Мария Метлицкая

Испытание медными трубами

Испытание медными трубами

(повесть)

Жанка позвонила, как всегда, не вовремя – Лена металась по кухне и старалась приготовить ужин. Получалось у нее, как обычно, неловко. Суеты много, а толку мало. Не зря свекровь называла ее обидным словом «тетеха». Так и говорила – хорошая девка, но тетеха. Под ногами крутилась младшая, Маринка, что-то ныла по поводу новой куклы. Из своей комнаты орал старший сын, Вадик, требовал к себе мать – не получалась математика. Муж Сережа позвонил, сказал, что дома будет через двадцать минут. Лена задергалась еще больше. Котлеты, как всегда, подгорали, а суп выкипал. Стала резать салат и, как часто с ней бывало, порезала палец.

«Идиотка», – сказала она себе, и из глаз брызнули слезы. А тут еще эта Жанка. Вот черт дернул взять трубку! Лена поторопила:

– Говори быстрее, Жан!

– А что у тебя за крики? – невинно спросила Жанка. – Просто какой-то сумасшедший дом!

Лена разозлилась:

– Дети, Жан. У меня – дети! И муж с работы вот-вот вернется.

В общем, одинокая Жанка и семейная Лена друг друга безобидно подкололи. Жанка что-то торопливо верещала, но крики детей перекрывали ее тонкий голос. Из всего услышанного Лена поняла, что дело у Жанки очень важное и безотлагательное. Нужно обязательно встретиться, и желательно – как можно скорее.

– Слушай, Жан, – сказала Лена, – позвоню тебе попозже, когда своих накормлю.

Жанка недовольно буркнула:

– Жду. И быстрее!

Потом пришел Сережа, как всегда усталый и недовольный. Накричал на дочь и обозвал сына бестолочью. Дочь расплакалась и побежала жаловаться матери. Сын громко хлопнул дверью и объявил, что ужинать не будет. Лена умывала зареванную дочь, уговаривала сына выйти к столу и укоризненно смотрела на мужа.

Наконец все расселись. Лена разлила суп – по старшинству, себе последней. Все ели молча и с недовольными лицами. Дочь продолжала всхлипывать. Лена убрала суповые тарелки и поставила перед каждым второе – котлеты с макаронами. Дочка заканючила, что котлету она не хочет, сын опрокинул стакан компота, а муж с брезгливой миной на лице счищал с котлеты подгоревшую корку. Поковыряв еще немного в тарелке, он встал и трагическим тоном произнес:

– Спасибо! – И ушел в комнату.

Дети повыскакивали из-за стола и радостно разбежались. Лена устало села на стул – опять все всем недовольны. Милый семейный ужин. Обсуждение семейных проблем. Общие темы. Все дружелюбны и обожают друг друга. Ха-ха!

Она вздохнула, встала и принялась мыть посуду. Потом купала дочку, гладила ей на завтра платье в садик, делала с сыном математику, чистила его школьные брюки и заворачивала бутерброды мужу на работу – в столовой он принципиально не ел: дорого и невкусно. Потом укладывала детей – дочке обязательно на ночь сказку, сыну поцелуй. Заглянула в спальню – муж сидел перед компьютером. Не обернулся. Она вздохнула, пошла на кухню, налила себе чаю и тут вспомнила про Жанку. Прикрыла кухонную дверь и набрала номер.

– Ну наконец-то! – услышала она недовольный Жанкин голос.

Лена попросила объяснить ей суть проблемы, но подруга настаивала на личной встрече. Лена пыталась объяснить, что времени совершенно нет. Ей добавили еще три класса, а это – колоссальная нагрузка. Педагоги разбегаются, а детей становится все больше. Директриса бешеная, сходит с ума, и ее можно понять. А дома надо еще проверить кипу тетрадей и разобраться с хозяйством и детьми. Но сочувствия от Жанки Лена не дождалась. Та твердо сказала, что завтра в четыре она подъедет к школе, они зайдут в кафе и за чашкой кофе в спокойной обстановке она объяснит суть вопроса. Лена вздохнула и сдалась. Потом она долго стояла под душем – все не было сил вылезти, выпила таблетку витамина, в пользу которого свято верила, и наконец улеглась спать.

– Спокойной ночи, – шепнула она мужу.

Он не ответил – притворился, что спит. Но Лена чувствовала, что это не так. «Ну и черт с тобой, – подумала она. – Вечно я в чем-то виновата!»

Утром началась привычная суета, обычный сумасшедший дом. Муж повез дочку в садик, а Лена с сыном пошли в школу. Девятый класс пытался сорвать урок – нервы порядком помотали. Лена отыгралась на следующем, восьмом «А», – дала зверский диктант. Когда выдалось окно, съела в столовой салат «Витаминный» и пошла покурить с англичанкой Тамарой – та, не умолкая, трещала о тряпках. После шестого урока завуч собрала совещание – как всегда, ни о чем. Лена поглядывала на часы. Ровно в четыре она села за столик в кофейне. Через десять минут появилась Жанка. Заказали кофе и тирамису. Жанка, сделав большие глаза, начала объяснять суть вопроса. А дело было вот в чем. У нее появилась возможность – просто чудо из чудес – взять на борт двух человек. За сущие копейки – билет пятьдесят евро. Акция для своих. На Кипр. Через пять дней – обратно. И за те же деньги. Но это еще не все. Вернее, не самое главное. А главное состоит в том, что у ее подруги Славы, которую она вместе с Леной благородно берет с собой, есть на Кипре собственный дом. Прямо на берегу моря. И эта самая Слава – кстати, очень милая дама – согласна пустить Лену на постой. И разумеется, абсолютно бесплатно. Вот такой бонус! Жанка протараторила свой текст, выдохнула и откинулась на стуле.

– Ну, как тебе раскладочка? – довольно спросила она.

Лена пожала плечами – заманчиво, конечно. Но как-то все странно – зачем Славе это нужно: незнакомая женщина в компаньонках? В ее собственном доме? Чужой человек? И если у нее дом на Кипре, так уж ей важны халявные билеты?

– Ну, халяву любят все, – рассмеялась Жанка. – А богатые – особенно. Разве кто откажется? А потом, ты не думай, она баба хорошая, без выпендрежа. И одной ей скучно. А так – будет с кем потрепаться, кофе попить, о жизни потрекать. Я дала тебе самые лучшие рекомендации.

– Спасибо, конечно, за доверие, но я думаю, «потрекать» вряд ли получится, – усмехнулась Лена. – Слишком разная у нас с ней эта самая жизнь.

– Не прибедняйся и не комплексуй, – отозвалась Жанка. – Ты, между прочим, филолог. Образованный человек. Это она должна тебя слушать, открыв рот.

– Ага, про сопли детей, про придурочных учеников, вечно недовольного мужа и тотальное отсутствие денег. Думаю, в моем лице она найдет крайне интересного собеседника, – грустно усмехнулась Лена.

– Ерунда, не бери в голову. Думай о себе. Море, солнце, пляж – и никаких забот и никаких затрат. – Жанку не так уж просто было разубедить. – Это шанс, понимаешь? А потом пол-лета будешь сидеть в родимой школе, окна красить, а в оставшееся время – в деревне, комаров кормить и пахать на всю семейку.

– Это все так, – грустно кивнула Лена. – Но надо еще договориться на работе и решить проблему с детьми и мужем.

– Вот и решай! – кивнула Жанка. – А то посадила всех на шею, а они и рады, ножки свесили. Ничего, не пропадут. Грудных детей, слава богу, нет. На раздумье три дня. Замена быстро найдется.

Ночью Лена, естественно, не спала. Уснешь тут! «Ну хорошо, – думала она. – На работе я худо-бедно договорюсь. Подменят. Обед на пять дней тоже оставить можно. Сын до школы и обратно дойдет сам – не маленький. И сестру из сада вечером заберет. Бутерброды на работу муж сам нарежет – не развалится. Можно еще привлечь свекровь, хотя и не хотелось бы – это крайняя мера». Под утро твердо решила: надо когда-нибудь подумать о себе, тем более Жанка права – такой шанс выпадает раз в сто лет. И виза не нужна, и есть скопленные волевым усилием триста евро всем родным на подарки. И потом, она так устала за все эти годы! А что она видела за свои тридцать восемь лет? Киев со школьной экскурсией? Вечную трепку нервов с детьми? Юрмалу с мамой в глубоком детстве? Азовское море пару раз, тоже в детстве? Питер – всего три дня? И еще – свадебное путешествие в дом отдыха под Саратовом. Там работала родная сестра свекрови. Лена запомнила этот «медовый месяц» на всю жизнь: комары, сырое белье, перловка на завтрак и ужин и беспрерывные, затяжные дожди. Все три недели она проплакала – было жалко себя, и казалось, что в жизни уже никогда не будет ничего хорошего. «Тварь я дрожащая или право имею?» – подумала она к пяти утра и, обессиленная и воодушевленная, наконец уснула.

Утром Лена не знала, как подкатиться к мужу. Испекла оладьи с яблоками, сварила кофе. Заглядывала в глаза и загадочно улыбалась. Муж смотрел на нее с большим удивлением и, как ей показалось, очень хотел покрутить пальцем у виска. По дороге в школу Лена поговорила с сыном. Вадик был в восторге. Успокаивал ее, уверял, что они справятся. Говорил, что уход за сестрой обеспечит по полной программе. Может даже пожарить яичницу и сварить пельмени. Лена смеялась и гладила его по голове. В школе она подошла к завучу. Та выслушала ее с кислой миной, кивнула и попросила привезти из дьюти-фри духи «Шанель-Кристалл». Лена кивала:

– Да-да, конечно.

Вечером предстоял самый тяжелый разговор – с мужем. Дай бог, чтобы он пришел в хорошем настроении! А это бывает крайне редко. На ужин она опять расстаралась: запекла мясо по-французски и испекла шарлотку с абрикосами. В этот раз ничего не пересохло и не подгорело. Вместо халата надела брюки и блузку, причесалась и подкрасила губы. Детей накормила до прихода отца, чтобы все прошло без инцидентов, велела им сидеть тихо и не вылезать из своей комнаты. Сын понимающе важно кивнул и уволок ноющую сестру. Муж пришел с работы, как всегда, раздраженный. Понятно – пробки, устал. Посмотрел на Лену с удивлением, но ничего не сказал. Удивился тишине в квартире. Удивился вкусному ужину. Под мясо выпил рюмку коньяку. Довольный, откинулся на стуле и закурил сигарету.

– Ну, чем еще удивишь? – с ухмылкой спросил он. – Или провинилась?

«Шутит, – подумала Лена. – Уже хорошо». Она присела рядом, посмотрела ему в глаза. И начала говорить.

Муж слушал молча, опустив глаза. Лена с воодушевлением, в подробностях рассказывала ему о сказочном везении и невозможном шансе. Начала повторяться. Муж кивнул.

– Я все понял, Лен. Все ясно. – И, помолчав, добавил: – Конечно, надо ехать.

Лена вскочила со стула, завизжала и обняла его за шею. Он внимательно посмотрел на нее:

– А ты что, думала, что я буду против?

– Я, честно говоря, очень этого боялась, – сказала она тихо.

Муж вздохнул:

– Ну и дурочка же ты у меня!

Лена расплакалась. Когда легли в кровать, муж сказал:

– Наверное, купальник надо новый. Ты же сто лет нигде не была.

Лена опять разревелась и крепко его обняла.

На сборы оставалось два дня, а вернее – полтора. Не было ни купальника, ни шлепок, ни приличного чемодана. Шлепки и купальник купили, а чемодан взяли у соседки Иришки – та была заядлой путешественницей. В назначенный час стояли в Шереметьеве в условленном месте. Как Царевна Лебедь подплыла Жанка – в голубой форме, на высоченных каблуках, в шапочке-таблетке на голове. Сережа посмотрел на нее с интересом. Видя это, Жанка жеманно подставила ему щеку, потом посмотрела на часы и заволновалась.

– Опаздывает, как всегда, королевишна, – проговорила она.

Лена почему-то тоже разволновалась – не придет сейчас эта Слава, и накроется все медным тазом. Сережа посмотрел на жену и покачал головой. Лена тяжело вздохнула. Жанка достала мобильный и принялась нервно жать на кнопки.

– Паркуется, – с облегчением проговорила она.

Минут через десять с достоинством и не спеша в зал вошла маленькая, очень тоненькая женщина с короткой стрижкой, в ослепительно-белом костюме. За собой она везла ярко-красный чемодан. Жанка всплеснула руками и бросилась ей навстречу. Когда они подошли, Жанка продолжала выговаривать Славе за опоздание. Та даже не повела бровью.

«Вот это выдержка! – подумала Лена. – Ни «простите», ни «извините». Лена как-то сразу напряглась. Слава протянула руку – сначала Сереже, потом Лене. Сережа смотрел на Славу во все глаза, только что не присвистнул. И его можно было понять – эта Слава была такая красотка, каких мало: абсолютно точеное лицо, ни одного изъяна. Все безупречно: глаза, нос, рот, волосы. В общем, природа постаралась, и Славины родители тоже не сачковали. Лена как-то стушевалась и почему-то расстроилась. Вспомнила «ласковое» свекровино «тетеха» и мысленно с головы до ног оглядела себя. Потом Жанка всех начала торопить, Лена попрощалась с мужем как-то скованно и неловко, и наконец двинулись. У Лены от волнения дрожали ноги – вдруг что-нибудь сорвется! Такая авантюра! Не по ее нервам. Но все прошло без сучка, без задоринки, и Жанка даже умудрилась посадить их на свободные места в первом классе. Лена положила под язык леденец, закрыла глаза и вцепилась в ручки кресла.

– Боишься? – удивилась Слава.

Лена кивнула. Наконец взлетели. Самолет набрал высоту, и Лена понемногу стала приходить в себя. Слава пила кофе и листала журнал. Потом был царский ужин с вином и коньяком. Лена совсем расслабилась и почувствовала необъятное счастье и легкость, какие она чувствовала только в далекой юности, сто лет назад.

– Не волнуйся, – сказала Слава. – Дом небольшой, но удобный. Три спальни. Две ванные комнаты. Во дворе – цветник и качели. До моря четыре минуты.

– Я не волнуюсь, – засмеялась счастливая Лена. – Я так тебе за все благодарна!

– Господи, какая ерунда! – отмахнулась Слава. – Дом все равно стоит пустой. Я бы там одна сошла с ума. А лететь надо, все проверить: счета, письма из банка, ну и вообще посмотреть, как дела. Мы бываем там редко, сын тоже туда не ездит – предпочитает Гоа, Бразилию, Чили. Ему интересны впечатления, а не пляжный отдых. Муж занят – будь здоров, а мне одной как-то влом. Грустно. С подругами не сложилось. Не все смогли пережить рост моего благосостояния. – Она рассмеялась.

Приземлились. Лена почти не психовала – помогли две рюмки коньяка. На улице взяли такси. Слава сказала, что ехать примерно часа полтора.

– Обозревай окрестности, – сказала она Лене, – а я пока подремлю.

Лена смотрела в окно: пейзаж был довольно скучный и однообразный. Зелени мало. Солнца много. Моря пока видно не было. Лена тоже закемарила. Когда она открыла глаза и повернула голову влево, то увидела море – спокойное, серебристо-серое, с легкой рябью. У Лены от восторга перехватило дыхание.

– Не радуйся, – услышала она легкий зевок и голос Славы. – Море сейчас, в мае, еще очень холодное. Позагорать – это да. А вот купаться – сомневаюсь.

Наконец въехали в поселок, как обозначила его Слава. Маленькие аккуратные виллы вдоль моря. Пальмы и яркие, разноцветные бугенвиллеи – бордовые, розовые и белые, оплетающие балконы и стены домов. Тишина – будто все вымерли. Даже несведущая Лена поняла, что «поселок» не из бедных. Машина остановилась возле типового белого двухэтажного дома с колоннами. Слава вышла из машины и потянулась. Шофер донес вещи до двери. Слава расплатилась, довольный шофер ей поклонился, а Лена смутилась и отвела глаза. Зашли в дом – никакой помпезности: белые стены, серый кафель на полу, зеленая кожаная мебель, плазменный телевизор на стене. Они поднялись на второй этаж, и Слава показала Лене ее комнату – кровать, кресло и узкий платяной шкаф. На прикроватной тумбочке уютный ночник. Короче говоря, все, что надо человеку.

– Ну как? – поинтересовалась Слава.

– Здорово! – улыбнулась Лена и добавила: – Спасибо тебе! Такой праздник!

Слава махнула рукой:

– Ерунда!

– Знаешь, в моей жизни так мало праздников! – грустно продолжила Лена.

– Ну вот и расслабляйся. – Слава уже стояла в дверях. – Я в магазин сгоняю. Есть-то нам что-нибудь надо!

Лена кивнула. Она распахнула окно и увидела, как Слава выгоняет из гаража маленький красный «Опель». Она разобрала вещи, надела купальник, сарафан и спустилась на первый этаж. На небольшой кухоньке царил безупречный порядок: в шкафу лежала пачка спагетти и одиноко стояла банка с красной фасолью. Лена вышла во двор, села в пластмассовое белое кресло и закрыла глаза. Дул легкий, теплый ветерок и пахло свежескошенной травой – на соседнем участке монотонно стрекотала газонокосилка. Примерно через час появилась Слава, увешанная пакетами. Они выгружали еду, и Лена опять смутилась и спросила у Славы, сколько она ей должна.

– Не смеши, – ответила та. – Это для меня вообще пустяки. И не парься!

Лена покачала головой:

– Это как-то неправильно, Слава. Кормить меня ты точно не должна.

– Разберемся! – махнула рукой та.

Потом они варили спагетти, посыпали их тертым пармезаном, пили кофе с нежнейшей ветчиной и хрустящим, ноздреватым, душистым хлебом.

– На море? – спросила Лена.

Слава тяжело вздохнула:

– Ну пойдем! Что с тобой поделаешь?

До моря дошли минут за пять. На пляже не было ни одного человека.

– Не сезон, – объяснила Слава. – Все подкатят недели через две, полным составом – с детьми и няньками. У половины домов в поселке хозяева русские. Гомон и шум будет, мало не покажется. Днем – дети, вечером – родители… Когда мы здесь покупали, то были одними из первых. А потом подвалили соотечественники – гудбай, спокойствие.

Расстелили полотенца. Пляж был песчаный, с вкраплениями мелкой гальки.

– Я купаться, – объявила Лена.

– Сумасшедшая, – прокомментировала Слава, легла на полотенце, сняла темные очки, закинула руки за голову и закрыла глаза.

Лена осторожно подошла к воде, попробовала. Холодная! Ну и пусть! Быть на море и не купаться – какая глупость! Она быстро вбежала в воду и сразу же окунулась. Вода обжигала. Лена проплыла вдоль берега несколько метров, далеко заплывать побоялась – пловец она была еще тот – и выскочила на берег. Слава, приподняв голову, посмотрела на нее с интересом.

– Не вспотела? – ехидно поинтересовалась она.

Лена рассмеялась:

– Все равно – здорово.

– Не сомневаюсь, – ответила Слава и вежливо осведомилась: – Ты случайно не из секции моржей?

– Нет, – рассмеялась Лена. – Я из секции баб, мало чего видевших в этой жизни, и поэтому, как дурочка, радуюсь всему на свете.

Слава промолчала.

Лена обтерлась полотенцем, накинула его на плечи и села на песок.

Слава лежала, вытянувшись в струнку и сложив ладони на смуглом и упругом животе.

– Господи! – вскрикнула Лена. – Какие у тебя кольца! И серьги! Просто огнем на солнце горят. Глазам больно! – И посетовала: – Какая я все-таки невнимательная, только сейчас заметила!

– А, ерунда! – махнула рукой Слава. – Семейная история. Как-нибудь расскажу.

Домой вернулись через пару часов. Слава сказала, что ей надо разобрать бумаги, и предложила Лене пойти в комнату отдыхать.

– Давай приготовлю что-нибудь на ужин, – предложила Лена.

– На ужин поджарим рыбу – это пять минут. Да и какая готовка? Еще здесь будешь у плиты стоять, Москвы тебе мало. Отдыхай! Что мы, две бабы, не прокормимся?

Лена пошла к себе, встала под горячий душ, быстро согрелась и легла. Она вытянула ноги, закрыла глаза и в который раз подумала, как ей повезло. И Слава эта такая милая! И не пафосная совсем. А ведь богатая баба, это понятно. И Лена опять вспомнила ее необыкновенные кольца и серьги. Потом она начала дремать и слышала сквозь сон, как Слава на повышенных тонах разговаривает по телефону.

Вечером вынесли стол в сад. Слава ловко зажарила на гриле рыбу, порезали помидоры и огурцы. Открыли бутылку белого вина. Слава повела носом – чем-то пахнет.

– Счастьем! – сказала Лена и рассмеялась.

Слава внимательно посмотрела на нее и усмехнулась. Потом ели рыбу, и Лена абсолютно честно призналась, что подобной вкусноты она не пробовала никогда.

– Просто свежая, – пожала плечами Слава, – утренний улов.

– Как у тебя все просто! – удивилась Лена. – На все есть ответ и объяснение!

– А зачем усложнять? – отозвалась Слава. – В жизни и так сложностей хватает.

Потом Лена предложила выпить за Жанку. Ведь если бы не она… Выпили.

– Бедная Жанка! – сказала Лена. – Ни семьи, ни детей…

– Глупости какие! – возмутилась Слава. – И с чего это она такая бедная? Летает по всему миру, отдыхает в лучших отелях. Ни перед кем не отчитывается за лишнюю пару туфель. Не стоит у плиты и не выслушивает ежевечерние мужские истерики. Мужиков полно. И все не бедные, кстати. Один машину купил, другой шубу. А мы ее с тобой давай пожалеем!

– Ну, при чем тут машина и шуба? – искренне удивилась Лена. – А муж, дети? А радость от детей, отдача?

– Много у тебя от мужа радости? – поинтересовалась Слава. – А от детей? Сначала сопли, пеленки. Бессонные ночи. Бьешься одна. Муж злющий – ему завтра на работу. Ты валишься с ног от усталости. Считаешь копейки. Думаешь о лишней паре колготок. О лишнем часе сна. Потом детки растут. И тут уж начинают пить из тебя кровь по-взрослому. Опять не спишь ночами. Сходишь с ума. У мужа все больше портится характер, и комплексов год от года прибавляется. Дальше появляются суки невестки и уроды зятья. Внуки. Сопли, пеленки. Хамство. Обиды. Дальше продолжать?

Лена сидела, опустив голову.

– Неужели все так ужасно? – тихо спросила она. – Ты все про меня знаешь?

– При чем тут ты? Обычная среднестатистическая история из жизни российской женщины, – усмехнулась Слава. – Просто Жанку жалеть нечего. Живет человек в свое удовольствие. А ты еще вспомни про стакан воды…

– А ты? – спохватилась Лена. – Ты же вышла замуж и родила!

– У меня другая история, – отрезала Слава.

Вечер был безнадежно испорчен. Они молча допили вино и, пожелав друг другу спокойной ночи, разошлись.

Лена легла в постель и почему-то заплакала. А потом подумала, что соскучилась по дочке и сыну и даже немного по мужу.

«Другая история, – подумала она. – Ну и у меня другая история. Не у всех же все одинаково!» Спалось ей отлично – она не помнила, когда в последний раз так спала: без тревог и душных, беспокойных сновидений, без вечной боязни проспать и опоздать. В комнате было прохладно, и от ветра мягко колыхалась легкая занавеска. Проснувшись, Лена зажмурила глаза от яркого солнца. Она сладко потянулась, улыбнулась и быстро вскочила с постели. Внизу пахло кофе и жареным хлебом. Слава сидела на высоком барном стуле, пила кофе и возбужденно разговаривала по телефону. Она кивнула Лене и махнула рукой на кофеварку. Наконец она закончила разговор и раздраженно бросила трубку.

– Проблемы? – спросила Лена.

– А ты думаешь, у меня их нет? – резко ответила та.

Лена опустила глаза.

– Извини, – бросила Слава.

Лена кивнула.

– Просто стоит уехать на пару дней – и ощущение, что прошло цунами, – продолжила Слава.

– Я стараюсь не думать, что там у моих, – улыбнулась Лена.

– Тоже думаю, что без тайфуна не обошлось. Ты позвони! – Слава кивнула на телефон.

– Боюсь, – призналась Лена.

– Тогда ну их ко всем чертям! – сказала Слава. – Уверяю тебя, справятся и точно не пропадут. Может, даже наконец оценят наш непомерный вклад в их собственную жизнь. – Она выключила мобильник.

Потом они долго пили кофе – уже на веранде в саду – и намазывали горьковатый апельсиновый джем на теплые тосты. Лена собралась на море, а Слава сказала, что поедет в город – в банк и по всяким другим делам. Лена надела купальник, взяла полотенце и знакомой дорожкой почти побежала на пляж. С моря дул довольно холодный ветер, и на берег накатывали мелкие, с пенистыми гребешками волны. Купаться не хотелось. Лена завернулась в полотенце и решила, что будет просто дышать морским воздухом и смотреть на море. Лучшая терапия! Она не заметила, как уснула. Проснулась от того, что кто-то тряс ее за плечо. Над ней стояла Слава.

– Сгоришь, сумасшедшая! На таком ветру!

Лена поднялась, отряхнулась от песка и, с трудом приходя в себя от сна, двинулась вслед за Славой. Лена действительно прилично обгорела, и Славе пришлось ехать в аптеку за мазью. Лена извинялась и переживала – столько из-за нее хлопот! Весь оставшийся день она проспала, спустилась только к вечеру – очень захотелось есть. Во дворе Слава разжигала костер для барбекю.

– Жива? – усмехнулась она. – Ну, раз есть захотела, точно оклемалась.

На этот раз Слава жарила на решетке бараньи ребрышки, посыпанные розмарином и гранатом. Запах от мяса стоял одуряющий. Открыли бутылку красного вина.

– Обожаю мясо, – сказала Слава, вгрызаясь в отбивную крепкими, белоснежными, ровными зубами.

– А я все люблю, – простодушно откликнулась Лена. – Только вот повариха из меня никакая: вечно то горит, то убегает. Свекровь называет меня тетехой, и она, наверное, права. Даже наверняка.

– А ты ее как называешь? – поинтересовалась Слава.

– В каком смысле? – не поняла Лена.

– В прямом, – усмехнулась Слава. – Ну там, старая дура или ходячий в климаксе маразм.

– Шутишь?

– Почему? – удивилась Слава. – Она же тебя оскорбляет, унижает, и наверняка при муже и детях.

Лена промолчала, а Слава продолжила:

– На тебе же крупными буквами написано: «Садитесь на меня и езжайте!» Весь твой вид усиленно приглашает к этому действию. Седлайте, я все осилю! А так нельзя. Просто надо думать о себе. Кроме тебя самой, о тебе никто не вспомнит. Ты уж мне поверь! А свекрови своей дорогой скажи, что за годы жизни с ее сыном тебе уже положена ранняя пенсия, как у балерины или чернобыльского ликвидатора.

– Почему? – обиделась Лена. – Сережа хороший и порядочный человек. Не пьет, не гуляет.

– Знаешь, иногда лучше, чтобы пил и гулял, – ответила Слава. – Это я так, в общем. Не про тебя конкретно. Не обижайся. Но то, что твой Сережа – тот еще перец и зануда, каких мало, не мне тебе объяснять.

Лена, конечно, обиделась. Хотя что душой кривить? Эта Слава умна, как дьяволица. И все в ее словах – правда. Только кто от нее ждал этой правды? И кому она нужна в таком виде? Про себя она вообще слова не говорит, а это не по правилам. Или она считает, что приютила ее на несколько дней и поэтому может говорить гадости? Первым порывом Лены было встать и уйти к себе. Но это совсем выглядело бы глупо, да и идти на открытый конфликт было совсем ни к чему.

– А у тебя как? – ехидно спросила Лена. – Все гладко и складно? Все по струночке? Сбоев не бывает?

– Обиделась, – вздохнула Слава. – А я ведь честно не хотела. Клянусь! – Она замолчала, вздохнула и сильно затянулась сигаретой.

Обе долго молчали, а потом Слава проговорила:

– У меня многое в жизни было – и нищета, и богатство. И находки, и потери. И разочарования. И бесценные приобретения – в прямом и переносном смысле. Все было. Только скуки не было. Совсем нескучная была жизнь. – Она замолчала и долго смотрела на темнеющий сад. – Хочешь, расскажу? – Она повернула голову и посмотрела на Лену.

Лена в волнении сглотнула слюну и кивнула. Слава открыла вторую бутылку вина, разлила его в бокалы и улыбнулась:

– Все равно делать нечего! Только языками чесать. – Она отпила вина и снова закурила: – Ну, пожалуй, начнем! Когда утомлю, остановишь!

Лена кивнула.

– Мать родила меня поздно, в тридцать пять, – начала Слава. – У нас все женщины рожали поздно. Только я разрушила традицию. Мать и рожать меня не очень-то хотела – во-первых, без мужа, а во-вторых, бедность была страшная. Коммуналка – семиметровая комната и двенадцать соседских семей. Типичное питерское жилье. Работала мать в фотоателье, приемщицей. Зарплата копеечная, но, правда, и работа непыльная. Да ей другая и не подходила – слишком слаба была здоровьем: астма, вечные бронхиты и пневмонии. Питерский климат ей вообще был противопоказан. Врачи в один голос говорили, что надо купить какое-нибудь жилье на море и навсегда поселиться там. Но мы, сколько ни старались, так и не смогли обменять свою комнатушку на что-нибудь с удобствами в Крыму – предлагали один Шанхай. Правда, еще была хорошая квартира у бабки, ее матери. На Рубинштейна. Двухкомнатная, с тремя окнами фонарем в большой комнате. Но она наотрез отказалась из нее уезжать. Здоровье дочери ее вовсе не заботило. Но про бабку потом. У матери был роман с зав ателье. Мужичок он был завалящий, скуповатый и трусливый. Но раз в год, в отпуск, подбрасывал ей деньжат, чтобы она на море съездила. В тот год мать поехала в Алупку и зароманилась с молодым красавцем греком. Он пел в кабаках на побережье. Хорош был – глаз не оторвать. Да, впрочем, какой там роман – у него были лучшие девицы курорта. Просто переспали пару раз, ну мать сразу и залетела. Видно, грек этот был ядреный мужик. Схватило сразу, как клей «Момент». Как уж она пыталась от ребенка избавиться! – Слава замолчала и рассмеялась: – Но от меня так просто не избавишься! В общем, делать было нечего – пришлось меня донашивать. Бабка в любой помощи сразу отказала. Сказала, что внебрачный высерок ей не нужен. А пенсия у нее была огромная по тем временам – персональная, за мужа, мелкого функционера. В общем, мать с бабкой окончательно разругались, хотя и до этого отношения были, мягко говоря, не ахти. Мамин любовник сразу испугался, что ребеночка припишут ему, и быстренько с матушкой расстался. Осталась она одна, плюс я – хорошая помощница. Одни проблемы. Денег хронически нет. Соседи орут: «Заткни своего бастарда». Если они, конечно, знали такие слова. Но в Питере ведь публика интеллигентная! А я действительно орала как подорванная. Видимо, была голодная – у матери почти не было молока. В общем, в год отдала она меня в ясли, а сама пошла в них работать нянечкой. Там, по крайней мере, мы были сыты, хотя из соплей и ОРЗ я, понятное дело, не вылезала. Когда у матери случались обострения и нужно было ложиться в больницу, она умоляла бабку забрать меня хотя бы на пару недель. Но та стояла насмерть – ни в какую. И тогда меня определяли в круглосуточные ясли. Всю ночь лежала в мокрых пеленках, от холодной манной каши меня рвало, и за это меня били мокрым и вонючим полотенцем по лицу. Маме нужен был Крым, хотя бы три месяца в году. Любовника, подбрасывающего хоть какие-то деньги, уже не было. Питаться ей надо было тоже определенно: фрукты, овощи, сливочное масло, рыночный творог, парная печенка – гемоглобин у нее был ни к черту. А ели мы плавленые сырки, яичницу или пельмени – готовить она так и не научилась. В общем, жизнь у нее была – врагу не пожелаешь: ни денег, ни мужика, ни поддержки. А главное – не было здоровья. Она меня, конечно, любила, но я не уверена, что она ни разу не пожалела, что меня родила. Правда, потом я ее радовала – училась легко, бегала по всяким кружкам, и везде меня хвалили. А хорошенькая я была – просто кукла. Люди на улице останавливались, чтобы меня получше разглядеть и по головке погладить.

Даже бабка меня оценила – говорила, что я еще задам перцу. Это из ее уст был лучший комплимент. Она даже просила меня открыть рот и зубы показать, как будто лошадь покупала. Я к ней иногда забегала – она мне рубль подбрасывала или, в редком случае, два. Я хвасталась перед мамой, а та смеялась и говорила, что я дурочка. Что для бабки эти подачки – капля в море. И однажды шепотом сказала, что бабка – очень богатая. Очень. Но нам от этого ни пусто, ни густо. А вернее – пусто. И еще добавила, чтобы я ни на что не рассчитывала: все равно ничего не обломится. Я тогда удивилась: «Почему?» А мама жестко ответила: «Потому!» И сказала, что больше к этой теме мы возвращаться не будем. Я рано стала взрослой – при такой-то жизни. Уже в четырнадцать вовсю крутила романы. Серьезные. В смысле, спала с мужиками – музыкантами какими-то, рокерами. В общем, неформалами. Мать ни на что не реагировала – ей было не до меня, она уже почти не вставала, была на инвалидности, бабка говорила, что я полная дура.

«Такой товар имеет цену», – цедила она и цепкими пальцами поднимала мой подбородок.

После восьмого класса я пошла работать в Мухинское натурщицей. Спрос на меня был огромный. Я там сразу стала своей и наконец действительно влюбилась. – Слава встала, потянулась и взъерошила волосы на голове. – Пойду поставлю чайник, очень хочется кофе! – В дверях она обернулась: – Я тебя не утомила?

Лена усиленно замотала головой.

Слава вернулась минут через десять, неся в руках турку с кофе и две кофейные чашки. Она удобно угнездилась в кресле, разлила кофе и закурила.

– В общем, мама тихо умирала, а я жила своей жизнью и ничего не видела вокруг. Однажды бабка мне дала денег. «Купи на рынке курицу и свари матери бульон», – сказала она.

Курицу я сварила, но потроха не вытащила. В общем, бульон испортила. Но мама курицу все равно съела. Ела и плакала. Соседка мне объяснила, как сварить бульон – с луком, морковью. Я пошла к бабке, все ей рассказала и попросила денег еще на одну курицу. В магазинах тогда ничего не было, а цены на рынке – сумасшедшие. Бабка посмотрела на меня и сунула мне в лицо здоровенную фигу.

