцы шли на заработки в Рим и другие крупные города, но и там почти на всех работах были заняты рабы. В результате в Риме и в соседних городах скопилось множество самого разнообразного люда, обладавшего гражданскими правами и свободой, но лишенного работы и средств к существованию.

Такое положение вещей грозило Римскому государству социальными потрясениями. Братья Гракхи пытались путем реформ предотвратить социальный взрыв. Они внесли на рассмотрение сената законопроекты, способные остановить развитие рабства и возродить мелкое италийское крестьянство – главный оплот римского военного могущества. Однако смелые попытки братьев Гракхов ввести запрет на продажу наследственных участков земли и на бесконтрольное увеличение земельных владений знати завершились кровавыми столкновениями на римском форуме. Сначала был убит старший из братьев Гракхов – Тиберий, а несколько лет спустя нобили убили и младшего из Гракхов – Гая.

По римским законам, воля народа является приоритетной во всех делах. Однако на деле принцип верховенства народа почти никогда не проявляется в римской государственной жизни. Римский нобилитет всякий раз развязывал кровавую бойню, уничтожая вожаков народа, если дело касалось земель и богатств знати.

Безземельные римляне стали реальной силой только после военной реформы Гая Мария. Суть этой реформы заключалась в том, что с определенного времени изменился порядок зачисления в войско римских граждан. Если раньше в войско принимали лишь тех граждан, кто имел возможность приобрести тяжелое вооружение, то после реформы Гая Мария к военной присяге стали допускать всех граждан, невзирая на их материальный достаток. Отныне о вооружении и снаряжении легионеров стало заботиться государство. Это привело к тому, что для очень многих безземельных римлян служба в войске стала доходным делом. Воины были готовы за деньги пойти за своим полководцем куда угодно. Первым этим воспользовался в своих корыстных целях Сулла, когда враждовал с Гаем Марием и римским сенатом. Легионы Суллы во время гражданской смуты ворвались в Рим, вырезав сторонников Гая Мария и обеспечив Сулле установление его личной диктатуры. После смерти Суллы, скончавшегося от тяжелой неизлечимой болезни, еще не единожды повторялась ситуация, когда тот или иной римский полководец вопреки закону пытался диктовать свои условия сенату, опираясь на войско.

Катилина и вовсе хотел путем заговора уничтожить половину сената, настроенную против него, и захватить верховную власть в Риме, опираясь на своих сторонников, напрочь лишенных милосердия и чести.

К тому времени, когда Цезарь и Помпей, опираясь на своих сторонников в сенате, а в большей мере на преданные им легионы, обрели практически неограниченное могущество, демократия в Риме выродилась в господство различных нобильских клик, которые использовали убийства и подкуп на любых выборах. Знать и народ понимали, что любой избранный римский магистрат в своей деятельности должен ориентироваться либо на Цезаря, либо на Помпея. Эти двое обладали огромными богатствами и вооруженной силой, а это ставило их над всеми римскими законами и позволяло им действовать, не считаясь с сенатом. Впрочем, и Цезарь, и Помпей всячески выказывали свою лояльность к сенату, не желая идти по стопам Суллы и Катилины. И Цезарь, и Помпей желали для себя высшей власти в Римской республике, но взять эту власть и тот и другой хотел, не проливая кровь сограждан.

Оказавшись на римском форуме в этот довольно жаркий осенний день, я сразу почувствовал гнетущую атмосферу, разлитую в воздухе. Толпы воинственно настроенного простонародья шли по Священной улице, вливаясь на главную площадь Вечного города по широкому проходу между храмом Кастора и Эмилиевой базиликой, в крытом портике которой расположились менялы и торговцы драгоценностями. Знатные граждане и сопровождавшие их слуги теснились на ступенях курии Гостилия, возле храма Сатурна и близ портика храма Конкордии.

Глашатаи с возвышения у ростральных колонн извещали народ о результатах гаданий авгуров и гаруспиков. Перед всяким заседанием сената и высших магистратов республики полагалось узнать волю богов через определенные знамения, увидеть и понять которые, по мнению древних римлян, были способны только жрецы. Нынешние гадания и жертвоприношения не предвещают ничего плохого, зычно возвещали глашатаи.

– Боюсь, жрецы ошибаются в своих предсказаниях, – заметил сенатор Меммий своему приятелю сенатору Эмилию Скавру, которого он встретил близ храма Весты и вместе с ним пришел на форум. – Судя по наглым рожам простолюдинов, многие из них притащились сюда с явным намерением затеять драку. Уверен, это отребье жаждет беспорядков и крови патрициев!

Эмилий Скавр согласился с сенатором Меммием.

– Надеюсь, наши телохранители оградят нас от буйства толпы в случае чего, – сказал он, оглянувшись на двух своих слуг и на людей Меммия. – Мои молодцы вооружены кинжалами, а твои?

– Мои тоже пришли на форум не с голыми руками, – усмехнулся краем рта Меммий. – У каждого спрятан меч под плащом. Я и сам держу нож при себе.

– Но в сенат нельзя входить с оружием, – заметил Эмилий Скавр, – это противозаконно, дружище Гай.

– Э, приятель, кто в наше время поступает по закону! – Меммий махнул рукой. – К тому же ныне принимают так много новых законов, которые противоречат старым, что сама Фемида сейчас может запутаться в том, кто прав, а кто виноват. Во всяком случае, при входе в сенат нас с тобой обыскивать не будут.

Кроме меня и Тита Дециана сенатор Меммий взял с собой еще троих слуг из числа вольноотпущенников.

Слушая, о чем беседуют на ходу Гай Меммий и Эмилий Скавр, я невольно поражался тому, что глухая вражда между Цезарем и Помпеем обрекла граждан Рима на противостояние друг с другом. Было поразительно и то, что находящийся в Риме Помпей не столь популярен в народе по сравнению с Цезарем, который вот уже восемь лет не появляется в столице, ведя войну в Галлии. Доверенные люди Цезаря раздают направо и налево галльское золото, привлекая на сторону последнего не только плебс, но и знатных римлян, обремененных долгами.

Об этом Эмилий Скавр говорил с особенным негодованием. Он не мог понять тех патрициев, которые совсем не заботятся о благе Республики, выпрашивая и получая подарки от Цезаря.

– Кого-то Цезарь подкупает деньгами, а кого-то ловит в свои сети с помощью развратных женщин! – сердито молвил Эмилий Скавр. – Эти гнусные потаскухи обнаглели настолько, что позволяют себе появляться у дверей сената прямо накануне заседания. Полюбуйся, друг мой, и сегодня эти твари уже здесь! Уже сверкают своими голыми ляжками и плечами!

При этих словах Эмилий Скавр кивнул на двух молодых женщин в вызывающе коротких туниках из дорогой ткани с блестками, с пышными завитыми прическами, в коротких плащах из полупрозрачной цветастой заморской материи. На ногах у двух этих модниц были изящные башмачки из тонкой кожи, с золотыми застежками. На щиколотках у обеих поблескивали золотые ножные браслеты с прикрепленными к ним крошечными серебряными колокольчиками.

Подходя к мраморным ступеням, ведущим к зданию сената, Эмилий Скавр не удержался и заговорил скрипучим гневным баском, обращаясь к двум подругам, от которых исходил аромат восточных благовоний. Этот тончайший аромат с наслаждением вдыхали шесть или семь щеголей в богатых длинных одеждах, с изысканными прическами, стоявшие полукругом возле этих двух красавиц.

– Стыд и срам тебе, Цильния! – сказал Эмилий Скавр. – Твои родители почтеннейшие люди, а ты связалась с первой шлюхой Рима! Если уж ты продаешь свою честь и красоту за деньги, то незачем это делать возле дверей сената. Незачем выставлять свое постыдное ремесло куртизанки на обозрение всем!

Рыжеволосая миловидная Цильния повернулась к Эмилию Скавру с равнодушной миной на лице.

– А, это ты, старичок! – лениво проговорила она, небрежно поведя обнаженными белыми плечами. – Умоляю, не утомляй меня своими нравоучениями! Я понимаю, что желчь изливается из тебя, так как в постели ты уже ни на что не годен.

– Ну что ты, милая, есть такие затейники среди стариков сенаторов, которые одним языком могут довести женщину до оргазма! – с усмешкой вставила подружка Цильнии.

Эта белокурая статная куртизанка имела божественную фигуру и неотразимые по красоте черты лица. Она улыбалась, переводя взгляд своих светло-синих лучистых глаз с Цильнии на Эмилия Скавра.

– Сколько я тебя знаю, уважаемый, ты постоянно ругаешь молодых женщин за их красоту и мужчин, падких на эту красоту, – промолвила белокурая красавица, сделав шаг к сенатору Скавру. – Тебе еще не надоело это? А может, тебя гложет досада, что ни твоя жена, ни твоя дочь не блещут красотой, а?

– С тобой, Клодия, мне и вовсе не хочется разговаривать! – огрызнулся на синеглазую римлянку Эмилий Скавр. – Своей порочностью ты затмила всех проституток Рима! Твое бесстыдство безмерно, ибо ты совокуплялась даже с родным братом! Все негодяи Рима побывали в твоей постели, все мерзавцы и развратники ходят за тобой толпой! Говорят, ты в пьяном виде позволяешь себе мочиться на них, а те и рады этому…

От группы знатных щеголей отделился плечистый красавец с вьющейся светлой шевелюрой, в белой тоге, с золотой цепью на мощной шее. В каждом его движении чувствовались уверенность и сила.

– Эмилий, старина, опять ты открыл свою гнусную пасть. Опять ты своей вонью испортил воздух на форуме! – сказал прекрасный римлянин, преградив путь Эмилию Скавру. – Если бы ты, старый осел, видел, из какого прекрасного места выдает теплую золотистую струю дивная Клодия, то ты сейчас придержал бы свой мерзкий язык. Да будет тебе известно, желчный старикан, что красота влагалища Клодии не уступает красоте ее лица! Об этом даже написал великий Катулл в своей поэме!..

– Не надо упоминать при мне о Катулле, Марк Антоний, – проворчал Эмилий Скавр. – Его пошлые стишки мне известны. Катулл восхвалял не доблесть римлян, не славу наших предков, а прелести развратной Клодии! Хвала богам, этот писака уже пребывает в царстве Аида.

– Пусть так, но стихи Катулла и его эпиграммы живы и поныне, – с вызовом в голосе произнес Марк Антоний. – Хочешь, я процитирую тебе одну из Катулловых эпиграмм, старина Эмилий?

Не дожидаясь ответа от Эмилия Скавра, Марк Антоний подбоченился и громко возгласил:

Нет, я решить никогда не смогу. Простите мне, боги!

Что воняет смрадней у Эмилия Скавра – рот или зад.

В жопе ли больше дерьма у него или все-таки в пасти?

Все же ставлю на рот. Зад поопрятней слегка.

Главное – зад без зубов. А рот – в огромных гнилушках.

Если зевает Эмилий, то вонь все кругом застилает.

А меж зубами – провал, словно дырка вспотевшей ослицы,

Что меж телегами мочится шумно в дорожную пыль…

Марк Антоний еще не закончил читать, как громкий хохот слушателей, тесно обступивших его и сенатора Скавра, заглушил выразительный насмешливый голос чтеца.

Справедливости ради следовало признать, что изо рта Эмилия Скавра несло, как из помойки. По внешнему виду сенатору Скавру можно было дать лет шестьдесят, но если судить по его зубам, а вернее, по тому, что от них осталось, то этому суровому патрицию вполне можно было дать и лет семьдесят. Если седина в светлых волосах Эмилия Скавра была почти незаметна, то его редкие гнилые зубы сразу бросались в глаза, едва он начинал говорить.

Видимо, эта язвительно-злобная эпиграмма была уже знакома Эмилию Скавру, поскольку сенатор не пожелал дослушать ее до конца. С надменно-каменным лицом Эмилий Скавр прошел мимо Марка Антония, слегка толкнув его плечом. Осыпаемый насмешками приятелей Клодии и Марка Антония, Эмилий Скавр торопливо поднялся по ступеням и скрылся за массивными колоннами портика, окружавшего по всему периметру курию Гостилия.

Следом за Эмилием Скавром туда же проследовал и Гай Меммий.

Слугам и клиентам сенаторов, пришедшим вместе с ними на форум, нельзя было входить в курию Гостилия без особого на то разрешения. За этим были поставлены следить ликторы, особые почетные стражники при всех римских магистратах, имеющих военную власть. Телохранители Гая Меммия, среди которых находился и я, расположились в тени под крышей портика курии Гостилия в ожидании окончания заседания сената. Рядом толпились слуги и клиенты прочих сенаторов, лениво зевая и с опаской поглядывая на несколько тысяч простолюдинов, занявших почти всю площадь перед курией Гостилия и храмом Сатурна, где хранилась государственная казна Рима.

Я видел, как Марк Антоний прошел к дверям сената бок о бок с темноволосым крепышом в белой тоге, квадратная нижняя челюсть которого и криво сросшийся нос свидетельствовали о том, что этот человек весьма задирист и без раздумий пускает в ход свои тяжелые кулаки.

– Кто это? – спросил я у Тита Дециана, указав ему глазами на спутника Марка Антония.

– Это народный трибун Курион, – ответил Тит Дециан. – Он давний приятель Марка Антония. Благодаря золоту Цезаря Курион и Марк Антоний расплатились со своими огромными долгами и даже пролезли в народные трибуны. Эта парочка так рьяно отстаивает интересы Цезаря в сенате, что после сложения трибунской власти им, наверно, придется бежать из Рима, ибо они нажили себе множество врагов среди нобилей.

Я понимающе покивал головой, проводив взглядом Куриона и Марка Антония, пока они не скрылись за дверями главного входа в сенат. «Вот, мне посчастливилось лицезреть настоящего Марка Антония! – промелькнуло в моей голове. – Красавец, ничего не скажешь! Не зря Клеопатра влюбилась в него по уши. Актер Ричард Бартон из американского фильма «Клеопатра» на реального Марка Антония не похож ни капли!»

Подойдя к угловой колонне портика, я отыскал глазами прекрасную Клодию, которая о чем-то беседовала со своей подругой Цильнией и длинноволосым бледным аристократом с тонкими чертами лица, на котором выделялись впалые щеки и короткая бородка без усов.

«Вот она – муза гениального Катулла! – думал я. – Эту красивую римлянку Катулл воспевал в своих стихах, называя ее Лесбией. Клодия дружила с Катуллом и оказывала ему покровительство какое-то время, ведь она из очень знатной семьи. Родной брат Клодии тоже был народным трибуном и прославился тем, что отправил в изгнание самого Цицерона. Впрочем, ныне брата Клодии уже нет в живых. Два года назад нобили убили его за дружбу с Цезарем и за скандальные любовные похождения. А эта Клодия поистине женщина неземной красоты! Неудивительно, что Катулл потерял голову от любви к ней!»

Ко мне приблизился Тит Дециан.

– Что, приятель, любуешься Клодией! – усмехнулся он. – А ты не робей, подкати к ней со стишками в ее честь. Эта смазливая блудница обожает общаться с поэтами и писателями. Знаешь, с кем сейчас разговаривает Клодия? Этот бледный уродец с бородкой – поэт Тицид. Он давний поклонник Клодии. Покуда был жив гениальный Катулл, Тицид был для Клодии пустым местом! Клодия снизошла до Тицида, лишь когда не стало Катулла.

– Когда умер Катулл? – спросил я. – И как он умер?

– Катулла не стало года четыре тому назад, – ответил Тит Дециан. – Я хорошо его помню. Наш повелитель дружил с ним, как и его жена Альбия.

– Сенатор Меммий дружил с Катуллом? – изумился я. – Ты это серьезно?!

– Клянусь Юпитером! – Тит Дециан сделал серьезное лицо. – Скажу тебе по секрету, наш господин тоже одно время баловался стишками. Но потом эта блажь у него прошла. Отчего скончался Катулл, мне неизвестно. Его нашли ночью на улице уже бездыханного, ни синяков, ни ножевых ранений на нем не было. Говорят, в последнее время Катулл сильно болел. Ему нельзя было пить неразбавленное вино, а он до хмельного питья был большой охотник. Что и говорить, телесной крепостью Катулл не отличался. Он был сутулый и тощий, как щепка.

Поговорив о Катулле и о круге его знакомых, здравствующих и поныне, мы с Титом Децианом стали обсуждать знатных щеголей, которые пришли на форум вместе с Клодией и Цильнией. Вернее, я расспрашивал Тита Дециана о каждом из них, а он отвечал на мои вопросы. Находясь на службе у сенатора Меммия, Тит Дециан частенько сопровождал своего хозяина на званые обеды, на свадьбы, судебные процессы и заседания сената. Он многое видел и слышал, по долгу службы вращаясь в среде римской знати, многих патрициев он знал в лицо, мог порассказать немало сплетен и забавных историй из жизни нобилей.

Внезапно у входа в курию Гостилия раздался какой-то шум, толпа слуг и клиентов ринулась туда. Мы с Титом Децианом тоже устремились к высоким двойным дверям сената, кого-то толкая в спешке плечами, кому-то наступая на ноги. Сначала я решил, что толпа плебеев предприняла попытку ворваться в зал заседаний, затеяв потасовку с ликторами при входе. Однако выяснилось, что драка произошла между сенаторами при обсуждении какого-то принципиально важного вопроса. Сторонники Помпея ни за что не хотели уступать сторонникам Цезаря, перейдя от словесных оскорблений к кулачным поединкам. Ликторам с трудом удалось восстановить порядок в зале заседаний, а двоих сенаторов стражам даже пришлось силой вывести из курии, как зачинщиков драки.

Старший из ликторов объявил, что, растаскивая дерущихся, пострадал сенатор Гай Меммий, поэтому ему нужна помощь со стороны его слуг. Меня и Тита Дециана ликторы пропустили в здание сената и провели на верхнюю галерею, ограждавшую с трех сторон круглый по форме зал заседаний. На этой галерее, огражденной от внешней стены курии длинным рядом мраморных колонн, обычно разрешалось находиться ликторам и чужеземным послам, которым предстояло выступить перед римским сенатом. Я увидел Гая Меммия сидящим на скамье у стены под узким зарешеченным окном. Тога на нем была разорвана, из носа текла кровь.

Я сразу же велел сенатору Меммию лечь на спину, чтобы остановить кровотечение, а Тита Дециана попросил сбегать к фонтану на площади и намочить край плаща. К счастью, бежать к фонтану Титу Дециану не пришлось. Один из стражников провел его в соседнее помещение, где стояли сосуды с водой и вином. Если заседания сената затягивались до вечера, то сенаторы имели право утолить жажду и подкрепить свои силы вином, на три четверти разбавленным водой.

Смочив край своего плаща, Тит Дециан принялся хлопотать над лежащим на скамье Гаем Меммием, вытирая кровь с его губ и подбородка. Даже лежа на скамье, Гай Меммий приподнимал голову и вытягивал шею, вслушиваясь в речи ораторов, звучавшие в зале заседаний.

Движимый любопытством, я подошел к мраморному ограждению и глянул вниз на ступенчатые ряды сидений, на которых восседали сенаторы в белых тогах с широкой пурпурной полосой. Сенаторы расселись таким образом, что сторонники Помпея оказались по одну сторону круглого зала, а сторонники Цезаря по другую. Внизу на небольшом возвышении в кресле без спинки сидел Помпей, сбоку от него чуть ниже сидел на стуле какой-то лысый морщинистый старик с посохом в руке, судя по всему, это был старейший из сенаторов, так называемый принцепс сената.

Шамкая беззубым ртом, принцепс сената объявил, что слово предоставляется Марку Туллию Цицерону.

С одной стороны сенаторских трибун раздались аплодисменты, с другой стороны послышался недовольный гул. Среди негодующих сенаторов я узнал Марка Антония и Куриона, которые сидели в самом нижнем ряду, положив руки на мраморный бордюр, ограждавший круглую площадку в центре зала. На эту площадку не спеша сошел по ступеням седовласый, чуть сутулый, немолодой римлянин в безупречно уложенной по фигуре белой тоге. Продолговатое гладко выбритое лицо Цицерона с крупным прямым носом, высоким лбом и тяжелым подбородком несло на себе печать скорбной задумчивости.

Я с бьющимся сердцем чуть подался вперед, прижавшись плечом к холодной колонне. Судьба подарила мне возможность услышать речь из уст самого прославленного оратора Рима!

Оказавшись на площадке для ораторов, Цицерон величаво вышел на середину и повернулся лицом к Марку Антонию.

– Видят боги, я не собирался сегодня выступать с речью, поскольку не совсем еще оправился от болезни, – начал Цицерон, взглянув на Марка Антония с явным неудовольствием, – но речь народного трибуна Антония возмутила меня своей бесстыдной наглостью и потугой выставить Цезаря чуть ли не благодетелем Рима. Марк Антоний не забыл упомянуть и о своих заслугах перед народом и государством, хотя, на мой взгляд, все его «заслуги» смахивают на преступления, ибо замешены на подкупе, клевете и запугиваниях.

Цицерон ненадолго умолк, так как его сторонники вновь громко захлопали в ладоши.

Цицерон поднял правую руку, призывая к тишине, и продолжил тем же тоном:

– У людей неразумных и беспамятных все случившееся с ними уплывает вместе с течением времени, и, ничего не удержав, ничего не накопив, вечно лишенные благ, но полные надежд, они смотрят в будущее, не замечая настоящего. И хоть судьба может и не дать их надеждам сбыться, а все хорошее, что было в прошлом, неотъемлемо, – тем не менее они проходят мимо верных даров судьбы, грезят о ненадежном будущем и в результате получают по заслугам. Пренебрегая разумом и образованием – единственной твердой основой всех внешних благ, они собирают и копят лишь золото и никогда не могут насытить алчность своей души.

Речь Цицерона опять была прервана дружными рукоплесканиями.

– Теперь я обращаюсь непосредственно к тебе, трибун Антоний, – снова заговорил Цицерон. – Едва надев мужскую тогу, ты тотчас же сменил ее на женскую. Сначала ты был шлюхой, доступной всем; плата за блуд была определенной и не малой, но вскоре вмешался Курион, который отвлек тебя от ремесла шлюхи и вступил с тобой в постоянный и прочный брак…

Марк Антоний вскочил со своего места и принялся осыпать Цицерона грязной бранью, а его сторонники среди сенаторов начали громко возмущаться и топать ногами.

Цицерон стоял прямой и гордый, с невозмутимым лицом, ожидая, когда принцепс сената и Помпей утихомирят Марка Антония и его единомышленников. Когда тишина в зале была восстановлена, Цицерон продолжил свою обличительную речь:

– Но оставим в стороне блуд и гнусности Марка Антония. Есть вещи, о которых я, соблюдая приличия, говорить не могу. А вот ты, трибун Антоний, конечно, можешь! Ты позволял своим любовникам делать с собой такое, что даже твои недруги, сохраняя чувство стыда, не станут упоминать об этом.

На свадьбе у Гиппия ты, обладающий такой широкой глоткой, таким крепким сложением, таким мощным телом, достойным гладиатора, влил в себя столько вина, что тебе на другой день пришлось извергнуть его на глазах у римского народа. Как противно не только видеть это, но и об этом слышать! В собрании римского народа, исполняя свои обязанности трибуна, ты исторг из себя куски пищи, распространявшие запах вина, замарал переднюю часть своей тоги и весь трибунал!

Цицерон продолжал говорить, однако речь его потонула в гневных выкриках и ругани, которые обрушились на него со стороны сторонников Марка Антония. По лицам и угрожающим жестам Куриона и сидящих рядом с ним сенаторов было ясно, что назревает новая потасовка. Поэтому сторонники Помпея поспешили увести Цицерона с ораторской площадки.

Помпей, видя, что страсти накалились до предела, обратился к Марку Антонию, предложив ему зачитать сенату послание Цезаря.

Марк Антоний поднялся и развернул папирусный свиток.

Цезарь писал сенату о своей готовности распустить войска при условии, что и Помпей сделает то же самое. Цезарь был готов прибыть в Рим простым гражданином, чтобы искать для себя консульской должности на будущих ежегодных выборах. Единственное, на чем настаивал Цезарь, – это на неприкосновенности богатств, обретенных им в Галлии. «Ведь галльское золото я трачу не только на свои нужды, но и делюсь этим золотом со своими легионами, – писал Цезарь. – На эти же богатства я украшаю Рим роскошными постройками и развлекаю народ зрелищами».

– Сокровища, награбленные Цезарем в Галлии, привлекут на его сторону всю римскую чернь! – выкрикнул со своего места неистовый Катон. – Цезарь лицемерит, когда говорит, что готов вступить в Рим простым гражданином. На свое золото Цезарь без труда соберет новое войско здесь, в Италии. Вспомните Красса, отцы-сенаторы. Красс тоже возвысился благодаря своему богатству.

Марк Антоний, пользуясь своей трибунской властью, вынес постановление, чтобы высказанные в письме Цезаря предложения были поставлены на голосование в сенате. Принцепс сената объявил о начале голосования. Однако сторонники Помпея поднялись со своих мест и все вместе направились к выходу из курии, демонстративно не желая участвовать в процедуре голосования, так как никто из них не желал даже в малом уступать Цезарю. Принцепс сената встал со стула и беспомощно развел руками, встретившись взглядом с Марком Антонием.

– Я вынужден закрыть заседание сената, – пробормотал старик принцепс, – ибо нет кворума для голосования.

Курион вскочил со своего сиденья и выкрикнул вслед Помпею и его сторонникам:

– Отцы-сенаторы, вы не желаете продлевать Цезарю полномочия проконсула в Галлии, не желаете признавать его победы и его право баллотироваться в консулы. Все вы завидуете Цезарю, который богаче всех вас, вместе взятых! Вы используете любые законные уловки, чтобы навредить Цезарю! Но вы забываете, господа завистники, что Цезарь любимец народа, который охотно предоставит ему любые полномочия. Воля народного собрания выше воли сената, так записано в законах «Двенадцати таблиц»!

Пробираясь вместе с Гаем Меммием и Титом Децианом к выходу из курии Гостилия, я заметил досаду и раздражение на лицах у многих сторонников Помпея. Сказанное Курионом не могло не встревожить этих вельмож, которые понимали, что римский плебс, развращенный подачками Цезаря, только и ждет момента, чтобы наступить знати на горло. Созыв трибутных комиций – так называлось в Риме народное собрание – можно было оттянуть на какое-то время, но невозможно было отменить.

Глава шестая

Долгая речь Катона

Накал страстей в сенате выплеснулся и на форум, этому поспособствовали народные трибуны Курион и Марк Антоний, которые произнесли обличительные речи перед народом, выйдя из курии Гостилия. Народ пришел в ярость оттого, что сторонники Помпея банальным образом сорвали голосование, дабы не идти на уступки Цезарю. Толпа простолюдинов набросилась на группу сенаторов, в которой случайно оказался и Гай Меммий.

Телохранителям Гая Меммия, и мне в том числе, пришлось обнажить мечи, спрятанные под одеждой. Точно так же поступили и слуги остальных сенаторов, защищая своих господ от ударов палок. Нападающих было так много и они напирали столь дружно, что мечи и кинжалы не остановили их. Перешагивая через тела своих тяжелораненых товарищей, плебеи смяли телохранителей и отдубасили дубинками несколько знатных и уважаемых нобилей. Кому-то из этих сенаторов, угодивших под горячую руку ремесленников, в потасовке выбили несколько зубов, кому-то сломали руку, кому-то разбили в кровь лицо… Гаю Меммию задиры из народа поставили синяк под глазом и сильно повредили колено левой ноги. Изрядно досталось и всем слугам сенатора Меммия. У меня был разбит нос и рассечена правая бровь. Тит Дециан получил несколько порезов от ножа в плечо и левую руку, которой он закрывался от ударов.

Если бы не люди Помпея и не городская стража, успевшие вмешаться и оттеснить разгневанную толпу от избитых сенаторов и их телохранителей, то побоище на форуме могло бы принять и более широкие масштабы.

Агамеда, делавшая мне целебные примочки, не скрывала своего возмущения творившимися в Риме беспорядками.

– С той поры как был убит Клодий Пульхр, любимец плебса, народ просто взбесился! – На нежное румяное лицо Агамеды набежала мрачная тень. Она подавила тяжелый вздох. – Клодий Пульхр имел привычку оскорблять прямо в лицо знатнейших граждан. Выступая перед народом, Клодий Пульхр поносил нобилей с такими издевательскими намеками и такой злой иронией, что слушатели помирали со смеху и рукоплескали ему. У Клодия Пульхра был отменный ораторский талант! Его побаивался сам Помпей, с ним не решался спорить Катон, а Цицерон предпочел уехать из Рима, страшась злого языка Клодия.

Подчиняясь нежным, мягким рукам Агамеды, я лег на ложе и укрылся одеялом. Рассеченная бровь сильно болела, а мой правый глаз слегка заплыл. Дышать через распухший нос у меня не получалось, и это тоже доставляло мне серьезное неудобство. Однако у меня уже выработалась привычка терпеливо переносить любую боль.

Я поинтересовался у Агамеды, когда был убит Клодий Пульхр и кто были те люди, убившие его?

– Клодия Пульхра не стало два года тому назад, – сказала Агамеда. – Его убили люди из шайки некоего Анния Милона. Этот злодей, говорят, возвысился из самых низов. Его отец будто бы был простым возчиком, а мать прислуживала в богатых домах. Милон состоял клиентом у разных патрициев, но он ссорился с ними, имея неуживчивый нрав, и в конце концов остался без поддержки знатных покровителей. Одно время Милон служил в войске под началом Помпея, поэтому люди втихомолку говорят, будто головорезы Милона прикончили Клодия Пульхра по тайному поручению Помпея. – Агамеда сделала серьезное лицо и, понизив голос, добавила: – Только учти, милый, я тебе этого не говорила!

Я понимающе покивал головой. Мне было ясно, почему Агамеда так много знает, ведь она прислуживает Альбии, сестре Помпея.

– Надеюсь, милый, наш господин завтра оставит тебя в покое, – с лукавой улыбкой негромко промолвила Агамеда, глядя мне в глаза, – и, значит, мы с тобой сможем уединиться в моей комнате прямо днем.

