Ивлин Во

Сенсация

Книга первая

Услуги фирмы Ститч

ГЛАВА I

1

Будучи совсем еще молодым, Джон Кортни Таппок «занял в современной литературе прочное и завидное положение», как указывал в аннотации его издатель. Романы Таппока расходились тиражом пятнадцать тысяч экземпляров в первый же год после публикации, и их читали люди, чьим мнением Таппок дорожил. В перерывах между романами он поддерживал репутацию интеллектуала скромными, но элегантными трудами по истории и мореплаванию. Если надписанные им экземпляры первых изданий обретали новых владельцев, то их цена возрастала на шиллинг, а то и на два. Всего на его счету было восемь книг — начиная с жизнеописания Рембо, вышедшего из-под его пера, когда ему было восемнадцать лет, и кончая «Потерянным временем», изысканно-сдержанным отчетом о нескольких кошмарных месяцах, проведенных среди индейцев Патагонии. Имена двух-трех этих индейцев были в большом ходу у леди Метроленд и примыкавшего к ней общества. У Джона Тапиока было много друзей, среди которых сияла несравненная миссис Алджернон Ститч.

Как и все, кто вращался в ее орбите, Джон Таппок делился с ней всеми своими трудностями. Не было исключением и то ледяное июньское утро, когда он пересек парк и позвонил в дверь ее особняка (шедевр Николаса Хоксмура, спрятанный в тупичке неподалеку от Сент-Джеймсского дворца).

Посреди холла стоял Алджернон Ститч. На голове у него была шляпа, правая рука, торчавшая из левого рукава пальто, держала малиново-красный, украшенный гербами портфель, а другую руку он безуспешно пытался продеть в нагрудный карман. Зонтик, который мистер Ститч прижимал к боку левым локтем, затруднял эту нелегкую задачу. Говорил он неразборчиво, поскольку в зубах держал утреннюю газету.

— Никак не надену, — послышалось Джону.

На помощь ему пришел дворецкий. Забрав у хозяина зонт и портфель, он положил их на мраморный столик, затем они совместными усилиями освободились от пальто и повернули его нужной стороной. Джон позаботился о газете.

— Спасибо. Большое спасибо. Искренне благодарен. Вы к Джулии?

Сверху, из комнаты, куда вела, плавно изгибаясь, величественная лестница, раздался негромкий, но неожиданно сильный голос:

— Постарайся не опоздать к обеду, Алджи. Будут Кенты.

— Она наверху, — сказал Ститч. Теперь, когда на нем было пальто, он сделался стопроцентным английским министром — длинный и худой, с длинным, тонким носом и с длинными, тонкими усами. Идеальная модель для карикатуристов. — Идите в спальню, — добавил он.

— С удовольствием читал сегодня вашу речь. — Джон бывал неизменно вежлив со Ститчем. (И не он один. Парламентские лейбористы его обожали.)

— Мою речь? С удовольствием? Вот как? Мне не понравилась. Но все равно спасибо. Большое спасибо. Искренне благодарен.

И Ститч отправился в министерство имперской обороны, а Джон — наверх, к Джулии.

Пользуясь наставлениями мужа, он прошел в спальню. Джулия еще не вставала, хотя часы показывали начало двенадцатого. Ее подвижное лицо, скрытое под слоем глины, было непроницаемым и грозным, как маска ацтека. Но она не лежала без дела. Рядом с постелью сидела ее секретарь мисс Холлоуэй, обложенная счетами, расходными книгами и письмами. Одной рукой миссис Ститч подписывала чеки, другой держала телефонную трубку, в которую диктовала детали костюмов для благотворительного балета. Элегантный молодой человек, стоявший на стремянке, расписывал потолок руинами замка. Дочь Джулии, Джозефина, восьмилетний чудо-ребенок, штудировала дневную порцию Вергилия. Бритлинг (горничная) вписывала слова в кроссворд, который миссис Ститч решала с половины восьмого утра.

Увидев Джона, Джозефина бросилась к нему. «Таппок! Таппок!» — крикнула она, пнув его сначала одной ногой, а затем другой. Это была ее любимая шутка.

Миссис Ститч обратила к нему свой глиняный лик с человеческими глазами и дружелюбно произнесла:

— Входите. Я как раз собираюсь в город. Почему двадцать фунтов миссис Бивер?

— Вы купили у нее свадебный подарок для леди Джин.

— Какое безумие! Что касается львиной головы для нагрудника центуриона, то очень красивая есть на воротах дома, который называется Твисбери-мэнор, неподалеку от Солсбери. Нужно ее точно скопировать. Позвоните в редакцию «Города и усадьбы» и попросите подшивку старых номеров. Года два назад они помещали ее фотографию. Мне кажется, на башне должно быть поменьше плюща, Артур, иначе трудно будет разглядеть сову, а она такая милая, особенно на фоне камня. «Minera», детка, как «тралала», краткое «а» множественного числа среднего рода. Если это все-таки анаграмма — то, может быть, «терракота» подойдет? Ужасно рада видеть вас, Джон! Где вы пропадали? Поедемте со мной за коврами, я недавно обнаружила замечательный новый магазин в Бетнел-Грин. Хозяин — еврей, страшно забавный, не говорит ни слова по-английски, и с его сестрой постоянно происходят удивительные истории. Почему я должна ехать в «Приют отверженных» Виолы Казм? Она ведь не была в моем «Образцовом бедламе»?

— Была, миссис Ститч.

— Значит, еще две гинеи. «Потерянное время» — прелесть! Мы читали его вслух в Блэквелле. Безголовый аббат неподражаем.

— Безголовый аббат?!

— На потолке у Артура. Я отнесла «Время» в комнату премьер-министра.

— И он его прочитал?

— По правде говоря, я не уверена, что он любит читать.

— «Терракота» не подходит, мадам. Нужно короче и без «р».

— Попробуйте «готтентот». Там наверняка что-то в этом духе. Трудно разгадывать анаграмму вслепую. Нет-нет, Твисбери, а не Присбери.

— Floribus Austrum, — нараспев говорила Джозефина, — perditus et liquidis immisi fontibus apros; будучи потерян с цветами на Юге и послан в жидкий фонтан. Apros — это дикие кабаны, и я не понимаю, при чем они здесь.

— Оставим это до завтра. Мне пора. Ну как «готтентот»?

— «Т» — лишнее, мадам, — мрачно констатировала горничная.

— Как жаль! Надо будет еще подумать в ванной. Я вернусь через десять минут. Пообщайтесь пока с Джозефиной.

И, выпорхнув из постели, она исчезла. Бритлинг поспешила за ней. Мисс Холлоуэй собрала бумаги. Молодой человек на стремянке с воодушевлением водил кистью по потолку. Джозефина, свернувшись на постели калачиком, следила за ним.

— Ужасно банально. Правда, Таппок?

— Мне нравится.

— В самом деле? А по-моему, все, что Артур нарисовал, банально. Я прочла вашу книгу «Потерянное время».

— Угу. — Таппок не хотел вступать в дискуссию.

— Она мне показалась ужасно банальной.

— Я смотрю, у тебя все «банально».

— Мне нравится это слово. Я его узнала совсем недавно, — с достоинством пояснила Джозефина. — Оно подходит ко всему: и к Вергилию, и к мисс Бритлинг, и к моей гимназии.

— Как обстоят дела в гимназии?

— Я первая ученица в классе, хотя у нас есть девочка старше меня и два умных мальчика.

Когда миссис Ститч говорила «десять минут», это означало десять минут. Верная своему слову, она вошла в спальню одетая и причесанная. Ее прелестное лицо, освобожденное от глины, выражало живейший интерес к происходящему.

— Джозефина, ангел, мистер Таппок тебя не очень утомил?

— Нет, мамочка, не очень, он почти все время молчал.

— Изобрази ему премьер-министра.

— Не хочу.

— Спой неаполитанскую песенку.

— Не хочу.

— Покажи, как ты стоишь на голове! Пожалуйста!

— Не хочу.

— Жаль. Тогда пошли, если мы хотим вернуться из Бетнел-Грин до обеда. На дорогах ужасные пробки!..

Алджернон Ститч отбыл на службу в солидном и несколько старомодном «даймлере». Джулия, которая обходилась без шофера, дважды в год покупала себе новую модель малолитражки — неизменно черную, лакированно-блестящую и крошечную, как катафалк карлика. Въехав на тротуар, она стремительно покатила вперед. У Сент-Джеймсского парка машина была остановлена полицейским, который записал ее номер и посоветовал Джулии воспользоваться мостовой.

— Третий раз на этой неделе! — вздохнула она. — Бедный Алджи!

Внедрившись в автомобильную пробку, она заглушила мотор и развернула газету с кроссвордом.

— Это «балласт», — сообщила она, вписывая найденное наконец слово.

Восточный ветер нес по улице выхлопные газы сотен моторов и искрошенную в песок ампирную лепнину с одряхлевшего нэшевского особняка,[1] возле которого они стали. Особняк сносили. Джон поежился и втер в глаз немного исторической пыли. Восьми минут пристального внимания оказалось достаточно для решения кроссворда. Миссис Ститч бросила газету через плечо на заднее сиденье и с неприязнью оглядела застывшие вокруг машины.

— Это никуда не годится! — воскликнула она, включила зажигание и, резко вывернув свою малютку на тротуар, поехала по направлению к Пиккадилли, гоня перед собой плотного, лысоватого мужчину, покуда он не вскочил на ступеньки клуба «Брукс». Очутившись в безопасности, бегун протестующе повернулся, узнал миссис Ститч и долго кланялся вслед черной точке, уносящейся в сторону Арлингтон-стрит.

— Я всегда говорила, что в этих смешных машинках можно делать то, чего нельзя в настоящих, — заметила Джулия.

От Гайд-парка до Пиккадилли автомобильный поток стоял обреченно и недвижимо, как на фотографическом снимке, и единственными живыми островками в этом стылом море были огороженные заборами пятачки, на которых землекопы с пролетарской лихостью долбили землю отбойными молотками, как будто аванпост трудящихся всех стран рвался к проводам и трубам, управляющим жизнью города.

— Я хочу уехать из Лондона, — сказал Джон.

— Даже так? И все из-за этой американки?

— В основном да.

— Я вас предупреждала в самом начале. Она чудовище?

— Честь не позволяет мне ответить на этот вопрос, но чем дальше я отсюда уеду, тем меньше у меня шансов сойти с ума.

— Мне доподлинно известно, что до такого состояния она довела трех мужчин. Куда вы собираетесь ехать?

— Об этом я и хотел с вами поговорить.

Лавина машин конвульсивно дернулась и почти сразу же остановилась На улицах начали продавать первый выпуск вечерних газет, и ветер трепал страницы, на которых было крупно напечатано:

КРИЗИС В ЭСМАИЛИИ! ЗАЯВЛЕНИЕ ЛИГИ НАЦИЙ!

— Эсмаилия — это заманчиво. Как вы думаете, Алджи не мог бы послать меня туда шпионом?

— Исключено.

— Вы уверены?

— Не сомневаюсь. Алджи увольняет шпионов пачками. Их страшный переизбыток. Почему бы вам не отправиться туда военным корреспондентом?

— А вы это можете устроить?

— Наверное, могу. К тому же вы были в Патагонии. Вас оторвут с руками и ногами. Но вы в самом деле хотите уехать?

— Да.

— Тогда не будем откладывать дела в долгий ящик. Я сегодня приглашена на ленч к Марго. Коппер там тоже будет, и я переговорю с ним.

2

Когда леди Метроленд говорила «полвторого», это означало «без десяти два», и именно в это время в ее доме на Керзон-стрит появилась миссис Ститч, которую транспортная пробка вынудила оставить машину в гараже на полпути в Бетнел-Грин и ехать к леди Метроленд на метро. В отличие от нее лорд Коппер, обыкновенно евший в час, ждал хозяйку дома с некоторым недоумением. В комнату, где он сидел, время от времени входили хорошо знакомые между собой и неизвестные ему мужчины и женщины, которые не обращали на него никакого внимания. Служащие газетной корпорации «Мегалополитан» вряд ли узнали бы своего повелителя в растерянном человеке, встававшем каждый раз, когда отворялась дверь, в напрасной надежде, что его заметят. Он был чужим здесь и такому страшному испытанию подвергся вследствие собственной недальновидной щедрости на одном из благотворительных базаров леди Метроленд. Теперь, в разгар делового дня, он готов был заплатить вдвое, чтобы вернуть себе былую свободу. И когда миссис Ститч — вошедшая одновременно с хозяйкой — обратила слепящий свет своего обаяния на него, он обомлел и в считанные секунды перешел от оцепенения к неистовому восторгу.

Действительность немедленно преобразилась, поскольку лорд Коппер стал воспринимать ее с точки зрения того, как она соотносится с миссис Ститч. Он был наслышан о миссис Ститч, порой видел ее издали и вот теперь, впервые в жизни, качался в гипнотических волнах ее внимания. Для сидящих за столом картина была привычной, и они, почти не понижая голосов, ибо лорд Коппер находился в состоянии эйфорического транса, принялись строить догадки, что Джулии от него нужно. «Чек для „Образцового бедлама“», — говорили одни. «Хочет, чтобы карикатуристы отстали от Алджи», — считали другие. «Сейчас попросит денег», — подумал официант (всегда становившийся к ленчу циником, так как по настоянию леди Метроленд худел). «Кому-то протежирует», — решил самый догадливый, но никто не подумал о Джоне Кортни Таппоке до тех пор, пока миссис Ститч не упомянула его имя. И тут уж все дружно включились в интригу.

— Вы совершенно правы, — сказала она, играючи получив от лорда Коппера заявление, что премьер-министр не является образцом добродетели ни на своем посту, ни в личной жизни, — и все же он, как ни странно, обладает тонким вкусом. На столике у его кровати, например, всегда лежит Таппок.

— Таппок? — преданно, но с некоторой тревогой переспросил лорд Коппер.

— Книга Джона Таппока.

Сидящие за столом поняли намек.

— Ах этот Джон Таппок, — вздохнула леди Метроленд, — какой ум, какое обаяние! Жаль, что он редко ко мне заглядывает.

— Божественный стилист! — вставила леди Кокперс.

Обедающие принялись на все лады расхваливать Джона Таппока, и лорд Коппер, слышавший это имя впервые, подумал, что надо бы справиться о нем у литературного секретаря.

Теперь, когда ее собеседник узнал о существовании Таппока, миссис Ститч сочла нужным изменить тему разговора и самым лестным образом поинтересовалась мнением лорда Коппера о шансах на мирный исход дела в Эсмаилии. Лорд Коппер твердо пообещал ей гражданскую войну, и миссис Ститч посетовала, что настоящих военных корреспондентов осталось не так уж много.

— А этот, сэр, как его, Хитчкок? — спросила леди Кокперс (и некстати, поскольку означенный дворянин недавно оставил службу у лорда Коппера вследствие весьма язвительного спора, касавшегося битвы при Гастингсе, и переметнулся в стан «Дейли Врут»).

— Кого вы собираетесь послать в Эсмаилию? — спросила миссис Ститч.

— Я как раз обсуждаю сейчас это с моими редакторами. Война, на мой взгляд, будет исключительно интересной — этакой мировой катастрофой в миниатюре, и мы собираемся освещать ее как можно шире. Деятельность крупнейших газет, — продолжал лорд Коппер, вновь чувствуя себя ротарианцем[2] и оракулом, — выходит за рамки обычного репортажа, что понимают далеко не все. Читатель, открывающий газету, даже не подозревает, сколько труда вложено в ее создание. («Умру», — внятно выдохнула леди Метроленд.) Он платит свои пять пенсов, и за них наши военные эксперты, наши лучшие репортеры и первоклассные фотографы поставляют ему самую отборную информацию.

— Да-да-да, — согласилась миссис Ститч. — Самую отборную. Поэтому на вашем месте я послала бы туда кого-нибудь вроде Таппока. Вам, конечно, вряд ли удастся уговорить его самого, но многие ему подражают, и вы…

— Смею вас заверить, дорогая миссис Ститч, что «Дейли Свист» умеет договариваться с талантами. Не так давно известнейший поэт написал для нас оду о чистой выручке и ее зависимости от тиража. Он сам признавался мне потом, что ничего более ценного и возвышенного в своей жизни не писал.

— Разумеется, если бы вы смогли заинтересовать самого Таппока, то о большем нельзя было бы и мечтать. Он опытный путешественник, прекрасно пишет и Эсмаилию знает как свои пять пальцев.

— Таппок — божественный репортер, — сочла своим долгом закрепить сказанное леди Кокперс.

Через полчаса миссис Ститч позвонила Таппоку.

— Все в порядке, Джон. Вы едете. Не соглашайтесь меньше чем на пятьдесят фунтов в неделю.

— Да благословит вас Бог, Джулия! Вы спасли мне жизнь.

— Пользуйтесь услугами фирмы Ститч! — раздался в ответ веселый голос.

3

Вечером редактор международного отдела «Свиста» мистер Солтер получил приказ явиться на ужин в загородный дом своего патрона в Ист-Финчли. Это был тяжелый удар для человека, обычно работающего допоздна и именно сегодня собравшегося пойти в Оперу. Мистер Солтер и его жена готовились к этому знаменательному событию не одну неделю, и по дороге в уродливую резиденцию лорда Коппера специалист по международным проблемам с тоской вспоминал беззаботные дни, когда он ведал «Уголком домашней хозяйки» или, в совсем уж волшебные времена, подбирал анекдоты для юмористического еженедельника. Глава «Мегалополитан» был убежден, что поддержать работоспособность сотрудников можно, только перебрасывая их из одного отдела в другой. Заветной мечтой мистера Солтера были «Ребусы и головоломки», но пока что он вынужден был нести тяжкий крест международных отношений.

Они ужинали вдвоем: съели суп с петрушкой, хек, жареную телятину, пудинг, выпили виски с содовой. Лорд Коппер объяснил гостю сущность нацизма, фашизма и коммунизма. Позднее, сидя в омерзительной библиотеке, он коснулся положения на Дальнем Востоке. «„Свист“ поддерживает создание сильных и враждебных друг другу правительств во всех странах, — заявил он. — Наш девиз — внутренняя самостоятельность и внешнее самоутверждение!»

Участие в беседе мистера Солтера сводилось к выражению согласия. Когда лорд Коппер был прав, он говорил: «Совершенно верно, лорд Коппер», а когда тот ошибался — «В общем, да, лорд Коппер».

— Как называется этот город, столица Японии? Иокогама, так ведь?

— В общем, да, лорд Коппер.

— А Гонконг принадлежит нам…

— Совершенно верно, лорд Коппер.

Пауза.

— В Эсмаилии будет гражданская война. Я намерен ее освещать. Кого можно послать туда?

— Как вы понимаете, лорд Коппер, мы должны будем послать либо штатного корреспондента, знающего дело, но неизвестного публике, либо какую-нибудь знаменитость со стороны. Видите ли, с тех пор как мы лишились Хитчкока…

— Да-да-да. Знаю. Военный корреспондент номер один. Тинк непременно отправит его туда. Знаю. Но он был не прав! Битва при Гастингсе — это 1066 год, я проверял! И я не могу держать на службе человека, у которого не хватает мужества признать свою ошибку.

— Может быть, воспользоваться услугами кого-то из американцев?

— Нет. Я знаю, кто мне нужен. Таппок.

— Тапок?

— Да, Таппок. Молодой человек, за чьим творчеством я давно наблюдаю. У него редкий стиль, он был в Патагонии, и премьер-министр держит его книги на тумбочке возле кровати. Вы его читали?

— В общем, да, лорд Коппер.

— Тогда свяжитесь с ним завтра же. Договоритесь о встрече. Встреча должна быть сердечной. Сводите его в ресторан. Соглашайтесь на любые условия. То есть на любые разумные условия, — уточнил он, поскольку подобного рода инструкции, выполненные буквально, уже приводили к удручающим последствиям, и велосипедист-трюкач, на которого лорд Коппер обратил внимание в припадке благодушия, осел в спортивном отделе на пять лет, получая пять тысяч фунтов в год.

4

Мистер Солтер, придя в полдень на службу, застал ответственного редактора погруженным в глубокую депрессию.

— Утренний выпуск страшно взять в руки, — сказал тот. — Мы заплатили профессору Джеллаби тридцать гиней за статью, и теперь все гадают, о чем она. История с зоопарком — «Нож милосердия» — проиграна «Дейли Врут» по всем параметрам.

Но самое ужасное — это, конечно, спортивный раздел!

Мучаясь от стыда, они прочли опус велосипедиста.

— Кто такой Тапок? — спросил после тяжелого молчания мистер Солтер.

— Знакомое имя, — сказал ответственный редактор.

— Шеф хочет послать его в Эсмаилию. Это любимый писатель премьер-министра.

— Значит, он не тот, о ком я подумал.

— Мне нужно его разыскать, — продолжал мистер Солтер, вяло листая злосчастный утренний выпуск. — Тапок, — повторял он. — Тапок, Тапок. Таппок. Смотрите, вот он. Таппок! Почему шеф не сказал, что он у нас в штате?

На последней странице, униженно зажатый между «Зверюшками-игрушками» и рецептом «Вафель всмятку», помещался неприметный, на полколонки (выделявшиеся каждые две недели для «Природы»), раздел «Луг и чаща», под которым значилось: корреспондент Уильям Таппок, сельский житель.

— Вы думаете, это он?

— Конечно! Премьер-министр помешан на природе.

— Говорят, он первоклассный стилист. «Топкое болото не дрогнет под опушенными лапками дерзкой полевки…» Как вам?

— Да, — сказал ответственный редактор. — Наверное, это и есть хороший стиль. По крайней мере я иначе это определить затрудняюсь. Теперь я вспомнил, кто он такой, хотя никогда его не видел. По-моему, он никогда не был в Лондоне. Материал посылает почтой. Пишет от руки.

— Мне поручено пригласить его в ресторан.

— Заказывайте сидр.

— Сельские жители его любят?

— Да, сидр и консервированный лосось — традиционные крестьянские лакомства.

— Отправлю ему телеграмму. Странно, что шеф решил послать в Эсмаилию именно его.

ГЛАВА II

1

«Тленье и гниль, тщета перемен всюду взор мой смущают»,[3] — пропел, выглядывая из окна, дядя Теодор.

Эта громко и с воодушевлением исполненная строка неизменно помогала ему в борьбе с частыми приступами ипохондрии, хотя перемен в доступных его глазу местах не происходило никаких, а тленья и гнили было сколько угодно.

Гигантские деревья, окружавшие Таппок-магна-холл и затенявшие дороги и тропинки, которые вели к нему, росли по одному и группами, подчиняясь капризу какого-то давно забытого провинциального предшественника Рептона. Они жестоко страдали — кто от плюща, кто от последствий гроз, кто от многочисленных болезней, истребляющих растительный мир, и все без исключения — от старости. Одни держались на железных костылях и веревках, внутрь других был залит цемент, третьи даже сейчас, в июне, украшала лишь маленькая горсть листьев на макушке. Их жизненные соки истощились и текли медленно. После бурной ночи земля всегда бывала усеяна мертвыми ветками.

Озером правили загадочные течения. Иногда, как, например, сейчас, оно стягивалось в единую мутную лужу, обнажая хаос грязи и камыша, иногда вспухало, затопляя пять акров пастбища. Когда-то в сторожке жил человек, который знал, как работает водная система. В тростнике прятались ворота шлюзов и люки, снабженные кранами и затычками, и их местонахождение было известно ему одному. Этот человек умел управлять искусственным водопадом, он же заставлял дельфина на Южной террасе выплескивать из пасти высокую струю воды. Но он уже пятнадцать лет лежал в могиле, и тайна умерла вместе с ним.

Дом был большим, но не чрезмерно большим для семейства Таппоков, насчитывавших в данный момент восемь человек. В прямом родстве между собой состояли: Уильям, которому принадлежали дом и участок, его сестра Присцилла, утверждавшая, что ей принадлежат лошади, вдовая мать Уильяма, которой принадлежало содержимое дома (она же осуществляла расплывчатые права на цветник), и вдовая бабушка Уильяма, которой, по всеобщему мнению, принадлежали деньги. Сколько их у нее, не знал никто, ибо она, сколько Уильям себя помнил, была прикована к постели, но именно от нее поступали чеки, позволявшие держать в равновесии финансовый баланс семьи и оплачивать редкие, но опустошительные набеги дяди Теодора на Лондон. Дядя Теодор, старший из боковой ветви, был, вне всякого сомнения, самым лихим Таппоком. Самым степенным был дядя Родерик, занимавшийся домом и усадьбой, когда Уильям был ребенком, и продолжавший это занятие и теперь с небольшим, но устойчивым годовым дефицитом, ликвидировать который помогал бабушкин чек. Уильям приходился племянником тете Энн, старшей сестре отца. Ей принадлежал автомобиль — средство передвижения, оборудованное в соответствии с запросами хозяйки: его гудком можно было манипулировать с заднего сиденья, поэтому еженедельный проезд тети Энн через деревню в церковь отзывался в ушах ее жителей трубным гласом Второго Пришествия. Дядя Бернар посвятил себя науке, но широкого признания не получил, поскольку его исследования, глубина которых поражала, проводились в чрезвычайно узкой области — дядя Бернар интересовался только собственной родословной. Он проследил происхождение своего рода по трем различным линиям, восходящим к Этельреду Нерешительному, и лишь отсутствие средств мешало ему потребовать себе через суд потерявший хозяина титул барона де Таппа.

Каждый Таппок имел приблизительно сто фунтов в год на карманные расходы, поэтому им выгодно было жить вместе, в Таппок-магна, где жалованье слуг и содержание домочадцев включалось в ежегодный дефицит дядей Родериком. Самой богатой из домочадцев была няня Блогс, прикованная к постели последние тридцать лет. У нее были наличные, и она хранила их в красном фланелевом мешке под подушкой. Дядя Теодор не раз покушался на этот мешок, но няня Блогс была старушкой не промах, и, поскольку давнишняя неприязнь к дяде Теодору сочеталась у нее со сверхъестественной способностью угадывать самые невероятные двойные одинары на скачках, ее сокровища неуклонно росли. Библия и скаковые программки были ее единственным чтением. Она получала огромное удовольствие от того, что под большим секретом сообщала каждому члену семьи в отдельности, что он (или она) — ее наследник.

В других комнатах лежали: няня Прайс (она была на десять лет моложе няни Блогс и прикована к постели примерно столько же, сколько та; няня Прайс посылала свое жалованье миссионерам в Китай и не пользовалась в доме большим авторитетом), сестра Уотс (первая няня бабушки Таппок) и сестра Сэмпсон (ее вторая няня), мисс Скоуп (гувернантка тети Энн, старейший инвалид дома, она слегла раньше самой бабушки Таппок) и Бентинк (дворецкий). Джеймс (первый лакей) тоже проводил большую часть жизни в постели, но по теплым дням мог сидеть в кресле у окна. Няня Гренджер была пока на ногах, но, поскольку в ее обязанности входил уход за всеми, кто лежал, ей, по общему мнению, недолго оставалось гулять и резвиться. Десять слуг обихаживали домочадцев и друг друга, но лишь урывками, поскольку у них было мало свободного времени в промежутках между пятью мясными трапезами, которые по традиции предоставлялись им ежедневно. Стоит ли удивляться, что Таппоки никогда не приглашали к себе гостей и слыли в округе «бедными, как церковные крысы».

Модный беллетрист Джон Кортни Таппок приходился им дальним родственником, или, как сказал бы дядя Бернар, «представителем малой генеалогической ветви». Уильям никогда не встречался с ним — он вообще мало с кем встречался. Было бы преувеличением сказать, как это сделал ответственный редактор «Свиста», что он никогда не бывал в Лондоне, но его поездки туда были столь редкими, что каждая из них помнилась ему во всех леденящих душу подробностях.

«Тленье и гниль, тщета перемен всюду взор мой смущают», — пропел дядя Теодор. Он любил спеть эту строчку много раз подряд. Дядя Теодор ждал утренних газет. Уильям и дядя Родерик тоже. Газеты между одиннадцатью часами и полуднем приносил мясник, и если ими не удавалось завладеть немедленно, то они, зачастую покрытые красными пятнами, исчезали в комнатах страждущих и возвращались назад только к чаю, да и то безнадежно искалеченные, поскольку Бентинк и бабушка Таппок вырезали из них все, что их интересовало, а сестра Сэмпсон — купоны, которые теряла потом в простынях. В то утро газеты запаздывали, и это очень беспокоило Уильяма.

Он никогда не был в «Мегалополитан» и не знал никого из служащих «Свиста». «Луг и чащу» ему передала по наследству вдова их приходского священника, предыдущего автора рубрики. Уильям сперва с трудом, а теперь почти без всякого усилия стилизовал свои заметки под усопшего. Эта работа значила для него очень много: за каждую публикацию он получал по гинее и имел прекрасный повод для безвылазной жизни в деревне.

Теперь над этим нависла опасность. В предыдущий четверг произошло ужасное событие. Уильям, вдумчиво побеседовав с лесничим, проведя полчаса в библиотеке за чтением энциклопедии и подкрепив полученные сведения собственными жизненными наблюдениями, составил лирическое и вместе с тем фенологически безупречное описание барсучьих повадок — им можно было гордиться. Эту рукопись обнаружила игриво настроенная Присцилла и везде «барсука» заменила на «сойку». В субботу днем Уильям развернул «Свист» — и обмер: шутка сестры явилась для него полной неожиданностью.

На следующий день начали прибывать письма. Некоторые из его корреспондентов были настроены скептически, некоторые иронично. Одна дама спрашивала, как он может оправдывать травлю редких, восхитительно красивых птиц терьерами, а также намеренное разрушение их земной юдоли, и как с этим можно мириться в так называемом двадцатом веке? Майор из Уэльса категорически требовал представить ему свидетельства хотя бы одного случая нападения сойки на кроликов. Это было мучительно. Всю неделю Уильям ждал извещения о своем увольнении, но дни шли, а «Свист» молчал. Он сочинил и отправил изящное эссе о водяных полевках и приготовился к худшему (возможно, гнев «Свиста» был слишком велик, чтобы он мог надеяться на возвращение рукописи, и в таком случае в среду «Луг и чаща» принадлежали бы перу другого автора). Настала среда, принесли газету. Уильям дрожащими руками открыл знакомую страницу. Полевка была там — в зеленом оазисе между «Вафлями всмятку» и «Зверюшками-игрушками»: «Топкое болото не дрогнет под опушенными лапками дерзкой полевки…» Гроза прошла стороной. Вероятно, его спасло чудо.

Дядья брюзгливо требовали газету. Он с готовностью протянул ее им и, отойдя к окну, взглянул, жмурясь от счастья, на картину летнего утра: за живой изгородью, весело взбрыкивая, кружили лошади.

— Черт знает что! — раздался позади голос дяди Родерика. — О крикете опять ничего нет, вся страница посвящена какому-то идиотскому велокроссу на криклвудском стадионе.

Уильяму было все равно. Под влиянием переполнявших его чувств он решил пожертвовать грызунами (к которым питал особую слабость) и написать для субботнего выпуска что-нибудь о полевых цветах и птичьих трелях. Он мог бы даже — почему нет? — процитировать кого-то из любимых поэтов:

Ужели ты волшебным утром спишь,

Когда несутся птичьи трели? —

пропел он, мысленно обращаясь к возлежащим в верхних комнатах, и в этот момент на пороге, сопя, появился дряхлый посыльный Траутбек и, тяжело ступая, двинулся к Уильяму. На губах у него были крошки, в руках — телеграмма. Два чувства боролись в нем: любопытство и негодование; любопытство, поскольку телеграммы в Таппок-магна были событиями редчайшими, и негодование, поскольку ему пришлось прервать «перекус» — роскошное и несуетное застолье, которым прислуга бывала занята от половины одиннадцатого до полудня.

Выражение лица Уильяма быстро убедило Траутбека, что его оторвали от стола не по пустячному поводу.

— Плохие новости, — сообщил он, вернувшись. — Хуже не бывает. Плохие новости для мастера Уильяма.

— Вряд ли кто-нибудь умер, — сказала вторая помощница старшей горничной. — Вся семья тут.

— Зачем зря гадать? Скоро узнаем, — сказал Траутбек. — Мастера Уильяма как громом поразило. Я вас попрошу передать мне кетчуп.

Новости и впрямь были плохими. Уильям, забыв о солнце и шаловливых лошадках, не слыша хриплого дыхания дяди Теодора, читал и перечитывал настигший его приговор:

НЕОБХОДИМО ВАШЕ НЕМЕДЛЕННОЕ ПРИСУТСТВИЕ ЗДЕСЬ ТРЕБОВАНИЮ ЛИЧНО ЛОРДА КОППЕРА СОЛТЕР СВИСТ.

— Что-нибудь серьезное? — спросил дядя Теодор, которому в былые дни телеграммы приносили вести ничуть не менее тревожные, чем любому другому человеку.

— Да, — ответил Уильям. — Меня вызывают в Лондон.

— Вот как? Интересно. Я как раз тоже туда собирался…

Последняя фраза дяди Теодора повисла в воздухе, так как Уильям, не теряя времени, уже пускал в ход неповоротливый домашний механизм приготовлений к своему — увы — немедленному отъезду.

2

Наскоро пообедав, Уильям отправился попрощаться с бабушкой. Она взглянула на него скорбными, безумными глазами.

— Едешь в Лондон? Вряд ли я доживу до твоего возвращения. Оденься потеплее, дорогой.

В солнечной спальне миссис Таппок царила вечная зима.

Его провожали все, кто стоял на ногах. Присциллу душили слезы раскаяния. Няня Блогс выслала ему из своей комнаты три золотых соверена. Автомобиль тети Энн должен был довезти его до станции. В последнюю минуту туда попытался юркнуть дядя Теодор, но его заметили, схватили и увели.

— Хотел повидать одного знакомого с Джермин-стрит, по делу, — тоскливо бормотал он.

Поездка кого-либо из Таппоков в Лондон всегда бывала событием нешуточным, а в случае с Уильямом трагическим, как похороны. По крайней мере дважды по дороге на станцию и затем дважды по пути в Лондон Уильям с трудом поборол искушение вернуться. Зачем, в самом деле, он спешил в этот ужасный город? Чтобы подвергнуться словесному или даже физическому нападению (что он, собственно, знал о темпераменте лорда Коппера?)? Мужество, однако, победило, и Уильям решил одолеть врага хитростью. Лорд Коппер был всего-навсего горожанином и вряд ли мог отличить барсука от сойки. Почему он должен был верить не Уильяму, а каким-то вздорным графоманам (в газету, как известно, пишут одни только ненормальные)? Когда поезд подходил к Уэстбери, Уильям мысленно репетировал сцену, в которой он стоял, расправив плечи, посреди редакции «Свиста» и бросал вызов доктринерской зоологии Флит-стрит — он, Таппок, по трем линиям ведущий свой род от Этельреда Нерешительного, полноправный пятнадцатый барон де Тапп, гордый, как принц, простодушный, как крестьянин. «Лорд Коппер! — говорил он. — Никто не вправе называть меня лжецом безнаказанно. И я заявляю: да, сойка впадает в спячку!»

Он навестил вагон-ресторан и потребовал виски.

— Мы сейчас подаем только чай, — сказал официант. — Виски после Рединга.

После Рединга Уильям сделал вторую попытку.

— Сейчас мы подаем обед. Я принесу виски вам в купе.

Когда виски наконец принесли, Уильям пролил его себе на галстук, а официант получил один из соверенов няни Блогс, ошибочно принятый Уильямом за шиллинг. Соверен был с презрением возвращен владельцу, и все купе уставилось на него. Человек в котелке сказал:

— Дайте-ка посмотреть… Большая редкость в наши дни. Может, сыграем? Бросаю я. Орел или решка?

— Орел, — сказал Уильям.

— Решка, — отозвался человек в котелке, взглянув на монету и кладя ее себе в карман. Затем он вернулся к чтению газеты. Пассажиры продолжали буравить Уильяма взглядами, и он вновь стал терять присутствие духа. Так бывало всегда: стоило ему покинуть Таппок-магна, как его со всех сторон обступал неведомый и враждебный мир. Обратный поезд был в десять часов вечера, и никакие силы не заставили бы Уильяма пропустить его. Он встретится с лордом Коппером, откровенно все ему объяснит, попросит прощения и — со щитом ли, на щите ли — вернется десятичасовым поездом домой. После Рединга Уильям сделал ставку на смирение. Он расскажет лорду Копперу о слезах Присциллы — сердца великих людей, как известно, тают от подобных откровений. Сидящий напротив мужчина взглянул на него поверх газеты:

— Еще такие бляшки есть?

— Нет.

— Жалко.

В семь часов он прибыл на Паддингтонский вокзал, и ужасный город поглотил его.

3

Здание «Мегалополитан» (Флит-стрит, 700–853) поражало воображение. Сначала Уильям подумал даже, что шофер такси, распознав в нем простака, отвез его в другое место.

Знакомство Уильяма с официальными учреждениями было весьма ограниченным. По достижении совершеннолетия он провел несколько дней в конторе семейного адвоката на Кингз-бенч-уок. Дома он бывал у агента по продаже недвижимости, на аукционе, в банке и в ратуше. Однажды в Таунтоне он видел малопонятный фильм из жизни нью-йоркских газетчиков, где нервные молодые люди без пиджаков и в зеленых козырьках, защищающих глаза от света, разрывались между телефоном и телеграфическим аппаратом, оскорбляя и предавая друг друга в обстановке невыносимой грязи и мерзости. Что-то подобное он ожидал увидеть и здесь, и тем более тяжелым ударом явились для него византийский вестибюль и сасанидский холл Копперхаус. У него даже мелькнула мысль, что он попал в заведение, конкурирующее с Королевским автомобильным клубом, или в его новый и более доступный филиал. Шесть лифтов находились в непрерывном движении. Их двери распахивались с головокружительной частотой то слева, то справа, то слева и справа одновременно, как заводные. Внутри стояли девушки в гусарской форме. «Вверх!» — пронзительно кричали они и, не дожидаясь, пока кто-нибудь войдет в кабину, захлопывали двери и исчезали. Десятки, если не сотни, женщин и мужчин всех возрастов и сословий сновали перед глазами Уильяма. Единственными неподвижными предметами были золотая, с инкрустациями из слоновой кости статуя лорда Коппера в горностаевой мантии, вознесенная над толпой многоугольным малахитовым пьедесталом, и швейцар, тоже крупнее простых смертных, надменно глядящий сквозь зеркальное стекло, словно рыба из аквариума. В его подчинении находилась дюжина мальчишек-рассыльных в небесно-голубой униформе, которые в промежутках между поручениями щипали друг друга исподтишка на длинной скамье. Число медалей, полыхавших на груди швейцара, значительно превышало число сражений, сыгранных за всю историю человечества. Отыскав в окружавшем его заграждении маленькое отверстие, Уильям робко спросил:

— Его светлость у себя?

— У нас в штате шестнадцать светлостей. Кто вам нужен?

— Я хотел бы видеть лорда Коппера.

— A-a… Сирил, дай джентльмену бланк и посади его.

Мальчишка в голубом отвел Уильяма к письменному столу и дал ему листок бумаги. Уильям написал: «Мистер Таппок хотел бы побеседовать с лордом Коппером. Предмет беседы: сойки».

Сирил отнес листок швейцару. Тот прочитал его, бросил на Уильяма пронизывающий взгляд и изрек:

— Сюда его.

Уильяма подвели.

— Вы хотите видеть лорда Коппера?

— Да, если можно.

— По поводу соек? Нельзя.

— Еще из-за барсуков, — сказал Уильям. — Мне трудно объяснить это в двух словах.

— Не сомневаюсь. Знаете что? Ступайте через дорогу и расскажите свою историю лорду Тинку из «Дейли Врут». Он ее с удовольствием выслушает.

— Но меня вызвали сюда, — сказал Уильям и предъявил телеграмму.

Швейцар внимательно прочитал ее, поглядел на свет, прочитал вновь и сказал:

— На самом деле вам нужен мистер Солтер. Сирил, дай джентльмену другой бланк.

И через пять минут Уильям очутился в кабинете редактора международного отдела.

Они стояли друг перед другом в глубоком замешательстве. Уильям, полагавший, что час возмездия пробил, ждал, холодея от страха, уготованной ему кары. На долю мистера Солтера выпала более активная роль. Он должен был проявить сердечность к деревенскому увальню, обольстить его веселой беседой и щедрым угощением и ошеломить предложением лорда Коппера.

О сельской жизни мистер Солтер знал немного. Он родился в Лондоне, в Западном Кенсингтоне и там же окончил школу. Вне стен «Мегалополитан» он вел безупречно добродетельную жизнь в своем доме в Велвингарден-Сити. Ежегодный отпуск он чаще всего тоже проводил дома, хотя несколько раз, когда миссис Солтер жаловалась на переутомление, они ездили на фешенебельные курорты Восточного побережья. Для него «деревней» было то, что он видел в окне поезда между вокзалом Ливерпуль-стрит и Фринтоном. Если бы психоаналитик, интересующийся его ассоциациями, сказал вдруг мистеру Солтеру слово «ферма», то получил бы, к своему удивлению, ответ «пушка», поскольку именно на ферме во Фландрии его накрыло однажды взрывной волной и он долго выбирался потом из глины. Это был его единственный близкий контакт с землей, и он породил в нем твердое, хотя, конечно, и спорное представление о сельской жизни как о чем-то чуждом и в высшей степени опасном. По его разумению, нормальная жизнь состояла из регулярных поездок на службу, выплаты жалованья, общественных увеселений и уютной панорамы крыш и дымоходов на горизонте. Деревня же с ее удаленностью и независимостью, с ее грубыми развлечениями, мраком, тишиной и внезапными, пугающими звуками представляла собой что-то антианглийское и даже противоестественное. Там на вас в любую минуту мог наброситься бык, или какой-нибудь мужлан с вилами, или стая собак, готовая разорвать цивилизованного горожанина на куски.

Мистер Солтер обошел всю редакцию, собирая мнения о том, что может найти отклик в душе сельского жителя. «Лучшая тема для беседы — кормовая свекла, — было сказано ему. — Только не называйте ее так, фермеры на этот счет очень чувствительны. Называйте ее „корешки“…»

Он сердечно улыбнулся Уильяму.

— A-а, Таппок… Очень рад. Прежде нам не приходилось встречаться, но с творчеством вашим я, разумеется, знаком. Садитесь, пожалуйста. Курите… («Стоп», — сказал ему внутренний голос.) Впрочем, вы, может быть, предпочитаете нюхательный табак?

Уильям закурил. Они сидели друг против друга. Между ними на столе лежал открытый географический атлас, в котором мистер Солтер безуспешно пытался отыскать Рейкьявик.

Последовала пауза, в продолжение которой мистер Солтер сочинил веселую и бесхитростную преамбулу: «Ну как там корешки, Таппок?» Однако вслух он почему-то произнес:

— Ну как там творожки, Каппок?

Уильям, обреченно ждущий бури, вздрогнул.

— Простите? — сказал он.

— Я хотел сказать, таппошки… — пробормотал мистер Солтер.

Уильям пал духом. Мистер Солтер тоже пал духом. Они смотрели друг на друга беспомощно и неотрывно.

— Как охота? — предпринял новую попытку мистер Солтер. — Лис много?

— Сейчас ведь лето. Охоты нет.

— Ну да, конечно, все разъезжаются…

Последовала новая пауза.

— А что ящур? Свирепствует? — с надеждой спросил мистер Солтер.

— Слава Богу, нет.

— А-а.

Оба опустили глаза и увидели атлас.

— Вы, случайно, не знаете, где находится Рейкьявик?

— Нет.

— Жаль. Я надеялся, что вы скажете. Здесь никто не может найти.

— Вы поэтому хотели меня видеть?

— Нет-нет, что вы, совсем наоборот!

Еще одна пауза.

Уильяму все стало ясно. Симпатичному маленькому человеку поручили уволить его, а он не мог заставить себя это сделать. И Уильям решил помочь ему:

— Вы, наверное, хотите поговорить со мной о сойках.

— Упаси Бог! — воскликнул мистер Солтер с неподдельным ужасом, но тут же вежливо добавил: — Разве что вы хотите.

— Нет, что вы! — сказал Уильям. — Я думал, это вам интересно.

— Ну что вы! — сказал мистер Солтер.

— Вот и хорошо.

— Да, хорошо… — И уже в полном отчаянии: — А не выпить ли нам зидра?

— Зидра?

— Да. Вы ведь, наверное, привыкли пить в это время зидр. Тут рядом неплохой бар.

Журналисты в американском фильме пили водку. Уильям молча и заинтригованно последовал за мистером Солтером. Они спускались в лифте с удивительным человеком — лысым, молодым, сухим, как мумия, и одетым в коричнево-белый клетчатый костюм. Человек курил сигару.

— Новый спортивный редактор, — извиняющимся тоном пояснил мистер Солтер, когда человек отошел от них в вестибюле на порядочное расстояние.

В баре, где обычно собирались репортеры «Свиста», официантка выслушала их с удивлением.

— Сидр? Сейчас узнаю.

Через несколько минут на столике перед ними появились две бутылки сладкой шипучей жидкости, которую Уильям и мистер Солтер пригубили с большой осторожностью.

— Может, вы у себя на ферме пьете что-то другое?

— Честно говоря, сидр я пью редко. Мы, конечно, угощаем им крестьян. Иногда я к ним присоединяюсь.

И, испугавшись, что собеседник сочтет его снобом, Уильям добавил:

— Мой дядя Бернар пьет его от ревматизма.

— А вы уверены, что не предпочли бы сейчас чего-нибудь другого?

— Нет.

— То есть не предпочли бы?

— То есть предпочел бы.

— В самом деле?

— В самом деле. С радостью.

— Отлично! — воскликнул мистер Солтер, и с этого момента их отношения приобрели новую, более теплую окраску. Нельзя сказать, что беседа пошла веселей, но они нашли точку соприкосновения — их роднила нелюбовь к сидру.

Мистер Солтер с энтузиазмом поддержал нарождающуюся тему.

— Так, значит, вы не любите сидра, — сказал он. — Я его тоже не люблю.

— Да, — сказал Уильям, — не люблю с тех самых пор, как мне в детстве стало плохо от запаха сена.

— У меня от него расстраивается пищеварение.

— Точно.

— А от виски вреда еще никому не было.

— Никому.

Тема явно иссякала. Мистер Солтер попробовал новый вариант.

— А как насчет домашнего вина? У вас его, наверное, много?

— Не очень… — Уильям почувствовал, что настает его очередь. Он сделал глоток, подумал и наконец произнес: — Вам, наверное, приходится много работать?

— Да, очень…

— Скажите… Я часто думал… у вас свои машины или вы отсылаете материал в типографию?

— У нас свои машины.

— Да? Они, наверное, очень быстро работают?

— Да.

— То есть все должно быть написано, отпечатано, проверено и так далее в один день, иначе новости устареют. Я имею в виду, люди узнают о них по радио.

— Да.

— Вы сами часто бываете в типографии?

— Нет. Я редактор международного отдела.

— Ах вот почему вы хотели найти Рейкьявик!

— Да.

— Так трудно знать, где находятся все эти города!

— Да.

— Я имею в виду, их так много.

— Да.

— Я никогда не бывал за границей.

Такой шанс упускать было нельзя.

— А вы не хотели бы съездить в Эсмаилию?

— Нет.

— Совсем нет?

— Совсем. Во-первых, мне не по карману дорога.

— О, дорогу мы бы вам оплатили, — снисходительно рассмеялся мистер Солтер.

Вот оно что. Депортация. Ощущение неминуемой расплаты, которое преследовало Уильяма последние три часа, приобрело осязаемые и жуткие очертания. Это было уже чересчур. В конце концов, на его стороне были свобода совести и бессмертие души. Помня о них, Уильям встал и ринулся в бой.

— Ну, знаете ли, — сказал Уильям, и голос его зазвенел. — Всему есть предел. Да, с сойкой я допустил ошибку, серьезную ошибку. Кстати сказать, моей вины в этом нет. Я приехал сюда все объяснить, извиниться и, если необходимо, возместить нанесенный ущерб. Вы отказались меня выслушать. Когда я спросил, нуждаетесь ли вы в моих объяснениях, вы сказали: «Упаси Бог!» И все это время вы хладнокровно планировали мою высылку из страны — из-за какого-то пустяка, с моей точки зрения, простительного пустяка! Да кто он такой, ваш лорд Коппер?! Его тщеславие безгранично! Если ему угодно забыть о полутора годах моей самозабвенной работы в его газете, он вправе меня уволить, но…

— Таппок, старина! — вскричал мистер Солтер. — Вы меня не так поняли. После премьер-министра нет более преданного почитателя вашего таланта, чем лорд Коппер. Он хочет командировать вас в Эсмаилию.

— И он оплатит мне дорогу назад?

— Разумеется!

— О, это несколько меняет дело… Но все равно… что за странная идея! Представляете, как будет выглядеть «Луг и чаша», когда я начну писать о песчаных бурях, львах и прочих эсмаильских чудесах?

— Давайте обсудим это за обедом.