В восемнадцать я забеременела. От своего любимого. Он был очень талантлив, подавал большие надежды, но беден как церковная крыса. Мать его жила где-то под Киевом, в селе под названием Остров. Вдовела, жила одна, болела, скотину не держала. Перебивалась кое-как, но посылала с проводником в Питер сало, картошку, банки какие-то. Это нас здорово поддерживало. Про свою беременность я матери не сказала – понимала, что она тихо уходит. Мы расписались и жили в общаге. К матери я прибегала каждый день, иногда оставалась ночевать. Вот в одну из таких ночей она мне и рассказала все про бабку. И после этого рассказа я долго не могла прийти в себя. И до сих пор не могу. – Слава хрипло рассмеялась.

Она долго молчала. И Лена молчала тоже. Понимала, что сейчас услышит какую-то трагическую историю, страшную тайну, и ей было не по себе, как-то даже жутковато, но при этом она с замиранием сердца ждала продолжения, и Слава наконец заговорила.

– Бабка родилась в 1898-м. Она была из обедневших мещан, которые решили попробовать себя в торговле. Открыли канцелярскую лавку, но дело не заладилось. Перебивались с хлеба на воду. В доме было три дочери, и всех надо было пристроить, а это было делом непростым. Младшая, Ганечка, от этих проблем их сама освободила – умерла от чахотки. Уже легче – осталось две сестры: средняя, Клавдия, моя бабка, и старшая – Зинаида. Зинаида была хорошенькая: тоненькая, белокурая. Глупенькая, правда. Все хихикала непонятно чему. А Клавдия в семье считалась самой умной, даже отец ее побаивался и никогда не трогал, а рука у него была тяжелая. Но вот красоты бабке бог не дал – носик уточкой, глазки блеклые, волосы серые. А вот стать была: рост хороший, бюст, бедра. Голова назад закинута, подбородок кверху – типа, всех я вас имела в виду. Впрочем, так оно и было – всех всю жизнь она имела в виду. Зинаиду просватал какой-то дальний родственник из деревни. Сбагрили ее и до смерти радовались, а к Клавке никто не сватался, все ее побаивались. Впрочем, один смельчак нашелся. Лавку свою убыточную они к тому времени решили продать, и покупатель, купчишка какой-то мелкий, на Клавку запал, сделал ей предложение. Складывалось все удачно: и дочка пристроена, и лавка на месте. Но Клавдия еще долго ерепенилась, мурыжила жениха. Тот от любви весь высох. Короче говоря, сыграли свадьбу в 1914-м, Клавдии было тогда шестнадцать лет. Наняли квартиру рядом с родителями. В лавке дела шустрее пошли. А вот семейная жизнь у молодых не заладилась. Муж ее любил до смерти, а молодая в чувствах была холодна и скоро отказала ему от постели. Говорила, что не любит и что замуж ее выдали против воли. Он старался, как мог. А Клавдия была безучастна. Что делает русский мужик в таком случае? Запивает. И он запил. Страшно, по-черному. Разорились они быстро, и он уже стал из дома вещи таскать. Говорили, что била она его страшно – сковородой, ухватом. Уходила к родителям, а те гнали назад, «к законному». В общем, где-то через год после «счастливой» семейной жизни он пропал. Подали заявление в полицию. Нашли труп какого-то утопленника. Опознать его было почти невозможно, но Клавдия признала, что это ее муж. Похоронили. Отец ее тоже вскоре умер, мать Зинаида забрала в деревню – с детьми помогать. Клавдия осталась одна как перст. Ни родни, ни денег. А выживать надо. Сделала себе рекомендации липовые – умная была, ловкая, – устроилась прислугой в богатый дом. А там своя история. Хозяйка из купцов, очень богатых и известных. А хозяин – из обедневших князьев, родословная хорошая, а сам гол как сокол. Жил за счет жены. Вот такой мезальянс. Мало того, еще картежник был и гуляка, да и выпить не дурак. Жена его любила до смерти, а сама слаба здоровьем была – родить ему не могла. Вот он на этом и играл – она боялась, что он уйдет, и денег ему давала без счета, а сама страдала невыносимо и болела. Неделями в постели лежала и слезами умывалась. В общем, по закону жанра, бабка моя с этим князьком сошлась. Ему, молодому и здоровому, естественно, была нужна здоровая баба. К девицам он не ходил – был брезглив, а любовницу не заводил – на нее нужно было тратиться, да и боялся огласки. А здесь, думал – простая деваха, наивная. Будет счастлива от самого факта. Но просчитался. Скоро Клавдия забеременела. Он был на седьмом небе. А она – свои условия. Из прислуг – уходит. Далее – квартира ей нужна маленькая, но уютная. И в хорошем доме. Содержание, естественно. Ребенку приданое. Прислуга не помешает. И так далее – со всеми вытекающими. Он был слегка ошарашен, но условия ее принял. Зная бабку, не исключаю, что там нашлось место и шантажу. Но он страстно хотел ребенка, и к тому же к ней тоже успел прикипеть. Не заметил, как влюбился, и уже не мог без нее жить. – Слава усмехнулась: – Знаешь, видимо, в делах интимных она была большая дока. Ну, мне почему-то так кажется. Даже в старости чувствовался в ней какой-то мощный импульс, несмотря на то что красавицей она не была. Да и красота не имеет к этому ни малейшего отношения. Ну, ты понимаешь, о чем я. Вспомни историю, – продолжала Слава. – Все великие любовницы были отнюдь не красавицы.

Лена кивнула, соглашаясь.

– Как ты понимаешь, все ее условия он, конечно, выполнил. Зажила она весьма и весьма неплохо – так, как никогда не жила. Другая бы радовалась, а ей показалось маловато. Что ей квартирка в три комнаты, когда есть дом на Гороховой? Что ей прислуга, когда могут быть и горничная, и кухарка? А экипаж? А магазины, курорты, заграница? Загородное поместье? Короче говоря, сказка о Золотой рыбке, не иначе. Он ей объяснял, что развестись никак не может – живет на средства жены. А она его пугала, что отвезет ребенка к богатой родне в деревню, и он его не увидит. Как всякая аферистка, умела блефовать, а он, дурак, велся и валялся в ногах. Что бы как-то ее умаслить, стал тырить драгоценности у жены и таскать ей. А там ничего простого не было – сплошной Фаберже. Клавка на какое-то время утихала, а потом опять за свое. Он утешал ее тем, что жена совсем плоха и осталось ей немного. В общем, надо подождать. Дождались – грянула революция. А когда началась экспроприация экспроприаторов, законная его в одночасье от сердечного приступа и померла – когда бравые матросики начали при ней заворачивать в скатерти вазы эпохи Янь и столовое серебро. А муженек ее тем временем ховался у возлюбленной. Это было выгодно – с происхождением у той все было в порядке. Что мог, он из тайника в доме на Гороховой ночью вынес. Кое-что успел забрать из банковского сейфа – и это было чудо. Клавдия родила мальчика – восьмимесячного, раньше срока. С князем они оформили законный брак, и он умолял ее бежать. Она бы рада, но заболел и без того слабый младенец. Клавка была готова сдать его в больницу или в приют, говорила, что он не жилец, но князь посмотрел на нее как на умалишенную, она испугалась и замолчала. Ребенок умер через месяц. И тут свалился с инфлюэнцей князь, а через несколько дней – она сама. Оба лежали в бреду и с высочайшей температурой. Некого было даже послать на рынок за молоком – прислуга испугалась заразы и сбежала. Князь умер, а Клавка еще лежала рядом с ним два дня, только потом хватило сил оттащить его труп в прихожую. Когда она чуть пришла в себя, то собрала вещи и стала пробираться к сестре в деревню. Оделась по-деревенски, все ценности зашила под нижнюю юбку. Говорила, что юбка была неподъемная. В деревню она пробралась без потерь. Кто будет осматривать простую деревенскую бабу? Сестра Зинаида пожалела ее, но приняла без радости – своих семеро по лавкам. Все свои цацки Клавка, естественно, из юбки выпорола, положила в старый бидон, который зарыла в саду под грушей – в лучших традициях детективного романа. Отсиделась у Зинаиды пару лет и поняла, что ловить в голодной деревне нечего и надо возвращаться в город. В 22-м вернулась в Питер.

Слава замолчала и прикрыла глаза.

– Это все? – почему-то шепотом спросила Лена.

Слава ответила не сразу.

– Ну почему же все? – Она глубоко вздохнула. – Дальше же тоже была жизнь. Бабка моя дожила до девяносто пяти. На пять лет пережила мою мать, то есть свою дочь. Так что это – только первая часть марлезонского балета. – Слава встала и прошлась по террасе. – Ноги затекли и спина. Может, спать? Все остальные страшилки оставим на завтра? Ну, чтобы завтра не грустить? – Она улыбнулась и широко зевнула. – Что-то я устала.

– Знаешь, – вдруг сказала Лена. – У меня тоже ведь похожая бабка была. Ну, не в смысле, чтобы похожая, а тоже – непростая. Мать моего отца. Муженек ее был зам наркома. Жили на Горького, напротив «Арагви». Обеды и ужины им приносили прямо оттуда. Он, конечно, не спасся – сел. И пропал – десять лет без права переписки. Ну, ты понимаешь, что это тогда значило. Она чудом уцелела – успела удрать в Казань, к сестре, с моим отцом, совсем младенцем. Он родился в тридцать восьмом, своего отца не помнил. Вернулась она в Москву в пятьдесят пятом – уже не молодуха, но по-прежнему красотка. Опять вышла замуж, еще удачней прежнего – за директора большого универмага. Правда, и он был дядька непростой – с хорошим образованием, знал классическую музыку, обожал балет, разбирался в живописи. Знаешь, в те годы директор магазина – это большая шишка. Все хотели с ними дружить. Началась светская жизнь. Они обожали балет и драму, на всех премьерах – в первых рядах, бабка в длинном платье и меховом палантине. Дружили с художниками, композиторами, писателями, артистами. С признанными и обласканными властью и не очень. Бабка чувствовала талантливых людей. Устраивала у себя суаре, что-то типа светских салонов. Накрывался роскошный стол, звучали рояль и скрипка. Правда, и странных, темных личностей в доме крутилось много. В общем, очень смешанная там была публика: торгаши, крупные дельцы – они, по-моему, назывались тогда цеховиками, – военные при чинах, актеры и прочая творческая тусовка. Странный это был дом: богатый, хлебосольный, шумный. Разноцветный какой-то. К сыну, моему отцу, она относилась прохладно – он ее образ жизни не принимал. Рано ушел из дома в общагу, ходил в походы, сплавлялся на байдарках, носил бороду, пел под гитару у костра и читал запрещенную литературу, одним словом, был отщепенцем. Она его даже стеснялась и побаивалась его диссидентских, как ей казалось, знакомых и тоже не принимала его образа жизни. Она-то при этой власти жила замечательно, все ей дала эта власть. И заметь, не трогала почему-то, позволяла веселиться. Зато она страстно полюбила дочь своего мужа – та тоже была светской девицей. Дружили и общались они взахлеб. Мать мою она, естественно, не приняла – простая девочка из Курска, медсестра. Пыталась всю жизнь сына сосватать – даже когда он уже был женат и родилась я. Ко мне, что естественно, относилась совершенно равнодушно, будто меня и не было вовсе. Даже с днем рождения забывала поздравить. А внуков от падчерицы – обожала. Муж ее через десять лет после свадьбы умер – прожили они не так много, – и его семья окончательно стала ее семьей. Конечно, она была молодец – никак не хотела мириться с возрастом: про болячки не говорила из принципа, до самой смерти продолжала ходить в театры и на выставки, много читала, ездила в гости к оставшимся подружкам – тоже дамам, как ты понимаешь, не простым, из прошлой жизни. В общем, тусовалась бабуля вовсю. Зла она мне не сделала. Впрочем, как и добра. Ну, и бог с ней! – улыбнулась Лена. – Пусть спит спокойно! Но знаешь, что странно – на ее похоронах я сошлась довольно близко с ее падчерицей. С той, которую всю жизнь терпеть не могла и которую ревновала к бабке, конечно. Не могла понять – как так? Она – не родная, а самый близкий бабке человек. Не я, не мой отец. Она ведь совершенно из другого теста, из другой среды, этакая светская дама. Резковатая, правда. Но мы даже почти подружились. Нет, это, конечно, громко сказано, но перезваниваемся, поздравляем друг друга с праздниками. Ездим вместе к бабке на кладбище. Она тетка богатая, думаю, что очень богатая, но без пафоса. Нормальная, в общем.

– Ну, пошли, подруга, спать. – Слава снова зевнула. – Завтра опять языками почешем. Что нам еще делать? Да и с делами своими я вроде почти разобралась. Так что будем отдыхать. Может, даже пойду с тобой на море, если ветра не будет. – Слава ополоснула кофейные чашки и бокалы, бросила в ведро пустые бутылки, пожелала Лене спокойной ночи и пошла к себе.

Перед сном Лена намазалась мазью – тело, особенно плечи и грудь, еще здорово болели. Она легла в кровать и отправила эсэмэску мужу. Про себя – пару слов: мол, все замечательно. В основном – вопросы про детей. Муж был предельно краток. Впрочем, как обычно. Другого она и не ожидала. Главное было услышать, что все здоровы. А остальные мысли она прогнала прочь.

Утро было солнечным и безветренным. Быстро выпили кофе и стали собираться на пляж. Позвонила Жанка, полюбопытствовала, как они и что. Спросила у Лены, как у них со Славой. Лена сказала, что все отлично. Жанка выдохнула: «Ну, слава богу! А то я немного нервничала – баба она непростая». Потом Жанка посоветовала не расслабляться и напомнила, что осталось два дня. Лена подумала о ней с нежностью: да, в школе они были подруги – не разлей вода, а потом жизнь все равно развела: слишком разная у них была эта самая жизнь. Нет, созванивались, конечно, часто. Были в курсе жизни друг друга. Но у каждой свои интересы, и Жанка вообще спокойно могла не вспомнить в такой ситуации о Лене. А нет – вспомнила. И устроила такой праздник. Все-таки хороший она человек, эта Жанка. И абсолютно бескорыстный.

* * *

Море было спокойное, ярко-бирюзовое. Лена замерла от восторга и тут же бросилась в воду. Как ей показалось, вода стала теплее. Она даже немного сплавала вглубь.

Слава лежала на полотенце, поблескивая кремом от загара и вытянув руки по швам.

Лена, радостно фыркая, вытиралась полотенцем.

– Не брызгай, холодно, – недовольно сказала Слава.

«Не в духе», – подумала Лена и подвинула свое полотенце в сторону.

– Кремом намажься, – напомнила Слава, – а то прилетишь в Москву как чучело. – И опять замолчала.

– Ты не в духе? – наконец осмелилась спросить Лена. – Плохо спала?

– Я всегда сплю отлично, – отрезала Слава, – невзирая на обстоятельства. Должно же мне было что-то достаться от моей прелестной бабули. Например, крепкие нервы.

Лена вздохнула и легла на спину, подставив лицо солнцу. Она подумала о том, что в принципе ей вполне хватило этих пяти дней, хотя, казалось, что это ужасно мало. И еще подумала о том, что жутко соскучилась по своим – по детям и мужу. И вдруг вспомнила, что надо купить всем подарки – заграница все-таки. Всем будет приятно. А с этим она без Славы не справится.

– Спишь? – тихо спросила она Славу.

– Нет, – ответила та. – Ночью выспалась.

– Слушай, мне как-то неудобно, – начала мямлить Лена. – Ну в общем, я бы хотела съездить в какой-нибудь магазин неподалеку. Сувениры купить своим. Если можно, конечно.

Слава приподнялась на локте:

– Я уже об этом думала. Что-то засиделись мы с тобой, подруга. Так что обедать поедем в город и там заодно все и купим. Не в аэропорту же подарки покупать – там цены бешеные.

– Ой, – вспомнила Лена. – Мне ведь на работу надо духи купить. Директрисе!

– Это можно в дьюти-фри, – разрешила Слава. – По деньгам то же, и качество, скорее всего, нормальное.

Лена еще раз залезла в воду и стала звать Славу, но та так и не решилась. Сказала, что приедет сюда, скорее всего, еще в августе. Тогда и накупается. Теперь Лена торопила Славу уйти с пляжа – ей скорее хотелось в город, посмотреть окрестности и, конечно, пошататься по магазинам.

Дома наспех схватили по бутерброду, переоделись и наконец двинулись.

До города было около часа, и дорога шла вдоль моря. Слава рассказывала, что природа на Кипре довольно скудная, хотя есть и живописные места. Зато чудесный климат – купальный сезон вплоть до середины ноября. И прекрасные местные жители – спокойные, уравновешенные и совершенно ненавязчивые, не сравнить ни с Испанией, ни уж тем более с Турцией. Так что английское влияние не прошло даром. Слава повеселела, у нее явно поднялось настроение, да Лена ее и не осуждала: почти неделю с абсолютно посторонним и чужим человеком в своем, между прочим, доме. Ей это надо? Так что спасибо за одолжение. Лена привыкла всех и всегда оправдывать, а здесь и оправдывать было нечего – Слава была вполне доброжелательна и гостеприимна, а на плохое настроение каждый имеет право.

Городок был уютный, с длиннющей набережной, усыпанной отелями. Припарковали машину и пошли по магазинчикам. В сувенирных лавках почти одно и то же. Слава попросила Лену перечислить всех, кому полагалось купить подарки, и кивнула – ясно. В лавочке купили медный кувшин, современный, конечно, – для интерьера и на память, сказала Слава. Дочке – набор ракушек, сыну – футбольную майку, мужу – зажигалку с надписью «Кипр». Коллегам-учительницам – пепельницы и кухонные полотенца. Тоже, естественно, с местным логотипом.

– С сувенирами закончили, – строго сказала Слава. И они поехали в универмаг – огромный, в четыре этажа.

– Теперь – по делу, – скомандовала Слава.

Купили поло мужу, ярко-голубую, под джинсы, джинсы сыну, юбку с оборками и розовым кружевом дочке. Слава сказала, что кружево и оборки – последний писк. Лена кивала, как болванчик, и шла за Славой, словно привязанная.

– А маме? – спросила Слава.

Лена объяснила, что родители уже восемь лет живут в глухой деревне, от Москвы почти пятьсот верст. Сдают квартиру в городе, построили хороший, крепкий и теплый дом, живут и радуются жизни. Впрочем, это вполне в их духе. Так что тряпки им вряд ли нужны.

Слава предложила купить им настенные часы в морском стиле: канаты, якоря.

– Как здорово! – искренне восхитилась Лена. – У тебя глаз – алмаз, и даже лучше. – Она была искренне благодарна Славе.

– Жизненный опыт, – объяснила та и деловито поинтересовалась: – Ну вроде всех окучили? Про тебя я не забыла. Но это будет потом. Сюрприз.

Лена замахала руками:

– Что ты, мне ничего не надо!

– Ага, сейчас! – отозвалась Слава.

– Ой! – вскрикнула Лена. – А про свекровь я забыла! – Она так разнервничалась, что лицо пошло красными пятнами.

– А этой-то за что? – удивилась Слава. – С детьми твоими она вроде не сидит. Даже пожрать приготовить не приехала. Гнобила тебя всю жизнь. А ты ей подарки? – Слава разозлилась не на шутку. – Да, видно, тебя только могила исправит. И то сомневаюсь! – Она хмыкнула и отвернулась.

Лена начала оправдываться, мямлила:

– Ну, ты понимаешь, обиды и все прочее. Сережа не поймет. Все-таки его мать…

– Дело твое, – сурово оборвала ее Слава. – Только меня к этому не привлекай. Противно.

– Ну что ты завелась? – удивилась Лена. – Что тебе-то она плохого сделала? Да и вообще она ничего. Бывает хуже.

Слава махнула рукой и пошла вперед, бросив на ходу:

– Я покурю на улице.

Лена присела на кушетку, открыла кошелек и приятно удивилась – денег еще оставалось прилично, она сама этого не ожидала. Еще немного посидела, перевела дух и почувствовала, что эти минуты одиночества ей, оказывается, были жизненно необходимы. Все-таки Славин диктат был хоть и справедлив, но, скажем прямо, чересчур навязчив. Она зашла в обувной отдел и, долго не раздумывая, купила свекрови домашние тапочки – вполне симпатичные, вязаные, отделанные искусственным мехом. С души словно камень упал.

Слава ждала ее на улице.

– Ну, что – обедать? – спросила она.

Лена кивнула – и вправду очень хотелось есть, да и просто присесть, выпить воды и отдохнуть. Сели в машину и поехали вдоль моря. Цивилизованные пляжи постепенно заканчивались, и началась более узкая полоса пляжей диких. Слава притормозила у скромного ресторанчика с пластмассовыми столами, такими же стульями и матерчатым, красным тентом. На столах лежали красно-белые клетчатые скатерти. На полу, на старой, местами треснутой и отколотой плитке, сидело целое семейство довольных и явно не голодных котов. Из-за стойки вышел полный и лысый мужчина и, вытянув руки и улыбаясь во весь щербатый рот, направился к Славе. Они обнялись и расцеловались.

– Это Андреас, мой старый друг, – представила она толстяка. – У него лучшая рыбная таверна на побережье. Сюда ходят только местные. Ну, и русские, разумеется, те, которые тоже из местных.

Они сели за столик, и Андреас принес им по бокалу холодного белого вина.

– У него и вино хорошее, недорогое, но вполне качественное. А в вине я, поверь, разбираюсь, – сказала Слава и с удовольствием сделала большой глоток. – Больше не буду – за рулем. А ты пей, наслаждайся.

Из кухни вышла высокая, крупная женщина в белом переднике и косынке на голове. Она подошла к их столику, и они со Славой обнялись и расцеловались.

– Зоя, – представила женщину Слава, – жена хозяина. Они тут работают вдвоем. Раньше помогали сын с невесткой, но потом они уехали в Грецию, у жены сына там родня, и открыли в Салониках меховой магазин. Дела идут неплохо. Андреас с Зоей ездят к ним на зимние месяцы помогать с внуками. Таверна же летняя.

– А что у нас не берут заказ? – удивилась Лена.

Слава рассмеялась:

– Они лучше нас все знают. Ты не волнуйся. Подадут все лучшее и вкусное. А пока отдыхай. Расслабляйся.

Минут через десять к ним подошел хозяин с огромным подносом. На подносе стояло множество небольших тарелочек. Он расставил все на столе и поклонился.

– Это мезе, – объяснила Слава. – Куча разнообразных закусок. Рыба жареная, соленая, креветки, каракатицы, осминожки, устрицы, кальмары. Рыбная икра и паштет, местные маринованные травки, луковые кольца. Наесться можно одним этим, но это, так сказать, вступление, прелюдия. Основное блюдо потом. Только ты не пугайся – вкуснота такая, что все осилим. Проверено.

И они принялись за трапезу. Вкусно было так, что Лена, не большая гурманка, постанывала от наслаждения. Андреас стоял за стойкой и улыбался. Незаметно Лена осилила бутылку вина. Наелись так, что откинулись в изнеможении на стульях. Говорить ни о чем не хотелось. Хотелось просто молчать и смотреть на море. Примерно через полчаса, дав им немного прийти в себя, Андреас принес блюдо с мелкой жареной рыбой.

– Барабулька, – объяснила Слава. – Вкуснее рыбы нет.

Рыба и вправду была восхитительная – с плотной корочкой и нежная и сочная внутри.

– Сказка, – оценила Лена. – А я и не представляла, что от еды можно получать такое удовольствие.

Слава усмехнулась.

– Удовольствие можно получать от очень многого. В том числе и от совершенно простых вещей, только нужно уметь это делать. Тогда будет не жисть, а жизнь.

Лена погрустнела.

– Да, ты права, но ведь не у всех это получается. Нужен, видимо, природный дар.

– Это самая большая жизненная наука, – поправила ее Слава. – И еще – всего ничего – оптимизм и немного денег.

Обе рассмеялись. Потом они выпили по маленькой чашечке крепчайшего кофе – Слава сказала, что они называют это кофе по-кипрски, хотя, конечно, это обычный сваренный на песке турецкий кофе. Но обо всем, что связано с турками, здесь стараются не говорить.

– Послушай! – тихо сказала Лена. – Пожалуйста, послушай меня!

Слава удивленно вскинула брови.

– Позволь мне заплатить, – продолжала Лена. – Пожалуйста! Ты и так столько для меня сделала! Близкие люди столько не делают. Позволь здесь заплатить мне!

– Да пожалуйста! Ради бога! – пожала плечами Слава. – Делов-то! И еще совет – ты вообще-то относись ко всему полегче. Без пафоса. Или хотя бы старайся.

– Попробую, – пообещала Лена.

Счет за ужин оказался просто смехотворным, даже по Лениным малым возможностям, и это здорово прибавило настроения. Они расцеловались с хозяевами и сели в машину.

– Домой? – спросила Лена.

– Ну уж нет, – улыбнулась Слава. – Я тебя еще помучаю. Если ты, конечно, не возражаешь.

Лена рассмеялась и кивнула.

Они выехали из города и стали подниматься в горы.

– Есть такая деревушка в горах, – начала Слава. – Там уже несколько веков занимаются только серебром и плетением кружев. Красота такая – оторваться невозможно. А природа! А дворики какие! Сама увидишь! Серебро копеечное, изделия сказочные. Даже если ничего не покупать, все равно увидеть это место – сказка. Моя любимая деревня на Кипре. Лефкара называется.

Минут через сорок приехали. Припарковались на небольшой стоянке. Слава объяснила, что летом здесь, конечно, море туристов. Понятно, что деревня за их счет выживает. Но, сейчас, слава богу, пусто. Не сезон. Они двинулись по узким, мощенным булыжником улицам. Деревня стояла на высокой горе, и снизу открывался дивный пейзаж: ленты нешироких дорог, вкрапления зеленых островков леса и каменистые пустоши, заросшие яркими пятнами цветущих маков. Действительно, почти в каждом доме располагался серебряный магазинчик или лавчонка. На веревках, сколотые прищепками, висели кружевные скатерти и салфетки: кремовые, бежевые и кипенно-белые, с голубыми, розовыми и зелеными цветами – на огромные столы и совсем маленькие столики. Наволочки на подушки – в кружевах и ришелье. А еще передники, и блузки, и зонтики от солнца. От всего этого невозможно было отвести глаз. В маленьких двориках сидели старушки в черных платьях. Тут же, в окнах серебряных лавчонок, сидели мастера и что-то творили – стучали, выгибали, выпрямляли. Словом, работали. Можно было встать рядом и понаблюдать за процессом. Женщины, сидя на низких скамеечках, вышивали салфетки. В общем, деревня жила своей трудовой жизнью. По улицам носились детишки, и из окон вкусно пахло едой.

Лене казалось, что она попала в какую-то старую сказку. Слава завела ее в магазинчик.

– Скатерти, я думаю, тебе ни к чему, а вот с серебром пойдем разбираться, – сказала она.

Лена растерялась:

– Что ты! Мне ничего не надо! И вообще, я на это, честно говоря, не рассчитывала!

– Идем! – Слава крепко и решительно взяла ее за руку. – Носишь какое-то дерьмо советское в ушах. А здесь – такая красота!

– Это мне Сережа на свадьбу подарил, – обиделась Лена.

– Ага, Сережа! – усмехнулась Слава. – Оно и видно! И наверное, не без помощи своей мамаши выбирал! Не сомневаюсь!

Лена вздохнула и растерянно пожала плечами.

У прилавка она замерла. Какая красота! Как можно выбрать что-то одно! Да просто невозможно! Хочется всего и сразу! Слава, глядя на Ленино потерянное лицо, улыбнулась.

Выбирали долго, около часа. Выбрали серьги – черненые, кружевного плетения, с маленькой бирюзинкой посередине. Слава одобрила:

– Здорово! – И добавила: – А теперь кольцо.

– Что ты! – замахала руками Лена. – Кольцо я уже не потяну.

– Спокойно! – ответила Слава. – Только не суетись! Торговаться будем потом.

– Я не умею, – растерялась Лена.

– А на тебя никто и не рассчитывает, – тяжело вздохнула Слава.

Кольцо тоже нашлось. Правда, оказалось на размер мало.

– Это они сделают за пять минут, – объяснила Слава. – А теперь – самое главное. Будем торговаться. Ты не мешай. Просто стой рядом со скорбным лицом сорокалетней обесчещенной девственницы. Можешь трагически смахнуть набежавшую слезу.

И Слава начала торговаться. Она делала «большие глаза», саркастически усмехалась, швыряла серьги на прилавок, потом опять брала их в руки и с холодной усмешкой разглядывала, потом снова швыряла. Хозяйка лавки возмущалась, обижалась, пару раз уходила в подсобку, взвешивала украшения на весах, подносила их к Славиному носу вплотную. Слава усмехалась и презрительно вскидывала голову.

– Пойдем! – Она дернула Лену за руку.

– А как же?.. – Лена растерянно оглянулась на хозяйку.

– Идем! – прошипела Слава.

Они уже почти вышли на улицу, как их окликнула хозяйка. Слава медленно развернулась и не спеша, с достоинством вернулась к прилавку. Хозяйка махнула рукой и стала упаковывать украшения в блестящий подарочный пакетик. Потом она на калькуляторе обозначила сумму. Лена еле сдержалась, чтобы не вскрикнуть. Весь гарнитур ей продавали по первоначальной цене серег. Хозяйка покопалась в своем хозяйстве и выложила перед Леной кулон на тонкой цепочке, такой же, как серьги и кольцо: с маленьким голубым камешком в центре. Хозяйка нажала на кнопки калькулятора – пятнадцать. Лена испуганно посмотрела на Славу, та растопырила две пятерни и поднесла их к лицу хозяйки, которая с ненавистью посмотрела на Славу, скривилась и со вздохом кивнула.

– Дай ей десятку, – бросила Слава и пошла к выходу. Лена положила деньги, и хозяйка раздраженно засунула кулон в блестящий пакетик.

– Спасибо! – пролепетала Лена.

Хозяйка издевательски поклонилась.

На улице Лена никак не могла прийти в себя. Дрожали руки. Слава спокойно курила и смотрела перед собой.

– Довольна? – усмехнулась она.

– Очень, – ответила Лена и добавила: – Но это такой стресс!

– А ты как хотела? И какой там стресс? По-моему, очень увлекательное дело. – Слава выбросила в урну бычок и рассмеялась. – Пойдем, выпьем кофе! Здесь в одной лавке делают потрясающий свежий лукум, прямо при тебе, представляешь? Заказываешь, какой хочешь. Лично я люблю лимонный. А ты?

– А я люблю любой, – улыбнулась Лена.

Пришли в маленький двор – всего-то три столика. Пахло сахарной пудрой. Заказали кофе и сладости. Сладости были еще теплые. Лена достала пакетик с покупкой. Разложила на столике сережки, колечки и цепочку с подвеской. Слава усмехнулась:

– Померяй!

Лена надела все это добро.

– А тебе здорово идет. К голубым глазам, – одобрила Слава. – А платье у тебя синее есть? Или голубое?

– Синее есть, – кивнула Лена. – Польское, с поясом.

– Представляю, – хмыкнула Слава.

Лена пожала плечами. Настроение у нее было прекрасное, обижаться вовсе не хотелось.

Потом они еще раз обошли узкие, извилистые улочки деревни и направились к машине.

– Просто как в сказке побывала, – сказала Лена. – Уезжать не хочется.

– Кто знает, может, еще вернешься сюда, – отозвалась Слава.

– Ну это вряд ли, – вздохнула Лена. – Хорошего понемножку.

Домой приехали усталые. Лене не терпелось отнести к себе пакеты и рассмотреть покупки.

– Час отдыхаем, а потом встречаемся внизу. Прощальный вечер, – скомандовала Слава.

Лена с наслаждением плюхнулась на кровать, даже не стала разбирать пакеты. Страшно гудели ноги. Она закрыла глаза и улыбнулась. «А жизнь, оказывается, не так сурова и иногда дает поблажки», – подумала она и не заметила, как уснула. Разбудил ее стук в дверь. Заглянула Слава:

– Вставай, лежебока! Пошли на веранду, выпьем вина с клубникой! Вечер дивный, теплый и без ветра.

Лена легко вскочила с кровати, причесалась и спустилась. На веранде, на столике, стояли тарелка с клубникой, бутылка вина и два бокала.

Лена чуть не разревелась.

– Господи, сколько ты для меня делаешь! – хлюпнула она носом.

– Почему для тебя? – удивилась Слава. – Себя-то я тоже не забываю И вообще неплохо к себе отношусь. Так что ты не преувеличивай мою роль в твоей жизни. Ну, поехала бы я сюда одна и сидела бы, как забытая в заднице клизма. А так – у меня компания. И совсем даже неплохая.

– Спасибо! – совсем расчувствовалась Лена.

Они сели в кресла, и Слава разлила вино.

– Местное, десертное, – сказала она. – В одном монастыре делают. Сначала виноград вялят на солнце. Сладковато, конечно, но ничего.

– Вкусно. – Лена отпила глоток.

Долго молчали. Потом наконец Лена решилась:

– Расскажи мне дальше, пожалуйста, про свою семью!

Слава внимательно посмотрела на нее:

– Интересно?

Лена кивнула.

– На чем мы остановились? – уточнила Слава.

Лена ей напомнила.