Склонив голову чуть набок, чтобы ненароком не задеть кончиком своего прекрасного точеного носика мой распухший носище, Агамеда осторожно коснулась устами моих губ. После чего она выпорхнула за дверь.

«Значит, в древнем Риме, в 50 году до нашей эры, тоже пришло время братков и головорезов, как это было в Москве в 90-е годы двадцатого века! – подумал я, устало закрыв глаза. – Воистину, мир меняется с течением времен, но не меняются люди!»

* * *

На следующее утро Гай Меммий не только не остался в постели, не слушая наставлений жены и врача, но собрался идти в сенат, чтобы поддержать своим голосом Помпея и его приверженцев, если дело дойдет до голосования. В этом поступке Гая Меммия отразились характерные для истинного римлянина стойкость и целеустремленность. На этот раз Гай Меммий решил взять с собой на форум не пять телохранителей, а восемь, в том числе и меня с Титом Децианом. Альбия приказала мне и Титу Дециану не отходить ни на шаг от ее супруга, быть постоянно начеку и надеть под плащи легкие кожаные панцири. В таких панцирях обычно ходят городские стражники.

До форума Гай Меммий добрался в крытых носилках, покачиваясь на плечах восьмерых могучих рабов-носильщиков. На всякий случай он положил к себе в носилки кинжал.

Возле портика курии Гостилия Гай Меммий вылез из носилок и с помощью меня и Тита Дециана с кряхтеньем поднялся по ступеням к колоннам портика. Здесь уже стояли несколько сенаторов-помпеянцев, среди которых выделялся высокий и надменно-величественный Цицерон. Сенаторы были обеспокоены тем, что народу на площади сегодня собралось больше, чем вчера.

– Гнусная чернь надеется на то, что сегодняшнее заседание сената завершится постановлением о созыве трибутных комиций, – проворчал Эмилий Скавр. – По кодексу «Двенадцати таблиц», любой плебисцит обретает силу закона. На это и рассчитывают Курион и Марк Антоний.

– Нельзя допустить созыва народного собрания! – гневно воскликнул Гай Меммий, жестом поприветствовав своих единомышленников. – Народ жаждет унизить сенат и готов во всем потакать Цезарю в надежде на его подачки!

– Не беспокойтесь, друзья, – сказал Цицерон. – До созыва народного собрания дело не дойдет. Катон не допустит этого.

Судя по тому, что собеседники Цицерона переглянулись между собой с многозначительнымими ухмылками, им был вполне понятен намек Цицерона. Однако мне, ставшему невольным свидетелем этого разговора, было непонятно, как Катон сможет воспрепятствовать воле народных трибунов.

Сенаторы направились в курию, продолжая на ходу обсуждать повестку дня сегодняшнего заседания сената. Гай Меммий, охая, тащился в самом хвосте, опираясь на меня и Тита Дециана. Ликторы позволили мне и Титу Дециану войти в здание сената, видя, что Гай Меммий не может передвигаться без нашей помощи.

Таким образом, мне посчастливилось оказаться на собрании древнеримских сенаторов и узреть многих знаменитых граждан Рима, объятых враждой друг к другу в связи с противостоянием Цезаря и Помпея.

Едва сенаторы расселись по своим местам, как принцепс сената громко объявил:

– Слово для выступления предоставляется Марку Порцию Катону.

Сенатор Катон, считавшийся самым честным и неподкупным гражданином Рима, не спеша сошел на площадку для ораторов и встал там, куда проливался солнечный свет из отверстия в крыше. В это отверстие выходил дым от факелов, которыми освещался зал заседаний по вечерам и в пасмурные дни, а также ароматный дымок благовоний, которые сжигались здесь же на алтаре, как бескровная жертва богам.

Находясь на верхней галерее вместе с Титом Децианом, я имел возможность как следует рассмотреть Катона.

Катон был среднего роста и весьма пропорционального сложения, он был мускулист и сухощав, как борец или бегун. На вид ему было чуть больше сорока лет. Голова Катона была острижена очень коротко, и это смотрелось несколько вызывающе, поскольку среди сенаторов не было ни одного с такой короткой стрижкой, не считая совершенно лысых старцев. К тому же Катон был облачен в очень старомодную тогу темно-серого цвета, в таком одеянии ходили прапрадеды нынешних патрициев. Ныне римская знать одевалась и носила прически, подражая грекам и азиатам. Катону это не нравилось, ибо он всегда и во всем стремился к патриархальной скромности и простоте.

Гладко выбритое лицо Катона можно было бы назвать красивым и привлекательным, если бы не его густые низкие брови, нависшие над глубоко посаженными глазами, немного перекошенный рот с тонкими губами и привычка смотреть исподлобья.

Начав говорить, Катон сразу заявил, что он не оратор, а скорее философ. Мол, он избрал философию своим основным занятием, а красноречие для него – всего лишь орудие, потребное ему на государственном поприще. В занятиях философией, по словам Катона, можно отыскать ответы на многие трудные вопросы. Например, почему развратные негодяи, пройдохи и тупицы скорее добиваются высот власти, нежели люди честные и порядочные. При этих словах Катон пристально посмотрел в сторону Куриона и Марка Антония, которые заерзали на своих сиденьях под тяжелым взглядом честнейшего из римлян.

Далее Катон принялся обличать нынешние римские нравы, возмущаясь тем, что сводники и блудницы купаются в золоте, а городские и сельские труженики в поте лица кое-как сводят концы с концами. Рим переполнен безработными плебеями, которым негде приложить свои руки, поскольку на всех работах заняты рабы. Римский плебс живет подачками богатеев, вроде Цезаря, радуется зрелищам в цирке, которые организуются и оплачиваются теми гражданами, кто рвется во власть и заискивает перед народом. Денежные отношения и материальная выгода напрочь уничтожили моральные принципы наших отцов и дедов, с горечью молвил Катон.

«Республика наша стара и немощна, по всему видать, жить ей осталось недолго! – Катон указал рукой на север. – Главный могильщик нашей Республики ныне пребывает в Галлии, но у этого человека в Риме повсюду имеются глаза и уши. Негодяи во все времена и во всех странах быстро сплачиваются вместе, желая оттеснить от власти честных людей. В Риме всегда хватало негодяев всех мастей, но в нынешние времена их стало что-то слишком много! То ли это кара богов, то ли какое-то ужасное поветрие поразило наше отечество!»

Катон вновь повернулся к тем рядам, где сидели сенаторы-цезарианцы и народные трибуны во главе с Курионом и Марком Антонием.

Я обратил внимание, что на возвышении возле площадки для ораторов сегодня вместо одного Помпея горделиво восседают в креслах два патриция с надменно-суровыми лицами, в сенаторских тогах, с позолоченными жезлами в руках. Я сразу сообразил, что это консулы, которые по какой-то причине отсутствовали на вчерашнем заседании. Я шепотом спросил у сидящего рядом со мной Тита Дециана имена этих консулов. И услышал в ответ, что консулов зовут Гай Клавдий Марцелл и Луций Эмилий Павел. «Марцелл является ярым противником Цезаря, – добавил при этом Тит Дециан, – а Эмилий Павел, наоборот, горой стоит за Цезаря, который исправно оплачивает его долги!»

Между тем громкая и уверенная речь Катона текла подобно широкой могучей реке, в ней перечислялись пороки нынешнего римского общества, обличения громоздились одно на другое, мелькали имена знатных граждан и вожаков народа, связанные со взятками и различными скандалами. Делая выводы по ходу своих разоблачений, Катон всякий раз подводил слушателей к тому, что до нынешнего упадка нравов римское общество довели люди подобные Цезарю. Поэтому главной целью римского сената, по мнению Катона, было отстранение Цезаря от всех государственных должностей и привлечение его к суду за многочисленные подкупы и взятки.

Когда Катон начал перечислять безнравственные поступки сенаторов, поддерживающих Цезаря, по залу заседаний прокатился недовольный ропот. Да и кому может понравиться, если в таком высоком собрании на тебя начинают сыпаться обвинения в связях с порочными женщинами, в кровосмесительстве, в сводничестве, в растлении юных родственниц, в погоне за красивыми мальчиками…

– Катону не мешало бы начать с себя самого, если уж он облачился в мантию самого честного из римлян! – прошептал мне на ухо Тит Дециан. – Ведь всем известно, как он поступил со своей женой Марцией.

– А как с ней поступил Катон? – загорелся я любопытством.

– Катон уступил свою жену сенатору Квинту Гортензию на несколько лет и за кругленькую сумму, – ответил Тит Дециан. – Это случилось года четыре тому назад, с той поры и до сего дня Марция живет в доме у Квинта Гортензия и делит с ним ложе. Марция уже родила от Гортензия двоих детей. Еще двоих детей Марция родила, когда жила в супружестве с Катоном.

– Но это же дикость! – невольно возмутился я. – Как возможно такое?! Катон дал жене развод или нет?

– В том-то и дело, что Катон не дал Марции развода, – усмехнулся Тит Дециан. – Катон просто как бы передал супругу во временное пользование Квинту Гортензию, оформив с ним письменный договор и взяв с него деньги.

– Даже так?! – Я изумленно покачал головой. – А как быть с детьми, рожденными Марцией от Гортензия?

– По договору эти дети считаются законными чадами Гортензия, и Катон не имеет права претендовать на родство с ними, – сказал Тит Дециан. – Через какое-то время Марция снова вернется к Катону и будет жить с ним, как и жила до этого.

– Как Марция терпит такое унижение?! – продолжал изумляться я. – Она же не рабыня, а свободная римлянка, к тому же из знатной семьи!

– Кого это волнует в наше время! – хмыкнул Тит Дециан. – Знатные граждане напридумывали столько разных законов, что ныне им не составляет труда любую безнравственность подвести под законную основу.

– Где этот Квинт Гортензий? – Кивком головы я указал Титу Дециану на сиденья с сенаторами, идущие ступенчатыми полукруглыми рядами вокруг площадки для ораторов. – Хочется взглянуть на него.

– Вон он, сидит рядом с Цицероном! – шепнул мне Тит Дециан. – У самого прохода во втором ряду снизу. Раньше Квинт Гортензий враждовал с Катоном, но сейчас они закадычные друзья! Поговаривают, что Катон уступил свою жену Гортензию не столько из-за денег, сколько из-за его острого языка. Гортензий ведь считается лучшим оратором в Риме после Цицерона.

Между тем речь Катона продолжалась и продолжалась без сбоев и заминок. Катон продолжал перемывать кости Цезарю и его приверженцам, перемежая свои обличения в мздоимстве и разврате с различными философскими постулатами, которые в речи Катона смотрелись как зерна истины или как некие нерушимые изваяния, способные пережить любые невзгоды. Катон говорил уже целый час, а то и дольше, но окончания этого длинного выступления покуда не было видно. По тому, с каким воодушевлением Катон изливал на сенаторов свое красноречие, было видно, что он намерен витийствовать очень долго, благо по римским законам регламент у ораторов был неограниченный по времени.

Кто-то из сенаторов начал зевать от скуки, кто-то преспокойно дремал, склонив голову на грудь, кто-то перешептывался с соседом, кто-то строил гримасы, передразнивая жесты и мимику Катона… Над рядами зала заседаний висел смутный монотонный гул от сердитых перешептываний и негромких реплик народных трибунов и сенаторов-цезарианцев. Однако Катона это нисколько не смущало, его сильный голос продолжал вещать без остановок, сплетая риторические обороты и силлогизмы в сложный словесный узор, где каждое смысловое ударение, каждая метафора и антитеза были совершенно на своем месте.

Слушая долгую речь Катона, я поражался не только силе его голоса и красоте жестов, но в большей степени тому, что в руках у Катона не было ни свитка, ни таблички. Если Катон держал речь перед сенаторами без предварительной подготовки, тогда с его стороны это был поистине гениальный экспромт. Если же Катон подготовился к этому выступлению, значит, он выучил назубок огромный по объему текст. Я знал, что в древнем Риме было не принято читать текст речи с листа, это считалось невежеством и дурновкусицей. Исключение делалось лишь для судей и глашатаев, так как им часто приходилось работать с большим количеством самых разнообразных документов. Но всякий публичный оратор, где бы он ни выступал, был обязан держать свою речь в уме, а не перед глазами. Во мне пробудилось невольное уважение к Катону, несмотря на некрасивую историю с его женой, рассказанную мне Титом Децианом.

Заметив, что Гай Меммий машет мне рукой, веля сейчас же спуститься к нему, я направился к ступеням мраморной лестницы, ведущей с верхней галереи вниз к площадке для ораторов. Спустившись к третьему ряду, я наклонился к Гаю Меммию, сидевшему у самого прохода, и выслушал его негромкое повеление. Гай Меммий дал мне два поручения: сначала отнести письмо к ростовщику Стаберию, потом забрать из школы Квинта. «Сделаешь эти дела, Авл, и вернешься сюда», – прошептал мне Гай Меммий.

Я вновь поднялся по ступеням на верхнюю галерею, сказал Титу Дециану, что вынужден покинуть его, и зашагал по верхнему проходу между колоннами и глухой стеной к главному выходу из здания сената.

Ростовщик Стаберий жил на Авентинском холме на улице Красильщиков, в этом квартале Рима жили умельцы по окрашиванию тканей. Я без труда отыскал дом ростовщика. На стене, выкрашенной в темно-багровый цвет, красовались две броские надписи, сделанные белой краской: «Выдача денежных ссуд под проценты и залог имущества. Прохожий, заходи! Здесь тебе всегда рады!»

Постучав в дверь бронзовым кольцом, подвешенным на двери именно для этого, я вошел в прихожую. Там меня встретил один из помощников ростовщика Стаберия. Узнав о цели моего прихода, этот человек, одетый как вольноотпущенник, провел меня в таблинум.

Хозяин дома сидел за столом и, прихлебывая из кубка какой-то напиток, занимался разбором долговых векселей, представлявших собой небольшие листки папируса.

– А, сенатор Меммий, наконец-то решил раскошелиться! – с фальшивой улыбкой на губах произнес Стаберий, выслушав мое приветствие и приняв письмо из моих рук. – Хвала Минерве! Присядь вон там, добрый посланец.

Ростовщик указал мне на стул у стены, расписанной красными и желтыми розами, а сам поспешно сломал печать на письме и развернул свиток. По мере того как Стаберий пробегал глазами послание сенатора Меммия, его бледное худое лицо все больше мрачнело.

– Сенатор опять просит у меня отсрочку по платежам, а я-то подумал, что благородный Меммий и впрямь держит свое слово! – процедил сквозь зубы Стаберий, сердито швырнув письмо в корзину для мусора. – Эти нобили постоянно лгут и не выполняют свои обязательства! Причем сенатор Меммий пишет мне в таком небрежно-снисходительном стиле, словно делает мне одолжение. Чванливый гусь!

– Гай Меммий состоит в родстве с самим Помпеем Великим, поэтому он слегка презирает таких, как ты, – сказал я лишь затем, чтобы позлить Стаберия, который произвел на меня отталкивающее впечатление.

Ростовщик был очень изысканно одет, подражая патрициям, но при этом он был небрит, не причесан, у него были грязные ногти и от него сильно пахло луком и чесноком, как от простолюдина.

– В родстве с Помпеем Великим, говоришь! – злобно прошипел Стаберий, окинув меня холодным взглядом. – Что ж, поглядим, поможет ли благородному Меммию его родство с Помпеем.

Ростовщик отодвинул в сторону кипу векселей, достал из шкатулки письменные принадлежности и стал писать ответное письмо Гаю Меммию. Поскольку Стаберий писал на бумаге, он использовал черную тушь и заостренное гусиное перо. Душа этого тщедушного невзрачного человека, видимо, была одержима одной только алчностью, а деньги были для него чуть ли не объектом поклонения. Своих должников Стаберий, судя по всему, страстно ненавидел, а самых знатных из них он ненавидел сильнее всего. Оттенки этой ненависти так и пробегали по некрасивому лицу ростовщика, покуда он нервно строчил свое послание, кусая свои тонкие губы и хмуря брови.

– Вот, возьми, приятель! – Стаберий скатал письмо в трубку и через стол протянул мне. – Отнеси своему господину.

– Ты забыл скрепить письмо печатью, уважаемый, – вежливо напомнил я.

– Ничего, сойдет и так! – огрызнулся Стаберий. – У меня куда-то задевался перстень с печатью, да и воска сейчас нет под рукой. Бери письмо и проваливай!

Пожав плечами, я взял свиток и удалился из таблинума вместе с помощником Стаберия.

Оказавшись на узкой людной улице, пропахшей серой и киноварью, я приткнулся к стене какого-то каменного трехэтажного дома и, развернув письмо ростовщика, ознакомился с его содержанием.

Неровные каракули Стаберия гласили следующее: «Тит Стаберий приветствует Гая Меммия! Я поражен твоей лживой непоследовательностью, сенатор. Твой долг передо мной так велик, что при первой же цензорской проверке тебя вычеркнут из сенаторского списка. Я понимаю, что ты, благородный Гай Меммий, взираешь на меня как на жалкого червя. Однако хочу напомнить тебе, славный квирит, что в римских кварталах обитает немало шаек, занимающихся кровавым ремеслом. Есть люди, просто убивающие за деньги, и есть люди, выбивающие деньги у должников. Я вот думаю, к кому из них обратиться?»

«Ого! Да это уже форменный наезд под видом завуалированной угрозы, – подумал я, пряча свернутое письмо под туникой у себя на груди. – Похоже, этот Стаберий настроен решительно! Так вот откуда берет начало наш российский рэкет!»

С улицы Красильщиков я направился на Палатин, чтобы забрать из школы младшего сына Гая Меммия. Неплохо изучив Рим в течение первой заброски во времена восстания Спартака, я довольно быстро добрался до Палатинского квартала, миновав по переулкам широкие центральные улицы, забитые народом в эти полуденные часы.

Когда я пришел в школу, где учился Квинт, там еще не закончился последний урок. Присев на скамью в прихожей, я провел в ожидании около получаса. Рядом со мной на других скамьях сидели рабы-воспитатели, старые и молодые, пришедшие за своими юными воспитанниками.

Ученики что-то хором повторяли вслед за учителем, их голоса были хорошо слышны через тонкую стенку. Однако мое внимание привлекли отчаянные вопли какого-то мальчишки, которого явно безжалостно секли розгами или ремнем в каком-то из помещений школы. Я оглядел воспитателей и не увидел у них на лицах ни возмущения, ни малейшего беспокойства, хотя вопли избиваемого ученика вскоре перешли в слезливый рев.

«Ничего себе методы воспитания в древнеримской школе, как в застенке гестапо! – мелькнуло у меня в голове. – Похоже, здешним учителям позволено укреплять дисциплину среди школьников не столько словом, сколько экзекуцией. Интересно, так лупят и сыновей плебеев, и сыновей патрициев или последних все же щадят?»

Наконец урок закончился, и ученики шумной гурьбой выбежали в просторный вестибул, у каждого в руках была сумка со школьными принадлежностями. На шее у всех учеников висела булла, маленький круглый футлярчик на тонкой цепочке, в нем хранился амулет от порчи и сглаза. Римляне были очень суеверны, поэтому такие амулеты-обереги их дети были обязаны носить до совершеннолетия. Когда юноша надевал мужскую тогу, а девушка собиралась замуж, булла снималась с шеи и посвящалась домашним ларам. У детей бедноты буллы были чаще всего из кожи, у детей знати – из серебра или золота.

У Квинта, к примеру, булла была золотая, с выбитыми на ней инициалами владельца и изображением голубя.

Выйдя с Квинтом из школы на улицу, я сразу задал ему обычный вопрос:

– Как успехи?

Квинт вяло махнул рукой и слегка наморщил нос, это означало, что успехи в учебе у него не ахти.

– Хорошо, хоть сегодня меня не угостили розгами, – признался мне Квинт тоном заговорщика. – Я не выучил отрывок из «Илиады» Гомера. Учитель строго-настрого велел мне обязательно выучить его к следующему уроку. Поэтому, Авл, нынче вечером мне будет не до игр.

– Как часто учитель и его помощник наказывают учеников розгами? – поинтересовался я. – И кого бьют чаще: детей плебеев или детей патрициев?

– Вообще-то и дня не проходит, чтобы в школе не били кого-нибудь из учеников, – ответил Квинт, шагая по улице и держась за мою руку. – Знатность или незнатность родителей значения не имеют. Учеников бьют за плохое поведение на уроке, за дерзость, за лень, за невыполненное домашнее задание. За мелкие проступки учитель обычно бьет ученика по рукам тонкой тростью, с которой он никогда не расстается. Дома по синякам на руках отец ученика сразу поймет, что тот сегодня был нерадив в школе. Розгами секут тех учеников, кто грубит учителю или постоянно ленится. За вранье могут и ремнем отхлестать, а это намного больнее.

– Что, и тебе перепадало ремнем от учителя? – спросил я, заглянув Квинту в глаза.

– Было один раз, – кивнул Квинт с печальным вздохом.

– И что сказал на это твой отец? – допытывался я.

– Отец отругал меня и пригрозил еще более суровым наказанием, если я еще раз приду из школы со следами ремня на спине, – неохотно ответил Квинт.

– Неужели учителям всегда сходят с рук любые избиения учеников? – удивился я. – Все учителя – люди безродные, но им позволено сечь розгами и ремнем не только детей плебеев, но и сыновей сенаторов! Как допускается такое?!

Квинт пожал плечами. Было видно, что он не задумывался над этим.

– Так всегда было, – помедлив, сказал Квинт. – Моему отцу тоже крепко доставалось от школьного учителя, он сам признавался мне. И моего брата Публия тоже в школе секли розгами, когда он ругался непристойными словами и рисовал на стенах голых мужчин и женщин, лежащих вместе.

– Неужели нет таких учеников, которых никогда не бьют в школе? – спросил я.

– Есть, – ответил Квинт. – В нашей группе самый послушный и прилежный ученик – это Гай Октавиан. Его никогда не наказывают. Учитель всегда ставит Октавиана в пример остальным ученикам.

Меня вдруг охватило волнение.

– Послушай, Квинт, – проговорил я, чуть замедлив шаг, – мать этого Октавиана, случаем, не Аттия из рода Юлиев?

– Да, она самая, – сказал Квинт, задрав голову и разглядывая облака в небесах.

– А тебе известно, что Аттия доводится родной племянницей Цезарю? – Я следил за реакцией Квинта.

– Это известно всем в школе, – не глядя на меня, промолвил Квинт. – Хотя Октавиан приходится внучатым племянником Цезарю, он тем не менее нисколько не задирает нос. Октавиан не драчливый мальчик, но и не тихоня, поэтому я дружу с ним.

– И ты знаешь, где живет Октавиан? – спросил я, ощутив сухость во рту.

– Конечно, знаю! – усмехнулся Квинт. – Октавиан живет на улице Бычьих Голов, это недалеко от школы. Я даже бывал у него дома.

Итак, билась мысль в моей голове, я вышел на Октавиана. Теперь мне нужно продумать, как подобраться к нему, чтобы заколоть кинжалом или задушить без лишнего шума. Одним из параметров моего задания является убийство Октавиана. Только после этого я могу приступить к своей главной задаче – устранению Цезаря.

Проводив Квинта до дома, я поспешил на форум.

Торговцы на рынках Рима уже закрывали свои заведения, поэтому людей на улицах стало гораздо меньше. Многие горожане уже сделали все необходимые покупки и разошлись по домам. Селяне, приезжавшие в Рим по делам, торопились к городским воротам, дабы добраться домой до наступления темноты.

Я шел быстрым шагом по мощенной камнем Священной улице, не глядя по сторонам. Мысль о том, что в ближайшие дни мне предстоит своей рукой убить Октавиана, не давала мне покоя. Мне надлежит убить мальчишку, чтобы этот мальчишка в свое время не стал императором Августом. Профессор Пазетти все верно рассчитал, на ходу размышлял я, убить Октавиана легче всего, когда ему тринадцать лет. Ибо в восемнадцать лет у Октавиана уже будет собственное войско, а в тридцать Октавиан станет полновластным властелином Рима. Даже к шестнадцатилетнему Октавиану подступиться будет крайне непросто в силу того, что этот человек очень рано возмужает и обретет невиданную осторожность в политических делах.

Когда я вновь появился в курии Гостилия, с изумлением увидел, что Катон продолжает свое выступление перед сенаторами. Быстро прикинув в уме, я высчитал, что Катон изливает свое красноречие уже около семи часов без перерыва.

Пробравшись к Гаю Меммию, я передал ему письмо от ростовщика Стаберия. Присев рядом на ступеньку лестницы, я подождал, пока Гай Меммий прочитает короткое послание Стаберия. После прочтения письма на лице у сенатора Меммия вспыхнул румянец гнева, угроза ростовщика задела его за живое. Выругавшись себе под нос, Гай Меммий велел мне сходить на площадь к портику курии Эмилия, где допоздна сидят писцы и адвокаты, занимаясь различными делами. «Купи у писцов навощенную табличку и стиль, принеси сюда! – прошипел Гай Меммий, притянув меня к себе за край плаща. – Да поживее!»

Не прошло и двадцати минут, как я вернулся к Гаю Меммию, вручив ему табличку и острый бронзовый стиль.

Положив табличку к себе на колени, Гай Меммий быстро и уверенно вывел стилем на гладком тонком слое воска несколько ровных строк. Все буквы в этом послании были каллиграфически красивы.

– Отнеси эту записку в харчевню Танузия Гемина, это в Тривульцинском переулке, на Эсквилине, – тихим голосом приказал мне Гай Меммий. – Отдашь эту табличку в руки самому Гемину. И сразу беги сюда!

Спрятав табличку у себя под плащом, я вышел из курии Гостилия. На этот раз мне предстоял не близкий путь. Трущобы Эсквилина, застроенные многоэтажными домами-инсулами, занимали добрую треть территории Вечного города. Где там находится Тривульцинский переулок, я не имел ни малейшего понятия!

Выбравшись с форума, я двинулся к Эсквилинскому холму по извилистой Тибуртинской улице, похожей на мрачное ущелье из-за высоких каменных домов, выстроенных так плотно один к другому, что между ними почти не было просветов. Движимый любопытством, я прочитал записку Гая Меммия, присев на мраморную скамью у фонтана в маленьком тенистом скверике, где росли дубы и платаны.

Текст записки гласил: «Аннию Милону привет! Сенатор Меммий просит тебя об услуге, которая будет щедро оплачена. Нужно проучить ростовщика Стаберия с улицы Красильщиков, дабы этот пес впредь не смел скалить зубы на благородных патрициев! Условия сделки обговорим через Танузия Гемина».

Пряча табличку обратно под плащ, я усмехался в душе. Все это напомнило мне Москву 90-х годов двадцатого века! Сенатор Меммий в ответ на вызывающий наезд ростовщика Стаберия принял решение натравить на него «крутых парней» головореза Милона. Похоже, «реальные пацаны» Милона не гнушаются противозаконными делами, беря за это определенную плату.

«Катон прав, Рим переполнен беднотой и разбойными шайками, – подумал я. – Власти Рима обеспокоены склокой между Цезарем и Помпеем, не беря во внимание разгул преступности, захлестнувший столицу!»

Проплутав по узким грязным улицам Эсквилина больше часа, я разыскал Тривульцинский переулок и расположенную там харчевню Танузия Гемина. В этом деле мне здорово помогли местные подростки и нищие, снующие здесь повсюду.

Танузий Гемин имел внешность закоренелого злодея. У него был крючковатый нос, острый подбородок, беззубый рот, его низкие седые брови были похожи на щетки. Голова кабатчика была повязана темной широкой повязкой, на нем была коричневая туника до колен и кожаный передник. За поясом у него торчал нож в ножнах.

Пробежав глазами послание Гая Меммия, кабатчик Гемин негромко промолвил, обращаясь ко мне:

– Твоему господину это встанет в пять тысяч сестерциев. Так и передай ему. Люди Милона разыщут и накажут ростовщика Стаберия, как только получат деньги.

Пройдя через весь город, я добрался до здания сената уже на закате дня. Ликторы пропустили меня в зал заседаний, уже зная меня в лицо. Они даже пошутили по этому поводу, заметив, что Гай Меммий в отличие от прочих сенаторов успевает слушать нескончаемую речь Катона и одновременно обделывает свои делишки, гоняя по Риму своего телохранителя.

Поднявшись на верхнюю галерею в зале заседаний, я встретил там Тита Дециана, у которого был совершенно осоловелый вид. По нему было видно, что ораторская неутомимость Катона вымотала его до такой степени, что он был готов бежать отсюда куда глаза глядят.

Принцепс сената объявил о закрытии заседания в связи с наступлением вечера.

И только тогда Катон прекратил свое выступление.

Народные трибуны и сенаторы-цезарианцы кричали, что Катон нарочно говорил в сенате весь день, имея намерение таким образом сорвать голосование по поводу созыва народного собрания. По закону, оратора, взявшего слово, нельзя прерывать, как бы долго он ни говорил. Вот Катон и воспользовался этим правом, зная, что в случае голосования по плебисциту сторонники Помпея окажутся в меньшинстве.

В то время как сенаторы-цезарианцы во весь голос ругали Катона, сенаторы-помпеянцы во главе с Цицероном дружно рукоплескали Катону, который своей длиннющей речью сорвал замысел Куриона и Марка Антония.

Глава седьмая

Октавиан

Я смотрел на свое отражение в бронзовом зеркале, стараясь придать своему лицу выражение приветливости и добродушия. Однако черные мысли, владевшие мной, делали мой взгляд каким-то сосредоточенно-угрюмым, а эти складки в уголках рта и вовсе придавали мне вид человека, терзаемого зубной болью. Нет, так никуда не годится! Всякий сможет догадаться по моему лицу, что я задумал что-то недоброе или меня одолевают угрызения совести. Нельзя идти с такой миной на лице в гости к Октавиану!

Сегодня были нундины, конец римской недели, этот день считался у римлян выходным. Поскольку Октавиан два последних дня не появлялся в школе из-за болезни, нынче с утра Квинт упросил отца отпустить его в гости к больному Октавиану. Меня Квинт решил взять в свои провожатые. Ему не терпелось похвастаться перед Октавианом, что за ним приглядывает и провожает до школы настоящий гладиатор.

