Виктор Поротников

«Злой город» против Батыя. «Бессмертный гарнизон»

Часть первая

Глава первая

Нежеланные сваты

Град Козельск, затерянный в дремучих вятских лесах, гостеприимно распахнул ворота послам великого киевского князя Михаила Всеволодовича. Три крытых возка на санных полозьях и два десятка конников въехали на узкие улицы Козельска по ноздреватому мартовскому снегу. День клонился к закату. Могучие косматые ели, стоявшие стеной на косогоре, были облиты розовато-пурпурным сиянием вечернего солнца.

Вдовствующая княгиня Феодосия Игоревна и ее пятнадцатилетний сын Василий встретили киевское посольство честь по чести – в самом просторном теремном покое. Мать и сын восседали на небольшом возвышении на стульях с подлокотниками и высокими резными спинками. По сторонам, вдоль бревенчатых стен гридницы, расселись на широких дубовых скамьях местные бояре. Их бородатые лица излучали нетерпение и любопытство, у всех в глазах был один и тот же вопрос: «С какой надобностью приехали в нашу глухомань киевские послы?»

Во главе киевского посольства стоял боярин Федор Кнур. В Козельске его хорошо знали, поскольку он был женат на здешней боярышне. Федор Кнур был родом из Чернигова, он всю жизнь служил черниговским князьям, как и все его предки. В Киев Федор Кнур перебрался вместе с князем Михаилом Всеволодовичем как его ближайший советник. Это случилось всего-то месяц тому назад. Черниговский князь Михаил Всеволодович был жесток и мстителен, как и его покойный отец Всеволод Чермный, яростный противник Мономашичей. Объятый безмерным властолюбием, Михаил Всеволодович давно желал утвердиться в Киеве, ибо ему было мало Чернигова. Мало того, Михаил Всеволодович также хотел прибрать к рукам Галич и Новгород. Преследуя свои далеко идущие цели, Михаил Всеволодович без колебаний затевал кровавые распри, заключал и рвал союзы, использовал яд и подкуп, давал клятвы и нарушал их. Перессорившись со своей ближней и дальней родней среди черниговских Ольговичей, Михаил Всеволодович со временем настроил против себя южных и северных Мономашичей. Он был готов враждовать со всем светом, лишь бы добиться первенства на Руси.

Если южных Мономашичей Михаилу Всеволодовичу удалось победить после долгой и упорной борьбы, то с суздальскими князьями ему тягаться оказалось не под силу. Ярослав Всеволодович, брат владимирского князя Георгия Всеволодовича, пришел с полками в Южную Русь, захватил Киев и Чернигов, изгнав Михаила Всеволодовича в Галич. Однако торжество Ярослава Всеволодовича оказалось недолгим. Из степей вдруг нахлынула татарская орда во главе с ханом Батыем, обратившая в пепел Рязанское княжество и Залесскую Русь. Георгий Всеволодович и его сыновья полегли в битвах с татарами. Ярослав Всеволодович спешно двинулся с ратью к Новгороду, дабы собрать силы для отпора Батыю. Киев был оставлен Ярославом на попечение смоленского князя Владимира Рюриковича.

Ярослав Всеволодович еще не успел дойти с полками до Новгорода по февральскому бездорожью, а Михаил Всеволодович уже согнал Владимира Рюриковича с киевского стола. Владимир Рюрикович ушел обратно в Смоленск. Утвердившись в Киеве, Михаил Всеволодович оставил Галич за своим сыном Ростиславом, а в Чернигове посадил князем своего сводного брата Андрея Всеволодовича.

Федор Кнур сначала завел речь о том, о чем вот уже целую неделю ходили пересуды по всем черниговским волостям. Всем было известно, что вщижский князь Роман Святославич Старый давно находится не в ладах со злопамятным Михаилом Всеволодовичем. Недавно родной брат Романа Святославича Анфим Святославич убил Бориса Ольговича, двоюродного брата Михаила Всеволодовича. Свара вспыхнула из-за Брянска, где княжил Анфим Святославич и откуда его изгнал Борис Ольгович при поддержке своих родичей. Анфим не стерпел такую обиду, подстерег Бориса Ольговича на охоте и заколол его копьем. После этого Анфим со своими людьми ушел во Вщиж под защиту старшего брата.

Михаил Всеволодович бросил клич среди черниговских князей, веля им скопом выступить против вщижского князя, который не пожелал выдать ему своего брата Анфима на расправу.

Федор Кнур сообщил юному князю Василию и его матери, что объединенная рать черниговских князей стягивается к городу Брянску, что во главе ее встанет воинственный Изяслав Владимирович, князь путивльский.

«Было бы неплохо, кабы и козельская дружина выступила к Брянску, – заметил при этом Федор Кнур, бросив выразительный взгляд на юного Василия. – Михаил Всеволодович милостив и щедр к тем, кто стоит за него душой и телом. Он ныне главный князь на Руси и все его повеления – закон!»

Кто-то из козельских бояр спросил у главы посольства про курского князя Олега Святославича. Идет ли он в поход на Вщиж? Вопрос этот был задан неслучайно. Старшинство среди черниговских Ольговичей по родовому укладу было за Олегом Святославичем, который доводился Михаилу Всеволодовичу троюродным дядей. По закону, Олег Святославич должен был занимать княжеский стол в Чернигове, но Михаил Всеволодович лишил его этого права. Олег Святославич не имел возможности силой отвоевать для себя Чернигов. Однако он ни в чем не проявлял покорности Михаилу Всеволодовичу, не признавая его старшинство. По этой причине среди черниговских Ольговичей существовал раскол. Многие князья Ольговичи поддерживали Михаила Всеволодовича во всех его начинаниях, добившись с его помощью высоких княжеских столов, почестей и богатств. Но были среди Ольговичей и те, кто желал жить по старине, соблюдая родовое право, по которому старшинство должно было оставаться за дядьями, но не за племянниками. Приверженцами старинных уложений являлись и вщижский князь Роман Старый и брат его Анфим.

Федору Кнуру пришлось сказать, что Олег Святославич не пожелал участвовать в этом деле.

«Тем хуже для него! – злобно добавил Федор Кнур. – Дождется Олег Святославич напасти, дайте срок! Михаил Всеволодович прогонит его с курского княжения и отправит изгойствовать по Руси!»

Бояре козельские завели было речь о том, что слишком крут на расправу Михаил Всеволодович, мол, не к лицу ему это. Ладно бы Михаил Всеволодович только князей Мономашичей истреблял да изгонял, но ведь он ввергает в междоусобную распрю своих же сородичей Ольговичей.

«Татары в Залесской Руси свирепствуют, города жгут, русских людей истребляют, – молвил козельский боярин Никифор Юшман. – От Суздальского ополья до наших черниговских весей недалече. Татары не сегодня завтра в наши владения ввалятся, а у нас что творится: брат идет на брата! Не дело это ввергать нож между братьями, так и скажи Михаилу Всеволодовичу, посол. К войне с татарами надо готовиться, а не заниматься междоусобной грызней! Я против того, чтобы козельская дружина участвовала в походе против вщижского князя. Роман Старый нашему дому врагом никогда не был».

Никифор Юшман слыл среди козельских бояр самым знатным, поскольку возводил свой род к вятскому языческому князю Будиславу. В далекие времена, как гласит предание, князь Будислав пришел со своим родом в Верхнеокские лесистые края и основал здесь град Козельск. Свое название городище князя Будислава получило от обилия разнообразной лесной дичи, водившейся в здешних чащобах. Особенно много в окрестных лесах водилось оленей и косуль, которых славяне-вятичи называли дикими козлами.

Свое прозвище боярин Никифор получил за свою воинственность и ратное умение. Юшманом русичи называют кожаный или металлический панцирь с кольчужными рукавами.

Мнение Никифора Юшмана было самым весомым среди козельских бояр, наперекор ему никто никогда молвить слово не решался. Так было и на этот раз. Думные козельские бояре единодушно поддержали сказанное Никифором Юшманом. С боярами согласились и княгиня Феодосия Игоревна с сыном.

Федор Кнур сразу смекнул, что главная голова в Козельске – это Никифор Юшман, что спорить с ним бесполезно, поэтому глава посольства перевел разговор на другое. Федор Кнур бодрым голосом поведал княгине Феодосии Игоревне, мол, ее дочь-красавицу ожидает великое счастье. Михаил Всеволодович вознамерился сочетать браком княжну Звениславу со своим сводным братом Андреем Всеволодовичем.

«Великой чести удостоилась твоя дочь, матушка-княгиня, – с улыбкой произнес Федор Кнур, глядя на Феодосию Игоревну. – Станет твоя Звенислава черниговской княгиней!»

Однако по красивым глазам Феодосии Игоревны было видно, что и этому известию она совсем не рада. Юный князь Василий, взглянув на недовольное лицо матери, тоже нахмурился.

Среди козельских бояр, облаченных в длинные парчовые шубы, подбитые мехом волков и лисиц, пронесся негромкий изумленно-тревожный говорок. Особой радости на лицах бородатых советников княгини Феодосии Игоревны Федор Кнур также не заметил. Боярин Никифор Юшман даже чертыхнулся себе под нос с сердитой усмешкой.

«Я вижу, что княгиня козельская и ее имовитые бояре не желают ходить в воле Михаила Всеволодовича, – громко и раздраженно сказал Федор Кнур. – Не рады правители Козельска ни послам Михаила Всеволодовича, ни его милостям! Не иначе, все вы тайно сговариваетесь с Олегом Святославичем за спиной у Михаила Всеволодовича!»

Федор Кнур собрался было перейти к угрозам, но Никифор Юшман прервал его, предложив перенести обсуждение данной темы на завтра. Мол, послам нужно отдохнуть с дороги, в бане попариться, выспаться на мягких постелях.

«Утро вечера мудренее, – сказал Никифор Юшман. – Все важные дела лучше делать с утра. Так еще предки наши говорили».

Федор Кнур не стал противиться, понимая, что в любом случае княгине Феодосии Игоревне необходимо обдумать в узком кругу со своими боярами предложения Михаила Всеволодовича.

* * *

После бани и вечерней трапезы Федор Кнур попытался встретиться с княгиней Феодосией Игоревной с глазу на глаз, чтобы убедить ее не противиться воле Михаила Всеволодовича. Однако Феодосия Игоревна уклонилась от этой встречи, послав для разговора с главой киевского посольства все того же неуступчивого Никифора Юшмана.

Два боярина встретились в тесной горенке на втором ярусе княжеского терема. В узкие окна, забранные ромбовидными ячейками из разноцветного стекла, глядела ночная холодная мгла. Стоявшая на столе медная масляная лампа озаряла желтым светом бревенчатые стены, завешанные узорными восточными коврами, массивные потолочные балки из цельных сосновых стволов, широкие березовые половицы.

Сидя на скамье у окна, Федор Кнур, красный и потный после бани, то и дело обтирал лицо льняным полотенцем. Его только-только высохшие длинные волосы и борода были слегка растрепаны. Белая льняная рубаха плотно облегала его дородное тело, когда-то крепкое и мускулистое, а теперь заметно обрюзгшее и растолстевшее. Потому-то старший посол Михаила Всеволодовича и получил такое прозвище. Кнуром на вятско-черниговских землях называли домашнего кабана-борова.

Сидевший на стуле у стола Никифор Юшман негромким ровным голосом объяснял Федору Кнуру, по каким причинам Феодосия Игоревна не желает родниться с Михаилом Всеволодовичем.

– Андрей Всеволодович вспыльчив и падок на хмельное питье, срамными словами часто бросается, церковных постов не соблюдает, – молвил боярин Никифор, чуть покачивая головой. Его темно-русые волосы были подстрижены в кружок, а в короткой бородке блестели седые волоски. – К тому же Андрей Всеволодович доводится нашей княжне Звениславе двоюродным дядей. По церковным канонам такой брак есть кровосмесительство.

– Упрямство Феодосии Игоревны не понравится Михаилу Всеволодовичу, – проворчал Федор Кнур, исподлобья взирая на своего собеседника. – С ее покойным супругом Михаил Всеволодович был вельми дружен. Сыну Феодосии Игоревны Михаил Всеволодович оказывал свое покровительство, не позволяя зариться на Козельск своим двоюродным братьям и племянникам. Ныне же Феодосия Игоревна брезгует породниться с Михаилом Всеволодовичем, а сын ее не желает заступить в стремя и исполчить дружину против вщижского князя. Вот она, людская благодарность!

Федор Кнур ядовито усмехнулся.

– Теперь о вщижском князе потолкуем, – тем же невозмутимым тоном продолжил Никифор Юшман. – Может, ты запамятовал, боярин, что Анфим Святославич доводится родней Феодосии Игоревне. Он является крестным отцом ее сына. Ты вот упомянул о дружбе между Михаилом Всеволодовичем и покойным мужем Феодосии Игоревны, а ведь и Анфим Святославич тоже был дружен со Всеволодом Мстиславичем. И дружба их временем была проверена. Забыть об этом ни Феодосия Игоревна, ни княжич Василий не могут, тем паче они не посмеют обнажить меч на Анфима Святославича.

– Князь Анфим – злодей! – резко обронил Федор Кнур. – На нем кровь Бориса Ольговича. Нельзя такое преступление без наказания оставлять!

– Эх, боярин, – тяжело вздохнул Никифор Юшман, – праведным гневом хочешь прикрыть неприглядные дела Михаила Всеволодовича. Винишь Анфима Святославича в злодействе, будто сам не знаешь, что за всей этой сварой стоит Михаил Всеволодович. Ныне не закон главенствует среди князей Ольговичей, а злая воля Михаила Всеволодовича, который порушил все родовые уклады, силой сгоняя с княжеских столов неугодных ему князей. Токмо замахиваться палкой на таких князей, как Анфим Святославич и Роман Старый, небезопасно, ибо они воители стойкие и обид не прощают никому. Борис Ольгович много о себе возомнил, потому и поплатился головой.

Речь Никифора Юшмана была не по душе Федору Кнуру, но он не решился перебивать его, зная не понаслышке про грозный нрав этого мужа. Да и физически Никифор Юшман выглядел как былинный богатырь. Он был могуч телом и широк в плечах, мощные мускулы так и выпирали сквозь мягкую ткань его объяровой свитки, длинного одеяния без воротника и с узкими рукавами, надеваемого через голову.

Пятнадцать лет тому назад, когда русские князья и половцы были наголову разбиты татарами на реке Калке, Никифор Юшман отличился тем, что не бросил на поле битвы тело своего князя. В той злополучной для русичей битве полегло одиннадцать князей, бездыханные тела десяти из которых оказались в руках врагов. И только тело Всеволода Мстиславича было спасено Никифором Юшманом от поругания и доставлено в Козельск. Возглавляемая боярином Никифором козельская дружина сумела пробиться из окружения через полчища татар, не потеряв при этом своего стяга и не бросив никого из раненых. Никифор Юшман изрубил множество врагов, выказав невиданное мужество и воинское умение. О Никифоре Юшмане ходило немало восхищенных слухов, как и об Олеге Святославиче, который тоже сумел вывести своих курян из пекла сражения прямо по телам сраженных ими татар.

Перечисляя неприглядные поступки Михаила Всеволодовича, Никифор Юшман припомнил все: и то, как Михаил Всеволодович утвердился в Чернигове, преступив родовой уклад, и то, как он сначала всячески поддерживал Владимира Рюриковича, занявшего киевский стол после поражения русских князей на Калке, а спустя какое-то время предательски нанес ему удар в спину, изгнав его из Киева в Смоленск. Вспомнил Никифор Юшман и о том, как Михаил Всеволодович отравил одного из своих двоюродных братьев, дабы прибрать к рукам его княжеский удел. Кого-то из своих родичей Михаил Всеволодович просто изгнал из вотчины, кого-то убил, кого-то насильно постриг в монахи… При этом Михаил Всеволодович постоянно менял личину, изображая из себя поначалу друга и покровителя, а затем лишая неугодного ему князя либо жизни, либо вотчины. В первую очередь Михаил Всеволодович преследовал и уничтожал тех своих родственников, кто был против ломки старинного закона о наследовании княжеских столов. Михаил Всеволодович стремился встать выше всех князей на Руси вопреки любым законам и древним уставам. В этом своем устремлении Михаил Всеволодович опирался на тех князей Ольговичей, кто ради власти и богатства был готов преступить любые христианские заповеди. Злодеи всех мастей из бояр и простонародья, чьи руки были по локоть в крови, находили пристанище у Михаила Всеволодовича, который использовал этих людей в своих грязных делишках.

Возразить на сказанное Никифором Юшманом Федору Кнуру было нечего, ибо дела Михаила Всеволодовича говорили за него самого. Не задерживаясь в Козельске ни дня, киевские послы на следующее утро запрягли коней в возки и отправились в обратный путь.

* * *

Едва уехали киевские послы, как на другой же день в Козельске объявился путивльский князь Изяслав Владимирович со свитой. Родословная Изяслава Владимировича восходила к младшей ветви черниговских Ольговичей, которая владела Новгородом-Северским и прилегающими землями по реке Сейму. Самыми крупными городами Посемья являлись Путивль и Курск. Новгород-северские Ольговичи, не довольствуясь малым, частенько предъявляли свои права на Чернигов, вступая в конфликт с ветвью старших Ольговичей. Отец и дед Изяслава Владимировича сумели добиться для себя черниговского стола, правда, на недолгий срок. Оба умерли от ран, постоянно ввязываясь в межкняжеские распри.

Изяслав Владимирович был человеком дерзким и бесстрашным. В битве на Калке под ним ранили коня, который не смог скакать резво. Отстав от своего полка, Изяслав Владимирович с немногими спутниками полдня отбивался от наседающих татар, уходя к Северскому Донцу. Несмотря на все свои усилия, татары так и не смогли ни убить Изяслава Владимировича, ни взять его в плен. Этот прорыв горстки храбрецов по бескрайней степи, отбившихся от множества врагов, казался неким чудом. Молва о подвиге Изяслава Владимировича еще и поныне была у всех на устах.

Однако сколь Изяслав Владимирович был силен и отважен, столь же он был и порочен. В нем не было ни капли жалости к своему ближнему, этот князь мог пожалеть своего коня, но не друга или брата. Самонадеянность, хвастовство и подлость являлись определяющими чертами характера Изяслава Владимировича. Он рвался занять черниговский стол, считая, что у него есть все права на это, ибо его отец и дед в свое время княжили в Чернигове. По родовому укладу у Изяслава Владимировича имелось преимущественное право перед Михаилом Всеволодовичем владеть Черниговом. Он доводился Михаилу Всеволодовичу троюродным дядей, как и Олег Святославич. Утвердившись в Киеве, Михаил Всеволодович в знак расположения к Изяславу Владимировичу давал ему во владение то Переяславль, то Вышгород, то Туров… Ни в одном из этих городов Изяслав Владимирович не задержался надолго, так как у Михаила Всеволодовича была привычка то и дело пересаживать союзных ему князей из одного удела в другой. Однажды Изяславу Владимировичу удалось, наконец, получить во владение Чернигов, но опять-таки ненадолго. После ссоры со вспыльчивым Михаилом Всеволодовичем Изяслав Владимирович был вынужден уйти в Путивль.

Обида и злость переполняли Изяслава Владимировича. Одолеваемый жаждой мести, он приехал в Козельск, чтобы помешать осуществлению замыслов Михаила Всеволодовича. Узнав, что киевские послы уехали ни с чем, Изяслав Владимирович не стал скрывать своего злорадства.

– Ты верно поступила, краса моя, дав от ворот поворот сватам Михайлы Толстозадого! – усмехаясь, молвил Изяслав Владимирович в беседе с Феодосией Игоревной. – Пусть-ка теперь этот сукин сын ищет невесту для своего брата-негодяя в другом месте. И то, что ты сыну своему не позволяешь выступить в поход на Вщиж, тоже правильно, душа моя. Михайло-мерзавец наверняка уже измыслил способ, дабы во время осады Вщижа по-тихому убрать княжича Василия с помощью яда иль кинжала. На такие-то дела Михайло ба-альшой мастак! Ему же Козельск нужен, чтобы посадить здесь кого-нибудь из ближней родни. В Вятской земле Козельск – самый неприступный град.

– Но ведь мой сын Василий доводится Михаилу Всеволодовичу двоюродным племянником, – нахмурившись, промолвила Феодосия Игоревна. – Это ли не ближняя родня?

– Двоюродных племянников у Михайлы много, – заметил Изяслав Владимирович, – но далеко не все они ему по сердцу. Вот в чем дело, краса моя. После гибели на Калке твоего мужа и свекра семья ваша угодила в опалу к Михайле-подлецу, который сначала сел в Чернигове, а затем в Киеве. Помнишь, наверно, душа моя, как изгойствовали родные братья твоего супруга, Иоанн и Гавриил. Михайло гнал их отовсюду, как чумных. Где ныне Гавриил, никто не знает. Иоанн княжит покуда в захудалом Дедославле на самой окраине Окских земель. Но надолго ли? – Изяслав Владимирович помолчал и добавил: – Удивительно, что Михайло-мерзавец до сих пор не лишил княжича Василия и тебя, краса моя, козельского стола. Полагаю, у Михайлы просто руки до вас не дошли. Погряз он в грызне с Мономашичами из-за Киева. Но теперь-то Михайло-негодяй может торжествовать: смоленских Мономашичей он разбил, а суздальских Мономашичей татары разбили в пух и прах!

Изяслав Владимирович сделал многозначительную паузу, держа Феодосию Игоревну под прицелом своих темных недобрых глаз.

– Ныне-то Михайло силен полками и руки у него развязаны, – озабоченно вздохнул Изяслав Владимирович. – Чувствую, скоро полетят головы неугодных Михайле князей. Сперва Михайло приберет к рукам Вщиж, потом Курск, а там, глядишь, и до Козельска доберется. Так что смекай, краса моя.

– Намеки твои мне понятны, княже, – сказала Феодосия Игоревна, с трудом сдерживая подступившее волнение. – Ты лучше присоветуй, что нам с Василием делать, дабы изгоями не стать.

– Выход тут один, душа моя, – без раздумий ответил Изяслав Владимирович. – Замуж тебе нужно выйти за князя не робкого десятка и с сильной дружиной.

– Немолода я уже, чтобы под венец идти, – усмехнулась Феодосия Игоревна. – Мне ведь уже за сорок. Кто на такую невесту позарится?

– Я готов венчаться с тобой хоть завтра, краса моя, – промолвил Изяслав Владимирович, чуть подавшись вперед и крепко стиснув своими сильными пальцами подлокотники кресла. – Годы тебя совсем не состарили, Федосьюшка. Дивно хороша ты лицом и телом, как спелая ягода! Ну, пойдешь за меня? – Изяслав Владимирович подмигнул своей собеседнице. – Будешь за мной, как за стеной каменной! И сына твоего я никому в обиду не дам. И дочери твоей я подыщу жениха видного. Соглашайся, душа моя! Это дело верное!

– Экий ты быстрый, княже! – смущенно пробормотала Феодосия Игоревна, залившись ярким румянцем. – Скоро сказка сказывается, а сватовство скорым не бывает. Мне с детьми посоветоваться надо и с боярами своими потолковать.

– Чего вола за хвост тянуть! – Изяслав Владимирович раздраженно пожал широкими плечами. – У всех твоих советников, княгиня, зуб на меня имеется, поэтому все их речи мне наперед ведомы. А дети твои еще несмышлены, душа моя, полагаться на их мнение глупо.

– Не серчай, князь, – сказала Феодосия Игоревна, – но у меня так заведено: сначала дума, потом решение. Ты ведь не пустяк какой-нибудь мне предлагаешь. К серьезному делу и подход должен быть серьезным.

– Ладно, княгиня, – Изяслав Владимирович махнул рукой, – кумекай со своими боярами над моими словами. День-другой я могу подождать, но не дольше этого. Войско под Брянском вот-вот соберется, а мне это войско надлежит в поход вести.

* * *

Бояре козельские, к удивлению Феодосии Игоревны, в большинстве своем прислушались к мнению Матвея Цыбы, человека не глупого и осторожного. Боярин Матвей Цыба ратных трудов всегда сторонился, предпочитая худой мир доброй ссоре.

Держа речь перед советниками княгини, Матвей Цыба сказал следующее:

– После злополучной битвы на Калке среди черниговских Ольговичей добрых воителей осталось всего двое: это курский князь Олег Святославич и наш нынешний гость. Причем оба состоят в близком родстве, ведь их отцы были родными братьями. Их дед Игорь Святославич был дерзновенным мужем, об его дальнем походе к Лукоморью и тяжелой сече с половцами замечательно написано в «Слове о полку Игореве». Князь Игорь был пленен половецким ханом Кончаком, но он сумел бежать из плена, отстоял свой новгород-северский стол от посягательств двоюродных братьев и в конце жизни даже утвердился в Чернигове. Олег Святославич и Изяслав Владимирович в полной мере унаследовали доблесть своего деда. При желании и единодушии им вполне по силам отнять у Михаила Всеволодовича Чернигов и Киев…

– Это верно, – заметил кто-то из советников, – токмо единодушия между Олегом и Изяславом никогда не бывало.

– Времена ныне тревожные, други мои, – продолжил Матвей Цыба. – В Залесской Руси татары свирепствуют, того и гляди эти нехристи в наших владениях объявятся, а князь наш всего лишь отрок. Это просто удача, что Изяслав Владимирович к нашей княгине посватался. Дружина у него сильная и воитель он отменный! Помяните мое слово, бояре, коль не уговорим мы княгиню Феодосию стать женой Изяслава Владимировича, то наплачемся в будущем от козней Михаила Всеволодовича или от нашествия мунгалов. Козельску нужны крепкий щит и острый меч! Бояре, нам нужно идти под могучую руку Изяслава Владимировича!

Споров по этому поводу среди козельских бояр не было. Всем казалось, что брак Феодосии Игоревны и Изяслава Владимировича есть великое благо для Козельска. Лишь боярин Никифор Юшман осмелился напомнить местным вельможам, что у Изяслава Владимировича имеются двое возмужалых сыновей, которые запросто смогут лишить княжича Василия козельского стола, ежели их отец станет законным супругом Феодосии Игоревны.

– Козельск издревле принадлежал старшей ветви князей Ольговичей, поэтому потомкам Игоря Святославича здесь не место, – заявил Никифор Юшман. – Мнится мне, что Изяслав Владимирович с корыстным умыслом набивается в мужья к Феодосии Игоревне. Он явно что-то замышляет против Михаила Всеволодовича и хочет нас втянуть в свои темные дела. Вспомните, бояре, сколь раз Изяслав Владимирович обнажал меч на родичей и друзей своих – не перечесть! Он же сегодня клянется в дружбе и целует крест, а завтра идет на подлость и предательство! Душа у него черная, а повадки волчьи. Князь Изяслав загрызет княгиню Феодосию вместе с сыном, а сыны его их косточки изгложут.

Бояре козельские знали, что Изяслав Владимирович способен на низкие поступки, когда дело пахнет выгодой. Однако они были готовы закрыть на это глаза, уповая на то, что любовь Изяслава Владимировича к Феодосии Игоревне не позволит ему поступить подло по отношению к ней и к ее детям. Страх перед скорым на расправу и непредсказуемым в поступках Михаилом Всеволодовичем довлел над козельскими боярами, которые хотели обрести покой и безопасность под крылом у воинственного Изяслава Владимировича.

В свои шестьдесят лет Изяслав Владимирович мог на равных рубиться на мечах с молодыми воинами. Он был силен и вынослив, как лось. Мог сутками не слезать с коня, был неприхотлив в еде и быте. В ратном умении Изяслав Владимирович намного превосходил Михаила Всеволодовича, поневоле вынуждая того считаться с ним. Многими своими успехами в борьбе с Мономашичами за Киев и Галич Михаил Всеволодович был обязан Изяславу Владимировичу. Обойтись без такого сильного союзника Михаил Всеволодович никак не мог, поэтому он неизменно первым шел на примирение с Изяславом Владимировичем после каждой ссоры с ним. Михаил Всеволодович хотел держать князя Изяслава подле себя, как верного сторожевого пса, но тот не желал для себя такой унизительной зависимости, поэтому частенько показывал зубы. Прекрасно понимая, что им не обойтись друг без друга перед лицом своих многочисленных недругов, Михаил и Изяслав тем не менее в душе точили нож друг против друга.

Итог совещания боярской думы сообщил Феодосии Игоревне боярин Матвей Цыба, придя в ее покои.

– Матушка-княгиня, – сказал Матвей Цыба, отвесив поклон, – твой брачный союз с Изяславом Владимировичем станет благом и для тебя, и для Козельска. На такого воителя, как Изяслав Владимирович, никто из Ольговичей меч обнажить не посмеет. Даже Михаил Всеволодович на это не отважится. А посему, княгиня, удел твой будет избавлен от войн и разорений, покуда Изяслав Владимирович будет во здравии.

Не заметив ни тени радости на печально-задумчивом лице Феодосии Игоревны, Матвей Цыба поспешно добавил:

– О сыне своем подумай, княгиня. Князья вокруг возмужалые да зубастые, а Василий еще покуда юн годами. Не сможет он тягаться с двоюродными и троюродными дядьями. В первой же сече Василий погибель свою найдет. А Изяслав Владимирович сможет оградить твоего сына, княгиня, от любых опасностей.

– Да я не о себе, а о сыне и думаю, боярин, – с тяжелым вздохом проговорила Феодосия Игоревна. – Токмо о нем и думы мои.

Княгиня отвернулась к окну, молчаливым жестом повелев Матвею Цыбе удалиться.

Глава вторая

Брат и сестра

Княгиня Феодосия доводилась родной сестрой рязанским князьям Юрию и Ингварю Игоревичам. Это была статная и очень красивая женщина с длинной светло-русой косой. Когда Феодосия ходила в девицах, к ней сватались многие князья, восхищенные ее внешней прелестью. Однако Феодосии приглянулся Всеволод Мстиславич, старший сын черниговского князя Мстислава Святославича. За него-то Феодосия и вышла замуж, перебравшись из Рязани в Козельск.

Две первые дочери, рожденные Феодосией, умерли еще во младенчестве. Третья дочь Звенислава ныне сама стала невестой на выданье. Ей недавно исполнилось шестнадцать лет. Звенислава, как и ее мать, блистала красотой. Василий, сын Феодосии, был на год моложе Звениславы. Он появился на свет в год злосчастной для русичей битвы на Калке. Отец Василия так и не увидел своего первенца, сложив голову в сече с татарами.

Чертами лица княжич Василий уродился в мать, у него были нежные щеки и подбородок, на которых пока еще не проступила первая мужественная поросль. Синие глаза княжича, его длинные изогнутые ресницы и красиво очерченные уста были предметом постоянных подтруниваний со стороны Звениславы, которая шутливо замечала брату, мол, телом он – отрок, а лицом – отроковица. Порой это злило Василия, хотя с годами он стал терпимее относиться к беззлобным насмешкам своей острой на язык сестры.

Поскольку разница в возрасте у Василия и Звениславы была совсем небольшая, между ними с детских лет установились доверительные отношения. Звенислава не бывала так откровенна с лучшими подругами, как со своим братом. Даже от матери Звенислава имела секреты, но она никогда и ничего не утаивала от брата. Всеми радостями и тревогами Звенислава прежде всего делилась с Василием.

Вот и на этот раз, услышав, какие разговоры ходят по княжескому терему, Звенислава первым делом разыскала брата. Василий сидел за столом в своей светлице и листал толстую книгу в кожаном переплете. Это было сочинение Прокопия Кесарийского о войнах византийцев с персами, вандалами и остготами, переведенное с греческого на русский язык. Эту книгу подарил Василию его крестный отец Анфим Святославич.

– Глазам не верю! – сердито воскликнула Звенислава, стремительно подойдя к Василию по скрипучим половицам. – Вокруг творятся такие события, а мой братец как ни в чем не бывало книги почитывает!

– Сядь, сестра! – спокойно проговорил Василий, подняв глаза на Звениславу. – Ты так взволнована, словно вот-вот наступит конец Царствию Божию. Успокойся.

Однако для стремительной Звениславы это было выше сил.

– О каком спокойствии ты молвишь, братец! – Звенислава резким движением захлопнула книгу, лежащую на столе перед Василием. – Изяслав Владимирович тянет под венец нашу мать, а ты даже не чешешься! Недоумок, ты же стола княжеского лишишься, ежели Изяслав Владимирович станет законным супругом нашей матери. Не книжки листать надо, братец, а гнать отсюда в шею Изяслава Владимировича! Он же прохвост и негодяй!..

Внезапно скрипнула дверь и в светлицу вступила Феодосия Игоревна в длинном лиловом одеянии греческого покроя, в белом платке и небольшой круглой шапочке из блестящей малиновой парчи. По лицу княгини было видно, что она услышала последнюю гневную фразу дочери. Плотно притворив за собой тяжелую дверь, Феодосия Игоревна приблизилась к столу и опустилась на другой стул. Вид у нее был унылый и потерянный. Прежде чем заговорить, Феодосия Игоревна пристально взглянула на сына и дочь, как бы прося у них прощения за то, что им сейчас предстояло услышать.

– Дети мои, ради нашего благоденствия решилась я сочетаться браком с Изяславом Владимировичем, – с печальным судорожным вздохом промолвила Феодосия Игоревна. – За ним сила и ратное умение, все князья-Ольговичи с ним считаются. Бояре наши признали разумным это мое решение. Хочу услышать и ваше мнение, чада мои.

– Матушка, не выходи замуж за Изяслава Владимировича, – воскликнула Звенислава, обняв мать за плечи. – Он же старый совсем, а ты такая красавица! У вас же разница в возрасте двадцать лет. К тому же Васятку нашего Изяслав Владимирович стола княжеского может лишить. Какое же это благо?

– Неужто все наши бояре горой стоят за Изяслава Владимировича? – спросил Василий, посмотрев в глаза матери. – Не может этого быть.

– Конечно, не все, сынок, – ответила Феодосия Игоревна. – Никифор Юшман выступил против этого брачного союза. Увар Иванович с ним тоже заодно. Ефим Срезень хоть и не был на совете, но мнение свое высказал через сына своего. Не люб ему Изяслав Владимирович.

– Самые здравомыслящие из наших бояр не купились на речи и обещания Изяслава Владимировича, – сказала Звенислава, – а такие, как Матвей Цыба, готовы любому князю кланяться, лишь бы головой не рисковать и мошну свою сберечь. Я и Матвея Цыбу прогнала бы к чертям из Козельска! Коль ему по душе Изяслав Владимирович, вот и пусть проваливает со своим семейством к нему в Путивль!

– Напрасно наши бояре сомневаются в том, что в случае опасности я не смогу возглавить козельскую дружину, – нахмурился Василий. – Мой дядька Гудимир исправно военному делу меня обучает. Я и мечом неплохо владею, и на коне крепко сижу, из лука стрелять умею не хуже моих гридней. А то, что голос мой не слышен среди прочих голосов князей-Ольговичей, так это до поры до времени. Пройдут и мои младые годы, а им на смену придет мое возмужание. На сем испокон веку стоит род людской.

– Верно молвишь, братец! – Звенислава взъерошила своей быстрой рукой светлые кудри на голове Василия. – И Ярослав Мудрый некогда отроком был, но, возмужав, стал прославленным князем на Руси. От него ведут свой род Ольговичи и Мономашичи. На него тщатся походить иные из нынешних князей, завидуя его мудрости и славе. Кто знает, какая судьба уготована Богом нашему Василию? – Звенислава подмигнула матери. – Ведь он, как и Ярослав Мудрый, немало книг прочитал, греческий язык выучил, Ветхий и Новый Заветы наизусть вызубрил. Не пристало нашему Василию делить отцовский удел с Изяславом Владимировичем, который до седых волос дожил, но так и не стал честным и справедливым. Матушка, иль тебе неведомо, что люди говорят об Изяславе Владимировиче?

Звенислава вновь прильнула к матери, прижавшись своей румяной щекой к ее щеке.

– Что ж, дети мои, – после краткой паузы сказала Феодосия Игоревна, – ваши слова упали на самое дно души моей. Наперекор вам я пойти не могу. Ваше мнение для меня весомее мнения моих бояр. Отвечу я отказом на сватовство Изяслава Владимировича. У меня у самой сердце не лежит к нему. Нельзя, переступая через себя, под венец идти.

Встав из-за стола, Феодосия Игоревна сначала поцеловала дочь, потом сына. На ее оживившемся повеселевшем лице явственно проступили оттенки радостного облегчения, словно тяжкий груз вдруг разом свалился с ее плеч.

Звенислава, взвизгнув от радости, заключила мать в крепкие объятия. Василий тоже вскочил, едва не опрокинув стул, обнял сразу и мать и сестру.

Глава третья

Купава

С малолетства подле княжича Василия находились два воспитателя. Один был молодой священник по имени Созонт. Другой был дружинником, его звали Гудимиром. Созонт обучал Василия грамоте и мирским наукам, а Гудимир наставлял княжича в воинском мастерстве. Когда Василию исполнилось пятнадцать лет, его занятия с Созонтом заметно сократились, поскольку к этому времени начитанный священник успел передать своему воспитаннику почти все свои знания. Для постижения новых иноземных языков и наук надлежало ехать в Киев, но княгиня Феодосия Игоревна запретила сыну даже мечтать об этом. За последние пятнадцать лет Киев не единожды подвергался разграблению русскими же князьями, которые пытались силой вырвать друг у друга этот высокий великокняжеский стол.