Такси отвезло их через Флит-стрит и Стрэнд в ресторан, где сотрудники «Свиста» всегда кормили авторов за счет газеты.

— Вы в самом деле хотите консервированного лосося?

— Нет.

— Правда?

— Правда.

Мистер Солтер вновь взглянул на своего гостя с одобрением и протянул ему меню.

Уважение, которое Уильям заслужил у него нелюбовью к сидру, возросло еще больше по мере того, как он делал заказ. Как это ни странно, Уильям не потребовал ни маринованных орехов, ни корнуэльского пирожка, равно как не привлек к себе всеобщего внимания, подобно будапештскому корреспонденту, которого мистер Солтер потчевал недавно здесь же (узнав, что никто из поваров не способен приготовить экзотические мадьярские кушанья, тот вызвался все сделать сам и сотворил на глазах у озадаченных официантов с помощью жаровни и спиртовки тошнотворный соус из сладких перцев, меда и миндаля). Уильям заказал жаркое-ассорти, и, пока он ел, мистер Солтер неназойливо пытался разжечь в нем интерес к предложению лорда Коппера.

— Видите того человека? Это Паппенхакер.

Уильям взглянул.

— Самый умный журналист на Флит-стрит.

Уильям посмотрел еще раз. Паппенхакер был смуглым молодым человеком в гигантских роговых очках и со щетиной на скошенном подбородке. Он отчитывал официанта.

— Да?

— Едет в Эсмаилию от «Дейли Грош».

— По-моему, он чем-то очень раздражен.

— Не думаю. Он всегда так себя ведет с официантами. Дело в том, что он коммунист. Большинство сотрудников «Гроша» — коммунисты, они все учились в университете. Паппенхакер считает, что вежливо обращаться с пролетарием — значит поддерживать капиталистическую систему. Конечно, он очень умный, но его недолюбливают.

— Похоже, он собирается драться.

— Ничего удивительного. С ним это бывает. Его даже перестали пускать в некоторые рестораны. Видите, с какими интересными людьми вы познакомитесь, когда поедете в Эсмаилию.

— А это не опасно?

Мистер Солтер усмехнулся. Такую же улыбку вызвал бы у него, наверное, исследователь Арктики, обеспокоенный майским похолоданием в Уэльсе.

— По сравнению с тем, к чему вы привыкли у себя в деревне, — пустяки, — сказал он. — Вы не представляете, как далеко военные корреспонденты находятся от передовой. Хитчкок, например, всю абиссинскую кампанию освещал, сидя в Асмаре, а материалы присылал на редкость острые. И вообще мы вас застрахуем на пять тысяч фунтов! Нет, Таппок, нет, вам не стоит бояться опасности.

— И вы будете по-прежнему выплачивать мне жалованье?

— Конечно.

— Не считая дорожных расходов туда и обратно и суточных?

— Да.

После долгого раздумья Уильям произнес:

— Нет.

— Нет?

— Нет. Большое спасибо, но я все-таки не поеду. Это совершенно не для меня. — Он взглянул на часы. — Извините, мне пора на вокзал, иначе я опоздаю на поезд.

— Послушайте, — сказал мистер Солтер. — Мне кажется, вы не совсем понимаете сложившуюся ситуацию. Лорд Коппер чрезвычайно вас ценит и, по правде говоря, настаивает, чтобы в Эсмаилию поехали именно вы. Мы готовы платить вам очень хорошие деньги. Пятьдесят фунтов в месяц.

— Пятьдесят фунтов в месяц? — повторил, выпучив глаза, Уильям.

— В неделю, — поспешно исправился мистер Солтер.

— Боже милостивый! — сказал Уильям.

— И подумайте, сколько вы сможете требовать дополнительно на текущие расходы, — нажал мистер Солтер. — По крайней мере еще фунтов двадцать. Я помню отчеты Хитчкока, когда он работал на нас в Шанхае. За одних только верблюдов он потребовал триста фунтов.

— Но я не уверен, что мог бы справиться с верблюдами!

Мистер Солтер понял, что нужно выражаться яснее.

— Возьмем такой пример, — начал он. — Вам захотелось поужинать. Что дальше? Вы идете в ресторан, заказываете все, что пожелаете, не отказываете себе ни в чем. Вам приносят счет — скажем, два фунта. А в отчете вы пишете: «Пять — деловой завтрак». В результате вы прекрасно поужинали, заработали лишних три фунта, и все довольны.

— Но поймите, я не люблю ресторанов, к тому же дома за ужин платить вообще не надо. Слуги просто приносят его в столовую.

— Тогда представьте, что вам захотелось послать девушке цветы. Пожалуйста. Вы идете в магазин, отправляете ей букет орхидей и включаете их в отчет как «информацию».

— Но у меня нет девушки, а цветов и дома хватает. — Уильям снова посмотрел на часы. — Извините, но мне действительно пора. У меня обратный билет на сегодня. Давайте сделаем вот что: я посоветуюсь с домашними и дам вам знать недели через две.

— Лорд Коппер хочет, чтобы вы отбыли в Эсмаилию завтра.

— Но это в любом случае невозможно! Я даже не успею собраться. И потом, мне, наверное, пришлось бы купить кое-что из одежды. Нет-нет, что вы, это исключено.

— Мы могли бы предложить вам жалованье побольше.

— Огромное спасибо, но дело не в жалованье. Я просто не хочу ехать.

— Неужели вы ничего не хотите?

— Знаете, наверное, нет. Хочу только жить дома и писать в «Луг и чащу».

Как это было знакомо! За пятнадцать лет, которые мистер Солтер проработал в «Мегалополитан», он слышал подобные слова от бесчисленного количества коллег и сам произносил их. В порыве сострадания он вспомнил то утро, когда его подняли из-за стола в отделе «Смех, да и только», куда ему не суждено было вернуться вновь. Юмор был его отрадой и гордостью, его, в этом не было сомнений, истинным призванием… По утрам он вскрывал почту и раскладывал присланные читателями шутки (один человек присылал их по тридцать — сорок в неделю) на три стопки: старые, неприличные и те, за которые не жалко было послать телеграфом полкроны после публикации. Следующий час или два он просматривал подшивки «Панча», отмечая то, что казалось ему интересным, а затем всецело отдавался увлекательной игре соединения выбранных шуток со смешными картинками, заготовленными для него предварительно художественным редактором. О, нежный и робкий рассвет дня, несущего бурю! Его оторвали от этой упорядоченной, чистой хирургии и швырнули в безжалостную мясорубку «Женской странички», а потом, раздавленного и оплеванного, кинули в международный отдел… Сердце мистера Солтера истекало кровью, когда он смотрел на Уильяма, но верность суровым традициям ремесла была сильнее. Он произнес слова, заставившие замолчать многие поколения свободолюбивых новичков:

— Но лорд Коппер считает, что его сотрудники должны выполнять свой долг там, где этого требуют интересы газеты. Не думаю, что он станет держать на службе человека, в чьей лояльности у него возникнут сомнения, чем бы тот ни занимался.

— Вы хотите сказать, что, если я не поеду в Эсмаилию, он меня выгонит?

— Да, — сказал мистер Солтер. — Именно это я… то есть лорд Коппер хотел сказать… Советую вам выпить еще стакан портвейна, прежде чем мы вернемся в редакцию.

ГЛАВА III

1

Квадратное окно, помещенное неизвестно почему на уровне плеча сразу над низкой деревянной панелью, окаймленное снаружи плющом; сучья видневшейся сквозь него гигантской араукарии; полоска выцветших обоев, на которых висела акварель, изображавшая местную церковь и созданная мисс Скоуп, когда она была еще хоть куда, маленькая полка наобум собранных книг, чучело хорька, чья смерть от крысиного яда омрачила когда-то пасхальные каникулы, которые он, ученик частной школы, проводил дома, — вот что приветствовало Уильяма справа и слева, когда он просыпался в Таппок-магна. Наутро после встречи с мистером Солтером он со вздохом облегчения пробудился от кошмара, в котором его, в тысяче жутких обличий, преследовал лорд Коппер, и не увидел ничего, кроме черной тьмы. Сначала он подумал, что до рассвета еще несколько часов. Затем вспомнил, что на дворе лето, вспомнил и те страшные предутренние часы полусна-полуяви, когда он — в золотистом оперении сойки — бежал барсучьими ходами, и с ужасом подумал, что ослеп. Затем — что сошел с ума, поскольку ему стало казаться, что в нескольких дюймах от его уха пронзительно звенит звонок. Сев в постели, он обнаружил, что гол по пояс и вообще гол (это подтвердило дальнейшее исследование). Протянув руку, он обнаружил телефон. Когда он снял трубку, звонок перестал звенеть, а женский голос произнес: «Соединяю с мистером Солтером». И тогда Уильям вспомнил чудовищные события прошлого вечера.

— Доброе утро, — сказал мистер Солтер. — Решил позвонить пораньше. Вы, наверное, рано поднимаетесь? То-се, коров подоить, лисицу загнать, верно?

— Нет, — сказал Уильям.

— Нет? Гм, я тоже в редакции раньше одиннадцати не появляюсь. Хотел узнать, все ли вам ясно относительно поездки, или у вас все же есть какие-нибудь вопросы?

— Да.

— Я так и думал. Приезжайте в редакцию, когда будете готовы.

Пошарив в темноте, Уильям нащупал один из дюжины выключателей, управлявших освещением различных частей спальни. Он обнаружил свои часы и выяснил, что уже десять. Он обнаружил длинный ряд кнопок и вызвал коридорного и официанта.

Накануне он был слишком полон новыми впечатлениями, чтобы обратить внимание на комнату, куда его в конце концов доставили. Это произошло в два часа ночи. После ужина они вернулись в «Мегалополитан», и Уильяма с головокружительной скоростью повели по каким-то комнатам. Его познакомили с ответственным редактором, с помощником ответственного редактора, с художественным редактором (который выдал ему фотоаппарат), с бухгалтером, с советником по иностранным делам и с множеством мужчин и женщин, которые явно неплохо зарабатывали, но не имели определенных обязанностей. Они как из-под земли выскакивали перед теми официальными лицами, с которыми разговаривал Уильям. Он подписал контракт, страховку, расписки за фотоаппарат, пишущую машинку и целую кипу билетов и аккредитивов на сумму в тысячу фунтов. До гостиницы он добрался в полуобморочном состоянии. Там его ждали. Кто-то довел его до лифта, вознес наверх, затем провел по белому, неестественно тихому коридору и оставил в номере с одним только желанием как можно скорей заснуть и проснуться в знакомой обветшалой обстановке Таппок-магна.

Комната была большой и безупречной. Психолог, выписанный из Кембриджа, выполнил интерьер в двух цветах — фуксии и гуммигута, ибо, как показали эксперименты на мышах и домашней птице, эти цвета вызывают состояние тихого, сдержанного ликования. Ежедневно ковер, портьеры и мебельная обивка подвергались тщательному осмотру и потому находились в прекрасном состоянии. В углу стояло специально подобранное растение, которое «дополняло» атмосферу. Мятая одежда Уильяма валялась на фуксиевом ковре. Пишущую машинку и фотоаппарат ночной провожатый спрятал неизвестно куда. Туалетный столик был оснащен лампой дневного света, чтобы женщины, ложась спать, могли загримироваться под утреннее освещение, но на нем не было ни единой щетки.

Через некоторое время появился коридорный и, откинув четырех- не то пятислойные портьеры, обнажил окно — техническое чудо, заглушавшее уличные шумы и пропускавшее в комнату терапевтически полезные элементы натурального дневного света. Коридорный поднял вещи Уильяма, отвесил изящный поклон в сторону кровати, представлявший собой чисто англиканский компромисс между кивком и коленопреклонением, и исчез из комнаты, в которой не осталось ровным счетом ничего, что связывало Уильяма с прошлой жизнью. Вскоре появился официант с меню, и Уильям заказал завтрак.

— И еще мне нужна зубная щетка.

Официант передал эту просьбу портье, и через несколько минут в комнату вошел чертенок-рассыльный с лицом без возраста, неся зубную щетку на подносе.

— С вас пять шиллингов, — сказал он. — И еще два я дал таксисту.

— По-моему, слишком дорого.

— Да ладно, — сказал циничный карлик. — Не вам же платить.

Уильям указал на лежащую на столе мелочь, и рассыльный сгреб ее всю.

— Пижама вам тоже нужна, — сказал он. — Если хотите, принесу.

— Нет.

— Как знаете, — сказал паршивец и удалился.

Уильям съел завтрак и вызвал коридорного.

— Принесите, пожалуйста, мою одежду.

— Вот ваши туфли и запонки, сэр. Рубашку и белье я отослал в прачечную, костюм — в чистку. Галстук гладит горничная.

— Но я не просил этого делать!

— Противоположных указаний вы тоже не давали, сэр. А мы всегда приводим в порядок все вещи наших клиентов, если они не требуют обратного… Что-нибудь еще, сэр?

— Мне нужна какая-нибудь одежда. Сейчас.

— Мы наверняка сможем вам помочь.

И немного позднее тот же кошмарный ребенок внес ворох пакетов.

— Первый класс! — сказал он. — Хотя и не в моем вкусе. Лучшего не было. Двадцать фунтов ровно. Берете?

— Да.

— Журналистика — хорошая работа. Надо будет ею заняться.

— Давай, успех тебе обеспечен.

— Почему бы и нет? Бритву я вам не купил. Спуститесь на шесть этажей: там парикмахерская.

2

Когда Уильям подъехал к Коппер-хаус, колокола церкви Сент-Брайд били полдень. Мистера Солтера он застал в состоянии крайнего возбуждения.

— Ах, Таппок, Таппок… Ну почему так поздно? Лорд Коппер лично дважды справлялся о вас. Пойду узнаю, свободен ли он.

Уильям остался стоять в коридоре. Металлические двери открывались и захлопывались перед ним. «Вверх!», «Вниз!» — кричали девушки-гусары. Мимо Уильяма, с выражением глубокой озабоченности на лицах, проносились его коллеги, они выбегали из лифтов и скрывались в них — осунувшиеся мужчины, всю ночь проведшие за письменным столом, элегантные молодые дамы, несущие куда-то подносы со стаканами молока, фигуры в промасленных комбинезонах, с инструментами в руках. Уильям стоял, как в тумане, ощупывая жесткие швы нового костюма. Вдруг он услышал голос:

— Эй ты!

Обращались явно к нему.

— Проснись!

— Если бы я только мог! — сказал Уильям.

— Что?

— Не важно.

Говоривший выглядел точь-в-точь как газетчики из американского фильма: маленького роста, лохматый, без пиджака, в фартуке и затеняющем глаза козырьке. Из его жилетного кармана торчали карандаши, указательный палец был наставлен на Уильяма.

— Ты! Ты ведь новенький?

— Кажется, да.

— Тогда действуй. — И он сунул Уильяму листок бумаги, на котором было что-то напечатано. — Только поскорее! Возьми такси. Не ходи за шляпой — время идет! Ты в газете работаешь!

Уильям прочитал: «Миссис Ститч. Мужской туалет, Слоун-стрит».

— Нам только что звонил оттуда полицейский. Узнай, что она там делает. Быстро!

Рядом с ними распахнулась дверь лифта.

— Вниз! — раздался гусарский крик.

— Давай!

Дверь захлопнулась. Лифт пулей понесся вниз. Через несколько секунд Уильям мчался на такси к Слоун-стрит.

Вокруг общественного туалета сгрудилась огромная толпа. Уильям беспомощно бегал вокруг и, подпрыгивая, старался разглядеть, что происходит, однако видел только шляпы, еще шляпы, а совсем уже вдали — полицейские шлемы. Сзади напирали новые зрители. Неожиданно кто-то пихнул его в бок чувствительнее, чем другие, и голос произнес:

— Пресса! Дайте пройти! Пропустите прессу!

Толпу буравил человек с фотоаппаратом.

— Пресса! Дорогу прессе!

Уильям пристроился за ним, за его узкими, стальными плечами, и они устремились к ступеням подземного туалета. Вскоре они добрались до ведущих вниз перил, возле которых и стояли полицейские. Человек с фотоаппаратом дружески им кивнул и стал спускаться. Уильям не отставал.

— Эй! — окликнул его полицейский. — А ты кто такой?

— Пресса, — отозвался Уильям. — Я из «Свиста».

— Все свои! — сказал сержант. — Двигай! Она внизу. Как она туда съехала и ничего не сломала — убей, не пойму!

У подножья ступеней, на фоне белого кафеля стоял, лаская глаз фотографа, маленький черный автомобиль. В нем, спокойно сложив руки на коленях, сидела самая красивая женщина, которую Уильям когда-либо видел, и дружелюбно беседовала с окружавшими ее репортерами и людьми в штатском.

— Вовсе не стоило поднимать такого шума, — говорила она. — Я просто ошиблась. Мне показалось, что сюда спускается человек, с которым я давно хотела поговорить, вот я и поехала за ним. Оказалось, что это совсем другой человек, но он был очень мил, а теперь я не могу отсюда выбраться. Я здесь уже полчаса, а у меня, поверьте, чрезвычайно много дел. Отчего бы вам не помочь мне, вместо того чтобы задавать все эти вопросы?

Шестеро мужчин подняли маленький автомобиль как пушинку и поставили его себе на плечи. Толпа радостным воплем приветствовала появление из земных недр черной лакированной крыши. Уильям замыкал шествие, рукой касаясь подножки. Автомобиль поставили на тротуар. Полицейские принялись расчищать дорогу.

— Неплохо! — сказал один из коллег Уильяма. — Вполне годится для вечернего выпуска.

Толпа начала редеть. Полицейские рассовывали по карманам чаевые. Фоторепортеры разбежались по лабораториям.

— Таппок, Таппок! — кричал кто-то радостно и вместе с тем раздраженно. — Вот вы где! Скорее назад!

Это был мистер Солтер.

— Когда я вернулся, вас уже не было. Счастье, что мне удалось узнать, где вы. Это ужасная ошибка, и кое-кто за нее заплатит, дорого заплатит! Ну же, скорее, садитесь в такси.

3

Двадцать минут спустя Уильям и мистер Солтер прошли первую из гигантских дверей, отделявших личные покои лорда Коппера от внешнего мира. Ковры здесь были толще, свет мягче, выражение на лицах — изможденнее. Пишущие машинки тоже были особые: их клавиши стучали не громче, чем пальцы епископа, барабанящего по бархатной кромке пюпитра. Телефоны не звонили, а мурлыкали, как угревшиеся кошки. Личные секретари, неслышно ступая, вели Уильяма и мистера Солтера к заветному пределу. Наконец они достигли массивных двойных дверей из новозеландского палисандра, блеск и роскошь которых извещали: «Только Мы отделяем вас от лорда Коппера». Мистер Солтер остановился и нажал на кнопку из искусственной слоновой кости.

— Сейчас на столе у лорда Коппера зажглась лампочка, — благоговейно произнес он. — Приготовьтесь к тому, что нам придется долго ждать.

Однако над их головами тотчас же вспыхнул зеленый свет, означавший, что они могут войти.

Лорд Коппер помещался за письменным столом. Он отпустил каких-то вассалов и поднялся навстречу Уильяму.

— Рад видеть вас, мистер Таппок. Давно хотел познакомиться. Мы с премьер-министром редко сходимся в оценках, но что касается вашего стиля — тут мы едины. Стиль исключительный, да… просто исключительный… Вы, Солтер, тоже садитесь. Мистер Таппок полностью экипирован?

— В общем, да, лорд Коппер.

— Прекрасно. Спецкору нужно соблюдать всего два правила: минимум багажа и максимум готовности. Не берите ничего, что в случае опасности не сможете унести собственноручно. И помните: вас подстерегают неожиданности. Те мелочи, которые дома всегда под рукой, как, скажем…

Он огляделся в поисках подходящего примера: комната, при своих огромных размерах, была почти лишена мебели. Его взгляд мельком задержался на бюсте леди Коппер (не годится), но он быстро нашелся:

— … моток веревки или лист жести может спасти в пампасах жизнь. Я бы на вашем месте взял несколько полых туб. Помню, как Хитчкок… сэр Джоселин Хитчкок, он когда-то у меня работал… не без таланта, конечно, но весьма ограниченный человек, совершенно не знал истории… Так вот, я помню, когда он был в Африке, то всегда пользовался для передачи донесений полыми тубами. По-моему, очень удобно. Возьмите их побольше.

Что касается Политики, то о ней, я думаю, у вас сложилось собственное мнение. Я никогда не давлю на своих корреспондентов. Британскому читателю нужно только одно — Свежие Новости. Помните, что правда на стороне Патриотов, и они победят. «Свист» их всемерно поддерживает. Но победить они должны быстро. Британского читателя не интересует война, которая тянется бесконечно. Несколько громких побед, два-три ярких примера личной храбрости Патриотов и торжественное вступление в столицу. Вот Война для «Свиста».

Доберетесь вы туда недели через три. Еще день-другой уйдет на то, чтобы во все вникнуть. Но потом мы ждем от вас развернутого сообщения, которое пойдет за вашей подписью. Наверное, все, так, Солтер?

— Совершенно верно, лорд Коппер.

Они с Уильямом встали.

Лорд Коппер не имел привычки вставать со своего места в течение утра дважды, но он перегнулся через стол и протянул Уильяму руку.

— До свидания, мистер Таппок. Желаю удачи. И помните: в середине июля — первая победа. Ждем.

Когда они вновь прошли через личные покои великого человека и оказались в более скромных и гуще населенных комнатах огромного здания, мистер Солтер тихо вздохнул.

— Верите ли, — сказал он, — я давно знаком с лордом Коппером и тем не менее часто убеждаюсь, что совсем его не знаю.

Прием, оказанный Уильяму, превосходил все, что помнил мистер Солтер. На Уильяма он теперь взирал чуть ли не с робостью.

— Уже час. Если вы хотите улететь дневным самолетом, то пора позаботиться о багаже, как вы думаете?

— Да.

— Надеюсь, что после беседы с лордом Коп пером у вас нет больше никаких вопросов?

— Честно говоря, один есть. Я так редко читаю газеты… Не могли бы вы сказать, кто с кем воюет в Эсмаилии?

— Кажется, Патриоты с Предателями.

— Да, но кто из них кто?

— О, вот этого я не знаю. Это — Политика. Ко мне она отношения не имеет. Надо было спросить лорда Коппера.

— По-моему, война идет между Красными и Черными.

— Да, но это не так просто. Видите ли, они все негры. Но фашисты запрещают называть себя черными из-за расовой гордости, поэтому они называют себя Белыми, в честь русской Белой армии. А большевики, наоборот, хотят, чтобы их называли черными — и тоже из-за расовой гордости. Поэтому, когда говорят «черные», то подразумевают «красные», а когда подразумевают «красные», то говорят «белые», а когда партия, которая называет себя «черные», говорит «предатели», то подразумевают тех, кого «черными» называем мы, но что имеем в виду мы, когда говорим «предатели», я вам сказать не могу. Впрочем, с нашей точки зрения, все будет просто. Лорду Копперу нужны только победы Патриотов, а ими называют себя обе стороны, так что все победы будут Патриотическими. На самом деле это, конечно, война между Россией, Германией, Италией и Японией, которые сражаются друг с другом на стороне Патриотов. Надеюсь, я ясно выражаюсь?

— В общем, да, — ответил Уильям, успевший освоить местный жаргон.

4

Советник по иностранным делам «Свиста» позвонил в универмаг, где Уильяму предстояло купить багаж, и предупредил управляющего о его появлении. В результате Уильяма прямо у лифта спортивного отдела встретил сам генерал Кратвел, личность легендарная, член Королевского клуба полководцев.

Ледник Кратвела на Шпицбергене, Водопад Кратвела в Венесуэле, Пик Кратвела на Памире, Петля Кратвела в Камберленде были вехами его путешествий. Безводное, скверно укрепленное место близ Салоник, при воспоминании о котором содрогались все, кто служил под началом генерала во время войны, носило название Кратвелова Плешь. Магазин платил ему шестьсот фунтов в год плюс комиссионные, из которых он, согласно контракту, обязан был отчислять членские взносы в Королевский клуб полководцев и оплачивать электропроцедуры, дававшие ему горный загар.

Прежде чем заговорить, генерал охватил Уильяма цепким взглядом. В любом другом отделе универмага его назвали бы рохлей, но здесь, на пороге «Игр и Приключений», он заслуживал более снисходительного имени — новичок.

— Первый раз едете в Эсмаилию? Тогда я смогу быть вам полезным. Вы, конечно, знаете, что я был там в девяносто седьмом году с беднягой «Цаплей» — Ларкином…

— Мне нужны полые тубы, — твердо произнес Уильям.

Лицо генерала потемнело. Слишком часто ему приходилось терпеть насмешки. На прошлой неделе — тот молодой идиот, якобы миссионер, теперь…

— А за каким хреном? — ласково спросил он.

— Буду переправлять в них донесения.

С такой же точно наглостью тот нахал попросил у него ружье-шпик, гвоздичные штифты и гвоздичный молот.

— Обратитесь к мисс Бартон, — сказал генерал и, отвернувшись, принялся с угрожающим видом рассматривать только что прибывшую партию кнутов из бизоньих шкур.

С мисс Бартон было проще.

— Можем предложить вам большой выбор трубчатых костей, — жизнерадостно сказала она. — Мясники разрубят их, как вы пожелаете.

Но Уильям, колебавшийся между клюшками для игры в поло и хоккейными клюшками, отобрал каждых по шесть, и рубить понесли их. Затем мисс Бартон повела его по другим отделам гигантского магазина. К тому времени, когда они расстались. Уильям приобрел хорошо и даже слишком хорошо меблированную палатку, трехмесячный запас продуктов, складное каноэ, британский флаг с флагштоком, ручной насос, стерилизационный агрегат, астролябию, шесть тропических костюмов, зюйдвестку, походный операционный стол с набором хирургических инструментов, портативный сейф с регулятором влажности, гарантировавший сохранность сигар в Красном море, и набор «Все для Рождества», в котором действительно было все, вплоть до костюма Санта-Клауса и подставки для омелы на треножнике,[4] а также палку, чтобы отбиваться от змей. Только отсутствие времени положило конец этим покупкам. В последний момент он схватил моток веревки, лист жести и удалился, провожаемый зловещим взглядом генерала Кратвела.

5

Было решено, что Уильям полетит в Париж, а оттуда на «Голубом экспрессе» доберется до Марселя. В бюро авиакомпании он прибыл вовремя. Багаж, следовавший за его такси в небольшом фургоне, произвел на служащих сильное впечатление.

— Вам придется доплатить сто три фунта, — сообщили они после того, как взвесили багаж.

— Ошибаетесь, не мне, — бодро отозвался Уильям и достал аккредитив.

Один из служащих позвонил в аэропорт Кройдон и заказал дополнительный самолет.

Мистер Паппенхакер из «Дейли Грош» летел вместе с ним. На него было скучно смотреть: весь его багаж составляли пишущая машинка и один-единственный маленький чемодан. Скромные наклейки «Messageries Maritimes»[5] были единственным, что отличало его от следовавших в Париж коммерсантов мужского и женского пола. Он читал маленькую арабскую грамматику, близоруко поднеся ее к носу и не замечая ничего вокруг. Центром общего внимания при переезде в Кройдон был Уильям, и он чувствовал, как в его сердце взмывает волна радостного возбуждения. Новенький багаж потрескивал и стучал на крыше автобуса: каноэ — об астролябию, сейф — о москитонепроницаемую коробку с одеждой. Сиденье напротив занимали полые тубы. За окном мелькали сады южного Лондона. Уильям находился в состоянии блаженного ступора. Он никогда не хотел ехать в Эсмаилию, как, впрочем, и в любую другую страну, не хотел зарабатывать пятьдесят фунтов в неделю и быть владельцем флага с флагштоком или походного операционного стола. Но когда он говорил мистеру Солтеру, что у него есть только два желания — жить дома и писать для «Свиста», — то он скрыл третье, потаенное и давнее желание, зародившееся лет пятнадцать назад, если не больше. Он очень сильно хотел хотя бы раз полететь на самолете. Но это желание настолько не совпадало с возможностями Таппок-магна, что Уильям никогда не высказывал его вслух и запрещал себе о нем думать. Никто из домашних не знал об этом секрете, кроме няни Блогс. Когда-то она обещала покатать его на самолете, если выиграет в Ирландский тотализатор, но после серии неудач решила, что это все козни католиков, и играть бросила. Таким образом, шансы Уильяма упали до нуля. Но мечта жила в его душе и обретала зримые очертания в мгновения между сном и пробуждением, в минуты физической усталости и внутреннего спокойствия, когда он в сумерках возвращался верхом домой после удачной охоты или потягивал второй стакан портвейна за праздничным обедом в честь очередного дня рождения кого-нибудь из многочисленных обитателей Таппок-магна. И вот теперь столь близкое осуществление этой мечты проступало сквозь окружавший его туман как единственно реальное и важное событие из всех, происходящих вокруг. Ввысь от дымоходов и гигантской араукарии, ввысь к облакам, радуге и синему небу, которые он так часто и поэтично поминал в «Луге и чаще», ввысь к самым стремительным ласточкам, ввысь от прикованных к земле барсука и сойки, ввысь от людей, городов, в край свободы, света и тишины — вот куда направлялся Уильям в автобусе авиакомпании. Он оглох, ослеп и не замечал ни пишущей машинки, ни полых туб.

В Кройдоне его встретили с величайшим почтением. К нему был приставлен специальный служащий: «Добрый день, мистер Таппок… Сюда, мистер Таппок… Не беспокойтесь о багаже, мистер Таппок…» На бетонной полосе стоял самолет Уильяма. Три пропеллера вращались: один едва заметно, другой быстрее, а третьего даже не было видно, слышался лишь его свист.

— Добрый день, мистер Таппок, — сказал человек в комбинезоне.

— Добрый день, мистер Таппок, — сказал человек в фуражке.

Паппенхакер и коммерсанты садились в другой, общий самолет. Уильям наблюдал, как грузят его багаж. Люди, похожие на тренеров по боксу, вкатывали его по двое на тележках с резиновыми колесами.

— Вещи на борту, мистер Таппок, — доложили они, притрагиваясь к козырькам фуражек.

Уильям одарил их серебром.

— Прошу прошения, мистер Таппок. — У локтя Уильяма возник человек в потрепанной мягкой шляпе. — Я еще не имел удовольствия поставить в ваш паспорт выездную визу.

ГЛАВА IV

1

— Ох, Таппок, Таппок, — сказал мистер Солтер. — Знаете, мне кажется, будет разумнее скрыть это досадное недоразумение от лорда Коппера. «Грош» опередит нас на день — а может, и больше. Лорд Коппер будет недоволен. У советника по иностранным делам или… у кого-нибудь еще могут быть неприятности.

Багаж Уильяма грудой лежал посреди византийского вестибюля. Даже здесь, под гигантскими позолоченными сводами, он казался громадным. Уильям и мистер Солтер с грустью смотрели на него.

— Все это отвезут к вам в гостиницу, а то, не дай Бог, доложат лорду Копперу. Заполните этот бланк для получения паспорта. Сфотографируют вас в художественном отделе, а в отделе религии у нас есть архидиакон, который заверит фотографию. После этого вам здесь до отъезда появляться не стоит. На корабль «Messageries» вы, конечно, не успеете, но завтра есть рейс «Р&О»[6] на Аден. Так тоже можно. Но помните, что официально вы уехали сегодня днем.

Был теплый, пахнущий бензином вечер. Уильям грустно вернулся в свой номер. На улицах продавали вечерние газеты. «Светская красавица в общественном туалете» — гласили заголовки. «Снова миссис Ститч».

Уильям вышел погулять в Гайд-парк. На помосте стоял чернокожий человек и объяснял немногочисленным слушателям, почему эсмаильские патриоты правы, а предатели нет. Уильям отвернулся и, к своему удивлению, заметил маленький черный автомобиль, который несся по газону, ловко объезжая влюбленные парочки. Уильям приподнял шляпу, но сидевшая за рулем смотрела прямо перед собой. Миссис Ститч только что узнала, что из зоопарка сбежал бабуин и залез на дерево в Кенсингтонском саду, и намеревалась поймать его.

— Кто построил пирамиды? — надрывался эсмаильский оратор. — Негр. Кто изобрел кровообращение организма? Негр. Леди и джентльмены, я спрашиваю вас, представителей великой и справедливой британской общественности, кто открыл Америку?

И Уильям печально побрел в гостиницу, где его ждал одинокий ужин и ранний сон.

2

На следующее утро Уильям узнал в паспортном отделе, что для въезда в Эсмаилию нужна виза.

— Не исключено, что вам понадобятся даже две, — сказали ему. — Кто-то открыл недавно конкурирующее представительство. Официально мы его, конечно, не признаем, но не помешает наведаться и туда тоже. Какую часть страны вы намерены посетить?

— Патриотическую.

— Тогда лучше запастись двумя визами.

Уильям отправился по первому адресу в Мейдавейл. Он позвонил, и через какое-то время на пороге появилась всклокоченная женщина.

— Это представительство Эсмаилии? — спросил он.

— Нет, тут живет доктор Кон, но его нет дома.

— Вот как… а мне нужна эсмаильская виза.

— Зайдите в другой раз. Может, она у него и есть, только он сюда редко заходит, и не раньше восьми вечера.

На лестничной площадке в глубине холла появилась нижняя половина другой женщины. Уильяму были видны шлепанцы и часть фланелевого халата.

— Кто там, Эффи?

— Мужчина.

— Скажи ему, что мы ничего не покупаем.

— Он спрашивает, даст ему доктор чего-то там или нет.

— Пусть сначала запишется на прием.

Ноги исчезли. Хлопнула дверь.

— Это миссис Кон, — сказала Эффи. — А чего еще от них ждать? Евреи!

— Какая досада, — сказал Уильям. — Мне дали этот адрес в паспортном отделе.

— Может, вам негр снизу нужен?

— Может быть.

— Так бы сразу и сказали. Он там, внизу.

И Уильям увидел, что к перилам подвальной лестницы прикреплен флаг — черное полотнище с красным серпом и молотом. Уильям спустился вниз и на двери между двумя мусорными баками увидел бумажку:

РЕСПУБЛИКА ЭСМАИЛИЯ.

ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВО И ГЕНЕРАЛЬНОЕ КОНСУЛЬСТВО

Если никого нет, оставляйте письма у старьевщика из дома № 162–6.

Уильям постучал, и ему отворил негр, которого он видел накануне вечером в Гайд-парке. Лицо его, на неискушенный взгляд Уильяма, ничем не отличалось от любого другого негритянского лица, но одежда была незабываемой.

— Могу ли я видеть эсмаильского генерального консула?

— Вы из газеты?

— В каком-то смысле — да.

— Входите. Это я. Как видите, персонала у нас пока не хватает.

Генеральный консул провел его в комнату, которая когда-то была швейцарской. На стенах висели фотографии негров в военной форме и в парадной европейской одежде. Образцы тропической продукции были представлены на столе и книжных полках. Еще в комнате находились: карта Эсмаилии, конторский мебельный гарнитур из восьми предметов и радио. Уильям сел. Генеральный консул выключил музыку и начал говорить.

— Борьба патриотов Эсмаилии, — сказал он, — это борьба цветных народов и пролетариата во всем мире. Эсмаильский рабочий стонет под игом прогнившего иностранного союза капиталистических эксплуататоров, попов и империалистов. Как гениально писал великий негр Карл Маркс…

Он говорил около двадцати минут. Черные, с розовыми ладонями, похожие на плавники кисти рук, выступающие из лиловых манжет, взлетали и шлепались о стол.

— Кто построил пирамиды? — спрашивал он. — Кто изобрел кровообращение организма?.. Африка — африканскому рабочему. Европа — африканскому рабочему. Азия, Океания, Америка, Арктика и Антарктика — африканскому рабочему!

Наконец он замолчал и стер с губ полоску пены.

— Я хотел бы получить визу, — робко сказал Уильям.

— А-а, — сказал генеральный консул и снова включил радио. — Вносите залог в пятьдесят фунтов и заполняйте анкету.

Уильям поклялся, что не сидел в тюрьме, не болеет заразными и дурными болезнями, не имеет намерений остаться в Эсмаилии на всю жизнь, не собирается свергнуть существующий политический строй, внес залог и был вознагражден штампом на первой странице нового паспорта.

— Желаю приятного путешествия, — сказал генеральный консул. — Говорят, это очень интересная страна.

— А разве вы не эсмаилец?

— Я? Конечно, нет. Я выпускник Баптистского колледжа в Антигуа. Но борьба эсмаильских рабочих — это борьба негритянских рабочих во всем мире.

— Да, — сказал Уильям. — Да. Наверное, так оно и есть. Большое спасибо.

— Кто открыл Америку? — обратился к его удалявшейся спине консул голосом, который легко перекрыл звуки радиоконцерта. — Кто выиграл мировую войну?

3

Конкурирующее представительство занимало более просторное помещение в одной из гостиниц Южного Кенсингтона. Из его окна гордо свешивалось белое полотнище с золотой свастикой. Дверь в номер отворил негр, одетый в белую шелковую рубашку, бриджи из оленьей кожи и охотничьи сапоги. Он щелкнул шпорами и вскинул руку в древнеримском салюте.

— Мне нужна виза.

Псевдоконсул провел его внутрь.

— Вам придется несколько минут подождать. Дело в том, что представительство открылось недавно и у нас еще кое-чего не хватает. Визовую печать принесут с минуты на минуту. Позвольте мне пока ознакомить вас с положением дел в Эсмаилии. Его часто искажают. Так, например, евреи из Женевы, живущие на русские деньги, распространили слух, что мы — черная раса. И таковы невежество, легковерие и пристрастность порочных европейских стран, что этот нелепый слух был подхвачен прессой. Прошу вас не верить ему. Как вы сами вскоре убедитесь, мы — чистокровные арийцы. На самом деле мы первые белые колонизаторы Северной Африки. То, что Стенли и Ливингстон сделали в прошлом столетии, наши эсмаильские предки совершили в каменном веке. Разумеется, много лет находясь под тропическим солнцем, они приобрели здоровый, в некоторых случаях даже темный загар. Но все авторитетные антропологи…

Уильям мял в руках паспорт и с тоской думал о ленче. Был уже второй час.

— Теперешнее так называемое правительство, стремящееся уничтожить великое наследие наших отцов и дедов…

Раздался стук. Псевдоконсул подошел к двери.

— Из писчебумажного магазина, — сказал голос, за которым стояло несколько поколений кокни. — С вас четыре шиллинга восемь пенсов.

— Спасибо… Вы свободны.

— Давайте четыре шиллинга восемь пенсов, или я ее опять унесу.

Последовала пауза. Псевдоконсул вернулся в комнату, где сидел Уильям.

— Оформление визы стоит пять шиллингов, — сказал он.

Уильям заплатил. Псевдоконсул вернулся с резиновой печатью, бренча четырьмя пенсами в карманах бриджей.

— Вы увидите в Эсмаилии памятники нашего славного прошлого, — сказал он, беря паспорт. — Я вам очень завидую.

— А разве вы не эсмаилец?

— Конечно, эсмаилец. По крови. Но мои предки давно переселились оттуда. Я вырос в Сьерра-Леоне.

И тут он открыл паспорт.

4

Колокола Сент-Брайда пробили четыре, когда, плотно поев, Уильям вернулся в «Мегалополитан».

— Ох, Таппок, Таппок, — сказал мистер Солтер. — Вам давно следовало быть на аэродроме. Что случилось на сей раз?

— Он сжег мой паспорт.

— Кто?

— Консул Патриотов.

— Почему?

— В нем стояла виза Предателей.

— Понятно. Как некстати. Если об этом узнает лорд Коппер, он будет весьма огорчен. Давайте пойдем к советнику по иностранным делам и спросим, что теперь делать.

На следующий день, вооруженный двумя паспортами, Уильям улетел из Кройдона на специальном самолете.

5

Летел он не один.

Пропеллеры гудели. Летчик бросил на землю сигарету и поправил шлем. Стюард закутал ноги Уильяма одеялом и нежно положил ему на колени комочек ваты, флакон с нюхательной солью и пустой бумажный пакет. Убрали трап. В этот момент от здания на краю летного поля отделились три человека и быстро направились в сторону самолета. Один из них был одет в длинный плащ песочного цвета. Козырек его клетчатой кепки был надвинут на глаза, высоко поднятый воротник защищал лицо и шею от урагана, поднятого пропеллерами. Он был маленького роста и шел торопливым шагом, но все равно было ясно, что это очень важная персона, чем-то неуловимо напоминавшая пекинеса-медалиста. Это впечатление усиливалось необычайным почтением, с которым к нему относились его спутники: гигант с солдатской выправкой, несший портфель, и высокопоставленный служащий авиационной компании в форме.

Служащий подошел к Уильяму и, напрягая голос, попросил у него позволения посадить в самолет еще одного пассажира и его слугу. Имя пассажира заглушил рев мотора.

— Мистер… Вы, конечно, знаете, кто он… единственный самолет… просьба из очень высоких кругов… бесконечно признателен… до Ле-Бурже.

Уильям сказал, что согласен, двое мужчин молча поклонились и заняли свои места. Служащий исчез. Маленький человек изящным движением заложил уши ватой и поглубже уселся в кресло. Дверь закрылась. Механики остались на земле. Самолет двинулся вперед, скрипя и подпрыгивая на неровной поверхности взлетной полосы, набрал скорость, перестал подпрыгивать, оторвался от земли, взмыл над чадом городских улиц и очень скоро завис, как бы вовсе без движения, над Ла-Маншем. Далеко внизу плыл пароход, и след от него лежал на яркой воде, как полоска дыма на ясном небе. Сердце Уильяма, взмывшее ввысь, ликовало, как ласточка.

6

Вскоре, к сожалению, они вернулись на землю. Маленький человек и его слуга незаметно растворились в толпе, и Уильям обнаружил, что со всех сторон окружен иностранцами. Его чемоданы и коробки, казалось, занимали весь ангар, и таможенники с нескрываемым любопытством приступили к досмотру.

— Tous sont des effets personnels — tous uses,[7] — вежливо сказал Уильям, но постепенно, с помощью клещей и рычагов весь багаж был вскрыт, и его экзотическое содержимое легло на столы.

Это был один из тех редких моментов, когда в обыденность натуральных шелков и запрещенной литературы ворвался пьянящий воздух приключений, один из тех моментов, которые могли вдохновить Руссо[8] на изображение джунглей. Такого восторга таможенники Ле-Бурже не испытывали, пожалуй, с тех самых пор, как изловили египтянку, делавшую «козу» искусственному младенцу, набитому гашишем.

— Comment dit-on humidor? — вопрошал расстроенный Уильям. — C'est une chose pour garder les cigars dans la Mer Rouge-et dedans ceci sont les affaires de Phopitale pour couper les bras et les jambes, vous comprenez — et ca c'est pour tuer les serpents et ceci est un bateau qui collapse et ces branches de mistletoe sont pour le Noël, pour baiser dessous, vous savez…[9]

— Monsieur, il ne faut pas se moquer les douanes.[10]

Одни только полые тубы были встречены с пониманием и сочувствием.

— Us sont pour porter les dépêches.

— C'est un Sport?

— Oui, oui, certainment — le Sport.[11]

— Это чтобы передавать депеши.

— Спортивные?

Здесь и на Лионском вокзале Уильям оставил много денег. Казалось, все носильщики Парижа стремились прийти ему на помощь и всем чиновникам нужна была его подпись на бесчисленных документах. Наконец он занял свое место и, когда поезд выехал из Парижа, нетвердо побрел в вагон-ресторан.

7

Напротив него, за столом, к которому его подвели, сидел пожилой человек, отчитывавший официанта на необычайно быстром и, судя по всему, выразительном арго. Его лысая спереди и на макушке голова имела необычную, коническую форму. Сзади и по бокам волосы были коротко острижены и выкрашены в густой, с пурпурным оттенком, каштановый цвет. Он был аккуратно, хотя и несколько чопорно для данного времени года одет и весь усыпан драгоценностями. Тусклый и широкий изумрудный кабошон украшал его галстук. Всякий раз, когда его руки, подчиняясь кульминациям и спадам произносимой речи, взлетали и опускались, на пальцах и в запонках полыхали рубины. Из одного кармана его жилета в другой тянулись через живот жемчуг и платина. Уильям подумал, кто он может быть по национальности, и решил, что, наверное, турок, но в этот момент человек заговорил голосом, который не был ни евроазиатским, ни левантийским, ни американским, ни латинским, ни тевтонским, а смесью их всех.

— Как только они видят, что перед ними англичанин, они думают, что могут сделать из него мартышку, — сказал он этим голосом. — Наш официант — швейцарец, а они хуже всех. Пытался заставить меня купить минеральную воду, хотя в графинах вода превосходная. Я немало выпил ее на своем веку и никогда в этом не раскаивался, а у меня весьма деликатный желудок. Позвольте вам налить?

Уильям сказал, что предпочитает вино.

— Вас интересует кларет? В Бордо у меня есть маленький виноградник — на противоположном склоне горы от Шато-Мутон-Ротшильд, где, по моему мнению, почва чуть менее деликатная, чем у меня. Приятно иметь то, что нравится друзьям. Они так добры, что считают, будто мой кларет можно пить. Разумеется, я его никогда не продавал. Это мое маленькое увлечение.

Он достал две таблетки — одну белую и круглую, другую черную и продолговатую — из табакерки эпохи рококо и положил их на скатерть рядом с тарелкой. Вынув из кармана крепдешиновый носовой платок, он тщательно протер свой стакан, налил в него мутной жидкости из бутылки с водой, проглотил лекарство и сказал:

— Вас удивляет то, что я заговорил с вами?

— Отчего же? — вежливо отозвался Уильям.

— Но это удивительно! Я положил себе за правило никогда не разговаривать с попутчиками. По правде говоря, я предпочитаю ужинать в купе. Но с вами мы встречаемся не в первый раз. Вы были так добры, что позволили мне сегодня днем лететь в вашем самолете. Я очень признателен вам за эту услугу.

— Не стоит благодарности, — сказал Уильям. — Рад, что смог помочь.

— Это был поступок англичанина — поступок соотечественника, — сказал маленький человек с безыскусной простотой. — Надеюсь, что настанет день, когда я смогу отплатить вам за вашу доброту… Наверняка настанет, — грустно добавил он. — Это одна из приятных, хотя подчас и обременительных привилегий человека моего положения — расплачиваться за получаемые услуги. Как правило, в несопоставимых масштабах.

— Прошу вас, забудьте об этом, — сказал Уильям.

— Я так всегда и делаю. Я стараюсь не препятствовать исчезновению из памяти приятных, но мимолетных дорожных впечатлений, однако опыт показывает, что рано или поздно мои благодетели напоминают мне о них… Вы едете до Лазурного берега?

— Нет, только до Марселя.

— Я обожаю Лазурный берег. Стараюсь бывать там ежегодно, но мне это не всегда удается. У меня столько забот — что естественно, — а зимой я очень много занимаюсь спортом. У меня в Центральных графствах есть маленькая псарня, держу там гончих.

— О! А в каком вы клубе?

— Возможно, вы о нем не слыхали. Территориально мы граничим с «Ферни». Мне кажется, там лучшее место для охоты в Англии. Это мое маленькое увлечение. Но порой, когда наступают холода, я тоскую о моем маленьком доме в Антибе. Мои друзья настолько добры, что считают, будто в нем вполне уютно. Надеюсь, что настанет день, когда вы почтите меня своим присутствием.

— Благодарю вас.

— Говорят, что купание намоем пляже просто дивное, но меня это не интересует. У меня там плантации цветущих деревьев — садоводы настолько снисходительны, что относятся к ним с интересом, — и самый большой из живущих в неволе осьминогов. Да и повар, готовящий простую морскую пищу, из лучших, что у меня служат. Мне достаточно этих простых радостей… Вы надолго в Марсель?

— Нет. Завтра я отплываю в Восточную Африку. В Эсмаилию, — прибавил Уильям с некоторой важностью.

И был тотчас же вознагражден. Его собеседник дважды моргнул и спросил со сдержанной учтивостью:

— Простите. Вероятно, я ослышался. Куда вы направляетесь?

— В Эсмаилию. Ну, знаете, туда, где идет какая-то война.

Возникла пауза. Затем последовал ответ:

— Да, название кажется мне знакомым. Я, должно быть, встречал его в газетах.

И, достав из сетки над головой томик догитлеровской немецкой поэзии, он погрузился в чтение, шевеля губами, как женщина, творящая молитву, и медленно переворачивая страницы.

Обед, как и поезд, привычно катился от неизменного консоме к неизбежному ликеру. Спутник Уильяма ел мало и не говорил ничего. С кофе он проглотил две алые капсулы. Затем он закрыл книгу любовной лирики и кивнул кому-то.

Сидевший за соседним столиком камердинер с солдатской выправкой встал и подошел к ним.

— Кутберт!

— Да, сэр?

Он неотрывно глядел на своего хозяина.

— Вы отдали проводнику мое постельное белье?

— Да, сэр.

— Проследите, чтобы он его как следует постелил. Потом можете ложиться спать. Вы помните, когда мы завтра встаем?