Я решил воспользоваться этим случаем, чтобы убить Октавиана. Иной возможности для быстрого выполнения этого задания я просто не видел. Октябрь заканчивался, вот-вот должны были зарядить холодные дожди, а мне еще предстояло ехать в Галлию, чтобы устранить Цезаря к концу этого года. Сроки меня поджимали.

«Ну что ты напрягся, дурень! – мысленно говорю я себе, держа перед собой круглое этрусское зеркало на тонкой ручке. – Дело-то ерундовое! Вспомни, в каких опаснейших ситуациях ты побывал, воюя с римлянами на стороне Спартака. А тут надо-то – прикончить хлипкого мальчишку и по-быстрому смыться! Один удар кинжалом – и всего делов!»

После убийства Октавиана я был намерен сегодня же выехать на север, чтобы добраться до Альп еще до первых снегопадов. К тому же я сознавал, что любая задержка в Риме будет грозить мне смертью, если Октавиан падет от моего кинжала.

«Значит, так: сделал дело и сразу делаешь ноги!» – мысленно твердил я себе, шагая вместе с Квинтом по пока еще безлюдным улицам Рима в это раннее зябкое утро.

Квинт тараторил без умолку, делясь со мной своими впечатлениями от вчерашней драки в школе между сыновьями плебеев и сыновьями патрициев. Сам Квинт в этой потасовке не участвовал, так как его не было там, где вспыхнула ссора между мальчишками, которые по примеру своих отцов тоже разделились на сторонников Цезаря и Помпея. Я делал вид, что внимательно слушаю Квинта, а сам то и дело нащупывал рукоять кинжала у себя под одеждой. Мне ведь предстояло выхватить его не только быстро, но и незаметно. Поглядывая на идущего рядом Квинта, я мучительно соображал, как мне сподручнее и без лишнего шума лишить жизни такого же мальчишку. Причем может случиться и так, что мне придется зарезать и Квинта, если он вдруг поднимет шум. От таких мыслей меня прошиб холодный пот, а мои руки словно одеревенели.

Желая отвлечься от этих тяжелых дум, я стал расспрашивать Квинта про родителей и родственников Октавиана. Квинт поведал мне, что родной отец Октавиана умер девять лет тому назад, а его мать Аттия вышла замуж за Луция Марция Филиппа. У Октавиана имеются две сестры, обе старше его, которых зовут Октавия Старшая и Октавия Младшая. Октавии Старшей девятнадцать лет, в прошлом году она стала женой знатного патриция Гая Клавдия Марцелла. В этом году Марцелл получил консульскую власть. Октавии Младшей шестнадцать лет, ее руки добиваются многие знатные юноши.

Квинт сказал мне по секрету, что Октавия Младшая очень нравится его брату Публию, но их родители настроены против рода Юлиев и рода Октавиев, которые поддерживают Цезаря в его противостоянии с Помпеем.

Всаднический род Октавиев никогда не владел большими богатствами и не особенно прославился на политическом поприще по сравнению с древним патрицианским родом Юлиев. Дом, в котором жил Октавиан, достался его матери от ее умершего первого супруга Гая Октавия. Этот одноэтажный дом, возведенный из туфа, разительно отличался от роскошного просторного жилища сенатора Меммия.

Семья Октавиана имела гораздо меньший достаток по сравнению с семьей Квинта Меммия. По этой причине в доме Аттии было очень мало слуг, что сразу бросилось мне в глаза. На мой стук входную дверь нам с Квинтом открыла немолодая служанка, руки которой были испачканы мукой, видимо, она была занята стряпней в поварне. Раба-привратника здесь не было, поэтому если приходили гости, то к двери спешил тот из рабов, кто оказывался неподалеку от вестибула. Так было заведено во многих домах римской знати, и это меня совсем не удивило.

Планировка этого дома почти ничем не отличалась от планировки дома сенатора Меммия. Просто здесь внутренний двор и все помещения были гораздо меньших размеров. Мраморные колонны в перистиле потемнели от времени, а настенные фрески в атриуме и вестибуле покрылись сетью мелких трещин. Пол из разноцветных каменных плит местами просел вследствие осадки грунта; с первого взгляда было понятно, что этот дом очень древний.

Отчим Октавиана пребывал на загородной вилле.

Нас с Квинтом встречали Аттия и Октавия Младшая.

На вид матери Октавиана было лет тридцать. Это была невысокая, прекрасно сложенная женщина, длинное голубое одеяние которой только подчеркивало ее широкие округлые бедра, тонкую талию и пышную грудь. Лицо Аттии по форме представляло собой чуть заостренный книзу овал. У нее были прекрасные лучистые глаза серо-голубого оттенка, длинные дугообразные брови пшеничного цвета, под цвет бровей были и волосы Аттии, завитые мелкими колечками и уложенные в высокую красивую прическу. Когда Аттия улыбалась, а она делала это часто, между ее дивных коралловых губ сверкали два ряда жемчужно-белых ровных зубов. На полных обнаженных руках Аттии и на ее белой нежной шее поблескивали золотые украшения.

Стоявшая рядом с Аттией Октавия Младшая ростом была ничуть не ниже матери. Овалом лица, формой носа и губ, изгибом бровей и мягко закругленным подбородком Октавия Младшая походила на мать. Если красота Аттии уже достигла полнейшего расцвета, то женственное очарование ее дочери только вступало в пору цветения. Однако уже сейчас было видно, что через год-два Октавия Младшая превратится в неотразимую красавицу. Мне стало понятно, почему старший сын сенатора Меммия тайно вздыхает по Октавии Младшей.

После обмена приветствиями с Аттией и Октавией Младшей мы с Квинтом сняли с себя плащи и прошли в комнату для гостей. По пути туда, проходя через внутренний дворик, обсаженный цветами, Аттия с материнским дружелюбием беседовала с Квинтом, называя его «мой мальчик». Квинт называл мать Октавиана «тетей Аттией». Он охотно отвечал на вопросы Аттии, смеялся ее шуткам и с явным удовольствием позволял ей трепать себя за уши. Расспрашивая Квинта о его делах и успехах в школе, Аттия ни разу не позволила себе излишнего любопытства в отношении родителей Квинта, его старшего брата и сестры.

С таким же дружелюбным вежливым тактом держалась с Квинтом и Октавия Младшая.

– А это и есть твой гладиатор? – обратилась Аттия к Квинту, приведя его в комнату для гостей и усадив на стул. При этом мать Октавиана кивком головы указала на меня.

Квинт горделиво кивнул и жестом велел мне сесть на другой стул рядом с ним.

– Как зовут твоего мужественного спутника? – спросила Аттия, усевшись в кресло напротив нас с Квинтом.

– Его зовут Авл Валент, – ответил Квинт. – Он родом из Самния.

– Авл, ты из вольноотпущенников? – Аттия посмотрела на меня с явной симпатией.

– Нет, я свободный человек. – Мой голос слегка дрогнул от волнения.

Две прекрасные римлянки, мать и дочь, сидели напротив и разглядывали меня с нескрываемым любопытством. Мне было не в диковинку, что среди женщин Рима встречается немало таких, кому доставляет удовольствие близко общаться с гладиаторами и даже заводить с ними интимные отношения. С одной стороны, гладиаторы для римлян являлись низшими существами, но с другой – эти бойцы, живущие среди постоянных опасностей и крови, считались в римском обществе образцом силы и мужества. Мне было приятно, что Аттия и ее дочь без всякого зазнайства вступили со мной в беседу. Однако я чувствовал себя скованно и неловко, не смел поднять на них глаз, ибо мое тайное намерение убить Октавиана жгло меня изнутри, как раскаленное железо.

Видя мою скованность, Аттия позвала служанку из соседнего помещения и велела ей принести вина. Молодая рыжеволосая рабыня молча поклонилась и удалилась.

Аттия сказала Октавии, чтобы та проводила Квинта в комнату Октавиана. «А потом, милая, вновь садись за пряжу», – наставительным тоном добавила Аттия, строго взглянув на дочь.

Октавия покорно поднялась со стула, не выразив ни малейшего неудовольствия от сказанного матерью ни словом, ни взглядом. По всей видимости, эта юная красавица с дивным греческим профилем уже привыкла к строгому материнскому воспитанию.

Оставшись наедине с Аттией и выпив вина, я почувствовал себя гораздо свободнее. От меня не укрылось, что прекрасная мать Октавиана проявляет ко мне не просто симпатию, но совершенно определенный интерес. В ее милом кокетстве, в каждой ее улыбке, в каждом взгляде и наклоне головы чувствовалось, что эта обольстительная женщина знает силу своих чар и частенько пользуется ими в общении с мужчинами. Со своей стороны я решил не разыгрывать из себя неопытного теленка, осыпав Аттию такими комплиментами, которые не могли не подсказать ей, что она желанна мне как женщина. А когда я прочитал Аттии пару весьма фривольных стихов Катулла, она не смогла скрыть своего изумления.

– Так ты гладиатор или поэт? – улыбнулась Аттия, не скрывая того, как ей приятны мои восторги по поводу ее красоты, облеченные в стихотворные строки.

Через несколько минут мы с Аттией уединились в полутемной опочивальне, где пахло высушенной лавандой и жасмином. Сквозь желтые волнистые занавески, висевшие на двух оконных проемах, в спальню проливался неяркий солнечный свет. В теплом благовонном полумраке обнаженное тело Аттии показалось мне очень белым и божественно прекрасным. Едва мои руки легли на ее покорные плечи, скользнув по ее гибкой, чуть прогнутой спине, как во мне взыграла моя мужская сила, а мое сердце забилось с удвоенной энергией. Сжимая пальцами большую упругую грудь Аттии, я лежал на спине на мягкой постели, глядя, как мое затвердевшее мужское естество входит в ее узкое розовое лоно, увитое светлой нежной порослью. Откинувшись слегка назад и опершись руками на мои колени, Аттия с негромкими блаженными стонами принялась ритмично насаживаться своим влажным чревом на мой колообразный жезл. При этом ее пышная грудь подрагивала из стороны в сторону, а эластичные мышцы на ее красивых бедрах напрягались и проступали сквозь нежную белую кожу при каждом страстном движении. Чем сильнее блаженная эйфория охватывала Аттию, тем громче раздавались ее сладострастные стоны.

В опочивальню заглянула рыжеволосая рабыня и сразу исчезла. При этом у нее был такой вид, словно она увидела нечто совершенно обычное.

Испив до дна чашу наслаждения, мы с Аттией еще какое-то время лежали на кровати, приходя в себя после столь бурной интимной гимнастики.

– Рыжеволосая рабыня видела, как мы с тобой совокупляемся, – предупредил я Аттию. – Твой муж…

– Феба не выдаст меня, – невозмутимо прервала меня Аттия. – Мой муж ничего не узнает.

Я встал с ложа и начал одеваться.

– Ты можешь омыться в купальне, Авл, – сказала Аттия. – Вернее, мы можем вместе поплескаться в бассейне. Если ты не против, конечно.

– Я не против, но, боюсь, Квинт меня потеряет, – пробормотал я.

В этот момент на пол упал кинжал, который был спрятан в складках моей тоги. Я невольно вздрогнул.

– Ты всегда ходишь вооруженный? – спросила Аттия. Поднявшись с постели, она обвила мою шею руками.

– Всегда, – ответил я. – Я же телохранитель.

– Мне нужен молодой сильный любовник, – промолвила Аттия, глядя мне в глаза. – Мой супруг в постели сущий размазня, а я обожаю потрахаться от души и всласть! У меня был любовник-жеребец из гильдии кожевников, но его зарезали в уличной драке. Вот уже полгода я прозябаю в тоске и печали! Извини, Авл, что я сама вешаюсь на тебя, но мне кажется, что ты достойный человек и поймешь меня правильно. Сколько тебе лет? – Аттия поправила мои растрепанные волосы своими нежными пальцами.

– Двадцать шесть, – сказал я, прибавив себе один год.

– Значит, мы с тобой договорились! – деловито подвела итог Аттия, не выпуская меня из своих объятий. – Я знала, Авл, что мы с тобой поладим. Ты – красавец, и я хороша собой! Мы будем замечательными любовниками, клянусь Венерой. Встречаться будем у меня или в доме у моей овдовевшей подруги. Кстати, Авл, при желании ты можешь трахать и ее. В таких делах я не щепетильна.

Наша фривольная беседа с Аттией продолжилась в узком неглубоком бассейне, куда была напущена подогретая вода из цистерны, установленной за стеной купальни. Аттия рассказала мне, как отыскать дом ее подруги Поллии, кратко изложив при этом историю ее несчастливой семейной жизни. Насколько я понял, эта Поллия была обычной дорогостоящей гетерой. А ее несчастья в супружестве происходили от того, что она никак не могла расстаться со своим ремеслом проститутки.

Между тем в доме случился небольшой переполох, вызванный тем, что Октавиан, дурачась, ненароком ударил Квинта макушкой головы в нос, вызвав довольно сильное кровотечение. Сестра Октавиана и служанка Феба немедленно уложили Квинта на спину, положив ему на нос тряпку, смоченную в холодной воде. Вышедшая из купальни Аттия тоже принялась хлопотать над Квинтом, перед этим отругав сына за его грубую неловкость.

Октавиан выглядел огорченным, но не столько оттого, что случайно разбил нос своему школьному приятелю, сколько из-за того, что мать отругала его при постороннем человеке, то есть при мне. А тут еще Октавия, представляя мне Октавиана, шутливо назвала брата «неловким грубияном». Октавиан наградил сестру обиженно-недовольным взглядом, капризно поджав свои по-девичьи красивые губы. В облике этого подростка проступало что-то аристократическое и вместе с тем нечто женственное. Несмотря на свой юный возраст, Октавиан имел привычку держать спину прямо и горделиво приподнимать подбородок, словно он с шести лет ходил в балетную школу. Октавиан был строен и хрупок, как девочка. У него были изящные тонкие пальцы, правильные черты лица, дивные светло-голубые глаза, волнистые светлые волосы. В профиль тринадцатилетний Октавиан необычайно походил на свою красивую сестру.

Видимо, Квинт рассказал Октавиану о своих играх со мной, так как сын Аттии пожелал показать мне своих игрушечных конников и легионеров. Взяв меня за руку, Октавиан направился в свою комнату. Это помещение находилось рядом со спальней Октавиана, где в это время пребывал Квинт, окруженный участливым вниманием женщин.

Октавиан стал показывать мне игрушечных воинов, искусно вырезанных из дерева и слоновой кости. Он выставлял их длинными рядами на широком столе, углы которого были срезаны и плавно закруглены. Октавиан отдельно выстроил игрушечных гладиаторов, отдельно легионеров, отдельно галлов… При этом он что-то рассказывал мне о правилах игры, в которую они только что играли с Квинтом. Я внимал Октавиану, а сам мысленно приказывал себе достать из-под тоги кинжал и заколоть сына Аттии одним ударом под левую лопатку. Момент для этого действительно предоставился идеальный! Я и Октавиан были одни в комнате.

«Зажми мальчишке рот и заколи его кинжалом! – вещал мне внутренний голос. – Не медли, глупец! Не медли!.. Затем очисти кинжал от крови и через атриум двигай к выходу! В доме нет взрослых мужчин, тебя никто не сможет задержать. Действуй же, размазня!»

От этой внутренней борьбы на моем лбу выступила испарина, а мои скулы словно окаменели, так сильно я стиснул зубы. Я видел, что Октавиан сильно похож на мать, прекрасное тело которой было в моих объятиях всего полчаса тому назад. Убить Октавиана для меня было все равно что ударить ножом в сердце прекрасную Аттию или поднять руку на прелестную Октавию.

– Что с тобой, Авл? – Октавиан с беспокойством взглянул на меня. – Ты не болен?

– Н-нет, не болен. – Я постарался улыбнуться. – Просто мне может изрядно достаться от сенатора Меммия за то, что я недоглядел за его сыном. Ведь на одежде Квинта остались пятна крови.

– Не тревожься, Авл, – сказал Октавиан. – Служанка Феба отстирает от крови одежду Квинта. Я дам Квинту одну из своих туник, пока его туника будет сохнуть на веревке. Квинт не болтлив, поэтому он умолчит о случившемся.

Вернувшись в дом Гая Меммия, я почувствовал не досаду от того, что не смог убить Октавиана, а скорее облегчение, что не запятнал свои руки кровью беззащитного мальчика.

Глава восьмая

Поллия

Столица древних римлян с момента основания и до сего дня распадается на две части: Рим холмов и Рим низин, лежащих между этими холмами. Семь римских холмов непохожи один на другой, но они являются градообразующим началом. Воздух на холмах чище и здоровее, там много садов и парков, поэтому римская знать, всадники и богатые плебеи издревле облюбовали для себя все возвышенности Вечного города. На холмах проживают первые сановники государства, представители старых аристократических родов, обладатели огромных состояний – те, кто хочет и может обеспечить себе тихий досуг вдали от торговой толкотни, от шумной и деятельной суеты улиц, проложенных в низинах.

На Целийском холме стоял дом и куртизанки Поллии, лучшей подруги патрицианки Аттии.

С Поллией я познакомился уже на другой день, придя к ней домой специально с этой целью. Я вручил Поллии письмо от Аттии, в котором та уведомляла подругу о своих видах на меня и о том, что она намерена использовать жилище Поллии как дом свиданий.

Тридцатилетняя Поллия была заметно выше ростом Аттии. Природа щедро одарила Поллию телесными формами, но при этом она не страдала излишней полнотой. У Поллии были большие и очень выразительные глаза песочного оттенка, необычайно гармонировавшие с ее длинными волосами темно-русого цвета с вкраплениями отдельных более светлых прядей. В правильных чертах лица Поллии не было ни малейшего изъяна, если не считать ее холодно-оценивающего взгляда и вульгарной ухмылки, которая то и дело кривила ее полные, красиво очерченные уста. Поллия старалась держаться передо мной как знатная благовоспитанная матрона, но ее грубоватость и развязность так и прорывались чуть ли не в каждой ее фразе, чуть ли не в каждом жесте. С юных лет торгуя собой, Поллия, даже разбогатев, так и не избавилась от развязно-грубоватой манеры поведения, присущей проститутке.

Дом, в котором жила Поллия, достался ей от одного старого богатого любовника, которому она родила сына-наследника. Этот дом, возведенный из розового туфа, смотрелся очень нарядно как снаружи, так и изнутри. Стены комнат и даже потолки были расписаны изумительными фресками, пол повсюду был украшен красивой мозаикой из речной гальки и разноцветных мраморных плиток.

– Вот жилище, где я хотел бы жить до конца дней своих! – невольно вырвалось у меня после прогулки по роскошным внутренним покоям особняка богатой куртизанки.

– Тебе нужно сильно разбогатеть, дружок, чтобы я положила на тебя глаз, – небрежно усмехнулась Поллия. – К тому же ты не знатен, а мне нужен муж-всадник или муж-патриций.

Поллия показала мне свой дом с тем, чтобы я знал расположение всех комнат, знал, где находится запасной выход, которым мне и Аттии придется пользоваться, когда в гости к Поллии пожалует очередной воздыхатель.

– Учти, дружок, тебе придется загодя приходить сюда, чтобы приготовить к приходу Аттии постель, угощение и ванну с горячей водой, – сказала Поллия, вручая мне ключ от запасной двери. – Моя служанка и без того завалена работой по дому, прислуживать тебе и Аттии у нее просто не будет времени. Предупреждаю, если у меня в конклаве или в триклинии будет любовник, то вам с Аттией надлежит совокупляться очень тихо!

Показав мне свои апартаменты, задний дворик с цветником, где находилась узкая деревянная калитка, выходившая в боковой переулок, Поллия познакомила меня со своей рабыней-гречанкой, которую она звала Музой. Рабыне было чуть больше двадцати лет, она была недурна внешне и одета так же изысканно, как и ее госпожа.

Я уже собрался уходить, когда Поллия задержала меня своим замечанием:

– Кстати, дружок, если захочешь поиметь мою служанку, то тебе придется ей заплатить за это.

– Сколько? – спросил я.

– Это на усмотрение Музы, – ответила Поллия. – Муза молода и красива, поэтому имеет право раскошеливать мужчин, от которых одни бедствия в этом мире.

Выйдя из дома Поллии, я зашагал по узкой, мощенной камнем улице, идущей немного под уклон. В своей правой руке я сжимал длинный бронзовый ключ в виде стержня с кольцом на одном конце и с крючкообразным изгибом на другом. Находясь под впечатлением от общения с Поллией, я глядел себе под ноги и сдерживал рвущийся из меня смех. Непосредственность и развязность Поллии почему-то пришлись мне по душе. Где-то за каменной изгородью лаяла собака; неподалеку какой-то немолодой раб колол дрова у входа в высокий четырехэтажный дом с каменными арками, ведущими с улицы во внутренние дворы. Две женщины, стоя на балконах, весело и громко переговаривались друг с дружкой через разделяющую их улицу. Шумная ватага мальчишек играла в бабки на перекрестке двух улиц.

Внезапно в этот обычный городской шум, в звучавшую на улице латынь врезался изумленно-радостный возглас на русском языке:

– Андрюха! Черт возьми, вот так встреча!..

Я резко остановился и поднял голову.

Ко мне из боковой улицы подбежал Максим Белкин, одетый на римский манер в длинную тогу и плащ. На ногах у него были короткие шнурованные сапоги с обрезанными носками, так что были видны пальцы его ног.

– Макс?! – Я был удивлен и обрадован не меньше. – Глазам не верю! Давно ли ты здесь?

Схватив меня за руку, Белкин устремился в переулок. При этом слова из него сыпались как горох.

– Я уже шестой день торчу в Риме, все ищу тебя, Андрей. Слоняюсь по форуму и по Бычьему рынку, пишу объявления на стенах домов, как советовала мне Мелинда. И все без толку! – Белкин досадливо всплеснул руками, остановившись под развесистым платаном, протянувшим из-за каменного забора свои длинные ветви с пожелтевшей листвой. – Я и теперь шел на форум с той же целью. И на диво, столкнулся с тобой буквально в двух шагах от дома, где я снимаю квартиру. Может, зайдем ко мне, а?

Я охотно согласился.

Мне было понятно, что Белкин не случайно свалился сюда из далекого будущего. Наверняка профессор Пазетти направил его сюда с какими-нибудь новыми инструкциями для меня, или мне решили поменять задание. С этого я и начал разговор с Белкиным, поднявшись по мрачной каменной лестнице в его не слишком опрятное съемное жилище на третьем этаже огромного дома-инсулы.

– Нет, Андрюха, задание у тебя остается прежнее, – промолвил Белкин, сбрасывая с себя плащ. – Мне велено узнать, как у тебя продвигаются дела.

– Дела как сажа бела, – проворчал я, усевшись на скрипучий стул.

– Что, не удается выследить Октавиана? – спросил Белкин, выставляя на стол два медных кубка и небольшой глиняный сосуд с узким горлышком.

– Октавиана я выследил, но убить его не смог. – У меня вырвался тяжелый вздох. – Не поднимается рука на ребенка. Октавиану всего-то тринадцать лет.

– Ну и что, задание есть задание! – не то с осуждением, не то с возмущением воскликнул Белкин, наливая из сосуда в чаши темно-красное виноградное вино. – Времени и так в обрез, старик, а ты развел здесь какую-то достоевщину! Уж тебе-то известно, каким беспринципным негодяем вырастет Октавиан, сколько людей он загубит на пути к неограниченной власти! И Гитлер был ребенком, а вырос и превратился в чудовище!

– Все понимаю, Макс, – опять вздохнул я, – но поделать с собой ничего не могу.

– Давай выпьем за встречу, старик. – Макс протянул мне кубок с вином. – Тебе надо взбодриться, обрести душевную стойкость. Ты же был орел, Андрей, когда рубил римлян направо и налево в войске Спартака! А нынче тебе надо-то всего-то прикончить сопливого мальчишку! Ей-богу, ерундовое дельце!

– Ерундовое дельце, говоришь, – хмуро обронил я, осушив кубок до дна. – Макс, так, может, ты убьешь сопляка Октавиана вместо меня. Я дам тебе меч и устрою так, что ты окажешься с Октавианом один на один. Ну что, по рукам?

– Согласен, старик! – неожиданно заявил Белкин, расхрабрившийся после выпитого вина. – По рукам! Я ведь все-таки в долгу перед тобой.

* * *

Тайно встречаясь с Аттией, я без особого труда смог просчитать все возможности для успешного покушения на ее сына, благо Аттия делилась со мной всеми своими домашними заботами. Рано оставшись без отца, Октавиан рос болезненным и довольно изнеженным, поскольку его воспитанием занималась мать и старшие сестры, окружавшие его излишней заботой. Аттия настояла на том, чтобы я хотя бы изредка занимался с Октавианом гимнастикой, борьбой и плаванием, так как со своим отчимом капризный сын Аттии никак не мог найти общий язык. На этом я и построил свой подлый план.

Однажды я сказал Аттии, что хочу сходить с Октавианом в Эмилиевы термы, где есть огромный глубокий бассейн. «Это то, что нужно для мальчика, который хочет научиться плавать», – заметил я. В этих же термах имеется зал для занятий гимнастикой и борьбой. Аттия одобрила это мое намерение, не подозревая о страшной опасности, нависшей над ее дорогим чадом.

По пути в Эмилиевы термы я привел Октавиана в один из парков на Виминальском холме, якобы желая показать ему мраморные статуи гладиаторов, установленные там совсем недавно. Это была заведомая ложь с моей стороны, никаких мраморных гладиаторов там не было. Просто в этом густом, запущенном парке было сподручнее заколоть сына Аттии. Я велел Белкину поджидать нас с Октавианом в буковой аллее, укрывшись за каким-нибудь деревом. Белкин должен был напасть на Октавиана сзади и нанести ему смертельный удар в сердце.

Со своей стороны я сделал все, как было условлено у нас с Белкиным. Я водил Октавиана по парку, рассказывая ему разные истории из жизни гладиаторов. Оказавшись с Октавианом на буковой аллее, я сделал вид, что где-то обронил кошель с деньгами. Я велел Октавиану дойти до конца аллеи и подождать меня на мраморной скамье. Мол, я быстро добегу по тропинке до ворот парка, а потом так же быстро вернусь обратно.

Не заподозрив никакого подвоха, Октавиан не спеша двинулся по аллее по шуршащей опавшей листве, погруженный в какие-то свои думы. Задумчивая мечтательность довольно часто посещала сына Аттии.

Я посмотрел на удаляющуюся стройную фигуру подростка, укрытую длинным плащом, и подумал с тяжелой горечью в сердце: «Прощай, Октавиан! Не быть тебе триумвиром и императором!»

Побродив по тропинкам парка и потревожив ненароком влюбленную парочку, уединившуюся в зарослях мирта, я двинулся обратно к буковой аллее. Мне предстояло обсудить с Белкиным, где спрятать тело Октавиана и что делать дальше.

Уже почти дойдя до буковой аллеи, я столкнулся с Белкиным, сидевшим на траве рядом с тропинкой, опершись спиной на могучий корявый ствол дуба. Белкин был бледен как полотно. В своих руках он нервно вертел короткий меч в ножнах.

– Ну что, дело сделано? – тихо спросил я, присев рядом на корточки. – Где тело? Надеюсь, ты оттащил его с аллеи?

– Прости, Андрей, но я не смог… убить Октавиана, – не глядя на меня, пробормотал Белкин. – Я шел за ним до конца аллеи, держа обнаженный меч под плащом, но так и не смог нанести удар. Прости, старик! Я просто чмо и тряпка!

– Ты просто никогда не убивал людей, Макс, – сказал я и ободряюще потрепал Белкина по плечу. – Теперь ты знаешь, как это непросто.

Белкин поднял на меня глаза и произнес с какой-то внутренней силой:

– Если бы Октавиан бросился на меня с ножом или палкой, то я без колебаний зарубил бы его мечом. Клянусь тебе, я был настроен на убийство! Но убить мальчишку просто так… сзади… Это выше моих сил!

– В том-то и дело, Макс, что легче убивать вооруженных людей в сражении, чем взять и заколоть беззащитного мальчика, – промолвил я, выпрямляясь. – Иди домой, Макс. Да спрячь меч под одеждой! Встретимся вечером на твоей хате, обсудим наши дела.

Душа моя возликовала и тяжкий груз свалился с моего сердца, когда я увидел, что Белкину не хватило духу обагрить свои руки кровью пока еще ни в чем не повинного Октавиана. С приподнятым настроением я провел вторую половину этого дня, обучая сына Аттии борцовским приемам в гимнастическом зале Эмилиевых терм, а затем купаясь вместе с ним в роскошном бассейне из белого каррарского мрамора. Домой Октавиан вернулся усталый, но довольный. Прощаясь со мной в вестибуле, Аттия с улыбкой прошептала мне на ухо: «Завтра после полудня в доме у Поллии!» Я молча кивнул и поцеловал нежную руку обворожительной патрицианки.

Из дома Аттии я отправился на Целийский холм по темным пустынным улицам Рима. Поднявшийся промозглый ветер трепал полы моего плаща. Под конец пути заморосил дождь, поэтому в съемной квартире Белкина я появился слегка промокший и чуть-чуть продрогший.

Белкин был дома не один. В трущобах Субуры он подцепил молоденькую смазливую кифаристку, которую оставил у себя на ночь. Кифаристку звали Виния. Она была, как и Белкин, изрядно навеселе. Виния шла домой с какого-то пиршества, когда ее встретил Белкин, вот почему к нему домой она пришла вместе со своим музыкальным инструментом.

– Андрюха, у меня есть отличное фалернское! – Белкин горделиво указал мне на амфору с вином. – Присоединяйся к нам! Оказывается, сегодня римские плебеи отмечают торжества в честь Тиберина, бога реки Тибра. Мы с тобой тоже вроде как плебеи, значит, нам сегодня можно напиться! – Белкин пьяно рассмеялся.

