Гуцко Денис Александрович

Березовый компот

Накурено было крепко. Видимо, заспорили, курили одну за другой.

Из толстенного дубового столба слева от входа торчали разнокалиберные молотки и молоточки. Мальников пристроил на концептуальную вешалку поварской колпак и прошел вглубь.

Поступая сюда шеф-поваром — кормить участников реалити-шоу и работников телецентра — он строил большие планы. Готовился воспользоваться шансами. Завести знакомства. Не исключено — приглянуться какому-нибудь большому телечеловеку, которому нужен телеведущий в кулинарный проект. Но “Национальный лидер” перевалил за середину, а Мальников не особенно преуспел в приручении шоу-бизнеса. Кухня держала его крепче, чем он рассчитывал. Вертелся с кастрюлями с утра до ночи. Повара ему достались в комплекте с кухней. Люди незнакомые. Положиться на них он не мог, приходилось контролировать каждую мелочь. Сами телевизионщики никакого интереса к Мальникову не выказывали. Что неприятно его удивляло. В теле-мире он чувствовал себя в некоторой степени своим — кандидатом в члены клуба. У него уже был дебют, и весьма успешный. В позапрошлом году он стал финалистом престижного поварского шоу “Еда 2.0”. Их даже в Кельн возили, передавать немцам эстафету на следующий год — хрустальную ложку, символ шоу. Но на “Национальном лидере” телеуспехи Мальникова совершенно не ценили, будто их и не было. Будто не блистал он каких-нибудь полтора года назад на всех центральных каналах. Аборигены телекомплекса держались с ним в основном отстраненно. Некоторые — вызывающе иронично. В прошлый раз, повстречав его по пути к совещалке, Вася Уланов, второй режиссер, скривил усмешку на своем костлявом, надкушенном лице.

— Заседать? Давай-давай, позаседай, придумай нам на завтра чего-нибудь обжористого.

И шлепнул по пузу. Мальникова бесила Васина фамильярность. Думать и говорить о нем как об Уланове или “по имени-отчеству” — Василий Леонидович — казалось ему абсолютно невозможным. Своими манерами богемного гопника второй режиссер больше чем на Васю в его глазах не тянул.

Возле стеклянной стены торчала из пола шляпка гигантского серебристого гвоздя — журнальный столик. Столик окружали кресла, выполненные в виде распахнутой пасти пассатижей. На бугристой шляпке-столешнице красовалась переполненная пепельница. “Долго бодались”, — заключил Мальников, уютно вжимаясь в мягкие челюсти кресла.

— Еще раз повторяю, в этом вопросе я исхожу из приоритета личности! — донеслось из динамиков. — Это вам ясно?

Мальников взял со стола пульт, выключил звук. Уселся повыше — так, чтобы сквозь стеклянную стену разглядеть Большую гостиную, раскинувшуюся внизу. Пульт бросил в кресло.

Полуночничали трое участников шоу: историк Виктор Суроватов, некто, неразличимый со спины, и Савелий Перегудов — то ли писатель, то ли банкир, Мальников не разобрался. Впрочем, он и не стремился: шоу было политическое. Победитель учредит новую партию. Еще и денег урвет — государственный грант и зрительские пожертвования.

Мальников любил иногда понаблюдать за ними вполглаза. От политических антимоний у него быстро тяжелела голова. Но если убрать звук или не прислушиваться — успокаивает. Он иногда смотрит таким же манером футбол.

— Съешьте вы наконец! — сердито брякнул вдруг Суроватов над самой головой.

Мальников вздрогнул от неожиданности. Не заметил, как придавил пульт, включил на полную громкость.

— Вы же на меня сейчас уроните! Размахивает вилкой, как клюшкой, честное слово!

— Съем. Непременно. И вас, вкусненьких, также съедим.

— Ну, вам бы волю… Только косточки хрустнут.

— Какие к черту косточки! Откуда в вас косточки?!

Добравшись наконец до пульта, отключил звук.

Но тут в открытую дверь совещалки ввалился вой пылесоса: на нижнем этаже началась уборка.

После ее ухода жизнь долго напоминала дачную платформу, мимо которой только что промчался скоростной экспресс — яркий, стремительный, сочно и звонко разрезающий пространство. Поезд скрылся из виду, а поднятый им ветер все еще целует лицо. Еще зовет.

Ушла, попрощавшись запиской. Конечно, все было ясно и так, даже без записки. Под конец не то что виделись — созванивались не каждый день. Но все же обидно.

“Долго собиралась поговорить с тобой начистоту, как ты того заслуживаешь. Все откладывала, то из-за работы, то из трусости, теперь уже поздно. Пришло приглашение на работу. Послезавтра уезжаю. Прости. За эту гадкую записку — прости отдельно. P.S. Петя, мы не пара. Надеюсь, для тебя это так же очевидно, как и для меня. Ключи в почтовом ящике. Желаю счастья”.

Будто на бегу писала. Да так и было, наверное. Всегда куда-то спешила. Прощальная записка была второй, которую она ему писала. Первая была значительно короче: “Завтрак на столе (под салфеткой). Позвоню”. Позвонила в тот раз из Сочи: срочный большой заказ, нужно было хватать немедленно.

Да, скорей всего — не пара. Не смог бы он жить при таких нагрузках. Сверяясь постоянно с датчиками: скорость, температура, расстояние до станции прибытия…

Он выудил из кармана телефон и, подсоединив наушники, вставил в уши:

“Ей нужен прожженный карьерист, Петя. Карьерист до мозга костей. Фанатик. Такой, как она сама. Ты не такой”.

Мальников с разрешения Юры записал несколько его монологов на телефон. Время от времени прослушивал. Когда наваливалась тоска. Или усталость, как сейчас. Иногда они неотличимы. Юрка бодрил. Даже в записи. Все-таки дипломированный психотерапевт.

Хорошо, что они с Юрой возобновили дружбу. В школе были неразлейвода, но потом разошлись пути. Много лет не общались. А этой осенью — сразу после ухода Влады — Мальников случайно повстречал Юрку на улице. Остановились, разговорились. Купили бутылочку и отправились к Мальникову домой. Юркин стаж брошенного оказался куда как солидней. Жена ушла от него четыре года тому назад.

Уход от Юры жены и уход Юры из профессии они разобрали подробно. Уложились в несколько встреч, которые как-то незаметно стали у них регулярными. Точнее, сам Юра и разобрал. Эти уроки самоанализа Мальников выслушивал как завороженный — так виртуозно, со щеголеватым цинизмом военного хирурга расправлялся Юрка с причинами и следствиями своей собственной катастрофы. Никакой лирики, никаких соплей. В какой-то момент Мальников почувствовал: обсуждать собственную жизнь Юре стало скучно. Все равно что на складе, где он теперь работал, сдавать смену, прогуливаясь вдоль стеллажей: отсюда краску вывезли, сюда линолеум довезли. И Мальников — не без трепета, понемногу — начал делиться с Юрой подробностями своей истории. Так уход Влады стал ключевой темой их терапевтических мальчишников.

“Ты не такой, Петя. Не фанатик. Ты не помешан на успехе. И слава богу! Поженились бы — ты бы не выдержал, сам сбежал. Я тебе говорю!”

Влада действительно — фанатик. Упертая, семижильная. Школу закончила с золотой медалью. Институт с отличием. Отработала год в аудиторской фирме, выбила себе офис в каком-то фонде, продала мамину дачу — и открыла собственное дело. Только встала на ноги, набрала двух партнеров — ушла на рядовую должность в “KPMG”. Дескать, разглядела планку — но планку эту не она себе выставляла. Рисует анимэ, на гитаре играет. Впрочем, детали не важны. Все дело в том, что Влада совершенна — и этим ранит особенно остро.

Мальников познакомился с ней вскоре после окончания “своего” шоу, в редакции журнала “Созвездие Люди”, куда его как одного из финалистов “Еды 2.0” пригласили на интервью. Влада выполняла какую-то работу для тамошней бухгалтерии, заскочила перед уходом в кафетерий, в котором сидел Мальников. Он спутал назначенное время, приехал на час раньше и дожидался в кафетерии журналиста. В те дни он был на взводе. По ночам не мог заснуть без алкоголя. Третье место как-никак! Если бы не победная эйфория, он, скорей всего, не решился бы даже подойти к Владе. Полюбовался бы, как обычно, исподтишка, мысленно осыпал богиню гусарскими фантазиями… Но Мальников подошел. И они прожили вместе целых девять месяцев.

— Девять месяцев, представляешь?.. Успели бы ребенка родить.

Про ребенка — это он так, метафорически. Чтобы подчеркнуть: прожили долго, всерьез. Брак и рождение детей они с Владой не обсуждали.

— Какие к черту чувства, Петя! Она клюнула на тебя, потому что решила, что ты — будущая телезвезда. А ты, вишь, не зазвездил, как она рассчитывала. Ну, не выпало. Бывает. Что теперь, вешаться?

В то, что у Влады к нему совсем не было чувств, Мальников не верил. С Юрой по этому пункту не спорил — но не верил. В главном же соглашался на все сто — насчет фанатизма. Немыслимо вечно куда-то карабкаться. Каждый день — лезь на рожон и, будь добр, не оплошай. Нет, это определенно не для него. Все хорошо в меру.

— Петя, ты повар. Твое призвание — доставлять людям радость. А какая к черту радость, если придется постоянно тянуться за чем-то, рыть землю?..

Уборщица Таня поднималась по лестнице, мурлыча себе под нос популярный мотивчик: “Уходи-останься, дайся, не достанься”.

— Ой, я думала, тут никого! — удивилась она с порога, качнув пылесосом в правой руке и пылесосной щеткой в левой. — А тут вы!

Мальников вылез из кресла:

— Не буду вам мешать.

— Так вы и не мешаете.

Татьяну явно тянуло поговорить. Она прислонила пылесос к встроенной в стену гильотине, которая на самом деле была платяным шкафом.

— Правильно, что перестали толковым людям рот затыкать, — заявила она. — Очень даже правильно. Смотрели вчера? Как он их припечатал! Бояться возвращения хозяина в дом, говорит, могут только те, кто приноровился воровать в его отсутствие. Хозяин близко, говорит, воры заволновались. Молодец!

Точить лясы с ночной уборщицей Мальникову ничуть не улыбалось. Но и отшить Таню он не решался. На первой летучке им строго-настрого наказали в отношениях друг с другом придерживаться демократического этикета. Выражающего суть корпоративной этики компании. Одна команда, общая цель — ну, и так далее.

— Да уж, меняются времена, меняются, — с приторной вежливостью откликнулся Мальников, продвигаясь тем временем к выходу. — Надо бы глянуть, а то я последнее время, знаете…

— А я пристрастилась! — Таня решительно качнула головой. — Сначала — так себе. А потом пристрастилась.

Стояла бочком, наполовину загородив проход.

— Надо поглядеть, надо поглядеть, — бормотал Мальников, стаскивая с молоткастой вешалки свой колпак. — А то работаешь, работаешь — и некогда…

Проходя мимо Татьяны, успел вдохнуть запах чужого женского пота, смешанный с дорогим парфюмом. “Моет полы, надушившись, как провинциальная бизнес-вумен, — мысленно проворчал он. — И грузит с полной демократической непринужденностью”.

— Вчера в интернете смотрела, — Таня легонько придержала Мальникова за локоть. — Парни в городе ходят в майках таких… Написано…

— Да-да… Извините, я пойду… — бормотал Мальников, направляясь к двери.

Нет, не отваживался он запустить в себе сноба. Ведь ничего ему за это не будет. Какая к черту этика! Но почему-то не мог. Что-то мешало. Мальников причислял это “что-то” к проявлению мягкотелости. “А эти чувствуют, вот и лезут”, — злился он, поглядывая на Танины колени, натертые докрасна: лазала где-то на четвереньках, убирая.

Он вышел наконец на лестницу и потрусил вниз по бесшумным, обитым войлоком ступеням, тщетно пытаясь отогнать навеянное Таниными коленями воспоминанье: бархатистая летняя ночь, ветер, сонно ворочающийся в занавесках, Мальников с Владой в его постели, лежат рядышком на спине…

— Смотри, — улыбается Влада. — Как мы колени мои натерли.

В номере Мальников постоял, послушал тишину, прислушался к накатывающей меланхолии — и включил Юру еще раз:

“Петя, ты повар. Твое призвание — доставлять людям радость. А какая к черту радость, если придется год за годом, не переставая, тянуться за чем-то, рыть землю… если ты будешь заряжен агрессией? Ты повар, а не агрессор. Ты должен понимать, где твоя климатическая зона, Петя. И где ты обречен зачахнуть. Так что, пусть, Петя, пусть. Не жалей. Флаг ей в руки!”.

Долго стоял под душем. Переваливался мягко с пятки на носок, подставляя горячим струям то лицо, то шею, то макушку. Прибавляя помаленьку напор горячей воды. Тугое волосатое брюхо перестал втягивать, вывалил на волю. Пусть повисит вольготно, понежится.

“Надо бы поставить эту Татьяну на место”.

Директора и продюсеры, а также малознакомые Мальникову, но, судя по повадкам, весьма значительные люди появлялись в “РусЭфире” все чаще и засиживались подолгу, а когда расходились, напряженно молчали или натянуто перешучивались.