— Да, сэр. Благодарю вас, сэр. Спокойной ночи, сэр.

— Спокойной ночи, Кутберт…

Повернувшись к Уильяму, он сказал с теплотой в голосе:

— Это очень храбрый человек. Был моим денщиком во время войны. Никогда не отходил от меня ни на шаг, поэтому я представил его к кресту Виктории. Он и теперь всегда рядом. Неплохо вооружен, кстати.

Вернувшись в купе, Уильям долго лежал без сна, дремал, просыпался и наконец, подняв шторы, увидел виноградники, сливы и пахучий, пыльный кустарник.

8

В Марселе он заметил, что его вчерашний собеседник тоже сошел с поезда, но был слишком занят, чтобы задуматься над этим фактом. Уильям видел, как щеголеватый плотный господин скользнул за барьер, на несколько шагов опережая своего камердинера, но в ту же секунду тяжкое бремя заботы о багаже вытеснило из его головы все прочие мысли.

ГЛАВА V

1

Пароходы, на которые Уильям опоздал, были современными, комфортабельными и быстрыми — в отличие от «Francmaçon»,[12] на котором ему пришлось в результате плыть. Он был построен в эпоху паровых двигателей, меблирован соответственно вкусам той поры и предназначался для борений с крутыми волнами и ледяными ветрами Северной Атлантики. Конец июня в Суэцком заливе ему мало подходил. На палубах не было места для шезлонгов, в кабинах — вентиляторов, и проветривались они только через узкие амбразуры, приспособленные для отражения натиска совсем других ветров. Пассажиры безжизненно лежали на красных плюшевых диванах салона. Резные панели красного дерева надежно защищали их от морского воздуха, сверху нависал геральдический потолок. Свет к ним поступал как тусклый — через цветные стекла искусственных окон, так и слепяще-белый — через распахнутую дверь, откуда также доносились скрип лебедки, запах трюма и нагретого железа, топот босых ног и хриплый, злой голос второго помощника капитана.

Уильям сидел в жарком, мягком кресле с картой Эсмаилии на коленях. Глаза его были закрыты, голова лежала на груди. Он крепко спал и во сне видел свою школу, в которой преподавателями были негры, а директором — его бабушка, что не вызвало у него никакого удивления. В дюйме от его уха страшно громыхнуло что-то медное, и тихий голос произнес: «Опет, позалста». Яванец с гонгом двинулся осуществлять свою апокалиптическую миссию дальше, а Уильям остался сидеть, обливаясь потом и злясь, что его разбудили. Есть он не хотел.

Сидящий в соседнем кресле французский колониальный чиновник, никогда не расстававшийся со своими двумя детьми, проворно встал. Они впервые виделись с Уильямом в этот день и поэтому обменялись рукопожатием и посетовали на жару. Уильям уже усвоил, что каждое утро все пассажиры должны здороваться за руку.

— А мадам?

— Она страдает… Вы по-прежнему изучаете карту Эсмаилии? — Они вместе повернули за угол и стали спускаться в ресторан; чиновник вел спотыкающихся детей. — Это неинтересная страна.

— Да.

— И очень бедная! Если бы она была богатой, то давно принадлежала бы Англии. Зачем она вам нужна?

— Но она мне вовсе не нужна.

— В ней нет ни нефти, ни олова, ни золота, ни железа — ровным счетом ничего, — продолжал чиновник, раздражаясь при мысли о столь неуемной жадности собеседника. — Что вам там надо?

— Я журналист.

— О, для журналиста, конечно, любая страна — богатство.

За столом они были одни. Чиновник повязал вокруг горла салфетку, заткнул ее нижний конец за пояс и посадил на каждое колено по ребенку. Он всегда приступал к еде подобным образом и детей кормил из своей тарелки поочередно — досыта, до пресыщения. Протерев стакан концом скатерти, он положил туда лед и налил терпкого сине-красного вина, которое подавалось бесплатно. Маленькая девочка сделала глубокий глоток.

— Очень полезно для пищеварения, — пояснил отец, подливая вина сыну.

За столом оставалось еще три места: жены чиновника, капитана корабля и жены капитана. Двое последних стояли на мостике, наблюдая за разгрузкой. Капитан вел откровенно домашний образ жизни. Половина палубы была отдана в его распоряжение, и сквозь щели и перегородки виднелась широкая кровать на медных ножках и другая нетипичная для морского волка мебель. Жена капитана отгородила для себя еще и маленькую веранду, где стояли пальмы в кадках и сушилось белье. Там она проводила почти все свое время, что-то зашивая, гладя, и часто можно было видеть, как она, шлепая тапками, входит в рубку, вооруженная метелкой из перьев. Иногда она, окутанная пряными азиатскими ароматами, спускалась к столу, и к ногам ее жалась крошечная лысая собачка. Но в порту она всегда стояла рядом с мужем, улыбаясь агентам торговых компаний и инспекторам карантинной службы и зорко присматривая за движением контрабанды.

— Даже если представить, что в Эсмаилии есть нефть, — сказал чиновник, возобновляя разговор, который вел с первого дня путешествия, с тех самых пор, когда Уильям объяснил ему, кто он такой, — как вы ее оттуда вывезете?

— Но я не занимаюсь коммерцией. Я военный корреспондент.

— Война — это та же коммерция.

Знания Уильямом французского хватало ровно на то, чтобы говорить на общие темы и обмениваться вежливыми репликами. Словесные бои за обеденным столом изнуряли его, поэтому сейчас, как и прежде, он сдался на милость француза, проговорив «Peut-être»[13] с интонацией, в которой, как он надеялся, звучал галльский скептицизм, и перевел взгляд на предлагаемое ему блюдо.

Это была рыба — белая, холодная, с гарниром. Дети отвергли ее с криками ужаса. Она помещалась на подносе фальшивого серебра. Два больших коричневых пальца цветного стюарда вонзались в кольцо из майонеза. Овощные ромбы и завитушки симметрично расходились по глазированной спине рыбы. Уильям грустно смотрел на нее.

— Очень опасно! — сказал чиновник. — В тропиках легко получить заболевание кожи…

…Далеко, среди прохладных камней лежала форель — носом к истоку, задумчивая, сонная, в водах Таппок-магна. В небе летела неправдоподобно яркая стрекоза. Голубовато-пепельная, в шрамах от гриля, с белыми бусинами глаз, форель лежала на тяжелых серебряных блюдах. «Свежая зелень речного берега, выгоревшая терракота обоев в столовой, краски далекого Ханаана, брошенного рая, — думал Уильям, — где они? Вернусь я когда-нибудь в эти родные места?..»

— …Il faut manger, il faut vivre, — сказал француз, — qu'est-ce qu'il y a comme viande?[14]

И в этот момент, неожиданно, в раскаленной пустыне Уильяму был дан знак.

Чей-то голос произнес по-английски: «Не возражаете, если я брошу тут якорь?» — и у стола появился незнакомец, будто возник из воздуха, будто его наколдовал Уильям, а вернее, будто его наколдовал неопытный джинн, по-своему истолковавший невысказанное желание Уильяма.

Он был англичанином, но на первый взгляд не лучшего качества. Его полосатый фланелевый костюм хорошо подчеркивал талию, как любят говорить портные. Рукава пиджака были обужены по моде. Полдневная жара превратила его в морщинистую, мокрую, больших размеров тряпку, от которой шел пар. Двубортный жилет был расстегнут и открывал рубашку и подтяжки.

— Оделся не по погоде, — счел нужным пояснить англичанин. — Спешил!

Он тяжело плюхнулся на стул рядом с Уильямом и вытер салфеткой шею под воротником.

— Уф-ф… Что пьют на этой посудине?

Француз, с самого начала взиравший на него с неприязнью, наклонился вперед и язвительно заговорил.

Пришелец поощрительно улыбнулся ему и спросил Уильяма:

— Что говорит папаша семейства?

Уильям дословно перевел:

— Он говорит, что вы заняли место жены капитана.

— Да ну? И какая она из себя? Хорошенькая?

— Толстая, — ответил Уильям.

— Наверху с капитаном стояла какая-то тетка. То, что я называю «мечта дистрофика». Она?

— Да.

— Не годится. Для меня, во всяком случае.

Француз наклонился к Уильяму.

— Это столик капитана. Ваш друг может сидеть здесь, только если его пригласят.

— Я с ним не знаком, — сказал Уильям. — Это его дело.

— Капитан должен представить его нам. Это место занято.

— Надеюсь, я тут никому не мешаю, — сказал англичанин.

Стюард предложил ему рыбу. Он поглядел на нетронутые завитушки и положил себе кусок.

— Если хотите знать мое мнение, — сказал он бодро, с набитым ртом, — то рыба не фонтан, но я не любитель французской кухни. Эй ты. Альфонс, comprenez,[15] пинта горького?

Стюард изумленно посмотрел на него, потом на рыбу, потом снова на него.

— Не нраисса? — спросил он наконец.

— Не нраисса не то слово, только речь сейчас о другом. Мне нраисса большая кружка «Басса», «Уортингтона» или чего там у вас есть. Понимаешь, comme ça,[16] — он сделал вид, будто пьет. — Вы не знаете, как по-французски «пиво»?

Уильям постарался помочь.

Стюард радостно улыбнулся и закивал:

— Виски-сода?

— Ладно, Альфонс, твоя взяла. Тащи виски-соду. Beaucoup виски, beaucoup соды, tout de suite.[17] По правде говоря, — продолжал он, обращаясь к Уильяму, — с французским у меня не очень. Вы Таппок из «Свиста»? Знал, что вас встречу. Я Коркер из ВН. Только что погрузился, на час раньше, чем думал. Обалдеть можно: во вторник я еще был на Флит-стрит, получил приказ двигать в десять утра, успел на каирский самолет, всю ночь трясся в машине, и вот я здесь, цел-невредим и как огурчик. Слушайте, ребята, как вы можете есть эту рыбу?

— Мы ее не едим, — сказал Уильям.

— С душком, да?

— Совершенно верно.

— Мне тоже так показалось, — сказал Коркер, — как только я ее увидел. Эй, Альфонс, mauvais poisson, — parfum formidable — prenez — et portez vite le whisky,[18] живо, черный болван.

Француз продолжал кормить детей. Человеку, нянчащему двух отпрысков пяти и двух лет, которые к тому же едят очень неаккуратно, трудно сохранить надменность, но француз старался, и Коркер это заметил.

— Мамуля понимает по-английски? — спросил он Уильяма.

— Нет.

— Вот и хорошо. Гордый малый.

— Да.

— Любите la belle France?[19]

— Да как вам сказать… Я там никогда не был. Только когда садился на корабль.

— Подумать только, я тоже. Никогда не выезжал из Англии, кроме того раза, когда меня послали в Остенде освещать шахматный турнир. В шахматы играете?

— Нет.

— И я нет. Та еще работка была!

Стюард поставил на стол сифон и бутылку виски, на которой была наклеена этикетка: «Эдуард VIII. Очень Старое Настоящее Шотландское Виски. Андре Блох и Ко. Сайгон» и цветная картинка, с которой глядел через монокль щеголь эпохи Регентства.

— Альфонс, — сказал Коркер, — ты меня поражаешь.

— Не нраисса?

— Чему же тут нраисса?

— Виски-сода, — объяснял стюард терпеливо и нежно, как ребенку. — Кусно.

Коркер наполнил свой стакан, попробовал, сделал гримасу и вернулся к прерванной беседе.

— Скажи честно, ты что-нибудь слыхал об Эсмаилии до того, как тебя туда послали?

— Очень немного.

— Я тоже. И Суэцкий канал тоже не такой, как мне говорили. Знаешь, когда я пошел в журналисты, то думал, что иностранные корреспонденты знают все языки на свете и всю жизнь изучают международное положение. А мы с тобой? В понедельник после обеда я поехал в Ист-Шин расспросить кое о чем одну вдову, у которой муж разбился с чемпионкой по велосипедному спорту. Оказалось, что это не та вдова, и вообще не вдова, ее муж вернулся с работы, когда я там был, и вышло некрасиво. На следующий день меня вызывает шеф и говорит: «Коркер, отправляйся в Эсмаилию». Я спрашиваю: «Это в пригороде?» А он небрежно так отвечает: «Это в Восточной Африке. Готовь чемодан». — «А что там?» — спрашиваю. «Да негры заваруху устроили, война у них. Ничего особенного, по-моему, но газеты шлют людей, придется ехать, — говорит он. — Будешь очевидцем. Не забывай про местный колорит. И полегче с расходами». — «Почему они воюют?» — спрашиваю. А он отвечает: «Вот ты и узнаешь». Но я до сих пор не узнал. А ты?

— Я тоже.

— С другой стороны, это, наверное, не важно. Лично я считаю, что зарубежные новости ни в какое сравнение не идут с настоящими новостями — по крайней мере с такими, которые дают ВН.

— Извините, — сказал Уильям. — Боюсь, что я плохо знаю современную прессу. Что такое ВН?

— Ты серьезно?

— Да, — сказал Уильям, — серьезно.

— Никогда не слыхал о «Всеобщих новостях»?

— Боюсь, что нет.

— Ну, не скажу, что мы самое большое агентство новостей в стране, — газеты пофорсистей нас недолюбливают, — но уж, конечно, самое лихое.

— Простите, — сказал Уильям, — а что такое агентство новостей?

Коркер объяснил.

— То есть все, о чем вы сообщаете, попадает в «Свист»?

— С этим как раз дело обстоит сложнее. У нас с вами в последнее время были неприятности. Вроде бы на вас подали в суд за клевету, а виноват в этом кто-то из наших. Но возьми другие агентства, и сам увидишь — мы ничем не хуже. Меня послали специальным корреспондентом.

— Тогда зачем им было посылать меня?

— Все газеты посылают специальных корреспондентов.

— И все газеты пользуются сообщениями трех-четырех агентств?

— Верно.

— Но если мы все будем посылать одно и то же, какой в этом смысл?

— Никакого, если б было так.

— А разве не получится неразбериха, если мы все будем посылать разные сообщения?

— Тогда у них будет выбор. Разные газеты ведут разную политику, а значит, и новости у них должны быть разные.

Они отправились в бар и выпили кофе.

Лебедки умолкли. Люки закрылись. Торговые агенты торжественно прощались с женой капитана. Коркер откинулся на спинку плюшевого кресла и закурил большую сигару.

— Получил в подарок от туземца, у которого купил барахло, — объяснил он. — Ты много барахла купил?

— Барахла?

— Восточного барахла — сувениров.

— Нет, — сказал Уильям.

— А я их собираю, — сказал Коркер. — Ни за чем особенным, конечно, не гонюсь. Я потому и обрадовался, что меня в Эсмаилию послали. На Востоке можно набрать много полезного. Но по тому, что я слышал, загорать на солнышке не придется. Конкуренция не на жизнь, а на смерть. Вот где я тебе завидую. Ты работаешь на газету. Тебе надо только успеть с сообщением к выпуску. А мы весь день друг за другом гоняемся.

— Но газеты не могут пользоваться нашими сообщениями раньше, чем вашими.

— Так-то оно так, но они пользуются теми, которые приходят первыми.

— Но если первые ничем не отличаются от вторых, третьих и четвертых и если все они приходят к одному выпуску?..

Коркер посмотрел на него с грустью.

— Я чувствую, тебе еще учиться и учиться. Запомни: новости — это то, что хочет читать человек, которого на самом деле ничего не интересует. И новости эти новые до тех пор, пока он их не прочитал. Потом они умирают. Нам платят деньги за то, чтобы мы поставляли новости. Если кто-то посылает сообщение до нас, то наше сообщение — уже не новости. Разумеется, есть колорит. Колорит — это много пены вокруг нуля. Его легко писать, легко читать, но телеграфом он стоит дорого, поэтому с колоритом приходится быть осторожным. Понятно?

— Кажется, да.

В тот день Уильям многое узнал о журналистике. «Francmaçon» снялся с якоря, развернулся, проплыл сквозь желтые холмы и вышел в открытое море, а Коркер все излагал и излагал ему героическую историю Флит-стрит. Он рассказывал о хрестоматийных сенсациях и розыгрышах. О признаниях, вырванных у впавших в истерику подсудимых. О тонких намеках и сложных играх. О пряных и ловких вымыслах, составляющих новейшую историю. О дерзкой, откровенной лжи, превращающей рядового журналиста в звезду. О том, как Венлок Джейкс, американский журналист номер один, потряс мир свидетельствами очевидца с тонущей «Лузитании» за четыре часа до того, как она пошла ко дну. О том, как Хитчкок, английский Джейкс, не поднимаясь из-за письменного стола в Лондоне, день за днем воссоздавал ужасы мессинского землетрясения. Как самому Коркеру каких-нибудь три месяца назад посчастливилось застать вдову пэра в застрявшем между этажами лифте.

— Из-за этой истории меня сюда и послали, — сказал Коркер. — Шеф обещал, что, как только подвернется что-нибудь из ряда вон, он отдаст это мне. Кто бы мог подумать, что я окажусь здесь!

Во многих историях Коркера фигурировал легендарный Венлок Джейкс.

— …по всей Америке. Получает тысячу долларов в неделю. Если он где-то появился, можешь быть уверен, что это самая горячая точка в мире.

Был такой случай, когда Джейкс поехал освещать революцию в одной балканской столице. В поезде он проспал, вышел не на той станции, что ошибся, не заметил, поехал прямо в гостиницу и послал телеграмму в тысячу слов о баррикадах на улицах, пылающих церквах, о пулеметной стрельбе, вторящей треску его пишущей машинки, о мертвом ребенке, похожем на сломанную куклу, который лежит на пустынной улице под его окном, — короче, сам знаешь.

В редакции, конечно, удивились, когда получили телеграмму не из той страны, но они верили Джейксу и поместили репортаж в шести центральных газетах. В тот же день все специальные корреспонденты в Европе получили приказ двигаться в эту страну и повалили туда валом. Все было тихо, но поскольку за «тихо» денег не платят, а Джейкс продолжал выдавать по тысяче слов в день про кровь и насилие, им пришлось подключиться. В результате — правительственный кризис, финансовая паника, военное положение, спешная мобилизация, голод, восстание — и пожалуйста: меньше чем через неделю там действительно произошла революция, все точно по Джейксу. А еще говорят, что не стоит преувеличивать влияния прессы.

Но самое интересное, что Нобелевскую премию мира ему дали за правдивое отображение событий, то есть за колорит — представляешь?

К концу этого повествования (роль Уильяма сводилась к выражению изумления) Коркер начал беспокойно поводить плечами, запускать пятерню за пазуху и чесать грудь. Закатав рукава, он пристально рассматривал руки, которые на глазах раздувались и краснели.

Это была рыба.

2

Два дня Коркера терзала крапивница, затем ему стало лучше.

Уильям часто видел, как он, голый по пояс и в пижамных штанах, сидит перед открытой дверью своей каюты и печатает длинные, подробные письма жене, поливая себя водой с уксусом по предписанию корабельного врача. Часто его распухшее лицо возникало над ведущей в ресторан лестницей, и раздраженный голос требовал минеральной.

— Он страдает, — с удовлетворением говорил французский чиновник.

Лишь когда они подходили к Адену, крапивница поутихла и Коркер спустился к ужину. Уильям тут же поспешил к нему с радиограммой, которая пришла утром и повергла его в тяжкое недоумение. Текст ее был таким:

ОППОЗИЦИЯ МОЛНИРУЕТ ПЛЮС ПЛЮС ФРОНТ ТОЧКА

АДЕН ВОЙНА ПЛЮС ИССЛЕДУЙТЕ АДЕН СВИСТ.

— Ничего не понимаю, — сказал Уильям.

— Да?

— Ясно только, что я должен остаться в Адене.

— Да? — Лицо Коркера, по-прежнему ярко раскрашенное, не выражало ровным счетом ничего.

— Как вы считаете, что я должен делать?

— Только то, что тебе приказано, старина.

— Наверное, вы правы.

— Ну конечно!

Но Уильяма продолжали мучить сомнения.

— Все равно, как ни читай, смысла нет. Может, радист что-то напутал? — сказал он после долгого раздумья.

— Спроси у него, — предложил Коркер, почесываясь. — А мне пора. Давно я к уксусу не прикладывался.

Уильяму показалось, что Коркер ведет себя холодно. Возможно, виной тому была крапивница.

3

На следующее утро они вошли в Аденский залив. Стюарды развили необычайно бурную деятельность, как бы стремясь реабилитироваться за десятидневное безделье, и приставали к пассажирам с множеством мелких услуг. Багаж вынесли на палубу. В ожидании таможенного катера был спущен трап. Облокотившись о гакаборт, Уильям смотрел на лысую гору шлака, видневшуюся в полумиле от корабля. В этом городе не хотелось оставаться надолго. Что там было «исследовать»? На море стоял мертвый штиль, оно было усеяно мусором тысяч кораблей, как тщательно загаженная пикниковая площадка, и лежало бы совсем неподвижно и безмолвно, если бы не лодка араба, торгующего слонами из искусственной слоновой кости. Рядом с Уильямом Коркер отчаянно торговался из-за самой большой игрушки.

Из радиорубки вышел матрос и протянул Уильяму листок бумаги.

— Тут что-то про вас, — сказал он.

Уильям прочитал:

РАБОТАЯ СВИСТОМ ИЗБЕГАТЬ ПОВТОРА ТАППОКА БРЕД.

— Что это значит? — спросил Уильям Коркера.

— Это значит, что наши шефы договорились между собой в Лондоне. Вы будете пользоваться нашими сообщениями, а значит, и мы с тобой можем работать вместе.

— А почему бред?

— Это наша кодовая подпись на телеграммах.

Коркер завершил торг, перевел с грехом пополам франки в рупии, нещадно переплатил и поднял на веревке своего слона. Затем он небрежно спросил:

— Кстати, вчерашняя телеграмма у тебя?

Уильям достал из кармана полоску бумаги.

— Хочешь знать, что в ней? «Оппозиция молнирует» значит, что конкурирующие газеты много пишут о том, зачем нас послали. «Плюс плюс фронт» — как можно скорее отправляйся на фронт. Ну, точка — понятно, конец предложения. «Аден война плюс» — говорят, что в Адене объявлено военное положение. «Исследуйте Аден» — проверь этот слух и сообщи результаты.

— Господи Боже мой! — сказал Уильям. — Большое спасибо. Как это удивительно!.. Значит, мне совсем не нужно оставаться в Адене?

— Не нужно, старина.

— Почему же вы мне вчера об этом не сказали?

— Старина, пойми меня правильно. Вчера мы были соперниками. Как я мог допустить, чтобы ты опередил меня? Пусть лучше «Свист» обращается в ВН. Смеешься? А я чуть из штанов не выпрыгнул. Но, видно, они и без нас договорились. Рад, что могу опереться на тебя, старина. Кстати, пока мы работаем вместе, не показывай никому служебных телеграмм, ладно?

И, радостно прижимая к груди слона, Коркер удалился в каюту.

На корабль поднялись чиновники паспортного контроля и прошли в курительную первого класса. Пассажиры, которым нужно было сходить в Адене, собрались в коридоре. Уильям и Коркер быстро получили назад свои паспорта. Пробираясь через толпу разноцветных и разноязыких людей, появившихся из недр парохода, Уильям заметил среди них с иголочки одетого, плотного человека, от которого пахло лосьоном для волос, хорошим мылом и дорогими духами. Посверкивали драгоценные камни, сияла, отражая солнечный свет, конической формы лысина. Это был попутчик Уильяма по «Голубому экспрессу». Они тепло поздоровались.

— Я вас здесь ни разу не видел, — сказал Уильям.

— Я вас тоже. К сожалению, я не знал, что вы едете с нами, иначе пригласил бы вас отужинать в моем маленьком люксе. Я стараюсь не афишировать свое присутствие, когда путешествую морем. Так легко завести знакомства, которыми будешь тяготиться впоследствии!

— Я думал, вы едете в Антиб. Что привело вас сюда?

— Климат, — ответил его собеседник просто. — Зов солнца.

Чиновники замешкались у своего стола, разглядывая один из лежащих перед ними паспортов.

— Интересно, как этот тип произносит свое имя? — спросил первый офицер.

— Убей, не скажу, — отозвался второй.

— У кого коста-риканский паспорт? — громко спросил первый чиновник.

Индус, у которого не было паспорта, попытался заявить на него права, но был изобличен во лжи и задержан.

— Извините, — сказал лысый знакомый Уильяма, — мне нужно уладить небольшое дело с этими джентльменами.

И он в сопровождении камердинера подошел к столу.

— Кто этот красавчик? — спросил Коркер.

— Хотите верьте, хотите нет, не имею ни малейшего представления, — ответил Уильям.

Улаживание заняло много времени. Попутчика Уильяма не было среди спускавшихся по трапу пассажиров, но когда они, набившись в маленький катер, тяжело ползли к берегу, мимо в вихре радужных брызг промчался, взлетая на волнах и обдав соленой влагой их фальшборт, глиссер. В нем сидели камердинер Кутберт и его загадочный хозяин.

4

В Адене они провели два дня в ожидании маленького парохода, который должен был отвезти их в Африку. Уильям и Коркер осмотрели чучело русалки и копи царя Соломона. Коркер купил несколько японских шалей и набор подносов из Бенареса. За несколько часов, проведенных в Каире, он успел приобрести несколько сигаретниц, янтарное ожерелье и миниатюрную гробницу Тутанхамона. Его номер в гостинице напоминал магазин восточных товаров.

— Я от Востока просто балдею, — говорил он. — Моя супруга с ума сойдет, когда я все это перед ней выложу.

Так он отдыхал. Работая же, попробовал взять интервью у британского посла и получил отказ; попытал счастья у капитана английского судна, заправлявшегося углем перед круизом по Персидскому заливу, и тоже получил отказ; наконец провел два часа в беседе с экскурсоводом-арабом и за двадцать рупий набрал материал, которого хватило на обстоятельный репортаж о военных укреплениях города.

— Нам нет смысла писать об этом обоим, — сказал он Уильяму. — Ты лучше нажми на британскую близорукость. Если подойдет, они смогут сделать материал типа «Аден, форпост британской безопасности в неспокойном регионе, по-прежнему погружен в бюрократическую летаргию…» и так далее.

— Господи помилуй! Как же мне это сказать?

— Ну, это просто, старина. Телеграфируй три слова: АДЕН ВОЙНА МИНУС.

На третье утро они отплыли в маленький итальянский порт, откуда железная дорога вела в горы независимой Эсмаилии.

5

В Лондоне герцогиня Стейлская давала бал. Джон Таппок отправился туда в надежде найти миссис Ститч. Она любила такие балы. Полчаса он разыскивал ее между колоннами и арками, но под ними не было никого, кроме оживленных и энергичных представителей старшего поколения. Пожилых графинь окружали спутники с безукоризненными манерами. Молодое поколение — немногословные, занятые друг другом пары — курсировало между танцевальным залом и буфетом. Танцы не были важной составной частью бала: у всех дочерей герцогини были блестящие браки. В одиннадцать часов столовая была полна веселых пожилых едоков.

Джон Таппок обошел в поисках миссис Ститч весь дом, боясь упустить ее, потому что она всегда уезжала в час ночи. И действительно, миссис Ститч уже собиралась домой, когда он наконец нашел ее в туалетной герцога, где она, сидя на постели, ела foie-gras рожком из слоновой кости. Трое пожилых воздыхателей злобно посмотрели на Джона.

— Джон, — сказала она, — вот уж не ожидала вас здесь встретить! Я думала, вы уехали на войну.

— Мне кажется, нам пора, Джулия, — сказали три бравых старикана.

— Подождите меня внизу, — сказала миссис Ститч.

— Вы помните, что мы идем в Оперу в пятницу? — произнес один.

— Надеюсь, Джозефине понравится нефритовая лошадка, — произнес второй.

— Вы ведь будете в воскресенье у Алисы? — произнес третий.

Когда они ушли, миссис Ститч повернулась к Джону.

— Мне тоже пора. Расскажите в двух словах: что случилось? Я помню, как мне звонил лорд Коппер. Он сказал, что вы уехали.

— А мне никто не звонил. Я в глупейшем положении.

— Из-за американки?

— Да. Мы простились две недели назад. Она надела мне на шею талисман — поросенка мореного дуба из Типперери. У нас обоих в глазах стояли слезы. С тех пор я не решаюсь выходить на улицу или отвечать на телефонные звонки. К герцогине я приехал только потому, что ее здесь не может быть.

— Бедный Джон… Что могло произойти? Но поросенок мореного дуба — это прелестно!

Книга вторая

Камни — 20 фунтов

ГЛАВА I

1

До Эсмаилии, этого счастливого содружества народов, трудно добраться из любой части света. Она размешается на северо-востоке Африки, оправдывая своим местоположением и формой метафору, которую часто используют применительно к ней — «Сердце Черного Континента». Пустыни, леса и болота, по которым бродят кровожадные кочевники, защищают подступы к ней из тех привилегированных районов, которые были отданы стратегами Берлина и Женевы европейским учителям. В горах обитает недружелюбное Верхнее племя, проводящее дни в полной праздности, что доступно только тем народам, которых не гложет любопытство или жажда творчества.

В семидесятые годы прошлого века в Эсмаилии, или рядом с ней, побывало много храбрых европейцев, оснащенных, как положено, фонографами, часами с кукушкой, оперными шляпами, проектами договоров и флагами стран, которые им пришлось покинуть. Они приезжали как миссионеры, послы, торговцы, золотоискатели, ученые. Никто из них не вернулся. Их съели, всех до одного. Некоторых — сырыми, некоторых запеченными, с приправами, в зависимости от традиций местной кухни и фазы луны (эсмаильская элита уже много веков исповедовала христианскую веру и не могла позволить себе публично поедать сырое человеческое мясо в Великий пост без специального и дорогостоящего разрешения епископа). Каратели больше страдали сами, чем наносили вреда, и в девяностые годы развитие страны приобрело мирный характер. Европейские государства независимо друг от друга пришли к выводу, что этот бессмысленный кусок территории им не нужен. Видеть там соседа было бы, конечно, неприятно, но еще неприятнее было осваивать эту страну самим. Поэтому с общего согласия Эсмаилию исключили из всех перспективных списков развития, и ей была гарантирована неприкосновенность. Поскольку у племен, не связанных между собой ни языком, ни историей, ни традициями, ни религией, не было общей формы правления, то страну назвали республикой. Комиссия юристов, собранных из университетов, составила конституцию, предусмотрев двухпалатный парламент, пропорциональную систему представительства с правом передачи голоса, исполнительную власть, назначаемую президентом по рекомендации обеих палат, независимое правосудие, свободу вероисповеданий, отделение школы от церкви, habeas corpus,[20] свободу торговли, фондовую биржу, чартерные корпорации и много других приятных нововведений. Первым президентом был назначен набожный негр из Алабамы по имени Самуэль Смайлз Джексон, и казалось, сама история подтвердила мудрость этого выбора, поскольку сорок лет спустя пост своего деда занимал мистер Ратбон Джексон, сменивший на нем своего отца Панкхерста, а ключевые государственные посты делили между собой господа Гарнет Джексон, Мандер Джексон и Хаксли Джексон (дядя и братья президента), а также миссис Атол, урожденная Джексон (его тетка). Столь велика была любовь жителей республики к этому семейству, что всеобщие выборы были больше известны как «Джексонианы», где бы и когда бы они ни проходили. По конституции выборы должны были проводиться раз в пять лет, но местные средства сообщения не позволяли всем избирательным округам голосовать одновременно, поэтому возникла традиция, по которой кандидат от Джексонов и представитель избирательной комиссии наведывались по очереди в доступные для передвижения районы республики и устраивали там шестидневный пир для предводителей всех местных племен, после чего осоловевшие аборигены проводили, как предписывалось конституцией, тайное голосование.

Было признано необходимым совместить функции министра обороны и министра внутренних дел, которые выпало исполнять энергичному и умелому генералу Голанцу Джексону. Его вооруженные силы в основном состояли из двух частей: Эсмаильского ослино-налогового подразделения и Акцизного артиллерийского корпуса с небольшим Исполнительным артиллерийским батальоном, присматривавшим за наследниками влиятельных фамилий. Задачей этих частей являлся сбор фондов, просвещенное использование которых так много сделало для поднятия авторитета президента Джексона у редких иностранных гостей столицы. В конце каждого финансового года всадники генерала Джексона седлали ослов и углублялись в окружавшие столицу земли, преследуя бегущее население, и возвращались в день подведения баланса, нагруженные имуществом наименее проворных. Кофе и шкуры, серебряные монеты, домашний скот и оружие доставлялись на государственные склады и проходили там сортировку. Потом выплачивалось жалованье, погашалась национальная задолженность в банке и в присутствии дипломатического корпуса производились пожертвования в пользу Общерелигиозных технических школ совместного обучения имени Джексона и других гуманитарных заведений. Когда была создана Лига Наций, Эсмаилия стала ее членом.

Можно утверждать, что при таком либеральном и прогрессивном режиме республика процветала. Правда, столица, Джексонбург, непомерно разрослась, и ее улицы и хижины были переполнены безземельными жителями как местного, так и отдаленного происхождения, а прилегавшие к ней территории обезлюдели, так что для добычи налогов генералу Голанцу Джексону приходилось трогаться в путь раньше и углубляться дальше. Однако на главной улице размещались агентства крупнейших фирм Европы и Америки. Более того, к побережью Красного моря тянулась железная дорога, дававшая устойчивый приток импортных товаров, которые избавляли эсмаильцев от необходимости производить то немногое, что они умели, а постоянно кренящийся торговый баланс выправлялся гибкой системой закона о банкротстве. В отдаленных же провинциях, непроходимых для генерала Голанца, эсмаильцы предавались исконным местным занятиям: разбою, рабскому труду и безделью, пребывая в счастливом неведении своей связи с городом, о котором лишь до некоторых доходили туманные и удивительные слухи.

Немногочисленных политических деятелей, попадавших в Джексонбург, встречали с почетом, развлекали, возили по городу, и они возвращались домой с благоприятными отзывами. Иногда в леса, граничившие с соседними доминионами, забредали приехавшие на сафари охотники, и если они возвращались домой, то до конца дней были обеспечены застольными анекдотами, а посему везде являлись желанными гостями… За несколько месяцев до поездки Таппока никто в Европе не знал о подводных течениях, будоражащих эсмаильскую политику. В Эсмаилии о них тоже мало кому было известно.

Все началось на Рождество со скандала в семье Джексонов. К Пасхе городу, который еще недавно был образцом взаимного согласия, грозила гражданская война.

Дело в том, что мистер Смайлз Соум стал лидером фашистов. Джексон лишь на четверть, он был по материнской линии внуком президента Самуэля Смайлза и на три четверти эсмаильцем. Кровное родство давало ему право на службу с приличным жалованьем, но в семье он котировался низко и занимал должность заместителя Директора общественной морали.

Ссоры в правящей семье были нередким событием. Они происходили обычно после похорон, свадеб и прочих совместных торжеств и неизменно заканчивались перераспределением государственных постов. О том, что мистер Смайлз недоволен своим местом в министерстве общественной морали, судачили на всех базарах, но когда он после рождественской стычки исчез из города, а затем издал манифест, который, по свидетельству его знавших, никак не мог написать сам, многие сошлись на том, что это не только нарушение прецедента, но и заря новой эры в истории Эсмаилии.

Вызванное им к жизни движение белорубашечников не имело корней в эсмаильской политике. Суть его сводилась к следующему: Джексоны исчерпали себя, они тираны и пришлые люди. Эсмаильцы — белая раса и под руководством Смайл за очистится от пигментной скверны. Джексоны лишили Эсмаилию участия в мировой войне, потому она не может пользоваться плодами победы. Вступив в Лигу Наций, Джексоны отдали Эсмаилию на откуп международным негритянским монополиям и тайному террористическому союзу негров-большевиков. На их совести — эндемические и эпидемические заболевания, поражающие скот, посевы и людей. Эсмаильцы, пожинающие плоды опрометчивости или невезения в финансовых и семейных делах, являются жертвами международного джексонизма и должны сплотиться вокруг Смайлза.

Реакции со стороны Джексонов не последовало. Жизнь в Эсмаилии текла по-прежнему, и купец-армянин с Главной улицы, выписавший большую партию белых хлопчатобумажных рубах, терпел убытки. Однако в Москве, Гарлеме, Блумсбери и Либерии заволновались. Джексоновский скандал, подхваченный сотнями прогрессивных изданий и кружками левого толка, обрел идеологические формы.

Смайлз олицетворял международные финансы, порабощение рабочих, власть духовенства. Эсмаилия была черной. Джексоны были черными, коллективная безопасность, демократия и диктатура пролетариата тоже были черными. Джексоны из этого мало что поняли, но результаты прогрессивной деятельности не замедлили сказаться. В пользу правящего семейства по английским церквам и университетам начали собирать пожертвования. Большой шум в Эсмаилии наделали три негашеные почтовые марки (по пенсу за штуку), присланные президенту «маленькой дочкой рабочего с Бедфордсквер».[21]

В крупных европейских городах как грибы повырастали «консульства патриотов», занявшихся контрпропагандой.

В Джексонбург устремились журналисты. Стоял сезон дождей, когда обычно жизнь замирала, но в этом году все было наоборот. К сентябрю дожди должны были прекратиться, и взамен, по всеобщему мнению, следовало ожидать войны. Так полагали за пределами страны, а пока эсмаильцы со свойственной их расе безмятежностью пожинали плоды нежданной удачи.

2

Гостиница «Либерти» в Джексонбурге была объята воскресным покоем, который вскоре должен был нарушить поезд, раз в неделю прибывавший с побережья, но сейчас, в четыре, все было тихо. Радиостанция была заперта, и все пятнадцать журналистов отдыхали. Миссис Пэр Рассел Джексон бродила в чулках по некрашеному полу бара в поисках крупного окурка. Найдя такой, она запихнула его в трубку и уселась в кресло-качалку почитать Библию. Снаружи — а также в двух или трех местах внутри — потоками лил дождь. Он монотонно, без устали молотил по железной крыше, бурлил и булькал в устьях проторенных им уличных рек, мутной лужей натекал под дверь. Миссис Пэр Рассел Джексон глубоко затянулась, послюнила палец и перевернула страницу Священного Писания. До чего же было хорошо, когда все эти шумные белые люди сидели по своим комнатам, совсем как в старое время! Конечно, они платили огромные деньги, эти журналисты — голова идет кругом, сколько! — но и хлопот доставляли много. К тому же к ним ходила малопочтенная публика: индийцы, эсмаильцы из каких-то Богом забытых деревень и частично белая беднота из города, полицейские, попрошайки, переводчики, осведомители, гиды — совсем не те, кого миссис Пэр Рассел Джексон хотела бы видеть в своей гостинице. На них надо было стирать, они целыми днями пили, болтали по телефону, носились по грязи в такси, проявляли пленку, приставали с расспросами к ее почтенным старым постояльцам — короче, никому не давали покоя.

Даже сейчас они не сидели без дела. Суровое ремесло вытравило из них склонность к неге.

Наверху, в своей комнате мистер Венлок Джейкс работал над будущей книгой «Под горностаевой мантией», исследующей подводные течения английской политической и общественной жизни. «Я никогда не забуду тот вечер, — отстукивал он на машинке, — когда король Эдуард отрекся от престола. Сайлес Шок из „Нью-Йорк гардиан“ пригласил меня отобедать с ним в „Савое“. Другие приглашенные были шестью самыми влиятельными мужчинами и женщинами Англии, теми мужчинами и женщинами, которые существуют только в Англии. Их имена редко встречаются в газетах, но они держат в своих руках государственный кошелек. Слева от меня сидела миссис Тиффин, жена знаменитого издателя, справа — Пруденс Блэнк, которую мне представили как британскую „Марию Селену Уилмарк“, напротив — Джон Титмусс, чей письменный стол „Ньюз кроникл“ содержит больше государственных секретов, чем сейф посла… Большой бизнес был представлен Джоном Ноллем, агентом компании „Гарантии креденций“… Я немедленно заговорил о взбудоражившем всех событии. Ни один из моих блестящих собеседников не выразил своего мнения. В этом, как в капле воды, отразилась вся Англия: ее величие — и ее слабость».

Аванс Джейкса за эту книгу составлял двадцать тысяч долларов.

В соседней комнате находились четверо разъяренных французов. Они были одеты как для киносъемок — бриджи, расстегнутые рубашки и сапоги для верховой езды шоколадного цвета, зашнурованные сверху донизу. Каждый имел патронташ на талии и кобуру на бедре. Они сочиняли меморандум.

«Мы, нижеподписавшиеся представители французской прессы в Эсмаилии, — писали они, — категорически решительно протестуем против дискриминации со стороны пресс-бюро Эсмаилии и бестактного отказа от сотрудничества, полученного от наших так называемых коллег…»

В соседней комнате вокруг маленького стола сидели Шамбл, О'Пара, Свинти и смущенный, гигантских размеров, швед. Шамбл, О'Пара и Свинти были специальными корреспондентами. Швед был постоянным корреспондентом синдиката скандинавских газет. Помимо этого он был шведским вице-консулом, главным хирургом больницы шведской миссии и владельцем магазина, совмещавшего продажу чая, Библий и лекарств, который являлся центром европейской жизни в Джексонбурге. Швед был ценным свидетелем предкризисной обстановки. Все журналисты попытались заручиться его расположением, и всем это удалось. Но как поставщик сведений он никуда не годился.

Журналисты и швед играли в карты.

— Я пойду с четверки не червей, — говорил Эрик Олафсен.

— Этого делать нельзя.

— Почему нельзя? У меня нет червей.

— Но мы только что объяснили…

— Пожалуйста, объясните еще.

Они объяснили еще раз, сбросили карты, и терпеливый швед собрал их огромными руками. Шамбл начал сдавать.

— Где Хитчкок? — спросил он.

— Хитчкок что-то разнюхал. Я подходил к его двери. Она заперта.

— Но жалюзи весь день были подняты.

— Я заглядывал в замочную скважину, — сказал Шамбл. — Он, как пить дать, что-то разнюхал.

— Думаешь, отыскал штаб фашистов?

— Наверняка! Когда этот человек исчезает, можешь быть уверен, что это неспроста.

— Простите меня, — сказал швед, — что такое Хитчкок?

Мистер Паппенхакер из «Гроша» играл с игрушечным поездом, который всегда возил с собой в память о винчестерском колледже. В юности ему доставляло огромное удовольствие разговаривать с поездом алкеевой строфой и придумывать греческие названия для всех частей механизма. Теперь он использовал его как успокаивающее средство.

«Грош» не любил оплачивать дорогие телеграммы. Сегодня Паппенхакер сочинил обзор о положении в Эсмаилии я отправил его, надеясь, что до того, как он попадет в Лондон, обстановка изменится до неузнаваемости.

Шесть других журналистов шести национальностей тоже томились в отеле. Им было нестерпимо скучно. Разнообразить их жизнь мог только почтовый поезд, который они ожидали вечером.

В пятидесяти ярдах от них, в маленькой пристройке, отделенной от здания гостиницы заболоченным садом, лежал сэр Джоселин Хитчкок. Он крепко спал. В комнате стоял полумрак, поскольку двери и окна были заперты и занавешены. На столе рядом с машинкой помещался примус. В углу высилась небольшая гора из консервных банок и бутылок. На стене висела официальная, совершенно не соответствующая действительности карта Эсмаилии. Маленький флаг в центре Джексонбурга показывал местонахождение Хитчкока в данный момент. Он спал тихо. Его губы под мягкими белыми усами кривила чуть заметная довольная улыбка. Согласно своему плану, он находился в укрытии.

3

А с небесной тверди лились слезы.

В сезон дождей время прибытия поезда определялось с точностью до двенадцати часов. Сегодня он опаздывал совсем ненамного. Было еще светло, когда на столе у миссис Джексон зазвонил телефон и ей сообщили, что поезд миновал последнюю станцию и скоро будет в городе. В тот же момент в гостинице «Либерти» забурлила жизнь. Привратник надел фуражку, и они с миссис Джексон отправились за новыми клиентами. Шамбл, О'Пара и Свинти бросили игру и надели макинтоши. Французы влезли в непромокаемые пальто. Шесть других журналистов вышли из своих комнат и принялись требовать такси. Палеолог, наймит Джейкса, явился к хозяину и был отправлен на вокзал проследить, кто приехал. Встречать Уильяма на платформе собралось множество отталкивающего вида горожан.

Они с Коркером проделали неприятный и изнурительный путь. Три дня они ползли из пекла побережья в хляби гор. В поезде было четыре купе первого класса. Одно из них занимал железнодорожный контролер-швейцарец. В трех других мучительно близко друг к другу сидели двадцать четыре европейца, десять из которых были авангардом кинозвуковой студии «Эксельсиор». Остальные были журналистами. Они обедали, ужинали и спали в бунгало, расположенных вдоль железной дороги. В первый день, когда поезд пересекал раскаленную равнину, не было льда. Во вторую ночь, когда они ехали через лес, не было москитных сеток. В третью ночь, в горах, не было одеял. Один только маленький швейцарец путешествовал с относительным комфортом. На каждой остановке коллеги-железнодорожники несли ему охлажденное пиво, дымящийся кофе, корзины с фруктами. В ресторанах для него были приготовлены специальные блюда (и кресла-качалки, чтобы переваривать их на покое). Его ожидали спальни с красивыми медными кроватями и теплые ванны. Когда Коркер с друзьями узнали, что он всего лишь контролер, они смертельно обиделись.

На второй день путешествия от поезда отцепили багажный вагон. Его отсутствие было обнаружено вечером, когда пассажиры захотели взять москитные сетки.

— Вот где этот хорек может пригодиться, — сказал Коркер.

Они с Уильямом отправились за помощью к контролеру. Он сидел в качалке, куря тонкую некрепкую сигару и сложив руки на маленьком твердом куполе живота. Они рассказали ему о своей беде. Он поблагодарил их и сказал, что ничего необычного не происходит.

— Такие вещи часто случаются. Я всегда вожу свой багаж в купе.

— Я напишу директору железнодорожной компании, — сказал Коркер.

— Вот и правильно. Всегда есть надежда, что вагон найдут.

— В моем багаже много ценных сувениров.

— Жаль. Боюсь, что теперь он вряд ли отыщется.

— Вы знаете, кто мы?

— Да, — сказал швейцарец, и его слегка передернуло. — Да, знаю.

К концу путешествия Коркер возненавидел контролера. К тому же у него вновь началась крапивница. До Джексонбурга он добрался в ужасном настроении.

Шамбл, О'Пара и Свинти знали Коркера. Они в свое время обивали одни и те же пороги и приставали к одним и тем же людям.

— Знал, что ты приедешь этим поездом, — сказал Шамбл. — Для тебя что-то есть на радиостанции. Как доехал?

— Гнусно. Как тут?

— Гнусно. Кто с тобой?

Коркер перечислил.

— Значит, все те же.

— Да, и еще заумный еврей из «Гроша», но его можно не считать.

— Пожалуй.

— Ну какая же «Грош» газета?.. Пока дела тут идут не очень, но скоро должна начаться заваруха. Дома все из-за этой Эсмаилии как с ума посходили. Джейкс шпарит по восемьсот слов в день.

— Джейкс здесь? Значит, мы не зря приехали.

— Кто этот важный малый с бородой?

Они смотрели, как швейцарцу подобострастно кланяются таможенники.

— Можно подумать, что он посол, — горько сказал Коркер.

Их прервал черный носильщик из «Либерти». Коркер начал в подробностях описывать пропавшего слона. Шамбл скрылся в толпе.

— Плох, ошень плох, — сказал носильщик. — Ошень плох люди на дорога.

— Но я сдал его на хранение, у меня есть квитанции!

— Может, он найдут.

— И часто на вашей железке пропадают вещи?

— Ошень всегда.

Вокруг них все журналисты оплакивали свои потери.

— Пять миль пленки, — говорил эксельсиорец, — как я за нее отчитаюсь?

— Ошень плох люди на дорога. Любят пленка — он горит!

Один только Уильям не предавался горю. Полые тубы остались позади. У него было такое чувство, будто бы в теплый день он сбросил с себя огромное пальто на меху.

4

Покуда профессия не разлучила их, Коркер и Свинти дружили.

— Он был большой и очень художественный, — говорил Коркер, описывая своего слона. — Мадж с ума бы сошла от восторга.

Свинти сочувственно слушал. Суета улеглась. Уильям и Коркер получили в «Либерти» номер на двоих, и Свинти зашел к ним выпить.

— Какова ситуация? — спросил Уильям, когда Коркер исчерпал сведения (но не скорбь) о шалях и сигаретницах.

— Гнусная, — сказал Свинти.

— Мне нужно поскорее добраться до фронта.

— Нам всем этого хотелось бы. Но, во-первых, никакого фронта нет, а во-вторых, мы не смогли бы туда попасть, потому что для выезда из города нужно разрешение, а его не дают.

— Что же вы посылаете? — спросил Коркер.

