Елена Кшанти

Блаженная несвобода

*

В музыке есть место, когда пластинка начинает вращаться против движения стрелки…

Иосиф Бродский

…А на утро снова всходило солнце, снова продолжалась жизнь, и казалось, ничто уже никогда не изменит этот вечный механизм природы.

Но кто-то сказал, что Вселенная тоже умирает и возрождается вновь, и огромное пространство является точкой, и нашего «Я» вообще не существует, а все, что существует, — лишь отражение Вечности.

И Мир перевернулся…

— Что мне делать, Учитель, когда мысли стремительно мечутся в моей голове?

— Просто наблюдай за их движением, и они остановятся.

— Что мне делать, Учитель, когда я вижу то, что мой ум не в состоянии объяснить?

— Закрой глаза, и это исчезнет.

— Что мне делать, Учитель, когда я теряю веру в тебя?

— Просто затаи дыхание, и вера вернется…

Дороги никогда не имеют ни конца, ни начала, они просто плавно перетекают одна в другую. И так до бесконечности, пока не столкнутся на другой стороне земного шара и не разъединятся вновь. Они словно вены и капилляры огромного организма планеты.

Может быть, наши жизни подобны этим дорогам: мы постоянно пересекаемся друг с другом и разъединяемся вновь, но, по сути, все наши пути — это кровеносные сосуды незримого, но единого организма, который нам пока не дано ни увидеть, ни осознать…

1

— И что же с тобой теперь делать? — горестно спросила Стеша, наклоняясь и приподнимая голову мужчины с асфальта.

Но он молчал, и только тоненькая струйка крови скатилась из уголка его сомкнутых губ и очутилась на ее ладони.

На миг перед глазами все поплыло, горячая волна хлынула к вискам, и что-то яростно забарабанило в грудной клетке. Такую струйку крови, стекающую из сомкнутых губ, часто показывали в фильмах, когда хотели изобразить смерть. И ей не хотелось верить, что это происходит на ее глазах. Видеть чужую смерть невыносимо, это было так невыносимо, что девушка поймала себя на мысли, что легче было, наверное, умереть самой. Она перевела глаза на небо, где предзакатное солнце уже раскрасило верхушки гор красноватой дымкой, и сжала губы. Звуков не было, казалось, что вся природа вокруг притаилась и ждала, ждала следующего мгновения, которое почему-то не наступало. Невозможность как-то исправить ситуацию делала Стешу окаменевшим истуканом, и ей не приходило ничего на ум, кроме как держать его голову в своих ладонях и тихо шептать мантру. И не потому, что она верила, будто это поможет. Просто это происходило помимо воли, совершенно автоматически и едва ли осознанно.

Чей-то джип зацепил его мотоцикл. Зацепил и уехал, даже не затормозив. А зацепить-то должен был ее, но она как-то увернулась, а он выскочил — он, этот иностранец с короткими русыми волосами, стриженными под ежик, с лицом, словно вырезанным из камня, и с жутко тяжелым телом, которое было так трудно оттащить к обочине дороги.

Но через несколько минут иностранец пошевелился и открыл глаза. Посмотрел по сторонам, потом взглянул на склонившуюся над ним незнакомку с обалденными рыжими волосами и улыбнулся.

— Ну слава богу, — прошептала она и стала вытирать бумажным платком кровь с его лица.

Они гнали с самого Палампура. Эту игру, дразнить мужчин, она придумала давно, еще в Москве. Игра основывалась на том, что почти все мужчины не любят, когда их обгоняет женщина за рулем. Ну в Москве это куда ни шло, там уже скоро половина женщин за руль сядет, а тут Индия — и вдруг девушка на мотоцикле…

Для женщин здесь предназначен скутер, это такой мотороллер с бензобаком под сиденьем, поэтому он очень легок в управлении. Но ей скутер не нужен, ей нужен мотоцикл настоящий. То ли из-за его функциональности или большей скоростной разрешимости, то ли просто от хронического желания быть на виду и круче всех, которое давно уже слилось с ее личностью и обратно разливаться не собирается, что бы она ни делала.

Просто она выросла там, где все носили одинаковые платья, одинаковые туфли и где всех поголовно раз в год стригли наголо. Поэтому, когда она закрыла эту нелепую страницу своей жизни, ее образ, стиль жизни и даже поведение полностью изменилось на нечто противоположное этой серой одинаковости. Как будто картину бездарного художника содрали, а под ней оказался яркий оригинал, при виде которого люди раскрывали рты, удивляясь его изысканности и неожиданности.

Стеша стала популярной, о ней говорил весь город. И город все доподлинно знал лучше нее самой: с кем она пила кофе, кого везла на своем мотоцикле и даже кто у нее ночует дома, когда она ночует совершенно одна. Но Стеше это нравилось. Нравилось потому, что это выделяло ее из скучной повседневности. Она понимала, что люди знают ее, думают о ней и не забудут очень долго, даже если ее уже здесь не будет. Стеша давно познала свою странную, плохо поддающуюся корректировке черту характера — если она не в центре внимания, то и жить тут не может. И игра эта вперегонки оттуда же. Ехала бы спокойно себе, каску надела бы, да рубашку посвободнее… Может быть, сразу бы и не приметили, что женщина. Так нет же, волосы рыжие по ветру, футболка в обтяг, и слово какое-то на груди непонятное написано.

Вот он ее и нагнал. Улыбчивый такой, ясноглазый, и взгляд при этом не осоловелый, как у здешних иностранцев. Видно, что в Индии не так давно. Это по свежевосхищенным глазам прочитать можно. Те, кто здесь уже по несколько лет зависают, совсем по другому смотрят, как будто уже Индию частично приватизировали.

Так вот, он так поулыбался-поулыбался, ну Стеша, естественно, тоже улыбаться начала. Знала, что на трассе это опасно, дорога с Палампура несколько часов без перерыва. Потому что останавливаться нельзя. Молодые индусы при виде одинокой женщины на мотоцикле сразу тревожиться начинают. Особенно паньджабцы, они здесь гастролеры, тоже по серпантину носятся, проветриваются. У них там, в Амритасаре, жарко, а здесь, в Гималаях, в самый раз. Так они прямо стаями на мотоциклах на север и приезжают.

Но этот-то не индус, европеец, культурный значит, да и глаза у него ясные, добрые, ну как не улыбнуться?

Ну и гнали они наперегонки с самого Палампура, по-над пропастью да под-над краем. Дороги-то горные. А на повороте их обгонять стал какой-то джип. Так все и случилось…

Стеша опять склонилась над иностранцем.

— Ты уж крепись, — попросила его.

А он глаза открыл и опять попытался улыбнуться, да только вместо этого какая-то гримаса получилась. А девушке жутко тревожно, не знает, что и предпринять. «Скорую» здесь не вызовешь. Она тут ни разу никаких «скорых» не видела, может, их и в природе не существует. Только разве проезжающую машину тормознуть. А что она, спрашивается, с двумя мотоциклами делать будет?

Но он все-таки зашевелился, попытался подняться.

— Лежи, — сказала она, — я думать буду.

А сама на дорогу смотрит, ждет, когда попутка появится, чтобы до ближайшей больницы довезла. Но он как будто прочитал ее мысли.

— Не вздумай меня в больницу везти, — пробормотал еле слышно.

Стеша удивилась:

— Почему?

— Потому что не надо.

— Вот те раз, а что мы тогда делать будем?

— Ничего, сейчас я отдышусь немного, поднимусь, ты меня до ближайшей деревни доведи. Мне отлежаться надо немного, это у меня уже было.

— Что было?

— Да сотрясение небольшое.

— А почему кровь изо рта?

— Потому что язык прикусил.

Она с облегчением вздохнула. Может быть, обойдется.

Но тут вдруг рейсовый автобус остановился, индусская братия из окон выглядывает, а кондуктор уже двери распахнул. Заботливый все-таки народ индийский.

А иностранец машет: езжайте, мол. Индусы растерялись, смотрят на девушку. А что она может поделать? Только плечами пожала. Они захлопнули дверь и дальше поехали.

Ну ничего, минут через пять подгреб он под себя ноги и встал, пошатываясь. Только дошел до обочины и опять сел.

Вообще-то эту дорогу она уже хорошо знала, ездила по ней раньше, и вспомнила, что за пригорком какое-то поселение есть. Туда она с ним в обнимку и направилась. Трудновато было с постоянными приседаниями идти, тело его в вертикальном положении легче не стало, но кое-как добрались.

2

Это была небольшая, но чистая комната, слабо освещенная маленькой настольной лампочкой. На столике стоял теплый дал со специями и рисом, в маленьких железных тарелочках лежали пикули и горячие чапати. Окно было занавешено цветастым куском ткани, явно бывшим когда-то красивым сари. А из маленького приемника доносились звуки вечерней пуджи.

Иностранец лежал на натуральной плетеной кровати, какие еще нередко встречаются на юге и редко здесь, на севере, и его бледное лицо походило на лицо, выточенное из камня. Маленький ягненок то и дело заскакивал в комнату и, постояв, уходил обратно. Пахло молоком и свежим навозом. Оба мотоцикла стояли во дворе, ей все-таки удалось их по очереди пригнать, благо, что деревня действительно оказалась рядом.

Пожилая индианка принесла подслащенное молоко и молча удалилась, оставив их вдвоем. Пришлось сказать, что они муж и жена, по-другому общение мужчины и женщины индусы не понимают. Проверено.

— Может, я все-таки съезжу за врачом? — спросила Стеша, поправляя ему подушку.

— Не надо, — отрезал он, — лишнее. Врач даст мне транквилизаторы и заставит спать. Сотрясение иначе не лечится.

— Ну все-таки… — опять возразила она.

— Я сказал! — грубо оборвал он, но потом смягчился, посмотрел в ее бездонные глаза и добавил: — Ты отдохни, завтра я скажу, что необходимо купить в аптеке, а теперь надо спать.

Хорошо сказано, но кровать-то одна! Индианке и в голову не пришло предоставить что-то дополнительно. Стеша, конечно, понимала, что он в таком состоянии и не подумает ее тронуть, да она его, в общем-то, и не боялась. Просто она знала, что ей будет трудно самой — всю ночь ворочаться и преодолевать разные энергетические вибрации, которые как понесут… Ей главное с мужчинами дистанцию соблюдать. Тогда Стеша спокойная, как удав. В противном случае все иначе. А вторую кровать просить поздно. Пока они ужинали да молоко пили, хозяева уже спать легли, на их половине свет потушен.

Стеша сидела на крыльце, у ее ног мягко посапывал любопытный ягненок. Хотелось взять мотоцикл и уехать. Все, что сегодня произошло, ей совершенно не нравилось.

Почему он отказался от больницы? Что еще за капризы? Отказался, так и лежи тут сам, я-то почему должна страдать? Почему я должна таскать его до туалета, постоянно боясь, чтобы он опять не навернулся от внезапного головокружения, подносить ведро, когда его тошнит, и мыть за него посуду?

Ей хотелось домой, в свою родную одинокую кровать с изображением Божеств над изголовьем, с портретом Джецун на алтаре, с тихо звучащей европейской музыкой из старого магнитофона.

Стешу никто не держал, она могла встать и уехать, но какое-то необъяснимое чувство долга, что-то явно не законченное и не исправленное не отпускало ее. И она сидела на крыльце и смотрела, как в отдалении, где протекала река, густая насыщенная темнота соприкасалась с высвеченной серебром молчаливой долиной. И Стеша, взглядом пересекая пространство, видела, как там танцевала Кандарохи, тихо и плавно скользя по глади этой лениво текущей реки, и ласково улыбалась невидимым человеческому глазу всевозможным проявлениям существ.

Когда Стешины мысли вернулись обратно, она признала, что была косвенно виновата в этой ситуации, и надо теперь ее исправлять.

Парень был симпатичный, на таких женщины клюют, но Стеша обычно не клевала. Просто она раз и навсегда завела себе правило: не очаровываться, чтобы не разочаровываться. И старалась следить за этим со всей тщательностью.

Но если все-таки говорить начистоту, то ей с самого начала не были интересны иностранцы. Ей больше нравились индусы.

Для справки. Индийские мужчины симпатичны, влюбчивы и очень сентиментальны. Они чтят семейный уклад, очень заботятся о жене и детях и, как правило, не склонны к изменам. Недаром многие русские женщины, вышедшие замуж за индийских мужчин, чувствуют себя счастливыми.

Но иностранке лучше с ними общаться на расстоянии, так как лирические отношения иностранок с индийскими мужчинами моментально распознаются и клеймятся местным населением несмываемым позором. Исключение составляет только замужество.

Смазливые, загорелые и всегда веселые индусы притягивали ее воображение, и каждый день, выезжая на своем мотоцикле, она с благодарностью принимала их нескрываемое восхищение, внимание и нескончаемый поток приветствий. Их улыбки лучились по всем улицам и сливались в единый поток радости, и ее тягостное одиночество из-за лишения общения с соотечественниками и близкими друзьями полностью исчезало в этом лучащемся потоке. И Стеша думала — как же можно не любить эту страну, страну, которая лучится этой единой солнечной улыбкой, страну огромной всепоглощающей любви и благожелательности, страну божественных сказок, навсегда застрявшую где-то в Средневековье и ревниво охраняющую свою антикварную модель общества?

Иностранцы же были какие-то аморфные, вечно погруженные в самих себя, в великие задачи по спасению Тибетской культуры или в свои собственные тусовочные компании. Среди них были и просто чудаки, которые, не получив признания у себя на родине, приезжали отрываться в Индии. И, несомненно, среди них были очень интересные люди, но ее позорный несовершенный английский выстраивал между ними барьер, который, впрочем, она и не собиралась преодолевать, не усматривая в этом насущной необходимости.

К трем часам ночи уже была сделана вся ежедневная практика, передуманы все мысли, скопившиеся за последние дни, сделана медитация, совершенно онемела спина и затекли ноги. И она решила, что достаточно устала, чтобы заснуть спокойно, не обращая внимания на воздействие всяких несуразных энергий, которые возникают между близко находящимися мужчиной и женщиной. И, не снимая одежды, она поднырнула под бок незадачливого иностранца. И он, даже не пробуждаясь, находясь частично в астральном мире, почему-то подвинулся и мягко окутал ее своими огромными сильными руками.

Было тепло и хорошо, и через минуту она уже вторила ему своим посапыванием.

Есть все-таки какая-то прелесть в том, чтобы вот так поспать с кем-нибудь в обнимку, хоть это и было вне ее правил — спать только одной, но сейчас это почему-то ей понравилось.

Наутро Стеша услышала его дыхание прямо на своем лице и, потянувшись, нечаянно прикоснулась к его носу своим носом, потерлась и отвернулась. Он тоже полусонный, еще до конца не проснувшийся, потянулся к ней и зарылся лицом в ее пропахшие пылью волосы. И тут какая-то сила резко отрезвила Стешу и разбудила окончательно. Она оцепенела. Казалось, еще лишь один намек на движение, и удушливая волна неконтролируемой силы плоти вырвется на волю.

Нет, только не это. Она стала потихоньку высвобождаться из объятий мужчины, но тут же почувствовала, как его руки сжали ее тело сильнее. Дыхание затаилось, и мышцы напряглись. Он развернул ее, и она, пытаясь унять подступающую дрожь, посмотрела ему прямо в глаза, выдохнула воздух и прохрипела:

— Стоп! Не надо…

— Хорошо, — сказал он и разжал руки.

Стеша встала и ушла в душевую. Там, сидя около прохладной стены на корточках и смотря в маленькое окошко, где видны были перистые облака, она слушала льющуюся воду и думала, что перешла контрольную черту внепритяжного пространства. А это значило, что зверя, который пробуждался в ней, теперь усмирить будет трудно. Иностранец, как назло, полон был энергии, а это было самое страшное для нее. Сильные мужчины, которые мало занимаются сексом, были самыми притягательными и желанными для ее тела. И она всегда посмеивалась над некоторыми своими друзьями, которые слыли донжуанами и кичились количеством подруг. Не знали они, какие они были вытекшие и опустошенные, и было с ними легко и просто, потому что не била из них эта мощная энергия жизни, не вибрировала их опустошенная Свадхистана, и поэтому они никак ее не волновали в сексуальном плане. Труднее как раз было общаться с монахами и с теми, кто не растрачивает себя на разных женщин. Эти были полны силы, и в любую минуту она могла протянуть руку и, тихонько сжав их пальцы, почувствовать эту нарастающую волну, которая была сродни разрушающей дамбу. Волна разбушевавшейся стихии, которая рвала все условности и глупые приличности этого мира. Она затмевала разум и подменяла ценности, убивала чистоту и контролировала мировосприятие, а некоторым надолго перекрывала дорогу к Освобождению. Этот разъярившийся поток, выпущенный на свободу, нуждался в обуздании, и обуздать его могла лишь она сама.

3

Стив приоткрыл глаза и наблюдал, как солнце обливает ее литые загорелые плечи, как весело плавают веснушки на ее выточенном носике, как хлопают длинные коровьи ресницы на продолговатых насмешливых глазах, как набухшие алые губы нестерпимо напрашиваются на поцелуй.

— Ты красивая! — тихо произнес он.

Она обернулась, отставила ведро и запротестовала:

— Да нет, не очень. Я просто хорошо рисую.

— Как это?

— Лицо имеется в виду. Лицо хорошо рисую. Когда оно не накрашено, оно выглядит гораздо примитивнее. А так — оно лишь основа для макияжа.

— Да не может быть, — засмеялся Стив, — а волосы тоже нарисовала?

— Нет, волосы не рисовала, но… я их хной иногда подкрашиваю.

— А, ну тогда понятно. Что ж, неужели в этом мире нет ничего настоящего? — демонстративно расстроился иностранец.

— Представь себе, нет. И две с половиной тысячи лет назад не было, когда Будда появился. И даже раньше, когда были Кришна и Шива. Все они были согласны в том, что все в этом мире — обман, одна сплошная иллюзия.

— Ой, неужели так печально?

— А зачем об этом печалиться? Когда знаешь, что все есть иллюзия, наоборот, начинаешь понимать, что печалиться не о чем.

Стивен еще немного посмотрел на нее, как она выжимает мокрое белье, и отвернулся к стенке. Но, полежав так немного, повернулся опять.

— Как тебя зовут? — спросил он, когда она развешивала его выстиранную рубашку, накануне испачканную кровью.

— Меня зовут Стеша, — сказала девушка, полуобернувшись, — а тебя?

— Стивен, можно Стив, — сказал он, приподнимаясь на локтях. Он снял с головы повязку, присел, подложив под спину подушку, и, потянувшись за теплым утренним молоком, добавил: — Ты молодец, Стеша.

— С чего это я молодец?

— Просто так, впервые такую вижу…

— Какую?

— Не знаю, еще не понял… — Он прошелся по ее вычурной одежде взглядом. Остановился на художественно порванной куртке с непонятными нашивками на карманах и рукавах, вернулся к ее веснушкам и добавил: — Но что-то в тебе есть, какая-то изюминка.

— Не увлекайся, это лишь видимость, а то, что мы видим, не всегда соответствует сути.

Все эти комплименты были для нее весьма привычны, поэтому они не произвели на нее никакого впечатления, и девушка вышла из комнаты, прихватив грязную посуду.

Вечером Стеша привезла все лекарства, которые он ей написал на клочке туалетной бумаги. Высыпала перед ним на покореженную старую тумбочку и сказала:

— Мне надо ехать домой. Ты сможешь обойтись без меня?

Он немного помолчал, опустив глаза, потом поднял их на нее, прозрачные, голубые, искренние, и сказал:

— Нет.

— Как нет? — возмутилась она, твердо уверенная, что на этом ее миссия заканчивается.

Но он молча откинулся на подушку и смотрел в потолок, выложенный из потемневшего бамбука.

— Стив, у меня дела, у меня учеба, мне надо ездить на практику к Учителю. А за тобой может поухаживать и Нули, хозяйка этого дома, я уже обо всем договорилась.

— Что это за практика?

— Буддийская практика, я специально ради этого из другой страны приехала.

— Что, больше нечем заняться было? Есть же много других дел поинтереснее, хотя бы шапочки вязать.

— Ты супер!

— Правда? — ухмыльнулся он.

— Да, правда, ты суперневежествен! Я такого никогда не слышала, даже в нашей, насквозь пропитанной атеизмом, стране.

— Неужели ты правда веришь, что эта муть может как-то изменить твою жизнь, сделать тебя счастливой?

— Она уже поменяла мою жизнь, и уже я счастливее.

Он покосился на ее уставшее лицо и сказал:

— Не верится.

И тут Стеша сама немного усомнилась, настолько ли она счастлива, как ей хотелось бы. Вот индусы всегда счастливы, когда только их об этом не спросишь. Они любят спрашивать себя об этом каждый день и каждый день отвечать друг другу, что у них все прекрасно. Словно самогипноз какой-то.

Раньше Стеша их постоянно поддразнивала, говорила, как это может быть все прекрасно, если кругом столько проблем, пока один доктор, интеллигентный пожилой индус, не сказал ей:

— Это состояние ума, когда все прекрасно, несмотря ни на что.

И ей, такой уж из себя практикующей, стало стыдно, потому что это была самая что ни на есть Дхарма, которую знали почти все, даже необразованные индусы, и которую так и не научилась понимать она…

— Езжай, — сказал Стивен и отвернулся к стене.

4

Стеша жила в Индии уже давно, около пяти лет, и за этот срок почти превратилась в местную. По крайней мере, ее так воспринимали окружающие люди. Как-то раз, приехав на учения Далай-Ламы, она нечаянно прониклась непонятной теплотой к этой стране, и половина ее сердца навсегда осталась здесь.

Иногда она уезжала в Россию, но потом возвращалась назад. Потихоньку ее жизнь превратилась в маятник, который двигался от России до Индии, и из Индии в Россию.

И без той, и без другой страны она уже не мыслила своего существования. Стоило три месяца прожить в Москве, как Стеше начинались сниться пыльные дороги Индии, ее сладковатый запах и видения залитых солнцем улиц с незамысловатыми местными жителями преследовали ее в московские будни, словно безалаберный киномеханик зарядил два кинофильма в одну и ту же кассету.

Стеша буквально чувствовала дух Индии, и некое неотвязное чувство заставляло ее собирать большой рюкзак и планировать дела в этой чужой и родной одновременно стране.

Москва и Дели, Дхарамсала и Москва — они были такими разными, и в то же время, по сути, одинаково чуждыми ее душе. Казалось, что и то, и другое было единственным, что связывало ее с этим миром, но и эти связи были не очень прочными. И она не могла скрыться от заполняющего ее до краев одиночества, несмотря на бесчисленное количество прекрасных и интересных друзей, которые на каком-то отдалении неизменно присутствовали в ее жизни. И которых она любила самым что ни на есть искренним образом. Эта любовь коренилась где-то глубоко в ее сердце, скрытно и до предела правдиво наполняя ее сущность. Но она никак не проявлялась внешне, и они едва догадывались об этом.

Эти люди жили своей незамысловатой жизнью, плавно перетекая, подобно Стеше, из той же Индии в ту же Россию или в другую страну, потусоваться на буддийских тусовках, показать фотографии, поделиться своими историями об индийских приключениях и вернуться обратно. Кто-то и вовсе не уезжал, как-то непринужденно и по-свойски зависая в этой теплой стране и обретая для себя второе жизненное пространство.

Отыскав небольшую квартиру на окраине Дхарамсалы, Стеша прочно обосновала здесь свое убежище.

Ей было комфортно одной, со своими мыслями, со своими книгами и неизменными закатами, которые почти каждый день, исключая ненастья, заливали оранжево-красным пламенем половину неба, щедро заполнявшего все видимое из ее окна пространство.

И каждый вечер, налив кружку душистого зеленого чая, она выходила на балкон, садилась на старую циновку, скрестив по-восточному ноги, и смотрела на этот тихий закат. Это созерцание заходящего солнца постепенно становилось ежедневным ритуалом. Наверняка в этом был какой-то глобальный смысл, но Стеша никак не могла это оформить в какую-то удобоваримую философскую концепцию. И это действо продолжало существовать само по себе. Хотя наверняка кто-то нашел бы в этом аллегорию с провожанием исчезающего времени, которое было для кого-то возможностью, но так и не реализовало своего скрытого потенциала. А Карлос Кастанеда вспомнил бы наставления Дон Хуана о накоплении особой мистической силы, идущей с западной стороны света.

Но девушку не волновали все эти философско-мистические обоснования. Стеше просто нравилось смотреть на сверкающий оранжевый диск, который, казалось, улыбался во всю ширину неба прощально-виноватой улыбкой, рассекая лучами полупрозрачные облака, и быстро исчезал за склонами Гималаев.

А потом, еще минут десять, она видела, как вся долина с невысокими грядами гор покрывается пеленой сумерек и растворяется в темном пространстве отсутствия света.

Именно в этот момент на мир спускалась тишина.

И не было ничего сладостнее для слуха, чем эта простая, ничем не оформленная тишина. Ибо именно в ней содержались все звуки и мелодии мира, от самых изысканных и совершенных до самых отвратительных и безобразных, что своим спонтанным выплеском неизмеримого горя или дьявольского хохота леденят душу.

И, слушая эту тишину, Стеша задыхалась от трепета, переполнявшего все ее существо чем-то необъяснимо торжественным и бесспорно значимым.

День умирал, и эта маленькая смерть не таила в себе ни радости, ни печали. Она просто напоминала о бесконечном круговороте, олицетворявшем движение Вселенной. И иногда казалось, что так же умирает в Мире все, тихо и спокойно погружаясь за пределы этого неба, чтобы наутро возродиться и появиться вновь, пусть даже уже не здесь, а где-то в другом, новом и совершенно незнакомом месте.

И только спустя некоторое время из индуистского храма, расположенного в отдалении, начинали доноситься звуки вечерней пуджи. Голос, прославлявший Богов, и звуки таблу уверенно неслись по равнине и облагораживали притихшие дома с плоскими крышами и обмытой дождями штукатуркой. Дома, что, словно ульи, мостились друг на друге, нисколько не стесняясь такого тесного соприкосновения, начинали потихоньку оживать, в окнах зажигался свет, и родные люди собирались опять вместе. И вскоре уже вся долина была наполнена маленькими светящимися огоньками, и за каждым этим огоньком были люди, которые любили и радовались друг другу. Только Стеша была одна.

Она тоже заходила в комнату, закрывала дверь, занавешивала покореженные от влаги старые окна и включала лампу.

5

— Вы спрашиваете, что такое самостность и почему не надо за это цепляться? Хороший вопрос. Можно даже сказать, что это основа всего Учения. Мир не таков, как вы привыкли его видеть. И природа нашего «Я» поистине не существует.

— Как же так, мы же видим себя и ощущаем, даже можем потрогать и убедиться в своей реальности? — робко спросил Туптен.

— Да, это так. Но это лишь совокупность элементов, и другие люди вокруг нас появляются и взаимодействуют с нами, согласно проявлению нашей кармы. То есть независимого существования «Я» как такового не существует. Можно сказать, что оно существует лишь номинально. И так как оно не существует, то нет смысла за него и цепляться.

Это очень сложно сразу понять, для этого надо знать учение о Пустоте и не только понять его концептуально, а желательно постигнуть непосредственно.

Поэтому сейчас для вас важно понаблюдать за своей жизнью, за вашими желаниями и за проявлением в вашем окружении других людей. Поймите, что все явления в этом мире имеют причину. Ничто не существует независимо от вас самих. Возможно, вы сможете выявить некоторые взаимосвязи и сами убедиться в этом на собственном опыте… На сегодня пока все.

— Спасибо большое, Джецун.

Учение для начинающей группы, которая прибыла в Дхарамсалу всего лишь год назад, было закончено.

Туптен быстро поднялся с места и стремительно пошел к воротам, потому что ему надо было успеть встретить свою подругу, которая приезжала из Японии, и помочь поднести тяжелые сумки.

Но в воротах он нос к носу столкнулся со Стешей. Она, как всегда, метнула на него свой стеклянный взгляд, и он отвернулся. Ему не нравилось, когда она на него смотрела, и вообще не нравилось, что они учились с ней у одного Учителя, но так уж получилось, и ему приходилось это терпеть.

У ворот стояли Ситипати.

— Здравствуй, Стеша, — сказали, улыбаясь, они.

— Здравствуйте, — ответила Стеша, тоже улыбнувшись, и прошла в большие расписанные тибетским орнаментом ворота, за которыми величественно возвышался дворец Джецун.

По розоватым мраморным ступеням текла вода, и водные струи, переливаясь на солнце, голограммой прорисовывали прожилки камня, и казалось, что наступи она на него, и ее нога непременно зависнет в пространстве, так и не достигнув реального основания.

Стеше нравился этот дворец. Он стоял на вершине горы и был окружен ваджрной изгородью и пятицветным пламенем. У него было пять концентрически расположенных стен из пяти видов драгоценных камней. Внутри он был покрыт рубином, и первый внешний уровень тоже имел рубинового цвета площадку, на которой стояли шестнадцать мраморных богинь с всевозможными подношениями. Выступающий из вершины внешней стены бордюр тоже был украшен драгоценностями, и на нем находились мраморные колонны, поднимающиеся вверх, к куполообразной крыше и верхним опорам, которые поддерживали башни и были украшены маленькими фигурками божеств. Внутри дворца тоже находились восемь великих колонн, которые поддерживали четыре перекладины. Дворец имел четыре входа, которые выходили на четыре стороны света. Каждый из четырех входов имел портик с колоннами, украшенный колесом Дхармы, зонтиком, знаменем, фигурами антилоп и опахалами из ячьих хвостов с драгоценными рукоятками. Белые колонны со старинными иероглифами буйно обнимал ярко-зеленый плющ. Маленькие балкончики с ажурными перилами радостно время от времени оживлялись обитателями таких же маленьких комнат, отделанных старинной лепниной и золоченой каймой. Со стороны фасада дворец походил на большую птицу, распластавшую крылья и застывшую на взлете.

Девушка доподлинно знала, что где-то под центральным куполом находилась дверь в небо, которую время от времени открывала Джецун. Но проход в эту дверь был пока закрыт для ее приближенных. Только однажды Стеше удалось увидеть эту дверь под куполом из лазурита, в проеме, увешанном хрустальными сталактитами, парящую в невесомости и переливающуюся разноцветными огнями. Дверь находилась так высоко, что ни дотянуться, ни допрыгнуть до нее не было никакой возможности. Стеша стояла и озадаченно думала: как же к ней можно добраться? Она смотрела на эту дверь и не могла оторвать взгляда, пока твердая рука Джецун не коснулась ее плеча и не поманила ее обратно.

— Тебе рано, — объяснила она после за ужином.

Стеша запрокинула голову и прищурила глаза от слепящих лучей индийского солнца. С щемящей болью она вспоминала, как провела здесь свои юные годы. Тогда здесь еще не было столько фрейлин и министров, а Джецун была веселой, постоянно играла с ней и шутила. Но с тех пор прошло немало времени. И было совершенно непонятно, кто изменился, Джецун или Стеша? Но изменения были явные, и некогда безоблачно-ликующая атмосфера стала более официальной и чопорной. Возможно, это было навеяно необходимостью, так как желающих попасть во дворец становилось все больше и больше и, чтобы как-то это упорядочить, требовалось больше усилий и ограничений. Так или иначе, но даже Кандарохи, которая ухаживала за Джецун, некогда смешливая девчонка, становилась все более серьезной и взрослой. И это слегка озадачивало.

Стеша поднялась по мраморным ступеням и в нерешительности остановилась около большой стеклянной двери, ведущей в приемную.

Она не знала, какой сегодня будет Джецун. Но, отворив дверь и пройдя несколько шагов вглубь, она увидела, что сегодня Джецун был мужчиной, и вздохнула. Когда Джецун являлся ей в облике мужчины, он был всегда более ласков и лоялен, и даже его монгольские сапоги, задранные носками кверху, смотрели на нее весело и беззаботно.

Прикоснувшись ко лбу, горлу и груди соединенными ладонями, Стеша распласталась на теплом ковре около этих самых сапог и встала.

— Как твои дела, Стеша, как твоя практика? — спросил Джецун, протягивая ей печенье и улыбаясь своей ослепительной улыбкой. — Люди говорят мне, что ты погуливаешь?

Стеша чуть не поперхнулась тибетским чаем, который принесла ей Кандарохи:

— Как это я погуливаю?

— Да вот, говорят, что по вечерам в ресторанах танцуешь, с индусами шуры-муры крутишь, носишься везде на мотоцикле. Ты вроде учиться и практиковать сюда приехала, а не развлекаться. Подумай, время-то идет.

— Но, Джецун, я почти не выхожу из квартиры, только иногда выезжаю на мотоцикле исключительно по делу, и если я много гуляю, то из гостиной в спальню, а из спальни в кабинет…

— Так или иначе, но на ретрит ты до сих пор не села, а ведь время идет.

— Но, милый Учитель, вы же не говорили, что это так срочно, — взмолилась Стеша, — сейчас лето, солнце… Я думала, что в ретрите сидеть хорошо в Мансун, когда дождь и на улицу уже просто так не выйдешь. А Мансун начнется уже скоро.

— В жизни надо делать все сразу, не откладывая, она слишком короткая, чтобы все успеть. Чтобы изменить наше сознание, требуется колоссальное количество времени. Подумай об этом. В любом случае, мне не нравится твое поведение.

Стеша почувствовала, что волна надвигающегося протеста внутри ее души уже готова сорвать все дамбы, но тут неожиданно Джецун стала женщиной, чуть красноватой от отсвета пламени масляного светильника, в костяных браслетах, что играли какие-то замысловатые мелодии при ее движениях, и с четко вырезанными тремя продолговатыми глазами. Она стала прозрачнее и отвернулась, продолжив перебирать старые тексты, пахнущие плесенью и завернутые в блестящие расшитые ткани.

Стеша еще с минуту смотрела на павлиньи перья, что стояли в ритуальном кувшине на столе.

«Кто же эти перья так причудливо разрисовал?» — этот вопрос однажды задала Джецун, но так и оставила его без ответа блуждать в Стешиной голове.

Но тут в пространстве послышался звон колокольчика, и девушка, поклонившись спине Джецун, направилась к выходу.

У выхода, опершись о колонну, стоял Гонпо. Стеша знала его давно, еще тогда, когда он не был Начальником охраны Джецун, а был скромным монахом из Бурятии. Тогда его сострадательно-проникновенные глаза, казалось, готовы были объять весь мир, и тогда он не смотрел на нее так важно и официально, как сейчас, согласно своему придворному статусу.

— Гонпо, — позвала его тихо Стеша, пытаясь не заплакать, — Гонпо, ты слышишь меня?

— Да, я тебя слышу, — отозвался немного погодя он. Но было ощущение, что между ними стояла невидимая стеклянная стена, за которой пропадали импульсы сердца.

— Гонпо, ты веришь Учителю?

— Да, конечно, — ответил сразу же он.

— А ты не думаешь, что он может ошибаться?

— Как же он может ошибаться, если он совершенен?

— Я тоже так думала, но ведь я все чаще и чаще замечаю, что Учитель делает ошибки или поступает так, словно не обладает ни ясновидением, ни мудростью.

— Ты не должна этого видеть и не должна об этом не то что говорить, но даже и думать, — категорично сказал он и уже хотел отвернуться, но Стеша взяла его за рукав и заставила ее слушать:

— Гонпо, как же так, для чего же нам дан ум, если мы не должны ни о чем судить?