Вечером съехались раньше обычного, до окончания “сценарного” эфира. В студии шел очередной “Вопрос эпохи”, что-то про англосаксонскую ось. На кухне готовились оладьи и блины для вечернего “Перемирия”. А из совещалки уже требовали водки и горячих закусок. Мальников несколько раз прошел мимо кабинета. По приглушенному густому гулу, доносившемуся оттуда, можно было догадаться, что спор идет бурный. Сам предмет возможных разногласий был Мальникову непонятен. Но, наблюдая за боссами со стороны, Мальников давно уже определил, что Редичкин состоит в оппозиции к Хохлову, а Шемякин и Чалеев недолюбливают Опольского, который заискивает перед Аркадьевым.

Наутро главреж был хмур и бледен, а на летучку в зимнем саду, как назло, опаздывал реквизитор Сережа.

Ритуал летучек раздражал Мальникова страшно. Его присутствие здесь было откровенным абсурдом. Бывало, старший заглянет в меню на последней странице распечатки: “Сегодня морской салат”, или: “Сегодня фрикадельки”. И все. И ради этого каждое утро приходилось переться в зимний сад, в душную тюрьму драцен и монстер, чтобы присутствовать при инструктажах операторов, помрежей, осветителей и других прочих разных.

Вообще многое из того, что окружало его на “Национальном лидере”, тяготило Мальникова. Почти все. Но он верил, что все это — к его же пользе. Верил, что “Национальный лидер” чем неприятней, тем верней делает его лучше. Наверняка мудрее. Возможно — решительней. Дисциплинирует. Освобождает от кое-каких начальных изъянов. Прежде всего — от рокового простодушия, которое, как выясняется, может годами пребывать в невидимом спящем режиме — а потом вдруг ляпнуть так, что не отмыть. Как бы он здесь ни маялся, как бы ни плевался, “Национальный лидер” станет для него школой победителя. Наставит и укрепит. Если и не введет в узкий телекруг, то непременно поможет изжить в себе неудачника, избавиться от того, что помешало удержать Владу. Ради этого можно и потерпеть, подбадривал себя Мальников.

Сережа позвонил Антону Григорьевичу сам, заверил, что он уже близко, в квартале от студии. Но впереди на перекрестке авария, движение застопорилось.

— Ждем, — отрезал Антон Григорьевич и нажал на “отбой”.

Чуть поодаль от него сидела его помощница Алла. Женщина средних лет, ровесница Мальникова. Некрасивая, с коренастой мужской фигурой. Строгая и молчаливая.

Сидели в напряженной тишине, рассыпавшись по хлипким пластиковым стульям среди экзотических лопухов. Одни пили кофе. Другие уткнулись в айфоны. Антон Григорьевич, вытянув длинные ноги, примостился на высоком бортике кактусовой клумбы. По случаю понедельника и начала финального тура летучку он вел лично.

Главреж был молод. Лет двадцать пять — двадцать шесть. “Национальный лидер” был его первым телевизионным проектом. До него он шумно дебютировал с фильмом “Орлица” — о нашей разведчице-нелегалке, внедрившейся в ЦРУ и предотвратившей убийство Ахмадинежада в Москве. Наверняка еще вчера был просто Антоном. Человек мелкотравчатый, полутораметровый. Одет как с журнальной картинки — что в сочетании с малогабаритной комплекцией придавало Антону Григорьевичу несколько игрушечный вид. Когда он кричал монтажникам, которые между собой общались почти без употребления русского литературного: “Е… вашу мать!”, — те молча краснели.

— Слушай, не бери ты слева Дюжикова. У него там бородавка. А рейтинг и так на грани.

— Да он, гад, вертлявый…

Первое, что приобрел здесь Мальников — умение держать дистанцию.

“Ты, Петя, иногда ведешь себя как юный спаниель в порыве спаниельской любви ко всему живому, — говорила Влада со смехом, когда они покидали дом ее чопорных знакомых, в который были приглашены на именины хозяйки. — Каждый, кто тебе улыбнулся, — друг и должен быть обслюнявлен с головы до пят. И как я раньше в тебе такого буйства не замечала?”. Эта его черта Владе, по-видимому, нравилась. Но Мальников решил свои неожиданные порывы искоренять. Последний спаниельский глюк закончился неловкостью с Антоном Григорьевичем.

В день запуска шоу их собрали в здании дирекции на торжественное напутствие. Мальников явился пешком, поскольку знал, что из дирекции отправится прямиком в “РусЭфир” и машина ему в ближайший месяц не понадобится. За столом он сидел рядом с главрежем. Перекинулись парой фраз, Мальников рассказал анекдот про алкаша и внутренние органы. Антон Григорьевич был при авто, и по окончании директорской аудиенции Мальников попросил подвезти его до студии. Тот с некоторой неохотой согласился, но добавил, что перед этим должен заехать кой-куда:

— Продукты нужно закинуть.

Заднее сиденье машины оказалось забито пакетами из гипермаркета.

Подъехали к жилому дому, довольно ветхому. Опьяненный надвигающейся близостью с шоу-бизнесом, Мальников радостно вызвался помочь донести продукты. Дескать, продукты следует доверять профессионалам. Антон Григорьевич сопротивлялся, отнекивался, но не тут-то было. Мальников схватил несколько пакетов и рванул к подъезду.

Войдя внутрь квартиры, Мальников невольно поморщился: разило звериным дерьмом. Источник обнаружился тут же, в кошачьем лотке возле двери. Слева, со стороны кухни, раздалось сиплое мяуканье, справа — женский голос, красивый и надменный:

— Кто?

С лосиных рогов над массивным зеркалом в бронзовой оправе свисали пышные клочья пыли, на полу возвышались стопки книг ростом с Антона Григорьевича.

— Кто?!

В примыкавшей к прихожей гостиной послышались шаркающие шаги, перемежающиеся непонятным слабым цоканьем. Неопределенной окраски кошка из глубины коридора отрешенно разглядывала пришедших. Сочившийся в открытую дверь сквозняк разносил удушающий запах.

— Кладите здесь, — чуть не зарычал Антон Григорьевич, всем своим видом показывая: и идите, идите скорее вон.

Мальников, вполне уже осознавший всю глубину допущенной ошибки, послушно сгрузил пакеты на пол и выскочил на лестничную площадку.

— Внизу подожду, — сообщил он нарочито беззаботным голосом, нажимая кнопку лифта.

— Это ты, Антоша?

В настенном зеркале медленно, слабыми рывками, плыл темный надломленный силуэт с выставленным книзу щупальцем тонкой серебристой палки. Старуха в вишневом байковом халате. Дверь наконец захлопнулась.

— Вы совсем, что ли?! Вам самим не воняет?! — орал Антон Григорьевич.

Пришел лифт, и Мальников спустился вниз.

Отношения с Антоном Григорьевичем сложились гладкие, но крайне отстраненные. Словно это Мальников когда-то опрометчиво испортил при нем воздух, и Антон Григорьевич рад бы, да не может этого забыть. Шеф-повар догадывался: не что иное, как мужланское вторжение туда, куда не следовало, лишило его подлинного расположения главрежа.

— Наконец-то! — крикнул Антон Григорьевич, когда увешанный гирляндами электрических и водных счетчиков Сережа ввалился в зимний сад.

Алла поднялась, плечисто встала позади начальника.

— Трубы через час-полтора обещали подвезти, — Сережа запыхался.

Проворчав: “Нужно выезжать заблаговременно”, — главреж оторвался от клумбы и подошел к Сергею, который тем временем вытер пот и развернулся лицом к собравшимся.

— Значит так! — начал Антон Григорьевич. — Рейтинг упал, — он прервался, заглянул в распечатку. — Еще на девять пунктов. Начинать финальный тур с таких показателей недопустимо. Решено убавить абстрактное… всяких там красных и белых, диктатур-демократий… и дать побольше животрепещущего. Актуального. Сворачиваем “Вопрос эпохи”, будем выправлять рейтинг за счет “Кризиса”. Для “Кризиса” выбрали коммуналку. Воришки из ЖЭКа, завышенные тарифы, ну и так далее… побольше нерва, главное.

Антон Григорьевич встал рядом с Сережей, пощупал один, другой счетчик. Стоящий на вытяжку реквизитор старательно вживался в образ доброй мультяшной елки, демонстрирующей свой праздничный наряд пришедшей на праздник ребятне.

— Пусть теперь проявят себя в дебатах о лифтах и отоплении, — продолжил Антон Григорьевич.

Мысли Мальникова сбивались, норовили ускользнуть к милым воспоминаниям.

— Кофе, мой господин! — тихо говорит Влада над самой его головой.

В то утро он собрался встать пораньше, вместе с ней. Но никак не мог оторваться от подушки. Влада принесла ему кофе в постель.

— Уже встаю, — он смачно потянулся.

Приоткрыл глаза — Влада сидела на коленях, вытянув перед собой блюдце с дымящейся чашкой. Она была в махровом халате. Халат распахнулся, влажная грудь выглянула наружу.

— Просыпайся, господин. Кофе остынет.

Ее грудь не желает взрослеть. Так говорит о ней сама Влада. Называет “буйки детства”. В минуты нежности может поманить: “Поплыли за буйки?”. Грудь девочки-подростка. В первый раз, коснувшись ее, Мальников от нахлынувшего смущения напрочь сбился с настроя. Влада сказала: “Хочешь, подушки привяжем?” — и показала, как это будет выглядеть. Эти шутки спасли тогда его мужскую честь. Помогли избежать фиаско.

— А я варила. Старалась.

Кофейный запах смешался с запахом ее мыла. Или крема. Или того и другого.

— Да, Владочка, сейчас.

Об этом он Юрке пока не говорил. Недостаточно обжитой была эта боль, чтобы приглашать в нее гостей. Когда с Владой все уже было позади и отпустило первое смятение, им мало-помалу овладело тяжелое чувство: будто их разрыв был окончанием поединка. Будто они с Владой состязались. В чем-то очень важном. Он так и не понял в чем. Но Влада выиграла. И ушла, прихватив приз, которого он даже не видел.

“Одна из тех фифочек, для которых любовь к самой себе — религия. Есть такая категория людей, Петя. К слову, достаточно редкая… Примитивные эгоисты похожи на них не больше, чем гармошка на рояль. Так вот. Вся ее энергичность — это же религиозное рвение, Петя. Служение себе. Такие, кстати, не умеют прощать. Ни малейшей оплошности. Допустим, сорвался… ну, задергался, устал — с кем не бывает. Ну, накричал или еще чего… А вы, скажем, много лет уже прожили душа в душу, столько хорошего пережили. И — нет, Петя, не дождешься ты прощения. Ни-за-что. Да. Будешь отлучен и предан анафеме. Такие, Петя, не становятся верными женами. Я знаю, что говорю, Петя!”.

Насчет любви Влады к самой себе Мальников догадывался. И принимал как должное. Мол, отчего бы ей себя не любить такую?

Беда была в другом.

Упустив Владу, он впервые в жизни остался по-настоящему один на один с собой. Не сразу осознал, чего лишился. А когда понял — сглупил: под напором начавшейся депрессии ушел в недельный отпуск. Решил: чтобы взять себя в руки, недостает свободного времени. Вышло только хуже. На работе хоть как-то отвлекался, а со свободой не справился. Первый день пытался храбриться. Смотрел сериал “Рим”, включал громко рок-музыку. Зарегистрировался на трех сайтах знакомств, где списался с дюжиной девиц и с некоторыми даже успел назначить встречи. Одна встреча была назначена с ходу, на вечер заочного знакомства. Сгонял машину на мойку, парадно оделся. Перед уходом присел на дорожку. Рука его легла на мохнатый плед, недавно купленный и похожий на кусок газона: множество нитей, собранных плотно, стоящих торчком. Коснувшись пледа, Мальников непроизвольно расправил ладонь и погладил его травяную поверхность. И тут же вспыхнуло и поплыло в памяти — как, улыбаясь тишине и закату, Влада гладила траву в будапештском парке… Разумеется, он не пошел ни на какое свидание. Было очевидно, что сама попытка лечиться от Влады какими-то тетками с сайтов — позорное шарлатанство. Не раздеваясь, лег на диван, отключил мобильник и пролежал так до глубокой ночи.

Одиночество было смертельным, абсолютным. Он словно угодил в плен и был посажен в ожидании выкупа в тесную зеркальную комнату.

…Расправив ладонь, Влада скользила по стриженой траве, по самым макушкам. Высвобождаясь из-под ее руки, травинки пружинно покачивались. Ее кроссовки валялись чуть ниже по склону. Еще ниже и правее торчала высокая каменная амфора. Позади на бетонной тумбе — черная металлическая голова, похожая на мятое ведро, в которое воткнули нос и уши. Склон был крутой, со всех сторон окружен зарослями. Откуда-то сверху, напрочь лишенные эха, сыпались крики бегающих детей, голоса окликающих их родителей. И Влада гладила ладонью траву. Так выглядело счастье.