По настоянию Феодосии Игоревны дружинник Гудимир теперь чуть ли не ежедневно обучал Василия всему тому, что должен знать и уметь опытный воин.

«Времена ныне лихие, – любила повторять сыну Феодосия Игоревна, – от врагов спасет меч, а не книга. Ум ныне не в чести, зато опытных воителей все князья уважают и опасаются!»

После размолвки с Изяславом Владимировичем, который уехал из Козельска глубоко оскорбленным, не добившись взаимности у Феодосии Игоревны, местная знать раскололась на две враждебные группы. Часть бояр во главе с Матвеем Цыбой настаивала на том, чтобы княгиня Феодосия поскорее исправила свою ошибку, либо повинившись перед Изяславом Владимировичем, либо выразив свою полную покорность Михаилу Всеволодовичу.

«Иначе кто-нибудь из них выгадает момент и опустошит Козельск дотла! – молвил Матвей Цыба. – Гордая княгиня Феодосия с огнем играет, сама того не ведая. Не пожелала она делить ложе с Изяславом Владимировичем, так дождется того, что разделит могилу вместе со своим сыночком!»

Самые воинственные из козельских бояр возражали Матвею Цыбе и его сторонникам, говоря, что до сих пор ни одно вражеское войско не смогло взять штурмом их град.

«В былые времена под стенами Козельска стояли враждебные полки многих князей, когда суздальские Мономашичи пытались отнять вятские земли по Оке у черниговских Ольговичей, – заявлял Никифор Юшман. – Однако ни разу Козельск не был взят на щит. Валы и рвы вокруг нашего града сработаны на века! Таких укреплений нет даже в Чернигове! Михаил Всеволодович обломает зубы, коль сунется к нам с враждебным умыслом. Не страшен нам и Изяслав Владимирович, в его полку воинов немногим больше, чем у нас».

Дабы поднять авторитет княжича Василия, сторонники Никифора Юшмана постановили отныне не проводить без него ни одно заседание боярской думы. Специально для Василия был изготовлен трон из мореного дуба, который установили на возвышении в главном зале княжеского терема. Феодосии Игоревне теперь надлежало на торжественных приемах и совещаниях сидеть в сторонке на обычном стуле. Ее трон убрали с того возвышенного места, где он стоял с той поры, как в сече с татарами погиб Всеволод Мстиславич, отец княжича Василия.

Никифор Юшман и его единомышленники не единожды подступали к Феодосии Игоревне с разговорами о том, что пора бы подыскивать княжичу Василию невесту. «Тянуть с этим делом нельзя, а то всех пригожих княжон разберут, – молвил княгине боярин Увар Иванович. – Опять же тестя Василию нужно подыскать помогущественнее и побогаче, дабы на него опереться можно было в случае какой-нибудь беды».

Феодосия Игоревна повздыхала и дала свое согласие на то, чтобы ее думные бояре предприняли шаги по поиску невесты для княжича Василия. Княгине было непросто свыкнуться с мыслью, что ее сын уже почти взрослый и ему пора о собственной семье подумывать. На Руси в ту пору княжеские сыновья и дочери взрослели очень рано. Княжон обручали с их будущими мужьями в двенадцать-тринадцать лет, княжичи шли под венец порой в шестнадцать-семнадцать лет, иные становились супругами и в более юном возрасте.

Однажды Гудимир, пестун Василия, попросил Феодосию Игоревну выслушать его с глазу на глаз. Мол, дело касается ее сына и дело сие очень важное!

Княгиня Феодосия встретилась с Гудимиром в своих покоях, выпроводив прочь всех служанок.

– Дело, стало быть, такое, государыня, – заговорил Гудимир, опустив глаза и неловко прокашлявшись в кулак. – Пора бы Василию вкусить удовольствий от женских прелестей, ведь он уже в том возрасте, когда женская краса ему кровь горячит. Пора Василию мужчиной становиться. А то найдем мы ему невесту, а он не сумеет толком ни обнять ее, ни приласкать…

Увидев, что Феодосия Игоревна нахмурила брови, Гудимир поспешно вставил:

– Всему свое время, княгиня. Против природы не попрешь. Сын твой к оружию тянется, но и на девиц частенько поглядывает.

– Что же ты предлагаешь? – спросила Феодосия Игоревна, не глядя на Гудимира.

– Нужно свести на ложе Василия и одну из твоих челядинок, государыня, – сказал дружинник. – Лучше вручить Василию этот запретный плод своими руками, чем дождаться того, что он сорвет его где-нибудь тайно. Ступив на тропинку тайных сладострастных утех, Василий уже никогда не свернет с нее. В таких случаях на юношей не действуют никакие запреты. Самый верный выход – это сделать тайное явным и не называть плотские утехи грехом.

– Наверное, ты прав, Гудимир, – после краткого раздумья обронила Феодосия Игоревна. – Я подумаю, какую из своих челядинок выбрать в наложницы Василию. Ты поговори с ним наедине… об этом. Пусть Василий знает, что это не твоя прихоть, а мое желание. Пусть он не стыдится своего желания обладать женским телом и не считает это слабостью. Истинный муж должен не токмо мечом владеть, но и уметь взять женщину на ложе. Так и скажи Василию, Гудимир.

Дружинник поклонился княгине, заверив ее, что все сделает, как надо, без нажима и лишних разглагольствований.

* * *

Свой выбор Феодосия Игоревна остановила на двадцатилетней челядинке Купаве. Эту статную красивую девушку Феодосия Игоревна приглядела в одной деревеньке, где та мыкалась по чужим людям после неудачного замужества. Супруг избил беременную Купаву, причинив ей выкидыш. После этого случая Купава стала бесплодной, поэтому супруг без долгих разговоров выставил ее за порог. Все родственники Купавы умерли во время морового поветрия, и она осталась круглой сиротой. Если бы не милость Феодосии Игоревны, взявшей Купаву к себе в услужение, то красавица девица скорее всего пошла бы по блудливым мужским рукам.

Феодосия Игоревна мягко и деликатно растолковала Купаве, как ей надлежит вести себя с Василием, чтобы он увлекся ею и не занимался блудом на стороне. Княгиня совсем не хотела силой принуждать Купаву сходиться в постели с Василием, ибо она понимала, что малейшее отчуждение с ее стороны может нанести моральную травму ее сыну. Феодосия Игоревна благоволила к Купаве, ценя ее за доброту и внешнюю прелесть, потому-то княгине хотелось, чтобы Василий испытал интимное блаженство именно в объятиях Купавы, не склонной к разврату и отзывчивой сердцем.

Купава хоть и сильно смутилась после слов Феодосии Игоревны, но противиться ее воле не стала. Купава чувствовала себя в долгу перед княгиней и в душе решила отдать ей этот долг, добровольно став наложницей княжича Василия. Купава сознавала, что ее отказ никак не повлиял бы на привязанность к ней Феодосии Игоревны. Однако как раз из-за этой привязанности Купава и не посмела отказать своей госпоже в столь щекотливой просьбе.

Все обитатели княжеского терема отнеслись с должным пониманием к тем переменам, которые случились в жизни княжича Василия по воле его матери. И только Звенислава была недовольна тем, что Купава отныне ночевала в спальне ее брата чаще, чем в своей горенке. Не нравилось Звениславе и то, что прежде Василий ходил в баню со своим пестуном Гудимиром, а теперь он стал париться только вместе с Купавой.

«Неужто Гудимир мочалку держать разучился? – подначивала Звенислава брата. – Неужто у него сил поубавилось, чтоб спину тебе потереть? А какие места тебе любит помочалить Купава, братец? Скажи, не стесняйся! Ведь доселе меж нами тайн не было!»

Смелая и острая на язык Звенислава негодовала на Василия за то, что он, по ее мнению, так легко соблазнился прелестями Купавы. Отныне по вечерам Василий охотнее уединялся с Купавой, нежели вел долгие задушевные беседы с сестрой. Звенислава сердилась на мать, которая, как она полагала, пошла на поводу у Гудимира, по его совету сведя в постели Василия и Купаву. Злилась Звенислава и на Купаву, которая, хоть и не по своей воле, но все же встала между нею и Василием.

Глава четвертая

Княжна Радослава

Тревожные слухи о татарской орде ходили по Козельску с той поры, как здесь появились первые беженцы из Рязанского княжества, разоренного Батыем. Беженцы-рязанцы шли в Козельск группами и в одиночку с конца декабря и до конца января. В основном это были женщины и дети, мужчин среди них было очень мало. Почти все мужи рязанские полегли в сечах с татарами, защищая свои города и веси.

Беглецы из Коломны принесли в Козельск скорбную весть о большой битве у стен этого города, в которой были разбиты мунгалами суздальские полки и остатки рязанских дружин. В сече под Коломной сложил голову храбрый Роман Ингваревич, родной племянник Феодосии Игоревны. Бояре коломенские, понимая, что их град тоже обречен на разорение, успели загодя спровадить лесными тропами в Козельск жену и малолетнего сына погибшего Романа Ингваревича. Вместе с Анастасией Борисовной, вдовой князя Романа, в Козельск прибыла княжна Радослава, дочь рязанского князя Юрия Игоревича.

На долю княжны Радославы выпали тяжкие испытания. Отец отправил ее в Переяславец, вотчину своего брата Ингваря Игоревича, подальше от Рязани, на которую уже надвигались Батыевы полчища. Никто из рязанских князей и воевод не мог и предположить, что татары всего за шесть дней возьмут Рязань и за двадцать дней захватят все прочие укрепленные грады от пограничного Пронска до затерянных в лесах Ростиславля и Коломны.

Был взят штурмом татарами и Переяславец. Ингваря Игоревича тогда не было в городе, он с дружиной находился в Чернигове, помогая суздальцам в их распре с Михаилом Всеволодовичем. Радослава угодила в неволю к мунгалам вместе с супругой Ингваря Игоревича, княгиней Софьей Глебовной.

Произошедшая под Коломной битва началась неудачно для татар. Русские полки сильно потеснили отряды мунгалов, прорвавшись до татарских становищ. Татары понесли серьезные потери. Был убит хан Кюлькан, дядя Батыя. Воспользовавшись суматохой и бегством татар, несколько сотен русских невольников, в основном женщин, сумели убежать из татарских станов в Коломну. Среди этих беглецов оказалась и княжна Радослава.

Феодосия Игоревна окружила Радославу вниманием и заботой, ведь она доводилась княжне родной теткой.

Княгиня Анастасия Борисовна задержалась в Козельске ненадолго, вскоре уехав к отцу в Витебск. Она надеялась, что до дремучих Придвинских лесов злобные мунгалы не доберутся. Анастасия Борисовна звала с собой и Радославу, но та не пожелала уезжать из Козельска.

Перед самым нашествием Батыевой орды отец и мать Радославы вели переговоры с трубчевским князем Святославом Всеволодовичем о том, чтобы обручить свою дочь с его сыном. Посланцы рязанского князя Юрия Игоревича успели побывать в Трубчевске и заручились согласием Святослава Всеволодовича и его родни на брак княжича Андрея с Радославой. Однако доставить это известие в Рязань послы Юрия Игоревича не смогли, так как татары к тому времени уже обступили город со всех сторон.

По пути в Трубчевск и обратно доверенные люди Юрия Игоревича останавливались в Козельске, поэтому Феодосия Игоревна была осведомлена о намерениях своего брата выдать Радославу замуж за сына трубчевского князя. Когда по воле счастливого случая Радослава очутилась в Козельске, вырвавшись из татарской неволи, Феодосия Игоревна поспешила известить Святослава Всеволодовича о том, что невеста его сына жива и здорова. Феодосия Игоревна надеялась, что Святослав Всеволодович без промедления заберет Радославу к себе в Трубчевск и сыграет свадьбу. Однако этого не произошло. Гонец, ездивший из Козельска в Трубчевск, рассказал Святославу Всеволодовичу, какие унижения перенесла Радослава в татарском плену, не утаив и того, что княжна лишилась девственности, забеременев от какого-то татарского военачальника. Щепетильный в таких вопросах Святослав Всеволодович заявил гонцу, что он разрывает прежний уговор о браке своего сына с Радославой.

Феодосия Игоревна была возмущена этим поступком трубчевского князя. Она решила сама встретиться со Святославом Всеволодовичем, пристыдить его и убедить не разрушать личное счастье ее племянницы. Узнав от своего гонца, что Святослав Всеволодович выступил с дружиной к Брянску, где собираются полки черниговских князей для похода на Вщиж, Феодосия Игоревна без промедления выехала туда же.

О Святославе Всеволодовиче ходила дурная слава. Он отличался такой скупостью и сребролюбием, что это отталкивало от него всех, кто узнавал его поближе. Друзей у Святослава Всеволодовича не было, родственники его сторонились. Со своими боярами Святослав Всеволодович жил недружно, поскольку он то и дело пытался урвать у них то село, то участок земли, то их долю военной добычи… Воевал Святослав Всеволодович часто, постоянно ввязываясь в межкняжеские распри. Полководцем он был никудышным, зато смелости ему было не занимать. Помогая Михаилу Всеволодовичу побеждать Мономашичей и утвердиться в Киеве, Святослав Всеволодович не раз ходил с ратью на запад к Галичу и на север к Новгороду. Однажды ему удалось даже сесть князем в Новгороде. Впрочем, новгородцы очень быстро прогнали Святослава Всеволодовича, устав от его поборов. Святослав Всеволодович тогда решил закрепиться в Торжке, дабы перекрыть для новгородцев волжский торговый путь. За время своего пребывания в Торжке Святослав Всеволодович «прославился» тем, что дочиста обобрал местных торговцев и ремесленников, обложив их множеством налогов. Он дошел до того, что стал собирать мыту даже с торговой пошлины. Иными словами, Святослав Всеволодович даже с налоговых выплат брал налог. В Торжке произошло всеобщее народное возмущение и Святославу Всеволодовичу пришлось живо уносить ноги. С той поры за трубчевским князем прочно закрепилось прозвище Мытарь.

Город Брянск был расположен на высоком правом берегу Десны при впадении в нее реки Болвы. Свое название Брянск получил от окружавших его лесов; изначально городок назывался Дебрянск, от слова «дебри». Долгое время Брянск находился во владении новгород-северских князей, затем город вошел в состав удельного Вщижского княжества. Среди черниговских Ольговичей Брянск, как и Вщиж, постоянно являлись яблоком раздора. Обширные черниговские земли неуклонно дробились на уделы, владетели которых бесконечно грызлись между собой, противясь любым попыткам укрепления великокняжеской власти в Киеве.

Михаил Всеволодович, изгнав из Брянска непокорного ему Анфима Святославича, сначала посадил здесь Бориса Ольговича, своего двоюродного брата, а после убийства последнего он отдал брянский стол Симеону Владимировичу, другому двоюродному брату. Из всех черниговских Ольговичей Симеон Владимирович был самый жалкий как правитель и человек. Он был труслив, завистлив, алчен и недалек умом. Подвизаясь подле Михаила Всеволодовича и льстиво пресмыкаясь перед ним, Симеон Владимирович добился-таки своей удачи, заняв княжеский стол в захудалом Брянске.

Стан князей Ольговичей был разбит в двух верстах от Брянска, на низком берегу реки Болвы. В становище собралось около пятнадцати тысяч ратников, конных и пеших.

Разыскав шатер трубчевского князя, Феодосия Игоревна предстала перед Святославом Всеволодовичем нежданной-негаданной гостьей.

Святослав Всеволодович встретил радушно княгиню Феодосию, к которой он всегда благоволил, восхищаясь ее дивной красотой. Внешность Святослава Мытаря была весьма обманчива. У него было добродушное на первый взгляд лицо с мясистым красным носом и толстыми губами, которые легко расплывались в широкой улыбке. Чуть прищуренные темно-синие глаза трубчевского князя таили в себе некую озорную искорку. Эти плутоватые глаза сверкали бирюзовым блеском из-под мохнатых белобрысых бровей. Довольно длинные льняные волосы не могли скрыть две крупные залысины на голове у Святослава Всеволодовича, а его короткая борода и усы имели заметную рыжину. За это Изяслав Владимирович за глаза называл Святослава Мытаря «сивым мерином с рыжим хвостом».

Радушие и приветливость быстро пошли на убыль в Святославе Всеволодовиче, едва он осознал, с какой целью его разыскала Феодосия Игоревна. Князь угощал свою гостью хмельным медом и различными яствами, а у той кусок не шел в горло после всего услышанного из уст Святослава Мытаря.

– Зряшное дело ты затеяла, голубушка, – молвил Святослав Всеволодович, сидя за небольшим походным столом напротив княгини Феодосии. – И упреки твои я совсем не заслужил, видит Бог. Мне, конечно, жаль Радославу, перенесшую такой позор и потерявшую почти всю свою родню. Однако я не могу ввести Радославу в свой дом женой моего сына, зная, что она забеременела от семени грязного язычника. На меня же станут коситься все мои родственники! А как я посмотрю в глаза своему сыну?

– Нету в тебе христианского милосердия, княже! – воскликнула в сердцах Феодосия Игоревна, показав Святославу Всеволодовичу кончик своего мизинца. – Даже вот на столько нету! Черствый и бездушный ты человек! И слову своему не хозяин!..

– Э-э, княгиня, зачем с плеча рубить! Зачем? – заюлил Святослав Всеволодович, пытаясь своей насквозь фальшивой улыбкой смягчить сердитую собеседницу. – Я готов предоставить Радославе кров и стол, о чем речь, матушка. Пусть твоя племянница поживет в моем граде, покуда мунгалы назад в степи не уберутся. Я же не брезгую принять к себе Радославу как гостью.

– Нет, брезгуешь, княже! – гневно возразила Феодосия Игоревна. – Брезгуешь, коль не хочешь сочетать Радославу браком со своим сыном. Как будто Радослава сама язычницей стала, забеременев от поганого нехристя!

Феодосия Игоревна резко встала из-за стола и шагнула к выходу из шатра.

– Противно мне твое угощение, княже, – неприязненно бросила она. – И сам ты противен, хуже лешего! Я найду жениха для Радославы и получше твоего сыночка, дай срок. Прощай покуда!

Неожиданно в шатер стремительно вошел Изяслав Владимирович, столкнувшись лицом к лицу с Феодосией Игоревной.

– Пресвятая Богородица! Кого я вижу?! – изумился он. – Что здесь делает эта неприступная красавица?

Феодосия Игоревна хотела было пройти мимо Изяслава Владимировича, но тот удержал ее своей сильной рукой. Видя, что княгиня не хочет с ним разговаривать, Изяслав Владимирович потребовал ответа от Святослава Всеволодовича.

Святослав Мытарь доводился князю Изяславу родным племянником и привык ему во всем подчиняться, рано оставшись без отца. Пряча глаза и запинаясь, Святослав Мытарь кратко изложил своему дяде суть дела, поссорившего его с княгиней Феодосией.

– Что ж, племяш, иного от тебя ждать и не приходится, – проворчал Изяслав Владимирович. – Некрасиво ты поступаешь! Род наш позоришь!

Изяслав Владимирович предложил Феодосии Игоревне пройти в его шатер и обсудить это дело еще раз, но уже без Святослава Мытаря.

– Не зря же ты ехала сюда по слякотному снегу, княгиня, – сказал Изяслав Владимирович. – Судьбу твоей племянницы все едино решать надо. Кто о ней позаботится, как не ты? Отец и братья Радославы полегли в сечах с мунгалами.

Феодосия Игоревна уступила Изяславу Владимировичу и прошла в его шатер, хотя на душе у нее было неспокойно. При этом она настояла на том, чтобы при их разговоре присутствовал боярин Матвей Цыба, который сопровождал княгиню в этой поездке. В спорах и размолвках Матвей Цыба умел сглаживать острые углы, мог к месту пошутить и польстить собеседнику, потому-то княгиня Феодосия и взяла его с собой.

Изяслав Владимирович без долгих предисловий повел речь о том, что если Феодосия Игоревна окажет ему услугу, то он сумеет заставить Святослава Мытаря сочетать браком Радославу и своего сына.

– Мое слово верное, княгиня, – твердо произнес Изяслав Владимирович.

Феодосия Игоревна переглянулась с Матвеем Цыбой. Тот взглядом дал ей понять, мол, не глупи, соглашайся!

– Какой услуги ты от меня ждешь, княже? – поинтересовалась Феодосия Игоревна.

– Тебе надлежит встретиться с Романом Старым и его братом Анфимом, – ответил Изяслав Владимирович. – Встретиться и убедить их покориться Михаилу Всеволодовичу без войны. Воинов у них мало, против наших полков им все равно не выстоять. Не приступом, так измором Вщиж все едино будет взят. Я не хочу кровопролития и со своей стороны готов замолвить слово за Анфима Святославича перед Михаилом Всеволодовичем. Думаю, негоже русским князьям глотки друг другу рвать в то время, как татары топчут нашу землю!

– Я согласна встретиться с Романом Старым и Анфимом Святославичем, но не уверена, что они прислушаются к моим словам, – сказала Феодосия Игоревна после краткого раздумья. – Они же ратоборцы, для них речи слабой женщины – пустой звук.

– Анфим Святославич является крестным отцом твоего сына, княгиня, – заметил Изяслав Владимирович. – Не может быть, чтобы он остался глух к твоим уговорам. Скажи ему, что от его здравомыслия в какой-то мере зависит и судьба Радославы. Ты же знаешь Анфима лучше, чем я, княгиня. Затронь самые потаенные струны его души, и он сложит оружие.

– Я сделаю все, что смогу, – тихо промолвила Феодосия Игоревна.

Глава пятая

Сомнения и уговоры

Роман Старый по своему возрасту в старики совсем не годился, ему было чуть больше сорока лет. Это прозвище прилепилось к Роману Святославичу давным-давно. Молодые годы Романа Святославича прошли в битвах и походах, когда он с родными братьями сначала помогал своему отцу утвердиться в Курске, а после смерти отца сражался за то, чтобы вырвать Вщиж из рук своей троюродной родни. В конце концов Вщиж достался во владение Роману Старому и двум его братьям.

Сначала во Вщиже сел князем Михаил, старший брат Романа Старого. А когда Михаил скончался от болезни, то вщижский стол по старшинству занял Роман Старый. Своего младшего брата Анфима Роман Старый посадил князем в расположенном ниже по Десне Брянске. Во многих сечах Роман Старый был не единожды ранен, его лицо было покрыто ужасными шрамами, отчего вид у него был довольно отталкивающий. Из-за этих рубцов на лице Роман Святославич и получил прозвище Старый. Он и впрямь выглядел намного старше своих лет.

После смерти старшего брата Роман Старый женился на его вдове, которая происходила из знатного рода силезских Пястов. В свое время Пясты создали сильное государство из разрозненных польских племен, по примеру Рюриковичей, создавших государство Русь. Ко времени татарского нашествия Польша, как и Русь, была раздроблена на небольшие независимые друг от друга владения местных магнатов. Людмила, супруга Романа Старого, являлась дочерью Мечислава Плясоногого, владетеля городов Ополе и Рацибужа, что на реке Одре. Сестра Людмилы Евфросинья стала женой Анфима Святославича.

Роман Старый, побывав в гостях у своей польской родни, обратил внимание на неприступность тамошних княжеских замков, которые возводились из камня. При этом поляки широко использовали опыт строительства каменных крепостей своих западных соседей – немцев. Вернувшись в свою вотчину, Роман Старый первым делом перестроил стены и башни Вщижа с учетом того, что он узнал, посетив польские города и замки. Залежей прочного камня во владениях Романа Старого не было, тогда он отстроил укрепления Вщижа по старинке из бревен, но на немецкий манер. Детинец Вщижа, где жил князь со своей семьей и дружиной, обрел вид и неприступность западноевропейской крепости. Угловые и проездные башни Вщижа были шести– и восьмигранные, достигая в высоту двенадцати саженей. Все прочие башни, расположенные по периметру деревянной крепостной стены, были обычные четырехгранные, в семь саженей высотой. Самая мощная и высокая башня была возведена из камня в самом центре детинца. В ее круглых стенах было проделано множество узких бойниц на разном уровне, а верх башни венчала тесовая крыша, похожая на островерхий военный шлем. Камень для этой башни люди Романа Старого привозили зимой на санях издалека, почти за сто верст.

Осматривая польские замки, Роман Старый обратил внимание, что система обороны в них продумана гораздо лучше, чем в русских крепостях. Даже если враги врываются внутрь польского замка, его защитники могут укрыться в большой неприступной башне, которая именно с этой целью и возводится в самом центре замка. Называется такая башня – донжон. Такие башни первыми начали строить в своих крепостях французские рыцари, от них это новшество в строительстве замков перешло во все европейские государства.

В своей крепости Роман Старый ввел еще одно новшество, перенятое им у поляков. По его приказу на башнях были установлены большие коловоротные самострелы, так на Руси назывались арбалеты с шестереночным механизмом для натягивания тетивы. Такие арбалеты не изготовлялись русскими оружейниками, их обычно завозили на Русь из западных стран. Коловоротный самострел мог поразить цель на расстоянии в двести шагов, а с возвышенного места и того дальше. У него была огромная пробивная сила. Стрела из такого арбалета пробивала со ста шагов любой щит и любой панцирь. Недостатком коловоротного самострела был его немалый вес и долгая перезарядка для стрельбы. Лучник успевал выпустить до десятка стрел, покуда арбалетчик производил один или два выстрела. Тем не менее при обороне крепости мощные арбалеты являлись большим подспорьем для гарнизона. Во всех польских замках на башнях были установлены коловоротные самострелы, иные имели такие размеры, что их обслуживали по три-четыре воина каждый.

Роман Старый привез из Польши двадцать арбалетов и множество стрел к ним. В дружине Романа Старого имелось около тридцати поляков, среди которых были мастера по ремонту и изготовлению самострелов, меткие стрелки из арбалетов, умельцы по обработке железа и камня. Дружина у Романа Старого была невелика числом, но все его дружинники были рубаки хоть куда. В недалеком прошлом на Вщиж уже покушались соседние князья, однако никому из них так и не удалось силой выбить отсюда отважного Романа Старого.

Ныне к валам и стенам Вщижа подступило войско семи князей.

– Великую честь оказывает нам Михаил Всеволодович, натравив на нас с Анфимом всю свою братию, – с усмешкой молвил Роман Старый в беседе с Феодосией Игоревной. – Токмо нашей покорности Михаил Всеволодович все равно не дождется! Мы с братом лучше ляжем костьми, чем будем ходить в воле у этого злыдня!

– Изяслав Владимирович сам недолюбливает Михаила Всеволодовича, – сказала Феодосия Игоревна, – поэтому он и предлагает тебе разойтись с ним миром. Если твой брат сдастся добровольно, то Изяслав Владимирович обещает, что ни один волос не упадет с его головы.

– Ты сама-то веришь ли слову Изяслава Владимировича, княгиня? – Роман Старый переглянулся с Анфимом, а затем пристально взглянул на Феодосию Игоревну. – Ему же клятву нарушить – раз плюнуть!

Феодосия Игоревна тяжело вздохнула, опустив глаза. Конечно, она сомневалась в честности Изяслава Владимировича. Ей просто хотелось верить, что тот ради своей же выгоды не станет выдавать Анфима на расправу Михаилу Всеволодовичу.

– Даже если Изяслав Владимирович затевает какую-то интригу против Михаила Всеволодовича, это не значит, что я стану рисковать головой брата ему в угоду, – промолвил Роман Старый. – Покуда Изяслав Владимирович выполняет повеления Михаила Всеволодовича, он для меня – враг. А перед врагом я голову никогда не склоняю!

– Но вам ведь не выстоять вдвоем против семи князей! – в отчаянии воскликнула Феодосия Игоревна, переведя свой взгляд с Анфима на Романа Старого. – Не лучше ли вам сдаться Изяславу Владимировичу на выгодных условиях, благо, что он сам готов пойти на это.

– Я согласен замириться с Изяславом Владимировичем, но не могу выдать ему брата, – сказал Роман Старый. – А ведь Изяслав Владимирович с братией и полками пришли ко Вщижу за его головой. Вот в чем закавыка, княгиня. Полагаю, без кровавой схватки нам никак не разойтись.

– Если Анфим уйдет из Вщижа, а Изяслав Владимирович закроет на это глаза, тогда кровопролития удастся избежать, – промолвила Феодосия Игоревна, как бы размышляя вслух. – Я спрошу у Изяслава Владимировича, устроит ли его такой поворот событий. Ежели Изяслав Владимирович согласится на это, то Анфим со своей семьей может уехать ко мне в Козельск.

Роман Старый и Анфим Святославич молча переглянулись. Они понимали, что им будет непросто выстоять против семи князей, поэтому любое мирное соглашение стало бы для них большой удачей.

– Хорошо, княгиня, – проговорил Роман Старый, – потолкуй об этом с Изяславом Владимировичем. Ежели он согласится выпустить из Вщижа Анфима и его людей, тогда я пойду с ним на мировую.

Вернувшись в стан князей, осадивших Вщиж, Феодосия Игоревна сообщила Изяславу Владимировичу условие, при каком Роман Старый готов пойти на мир. От себя Феодосия Игоревна добавила, что она готова предоставить убежище Анфиму Святославичу у себя в Козельске. «Ты же, сват, скажешь Михаилу Всеволодовичу, что Анфим бежал в Муром или в заволжские леса», – сказала княгиня.

Такое участие Феодосии Игоревны в судьбе гонимого Анфима Святославича сильно не понравилось Изяславу Владимировичу. Он стал упрекать Феодосию Игоревну в греховном влечении к Анфиму, корил ее тем, что она давно и страстно влюблена в Анфима еще с той поры, когда тот гостевал в Козельске у ее мужа. Это было перед самым походом русских князей против татар, завершившимся их поражением на Калке. Анфиму тогда едва исполнилось двадцать лет, старшие дядья и братья в поход его не взяли, ибо у Анфима в ту пору еще не было ни дружины, ни удела княжеского. Супруг Феодосии Игоревны уговорил Анфима побыть какое-то время в Козельске вместо него до возвращения русских полков из дальнего похода в Степь.

Анфим согласился, так как был дружен со Всеволодом Мстиславичем. Тогда-то и прошел слух о том, что у Анфима Святославича дошло до греховной связи с Феодосией Игоревной. После гибели на Калке Всеволода Мстиславича Анфим еще довольно долго жил в Козельске, чувствуя себя хозяином в княжеском тереме. Бояре козельские и их жены прекрасно видели и понимали, что Анфим пользуется расположением Феодосии Игоревны отнюдь не по тому, что он стал крестным отцом ее сыну, а совсем по другой причине. Просто княгиня Феодосия положила глаз на Анфима, который был моложе ее на восемь лет. Анфим Святославич все-таки покинул Козельск, ибо на то была воля его отца и старших братьев. При всяком удобном случае Анфим навещал в Козельске Феодосию Игоревну и своего подрастающего крестника Василия. Эти наезды Анфима в Козельск прекратились лишь после его женитьбы на Евфросинье, одной из дочерей польского князя Мечислава Плясоногого.

«На Анфиме кровь Бориса Ольговича, и за это ему придется отвечать перед Михаилом Всеволодовичем, – сердито молвил Изяслав Владимирович. – Я не желаю смерти Анфиму Святославичу, но и способствовать его бегству от справедливого суда не собираюсь. Роман Старый слишком многого хочет: и Вщиж за собой удержать, и брата выгородить. Чем-то ему придется пожертвовать. А коль Роман Старый проявит безрассудное упрямство, то он лишится и стола вщижского, и брата потеряет».

Повинуясь воле Изяслава Владимировича, Феодосия Игоревна опять отправилась во Вщиж, чтобы передать Роману Старому, при каком условии семь князей готовы замириться с ним. Дабы избежать войны, Роман Старый должен был выдать брата. Иных условий не было.

Глава шестая

Беда не приходит одна

Город Вщиж был основан пять веков тому назад славянами из племени радимичей как укрепленное поселение на правом берегу Десны. Со временем радимичей покорили славяне из племени северян, пришедшие в Подесенье с Западного Буга и основавшие на Десне свои грады Чернигов и Новгород-Северский. При Олеге Вещем и северяне и радимичи признали над собой власть киевских князей.

Поселение радимичей Вщиж постепенно превратилось в небольшой городок, раскинувшийся на широком высоком мысу правого берега Десны. С юго-западной стороны к городку подступает глубокий овраг, по дну которого протекает ручей Чиж, впадающий в Десну. Название городка на языке радимичей произносилось как Усьчиж, то есть «Близ устья Чижа». В наречии северян это название преобразовалось во Вщиж с тем же смыслом. В языке северян, как и прочих западнославянских племен, было много шипящих и свистящих согласных звуков.

Внутри город Вщиж был разделен на две неравные части валом и рвом, отсекающим западную более обширную часть мыса. В западной части городка располагался детинец-цитадель. Самыми высокими постройками в детинце являлись центральная каменная башня-донжон, дубовый княжеский терем и деревянная пятикупольная церковь.

Княгиня Людмила, жена Романа Старого, позвала Феодосию Игоревну прогуляться по детинцу, чтобы дать возможность своему супругу и его брату обсудить с глазу на глаз непреклонное условие для замирения от семи князей во главе с Изяславом Владимировичем.

Детинец Вщижа был плотно застроен домами местных бояр. Все дома в детинце были расположены по кругу, благодаря чему в центре крепости вокруг каменной башни имелась широкая площадь. Княжеский терем возвышался неподалеку от крепостной бревенчатой стены на самой западной оконечности детинца, имеющем форму треугольника, чуть вытянутого с запада на восток. От княжеских хором вели три узкие улицы, две из которых протянулись вдоль северной и южной крепостных стен, огибая боярские дома, эти две улицы выходили к единственным воротам, ведущим в детинец. Третья улица шла прямиком к центральной площади и дальше к крепостным воротам. В крепости у Романа Старого все было устроено так, чтобы дружина могла очень быстро собраться на площадке у центральной башни, чтобы воины могли за считаные минуты добежать до ворот и до любого участка на крепостной стене.

Покуда две княгини неспешно шли от терема до площади, их разговор касался старшей из дочерей Романа Старого и княжича Василия. Эту беседу завела княгиня Людмила, которой очень хотелось выдать свою старшую дочь за сына Феодосии Игоревны. В прошлом году Людмила Мечиславна побывала в Козельске, возвращаясь из Суздаля домой, и ее совершенно очаровал подросший княжич Василий. При этом княгиню Людмилу совершенно не смущало то, что ее старшая дочь на год старше Василия.

Внимая княгине Людмиле, Феодосия Игоревна поражалась ее спокойствию и тому, что она строит планы относительно обручения своей дочери в то время, как на Вщиж собираются напасть семь враждебных ее мужу князей. Собравшись с духом, Феодосия Игоревна сказала об этом своей собеседнице, мол, теперь не самое лучшее время для обсуждения брачных дел, ибо неизвестно, что будет завтра.

– Скорее всего, Роман Старый не выдаст своего брата Изяславу Владимировичу, – добавила Феодосия Игоревна, – это значит, что будет война. Воинов у Романа Старого и его брата немного, их недруги гораздо сильнее. Что ожидает Вщиж в ближайшем будущем?

Феодосия Игоревна сделала паузу и посмотрела на свою собеседницу.

Княгиня Людмила взяла Феодосию Игоревну под руку, предложив ей подняться на вершину каменной башни. По лицу княгини Людмилы было видно, что она намерена продолжить этот разговор только на верхней площадке мощной двенадцатигранной вежи.

На этой высокой дозорной башне днем и ночью дежурили стражи. Увидев двух княгинь, стражник у входа в башню почтительно посторонился, пропуская их внутрь. Внутреннее пространство башни было разделено на четыре этажа, соединенные между собой каменными лестницами. Два нижних этажа представляли собой продовольственные кладовые и помещения для пребывания стражников. Два верхних этажа являлись, по сути дела, арсеналом, здесь было собрано большое количество самого разного оружия. Свет проникал внутрь башни через узкие бойницы, проделанные в толстых стенах с таким расчетом, чтобы имелся широкий обзор на все четыре стороны. Больше всего бойниц было на самом последнем этаже башни, поэтому на верхней обзорной площадке было светлее всего.

Находившиеся тут двое стражей сразу же спустились через люк в дощатом полу на этаж ниже, чтобы не мешать беседе двух княгинь, поднявшихся сюда.

Феодосия Игоревна изрядно запыхалась, преодолев без передышки множество каменных ступеней, ведущих на самый верх. Ее удивило то, что Людмила Мечиславна преодолела этот подъем на вершину башни без всяких затруднений, почти не сбив себе дыхание. А ведь она, как и Феодосия Игоревна, путалась в длинном теплом платье и длинной шубе на меху. Возрастом княгиня Людмила была ничуть не старше Феодосии Игоревны, но физически она была явно крепче ее. Причем физическая стать и крепость были заметны и в сыне княгини Людмилы, и в обеих ее дочерях. Под стать своей жене был и Роман Старый, с детских лет не знавший, что такое хвори.

«От дочери Людмилы детки могут народиться не хилые да пригожие, – мелькнуло в голове у Феодосии Игоревны. – Такая невеста ценна и без приданого. Мой-то сын крепким здоровьем не отличается. Для укрепления нашей породы сей брачный союз вельми выгоден, что и говорить!»