— Колорит, — с омерзением произнес Свинти. — Приготовления в осажденной столице, загадочные лица, иностранные влияния, наемники, добровольцы… ничего смачного. Штаб фашистов где-то в горах. Никто не знает где. Они нападут дней через десять, когда кончатся дожди. Из правительства клещами ничего не вытянешь! Бубнят, что никакого кризиса нет!

— При том что Джейкс и Хитчкок тут? — изумленно спросил Коркер. — А что такое их президент?

— Гнусный тип.

— Кстати, где Хитчкок?

— Мы сами хотели бы это знать.

5

— Где Хитчкок? — спросил Джейкс.

Палеолог печально покачал головой. Джейкс был строгим хозяином. Палеолог работал на него чуть больше недели, а казалось, что всю жизнь. Но деньги он платил баснословные, а Палеолог был хорошим семьянином. У него было две жены и множество занятно окрашенных детей, которых он нежно любил. До появления журналистов — этого эпохального в социальной жизни Эсмаилии события — он был переводчиком в британской миссии и получал жалованье, которого его семье едва хватало, чтобы свести концы с концами. (Сюда, конечно, не входили деньги, которые ему выплачивали коллеги посла за содержимое его мусорной корзины.) Иногда он по мере возможности помогал развлечься холостым атташе, иногда продавал предметы местного искусства дамам из миссии. Но это было прозябание. Теперь он получал пятьдесят американских долларов в неделю, что превосходило его самые неистовые мечты… но мистер Джейкс был очень требовательным и очень властным хозяином.

— Кто приехал?

— Только джентльмены из газет и мсье Жиро.

— Кто он?

— Железнодорожник. На прошлой неделе ездил на побережье провожать жену в Европу.

— Да-да, помню: «охваченные паникой беженцы». Больше никого?

— Никого, мистер Джейкс.

— Тогда поди разыщи Хитчкока.

— Хорошо, сэр.

Джейкс вернулся к своему труду. «Ведущую роль в новом кабинете, — напечатал он, — играл колоритнейший Кингсли Вуд…»

6

Никто не мог точно сказать, в какое время и из какого источника по «Либерти» пополз слух, что у Шамбла есть новости. Уильяму сказал об этом Коркер, которому сказал Свинти. Свинти догадался об этом сам по странному поведению Шамбла за ужином — тот был рассеян и с трудом сдерживал сильное волнение.

— Он явно не в себе с тех пор, как мы вернулись с вокзала, — поделился Свинти с О'Парой, — ты не заметил?

— Заметил, — сказал О'Пара. — Если хочешь знать мое мнение, он что-то разнюхал.

— Мне тоже так кажется, — мрачно сказал Свинти.

Поздно вечером об этом знала вся гостиница.

Французы пришли в ярость. Вчетвером они явились в свое представительство.

— Всему есть предел! — заявили они. — Шамбл получает секретные сведения от правительства. Хитчкок, председатель Союза иностранных журналистов, разумеется, настроен пробритански, и теперь, вместо того чтобы передать наш протест по официальным каналам, он исчез.

— Господа, — сказал посол, — сегодня суббота. До понедельника ни один эсмаильский чиновник на службе не появится.

— Пресс-бюро продажно, пристрастно и лживо. Им правит клика. Мы требуем справедливости!

— В понедельник после обеда обязательно…

— Давай спать посменно, — предложил О'Пара, — и слушать. Может, он говорит во сне.

— Ты, конечно, полистал его блокнот?

— Бесполезно. Он никогда ничего не записывает.

Палеолог в отчаянии вскинул руки.

— Скажи, чтобы его бой показал тебе телеграмму, когда понесет ее на радиостанцию.

— Мистер Шамбл всегда относит телеграммы сам.

— Тогда узнавай как хочешь. Иди, я занят.

Шамбл сидел в баре, излучая загадочность. В течение вечера все по очереди подсаживались к нему, предлагали виски и невзначай вспоминали о когда-то оказанных услугах. Но он хранил молчание. Слух дошел даже до шведа, и он явился в гостиницу.

— Шомбол, — сказал он, — говорят, вы имеете хорошие новости.

— Я? — сказал Шамбл. — Если бы!

— Но, простите меня, все говорят, что вы имеете хорошие новости. Я должен телеграфировать моим газетам в Скандинавии. Пожалуйста, скажите мне, какие у вас новости.

— Я ничего не знаю, Эрик.

— Очень жаль. Я давно не посылал в мою газету хорошие новости.

И, сев на мотоцикл, грустный швед уехал в дождь.

7

Однажды на банкете, устроенном в его честь, сэр Джоселин Хитчкок скромно сказал, что своим немалым успехом в жизни обязан привычке «вставать чуть раньше других». Отчасти это была фигура речи, отчасти ложь, а кроме того, это вообще не имело значения, поскольку журналисты, как правило, встают поздно. В Англии Шамбл, О'Пара, Свинти или Коркер утром редко добирались до ванной раньше десяти часов в тех лежбищах, которые они звали домом. То же о них можно было бы сказать и в Джексонбурге, хотя в «Либерти» не было ванных, но в тот день они проснулись на рассвете.

Тому было много причин: сердцебиение, тошнота, сухость во рту, резь в глазах, псевдопохмелье, вызванное разреженным горным воздухом, обычное похмелье, имевшее те же симптомы, поскольку накануне вечером все они, испытывая разные чувства, одинаково напились, спаивая Шамбла, но главной причиной были строительные дефекты здания. Дождь начался одновременно с восходом солнца, а в каждой комнате из железной крыши где-нибудь да текло. Дождь пробудил к жизни пишущую машинку Венлока Джейкса, ион принялся отстукивать на ней очередную главу «Под горностаевой мантией». Вскоре мрачные коридоры огласились криками: «Бой!», «Воды!», «Кофе!».

Приехавшие раньше других Шамбл, О'Пара и Свинти могли получить, как, например, французы, отдельные номера, но они предпочитали жить вместе, чтобы легче было друг за другом присматривать. У киношников выбор был небогат. К их приезду свободными оставались только два номера. Один из них занял директор-координатор по первичным контактам и связям, другой достался всем остальным.

— Бой! — кричал Коркер, стоя босыми ногами на сухой половице лестничной площадки.

— Бой! — кричал О'Пара.

— Бой! — кричали французы. — Это неслыханно! Здесь обслуживают только англичан и американцев!

— Их подкупили. Я видел, как Шамбл вчера давал деньги одному из слуг.

— Мы должны заявить протест.

— Я уже заявил.

— Мы снова должны заявить протест. Мы должны устроить демонстрацию.

— Бой! Бой! Бой! — кричали все, но никто не шел.

В пристройке сэр Джоселин Хитчкок надел поверх пижамы плащ и, как кот, юркнул в кусты.

8

Наконец появился Палеолог с утренним донесением. На лестничной площадке он повстречал Коркера.

— В этой стране вам нужен собственный бой, — сказал он.

— Да, — сказал Коркер, — похоже, ты прав.

— Я вам найду боя. Очень хорошего, из адвентистской миссии, все умеет, читает, пишет, говорит по-английски, поет псалмы.

— Умереть можно!

— Что?

— Не важно. Не имеет значения. Пришли его ко мне.

Таким образом Палеолог обеспечил слугами всех прибывших. Коридоры заполнили круглолицые, миссионерской выучки эсмаильцы. У них было много обязанностей. Утром и вечером они должны были давать секретной полиции отчет о поведении своих хозяев. Они должны были красть копии хозяйских телеграмм для Венлока Джейкса. Обычно слуга получал доллар в неделю. Журналисты платили пять, но разницу Палеолог забирал себе. Слуги тоже не теряли времени даром и то и дело требовали денег вперед — на новую одежду, похороны, свадьбы, штрафы и несуществующие муниципальные налоги. Палеолог узнавал о том, сколько им удавалось добыть, и изымал свою долю.

9

В спальне было темно, сыро, из щелей дуло. Снаружи стучал, шумел, топотал, цокал и булькал дождь. Одежда Коркера валялась по всей комнате. Коркер сидел на кровати, размешивая в чае сгущенное молоко.

— Пора подниматься, старина, — сказал он.

— Да.

— Кажется, мы все вчера набрались.

— Да.

— Гнусно тебе?

— Да.

— Встанешь — пройдет. Тебе мои вещи мешают?

— Да.

Коркер раскурил трубку, и комнату наполнило отвратительное зловоние.

— Так себе табачок, — сказал он. — Местный. Купил у какого-то негра. Хочешь попробовать?

— Нет, спасибо, — сказал Уильям и нетвердо поднялся. Пока они одевались, Коркер говорил с несвойственным ему пессимизмом:

— Я так работать не привык. Не люблю топтаться на месте. Надо наметить план действий, завести контакты, источники, взбодрить население — а то мне неуютно.

— Это вы моей зубной щеткой пользуетесь?

— Надеюсь, нет. У нее белая ручка?

— Да.

— Тогда это она. Ошибка вышла, моя зеленая… Так вот, я говорил, что нам нужно завести здесь друзей. Странная вещь, но я не чувствую, что мне тут рады. — Он изучающе смотрел на себя в единственное зеркало. — У тебя перхоти много?

— Не особенно.

— А у меня много. Говорят, это от повышенной кислотности. Мерзкая штука. Воротник все время как в пуху, а надо выглядеть тип-топ. Хорошая внешность — это все.

— Вы не возражаете, если я заберу свою расческу?

— Пожалуйста, старина, мне она больше не нужна… Между нами говоря, чего Шамблу всегда не хватало, так это приличной внешности. С другой стороны, люди всякому журналисту рады, даже Шамблу. А с этим городом что-то неладно. С нашей работой можно быть уверенным только в одном — в народной любви. Трудностей у нас хватает, само собой, зато все нас любят и уважают. Звони людям в любое время, вламывайся к ним в дом, задавай самые идиотские вопросы, когда им вовсе не до тебя, — им это нравится. Раз ты из газеты, тебе все улыбаются, все рады. А тут я этого не чувствую. Тут все наоборот. Я спрашиваю себя: «Коркер, тебя тут знают? любят? уважают?» И сам себе отвечаю: «Нет».

Раздался стук в дверь, почти не различимый в общем шуме, и вошел Свинти.

— Привет, ребята. Телеграмма Коркеру. Пришла вчера вечером. Извини, что открыта. Ее отдали мне, а я не заметил, кому она.

— Да ну? — сказал Коркер.

— A-а, в ней все равно ничего нет. Шамбл молчит.

Коркер прочитал:

ПРОЕКТ ИЗБЕЖАТЬ КОНФЛИКТА МЕЖДУНАРОДНОЙ ЖАНДАРМЕРИЕЙ ПРОВЕРЬТЕ РЕАКЦИЮ БРЕД.

— Я вижу, они там без новостей совсем дошли. Что такое жандармерия?

— Полиция, попросту говоря, — сказал Свинти.

— Да, пока что идут беспросветные будни. Но все равно, надо что-то делать. Пошли со мной… Может, растрясем кого? — добавил он без особой надежды в голосе.

Миссис Пэр Рассел Джексон сидела в баре.

— Доброе утро, мадам, — сказал Коркер. — Как вы себя сегодня чувствуете?

— Я болю, — просто и с достоинством ответила миссис Джексон. — Вся болю в заду.

— Прессу интересует ваше мнение по некоторым вопросам, миссис Джексон.

— Ничего не знаю. Крышу будут починять скоро. Пресса вы или кто, им все равно.

— Видишь, старина, я же говорю: нам тут не рады. — И, вновь повернувшись к миссис Джексон, он почтительно сказал: — Вы меня не так поняли, миссис Джексон. Мы решились побеспокоить вас в связи с событиями общественной важности. Что думают женщины Эсмаилии о предложении ввести сюда силы международной полиции?

Миссис Джексон вопрос очень не понравился.

— Зачем называешь меня женщиной у меня в доме? И полиции тут никогда не было, только раз, я сама привела, когда один клиент стал ку-ку и повесился.

И она негодующе удалилась в холл, чтобы успокоиться в качалке.

— Пламенная патриотка, — сказал Коркер, — старейшина джексонбургских матрон возмущена предлагаемым проектом, нарушающим святость и неприкосновенность эсмаильского очага… но я к такому обращению не привык.

Они подошли к входной двери и кликнули такси. Во дворе их скопилось с полдюжины. Водители, уютно завернувшись в мокрые одеяла, дремали на передних сиденьях. Гостиничный охранник ткнул одного из них дулом ружья. Мокрый тюк вздрогнул, из него появилось черное лицо, затем ослепительная улыбка. Машина завиляла по грязи.

— Утренний раунд, — сказал Коркер. — Куда сначала?

— Может, на вокзал, узнать о багаже?

— Почему бы и нет? Вокзал! — крикнул он шоферу. — Вокзал, понял? Пуф-пуф.

— Понял, — сказал шофер и с бешеной скоростью помчался сквозь дождь.

Они катили по главной улице Джексонбурга. Посередине пролегала асфальтированная полоса. По обе стороны от полосы тянулись грязные дороги для ослов, людей, скота и верблюдов. В них ломаными линиями вдавались разного рода учреждения: банк из потрескавшегося бетона, греческая продовольственная лавка из дерева и жести, кафе де ля Бурс, библиотека Карнеги, кинематограф и несчетные пепелища — следы пожаров, эпидемия которых охватила город несколько лет назад, когда в нем имела наглость открыться страховая компания.

— Куда тебя несет? — закричал Коркер. — Эй ты, черный болван! Я сказал, вокзал!

Прохвост взглянул на него через плечо и улыбнулся.

— Понял, — сказал он.

Машина съехала с асфальта, развернулась и с риском для трех жизней заскакала по кочкам, лавируя между верблюдами. Шофер крикнул что-то оскорбительное погонщику и вновь вырулил на асфальт.

Армянский винный магазин, индийское ателье мод, французский писчебумажный магазин, итальянская скобяная лавка, швейцарская водопроводная мастерская, индийский галантерейный ларек, статуя первого президента Джексона, статуя второго президента Джексона, американский культурный центр и самое популярное новшество эсмаильской жизни — «Пинг-понг у Попотакиса» — проносились мимо за стеной дождя. На каждом шагу им попадались мулы, груженные солью, патронами и парафином для жителей окрестных деревень.

— Нас похитили, — радостно сказал Коркер, — подумай только, какие будут заголовки!

Но в конце концов они остановились.

— Какой же это вокзал, идиот?!

— A-а, понял.

Они стояли возле шведского консульства, хирургического пункта и магазина по продаже чая и Библий. Навстречу им вышел Эрик Олафсен.

— Доброе утро. Пожалуйста, входите.

— Эта обезьяна должна была отвезти нас на вокзал.

— Да, здесь такой обычай. Когда у них белый человек, которого они не понимают, они всегда везут его ко мне. Тогда я могу объяснить. Но пожалуйста, входите. Мы сейчас начнем петь воскресные псалмы.

— Извини, старина. Придется подождать до следующего воскресенья. У нас работы по горло.

— Говорят, Шомбол имеет новости.

— Правда?

— Нет, неправда. Я его спрашивал… Но вы не можете работать здесь в воскресенье. Все закрыто.

И они в этом убедились. Ткнувшись в десяток запертых дверей, они понуро вернулись в гостиницу. Один местный житель, с которым они завели было беседу, стремглав убежал при слове «полиция». Это было все, что им удалось узнать о реакции местного населения.

— Видно, сегодня ничего не выйдет, — сказал Коркер. — Но по крайней мере ясно, что реакция простая. Я вполне могу написать, что правительство готово сотрудничать с демократическими державами в той мере, в какой это будет способствовать поддержанию мира и справедливости, но что оно уверено в своей способности поддержать порядок без иностранного вмешательства. У Коркера сегодня будет выходной.

Шамбл, продолжавший хранить молчание, тайком послал радиограмму, улучив момент, когда на радиостанции не было никого из коллег.

Дождь продолжат идти, а за днем и вечером последовали другая ночь и другое утро.

10

Уильям и Коркер отправились в пресс-бюро. Директора, доктора Бенито, не было, но какой-то клерк записал их фамилии в журнал и выдал удостоверения. Это были маленькие оранжевые карточки, первоначально предназначавшиеся для регистрации проституток. Место, оставленное для отпечатка пальцев, занимала теперь фотография, а наверху по-эсмаильски было написано: «Журналист».

— Что за тип этот Бенито? — спросил Коркер.

— Гад, — ответил Свинти.

Потом они поехали в британское консульство, расположенное в пяти милях от города, на территории посольства. Здесь им тоже нужно было отметиться и в придачу заплатить по гинее за штамп в паспорте. Вице-консул был молодым человеком с растрепанными рыжими волосами. Открыв паспорт Уильяма, он несколько секунд молча смотрел на него и затем сказал:

— Господи Иисусе, это ты, Червяк.

— Крыса, — сказал Уильям.

Они учились вместе в школе. Коркер с интересом наблюдал за ними.

— Что ты тут забыл? — спросил вице-консул.

— Я, оказывается, журналист, — ответил Уильям.

— Умора! Поужинаешь со мной?

— Да.

— Сегодня?

— Да.

— Отлично.

Когда они вышли, Коркер сказал:

— Мог бы и меня позвать, между прочим. Мне с ним есть о чем поговорить.

11

В обед бомба, подложенная Шамблом, взорвалась.

Телеграммы в Джексонбурге доставлялись нерегулярно и прихотливо, поскольку никто из рассыльных не умел читать. Обычно на станции ждали, пока накопится с полдюжины, а затем рассыльный слонялся по многолюдным местам до тех пор, пока не раздавал их все. Во время очередного обхода согбенный старый воин появился в столовой «Либерти» и вручил Коркеру и Уильяму кипу конвертов.

— Молодец, старина, — сказал Коркер. — Я с ними разберусь.

Воин получил на чай, поцеловал благодетелю колено, а Коркер, бегло просмотрев принесенное, сказал:

— Одна тебе, одна мне и по одной всем остальным.

Уильям вскрыл свою телеграмму и прочитал:

ОТСТАЕМ ПРОВЕРИТЬ ПЕРЕОДЕТОГО РУССКОГО ТРЕБУЕМ ПЛЮС СВИСТ.

— Будьте добры, переведите, — попросил он Коркера.

— Плохо дело, старина. Смотри, что в моей:

ЭХО ФОРСИРУЕТ ТАЙНОГО АГЕНТА МОСКВЫ БЫСТРО ИНТЕРВЬЮ БРЕД.

— Давай посмотрим, что у других.

Он вскрыл шесть телеграмм, прежде чем был пойман. Во всех было одно и то же.

Из «Гроша»:

ПРОСИМ ВЫЯСНИТЬ ДОСТОВЕРНОСТЬ ПРЕДПОЛАГАЕМОЙ СОВЕТСКОЙ ДЕЛЕГАЦИИ ТОЧКА ТЕЛЕГРАФИРУЙТЕ ЛЬГОТНОМУ ТАРИФУ.

Самую подробную получил Джейкс:

ЛОНДОНСКОЕ ЭХО СООБЩАЕТ ПРИЕЗДЕ РУССКОГО ПОСЛА ОРГАНИЗАТОРА ВОСКРЕСЕНЬЕ ПОД ВИДОМ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОГО ЧИНОВНИКА ТОЧКА МОСКВА ОТРИЦАЕТ ТОЧКА ОПРОВЕРГНИТЕ ИЛИ ПОДТВЕРДИТЕ ФАКТАМИ.

Для Шамбла:

МИРОВАЯ СЕНСАЦИЯ ПОЗДРАВЛЯЕМ ПРОДОЛЖАЙТЕ ЭХО.

— Понимаешь теперь? — спросил Коркер.

— Кажется, да.

— Это наш дружок с бородой. Я так и знал, что мы из-за него еще хлебнем.

— Но он в самом деле работает на железной дороге. Я видел его сегодня на вокзале, в кассе, когда ходил узнавать насчет багажа.

— Никто и не спорит! Конечно, он железнодорожник, только сейчас это значения не имеет. Шамбл застолбил сюжет. Теперь нам надо найти красного агента или застрелиться.

— Или объяснить, что произошла ошибка.

— Большой риск, старина, к тому же непрофессионально. Так можно поступать только в самом крайнем случае, и то не больше двух раз в жизни. Радости это никому не доставляет. Опровержения печатать не любят. Они подрывают доверие к прессе. Получается, что мы не умеем работать. Что же это будет за порядок, если каждый раз, когда кто-нибудь даст сюжет, остальные будут его опровергать? И если смотреть правде в глаза, Шамбл — молодец… борода помогла, конечно… Я бы и сам додумался, если б меня так не разозлили.

Их окружили другие журналисты, требовавшие свои радиограммы. Коркер неохотно уступил им. Он не успел вскрыть только конверт Свинти.

— Держи, старина, — сказал он. — Еле уберег. Кое-кто норовил в него заглянуть.

— Не может быть, — холодно сказал Свинти. — Тем более что у меня секретов нет.

Его телеграмма не отличалась от остальных:

СООБЩАЮТ ЗАХВАТЕ ВЛАСТИ БОЛЬШЕВИКАМИ СКОРЕЕ ФАКТЫ.

Началась охота. Никто не обедал. Все рыскали по городу в поисках большевиков.

Один только Джейкс сохранял спокойствие. Он мирно поел и вызвал Палеолога.

— Будем давить русский сюжет, — сказал он. — Пойди в пресс-бюро и скажи Бенито, чтобы он до четырех опубликовал официальное démenti.[22] Проследи, чтобы об этом узнали в гостинице и на радиостанции. Слугам шепни прямо сейчас.

Голос у Джейкса был мрачный: ему жаль было давить хороший сюжет.

Однако слух был пущен.

Во всех европейских точках столицы появилось объявление, написанное по-английски и по-французски:

КАТЕГОРИЧЕСКИ ОТРИЦАЕМ ПРИСУТСТВИЕ КАКИХ БЫ ТО НИ БЫЛО РУССКИХ ДИПЛОМАТИЧЕСКИХ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ В ЭСМАИЛИИ. В РАСПРОСТРАНЯЕМОМ ПОДРЫВНЫМИ ЭЛЕМЕНТАМИ СООБЩЕНИИ О ПРИБЫТИИ В ВОСКРЕСЕНЬЕ В ДЖЕКСОНБУРГ НЕКОЕГО РУССКОГО НЕТ НИ МАЛЕЙШЕЙ ДОЛИ ИСТИНЫ. В ПОЕЗДЕ НАХОДИЛИСЬ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ПРЕДСТАВИТЕЛИ ИНОСТРАННОЙ ПРЕССЫ И СЛУЖАЩИЙ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОЙ КОМПАНИИ.

ГАБРИЭЛЬ БЕНИТО

министр иностранных дел и пропаганды

Пресса откликнулась немедленно, и сенсация Шамбла умерла, едва успев родиться. Уильям послал свое первое сообщение из Эсмаилии:

НИКАКОЙ ОН НЕ БОЛЬШЕВИК А ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЙ КОНТРОЛЕР ОСЕЛ ПО ИМЕНИ ШАМБЛ ДУМАЛ ЧТО ЕГО БОРОДА ФАЛЬШИВАЯ НО НА САМОМ ДЕЛЕ ОНА НАСТОЯЩАЯ ЕСЛИ БУДУТ КАКИЕ-НИБУДЬ НОВОСТИ СООБЩУ ЗДЕСЬ СИЛЬНЫЕ ДОЖДИ ВАШ УИЛЬЯМ ТАППОК.

Затем он отправился ужинать к вице-консулу.

12

Джек Баннистер, известный в десятилетнем возрасте как Крыса, занимал маленькую виллу на территории посольства. Они с Уильямом ужинали вдвоем при свечах. Им подавали два молчаливых боя в белых одеяниях. Любимец Баннистера, отнюдь не ручной гепард дремал у очага. Они ели бекасов, подстреленных недавно первым секретарем. Они пили шерри, бургундское, портвейн, а потом снова и снова портвейн, празднуя приезд Уильяма. Они говорили о школе, и о птицах, и зверях Эсмаилии. Баннистер показал свою коллекцию шкур и яиц.

Они говорили об Эсмаилии.

— Никто не знает, есть ли здесь полезные ископаемые, потому что никаких исследований не проводилось, — сообщил Баннистер. — Карта — полнейшая фикция. О половине земель мы не имеем никакого представления. Вот, например. — Он снял с полки карту. — Видишь это место, Лаку? Считается, что это город в пятидесяти милях к северу от Джексонбурга с населением в пять тысяч человек. Но его нет и никогда не было. «Лаку» по-эсмаильски означает «не знаю». Когда в 1898 году пограничная комиссия пыталась пробраться через эти дебри в Судан, там разбили лагерь, и кто-то спросил проводника, как называется холм, чтобы отметить в путевом журнале, и он сказал «Лаку», и с тех пор это слово кочует из карты в карту. Президент Джексон хочет, чтобы страна выглядела в атласе прилично, и в последнем издании «Лаку» напечатано очень крупными буквами. Французы даже как-то назначили консула в Лаку, когда сильно интересовались этой частью мира.

Наконец они затронули политику.

— Не понимаю, зачем вы все сюда едете, — жалобно сказал Баннистер, — ты не представляешь, насколько это осложняет мне жизнь. Послу тоже несладко. Министерство иностранных дел из него душу вынимает.

— Но здесь, кажется, будет война?

— После дождей тут всегда кто-то с кем-то дерется. В горах полно бандитов. Голанц обычно нескольких пристреливает, когда собирает налоги.

— И это все?

— Трудно сказать. Сейчас действительно происходит что-то странное. Мы знаем только, что Смайлз поругался с Джексонами на Рождество и спрятался в горах. Но здесь все так делают, когда ссорятся с Джексонами. Мы не придали этому значения и вдруг узнаем, что в Европе появились какие-то нахальные консульства и что Смайлз провозгласил Националистическое правительство. Но это лишено смысла. Никакого правительства за пределами Джексонбурга в Эсмаилии никогда не было, а здесь, как ты сам видишь, все спокойно. В то же время Смайлз определенно получает от кого-то деньги и, я думаю, оружие. Президентом, надо сказать, мы тоже не слишком довольны. Полгода назад он слушался нас, как овечка, а теперь почему-то загордился. Британская компания получила у него концессию на строительство новой дороги вдоль побережья. Все было оговорено, оставалось только подписать контракт в ноябре, но теперь министерство труда заупрямилось, и, говорят, с ведома президента. Не могу сказать, что мне все это очень нравится, а то, что сюда понаехало столько журналистов, только усугубляет дело.

— Мы сегодня весь день как безумные носились в поисках несуществующего русского агента, который прибрал к рукам правительство.

— О! — воскликнул Баннистер, неожиданно оживившись. — Значит, об этом стало известно? А что именно?

Уильям рассказал.

— Да, конечно, все перепутано.

— Ты хочешь сказать, что в этом есть какая-то доля правды?

Баннистер таинственно помолчал, а затем сказал:

— Пожалуй, я расскажу тебе, в чем тут дело. Более того, во время сегодняшней беседы с послом мне показалось, что он не возражал бы, если бы эта история выплыла на поверхность. Здесь действительно есть русский по фамилии Смердяков, еврей из Москвы. Разумеется, он не прикидывался железнодорожным контролером. Он приехал раньше — тем же поездом, что Хитчкок и ваш главный американец. Он прячется у Бенито. Что ему нужно, мы точно не знаем, но в любом случае правительству его величества это не по нраву. На твоем месте я бы им занялся.

В сезон дождей от представительства до центра города было полчаса езды. Уильям трясся в такси вне себя от возбуждения. За последние несколько дней он, нахватавшись от Коркера и его коллег профессиональной заразы, стал разделять их беспокойство по поводу исчезновения Хитчкока и тихо радовался гибели шамбловской сенсации. Теперь пробил его час. У него были сведения международной важности, полученные на самом верху. Возможно, от него зависело, начнется мировая война или нет. Он увидел свое имя, вписанное в будущий учебник истории: «…тогдашний эсмаильский кризис, чье истинное значение было раскрыто английским журналистом Уильямом Таппоком…» В «Либерти» он вошел, пошатываясь от этой перспективы, а также от выпитого вина и мучительной езды. В баре было темно, все его коллеги спали. Он с трудом разбудил Коркера.

— О Господи, ты напился. Ложись спать, старина.

— Проснитесь, у меня сюжет.

Услышав магическое слово, Коркер открыл глаза и сел.

Уильям гордо, во всех подробностях поведал ему о том, что узнал за ужином. Когда он закончил, Коркер снова лег на смятую подушку.

— Конечно, чего еще от тебя ждать? — сказал он с горечью.

— Но как вы не понимаете? Это правда! Нас поддержит посольство. Посол хочет, чтобы мы это напечатали.

Коркер повернулся на бок.

— Этот сюжет умер, — сказал он.

— Но Шамбл все перепутал. Теперь мы знаем. Это может иметь серьезные последствия для Европы.

— Значит, так, — твердо сказал Коркер. — Ложись спать, и поскорее. Твой сюжет после сегодняшнего опровержения не напечатает никто. С русскими агентами покончено, старина. Шамблу здорово не повезло. Он напал на золотую жилу, сам того не зная, — борода, кстати, отличный штрих. Его сюжет в десять раз лучше твоего, а мы его задавили. Выключи свет!

13

В своей комнате в пристройке сэр Джоселин Хитчкок заклеил замочную скважину почтовой маркой и осторожно зажег маленькую, затемненную абажуром лампочку. Вскипятив воды, он сделал какао, выпил его, затем подошел к карте на стене, вынул из нее флажок, поколебался минуту над сомнительными вершинами и гипотетическими реками этой темной местности, принял решение и твердо воткнул его в точку, обозначавшую город Лаку. Затем он погасил свет и сладко заснул.

ГЛАВА II

1

Утро вторника. Дождь в шесть часов. Машинка Джейкса через пятнадцать минут. Вскоре после этого первый крик «Бой!».

— Бой! — кричал Коркер. — Где мой бой?

— Вас бой в тюльме, — сказал бой Уильяма.

— Матерь Божья, за что?

— Полисейский на него ласселдился.

— Но я хочу чаю!

— Сисяс.

«„Империал Кемикалз“, за которым, как известно, стоит архиепископ Кентерберийский…» — печатал Джейкс.

Шамбл, О'Пара и Свинти встали, позавтракали и оделись — все в глубоком молчании.

— Уходишь? — спросил наконец О'Пара.

— А как ты думаешь? — сказал Шамбл.

— Ты, случайно, ни на кого не обижаешься? — сказал Свинти.

— А как ты думаешь? — сказал Шамбл, выходя из комнаты.

— Он обиделся, — сказал Свинти.

— Из-за русского сюжета, — сказал О'Пара.

— Его можно понять, — сказал Свинти.

Сэр Джоселин приготовил себе какао и открыл баночку консервированного языка. Затем он сделал смотр запасам продовольствия и остался удовлетворен.

Уильям и Коркер тоже не сидели без дела.

— Давай сперва на вокзал, — сказал Коркер, когда они вышли из «Либерти». — Вдруг багаж нашелся?

Они сели в такси.

— Вокзал, — сказал Коркер.

— Понял, — сказал шофер и припустил сквозь дождь по главной улице.

— О Господи, он опять едет к шведу!

И точно, именно там они остановились.

— Доброе утро, — сказал Эрик Олафсен. — Я в огромном восторге видеть вас. Я в огромном восторге видеть всех моих коллег. Они заходят так часто. Почти каждый раз, когда едут в такси. Входите, пожалуйста. Вы слышали новости?

— Нет, — сказал Коркер.

— Все говорят, что в воскресенье на поезде приехал русский.

— Да, это мы слышали.

— Но это ошибка.

— Да ну?

— Правда, это ошибка. Тот человек был швейцарец, железнодорожный контролер. Я его много лет знаю. Но пожалуйста, входите.

Уильям и Коркер последовали за ним в кабинет. В углу стояла плита, на плите — большой кофейник. Запах кофе наполнял комнату. Олафсен налил его в три чашки.

— Вам удобно в «Либерти», да, нет?

— Нет, — сказали Уильям и Коркер одновременно.

— Я так и думал, — сказал Олафсен. — Миссис Джексон очень религиозная женщина. Она каждое воскресенье приходит на наш музыкальный вечер. Но я думаю, вам у нее неудобно. Вы знаете моих друзей Шамбла, О'Пару и Свинти?

— Да.

— Они очень хорошие джентльмены и очень умные. Они говорят, что им тоже неудобно.

Мысль о таком обилии неудобств совсем доконала шведа. Он глядел поверх голов своих гостей огромными блеклыми глазами и, казалось, видел бессчетные перспективы все новых и новых неудобств и себя, ослепленного, закованного в цепи Самсона, который со всеми своими бинтами, Библиями и горячим крепким кофе не может и камня сдвинуть с горы, придавившей человечество. Он вздохнул.

Над дверью в магазин звякнул колокольчик. Олафсен вскочил.

— Момент, — сказал он. — Есть много воров!

Но это был не вор. Из кабинета, где они сидели, Уильяму и Коркеру было видно, кто пришел. Это была белая женщина. Девушка. К ее щеке прилипла полоска мокрых золотых волос. На ней были красные, заляпанные грязью резиновые сапоги. С плаща текло на линолеум, и в руке она, отставив от себя подальше, держала наполовину открытый зонт, с которого тоже капало. Зонт был короткий и старый. Когда он был новым, то стоил очень дешево. Она сказала несколько слов по-немецки, купила что-то и снова вышла в дождь.

— Кто эта Гарбо? — спросил Коркер, когда швед вернулся.

— Она немецкая дама. Она здесь уже некоторое время. Она имела мужа, но мне кажется, сейчас она одна. Он отправился на работу не в городе, и я думаю, она не знает, где он. Я думаю, он не вернется. Она живет в немецком пансионе фрау Дресслер. Она приходила за лекарством.

— Похоже, оно ей нужно, — сказал Коркер. — Ну ладно, нам пора на вокзал.

— Да. Сегодня вечером будет специальный поезд. Приезжают еще двадцать журналистов.

— Боже милосердный!

— Для меня большая радость видеть здесь столько достойных собратьев. Работать с ними большая честь.

— Мировой парень, — сказал Коркер, когда они вновь сели в машину. — Знаешь, я вообще никогда не чувствовал, что шведы — иностранцы. Мне кажется, они совсем как ты и я, понимаешь?

2

Через три часа Коркер и Уильям обедали. Меню в «Либерти» разнообразием не отличалось. Сардины, говядина и курица днем. Суп, говядина и курица на ужин. Жесткие, резиновые кубики говядины, иногда с уорчестерским соусом, иногда с кетчупом. Жилистые куриные волокна с серо-зеленым горошком.

— Совсем потерял аппетит, — сказал Коркер. — Видно, горы мне на пользу не идут.

Плохое настроение было у всех. Утро пропало впустую. Отсутствие Хитчкока висело над гостиницей, как грозовая туча. Радиостанция объявила четырнадцатичасовой перерыв, потому что Венлок Джейкс работал над колоритом.

— Говядина — дрянь, — сказал Коркер бою. — Позови хозяйку!

Неподалеку от них Джейкс развлекал трех негров. Все с подозрением наблюдали за их столиком и напряженно подслушивали, но Джейкс в основном говорил о себе. Через некоторое время бой принес курицу.

— Где хозяйка? — спросил Коркер.

— Не будет.

— Что это еще за «не будет»?

— Хозяйка сказала: подумаешь, журналист, обойдется, — расшифровал свои слова бой.

— Что я тебе говорил? Никакого уважения к прессе. Дикари.

Они вышли из столовой. Посреди бара стоял, опираясь на посох, древний воин, разносчик телеграмм. Уильям прочитал в своей:

ГОТОВЫЕ ПОЛНЕЙШУЮ ОСВЕЩЕННОСТЬ ВАЖНЕЙШИХ СОБЫТИЙ.

— Отвечать нет смысла, — сказал Коркер. — Раньше завтрашнего утра все равно не передадут. И вообще, — мрачно подытожил он, — отвечать нечего. Посмотри, что в моей:

СООБЩАЙТЕ ПОЛНЕЕ ЧАЩЕ СКОРЕЕ ТОЧКА ВСЕ ЛУЧШЕ НАС ТОЧКА МАЛО КОЛОРИТА ТЕПЛОТЫ ЧЕЛОВЕЧНОСТИ САМОБЫТНОСТИ ЮМОРА СЮЖЕТОВ РОМАНТИКИ ЖИЗНЕЛЮБИЯ.

— И нечего возразить, — сказал Коркер, — чтоб им пусто было.

В этот вечер он занял место Шамбла за карточным столом. Уильям спал.

3

Специальный поезд прибывал в семь. Уильям пошел его встречать. Все остальные тоже.

На вокзале присутствовал министр иностранных дел Эсмаилии со своей свитой. («Ждет какого-то туза», — сказал Коркер.) На нем был котелок и необъятный армейский плащ. Начальник вокзала вынес ему позолоченный стул, на котором тот сидел, как дагерротип, совершенно неподвижно — негатив викторианского благообразия: черное лицо, белые бакенбарды, черные руки. Когда кинооператоры начали снимать, свита, давя друг друга, кинулась вперед, чтобы попасть в кадр, закрыв своего шефа. Операторам было все равно. Они снимали на всякий случай, без особой надежды, что министр может кого-то заинтересовать.

Наконец из-за поворота, свистя, показался маленький паровоз. Над его трубой плясали искры. Он остановился, и из вагонов второго и третьего класса сразу же посыпались пассажиры — черные полностью и частично, — которых родственники встречали слезами и поцелуями. Тут же появилась полиция, которая расталкивала левантийцев, а своих колотила стеками. Пассажиры первого класса выбирались из вагонов медленнее. На их лицах уже появилось выражение тревожного негодования, свойственное всем белым обитателям Джексонбурга. Все они поголовно были журналистами и фотографами.

«Туз» не приехал. Министр иностранных дел подождал, пока из вагона первого класса не вылезла последняя измочаленная и настороженная фигура, затем обменялся любезностями с начальником вокзала и убыл. Полицейские расчищали ему дорогу, но до машины он все же добрался с трудом.

Носильщики принялись разгружать багаж и носить его на таможню. На голове первого из них Уильям увидел сверток с полыми тубами, а вскоре и другие свои сокровища: сборное каноэ, омелу и москитонепроницаемые сундуки. Рядом с ним Коркер испустил крик восторга. Потерявшийся вагон нашелся. После таинственной заминки его прицепили к специальному поезду и, более того, доставили по назначению. А в каком-нибудь тупике на одной из бесчисленных станций, предшествовавших Джексонбургу, лежал багаж вновь прибывших. Их отчаяние не имело границ, но Коркер был счастлив и перед ужином водворил своего слона в номер, отдав ему лучшее место. Еще он, разошедшись, водворил туда двух фотографов, которых полюбил с первого взгляда.

— Тесновато, — сказали они.

— Да что вы! — сказал Коркер. — Располагайтесь как дома. Правда, Таппок?

Один из них взял себе только что прибывшую походную кровать Уильяма. Другой выразил готовность «примоститься на полу». Все остальные тоже были полны решимости примоститься в «Либерти» где угодно. Миссис Джексон рекомендовала им другие гостиницы, которые содержали ее друзья, но они дружно сказали: «Нет! Нам главное — примоститься поближе к ребятам».

«Ребята» заполонили всю гостиницу. Теперь их было около пятидесяти. Они сидели, стояли и вертелись на каждой пяди столовой и бара. Одни шептались, предполагая, что их не слышно, другие обменивались шутками и тостами. Угощение оплачивали те, кто их послал, но ритуал соблюдался неукоснительно:

— Моя очередь, старина.

— Нет-нет, моя…

— Выпей со мной!

— А следующую со мной.

Исключение составлял один только Шамбл, который, как всегда, пил от души и со всеми, но никого не угощал.

— Чего вам всем здесь надо? — раздраженно спрашивал новичков Коркер. — Что они там дома, с ума посходили? И что вообще это такое?

— Идеология. Кстати, нас только половина. На побережье сидят еще двадцать, не вместились в поезд. Ну и вид у них был, когда мы отъезжали! А побережье у них гнусное.

— Здесь тоже гнусно.

— Кажется, я тебя понимаю…

В ту ночь в комнате Уильяма плохо спали все. Прикорнувший фотограф обнаружил, что пол влажный, жесткий (это свойство усиливалось с каждым часом) и что из-под него дует. Он ворочался с боку на бок, ложился то на спину, то на живот. Переворачиваясь, он всякий раз издавал предсмертный стон. Время от времени он включал свет и искал, чем бы еще укрыться. К рассвету, когда рядом с его головой застучали капли дождя, он наконец задремал — в пальто, твидовой кепке и завернутый во все имевшиеся в наличии ткани, включая скатерть, занавески и две восточные шали Коркера. Другому фотографу было немногим лучше. Походная кровать оказалась менее устойчивой, чем думал Уильям, когда покупал ее. Возможно, кровать неправильно собрали. Возможно, какие-то важные составные части ее так и не прибыли. Как бы то ни было, она непрерывно падала, вызывая у Уильяма тяжелые подозрения относительно каноэ. Рано утром он позвонил Баннистеру и по его совету переехал в пансион фрау Дресслер.

— Напрасно ты это делаешь, старик, — сказал ему Коркер, — но раз уж все так оборачивается, может, ты захватишь мои сувениры? Честно говоря, мне очень не нравится, как на них поглядывает Шамбл.

4

Пансион фрау Дресслер стоял в переулке и на первый взгляд казался скорее фермой, чем гостиницей. Поросенок фрау Дресслер, привязанный за одну ногу к косяку входной двери, бродил по двору и враждовал из-за кухонных отбросов с курами. Это было животное огромных размеров. Постояльцы фрау Дресслер, проходя в столовую, оценивающе тыкали его пальцами в бок и прикидывали, когда он дорастет до ножа мясника. У козы прогулочный радиус был меньше. Те, кто шел к дому строго по дорожке, были в безопасности, но коза отказывалась признать выпавшие на ее долю ограничения и то и дело совершала молниеносные набеги на постояльцев, завершавшиеся рывком веревки, который означал бы смерть для любого другого представителя животного мира. В один прекрасный день веревка должна была лопнуть. Коза знала это, и жильцы фрау Дресслер тоже.

Еще во дворе жил гусак, собственность ночного сторожа, и трехногий пес, который якобы принадлежал когда-то покойному герру Дресслеру, а теперь яростно лаял из отверстия бочки. Постояльцы фрау Дресслер тоже любили въехать к ней со своими зверьками — бабуинами, гориллами, гепардами, — и они, с различной степенью свободы, разгуливали по двору, сторонясь козы.

Полнота и энергия животного мира компенсировались скудостью мира растительного. Сад был чахлым. Маленькая клумба, окаймленная перевернутыми бутылками, ежегодно покрывалась одними только пышными красными цветами, которые с окончанием дождей расцветали в Джексонбурге повсюду. Возле кухни росли две бесплодные банановые пальмы, а между ними кендырь, который кухарка использовала исключительно для собственных нужд. У ночного сторожа также был свой кустик, побегам которого он приписывал крайне сомнительные медицинские свойства.

Архитектура пансиона была несуразной. Он состоял из трех одноэтажных, крытых жестью зданий с верандами, сооруженных из дерева и камня, которые размещались на маленьком клочке земли. Два дома побольше были поделены на спальни, а в меньшем помешались столовая, гостиная и таинственная, запиравшаяся на висячий замок комната, в которой спала фрау Дресслер. В этой комнате хранилось все, представлявшее ценность или интерес, и если жильцам было что-то нужно — деньги ли, продовольствие, чистое белье или старые номера европейских журналов, — это доставалось из-под кровати фрау Дресслер и вручалось им по первому же требованию. Во дворе стояла хибара, именовавшаяся ванной. Получив соответствующее уведомление, фрау Дресслер призывала на помощь кого-нибудь из местных, жестяная лохань наполнялась теплой водой, и жилец погружался в нее в полутьме, окруженный летучими мышами. Неподалеку от спален располагалась кухня, пышущая дымом и жаром, из которой доносились крики фрау Дресслер. Завершали общую композицию жилища слуг — круглые, крытые соломой хижины без окон, от которых в любое время дня уютно пахло очагом и карри, средоточие говора и веселья, частенько завершавшегося поздним пением с ритмическим прихлопыванием. У ночного сторожа было свое пристанище, где он обособленно жил с двумя морщинистыми женами. Это был бравый ветеран, который в недолгие часы бодрствования чистил пятки лезвием кинжала или смазывал маслом древнюю винтовку.

Число жильцов фрау Дресслер колебалось обычно от трех до двенадцати. В основном это были европейцы с приличными манерами и скромными денежными средствами. Фрау Дресслер всю жизнь прожила в Африке и неудачника чуяла за версту. Она перебралась в Джексонбург из Танганьики после войны, потеряв дорогой неизвестно где и неизвестно когда герра Дресслера. В городе среди прочих европейцев жили и немцы, занимавшие невысокое положение в финансово-международных кругах. Пансион был их центром. Фрау Дресслер позволяла им приходить по субботам после ужина поиграть в карты и послушать радио. Они выпивали бутылку пива каждый, а иногда брали только кофе, но бесплатно сидеть не позволялось. На Рождество ставилась елка, и на праздник приходил немецкий посол (он же платил за угощение). Послы многих стран рекомендовали приезжим пансион фрау Дресслер в качестве недорогого и хорошего жилья.

Эта крупная, кое-как одетая женщина обладала невероятной энергией. Когда Уильям впервые появился у ее порога, она распекала группу крестьян. Слов Уильям не понимал и крестьяне тоже, потому что она говорила по-эсмаильски, да к тому же и плохо, а они знали только свое наречие, но тон сомнений не оставлял. Крестьяне безмятежно слушали. Это повторялось каждый день. На рассвете они неизменно подходили к дверям столовой и раскладывали свой товар: красный перец, зеленые овощи, яйца, птицу и свежий местный сыр. Приблизительно каждый час фрау Дресслер справлялась о цене и гнала их прочь. Ровно в половине двенадцатого, когда пора было готовить обед, она покупала принесенное по ценам, которые обе стороны давно сочли приемлемыми и справедливыми.

— Они все воры и мошенники, — сказала она Уильяму. — Я живу здесь уже пятнадцать лет, но они по-прежнему считают, что могут меня облапошить. Страшно вспомнить, какие они заламывали цены, когда я только приехала. Два американских доллара за ягненка! Десять центов за дюжину яиц! Теперь уже не смеют.

Уильям сказал, что хотел бы снять комнату. Она обрадовалась и повела его через двор. Трехногий пес яростно залаял из бочки. Коза метнулась к нему, как пробка из пугача, и забилась на конце веревки. Гусак ночного сторожа зашипел и взъерошил перья. Фрау Дресслер подняла с земли камень и швырнула его гусаку в грудь.

— Любят пошалить, — пояснила она. — Особенно коза.

Дойдя до веранды, защищенной от дождя и животных, фрау Дресслер отворила дверь. В спальне были чьи-то вещи, со спинки кровати свешивались женские чулки, около стены стояли женские туфли.

— Тут сейчас живет девушка. Ей придется съехать.

— Зачем же… Я не хочу, чтобы из-за меня…

— Ей придется съехать, — повторила фрау Дресслер. — Это моя лучшая комната. Со всеми удобствами.

Уильям оглядел жалкую мебель и жалкие, но многочисленные безделушки.

— Да, — сказал он, — да, действительно со всеми.

Караван носильщиков перенес багаж Уильяма из «Либерти». Когда его сложили в комнате, там совсем не осталось места. Носильщики в ожидании платы стояли на веранде. Бой Уильяма исчез, как только услышал, что хозяин переезжает. Фрау Дресслер наградила их несколькими медными монетами и словесной бурей.

— Если у вас есть что-нибудь ценное, — сказала она Уильяму, — отдайте мне. Здешние жители все злодеи.

Он отдал ей сокровища Коркера. Она отнесла их в свою комнату и спрятала под кровать. Уильям начал распаковываться.

Кто-то постучал. Дверь отворилась. Уильям стоял спиной к ней, на коленях перед чемоданом.

— Простите, — сказал женский голос. Уильям повернулся. — Простите, можно, я заберу свои вещи?

Это была девушка, которую он днем раньше видел в шведской миссии. На ней был тот же макинтош и те же грязные резиновые сапоги. Казалось, что она такая же мокрая. Уильям вскочил на ноги.

— Да, конечно, позвольте, я вам помогу.

— Спасибо. У меня вещей немного. Но один чемодан тяжелый. Там вещи моего мужа.

Она сняла чулки со спинки кровати, сунула в один руку, показала Уильяму две большие дыры, улыбнулась, свернула чулки в комок и положила их в карман плаща.

— Вот этот, — сказала она, указывая на потрепанный кожаный чемодан. Уильям сделал попытку его поднять. Он был таким тяжелым, будто в нем лежали камни. Девушка открыла его. В нем лежали камни. — Это образцы моего мужа, — сказала она. — Он велел мне обращаться с ними очень осторожно. Они очень важные. Но вряд ли их кто-то украдет. Они такие тяжелые.

Уильям поволок чемодан по полу.

— Куда?

— У меня маленькая комната возле кухни. Нужно подняться по приставной лестнице. Образцы туда поднять будет трудно. Я просила фрау Дресслер взять их к себе, но она не захотела. Она говорит, что в них нет ничего ценного. Понимаете, она не инженер.