Кухня бурно обсуждала промашку Голубевой на “Политобеде”. “Политобед” здесь вообще не любили. Последний выпуск обернулся авралом. По сценарию участники шоу, поставленные на место высокопоставленных дипломатов, проводят деловой ланч. С иностранцами, политологами, журналистами. Сидят, болтают. Опустошают тарелочки. Два часа эфира. Три смены блюд. Три на пять — пятнадцать. Хорошо хоть блюда согласовывали заранее — усаживаясь за столики, участники только делали вид, что выбирают. Что им заказывать, было выписано в самом низу страницы жирным шрифтом. Но Голубева в этот раз ошиблась. Волновалась, что ли. Заказала на десерт вместо бананов в карамели карамельный пудинг — и это в прямом эфире! Молоко, необходимое для приготовления пудинга, как назло, закончилось: магазин, который поставлял для “Национального лидера” скоропортящиеся продукты, по какой-то нелепой накладке, в рамках кампании “Честные цены”, прикрыли. А в близлежащих магазинчиках молоко успели раскупить. Пришлось заказывать срочным курьером. Еле успели.

— Доброе утро, коллеги, — поздоровался Мальников и выдержал паузу — для ответного приветствия.

Неловкий казус с Антоном Григорьевичем, осложнивший запланированное продвижение в шоу-бизнес, подтолкнул Мальникова к важному решению, к которому в более комфортных обстоятельствах он мог подбираться еще долго. Мальников решил растить в себе начальника. Добиваться, как он сформулировал, соответствия личного социальному. “Пора изжить в себе спаниеля!”. Чтобы стать своим в кругу других начальников, мало занимать начальничью должность, важно начальником быть. Прежде всего самому ощущать себя — шефом, начальником, руководителем. В общем, существом высшего порядка. На прошлых своих работах он уже задумывался над этим. Но весьма отвлеченно. Будет теперь меняться, укреплять характер.

— Доброе утро, — повторил он громче, не дождавшись ответа: увлеченные деталями вчерашней истории, повара не заметили его появления.

Девушки — Марина, Юля и Эльвира — поздоровались легко и непринужденно. Отчетливо проговорили “Петр Валентинович”. Саша Брагин ограничился еле заметным кивком. Даже не взглянул в его сторону. “Да, есть проблемка”, — диагностировал Мальников. Уже несколько дней он исподволь присматривался к Брагину. Тот был хмур. Отработав смену, закончив на кухне все дела, уходил быстро, будто куда-то опаздывал. Хотя из студии он, как и Мальников, не уезжал, ночевал на месте. А значит, и спешить ему было некуда. Все бы ничего, с работой Брагин справлялся. Но Мальников начал вспоминать — и ему показалось, что с первого дня работы Брагин ни разу не обратился к нему по имени-отчеству. По имени на “вы” тоже, видимо, не обращался. Мальников наверняка бы запомнил: лишенное отчества имя “Петр” почему-то трудно давалось его современникам, то и дело спотыкалось и звучало нетвердо. И совершенно точно Брагин не пытался ему “тыкать”. Но если подчиненный никак к тебе не обращается, рассуждал Мальников, юлит и обтекает безличными формами — стало быть, не принимает он тебя как шефа, начальника, руководителя, существо высшего порядка. На душе у Мальникова с тех пор, как он начал присматриваться к Брагину, сделалось неспокойно.

Заскочив в свой кабинет, он снял пиджак, повесил его на плечики в шкаф, надел свежевыстиранный халат и колпак, которые ему доставляли сюда из стирки, и вернулся на кухню.

— Лежу, уснуть не могу, — щебетала Марина. — Перед глазами кастрюли, кастрюли.

— А я наоборот, — отвечала ей Юля. — Только к подушке — и отрубилась.

Сегодняшний день можно было зачесть за выходной: на обед общее для штата и участников шоу меню. Борщ, салат “Классический”, куриные котлеты, на гарнир гречка с грибами и овощной плов.

Мальников попросил освободившегося Брагина подать ему пару кочанов капусты для борща. Тот принес, положил возле доски. Коротко спросил:

— Помочь?

— Нет, спасибо.

И Брагин отправился к Марине с Юлей, загружать в духовку противни.

Капусту на борщ Мальников всегда резал сам. И здесь дело было не в недоверии к поварам, просто он любил ее резать. Неспешно, как домохозяйка средней квалификации. Ему нравился сочный, тугой хруст. Срезанный пласт отслаивается и, отваливаясь, приоткрывается веером. Перерубить поперек скопившуюся горку и сдвинуть. Подхватить кончиками пальцев и ссыпать легкую, чуть влажную зеленовато-кремовую соломку… В нарезке капусты было что-то витальное, простое, как небо и море. Это вам не карамель тянуть.

Закончив с первым кочаном, Мальников раздумывал, как поступить с кочерыжкой: хотелось съесть, но прилично ли начальнику есть кочерыжки?

“Так! — спохватился он. — Хорош ерундить!”.

Выбросив кочерыжку в ведро, Мальников зашел в свой кабинет. Запер дверь, распахнул окно. Уселся на подоконник, посидел какое-то время — случайному наблюдателю могло показаться, что он курит, спрятавшись от пожарной сигнализации. Затем Мальников высунулся и посмотрел на окна совещалки. Гардины были раздвинуты, свет включен. Входя в совещалку, заметил Мальников, Антон Григорьевич непременно раздвигает гардины и включает свет.

“Главное, сдержанно и уверенно, — настраивал себя Мальников, вернувшись на кухню. — Ровным голосом: пойди отнеси. И все дела”.

Открыл средний холодильник, в который обычно складывалось несъеденное. Оставшиеся со вчерашнего дня профитроли были на месте. Сунул их в микроволновку, разогрел до комнатной температуры.

“Из этого все и вырастает, — внушал себе Мальников. — Из такого, блин, сора. Еще неизвестно, с каким сором Владе приходится возиться. Чтобы скроить свой... карнавал, понимаешь...”.

— Саша, подойдите, пожалуйста, — позвал Мальников, тут же отметив про себя, что начал нормально, голос ровный.

Брагин подошел, на ходу вытирая руки о фартук.

— Будьте добры, отнесите в комнату заседаний, — Мальников кивнул на блюдо с профитролями, стоящее возле микроволновки, и перерубил напополам новый кочан. — Будут спрашивать, скажите — презент от кухни.

Пауза была совсем недолгой, две-три секунды. Но содержательной. Мальников не упустил в ней ни единой подробности. Почуял, как напрягся и вспыхнул Брагин, как он начал делать вдох, чтобы возразить. То, что мог сказать Брагин, решись он на бунт, Мальников знал наперед. Что он повар, а не официант. Что его работа готовить, а не разносить. На случай если Брагин затеется качать права, Мальников собирался смерить его взглядом — удивленным, переходящим в мрачный — и если бы это не помогло, процедить сквозь зубы: “Вы хотите, чтобы я отнес?”. Как поступить, если Брагин будет и дальше упорствовать, Мальников, правда, не знал. Но в любом случае решил идти до конца.

Не сказав ни слова, Брагин взял блюдо и вышел.

Через полчаса Мальников выглянул в окно и, удостоверившись, что свет еще горит, гардины раздвинуты, отправился наверх.

— Но все, что мы тут можем выкружить, это пять—семь пунктов, — говорил Вася, когда Мальников входил в совещалку. — Они, извиняюсь, понимают, чего они от нас требуют?! И, главное, зачем? Кому на фиг интересны реальные рейтинги?

— Не помешаю? — сдержанно осведомился Мальников.

Остальные варианты, которые он перебрал по пути в совещалку: “разрешите?”, “позвольте?”, а заодно и босяцкое “можно?” — были им решительно отвергнуты.

Блюдо опустело. Наживка проглочена, понимал Мальников, но следует быть расторопней. Чтобы не сорвалось. В любой момент кто-то из них может осадить: “Вообще-то мы тут работали…”.

— Мы могли бы подавать вам сюда легкую закуску, когда вы совещаетесь, — произнес Мальников с еле уловимой вальяжностью. — Веселей будет.

Как и было задумано — подошел, взял блюдо, ни на секунду не задерживаясь, но и не торопясь, направился обратно к выходу.

— У вас сейчас напряженные дни, насколько я понимаю, — сказал он, не оборачиваясь. — Так что не стесняйтесь.

Точно в цель. Мальников чувствовал, как озорное электричество куража разливается по телу. Он проходил мимо столба вешалки, когда Вася крикнул вслед:

— Слушай! А можно ночной буфет организовать?

Стараясь не выдать своего раздражения, Мальников остановился, положил свободную руку на молоток.

— Чтобы всегда что-нибудь было внизу, на кухне, — продолжил Вася. — Чтобы можно было спуститься и что-нибудь проглотить. Если вдруг голод придавит. У меня, знаете, бывает, — последнюю фразу он адресовал Антону Григорьевичу. — Ночью как схватит — хоть в магазин беги. Язва, что ли?

Всмотревшись в Васю, Мальников понял, что тот не ерничает, всерьез интересуется возможностью ночного посещения кухни.

— У нас частенько что-нибудь остается, — вежливо отчеканил шеф-повар. — Но я распоряжусь, чтобы впредь на ночь оставляли специально. Или готовили. Полагаю, бутерброды подойдут? Штук пять-шесть?

— Отлично! Штук десять в самый раз.

Он казался искренне обрадованным.

Опять снилась Влада. Сюжета не запомнил. Лишь сладко саднило внутри и почему-то тянуло сбежать отсюда домой и больше не возвращаться.

Включил ноутбук и стал просматривать фотографии Влады — будто искал в них упущенный сюжет сна. Влада за рулем своей машины: держится за руль, смешно растопырив только что накрашенные ногти. Он сказал ей тогда, что это самые прекрасные “пальцы веером”, которые он когда-либо видел. Погруженная в свои мысли, она ответила, что педикюр пришлось отменить — и они расхохотались… Влада играет в бадминтон с соседской девочкой Машей. Во время игры Маша порвала сандалию и разревелась: мама меня убьет. Влада отправилась с Машей через дорогу к сапожнику. Вернувшись, улыбалась: “Похоже, я обзавелась подружкой”… Влада стоит на гостиничном балконе, широко замахнувшись правой рукой, в левой — телефон, на который и сделан снимок. За спиной ветви пальмы и кусочек моря. Прислала эту фотографию из Сочи. Только что заключила свой “олимпийский” контракт и показывает ему, сколько денег заработает. Губы округлились бубликом: “Воооот столько”…

Включился будильник. Мальников вздрогнул от неожиданности. Выключил будильник. Встал. Прошелся по комнате. Решительно подошел к ноутбуку и удалил папку с ее фотографиями.

Заметил в конце коридора уборщицу Таню и невольно остановился. Даже нырнул обратно за угол. Встречаться с Таней Мальникову не хотелось. Наверняка пристанет с какими-нибудь разговорами. Отведенная ему роль мимоходом прихваченной безделицы, на которую Татьяна решила потратить доставшийся ей бонус демократического этикета, день ото дня тяготила Мальникова все больше.

Взобравшись на нижнюю ступеньку алюминиевой стремянки, Татьяна щеточкой смахивала пыль с фотографий. На стенах студийных коридоров размещались тематические фотогалереи. Коридор между техзоной и вестибюлем занимала галерея “звездных” гостей: политики, футболисты, певцы. Таня расправлялась с пылью ловко и темпераментно. Одна нога на ступеньке, вторая на весу, выписывает вензеля, будто в футбольном дриблинге.

“Смешно прятаться от уборщицы”, — уколол себя Мальников.

Тут он и вовсе понял, что стоит под камерой слежения, глянул исподлобья на черный глазастый обрубок, торчащий из-под потолка, и вышел в коридор.

“Нужно учиться обращению с ними, — настраивал себя Мальников. — Учиться правильно реагировать. Точнее — не реагировать…”.

Вспомнил, как милая поп-обаяшка, тихим ангелом улыбающаяся ему с фото-стены, орала на охранника, неосторожно спросившего у нее документы.

Как и предполагал Мальников, Татьяна не позволила ему проскользнуть незамеченным.

— Ну, вчера-то смотрели? — обратилась она к нему веселым шепотом, потряхивая отведенной в сторону щеточкой.

— Да я ведь работаю…

Татьяна спустилась со стремянки.

— Так в записи ж крутят. Вечером. Авдеев-то вчера… ну, голова! Такие вещи говорил! Вот не в бровь, а в глаз. Умничка! Мол, пока русские не наведут у себя порядок, который устроит прежде всего их самих, плохо будет всем… ну, как-то так…

— Татьяна! — перебил ее Мальников. — Я тут работу работаю. А не за шоу, понимаете, наблюдаю.

Ушел, весьма собою довольный.

— Каждый на своем рабочем месте должен серьезнейшим образом подумать над тем, как нам поднять рейтинг, — сказал Антон Григорьевич с глубоким чувством. — И не говорите: от меня ничего не зависит. Рейтинг зависит от каждого, — дальше заговорил обычно, дергано и устало. — Последние замеры опять плохие. Народ подустал, просмотр прайм-таймов сократился. Конкретные цифры… — Алла протянула ему таблицы. — В общем, плохие цифры, — главреж вернул бумаги помощнице. — Решено делать вот что. Небольшие клипы, так сказать, о нашей кухне. Кухня — это образно, — Антон Григорьевич нарисовал рукой размашистую “запятую”. — Показываем шоу изнутри. Снимаем всех, снизу доверху. В смысле — от меня до… не знаю… охранников. Такие короткие истории снимаем. Ну, не лайф-стори, конечно. Такие, знаете… Вот жил себе человек, чем-то занимался, о чем-то мечтал. И тут — становится частью такого проекта. Важного. Понимает его важность, осознает…

Под воздействием напряженных, пульсирующих фраз главрежа внимание Мальникова, как всегда, начало рассеиваться.