Переходя от одной бойницы к другой, княгиня Людмила заговорила о том, что она живет на Руси уже больше двадцати лет. Сначала ее супругом был Михаил Святославич, который миролюбием не отличался, ныне она замужем за Романом Старым, у которого тоже дружина и оружие всегда были на первом месте.

– За последние пятнадцать лет редкий год выдавался мирным, чаще всего одна межкняжеская свара сменяла другую, – молвила Людмила Мечиславна. – Муж мой и его брат Анфим то в поход уходят куда-то, то дома от недругов отбиваются. Я уже видела в недалеком прошлом вражеские полки под стенами Вщижа, и не раз. – Княгиня Людмила обернулась к Феодосии Игоревне. – Вот, с этой башни я их и созерцала. Отсюда далеко все видно. Вщиж вельми неприступен, ни со стороны реки, ни со стороны ручья к нему не подступиться. Удобнее всего идти на приступ с восточной стороны, там где расположен Нижний град. Все неприятели в былые годы именно с той стороны и пытались прорваться в город. И нынешние недруги моего мужа тоже разбили стан напротив восточных валов Вщижа.

Феодосия Игоревна подошла к бойницам, обращенным на восток. В узкие оконные проемы в башню врывались струи холодного ветра. Они обжигали лицо Феодосии Игоревне, вызывая у нее обильное слезотечение. С двенадцатисаженной высоты открывался вид на укрытые снежным покровом крыши домов, на узкие извилистые городские улочки, на белокаменный однокупольный храм, высившийся почти в самом центре Нижнего града. Вщиж был ничуть не меньше Козельска, а его стены и башни выглядели гораздо выше и внушительнее козельских укреплений. За восточной городской стеной, возведенной на гребне мощного восьмисаженного вала, примерно в полуверсте от города на белом заснеженном поле виднелись шатры и поставленные в круг сани. Там дымили костры, оттуда долетало конское ржание.

Феодосия Игоревна неслышно вздохнула. В этом становище ее ожидают слуги и боярин Матвей Цыба. Туда ей вскоре предстоит вернуться с ответом Романа Старого на условия замирения от Изяслава Владимировича и союзных ему князей. Впрочем, Феодосию Игоревну одолевало предчувствие, что никакого замирения не будет.

– Я знаю своего мужа, он из любой переделки сумеет выйти если не с победой, то с честью, – продолжила Людмила Мечиславна. – Дружина у него невелика, но закалена во многих битвах. Никому еще не удавалось взять приступом наш Вщижский замок. Не оставит нас Господь и на сей раз! – Княгиня Людмила осенила себя крестным знамением.

Скоро наступит весенняя оттепель, река Десна и ручей Чиж вскроются ото льда, разольются по округе. Рвы перед валами и стенами Вщижа заполнятся талой водой. Штурмовать город в таких условиях станет еще труднее. Так рассуждала собеседница Феодосии Игоревны.

– Я думаю, осада Вщижа не будет долгой, – молвила Людмила Мечиславна. – Мой муж все едино сговорится с Изяславом Владимировичем о тех мирных условиях, какие ему выгодны. И своего брата он ему не выдаст. Поэтому, подруга, давай лучше о наших детях потолкуем, об их судьбе. Согласна ли ты сочетать браком своего Василия с моей Гремиславой?

Феодосия Игоревна не стала юлить и изворачиваться. Конечно, она согласна, ведь Гремислава всегда ей нравилась. Людмила Мечиславна родила Гремиславу от своего первого мужа, поэтому та имела не много внешнего сходства с ее младшими детьми, рожденными ею от Романа Старого.

Вернувшись в княжеский терем, Людмила Мечиславна и Феодосия Игоревна с радостными лицами сообщили Роману Старому и его брату Анфиму о своем намерении обручить Гремиславу с Василием.

– А моего мнения ты спросить не удосужилась, милая! – с притворной суровостью в голосе произнес Роман Святославич, глядя на жену. – Вот так всегда происходит: твой ум наперед моего рыщет!

– Ну, это смотря в каких делах, голубь мой! – в тон супругу промолвила Людмила Мечиславна. – В ратные сборы и боярские советы я свой нос не сую. Кому, как не мне, о судьбе своих дочерей промыслить. Ныне вот у старшей приспела пора невеститься, а затем и у нашей младшей к этому же возраст подойдет.

– Видишь, брат, мы с тобой голову ломаем, как нам Вщиж от разорения уберечь, а у княгини моей одно на уме! – усмехнулся Роман Старый, переглянувшись с Анфимом. – Беда к нам в ворота стучится, а супруга моя и не тревожится совсем! Смех да и только!

– Коль ты не желаешь Гремиславе в женихи сыночка Феодосии Игоревны, так и скажи, – нахмурилась Людмила Мечиславна. – Все равно ведь твое слово будет решающим. – Она стояла перед супругом прямая и непреклонная, ожидая от него немедленного и ясного ответа.

– Пусть будет так, как ты решила, голуба моя, – сказал Роман Святославич. – Ни полслова, ни полнамека против сына Феодосии Игоревны я не имею, Бог свидетель.

– Вот и славно! – улыбнулась Людмила Мечиславна и подмигнула Феодосии Игоревне. Затем она вновь обратилась к мужу: – Какой ответ ты надумал дать Изяславу Владимировичу?

– Мир в обмен на брата я не приму, – ответил Роман Старый. – Стоит только дать слабину хоть в чем-то, так на тебя мигом хомут наденут. Пусть сеча рассудит нас с Изяславом Владимировичем и его братией.

– Иного решения я и не ожидала от тебя, сокол мой, – обронила Людмила Мечиславна с горделивыми нотками в голосе. – Я думаю, не стоит немедленно отпускать Феодосию обратно в стан Изяслава Владимировича. Пусть Феодосия переночует у нас, а Изяслав с братией своей пусть потомятся в ожидании.

– Согласен с тобой, разумная моя, – промолвил Роман Святославич. – Время покуда работает на нас. А посему я с радостью готов предоставить красавице Феодосии кров хоть на ночь, хоть на две. Места в тереме у нас много, а гостеприимства и того больше! К тому же брат мой явно соскучился по Феодосии. Он же просто глаз с нее не сводит!

Роман Святославич засмеялся и похлопал смутившегося Анфима по плечу.

* * *

Анфим Святославич был привлекателен для женских глаз своей статью и мужественной красотой. Он был высок ростом и широк в плечах, все части его тела были сложены ладно и крепко. В отличие от старшего брата, который был худощав и невысок, Анфим Святославич был мускулист и гибок, как барс. На его широком лице с короткой темно-русой бородкой и усами часто появлялась приветливая белозубая улыбка, а в голубых глазах загорались задорные искорки. По своему характеру Анфим Святославич был весельчак и шутник. В опасности или перебранке в чертах лица Анфима Святославича проступало нечто грозное и непреклонное, а его голубые глаза начинали сверкать, как клинки мечей в лучах солнца.

Феодосия Игоревна с трудом совладала со своим волнением, когда оказалась наедине с Анфимом Святославичем. Это случилось перед самым ужином. Анфим Святославич повел княгиню Феодосию на второй ярус терема к своим детям, которых она не видела почти три года. Дочери Анфима уже исполнилось девять лет, а сыну было семь лет. Столько же времени Феодосия Игоревна не виделась и с женой Анфима, Евфросиньей.

В полутемном теремном переходе, где пахло полынью и высушенной древесиной, Анфим вдруг крепко обнял Феодосию и прижал к себе. Он молча отыскал губами ее уста, слившись с нею в долгом жадном поцелуе. Феодосия будто враз лишилась сил, обмякнув в сильных руках Анфима, с безвольным наслаждением отдавшись его страстным объятиям. Прошлое, когда эти двое долгое время были любовниками, жило в памяти и сердце княгини Феодосии, не умирая и не тускнея со временем. Любовь к Анфиму Святославичу согревала Феодосию Игоревну и поныне.

Объятый сильнейшим вожделением, Анфим увлек ничего не соображавшую Феодосию за собой. Они ввалились в какую-то каморку, озаренную желтым светом масляного светильника. Там сидела с шитьем на коленях молодая челядинка с длинными темными косами. Служанка испуганно вздрогнула, увидев перед собой князя и княгиню в длинных богатых одеждах. «Брысь отсюда!» – коротко бросил челядинке Анфим Святославич, подкрепив свои слова выразительным жестом.

Служанка вскочила со стула, бросив свое шитье на крышку сундука, и торопливо выскользнула из каморки, нечаянно толкнув плечом Феодосию Игоревну.

Здравомыслие пробудилось в княгине Феодосии лишь в тот момент, когда она уже оказалась без одежд. Это совокупление украдкой на чужой неудобной постели наполнило Феодосию стыдом и отвращением. Ей захотелось вырваться, прекратить все это, но навалившийся на нее сверху Анфим ритмично и сильно вгонял в ее влажное лоно свой окаменевший могучий жезл. Вскоре вихрь наслаждения смешал все мысли и чувства Феодосии, обрушившись на нее подобно водопаду и исторгнув из ее груди громкие блаженные стоны. Эта сладостная явь заглушила стыд и отголоски внутреннего протеста в душе Феодосии, разгорячив ее кровь, которая окрасила ярким румянцем щеки княгини.

Качаясь на волнах блаженства, Феодосия закрыла глаза. А когда она открыла их, услышав скрип открываемой двери, то буквально похолодела от ужаса. В каморку вошла Гремислава.

– Вы хоть бы дверь изнутри заперли, бесстыдники! – с негодованием произнесла девушка.

Встретившись с ее взглядом, полным гнева и презрения, Феодосия Игоревна в отчаянии закрыла лицо ладонями. Она чувствовала, что сейчас сгорит со стыда!

– Уйди отсюда! – обернулся к Гремиславе Анфим Святославич. – Да держи язык за зубами! Чай, не маленькая уже.

Резко повернувшись, Гремислава выскочила из комнатушки, хлопнув дверью.

Анфим встал с ложа и запер дверь на задвижку.

– Господи, позор-то какой! – сидя на краю постели, простонала Феодосия. – Что же мы натворили, Анфим! Делать-то что теперь?

– Охать и лить слезы поздно, краса моя, – хмуро проговорил Анфим, натягивая на себя порты. – Одевайся скорее! Не тревожься, Гремислава никому не обмолвится об увиденном. Я ее знаю.

Ужин превратился для Феодосии Игоревны в сущую пытку. Людмила Мечиславна пригласила Гремиславу на вечернюю трапезу, в разгар которой она сообщила дочери, что вскоре ее ожидает помолвка с сыном княгини Феодосии. Выслушав из уст матери это известие, Гремислава обожгла Феодосию Игоревну холодным взглядом, а потом громко и нервно расхохоталась. Роман Святославич прикрикнул на дочь, веля ей вести себя пристойно. В ответ на это Гремислава швырнула деревянную ложку на стол, встала со стула и быстро вышла из трапезной.

Людмила Мечиславна и ее супруг переглянулись в полнейшем недоумении. В таком же недоумении пребывала и Евфросинья Мечиславна, жена Анфима Святославича.

«Ошарашили мы девицу, вот она и злится, – сказал Анфим Святославич, дабы хоть как-то сгладить неловкое молчание, повисшее в трапезной. – Нрав у Гремиславы непредсказуемый, что и говорить».

От расстройства Феодосия Игоревна принялась пить хмельной мед чашу за чашей, поэтому, добравшись до постели, она быстро заснула и спала как убитая.

* * *

Пробуждение у Феодосии Игоревны было тяжелое, она встала с тупой болью в висках. До нее с трудом доходил смысл того, что говорила ей Людмила Мечиславна, прибежавшая к ней полуодетая, с неприбранными волосами и радостными глазами.

– Пособил нам таки Господь, милая моя! – торопливо молвила княгиня Людмила, схватив подругу за руку. – Отвел от нас беду Отец Небесный! Князья-недруги ушли от нашего града.

– Как ушли? Куда? – недоумевала Феодосия Игоревна. – Почто ушли? Быть этого не может!

– Поднимись на башню, милая, – сказала Людмила Мечиславна с сияющим лицом. – Глянь на поле за городом, там нет никого. Ушли полки неприятельские и куда – неведомо. Да сие и неважно! Кровь христианская не прольется, вот что важно.

– Ничего не понимаю! – Феодосия Игоревна обессиленно опустилась на скамью. – Это неспроста. Не радуйся раньше времени, подруга. Изяслав Владимирович наверняка хитрость какую-то измыслил, не иначе. Этот злыдень на подлости и коварства горазд!

– Сие мне ведомо, – усмехнулась княгиня Людмила, взяв со спинки стула платье и бросив его подруге на колени. – Одевайся, милая. Солнце уже высоко.

Очутившись на верхней площадке каменной башни, Феодосия Игоревна не смогла сдержать возгласа изумления. Оглядев заснеженное поле за городской стеной, она и впрямь не увидела там шатров и обозов военного стана. На взрыхленном истоптанном снегу лишь темнели черные круги от потухших кострищ да виднелись раскиданные тут и там вороха сена. Одиноко маячили посреди опустевшего стана три палатки и крытый возок на полозьях. В этих палатках располагались боярин Матвей Цыба и слуги княгини Феодосии.

Феодосия Игоревна, как ни вглядывалась, так и не смогла увидеть возле палаток своих лошадей. Их почему-то нигде не было видно.

На верхней площадке башни толпились жены, сестры и дочери здешних бояр. Все они были объяты бурным волнением, радуясь тому, что враждебные князья ушли от их града восвояси. Это было похоже на чудо!

Здесь же находилась и Гремислава, поднявшаяся на вершину каменной башни одной из первых. На ней была длинная парчовая шубейка, подбитая заячьим мехом. На ногах у княжны были теплые сапожки без каблуков, по тогдашней моде, на голове – круглая малиновая шапочка с опушкой из рыжего лисьего меха. Длинная золотисто-русая коса, свешиваясь из-под шапочки, ниспадала княжне на грудь. Встретившись взглядом с Феодосией Игоревной, Гремислава сразу же отвернулась.

Все непонятное мигом прояснилось, когда в городе появился боярин Матвей Цыба. Он шел сюда пешком по рыхлому снегу, поэтому изрядно вспотел в своей теплой медвежьей шубе и меховой шапке.

Все обитатели княжеского терема собрались в просторной гриднице, чтобы послушать то, что скажет Матвей Цыба. Была здесь и Феодосия Игоревна.

Отдышавшись и выпив медовой сыты, Матвей Цыба вымолвил:

– Ратники Изяслава Владимировича и его братии, шаря по дальним селам в поисках хлеба и сена, наткнулись на беженцев из Пацыня и Воробейны. От сих сбегов стало известно о том, что мунгалы надвигаются сюда со стороны Смоленска. Нехристей великое множество! И все они конные. Нехристи тащат за собой свои стада и несметные обозы. Пацынь и Воробейна уже взяты злыми язычниками Батыя. Не сегодня завтра татары будут здесь.

– Взят ли Изяславль? – спросил Роман Старый.

– Изяславль пал! – Матвей Цыба сокрушенно покачал лохматой головой. – Пали также Блове и Мосальск. Татары лютуют, жгут деревни и города, мужчин убивают, а женщин и детей берут в полон. От нехристей нет никакого спасения!

– Неужто и Смоленск пал? – встревожился Анфим Святославич.

– Про Смоленск не ведаю, княже, – тяжело вздохнул Матвей Цыба. – Может статься и такое, ведь орда Батыги с той стороны надвигается.

– Стало быть, перетрусил Изяслав Владимирович и решил унести ноги подальше от беды, – криво усмехнулся Роман Старый. – Куда же двинулся Изяслав Владимирович с полками?

– Изяслав Владимирович с братией решили ждать татар у Брянска, ибо там начинается прямой путь к Трубчевску и Новгороду-Северскому, – ответил Матвей Цыба. – Князья вознамерились бросить клич по округе, дабы собрать войско побольше. Также решили они послать гонцов в Киев и Чернигов, чтобы вызвать полки и оттуда. Изяслав Владимирович не оробел и готов биться с татарами нещадно, а вот среди прочих князей такого рвения нету. К примеру, Симеон Владимирович не горит желанием защищать Брянск от татар, он намерен бежать куда глаза глядят.

– И такому ничтожеству Михаил Всеволодович уступил Брянск! – зло процедил сквозь зубы Анфим Святославич.

– Почто же нас с Анфимом князья не позвали под свои знамена? – поинтересовался Роман Старый.

– Изяслав Владимирович и его братия не могут пойти против воли Михаила Всеволодовича, – с печальным вздохом проговорил Матвей Цыба. – Покуда вы оба пребываете во вражде с Михаилом Всеволодовичем, никто из князей Ольговичей помощи вам не окажет.

– Ну и черт с ними! – проворчал Анфим Святославич, взглянув на брата. – Мы и сами не лыком шиты! Сможем за себя постоять.

Когда Феодосия Игоревна спросила Матвея Цыбу про своих лошадей, мол, почему их нигде не видно, ответ боярина сильно расстроил ее. Оказалось, что Изяслав Владимирович, рассерженный тем, что княгиня Феодосия задержалась во Вщиже на ночь, велел своим слугам забрать всех ее лошадей. В этом поступке был весь Изяслав Владимирович, вспыльчивый и ревнивый, склонный на необдуманные решения и скорую месть.

– Воистину, беда не приходит одна, – невольно вырвалось у Феодосии Игоревны.

При этом она встретилась глазами с Анфимом Святославичем, как бы намекая ему на их вчерашнюю оплошность, из-за которой Гремислава теперь знает то, чего знать не должна.

Глава седьмая

Слухи о татарах

– Женой твоего сына я все равно не стану, княгиня! – сердито молвила Гремислава, трясясь на ухабах в одном возке с Феодосией Игоревной. – Воля моих родителей для меня не указ. Я уже давно не ребенок и сама могу промыслить о себе. Я еду в Козельск лишь затем, чтобы посмотреть на княжича Василия, только и всего.

– Конечно, дочка, – тихо и покорно произнесла Феодосия Игоревна. – Я все понимаю. Никто неволить тебя не станет.

– И я тебе не дочка, запомни это! – тут же ввернула Гремислава, пронзив свою собеседницу неприязненным взглядом. – У меня есть мать, которая не соблазняет тайком чужих мужей.

– Прости, девочка, – чуть слышно сказала Феодосия Игоревна, не смея взглянуть на Гремиславу. – Мне очень стыдно перед тобой.

– Тебе должно быть стыдно прежде всего перед Богом, княгиня, – чеканила слова Гремислава. – Бог все видит и всех наказует за любые грехи, большие и малые. Прелюбодейство же один из самых тяжких грехов. Отмолить его очень трудно.

– И все же я постараюсь, – прошептала Феодосия Игоревна. – По приезде в Козельск сразу же пойду в храм, покаюсь.

Такое смирение и раскаяние Феодосии Игоревны слегка смягчило Гремиславу, которая умолкла и больше не бросала на свою попутчицу гневно-презрительные взгляды. Постепенно ухабистая дорога укачала княжну, которая заснула, уткнувшись подбородком в ворот медвежьего тулупа, укрывавшего ее наподобие одеяла.

Кутаясь в подбитый мехом длинный плащ, Феодосия Игоревна предалась невеселым размышлениям, глядя на прелестное девичье лицо с закрытыми глазами, озаренное бледным светом хмурого мартовского дня. Солнечный свет проникал внутрь крытого возка через зарешеченное стеклянное оконце в его задней стенке и через другое оконце в боковой дверце. До слуха княгини доносились окрики возницы, погоняющего тройку лошадей, идущих резвой рысью.

Благодаря отзывчивости Романа Старого, уступившего Феодосии Игоревне нужное количество коней из своей конюшни, ей удалось без промедления выехать в Козельск. Людмила Мечиславна настояла на том, чтобы Гремислава отправилась в Козельск вместе с Феодосией Игоревной. По обычаю, без смотрин в таком деле обойтись было нельзя. Гремиславе и Василию нужно было увидеть друг друга перед помолвкой, о которой уже договорились Феодосия Игоревна и родители Гремиславы.

В этой поездке Гремиславу сопровождали пятеро гридней из дружины Романа Старого. Все они были вооружены и верхом на конях. Старшим в этой пятерке был Янислав, боярский сын.

Путь из Вщижа до Козельска занял два дня.

Видя враждебное настроение Гремиславы, Феодосия Игоревна по приезде домой не стала говорить сыну ни про смотрины, ни про помолвку. Она сказала Василию, мол, Гремислава просто захотела погостить у них, поближе познакомиться с его сестрой и с княжной Радославой, благо всем им было по шестнадцать лет.

В Козельске, как и во Вщиже, жители передавали из уст в уста тревожные слухи о татарах, полчища которых двигаются на юг от верховьев Днепра. В Козельск под защиту крепостных стен стекались смерды как из ближних, так и из дальних деревень. Всего за несколько дней население Козельска увеличилось почти вдвое. Мало у кого из беженцев в Козельске имелись родственники или знакомые, поэтому большинство смердов ютились вместе с семьями где придется. Кому не досталось крыши над головой, те ночевали прямо в санях под открытым небом.

Феодосия Игоревна отправилась было в главный козельский храм, чтобы исповедоваться у тамошнего настоятеля Амвросия. Однако увидев, что Успенский храм переполнен людьми, нашедшими здесь временное пристанище, а священники сбились с ног, помогая женщинам и детям получше обустроиться в тесноте, Феодосия Игоревна так и не решилась отвлекать своим покаянием отца Амвросия от более важных и насущных забот. Княгиня поскорее удалилась из храма, одолеваемая той же гнетущей тревогой, которая ныне стучалась во все дома козельчан.

Вернувшись в терем, Феодосия Игоревна угодила на военный совет, собранный ее сыном и боярином Никифором Юшманом. На этом совете присутствовали все старшие дружинники.

Никифор Юшман объявил собравшимся последние невеселые вести.

– Таить ничего не стану, други мои, – мрачно сказал он. – Позавчера мунгалы перешли реку Угру, двигаясь с севера в наши края. Вчера нехристи вышли к реке Серене, это в двадцати верстах от Козельска. По слухам, мунгалы с ходу захватили Мосальск и Серпейск, взяли в осаду Воротынск и Серенск. Еще поговаривают, что Мещевск будто бы держит оборону от татар. Похоже, орда Батыя идет на юг не скопом, а несколькими потоками, наподобие широкой облавы. Уже известно, что часть татарской конницы двигается в степи вдоль Десны, еще одно татарское войско вышло к реке Болве, также мунгалы продвигаются на юг от Мосальска через Серпейск и еще конница мунгалов вышла к Мещевску и Воротынску. Стало быть, татары валом валят к южным равнинам, раскинувшись на пространстве от Десны до верховьев Оки.

Кто-то из бояр изумленно присвистнул, кто-то выругался себе под нос.

– Видать, велика у Батыги силища, коль орда его развернулась вширь на полтораста верст, – проворчал боярин Ефим Срезень. – Раздавят нас мунгалы и не заметят!

– Может, нехристи пройдут мимо Козельска, – растерянно вставил Матвей Цыба. – Град наш лежит в стороне и от Серпейска, и от Мещевска, а от реки Болвы и вовсе далече. Может, минует нас эта злая напасть.

– Нет, не минует, – решительно отрезал Никифор Юшман. – Коль татары стоят под Серенском и Воротынском, значит этот злой ворог и к нам вот-вот пожалует. От Серенска до Козельска ведет прямая дорога через лес. И от Воротынска, ежели двигаться вдоль Жиздры, тоже путь лежит на Козельск.

– Что же ты предлагаешь, боярин? – спросила Феодосия Игоревна чуть дрогнувшим голосом.

– Нужно готовить град к обороне, – сказал Никифор Юшман, – да поживее разослать гонцов за подмогой.

– На кого же нам уповать? – невесело хмыкнул Матвей Цыба. – Рязанские и суздальские князья перебиты мунгалами, до Смоленска и Новгорода гонцам нашим не добраться, ибо у них на пути окажутся татары.

– Семь князей Ольговичей с полками стоят под Брянском, к ним и надо слать гонца, – промолвил Никифор Юшман. – Другого гонца нужно отправить в Чернигов, а третьего – в Киев.

– Михаил Всеволодович не разбежится помогать нам, ведь мы недавно отвергли его сватовство, – недовольно заметил Матвей Цыба, бросив хмурый взгляд на Феодосию Игоревну. – Изяслав Владимирович тоже обижен нами по той же причине. Сколь злопамятен сей князь, думаю, всем вам ведомо. – Матвей Цыба оглядел собравшихся. – Вот и получается, братья, куда ни кинь – всюду клин.

– И все же слать гонцов необходимо, – сказал боярин Увар Иванович, – одним нам против татар не выстоять. Надо умаслить и задобрить Михаила Всеволодовича и брата его Андрея. Надо бить челом Изяславу Владимировичу, дарами или лестью, но сподвигнуть его выйти к нам на помощь.

– Изяслав Владимирович мужеством славен, за ним многие князья пойдут, зная его ратное умение, – проговорил Ефим Срезень. – Вот токмо кого послать ко князю Изяславу? Тут нужен человек льстивый да изворотливый.

Ефим Срезень переглянулся с Никифором Юшманом, затем оба посмотрели на Матвея Цыбу, который озадаченно теребил свою бороду.

– Вы чего это? – насторожился Матвей Цыба, нервно заерзав на скамье. – Хотите, чтобы я упал в ноги Изяславу Владимировичу, чтоб лизал его сапоги. Так, что ли?

– Матвей, ты среди нас самый разумный в речах, – мягко и вкрадчиво заговорил Никифор Юшман, – ты же кого угодно убедить сможешь, коль захочешь…

– Нет, брат, ты забыл, как я хотел убедить нашу княгиню выйти замуж за Изяслава Владимировича, но не убедил, – перебил боярина Никифора Матвей Цыба. – Много разумных слов было мною сказано, однако не повлияли они на нашу государыню-матушку. Теперь же, наломавши дров, вы опять про меня вспомнили! Не пойду я на поклон к Изяславу Владимировичу, ибо не желаю исправлять чужие ошибки.

При последних словах Матвей Цыба с холодным осуждением посмотрел на княгиню Феодосию.

Бояре заспорили было о том, кому из них ехать к Изяславу Владимировичу, а кому держать путь в Чернигов. Но тут со своего места поднялась Феодосия Игоревна с бледным, но решительным лицом.

– Матвей Цыба прав, – сказала княгиня. – По моей вине Михаил Всеволодович и Изяслав Владимирович осерчали на сына моего и козельчан. Я сама отправлюсь сначала к Изяславу Владимировичу, а потом в Чернигов. Надо будет, и до Киева доберусь. Не отговаривайте меня, бояре. Я сегодня же двинусь в путь.

Видя непреклонное намерение Феодосии Игоревны сделать по-своему, никто из ее советников не посмел ей прекословить. К тому же всем было понятно, что у Феодосии Игоревны, как у женщины, имеется больше возможностей для того, чтобы убедить Изяслава Владимировича сменить гнев на милость. Полки Изяслава Владимировича и его братии стоят под Брянском, то есть всего в двух днях пути от Козельска. Это войско при любом раскладе сможет быстрее подоспеть на подмогу к козельчанам, нежели полки из Киева и Чернигова.

* * *

Посовещавшись, бояре постановили, что Матвей Цыба должен сопровождать в этой поездке Феодосию Игоревну.

«Там, где окажутся бессильны женские чары, надлежит пустить в дело злато-серебро, – сказал боярину Матвею Никифор Юшман, оставшись с ним наедине. – Алчность вельми сильна среди князей, и это нужно использовать с умом. Вручая злато в алчные княжеские руки, друже, тут же обещай еще большее вознаграждение за подмогу против татар. Боярство и купечество наше вскладчину собрали ларец сокровищ. Богатством этим, Матвей, тебе распорядиться надлежит на благо всех козельчан и во спасение нашего града от татарской напасти!»

У Матвея Цыбы глаза так и загорелись, когда Никифор Юшман показал ему содержимое ларца. На золотые вещицы и драгоценные каменья боярин Матвей был падок. Изобразив мучительные раздумья, Матвей Цыба, наконец, дал свое согласие отправиться послом вместе с Феодосией Игоревной.

Собираясь в дорогу, Матвей Цыба велел своей жене покинуть Козельск вместе с детьми сразу после его отъезда.

«Уезжайте без промедления в Дедославль к нашей родне, – сказал он. – Воинство у татар несметное, а у наших князей ни сил, ни единства нету. Не дождаться козельчанам подмоги. Зряшное дело затевают Феодосия Игоревна и ее советники. Видать, Господь утомился взирать на грехи наши, вот и наслал на Русь злых мунгалов!»

Глава восьмая

Изяслав Владимирович

Ни солнце, пригревавшее по-весеннему, ни тающие снега не радовали Феодосию Игоревну. Забившись в угол возка, она всю дорогу хранила угрюмое молчание, не желая вступать в беседу со своей служанкой Лукианой. Княгиня никак не могла забыть сердитые глаза дочери и ее обидные слова, брошенные ей в сердцах. Звенислава, узнав, что ее мать ради спасения Козельска готова просватать ее хоть за сына Михаила Всеволодовича, хоть за брата, стала похожа на рассвирепевшую кошку. «Езжай, торгуй моей красой и девственностью! – выкрикнула Звенислава в лицо матери. – Предложи меня в жены самому Михаилу Всеволодовичу! Чай, он не откажется от юного девичьего тела!»

Отправившись к Изяславу Владимировичу, Феодосия Игоревна была вынуждена согнуть пополам собственную гордость, и это ее угнетало столь же сильно, как и размолвка с дочерью. А тут еще Матвей Цыба вздумал поучать Феодосию Игоревну, как ей себя вести при встрече с Изяславом Владимировичем, что ему говорить и как улыбаться. Это случилось во время ночевки в маленькой деревушке на четыре двора. Княгиня и боярин сидели за столом и ужинали в самой большой из четырех изб. Если княгиня ела молча, то Матвей Цыба успевал и жевать и говорить, то и дело проливая на себя овсяный кисель и роняя хлебные крошки на свою бороду. Недаром у боярина Матвея было прозвище Цыба, что значит «неряха».

– Перво-наперво, матушка-княгиня, не вздумай спорить с Изяславом Владимировичем. Ни-ни! – молвил Матвей Цыба, отламывая толстыми пальцами большой кусок от рыбного пирога. – Соглашайся с ним во всем. Хвали его, улыбайся ему, как лучшему другу. Надо будет покаяться в чем – покайся! Коль вина тебе нальют – пей! Сколь нальют, столь и пей. Не ломайся и не вредничай! Прежде чем просить о чем-то Изяслава Владимировича, сначала его надоть задобрить. Смекаешь, княгиня? – Матвей Цыба подмигнул Феодосии Игоревне, смачно жуя пирог.

Феодосия Игоревна молча кивнула, отодвинув от себя тарелку с квашеной капустой. Кусок не лез ей в горло.

– О самом важном, княгиня, ты будешь толковать наедине с Изяславом Владимировичем, – продолжил свои поучения Матвей Цыба, борясь с икотой. – Так вот, матушка-краса, ежели князь на чем-то эдаком настаивать станет, обнимать тебя начнет, то ты уж не ерепенься. Иначе все дело испортишь.

– Ты о чем это, боярин? – насторожилась Феодосия Игоревна. – На что ты намекаешь?

– На то и намекаю, государыня, что в постели-то тебе с Изяславом Владимировичем будет легче столковаться, – ответил Матвей Цыба, чуть понизив голос. – Ты не словесами, а наготой и покорностью своей пытайся его пленить. Верный совет тебе даю!

– Не нужны мне твои советы срамные! – резко проговорила Феодосия Игоревна. Она хотела было испить медовой сыты, но так и не донесла чашу до рта, поставив ее на стол раздраженным движением.

Матвея Цыбу задело за живое то, что его собеседница воротит от него нос и не желает следовать его советам.

– У вас, у баб, волос-то длинный, а ум короткий, – проворчал Матвей Цыба, вытирая свои жирные губы тыльной стороной ладони. – Трясетесь вы над своей непорочностью, как над златом-серебром. Это в одеждах вы отличаетесь: кто княгиня, кто боярыня, кто крестьянка… А без одежд вы все одинаковы: знатные и незнатные, монашки и блудницы. От голой княгини тот же прок, что и от простолюдинки.

В этот момент к столу приблизилась дочь хозяина избы, чтобы забрать грязные тарелки и унести за печь, где стояло на скамье корыто с горячей водой для мытья посуды. На вид девушке было около восемнадцати лет, у нее было простодушное неброское лицо, большие голубые очи и длинная коса. Ее фигура имела ярко выраженные пышные формы, проступавшие сквозь складки длинного льняного платья.

– Как зовут тебя, красавица? – с похотливой улыбкой спросил Матвей Цыба, схватив хозяйскую дочь за край длинного одеяния и притянув ее к себе.

Девушка сильно смутилась, ощутив на своих бедрах смелые мужские руки.

– Баженой кличут, – тихо ответила она, опустив голову.

– Красивое у тебя имя, – осклабился Матвей Цыба, – да и сама ты прелесть до чего мила! Вот, тебе от меня подарочек.

Матвей Цыба извлек из кожаного кошеля, прицепленного к поясу, серебряную монету и вложил ее в мягкую девичью ладонь.

Голубые очи юной крестьянки расширились от изумления, когда она увидела в своей руке серебряный арабский дирхем. Такие деньги были большой редкостью и в этом небогатом доме, и в этой деревеньке. На Руси в ту пору чаще всего имели хождение именно арабские серебряные монеты, ценившиеся здесь за высокое качество чеканки.

Собрав тарелки с объедками, Бажена упорхнула за печь, где возилась с горшками ее мать. Судя по изумленно-приглушенному женскому говору за печью, щедрость боярина Матвея произвела на обеих крестьянок сильное впечатление.

Когда со двора в избу зашел сам хозяин этого жилища с охапкой наколотых дров в руках, то Матвей Цыба подкатил и к нему, пригласив сесть с ним за стол. Крестьянина звали Оверьян. Отказаться он не посмел, поэтому сел рядом с Матвеем Цыбой на колченогий табурет.

– Дочь твоя мне вельми по душе, друже Оверьян, – без обиняков заговорил боярин Матвей с улыбкой на устах. – Коль уступишь мне ее на ночку, то я щедро тебя вознагражу. Целый год сможешь оброк не платить.

После этих слов Матвея Цыбы Феодосия Игоревна резко вскинула голову и взглянула на него с негодованием.

Однако плечистый бородатый Оверьян заинтересовался предложением своего знатного гостя, глаза его так и загорелись алчным блеском.

– Сколько же серебра ты мне отсыплешь, боярин? – спросил он, облизав пересохшие губы. – Дочка-то моя в самом соку! Ни под кем она еще не лежала, чиста, как лебедушка!

– Заплачу я тебе четыре монеты серебром, друже. – Матвей Цыба хлопнул смерда по могучему плечу. – Ну что, по рукам?

– Четыре монеты, конечно, на дороге не валяются, – в сомнительном раздумье обронил Оверьян, почесав голову, – однако ж, боярин, телесная непорочность моей дочери стоит дороже. Уж не обессудь.

– Ладно, плачу пять монет серебром, – после краткой паузы произнес Матвей Цыба. – Я тебя понимаю, друже.

– Прекрати немедля это бесстыдство, боярин! – Феодосия Игоревна стремительно поднялась со стула. Ее гневные глаза так и впились в Матвея Цыбу. – Иль креста на тебе нет! Не смей вовлекать в тяжкий грех этого мужика!

– Не нравится – не слушай, государыня, – скривился Матвей Цыба. – Иди-ка лучше спать! В соседней избенке тебе уже приготовлена постель.

– Ох, и свинья же ты, боярин! – сказала Феодосия Игоревна и направилась к низкой двери, чуть нагнув голову в белом платке и круглой парчовой шапочке. Прежде чем толкнуть дверь рукой, княгиня обернулась и презрительно бросила Матвею Цыбе: – Не ведала я, что ты такой негодяй!

Едва за ушедшей княгиней захлопнулась скрипучая дверь, как Матвей Цыба по-приятельски толкнул Оверьяна локтем, шепнув ему на ухо:

– Ишь, паву из себя корчит! Прямо не подступись, а сама всю жизнь супругу изменяла направо и налево! – Боярин погрозил кулаком в сторону двери.

– Да ну? – выразил сомнение простодушный Оверьян.

– Вот тебе крест! – Матвей Цыба размашисто осенил себя крестным знамением, глядя в глаза собеседнику. – Чтоб мне провалиться!

* * *

Изяслав Владимирович очень удивился, увидев перед собой Феодосию Игоревну. Их встреча произошла в Брянске в княжеском тереме, где ныне расположился со своей челядью и дружиной Изяслав Владимирович. Войско князей Ольговичей стояло вокруг Брянска в окрестных деревнях и только полки Изяслава Владимировича и его племянника Симеона Владимировича стояли в городе.

День клонился к закату, поэтому в покоях старого бревенчатого терема с маленькими слюдяными оконцами было довольно сумрачно. Изяслав Владимирович повелел своим слугам поскорее зажечь светильники, так как в полумраке он не сразу распознал, что за гостья к нему пожаловала.

– Очам не верю! – воскликнул Изяслав Владимирович, когда пламя двух масляных ламп озарило Феодосию Игоревну с ног до головы. – Иль я брежу! Ты ли это, Федосьюшка? Какими судьбами?