— Почему бы не оставить их здесь?

Ее лицо просияло.

— А можно? Вы очень добры. Я на это надеялась, но не знала, какой вы. Мне сказали, что вы журналист.

— Так оно и есть.

— В городе их теперь много, но вы на журналиста не похожи.

— Не понимаю, почему фрау Дресслер поселила меня именно в эту комнату, — сказал Уильям. — Я прекрасно чувствовал бы себя в любой другой. Вы хотели переехать?

— Я должна переехать. Понимаете, это лучшая комната фрау Дресслер. Когда я приехала сюда, то была с мужем. Тогда она дала нам лучшую комнату. Но теперь его здесь нет, и я должна переехать. Мне не нужна большая комната, я теперь одна. Но будет очень хорошо, если вы сохраните наши образцы.

Другой чемодан принадлежал ей. Открыв его, она покидала внутрь туфли и другие вещи, лежавшие в комнате. Когда чемодан наполнился, она перевела взгляд на огромную гору чемоданов и коробок и улыбнулась.

— Вот все, что у меня есть, — сказала она. — Не то что у вас.

Она склонилась над полыми тубами.

— Зачем вам это?

— Посылать донесения.

— Вы шутите.

— Нет, уверяю вас, нет. Лорд Коппер сказал, чтобы я посылал в них донесения.

Девушка засмеялась:

— Как смешно! Такие палки есть у всех журналистов?

— Да нет… честно говоря, их, по-моему, ни у кого нет.

— Какой вы смешной! — Ее смех перешел в кашель. Она села на постель и кашляла до тех пор, пока на глазах у нее не выступили слезы. — О Господи, я так давно не смеялась, а теперь мне больно… А здесь что?

— Каноэ.

— Нет, вы все-таки шутите.

— Правда, это каноэ. По крайней мере так говорили в магазине. Вот смотрите.

Они расстелили на полу брезент и с большим трудом собрали из деталей каркас. Дважды им пришлось останавливаться, когда смех девушки превращался в приступ кашля. Наконец их труд был завершен, и из моря стружек поднялась маленькая лодка.

— Это правда каноэ! — закричала она. — Теперь я верю, что вы сказали правду про эти палки. Смотрите, здесь есть сиденья. Скорее забирайтесь, нам пора!

Они сидели друг против друга в лодке, и колени их соприкасались. Девушка смеялась громким, чистым смехом и больше не кашляла.

— Какое оно красивое, — сказала она, — и такое новое. Я не видела ничего такого нового с тех пор, как сюда приехала. Вы умеете плавать?

— Да.

— Я тоже. Я плаваю очень хорошо. Значит, если мы перевернемся, будет не страшно. Дайте мне одну из этих палок, я буду грести…

— Я не помешал? — спросил Коркер. Он стоял на веранде и смотрел через стекло в комнату.

— Господи, — сказала девушка.

Они с Уильямом вышли из лодки и стали посреди стружек.

— Мы решили опробовать каноэ, — пояснил Уильям.

— Занятно, — сказал Коркер, — а почему бы не опробовать омелу?

— Это мистер Коркер, журналист.

— Да-да, я вижу. Мне пора.

— Не Гарбо, — сказал Коркер. — Бергман.

— О чем он?

— Он говорит, что вы похожи на кинозвезду.

— Правда? Он правда так говорит? — Ее лицо, затуманившееся после вторжения Коркера, просияло. — Я хотела бы выглядеть как кинозвезда. Но мне пора. Я пришлю боя за своим чемоданом.

Она ушла, кутая горло в воротник плаща.

— Неплохо, старина, совсем неплохо. Ты времени даром не теряешь. Прости, что я некстати врезался, но дело опять плохо. На этот раз Хитчкок. Он сидит в штабе фашистов и трезвонит об этом на весь свет.

— Где?

— В городе под названием Лаку.

— Но он не может там быть. Баннистер сказал мне, что такого города нет.

— Значит, теперь есть, старина. В данный момент это название напечатано на первой странице «Дейли Врут», и мы все туда едем. Надеюсь, тебе понятно почему. На шесть в «Либерти» назначено собрание Ассоциации зарубежной прессы. Ребята вне себя.

Девушка вернулась.

— Ваш журналист ушел?

— Да. Извините, по-моему, он был груб.

— Он шутил или он правда считает, что я похожа на кинозвезду?

— Конечно, не шутил.

— А вы тоже так думаете?

Она облокотилась на туалетный столик и изучающе посмотрела на себя в зеркало. Она откинула прядь волос, упавшую на лоб. Она повернулась в профиль, улыбнулась себе и высунула язык.

— Вы тоже так думаете?

— Да, вы очень похожи на кинозвезду.

— Я рада. — Она села на постель. — Как вас зовут?

Уильям представился.

— Меня зовут Кэтхен, — сказала она. — Нужно убрать лодку. Она мешает, и мы выглядим глупо.

Вместе они разобрали каркас каноэ и свернули брезент.

— Я хотела вас спросить, — сказала она. — Как вы думаете, образцы моего мужа — насколько они ценные?

— Боюсь, что я этого определить не могу.

— Он говорил, что они очень ценные.

— Наверное, да.

— Десять английских фунтов?

— Может быть.

— Или больше? Двадцать?

— Может быть.

— Тогда я вам их продам. Потому что вы мне нравитесь. Вы мне дадите за них двадцать фунтов?

— Видите ли, у меня и так уже много багажа. Плохо себе представляю, что я буду с ними делать.

— Я знаю, о чем вы думаете. Что мне должно быть стыдно продавать ценности моего мужа. Но его нет уже шесть недель, а оставил он мне всего восемь долларов. Фрау Дресслер становится очень невежливой. Он наверняка не хотел бы, чтобы фрау Дресслер была невежливой. Давайте сделаем так. Вы их купите, а потом, когда мой муж вернется и скажет, что они стоят больше двадцати фунтов, вы заплатите ему разницу. В этом ничего плохого не будет, правда? Он не рассердится?

— Нет, не думаю.

— Хорошо. О, я так рада, что вы сюда приехали! Скажите, вы не могли бы дать мне деньги сейчас? Пожалуйста. У вас есть счет в банке?

— Да.

— Тогда выпишите чек. Я сама отнесу его в банк. И у вас не будет никаких хлопот.

Когда она ушла, Уильям достал отчетный лист и добросовестно вписал туда под номером «один»:

«Камни — 20 фунтов».

5

Все журналисты, находившиеся в Джексонбурге, за исключением Венлока Джейкса, который послал вместо себя Палеолога, пришли на собрание Ассоциации зарубежной прессы и на разных языках выражали свое негодование. Между ними сновали слуги, державшие в руках подносы с виски. От табачного дыма было темно и щипало глаза. Председательствовавший Паппенхакер тщетно пытался установить порядок.

— Прошу тишины, джентльмены! Attention je vous en prie.[23] Тише, пожалуйста! Мсье, джентльмены!

— …секретаря огласить протокол предыдущего собрания.

Голос секретаря с трудом пробивался сквозь нестройный гул:

— …состоявшееся в гостинице «Либерти»… председатель сэр Джоселин Хитчкок… резолюция… принята единогласно… самым решительным образом протестуем против… правительство Эсмаилии… препятствует осуществлению профессионального долга… прошу внести дополнения или замечания по этому протоколу…

Корреспонденты «Пари суар» и «Явас» внесли замечания, и протокол утвердили, Паппенхакер снова встал.

— Джентльмены, в отсутствие сэра Джоселина Хитчкока…

Громкий смех и крики: «Позор!»

— Господин председатель, я протестую против того, чтобы к этому вопросу относились со столь неподобающим легкомыслием!

— Переведите.

— On traite toute la question avec une légèreté indésirable.[24]

— Благодарю вас, мистер Портер.

— Пжалюйста по-немесски…

— Italiano… piacere…[25]

— …tutta domanda con levità spiacevole.[26]

— …немесски…

— Джентльмены, джентльмены! Доктор Бенито согласился уделить нам несколько минут и сейчас прибудет. Мне необходимо знать ваши требования с тем, чтобы я в надлежащей форме мог изложить их ему.

В это время половина присутствовавших — сидевшая ближе к Уильяму — была отвлечена перепалкой между двумя фотографами, не имевшей отношения к происходящему.

— Ты сказал, что я дерьмо?

— Нет, но сейчас скажу.

— Только попробуй!

— Конечно, ты дерьмо. Что, съел?

— А ну давай выйдем, и назови меня дерьмом там!

— Я тебя называю дерьмом здесь.

— Давай выйдем и поговорим там.

Крики: «Позор!» и «Заткнитесь!»

— … самым пагубным образом отражаются на наших профессиональных интересах. Мы за честную и открытую игру… вынуждены прибегнуть к крайним мерам…

— Только попробуй меня тронуть! Увидишь, что будет!

— Нет, это ты попробуй меня тронуть!

— Давай тронь его!

— Только попробуй дать мне в глаз! Увидишь, что будет!

— …Notre condition professionnelle. Nous souhaitons la bienvenue à toute la compétition égale et libre.[27]

— Nostra condizione professionale…[28]

— Нет, это ты дай мне в глаз!

— Да дайте вы друг другу в глаз и успокойтесь!

— Резолюция собрания… протестуем против нарушения гражданского долга со стороны эсмаильского правительства и требуем немедленной отмены всех ограничений передвижения. Прошу голосовать.

— Господин председатель, я протестую против тона, в котором выдержана данная резолюция.

— Я хочу внести поправку: лишить сэра Джоселина Хитчкока привилегий до тех пор, пока мы не будем обладать всей полнотой имеющейся у него информации.

— …требовать расследования, когда и от кого он получил разрешение на выезд из города, и привлечь соответствующее лицо к ответственности.

— Господин председатель, я протестую против безапелляционного и грубого тона, в котором выдержана резолюция!

— Поправка принимается в следующем виде…

Тут появился доктор Бенито. Он вошел через главный вход, и журналисты расступились перед ним. Уильям видел его впервые. Это был маленький энергичный человек с невозмутимым, черным, как сажа, лицом и пронзительными глазами-кнопками. На нем был аккуратный черный костюм. Рубашка и зубы сверкали белизной. В руках он держал маленький черный портфель. В петлицу пиджака была продета ленточка «Звезды Эсмаилии» четвертого класса. При его появлении шум смолк. Казалось, что среди разбушевавшихся школьниц внезапно появилась классная дама. Он подошел к столу, пожал Паппенхакеру руку и приветствовал собрание вспышкой белых зубов.

— Джентльмены, — сказал он, — сначала я буду говорить по-английски (корреспонденты «Явас» и «Пари суар» начали протестовать), а потом по-французски.

Я уполномочен президентом сделать следующее заявление. Во-первых, он оставляет за собой безусловное право вводить или отменять постановления, направленные на обеспечение безопасности и нормальных условий существования представителей прессы, как их всех, так и отдельных лиц. Во-вторых, он подчеркивает, что до сих пор установленные правила были действительны для всех без исключения. Если, как полагают, некий журналист покинул Джексонбург, то он сделал это без ведома и разрешения правительства. В-третьих, дороги в глубь страны сейчас непроходимы, продовольствие получить не представляется возможным, и путешественники могут подвергнуться нападению асоциальных элементов. В-четвертых, президент решил, ввиду пожеланий представителей прессы, снять действующие в настоящий момент ограничения. Все желающие могут выехать в глубь страны. Для этого им надлежит обратиться в мое бюро для получения пропусков. Меры по обеспечению безопасности будут приняты. Это все, джентльмены.

Затем он повторил то же самое на хорошем французском языке, поклонился и вышел, провожаемый гробовым молчанием. Когда за ним закрылась дверь, Паппенхакер сказал:

— Что ж, наше собрание завершается с самым благоприятным результатом, джентльмены.

Однако джентльмены потянулись на радиостанцию с выражением глубокой задумчивости на лицах.

— Триумф настойчивости прессы, — сказал Коркер. — Они сдались без единого выстрела.

— Да, — сказал Уильям.

— По-моему, ты чем-то озадачен, старина.

— Да.

— И я даже знаю чем. Поведением Бенито. Я тоже. Не могу объяснить, в чем тут дело, но он говорил с нами как-то свысока.

— Да, — сказал Уильям.

Они отправили телеграммы. Уильям написал:

МЫ ПОЛУЧИЛИ РАЗРЕШЕНИЕ ОТПРАВИТЬСЯ В ЛАКУ И ВСЕ ТУДА ЕДУТ НО ТАКОГО МЕСТА НЕТ НУЖНО ЛИ МНЕ ЕХАТЬ СО ВСЕМИ ПРОСТИТЕ ЧТО БЕСПОКОЮ ИЗ-ЗА ПУСТЯКОВ ТАППОК.

Коркер выразился лаконичнее:

РАЗРЕШЕНО ДВИГАТЬСЯ ЛАКУ.

В тот вечер радиостанция приняла срочные радиограммы подобного содержания от всех журналистов Джексонбурга.

Уильям и Коркер вернулись в бар «Либерти». Все уже были там. Два фотографа чокались и хлопали друг друга по плечу. Коркер вновь заговорил о волновавшей его проблеме.

— С чего бы это ему держаться свысока? — мрачно спросил он. — Даже ты заметил.

6

На следующий день Коркер принес Уильяму телеграмму:

ЛАКУ МИНУС ТОЧКА ВСЕ ОСВЕЩАЮТ ПАТРИОТОВ ТОЧКА КОНТАКТИРУЙТЕ КРАСНЫМИ ТОЧКА ГДЕ НОВОСТИ ТОЧКА СПЕШИТЕ ЧРЕЗВЫЧАЙНЫМИ СООБЩЕНИЯМИ ТОЧКА ПОМНИТЕ СТОИМОСТЬ СЛОВА ТЕЛЕГРАФОМ ШИЛЛИНГ ШЕСТЬ ПЕНСОВ СВИСТ.

Кэтхен стояла рядом с ним, пока он читал.

— О чем это? — спросила она.

— Я остаюсь в Джексонбурге.

— О, как хорошо!

Уильям ответил:

ПОКА НИКАКИХ НОВОСТЕЙ СПАСИБО ЗА НАПОМИНАНИЕ О СТОИМОСТИ СЛОВ В ТЕЛЕГРАММЕ НО ДЕНЕГ У МЕНЯ МНОГО К ТОМУ ЖЕ КОГДА Я ХОТЕЛ ЗАПЛАТИТЬ ТЕЛЕГРАФИСТ СКАЗАЛ НЕ НАДО ПЛАТЯТ

НА ТОМ КОНЦЕ ДОЖДИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ НАДЕЮСЬ У ВАС ВСЕ ХОРОШО ЕСЛИ БУДУТ НОВОСТИ СООБЩУ.

И они с Кэтхен отправились играть в пинг-понг к Попотакису.

7

Журналисты уехали.

Три дня в городе царило смятение. Журналисты брали напрокат грузовики и набивали их провизией, нанимали за умопомрачительные деньги проводников, слуг проводников, охотников, слуг охотников, поваров, поварят, слуг поварят, охранников, слуг охранников, погонщиков мулов и слуг погонщиков мулов. Конторы и дипломатические миссии остались без прислуги. Семинаристы покидали семинарии, санитары — больницу, высокопоставленные служащие — государственные учреждения и бежали к журналистам, ослепленные обещанным жалованьем. Наутро после собрания цены на бензин подскочили вдвое и продолжали расти до самого исхода. На базаре по фантастическим ценам торговали консервами. Сначала их скупали персы и перепродавали грекам, те — арабам, арабы — перекупщикам прочих национальностей, и лишь потом они доставались журналистам. Шамбл купил у Уильяма винтовку и продал право на совместное пользование ею О'Паре. Обмундированием все подражали французам. В «Либерти» замелькали сомбреро, галифе, бриджи, солнценепроницаемые рубашки и пуленепробиваемые жилеты, ремни, патронташи, сапоги для верховой езды и сабли. Киношники из «Эксельсиора», нарядившись в накидки из конского волоса и шелковые рубахи предводителей племен, разместились в саду «Либерти» и подолгу снимали друг друга в воинственных и непринужденных позах. Палеолог сколачивал состояние.

В первый вечер поползли слухи, что правительство выдало Джейксу воздушный шар, и все пришли в негодование. На следующий вечер, накануне предполагаемого отъезда, все пришли в волнение, когда стало известно, что министерство внутренних дел не поставило штамп в пропуска. Немедленно было созвано собрание Ассоциации зарубежной прессы. Оно приняло резолюцию протеста и в беспорядке разошлось. Через несколько часов доктор Бенито лично привез пропуска — внушительные, неизвестного содержания документы, напечатанные по-эсмаильски и щедро украшенные штампами, печатями и патриотическими эмблемами. Уильяму Бенито привез пропуск в пансион фрау Дресслер.

— Я не поеду, — сказал Уильям.

— Не поедете, мистер Таппок? Но ваш пропуск готов, вот он!

— Извините, что заставил вас зря трудиться, но мой редактор хочет, чтобы я остался здесь.

На черном приветливом лице появилось выражение сильнейшего неудовольствия.

— Но ваши коллеги все едут. Работа моего бюро чрезвычайно осложнится, если журналисты не будут держаться вместе. Видите ли, пропуск в Лаку автоматически аннулирует разрешение на ваше пребывание в Джексонбурге. Боюсь, мистер Таппок, вам придется ехать.

— Бросьте, — сказал Уильям. — И начнем с того, что никакого Лаку в природе не существует.

— Я вижу, вы хорошо знаете географию моей страны, мистер Таппок. По сведениям, которые публикует ваша газета, этого не скажешь.

Доктор Бенито нравился Уильяму все меньше и меньше.

— Как бы то ни было, я не поеду. Не могли бы вы аннулировать этот пропуск и возобновить мое разрешение на пребывание в Джексонбурге?

Последовала пауза, затем белые зубы сверкнули в улыбке.

— Разумеется, мистер Таппок! Для нас это большая радость. Но боюсь, мы мало чем сумеем вас развлечь. Как вы уже сами убедились, мы живем очень тихо. В колледже имени Джексона начинается учебный год. Генерал Голанц Джексон празднует серебряную свадьбу. Но я не думаю, что эти события могут вызвать большой интерес в Европе. Я полагаю, ваши коллеги соберут более интересный материал. Вы уверены, что не измените своего решения?

— Уверен.

— Что ж. — Доктор Бенито встал и, помолчав, добавил: — Кстати, вы делились с кем-нибудь из коллег своей неуверенностью относительно существования города Лаку?

— Да, но они меня не слушали.

— Понимаю. Возможно, их профессиональный опыт богаче вашего. Спокойной ночи.

8

Утром, на рассвете, отъехал первый грузовик. В нем рядом с водителем сидели Коркер и Свинти. Накануне они весь вечер пили, и в сером утреннем свете это особенно бросалось в глаза. Сзади, среди корзин и походной мебели, мертвецким сном спали шестеро слуг.

Уильям поднялся проводить собратьев по перу. Время отъезда они держали в тайне. Накануне все невзначай выразили желание тронуться в путь «часов в десять», но когда Уильям вошел в гостиницу, там кипела жизнь. Не только Свинти и Коркер считали, что получат преимущество, если опередят коллег. Коллеги один за другим потянулись следом. Паппенхакер ехал в двухместной малолитражке, которую купил у британского посольства. На многих автомобилях развевались флаги Эсмаилии и стран, откуда прибыли их пассажиры. Один грузовик — на шести колесах, с бронированными дверцами — был вдвое больше всех остальных. Его в виде исключения и за баснословную сумму согласилось продать министерство обороны. Огромными, липкими от еще не просохшей краски буквами на нем было написано:

ЭКСПЕДИЦИЯ КИНОЗВУКОВОЙ СТУДИИ «ЭКСЕЛЬСИОР» НА ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ ФРОНТ ЭСМАИЛИИ.

В последние дни дожди начали стихать. Приближалась весна. Высоко над городом висели облака. Горизонт расширился, и, когда машины скрылись из вида, дорога на Лаку вдруг осветилась солнцем. Уильям помахал вслед уехавшим со ступеней Джексоновского мемориала и повернул к пансиону Дресслер. Небо потемнело, упали первые капли дождя.

Он завтракал, когда бой сообщил:

— Все велнулись.

— Кто?

— Все сулналисты велнулись. Солдаты поймали их и отвели в тюльму.

Уильям пошел узнать, в чем дело.

Действительно, все грузовики стояли возле полицейского участка, а в них сидели журналисты. К каждому грузовику был приставлен часовой. Выехать из города не удалось. Дежурный офицер не смог прочитать пропуска и арестовал их.

В десять часов, придя на работу, доктор Бенито встретил их извинениями и ласковыми улыбками.

— Произошла ошибка, — сказал он, — о которой я искренне сожалею. Мне казалось, что вы собираетесь выехать в десять. Если бы я знал, что ваши планы изменились, то сделал бы соответствующие распоряжения. Ночная охрана имела приказание не выпускать никого. Сейчас на дежурство заступила новая смена. Когда вы будете выезжать из города, солдаты сделают «на караул». Я отдал на этот счет специальную инструкцию. До свидания, джентльмены, и счастливого пути.

Многоколесный караван вновь потянулся по улицам города. Дождь шел уже вовсю. Коркер и Свинти опять были впереди. Последним ехал Венлок Джейкс в роскошном туристском автомобиле. Уильям снова направился к пансиону Дресслер. Темные облака расступились. Канавы и мокрая листва засияли под солнцем, и широкая, всецветная палитра, сверкая, изогнулась в небе множеством арок. Журналисты уехали, и в городе воцарились мир и спокойствие.

ГЛАВА III

1

Кэтхен курила, сидя на веранде в шезлонге.

— Чудесно, — говорила она, — чудесно. Еще несколько дней, и дожди кончатся.

Утром она побывала у парикмахера, и вместо вчерашних мокрых прядей ее золотую головку покрывала копна кудрей. На ней было новое платье и новые алые сандалии. Ногти на ногах были выкрашены в тон к ним.

— Платье было готово вчера, — сказала она. — Здесь есть одна австрийская дама, она мне его сшила. Я хотела надеть его вечером, когда мы ходили играть в пинг-понг, но подумала, что вам оно понравится больше, если я сделаю прическу. Оно вам нравится?

— Чрезвычайно!

— Смотрите, что у меня еще есть, — сказала она и показала покрытую эмалью шкатулку. — Мне ее продал парикмахер. Французский несессер. Помада, пудра, зеркало, расческа, сигареты. Из Парижа… Красиво, правда?

— Очень красиво.

— А теперь фрау Дресслер опять сердится из-за своего счета. Но мне все равно. Какое ей дело до того, что я продаю образцы? Я предлагала их ей, но она сказала, что в них нет ничего ценного. Пусть сердится! Уильям, я так счастлива! Посмотрите на радугу. Она делается все больше и больше. Скоро в небе для нее не хватит места. Знаете, чего бы мне хотелось сегодня? Чтобы мы взяли где-нибудь машину и поехали в горы. Можно достать вина, а если вы попросите, фрау Дресслер соберет нам корзинку с продуктами. Не говорите, что это для меня. Давайте уедем из этого города…

Фрау Дресслер собрала корзинку с едой. Доктор Бенито оформил пропуск. Палеолог нашел машину. В полдень Уильям и Кэтхен покатили по направлению к горам.

— Кэтхен, я люблю вас. Милая, милая Кэтхен, я люблю вас…

Он не кривил душой. Он влюбился. Впервые за свои двадцать три года. Правда, в Таппок-магна полагали, что между ним и живущей по соседству мисс Колдикот существует некая привязанность, и время от времени Уильяму приходилось выслушивать игривые намеки, которые его совершенно не трогали. Он не имел ни малейшего представления как о буколической идиллии загородных прогулок, так и о темной сути расточительных вылазок дяди Теодора. Двадцать три года он жил целомудренной, бестрепетной жизнью, твердо ступая по земле, и теперь впервые в жизни очутился далеко от берега, в морской пучине, недоступной ветрам и течениям, где на гигантских кустах расцветали губчатые цветы и в подводном сумраке молча сновали страшные, бескрылые и безногие, не осененные ни перьями, ни мехом существа. Непроходимый луг. Бездонная чаща.

2

Сэр Джоселин Хитчкок распахнул ставни и восславил солнечный свет. Высунувшись в окно, он кликнул слуг. Те явились с дюжиной дымящихся кувшинов и наполнили ванну. Он вымылся, побрился и так долго тер голову одехинином, что его редкие волосы покрылись пеной, а скальп порозовел и засверкал. Тщательно одевшись, он нахлобучил набекрень шляпу и не спеша отправился на радиостанцию.

СЧИТАЮ ЭСМАИЛЬСКИЙ СЮЖЕТ ИСЧЕРПАННЫМ

ПЛАНИРУЮ ОТЪЕЗД АГЕНТСТВА ДОБЕРУТ ОСТАТКИ.

Затем он вернулся в гостиницу и позавтракал пятью яйцами всмятку.

Упаковав вещи, он принялся ждать ответа и получил его еще до захода солнца, поскольку радиостанция теперь не была загружена работой:

СЛЕДУЙТЕ ЛЮЦЕРН ОСВЕЩЕНИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОГО КОНГРЕССА НЕВМЕШАТЕЛЬСТВА.

Поезд к побережью отправлялся ночью. У него было еще три часа, и, оплатив гостиничный счет, он пошел прогуляться.

Утренние надежды не оправдались. В полдень дождь зарядил снова, шел до самого вечера и только теперь стихал. На несколько минут ветхие крыши домов вспыхнули предзакатным пламенем.

По улице, подставив лицо пурпуру и золоту солнечного света, шел неровными шагами Эрик Олафсен. Он прошел мимо сэра Джоселина, не заметив его, и первой мыслью сэра Джоселина было промолчать, но он передумал и окликнул шведа.

— Сэр Хитчкок, вы вернулись так быстро. Это разочарует наших коллег — узнать, что вы не в Лаку. У вас было много событий в путешествии, да?

— Да, — коротко ответил сэр Джоселин.

Напротив них, бросая вызов великолепию неба, мигала электрическая реклама «Пинг-понг у Попотакиса», а из дверей этого заведения неслись усиленные до невероятности звуки древнего французского тустепа, возвещавшие конец дня.

— Пойдемте выпьем, — сказал сэр Джоселин.

— Большое спасибо, но я буду не пить, а слушать события вашего путешествия. Мне сказали, что такого места — Лаку — нет.

— Нет, — согласился сэр Джоселин.

Когда они переходили улицу, небо посветлело.

В свое время Попотакис пробовал внедрить у себя кино, танцы, баккара и миниатюрный гольф. Теперь он поставил четыре пинг-понговых стола и процветал, поскольку скоротать в Джексонбурге зиму было особенно негде. Здесь назначали друг другу встречи разноязыкие коммерсанты. Сюда приходили атташе посольств и даже младшие отпрыски семейства Джексонов. В течение нескольких горячих деньков в нем хозяйничали журналисты. Цены удвоились, страсти кипели, корреспондента «Христианского вестника» отловили сетью и связали, а один из фотографов потерял зуб. Старые клиенты Попотакиса разбежались по более приличным местам. Журналисты ломали мебель, оскорбляли прислугу и не давали никому спать до четырех утра, но они платили полноценный американский доллар за каждый стакан домашнего виски и десять долларов за бутылку домашнего шампанского. Теперь они все уехали, и в баре стало пусто. В нем сидели только Кэтхен с Уильямом. У Попотакиса был настоящий шестидесятиградусный абсент, его-то они сейчас и пили. Настроены они были серьезно, потому что пикник не удался.

Олафсен приветствовал их с величайшим восторгом.

— Значит, вы не поехали, Таппок? И вы теперь дружите с Кэтхен? Хорошо, очень хорошо! Сэр Хитчкок, вот мой уважаемый коллега Таппок из лондонского «Свиста».

Сэр Джоселин бывал неизменно дружелюбен с собратьями по перу, даже самыми неприметными.

— Допивайте, — сказал он. — И пропустим еще по одной. Я угощаю. Материала много?

— Нет, — сказал Уильям, — совсем нет.

— Почему вы остались? Упускаете потрясающую поездку. Хотя я не утверждаю, что они обнаружат в Лаку много интересного. Не удивлюсь, если они там вообще ничего не найдут. Но поездка потрясающая. Пейзажи. Дикая природа. Что будете пить, Эриксен?

— Олафсен. Спасибо, немного гранатового сиропа. Абсент — очень опасный напиток. Это из-за него я убил своего дедушку.

— Вы убили своего деда, Эрик?

— Да. А вы не знали? Я думал, это хорошо известно. Я был очень молодым и выпил много абсента. Убил топором.

— А могу я спросить, сэр, — скептически поинтересовался сэр Джоселин, — сколько вам было лет, когда это произошло?

— Только семнадцать. Это был мой день рождения. Вот почему я выпил так много абсента. Потом я приехал жить в Джексонбург и теперь пью это.

И он тоскливо поглядел на свой стакан с красным сиропом.

— Бедный, — сказала Кэтхен.

— Кто? Я или дедушка?

— Вы.

— Да, я бедный. Когда я был молодым, я очень часто был пьяным. Теперь это очень редко. Один раз или два в год. Но я всегда делаю что-нибудь, из-за чего мне потом бывает очень стыдно. Я думаю, может быть, я напьюсь сегодня? — спросил он, просветлев.

— Нет, Эрик, пожалуйста, не сегодня.

— Нет? Что ж, не сегодня. Но это будет скоро. Я давно не был пьяным.

Его признание на некоторое время повергло всех в уныние. Они помолчали, затем сэр Джоселин заказал еще абсента.

— Там и попугаи есть, — сказал он, подумав. — По всей дороге, до самого Лаку. Я таких попугаев в жизни не видел: зеленые, красные, синие… всех цветов, какие только есть. Болтают без умолку. И гориллы.

— Сэр Хитчкок, — сказал швед, — я живу в этой стране с тех пор, как убил дедушку, но никогда не видел здесь горилл. Их нет.

— Я видел шестерых, — твердо сказал сэр Джоселин, — сидящих в ряд.

Швед порывисто встал.

— Я не понимаю, — сказал он. — Поэтому я думаю, мне надо идти.

Он заплатил за свой сироп и ушел.

— Интересный малый, — сказал сэр Джоселин, — но со странностями. Все, кто долго живет в тропиках, делаются такими. История с дедушкой — наверняка фантазия.

У Попотакиса была какая-то еда.

— Поужинаете со мной? — спросил сэр Джоселин. — Сегодня мой последний вечер здесь.

— Последний вечер?

— Да, меня отзывают. Общественный интерес к Эсмаилии слабеет.

— Но еще ничего не произошло.

— Да. Интересный сюжет был только один — мое интервью с лидером фашистов. Конечно, он отличается от американских — от того, что делает Джейкс, например. Американцы по-другому подают материал. Их больше интересует личная жизнь. Английский спецкор намечает сюжет, разрабатывает его, дает в газету и уезжает, предоставив агентствам подбирать крохи. Война будет унылой. Флит-стрит уже потратила на нее слишком много. Тем, кто здесь останется, придется землю рыть, чтобы оправдать свое пребывание. Но попомните мои слова. Как только они доберутся до сюжета, от которого запахнет первой полосой, их сразу же начнут отзывать. Лично я очень рад, что закончил свою работу быстро. Мне тут никогда не нравилось.

После ужина (Попотакис отказался взять с них деньги) они отправились на вокзал провожать Хитчкока. Он разместился в единственном спальном купе, предназначавшемся обычно для официальных лиц. Настроение у него было прекрасное.

— До свидания, Таппок, передайте привет своим друзьям из «Свиста». Интересно, как они себя будут чувствовать, когда узнают, что их обошли с Лаку?

Поезд тронулся, и Уильям остался в Джексонбурге единственным специальным корреспондентом.

3

Они с Кэтхен ехали домой. Кэтхен сказала:

— Фрау Дресслер опять сердилась сегодня.

— Чудовище.

— Уильям, вы ко мне хорошо относитесь?

— Я вас люблю. Я твердил вам об этом весь день.

— Нет, вы не должны так говорить. Мой муж этого не разрешил бы. Вы любите меня как друга.

— Нет, не как друга.

— Уильям, мне очень грустно!

— Вы плачете?

— Нет.

— Плачете.

— Да. Мне грустно, что вы мне не друг. Теперь я не могу попросить у вас то, что хотела.

— Что?

— Нет, я теперь не могу. Вы не любите меня как друга. Я была такая одинокая, и когда встретила вас, то подумала, что все будет хорошо. Но теперь все испорчено. Вам легко думать: вот девушка, иностранка, ее муж уехал. Никому нет дела, что с ней случится… Нет, не трогайте меня. Я вас ненавижу.

Уильям молча отодвинулся в свой угол.

— Уильям.

— Да.

— Он не едет к фрау Дресслер. Он опять едет к шведу.

— Мне все равно.

— Но я устала.

— Я тоже.

— Скажите ему, чтобы он ехал в пансион Дресслер.

— Я уже говорил. Это бесполезно.

— Что ж, если вам нравится быть чудовищем…

Швед не спал и терпеливыми, неловкими руками чинил порванные обложки псалтырей. Отложив клей и ножницы, он вышел объяснить дорогу шоферу.

— Это неправда, то, что сказал сэр Хитчкок. Здесь нет горилл. Он не мог видеть шесть. Почему он так сказал?

Его широкий лоб бороздили морщины, глаза смотрели удрученно и непонимающе.

— Почему он так сказал, Таппок?

— Возможно, он пошутил.

— Шутил? Я об этом не подумал. Конечно, это была шутка! Ха-ха-ха! Я так рад. Теперь я понимаю. Шутка.

Он вернулся в освещенный лампой кабинет, смеясь от облегчения и радости. Вновь усевшись за работу, он тихонько запел. Разлохмаченные книги одна за другой приобретали прежний вид, а швед все посмеивался над шуткой сэра Джоселина.

Уильям и Кэтхен в молчании добрались до дома. Ночной сторож распахнул ворота и отсалютовал им копьем. Пока Уильям пререкался с водителем, Кэтхен скользнула в свою комнату. Уильям разделся и лег спать среди коробок. Его гнев потихоньку смягчился и перешел в стыд, а затем и в легкую меланхолию. Вскоре он заснул.

4

В столовой пансиона Дресслер все ели за одним большим столом. Кэтхен сидела во главе его, одна. Отодвинув тарелку, она поставила на ее место между своими обнаженными локтями чашку с блюдцем, в которых плескался кофе, затем подняла чашку обеими руками и низко склонилась над ней. Блюдце было полно до краев, со дна чашки кофе капал, словно слезы. Кэтхен не ответила, когда Уильям пожелал ей доброго утра. Он подошел к двери и крикнул в кухню, чтобы принесли завтрак. Он прождал пять минут, и все это время она молчала, но не уходила. Мимо них прошла в свою комнату фрау Дресслер и вернулась, нагруженная постельным бельем. Она что-то резко сказала Кэтхен по-немецки, и Кэтхен кивнула. Капля с чашки упала на скатерть. Кэтхен накрыла пятно рукой, но фрау Дресслер заметила это и снова что-то сказала. Кэтхен заплакала. Она так и не подняла головы, и слезы капали в чашку, в блюдце и на скатерть.

— Кэтхен… Кэтхен, милая, в чем дело? — спросил Уильям.

— У меня нет носового платка.

Уильям отдал ей свой.

— Что сказала фрау Дресслер?

— Она рассердилась, потому что я испачкала скатерть. Она спрашивает, почему я не помогаю стирать.

Кэтхен промокнула щеки и скатерть носовым платком Уильяма.

— Мне кажется, я вас вчера расстроил.

— Да, зачем вы были такой? Все ведь было так хорошо! Может быть, это из-за того, что мы пили перно? Почему вы были такой, Уильям?

— Потому что я люблю вас.

— Я сказала, чтобы вы этого не говорили… Моего мужа нет шесть недель. Когда он уехал, то сказал, что вернется через месяц, в крайнем случае через шесть недель. Сегодня утром исполнилось ровно шесть недель. Я очень беспокоюсь, что с ним… Мы вместе уже два года.

— Кэтхен, я вас хочу кое-что спросить. Не сердитесь, пожалуйста, для меня это очень важно. Он в самом деле ваш муж?

— Конечно! Просто он уехал по делам.

— Я имею в виду, вы венчались с ним в церкви?

— Нет, не в церкви.

— Значит, вы поженились в мэрии?

— Нет. Понимаете, это было невозможно из-за его другой жены, в Германии.

— Значит, у него есть другая жена?

— Да, в Германии, но он ее ненавидит. Я его настоящая жена.

— Фрау Дресслер знает о другой жене?

— Да. Вот почему она относится ко мне так невежливо. Ей сказал немецкий консул, когда муж уехал. У меня были неприятности с документами. Немецкое консульство не хочет меня регистрировать.

— Но вы немка?

— Мой муж немец, значит, и я немка, но по документам это не так. Мой отец русский, а родилась я в Будапеште.

— Ваша мать немка?

— Полька.

— Где сейчас ваш отец?

— Наверное, в Южной Америке. Он отправился туда искать мою мать, когда она уехала. Но почему вы задаете мне столько вопросов, когда я такая несчастная? Вы хуже, чем фрау Дресслер. Это не ваша скатерть. Вам не нужно платить, если она грязная.

И Кэтхен вышла, оставив Уильяма за столом одного.

5

В двадцати милях от города Коркер и Свинти тоже завтракали.

— Я глаз не сомкнул, — сказал Коркер. — Так всю ночь и пролежал. Ты слышал львов?

— Гиен, — сказал Свинти.

— Гиены смеются. Это был и львы или волки. Чуть ли не у самой палатки.

Они сидели у грузовика и ели сардины из банки, запивая их содовой. Повар и бой повара, шофер и бой шофера, бой Коркера и бой Свинти крепко спали в грузовике под грудой одеял и брезента.

— Наняли шестерых черных болванов, а завтрака нет, — с горечью сказал Коркер.

— Они всю ночь скакали вокруг костра. Слышал?

— Конечно, слышал. Пели и хлопали. Наверняка добрались до нашего виски. Я крикнул им, чтобы заткнулись, так знаешь, что они сказали? «Нужно делать огонь. Много плохих животных».

— Да, гиен.

— Львов.

— Все-таки надо как-нибудь вытащить грузовик из грязи. Дружки наши, наверное, подъезжают к Лаку.

— Такого я от них не ожидал — с горечью сказал Коркер. — Проехали мимо и слова не сказали. Шамбла я еще могу понять, но О'Пара и «Эксельсиор»… Да с таким грузовиком, как у них, они бы нас в пять минут вытащили. Им-то чего бояться?.. А те два гада, которым я отдал половину комнаты? Щелкнули нас пару раз и были таковы! Бросить на произвол судьбы двух белых людей в диком месте… это подрывает веру в человека!

Предыдущий день был полон тяжких испытаний.

Стоило им отъехать от города на четверть мили, как асфальт кончился, и дорога превратилась в нескончаемую грязную лужу. Четыре часа грузовик тащился по ней, кренясь, спотыкаясь и скользя. Они одолели вздувшийся ручей, который вымыл колеса. Их бросало в кабине из стороны в сторону. Багажные крепления лопнули, и пишущая машинка Свинти упала в грязь, откуда ее, безнадежно покалеченную, выловил ухмыляющийся бой повара. Это было ужасное путешествие.

Наконец настал момент, когда дорога потеряла всякие признаки чего-то единого и расползлась на десятки сходящихся и расходящихся верблюжьих троп, повинуясь прихоти животных, которые их проложили среди колючек, камней и муравейников бесцветной, грязной равнины. Здесь без всякого предупреждения задние колеса по ось ушли в грязь и грузовик встал, а караван, который он возглавлял, проехал мимо и скрылся из виду. Пришлось ставить палатки и разводить костер. Повар, открыв наугад несколько консервных банок, приготовил им тушеные абрикосы с карри, черепаховый суп и тунца, который, как выяснилось, имел вкус бензина.

Потом они сидели у входа в палатку на пронизывающем ветру, и Свинти безуспешно пытался привести в порядок пишущую машинку, а охваченный ностальгией Коркер сочинял письмо жене. В восемь они забрались в спальные мешки и пролежали без сна всю ночь, в то время как слуги веселились снаружи.

Коркер взглянул на грозовые облака, голый ландшафт, увязший в грязи грузовик, на груду хмельных черных слуг, на отекшее, унылое лицо Свинти, на стакан содовой воды и искромсанную консервную банку.

— Это подрывает веру в человека, — повторил он.

6

Уильям не видел Баннистера уже несколько дней и утром поехал в консульство. У дверей, как обычно, околачивалась небольшая толпа безутешных индийцев. Баннистер прогнал их и, заперев кабинет, повел Уильяма через сад домой выпить.

— Интересуешься новостями? — спросил он. — Посол в четверг всех зовет на чай. Хочешь прийти?

— Да.

— Прослежу, чтобы тебе забросили приглашение. Для нас это самый страшный день в году. Все, у кого есть чистый воротничок, приходят на праздник в честь окончания сезона дождей, и дождь всегда льет как из ведра.

— А ты не мог бы пригласить молодую немку, которая живет в моем пансионе? Ей здесь одиноко.

— Честно говоря, жена посла не очень-то любит молодых одиноких немок. Но я постараюсь. Ты из-за нее не понесся с остальными в Лаку? Правильно сделал. Не удивлюсь, если в ближайшие день-два здесь произойдет что-нибудь сенсационное.

— Начнется война?

— Нет, но в городе назревают довольно интересные события. Больше я тебе ничего сказать не могу, но советую поискать того русского, о котором мы говорили. И следи за своим другом доктором Бенито. Как зовут девушку?

— Видишь ли, ее фамилии я не знаю. У нее какие-то сложности с документами.

— Жена посла точно будет не в восторге. Она хорошенькая?

— Прелестная.

— Тогда забудь о приглашении на чай. Палеолог давно уже пытается познакомить меня с прелестной молодой немкой. Наверное, это она. Приведи ее лучше как-нибудь поужинать.

Кэтхен приглашение привело в восторг.

— Но мы должны купить платье, — сказала она. — У одной армянской дамы есть очень красивое — ярко-зеленое. Она его ни разу не надевала, потому что купила его по почте, а потом растолстела. Она просит пятьдесят американских долларов. Я думаю, что если ей заплатить все сразу, то она уступит.

К Кэтхен вернулось хорошее настроение.

— Подождите, — сказала она, — я хочу вам кое-что показать.

Она побежала к себе в комнату и вернулась с мокрым шелковым лоскутком.

— Посмотрите, я и в самом деле занялась стиркой. Это ваш носовой платок. Мне он не нужен. Я решила сегодня больше не плакать. Пойдемте играть в пинг-понг, а потом посмотрим зеленое платье.

После обеда позвонил Баннистер.

— Мы получили из Лондона телеграмму, в которой говорится о тебе.

— Обо мне?

— «Свист» пристает к министерству иностранных дел. По-моему, они считают, что тебя убили. Почему ты не шлешь сообщений?

— Потому что сообщений нет.

— Тогда придумай их, что ли! Посол сойдет с ума, если газеты не оставят его в покое. Мы получаем с побережья по шесть телеграмм в день. Там сидят какие-то журналисты, которые пытаются прорваться сюда, а эсмаильские пограничники их не пускают. К сожалению, среди них есть двое англичан. Поэтому либералы делают запросы в палате общин и несут какую-то чушь о концентрации фашистских войск в Лаку.

Уильям вернулся к себе и долго сидел за машинкой. Со времени последней радиограммы в «Свист» прошла неделя, и сознание вины тяжким бременем лежало на его совести. Он вспоминал события дня, а заодно и всех предыдущих дней. Что бы сделал на его месте Коркер?

Наконец он отстучал одним пальцем:

ПОЖАЛУЙСТА НЕ ВОЛНУЙТЕСЬ Я ЖИВ ЗДОРОВ И МОЖНО СКАЗАТЬ СЧАСТЛИВ ПОГОДА МЕНЯЕТСЯ

ЕСЛИ БУДУТ НОВОСТИ СРАЗУ ЖЕ СООБЩУ ВАШ ТАППОК.

7

В Лондоне было еще не поздно. В Коппер-хаус секретари разносили чай по отделам, где работа подходила к концу. В кабинете мистера Солтера царило напряжение.

— Погода меняется, — говорил мистер Солтер, — погода меняется. Он в Джексонбурге уже десять дней, и наконец-то мы узнаем, что погода меняется!

— Мне нужно писать первую передовицу по Эсмаилии, — сказал лучший автор передовиц. — Лорд Коппер требует. Пора трясти правительство. А что я знаю об эсмаильском кризисе? На что мне опираться? Для чего существуют специальные корреспонденты? Почему вы не телеграфируете этому Таппоку? Почему он до сих пор спит?

— Сколько раз мы телеграфировали Таппоку? — спросил мистер Солтер.

— Ежедневно в течение первых трех дней, — сказал секретарь. — Затем по два раза в день. Вчера трижды.

— Вот видите.

— И в последней радиограмме было упомянуто имя лорда Коппера, — добавил секретарь.

— Мне с самого начала казалось, что Таппок для этой работы не годится, — кротко заметил мистер Солтер. — Я очень удивился, когда выбор пал на него. Но больше у нас никого нет. Посылать кого-нибудь другого поздно — раньше чем через три недели он туда не доберется, а за это время может произойти все что угодно.

— Да, погода может совсем ухудшиться, — с горечью сказал лучший автор передовиц.

Он посмотрел в окно, выходившее на гулкую, облицованную плиткой стену. Он посмотрел на водосточные трубы. Он посмотрел на художественного редактора, который пил чай в редакции напротив. Он посмотрел вверх, на маленький клочок неба, и вниз, в бетонный пенал, где механик мыл шею у колонки. В глазах его было отчаяние.

— Я должен осудить нерешительность правительства в самых жестких выражениях, — сказал он. — Оно играет на скрипке, в то время как Эсмаилия горит. Ее искры угрожают краеугольному камню цивилизации, они сотрясут ее до основания своим леденящим порывом. Вот что я должен сказать, но знаю только, что Таппок жив, здоров и погода меняется…

8

Кэтхен и Уильям заехали в «Либерти» выпить аперитив. Со времени переезда в пансион Дресслер Уильям был там впервые.

— Вы, случайно, не знаете человека по имени Таппок? — спросила миссис Джексон.

— Это я.

— Тут для вас где-то телеграммы.

Телеграммы были найдены и принесены. Уильям вскрывал их одну за другой. Все они были об одном и том же.

ОТСТАЕМ ВСЕХ СЮЖЕТОВ ВСЕХ ГАЗЕТ ТОЧКА

ТРЕБУЕМ РАЗВЕРНУТОГО СООБЩЕНИЯ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ ШЕСТЬ МЕСТНОМУ ГДЕ СЮЖЕТЫ КАК ЗДОРОВЬЕ МОЛНИРУЙТЕ ОТВЕТ ТОЧКА ВАШИХ РАДИОГРАММ НЕТ ПОДОЗРЕВАЕМ ПОДРЫВНУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ПОДТВЕРДИТЕ ПОЛУЧЕНИЕ НАШИХ НЕМЕДЛЕННО.

Их было около дюжины. Первые были скромно подписаны «Солтер». По мере того как тон их становился резче, менялись и подписи: сначала «Монтгомери Маубрей главный редактор Свиста», затем «Элзенграц управляющий МЕГалополитан». Последняя, которую принесли утром, гласила:

СРОЧНО И КОНФИДЕНЦИАЛЬНО ТОЧКА

ЛОРД КОППЕР ЛИЧНО НЕУДОВЛЕТВОРЕН ТОЧКА ЛОРД КОППЕР ЛИЧНО ТРЕБУЕТ ПОБЕД ТОЧКА ПО ПОЛУЧЕНИИ ЭТОГО МОЛНИРУЙТЕ ПОБЕДУ ТОЧКА ПРОДОЛЖАЙТЕ СООБЩАТЬ О ПОБЕДАХ ДО СЛЕДУЮЩЕГО УВЕДОМЛЕНИЯ ТОЧКА ЛИЧНЫЙ СЕКРЕТАРЬ ЛОРДА КОППЕРА.

— О чем они? — спросила Кэтхен.

— По-моему, в Лондоне мной недовольны. От меня ждут новостей.

— Как глупо! Вы расстроены?

— Нет… да, немного.

— Бедный Уильям. Я вам помогу. Слушайте. У меня есть план. Я живу в этом городе уже два месяца. У меня много друзей. То есть они у меня были раньше, пока муж не уехал. Теперь они узнают, что вы мне помогаете, и снова со мной подружатся. Это будет выгодно нам обоим. Слушайте. У всех журналистов здесь в городе были люди, которым они платили за новости. Мистер Джейкс, американец, платит Палеологу пятьдесят долларов в неделю. Я вам нравлюсь больше, чем Палеолог мистеру Джейксу?

— Гораздо больше.

— В два раза больше?

— Да.

— Тогда вы будете платить мне сто долларов в неделю, и фрау Дресслер не будет больше сердиться, и нам будет выгодно обоим. Вы знаете, какая фрау Дресслер невежливая… А может быть, двести долларов, потому что я буду работать на вас больше чем одну неделю?