“Главная наша с тобой проблема — наш неспешный ритм, — говорит Юра. — Мы ведь не хуже остальных все можем. Просто времени нужно больше. Мы не умеем бежать, вот что. Мы идем. Шагаем себе. А сегодня нужно бежать. Понимаешь? Времена такие. Ничего не попишешь, да. Наливай”.

Мальников почувствовал, что не прочь напиться. “Чисто теоретически”, — предостерег он себя.

Кандидат в собутыльники единственный: Юра. О том, чтобы приговорить бутылочку с кем-нибудь из коллег по шоу, не могло быть и речи. С посторонними Мальников не пил.

— И начнем мы с нашей кухни. Я сейчас в буквальном смысле насчет кухни. С уважаемого Петра Валентиновича.

Уловив свое имя, Мальников выпрямился на стуле, застыл. Будто собрался вслушаться в эхо только что сказанного. Он не сомневался, что главреж говорил о нем, но не понимал, в связи с чем.

“У меня, наверное, глупый вид”, — испугался Мальников. Тут еще Вася подал голос:

— Что, кошевар, покажем класс? Вперед за “Оскаром”?!

И Мальников догадался, что его будут снимать. Его охватил зуд волнения: шанс все-таки выпал.

— Да не теряйся, Петь, — подмигнул ему Вася. — Станешь у меня звездой.

После того как Мальников по просьбе Васи наладил ночной буфет, обращения второго режиссера к шеф-повару сделались дружески-доверительными. Мальников пока не решил, как ему на это реагировать.

Ненавидел впускать к себе в дом чужаков. А тут и вовсе — люди с камерой. Его сборы на “Национального лидера” породили в квартире некоторый беспорядок. Но главное — Мальников не помнил, какой именно. Что именно осталось брошенным, раскрытым, разинутым на виду.

Вчерашний день был трудным. В машине он сразу начал клевать носом, склевывать тревожную мутную дрему. Долго с нею боролся, покусывал губу, таращил глаза и в какой-то момент вдруг понял, что везут-то его домой — только с домом его наверняка успели основательно поработать. Натащили туда декораций, подшаманили, как они умеют. Загримировали его родную “двушку” до неузнаваемости. На входе — зеркало в бронзовой раме, пыльные книжные стопки, паутина. Из комнаты доносятся шаркающие шаги, перемежаемые негромким клацаньем — и надтреснутый, старушечий голос: Петенька, это ты?

— Нет! — отвечал Мальников. — Нет.

— Петенька?

Она приближалась.

— Да нет же. Нет.

Совсем близко. Тяжело пахнуло нечистоплотной старостью.

— Э, дружище! Только без истерик!

Мальников почувствовал, как Вася теребит его за колено. Открыл глаза, с ужасом понимая: он только что хныкал. Самым постыдным образом. “Хныкал”, — подумал он и покраснел, как мальчишка.

Рядом давился смехом, прыскал куда-то себе в плечо оператор.

— Да ты, братец, совсем расклеился, — сказал Вася и качнул головой — мол, ничего, обойдется. — Телевизор — прибор с вредным излучением. Так мой дед покойный говорил.

Беспорядок в квартире оказался вполне приемлемым: обошлось без раскиданного грязного белья и заплесневелых чашек. Но на всякий случай Мальников решил не оставлять без присмотра оператора — вдруг выхватит что-нибудь, чего он сам не замечает, что-нибудь смотрибельно-гаденькое. Профессионал все-таки.

Проход, который Вася назвал “На работу” — Мальников выходит из подъезда и неспешно, с легкой задумчивостью на лице идет через двор, — сняли с первого дубля. Долго возились с коротеньким монологом, который Мальников должен был произносить, “стоя на своем балконе и весело щурясь от весеннего солнца” — так значилось в сценарии.

— Мне нравится быть в ответе за большое, нелегкое дело. Работать всерьез, по-мужски. Возможно, завтра один из тех, для кого я готовлю, возглавит созданную им партию, а послезавтра — как знать — станет национальным лидером.

Нес противень с окорочками к духовке и чуть не натолкнулся на входившую Аллу. Сразу заметил: секретарь главрежа на нервах. Взгляд затравленный, руки трясутся. Мальников даже предположить не мог, что у Аллы-крепыша может быть такой взгляд.

— Можно у вас стакан воды попросить? — сказала она и показала таблетку — мол, лекарство запить.

Как назло, Мальников был на кухне один. Повара отправились в хозотдел за салфетками и всякой всячиной.

— Да-да. Сейчас, — засуетился он.

Сунул противень в духовку, машинально зажег огонь.

Подавая Алле стакан воды, поинтересовался:

— Трудный день?

Алла не ответила. Проглотила лекарство, уже собралась уходить, но потом огляделась, сказала:

— Простите, можно у вас тут посидеть немного?

— Да сколько хотите.

Он указал ей на стул и ушел в свой кабинет, читать меню.

Через минуту в кухне зазвонил мобильник.

— Да! — с дрожью в голосе ответила Алла. — Хорошо, что ты перезвонил.

Она долго слушала. Мальников даже решил, что она ушла или разговор оказался на одну фразу. Но вдруг услышал:

— Можно я скажу? Сынок, ты только не перебивай, пожалуйста… Я не участвую ни в чем таком… Я просто делаю свою работу. Понимаешь? И это всего лишь шоу…

Сын перебил. Говорил долго. Алла терпеливо ждала, пока он умолкнет.

— Но я прекрасно к ней отношусь. И к ее семье. И… при чем тут это, не понимаю. При чем тут я? Что ты такое говоришь, Витя? Почему ты не сможешь прийти со мной к ним домой? Почему…

Разговор прервался, на этот раз окончательно. Мальников собирался выйти в кухню, но тут раздались рыдания. Алла ревела, а он стоял в дверях и не решался выйти, поскольку понимал, что Алла, не знавшая устройства кухни и не видевшая двери его кабинета, скорей всего решила, что осталась здесь одна. Чуть позже потянуло горелым мясом: включая второпях духовку, выставил слишком большой огонь.

Она уволилась в тот же день. Как-то очень нехорошо уволилась, по статье.

Татьяна заявилась к нему на кухню. Встала в дверях и поманила пальцем. Пораженный ее вторжением, Мальников даже не сразу понял, что это она ему.

— Петр Валентинович, — нараспев позвала Таня.

Повара, к счастью, были заняты и в сторону Мальникова с Таней не смотрели. Он подошел. Татьяна поманила его в коридор. Встала в нескольких шагах от кухни.

— Что такое? — спросил Мальников, борясь со смущением. — Мне, дело в том что, некогда…

Мальникову показалось, что глаза Татьяны смеются, в то время как она старается изображать серьезность. Руки утоплены в карманах комбинезона.

— Хотела с вами посоветоваться, — заявила она, припав плечом к стене.

— О чем?

— Да вот, — Таня вынула одну руку из кармана и раскрыла ладонь.

На ее узкой, с глубоко прорисованными линиями ладони лежал небольшой пакетик с зернистым зеленоватым содержимым.

— Что это?

Хватило беглого взгляда, чтобы распознать содержимое пакета, но Мальников принялся зачем-то пристально в него всматриваться. Даже наклонился пониже.

— Да оно это, оно, — со смешком подтвердила Таня.

Конопля. Анаша. В виде катанки. До этого Мальников видел ее только в школе, у самой отпетой шпаны. Те частенько бравировали перед окружающими всякими запрещенными штуками: ножами, кастетами. И вот еще коноплей.

— Что это вы, Таня? Что… В чем дело? — забубнил он и наконец, с удивлением, будто только что поняв смысл происходящего: — Вы что это, мне?!

Она рассмеялась. Мальников поежился от ядреного Таниного смеха. Огляделся вокруг: в коридорах никого, но метрах в десяти из-под потолка глядела камера.

— Уберите сейчас же, — зашипел Мальников. — Что вы? С ума… что ли…

Таня послушно убрала пакет в карман. Успокоила:

— Да не дергайтесь вы. Оттуда не видно.

— Что происходит, Таня? — нахмурился он.

Она встала на полшага ближе.

— Вчера прохожу мимо комнаты Василия Леонидовича. Смотрю — табличка “Не беспокоить” не висит. Он вообще не чаще, чем раз в неделю, пускает к себе прибраться. А я вроде позавчера у него прибирала…

— Таня, — перебил Мальников. — Не могли бы вы покороче.

— Ну вот.

И Таня подошла еще на полшага. На этот раз духи другие, отметил Мальников.

— Я под кровать пылесосом полезла, слышу — чего-то такое засосало. Ну, внутрь засосало, в шланг.

— Таня…

— Вытащила, смотрю — оно… Я решила в тумбочку заглянуть. Тем более, она слегка приоткрыта. Представляете: полная тумбочка набита. Вот прямо полная. Лежит себе спокойно. Не знаю, сколько… ну, много.

— Таня…

— А все-о… Конец фильма, — качнула игриво головой в сторону спальных номеров, понизила голос. — Василий-то Леонидович наш…

Потянулась пауза. Мальников смотрел на Таню и тщетно пытался понять: чего ей от него нужно, чего она лезет с этой катанкой. В свою очередь Таня смотрела на него с таким видом, будто это как раз таки должно быть понятно само собой.

— Таня, вы почему мне это сейчас рассказали? — как можно строже поинтересовался Мальников.

Беспечно улыбнувшись, она пожала плечами и промолчала.

— Я ведь повар, Таня. Повар, видите? — обеими руками он указал на свой поварской колпак. — Если вы решили… так сказать, доложить — то это ведь не ко мне. Это к Александру Ивановичу. Я-то тут при чем?

Она снова пожала плечами и улыбнулась еще беспечней.

Решив, что пора заканчивать, Мальников развернулся к ней вполоборота.

— Так мне к Александру Ивановичу, Петр Валентинович?

Мальников шагнул было в сторону кухни, но остановился.

В голове его пронеслась вереница неприятных сцен с Васей в главной роли: насмешки, сарказм, шлепки и щелбаны по пузу. Они, правда, закончились. Но ведь могут и возобновиться. Да и что за птица такая — Вася? А очков за его голову можно набрать немало.

“И это надо, — заключил он. — Тоже надо”.

— Ладно, — сказал он, глядя на Танины ноги. — Если вам неудобно. Я просигнализирую Александру Ивановичу. Нельзя же, знаете… в конце концов, это пожароопасно.

Таня сунула ему пакетик в нагрудный карман.

— Еще бы.

Сна ни в одном глазу. Включил телевизор — попал на запись недавнего выпуска “Национального лидера”. Пусть побубнят.

— Потому что государственная несправедливость всегда заканчивается смутой. Вы ведь не хотите смуты?

— А вы?

— Все, чего мы хотим — восстановления справедливости. В этом заинтересованы все. Сильная нация — сытая жизнь. К тому же это наша земля, черт возьми! Надоело напоминать.

— Слушайте, а разве гражданский контроль — не инструмент устроения справедливости? Правда, чтобы пользоваться этим инструментом, нужны граждане… холопы не подойдут, даже самые дисциплинированные…

— Да хватит кормить нас сказками про гражданский рай! Давайте честно признаем: в России эта модель не работает.

— Да почему же? Из чего это следует?

— Да из фактов. Не работает — это факт.

— Если бы нашему обществу столько лет не ввинчивали в темя эту чудовищную вертикаль…

— Собственно, ничего плохого в вертикали нет. Другой вопрос, в чьих она руках.

— Ах, какая оригинальная мысль!

— Ваши предшественники успели нам напомнить, что бывает, когда власть слаба. Когда страной рулит безответственная, антинародная либералистическая элита.

— Но вы передергиваете…

— Не перебивайте. Если русские не сформируют жизнеспособную нацию, в которой родится новая, русская — подчеркиваю — русская элита… осознающая историческую ответственность… Тогда любые дальнейшие проекты обречены на провал.

— Да что же вы все об элите талдычите?! С элитами у нас все в порядке: куда свалился миллиард-другой, там и элита. На любой вкус и цвет. Неужели вам не очевидно, вы ведь образованный человек: Россия больна не дефицитом элит. А дефицитом гражданственности. Людям нужно привить чувство страны, научить их тому, что страна такая, какие мы. Никакая элита не заменит чернового гражданского труда.

— Ну, довольно утопий! Для либеральных игр достаточно других мест, более к тому приспособленных. Хватит, с Россией поиграли достаточно.