Поскольку Белкин в разговоре со мной то и дело перескакивал с латыни на русский и наоборот, Виния удивленно хлопала своими темно-синими очами, многое не понимая из нашей речи. А то, что Виния все же поняла, вызвало в ней тревогу и беспокойство. Белкин хандрил по поводу того, что у него дрогнуло сердце и не поднялась рука на мальчишку, смерть которого могла бы стать благом для римлян. Еще Белкин терзался из-за того, что срыв задания здесь, в далеком прошлом, может грозить катастрофой России в далеком будущем.

– Что такое смерть Октавиана по сравнению с гибелью миллионов россиян! Ничто, полнейший ноль! – размахивал руками Белкин, яростно жестикулируя перед моим носом. – Андрюха, пусть я чмо, но ты-то железный пацан! Ты можешь и должен убить сопляка Октавиана! Завтра же! Пообещай мне это, старик.

– Если сегодня праздник в честь Тиберина, давай не будем говорить о смерти, Макс, – сказал я, усадив Белкина на стул. – О делах потолкуем завтра на трезвую голову. А сегодня будем веселиться! – Я стал наливать в кружки вино.

– Черт возьми, ты прав, брат! – Белкин повернулся к кифаристке, сидящей на широком подоконнике. – Радость моя, спой нам что-нибудь веселенькое.

Так как пьяный Белкин произнес все это по-русски, мне пришлось перевести сказанное им на латынь, чтобы Виния смогла его понять. Согласно кивнув головой в ореоле белокурых пышных кудрей, Виния пересела на скамью, взяла в руки кифару и запела какую-то местную разудалую песенку в честь Бахуса, римского бога виноделия. Виния старательно выводила задорные рулады на оско-сабинском диалекте, аккомпанируя себе на кифаре. При этом Виния поглядывала на меня, видя, что мне нравится ее пение и умение музицировать. Представляя меня, Белкин сказал Винии, что я гладиатор, получивший свободу за доблесть. Простодушной кифаристке, видимо, было особенно приятно благосклонное внимание молодого гладиатора.

Однако захмелевший Белкин не дал Винии допеть песенку до конца.

– Это что за фигня, дорогуша?! – возмутился Белкин. – Этот унылый вой оставь для благородных квиритов, голубушка. Дай-ка сюда свою балалайку!

Белкин вырвал кифару из рук оторопевшей Винии. Имея музыкальный слух и изрядный опыт игры на гитаре, Белкин несколько раз пробежал пальцами по двенадцати струнам кифары, проверяя ее звучание. Затем Белкин начал подбирать на кифаре нужные ему аккорды, приспосабливая звуки этого древнего музыкального инструмента к рок-н-ролльной мелодии двадцатого века.

Я с интересом наблюдал за Белкиным, ободряющим взглядом дав понять Винии, мол, все в порядке. Сейчас ты услышишь нечто особенное!

Наконец Белкин уверенно ударил по струнам и громко запел хорошо знакомую мне песню из репертуара группы «Агата Кристи».

На миловидном лице Винии появилось выражение сильнейшего удивления. Она невольно открыла рот, изумляясь тем рваным хлестким музыкальным перепадам, из которых была создана песня, которую залихватски горланил Белкин, дергаясь всем телом. Белкин бренчал на кифаре и ерзал на стуле, старательно подбирая нужные по тональности октавы. Кифара звенела и брызгала каскадом необычных для Винии звуков.

А Белкин горланил, все больше входя в раж:

Ты жена врага, ты сестра врага,

Ты дочь врага и мать врага;

Это ничего! Это ерунда!

Ты мне только тем и дорога!

Меня стал разбирать смех не потому, что Белкин плохо исполнял эту песню, но при взгляде на Винию, для которой это знакомство с музыкальной культурой далеких грядущих веков поистине стало настоящим потрясением. По глазам Винии было видно, что она не понимает, как можно считать песней этот грубый набор звуков!

Часть вторая

Глава первая

Тит Пулион

Коренастый широкоплечий центурион прохаживался вдоль шеренги новобранцев, сжимая в правой руке тонкую изогнутую трость-фухтель, которая была знаком отличия и вместе с тем орудием для наказания. Центурион был в панцире из кожаных пластин с прикрепленными к нему спереди медными и бронзовыми фалерами в виде больших круглых медальонов и лавровых венков. По этим фалерам можно было определить, как долго служит этот военачальник, в составе какого легиона числится теперь, сколько походов у него за плечами, как много у него наград за храбрость.

Центурион был с непокрытой головой, его короткие густые волосы имели рыжевато-каштановый цвет. На вид ему было около сорока лет.

– Меня зовут Тит Пулион, – громко молвил центурион, обращаясь к новичкам, стоявшим перед ним в полном вооружении. – Я надеюсь, что стану другом каждому из вас. Всем вам крупно повезло, ибо вы будете нести службу в десятом легионе. Наш легион – любимое детище проконсула Цезаря. Если Цезарь выступает в поход, то непременно во главе десятого легиона, если Цезарь располагается на зимних квартирах, то обязательно неподалеку от десятого легиона. На знамени нашего легиона помещено изображение богини Венеры, прародительницы рода Юлиев, к которому принадлежит Цезарь.

Я стоял первым справа в шеренге новобранцев. Внимая центуриону, я невольно сравнивал его с актером из американского телевизионного сериала «Рим», игравшего роль легионера Тита Пулиона, эдакого простоватого рубаку-парня. Истинный Тит Пулион, о котором Цезарь упоминает в своих «Записках о Галльской войне», оказался коротконог и явно не подходил под голливудские стандарты. Зато загорелое лицо этого человека с крупным прямым носом, широким лбом и массивной нижней челюстью являло собой прекрасный образчик истинного римского воина.

Далее Тит Пулион сообщил новобранцам, что по заведенному в войске Цезаря порядку все новички в первый же день службы, едва получив оружие и экипировку, обязаны показать свою выносливость и умение владеть оружием.

– От этого будет зависеть, в какой манипул и какую центурию зачислят каждого из вас, – молвил Тит Пулион. – Почетнее всего служить в первой центурии первой когорты, так как во всех легионах в это подразделение зачисляют самых опытных и умелых воинов. Этим легионерам доверяют охрану полководца в сражении и шатер полководца во время стоянки в лагере. Жалованье у этих воинов больше, чем у прочих рядовых легионеров, по сути дела, оно приравнено к жалованью трубачей и знаменосцев.

В конце своей речи Тит Пулион остановился на перечне наказаний, предусмотренных в войске Цезаря за различные провинности.

– Итак, – как бы подвел итог центурион, – за пьянство, драки и игру в кости полагается порка плетью. За воровство грозит удушение веревкой. За неповиновение военачальнику и дезертирство в бою – смертная казнь через отсечение головы. Не скрою, Цезарь суров к нарушителям дисциплины, но при этом он неслыханно щедр в отношении своих воинов, – добавил Тит Пулион, вскинув трость кверху. – Если легионеры Помпея получают в год всего сто пятьдесят денариев, а центурионы триста денариев, то Цезарь платит своим легионерам по двести пятьдесят денариев в год и по четыреста пятьдесят денариев центурионам.

Проведя своеобразную вводную беседу, Тит Пулион повел всех новобранцев на особое поле за лагерным валом, где были установлены деревянные щиты и чучела из соломы, это были мишени.

– Каждый из вас должен уметь попадать дротиком в цель с сорока шагов. Вот так! – С этими словами Тит Пулион взял дротик на изготовку и с коротким выдохом метнул его в дощатый щит с намалеванным на нем красным кругом размером с небольшой арбуз.

Просвистев в воздухе, короткое копье вонзилось в красный круг почти в самую середину.

Среди новобранцев раздались изумленные перешептывания, а кто-то восхищенно присвистнул.

– Теперь ты покажи свое мастерство, – сказал Тит Пулион, обратившись ко мне. – Щит и плащ можешь снять.

Стараясь подавить в себе предательское волнение, я прислонил к молодому вязу тяжелый щит, сбросил с себя плащ и снял с головы шлем. Учебное копье по весу оказалось заметно тяжелее боевого дротика. Я встал к невысокому брустверу из дерна и посмотрел на мишень, с этого расстояния красный круг показался мне уж слишком маленьким. Вспомнив все, чему меня учили в гладиаторской школе, и свои боевые подвиги в войске Спартака, я поднял копье над головой, переместив вес своего тела чуть назад. «Помни, ты – катапульта, а дротик – метательный снаряд!» – подумал я, приведя в действие свой глазомер.

Отбросив волнение, я с силой выбросил дротик в сторону мишени.

Описав над полем дугу, копье точно поразило мишень.

Толпившиеся за моей спиной новички разразились удивленными возгласами.

– Ну вот, видите, как это просто! – усмехнулся Тит Пулион, повернувшись к новобранцам. – Кто будет следующим?

Новобранцы выходили один за другим к низкому барьеру из дерна, но больше никто из них в мишень так и не попал. Копья либо не долетали до дощатого щита, либо втыкались рядом с красным кругом.

Следующим испытанием стал долгий марш в полном вооружении по пересеченной местности. Причем отряд новичков, повинуясь приказам Тита Пулиона, где-то шел быстрым шагом, где-то переходил на бег, а в конце этой трудной пробежки новобранцам пришлось еще переходить вброд через реку. Стоял ноябрь, поэтому вода в реке была почти ледяная. Поскольку я все время находился в голове колонны и даже порой уходил в небольшой отрыв, Тит Пулион снова поставил меня в пример всем остальным.

Последнее испытание началось после того, как новобранцы переоделись в сухую одежду, отдохнули и отведали полбяной каши с салом; в римском стане наступило время обеда. Для этого испытания Тит Пулион взял себе в помощники троих оптионов, эти младшие военачальники были в римском войске вроде сержантов. Оптионами, как и центурионами, становились только самые опытные воины, прослужившие в армии не меньше пятнадцати лет.

Новички по очереди становились в пару с оптионами, показывая им свои навыки по владению мечом. У всех новичков эти навыки оказались не ахти. И только я опять отличился, показав различные способы фехтования при нападении и при защите. Основательная подготовка в гладиаторской школе Лентула Батиата не прошла для меня даром.

– Откуда ты взялся такой удалец?! – Тит Пулион с довольной улыбкой похлопал меня по плечу. – Одолел троих оптионов и даже не запыхался. Ты, случаем, не из гладиаторов?

– Не скрою, довелось мне в прошлом побегать с оружием по арене, – нехотя промолвил я. – Но сейчас я – свободный человек и…

– И легионер Цезаря, – прервал меня Тит Пулион. – Как твое имя?

– Авл Валент, – ответил я.

– Будешь служить в первой центурии первой когорты десятого легиона, Авл Валент, – торжественно произнес Тит Пулион, пожав мне руку. – Добро пожаловать, удалец, в братство воинов Цезаря!

* * *

В сопровождении Тита Пулиона я пришел в палатку войскового квестора, который внес меня в список воинов десятого легиона и поставил на довольствие.

Ставя подпись в соответствующем документе, я мрачно усмехнулся в душе, слыша, как Тит Пулион расхваливает меня перед седовласым немолодым квестором. Центурион досадовал на то, что в последнее время к Цезарю бегут из Рима совершенно никчемные людишки, изнеженные моты и пьяницы, крикуны из народа и погрязшие в долгах юнцы. «Все эти щеголи и бабники рвутся в военачальники, – негодовал Тит Пулион, – а сами не умеют обращаться ни с мечом, ни с копьем! Из последней партии новобранцев только Авл Валент и годится для военного дела! Именно такие молодцы и нужны Цезарю!»

«Знал бы ты, центурион, с каким намерением я приехал в Цизальпинскую Галлию, – промелькнуло у меня в голове. – С каким ужасным намерением я сюда приехал!»

Десятый легион стоял лагерем возле города Эпоредия. Когда-то этот город принадлежал галльскому племени салассов, земли которых простираются от реки Тицин до Альпийских гор. Девять лет тому назад Цезарь покорил воинственных салассов, отнял у них золотые прииски и город Эпоредию, куда поселил римских колонистов. Эпоредия была нужна Цезарю, так как от этого городка вела дорога к одному из горных проходов через Альпы. Покорив галлов к юго-востоку от Альп, Цезарь в течение последующих восьми лет вел успешное завоевание Заальпийской Галлии. Все это время в Эпоредии стоял римский гарнизон, следя за тем, чтобы галлы не нападали на караваны, идущие через горный проход из Италии за Альпы и обратно.

Неподалеку от Эпоредии на берегу Ларийского озера стоит Новый Ком, еще одна колония римлян на галльской земле.

– В той стороне тоже есть горный проход через Альпы, поэтому Цезарь и основал у Ларийского озера еще одну римскую крепость, – рассказывал мне Тит Пулион, пригласивший меня в свою палатку. – Для Цезаря все эти годы контроль над горными проходами был важнейшей задачей. Ведь подкрепления и необходимое снаряжение поступало Цезарю из Италии через Альпийские горные проходы. Галльские вожди, что с этой стороны Альп, что с другой, не раз пытались блокировать проходы в Альпах, дабы отрезать войско Цезаря от всякого снабжения из Италии. Однако Цезарь интригами и подкупом ссорил галльских вождей между собой, тем самым разрушая их единство. Разделяй и властвуй – вот главный принцип Цезаря в войне с галлами!

Из беседы с Титом Пулионом я выяснил, что в данное время Цезаря нет в стане под Эпоредией. Цезарь уехал отсюда в город Кремону, большую римскую колонию на реке Пад. Туда, в Кремону, обычно съезжаются гонцы из Рима от сторонников Цезаря в сенате с новостями о всех последних событиях.

– Кто же командует войском под Эпоредией в отсутствие Цезаря? – поинтересовался я.

– Легат Квинт Цицерон, – ответил Тит Пулион.

– Этот легат, случаем, не родственник оратору Марку Туллию Цицерону? – спросил я.

– Он его родной брат, – сказал центурион.

– Как же так?! – изумился я. – Марк Туллий Цицерон является ярым противником Цезаря, а его родной брат служит у Цезаря легатом! Разве Цезарь не знает, что оратор Цицерон поддерживает Помпея!

– Конечно, знает, – промолвил Тит Пулион. – Цезарь доверяет Квинту Цицерону, ведь они с ним давние друзья. Квинт Цицерон пребывает во вражде со своим знаменитым братом-оратором. По слухам, тот обделил его наследством после смерти их отца. Дело это давнее и темное!

Глава вторая

Дубовый венок

Во времена Цезаря римский легион подразделялся на десять когорт, каждая когорта состояла из трех манипулов, а манипул состоял из двух центурий. Тактической единицей были когорта и манипул; центурия никогда отдельно не действовала. Численность центурии составляла 60–70 человек. В манипуле соответственно было около четырехсот воинов, а в легионе – три с половиной тысячи легионеров.

Центурионы в римском войске подразделялись на старших и младших. Младший центурион стоял во главе одной центурии. Старший центурион командовал одной центурией и одновременно всем манипулом. Такой военачальник назывался центурион-примипил, то есть командир над двумя центуриями. Среди центурионов-примипилов тоже существовала некая иерархия, высшими среди них считались те, кто стоял во главе первой центурии и первого манипула. В каждом римском легионе имелся один такой центурион высшего ранга, имевший доступ на военный совет к полководцу.

Именно таким центурионом был и Тит Пулион, известный своим мужеством всему десятому легиону.

Лагерь десятого легиона под Эпоредией имел стандартную четырехугольную немного вытянутую форму. Лагерь был окружен рвом и валом с частоколом. Через весь римский стан проходили две главные улицы, пересекавшиеся в центре под прямым углом. Из них Преторианская улица делила лагерь в длину на две половины, левую и правую, и оканчивалась двумя воротами: Преторианскими и Декуманскими. Вторая улица называлась Принципианская, она была вдвое шире первой и разделяла лагерь на переднюю и заднюю половины. Оканчивалась Принципианская улица также двумя воротами: Правыми и Левыми.

Главное место лагеря называлось преторием, здесь стоял шатер полководца. Перед шатром помещался алтарь для жертвоприношений. Справа от шатра полководца находилась палатка квестора. Слева – трибунал, земляное возвышение, покрытое дерном, с которого полководец обращался к войску с речью и производил суд. Напротив трибунала была площадь – форум лагеря, служивший для собрания воинов. Преторий находился в самом центре лагеря на пересечении Преторианской и Принципианской улиц.

Налево от лагерного форума и направо от квесториума стояли рядами палатки для военачальников и телохранителей полководца. Палатки пеших легионеров также длинными рядами занимали все пространство лагеря между Преторианскими воротами и Принципианской улицей. Палатки конных воинов и обоз располагались с другой стороны лагеря между преторием и Декуманскими воротами.

Палатки состояли из деревянного остова, который обтягивался грубым полотном и выделанной кожей. Начиная с центуриона каждый военачальник имел собственную палатку. Простые воины размещались по десять человек в каждой палатке: один из них был «старшим» над ними и назывался деканом. Оптионы, помощники центурионов, также имели одну палатку на десять человек.

Палатки первой когорты десятого легиона были расположены вдоль Преторианской улицы напротив палаток военных трибунов, отделенных от них широкой Принципианской улицей. По сути дела, это тоже был центр лагеря.

Моими соседями по палатке оказались легионеры зрелого возраста, немногословные и покрытые шрамами. Рядом с ними я выглядел зеленым юнцом. По молчаливым переглядываниям между этими бывалыми воинами было понятно, что мне тут не очень-то рады.

– Авфидий, зачем ты привел сюда этого бледного юношу? – недовольно обратился к оптиону, указавшему мне мое место в палатке, седовласый одноглазый легионер. – Ты ничего не перепутал?

– Нет, не перепутал! – огрызнулся Авфидий. – Этого юношу определил сюда сам Тит Пулион. Уж он-то знает, что делает!

Одноглазый пожал плечами и с хмурой миной на лице отошел в сторону.

– Это декан Авл Сикул, – шепнул мне Авфидий, кивнув на одноглазого. – Сварливый человек, но воин хоть куда! Теперь он твой непосредственный начальник, как и я, как и Тит Пулион.

Авфидий удалился.

Войдя в палатку, я стал раскладывать свою постель на свободном месте у задней холщовой стенки. «Не многовато ли надо мной начальников, черт побери! – думал я при этом. – Я хоть и самый молодой в этом десятке, но мальчиком на побегушках быть не намерен!»

Когда я сложил в палатке свои вещи, ко мне подошел Авл Сикул и объяснил сдержанно-недовольным голосом, как нужно ставить щит у правой внешней стенки палатки, как устанавливать копье в общей пирамиде из других копий, как надлежит обращаться к старшему по званию и как отдавать ему честь.

Жест отдавания чести у римских воинов очень напоминал нацистское приветствие, введенное Адольфом Гитлером для штурм-команд и частей СС. Нужно было ударить себя правым кулаком в грудь и резко выбросить руку вперед, распрямив при этом ладонь.

Еще Авл Сикул поведал мне, что воины первого манипула первой когорты освобождены от всех лагерных работ, у них была лишь одна обязанность в стане – нести днем и ночью караул возле шатра полководца. Воины из прочих когорт легиона были обязаны нести стражу у лагерных ворот и на валу. Караулы от заката до восхода солнца менялись четыре раза. Всякий раз смена караула происходила по сигналу трубача, время для смены часовых военачальники определяли по клепсидре, водяным часам. В соответствии с этим «ночью» в римском войске считалось время приблизительно от шести вечера до шести утра. В дневное время, соответственно с шести утра до шести вечера, караулы тоже менялись четыре раза. Для ночных страж каждый вечер полководцем давался пароль.

Побудка и отбой происходили в римском стане по сигналу трубы.

Военные музыканты в римском войске также имели различия между собой. Тубицины, к примеру, подавали сигналы к атаке или к отступлению непосредственно в бою. Они играли на тубе, длинной прямой медной трубке, издававшей очень протяжный звук. Корницины повторяли сигналы, данные тубой, передавая их по манипулам. Музыкальным инструментом корницинов был корн – почти круглый медный рог с довольно хриплым звучанием. Буцинаторы играли на буцине, небольшом рожке, посредством которого давались сигналы для смены караулов, подъема и отбоя. Тонкое гудение буцины во время стоянки было постоянно на слуху у римских воинов.

Первый день в римском лагере пролетел для меня очень быстро.

Уже лежа в палатке после сигнала отхода ко сну, я восстановил в памяти события последних дней, которые и привели меня из Рима в Цизальпинскую Галлию.

Пронырливый Белкин очень скоро расчухал, что я заглядываю домой к куртизанке Поллии не ради нее, а встречаюсь там с матерью Октавиана. «Теперь-то мне ясно, почему ты не хочешь убивать Октавиана, – заявил мне Белкин. – Между ним и тобой стоит прекрасная Аттия! Ты втрескался в Аттию, как придурок, позабыв обо всем на свете! Там, в будущем, от тебя ждут действий и выполнения задания, а ты здесь ударился в любовные приключения. Это же свинство, старик!»

Белкин принялся зудеть у меня над ухом изо дня в день, настаивая, чтобы я, наконец, одумался и приступил к тому, ради чего меня и забросили в древний Рим. Потеряв терпение, я сказал Белкину, что попытаюсь убить Цезаря, но Октавиана трогать не стану. Я живо собрался в путь, наговорив своему патрону Гаю Меммию, что мне нужно на несколько дней съездить во Фрегеллы, забрать свои деньги у тамошнего знакомого ростовщика и уладить кое-какие дела.

Прощаясь со мной и желая мне удачи в покушении на Цезаря, Белкин заверил меня, что, со своей стороны, он не улетит из древнего Рима в будущее, пока не прикончит Октавиана. «Это станет моей лептой в деле спасения России от ужасной ядерной катастрофы!» – добавил при этом Белкин.

Купив коня, я за пять дней добрался до Равенны, где вербовщики Цезаря собирали всех желающих служить под его знаменами. Цезарь располагал несметными богатствами, которые позволяли ему содержать десять легионов, постоянно их пополняя. Из Равенны меня вместе с группой других новобранцев вербовщики Цезаря отправили в лагерь десятого легиона под Эпоредией. Своего коня и большую часть денег я оставил в Равенне у одного тамошнего содержателя постоялого двора под поручительство Цезаревых вербовщиков.

Так началась моя служба в римском войске. Так я приступил к главной части своего задания.

* * *

К моему удивлению, атмосфера, царившая среди воинов десятого легиона, совсем не походила на «братство», о котором мне толковал Тит Пулион не без гордости в голосе. В легионе было довольно много новичков, не имевших военного опыта, поэтому ветераны и те из легионеров, кто хоть немного успел повоевать с галлами, всячески унижали и эксплуатировали новобранцев. В десятом легионе, как и в других легионах Цезаря, воины, имевшие деньги и связи, могли отлынивать от лагерных работ и военных упражнений. Обо всем этом я узнал очень скоро, обретя приятелей, близких мне по возрасту, в других когортах.

Я наплел Титу Пулиону, будто мои родители богатые плебеи, что я удрал в войско Цезаря, устав от их излишней опеки. Свою выносливость и умение обращаться с оружием я объяснил тем, что меня с детства воспитывали получившие свободу гладиаторы, телохранители моего отца. Тит Пулион поинтересовался у меня, не окажет ли мой отец ему поддержку, если он приедет на жительство в Рим. Родиной Тита Пулиона был маленький городок в Этрурии, куда ему по окончании службы совсем не хотелось возвращаться.

«Цезарь намерен стать властелином Рима, это уже ясно, – молвил мне Тит Пулион, – не зря же он содержит такое большое войско, хотя война в Галлии уже закончилась. Мне хочется и после службы быть поближе к Цезарю».

Я пространно намекнул Титу Пулиону, мол, услуга за услугу. Он оказывает мне свое покровительство в войске Цезаря, а мой отец за это поможет ему неплохо устроиться в Риме.

После этого приватного разговора Тит Пулион стал следить за тем, чтобы декан Авл Сикул не слишком докучал мне своими поручениями и поучениями. Не желая ссориться с Титом Пулионом, Авл Сикул махнул на меня рукой, избавив даже от караульной службы. Я целыми днями слонялся по лагерю, вникая во все мелочи лагерной жизни и стараясь заводить полезные знакомства. Цезарь должен был вскоре вернуться в стан десятого легиона, и тогда мне предстояло каким-то образом осуществить покушение на него. Я постоянно ломал над этим голову, но никак не мог придумать ничего путного. Мне хотелось убить Цезаря и уцелеть при этом самому, но такой вариант мне не светил здесь при любом раскладе. Это было мне совершенно очевидно!

Так прошла неделя.

И вот однажды воинов десятого легиона утром разбудила не обычная побудка буцинатора, а сигнал боевой тревоги, поданный корном. Выбежав из палаток, легионеры быстро построились по когортам на широкой центральной улице лагеря перед преторием. Все были в полном вооружении, с командирами и трубачами в передней линии.

Перед войском появился верхом на коне легат Квинт Цицерон.

Это был поджарый светловолосый мужчина лет сорока пяти, в облике которого было много сходства с оратором Цицероном. Мне довелось повидать оратора Цицерона в Риме, поэтому теперь, глядя на легата Цицерона, я мигом узрел в его чертах тот же длинный нос, широкий покатый лоб с двумя залысинами, большие оттопыренные уши и тяжелый подбородок. Фамильное внешнее сходство двух братьев Цицеронов было налицо.

Проезжая на коне вдоль строя легионеров, легат Цицерон коротко объяснил войску, почему сегодня утром прозвучала боевая тревога. Оказалось, что из города Новый Ком бежали галльские заложники. Беспечность охраны позволила заложникам беспрепятственно выйти из города и скрыться в горах. Бежавшие заложники являются сыновьями галльских вождей из племен ретов и винделиков. Командир римского гарнизона в Новом Коме, легат Гай Оппий, отправил послов к галльским вождям с требованием вернуть заложников, но получил в ответ отказ. Более того, галлы начали спешно вооружаться и собираться в большие отряды, понимая, что римляне непременно попытаются захватить заложников силой.

«Галльские вожди знают, что Альпийские горные проходы вот-вот завалит снегом, тогда главные силы Цезаря не смогут прибыть из-за Альп в Цизальпинскую Галлию, – молвил Квинт Цицерон. – В Цизальпинской Галлии стоит лишь наш десятый легион, других войск у Цезаря здесь нет. Цезарь даже не знает о бегстве заложников. Время дорого, поэтому я решил выступить против галлов, не дожидаясь распоряжений от Цезаря, гонец к которому прибудет только под вечер. Ретов и винделиков надо разбить до того, как они соберутся с силами и успеют вовлечь в мятеж соседние племена. Мы выступаем в поход немедля!»

Решительность Квинта Цицерона произвела на меня благоприятное впечатление. Правда, меня насторожили разговоры бывалых воинов, которые полагали, что легат Цицерон много на себя берет, принимая столь поспешное решение. Реты и винделики могут выставить больше десяти тысяч воинов, в то время как в десятом легионе вряд ли наберется и четыре тысячи человек. В случае поражения Цицерона галлы скопом поднимутся на восстание, на подавление которого у Цезаря не окажется достаточно войск. На помощь из Рима Цезарю надеяться нечего, а его основные легионы в силу погодных условий не смогут прийти к нему из-за Альп до следующей весны.

Военачальники резко пресекали подобные разговоры, упрекая ветеранов в том, что те будто бы обленились и ослабли духом, живя целый год мирной жизнью.

Войско выступило от Эпоредии по извилистой дороге, проложенной среди холмов, поросших смешанным лесом. Далеко впереди скакали конные дозорные. Еще около сотни всадников во главе с легатом Цицероном двигались в голове римской колонны. В авангарде же находилась и первая когорта, начальствовал ею военный трибун Луций Корнелий Цинна. Этот военачальник привлек мое внимание еще несколько дней тому назад своей красивой внешностью. От Тита Пулиона мне стало известно, что военный трибун Цинна приходился родным братом Корнелии, первой жены Цезаря, скончавшейся до срока от болезни.

Цинна совершенно не вмешивался в командование когортой на марше и на стоянках, доверив это центурионам, было ясно, что военное дело совершенно не его стезя. Несколько раз я замечал, как Цинна что-то пишет на восковой табличке, сидя у костра, или что-то читает, развернув папирусный свиток.

Однажды вечером я стоял в дозоре, и рядом со мной остановился Цинна, зябко кутаясь в плащ. Он вышел из шатра, чтобы обойти караулы. Взглянув на темные небеса, где уже гасли последние розовые отблески заката, Цинна вдруг вдохновенно процитировал стих Катулла. Оборвав стих на полуслове, Цинна широко зевнул.

Этот стих был мне хорошо знаком, поэтому я неожиданно для самого себя дочитал это творение Катулла до конца, чем весьма удивил Цинну.

– Как тебя зовут, легионер? – спросил он. И, услышав мой ответ, добавил: – Как сменишься, Авл, зайди ко мне в шатер.

Хотя я сильно устал после дневного марша и долгого стояния в карауле, однако заглянув в шатер к Цинне, я задержался там надолго. Цинна оказался весьма начитанным и остроумным собеседником, он любил стихи Катулла, трагедии Еврипида, сочинения Платона и Эпикура. Его латинская речь сильно отличалась от грубоватой болтовни простых воинов, которые не посещали грамматических школ и не занимались у риторов.

На вид Цинне было чуть больше тридцати лет. Он был строен, но не тщедушен и не слабосилен, как молодые аристократы, коих я имел возможность видеть на римском форуме. Во внешности Цинны было столько благородной красоты, что с него вполне можно было ваять статуи античных богов, таких как Аполлон и Дионис.

Почувствовав во мне родственную душу, Цинна разоткровенничался передо мной. Он признался, что не от хорошей жизни уехал из Рима и вступил в войско Цезаря. Цинна погряз в долгах. Пытаясь вырваться из долговых сетей, он решился на махинации с фальшивыми векселями и подделанными завещаниями. В результате Цинну привлекли к суду, ему грозил такой огромный штраф, что спасением для Цинны стало только бегство к Цезарю в Галлию. Это случилось еще пять лет тому назад.

«И вот я прозябаю в глуши уже достаточно долго, а все мое имущество в Риме продано ростовщиками в счет уплаты моего долга, – невесело подытожил Цинна. – Стоит мне появиться в Риме, меня тут же упекут в долговую тюрьму!»