— Наш ум несовершенен, и, пока он нечист, ты все равно не сможешь думать правильно.

— Что ж это означает, что для того, чтобы заниматься здесь духовной практикой, надо для начала достичь Просветления?

Гонпо на минуту задумался, но потом сказал:

— Надо просто верить.

— Но чтобы верить, надо же сначала быть в этом убежденным, благодаря логике и анализу.

— Слушай, когда ты пришла во дворец Джецун, ты приняла все правила, по которым отныне ты должна жить, так чего же ты теперь хочешь? Ты знаешь, что назад дороги нет, ты либо распахиваешь дверь в небо, либо летишь в бездну. — Губы его стали слегка подрагивать, и Стеша поняла, что Начальник охраны начинает нервничать.

— Я думала, эти правила будут разумны, а сейчас я в этом не уверена.

— Что бы ни говорил Учитель, ты должна беспрекословно все принимать, не раздумывая.

— Ну как же так, если я не делала то, в чем он меня пытается уличить?

— А может, он тебя просто проверяет, насколько ты цепляешься за свою значимость?

— Ну хорошо, допустим, это проверка. Но скажи мне, пожалуйста, почему он ест «Фервекс», ведь это химическое лекарство очень плохо влияет на почки?

Гонпо взглянул на нее бесстрастно и жестко сказал:

— Для того чтобы убрать твои концепции, девочка.

Стеша прижалась к мраморной колонне и заплакала. Она плакала тихо и безысходно. И у начальника охраны опять проявились сострадательно-проникновенные глаза монаха из Бурятии. Он подошел к ней и обнял по-братски за плечи.

— Гонпо, спаси меня, пожалуйста, я тебя очень прошу, спаси… — тихо просила она.

— Все будет хорошо, — шептал он ей, — все будет хорошо…

6

Мотоцикл плавно вписывался в крутой поворот, когда за ним показалась машина местной полиции, и властный жест полицейского приказал ей остановиться.

Вся полиция Дхарамсалы Стешу хорошо знала. Однажды уже перепроверив все ее документы, они не останавливали ее года два, издалека кивая иностранке и здороваясь.

После одного интересного случая у них даже, можно сказать, завязалась какая-то странная дружба.

Это было где-то на второй год ее пребывания в Индии, когда, пригнав мотоцикл из другого штата, Стеша произвела фурор среди местного населения своей изысканной наглостью. Мужская часть человечества явственно выражала свое несогласие с этим фактом. Как будто, гоня мотоцикл по горному и опасному серпантину, девушка тем самым надругалась над их мужской природой. Их машины пытались прижать ее мотоцикл к скале или ближе к краю пропасти, решительно не уступая дорогу. Часто ей приходилось останавливаться и, надеясь, что ее не столкнут в пропасть, пропускать их вперед.

И вот однажды дорожная полиция, возглавляемая приехавшим для этой цели самим начальником штата, проводила рейд, и Стешу тормознули. Около полицейской машины уже было с десяток штрафников, задержанных за нарушение каких-то правил, в основном это были тибетские парни. И когда остановили иностранку, то эта группа штрафников от восторга даже произвела какой-то нечленораздельный вой.

— Пожалуйста, ваши документы, — сказал подошедший начальник, плотный полицейский с испариной на низком лбу.

— Да, конечно, — ответила Стеша и потянулась к сумке.

Она стала неторопливо вытаскивать все письма и разрешения, в том числе и на переправку мотоцикла из другого штата в этот, и квитанции о покупке, и еще кучу каких-то бумаг на хинди, в которых было тоже что-то записано о мотоцикле, но что именно — она не имела понятия.

И чем больше она вытаскивала бумаг, тем преснее становилось лицо полицейского.

Он старательно помял эти бумаги, повертел со всех сторон, чуть ли не понюхал, но явная неудовлетворенность просвечивала сквозь его темно-карие с поволокой глаза и требовала завершения. Не прошло и минуты, как лицо его озарила улыбка, словно он вдруг вспомнил что-то замечательное.

— А права у вас есть? — хитро спросил он.

Прав у Стеши не было, ни индийских, ни международных, ни российских на вождения мотоцикла, но зато у нее были русские права на вождение машины. И она гордо, с видом, не допускающим никаких подвохов, протянула эти права, как и положено, с цветной фотографией, с печатью и с единственным английским словом, которое означало в переводе «права».

Полицейский долго вертел этот пластиковый кусочек, но, не решаясь ударить лицом в грязь перед подчиненными своей неосведомленностью, в конечном счете вернул его девушке, признав тем самым основательность ее прав. И она уже готова была завести мотор, но вконец расстроенный начальник полиции вдруг опять оживился и, показывая на поцарапанный шлем, прикрепленный к багажнику, а не к ее голове, он сказал:

— А почему без шлема?

Но Стеше уже было смешно от всего этого представления, и она, глядя ему нагло в глаза, широко улыбнулась. И все вокруг тоже начали улыбаться.

— А у меня защелка сломалась, и он с головы падает, — показала девушка осиротевший хлястик шлема.

— А ну-ка надень, — нахмурился полицейский.

Стеша открепила шлем от багажника и водрузила его на свою лохматую голову. И начальник, уже несказанно развеселившийся и от ее озорных глаз, и от ее несуразного вида с торчащими из-под шлема во все стороны непослушными рыжими прядями, задыхаясь от смеха, сдался:

— Нет, без шлема тебе лучше.

За его спиной толпа ухнула, бригада полицейских расслабилась, и Стеша, надавив на педаль газа и тем самым вызвав неистовое рычание своего друга, весело понеслась в гору.

Когда через неделю ее попробовала тормознуть та же самая бригада, но уже без начальника штата, за то, что она опять ехала без шлема, Стеша невозмутимо произнесла:

— Вам же начальник сказал, что шлем мне не к лицу.

И ее отпустили, вспомнив эту странную проверку.

Так и повелось с тех пор. Иностранка ездила, как хотела, когда хотела и к тому же нещадно нарушала местные правила, о которых не имела никакого представления, а лишь догадывалась, видя иногда удивленно-нахмуренные лица других водителей.

Но сейчас все было иначе. Полицейские были вместе с дорожниками, и те и другие были неподдельно серьезными, и это не предвещало ничего хорошего.

— Попрошу вас проехать в полицейский офис, — отчеканил подошедший полицейский.

— Хорошо, — удивленно произнесла Стеша, — а что случилось?

— Вам все объяснят там.

Через пятнадцать минут она уже сидела в кабинете местного начальника полиции, среди кип пыльных папок, которыми были забиты совсем не современного вида шкафы, и смотрела в проем двери, где на солнышке весело резвились собаки, то ли целуясь, то ли грызя друг друга.

— Вы знаете этого человека? — спросил ее начальник, протягивая не очень качественную ксерокопию фотографии.

Ксерокопия была действительно плохая, но человека на фотографии она узнала сразу. Из размазанных линий явственно прорисовывалось будто выточенное из камня лицо Стивена.

Начальник впился в Стешу вопросительным взглядом.

Знала ли она этого человека? Стеше трудно давалась ложь, она вообще как-то с самого детства не расположена была врать, а притом, узнав, что любая ложь жутко отягощает нашу и без того тяжелую карму, да к тому же ведет к тупости и сокрытию правды от себя самой, и вовсе старалась этого никогда не делать. И теперь ей тоже не хотелось врать и оправдывать это ложью во спасение непонятно кого и непонятно зачем.

— Этот человек очень опасен, мэм, он совершил ужасное преступление и бежал из своей страны. Знаете вы его или нет?

Знает ли она его? Ну конечно же нет, по большому счету она себя-то толком не знает, откуда же она может знать человека, которого видела так мало? И девушка, успокоившись этим философским воззрением, выдохнула:

— Нет, конечно же нет.

Но полицейского это не удовлетворило.

— Приглядитесь внимательнее, вы должны его знать, вас видели с ним вместе на дороге.

— Копия очень плохая, — сказала она.

— Мэм, это очень опасный человек, и он на свободе.

— Каждый человек в потенциале опасный, и каждый человек имеет право на свободу.

По реакции полицейского она поняла, что ее философская установка лишь привела его в ярость, а не упростила ситуацию.

— Советую вам подумать, за укрывательство преступника вы можете нажить себе большую проблему.

— Я никого не укрываю.

— Но вас видели вместе. Вы сидели с ним на дороге чуть ли не в обнимку, и это может подтвердить не один человек.

— Вчера на дороге проезжающий джип сбил человека и уехал, я лишь пыталась оказать этому человеку помощь.

— Тогда почему не отправили его в больницу?

Теперь ясно, почему Стивен отказался от больницы…

— Он просил это не делать, — ответила слегка растерянно Стеша и поняла, что влезает во что-то вязкое и липкое.

Дерьмовая ситуация. Заваливать кого-то, даже если это действительно преступник, было не в ее правилах. Еще минута, еще вопрос, и спасти положение вещей будет уже невозможно. Она была вне себя от отчаяния. Стеша закашлялась, стала кашлять долго и взахлеб, пытаясь тем самым оттянуть время и что-нибудь придумать. Но мыслей не было. Девушка кашляла и задыхалась, начальник уже нес стакан воды, а она все равно не могла ничего придумать.

— Так где же этот человек?

— Я оказала ему необходимую помощь и уехала.

Это, если не считать того, что она еще спала у него под мышкой, было чистой правдой.

— Уехали?

— Уехала, а что мне надо было еще сделать, почесать ему спинку? Я сделала все, что было в моих силах, и за это вы меня не укорите… — Стеша начала нести всякую чушь о человеческом долге, пытаясь увести полицейского в сторону, но он прервал ее поток глупости и просто спросил:

— Где он?

Ну все. Здесь либо врешь, либо продаешь… И Стеша опять закашлялась…

— Отпустите меня, — сказала она через минуту. — «Я знаю все, я ничего не знаю…», — процитировала она строчку из стихотворения Франсуа Рабле.

— Мэм, вы валяете дурака.

Тогда она, гордо подняв голову, невозмутимо произнесла:

— Я женщина, а «Бхагават-Гита» говорит, что женщины, словно дети, требуют внимания и заботы мужчин, так как они сами слабы и не могут нести никакой ответственности.

Полицейский явно не читал «Бхагават-Гиты», хоть это и был их священный текст, по правилам которого каждый порядочный индус строил свою жизнь, и слышать об этом из уст иностранки было стыдно. Поэтому он потупил глаза и произнес:

— Ладно, идите пока, но, пожалуйста, подумайте…

Из полицейского участка Стеша вывалилась как из парной, красная, со слипшимися прядями на лбу и ничего не выражающими глазами. Девушка хватала губами свежий воздух и лихорадочно думала, как спасти ситуацию и Стива.

7

Они торопились, торопились изо всех сил, пока полиция не догадалась прочесать окрестности и найти его в ближайшем селении от этого чертового поворота.

Ее бывший обожатель Санжей взял машину своего дяди и несся с ней к этой маленькой деревушке, где она оставила Стивена. И вот Стеша увидела дом, который совсем недавно был их временным пристанищем, и, о боже, около него уже стояла полицейская машина, а кругом суетились полицейские.

— Останови, — прошептала она Санжею.

Он тоже все понял и уже тормозил, прижимаясь к обочине.

Какое-то время она смотрела на действия полицейских, но никого из дома не выводили, и это казалось странным.

Потом вышла Нули. Она, указывая куда-то в сторону, разводила руками и пожимала плечами.

— Его здесь нет, — уверенно произнесла Стеша, — поехали.

Санжей завел мотор, и она с облегчением опустилась поглубже в кресло новенькой «Maruti Sudzuki».

Санжей, несмотря ни на что, оставался ей хорошим другом. В недавнем прошлом он усиленно пытался на ней жениться, и его мать ровно три раза предложила ей стать его женой, но Стеша отказалась, отшучиваясь и отнекиваясь. Она заметила, что почему-то индийские мужчины очень хотят жениться, в отличие от европейцев. И она спрашивала Санжея:

— Почему ты хочешь обязательно жениться, ведь мы можем жить счастливо вместе и так. Нас все знают, уважают, приглашают в гости.

— Это пока. Если мы станем жить с тобой, не расписавшись и не пройдя традиционный обряд, то люди станут нас осуждать.

— Странно, а у нас в стране это практически уже узаконенный гражданский брак.

— Но это у вас в стране, а здесь Индия!

Ну конечно же Индия, и все остальные доводы отпадают сами собой. Но Стеша подозревала, что Санжей, красивый, образованный и приличный индус, за которым бегает половина дхарамсальских женщин, хотел жениться на ней не без корысти.

Иностранка — это всегда шанс побывать в другой стране; иностранка — значит, богатая. Иностранцы раньше были завоевателями, господами, элитной частью общества. И иметь иностранку, как простую жену, которая будет для тебя стряпать каждый день чапати, интересная перспектива.

Санжей пытался убедить ее в своей искренности. Но перспектива сидеть с его мамой и во всем подчиняться мужу ее совершенно не устраивала, и Стеша стремилась тихонечко вызволиться из его жизни. Но это с трудом удавалось. Даже когда его насильно женили и она, пожелав ему счастья, рассталась с ним, он продолжал представлять ее друзьям как свою подругу, словно пытаясь навсегда лишить ее возможности жить в дхарамсальском пространстве так, как ей заблагорассудится. Потому что в Индии менять мужчин не принято. Если Стешу представили подругой, так это в странном мозгу индусов преобразовывалось в некую константу, что, даже несмотря на его женитьбу на другой, ничьей больше подругой ей быть не дозволялось. И это было для нее проблемой…

Машина остановилась около обочины в совершенно безлюдном месте. Санжей молча смотрел в окно, потом обернулся и потянулся к Стеше, чтобы обнять. Но она отстранилась. От него пахло чужой женщиной.

— Нет, Санжей, ты женат. Теперь мы можем быть только друзьями. — Девушка решительно открыла дверь и вышла.

Она пошла по дороге быстро и легко, даже не обернувшись назад.

8

Стешу не оставляли мысли о Джецун.

Она не могла понять, что случилось между Учителем и ей.

Было ли это оттого, что непонимание росло на почве разных культур, либо эта была проблема в ней самой, которая коренилась где-то глубоко внутри. А ведь когда-то Учитель был так близок и ласков с ней, что на какой-то момент она даже стала чувствовать, что Джецун и она — это что-то единое, до глубины души родное. Его светлая улыбка сопровождала ее повсюду. И она знала, что он любит ее, что он думает о ней, что он — это единственная душа, ради которой стоит жить.

Она часто, читая Садхану, представляла его перед собой, и слезы счастья сами по себе катились по ее щекам, и внутри тела поднималась волна блаженства, заставляя кружиться голову.

Именно тогда возникло у нее непоколебимое решение бросить работу в Москве и уехать жить в Индию, чтобы быть рядом с ним, около него, под его оком.

Но, приехав, она неожиданно обнаружила, что чем ближе она к нему становится, тем тяжелее они понимают друг друга. Тибетский язык, который поначалу был препятствием, таковым, как выяснилось, не являлся, препятствием являлось нечто более глубинное, неосознанное, но очень весомое.

Может быть, проблема была в разности культур?

Стеша чувствовала, что бездна, разделяющая тибетцев и русских, проявлялась во многом. Но почему-то другие русские, приехавшие во Дворец гораздо позже, этого практически не замечали, за исключением только некоторых.

«Мы другие. У нас другой интеллект, не надо сравнивать нас с тибетцами, — писала Стеше ее подруга, которую она оставила жить в своей коммунальной комнате, — поэтому бесполезно пытаться требовать от людей следования правилам, которые вполне приемлемы для тибетца, но совершенно неприемлемы для европейского менталитета. Лучше возвращайся назад и не майся дурью. У тебя высшее образование, а ты все бросила и пытаешься следовать культуре дикого народа, который тысячелетия жил вдали от всякой цивилизации. Можешь ли ты быть уверена, что при таком уровне развития этот народ в точности сохранил и может в неизменной чистоте передать Учение Будды?»

Нет, в том-то все и дело, что Стеша, наблюдая за тибетцами, за их проявлением в обычной жизни, не была уверена в этом. Тогда что же оставалось?

Искать какие-то несоответствия и, обнаружив их, пытаться понять, являются ли они причиной европейской ограниченности ума или привнесены тибетцами, и их причина коренится в неправильном истолковании и передаче Учения?

Стеша пыталась об этом не думать. Она закроет глаза и примет все, как есть. Тогда ей казалось, что стоит лишь в точности применить правила, которые проповедовал Будда 2500 лет назад, как сразу же все достигнут Просветления.

Движимая самыми что ни на есть высокими идеями, она, нисколько не сомневаясь в том, что делает, получала вместе с друзьями тантрические Посвящения от приезжающих Лам и даже не задумывалась, сколь велика ответственность за принятие такого Посвящения.

О тантре говорить не принято, и это самое первое, что вводит в стопор европейский ум. Как разобраться, если не говорить, не спрашивать и нет достаточной литературы?

Одно дело тибетцы. Они уже с молоком матери впитывают эту культуру, которая у них неразрывно связана с религией. А что же делать тем, кто вырос на вечно докапывающихся до Истины Достоевском или Толстом? Что делать, если Ламрим, основной буддистский канон, описывает только этапы пути, не вводя в тонкости тантрических взаимоотношений Учителя и ученика или учеников друг с другом, а остальные книги только лишь призывают любить и уважать? Но вот как любовь и уважение выдавишь, когда глаза видят нечто негативное, не умея преобразовать его в нечто приемлемое и соответствующее?

— Читай Ламрим, там все написано, — говорили ей монахи.

— Но я же не говорю, что в Ламриме этого нет, — отвечала Стеша, — там подробно говорится, как ученик должен относиться к Учителю. Но почему-то не говорится, по какой причине…

«В тантрическом буддизме требуется полное и безоговорочное вверение своему духовному наставнику!».

Это она узнала уже после Посвящения.

И эта формула не давала ей спокойно спать, жить и даже дышать. Она боялась даже своих мыслей, где она могла испытывать сомнения, потому что и они могли стать нарушением самаи. А нарушение самаи, если верить Ламриму, вело в самый что ни на есть ваджрный Ад.

Стеша подходила к Джецун, приседала на колени и, опустив глаза, спрашивала:

— Учитель, почему я должна полностью ввериться вам, если иногда чувствую что то, что вы делаете, не всегда правильно и не совсем соответствует моим представлениям об Учителе Будды?

— Потому что ты не постигла Пустоту, когда ты ее поймешь, то все сразу станет на свои места.

И Стеша с поникшей головой шла постигать Пустоту.

Как-то раз в ее дверь постучались охранники Учителя Ситипати. Это были очень худые, похожие на скелеты, мужчина и женщина:

— Джецун ждет тебя в саду свободных ассоциаций, тебе велено срочно прийти.

— Хорошо, — пролепетала Стеша и стала поспешно собираться.

Тогда она еще жила во дворце, недалеко от покоев Учителя. Ситипати дежурили около его двери, но они не совсем походили на охранников, потому что были очень галантные и всегда мило улыбались всем приходящим. И сейчас они учтиво проводили ее в восточную часть Дворца. В этой части она редко бывала. И сейчас, когда она очутилась перед огромной зеркальной дверью, инкрустированной изящной позолотой, она не могла понять, была ли эта дверь здесь всегда или изменения произошли лишь недавно.

— Вот те раз, это что за сад такой, новый, наверное? — спросила она у Ситипати, на ходу поправляя наспех надетую красную кофту.

— Да нет, просто воспроизведенный.

— А… — сказала Стеша, как будто что-то поняла.

Они открыли перед ней зеркальную дверь, и она оказалась на огромной террасе, где по всей ее протяженности лежали бесформенные мягкие циферблаты часов, некоторые из них даже свисали с резных перил или были небрежно накинуты на стулья.

В воздухе плавали интимные части мужских и женских тел и слегка пошевеливались. А через обнаженные композиции других трудно определяемых частей человеческого тела просвечивало тусклое небо, в зените которого медленно плыл огромный крест с распятым на нем Христом.

Стеша застыла от удивления. Если бы видел это Сартр с его концепцией абсурдности бытия…

Джецун сидел в большом кресле, похожем на присевшую обнаженную женщину, и, что-то нашептывая, перебирал старинные тексты.

Завидев ее, он улыбнулся. Стеша поклонилась его монгольским сапогам с задранным верхом и произнесла:

— Джецун, я поражена. Как было возможно воспроизвести этот сад? Это же совершенно не вяжется ни с тибетской, ни даже с монгольской культурой.

— А ты думала, что я к какой-то из них принадлежу?

— Ну вы ведь сами постоянно говорите о том, что тибетская культура важна, что сохранить ее в условиях дискриминации нации необходимо, что она несет огромный потенциал духовности. Это воспринималось мной, как ваше предпочтение тибетской культуры в ущерб другим направлениям, и в последнее время эта мысль не оставляла меня в покое.

— Нет, дитя мое, это лишь обусловленность данного существования. Буддийская философия в обрамлении тибетской культуры просто более целесообразна сейчас для нашего восприятия. И в такой форме нам, родившимся и выросшим в этой культуре, легче всего вам ее преподнести. Что же касается этого сада, то я воспроизвел его специально для тебя и из твоего сознания. Ты разве не узнаешь эти образы?

— Да, узнаю. Это мне напоминает картины Сальвадора Дали, гениального провокатора, который, самовыражаясь таким Образом, разрушал приоритеты общества. Безусловно, когда-то мне нравился этот художник.

— А сейчас?

— Мне нравилось в нем то, что он отрицал нормы и нравы, превращая реальность в безумный фарс. В этом что-то было для мозгов, которые зарастают тиной и от этого перестают двигаться, но сейчас я уже не нахожу в нем опоры для моего ума. Это крайность, которая ни к чему не ведет.

— Да, но эти образы остались в твоем мировосприятии. И они, так или иначе, формируют твой вкус, накладывают отпечаток на твои привязанности.

Странно, почему именно так Джецун увидела мои наклонности, неужели в моем мозгу нет более возвышенных ассоциаций? Или эти ассоциации просто на данный момент времени наиболее подходящие, чтобы выразить мне некую идею, которая без этого не может обрести плоть?

Перед глазами проплыло молодое длинноносое лицо Сальвадора, один глаз прищурился и нахально ей подмигнул. Стеша вспыхнула и отвернулась, но через секунду повернулась вновь. Усталые и печальные глаза Джецун смотрели на нее в упор, и на миг девушке показалось, что через эти глаза на нее смотрит сама вечность. Стало прохладно, подул робкий ветер.

Стеша подняла голову, посмотрела на плывущего по небу Христа и произнесла:

— Да, кто-то до сих пор считает, что, чтобы иметь душу, ты должен висеть на кресте и кровоточить.

— Ты ведь оперируешь этими образами, чтобы выразить некие свои мысли? — спросил Джецун.

— Да, наверное, — немного помолчав, согласилась Стеша.

— Значит, так же тебе надо будет смириться и с тибетской культурой, она тоже оперирует привычными ей образами, чтобы выразить основные понятия тибетского буддизма.

Джецун встал, опершись о подлокотник кресла, похожего на пухлую женскую руку, и, развернувшись, пошел к тропинке, ведущей через отверстия в изображении добропорядочной леди в белом чепчике к берегу озера, где сидел Нарцисс и смотрел в воду.

— Ты зажала свой ум, ограничила его свободу, посадила в тюрьму выстроенных железных концепций, — доносил до нее слова налетающий ветер.

— Что же мне делать, Джецун? — догоняя его уже над кромкой воды, спросила Стеша.

Он остановился, повернулся к ней и, улыбнувшись, взял ее за руку и повел за собой в долину, что расстилалась на берегу.

Они плавно перетекали в другое пространство, где образы из картин Сальвадора Дали начали таять и растворяться, превращаясь в какие-то бесформенные полупрозрачные новообразования, пока совсем не растаяли и не исчезли.

Впереди распахнулось небо, словно кто-то открыл волшебный занавес, и все пространство наполнилось светом.

Этот свет проникал везде и всюду, и даже их тела, Джецун и Стеши, были насквозь пронизаны его лучами.

И опять остановившись и обернувшись к ней, он сказал:

— Просто знай, что ни внутри тебя, ни вне тебя не существует ничего, за что надо было бы цепляться…

Он обнял ее и поцеловал прямо в губы.

9

Ночью ее разбудил стук. Спросонья Стеша сначала долго соображала, что это такое стучит и где. Потом поняла, что стучат в дверь. Она поднялась, обернулась простыней, перекинув через обнаженное плечо конец ткани и заправив его за пояс, и открыла дверь, даже забыв спросить, кто это стучит.

В дверь ввалился Стивен. Держась за стену, он сполз на стул и тихо произнес:

— Мне нужна твоя помощь.

Она молчала и смотрела на него. Понимал ли он всю сложность ситуации? Ведь именно в ее дом в любой момент могли прийти полицейские… Но выгнать больного человека, мало того, больного по ее отдаленной вине, она не могла.

— Пройди в комнату и ложись на постель, тебе нельзя долго находиться в вертикальном состоянии, мозги вытекут.

Он послушно встал и, опершись на ее плечо, проследовал в спальню. Там, опускаясь на кровать, он задел Стешину импровизированную накидку, и она сползла, чуть не оголив ее всю перед его блуждающим взором. Стивен хмыкнул и повалился в постель, увлекая девушку за собой. На какой-то миг она оказалась лежащей у него на груди, но, собрав свою волю и оттолкнувшись, встала, невозмутимо поправив сползающую тонкую ткань, включила магнитофон с композицией Оливера Шанти и пошла на кухню ставить чайник.

На кухне, в углу, на верхней полке как всегда сидел Потапов. Он недовольно повел своим толстым подбородком, хмыкнул и отвернулся. Стеша сделала вид, что не поняла его, хотя знала наверняка, что ему гость не понравился. Просто за эти пять лет Потапов привязался к Стеше и ревниво насупливался каждый раз, когда чувствовал внимание к ней мужчин. Девушка старалась не замечать его хмыканья, но тут не выдержала:

— Потапов, я своя собственная и уже большая.

Тот потупил глаза и стал разглядывать мокрую в разводах клеенку, печально качая толстенькой ногой и ковыряя в носу.

Стеша не спеша поставила чайник, собрала чашки и ложки и хотела взять начатую банку меда, но, повертев ее в руках, поставила на место. Мед наверняка ей пригодится самой, а для Стивена будет достаточно и сахара с печеньем. Заварив «Доржелинг», она с полным подносом вернулась в комнату.

Стивен был опасен, но она не задумывалась над тем, что он преступник, хотя это, по логике вещей, и было главной опасностью. Стеша думала о другом, она думала, как опасно ей в него влюбиться. Влюбиться в эти, странные для преступника, чистые и лучащиеся добротой глаза, в эти теплые сильные руки, которые она до сих пор ощущала на своем теле, в эту совершенно незнакомую ей иностранную душу, на родине которой стоит знаменитая статуя Свободы, гордо и величественно подпирая собою небо.

Американец сидел на кровати и оглядывал ее комнату. Стеша немного съежилась под этим его взглядом, она знала, что обстановка комнаты слишком уж скромная, если не сказать убогая. Вместо полки под магнитофон была подложена старая, выгоревшая на солнце доска, которую Стеша поставила на кирпичи, взятые с соседней стройки. Обеденный стол тоже не внушал доверия. Некогда бывший раскладывающимся, он уже давно никуда не раскладывался. Мало того, если сильно опереться на него локтями и податься грудью вперед, то он непременно рухнет. В этом Стеша была уверена, так как ремонтировала его сама и прекрасно знала, что те три хлипких гвоздика, на которых он держится, вряд ли могут удержать более одного полного чайника и эклектическую сервировку стола. А вот широкая кровать и кресла были настоящими, пусть даже слегка потертыми, с местами, откуда пытались выглянуть внутренности, но этой мебелью Стеша все-таки гордилась.

— Ты живешь одна?

— Да.

— А почему?

— Потому что мне так удобно. Я не хочу себя связывать ни с кем.

— А почему? — опять спросил удивленно он.

— Потому что я люблю свободу.

— А в чем заключается твоя свобода?

— Во всем: ложиться спать и вставать, когда мне хочется, слушать то, что мне хочется, ездить, куда хочется, общаться, с кем хочется, и ни перед кем не отчитываться. И многое другое.

— А нужна ли тебе такая свобода?

И тут на минуту Оливер Шанти замолчал, закончив свою композицию, и что-то в глубине Стеши замолчало тоже.

Она вспомнила, как иногда ее охватывало томительное одиночество и как ей хотелось, чтобы рядом был кто-то, кто прижал бы ее к своей груди и укрыл от этого порой до невозможности холодного мира.

Стивен внимательно смотрел ей в глаза, и казалось, от него не скрылась эта мимолетная печальная мысль, но все-таки, чтобы ее понапрасну не волновать, он сказал:

— Стеша, ты не бойся, я завтра уйду.

Но Стеша и не боялась, в глубине души она была рада его приходу, и эту ее эмоциональную оживленность утаить от него было трудно. Но она изо всех сил изображала безразличие и медленно разливала по маленьким чашкам индийский чай, на коробке которого почему-то было написано «Липтон».

— Ты знаешь, что тебя ищет полиция?

— Знаю, — невозмутимо ответил он, поднимая на нее глаза.

— Почему? Что ты натворил?

— Кажется, я убил человека.

— Как так «кажется»?

— Просто это получилось случайно, и едва ли в этом много моей вины, просто человек по своей природе хрупкое создание. Я толкнул его, а он упал… и об камень головой. Вот и все.

— Почему же ты бежишь?

— Дорожу своей жизнью.

— Но ведь могли оправдать?

— Не уверен, все знали, что он был моим заклятым врагом, а свидетелей не было. Получается практически преднамеренное убийство, и доказать это тоже желающие есть.

— Значит, у тебя много врагов? Зачем они тебе?

— Враги не возникают по желанию, они необходимый атрибут жизни.

— Странно, а у меня их нет.

— Тебе так кажется, или ты просто их не хочешь видеть.

— Может, ты немножко прав, но все зависит от нашего восприятия действительности. Если мы будем людей, которые пытаются нам навредить, воспринимать, как наших учителей или как очистителей нашей негативной кармы, то и враги станут нашими лучшими друзьями.

Стив скривился:

— Не нуди. Это всего лишь пустословие. Если бы ты побыла в том пекле, в котором я побывал, ты бы по-другому заговорила.

— И что это за пекло?

— Это война, девочка. Мне не хочется ни вспоминать об этом, ни тем более говорить. Но там враг настолько осязаем, что вся твоя философия летит к черту.

— Не летит, просто для этого существуют более глубокое понимание и более глубокий анализ.

— И что это?

— Убийца — это человек, находящийся в омраченном состоянии ума. Ума, который сложился под воздействием определенных условий. И этот убийца тоже просто так не возникает, если нет причин для этого в самой жертве.

Стив вытер с подбородка пролившийся чай и сказал:

— Мне кажется, это говорится только для того, чтобы попытаться оправдать бессилие, неумение сопротивляться сложившимся обстоятельствам. Я не верю никаким вашим философиям, все это лишь мозговтираловка и не имеет под собой ничего путного. Я верю в то, что я вижу…

— Думай, как хочешь. Мне тоже так раньше казалось. Я пыталась жизнь строить под себя, применяя давление на окружающих, я даже для этого занималась кунг-фу, пока не поняла, что давить на людей и заставлять их играть по своему сценарию — совершенно бессмысленно. Существуют законы мирозданиями если мы не вписываемся в их условия — мы вынуждены быть в осадке.

Стивен не перебивал, вяло потягивая чай и рассматривая ее волнистые волосы, струившиеся по оголенным плечам. В голову ему пришли чьи-то слова: «Женщине необходимо давать возможность выговориться», и он терпеливо ее слушал. И Стеша продолжала:

— Пока мы относительно благополучны, нам кажется, что мы всесильны. И потому не в состоянии преклонить голову перед тем, что недоступно нашему восприятию. Но когда с нами приключается нечто плохое, что выходит из-под нашего контроля, мы начинаем вдруг понимать, насколько ничтожна наша сила и насколько глобально то, что нам неподвластно.

Тогда и приходит вера.

— Я все-таки предпочел бы верить в себя. Некоторые религии говорят, что Бог внутри нас.

— Но чтобы услышать его, ты должен заменить свою низменную природу, согласно которой ты родился в этом низменном мире, на божественную. А для этого необходимо много времени и сил.

Стивен подобрал под себя мускулистые волосатые ноги и откинулся к стене. Он сидел так долго, смотря невидящим взглядом на уже переодетую Стешу, и пребывал в собственных раздумьях. Он смотрел, как она собирала грязную посуду, тщательно вытирала облупившийся по углам прикроватный столик, как стряхнула пролившийся чай с журнала, на обложке которого улыбалась индийская актриса Карина Капур… Потом она выпрямилась и сказала:

— Уже поздно, пора спать.

Он посмотрел прямо ей в глаза и спросил:

— Ты будешь спать вместе со мной?

— Нет.

На минуту в его глазах вспыхнуло что-то недоброе, казалось, он мысленно уже сорвал с нее всю одежду, сжал ее тонкое тело в стальных объятиях и ворвался в нее…

Но это длилось совсем недолго, он сжал нервно челюсти и, шумно выдохнув воздух, попытался улыбнуться:

— Тогда расскажи мне сказку.

Стеша обернулась вместе с подносом, озадаченно на него посмотрела и недоверчиво произнесла:

— Ты что, в самом деле хочешь, чтобы я тебе рассказала сказку?

— Ну раз сексом ты заниматься не хочешь, тогда давай сказку.

— Ну и нахал.

— Да ведь так положено, на ночь сказку рассказывать.

— Но это положено для маленьких детей, а ты ведь не ребенок.

— Правда? Как жаль, а мне так хотелось оставаться им. — Он заулыбался мило и непосредственно.

И Стеша смягчилась и тоже улыбнулась в ответ:

— Ну тогда я тебе расскажу сказку, которую сочинил очень мудрый человек… Но я о нем ничего не знаю, потому что я ее прочитала в Интернете. Это сказка про самых маленьких детей, которые еще не родились. — И девушка отставила поднос с грязной посудой на тумбочку и, задрав подол юбки, бесцеремонно забралась на кровать.

— Ну слушай. В животе беременной женщины разговаривают двое младенцев. Один из них верующий, другой неверующий.

Неверующий младенец спрашивает: «Ты веришь в жизнь после родов?».

Верующий младенец отвечает: «Да, конечно. Всем понятно, что жизнь после родов существует. Мы здесь для того, чтобы стать достаточно сильными и готовыми к тому, что нас ждет потом».

Неверующий младенец: «Это глупость! Никакой жизни после родов быть не может! Ты можешь себе представить, как такая жизнь могла бы выглядеть?».

Верующий младенец: «Я не знаю всех деталей, но верю, что там будет больше света и что мы, может быть, будем сами ходить и есть своим ртом».

Неверующий младенец: «Какая ерунда! Невозможно же самим ходить и есть ртом! Это вообще смешно! У нас есть пуповина, которая нас питает. Знаешь, я хочу сказать тебе: невозможно, чтобы существовала жизнь после родов, потому что наша пуповина слишком коротка».

Верующий младенец: «Я уверен, что это возможно. Все будет просто немного по-другому. Это можно себе представить».

Неверующий младенец: «Но ведь оттуда еще никто никогда не возвращался! Жизнь просто заканчивается родами. И вообще, жизнь — это одно большое страдание в темноте».

Верующий младенец: «Нет-нет! Я точно не знаю, как будет выглядеть наша жизнь после родов, но в любом случае, мы увидим маму, и она позаботится о нас».