– Ну да. Так вот. Вернулась Клавдия из деревни. Закончила курсы машинисток. Устроилась на работу в какую-то контору. Получила комнату – крошечную, темную. В полуподвале. Зажила тише мыши. Какие-то мужики завелись – так, ничего особенного. Один даже замуж звал – инженер какой-то. Жил со старым отцом в комнате на Садовой. Умолял ребенка родить – видимо, любил ее сильно. Она его апартаменты посетила, на дряхлого папашу посмотрела и решила: на хрен ей это надо? Комната – говно, да еще за двумя мужиками ухаживать. А про ребенка она и слушать не хотела. Говорила – хватит. Одного схоронила. В общем, бросила она этого инженера. А потом, в 34-м году, влюбилась, наверное, в первый и последний раз в своей жизни. Ей было тогда тридцать шесть. Он был скрипач в Мариинке – красавец, кутила и бабник, младше ее на семь лет. В 35-м, в тридцать семь лет, она от него родила. Он, конечно, возражал – ему этот ребенок до фонаря, но бабка стояла на своем, наивно надеялась, что этим его удержит. В первый раз ей изменило ее рацио. Вот он ее помучил – мама не горюй! Довел до нервного истощения и сердечных припадков, и это при ее-то богатырском здоровье! То приходил, то уходил, она все прощала. Короче, обычная история. А потом война. Блокада. Этот скрипачишка приполз к ней. Понимал чутьем, что пропасть она ему не даст. Вот тогда она в первый раз в свой бидончик, стоящий под кроватью, и залезла. Нашла какого-то барыгу и потихоньку ему цацки сплавляла. Представляешь, потом для моей матери, своей больной дочери, ничего не вытащила, а этого полюбовника всю блокаду кормила хлебом с маслом. Уезжать по Ладоге он отказался – ведь машины бомбили, сколько их провалилось под лед! А ему и так было неплохо: сыт, ухожен, по утрам пил настоящий кофе с молоком. На улицу не выходил – боялся трупов. А через год после войны – сбежал к какой-то балерине. Бабка тогда его по всему Питеру искала, но так и не нашла. А через год встретила своего следующего мужа. Он работал в каком-то министерстве, по-моему, что-то связано с рыбным хозяйством. Был он вдовцом, жена и дочь погибли в блокаду. С бабкой они поженились, дали им двухкомнатную квартиру, служебную дачу, машину с водителем, домработницу. Бабка наконец расслабилась и зажила. Я вот часто думаю: сколько после войны одиноких баб было – и молодых, и красивых. Мужиков на всех ведь не хватало. А она – пожалуйста, вышла замуж, да еще так удачно, скажем прямо. Муж был человек хмурый, суровый, но ее любил, в шубы одевал, по курортам возил, дочку ее, мою маму, обожал. Баловал, лелеял. Она называла его отцом. Обижался на бабку, что та к ребенку равнодушна. Искренне не понимал, как такое может быть. Но как было, так было – маму она не любила. Я вот все думала – почему? Ведь от любимого человека. Но, видимо, не простив ему предательства, переносила все это на ни в чем не повинного ребенка. Мама не видела от нее ни ласки, ни любви – одни упреки, подзатыльники и претензии. Только дед ее жалел. Потом мама узнала, что у деда появилась любовница, и, конечно, от матери скрыла. Но той все равно скоро донесли, и она назвала дочь предательницей. Сказала, что этого никогда ей не простит, и слово свое сдержала. Бушевала она тогда страшно – шантажировала деда, угрожала. Ну, понятно – спасала свою шкуру. Добилась того, что эта тетка, любовница, из города убралась. Дед от скандалов и переживаний вскоре помер от инфаркта. А она тогда сказала: «Бог не Тимошка». Безгрешная наша… После смерти деда она сразу отдала маму в интернат. Машину и дачу у нее отобрали, а квартира, конечно, осталась. Мама приезжала домой только на каникулы – на выходные оставалась в интернате. Здоровье у нее с детства было слабое, но ни на какие моря и курорты бабка ее не вывозила. А сама ездила – будь здоров! После интерната мама вернулась в «отчий дом», но отношения с бабкой были ужасные – чуть ли не до драк доходило. И бабка выбила дочери комнату в коммуналке – помогли старые дедовы связи. Мать ушла из дома с картонным коричневым чемоданом, с которым уезжала в интернат. В молодости был у нее роман с каким-то архитектором, но через пару лет он ее бросил. Ну, а потом ты знаешь – появился этот зав ателье, продолжалось это много лет. Ну и еще мой отец в Крыму. Вот и вся личная жизнь. Не богатая, прямо скажем. С бабкой она совсем не общалась – не могла ей простить «внебрачного высерка» и то, что она отказала ей в помощи. Перед смертью мама мне рассказала, что она имела в виду, когда говорила, что бабка богата, рассказала про ее драгоценности. Я, честно говоря, не поверила – она уже находилась в полубредовом состоянии. Но мама горячо меня убеждала, что драгоценности эти есть и она их сама видела. «Ну, ладно, есть и есть, – подумала я. – Мне-то от этого ни горячо и ни холодно». Бабку свою я хорошо знала. Мама умерла в больнице от удушья. Ночью. Постеснялась позвать врача. Бабка на похоронах не плакала. Мать не поцеловала – только перекрестила. На поминки не осталась. Подошла ко мне, посмотрела на мое пузо, на моего мужа, сказала «дура», вздохнула, покачала головой и удалилась. У ворот кладбища ее ждало такси. А через два месяца я родила сына. Жили мы у меня. В комнате – две односпальные кровати, журнальный стол и два стула. Вещи висели на вешалках на гвозде. Да и какие там вещи! Ванночку, чтобы ребенка выкупать, поставить некуда. Еле впихнули детскую кроватку. Муж ни черта не зарабатывал – какие заработки у студента-художника? По ночам мыл полы в подъезде, а по утрам разносил почту. Мальчик у нас был шумный, беспокойный – видимо, в меня. Орал по ночам. Соседи скандалили, а куда деваться? Кляп же ребенку не вставишь! Ели мы одну картошку и макароны, хорошо, если с ливерной колбасой. У сына началась аллергия на мое молоко. Все срыгивал. Маялся животом. Врач сказал, что нужны хорошие смеси, импортные – купить можно только в «Березке», за валюту. И тогда я пошла к бабке. Сидела у нее на кухне и плакала, тощая, зеленая. Она мне даже чаю не налила, но денег дала. Правда, что при этом наговорила – передать страшно. Костерила меня последними словами: и дура я, и идиотка, и цены себе не знаю, и связалась с нищим придурком. Мать мою, свою покойную дочь, вспомнила – тоже поливала последними словами. Но я все вытерпела, ни слова не сказала. Ради ребенка. Понимала, что без ее денег мы пропадем. Потом все стало потихоньку налаживаться. Сын выправился, муж стал понемногу зарабатывать. Однажды я пришла к бабке с сыном. Ему тогда годика три было. И представляешь – бабке он понравился. Она даже по головке его погладила и на колени посадила. В общем, как говорится, летом снег пошел. И после этого мы с сыном стали к ней захаживать. Но без мужа – его она видеть не желала. А на правнука денег подбрасывала. Я ей стала продукты приносить – раньше ей это делала соседка, за деньги, разумеется. Ведь дружить бабка ни с кем не умела. Она уже стала совсем слабой – из дома не выходила. И мне показалось, что она даже стала ждать нашего прихода. А потом случилось вообще чудо – она меня к себе прописала.

Умерла бабка ночью. Соседи говорили, что слышали громкие крики. Вызвали милицию. А когда она приехала, уже все стихло. Было это в 93-м, ей стукнуло девяносто пять лет. Пришлось ломать дверь – ключи она мне так и не доверила. Похоронили ее в одной могиле с мужем. Отпевали в церкви, хотя не знаю, хотела бы она этого или нет. Мы стали разбирать ее квартиру, чтобы начать делать ремонт, и представь – без всякого труда и сноровки нашли драгоценности. Знаешь где? В ночном горшке под кроватью. Зеленый такой эмалированный горшок с ручкой и крышкой. Отбитый по бокам. А в нем мешочек – двойной, сшитый из наволочки, перетянутый обычной бельевой резинкой. Довольно увесистый. Когда открыли – упали в обморок. Нет, ценности всего этого мы не представляли – откуда нам, молодым дуракам, это знать? Мы обалдели от красоты. Пасхальное яичко – эмалевое, в камнях. Серьги – жуки с изумрудами. Брошь-ландыш, цветочки из белого опала качаются, как живые. Булавка для галстука – желудь из топаза. В общем, много всего. И даже нам стало понятно, что мы в одночасье стали богатыми людьми. Только я сидела над всем этим добром и ревела – маму вспоминала, ее болезнь и всю нашу с ней жизнь. И бабку люто возненавидела.

Сделали мы ремонт, выкинули старую бабкину бронзовую люстру – она нам показалась слишком помпезной и громоздкой. И у меня был бзик – мне все казалось, что крючок не выдержит – такая она была огромная, – и она в конце концов рухнет и погребет под собой кого-нибудь из нас. Цацки мы спрятали – сделали тайник. Продавать боялись – это дело такое, надо знать кому, а то можно влипнуть. Не понесешь же такое в комиссионку. Хоть это мы, два дурака, сообразили. А продать был большой соблазн – много чего хотелось. Но мы держались, сколько могли. А потом решили перебираться в Москву – в Питере мне жить не хотелось, слишком много воспоминаний, да и в бабкиной квартире было как-то неуютно. В общем, ту квартиру мы продали, хорошо продали, за большие деньги – самый центр все-таки. Купили сначала двушку в Орехове. Потом муж открыл свою галерею. Тогда был большой спрос на русское искусство. Дела пошли. Муж оказался хорошим менеджером – отыскивал талантливых ребят, вывозил их работы за рубеж. Стал в этой среде уважаемым человеком. Но разбогатели мы, конечно, не на этом – вложили деньги в очень прибыльный бизнес, связанный со строительством. Вот тогда и появились настоящие деньги, правда, пришлось залезть в бабкин мешочек. Жалко было до слез: каждая вещь такой красоты, что выбрать, с чем не жалко расстаться, было почти невозможно. Но надо было давать огромные взятки. Одних гениальных способностей мужа и связей было явно маловато. С самыми любимыми вещами я все-таки не рассталась.

– Это тоже оттуда? – спросила Лена, показывая на Славины кольца.

– Ну естественно. – Она сняла кольца и положила их на стол.

– Можно? – спросила Лена и осторожно, словно музейную ценность, взяла в руки одно из них. Впрочем, это и была наверняка музейная ценность – полураскрывшийся розовый бутон, как будто с капельками росы. Второе кольцо было с плоским овальным черным камнем, который оплетали тонюсенькие золотые нити, или ветви, усеянные бриллиантами.

– Эти два мои самые любимые, – сказала Слава. Потом она вынула из ушей серьги – маленькие виноградные гроздья с веточками и ягодами фиолетового и зеленого цвета. – Аметисты и изумруды, – объяснила она.

Лена бережно положила серьги на стол.

– Не боишься носить такую красоту?

Слава усмехнулась.

– Я уже ничего не боюсь. Хватит, отбоялась. Ты думаешь, мы мало за эти годы пережили? В смысле бизнеса? Такое было, что вспомнить страшно. Но ничего, выстояли. Так что, подруга, я теперь смелая стала. Аж самой противно. Клейма видела? – Продолжала она, опять надевая драгоценности.

– А что мне клейма? – удивилась Лена. – Можно подумать, я что-то в этом понимаю.

Слава затянулась сигаретой и сказала:

– Знаешь, как говорится, человеку удается либо первая половина жизни, либо вторая. Первая у меня была – господи не приведи. А второй я довольна вполне. С мужем у нас брак честный, партнерский. Вместе столько прошли – уже ничего нас не разведет, даже стучать по столу и плевать через левое плечо не буду. Сын тоже неплохой парень, хотя избалованный, конечно. А как я могла его не баловать после своего «сладкого» детства. Но вырос не наглым, всему цену понимает. И учится неплохо, и с девочкой хорошей уже год встречается. В общем, жаловаться грех.

– А у меня вся жизнь была ровной, – с грустью сказала Лена, – без приключений. Эта наша поездка – пожалуй, самое яркое впечатление. – Она вздохнула и улыбнулась. – Обычная советская среднестатистическая семья. Жили от зарплаты до зарплаты, но не голодали, суп и котлеты с компотом в холодильнике всегда были. В коммуналке я не жила – отцу на работе дали двушку в Черемушках, правда, в хрущевке. Но я помню, как родители радовались: своя кухня, свой туалет. Летом ходили в походы – палатки, рыбалка, грибы. Пару раз ездили на Азовское море – там было дешевле. Потом институт, свадьба в кафе – сняли зал, а готовили дома, тоже из экономии. Платье свадебное мама мне сшила сама – в магазине оказалось дороже. Подарки на свадьбу подарили чудные – чеканку на стену, банки для крупы, металлические такие, знаешь, в красный горох? Я тогда заплакала даже, когда дома развернула. А свекровь подарила пижаму, на два размера больше моего. В общем, всю первую брачную ночь я проревела. Казалось, что меня обманули. И представляла я себе это все не так. Не знаю как, но точно – не так. Наверно, почувствовала всю убогость происходящего. Не то чтобы знала, как надо, а просто почувствовала – на уровне интуиции. Хотя Сережу я очень любила, и замуж за него хотела очень, а вот счастливой себя не чувствовала. Странно, да?

– А я таким, как ты, в детстве завидовала: отдельная квартира, есть и мама и папа, в холодильнике обед, отдых на море, с родителями. Гости, наверно, по субботам. Пироги, холодец, – сказала Слава.

– Это да, – отозвалась Лена. – Все именно так, как ты говоришь. И родители у меня чудесные, дай им бог здоровья. И муж неплохой, хороший даже, на фоне других. Сколько теток одиноких вокруг! И детки замечательные – сын и дочь. Полный комплект. Работа любимая. Нервная, но любимая. Квартира хорошая – кухня десять метров. Машина. Пусть «Жигули», но свои колеса. Только знаешь, – Лена замолчала, – иногда мне кажется, что все у меня как-то не так. В смысле, могло быть по-другому. Ярче, что ли. Интересней. Не знаю, правда, как. Или я бога гневлю? Не приведи господи! – Она испугалась и поспешно добавила: – Я не завидую, нет, нет, ты не подумай!

– А мне всегда чего-то не хватает – зимою лета, осенью весны, – пропела Слава. – Да это нормально все. Не переживай! Где ты встречала человека, полностью довольного своей жизнью? Все мы думаем, что где-то и в чем-то нас обделили. Несправедливо обделили. И самая главная мудрость – научиться так не думать и постараться быть довольным своей судьбой. Знаешь ли, в каждом домушке свои погремушки и свои скелеты в шкафах. И у других, поверь мне, гораздо хуже, чем у тебя.

– Ты просто кладезь мудрости, Слава!

– Это да! – рассмеялась та и посмотрела на часы. – А не пора ли нам спать? Завтра, между прочим, собираться. Ты ведь наверняка захочешь на пляж, а на три у нас уже заказано такси. Так что давай, подруга, наверх и баиньки!

Лена взяла со стола бокалы и тарелку с недоеденной клубникой, отнесла все это на кухню, помыла бокалы и пошла к себе. Она широко раскрыла окно – последнюю ночь подышать морским воздухом, – бросила взгляд на пакеты с подарками, улыбнулась и улеглась в кровать. И только блаженно вытянув ноги, поняла, как сильно устала она за этот такой длинный, бесконечный день. «Вот и окончился праздник», – подумала она. Почему-то ей стало грустно, просто до слез. Но она вспомнила про разговор с мудрой Славой и подумала, что действительно, самое главное – научиться быть довольной своей судьбой и уметь радоваться неожиданным подаркам этой самой, не очень щедрой, судьбы. С этим и уснула.

Наутро наспех выпили кофе, и Лена побежала на пляж. Слава, конечно же, отказалась. На пляже было довольно прохладно и ветрено – солнце нахально спряталось за облака и, кажется, не собиралось выползать. Лена все же наспех искупалась – плавать не хотелось, просто пару раз окунулась, – обтерлась полотенцем и побежала к дому. Слава наводила последний глянец – выбрасывала из холодильника остатки продуктов, протирала влажной тряпкой пол, мыла пепельницы.

– Давай помогу, – смутилась Лена.

– Иди собирайся! Я уже все доделала, – ответила Слава.

– Ты извини, я как-то не подумала, – расстроилась Лена. – Ушла развлекаться, а ты тут пашешь!

Слава внимательно посмотрела на нее:

– Твоя проблема в том, что ты зацикливаешься на мелочах. А надо – проще. Я, знаешь ли, не упахалась. Это раз. Потом, я хозяйка, а ты гость. Это два. А три – я могу приехать сюда в любое время и получить солнце и море по полной программе. Так что не комплексуй и иди, кстати, собирайся! Такси придет через час.

Лена побежала наверх, быстро побросала свои вещи в чемодан. Подарки в пакетах уложила сверху, чтобы не помялись, часы – подарок родителям – завернула в майку, не дай бог, разобьются. А новые украшения надела на себя. Подошла к зеркалу, посмотрела – красиво. И очень ей идут. Слава права. А потом вспомнила про Славины бутоны и виноградины и усмехнулась. Через полчаса она спустилась вниз с чемоданом. Слава, одетая в узкое белое платье с крупными золотыми пуговицами и матросским полосатым сине-белым воротником, сидела на кухне и курила. Лена села рядом.

– Спасибо тебе за все, – сказала она.

– Пожалуйста! – ответила Слава и добавила: – И тебе тоже спасибо.

– А мне-то за что? – искренне удивилась Лена.

– Ну, если без пафоса, – усмехнулась Слава, – за компанию. Человек ты тактичный и неутомительный. В общем, мне было с тобой комфортно. А комфорт для меня – дело наиважнейшее. Привычка, понимаешь ли! – она рассмеялась.

За окном гуднула машина.

– Пунктуальные, черти, – сказала Слава, бросив взгляд на настенные часы. Они взяли вещи и вышли во двор. Небо затянули низкие серые облака, и начал накрапывать дождь. Слава заперла дом и подошла к машине. Посмотрела на небо: – Вовремя сматываемся. А вообще-то нам с погодой еще крупно повезло.

Водитель, в кипенно-белой рубашке, синем галстуке и форменной фуражке, был похож на капитана воздушного лайнера. Учтиво уложив их вещи в багажник, сел за руль, включил кондиционер, музыку – чуть слышно, – и наконец тронулись. Пейзаж за окном, подкрашенный темными облаками и мелким дождем, был довольно сер и уныл, и Лена, закрыв глаза, попыталась уснуть. Водитель, увидев это, выключил музыку. Дороги были пустые – середина дня – ни пробок, ни светофоров, ни полицейских. Слава смотрела в окно и думала о том, что, пожалуй, посидела бы тут еще недельку. Нет, не недельку – так, два-три дня, и даже с этой тетехой Леной. Славная баба в принципе. Не наглая, не завистливая – таких Слава распознавала моментально. И благодарная. Приятно кого-то осчастливить, особенно если это недорого стоит. У входа в аэропорт их ждала возбужденная Жанка с высоким и красивым летчиком. Лена опять разнервничалась: а вдруг что-то не сложится. Подошли к стойке регистрации их рейса. Летчик сказал пару слов представителю авиакомпании, и их быстро зарегистрировали и выдали билеты. А потом пошли шляться по дьюти-фри. Слава купила большую коробку лукума.

– Отдашь детям, – сказала она.

У Лены предательски покраснел нос и выступили слезы.

Денег на «Шанель» у Лены уже не было. Слава сказала, что духи можно купить и в Москве – разница небольшая А потом объявили посадку, и верная подруга Жанка опять определила их в первый класс и минут через десять принесла по чашке кофе и шоколадке. В первом классе они вначале были одни, но минут через пять в салон вошла высокая и очень красивая женщина в белых брюках и ярко-красном пиджаке.

– Жена командира, – шепнула Жанка и подошла к важной гостье.

Лена слышала, что командирская жена попросила белого вина со льдом. Наконец взлетели. Слава взяла свежие газеты и начала их пролистывать. Лена почему-то расстроилась, что Слава с ней не общается. «Надоела я ей, – подумала Лена. – Оно и понятно – мы ведь абсолютно чужие люди, да еще с абсолютно с разных планет. Пока была необходимость со мной общаться – она общалась. А сейчас уже такой надобности нет. Что ж, все вполне понятно и объяснимо, но все равно отчего-то грустно. – Расстроенная, Лена вздохнула и закрыла глаза. – Буду думать о приятном», – решила она.

Потом Жанка их кормила обедом. Выпили по бокалу красного сухого вина, потрепались с Жанкой. Слава после обеда уснула. Лена горячо благодарила Жанку.

– Ну, а с ней ты как? – прошептала Жанка, кивнув на Славу.

– Нормально, – ответила Лена. – Она была очень мила и внимательна.

– Это она может, если захочет. Вообще-то она человек непростой, но я знала, что вы поладите, у тебя-то характер – золото.

В трепотне время пролетело быстро. Самолет мягко и пружинисто сел, и Слава открыла глаза.

– Уже? – удивилась она. – Давай хоть телефонами обменяемся.

И Лена почему-то обрадовалась, хотя подумала: «Дурочка я. То, что знакомство на этом закончится, ясно, как белый день».

Прошли паспортный контроль и двинулись по зеленому таможенному коридору.

– Ну, давай! – улыбнулась Слава. – Не грусти и будь счастлива! – Она прибавила шагу, отрываясь от Лены.

– Спасибо тебе за все! – крикнула ей в спину Лена.

Слава, не оборачиваясь, махнула рукой.

Лена вышла в зал прилета и стала искать глазами мужа. Она увидела, как Слава подошла к невысокому, худощавому, с фигурой подростка мужчине, с волосами, забранными в хвост. Он обнял ее за плечи и поцеловал.

«Странно, – подумала Лена. – Какой у нее неказистый муж. И это при ее-то красоте».

Потом она увидела Сережу и поспешила к нему. Она чмокнула его в щеку, и они направились к выходу. Лена начала сыпать вопросами – муж, как всегда, был немногословен. Уже сидя в машине, коротко спросил:

– Ну как ты, довольна?

И Лена начала бурно рассказывать и делиться впечатлениями.

– Ну и слава богу, – заключил ее сдержанный муж.

На ее вопросы о детях и доме бросил:

– Справились.

До дома добирались больше двух часов – самый час пик, самые пробки. Лена устала больше, чем за весь полет.

– Чертов город! – ругался муж. – Абсолютно невозможно стало в нем жить!

– А помнишь, как мы любили Москву раньше? – спросила Лена.

Муж не ответил – окончательно пришел в паршивое расположение духа.

«Нет, все-таки правы мои старики. Молодцы! – подумала Лена. – Бросили все и уехали из этого сумасшедшего города. Хотя есть места на свете и получше, чем их глухая деревня». Она вспомнила Кипр, море, уютный и тихий поселок, Славин дом и тяжело вздохнула. Что ж! Надо возвращаться в реальность! Сказка кончилась.

Дети бросились с криками ей на шею. Она прижимала их к себе, целовала, критично оглядывала: здоровы ли. Открыв чемодан, принялась доставать подарки. Дети были счастливы, визжали от радости. Муж, сидя в кресле, посмеивался. Все померили, разглядели, потрогали, и сын важно сказал:

– Мам, пойдем ужинать! Мы с папой приготовили!

На кухонном столе стояла большая миска овощного салата, лежала разделанная селедка, посыпанная крупными кольцами репчатого лука, а на плите стояла кастрюля с отварной картошкой – любимой Лениной едой.

– Ну, вы у меня гиганты! – восхитилась Лена. – Как я мечтала о селедке с картошкой!

Дети улыбались и переглядывались. Сели за стол. Муж достал бутылку водки.

– За твой приезд!

Лена отпила глоток. Потом она положила селедку на кусок бородинского хлеба, откусила и застонала от удовольствия.

– Хорошо дома? – спросил сын.

– Потрясающе! – искренно произнесла Лена и расплакалась.

Дочка испугалась:

– Мам, ты чего?

– Это она от чувств-с! – усмехнулся муж.

Лена вытерла ладонью глаза:

– Просто вы самые любимые и дорогие на свете! – сказала она.

– Ну, это и так понятно, – схохмил сын. – Для этого не надо было и уезжать!

Все рассмеялись. Потом Лена помыла посуду, посмотрела детские дневники и тетради, запустила полную машину грязного белья и уложила детей спать. «Хорошо, что завтра суббота, – подумала она. – И обед успею сделать, и убраться, и погладить, и на рынок съездить. Да, еще не забыть купить эти чертовы духи. Без них на работу лучше не появляться». Она пошла в ванную, долго стояла под теплым душем, накладывала кремы, чуть брызнула на шею духи и отправилась в спальню. Муж, как всегда, читал журнал. Она сняла халат, легла в кровать и вынула журнал из его рук. Он посмотрел на нее с удивлением, но ничего не сказал. Она обняла мужа за шею.

– Соскучился? – шепотом спросила она.

Он смущенно кхекнул и хрипло сказал:

– Слегка.

«Как всегда в своем репертуаре, – подумала Лена. – Легкая ирония. А впрочем, какая разница?» Она протянула руку и выключила ночник.

Утром в субботу закрутили дела – пылесос, тряпки, щетки, порошки. Одновременно варился бульон из спрятавшейся в углу морозилки, за пакетом мороженой фасоли, курицы. Потом, когда Лена была уже еле живая, поехали в магазин. Посуду после обеда сил вымыть не было. Спас умничка сынок. Наконец вечером, обессиленная, Лена рухнула на диван у телевизора и тут же уснула. Разбудил ее звонок – Жанке хотелось подробностей. Лена ушла в спальню и протрепалась с подругой часа полтора. В комнату несколько раз с недовольным лицом заглядывал муж. Лена оправдывалась жестами.

А в воскресенье устроили «день семьи». Отправились гулять в Кусково. Перекусили в «Макдоналдсе». Дети были счастливы. По дороге домой Лена купила духи.

– Тебе? – удивился муж.

– Нет, что ты, – начала она жарко оправдываться. – Взятка. За отпуск.

А наутро все началось сначала: битва за туалет, нежелание отпрысков есть овсяную кашу, ворчание мужа, поиск пропавших колготок. Наконец все выкатились.

В учительской все молча и подозрительно оглядели Лену. Вопрос задала одна химичка Софья Павловна:

– Ну как, довольна? – И, не дожидаясь ответа, вышла.

Лена чуть не расплакалась – было обидно. Никто не захотел разделить с ней радость. А ведь она никого не забыла – всем привезла сувениры. Хотелось, чтобы поскорее кончились уроки и, не дай бог, никаких педсоветов и классных часов. Из школы вышла – как вагоны разгрузила. Еле доплелась до дома.

«И чему завидуют? – удивлялась Лена. – Я бы только порадовалась за кого-нибудь из них».

Вечером приехала свекровь – за впечатлениями и подарками. Лена вдруг занервничала из-за тапок – ей показалось, что это мало и несолидно. Свекровь покрутила подарок в руках и с кислой физиономией поблагодарила. Лена расстроилась, а муж с укором посмотрел на нее.

– Да! Совсем забыла! – вскрикнула Лена и вынесла из спальни свою цепочку с кулоном. «Черт с ним! – подумала она. – Хватит с меня серег и колечка. Лишь бы все были довольны».

Свекровь растаяла и, похоже, простила нерадивую невестку, а Лена представила, что бы ей в этот момент сказала Слава.

Скоро закончились занятия для малышей и начались экзамены для старшеклассников. Дочка по-прежнему ходила в садик, а сын целыми днями болтался без дела. Наконец в конце июня закончились и экзамены, прошел выпускной, и через неделю бестолкового болтания по пустым классам Лена ушла в отпуск. В пятницу, накупив гостинцев и продуктов, двинулись в деревню – к родителям. Путь был неблизкий. Хорошо еще, что выехали в полдень – муж отпросился с работы. Дети были счастливы – эту поездку они воспринимали как путешествие, – и родители были счастливы: детей не видели год. Осенью, зимой, весной сплошное бездорожье, выбраться из деревни проблематично. Да и старый отцовский «москвичонок» уже дышал на ладан. Пока разгружали машину и таскали в дом сумки, Лена села на лавочке у крыльца перевести дух. «Боже, какая красота! – подумала она. – И какой простор! Сказка просто!»

В деревне было одиннадцать домов, четыре из них пустых, заколоченных. Три семьи москвичей, три питерцев. Все были очень дружны между собой. Публика приличная, обедневшая интеллигенция: врачи, учителя, инженеры – словом, те отщепенцы, кто не захотел мириться с унизительной пенсией, жить в загазованном и шумном городе и есть ненатуральные продукты.

Они выращивали картошку, капусту, огурцы, помидоры, ставили теплицы для баклажанов и сладких перцев. Держали кур, уток и даже коров и коз. Собирали и сушили грибы, которых тут было в изобилии. Ловили в речке рыбу и раков. Квасили на зиму капусту, солили помидоры и огурцы, мочили яблоки и бруснику с клюквой. Топили баню и читали книжки. И были счастливы от того, что им хватило смелости и решимости так поменять свою жизнь.

Мама, конечно же, напекла пирогов и сварила суп из сушеных белых грибов, который, кажется, пах на всю округу. Сели обедать, выпили винца из черноплодной рябины. Потом был долгий чай с вареньем – брусничным и крыжовенным – и долгие разговоры, после того как уложили уставших детей. Лена с Сережей устроились на втором этаже, в маленькой светелке с полукруглым окном. С потолка свисали пучки сухих трав – ромашки, укропа, зверобоя и чабреца. Рухнули в кровать и уснули мгновенно. После завтрака пошли за ягодами и грибами – по краю леса, где щедро припекало солнце, уже поспела первая земляника. Потом нашли немного красноголовых сухих сыроежек. Вернулись домой и обедать не захотели – напились парного молока с черным хлебом и пирогами и завалились спать на топчан под яблоней.

«Рай какой, господи! И какое счастье, что дети будут в этом раю два месяца», – думала Лена. Сережа уезжал в воскресенье вечером, договорились, что приедет через две недели и заберет ее. Отец разозлился – почему бы ей не посидеть в деревне весь отпуск, а она, оправдываясь, сказала, что будет нервничать, как там муж без присмотра, голодный, необстиранный, в общем, брошенный. У нее будет болеть душа. Добавила, что не все такие, как он, отец. Просто маме так повезло.

– Да уж! – засмеялась мать и покачала головой. – Все они – большая удача.

Отец нахмурился и ушел в сарай.

– Обиделся! – испугалась Лена.

– Разобидится! – отмахнулась мать.

В общем, потекли-побежали счастливые денечки «ничегонеделанья».

Дети были абсолютно счастливы и даже порозовели и подзагорели за пару недель. И точно поправились – сын жаловался, что не застегивается верхняя пуговица на шортах. Лена лежала на речке, загорала и читала старые журналы, сбереженные отцом – «Новый мир», «Знамя», «Огонек». В Москву совсем не хотелось. Позвонил Сережа и сказал, что намечается командировка в Сургут на две недели, так что за Леной он не приедет. Счастье продлевалось! Ура!

В середине июля, после коротких, но упорных дождей, уже пошли первые серьезные грибы. Приносили целые корзины подосиновиков, подберезовиков и белых. Жарили с картошкой на огромной темной, еще бабушкиной чугунной сковородке.

А потом приехал Сережа и сказал, что оформил на две недели отпуск. А там уже середина августа. Какой смысл мотаться Лене в Москву? В конце августа он просто приедет и их заберет. От такого великодушия Лена разревелась. Теперь дети с отцом ходили в лес и на рыбалку, а она помогала маме по хозяйству – такая семья! Потом Сережа уехал, а у женщин началась горячая пора – консервирование овощей и компотов, варка варенья и засолка грибов. В общем, когда уезжали в Москву, еле упаковались – муж, как ему положено, ворчал.

В двадцатых числах августа Лена вышла на работу. Уже чувствовала, что соскучилась по школе. Пару раз набрала Жанкин номер, но та была недоступна – видимо, «за пределами», как она сама говорила. Один раз позвонила Славе – зачем, сама не поняла. Скорее всего, из вежливости. А то ведь как все это выглядит? Попользовалась человеком и забыла. Но Слава трубку не сняла – или не захотела, или была занята. Какая разница? Захотела бы, перезвонила – номер-то высветился. Значит, не сочла нужным, решила Лена и подумала, что Слава наверняка просто о ней забыла. Мало, что ли, у нее своих дел? И кто ей Лена? Просто случайный попутчик.

Лена готовила детей в школу. Дочка шла в первый класс. Форма, ранец, все, что в ранец. И все остальное. Сын тоже из всего вырос. Кошмар и ужас! Хорошо, что-то отложили из Сережиных отпускных. Но про новую дубленку и сапоги пришлось забыть.

Первое сентября прошло, как всегда, в приятной суете и хлопотах. Море цветов и улыбок – искренних и не очень. А потом потекли будни – жизнь постепенно входила в свою колею: уроки, ученики, родители, тетрадки, дневники, педсоветы, классные часы и родительские собрания. Домашние хлопоты – уборка, стирка, глажка, готовка, проверка уроков. Войти в этот ритм после отпуска было непросто, но деваться некуда. Как говорила мама, в жизни будней куда больше, чем праздников. Это Лена запомнила с детства.

Слава позвонила Лене в конце сентября, и она, конечно же, не сразу ее узнала. Голос у Славы был встревоженный и грустный. Она предложила встретиться. Лена растерялась и удивилась.

– По делу, – коротко объяснила Слава.

Встретились назавтра в кофейне у метро. Когда, опоздав на десять минут, Лена зашла в зал, Слава уже сидела за столиком, закинув ногу за ногу. Как всегда – само изящество и эталон вкуса. Узкие черные брюки, изумрудного цвета тончайший кашемировый свитер. Косметики – ноль, только на губах бледно-сиреневый блеск. Впрочем, что ей косметика, при ее-то яркости и безупречности черт? Лена сняла мокрый плащ и, оглянувшись, повесила его на вешалку. Слава курила и перед ней стояла большая чашка кофе.

– Боже, какое дерьмо! – Она скривилась и кивнула на чашку. – Закажи лучше чай.

Лена мотнула головой:

– Нет, только кофе. И еще большой сэндвич. Я с работы. Голодная, как сто волков.

– Ну валяй, – пожала плечами Слава.

Сделали заказ.

– Как ты? – спросила Лена, откусывая кусок от багета с ветчиной и сыром. – Как сын, муж?

– А тебе это и вправду интересно? – усмехнулась Слава.

– Ну, раз встретились, люди задают друг другу такие вопросы. Хотя бы из вежливости, – ответила Лена, а сама подумала: «Какая же эта Слава бывает колючая. Просто как еж. А ведь успешная тетка, с чего ей вредничать».

– Дела у меня не ах, – сказала Слава и добавила: – Просто совсем хреново мои дела.

Лена перестала жевать и с испугом на нее посмотрела.

– Кто-то заболел? – тихо спросила она. Самым страшным ей всегда казались болезни близких – детей и родителей.

– Нет, все здоровы, слава богу. – Слава помолчала и добавила: – С бизнесом у нас проблемы, Лен. Очень большие и серьезные проблемы. В общем, если не решим – грозит полный крах. А не хотелось бы, как ты понимаешь, опять в эту яму провалиться. Слишком долго и тяжко мы из нее выбирались.

Обе молчали. На языке у Лены горячим угольком вертелся вопрос: «А я тут каким боком? В смысле помощи. Нет, нет, я с дорогой душой! Но чем же я могу помочь в этой ситуации?» Лена растерянно и с неприкрытым удивлением смотрела на Славу.