Мою долгую беседу с Цинной довольно бесцеремонно прервал Тит Пулион. Войдя в шатер, он приказал мне немедленно отправляться спать, да и Цинне попенял на то, что тот портит глаза, допоздна читая писанину безмозглых поэтов.

Провожая меня до палатки, Тит Пулион продолжал ворчать, мол, завтра предстоит битва с галлами, а у таких глупцов, как я и Цинна, на уме пустопорожняя болтовня. «Надо спать и набираться сил, а вы треплетесь, как бабы у колодца!» – выговаривал мне центурион.

После двухдневного перехода римское войско вышло к Ларийскому озеру, но не там, где стоит римская колония Новый Ком, а севернее, оказавшись под стенами Камбодунума, главного города винделиков. Последний отрезок пути протяженностью миль пятнадцать проходил по горной местности, где почти не было дорог. По этой причине повозки обоза легат Цицерон загодя отправил в Новый Ком, понимая, что они застрянут в горах. Всю необходимую поклажу обозные слуги навьючили на лошадей и мулов.

Этот последний переход вымотал меня настолько, что я еле держался на ногах. Мне, как и всем рядовым воинам, пришлось нести на себе кроме шлема, кольчуги, щита и оружия еще вьюк весом килограммов двадцать. Этот воинский багаж состоял из съестных припасов, свернутой постели, запасной одежды, медной кружки, котелка, топора, лопаты и разных мелких предметов, о которых не думаешь в обычной жизни, но которые незаменимы в походе.

С огромным облегчением сбросив со своих плеч оружие и поклажу, я хотел было сесть под деревом и отдохнуть, но прозвучал сигнал трубы «начать разбивку лагеря». Мне пришлось взяться за лопату, чтобы точно по разметке в виде колышков копать лагерный ров и насыпать рядом земляной вал. Рядом со мной в поте лица трудились прочие легионеры, новички и ветераны. В этом деле все были равны.

Устройством военного стана заведовал лагерный префект. Этот военачальник с группой своих землемеров двигался далеко впереди вместе с конными дозорными. Подыскав подходящее место для лагеря, префект и его люди производили разметку будущего стана с помощью громы, специального приспособления в виде двух перекрещенных планок, к четырем концам которых были подвешены маленькие грузила на тонких бечевках. Планки с грузилами закреплялись на воткнутом в землю копье. Грома позволяла землемеру составить прямоугольную сетку на лугу или вершине холма, а затем отметить колышками эту сетку непосредственно на месте лагеря. На месте будущего претория землемеры втыкали белый флажок. Там, где должны были находиться палатки военачальников, конников и пехотинцев, устанавливались рядами красные флажки. Углы и ворота лагеря отмечались длинными воткнутыми в землю копьями, выкрашенными в красный цвет.

Закончив копать ров и ставя деревянный каркас для палатки, я не удержался и сердито бросил декану Авлу Сикулу:

– Помнится, ты говорил мне, что воины из первого манипула первой когорты не участвуют в лагерных работах. Чего же мы тогда горбатимся наравне со всеми, а?

– Ты плохо слушал меня, сынок, – проворчал в ответ Авл Сикул. – Я говорил тебе, что все наши привилегии действуют только в мирное время.

Уже совсем стемнело, когда, наконец, сварилась каша в котле, висевшем над костром. Дрова были сыроватые, поэтому пламя то и дело гасло. Свой кусок хлеба, луковицу и горсть бобов я съел еще до закипания воды в котле, поэтому с кашей управился быстрее всех. Облизав ложку, я стал раскладывать постель в палатке, но Авл Сикул велел мне заступать в дозор.

– Извини, сынок, но по жребию вторая стража выпала нашему десятку, – жуя кашу с хлебом, проговорил декан. – Ты молодой, сил у тебя побольше, чем у нас, стариков.

Заметив ухмылки приятелей Авла Сикула, сидящих вокруг чадящего костра с котелками и ложками в руках, я хотел выругаться, но сдержал себя. Набросив на плечи плащ, надев шлем, взяв оружие и щит, я зашагал к преторию. Мне предстояло нести караул у шатра легата Цицерона.

Сильная усталость буквально валила меня с ног; чтобы стоять прямо и не шататься, я воткнул в землю копье и оперся на него. Тяжелый щит я поставил рядом, прислонив к своему левому боку. Глаза слипались; чтобы не клевать носом, я задрал голову и стал разглядывать вечернее холодное небо и плывущие по нему облака. Мысли путались в моей голове. Вернее, желание лечь и заснуть вытеснило все мысли из моей головы.

Из шатра доносились громкие голоса военачальников, среди которых выделялся уверенно-спокойный голос легата Цицерона. Там шел военный совет. Кто-то из военных трибунов говорил, что войску следует дать передышку после стремительного броска. Против этого решительно возражал Квинт Цицерон, горевший желанием завтра же идти на штурм Камбодунума.

«Ах ты, слон ушастый! – злился я на легата Цицерона. – Ты всю дорогу верхом на коне ехал, а мы пешком топали с грузом на плечах! Потом рвы копали, частокол ставили, палатки разбивали, хворост из леса носили, за водой к озеру ходили. Теперь вот в карауле стоять надо, твою мать!»

Вскоре совет закончился, военачальники стали расходиться по своим палаткам.

Рядом со мной остановился Цинна. Окинув меня внимательным взглядом, Цинна не промолвил ни слова и удалился. Через несколько минут ко мне подошел молодой слуга Цинны и сказал, что ему велено отстоять на посту вместо меня. Слуга добавил также, что Цинна ожидает меня в своем шатре.

Этот поступок Цинны растрогал меня едва ли не до слез. Я был поражен чуткостью и состраданием Цинны. В его шатре мне был предложен более вкусный ужин и чаша доброго вина. На этот раз долгой беседы у меня с Цинной не получилось. Я уснул как убитый. Цинна не стал меня будить и после возвращения его слуги из караула. На утреннее построение я прибежал из шатра Цинны, успев перед этим еще хлебнуть вина для бодрости.

Столица винделиков была обнесена прочной, довольно высокой стеной. Основание этой стены на высоту человеческого роста было сложено из больших камней. Выше стена была возведена из бревен, уложенных в виде клетей, плотно пригнанных друг к другу. Как мне сказали знающие люди, внутрь этих клетей были насыпаны камни вперемежку с песком. Сверху на бревенчатые клети были настелены толстые доски. На этом настиле разместились галльские воины, укрытые с внешней стороны дубовым частоколом.

Римские когорты пошли на приступ крепостной стены Камбодунума ранним утром, используя длинные лестницы. Сколачиванием этих лестниц почти всю ночь занимались фабры, так в римском войске назывались саперы.

Несмотря на храброе сопротивление галлов, римляне ворвались в Камбодунум с первого же штурма. На городских улицах стычек почти не было, так как галльские мужчины дружно бежали из города через другие ворота, обращенные на север, в сторону Альп.

Меня удивило, что галлы так поспешно укрылись в горах, бросив в городе своих женщин и детей.

– Это обычная уловка галлов, – с презрительной усмешкой сказал мне Тит Пулион. – Сейчас жены галлов начнут спаивать наших легионеров вином, станут бесстыдно обнажать свои груди и бедра. И это все для того, чтобы наше войско задержалось в этом городе, перепилось и утратило бдительность. Ночью галлы вернутся сюда, дабы перерезать пьяных римлян.

Сказанное Титом Пулионом в точности подтвердилось. Галльские женщины действительно вели себя бесстыдно, завлекая римских воинов в свои каменные жилища, крытые соломой. Там уже наготове стояли бочки с пивом и кувшины с вином.

Однако легат Цицерон и другие римские военачальники не поддались на хитрость галлов. Разрушив большой участок городской стены, римляне оставили Камбодунум. Путь десятого легиона лежал к лесистым отрогам Альпийских гор, где затаилось мятежное галльское войско.

Легат Цицерон хотел взять другой город винделиков – Бригантий. Поскольку в Камбодунуме римляне не обнаружили никаких богатств, значит, галльская знать укрыла свои сокровища в Бригантии, так полагал Квинт Цицерон.

Совершив один дневной переход, римское войско разбило стан в живописной долине, окрашенной желто-багровым разноцветьем листвы осеннего леса. Рядом вздымались склоны горной гряды с голыми бирюзово-бурыми вершинами из кремня и порфира.

Вечером, сидя у костра, я слушал воспоминания Авла Сикула, которому довелось воевать со здешними галлами еще девять лет тому назад. Тогда римляне не без труда покорили винделиков и ретов, но сильнее всего воины Цезаря намучились с салассами и ликаттиями, которые отличались неимоверной жестокостью.

– При взятии какой-нибудь римской колонии салассы имели привычку вырезать поголовно все мужское население, а женщин они обращали в рабство, – рассказывал Авл Сикул. – Впрочем, беременных женщин, имеющих во чреве плод мужского пола, салассы тоже убивали.

– Как же варвары определяли пол еще не родившихся младенцев? – спросил я.

– Удивительно, но знахари и колдуны салассов безошибочно могут указать пол еще не родившегося плода на любом месяце беременности женщины, – ответил Авл Сикул.

Кто-то из легионеров попросил Авла Сикула рассказать про золотые копи салассов, в недрах которых будто бы работали карлики, поскольку в тех подземельях были очень низкие своды. Декан повел об этом рассказ, но был вынужден умолкнуть на полуслове.

Темный лес, стоявший стеной вокруг римского стана, вдруг наполнился мелькающими среди деревьев огнями. Во мраке леса раздались жуткие завывания и хриплые вопли, словно там бесновалась стая неведомых чудовищ.

От страха у меня волосы зашевелились на голове. Растерянность и страх появились на лицах и у других легионеров. Только одноглазый Авл Сикул выглядел невозмутимым. На наши испуганные вопросы декан отвечал, что это галлы пытаются наслать на римлян злобных духов, которые, по их поверьям, обитают в горных пещерах.

…Широкая просека была подернута холодной туманной дымкой; крупные капли росы блестели на траве и кустах жимолости. Было безветренно и тихо. Здесь, на высоте, лиственный лес сменился сосновым бором.

Римские когорты двигались в гору по просеке, выстроившись боевыми колоннами и следуя одна за другой. Впереди всех была когорта Цинны, а в голове ее находился манипул Тита Пулиона. Центурия, в которой пребывал я, образовывала вместе со второй центурией единый монолитный строй.

На вершине горы оказался обширный луг, покрытый сочной травой. Расступившийся по сторонам лес еще хранил прохладу и сумрак только-только истаявшей ночи. Волшебную тишь этого прекрасного горного уголка нарушала лишь тяжелая поступь легионеров, обутых в грубые калиги, сплетенные из кожаных ремешков сапоги.

Внезапно откуда-то из-за деревьев вылетела оперенная стрела и вонзилась в щит оптиона Авфидия.

В следующий миг лесную тишину прорезал многоголосый боевой клич галлов.

Вражеские стрелы рой за роем сыпались из леса на поднятые над головой щиты римлян. Выйдя из узкой просеки на поляну, когорта Цинны выстроилась широким фронтом.

Галлы быстро приближались, густым потоком хлынув из лесного сумрака на широкую луговину. Одежда и плащи галлов из грубой ткани и звериных шкур имели неброские цвета, сливаясь с древесной корой деревьев. Знатные галлы были облачены в кольчуги и высокие металлические шлемы с рогами или заостренным верхом, у них имелись овальные узкие или круглые щиты, вооружены они были длинными мечами. Галлы-общинники не имели кольчуг и шлемов, помимо щитов у них имелись копья, топоры и кинжалы.

Ничего более жуткого и леденящего кровь, чем боевой клич галлов, я не слышал. Я находился во второй боевой шеренге, когда лавина длинноволосых свирепых варваров обрушилась на римский боевой строй. Метнув свой пилум в гущу врагов, я уперся правой рукой в спину стоящего передо мной легионера, в то время как воин, находящийся позади меня, уперся своей рукой в мою спину. Сцепившись таким образом, боевая линия первой когорты приняла на себя сильнейший натиск варваров. Стена из римских щитов в передней шеренге сотрясалась от многочисленных мощных ударов вражеских мечей и топоров. Напор скопища галлов был настолько силен, что боевой фронт римлян понемногу стал подаваться назад.

По свистку оптиона Авфидия легионеры из задней шеренги по узким интервалам между рядами стали боком проталкиваться поближе к передней шеренге, где уже появились первые потери. Легионерам в трех первых шеренгах нужно было любой ценой удерживать боевое фронтальное построение когорты, а легионеры из четвертой шеренги должны были заменять павших бойцов в передовой шеренге.

Не прошло и двадцати минут яростного боя, как в центре боевого строя римлян образовалась брешь. От мечей галлов пал один из младших центурионов и еще пятеро легионеров из передней шеренги. С торжествующим ревом варвары устремились вперед, стремясь рассечь римскую когорту надвое.

Выхватив из ножен меч и выставив перед собой щит, я преградил путь врагам, лица которых были раскрашены желтой и красной охрой. Для замаха мечом не было возможности, поэтому мне приходилось наносить колющие удары из-за щита. Галлы были высоки ростом и неимоверно живучи. Какой-то галл с волосами, вымазанными известью, так что его шевелюра стояла дыбом, был ранен мною в живот и бедро, но продолжал сражаться, истекая кровью. Мне удалось свалить его наземь, лишь поразив острием меча прямо в сердце. Другой длинноволосый варвар, уже лежа на земле и испуская дух, успел-таки дотянуться мечом до Цинны, ранив его в лодыжку.

Цинна вскрикнул от боли и припал на одно колено. В следующий миг на его шлем обрушилась вражеская дубина. Цинна зашатался и выронил меч из руки. Тит Пулион попытался прикрыть Цинну своим щитом, но сам оказался тяжело ранен, вражеский топор разрубил ему ключицу.

Я бросился на выручку к Цинне, который осел на землю, опершись на щит и закрыв лицо ладонью. Видимо, от удара по голове у него потемнело в глазах. Сразу двое галлов ринулись к военному трибуну, спеша добить его. Один замахнулся на Цинну мечом, другой целил в него копьем. В мгновение ока я отсек наконечник у вражеского копья и следующим выпадом вогнал свой клинок в горло галлу, затем ударил щитом второго варвара, едва не сбив его с ног. Заслонив собой Цинну, я стал отбивать удары мечей и топоров наседающих варваров. Кому-то из косматых галлов я снес голову с плеч, кому-то отсек руку, сжимающую меч. Один варвар был убит мною ударом клинка между глаз, другому я рассек колено.

По мере того как остальные римские когорты втягивались в сражение, натиск галлов стал ослабевать. Наконец варвары не выдержали и обратились в бегство, затерявшись в чаще леса.

Устало опустив меч, я только сейчас обнаружил, что у меня рассечен подбородок и кровоточит предплечье на правой руке.

За спасение в битве жизни римского гражданина меня наградили венком из дубовых листьев. Это была очень почетная награда в римском войске.

Дубовый венок возложили мне на голову после того, как римское войско взяло штурмом город Бригантий, разбив под его стенами объединенное войско ретов и винделиков. Вождь ретов пал в сражении, а вождя винделиков Орбистазия римляне взяли в плен.

Глава третья

Слухи из Рима

Цезарь, узнав о быстром подавлении мятежа галлов легатом Цицероном, решил наградить и его самого, и наиболее отличившихся военачальников и воинов десятого легиона. В этот список угодил и я вместе с Титом Пулионом. Поскольку важные дела удерживали Цезаря в Кремоне, он не мог приехать ни в Эпоредию, ни в Новый Ком. Всех достойных награды легионеров, и меня в том числе, легат Цицерон отправил в Кремону под началом Цинны. Не претендуя на почести и деньги, Цинна выехал в Кремону лишь затем, чтобы подлечиться.

Из всех римских поселений в Цизальпинской Галлии только Кремона могла называться городом в полном смысле этого слова, хотя жителей здесь было чуть больше десяти тысяч человек. Дома, храмы и общественные здания в Кремоне были возведены из камня, улицы и площади были вымощены каменными плитами. Галлов в Кремоне было очень мало, здесь повсюду звучала латинская речь.

Дом, где размещался Цезарь со своими слугами и приближенными, находился в цитадели Кремоны.

Цинна встретился с Цезарем в первый же день своего пребывания в Кремоне. На эту встречу Цинна взял с собой и меня.

Цезарь диктовал письма сразу двум своим писцам, когда Цинна и я предстали перед ним.

– Привет тебе, Гай! – сказал Цинна, сделав приветственный жест рукой. – Извини, что отрываю тебя от важных дел. Вот, познакомься, это Авл Валент. – Цинна дружески положил руку на мое плечо. – Он спас мне жизнь в сражении. Награди его!

Цезарь отошел от стола, за которым сидели его писцы, склонившись над папирусными листами. Сначала он поздоровался с Цинной, потом со мной.

– Я рад, Луций, что смерть миновала тебя благодаря мужеству Авла Валента, – промолвил Цезарь, обняв Цинну. – Ты не ранен?

– К сожалению, ранен. – Цинна похлопал себя по правой ноге. – Надеюсь, Гай, твои лекари окажут мне наилучшую помощь.

Цезарь пригласил Цинну и меня в соседнюю комнату, где было гораздо теплее от пламени, пляшущего в очаге.

– Располагайтесь, где вам удобно. – Цезарь радушным жестом указал нам на стулья и кресла, расставленные вокруг круглого стола, на котором возвышалась изящная терракотовая статуэтка красивой обнаженной женщины с греческой прической.

Цинна опустился в кресло с подлокотниками из слоновой кости, обронив с усмешкой:

– На таком сиденье я чувствую себя претором или курульным эдилом.

Я сел на стул сбоку от Цинны.

Цезарь отодвинул от стены другое кресло, придвинув его поближе к креслу Цинны. Садясь, Цезарь с грустной улыбкой заметил:

– А я в какое бы кресло ни садился, неизменно чувствую себя изгнанником.

– Почему? – Цинна удивленно приподнял брови. – С твоим-то могуществом и богатством?!

– Да будет тебе известно, Луций, недавно римский сенат отказался признать мои заслуги перед Римским государством, не продлил мне полномочия проконсула на новый срок и запретил мне появляться в Риме, не распустив своих войск, – покачивая головой, перечислил Цезарь. – Сенаторы уже утвердили моего преемника на должность наместника Галлии, им стал Луций Домиций Агенобарб. Меня же собираются привлечь к суду в Риме за различные провинности, список которых составляет около десяти пунктов. Иными словами, мои недруги в сенате дают мне понять, что самое лучшее для меня – добровольно уйти в изгнание. Каково, а? – Цезарь усмехнулся.

– Откуда такие сведения? – поинтересовался Цинна.

– В Кремону на днях прибыли Курион и Марк Антоний, – ответил Цезарь. – Сенаторы-помпеянцы публично оскорбили их в стенах сената, не позволив им созвать народное собрание. Более того, в нарушение закона о неприкосновенности народных трибунов обоих грубо выставили из курии Гостилия, разорвав на них тоги.

Цинна изумленно присвистнул, затем спросил:

– Может, это происки Помпея?

– Помпея, Катона, Цицерона… Какая разница, кто из них стоит за этим? – Цезарь подавил раздраженный вздох. – Плохо то, что большинство в сенате настроено непримиримо ко мне. Все мои предложения об установлении гражданского мира и согласия отвергнуты. От меня требуют роспуска войск, но при этом Помпей получает от сената право еще пять лет не распускать свои легионы. Сенат даже выделил деньги Помпею на уплату жалованья воинам.

– Как понимать такую особую привилегию для Помпея со стороны сената? – удивился Цинна. – Это же неслыханное дело! Помпей не занимает никакой государственной должности, а распоряжается легионами, как слугами в своем доме!

– Сенаторы объявили Помпея блюстителем государства, – сказал Цезарь с иронией в голосе. – А врагом Римского государства почему-то объявляют меня.

– Дело ясное! – проговорил Цинна. – Сенат опасается тебя, Гай, и держит подле себя Помпея, как цепного пса. Только народ Рима не забыл твоих благодеяний, друг мой. Плебс поддержит любой твой законопроект, доверит тебе любую должность, как только ты вернешься в Рим.

– Если я вернусь в Рим простым гражданином, то меня ждет суд и конфискация имущества, – как бы в раздумье произнес Цезарь. – Если я вступлю в Рим во главе своих войск, тогда меня объявят тираном.

– Уж лучше справедливый тиран, чем гнилая демократия, – хмыкнул Цинна.

– А как думаешь ты, Авл Валент? – Цезарь перевел свой внимательный взгляд на меня.

– Я видел близко Помпея, даже беседовал с ним, – собравшись с мыслями, сказал я. – Помпея вполне устраивает такое положение, когда он стоит, по сути дела, над сенатом, над плебсом и над законом. Помпей даже обмолвился как-то, заметив, что сенаторы, страшась Цезаря, сами дадут ему любые полномочия. Разве это демократия? В Риме сейчас правит кучка нобилей, которая опирается на банды головорезов и легионы Помпея. Я считаю, что мудрый правитель способен вызволить Рим из того политического хаоса, в котором он ныне пребывает. Однако Помпей на эту роль не годится.

– Почему же? – вновь спросил Цезарь, не спуская с меня глаз.

– Помпею нужна власть, чтобы стоять на пьедестале, – ответил я, – вникать в нужды народа он не станет. У Помпея нет ни политического чутья, ни умения управлять государством. Помпей привык командовать войском, а государство – это не войско.

– Верные слова, клянусь Юпитером! – воскликнул Цинна. Он с усмешкой кивнул Цезарю на меня: – У этого юноши здравый ум и верный взгляд на нашу действительность!

– Сегодня вечером в моем доме состоится небольшое застолье, – после краткой паузы промолвил Цезарь. – Я буду рад, Луций, видеть и тебя среди моих гостей. – Цезарь повернулся ко мне: – И тебя, Авл Валент, я тоже приглашаю на сегодняшний пир.

Дальнейшая беседа между Цезарем и Цинной коснулась их общих знакомых, которые не справились с какими-то возложенными на них обязанностями. Цезарь сетовал на то, что его окружает много льстецов и просителей, но надежных помощников в делах среди этих людей почти нет. «Даже ты, Луций, кому я безусловно доверяю, часто отказываешься выполнять мои поручения, ссылаясь то на лень, то на болезни», – беззлобно упрекнул Цезарь Цинну.

Я взирал на Цезаря, чувствуя, что проникаюсь невольной симпатией к этому человеку. Манера речи Цезаря и его умение внимательно выслушивать собеседника произвели на меня благоприятное впечатление. В поведении Цезаря не чувствовалось ни гордыни, ни напыщенного самомнения. Передо мной был невысокий худощавый человек в римской тоге, с немного утомленным лицом, короткие темно-русые волосы которого не могли скрыть две большие залысины по краям его головы. Я обратил внимание, что левый глаз у Цезаря чуть уже, чем правый. В свои пятьдесят лет Цезарь не был обременен ни лишним весом, ни сутулой спиной. Он был подвижен, как двадцатилетний юноша. Печать задумчивой сосредоточенности то появлялась, то исчезала с лица Цезаря. Мне показалось, что и беседуя с Цинной, Цезарь успевает обдумывать какие-то свои дела.

Как оказалось, я не ошибся в своем предположении. По окончании беседы с Цинной Цезарь вернулся к своим писцам и, нимало не задумываясь, продолжил диктовать им письма так уверенно и быстро, словно за прошедший час он обдумывал дальнейший текст своих посланий, а не вел беседу с гостями на отвлеченные темы.

Цезарь предложил Цинне и мне расположиться в доме напротив, где обычно останавливаются его друзья и знакомые, приезжая сюда из Рима. В этом доме были предусмотрены все возможные удобства, так что по сравнению с лагерной палаткой это каменное жилище показалось мне настоящим дворцом.

Непоседливый Цинна отправился навещать своих здешних приятелей, с которыми он не виделся больше двух месяцев, пропадая в военных лагерях.

Я прилег отдохнуть, отведав сытного обеда. Меня одолевали невеселые мысли. Я сознавал, что у меня не хватит духу поднять кинжал на Цезаря. Отягчить свою совесть убийством Цезаря – это было выше моих сил! Цезарь показался мне умнее и благороднее всех тех патрициев, которых я видел в Риме. Я решил отказаться от этого задания, но от осознания того, что мне это, скорее всего, выйдет боком, настроение мое и вовсе испортилось.

На вечернее застолье к Цезарю я отправился в состоянии мучительной внутренней раздвоенности. Если шекспировский Гамлет стоял перед дилеммой: «быть или не быть», то передо мной стоял выбор: убивать или не убивать.

На дружеской пирушке у Цезаря собрались люди весьма известные. Кроме Куриона и Марка Антония, я не знал никого из гостей. Цинна по-дружески представил мне каждого гостя. Так я познакомился с будущим древнеримским писателем и любителем истории Гаем Саллюстием Криспом, которого сторонники Помпея вычеркнули из списка сенаторов за его симпатии к Цезарю. Потом я пожал руку Марку Витрувию, знаменитому архитектору, написавшему фундаментальный труд под названием «Десять книг об архитектуре». Самым приятным для меня стало знакомство с Азинием Поллионом, оратором и покровителем искусств, которому предстояло в недалеком будущем создать в Риме первую публичную библиотеку.

Помимо этих людей, слава которых не угасла в памяти грядущих потомков даже во времена Интернета, гостями Цезаря были также поэты, философы, актеры и музыканты, вынужденные уехать из Рима по разным причинам не только политического характера.

На этом ужине политические споры звучали вперемежку с поэтическими и музыкальными выступлениями, отчего на застолье у Цезаря царило непринужденное веселье. Остроумные реплики и эпиграммы разряжали обстановку, не позволяя пирующим погрязнуть исключительно в политических дебатах. Цезарь блистал своим умением смягчить резкость какой-нибудь прозвучавшей шутки, перевести разговор на другую тему, рассмешить собеседников. Цезарь никому не навязывал своего мнения, особо не выделял никого из гостей. Он был вежлив и добродушен, как и полагалось хозяину застолья.

Пир был в самом разгаре, когда вошедший в триклиний слуга сообщил о приходе ростовщика Тита Стаберия, который желает видеть легионера Авла Валента.

Совершенно озадаченный, я покинул веселое застолье.

В прихожей, освещенной масляными светильниками, я увидел бледного худосочного человека со взъерошенными ветром волосами, одетого в длинный богатый плащ с капюшоном. Мне было достаточно одного взгляда на это узкое лицо с кривым носом и перекошенным ртом, чтобы вспомнить обстоятельства знакомства с этим неприглядным типом.

– Привет, гражданин! – холодно сказал я, остановившись перед ростовщиком. – Ты хотел меня видеть? Я перед тобой.

Стаберий ответил на мое приветствие, покосившись на двух стражей, застывших у прохода, ведущего во внутренние покои дома.

– Помнишь ли ты меня, юноша? – Стаберий понизил голос, как заговорщик. – Мы как-то встречались с тобой в Риме. Ты служил тогда патрицию Гаю Меммию, да поглотит его Тартар!

– Я помню тебя, гражданин, – ответил я. – Говори, зачем пришел.

– Тебя разыскивает один человек, – почти шепотом произнес ростовщик. – Это приезжий из Рима. Его зовут Макс.

Я невольно вздрогнул. И быстро спросил:

– Где он? Что с ним?

– С ним все в порядке, приятель. Он ждет тебя. – Стаберий шагнул к выходу. – Идем. Я покажу тебе дорогу.

Достав с полки в вестибуле свой теплый плащ, я набросил его на плечи.

Через распахнутые ворота цитадели Стаберий вывел меня на узкую извилистую улицу, которая тянулась через весь Речной квартал. Сначала мы шли молча. Холодный ветер срывал желтые и бурые листья с вязов и кленов, швыряя их нам под ноги.

На мой вопрос, каким образом Стаберий очутился в Кремоне и где он познакомился с Максом, ростовщик разразился сердитыми жалобами на судьбу и на нобилей, потерявших всякую совесть.

– Твой бывший хозяин Гай Меммий, задолжавший мне кучу денег, натравил на меня кровожадных злодеев, – молвил Стаберий, шлепая башмаками по мостовой. – Мне чудом удалось спастись от них. Твой друг Макс помог мне, случайно оказавшись поблизости. Забрав из своего дома большую часть денег, я без промедления уехал к Цезарю в Галлию. Люди Помпея не достанут меня здесь. Макса я взял с собой, как своего телохранителя. Добравшись до Кремоны, мы с Максом стали разыскивать тебя, опросив множество людей. Мы уже собрались ехать в Новый Ком, когда узнали от какого-то вольноотпущенника, что легионер по имени Авл Валент недавно приехал в Кремону с отрядом других воинов. Этот человек был из свиты Цезаря. Он-то и сказал нам, где тебя искать.

Свернув в темный переулок, Стаберий остановился возле двухэтажного каменного дома с узкими окнами, закрытыми ставнями. Ростовщик постучал кулаком в дверь, окрашенную красной краской. На двери открылось маленькое квадратное оконце. Два настороженных глаза осмотрели меня и Стаберия, затем лязгнул засов и дверь со скрипом отворилась.

– Мы с твоим другом снимаем две комнаты в этом доме, – пояснил мне Стаберий, шмыгнув в темный дверной проем.

Последовав за ростовщиком, я пожалел, что в спешке не взял с собой меч.

Стаберий привел меня на второй этаж и указал рукой на грязную деревянную дверь.

– Тебе сюда, – обронил он, толкнув плечом дверь напротив.

Высвободив руки из-под плаща, я легонько постучался и, не дожидаясь ответа, решительно вошел в комнату. Там тускло горела масляная лампа на подставке в углу, еще один светильник стоял на столе, заливая желтым светом вторую половину комнаты. С постели у стены стремительно вскочил человек в серой шерстяной тунике, выхватив нож из-под подушки. Это был Макс.

– Полегче, старик! – воскликнул я по-русски. – Своих не узнаешь?

Белкин швырнул нож на стол и заключил меня в объятия.

– А ты похудел, – заметил я Белкину после объятий и приветственных слов. – Недоедал или недосыпал в последнее время?