Неверующий младенец: «Маму? Ты веришь в маму? И где же она находится?».

Верующий младенец: «Она везде вокруг нас, мы в ней пребываем и благодаря ей движемся и живем, без нее мы просто не можем существовать».

Неверующий младенец: «Полная ерунда! Я не видел никакой мамы, и поэтому очевидно, что ее просто нет».

Верующий младенец: «Не могу с тобой согласиться. Ведь иногда, когда все вокруг затихает, можно услышать, как она поет, и почувствовать, как она гладит наш мир. Я твердо верю, что наша настоящая жизнь начнется только после родов…»

Стивен спал. Стеша осторожно вытащила из-под его головы свою руку и отправилась спать в гостиную на большой твердый матрас, сделанный из волос кокосового ореха. Такие матрасы были очень популярны в Индии.

10

Ночь укрыла ее мягко и нежно своим темным покрывалом, и все окружающие предметы, включая стены и крышу, растворились…

И опять она танцевала в небе. В небе, раскрашенном предрассветными лучами солнца. И звучала чудесная музыка, рассыпаясь по склонам гор маленькими колокольчиками, и где-то вверху над ней пели тонкие звенящие голоса, и пели удивительно чарующе, проникая в самое сердце. А она цеплялась за нити света и легко взмывала ввысь, тело выгибалось, плавало в пространстве и парило. И это продолжалось почти без всяких усилий, легко и просто, естественно. И Стеша никак не могла понять, почему она могла танцевать в небе только во сне, но никогда в реальности.

Эти сны с танцами в небе мучили ее с самого детства. Она даже в детдоме, когда все спали, пробовала залезать на перила балкона, и ей казалось, что взмахни она только руками, и небо примет ее в свои ласковые объятия, и она навсегда уйдет из этого жуткого мира.

— Ты будешь следить за своей вертихвосткой или нет? — кричала заведующая воспитательнице, увидев Стешу опять на перилах. — Да сколько же может это продолжаться, Вера? Ведь люди же собирались ее удочерить, а ты взяла да поддержала ее упрямство и не отдала, так вот и мучайся с ней. Разобьется, кто отвечать будет?

Тетя Вера хлопала глазами и тянула свои теплые ладони:

— Иди, девочка, ко мне, иди, Стеша. Мы потом полетаем, сейчас нельзя.

— Когда же потом? — спрашивала она, но тетя Вера брала ее на руки и шла укладывать спать.

Тетя Вера заботилась о ней и даже слегка баловала.

Когда-то очень давно, торопясь на работу в детдом, где Вера работала воспитателем, она около крыльца увидела детскую коляску. Подкидыш, подумала она, и не ошиблась. Была зима, и когда внесли ребенка в помещение, то увидели, что он слегка уже замерз. Вера раскрутила пеленки и долго гладила маленькое тельце, пока оно не стало теплым и розовым. А когда девочка ей улыбнулась, она прижала ее к груди и так и сидела с ней, пока не пришел врач и не забрал ее из Вериных рук.

Вера почему-то привязалась именно к этой девочке, хотя на ее руках побывало немало детей. Она, конечно, думала взять девочку к себе, и даже имя ей сама придумала, но потом здравые рассуждения заведующей отрезвили ее голову. Конечно, куда уж ей потянуть троих детей? Дотации от государства небольшие, на что она ее кормить будет? У нее и так двое сыновей на руках, и бывший муж-алкоголик, вместо того чтобы помогать, наоборот, деньги выпрашивать ходит. Опять же она целыми днями на работе, своих детей на руки матери передала, благо, мальчики у нее послушные. Да и квартира у нее небольшая, хоть после усыновления и побольше могут дать, да что в этом толку, потом все равно надо между детьми делить будет, а Стеша после детдома жилплощадь от государства может получить. Это ей выгоднее будет. А так, что ей Вера может дать?

Благо, что ее сыновья к Стеше тоже прониклись, стали ее брать в спортивную секцию кунг-фу, учить ездить на мотоцикле, защищать от хулиганов и дарить ей разные интересные книжки, из которых она узнала про чудесную страну магов и волшебников, которая называлась Индией. И Вера успокоилась. Девочка росла здоровая, сообразительная, обаятельная, но не очень послушная. Ну что поделаешь, ребенок ведь.

Однажды у ворот остановилась какая-то молодая женщина и стала рассматривать играющих детей. И пристально так рассматривала, а в глазах тревога… А женщина вроде приличная, интеллигентная, обеспеченная…

Вера неладное почувствовала, глядит, а волосы у женщины рыжие и глаза продолговатые, как у Стеши. Заколотилось сердце у нее, подошла она и спрашивает:

— Вы что-то хотели?

А женщина на Стешу указывает и сказать ничего не может, губы дрожат и на глаза слезы наворачиваются.

— Эту девочку в коляске нашли? — выдавила с трудом она.

А Вера застыла и не знает — говорить или не говорить правду. В детдоме им не разрешается истории детей первым встречным рассказывать, да только уже понятно, что мать это Стешина. Слишком уж похожи.

— Да, — еле слышно ответила воспитательница.

А Стеша увидела, что теть Вера с кем-то говорит, и подбежала, смотрит на женщину, а та на нее. И так и застыли обе. Потом незнакомка присела на корточки, взяла ее маленькие ручки и заплакала, а Стеша ничего не поймет, стала ее слезы с лица вытирать, а женщина еще пуще плачет. Потом слегка успокоилась, обняла ребенка и встала.

— Я замужем, — словно оправдываясь, сказала незнакомка, — а родила ее без мужа от другого, побоялась, к вам привезла. Смотрела, пока вы ее не забрали.

— Заморозили вы ее… — с укором сказала Вера.

— Да, я перед ней во всем уж виновата. Вот вижу, а ведь даже забрать ее отсюда не могу. Муж у меня этого не выдержит, а у нас ведь тоже с ним дети. Что поделаешь.

— Да ничего и не делайте. Нормально ей здесь. Я за ней присматриваю, она мне как родная, в обиду не даю, даст бог, хорошим человеком вырастет.

А Стеша смотрит на женщину, глаз не отводит. Тогда та открыла свою сумочку, протянула пакет Вере и говорит:

— Вижу, вы хороший человек, пожалуйста, сохраните эти деньги для девочки. Ей они пригодятся. Если можно, дайте ей хорошее образование. И… — Но не договорила, захлебнулась слезами, повернулась и быстро так пошла, почти побежала.

Больше они ее и не видели.

Сумма оказалась большая, и Стеше деньги пригодились. Благодаря им она закончила институт, что дало ей хорошую профессию, а потом и престижное место. И казалось, что жизнь наладилась, Стеша ходила, как и все, на работу, около нее увивались потенциальные женихи, все было вроде устроено как надо, но какая-то неустроенность была у нее в душе. Она жила среди людей, но при этом, как ни странно, осознавала, что жутко одинока. И одинока не оттого, что выросла в детдоме, все-таки у нее были близкие ей теть Вера и ее дети, а также и другие друзья. Просто взрослый мир, который в детдоме ей казался вершиной счастья, почему-то не становился ни добрее, ни чудеснее, даже наоборот, каждый день она замечала, что в нем так же отсутствует справедливость, как она отсутствовала в ее детском мире, и этот факт не давал никакого покоя.

Она опять обратилась к кунг-фу. Модная забава для создания имиджа стала перерастать в поиск пути. Выматывающие тренировки заглушали душевную боль, а злоба на свою судьбу чуток затихала. Но однажды она прочла статью Роберта Турмана, который писал: «Кунг-фу базируется на отрицании агрессии. Если в поединке один из бойцов дает волю агрессии, он потеряет внутреннее равновесие и неизбежно проиграет. Идея боевого искусства заключается в том, чтобы, используя формы, за которым прячется насилие, остановить его. Буддист — это не тот, кто провозглашает: «Ударь меня еще раз!». Буддистская концепция отрицания агрессии призвана демонстрировать, что мирное разрешение конфликта эффективнее насильственного».

— «Мирное разрешение конфликта», — передразнила она, но как его разрешить мирно, если конфликт уже перерос за пределы понимания самого Мира с его нелепым устройством?

Чего-то явно не хватало, каких-то очень важных деталей. Стеша записалась в читальный зал Ленинской библиотеки и стала искать первоисточники. Там она и наткнулась на Учение Будды, которое перевернуло ее жизнь. И опять она вспомнила про чудесную страну, которая еще в детстве мучила ее воображение. Она знала уже точно, что что-то было совсем близко для ее восприятия и в то же время далеко, в загадочной стране, омываемой двумя океанами. И дотянуться до этого «что-то», познать его правду стало для нее жизненно важно.

И однажды она собрала рюкзак и поехала в Индию.

11

Проснувшись и заглянув в спальню, она обнаружила полный бедлам.

Стивен опять спал, во всю ширь распластавшись по кровати. Рядом валялись дурно пахнущие носки и всевозможные походные принадлежности, высыпавшиеся из рюкзака. Взглянув на его стопы в грязных разводах, можно было без труда догадаться, что он не мылся уже с неделю.

Придется перестирывать простыню и пододеяльник, все на руках и в ледяной воде. Потому что машинкой стиральной она не разжилась, а за лишний нагрев воды надо платить по счетчику.

Почему мужики такие неряшливые? Как можно, придя в чужой дом, так нагло и беспардонно занять пространство? Нет бы скромно поставить рюкзак около двери, снять верхнюю одежду и лечь около стенки… И почему мужчины всегда появлялись в ее жизни с неизменными проблемами? Почему у других женщин они появлялись с цветами, машинами и с полным пансионом на ближайшие пятьдесят лет?

Стеша вздохнула, она поняла, что становится нетерпимой к беспорядку, и это было не очень хорошо. Девушка нагнулась, подняла носки и отнесла их в душевую. Вернувшись, собрала рассыпанное содержимое рюкзака. И наконец, немного придя в себя, пошла готовить завтрак на кухню.

Там все так же, насупившись, сидел толстый Потапов и сосал палец, Камини, печальная и голая, ходила взад-вперед по темному коридору от кухни до туалета и, накручивая на пальцы свои длинные волосы, что-то шептала.

Слава богу, что Стивен их не может видеть, иначе ей было бы сложно объяснить их существование.

Стеша улыбнулась и включила плиту.

12

Потапов был слесарем.

Он ходил по домам от местного московского ЖЭКа, винтил краны, чинил ржавые трубы и чистил канализацию.

Его черепная коробка была совершенно отключена от высоких идей человечества. Он наслаждался жизнью, смотря в очко унитазов, и, пробивая вовне дорогу нечистотам, полагал, что тем самым делает жизнь более чистой и красивой.

А еще он думал о разных отверстиях, которые исторгали эти нечистоты, и об их влекущей применимости для несколько других целей. Поэтому все, что было связано с канализацией, вызывало у него, как ни странно, повышенное сексуальное волнение. Исходя из этого, с натяжкой можно сказать, что его работа имела романтический характер.

Но не только это. Потапову было жутко интересно смотреть, как живут другие люди. Ведь попробуй, зайди к ним просто так и посмотри, какие у этих людей обои, люстры, ковры и собаки. Вас не пустят, а вот Потапова везде пускали. Даже не только пускали, а с нетерпением ждали, заготавливая для него шелестящие бумажки, пахнущие миллионами рук российских тружеников.

Особенно его ждали в квартирах после евроремонта. И Потапов тогда особенно ощущал свою значимость и неимоверное превосходство над всеми вместе взятыми новыми русскими и даже старыми тоже. Он важно входил в распахнутые для него двери, сначала пронося через них свой круглый живот, похожий на живот предпоследнего срока беременности, а потом уже пухлые щеки и волшебный сундучок. Спрашивал, в чем проблема, и, вальяжно расположившись на месте и достав свои волшебные инструменты, начинал работу.

Так он попал и к Стеше. Просто, когда он умер, подавившись сливовой косточкой от любимого компота, сваренного его родственницей и проводницей поездов дальнего следования тетей Глашей, он так и не понял, что уже навсегда потерял работу в любимом ЖЭКе. А тут на другом конце планеты у русской девушки потек кран индийского допотопного производства. И тут Стеша вспомнила этого странного слесаря Потапова, который частенько наведывался в ее коммунальную квартиру, когда соседи сверху мыли свою кавказскую овчарку, а ее чистая драгоценная шерсть после этого почему-то непременно застревала в ванной этажом ниже.

Так вот, Стеша его и вспомнила, чисто автоматически, не придавая этому никакого значения. А он тут как тут, и билет на самолет не надо. Редко таких фанатов слесарного дела встретишь.

Но когда он у нее объявился, то не то что отремонтировать кран, он даже гаечный ключ поднять не смог. Только тогда он понял, что с миром, ранее твердым и осязаемым, нелады пошли.

Он был вне себя от горя, когда наконец-то понял, что умер. Девушке ничего не оставалось делать, она пожалела его и разрешила остаться ночевать на кухне.

Да и Камини была не против. Камини-то здесь изначально была, когда Стеша только приехала в эту квартиру. Они в тот же день и познакомились. Камини пришла к ней во сне и рассказала свою трагическую историю. Она сидела за столом совершенно голая, даже не дрожа от осеннего холода, который в то время был особенно сильным именно ночью. И Стеша отчетливо поняла, что эта женщина давно мертва, что она покончила жизнь самоубийством, но почему-то до сих пор обитает в этом доме.

— Я постараюсь тебе не причинять беспокойства, — сказала она.

— Да нет, ты меня нисколько не беспокоишь, я даже рада твоему приезду, — ответила женщина.

— Хорошо, тогда будем друзьями.

— Да, конечно…

Тут зазвонил будильник.

Камини встрепенулась и поспешно исчезла.

После этого случая они стали часто встречаться в темном коридоре или на кухне, где обитал Потапов, но почти не разговаривали. Не то чтобы не хотели, просто была некая самодостаточность в их молчании, и Стешу это устраивало.

13

Стивен проснулся от странного сна. Казалось, что он мало был связан с реальностью; единственно, что в нем было реального, — это глаза.

Он помнил эти глаза. Глаза, похожие на спелую черную сливу, красивые и печальные. Они размещались под плавным разлетом бровей на чистом, словно выточенном восточном лице.

Это была дочь хозяина дома, где расквартировали их 3-ю бригаду 3-й пехотной дивизии Форта Кэмпбол. Их было семеро, и они были американцы, считавшиеся врагами, но иракские крестьяне не могли отказать им в гостеприимстве. И, отстав от своей части после военных действий, они остановились в этом иракском поселении, которое даже не имело обозначения на карте, и ждали дальнейших распоряжений от вышестоящих органов, но проходили дни, а распоряжений не было.

Часто, когда девушка выходила за водой, неся на бедре еще пустой кувшин, он как бы невзначай выходил во двор и попадал ей навстречу, а она испуганно вскидывала на него свои огромные сливовые глаза и тут же опять опускала их долу. Но и этого мгновения было для него достаточно, чтобы потом не спать полночи и вспоминать этот миг, который каким-то непонятным трепетом наполнял его сердце.

Была ли это любовь или маленькая влюбленность, он не знал. В колледже он не раз встречался со смазливыми молоденькими американками, играл с ними в теннис, катался на сноуборде, ездил на пикники и до упоения занимался сексом, но он никогда не испытывал этого трепета и этого непонятно откуда взявшегося смущения.

Там было все по-другому, а здесь была война, и любить иракскую девушку он просто не имел права.

Они стояли в этом поселении уже пять дней, и все эти пять дней он постоянно приникал глазом к отверстию глинобитной хижины, где они временно разместились, и ждал ее появления.

А она всякий раз, как только встречала его взгляд, готова была раствориться в пространстве от жаркой волны новых чувств, которые наполняли ее тоненькое, еще не оформившееся тело.

Стивен за время своей службы ко многому привык. Он научился пить джин и виски, которые присылали с родины в бутылках от средства для полоскания рта, подкрашенные пищевым красителем, а также местную иракскую самогонку «Сок хаджи», покуривал гашиш для успокоения, но женщин не трогал, хотя знал, что именно они являлись самым изысканным развлечением бойцов Американской армии.

Также он знал, что с минуты на минуту они могут получить приказ о дислокации. И это даже как-то успокаивало его. Что вот придет приказ, они уйдут в другое место, и он больше никогда не увидит эти сливовые глаза. Но однажды вечером, когда он сидел около местами разрушенного забора и чистил свою табельную винтовку М-16, он услышал за спиной еле слышный шепот. Стивен обернулся. На расстоянии вытянутой руки стояла она. Лицо ее было полуприкрыто, и, словно обнимая и лаская ее стройное тонкое тело, легкую накидку нежно колыхал ветер. Он протянул к ней руки, жестом приглашая подойти, и она, поколебавшись, нерешительно подошла. Стивен почувствовал прикосновение ее ладони на своем лице, легкое, скользящее, еле уловимое, но когда он сам хотел притронуться к ней, она неожиданно вскрикнула и, быстро обернувшись, побежала в темный сарай, где призывно блеяли козы. Стивен оглянулся по сторонам, во дворе никого не было. Но что-то явно испугало ее, может, собственная вольность?

В эту ночь он долго не спал. А на следующий день пришел приказ, где было сказано, что завтра они должны отправиться в Багдад.

Ну вот, думал Стив. Только что-то началось, и на тебе. Но делать было нечего, пришлось собираться.

По случаю отбытия была затеяна большая пьянка. Ребята заказали у местных торговцев иракский самогон, и их понесло. Поначалу Стив не очень хотел участвовать в этой пьянке, но потихоньку втянулся. Пить в Американской армии считалось тем же самым, что принять лекарство от стресса, начальство на это действо смотрело сквозь пальцы… Вскоре все опьянели.

— Ну как твоя красотка? — стал лезть с вопросами Кайл, из его рта воняло луком и были видны кривые коричневые зубы. — Неужто не поимеешь девку?

— Нет.

— Почему ж, вроде нравится тебе? Или чего боишься, так я прикрою.

Как он прикроет, Стивен уже знал, эту скользкую личность многие старались обходить стороной, даже его собственный брат Гарри, который служил в этом же отделении. Потому что любая информация об их вольностях и даже невинных развлечениях каким-то образом протекала в секретные донесения к начальству, и все в этом подозревали именно Кайла.

— Нет. Я не хочу, — сказал Стив и налил себе еще полстакана.

— Ах, ты не хочешь! — вскричал Кайл. — Тогда я пошел.

И он уже встал, пошатываясь, с плетеного стула и направился к выходу. Но Стивен нагнал его, положил свою тяжелую руку на плечо и развернул:

— Если я не хочу, это не значит, что тебе можно.

— А ты кто такой тут, чтобы мне указывать?

— Кто надо, сядь и сиди, не трогай девку, я сказал.

Недобрая искра полыхнула в захмелевших глазах Кайла, но он сел. Друзья Стива поддержали. Типа, угомонись. Придем в Багдад, там проституток полно, всем хватит оттянуться.

Ложились уже под утро, вконец охмелевшие.

Только рыжий Гарри, казалось, слегка протрезвел и, поглаживая свой табельный пистолет, настороженно смотрел исподлобья на Стивена. Хотя Гарри и не очень-то любил своего младшего брата, но горло мог перегрызть каждому, кто его обидит, и вид он имел для этого вполне внушительный. Возможно, зная об этом, Кайл и вел себя так разнузданно.

Наутро, когда Стивен с больной головой вышел во двор к колодцу, он услышал сдавленные стоны, доносящиеся из сарая. Ни хозяина, ни хозяйки нигде не было видно. Он подошел к сараю и заглянул в темноту, терпко пахнущую овечьим пометом. На сене лежало что-то бесформенное. Подойдя ближе и приглядевшись, он узнал дочь хозяина. Она была в забытьи, разодранная одежда открывала смуглое юное тело, все в ссадинах от побоев, а между раскинутых ног текла кровь.

Стив кинулся к дому, где стояли солдаты. Кайл сидел за столом и, уткнувшись в кружку, жадно пил воду.

Что-то подкинуло Стивена, взъярило, вспенило его кровь, мощной рукой он схватил Кайла за шиворот и поволок к выходу. Тот даже не успел закричать, все случилось в одно мгновение. Стив и сам не помнил, как втолкнул его в сарай, как кричал в его опухшее лицо:

— Это ты натворил? Это ты, сволочь?

Тот лишь чертыхался и что-то невнятно мычал.

Стивен не сомневался, что это натворил именно он, слишком давно он чувствовал в его подленькой душе неисчерпаемый потенциал зла. Он не помнил, как тащил Кайла к оврагу, куда они бросали мусор, как кинул в его пасть, даже не посмотрев. Но когда раздался треск и наступила тишина, Стив обернулся.

На дне оврага, с нескладно завернутой шеей и разбитым об единственный камень черепом, навсегда притихший, смиренно лежал Кайл.

Стивен стоял на краю оврага и не верил своим глазам. Алая кровь из разбитой головы Кайла расплывалась по нагретому солнцем камню и стекала к ручью, окрашивая его в красный цвет.

Какое-то мгновение он еще надеялся, что Кайл очнется, но спустившиеся в овраг бойцы оглядели его, и по их виду было понятно, что что-либо делать было уже бесполезно.

Стив посмотрел на Гарри. Тот, казалось, еще до конца не понял, что произошло. Он некоторое время оцепенело всматривался в стеклянные глаза своего брата. Потом издал что-то вроде звериного рыка и поднял глаза на Стива.

Стивен не стал дожидаться, когда Гарри, известный своей жестокостью, разорвет его на части. Он попятился, потом развернулся, и ноги сами понесли его к сияющему на солнце «хаммеру». И мгновение спустя тот уже уносил его прочь…

14

В дверь поскреблись. Это пришла Пема, одна из придворных Джецун, она всегда скребла дверь и на вопрос «Кто там?» выдавала в ответ мурлыкающие звуки.

Пема была в кожаной куртке и в кожаных штанах, купленных в Дели на Палика-базаре, и в неизменной красной широкополой шляпе. Эта красная шляпа сводила с ума пол-Дхарамсалы своей яркой неожиданностью.

Да, смотря на Пему, Стеша начинала сомневаться в собственной экстравагантности.

— Привет, моя дорогая, — весело пропела гостья, подставляя свою смуглую щеку для поцелуя.

— Привет, — ответила, Стеша, вытягивая в ответ губы.

— А я думаю, дай зайду, проведаю, а то что-то давно тебя не видно.

— Да вот, я что-то углубилась в поиски самой себя, и так заискалась, что, кажется, окончательно заблудилась.

— Ну это тоже хорошо, — одобрительно покачала головой Пема, шлепаясь в кресло, — я вот в прошлом году тоже себя искала, искала, и вроде бы нашла. И представь себе, я оказалась будущим тибетским доктором! Никогда бы не подумала, что меня в медицину занесет.

— Так это же здорово, при дворе Джецун еще не было собственного доктора. Теперь ты можешь быть уверена, что даже если у тебя исчерпаются дела в палатах, ты всегда сможешь заняться полезной деятельностью врачевания. Ведь лечить людей — это одно из самых благородных занятий. Недаром доктора часто перерождаются в очень высоких мирах Света.

И убедившись еще раз, что дверь в спальню хорошо закрыта, она побежала на кухню.

Стеша уже заваривала чай, когда в кухню зашла Пема и шепотом сообщила:

— У тебя в спальне кто-то чихает и храпит, неужели мужчинку завела?

Стеша на миг смутилась, посмотрела на толстого Потапова, который ехидно улыбался в углу, на Камини, которой обычно было все до лампочки, а теперь в глазах стал почему-то проявляться интерес к их разговору, и вздохнула. Как плохо, что она не умеет врать.

— Да так, ничего путного, импортный экземпляр из Америки, даже, по-видимому, списанный.

— О, это интересно! Что, гуманитарная помощь?

— Да вроде того, только наоборот, наверное, больше моя гуманитарная помощь…

— Красивый?

— Пожалуй, на таких особей обычно западают.

— А ты?

— А я не западаю, мне мужики уже по барабану.

— А что так?

— Да уже отбарабанили по сердцу, одни дыры остались.

— Бедняжка, тогда я возьму, если не возражаешь.

— Да забирай.

— Не жалко?

— Ну ты же знаешь, нам муси-пуси запрещены, у меня практика.

— Хорошо, — промурлыкала Пема и направилась в спальню.

Стивен сквозь сон осознавал, что его кто-то щекочет по волосатой обнаженной груди. И эротично так щекочет, что у него аж некоторые части тела напрягаться стали. Ну вот, подумал он о Стеше, а говорила, что секса ей не надо…

Он, не открывая глаз, резко развернулся и сграбастал девушку в свои объятия, почти уложив рядом с собой в постель.

— Ну ты и лихой, — пропел над ухом чужой голос, и Стивен поспешно открыл глаза.

В его объятиях лежала незнакомая смуглая девушка с узкими восточными глазами и пышной гривой смоляных волос.

— Привет, — вымолвил удивленно он.

— Привет, — ответила невозмутимо она.

— А где же Стеша?

— А тебе меня одной мало?

— Да нет, даже много, — нагло заглянув ей за ворот и оценив ее грудь, ответил Стив, — только я тебя боюсь.

— Ничего себе, а на вид герой.

— Так самые опасные для героя и есть женщины.

— Да? Ну тогда я пошла.

Он схватил ее за руку, не давая встать:

— Но мы, надеюсь, встретимся, как только я окрепну?

— Это смотря как долго ты крепнуть будешь, — парировала Пема, вытягивая свою руку из его зажима.

Но в дверях она все же помедлила, опустила руку в карман кожаных штанов и вынула визитку.

— Это мой номер мобильника, авось пригодится.

Стивен взял визитку, повертел ее некоторое время в руках и бросил к своим вещам, которые кучкой валялись на полу.

— Он мой, — сказала она Стеше, вернувшись в гостиную.

Подруга на нее задумчиво посмотрела, но ничего не сказала, как ни в чем не бывало продолжая разливать чай.

15

— Необходимо отказаться от обычной видимости. Концепции закрепощают наш ум. Освобождение от концепций, каких бы то ни было, и есть освобождение, к которому мы так стремимся, — говорила Джецун, во всем великолепии восседая на высоком троне Алтарного зала…

В дверях появились полицейские. Джецун удивленно замолчала, поднялась со своего трона и, важно неся на плече катвангу с черепом и колокольчиками, направилась к ним. Немного поговорив у порога, они все вместе вышли из зала.

На минуту воцарилась тишина, но тут же по рядам пошел гомон. Все сразу стали обсуждать это явление.

— Почему пришла полиция?

— Понятия не имеем.

— Я думаю, просто что-то проверить.

— Жаль, лекцию прервали, да на таком интересном месте…

Придворные оживились, стали вставать с мест, кто-то, воспользовавшись случаем, пошел в туалет, кто-то стал обсуждать последние новости.

— Кстати, а где Стеша? — Пема вытянула шею и стала искать знакомые рыжие волосы. Но Стеши нигде не было. — А что, Стешу не предупредили, что начались лекции Джецун? — спросила она одну из масок, висящих с невозмутимыми лицами прямо над сидящими в зале.

— А зачем? Если ей надо — сама бы позвонила, а то носится по всей Дхарамсале на своем мотоцикле или со своими индусами развлекается, — прошипела на ухо ей одна из них.

— А что тут такого уж плохого — на мотоцикле ездить и с индусами дружить? — удивилась Пема.

— Как что? — Маска стала из розовой желтой и немного скривила рот. — Она же учиться приехала, заниматься практикой, а на самом деле дурью здесь, в Индии, мается. Только Джецун позорит. Ни стыда ни совести.

— Все-то вы знаете! — удивилась Пема.

— А как же!

16

Возможно, я не понимаю всей сложности ситуации. Ну что я могу поделать?

Стив ходил взад вперед по гостиной и играл в кубик-рубик со своим мозгом.

Да, конечно, абсурдно полагать, что здесь я в безопасности. Рано или поздно, но сюда может наведаться полиция. Ведь они прекрасно знают, что Стеша была в контакте со мной. Опять же, эта ее свалившаяся как снег на голову веселая подруга явно язык за зубами не удержит.

Что меня здесь держит? Эта глупая фанатка, девушка нетрадиционной умственной ориентации? Можно, конечно, с ней поиграть, телка смачная, но сейчас не время для романтики.

Стивен постучал по термосу, заглянул внутрь и обнаружил там, к своей радости, еще горячий зеленый чай. Налив его в кружку, он опять задумался.

Ее сейчас нет, и это единственное время, когда можно попробовать поискать деньги на дорогу и быстренько уйти, чтобы никогда не возвращаться.

Стив глотнул слишком много и закашлялся. Прокашлявшись, он стал, осматривая комнату, соображать, где же эта девушка может прятать свои сбережения. За шкафом? В шкафу? В лифчиках или в трусиках? Он аккуратно перекладывал вещи, пока не дошел до книг. А может, на полках с книгами? Ух ты, однако девочка читает не только слова Будды и его высокомудрых последователей, на полках стоял Герман Гессе, Фридрих Ницше, Кьеркегор и тому подобное. Вот те на…

Стивен нагнулся пониже и увидел небольшую сумочку. Когда он ее открыл, то понял, что нашел Стешины сбережения, но было их маловато, и он понял, что пиво в ближайшее время пить придется только через день. Ну что ж, и это уже хорошо. Он небрежно согнул деньги и спрятал их в задний карман джинсов. На дне сумочки, кроме иностранного и русского паспорта, лежал еще какой-то блокнот. Вперемежку, на английском и русском языках, он уже был наполовину исписан. Почерк был красивый и понятный. Стив присел на корточки и открыл наугад страницу.

«…Не знаю, в какой я раз приехала в Индию, но в душе обнаружила совершенное безразличие и пустоту… Только пустоту не ту, о которой грезят буддистские монахи, а обыкновенную пустоту, серую и безысходную, как серое небо Мансуна…

Скука, которую я испытываю в стенах московской квартиры, казалось бы, непременно, как и всегда, когда я приезжала в Индию, сменится ликующим праздником, но однако ни красота индийских храмов, ни эти цветастые сари, которые раньше меня сводили с ума, ни вечно улыбающиеся индусы, ничто уже не радовало глаз и не поднимало настроения.

Казалось, что я достигла всего, чего требовалось достичь, а если конкретно, то состояния нежелания никакого достижения…

Дороги Гималаев похожи на спирали, периодически мы поднимаемся и спускаемся, проезжая одни и те же места по несколько раз. Так и в жизни людей. Почти каждый человек иногда возвращается в то же место, с которого начал. Только ситуация на новом витке спирали становится неузнаваемой для его восприятия. И люди просто не понимают, что заучивают тот же урок, и по-прежнему не могут его правильно выучить…

Так и я, в надежде на что-то лучшее, снова и снова проигрывала старые спектакли, погружая себя в совершенно ненужные и временные отношения, и опять тем самым вызывая привязанности и страдания. Мне казалось, что настоящая жизнь наступит потом, немного позже. Так проходили годы, а я, играя, все готовилась к далекому настоящему, которое почему-то не наступало. А потом я с удивлением обнаружила, что жизнь давно уже течет, сочится сквозь неплотно сжатые ладони, и нет никакого шанса ее удержать…

Мне не хотелось ничего, никого, и даже страх смерти, когда я мчалась на мотоцикле над пропастью Гималайских гор, уже не давал никакого допинга…

Но где-то в уголочке моего сердца все-таки теплилась надежда на какое-нибудь чудо, совершенно маленькое чудо, которое даст глоточек воздуха моему сердцу, и сердце вдруг расцветет. Но это так и осталось надеждой, которая потеплилась в уголочке моей души и спокойно погасла.

Сегодня красивая индийская девушка с ликованием окуривала благовонными палочками индийского юношу. Я видела его веселые глаза, и как они классно смотрятся друг с другом, и никак не могла понять, почему он каждый день сидит с ней вместе в офисе, шутит и смеется, а думает о другой?

Существо, которое попало под мою опеку и называлось моим именем, нещадно разыгрывало спектакли, чтобы ублажить местное население. И для этого я каждый день красилась и надевала вызывающие наряды. Надо ли было мне все это?.. А если я однажды не накрашусь, не сяду на мотоцикл и не буду везти себя нагло-раскованно, чтобы потешить окружение? И все вдруг увидят одно лишь пресное, серое и ничем не примечательное лицо? Может, это кого-то наконец-то излечит? И красивый индийский юноша спокойно женится на этой индийской девушке, и будет плодиться и размножаться на таких же маленьких, обалденно смазливых индусят? И пыльный занавес наконец-то закроется?

Буйно разросшаяся растительность щедро покрывает горные склоны, реки выходят из берегов и становятся мутными, обильные потоки дождя смывают накопившийся мусор, что привычно выкидывается прямо на улицы.

Дхарамсала живет и процветает. Ричард Гир вымостил все дороги, и Тибетская колония стала потихоньку превращаться в цивилизованное поселение. Жизнь, которую не посвятили в грядущий Армагеддон, опять продолжается и готова продолжаться вечно.

Тибетцы, иностранцы, индусы радуются Мансуну, радуются друг другу, радуются тому, что они делают нечто важное и значимое.

Мотоцикл почему-то стал выть, холодный воздух врывается в легкие, и мне хочется попасть под ливень и промокнуть насквозь, чтобы струи воды стекали с моих волос и заливали глаза… И чтобы этот зверь-мотоцикл бесконечное количество времени с ревом рассекал это плотное удушливое пространство и никогда не возвращался назад.

Как никогда понимаю, насколько я чужая и лишняя этому миру… и нет мне места в нем».

Стивен еще какое-то время сидел на бетонном полу, но потом закрыл блокнот и положил его обратно в сумку.

Потом он встал, собрал свои вещи в рюкзак, постоял посреди комнаты, глядя куда-то вдаль, но вдруг ни с того ни с сего решительно бросил вещи в угол, вынул из кармана джинсов Стешины деньги и положил их обратно в сумку.

— Слабак, — сказал он себе с презрением и пошел на кухню.

17

Почти каждый день она садилась на мотоцикл и приезжала в Маклеоганж. Это была Тибетская колония, находящаяся высоко в горах над Дхарамсалой и состоящая всего из двух-трех улиц.

Это было уже привычкой. Стеша знала, что ее ждут. Ее ждали калеки у обочин, которых она ласково всегда дразнила, ее ждал маленький индусский мальчик, который каждый раз весело залезал на заднее сиденье мотоцикла и на чистом английском шутя признавался ей в любви. Ее ждал нескончаемый поток местных торговцев, которые, как правило, выходили из своих магазинов на улицу и, делясь новостями, грелись на солнце. И еще ее ждал какой-нибудь интересный случай, который время от времени происходил на улицах этого поселения, любимой отдушины индийских туристов во времена наиболее жаркого солнца и места слета людей, обремененных духовным поиском.

Но сегодня было на редкость скучно. Стеша зашла в маленький ресторанчик на площади, где работал ее старый знакомый Рахуль, и заказала капучино, который, в отличие от московского, был здесь очень вкусным и относительно дешевым. Правда, делал ей его исключительно сам хозяин заведения.

Стеша смотрела в огромное, во всю стену окно, когда внезапно услышала голос:

— Ты уже нашла нового бойфренда? — Голос принадлежал местному индийскому подростку, который так сильно хотел стать побыстрее взрослым, что уже пытался брить свой еле видный пушок над верхней губой.

— Я его и не ищу, — невозмутимо ответила Стеша.

— Почему?

— Потому что у меня нет в этом необходимости.