Заранее подготовленные и даже отрепетированные перед зеркалом фразы давались Мальникову нелегко: про отжившие стереотипы мышления, про здоровье коллектива, про ответственность и командный дух. Но Александр Иванович выслушал Мальникова с легкой полуулыбкой на лице, как если бы тот рассказывал сущую чепуху, выслушивать которую скучно, но нужно — согласно должностной инструкции. Рассеянный вид безопасника сбивал Мальникова с толку. Хотелось остановиться и спросить:

— А что, собственно, ты так смотришь? Прошляпил торчка, а теперь смотришь…

Взять пакетик со стола, потрясти перед его чекистским носом.

Вообще Мальников во время этого разговора чувствовал себя так, будто он ненароком переселился в тело Тани-уборщицы и докучает самому себе, временно расквартировавшемуся в теле Александра Ивановича.

— Поэтому он и ночной буфет себе потребовал, — закончил Мальников свой доклад. — После курева, говорят, аппетит зверский. Так говорят.

Потянулась гнусная пауза.

— Вы не курите? — рассеяно спросил Александр Иванович, когда Мальников закончил, и, поймав его недоумевающий взгляд, энергично замахал руками. — Нет-нет, я про сигареты. Ха-ха. Про табак!

— Не курю, — отрезал Мальников и засобирался. — Пойду. Сегодня большое меню…

— Не курите? Молодец, молодец. А я, увы, никак. Пытался бросить много раз. И никак.

Беседа вышла скомканной — а он так нервничал, репетировал…

— Да посидите еще, — как-то суетливо, по-стариковски стал уговаривать Александр Иванович. — Может, чайку? Куда вы сразу?

Мальникова окончательно захлестнуло разочарование. Он понял, что перед ним какой-то поддельный безопасник. Не чекист. Обычный предпенсионный старикашка — ветхий, беззубый, живущий грезами о почетных проводах, состоящий в сложных затяжных отношениях с какой-нибудь хронической болезнью. Оболочка. Человек опустевший. В тумбочке у него свои тайные припасы: таблетки, порошки, книга Геннадия Малахова с автографом автора. Несколько раз в день, в рекламных паузах сериалов, ему звонит героически молодящаяся, ни дня в своей жизни не работавшая жена: “Как чувствуешь себя? Лекарства принял?”. И он, если рядом кто-то есть, отвечает рубленым командирским голосом: “Все, Люся, мне некогда. Работа”. Он ревниво отслеживает новости про своих коллег-одногодок: кто уже ушел, кто еще держится. С наработанной годами скрупулезностью он исполняет спускаемые сверху предписания. Но жутко раздражается, сталкиваясь с чем-то, что требует принятия самостоятельного решения.

— Или вам кофе?

— Нет, спасибо, — Мальников встал, придвинул стул, на котором сидел, вплотную к столу. — Много работы.

И пошел к двери.

— А смешно получилось, как я вас спросил: “Вы курите?” — рассмеялся Александр Иванович вдогонку Мальникову.

Вечером снова устроился в совещалке. В гостиной было пусто. Слушать Юрку не хотелось. Посидел минут двадцать и отправился в номер.

Лифт в западном крыле оказался отключен. Их отключали по очереди в профилактических целях. Можно было пройти по коридору до другого лифта. Но Мальников вспомнил, что по окончании “Национального лидера” решил заняться фитнесом. В качестве подготовки неплохо бы побольше двигаться. И он отправился пешком.

Телецентр успел опустеть. В “стекляшке” операторской дежурный играл по Сети в “Новый Сталинград”. Перед входом в “жилую” зону охранник читал толстенный роман с кистенем и лаптями на обложке. Спустившись на первый этаж, Мальников свернул в узкий коридорчик, ведущий к душевым, которые примыкали к здешнему спортзалу. Возле сауны чуть не поскользнулся на влажной плитке. Схватился за ручку и тут же почувствовал, что кто-то толкает дверь с другой стороны. Он отступил, дверь открылась, из сауны вышла Таня. Мальников едва не выругался: всюду она… вот свет клином сошелся…

— Ой, Петр Валентинович! Не стукнула?

Стряхнув мокрые волосы набок, Таня шагнула в коридорчик.

— Не стукнули, — буркнул Мальников и собирался поскорее пройти дальше.

Но Таня стояла так, что обойти ее можно было, лишь вплотную прижавшись спиной к стене.

— Напарилась, прям не могу…

Махровый халат был запахнут небрежно, глубоко открывая ложбинку между грудей. Раскрасневшихся плотных грудей. В прорези брезентовых банных тапок выглядывали пальцы, удивившие Мальникова своей миниатюрностью и ухоженностью.

— Фух, здорово!

Таня склонила голову, двумя движениями скрутила волосы в жгут и выпрямилась. Халат распахнулся еще глубже.

— Спать, Петр Валентинович?

Таня согнула ногу, в разрез халата высунулось колено.

— Спать.

Пояс пополз, полы халата начали расползаться…

— Да что вы себе позволяете?! — закричал он.

В тесном коридоре собственный голос резко шарахнул по ушам.

— Что вы… А?!

Не обращая внимания ни на его крик, ни на распахнувшийся халат, Таня сделала веселые круглые глаза:

— Что?

— Что — “что”?! — выпалил Мальников. — Что, говорю, вы позволяете себе?

— Что позволяю? — она смеялась уже открыто — тихо, почти беззвучно.

Грудь у нее была отменна. Два сочных, слегка курносых, плода. Мальникову свело скулы от желания запихнуть эти плоды себе в рот.

Дальше все случилось само собой.

Дверь в сауну никак не хотела закрываться. Мальников плотно ее прикрывал, но каждый раз, неловко отнимая руку, сам же отпирал локтем.

— Ооой! Умора! — заливалась Татьяна. — Я сейчас от смеха кончу!

Разобравшись с дверью, Мальников ринулся к топчану, на котором уже разлеглась хохочущая Таня.

— Вот ты смешной. Ну, смешной. “Что вы себе позволяете, — передразнивала она. — Что позволяете…”.

Шоу приближалось к финалу. Участников всего двое: Авдеев и Суроватов. Один, насколько понимал Мальников, — русский националист, другой — за свободы и все такое. Участников-то двое, но на передачи стали приглашать уйму зрителей и всяческих “экспертов”. Телецентр во время выпуска очередного программного блока сделался похож на метро в час пик. Массовка перебивалась платным буфетом и кофейными аппаратами. Люди позначительней — бутербродными столами в пустующих гримерках и в совещалке. Наведывались и совсем уже крупные шишки, которым после эфира предлагался приличный ресторанный стол — и большинство из них от стола не отказывалось. Кухня зашивалась: ее штат оказался не рассчитан на нагрузку финального этапа “Национального лидера”. Пришлось даже в срочном порядке нанять двух дополнительных поваров.

Завертелось на полную.

Антон Григорьевич бросил свои попытки освоить матерщину и ругал монтажников длинными интеллигентными фразами. Монтажники злились, огрызались и просили не мешать им работать. После того как в прямом эфире “ВикиРусь” обвалились зрительские сиденья, да еще в секторе, в котором располагались прибалтийские гости, главреж принялся лично проверять все студийные декорации. По пятам за ним побитым псом следовал Вася, проглядевший некачественную сборку перед роковым эфиром.

Васю почему-то не уволили.

Зато после “конопляного” визита Мальникова в кабинет безопасника Вася перестал подмигивать и шептаться. Между ними повисло удушливое молчанье. Мальников догадался, что Александр Иванович сдал его Васе. Тупой старикашка!

Количество людей, отводящих от Мальникова глаза, достигло критического значения: Брагин, Антон Григорьевич, Вася. Да и безопасник частенько норовил сделать вид, что не заметил его или торопится. Все это злило и огорчало Мальникова — тем более что происходило именно тогда, когда он решил меняться и растить в себе победителя.

Поскольку наиболее напряженные фазы на кухне и в студиях не совпадали, Мальников, любивший в свободную минуту прогуляться по вотчине “смежников”, стал попадать в такие трудовые вихри, по сравнению с которыми срочное приготовление десяти блюд могло показаться чайной церемонией.

— Вторая камера этот план не возьмет! Сверху дотягивай!

— Депутат не приедет! Партийный запрет! Ищи кого-нибудь на замену.

— Неадекватным микрофон больше не давайте! Лично ответите! И как только их кастинг пропускает! Своих, что ли, не хватает, нормальных?

Несколько раз в разгар подготовительных работ Антону Григорьевичу звонили на “домашний” мобильник. Он нажимал на кнопку ответа, бросал в трубку: “Сейчас” и, зажав ее в руке, уносил куда-нибудь в сторонку, подальше от посторонних. Мальников не слышал того, что говорил главреж. Но по мимике, выражавшей крайнюю степень злобного беспокойства, по этим колюще-рубящим, мучительно ковыряющим воздух жестам понимал: звонят оттуда, из квартиры, в которой живут две женщины и кошка.

Горькие раздумья о Владе сменились игривой легкомысленностью, которая подхватила и увлекла прочь от меланхолических болот. Сложена Татьяна была не идеально — плечи широковаты, ноги могли бы быть подлинней, и Мальникову не нравился ее неаккуратный, мятый какой-то пупок — зато темперамента в этом сосуде было налито по самое горло. Освобожденное от комбинезона уборщицы, ее несовершенное, но пылкое тело излучало бесконечный праздник вожделения, в который можно было вбегать запросто, без всякой подготовки. “Погорячее Влады”, — эту назойливую мысль, полную простецкой мстительности, Мальников поначалу отгонял, но потом позволил и ей тихонько вертеться на краю сознания.

Они лежали в его номере. Таня листала большой цветастый журнал. Время от времени фыркала или улыбалась, цокала языком, сопела, посмеивалась — словом, поддерживала с журналом весьма напряженный разговор. Даже страницы переворачивала по-разному: одну аккуратно, другую презрительно.

Мальников невольно отвлекался на некоторые журнальные картинки, но по большей части разглядывал голую Таню.

Наутро после приключения в сауне он был полон решимости все оборвать. На возможные претензии Татьяны приготовился ответить язвительно: “А с чего вы взяли, что продолжение следует?”. Но Таня, не дождавшись продолжения, нагрянула к нему в номер сама — в том самом махровом халате, под которым на этот раз обнаружились черные шелковые чулки. Продолжение последовало немедленно и без лишних слов. Теперь на свой “военно-полевой” мезальянс Мальников отводил себе времени ровно восемь дней — столько, сколько оставалось до завершения их контрактов на этом шоу.

Связь с уборщицей он намеревался сохранить в тайне. Взял слово с Татьяны, что при встречах на людях она будет воздерживаться от откровенных проявлений и не станет ни с кем про него болтать. Таня заверила, что она не из болтливых, чему Мальников, впрочем, ничуть не поверил: так и видел ее с мобильником возле уха докладывающей последнюю сводку подруге. Относительно того, расскажет ли он Юре, сам Мальников пока не принял решения.

Спонтанный первый раз в предбаннике сауны очень его беспокоил. Он опасался, что там могла быть установлена скрытая камера. Безопасниками. В целях контроля. Или хохмы ради.

Зато к интрижке с уборщицей Таней прилагался небольшой бонус. Теперь Мальников знал, в чем состояла проблема повара Брагина: Брагин был влюблен в Татьяну. С первого дня “Национального лидера”. С первого взгляда. Страстно. Пытался добиться ее расположения, но Татьяна ему отказала, заявив, что сердце ее бездельно принадлежит Петру Валентиновичу Мальникову. Антипатия к Брагину исчезла. Мальникову даже стала приятна его компания. Он даже попенял себе за то, что чуть было его не уволил.

Боссы хоть и продолжали запираться в совещалке до поздней ночи, ужинов больше не заказывали. По нескольку раз просили подать кофе, но мини-пирожные, которые Мальников регулярно поставлял на эти собрания, оставались почти нетронутыми — так, съедят штучек пять. Часто вызывали к себе Антона Григорьевича, но до конца посиделок его не оставляли — отсылали.

Кофе начальству носили по очереди Костя и новенькая Люда: Мальников ввел для них поздние дежурства на случай приезда начальства. Готовился к протесту с их стороны: все-таки дежурства не были предусмотрены, но никакого протеста не последовало. Мальникова это обрадовало: внутренний начальник явно набирал вес.

Впервые на утренней летучке присутствовал Чалеев. Ничего существенного не сказал — про ответственность перед страной, про то, что исхода “Национального лидера” ждут миллионы, и всякое такое.

Столкнулся в лифте с Александром Ивановичем. Поздоровались, встали рядышком.

— Переживаете, что я Васю не турнул? — тихонько спросил безопасник.

Мальников еле сдержался, чтобы не огрызнуться в ответ.

— Что вы, — сказал он, натянуто улыбаясь. — Мне-то что? Я ведь так, для пользы дела.

— Ну да, ну да, — загадочно улыбнулся безопасник. — Вам-то действительно — ни холодно ни жарко… Знаете, я вам так скажу: терпимей надо быть друг к другу, терпимей.

— Как скажете, Александр Иванович…

Когда лифт остановился на втором, безопасник вышел вместе с Мальниковым и, подхватив его под руку, мягко увлек в залитую дневным светом выемку стеклянного фонаря, нависающего над парковкой.