— Хорошо, — сказал Уильям.

— Я захватила из вашей комнаты чековую книжку на случай, если она вам понадобится. Правда, я была бы хорошим секретарем?

— Вы в самом деле считаете, что могли бы что-то узнать для меня?

— Ну конечно! Например, я очень дружу с одним австрийцем (это его жена сшила мне платье), а его сестра — гувернантка детей президента, поэтому они знают все, что происходит у Джексонов. Я зайду к ним завтра… Вот только не знаю, удобно ли будет прийти к ней в дом и ничего не купить, — добавила она с сомнением. — Ваши расходы оплачивает газета?

— Да.

— Газета платит за каноэ, и за этот вермут, и за вещи в вашей комнате?

— Да.

— Тогда мои расходы тоже будут оплачивать… у нее есть ночные рубашки, которые она сшила для дамы из французского посольства, но они не понравились ее мужу и поэтому продаются очень дешево. Четыре крепдешиновые рубашки за шестьдесят долларов. Купить их?

— А вы не думаете, что она сообщит вам новости, если вы их не купите?

— Неудобно будет спрашивать.

— Тогда покупайте.

— И парикмахер, который меня причесывал… он бреет министра внутренних дел. Он наверняка знает много. Только я не могу так скоро опять прийти к нему мыть голову. Может, мне купить у него духи? И я хочу ковер в комнату — пол такой холодный, такой шершавый. Русский, который торгует мехами, — любовник одной из мисс Джексон. О, Уильям, как замечательно мы будем вместе работать!

— Но, Кэтхен, это ведь не мои деньги. Вы знаете, что если бы я был богат, то отдал бы вам все, но я не могу растрачивать деньги газеты…

— Глупый Уильям! Как раз потому я и могу взять эти деньги! Поймите, я не могу их взять у вас. Муж не позволил бы мне взять деньги у мужчины, но у газеты… Я думаю, что мистер Гентакян тоже много знает — это его магазин напротив «Пинг-понга»… О, Уильям, я сегодня такая счастливая! Давайте не пойдем ужинать в пансион, где злая фрау Дресслер. Давайте снова поужинаем в «Пинг-понге». Мы можем купить у Бенакиса баночку икры, и Попотакис сделает нам бутерброды…

После ужина Кэтхен помрачнела.

— Мне сейчас было так хорошо, — сказала она. — Но теперь я думаю: что со мной будет? Вы через несколько недель уедете. Я так долго ждала своего мужа. Вдруг он совсем не вернется?

— Как вам кажется, вы могли бы жить в Англии?

— Я жила в Англии. Там я и научилась говорить по-английски. После того, как мой отец уехал в Южную Америку. Мне было шестнадцать лет. Я работала в мюзик-холле.

— Где?

— Не знаю. Где-то у моря. Там я встретила своего мужа. Он был рад, что может поговорить с кем-то по-немецки. Как он говорил!.. Ну вот, вы напомнили мне о нем, и мне стыдно, что я пью шампанское, когда он, может быть, в беде.

— Кэтхен, сколько вы должны его ждать?

— Не знаю. — Она сняла фольгу с горлышка бутылки. — Он не очень хороший муж, — призналась она. — Зачем он уехал так надолго?

Она приложила фольгу к лицу и старательно облепила ею нос.

— Кэтхен, дорогая, выходите за меня замуж.

Она приложила искусственный нос к лицу Уильяма.

— Не подходит.

— Не подходит? Вы не хотите жить в Англии?

— Этот нос вам не подходит.

— Черт побери! — сказал Уильям.

— Теперь вы рассердились.

— Вы можете быть серьезной?

— Я была серьезной слишком часто и слишком долго… Может быть, сделаем так: я сейчас буду с вами, а когда он вернется, я опять буду с ним? — спросила она с надеждой.

— Я хочу, чтобы вы уехали со мной в Англию. Сколько я должен ждать?

— Не надо портить вечер вопросами. Давайте играть в пинг-понг.

В ту ночь, возвращаясь в пансион Дресслер, они держались за руки. Животные спали, и небо над ними было светлым от звезд.

— Сколько я должен ждать? Сколько?

— Недолго. Скоро. Когда хотите, — сказала Кэтхен и убежала к себе на чердак.

Проснулся трехногий пес, и его протестующий лай разнесся по всему городу, перебудив бродяг в подворотнях и мусорных кучах.

ГЛАВА IV

1

На следующее утро Уильям проснулся в новом мире.

Стоя на веранде и пытаясь докричаться до своего боя, он постепенно осознавал перемены, происшедшие за ночь. Дожди кончились. Пол под его ногами был теплым. Заросли сорняков у ступенек покрылись вдруг алыми цветами. В небе сияло тропическое солнце, пока еще низко, но обещая палящий зной днем, а за жестяными крышами города, где прежде висела тусклая завеса сланцевых облаков, открылась необозримая даль; миля за милей освещенных солнцем гор, холмистые пастбища, дымчато-розовые плато, виллы, фермы и деревни, сады и поля, крошечные храмы, гряда за грядой, переходившие в голубые вершины на дальнем горизонте. Уильям продолжал звать своего боя — и напрасно.

— Он ушел, — сказала фрау Дресслер, пронося мимо груду глиняной посуды. — Сегодня все слуги ушли. Они делают праздник окончания дождей. Мне помогают немецкие друзья.

В конце концов завтрак Уильяму принес неимущий механик, задолжавший фрау Дресслер за новогоднюю елку.

2

В этот день произошло много событий.

В девять пришел прощаться Эрик Олафсен. На одной из железнодорожных станций началась эпидемия чумы, и его посылали создавать госпиталь. Он отправлялся без воодушевления.

— Это глупая работа, — сказал он. — Я уже работал в чумном госпитале. Как вы думаете, скольких мы вылечили?

— Понятия не имею.

— Ни одного. Мы могли только ловить тех пациентов, которые были слишком больны, чтобы передвигаться. Другие бежали в деревни, поэтому людей заражалось очень много. В цивилизованных колониях посылают не врачей, а солдат. Они окружают место, где чума, и стреляют в каждого, кто пытается убежать. Через несколько дней, когда все умирают, они сжигают дома. Здесь мы для этих несчастных людей ничего не можем сделать. Но я еду, потому что правительство меня попросило. Где Кэтхен?

— Пошла за покупками.

— Хорошо. Это очень хорошо. Она была печальной с такими старыми, грязными платьями. Я очень рад, что она стала вашим другом. Скажите ей за меня до свидания.

В десять часов Кэтхен вернулась, нагруженная пакетами.

— Милый, — сказала она, — я счастлива. Все так рады, что наступило лето, и все такие вежливые и добрые. Они знают, что у меня есть друг. Посмотри, что я принесла.

— Замечательно. Ты что-нибудь узнала?

— Это было трудно. Мне столько нужно было сказать о вещах, которые я покупала, что я не говорила о политике ни с кем, кроме австрийца. Он вчера пил чай с гувернанткой президента, но боюсь, что ты будешь разочарован. Она не видела президента уже четыре дня. Понимаешь, его заперли.

— Заперли?

— Да, заперли в спальне. Они так часто делают, когда он должен подписать важные документы. Но гувернантку это беспокоит. Понимаешь, обычно его запирает семья, и только на несколько часов. Теперь это доктор Бенито, какой-то русский и два черных секретаря, которые приехали из Америки. Они заперли его три дня назад, а когда родственники хотят его увидеть, им говорят, что он пьян. Они не пустили его на открытие колледжа имени Джексона. Гувернантка говорит, это подозрительно.

— Думаешь, мне следует передать это в «Свист»? — спросил Уильям.

— Не знаю, — с сомнением ответила Кэтхен. — Утро такое чудесное. Лучше поедем за город.

— Мне кажется, Коркер из этого что-нибудь сделал бы… и редактору так нужны новости!

— Хорошо. Только поскорее. Я хочу прокатиться.

И она ушла, оставив Уильяма за письменным столом. Он посидел немного, встал, снова сел, несколько минут мрачно смотрел на стену, закурил трубку и, наконец, с огромным трудом и с самыми дурными предчувствиями отстучал указательным пальцем на машинке первое сообщение своей головокружительной карьеры. Если бы кто-то мог наблюдать за этим мучительным, вялым процессом, он бы никогда не догадался, что является свидетелем исторического момента, присутствует при рождении легенды, которая войдет в золотой фонд журналистского эпоса, вновь и вновь будет пересказываться в барах Флит-стрит и упоминаться в мемуарах — легенды, на которой будут учиться честолюбивые студенты заочных курсов доходного сочинительства, легенды, которая будет вечно жить в иссохших редакторских умах. Это был миг, когда Таппок взялся за дело.

ПРЕССА СВИСТ ЛОНДОН,

— напечатал он.

ВСЕ ПО-ПРЕЖНЕМУ ТОЛЬКО ПРЕЗИДЕНТА ЗАПЕРЛА В ЕГО СОБСТВЕННОМ ДВОРЦЕ РЕВОЛЮЦИОННАЯ ХУНТА ВОЗГЛАВЛЯЕМАЯ ЗАНОСЧИВЫМ НЕГРОМ ПО ИМЕНИ БЕНИТО И РУССКИМ ЕВРЕЕМ КОТОРЫЙ ПО СЛОВАМ БАННИСТЕРА МОЖЕТ НАТВОРИТЬ ДЕЛ ОНИ ГОВОРЯТ ЧТО ОН ПЬЯН ЕГО ДЕТЯМ КОГДА ОНИ ХОТЯТ ЕГО ВИДЕТЬ НО ГУВЕРНАНТКА ГОВОРИТ ТАК РАНЬШЕ НЕ БЫЛО ПОГОДА ЧУДЕСНАЯ ВЕСЕННЯЯ НАЧАЛАСЬ ЭПИДЕМИЯ БУБОННОЙ ЧУМЫ.

На этом месте его прервали. Фрау Дресслер принесла телеграмму:

ВАШ КОНТРАКТ АННУЛИРОВАН ТОЧКА РАССМАТРИВАЙТЕ ЭТО КАК ОСОБО ОГОВОРЕННОЕ МЕСЯЧНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ ПОДТВЕРДИТЕ ПОЛУЧЕНИЕ ТОЧКА СВИСТ.

Уильям добавил к напечатанному:

ТЕЛЕГРАММУ ОБ УВОЛЬНЕНИИ ТОЛЬКО ЧТО ПОЛУЧИЛ НО НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ ПОСЫЛАЮ ВАМ ЭТО СООБЩЕНИЕ.

В окне появилась голова Кэтхен.

— Закончил?

— Да.

Он скатал телеграмму из «Свиста» в шарик и швырнул ее в угол комнаты.

Двор был залит солнцем. Кэтхен хотела прокатиться. Не время было говорить ей о случившемся.

3

В двенадцати милях от города приближение лета не принесло радости Коркеру и Свинти.

— Как тебе нравятся цветочки? — спросил Свинти.

— Чистое кладбище, — ответил Коркер.

Грузовик стоял на том же месте, погрузившись в грязь почти до кузова. По его сторонам лежали доказательства вчерашних бесплодных усилий: камни, с трудом извлеченные из близлежащего ручья и уложенные вокруг задних колес; кривые, грязные сучья, принесенные под дождем из редкого леса, находящегося в миле от их лагеря; огромный валун, который они катили, казалось, от самого горизонта, чтобы положить его под домкрат (напрасная затея); горы земли, выброшенной колесами, когда они бешено вращались в ямах, как собаки в кроличьих норах, все глубже погружаясь в грязь. Свинти, Коркер и апатичные слуги работали весь день. Лица журналистов покрывала копоть от выхлопных газов, кожа на руках была содрана, они промокли, обессилели и находились в состоянии, близком к истерике.

Стояло утро неземной красоты — в такое утро, наверное, Ной глянул за просмоленный борт и увидел бескрайнее, озаренное солнцем море и голубя, который, покружившись, взлетел и пропал в сияющих небесах. Такое утро видели, наверное, ангелы в первый день того грандиозного и безрассудного эксперимента, который, в частности, завершился сидением Коркера и Свинти в грязи — окоченевшими, небритыми и безутешными.

Журналисты с тоской смотрели на расстилавшуюся перед ними даль.

— Видимость — миль десять, — сказал Свинти.

— Да, — с горечью сказал Коркер, — и ни одной живой души.

Слуги праздновали наступление нового сезона, хлопая в ладоши, кружась и громко вознося ритмичную, заунывную хвалу небу.

— Чего это они так веселятся?

— Опять до виски добрались, — сказал Коркер.

4

В тот день в британском посольстве состоялся прием. Кэтхен приглашения не прислали, поэтому Уильям пошел один. Дождя не было. Ничто не нарушало летней послеполуденной безмятежности. Гости всех цветов и национальностей разгуливали по дорожкам, посыпанным гравием, иногда останавливаясь за пышными кустами, чтобы высморкаться, деликатно придерживая нос большим и указательным пальцами, как бы возвещая трубными звуками победу над дьяволами зимы.

— Президент обычно всегда приходит, — сказал Баннистер, — но сегодня его, по-моему, нет. Как, впрочем, и никого из Джексонов. Странно. Что с ними могло случиться?

— Не могу сказать об остальных, но президента заперли в спальне.

— Силы небесные! Пожалуй, тебе стоит сообщить об этом старику. Сейчас я постараюсь его привести.

Посол наблюдал за происходящим с выражением тревоги и отчаяния. Он стоял на верхней ступеньке террасы, частично на ней и частично за стеклянной дверью. Эту стратегически выгодную позицию он помнил со времен, когда играл в прятки. Она позволяла держать в поле зрения атакующего противника и давала на выбор два пути отступления: в глубину дома или через кусты роз в сад.

Баннистер представил Уильяма.

Посол взглянул на вице-консула с кротким упреком и улыбнулся вымученной, кривой улыбкой человека, преодолевающего нестерпимое отвращение.

— Очень рад, что смогли прийти, — сказал он. — Не скучаете? Хорошо. Прекрасно!

Его взгляд устремился поверх плеча Уильяма к прохладному, темному кабинету, дверь которого вдруг распахнулась, и оттуда вперевалку вышли три тучных индийца. На каждом была маленькая золотая тюбетейка, длинная белая рубаха и короткая черная тужурка. Каждый нес клубничное мороженое.

— Как они туда попали? — раздраженно спросил посол. — Им там нечего делать. Уберите, уберите их!

Баннистер поспешил к индийцам, и посол остался с Уильямом один.

— Вы из «Свиста»?

— Да.

— Редко читаю вашу газету. Не люблю читать о политике. Вообще не люблю политику… Вам нравится в Эсмаилии?

— Да, очень.

— В самом деле? Завидую. Хотя у вас, конечно, более интересная работа. И за нее наверняка больше платят. Скажите, как устраиваются на такую работу? Это, должно быть, очень сложно, трудные экзамены, да?

— Никаких экзаменов.

— Никаких экзаменов? Как интересно! Надо будет рассказать жене. Не знал, что в наши дни можно получить работу без экзаменов. Мерзкая система, душит все. У меня в Англии сын, шалопай, провалился на экзаменах, не знаю, что с ним делать. В вашей газете для него не найдется места?

— Думаю, что найдется. Свое я получил легко.

— Но это замечательно! Надо будет рассказать жене. А вот и она. Дорогая, мистер Таппок — познакомься — говорит, что устроит Арчи в свою газету.

— Боюсь, что я мало чем могу вам помочь. Меня сегодня утром уволили.

— Уволили? В самом деле? Жаль. Значит, вы не можете помочь Арчи.

— Боюсь, что нет.

— Дорогой, — сказала жена посла, — мне очень жаль, но я должна представить тебе нового миссионера, которого ты еще не видел.

И она подвела его к молодому, застенчиво мигающему гиганту. Посол, отходя от Уильяма, механически кивнул.

Доктор Бенито тоже был здесь, очень светский, очень приветливый, очень хладнокровный, со злодейской улыбкой. Он подошел к Уильяму.

— Мистер Таппок, — сказал он, — вам, наверное, очень одиноко без ваших коллег.

— Нет, мне без них даже лучше.

— И вам скучно, — продолжал Бенито ровным, терпеливым, как у гипнотизера, голосом, — очень скучно в нашем маленьком, сонном городке. Поэтому я придумал для вас небольшое развлечение.

— Вы очень добры, но я и здесь прекрасно развлекаюсь.

— Это вы слишком добры к нам. Однако я думаю, что могу предложить вам нечто особенное. С наступлением лета у меня появилось больше возможностей. Вас покатают по стране, вы увидите ее красоты — лес Попо, например, и знаменитый водопад в Чипе.

— Вы очень добры… как-нибудь в другой раз.

— Нет-нет, сейчас же. Все готово. Вас ждет автомобиль. К сожалению, сам я не могу с вами поехать, но вас будет сопровождать замечательный молодой человек — очень культурный, выпускник университета, — который расскажет все ничуть не хуже меня. Наш народ очень гостеприимен. Сегодняшнюю ночь вы проведете неподалеку от города на вилле министра почт — я договорился. Тогда завтра вы сможете рано утром отправиться в горы. Вы увидите гораздо больше, чем ваши коллеги, которые, насколько мне известно, не слишком довольны путешествием в Лаку. Возможно, вам удастся немного поохотиться на львов.

— Благодарю вас, доктор Бенито, но я не хочу уезжать сейчас из Джексонбурга.

— Можете взять с собой кого захотите.

— Нет, спасибо.

— И разумеется, вы будете гостем нашего правительства.

— Дело не в этом.

— Вы увидите необычайно интересные ритуальные танцы, любопытные обряды. — Он улыбнулся еще ужаснее. — Некоторые племена примитивны и интересны до крайности.

— К сожалению, я должен остаться.

— Но все готово!

— Мне очень жаль. Вам следовало бы прежде спросить меня.

— Гостеприимство моего правительства не отразится на вашем заработке. Я понимаю, что вы не сможете работать во время своего отсутствия, и любая разумная компенсация…

— Доктор Бенито, — сказал Уильям, — вы мне надоели. Я не поеду.

Доктор Бенито сразу же перестал улыбаться.

— Что ж, очень жаль, — сказал он.

Уильям передал этот разговор Баннистеру.

— Да, они хотят от тебя избавиться. Им не нужны будут журналисты, когда начнется потеха. Они даже Олафсена убрали. Сказали ему, что где-то началась холера.

— Чума.

— Какая разница! Я разговаривал с нашим тамошним агентом по телефону. Все живы-здоровы.

— Возможно, Бенито не стал бы так волноваться, если б знал, что меня уволили.

— Он бы этому не поверил. К тому же он наверняка видел твою телеграмму. Все иностранные телеграммы попадают к нему. Он думает, что это трюк. Иначе Бенито думать не способен, он умный — в этом его слабость.

— Я вижу, ты знаешь все, что происходит в этом городе.

— Это мое хобби. Надо же работать! Если бы я занимался только своим делом, то целыми днями отвечал бы на письма торговых фирм. Ты вытянул что-нибудь из посла?

— Нет.

— Он занимается своим делом.

5

По дороге домой Уильям размышлял, когда и в каких выражениях лучше сообщить о своем увольнении Кэтхен.

Ему не стоило утруждать себя.

Во-первых, его ждала телеграмма:

ПОЗДРАВЛЯЕМ КОНТРАКТ ВОЗОБНОВЛЕН МОЛНИРУЙТЕ ПОЛНЕЙШЕЕ ПРОДОЛЖЕНИЕ.

Во-вторых, Кэтхен в пансионе Дресслер не было. Днем за ней приехали солдаты и увезли в закрытой машине.

— Наверное, это из-за документов, — сказала фрау Дресслер. — Она позвонила в немецкое консульство, но ей отказались помочь. Напрасно она расстроилась. Когда белых людей сажают в тюрьму, за ними хорошо ухаживают. Ей там будет не хуже, чем здесь, — добавила она с непрофессиональной откровенностью. — К вам тоже пришел человек из тайной полиции. Я его не пустила в вашу комнату. Он в столовой.

Уильяма ждал подтянутый молодой негр, куривший сигарету в длинном мундштуке.

— Добрый вечер, — сказал он. — Доктор Бенито поручил мне сопровождать вас в поездке.

— Я сказал доктору Бенито, что не поеду.

— Он надеялся, что вы передумали.

— Почему вы арестовали мисс Кэтхен?

— Это временная мера, мистер Таппок. Ей оказано гостеприимство. Она на вилле министра почт, совсем рядом с городом. Она попросила меня привезти ее вещи — чемодан с геологическими образцами, который она оставила в вашей комнате.

— Это моя собственность.

— Понимаю. Если не ошибаюсь, вы заплатили за них сто американских долларов. Вот деньги.

От природы Уильям был мягким человеком. В те редкие моменты, когда он приходил в ярость, симптомы ее были хорошо заметны. Негр встал, вынул из мундштука сигарету и добавил:

— Наверное, мне стоит сообщить вам, что в адвентистском университете Алабамы я был чемпионом по боксу во втором полусреднем весе… Но вернемся к делу. Доктор Бенито очень хочет познакомиться с этими образцами. Они являются собственностью правительства, так как были собраны иностранцем, не имевшим лицензии от горнорудного министерства, иностранцем, который сейчас, к сожалению, защищен условиями перемирия — но только сейчас. Скоро им займутся всерьез. Поскольку вы купили образцы, не зная этого, правительство готово щедро…

— Вон! — сказал Уильям.

— Что ж, придется поговорить с вами в другой раз.

Он с достоинством поднялся и не спеша вышел во двор.

Коза, ужинавшая оберточной бумагой, подняла голову. Жизнелюбие, столь ей свойственное, шевельнулось в ней с особой силой и переросло в торжествующую, зрелую решимость. Весь день она ликовала вместе с природой. Продукты ее кишечной деятельности сверкали в лучах юного солнца. В глубине души она тоже устроила себе праздник и, отбросив зимние сомнения, предавалась веселью среди алых цветов. День она провела в счастливых мечтах и теперь, в прозрачной тишине вечера, встала, несколько мгновений помедлила, натянувшись, как струна, и дрожа от рогов до кончика хвоста, а затем бросилась вперед — победно, неостановимо, безоглядно. Веревка лопнула, и чемпион адвентистского университета Алабамы по боксу во втором полусреднем весе ткнулся лицом в помойку.

6

На этом события не кончились.

Как только хромающий и растрепанный чемпион удалился, а удовлетворенную, мирно предающуюся воспоминаниям козу схватили и вновь привязали, Уильям отправился в британское консульство с чемоданом минералов.

— Гости разошлись, — сказал Баннистер, — мы все хотим отдохнуть.

— Я привез тебе на хранение чемодан.

Он рассказал, что произошло.

— Если бы ты знал, сколько работы мне добавляешь, — сказал Баннистер, — ты бы так не поступил. С завтрашнего дня горнорудное министерство начнет бомбардировать меня посланиями, и лет через шесть суд решит дело не в твою пользу — черт бы побрал все камни этой страны. Что там?

Он открыл чемодан и взглянул на камни.

— Да, — сказал он, — именно то, что я предполагал. Золотоносная руда. В западных горах ее полно. Мы знали, что рано или поздно вокруг этой руды разгорятся международные страсти. За горнодобывающей концессией охотились две компании — немецкая и русская. Если у Джексонов когда-нибудь были какие-то политические принципы, то они сводились к тому, чтобы отпугивать от этой страны иностранных промышленников. Президенту это удавалось неплохо, он годами натравливал одну компанию на другую. Потом началась история со Смайлзом. Мы уверены, что за ней стоят немцы. За русскими уследить труднее, нам только два дня назад стало известно, что они купили Бенито и Молодую партию Эсмаилии. Борьба сейчас идет между Смайлзом и Бенито, и мне кажется, что Бенито победит. Жаль, Джексоны, конечно, были бандитами, но они вполне устраивали эту страну и правительство его величества. Если здесь заведут Советскую власть, мы многое потеряем… Поскольку ты больше не журналист, я говорю с тобой откровенно.

— К твоему сведению, я только что снова стал журналистом. Ты не возражаешь, если я передам это в «Свист»?

— Не говори хотя бы, что узнал от меня… Газетная кампания, кстати, сейчас может решить дело.

— И еще. Ты можешь помочь мне освободить девушку из тюрьмы?

— Ни в коем случае! — сказал Баннистер. — Я ревностный сторонник местной пенитенциарной системы. Это единственное, что избавляет меня от ежеминутного общения с жителями наших колоний. Но слабость ее заключается в том, что за пятерку из тюрьмы выпустят любого.

7

Когда в Джексонбурге ужинали, в Лондоне пили чай.

— От Таппока больше ничего нет, — сказал мистер Солтер.

— Дайте его телеграмму в дублинском выпуске. Только развернуто, и перепишите. Если придет продолжение, дадим экстренный выпуск.

8

Возвращаясь домой, Уильям поставил перед собой задачу. Победить Бенито. Сначала смутно, а затем живо и подробно, словно на киноэкране, он увидел, как это произойдет. Родина великодушно поддержит его. Бенгальские уланы и шотландцы в юбочках блокируют Джексонбург. Он во главе войска отодвигает тюремные засовы, собственными руками хватает Бенито, трясет его, как котенка, и бездыханного отбрасывает прочь. Кэтхен раненой птицей летит в его объятия, и он победно возвращается с ней в Таппок-магна… Любовь, патриотизм, жажда справедливости и личная ненависть клокотали в нем, когда он сел за машинку. Одного пальца было недостаточно, Он печатал десятью. Рычажки машинки вздыбливались одновременно, как иглы на дикобразе, застревали, и их приходилось распутывать. На бумаге возникали неожиданные анаграммы, буквы шли вперемешку с дробями и знаками препинания. Но он, несмотря ни на что, печатал.

Радиостанция закрывалась в девять. Без пяти девять Уильям швырнул на стойку пачку бумаги.

— Слать завтра, — сказал телеграфист.

— Сегодня, сейчас, — сказал Уильям.

— Сегодня нет. Сегодня праздник.

Уильям добавил к исписанным листам пригоршню банкнотов.

— Сейчас же, — сказал он.

— Хорошо.

И Уильям в одиночестве отправился ужинать к Попотакису.

9

— Две тысячи слов от Тапиока, — сказал мистер Солтер.

— Что-нибудь стоящее? — спросил главный редактор.

— Посмотрите.

Главный редактор посмотрел и увидел:

«ЗАГОВОР РУССКИХ… ПЕРЕВОРОТ… СВЕРЖЕНИЕ КОНСТИТУЦИОННОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА… КРАСНАЯ ДИКТАТУРА… КОЗА АТАКУЕТ ШЕФА ПОЛИЦИИ… АРЕСТ БЛОНДИНКИ… ГРОЗИТ НАСУЩНЫМ ИНТЕРЕСАМ БРИТАНИИ».

Этого было достаточно. Это была сенсация.

— Это сенсация, — сказал он. — Остановить машины в Манчестере и Глазго. Очистить линию в Белфаст и Париж. Освободить всю первую полосу. Выбросить «Нищенскую смерть королевы красоты». Достать фотографию Таппока.

— Не уверен, что она у нас есть.

— Позвоните его родственникам. Найдите его девушку! Не может быть, чтобы нигде в мире не было его фотографии.

— Он снимался для паспорта, — неуверенно сказал мистер Солтер, — но я, помню, подумал тогда, как плохо он вышел.

— Это не имеет значения. Даже если он похож на бабуина…

— Именно на него…

— Отведите под фотографию две колонки. У нас уже месяц не было зарубежного сообщения для первой полосы.

Когда с машин сошли последние экземпляры газет, понесших сенсационное сообщение Уильяма в два миллиона равнодушных домов, мистер Солтер покинул редакцию.

Жена еще не спала.

— Я приготовила тебе овалтин, — сказала она. — Тяжелый был день?

— Ужасный.

— Обед с лордом Коппером?

— До этого не дошло. Но нам пришлось переделывать всю первую страницу после того, как она ушла в типографию. Из-за Таппока.

— Того самого, из-за которого было столько хлопот на прошлой неделе? Мне казалось, вы его уволили.

— Да. А потом взяли обратно. Он молодец. Лорд Коппер был прав.

Мистер Солтер снял ботинки, и миссис Солтер налила ему овалтин. Выпив лекарство, мистер Солтер немного успокоился.

— Знаешь, — задумчиво сказал он, — все-таки большая удача работать с таким человеком, как лорд Коппер. Сколько раз мне казалось, что он сдает. И я всегда ошибался. Он знает, что делает. Почему он выбрал Таппока? Шестое чувство… гений, иначе не скажешь.

10

У Попотакиса было пусто. Измученный Уильям поужинал и отправился домой. Когда он вошел в комнату, его встретил запах табачного дыма. Сигара — одна из его сигар — светилась в темноте. Голос с сильным немецким акцентом произнес:

— Пожалуйста, задерните занавески, прежде чем включить свет.

Уильям поступил, как его просили. Из кресла поднялся мужчина, щелкнул каблуками и издал звук горлом. Это был высокий блондин военной, но несколько обшарпанной наружности. На нем были шорты цвета хаки, рубашка и разбитые, забрызганные грязью ботинки. Его когда-то бритую наголо голову покрывала щетина. Той же длины щетина была на щеках и подбородке. Она производила впечатление ровно подстриженного кустарника в заброшенном саду.

— Простите, я не понял, — сказал Уильям.

Человек снова щелкнул каблуками и издал тот же звук горлом, прибавив:

— Это моя фамилия.

— О! — сказал Уильям и, став по стойке «смирно», произнес: — Таппок.

Они обменялись рукопожатием.

— Прошу извинить, что расположился в вашей комнате. Когда-то она была моей. Я понял, что здесь поселился кто-то другой, только когда увидел ваш багаж. Я здесь оставлял образцы руды. Вы, случайно, не знаете, что с ними стало?

— Они в надежном месте.

— Впрочем, это уже не имеет значения… Еще я здесь оставил жену. Вы ее не видели?

— Она в тюрьме.

— Да, — сказал немец, не удивившись, — так оно и должно быть. Меня тоже посадят в тюрьму. Я только что из немецкого консульства Они говорят, что не могут меня защитить. Я не жалуюсь. Они с самого начала предупреждали, что, если у меня ничего не выйдет, они не смогут меня защитить… А у меня ничего не вышло… Извините, я лучше сяду. Я очень устал.

— Вы ужинали?

— Я два дня не ел. Был в горах. Только что вернулся. Спать и есть было некогда. Меня все время пытались убить. Бандиты — им заплатили. Я очень устал и очень голоден.

Уильям поставил на стол коробку. Она была обшита досками и обвязана проволокой и бечевкой, которые призваны были защитить ее от любых напастей. Уильям безуспешно ковырял проволоку, а немец сидел в оцепенении.

— Там еда, только ее нужно достать, — сказал Уильям.

При слове «еда» немец вернулся к жизни. С поразительной ловкостью он поддел крышку коробки лезвием складного ножа, крышка отскочила, и перед ними предстал Рождественский ужин Уильяма.

Они разложили его на столе: индейку, сливовый пудинг, засахаренные сливы, миндаль, изюм, шампанское и крекеры. Немец пролил скупую, ностальгическую, тевтонскую слезу и набросился на ужин. К десерту он сделался словоохотлив.

— …по дороге в меня стреляли три раза, но у бандитов очень старые ружья. Не сравнить с теми, что мы дали Смайлзу. Мы дали ему все — пулеметы, танки, консульства, купили две парижские газеты, колонка каждый день, много недель подряд — вы знаете, сколько это стоит. Пять тысяч добровольцев ждали сигнала, чтобы приплыть сюда. Он мог бы взять Джексонбург через месяц! Джексоны всем надоели. Они дураки. Мы год пытались договориться с ними. Сначала они говорили одно, потом другое. Мы давали им деньги. Мы всем им давали деньги — мать моя, сколько же тут Джексонов! Но до дела так и не дошло…

— Хочу предупредить вас, что я журналист.

— Мне все равно. Когда будете об этом писать, подчеркните, что виноват не я, а Смайлз. Мы дали ему деньги, а он убежал в Судан. Он хотел, чтобы я бежал с ним.

— Может, это было бы лучше?

— Я оставил в Джексонбурге жену… к тому же мне лучше не появляться в Судане. Я однажды влип в историю в Хартуме. Мне во многих странах не стоит появляться. Я часто вел себя глупо.

При мысли о жене и допущенных промахах им овладел новый приступ меланхолии, и он подавленно замолчал. Уильям испугался, что он сейчас заснет.

— Куда вы пойдете? — спросил он. — Сами понимаете, здесь вам оставаться нельзя. Вас арестуют.

— Да, — сказал немец, — здесь мне нельзя оставаться.

И он немедленно заснул, откинув назад голову, раскрыв рот и зажав в руке остатки крекера. Храпел он мощно.

Но и это было еще не все.

Не успели первые конвульсивные бульканья и фырканья немца перейти в ровное, автоматическое похрапывание, как Уильяма вновь потревожили.

На пороге, квохча, появился ночной сторож. Он тыкал рукой в сторону ворот, улыбался и кивал. Немец не пошевелился. Когда Уильям шел через двор, из дома доносился его храп.

У ворот стоял автомобиль с потушенными фарами. Вокруг было совершенно темно. Голос из автомобиля спросил:

— Уильям, это ты?

И Кэтхен, выбравшись наружу, полетела к нему раненой птицей — совсем как он себе представлял.

— Милая, милая моя, — сказал Уильям.

Они обнялись. В темноте за спиной Кэтхен он смутно различал фигуру ночного сторожа, который стоял, как аист, на одной ноге, держа на плече копье.

— Милый, — сказала Кэтхен, — у тебя есть деньги?

— Да.

— Много?

— Да.

— Я пообещала водителю сто американских долларов. Надо было меньше?

— Кто он?

— Шофер министра почт. Министра арестовали. Ведь он Джексон. Всех Джексонов арестовали. Шофер стащил ключ от комнаты, когда солдаты ужинали. Я сказала, что дам ему сто американских долларов, если он отвезет меня сюда.

— Попроси его подождать. Я принесу деньги.

Шофер завернулся в одеяло и прикорнул у руля.

Кэтхен и Уильям вдвоем стояли во дворе.

— Я должна уехать, — сказала Кэтхен. — Мы должны уехать. Я думала об этом в машине. Ты должен на мне жениться. Тогда я буду англичанкой, и они не смогут мне ничего сделать. И мы сейчас же уедем из Эсмаилии. Хватит журналистики. Мы вместе поедем в Европу. Ты согласен?

— Да, — без колебаний ответил Уильям.

— И ты женишься на мне по-настоящему, в консульстве?

— Да.

— Это будет моя первая настоящая свадьба.

Во дворе эхом отзывался храп.

— Что это? Уильям, у тебя в комнате кто-то есть.

— Да. Я совсем забыл… когда увидел тебя. Идем, посмотришь, кто это.

Они поднялись по ступеням, держась за руки, пересекли веранду и подошли к двери в комнату Уильяма.

Кэтхен отпустила его руку и, тихонько вскрикнув, побежала вперед. Она стала на колени возле немца, обхватила его руками, тряхнула. Он пошевелился, застонал и открыл глаза. Они заговорили по-немецки. Кэтхен прислонилась к его плечу. Он улегся щекой на ее макушку и вновь погрузился в глубокий сон.

— Какая я счастливая, — сказала Кэтхен. — Я думала, он никогда не вернется, думала, что он умер или забыл меня. Теперь он спит. Он здоров? Он хочет есть?

— Нет, — сказал Уильям. — На этот счет можешь не волноваться. Только что он у меня на глазах съел Рождественский ужин, рассчитанный на четверых детей или шестерых взрослых.

— Он, наверное, был очень голодный. Какой он худой!

— Нет, — сказал Уильям. — Худым его не назовешь.

— О, ты не видел его до того, как он уехал… Как он храпит! Это хороший знак. Когда он хорошо себя чувствует, он всегда так храпит. — Она с нежностью взирала на бесчувственное тело. — Но он грязный.

— Да, — сказал Уильям, — очень грязный.

— Уильям, почему у тебя такой сердитый голос? Ты не рад, что мой муж вернулся ко мне?

— К тебе?

— Уильям, ты ревнуешь! Как я презираю ревность! Ты не можешь ревновать меня к мужу! Мы прожили вместе два года до того, как я встретила тебя. Я знала, что он не бросит меня. Но что нам теперь делать? Я должна подумать…

Они задумались, но о разном.

— У меня есть план, — сказала наконец Кэтхен.

— Да? — мрачно отозвался Уильям.

— Да, и мне кажется, хороший. Мой муж — немец, поэтому эсмаильцы ничего не могут ему сделать. Со мной хуже — из-за документов. А если я выйду за тебя замуж, то стану англичанкой и смогу уехать вместе с мужем. Ты купишь нам билеты в Европу. Недорогие, мы поедем вторым классом… Ну как?

— Должен тебя разочаровать, все не так просто. Во-первых, немецкое посольство отказалось защищать твоего друга.

— Жаль. Я думала, когда есть документы, то тебе ничего не грозит… Надо придумать другой план… Если я выйду замуж за тебя, а потом за моего мужа, он тоже станет англичанином?

— Нет.

— Жаль.

Они почти кричали, чтобы расслышать друг друга — немец продолжал храпеть.

— Будет очень жестоко, если мы его разбудим? Он такой сообразительный! Он очень часто попадал в трудные ситуации.

Она трясла его до тех пор, пока он не ожил, и они принялись серьезно и обстоятельно говорить по-немецки.

Уильям собрал тошнотворные остатки Рождественского ужина: положил обратно в коробку крекеры и вынес за дверь пустые жестянки и бутылки, поставив их рядом со своими грязными башмаками.

— Наша единственная надежда — это шофер министра почт, — сказала наконец Кэтхен. — Городская охрана его знает. Если они не слышали еще, что министр арестован, то шофер сможет выехать из Джексонбурга. Но до границы он не доедет. Отсюда телеграфируют, чтобы его задержали. Поездом добираться тоже нельзя.

— Остается еще река, — сказал немец. — Она сейчас судоходна. В пятнадцати милях от города — водопад, если за ним сесть в лодку, то можно доплыть до французской территории — но для этого нам нужна лодка.

— Сколько она может стоить? — спросила Кэтхен.

— Однажды, в Мату-Гросу, я сам сделал лодку, — зевая, произнес немец. — Выжег сердцевину секвойи. Это заняло у меня десять недель, а затонула она в одну минуту.

— Лодка, — сказала Кэтхен. — Но у тебя же есть лодка — наша лодка.

11

Они ехали по улицам спящего города: немец на переднем сиденье, рядом с шофером министра почт, Кэтхен и Уильям на заднем, с каноэ. Иногда над мусорными кучами вспыхивали красные глаза гиен, которые шарахались от них в ночь, поджав шелудивые хвосты.

Солдаты, охранявшие выезд из города, отдали честь, и они беспрепятственно выехали из Джексонбурга. Все молчали.

— Я пришлю тебе открытку, — сказала наконец Кэтхен, — чтобы ты знал, что у нас все в порядке.

Когда они добрались до реки, уже светало. Река возникла перед ними неожиданно, черная и стремительная, в низких берегах. Уильям и Кэтхен вновь, как когда-то, собрали каноэ, работа была привычной, но теперь они делали ее без прежнего азарта. Немец сидел на подножке автомобиля, снова впав в оцепенение. Глаза его были открыты, рот тоже. Когда лодка была готова, они позвали его.

— Какая маленькая! — сказал он.

Уильям стоял по колено в воде среди камышей, с трудом удерживая каноэ. Река тащила его за собой. Кэтхен, отчаянно балансируя, забралась в лодку, держась рукой за плечо Уильяма. Немец последовал за ней, и лодка почти целиком погрузилась в воду.

— Мы ничего не можем с собой взять, — сказала Кэтхен.

— Моя лодка в Мату-Гросу имела в длину двадцать футов, — заплетающимся языком сказал немец, — она перевернулась и ушла под воду, как камень. Двое слуг утонули. Они предупреждали, что так будет.

— Если мы доберемся до французской территории, — сказала Кэтхен, — что нам делать с лодкой? Оставить там? Она тебе будет нужна?

— Нет.

— Мы можем продать ее и выслать тебе деньги.

— Да.

— Или можем сохранить эти деньги, пока не доберемся до Европы. Оттуда легче послать.

— Это все абстрактные рассуждения, — нетерпеливо заявил проснувшийся вдруг немец. — Вопрос представляет чисто академический интерес. Мы не доберемся до французской территории. Пора.

— До свидания, — сказала Кэтхен.

Их колени соприкасались, они выжидательно смотрели друг на друга, будто собирались пуститься вплавь по искусственным водам ярмарочного озера. Влюбленные, устроившие пикник за городом, стоявшие рядом в очереди и теперь медлившие, прежде чем остаться наедине среди гротов и прозрачных лагун.

Уильям отпустил лодку. Она дважды повернулась вокруг своей оси, выбираясь на середину реки, там ее подхватило сильное течение, она понеслась, бешено вращаясь, вниз и исчезла в рассветном воздухе.

Уильям вернулся к себе, в пустую комнату. В его отсутствие бой принес обратно остатки Рождественского ужина и аккуратно разложил их на письменном столе. На кровати валялась полая туба, но в ней не было никаких известий для Уильяма. Он сел к столу и, не отрывая глаз от жестянки из-под миндаля, начал печатать сообщение для «Свиста».

— Отнеси на радиостанцию, — приказал он бою. — Сиди на ступеньках, пока не откроется. Потом возвращайся и сиди на ступеньках здесь. Никого не впускай. Я буду спать.

Но долго спать ему не пришлось.

Бой принялся трясти его за плечо в половине одиннадцатого.

— Слать нет, — сказал он, возвращая Уильяму телеграмму.

Уильям с трудом открыл глаза после короткого сна.

— Почему?

— Джексоны нет. Правительство нет. Слать нет.

Уильям оделся и пошел на радиостанцию. В окошечке приветливо улыбалось черное лицо: крахмальный воротничок, галстук-бабочка, длинный мундштук из слоновой кости — чемпион по боксу.

— Доброе утро, — сказал Уильям. — Надеюсь, вы не слишком обижены на козу. Где телеграфист?

— Он взял небольшой отпуск. Вместо него сегодня я.

— Мой слуга говорит, что у него отказались взять эту телеграмму.

— Правильно. Мы очень заняты сейчас государственными делами. Думаю, мы будем заняты весь день, возможно, несколько дней. Напрасно вы вчера не отправились со мной в путешествие. Может, хотите пока ознакомиться с нашим манифестом? Насколько я понимаю, вы не читаете по-эсмаильски?

— Нет.

— Варварский язык. Меня ему никогда не учили. Скоро мы сделаем государственным языком русский. Вот английская копия.

Он протянул Уильяму листок красной бумаги, где сверху было напечатано «ПРОЛЕТАРИИ ЭСМАИЛИИ, СОЕДИНЯЙТЕСЬ!», и захлопнул окошечко.

Уильям вышел на залитую солнцем улицу. Негр, стоявший на стремянке, закрашивал название Джексон-стрит. Фасад почты украшали нарисованные через трафарет серп и молот, над ними безжизненно висел красный флаг. Уильям читал манифест.

«… ДОБЫЧА ПОЛЕЗНЫХ ИСКОПАЕМЫХ РАБОЧИМИ И ДЛЯ РАБОЧИХ… НЕМЕДЛЕННО ПРИВЛЕЧЬ ДЖЕКСОНОВ К СУДУ… ОБВИНЕНИЕ В ГОСУДАРСТВЕННОЙ ИЗМЕНЕ… ЛИКВИДИРОВАНЫ… НОВЫЙ КАЛЕНДАРЬ. ПЕРВЫЙ ГОД СОВЕТСКОЙ РЕСПУБЛИКИ ЭСМАИЛИИ…»

Он смял листок в красный шарик и бросил его козе, которая заглотнула его, словно устрицу.

Он стоял на веранде и смотрел через двор на дряхлую мансарду, откуда Кэтхен улыбалась ему обычно в это время и звала к Попотакису.

— «Тленье и гниль, тщета перемен всюду взор мой смущают», — пропел он тихо, почти нежно. Это была любимая строка дяди Теодора.

Он повесил голову.

«О сойка, оклеветанная птица, — молился он, — неужели я не искупил зла, нанесенного тебе моей сестрой? Неужели я так и останусь изгоем, вдали от милых моему сердцу мест? Даже в безжалостном древнем мире боги спускались иногда к простым смертным, чтобы спасти их».

Он молился без надежды в сердце.

И тут в многоголосом шуме пансиона Дресслер возник вначале тихий, а затем нарастающий монотонный звук. Слуги во дворе подняли головы к небу. Звук продолжал расти, и над ними в безоблачной дали появился, быстро приближаясь, самолет. В какой-то момент мотор его заглох и звук прекратился. Самолет сделал круг и начал бесшумно снижаться. Когда он спустился совсем низко, от него отделилась черная точка и полетела к стоявшим на земле. За точкой струился белый шлейф, который надувала волна воздуха. Мотор снова запел, и самолет, взмыв в небо, пропал из виду. Маленький купол помедлил немного и начал не спеша снижаться, как бы погружаясь в чистые водные глубины.

— Если он приземлится на моей крыше, — сказала фрау Дресслер, — если он что-нибудь сломает…

Парашютист приземлился на крыше. Он ничего не сломал. Он изящно коснулся ее носками туфель. Белый парус, шумя, опустился за его спиной. Он ловко освободился от лямок, достал из кармана расческу, привел в порядок слегка растрепавшиеся на висках каштановые волосы, взглянул на часы, поклонился фрау Дресслер и учтиво попросил лестницу на пяти или шести языках. Ее принесли, и он, аккуратно перебирая ногами, обутыми в остроносые туфли из змеиной кожи, спустился во двор. Коза почтительно отошла в сторону. Он вежливо улыбнулся Уильяму и только потом узнал его.

— О! — воскликнул он. — Да ведь это мой попутчик, журналист! Как приятно встретить в таком отдаленном месте соотечественника!

ГЛАВА V

1

Солнце садилось за эвкалиптами, и первый день советской Эсмаилии завершался пурпурным апофеозом. Опустевший бар «Пинг-понга у Попотакиса» пламенел красками заката.

— Не знаю, как вас и благодарить, — сказал Уильям.

— Прошу вас, — сказал его собеседник, коснувшись рукой руки Уильяма, — не заставляйте меня краснеть. Слова, которые вы только что произнесли, преследуют меня везде, где бы я ни появился. С того самого знаменательного дня, когда вы великодушно позволили мне воспользоваться вашим самолетом, я боялся, что рано или поздно услышу их и от вас. Если память мне не изменяет, я высказал вам это предположение тогда же.

Мистер Попотакис включил свет над пинг-понговым столом и спросил: «Не хотите ли сыграть, мистер Болдуин?» — поскольку новый друг Уильяма предпочитал теперь, чтобы его называли так.

(«Удобное имя, — объяснил он, — простое, британское и, главное, легко запоминающееся. Мне часто приходится действовать под вымышленными именами. Их подбирает мой камердинер Кутберт. Он прекрасно чувствует, какое где подходит, но иногда немного увлекается. Бывали случаи, когда слишком цветистые псевдонимы начисто исчезали из моей памяти в самые неподходящие моменты. Поэтому теперь я просто мистер Болдуин и умоляю не разглашать моей тайны».)

Мистер Болдуин продолжил свой монолог.

— В суете и неразберихе коммерческой жизни, — говорил он, — я пытаюсь воздавать добром за добро. С годами моего добра требуется все больше и больше… однако я убежден, что в вашем случае столкнулся с совершенно бескорыстной помощью, и рад, что ваша карьера обошлась мне недорого.

Должен признаться, что на первый взгляд вы не произвели на меня впечатление человека, который многого добьется в журналистике. Отнюдь! Если быть откровенным до конца, я сомневался, что вы тот, за кого себя выдаете, и, когда вы сообщили мне, куда направляетесь, я заподозрил, что вы преследуете какую-то тайную цель. Если я в начале нашей — смею надеяться — дружбы казался вам несколько замкнутым, прошу меня простить.

Мистер Попотакис предлагает нам сыграть в пинг-понг. Думаю, это может нас несколько освежить.

Мистер Болдуин снял пиджак, закатал рукава крепдешиновой сорочки, взял ракетку и замер в выжидательной позе у своего края стола. Уильям подал. Ноль — пятнадцать, ноль — тридцать, ноль — сорок, гейм. Пятнадцать — ноль, тридцать — ноль, сорок — ноль, гейм.[29]

Мистер Болдуин был вездесущ, меток и играл обеими руками. Он приседал, прыгал, пританцовывал, брал на краю и «гасил» сверху, то зависая над сеткой, то отлетая на пять ярдов назад, то припадая к полу, то взмывая вверх к электрическим лампочкам, ни на минуту не прекращая живой и добродушной беседы, которую вел по-гречески с мистером Попотакисом.

Выиграв очередную партию всухую, он снова надел пиджак и сказал:

— Четверть седьмого. Вам, конечно, не терпится послать второе сообщение…

Ибо личный радиопередатчик был одним из тех удобств, которыми Уильям уже воспользовался в этот день.