– В общем, не буду ходить вокруг да около, – решительно произнесла та. – Ты знаешь, это не в моих правилах. Короче говоря, я думаю, ты мне сможешь помочь в одном деле. Не таращи глаза – сейчас объясню, – усмехнулась она. – Нам с мужем нужны деньги. Очень приличные деньги. В банке счета заморожены – ну, ты понимаешь: кризис. Можно, конечно, продать дом на Кипре, только с недвижимостью сейчас тоже сплошная хрень, цены резко упали, а покупателей нет. С квартирой – то же самое. Ей сейчас цена копейки, за ту же сумму мы ее покупали десять лет назад. А квартира на Смоленке, стометровая. И ремонт. А деньги нужны срочно. Вот я и решилась – продать кое-что из бабкиных цацек. Помнишь, надеюсь.

Лена в волнении сглотнула слюну и кивнула.

– Поможешь? – спросила Слава.

Лена совсем растерялась.

– Господи, Слава, милая! Ну чем же я тебе могу помочь? Какие у меня возможности? И знакомые? Учителя из районной школы? Разведенная математичка с двумя детьми или завуч, которая кормит неработающего и пьющего сына? Какие у меня приятели? Подруга Галка – врач в поликлинике? Соседка Людка – продавец в молочной палатке? Слава, дорогая, ты для меня столько сделала, но я, поверь, ничем не смогу тебе помочь! Прости меня, пожалуйста! – Лена чуть не плакала.

– Погоди, не кипеши, – строго остановила ее Слава. – Сейчас объясню.

Лена глотнула уже остывший кофе, вздохнула и дрожавшей рукой неумело прикурила Славину сигарету.

– Помнишь, ты рассказывала мне про свою родственницу? Падчерицу бабки, что ли.

Лена была в недоумении:

– А при чем тут она?

Слава покачала головой:

– Подожди! Ты говорила, что тетка эта – светская львица. Из богатых дам.

– Ну и что с того? – по-прежнему не понимала Лена.

– Еще ты говорила, что у нее окружение небедное. Подружки – тоже не из простых наверняка. Дача в генеральском поселке, соседи. Сама она, в конце концов. В общем, круг у твоей родственницы сохранился – ты сама мне про это говорила.

– Ну в общем, да. Ты права, – подумав, подтвердила Лена. – Только я же с ней почти не общаюсь: звоню редко, раз в пару месяцев. А вижу еще реже: раз в год, на ее день рождения. Ну я же тебе говорила.

– Но послушай, чем черт не шутит! – убежденно заговорила Слава. – Ты же знаешь, вещи уникальные, музейные. Есть куча людей, которые за подобным охотятся. Для коллекции, для престижа. Просто для вложения денег. Для наследников. Поверь, таких полно. Гораздо больше, чем тех, кто бы хотел такое продать! Вся проблема – выйти на этих людей. Грамотно выйти.

– Прости, что задам тебе этот вопрос, – смущаясь, сказала Лена. – Но ведь у тебя такой круг знакомых. Богатых людей! Или я не права?

– Права, конечно. – Слава затянулась. – Но я тебе сейчас объясню. В нашем кругу не очень-то принято продавать свои вещи, тем более наследные, ювелирные. У нас принято покупать. Не хотелось бы демонстрировать им, партнерам и знакомым, свои проблемы. Одному скажи – разговоры быстро пойдут, узнают все, с языками там у всех хорошо. И у баб, и – тем более – у мужиков. Уж ты мне поверь! Мне, конечно, на это начхать, но жажда – ничто, имидж – все, как говорится. Все тут же узнают, что у нас сложности, и не захотят с нами работать. Бизнес, знаешь, как и в советские времена, держится на связях и знакомствах. Ну и потом, мне бы не хотелось на ком-то из этих змей, так называемых приятельниц, видеть мои же вещи. Неприятно, понимаешь.

Объяснения показались Лене вполне логичными.

Слава достала из сумки конверт и положила перед Леной три фотографии, цветные и очень четкие. На первой крупным планом было сфотографировано кольцо – большая, очень большая, белая удлиненная жемчужина в обрамлении ярко-синей бирюзы.

– Восемнадцатый век. Французский мастер, – прокомментировала Слава.

На второй фотографии – колье: прозрачные сиреневые прямоугольные камни разной величины, в середине – самый крупный, в мелких подвесках. Камни оплетены, словно паутиной, тонкой, крученой золотой нитью.

– Это – уже девятнадцатый век. Аметисты. Фаберже.

На третьей фотографии – браслет. Толстый, крученный, как канат, из золота трех разных цветов. Застежка – розовый эмалевый краб с бриллиантовыми глазками.

– Тоже девятнадцатый век. Итальянский мастер Контардо Буччеллати. Как ты понимаешь, я могу дать тебе только фотографии. О самих вещах не может быть и речи. Да тебе это и ни к чему – сон и покой точно потеряешь. А если, не дай бог, что – расплатиться твоей квартиры не хватит.

– Да, конечно, – согласилась Лена. – Это мне точно ни к чему.

– Теперь, – строго сказала Слава, – о самом главном. Цены написаны на обратной стороне каждого фото. Твои – десять процентов. В случае успеха, разумеется. Деньги огромные, так что пошевелиться стоит. Если получится – на все хватит. И детей выучишь, и парня от армии отмажешь. Мир посмотришь. Ну а про такие мелочи, как новая шуба, ремонт в квартире и недорогая, но смышленая иномарка, я и не говорю. – Слава улыбнулась и перевернула фотографию. На обратной стороне крупным и ровным почерком были написаны цифры. Подслеповатая Лена достала очки. Прищурившись, внимательно посмотрела, поперхнулась и нервно глотнула остывший кофе.

– Это в евро? – хрипло спросила она.

Слава взяла салфетку и написала на ней предполагаемый Ленин гонорар. Лена посмотрела на салфетку и закашлялась.

– А ты как думала? – улыбнулась Слава. – Здесь, знаешь ли, шутить не приходится. В общем, думай. – Слава махнула рукой официанту. Он кивнул и через минуту принес счет.

«А я бы ждала счет минимум минут двадцать, – грустно подумала Лена. – Они все – хорошие физиономисты. Просто психологи доморощенные. Все знают – с кем можно, а с кем – нельзя».

Слава расплатилась, убрала в сумку сигареты и кошелек, встала и улыбнулась:

– Ну, давай, партнер! В смысле – действуй! – Она надела куртку, приготовила зонт и пошла к двери.

Лена просидела в кафе еще минут сорок – в полном замешательстве и прострации. Вертела оставленные Славой фотографии. Считала – что греха таить – возможные барыши. И ей стало душно, нехорошо как-то, начал душить ворот свитера, подташнивало. Она попросила воды – и точно, официант не торопился, принес бутылку минут через пятнадцать. «И это мне, почти деловой женщине! Почти бизнес-леди», – с иронией подумала Лена. Она встала, надела сырой плащ и быстро вышла на улицу. Минуты три она стояла, делая глубокий вдох и выдох. Потом выпила почти всю бутылку воды и на ватных ногах медленно побрела к метро. Там, к счастью, нашлось свободное место – в самом конце вагона. Лена тяжело плюхнулась и закрыла глаза. «Господи! Как я устала!» – подумала она.

Она вышла на своей станции и пошла к дому. У самого подъезда вспомнила, что не купила свежего кефира – муж перед сном обязательно выпивал стакан. Но сил возвращаться в магазин уже не было, и она зашла в подъезд.

Дома было все как всегда: ужин – котлеты, конечно, подгорели, – чай с пряниками, проверка уроков, сказка на ночь. Лена в изнеможении рухнула на диван и закрыла глаза.

– Устала? – с сочувствием спросил муж.

– Угу, – ответила она, – педсовет был и диктант.

Лена в принципе ненавидела врать. Ночь была бессонная – оно и понятно. Утром еле встала – никакой кофе не помог, голова кружилась и болела. Поняла, что на работу идти не может. Позвонила в школу и сказала, что отравилась. Вызывать врача – себе дороже, они ох как не любят кишечные инфекции, будут вербовать в больницу, а это минимум три недели. Лучше два-три дня отлежаться дома. В общем, врала самозабвенно – сама себе удивлялась. Подумала – еще не стала богатой, а как виртуозно, буквально за пару часов, научилась врать, даже самой стало смешно. Легла поспать – к часу дня пришла в себя. Еще раз выпила крепкий кофе, окончательно проснулась и начала обдумывать дальнейшие действия. Было довольно жутковато – от мужа решила, естественно, все скрыть. А как иначе? Действий ее он бы не только не одобрил, а… Б-р-р, страшно подумать. Поделиться и обмозговать это дело было совершенно не с кем. Подумала о Жанке, но тут же поняла, какая это глупость. Первое – Жанка болтлива до неприличия, второе – она как-никак Славина приятельница. Короче, исключалось абсолютно. Ходила кругами по комнате и продумывала разговор с родственницей. Наконец решилась. Та ответила быстро и бодрым голосом, удивилась ее внеплановому звонку. Лена объяснила, что у нее важное дело. Нет, нет, по телефону никак нельзя. Попросила аудиенции. Та опять удивилась. Очень удивилась. Спросила про отца, довольно пренебрежительно:

– Ну как там эти пейзане?

Договорились, что Лена приедет к ней завтра утром – «на кофе», сказала эта светская львица.

Утром Лена купила букет желтых хризантем, коробку бельгийского шоколада «Ракушки» и поехала на Фрунзенскую. В подъезде строгий консьерж допросил ее с пристрастием. Когда она сказала, что родственница Эллы Романовны, цербер с недоверием оглядел ее с головы до ног и стал звонить хозяйке. Наконец путь был открыт.

– Не переусердствуйте! – посоветовала Лена стражу порядка. И в который раз удивилась своей смелости и даже наглости. «Славина школа, – подумала она. – Оказывается, я талантливая ученица».

Элла стояла на пороге квартиры – брючки, туника, тапочки на каблучке. Волосы уложены, губы подкрашены. Аромат цветочных, пряных духов. «А ведь ей за шестьдесят!» – с восхищением подумала Лена.

– Здравствуй, Лена! – сдержанно сказала родственница и с достоинством подставила подрумяненную щеку.

Лена переобулась в тапочки, сняла плащ и прошла в комнату. Огляделась. «Сто лет тут не была», – подумала она.

– Как же у вас красиво! – Она разглядывала шелковые, синие с золотом, обои, бронзовую люстру и бра, тяжелые, бархатные шторы с ламбрекеном, картины в тяжелых золотистых рамах, кресла с витыми ручками, круглый стол на крученой ноге, диван с деревянным изголовьем и пузатую горку с сервизами, вазами и бокалами различной формы, величины и цвета.

– Кофе будешь? – спросила хозяйка.

Лена кивнула. Та с достоинством удалилась на кухню и вскоре раздался восхитительный запах кофе и корицы. Элла внесла овальный серебряный поднос, на котором стояли две маленькие кофейные чашки с блюдцами, узконосый кофейник, молочник, сахарница и вазочка с печеньем. Чинно уселись за стол друг напротив друга. Помолчали. Элла не спрашивала про Лениных детей – будто их и нет вовсе. И вообще было видно, что она не в настроении. Лена взяла инициативу в свои руки. Показала фотографии сына, дочери и родителей в деревне – на речке, в саду. Элла небрежно разглядывала фотографии, на которых были ее так называемые родственники. Потом задумчиво спросила, имея в виду Лениных родителей:

– Неужели им и вправду там хорошо?

Лена уверенно ответила:

– Они там счастливы! Поверьте мне!

– Ну не знаю, – недоверчиво протянула Элла. – Странные люди. – И добавила: – Хотя по поводу твоего папаши удивляться не приходится. – Она тяжело вздохнула.

Потом Лена спросила ее про здоровье, но Элла решительно ее остановила:

– Эта тема никому не интересна и свою благовоспитанность можешь здесь не демонстрировать! – И, посмотрев на часы, спросила довольно резко: – Ну а зачем пожаловала-то?

Лена поняла, что лукавить с Эллой себе дороже, и начала рассказывать. Собственно, говорила она правду – врать особо не пришлось. Элла слушала внимательно и не перебивала. Конечно, Лена не называла имен. Закончив, она шумно выдохнула и откинулась на спинку кресла.

– Интересная история, если, конечно, все это – правда, – усмехнулась Элла.

Лена начала горячо ее убеждать, что все это – чистая правда и что всю эту историю она знает изнутри и абсолютно доверяет своей подруге.

– Что тебе надо от меня, я понимаю, – проговорила Элла. – Но и твой интерес должен быть вполне осязаем. Не дура же ты, в конце концов. Хотя с такими родителями тебе и умной неоткуда-то быть!

Лена покраснела и обиделась. Правда, тут же взяла себя в руки.

– Я просто хочу помочь хорошим и близким людям. Или это уже из разряда моральных преступлений? Или признак моей абсолютной, клинической дебильности? – горячилась Лена.

– Да ладно, дело твое, верный ленинец. Только если пронесешь мимо рта – будешь действительно клиническая дебилка. Абсолютная причем, – резко добавила Элла. – А теперь послушай. Дело это непростое и опасное. Точно – надо только по своим и очень своим людям. Большие риски, что могут кинуть с обеих сторон.

– Вы просто профессионал! – восхитилась Лена и уверенно добавила: – Ну за своих друзей я-то отвечаю.

– Вот и дура! – прокомментировала Элла. – За себя сейчас никто не отвечает, Лена. Времена такие. Ну да ладно, дело твое. Моя хата с краю. Что касается покупателей… Это вопрос самый сложный. На дворе – кризис. Люди многое потеряли и продолжают терять. Все хотят продать – дома, квартиры, бизнес, бриллианты. Продавцов больше, чем желающих купить. Но! – Здесь Элла подняла указательный палец и выждала эффектную паузу. – Но! Есть и такие, кому кризис не помеха, а даже наоборот. В общем, кому война, а кому – мать родна. Ну, это – как обычно. Мне – точно ничего не надо. Дела у меня неважнецкие. Свой цветочный бутик я продала, а у моего мужа под угрозой два магазина элитных вин. Один он уже закрыл. Короче, нам не до Фаберже. Но у меня есть Танька Лосева, танцовщица из Моисеевского, из первого состава. Тощая такая, у нее еще кличка – Селедка. Так вот, сыночек у нее, Тошенька, ловкач еще тот. При мэрии пристроился. Чиновник с зарплатой в сорок тысяч и в костюме за сто пятьдесят. Вот у него точно все в порядке. Он-то ничего не потерял. Ну, может, нести стали поменьше. Да и то – вряд ли. Сама Танька полгода живет в квартире в Марбелье, причем в своей, личной квартире. Невестка ее не очень жалует и живет в доме напротив. У этой Таньки-Селедки своя домработница, шофера ей дают, когда пожелает. Еду повар сына готовую приносит. Этот ворюга – потрясающий сын. Ни в чем матери отказа нет. А вот перед невесткой Танька на цырлах. Слова лишнего не скажет. Только «Ларочка» и «рыбонька». А рыбонька эта – та еще акула. Деревенская, кстати. Раньше в пластмассовой бирюзе и жемчуге из галантерейки ходила. А сейчас, видите ли, «Шопард» уважает. В общем, безлимитная кредитка у Таньки. Платиновая. И антиквариат она любит до дрожи. А у меня тут свой интерес. Денег мне не надо, а вот поездку в Марбелью я у нее точно выцыганю. Это уж сто процентов. Месяца так на два, не меньше. Но и ты, смотри, не лопухнись. Все они те еще штучки – и Танька эта, и твоя «несчастная» подружка тоже. В этом я уверена.

– Элла, а когда вы позвоните своей балерине? – оживилась Лена.

– Подожди, еще надо узнать, в Москве ли она. А то, может, в Париж или в Лондон зарулила. С нее станется. В общем, жди моего звонка. А конфеты свои забери. Детям отдай. Я молочный шоколад не ем. Только черный. Диабет, видишь ли.

В дверях Лена растерялась и неловко клюнула родственницу в царственно подставленную щеку.

На улице Лене стало жарко, хотя погода была довольно прохладная и накрапывал мелкий дождик. Она стянула с головы косынку и подставила лицо прохладной влаге. «Видно, совсем дела у них плохи, – подумала Лена. – Давно я не видела Эллу в таком настроении. Во что я влезла, Господи Боже мой! А если сейчас все это закрутится-завертится? Танька-Селедка, Элла, Слава. А между всеми ними – я. Дурочка из переулочка. Неужели жадность? Жажда, так сказать, наживы? Нет, в первую очередь, конечно, желание помочь Славе, попавшей в неприятности. Ведь она сделала для меня столько хорошего! В первую очередь – это. Или не в первую? Ну, если быть честной хотя бы с самой собой? А с другой стороны, что в этом плохого? И приятельнице помогу, и Элла в Марбелью съездит, и Танька-Селедка наладит отношения с капризной невесткой, если той, конечно, перепадет что-нибудь из Славиных ценностей. А ведь наверняка перепадет. Танька с ней поделится. А денег таких мне точно никогда не заработать, это к гадалке не ходи. Просто есть люди, к которым деньги в руки не идут. Судьба такая. И Сережа такой же. Всю жизнь будем на одной зарплате. А так, если что получится… Страшно представить! Шуба? Да ерунда эта шуба! Хотя, конечно, мечта… Темно-коричневая, блестящая, с переливом. До щиколотки. И обязательно – с капюшоном. Да что там – шуба! А новая машина? Сережина мечта – скромная, небольшая японка, автомат, конечно. Серебристо-перламутровая. Как бы он был счастлив! Да что машина – тоже ерунда. А вот мир посмотреть! Господи, Париж, Лондон, Прага, Барселона! Показать детям Диснейленд! Помочь отцу построить новую баню! Сделать наконец в квартире ремонт – настоящий, со стеклопакетами, паркетом вместо ободранного линолеума, с новой детской, кухней и спальней! В общем, зажить по-человечески, по-людски. Без роскоши. Просто достойно. Как и должны жить люди с высшим образованием в любой нормальной стране. И не штопать внутри карманы пиджака, и не ставить в третий раз набойки на сапоги. Нет, дело не в социальной справедливости – ее никогда не было и не будет. Никто и не ждет. И плевать на ворюгу-чиновника и его колхозницу-жену с претензиями и пафосом. Все живут, как умеют. Кто с Богом в душе, а кто – нет. Личное дело каждого. Но если раз в жизни – точно раз в жизни – выпадает шанс! Не своровать, не убить, не сподличать! Ну, почему же от него отказаться? Из каких таких соображений морали?» Говоря все это самой себе, Лена шла быстрым шагом и не заметила, как прошла метро. Остановилась, отдышалась и решила, что поедет на троллейбусе до «Парка культуры». В подземку спускаться не хотелось. Она села у окна. Троллейбус полз медленно, лениво и неохотно – лавировать между юркими машинами было бессмысленно. Лена устало прикрыла глаза и вспомнила про Машку Соболеву, свою соседку по лестничной клетке.

В самом конце восьмидесятых, когда Горбачев открыл границы, Машка поехала к сестре в Бостон. На поездку занимала у всех подряд, денег не было даже на билет. Собирали ее с миру по нитке. Куртку поприличнее взяла напрокат у подруги, сапоги достала на распродаже. Сумку ношеную купила у польки-спекулянтки, живущей с русским мужем в соседнем подъезде. В общем, собралась с горем пополам. А из Америки умная Машка привезла компьютер. Их тогда было в Москве наперечет. Заняла в Бостоне у знакомых денег, американских, разумеется, чтобы в Москве их родным отдать рублями. По левому курсу. Везла этот компьютер и тряслась как осиновый лист. И таможни боялась, и бандитов. Тогда караулили в Шереметьеве, отслеживали и по дороге в город грабили. Просто останавливали машину у обочины и приставляли пистолет к виску. Короче, одни нервы. Но все, слава богу, обошлось. Все благополучно довезли до дома. Потом продали – тоже удачно, взял приятель-математик. Тогда Машка расплатилась со всеми долгами, купила машину, сделала роскошный ремонт, съездила к подружке в Ниццу и нашла себе нового мужа. Там же, в Ницце. И живет припеваючи – зимой в Париже, летом – на Лазурном Берегу. Вот так человек изменил свою жизнь. А ведь тоже и тряслась, и рисковала. Ей-то куда страшнее было, чем Лене. Одних долгов – тысячи и тысячи!

Лена вышла у «Парка культуры» и почувствовала, что ужасно хочет есть. Она была из тех, кто от волнения начинает хомячить все подряд. Она подошла к киоску, купила два пирожка – с капустой и грибами, взяла стаканчик кофе и пристроилась на высоком пластиковом столике. И пирожки, и кофе показались ей восхитительными.

* * *

Прошла неделя, но Элла так и не позвонила. Зато позвонила Слава и без «здрасти» и «как дела» требовательно спросила:

– Ну?

Лена объяснила, что родственница молчит. Слава раздраженно посоветовала позвонить самой, напомнить о себе.

– Ладно, – вздохнула Лена и подумала: «Эта Слава на меня – ну просто как удав на кролика».

Элла подошла к телефону с протяжным «слушаю!».

– Эллочка, здравствуйте! – затараторила Лена. – Ну как вы, как здоровье, настроение?

Элла, как всегда, вопрос про здоровье проигнорировала, а про настроение ответила:

– Так, терпимо. И на этом спасибо.

Лене было как-то неловко спрашивать про «их дела», но та ее опередила, сказала, что Танька «по заграницам шляется». Сидит у какой-то подруженции в Торонто и домой не торопится – возможно, у нее и перезимует.

– А, – разочарованно протянула Лена, – понятно.

Все планы о сказочном и внезапном обогащении полетели в тартарары. Короче говоря, не жили богато, нечего и начинать. Лена положила трубку и вздохнула. Кому что на роду написано. И нечего играть с судьбой в обманку. Ее не обхитришь. Она еще немного порасстраивалась, а потом ей стало смешно. Славе она позвонила и объяснила ситуацию. Та куда-то торопилась и была предельно коротка.

– Не переживай, разберемся, – сказала она и шмякнула трубку.

И жизнь потекла своим чередом. А через месяц Лена и вовсе забыла о своем неудавшемся посредничестве. В конце ноября с острым респираторным по очереди свалилась вся семья – сначала дети, как самые уязвимые, потом муж, а следом и сама Лена. Соседка приносила им молоко и хлеб и ставила под дверь – боялась заразиться. Дети довольно быстро оклемались, а вот муж Сережа лежал трупом. Даже температуру тридцать семь и пять он воспринимал как вселенскую катастрофу. На дрожавших от слабости ногах, сидя на табуретке, Лена варила на кухне куриный бульон – еврейский пенициллин, как говорила мама.

И тут позвонила Элла, сказала, что им нужно обязательно встретиться. Есть, так сказать, повод.

На следующий день, обливаясь потом от слабости, Лена поехала к ней на Фрунзенскую.

– Что с тобой? – ужаснулась родственница. – Выглядишь – в гроб краше кладут.

В общем, сплошные комплименты. Сели на кухне, и она налила Лене чаю с мятой и лимоном – большую чашку.

Короче говоря, Танька эта вернулась в Москву, окончательно и бесповоротно переругавшись с канадской «подруженцией» и обвинив ту во всех грехах: и сплетница, и завистница, и жлобиха – каждую чашку кофе считала. Потом зашел разговор про сноху, и тут Танька тоже начала пылить. Недобрая сноха Лариска сказала ей, дескать, вы, мама, совсем оборзели. В вашем возрасте приличные женщины дома сидят и сериал «Татьянин день» смотрят. Что, кстати, делала и сама Лариска, и не без удовольствия. А вы, мама, по континентам шастите. И ртом, как говорится, и жопой. И все вам мало. И откуда только такое здоровье, пардон, лошадиное? Все Танькины шубы, сучка, пересчитала. В общем, настраивает против нее сына-кровиночку, которого она, одна (ха-ха!), бедная, тянула. Про всех своих мужей и любовников позабыла – склероз, наверно. Но сынок – молодец. Держится, не поддается. Говорит, меня на всех, Лорик, хватит – и на тебя, и на дочку, и на маман. Сколько той осталось! Пусть живет в полный рост и удовольствия получает. Короче, Танька в соплях, и надо срочно ее утешить.

Лена растерялась:

– Ну, не знаю, столько времени прошло… Там, скорее всего, уже все ушло, но я позвоню, конечно, позвоню.

Она набрала Славин номер и все ей рассказала. Та молча выслушала и сказала, что к этому разговору можно вернуться. Она сейчас в Милане, приедет через три дня.

Лена удивилась – она слышала, что в Милан летают на распродажи. Тем более под Рождество. Значит, дела у Славы не так и плохи. Ну и слава богу – получился каламбур.

Слава позвонила четко – через три дня. Опять встретились в кафе. На этот раз выбирала Слава – крошечная кофейня на три столика у Патриарших. Кофе и пирожные – выше всяких похвал. Лена, смущаясь, выпила две чашки капучино и съела два пирожных – миндальное и трубочку со взбитыми сливками и свежей малиной. Слава пила только кофе.

– Ну, у тебя и выдержка! – восхитилась Лена.

– Да я просто сладкое не люблю, – усмехнулась та. – Мне бы сейчас селедку – съела бы от головы до хвоста. Я ведь происхождения простого, из мещан.

– Ну, при чем тут это! – смутилась Лена. – Я тоже, знаешь, не из графьев. – Она улыбнулась. – Просто сластена жуткая.

Слава посмотрела на часы и строго сказала:

– Ну что там у тебя?

Лена вкратце повторила.

– О’кей! – отозвалась Слава. – Договаривайся с этой дамочкой, показывай ей фотографии, и, если будет интерес, дальше разберемся. Я тебя проинструктирую.

– Ой! Как мне не хочется идти к ней одной! Она, судя по всему, цаца еще та. Может быть, ты пойдешь со мной? Ну, в качестве моральной поддержки. Ей же не обязательно знать, что ты и есть продавец.

Слава посмотрела на нее, как смотрят на умалишенных. Правда, ничего не ответила, только посоветовала:

– А ты родственницу свою возьми. Так солиднее и надежнее. И все подружкам развлечение.

– Ну а как у вас дела? – краснея, осторожно спросила Лена. – Ничего в лучшую сторону не повернулось?

Слава отрицательно покачала головой и тяжело вздохнула.

– Там до хорошего, как до горизонта, – горестно сказала она и жестом попросила у официантки чек.

Элла довольно быстро согласилась поехать с Леной к подружке.

– Заодно и повидаюсь, – объяснила она.

К назначенному времени Лена стояла во дворе дома на Тверской, удивляясь довольно обшарпанному двору и подъезду. Детской площадки во дворе не было, только пара ободранных и искалеченных скамеек, возле которых валялись пустые бутылки из-под пива и сигаретные пачки.

«Фасад-то блюдут, – подумала Лена. – Как же, главная улица города. А во дворе – трава не расти. Впрочем, она и не растет. Наверно, дворников-азиатов, которые наконец привели дворы в порядок, прячут по спальным районам. А здесь они не комильфо».

Лена посмотрела на часы – Элла опаздывала на двадцать минут. А еще считает себя королевой! Впрочем, в этом городе невозможно оставаться пунктуальным человеком. От тебя ничего не зависит.

Тут во двор въехало такси, из которого медленно вышла царственная родственница. Увидев Лену, она быстро подобралась и выпрямила спину.

«Вот это школа! – с восторгом подумала Лена. – Мастерство не пропьешь, как говорит Жанка».

Они дежурно поцеловались и пошли к подъезду.

– Ты больше помалкивай, – строго велела Элла. – Говорить буду я!

– Слава богу! – вздохнув, улыбнулась Лена. – Если бы было можно, я бы вообще не пошла.

– Ну, знаешь ли, так дела не делаются, – усмехнулась Элла и набрала код квартиры.

Поднялись на пятый этаж. Позвонили. Дверь открылась, и на пороге показалась молодая женщина – стройная блондинка приятной наружности. «Домработница, наверное», – подумала Лена. Но Элла с «домработницей» нежно расцеловалась, и до Лены дошло, что это и есть Татьяна Александровна Лосева. Прошли на кухню – размером с хорошую гостиную. Было видно, что сделан дорогой и очень качественный, свежий ремонт. Кухня была очень светлой – белая плитка на полу, белый гарнитур, модно «выстаренный», с золотистыми «потертостями». Огромная, горящая огнем хрустальная люстра. Большой овальный стол с вазой, полной кремовых, размером с кулак, роз. Все: холодильник, бытовая дребедень, плита с золочеными витыми ручками, стилизованная под старину, – было роскошным, эксклюзивным и, видимо, безумно дорогим.

Сели за стол, и тут Лена разглядела хозяйку. Конечно, она выглядела значительно моложе своих лет, и это очень мягко сказано. На расстоянии двух метров ей можно было бы дать лет пятьдесят, ни годом больше. Но даже несведущая Лена поняла, что здесь дело без пластики наверняка не обошлось. Лицо Татьяны было преувеличенно гладким, словно надутым, мимика – странной и неестественной: лоб – неподвижным, а на веках и на скулах видны тоненькие ниточки швов. Нататуированные, узкие полоски бровей. Прекрасная стрижка, идеально прокрашенные волосы. Дантист хозяйки тоже был, видно, не из последних – идеальная голливудская улыбка. Было очевидно, что сыночку-чиновнику любимая матушка обходится в копеечку. И еще было понятно, что Татьяна Александровна относится к себе с трепетом и уважением. Вот только руки – обычная история – выдавали ее подлинный возраст, хотя и они были с идеальным маникюром. Господи! Сколько же нужно времени и денег, чтобы посвятить себе, любимой, всю жизнь! Лена вспомнила свою маму – ее руки, распухшие от хозяйства, отекшие, с синими «реками» вен, седую «гульку» на затылке, морщины, потерянные зубы. Ситцевый или байковый – по сезону – халат. Тапочки или галоши на шерстяной носок. А ведь они с этой Танькой-Селедкой, наверное, ровесницы.

Впрочем, стройность хозяйки, видимо, ее заслуга и гигантский труд. А может, и милость Божья. Подруги ворковали о чем-то своем. Татьяна включила чайник и поставила на стол тонко нарезанный рокфор, ветчину и коробку конфет «Моцарт». Вместо хлеба подала тонкие пластинки ржаные финских сухариков. Бросила в чашки круглые травяные шарики, залила кипятком, и эти бутоны раскрылись, как цветы. Чай приобрел красноватый оттенок.

– Ну, вот, Татка, – сказала наконец Элла. – Теперь по делу. Вкратце я тебе уже все изложила. Теперь подробности. Их расскажет Ленка. – И она посмотрела на Лену.

Лена набрала побольше воздуха, шумно выдохнула и, удивляясь себе, начала горячо и вдохновенно рассказывать историю про Славину бабку Клавдию с самого начала и с подробностями. Подруги подобрались, подались вперед и слушали, как показалось Лене, с большим интересом. Ей и самой нравилось, как гладко и витиевато она ведет повествование. Элла, показав глазами на Лену, с гордостью сказала:

– Литератор!

Лена смутилась:

– Всего лишь учитель литературы.

Во время Лениного рассказа Татьяна пару раз охала, вскрикивала, взмахивала руками и перебивала рассказчицу. Из светской дамы она тут же превратилась в любопытную и плохо воспитанную тетку. Словом, происхождение вылезало – как ни старайся.

– Да ты что? – вскрикивала она. – Ну ни хрена себе! Во дела!

Элла с достоинством кивала, подтверждая Ленины слова. Рассказ подошел к концу.

– И это все? – разочарованно протянула хозяйка.

– Нет, Таня, – строго сказала Элла. – Теперь – самое интересное.

Татьяна поддалась вперед и шумно сглотнула слюну.

Лена вынула из сумочки фотографии. Татьяна почти выхватила их из Лениных рук. Она жадно вглядывалась в снимки, переводя взгляд с одного на другой. Лена и Элла переглянулись.

Потом Татьяна бросила снимки на стол, откинулась на стуле, положила ногу на ногу и с вызовом спросила:

– Ну и что?

Лена растерянно посмотрела на Эллу.

– А ничего, – отрезала та. – Дурочку из себя не строй! Интересно – будем говорить. А нет – спасибо, так сказать, за чай.

Танька-Селедка презрительно ухмыльнулась и снова взяла в руки фотографии.

– Ничего особо интересного не вижу, – проговорила она. – Кроме самой истории. Ну если она – правда…

– Ну, как знаешь, – сурово ответила ей Элла. – На нет, как говорится… – И, чувствуя, что она слегка перегибает палку, Элла широко и радушно улыбнулась. – Зато повидались, да, Танюш? А так бы еще сто лет собирались.

Лена восхитилась ее стратегией. «Теперь – кто кого», – подумала она, и ей почему-то стало смешно. Еле сдержалась.

Элла стала медленно вставать со стула.

– Подожди, – с досадой и явным раздражением сказала Татьяна. – Прям так сразу обидки кидать! – возмутилась она.

«Видно влияние внучки, – подумала Лена, – или нелюбимой снохи. Такой сленг! Пятый класс, вторая четверть».

Стратег и тактик Элла неохотно опустилась на стул.

– А цена? – цыкнув зубом и изображая абсолютное равнодушие, спросила хозяйка.

– На обороте, – последовал царственный кивок Эллиной головы.

Татьяна перевернула фотографии и разложила их в ряд на столе. Потом она сделала «большие глаза», медленно перевела взгляд с подруги на Лену и театрально произнесла:

– Вы что, сумасшедшие?

Лена покраснела и посмотрела на Эллу. Та была абсолютно спокойна.

– Значит, так! – решительно сказала она. – Выпендриваться будешь в бутике в Лондоне или в спа-салоне перед косметичкой. А я тебя знаю сорок лет из твоих семидесяти двух. И это – раз. То, что ты сейчас перед нами разыгрываешь, может быть интересно только моей Лене, так как она тебя плохо знает. И то вряд ли. И это – два. То, что ты любишь цацки до умопомрачения, я, дорогая, в курсе. И это – три. А четыре – то, что мы к тебе пришли первой – первой, заметь! Не к Беллочке Симановской, не к Раде, не к Манане – это ты не оценила, потому что наглая. Права твоя невестка. Не умеешь ценить ни дружбу, ни хорошее отношение. А цена – так можно же говорить. Языки-то на что? Продавец – вменяемый человек. Хотя я интересовалась – цены вполне терпимые. Просто у людей ситуация безвыходная. Ты же понимаешь, с такими вещами расстаются, только когда самый край. Всегда на чьем-то несчастье – кому-то выгодная сделка. Ты у нас, конечно, бизнесмен еще тот, но где твоя хватка, Таня, где нюх? Неужели все кануло в Лету? – И Элла гневно сверкнула очами.

Лена была в шоке. Оказывается, она эту Эллу совсем не знает. Такой артистизм! «Раневская отдыхает», – сказала бы Жанка.