— Ну да, — не поверил юноша, — как же ты теперь без Санжея, одна, тебя здесь никто не защитит и не утешит? — Он явно хотел нырнуть гораздо глубже в непроницаемое озеро ее чувств, но не тут-то было, другой голос на чистом английском произнес:

— Мужчины сейчас обмельчали и не стоят наших переживаний, правда, Стеша? — сказала худенькая обаятельная девушка, появившаяся из ниоткуда. — Мы будем теперь любить исключительно женщин, — добавила она и весело обняла Стешу.

— Валька, милый, ты откуда? — вспыхнула та солнечной улыбкой.

Индусский юнец, опешив от такой откровенности, тут же растворился в пространстве.

— Прямо из Москвы, сбежала от очередного любимого и сварливых родителей, — отвечала девушка, задорно покачивая вьющимися русыми локонами, которые очаровательно обрамляли ее миловидное, подернутое свежим загаром личико. Слегка замусоленный наряд тинейджера ей, как ни странно, жутко шел.

Валя была соткана из противоречий. Дочь известного в российских кругах журналиста, она с детства выросла на умных книжках и интеллектуальных фильмах, была подвергнута культурному воспитанию на основе современных методов развития творческих способностей в специальной английской школе, проходила усовершенствование своих навыков в Америке и с успехом закончила филологический факультет Московского университета. И даже преподавала на кафедре иностранных языков.

Но по прошествии времени все это вылилось в стремление обрести независимость от своей известной и влиятельной семьи, стать менее культурной, менее соответствующей правилам, которые ей осточертели еще с детства.

Казалось, что она задалась целью превратить свою жизнь в нечто противоположное тому, о чем мечтали ее высококультурные предки.

Она перестала ночевать дома, пропадая неделями с подозрительными друзьями, внезапно уезжала в другие страны и так же внезапно возвращалась, без денег, голодная и слегка потрепанная жизнью. Даже в быту Валя вела себя невоспитанно. Она разбрасывала свои вещи и одежду везде, где ей только заблагорассудится, часто забывала чистить зубы, умываться и даже расчесывать свои вьющиеся волосы. При этом, будучи все же очень привлекательной и сексапильной, она не придерживалась никаких правил приличия и меняла мужчин как перчатки, не делая из этого никакого секрета для окружающих.

Милая улыбка никогда не сходила с ее губ, но это ее не всегда выручало. Многие, кто знал ее только поверхностно, относились к ней не очень серьезно, некоторые осуждали за свободное поведение и манеры.

Но на самом деле она была Белой Тарой, той самой Богиней, которая благословляет и дарует долгую жизнь. Просто обычные люди об этом ничего не знали.

— Валюшка, я по тебе скучала, — сказала Стеша и опять залилась своей солнечной улыбкой. — Как ты? Что нового в твоей жизни?

— Как всегда: новый роман и новая трагедия. Теперь мне хочется побыстрее все забыть. Я приехала, чтобы сменить обстановку, отдохнуть и набраться новых впечатлений.

— И как впечатления?

— Да уже не успеваю впечатляться. Мужчины здесь на любой вкус, еле успеваешь отбиваться.

— Да, ты права, — подтвердила Стеша.

Валя заказала себе тоже кофе и опять обратилась к Стеше:

— Слушай, а почему ты одна? — спросила удивленно она. — Ты очень популярна здесь, смотри, как жадно на тебя смотрят мужчины. Неужели тебя они совсем не интересуют?

— Это все ерунда, — ответила Стеша.

— Странно, неужели они тебе совсем не нужны?

— Почему же, нужны, но не так часто, как они этого хотят, — ответила Стеша, рассматривая праздно гуляющую публику.

— Как это?

— Да так, мне они нужны только один раз в месяц для возгонки энергии, а такого мужчину очень сложно найти.

— Почему только так? — спросила Валя, прикрывая глаза от лучей заходящего солнца, которые врывались в огромное окно.

— Я принципиально не хочу серьезных отношений, это всегда порождает проблемы и несвободу. Я уже достаточно взрослая, чтобы не верить в сказки про какую-то прекрасную любовь. Все это полная фигня. Люди настолько разные, что найти человека, который бы тебя понимал и смог разделить с тобой жизнь, практически невозможно. В лучшем случае, это томительная привязанность, основанная на скуке и вранье. И я даже не могу понять, зачем людям все это нужно.

— Просто так их воспитывает общество. — Валя под пристальными взглядами индусов чувствовала себя совершенно свободно и непринужденно. Ее русые волосы легкими волнами спускались на худенькие плечи, придавая ее виду налет романтичности и загадочности.

— Спрашивается, зачем гробить драгоценную человеческую жизнь, подчиняя ее правилам, выдуманным недоразвитым обществом? — сказала Стеша, снимая шоколадную пену.

— Ну, пусть общество несовершенно, но ты не думаешь, что врешь сама себе, ведь любой женщине хочется иметь рядом с собой мужчину, опору, друга?

— Думаю, что не вру. Мужчины для меня ценны только как друзья и половые партнеры, что же касается остального, то есть романтики и пуси-муси, я смотрю на это как на бесполезную трату времени. И потратила я этого времени уже уйму. Как только возникают отношения, то тут же мужчина начинает тебе досаждать своей романтикой и требовать уйму внимания, начинает отгораживать тебя от других мужчин, ревновать, и еще, самое ужасное, — страдать. Это бывает так невыносимо, что единственной моей целью становится от этого куда-нибудь сбежать и в одиночестве опять обрести некое подобие свободы.

— А как же все-таки любовь?

— Валя, ты совсем как маленькая, любви нет. Просто есть желание кого-то поиметь. Если бы люди могли любить… Любовь — это то, что выше эгоизма и желания удовлетворить собственные потребности. Может быть, и возникают проблемы именно из-за того, что люди называют этим словом совсем не то, что они имеют, а то, что им только хочется иметь. Это самообман, который крепким капканом держит людей в сансаре, потому что они видят в простом желании иметь привлекательный объект нечто возвышенное. Нечто превосходящее их обычную рутинную будничность. Просто они не в состоянии видеть, что есть более высокие ступени, надо лишь попробовать подтянуться выше. Но они не задумываются об этом. А потом удивляются, почему все заканчивается душевной болью?

— Ты поэтому отказалась выходить замуж за Санжея?

— Не только… Основная причина все-таки была в том, что у индусов, как ни странно, сильно довлеют правила подчинения семье. Ну и, конечно, сыграло свою роль то, что Санжей не занимается духовной практикой, а это значит, что никакого взаимопонимания не получится. К тому же у нас разные религиозные конфессии. Хотя я глубоко уважаю индуизм, однако в одном доме две религии как-то не очень уживаются.

Да и Джецун была против нашей женитьбы, и я теперь понимаю, что она была совершенно права.

— Но он же такой добрый, вдруг бы что-нибудь и получилось. Ради этого можно закрыть глаза на многие вещи.

— Да, я не спорю, он очень хороший и заботливый, но я не уверена вообще, нужна ли мне семья как таковая. Все чаще приходится убеждаться, что любая семейная жизнь неизбежно выдвигает приоритет физиологии. Это не только постоянный секс, на который уходит уйма энергии и драгоценное время, но и элементарное потребление пищи. Ты же знаешь, как мужики много едят…

Ну представь себе: человек сидит в туалете и удивляется, насколько легко его организм преображает ароматные фрукты и овощи в нечто вязкое и дурно пахнущее. Это уже порождает проблему, потому что этим вязким и дурно пахнущим наполнены буквально все. И все ежедневно что-то потребляют и перерабатывают. И мне иногда кажется, что миллионы людей этим, в сущности, и живут. И носят эту неприглядного вида смесь в своих телах. Еще страннее думать, что этим же самым наполняется и мое тело.

Но когда я одна, я могу не идти в магазин и не готовить, а свободно посвятить свое время книгам, творчеству или практике. И мысли о содержимом наших тел уходят на второй план, потому что я могу заполнять не только желудок, но и мозги, и гораздо более достойной пищей.

А если я выйду замуж? Мне придется каждый божий день думать о том, что купить, что сготовить и чем накормить семью, не говоря о прочих заботах. То есть моя жизнь превращается в стирание белья, в уборку жилья, в обслуживание семейной фабрики по переработке пищи и извержению ее в туалете. А когда же жить, чтобы развивать свои мозги и душу?!

Стеша на минуту замолчала и уперлась взглядом в огромные Валины сандалии, которые спокойно стояли на нижней перекладине стола. Странно, почему у нее при таком хрупком стройном теле такие большие ноги? — подумала Стеша, но потом продолжила:

— Я Просто хочу реально смотреть на вещи, вот и все. Однажды я вычитала у Артура Шопенгауэра такую фразу: «Жениться — это значит наполовину уменьшить свои права и вдвое увеличить свои обязанности». То же самое можно сказать и про замужество. Что бы ты ни приводила в пример, будет небезупречно, Валя, так как сам этот мир глубоко несовершенен. То есть несовершенно наше сознание, его формирующее. И в этом вся беда.

18

— Она же никого не слушает, — возмущенно говорил Потапов Камини, расхаживая по кухне и заложив руки за спину, — это совершенно неуправляемая особа. Что она только о себе думает, прынцесса нашлась! Она, видите ли, не любит, когда я подсматриваю в щелку туалетной двери. Она, видите ли, такая чистоплотная, что ей каждую неделю необходимо делать клизму. Господи, я эту клизму вообще никогда в жизни не делал!

При этом она почему-то не любит, когда я визуализирую в ее комнате мои любимые вещи: фарфоровый сервиз моей бабушки, металлические плечики для брюк, шипящий шашлык из баранины, унитаз из квартиры нового русского Обермана, электродрель из магазина «Мега»…

А ведь я стараюсь для нее, чтобы ей не было грустно и одиноко. Но она только читает свои непонятные тексты, и даже когда я присылаю ей новые модели из журнала «Бурда», она совершенно не обращает на них внимания. Это явная надменность! Это зазнайство! Это ужасный эгоизм с ее стороны!

И она нисколько не уважает мое мнение, мнение опытного мужчины. Как она могла позволить этому проходимцу явиться сюда и жить с нами? Она явно влюблена в него и совершенно не понимает, какую опасность на себя навлекает. Действительно говорят, что женщины без мозгов, особенно рыжие.

Камини немного кашлянула и встала.

— Да что ты, не согласна, что ли?

Но Камини молча опять села на табурет и стала ковырять в штукатурке дырку, которая недавно образовалась за раковиной.

— Но она же далеко не идеальна. Она даже не чистоплотна, ее книги, диски и кучи исписанных бумаг раскиданы по всей квартире. Магнитофон в пыли, она не вытирает как следует стол и даже часто забывает вымыть посуду. Мало того, она не любит готовить! А ведь так хочется, чтобы на кухне каждый день пахло свежими оладушками! — Потапов аж облизнулся от этой спонтанной визуализации.

— А что такое оладушк? — спросила наконец-то Камини, приподняв голову.

— А, это чапати такие… мягкие… со сметаной. А, тебе этого не понять, — отмахнулся он и продолжал: — А ведь я ей сколько раз говорил, чтобы она взялась за ум, стала приличной женщиной, скромной, работящей, а она то сидит, упершись взглядом в небо, то мантры да какие-то Садханы читает.

— Ну вы это зря, Потапов. У нас в Индии к религии очень уважительно относятся.

— А! У вас в Индии, у вас в Индии. У вас в Индии даже нормального унитаза нет! О чем это говорит? О том, что вы, индусы, ничего в жизни не понимаете!

Камини опустила голову и надулась.

— Ну ладно, что с тебя взять, ты же тоже женщина, значит, у тебя тоже мозги слабые.

— Не слабые, я в колледже училась, — ответила строго Камини.

— Да, и ты туда же. Видно, чье влияние! Эта Стеша портит всех вокруг, даже ты стала из послушной и скромной превращаться в разнузданную и упрямую. Нет, надо что-то решать, надо как-то вас воспитывать, иначе все от рук отобьетесь, — заключил Потапов, почесал свой вылезающий из-под короткой майки живот и пошел нюхать раджмах, который готовила толстая и вечно улыбающаяся соседка с нижнего этажа.

19

«Maruty sudzuky» остановилась. Санжей, как всегда надушенный и свежевыбритый, улыбался болливудской улыбкой полицейскому из окна, не выходя из машины.

— Господин Санжей Чодри? — спросил официально подошедший.

— Конечно, — подтвердил весело мужчина в остановленной машине. — Друг, разве ты забыл, как меня зовут? Разве ты не помнишь, как мы пили шикарный виски у меня в отеле?

Полицейский несколько смутился, но через несколько секунд продолжал невозмутимым тоном:

— С вами хотел бы поговорить наш начальник.

— О, кроме тебя, Сону, для меня нет других начальников. Садись ко мне в машину, поговорим.

Это явно понравилось полицейскому, и он наконец-то растянул рот в улыбке. Когда он поместил в салон все свое поджаренное на солнце тело и закурил предложенные Санжеем сигареты, он тихо, словно кто-то его мог подслушать, произнес:

— О'кей, май френд, тебя хотят спросить по поводу твоей girl-friend.

— А какое дело полиции до моей girl-friend?

— Не совсем до нее. Там какой-то убийца сбежал из Америки, и ее видели вместе с ним. По всей вероятности, он крутится где-то около нее.

— Не может такого быть, я постоянно у нее бываю, и никакого убийцу с ней рядом не видел.

— Но факты говорят об обратном.

— Ой, факты — это такая трудно доказуемая вещь, ты бы лучше успокоил начальника по поводу моей girl-friend, она славная девушка, и хоть я и женился на другой, я полностью за нее отвечаю. Так что, во имя нашей дружбы (помнишь, я прикрыл тебя, когда ты взял взятку?), постарайся сделать так, чтобы в полиции о Стеше ненадолго забыли. Хорошо?

— Это трудно сделать, Санжей, за ней уже наблюдают.

— Но, Сону, когда я скрыл твою взятку, это было тоже не легко. Ты способный, я знаю, у тебя непременно все получится.

Санжей на прощание хлопнул полицейского по спине и завел мотор.

Бывший поклонник Стеши принадлежал к высоким слоям Дхарамсальского общества, и даже полиция его слегка побаивалась. Его многочисленные связи вели аж в Дели. А там очень серьезно прислушивались к слухам о работе местного полицейского управления.

Санжей, доехав до ближайшего ресторана, припарковал машину, сделал заказ расторопному официанту и, немного поразмышляв, набрал номер Стешиного мобильника:

— Здравствуй, Стеша.

— Здравствуй, Санжей.

— Как твои дела?

— Да как у всех или чуток лучше. Как ты, как твоя жена?

— Почему ты о ней спрашиваешь?

— А почему нет? Я хочу, чтобы ты был счастлив.

— Я счастлив.

— Это что, мантра такая для самоуспокоения?

Санжей вздохнул, посмотрел на полуобнаженных израильтянок, сидящих за соседним столом и громко о чем-то беседующих на своем причудливом языке, и продолжал:

— Полиция следит за тобой, будь аккуратна.

Стеша встрепенулась:

— Как? Откуда ты знаешь?

— Знаю. А что ты так волнуешься, неужели этот американец опять объявился?

Стеша молчала.

— Хорошо, я понял. У тебя есть немного времени, пока полиция будет прикрывать глаза, но недолго. Я сделал все, что мог.

— Спасибо, Санжей, — прошептала Стеша, — но что мне делать, он болен, не могу же я его выдворить на улицу?

— Я подумаю… У меня есть дальние родственники в Боджнатхе. Может быть, удастся его туда отправить отлежаться.

— Ой, Санжей, пожалуйста, попробуй. А то я совершенно в растерянности.

— Попробую, — вздохнул он.

— Спасибо, — тихо промолвила Стеша.

20

Он съел все. Все ее съестные припасы. Даже сухофрукты, которые лежали в мешочке в цветочек на черный день.

Стеша стояла посреди кухни и недоумевала. В груди что-то плотное стало подниматься к горлу.

Мне нужно сменить масло в мотоцикле, поставить разбитое левое зеркало, у меня не оплачена квартира за прошлый месяц. Надо позвонить тете Вере и выслать ей посылку на день рождения. Кончилась зубная паста. Надо починить разорванные сандалии, куртку отдать в химчистку до сезона дождей и заплатить за молоко…

Потапов и Камини недоуменно молчали и, сидя в углу, испуганно смотрели на Стешу.

Нет, так не пойдет!

Она даже в сердцах притопнула на огромного соседского кота, который имел странно-магические зеленые глаза и угрожающе-дикий вид, но постоянно приходил играть с Потаповым, и решительно направилась в спальню.

— Слушай, Стив, — сказала она.

Он нехотя поднял голову от местной газеты на английском языке.

Стеша с трудом сдерживала негодование.

— А почему ты съел все мои продукты?

— Есть хотелось, — невозмутимо сказал он и опять уткнулся в газету.

Тогда она подошла, взяла у него из рук газету, отложила на тумбочку и посмотрела ему в глаза.

— Стив, я не такая богатая, как ты думаешь. Я помогу тебе, чем могу, но я не в состоянии полностью оплатить твой огромный аппетит, так как у меня деньги все рассчитаны до самого отъезда в Москву и на обратный билет. И никто мне их не пришлет и не даст, потому что я никогда ни у кого не просила денег, а всю свою сознательную жизнь зарабатываю сама. Но зарабатываю не так много, чтобы шиковать, а только чтобы можно было прожить в этой стране без особых проблем.

— Ну я не знаю, — промямлил Стив, — у меня деньги кончились.

— А на что же ты собирался здесь жить?

Стивен понурил голову. Потом встал, походил взад и вперед по комнате, уткнулся глазами в репродукцию Сальвадора Дали, где что-то изображалось про гражданскую войну с мягкими бобами, и, вздохнув, обернулся к Стеше.

— Извини, я попробую что-нибудь придумать.

И он пытался думать. Только когда он откидывал голову на подушку и прикрывал глаза, то перед глазами опять начинали мелькать слова рекламы: «Ве all you can be. Join US Army».

Подошла Стеша и, Присев на кровать, мягко и виновато дотронулась до его руки.

— Зачем ты пошел служить по контракту, это было проявлением твоего желания… или так сложились обстоятельства?

— Не знаю, — тихо ответил он, повернув к ней лицо, — наверное, и то и другое. Просто я сидел на площади, где произошла июньская трагедия, смотрел, как разбирают еще дымящиеся завалы, и постоянно передо мной стояла ее мягкая улыбка… И я ни о чем не мог думать, кроме как о том, почему человека, который отдал мне всю свою жизнь, не стало по прихоти какого-то обезумевшего религиозного кретина.

— А кто она? Твоя девушка?

— Нет, мать. Она была очень значимым человеком в моей жизни, именно ей я обязан тем, что однажды, сильно заболев, выжил, что закончил колледж, что получил престижное место в известной компании… и много чем другим. Надо мной даже друзья смеялись из-за того, что я дружил с собственной матерью.

Ну а почему бы нет? В ней заключалась вся моя семья, мой дом, моя опора, потому что отца, который покинул ее, когда я еще не родился, я так никогда и не видел. Она была умна, начитана, с очень хорошим характером, и тем более было совершенно непонятно, почему именно ее, а не других, которые являются лишь неудачными полуфабрикатами человека, сожгли, как устрицу на сковородке, прямо в ее собственном офисе?

— И ты ради того, чтобы отомстить за ее смерть, поставил на карту карьеру, доброе имя и саму жизнь.

— Тогда трудно было об этом думать. Просто по телевизору шла реклама о найме в армию. Она шла днем и ночью, и я даже не знаю почему, наверное, движимый общим порывом, я как-то утром взял такси и приехал на станцию. Передо мной разворачивались все цвета американских флагов, и грудь стало распирать от гордости за свое государство и за то, что ты можешь именно сейчас быть ему полезен. Дома меня уже никто не ждал, а впереди была какая-то совсем необычная жизнь, полная героизма, приключений и удовлетворения.

— А ты не думал, что Джордж Буш ошибся?

— Разве я мог думать, что президент Америки может ошибаться?

— Он такой же человек, как и ты…

— Не знаю, я об этом не думал.

21

В открытом бассейне с яркими импортными надувными кругами купались тибетские дети. Наверное, тибетцы очень хотят быть похожими на американцев. Стешу они тоже, вероятно, приняли за американку, поэтому широко ей улыбались.

Ее поколение тоже очень хотело походить на американцев. Казалось, что быть американцем — это предел мечты. И они, мечтая, латали заношенные колготки, старые, вытертые до дыр лифчики и трусики, надевали одинаковую форму и пытались верить в светлое будущее коммунистической партии.

Может быть, это было оттого, что просто не было другой веры… Может быть, этим тибетским детям, которых так ласково приютила Индия, повезло гораздо больше?

Но тибетцы так не думали, они думали, что в Америке им было бы лучше.

— Мне тоже нравится Америка, — сказала Валя.

Мотоцикл был горячий, от него несло горелой резиной. Надо бы его отвезти в мастерскую для проверки, подумала Стеша. Она припарковала его около входа на лужайку, и они с Валей поднялись к бассейну.

Сразу же на них со всех сторон и даже с балконов отеля, на территории которого находился бассейн, устремилось множество мужских глаз.

— Можно мне тоже искупаться? — спросила Стеша. — Я быстро, только нырну и обратно.

Менеджер отеля нехотя сказал:

— Ладно, только ныряй в одежде.

— Вот тебе на, — возмутилась Валя, — что за дикие порядки!

Но лицо менеджера было непроницаемым. Стеша взяла за руку подругу, и они направились к лавочке, что располагалась на лужайке около бассейна.

— Нельзя, потому что здесь мужчины горячие и здоровые, а в России все уже выжатые и обесточенные бесконечным «здоровым сексом», который рекламируется во всех средствах массовой информации, — сказала Стеша и стала снимать носки. Это было все, что она могла с себя снять, не боясь, что ее осудят.

— Точно. А я как-то не задумывалась над этим.

— Просто от обычного секса теряется жизненная энергия, но люди почему-то не хотят об этом думать, — добавила Стеша.

— Да, ты, наверное, права, — согласилась Валя и присела на лавочку. Она не хотела купаться, ей было просто приятно смотреть на радостных тибетских детей.

— За время, которое я здесь нахожусь, мне пришлось смириться со многими местными порядками и традициями. Например, я уже в течение многих лет не оголяла ноги даже до колена и не обнажала плеч. Потому что даже это ввергает местное население в загадочные вибрации.

— Да, — вздохнула Валя, — это тяжело. Никакой свободы.

— Увы, ты права. Мне трудно смириться с тем, что мужчины такие необузданные и из-за них женщины себя лишают элементарных человеческих возможностей.

Стеша отошла немного в сторону, разбежалась, оттолкнулась от бордюра, взлетела в воздух, в воздухе перевернулась вниз головой и мягко вошла выпрямленными вперед руками в воду.

Окружающие, не стесняясь, разинули рты.

Женщины в Индии практически не умеют плавать, уже не говоря о том, чтобы так нырять. И казалось, что вместо восхищения местное население почувствовало неловкость, даже некое оскорбление своего достоинства. Поэтому, когда Стеша вынырнула, на лицах мужчин и женщин не было ни улыбок, ни восхищения, а застыло какое-то непонятное выражение.

22

После долгих раздумий, на следующий день Стивен все-таки решился и позвонил в Нью-Йорк своему старому другу, который ему был должен и которому он еще чуток доверял:

— Марк, здравствуй, это Стив.

— О, дружище, а мы уж думали, что ты бесследно исчез!

— Да все нормально, Марк, только не говори никому, что я тебе звонил.

— Хорошо, хорошо.

— Марк, мне нужны деньги. Ты помнишь, я тебе несколько месяцев назад давал в долг? Пожалуйста, пришли мне по Western Union тысячи три на первое время.

— Да, — задумался Марк. — Ну хорошо, — уже не совсем весело ответил он, — а адрес?

— Индия, Химачал Прадеш, Дхарамсала.

— О'кей, дружище, постараюсь сделать, как ты просишь.

На другом конце мира в трубке раздались гудки.

Марк еще какое-то время слушал эти звуки, потом положил трубку и обернулся к гостям, что сидели за его столом:

— Объявился Стивен…

Люди за столом переглянулись.

Все разом как-то притихли, только диктор по телевидению продолжал вещать свежие новости:

— Армия США, хотя и остается высокоэффективной структурой, находится на грани глубокого кризиса, связанного с катастрофическим сокращением числа желающих поступить на службу или возобновить контракт. Об этом говорится в докладе, подготовленном по заказу Пентагона директором вашингтонского Центра стратегических и бюджетных оценок, полковником в отставке Эндрю Крепиневичем, сообщает в среду Associated Press.

По его мнению, такой эффект объясняется затяжными кампаниями в Ираке и Афганистане. Крепиневич отмечает, что американскому министерству обороны все труднее обеспечивать необходимую ротацию войск в этих регионах…

23

Было еще утро, когда большая красная шляпа заполнила проем двери и вплыла в комнату. — Надо же, к нам гости опять пожаловали, промолвил Стивен, потягиваясь в кресле. — Вы никак ко мне, барышня?

— А что, вы уже выздоровели? — спросила Пема.

— Да, почти.

— Нет, почти не считается. Я очень горячая женщина, мне нужны только очень здоровые мужчины.

Стив засмеялся, окинул взглядом ее стройную фигуру в кожаном костюме и совершенно серьезно произнес:

— Верю, у меня уже что-то горит внутри.

— Наверное, специй много ел, — парировала Пема, — а где Стеша?

— Она в ванной комнате.

— А… — Пема направилась к коридору, ведущему в ванную комнату, и громко закричала:

— Стеша, тебя вызывает во дворец Джецун.

Ветер нещадно бил в лицо, и мотоцикл разрезал воздух, зависая в пространстве.

За спиной визжала Пема, и, несмотря на бешеную скорость, Стеша всем своим существом, как и всегда, чувствовала восхищенные взгляды людей, стоящих около дороги, ехавших по этой дороге и, естественно, друзей и знакомых, которые приветствовали их радостными криками.

Казалось, что встреча с ней приносила счастье, либо Стеше так хотелось думать. Люди каждый день ждали ее появления и с неизменным любопытством разглядывали новую экипировку, будь это огромные черные очки с кожаной курткой или, наоборот, легкая выгоревшая майка, специально разорванная на плече и частично оголяющая живот. Все было в стиле, и все диктовало новый стиль этой гималайской глубинке.

Я попала в капкан своей популярности, без меня Дхарамсала уснет, зачахнет, запылится, и, самое страшное, что мне нравится это! Как же мне разорвать эту зависимость от их зависти и восхищения? Моя духовная практика по разрушению собственного «Я» терпит фиаско. Я только оправдываю себя тем, что даю проявиться моим внутренним омрачениям для того, чтобы их уничтожить. Ведь я их не уничтожаю! Скорее, взращиваю! Хорошо, что у меня хватает сил это признать. Но что с этим делать?

— Здорово. Я тоже так хочу. Ты дашь мне мотоцикл поводить? — сказала Пема, когда они остановились около ресторанчика.

— Я бы с удовольствием, но здесь слишком опасные дороги, ты же видишь, что индусы не только не применяют никаких дорожных правил, но даже со спокойной совестью ездят по встречной полосе, совершенно не уступая дорогу.

— Да тебе просто жалко, — скривилась в усмешке подруга.

Стеша знала, что Пема умела водить мотоцикл, но, если честно, ей не было жалко мотоцикла. Ей просто хотелось быть единственной и неповторимой. А как же остаться такой, если другая девушка тоже будет лихо рассекать на мотоцикле, да еще в красной шляпе? Да, она боялась конкуренции, а значит, цепляние за собственную значимость было однозначным.

Когда-нибудь я обязательно это преодолею, но как-нибудь попозже, успокоила себя Стеша. И смело припарковала мотоцикл, въехав на площадку центрального офиса местного туристического агентства. Парковать мотоциклы там не разрешалось, но ее эти правила не касались, потому что директор этого агентства всегда был рад ее видеть, даже если это ему стоило дорогостоящего пятачка земли, находящегося рядом с площадью Маклеода.

До дворца Джецун Стеша предпочитала ходить пешком.

Девушки прошли по Temple Roud, спустились вниз, прошли мимо главного монастыря Далай-Ламы Намгьяла, и на окраине, около самого ущелья вышли к огромному, одиноко стоящему зданию — Дворцу Джецун.

Когда Стеша поднялась на первую ступеньку лестницы, она поняла, что допустила оплошность. Ее штаны и футболка сомнительного дизайна были надеты наспех и предназначались скорее для верховой прогулки, но не для официального приема у Джецун. На минуту Стеша застыла, уставившись на Пему.

— Что случилось? — спросила подруга.

— Я неприлично одета, — ответила озадаченная Стеша, — надо срочно что-нибудь придумать. Подожди, я сейчас сконцентрируюсь и визуализирую какое-нибудь платье.

— Хорошо, — сказала Пема и принялась рассеянно разглядывать иностранных туристов, которые, весело переговариваясь, шли по дороге в Нижнюю Дхарамсалу.

Через несколько секунд на Стеше стали появляться лоскуты рубинового шелка, потом на пол хлынул хвост длинной юбки, и вышитая позолота в стиле раджастанских дворцов покрыла грудь и рукава, затмевая своим ярким блеском парчовые занавеси на окнах центрального храма.

— Что я наделала! — ахнула Стеша, растерянно посмотрев на Пему.

Та с нескрываемым восхищением и с затаившейся хитрой улыбкой пожала плечами и промолвила:

— А что, неплохо смотрится.

— Это первое, что пришло на ум, — стала оправдываться Стеша. — Вчера подобное платье я видела в кино на индийской принцессе. Правда, оно было синего цвета, рубин получился, потому что я часто концентрируюсь на Ваджрай-огини, а она, как ты знаешь, имеет рубиновый цвет. Что же мне делать, второй раз я уже не смогу, у меня нет на это больше сил.

— Да не переживай, иди так, — стала утешать ее Пема.

— Но как же я в этом пойду, меня все засмеют!

— Но ведь оно тебе идет, ты не должна обращать внимания на то, что думают другие, важно, с какой мотивацией подходишь к этому ты.

— Да, ты права, но какую мотивацию я могу придумать к этому великолепному платью, как не подношение его Джецун?

— Прекрасно, но ты ведь знаешь, Джецун подношение может взять, тогда ты останешься голой, — засмеялась Пема.

— Спасибо, подруга, ты очень мила, — промолвила Стеша и, выпрямив спину, как полагается в высоких кругах общества, подобрав складки платья и придерживая их слегка пальчиками, она, гордо развернувшись, пошла вверх по лестнице.

Около перил первой площадки столпились ошарашенные придворные, и даже сам Гомпо вышел в первые ряды, недоумевая, что означал этот великолепный прикид.

Стеша медленно плыла вверх по розовому с прожилками мрамору, неся величественно свою огненную голову. И если бы люди не знали, что когда-то эта девушка вышла из детдома, то явно бы поверили в исключительно благородную ее родословную, которая отмечалась в каждом ее движении, в каждом грациозном изгибе тела, в каждом неуловимом полувзгляде, в каждом еле заметном повороте головы…

На верхней площадке стояла Джецун. В этот раз она была женщиной, красивой и величественной. Пурпурная мантия, словно у воина, развевалась у нее за спиной, а на плече, слегка поддерживаемая рукой, лежала катванга. На голове покоилась пятиконечная корона, и куча костяных украшений полностью обрамляла ее фигуру до самого низа. В одной руке она держала чашу, наполненную красной жидкостью, в другой — кривой нож.

В окружении своей свиты, в которой был и Туптен, она молча смотрела на Стешу, пока та не взошла на верхнюю площадку.

— Вырядилась! Не рано ли ты надела такую одежду, дорогая? — спросила, усмехаясь, Джецун. — Какой шелк, и как он переливается, сколько золота, и как оно сверкает!

— Я думала, это платье тебе понравится, — ответила Стеша, слегка приседая в поклоне и опустив глаза.

— Нет, ты, бесспорно, рано стала мнить себя Богиней. Для этого тебе как минимум стоило бы отсидеть четыре бума ретрита, а ты не отсидела толком и одного. Тебе не стыдно?

Туптен громко захихикал и развязно сунул руки в карманы модных с нашивками штанов.

— Я сделаю их, Джецун, обещаю.

— Ну да, конечно, обещаешь. Что толку с твоих обещаний. Ты пропадаешь непонятно где, забросила всю практику, тобой интересуется полиция. Ты слишком заигралась, девочка.

Стеша молчала, ей не хотелось, чтобы их разговор слушали все жители и гости дворца, которые уже к тому времени плотно обступили верхнюю площадку, где стояла Джецун. Но действо продолжалось. И даже мраморные статуи Богинь, стоявшие на первом внешнем уровне, держа всевозможные подношения, стали оживать и укоризненно поглядывать на Стешу.

Она думала, что это какая-то ошибка, просто недоразумение, что Учитель не видит всей правды.

Может быть, он просто шутит или проверяет ее. Ведь он прекрасно должен знать, что занимается она практикой каждый день и помногу времени. Гораздо больше, чем даже те, кто живут при дворце, потому что она вводит в свою ежедневную программу дополнительно йогу, медитации и прослушивание лекций, и не тратит время на пустые разговоры и чаепития, за которыми обычно часами проводят придворные. Это только сейчас, когда появился Стивен, она из-за элементарного гостеприимства позволяет себе немного отвлечься.

Разве Учитель не знает, что она практически не выходит из дому или выходит только по делам, и выезд на мотоцикле — это всего лишь перерыв между сессиями?

Неужели Учитель не понимает, что она вовсе никогда не гуляла, как гуляют в этом понимании слова другие, даже те же самые придворные, о приключениях которых в Маклеогандже она сама знала немало? Но если она даже и позволяла себе посидеть с Санжеем в ресторане, то это был, как правило, лишь невинный ужин за дружеским столом.

Разве Учитель не видит, что полиция вовсе не ею интересуется, а Стивеном, который совершенно случайно ей встретился на дороге и которому она оказала помощь?

Стеша была в полном отчаянии, ее сердце задыхалось от еле сдерживаемых слез, казалось, еще немного, и она не выдержит, что-то разорвется внутри и зальет эту действительность неимоверной горечью ее отчаяния.

Не позора боялась она, по удовлетворенным лицам окружающих людей уже нетрудно было догадаться, что позор неминуем. Нет, Стеша боялась потерять веру. Именно и только вера в Джецун связывала ее с этим миром, именно и только вера не дала когда-то ей наложить на себя руки, именно и только Джецун был для нее и отец и мать, вместе взятые. И была эта надежда открыть ту самую дверь, за которой, как считала она, уже никогда не будет ни предательства, ни зависти, ни злобы людей. И единственной ее молитвой сейчас было, чтобы Учитель это увидел.

Но он ничего не видел!

— Что, вот спрашивается, ты вырядилась и явилась сюда? — продолжала распаляться Джецун.

— Вы меня звали, Джецун, я была вам нужна, я к вашим услугам, — пролепетала Стеша, еще больше склонив голову.

— Каким еще услугам? Ты мне не нужна. Уходи отсюда.

— Иди, иди отсюда, — вторил над ухом голос Гомпо.

И окружающее пространство заволновалось, зашумело и наполнилось множеством неразличимых по смыслу слов.

Стешины ноги подкосились, глаза затмила пелена, она повернулась и как зомби пошла обратно по лестнице.