— Вам, возможно, странно слышать такое от меня, — продолжил Александр Иванович начатый разговор. — Но я сейчас говорю от себя лично, не для протокола. Понимаете? И только применительно к проекту. С учетом всех нюансов. Конечно, плохо курить травку на такой ответственной работе. Ее вообще плохо курить. Даже противозаконно. Но я поговорил с Василием Леонидовичем, он обещал бросить. Наш сотрудник проверяет его теперь каждый вечер…

Александр Иванович отпустил наконец локоть Мальникова.

— Я так поставлю вопрос. Где бы мы искали ему замену? А, Петр Валентинович? На переправе, как вы помните, коней не меняют. А если копнуть, — безопасник пожал плечами, — то найти что-нибудь можно на каждого. Уж вы мне поверьте.

У Мальникова засосало под ложечкой. Неужели все-таки камеры? В предбаннике?

Триумф легкомысленности был недолгим. Воспоминания о Владе снова мучили Мальникова. Она была повсюду. Стоило задуматься о чем-то выходившем за пределы телецентра — сегодняшнем меню, списке необходимых продуктов, поведении здешних людишек, — и вот он уже изловлен, схвачен, с ног до головы опутан Владой, и внутри не осталось ничего, кроме детской наивной растерянности: ой, как же так, неужели со мной приключилось плохое? Почему-то чем дальше, тем сложнее становилось выбраться из этих сетей. Потребность в разговоре с Юрой была острейшая.

Пытался дозвониться ему три дня подряд. Собирался завести разговор о том о сем, о погоде, о “Национальном лидере” — а там уж как получится, но постараться вырулить на главное. По телефону о Владе они с Юрой никогда еще не беседовали. Но друг должен понять и прийти на помощь. Он так виртуозно умел доказать: Влада — не та, Влада — тупик, фатальная несовместимость, “Стой! Опасно для жизни”.

Таня не спасала. Таня была не в счет. К тому же после неприятной фразы: “Уж вы мне поверьте”, которой безопасник закончил свой монолог о необходимости проявлять терпимость на “Национальном лидере”, у Мальникова с Таней начались печальные мужские сбои. Приходилось оправдываться большой загруженностью, стрессом. В ответ Таня принималась перечислять, сколько всего за последние дни добавилось ей: декорации меняют каждый день, а это каждый раз большая уборка, в совещалке жуть, кто-то засандалил стулом в шкаф, да еще два туалета ей сбагрили и уличную курилку. Несколько раз, когда все же удавалось настроиться, Мальников позволял себе прибегнуть к подменным фантазиям, вообразить Владу на месте Тани — но рецепт не отличался надежностью: в самые ответственные минуты Татьяна бывала болтлива, как футбольный комментатор.

Мальников звонил Юре на домашний, звонил на мобильный. Тот не отвечал. Иногда мобильник оказывался отключен. Это нагоняло на Мальникова тягостные раздумья: не случилось ли чего? Однажды звонок на домашний телефон увенчался относительным успехом — в трубке раздался женский голос. Сонный — несмотря на то, что Мальников звонил в два часа дня. Мальников засомневался, туда ли попал, но все же попросил пригласить к телефону Юру.

— Юру? — испуганно переспросила женщина, и раздались короткие гудки.

Мальников перезвонил, но трубку больше не брали.

По всем каналам — “Национальный лидер”. Перестал даже в сеть выходить: там то же самое.

Телефон зазвонил в 7:40. Незнакомый номер. Мальников почувствовал недоброе и трубку взял не сразу. Но звонивший был настойчив. Когда вызов прервался, он позвонил еще раз.

— Алло.

— Петр Валентинович, извините за ранний звонок. Но вам все равно скоро вставать.

Звонил Антон Григорьевич. К удивлению Мальникова, главреж вызвал его к себе в кабинет. Просил поторопиться.

— Хорошо, — ответил Мальников. — Сейчас побреюсь…

— Лучше без церемоний, небритым.

При виде главрежа предчувствия только усилились. Антон Григорьевич заметно волновался. Рыскал взглядом по кабинету, гонял бессмысленно руки по столу. Таким его Мальников еще не видел.

— У нас некоторые изменения, — вздохнул Антон Григорьевич. — Решено провести финал в декорациях, выдержанных в традиционном русском стиле.

— Под избу, что ли, оформите?

Главреж посмотрел на Мальникова удивленно.

— Нет, не под избу, — неуверенно ответил он. — В таком, знаете, державном стиле… Мы ведь в России живем, поэтому… Да. Но это вам не очень должно быть интересно.

“Не тяготится ли и он демократическим этикетом? — думал Мальников. — Сам же приглашал — без церемоний. А тут вдруг пошел кругами. Мог бы и врезать. В лоб. Без обиняков. Если есть за что”.

— Про декорации — это я так, к слову… Финал ведь будет проходить в режиме нон-стоп — участники постоянно в кадре. Такой, знаете, пристальный последний взгляд на каждого. Кто чего стоит… Впрочем, да, это тоже несколько в сторону.

На столе групповая фотография в массивной рамке. Мальников пригляделся. Так и есть: увядающая красивая тетка с ледяной улыбкой, Антон Григорьевич с улыбкой обворожительно счастливой — и старуха. Та самая. Только лет на сто моложе. Полная жизни. С высокой аккуратной прической, со вздернутой кокетливо бровкой. С массивными бусами на шее. Цветущая и радостная почти как стоящий возле Антон Григорьевич.

— Поскольку финал будет в режиме нон-стоп, — продолжал главреж. — Стол, с которого… за которым финалисты будут закусывать в перерывах, будет тоже в кадре. И вот этот стол решено накрыть исконно русскими блюдами. Традиционными. Не борщи и уха, конечно, а… закуски. Традиционные. Ну, что там… бывает обычно?

— Где?

— Ну, у нас, у русских. Блюда какие? Блины… что там еще… Сейчас сразу в голову не идет…

Плотная петлистая надпись, изящно перечеркнувшая низ фотографии, притягивала взгляд Мальникова. Но пялиться он не решался, а вскользь разглядеть не успевал.

Сошлись на блинах, всяческих пирожках-расстегаях, пуховой бабе, наливашниках и говяжьем языке. Печеные яблоки Антон Григорьевич, подумав, отменил.

— Может, сходите на продовольственный рынок? — задумчиво предложил главреж. — Посмотрите там. Глядишь — идеи появятся. Еще чего-нибудь… такого же исконного, но пооригинальней.

— На рынке?

— А что вас смущает? Я, когда свой фильм готовил, много куда ходил. За натурой. И с большой, знаете, пользой.

“Я профессионал, — мысленно ворчал Мальников, направляясь из кабинета главрежа на кухню. — Не надо рассказывать мне, как исполнять свои обязанности…”.

Неожиданное самодурство Антона Григорьевича, пославшего его на базар “за натурой”, обернулось столь же неожиданным отдыхом от рутины и нервотрепки. Мальников ходил не спеша вдоль рядов. Звонко ловил в ладонь подброшенное яблоко. Хватал за волосатый хвост свеклу. Осторожно, как мочку уха, мял тугие виноградины. Пока ничего не покупал, приценивался. Продавцы отвечали ему охотно, с ходу обещая уступить: признавали в нем покупателя основательного. Солидность Мальникова подтверждал и подчеркивал Брагин, неотступно следовавший за ним с парой объемных плетеных корзин.

— Что, Саша, остался в мясном отделе свежачок? Пойдем-ка глянем, — говорил дружелюбно Мальников, и они шли в мясной, дышать густой атмосферой парного мяса, слушать хряст разрубаемых костей.

Под хорошее настроение Мальников прихватил много чего выходившего за рамки оговоренного “русского” меню. Взял груш, домашнего сыра, кусок баранины для плова. Торгуясь с продавщицей насчет говяжьего языка — а на рынке он торговался всегда, рассматривая это как сопутствующее развлечение — Мальников упомянул, что покупает для финала “Национального лидера”. Краснощекая женщина лет пятидесяти, которая до этого бойко уверяла его, что такого сочного языка он на рынке не найдет, в ответ пожала плечами и положила язык обратно на прилавок. Сочла, видимо, за шутку.

Брагин, тащивший заполненные доверху корзины, устало засопел, и Мальников — так уж и быть — решил пропустить отдел солений и специй.

Уже на выходе из рынка, в самом углу, между банными вениками и подсолнечным жмыхом, заметил крошечного мужичка в засаленном ватнике и армейских кирзовых сапогах. Закинув ногу на ногу, мужичок сидел на фанерном коробе под знаком “Курить запрещено” и задумчиво курил. За спиной его, на высоком прилавке стояли пластиковые бутылки, наполненные мутной белесой жидкостью. Прислоненная к бутылкам картонка гласила: “Сок березовый высшего сорта, без ГМО”. Мальников азартно крякнул.

— Ваш сок? — поинтересовался он у мужика.

— Ну, — промычал тот, не глядя на Мальникова.

— Почем?

— Пятьдесят рублей.

— Пятьдесят?

— За литр.

— Свежий?

— Ну.

Возле грибного прилавка показался администратор рынка. Торговец березовым соком в две мощных затяжки докурил сигарету, бросил окурок себе под ноги и поднялся.

— Сок отличный, — сказал он и прицельно сплюнул на окурок. — Бери, не пожалеешь. — Теперь он был готов проявить к Мальникову должное внимание: перекур закончился. — Только утром набрали. Первый сорт.

— Где набирали, говорите?

— Да вон, — качнулся всем корпусом в направлении выхода. — В роще.

— В какой роще?

— Да в какой, — мужичок пожал плечами. — В роще. Возле нашего дома. Недалеко здесь.

— Как называется?

Мужичок уставился на него испуганно.

— Сок называется, как еще…

— Да нет. Роща, говорю, как называется?

— Как… Да никак. Роща и роща.

— Тут что, березовая роща есть?

Мужик устало сплюнул.

— Тебе сок нужен, нет?

— Да вот, думаю.

— Бери, че. Это ж не какое-нибудь там пойло буржуйское. Свое, природное! Экологический продукт.

— Свежий, говорите?

— Ну.

“Будет вам исконное, — думал Мальников, расплачиваясь с мужичком. — Исконное, да пооригинальней. Березовый будет вам компот”.

На время финала в студии соорудили интерьер, в котором с неожиданной гармонией переплелись дворец и актовый зал: золоченые витые узоры огибали широкие волнистые плоскости, выкрашенные в государственный триколор, барельефы, изображающие людей труда, разделяли медальоны с профилями царей и полководцев.

В ночь перед финалом только что установленные декорации зачем-то стали менять.

До самого утра со стороны студии неслись торопливые нервные звуки. Бурлила работа. Стучали, скрипели, хлопали дверьми, швыряли с размаху — то звонкий металл, то басовитый пластик. Визжали-захлебывались шуруповерты. Десятки людей бежали, шли, перекрикивались, матюкались, выясняли, где туалет. В общем, как только не терзали хрупкое ночное пространство. Погруженному в мучительное полузабытье Мальникову начинали грезиться лихие революционные матросы, занятые лихим революционным делом. Он задремывал — и тут же оказывался втянут в какой-то дурной неуютный сюжет. Там, откуда накатывает шум, матросня скрупулезно экспроприирует его квартиру: вычищают все до последней безделицы, до последнего стула. Летает пыль, матросы пронзительно чихают, превращая каждый чих в неприличное слово. Между ними идет игра: кто сделает это громче и отчетливей. Время от времени кто-нибудь из них принимается рассказывать анекдот, в конце которого звучат раскаты молодецкого хохота. Возле стены — тетка с надменной улыбкой. Стоит, вытянувшись в струнку, будто на посту у боевого знамени. В середине комнаты старуха в кресле-качалке, щурится в пол.

— Всем вниз! — кричит Антон Григорьевич, поправляя на плечах бушлат, наброшенный поверх модной сиреневой водолазки. — Всем вниз!

Сон рассыпается. Топот ног, стуки и скрипы.

— Заколебали, — вздыхает Мальников и переворачивается на бок.

Рядом лежит Татьяна. Зевнув, она тянется к Мальникову.

— Таня!

— Все равно не спим…

Он ловит ее руку, вытаскивает поверх одеяла. Таня зевает и поворачивается к нему спиной.

Вечером пришел, а в номере она. Возлежит в розовом пеньюаре, на тумбочке шампанское, плитка шоколада и коньячные тюльпанные бокалы. Оказывается, уборщицы могут беспрепятственно получать на посту охраны дубликаты электронных ключей.

— Сюрпрайз, дорогой.

Отделаться от нее Мальников не сумел. Попытался объяснить, что завтра у него ответственный день, но она отмахнулась — мол, у всех ответственный, ей вообще в полпятого вставать, убирать после монтажников.

— Финал все-таки, — игриво заметила Татьяна. — Потом уж здесь спокойно не получится…

Вконец измотанный Мальников чуть было не раскричался, так его возмутило это ее “здесь”, подтверждавшее опасения о том, что у Тани на него долгосрочные планы. Но тут Мальников вспомнил, что возвращаться в свой номер ей придется через центральный коридор, по которому между студией и холлом мечутся толпы теле-народа. Чревато. Посреди ночи, в розовом пеньюаре… И Мальников смирился: сюрпрайз так сюрпрайз.