– Ой, да ладно, – по-простонародному, с растяжечкой, произнесла Татьяна. – У Белки дочка дом на Лазурном продает. Радка мужа лечит от тяжелой болезни, а у Мананки любовник молодой – ей не до себя, его содержать надо. И ты, Эллуся, все это знаешь не хуже меня. И вообще, я что-то не пойму, чего ты так стараешься? Тебе-то какая выгода?

Элла рассмеялась:

– Да самая простая! Ты меня за доброе дело и хорошее к тебе отношение в Марбелью пригласишь. И не меньше чем на два месяца, – сурово добавила она.

Татьяна откинулась на стуле и рассмеялась.

– А родственница твоя что так старается? Тоже в Марбелью хочет?

– А родственница моя старается, чтобы подружке помочь, которая в неприятности попала. Но тебе этого не понять.

Татьяна не ответила на колкость подруги и в задумчивости подошла к окну. Минут десять она изучала окрестности. Потом повернулась и сказала:

– Ну, допустим, будем торговаться. Допустим, сторгуемся. А как я узнаю, подлинные ли это вещи? Не подделка? Сейчас такое подделывают – эксперты разобраться не могут. Я смогу отнести их на экспертизу? Или просто показать частнику, своему, проверенному человеку?

– Сможешь, Таня. Конечно, сможешь. Отнеси сначала эксперту в Грановитую палату. Или в Алмазный фонд. Там у тебя обязательно поинтересуются, откуда у тебя все это.

– А я скажу – наследство от бабушки! – быстро сообразила Татьяна.

– Ага, от бабушки. Крестьянки Тамбовской губернии. Или дочки ее, твоей матери, ткачихи ивановской мануфактуры. А папаши, как я помню, у тебя не было и вовсе. Те, кому это интересно, быстро это все узнают. КГБ, знаешь ли, у нас еще никто не отменял – только название заменили, а суть осталась. И они, кстати, – те же люди, с удовольствием и повышенным служебным рвением, обязательно поинтересуются, откуда у тебя эти штучки или деньги на них. А там до твоего сыночки, честного слуги народа, – рукой подать. Он у тебя, кажется, еще и депутат?

Татьяна удрученно молчала. Потом вскинулась.

– Ну, хорошо. Допустим, ты права. Но остались же частные ювелиры, которые могут все это оценить?

– Нет, Таня, не остались. Все они лежат на Востряковском, центральный вход, правая сторона. Там они все – частные и честные. А здесь – жулье на жулье на Арбате или просто чьи-то знакомые. Ты сегодня к ним, а они через три дня к тебе. Не сами, конечно. Хорошо, если тебя дома не будет, и вынесут только брюлики твои. Ну а если ты случайно рядом окажешься, так, поверь мне, они не растеряются. А тебе ведь есть что терять в этой жизни. Не самая плохая у тебя жизнь, а, Тань? Да и потом, милая моя, где же ты видела дурака, что даст тебе все эти ценности в руки? Драгоценности до сделки в руки никто не отдает. – Элла тяжело вздохнула и посмотрела на часы.

Лена видела, что она очень устала. Да и у нее самой совсем не было сил. Элла встала из-за стола и тяжело пошла к двери. Лена двинулась за ней. Татьяна следом. Одевались в прихожей молча. Лена заметила, что фотографии Татьяна не отдала и тихонько задвинула под сухарницу.

– Я позвоню, – сказала она.

Элла равнодушно пожала плечами:

– Звони.

Наконец вышли на улицу. У Лены дрожали ноги. Ей казалось, что она никогда так не уставала. Элла тоже остановилась и глубоко вдохнула влажный октябрьский воздух. Вышли из арки на Тверскую.

– Поймай мне такси, – устало велела Элла.

Лена подняла руку, и тут же остановилась машина. Элла тяжело уселась на переднее сиденье и махнула Лене рукой:

– Не волнуйся, объявится, никуда не денется! – сказала она.

– Да я вообще жалею, что во все это ввязалась. Не мое это все, – удрученно проговорила Лена.

– Не твое, – согласилась родственница. – А ты думала, деньги просто так в руки падают? Даже Танькин сын у психиатра лечится. На таблетках сидит. А что делать, Лена? Такой шанс заработать выпадает не часто. Как от него отказаться? Тем более при твоем-то муженьке!

Лена хотела ответить, но машина уже тронулась с места. Она посмотрела ей вслед и медленно побрела к метро. Подумала, что Элла сильно постарела и сдала – и это за какой-то год. Вспомнила, что у нее были какие-то проблемы с сыном, нелады с мужем. Так, однажды проговорилась. Вообще-то жаловаться она не любила.

Слава не звонила – держала паузу. А вот Элла позвонила через два дня и с довольным смехом доложила, что «клиент созрел» и даже не желает торговаться – боится, видимо, упустить.

– Теперь действуй, дело за тобой! – подбодрила она Лену.

На следующий день встретились со Славой – как всегда, в кафе – и обговорили детали.

Лена позвонила Татьяне. Договорились увидеться на следующий день. Назавтра, в семь вечера, Славина машина стояла у знакомой арки. Лена села на переднее сиденье, Слава протянула ей белый пластиковый пакет с логотипом «Ашана». В пакете лежал завернутый в газету плотный сверток.

– Не дрейфь! – Она смотрела, как Лена держит пакет побелевшими от волнения руками. – Иди спокойно и не оглядывайся. И не бойся – все схвачено.

Лена вздохнула, медленно вылезла из машины и обреченно пошла к уже известному подъезду. У самой двери нервы не выдержали, и она оглянулась. На скамейке, опустив голову, сидел молодой мужчина и, глядя себе под ноги, курил. Лена зашла в подъезд.

Татьяна открыла ей сразу, словно стояла под дверью. Кинула тапки.

– Заходи.

Прошли на кухню. Ни чай, ни кофе она не предложила. «Началась деловая часть», – подумала Лена и вытащила сверток из пакета.

Дрожащими руками Татьяна развернула его. В газете оказалось два бархатных мешочка и коричневый кожаный футляр с аметистовым ожерельем. И Лена, и Татьяна замерли.

– Господи! Какая красота! – прошептала Лена.

Татьяна ей не ответила и начала развязывать тесемки кисетов. На стол легли браслет и кольцо. Татьяна взяла в руки браслет, повертела его и аккуратно положила перед собой. Потом взяла кольцо и надела на средний палец.

– Впору? – тихо спросила Лена.

Татьяна молча кивнула. Потом она сняла кольцо, разложила все в ряд – ожерелье, кольцо и браслет, несколько минут сидела над ними, подперев голову руками, а потом резко встала и вышла из кухни. Зашла она через минуту и поставила перед Леной обувную картонную коробку.

– Считай!

Лена кивнула и открыла крышку коробки. Вспомнила Славино указание – пересчитать внимательно и несколько раз. Она глубоко вздохнула и начала считать деньги. Татьяна стояла у нее за спиной. Лена пересчитала три раза и поняла, что больше не может – купюры расплывались перед глазами.

– Все правильно. – Она положила деньги обратно в коробку.

– А я и не сомневалась, – с вызовом ответила Татьяна.

Лена встала, взяла коробку и пошла к двери. Татьяна протянула ей ашановский пакет.

– Спасибо! – прошептала Лена. – Носите с удовольствием! – Она вспомнила, где слышала эту фразу. Ну, конечно же, на оптушке, когда покупала очередную копеечную кофточку. Этой фразой напутствовала ее молоденькая смуглая и хорошенькая молдаванка. «А еще учительница литературы! – мысленно упрекнула себя Лена. – Деградация идет по всем областям. Как может меняться человек! Просто мимикрия какая-то!»

Татьяна усмехнулась. Лена вышла на площадку и нажала кнопку лифта. Лифт открылся тут же – он стоял на пятом этаже.

Молодой мужчина по-прежнему сидел на лавочке напротив подъезда и по-прежнему курил. Не оглядываясь, Лена поспешила к арке. Славина машина стояла на прежнем месте. Лена тяжело плюхнулась на сиденье. Слава завела мотор.

– Все нормально? – спросила она.

И Лена в который раз удивилась ее самообладанию и выдержке.

– Вроде бы да! – выдавила она.

– А ты что, не уверена? – рассмеялась Слава.

И тут Лена расплакалась. Сказалось напряжение последних дней. Слава протянула ей изящную плоскую фляжку, обтянутую кожей.

– Глотни.

Лена завертела головой.

– Глотни, там хороший коньяк, – настаивала Слава. – Я бы тоже с удовольствием. Но, сама понимаешь, не могу – за рулем.

Этот спокойный и обыденный разговор как-то успокоил Лену. Она кивнула и поднесла фляжку ко рту. Коньяк сначала обжег горло, и Лена закашлялась, но потом внутри разлилось благодатное тепло, и ей действительно стало легче.

– Я тебя подброшу домой, а завтра встретимся, – сказала Слава.

Лена кивнула. Ей очень захотелось домой, выпить чашку крепкого чая и забраться под теплое одеяло. На сегодня потрясений ей вполне хватило.

Дома Сережа внимательно и изучающе смотрел на измученную жену.

– Что-то не так? – задал он совершенно не свойственный ему вопрос.

– Устала, – ответила Лена. – Да и голова болит.

– Что-то часто она у тебя стала болеть. Может, к врачу?

Лена ничего не ответила. Налила чаю, положила в чашку три ложки сахара и пошла в спальню. Только легла и укрылась – начала мучить совесть. Она встала с кровати, нашарила ногами тапочки и пошла в детскую.

Дочка уже спала, выпростав из-под одеяла ногу. Лена увидела, что косички у нее не расплетены, а это неправильно, ночью волосы должны отдыхать. Но будить ребенка она побоялась – та всегда спала очень чутко. Сын сидел перед компьютером с выключенным звуком. Лена подошла к нему, чмокнула в мягкий затылок и шепнула, чтобы он закрывал эту лавочку. Сын кивнул и продолжил игру. Бороться с ним у Лены не было сил. Лена вернулась в спальню, допила уже остывший чай и наконец, уютно укутавшись и блаженно вытянув ноги, закрыла глаза. Когда в спальню пришел муж, она уже не слышала. Спала.

Утром начался, как всегда, сумасшедший дом. Лена металась между плитой и холодильником, варила детям кашу, а мужу кофе. Заворачивала бутерброды, доставала из морозилки мясо на вечер, билась в закрытую ванную в надежде причесаться и накрасить глаза. В общем, все как обычно. Наконец все по очереди выкатились: сначала муж, потом дети. Лене было ко второму уроку, но за сорок минут надо было переделать кучу дел: пропылесосить, вытереть пыль, почистить на ужин картошку. Посмотрев на часы, она в ужасе вскрикнула и бросилась в прихожую. Зазвонил телефон. Лена метнулась в комнату и схватила трубку. Это была Элла.

– Проснулась? – неспешно поинтересовалась та.

– Уже в дверях. Убегаю.

– Ну, позвони, как сможешь. Кое-что расскажу.

– Что-то случилось? – У Лены упало сердце.

– Да нет, ничего такого. Просто информация. И что ты такая нервная? – удивилась Элла.

На уроках Лена то и дело поглядывала на часы – скорее бы домой, позвонить родственнице. С работы звонить не хотелось. Во время урока в седьмом «Б» на мобильный позвонила Слава. Лена выскочила из класса и бросилась к девчачьему туалету.

Слава спросила, во сколько Лена освободится и когда они могут встретиться. Договорились в четыре в кофейне на Патриарших.

– Мне там удобней, – объяснила Слава.

Когда Лена подошла к кафешке, в окне она увидела свою подельницу. Та спокойно пила кофе и поглядывала в окно. Лена зашла, сняла плащ и подошла к столику.

– Ну, привет, – улыбнулась Слава. – Я заказала тебе, как всегда, миндальное и трубочку с кремом, ну и капучино, конечно.

От этого «как всегда» Лену почему-то бросило в дрожь. «Становлюсь завсегдатаем элитных мест», – усмехнулась про себя она.

– Ну, как дела? – поинтересовалась Слава. – Дети, муж, работа?

В ее голосе Лена услышала легкое пренебрежение. Она слегка покраснела и коротко ответила:

– Нормально.

Слава затушила в пепельнице сигарету и достала из сумки завернутый в пластиковый пакет сверток.

– Это твое, – сказала она и добавила: – А ты вообще-то молодец. Честно говоря, не ожидала.

Лена пожала плечом.

– Ты меня выручила, Лена. Крепко выручила. – Слава вздохнула, посмотрела в окно и засмеялась: – Родина тебе этого не забудет.

– Не дай бог! – Лена улыбнулась.

Слава внимательно посмотрела на нее.

– А ты не такая простая, как кажется. Совсем даже не простая. И ловкая, и упорная, и остроумная. А по сути – прозябаешь по жизни. Ну это уже не мое дело. – И, словно о чем-то вспомнив, добавила: – Да, и передай своей свекрови, что ты далеко не тетеха. В этом она сильно заблуждается. И не забывай ей почаще напоминать, как повезло ее занудному сыночке.

Лена засмеялась и отмахнулась. Она совсем не обиделась за наезд на мужа. Ей и вправду показалось, что она умная и хваткая. И сообразительная. Так что вполне заслуживает Славиного уважения и расположения. Хотя, понятно, конечно, если бы не Элла, вряд ли она бы услышала сейчас столько комплиментов.

– Теперь совет, – строго сказала Слава. – В чулке дома не храни. Положи в какой-нибудь более или менее надежный банк. Хотя, – Слава вздохнула, – где они теперь, надежные… И все-таки. Да, и лучше – в два или три разных. Ну, чтобы яйца не лежали в одной корзине. Понимаешь?

Лена мало что поняла, но на всякий случай кивнула.

– Отложи сразу на ремонт, шубу, машину – или чего ты там хочешь, – продолжила Слава. – Остальное положи под хороший процент. Или открой два счета на детей – будет им на учебу и на леденцы. Ты извини, что я лезу не в свое дело. Просто у меня опыта больше. А деньги, они, знаешь, имеют очень странное свойство: быстро, просто мгновенно, заканчиваться. Так что это я – исключительно из добрых побуждений.

– А я и не сомневаюсь. Спасибо тебе большое, – поблагодарила Лена.

Слава посмотрела на часы.

– Извини, но мне пора.

Она накинула короткую куртку из какого-то блестящего атласа, отороченную черной норкой, взяла сумку и пошла к двери. У самого выхода она обернулась и махнула Лене рукой.

Лена заказала еще чашку кофе и с удовольствием съела оба пирожных. Потом она подошла к витрине и набрала целую коробку пирожных – домой. Пакет, оставленный Славой, она убрала на самое дно сумки и сверху завалила косметичкой, ежедневником и прочей чепухой, всегда в избытке имеющейся в любой женской сумке.

На улице она сначала решила поймать такси, но после того, как возле нее остановились два весьма подозрительного вида бомбилы, решила добираться до дома на метро.

Наконец она открыла дверь в квартиру. Дома, по счастью, никого не было – дети пошли в кино, а муж еще не вернулся с работы. Она зашла в спальню и наконец развернула сверток. В первый раз она видела такое количество денег. От волнения на лбу выступила испарина, и ее слегка замутило. Лена открыла форточку, немного постояла у окна, потом села на кровать и начала считать. Пересчитала несколько раз – сумма была больше, чем та, о которой они со Славой договаривались. Она пересчитала еще раз – получилось то же самое. Она взяла телефон и набрала Славин номер.

Слава взяла трубку на седьмой звонок.

– Что случилось, Лен? Говори скорее, я очень занята, – сурово проговорила она.

– Понимаешь, – смущенно залепетала Лена. – Там, в общем, не очень все совпадает. Ну, в смысле того, как мы договаривались.

– Что не совпадает? – резко спросила Слава.

– Ну, Слав, там больше, чем положено, – почему-то прошептала Лена.

– О господи! – рассмеялась Слава. – Интриганка и конспираторша! Все нормально. Это премия. Так что расслабься и получай удовольствие. – Она опять хрипло рассмеялась и нажала отбой.

Лена сидела на кровати и пыталась разложить деньги по кучкам: на ремонт и новую кухню. На шубу и машину. Две равные кучки сыну и дочке – это в банк, положить завтра же. Остальные кучки перехватила цветными резинками и разложила по разным пакетам. Потом все это хозяйство завернула в старое детское байковое одеяльце и положила его в эмалированное ведро, в котором зимой солила капусту, а ведро поставила на антресоль. Поглубже – за старые чемоданы и детский снегокат.

Потом она села в кресло – отдохнуть. Просидела минут пятнадцать и, посмотрев на часы, бросилась на кухню. Примерно через час должны нарисоваться дети и муж. Лена отбила мясо, намазала его сметаной, перемешанной с кетчупом, сверху положила натертый сыр и засунула в духовку. Поставила варить картошку. Натерла морковку с кислым яблоком – полезный и вкусный салатик. Очень хорошо подойдет к запеченному мясу. И тут она вспомнила, что не позвонила Элле. Она схватила трубку и набрала ее номер. Та ответила сонным голосом.

– Вы спали? – расстроилась Лена. – Извините, бога ради!

– Да нет, не спала. Просто увлеклась – читала новую Рубину. Гениальная все-таки баба. Ты читала ее последнюю вещь?

– Нет, – виновато вздохнула Лена.

– Ну да. У тебя то дела, то делишки. Ты ж у нас теперь крупный деляга! – И Элла хохотнула.

Лена решила пропустить последнюю реплику мимо ушей.

– А, да, слушай! Я тебе про Таньку хотела рассказать! – вспомнила наконец погруженная в современную литературу Элла. – Слушай, эта дура совсем от счастья спятила! Носится от зеркала к зеркалу, как безумная. Освещение везде, видите ли, разное! Короче говоря, цацки примеряет. Колье решила точно оставить себе. Говорит, не может с ним расстаться. Уже заказала на Новый год длинное черное платье с вырезом до пупа – колье демонстрировать. Считает, что у нее роскошная шея. Идиотка! Жопу на нос натянула, а лоб на колени. А шею-то не натянешь! Могла бы глухой ворот сделать, а на него – колье. И красиво, и по возрасту. А так все будут пялиться в ее дряблое декольте и про аметисты забудут. Ну да черт с ней. Как не было мозгов, так и нет. На Новый год в «Прагу» собирается. По старой памяти. С подружками, разумеется. Теперь башку ломает, что «любимой» снохе отвалить. Браслет жалко. Кольцо – тоже. Мучается человек, не спит. Совсем покой потеряла. Я ей говорю, отдай Лорке браслет. Тебе не по возрасту. А эта чокнутая начинает рыдать, что, мол, это последняя радость в ее жизни. Я ее успокоила: если сыночку за жопу не возьмут, у нее этих радостей будет еще целый состав. Она обиделась. Но все равно позвонила через полтора часа – опять советоваться. Я ей опять – отдай Лорке браслет. А то она увидит на тебе цацки – и тебе не жить. Порыдала и согласилась. Лорка должна к Новому году из Испании вернуться, вот пусть и сделает ей подарок под праздник. А кольцо вообще я посоветовала сховать, никому не показывать. После ее смерти наиграются. А она мне с обидой: «А я умирать не собираюсь. Что у меня, здоровье плохое или жизнь хреновая?» – И Элла опять рассмеялась.

– А у нее же внучка есть! Ну пусть ей кольцо подарит! – сказала Лена.

– Ты бы видела эту внучку! – повысила голос родственница. – Рост под два метра и вес под два центнера. Вся в черном, на голове косынка, как у разбойника повязана. В носу серьга, в брови – серьга. И в губе серьга. Размер ноги – сорок четвертый. Ей сапоги в Италии на заказ шьют. А она в сапогах – и зимой, и летом. Губы в черной помаде. На мотоцикле гоняет по всей Европе. А мотоцикл как хорошая машина стоит. В общем, неформальная у Таньки внучка. Мать с ней и то не общается. А ты говоришь – кольцо. Да оно ей как рыбе зонт. Так что пусть Танька сама в свои бирюльки играет!

Распрощались. Лена бросилась на кухню – еле спасла мясо. А картошка уже выкипела и начала подгорать, по кухне разнесся характерный запах. Лена открыла окно и стала размахивать полотенцем – выгонять дым. Раздался звонок, и все ввалились в квартиру одновременно – муж и дети встретились у подъезда.

– Пахнет вкусно. И знакомо, – сострил муж. Лена в спешке накрывала на стол. Сели ужинать. А после ужина Лена достала из холодильника коробку с пирожными.

– Вау! – закричали дети.

Счастью не было предела. Муж приподнял брови:

– И откуда у нас такая роскошь? С этого дня ты решила жить не по средствам?

– Родительница одна угостила. У нее свой кондитерский цех. Так что теперь беру, как видишь, борзыми щенками.

– Вкусные щенки! – оценила дочь.

И все рассмеялись.

«Как, однако, я ловко стала врать! Продолжаю на себя удивляться и узнавать себя с разнообразных и таких нестандартных сторон! – подумала Лена. – Это точно гены бабки Лидии. Та всегда была ловка по жизни».

Потом она делала с дочкой уроки, проверяла уроки у сына. У того обнаружилась двойка, и он шепотом умолял мать не открывать сей позорный факт главе семьи. Договорились, что двойку он исправит на следующем уроке. Дальше она читала дочке Гарри Поттера, и сын, читавший книгу к тому времени уже раз пять, примолкнул и тоже с удовольствием слушал.

Лена стояла под горячим душем, как вдруг в голову пришла ужасная и кошмарная мысль. Господи! Как она раньше об этом не подумала! Ей стало нехорошо, и она присела на край ванной. Она упустила самое главное – как объяснить появление денег мужу. Рассказать ему правду не представлялось никакой возможности. Он бы это не принял и не понял никогда, тем более от родной жены. И непонятно, какие возможны последствия – вплоть до самых резких, и не слов, а, возможно, действий. Он и со школьным другом разошелся, когда тот в разговоре между делом, за рюмкой водки, кстати, рассказал ему что-то про свои «левые» дела. Откаты, что ли. Пытался объяснить, что так живет вся страна. Но Сережа был неумолим.

– Я знаю про другие ценности, – твердил он. – Я вырос на них. И перекраивать себя в угоду новому времени не собираюсь.

Расстались на том, что друг назвал его мудаком и ушел, громко хлопнув дверью. Больше они не созванивались никогда.

Всю ночь Лена терзалась, но, конечно же, так ничего и не придумала. Глупость какая-то! Ну, не клад же она нашла, в конце концов. И не портфель с деньгами в подъезде. «Надо посоветоваться с умными людьми!» – под утро подумала она. Славе звонить не хотелось – она бы над ее проблемой только посмеялась и еще раз выставила Сережу в дурном свете. С Жанкой делиться было категорически запрещено, а слово Лена держать умела. «Элла!» – осенило ее. Лучший и самый правильный вариант. Она и умница, и сообщница. Не может такого быть, чтобы она не нашла выхода!

В этот год на Москву очень рано обрушился сезонный грипп – уже в конце октября. Директриса Лениной школы бесконечно строчила в департамент образования гневные факсы: требовала закрыть школу на карантин. И правда – в классах было по пять-шесть учеников. Их объединяли, но учителей все равно не хватало. Поговаривали, что старается директриса не просто так – в Киеве у нее родилась внучка, и она, естественно, рвалась туда. Но ситуация действительно сложилась критическая. И наконец вышел приказ – школы закрыли на карантин на две недели. И дети, и учителя, конечно, были счастливы. Не рады были только родители – оно и понятно. Лена опять хлюпала носом, пила лекарства и тонны меда с лимоном, старалась держаться. Болеть сейчас ей было никак нельзя: предстояла целая куча разных и важных дел.

Она отправилась на Фрунзенскую, по дороге заехала в любимую кондитерскую на Патриарших, купила пирожных. У метро выбрала букет хризантем. Дверь ей открыла красивая и ухоженная женщина примерно Эллиного возраста.

– Маргарита, – представилась она и протянула Лене тонкую руку с прекрасным маникюром.

Лицо у нее было печальное, и глаза слегка припухшие. В руке она держала скомканный бумажный платок.

Лена вспомнила эту Эллину подругу, видела на похоронах у бабки. Маргарита, тяжело вздохнув, приняла у нее цветы и коробку с пирожными. Лена прошла в комнату. Элла полулежала на диване, в халате, укрытая пледом.

– Хвораю, – грустно сказала она.

– А что с вами? – спросила Лена, присаживаясь на край стула.

Та махнула рукой – какой интерес!

Зашла Маргарита и спросила у Лены, что она будет – кофе или чай. Лена попросила кофе.

– А ты, Эллуш? – Маргарита поправила Эллин плед.

– Чай, – слабым голосом ответила та.

Минут через десять Маргарита внесла поднос с пирожными и двумя чашками и пошла к выходу.

– А вы? – растерялась Лена.

– Общайтесь! – махнула она рукой и прикрыла за собой дверь.

– Переживает, – вздохнула Элла. – Был один уровень жизни, а стал совершенно другой. Трудно привыкнуть. От хорошего, знаешь ли…

– Что, все так плохо? – спросила Лена.

– А что хорошего? – почти возмутилась Элла. – Муж умер, деньги почти проедены. С сыном отношения ужасные. За дом надо платить? А там одна охрана в месяц стоит пятнадцать тысяч. Медицинская страховка – в американской клинике. Кредит за машину. А это, как ты понимаешь, не «Жигули». Домработница. Элла тяжело вздохнула и безнадежно махнула рукой. – Ну, ладно. Поныли и будет, – совсем другим голосом сказала она. – Всем сейчас нелегко. У тебя-то что за дело?

Лена открыла сумку и достала оттуда плотный конверт.

– Это вам. А то как-то несправедливо получается.

– А говорила, что помогаешь своей подруге бескорыстно! Значит, не совсем идиотка. – Элла открыла конверт. – Ну, спасибо! Мне, как ты понимаешь, это сейчас совсем не лишнее. Ну а ты не очень пострадала?

– Нет, – ответила Лена. – Об этом даже не думайте! Мне еще выдали премию!

Элла рассмеялась.

– Только за этим приехала? – строго спросила она.

– Нет, – честно сказала Лена и изложила суть своего визита.

– Проще простого! – усмехнулась Элла. – Здесь даже и думать нечего. Скажешь своему тирану, что я продала бабкину дачу в Кратове и отдала часть денег тебе, в качестве наследства. Ты же ее единственная родная внучка. Что, он будет проверять? Поедет в Кратово искать дачу, адрес которой ему неизвестен?

Лена даже закашлялась.

– План, конечно, гениальный, но, боюсь, что это будет выглядеть довольно странно.

– Ты имеешь в виду, что я бы вряд ли так поступила? – догадалась Элла.

– Ну, да, – смутилась Лена и, спохватившись, добавила: – Извините, ради бога.

– Да брось! Он так ошалеет от денег, что обо всем остальном даже не подумает. Ну, в конце концов, в старой ведьме проснулись человеческие чувства, – хихикнула Элла. – Или я совсем не способна на благородство? Я же не с папашей твоим чокнутым поделилась, а с тобой. А с тобой у нас всегда были хорошие отношения. Разве не так? Ну и не сволочь же я законченная, в конце концов! Да, и для верности и твоего спокойствия я лично открою тебе счет и переведу туда деньги.

Лена сидела, подперев лицо руками и качала головой.

– Вы гений, Элла! Абсолютный и не обсуждаемый! У меня просто гора с плеч! – Лена разревелась.

– Не увлажняй пространство, – улыбнулась родственница, – и так сыро. Да, и еще, Ленка, что я тебе советую – не называй мужу всю сумму. Будь умнее! Неизвестно, как жизнь повернет. Пусть у тебя будет своя, отложенная копеечка. Как говорила твоя бабушка, мужу-псу не показывают ж… всю. Знаешь, всяко-разно в жизни бывает. А у тебя – дети. Если мужик спрыгнет, ему твои дети будут до фонаря. А то, что у тебя получилось, – скажи Боженьке спасибо и мне заодно. Такие повороты нечасто в жизни случаются. И не мети от радости все подряд. Голову включай! А то как, опять же, говорила твоя бабка: есть – так и ж… честь.

Лена кивнула:

– Да, да. Вы, конечно, во всем правы. Абсолютно во всем. Так и сделаю.

– Послушная какая! – усмехнулась Элла.

В общем, обо всех технических моментах договорились: счет, сберкасса и прочее. Лена подошла к Элле и поцеловала ее в щеку. От той вкусно пахло сладковатыми французскими духами.

Маргарита проводила Лену в прихожей и на прощание опять протянула свою изящную руку.

– Не переживайте так, – для чего-то сказала Лена и сильно смутилась. – Все будет хорошо!

Маргарита грустно усмехнулась и кивнула ей:

– Спасибо!

Лена нажала кнопку лифта и подумала о том, что и эта Маргарита вовсе не противная, как она думала раньше, а даже наоборот – приятная тетка. Короче, богатые тоже, как выяснилось, плачут.

Лена позвонила домой – сын сказал, что у них все в порядке, и попросил Лену не торопиться домой.

– Погуляй, мам. В кино сходи. Или по магазинам прошвырнись!

«Змей-искуситель!» – подумала Лена и улыбнулась. Настроение у нее было замечательное! Просто давно не было такого настроения!

Она вошла в метро и решила поехать в центр, на Тверскую. Просто пошататься по магазинам, зайти в любимый книжный и в конце концов где-нибудь приземлиться и выпить чашку хорошего кофе.

Когда она вышла из метро, на улице неожиданно распогодилось – небо неохотно раздвинуло плотные, низкие тучи, и показалось совсем нежданное, блекловатое и нерешительное солнце.

Лена проходила мимо роскошных витрин, останавливалась у понравившейся сумки или сапог, смотрела на ценники и вздыхала. «Здесь еще непреодолимый психологический барьер, – думала она. – Чтобы купить сумку за восемнадцать тысяч или сапоги за двадцать пять, надо быть Славой или Эллой. Надо родиться с другой ментальностью. С другой головой». Она медленно шла по Тверской и наслаждалась погодой и каким-то незнакомым ей доселе чувством непонятной свободы. «Может быть, это чувство – отсутствие страха за завтрашний день? – размышляла она. – Или на меня так действуют внезапно свалившиеся деньги? Ведь говорят, что деньги возбуждают. Похоже, правильно говорят». Она зашла в меховой салон. Тут же, как черт из табакерки, перед ней возник продавец – узенький мальчик, в донельзя узких джинсах и свитерке, с серьгами в обоих ушах и с выщипанными бровями.

– Что желает дама? – манерно спросил он.

Лена растерялась. Две девицы у кассы с нескрываемым любопытством смотрели на нее во все глаза. Девицы были тоненькие, хорошенькие и абсолютно одинаковые.

Лена глубоко вздохнула и решительно сказала:

– Мне нужна шуба. Норка. Желательно – с капюшоном.

– Цвет? – подобострастно наклонился узенький мальчик.

– Скорее, темный. Но я не уверена, – четко ответила Лена. Страх почти прошел.

– Сорок восьмой? – почтительно уточнил продавец.

– Льстите, – усмехнулась Лена. – Шуба – уж точно пятидесятый.

Он радостно кивнул и бросился к стойке, на которой плотным и разноцветным рядом блестели и переливались под ярким светом хрустальных люстр шубы и жакеты. Ловким жестом фокусника он начал бросать на кожаный диван роскошные образцы. Потом подошел к Лене, ловким движением стянул с нее пальто и принялся накидывать ей на плечи одну за другой шубы. Он отходил на пару шагов, складывал руки на груди и на минуту замирал. Потом подскакивал к ней и смахивал неудачный, как ему казалось, экземпляр. Лена стояла столбом и чувствовала себя полной и законченной идиоткой. А «узенький» продолжал скакать, как блоха.

– Послушайте! – вскрикнула в отчаянии Лена. – А может быть, я сама посмотрю?

Девицы переглянулись и хором вздохнули. Лена подошла к стойке и начала перебирать шубы. Она посмотрела на ценники, и у нее подкосились ноги. «Нашла место! Дура!» – отругала она сама себя.

Но надо было доиграть этот спектакль до конца. Она решительно ткнула пальцем в одну из шуб. «Узенький» подлетел, вытащил шубу, и она увидела гримасу обиды на его хорошеньком личике. Шуба оказалась впору – длинная, роскошная, в пол.

– Нет, – засмеялась Лена. – Я в ней похожа на попадью.

– Другую длину? – Мальчик наклонил голову.

– В другой раз. – Лена скинула шубу и влезла в свое пальто. Девицы опять переглянулись и опять вздохнули. «Узенький» обиженно отвернулся к окну. Лена выскочила на улицу и рассмеялась. Ей почему-то не было неловко, а было смешно. «Расту в собственных глазах, – удовлетворенно подумала она. – А раньше просто бы описалась от ужаса». Она вдруг почувствовала, что ужасно проголодалась. Она посмотрела на вывеску – отлично, пиццерия. Пиццу, как – увы! – все мучное, она обожала. Войдя в кафе, села у окна и стала смотреть, как по улице идут люди. Нет, не идут – бегут, спешат, торопятся. Обгоняют друг друга, задевают плечами, бесцеремонно проталкиваются. Тверская течет и гудит. Она грустно вспомнила другую Тверскую, тогда – улицу Горького. В субботу, после обеда, они с мамой и папой приезжали сюда гулять. Все остальные прохожие тоже гуляли – и тоже неспешно. Сидели в скверике за памятником основателю Москвы, кормили голубей. Знакомились друг с другом. Старики играли в шахматы, дети – в мяч или салки. Женщины ворковали и делились жизненным опытом. Мужчины читали газеты. А Лена с родителями шли в кафе-мороженое «Север». Папа с мамой брали по бокалу шампанского и шоколадку, а Лене приносили в вазочке три шарика: пломбир, шоколадное и крем-брюле. И все это великолепие было полито клубничным вареньем. Да, и конечно, лимонад: «Дюшес» или «Буратино». И это был праздник.

Лена заказала пиццу «Четыре сыра» и бокал пива. Призналась себе, что все очень вкусно. Не хуже кафе-мороженого, просто разные вещи. В детстве проще получать радость. Душа и организм еще не отравлены действительностью и не думаешь, на какие деньги получаешь удовольствия. А в зрелости уже считаешь. Если на свои, честно и трудно заработанные, то чуть-чуть жалко. Если на мужнины или близкого друга – испытываешь чувство неловкости. А если на совсем чужие – стыдно, халява какая-то. А это всегда некомфортно для нормальных людей.

* * *

Через неделю Элла исполнила свое обещание – все было оформлено лучшим образом, не подкопаешься. И тем же вечером Лена решилась наконец рассказать все мужу. Поужинали, уложили детей. Лена налила чаю, открыла коробку конфет и села за стол напротив Сережи. Волновалась сильно – руки дрожали. Наконец изложила, нервничая и краснея. «Вру, как профессиональная гадалка», – продолжала она удивляться самой себе, но при этом понимала, что сказать мужу правду она бы никогда не смогла. И самое главное – он бы никогда не понял и не принял этой правды.