С прибытием мистера Болдуина в Джексонбурге — или Марксвилле, как он стал называться с утра, — открылись невообразимые возможности.

— У меня есть здесь маленькое pied à terre,[30] — сказал мистер Болдуин, когда Уильям предложил ему пообедать в пансионе Дресслер. — Им занимался мой камердинер Кутберт. Я его еще не видел и хорошего не жду, но у Кутберта чувствительная душа, и он огорчится, если в день приезда я буду обедать не дома. Может быть, вы рискнете и пообедаете со мной?

Они отправились пешком, потому что мистеру Болдуину хотелось размять затекшие во время полета ноги. Держа Уильяма под руку, он шел, уверенно сворачивая в тихие переулки, и подробно расспрашивал его о событиях последних двадцати четырех часов.

— А где ваши коллеги? Я боялся, что они будут мне докучать.

— Они все уехали в горы, искать Смайлза.

— Прекрасно! Вы будете единственным зрителем последнего акта нашей маленькой драмы.

— А что толку? Радиостанция закрыта.

— Ее скоро откроют. А пока вам поможет Кутберт. Они с моим швейцарским помощником установили маленький передатчик, который, как мне кажется, неплохо работает. Я поддерживал с ними ежедневный контакт.

Даже на удаленных от центра улицах они наблюдали приметы нового режима. Дважды им пришлось прятаться, когда мимо с ревом проносились полицейские грузовики, набитые бледными арестантами. Кафе «Уилберфорс»[31] было переименовано в кафе «Ленин». Повсюду развевались красные флаги, которые уже дали толчок новой моде, судя по тому, что женщины на рынке щеголяли в искусно закрученных красных тюрбанах.

— Если бы я прилетел вчера, — с досадой произнес мистер Болдуин, — удалось бы избежать всей этой ненужной реорганизации. Господи помилуй, опять полиция.

Они скользнули в какую-то подворотню. Мимо них проехал очередной грузовик, и за спинами солдат пулеметного взвода Уильям разглядел осанистую фигуру Пэра Рассела Джексона.

Наконец они очутились на окраине города, в безликом железнодорожном квартале, где за частоколом из металлических труб и колючей проволоки размещались подъездные пути, склады и товарные платформы. Они отворили металлические ворота и подошли к бунгало.

— Это дом мсье Жиро, — сказал спутник Уильяма. — А вот и сам мсье Жиро, хотя, я думаю, представлять вас друг другу не требуется.

Бородатый контролер почтительно поклонился им с веранды.

— Мсье Жиро работает у меня уже довольно давно, — сказал мистер Болдуин. — Признаюсь, он держал со мной связь и тогда, когда вы имели удовольствие ехать вместе с побережья. Я внимательно и, говоря по чести, с беспокойством следил за кратковременным взрывом общественного внимания к его персоне. Если бы я осмелился слегка покритиковать профессию, которую вы представляете — на сегодняшний день с уникальным успехом! — то сказал бы, что вы, журналисты, пропустили во время путешествия с мсье Жиро прекрасный материал. Я читаю газеты с живейшим интересом. Они редко ошибаются стопроцентно, во всем. Так думает большинство людей, но те, кто в курсе событий, могут обычно разглядеть зародыш правды, частичку факта, как сердцевину в жемчужине, вокруг которой наросли красочные слои вымысла. В данном случае, к примеру, русский агент, замышлявший правительственный переворот, действительно существовал. И мсье Жиро действительно был важным посредником. Но он не был русским. Политика и коммерция очень, очень просты, но все же не так просты, как это изображают ваши коллеги. Мой камердинер Кутберт тоже был в одном поезде с вами. Он мог бы натолкнуть вас на эту мысль, но его было нелегко узнать. Он вел состав. Из-за того, кстати, что он не знал местных порядков, багажный вагон и попал в конце концов в Джексонбург.

— А можно узнать, — робко спросил Уильям, — раз уж вы так много мне рассказали, чьи интересы представляете вы?

— Свои собственные, — просто ответил маленький толстяк. — Я одинокий охотник… Пойдемте посмотрим, что нам наскребли на обед.

На обед им наскребли свежую речную рыбу и потушили в белом вине с баклажанами, а также диковинную местную птицу, сочетавшую в себе нежный вкус куропатки с корпулентностью индейки; ее зажарили, нафаршировав бананами, миндалем и сладким перцем. Еще наскребли новорожденную газель и вскипятили ее в материнском молоке. Еще — блюдо воздушных арабских пирожных и груду экзотических фруктов. Мистер Болдуин тоскливо вздохнул.

— Что ж, — сказал он, — думаю, нам не повредит один раз попробовать и такое. Тем больше мы будем ценить потом радости цивилизации. Прыжок с парашютом разбудил во мне аппетит. Хотя я, признаться, рассчитывал на что-нибудь более интересное.

Он выпил пищеварительные таблетки, похвалил кофе и выразил желание поспать.

— Кутберт в вашем распоряжении, — сказал он. — Дайте ему все, что хотите послать в газету.

Радиопередатчик находился внутри гаража, вернее, под ним. Антенна была искусно замаскирована под эвкалипт. Уильям смотрел, как первые слова его отвергнутого послания понеслись в эфир, к мистеру Солтеру, и затем тоже решил вздремнуть.

В пять часов, когда мистер Болдуин появился вновь, на нем был другой, более изысканный костюм, и он по-прежнему излучал доброжелательность и учтивость.

— Поедем в город, — предложил он, и они, конечно же, оказались у Попотакиса и уселись на закате в пустом баре.

— … Вам, конечно, не терпится послать второе сообщение. Надеюсь, вы окончательно разобрались в здешнем маленьком конфликте?

— М-м… по правде говоря, не совсем.

— Как? Вам еще что-то неясно? Ай-яй-яй, мистер Таппок, специальный корреспондент крупной газеты должен уметь связывать одно с другим сам. Все очень просто. Суть заключается в борьбе за право добычи эсмаильских полезных ископаемых, и, как их владелец, я хочу заметить, что их гораздо меньше, чем предполагалось. Особенно они интересовали правительства Германии и России, которые готовы были заплатить очень дорого. К несчастью для них, товары, которые они предлагали — сокровища императорских дворцов, древесина, игрушки и так далее, — не имеют большого спроса в Эсмаилии, во всяком случае, в президентских кругах. Президент Джексон давно хотел уйти в отставку, предварительно себя обеспечив. По счастью, я оказался в таком положении, что смог предложить ему за золотую концессию золото, и мои соперники встали перед выбором: отказаться от своих притязаний или свергнуть президента Джексона. Оба предпочли второй, более романтический путь. Немцы с поразительной недальновидностью сделали ставку на аборигена преступных наклонностей по имени Смайлз как на будущего диктатора. Его я никогда не воспринимал всерьез. Русские, действуя тоньше, купили Молодую партию Эсмаилии и, как видите, в данный момент торжествуют. Этого, я думаю, вам хватит для статьи.

— Да, — сказал Уильям, — большое спасибо. Мистер Солтер и лорд Коппер будут очень довольны.

— Боже мой, как плохо вы соблюдаете последовательность реплик! Сейчас вы должны были спросить, не хочу ли я передать что-нибудь британским читателям, а я бы ответил, что хочу. Слушайте: «Мощь найдет свое воплощение». Не «сила» — обратите внимание, — а «мощь». В других странах говорят «сила», и только мы, британцы, говорим «мощь». Вернуть порядок может одно: внезапное и жестокое насилие, а еще лучше — наглядная угроза его. В этой маленькой игре я оперирую весьма значительными суммами, а наши соотечественники, к сожалению, проявляют обидное равнодушие к финансовым потерям тех, кто добился большего, чем они. Поневоле вздохнешь о днях Пэма и Диззи.[32] Я обладаю некоторым влиянием в политических кругах, но война потребует слишком больших усилий. Видимость же общественной поддержки, которую может обеспечить газета — ваша, например, — придется очень кстати… Я не люблю отягощать свои дела международными проблемами и буду искренне рад, если возникший конфликт удастся эффективно разрешить местными средствами и без проволочек.

Он говорил, а в вестибюле нарастал сильный и непонятный шум: рев мотора, который, как могло показаться в тишине бара, издавал низко летящий самолет, серия мощных ударов, напоминающая взрывы бомб, пронзительные разноязыкие голоса, нечленораздельные от ужаса, и над всем этим — густой бас, распевающий песню, отчасти матросскую, отчасти духовную. Хлипкие стены затряслись от неглубокого фундамента до асбестовой крыши, обитые железом двери распахнулись, и в бар, пятясь, вступили два черных швейцара и надвигавшийся на них гигант верхом на мотоцикле. Он медленно проехал между пинг-понговых столов, поставил ноги на пол и выпустил руль. Мотоцикл вылетел из-под него, врезался в стойку и упал на бок, вращая колесами и чихая выхлопной трубой, а мотоциклист остановился, неуклюже, как медведь в цирке, переступая с ноги на ногу и озираясь по сторонам удивленно, но дружески.

Это был швед. Но швед преображенный, в котором невозможно было узнать кроткого апостола с кофейником и лейкопластырем. Волосы у него на голове стояли дыбом, как копна искусственной соломы. Широкие скулы полыхали багровым алкоголическим румянцем, пустые коровьи глаза налились кровью, на огромной выпуклости лба вздулись вены. Продолжая распевать нордические куплеты, он помахал пустым стульям и побрел к стойке.

При первых признаках опасности мистер Попотакис покинул дом. Перегнувшись через стойку, швед шарил на полке у стены. Уильям и мистер Болдуин завороженно следили, как он подносил к носу бутылку за бутылкой, нюхал и горестно швырял через плечо. Наконец он нашел то, что искал, — шестидесятиградусный абсент, — отбил горлышко и приставил неровный край к губам. Кадык у него на шее заходил вверх и вниз. Освежившись, он вновь огляделся вокруг. Его внимание привлек дымящий, трясущийся мотоцикл на полу, и он добил его одним могучим пинком.

— Мощь, — с уважением произнес мистер Болдуин.

Швед медленно скользнул по нему взглядом, затем уставился на Уильяма, выпучив глаза, прищурился и, надо полагать, узнал. Шатаясь, он пересек комнату и стиснул руку Уильяма в парализующем рукопожатии. Полный радушия, он тыкал ему в лицо разбитой бутылкой и что-то тепло и многословно говорил по-шведски.

Мистер Болдуин ответил. Звуки родной речи в чужой стране потрясли Олафсена. Он сидел и плакал, а мистер Болдуин утешал его по-шведски.

— Иногда бывает необходимо скрывать свою национальность, — пояснил он Уильяму. — Я дал понять нашему другу, что мы с ним соотечественники.

Приступ меланхолии кончился. Олафсен издал вопль и сделал угрожающий выпад бутылкой.

Затем он представил Уильяма мистеру Болдуину.

— Это мой лучший друг Таппок, — сказал он, — знаменитый журналист. Он мой друг, а из меня сделали дурака. Из меня сделали дурака! — с обидой крикнул он. — Банда черномазых. Они послали меня лечить эпидемию, и все надо мной смеялись. Но я пожалуюсь президенту. Он хороший, добрый человек, и он их накажет. Я сейчас же пойду в его резиденцию и все расскажу.

Он встал из-за стола и склонился над бездыханным мотоциклом. Мистер Попотакис выглянул с черного хода и, увидев, что швед по-прежнему в баре, юркнул назад.

— Скажите, — произнес мистер Болдуин, — по мере того как ваш друг пьянеет, он становится более агрессивным?

— Наверное, да.

— Тогда попытаемся достойно ответить на его радушие.

Собственными руками мистер Болдуин снял с полки вторую бутылку абсента и, в соответствии с традициями бара, отколол у нее горлышко. Затем он сделал большой глоток и передал бутылку шведу. Очень скоро они вместе затянули скорбную балтийскую мелодию. Звучный альт мистера Болдуина идеально ложился на мощный бас шведа. В перерывах между песнями они пили, а в перерывах между глотками мистер Болдуин сжато, но с многократными повторами излагал шведу конституционные перемены последних двадцати четырех часов.

— Русские — плохие люди.

— Очень плохие.

— Графы и принцы, а занимают деньги!

— Да.

— Президент Джексон — хороший, добрый человек. Он подарил для моей миссии фисгармонию. Некоторые Джексоны очень глупые, но президент — мой друг.

— Правильно.

— Знаете что, — сказал швед, вставая, — пойдемте к моему другу Джексону.

2

В тот первый и, как выяснилось, последний вечер Советской власти в Эсмаилии президентский дворец был празднично иллюминирован. Его не заливали световые потоки искусно скрытых дуговых ламп, которым отдают предпочтение более зрелые диктатуры. За неимением лучшего он был освещен множеством китайских фонариков, которыми Джексоны увешивали веранду, празднуя свои многочисленные дни рождения. Все фасадные окна, числом десять, были распахнуты настежь, и зажженные в комнатах лампы бросали уютные блики на ноттингемский тюль, портьеры и увеличенные фотографии. Красный флаг на фоне ночного неба казался черным. На центральном балконе стоял доктор Бенито с группой Молодых эсмаильцев. Большая толпа эсмаильцев собралась поглядеть на иллюминацию.

— Что он говорит? — спросил Уильям.

— Объявил об отмене воскресений и призывает добровольцев перейти на десятидневную, десятичасовую рабочую неделю. Не могу сказать, что он выбрал для этого подходящий момент.

Швед, горя мщением, протиснулся вперед. Уильям и мистер Болдуин стояли позади толпы. Люди были настроены вяло. Им нравилось, что дворец ярко освещен. Они благосклонно относились к риторике во всех ее видах, будь то церковные проповеди, просветительские лекции, политические программы, панегирики мертвым или живым, благотворительные воззвания, — все их убаюкивало одинаково. Звуки человеческого голоса им тоже нравились — особенно когда их издавали громко и долго. За свою жизнь эсмаильцы выслушали с этого балкона слишком много невыполненных обещаний, а потому угрозы нового режима оставляли их равнодушными. Вдруг, посреди одного из пассажей Бенито, по толпе пробежал возбужденный шум. Шеи стали вытягиваться. В окне первого этажа появился швед. Бенито, чувствуя неожиданно пробудившийся интерес, повысил голос, закатил глаза и засверкал белыми зубами. Толпа затихла в предвкушении необычного спектакля. Она видела то, чего не видел Бенито, — как швед летаргически, но эффективно разносил внизу холл. Он сорвал портьеры, смахнул с каминной доски четырнадцать декоративных ваз и с грохотом выбросил из окна горшок с папоротником. Публика одобрительно захлопала. Молодые эсмаильцы позади Бенито зашептались, но он, глухой ко всему, кроме собственного красноречия, продолжал будоражить ночь марксистскими заклинаниями.

Для зрителей из задних рядов, которым не были слышны второстепенные звуки, действие разворачивалось с беспечной непоследовательностью первых кинокомедий. Революционный комитет бросил своего лидера и скрылся из виду, но почти тотчас же вновь очутился на балконе, в панике отходя перед наступавшим на них, освещенным огнями шведом, который вращал над головой маленьким золоченым стульчиком.

От балкона до земли было каких-нибудь десять футов. Традиционный неискоренимый страх перед белым человеком в соединении с очевидной и неотвратимой опасностью в виде золоченых ножек решили дело. Единым прыжком соратники перемахнули через балконную решетку и спрыгнули вниз на курчавые макушки слушателей. Последним, призывая к классовой борьбе до последнего вздоха, прыгнул Бенито.

Швед обратился к счастливой толпе по-эсмаильски.

— Он говорит, что ищет своего друга президента Джексона, — пояснил мистер Болдуин.

Речь шведа была встречена радостным ревом. «Джексон» было неувядаемо бодрящим словом эсмаильского лексикона, именем, которое у слушателей с детства было связано с любым волнующим событием эсмаильской жизни. Утром все были приятно удивлены, узнав, что Джексоны оказались в тюрьме. Тем веселее будет увидеть их на свободе! Когда что-нибудь происходило с Джексонами — не важно, хорошее или плохое, — эсмаильцы испытывали цивилизованный интерес к политике. Вскоре все они кричали: «Джек-сон! Джексон! Джек-сон!»

— Джек-сон! Джек-сон! — кричал, стоя рядом с Уильямом, мистер Болдуин. — Что ж, дело идет на лад. Контрреволюция победила.

3

Через час Уильям сидел в своей комнате и пансионе Дресслер и писал сообщение для «Свиста».

С главной улицы, проходящей неподалеку, доносились звуки ликования. Президент Джексон был найден запертым в сарае, и теперь его, ошеломленного и одеревеневшего, носили на плечах по городу. Других членов освобожденной семьи разобрали другие процессии. Порой они сталкивались где-нибудь и между ними происходили бои. Мистер Попотакис забаррикадировал свое кафе, но индийские винные магазины удалось разграбить, и начался настоящий праздник.

СРОЧНО ПРЕССА СВИСТ СТРАНУ КУПИЛ ЧЕЛОВЕК ПО ИМЕНИ МИСТЕР БОЛДУИН,

— начал Уильям.

— Нет, — произнес за его плечом тихий голос. — Если вы не возражаете против моей помощи, то мне кажется, я могу составить телеграмму, которая доставит большее удовольствие моему старому другу Копперу.

Мистер Болдуин сел к столу Уильяма, придвинул к себе машинку, вставил чистый лист бумаги, закатал рукава сорочки и принялся печатать с бешеной скоростью.

ЗАГАДОЧНЫЙ ФИНАНСИСТ ВОСКРЕШАЮЩИЙ ПОДВИГИ РОДСА[33] ЛОУРЕНСА[34] ВЫРВАЛ СЕГОДНЯ ВООРУЖЕННОЙ ЗУБОВ БОЛЬШЕВИСТСКОЙ ОППОЗИЦИИ ЖИЗНЕННО НЕОБХОДИМЫЕ БРИТАНИИ ВОСТОЧНОАФРИКАНСКИЕ КОНЦЕССИИ…

— Тут хватит на пять колонок, — сказал он, закончив. — И газетный опыт подсказывает мне, что все будет напечатано без сокращений. В утренний выпуск это, к сожалению, не попадет, но, с другой стороны, нам не приходится опасаться конкуренции. Льщу себя надеждой, что в обратный путь мы отправимся вместе.

Звуки ликования приблизились к окну и перешли в истошный вопль.

— Боже мой, — сказал мистер Болдуин. — Как неловко. Кажется, меня обнаружили.

Но это был всего лишь генерал Голанц Джексон, которого носили по городу в автомобиле. Топот босых ног смолк в темноте.

Крики восторга утихли.

В дверь постучали.

Кутберт сообщил, что, ввиду нестабильного положения в городе, он взял на себя смелость перенести постельное белье хозяина из бунгало мсье Жиро в пансион Дресслер и готовит ему ночлег здесь.

— Вы поступили правильно, Кутберт… А теперь, если позволите, я пожелаю вам спокойной ночи. У меня был на редкость напряженный день.

Книга третья

Банкет

ГЛАВА I

1

Колокола церкви Сент-Брайд пробили, но никто не слышал их в обычном полуденном шуме Мегалополитан-билдинг. Дневной выпуск ушел в типографию. Там, в гротово-морской подвальной синеве, через машины миля за милей бежали газетные листы. Наверху, где из уличной копоти к ясному небу поднимался этаж за этажом, открывались двери прессованного стекла, из них в коридоры выскакивали фигуры в выцветших подтяжках, сотни телефонов принимали взаимоисключающие сообщения, и младшие редакторы дружно сводили к полной чепухе дезинформацию, заключенную в тысячах листов бумаги, которые клали перед ними насвистывающие подростки. Возле сотен пишущих машинок лежали в блюдцах с остывшим чаем сотни разбухших печений. В центре этой суматохи один только лорд Коппер пребывал в состоянии царственного покоя. Его массивная, не обремененная мыслями голова скульптурно покоилась на левом кулаке. Он начал рисовать на листе бумаги маленькую корову.

Четыре ноги в копытах, крепкий, как канат, хвост, пышное вымя и благопристойно уменьшенные соски — с этим было просто. Затем перед ним встал вопрос: что выше — рога или уши? Он нарисовал так, нарисовал эдак — оба варианта выглядели неубедительно. Он попробовал разные уши — изящные кошачьи треугольники, хрящеватые ослиные пики, поросшие пучками волос, и даже — в полном отчаянии — мягкие опахала морской свинки, которую помнил по первому в своей жизни дому. Он перепробовал разные рога: величественные, крутые изгибы, элегантные антенны ибисов, боевое снаряжение лосей и буйволов. Все выглядело не так. Вскоре бумага перед ним покрылась разнообразнейшими головами, как стены в доме охотника. Он придирчиво изучил их и остался недоволен.

В этом состоянии его и застал мистер Солтер.

Мистер Солтер не хотел идти к лорду Копперу и не хотел разговаривать с ним. Сказать ему было в общем-то нечего.

Лорд Коппер не звал его. Но мистер Солтер обладал правом являться к нему без вызова и полагал, что только при таком неослабном, терпеливом и крайне рискованном напоминании о себе он сможет получить другой пост.

— Я хотел бы проконсультироваться с вами по поводу Бухареста, — сказал он.

— М-м.

— Джилсон прислал большой репортаж о погроме. Бухарест имеет к нам отношение?

Лорд Коппер вышел из задумчивости.

— В какой-нибудь редакции должны знать о коровах, — раздраженно произнес он.

— О коровах, лорд Коппер?

— У нас ведь есть человек, который дает деревенский материал.

— Да, это был Таппок, сэр.

— Пришлите его ко мне.

— Мы отправили его в Африку.

— Тогда верните его. Что он там делает? Кто его посылал?

— Он сейчас возвращается обратно. Тот самый Таппок, автор эсмаильской сенсации. Который обскакал Хитчкока, — прибавил мистер Солтер, увидав, что лорд Коппер начал грозно хмуриться.

Постепенно благородное лицо разгладилось.

— A-а, да, Таппок… Большой молодец. Хорошо поработал.

— Это вы его открыли, лорд Коппер.

— Конечно, естественно… давно за ним следил. Рад, что он не подкачал. Настоящий талант всегда найдет себе место в «Свисте», а, Солтер?

— Совершенно верно, лорд Коппер.

— Подготовка к его встрече ведется?

— В общем, да.

— Так что мы собираемся для него сделать?

— Мне кажется, лорд Коппер, этот вопрос конкретно еще не обсуждался.

— Вздор. Я уделяю ему особое внимание. Таппок справился с заданием блестяще. Он должен быть примером для всех в этой газете — для всех! Я доволен и хочу выразить это надлежащим образом. Когда, вы говорите, он возвращается?

— В конце следующей недели.

— Я поблагодарю его лично… Вы никогда не верили в этого юношу, Солтер.

— Я…

— Да-да, я это точно помню. Вы хотели отозвать его. Но я знал, что у него есть задатки настоящего журналиста. И оказался прав.

— Совершенно верно, лорд Коппер.

— То-то же, и в сторону мелкую борьбу самолюбий. Газета отравлена ею. Я прослежу, чтобы Таппок был щедро вознагражден… Что бы такое для него придумать?

Лорд Коппер в сомнении замолчал. Его взгляд упал на разрисованный лист, и он накрыл его промокательной бумагой.

— Что, если мы дадим ему другое интересное задание? — сказал он наконец. — Например, та женская экспедиция на Южный полюс — прекрасный может получиться материал. Как по-вашему, это годится?

— В общем, да, лорд Коппер.

— Не слишком щедро?

— Разумеется, нет, лорд Коппер.

— Денег на это уйдет, конечно, много. Придется нанять ему отдельный пароход — они, насколько я знаю, не потерпят у себя на борту мужчину. — Он недовольно помолчал. — Боюсь только, что ждать придется долго. Эти женщины и два года могут плавать, а тем временем Таппока забудут. Нет, мы должны сделать для него что-нибудь сейчас, пока его имя у всех на слуху. Этому неучу Хитчкоку я дал рыцарское звание вовсе ни за что.

Впервые после того как лорд Коппер задумался над коровьим вопросом, его лицо озарила улыбка.

— Да, с Эсмаилией мы ему утерли нос.

Он замолчал, и улыбка его сделалась еще шире. Он вспоминал недавний триумф, когда «Свисту» пришлось в семь утра переделывать всю первую полосу.

— Не хочу обесценивать в глазах сотрудников официальные награды, — сказал он, — но тем не менее я дам Таппоку рыцарское звание. Что скажете, Солтер?

— А вам не кажется, лорд Коппер, что он еще совсем неопытен?..

— Нет. И мне не нравится ваша недоброжелательность. Вы должны радоваться успеху подчиненных. Рыцарство — очень удобная форма отличия. Оно не будет стоить нам ни пенни. Как я говорил, такие награды надо распределять очень осторожно, но при разумном использовании они придают газете особую солидность.

— Это означает большее жалованье.

— Он его получит. А еще я устрою ему банкет. Пришлите ко мне секретаря по внешним сношениям. Я сейчас же велю ему заняться этим.

2

На Даунинг-стрит, 10 не хватало рабочих рук. Первый личный секретарь находился в Шотландии. Второй — на Лидо. Парламент отдыхал. Один только премьер-министр не ведал покоя и был вынужден пользоваться услугами третьего и четвертого секретарей — эти ненадежные молодые люди были родственниками его жены.

— Еще одна кандидатура для рыцарского звания, — раздраженно сказал премьер. — Таппок. Безденежного вознаграждения.

— Да, дядя Мервин. Вы… мы будем это как-то мотивировать?

— Он от Коппера. Напишите «За вклад в литературу». Коппер давно ничего не просил, я уже начинал нервничать. Сам напишу ему, что все в порядке. А вы можете известить Таппока.

— Хорошо, дядя.

Позднее секретарь сказал своему коллеге рангом пониже:

— Еще один день рождения. Таппок, литератор. Ты, случайно, не знаешь такого?

— Знаю, он часто обедает у тети Агнес. Пишет мерзко.

— Черкни ему, что дело в шляпе.

Через два дня Джон Кортни Таппок обнаружил среди счетов письмо, в котором было сказано:

«ПРЕМЬЕР-МИНИСТР ПОРУЧИЛ МНЕ СООБЩИТЬ ВАМ, ЧТО НАПРАВИЛ НА РАССМОТРЕНИЕ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА СВОЮ РЕКОМЕНДАЦИЮ ПОСВЯТИТЬ ВАС В ОРДЕН КАВАЛЕРОВ БАНИ ВТОРОЙ СТЕПЕНИ».

— Ну и ну, — сказал Таппок, — это, наверное, Джулия.

Миссис Ститч жила в том же доме. Он приехал и сел к ней на постель. Она завтракала. Выбрав момент, он сказал:

— Кстати, вы слышали, что мне дают рыцарское звание?

— Кто дает?

— Король и премьер-министр… Я серьезно… Сэр Джон Таппок, представляете?

— Право…

— Это вы сделали?

— Право… не знаю, что и сказать, Джон. Вы рады?

— Так сразу трудно ответить… очень неожиданно. Но, пожалуй, да… Скорее всего да… Знаете, я в самом деле рад!

— Хорошо, — сказала миссис Ститч. — Я тоже очень рада. — И добавила. — Возможно, я действительно имею к этому отношение.

— Джулия, вы ангел. Но как вам это удалось?

— Фирма Ститч может все! Мне казалось, что вас огорчила та газетная история.

Позднее, когда Алджернон Ститч вернулся с охоты на куропаток, она сказала:

— Алджи, что происходит с премьер-министром? Он дает Джону рыцарское звание.

— Джону Гассовею? Ничего удивительного, он ходит за премьером с протянутой рукой с тех самых пор, как мы победили.

— Нет, Джону Таппоку.

Алджернон Ститч нечасто выказывал удивление. Но сейчас выказал.

— Таппок, — сказал он. — Боже милостивый!

И после долгой паузы добавил:

— Много работает. Сдает. Жаль.

3

— Что из вашего багажа облагается пошлиной?

— Ничего.

— Как, совсем ничего?

— Я это все купил в июне в Лондоне.

— Все?

— И не только это. Еще было каноэ…

Таможенник придвинул к себе ближайшую из коробок, которые резко выделялись на фоне вещей других пассажиров. Затем он прочел фамилию на багажном ярлыке, и его отношение изменилось.

— Простите, сэр, вы, случайно, не тот самый мистер Таппок из «Свиста»?

— Наверное, да.

— В таком случае не смею беспокоить вас, сэр… то-то обрадуется моя супруга, когда узнает, что я вас видел! Мы о вас столько слышали в последнее время!

Казалось, все много слышали о Уильяме в последнее время. С того момента как он ступил на окраину англоговорящего мира в Марселе, он чувствовал себя объектом нескрываемого любопытства. Добравшись в вагоне-люкс до Парижа, он купил «Свист». Первая страница почти целиком была посвящена подготовке Женской антарктической экспедиции, но в центре ее красовалось объявление в рамке:

ТАППОК ДОМА

Читайте в завтрашнем выпуске «Свиста» неподражаемый и откровенный рассказ Уильяма Таппока, чье имя вошло в историю журналистики, о его феерическом взлете к славе. Как чувствует себя человек, несущий правду двум миллионам подписчиков? Как чувствует себя человек, поднявшийся за одну неделю к вершинам популярности? Таппок расскажет вам.

Это было накануне. На другой день, в Дувре, Уильям купил последний выпуск. Там над факсимиле его подписи и паспортной фотографией, наложенной на эсмаильский пейзаж и увеличенной до самого почетного размера, помешалась обещанная исповедь.

«Два месяца назад, — говорилось в ней, — когда лорд Коппер оторвал меня от рабочего стола в „Свисте“ для того, чтобы поручить мне самый ответственный репортаж нашего столетия, я почти ничего не знал о международной политике и никогда не был в Эсмаилии. Мне предстояло соперничество с опытом, интеллектом и знаниями самых маститых журналистов цивилизованного мира. У меня не было ничего, кроме юности, жажды успеха и того, что называется чутьем. Двухмесячная борьба умов…»

Дальше Уильям читать был не в состоянии. Сгорая от стыда, он повернул к поезду. По платформе бродил рассыльный с телеграммами, оглашая воздух монотонными, долгими и грустными, как крик чайки, возгласами. Уильяму в его помрачении показалось, что тот кричит: «Та-аппок, Та-аппок!», и он виновато пошел ему навстречу. Рассыльный нес на шесте лист картона, и на нем отчетливо было написано «Таппок».

— Боюсь, что это я, — сказал Уильям.

— Тогда это все вам.

Поезд тронулся. Уильям читал телеграммы под любопытными взглядами пассажиров.

ЛИЧНО ПОЗДРАВЛЯЮ БЛАГОПОЛУЧНЫМ ПРИБЫТИЕМ КОППЕР.

ПРЕДСТАВИТЕЛЬ СВИСТА ВСТРЕТИТ ВАС ВОКЗАЛЕ ТОЧКА ПРОШУ ПРИБЫТЬ РЕДАКЦИЮ НЕМЕДЛЕННО ТОЧКА О ДЕЛАХ НИ С КЕМ НИ СЛОВА СОЛТЕР.

ПРЕДЛАГАЕМ ПЯТИЛЕТНИЙ КОНТРАКТ ПЯТЬ ТЫСЯЧ ГОД ИНОСТРАННЫМ КОРРЕСПОНДЕНТОМ ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР ВРУТ.

ПРОСИМ ТЕЛЕГРАФИРОВАТЬ СОГЛАСИЕ ПЕРЕГОВОРЫ КНИГЕ КИНОСЕРИАЛЕ АВТОБИОГРАФИИ ЛИТЕРАТУРНОЕ АГЕНТСТВО ПОЛЗ.

Остальные телеграммы были выдержаны в том же духе. Уильям читал их и выпускал одну за другой в открытое окно. Ветер уносил их через закопченную насыпь в скошенные поля.

На вокзале Виктория его снова узнали по багажу. Он стоял над чемоданами и коробками и ждал такси, когда к нему подошел очень молодой человек и произнес:

— Скажите, вы Уильям Таппок?

У него было прыщеватое, вдохновенное лицо.

— Да.

— Я из «Свиста». Приехал встретить вас по поручению мистера Солтера.

— Он очень любезен.

— Вы, наверное, хотите выпить с дороги?

— Нет, спасибо.

— Мистер Солтер сказал, чтобы я вам предложил выпить.

— Он очень любезен.

— Знаете, я вас очень прошу, давайте выпьем. Мистер Солтер сказал, за счет газеты.

Молодой человек вдохновенно смотрел на него.

— Хорошо, — сказал Уильям.

— Вы меня не знаете, — говорил молодой человек по дороге в буфет. — Я Бейтсон и в газете всего три недели. Сегодня мне в первый раз позволили тратить газетные деньги. Собственно, сегодня я в первый раз вообще получил от «Свиста» деньги. У меня испытательный срок.

— А-а.

Они зашли в буфет, и Бейтсон заказал виски.

— Скажите, — сказал он, — с моей стороны будет большой наглостью, если я вас кое о чем попрошу?

— О чем?

— Вот ваша самая знаменитая статья. Первое издание. — Он достал из кармана зачитанную газету. — Вы мне ее не подпишете?

Уильям подписал.

— Спасибо вам большое. Я эту статью повешу в рамке. Знаете, я ношу ее с собой с тех самых пор, как она была напечатана. Анализирую. Как нас учили на заочных курсах. Вы, случайно, не учились на заочных курсах журналистов «Легкое перо»?

— Нет.

Бейтсон испуганно посмотрел на него:

— А что, «Легкое перо» не котируется? Я на него угрохал кучу денег.

— Думаю, что котируется.

— Правда? Вы действительно так думаете? Я платил пятнадцать шиллингов в неделю, зато получил диплом с отличием. Потому меня и взяли в «Свист». Повезло! Пока мне ничего еще не поручали, но вот теперь начало есть! Прекрасная профессия, вы согласны?

— В каком-то смысле да.

— Хорошо быть таким, как вы, — грустно сказал Бейтсон. — На самом верху. Мне ужасно повезло, что именно меня послали вас встречать. Я просто представить себе не мог, что мистер Солтер выберет меня. А он говорит: «Встретьте Таппока. Угостите его в буфете. И привезите сюда, пока его не перехватил „Врут“». Вы ведь не подпишете контракта с «Врут»?

— Нет.

— Вы согласны, что «Свист» — самая лучшая газета? Тем, кто работает в ней, ужасно повезло, правда?

— Да.

— Рад это слышать. Понимаете, иногда делается тяжело: ты все пишешь и пишешь, а тебя все не печатают. Я хотел бы быть иностранным корреспондентом — как вы. Скажите, будет большой наглостью с моей стороны, если я вам кое-что покажу? То, что пишу в свободное время. Я придумываю какую-нибудь сенсацию, а потом стараюсь ее описать. Прошлой ночью, когда я лег спать, я представил себе актрису с перерезанным горлом. Показать?

— Да, — сказал Уильям, — но только в другой раз. А сейчас нам, наверное, пора.

— Да, пожалуй. Но вы согласны, что полезно вот так тренироваться — описывать придуманные события?

— Очень полезно, — согласился Уильям.

Они вышли из бара. Носильщик, стерегший багаж, сказал:

— Вам нужно два такси.

— Да… Все тяжелое лучше сложить в одну машину, и в ней поедете вы, Бейтсон, а я поеду за вами следом со своими вещами.

Он обложил молодого человека тропическим снаряжением.

— Скажите мистеру Солтеру, что мне все это больше не понадобится.

— Но вы ведь тоже едете?

— Во втором такси, — сказал Уильям.

Они выехали на Виктория-стрит. Когда машина Бейтсона свернула за угол, Уильям сказал шоферу:

— Я передумал. На Паддингтонский вокзал, пожалуйста.

Перед тем как сесть в поезд, он послал телеграмму в Таппок-магна: «БУДУ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ. УИЛЬЯМ».

— Таппок сказал, что ему все это больше не понадобится.

— Да уж, — сказал мистер Солтер, с отвращением глядя на груду обшарпанных коробок, заваливших его кабинет, — да уж, вряд ли. А где он сам?

— В другом такси.

— Вам следовало быть с ним.

— Виноват, мистер Солтер.

— Можете идти.

— Хорошо.

— Чего вы ждете?

— Скажите, это будет большой наглостью с моей стороны, если я попрошу у вас сувенир?

— Сувенир?

— На память о встрече с Таппоком. Можно мне взять одну из этих… туб?

— Берите все.

— Правда? Большое вам спасибо.

— Этот Бейтсон, он что, не в себе?

— Похоже на то.

— Что он тут делает?

— Учился на заочных курсах «Легкое перо». Они гарантируют работу лучшим студентам. Свою рекламу они печатают у нас, поэтому мы иногда берем кого-нибудь из выпускников на пробу.

— Он упустил Таппока. Надеюсь, мы можем его теперь уволить?

— Разумеется.

Над вязами сияла ослепительная, гигантская луна. Из деревни по дорогам, огибающим Таппок-магна, дребезжа, разъезжались мотоциклы и допотопные автомобили. Местный грабитель мистер Пифтон собирался на промысел. Над изгородью висел запах бензина, но в парке было свежо и тихо. Фары машины отбрасывали над землей дрожащий желтый свет. Теплая земля под ним была белой, как в инее, и, когда они достигли ворот и въехали через тоннель из вечнозеленых деревьев на площадку перед домом, подъездная аллея с ее резко очерченными следами колес показалась ему частью луны, пластом вулканической лавы, застывшей много веков назад.

В нескольких окнах горел свет. Не спал один дядя Теодор. Он открыл Уильяму дверь.

— А, это ты, — сказал он. — Поезд опоздал?

— Вроде нет.

— Мы получили твою телеграмму, — сказал он.

— Да.

— Хорошо съездил?

— Вполне.

— Ты нам должен все завтра рассказать. Бабушка наверняка захочет послушать. Ужинать будешь?

— Нет, спасибо, я ел в поезде.

— Хорошо. Мы так и думали. Поэтому ничего не разогревали. Нельзя сказать, что мы тут все в добром здравии. Джеймс совсем плох, работать некому. Но в столовой есть печенье.

— Спасибо, — сказал Уильям, — я ничего не хочу.

— Правда? Ну я тогда пойду. Рад, что ты хорошо съездил. Не забудь рассказать завтра. Я, признаться, твоих статей не читал. Когда газета доходила до меня, их уже успевали вырезать. Няня Блогс была ими недовольна. Надо бы разыскать хоть одну, мне будет очень интересно…

Вдвоем они поднялись на лестничную площадку, где их пути разошлись. Уильям внес чемодан в свою комнату и положил его на постель. Затем он подошел к окну и наклонился, вглядываясь в залитый лунным светом парк.

В такую же точно ночь четыре недели назад, когда он смотрел на жестяные крыши Джексонбурга, во дворе фрау Дресслер проснулся трехногий пес, и над городком понесся его лай, перебудивший бродяг в мусорных кучах.

4

— Таппок нашелся, — сообщил мистер Солтер.

— Значит, все в порядке?

— Я бы не сказал.

И он протянул ответственному редактору письмо, которое получил утром от Уильяма.

«Уважаемый мистер Солтер, — говорилось в нем. — Большое спасибо за письмо и за приглашение. Я очень признателен лорду Копперу. Пожалуйста, поблагодарите его от моего имени, но, если вы не возражаете, я на банкет не приеду. Понимаете, мне долго добираться, а дома так много дел, и к тому же я не умею произносить речи. Иногда, правда, приходится, когда просят на праздниках в деревне, но у меня это выходит плохо, а на банкете не получится вовсе, я знаю.

Надеюсь, вы получили палатку и все остальное. К сожалению, нет каноэ. Я отдал его одному немцу, и Рождественский ужин тоже. У меня еще осталось немного денег. Прислать их вам? Пожалуйста, передайте вашему коллеге, что в среду я, как всегда, пришлю заметку в „Луг и чащу“.

Искренне ваш

Уильям Таппок.

P. S. Простите, письмо забыли отправить. Сегодня воскресенье, значит, вы его получите только в понедельник».

— Думаете, он торгуется с «Дейли Врут»?

— Если уже не переметнулся к ним.

— Тяжелая у нас профессия, Солтер. Никакой благодарности!

— Никакой преданности.

— Сколько работаю на Флит-стрит, столько в этом и убеждаюсь. Поневоле станешь циником.

— Что говорит лорд Коппер?

— Он не знает. К счастью, он обо всем этом на время забыл. Но может в любой момент вспомнить.

И лорд Коппер вспомнил. В то же утро.

— …кстати, Солтер, я вчера разговаривал с премьер-министром. Наградной лист будет подписан в среду. Как идет подготовка к банкету Тапиока? Насколько я помню, он должен состояться в четверг.

— Да, лорд Коппер, вы назначили этот день.

— Хорошо. Я сам произнесу тост за здоровье почетного гостя. Кстати, он ко мне приходил?

— Нет, лорд Коппер.

— Но я же сказал, что хочу его видеть.

— Да, лорд Коппер.

— Тогда почему его не привели? Запомните раз и навсегда, Солтер, я не потерплю, чтобы между мной и моими подчиненными возводили барьер. Я так же доступен самому простому… — лорд Коппер запнулся в поисках выразительного примера, — самому простому литературному критику, как и моему непосредственному окружению. В «Свисте» не должно быть никаких группировок, вы меня поняли?

— Да, лорд Коппер.

— Тогда приведите сюда Тапиока.

— Хорошо, лорд Коппер.

Таким было зловещее начало этого рабочего дня. Продолжение было еще хуже.

После ленча, когда Солтер в расстройстве беседовал с ответственным редактором, в комнате появился молодой человек с выражением здоровья на лице, которое накладывают долгие часы, проведенные на поле для игры в гольф, и которое отличало хорошо оплачиваемых сотрудников «Свиста» от их коллег после возвращения из летнего отпуска. В свое время опекуны уготовили ему место в конной гвардии, но, достигнув двадцатипятилетнего возраста, он вдруг полюбил журналистику со страстью, которую мистер Солтер решительно не мог понять. Весело посетовав на крайнюю занятость, молодой человек вдруг сказал:

— Не знаю, заинтересует ли это вас, но я был на прошлой неделе у своей тетки Труди. Там же гостил Джон Таппок — знаете, есть такой писатель? Так вот, он буквально накануне получил письмо от короля или кого-то там еще, где говорилось, что ему дают рыцарское звание.

Он остановился, заметив, что оба редактора смотрят на него с нескрываемым ужасом.

— Вижу, вам это не подойдет. Что ж, я это так сказал, на всякий случай. Думал, вы захотите из этого что-нибудь сделать. «Новые возможности молодых в новую эпоху» или что-нибудь в таком духе.

— Джон Таппок, писатель…

— Да. Неплохой, кстати, — я, во всяком случае, его читаю с удовольствием. Но кто бы мог подумать, что его оценит премьер-министр…

— Нет, — сказал премьер-министр с несвойственной ему твердостью.

— Нет?

— Нет. Внести в список изменения сейчас невозможно. Мы его официально уведомили. И я не могу посвятить одновременно в рыцарский сан двух человек с одинаковой фамилией. Оппозиция непременно к этому придерется и обвинит нас в семейственности. Что будет только справедливо.

— Два Таппока…

— Когда лорд Коппер узнает…

— Лорд Коппер никогда не узнает… И спасет нас то, что мы не указали, какого именно Таппока будем чествовать в четверг.

И он ткнул пальцем в приглашение, которое в воскресные дни появилось на письменных столах всех заведующих редакциями:

ВИКОНТ КОППЕР

и

Дирекция газетной корпорации «Мегалополитан»

просит Вас почтить своим присутствием ужин, который состоится в четверг 16 сентября в отеле «Браганца» в честь

ЗВЕЗДЫ «СВИСТА» ТАППОКА

Просьба прибыть к 7.45–8 часам вечера.

— Мы чуть не поссорились с секретарем по внешним сношениям. Я доказывал, что имя почетного гостя нужно дать полностью. Слава Богу, он не уступил.

— Да уж…

— Да.

— Солтер, здесь необходим личный контакт. Мы должны подписать договор с обоими Таппоками, йодного из них нужно привезти на банкет в четверг. А для этого, Солтер, вам придется съездить в деревню и встретиться с первым Таппоком. Я возьму на себя второго.

— В деревню?

— Да, сегодня же.

— Но я не могу сегодня!

— Значит, завтра.

— Вы считаете, это в самом деле необходимо?

— В противном случае нам придется рассказать лорду Копперу правду.

Мистер Солтер содрогнулся.

— А может, будет лучше, — сказал он, — если в деревню поедете вы?

— Нет, я встречусь с Таппоком-писателем и подсуну ему контракт.

— Чтобы он уехал подальше…

— Или приехал на банкет. А вы предложите своему любые разумные условия — чтобы только молчал.

— Любые разумные условия.

— Уолтер, старина, что с вами?

— Ничего. Просто… я не люблю путешествий.

Он выпил крепкого чая и, собравшись с духом, позвонил советнику по иностранным делам, чтобы узнать, как добраться до Таппок-магна.

ГЛАВА II

1

Когда в 1914 году началась война, дядя Родерик призвал родственников помочь фронту.

— Возраст не позволяет нам служить в действующей армии, но мы должны сделать все, что в наших силах. Надо сократить расходы.

— Почему? — спросила тетя Энн.

— Во имя национальных интересов и патриотизма.

— Но если мы станем жить плохо, немцам от этого будет только лучше. Именно этого они и хотят.

— Нужно все отдавать фронту, — сказала мать Уильяма.

Споры продолжались несколько дней, потому что каждая из предлагаемых мер экономии больно задевала кого-нибудь из членов семьи. В конце концов было решено пожертвовать телефоном, и тетя Энн потом с горечью вспоминала, как «мой племянник Родерик выиграл войну, отрезав меня от немногих оставшихся в живых друзей». С тех пор телефонную связь не восстанавливали. Старомодный ящик красного дерева по-прежнему стоял внизу под лестницей, пыльный и молчаливый, и телеграммы, приходившие в деревню вечером, доставлялись на следующий день с утренней почтой. Вот почему Уильям обнаружил телеграмму мистера Солтера возле своей тарелки, только когда спустился к завтраку.

За столом сидели его мать, Присцилла и трое дядьев. Сидели просто так, как это у них было принято после еды, не делая ровно ничего. Впрочем, Присцилла била ос, слетавшихся на мед в ее тарелке.

— Тебе телеграмма, — сказала мать. — Мы как раз думали: распечатать ее самим или отнести тебе наверх?

Уильям прочел:

НЕОБХОДИМА НЕМЕДЛЕННАЯ ВСТРЕЧА СРОЧНОМУ ДЕЛУ БУДУ ТАППОК-МАГНА ЗАВТРА ВЕЧЕРОМ ПОЕЗДОМ 6.10 СОЛТЕР.

Все прочитали телеграмму по очереди.

Миссис Таппок сказала:

— Кто такой мистер Солтер и какое у него может быть к нам срочное дело?

Дядя Родерик сказал:

— Ты должен отменить этот приезд. Дай ему телеграмму.

Дядя Теодор сказал:

— Я когда-то знал человека по имени Солтер, но это, наверное, не он.

Присцилла сказала:

— Насколько я понимаю, он собирается приехать сегодня. Телеграмма послана вчера.

— Это редактор международного отдела «Свиста», — объяснил Уильям, — я вам о нем говорил. Это он послал меня за границу.

— Самонадеянный тип, раз набивается в гости. Кстати, Родерик прав. Нам некуда его поместить.

— Можно отправить Присциллу переночевать к Колдикотам.

— Мне это нравится! — сказала Присцилла. — Почему бы не отправить Уильяма? Это же его друг.

Но это было нелогично.

— Да, — сказала миссис Таппок. — Присцилла может переночевать у Колдикотов.

— Завтра утром, — сказала Присцилла, — я должна быть на охоте совсем в другом месте. Я не могу требовать от леди Колдикот, чтобы меня в восемь утра отвезли за тридцать миль от ее дома.

И в течение часа все обсуждали, каким образом Присцилле лучше действовать. Переправить с вечера лошадь на ферму поблизости от места сбора? Или выехать от Колдикотов на рассвете, сесть на лошадь в Таппок-магна и проделать оставшийся путь верхом? А может, позаимствовать у майора Уоткинса прицеп, привезти на нем лошадь к Колдикотам, утром таким же образом вернуться к майору Уоткинсу и скакать уже от него? И если она возьмет семейный автомобиль у тети Энн и прицеп у майора Уоткинса, одолжит ли ей леди Колдикот свой автомобиль, чтобы вернуть прицеп майору Уоткинсу? Позволит ли тетя Энн взять автомобиль на ночь? Заметит ли она его отсутствие, если воспользоваться им без разрешения? Вопрос обсуждался со всех сторон, детально и запальчиво. О мистере Солтере и цели его визита не было сказано ни слова.