– Челом бью тебе, пресветлый князь! – сказала Феодосия Игоревна и низко поклонилась Изяславу Владимировичу. – Вот, приехала просить у тебя помощи против татар, кои на Козельск надвигаются. По слухам, мунгалов многие тьмы. Одним без подмоги козельчанам не выстоять.

– Стало быть, и Козельск на пути у мунгалов оказался, – задумчиво покачал головой Изяслав Владимирович, скрестив руки на груди.

Вщиж и Брын уже взяты татарами в осаду, Серенск нехристи уже сожгли, вот-вот эта же беда и к Козельску подвалит. Широкой лавой катит с севера на юг Батыева орда, словно степной пожар.

Изяслав Владимирович пообещал Феодосии Игоревне завтра же поутру собрать на совет всех князей Ольговичей, полки которых стоят под Брянском. Феодосия Игоревна сказала на это, мол, не лучше ли Изяславу Владимировичу обойтись без совета и самому принять решение о выступлении русских дружин к Козельску. «Ведь против твоего слова никто возразить не посмеет, княже», – заметила Феодосия Игоревна.

Изяслав Владимирович горделиво усмехнулся, прекрасно сознавая правоту слов княгини, однако спешить с выступлением к Козельску он не собирался, объяснив это тем, что сам ожидает подхода к Брянску полков из Чернигова, Глухова и Сновска. «Татар очень много, как саранчи, выходить против них с малым войском глупо», – пояснил князь.

Настаивать на своем Феодосия Игоревна не осмелилась, дабы не рассердить Изяслава Владимировича. Пришлось ей со смиренным видом расположиться в теремных покоях брянского князя, познакомиться с его женой Евдокией, болтовня которой была надоедлива и пуста. Евдокия была некняжеских кровей, она происходила из боярской семьи, причем далеко не из самой знатной в Чернигове. Поскольку Симеон Владимирович долгое время не имел своего княжеского стола, поэтому он не мог посвататься ни к одной из княжон. К тому же за ним тянулась дурная слава человека никчемного и слабовольного, никто из князей не желал с ним родниться. В тридцать лет Симеону Владимировичу удалось-таки жениться на черниговской боярышне, и то благодаря стараниям своей родни. Евдокия не блистала красотой лица, хотя фигурой ее Бог не обидел. Евдокия была стройна, как березка, и стройности своей она не утратила, произведя на свет троих детей, двое из которых умерли еще во младенчестве.

В тонких чертах лица Евдокии, в изломе ее черных бровей, в глубоко посаженных темных глазах, в бледных нервных устах таилась некая мрачная подозрительность. Воля этой молодой женщины была крепка, как булат. Своим мужем она командовала, как хотела, едва ли не помыкала им. То, что жены других князей сторонятся ее, кичась своим княжеским происхождением, злило властную Евдокию. Она гордилась тем, что вознеслась над прочими боярышнями, став женой князя, но вместе с тем сильно страдала в душе от того, что ее супруг не имеет никакого веса среди черниговских Ольговичей.

Приезд в Брянск Феодосии Игоревны, о красоте которой повсюду ходила молва, показался для Евдокии подарком судьбы. Евдокия решила непременно стать лучшей подругой красавицы Феодосии Игоревны, несмотря на то что та была старше ее почти на пятнадцать лет.

До ужина и после вечерней трапезы Евдокия ни на шаг не отходила от своей гостьи, донимая ее бесконечными расспросами и нарочитым сочувствием в связи с гибелью в Рязани от татарских сабель двух ее братьев и почти всех племянников. В присутствии Феодосии Игоревны Евдокия резкими словами упрекала своего мужа в трусости и бездействии, велела ему настаивать на завтрашнем военном совете на скорейшем выступлении рати к Козельску. «Татары того и гляди к Брянску подступят, а ты даже не чешешься, олух!» – горячилась Евдокия.

Симеон Владимирович в перепалку с женой старался не вступать, он либо отмалчивался, либо уходил в другую светлицу.

Измучившись за день не столько физически, сколько морально, Феодосия Игоревна едва добралась до постели и уснула почти мгновенно.

Утром, еще не открыв глаз, Феодосия Игоревна смутно расслышала сквозь дрему, как у дверей о чем-то шепчутся ее служанка Лукиана и вездесущая Евдокия.

Как только стукнула дверь и Евдокия удалилась, Феодосия Игоревна приподняла голову с подушки, подозвав к себе служанку.

– Что случилось? – спросила княгиня. – Зачем приходила Евдокия?

Служанка приблизилась к кровати и тихо промолвила:

– Евдокия сообщила, что князья собрались в гриднице на совет, все семеро. Решают и обсуждают, как быть дальше и что делать. Евдокия послушала под дверью их речи, но ничего толком не разобрала, ибо шумно шибко в гриднице. Споры так и кипят!

Феодосия Игоревна откинула одеяло и села на постели, свесив ноги на пол. Длинные распущенные волосы сразу упали ей на лицо, рассыпались по спине и плечам. На княгине была лишь длинная безрукавая сорочица из тонкой белой ткани.

«Что ж, ныне есть о чем рядить и спорить князьям Ольговичам, – подумала Феодосия Игоревна, привычным жестом убирая с лица непослушные пряди. – Мунгалы с огнем и мечом прошлись по рязанским и суздальским землям, оставив после себя смерть и разорение. Теперь сей безжалостный враг пришел и на черниговские земли».

Совещание князей длилось до полудня, все закончилось шумным застольем с пьяными песнями и скоморохами.

Феодосия Игоревна, ожидавшая, что князья Ольговичи сегодня же выступят к Козельску, была неприятно поражена тем, что серьезное обсуждение надвигающейся беды вдруг завершилось у них пьяной оргией. Видя возмущение Феодосии Игоревны, княгиня Евдокия пояснила ей, мол, таким образом князья празднуют свое единодушие, проявленное ими на совете. «Слава Богу, что князья наши не разругались в пух и прах, не разбежались кто куда! – молвила Евдокия с кривой ухмылкой на тонких устах. – Ведь у наших князей обычно грызня на первом месте, а разумные решения на втором. Не иначе, страх перед мунгалами заставил этих забияк и гордецов сплотиться вокруг Изяслава Владимировича, чтобы совместно выступить на татар».

О том, что князья Ольговичи все-таки постановили биться с татарами, когда подтянутся полки из дальних городов, Феодосия Игоревна узнала опять же от Евдокии. Это известие немного взбодрило Феодосию Игоревну, уменьшив тягостную печаль, терзавшую ее.

Вечером того же дня, когда Феодосия Игоревна пришла из бани, протопленной именно для нее слугами княгини Евдокии, в светлицу к ней, распаренной и полуодетой, пожаловал Изяслав Владимирович. Рявкнув на служанку Лукиану, Изяслав Владимирович выгнал ее вон за дверь. По внешнему виду и по голосу Изяслава Владимировича было видно, что он во хмелю. Его грубая развязность и то, что он сразу же, как вошел, запер дверь на засов, наполнили Феодосию Игоревну сильным внутренним беспокойством. Но она решила держаться приветливо с Изяславом Владимировичем и не показывать ему своего страха.

– Как славно, что ты помылась, Федосьюшка, – с пьяной улыбкой произнес Изяслав Владимирович, надвигаясь на Феодосию Игоревну с раскинутыми в стороны руками. – Вот сейчас я тебя изловлю! А коль изловлю, то уже не выпущу! Будешь ты моя навеки!

Изяслав Владимирович был облачен в длинную фиолетовую свитку, расшитую золотыми нитками по круглому вороту, на плечах и по нижнему краю одеяния. На ногах у него были желтые яловые сапоги без каблуков, а на голове серебряная диадема. Свитка была подпоясана узорным поясом, на котором висел кинжал в ножнах.

Во внешности Изяслава Владимировича не было ничего отталкивающего. У него были правильные черты лица, высокий лоб, большие глаза, прямой нос, густые темно-русые волосы и такого же цвета борода. Князь был статен и широкоплеч, в свои шестьдесят три года он разгибал руками подкову. Это был сильный и властный человек, знающий себе цену и не выносивший главенства над собой.

– Шибко ты меня оскорбила, Федосьюшка, отказавшись стать моей женой, – промолвил Изяслав Владимирович, заключив Феодосию Игоревну в свои могучие объятия. – Но Господь ко мне милостив, судьба свела-таки наши пути-дороги. Чему быть, тому не миновать!

Видя, что Изяслав Владимирович уверенно и деловито начал раздевать ее, Феодосия Игоревна попыталась отшутиться, еще не веря в то, что ее тело может оказаться во власти нелюбимого ею мужчины.

– Сват, твои ухаживания сегодня уж слишком бесстыдны, – пятясь к стене, молвила княгиня, пытаясь уклониться от дерзких рук Изяслава Владимировича. При этом она старалась улыбаться, хотя ей очень хотелось вцепиться наглому похабнику в бороду. – Полегче, медведь, ты порвешь мое платье! Осторожнее, мне же больно!

– Хорошо, краса моя, раздевайся сама, – сказал Изяслав Владимирович, усевшись на стул и начав стаскивать с себя сапоги.

Князь с шумным пыхтением избавился от одежд, снял с головы диадему. Увидев, что Феодосия Игоревна стоит у стены, не собираясь раздеваться, Изяслав Владимирович двинулся к ней, голый и потный. Его большое мускулистое тело с волосатой грудью было покрыто рубцами от давних ран, словно иссеченное плеткой. Но не на шрамы с немым ужасом в глазах взирала Феодосия Игоревна, вжимаясь спиной в бревенчатую стену. Взор ее был прикован к огромному детородному жезлу Изяслава Владимировича, который торчал колом из его волосатой промежности.

– Не бойся, красавица, моя дубина войдет промеж твоих белых ляжек, как по маслу! – усмехнулся Изяслав Владимирович, схватив Феодосию Игоревну за волосы и грубо потащив ее к кровати. – Не упирайся, сучка блудливая! Грешила с Анфимом Святославичем, согрешишь и со мной, ничего с тобой не сделается. Ах, ты царапаться, тварь! Я тебя живо отучу норов показывать, стерва!

На голову Феодосии Игоревны обрушились тяжелые оплеухи, от которых у нее потемнело в глазах и зазвенело в ушах. Княгиня враз ощутила себя жалкой и беспомощной перед свирепым натиском Изяслава Владимировича, перед его звериной силой. Швырнув Феодосию Игоревну на постель, Изяслав Владимирович начал с треском разрывать на ней одежды.

При этом он злобно приговаривал, ощерив неровные желтоватые зубы с заметной щербиной в верхнем ряду:

– Это тебе, паскудница, воздаяние за твою гордыню. Это тебе расплата за то, что сынок твой волчонком всегда на меня глядит! Дочь твоя постоянно ругает меня и не стесняется, придется тебе телом расплатиться, Федосьюшка, за дерзкий язык Звениславы! Ну, не брыкайся, кобылка! Сейчас я тебя объезжу, будешь у меня смирная и покорная. Раздвинь-ка ноги пошире, красавица. Ну!

Феодосия Игоревна ощутила на себе тяжесть потного мужского тела, почувствовав с внутренним содроганием, как в ее лоно с силой втиснулся огромный член Изяслава Владимировича, причинив ей боль. Феодосия Игоревна невольно вскрикнула, из ее глаз брызнули слезы. Она сделала последнюю отчаянную попытку вырваться, вцепившись зубами в руку князя. В следующий миг на Феодосию Игоревну посыпались пощечины, разбившие в кровь ей губу и нос.

– Ты здесь в полной моей власти, сука брыкастая! – рычал Изяслав Владимирович, насилуя Феодосию Игоревну. – Не таких строптивиц сгибать доводилось, так что смирись и терпи, гордячка. Твое счастье, что люба ты мне, Федосьюшка, а то отдал бы тебя на потеху своим гридням – и вся недолга.

Закрыв глаза и захлебываясь слезами, Феодосия Игоревна больше не смела вырываться, боясь, что это приведет Изяслава Владимировича в дикую ярость и тогда он попросту искалечит ее, не рассчитав силу своих рук. По слухам, от тяжких побоев скончалась первая жена Изяслава Владимировича, которую он сильно любил, но еще сильнее ревновал по любому поводу.

Утолив свою похоть, Изяслав Владимирович с грубоватым благодушием похлопал широкой ладонью Феодосию Игоревну по белым пышным ягодицам, сказав, что ему необходимо удалиться ради насущных дел, но он непременно навестит ее еще раз.

Опустошенная и раздавленная Феодосия Игоревна лежала на кровати, свернувшись калачиком. Ей совсем не хотелось жить. Ее переполняла ненависть к своему насильнику и отвращение к себе самой.

Изяслав Владимирович быстро оделся и ушел.

Спустя всего несколько минут в ложницу проскользнула княгиня Евдокия. Пламя светильника заливало опочивальню неярким мерцающим светом. Тьма, скопившаяся в углах, массивные потолочные балки и бревенчатые стены, потемневшие от времени, все это придавало помещению довольно мрачноватый вид. Неслышно ступая, Евдокия приблизилась к кровати, оглядев опрокинутые стулья, обрывки женских одежд на полу. При одном взгляде на обнаженную Феодосию Игоревну с разбитым в кровь лицом и синяками на теле с уст Евдокии сорвалось гневное проклятие в адрес Изяслава Владимировича.

Присутствие Евдокии заставило Феодосию Игоревну подняться со смятой постели. Трясущимися руками она натянула на себя длинную льняную сорочицу. Прибежавшая служанка усадила княгиню на скамью и занялась ее растрепанными, едва просохшими после бани волосами.

– Не горюй сильно, подруга, – участливо сказала Евдокия, мягко коснувшись руки Феодосии Игоревны. – Изяслав-мерзавец и ко мне в спальню врывался не единожды. Я тоже хлебнула позора из той же чаши. Такая уж наша доля женская.

– А твой муж что же? Как он терпит такое?! – возмутилась Феодосия Игоревна, встретившись глазами с Евдокией.

– Муж мой трепещет перед Изяславом Владимировичем. Он готов сапоги ему лизать, лишь бы милости его не лишиться! – с кривой усмешкой произнесла Евдокия. – Мой муж обличьем – князь, а душою – холоп! Он вечно в подручных ходит то у Михаила Всеволодовича, то у Изяслава Владимировича.

Феодосия Игоревна с сочувствием и пониманием покивала головой, сжав своими пальцами руку княгини Евдокии.

Глава девятая

Матвей Цыба

Видя, что Изяслав Владимирович медлит с выступлением на помощь козельчанам, находя все новые отговорки, Феодосия Игоревна встретилась с Матвеем Цыбой, который пребывал тут же в хоромах брянского князя.

– Участь моя незавидная, боярин, – откровенно призналась Феодосия Игоревна. – Изяслав Владимирович пользуется мною, как наложницей. Уехать из Брянска я не могу, ибо нахожусь в полной его воле. Козельчане ждут подмоги, поэтому тебе надлежит поскорее добраться до Чернигова, друже. При встрече с Андреем Всеволодовичем постарайся любыми способами сподвигнуть его и бояр черниговских на поход против татар.

– Ты же знаешь, государыня, что князь Андрей без ведома своего старшего брата шагу ступить не смеет, – заметил Матвей Цыба. – Воитель из него никудышный да и правитель тоже. Куда ему супротив Батыя идти!

– Значит, поезжай в Киев, боярин, – решительно промолвила Феодосия Игоревна. – Потолкуй с Михаилом Всеволодовичем, скажи ему, что в стороне он не отсидится и напасти татарской не минует. Батыга все едино придет к нему в Киев ни в этом году, так в следующем.

– Ладно, княгиня, сделаю, как велишь, – промолвил Матвей Цыба с унылыми нотками в голосе. – Сегодня же отправлюсь в путь.

– Не медли, боярин! – воскликнула Феодосия Игоревна. – Сей же час собирайся в дорогу! Время не ждет. Татары наверняка уже под Козельском стоят.

– Уразумел, матушка! – Матвей Цыба поднялся со стула. – Немедля велю конюху лошадей запрягать в сани.

– С Богом, друже! – Княгиня порывисто шагнула к боярину Матвею и обняла его на прощанье. – Я стану молиться за тебя!

Трусоватый и алчный Матвей Цыба втайне помышлял только о том, как бы поскорее отделаться от Феодосии Игоревны и сбежать в Дедославль с ларцом золота, полученным им от козельских бояр для подкупа князей. Делиться этим золотом Матвей Цыба ни с кем не хотел, полагая, что спасения от Батыевой орды все равно никакой нет. Уж если татары смогли так быстро разбить суздальских Мономашичей, сильнейших князей на Руси, то черниговским Ольговичам явно не хватит сил, чтобы победить орду Батыя.

«Плетью обуха не перешибешь! – молвил Матвей Цыба двум своим гридням, которые сопровождали его в этой посольской поездке. – Пущай Феодосия Игоревна сама промышляет и о себе, и о Козельске. Не умела она внимать здравым советам в свое время, так пусть теперь расхлебывает! Снега вот-вот растают, не хватало мне в ростепель по разбитым дорогам до Киева тащиться. Я лучше двинусь к Дедославлю, к своей семье».

Гридни и конюх боярина Матвея были полностью с ним согласны. Все трое были алчны до мозга костей, как и их господин. Узнав от Матвея Цыбы, что тот готов отсыпать им золотишка из заветного ларца за верную службу, конюх и гридни единодушно высказались, что самое верное решение – это поскорее убраться в Дедославль. Мол, сей град стоит на отшибе среди лесов, мунгалы в эту глухомань вряд ли сунутся.

Выехав из Брянска, Матвей Цыба и его люди повернули коней не на запад, к Днепру, а на восток, к верховьям Оки.

Эти края были хорошо известны Матвею Цыбе, ибо здесь проходили торговые пути, с незапамятных времен связывавшие Окский речной путь с Десной и Сеймом. Отец Матвея Цыбы вел неплохую торговлю с иноземными купцами не только в Козельске, но и на речных переволоках. В свои торговые поездки он часто брал и своего сына, по складу характера не годившегося в дружинники.

Трясясь в седле, Матвей Цыба радовался в душе тому, что всеобщая беда вдруг обратилась для него великим благом. Он стал сказочно богат и к тому же выбрал укромное место, где можно было переждать татарское нашествие. До Дедославля Матвей Цыба решил добираться укромными путями, дабы исключить любые ненужные встречи и расспросы. Знакомых у него было очень много по городам и весям, поскольку всякая торговля располагает людей к общению и заключению различных сделок. По этой причине Матвей Цыба объехал стороной городок Карачев и несколько сел, лежащих поблизости от него. В Карачев частенько наведывались торговцы из Козельска, иные даже проводили там всю зиму. Случайно столкнуться с кем-нибудь из этих людей Матвею Цыбе совсем не хотелось.

Когда стемнело, гридни стали упрашивать Матвея Цыбу завернуть в какую-нибудь деревушку, чтобы заночевать там. Но осторожный Матвей Цыба не решился на это. По его мнению, они еще недалеко отъехали от Брянска и Карачева, поэтому запросто могли встретить знакомое лицо в самый неподходящий момент. Ночь боярин Матвей и его люди провели в лесу у костра.

На рассвете они продолжили свой путь на восток, по-прежнему избегая городов и селений.

Когда до Оки было уже рукой подать, один из боярских гридней заметил густой дым над лесистым косогором. Матвей Цыба выслал его вперед, чтобы узнать, что это полыхает за лесом. Гридень ускакал да и сгинул. Сколь ни ждал его Матвей Цыба, назад он не воротился. Одолеваемый недобрыми предчувствиями, боярин с оставшимися слугами решил объехать опасное место стороной. Внезапно из дальнего леса вынырнули всадники на лохматых приземистых лошадках, было их не меньше тридцати.

«Татары!» – крикнул гридень Самоха, вглядевшись в стремительно приближающихся наездников в мохнатых шапках с длинным узким верхом.

От этого испуганного вопля внутри у Матвея Цыбы словно что-то оборвалось. Ему захотелось упасть на снег и разрыдаться от жгучей обиды и бессилия. Гридень и конюх сразу же бросились наутек, нещадно погоняя коней. Причем конюх вскочил на коня своего господина, который спрыгнул с седла, чтобы размять ноги.

Матвей Цыба попытался было развернуть сани с поклажей, чтобы на них уйти от погони, но сани завязли в рыхлом подталом снегу. Усталые лошади хрипели и не могли сдвинуться с места.

Подъехавшие татары вели себя довольно дружелюбно, они что-то тараторили на своем гортанном языке, обращаясь к Матвею Цыбе и шаря в санях. Отыскав в поклаже ларец с золотом, татары развеселились. Они выпрягли из саней лошадей, велев Матвею Цыбе взобраться на одну из них верхом.

Когда татары двинулись в обратный путь к лесу, то их догнали семеро степняков, которые умчались вдогонку за конюхом и гриднем Самохой. У Матвея Цыбы душа ушла в пятки, когда он увидел две мертвые головы, насаженные на острия копий. Голова Самохи была залита кровью, а на неживом лице конюха застыла гримаса боли.

«Прощай, золотишко! – подумал Матвей Цыба. – Прощай, моя бедовая головушка!»

* * *

Столь резкий поворот в судьбе подействовал на трусоватого Матвея Цыбу угнетающе, угодив в плен к татарам, он мысленно то и дело прощался с жизнью. Его постоянно терзала мысль о том, как татары станут его убивать, отрубят голову или заколют копьем. Ему вдруг вспомнилось, как однажды на охоте он заколол рогатиной кабана, сначала ударил не очень удачно, поэтому пришлось вторым ударом добивать зверя. «Ну вот, теперь я угодил в беду, как тот кабан!» – подавленно размышлял Матвей Цыба.

Проехав вместе с татарами через заснеженное, покрытое хрустящим настом, поле, потом миновав поросший лесом холм, Матвей Цыба увидел на широкой луговине татарский стан, рядом с которым дымились развалины какой-то деревни. Сизо-черный дым от огромного пожарища расползался в голубых небесах над деревьями гигантским зловещим шлейфом.

Никогда в жизни Матвею Цыбе еще не доводилось видеть в одном месте так много узкоглазых людей. Причем среди татар были не только черноволосые, но и рыжие, и темно-каштановые, и желтоволосые… Татарские юрты были поставлены в круг, в центре которого возвышался большой белый шатер с красным верхом. Второй круг вокруг юрт образовывали татарские повозки, на самых больших из них тоже были установлены небольшие войлочные шатры.

В татарском становище было довольно много узкоглазых женщин, молодых и старых, но еще больше здесь было русских невольников, мужчин и женщин. Все пленники сильно страдали от холода, поскольку были одеты в какие-то жалкие лохмотья. С Матвея Цыбы татары тоже живо сняли всю одежду и сапоги, едва он очутился у них в стане и слез с лошади. Какой-то кривоногий татарин в овчинной шубе, с саблей на поясе на ломаном русском объяснил Матвею Цыбе, что отныне он является рабом татарского военачальника, конники которого и захватили его в плен.

Внимая татарину, Матвей Цыба тупо кивал головой, ежась на прохладном ветру и зябко переступая босыми ногами на утоптанном липком снегу. Из одежды на боярине остались лишь исподние порты и льняная исподняя рубаха. Кто-то из татар швырнул Матвею Цыбе грубую рваную накидку и старые кожаные башмаки. Боярин торопливо обулся и набросил дырявый плащ себе на плечи. Но и от этого теплее ему не стало.

Кривоногий толмач подвел Матвея Цыбу к юрте его хозяина, вызвав свистом из юрты двух молодых узкоглазых женщин в длинных теплых халатах и странных головных уборах. Толмач втолковал Матвею Цыбе, что это жены его хозяина, которым он должен во всем подчиняться. За непослушание рабов бьют, толмач показал боярину плеть, а за попытку побега раба ждет мучительная смерть. Толмач резким движением провел ребром ладони по шее боярина.

Татарки спросили у толмача, как зовут их нового раба.

Толмач спросил об этом же у Матвея Цыбы, а затем ответил женщинам. Имя боярина показалось татаркам слишком сложным для произношения, зато его прозвище им сразу понравилось. Переиначив прозвище на свой лад, татарки решили, что будут звать пленника Цэбэ.

«Ну вот, нехристи и новое имя мне измыслили», – с каким-то тупым равнодушием подумал Матвей Цыба.

Жить и питаться Матвею Цыбе предстояло в другой юрте, которая стояла позади юрты его хозяина. Татарки сразу же отвели его туда.

Протиснувшись внутрь полутемного войлочного жилища через низкий дверной проем, завешанный пологом из собачьих шкур, Матвей Цыба обнаружил там еще несколько русских рабов. Войдя в полумрак с дневного света, Матвей Цыба различил в юрте лишь людские фигуры, не разобрав их лиц.

Вдруг, раздался удивленный женский возглас:

– Матюша, ты ли это? Как ты здесь очутился?

Услышав голос жены, Матвей Цыба вздрогнул и пришел в сильнейшее волнение.

– Фаина?! Ты почто здесь? – забормотал он, ощутив на своих плечах пальцы супруги. Та ощупывала его, словно не веря, что это ее суженый. – Ты же должна быть вместе с детьми в Дедославле!

– Мы и отправились в Дедославль, как ты нам велел, – ответила Фаина, потянув мужа за собой к лежанке у войлочной стенки. – Но по пути туда мы наткнулись на татар и угодили в неволю.

– Так наши дети тоже в татарском стане?! – с горечью воскликнул Матвей Цыба, опустившись на жесткую постель. – Господи, за что мне такое наказание! За что?!

Обхватив голову руками, Матвей Цыба со стоном закачался из стороны в сторону.

– Детки наши другому татарину во владение достались, юрта его стоит недалече от нашей. Я их часто вижу. – Фаина всхлипнула, присев рядом с мужем. – Ладу нашу хозяин ее пользует в постели почти каждую ночь, а ведь ей всего-то четырнадцать лет. Голубка наша жалуется мне, что измучил ее своими домогательствами хозяин-боров, при каждой встрече жалуется. Тяжко и противно ей, голубушке, делить ложе с нехристем! Сыночка нашего за нерасторопность в работе постоянно плетью хлещут, живого места на нем нету. Я, как увижу его, так и плачу. Вот горе-то горькое! – Фаина разрыдалась, прижавшись к мужу.

– Неволя есть неволя, – мрачно обронил Матвей Цыба, погладив жену по растрепанным волосам.

Когда глаза Матвея Цыбы привыкли к полумраку, то он с изумлением узнал среди прочих невольников смерда Оверьяна и его пышнотелую дочь Бажену. Те тоже узнали боярина и подсели к нему, чтобы перекинуться парой слов. Выяснилось, что на их сельцо четыре дня тому назад вышел татарский дозорный отряд. Татары пленили всех жителей села и увели за собой, забрав также всех коров и лошадей.

Матвей Цыба, внутренне волнуясь, поведал жене, что свел знакомство с Оверьяном и его дочерью, когда ночевал у них в избе по пути в Брянск.

– Славным угощением попотчевал меня тогда Оверьян, – добавил Матвей Цыба.

– Да уж, – усмехнулся Оверьян, незаметно ткнув боярина в бок, – щедрый стол накрыл я для тебя в ту ночь и вельми мягкое ложе тебе постелил…

– Я ведь щедро расплатился с тобой, друже, – поспешно сказал Матвей Цыба. – Разве нет?

– Конечно, боярин, – промолвил Оверьян. – Все было честь по чести. О чем говорить! Серебро твое я надежно спрятал, нехристи его не нашли. Отложил я эти деньги на приданое моей Бажене. – Оверьян притиснулся поближе к Матвею Цыбе и прошептал ему на ухо: – Не хочу в неволе у татар спину гнуть, подумываю удрать от нехристей в лес вместе с Баженой. Могу и тебя с собой взять, боярин.

– Я в долгу не останусь! – тихо произнес Матвей Цыба, глядя в глаза Оверьяну. – Но… мне бы еще жену и деток из неволи вызволить.

– Это как получится, боярин, – вздохнул Оверьян. – Моя женушка тоже в неволе мыкается, где-то неподалеку, но я ее почему-то нигде не вижу, хотя с другими пленными русичами сталкиваюсь постоянно. Коль подвернется случай для бегства, придется мне спасаться самому и дочь спасать, а с женой своей придется распрощаться навсегда. Тут уж выбирать не приходится. Вот и ты, боярин, мысленно рассуди, кого ты сможешь с собой в побег взять, супругу иль детей. Супруга-то по счастью рядом с тобой в неволе оказалась, а с детками ты разлучен. Опять же смекай, боярин, попытка у нас будет одна-единственная, ежели не сумеем убежать, то мунгалы нас не пощадят.

Матвей Цыба угрюмо покивал головой, сознавая жестокую правоту Оверьяна. Ему предстояло сделать тяжкий выбор: попытаться вырваться из неволи вместе с женой и бросить на произвол судьбы детей. От этих мучительных размышлений у Матвея Цыбы даже сердце разболелось.

Фаина без колебаний заявила мужу, что без детей она в побег не пойдет. «Пусть сгину в неволе татарской, но деток своих не брошу! – сказала отважная женщина. – А ты, голубь мой, спасайся, коль случай подвернется! Ты еще не старый, сможешь новую семью завести».

Часть вторая

Глава первая

Осада

Роман Старый и брат его Анфим Святославич не участвовали в битве на Калке, поэтому до сей поры татар они не видывали. Орда, подвалившая ко Вщижу, была огромна: тысячи конников и сотни громоздких повозок на больших деревянных колесах без спиц заполнили заснеженное поле на берегу Десны, где несколько дней тому назад стояли станом полки князей Ольговичей. Татары составили свои возы в гигантский круг, в середине которого один за другим быстро выросли войлочные шатры с круглым верхом. Рядом со становищем татары соорудили из жердей загоны для овец, коров и верблюдов.

Татарская орда подошла ко Вщижу с северной стороны, двигаясь по правобережью Десны. Был полдень, когда над городом тревожно загудели боевые трубы, ворота немедленно были закрыты, а на крепостные стены и башни поднялись вооруженные ратники в кольчугах и шлемах.

Татары продвигались на юг довольно медленно из-за своих обозов и стад, поэтому жители окрестных сел загодя успели укрыться за валами и стенами Вщижа. Город был забит людьми, которые стекались сюда большими и малыми группами в течение последних двух дней. Слух о несметном множестве татар катился как снежный ком, от села к селу, обрастая небылицами и кривотолками. Многие смерды с женами и детьми предпочли податься в Брянск и в окружавшие его дремучие леса. Кто-то из смердов ушел на запад в Ормину и Стародуб в надежде, что в те края татары не сунутся.

Вщиж гудел как растревоженный улей. Горожане и сбежавшиеся сюда смерды толпами валили на крепостную стену, окружавшую посад, чтобы своими глазами узреть злобных мунгалов, разоривших дотла Залесскую Русь, опустошивших неприступную Рязань и славный град Владимир.

На мощную угловую башню поднялись Роман Старый и Анфим Святославич со своими воеводами. Разглядывая в узкие бойницы татарское становище, до которого было всего полверсты, князья-братья и их военачальники обменивались тревожными репликами.

– Ну, други мои, что делать станем, коль нехристи сразу со всех сторон на приступ пойдут? – промолвил Роман Старый, вглядываясь зоркими глазами в татарский стан. – Мунгалов, похоже, никак не меньше двадцати тыщ, а у нас всего-то шесть сотен воинов. Не сможем мы одновременно все стены оборонять.

– Смердов вооружим, княже, – сказал воевода Богуслав с широкой, как лопата, бородой. – Из одних смердов сможем цельный пеший полк собрать!

– Призовем в рать отроков и девиц, тех что покрепче, – вставил боярин Таислав. – Для обороны стен и они вполне сгодятся, княже. Я даже своей старшей дочери готов меч в руки дать. Она у меня стойкая!

Роман Старый обернулся к боярину Таиславу и похлопал его по плечу, тронутый его воинственным порывом.

– А я думаю, не станут нехристи штурмовать Вщиж со стороны Десны, ибо лед на реке уже слабый, не выдержит он рать татарскую, – заметил Анфим Святославич. – И со стороны оврага, полагаю, нехристи на приступ не полезут. Там же обрыв высокий, никак не подступиться.

– Тебя послушать, так мунгалы вовсе воевать с нами не станут, – усмехнулся Роман Старый, взглянув на брата. – Постоят, подымят кострами под нашими стенами и уйдут своей дорогой дальше на юг.

– А что, брат, может и такое случиться, – пожал плечами Анфим. – Нехристи ведь тоже не железные. Они же с боями рязанские и суздальские земли прошли насквозь в стужу и снегопад, чай, немало их полегло на этом пути. Коль не пошли мунгалы на Новгород, стало быть, иссякла ихняя сила, ослаб дух боевой.

– Поживем – увидим, брат, – обронил Роман Старый, переходя от одной бойницы к другой. – Во всяком случае, Изяславль, Пацынь и Мосальск татары взяли приступом. Так беженцы говорят. А эти города были укреплены не хуже Вщижа.

– Ну, уж Пацынь-то по неприступности со Вщижем не сравнится! – возразил старшему брату Анфим Святославич. – Там и валы пониже и стены не ахти какие! Ты же сам хотел захватить этот городок и укрепить его как следует. Не забыл?

– Дело прошлое, брат, – проворчал Роман Старый. – К чему теперь вспоминать об этом. Слава Богу, что Изяслав Владимирович с братией нас с тобой из Вщижа не выгнали.

– Так нам с тобой надо татар благодарить за это, брат! – рассмеялся Анфим Святославич. – Союзники Михаила Всеволодовича убрались отсюда из страха перед татарами. Нет худа без добра!

Однако ни Роман Старый, ни его воеводы не разделяли веселья Анфима Святославича. Они понимали, что татарская орда – это враг пострашнее Михаила Всеволодовича и всех его союзников.

– Что ни говори, княже, но без подмоги дело наше дрянь! – сказал боярин Захарий Водяник, седой и узколицый. Ему было семьдесят лет. – Нужно слать гонца к Изяславу Владимировичу, и как можно скорее! Надо убедить князя Изяслава забыть на время обиды и сплотить всех Ольговичей против татар! Иначе нехристи сегодня разорят Вщиж, завтра Брянск и Трубчевск, а потом и до Путивля с Черниговом доберутся.

Обсуждая сказанное Захарием Водяником, оба князя и их бояре стали спускаться по деревянным ступеням в полутемное чрево огромной бревенчатой башни, разделенной внутри на четыре этажа.

Перед тем как отправиться на полуденную трапезу, Роман Старый велел своим воеводам, тиунам и сотникам призвать под боевые стяги всех смердов и горожан, способных держать оружие. Также Роман Старый повелел вооружить отроков и девиц, знатных и незнатных, для того чтобы использовать их для несения караулов на стенах и башнях в дневное время. Оружие и доспехи для вступающих в войско Роман Старый приказал выдавать из своих особых хранилищ.

Уже сидя за обеденным столом вместе с женой и детьми, Роман Старый продолжал обсуждать с братом Анфимом, кого из гридней отправить гонцом к Изяславу Владимировичу. Для этого дела был нужен человек ловкий, смелый и хорошо знающий местность. Анфим предлагал послать вестником своего стремянного Радко. Роман Старый возражал ему, говоря, что Радко слишком молод, и склонялся к тому, чтобы сделать гонцом своего опытного гридня Драговита.

Видя, что спор двух братьев становится все горячее, княгиня Людмила предложила им бросить жребий или отправить за подмогой Драговита вместе с Радко.

– Ладно, твое слово верное, голуба моя, – сказал Роман Старый, взглянув на супругу. – Отправлю Драговита в Чернигов, а Радко к Изяславу Владимировичу. Нам любая помощь не помешает.

Княгиня Евфросинья незаметно переглянулась с Людмилой Мечиславной, поблагодарив взглядом сестру за умелое вмешательство в спор между их мужьями. Две княжеские семьи всегда трапезничали вместе.

Едва за столом водворилась недолгая пауза, как раздался голос Олега, тринадцатилетнего сына Романа Старого:

– Тятя, можно и мне вступить в дружину. Я уже не маленький.

– Ешь и не встревай, когда взрослые разговаривают, – одернула сына Людмила Мечиславна. – Ишь, воин выискался! Рано тебе еще за оружие браться.

Олег опустил голову и насупился.

Роман Старый обратился к сыну с одобрительной улыбкой:

– Не хмурься, сынок. Время ныне такое, что нам всякий воин к месту, хоть хромой, хоть юный совсем. После трапезы беги к воеводе Богуславу, он зачислит тебя в пешую сотню, благо воинская справа у тебя уже имеется.

По повелению Романа Старого кузнецы-оружейники еще зимой изготовили для княжича Олега шлем и кольчугу, щит и металлические наручи на локти, а также меч, кинжал и лук со стрелами.

– Тятя, можно я прямо сейчас побегу к дядьке Богуславу, – радостно встрепенулся Олег, привстав со стула. – Я уже сыт.

– Дуй, соколик! – усмехнулся Роман Старый. – Да на теремных ступенях не расшибись в спешке-то.

Бросив самодовольный взгляд на семилетнего Ратибора, сына Анфима Святославича, Олег встал из-за стола и выбежал из трапезной. Его торопливые шаги быстро затерялись в дальних покоях терема.