Сережа молчал. Потом вздохнул, встал и прошелся по кухне. Опять сел.

Потом медленно произнес:

– Вот, какие бывают на свете дела.

– Ты рад? – спросила Лена.

Он задумчиво проговорил:

– Знаешь, какое-то странное чувство. Непонятное. Никогда мне ничего просто так в руки не сваливалось. В детстве мечтал о пожарной машине, большой такой, красной и блестящей. У моего приятеля такая была, я даже завидовал. Стыдно, конечно. Потом, подростком, о джинсах мечтал – настоящих, американских, темно-синих. Но они стоили у спекулянтов двести рублей, а зарплата у мамы была – сто пятьдесят. В институте поехал в стройотряд, заработал. Но джинсы не купил – стало почему-то жалко. Отдал деньги матери. Купили тогда новый холодильник и ей – новые сапоги. Как она радовалась! Всем подругам говорила: сын купил! Как-то все с напрягом в жизни доставалось. И на себя всегда жалко было. Помнишь, я в свадебном костюме еще года четыре на работу ходил?

Лена кивнула.

– Это, наверно, очень плохо, – продолжал муж. – Ущербность сознания. Совок проклятый сидит – не изжить. А может, потому, что всю жизнь копейки считали – и с мамой, и с тобой. Это я потом узнал, откуда она деньги на нашу свадьбу взяла – алименты отцовские, копеечные, ни разу с книжки не сняла. На мою свадьбу откладывала, чтобы все как у людей. А платье себе на нашу свадьбу в долг купила. И потом этот долг год отдавала. – Он замолчал и посмотрел в окно, а потом добавил: – Да нет. Здорово, конечно. Просто с небес свалилось. Столько проблем можно решить. Деньги-то огромные, шальные. Ты не расстраивайся – я в себя приду и начну радоваться. Даже, наверно, ошалею от счастья! – Он улыбнулся. – Нет, но ты мне скажи! Элла эта какова! Кто бы ожидал! Но родня есть родня. Даже такая. И даже она это под старость лет поняла! Хотя чудно это все, конечно. Никто от нее этого не ожидал. А человек оказался лучше, чем о нем думали. Приятно!

Потом они пошли спать. Но сон, конечно, не шел. Лежали, обнявшись – сначала молча, а потом начали мечтать. Лена сказала про шубу, про Париж и Диснейленд, про новую машину. Здесь начался спор. Сначала муж сказал, что вполне еще год-другой можно поездить на старой. Лена расплакалась и обозвала Сережу жлобом. Он сначала обиделся, а потом согласился. Стали обсуждать модели. Лене нравились пузатенькие и глазастые француженки. А муж настаивал на японках или немках.

– Ты уж мне поверь, – говорил он, – в этом-то вопросе!

Потом обсуждали Париж – решили, что ехать надо весной или летом. Здесь к консенсусу пришли быстро. А шубу решили покупать завтра же, на ВВЦ или в Сокольниках.

– Там дешевле, – сказала Лена, вспомнив бутик на Тверской.

Заснули под утро, крепко обнявшись.

Назавтра была суббота. После завтрака рванули по магазинам. Детей оставили дома – и они были счастливы.

Шубу купили довольно быстро – на рынке. Лена сразу поняла, что это то, что надо. Лучше не найдешь. Шуба была темно-коричневого, шоколадного, цвета. Чуть ниже колена, с глубоким капюшоном, легкая, как пух, с изумительной тончайшей шелковой подкладкой внутри. Подошло сразу и все – и цвет, и фасон, и размер. Начали торговаться. Продавец скинул десять тысяч. Пустячок, а приятно. Вышли на улицу, и Лена прижалась к мужу: скорее бы зима!

Потом решили заехать за детьми и пообедать в ресторане – отметить покупку.

Дети опешили и начали суетливо одеваться. Лена вытащила из пакета шубу и повесила на вешалку, села на банкетку и зарылась лицом в меховой подол.

– Ты что, мам? – испугалась дочка.

– Пахнет вкусно, – засмеялась Лена.

Дочка ничего не понимала, а сын смотрел на родителей с недоумением и тревогой.

– Потом все объясню, – шепнула ему Лена.

Ресторан выбрали грузинский, недалеко от дома. В зале было полутемно, на стенах висели кинжалы и морды кабанов. На подоконниках стояли потертые медные кувшины – пузатые и узкогорлые. Заказали все, что пожелали: сациви (сын сказал «фу!»), пхали (Лена не знала, что это такое), хачапури (это обожали все), лобио, хинкали и, конечно, шашлыки.

– Не осилим, – испугалась Лена, увидев заставленный стол.

– Заберем с собой, – ответил муж.

– Неудобно как-то, – растерялась Лена.

– Сейчас все так делают, – отозвался муж.

Лена удивилась: а он откуда знает? Все накинулись на еду. Было так вкусно!

– А хорошо быть богатыми, да, мам? – сказала дочь.

Муж и сын рассмеялись, а Лена тревожно посмотрела на Сережу.

– Просто папа получил премию на работе, – объяснила дочке Лена.

– Значит, все это скоро закончится, – грустно вздохнув, сказала девочка.

Все опять рассмеялись.

– Премия большая, – успокоила ее Лена. – Даже, может, хватит на поездку в Диснейленд.

Дети перестали жевать и уставились на родителей. А потом завопили на весь ресторан. Когда успокоились, сын серьезно сказал:

– Молодец, пап! Уважаю.

Сережа вздохнул, покраснел и опустил глаза. Лена предложила всем выбрать десерт. Дети, конечно, захотели мороженое.

В машине дочка уснула, а сын, сдвинув брови, сосредоточенно смотрел в окно.

Дома Лена весь вечер мерила шубу. Красовалась в ней перед зеркалом. Сережа, усмехаясь, снисходительно улыбался.

– А я думал, что тебя только Достоевский может так возбудить. Или Блок. Ну, или, в крайнем случае – я.

Лена радостно улыбнулась. Потом муж с ошарашенным и растерянным сыном рассматривали автомобильный журнал и ожесточенно спорили по поводу моделей машин. Лена укладывала усталую дочку спать. Та тихо спросила, можно ли написать Деду Морозу про игровую приставку. Лена сказала, что можно.

– А про голубую дубленку, как у Зойки? – совсем шепотом спросила она.

– Можно, – ответила Лена и подумала: «Маленькая аферистка. Короче, вся в мать».

А на утро все одновременно разболелись. У всех подскочила температура, полились сопли, начался сухой кашель.

– Погуляли, – мрачно прокомментировал муж.

Лена почему-то почувствовала себя виноватой. Вызвали врача – конечно, грипп, и серьезный, с осложнениями. Нужно соблюдать строгий постельный режим. И – как всегда – много питья: морсы, компоты.

В общем, Лена выползла на кухню и стала варить клюквенный морс. Кому постельный режим, а кому – кухонный. Стояла у плиты, обливаясь потом, на дрожавших ногах. А через день все захотели есть. Лена позвонила соседке и попросила купить курицу, молоко и поставить все это под дверь. Потом она сварила большую кастрюлю бульона с рисом и предупредила, что есть они будут это три дня. Пока не съедят. Рухнула в постель и объявила, что ее больше нет ни для кого. Спала почти двое суток. Отдаленно слышала споры и крики детей. В голове мелькало: значит, все нормально, все живы. И она засыпала опять. Дней через восемь все постепенно оклемались. В квартире царил полный бардак. Лена села на диван и расплакалась. Сил совсем не было. Но все повели себя благородно. Муж взялся за пылесос, дочка неумело гоняла тряпкой пыль, а сын ожесточенно тер ершиком унитаз. На обед сварили картошку, вспороли банку сайры и открыли мамины соленые помидоры. Поев, все дружно рухнули в постель абсолютно обессиленные. Вечером смотрели по телевизору какой-то детектив, Лена не особенно следила за сюжетом. Она поглядывала на своих близких и думала о том, какая она счастливая. Господи! Хоть бы не сглазить!

Карантин в школах закончился, хотя грипп все еще не отступал. Но родители возмущались, что дети без присмотра и совсем разболтались. Так хотя бы полдня в школе, на общественном питании.

В школе все сморкались и кашляли. Но скоро и дети, и учителя втянулись, и началась прежняя жизнь.

А настоящая зима все не приходила. На улице было слякотно, мокро и противно – типичная погода конца ноября. Лена мечтала о снеге и хорошем морозце и о том, чтобы наконец «выгулять» шубу. Каждый вечер она открывала шкаф и гладила ее.

– Просто как дитя родное, – смеялся муж.

А потом грипп свалил Жанку. Она позвонила и еле пропищала:

– Жрать нечего, лекарств нет.

– Я приеду, – с готовностью отозвалась Лена.

Жанка долго отнекивалась:

– Ты что, сумасшедшая? Я тебя не пущу. А вдруг заразишься?

Лена убедила ее в том, что она уже переболела, так что повторно заболеет вряд ли.

Она купила продукты, фрукты, овощи, соки и поехала к подруге.

Жанка валялась на диване с замотанным шарфом горлом. Кашляла сухо и хрипло, как собака лает. Лена возилась на кухне – варила овощной суп. Жанка орала из комнаты, что никакой суп она есть не будет, потому что, как женщина холостая, супов не готовит и не ест, а уж тем более овощных, и жалобно просила поджарить ей картошку. Лена вздохнула и принялась чистить и резать картошку, которую они съели с маринованными огурцами. Порезали колбаски. Жанка вытащила бутылку «Хеннесси».

– Ты что, спятила? – задохнулась от возмущения Лена. – Кто при гриппе пьет спиртное?

– Не кипиши, – спокойно остановила ее Жанка. – Я пью, и ты выпьешь. От этого хуже не будет. Только лучше. Тем более такой коньяк! У меня большой опыт! – И Жанка, хрипло рассмеявшись, со стуком поставила бутылку на журнальный столик.

Лена вздохнула – знала, Жанку не переспоришь, особенно в таком вопросе.

Короче говоря, налили по первой. Коньяк оказался действительно мягким и вкусным, но Жанка останавливаться на этом явно не собиралась. Лена сдалась, налили по второй. Жанка тонко порезала кружочками лимон и на каждый кружок насыпала молотый кофе, перемешанный с сахарным песком.

– Ну как закусь? – довольно ухмыльнулась она и добавила: – Уф, сразу полегчало.

Потом трепались о том о сем – короче, обо всем понемногу, но в основном, конечно, говорили о Жанкиных мужиках. Та отзывалась о них отнюдь не лестно: все они жлобы и потребители. Ни на одного из них она по большому счету не может рассчитывать. Любви нет, а есть один голый секс и времяпрепровождение. В общем, все пустое.

Лена глотнула коньяка и тихо сказала Жанке:

– А ты роди!

– Ага! – ответила та. – Без мужа, без родителей. Без братьев и сестер. Я же вообще одна на белом свете! – И Жанка разревелась.

Лена тут же пожалела о том, что сказала.

– А кто будет кормить моего ребенка? – продолжала реветь Жанка. – И на няню мне, между прочим, тоже еще надо заработать!

– Да, Жануль, извини. Ты, конечно, права. Это я бестактная дура.

Выпили еще по одной – запили обиду. Лена чувствовала, что уже прилично опьянела, да и Жанку, похоже, развезло, хотя по части выпивки она человек стойкий. В общем, ля-ля-тополя – и разговор свернулся на Славу. Заплетающимся языком Жанка выражала абсолютное и безоговорочное восхищение подругой.

– Сильна баба! Таких мозгов и такой хватки я ни у кого не встречала! Такое придумать! А главное – воплотить! – Жанка захлебывалась от восторга. – Жизнь у нее в Питере была ох не сахар! Даже голодали они с матерью. И это в наше-то время! А как жизнь свою повернула! Гигант! Мозговой центр! Ее бы в ЦРУ или в МОССАД. Она бы и там порядочек наладила.

Лена молчала. Очень хотелось сказать просто, по-бабьи: «Были бы у тебя такие возможности, такой исходный капитал, и ты бы распорядилась по-умному. Грамотно. Хотя Славиных заслуг я не отрицаю». Но Лена молчала, как партизан на допросе.

А Жанку несло дальше. Она сползла с дивана на ковер и глотнула коньяк прямо из бутылки. «Скоро вырубится, – подумала Лена. – Уложу ее и поеду домой».

Жанка икнула и сказала шепотом:

– Знаешь, там такая история, ну, в общем, такая пурга! Я когда узнала – две ночи не спала. Не могла в себя прийти. – Она снова глотнула из горлышка и поманила Лену пальцем: – Слушай сюда!

Лена вздохнула, пожала плечами и придала лицу равнодушное выражение.

– В общем, однажды мы с Эдиком, Славиным мужем, нажрались. Так нажрались, что вспоминать страшно. Я потом два дня болела – подняться не могла. – Жанка уставилась в окно. На лице чувствовалась работа мысли. – Две бутылки коньяка и бутылка рома, по-моему, – вспоминала она туговато. – А Эдик вообще на это дело слабоват и не на это – тоже. Как мне кажется. Хотя, может быть, я ошибаюсь. Такие маленькие и хиленькие иногда оказываются будь здоров! – И она хихикнула.

Лена покраснела, Жанка продолжила.

– Так вот, хиленький такой, дохлый. Нервишки слабые. Славка ему пить вообще не дает – он после пьянки неделю в себя прийти не может. Но Славка тогда в Париже была. У них там квартира. В шестнадцатом округе, между прочим! – Жанка многозначительно подняла кверху указательный палец. Лена знать не знала, что такое шестнадцатый округ, но поняла одно – это явно круто. «Ого! – подумала она. – Еще и в Париже квартира. А ведь Слава ни словом не обмолвилась. Вот уж кто не трепло!»

– А Эдик ко мне с тоски заскочил, – продолжала Жанка. – Друзей у него нет, человек он замкнутый и достаточно одинокий. В общем, вещь в себе. Ну, и мы с ним накатили, как я уже сказала. И тут Эдюшу понесло, он мне все выложил, а после на кухонном столе и вырубился. Мордой в капустный салат. Когда пришел в себя, ничего не помнил. Это я точно тебе говорю. Иначе бы помер от страха, а потом меня пришил. Сто пудов. – Жанка сделала страшные глаза. – Для таких, как они, пришить ничего не стоит, – прошептала она зловещим шепотом.

– Жан, может, хватит? – Лена кивнула на бутылку.

– Когда хватит, я тебе скажу, – честно пообещала Жанка.

Лена тяжело вздохнула: события принимали нежелательный оборот. Спать уложить Жанку, пожалуй, не получится. Лена с тоской посмотрела на часы. Она хорошо была знакома со своей школьной подругой.

– А тебе что, совсем не интересно? – возмутилась Жанка и громко икнула. – Такая вот ты у нас не сплетница! – усмехнулась она недобро.

– Валяй, рассказывай! – устало сказала Лена, окончательно поняв, что в данный момент Жанка и сон – вещи несовместимые.

Та села поудобнее, закурила очередную сигарету, тяжело вздохнула и прошептала:

– Вообще-то, конечно, это страшная тайна!

– Тогда, может, не стоит? – со слабой надеждой спросила Лена.

Жанка замотала головой:

– Мне носить это в себе знаешь как тяжело? А ты моя лучшая подруга.

– В общем, решила мне жизнь облегчить, – вздохнула Лена.

Жанка кивнула и вдохновенно начала:

– Короче говоря, поженились они в Питере. Эдик учился в Мухинском, а Славка там натурщицей подвязалась. Любовь у них случилась безумная. Сумасшедшая любовь. Славка с матерью жила – бедствовали страшно. Мать все время болела. А Эдька жил в общаге – он был приезжий. Поженились. Родили ребенка. А жрать нечего. Тогда Эдька стал ювелиркой заниматься. Не золотом, нет, конечно, – тогда могли за это посадить – только серебром. Но таланты у него открылись необыкновенные. Просто нечеловеческие таланты. Стали появляться клиенты, деньги. Вещи он делал такие, хоть сейчас – в музей. Он и ходил в музей – смотрел на украшения и дома пытался повторить. Получалось. Копии были великолепные, с виду не отличить. Дальше – больше. Стали доставать золото – у бабулек питерских скупать. Современное золото не годилось. Потом какой-то местный «левша» сделал ему клейма – точь-в-точь старинные. И Эдька начал упражняться с золотишком. Бродил по музеям, фотографировал. С каталогами возился. И стало получаться! Такие вещи делал – под восемнадцатый век, девятнадцатый. А продавать все это было же стремно! Такие сроки можно было получить! Реализацией занималась, понятно, Слава. Эдик к этому отношения не имел. Боялся до одури. В общем, решили они в Москву переехать. Москва большая, их здесь никто не знал. И дело потихоньку пошло. Вещи эти стоили таких денег, что они очень быстро разбогатели. Слава окружными путями находила клиентов – к тому времени появились нувориши, новые, огромные деньги. Да и вообще в Москве публика попроще в каком-то смысле, много приезжих – необразованных, туповатых: дамочки из Лангепаса, Нефтеюганска. В каждом ухе – по коттеджу. Но им было очень в кайф покупать старые цацки – престиж. Можно сказать, что от бабушки-дворянки осталось. Но Слава с Эдюшей, конечно, не зарывались – действовали очень тихо и осторожно. Открыли какой-то бизнес, чтобы было понятно, откуда у них бабки. Отмывали, короче, – так это, что ли, называется. Про то, что Эдик ювелиркой занимается, конечно, никто не знал. Знали, что в прошлом – художник, картинки для удовольствия иногда малюет. А так – серьезные люди, серьезный бизнес. Но, конечно, боялись. Эдик вообще периодически, пару раз в год, в клинике неврозов лежал. Я ему говорю: можно, мол, открыть магазин. На Арбате или на Тверской, например. Так не рисковать. Да, вещи современные, но потрясающие. Эксклюзивные вещи. Наверняка нашлись бы покупатели. И немало. Но он объяснил, что очень много заморочек – конкуренты, бандиты, чиновники. Аренда в центре бешеная. А потом, все богатенькие хотят «Шопард», «Картье», «Тиффани». Пока себе имя сделаешь… Если еще сделаешь.

– Неужели они не боятся? – прошептала одними губами Лена. – А если все-таки найдется человек, который вскроет их аферу?

– Слушай, сейчас такие подделки, эксперты теряются. Шишкина и Айвазовского подделывают – никакая экспертиза отличить не может. Хотя был прецедент. Нашелся какой-то умник. Они поохали, поахали, свалили все на родственников, которые наследство оставили, и деньги вернули, с возмещением морального ущерба, чтобы не трепался. А он и не трепался. Кому охота в дураках ходить. И потом, они так делали, что их покупатели не пересекались. Но страх, конечно, был. Хотя раньше – больше. А сейчас все воруют, что могут. И по-крупному, и по-мелкому. Взятки берут, откаты. И никто ничего не боится. А здесь люди своим трудом зарабатывают. Да, с гнильцой бизнес. А где не без этого? – усмехнулась Жанка. – Бизнес всегда либо смердит, либо пованивает, особенно в нашей любимой стране. Это тебе, школьной училке, не понять, вы с Сережкой беззубые. А все, кто рискует, пьют шампанское, «Вдову Клико», и едят устриц на Лазурном Берегу. И отказываться от этой жизни, один раз понюхав, не собираются, поверь мне! Я их видела-перевидела. Никакие риски в ответ не входят. У кого хватает наглости, смелости или чего там еще – все руками и ногами держатся за свою дольче виту. – Жанка икнула и испуганно сказала: – Что-то мне хреново, Ленка!

Лена подхватила ее и поволокла в ванную.

– В туалет, – скомандовала Жанка заплетающимся языком.

Из туалета донеслись утробные звуки. Потом Лена поднимала Жанку с пола, затаскивала в ванную, мыла холодным душем, вытирала, укладывала в постель и поила крепким и сладким чаем. Когда наконец посмотрела на часы, было полпервого ночи. Она позвонила мужу и сказала, что останется у Жанки, ей, бедняге, совсем плохо. Впрочем, это была чистая правда. Лена бросила на ковер одеяло и подушку, укрылась пледом, но поняла, что заснуть не может.

Было страшно и одновременно противно и мерзко – от того, что ее посчитали последней дурой и наивной овцой, что, впрочем, оказалось чистой и абсолютной правдой. Развели ее, как последнюю лохушку. Подставили. Заставили врать. Она ругала себя, что соблазнилась деньгами, врала мужу, придумывая хитроумную историю. Втянула Эллу. Если та узнает, ее точно хватит инфаркт или инсульт. И виновата в этом будет ее скромная родственница Леночка, которой она безмерно доверяла. Тихая и честная учительница средней школы, верная жена, заботливая дочь, примерная мать. А Танька-Селедка? Обманутая Татьяна Александровна Лосева? Понятно, не на последнее гуляла. Но разве дело в этом? Разве ее, Лену, это оправдывает? И вообще, как там, в Уголовном кодексе: незнание не освобождает от ответственности. Правильно.

Лена встала, взяла пачку Жанкиных сигарет, послушала ее хриплое дыхание и пошла на кухню. Вот там она в голос разревелась. Рыдала так, что начался кашель. Она прикрыла дверь на кухню, боясь разбудить Жанку, и попыталась найти хотя бы валокордин. Увы, в Жанкиной аптечке были только контрацептивы – она всегда отличалась отменным здоровьем. Лена открыла окно и умылась холодной водой. Не дай бог, проснется Жанка – как ей объяснить эту истерику? Потом она нашла в холодильнике полбутылки водки и залпом выпила полстакана. Минут через пятнадцать стало немножко легче, и она стала думать, как ей быть. Позвонить Славе – означало подставить Жанку и Эдика. Хотя на этого умельца ей было глубоко плевать. Хороша парочка – Шерочка с Машерочкой. «Отец, слышишь, рубит, а я отвожу», – усмехнулась Лена и вздохнула: хорош смех!

Да черт с ними! А она, Лена? А если приедет Танина невестка Лариска? А она точно приедет. И Таня подарит ей браслет с крабом и расскажет всю историю. А та пойдет и проверит. Ведь за такое и вправду могут прибить. В лучшем случае – потребовать назад всю сумму. Славу никто не видел, и она, понятно, от всего откажется. Скажет, что Лена сумасшедшая. В худшем – Танины родственники заявят в следственные органы или в прокуратуру. Слава откупится – с ее-то деньгами! Или смоется в свой Париж. А сядет Лена, как соучастница. Сажают всегда крайних, а не организаторов – это ясно. Дети останутся сиротами, родители умрут от горя и позора, а Сережа от нее откажется, потому, что он любил другую Лену – честную и бескорыстную. А эта – аферистка и обманщица. В общем, захотелось броситься в окно – прямо сейчас. Лена с силой открыла створку – пятнадцатый этаж. Стало холодно и страшно. Она села на табуретку и опять разревелась. Вся ее жизнь показалась мелкой и ничтожной. Она вспомнила стихи Евтушенко:

Ничто не сходит с рук – ни самый

малый крюк с дарованной дороги,

Ни бремя пустяков, ни дружба

тех волков, которые двуноги.

Ничто не сходит с рук —

ни ложный жест, ни звук —

Ведь фальшь опасна эхом, —

ни жадность до деньги,

Ни хитрые шаги, чреватые успехом.

Хотя – она усмехнулась – это таким, как она, не сходит. А таким, как Слава, очень даже. Жаль, она в артистки не пошла. Лена вспомнила ее рассказ про бабку Клавдию и горшок с цацками. Неужели все это можно придумать? Братья Гримм и Шарль Перро отдыхают. «Господи! Неужели уже тогда, на Кипре, она упражнялась на мне? Или просто упивалась своим красноречием? Ведь часто бывает: что-то придумываешь, а потом входишь в образ. Да нет, Слава не из тех фантазерок. С ее-то расчетом и дальновидностью!»

Лена включила чайник – сильно знобило. Раскрылась дверь, и на кухню ввалилась, пошатываясь, Жанка. Она подошла к раковине, налила стакан воды и залпом выпила.

– Чего не спишь? – спросила она и, не дожидаясь ответа, вышла из кухни. Через минуту раздался ее богатырский храп. «Сволочь! – подумала Лена. – А это же ты мне всю жизнь испортила. Поделиться ей, видите ли, пьяной дуре, захотелось. Трепло несчастное! А теперь дрыхнет сном младенца. А как мне теперь жить?» И Лена опять разревелась.

До шести утра она просидела на кухне, а потом встала, оделась и вышла на улицу. На дороге и ветках лежал мокрый свежий снег. На улице было еще темно, но своей белизной снег подсвечивал дорогу. Тускло горели фонари. Лена шла к метро, и не было человека несчастнее ее. У метро она остановилась – ей пришла в голову мысль. Сейчас она наберет Славин номер и скажет, что у клиента есть сомнения, все основания для сомнений. И он, клиент, желает расторгнуть сделку и получить назад свои деньги. Тогда он готов не давать ходу этой истории. «Как все просто и гениально!» – воодушевилась Лена. Слава, конечно же, испугается – зачем ей такие неприятности. Найдет еще дураков, но уже без Лениного участия. А с Сережей и бабкиным наследством она что-нибудь придумает. Это уже ерунда по сравнению со всем остальным. Элла, в конце концов, могла передумать – все знают, какая она самодурка. А шуба – так она ее продаст, сейчас самый сезон. Лена окончательно повеселела и набрала Славин номер. Абонент был недоступен. «Ерунда, дозвонюсь», – подумала она и бодро стала спускаться по лестнице.

Дома все спали – суббота. Лена тихонько прошла в ванную, постояла под горячим душем, сжевала пару кофейных зерен, чтобы перебить запах водки, и осторожно зашла в спальню. Муж крепко спал. Жизнь показалась ей не такой ужасной – в конце концов, из любой ситуации обязательно должен быть выход! Абсолютно измученная, она наконец уснула.

Лена проснулась от того, что дочка тормошила ее за плечо. Еле открыла глаза, глянула на часы – половина первого. Вскочила как подстреленная и бегом в ванную и на кухню.

– А где папа? – удивилась она, не найдя признаков присутствия мужа.

– К бабушке Оле поехал, она заболела, – объяснила дочка.

– А вы ели? – испугалась Лена.

Дочка беспечно ответила:

– Ага. Чипсы, колбаску и мороженое.

Первым порывом Лены было желание устроить скандал. Но потом ей стало стыдно, и она только тяжело вздохнула. Выпила кофе и набрала номер Славы. Абонент был по-прежнему недоступен. Лена занялась домашними делами: уборка, стирка, обед. Позвонила мужу – голос у него был недовольный. Спросила, что со свекровью. Он ответил, что поднялось давление и только что уехала «Скорая». Лене стало стыдно – в эти минуты она, конечно же, должна была быть рядом с ним. Позвонила Жанке – та еле пробурчала, что еще спит. Целый день Лена с маньячным упорством тыкала кнопки телефона, но результат был все тот же. Под вечер она опять позвонила Жанке – та более или менее пришла в себя – и спросила, не в курсе ли она, где Слава.

– А черт ее знает, – позевывая, сказала Жанка. – А на кой она тебе?

Лена растерялась, а потом начала что-то бормотать про врача для больной свекрови.

– Узнаю, – пообещала Жанка.

– Пожалуйста, не тяни! – взмолилась Лена.

Жанка позвонила через полчаса: она дозвонилась до Эдика, тот сказал, что Слава в Новой Зеландии у подруги. У той ранчо в горах, и у них там полная расслабуха, даже не ловят телефоны.

– Такая жопа, представляешь? – восхитилась Жанка. – Слава звонит Эдику раз в неделю, когда спускаются в долину за провизией. А приедет она в конце января.

Лена положила трубку и села на стул. Начался ад. Значит, еще почти два месяца мук – на дворе начало декабря. А к Новому году к Тане Лосевой приедет сноха. Лене почему-то казалось, что именно эта Лариска несет в себе главный ужас и опасность. Как бы она ни уговаривала себя, что ситуацию еще возможно как-то разрулить или исправить, душевный покой пропал окончательно и, похоже, безвозвратно. А вместе с ним – сон и аппетит. За две недели Лена превратилась в скелета с запавшими глазами и черными подглазьями. Ходила, качаясь и задевая углы. Из рук летели тарелки и чашки, ножом резала пальцы. Могла по два часа сидеть в кресле, не поднимаясь и уставившись в стену. Однажды вылила себе на ноги полкастрюли щей – хорошо, почти остывших.

Муж смотрел на нее с тихим ужасом.

– Лен, что происходит? – наконец спросил он.

– Все нормально. – Она попыталась улыбнуться. Получилось, правда, неважно.

– Ну я же вижу! – настаивал муж. – С тобой определенно что-то происходит. Ты больна? Или у тебя неприятности? Я же с ума схожу, ты пойми! Ты не ешь, не спишь, я слышу, как ты ночью ворочаешься и вздыхаешь, как шатаешься по квартире. Плачешь. Что случилось, Лен? Не пора ли сказать правду?

«Правду! – подумала Лена. – Ты бы от этой правды в два счета собрал чемодан и не оглянулся. И у такой матери еще бы и детей забрал».

– Просто устала, – отмахнулась она. – Не беспокойся. Ей-богу, ничего страшного.

– Не верю, – настаивал муж. – Ты просто превратилась в тень отца Гамлета. Я очень хорошо тебя знаю. Что-то обязательно должно было случиться, чтобы ты так потеряла покой. Ты точно здорова?

Лена устало кивнула:

– Точно здорова. Просто устала.

– От чего? – недоумевал муж. – Отдохнула на Кипре. Почти все лето в деревне. Потом этот карантин почти три недели. Может, на работе неприятности? Ты скажи мне только, ради бога, правду! И мы все решим сообща. Как всегда. И тебе станет легче.

– Есть немножко, на работе, – ответила Лена. – И еще, знаешь, видимо, началась перестройка организма, – смущенно добавила она.

– В каком смысле? – не понял муж.

– В смысле климакса, уж извини за подробности. Нервы ни к черту. Все раздражает. Плохой сон и аппетит.

– Не рановато? – усомнился Сережа.

– Сорок лет. Уже пора. Сейчас климакс помолодел. Экология, динамика жизни. Нервы, продукты.

– А ты была у врача? – не унимался муж.

– Да, он мне все так и объяснил, – вдохновенно врала Лена.

– Ну, слава богу! – почти успокоился муж. – А то я совсем растерялся. Ну ты хоть попей что-нибудь. От нервов. А то совсем с катушек съедешь.

Лена кивнула.

«Как я научилась врать! – с ужасом подумала она. – Просто виртуозно. За всю жизнь столько не врала, сколько за последние три месяца. И близко познакомилась с муками совести. Так близко, что врагу не пожелаешь. Действительно, как сказал кто-то из великих, самое большое несчастье – это больная совесть».

Она считала дни до приезда Славы, сходила с ума от того, что приближались Новый год и приезд Таниной снохи. Потом она успокаивала себя, что эта сноха – деревенщина и ничего не заподозрит. Потом она думала о том, что, по словам Эллы, эта Лариска – въедливая, как пиявка. И обязательно захочет проверить драгоценности на подлинность, чтобы в очередной раз умыть глупую дуру свекровь и показать ее сынуле, на что уходят его потом и кровью заработанные денежки. И какая идиотка, транжирка и лохушка его любимая мамаша.

Эта Лариска снилась Лене в кошмарах. На суде она кричала, что Лене надо дать десять лет за обман государства и бедной старушки пенсионерки.

Утром, на трезвую голову, Лена понимала, что ни до какого суда дело, конечно, не дойдет – побоится обнародовать свои доходы сама Лариска. А вот деньги, скорее всего, придется вернуть. С моральной компенсацией. Как тому мужику. А как поведет себя Слава – непонятно. Может, и вовсе откажется от знакомства с Леной. Кому охота денежки возвращать?

В общем, каждый день Лена вздрагивала от звонков в дверь – ждала милицию или бандитов. Неизвестно, что лучше. Начали трястись руки и дергаться глаз.

Новый год надвигался. Надо было купить подарки детям, свекрови и мужу, закрыть в школе четверть и подготовиться с детьми к капустнику. Дела немного отвлекали. Но как только она оставалась одна…

Лена подумала, что надо бы съездить к Элле и поздравить ее с Новым годом. Она-то точно ни в чем не виновата. Принести какой-нибудь новогодний сувенир, коробку конфет и цветы. Но тут же отказывалась от этой мысли – смотреть Элле в глаза будет невыносимо. «Просто позвоню», – думала она.

Тридцатого Лена наконец взяла себя в руки: поставила варить овощи для оливье, замариновала курицу и сделала любимый всеми лимонный пирог. Сережа принес елку, и дети радостно ее наряжали. Лена стояла в проеме двери и думала о том, как три месяца назад она была абсолютно и безоговорочно счастлива. Тридцать первого разобрали большой стол, постелили белую скатерть, и все дружно принялись доставать парадную посуду.

– Лучше мы сами, – сказал муж, забирая из Лениных рук хрустальный бокал для шампанского. – А то еще кокнешь, – улыбнулся он, – а бокалы исторические, подарены на свадьбу.

Лена вышла на кухню, тихо заплакала и подумала: «У меня такая замечательная семья – и дети, и муж. А я сама все испортила».

Она посмотрела на часы, взяла телефон и набрала Эллин номер.

– С Новым годом! – Лена попыталась говорить веселым и беспечным голосом. Она пожелала Элле здоровья, благополучия и душевного покоя. Та с иронией комментировала Ленины пожелания. Разговор уже пора было сворачивать, как вдруг Элла сказала:

– Ой, Лен, а я совсем забыла. – Она замолчала и тяжело вздохнула. – Таньку-то Лосеву мы похоронили.

– Как? – вскрикнула Лена.

– Да вот так. Тринадцатого декабря ее машина сбила. Насмерть, прямо у дома, на Тверской. – Элла опять вздохнула. – Вот так-то. Все было у человека – и здоровье, и деньги. Весь мир у ног, живи – не хочу. И вкуса к жизни она не потеряла: и тряпки новые покупала, и цвет волос меняла раз в полгода. И платье сшила к Новому году. Под те аметисты. Всех убить хотела. А видишь, как вышло. Человек предполагает, как говорится… Жалко ее – неплохая баба была. Невредная. Богатством не очень кичилась – в меру. Похоронили ее, конечно, по-царски. Сынок постарался. Все честь по чести. Отпевали в Елоховской. Гроб полированный, с бронзой. Только ей уже точно все равно. А если бы знала – была бы довольна. – Элла усмехнулась и вздохнула: – А в Марбелью я так и не съездила. Ну, да черт с ней. Весной поеду в Юрмалу, в санаторий. Вот такие дела, Лена.