– Всякое бывало! – махнул рукой Белкин, придвинув мне стул. Сам он уселся на постель. – Случай свел меня с ростовщиком Стаберием. Мне очень были нужны деньги, поэтому я взялся охранять его по пути сюда. Как у тебя дела, Андрей? Разработан ли план покушения на Цезаря? Ведь уже декабрь на носу!

– А ты добрался ли до Октавиана? – в свою очередь спросил я. – Свернул ли его тонкую шейку, как собирался?

– Стыдно признаться, Андрюха, но Октавиана я не прикончил. – Белкин опустил глаза. – Четыре дня я ходил за ним по пятам, изучил все его маршруты передвижений по Палатину и Авентину. И возможности для нападения появлялись пару раз, но загвоздка была в том, что Октавиан никуда не ходит в одиночку. Его всегда сопровождает слуга, а то и двое слуг. При покушении на Октавиана мне волей-неволей пришлось бы сначала прирезать его раба-педагога. На это дело духу мне не хватило.

– Ну и ладно, Макс, – ободряюще произнес я. – Я тоже решил не убивать Цезаря. Я уже сыт по горло этой кровью! Эти методы не для меня.

Белкин удивленно поднял на меня глаза.

– Ты спятил, что ли, старик? – возмутился он. – Не тебе рассуждать о методах! Ты получил задание и будь добр выполнить его! Или ты забыл, что стоит на кону!

– Ничего я не забыл! – проворчал я. – Но и становиться мясником по воле профессора Пазетти я не собираюсь.

– Ты что же надумал выйти из игры? – насторожился Белкин. – Это чревато для тебя большими неприятностями. Не будил бы ты лихо, Андрей.

– Я не отказываюсь вообще от задания, – пустился я в разъяснения. – Просто у меня родился замысел изменить ход римской истории, не убивая Цезаря, а, наоборот, сохраняя ему жизнь как можно дольше. Понимаешь?

Я заглянул Белкину в глаза.

– Нет, не понимаю, – бесстрастно отреагировал Белкин.

– Пойми, Макс, противники Цезаря из числа римской знати сплошь мелкие людишки, не годные для великих дел! – воскликнул я. – Вспомни историю Рима. Брут и Кассий убили Цезаря в результате заговора, и чего они добились этим? Римское государство оказалось вовлеченным в новый кровавый виток гражданской войны. Октавиан и Марк Антоний уничтожили Брута и Кассия, а затем сами сцепились между собой.

– Но ведь потом Октавиан установил в Римской державе мир и порядок на добрых сорок лет! – сказал Белкин. – Принципат Августа считается «золотым веком» в истории дохристианского Рима.

– Ты только представь, Макс, что Цезарь не погиб от рук заговорщиков, – продолжил я. – Тогда вполне вероятно, что эпоха мира и стабильности наступила бы гораздо раньше, то есть «золотым веком» назвали бы принципат Цезаря. Ты же не ставишь под сомнение гениальность Цезаря. Так зачем убивать такого блестящего политика и полководца! Надо, наоборот, дать Цезарю возможность реформировать Римское государство без кровавых потрясений. Я уверен, после реформ Цезаря Рим станет намного могущественнее, а вся мировая история пойдет совсем по другому пути. Это будет грандиозная ломка всей мировой временной спирали, всех заключенных в ней событий! Именно этого и добивается профессор Пазетти.

Я умолк, ожидая, что скажет Белкин.

– Может, ты и прав, старик. – Белкин задумчиво потер лоб тыльной стороной ладони. – Однако тебе нужно убедить в своей правоте нашего шефа. Иначе твои действия будут объявлены саботажем.

– Согласен! – Я встал и прошелся по комнате. – Тогда, Макс, ты должен побыстрее телепортироваться в будущее, встретиться с шефом, изложить ему мой новый план и постараться расположить его в пользу этого плана. Готов ли ты поддержать меня, Макс?

– Я сделаю все, что смогу, – произнес Белкин после краткой паузы.

Глава четвертая

Ложное прошение

Цезарь ввел для себя такое правило: он почти каждый день появлялся на форуме Кремоны, чтобы заниматься судебными разбирательствами. Если в Риме и его окрестностях законы еще худо-бедно соблюдались, то в провинциях произвол чиновников и судей достигал порой чудовищных масштабов. У римлян до сих пор было на слуху громкое дело Верреса, наместника Сицилии, ограбившего свою провинцию, творившего дикие беззакония и насилия. Будучи в должности наместника, Веррес дошел до того, что присваивал себе имущество храмов. Обвинителем по делу Верреса выступил Марк Туллий Цицерон, посвятивший этому процессу семь судебных речей. В результате процесса Веррес был приговорен к изгнанию из Рима и возмещению ущерба в размере сорока миллионов сестерциев.

Размеры богатства Верреса были столь велики, что, и живя в изгнании в Азии, он утопал в роскоши. Суд над Верресом состоялся семнадцать лет тому назад, но и поныне разговоры об этом продолжали ходить по Риму.

Желая привлечь на свою сторону жителей своей провинции, Цезарь лично разбирал жалобы и прошения, где бы он ни находился. Прийти за помощью к Цезарю мог и богатый человек, и бедняк. Цезарь творил свой суд по справедливости, не делая для знати никаких послаблений.

Среди просителей, приходивших к Цезарю, были и такие, кто приезжал в Галлию из Рима с жалобой на кого-нибудь из нобилей. Должность Цезаря не позволяла ему привлечь к ответу граждан, проживающих в столице. Однако Цезарь давал обещание всем, кто искал у него справедливости, что по возвращении в Рим он обязательно привлечет нобилей, преступивших закон, к суду. В Риме всем было хорошо известно, что Цезарь и Помпей – это два самых могущественных римлянина, обладающих силой и богатством. Но Помпей блюдет только интересы знати и свои собственные, а Цезарь проявляет заботу о всех гражданах без исключения. Поэтому люди шли к Цезарю со всей Италии.

Написал жалобу на Гая Меммия и ростовщик Стаберий. Поскольку с грамотностью у Стаберия было плоховато, он попросил меня помочь ему написать без ошибок нужную бумагу. При этом Стаберий недоумевал, куда вдруг исчез его телохранитель Макс, ничего ему не сказав и не объяснив. Мне пришлось наврать Стаберию, сказав ему, будто бы Макс уехал обратно в Рим. А то, что Макс сделал это без всяких объяснений, – на это у него имелись свои причины, туманно добавил я.

С той поры, как Белкин телепортировался в двадцать первый век, прошло уже три дня.

Стаберий уговорил меня сопровождать его, когда он отправится на площадь вручать свою жалобу Цезарю. Ростовщику казалось, что мое присутствие рядом с ним расположит к нему Цезаря, ведь к своим легионерам Цезарь проявляет внимание и заботу.

Мне совсем не хотелось помогать скряге Стаберию. Я отправился с ним на форум лишь потому, что хотел купить себе новый плащ и кинжал.

Прошения граждан Цезарь обычно принимал, сидя в кресле в портике храма Весты, это был самый красивый храм на площади Кремоны. В хорошую погоду Цезарь мог встречаться с просителями и у торговых рядов прямо под открытым небом, но сегодня с утра шел мелкий дождь, поэтому Цезарь со своей свитой расположился под крышей портика храма Весты.

Просителей, как всегда, было довольно много. Тут же толпились любопытные и те, кто сопровождал жалобщиков, многие из которых приехали издалека. Люди с раннего часа занимали очередь у ступеней храма Весты, ожидая, когда жрецы вынесут из святилища роскошное судейское кресло Цезаря. Сегодня все происходило как всегда.

Цезарь пришел пешком из цитадели Кремоны и занял свое место в судейском кресле. Цезаря сопровождали два писца, четверо телохранителей, слуга с зонтом и глашатай. Порой компанию Цезарю составляли два-три его близких друга, которые никак не влияли на его судебные решения, но имели право давать советы. В это пасмурное декабрьское утро в свите Цезаря оказались Курион и Марк Антоний.

Цезарь восседал в кресле, сбоку от него на низеньких скамеечках сидели писцы, по сторонам расположились вооруженные воины. Глашатай стоял чуть впереди, по одному вызывая просителей и представляя каждого из них Цезарю. Курион и Марк Антоний стояли за спиной у Цезаря.

Очередь продвигалась быстро, так как Цезарь привык делать любые дела без малейших проволочек. К тому же сегодня Цезарю не хотелось задерживать людей под дождем.

Когда подошла очередь Стаберия, его буквально затрясло от сильнейшего волнения. Ростовщик уцепился за мой плащ, как клещ, и потащил за собой к ступеням храма. Поднимаясь по ним, Стаберий громким шепотом умолял меня быть рядом, пока Цезарь не прочитает его прошение. Глашатай, остановив Стаберия на верхней ступеньке, спросил у него имя и род его занятий. При этом глашатай добавил, что жалобщик должен сам вручить Цезарю свое прошение и никаких сопровождающих с ним быть не должно. «Таковы правила, друг мой», – сказал глашатай, мягко и настойчиво оттесняя меня назад.

Стаберий побледнел и, казалось, вот-вот рухнет в обморок. Ростовщику было страшно от того, что он накатал жалобу на родственника Помпея Великого. Захочет ли Цезарь вникать в это дело и ссориться из-за него с Помпеем?

Подтолкнув Стаберия к сидящему в кресле Цезарю, глашатай зычно объявил его, назвав по имени.

Часто кланяясь и что-то бормоча, Стаберий дрожащей рукой протянул Цезарю небольшой папирусный свиток. Цезарь взял свиток и развернул его. Читая прошение, Цезарь краем глаза увидел, что Стаберий опустился перед ним на колени.

– Встань, гражданин, – негромко сказал Цезарь, не прерывая чтения, подкрепив свои слова властным жестом руки.

Стаберий выпрямился. Он выглядел жалким и испуганным.

– Я обязательно разберусь с твоим делом, гражданин, – промолвил Цезарь, сворачивая папирус в трубку и передавая одному из своих писцов. – По возвращении в Рим я привлеку Гая Меммия к ответу. Можешь идти, гражданин.

Стаберий низко поклонился и попятился обратно к ступеням.

Заметив в толпе меня, Цезарь велел глашатаю пригласить меня вне очереди.

– На кого жалуешься ты, Авл Валент? – обратился ко мне Цезарь, когда я предстал перед ним.

Я коротко объяснил Цезарю, что привело меня на площадь в это утро.

– Твое участие в деле этого ростовщика весьма похвально, Авл, – улыбнулся Цезарь. – Без тебя Стаберий наверняка и не отважился бы на такой шаг. Прошу тебя, останься. Мне нужно поговорить с тобой.

Слегка поклонившись Цезарю, я отошел в сторонку, встав позади его писцов.

Процедура подачи жалоб продолжилась. Глашатай привычно и деловито объявлял просителей, которые по одному приближались к Цезарю и вручали ему свои прошения. Какие-то жалобы были написаны на восковых табличках, какие-то на листах папируса. Если Цезарь не мог разобрать чей-то почерк, он просил жалобщика, чтобы тот сам огласил текст прошения. Ни одному просителю Цезарь не отказывал в содействии.

Очередь из просителей быстро таяла. Когда остались последние три человека, к Цезарю вдруг приблизился стройный юноша, темноволосый, с прямым носом и смелым взглядом больших карих глаз. Он был одет в длинную серую тогу и коричневый плащ, плотно обернутый вокруг тела. В левой руке юноша держал довольно увесистый папирусный свиток, более похожий на книгу, чем на короткое прошение.

Лицо этого юноши показалось мне знакомым. Определенно, я с ним где-то встречался! Я напряг свою память и вспомнил. «Да это же Луций Сцевола! – пронзила меня быстрая мысль. – Приятель старшего сына сенатора Меммия! Сдвинутый на тираноборчестве придурок!»

Моя рука машинально потянулась к небольшому ножу, оставленному мне в подарок Белкиным и с которым я не расставался.

Дальнейшее произошло неожиданно и стремительно.

Луций Сцевола поклонился Цезарю, левой рукой протянув ему свиток, а правой ловко выхватив из середины свитка кинжал с узким лезвием. Никто из телохранителей Цезаря не успел вовремя отреагировать на это. Гибкий и проворный Луций Сцевола метнулся к Цезарю, замахнувшись на него кинжалом. Одновременно прозвучали громкие предостерегающие возгласы Куриона и Марка Антония.

Времени на раздумья не было. Я уверенным движением метнул нож, как меня обучили в гладиаторской школе. Луций Сцевола с предсмертным хрипом повалился к ногам Цезаря, как подрубленный кипарис. Нож пробил ему шею под левой скулой. Подоспевшие телохранители запоздало пронзили мечами распростертого на каменных плитах Луция Сцеволу.

Заметив в толпе быстрое движение, два человека в темных плащах бросились наутек, грубо расталкивая людей, я ринулся вдогонку за одним из них. Я настиг беглеца довольно далеко от форума на углу какой-то узкой улицы, когда тот упал, поскользнувшись на гладких камнях мостовой. Я схватил упавшего за одежду и сдернул капюшон с его головы. Передо мной был Публий, сын сенатора Меммия.

– Вставай, заговорщик хренов! – тяжело дыша, сказал я. – Твое счастье, что ты попался мне, а не кому-то другому из людей Цезаря.

Публий поднялся на ноги, его шатало от сильной усталости. На его щеках полыхали яркие пятна румянца, вызванного затратой неимоверных физических усилий. Его грудь тяжко вздымалась.

– Что, дружок, выносливости не хватает, – усмехнулся я. – Надо больше заниматься бегом и плаванием, а не философскими учениями.

– Что ты со мной сделаешь? – прохрипел Публий, утирая пот со лба. – Выдашь Цезарю?

– Мой тебе совет, дружок: сматывайся побыстрее из Кремоны, – сказал я, оглядевшись по сторонам. – И впредь не ввязывайся в такие дела! Это тебе не по плечу. Проваливай! – Я толкнул Публия в плечо.

Публий сделал два неуверенных шага, взирая на меня удивленно и недоверчиво.

– Уходи! Не медли! – повысил голос я.

Публий отвернулся и побежал по улице, стиснутой каменными изгородями и стенами высоких домов. Через минуту он скрылся за поворотом.

Глава пятая

Равенна

Зимние месяцы Цезарь обычно проводил в Равенне, самой сильной крепости в Цизальпинской Галлии.

После происшествия в портике храма Весты Цезарь приблизил меня к себе, зачислив в свои телохранители. Отправившись из Кремоны в Равенну, Цезарь взял с собой и меня. Цинна тоже прибыл в Равенну вместе с огромной толпой друзей и приближенных Цезаря.

Раненые воины из десятого легиона, получив награду от Цезаря, остались в Кремоне до полного излечения.

Досталась награда и мне. Цезарь заплатил мне пятьдесят тысяч сестерциев за то, что я спас в бою Цинну, и еще сто тысяч сестерциев за мой меткий бросок ножом.

В Равенне я и Цинна жили под одной крышей с Цезарем.

«Ну вот, из злодея я превратился в доброго ангела! – думал я, находясь подле Цезаря изо дня в день и даже иногда беседуя с ним наедине. – Что же мне делать, если от профессора Пазетти поступит приказ следовать первоначальному плану. Как мне поступить, если Белкину не удастся убедить шефа в целесообразности моего нового плана. На кону и впрямь стоит слишком много, и мои душевные терзания здесь неуместны!»

Однажды в конце декабря у Цезаря состоялось очередное застолье в честь приезда из Рима в Равенну нескольких патрициев, поссорившихся с Помпеем. Эти люди сообщили Цезарю, что в сенате идут прения по поводу того, чтобы объявить Цезаря вне закона, если к весне следующего года он не распустит свои легионы. Такое предложение выдвинул Катон. Поскольку около двадцати приверженцев Цезаря были под разными предлогами исключены из сената, у Помпея и его сторонников в сенате имеется перевес.

«Помпей и Катон, по сути дела, призывают сенат объявить войну Цезарю, – молвил Саллюстий Крисп. – Луций Домиций Агенобарб, назначенный сенатом наместником Галлии вместо Цезаря, уже собирает войско. Для чего, спрашивается? Ответ очевиден: для похода против Цезаря!»

Отказ Цезаря распустить свои легионы, если этого же не сделает Помпей, дал сенату повод для действий, к которым сторонники Помпея уже давно подспудно готовились. Назревала новая гражданская война.

Пиршество в триклинии у Цезаря постепенно превратилось в некое подобие военного совета. Там звучали речи против сената и Помпея, против Катона и оратора Цицерона, против всей Помпеевой родни, завладевшей всеми доходными местами в Римской республике.

Я присутствовал на этом застолье по желанию Цезаря, который хотел, чтобы тяготы и веселье с ним делили люди, на которых он может положиться. От выпитого вина или от духоты мне стало нехорошо. Я удалился из пиршественного зала в небольшой садик, примыкавший ко внутреннему двору. Здесь было тихо и прохладно. На фоне звездного неба черным узором темнели голые ветви высокой яблони; рядом возвышался пушистый стройный кипарис. Тонкие мраморные колонны были увиты виноградными лозами. В больших глиняных вазах, расставленных по углам садика, цвели пионы, фиалки, анемоны и розы. Каменные плиты под ногами были усыпаны сырыми опавшими листьями.

Несмотря на декабрь, было тепло. В Равенне чувствовалось влажное мягкое дыхание морского ветра, город стоял на берегу Адриатического моря.

Я опустился на мраморную скамью, на которой была расстелена длинная циновка. Мне хотелось побыть одному, чтобы привести в порядок свои мысли. Итак, совсем скоро начнутся события, о которых я много раз читал в учебниках по римской истории и видел в кинофильмах. Ныне случилось так, что мне придется стать участником этих событий на стороне Цезаря.

«Скоро Цезарь перейдет Рубикон, – думал я, – и мне придется перейти Рубикон вместе с ним. Судьба дарует мне возможность прикоснуться к славе Цезаря, стать соучастником его деяний. Недавно я спас жизнь Цезарю. Возможно, в будущем я сделаю это еще не раз. Я слишком маленький человек, чтобы пытаться изменить ход истории, такое под силу только личностям вроде Цезаря!»

Я резко обернулся, почувствовав чье-то бесшумное присутствие.

В трех шагах от меня стояла молодая женщина в длинном белом одеянии, с покрывалом на голове, похожая на мраморную статую.

– Кто ты? – спросил я, вглядываясь в лицо незнакомки.

Душа моя затрепетала от какого-то непонятного страха. У меня было ощущение, что эта женская фигура – видение, бесплотный дух. Мне захотелось отпрянуть назад, когда женщина в белом шагнула ко мне.

– Здравствуй, Андрей! – прозвучал негромкий женский голос, это было сказано по-русски.

Гибкая женская рука сбросила покрывало с головы. И я сразу узнал Мелинду, волосы которой были завиты и уложены по древнеримской моде.

Я машинально произнес в ответ: «Сальве!»

Мелинда приблизилась и села на скамью с загадочно-замкнутым выражением на лице. Поскольку я застыл столбом, глядя на нее, Мелинда потянула меня за руку и, как робкого ребенка, усадила рядом с собой.

– Я прибыла сюда, да еще так удачно, чтобы передать тебе новые инструкции от шефа, – промолвила Мелинда, не выпуская мою руку из своей руки. – Шеф пошел тебе навстречу, Андрей. Не без мучительных колебаний он согласился принять твой новый план, по которому тебе, по сути дела, предстоит стать не разрушителем, а хранителем истории. По новому заданию твоей главной задачей становится сохранение жизни Цезаря. Римская история непременно пойдет по другому пути, если Цезарь не падет от рук заговорщиков. На это и делается ставка. Понимаешь, Андрей?

Мелинда посмотрела мне в глаза, чуть стиснув мои пальцы в своей ладони.

– Конечно, понимаю! – кивнул я. – Это замечательно, что шеф поддержал мой замысел! Я уверен, Цезарь изменит Рим, установив там диктаторское правление, а вместе с Римом неизбежно изменится и окружающий мир. И эти перемены, по принципу домино, докатятся и до двадцать первого века.

После сказанного Мелиндой с души моей свалилась страшная тяжесть. Бурная радость переполняла меня, пронизала каждую клеточку моего организма. Все-таки быть созидателем и хранителем намного приятнее, чем быть убийцей и разрушителем.

Когда я сказал об этом Мелинде, она грустно улыбнулась и с печальным вздохом произнесла:

– Не думай, Андрей, что теперь ты избавлен от убийств. Если бы ты убил одного Цезаря, то вскоре вернулся бы в будущее. Теперь же ради сохранения жизни Цезаря тебе придется убить очень многих людей. Но ты сам выбрал свой жребий. – Мелинда вновь вздохнула и тихо добавила: – Мне пора возвращаться в будущее. Меня забросили сюда по очень короткой телепортационной схеме. Прощай, Андрей.

Мелинда встала и внимательно посмотрела на меня, словно хотела еще что-то мне сказать, но не решалась. Ее пальцы выскользнули из моей руки.

В следующий миг Мелинда растаяла в воздухе, оставив после себя лишь аромат французских духов, принесенный ею в глубокую древность из мира электричества и высоких технологий.

– Прощай, Мелинда! – прошептал я, коснувшись рукой того места на скамье, где она только что сидела.

Стоял декабрь 50-го года до нашей эры.

Глава шестая

Быть или не быть

У древних римлян было рационально-практичное отношение к религии, это мне сразу бросилось в глаза. Люди, облеченные государственной властью, и государственные жреческие коллегии в первую очередь совершали молебствия и жертвоприношения в честь Юпитера, царя богов, Юноны, супруги Юпитера, Януса, небесного «привратника», Весты, покровительницы домашнего очага, и Квирина, родоначальника и покровителя римских граждан; отсюда самоназвание римлян – квириты.

Эти пять божеств являлись главными покровителями Римской государственной общины. Гневить их было ни в коем случае недопустимо, ибо это могло навлечь величайшие бедствия на всех римлян. В этой связи из года в год все избранные магистраты и высшие жрецы были обязаны проводить священнодействия в определенные дни и часы суток. Главное в этих обрядах было точное их соблюдение, описанное до мельчайших подробностей в древних книгах жрецов-понтификов.

Обычный гражданин, знатный и не знатный, поклонялся тем богам, которых издревле почитали в его семье и родовой общине. Помимо этих божеств всякий римлянин чтил души умерших предков, которые назывались ларами. В каждом римском доме имелся особый шкаф с полками, на которых стояли изображения умерших предков из гипса, мрамора или алебастра. Обычно это были небольшие бюсты; такой шкаф назывался ларарий, его устанавливали рядом с изображениями пенатов, богов-покровителей семьи. Во время трапезы перед ларами на маленьких блюдах ставили их долю пищи.

Считалось, что домашние пенаты охраняют единство и благополучие семьи, поэтому им приносились жертвы во время всех семейных торжеств. Если римлянин надолго уезжал из дома, то лары оставались в его жилище, а пенаты незримо следовали за ним, дабы оберегать его от опасностей.

Я обратил внимание, что главным божеством-покровителем для Цезаря является Венера. Маленький амулет из слоновой кости в виде фигурки этой богини Цезарь постоянно носил на шее. Статуэтка из терракоты в виде обнаженной Венеры всегда стояла на столе в таблинуме Цезаря.

Цинна однажды сказал мне, что эту статуэтку мастер-ваятель изготовил для Цезаря по его заказу, придав ей внешнее сходство с Корнелией, сестрой Цинны. Это было в тот год, когда Корнелия скончалась от болезни. Со слов Цинны выходило, что Цезарь очень сильно любил Корнелию. Сулла, став диктатором Рима благодаря своим легионам, безжалостно истреблял всех своих противников. Сулла приказал Цезарю развестись с Корнелией, которая происходила из семьи, враждебной Сулле. Однако Цезарь не подчинился всесильному диктатору, несмотря ни на какие угрозы. Лишенный родового наследства и приданого жены, Цезарь был причислен к врагам Суллы и вынужден был скрываться за пределами Рима.

Корнелия родила Цезарю дочь Юлию, выданную в свое время замуж за Помпея. Это было в ту пору, когда Цезарь и Помпей считались друзьями и действовали сообща против своих противников в сенате. Помпей питал сильные чувства к Юлии, в которой гармонично сочетались красота и мягкость характера. Смерть Юлии, скончавшейся при родах, повергла Помпея в безутешную печаль. От этого горя Помпей смог оправиться, лишь женившись на юной Корнелии, дочери Метелла Сципиона, которая также отличалась изумительной красотой и добрым нравом.

Цезарь любил свою дочь Юлию, которая была точной копией своей матери. Цезарь пребывал в Галлии, когда скончалась Юлия, поэтому он не смог присутствовать на ее погребении. Цезарь выпросил у Помпея медальон из оникса с изображением Юлии и также не расставался с ним.

Живя бок о бок с Цинной, я осознал, какое исключительное место занимает религия в жизни древнего римлянина. Каждый момент его обыденной жизни был подчинен какому-нибудь обряду. Несмотря на то что Цинна жил в доме Цезаря, то есть являлся гостем, он тем не менее утром и вечером молился у очага пенатам этого дома. Цинна и меня заставлял участвовать в этих обрядах. Выходя из дома и возвращаясь в дом, Цинна также произносил краткие молитвы на пороге. Перед каждой трапезой Цинна вместе с Цезарем молился богам-покровителям, принося им в жертву малую толику угощения со стола. Это могло быть и обычное возлияние, когда из первой застольной чаши на пол проливалось чуть-чуть вина.

Вне дома Цинна почти не мог сделать и шага, чтобы не наткнуться на какой-нибудь священный предмет, который, по его мнению, носит на себе отпечаток недавнего присутствия кого-то из богов. Порой Цинна мог посреди разговора вдруг отвлечься от всего земного и шепотом прочесть молитву, иногда – внезапно отвернуться и закрыть лицо краем тоги, чтобы не увидеть какой-нибудь зловещий знак. Эти недобрые знаки мерещились Цинне повсюду. Он носил на себе амулеты от сглаза, от многих болезней, от порчи, которую, по его словам, злые люди могут послать по ветру. Он знал различные заговоры, предотвращающие любой недуг, – и верил, что они излечивают хворь, нужно только произнести их двадцать семь раз и при этом плюнуть на особый манер.

Никогда Цинна не выйдет из дома, не оглядевшись вокруг, не убедившись, что рядом нет какой-нибудь птицы, появление которой может служить дурным предзнаменованием. Никогда Цинна не переступит порог правой ногой и не станет стричь волосы до начала полнолуния. Есть слова, которые он ни за что не произнесет, ибо тем самым может навлечь на себя беду. Если у Цинны появится какое-нибудь сокровенное желание, то прежде, чем поделиться им с кем-нибудь, он напишет его на табличке, которую положит в храме у ног статуи божества. Цинна откажется от хорошо обдуманного намерения, от прекрасно рассчитанного плана, если только его слуха коснется какое-нибудь зловещее слово или он увидит некий недобрый знак.

Это меня поражало в Цинне, который был не какой-то темный простолюдин со скудным умом, которому нищета и невежество мешают избавиться от предрассудков. Цинна являлся патрицием, образованным и начитанным, с достаточно широким для своего времени кругозором. Цинна порой смеялся над наивной недалекостью здешних селян, которые поддаются на обман жрецов, выдумывающих разные небылицы при жертвоприношениях с целью вынудить простаков раскошелиться на более щедрое подношение богу, а сам чуть ли не каждый день обращался к гадателям за разъяснением по поводу своего сна или увиденного недоброго знамения.

Но еще сильнее меня поражало то, что и Цезарь был подвержен таким же суевериям и мнительности, какие довлели над Цинной и прочими знатными римлянами из его окружения. Цезарь был умен и прекрасно образован, но и он при всей своей мудрости и прозорливости постоянно шел на поводу у страхов и опасений, порождаемых в нем верой в обидчивых и злопамятных богов.

Я решил при первой же возможности использовать благоговейный трепет Цезаря перед всевозможными божественными знамениями себе на пользу. Вернее, на пользу делу, ради которого я и стал агентом-хранителем.

В Равенне Цезарь пробыл недолго. Дней через десять он вместе со своей большой свитой перебрался из Равенны в городок Альтин поближе к Эмилиевой дороге, которая связывала Цизальпинскую Галлию с Умбрией и Пиценом. По этой дороге двигался с севера на юг десятый легион во главе с легатом Квинтом Цицероном. Друзья убедили Цезаря в том, что целесообразнее разместить десятый легион где-нибудь поблизости от реки Рубикон, которая является границей его провинции. С наступлением весны Луций Домиций Агенобарб наверняка постарается напасть на войско Цезаря еще до того, как главные силы последнего перейдут через Альпы в Цизальпинскую Галлию. Поэтому, полагали друзья Цезаря, войско Агенобарба лучше встретить у реки Рубикон, чтобы задержать его на переправе.

Два дня тому назад десятый легион вступил в город Бононию, от которого было два перехода до Альтина и три перехода до реки Рубикон.

В Альтине произошел случай, лишний раз убедивший меня в том, что Цезарь помимо своих прочих достоинств обладает также на редкость цепкой памятью.

Всем в окружении Цезаря было известно, что Цинна сочиняет неплохие стихи. На застольях Цезарь частенько просил Цинну прочесть что-нибудь новенькое перед его гостями. Цинна охотно читал свои вирши, если был в благодушном настроении. Цинна понимал, что, несмотря на все похвалы в его адрес, ему далеко до таких признанных поэтических гениев, как Катулл и Тицид. Даже оратор Цицерон сочинял порой очень неплохие стихи и эпиграммы. Цинна в стихосложении не мог потягаться с Цицероном, которого он недолюбливал. Это обстоятельство расстраивало Цинну, хотя он и старался не показывать вида.

Мне тоже захотелось блеснуть перед друзьями Цезаря и перед Цинной стихосложением и декламацией. К этому меня обязывала дружба с Цинной. Не имея никаких способностей к сочинению стихов, я решил просто-напросто украсть что-нибудь из мировой классики и выдать за свое творение. Поэзия грядущих веков была неизвестна Цезарю и его друзьям, в их мире никто даже не имел представления о том, что такое рифма. Ведь в эпоху античности в основе поэзии лежала ритмика ударений, чередование коротких и длинных строф с упором на смысловую отточенность, а не на рифмованные окончания слогов.