– Зря ты позволил Олегу в рать вступить, – нахмурилась Людмила Мечиславна, с неудовольствием посмотрев на мужа. – Ну какой из него воин! Он же не управится ни с копьем, ни с мечом!

– Я сам в такие же годы впервые в поход отправился, – сказал на это Роман Старый, – трудненько было поначалу, не скрою, но со временем пришли ко мне и выносливость, и сноровка воинская, и умение в седле крепко сидеть. Не могу я сына своего в стороне оставлять, ежели даже боярские дочери в войско вступают.

Людмила Мечиславна не стала спорить с супругом, сознавая правоту его слов. К тому же она понимала, что Роман Старый намерен передать вщижский удел по наследству своему сыну, а значит, Олегу придется с мечом в руке отстаивать свою вотчину от посягательств дядей, двоюродных и троюродных братьев. Чтобы получить отцовскую закалку, юному Олегу уже пора постигать воинское мастерство.

* * *

День прошел без каких-либо попыток со стороны татар штурмовать Вщиж. Степняки шныряли вокруг города на своих низкорослых лошадях, шаря в поисках какой-нибудь поживы в брошенных домах Селища, так называлось ремесленное предместье Вщижа, раскинувшееся между оврагом и Благовещенской горкой. Городище, отделенное от Вщижа ручьем и оврагом, было когда-то изначальным поселением славян-радимичей, осевших здесь в незапамятные времена. В глубокой древности на Благовещенской горке было языческое капище, ныне там возвышалась деревянная Благовещенская церковь, от нее-то и получила название небольшая горка, отделенная от Вщижа оврагом, но являющаяся естественным продолжением возвышенного Вщижского мыса.

Хозяйничали татары и на левобережье Десны, поджигая дома в тамошних предместьях, которые назывались Городец и Белынец. Эти поселения не имели валов и стен, поэтому при любом вражеском вторжении их население укрывалось во Вщиже. Так было и на этот раз.

Тревога во Вщиже заметно усилилась, когда на другой день сюда со стороны Воробейны прихлынуло еще одно татарское войско. Татары разбили второе становище совсем рядом с Селищем, разбирая тамошние строения для возведения загонов для скота. Вщиж оказался в плотной осаде. Роман Старый и Анфим Святославич уповали лишь на то, что их гонцы смогли ночью проскочить мимо татарских дозоров и теперь мчатся один в Чернигов, другой – в Брянск.

Второй день тоже прошел без малейших намерений татар взять Вщиж приступом.

На третий день с утра к городским воротам, выходившим на юг, подъехали три татарских всадника. Они были без оружия и размахивали руками, делая знаки русской страже на городской стене, что прибыли для переговоров. Дозорные немедленно известили Романа Старого о татарских послах.

Роман Старый решил не впускать татар в город, но встретиться с ними за городской стеной. Он хотел было отправить на встречу с татарскими послами воеводу Богуслава, однако Анфим Святославич настоял на том, чтобы это дело было доверено ему. Роман Старый уступил брату, видя, как тому не терпится увидеть татар вблизи и послушать, что они скажут. Вместе с Анфимом Святославичем отправились двое дружинников, один из которых знал несколько степных наречий.

Один из татарских послов неплохо говорил по-русски, поэтому Анфим Святославич смог общаться с ним без помощи толмача. Вернувшись в город после переговоров с татарами, Анфим Святославич уединился в тереме с Романом Старым.

– Ну, что поведали тебе нехристи? – нетерпеливо спросил Роман Старый, плотно притворив дверь светлицы. – Почто ты не захотел пригласить сюда воевод?

Отойдя от двери, Роман Старый сел на стул напротив брата.

– Худо дело, брат, – мрачно промолвил Анфим Святославич, протянув Роману Старому кожаную торбу, с которой он пришел в терем.

Роман Старый заглянул в торбу и увидел в ней отрубленную голову своего дружинника Драговита.

– Это вручили мне татарские послы, – сказал Анфим Святославич. – Еще мунгалы сообщили мне условия татарских ханов, орда которых стоит под Вщижем.

– Что за условия, брат? – проговорил Роман Старый, осторожно опустив торбу на пол.

– Ханы Бури и Кадан готовы не разорять наш град и не убивать наших людей, – хмуро ответил Анфим Святославич, – но от нас требуется безусловная покорность. Милость татарских ханов мы получим лишь в том случае, если отдадим им все злато-серебро, половину своих лошадей, самые ценные меха, тысячу железных клинков и топоров, триста кольчуг и полсотни самых красивых девушек.

– Это все? – после краткой паузы поинтересовался Роман Старый.

– Нет. – По лицу Анфима Святославича было видно, что самое худшее он приберег напоследок. – Все эти дары надлежит доставить в татарский стан нам с тобой. При встрече же с татарскими ханами нам надлежит упасть ниц перед ними, ибо так велит их обычай. Тогда мы получим от нехристей мир и безопасность. Каково?

Анфим Святославич криво усмехнулся.

– Что сказали татары про Воробейну? – спросил Роман Старый.

– Воробейну нехристи спалили дотла, – промолвил Анфим Святославич. – Это сделали воины хана Кадана.

– Послы не сказали, где пребывает хан Батый?

– Батыева орда стоит где-то на реке Серене.

– Значит, Батый сюда вряд ли подойдет. – Роман Старый задумчиво коснулся пальцами своей бороды. – С конницей и обозами через леса и топи, которые вот-вот вскроются ото льда, Батыю не пройти. Лед на реках тоже уже ненадежный. Стало быть, Батыевой орде остается прямой путь проторенными лесными дорогами до Козельска и дальше на юг через Домагощь и Мценск.

– Устоит ли Козельск против Батыя? – Анфим Святославич с беспокойством взглянул на брата. – Князь тамошний еще отрок совсем. Напрасно, брат, ты отправил Гремиславу в Козельск.

– Думаешь, во Вщиже Гремислава была бы в большей безопасности? – проворчал Роман Старый с тяжелым вздохом. – Коль ворвутся мунгалы в наш град, то будет их по двадцать на каждого нашего ратника. Все костьми ляжем от мала до велика!

– Может, Радко сумеет добраться до Брянска живым и невредимым, – негромко заметил Анфим Святославич. – Он младень не промах!

– Что ты ответил на условия татар? – Роман Старый посмотрел в глаза брату.

– Я сказал послам, что князь здешний подумает над их словами и завтра даст свой ответ, – проговорил Анфим Святославич. – Нам ведь и впрямь есть над чем подумать, брат.

Собрав своих ближних бояр, Роман Старый кратко изложил им все, что узнал от брата, не утаив и того, что одного из княжеских гонцов татары убили.

– Порешили мы с братом потянуть время в переговорах с нехристями в надежде, что Радко-удалец домчится-таки до Брянска, – сказал в заключение Роман Старый. – Опять же весенняя распутица на носу, от тепла вскроются ото льда реки и ручьи, начнется половодье. Это нам тоже на руку, ибо рвы городские талой водой наполнятся. Коль подойдут к нам на подмогу полки князей Ольговичей, тогда и наша рать выйдет против мунгалов в чистое поле. А ежели не будет нам помощи… – Роман Старый помолчал и сурово продолжил: – Придется, други мои, самим оборону держать на сколько сил хватит. Предки наши в гробу перевернутся, коль мы склоним голову перед татарами!

Воеводы единодушно согласились с Романом Старым, никто из них не желал принимать мир от татарских ханов на столь унизительных условиях. Эти люди, видевшие в своей жизни немало опасностей и крови, предпочитали умереть с честью, чем униженно просить о милости каких-то неведомых мунгалов.

На следующий день спозаранку татарские послы опять появились перед Южными воротами Вщижа. К ним на этот раз выехал боярин Таислав, который сказал, что местный князь согласен выплатить дань татарским ханам, но чтобы собрать ее, ему потребуется еще два дня. «Зато полсотни красивых девушек вы можете выбрать сами прямо сейчас, – угодливо добавил Таислав. – Отведете наших красавиц в свои становища, порадуете своих ханов. Девицы у нас на загляденье!»

Узкоглазые послы заулыбались и затараторили о чем-то на своем языке, совещаясь между собой. Наконец, старший из них, владеющий русским языком, согласился с предложением Таислава. Перед тем, как ввести татар в город, Таислав велел своим гридням завязать им глаза. При этом он пояснил старшему послу, мол, таково повеление их князя.

Послы не сопротивлялись и въехали в город с завязанными глазами.

Во время следования троих конных татар по узким улицам Вщижа их разглядывали многие сотни глаз. Мужчины, женщины и дети стояли у заборов и стен домов, выглядывали из ворот и переулков, мимо которых неторопливо проезжали татарские послы в теплых шубах и меховых шапках с высоким верхом. Кое-где народу было так много, что боярину Таиславу и его гридням приходилось своими конями и грозными окриками сдерживать напор толпы.

Послов проводили до княжеского подворья и, не развязывая им глаз, бесцеремонно затолкали в холодный подвал.

– Покуда ханские послы у нас в руках, мунгалы вряд ли пойдут на приступ, – посмеивался Роман Старый. – А нам того и надо!

Участвуя в прошлом во многих княжеских междоусобицах, Роман Старый научился не только мужественно встречать опасность лицом к лицу, но при случае использовать обман и изворотливость себе во благо. Если в распрях с соседними князьями Роман Старый мог нарушить уговор лишь изредка, то воюя с половцами, берендеями и торками, он никогда не соблюдал заключенные с ними договора, поскольку считал всех степняков гнусными исчадиями ада. Такого же мнения Роман Старый был и о татарах. Ему внушала серьезные опасения военная мощь татарской орды, но тем не менее он относился к татарам с глубоким презрением, как к грязным язычникам.

Глава вторая

Нити родства

В это утро две юные княжны поднялись на бревенчатую стену детинца, чтобы подышать теплым весенним воздухом и заодно посекретничать друг с дружкой, не опасаясь посторонних ушей. Покуда девушки поднимались на самый верх стены по деревянным широким ступеням, Звенислава все время была впереди, а Гремислава шла за ней следом, стараясь не отставать. Оказавшись на верхнем забороле, укрытом сверху двускатной тесовой кровлей, Гремислава обогнала Звениславу и со смехом побежала по дощатому настилу, топая сапожками. Весельем подруги мигом заразилась и Звенислава. Она припустила во весь дух вдогонку за Гремиславой, хохоча и пытаясь на бегу ухватить ее за развевающуюся сзади косу. Наконец, Звениславе удалось поймать подругу, схватив ее за полу длинной теплой накидки, подбитой заячьим мехом. Гремислава с визгом попыталась вырваться из цепких рук Звениславы, но ей это не удалось.

Захлебываясь безудержным смехом, подружки бессильно привалились к бревенчатой прочной стенке, прорезанной длинными узкими бойницами.

Прильнув к одной из бойниц, Гремислава восхищенно выдохнула:

– Ах, как красиво! Дух захватывает!

Бревенчатый детинец Козельска стоял на высокой горе с отвесными склонами, эта гора господствовала над протекавшей у ее подножия рекой Жиздрой и обширной низиной, окаймленной холмами, покрытыми хвойным лесом. Лед на реке уже ломался, широкое речное русло было забито большими и маленькими ледяными обломками, которые медленно плыли вниз по течению, то сбиваясь в торосы, то образуя трещины и полыньи, сверкавшие на солнце чистым голубым блеском водной глади.

– Красиво, – согласилась Звенислава, уже много раз бывавшая здесь. – Я частенько прихожу сюда полюбоваться рекой и дальними далями.

– Как называется ваша река? – спросила Гремислава.

– Жиздра, – ответила Звенислава.

– Чудное название, – улыбнулась Гремислава, взглянув на подругу.

– Хочешь, расскажу, почему наша река так называется, – сказала Звенислава.

– Расскажи, – промолвила Гремислава.

Две княжны стояли у бойницы плечом к плечу, их головы в круглых парчовых шапочках с меховой опушкой чуть склонились одна к другой. Гремислава была одета в длинное довольно широкое платье из шерстяной бежевой ткани с накладными узорами голубого цвета по низу подола и на рукавах. Поверх платья ее плечи и стан были укрыты длинным плащом, скрепленным завязками у шеи. Платье и плащ достигали щиколоток Гремиславы, так что из-под их нижнего края виднелись ее желтые сафьяновые сапожки.

Звенислава вышла из дому в теплой свитке почти до пят из шерстяной ворсистой ткани с узорами в виде горизонтальных полос. Это одеяние надевалось через голову, как рубаха. Рукава у женской свитки были очень длинные, намного длиннее рук, поэтому в теплую погоду руки можно было вынуть из рукавов через особые отверстия на уровне подмышек. Звенислава так и сделала в это солнечное весеннее утро. Длинные рукава, свисавшие у нее с плеч по бокам, нисколько ей не мешали. Свитка также надевалась поверх платья.

– В давние-давние времена, еще до возникновения Козельска, на обоих берегах нашей реки жили два лодочника, – повела свой рассказ Звенислава. – Изо дня в день они перевозили через реку людей. Утром один лодочник кричал другому со своего берега: «Жив?» Другой отвечал: «Здрав!» Это часто слышали жившие в окрестностях люди, которые и дали название реке, производное от этой переклички: Жиздра.

– Занятная легенда, – заметила Гремислава, когда ее подруга умолкла. Она взглянула на Звениславу серьезными глазами: – Ты хотела сказать мне что-то важное. Говори же. Нас никто здесь не услышит.

Звенислава глубоко вздохнула, словно собираясь с духом.

– Я услышала краем уха, что ты неспроста приехала в Козельск, но поглядеть на моего брата, с которым тебя собираются обручить, – промолвила Звенислава, мягко взяв Гремиславу за руку и тем самым выражая той свою искреннюю симпатию. – У меня очень славный братец, и я была бы рада, если бы ты сочеталась с ним браком. Признайся, по сердцу ли тебе Василий?

Звенислава заглянула в глаза Гремиславе, но та отвела взгляд.

– Я еще мало знаю Василия, – с оттенком смущения пробормотала Гремислава, – хотя внешне он вельми хорош. На этом браке настаивает моя мать, которая дружна с твоей матерью. Мою мать не смущает, что Василий моложе меня на год и то, что он доводится мне троюродным дядей. Мой прадед и ваш дед были родными братьями.

– Да, я знаю, – негромко обронила Звенислава. – Разве в этом есть препона? Священники не воспрещают браки между родственниками в третьем и четвертом колене. Бывает даже, они венчают дядей с двоюродными племянницами.

– Мне кажется, я безразлична Василию, – помолчав, сказала Гремислава. – Он больше уделяет внимания Радославе, а не мне. Впрочем, Радославу внешностью Бог не обидел.

– По-моему, ты красивее Радославы, – уверенно заявила Звенислава. – В беседах с Василием ты нагоняешь на себя слишком неприступный вид, милая моя. Улыбаешься редко, глядишь на него строго, вот братец мой и сторонится тебя. Радослава же тебе совсем не соперница. Она же нам с Василием доводится двоюродной сестрой. Ее отец Юрий Игоревич был родным братом нашей матери. – Звенислава понизила голос и добавила со скорбными нотками: – Почти вся родня Радославы была истреблена мунгалами в Рязани в прошлом году, в декабре. Радославу мунгалы пленили в Переяславце, надругались над ней, так что бедняжка затяжелела от какого-то нехристя. По этой причине трубчевский князь Святослав Мытарь отказался связать Радославу узами брака со своим сыном вопреки уговору.

Гремислава по своей привычке нервно кусала губу, внимая Звениславе с жадным любопытством. Она уже слышала о бесчинствах татар в захваченных русских городах и селах, эти слухи докатывались до Вщижа издалека вместе с беженцами из рязанских и суздальских земель. Но Гремислава не могла и представить, что встретится в Козельске с рязанской княжной, пережившей страшные унижения в неволе у татар и сумевшей вырваться на волю.

– Радослава делилась с тобой и с Василием тем, что она видела в плену у нехристей? – Гремислава схватила Звениславу за руку. – Про мунгалов она вам что-нибудь рассказывала? Какие они?

– Нет, ничего не рассказывала, ни полслова! – Звенислава отрицательно помотала головой. – Вот матушке нашей Радослава поведала многое, оставаясь с ней наедине. Матушка запретила нам с Василием расспрашивать Радославу про плен и про татар. Она сказала, что нам лучше ничего не знать об этом.

– А ты ведаешь, что мунгалы, по слухам, сюда идут! – Гремислава сделала большие глаза, и в голосе ее послышался страх. Ее пальцы сильнее стиснули руку Звениславы. – Говорят, нехристей многие тыщи! Я когда из Вщижа уезжала, там все к осаде готовились. В Козельск приехала, здесь то же самое началось.

– Не робей, подруга. – Звенислава ободряюще улыбнулась Гремиславе. – Козельск еще ни один враг приступом не брал. Гляди, на какой круче наш град стоит!

– Вщиж тоже возведен на круче над рекой Десной и его прежде враги ни разу не брали, – вздохнула Гремислава, – однако на сердце у меня как-то тревожно.

– Стало быть, Вщиж стоит на берегу Десны, – проговорила Звенислава, желая отвлечь подругу от печальных мыслей. – А вот скажи мне, почему ваша река так называется?

Две княжны, держась за руки, неторопливо двинулись дальше по стене.

– Река Десна названа так, поскольку она впадает в Днепр с левой стороны, ведь десницей наши далекие предки называли левую руку, – сказала Гремислава. – Напротив Десны в Днепр впадает другая река – Шуйца. Так наши пращуры называли правую руку.

* * *

Боярин Никифор Юшман удивился раннему визиту протодиакона Фалалея, который являлся духовником княжича Василия. Просьба, с какой протодиакон Фалалей обратился к боярину Никифору, смутила того и озадачила.

– К тебе обращаюсь, боярин, ибо знаю, сколь власти у тебя и с каким глубоким уважением относится к тебе княжич Василий, – молвил Фалалей, отказавшись сесть на стул, предложенный ему Никифором Юшманом. – Досадно и горестно мне взирать на то, как греховодник Гудимир толкает нашего княжича в яму греха и разврата! Ведь это происками Гудимира наша матушка-княгиня свела Василия с развратной челядинкой Купавой. Вот уже три дня, как уехала из Козельска Феодосия Игоревна, и за это время Василий ни разу не занимался ни греческим языком, ни латынью. А ведь я пообещал Феодосии Игоревне передать Василию все знания, полученные мною в Киево-Печерском монастыре. Ныне у Василия на уме лобзания и объятия с Купавой. Мне ведомо, что Василий все ночи проводит с этой греховодницей! У них и днем доходит до греха, ибо в отсутствие Феодосии Игоревны Василий чувствует себя полным хозяином в тереме.

– Так и должно быть, отче, – сказал Никифор Юшман. – Василий же князь как-никак! Мне вот говорят, что Василий каждый день упражняется с Гудимиром во владении мечом и топором. Значит, не токмо Купава на уме у нашего княжича.

– Пойми, боярин, – настаивал священник, – заниматься науками – это как плыть в лодке по реке. Ежели не будешь работать веслами, то вперед не продвинешься, но поплывешь по течению, как бревно. Знания нужно постигать каждый день. Растолкуй же это Василию, боярин.

– Хорошо, я поговорю с Василием об этом, – промолвил Никифор Юшман. – Сегодня же поговорю. Токмо не обессудь, отче, коль не прислушается ко мне Василий, силком я его в твою келью не потащу.

– Помимо беседы с Василием, боярин, ты сделай доброе дело – избавь княжича от похотливой Купавы. – Долговязый протодиакон чуть сощурил свои темные холодные глаза с выражением хитрого коварства на бородатом лице. – Подговори княжеского огнищанина, пусть он ушлет Купаву в загородное княжеское сельцо да задаст ей там работы побольше. Пусть Купава спину гнет от зари до зари, тогда из нее вся похоть выветрится.

– Ладно, святой отец, – усмехнулся Никифор Юшман, – постараюсь избавить Василия от Купавы с помощью огнищанина. Но опять же за успех не ручаюсь. Ведь Купава сама с норовом, она может удрать с загородного подворья, что для нее десяток верст! Она же крепка телом и ногами!

– Значит, пусть огнищанин Купаву под замок посадит! – сердито проговорил священник, сжав кулак. – Эдаких блудливых девиц сам Сатана в свои невидимые сети ловит, а через ихние прелести в эти же сатанинские сети попадают глупые отроки вроде нашего княжича!

Хоромы Никифора Юшмана стояли всего в сотне шагов от княжеского терема. Расставшись с протодиаконом Фалалеем, Никифор Юшман облачился в длинную шубу из яркого атласа, нацепил на голову шапку из черно-бурой лисы и отправился на княжеское подворье.

Детинец Козельска был плотно застроен боярскими двухъярусными домами, поэтому улочки здесь были кривые и тесные. На самом высоком месте детинца возвышался белокаменный однокупольный Успенский храм, самый большой в городе. Эту церковь начал возводить еще дед княжича Василия, а закончил ее строительство его отец перед самым походом на татар пятнадцать лет тому назад. Храбрый Всеволод Мстиславич сложил голову в битве на Калке, и прах его, благодаря стараниям Никифора Юшмана, был доставлен в Козельск и захоронен под полом в одном из приделов Успенского храма.

Несмотря на ранний час, городские улицы были полны людей, снующих туда-сюда по своим делам. В основном это были боярские слуги, спешащие куда-то с поручениями.

Подходя к распахнутым настежь воротам княжеского подворья, Никифор Юшман еще издали услышал звон и лязг сталкивающихся мечей. Вступив на широкий теремной двор, Никифор Юшман увидел своего сына Радима, который умело бился на мечах с княжичем Василием. Оба юноши были крепки и напористы, и тот и другой двигались стремительно, то отражая выпады, то переходя в атаку. Длинные светло-русые волосы княжича растрепались, на его щеках полыхал яркий румянец. Темные волосы Радима тоже пребывали в беспорядке от резких телодвижений, а его голубые глаза сверкали воинственным азартом.

За учебным поединком наблюдал пестун Гудимир, на нем был красный военный плащ, его шапка была сдвинута набекрень. Громкий голос Гудимира то и дело подстегивал юных поединщиков:

– Не суетись, Вася!.. Делай шире замах. От плеча руби, а не от локтя!

– Радя, спину держи прямее!.. Шаг вперед и выпад мечом делай одновременно!

Никифор Юшман замер на месте, любуясь двумя юными бойцами, которые выказывали неплохие навыки во владении клинком. «Гудимир знает свое дело! – с довольной улыбкой подумал боярин. – Под его началом княжич Василий непременно станет воином хоть куда!»

Радовало Никифора Юшмана и то, что его сын Радим входит в круг ближних друзей Василия.

К Никифору Юшману приблизился огнищанин Мичура, смуглый и горбоносый. В руках у него была уздечка. Короткий полушубок огнищанина был подпоясан кожаным ремнем, за которым торчала плеть.

– Здрав будь, боярин! – сказал Мичура. – Сынок-то твой скоро перещеголяет княжича и в стрельбе из лука, и в рубке на мечах. Из всех дружков Василия лишь Радим ни в чем ему не уступает!

– Ты далеко ли собрался, друже? – обратился к огнищанину Никифор Юшман, ответив на его приветствие.

– В загородное село, – ответил Мичура, забросив уздечку себе на плечо. – Хочу пустить на продажу залежалый воск и деготь, уже и покупателя нашел. Знаю, что татары где-то близко и из города выезжать опасно, но дело есть дело. Не зря же я состою управляющим княжеским хозяйством.

– Послушай, друже, – Никифор Юшман доверительно положил руку огнищанину на плечо, – исполни одну мою просьбу. Возьми с собой в загородное сельцо челядинку Купаву и оставь ее там недельки на три, чай, работы там хватает.

– Я бы рад, боярин, но Василий осерчает на меня, – возразил Мичура. – Милуется он с Купавой, поэтому я над ней не властен. Купава ныне живет в тереме не как челядинка, а как ровня княжичу и его сестре. Вот такие дела, боярин.

Никифор Юшман понимающе покивал головой.

– Выходит, шибко привязался к Купаве Василий, – задумчиво пробормотал он. – Что ж, такая красавица кого угодно с ума сведет!

– Мне кажется, у Василия с Купавой зашло дальше некуда! – опасливым шепотом произнес Мичура. – Похоже, полюбили они друг друга. Не понравится это Феодосии Игоревне. Ох как не понравится!

Мичура оседлал коня, но из города так и не выехал. По лесной дороге со стороны реки Серены к Козельску подошла татарская орда. Татары разбили стан на равнине между рекой Жиздрой и ее притоком речкой Другусной.

Было 25 марта 1238 года.

Глава третья

Лесть татарская

Несколько раз татарские всадники подъезжали к воротам Козельска, крича страже на башнях, что хотят вступить в переговоры с местным князем. На переговоры с татарами отправился Никифор Юшман, выехав за ворота верхом на коне. Не доверяя татарам, боярин Никифор надел под одежду кольчугу, а в рукаве свитки спрятал узкий кинжал. Разговор с татарскими послами у Никифора Юшмана получился недолгий.

Вернувшись в город, Никифор Юшман собрал старших дружинников в княжеском тереме. Присутствовал на этом совете и княжич Василий.

В гриднице было довольно жарко от недавно протопленных печей. Девять думных бояр сидели на длинной скамье у бревенчатой стены, их взоры были устремлены на княжича Василия и Никифора Юшмана, сидевших на стульях напротив них. Василий вышел к боярам в длинной княжеской багрянице, расшитой золотыми узорами по круглому вороту, на груди и плечах, на нем также был широкий узорный пояс. Светловолосая голова княжича была увенчана золотой диадемой. Василий старался выглядеть серьезным и невозмутимым, но у него это плохо получалось, так как ему было непросто сдерживать свои эмоции, слыша то, о чем рассказывал Никифор Юшман.

– Разговаривал я с тремя знатными мунгалами, – молвил боярин Никифор, – причем двое послов были мужами, а третья была женщина исполинского роста. Волосы у татарской богатырши были пепельно-рыжие, заплетенные в две косы. У тех двух мужей волосы были черные и тоже в косы заплетены. Шапки у всех троих были одинаковые с острой макушкой и очень густым мехом по краям, одежды тоже были одинаковые, похожие на короткие овчинные шубы, пошитые мехом внутрь. Два мунгала разговаривали со мной по-русски, а женщина все время молчала, хотя было видно, что она понимает, о чем мы толкуем.

Бояре слушали Никифора Юшмана с величайшим вниманием, ловя каждое его слово. Оказалось, что подошедших к Козельску татар возглавляет Гуюк-хан. Это головной отряд Батыевой орды, которая двигается следом. Гуюк-хан доводится Батыю двоюродным братом.

– Послы поведали мне, что Гуюк-хан не желает зла козельчанам, – вел свою речь Никифор Юшман. – Гуюк-хан предлагает нам сдаться без боя. В этом случае татары возьмут с нас откуп в виде мехов, злата-серебра и лошадей, после чего они двинутся дальше в сторону степей. Послы заверяли меня, что всех добровольно сдавшихся мунгалы не пленят и не убивают, мол, так велит их обычай. Но тех, кто упорствует и не желает склонять голову, ждет жестокая расплата: непокорные города татары сжигают дотла, а всех жителей истребляют. При этом послы напомнили мне про Рязань, Коломну, Владимир и другие русские города, разоренные ими за отказ открыть ворота.

Гуюк-хан дал козельчанам два дня на раздумье.

– Что станем решать, бояре? – Никифор Юшман оглядел хмурые лица старших дружинников. – У Гуюк-хана наверняка войск не так много, чтобы взять наш град приступом, вот он и ведет с нами переговоры. Однако скоро к Козельску подвалит Батый со всей татарской ордой, а этот враг будет пострашнее.

В гриднице на какое-то время повисло гнетущее молчание, которое нарушил боярин Полежай.

– Пусть сперва князь скажет свое слово, – промолвил он.

Василий выпрямил спину под взглядами своих бородатых советников. На его безусом лице проступил румянец волнения. Вот он, долгожданный миг: с него, как с князя, первый спрос! Сильный враг стоит под Козельском, доселе невиданный на Руси. Ему, Василию, нужно сейчас высказать свое мнение – сдаваться или нет, – которое может стать решающим на этом совете.

– В давние времена готы-язычники, осаждая Рим, тоже уговаривали его жителей открыть ворота и откупиться от них золотом, – сказал Василий негромко, но твердо. – Не имея сил для войны, римляне уже склонялись к тому, чтобы дать готам отступное. Однако готы с помощью измены сумели ворваться в Рим и подвергли его ужасному опустошению. Безжалостная гнусная сущность готов-варваров все равно прорвалась бы наружу, даже если бы римляне сразу же приняли их условия сдачи. Не золота жаждали готы, выступив на Рим, а крови римлян. Мунгалы такие же язычники, как и готы. Я не верю их льстивым речам, бояре. Нельзя впускать мунгалов в Козельск!

Пример из далекого прошлого, вычитанный Василием из толстых латинских книг, произвел сильное впечатление на некоторых из бояр, в том числе и на Никифора Юшмана.

Увидев, что Василий встал со стула с явным намерением покинуть гридницу, Никифор Юшман спросил, почему он уходит, не дожидаясь окончания совета.

– Хоть я и князь, но всем вам гожусь в сыновья, – ответил Василий. – Не пристало мне вступать в спор со старшими. Уверен, бояре, здравомыслие и жизненный опыт помогут вам принять верное решение в сей трудный час. Я удаляюсь, дабы не смущать вас своим присутствием. Окончательное слово остается за вами, бояре.

Василий повернулся и направился к двери, за которой находилась лестница, ведущая на второй ярус терема, в его покои. Бояре проводили юного князя в полном молчании.

Едва хлопнула дверь, за которой скрылся княжич, Никифор Юшман вновь обратился к старшим дружинникам с тем же вопросом:

– Ну, други мои, что станем делать? Какой ответ дадим Гуюк-хану?

Первым взял слово Ефим Срезень, человек прямой и резкий, отчего и получивший свое прозвище. Срезнем русичи называют жесткого в суждениях человека.

– Нечего тут обсуждать, бояре, – сказал Ефим Срезень, сдвинув брови. – Мунгалы всю Залесскую Русь прошли, никому пощады не давали и нам не дадут, коль мы купимся на их обещания. Надо биться насмерть с этими язычниками узкоглазыми, а не переговоры с ними вести!

Затем высказал свое мнение боярин Увар Иванович.

– Княжич Василий верно подметил, у всех язычников душа черная, а слова лживые, – проговорил он. – Нехристи потому с нами ласково разговаривают, поскольку видят, что град наш вельми неприступен. Нельзя поддаваться на уговоры татар. Пусть-ка Гуюк-хан попробует преодолеть наши валы и стены!

С Уваром Ивановичем согласился Никифор Юшман:

– Даже Василий хоть млад годами, но и он уразумел главное, что нельзя верить словам нехристей. Не пристало и нам, седоусым мужам, идти на поводу у татарской лести. Нельзя впускать мунгалов в Козельск, это ясно как Божий день.

И тут заговорил боярин Полежай с недовольными нотками в голосе:

– Княжич наш что-то брякнул, не подумав, наплел нам что-то про взятие Рима готами, а вы все и уши развесили! – Полежай сердито оглядел всех присутствующих. – Юнец взрослым мужем показаться хочет, властелином себя мнит, потому и не желает склонять голову перед язычниками. К тому же книг начитался Василий сверх меры, слава древних царей и полководцев ему голову кружит. Однако, смею заметить, книги листать – это одно, а с татарами сражаться – это совсем другое. Гуюк-хан может и впрямь нам не опасен, бояре, но совсем скоро к Козельску подойдет Батый со всей своей силищей. Вот тогда мы и запоем Лазаря!

– Что ты предлагаешь? – с недобрым прищуром обратился к говорившему Ефим Срезень. – В ножки татарам поклониться?

– Ради спасения наших семей можно и поклониться нехристям, – сказал Полежай, смело глянув в глаза боярину Ефиму. – Против Батыги нам без подмоги не выстоять! Уж коль такие города, как Рязань и Владимир, были взяты татарами приступом, то наш град нехристи и подавно возьмут.

– Не забывай, боярин, Феодосия Игоревна и Матвей Цыба уехали просить соседних князей о помощи, – заметил Увар Иванович. – Может, кто-то из князей уже спешит к нам на выручку. А ты в панику ударился раньше времени.

– Придет к нам подмога иль не придет – это дело темное, – поморщился Полежай. – А вот что на сей час понятно и очевидно, это то, что мунгалы уже стоят под Козельском. Покуда нехристей не шибко много, однако скоро их будет здесь, как муравьев. Раскиньте мозгами, други мои, хоть град наш и на горе стоит, но ратников у нас немного. Татар же столько, что они смогут штурмовать наши стены день и ночь напролет. Не выдержать нам такой сечи. А посему предлагаю откупиться от мунгалов дарами.

К неудовольствию Никифора Юшмана, среди старших дружинников нашлись согласные с боярином Полежаем. Голоса этих людей раскололи совет надвое.

Видя, что к единому мнению собравшиеся бояре прийти не могут, Никифор Юшман предложил собрать вече. «Пусть козельчане сами выскажут, согласны они сдаться татарам или не согласны», – заявил он.

* * *

Уйдя с совета старших дружинников, Василий поднялся на второй ярус терема и постучался в светлицу к княжне Радославе. Княжна сама открыла дверь Василию.

– Здравствуй, сестрица. – Василий переступил через порог, наклонив голову в низком дверном проеме. – Чем занимаешься? Не помешал я тебе?

– Проходи, Вася, – сказала Радослава. – Ты же знаешь, я всегда рада тебя видеть. Присаживайся.

Судя по открытому сундуку, Радослава только что занималась тем, что перебирала свои наряды.

Василий сел на скамью у окна, выходившего на теремной двор. Яркие солнечные блики играли на ромбах из разноцветного стекла, вставленного в оконную раму. Солнце пригревало. На деревянном карнизе за окном ворковали голуби, радуясь весне и теплу. Но совсем не радостно было на душе у Василия.

– Ты уже, наверно, ведаешь, сестрица, что татарская рать стоит под Козельском, – промолвил Василий, едва Радослава села на скамью рядом с ним. – Послы татарские предлагают нам сдаться на милость Гуюк-хана. Обещают не жечь наш град и не убивать людей. Сейчас наши бояре думу думают, что ответить татарскому хану. Сестрица, ты была в неволе у татар, своими глазами видела, на что способны эти нехристи. Поделись со мной увиденным, помоги мне советом, можно ли верить обещаниям татар? – Василий осторожно взял нежную белую руку Радославы в свои сильные ладони.

Хотя Радославе было уже больше шестнадцати лет, выглядела она едва ли на четырнадцать из-за своего хрупкого телосложения. У нее были большие синие глаза, небольшой, чуть вздернутый нос, красиво очерченные уста, слегка заостренный подбородок. Свои русые волосы Радослава обычно носила распущенными по плечам, скрепляя их на лбу тонкой повязкой. Княжна обрезала свою косу в знак траура по своим родственникам, погибшим в Рязани, поэтому ее волосы были чуть ниже плеч.

– Вася, татары способны на любое коварство и на любое зло, поверь мне, – сказала Радослава. – Обещания татар кривы, как и их сабли. Татары зальют Козельск кровью, ежели ворвутся сюда! Скажи своим боярам, что речи нехристей – это обман.

– Я уже сказал это старшим дружинникам, – произнес Василий. – Надеюсь, Никифор Юшман сумеет настоять на своем, не позволит боярам дать слабину перед нехристями. Голос Никифора Юшмана на этом совете весомее моего.

– Как ты думаешь, Вася, соседние князья Ольговичи придут к нам на помощь? – Синие очи Радославы встретились с голубыми глазами Василия.

– Надеюсь, что придут, – ответил княжич и ободряюще улыбнулся своей двоюродной сестре.

По узким улицам Козельска проехали бирючи-глашатаи, созывая торговый и ремесленный люд, а также сбежавшихся сюда смердов на вече. Глашатаи спустились верхом на конях из детинца и больше часа кружили по Нижнему граду, раскинувшемуся в широкой излучине речки Другусны. Нижний град был втрое обширнее цитадели Козельска, он тоже был окружен высоким валом, по гребню которого шла деревянная стена с башнями. Со стороны Другусны в Козельск вели другие ворота, называвшиеся Речными.

Народные собрания в Козельске происходили на торговой площади. Благодаря наплыву смердов из окрестных деревень нынешнее вече получилось особенно многолюдным. Перед народом один за другим выступали с речами бояре, местный тысяцкий и настоятель Успенского храма отец Амвросий. Обратился к козельчанам и княжич Василий, убеждая их не сдаваться татарам.

Самое сильное впечатление на людей произвела речь настоятеля Амвросия.

«Князь наш годами млад, но сердцем храбр, – сказал Амвросий. – Не пристало нам малодушничать, уповая на милость врагов, слыша призыв к сече из уст Василия. Братья, встанем же крепко за нашего князя и веру христианскую! Обратим же оружие против Батыевых полчищ! И будет всем нам за это вечная слава как на земле, так и среди ангелов небесных!»

С народного собрания Василий вернулся в приподнятом настроении. Ему польстило то, с каким вниманием выслушали его короткую речь козельчане, как бурно горожане и смерды поддержали его призыв не сдаваться татарам. Те из бояр, кто не желал сражаться с татарами, казалось бы, разумные доводы приводили, убеждая народ откупиться от врагов данью. Однако слова Василия и призыв к сопротивлению настоятеля Амвросия склонили чашу весов при народном голосовании в пользу Никифора Юшмана и его сторонников.