Распрощались.

Лена сидела на табуретке и держала в руке телефонную трубку.

– Мам, ты что застыла? – На кухню зашли сын и дочь.

Дочь рассмеялась:

– Ты что как мумия, мам?

– Ничего, – сказала Лена.

– Ну тогда пойдем веселиться! – И дочь потянула ее за руку.

– И есть очень хочется, – добавил сын.

Лена встала, словно под наркозом. Села за стол. Родные внимательно смотрели на нее.

– Ну? – сказал с раздражением муж. – Что опять не так?

– А действительно! – Лена тряхнула головой, улыбнулась и стала раскладывать по тарелкам салаты.

Она сглотнула слюну и почувствовала, что в первый раз за несколько месяцев захотела есть. Она съела полную тарелку салата и положила добавки. Все смотрели на нее с удивлением.

– Мам, а ты не беременная? – хихикнул сын.

– Дурак! – ответила Лена.

– Хороший диалог! – усмехнулся муж.

В двенадцать, под бой курантов, подняли бокалы. А потом, когда наконец наелись, все пошло как обычно: раздача подарков, танец вокруг елки, щелканье пультом перед телевизором. Часа в два все захотели гулять. На улице, озаряя небо разноцветными вспышками, громко рвались петарды и вспыхивали огненными фонтанами фейерверки.

Лена гулять не пошла – сказала, что уберет со стола и накроет чай. Когда захлопнулась входная дверь, она вышла на кухню, и, не зажигая света, прижалась лбом к холодному и темному стеклу. На улице вовсю шло веселье. Вот и все, подумала она. Это называется – концы в воду. Теперь никто и никогда не уличит ее в афере. Даже если ушлая Танина сноха найдет украшения, вряд ли ее заинтересует их происхождение. Она никогда не узнает, сколько потратила на них ее транжира-свекровь. Заберет все себе и будет спокойненько носить, не подозревая о подлоге. Короче говоря, все шито-крыто. Значит, Лена спасена. Ей ничего не грозит – ни бандиты, ни правоохранительные органы. И не придется общаться со Славой – уже счастье. Потому что с ней все равно не справиться – силы слишком не равны. Получается, что Татьянина смерть спасла Лену от позора и мук. Получается, что она должна радоваться этому событию – смерти ни в чем не повинного человека. Она, Лена. Приличный, казалось бы, человек. Или – когда-то приличный человек. Она подумала о том, что ее поразило больше всего – смерть Татьяны или собственное освобождение. Наверно, эти вещи неразрывно связаны, успокаивала она себя. И значит, на ней еще один грех.

Шумно ввалилась довольная, вымокшая от снега и уставшая семья. Все дружно потребовали чаю с лимонным пирогом. К четырем утра разошлись по своим комнатам. «Надо сходить в церковь, – вдруг подумала Лена. – Поставить свечки и попросить прощения. Наверно, станет легче. Потому что потом надо будет жить. И растить детей. И любить мужа. И ходить на работу».

В первый раз за долгие месяцы она моментально и крепко уснула – как провалилась. И было уже не так страшно проснуться утром.

Первого днем все выкатились на кухню, часам к трем – заспанные, зевающие и вялые. Но вчерашние яства доели с удовольствием. Главой семейства была дана команда бездельничать всем, сколько душе угодно. Дети, конечно, бросились к компьютеру, начались, как обычно, крики и разборки. Лена убрала со стола и пошла в спальню:

– Я поваляюсь?

Муж кивнул:

– Имеешь право!

Лена легла в кровать, подоткнула под себя одеяло – уютно, как в детстве. Но спать не хотелось – при том что она чувствовала огромную усталость, и душевную, и физическую.

«Муки совести, – подумала она. – Вот так выглядит душевный раздрай – как полнейшее бессилье».

Она лежала и размышляла о том, как поступить с деньгами. Вариантов приходило в голову несколько: детский дом, дом престарелых, хоспис. Смущало, что, судя по многочисленных публикациям в прессе, деньги никогда по адресу не доходят. Значит, надо отдать не деньгами, а вещами. Нужными и необходимыми. Она вспомнила, что когда-то, на конференции в департаменте образования, она познакомилась с директрисой одного из детских домов. Надо бы ее найти. По виду – очень милый и приличный человек. Похоже, фанат своего дела. Дальше. Объявить Эллу – прости Господи! – самодуркой, потребовавшей наследство назад. Или сказать мужу про детский дом? Вряд ли он ее поймет. И вряд ли поверит. Эту схему надо еще продумать. «Ведь я теперь профессиональная врунья и аферистка», – горько усмехнулась она.

А потом вспомнила про шубу. Конечно, носить она ее не будет – это понятно. Значит, надо продать. И немного успокоившись, Лена уснула.

За десять дней каникул она очень устала: подать три раза в день, столько же убрать. По квартире все раскидано. Дети постоянно в конфликте. Муж как скала – неприступен, лежит на диване с журналом в руках. Дети требуют развлечений: кино, выставок, поездок. Лена носится по кухне с котелками. Муж заявляет, что тоже имеет право на отдых. Короче говоря, какой идиот придумал эти десятидневные зимние каникулы? Все простые женщины должны объединиться и его прибить. Или их – без разницы. В общем, Лена была счастлива, когда подошло время выходить на работу.

На перемене она подошла к физичке Ольге – та была ушлой девицей, знающей все и вся, и спросила, где можно продать новую норковую шубу.

– Твою? – удивилась Ольга.

Лена объяснила, что подружкину.

– Когда купила? – поинтересовалась Ольга.

– Да давно, – махнула рукой Лена, – пару месяцев назад.

– Значит, сдать в магазин не получится, – вздохнула Ольга.

И тут Ольга рассказала про дивный комиссионный, расположенный на Юго-Западе Москвы.

– Просто какой-то волшебный подвал, – сказала Ольга.

Лена поехала по названному адресу. Магазинчик со скромной вывеской действительно находился в подвале – шесть каменных ступенек вниз. Лена спустилась, заняла очередь и пошла бродить по магазинчику. Он и вправду был очень забавный. Антикварные бюсты из бронзы, старинные лампы и фарфоровые фигурки соседствовали с копеечным кисловодским фарфором.

«Ломоносовские» вазы и чашки стояли рядом с грузинской чеканкой семидесятых годов, уже тогда никому не нужной. Сумки от Лагерфельда, а рядом плетеные самопальные корзинки, эмалированные тазы и картины в тяжелых, под бронзу, рамах. Норковые шубы и телогрейки. Хрустальные люстры и выцветшие тряпичные абажуры с кистями. Изящные ботильоны на шпильке и кирзовые сапоги. Копеечная бижутерия и старинное кольцо с сердоликом. В общем, по этому магазинчику можно было ходить часами, дивясь и умиляясь. И непременно найти что-нибудь для души – пусть какую-нибудь мелочь.

Подошла Ленина очередь. Она зашла в небольшую приемную. За столом сидела худенькая приветливая девушка-товаровед.

– Что у вас? – поинтересовалась она.

Лена достала из пакета шубу. Девушка положила ее на стол и стала внимательно разглядывать, потом с силой встряхнула.

– Давно покупали? – вздохнув, спросила она.

– Пару месяцев назад, – ответила Лена. – И ни разу не надевала.

– Вижу, – опять вздохнула товаровед.

– Подождите, пожалуйста! – Приоткрыв дверь, она крикнула в зал: – Ирина Яковлевна!

В комнатку зашла высокая, полноватая женщина с немного восточным лицом и мраморной кожей. Не вошла, а вплыла.

«Шемаханская царица», – подумала Лена.

Приемщица кивнула на шубу:

– Посмотрите! Может, мне кажется?

Шемаханская царица сжала мех, подула, отогнула подкладку и внимательно посмотрела мездру. Потом подняла шубу и опять сильно встряхнула.

Она тоже тяжело вздохнула и печально сказала:

– Вы правы, Надежда Борисовна. Гремит.

– Что это значит? – испугалась Лена.

– А то, что вам подсунули брак. Слышите звук? – Директриса еще раз тряхнула шубу.

Лена кивнула.

– А что это?

– Сухой мех. Мертвый. Перед продажей эти аферисты чем-то промазывают его, и мездра становится мягкой и шелковистой. А потом еще больше высыхает. А это значит, будет ломаться и трескаться. Вы где ее покупали?

Лена назвала место.

– Ясно, – сказала она. – Чек хоть остался?

Лена кивнула.

– Тогда попробуйте поехать туда. Поскандальте. Пригрозите. Вызовите администрацию. Может, удастся вернуть деньги. Хотя я в это мало верю. Вряд ли. Но попробовать надо. – Она опять вздохнула и добавила: – Мне вас очень жаль. Если ничего не получится, приезжайте к нам. Повесим ее как брак. Может быть, купит кто-нибудь из портных, меховщиков – на воротники или там на отделку. Выбрать-то что-то можно. Но это все за копейки, сами понимаете.

Лена кивнула:

– Спасибо вам!

– Найдете меня в зале, чтобы еще раз в очереди не стоять, – сказала Шемаханская царица.

– Это директор? – спросила Лена у приемщицы, запихивая шубу обратно в пакет.

– Хозяйка, – строго ответила товаровед.

Лена поднялась по ступенькам и вышла на свет божий. Села на лавочку и рассмеялась – все правильно. По-другому и не могло быть. Бог не Тимошка. Она поехала на рынок. На том месте, где она покупала шубу, бойко торговали трусами и носками. Лена спросила, где торговцы мехами. Продавец ответила, что куда-то съехали – то ли аренду не потянули, то ли место бойчее нашли.

– Да проблемы у них какие-то были, – крикнула девочка с соседнего прилавка.

– Ясно, – вздохнула Лена и улыбнулась. Она вышла из павильона и, оглянувшись, чтобы охранник не увидел и не принял ее за террористку, оставила пакет с шубой у входа. Потом подумала, что кто-нибудь из хитроумных продавцов может продать шубу еще раз ни в чем не повинному человеку. Она подхватила пакет и пошла к метро. «Скажу Сереже правду, – подумала она. – А эту дурацкую шубу разрежу на кусочки и выкину в помойку». Ей стало легче, и она поехала домой. Дома она засунула пакет с шубой на антресоль – до поры.

Как назло, через три дня ударили морозы. И конечно, муж поинтересовался, почему Лена не носит шубу. Лена рассказала всю правду – ну, почти всю: что ее смутили треск и ломкость меха, что она поехала к меховщику, и он подтвердил брак. Что дальше она поехала на рынок и никого не нашла.

Сережа слушал ее молча, и на скулах у него играли желваки.

– Сволочи, – сказал он и вышел из комнаты.

Лена с облегчением вздохнула. Одну ложь она прикрыла. А ночью ей приснилась Таня Лосева. Она вертелась в Лениной шубе перед зеркалом, и поверх воротника было надето аметистовое колье.

– Мне идет? – кокетливо спрашивала Таня.

Лена проснулась в холодном поту и сняла с себя абсолютно мокрую ночную рубашку. «Все продолжается, – подумала она. – И вряд ли когда-нибудь кончится. Надо скорее что-то решать с этими деньгами. Как можно скорее».

Ей казалось, что тогда ее отпустит – хотя бы немного.

А в середине февраля позвонила Жанка и что-то прохрипела в трубку – Лена не сразу поняла.

– Что-то случилось? – встревожилась Лена.

– Приезжай, – коротко бросила Жанка.

Через час Лена стояла под Жанкиной дверью. Та долго не открывала, а когда открыла… Лена покачнулась и прислонилась к дверному косяку.

Жанку невозможно было узнать. Тощая, бледная до синевы, с чернотой под глазами, со спутанными волосами, в застиранной старой ночнушке и босиком. Она молча прошла в комнату, легла на диван и отвернулась к стене.

– Что, Жаннуль, что случилось? – совсем растерялась Лена.

На любовную драму не похоже – Жанка, как Лене казалось, достаточно легко переживала такие истории.

Она села на край дивана и взяла Жанку за руку. Та резко повернулась к ней, с глазами, полными слез.

– Все плохо, Леночка! Все просто ужасно, – зашептала она, сильно сжимая Ленину руку. – У меня онкология, Ленка. Третья стадия. Надежд никаких. Практически никаких. – Она замолчала и посмотрела перед собой. – Здесь браться не хотят. Считают, что поздно. В Мюнхене есть клиника. Я с ними связалась. Говорят, что можно пробовать. Шанс невелик, но есть. Только надо срочно. А это такие деньги! Я всем своим мужикам позвонила. Все – в отказку. У каждого весомые причины. Один предложил десять штук евро, но это капля в море, понимаешь? Продать квартиру? А если я останусь жива? Где мне жить, инвалиду? – И Жанка завыла, по-бабьи, в голос.

– Подожди! – остановила ее Лена. – Подожди, слышишь! – И она затрясла Жанку за плечи. – Жан, остановись, ну, на минуту! Прошу тебя!

Жанка вырывалась и продолжала голосить.

– У меня есть деньги! – закричала Лена. – Слышишь, есть! – Лена кричала в голос. – Остановись, уймись, ради бога! Сколько нужно? Назови!

Жанка замолчала и посмотрела на Лену.

– Какие у тебя деньги, господи! – тихо сказала она. – Смех и грех.

– Сколько нужно? – сурово спросила Лена.

Жанка посмотрела на нее с усмешкой:

– Это не деньги, Лен. Это деньжищи. Откуда они у тебя могут быть?

– Наследство получила, – объяснила Лена.

– Мама с папой корову продали? Или козу? – зло усмехнулась Жанка.

– Нет, – спокойно ответила Лена. Не обижаться же на Жанку в таком состоянии. – Бабка оставила. А Элла, ее падчерица, дачу в Кратове продала. И половину отдала мне. Такое вот благородство неожиданное, – объяснила Лена.

Жанка молча уставилась на Лену.

– Ну, называй сумму, идиотка! – повторила Лена.

Жанка опустила глаза и еле слышно произнесла цифру.

– Есть! – закричала Лена. – Есть все до копеечки! И еще на билет останется! На бизнес-класс!

– Остроумная ты моя! – тихо сказала Жанка и вышла из комнаты. Лена пошла за ней. Жанка стояла на темной кухне, обняв себя за плечи, прислонившись лбом к холодному стеклу.

Лена подошла сзади и обняла подругу. Так они простояли долго – время словно остановилось. Стояли, обнявшись, и тихо всхлипывали.

– А как я тебе их отдам? – спросила Жанка.

Лена покачала головой:

– Даже не думай об этом. И вообще, давай приберемся, пожарим картошечки и закажем билеты в Мюнхен. У тебя, надеюсь, все бумаги и выписки готовы?

Жанка кивнула и уткнулась Лене в плечо.

Через час они ели картошку с квашеной капустой и запивали всю эту вкусноту томатным соком. Потом Жанка пошла в душ, а Лена постелила ей свежую постель. Конечно, домой она не поехала. Пока Жанка была в душе, позвонила мужу и прошептала, что у Жанки беда. Большая беда.

Спать легли вместе – второго спального места у Жанки не было. Можно, конечно, было бросить на пол подушки и устроиться там, но Лена испугалась, что Жанка может обидеться и, не дай бог, подумает, что Лена ею брезгует. Она тихонечко обняла Жанку, и они опять заплакали. Лена гладила Жанку по волосам – как маленькую дочку, и шептала всякие нежные и смешные слова. Потом они смеялись, вспоминали какие-то веселые школьные истории, опять плакали, и Жанка прижималась к Лене, как к матери или ребенку.

Наутро сварили крепкий кофе, и Лена поджарила из остатков сухого батона сладкие гренки – как любила Жанка. Та ела с аппетитом, и Лена с надеждой подумала, что так, с искренним и явным удовольствием, не может есть тяжело больной человек. Она смотрела на жующую Жанку, и сердце сжималось от жалости и нежности. Потом четко расписали план действий: заказать билеты, палату, уточнить сроки – и Лена помчалась домой.

Вечером, уложив детей, Лена вызвала мужа на разговор. Сели на кухне, заварили крепкого чаю, и Лена рассказала Сереже про Жанку. Муж слушал молча, вздыхая и качая головой. А потом сказал:

– Ну и правильно. Человеческая жизнь дороже машины и впечатлений от путешествий.

Лена кивнула и прижалась к Сережиному плечу.

– А эти деньги свалились, как шальные, – продолжил он. – А от шальных денег, знаешь… В общем, мы и шальные деньги – вещи, по-моему, несовместимые, а, Ленк?

Лена кивнула.

– Ведь мы и так жили неплохо, правда?

– Мы жили очень даже хо-ро-шо! – сказала Лена и еще крепче прижалась к мужу.

За окном тускловатым, желтым светом светили фонари, а под ними кружили свой нехитрый танец редкие снежинки.

Двое близких людей – самых близких на свете – еще долго сидели, обнявшись и думая об одном и том же: о хрупкости жизни, об истинной дружбе, о любви, о душевной близости, о родстве душ и о деньгах – странной субстанции, которой они никогда особенно не придавали значения и которая, как оказалось, способна спасти человеческую жизнь.

– Пошли спать, – словно очнулся Сережа. – Да, все забываю тебе сказать: эту чертову шубу надо наконец снести на помойку. А то, не приведи господи, моль заведется и сожрет наши неисчислимые богатства: мой чешский пиджак или твой корейский пуховик.

– Ты забыл про палас, – сказала Лена, и они рассмеялись.

Назавтра Лена достала с антресолей шубу, плотно завернула в пакет, а затейник-сынок крупно, черным маркером, написал на пакете «Опасно для жизни» и вынес его на помойку.

Лена с Сережей отвезли Жанку в Домодедово спустя десять дней. Перед прощанием и последними поцелуями Жанка протянула Лене тоненькую, непрозрачную папку.

– Это что? – спросила Лена.

– Дома посмотришь, – отмахнулась Жанка.

Они еще раз крепко обнялись, и Жанка пошла на таможенный досмотр. Они долго, пока она не исчезла из поля зрения, махали друг другу рукой.

В машине Лена открыла папку. Там лежало завещание на квартиру. На приколотой бумажке было написано Жанкиным почерком: «Ну, если в случае чего…»

Лена созванивалась с подругой почти каждый день. Все шло по плану: анализы, обследования. И наконец операция. Жанка позвонила после нее на третий день. Сказала, что чувствует себя неплохо, уже перевели в палату. А палата чудесная – из окна видны лес и озеро, погода прекрасная: тепло и солнечно, и на озере плавают белые и черные лебеди. Через две недели начнется реабилитация, и ее переведут в санаторий. Швы почти не болят, и вообще-то, хочется в Москву. И еще – жить.

К Жанкиному приезду Лена с Сережей сделали в ее квартире небольшой ремонт – поменяли обои и освежили потолки. Лена перестирала все шторы, помыла окна и люстры, а Сережа отдраил всю плитку и сантехнику. Любимая подруга была, в общем-то, пофигисткой и особой аккуратностью, увы, не отличалась. Лена сварила большую кастрюлю любимого Жанкиного рассольника, сделала винегрет и поджарила куриные котлеты. Да, и еще сварила трехлитровую банку клюквенного морса. Встречали Жанку поздно вечером. Выглядела она совсем неплохо, но при подъезде к дому задремала. Устала. А когда они зашли в квартиру и включили свет…

Жанка ревела около часа, и Лена вместе с ней.

– Какие же вы все-таки дуры! – сказал Сережа и принялся есть со сковородки холодные котлеты.

На майские поехали к родителям в деревню – помочь с посадками.

Сережа с отцом собирали парник, дети резвились, а Лена с мамой готовили обед. Вечером, когда одуревшие от воздуха и усталости дети рухнули в кровати и мгновенно уснули, взрослые сели пить чай. Отец с матерью странно переглянулись, мать кивнула, и отец вышел из комнаты. Мать загадочно улыбалась. Отец вошел и протянул Сереже пухлый конверт. Они снова переглянулись с матерью, вздохнули, и отец торжественно произнес:

– Это вам от нас подарок. Деньги на новую машину. Ваша совсем на ладан дышит. На «Мерседес», конечно, не хватит, а вот на вполне приличную кореянку – запросто. – И они с матерью радостно переглянулись.

Лена бросилась к отцу на шею, а Сережа разнервничался, вышел на крыльцо и закурил. Отец подошел к нему, тоже закурил, и они, такие сдержанные в обычной жизни, крепко обнялись.

Ночью Лена прижалась к мужу и шепотом сказала:

– Слушай, Сережка. Ты только не обижайся и пойми меня правильно. – Она замолчала, а потом осторожно продолжила: – Давай купим машину попроще и выкроим деньги на поездку в Париж, в Диснейленд. Мы же детям обещали!

– Умница ты моя! – сказал муж и приподнялся на локте. – А я лежу и думаю: что-то не так, и на душе кошки скребут. А ты – одним махом поставила все на место! – Он чмокнул ее в щеку и рассмеялся. – А может, не машину, а шубу, а, Ленок? – спросил он.

– Ну уж нет, – твердо ответила Лена. – У меня есть еще вполне приличный пуховик, который не успела сожрать моль. И вполне еще приличное зимнее пальто, если поменять воротник на чернобурку или енота. И потом, знаешь, меха не всем идут. Старят как-то. Я и от шубы, если честно, в восторге не была. И мне ее совсем, ну ни капельки, не жалко. А на новой машине мы поедем в Прибалтику или в Одессу. Здорово, правда? Целое огромное путешествие. Всей семьей!

– Почему или в Прибалтику или в Одессу? – удивился Сережа. – Можно и туда и туда. Кто нам мешает?

Лена уткнулась ему в плечо и счастливо засопела.

Удачный день

(повесть)

– Я не понимаю, что тебя так напрягает, – сказал Дементьев и затянулся сигаретой, искусно выпуская в потолок тоненькие колечки дыма и с любопытством наблюдая за ними.

– Ну, да, – ответила Светка. – Слушай, не строй из себя идиота! – зло добавила она, снимая с плечиков оставшиеся вещи и бросая их в чемодан.

– А по-моему, все по чесноку, – спокойно продолжал Дементьев.

– Что – «по чесноку»? – взвилась Светка. – То, что ты выгоняешь меня на улицу среди зимы, зная при этом, что мне совершенно некуда идти?

– Светунь, твои проблемы, – ласково отозвался он. – Уговор дороже денег.

– Какой уговор? – Светка от возмущения и обиды с размахом плюхнулась на диван. – И это ты называешь уговором? Выкидывать меня на улицу в девять часов вечера?

– Уговор, – уверенно кивнул Дементьев. – Конечно, уговор. И сволочью, кстати, я абсолютно себя не чувствую. Я предупредил тебя заранее. А ты что думала – рассосется?

– Заранее – это вчера, Витя. Это – очень даже заранее. Я не успела ни комнату снять, ни устроиться. Ты еще убеди меня, что это все по-человечески и гуманно. Просто у тебя так свербит, что ты даже не пытаешься сохранить лицо.

– Не так, – Дементьев мотнул головой. – Просто я не знал, что она приедет сегодня. Ты же сама видела телеграмму.

– Ну и что? – опять закипела Светка. – Ты бы мог, в конце концов, пару дней пожить с ней у приятелей. У Марка, например. А я бы ушла по-человечески. А не так – на вокзал.

– Не преувеличивай – отмахнулся он. – Ну какой вокзал? Езжай к Аньке или к Лариске. Приютят.

– Ну, ты и гад, – тихо сказала она. – Ты же знаешь, что у Аньки маленький ребенок и комната в коммуналке. А Лариска сама в общаге на птичьих правах. Не сегодня завтра вылетит. Так что остается только вокзал. – И добавила: – А ты спи спокойно. Или не спокойно – пылай в огне страстей.

– Свет, плохо, когда человек не помнит добро, – сказал он. – Было джентльменское соглашение: ты живешь здесь до той поры, пока я не решу жениться. Не фиктивно – заметь. – И он поднял указательный палец. – Я же не мог предполагать, когда это случится, – обиженно заключил он. – Я объяснил Оле все, как есть. Рассказал чистую правду – про наш уговор, про то, как я тебя выручил. Фактически спас. Про то, что брак фиктивный, и про то, что мы с тобой просто старинные институтские друзья!

– А ты не забыл сказать своей Оле, что ты четыре года спал со своей фиктивной женой и старинной подругой? Что вы делили последний полтинник на двоих и ставили друг другу горчичники во время болезни? Что твоя фиктивная жена стирала тебе трусы с носками и варила борщ? – почти выкрикнула она.

– Нечестно, – проговорил он. – И даже подло.

– А, это ты о подлости заговорил! – рассмеялась Света. – Правильный ты наш, и честный! – Она с силой захлопнула крышку чемодана. – Да, кстати. У твоей невесты злые глаза. Злые и пустые. Так что смотри не влипни. Знаю я этих девочек-ромашек с косами до попы.

– Ревнуешь? – искренне удивился он.

– Предупреждаю, – усмехнулась она. – Знаешь, женская интуиция. И большой жизненный опыт.

– Это – да! – с иронией согласился он.

Света взяла чемодан и поволокла его в прихожую. Там она надела сапоги, накинула куртку и шарф и дернула входную дверь. Чемодан был тяжелый и громоздкий, она еле втащила его в лифт. На улице было минус пятнадцать и монотонно подвывала метель. Света вышла из подъезда, села на чемодан и разревелась. «Господи! Какая же я дура! – подумала она. – Как я могла на что-то рассчитывать и надеяться! Ведь все было ясно с первого дня. Ему просто так было удобно до поры до времени, только и всего. А сейчас эта пора и это время подошли к концу. Просто кончились. И вот итог. А теперь – пропадай, безмозглая дура, со своими надеждами и любовью. И пропадешь, не сомневайся. Кому ты нужна? Даже себе – не очень».

Она куталась в шарф и утирала горючие, злые слезы.

Дементьев пошел на кухню, поставил чайник и посмотрел на часы: до поезда оставалось два часа. Он сделал себе два бутерброда – с сыром и ветчиной, положил в кружку три чайные ложки сахара, медленно размешал его и начал пить. Чай был ароматным, сыр – свежайшим, ветчина – восхитительной, со «слезой». И надо сказать, от всего этого процесса он получил огромное удовольствие. Потом он убрал со стола, тщательно вымыл кружку и нож, заглянул в холодильник и удостоверился, что роскошный эксклюзивный шоколадный торт, сделанный к Олиному приезду на заказ, ждет своего часа в холодильнике. Напевая, он надел дубленку и шапочку-петушок, влез в «луноходы» и, насвистывая, вполне довольный, вышел из квартиры, чтобы поехать на вокзал. Совесть его не мучила.

Светка тоже поехала на вокзал – знакомый Курский: девять лет назад приехала на него из маленького городка на Азовском море. Решила, как говорила бабушка, ночь с бедой переспать. Короче говоря, утро вечера мудренее. Да и вообще, жизнь, судя по всему, кончаться на этом не собиралась.

Дементьев предусмотрительно купил у метро цветы – на вокзале они, разумеется, в разы дороже – и поехал на Киевский. Поезд с его невестой – а он твердо решил, что Оля станет его женой, – приходил именно на Киевский, через сорок минут. На метро – в самый раз. А уж домой придется ехать на такси – столичному жителю, а тем более жениху, нельзя терять лицо.

Света нашла место в зале ожидания, и это уже было счастье. Потом она купила стаканчик горячего кофе и булочку с изюмом, и все показалось ей не таким ужасным – она, в общем-то, была оптимисткой.

Ко времени Дементьев стоял на перроне с букетом бледно-розовых гвоздик и нервно поглядывал на часы. Наконец, как из преисподней, показался медленный, ворчащий поезд. Он подобрался и почувствовал какую-то не свойственную ему доселе тревогу. Поезд два раза дернулся и, фырча, остановился. Минут через пять он увидел Олю в окне – огромные, испуганные глаза в пол-лица, коса, перекинутая на грудь, и руки, нервно теребящие косынку. Он впрыгнул в вагон и бросился к ней. Она выскочила из купе и крепко прижалась к его груди. Они замерли, а люди, недовольно покрикивая, толкали их в спины. «Дура Светка, – подумал он. – Завистливая и злобная дура. Лучше Оли никого нет на свете. И я буду счастлив. Обязательно и непременно». Он взял ее в охапку, подхватил маленький чемодан, и они вышли из душного вагона. На стоянке такси, как всегда, была огромная очередь. Дементьев прошел немного вперед и поймал частника на раздолбанных «Жигулях». До дома долетели за полчаса. Он открыл дверь квартиры, и она замерла на пороге, боясь войти.

– Заходи, – засмеялся он.

Она замешкалась на пороге и робко переступила порог. Он снял с нее пальто и крепко обнял за плечи.

– Заходи, – повторил он. – Ты здесь хозяйка.

Она улыбнулась и заплакала.

– Давай попьем чаю, а потом будем обустраиваться, – предложил он.

Они прошли на кухню, он достал из холодильника роскошный торт. Она с прямой спиной села на табуретку и замерла.

– Ну, хорошо, – улыбнулся он. – Сегодня хозяйничаю я. А завтра, уж извини, приступишь ты. К своим прямым обязанностям.

Она сглотнула слюну и молча кивнула.

Они долго пили чай, и он умилялся, как она наливает его в блюдце и, вытянув губы трубочкой, осторожно дует, чтобы остыл.

Потом они разбирали ее вещи – он освободил несколько полок в шкафу, – и наткнулся на Светкин лифчик. Быстро сжав его в кулаке, со злостью выбросил в помойное ведро. «Ведь нарочно, гадина!» – подумал он.

Оля аккуратно развешивала свои немудреные наряды. Перехватив его взгляд, она покраснела.

– У вас, такое, наверно, уже не носят, – вздохнула она.

– Купим новое, не переживай, – улыбнулся он.

Она густо покраснела.

Наутро, когда он вышел из ванной, на столе стояли стопка блинов и стакан молока.

– За блины спасибо, – усмехнулся он. – Правда, я на завтрак пью только кофе с бутербродом. Так что ты особо не напрягайся.

Она села на стул и заплакала.

– Дурочка моя, – сказал он и чмокнул ее в макушку. – В общем, разбирайся. Хозяйничай. Вернусь вечером. И чтобы был ужин, – с шутливой строгостью добавил он.

Оля испуганно кивнула. Дементьев вышел из подъезда, немного постоял на крыльце и с шумом вдохнул острый, морозный воздух. Никогда он не чувствовал себя таким счастливым.

* * *

Со Светкой они учились в параллельных группах. Она пользовалась большим успехом у однокурсников: высокая, длинноногая, с густющей гривой роскошных пепельных волос. Картину немного портил острый и длинноватый нос, за это ее немилосердно прозвали Буратино. Она вовсю крутила романы – поговаривали даже, что с замдекана факультета. Но, возможно, это все были сплетни. Светка считалась на факультете личностью одиозной. Кавалеров было море, а вот замуж никто брать не спешил. Был один потенциальный женишок – Славик Кулькин, хилый, очкастый «ботаник». Близилось распределение. Светка до обморока боялась оказаться в какой-нибудь глуши – с таким трудом выбралась из своего Мухосранска. Была согласна даже на Славика. И Славик повел ее в дом – знакомиться с матушкой. Матушка оказалась умнее великовозрастного сына и Светку раскусила моментально. Минут десять она наблюдала за тем, как Славик трепетно держит Светку за руку, а та вырывает руку и широко зевает. Умная маман предложила Светке покинуть помещение без всякой надежды на возврат. Светка с трудом пережила этот облом. Времени до распределения оставалось совсем мало. Дементьев увидел ее, рыдающую, в курилке. Она прикуривала одну сигарету от другой и громко сморкалась в большой клетчатый платок.

– Не прет? – сочувственно спросил он.

Светка посмотрела на Дементьева со злостью.

– Пойдем куда-нибудь посидим, – благородно предложил он. – Кофейку попьем или, там, винца. Ты только умойся, а то подумают, что я злодей. Не хочу жениться на беременной девушке.

– А ты женись на небеременной, – невесело усмехнулась Светка.

– Да запросто, – в тон ей ответил Дементьев.

Светка внимательно посмотрела на него.

– Только имей в виду: денег у меня совсем мало. Мамка выслала все, что за лето с курортников собрала.

– Свои люди – сочтемся, – рассмеялся он.

О деньгах он как-то не подумал, но это явно подняло ему настроение.

Они пошли в кафе напротив института – любимое место всех студентов. Взяли бутылку сухого белого, две чашки кофе и бутерброды с сыром. Светка с жадностью набросилась на бутерброды. «Голодная», – с жалостью подумал Дементьев.

Ему всегда было жалко этих неприкаянных приезжих: жуткие условия в общаге, столовая-тошниловка, в комнатах ни телевизора, ни холодильника. Из душа течет тонкой струйкой ржавая вода. На этаже вечно засоренный сортир. На грязной кухне из трех плит работают две конфорки. Стирают в тазах, белье сушат на ржавых батареях в комнате. В общем, жизнь у этой бедной лимиты не сахар. Конечно, некоторые устраивались поприличнее – кому-то обеспеченные родители присылали денег на съем квартиры или хотя бы комнаты, кто-то успевал выйти замуж за москвича – из корысти или по большой любви. Возвращаться на историческую родину почему-то никому не хотелось. Все стремились зацепиться в Москве. Кому-то везло, а кому-то не очень. Светка была явно из последних.

Они сидели в кафе, пили винцо и трепались о жизни.

– Женись на мне, Дементьев, – жалобно попросила Светка. – Женись, а то я пропаду. И это будет на твоей совести. – Она жалко улыбнулась.

– А цена вопроса? – паясничал он.

Светка назвала сумму. Он прикинул: вполне хватит на подержанные «Жигули». В общем, ударили по рукам. Но договор был такой – деньги платятся за прописку. Жить можешь тоже – пока. Вдвоем выживать в этом мире проще: пополам квартплата, питание. Но до поры до времени, пока не случится судьбоносная встреча – у Дементьева, разумеется, – и он не решит привезти свою любимую к себе. То есть когда представится возможность брака не фиктивного, а эффективного. Тогда – извините. Все по-честному. Светка, конечно, согласилась. Можно подумать, у нее был выбор. Подали заявление, и она переехала к Дементьеву. Он спал на диване, она на раскладушке. Готовить Светка не любила, но сыграло роль южное воспитание – всплыли в памяти мамины борщи с толченым чесноком, салом и галушками, вареники с картошкой. Словом, старалась, как могла. А Дементьеву все по кайфу – обед есть, продукты в холодильнике тоже. В квартире прибрано – не идеально, конечно, но ему идеально и не надо, сам порядочная свинья. «Жигули» купил, но через месяц разбил. Чинить было неохота, да и не на что. В общем, бросил во дворе и разрешил дворовым мальчишкам в них хозяйничать, чему они были, естественно, несказанно рады. Со Светкой жили в принципе дружно. Так, собачились по-мелкому, в основном по хозяйственным вопросам: кому мусор вынести, кому за хлебом сходить. У Дементьева не прекращались романы, и иногда он просил Светку перекантоваться у какой-нибудь подружки. Она вздыхала и нехотя уезжала на день-два. У самой Светки были все время какие-то трагические любовные истории – бурные, кратковременные и непременно дурацкие, из которых она выходила тяжело, с истериками и депрессиями. А однажды оба напились с горя и оказались в койке – обычная история. С той поры периодически Дементьев наклонялся к ее раскладушке, трепал ее, сонную, по плечу, и она, вздыхая, перебиралась к нему на диван. Спать с Дементьевым Светке нравилось: красивое, мускулистое тело, крепкие руки, никаких сантиментов – она не любила все эти нюни и сопли в сахаре. Дементьев был не против бурного и непродолжительного секса, но дальше дело не шло. Ни одного цветочка, ни шоколадки, ни тортика к 8 Марта.