Я остановился на Шекспире, выбрав монолог Гамлета «Быть или не быть…».

Выбрав время, когда рядом не было Цинны, я сел у окна с восковой табличкой в руках и стал выводить на ней острым стилем гениальные строки Шекспира, переводя их на латынь. Дело это оказалось весьма непростым. Латинские слова вполне точно передавали смысл монолога Гамлета, но с трудом подгонялись под рифму. Ритмикой гекзаметра или пентаметра тут и не пахло! Я делил стихи Шекспира на стопы и размеры, как мог, взяв за основу элегический дистих, который был в моде у нынешних римских поэтов.

Я только-только закончил свой перевод Шекспира на латынь, как вдруг передо мной возник Цезарь. Он пришел, чтобы вернуть Цинне свитки с философскими трактатами, но не застал его дома. В Альтине Цезарь жил в доме через дорогу от нашего с Цинной жилища.

Узнав от меня, что Цинна ушел на рыночную площадь, Цезарь положил свитки на стол и поинтересовался, чем это я занят.

«Судя по твоему лицу, Авл, ты явно сочиняешь стихи, – улыбнулся Цезарь. – Прав ли я?»

Я не стал отнекиваться и предложил Цезарю оценить мой стихотворный стиль, пока Цинна не вернулся с рынка. Если написано плохо, сказал я, лучше это сразу предать забвению. Если хорошо написано, тогда я решусь показать эти стихи Цинне.

Цезарь сел на стул напротив меня. Он не скрывал своего любопытства.

Я с внутренним трепетом, но довольно уверенно прочитал вслух монолог Гамлета от начала до конца. По-латыни этот отрывок из пьесы Шекспира звучал, на мой взгляд, не столь захватывающе, как на русском языке, хотя бы потому, что латинские падежные окончания крайне бедны по сравнению с русскими. И все же по глазам Цезаря я понял, что это творение Шекспира произвело на него сильное впечатление.

«Обязательно прочти это Цинне, Авл, – сказал Цезарь перед тем, как удалиться. – Твои стихи глубоки и прекрасны! У тебя, Авл, какой-то совершенно особенный стиль. Ничего подобного я не встречал ни у римских, ни у греческих поэтов!»

Я невольно покраснел после похвалы Цезаря, но не от удовольствия и гордости, а от стыда перед Шекспиром, талант которого я выдал за свой. Вернувшийся с рынка Цинна, прочитав монолог Гамлета, долго молчал, потрясенный формой и содержанием этого стихотворения.

«Авл, твой поэтический дар выше моего, это бесспорно! – сказал Цинна, нарушив долгую паузу. – В твоих стихах каждая фраза, каждое слово как отточенный кинжал. Каждая строка разит наповал! И как созвучно выстроены стопы! А ты плел мне, будто никогда не сочинял стихов. Обманщик!»

С этого дня Цинна стал относиться ко мне как к равному, без прежнего эдакого налета снисходительного покровительства. Цинна, бесспорно, уважал меня за то, что я мастерски владею оружием, но иерархия в нашей с ним дружбе до этого случая все-таки носила оттенок патрона и клиента. Теперь, зная, что я не только хороший воин, но и способный поэт, Цинна уже не мог взирать на меня сверху вниз.

На другой день вечером у Цезаря собрались, как обычно, его близкие друзья, чтобы за чашей вина обсудить последние известия из Рима. Цинна и я тоже были приглашены на это застолье. Цинна отправился в гости к Цезарю чуть раньше меня, так как мне, как телохранителю Цезаря, нужно было еще сдать дневное дежурство своему сменщику. Недремлющие караульные днем и ночью дежурили возле ограды, которая окружала временное жилище Цезаря в Альтине.

Умывшись и переодевшись, я появился перед пирующими в тот момент, когда Цезарь вслух декламировал своим гостям монолог Гамлета «Быть или не быть…».

Я невольно замер в дверях, поразившись тому, с каким вдохновением Цезарь произносит этот бессмертный текст Шекспира. Услышав из моих уст этот довольно длинный отрывок из пьесы «Гамлет», Цезарь сразу запомнил его слово в слово!

Не обращая на меня никакого внимания, гости взирали на Цезаря, забыв на время про вино и яства, так захватило их глубокое содержание этого поэтического творения Шекспира. На худощавом аскетичном лице Цезаря проступил легкий румянец, вызванный созвучием затронутой в стихе темы и его собственного нынешнего положения, когда перед ним стоит непростой выбор. Казалось, Цезарь рассуждает вслух, уложив эти свои рассуждения в стихотворный размер. Цезарь напоминал сейчас драматического актера на сцене, размеренно и четко произнося:

Быть иль не быть, вот в чем вопрос. Достойно ли

Смиряться под ударами судьбы,

Иль надо оказать сопротивленье.

И в смертной схватке с целым морем бед

Покончить с ними? Умереть. Забыться.

И знать, что этим обрываешь цепь

Сердечных мук и тысячи лишений,

Присущих телу. Это ли не цель…

Декламируя, Цезарь то высоко вскидывал подбородок, то опускал взгляд к полу, как бы под спудом мысленного терзания, то подкреплял высокое звучание слов красивыми жестами правой руки. Казалось, слова Цезаря текут из самой глубины его мятущейся души. Казалось, Цезарь не просто читает поэтический отрывок, но как бы обращается к своим единомышленникам помочь ему разрешить эту мучительную дилемму. И видя, как молча переглядываются между собой Курион и Марк Антоний, как задумчиво хмурит брови Цинна, а Азиний Поллион с тем же задумчивым видом теребит пальцами свой благородный подбородок, я осознал, что через это творение Шекспира Цезарь донес до своих слушателей не только свои переживания, но и намекнул им, что будет с ним и с ними в случае, если нерешительность возьмет в них верх над мужеством.

Заключительные строфы Цезарь декламировал, обводя пронзительным взором лица своих друзей, и голос его не звучал, а гремел:

Так всех нас в трусов превращает мысль

И вянет, как цветок, решимость наша

В бесплодье умственного тупика.

Так погибают замыслы с размахом,

Вначале обещавшие успех,

От долгих отлагательств.

Я повернулся и тихо удалился, не желая нарушать своим появлением того эффекта, коего достиг Цезарь, с таким блеском прочитавший монолог Гамлета и завладевший восхищенным вниманием своих друзей. Я был уверен, что это было проделано Цезарем неспроста. Цезарь наверняка хотел таким оригинальным способом подвести своих единомышленников к той невидимой черте, через которую он собирается переступить в своем противостоянии с Помпеем и сенатом. Не напрямик, а в завуалированной поэтической форме Цезарь предлагает своим друзьям сделать свой выбор: кто готов быть с ним до конца и кто к этому не готов.

«Что и говорить, это весьма недурственное вступление перед военным советом, – подумал я, выходя во внутренний дворик. В том, что на этом застолье зазвучат воинственные речи, я не сомневался. – Цезарь разыграл все как по нотам! И эти ноты ему подсунул я. Ай да Андрюшка! Ай да сукин сын!»

Довольный собой, я, приплясывая, обогнул деревянную колонну, поддерживавшую кровлю черепичного навеса.

Глава седьмая

«Жребий брошен!»

Мои предположения подтвердились в полной мере, это выяснилось глубокой ночью, когда Цинна вернулся с пиршества у Цезаря. Я спал, но был разбужен Цинной, которому не терпелось поделиться со мной своими впечатлениями от услышанного на совещании, где между здравицами и возлияниями решались труднейшие вопросы. Доводить ли дело до открытой войны с сенатом? И если да, то когда начать эту войну?

Я встал с постели и завернулся в одеяло. Сидя в кресле с подлокотниками, я слушал взволнованную речь Цинны, старательно борясь с зевотой. Цинну переполняли эмоции, его пылкая натура не знала компромиссов. Цинна сидел передо мной на стуле раскрасневшийся от выпитого вина, сверкая красивыми голубыми глазами.

– Цезарь намерен идти на Рим, не дожидаясь весны и прихода своих галльских легионов, – молвил Цинна, комкая сброшенный с плеч плащ. – В этом его поддерживают Курион и Марк Антоний. Большинство же из свиты Цезаря стоят на том, что без галльских легионов затевать войну с сенатом нельзя. Эти люди по-своему правы, ведь у Цезаря всего один легион, тогда как у Помпея два легиона и Агенобарб располагает еще тремя легионами. У противников Цезаря пятикратный перевес в силах! – Цинна растопырил пальцы на правой руке и потряс ими в воздухе. – Но Цезарь задумал призвать на помощь быстроту и внезапность! Цезарь на словах согласился с теми из своих друзей, кто настаивает на основательной подготовке к войне с Помпеем и сенатом, однако в мыслях он уже решил выступить на Рим в ближайшие дни. Цезарь сказал об этом мне и Куриону, когда все его гости разошлись. Мы с Курионом поддержали Цезаря и обещали ему хранить это в тайне. Я сказал Цезарю, что поставлю в известность об этом лишь тебя, Авл, – добавил Цинна чуть прерывающимся голосом от переполняющего его волнения. – Ведь ты предан Цезарю, как и я. Мы с тобой как братья!

– К чему вся эта таинственность? – спросил я.

– В свите Цезаря наверняка есть соглядатаи Помпея, – ответил Цинна. – В последнее время к Цезарю прибилось много случайных людей, трудно сказать, что у них на уме. Осторожность никогда не повредит!

– Не понимаю, как Цезарь сможет обмануть соглядатаев Помпея, ведь он намерен идти на Рим не с горсткой сообщников, а во главе десятого легиона, – заметил я. – Войско на марше неизбежно привлечет внимание многих посторонних людей.

– Ты плохо знаешь Цезаря, друг мой, – улыбнулся Цинна. – Цезарь горазд на разные хитрости и уловки.

«Надеюсь, в скором времени я узнаю до мелочей, что за человек Гай Юлий Цезарь, потомок Венеры», – подумал я.

В последующие несколько дней Цезарь вел себя так, как будто он и не помышляет о походе на Рим. Выехав из Альтина, Цезарь перебрался в городок Цезену, в окрестностях которого он стал размещать на зимние квартиры десятый легион. От Цезены до пограничной реки Рубикон было не более семи миль.

В Цезене имелся довольно ветхий небольшой амфитеатр. Цезарь, как любитель гладиаторских боев, занялся его перестройкой и отделкой, говоря своим друзьям, что тем самым он заботится не столько о жителях Цезены, сколько о своих воинах, которым на этой зимней стоянке и заняться-то будет нечем, кроме как сходить на гладиаторские игры. Свой дом в Цезене, взятый внаем у местных властей, Цезарь тоже подверг некоторой переделке, наняв каменщиков и плотников. Судя по тому, как основательно взялся Цезарь за это дело, ни у кого не оставалось сомнений в том, что он проживет здесь до весны.

Наконец Цезарь велел своему легату Титу Лабиену, взяв несколько сопровождающих, выехать в Рим с очередным письмом к сенату. В этом письме Цезарь не выдвигал никаких требований, лишь просил сенаторов продлить ему срок наместничества в Цизальпинской Галлии и оставить под его началом два легиона. Нарбонскую Галлию Цезарь обещал добровольно уступить Агенобарбу, если сенат пойдет ему навстречу.

Мне довелось присутствовать при разговоре Цезаря с Титом Лабиеном. Какое-то время Цезарь делил кров со мной и Цинной, покуда в его доме шел ремонт. Вот и в этот день Цезарь обедал вместе с нами, когда к нему пришел легат Лабиен. От Цинны мне было известно, что Тит Лабиен был правой рукой Цезаря в пору его галльских походов. Многими своими победами Цезарь был обязан Титу Лабиену, который ни разу не подвел его в самых опасных ситуациях. Цезарь доверял Лабиену больше, чем кому бы то ни было, ценя его и как преданного друга, и как опытного военачальника. На людях Лабиен выказывал Цезарю глубочайшее почтение, но в домашней обстановке среди своих Цезарь и Лабиен держались друг с другом запросто, без излишних церемоний. Они и по возрасту были одногодки.

Наставляя Лабиена перед поездкой в Рим, Цезарь прочитал ему свое письмо к сенату, чтобы Лабиен сознавал, как именно ему надлежит себя вести во время переговоров с Помпеем и сенаторами. «Я против гражданской войны, – молвил Цезарь Лабиену. – Надеюсь, и Помпей не станет настраивать сенат против меня, узнав, что я ничего не требую. Я всего лишь прошу сенат оставить мне в управление Цизальпинскую Галлию еще на пять лет. Если сенат уступит мне еще и Иллирию, о чем я просил в предыдущем письме, то моей признательности не будет предела. Если Иллирия мне не достанется, я смирюсь с этим ради гражданского мира. Если сенат не пожелает отнимать у Помпея его провинции Испанию и Африку, коими он управляет, находясь в Риме, то я смирюсь и с этим. Если сенаторы пожелают оставить Помпею его легионы, пусть так и будет. Свои легионы я готов распустить, хочу оставить себе лишь два из десяти. Мир в государстве для меня дороже амбиций!»

Слушая Цезаря, Лабиен одобрительно кивал головой. Он сидел с Цезарем за отдельным столом, не снимая своего военного плаща.

Мы с Цинной расположились за столом напротив, молча вкушая пищу и не вмешиваясь в беседу Цезаря с Лабиеном.

В тесной трапезной было довольно прохладно. Возле очага с недовольным ворчанием возился Флавий, слуга Цезаря, пытаясь разжечь пламя пожарче, но сырые дрова никак не разгорались.

Я незаметно приглядываюсь к Лабиену. Об этом человеке Цезарь не раз упоминает в своих «Записках о Галльской войне», работу над этой книгой воспоминаний Цезарь еще не окончил. В редактировании текста Цезарю помогает Цинна, как знаток латинской грамматики. При всяком удобном случае я читаю военные мемуары Цезаря, отредактированные Цинной. Это нужно мне, чтобы лучше знать Цезаря и его окружение.

Во внешнем облике Тита Лабиена сразу бросались в глаза его мужественное лицо и статное телосложение. Светло-пепельные короткие волосы Лабиена были подернуты густой сединой, как инеем. В его серых внимательных глазах светилась уверенность человека, достаточно повидавшего в своей жизни, с честью прошедшего через нелегкие труды и опасности. В отличие от всех прочих военачальников Цезаря Лабиен носил усы и короткую бородку, более похожую на двухнедельную щетину.

Расставаясь с Лабиеном, Цезарь дружески пожурил его за внешний вид, велев ему непременно побриться перед выступлением в сенате. «Иначе сенаторы примут тебя за галла и не пожелают с тобой разговаривать», – с улыбкой добавил Цезарь, вручая Лабиену свое письмо, написанное на восковой табличке.

В этот же день Тит Лабиен отправился в путь.

Цезарь оказался очень деятельным человеком. У него была привычка с вечера записывать, какими делами он станет заниматься на следующий день. И список этот никогда не бывал коротким. Цезарь успевал везде и всюду, причем он чаще ходил пешком, нежели ездил верхом на коне или в повозке. Обычно по вечерам, когда мы с Цинной уже ложились спать, в комнате Цезаря еще горела масляная лампа. Цезарь всегда что-то читал допоздна, полулежа на переносном ложе-клинэ, либо что-то записывал острой палочкой-стилем на навощенной дощечке. Иногда, в глубокой задумчивости прохаживаясь по комнате, Цезарь вдруг негромко произносил вслух какой-нибудь стихотворный отрывок, который, по-видимому, соответствовал его теперешнему мысленному настрою. Чаще всего Цезарь цитировал афинского трагика Еврипида и римского драматурга Теренция.

Поскольку наши с Цинной постели стояли совсем рядом, мы, перед тем как заснуть, порой любили пошептаться. Слыша задумчивое бормотание Цезаря, мы старались угадать, кого именно он процитировал на этот раз. Причем, определив имя автора, мы также пытались установить, из какого произведения прозвучал в устах Цезаря тот или иной стихотворный отрывок.

Однажды ветреной январской ночью я дремал с закрытыми глазами под теплым одеялом, когда до моего слуха донесся скрип половиц под ногами у Цезаря. И через мгновение прозвучал его негромкий голос:

Коль преступить закон – то ради царства;

А в остальном его ты должен чтить…

Услышав осторожный шорох на соседней кровати, я открыл глаза и приподнял голову. Я увидел в полумраке Цинну, который, приподнявшись, опирался локтем на подушку. Цинна взирал на меня вопрошающе. В тишине прошелестел его громкий шепот:

– Ну что, узнал стихи? Узнал?

– Это Еврипид, – зевая, тихо ответил я. – Слова Этеокла из трагедии «Финикиянки».

– Я поражаюсь твоей начитанности, Авл! – изумился Цинна. – Ты не похож на плебея. Ты – вылитый патриций! Где ты обрел все эти знания? Неужели ты побывал в Афинах?

– Спи! – негромко бросил я Цинне. А про себя подумал: «Что мне твои Афины! У меня за плечами Московский университет, и педагоги там не хуже Аристотеля!»

С утра я любил поваляться в постели, ранние подъемы были для меня сущим мучением, поэтому привычка древних римлян вставать с первым лучом солнца вызывала в моей душе резкое отторжение. Цезарь, как бы поздно он ни ложился в кровать, на следующее утро всегда вставал очень рано. Я удивлялся тому, как Цезарю удается быть таким деятельным и при этом так мало спать.

В этом отношении Цинна ничем не отличался от Цезаря. Он тоже был ранней пташкой. Хотя, по признанию самого Цинны, к такому режиму дня его приучила долгая жизнь в военном лагере. Волей-неволей мне приходилось как-то подстраиваться под жизненный ритм Цезаря и Цинны, дабы у них не изменилось мнение обо мне в худшую сторону. Оба считали, что ленивые и нерасторопные люди более подвержены таким порокам, как трусость, алчность, предательство и подлость. Ведь чтобы душа человека устояла и не поддалась этим моральным недостаткам, в нем прежде всего не должно быть слабоволия. Так полагали древние философы, и они в чем-то были правы. Цезарь, как и Цинна, в своих поступках более ориентировался на моральные принципы стоиков, для которых твердость духа перед лицом любых испытаний являлась основой основ в становлении истинного мудреца. Глядя на Цезаря и Цинну, я в душе сознавал, что при всем многообразии полученных знаний всякий человек из двадцать первого века все-таки в нравственно-психологическом смысле уступает любому знатному римлянину. Люди древнего Рима физически были явно крепче своих потомков из грядущих веков, эта крепость изначально закладывалась в них системой воспитания и воздействием чистой экологической среды. Потому-то планка выносливости у древних римлян была гораздо выше, чем у людей из двадцать первого века, а их память отличалась неимоверной цепкостью и гибкостью. Длинный отрывок из какой-нибудь эпической поэмы или огромную судебную речь римлянин средних способностей мог выучить за один вечер, да так, что запоминал это на всю жизнь. Гениальный римлянин, вроде Цезаря, мог без труда запомнить небольшой отрывок из текста с одного прочтения, а к пятидесяти годам в его голове скапливалась целая библиотека из множества выученных текстов.

В то памятное для меня утро Цезарь собрался посетить местный амфитеатр и посмотреть на учебные поединки гладиаторов. Я должен был сопровождать Цезаря вместе с его слугой Флавием и еще одним телохранителем-галлом, по имени Олвикс. Меня удивило, что Цинна не составил компанию Цезарю, хотя бои на арене были и его слабостью. После завтрака Цезарь о чем-то толковал с Курионом и Марком Антонием, уединившись с ними в своей спальне. Цинна между тем оделся по-дорожному и велел своему слуге седлать коня.

На мой вопрос, куда он собрался ехать, Цинна отвел меня во двор и негромко поведал, что по приказу Цезаря первая когорта десятого легиона сегодня около полудня должна быстро и без лишнего шума перейти Рубикон и захватить италийский город Аримин. «Я же командир этой когорты, – горделиво добавил Цинна. – Мне и поручено это важное дело. Надеюсь, все обойдется без кровопролития, ведь в Аримине нет гарнизона. В этом городке даже крепостных стен нет».

Город Цезена располагался на двух холмах. Здешний амфитеатр лежал в ложбине, а его зрительские места поднимались уступами по склону одного из холмов. До реконструкции этот амфитеатр вмещал около пятисот зрителей. Теперь, когда повелением Цезаря амфитеатр был расширен и большей частью перестроен, число зрительских мест в нем увеличилось до двух тысяч. Местные городские власти, префект и эдил, из кожи вон лезли, стараясь во всем угодить Цезарю, когда тот пожаловал в амфитеатр.

Цезарь и его многочисленная свита заняли лучшие места, укрытые от дождя длинным навесом. Жена местного префекта так и льнула к Цезарю, не стесняясь присутствия мужа. Цезарь, уступая желанию Куриона и Марка Антония, этих отъявленных бабников, разрешил женам и дочерям здешней знати расположиться на трибунах вместе с приближенными Цезаря.

Для захолустной Цезены прибытие сюда Цезаря с войском и свитой стало знаменательным событием. Слава и могущество Цезаря для граждан Цезены воплотились в нечто осязаемое и материальное, когда их амфитеатр по воле последнего обрел, по сути дела, новое рождение. Гладиаторов в местной школе было немного, всего десять человек. Разбитые на пять пар, они демонстрировали на арене свои навыки по владению оружием, ловкость и быстроту движений.

Руфус Гавий, префект Цезены, стал приглашать Цезаря и его свиту к себе домой на пиршество, к которому он готовился несколько дней. Об этом же Цезаря упрашивала и супруга префекта Теренцилла. Формальным поводом для этого застолья было возрождение в новом виде местного амфитеатра, но, по сути дела, Руфус Гавий желал, чтобы его дом прославился тем, что в его стенах пировал сам Цезарь. Всякий победоносный полководец или успешный политик, по мнению римлян, несет в себе некий божественный ореол удачливости и частица этой удачливости остается везде, где бывает или ночует этот человек. Даже простое рукопожатие такого человека, как Цезарь, сулило удачу в делах тому, с кем он поздоровался. Так полагали суеверные римляне.

Цезарь недолго изображал колебания, в конце концов дав согласие Руфусу Гавию почтить своим присутствием пир в его доме.

В этой многочисленной толпе, где мужчины яркостью одежд и вычурностью причесок соперничали с женщинами, слуги и телохранители Цезаря выглядели серо и неприметно. Флавий и еще один слуга-писец постоянно находились рядом с Цезарем, записывая на табличках его срочные распоряжения и различные прошения от знатных горожан Цезены, которые пользовались случаем и милостью Цезаря, чтобы разрешить какие-то свои проблемы и давние тяжбы. Меня и Олвикса просители и друзья Цезаря то и дело оттесняли в сторону, нам приходилось прилагать немало усилий, чтобы находиться неподалеку от Цезаря, за безопасность которого мы отвечали головой.

Шумное сборище в амфитеатре пребывало там до полудня, затем Цезарь пожелал осмотреть главную площадь Цезены и расположенные вокруг нее храмы, бани, базилики и здания магистратур. Цезена, как и любая италийская муниципия, имела свое собственное внутреннее управление. Форма этого управления определялась римским сенатом применительно к обычаям и нуждам каждой местности. В греческих городах на юге Италии римляне сохранили давно действующие там местные институты власти, основанные на выборности всех чиновников при главенствующей роли народного собрания. На землях галлов, лигурийцев, бруттиев и мессапов на местах всем заправляли родовые вожди и советы старейшин. В латинских колониях, вроде Цезены, соблюдались формы суда и местной власти, какими они были в Риме. Высшие власти в Риме не занимались нуждами кварталов и трущоб, это было в ведении преторов, префектов и эдилов.

Жители муниципий имели полные права римского гражданства, то есть всякий гражданин Цезены мог свободно приехать в Рим, чтобы поучаствовать в народном собрании или в выборах магистратов. Более того, любой из граждан Цезены имел право выставить свою кандидатуру на выборах любого уровня в Риме. Правда, одного желания кандидата тут было мало. Нужна была еще моральная и денежная поддержка влиятельных лиц в столице, ибо группировки нобилей ревностно следили за тем, чтобы высшие должности в государстве занимали их выдвиженцы. В свое время таким же образом сделали политическую карьеру Помпей и Цезарь. Первый достиг высот власти и нынешнего могущества, опираясь на оптиматов, римских патрициев – поборников консервативной политики сената, стремившихся сохранить аристократическую республику. Второй выдвинулся в верхи благодаря поддержке популяров, которые стремились укрепить власть народного собрания и народных трибунов в противовес сенату. В число популяров входили обогатившиеся плебеи, разорившиеся патриции, прибывшие в столицу провинциалы и вообще авантюристы всех мастей, основной идеей которых было уничтожение крупного землевладения, ростовщичества и восстановление «республики предков».

Толкаясь возле Цезаря со своими прошениями, знатные граждане Цезены также наперебой предлагали ему свои услуги, набиваясь в клиенты. Иметь такого влиятельного патрона, как Цезарь, для любого провинциала было огромной удачей. Цезарь, понимая, что чем больше у него будет клиентов, обладающих гражданскими правами, тем вернее он станет набирать голоса в народном собрании, никому не отказывал в желании принести ему клиентскую присягу. Всех желающих заносили в особый список, дабы в определенный день и час провести над ними процедуру вступления под покровительство патрона.

Я тоже подумывал о том, чтобы стать клиентом Цезаря, но решил до поры до времени не спешить с этим. Все-таки клиентская зависимость неизбежно понизит мой социальный статус в глазах Цезаря, рассудил я. Это может помешать мне в дальнейших действиях, так как ограничит мою личную свободу.

* * *

После прогулки по городу и встреч с горожанами на здешнем форуме Цезарь отправился домой, чтобы принять горячую ванну и пообедать. На ужин Цезарь пообещал прийти в дом префекта Руфуса Гавия.

Омовение перед обедом, а точнее, перед вторым завтраком было для римлян в порядке вещей. Здешний очень теплый и влажный климат способствовал тому, что человек мог изрядно вспотеть и при незначительных физических нагрузках, даже при обычной быстрой ходьбе. Тем более люди обливались потом, пребывая в многолюдной толчее в каком-нибудь здании или в амфитеатре. В жару на потные лица и руки оседала пыль, в дождливую погоду многим приходилось шлепать в сандалиях по лужам и по грязи. К тому же любой прохожий мог угодить под ведро помоев, выплеснутое из какого-нибудь верхнего окна; у древних римлян выливать помои из окна на улицу было обычным делом.

Даже если гражданин, выйдя с утра из дому, не вспотел и не запачкался, занимаясь своими делами, перед обедом он все равно совершит омовение в ванне или под душем. Таков был местный обычай.

Удивительным открытием для меня стало то, что у древних римлян для нагрева воды использовались металлические змеевидные трубы, заключенные в кирпичный столбообразный каркас с топкой внизу и с дымоходом наверху. С одной стороны кирпичного каркаса на верхнем уровне имелся кран для подачи холодной воды, с другой стороны на нижнем уровне имелся кран для спуска в ванну горячей воды. Подобная конструкция протапливалась древесным углем, от которого было больше жара, чем от дров. Внешне эта водонагревательная система смахивала на чугунные колонки, которые еще встречаются в домах старого фонда и в коммуналках Москвы и Петербурга. В этих колонках через топку также шли поперечные трубы с водой, их удобство было в том, что благодаря газовой горелке вода в них быстро нагревалась.

Помогая Флавию растапливать печь для нагрева воды, я стал расспрашивать его о том, как давно он служит Цезарю.

Простодушный Флавий испытывал симпатию ко мне после того случая в Кремоне, когда благодаря моей быстрой реакции подосланный к Цезарю убийца не успел поразить его кинжалом. Только поэтому молчаливый и недоверчивый Флавий вступил со мной в беседу, как с закадычным другом.

– Я нахожусь неотступно при Цезаре уже лет пятнадцать, – молвил Флавий, сидя на корточках возле печной топки и подбрасывая в огонь бурые комочки древесного угля. – Цезарь подобрал меня на улице истекающего кровью. Уже не помню, из-за чего вспыхнула драка возле одного из кабаков Эсквилина, но мне тогда изрядно досталось. Лекарь, к которому меня доставил Цезарь, кое-как выходил меня. На мне до сих пор видны ножевые отметины на груди и шее. Гляди! – Флавий показал мне длинный белый шрам на своей крепкой загорелой шее.

Сидя на низенькой скамеечке, я слушал неторопливый рассказ Флавия.

Вылечившись, Флавий решил отплатить Цезарю добром за добро.

– Цезарь заплатил врачу за мое лечение, немало заплатил, – продолжил Флавий. – Денег у меня не было ни асса, поэтому я упросил Цезаря взять меня в телохранители, а мое жалованье забирать в уплату моего долга. Цезарь был тогда курульным эдилом. Устраивая зрелища для народа, он сам залез в такие долги, что ему грозила долговая тюрьма. Я был очень благодарен Цезарю за то, что он, обремененный такими денежными трудностями, пожалел меня, безродного бродягу, и спас от верной смерти. Вскоре и мне выпал случай заслонить собой Цезаря от ножей и кинжалов, это произошло в день суда над сторонниками Катилины. Их осудили на казнь по инициативе оратора Цицерона. Во время открытого голосования в сенате лишь Цезарь выступил против казни заговорщиков. Когда Цезарь выходил из здания сената, на него набросились с мечами и кинжалами знатные юноши из числа охранников Цицерона. Не будь рядом меня и Куриона, Цезарь неминуемо был бы убит на месте. Курион прикрыл Цезаря своей тогой, а я голыми руками отразил нападение наиболее озлобленных юнцов. С той поры ношу на себе эти шрамы. – Флавий усмехнулся, показав мне свои руки. На правом локте, на левом предплечье и запястье у него виднелись отчетливые багровые рубцы от острых клинков.

Со временем Цезарь так привязался ко Флавию, что уже не мог без него обойтись. Флавий все мог и везде успевал. К тому же он умел читать и писать, был не болтлив и не алчен. У Цезаря имелись и другие слуги, но главенствовал над ними опять же Флавий, который мог заменить и писца, и массажиста, и брадобрея, и хлебопека, и конюха…

Вот и сегодня Флавий в одиночку успевал всюду.