2

В тот вечер, чуть позже означенного в расписании времени, мистер Солтер вышел на платформу станции Таппок-холл. Часом раньше он пересел в Таунтоне с лондонского экспресса на поезд, который, как он втайне полагал, существует только в воображении его балканских корреспондентов: в нем был один-единственный вагон, больше напоминавший трамвай, который рывками продвигался за паровозом по таинственным, узким, безлюдным местам. Поезд останавливался восемь раз, и на каждой станции суматоха при входе и выходе сменялась долгой, молчаливой паузой, после которой все повторялось сначала. Входившие, вместо того чтобы скользнуть к своему месту, вжаться в угол и деликатно отгородиться от окружающих газетой, как поступают цивилизованные путешественники, тяжело плюхались рядом с мистером Солтером, беззастенчиво и некритично оглядывали его, уперев руки в колени, и вдруг сообщали свое мнение о погоде с дикцией, повергавшей его в изумление. Среди пассажиров были очень старые, негигиеничные мужчины и женщины, которых невозможно встретить в метро, ибо в городе таких, как они, сдают в богоугодные заведения. Среди них были женщины с множеством отвратительных, маленьких корзин и пакетов, которые они сваливали на сиденья. Одна из женщин поставила корзину с живой индейкой прямо под ноги мистеру Солтеру. Это было кошмарное путешествие.

И вот оно кончилось. Мистер Солтер снял с полки свой саквояж, зажатый с двух сторон подозрительными узлами, и вышел на платформу. Он был единственным, кто ехал до Таппок-холл, и предполагал, что его встретит Уильям, но на маленькой станции не было никого, кроме единственного носильщика, который, прислонившись плечом к кабине машиниста, общался с ним при помощи телепатических сигналов, и какого-то парня, по виду кретина, стоявшего у забора и ковырявшего краску мизинцем руки, который походил скорее на большой палец ноги. Поймав взгляд мистера Солтера, он опустил глаза и зловеще улыбнулся своим башмакам.

Поезд постоял, как положено, две минуты в полной тишине, а затем медленно отошел прочь. Носильщик побрел в сарай с надписью «Фонари». Мистер Солтер повернулся к забору. Парень по-прежнему стоял там, опустив глаза и ухмыляясь. Трижды они встречались взглядами, и трижды парень отводил глаза, пока мистер Солтер не устал от этого флирта и не обратился к нему со свойственной горожанам нетерпеливостью:

— Послушайте!

— Ну.

— Вы, случайно, не знаете, послал ли мистер Таппок за мной машину?

— Ну.

— Значит, послал?

— Не-е. На ней жеребца повезли.

— Боюсь, что вы меня не поняли. — Голос мистера Солтера в сравнении с глухим басом придурка звучал на удивление жидко и переливчато. — Я приехал к мистеру Таппоку. Меня интересует, прислал ли он за мной машину?

— Они меня послали.

— С машиной?

— Не-е. На машине повезли к леди Колдикот жеребца. Гнедого, — пояснил он, поскольку увидел, что мистер Солтер объяснением не удовлетворен. — Пришлось взять гнедого, потому что кобыла захворала… До сих пор лежит, — добавил он, чтобы окончательно все разъяснить.

— Ну и как же мне добираться?

— А со мной. И с Бертом Тайлером.

— Стало быть, у мистера Тайлера есть машина?

— Не-е. Я же говорю, машина у леди Колдикот с мисс Присциллой и с гнедым… Пришлось взять гнедого, — настаивал он, — потому что кобыла захворала.

— Да-да, я понял.

— Так и лежит до сих пор, раздулась от травы. А вас повезу я.

— Вы? — Перед глазами мистера Солтера возникла чудовищная картина.

— Ну. И еще Берт Тайлер. Со шлаком.

— Со шлаком?

— Ну. Мистер Родерик берет шлак сейчас. Много повезем!

В глазах у мистера Солтера блеснула надежда.

— Много? Вы имеете в виду, что здесь неподалеку вас ждет какая-то машина, наполненная шлаком?

— Ну. Сейчас-то его дешевле всего взять можно.

Мистер Солтер спустился с платформы и увидел открытый грузовик. Старик, стоявший рядом с кабиной, тронул пальцами кепку. В кузове громоздились мешки. На капоте и заднем бортике были прикреплены покореженные таблички «За рулем ученик». Парень взял саквояж мистера Солтера и швырнул его в кузов.

— Полезайте наверх, — сказал он.

— Если вы не возражаете, — едко произнес мистер Солтер, — я предпочел бы ехать в кабине.

— Мне все равно, но вам в кабине нельзя. Меня тогда в полицию заберут.

— Господи Боже мой! Почему?

— Мне можно только с Бертом Тайлером. Из-за прав.

— Прав?

— Ну. Полиция разрешает мне ездить только с Бертом Тайлером. У него, у Берта Тайлера, права уже двадцать лет. Тогда на них сдавать не надо было. А меня повезли сдавать на права в Таунтон.

— И вы провалились?

Лицо парня озарилось широкой улыбкой.

— Да я над ними подшутил! Стукнулся легонько об стенку.

— М-да… может быть, за руль лучше сесть вашему другу Тайлеру?

— Не-е. Берт Тайлер, он слепой совсем. Да вы не бойтесь! Я-то зрячий! Он только поворачивать будет.

— И много до Таппок-магна поворотов?

— Порядком.

Мистер Солтер, поставивший было ногу на колесо, чтобы лезть в кузов, вернул ее на землю. Он никогда не отличался крепкими нервами, а сегодня они что-то совсем расшатались.

— Я пойду пешком, — сказал он. — Сколько отсюда до дома?

— Это смотря как идти. Через поле — мили три. А если по дороге, накиньте еще две.

— Может, вы будете так любезны, что укажете мне тропинку через поле?

— Я бы не сказал, что там есть тропинка. Идите прямо, и все.

— Что ж, буду надеяться, что дойду. Если… если вы вдруг доберетесь домой раньше меня, скажите мистеру Таппоку, что я захотел немного размяться после поезда.

Начинающий водитель посмотрел на мистера Солтера с нескрываемым презрением.

— Я ему скажу, что вы побоялись ехать со мной и с Бертом Тайлером, — заявил он.

Мистер Солтер снова поднялся на ступеньки, чтобы отъезжающий грузовик не обдал его пылью. И правильно сделал, потому что водитель дал по ошибке задний ход, машина рванулась назад и врезалась в стену там, где несколькими секундами раньше стоял мистер Солтер. Вторая попытка оказалась более удачной, и грузовик вылетел на проселочную дорогу, слегка помяв крыло о ближайший столб.

А мистер Солтер быстрыми, неровными шагами устремился к полю.

3

Было восемь часов вечера, когда мистер Солтер подошел к входной двери. Позади остались добрые шесть миль, пройденные по полям в лучах заходящего солнца. Он пробирался через заборы и канавы. На гигантском пастбище вокруг него молча сомкнулось стадо коров. Они долго преследовали его — ближайшая на расстоянии какого-нибудь ярда — опустив головы и тяжело дыша. Когда мистер Солтер побежал, они бросились ему вслед. Когда он достиг изгороди и, взобравшись на приступку, отчаянно Повернулся к ним, они принялись мирно щипать траву у него под ногами. Трижды его атаковали собаки — когда он заходил на фермы узнать дорогу (напрасные усилия). Наконец, когда мистер Солтер понял, что больше идти не может и сейчас ляжет и умрет, побежденный природой, он из последних сил перелез через гигантскую изгородь и очутился на дороге в усадьбу — ворота были перед ним. Последняя миля, пройденная по въездной аллее парка, была самой горькой.

И вот теперь он стоял на крыльце, в поту и в пузырях, обожженный крапивой, бездыханный, с пересохшим горлом, к которому подступала тошнота, изнуренный, растрепанный, с котелком в одной руке и с зонтиком в другой. Прислонившись к оштукатуренной колонне, он ждал, когда откроют дверь. Но никто не спешил этого делать. Он снова дернул ручку звонка, но ничего не услышал. За дверью стояла тишина. Ничто не нарушало вечернего покоя, только в громоздких вязах, понатыканных где попало, кричали грачи, и им вторил кто-то совсем близко, над самым ухом мистера Солтера, — сильный баритон выводил обрывки церковных песнопений.

Твой Престол сияет ярче

Солнца днем, луны в ночи, —

блаженно распевал дядя Теодор, надевая брюки, и в его памяти дискант взмывал к сумеречным церковным сводам, трогая даже самые холодные подростковые сердца. Воспоминания были неточны, но эмоциональны.

Мистер Солтер слушал с полнейшим равнодушием. В отчаянии он принялся колотить в дверь зонтиком. Пение прекратилось, и баритон прозаически спросил:

— Эй, кто это там?

Мистер Солтер, ковыляя, спустился из-под навеса и увидел в обрамленном плющом окне второго этажа цветущее патрицианское лицо и пухлый голый торс.

— Добрый вечер, — вежливо произнес он.

— Добрый вечер.

Дядя Теодор высунулся, сколько мог, из окна, разглядывая мистера Солтера через монокль.

— С места, на котором вы стоите, — сказал он, — может показаться, что я полностью обнажен. Спешу вас разуверить. Ниже талии я одет в достойнейшие черные брюки. А вы, наверное, тот самый человек, которого ожидает мой племянник Уильям?

— Да… Я уже давно звоню.

— А мне показалось, — строго произнес дядя Теодор, — что вы колотили в дверь палкой.

— Да. Видите ли…

— Вы опоздаете к ужину, если будете стоять под дверью и буйствовать. Я, кстати, тоже, если буду продолжать этот разговор. Надеюсь вскоре увидеть вас в более подходящих обстоятельствах. Пока же — arivederci.[35]

Голова исчезла, и мелодия снова взмыла в сумерки к верхушкам деревьев и галдящим грачам.

Мистер Солтер повернул ручку двери, и она открылась. Никогда в жизни он не входил сам в чужой дом. Впервые совершив этот поступок, он очутился в вестибюле, по которому были раскиданы ракетки, пальто, куртки и велосипеды. Сбоку стояло чучело медведя. За ним через стеклянные двери был виден холл. Угасающим взором мистер Солтер успел заметить расходящуюся надвое лестницу, мраморный, без ковра, пол в черно-белую клетку, островки мебели и пальмы в кадках. Рядом со стеклянной дверью стояло маленькое кресло, в котором никто никогда не сидел. На него-то и упал мистер Солтер и был через двадцать минут обнаружен там матерью Уильяма, которая спустилась к ужину. Перед тем как отключиться от действительности, он, собрав остатки сил, снял туфли.

Некоторое время миссис Таппок с неодобрением рассматривала его, а затем направилась в гостиную. Это был один из немногих дней, когда Джеймс был на ногах — она слышала, как он стучит в столовой серебряными приборами.

— Джеймс, — позвала она.

— Да, мадам.

— Приехал друг мистера Уильяма. Думаю, он хотел бы помыться.

— Да, мадам.

Мистер Солтер на самом деле не совсем лишился чувств. Смутно и как бы со стороны он сознавал, что его разглядывает какая-то женщина. Теперь он наблюдал, как к нему медленно приближается Джеймс.

— Ужин скоро будет подан, сэр. Позвольте мне проводить вас в вашу комнату.

В какой-то момент мистеру Солтеру показалось, что он уже никогда не сможет пошевелиться. Затем он с огромным трудом встал и посмотрел на валявшиеся на полу туфли. Джеймс тоже на них посмотрел. Оба не в состоянии были нагнуться и понимали друг друга. Мистер Солтер пошел за дворецким наверх в носках.

— К сожалению, ваш багаж еще не прибыл, сэр. Трое наших работников его сейчас откапывают.

— Откапывают?!

— Весьма усердно, сэр. Его засыпало шлаком во время аварии.

— Аварии?

— Да, сэр. Грузовик, который вез его со станции, попал в аварию по вине неопытного водителя. При въезде во двор машина перевернулась.

— Водитель жив?

— Пока да, сэр. Вот ваша комната.

На туалетном столике Присциллы горела керосиновая лампа, вокруг которой роились мошки и осенние жуки. Лампа освещала уютную девичью комнату. Кроме ночной рубашки и губки, все оставалось на своих местах. Мистеру Солтеру трудно было себе представить, что он будет ночевать здесь. На полках стояли фарфоровые фигурки животных, а также оленьи и лошадиные копыта, лисьи хвосты, лапки выдр и другие охотничьи трофеи. Из-под кровати доносилось тяжелое, астматическое кряхтение.

— Мисс Присцилла надеется, что вас не затруднит присмотреть ночью за Амабель. Она совсем состарилась и не любит, когда ее носят с места на место. Амабель собака смирная. Если она ночью залает, советую вам накормить ее.

И Джеймс указал на два блюдца с молоком и мясным фаршем, стоявшие на столе и уже успевшие привлечь внимание мистера Солтера.

— Вам что-нибудь еще нужно, сэр?

— Нет, благодарю вас, — слабо отозвался мистер Солтер.

Джеймс вышел, тихо затворив дверь, которая так же тихо приоткрылась вновь, ибо замок давно был не в порядке.

Мистер Солтер налил теплой воды в хорошенький цветастый тазик на подставке.

Вернулся Джеймс.

— Я забыл сообщить вам, сэр, что туалет на этом этаже неисправен. Джентльмены пользуются туалетом напротив библиотеки.

— Благодарю вас.

Джеймс повторил пантомиму с дверью.

Няня Гренджер всегда спускалась в гостиную первой. Ужин полагалось подавать в четверть девятого, и за пятнадцать лет она не опоздала ни на минуту. Когда появилась миссис Таппок, она уже сидела в гостиной и шила коврик авангардистской расцветки. Отдав распоряжения Джеймсу, миссис Таппок улыбнулась и спросила:

— Как сегодня ваша пациентка, няня Гренджер?

И та ответила, как ежевечерне отвечала пятнадцать лет:

— Немного не в духе.

— Да, — сказала миссис Таппок, — по вечерам она часто бывает не в духе.

Женщины сидели в молчании. Няня Гренджер терзала пунцовый кусочек шерсти. Миссис Таппок читала журнал по садоводству, на который была подписана. Свои опасения она высказала вслух, только когда появилась леди Трилби.

— Мальчики опаздывают, — сказала леди Трилби.

— Тетя Агнесса, приехал друг Уильяма — в весьма подозрительном состоянии, — многозначительно сказала миссис Таппок.

— Знаю. Я видела, как он шел по аллее. Шатался, как былинка в поле.

— Он заснул прямо в вестибюле, в кресле.

— Это лучшее, что он мог сделать.

— Вы хотите сказать… Вы не думаете, что он?..

— Пьян в стельку, — ответила тетя Агнесса. — На нем это было написано.

Няня Гренджер осуждающе прищелкнула языком.

— Хорошо, что Присциллы нет. Что нам делать?

— Мальчики с ним разберутся.

— А вот и Теодор. Надо его предупредить. Теодор, приехал друг Уильяма из Лондона, и мы с тетей Агнессой подозреваем, что он не совсем трезв.

— Да ну? — завистливо протянул дядя Теодор. — Впрочем, раз ты так считаешь, значит, он действительно пьян. Я разговаривал с ним из окна. Он колотил в дверь как безумный.

— Что же теперь будет?

— Он протрезвеет, — с глубочайшей уверенностью сказал дядя Теодор.

К ним присоединился дядя Родерик.

— Послушай-ка, Род, этот журналист, приятель Уильяма, здорово навеселе.

— Кошмар. Он будет с нами ужинать?

— Нужно проследить, чтобы ему ни в коем случае не давали больше пить.

— Да. Я скажу Джеймсу.

К семейному кругу присоединился и дядя Бернар.

— Добрый вечер, добрый вечер, — галантно произнес он, — я, наверное, последний?

— Бернар, нам нужно кое-что тебе сообщить.

— Нет, это мне нужно кое-что вам сообщить. Две минуты назад, когда я сидел в библиотеке, туда ввалился грязный человек без туфель, в носках.

— Он был подшофе?

— Не знаю… а впрочем, пожалуй, да.

— Это друг Уильяма.

— Только бы он ничего не натворил! Где Уильям?

Уильям — как всегда с шести до семи вечера — играл в домино с няней Блогс. Именно поэтому он и не смог встретить мистера Солтера. В этот вечер игра особенно затянулась. Трижды он пытался уйти, но няня была непоколебима.

— А ну-ка сядь! — говорила она. — Ты всегда был упрямым, эгоистичным мальчишкой. Еще хуже, чем твой дядя Теодор. Сначала носишься месяцами по Африке с толпой язычников, а потом, когда возвращаешься домой, не хочешь несколько минут посидеть со старой няней.

— Но, няня, ко мне приехал гость.

— Подумаешь, гость! Подождет, ничего с ним не случится. И не делай вид, что он к тебе приехал. Ему нужна Присцилла, крошка моя любимая. Не мешай им… Ставлю полсоверена.

Она отпустила его, только когда удар гонга возвестил ужин.

— Вымой руки, — сказала она, — и причешись хорошенько. Не знаю, что скажет твоя мать, когда увидит, в каких ты брюках. И не забудь привести потом ко мне Присциллиного молодого человека. Поиграем в карты. Ты мне должен тридцать три шиллинга.

У мистера Солтера не было возможности поговорить о деле за ужином. Его посадили между миссис Таппок и леди Трилби. Он и прежде никогда не был душою общества, а теперь, очутившись между двумя внушительного вида дамами, совсем сник и надеялся, что стакан вина вернет ему бодрость.

Джеймс, тяжело ступая, обходил стол с графинами. Кларет — дамам, Уильяму и дяде Бернару, виски с содовой — дяде Теодору, лечебный сидр — дяде Родерику.

— Воды, сэр? — произнес голос над плечом Солтера.

— Э-э, я бы, пожалуй…

В его стакан пролилась чистая ледяная влага, и Джеймс отошел к буфету.

Уильям, заметив, что его гость непроизвольно вздрогнул, перегнулся через стол.

— Солтер, неужели вам ничего не предложили выпить?

— Э-э, я как раз…

По лицу миссис Таппок скользнула тень, как если бы Уильям нечаянно толкнул ее.

— Мистер Солтер предпочитает воду.

— И правильно делает, — сказал дядя Теодор. — Я его за это уважаю.

— Э-э, я бы, пожалуй…

Дамы атаковали его одновременно.

— Вы сегодня совершили прекрасную прогулку, — с напором произнесла леди Трилби.

— Как хорошо, должно быть, вырваться после работы в деревню, — сказала миссис Таппок более мягким тоном.

И к тому времени, когда мистер Солтер учтиво ответил своим соседкам на их дикие предположения, алкогольная тема иссякла сама собой.

Ужин продолжался около часа, но вовсе не потому, что еды было много или она была разнообразной. Попросту говоря, это был плохой ужин, ничуть не лучше тех, что мистеру Солтеру приходилось есть у лорда Коппера, и ни в какое сравнение не идущий с изящно гарнированными кушаньями, которые подавала ему жена. За многие годы у каждого из Таппоков выработалась своя манера есть. Перед каждой тарелкой громоздились запасы приправ и деликатесов, на которых значились инициалы владельцев, — луковая соль, корнишоны, харподон, чесночный уксус, горчица, ореховая паста, сахарная пудра, крекеры, пармезанский сыр и прочее. Все это помещалось в бутылках, банках и коробочках, плохо сочетавшихся с массивным георгианским серебром. У дяди Теодора была маленькая спиртовка и жаровня, на которой он стряпал себе соус. Блюда, приносимые из кухни, были скорее исходным материалом для ужина, чем самим ужином. Они казались мистеру Солтеру безвкусными, а паузы между ними — невыносимо долгими. Разговор был скупым и прерывистым.

Подобно сводкам зарубежных новостей, застольная беседа семейства Таппоков носила скорее характер разноречивых утверждений, чем свободного обмена мнениями.

— Присцилла забрала Амабель с собой к Колдикотам, — сказала леди Трилби.

— Она оставила ее здесь, — сказала миссис Таппок.

— Старая грязнуля, — сказал дядя Бернар.

— Ужасно старая. Нечего возить ее по гостям, — сказал дядя Родерик.

— Ужасно грязная.

— Она будет спать у мистера Солтера, — сказала миссис Таппок.

— Она очень нравится мистеру Солтеру, — сказала леди Трилби.

— Он ее не видел, — сказал дядя Бернар.

— Он очень любит собак, — сказала миссис Таппок.

Возникла пауза, которую нарушил Джеймс:

— Прошу прощения, мадам, но рабочие говорят, что уже слишком темно и они не могут разгребать шлак.

— Какая досада, — сказал дядя Родерик. — Во дворе не повернуться.

— И мистер Солтер остался без вещей, — сказала миссис Таппок.

— Уильям одолжит ему что-нибудь на ночь.

— Мистер Солтер не обидится. Он понимает.

— Но ему жаль, что его вещи пропали.

В какой-то момент мистер Солтер попробовал включиться в беседу.

— От станции до вас далеко, — сказал он.

— И вы останавливались.

— Да, спросить… Я заблудился.

— Вы останавливались несколько раз.

Наконец ужин кончился.

— Ему стало намного лучше под конец, — сказала леди Трилби в гостиной.

— Он совершенно пришел и себя, — сказала миссис Таппок.

— Родерик проследит, чтобы он не прикладывался к портвейну.

— Вы не любите портвейна, — сказал дядя Родерик.

— Э-э, я бы, пожалуй…

— Прошу вас, передайте бутылку Бернару. Вот так.

— Вам с Уильямом еще нужно поговорить.

— Да, — с готовностью подхватил мистер Солтер, — это очень важно.

— Вам лучше пройти в библиотеку.

— Да.

Уильям и его гость вышли.

— Заурядный тип, — сказал дядя Родерик.

— Прекрасная фамилия, — сказал дядя Бернар. — Хотя, конечно, ее можно присвоить и незаконно.

— Пить совсем не умеет, — сказал дядя Теодор.

— Мне всегда казалось, что род Солтеров оборвался в пятнадцатом веке…

В библиотеке у Уильяма наконец-то появилась возможность извиниться перед своим гостем.

— Что вы, что вы. Я прекрасно понимаю, как трудно вам живется в такой обстановке… Я ни за что не решился бы вас побеспокоить, если бы не дело чрезвычайной важности. Личный приказ лорда Коппера — надеюсь, вы понимаете… Нам необходимо обсудить две вещи. Во-первых, ваш контракт с нами… Таппок, — серьезно сказал мистер Солтер, — вы ведь не покинете корабль…

— Что?

— Я хочу сказать, что если бы не «Свист», вы не добились бы такого успеха. Разве можно об этом забывать?

— Нет.

— Догадываюсь, что предложение «Дейли Врут» выглядит очень заманчивым. Но, Таппок, поверьте, я знаю нравы Флит-стрит лучше вас. На моей памяти пара журналистов переметнулись от нас к ним, полагая, что заработают больше. Но они ошиблись! Вы продадите свою душу, Таппок… Кстати, вы ее еще не продали?

— Нет. Хотя они и вправду прислали мне телеграмму. Но я был так рад снова оказаться дома, что забыл на нее ответить.

— Слава Богу. У меня с собой контракт в двух экземплярах, нужна только ваша подпись. К счастью, я не положил его в саквояж. Пожизненный — две тысячи фунтов в год. Вы подпишете?

Уильям подписал, и они с мистером Солтером положили в карман по экземпляру. Оба были чрезвычайно довольны.

— Теперь о банкете. Понимаю, что пока вы обдумывали предложение «Дейли Врут»… но теперь с этим покончено. Я очень рад, что все так хорошо устроилось. Вам лучше поехать со мной в Лондон завтра утром. Вы можете понадобиться лорду Копперу.

— Нет.

— Но, дорогой Таппок… Вам не стоит беспокоиться по поводу речи на банкете. Ее для вас пишет секретарь лорда Коппера по внешним сношениям. Она будет очень простой. Пять минут похвалы лорду Копперу.

— Нет.

— О банкете будут писать все газеты. Возможно, он даже попадет в кинохронику.

— Нет.

— Таппок, я вас отказываюсь понимать.

— Видите ли, — мучаясь, проговорил Уильям, — я буду чувствовать себя ослом.

— Да, — сказал мистер Солтер, — это я понимаю. Но всего один вечер!

— Я уже давно чувствую себя ослом. С тех самых пор, как впервые приехал к вам в Лондон. И ко мне относятся как к ослу.

— Да, — грустно сказал мистер Солтер. — За это нам и платят.

— Но одно дело быть ослом в Африке, а если я поеду на этот банкет, то о нем могут узнать здесь, в Таппок-магна.

— Конечно, узнают!

— Няня Блогс, и няня Прайс, и все остальные.

У мистера Солтера не было сил для нового наступления, и он это знал. У него ныл каждый мускул, он был грязный, весь в волдырях, совершенно трезвый и в мятом костюме. Он был на чужой территории. Его окружали странные люди, живущие по странным законам. Он чувствовал себя римским легионером вдали от Рима, закованным в стальные и медные латы цивилизации, пробирающимся через лес, где его преследовали неуловимые, молчаливые варвары. Он был авангардом наступления, слишком далеко оторвавшимся от основных сил… или, может, брошенным на произвол судьбы арьергардом отступления. А может, легионы давно уплыли?

— Вот что, — сказал он, — я позвоню в «Мегалополитан» и спрошу, что мне делать.

— Это невозможно, — радостно сообщил. Уильям, — ближайший телефон на почте в трех милях отсюда. Машины нет, и к тому же почта все равно в шесть закрывается.

В библиотеке воцарилось молчание. Затем мистер Солтер сделал последнюю попытку. Он решил прибегнуть к сарказму.

— Эти дамы, которых вы упомянули… не сомневаюсь, что они важные особы, но согласитесь, дорогой Таппок, что лорд Коппер — фигура поважнее.

— Нет, — твердо сказал Уильям. — Здесь — нет.

Они просидели в молчании минут десять, пока не пришел Траутбек.

— Мисс Блогс ждет вас у себя играть в карты.

— Вы не возражаете? — спросил Уильям.

Мистер Солтер уже ни на что не мог возразить. Его повели наверх, и, пройдя по тускло освещенному коридору, он ступил за портьеры выцветшего сукна в комнату няни Блогс. Дядя Теодор был уже там и тасовал карты.

— Вот он какой, — сказала няня Блогс. — А почему он без туфель?

— Это долгая история, — сказал Уильям.

Няня Блогс впилась старческими глазами-бусинами в измученное лицо мистера Солтера. Затем она надела очки и посмотрела еще раз.

— Слишком старый, — сказала она.

Слышать подобное заявление от того, кто это говорил, было по меньшей мере странно, и мистер Солтер, несмотря на крайне подавленное состояние, испытал приступ раздражения.

— Слишком старый для чего? — резко спросил он.

Твердая как кремень в вопросах веры и финансов, няня Блогс с возрастом стала питать слабость к влюбленным.

— Ну-ну-ну, дорогой, — сказала она, — я не имела в виду ничего плохого. Было бы сердце молодое! Садись. Сдавайте, мистер Теодор. Я понимаю, ты очень расстроен, что ее нет. Она всегда была своевольной девчонкой. Но ведь не зря говорят, чем дольше осада, тем слаще победа — две пики, — и между апрелем и декабрем совершается столько счастливых браков — не подглядывайте, мистер Теодор, — сердце у нее доброе, вот если бы она еще шею почаще мыла — три пики, — вылезает из ванной такая же черная, как влезает. Что она там делает…

Они сыграли три роббера, и мистер Солтер проиграл двадцать два шиллинга. Когда они собрались уходить, няня Блогс, которая вела более или менее последовательный монолог в течение всей игры, сказала:

— Не расстраивайся, дорогой. Если б не залысины, тебе можно были бы дать не больше тридцати пяти. Она сама еще не знает, чего хочет, вот в чем дело.

Они выпили. Уильям и дядя Теодор проводили мистера Солтера до его комнаты. «Спокойной ночи», — сказал Уильям. Дядя Теодор не спешил.

— Жаль, что вы задублировали наши червы, — сказал он.

— Да.

— Получился сильный недобор.

— Да.

На столике у кровати горела одинокая свеча. В ее свете мистер Солтер разглядел чужую пижаму на подушке. Сон наваливался на него, как густой желтый туман, спускавшийся на Флит-стрит с Ладгейт-хилл. Ему не хотелось говорить о бридже.

— У нас на руках были все карты, — великодушно сказал дядя Теодор, садясь на кровать.

— Да.

— Вы, наверное, поздно ложитесь в Лондоне.

— Да… то есть нет… иногда.

— Странно, что в деревне так рано ложатся спать. Для вас это, должно быть, непривычно.

— Э-э, я как раз…

— Когда я жил в Лондоне, — начал дядя Теодор.

Свеча еле теплилась.

— Смешно, правда?

Мистер Солтер вздрогнул и проснулся. Он сидел в покрытом ситцем кресле Присциллы. Дядя Теодор по-прежнему был на кровати. Теперь он возлежал на ней, как объевшийся на пиру рыцарь эпохи Гелиогабала…[36]

— Конечно, этого вы напечатать не сможете. Но у меня есть немало историй, которые можно напечатать. Сотни! Я все думал, не заинтересуется ли ваша газета…

— Боюсь, что это не в моей компетенции. Я ведь редактор международного отдела.

— Половина из них происходит в Париже. Больше половины. Вот например…

— Я с удовольствием выслушаю их все, когда-нибудь, в другой раз, позже…

— Насколько я знаю, в «Свисте» прилично платят.

— Да.

— Как вы думаете, если бы я написал серию…

— Мистер Таппок, — в отчаянии сказал мистер Солтер, — давайте обсудим это утром.

— Утром я редко бываю в форме, — с сомнением произнес дядя Теодор. — А вот после ужина могу говорить сколько угодно.

— Поезжайте в Лондон. Обратитесь к художественному редактору.

— Да, — сказал дядя Теодор, — я так и сделаю. Но мне не хотелось бы его шокировать. Сначала я хочу знать ваше мнение.

Мозг мистера Солтера заволокло туманом, через который время от времени прорывались отдельные слова: «Меблированные комнаты Виллиса… „Киска“ Грешем… У „Романо“… верите ли, пятнадцать тысяч фунтов…» Затем наступила тишина.

Когда мистер Солтер, озябший, одеревеневший, полностью одетый, за исключением башмаков, проснулся, свеча уже не горела. В окно тускло светил осенний рассвет, и Присцилла Таппок, в брюках для верховой езды, рылась в шкафу в поисках потерянного галстука.

4

Ответственного редактора «Свиста» трудно было разжалобить.

— Солтер, старина, — сказал он чуть ли не с уважением, — вы ужасно выглядите.

— Да, — сказал мистер Солтер, с трудом опускаясь в кресло, — так оно и есть.

— Он что, из этих без просыпу пьющих сквайров?

— Нет. Там совсем другое.

— Вы договорились с Таппоком?

— И да и нет. А вы?

— И да и нет. Он подписал.

— Мой тоже. Но на банкет не приедет…

— Своего я услал в Антарктику. Он сказал, что ему как можно скорее надо уехать за границу. Кажется, его преследует какая-то женщина.

— А мой Таппок, — сказал мистер Солтер, — боится потерять уважение своей старой няни.

— Женщины!! — сказал ответственный редактор.

Они думали об одном и том же.

— Что мы скажем лорду Копперу?

Они отправились к секретарю по внешним сношениям, но это не добавило им радости.

— Лорду Копперу очень понравилась его речь, — сказал секретарь. — Он ее репетирует весь день.

— Может, вы ее немного перепишете? — спросил ответственный редактор. — «Верный зову долга даже в час триумфа… сегодня дома, завтра на чужбине… вот стул, который предназначался… настоящий журналист всегда в пути…» — но его голос дрожал.

— Нет, — сказал секретарь, — лорд Коппер намерен произнести совсем другую речь. Вот послушайте…

Из-за тяжелой ореховой двери доносились унылые, гулкие звуки, будто по булыжной мостовой катили бочку.

— Он учит ее наизусть, — сказал секретарь.

Оба редактора печально побрели назад.

— Я проработал в «Мегалополитан» пятнадцать лет, — сказал мистер Солтер, — у меня семья.

— Но вы по крайней мере сможете заняться чем-нибудь еще, — сказал ответственный редактор, — вы получили образование. Я же могу быть только редактором в «Свисте».

— Это вы виноваты в том, что Таппок попал к нам. Он печатался в другом отделе.

— А вы послали его в Эсмаилию.

— Я хотел его уволить. Вы сделали из него героя. Вы сделали из него мартышку. Это вы напечатали статью, которая так его расстроила.

— Вы посоветовали лорду Копперу посвятить его в рыцарский сан.

— А вы посоветовали ему устроить банкет.

— Мы оба виноваты, — сказал ответственный редактор. — Но ведь будет глупо, если уволят нас обоих? Давайте бросим жребий, кому взять на себя вину.

Монета взлетела в воздух, упала и закатилась под стол. Мистер Солтер ползал в поисках ее по полу, когда к ним заглянул художественный редактор.

— Кто-нибудь из вас знает старикана по имени Таппок? — спросил он. — Не могу от него отделаться. Битых три часа сидит у меня в комнате и рассказывает грязные истории. Говорит, его прислали вы, Солтер.

ГЛАВА III

1

Лорд Коппер давал банкеты часто. Сказать, что никому они не доставляли столько удовольствия, сколько ему, было бы мало, ибо никому больше они удовольствия не доставляли вообще, а лорд Коппер их обожал. Для него банкеты были идеалом праздничного веселья. Как и всему, что соответствовало вкусам лорда Коппера, им была свойственна некоторая гигантомания: они были слишком большими и слишком долгими. Давались они в тех ресторанах, которые существуют исключительно для такого рода событий, в обстановке, напоминавшей лорду Копперу его отвратительный загородный дом в Ист-Финчли. Подававшаяся в изобилии еда была очень плохой и очень дорогой. Гости являлись на эти банкеты только потому, что так распорядился лорд Коппер. Они не хотели видеть друг друга. Их не радовали события, которые он праздновал. Они шли туда либо потому, что это было их работой, либо потому, что хотели бесплатно поужинать. Служащие «Мегалополитан» работали, таким образом, сверхурочно без дополнительной оплаты и даже платили штраф, ибо как еще можно назвать затраты на вечерние туалеты, такси и опоздание на последний поезд домой? Кроме того, лорд Коппер считал, что рабы других хозяев вечером должны принадлежать ему. Он покупал их паштетом из гусиной печенки, консоме, бифштексами, уткой и сливами «мельба», а затем, когда сигары находили тайное пристанище в карманах, а коньячные рюмки наполнялись ужасной коричневой жидкостью, за бутылку которой лорд Коппер платил два фунта, наступал его звездный час, когда он вставал и говорил сколько хотел и о чем хотел, не боясь, что кто-то его прервет или вставит хотя бы слово.

Часто поводом для банкетов служили действия самого лорда Коппера — перестановка в совете директоров, слияние дочерних компаний или выпуск новых акций. Иногда же по правую руку от лорда Коппера сидел почетный гость — какая-нибудь злая и спесивая знаменитость, обязанная своей славой «Свисту». Именно на этом месте и сидел в тот вечер в половине девятого мистер Теодор Таппок, подоткнув фалды фрака и расстелив на коленях салфетку. Он не был похож ни на кого из предыдущих или последующих почетных гостей лорда Коппера, потому что явно был намерен повеселиться.

— По-моему, я здесь никогда раньше не был, — начал он.

— Разумеется, — сказал лорд Коппер. — Это лучший ресторан такого рода.

— В последние годы, — миролюбиво продолжил дядя Теодор, — открылось столько новых заведений! А старые закрываются… Новые времена, что поделаешь.

— Да, — холодно отозвался лорд Коппер.

Он не привык к подобного рода беседам с молодыми репортерами, даже с самыми многообещающими. Некоторые из них слишком быстро становились бесцеремонными. Впрочем, дядя Теодор к этому типу не принадлежал. Более того, лорд Коппер вообще не мог определить, что собой представляет дядя Теодор.

Отвернувшись в раздражении, лорд Коппер заговорил с соседом слева — всеми забытым и обнищавшим вице-королем, который за неимением других приглашений отсиживал по три-четыре вечера в неделю на подобных банкетах, — но ум его был занят другим. Лорда Коппера грызли сомнения. Они грызли его весь вечер, с того самого момента, когда он минута в минуту переступил порог малого банкетного зала, где собирались главные гости. Дядя Теодор стоял между мистером Солтером и ответственным редактором. На нем был фрак забытого покроя, черный жилет и рубашка с очень высоким воротничком. Его патрицианское, в красноватых прожилках лицо сияло приветливой улыбкой, но ответной сердечности от лорда Коппера он не дождался. Таппок его поразил. У лорда Коппера была отвратительная память на лица, но Таппока он помнил ясно, и дядя Теодор не соответствовал этим воспоминаниям. Неужели этот старик был протеже миссис Ститч? Самый юный кавалер Ордена Бани? Неужели леди Кокперс рассыпалась в похвалах его стилю? И самое главное, наконец, неужели это тот самый человек, которого он собственными глазами видел два месяца назад перед тем, как отправить его в Эсмаилию? Лорд Коппер снова посмотрел на почетного гостя и встретил такую любезную, снисходительную и понимающую улыбку, что поспешил отвернуться.

Кто-то допустил ошибку.

Лорд Коппер повернулся к стоявшему за его спиной секретарю:

— Глумпост!

— Да, лорд Коппер?

— Запишите на завтра: «Вызвать Солтера».

— Слушаюсь, лорд Коппер.

«Банкет должен идти своим чередом», — подумал лорд Коппер.

Банкет шел своим чередом.

Жужжание голосов над обеденным столом делалось громче. Лорду Копперу этот звук был милее собачьего лая на охоте. Он старался не думать о своем загадочном и — в этом уже не было сомнений — неприятном соседе справа, но все-таки слышал масленый голос, звучавший то громче, то глуше и временами переходивший в хриплое хихиканье. Дядя Теодор после многих неудачных попыток нашел почву для разговора с важным гостем, сидевшим справа от него. Оба они в прошлом веке знали человека по имени Берти Вудхауз-Боннер.

Дядя Теодор наслаждался беседой и шампанским, но вежливость все-таки заставила его обратиться к лорду Копперу — редкому зануде, но как-никак хозяину.

Он наклонился к нему и доверительно спросил:

— Скажите, куда сейчас принято ездить?

— Что, простите?

Дядя Теодор игриво подмигнул ему.

— Ну, знаете… чтобы приятно завершить вечер.

— Лично я, — сказал лорд Коппер, — собираюсь без промедления лечь в постель.

— Прекрасно! Я тоже. Но где именно?

Лорд Коппер повернулся к секретарю:

— Глумпост!

— Да, лорд Коппер?

— Запишите на завтра: «Уволить Солтера».

— Слушаюсь, лорд Коппер.

Дядя Теодор обратился к лорду Копперу еще один раз. Он посоветовал ему есть утку с горчицей, чтобы не болела печень. Лорд Коппер промолчал, сделав вид, что не расслышал. Откинувшись на спинку стула, он обозревал банкетный зал — сегодня вечером его зал. Банкет должен идти своим чередом. Под прямым углом к его столу стояли еще четыре длинных стола, и лица гостей над белыми рубашками становились все краснее и краснее. Хор мужских голосов сделался оглушительным. Лорд Коппер начинал видеть себя в новом свете: всеми преданный вождь, он одиноко держал на своих плечах гигантское бремя Долга. Эта мысль успокоила его. Он изучал жизни других великих людей. Все они расплачивались за гениальность одиночеством, все, подумал он, обманулись в преданности тех, кто был ими осчастливлен. Цезарь и Брут, Наполеон и Жозефина, Шекспир и… Он не мог вспомнить, кто подвел Шекспира. Близился час его речи. Лорд Коппер испытал знакомое, невыразимо сладкое и радостное чувство, которое всегда предшествовало его банкетным речам. Лорда Коппера не посещали нервное вдохновение, отчаяние или экзальтация, свойственные более тщеславным ораторам. Он наслаждался глухой и безграничной свободой монолога. Он чувствовал, как по телу распространяется южное тепло. Он чувствовал себя способным на великодушие.

— Глумпост!

— Да, лорд Коппер?

— Что я вам продиктовал в последний раз?

— «Уволить Солтера», лорд Коппер.

— Чепуха! Вам следует быть внимательнее. Я сказал: «Понизить Солтера». Переведу его в другой отдел.

И наконец момент настал. Распорядитель стукнул по полу жезлом, и над залом прогремел его голос:

— Милорды и джентльмены! Сейчас будет говорить достопочтенный виконт Коппер!

Лорд Коппер встал. Грянули аплодисменты. Он с удовлетворением отметил, что даже официанты прилежно хлопают. Лорд Коппер наклонился вперед, упершись кулаками в стол, как всегда в эти минуты счастья, и дождался тишины. Секретарь произвел последние совершенно излишние манипуляции с микрофоном. Речь лежала перед ним увесистой бумажной пачкой. Дядя Теодор шепнул ободряюще:

— Мужайтесь! Это быстро.

— Джентльмены, — начал лорд Коппер, — на долю человека, занимающего мое положение, выпадает множество обязанностей, как приятных, так и тягостных. Сегодня мне чрезвычайно приятно представить вам нашего коллегу, который, хотя, — тут лорда Коппера резанули по глазам слова «еще совсем молод», но он вывернулся, — совсем недавно начал работать в «Мегалополитан», успел преумножить славу всеми нами любимой корпорации, — я представляю вам звезду «Свиста» Таппока!

Дядя Теодор, пополнивший штат «Свиста» менее шести часов назад, благосклонно улыбнулся и взглянул на лорда Коппера с интересом, подумав, что тот на редкость учтивый человек.

При имени Таппока присутствующие разразились аплодисментами, и лорд Коппер, выжидая, пока они стихнут, мрачно перелистал лежащие перед ним страницы. Последние месяцы несколько его газет рекламировали тренажер, с помощью которого можно было принимать экзамены на получение водительских прав. Человек садился в неподвижный автомобиль и глядел на экран, где под колеса ему летело шоссе, нашпигованное чудовищными препятствиями. Лорд Коппер лично освидетельствовал автомобиль, и теперь речь напомнила ему то экранное шоссе. Основной темой речи были возможности и достижения молодости. Оторвавшись от никчемных строк, лорд Коппер взглянул на сидевшего рядом почетного гостя (который в данный момент поднес к носу рюмку с коньяком и хрипло втягивал в себя его аромат) и отбросил листки в сторону. Банкет должен идти своим чередом.

Аплодисменты стихли, и лорд Коппер продолжил свою речь. Его слушатели уселись поудобнее и занялись каждый своим делом — рисовали на меню картинки, играли на скатерти в крестики-нолики, заключали пари, у кого дольше продержится пепел на сигаре, — а над ними, разбиваясь в радужную пыль о склоненную лысину дяди Теодора, взмывали океанские волны риторики. По часам мистера Солтера речь продолжалась тридцать восемь минут.

— Джентльмены, — сказал наконец лорд Коппер, — провозглашая тост за Таппока, я провозглашаю тост за будущее.

За будущее… Гости лучезарно переглянулись…

За будущее лорда Коппера, до отказа наполненное тем, что не нужно ни одному нормальному человеку, — бесконечными речами на нескончаемых банкетах, ежегодными выплатами фантастических налогов на сверхприбыль, увенчанными под конец неслыханным налогом на наследство; почтительно открывающимися и закрывающимися дверями, приглушенными звонками телефонов и почти неслышным стуком пишущих машинок.

За будущее дяди Теодора, которое всегда в глубине души казалось ему достижимым. Две тысячи в год, уютная холостяцкая квартирка, возможность бесконечно предаваться воспоминаниям, неторопливое шествие солнечным утром по Сент-Джеймс-стрит от портного к шляпнику, а затем — в клуб, любовные приключения на исходе дня, бутоньерка, шляпа с загнутыми полями, дымчатая трость, снисходительная улыбка посыльному и таксисту.

За будущее мистера Солтера, художественного редактора журнала «Все о вязании». Калорийные обеды, приготовленные женой, воскресный отдых дома, среди асфальтового безумия.

За будущее сэра Джона Таппока среди стриженых амазонок Антарктики.

За будущее миссис Ститч, украшенное сокровищами всех времен и континентов: чудесами техники из Нью-Йорка и эгейской бронзой, новыми блюдами и старыми друзьями.

За будущее Коркера и Свинти. Оставив позади шестьсот миль, они приближались к суданской границе. Скоро их, отмытых и обласканных соотечественниками, отправят с новыми запасами продуктов домой.

За будущее Кэтхен. В данный момент она сидела в салоне второго класса парохода, направлявшегося на Мадагаскар, и писала письмо:

«Дорогой Уильям!

Мы едем на Мадагаскар. У моего мужа там были друзья, и он говорит, что нам там будет лучше, чем в Европе, поэтому, пожалуйста, вышли деньги туда. Только не в консульство, потому что это неудобно, а до востребования. Мой муж говорит, что я не должна была продавать образцы, но я сказала, что ты заплатишь столько, сколько они на самом деле стоят, поэтому он больше не сердится. На самом деле они стоят пятьдесят фунтов. Лучше будет, если ты пришлешь франки, потому что в Англии тебе их обменяют больше, чем нам. Деньги нам очень нужны, поэтому, пожалуйста, вышли их поскорее. Когда мы добрались до французской территории, то получили за лодку очень мало. У меня все хорошо.

Любящая тебя Кэтхен».

За будущее Уильяма…

«от полей медленно движутся телеги, груженные золотыми снопами, — писал он, — взрослые грызуны заботливо ведут своих пушистых детенышей по жнивью…»

Он отложил ручку. «Луг и чаща» могли подождать до завтра.

Дом уже спал. Уильям взял со стола последнюю свечу и погасил свет в холле. Когда он поднимался наверх, ступени лестницы, покрытые выцветшей дорожкой, скрипели у него под ногами.

Перед тем как лечь спать, он отдернул занавеску и распахнул окно. Комнату заполнил свет луны.

В полях совы охотились на взрослых грызунов и их пушистых детенышей.

Примечания

1

Джок Нэш (1752–1835) — знаменитый английский архитектор.

2

Членом клуба «Ротари», международной организации, объединяющей бизнесменов, юристов, адвокатов, врачей и пр., стремящейся к улучшению благосостояния общества.

3

Строчка из стихотворения английского поэта Г. Ф. Лайта (1793–1847).

4

По английской традиции перед Рождеством на стену в комнате прикрепляют ветку омелы. Мужчина и женщина, остановившиеся под ней, должны поцеловаться.

5

Французская пароходная компания.

6

«Peninsular and Oriental» — английская пароходная компания.

7

Это мои личные предметы, для личного пользования (фр.).

8

Анри Руссо по прозвищу Таможенник (1844–1910) — французский живописец-самоучка. Писал фантастические пейзажи и жанровые сцены.

9

Как сказать «увлажнитель»?.. Это вещь для хранения сигар в Красном море, а это предметы госпиталя, чтобы резать руки и ноги, а это чтобы убивать змей, а это лодка, которая складывается, а это ветки омелы, чтобы, понимаете ли, целоваться под ней… (фр.)

10

Мсье, над таможенниками нельзя смеяться (фр.).

11

— Это чтобы передавать депеши.

— Спортивные?

— Да, да, конечно, спортивные (фр.).

12

«Франкмасон»(фр.).

13

Может быть (фр.).

14

Надо есть, наложить… А какое у них сегодня мясо? (фр.)

15

понимаете (фр.).

16

вот так (фр.).

17

Много… немедленно (фр.).

18

плохая рыба — пахнет восхитительно — возьмите — и быстро принесите виски (фр.).

19

прекрасную Францию (фр.)

20

Закон о неприкосновенности личности (лат.).

21

Площадь в аристократическом квартале Лондона.

22

опровержение (фр.).

23

Прошу вас (фр.).

24

Вопрос рассматривается с недопустимым легкомыслием (фр).

25

По-итальянски… пожалуйста… (ит.)

26

…вопрос рассматривается с недопустимым легкомыслием (ит.).

27

Наш профессиональный статус. Мы за равное и свободное соревнование (фр.).

28

Наш профессиональный статус… (ит.)

29

Мистер Болдуин и Уильям играют по правилам большого тенниса.

30

убежище (фр.).

31

Уильям Уилберфорс (1759–1833) — английский государственный деятель, боровшийся за отмену рабства.

32

Генри Пальмерстон (1784–1865) и Бенджамин Дизраэли (1804–1881) — британские премьер-министры времен королевы Виктории.

33

Сесил Джон Родс (1853–1902) — организатор захвата английскими колонизаторами многих территорий в Южной и Центральной Африке.

34

Томас Эдуард Лоуренс (1888–1935) по прозвищу «Лоуренс Аравийский» — английский путешественник и разведчик.

35

до свидания (ит.).

36

Гелиогабал (201–222) — верховный жрец бога солнца Элагабала в Сирии. В 218 году римские солдаты провозгласили его императором. Прославился распутством и расточительностью.

Content

Ивлин Во
Сенсация

Книга первая Услуги фирмы Ститч

ГЛАВА I

1

2

3

4

ГЛАВА II

1

2

3

ГЛАВА III

1

2

3

4

5

ГЛАВА IV

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА V

1

2

3

4

5

Книга вторая Камни — 20 фунтов

ГЛАВА I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

ГЛАВА II

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА III

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА IV

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

ГЛАВА V

1

2

3

Книга третья Банкет

ГЛАВА I

1

2

3

4

ГЛАВА II

1

2

3

4

ГЛАВА III

1

Примечания