Мир таял и отвердевал вновь. Она видела, как мраморные ступени отражали лучи солнца и слепили глаза, как лица людей искажались, словно в преломлении кривых зеркал, как небо стало очень плотным, а воздух звенел под множеством невидимых струн, которые должны были лопнуть, и тот инструмент, на который они были натянуты, должен был разлететься вдребезги. Но он не разлетелся…

Как ни странно, Стеша продолжала жить.

24

Стеша домой не пошла. Она пошла в самый большой ресторан Маклеоганджа и, сев за стол, что находился почти в самом центре зала, заказала виски с кока-колой.

Ей было все равно, что большая часть посетителей ресторана ее знала, что люди с нескрываемым осуждением смотрели на ее заказ, и их удивленные взгляды внимательно наблюдали, как она пьет виски, практически не закусывая.

Губы жгло и горло горело. Но ей было все равно. Она рассматривала разноцветные фонарики, украшавшие низкий потолок и огромную стену, которая состояла целиком из зеркала, отражавшего мир людей, и среди этих отраженных людей лицо Стеши было каким-то особенным.

А из низких окон, похожих на окна подводной лодки, нестерпимо тянуло вечерней сыростью.

Стеша «гуляла»!

Она праздновала не только пошатнувшуюся веру в своего Учителя, но и потерю своего хорошего друга Гонпо.

Когда лица посетителей слегка уже стали расплываться, среди них появилось новое лицо, и лицо это ей мило улыбалось.

— Стеша, как удивительно, что ты здесь! — вскричала Валя и, отстранившись от сопровождавших ее двух тибетцев, весело направилась к столу, где в одиночестве сидела Стеша.

— Валюшка, я так и знала, что тебя здесь встречу! — весело сказала Стеша, встав навстречу из-за стола и обнимая подругу.

— Не мудрено, это ведь самый любимый мой ресторан, — сказала Валя, плюхаясь рядом.

— Что будешь пить?

— То же, что и ты.

— Ух ты! А ты не боишься, что тебя осудят, в Индии ведь девушкам даже пиво неприлично пить?

— Ну ты ведь не боишься?

— Уже нет, мне все равно.

— Да, налицо явные перемены. Ты ведь мне в прошлом году так старательно объясняла правила поведения для женщин, пребывающих в Индию, чтобы не подпортить свою репутацию на всю жизнь, а сама сейчас их явно не придерживаешься.

— Ты знаешь, я поняла странную вещь, — стала объяснять Стеша, по-хозяйски наливая виски в поднесенный стакан, — что, соблюдай ты правила или не соблюдай, люди все равно, если им захочется, найдут, как тебя очернить… впрочем, так же, как и возвысить. Мне кажется, над всем этим работают некие глубинные механизмы взаимосвязей человека и общества.

— О, это уже интересно. Продолжи, пожалуйста.

— Все дело в том, что наши собственные накопления, я имею в виду действия, образы и мысли, каким-то образом влияют на этот процесс, а вовсе не абсолютный показатель значимости для общества того или иного индивида…

— Ты всегда начинаешь философствовать, когда пьешь?

— Наверное, просто мои повседневные мысли начинают просачиваться наружу. Обычно мне некому здесь это говорить. Просто здесь нет никого, кому бы это было интересно. Здесь можно говорить о том, где и в каком ресторане хорошо готовят, про грязь местных кухонь, про то, где можно купить шали или ритуальные предметы, про то, кто и с кем дружит… и много подобного пустословия, но все это так скучно… — Стеша откинулась на спинку стула и, отбросив челку назад, продолжала: — Скажи, пожалуйста, как можно колоссальный уровень мировой культуры, накопленный за всю историю человечества, вместить в одну тантрическую садхану? Или нет, не так, в один образ?

— В чей образ?

— Джецун.

Валя засмеялась.

— Вот ты смеешься, а ведь это совершенно не смешно…

— Значит, я тебя не очень поняла.

— А давай лучше пойдем танцевать, смотри, какая классная музыка, — вдруг сказала Стеша, понимая, что разговор принимает не тот оборот.

— Но здесь танцевать не принято, — удивилась Валя.

— А мы примем, проблем нет, есть музыка, есть площадка, где можно танцевать, пошли! — Она схватила Валю за руку и весело, под совсем уже ошарашенные взгляды посетителей и официантов, повлекла подругу за собой в центр зала.

Но через минуту к ним уже присоединились Валины друзья-тибетцы. А через пять минут иностранцы из Канады, и из Германии тоже. А через пятнадцать в центре зала самого популярного ресторана Маклеоганджа танцевала уже большая разношерстная толпа.

Публика завелась, всем понравилось это новое действо, и расходиться никто не хотел. Музыка звучала все ритмичнее, и уже сами официанты, ранее настороженные, а теперь вполне расслабленные, весело пританцовывали, неся заказы клиентов на своих металлических подносах.

Стеша остановилась среди прыгающих голов. У входа стоял Санжей и строго смотрел на нее. Она хотела отвернуться и сделать вид, что его не заметила, но он вошел в центр ликующей толпы и схватил Стешу за руку.

— Что тебе надо! — закричала она, пытаясь высвободиться. Но высвободиться не удавалось.

— Пойдем отсюда!

— Сейчас, так я тебя и послушалась!

— Пойдем, я отвезу тебя домой.

— Хватит командовать, иди и командуй своей женой! — кричала сквозь голос Шакиры разъяренная Стеша.

Тогда Санжей молча взял ее в охапку и понес к выходу, невзирая на то, что она била его руками, изо всех сил болтала ногами и что-то обидное кричала на своем непонятном русском.

Он вынес ее на улицу и посадил в машину.

— Стеша, — раздался голос выбежавшей следом Вали. Она подбежала к машине и спросила: — У тебя все в порядке?

— О чем это ты? — усмехнулась подруга.

— О тебе, конечно.

— Не беспокойся, — сказал Санжей, — я ее старый друг.

— Я знаю, я не о том, — перебила его Валя. — Стеша, у тебя все в порядке? — еще раз спросила она, но машина уже тронулась, и Стеша печально помахала подруге уже из-за стекла.

— Валя, — выдохнула Стеша и обхватила руками голову, — Валя, что же мне делать? — шептала она, и по щекам неудержимо текли слезы.

— Как Может войти в один образ вся Вселенная? — опять спросила Стеша, всматриваясь в темное небо, что так же спокойно висело над ее домом, и уже хотела открыть дверь, ведущую в комнату, но тут кто-то из темноты ей ответил:

— А как могут в Тишину войти все звуки или в Свет все цвета радуги?

— Однако же! — улыбнулась Стеша.

25

Санжей остервенело гнал машину. Он знал, что так ездить здесь нельзя. Но он гнал машину, совершенно не понимая, почему ему становится от этого легче.

Что-то плотно захлопнулось в его жизни, а что — он так и не мог осознать. Да, его женили, не спрашивая, без любви, совершенно традиционно и естественно для Индии. Чужая женщина готовила ему завтрак, рассказывала ему новости, а ночью ложилась в постель, и ничего он с этим поделать не мог. Потому что так решила его семья. А семья в Индии — это Закон, и закон более строгий, чем все законы государства вместе взятые, потому что если человек пойдет против семьи, то он останется без ничего, без денег, без связей и без какой-либо защиты. Ибо именно семья определяла и статус, и репутацию, ибо именно по семье судило о человеке и давало путевку в жизнь индийское общество. Это было столетия раньше и столетия спустя. Ничего не изменилось с тех давних пор, когда эти законы еще впервые были кем-то установлены.

Поэтому у Санжея не было выбора. Хоть и пытался он как-то изменить ход событий, и даже уже склонил родственников на разрешение жениться на Стеше, но в последний момент все оборвалось. Стеша замуж выходить наотрез отказалась, матери срочно понадобился наследник-внук, а дядя привез из своего города девушку, которая понравилась родственникам…

И Санжей сдался.

— Как так можно, — удивлялась Стеша, — женить людей — словно сводить для случки породистых собак?

Санжей был глубоко шокирован ее высказыванием, оно запало ему в душу и не давало, как полагается в Индии, привыкнуть к жене. Напрасно мама заказывала бесконечные пуджи для счастья новобрачных, все равно Санжей каждый день думал о Стеше, и эти думы разрывали его сердце.

Он плакал. Он плакал и давно не стеснялся своих слез, которые стал иногда запивать виски…

26

На столе прямо из пространства возникла книга «Пятьдесят Строф Благочестивого Почитания Гуру» великого учителя Ашвагоши.

Стеша, закрыв глаза, наугад ткнула пальцем, открыла страницу и прочитала: «Таким образом, когда ваш Гуру гневается на вас, постарайтесь разглядеть в этом метод, посредством которого он укрощает ваш разум и ведет вас к Пробуждению».

Девушка немного посидела, словно застыв, потом закрыла книгу и прошла в спальню.

Стивен проснулся от еле слышного шороха, это зашла Стеша. Она на цыпочках подошла к платяному шкафу и стала перебирать вещи, по-видимому решая, что надеть. Она внимательно посмотрела на него, но он прикинулся спящим и, даже слегка посапывая, в небольшую щелочку между век наблюдал, как она прикидывала одежду. Потом, быстро скинув с себя длинную футболку и оставшись в лифчике и трусиках, она надела платье, расшитое индийским орнаментом, поддела под него такого же цвета штанишки и, схватив с вешалки расписной шарфик, вышла из комнаты. Он слышал, как Стеша хлопнула входной дверью, провернула в замке ключ и сбежала по ступенькам вниз. Все стихло.

Ну вот, меня заперли, как ребенка, обиженно подумал Стив. Он лениво потянулся, встал, сходил в туалет, не заметив ни Потапова, ни Камини. Сделал несколько упражнений, чтобы размять затекшие мышцы, но голова закружилась, и он решил, что делать гимнастику еще рано, поэтому просто немного походил по комнатам, не зная, на что убить время, и остановился около Стешиного письменного стола, рассматривая книги. Но книги читать ему не хотелось. Еще с минуту он колебался, но потом все-таки потянулся к тумбочке, где лежала ее сумка, и, открыв ее, осторожно вытянул знакомую маленькую книжечку, исписанную мелким красивым подчерком.

Нет, новых записей в ней не появилось. А он почему-то надеялся, что она напишет что-нибудь о нем. Но она ничего не писала. Тогда он открыл наугад еще одну странницу, написанную на жутко неграмотном английском:

«Включила Хип-Хоп, остаюсь в Сансаре. Имеется в виду только то, что в то время, когда я потворствую своим прихотям или наслаждаюсь земными проявлениями бытия, борьба за свободу прекращается.

Конечно, я пытаюсь оправдать себя, что где-то привношу свои привязанности «на путь» по условиям секретных буддийских практик и стараюсь все представлять «единого вкуса», но мои рецепторы для этого еще явно не совершенны. А обманывать себя — это даже хуже, чем обманывать других, потому что самообман — это неконтролируемая деградация.

Я слушаю Хип-Хоп, и по моим жилам начинает струиться горячая кровь. Она заставляет пробуждаться от Тамаса, выгоняет застои из организма, и я начинаю хотеть жить. Потому что совсем ничего не хотеть — это болото.

Иногда желания спят, а ты думаешь, что ты стал продвинутым или почти Святым. Но копни глубже, и тут же полезет вонь укоренившихся омрачений.

Энергию желания можно обмануть. Заставить работать на самосовершенствование, а для особо продвинутых — на благо Человечеству.

Вот я пытаюсь эту теорию применить на практике. Я играю с этими желаниями, погружаю себя в трясину глупости, потом в огонь страсти, а потом вытряхиваю из своего ума скорпионов, жуков и тараканов. Ищу себя, свое «Я». Но без всех этих всевозможным насекомых «Я» тоже не существует. Мы лишь набор элементов, составляющих разные композиции.

Сначала это было грустно признать. Хотелось быть кем-то, но чем больше хочешь быть кем-то, тем больше ответственности сваливается на твою голову.

А вот если попытаться быть никем, не номинально, а глубоко внутренне, то становишься действительно огромным.

Почему? Потому что, если ты становишься никем, то ты сродни пространству, беспредельной Вселенной…

Это понять не трудно, но вот применить в обыденной жизни…».

Стивен еще немного посидел, почесал колючую щетину и положил дневник Стеши в открытую сумку.

27

— Почему ты пришел ко мне? Ведь ты знаешь, что именно сюда в первую очередь может пожаловать полиция, так как они знают, что мы с тобой знакомы…

Он отложил газету и посмотрел ей в глаза, словно хотел понять, насколько глубоко этот факт волнует ее душу.

— Я знаю это. Но мне больше некуда было идти и почему-то казалось, что мы должны еще раз с тобой встретиться. А еще… — Он не договорил, встал и подошел к окну, где в открытом ночном небе тихо плыл нарастающий месяц. Он обернулся к Стеше, и она четко видела его темный силуэт на фоне этой ненаписанной никем картины. Или, может, ее все-таки кто-то нарисовал? — еле уловимо пронеслось в голове. — Наверное, ты права, от себя не убежишь. Я никогда не был дичью, я был охотником. А теперь меня жизнь заставляет бегать и прятаться. Это что-то такое, что никак не согласуется с моей натурой.

— Наверное, тебе надо было испытать этот опыт.

— Но я устал.

— Если бы наша усталость была причиной изменения жизни к лучшему, то мир был бы прекрасен.

Стивен сел на стул и подпер рукой подбородок:

— Что же делать?

— Ты меня об этом спрашиваешь?

— А здесь есть кто-то еще?

— Может быть… — Стеша опасливо обернулась на дверь кухни. На одно мгновение ей показалось, что запахло канализацией, но потом запах исчез, и она, посмеявшись в душе над собой, повернула лицо обратно к Стивену. — Но я не об этом.

— А о чем?

— Мне показалось, что ты не хочешь меня слышать, вернее, сказать, мои «религиозные отклонения».

— У меня просто нет альтернативы.

— Ну раз так, то наберись мужества и выслушай. С точки зрения буддисткой философии, чтобы изменить свою жизнь, надо в первую очередь изменить состояние своего ума. Это Закон Вселенной. Просто все, что ты видишь вокруг, проецирует твой ум. Это, конечно, очень упрощенно. Я не стану читать тебе сейчас лекции по разным школам Тибетского буддизма, разным взглядам и их обоснованию. Просто прими на веру одно: как ты запрограммируешь свой компьютер, такие файлы он и выдаст.

— Например?

— Состояние «Жертва-охотник» — это порождение животного состояния ума, то есть сознание почти идентично сознанию мира животных. Сознание, соответствующее этому миру, базируется на невежестве, стремлению к удовольствиям, лени, уходу от решения проблем.

— И что же?

— Сразу это состояние не изменишь, для этого надо много трудиться, читать соответствующую литературу, слушать лекции, пребывать в сосредоточении, заниматься самоанализом…

— Ой-ей-ей, — замахал руками Стив, — пожалуйста, не пугай мою невежественную душу. А то она даже слушать не захочет.

— Тогда ты не созрел, Стив, тебе нужен опыт страдания, ты не до конца пресытился им.

Стеша прилегла на кровать, обхватив руками подушку. Ее огненные волосы змеями расползлись по красной наволочке.

На минуту Стив залюбовался ею, ему нестерпимо захотелось дотронуться до нее, сжать в своих сильных руках, согреть, защитить от этого странного мира.

Что это со мной? Я в плену у этой девочки. Странно, но она действительно где-то права: я попал в клетку собственной жизни. Если меня не посадят в муниципальную тюрьму, то так или иначе меня жизнь загонит в другую…

— Почему тебя назвали Стеша? Я бы назвал тебя Агни, Агнессой. Твои роскошные рыжие волосы вызывают именно такие ассоциации.

— Просто у воспитательницы детдома не было такого богатого воображения.

— Детдома?

— Да, я выросла в детдоме.

— А… — озадаченно протянул Стив.

— Что?

— Ничего. Теперь понятно, почему ты выбрала такой стиль жизни. Из детдома все какие-то ненормальные выходят.

— Да ничего тебе не понятно! — вспыхнула девушка.

— Ну не сердись. Стеша — тоже неплохо звучит.

— Да, напоминает деревню, теплый дымящийся навоз и свежескошенное сено, — проворчала в ответ Стеша.

— Ах, как это, наверное, прекрасно, — вымолвил с блаженной улыбкой Стив и вытянулся на кровати рядом. — Иди ко мне, я тебя погрею.

Стеша приподняла голову, посмотрела на него сонными глазами и осторожно прилегла к нему под бочок. Какая разница, пронеслось в голове, ведь мы уже лежали вместе…

Стало сразу легко и уютно. Так уютно, что даже было не понятно, как она могла так много дней и ночей спать одна на холодной и одинокой кровати.

28

Была глубокая ночь, когда что-то леденящее незримо прокралось в душу и заставило ее неожиданно проснуться. Стеша приподняла голову и насторожилась. Под потолком колыхались разноцветные фигурки индийских слоников. Предчувствие какой-то опасности кружило голову. Где-то далеко неистово били барабаны, но вокруг дома почему-то не горели фонари, и в густой темноте, казалось, маячили зловещие тени и смотрели в окна. Стив тоже проснулся, посмотрел во встревоженные глаза Стеши и стал прислушиваться. В комнате зависла тишина, и только стук ее собственного сердца был подобен заведенной мине, которая вот-вот должна была взорваться. И она взорвалась… Грохот заполнил полупустую гостиную. Это армейский ботинок с железными набойками одним пинком выломал хлипкую фанерную дверь.

Люди в армейской форме влетели в Стешину квартиру. Они перевернули зачем-то стол с чашками для чая, сахарницей и конфетами, разбили о стену мобильник, покидали с вешалки верхнюю одежду, по-хозяйски распахнули дверь спальни и увидели их, Стешу и Стива, сидящих на широкой кровати и круглыми глазами взирающих на вновь пришедших.

Полноватый, рыжий до красноты мужчина промолвил:

— О, Стивен, ты неплохо выглядишь, в отличие от моего братца, которого мы недавно похоронили. Видать, Индия тебе пошла на пользу, вон даже уже подружку успел заиметь.

Стивен слегка оправился, выпрямил спину и встал.

— Никак соскучились? Вот и Марк тоже здесь. Ты, наверное, решил лично принести мне мои деньги?

— Ага, а я помогал нести, — отозвался рыжий, — на, возьми… — И он со всего размаху ударил Стивена кулаком в лицо.

Стивен покачнулся, и Стеша вскрикнула, она представила, какая, по всей видимости, сейчас образовалась каша в его американском мозгу.

Но Стивен не упал, схватившись за губу, из которой тотчас полилась кровь, и только хотел нанести ответный удар, как подоспевший черный мужчина нанес ему мощный удар в живот.

Стивен согнулся, ловя ртом воздух.

— Не балуй, Стивен, бери свои документы и быстро выходи отсюда своими ножками, иначе вынесем.

Красно-рыжий развернулся, глянул на Стешу, которая, вытаращив глаза, жалась в углу, посмотрел на ее рыжие волосы, немного подумал и, наверное, решил, что девку можно оставить. Бог с ней. Она никого из них не знает, и идти в полицию жаловаться ей совершенно не выгодно. Это значит заложить саму себя за укрывательство преступника.

— Че топорщишься? — спросил он, показывая ей дуло пистолета. — А ну отвернулась к стене и все забыла.

Стеша послушно отвернулась.

Через несколько минут Стивена, который едва успел одеться, увели, толкая в спину дулом табельного пистолета.

— Без шуток, Стив, — услышала она за спиной.

Шаги медленно удалились вниз по лестнице и растаяли в темном пространстве.

Где-то по-прежнему играла музыка и били барабаны. Опять индусы кого-то спаривали, и за этим шумом вряд ли соседи могли что-либо услышать и понять. Но даже если и поняли бы, что на Стешину квартиру кто-то напал, то вряд ли бы вмешались. Так часто бывает: если какая-то разборка, то лучше не знать, не видеть и притвориться спящим.

Стеша вышла из своего угла. Выбитая дверь зияла звездами, вдалеке гасли фонари, несло прохладой, повсюду валялись разбросанные вещи и… О боже! На полу лежал разбитый портрет улыбающегося Джецун в мужском обличье. Портрет был не только разбит, но прямо на сияющем лице был отпечатан след армейского ботинка.

У Стеши затихло дыхание и что-то разрывное и мощное стало подниматься к груди. Тело стало невесомым. Она не помнила, как бежала вниз по ступенькам, как срывала чехол с мотоцикла, как железный прут арматуры, которым она подпирала дверь, плашмя лег на бензобак. Мотоцикл рванул с места, и его звериный рев разорвал спящую улицу.

Они далеко не ушли, она отчетливо видела их силуэты, движущиеся к остановке такси.

— Стив, пригнись, — шептали ее губы. — Пригнись, дурак.

Стивен знал, чей это мотоцикл ревет за спиной. Так может ездить только Стеша: с пробитым глушителем, истошно нажимая на газ и продолжительно сигналя, словно воя от негодования.

Стив знал, но его приятели об этом не знали. Они слышали, что за ними мчится мотоцикл, и, ни о чем не подозревая, разошлись в стороны, чтобы дать ему проехать.

Но мотоцикл не проехал мимо. Руль завис в пространстве. Какая-то доля секунды — и холодный кусок железа, перевернувшись в воздухе, в один момент вырубил сразу двоих. С третьим расправился Стив.

Стеша видела, как медленно проворачивается красно-рыжий американец и со всего маха грохается головой об асфальт, как проворачивается должник Стива Марк и падает навзничь надутым животом. Как стонет в канаве белозубый мулат. Она видела, как Стив ощупывает их карманы и забирает бумажники, как он поднимается и возвращается к ней.

Она еще долго смотрела на этих людей, пока Стив не отодрал ее окоченевшие руки от руля и не сел за мотоцикл сам.

Стеша молчала. Молчала, когда он парковал ее железного друга, когда они поднимались по лестнице, даже когда из соседнего окна появилось чье-то лицо и сразу исчезло; молчала, когда они прошли по балкону по направлению к ее квартире.

Дома, глядя в звездную дыру, где была дверь, она сказала:

— Нам нельзя здесь оставаться, я заберу ценные вещи и документы, и мы поедем к моему другу. Он обещал помочь.

И села наскоро писать записку хозяевам.

29

Когда они приехали, Санжей и его жена уже спали. Стеша потопталась у двери, потом нерешительно постучала. В доме послышалось движение, загорелся свет и на пороге появилась Лила.

— Здравствуй, Лила. Санжей дома? — спросила Стеша.

Лила даже не удивилась, увидев их, зато ее спокойной реакции удивилась Стеша.

— Да, Санжей дома, заходите, — мягко промолвила Лила и жестом пригласила войти.

Они сидели в гостиной и вдыхали специфический аромат индийского жилища, насыщенный специями и пряностями вперемешку с благовониями, которые каждое утро возжигались индийским Богам на специальном алтаре, и такой алтарь непременно имелся в каждом доме. Стеша даже шутила, что, попадая в Индию, попадаешь в страну духовной практики. Индусы почти все делают специальные пуджи, медитируют и поют Баджаны дома, в храмах и даже на улицах. Каждый в той или иной степени, в силу своих способностей занимается духовной практикой. Она всегда ставила их в пример московским буддистам, которые, слегка соприкоснувшись с Дхармой, получив кой-какие посвящения, уже считали себя какими-то особенными и уж непременно высоко духовными личностями. Но бог с ними. Сейчас была глубокая ночь, и думать надо было о другом.

Вышел заспанный Санжей. Он печально окинул взглядом Стива, пожал его протянутую руку, кивнул Стеше и присел рядом на край дивана.

— Санжей, мы в опасности. Из Америки заявились враги Стивена и решили устроить ему здесь расправу. Нам надо срочно куда-нибудь исчезнуть. Ты говорил, что есть какие-то варианты.

— Да, я договорился, но они просят оплатить проживание.

— Конечно, — отозвался Стив, — проблем с этим не будет.

— Ну и хорошо. Сейчас ложитесь спать, а в четыре часа утра я вас отвезу в Боджнатх.

— Ты извини, что мы тебя так поздно потревожили.

— Нет, ничего.

Но Стеша знала, что Санжей работал каждый день, без выходных в офисе Трансагенства, и выспаться ему будет сложно.

— Санжей, ты, пожалуйста, ступай, спи. Мы тут разберемся.

— Хорошо, спокойной ночи, — сказал он, немного задержал печальный взгляд на Стеше, потом перевел его на Стивена, развернулся и пошел в спальню.

Только сейчас, почувствовав относительную безопасность, Стеша расслабилась. Она сидела, поджав под себя ноги, и смотрела в проем окна.

— Спасибо тебе, конечно, что ты вызволила меня и, возможно, спасла мне жизнь, но ты понимаешь, что навлекла на себя опасность?

Стеша молчала, она не притронулась к чаю, что приготовила Лила, она все так же зачарованно смотрела в проем окна и о чем-то думала.

— Я точно никого не убила? — спросила она вдруг.

— Нет.

Она помолчала, но потом опять тихо спросила:

— А почему ты в этом так уверен?

— Я трогал их, когда забирал деньги, они все были теплыми.

— Может, они просто не успели остыть?

— Не майся дурью, теперь тебе надо думать о собственной безопасности. Они вернутся. А я знаю, на что эти ребята способны. Кстати, ты мастерски их выключила, у нас в армии много женщин, но я никогда не видел, чтобы они такое выделывали на мотоцикле. Честно говоря, когда ты сказала, что занималась кунг-фу, я думал, ты просто хвастаешься.

Надо же, ее учитель по боевым искусствам всегда говорил ей, что она никудышная и что пришла в секцию только ради выпендрежа. И он был прав.

Но посмотрел бы он на нее сегодня! Она действительно не ошиблась ни на йоту!

— У вас в армии есть женщины? — безучастно спросила она.

— Да.

— А зачем они там? Им тоже очень хочется убивать?

— Не знаю. Но американские военнослужащие, которые патрулируют улицы иракских городов, предпочитают брать с собой женщин-солдат. Дело в том, что мужчины-патрульные, соблюдая исламские традиции, не досматривают иракских женщин — это может привести к конфликту.

— А зачем досматривать иракских женщин?

— Потому что их неприкосновенностью пользуются партизаны, заставляют женщин переносить оружие и взрывчатку, пряча их под одеждой. Досмотреть их можно только в том случае, если в составе патруля будет женщина.

— И все только ради этого?

— Нет, есть женщины, которые участвуют в военных действиях и даже частенько погибают, но я не понимаю, зачем они идут на это. А ты бы пошла служить в армию?

Но Стеша опять молчала.

— И все-таки, может, съездить посмотреть, вдруг им совсем плохо, — тихо прошептала она через некоторое время.

— Езжай, смотри. Может, градусники им поставишь и грелочки подложишь под зады?

Стеша посмотрела на него мутными глазами и промолвила:

— Я давала обещание не причинять никому вреда.

— Ну и что с того, что ты его нарушила?

— Это говорит о моей слабости. Я должна иметь силу внутри моей души, чтобы эта сила была способна менять ход событий, чтобы было достаточно только моего мудрого слова, чтобы конфликт был улажен, а не улаживать этот конфликт посредством битья.

Стивен засмеялся:

— Ну ты и даешь! Ну и запросы у тебя!

— Это вполне возможно. Святые древности даже могли взглядом остановить противника.

— Все, я устал, с меня довольно, я хочу спать. — И Стивен зарылся под одеяло на диване, накрыв себя с головой.

Человеческая жизнь очень хрупкая, очень короткая и очень драгоценная. Потому что именно в человеческой жизни существо имеет мозг, способный к анализу, способный размышлять и даже достичь наивысшего совершенства.

Именно в этом мире человек способен видеть все несовершенство и абсурдность бытия. Потому что именно этот мир, а не мир животных и не мир духов может дать человеку импульс на достижение и раскрытие в себе неимоверной силы. И именно эта сила позволит ему выйти из круговорота зависимости, обрести истинную свободу и взрастить все знающий и все понимающий ум, прозрачный и чистый, как родник, без завес и ограничений.

И как легко, как глупо она, Стеша, могла прервать эту чью-то человеческую жизнь одним движением, под властью гнева, вырвавшегося из-под ее контроля.

Но могла ли она в этой ситуации поступить как-то иначе?

Она смотрела на мерно поднимающийся и опускающийся бугор одеяла, под которым спал Стив, и думала: интересно, что ощущал он, когда его неосторожный удар прервал жизнь Кайла?

Думал ли он об этом?

Дыхание под одеялом перешло в легкий храп.

Нет, вряд ли…

30

Рохини домывала ступеньки, когда они приехали. Они, эти иностранцы. Впервые за много лет ее семья решила пустить квартирантов, и мало того — квартирантами были, со слов родственника, американцы из какого-то очень известного штата, но совершенно неизвестного ее семье.

Просто через год старший сынишка пойдет в школу, и понадобятся деньги, так как хорошие школы очень дорогие, да и к тому же все бумажное и школьная амуниция стоят в Индии не дешево. Нельзя перед соседями и знакомыми в грязь лицом ударить. Ее семья не какая-нибудь средненькая, нет, они Чодри, а это те, кто владеет землей, а если ты владеешь землей, то ты владеешь Индией. Поэтому нужно смотреть свысока.

А свысока при нынешнем неурожайном годе не получается.

Поэтому матаджи долго жевала своими блеклыми губами собственные блеклые губы, но потом все-таки согласилась. А муж понурил коротко подстриженную голову и строго сказал Рохини, что за это ответственность должна взять она. Ну кто же еще? Бабиджи, жена старшего брата, только на кровати валяется да телевизор смотрит или собачек своих чешет, черт бы их побрал. Пусть даже они и очень породистые, белые и пушистые, но гадят совершенно такими же какашками, как и обыкновенные собаки. А убирать опять же ей, Рохини. Потому что она пришла в эту семью последняя, женой за младшего и без приданого. Поэтому матаджи вообще сквозь нее всегда смотрит и замечает только тогда, когда работа сверх ее ежедневных обязанностей появляется. А работа всякая бывает, это не пятки чесать уставшему мужу, тут по полной программе ее загружают: то ведра таскать, полные воды, то белье стирать в ледяной воде, то чапати на огне стряпать, то мусор вытаскивать мешками, и все это с пяти утра. Даже, кажется, матаджи только и занимается весь день тем, что работу ей ищет.

Вот и сейчас они, эти иностранцы, уже пришли со своими рюкзаками и смотрят, а она еще домыть не успела. А она и так уже старалась, хоть и спина со вчерашнего дня болит, на сквозняке кастрюли чистила. Ну что ей делать?

Она виновато обернулась, а иностранцы растянули свои американские рты и заулыбались, и заулыбались прямо в точности так, как в иностранных журналах они улыбаются, словно это специально генетически закрепленный жест нации.

Ну, в общем-то, это не страшно, хоть они и улыбались как-то неестественно, все равно было жутко интересно на них вблизи смотреть. Все-таки они очень не похожи на индусов, ну совсем из другого мира, неизведанного, заманчивого и, как говорит местный Свамиджи, насквозь порочного.

Иностранцы ласково смотрели, как Рохини домывает ступени, потом рыжеволосая, стройная девушка на не очень американском английском произнесла:

— Все-таки индийские женщины поразительно красивы.

— Да, ты права, — подтвердил русоволосый, атлетического телосложения парень.

Странно, а индийские мужчины считают иностранок красивыми, а нас, говорят, тряпочкой закрывать надо. Парадокс какой-то, подумала Рохини.

Но ей было приятно, и она тоже улыбнулась природной индийской улыбкой. И в глазах засверкали маленькие огоньки, а может, это были и не огоньки, а просто отблески от ее золотых сережек и сверкающей капельки на лбу, как и положено наклеенной в межбровье. Но, так или иначе, что-то блистательное было в этом мимическом жесте, несомненно.

Так в один прекрасный день чуждый мир проник в их собственный дом, и сначала это будоражило не только детей, которые то и дело бегали подглядывать к окнам квартирантов, но казалось, что и вся семья пребывала в приятном возбуждении. В провинциальном индийском городке не так много развлечений. А если они как-то чудом и проникают с разложившегося Запада каким-нибудь клубным заведением или невинной дискотекой, то их быстро отслеживает дядя Говермент и так же быстро прикрывает, только раздразнив, но не утолив «низменные» потребности жителей. Так столетиями население провинции поколение за поколением вырастает на индийских фильмах, которые все так же, как и много лет назад, усиленно муссируют одну лишь тему земной любви и невозможности по этой самой любви жениться. Ну где уж тут пища для ума? Хотя для жарки овощей и производства потомства много ума и не надо.

Но такая жизнь не совсем устраивала Рохини, у нее была своя тайна, и тайна хранилась в папке на большом шкафу, и при переезде она ее не успела спрятать. А переезжали они потому, что та комната, которую заняли иностранцы, была ее с мужем спальней. А теперь их спальню определили в маленькой кладовке, что находилась рядом с комнатой матаджи. И вот папку, которую она прятала от матаджи, девать было некуда, потому что кладовка была под полным ее контролем, так как там хранились мешки с продуктами и другая хозяйственная утварь. Немного подумав, Рохини решила, что иностранцы на шкаф не полезут и ее не найдут, а если и найдут, то не будут ее за это ругать, как это сделала бы матаджи…

31

Стены и потолок были чисто выбелены, около окна стоял шкаф, заполненный какими-то завернутыми в разноцветные блестящие ткани и перевязанными тесьмой кирпичиками. Перед странными сказочными картинками, где были нарисованы разноцветные обнимающиеся фигурки, на тумбочке, заставленной серебристыми чашечками и сделанными из муки лепными башенками, дымились благовония.

А из окна струился прохладный воздух и чья-то незнакомая речь, усиленная во много раз громкоговорителем.

— Что это все значит? — слегка раздраженно промолвил Гарри, когда наконец-то очнулся от забытья.

— Что именно? — уточнил Джек, вытирая губы салфеткой.

— Кто это говорит?

— Это их Далай-Лама дает учение, — пояснил Марк, уплетая что-то вкусно пахнущее из плоской тарелки.

— Очень громко, — поморщился Гарри и перевел глаза на стол, — а что это вы едите?

— Чоумен — тибетские жареные спагетти с овощами и мясом.

У Гарри аж что-то всхлипнуло в районе желудка.

— Бог ты мой, а мне?

— А ты без сознания, — ответили они хором.

— Но я же уже пришел в сознание, закажите мне тоже, — возмутился он.

— Ой, Гарри, мы не в ресторане, мы в гостях. Марк, ну попроси для него тоже порцию.

— Попроси, — передразнил он. — Подумаешь, ну пойдемте в ресторан.

— Ха, Гарри, крепко же ты спал. У нас ни гроша денег.

— С чего это?

— О, да ты, вероятно, действительно ничего не помнишь. А ведь нас не только унизили и побили, нас еще и ограбили.

И только тут перед Гарри стали всплывать смутные кадры из недавнего прошлого.

— Сучка, — скрипнув зубами, процедил он, — порву…

Но тут в комнату вошел сияющий лучезарной улыбкой тибетский монах и поставил на стол третью порцию.

— Пожалуйста, откушайте, — мягко сказал он.

Гарри даже не успел спрятать свой звериный оскал. Но монаха не смутило его выражение лица, и он продолжал:

— После обеда мы можем провести с вами небольшую экскурсию по нашему монастырю.

Гарри закашлялся. В отличие от своих товарищей, он еще не знал, где они очутились.

Он еще не знал, что ночью проезжающие мимо монахи из монастыря Намгьял подобрали их на дороге и, оказав первую помощь, бесплатно поселили в своей монастырской гостинице на время, пока они не придут в себя.

— Хорошо, — промолвили Марк и Джек и даже улыбнулись.