После навязанных плотских утех, постыдно вялых и сбивчивых, на душе было гаденько. В животе бурчало. Возможно, от дрожжевого ростовского шампанского, которым угощала его Татьяна. Не исключалось и влияние березового компота, относительно которого у Мальникова были серьезные сомнения. Заработался, попробовал его поздно, перед самым уходом из кухни. Вкус был приемлемый: сладенько, слегка вяжет. Но Мальникову показалось, что на экзотическое березовое питье его чуткий желудочно-кишечный тракт отреагировал крайне настороженно. Увы, поскольку сразу вслед за компотом последовало Татьянино псевдошампанское, определить, какой из двух напитков в ответе за намечающийся шторм, было теперь невозможно. В конце концов, причина могла быть в смешивании посконного и поддельного, рассудил Мальников и решил забить. Тем более что заменить компот все равно было нечем.

Уснуть посчастливилось под утро, когда декорации были собраны. Стихли шуруповерты, опустели коридоры — и Мальников провалился в нежную пустоту без хамских матросских снов.

Проспал, разумеется. Хорошо хоть летучку отменили. Будильника он не услышал, звонка Эльвиры тоже. Когда уже начали накрывать столы, прибежала Юля и принялась тарабанить в дверь:

— Петр Валентинович, там уже начальство съезжается!

На кухне все завертелось и без его присутствия. Брагин высыпал рис для плова. Из пекарни уже привезли выпечку.

В студии его ждал очередной сюрпрайз: процессом подготовки к эфиру командовал Вася.

Еще на подходе, услышав его хриплый голос, втолковывавший осветителю, каким именно должно быть переключение на рекламной паузе, Мальников понял: что-то не так. До сих пор подготовкой студий к эфиру командовал Антон Григорьевич. “Заболел”, — была первая мысль Мальникова. Но в памяти завертелись обрывки вчерашнего дня… Пронзительный крик Чалеева, раздавшийся из недавно оформленной в русском стиле студии: “Это еще что за х…ня?!” — Мальников выглянул на этот крик, и перед носом у него проскочил Вася — судя по всему, спешивший укрыться от Чалеева в безопасном месте. Не сумев сдержать любопытство, Мальников дошел до студий и увидел, как Чалеев медленно, с угрозой поворачивается к побелевшему главрежу. На плече у генерального болталась небольшая дорожная сумка с бумажным колечком “Ручная кладь”. Чуть позже в закутке перед входом в хозяйственный отсек Мальников заметил троих операторов в компании малознакомого ему человека, кажется, рекламщика. Компания темпераментно перешептывалась — даже как будто скандалила шепотом. Обрывки склеились в цельную картинку. “Неужели Антона сняли?” — от неожиданного прозрения у Мальникова засосало под ложечкой.

— Антона что, сняли? — спросил он у проходившего мимо охранника.

Тот ответил неприветливым взглядом.

— А хрен его знает. Вроде сняли.

“Черт вас всех побери, — думал Мальников, рассеянно ступая вдоль тонких раздвижных щитов, отделявших его от Васи, который уже успел переключиться на реквизиторов, выложивших куда-то листы не того оттенка. — Мозги с вами вывихнешь. И как только все это держится?”.

Дошел до просвета, оставленного для телекамеры, заглянул в студию.

Декорирована она была на редкость эклектично. В левой части — прямоугольник паркета, на котором стоял покрытый зеленым бархатом стол с графином, стаканом и массивным пресс-папье. Справа — плоское овальное возвышение, увенчанное затейливой пластиковой конструкцией, в которой стол можно было узнать разве что по планшетнику, выложенному на ее горизонтальной плоскости. За всем этим размахнулись широкие мраморные ступени, порядком побитые. В верху ступеней и прямо перед ними торчали и лежали обломки коринфских колонн разной длины и сохранности. К каждому из этих трех сегментов примыкали оформленные в соответствующем стиле места для зрителей: зал с откидными стульями, зал, утыканный гладкими разноцветными штырями, чрезвычайно похожий на резиновый коврик великанских размеров, кусок желтоватой утоптанной земли, обрамленный плетеным забором. В центре этого противоречивого пространства на одном из штырей, который под водрузившимися на него ягодицами расплющился, превратившись в рояльный стул, сидел Вася и, задрав голову, кричал в рацию:

— Ярче, мать твою! Ярче! А тут темнее!

Выходя из лифта, споткнулся о вытянувшийся поперек прохода шланг пылесоса. Чуть не упал. Пнул шланг ногой, закричал:

— Убиться ж можно! Понабирают дур по объявлению!

Из коридора выглянула Таня.

— Раскидала тут! Не пройти, не проехать!

Мальников махнул на Татьяну рукой и припустил в сторону кухни.

Финал был распланирован на шесть часов эфира. Шесть часов кряду претенденты в политики будут отвечать на вопросы народа — активистов и знатоков, отобранных на интернет-форуме “Национального лидера”.

Дел на кухне не было никаких. Включив для конспирации телевизор, Мальников заперся в своем кабинетике. Слышал, задремывая:

— Но это хаос! Распад!

— Это путь к порядку.

— Даже если так, это порядок в пределах Садового кольца. Какие же вы националисты и патриоты, если вы готовы разбазарить то, что собрано поколениями ваших предков? Не вами, простите, собрано! Не вами!

— Вот уж с больной головы на здоровую! Скажите, вы и вправду не замечаете, что ваша многоумная говорильня завела ваш народ в тупик? Знаете, хочется вам сказать: проще лицо, господа, проще. Идет соревнование народов. Идет со времен Адама и ни на секунду не прекращалось. Я говорю не о войнах — это частности. Но мы соревнуемся. В этом — суть мировой истории. Все остальное — сопливый бред. Хотите, чтобы на нашей земле умолк наш язык, — продолжайте болтать про диалог культур. Я в этом смысле предпочитаю монолог. Внятный русский монолог. Чем вы недовольны?

Монолог.

Ответный монолог.

Аплодисменты.

Монолог.

Язвительный ответный монолог.

Адам.

Голова.

Суть.

Проще лицо!

Соревнование.

Проснулся от того, что кто-то гремел на кухне кастрюлями. На экране — рекламная пауза. В нижней половине — ролик о будущих победах наших легкоатлетов на новом, почти достроенном стадионе. В верхней — финалисты “Национального лидера” отправляются на перекус. Стол с едой расположился за “древней Грецией”. Акрополь наглухо отделили щитами с логотипом шоу. Стол разделили на две части: на одном конце — общеевропейские бутерброды и салаты, на другом — русская кухня. На самом видном месте — березовый компот в массивной березовой кадке. Реквизиторы постарались, раздобыли за ночь. Из кадки торчит изогнутая ручка резного черпака, покачивается.

В животе у Мальникова булькнуло.

И как раз в этот момент из-за двери донесся совсем уж бесцеремонный стук и грохот. Мальников открыл дверь. В малой кухне для десертов и вип-меню, куда выходила дверь его кабинета, было пусто. В дальнем углу большой кухни, возле мойки, заставленной мытыми кастрюлями, стояли Брагин и Татьяна. Таня молчала, потупившись — не хватало только косы, кончик которой она могла бы теребить, и скромного ситцевого платочка, сползающего на понурые плечи. На лице ее, впрочем, играла усмешка, нисколько не соответствующая угловатой застенчивой позе. Было очевидно, что Таня молчала вовсе не потому, что поддавалась натиску Брагина, который пылко ей что-то доказывал, жестикулируя и даже как будто притопывая ногой — и время от времени, размахнувшись слишком широко, задевал рукой кастрюли.

Мальников прикрыл дверь и устало зажмурился.

— Засада какая…

Таня с Брагиным простояли на кухне не меньше получаса.

В ту самую минуту, когда Мальников зашел в кабинку туалета, заиграл мобильник: Юра. Мальников колебался — отвечать ли. Звонок пришелся совсем не ко времени. Но Юра мог снова пропасть, отключить телефон, не ответить на вызов. Вся эта загадочная канитель успела порядком раздразнить Мальникова.

— А, пропащий. Привет.

Мальников вышел из туалета, встал в тусклом проходе.

— Слушай, Петь, ты же не обижаешься, что я так… ну, пропал? Не обижайся.

— Что случилось-то? То отключено, то трубку не берешь.

— Да тут у меня, — было слышно, как Юра заулыбался, прямо-таки расплылся в улыбке. — В общем, загулял я малеха.

— Я даже волноваться начал. Мог бы хоть эсэмэску…

— Ну, старик! Не обижайся, правда. Ну, загулял!

Стало быть, сонная женщина возникла не по ошибке, отметил Мальников. Дозвонился он тогда правильно.

— Звонил на домашний, какая-то фрау трубку брала. Почему ты хотя бы тогда не ответил? — спросил Мальников и почувствовал внутри неприятный холодок: обида, от которой только что отговаривал его Юра, прибывала стремительно.

— Когда не ответил? А, тогда! — Юра рассмеялся. — Да она сразу трубку бросила и провод выдернула.

Мальников молчал, и Юра посмеялся еще немного, как бы в продолжение темы.

В коридоре послышались шаги — кто-то бежал по лестнице.

— Куда же вы?!

В туалетный аппендикс нырнул Суроватов. Бросил на Мальникова свирепый взгляд, резким рывком распахнул дверь и скрылся в туалете. Стрекоча механизмом доводчика, дверь медленно затворилась. На углу, в ярко освещенном коридоре, стоял недавно повышенный до помрежа реквизитор Сергей и полными отчаянья глазами смотрел на Мальникова.

— Алло! Алло! Сам куда пропал? — разрывался Юра в мальниковском телефоне.

— Да. Да, — отозвался Мальников. — Сейчас. Помешали немного. — Он вышел из аппендикса. — Сейчас…

Проходя мимо Сережи, заметил, что тот сжимает в руке стакан с водой.

— Алло, Петя, ты где?

Мальников устроился в конце коридора, где пупыри на стенах, собранные в строгие пятиугольники, изображали структуру графена (на этом этаже располагались студии, занятые научной документалистикой).

— Юра, — как можно непринужденней сказал он в трубку. — Что за история? Ты что… познакомился с кем-то?

— Ну, как сказать… не то чтобы, — Юра понизил голос, но при этом приблизил трубку ко рту, так что его голос зазвучал отчетливей. — Соседка моя. Светка. С третьего этажа. Актриса — ну, ты должен помнить. С Табаковым играла. Мы с ней время от времени зажигаем. Сколько… да пару лет уже… Она тут вроде как с мужем собралась разводиться. Вроде как ушла от него. А уходить-то некуда. Подруга, к которой она собиралась перебраться, оказалась в отъезде, на гастролях. Ну и залегла у меня, прямо над головой у мужа. Она вся нервная, дергается. Рвется в гостиницу. Наши отношения ее, оказывается, угнетают. А меня, сам понимаешь, совсем даже наоборот. Не угнетают. Второй год бабы урывками… Светка вот, ну, и так, по мелочи. В общем, со сменщиком подменился. Когда еще выпадет… На звонки не отвечаю, телевизор не включаю. Дело тонкое, старик, ты должен понимать. Таких просто так не удержишь. С ними покочевряжиться надо. Экспрессия, сценография, нерв…

— Понимаю, как же.

— Так что, в загуле я был. Не обижайся. В тот раз, когда ты дозвонился, это она телефон включала, подругу пыталась вызвонить. Поговорила, тут ты позвонил. Она по запарке трубку схватила, а потом перепугалась, что муж выследил, подослал кого-то.

— Понимаю.

— Ну, заладил. Как у тебя дела-то? Как там “Национальный лидер”? Скоро конец?

Обида успела вызреть. Юра стал настолько чужим, что, слушая, как он изо всех сил старается его растормошить, Мальников раздраженно морщил нос: экий навязчивый тип!

— Сегодня, — с прохладцей ответил Мальников. — Последний день.

— Ну, а сам как? Не утонул в своей депрессии, взаперти-то?

— Да нормально. Нормально. Ладно, Юр, — Мальников стал закруглять беседу, — мне бежать нужно. Работа.

Они попрощались, договорившись, что Мальников позвонит, как только вернется домой — но, нажимая на “отбой”, он точно знал, что не позвонит Юре больше никогда. Дружба кончена. Точка. Как отрезало. Нет как не было друга по имени Юра — психотерапевта, переквалифицировавшегося в кладовщики. И долго еще будет точить обида: обиды, нанесенные друзьями, всегда самые долгие. Юра — тот самый Юра, перед которым распахивал настежь душу, которому рассказывал про Владу самое потаенное — все это время скрывал от него свою актрису Светку. С третьего этажа. Зажигал с ней, видите ли, но другу не рассказал. Секрет. Приходил в гости, возможно, после свиданий с ней, усаживался в кресло. Они пили пиво и углублялись в хрустальный мир по имени Влада… и Юра разгуливал по этому миру, как когда-то по своему кабинету в поликлинике, и брал, что хотел, руками, вертел так и эдак, громко говорил, иногда даже смеялся… И ни слова о Свете. Мальников чувствовал себя так, будто только что узнал наверняка: да, скрытые видеокамеры были. Везде.

Отдельная, совсем уж неперевариваемая досада проистекала от этого оскорбительного, карикатурного совпадения: Юркин загул с актрисой Светой случился одновременно с появлением в его собственной постели уборщицы Тани.