Едва на землю опустилась ночная мгла, как страсти, кипевшие в Козельске, улеглись, город окутала сонная тишина. Погасли огни и в княжеском тереме.

Василий пришел в опочивальню, где его с нетерпением ожидала Купава. Она стояла на коленях перед иконой Богородицы и шепотом читала молитвы. Длинные волосы Купавы были распущены, она была босая, в тонкой исподней сорочице. Едва скрипнула дверь, как Купава резко обернулась. Увидев Василия, Купава метнулась к нему столь стремительно, что огонек светильника, подвешенного к низкой потолочной балке, заколыхался и затрепетал.

Василий вытянул руки и принял Купаву в свои объятия. Их губы соединились в страстном поцелуе, и то, что рослая челядинка была почти на полголовы выше княжича, влюбленным нисколько не мешало. Василий мигом возбудился, чувствуя пальцами рук нагое тело Купавы сквозь тонкую ткань сорочицы. Он потянул ее к кровати.

– Дверь-то запри! – шепнула Василию Купава.

Княжич быстро задвинул до упора дубовый засов на двери.

Подходя к постели, Купава привычным жестом стянула с себя через голову ночную рубашку, небрежно кинув ее на стул, где лежала остальная ее одежда. В свете масляного светильника пышные формы обнаженной Купавы отливали нежной белизной, а ее густые длинные волосы волнами рассыпались по широкому ложу, когда она грациозно возлегла поверх одеяла. В этом призрачном полумраке волосы Купавы казались еще светлее, чем при свете дня.

Лежа на спине и глядя в потолок, Купава спросила:

– Милый, что решило вече?

– Народ постановил не впускать татар в Козельск и сражаться с ними всем миром, коль нехристи на приступ пойдут, – ответил Василий, торопливо раздеваясь. – Не всем боярам это понравилось, но оспаривать волю веча запрещено законом.

– Мне страшно, Вася, – прошептала Купава, когда княжич лег на кровать с нею рядом. – Говорят, татар многие тьмы, смогут ли выстоять против них наши ратники. Как ты думаешь?

– В поле козельчанам татар, конечно, не одолеть, – тоном эдакого знатока проговорил Василий, опираясь на локоть и поглаживая другой рукой живот и грудь Купавы. – Зато на стенах и башнях наши ратники будут непобедимы для нехристей. Козельск ведь стоит на такой круче, куда можно взлететь токмо на крыльях.

Уверенный голос Василия успокоил Купаву. Отбросив свои страхи, она повернулась на бок, отдавшись желанию княжича заняться той интимной гимнастикой, все прелести которой Купава распознала лишь в постели с Василием.

* * *

На следующую встречу с татарскими послами Никифор Юшман отправился вместе с Василием и своим сыном Радимом. Обоим юношам не терпелось увидеть воочию грозных мунгалов, особенно их интересовала татарская богатырша. Однако Василия и Радима ждало разочарование. К ним на встречу прибыли какие-то два плосконосых скуластых мунгала в лисьих шапках и вонючих овчинных шубах.

Никифор Юшман после обмена приветствиями указал татарам на Василия, сказав, что это и есть местный князь. Сидящий в седле Василий приподнял подбородок и приосанился. На нем была княжеская шапка из куньего меха и пурпурный плащ.

Оба посла ловко спрыгнули с коней и низко поклонились Василию.

Затем один из послов на ломаном русском стал хвалить княжича за то, что тот проявил благоразумие, решив не сражаться с Гуюк-ханом.

Василий с усмешкой переглянулся с Радимом и резко прервал посла.

– Я здесь лишь затем, чтобы объявить, что Козельск не отворит ворота Гуюк-хану! – произнес Василий, чеканя слова. – Не пристало нам, христианам, склонять голову перед погаными язычниками! Так и передай Гуюк-хану, посол.

Монгол с изумлением уставился на Василия снизу вверх своими темными раскосыми глазами. Переминаясь на кривых ногах, обутых в короткие кожаные сапоги с загнутыми носками, посол перевел взгляд на Никифора Юшмана, как бы говоря ему выражением своего лица, мол, ты гораздо старше княжича, боярин, вразуми же его!

Никифор Юшман сидел на коне с каменным лицом. Он взирал на спешенных татарских послов, как на пустое место.

Тогда оба посла заговорили разом, обращаясь к Василию. Они убеждали его как следует подумать, ибо от этого решения зависит судьба Козельска.

– У тебя, видимо, плохие советники, князь, – заметил один из послов. – Они дают тебе дурные советы. Ваш христианский Бог не помог ни рязанским князьям, ни суздальским, хотя наши храбрые воины разграбили все его храмы во взятых городах.

– Вернись домой, князь, и подумай над нашими словами хорошенько, – промолвил другой посол. – Не гневи Гуюк-хана, это может плохо закончиться для тебя и всех твоих людей. У нас такой обычай, если хотя бы одна стрела будет выпущена нами в сторону неприятеля, тогда всякие переговоры разом прекращаются. Тогда наши воины уже не пощадят никого.

Послы вскочили на своих низкорослых лошадей и рысью поскакали к видневшемуся вдалеке татарскому стану, над которым поднимались в небесную синь тысячи дымов.

Вернувшись обратно в город, Василий поехал не на княжеское подворье, а повернул коня к Успенскому храму. В каменных палатах, возведенных рядом с собором, жил молодой священник Созонт, до недавнего времени обучавший княжича славянской и греческой грамоте. По поручению настоятеля Амвросия Созонт вот уже несколько лет занимался составлением местного летописного свода. Начав со времен Юрия Долгорукого, Созонт старательно и кропотливо воссоздал генеалогию козельских князей, историю их междоусобных распрей с соседями и дальних походов в Степь. Созонт использовал в своем труде сведения из других черниговских летописей и даже ездил в Киев, дабы почитать летописи в тамошних монастырях.

Василию было известно, что Созонт уже довел свое летописание до нынешнего года, а это означало, что ему надлежит сделать запись о появлении под Козельском татарской орды.

Разыскав Созонта на монастырском подворье, Василий сразу же потребовал, чтобы тот показал ему летописный свод.

– Неужто хочешь грамматические ошибки в тексте поискать, княже, – усмехнулся Созонт, ведя Василия в свою келью.

– Я только что встречался с татарскими послами, заявил им, что козельчане не покорятся нехристям! – горделиво проговорил Василий. – Об этом непременно нужно написать в летописи.

– Как скажешь, княже, – сказал Созонт, не скрывая своей добродушной иронии. – Могу записать, что ты накричал на послов татарских и те в страхе упали ниц перед тобой. Хочешь?

– Хватит кривляться, Сазыка! – нахмурился Василий. Он по привычке назвал священника тем именем, каким в просторечии его именовали близкие знакомые. – Я не о себе пекусь, но о событиях, ныне происходящих у нас на глазах, кои нужно донести правдиво до потомков наших.

Созонт понимающе закивал головой с длинной шевелюрой, придав своему лицу серьезный вид. Он привел княжича в свою тесную комнату и положил перед ним на стол объемную книгу в кожаном переплете. Заглавие книги гласило – «Летописный свод града Козельска».

Открыв книгу на той странице, где была вложена закладка в виде полоски грубой кожи, Созонт указал пальцем на последнюю запись, обронив при этом:

– Вот, княже. Сие позавчера было мною записано. Ладно ли?

Василий с любопытством склонился над исписанной страницей.

– «В лето 6746-е от Рождества Христова марта 25-го дня многие тыщи татар подступили к Козельску со стороны Серенска…» – вслух прочитал Василий.

Далее Василий читал текст летописи уже про себя, неслышно шевеля губами. По тому, как княжич еле заметно кивал головой, с трудом сдерживая горделивую улыбку, можно было понять, что все, изложенное Созонтом в последнем абзаце, ни на йоту не грешит против истины.

– Написано ладно и правдиво. И почерк красивый. – Василий сел на стул и взглянул на Созонта. – Далее напиши так, мол, выслушав непреклонный отказ о сдаче из уст козельского князя, послы татарские удалились, дав козельчанам еще немного времени, чтобы одуматься и не доводить дело до сечи.

– Сколько же еще времени на раздумье дали нам мунгалы? – спросил Созонт, присев на край своей узкой постели. Грубая черная ряса мешковато сидела на тощей фигуре молодого священника, словно была с чужого плеча.

– Сутки, – коротко ответил Василий. – Сие тоже нужно отметить в летописи.

– Воля твоя, княже, – покорно промолвил Созонт. – Вот чернила новые изготовлю и сразу же за перо возьмусь.

Василий упруго встал, дружески похлопал Созонта по костлявому плечу и, засвистав веселую песенку, вышел из кельи. Его быстрые удаляющиеся шаги прозвучали в гулком коридоре, ведущем к выходу с монастырского подворья.

Глава четвертая

Найманы и мангуты

Гуюк-хан не зря изо дня в день посылал своих людей на переговоры с козельчанами, уговаривая тех сдаться без боя. В разноплеменном войске Гуюк-хана уже не было прежнего единства. Труднейший зимний поход по лесистым русским землям, тяжелые потери, понесенные степняками при штурме русских городов, острая нехватка провизии и корма для коней – все это подорвало дисциплину настолько, что вожди кочевых племен открыто говорили Гуюк-хану о своем нежелании сражаться с русами. Дошло до того, что часть войска Гуюк-хана, вопреки его запрету, снялась с лагеря и двинулась на юг, в степи. Причем это произошло не ночью, когда все спали, а среди бела дня.

Гуюк-хан вскочил на коня и поскакал вдогонку за отрядами, вышедшими из повиновения ему. Он настиг их на временной стоянке всего в одном переходе от своего становища. Это были воины из степных племен найманов и мангутов. Если найманы были тюркоязычным народом, то мангуты были монгольским племенем.

Растолкав стражу, Гуюк-хан ворвался в шатер вождя найманов, как вихрь. Он сразу понял, что появился здесь явно не вовремя. Вождь найманов только что избавился от одежд с помощью двух узкоглазых служанок, собираясь совокупиться с юной русской рабыней, которая в голом виде стояла на четвереньках на постели в глубине юрты с распущенными длинными волосами в позе покорного ожидания. Одна из младших жен найманского хана, сидя на ложе рядом с юной славянкой, осторожно массировала тонкими пальцами ее розовое девственное влагалище. При этом найманка то окунала свои пальцы в плошку с жидким овечьим жиром, то смачивала их своей слюной. Другой рукой найманка ласково поглаживала юную пленницу по белым округлым ягодицам, успокаивая ее и настраивая на то неизбежное, что вот-вот должно было случиться. Благодаря стараниям найманки юная рабыня издавала глубокие и прерывистые вздохи, опустив голову и разбросав по постели свои длинные темно-русые пряди, а ее раздвоенные половые губы блестели от сочащегося по ним жира.

– Приветствую тебя, Таян-хан! – с язвительной насмешливостью произнес Гуюк-хан, уперев руки в бока. – Извини, что отрываю тебя от важного дела. Нам нужно поговорить!

– Я наперед знаю, что ты хочешь мне сказать! – раздраженно отмахнулся Таян-хан, повернувшись спиной к Гуюк-хану. Одна из служанок, стоя перед ним на коленях, принялась обмывать его детородный орган, черпая воду из медного котелка. – Зачем ты приехал, Гуюк-хан? Не надо было приезжать! Все равно мы с тобой не договоримся. Мои воины устали от этой войны, от этих снегов и лесов, они хотят вернуться в степи.

– Уходя вот так, ты нарушаешь ясу Чингис-хана, недоумок, – сердито проговорил Гуюк-хан. – Это же дезертирство и трусость! За это полагается смерть!

– О какой ясе ты мне талдычишь, приятель! – усмехнулся Таян-хан. – Твои собственные нукеры не соблюдают ясу, они утаивают для себя большую часть добычи, не ходят в дальние дозоры, спят в ночном охранении… Ты знаешь об этом не хуже меня.

Таян-хан завернулся в широкий халат и уселся на кошму рядом с пылающим очагом. Молчаливым жестом он пригласил Гуюк-хана сесть на почетное гостевое место. Засунув плеть за голенище сапога и сняв с головы мохнатую шапку, Гуюк-хан тяжело опустился на мягкие подушки.

Служанки Таян-хана расторопно поставили перед Гуюк-ханом небольшой стол на низких ножках, выставив на него плоские блюда с тонко нарезанной вяленой бараниной, сушеной рыбой, курагой и овечьим сыром. Юная жена Таян-хана налила из бурдюка в круглые чаши желтоватый пенящийся кумыс.

Гуюк-хан с недоверчивым видом взял чашу с кумысом и молча протянул ее жене Таян-хана, чтобы та сделала глоток из нее. Узкие глаза найманки метнулись к супругу. Увидев его повелительный кивок, найманка с недовольным видом отпила кумыс из чаши Гуюк-хана. После чего она удалилась в глубь юрты, укрыв одеялом сидящую на ложе русскую невольницу, и сама села рядом с ней, поставив локти себе на колени и подперев ладонями свои круглые щеки.

– Твоя Ай-Чурек по-прежнему капризна и строптива, – с ухмылкой заметил Гуюк-хан, взглянув на Таян-хана. – Не очень-то она рада моему приходу. И из моей чаши она пьет очень неохотно.

– Ай-Чурек не любит кумыс, – сказал Таян-хан, исподлобья взирая на гостя. – Если ты мне не доверяешь, зачем тогда пришел в мою юрту.

– Как я могу тебе доверять после того, как ты со своими людьми покинул мое войско, – пожал плечами Гуюк-хан, пригубив из чаши. – Такого предательства я не ожидал от тебя, друг мой. Когда мне сказали об этом, то я сначала не поверил своим ушам!

Таян-хан сморщился, как от зубной боли, и раздраженно поставил чашу с кумысом обратно на стол, так и не донеся ее до рта.

– При чем здесь предательство! – возмутился он. – Ты моих воинов видел, Гуюк-хан. Видел?.. Сколько их осталось к концу этого похода, чуть больше половины от изначальной численности. Из них каждый третий изранен в сечах с урусами, а кто не изранен, тот обморожен.

– Однако ж твои воины и ты сам не с пустыми руками идете из этого набега на Русь, – обронил Гуюк-хан, сделав небрежный кивок в сторону сундука с сокровищами, который стоял рядом с ложем, на котором сидела юная русская невольница.

– Эту невольницу мои нукеры захватили тут неподалеку в какой-то деревне, – сказал Таян-хан. – Рабыни, захваченные моими воинами на суздальских землях, умерли от холода еще в прошлом месяце. Их же гнали полуголыми по снегу да в мороз, те, что уцелели, до сих пор хворают. Какой прок от хворых рабынь!

– У нас появилась возможность разжиться молодыми и здоровыми невольницами в граде урусов Кизель-Иске, пока сюда не подошел Бату-хан со своими туменами, – промолвил Гуюк-хан, попивая кумыс. – Ну же, Таян-хан, давай возьмем этот град до подхода Бату. Поделим всю добычу поровну!

– Нет, Гуюк-хан, не настаивай и не проси: мои воины устали, им нужен отдых. – Таян-хан отрицательно помотал головой. – Наши кони совсем отощали от бескормицы, верблюды и волы тоже вконец ослабели, им не по силам даже небольшая кладь. Я и тебе советую, как другу, оставь Кизель-Иске, пусть его штурмует Бату-хан, если хочет.

Гуюк-хан вышел из шатра Таян-хана озлобленный. Он сразу же столкнулся с русским невольником в драной одежде, который нес кожаное ведро с водой. Гуюк-хан толкнул невольника так, что тот упал на истоптанный снег, разлив воду. Рядом грянул громкий хохот найманских военачальников, которые сидели у костра и подкреплялись жареной бараниной; они увидели, как грубо обошелся с рабом Гуюк-хан.

– Чего расселись, негодяи! – накинулся на военачальников Гуюк-хан, размахивая плетью. – Живо поворачивайте коней обратно к Кизель-Иске! Иначе всем вам не поздоровится, трусливые собаки!

Гуюк-хан стал хлестать плетью направо и налево, но его гнев никого не испугал. Никто из военачальников не тронулся со своего места. Сотники были облачены в длинные стеганые халаты, под которыми находились панцири, на головах у них были меховые шапки или круглые железные шлемы с нащечниками, поэтому удары плетью им не причиняли никакого вреда. Военачальники лишь закрывали лицо руками и говорили Гуюк-хану, мол, они люди маленькие, что им приказывает Таян-хан, то они и делают. Мол, надо договариваться с Таян-ханом, а не с ними.

Смех военачальников зазвучал еще громче, когда из ханской юрты раздались громкие стоны и вскрики насилуемой русской невольницы.

Ругаясь сквозь зубы, Гуюк-хан направился широким шагом к стоянке мангутов, костры которых дымили неподалеку в редком березняке.

Вождя мангутов звали Бельгутей. Он был гораздо моложе Таян-хана, но имел такое же крупное телосложение и широкое лицо с обвислыми щеками. Лекарь-уйгур накладывал повязки из полос тонкого белого полотна на раны Бельгутея, когда перед ним предстал рассерженный Гуюк-хан. Бельгутей сидел на низенькой скамеечке обнаженный до пояса, а лекарь ходил вокруг него, обматывая его мощный торс длинными лентами из тонкой материи.

– А, Гуюк-хан! – морщась от боли, проговорил Бельгутей. – Входи, садись. Ты тоже надумал последовать за мной и Таян-ханом. Верно надумал! Надо поскорее уходить из этих лесов и болот в наши привольные степи!

– Нет, Бельгутей, я здесь за тем, чтобы вернуть тебя и твоих людей обратно в свой стан, – сказал Гуюк-хан, усевшись напротив вождя мангутов. – С каких это пор, дружище, мангуты уподобились трусам и предателям! Все твои подвиги в сечах с урусами, Бельгутей, оказались сведенными на нет после этого позорного бегства. Скажи, ты сам додумался до такого или пошел на поводу у Таян-хана?

– Взгляни на меня, Гуюк-хан, – после краткой паузы произнес Бельгутей. – Взгляни повнимательнее! Видишь, я весь изранен, как волк, дравшийся со сворой собак. Две раны от копий урусов никак не заживают, постоянно ноют, доставляя мне мучения. Я с трудом сижу на коне. У меня не хватает сил, чтобы натянуть лук. Ну, какой из меня теперь воин? – Бельгутей тяжело вздохнул. – Мне нужно отлежаться, иначе конец. Так говорит мой лекарь.

– Ты совершишь роковую ошибку, Бельгутей, если не прислушаешься к моим словам, – продолжил Гуюк-хан. – Знай, я могу тебя простить за твой малодушный поступок, но от Бату-хана ты прощения не дождешься. Скоро Бату-хан прибудет к Кизель-Иске со своими отборными войсками. Вернись в мой стан, Бельгутей, и ты избежишь гнева Бату-хана.

Бельгутей оказался глух к увещеваниям Гуюк-хана. Он страдал от ран, скорбел по своим погибшим воинам, не желал и слышать о новых сечах с урусами. «Еще две-три битвы с урусами – и из мангутов никого не останется! – с горечью сказал Бельгутей. – С кем я тогда вернусь в наши монгольские степи? Как посмотрю в глаза женам, сестрам и матерям в наших кочевьях?»

К концу дня Гуюк-хан прискакал назад в свое становище под Козельском. Он вернулся один.

* * *

Едва Гуюк-хан вступил в свой шатер, как приближенные доложили ему, что конные отряды из монгольского племени онхочжитов во главе с их ханом Кокечуем прошли мимо их стана, узнав, что Козельск еще не взят.

– Я вскочил на коня, догнал Кокечуя и хотел пристыдить его, но негодяй даже не стал меня слушать! – жаловался Гуюк-хану его преданный военачальник Сукегай.

Гуюк-хан с мрачным лицом расхаживал по своей просторной юрте, в раздражении щелкая плетью по голенищу своего сапога.

«Найманы и мангуты бегут прочь, устав от сражений с урусами! – угрюмо размышлял Гуюк-хан. – Мой курень распадается на глазах, как расколотый горшок. У меня приказ Бату-хана взять Кизель-Иске и ожидать его здесь. Как штурмовать этот проклятый городишко на горе, если среди моих воинов царят неуверенность и разброд. Никто из них не хочет биться с русами. Помощи от других ханов мне не дождаться! Вот и онхочжиты прошли мимо, не задерживаясь у моего становища. А еще раньше точно так же прошмыгнули стороной, не протянув мне руку помощи, буирские унгираты. Все рвутся в Степь!»

Поздно вечером Гуюк-хан созвал на совет своих военачальников. Он объявил им, что выхода у них нет: надо начинать штурм Кизель-Иске. Иначе Бату-хан разгневается и тогда могут слететь с плеч многие головы. Гуюк-хан повелел китайцу Ло Ганю завтра с утра заняться постройкой метательных машин. Старик Ло Гань покивал наполовину лысой головой, в его невозмутимости проступала готовность преодолеть любые трудности и справиться с порученным ему делом. Мастерами по изготовлению осадных машин и негасимых зажигательных смесей в татарском войске были исключительно китайцы. Лучшим мастером из них был престарелый Ло Гань.

При осаде Рязани и Коломны татары смогли ворваться в эти города лишь после того, как сожгли негасимым китайским огнем деревянные стены и башни. Кирпичные крепостные стены, неуничтожимые огнем, татары пробивали огромными камнями, используя все те же китайские камнеметы. Так были захвачены войском Чингис-хана и его сыновей самые крупные и неприступные города Хорезма.

Глава пятая

Гнев Бату-хана

Приготовления к штурму Козельска в стане Гуюк-хана были в самом разгаре, когда сюда подошли главные силы татар во главе с Бату-ханом.

Бату-хан пожелал побеседовать с Гуюк-ханом наедине, узнав, что курень последнего стоит под Козельском уже пять дней, не предприняв ни одной попытки для штурма.

Бату-хан сидел на белой кошме в своем шатре и яростно отчитывал Гуюк-хана, не стесняясь выражений и не скрывая своей давней неприязни к нему. Эти двое давно ненавидели друг друга, с той поры как при загадочных обстоятельствах был убит на охоте старший сын Чингис-хана Джучи, отец Бату. По слухам, к этому были причастны младшие братья Джучи, которые нашептали своему отцу, будто их старший брат составил заговор с целью отнять у своего великого отца верховную власть над монгольскими племенами. Сильнее всех наушничал отцу на старшего брата Угэдей, отец Гуюк-хана. Скорее всего Джучи был убит по тайному приказу Чингис-хана после того, как тот не явился в отцовскую ставку для дачи объяснений. Доказательством этого послужило то обстоятельство, что расследование смерти Джучи при жизни Чингис-хана так и не было проведено.

После смерти Чингис-хана по его завещанию верховным каганом обширной монгольской державы стал Угэдей. Благодаря этому возвысились и сыновья Угэдея, Гуюк-хан и Кадан. Поскольку на курултае было решено оказать помощь Бату для завоевания западных стран, которые должны были войти в его улус, Гуюк-хан и Кадан поступили под начало Бату вместе с девятью другими царевичами Чингисидами. Склоняя голову перед Бату, Гуюк-хан и Кадан в душе ненавидели его, считая, что у них больше прав на верховное главенство в этом походе, как у сыновей великого кагана.

Бату-хану вскоре должно было исполниться тридцать три года. Он был старше Гуюк-хана на два года и старше Кадана на четыре года. Прекрасно зная про честолюбивые амбиции своих двоюродных братьев, про их тайные козни у него за спиной, Бату-хан опирался в этом зимнем походе на Русь прежде всего на своих верных полководцев Субудая и Бурундая, а также на четверых родных братьев.

Во внешности Бату-хана было больше сходства с его матерью-китаянкой, нежели с отцом-монголом. Бату-хан был невысок ростом и довольно тщедушен телом, любую непогоду и походные трудности он переносил с трудом, поскольку был подвержен частым простудам, страдал болями в желудке и спине. При нем постоянно находились лекари-китайцы, массажисты и знахари. Причем, принимая целебные снадобья от врачей, Бату сначала давал их пробовать своим слугам. Своей жестокостью Бату уродился в отца, а недоверием и подозрительностью он пошел в деда. Одевался Бату-хан чаще в китайские одежды, нежели в монгольские. Свои длинные волосы Бату-хан также укладывал по китайской моде, подражая в этом китайским императорам, из рода которых происходила его мать. Бату-хан был единственным среди внуков Чингис-хана, кто неплохо говорил по-китайски.

Гуюк-хан в отличие от Бату-хана был кряжист и широкоплеч, так как в нем текла степная монгольская кровь как со стороны отца, так и со стороны матери. Гуюк-хан ни в чем не стремился подражать китайцам, гордясь своим монгольским происхождением и тем, что войска его деда в свое время сокрушили китайскую державу Цзинь. Штаны и чапан на Гуюк-хане всегда были монгольского покроя, как и его обувь. Черная густая шевелюра на голове Гуюк-хана была выбрита по краям в виде двух залысин, спереди на его низкий лоб свешивалась узкая, ровно подстриженная челка. Сзади длинные волосы ниспадали на спину, как грива степного коня.

Зная, как ревностно относится Бату-хан к точному выполнению своих приказов, Гуюк-хан в разговоре с ним сумел выгородить себя, обвинив в дезертирстве найманов, мангутов, буирских унгиратов и прочих степняков, отряды которых проходили мимо Козельска, не горя желанием осаждать этот город.

«Мои воины готовятся к штурму, повелитель, – склонив голову, молвил Гуюк-хан. – Китайцы и их слуги вовсю строят камнеметы, без которых никак не обойтись при осаде Кизель-Иске. Этот град урусов очень неприступен. Также нужно соорудить много длинных лестниц».

Пройдя по становищу Гуюк-хана и увидев воочию приготовления для решительного приступа, Бату-хан смягчился и подобрел. Он пригласил Гуюк-хана и его нойонов на пир в свой шатер. Тут же Бату-хан призвал к себе своих преданных темников Субудая и Бурундая, приказав им во главе двадцати тысяч всадников двинуться вдогонку за теми татарскими отрядами, которые самовольно ушли на юг.

«Привезете мне головы Таян-хана и Бельгутея, – распорядился Бату-хан. – Хану буирских унгиратов нужно отрезать нос за трусость, а Кокечуя надлежит высечь плетьми за то, что он уклонился от битвы с урусами. Пусть мои кешиктены зорко следят за тем, чтобы ни один монгол не повернул коня к югу без моего приказа. Мои доблестные тумены взяли огромный град Ульдемир, так неужели небольшой городок Кизель-Иске устоит перед моим войском!»

Монгольская гвардия, созданная Чингис-ханом, называлась кешик. Отсюда воины-гвардейцы назывались кешиктенами. Все царевичи-чингизиды имели в своем распоряжении войска, это укрепляло их власть и способствовало некоторой независимости друг от друга. Однако полным могуществом мог обладать лишь тот из чингизидов, под чьим началом находился отборный конный корпус кешиктенов. Перед походом на Запад великий каган Угэдей передал кешиктенов Бату-хану, тем самым поставив сына Джучи выше своих сыновей и всех прочих царевичей Чингисидов.

* * *

Пребывая в неволе у татар, Матвей Цыба был постоянно голоден, он страдал от холода, тяжелой работы и грубого обращения. Вдобавок боярин никак не мог вникнуть в татарскую речь, у него не получалось запомнить ни фразу, ни слово из этого чужого степного наречия. За это Матвею Цыбе тоже изрядно доставалось от его хозяина и хозяйских жен. Даже татарские слуги ставили себя выше рабов-русичей, выказывая им свое пренебрежение и превосходство. У татар, как и у русичей, существовало деление на знатных людей, простолюдинов и рабов. Знатные монголы назывались нойонами, простой воин назывался по-монгольски чэриг, для раба существовал термин – богол. Все зависимые люди нойона или хана объединялись под названием «унаган богол», то есть это были своего рода крепостные, обязанные следовать за своим господином куда угодно.

Выделение уделов у монгольской знати основывалось на том, что государство – улус ирген – является достоянием всего рода Чингис-хана, который и создал великую монгольскую державу. Все племена и народы, вошедшие в состав империи Чингис-хана, становятся унаган богол его рода. Власть рода Чингис-хана над завоеванными землями выражается в том, что один из Чингисидов становится каганом, повелевающим всей империей, избираемым на совете-курултае. Прочие члены рода признаются царевичами, каждый из которых имеет право на отдельный улус.

Улусом монголы называют объединение родов и племен, зависимое от хана или нойона. Территория кочевок улуса называется по-тюркски – юрт, а по-монгольски – нутуг.

Впрочем, очень скоро Матвей Цыба сообразил, что татарское войско не отличается однородностью, под его знаменами были собраны отряды из множества различных кочевых племен. При этом тюркоязычные племена находились в подчинении у монголов, которые сами делились на племена и колена, между которыми существовала определенная иерархия.

Воины, пленившие Матвея Цыбу, происходили из племени найманов, язык которых заметно отличался от наречия монголов. В отличие от язычников-монголов найманы исповедовали христианство несторианского толка. Знамя найманов представляло собой красное полотнище, в центре которого красовался черный крест, замкнутый в круге. Матвей Цыба стал собственностью дархана Сэнгуна, который предводительствовал над тысячей воинов. Дочь Матвея Цыбы угодила в наложницы к вождю найманов, к самому Таян-хану.

Войско и обозы найманов изо дня в день продвигались на юг, следуя вдоль Оки к ее верховьям, уходившим к лесостепной границе.

На переходах Матвей Цыба помогал татарским пастухам перегонять стада коров и отары овец. Ему было забавно смотреть на низкорослых и резвых степных коров буро-рыжей масти, от которых молока было, как от козы, но зато эти коровы были очень неприхотливы и сами добывали сухую траву из-под снега.

Однажды утром, когда стан найманов был еще объят сном, с севера примчались всадники-монголы в железных и кожаных панцирях, в круглых металлических шлемах, с круглыми щитами и длинными копьями. На желтых треугольных знаменах монголов было изображение черного летящего сокола. Монгольских конников было очень много, они окружили становище найманов со всех сторон.

Матвей Цыба, выскочивший из юрты вместе с прочими русскими невольниками, услышавшими шум и топот копыт, с изумлением увидел, как монгольские воины грубо выволокли из шатра полуголого Таян-хана. Вождя найманов поставили на колени, затем старый одноглазый монгольский военачальник жестом велел палачу отсечь тому голову. Кривоногий узкоглазый палач взмахнул секирой – и в следующий миг голова Таян-хана покатилась по мерзлой земле.

«Ну и дела! – подумал пораженный Матвей Цыба. – Видать, найманский хан насолил самому Батыю, за что и поплатился головой! Что ж, поделом Таян-хану, это ему возмездие за то, что он мучил мою дочь!»

Глава шестая

Вщиж в огне

Хитрость Романа Старого, посадившего под замок татарских послов, сильно разозлила ханов Бури и Кадана. В течение трех дней, покуда послы томились в подвале, в татарских становищах не прекращалась деятельная подготовка к штурму. К моменту, когда послы были, наконец, выпущены на волю, татары заготовили много лестниц и вязанок хвороста, которыми они намеревались забросать ров перед городским валом.

В стане хана Бури имелся китайский мастер Лу Юнь, умелец по созданию осадных машин. Лу Юнь и его помощники за три дня соорудили три больших камнемета и девять небольших. Гигантские катапульты могли метать камни весом в пять пудов на расстояние в семьсот-восемьсот шагов. Катапульты меньших размеров могли выпускать камни весом до одного пуда, зато с утроенной частотой.

Хан Кадан доводился родным братом Гуюк-хану. В свои двадцать девять лет Кадан уже выдвинулся как искусный полководец. Он был храбр и горазд на разные военные хитрости, но его главным коньком были непредсказуемость в действиях и стремительные броски по бездорожью. В отличие от медлительного Гуюк-хана Кадан ни в чем не терпел промедления. Долгие военные советы его утомляли, длительные сборы в поход действовали на него раздражающе, тем более Кадан не выносил многодневные осады городов. Тумен Кадана состоял из воинов, отобранных с особой тщательностью, среди них было очень много таких, кто всю жизнь провел в боях и походах.

Хан Бури был не менее опытным военачальником, хотя по возрасту он был моложе Кадана на три года. Отцом Бури был Мутуген, умерший от болезни за одиннадцать лет до похода татар на Русь. Мутуген был старшим сыном Джагатая, третьего из сыновей Чингис-хана. У Бату-хана имелись серьезные разногласия с его дядей Джагатаем, который претендовал на часть земель из Джучиева улуса. Недолюбливал Бату-хана и Бури, настроенный против него тем же Джагатаем. Неприязнь к Бату-хану сдружила Бури с Каданом и Гуюк-ханом. Эта троица участвовала в этом походе против своей воли, подчинившись решению общемонгольского курултая.

Бату-хан намеренно соединил войска Бури и Кадана в один отряд, надеясь, что рано или поздно эти двое честолюбцев поссорятся друг с другом из-за военной добычи или не поделив славу взятия какого-нибудь русского города. Однако Бури и Кадан не имели между собой никаких разногласий, хотя их характеры сильно различались: один был холоден, как лед, другой был горяч, как пламя.

* * *

Роман Старый пробудился от топота ног и лязга доспехов. Сев на постели, он с трудом разлепил глаза. За окнами опочивальни только-только начал пробиваться бледно-розовый рассвет. В ложнице царил полумрак, и от этого вбежавшие сюда два дружинника в полном вооружении казались некими зловещими призраками.

Не различая лиц дружинников, Роман Старый сердито рявкнул:

– Кто здесь? Что стряслось, во имя всех святых?

Один из воинов слегка поклонился и взволнованно ответил:

– Я – Долган, княже. А это сотник Мачей. Беда, княже! Нехристи зашевелились в своих становищах, не иначе, к штурму изготовляются.

– С угловой южной башни видно, как татары устанавливают камнеметы напротив восточной стены, – вставил запыхавшийся Мачей, в его голосе чувствовался польский акцент. – Пора за оружие браться, княже.

– Княже, толпы татар подтягиваются и к южной стене, волокут множество лестниц, – вновь заговорил Долган. – Чаю, жаркая сеча ныне будет!

Роман Старый упруго вскочил с ложа, откинув одеяло. Надевая порты и рубаху, князь быстро отдавал приказания своим гридням, прибежавшим сюда прямо из дозора. Князь велел спешно разбудить воевод, поднять всех ратников по тревоге, разжечь костры и поставить на них большие чаны со смолой. Топая сапогами, оба дружинника выскочили из ложницы.

– Пущай нехристи лезут на стены, а мы их угостим кипящей смолой, – процедил сквозь зубы Роман Старый, облачаясь в кольчугу. – Ужо опробуем сегодня свои мечи и топоры о татарские шлемы и панцири!

– На рожон-то не лезь, свет мой, – раздался негромкий обеспокоенный голос Людмилы Мечиславны. Она сидела на постели в тонкой исподней сорочице, обняв обнаженными руками свои колени, укрытые одеялом. Ее распущенные длинные волосы ниспадали ей на плечи, закрывали пол-лица. – Говорят, татары вельми метко из луков стреляют.

– Мои лучники не хуже татарских! – ворчливо отозвался Роман Старый, сидя на скамье и надевая красные яловые сапоги. – Ты почивай дальше, голуба моя. Еще и петухи не кричали.

– Да какой тут сон, голубь мой, коль враги под нашими стенами, – с тяжелым вздохом промолвила Людмила Мечиславна.

Встав с постели, княгиня подала мужу островерхий блестящий шлем, накинула ему на плечи красный плащ.

– Буду молиться за тебя! – быстро проговорила Людмила Мечиславна и поцеловала супруга в уста.

Прижав на мгновение к себе полуодетую жену, Роман Старый в следующий миг метнулся к выходу и скрылся за дверью.

Едва развиднелось и первые робкие солнечные лучи озарили голубые небеса, тотчас же татары привели в действие свои боевые машины. Огромные круглые камни с ужасающим грохотом и треском стали падать на угловую южную башню. Первые каменные ядра, выпущенные гигантскими катапультами, ложились то с недолетом, то с перелетом. Постепенно китайцы, обслуживающие боевые машины, пристрелялись и после десяти точных попаданий совершенно разрушили южную башню. На стыке южной и восточной стен Вщижа образовался большой пролом. К этой бреши устремились несколько тысяч спешенных татар, которые быстро забросали глубокий ров в этом месте обломками жердей и бревен. По образовавшемуся примету татары перешли через ров и с помощью лестниц начали карабкаться на городской вал, усеянный обломками разрушенной угловой башни. Облепив лестницы, как муравьи, татары устремились к пролому сплошным густым потоком, прикрываясь круглыми щитами, потрясая кривыми саблями и оглашая чуткую утреннюю тишину своим боевым кличем.

Дружинники Романа Старого без промедления выстроились в проломе двумя шеренгами, заслонившись продолговатыми заостренными книзу красными щитами и наклонив острия копий в сторону врагов. Позади них около двух сотен горожан и смердов спешно возводили из обломков башни и разобранных изгородей новую деревянную стену, дабы перекрыть ею этот внезапно образовавшийся проход внутрь городских стен. Стук топоров и громкие возгласы строителей вскоре смешались с лязгом сталкивающихся мечей и криками сражающихся; сеча, развернувшаяся на валу среди обломков южной башни, была кровавой и ожесточенной. Татары рвались в город по телам своих убитых и раненых, дружинники Романа Старого стояли насмерть, закрывая собой эту роковую брешь в стене. Не прошло и часа, как вал с внутренней и внешней сторон оказался усеян убитыми татарами и русичами.