Монах ушел.

— Вот еще чего нам не хватало, так это попасть в монастырь! — проворчал недовольно Гарри и, подтянув штаны, направился в туалет.

32

— Ты жаждешь свободы, но ты уже изначально несвободен, даже первый твой вздох на этой земле зависит от состояния здоровья твоей матери и умелых рук акушерки. О какой свободе ты говоришь, если ты зависим от зависти недругов, от случайной пули в Ираке или от решения законодательных актов твоей страны? Мы все несвободны! Кто-то несвободен от мужа или жены, кто-то несвободен от своих родителей и родственников, кто-то несвободен от долгов и каждодневного зарабатывания денег, кто-то просто-напросто находится в тюрьме. Даже я не совсем свободна, хотя казалось, что освободилась от всего, — громко говорила Стеша, взад и вперед ходя по комнате.

— От чего несвободна ты?

— От воли своего Учителя и от устоявшихся традиционных взглядов Дхарамсальского общества… — Она немного споткнулась, как бы раздумывая, но все-таки добавила: — И еще много от чего другого…

Но тут она вдруг услышала над ухом чей-то голос: «А может быть, ты в первую очередь несвободна от собственного «Я». Но Стеша решила об этом подумать позже и, опять повернувшись к Стивену, закончила:

— Поэтому ты хорошо подумай, о какой свободе ты говоришь.

Стив потер виски, налил еще чая из термоса и закурил американские, но купленные в местной лавке сигареты.

— А что ты предлагаешь?

— Ничего, — сказала Стеша, наполнив свой стакан тоже, но потом продолжила: — Я только лишь знаю, что за все в этой жизни надо платить. Если в твоей жизни возник этот абсурдный долг, то рано или поздно ты его все равно заплатишь, если не тюрьмой, то страданием изгнания, мучениями совести, постоянным страхом быть пойманным и так далее.

— И ты думаешь, что у меня нет никаких шансов наладить свою жизнь?

Стеша немного помолчала, подняла упавшие на пол крошки от поджаренного на калорифере хлеба и сказала:

— Есть, но ты не хочешь в это верить. А я не смею это тебе навязывать.

— А, ну значит, это опять твоя буддистская философия, — слегка разочарованно протянул Стив и закинул ноги на табурет.

— Я бы сказала — знание и мудрость. Мир устроен так, что, кроме того, что ты видишь, есть еще и другие планы, которые так или иначе являются огромным закулисным механизмом, который не виден обычным людям, но играет глобальную роль в этом огромном спектакле под названием «Жизнь». Но они могут быть очевидны для людей, которые достигли некоторых высот в духовной практике. И они могут проникнуть за кулисы этого явленного театра и поменять сценарий. Но это очень трудно.

— А ты можешь сказать попроще?

— Попробую. В буддистской философии говорится, что то, что ты имеешь сейчас проблемы, — это результат твоих поступков в прошлом, может быть даже не в этой жизни, а в других, о которых ты не знаешь. Но, так или иначе, всему происходящему с тобой есть причина. Когда-то ты посадил это семя, иначе бы не пожинал эти плоды сейчас. Но согласно буддистскому Учению, ты можешь очистить эту негативную информацию. Просто надо начать заниматься соответствующей духовной практикой по устранению омрачений твоего ума.

— И сколько понадобится для этого времени?

Стеша усмехнулась:

— Много, особенно для тебя.

— Как это много, у меня каждый день на перечет? — Стив переложил ногу на другую ногу и смачно захрустел хлебом.

— Ну вот смотри, я занимаюсь духовной практикой уже лет десять, а до сих пор имею кучу недостатков, жадничаю, злюсь и тому подобное, и, если сказать начистоту, только сейчас стала вникать в устройство этой сложной системы мироздания.

— Да ты же женщина, вам трудно, у вас же мозг для таких сложных вещей не предназначен, — подколол ее Стив, разваливаясь на кушетке еще больше.

Стеша развернулась и хлопнула его по плечу.

— Больно ведь, — сморщившись, потер свое плечо Стив.

— Глупые женщины есть, не спорю, но ты даже не представляешь, сколько на свете еще более глупых мужчин! Так что не буди во мне зверя.

— Ой, какие мы гневные. — Стив сделал придурковато-испуганное лицо, повалился на кушетку, потом резко метнулся в сторону сидящей на краешке Стеши и сгреб ее в охапку.

Она даже от неожиданности взвизгнула. Казалось, что ее зажали в стальные тиски и вот-вот выжмут из нее сок.

— Ты в моей власти, женщина. Будь ты хоть в сто раз умнее меня, но я смогу сделать с тобой все, что захочу!

Стеша закричала и стала вырываться из его рук, но он все сильнее и сильнее сжимал ее в своих объятиях… пока губы их не встретились и, соприкоснувшись, не перешли в следующую приятную стадию взаимозависимости.

Но когда уже полетела на пол его выгоревшая на солнце рубашка и ее лифчик, когда уже руки стали сплетаться и плыть по очертаниям тел, когда жадные губы мужчины стали спускаться ниже к нежной плоти ее груди, Стеша напряглась и, тяжело дыша, выдохнула:

— Хорошо, но только один раз и больше никогда.

— Как это один? — замер Стивен.

— А так, это мое правило.

— Ах, так! Нет, как ты это себе представляешь, чтобы женщина диктовала мне свои правила, да еще находясь в моих объятиях? Нет, так не пойдет, — выпустив ее из своих объятий, сказал Стив и поднял с пола сброшенную рубашку.

— А что тебе не нравится? Это же очень удобно, никаких проблем. Встретились и снова разошлись.

— А так, мне не хочется, чтобы меня просто использовали для удовлетворения желания и потом выкинули, как уже использованную вещь. Это как-то унизительно для мужчины.

— Но вы ведь, мужчины, чаще всего именно так поступаете с женщинами.

— На то мы и мужчины. — Стив надел рубашку, посмотрел на частично оголенную и удивленную Стешу и сказал: — Да, в мире много чего творится, но всем хочется все-таки, чтобы их хотя бы чуть-чуть любили.

Он отвернулся и вышел.

Стеша еще долго лежала на кровати и думала: как же все интересно устроено. Когда ее хотят мужчины, она от них старается избавиться, когда она хочет мужчину, мужчина убегает от нее. «Мир хорош хотя бы тем, что он отличная тема для размышления», сказал Хэзлип Уильям и был, наверное, прав.

33

«Если у тебя возникают сомнения, если твоя душа приходит в смятение, затаи дыхание. Посмотри, как беспечно по небу плывут облака, как ветер пытается спрятаться в листве больших деревьев, как солнце скользит по поверхности воды. И наконец, как тепла земля, когда ты стелешь на нее свое, явно осязаемое и ошибочно воспринимаемое то, что называется твоим телом, но не является твоим «Я», — писала она сама себе в своем дневнике, но и это ей не помогало.

Стеша смотрела на мобильник, брала его в руки, вертела, но потом опять в нерешительности откладывала. Она хотела до последнего растянуть время и не принимать никаких решений…

Как-то Пема сказала ей:

— За твоим сомнением кроется нечто реальное, о чем ты не хочешь рассказывать или даже сама хочешь забыть.

— Наверное, ты права, — согласилась Стеша.

— Это не пройдет само собой, это как нарыв. Пока ты его не вскроешь, даже если это очень больно, он постоянно будет переполнен гноем.

Стеша удивилась тому, что, хотя она довольно уже долго знала Пему, однако даже не догадывалась о такой ее прозорливости.

Да, гнойник действительно был, он нарывал уже много лет, и этот нарыв томил ее душу и не давал ей свободно вздохнуть.

Это случилось давно. В том далеком неуютном, холодном детдоме… Однажды под вечер в детдом прибыла новая партия отловленных на вокзале чумазых изголодавшихся детей. Их направили сразу из приюта, даже не помыв и не переодев в чистую одежду, так как была зима, приюты были переполнены, и времени у персонала на всех не хватало.

Он смотрел на нее удивленными голубыми глазами, и она смотрела на него тоже. И все потому, что они были оба рыжие, словно брат и сестра. Стеша смотрела на рассыпанные по его носу веснушки, на сам нос, маленький и вздернутый, на торчащие уши и совершенно такие же, как у нее, волосы, только скомканные и давно не мытые. Она молча протянула ему спрятанную в нагрудном кармашке шоколадку, которую утром ей незаметно дала тетя Вера, и стала ждать, что он скажет волшебное слово «спасибо». Но он выхватил из ее рук протянутую сладость и, даже толком не развернув, быстро засунул ее в рот. Наверное, очень голодный, подумала Стеша и протянула ему шоколадный батончик, который хранила на тот случай, если ей станет очень грустно, и который ей тоже неделю назад принесла тетя Вера. И он, тоже схватив его, уже поднес ко рту, но тут неожиданно подлетевшие подростки выбили у него батончик из рук. Завязалась драка. На Стешиных глазах чумазые ребята избивали этого рыжего, голубоглазого мальчика, а она бегала вокруг них и ничего не могла сделать. Но потом все же метнулась в конец коридора, где хранила свои принадлежности уборщица Анастасия, и, схватив ее швабру, смело стала колотить ее древком перепачканные грязью спины.

Ребята испугались и отбежали к стене, к двери директорского кабинета, как бы подсознательно чувствуя, что там их защитят от этой бешеной девчонки, и она, Стеша, ликуя от такой внезапной и легкой победы, гордо взяла за руку этого рыжеволосого мальчика и повела за собой.

Так они встретились и подружились. Маленький Антошка, которого сняли с Новосибирского поезда, и она, Стеша, которую выкинула красивая, преуспевающая женщина.

— Я тебя всегда буду защищать, ты только ничего не бойся, — говорила она, вытирая слезы с его щек.

Его определили в другую группу, так как он был младше, но они все равно постоянно играли вместе, читали книжки, рисовали и даже несколькими годами позже вместе пришли заниматься кунг-фу.

Все это было вполне невинно, пока однажды, нечаянно соприкоснувшись телами, они не почувствовали, что стали вырастать и что странные переживания и новые чувства стали возникать при их случайных соприкосновениях.

Эти чувства были настолько захватывающими и неожиданными, что они повергали их в смущение и в трепет, и уже не только они стали замечать их. Антошку дразнили его друзья, рассказывая гадости про женщин, а за Стешей стали усиленно следить глаза заведующей и воспитателей. И все это вмешательство окружающих их людей, казалось, отравляло чистое и светлое, превращая их чувства во что-то мерзкое и гадкое. И когда Антон однажды вечером на лестнице, прижавшись вдруг к ее телу, потянулся к ее губам, она, вспомнив наставление взрослых, неожиданно для самой себя хлопнула его изо всех сил по щеке и быстро метнулась вниз.

Наверное, все дело в том, что подруги рассказывали о сексе как-то совсем некрасиво и гадко.

А она хотела быть хорошей и чистой.

Антон больше с ней не разговаривал, казалось, что он даже стал презирать ее, потому что друзья дразнили его и говорили, что он размазня, что он не мужчина, и тогда он захотел им доказать обратное.

Стеша по секрету как-то рассказала ему, что мечтает, когда вырастет, поехать в сказочную страну, туда, где когда-то жили Али-Баба и сорок разбойников, где люди летают по небу, а в горах живут разные волшебники, которые могут проходить в другие миры. Поэтому Стеша все эти детдомовские годы откладывала деньги, которые ей давала на карманные расходы тетя Вера, мечтая таким образом накопить на билет в Индию.

Антон не поверил ей, что есть такая страна, а еще он вырос, и ему очень хотелось модно одеться и купить плеер, поэтому он рассказал своим друзьям про Стешин тайник, взяв с них обещание, что они ему отдадут причитающие проценты. И в один прекрасный вечер тайника не стало, и не стало надежды попасть в эту чудесную страну, и казалось, что жизнь кончилась. Потому что такой жизни, которая огорожена детдомовским забором, Стеша не хотела, не желала и больше не могла терпеть. Тогда, сидя перед своим пустым тайником и думая о том, что ее предал ее самый первый и самый любимый мужчина, она впервые не захотела жить.

А потом она бежала по встречной полосе дороги и кричала визжащим машинам, чтобы они задавили ее, задавили ее жизнь, задавили это ее такое огромное несчастье, от которого она не могла дышать, верить и жить.

Она бежала, пока удар в голову не оглушил ее.

Какое-то мгновение она даже видела свои рыжие волосы и растекающиеся по ним струи алой крови, которые стремительно окрашивали асфальт, но потом все погасло и стало темно.

— А что было потом? — спросила Пема.

Стеша вытерла слезы и сказала, что два года назад, вернувшись в Индию после долгой поездки в Москву, она встретила Антона во дворце Джецун. Учитель назвал его тибетским именем Туптен, и он сейчас в числе его самых близких учеников…

34

Но время больше не поддавалось растяжению. Надо было принять решение.

— Да, я скоро приеду. Ну обещала, просто понадобилась помощь одному человеку. Я обязательно вернусь на ретрит, подождите меня, пожалуйста. Почему не можете ждать? — яростно жестикулируя и меряя шагами чисто подметенный дворик, кричала Стеша кому-то по мобильнику.

Рохини, перебирая чечевицу, затаив дыхание, слушала иностранные слова, которые она когда-то учила в школе, но практически никогда не использовала.

Вообще-то она была хорошей ученицей, настолько хорошей, что, завидев ее с книгой, мать постоянно возмущалась:

— Девушке совсем не надо учиться и тем более читать. Это вряд ли пригодится тебе в жизни, ты только потеряешь время. Тебе надо учиться быть хорошей хозяйкой, хорошей женой и хорошей матерью. Другая бы девочка ходила за матерью целыми днями и спрашивала, что да как, а ты бездельничаешь.

Рохини сжималась от этих слов, и внутренний протест, непонятно откуда-то взявшийся у индийской девушки, заполнял ее душу.

— Мама, как можно жить, только лишь изо дня в день обеспечивая себе поддержание жизни. Неужели мы для этого рождаемся? Стоит ли терпеть столько проблем ради сомнительного счастья быть накормленной и одетой?

— Ты еще глупая и не понимаешь, о чем говоришь. До тебя миллионы людей так жили, и ты должна так жить.

— Но почему, мама?

Но мать недовольно поджимала губы и отправляла ее на кухню, в который раз скрести большие и тяжелые котлы.

Рохини родилась в приличной семье, приличной с точки зрения их северного штата. А это значит, что у них была земля, собственный большой дом, отец, служащий в государственной управе, и два старших брата с юридическим образованием. А она и двое ее младшие сестры были лишь досадным довеском.

Конечно, их любили, баловали, трепали за щеки, но каждый понимал, что дочь в семье — это с каждым днем растущая проблема, потому что ее надо обязательно сбыть замуж. А если она замуж не выйдет, то это позор для всей семьи. А чтобы выдать ее замуж, нужно приданое. То есть получалось так: «Возьмите мою дочку замуж, я за это вам кое-что дам».

И не понимала Рохини, почему она, которая была самой лучшей ученицей в классе, намного умнее многих мальчиков, должна отдать свою жизнь какому-нибудь надутому мужчине, который иногда даже посчитать деньги толком не умеет. Именно таким и был Горов, за которого ее выдали. Выдали, не спрашивая ее, и отряхнули ладони. Потому что Горов не взял приданое, и семья сэкономила деньги для младших дочек.

Так и очутилась Рохини в другом городе, в новой семье. В семье, где она была лишь служанкой, начиная работу рано утром с кухни и заканчивая ночью в постели, когда Горов лениво ложился на спину и заставлял ее выполнять изматывающие гимнастические упражнения на его теле, дабы удовлетворить его нескончаемые потребности.

35

Валя не сразу нашла квартиру Стеши. Проплутав среди узеньких улиц и неказистых индийских дворов, она наконец-то вышла на основной ориентир — Grace Hotel, недалеко от которого, по рассказам придворных Джецун, и обитала Стеша.

Около большой лестницы сидели на скамеечке три индианки разных возрастов и достаточно миловидные. Укутанные в расписные шали из пашмина, с видневшимися из-под них яркими шальварами и разными частями ярких платьев, увешанные золотыми сережками, цепями и браслетами, они, не замечая никого вокруг, вяло беседовали.

— Здравствуйте, — поприветствовала их Валя.

— Здравствуй, — удивленно ответили они, оглядывая ее тинейджерский прикид.

— Скажите, пожалуйста, как я могу найти квартиру русской девушки? — спросила вежливо Валя.

— Стеши?

— Да.

— А зачем она тебе? — полюбопытствовала индианка среднего возраста.

— Как зачем? Она моя подруга, и я хочу ее видеть.

— Ты бы не дружила с такими… — покачала головой индианка постарше.

— Почему?

— Потому что она брошенная!

— Как это «брошенная»?

— А так, у нее был друг, и она с ним была в отношениях, а потом он женился и уехал в Дели, а ее бросил!

— Ну и что тут такого?

— Как что? — почти возмутилась старая индианка. — А то, что такие женщины считаются дурными, с ними нельзя водиться, у таких женщин, которых бросают мужчины, плохая карма!

— Подумаешь… — возразила Валя, слегка сморщив красивый носик. — Во-первых, не он ее бросил, а она не захотела за него замуж, а во-вторых, у нас в России так не считается, у нас сходятся и расходятся, когда захотят.

— И что, после этого женщину кто-то может взять замуж?

— Конечно! И даже не раз. И даже если у нее есть дети.

— Вот тебе на, — опять удивились индианки.

— У нас вообще жена может выгнать мужа, если муж будет плохо себя вести, — улыбнулась Валя.

И это было вершиной невозможного в понимании индийских женщин. Они по-детски открыли рты и от растерянности не знали что сказать, но потом средняя из них все-таки пролепетала:

— Разве такое возможно?

— Да-да, — уже совсем весело подтвердила Валя и поняла, что повергла их в сомнения насчет правильности обустройства индийского бытия.

— Вот это да, — опять грустно пролепетала средневозрастная индианка, явно проворачивая в голове что-то свое.

— А замуж у нас и вообще выходить не обязательно, — добивала Валя. — Если ты не замужем, то ничем не обременена и никому ничем не обязана. Ходишь, куда хочешь и когда хочешь, встречаешься, с кем хочешь, делаешь, что хочешь…

— А я даже в соседнюю деревню к родственникам без спроса поехать не могу, — тихо проговорила средневозрастная индианка, — меня за такое свекровь из дому может выгнать, а тогда люди на всю жизнь позором заклеймят, — уже откровенно горько вздохнула она, а старшая на нее укоризненно посмотрела.

Что касается самой молодой, то в течение всего разговора она не вмешивалась, но, по всей видимости, слушала Валю очень внимательно и на ус наматывала.

Наверное, поэтому индусы и боятся контактов с иностранцами, думала про себя Валюша, поднимаясь по лестнице. Когда женщины меньше знают — ими легко управлять и навязывать свои правила, чтобы мужчинам было комфортно.

Валя прошла по балкону и остановилась перед проломанной дверью. Ее плохие предчувствия подтверждались…

Она шагнула в пролом и оказалась в гостиной. Всюду были следы разгрома, казалось, что по квартире промчался Чингисхан и, оставив после себя бедлам, исчез. Валя присела на низенькую белую табуретку и стала задумчиво оглядывать комнату. В центре комнаты лежал кверху ножками обеденный столик, около него валялись осколки чашек и остатки какой-то пищи; кругом были разбросаны вещи. Было непонятно, надо ли убрать квартиру или лучше все так и оставить до прихода полиции… Или лучше, чтобы полиция сюда не приходила?

Девушка встала и с опаской заглянула в другие комнаты, потом в туалет и прошла на кухню. На столе стоял чайник. Она взяла стакан и хотела налить из чайника воды, как вдруг услышала за своей спиной откуда-то сверху ворчливый голос:

— Ничего брать нельзя!

Валя обернулась.

Над разделочным столом, на верхней кухонной полке сидел, свесив ноги, толстенький Потапов и своими круглыми глазами нагло смотрел на Валю.

— А ты кто такой, чтобы здесь командовать? — спросила она.

— Я друг Стеши, Потапов, и она мне доверила охрану жилища! — гордо сказал он и задрал свой двойной подбородок.

— Тогда почему ты не охраняешь его около входной двери? — улыбнулась Валя.

— Почему, по качану! Я и отсюда все вижу.

— А почему тогда меня впустил?

— Потому что ты — Белая Тара. Я тебя на буддистской танке в Маклеогандже видел.

— Тогда почему ты мне не разрешаешь попить воды?

— Не знаю, — потупился Потапов, но потом, поразмышляв, добавил: — Ну мне же надо как-то выполнять свои обязательства, а то я сижу здесь уже целый день, а никто не приходит, скучно…

— А где Стеша и что здесь произошло? — перебила его Валя.

— Зачем тебе сдалась эта сумасбродка? Ты такая белая и чистая, а водишься с этой выпендрежницей, у которой, кроме того, чтобы наряжаться, ничего в голове нет, — разворчался он.

Но Валя его прервала:

— Так все-таки?

— А ты сама попробуй посмотреть, — опять завредничал Потапов, — ты же можешь.

— Могу, но использовать зря сверхчеловеческие возможности не рекомендуется, это растрачивает благие заслуги.

— Подумаешь, заслуг ей жалко, а меня спрашивать не жалко?

— Если тебе так тяжело, то и не говори, — сделала, в свою очередь, обиженный вид Валя и направилась из кухни в гостиную.

В гостиной она опять села на табуретку и стала ждать. Через минуту из-за косяка двери появился любопытный глаз Потапова. Но когда он понял, что его засекли, глаз исчез.

— Ну? — произнесла Валя.

Откашлявшись, Потапов вальяжно вышел в гостиную и с достоинством сел на стул, который был выше белого табурета. Он уже успел преобразиться. Сейчас на нем был черный элегантный костюм из фрачного крепа, и на белой, тщательно отутюженной рубашке красовалась бабочка.

Наверное, от кого-то музыканта из оркестра свизуализировал, усмехнувшись про себя, подумала Валя.

— Не с какого-то, а с очень известного, который ездит на гастроли по разным заграницам, — гордо сказал он и тихо добавил: — Но имя я его не помню.

— Ладно уж, не обижайся, — примирительно произнесла Валя и села поудобнее, — ну так расскажи, пожалуйста, что же здесь случилось.

И Потапов, откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу, начал подробно рассказывать.

36

— Стив, мне надо будет вернуться, — сказала Стеша, стоя на крыльце и прикасаясь одной рукой к двери. И было что-то элегантное в легком изгибе ее руки, и было в то же время что-то важное и значимое, словно вот пришла она и распахнула этой тоненькой ручкой перед ним дверь куда-то вовне.

Полуденное солнце расплавляло ее силуэт, и Стивену показалось, что Стеша сегодня как будто тоньше и даже немного прозрачная.

А была ли она реальна? Может быть, он просто все это время спит и видит сон?

Только сейчас он с удивлением подумал, как странно она появилась в его жизни. Совсем не похожая ни на одну из его американских подруг и какая-то неправильная, словно пришедшая из другого, неведомого ему мира. Мира, где законы земли становятся нереальными, как грезы.

— Тебе не надо туда возвращаться, Стеша.

— Почему?

— Мои «друзья» вернутся, и у тебя будут неприятности.

— Почему?

— Потому что так должно произойти по логике вещей.

— Это твоя логика, Стив. В жизни логика иногда не срабатывает, все зависит от силы.

— Какой силы? Неужели ты думаешь, что справишься с ними? Тебе просто повезло, что ты застала их врасплох. Эти люди, что волки, для них смерть — ничто…

— Я говорю про другую силу, Стив. В текстах говорится, что многое в жизни зависит от силы нашего ума, от его концентрации. Это может дать такую мощь, что станет возможным контролировать мир явлений и по-своему строить ситуации.

— Как это — контролировать мир явлений?

— Этот мир явлений, который мы видим, связан с более тонкими мирами, где существуют как бы отражения или одни лишь только мысли. Поэтому, если мы контролируем наш ум от негатива, то негатив не проявится в тонком мире как образ и не спроецируется в физическом мире, как конкретный объект нашего восприятия.

Поэтому, даже если мы встретим самого жуткого человека в мире, но если в нас не будет негатива, то этот жуткий человек не сможет нам принести неприятности. Не сможет, просто лишь потому, что у него не будет причины проявить свой негатив, так как наши сознания будут работать на разных уровнях и просто не окажется точек для соприкосновения.

— Так просто? — ухмыльнулся Стив, почесывая свою слегка волосатую грудь, которая виднелась сквозь распахнутый ворот рубашки. — Ты говоришь вещи, которые, если бы были по-настоящему правдоподобны, уже давно перевернули мир. Но этого же не происходит.

— Не происходит, потому что взрастить и воспитать такой ум далеко не просто.

— Почему же?

— Потому что уже изначально, приходя в этот мир, мы имеем ум, замусоренный всевозможной информацией и несвободный от бесчисленного количества негативных концепций. Поэтому требуется огромное усилие и огромное количество времени на его очищение.

— Если я очищу свой ум, то что тогда останется?

— Ясность. Ты будешь видеть мир таким, какой он есть.

— А разве сейчас я не вижу его таким, какой он есть?

— Нет, на твое видение накладывается загрязненное восприятие.

— А кто может видеть все, как есть?

— Души, достигшие высоких реализаций в духовной практике. Это могут быть йоги, ламы или другие какие-нибудь Учителя.

— А Джецун видит?

На минуту Стеша смутилась, вспомнив про расхождения в их взаимопонимании, но потом все-таки произнесла:

— Может быть. По крайней мере, я должна в это верить.

— Но если это такой высокий уровень, неужели ты думаешь, что за какое-то короткое время, пока не вернутся эти трое вояк, ты сможешь научиться контролировать свой ум?

— Я не думаю, я себя так обманываю. Это побуждение, чтобы мне срочно заняться практикой. Опасность всегда меня стимулирует. Надо всегда помнить, что мы можем в любой момент умереть. В обычной жизни у нас притупляется это ощущение, поэтому я сажусь за руль мотоцикла и, когда лечу над пропастью, начинаю думать о смерти.

37

Потихоньку начинался Мансун, период затяжных дождей. В Индии он, как правило, идет почти три месяца, а в северном штате, таком, как Химачал Прадеш, этот период еще сопровождается прохладой.

Выжженные солнцем отлогие склоны гор начинали возвращаться к жизни, они зеленели, а деревья и кустарники снова начинали расцветать и благоухать неподражаемыми для производителей духов природными ароматами.

В Боджнатхе находился один из самых старинных храмов Шивы, даже вернее комплекс храмовых построек, куда в особые дни, посвященные Богам, съезжалось много народу. Это настораживало Стешу. Выходить Стиву на улицу за продуктами, если она уедет, будет опасно. Иностранцев в этом старинном индийском городке почти совсем не было. И появление Стивена явно заинтересует местных жителей, а потом и полицию.

У Стеши не было выбора.

— Рохини, мне понадобится твоя помощь, — сказала она, встретив во дворе девушку, несущую на голове ярко начищенный металлический кувшин, — и я тебе готова за это дополнительно платить.

— Что вы хотите, мадам? — откликнулась индианка и остановилась, поставив сосуд для хранения воды на землю.

— Мне нужна помощница по дому, потому что на хозяйственные дела у меня совершенно нет времени.

— Но, мадам, вам надо будет это согласовать с матаджи.

— Нет проблем, главное, чтобы ты была согласна. И не зови меня так официально. Мое имя Стеша. Запомнишь?

— Да, мадам Стеша, — кивнула Рохини.

Стеша только развела руками.

38

Стивен взял дневник и на этот раз обнаружил свежую запись. Но о нем ли она была?

«Наверное, каждая девушка или женщина всегда ждет своего принца-спасителя. Что вот вдруг появится прекрасный мужчина с сияющими глазами, в которых отразится твоя надежда на лучшее, и спасет тебя из этой клоаки. Так и я, наверное, тоже ждала, хотя, если хорошо подумать, то становится совершенно ясно, что никто не спасет и никто не осчастливит, если ты не осчастливишь себя сама. Потому что любой человек в этом мире, даже тот же принц, если он не Святой, думает в первую очередь только о себе, о своих собственных надобностях, а только потом о других, и только в том случае, если они каким-то боком соответствуют его надобностям. Поэтому прекрасных принцев в природе не существует, это лишь мечты и фантазии Грина».

Он задумался. Что-то обидное было в этих словах, но что именно, он так сразу понять не мог. Он открыл сумку и только положил дневник на место, как на пороге появился знакомый силуэт.

Стеша вошла в комнату именно в тот момент, когда рука Стивена была в ее сумочке. У девушки перехватило дыхание.

— Что ты делаешь?! — закричала она.

Стивен оцепенел. Какое-то мгновение он молча смотрел ей в глаза, потом, как бы очнувшись, пролепетал:

— Я брал твой дневник.

Стеша не верила ни своим глазам, ни своим ушам.

— Откуда ты знаешь, что там лежит мой дневник?! — вскричала она.

— Потому что однажды я случайно наткнулся на него и немного почитал.

— Как это «случайно»? Каким образом ты «случайно» залез в мою сумочку?

Стивен покраснел до кончиков ушей.

Стеша метнулась к нему и, выхватив сумку, отбежала.

— Господи, да какая ж ты сволочь!

— Постой, подожди, выслушай меня, я все объясню.

Но она не желала слушать его, она быстро собирала свои вещи, благо они были уже приготовлены к отъезду, в небольшой рюкзачок, и через несколько минут ее верный конь уже нес ее по темному шоссе в сторону Дхарамсалы.

Где-то в душе она даже радовалась, что все так получилось, иначе бы она собиралась гораздо дольше. А теперь все понятно, можно на все плюнуть и все зачеркнуть, и спокойно, без всяких отвлеченных мыслей сесть на ретрит…

— И что же ты поняла? — спросил ее кто-то над самым ухом.

— Я поняла, что свобода приходит тогда, когда тебе ничего уже не надо, когда ты ни за что не цепляешься, тогда ты, словно ветер, волен перемещаться куда угодно и не имеешь ни формы, ни веса, ни содержания.

— Как же тогда жить, если тебе ничего не надо?

— Нет, это не означает, что ты не кушаешь, не одеваешься и никуда не ходишь. Ты так же живешь, как и все остальные, но различие в том, что ты за это не держишься. Все возникает само собой, и если исчезает, то ты понимаешь, что вот что-то исчезло из твоей жизни, и значит, твоя жизнь перешла на другой уровень, и все. Это происходит само собой, без сожаления и без радости. Главное, что твое сознание ведомо мудростью, и ты сознаешь, что все явленное не обладает истинным существованием, что все взаимозависимо, что удовлетворение желаний не приводит к счастью, а порождает большие проблемы. Когда ты действительно начинаешь это понимать, тогда душа становится спокойнее и ум пребывает в радости.

39

Во дворце все было, как прежде. На ступенях большой лестницы сидели белобрысый русский монах и почти белобрысая русская монахиня и увлеченно читали Хорхе Борхеса «Всеобщая история подлогов»; около фигурных перил как всегда мило беседовали Ситипати, ласково притрагиваясь к разным частям тела друг друга и слегка сокрушаясь о своей худобе. На балконе, за массивным письменным столом, который был точной копией стола из дворца Монгольского Хана, сидел Хаягрива, с классическими чертами лица настоящего калмыка из университета Варанаси, и думал о том, каким способом можно посетить Париж и при этом подольше оставаться в Индии. Около башенок, задумчиво перебирая бисер и делая из него всевозможные украшения, сидела устрашающего вида Дакини со жгуче-черными вьющимися волосами и грустила о возлюбленном из Италии, а иногда о возлюбленном из Монголии, и самую малость — о бывшем возлюбленном из России. На площадке, где стояли статуи Богинь подношения, кружилась в танце другая Дакини из Башкирии, похожая на индианку, которая вообще ни о ком не грустила, а заставляла других грусть о ней. На скамейке у фонтана, где обычно сидела и слушала свой МП-3 плеер Пема, лежала только ее большая красная шляпа, тем самым, возможно, создавая видимость некого ее присутствия. Сама Пема была в Норбулинке.

Только маски по-прежнему беззаботно болтались в воздухе и, завидев Стешу, тут же стали о чем-то оживленно шептаться.

Гонпо ждал Стешу у входа.

— Мы все скоро уезжаем в Бодхгаю, — сказал он, когда она подошла.

— Ну вот тебе раз, а как же ретрит? — спросила, запыхавшись и сбрасывая рюкзак на пол, Стеша.

— Джецун сказала, что ретрит ты будешь делать одна в Алтарном зале. Тебе оставят помощника, который будет приносить еду.

— Хорошо. А что вы будете делать в Бодхгае?

— Там будут учения Далай-Ламы.

— А я, значит, не попала…

— Ну да, значит так…

Гонпо многозначительно развел руки и так немного постоял, чтобы Стеша усвоила важность происходящего. Потом, когда понял, что она расстроилась, проводил ее в маленькую комнату и оставил одну.

Стеша огляделась. Мебель была самая скромная, но зато, кроме кровати, здесь были шкаф и стол со стулом, а это значит, что можно было куда-то повесить свою одежду, а за столом поработать на компьютере. И это уже было приятно, потому что в Индии, особенно в гостиницах, чаще всего из мебели обходились одной кроватью, как будто, кроме как поспать, людям больше делать было в жизни нечего.

Но так или иначе, все складывалось довольно удачно. Заехав домой, она взяла все необходимое, дверь починил хозяин, хотя и взял с нее за это деньги, и это уже осталось там, за невидимой чертой, где все подвергалось непостоянству и желанию счастья, а получалось лишь сплошное страдание.

Зато сейчас она была спокойна, потому что во Дворце Джецун она чувствовала себя в полной безопасности.

Стеша разложила бережно свои вещи и вышла в сад.

Каково было ее удивление, когда она увидела на лужайке, что находилась недалеко от поющего фонтана, в обрамлении всевозможных цветов качающуюся на качели Валю. Да и она ли это была?

Полуобнаженное, идеально выточенное белое тело обвивали шелка и переливающимися волнами ниспадали к самым стопам, во лбу горел третий глаз, на голове возвышалась ушниша, обрамленная венком, на ладонях тоже были глаза и даже периодически моргали.

— Валя! Ты ли это?

— Я, — ласково улыбнулась девушка и слегка прикрыла оголенную пышную грудь.

— Но как же так, я тебя никогда здесь не видела?

— Почему? Меня часто сюда зовут, и я иногда прихожу. Наверное, ты редко здесь бываешь, — улыбнулась Валя.

— Ты так изменилась! Что с тобой произошло? У тебя даже размер ноги стал меньше.

— Я всегда была такая, просто иногда мне хочется погулять, и я визуализирую себя по-другому.

— Но как же так, ты же сейчас Богиня Тара, непорочная, святая, всемогущая Просветленная активность Будд. Как же совместить это с той Валей, которую я знаю уже почти два года? Я же видела, что ты гуляешь с парнями, пьешь вино…

— А мне так нравится, — пожала плечами Валя, утопая в гирлянде цветов, но потом, весело качнув качели, добавила: — А вообще, я девственница.

— Как? — еще больше удивилась Стеша.

— Так… — еще раз улыбнулась Валя и неспешно растворилась в пространстве, оставив после себя искрящееся и переливающееся на солнце маленькое облако.

Ну вот, моя подруга — Белая Тара, а я никогда этого не замечала. Странно… — подумала Стеша и пошла в свою комнату, готовиться к ретриту.