– Куда подевались другие слуги? – спросил я. – Ведь утром они были здесь, теперь же их никого нет!

– Цезарь загодя отправил всех своих слуг в Аримин вместе с когортой Цинны, – ответил Флавий. И со вздохом добавил: – Цезарь все-таки решился на этот опаснейший шаг!

По лицу и голосу Флавия было видно, что он не одобряет намерение Цезаря вооруженным способом противостоять сенату и Помпею.

– Цезарь опирается на народ в своей вражде с сенатом, – сетовал Флавий, – а толпа жадна и ненасытна. Сегодня плебс поддерживает Цезаря в надежде на его щедрые подачки. Но едва Цезарь растратит свое галльское золото, народ мигом отвернется от него. Цезарь все-таки патриций, а не плебей. И тогда Цезарь окажется один против обозленной римской знати. Нобили без колебаний уничтожат его, лишенного поддержки плебса.

– Вот и скажи об этом Цезарю, – заметил я Флавию.

– Это уже было сказано мною Цезарю, и не раз! – Флавий досадливо махнул рукой. – Однако Цезарь одержим мыслью о безграничной власти над Римом. Он будет карабкаться на самую вершину этой горы, пока не заберется на нее или пока не сорвется вниз.

Я невольно поразился глубокомыслию и прозорливости Флавия, во внешности которого не было ничего такого, что говорило бы о его грамотности и образованности. Флавий выглядел, как обычный сельский житель. У него были крупные черты лица, короткие темно-русые волосы, широкие плечи, кривые ноги, большие почерневшие от загара руки с толстыми заскорузлыми пальцами. На вид Флавию было лет тридцать пять, но на самом деле он был гораздо старше.

Когда печь раскалилась и вода в змеевидной трубе нагрелась, Флавий открыл кран для спуска горячей воды в ванну. Мне он поручил проследить, чтобы вода заполнила глиняную ванну на две трети. Я ушел в купальную комнату, отделенную глухой стенкой от кирпичного колосника с печью, в котором была встроена водонагревательная система.

Ванна еще не наполнилась до нужного уровня, когда в купальню заглянул Цезарь, сопровождаемый Азинием Поллионом. Кивнув на меня Азинию Поллиону, Цезарь сказал: «Это и есть Авл Валент, автор стихов, поразивших тебя глубиной и проникновенностью!» Желая выразить свое почтение Азинию Поллиону, человеку знатному и блестяще образованному, я встал со стула и слегка поклонился ему.

Азиний Поллион ответил мне изящным кивком головы, при этом наградив меня похвалой, в которой чувствовался истинный знаток поэзии. «Мы еще побеседуем с тобой, дружище Авл», – обронил Азиний Поллион с приветливой улыбкой.

В ожидании, пока ванна наполнится водой, Цезарь и Азиний Поллион уселись на скамью в соседней комнате, служившей раздевалкой. Поскольку дверной проем из купальни в раздевалку был просто завешан длинным куском плотной ткани, я невольно услышал беседу между Цезарем и Азинием Поллионом.

Цезарь с беспокойством в голосе сказал Азинию Поллиону, что сегодня ночью ему приснилось, будто он совершил ужасное кровосмешение, сойдясь в постели с собственной матерью.

– Что может означать этот сон, друг Азиний? – молвил Цезарь. – Если честно, я пребываю в полной растерянности. Не иначе, кто-то из богов шлет мне предостережение, ведь богам ведомы даже помыслы людей. Я замыслил двинуть войско на Рим, но если вчера вечером моя решимость идти в этом дерзком деле до конца была тверда, как скала, то ныне воля моя размякла, как нагретый воск. И тому виной этот ужасный сон! Может, мне отказаться от похода на Рим?

– А что говорят предсказатели? – спросил Азиний Поллион.

– Ничего определенного они не говорят, – ответил Цезарь. – По их словам, совокупление с матерью во сне означает, что человек, то есть в данном случае я, ступил на неверную стезю. Вот и все.

– Здешние прорицатели невежественны, у них нет ни выдержек из Сивиллиных книг, ни Комментариев к жреческим таинствам, – сказал Азиний Поллион с пренебрежением в голосе. – Эти люди сознают, что вражда Цезаря с Помпеем вот-вот выльется в вооруженную борьбу. Потому-то в их предсказаниях и звучат туманные предостережения от неверного шага. Толкователи снов не могут же напрямик заявить Цезарю, мол, прекрати подготовку к войне с Помпеем! – Азиний Поллион негромко рассмеялся.

– Мне совсем не до смеха, друг мой, – тяжело вздохнул Цезарь. – Я ведь понимаю, что затеваю дело, чреватое большим кровопролитием. Но если я первым не нанесу удар Помпею, то могу потерять плоды всех своих побед в Галлии.

– Конечно, тебе нельзя сворачивать с избранного пути! – решительно произнес Азиний Поллион, обращаясь к Цезарю. – Ты можешь проиграть и тогда потеряешь все, даже свою жизнь. Однако в случае победы над Помпеем и сенатом ты станешь властелином Рима! Большего могущества для смертного человека нет под небом Ойкумены! – Азиний Поллион помолчал и добавил: – Я думаю, Цезарь, твой сон предвещает тебе власть над миром, ибо мать, которой ты обладал во сне, есть не что иное, как земля, почитаемая родительницей всего живого. Нечто похожее я вычитал в «Соннике» знаменитого предсказателя Аполлодора Сиракузского. К сожалению, эта книга осталась в Риме в моей домашней библиотеке.

– Ты точно помнишь толкование этого сна по «Соннику» Аполлодора? – встрепенулся Цезарь. – Азиний, это крайне важно для меня! Ты ведь понимаешь, на какой риск я иду.

– Я никогда не жаловался на свою память, Цезарь, – ответил Азиний Поллион. – Верь мне, через этот сон боги сулят тебе удачу!

Меня поразило, что Цезарь, прошедший за годы войны в Галлии через многие опасности, обретший славу удачливого полководца и прозорливого политика, оказывается, бывает подвержен приступам малодушных сомнений. Какой-то сон, какие-то невнятные предсказания жрецов-толкователей повергли Цезаря в нерешительность и уныние, как мальчишку. И в то же время замечание Азиния Поллиона о прочитанном где-то похожем оракуле, сулящем власть над миром, вернуло Цезарю его прежний боевой дух и уверенность в себе.

«Как мало надо для того, чтобы выбить из колеи даже такого выдающегося римлянина, как Цезарь! – подумал я. – И как мало надо, чтобы вернуть Цезарю его былую крепость духа! Определенно, эти римляне по своему мировоззрению – сущие дети!»

В то же время мне стало ясно, как сильно Цезарь жаждет взять власть над Римом в свои руки. Предостережения седовласых жрецов огорчили его, настроив на мысли о неизбежном поражении. Однако слова Азиния Поллиона, далекого от таинств прорицания, вселили в Цезаря уверенность в успехе. Азинию Поллиону было всего двадцать шесть лет. У него не было ни большого жизненного опыта, ни каких-то специальных знаний в деле прорицаний, но Цезарь предпочел поверить ему, а не жрецам, поскольку помыслы Азиния Поллиона совпадали с его помыслами.

Приняв горячую ванну и пообедав в обществе Азиния Поллиона, Цезарь в оставшиеся три часа до начала пиршества у здешнего префекта отдавал последние распоряжения Флавию и тем из своих друзей, кто был посвящен в его тайные планы. Так, я увидел в доме у Цезаря легата Квинта Цицерона, потом другого легата Гая Оппия, затем пятерых военных трибунов из десятого легиона. Военачальники приходили к Цезарю один за другим, одетые в длинные плащи с капюшоном. Выслушав приказы Цезаря, военачальники так же по одному уходили восвояси. Краем уха я расслышал, что Цезарь приказал десятому легиону и конному отряду во главе с Гаем Оппием, как стемнеет, выдвигаться к городу Аримину. Сам Цезарь был намерен выехать из Цезены около полуночи и догнать свое войско на марше.

Как я понял, в группу приверженцев Цезаря, которым предстояло сопровождать его в ночной поездке до Аримина, входили помимо Флавия, меня и Олвикса еще Азиний Поллион, Курион и Марк Антоний. Всем нам, кроме Флавия, надлежало появиться на застолье у префекта Руфуса Гавия вместе с Цезарем. Флавию Цезарь поручил раздобыть повозку, запряженную парой мулов, погрузить в нее его походный сундук с самыми необходимыми вещами и находиться к полуночи в условленном месте за городом на Эмилиевой дороге.

Пиршественный зал в доме префекта с трудом вместил всех гостей, которых набралось около ста человек. Половину из приглашенных составляли друзья Цезаря. Все прочие гости являлись родственниками и приятелями хозяина дома. Цезарю отвели самое почетное место в самом центре зала.

Как было заведено у римлян исстари, мужчины возлежали за столами на ложах, женщины пировали сидя. По этой причине мужские столы стояли в триклинии отдельно от женских. Самые знатные из пирующих, среди которых находились Цезарь и Руфус Гавий, расположились за пятью отдельными столами, по три человека за одним столом. Все прочие гости, как мужчины, так и женщины, устроились за двумя длинными столами. Все столы были поставлены вдоль стен триклиния с таким расчетом, чтобы середина зала была пустой.

Для развлечения пирующих на середине зала сначала расположились музыканты, игравшие веселые мелодии на флейтах и различных струнных инструментах. Потом музыканты ушли, а им на смену появились фокусники и акробаты. Затем две молоденькие девушки исполнили несколько песен под аккомпанемент авлосов и арф.

К тому моменту, когда юные певицы допели свою последнюю песню, пристойное пиршество, называемое римлянами конвивиум, подошло к концу. За пиром последовала попойка, называемая симпосием. Гости надели на голову венки из цветов и плюща, пол в триклинии был усыпан лепестками роз. Шумным веселым голосованием был избран царь застолья, определявший, в какой пропорции вино должно разбавляться водой – на одну треть или на одну четверть.

Рабы-виночерпии внесли в триклиний большие сосуды-кратеры, в которых вино смешивалось с чистой родниковой водой перед тем, как его разливали специальными черпаками по чашам и кубкам.

Еще не прозвучала первая здравица, как Цезарь сказал хозяину дома, что он вспомнил про одно незавершенное дело. Цезарь заверил Руфуса Гавия, что отлучится на каких-то полчаса, а затем вернется обратно. Префект засуетился, предложив Цезарю своих слуг с зажженными факелами, так как на землю уже опустилась ночь. Однако Цезарь указал префекту на меня и Олвикса, сказав, что он и так имеет надежных сопровождающих.

Набросив на плечи плащ, Цезарь вышел из триклиния через боковую дверь. Я и Олвикс последовали за Цезарем. Запалив два факела, мы быстрым шагом устремились по главной улице Цезены в сторону форума. Олвикс шел впереди, освещая факелом путь. Цезарь шел за ним. Я был замыкающим.

Не доходя до форума, мы свернули в переулок, который вывел нас к речной мельнице. Отсюда через густую дубраву вела тропинка в обход городских строений до самой Эмилиевой дороги.

Шагая по тропинке следом за Цезарем, я слышал, как он бормочет себе под нос, как некое заклинание:

– О боги, на что же я отважился! Ведь я вознамерился ввергнуть Рим в гражданскую войну! О Юпитер, почему ты не разверзнешь передо мной бездонную пропасть, почему не разишь меня своей молнией!..

В дубраве было темно и жутковато. Рыжий свет факелов озарял корявые стволы дубов и буков, между деревьями плясали черные тени, отчего казалось, что лес наполнен призраками, которые жмутся к деревьям, прячась от факельного огня. Я несколько раз споткнулся о торчавшие из земли корни дубов и невольно выругался вполголоса. Цезарь, обернувшись ко мне, сердито обронил, что, выйдя ночью в путь, нельзя ругаться вслух, это привлечет злых духов ночи.

– Злые духи уже вьются над нами! – прошептал Цезарь, обратив ко мне свое бледное лицо. – Я чувствую их холодное дыхание.

Мне захотелось сказать Цезарю, что это задул ветер с севера и злые духи тут ни при чем. Однако я промолчал, сознавая, что Цезарю, как сыну своей эпохи, все равно везде и всюду будут мерещиться демоны и божественные знаки.

К тому моменту, когда мы выбрались на Эмилиеву дорогу, факел в руке Олвикса догорел и погас. Теперь впереди шел я, держа факел над головой. Эмилиева дорога, как и все стратегические дороги римлян, имела ширину достаточную, чтобы на ней могли разъехаться две повозки. Эмилиева дорога была вымощена широкими плоскими камнями, уложенными так плотно один к другому, что между ними нельзя было всунуть даже лезвие ножа. Вся эта дорога была размечена невысокими каменными милевыми столбиками. По обе стороны от Эмилиевой дороги были прокопаны длинные канавы для стока дождевой воды.

На дорожной развилке примерно в полумиле к югу от Цезены мы наткнулись на повозку, запряженную мулами. В повозке сидели Флавий и Азиний Поллион, добрую половину этого легкого четырехколесного возка занимал походный сундук Цезаря.

– Где Курион и Марк Антоний? – спросил Цезарь, подойдя к повозке и тяжело переводя дыхание после быстрой ходьбы.

Сидевший впереди на козлах Флавий молча пожал плечами, перебирая вожжи.

– Они не появлялись, – ответил Азиний Поллион, зябко кутаясь в шерстяной плащ с капюшоном.

– Странно, – проворчал Цезарь. – Они же ушли с пира раньше нас. Неужели оба оробели и передумали участвовать в этом деле.

– Подождем, – сказал Азиний Поллион. – Время еще есть.

Цезарь забрался в повозку и сел на солому, прислонившись спиной к дощатому бортику. Он выглядел утомленным и каким-то обеспокоенным. В нем не было его прежней уверенности. Таким я видел Цезаря впервые. Видимо, его одолевали сомнения и тревога.

Вскоре вдалеке раздался цокот копыт, к развилке со стороны города мчались два всадника.

Олвикс отбросил край плаща с правого плеча и взялся за рукоять своего длинного галльского меча. Я тоже на всякий случай взял факел в левую руку, освободив правую, если вдруг придется схватиться за оружие.

Всадники на всем скаку подлетели к повозке, с трудом остановив разгоряченных лошадей. Это были Курион и Марк Антоний. Оба были в длинных галльских плащах с капюшонами, под плащами у обоих виднелись панцири и перевязи с короткими мечами.

С появлением Куриона и Марка Антония Цезарь заметно ободрился. Он властно бросил Флавию, чтобы тот трогался в путь. «К рассвету мы должны быть в Аримине!» – добавил Цезарь.

Флавий щелкнул вожжами, повозка покатила по каменному покрытию Эмилиевой дороги. Курион и Марк Антоний, сдерживая коней, ехали рядом с двух сторон от возка. Олвикс и я шагали пешком позади повозки. Вскоре догорел и мой факел. Теперь наш путь озарял лишь бледный призрачный свет луны, которая проглядывала между облаками. Ветер то заволакивал ночные небеса плотными тучами, то разгонял их, обнажая лик ущербной луны.

Проехав через обширный лес и спустившись по склону довольно крутого холма, наш маленький отряд очутился на низком берегу неширокой мелководной реки.

– Вот и Рубикон! – сказал Азиний Поллион. – Это граница Италии.

Эмилиева дорога подходила к пограничной речке в том месте, где имелся брод, удобный для всадников и повозок, рядом через реку был перекинут узкий пешеходный мостик из жердей и досок.

Цезарь выбрался из возка, пожелав перейти реку по мосту. У него затекли ноги от долгого неподвижного сидения в тряской повозке, и ему захотелось немного размяться. Азиний Поллион также выпрыгнул из повозки, направившись к мостику вслед за Цезарем. Олвикс и я тоже зашагали к мосту.

Взойдя на выгнутый дугой мостик, Цезарь вдруг остановился и, облокотившись на перила из грубо отесанных ясеневых жердей, засмотрелся на мутную речную воду. Выше по течению находился загроможденный камнями перекат, оттуда доносился смутный ровный шум речного потока, преодолевавшего преграду. Водяные струи, протекая под мостом, несли длинные водоросли и клочья пены. В ночном воздухе явственно пахло сыростью и камышами. Было тихо и таинственно; лишь шумела река на перекате да скрипела повозка, медленно спускаясь по берегу к речному броду. Флавий, погоняя мулов, негромко посвистывал.

Курион и Марк Антоний, спешившись, разминали ноги. Они глядели на Цезаря, замершего на середине моста, догадываясь, какая внутренняя борьба сейчас происходит в нем.

Сознавал это и Азиний Поллион. Подойдя к Цезарю, он негромко промолвил:

– Еще не поздно вернуться. Но стоит перейти этот мостик, и все будет решать оружие.

Цезарь помолчал, затем задумчиво произнес, продолжая смотреть на текущую под мостом реку:

– Если я откажусь от перехода через Рубикон, это будет бедой для меня, если перейду – для всех римлян.

Азиний Поллион понимающе покивал головой, не промолвив больше ни слова. Он видел, что Цезарь мысленно еще раз взвешивает все «за» и «против», поэтому не хотел мешать ему в принятии столь важного решения.

Флавий на своей скрипучей повозке уже въехал на мелководье, переправляясь на другой берег реки. Следом за ним, вскочив на коней, тронулись Курион и Марк Антоний, поднимая высокие брызги воды. Стоявший рядом со мной Олвикс нетерпеливо переминался с ноги на ногу. По его мужественному лицу было видно, что он редко колеблется в принятии любых решений и что теперешняя нерешительность Цезаря ему совершенно непонятна.

Наконец Цезарь расправил плечи и уверенно воскликнул:

– Вперед, куда зовут меня знаменья богов и несправедливость противников! Жребий брошен!

В знак своей решительной поддержки этого решения Азиний Поллион крепко пожал Цезарю руку. Плечом к плечу они преодолели оставшуюся половину моста, почти бегом устремившись по противоположному берегу к дороге, на которую уже выбрались из реки два всадника и повозка, запряженная парой серых мулов. Олвикс и я тоже ускорили шаг, подхватив полы своих длинных плащей.

«Вот она, знаменательная в древней истории ночь с 10-го на 11 января 49 года до нашей эры! – билась мысль в моей голове. – Знаковое событие в жизни Цезаря и в судьбе Рима! Это событие было описано Плутархом, Аппианом, Светонием и другими анналистами, труды которых дошли до двадцать первого века. И вот все повторяется вновь, но уже с участием человека, заброшенного в эпоху Цезаря из далеких грядущих времен!»

Глава восьмая

Аримин

В Аримин Цезарь прибыл с первыми лучами взошедшего солнца. Он без промедления собрал на сходку своих воинов. Благодаря стараниям Цинны, отряд которого проник в Аримин еще на заре вчерашнего дня, под знамена Цезаря встали около трехсот местных добровольцев. Цинна распустил слух, будто десятый легион – это авангард Цезаря, следом за которым со стороны Альп двигаются еще девять легионов. Этот слух переполошил жителей Аримина, из которых самые бедные и неимущие без колебаний пошли записываться в войско Цезаря, а самые богатые устремились к Риму, оставив свои дома и достояние.

На сходке Цезарь перечислил все обиды, нанесенные ему сенатом, упомянул и о том, что сенаторы отвергли его условия примирения с Помпеем, по сути дела не оставив Цезарю иного выбора, как начать войну с сенатом. Цезарь обещал легионерам из десятого легиона и местным добровольцам выплатить тройное жалованье в ближайшие три месяца, а если война с Помпеем затянется, то сторонники Цезаря получат еще большее вознаграждение. Призывая своих воинов быть верными ему, Цезарь говорил, что готов отдать им все свои богатства, лишь бы они помогли ему восторжествовать над сенатом и Помпеем.

На этой сходке случилось следующее недоразумение. Цезарь, заверяя воинов, что ради уплаты им жалованья он готов заложить свой золотой фамильный перстень, часто поднимал вверх свою левую руку с перстнем на безымянном пальце. Дальние ряды войска, заполнившего площадь Аримина, не имея возможности расслышать речь Цезаря, приняли его поднятую руку с перстнем на пальце как знак того, что Цезарь пообещал каждому воину всадническое состояние. Золотые кольца на левой руке в Риме носило сословие всадников, имущественный ценз которых составлял четыреста тысяч сестерциев. Каждый год цензоры проверяли списки римских всадников, и если у кого-то из них состояние оказывалось меньше четырехсот тысяч, то этих людей вычеркивали из списка всадников.

Слух о том, что Цезарь якобы готов всех воинов десятого легиона сделать всадниками, если они пойдут за ним до конца, мигом облетел весь небольшой Аримин. Потому-то число желающих вступить в десятый легион к концу дня достигло семисот человек. Напрасно военачальники и друзья Цезаря пытались объяснять легионерам и новобранцам, что слух этот – чистый абсурд. Смысл поднятой руки Цезаря заключался совсем в другом. Однако никто из воинов не желал слушать легатов и военных трибунов. Всем было известно, насколько богат Цезарь и сколь щедро порой он вознаграждает тех, кто ему предан.

Я случайно услышал разговор на эту тему между центурионом Титом Пулионом и Марком Антонием.

«Цезарю придется в случае победы над Помпеем зачислить весь десятый легион во всадническое сословие, – сказал Тит Пулион, – иначе войско утратит веру в него. Такими вещами не шутят!»

«Цезарь никогда не пойдет на это, не надейся! – возразил центуриону Марк Антоний. – Это же означает выбросить на ветер бешеные деньги! Проще обмануть воинов, чем что-то им объяснять. Обещания и обман в политике всегда идут рука об руку».

«Это же гнусность и подлость – обманывать такое множество людей! – возмутился простодушный Тит Пулион. – Боги не потерпят этого!»

«Для чего, по-твоему, существуют люди, что богатые, что бедные? – усмехнулся Марк Антоний, давно поправший в душе всяческие моральные принципы. – Люди существуют для того, чтобы их обманывать и грабить. Запомни это, наивная душа!»

Марк Антоний со смехом похлопал по плечу оторопевшего от такой беспринципности Тита Пулиона.

Мне с самого начала было ясно, что речи Цезаря против нобилей и сената, его забота о народе и стремление вернуть былую власть народным трибунам – самый обычный популизм. В отличие от братьев Гракхов, истинных народных вождей, пожертвовавших своей жизнью ради народа, Цезарь пытался с помощью плебса низвергнуть в Риме владычество оптиматов и расчистить путь для личной авторитарной власти. Собственно, этим же занимался и Помпей, опираясь на покорный его воле сенат.

Среди друзей Цезаря было немало истинных демократов, вроде Тита Лабиена и Квинта Цицерона, искренне радевших о народе. Но еще больше в окружении Цезаря было личностей авантюрного склада, таких как Курион и Марк Антоний. Эти люди только разглагольствовали о нуждах народа, а на деле заботились лишь о собственном благе. Цезарь не только не отталкивал от себя этих выскочек, но всячески старался привязать их к себе, понимая, что у порочных людей он всегда нащупает слабое место, в отличие от честных и неподкупных граждан.

Здесь, в Аримине, мне удалось стать свидетелем того, как Цезарь привлекает на свою сторону беглых преступников, воров, промотавшихся юнцов, бежавших от суда. Все это отребье, скрываясь от справедливого возмездия, стекалось к Цезарю, уповая на его могущество и милость. Цезарь, по своему обыкновению, выслушивал каждого просителя, вникал в каждое преступление с дотошностью ревностного законника и изворотливостью умелого адвоката. Каждому преступнику Цезарь мог подарить надежду на избавление от суровой судебной кары, находя во всяком деле смягчающее обстоятельство. И вся эта темная братия клялась Цезарю в верности, надеясь вместе с ним вернуться в Рим, чтобы там очиститься от всех обвинений, прикрываясь могуществом Цезаря, как некой охранной грамотой.

Однако приходили к Цезарю и такие злодеи, настолько погрязшие в преступлениях и распутстве, что даже он ничем не мог им помочь. Таким людям Цезарь прямо и открыто говорил, что спасти их может только гражданская война.

Один из таких злодеев явно не случайно оказался в Аримине и пробился к Цезарю со своим прошением. Звали его Кремуцием Кордом. Это был молодой человек двадцати шести лет, знатного рода и немалого достатка. Во внешности его не было ничего отталкивающего, наоборот, Кремуций Корд был превосходно сложен физически, у него были правильные черты лица, густые вьющиеся волосы. Он был начитан и образован, как всякий знатный римлянин. Однако история его преступлений была ужасна.

Понимая, с каким человеком ему придется беседовать, Цезарь пригласил к себе Марка Антония, который был умелым кулачным бойцом, а также меня и Олвикса. Если Марк Антоний сидел безоружный рядом с Цезарем, то я и Олвикс стояли за спиной у Цезаря вооруженные мечами.

Кремуций Корд правдиво поведал Цезарю о том, что его овдовевший отец женился на молодой красивой женщине. Не прошло и года после свадьбы, как Кремуций соблазнил свою мачеху. Их тайные встречи закончились тем, что однажды отец Кремуция застал любовников обнаженными в постели. Произошло бурное объяснение, в ходе которого Кремуций убил отца, ударив его стулом по голове. Желая отвести от себя подозрение в столь тяжком преступлении, Кремуций изобразил случившееся так, будто его отец повздорил с кем-то из рабов и пал от их рук. Дабы его версия выглядела правдоподобно, Кремуций зарезал двух рабов, а их трупы утопил в Тибре. Судебным следователям Кремуций сказал, что эти два невольника куда-то сбежали, понимая, что им грозит за убийство патриция.

В ходе долгого разбирательства следователи допросили всех прочих рабов в доме Кремуция Корда и докопались-таки до истины. Припертому к стенке Кремуцию ничего не оставалось, как сознаться в убийстве отца и указать место на реке, где по его приказу были утоплены убитые им невольники. За убийство отца по римским законам Кремуцию грозила смертная казнь. Последним шансом на спасение для Кремуция было участие в судебном процессе какого-нибудь популярного адвоката, умеющего сочинять проникновенные речи. Кремуций обратился за помощью к известному в Риме оратору Тиберию Корвину, ученику самого Марка Туллия Цицерона.

Тиберий Корвин наотрез отказался выступать на суде в защиту Кремуция Корда, припомнив ему прошлые злодеяния. Так, Кремуций Корд однажды избил брата Тиберия Корвина, сломав тому нос и выбив глаз. В семнадцать лет Кремуций Корд изнасиловал несовершеннолетнюю племянницу Тиберия Корвина, тогда это дело замяли благодаря связям отца насильника. В разговоре с Кремуцием Кордом Тиберий Корвин позволил себе позлорадствовать, мол, скоро справедливость восторжествует и в Риме одним мерзавцем станет меньше. Кремуций Корд, придя в ярость, своими руками задушил Тиберия Корвина, а поскольку свидетелями этого невольно стали жена и двое детей оратора, то он убил и их. После этого Кремуций Корд бежал из Рима. Какое-то время он скрывался в горах Самния, потом надумал укрыться где-нибудь в Цизальпинской Галлии. По пути туда Кремуций Корд остановился в Аримине в тот же день, когда сюда прибыл Цезарь со своим войском.

– Извини, Кремуций, но я тебе помочь не смогу, – сказал Цезарь, выслушав исповедь безжалостного убийцы. – Никто из людей не в силах тебе помочь. Тебя может выручить только гражданская война в Риме.

Стоявший перед Цезарем Кремуций Корд хмуро покачал головой.

Он и сам понимал, что никакой суд не оправдает его даже в малой степени за все совершенные им убийства.

– Но тебе повезло, Кремуций, – с циничной усмешкой заметил Марк Антоний. – Мы с Цезарем как раз собираемся раздуть в Риме большую смуту. Скоро Рим наполнится резней и грабежами, а изнасилованных женщин никто даже не станет считать. Народ поднимется на знать с оружием в руках, у оптиматов появится столько проблем, что про тебя, Кремуций, все просто забудут.

– Можно ли мне присоединиться к вам? – промолвил Кремуций Корд, переводя взгляд с Марка Антония на Цезаря. – Я в прошлом служил в войске и умею обращаться с оружием.

Цезарь взглянул на Марка Антония и выразительно повел бровью. Марк Антоний понял его без слов.

– Мы с радостью принимаем тебя в ряды наших сторонников, друг мой. – Марк Антоний поднялся со стула и обнял Кремуция Корда. – У тебя появилась возможность начать свою жизнь заново. От тебя требуется лишь одно: быть верным Цезарю и повиноваться ему во всем.

– Я готов к этому! – Кремуций Корд поклонился сидевшему в кресле Цезарю, когда Марк Антоний отступил в сторону.

– Я назначаю тебя военным трибуном. – Цезарь милостиво кивнул Кремуцию Корду. – Ты возглавишь одну из когорт, набранных здесь, в Аримине. А теперь ступай, друг мой. Марк Антоний проводит тебя к твоим воинам, вместе с которыми тебе предстоит присягнуть моему знамени сегодня вечером.

С одной стороны, меня покоробило согласие Цезаря принять в ряды своих сподвижников людей, подобных Кремуцию Корду. Однако с другой стороны, мне было понятно, что, связавшись с такими негодяями, Цезарь сжигает все мосты и пойдет до конца в своем противостоянии с сенатом и Помпеем. «Цель оправдывает средства!» – подумал я, переглянувшись с Олвиксом, по еле заметной ухмылке которого было видно, что и он того же мнения.

Content

Виктор Поротников
Легионер из будущего. Перейти Рубикон!

Часть первая

Пролог

Глава первая «Веселенькое дело, черт возьми!»

Глава вторая Былое и думы

Глава третья Луций Сцевола

Глава четвертая Помпей Великий

Глава пятая Марк Антоний

Глава шестая Долгая речь Катона

Глава седьмая Октавиан

Глава восьмая Поллия

Часть вторая

Глава первая Тит Пулион

Глава вторая Дубовый венок

Глава третья Слухи из Рима

Глава четвертая Ложное прошение

Глава пятая Равенна

Глава шестая Быть или не быть

Глава седьмая «Жребий брошен!»

Глава восьмая Аримин