Военачальники татар бесновались и размахивали плетками, подгоняя своих воинов. Однако многочисленность татар не давала им преимущества над защитниками Вщижа, поскольку наступали татары на очень узком пространстве, пытаясь вклиниться в пролом всей своей массой. Каждый убитый татарин, скатываясь вниз с вала, увлекал за собой кого-нибудь из тех степняков, кто пытался взобраться наверх. Каждый раненый татарский воин, падая под ноги своим соратникам, ослаблял их наступательный порыв.

Копья русичей разили татар без промаха, так как враги напирали плотными рядами. Боевые топоры на длинных рукоятках в руках дружинников были страшным оружием. От их ударов раскалывались, как орехи, шлемы и головы татар. Кровь лилась ручьями из мертвых изрубленных тел, которые громоздились грудами на валу. Наконец, пронзительные татарские дудки дали сигнал к отступлению. Толпы степняков отхлынули прочь от бреши в стене, унося своих раненых и волоча лестницы.

Жители Вщижа занялись было возведением стены на месте пролома, однако их усилия были напрасны.

Татары опять начали обстрел Вщижа каменными ядрами. Теперь на восточную стену города сыпались камни, и большие, и маленькие. Ратники, находившиеся на стене, поспешно спустились с нее, укрывшись неподалеку за домами и изгородями. Никто из воинов Романа Старого доселе не видел в действии столь мощные камнеметы. Гридни-поляки были наслышаны о таких катапультах, которые применялись французскими и немецкими рыцарями в междоусобных войнах, а также во время крестовых походов на Восток, но и они до сего случая не видели такие машины воочию. Польские князья и можновладцы в своих распрях обходились без этого грозного осадного оружия. В лесистой и болотистой Польше передвигать неповоротливые камнеметы вслед за войском было делом крайне накладным. К тому же своих мастеров по изготовлению таких машин в Польше всегда не хватало.

Камни падали на восточную стену Вщижа до самого вечера. Свист и грохот падающих каменных шаров распугали всех ворон и галок в округе. Птицы стаями улетали в близлежащие леса и за реку Десну.

Татары прекратили обстрел лишь после того, как восточная стена Вщижа превратилась в груду разломанных бревен.

Уже в сумерках татары предприняли новый штурм, хлынув потоком к восточному валу Вщижа. На гребне вала, среди обломков стены и башен, врагов встретили русские ратники. Возглавляемые Романом Старым и Анфимом Святославичем дружинники и горожане отразили все попытки татар проникнуть в город. При этом русичи вылили сверху на татар больше двадцати чанов с кипящей смолой. Дикие вопли ошпаренных и сгорающих заживо степняков перекрыли лязг и скрежет мечей, топоров и копий. К ночи татары, уставшие и озлобленные, отошли в свои становища.

За ночь жители Вщижа, работая не покладая рук, заново отстроили восточную стену. Для этого были пущены в ход не только обломки прежней стены, но и разобраны деревянные дома в той части города, которая примыкала к восточному валу.

Когда взошло солнце, то татары с изумлением увидели неприступную бревенчатую стену на восточном валу. На стене топорщились копья и поблескивали в лучах апрельского солнца металлические шлемы русских ратников.

Бури и Кадан отдали приказ китайцам снова нацелить камнеметы на восточную стену.

Едва в воздухе засвистели первые каменные шары, как восточная стена мигом опустела: русичи спустились в город и попрятались кто где неподалеку от восточного вала. Лишь дозорные по-прежнему оставались на башнях южной и северной стены ведя наблюдение за действиями татар.

Роман Старый и Анфим Святославич находились в это время на верхней площадке центральной каменной башни. Сюда каменные ядра не долетали, а обзор отсюда был великолепный. Покуда камни из татарских катапульт крушили спешно возведенную стену на восточном валу, князья и воеводы держали совет. Всем было ясно, что мощные осадные машины татар способны за несколько часов превратить в груду обломков любое укрепление. Вставал вопрос, как оборонять город в таких условиях?

– Надо идти на вылазку, – сказал Анфим Святославич, – сжечь эти дьявольские камнеметы!

– Это крайне рискованно, брат, – хмуро проговорил Роман Старый, потирая давний шрам над бровью. – Ратников у нас и так мало. Ну, спалим мы осадные машины нехристей и положим в этом деле большую часть войска. А град тогда кто оборонять станет? Жены и дети?

– К тому же татары новые камнеметы соорудить смогут через день-два, – мрачно заметил воевода Богуслав. – Нам же взамен убитых ратников выставить будет некого.

– Остается токмо уповать на помощь со стороны Изяслава Владимировича и его братии, – обронил боярин Таислав. – Гонец-то наш, чай, уже добрался до Брянска.

После полудня татары вновь пошли на приступ. Толпы врагов забрасывали ров вязанками хвороста и лезли по лестницам на восточный вал к широким проломам в деревянной стене. В этих проломах кипели яростные рукопашные схватки. Русичи и татары в тесноте и толчее напирали грудь в грудь, действуя чаще ножами и кинжалами, поскольку копья здесь были бесполезны и было невозможно сделать замах мечом или топором. Убитые и раненые так и падали с обеих сторон. Там, где натиск врагов был особенно сильный, защитники Вщижа пускали в дело кипящую смолу, против которой были бессильны даже самые храбрые из татар. Потеряв множество своих храбрецов, татары отступили. Полузасыпанный ров перед восточным валом был усеян мертвыми татарами, его склоны были залиты черной дымящейся жижей, от которой исходил резкий пряно-горьковатый запах сосновой смолы.

Отраженные от восточного вала, татары начали штурмовать южную стену Вщижа, хотя склон горы там был заметно круче. Используя сотни длинных лестниц и веревки с крючьями на конце, татары скопом карабкались наверх, откуда им на голову падали камни и бревна. Если камень сбивал вниз с кручи одного врага, то бревном можно было сбить сразу десяток татар. Несмотря на ощутимые потери, татары, скованные железной дисциплиной, все же сумели прорваться на самый верх южной стены. Там закипело настоящее сражение. К южной стене устремились бегом русичи от восточного вала и от северной стены, вместе с мужчинами в сечу спешили женщины и подростки с оружием в руках. Битва на южной стене продолжалась до сумерек. Защитникам Вщижа удалось-таки взять верх над татарами. Враги отхлынули в свои становища, в ночи вокруг городка загорелись многие сотни костров.

Если татары могли позволить себе отдых до рассвета, то русичам было не до отдыха, шатаясь от усталости и ран, мужчины, женщины и дети вновь занялись восстановлением восточной стены. В ночной темноте слышался перестук топоров, визг пил и стук укладываемых бревен.

Наутро взорам тысяч татар предстала заново выстроенная деревянная стена на восточном валу высотой в два человеческих роста.

«Проклятые урусы! – злился Кадан. – Как у них хватает сил без сна и отдыха так быстро восстанавливать стену! Если урусов не могут сокрушить камни, тогда пусть их пожрет пламя!»

Бури и Кадан приказали китайцам забросать Вщиж глиняными сосудами, начиненными быстро воспламеняющейся жидкостью, секрет изготовления которой был известен только китайцам.

Одни огненосные снаряды китайцы поджигали перед тем, как зарядить их в катапульту, другие загорались сами в полете или при ударе о какое-либо препятствие. Причем глиняные сосуды с горючим веществом были раскрашены в виде драконьих голов, снабжены специальными хвостами из лыковых веревок для устрашения и большей дальности полета. Некоторые из китайских огненосных снарядов представляли собой короткое копье с деревянной емкостью на конце, эта емкость, заполненная нефтью, разгоралась в полете, а свистулька, прикрепленная к копью, издавала зловещее гудение. Еще китайцы запускали медные шары с хвостом и металлическим клювом, эти шары вонзались в деревянные строения, взрываясь от удара и поражая все вокруг мелкими камешками и стальными колючками.

Деревянный Вщиж заполыхал очень быстро, на восточную стену и на городские дома в течение часа со свистом и воем обрушилось около сотни различных воспламеняющихся снарядов. К тому же распространяющееся вокруг пламя было невозможно залить водой, оно, наоборот, только сильнее разгоралось либо начинало выбрасывать раскаленные искры, которые прожигали человека насквозь. Единственным надежным средством против негасимого китайского огня был песок, но его нужно было очень и очень много, чтобы справиться с той стеной огня, которая стремительно охватила Вщиж.

Роман Старый прибежал в княжеский терем, когда весь Посад был уже охвачен огнем и окутан плотными клубами сизо-черного дыма. Люди в панике бежали в детинец, куда огонь еще не добрался. Отовсюду неслись крики детей и плач женщин. Испуганные лошади и коровы в диком ужасе метались по узким улицам, сбивая с ног людей.

– Собирайся, милая. Живо! – крикнул супруге Роман Старый, бессильно рухнув на скамью. – Укроешься в подземном тайнике вместе с детьми. Там же укроются и Евфросинья с детками. Можете и своих служанок взять с собой.

– А ты как же? – обернулась на мужа Людмила Мечиславна, дрожащими руками складывая в берестяной туесок свои золотые и серебряные украшения. – Что будет с тобой и Анфимом?

– Что будет, то и будет! – огрызнулся Роман Старый. Его лицо было черным от копоти и сажи. – Не пристало нам, князьям, прятаться от нехристей, когда неизбежная гибель нависла над всеми вщижанами. Мы немало татар истребить сможем, прежде чем умрем.

У Людмилы Мечиславны слезы брызнули из глаз. Она кинулась к супругу, обняла его.

– Ты все же постарайся выжить, свет мой, – рыдая, промолвила она. – Как же мы будем без тебя?

– Олег станет князем вщижским, коль я голову сложу, – ответил Роман Старый, заглянув жене в глаза. – Объяснишь ему, что он в свои тринадцать лет должен стать здешним властелином и защитником людей. Татары все равно отсюда уйдут, а нашему роду здесь еще жить и жить.

* * *

О том, что под княжеским теремом имеется глубокий потайной подвал, знали лишь немногие в окружении Романа Старого. Этот подземный ход Роман Старый хотел протянуть до каменной башни, установленной в самом центре детинца, но работы продвигались очень медленно, и к моменту осады Вщижа татарами подземный коридор был готов лишь наполовину. Под каменной башней тоже был выкопан подвал, куда и должен был быть проложен потайной подземный ход из княжеского терема.

В подземелье спустились две княгини, четверо их детей, несколько служанок. Туда же укрылись жены и дети нескольких бояр. Гридни Романа Старого закрыли подвал деревянной крышкой, уложив сверху дубовые половицы, на которые был постелен ковер и поставлен стол.

Когда Посад почти полностью выгорел, татары перетащили свои катапульты поближе к южному валу и стали забрасывать огненосными шарами детинец Вщижа. К вечеру детинец превратился в гигантский костер, выбрасывающий кверху раскаленные головешки и снопы искр. Деревянная крепость на горе полыхала всю ночь, озаряя темную воду Десны и плывущие по ней белые льдины зловещими красными сполохами.

Дабы не сгореть заживо, Роман Старый приказал открыть южные ворота Вщижа и повел своих людей на прорыв. До леса было совсем недалеко, меньше двух верст, поэтому Роман Старый надеялся, что хотя бы кому-то из вщижан удастся в темноте пробиться через полчища татар и укрыться в спасительной лесной чаще. Дружинники Романа Старого и Анфима Святославича двигались впереди, построившись клином, за ними шли старики, женщины и дети; всего из горящего города вышло около четырех тысяч человек.

Покуда вщижане двигались по дну оврага, залитому талыми водами, татары не нападали на них, лишь издали пуская стрелы. Но едва русичи выбрались на сухое место, перейдя вброд ручей Чиж, как враги с громкими воплями накинулись на них, размахивая саблями. Татарам удалось с первого же натиска рассечь русский отряд надвое. Около тысячи вщижан оказались прижатыми к Благовещенской горке, которая была отделена от вщижского детинца оврагом и руслом ручья, протекавшего по его дну. Среди этих людей оказался Анфим Святославич, который увел русичей на вершину холма и организовал там круговую оборону вокруг деревянной Благовещенской церкви. Со стороны оврага и речного обрыва татары подступиться не могли, они могли штурмовать отряд Анфима Святославича только по пологому южному склону.

Другой отряд вщижан во главе с Романом Старым с боем продвигался в сторону леса. Каждый шаг русичей был оплачен кровью и смертью на этом роковом пути. Понимая, что им терять уже нечего, Роман Старый и его храбрые гридни сражались с татарами, не щадя себя. Немало врагов полегло в этой ночной сече от русских мечей и топоров. Благодаря отваге Романа Старого и его дружинников нескольким сотням вщижан, в основном женщинам и подросткам, удалось добежать до леса и затеряться в густом мраке среди сосен.

Уже оставшись один, без своих дружинников, Роман Старый продолжал отбиваться от татар, окруживших его, как стая волков раненого лося. Щит Романа Старого был утыкан стрелами, а его узкий меч по самую рукоять был окрашен кровью сраженных им татар. У Романа Старого было еще достаточно сил и сноровки, чтобы вырваться из кольца врагов и укрыться в лесу, но он не искал для себя спасения, видя, что все его дружинники доблестно пали в сече. Когда татарам наконец-то удалось убить бесстрашного русского князя, то они положили его бездыханное тело на древки копий и принесли в свой стан, чтобы показать своим ханам.

Штурм татарами Благовещенской горки продолжался до полуночи. Когда почти все ратники пали в битве, Анфим Святославич велел женщинам и детям прыгать в полноводную Десну и плыть на другой берег, держась за льдины. Иного спасения не оставалось. Никто из женщин не желал оказаться в неволе у татар, поэтому все они вместе с детьми бросились в реку и, цепляясь за обломки льдин, поплыли к противоположному низкому берегу. Многие из них утонули, не доплыв и до середины реки, разлившейся после таяния снегов. Однако кое-кому удалось переплыть Десну и оказаться в недосягаемости для татарских стрел.

Израненного Анфима Святославича татары взяли в плен. Бури и Кадан, восхищенные храбростью русского князя, повелели своим лекарям выходить его. Пленили татары и тех вщижан, кому не удалось добежать до леса из-за ран или усталости, в основном это были женщины и дети.

Был апрель 1238 года.

Глава седьмая

Сон

Укрывшиеся в подземелье люди чувствовали себя погребенными заживо. Они сидели на скамьях и сундуках в узком длинном коридоре, где стоял влажный затхлый запах. Неяркое пламя двух масляных светильников озаряло две земляные стены и земляной свод у них над головой. Широкая дощатая лестница с перилами из брусьев вела наверх к деревянному квадратному люку – это был единственный выход отсюда. Узкий коридор уходил куда-то в глубь земельных недр, всего в трех шагах от освещенного светильниками пятна стоял черный непроницаемый мрак, в нем терялся прокопанный во чреве горы ход, завершавшийся тупиком.

Олег, старший сын Людмилы Мечиславны, попросился было исследовать подземный коридор до самого конца, но мать непреклонным голосом запретила ему это. Людмила Мечиславна с самого начала пребывания в подземелье взяла главенство в свои руки. Она сначала успокоила хныкающих маленьких детей, потом заставила взять себя в руки боярыню Гордею и ее сестру, которые обливались слезами, горюя об участи своих мужей.

– Мужья наши дорого свои жизни продадут, – суровым голосом молвила Людмила Мечиславна, – и на гибель они отправились с отрадным чувством, зная, что их дети переживут это страшное бедствие. Нельзя нам теперь впадать в отчаяние, ибо на нас лежит забота о наших детях.

Шестнадцатилетняя дочь боярина Таислава, светлоокая русоволосая Ядрана, негодовала по поводу того, что ее вместе с женщинами и малыми детьми в подвале заперли, хотя она уже успела в сече побывать и даже заколола копьем одного мунгала.

– Все мои подруги погибли от татарских стрел, – гневно сказала Ядрана, на ней поверх платья была надета длинная кольчуга. – Я хочу мстить нехристям за их смерть, а не прятаться, как мышь, под землей!

На поясе у Ядраны висел кинжал. Она до половины вынула клинок из ножен, затем резким движением загнала его обратно.

– О будущем надо думать, девочка моя, – проговорила Людмила Мечиславна, мягко погладив боярышню по плечу. – Тебе надлежит стать женой моего сына Олега, родить от него детей, чтобы род вщижских Ольговичей не пресекся. Татарская напасть все едино схлынет, как вешняя вода. А жизнь русичей на берегах Десны будет продолжаться и дальше из поколения в поколение.

Ядрана серьезными глазами посмотрела на княгиню, потом перевела взгляд на свою мать, которая молча покивала головой, соглашаясь с Людмилой Мечиславной.

– Олег же моложе меня на три года, – шепнула Ядрана матери.

– Это беда поправимая, дочка, – прошептала в ответ ее мать. – Главное, чтобы Олег пережил это вражье нашествие, а возмужалость к нему придет.

Странные, ей самой еще не вполне понятные мысли ворочались в голове у Ядраны. И она сейчас вдруг каким-то новым, обостренным взглядом, взглядом человека, пережившего недавние страшные дни и ночи, присматривалась к этим, казалось бы, знакомым и в то же время незнакомым лицам… Совсем другими глазами теперь смотрела Ядрана и на княжича Олега, и на его мать, в холодной рассудительности которой ей чудилось что-то неестественное. Казалось бы, нужно горевать, а княгиня Людмила Мечиславна заводит речь о женитьбе Олега и Ядраны, об их детях, наследниках здешнего княжеского рода.

Поначалу сидящие в холодном полумраке женщины и дети хранили настороженное молчание, прислушиваясь к любым смутным звукам, долетавшим до них сверху через теремной пол и земляную толщу. Так продолжалось довольно долго. Постепенно сперва дети, а затем и их матери отходили от леденящего страха и начинали тихонько переговариваться. Кто-то просил пить, кого-то начинал пробирать озноб; матери открывали небольшие плоские фляги с водой, доставали из сундуков теплые вещи.

Семилетний княжич Ратибор, проголодавшись, грыз яблоко. Княжич Олег точил куском наждака свой меч. Его сестра, шестилетняя Цветана, укачивала на руках тряпичную куклу, шепча ей ласковые слова. Сестра Ратибора, девятилетняя Анна, дремала, лежа на скамье и положив голову в круглой шапочке на колени матери.

Внезапно сверху раздались какой-то шум и треск, словно некий могучий великан разрушал в щепки княжеский терем. Через дощатую крышку люка в подземелье стали просачиваться дым и запах гари.

– Терем горит! – испуганно воскликнула боярыня Гордея. – Мы же задохнемся здесь от дыма!

Ее сестра зарыдала, закрыв лицо ладонями. Кто-то из детей тоже заплакал.

Людмила Мечиславна повелительным тоном успокоила испуганных детей и боярынь, заявив, что смерть от удушья здесь никому не грозит.

– Дым неизбежно станет подниматься к небесам, – сказала она. – Огонь потому и бушует, что существует сильная тяга от ветра. Ветер же и влечет дым кверху.

Прошел час-другой. Гул и треск наверху стали затихать. Вдруг раздался сильнейший грохот, так что вздрогнула земля.

– Что это было? – спросила боярыня Гордея.

Все посмотрели на Людмилу Мечиславну, которая одна была спокойна и невозмутима.

– Терем догорел и рухнул, – промолвила княгиня, – вот что это было.

Про то, что выход из подземелья теперь завален обгорелыми бревнами и что без посторонней помощи им не выбраться наверх, Людмила Мечиславна умолчала. По злой иронии судьбы, их убежище превратилось в смертельную ловушку.

Не желая поддаваться отчаянию, Людмила Мечиславна мысленно твердила себе, что Господь не оставит их в беде. Если подумать, то выход из этой ловушки непременно будет найден. Сейчас же им всем нужно отсидеться здесь и дождаться, когда мунгалы уйдут отсюда. Под руками княгини, прижатыми к сердцу, неистово бурлили жизненные силы; эта сильная духом женщина не любила чувствовать себя побежденной и подавленной. Совсем недавно она до дна испила чашу отчаяния, и вот надежда на лучшее воскресает в ней снова, разбитая, истекающая кровью, но упорная, растущая с каждым мгновением, невзирая ни на что.

В подземелье было непонятно, что сейчас наверху, ночь или утро. Время здесь словно застыло в неподвижности. Не было ни лучика света извне, не долетало ни звука сверху. Женщины и дети засыпали, укладываясь прямо на скамьях и сундуках, одолеваемые томительной усталостью от долгого неподвижного сиденья. Лишь засыпая, эти узники подземелья обретали истинный покой, избавляясь от гнетущей неизвестности и окружающего их холодного мрака.

Прилегла на скамью и Людмила Мечиславна, подложив под голову чей-то узелок с детской одеждой и укрывшись лисьей дохой. Ей очень долго не хотелось спать, но усталость все же взяла свое.

Людмиле Мечиславне приснился ее первый муж Михаил Святославич. Будто бы он вернулся с того света, чтобы хоть чем-то помочь ей.

Изумленная Людмила Мечиславна обратилась к Михаилу Святославичу, не веря своим глазам.

«Как же тебя отпустили с того света? – спросила она. – Ведь оттуда, как земля стоит, еще никто не возвращался!»

«Худо просят, – усмехнулся в ответ Михаил Святославич, – а ежели хорошенько попросить, то отпустят. Меня же отпустили!»

Томимая одной-единственной заботой, Людмила Мечиславна попросила Михаила Святославича, чтобы тот помог им всем выбраться из подземелья.

«Сам-то я ныне дух бесплотный, поэтому не смогу сдвинуть груду обгорелых бревен, под которыми погребен люк в ваше убежище, – сказал на это Михаил Святославич. – Однако смогу привести к вам на выручку других людей. Не всех же русичей в округе постигла печальная участь».

Сон был настолько реальный и осязаемый, что пробудившаяся Людмила Мечиславна чуть не спросила у своей сестры Евфросиньи, мол, куда подевался Михаил Святославич, который только что сидел напротив нее.

Когда стало кончаться конопляное масло в светильниках, а припасенные лучины отсырели и никак не загорались, то сначала боярыня Гордея, а потом и все остальные женщины стали настаивать на том, что пора бы кому-нибудь из них выбраться наверх и разузнать, есть ли люди в опустошенном Вщиже. И главное, всем хотелось узнать, ушли татары или нет?

Людмила Мечиславна как могла оттягивала момент, когда ей придется открыть ужасную истину, что все они погребены заживо под обломками рухнувшего терема. В ее душе теплилась странная надежда на какое-то чудо. И это чудо свершилось!

Наверху вдруг послышался шум разбираемых бревен и обломков, звенели топоры, вгрызаясь в древесину. Наконец, чьи-то руки подняли тяжелую крышку люка и в подземелье вместе с пылью и кусочками пепла прорвался поток солнечного света. Прозвучали мужские голоса, окликнувшие по-русски, есть ли живые в подвале?

Радостные женские голоса дружно выкрикнули в ответ, что они живы и их здесь много.

Первой из подземелья вышла Людмила Мечиславна. Склонившийся над квадратным люком гридень Долган подал ей руку. Рядом с ним стоял крепыш Радко в кольчуге и шлеме, с мечом на поясе. В военном облачении был и долговязый Долган.

От чистого свежего воздуха у Людмилы Мечиславны закружилась голова. Она непременно свалилась бы на раскиданные вокруг обломки обгорелых бревен, если бы Долган не поддержал ее. Усадив Людмилу Мечиславну на приступок уцелевшей печи, Долган стал помогать остальным женщинам и детям выбираться из подвала.

При взгляде на развалины княжеского терема, на почерневшие остовы домов и крепостных башен у женщин невольно наворачивались слезы на глаза. Детинец Вщижа представлял собой дымящееся пепелище. Единственным уцелевшим строением была каменная башня, хотя и она почернела от дыма и копоти.

Дети, выбравшиеся из подземелья, стояли кучкой, потрясенные открывшимся им видом.

– Долган, как ты узнал, что в подвале под теремом находятся люди? – обратилась к дружиннику Людмила Мечиславна. – Тебе поведал об этом мой муж?

Ответ Долгана несколько ошарашил княгиню.

– Мне приснился покойный Михаил Святославич, – сказал он. – Это было во время моих скитаний по лесу, куда я сумел пробиться сквозь полчища татар. Михаил Святославич велел мне вернуться в разоренный Вщиж и отыскать среди руин княжеского терема потайной лаз в подземелье. Князь настаивал на этом, говоря, что сидящие в подвале люди не смогут сами выбраться наверх. – Долган помолчал и добавил: – Я пришел сюда и столкнулся тут с Радко, который вернулся из Брянска. Вдвоем мы и отыскали под обгоревшими бревнами люк в подземелье.

– Это истинное чудо! – воскликнула боярыня Гордея, обернувшись к Людмиле Мечиславне. – Что ты скажешь на это, княгиня?

– Да, это чудо, – тихо промолвила Людмила Мечиславна. – Иначе не скажешь.

К Радко приблизилась Евфросинья Мечиславна.

– Ты встречался с Изяславом Владимировичем? – спросила она. – Почто он не пришел к нам на помощь?

На безусое лицо гонца набежала мрачная тень.

– Я виделся с Изяславом Владимировичем и призывал его двинуть полки ко Вщижу, – глухо проговорил он, – но глух остался к моим словам князь Изяслав. Услышал я из его уст такое, о чем тебе, княгиня, лучше бы не знать.

– Что сказал тебе Изяслав Владимирович? – Евфросинья Мечиславна схватила гонца за плечи и заглянула ему в глаза. – Молви же! Ну!

– Молви, гридень, – поддержала сестру Людмила Мечиславна. – Я велю тебе!

– Изяслав Владимирович заявил, что непокорные Роман Старый и Анфим Святославич давно мешают ему и Михаилу Всеволодовичу, – с усилием произнес Радко, отведя взгляд. – Посему князь Изяслав и союзные ему князья рады тому, что Вщиж оказался на пути у татар. Пусть татарские сабли сделают то, чего не смогли сотворить наши мечи в распре с Романом Старым и его братом, так ответил мне Изяслав Владимирович.

– Мерзавец! – вырвалось у Людмилы Мечиславны. – Гнусное отродье!

Евфросинья Мечиславна, потрясенная до глубины души услышанным из уст гонца, отвернулась, чтобы скрыть горькие слезы, набежавшие ей на глаза.

Долган плюнул себе под ноги и выругался сквозь зубы, помянув нехорошими словами Изяслава Владимировича и всю его родню.

Глава восьмая

Град из камней

В Козельске происходили пасхальные торжества. Праздничная пасхальная служба совершалась во всех храмах города в ночь с субботы на воскресенье, этим событием знаменовалось окончание Великого поста. Больше всего людей собралось в Успенском соборе, который был виден из любой точки города, возвышаясь на горе в самом центре детинца. Сюда пришла вся местная знать с женами и детьми, длинные золоченые ризы священников меркли на фоне ярких роскошных одежд старших дружинников, тиунов, огнищан, гридней, боярских жен и дочерей.

Особый канон читал настоятель собора отец Амвросий, то и дело обращаясь к прихожанам с пасхальным приветствием: «Христос воскресе!» В ответ звучало дружное многоголосье: «Воистину воскресе!»

В первых рядах знати, расположившейся ближе всех к алтарю, стояли княжич Василий, его сестры Звенислава и Радослава, княжна Гремислава, дружинник Гудимир, боярин Никифор Юшман с женой и сыном, боярин Ефим Срезень с сыном и дочерью, боярин Увар Иванович с женой и дочерьми… Здесь же по правую руку от Василия стояла красавица Купава, одетая в богатое платье, подаренное ей княжичем. Смущаясь от того, что Василий поставил ее в один ряд с вельможами, Купава едва дышала от сильного волнения. Всякий раз осеняя себя крестным знамением, Купава боялась ненароком задеть локтем стоявшую рядом княжну Гремиславу. При входе в храм Гремислава оказалась совсем близко от Купавы и обожгла ее откровенно неприязненным взглядом. Купава чувствовала, что Гремислава ревнует ее к Василию, и от этого ей было не по себе. Купава сильно робела перед надменной вщижской княжной, хотя та была гораздо моложе ее.

После чтения Евангелия и возложения на алтарь священной плащаницы началась пасхальная утреня. Толпы прихожан во главе с отцом Амвросием и прочими священниками, которые несли священные хоругви, двинулись крестным ходом вокруг Успенского храма. Священники стройными голосами читали молитвы и пели церковные гимны во славу Спасителя, воскресшего из мертвых и вознесшегося на небеса.

На бледном звездном небе рождались первые проблески утренней зари.

Толпа, хлынувшая из храма вслед за священниками, разделила Купаву и Василия. Потеряв друг друга в толчее, они двигались в торжественной процессии порознь. Внезапно Купава почувствовала, что кто-то наступил ей на ногу, причем сделано это было намеренно. Подняв глаза, Купава увидела перед собой Звениславу, позади которой стояла Гремислава.

– Ты не много ли о себе возомнила, холопка? – сердито прошипела Звенислава прямо в лицо Купаве. – Думаешь, опутала моего брата своей похотью, так он теперь твой навеки. Знай свое место, змеюка! Нечего таскаться повсюду за Василием! Ишь, вырядилась да еще с имовитыми людьми в один ряд встала!

Звенислава замахнулась, чтобы влепить Купаве пощечину, но та ловко перехватила ее руку.

– Я тебе не холопка! – бросила Купава, оттолкнув Звениславу. – Дай пройти!

Выбравшись из толпы, Купава почти бегом устремилась ко княжескому терему, ее душили слезы. Праздничное пение священников неслось ей вслед, растекаясь над домами и тихими улицами, словно чистая божественная благодать.

Над Козельском плыл торжественный колокольный звон, к которому настороженно прислушивались дозорные в татарских становищах.

После божественной литургии в храмах прихожане разошлись по домам, где уже все было готово для праздничного застолья. Повсюду среди прочих яств на самом видном месте были разложены пасхальные куличи и крашеные яйца.

Самое многолюдное пиршество шумело в княжеском тереме. Старшие и младшие дружинники собрались в просторной гриднице за длинными столами. Ходили по рукам большие круговые чаши с хмельным медом, на серебряных подносах лежали тушки зажаренных гусей и поросят, творожные пироги соседствовали с копчеными языками, в изобилии было моченой брусники, икры и яблок.

На самом почетном месте восседал княжич Василий в красной парчовой свитке и золотой диадеме. Рядом с ним сидели могучие сивоусые бояре, ближайшие княжеские советники. Веселье было в самом разгаре, когда в гридницу вбежал воин из числа дозорных, расставленных на крепостных башнях. Гомон за столами живо утих, когда стражник сообщил о новом гонце из татарского стана.

– Я же приказал не впускать в город никого из нехристей, – нахмурился Василий. – Никаких переговоров с татарами я вести не собираюсь!

– Уж больно знакомый всем вам человек прибыл от татар, поэтому мы и впустили его в город, – сказал воин.

Среди пирующих пробежал вздох изумления, когда в гридницу вступил Матвей Цыба в грязной оборванной одежде явно с чужого плеча.

– Матерь Божья! – удивленно воскликнул Никифор Юшман. – Ты ли это, Матвей? Как же ты угодил в лапы к нехристям?

Слуги поставили для Матвея Цыбы стул, подали ему вино в чаше.

Матвей Цыба жадно осушил кубок и, морщась от боли, утер истрескавшиеся губы рваным рукавом татарского халата.

Отвечая на вопрос Никифора Юшмана, Матвей Цыба наврал, будто Феодосия Игоревна отправила его из Брянска в Курск к тамошнему князю Олегу Святославичу за подмогой, а по пути туда его и пленили татары.

– Прислал меня сюда хан Батый, который предлагает козельчанам покориться ему добром, – продолжил Матвей Цыба, с трудом выдавливая из себя слова. – Братья, поверьте мне, воинство у Батыги несметное! Множество степных племен собрано под стягами Батыевыми. Не выстоять вам одним против такой вражьей силы, а на подмогу со стороны соседних князей надежды нету. Феодосия Игоревна не смогла столковаться с Изяславом Владимировичем, а прочие князья Ольговичи и подавно против татар не выступят, ибо каждый из них лишь о своей вотчине радеет.

– Все сказал, боярин? – громко спросил Василий, холодно взирая на Матвея Цыбу.

– Больше добавить нечего, княже, – ответил Матвей Цыба, глядя в пол.

– Тогда возвращайся и скажи Батыю, что козельчане в его поганой воле никогда ходить не будут! – сказал Василий и ударил по столу кулаком. От выпитого вина в ретивом сердце княжича взыграла воинственность. – И пусть Батыга не шлет к нам больше своих послов! Войны с ним мы не страшимся, а на его надменность плюем!

Дружинники хором одобрительных подвыпивших голосов поддержали Василия. Уже прошло больше недели, как татары стоят под Козельском. Многие бояре и воеводы были уверены, что мунгалы не решатся брать Козельск приступом в весеннее половодье. Разлившиеся реки Жиздра и Другусна надежно прикрывают Козельск с восточной, северной и западной сторон. С южной стороны Козельск прикрыт мощным десятисаженным валом, по гребню которого тянется деревянная стена с башнями. Перед валом идет широкий и глубокий ров, заполненный талой водой.

Кто-то из бояр предложил Матвею Цыбе остаться в Козельске, мол, здесь Батыга его не достанет. Но Матвей Цыба с печальным вздохом отказался, пояснив, что в неволе у татар пребывают его жена и дети, коих ожидает смерть, если он не вернется в стан Батыя.

– Ну, тогда храни тебя Господь, Матвей, – сказал Никифор Юшман. – Поешь и попей вдоволь на нашем застолье, чай, у нехристей тебе лишь объедки достаются.

* * *

Столкнувшись с Купавой в полутемном теремном переходе, Василий цепко схватил ее за руку.

– Попалась, голубица! – со смехом воскликнул он. – Ну и куда ты исчезла на полдня? Я потерял тебя еще во время крестного хода вокруг храма, потом в тереме не мог тебя найти. Я уже беспокоиться начал.

Василий хотел было поцеловать Купаву, но она уклонилась от его лобзания.

– Прости, господине, – сухо обронила Купава. – У меня много дел.

Челядинка направилась было прочь по коридору, но Василий рывком остановил ее и, взяв за плечи, повернул к себе.

– Что случилось? – тревожно спросил он. – Какие еще дела?

– Не забывай: ты – княжич, а я – служанка, – криво усмехнулась Купава. – Не ровня я для тебя, Вася. Потешились и довольно! Пора и честь знать.

– Ты белены объелась, что ли? – нахмурился Василий, глядя Купаве в глаза. – Иль обиделась на меня? Скажи, за что обиделась?

– Да какие обиды, княже. – Купава была холодна и неприступна. – Не люб ты мне больше, вот и все.

Василий остолбенел от услышанного и невольно выпустил руку челядинки из своих пальцев.

Купава повернулась и зашагала к лестнице на второй ярус.

– Лжешь! – бросил ей вслед Василий.

Купава на миг замедлила шаг, но не обернулась. Ее статная фигура с округлыми плечами, прямой спиной и широкими бедрами казалась еще выше и стройнее в длинном до пят льняном платье. Длинная коса Купавы расплелась на конце, но она, занятая делами, не замечала этого. Дойдя до лестничного пролета, Купава торопливо поднялась наверх.

Постояв на месте, словно приходя в себя, Василий затем медленно двинулся обратно в пиршественный зал, откуда доносились пьяное пение дружинников и сиплые переливы скоморошьих дудок.

У самых дверей в гридницу Василий столкнулся нос к носу со Звениславой.

– Братец, – Звенислава таинственно понизила голос, – ты совсем не обращаешь внимания на Гремиславу. Так не годится. Гремислава томится по тебе. Ты робеешь, что ли, перед ней?

– Ни капли не робею! – самоуверенно произнес Василий, взглянув на сестру чуть свысока. – С чего это ты взяла?

– Стало быть, мне показалось, – улыбнулась Звенислава. – Между прочим, братец, Гремислава сейчас сидит одна в своей светлице. – Звенислава изобразила печальный вздох. – Она сидит и грустит, как сиротка. Может, ты поднимешься к ней и постараешься развеселить девицу-красу. А я прослежу, чтобы вам никто не помешал. По рукам, братец?

– По рукам! – чуть поколебавшись, сказал Василий.

Двинувшись вслед за сестрой на женскую половину терема, Василий продолжал терзаться тем, что услышал из уст Купавы. «Так, значит, я тебе больше не люб, голуба! – мысленно обращался Василий к Купаве. – Хорошо! Я тоже подыщу тебе замену. Страдать не стану! Гремислава сама ко мне на шею вешается, а она помоложе и попригоже, да к тому же – княжна!»