К Джецун она пока опасалась идти. Она еще не придумала, как ей объяснить ситуацию и надо ли это делать. Все-таки все, что связано со Стивеном, — весьма скользкая тема.

На столе лежала книга великого учителя Ашвагоши, и она опять открыла наугад первую попавшуюся страницу.

«Благодаря благочестивому почитанию вашего Гуру, выражая Ему неизменное уважение, служа и совершая подношения, вы воздвигаете тот комплекс благих заслуг, который позволит вам освободиться от всех ваших страданий. Это служение осуществляется не ради вашего Гуру, но ради вас же самих. Когда вы сеете в поле семена, вы делаете это не ради земли, вы же сами пожнете урожай. Поэтому с праведной, благочестивой установкой по отношению к вашему Гуру, то есть видя в Нем Будду, чем больше позитивной энергии вы прилагаете в Его направлении, тем ближе сами подступаете к твердыне Ступени Будды».

Стеша закрыла книгу и отложила на полку.

Через полчаса она услышала знакомые шаги и… растерялась. Ей почему-то жутко захотелось спрятаться, и она совершенно спонтанно прыгнула за открытую дверь.

Да, она, как первоклассница, спряталась и затаила дыхание, ей было интересно, почувствует ли Джецун, что она тут, в комнате, или нет. Но Джецун заглянул в комнату и ее не заметил.

— Странно, а где же Стеша? — спросил он Кандарохи, которая его сопровождала, а потом сам себе ответил: — Стеши здесь нет.

У нее подкосились ноги. Джецун, милый, Джецун, ты же совершенен, почему ты не чувствуешь ни моей души, ни даже моего осязаемого тела, которое прибывает в этом малом пространстве?

Джецун весело подмигнул Кандарохе, поправил свой расписанный золотом монгольский халат с непомерно длинными рукавами и, шаркая тапками по полу, направился по коридору обратно. На повороте он остановился и оглянулся в сторону комнаты. Но когда увидел, что из-за двери выглядывает Стеша, отвернулся, сделав вид, что ее не заметил, и пошел дальше.

— Джецун, а вам не жалко Стешу? — спросила Кандарохи, когда они спустились в нижние покои дворца. — Вдруг она не выдержит и сломается?

— Иногда лекарство бывает очень горьким, Кандарохи, но без него не вылечишься. У Стеши слишком пытливый ум, загруженный всевозможными концепциями. Она не обретет освобождение, пока не разрушит эти концепции.

Она должна научиться принимать меня в любом обличье, в каком бы я для нее не являлся, потому что я проявляю ее собственное сознание, а не разыгрываю роль в соответствии с тем, каким бы она хотела видеть своего Учителя. С этого и начинается самая что ни на есть духовная практика.

40

— Кыш, кыш! — кричала весело Рохини, разгоняя мангустов, которые, совсем ее не страшась, воровали земляные орехи, разложенные для просушки на бордюре каменистого дворика.

Эти небольшие зверьки были настолько забавны, что на них невозможно было сердиться. Огромные треугольные уши, которые неизменно поворачивались вместе с их невозмутимым взглядом, и пушистые длинные хвосты придавали им невероятно симпатичный вид. Они молниеносно скользили по чисто выметенному дворику и, заполучив очередную порцию орехов, стремительно исчезали в щелях фундамента подсобки.

И как бы молодая индианка ни хмурила брови и ни топала своими маленькими ножками, на которых дребезжали серебряные браслеты, они ее не только не боялись, но, казалось, даже с удовольствием с ней играли, дразня ее своими хулиганскими выходками и подставляя свои спины ее ладоням, когда она хотела их погладить.

Стивен, стоя у окна, зачарованно следил за этой сценой и улыбался.

Рохини была очень тоненькой и изящной, но в то же время во всем ее теле чувствовалась физическая сила. Она приходила в его комнату каждое утро в своих полупрозрачных шальварах, которые струящимися складками спускались к ее маленьким стопам, окутанная, словно золотистой дымкой, узорчатой дупыртой, пахнущая шафраном и сандаловым маслом. Она нежным прикосновением тонких пальцев будила Стивена и начинала готовить завтрак, подметать полы, стирать его одежду.

Но сейчас, только войдя в его комнату, она от изумления застыла на пороге. Вокруг по периметру были аккуратно выставлены ее картины.

— Удивляешься? Я тоже удивился, никогда не думал, что в Индии кто-то умеет так рисовать, — ласково произнес Стивен, потягиваясь на своей кровати.

Он был в одних плавках, и его литое тело было словно создано для запечатления в скульптуре, оно притягивало взгляд совершенным мышечным каркасом, красиво выстроенными бицепсами и мышцами живота. Рохини даже не сразу отвела глаза. Стивен встал, совершенно не стесняясь ее, взял выстиранные штаны из ее рук и стал их надевать.

— Как ты думаешь, кто это нарисовал? — спросил он.

— Я. — ответила Рохини и, засмущавшись, опустила глаза.

— Ты? — удивился Стивен. — Разве индийские женщины могут рисовать? Мне казалось, что они созданы только для дома и для своих мужчин.

— Да, — вздохнула печально Рохини, — ты прав, мы созданы только для дома и своих мужчин, и почему мне нравится рисовать, я совершенно не знаю. Но мне это занятие очень нравится. Правда, сейчас я почти не рисую, так как для этого у меня уже нет времени. Да и семья мужа вряд ли одобрила бы это занятие. Вы уж, пожалуйста, не говорите им об этом. Хорошо?

— Хорошо, — заверил ее Стив и ласково улыбнулся. Так ласково, что у девушки защемило сердце.

— Я ведь спрятала эту папку, а вы, я гляжу, ее нашли.

— Да, но ведь я не шучу, Рохини, это действительно очень талантливые работы. — Он присел перед одной из них и стал внимательно ее рассматривать.

На фоне Гималайских гор были нарисованы прозрачные нити, по которым на землю спускались души людей. Вдали были видны пики храмов, и разлившаяся по долине река уносила эти души куда-то вдаль…

Рохини притихла, присела рядом и внимательно следила за выражением его глаз.

— Вам действительно нравится?

— Да, — словно очнувшись, промолвил Стивен, он взял ее руку и сжал в своей. — Рохини, тебе надо продолжать. Ты талант, это нельзя так оставить. У меня есть друг в Америке, который может помочь с выставкой твоих картин!

Стивен в волнении все крепче сжимал ее маленькую руку с множеством позолоченных браслетов на запястье, пока вдруг не увидел в ее глазах смущение, и только тогда он понял, что совершил что-то недозволенное. Он ослабил свои пальцы, и Рохини, вся красная от стыда, молниеносно выхватила ее. Горя от невероятного смущения, она даже не могла на него смотреть, она заметалась на месте и, подхватив с полу упавшую накидку с яркими восточными узорами, выбежала из комнаты.

Стивен давно не смущался, но ее реакция почему-то ввергла его в это забытое чувство. Он тряхнул головой, словно от наваждения, и сел на кровать.

Сегодня он мог остаться без завтрака.

Завтрак Рохини все-таки принесла. Переступая через порог, она чуть не запнулась, и с ее подноса едва не скатились чашки и кувшин с молоком. Но она, преодолевая смущение, упрямо смотря в пол, поставила поднос перед Стивеном и удалилась, оставив его наедине со смутным состоянием его ума.

41

— Ты слишком себя приукрашиваешь, — говорил Гонпо, тщательно прожевывая бублик и запивая его чаем.

Стеша еще не забыла обиды, но все-таки решила досадное происшествие на лестнице, когда ее прогнала Джецун, а Гонпо нагрубил ей, постараться забыть. Но забывалось пока сложно.

Они сидели на террасе дворца с узорчатыми мраморными колоннами, увитыми ярко-зеленым плющом, и, попивая чай, любовались горами, которые так красиво обрамляли окружающее пространство.

— Знаешь, я над этим очень много думала, — отвечала ему с серьезным видом Стеша, откинувшись в плетеном кресле. — Но если взять, к примеру, что я не есть я, а другая, отличная от меня комбинация элементов, то мне Стеша нравится. Что я с этим могу поделать, если всю свою жизнь я делаю из нее мой идеал? Она именно такая, какой я хочу видеть девушку моей мечты. Я ее воспитала так, я ее слепила такой, я ее создаю каждый день. Это мой шедевр. Что я могу показать миру, как ни себя саму, именно ту, которую я выстраиваю согласно своим принципам, наклонностям и мировоззрению?

— А как же со скромностью?

— А зачем она нужна?

— Ну как же… Скромные люди не вызывают зависти, они не уничижают других, менее благополучных, своей изысканностью, они не подрывают правила общества…

— Неужели ты не понимаешь, что это все искусственно создаваемые принципы, которые вводят людей лишь в дальнейшее заблуждение?

— Каким образом?

— Если есть другие люди, с меньшими возможностями, они должны это видеть и желать преобразить свою жизнь, найти знания, с помощью которых они смогут это сделать, накопить соответствующую благую карму, которая позволит им стать значимее. Их зависть — это ущербность их ума, при чем здесь я? Наоборот, это может дать им хороший стимул преобразить свою жизнь, ведь об этом много говорится в Буддийской философии.

— Но ты ведь практикующая, ты должна быть скромной.

— Почему должна? Посмотри на практикующих девушек в серых одеждах. Неужели ты думаешь, что все они не хотят быть красивыми и привлекательными? Часто такая скромность происходит оттого, что человек просто не умеет себя показать, а не носит яркие наряды только из страха быть посмешищем…

Посмотри на индианок, какие они цветущие, разноцветные, красивые. А все потому, что в Ведах написано, что очень важно явить миру и своему мужу красоту и привлекательность, на какую женщина только способна. Разве красота не соответствует более высокому уровню, нежели серость и непривлекательность? И если в моем окружении становится больше красивого и больше красивых людей встречается, то это говорит лишь о том, что моя карма становится лучше и мои заслуги увеличиваются.

— Тебе не кажется, что ты постоянно играешь сама с собой? — Гонпо уже доел бублик и теперь в упор смотрел на нее.

— А почему бы нет, это то же самое, когда мы делаем Цог. Мы ведь подносим именно то, что нам нравится. Когда мы готовы это поднести Богам, то цепляние за это ослабевает.

— Стеша, тебя не переспорить. Я уже запутался, и у меня разболелась голова.

— Хорошо, исчезаю, — сказала она, опять обидевшись, и, взяв свой грязный стакан, удалилась.

Сидя на унитазе, она думала, что даже во дворце Джецун, где все изящно и изысканно, из ее тела выходит что-то мерзкое и нечистое, и, освободившись от этого, она какое-то время чувствует себя легче. Но на следующий день, приняв пищу, ее тело неотступно производит опять это мерзкое и нечистое.

И Стеша впадала в отчаяние. Как остановить эту мануфактуру? Как сделать так, чтобы ее тело постоянно оставалось чистым и легким? Так, чтобы этот дурно пахнущий поток испражнений исчез, преобразился в нечто другое!

Ведь Тантра работает по принципу трансформации и преображения нечистого в совершенное и абсолютное.

Или она что-то не так понимает?

Да, она слышала, что святые древности могли даже экскременты превращать в нектар. Но она не могла это сделать…

42

Из открытого окна доносился душистый запах фанчпори и раткирани. Рохини с упоением вдыхала его и думала о Стивене.

Она понимала, что уже жаждала его, она очень хотела, чтобы его американские ладони ласково плыли по ее смуглой спине, чтобы он прикасался губами к ее шее и ласково кусал мочку уха. Девушка глубоко дышала, представляя, как, прижимаясь своими небольшими смуглыми грудями к его литой белой груди, гладит его, скользя и еле касаясь его такого красивого, словно выточенного искусным мастером, тела.

Рохини не могла спать всю ночь. Словно в бреду, она постоянно ощущала присутствие Стивена и снова и снова прижималась к его крепкому телу.

Наутро, измученная и дрожащая, она опять готовила ему завтрак и опять, смущаясь еще более, зашла к нему в комнату.

Он смотрел на нее внимательно и понимал, что еще немного, и он может потянуться к ее маленькой руке, схватить ее, притянуть к себе и скомкать в страстных объятиях. Но почему-то перед его глазами проплывало лицо Стеши, и его страсть, которую он начинал чувствовать к Рохини, становилась сразу какой-то ненастоящей. И он, сжимая что-то внутри, тоже старался не смотреть на Рохини. Но все же однажды, когда она, разливая чай, словно случайно прикоснулась к его руке, он не выдержал и, отставив поднос в сторону, притянул ее к себе. Жаркое индийское тело на миг обожгло, волна блаженства затопила до основания, но Рохини, прильнув к нему, тут же оттолкнулась и стремглав помчалась к порогу.

Он тоже уже не мог спать, и казалось, что все его силы сопротивления иссякли. Еще не много — и произойдет что-то страшное, недозволенное… И, встречая время от времени во дворе подозрительный взгляд Горова, он понимал, что переходит какие-то грани приличия, что надо прекратить думать о жарком теле Рохини, но ничего поделать не мог. Он слишком давно не имел женщины.

Однажды вечером он решил пойти в город и попытаться найти какую-нибудь местную проститутку или даже съездить в Дхарамсалу, которая считалась туристическим местом и где, по его сведениям, они точно были.

Он побрился, надел свежую одежду и, когда стало смеркаться, вышел на улицу. Боджнатх он толком не знал, но, дойдя до первой закусочной, решил попытать счастья.

Стивен долго объяснял закопченному индусу с невероятно большим животом, что ему нужно, пока тот наконец-то не понял и, расплывшись в сладенькой улыбочке, знаками показал, что все может устроить за некоторое вознаграждение. Стивен понимающе кивнул и остался ждать.

Не прошло и пятнадцати минут, как откуда-то вынырнул такой же подкопченный подросток и знаками показал следовать за ним. Они вышли на узенькую улицу и пошли между нескончаемой вереницы низеньких неказистых домов, пока не уткнулись в какую-то развалюху. Из нее пахнуло сыростью и плесенью. Уже от этого Стивену стало не по себе, но он пригнул голову и вошел внутрь через низкий проем двери. В полутемном помещении он увидел только одну кровать с замусоленным и давно не стиранным бельем, неопрятную женщину и двух детей, копошащихся прямо на грязном бетонном полу.

Стивен постоял немного в растерянности посредине комнаты, и, когда к нему подошла эта женщина, он, немного подавшись назад, сунул руку в карман и, достав из него бумажник, вынул сто рупий, дал их ей и решительно вышел вон.

Он стоял на пустынной улице, и какое-то странное чувство поруганности и унижения не покидало его. В дом возвращаться не хотелось, он спустился вниз по грязной улице с вонючей сточной канавой к берегу реки и сел на небольшой камень.

Река урчала и беззаботно несла свои воды вниз к ущелью. На небе уже высыпали звезды, трава после недавнего дождя пахла головокружительно приятно, воздух был свеж и напоен даже Стивеном уже осязаемой Гималайской энергией.

За спиной раздался шорох, и он резко оглянулся. На пригорке стояла Рохини. Стивен встал. Она тоже стояла и смотрела ему в лицо. Понимала ли она всю серьезность этой ситуации? Понимала ли она, что он бежит от нее?

— Зачем ты пришла? — спокойно спросил он.

— Не знаю, мне показалось, что ты потерялся, может быть, заблудился, и я пошла тебя искать.

— А если тебя хватятся твои родные?

— Я им сказала, что моя подруга заболела и ее надо проведать.

— Но это же ложь.

— Да, ложь.

— Так что ты хочешь?

Рохини молчала, она опустила глаза в землю и нервно теребила край легкой индийской шали.

Стивен вздохнул и отвернулся к реке.

— Что мне с тобой делать, девочка? Я помогу тебе, чем смогу, только сейчас нам не надо больше общаться, это опасно и для тебя, и для меня. Наверное, завтра я уеду. Потом свяжусь со своим другом и напишу тебе письмо. Хорошо?

Но она не отвечала, она стояла и беззвучно плакала. Казалось, что мир приоткрыл перед ней дверь, и теперь, показав ей другую жизнь, стремился эту дверь захлопнуть. Захлопнуть навсегда и оставить ее с совершенно чужими и недобрыми к ней людьми. Она не хотела каждый день доить коров, жарить овощи, стирать и убирать дом, выслушивая упреки свекрови и чувствуя нелюбовь мужа. Она хотела жить и творить, потому что она теперь знала наверняка, что в ее руках и душе есть то, что она может показать людям, но для этого ей нужна была Свобода.

Стивен подошел к ней и ласково обнял за плечи.

— Что с тобой? Не надо плакать, все будет хорошо…

Но она его перебила:

— Никогда не будет хорошо, пока я здесь. Забери меня с собой! Я не смогу здесь жить, я не выдержу, я умру! — уже почти кричала она, стуча своими маленькими кулачками в литую грудь Стивена. Потом стала спускаться к его ногам.

Но он поймал ее руку, поднял ее с колен и, притянув к себе, обнял.

— Ну что ты, Рохини? Ну будет тебе распаляться и плакать, — говорил он ей, вытирая ее слезы, — будет, девочка, все будет хорошо, уверяю тебя, — утешал он ее.

И Рохини все доверчивее и сильнее прижималась к его сильному телу. И казалось, что ее маленькое сердечко уже огорожено им, защищено от всего дурного.

— Может быть, достаточно? — раздался за спиной голос.

На фоне огней был четко обозначен силуэт высокого мужчины. На пригорке в двух шагах от них стоял Горов и держал в руках железную арматуру.

Стивен выпустил из своих объятий Рохини.

— А ну, пошел отсюда! — взревел Горов.

Одной рукой он схватил Рохини и яростно швырнул ее на сырую землю, другой рукой со всего размаха ударил Стивена железной арматурой по спине.

Стив заорал, как раненый зверь.

— Пошел, я сказал, чтобы духу твоего не было в моем доме.

Он замахнулся еще раз, но Стивен не стал ждать следующего удара, он поднял руку, заслоняя голову.

— Ухожу, перестань.

Горов опустил прут и, рванув на себя лежащую на земле Рохини, грубо поволок ее домой.

Стивен, согнувшись от невыносимой боли и держась за спину, с минуту смотрел им вслед. Но что он мог поделать?

43

— Мир, то есть все явленное вокруг, — это отражение моего сознания. Именно состояние моего ума во время Бардо привело меня в этот мир, и именно мои мысли формируют мое окружение. Я знаю, что чем больше негативного возникает в моей душе, тем больше негативных событий происходит в моей жизни. И чем более светел мой ум и умиротворен, тем больше хороших людей он привлекает в мое окружение.

С какого момента в моей жизни это стало правилом? Наверное, тогда, когда частично исчерпалась моя карма предыдущей жизни и стала формироваться нынешняя.

Но с тех пор я поняла главное: Моя мандала — это весь мир, и если кому-то будет плохо в этом мире, то будет непорядок в моем, так называемом «доме». Вот отсюда и повелось, что мне необходимо избавить от страдания любого, кого бы я ни встретила на пути. Если в мире, где я живу, есть страдания, значит, и мое сознание пока далеко не совершенно.

— А разве страдания конечны?

— Да, но лишь относительно нашего ума. Потому что мы сами, посредством нашего ума для себя самих создаем этот мир.

Теперь, когда Стивен вспомнил этот разговор со Стешей, он стал немного понимать смысл сказанного, а еще он понимал, что больше не мог без таких вот разговоров и что именно в Стеше было все его спасение и весь смысл его жизни.

Автобус несся над пропастью, на поворотах скрипя стершимися колодками тормозов и раскачиваясь, и теперь Стив еще более понимал, что он очень хочет жить.

44

Они уехали. Они все уехали вместе с Джецун в Бодхгаю на Учения Далай-Ламы. Стеша, если не считать повара, осталась во дворце одна.

Уже прошла неделя, как она ежедневно вставала в четыре часа утра и начинала утреннюю сессию в Алтарном зале. Ретрит шел хорошо, она старалась не терять концентрацию, и это ей почти удавалось. Где-то позади осталась женитьба Санжея, дни, проведенные со Стивом, и ее громкая популярность среди местного населения. Теперь перед ее глазами были только Алтарь и Боги, которые обязательно должны были ее видеть.

Но в одно прекрасное утро раздался несмелый стук.

Стеша насторожилась. Никто не имел права ее беспокоить, Джецун перед отъездом поставила защиту, а повар приходил только в часы приема пищи.

Девушка прервала сессию и, тихонько подойдя к двери, прислушалась. За дверью было тихо, и, подумав, что ей показалось, она хотела сесть на место. Но стук повторился. Он был громче и настойчивее. Стеша даже вздрогнула.

— Кто там? — спросила она.

— Открой…

По телу пошла дрожь… Это был Стивен.

— Сюда нельзя, — сказала она.

— Тогда выйди.

— С какой стати?

— Ты даже меня не выслушала.

— А зачем выслушивать, и так все понятно.

Стивен немного помолчал, но потом продолжил:

— Да, я хотел у тебя взять деньги и поэтому полез в твою сумку. Но ведь это было давно, когда я тебя еще совсем не знал, у тебя дома в Дхарамсале, как только я там появился. Тогда я думал, что возьму у тебя деньги и смоюсь, чтобы не навлекать на тебя неприятности. Ведь так бы даже лучше для тебя было.

— Ну и что ж не взял и не смылся?

— Потому что я увидел твой дневник, где на паршивом английском были написаны очень хорошие и душевные вещи, и когда я стал его читать, я по-другому взглянул на тебя, и ты мне показалась очень интересной.

Стеша хмыкнула.

— Я совершенно серьезно говорю, если бы это была ложь, то чего, спрашивается, я бы вернулся в Дхарамсалу, в то место, где меня ищет не только полиция, но и «братья по крови»? Открой, пожалуйста, у нас не так много времени.

Стеша затопталась в нерешительности. То, что она заговорила с ним, было уже нарушением правил, а если она к нему выйдет… Усугубится это нарушение или уже нет?

— Выйди, пожалуйста, у меня проблемы, — взмолился Стивен, и она не выдержала, отворила дверь и вышла наружу.

Он сгреб ее в охапку, и она сама прильнула к его губам. В этот момент Стеша почувствовала, что жутко соскучилась по нему, что ей не хватало его теплых, мягких губ, его сильных и нежных рук… И она закрыла глаза, погружаясь в нарастающую волну блаженства. И эта волна все более и более завладевала всем ее существом. Стеша устала строить дамбы на ее пути, и теплая волна блаженства теперь беспрепятственно заполняла все клеточки ее тела. У нее кружилась голова, дыхание срывалось…

Стеша вцепилась зубами в его ухо и, слегка укусив, оттолкнула.

— Подожди, — сказала она, — это неправильно.

Стив только хлопнул руками по бокам.

— Ты неисправима. Сколько ты можешь меня мучить? Тебе доставляет удовольствие издеваться надо мной?

— Нет.

— Тогда что ж ты хочешь? Ведь мы же вместе. Ведь не случайно же мы с тобой так долго вместе! — почти кричал Стивен.

— Не знаю… — отвечала Стеша, ежась от холода.

— Стеша, я загнан в тупик. У меня осталась только ты. Ты единственная надежда, ты единственная, кто может меня спасти. Давай уедем отсюда. Уедем в Россию. Я буду тебе хорошим мужем, у нас будут чудесные дети, я буду заботиться о тебе, и ты наконец обретешь настоящий дом и настоящую семью!.. Стеша, ты слышишь меня? — тормошил ее Стив за плечи.

Но она отвернулась, не желая, чтобы он видел ее слезы.

Только Стивен не унимался.

— Почему ты мне ничего не отвечаешь? Скажи, почему? Или тебе всего дороже твой идол, которому ты поклоняешься? Ну где же он, твой Бог? Покажи мне его, я хочу его видеть. Я хочу видеть того, кто во всем превосходит всех мужчин. Ну же!

Он грубо оттолкнул Стешу и рванул двери Алтарного зала.

— Туда нельзя! — закричала Стеша, но было уже поздно.

Стивен уже стоял в центре зала и смотрел на статую Богини. Праджняпарамита, Ваджрайогини, Мачиг Лабдрон в одной своей ипостаси спокойно смотрела на него, и сверкающие огни, и гирлянды цветов обрамляли ее великолепие. На минуту показалось, что она ожила, и даже мимолетная улыбка скользнула на ее устах, и глаза были полны сострадания и любви ко всему живому. И Стивен затих, он долго не отводил глаз от ее лика, пока не послышался шум ветра, который, словно огромный дракон, несся по черному ущелью, на краю которого располагался Дворец Джецун. Шум все нарастал, и уже гремели крыши соседних домов, и слышался треск деревьев, и казалось, что с этим ветром несутся полчища невидимых крылатых существ, скрипя своими несметными крыльями. И уже трещали стекла и готовы были выдавиться из своих рам и разлететься вдребезги, как среди всего этого шума вдруг совершенно отчетливо раздался душераздирающий нечеловеческий вой. У Стеши пошел мороз по коже, и даже Стивен немного сжал плечи от неожиданности.

— Начинается ураган, — сказала Стеша, — тебе надо уходить, иначе он тебя настигнет в дороге, а до Маклеоганджа отсюда надо идти не менее получаса.

Но он обернулся, и она, к своему удивлению, увидела испуг в его глазах.

— Кто это воет?

— Не знаю. Может быть, пантера.

Но Стеша и сама усомнилась, что пантера может так выть.

— Может быть, мне остаться? — спросил он, и глаза его стали совсем как у маленького ребенка.

Сердце девушки сжалось в комочек. Ей стало его жалко. Но она понимала, что это было бы безумием. Они и так нарушили запреты Джецун, еще не хватало, чтобы он без ее разрешения остался здесь на ночь.

— Иди скорее, здесь тебе оставаться все равно нельзя, — твердо сказала она.

Стивен усмехнулся:

— Да у тебя черствое сердце.

— Не знаю.

— Ты, наверное, совершенно не способна никого любить, — заключил Стивен, глядя ей в глаза.

— Думай так, если тебе нравится.

— Хорошо, спасибо за откровенность, — резко сказал он и повернулся к выходу.

— Пожалуйста, — тихо сказала она его спине.

Они вышли на террасу, и тут опять совершенно явственно и совершенно отчетливо из ущелья раздался этот душераздирающий вой. На этот раз он звучал еще дольше, и казалось, что это выло совершенно обезумевшее существо.

— Кто это? — уже задыхаясь от страха, которого он даже не стеснялся, спросил Стивен.

— Не знаю, — ответила Стеша, она и сама боялась, ведь ей предстояло остаться во Дворце почти совершенно одной. Повара не было ни видно, ни слышно, и, судя по всему, он вообще мог уйти в город, иначе как бы во дворец смог проникнуть Стивен.

Конечно, при таком раскладе ей было лучше оставить Стивена здесь, но она помнила строгий наказ Джецун — никаких посторонних контактов! И если она уже нарушила его, то все-таки надеялась испросить прощения и продолжить ретрит. А что будет, если мужчина останется здесь на ночь?

Вой уже раздавался по всему ущелью. Он раздирал душу и вводил в смятение своей неопознанной сущностью.

Стеша схватила за руку Стивена и потащила к лестнице, которая вела на нижние уровни, но куда ей ходить во время ретрита строго воспрещалось. Она слегка подтолкнула Стивена вниз и твердо сказала:

— Иди.

Стивен стал спускаться вниз. Шум нарастал, и порывы ветра уже были готовы сбить с ног. Через минуту Стив вернулся.

— Я не могу идти, это выше моих сил! — кричал он сквозь шум и. вой, дрожащими руками хватая Стешу.

Но тут вдалеке на дороге показались огни машины, и девушка закричала:

— Машина! Беги скорее, попробуй ее остановить!

И Стивен пошел, потом побежал к дороге.

Стеша видела с террасы, как остановилась машина и Стивена забрали.

А ей придется остаться в огромном доме со множеством темных комнат наедине с этим ужасным ураганом и этим душераздирающим непонятным воем. Она, почти сносимая ветром, еле добралась до двери Алтарного зала, открыла ее и, войдя, дрожащими руками закрылась на все запоры. Потом она закрыла все окна и, когда почувствовала себя в относительной безопасности, села на свое медитационное место и только хотела продолжить практику, как шум и вой стихли…

Она не верила своим ушам! Ведь она была уверена, что начинается ураган, а такие ураганы никогда не заканчивались так быстро и внезапно! И этот ужасный вой, что за существа могли издавать такие жуткие звуки? Гималайские барсы, пантеры, тигры? Нет, их голоса слишком слабы. И вой был больше похож на вой сумасшедшего потустороннего существа…

Невероятная догадка промелькнула в ее голове! И она посмотрела на статую Богини. Джецун! Кто же еще мог это быть, как не Джецун? И тут она увидела ее улыбку. Только улыбка была почему-то в стороне от Алтаря.

Буря эмоций захлестнула все Стешино существо, внутренний ветер поднялся к груди и закружил голову. Стеша задыхалась от негодования.

— Как так можно? — прошептала она этой улыбке. — Как можно врываться в мою личную жизнь, кромсать ее и рушить? — сказала она уже громче. — Вы лишаете меня свободы, вы ввергаете меня в необходимость противостоять вам. При этом вы совершенно не понимаете моего сердца!

— Но ты же сама пришла ко мне, Стеша, — услышала она отчетливый голос, — ты сама просила меня вести тебя по Пути, ты самолично вверила мне свою жизнь, свое тело и свою судьбу. Что же ты ропщешь? Или, когда ты это делала, ты думала, что мы играем лишь в детские игры, давая подобные обещания?

— Нет, я так не думала, Джецун. Но мне казалось, что это будет как-то иначе… — пролепетала Стеша.

— А как иначе?

— Не знаю. Но ведь во дворце куча придворных, и вы так не делаете с другими. Ведь они имеют любимых, имеют семьи, имеют свободу. Почему вы так жестоки ко мне?

— А ты не смотри на других. Можно жить с любимым и при этом не иметь захваченности. А у тебя кругом крайности. Может, это все потому, что ты слишком много хочешь? Но ведь, чтобы много получить, ты должна многим пожертвовать.

— Я не хочу ничем жертвовать! — закричала Стеша. — Я хочу, чтобы меня обнимали теплые руки, чтобы, возвращаясь к себе домой, я знала, что меня кто-то ждет, чтобы я могла уткнуться в чью-то крепкую грудь и чтобы я была уверена, что меня кто-то любит.

— Но я люблю тебя, Стеша.

— Нет, вы давно уже не любите меня, Джецун! Вы окружены прекрасными фрейлинами, вы совсем перестали меня замечать, в вашем сердце нет любви для меня! Вы даже приблизили к себе Туптена, того, кто предал меня. Вместо того, чтобы как следует наказать его за его дурной поступок. Нет! Нет! Вы совершенно не понимаете мою душу! — кричала Стеша и громко рыдала, даже не вытирая ручьи слез, которые текли из ее глаз. — Нет! Я ухожу от вас! Я прерываю ретрит! Я больше не могу это выдержать, вы, как Учитель, должны были знать это!

— Но ты же нарушаешь самаю, а нарушение самаи может привести в Ваджрный Ад!

— Значит, я слаба, Джецун. Если я нарушаю самаю, значит, это тоже ваша ошибка. Вы должны были это видеть! Вы вольны открывать дверь в небо, значит, вы должны были предусмотреть то, что я не выдержу. Зачем вы ввергаете меня в Ад, подвергая испытаниям, которых я заведомо не могла выдержать?

Улыбка исчезла, уступив место пожилому мужчине с усталыми и в то же время совершенно бесстрастными глазами. Он сидел на троне и чесал лысую голову, смотря куда-то поверх Стешиной головы, потом перевел глаза на ее лицо и сказал:

— Нет, я не виноват. Потому что я и мое королевство проявилось в твоей жизни согласно твоему сознанию. Ты же знаешь, ничто не возникает без причин. Значит, у тебя была причина подвергнуться этому. Подумай об этом.

— Как же так? — недоумевала Стеша.

— А так! Если хочешь, я больше не стану тебя ничему подвергать. Ты свободна и делай что хочешь. Тебе выбирать, остаться здесь или решить сложившуюся ситуацию как-то иначе.

Джецун встал, медленно направился к выходу и, не дойдя до него, растворился в воздухе…

Бежать, бежать, била по мозгам мысль. И зависшие в воздухе маски вторили ей, нашептывая и дразня. Стеша наскоро собрала вещи, затушила свечи перед Алтарем и поспешно покинула дворец. Вскоре она уже ехала вдоль ущелья прочь на мотоцикле, не обращая внимания на плескавший в ее глаза дождь и на черную пропасть, которая зияла своей невидимой глубиной с левой стороны от узкой горной дороги.

45

Гремела гроза, она гремела где-то там, за горами, а в Боджнатхе было душно от невыносимой влага и гари выхлопных газов, что неслись от шоссе, которое проходило по центру города и, проскочив небольшой мост, исчезало в буйно разросшихся деревьях за вечно ворчливой и ледяной рекой.

В небе кружили коршуны, а по каменному дворику катались обрывки бумаги и грязные целлофановые пакеты.

Рохини лежала в кладовке и тупо смотрела на свет, который просачивался из-за неплотно закрытой двери. Она уже не выходила третьи сутки, кровоподтеки и ссадины никак не заживали, и казалось, что они становились еще больше и болезненнее. Настолько болезненными, что даже поворачиваться на жесткой кровати было больно. Она с безразличием вдыхала запах всевозможных злаков, что хранились тут же в мешках из конопли. Иногда глаза ее блуждали по полкам с разнообразной утварью. Здесь стояли бутылки с керосином, банки с пикули, старая соковыжималка и яд для крыс… Рохини проплыла глазами дальше, но почему-то опять вернулась к банке с ядом…

За стеной опять раздался шум. Матаджи что-то выговаривала мальчику, который принес овощи. Через минуту она ввалилась в кладовку и сгрузила купленные помидоры и огурцы в плетеную корзину. Потом отряхнула подол сута и укоризненно посмотрела на Рохини:

— Долго еще валяться будешь, лентяйка?

Рохини поймала себя на мысли, что больше не боится ее, она спокойно посмотрела в глаза матаджи и тихо сказала:

— Принесите, пожалуйста, стакан воды…

Матаджи вышла, хлопнув дверью, за стеной раздалось громкое ворчание:

— Совсем обнаглела, где это видано, чтобы свекровь невестке воду в кровать носила? — Выйдя во двор, она закричала: — Эй, Вишаль, поди принеси своей матери воды.

Через несколько минут в кладовку робко постучали. Рохини молчала. Тогда дверь отворилась, и из нее показалась мальчишечья голова, а за ней и вторая, чуть поменьше.

Некоторое время они удивленно смотрели на ее кровоподтеки и топтались у порога, потом Вишаль кашлянул и сказал:

— Мама, мы тебе воды принесли.

И маленький Павон, который увязался за братом, как бы присоединяясь к делу, закивал головой.

У Рохини заколотилось сердце, она протянула руки к стакану, но, когда она его взяла, он выпал из ее дрожащих рук и разбился о каменный пол. Она охнула и, повалившись на засаленную подушку, закрыла глаза, по ресницам которых стали быстро падать капли и, превращаясь в маленькие ручейки, скатываться по опухшим щекам.

Ребята стояли в нерешительности, они впервые видели мать в таком виде. И, немного постояв, они попятились к двери. Только Вишаль у самой двери робко произнес:

— Мама, принести еще воды?

Рохини поняла, что теперь ее жизнь больше не принадлежит ей, она принадлежит им, и ей остается лишь смириться. Она безразличным взглядом обвела своих детей и сухо выдавила:

— Нет.