Мальников морщился все сильней и сильней.

— Виктор Борисович! — послышался за спиной голос новоиспеченного помрежа Сережи. — Быстрее!

— Дурак беспардонный! — закричал Суроватов. — Ты бы еще на очко со мной полез!

Мальников оглянулся.

Суроватов стоял, уперев руки в бедра и слегка согнувшись — видимо, березовый компот терзал его организм не на шутку. На шее у Сережи болталось переговорное устройство, из которого лилась отборная брань вперемежку с вопросами: “Вы где? Почему не отвечаешь? Куда ты пропал?”. Сергей раскинул руки — в правой был стакан с водой — и робко пытался заступить Суроватову дорогу, словно пытаясь загнать его в нужном направлении: назад давай, к лестнице, к студии, хороший мой, к эфиру.

— Терпите, ну пожалуйста. Мы понимаем, что вам тяжело. Но нужно терпеть. Возьмите себя в руки. Вот, выпейте еще лекарства. Пожалуйста. Вы понимаете, что это — прямой эфир!

Он чуть не плакал, протягивая Суроватову в одной руке таблетку, в другой — стакан. Суроватов взял с его ладони таблетку, бросил в рот, запил, энергично запрокинув голову.

— Ну же, — потянул его Сережа за локоть. — Пожалуйста.

Суроватов стоял задумчивый. Словно к чему-то прислушивался.

— А знаете что, — сказал он. — Шли бы вы все лесом. Остохренели!

Сунул в руку онемевшему Сереже стакан, развернулся и двинулся прямиком к выходу.

— Такой проект! — стонал Сережа. — Такой проект!

Пока домывалась посуда, паковались отходы и наводился всяческий блеск, Мальников, сняв халат и колпак, в просторной шведке, обутый в тапочки, слонялся туда-сюда по кухне, не отдавая поварам никаких распоряжений. В последнем явно не было никакой нужды: все работали слажено, с огоньком. Даже Брагин как будто оживился, мурлыкал себе под нос что-то легкомысленное. Все заметно радовались тому, что шоу завершилось. Завершилась большая трудная работа. Без особых ЧП и проколов. Не считая казуса с березовым компотом. Но никаких проблем для поваров в связи с этим вроде бы не предвиделось: пили двое, пронесло одного. Кухня ни при чем.

Прибираясь, повара устало перекидывались короткими репликами.

— Ты домой? Или заночуешь?

— Как управимся. Хотелось бы домой, конечно.

— Никто из начальничков не припрется? Готовить не заставят?

— Ой, не хотелось бы.

— Слушай, так этот, малахольный, просто встал и вышел? Прямо в эфире?

— А я про что. В эфире. Молча встал, отстегнул микрофон и вышел.

— Ну, чудик.

— Столько всего осталось. И мясное, и гарниры. Аж жалко.

Когда кухня была вычищена и посуда расставлена по местам, повара выстроились перед духовыми шкафами в шеренгу. Брагин за спинами остальных уселся на стол. Поняв по наступившей тишине, что коллектив ждет от него разрешения разойтись, Мальников ушел в свой кабинет, набрал внутренний номер главрежа. Вася, как и предполагалось, оказался там.

— Мы закончили, — сказал Мальников.

— И что? — как-то пришибленно, из далекого далека, отозвался Вася.

— Собираемся расходиться.

— А, ну да. Расходитесь. — Вася помолчал, сказал вдруг: — Старик, может, зайдешь ко мне? Посидим, бутылочку оприходуем. Что-то как-то… в общем, хреново. Приходи.

Мальников почувствовал, как от необъяснимого страха у него вспотели ладони.

— Не могу, — ответил он. — Извини, у меня уже встреча назначена.

— Да? Что ж… ладно тогда. Бывай, шеф-повар. Может, еще свидимся.

— Всего хорошего.

Мягко и бережно, будто боясь, что неосторожный жест может причинить Васе дополнительные страдания, Мальников положил трубку.

— Что ж, это все, — провозгласил он, выйдя на кухню. — “Национальный лидер” окончен. Мы справились, мы молодцы. — Он вспомнил конфуз с Суроватовым. — А слабые желудки некоторых участников — не наша проблема, — добавил, с удовольствием отмечая, что его собственный организм вернулся в физиологическую стабильность, так и не поддавшись бунтарским позывам. — В общем…

Задумался над последней фразой. Хотел сказать “до понедельника”, но решил, что это прозвучит пошлой агиткой — дескать, отдыхайте, товарищи, чтобы потом со свежими силами… “Может, чего-нибудь лично-человеческого?” — размышлял Мальников.

Но тут Эльвира робко зааплодировала, Юля ее поддержала. Мальников развел руками и со скромной улыбкой склонил голову. Хорошо получилось. Как бы признание. Как бы чествование мастера.

Повара потянулись к выходу.

Взгляд Мальникова упал на Брагина. Тот выглядел отрешенным, исполненным сладостного безразличия ко всему происходящему. То ли улыбка тлела в его простоватом лице, не разгораясь и не угасая до конца. То ли гримаса пережитого страдания.

Мальников вспомнил, как смеялся, узнав, что унылый Брагин влюблен в Таню. Как наблюдал за ним, старательно отводящим глаза. Вспомнил, как трогательно выглядел Брагин, разошедшийся во время разговора с Татьяной, как он по-детски дрыгал ногой и махал руками, с грохотом задевая кастрюли. И еще, с особым умилением, вспомнил поход на рынок, когда Брагин — видимо, смирившийся уже с любовной своей неудачей — пыхтел за ним следом, груженный тяжеленными корзинками.

Брагин шел последним. Перед самым выходом Мальников нагнал его. Положил руку ему на спину. Брагин вздрогнул. Жест Мальникова и впрямь был чересчур интимным. Мальников убрал руку, но без малейшего смущения. Внезапная нежность к Брагину одолевала его.

— Ну что, отмучились мы? — приветливо улыбнулся Мальников и почему-то кивнул, будто сам же и ответил за Брагина на свой вопрос.

Кивнул и Брагин.

— Вот ведь работка, — вздохнул Мальников.

Сунул руку во внутренний карман, в котором лежал бумажник. Достал бумажник, не спеша раскрыл, вынул визитку.

— Держи, — протянул он Брагину.

Тот с удивлением взглянул на визитку.

— Бери, чего?

Брагин взял.

— Ты же тут по временному контракту был. Я тоже. Решил здесь не оставаться. Оно того не стоит. Пойду обратно в ресторанные шеф-повара. Предложений достаточно. Отдохну только немного… Если работа нужна будет, звони.

Брагин кивнул еще раз и сунул визитку в задний карман брюк.

Предстояло неприятное: попрощаться с Татьяной.

После того как он наорал на нее из-за брошенного посреди прохода пылесоса, она не позвонила и ни разу не попалась ему на глаза. Обижалась. Звонить ей Мальников тоже не собирался. Предпочитал сделать все просто и грубо, как бы мимоходом. Чтобы вжик — и отрезано. И никаких изматывающих диалогов, никаких Шекспиров с Достоевскими. Во-первых, Татьяна должна понимать: где он и где она. Во-вторых, опыт с Юрой кое-чему научил. Не распахивай душу: ее примут за сарай. Ввалятся, забыв разуться. Натопчут и — до свиданья.

Долго бродил по зданию в поисках Тани. Заглядывал на звук пылесоса то в эфирные студии, то в гримерки, то в аппаратную. Среди встреченных им уборщиц Татьяны не было. Нехотя он отправился к ее номеру. На этаже к радости Мальникова пусто. Дверь заперта на ключ, на стук никто не откликнулся.

Простор и шум проспекта, крупные массы жилого и торгового бетона, фонари, вывески, витрины, окна, автомобильные фары — городская кутерьма будоражила и навевала мысли о неспешной прогулке с каким-нибудь приятным пунктом назначения. Мальников подумал, не отправиться ли ему в какой-нибудь бар — опрокинуть, дабы воспрянуть. Если бы не здоровенная сумка через плечо… Выйдет не прогулка, а турпоход какой-то. На транспорте — вообще не то. Порыв прогуляться и выпить незаметно угас, мысли потянулись дальше, прорастая сквозь неопределенность весеннего вечера в еще более неопределенное, но гораздо более податливое будущее. Перед Мальниковым мелькнули восхитительные наброски: он, в зените успеха — одинокая Влада — случайная встреча, но что бывает вернее таких случайностей…

Татьяна окликнула его со стороны служебного выхода.

Мальников вздрогнул, как недавно вздрогнул Брагин от его ладони. Остался стоять на месте. Скомандовал себе сохранять неприступность. “Нужно просто и грубо. Просто и грубо”.

Как и у Мальникова, на плече у Татьяны висела спортивная сумка. Таня пошла к нему вразвалочку, четко постукивая каблуками. Большие пальцы заправлены в поясные петли, остальные лежат на покачивающихся бедрах, мягко похлопывают по ним при ходьбе. Вся — как пригласительная открытка. Короткие обтягивающие джинсы, обтягивающая майка с открытыми плечами — розовая, с красными стразами, расположенными в виде язычков пламени. С сумки лошадиным хвостом свешивается бирюзовое кашне. Над Таней успел потрудиться искусный парикмахер: прическа, весьма удачно уточнив абрис головы, была исполнена филигранной небрежности.

— Освободился?

Ответа дожидаться не стала.

— И я недавно. Решила посидеть тут, подышать. Упарилась, не могу… А тут хорошо. Воздух…

Потянулась, отведя плечи далеко назад. Тонкий трикотаж туго облил грудь, проступили соски. Эти соски проткнули неприступность Мальникова, как пистолетные пули протыкают бумагу мишени.

— Что скажешь? — с игривым намеком спросила Татьяна. — Есть идеи?

Мальников пожал плечами.

— Может… в гости пригласишь? — протянула она с улыбкой столь же филигранно небрежной, как ее прическа. — Я, конечно, не напрашиваюсь…

Она поправила ремешок сумки, отчего соски проделали трюк с трикотажем еще раз. Пристально посмотрела на губы Мальникова, будто собиралась прочитать ответ по губам.

— Можно и ко мне, — продолжала Татьяна. — Но у меня папа-мама… Но можно и ко мне. Они воспитанные, не помешают.

“Ну что ж, — размышлял Мальников. — Почему бы и нет. Один раз можно и к себе привести. Конечно, не Влада. Но на безрыбье…”.

Таксист поначалу затребовал полторы тысячи — двойную цену. Торговаться Мальникову не пришлось.

— Ты что, дядя? — хмыкнула Татьяна, отодвигая Мальникова в сторонку. — За такие расценки сроки дают.

И таксист повез их за пятьсот.

Таня сидела свободно, не скрывая победной улыбки. Мальников расслабился и вскоре тоже заулыбался, вольготно откинулся на спинку сиденья. “Танька, так Танька, — сказал себе Мальников. — Сойдет на первое время. Баба горячая. Там посмотрим”.

Чувствовалось, что Таня на подъеме. Предвкушение предстоящей ночки было полно пьянящей истомы. Мальников подумал, что неплохо бы перед тем подремать, и прикрыл глаза. Склеенные из разномастных кусков света, по векам заскользили невидимые долгие улицы, покатился мимо огромный город, от которого он успел порядком отвыкнуть. Вспомнился почему-то Вася с его тоскливым приглашением раздавить напоследок бутылочку, но Мальников легко отогнал его прочь.

— Мы с шоу едем, — сообщила Татьяна таксисту. — Работаем там.

— Да мы все там работаем, — усмехнулся таксист. — Сколько лет уже.

Татьяна разочарованно фыркнула.

— Я с тобой серьезно, а ты…

— Да с какого шоу?!

Но тут он вспомнил, что клиенты сели возле телецентра.

— Ааа, — сообразил таксист. — Вон с какого… Смотрел, смотрел. Местами. Закончилось как-то...

— А че? Нормально закончилось, — пожала Таня плечами.

— Ну, — он скривился. — Можно и так сказать. Поглядим, что дальше.

— Должно, думаю, наладиться.

— Да?

— А как же. Не боись, дядя. Наши в городе.

Машина прошла под эстакадой и встала на светофоре.

— Вон, пасутся, — таксист кивнул на группу бомбил, расположившихся ближе к вокзалу. — Устроили тут... Черкизон-РФ. Турнуть бы всех, да и жить.

— И-и-и, — пренебрежительно потянула Таня. — Слышали уже. От вас-то хрен дождешься!

— Да почему?..

— Да малахольные потому что.

Машина тронулась.

— Мы в нашем парке с ребятами так договорились, — произнес таксист с обидой в голосе. — Черных не брать. Ни-ни. Категорически.

— Вот так вот?

— Именно! А ты говоришь...

— Да нет, я ничего.

— Ну, как же? Малахольные, дескать.

— Да то я так, для тонуса.

— Вытурим всех на хрен. Это к бабке не ходи. А то лучше за Урал всех, на заводы.

— Во-во. Это ты уже с понятием говоришь. Молодец, дядя.

Мальников дремал, и дрема его была полна упругих прелестей Татьяны, крупно нарубленного света и еще чего-то большого и округлого, похожего на гладкую гору, на которую он никак не мог взобраться.

Content

Гуцко Денис Александрович Березовый компот