Оставшись наедине с Гремиславой, Василий под воздействием хмеля и недавней размолвки с Купавой вел себя слегка развязно, позволяя себе скабрезные шуточки и неприглядные замечания о некоторых вельможах. Гремислава не считала, что пристойность есть важнейшее и обязательное качество в мужчине, поэтому грубые словечки в речи Василия ничуть ее не покоробили. Ей даже понравилось, что Василий держится с нею не как подросток, а как взрослый муж. О многих вещах Василий рассуждал со знанием дела, а его познания в греческом языке и латыни и вовсе произвели на чувствительную Гремиславу сильнейшее впечатление. Гремислава выросла в окружении мужчин, которые были малограмотны, хотя и были княжеского и боярского рода. По сути дела, княжич Василий был первым по-настоящему образованным мужчиной в жизни шестнадцатилетней Гремиславы.

Сама того не ожидая, Гремислава позволила Василию сначала обнять себя, потом она без сопротивления отдалась его жадным поцелуям, лежа на смятой постели и чувствуя, как пальцы княжича мнут ее упругие небольшие груди сквозь мягкую ткань платья.

Когда Василий запустил руку ей под платье, то Гремислава затрепетала и чуть откинулась назад, но не в порыве протеста, а скорее наоборот. Ее блестящие очи встретились с глазами Василия, в котором происходила внутренняя борьба. «Мне лучше раздеться, а то ты помнешь мое платье», – прошептала Гремислава, одолеваемая тем же желанием, что и Василий.

Поднявшись с кровати, Гремислава стянула с себя через голову длинное муаровое платье, слегка запутавшись в узких рукавах. Головную повязку и золотое ожерелье с шеи она сняла еще раньше, тем самым поощряя Василия к более смелым действиям.

Уже собираясь снять с себя тонкую исподнюю рубашку, Гремислава невольно вздрогнула, услышав стук в дверь. Замер и Василий со снятым сапогом в руке.

В светлицу заглянула взволнованная Звенислава.

– Беда, Вася! – воскликнула она. – Мунгалы начали обстрел Козельска из каких-то дьявольских машин! Камни градом сыплются на южную стену детинца! Воеводы ратников собирают, меня за тобой послали. Собирайся, братец, на сечу!

Чертыхнувшись себе под нос, Василий сел на стул, собираясь вновь надеть сапог на ногу. Однако Гремислава властным жестом остановила его.

– Ступай, милая! – непреклонным голосом бросила она Звениславе. – Скажи воеводам, мол, перепил Василий хмельного питья и теперь животом мучается. Полагаю, первый приступ нехристей воеводы смогут отразить и без Василия. Бог им в помощь!

Звенислава молча усмехнулась, окинув взглядом полураздетую Гремиславу с головы до ног. В ее взгляде можно было прочесть: «А ты зря время не теряешь, подруга!»

Едва Звенислава ушла, как Гремислава решительным движением заперла дверь на дубовый засов. Отступать от задуманного она не привыкла!

Обладая Гремиславой, Василий вошел в такой неистовый экстаз, словно именно этого совокупления он и ждал всю свою жизнь. Девственная кровь, излившаяся из нежного лона Гремиславы, наполнила Василия горделивым осознанием того, что теперь-то он познал истинно непорочную деву. Этот плод показался Василию слаще по сравнению с Купавой, которая уже отдавалась мужчинам и до него. Сколько было у Купавы случайных любовников, Василий не знал, ибо она не любила говорить об этом.

«Зато у Гремиславы я первый и единственный мужчина! – мысленно тешил свою гордость Василий. – Я взял Гремиславу, как Адам Еву. И она мне по сердцу! Пожалуй, я даже соглашусь взять Гремиславу в жены!»

Смятенность чувств и сладость наслаждения от близости с Гремиславой совершенно вытеснили из головы Василия мысли о ратных подвигах, к которым он ежедневно готовился с того самого дня, когда татары подступили к Козельску.

Татары долго пристреливались, передвигая свои катапульты с места на место. Поначалу камни падали, не долетая до стен и башен Козельска. Наконец, почти все каменные ядра стали попадать в цель, однако южная стена Козельска была столь прочна, что каменный град не причинял ей больших повреждений. Дело было в том, что южная и восточная стены Козельска представляли собой дубовые срубы, поставленные вплотную друг к другу и заполненные камнями вперемежку с глиной и щебнем. Пробить такие стены можно было только очень крупными камнями и после длительного обстрела.

Едва опустились сумерки, татары прекратили метать каменные ядра и отошли в свои становища. Катапульты остались стоять в поле менее чем в полуверсте от южной стены Козельска. Возле камнеметов дежурило усиленное охранение из конных и пеших татар.

Так закончился пасхальный день 4 апреля 1238 года.

* * *

На следующее утро татары возобновили обстрел Козельска камнями разной величины. Ради устрашения козельчан китайцы, наводившие катапульты на цель, запускали небольшие каменные ядра с таким расчетом, чтобы они перелетали через стену и обрушивались на крыши домов либо падали на голову людям. Китайцами были также заброшены в город несколько сосудов с негасимым огнем. На улицах козельского детинца, выходивших к южному валу, вспыхнули около десятка домов. Пожар разгорелся так быстро, что горожане ничего не успели сделать, дабы справиться с огнем. Меньше чем за час сильнейшее пламя уничтожило дотла несколько домов вместе с примыкавшими к ним амбарами, банями и конюшнями. Если лошадей удалось спасти, то зерно вынести из огня никто не смог.

Козельским боярам и воеводам, увидевшим в действии неведомый негасимый огонь, стало понятно, почему татары так быстро взяли Рязань, Коломну, Суздаль, Владимир и другие русские города на своем пути.

– Нехристи просто-напросто сожгут наш град огнем, даже не приближаясь к нему! – молвил на военном совете боярин Полежай, вращая своими большими выпуклыми глазами. – Изжарят нас мунгалы, как куропаток. А камни из ихних катапульт, видали, как далеко летают! Надоть покориться Батыю, братья. Верный совет вам даю.

– Да помолчи лучше! – отмахнулся от трусоватого Полежая Ефим Срезень. – Твои советы мы уже слыхали.

– Что ни говори, други мои, но от этого негасимого дьявольского огня нам никак не спастись, – проговорил Никифор Юшман. – Выход тут один – надо уничтожить татарские камнеметы. Без них у татар не будет никакого преимущества над нами.

– Да ты спятил, воевода! – Полежай всплеснул руками. – Нехристей за стенами Козельска многие тьмы! Не пробиться нашим ратникам к татарским катапультам, гиблое это дело.

– Надо ночью на вылазку идти, – сказал Увар Иванович, переглянувшись с Никифором Юшманом. – Ночью-то вернее будет! Во мраке-то нехристи не сразу расчухают что к чему. Надоть подползти по-тихому и сразу ударить в ножи без криков и шума! Токмо воинов для этого дела нужно подобрать помоложе и половчее.

– Верно мыслишь, брат, – согласился Никифор Юшман с боярином Уваром. – А ратников я подберу самых надежных, сам и возглавлю их.

В последующие несколько дней татары не пытались поджигать Козельск своими огненосными снарядами, зато камни из их катапульт с утра до вечера падали на крепостные стены и башни. В южной стене появились небольшие бреши и проломы. Две башни были полностью разрушены, еще две башни обвалились наполовину.

Козельчане внимательно следили за тем, как сменяются дозоры возле осадных машин, откуда татары подвозят на повозках камни, куда удаляются на ночлег китайцы, обслуживающие катапульты.

Никифор Юшман настаивал на том, чтобы вместе с камнеметами истребить и людей, занимающихся их постройкой и починкой. Он предлагал напасть одновременно на стражу возле катапульт и на становище, где стоят шатры мастеров-китайцев. Об этих китайских умельцах рассказал козельским воеводам Матвей Цыба, желая принести хоть какую-то пользу своим храбрым землякам.

Дерзкий замысел Никифора Юшмана одобряли далеко не все бояре, споры по этому поводу кипели изо дня в день. Поскольку полного единодушия среди старших дружинников не было, поэтому желающих идти на вылазку было немного. Никифор Юшман понимал, что на такое рискованное дело нельзя выходить с горстью людей. Он терпеливо убеждал и перетягивал на свою сторону одного за другим самых влиятельных и смелых козельчан.

Просился в отряд смельчаков, собирающихся идти на вылазку, и княжич Василий. Однако Никифор Юшман наотрез отказывался брать его с собой. Непреклонным отказом отвечал Никифор Юшман и своему сыну Радиму.

В середине апреля татары предприняли первый штурм Козельска. В течение дня отряды Батыя волна за волной накатывались на южную стену города, забросав ров в нескольких местах жердями и вязанками хвороста. Крутизна вала и склона горы, на которой возвышался детинец Козельска, были таковы, что ни многочисленность татар, ни упорство степняков, ни используемые ими лестницы не приносили никакого успеха полчищам Батыя при штурме. Козельчане кидали сверху на врагов камни и бревна, пускали стрелы и дротики, оставаясь сами практически недосягаемыми для вражеских стрел и копий. Даже изрядно поврежденная во многих местах бревенчатая стена на гребне южного вала по-прежнему оставалась надежной защитой для русских ратников.

Бату-хан в тот вечер встречал своих военачальников с искаженным от гнева лицом. Ни одному из татарских воинов за весь день так и не удалось взобраться на верхнюю площадку крепостной стены Козельска. И это несмотря на то что татары имели над козельчанами десятикратный перевес!

Глава девятая

Вылазка

Три дня после первого неудачного приступа татары приходили в себя, залечивали раны и не высовывались из своих становищ. На луговине возле опушки леса татары сложили в большие кучи своих убитых, закидали эти страшные курганы дровами и подожгли. Гарь и смрад от сгоревшей человеческой плоти порывы южного ветра донесли и до Козельска.

Козельчане, ничего не знавшие про погребальные обряды татар, решили, что озлобленные неудачей степняки мучают и жгут на кострах русских пленников.

Наконец, благодаря стараниям Никифора Юшмана козельские воеводы большинством голосов постановили посреди ночи совершить двойную вылазку за городские стены. Один отряд козельчан должен был сжечь осадные машины татар, другому отряду предстояло ворваться в становище Гуюк-хана и перебить как можно больше врагов. При этом прежде всего надлежало убивать знатных мунгалов и мастеровых-китайцев, умеющих изготовлять негасимый огонь.

Уничтожить татарские камнеметы вызвался сын боярина Ефима Срезня Пачеслав, собравший для этой цели три сотни добровольцев. Во главе второго отряда встал Никифор Юшман, под его началом собралось восемьсот ратников. Пачеславу и его воинам предстояло, выбравшись ночью из города, залечь в кустах неподалеку от первой линии татарских дозорных, охраняющих катапульты. Сигналом для нападения на татар для людей Пачеслава должен был стать переполох в становище Гуюк-хана, на который должны были обрушиться ратники Никифора Юшмана после глубокого обходного маневра. Отряду Никифора Юшмана предстояло в первой половине ночи выйти из Козельска через восточные ворота, перейти вброд речку Другусну, затем по лесистым холмам зайти в тыл к татарскому войску и уже после полуночи напасть на лагерь Гуюк-хана. От этого татарского становища было ближе всего до выдвинутых в поле катапульт. Никифор Юшман намеревался, сделав свое дело, пробиться к отряду Пачеслава, чтобы вместе с ним отступить обратно в Козельск.

Едва узнав, что Василий вступил в отряд Пачеслава вопреки запрету Никифора Юшмана, Купава пришла в светлицу к княжне Гремиславе. Упав перед княжной на колени, Купава стала умолять ее, чтобы та не отпускала Василия на вылазку.

– Не княжеское это дело! – молвила челядинка. – Наши ратники и без Василия уничтожат эти камнеметы проклятущие, неча ему головой рисковать.

– И я того же мнения, – сказала Гремислава, подняв Купаву с колен. – Однако остановить Василия я не могу, прости. Стыдно ему в стороне оставаться, когда многие сотни козельчан готовы добровольно идти на опаснейшее дело. Все, что я могу сделать, милая, это отправить вместе с Василием своего гридня Янислава, дабы тот оберегал Васю в сече с татарами. Не беспокойся, – Гремислава дружески взяла Купаву за руку, – Янислав – воин отменный! Ежели доведется, то он и Сатану одолеет! К тому же Радим тоже будет подле Василия. Этот младень тоже не промах!

– И все же тревожно у меня на сердце, – простонала Купава. – Нехристей на равнине видимо-невидимо, а наших-то удальцов всего ничего.

– Успокойся. Сядь. – Гремислава усадила Купаву на стул. – Ты верь в лучшее, милая. Господь не оставит наших ратников! Не торжествовать язычникам степным над христианами!

Обняв Купаву за плечи, Гремислава посмотрела ей в глаза. Княжна вдруг прониклась к челядинке признательностью и сочувствием, позабыв о том, что еще совсем недавно она была полна неприязни к ней.

Любовь к Василию и тревога за его жизнь неожиданно сблизили двух этих девушек, таких разных по характеру и сословному происхождению.

* * *

В огромной белой юрте Бату-хана в эту ночь происходило камлание шамана Судуя. Язычники-монголы поклонялись различным духам, добрым и злым, но главенствовал над всеми духами, по поверьям степняков, бог неба и грома – Тэнгри. Монгольские шаманы пользовались почетом и уважением как у своей знати, так и среди простых кочевников. Шаманы умели не только разговаривать с богами и предсказывать будущее через это общение, они также умели насылать и уничтожать порчу, врачевать людей и животных, делать заговоры от ран и неудач в делах… Ни одно важное начинание у монголов не совершалось без камлания шаманов, то есть их обращения к духам и к богу Тэнгри. Правители степных племен старались отыскивать и держать подле себя самых опытных шаманов, обладающих каким-нибудь чудодейственным даром или амулетом.

Шаману Судую было семьдесят лет. Это был, несмотря на свои годы, еще довольно крепкий старик с длинными седыми волосами, с жиденькой седой бородкой и редкими усами. Его скуластое темное от загара лицо с узкими глазами и приплюснутым носом было покрыто сетью глубоких морщин. Свою голову Судуй покрывал войлочной конусообразной шапкой, к краям которой были привязаны бечевками различные амулеты из кости и дерева. Такие же священные амулеты свешивались на тонких веревочках с пояса Судуя, которым он подпоясывал свой старый рваный чапан. Судуй не расставался с бубном и деревянными палочками для гадания, которые обычно находились в небольшом мешочке, подвешенном к поясу.

Перед тем как предсказывать будущее или уничтожать порчу, Судуй сначала долго приплясывал, напевая хриплым тягучим голосом священную молитву и ударяя в бубен. Таким образом Судуй пытался усыпить бдительность злых духов и заручиться поддержкой духов добра. Приплясывания и пение Судуя могли длиться несколько минут, но могли растянуться и на целый час: все зависело от того, какой важности задачу перед ним ставили. Шаманов в татарском войске было несколько десятков, но самым влиятельным среди них был Судуй, служивший самому Бату-хану.

Судуй знал Бату-хана с малолетства, тот когда-то служил его отцу Джучи. Предсказав Джучи, как и когда тот умрет, Судуй ни в чем не ошибся. По этой причине Бату-хан, возмужав и унаследовав отцовский улус, приблизил Судуя к себе и никогда с ним не расставался.

В эту ночь Бату-хан подарил Судую лисью шубу, попросив его узнать у духов, когда, наконец, его тумены возьмут Кизель-Иске. Еще Бату-хану хотелось знать, велико ли воинство у черниговских князей и стоит ли татарам его опасаться.

Попрыгав с завываниями и ударами в бубен вокруг очага, Судуй уселся на ковер, сложив ноги калачиком. Достав из мешочка горсть тонких палочек из кизилового дерева, Судуй швырнул палочки прямо перед собой. Палочки разлетелись веером по желто-голубым узорам хивинского ковра. Склонившись над палочками, Судуй что-то невнятно бормотал себе под нос, чуть покачиваясь из стороны в сторону.

Три юные жены Бату-хана, сидя у дальней стенки юрты, таращились на шамана своими раскосыми глазами, кутаясь в парчовые накидки. После камлания Судуя Бату-хан должен был выбрать из троих жен ту, которая проведет с ним эту ночь.

Восседающий на мягкой кошме Бату-хан вынул из ножен саблю своего отца. Его безбородое узкое лицо с заметно скошенным лбом и коротким носом было печально и задумчиво. Вот уже пять месяцев татарское войско, неся потери, ведет завоевание Руси. Сколько храбрых нойонов и батыров полегло в битвах с русами и при штурме русских городов! Бату-хану вспомнился его дядя Кюлькан, павший в сражении под Коломной, вспомнился ему и его шурин Хостоврул, убитый в сече с дружиной Евпатия Коловрата… За четыре месяца боев татары взяли штурмом около тридцати русских городов и только под Козельском войско Бату-хана застряло на целый месяц.

Бату-хан резким движением загнал саблю обратно в ножны и одернул на себе длинный шелковый халат, украшенный яркими узорами в китайском стиле. Он поднял голову в небольшой шапочке с загнутыми полями и нетерпеливо обратился к шаману:

– Что скажешь, Судуй? Как скоро я разрушу Кизель-Иске? Существует ли какая-нибудь угроза моему войску со стороны урусов?

Шаман прекратил свое бормотание и взглянул на Бату-хана красными подслеповатыми глазами.

– О джихангир, духи вещают мне, что большая опасность уже нависла над твоим войском! – озабоченно воскликнул Судуй. – Мечи урусов уже вынуты из ножен, скоро прольется кровь татарских воинов, прольется очень много крови! Вместе с урусами, повелитель, на твои становища надвигаются злые духи-мангусы…

– Что ты мелешь, старик! – Бату-хан вскочил на ноги. – Ты из ума выжил, что ли?! Самые сильные князья урусов мертвы, а их полки разбиты, о какой опасности ты тут плетешь! В Кизель-Иске урусов очень мало, а ихний князь еще ребенок. Твои предсказания лживы, старик!

В этот момент в юрту вбежал начальник кебтеулов, ночных дозорных.

– Тревога, джихангир! – выпалил военачальник, склонив голову в шлеме. – На лагерь Гуюк-хана напали урусы! Они вышли из леса, перебили часовых, разогнали лошадей и верблюдов. В лагере Гуюк-хана идет сеча. Гуюк-хан просит помощи!

– Откуда взялись эти урусы? Много ли их? – в легкой растерянности спросил Бату-хан.

– Не знаю, повелитель. – Начальник кебтеулов прижал ладонь к груди, не смея взглянуть на джихангира.

– Бадал, собери своих воинов у моего шатра и у шатров моих жен, – отдал распоряжение Бату-хан, нервными движениями теребя на себе халат. – Разбуди моих слуг. Разыщи Субудая и Бурундая. Военачальников кешиктенов сюда ко мне, живо!

Коренастый Бадал отвесил поклон Бату-хану и скрылся за двойными створками дверей юрты.

Прибежавшие слуги принялись облачать Бату-хана в боевые доспехи.

За войлочной стенкой юрты звучал глухой топот множества ног, это сбегались по тревоге в центр Батыевой ставки отборные отряды монголов. Слышались гортанные выкрики сотников и дарханов; протяжно ревели в ночи потревоженные верблюды, где-то неподалеку растекался топот лошадиных копыт.

Шаман Судуй с невозмутимым видом сложил обратно в мешочек свои магические палочки, взял бубен, прихватил лисью шубу и заковылял на кривых ногах к выходу из юрты.

– Куда ты, старик? – окликнул его Бату-хан, уже облаченный в панцирь и шлем. – Сиди здесь! И ни шагу из моего шатра!

Судуй покорно склонил голову и снова сел на ковер возле пылающего очага.

* * *

Никто из козельчан не знал и не догадывался о том, как тяжело и мучительно переживал Никифор Юшман поражение русских полков в битве на Калке. Все пятнадцать лет, минувшие с той поры, Никифор Юшман терзался мыслями о том, что он не смог спасти от гибели в той злополучной сече своего князя Всеволода Мстиславича. Будучи воином и храбрецом до мозга костей, Никифор Юшман решил, что он непременно расквитается с татарами за тот давний позор, когда орда Батыя осадила Козельск.

Во время ночной вылазки Никифор Юшман сначала крался по лесу, как волк к добыче, а когда козельские ратники навалились на лагерь Гуюк-хана, то Никифор Юшман уподобился разъяренному медведю, которого охотники подняли из берлоги раньше времени. Длинный меч в руке Никифора Юшмана свистел и лязгал, выбивая сабли из рук врагов, отсекая татарам головы, пробивая их щиты и кожаные панцири. В рыжем пламени костров чешуйчатая броня и островерхий шлем на Никифоре Юшмане сверкали, отражая красноватые блики. Воевода при своем исполинском росте и неимоверной силе казался испуганным татарам неким неуязвимым демоном. Степняки шарахались прочь от Никифора Юшмана, разбегаясь от него между шатрами.

Чтобы внести больше смятения в стан врагов, козельчане поджигали татарские юрты.

Никифор Юшман рвался к самой большой юрте, находившейся в центре лагеря, но внезапно он остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. Он увидел полуголого Матвея Цыбу, стоящего на коленях возле татарской повозки с руками, прикованными к грубо сколоченному колесу.

Повинуясь распоряжению Никифора Юшмана, двое гридней живо освободили несчастного пленника и помогли ему встать на ноги.

– Здрав будь, Матвей! – сказал Никифор Юшман. – Говорил я тебе, не возвращайся к нехристям, так ты меня не послушал! За что тебя так?

– Горе у меня, Никифор, – растирая одеревеневшие руки, пожаловался Матвей Цыба. – Сына моего татары плетьми насмерть забили за то, что он посмел съесть кусочек мяса из котла, где оно варилось. Я кинулся было на выручку к сыночку своему, так нехристи меня тоже избили и к колесу приковали. Жена моя от горя рассудком тронулась. Татары ее копьем закололи, видя, что она безумная и работать не может.

– Что ж, Матвей, пришла пора тебе расквитаться с татарами за свои страдания и смерть близких, – промолвил Никифор Юшман. – Вот тебе топор. На-ко, друже. Круши нехристей!

Ощерив в злобном оскале окровавленный рот с выбитыми зубами, выкатив полные ярости глаза, Матвей Цыба ухватил топор двумя руками и, зарычав, как дикий зверь, бросился рубить мечущихся по стану татар.

Видя, что его нукеры не в силах сдержать натиск русичей, Гуюк-хан вскочил на неоседланного коня и поскакал во весь дух к ставке Бату-хана.

Едва началась битва в лагере Гуюк-хана, как отряд Пачеслава стремительным броском атаковал татарское охранение возле осадных машин. Русичи сначала забросали татар дротиками, а затем бросились врукопашную. Почти все татарские стражи были перебиты, спаслись лишь те, кто был верхом на конях.

Не теряя времени даром, воины Пачеслава облили катапульты смолой и подожгли.

Эти огромные костры увидели татары в стане Батыя. Темник Бурундай с тремя тысячами своих воинов бросился спасать камнеметы. Отряд Пачеслава вступил в неравную битву с воинами Бурундая, встав заслоном у них на пути. Опрокинуть немногочисленных козельчан с ходу батырам Бурундая не удалось. Ратники Пачеслава стояли насмерть, не подпуская татар к пылающим катапультам. Но едва татары начали одолевать, как им в спину ударили ратники Никифора Юшмана, прорывающиеся из вражеского становища обратно в Козельск. Отряд Бурундая оказался между двух огней. От русских мечей и топоров меньше чем за час полегло две тысячи татар. Бурундай был ранен и с трудом смог ускользнуть из этой кровавой сумятицы. Остатки отряда Бурундая разбежались в ночи кто куда.

В стане Гуюк-хана ратники Никифора Юшмана также истребили около двух тысяч татар.

Перед самым рассветом южные ворота Козельска распахнулись и в город вошли уцелевшие после ночной битвы ратники. Из отряда Пачеслава назад вернулись всего сорок воинов. Пачеслав сложил голову в сече. В отряде Никифора Юшмана уцелело три сотни ратников, к которым примкнули четыре сотни русских невольников, бежавших из лагеря Гуюк-хана. Среди этих обретших свободу русичей были и Матвей Цыба с дочерью Ладой, и смерд Оверьян с дочерью Баженой.

Глава десятая

Время жить и время умирать

Симеон Владимирович примчался в Брянск на взмыленном коне в сопровождении горстки гридней, усталых и израненных. Велев страже немедленно запереть все городские ворота, князь устремился к своему терему, возведенному на холме, обнесенном высоким тыном. После вчерашнего дождя узкие улицы Брянска раскисли от вязкой грязи и луж. Копыта коней скользили на этой размытой дороге. Редкие прохожие, мужчины и женщины, видя группу забрызганных грязью всадников, опасливо прижимались к заборам и стенам домов. Кто-то из горожан, узнав своего князя, окликнул его, спросив, что стряслось и далеко ли мунгалы?

«Разбили мунгалы наше войско, вот что стряслось! – рявкнул в ответ Симеон Владимирович. – Не сегодня завтра нехристи к Брянску подвалят!»

Ворвавшись в свой терем, Симеон Владимирович с помощью челядинцев избавился от доспехов, смыл с себя кровь и грязь. Потом князь попросил у жены квасу и долго пил, утоляя сильную жажду, из большого липового ковша.

– Ну же, голубь мой, рассказывай, что случилось? Почто мунгалы посекли ваши полки? – подступила к супругу княгиня Евдокия, едва тот бессильно опустился на скамью.

Скрипнула дверь – и в светлицу проскользнула Феодосия Игоревна в длинном лиловом платье, в ее уложенных венцом косах поблескивали нити из мелкого речного жемчуга. На красивом лице Феодосии Игоревны было написано то же беспокойство, что и на лице княгини Евдокии.

– Полки наши дрались храбро, особенно там, где стоял Изяслав Владимирович, – понурившись, промолвил Симеон Владимирович. – Токмо недолго рать наша теснила мунгалов. Обошли нехристи наше войско сначала с правого крыла, потом с левого. Первыми ропейские ратники спину показали, за ними следом обратились в бегство рыльская и новгород-северская дружины. А когда пал стяг путивльского полка, тогда уж все наше воинство в бега ударилось…

– Что сталось с Изяславом Владимировичем? – спросила Евдокия.

– Убили его мунгалы, – с тяжелым вздохом ответил Симеон Владимирович. – Я сам видел, как он с коня наземь свалился.

– Кто еще из князей погиб? – поинтересовалась Феодосия Игоревна.

– Новгород-северский князь Владимир Давыдович тоже голову сложил и оба его брата иже с ним, – сказал Симеон Владимирович. – Я сам чудом от смерти ушел. Татары гнались за мной, как голодные волки.

– Что же теперь будет? – растерянно произнесла Феодосия Игоревна, переводя вопрошающий взгляд с Симеона Владимировича на княгиню Евдокию.

– То и будет, что нехристи уже завтра к Брянску подступят, – ответила Евдокия, мрачно сдвинув свои темные брови. Она решительно взяла княгиню Феодосию за руку. – Вот что, подруга, собирайся и поезжай в Чернигов! Спасай свою головушку, а заодно поторопи тамошнего князя и бояр его, чтобы они поскорее полки собирали! Коль подойдут мунгалы к Чернигову, тогда уже будет поздно рать собирать.

– Неужели ты думаешь, что татары и до Чернигова доберутся?! – воскликнула Феодосия Игоревна, не желая верить в это.

– Ты сама видишь, что ныне творится! Никто из наших князей не в силах остановить мунгалов! – Евдокия небрежно кивнула на своего подавленного супруга. – Храбрые князья погибают в сечах, трусливые разбегаются.

– Ладно, пойду собираться в путь, – сказала Феодосия Игоревна, обняв Евдокию. – Я и так изрядно задержалась у вас в Брянске.

– На то была злая воля Изяслава Владимировича, – негромко обронила княгиня Евдокия, на миг прижавшись к Феодосии Игоревне, к которой она успела привязаться. – Теперь же, подруга, ты – вольная птица.

* * *

Обширное зеленое поле у реки Болвы было густо усеяно телами павших воинов, русичей и татар. Сражение только-только закончилось. Татары пересчитывали пленников, связывая их веревками, добивали тяжелораненых русских ратников. Захваченные в битве русские стяги лежали на сырой после дождя траве. Рядом со стягами рядком были уложены павшие в сече князья.

Ханы Бури и Кадан в кольчугах и шлемах, с саблями у пояса, осмотрев поверженные знамена русичей, задержались возле убитых князей Ольговичей. Им захотелось узнать имена сраженных Ольговичей, поэтому ханские нукеры привезли из татарского стана раненого Анфима Святославича, который хоть и был еще слаб, но уже мог держаться на ногах.

– Как зовут этих князей? – Кадан указал плетью на пять бездыханных тел в богатой одежде и добротных доспехах. Он взглянул на Анфима Святославича. – Ты знаешь их?

Узкоглазый толмач перевел сказанное ханом с монгольского на русский.

Анфим Святославич хмуро покивал. Конечно, он хорошо знает этих князей, павших от татарских сабель. В прошлом ему доводилось враждовать со всеми из них.

– Это путивльский князь Изяслав Владимирович, – промолвил Анфим Святославич, кивнув на мертвого исполина, иссеченного саблями так, словно он в одиночку бился с полусотней врагов.

«В битве на Калке, брат, тебе удалось пробиться сквозь полки татарские и спастись, а ныне не дал тебе Господь везенья в сече, – подумал Анфим Святославич, без тени злорадства взирая на бездыханного путивльского князя. – Не пришел ты на подмогу к вщижанам из-за вражды ко мне. И вот ту же самую чашу ты выпил, что и мой брат Роман Старый!»

– Это кто? – Хан Бури указал рукой на мертвого витязя в красном плаще.

– Это Владимир Давыдович, князь из Новгорода-Северского, – ответил Анфим Святославич. И тут же добавил, указав на два других мертвых тела: – А это его родные братья Федор и Константин Давыдовичи.

Пятого из убитых князей Анфим Святославич опознал с трудом, поскольку голова убитого была разрублена надвое. Им оказался трубчевский князь Святослав Всеволодович, по прозвищу Мытарь.

«Немало козней тобой было совершено, брат, немало княжеских столов ты поменял, добиваясь богатства и славы, – мысленно обратился к бездыханному Святославу Мытарю Анфим Святославич. – Так вот где завершился твой жизненный путь, сложил ты голову в бесславной сече с мунгалами!»

Бури и Кадан заметно огорчились, узнав, что среди убитых князей Ольговичей не оказалось Михаила Всеволодовича, князя киевского. Им было известно, что этот князь держит главенство над всеми черниговскими Ольговичами. Посовещавшись тут же, на поле битвы, Бури и Кадан решили после взятия Брянска повернуть свои тумены на Чернигов. Они знали от пленников, что этот город самый крупный и богатый в здешних землях после Киева.

Однако взять Брянск приступом Бури и Кадану не довелось. К ним примчался гонец от Бату-хана с приказом немедленно двигаться к Козельску, осада которого затянулась уже на полтора месяца.

* * *

Выехав из Брянска в сторону Чернигова, Феодосия Игоревна и сопровождавшие ее слуги случайно столкнулись у реки Судость с измученным путником в одежде священника. Глянув в лицо путнику, Феодосия Игоревна остановила коня и соскочила с седла на землю.

– Ты ли это, Созонт? – изумленно выдохнула она, схватив молодого священника за узкие плечи. – Как ты здесь очутился? Куда путь держишь?

– В Чернигов иду, матушка-княгиня, – ответил Созонт, тяжело опираясь на палку. – Никифор Юшман велел мне любой ценой до Чернигова добраться и сохранить наш летописный свод.

Сняв с плеча холщовую сумку, Созонт показал княгине уголок толстой книги в кожаном переплете – это была козельская летопись.

– Стало быть, татары ушли от Козельска? – с радостной надеждой в голосе спросила Феодосия Игоревна.

– Нехристи по-прежнему осаждают Козельск, – печально проговорил Созонт. – Уже много козельчан погибло, вражеские штурмы отражая. Мужчин не осталось совсем, женщины и подростки стены обороняют, старики и священники за оружие взялись. Я ночью из города выбрался вместе с княжной Гремиславой и группой детей, коих Никифор Юшман повелел своим челядинцам переправить на плотах через Жиздру и укрыть в лесу за рекой. Гремислава беременна от Василия, поэтому ее было решено увезти из Козельска в безопасное место, дабы род козельских князей не прервался.

– А что же Василий? Он жив? – спросила Феодосия Игоревна, еще крепче вцепившись в одежду священника. – Почто ты в очи мне не смотришь, Сазыка?

– Василий пал в сече с татарами, княгиня, – дрогнувшим голосом произнес Созонт. – Это случилось еще две седьмицы тому назад, когда наши ратники выходили за стены на ночную вылазку. Тело Василия мы погребли рядом с прахом его отца под сводами Успенского храма.

– А Звенислава, что с ней? – побледнев, спросила Феодосия Игоревна.

– Дочь твоя тоже погибла, сражаясь с татарами на стене, – не глядя на княгиню, промолвил Созонт. – И племянница твоя Радослава тоже убита. Сражаясь рядом с нею, нашла свою погибель и Купава.

– Жив ли Гудимир? – Феодосия Игоревна взирала на священника глазами, полными слез.

– Убит, – коротко бросил Созонт. – Ныне Смерть гуляет по Козельску, государыня, ибо татары непрерывно на штурм лезут. Черные времена наступили. Как сказано в Священном Писании: всему свое время. Время разбрасывать камни и время собирать камни; время миру и время войне; время врачевать и время убивать; время жить и время умирать…

Закрыв лицо ладонями, Феодосия Игоревна, шатаясь, брела по обочине дороги, безудержные рыдания сотрясали ее плечи. Легкая накидка соскользнула с ее головы, упав на траву, но убитая горем княгиня даже не заметила этого.

Спутники княгини, спешившись, тоже приблизились к Созонту, чтобы расспросить его обо всем случившемся в Козельске за прошедший месяц. Однако Созонт сам стал засыпать их вопросами, желая узнать подробности сражения, случившегося недавно между татарами и князьями Ольговичами. Если служанка Лукиана ничего толком поведать не смогла, то конюх и чашник княгини смогли рассказать пытливому Созонту немало важного и интересного.

Неутомимый Созонт тут же сел на траву под молодым вязом, достал из сумки письменные принадлежности, раскрыл летопись на чистой странице и красивым ровным почерком сделал новую запись. Знакомый с поэтическими творениями древних римлян и греков, Созонт старался текст своей летописи выстраивать в форме созвучных стихотворных стоп, дабы козельский летописный свод разительно отличался от прочих русских летописей.

Эта новая запись Созонта как бы подводила итог всему написанному ранее в его труде. Созонт обращался к грядущим потомкам, выводя чернилами ровные строки:

Я пишу, чтоб вы, потомки, знали

О делах неслыханных, ужасных —

О нашествии орды татарской.

Чтоб вы знали, что не робость наша

Обрекла на муки Русь святую —

Храбро, до последнего мы бились,

И немногим довелось живыми

Выйти из побоищ этих страшных.

Чтоб вы знали, что пришла к нам гибель

Из-за княжьих распрей бесконечных.

Испокон веков они, как волки,

Грызлись меж собою, разоряли

Города и села друг у друга,

Смердов убивали друг у друга,

Злобу вымещали на невинных.

Не умели жить князья в согласье —

Смерть их помирила, неразумных.

Эпилог

Тумены ханов Бури и Кадана, подойдя к Козельску, усилили татарское войско. Именно им Бату-хан доверил последний решительный штурм Козельска. Битва продолжалась весь день. Даже ворвавшись в город, татары были вынуждены брать приступом каждый дом, каждый храм…

Вечернее солнце окрасило небо над дальним лесом пурпурными красками, зловещие красные отсветы легли на светлые воды Жиздры, берега которой утопали в свежей зелени.

Над опустошенным Козельском поднимался черный дым. Из поверженного города тянулись усталые колонны спешенных татарских воинов, направляясь в свои становища.

К Бату-хану, сидевшему на буланом длинногривом коне, подъехал Гуюк-хан верхом на саврасом горячем скакуне.

– Что скажешь? – нетерпеливо бросил Бату-хан, сузив свои раскосые рысьи глаза.

– Хвала Тэнгри! – выпалил Гуюк-хан, прижав ладонь к груди. – Победа, о владыка! Все урусы мертвы, мои нукеры перерезали даже младенцев. Кизель-Иске взят на щит!

По бледному безбородому лицу Бату-хана промелькнула тень угрюмого недовольства.

– Забудь это название, брат! – сердито сказал Бату-хан. – Кизель-Иске больше нет. Отныне я нарекаю этот град – Могу-Болгусун. (По-монгольски это означает «Злой город».)

«Да, это очень злой город! – подумал Гуюк-хан. – Нигде на Руси наши тумены не понесли столь тяжелые потери, как здесь!»

Стоял май 1238 года.

Content

Виктор Поротников
«Злой город» против Батыя. «Бессмертный гарнизон»

Часть первая

Глава первая Нежеланные сваты

Глава вторая Брат и сестра

Глава третья Купава

Глава четвертая Княжна Радослава

Глава пятая Сомнения и уговоры

Глава шестая Беда не приходит одна

Глава седьмая Слухи о татарах

Глава восьмая Изяслав Владимирович

Глава девятая Матвей Цыба

Часть вторая

Глава первая Осада

Глава вторая Нити родства

Глава третья Лесть татарская

Глава четвертая Найманы и мангуты

Глава пятая Гнев Бату-хана

Глава шестая Вщиж в огне

Глава седьмая Сон

Глава восьмая Град из камней

Глава девятая Вылазка

Глава десятая Время жить и время умирать

Эпилог