46

Стеша вернулась домой за полночь. Она припарковала мотоцикл, поднялась по длинной лестнице на второй этаж, открыла отремонтированную дверь и вошла.

Внутри было сыро и холодно, свет был тусклым, в электрической сети явно не хватало напряжения. Дом казался давно заброшенным из-за налетевшей пыли и разбросанных вещей. К тому же в воздухе висели гаечные ключи, пассатижи и ручка от сливного бочка унитаза. По всей видимости, Потапов наводил здесь уют на свой вкус.

Стеша несмело сделала шаг в следующую комнату, из-под ее ноги испуганно выскользнула мышь и устремилась в темноту длинного коридора, который вел к туалету и кухне.

На стене сидели прозрачные ящерицы и бусинками глаз с любопытством взирали на вошедшую.

Стеша с опаской заглянула в спальню, с минуту посмотрела на разбитый портрет улыбающегося Джецун и, вернувшись в коридор, пошла в кухню. В мусорном ведре копошились мыши, в банке с медом плавали огромные дохлые муравьи. Ни Потапова, ни Камини не было. Стеша тихонько их позвала, но никто не ответил. Тогда она прошла к туалету и, приоткрыв дверь, увидела ритмично двигающийся голый зад бывшего слесаря. Она быстро закрыла дверь, оторопев от неожиданности. Ранее Потапов не позволял себе таких вольностей в ее туалете. Она даже не рассмотрела, кто с ним был. Наверное, Камини, подумала она, но Камини, тихая и печальная, сидела в углу ретритной комнаты и смотрела в окно.

Стеша бросила рюкзак на диван, растворила в воздухе слесарные принадлежности, переоделась в домашнюю одежду и устало провалилась в кресло. Дом казался чужим и недружелюбным. Что-то изменилось в ее жизни, что-то нарушило привычную гармонию и ее внутреннее равновесие.

Утром раздался телефонный звонок. Звонила Валя.

— Как ты? Все в порядке? — спросила она.

— Да, я в полном порядке. А как ты? Какие новости?

— Вчера около Дхарамсалы упал в пропасть автобус. Пятнадцать человек скончались на месте, двадцать пять — ранены, об остальных пока не известно. Это новости.

— Жуть, — вздохнула Стеша.

— А что касается меня, то я тоже в полном порядке, — продолжала Валя, — но вот уже скоро уезжаю. Пора в Москву.

— Жаль, мне будет не хватать тебя.

— Мне тоже. Будь, пожалуйста, осторожна. Я в курсе твоей истории, я была у тебя дома, и кое-что мне рассказал Потапов.

— Потапов? Вот болтун! — возмутилась Стеша.

— Не сердись, это я у него все выведала.

— Да ладно, я не сержусь, просто я бы тебе сама все с удовольствием рассказала, а Потапов рассказывает только исключительно со стороны собственного восприятия, и его рассказы не соответствуют реальному положению дел.

— Да я это заметила, — подтвердила Валя, — поэтому слушала его с поправкой на пятьдесят.

— Конечно, ты ведь сама все лучше меня понимаешь.

— Знаешь, я думаю, тебе не стоит слишком расстраиваться. Тебе надо поверить в себя, ты ведь очень сильная.

— Ты так думаешь?

— Конечно, я никогда не сомневалась в этом, — подтвердила уверенно Валя.

— Но я не знаю, что делать. Я полностью запуталась в своей жизни… И вчера к тому же ушла из Дворца и сорвала ретрит.

— Да, это уже совсем не хорошо. Тебе надо бы над этим подумать, — мягко сказала Валя.

— Я вот и думаю, так думаю, что уже мозги шипят от перенапряжения. Хоть бы ты что-нибудь посоветовала.

— Стеша, в этом деле трудно что-либо советовать, в этом должна разобраться ты сама.

— Я понимаю, но не могу…

— Попробуй, у тебя все получится, я в тебя верю.

— Хорошо.

— Прощай, — сказала Валя.

— До свидания, — ответила Стеша и подождала, пока Валя первой положит трубку.

Но Валя медлила. Помолчав, она сказала:

— Научись прощать. Все люди, которые встретились на твоем пути, пришли в твою жизнь, потому что у тебя была о них информация и такая карма, которую ты сама когда-то сотворила. Не жди, что они поймут и попросят прощения. Пока их жизнь не подведет их к такой же ситуации, в которой они принесли тебе страдание, они не поймут этого. Поэтому отпусти… Они все, как и ты сама, не имеют реальности, мы все составляющие единого…

Когда ты поймешь это, ты станешь огромной, как эта Вселенная, и в тебе будет только любовь…

И она отключилась.

47

Дождь был бесконечен, он стоял стеной прямо от ее двери и не давал никакого свободного пространства для жизни. Стеше не хватало воздуха. Задыхаясь в своих просторных и светлых комнатах, она не знала, что делать с этим дождем, с людьми, которые ее окружали, и с самой жизнью.

Безумие граничит с мудростью. Не значит ли это, что, чтобы что-то понять, надо стать слегка сумасшедшим?

Завернувшись в теплый плед, сделанный из синтетики, но с ярлыком, где говорилось, что он связан из натуральной шерсти, она сидела на балконе и смотрела на этот причудливый мир, непонятно кем созданный и непонятно для чего живущий.

Она не понимала, с чего все началось, и если этот мир старинные тексты сравнивают с отражением зеркала, то почему возникло это отражение и где само это зеркало?

И Стеша снова и снова безучастно рассматривала крыши домов, бурые, сероватые, покрытые шифером или железом, а иногда и по старинке — плоскими полосками камня.

Вначале этот вид казался ей скучным, но вскоре она обнаружила в нем своеобразную прелесть. По вечерам полосы света, пробивавшиеся из-за неплотно задернутых занавесей, и бледные лучи фонарей оттеняли и оживляли темную извилистую улицу. Когда садилось солнце, жизнь на ней замирала и уходила в дома, и только иногда за окном появлялись редкие фигурки запоздалых прохожих, спешащих побыстрее к своим близким.

В Индии особо почитают семью, семья для индуса — все, и основа, и защита, и практически весь смысл его жизни. И поэтому, наверное, именно в Индии одинокий человек намного острее чувствует свое одиночество.

Стивен не звонил, и она не знала, где он мог быть. В Дхарамсале мест, где можно остановиться, было множество, начиная с более или менее приличных отелей и заканчивая маленькими комнатами без мебели и с удобствами во дворе.

Она ждала его появления с невыносимым чувством незавершенности, недосказанности и с какой-то непонятной безысходностью.

Но появился не он.

Как часто бывало, Стеша сидела, задумавшись и уткнувшись глазами в проем отремонтированной и распахнутой настежь двери, когда в двери показался мокрый силуэт Санжея.

— Здравствуй, — сказал он, остановившись на пороге.

— Здравствуй, — ответила Стеша.

— Можно пройти?

— Проходи.

— Как ты? — спросил он, вглядываясь в ее лицо.

— Я нормально, — ответила безразличным тоном Стеша и задала ответный вопрос: — А как ты? — который, как узаконенный ритуал, считался в индийском обществе обязательным.

— У меня все хорошо, — ответил Санжей также ритуальным штампом.

— Я за тебя рада, — ответила ритуально Стеша.

Санжей немного помолчал, потом сказал:

— Я прощаться пришел… — И, не дождавшись приглашения, прошел в комнату и сел на стул.

— Уезжаешь?

— Да. В Чандригар.

— Это хорошо, Санжей. Вам с Лилой надо отсюда уехать. Вы не будете здесь счастливы. Потому что она всегда будет знать, что твои мысли около меня…

— Я понимаю это, тем более что она уже беременна.

— Поздравляю, хорошо работаешь, — усмехнувшись, сказала Стеша, но явная боль просочилась сквозь эти слова.

Санжей потупил глаза.

Как все у них просто: дети, семья. Не надо думать ни о каком смысле жизни, биться головой об стену, подставляя ладони, чтобы на самом деле не удариться… Стеша все так же смотрела в пустое пространство.

Санжей встал со стула, потоптался на середине комнаты, потом, видя, что Стеша никак не реагирует, сказал:

— Ну что… я пошел.

Стеша подняла глаза и только теперь осознала, что перед ней стоит ее бывший самый близкий человек на свете, который совсем недавно приносил ей теплое молоко в постель и успокаивал ее, словно ребенка, когда ей было грустно…

Она поднялась с кресла, подошла к нему и, встав на цыпочки, обняла за шею, прижавшись к его мокрой груди.

Санжей сжал Стешу в своих объятиях и заплакал. И она не выдержала, заплакала тоже. Они плакали долго и горько, утыкаясь друг в друга носами и размазывая по щекам слезы.

48

Стеша не знала, зачем она с утра пришла в интернет-кафе и кому хотела написать письмо. Она открыла свой почтовый ящик, где было множество непрочитанных писем из далекой Москвы, но блуждающий взгляд ее остановился на странной картине, которая висела на стене.

На фоне Гималайских гор были нарисованы прозрачные нити, по которым на землю спускались души людей. Вдали были видны пики храмов, и разлившаяся по долине река уносила эти души дальше в своем бурном, непрекращающемся потоке.

Индийский мальчик Дипак, который дежурил в этом кафе, поймал ее взгляд и гордо спросил:

— Нравится?

— Да, очень интересная картина, откуда она здесь и кто ее нарисовал?

— Я не знаю, кто ее нарисовал, мой брат выловил эту картину в реке. Там еще были другие картины, он забрал их себе, а эту подарил мне. Вот я ее сюда и принес.

— Очень интересная картина… И написана талантливо, я даже и не знала, что в Индии кто-то так может рисовать.

Дипак зарделся от удовольствия.

Когда Стеша вернулась домой, то увидела Камини, которая сидела у окна в большой комнате. На ней было белое сари с золотистой каймой, волосы были заколоты, а на лбу горела золотая диадема, и на руках от каждого движения тихо звенели браслеты.

Стеша даже ахнула, она никогда не видела ее в одежде и не думала, что она может быть такой красивой.

— Да, когда-то я была очень красивой, — сказала Камини, печально улыбнувшись, — и меня любили.

— А ты?

— И я любила, только одного.

— И что же с ним стало?

— Он разбился в автокатастрофе, и я этого не пережила, — она сглотнула слезы, подступившие к горлу, — я умерла, но даже по другую сторону этого мира мы с ним не смогли встретиться.

— Поэтому ты и осталась жить в этом доме?

— Да, — тихо промолвила Камини, смотря невидящими глазами куда-то вдаль, — я думала, он сюда вернется… Но прошло уже много лет, а он так и не вернулся.

У Стеши защемило сердце.

— Камини, неужели все-таки любовь существует?

— Да, она существует, — просто сказала индианка, расправляя складки тонкого полупрозрачного сари. Потом она встала, подошла к окну и сказала: — Мне пора.

— Как пора? — удивилась Стеша.

— Так, я ухожу в другой мир. Мне уже здесь ждать нечего.

Камини еще раз печально улыбнулась Стеше, потом плотность ее тела стала менее осязаемой, сквозь него уже проглядывало небо и покореженная от времени рама окна. Она еще раз посмотрела долгим взглядом в глаза Стеше, в последний раз сказала «Прощай» и исчезла в утреннем свете.

49

Одиночество стало невыносимым. Она думала только об одном. Где сейчас Стив? Что он делает? В безопасности ли он? Ей хотелось прижаться к нему, вверить свою судьбу в его сильные руки и больше не ломать голову.

Потом она думала, что у нее со Стивеном могут быть очень красивые и смышленые дети и что неплохо бы побывать в Америке и посмотреть на эту знаменитую статую.

Одиночество подступало к горлу, и она не выдержала, оделась и вышла на улицу.

Стеша давно привыкла в мыслях одушевлять своего железного коня. Даже индусы над этим умилялись. Так, вместо приветствия, если она была без него, они спрашивали:

— А где твой мотоцикл?

И весело смеялись, когда она им отвечала, что мотоцикл отдыхает или слегка приболел, если он стоял на ремонте.

Так и сейчас, она погладила ладонью его слегка облупившийся бак и, обойдя его спереди, поцеловала прямо в морду. Соседи при виде этого заулыбались. Да и мотоцикл, казалось, ожил, засверкал своей квадратной фарой на солнце.

День выдался без дождя. И Стеша, предвкушая, что где-нибудь встретит Стивена, завела мотоцикл. Она была накрашена, одета в модную одежду, состоящую из удлиненной красной футболки, похожей на платье фигуристки, в трикотажных обтягивающих брюках, и все это венчала копна свежевымытых, переливающихся на солнце волос. Она знала, что выглядит на все сто, но почему-то и это не давало душе спокойствия и удовлетворения.

Когда она въехала в Маклеогандж, то сразу увидела «лежачих полицейских». Эти неказистые выступы уродовали дорогу, которая только недавно была совсем ровной и гладкой. Стеша разозлилась. Она позволила себе это. Круто развернув мотоцикл, она дала предупредительный сигнал и, изо всех сил выжимая педаль газа, помчалась на уродливый выступ. Через несколько секунд она уже взлетела в воздух, превратившись со своим другом в одно целое, ликуя от непонятного восторга, на мгновение перестав дышать, и плавно спланировала на дорогу.

Стайка индусов, торговцы около дорог и даже тибетские монахи поразевали рты, и кто-то в голос закричал ей «Браво!».

Стеша гордо подняла огненную голову, поправила темные очки, которые закрывали почти пол-лица, только хотела гарцануть еще, как мотоцикл в самый неподходящий момент издал не очень приличный звук, закашлялся и заглох. На лицах людей промелькнуло разочарование, кто-то ехидно заулыбался.

И тут среди лиц толпы промелькнуло довольное лицо Антона, который только что вышел из магазина со своей новой подружкой из Японии и тоже смотрел на Стешино поражение.

Он никогда не извинится, потому что он до сих пор не понимает, как однажды убил мое сердце, подумала она и решительно слила его лицо с другими лицами. И Антон для нее в один миг стал таким же, как все эти зеваки, каждый со своим прошлым, таким далеким от нее самой.

И ее мысли опять свободно переключились на мотоцикл.

Она наклонилась к нему и прошептала:

— Ну вот, даже ты против меня… Может быть, хватит упрямиться? Я уже опозорилась, воображать сегодня больше не буду. Почему ты меня не поймешь? Что я им могу дать? Людям не нужен мой ум, им не нужны мои чувства, поэтому я их просто развлекаю. Это самое большее, что я могу для них сделать.

Конечно, она понимала, что просто оправдывает себя…

Но мотоцикл еще с минуту постоял, как будто о чем-то размышляя, потом все же нехотя завелся и поехал.

50

— Мадэпа, — сказал Гомпо, и Пема, которая шла рядом по аллее парка, в знак согласия кивнула головой.

Мадэпа — это отсутствие веры. Но откуда приходит эта вера, никто не знал. И не знал, как помочь ее обрести.

— Но я очень хочу ей помочь, — задумчиво сказала Пема.

— А как ты ей поможешь? Прежде всего, ей надо разобраться самой. Видишь ли, мы родились в буддистской среде, и вера к нам пришла с молоком матери, а Стеша росла в другом мире, к тому же имеет во всем сомневающийся интеллект, поэтому ей трудно помочь. Я вот даже не знаю как.

— Гомпо, придумай же что-нибудь. Я бы придумала, но у меня заканчивается виза и мне уже надо уезжать в Бурятию.

— Нет, я вряд ли буду полезен, — ответил решительно он.

— Ну что ж, — пожала смуглыми плечиками Пема, — значит, не судьба.

Сегодня у нее было много дел. Как всегда перед отъездом, надо было снять регистрацию в полиции, потом собрать все свои модные вещи, а немодные раздать желающим, бережно упаковать буддистские тексты и книги по тибетской медицине, попрощаться с Джецун, забронировать билет на автобус…

Но тут раздался звонок мобильника.

— Здравствуй, Пема, — сказал почти знакомый голос.

— Кто это? — спросила небрежно она, поднимаясь по дворцовым ступеням.

— Я Стивен, если ты помнишь, мы как-то встречались с тобой на кровати у Стеши.

— А… помню, конечно.

— Ты извини, я тогда шутил с тобой… Ты, я знаю, близкая подруга ее, поэтому, пожалуйста, передай ей мои извинения за беспокойство. Больше ее я беспокоить не буду.

— Ты что говоришь! — закричала Пема. — Скорее иди к ней, она тебя ждет! Она даже с ретрита из-за тебя ушла.

— Как? Но ведь она прогнала меня.

— Ерунда! Что ты как мальчик, в самом деле. Иди же к ней.

— Поздно, — вздохнул Стивен.

Связь прервалась, и Пема даже затопала ногами:

— Ну господи, ну до чего же иногда мужики глупые.

Она в отчаянии даже вырвала перо из своей красной шляпы и бросила на землю. Это могло означать только самое худшее расположение ее духа.

51

В дверь постучали. Когда Стеша бежала по длинному коридору, она уже знала, что это Стивен. Потому что ее сердце бешено билось и руки тряслись, когда она пыталась наскоро вытереть с них мыльную пену и отвести серебристую щеколду.

— Здравствуй, — сказал он.

— Здравствуй, — затаив дыхание, ответила она. Но, глядя на его решительное и даже жесткое лицо, заподозрила неладное. Неужели и он прощаться пришел?

И он сказал:

— Я прощаться пришел.

У Стеши подкосились ноги.

— Я пришел к тебе, чтобы сказать, что ты права, невозможно постоянно бегать от самого себя. Я рад, что встретил тебя в своей жизни. Спасибо тебе за все, думаю, мы никогда больше не увидимся.

— Как? — пролепетала Стеша.

— Я понял, что не вправе подвергать тебя опасности. Я должен сам разобраться со своей судьбой.

— Я не понимаю, о чем ты?

— О том, что я решил сдаться полиции…

— Не смей! — почему-то в голос закричала Стеша.

— Поздно, я уже был в их офисе. Просто они мне разрешили с тобой попрощаться… И если бы не Пема, которая сказала мне, что ты меня ждешь, то мы бы уже не встретились.

— Что ты наделал, Стив! — кричала Стеша. — Почему ты не позвонил мне раньше? Я ждала твоего звонка!

— Потому что тогда бы я просто не смог сделать этот шаг… — сказал Стивен и опустил голову.

— Нет, я не верю тебе. Тебя не могли так отпустить.

— Они меня и не отпустили, полицейская машина стоит на улице, посмотри.

Машина действительно была, и двое полицейских, стоявших около нее, не отводили глаз от Стешиных окон.

— Что ты им сказал?

— Я сказал, что ты меня спасла и мне необходимо встретиться с тобой и поблагодарить.

— Но как же так? — не могла поверить своим глазам Стеша.

Она села на кровать, и Стивен, обняв ее за плечи, сел рядом.

— Стивен, а может быть, как-нибудь уговорить их?

— Как? — печально улыбнулся он и прижал ее к себе крепче.

Их губы встретились, и мощная волна снизу стала заполнять все пространство. Все предметы вокруг приняли нереальные очертания, словно их субстанции изменились или трансформировались в нечто иное.

Стивен застонал от блаженства, казалось, что его тело растворялось и таяло, превращаясь в струящийся нектар. Но он все-таки крепко обнимал Стешу и, сжимая ее тело, проваливался в глубину неопознанных потоков энергий, которые пронизывали их обоих.

Пространство продолжало плавиться. В нем плавно текли стол и стулья, маленький ноутбук и груда книг по философии, невымытые стаканы и обрывки разноцветных индийских тканей.

Неземное блаженство нарастало с каждым вздохом, с каждым движением их тел, пока не дошло до своего пика и не взорвалось вулканом и не затопило все вокруг дымящейся лавой.

Время остановилось.

Только внезапный требовательный стук вернул все на прежние места.

Обезумевшие, они долго не могли понять, почему стучат в дверь и зачем это кому-то нужно. Но голос полицейского совершенно отрезвил их головы:

— Стивен Мануэй, время вышло, вам пора выходить.

И он оделся и вышел.

Она долго лежала, рассматривая трещины в стенах, она не знала, сколько прошло времени, день или два. Но лежать стало больно, и она развернулась на кровати, посмотрела в окно и свесила ноги.

Дождь стоял стеной, в туалете опять занимались сексом Потапов с какой-то женщиной из потустороннего мира, в окна и двери лезли попрошайки, нагло стуча и протягивая свои грязные руки, а кругом валялись разбросанные вещи, которые надо было срочно перестирать, так как во время мансуна они покроются плесенью и протухнут.

На алтаре стоял разбитый портрет Джецун и, как ни в чем не бывало, ей улыбался.

Стеша засмеялась, потом заплакала и плакала долго. И выплакавшись, как будто от чего-то освободилась.

Итак, подумала она, я снова одна. Одна… с этой огромной Вселенной. И не есть ли это благословение?

Человек один приходит в этот мир и один покидает его. Это почти все знают, но почему-то всегда ищут себе кого-то в попутчики, всегда стремятся убежать от одиночества. Если человек изначально один, так зачем же связывать себя какими-то привязанностями и обязательствами? Не лучше ли сделать все возможное, чтобы этот мир от твоего в нем присутствия стал немножечко счастливее и светлее?

Я очень хочу, чтобы моя душа обрела этот огромный неизмеримый свет, который бы озарил все вокруг…

Но как это сделать?

52

В воздухе стояла влага, дышать было трудно, постиранная одежда не высыхала, но когда Стеша открывала дверь, то в комнату стремглав неслись комары и мухи. Комары обкусывали нос, щеки и руки, а мухи залезали в волосы и что-то там постоянно выискивали, совершенно не реагируя на Стешины угрозы их прихлопнуть. Они летали за ней из комнаты в комнату, и она их не могла ничем отогнать.

По ночам выли собаки, а под окнами слышались чьи-то шаги и вздохи.

И везде появлялись скорпионы. Они были в Стешиных ботинках, в ее футболках, в простынях и одеялах, на стенах и в темных углах, под ковриками, под плитой и даже под Ламримом. Они заползали к ней в кровать, прыгали с книжных полок, залезали в сумку, когда она хотела выйти на улицу.

У Стеши тряслись руки, зловещий силуэт скорпиона с извивающимся хвостом и растопыренными клешнями не давал спать, и каждый раз, просыпаясь утром, она благодарила Богов, что для нее наступил следующий день.

В довершение ко всему, в углу темного коридора, под старыми вещами она нашла дохлую крысу. Та была уже полуразвалившаяся и очень дурно воняла. Когда Стеша притронулась к ней палкой и положила на совок, чтобы вынести на улицу, вонь стремительно распространилась по всей квартире и не исчезала, как бы Стеша ни проветривала и ни обкуривала комнаты благовониями. Казалось, что даже все вещи и ее одежда пахли падалью, и перед глазами мелькал образ этой дохлой замученной крысы, с запрокинутой головой и оскалом оголенных зубов, которая как-то, видимо, забежала в ее квартиру, но, когда починили дверь, не смогла из нее выйти.

Ну вот, безумие почти близко. К чему же она пришла? Чего же она добилась в своей жизни? Не похожа ли она сама на эту бедную крысу, и не знак ли это, который ей послали Боги?

Она строила свою жизнь так, как ей хотелось. Она была почти свободна от социума. Она была свободна от обязательств о ком-то заботиться, но стала ли она от этого счастливее?

— Причина кроется в нашей взаимозависимости, — шепнул кто-то над самым ухом.

— Взаимозависимости? О какой же свободе тогда можно говорить, если мы все взаимозависимы?

Стеша легла и долго смотрела в потолок, на котором образовались влажные пятна и начинала осыпаться штукатурка.

Все, пора. Стеша спустила ноги с кровати и какое-то время сидела, рассматривая валяющиеся на полу книги, потом вдруг резко вскочила и выбежала на улицу.

Лестница была скользкой от дождя, но она легко, словно не прикасаясь ногами к ступеням, слетела вниз, к дороге, где уже горели фонари и слышался шум запоздалых автомобилей.

Она бежала долго, сначала по узкой улице, потом по главной дороге, потом по дорогам, которые выводили ее вон из этого города, под струями прохладной воды, под удивленными взглядами местных жителей, под звуки сигналов машин, пока не остановилась на пригорке, за которым открывался изумительный вид на долину.

Долина, словно огромная возлегающая женщина в шелках и капроне, была окутана покрывалом тумана и сошедшими с неба облаками. Солнце уже зашло, и сумерки укладывали спать измотанное в своих стремлениях к счастью человечество.

Стеша перевела дыхание и опустилась на камень.

Дождь затих. И в этой тишине раздался тихий голос:

— Пора, Стеша, пора.

— Хорошо, Джецун, я иду.

53

Стеша шла по пустынной дороге ко дворцу Джецун. Она поняла, что ей ничего не остается, как вернуться к своему Учителю и опять заняться тем, чем она занималась всегда. Но когда она завернула за пригорок, то оцепенела… На месте великолепного дворца стоял обычный кирпичный дом.

— Кто здесь живет? — спросила она тибетскую женщину, которая рядом с домом торговала печеньем и напитками.

— Да старый тибетский Лама, — безразличным тоном ответила та и принялась пересчитывать пачку денег.

— А где же дворец?

— Какой дворец?

— Ну здесь же, на этом месте был дворец из розового мрамора и с огромным куполом.

— Не было здесь никакого дворца, — сказала женщина. — Я здесь всю жизнь прожила и никакого дворца не видела.

— Извините.

Стеша поднялась по ступенькам и постучала в дверь. Через некоторое время ей отворили странно худые люди, мужчина и женщина, и спросили:

— Что вам надо?

Стеша удивленно смотрела на них и никак не могла понять, кого они ей напоминают.

— Можно, я войду? — прошептала еле слышно она.

— Ну войди, — сказали худосочные мужчина и женщина и пропустили ее внутрь темного грязного коридора.

В конце коридора была дверь, за которой слышались голоса. Было очень трудно разобрать, на каком языке говорили за дверью люди. Стеша несмело постучала. Открыла ей высокая европейская женщина в тибетской чупе, с благородными чертами лица и, даже не выслушав ее, быстро сказала на русском языке, что Лама болен и никакого не принимает.

Стеша посмотрела в глаза этой женщины и увидела, как они засветились странным блеском. И на миг ей показалось, что она в них увидела сияющую и лукавую усмешку Кандарохи.

— Может, я приду позже? — спросила нерешительно Стеша.

— Я думаю, что это бесполезно. Как только он поправится, он сядет на долгосрочный строгий ретрит.

Женщина закрыла дверь перед носом Стеши, и та оказалась в холодной темноте пропахшего плесенью коридора.

— Джецун, где же ты? — шептали Стешины губы. — Джецун, не уходи. Прости меня, Джецун, останься, Джецун. Где же ты? — плакала девушка. — Джецун, спаси меня, — не унималась Стеша, — что поделаешь, если я такая глупая, если я не могу понять все то, что происходит? Что поделаешь, если сомнения постоянно мучают и терзают мое сердце, если мой ум видит негативное, если я до сих пор имею привязанности и захваченности, если я до сих пор надеюсь обрести земное счастье? Прости меня, Джецун, пожалуйста, прости и вернись! — кричала она в закрытую дверь, стуча в нее кулаками, но никто не отвечал ей.

Только вдалеке показалась полоска света, и, совершенно не замечая Стеши, мимо нее прошли, весело переговариваясь и смеясь, бурятский монах с молодой красивой буряткой и исчезли за темным коридорным поворотом.

54

Ночью ей приснилась Валя. Она мило улыбалась ей и гладила ее рыжие локоны.

— Валюшка, что же мне делать? — опять спросила ее Стеша.

И Валя превратилась в Богиню Тару и, сияя неземным светом, промолвила:

— Вспомни, ведь Джецун тебе велела сесть на ретрит.

— О да, точно, — обрадовалась Стеша.

— Приведи все в порядок, очисти место для практики и приступай.

— Да, ты совершенно права, что же мне еще остается.

Белая Тара встала на окно, за которым простиралось ночное небо, и рассыпалась в звезды.

И Стеша проснулась.

Ну что ж, начнем чиститься! — улыбнулось отражение в зеркале, и мокрая тряпка протерла милое девичье лицо с еле заметными веснушками.

Стеша убирала свою квартиру. Она выкинула старые вещи, перебрала бумаги, отправила Потапова вместе с потусторонней женщиной в Россию, к его тете Глаше, которая работала проводницей поездов дальнего следования, вытряхнула из всех вещей расплодившихся скорпионов и, наконец, добралась до ретритной комнаты. Начисто вымыв в ней окна и полы, выстирав шторы и покрывала, Стеша слегка успокоилась.

Решение было окончательным и бесповоротным. Практика, и больше ничего не имеет смысла. Только практика даст ей выход в иное пространство, только практика вернет ее к Джецун, только практика даст ей ключи от той двери, что вела в небо.

Она взяла большие ножницы и стала бесстрастно срезать прядь за прядью свои умопомрачительно огненные волосы, складывая их перед Алтарем. И устлала ими все пространство, до самого маленького столика, где лежали тексты Дхармы.

В ближайший День Дакини она села на строгий ретрит и не выходила из дома многие месяцы. Она вставала в четыре часа утра и ложилась за полночь. Она засыпала за Садханой, неожиданно и стремительно падая телом вперед.

На душе было невыносимо тяжело, в голове постоянно мелькали кадры из ее жизни, в ум лезли болезненные воспоминания и обиды. Но она старалась не обращать на них внимания. Она настойчиво повторяла молитвы и, несмотря ни на что, продолжала практику, не прерываясь даже тогда, когда тело превращалось в одну сплошную боль и не хотело ее слушаться.

Только ближе к зиме, когда в Дхарамсале днем светит яркое солнце, а ночи становятся ледяными и пронизывающими, она открыла дверь своей квартиры и посмотрела в небо.

Оно было ликующим и звало в глубины Вселенной.

По лестнице к ней поднимались бывшие друзья Стивена: Марк, Гарри и мулат Джек.

Когда они подошли совсем близко, то, взглянув на них, она увидела их совсем маленькими глупыми малышами, которые хотели быть счастливыми, но которым не хватало человеческой любви. Потому что мать Марка стала наркоманкой, и его воспитали ее престарелые родители; Гарри и Кайла нещадно избивал отец; а мулата Джека, как и ее, подкинула африканская девушка в детдом, родив его не по любви, а по случаю.

Но никто им не подал руку помощи, не помог мудрым советом, не защитил от страданий этого мира, поэтому они пошли убивать людей. Но в ее видении все они были очень обаятельные и беззащитные. И Стеша улыбнулась, рассматривая их лица, и они вдруг совершенно нечаянно тоже заулыбались ей.

— А Стивена здесь нет, — сказала она.

— А… — промолвил Марк и растерялся. Он оглянулся на своих товарищей, и те тоже как-то затоптались на месте, как будто совершенно забыв, зачем пришли.

— Он сдался полиции, — уточнила Стеша.

— А, ну тогда конечно, — пробурчал Гарри и, помолчав, поковыряв что-то в носу, добавил: — Ну мы тогда пошли…

— Ага, — улыбнулась Стеша.

Они неловко развернулись на узкой террасе, наступая друг другу на ноги, и рассеянно пошли назад.

Стеша еще долго стояла на своем балконе, пока тело ее вдруг не стало пустым, практически невесомым и не взмыло в воздух. Она шагнула в небо и стала растворяться. Она видела людей, и все они улыбались ей, и даже животные оборачивали к ней свои ласковые морды, и, что самое странное, это то, что в каждом живом существе она почему-то видела улыбку Джецун.

Она разливалась по всему небу и заполняла все видимое пространство.

Да, это был Джецун. Он заполнял весь мир, он переплетал его невидимыми нитями и растворял в пространстве Света. Он был повсюду, даже в самом сердце Стеши.

Странно, почему я раньше не видела его так? Почему не видела его во всем, что окружает меня? Почему я никогда не слышала его в своем сердце? — удивлялась девушка.

Стеша подпрыгнула еще и оказалась очень высоко, выше облаков и выше пиков Гималайских гор, что сверкали и переливались на солнце своими непокоренными вершинами. Отсюда она видела почти всю Индию, и тогда она оттолкнулась от внезапно налетевшего ветра и взлетела еще выше, и теперь перед ней простерся весь мир.

Она купалась, плавала, ныряла в воздушных потоках неба, и неизмеримое блаженство все более заполняло ее существо. И она знала, что это блаженство и было самой сутью Джецун, самой настоящей реальностью, которая была ранее скрыта от нее, словно за тяжелым пыльным занавесом того спектакля, который она разыгрывала со своей жизнью.

— Джецун! — радостно кричала Стеша в небо. И небо заливал золотистый слепящий свет. Он проникал в каждую мельчайшую клетку, в каждый незримый атом и заполнял до предела все видимое и невидимое пространство.

— Джецун, — говорила она облакам. И на облаках появлялись прекрасные Дакини, которые весело махали ей, пролетая мимо, и все они почему-то были похожи на фрейлин, которых она видела во дворце. И где-то вдалеке ездила на мотоцикле Пема в своей неизменной красной шляпе. И полуобнаженная Валя утопала в гирляндах цветов, и даже маски, которые сплетничали во дворце, стали почему-то прозрачными и светились, словно маленькие веселые фонарики.

— Джецун, — говорила она огромной радуге, которая разноцветными дугами полыхала в небе. И по радуге съезжали Гонпо и худенькие Сити-пати, в обнимку со смеющейся Кандарохи, и множество других придворных тоже резвились вокруг, приветливо кивая в ее сторону.

Откуда ни возьмись, появилась тетя Вера с рыжеволосой женщиной, и обе они ей махали. А рыжеволосая женщина обняла ее, и ей стало очень тепло, и навстречу весело бежал маленький голубоглазый Антон и звал ее покататься на радуге. И она взяла его за руку и побежала с ним вместе к своим друзьям. И они окружили ее и увлекли в свой причудливый танец…

И во всех них светилась лучезарная улыбка Джецун. И все пространство сияло этим светом.

И даже статуя Свободы в далекой Америке превратилась в статую Ваджрайогини и заполыхала, окруженная огненным пламенем.

И все это было потому…

ПОТОМУ ЧТО ДЖЕЦУН БЫЛ НАСТОЯЩИЙ ТАНТРИЧЕСКИЙ МАСТЕР, КОТОРЫЙ ВЕДЕТ УЧЕНИКА, СЛОВНО ИГРАЯ, НЕ РАСКРЫВАЯ НИ СВОИХ ТАЙНЫХ ХОДОВ, НИ СВОИХ ОБОСНОВАНИЙ, НО ОН НАХОДИТ ИМЕННО ТУ ТОЧКУ, В КОТОРУЮ НАДО УДАРИТЬ, ЧТОБЫ ЦЕПЛЯНИЕ ЗА САМОСТНОСТЬ НАКОНЕЦ-ТО ИССЯКЛО.

Эпилог

Судом военного трибунала Соединенных Штатов Америки Стивен Мануэй был оправдан и освобожден из предварительного заключения по ходатайству Министерства обороны.

Через полгода он вернулся в Индию и встретился со Стешей. Они поженились в Нью-Йорке. Сейчас они живут в дружбе и согласии в красивом и уютном коттедже на берегу залива, по выходным ездят в город и иногда вместе читают буддистские книги и занимаются медитацией. Стеша открыла в Америке буддистский центр, куда часто приезжает Джецун и дает учение, а Стивен разрабатывает интересные компьютерные программы для интеллектуального развития подростков.

Скоро у них должен появиться малыш, и, по предсказаниям Джецун, он должен стать очень интересной и неординарной личностью.

Content

Елена Кшанти
Блаженная несвобода

*

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

Эпилог