– Ты потребитель, Дементьев, – укоряла его Светка.

– А ты? – парировал он. – Появись у тебя сейчас какой-нибудь мужик с хатой, через пять минут меня бросишь и не вспомнишь, как звали.

Нет. Это была неправда. В Дементьева она была уже влюблена, если не сказать больше. Но признаться в этом ему – никогда, ни за какие коврижки. Светка была бедная, но гордая. И как все женщины, надеялась на лучшее: придет он однажды домой, наденет тапки, вымоет руки, съест тарелку борща, поднимет на Светку глаза, задумается и увидит наконец, какая она прекрасная – и женщина, и хозяйка, и любовница, в конце концов. Просто – лучшая Светка на свете. Но ничего такого не происходило. Все было как всегда. И по-прежнему, правда, уже реже, он просил ее съехать на пару дней к подружкам в общежитие. Сволочь, в общем, та еще, что говорить. Но Светка его любила. Даже от любви и ревности хотела от него уйти, чтобы что-то до него дошло. Но – не успела, Дементьев влюбился. Познакомился на Красной площади с приезжей девочкой. Девочка с очень серьезным лицом заняла очередь в Мавзолей. Дементьев встал за ней и тихо, но твердо объяснил, что в столице полно более интересных мест, которые непременно стоит увидеть. Жительница маленького городка под Новосибирском стояла насмерть. Дементьев тяжело вздохнул и продолжил маяться в очереди. Вышли из Мавзолея – она с торжественным и скорбным лицом и плотно сжатыми губами, он – с непонятными надеждами и полным недоумением и умилением. «Странная девочка, – думал он. – Неужели такие остались в наше время?»

Дементьев показал ей Москву, Арбат. Предложил пообедать в кафе – она отказалась, ограничились пирожками на улице. Довел ее до дома – она остановилась у родственников на «Войковской». Договорились, что встретятся завтра. Через два дня он проводил ее на вокзал. А еще через две недели улетел к ней, в ее богом забытый городишко, и сделал предложение. Она взяла сутки на раздумье. Эти сутки он валялся в замызганной гостинице и смотрел на часы. Она ровно через сутки позвонила и сказала, что согласна. Дементьев купил у бабульки на улице букет цветов и пошел просить ее руки.

Дверь открыла мама – такая же строгая, с поджатыми губами. Ужина не предложили, шампанского, что он принес, не открыли. Выпили чаю с печеньем «Юбилейное», и будущая теща строго принялась расспрашивать его про квартирные и материальные условия жизни ее дочери в Москве. Когда аудиенция закончилась, в прихожей Олина мать протянула ему свою руку.

Он склонился, чтобы ее поцеловать, а она с возмущением руку выдернула:

– Ну и замашки у вас! Я директор школы и член коммунистической партии!

Оля неодобрительно покачала головой. А он, бедный, совсем стушевался. В гостинице выпил полбутылки водки и даже слегка задумался – а стоит ли игра свеч? Но вспомнил Олины глаза, бездонные, как два холодных озера, ее косу, тонкие, белые руки, талию в один обхват, и подумал, нет, не зря. Таких девушек в современной Москве нет. Не в смысле внешности, конечно. Договорились, что Оля уволится из детского садика, где она работала методистом, и через месяц, если все будет по-прежнему, приедет в Москву. На вокзале он притянул ее к себе – она поддалась, но сильно покраснела. «Какая, господи!» – подумал он с восторгом и нежностью.

В Москве Светке он сразу ничего не сказал – решил, что успеет. Пусть живет пока. Она по-прежнему варила обеды и пылесосила квартиру, а он по-прежнему ночью торкал ее в плечо, если была нужда. Светка сначала понервничала, а потом успокоилась: все ведь шло своим чередом.

Оля с отъездом тянула: то мама заболела, то на работе подменить некому. Прошло почти три месяца. Он даже слегка успокоился – может быть, не судьба? Но тут пришла от нее телеграмма.

* * *

Выпив кофе, Светка устроилась поудобнее, вытянула свои длиннющие ноги, положила голову на сумку и постаралась уснуть. Назавтра было воскресенье, значит, надо было как-то убить день. Но ничего. В понедельник она пойдет к директрисе, и они разберутся. Директриса баба неплохая, сама, говорят, горя помыкала. Тоже из приезжих. «Как-нибудь договоримся», – подумала Светка и почти совсем успокоилась.

Светка работала на косметической фабрике технологом. Зарплата маленькая. Многие уходили, не выдерживали – начиналась аллергия на отдушки. У Светки тоже иногда припухали глаза и покрывались мелкой красной сыпью руки. Ничего, выпивала супрастин и ходила целый день как сонная муха. А беременным девчонкам было совсем тяжело – так и бегали целый день в туалет, рвало их от запахов нещадно.

В воскресенье Светка сходила в «Баррикады» на мультики, потом пошаталась по зоопарку, съела в пельменной две порции пельменей со сметаной и вернулась на вокзал. Утром поехала на работу. Минуя цех, сразу к директрисе. Та сидела за столом и громко сморкалась в большой платок.

– Чё, Зоя Иванна? И у вас аллергия? – сочувственно поинтересовалась Светка.

Та мотнула головой – простужена. Внук из детского сада заразу приволок.

Светка без приглашения плюхнулась на стул и начала жаловаться на жизнь.

– Муж выгнал? – изумилась директриса. – А я-то думала, хотя бы у тебя все хорошо. За москвича вышла. Жилплощадь есть. – Она тяжело вздохнула. – Никого из нас, бабонек, судьба не обойдет. Пока граблями не причешет. – И видимо, вспоминая что-то свое, личное, она опять тяжело вздохнула: – Я ведь, Свет, с простой работницы начинала. Потом техникум химический закончила. Потом – институт, уже с дочкой на руках. В сорок лет в это кресло села. Зарплата приличная. Квартиру дали. Стенку полированную по записи. Гарнитур кухонный. Как я о нем мечтала! Вот, думала, сейчас поживу. Молодая еще, а всего сама добилась. Своим горбом. А тут муж от меня и ушел. К медсестричке молодой. Его радикулит прихватил, она ему уколы и делала – из поликлиники районной прибегала. Каждый день. Я на работе, а он ей свои ягодицы демонстрирует. Видно, ей понравилось. Как оклемался, так чемоданчик собрал – и к ней, любимой. Хотел еще квартиру разменять, но тут я насмерть встала: не ты получал, не тебе распоряжаться. А твой, значит, тоже помоложе нашел! Господи, ты ведь сама девчонка! От тебя-то бегать!

Светка рассмеялась:

– Моложе нашел, с косой до пояса. Глазки невинные. Но такое у меня чувство, Зой Иванна, что не так проста эта штучка, как кажется. Сердцем чую. А у него, дурака, совсем мозги заклинило – ничего вокруг себя не видит.

Светка тяжело вздохнула и закинула ногу за ногу.

– С общагой поможешь, Зой Иванна? – спросила Светка. – Может, в семейном, там потише?

– Какой потише! Ты что, Свет? Одиночки мужиков к себе водят, а в семейном – драки, пьянки, и дети малолетние орут по ночам. Я с комендантшей, тетей Любой, поговорю. Она сможет тебя пристроить, если захочет. Ты все-таки у нас не работница, а технолог. С образованием человек. Идет?

Светка кивнула:

– Спасибо тебе, Зой Иванна!

Надела халат, пошла, тяжело вздохнув, в цех.

Та тоже вздохнула и махнула рукой.

Под конец рабочего дня начальница вызвала Светку к себе. Радостная – договорилась. Комендантша сказала, что сдаст Светке комнату у себя в квартире. Квартирка была махонькой, с крохотной кухонькой, но двухкомнатная. Сын этой тети Любы служил где-то на Дальнем Востоке. Вечером, после смены, Светка поехала по новому адресу. Тетя Люба была женщиной суровой, без сантиментов. Встретила Светку неласково.

– Все в Москву претесь, женихов ловите. А сидела бы у себя на родине, в своей хате, да со своей мамкой! И замуж бы там по-людски вышла, и детенков нарожала. Где родишься – там и сгодишься, – гундосила она.

Светка сидела на табуретке в прихожей, опустив голову, и молчала. Начнешь перечить – пошлет к чертовой матери, иди тогда на вокзал. Тетка Люба, продолжая ворчать, прибиралась в «Светкиной» комнате. Бросила на диван подушку, одеяло и постельное белье. Показала, где умыться, и дала полотенце. Вскипятила чайник, насыпала сушек в плетенку и позвала Светку пить чай. Светка вышла после душа – отмытая и почти счастливая, накинулась на сушки и чай. Комендантша вздохнула, внимательно посмотрела на нее, достала белый хлеб и открытую банку сгущенки. Светка напилась чаю, раскраснелась и извинилась перед хозяйкой. Из последних сил застелила постель и рухнула как подкошенная.

Встала – как заново родилась. И сердце уже не так щемило – у нее появился, пусть временный, но дом. И это уже счастье.

Вечером купила колбасы, сыру и торт «Прага».

– Будем пировать! – объявила она тетке Любе.

Та покачала головой:

– Так быстро в трубу вылетишь, девка. Обеды я как варила, так и буду варить. Привычка. А ты продукты покупай, идет?

Господи! Да, конечно, идет! Счастье какое – самой у плиты не стоять, а после работы поесть свежих щей или котлетку с пюре!

И зажили они с тетей Любой одним хозяйством. Когда у той подскакивало давление, хозяйничала Светка. В субботу драила квартиру: полы, плитку, унитаз. Хозяйка приговаривала, довольная: «Давно у меня не было такой чистоты, силы уже не те».

Ругаться они не ругались – так, бывало, поворчат друг на друга, без злобы, от усталости. А в общем, были друг другом вполне довольны. На стене у тетки Любы висела большая фотография ее сына-лейтенанта. «Симпатичный парень, – вскользь подумала Светка. – На отца, наверно, похож. Точно не на мать-колоду».

А потом увидела в альбоме фотку молодой Любаши – и взяла свои слова обратно. Вот что время с людьми делает! И Светка с испугом посмотрела на себя в зеркало.

* * *

Оля пыталась вести хозяйство, но это получалось у нее крайне плохо – дома за нее все делала мама. Суп был жидкий и соленый, а мясо – жесткое, как подошва. Дементьев смеялся:

– Умница моя! Хозяюшка! Стараешься как!

Оля расстраивалась и начинала плакать. Дементьев брал ее на руки и нес в постель. Ему казалось, что там можно решить все вопросы. Но Олю этот аспект семейной жизни, похоже, не очень волновал. То есть, если честно, не волновал совсем. Ей хотелось, чтобы это все поскорее закончилось. А через три месяца она поняла, что залетела, и проплакала три дня – все глаза выплакала. Дементьев же радовался, как дитя. Истинный дурачок! Оля и Москвы-то толком не видела – в театры не походила, на выставки. Только продуктовый в соседнем доме и плита с кастрюлями. А теперь еще пеленки с распашонками прибавятся! И вот за всем этим она в Москву торопилась! Но не аборт же делать! Не приведи господи, потом и вовсе не родишь. И кому она будет нужна? Даже этот влюбленный дурачок Дементьев откажется от нее.

Мужа она так и не полюбила. А что такое любовь? Оля не знала и не понимала. Не всем же дано. А может, все впереди? Ну, в смысле любви? А может, вообще нет ее, этой любви. Все писатели и поэты выдумали, чтобы на хлеб себе зарабатывать. Вон, мама прожила без любви – и ничего, жива. Карьеру сделала. Человеком стала. А Дементьев этот все с поцелуями и нежностями лезет. Сю-сю и сю-сю. Честно говоря, утомляет, и это – мягко говоря. А про ребеночка услышал – чуть из штанов от счастья не выпрыгнул: «Теперь у нас будет полноценная семья». Как будто сейчас Оля неполноценная. Чушь собачья.

А тут токсикоз начался и все прочие прелести. От еды тошнит, от готовки тоже. От запаха стирального порошка выворачивает. Хочется лежать целый день и в стену смотреть. А тут еще муженек – и есть хочет, и, извините, всего остального. Пятки ей щекочет – веселится. Двинуть бы этой пяткой ему промеж ног!

Однажды так закричала «отстань!», что он опешил и три дня молчал. Дулся.

Счастливое было время. А потом опять – снова здорово. В общем, не жизнь, а каторга.

К родам мама приехала – помогать. Дементьев сопротивлялся, как мог. Но тещенька, мать ее, все равно явилась. Началась инспекция квартиры. Пошла по углам шарить. Здесь пыль, там паутина. Все претензии к нему, зятьку нерадивому.

Он ей:

– Пардон, мадам! Хозяйка здесь, так, между прочим, ваша дочь. А я, извините, деньги в дом приношу.

Мадам сказала:

– Ха! – Зычно, со вкусом. Всю свою душеньку вложила в это «ха». Типа, что хозяйка – это и без тебя, дурака, понятно. А то, что деньги – это не просто «ха», а это целых два «ха-ха». Если не больше.

Короче, если жизнь и до того была не мед, то сейчас стала… Тошней не придумаешь.

Дементьев начал по вечерам после работы «зависать». То в кафешке с приятелями с работы – с пивком. То – у Борьки Шапиро на «флэту». Борькины родители свалили в Америчку – так нежно и слегка пренебрежительно, называла страну неограниченных возможностей Борькина мама, тетя Хая. Борька, дурак, ехать отказался. Ему и здесь было неплохо: хата на Чистых прудах и дача в Удельной – спасибо деду Боруху, папаше тети Хаи, который честно и самозабвенно трудился всю свою нелегкую жизнь в «бытовке». Короче, был цеховиком. А тогда это были серьезные люди. «Честное слово» тогда еще было в почете, а Борькин дед – в авторитете. Дед Борух камстралил металлические остродефицитные пуговицы, чинил вязальные машинки «Северянка» и на раз разбирал и собирал лодочные моторы. Борька уважительно называл покойного деда «делаварь». Деда Борька не застал, знал только, что тот его рождения очень ждал. Зятя своего, Борькиного папашу, слегка презирал – тот был простым инженером. Из серии «чтоб ты жил на одну зарплату». Но любимой дочери, красавице Хае, уступил, вздохнув, что любовь, она, конечно, важнее. И с грустью и тяжелым вздохом вспомнил свою красавицу Раечку, мать его единственной, горячо обожаемой дочери, жизнь с которой была недолгой, но ох какой счастливой. А в Америчке тети-Хаины гены проснулись. Видно, она наконец поняла, что от любимого, но такого неловкого мужа, как и от природы, ждать милости придется долго. И тогда тетя Хая открыла в Бруклине русский ресторан – с борщами, блинами, икрой и цыганами. И бизнес не пошел – взлетел. Родители звали Борьку и по-плохому и по-хорошему. Обещали райскую жизнь. Сулили любые блага и удовольствия: дом с видом на океан, машину на выбор – цена не имеет значения. Икру на завтрак и лобстеров на обед. Лас-Вегас, Атлантик-Сити. Играй в казино, купайся в океане, гоняй на машине. Встречайся с красивыми девушками. Самыми красивыми. Словом, живи в свое удовольствие. В полный рост, так сказать. А этот кретин съездил пару раз к маме и папе, послушал шальных цыган, попробовал лангустов и сказал, что дома лучше. Ему и вправду было особо ничего не нужно – джинсы, куртка, пара маек и свитеров. Лыжи зимой в Сокольниках, рыбалка летом на Ахтубе, хинкальная дяди Бесо и селедка с картошкой и квашеной капустой. Подружки у Борьки, конечно же, были. Как без них? Но это были какие-то худосочные, бледные и томные девицы, как правило, интеллектуалки или считающие себя таковыми, мало приспособленные к реальной жизни. Но их сближало одно – все они страстно и дружно хотели за Борьку замуж, но склонить его к этому делу было почти нереально. Особенно он утвердился в своей установке, посмотрев со стороны на семейную жизнь своего дружка Дементьева.

Пропадать у Борьки было почти счастьем – всегда было пожрать и выпить, спасибо тете Хае. Квартира в центре. Мозг никто не выносит. Жарили картошечку на огромной старой сковородке. Вспарывали банку балтийской килечки и разрезали на четыре части крепкую головку репчатого лука. Холодную водочку разливали в раритетные хрустальные стаканы девятнадцатого века, оставленные по неосторожности забывчивой тетей Хаей. Говорили о жизни. Дементьев восторгался Борькиным минимализмом и честно признавал, что он бы так не смог – давно бы грел задницу на Гавайях. Но, как известно, бодливой корове бог рога не дает. Борька сочувствовал Дементьеву сдержанно. Каждый человек – хозяин своей судьбы, – но он искренне не понимал, что так долго и муторно можно расплачиваться за пару месяцев умиления и свежего секса. Иногда, когда было совсем тошно, Дементьев оставался у Борьки ночевать. Однажды, в минуту свирепой и отчаянной тоски, завис на три дня. Дверь в родной дом ему открыли спустя минут двадцать. Теща стояла на пороге, явно раздумывая: а стоит ли вообще его пускать? Дементьев отодвинул ее плечом и прошел в свою квартиру.

– Оля в роддоме, – злобно бросила теща. Что ж, у нее было право так с ним говорить.

– Родила? – вяло поинтересовался Дементьев.

– Скотина! – сквозь зубы бросила теща и пошла на кухню.

Он принял душ и завалился спать. Честно говоря, ему все было по барабану. К вечеру Оля родила мальчика.

– Собирайся! – гаркнула теща. – И морду свою опухшую помой! Еще не хватало, чтобы у нее пропало молоко! Урод недоделанный!

– Мадам! Вы же позиционируете себя как культурную женщину! – юродствовал он.

Оля выглянула в окошко – бледная и измученная. Написала записку, в которой обращалась исключительно к матери.

– Я лишний на вашем празднике жизни, – продолжал изгаляться Дементьев.

Теща не смотрела в его сторону. Жена тоже, даже не махнула рукой.

Домой ехали молча. Из дома он позвонил Борьке и сказал, что у него родился сын. Борька вздохнул:

– Ну, наверное, поздравляю.

– Философ, блин! – разозлился Дементьев и бросил трубку.

Хотя при чем тут Борька? Теща храпела на его диване. Он взял раскладушку и пошел на кухню. Раскладушка с трудом втиснулась в узкий кухонный проем. Ноги – на кухне, голова в коридоре. И так, похоже, придется провести остаток жизни.

Через три дня забрали Олю с мальчиком из роддома. И – началось! Если бы он только мог предположить! К ребенку его не подпускали – даже когда купали его в ванночке. Гуляла с мальчиком теща. Оля в это время спала. Обедать они садились вдвоем – Ольга и мамаша. Ему не предлагали. Периодически он уходил к Борьке и напивался. Несколько раз прогулял работу. Сделали последнее предупреждение. Он попробовал поговорить с женой. Умолял, чтобы та отправила мать домой. Убеждал, что все еще может наладиться. Просил, чтобы она доверила ему сына. Пытался убедить, что во всем виновата ее мать. Оля молчала, плотно сжав губы. А потом усмехнулась и сказала:

– На тебя надежды нет. Я тебе не верю. Ты деклассированный элемент. Пьяница и бездельник. И мама будет жить здесь, со мной. Это не обсуждается.

Вечером он собрал вещи и ушел из дома.

Он позвонил в Борькину дверь и услышал, как тот по-стариковски шаркает тапками по полу. Увидев Дементьева с чемоданом, Борька вздохнул и сказал:

– Проходи.

Вечером, когда разлили водку и порезали колбасу, Борька спросил:

– Ну а дальше?

– Гонишь? – усмехнулся Дементьев.

– Да нет, живи, – ответил Борька и добавил: – Пока. А там видно будет.

И Дементьев забухал – а что, был повод.

Жалко было не развалившейся семьи – он понимал, что семьи, в общем-то, и не было. К сыну он прикипеть не успел – не дали. И в том нет его вины. Ольгу он уже не любил – по крайней мере, даже не скучал по ней. Да и любил ли вообще? Придумал себе сказку про белого бычка, а теперь глаза раскрылись. Не было там ничего такого, из-за чего стоило так лопатить свою жизнь. Жалко квартиру – единственное, что осталось у него после ухода мамы. Боже! Как они мечтали о ней! Говорили по ночам. Мама придумывала, какие сошьет занавески и где повесит фотографии. Брали деньги в долг – на первый взнос. Мама бегала по трем работам, чтобы этот долг отдавать. Он на первом курсе на все лето уехал строить коровники, чтобы отдать последнюю порцию долга. Отдал. После похорон мамы, хотя денег с него никто не требовал. Но он думал, что мама была бы им довольна. А теперь в его, в маминой, квартире живут две абсолютно чужие тетки. И пользуются ее полотенцами и чашками. Правда, там еще живет его сын… Но это осознавалось с трудом.

Борька наивно предположил, что, может быть, «дамочки», как он их называл, съедут обратно в свой Зажопинск, на родину, так сказать. В чистый воздух и неиспорченную экологию.

– Наивный! – рассмеялся Дементьев. – Кто же добровольно съедет из отдельной квартиры, с газом и горячей водой? Из Москвы, в конце концов? Таких дураков, как ты, Борька, кто от комфорта отказывается, на свете больше нет.

С работы его все-таки поперли. Сколько можно терпеть?

Жил он по-прежнему у Борьки. Дома тот бывал нечасто – то в Карелии на байдарках, то на машине с приятелями по Военно-Грузинской дороге, то на Алтае, то в монастыре в Улан-Удэ. Деньги есть, но человек свою жизнь не прожигает, а живет. С интересом и пользой для души и тела.

А Дементьев попивал. Считал, что жизнь не удалась – полная разруха. И вылезать из этого дерьма не было ни сил, ни желания. Борька приезжал, смотрел на него с жалостью и укоризной, тяжело вздыхал и говорил:

– Я, Витьк, тоже водочку люблю. Под настроение и хорошую закуску. Но я никогда не сопьюсь – гены. Еврей-алкоголик – нонсенс. Дед Борух в день выпивал два стакана водки – и так до конца жизни. А у тебя другие гены. И папаша был пьяницей. Так что край, Витька, близок. Еще пара шагов. Ты знаешь, я людям нотации не читаю – не в моих правилах. Каждый живет, как хочет. Но мне, как другу, на это смотреть не просто. Сделай выводы.

– Мне уйти? – усмехался Дементьев. – Да я не в обиде. Ты и так мою опухшую рожу долго терпел. Понимаю – обрыдло. Я уйду, Борька. Уйду.

– Да живи! Ты мне жить не мешаешь. Только на работу попробуй устроиться. Может, меньше бухать будешь.

На работу не брали, во всяком случае, на приличную. Оно и понятно. Борька устроил его в общество охотников и рыболовов охранником. Денег, понятное дело, копейки, но на колбасу и хлеб хватает. И на пузырь, кстати, тоже.

Однажды он поехал на свою квартиру. Дверь открыл толстый, лысый мужик с голым пузом и в растянутых трениках.

– Тебе кого? – неласково спросил мужик, почесывая волосатое пузо.

– Ольгу позови, – сказал Дементьев.

– А, понял! – Мужик крикнул: – Люлек, здесь твой бывший нарисовался.

В коридор выскочила Ольга – располневшая, с короткой стрижкой, в тесном и грязноватом халате.

– Чего явился? – спросила она.

– Ласковая моя! – усмехнулся Дементьев и добавил резко: – Сына покажи!

Бывшая жена вскинула подбородок, поставила ноги на ширину плеч, руки, естественно, в боки.

– Сына, значит, – прошипела она. – А ты-то какое к нему имеешь отношение? Ты хоть на копейку ему конфетку за эти годы принес? Пару трусов купил? Алименты платил? А теперь о сыне вспомнил? – Ольга двинулась на него грудью.

Дементьев отступил шаг к двери, однако хрипло повторил:

– Ваньку покажи.

– А нету Ваньки. В деревне он, с мамой. И был бы – не увидел.

– В общем так, милая, – медленно проговорил Дементьев. – Квартирку придется разменять. В коммуналку поедешь. К соседям и тараканам. Маму можешь с собой прихватить и это чмо тоже. – Он кивнул на Ольгиного хахаля. – За Ваньку в суде буду бороться. Не сомневайся. Кончилась твоя вольготная жизнь, птица моя. – Он достал из пачки сигарету и закурил.

Пузан вынес ему из кухни пепельницу. Ольга стояла бледная как полотно. Все молчали. Потом Ольга пришла в себя.

– Значит так, – спокойно сказала она. – Ваньку тебе не видать как своих ушей. За три года ни копейки алиментов. Ты безработный пьяница. Бомж. – Она улыбнулась. – А квартирку, – тут ее улыбка стала приторно-сладкой, – попробуй разменяй. Только я в суде докажу, что ты за все эти годы ни копейки не заплатил. И все соседи подтвердят, что ты меня бросил с грудным ребенком. И что с работы за пьянку вылетел. А потом, ты меня знаешь, Дементьев. – Она подошла к нему вплотную. – Ни пяди, слышишь. Ни пяди. Даже лучше не суйся. Не мешай жить. Съем и не подавлюсь. Ты же меня знаешь, – повторила она.

– Вещи отдай, – прохрипел Дементьев. – Мамины фотографии.

Ольга открыла шкаф и бросила к его ногам давно собранную сумку. Он поднял ее с пола и вышел прочь.

Через полгода, сильно смущаясь, Борька сказал, что в его жизни намечаются серьезные перемены. Он долго мямлил и наконец разродился. Дело было в том, что заядлый холостяк Борька влюбился и надумал жениться. Дамой его сердца оказалась тихая, серая мышка по имени Соня. Учительница музыки. Соня ждала ребенка.

– Понял, – сказал Дементьев. – Сколько времени на сборы?

Борька отчаянно замотал головой:

– О чем ты говоришь?

– Ну я же не полный дебил, Шапиро! Ты и так сделал для меня то, что родной отец не сделает. Уберусь в три дня, обещаю.

Борька сидел на диване, уронив голову в руки.

– Слушай, Витька, – наконец проговорил он. – Тут такая тема… – Он почесал косматый затылок. – Можешь жить, короче, на дачке в Удельной. – И Борька поднял глаза на друга. – Дачка небольшая, но теплая. Есть газ и голландская печь. Вода, правда, на улице и сортир тоже. Да, в полу щели. Утеплишь – в сарае валяются куски старого ковролина. Кастрюли, сковородки и всей кухонной дребедени там навалом. Одеяла и подушки тоже есть. Постельное белье возьмешь отсюда. У деда был огород, но сейчас все, конечно, в бурьяне. И огородник из тебя – как из говна пуля. Но захочешь выжить… Короче, все в твоих руках. – Борька встал, подошел к Дементьеву и похлопал его по плечу.

Дементьев сидел на стуле, опустив голову. Когда к нему подошел Борька, он встал и обнял его. Горло сжало спазмом.

– Спасибо, тебе, брат. Не люблю сопли разводить, но ближе тебя у меня никого нет. Всю жизнь ты меня вытаскиваешь и спасаешь.

Они крепко, по-мужски, обнялись.

Через два дня Дементьев сошел не перрон станции Удельная. Присел на скамеечку, закурил и оглянулся вокруг. Синее небо, зеленые сосны. Тишина и благодать. Счастье, короче. Он легко поднялся со скамейки, подхватил чемодан и направился на поиски Борькиного дома. На ветхом от времени штакетнике висела проржавевшая табличка с номером дома. Из-за густого, заросшего сада, дома почти не было видно. Он толкнул калитку, и она легко поддалась. К дому вела тропинка – узкая, заросшая и извилистая. Дом находился в самой глубине участка. Подойдя к нему, Дементьев остановился и присвистнул. Дом был небольшой, потемневший от времени, с разбитым и шатким крыльцом и большими окнами, с осыпавшейся краской на рамах. Он вставил большой, старый, ржавый ключ в замок и с трудом провернул его. Дверь, разбухшая от времени, поддалась с трудом. Он вошел в темный коридор и попытался нашарить кнопку выключателя. Под потолком неярко вспыхнула лампочка Ильича. Он огляделся: большой кованый сундук, заваленный газетами, несколько пар старых резиновых сапог, одни кирзачи, рваные плетеные корзины. Он прошел в комнату. Две железные кровати с панцирными сетками и свернутыми полосатыми матрасами. Дубовый круглый стол. Несколько венских стульев. Старый массивный гардероб с потемневшим зеркалом. Торшер с прожженным абажуром. Над столом – еще абажур, оранжевый, шелковый, с кистями. На окнах серые от времени и пыли занавески. Он прошел на кухню: пластиковый серый стол, три табуретки, маленький пузатый «Саратов». Газовая плита, полки с посудой. Еще одна узкая комнатка, видимо, спальня Борькиных родителей – с диваном и старым телевизором «Рекорд», наверняка не работающим. Он поднялся по узкой, шаткой лестнице на второй этаж: мансарда со скошенными стенами и круглым окном, кровать, письменный стол, железная дорога на полу, металлическая пожарная машина. Понятно – Борькины владения. Дементьев спустился на первый этаж и распахнул окна. В дом ворвался свежий ветерок. Он сел за стол, закурил и подумал, что абсолютно счастлив – давно забытое ощущение. Он расстелил пахнущий прелостью матрас, достал из шкафа подушку, одеяло и лег на кровать. Металлическая сетка жалобно скрипнула. «Все завтра, – подумал он. – Все завтра, и уборка, и обустройство». Дел было по горло, но его это не пугало, а, наоборот, почему-то радовало. Он вздохнул, перевернулся с боку на бок и моментально уснул.

Проснулся Дементьев среди ночи – замерз. Вышел на крыльцо, закурил сигарету. Небо было темным, почти черным, и очень низким. Казалось, что звезды совсем рядом – встань на цыпочки и протяни руки. Пахло какими-то пряными цветами, запах был густым и влажным. В доме напротив теплым, розоватым светом светило узкое окно. Тишина была такая, что тревожно замерло сердце. «Началась другая жизнь, – подумал он. – Непонятно, какая, но точно другая». Хотелось надеяться, что лучше предыдущей. Утром он почувствовал необыкновенный прилив сил и желание жить. Такого с ним не было уже давно. Сначала он принялся за дом – как матрос палубу, драил темные деревянные полы, мыл окна, стирал занавески, снимал паутину. Вынес на улицу матрас, подушки и одеяло. Перемыл с песком посуду и плиту. Потом взялся за участок. Нашел в сарае ржавую косу и кое-как, неумело, покосил траву. Вырвал огромные кусты крапивы вдоль забора. Собрал ветки и шишки. Нашел в подполе огромный пузатый самовар, тоже отдраил его и поставил на крыльцо. Предстояло еще разобраться с этим нехитрым устройством. Потом он облился холодной водой из шланга и в изнеможении уселся на крыльцо. Хотелось спать, но еще больше – есть. Кряхтя, он поднялся со ступенек, оделся, запер дом и пошел на станцию. Там зашел в продуктовый магазинчик. За прилавком стояла молодая, сильно накрашенная пышногрудая бабенка в переднике и белой кружевной, накрахмаленной наколке на пышных ярко-рыжих волосах. Продавщица с неподдельным интересом, в упор, разглядывала Дементьева.

– Здрасти, – буркнул он.

– И вам не хворать, – весело ответила бабенка и со смешком спросила: – Выпить и закусить?

Он кивнул. Она бросила на весы колесико краковской колбасы, достала с полки банку сайры, два плавленых сырка «Дружба», банку маринованных огурчиков и батон хлеба.

– Пойдет? – поинтересовалась она.

Он кивнул:

– А вы знаток!

– Жизнь такая, – вздохнула она. – Опыт.

Он медленно складывал продукты в пакет. Потом, почему-то смущенно, опустив глаза, бросил:

– Бутылку добавь.

– Беленькой? – живо откликнулась она.

Он расплатился и уже направился к выходу, и тут она окликнула его:

– Дачник, что ли? Или сторожишь у кого?

– И то, и другое, – бросил он и вышел на улицу.

Прямо у платформы был разбит маленький базар. Бабульки торговали всякой всячиной: крохотной молодой морковкой с кружевными зелеными хвостиками, мелкой картошкой, зеленью, семечками. Забулдыжного вида мужичок продавал разложенную на газете мелкую рыбку – плотву, карасиков. Дементьев сглотнул слюну. Он пересчитал деньги – хватало на два кило картошки, кучку рыбешки и пучок укропа.

В доме была красота. Пахло свежим и влажным деревом и скошенной травой. Он включил холодильник. Старенький «Саратов» недовольно заворчал и затрясся. Дементьев вышел на крыльцо, разложил газету и начал чистить рыбу, поставил варить картошку. Нашел старую тяжелую чугунную сковородку, налил масла, и, когда оно зашипело, бросил туда почищенную рыбешку. На полке, в стеклянной банке, лежала крупная, серая, спекшаяся соль. Он мелко нарезал укроп и посыпал им уже сварившуюся картошку. На большом блюде разложил рыбу и картошку, открыл банку огурцов и тоже разложил их по краю блюда. Получилось красиво.

– Эстет, блин! – вслух сказал он. Сев за стол, открыл бутылку водки, налил полный граненый стакан и принялся пировать. Определенно, эта жизнь ему начинала нравиться…

Светка уже успела нафантазировать себе кучу всего: приезжает лейтенант Коля-Николаша, тети-Любин сын, и у них со Светкой начинается любовь, пылкая и страстная, как в лучших книгах. Они, конечно, женятся, рожают детей и живут душа в душу – ясное дело. Светка даже была готова уехать с ним в тмутаракань, в военный городок. Что ей эта Москва? Много она видела от нее радости? Ей очень хотелось почитать Николашины письма, но тетка Люба читала их одна за плотно закрытой дверью, а потом прятала у себя в комнате. «Ладно, разберемся, – думала Светка. – Ты только поскорее приезжай, лейтенант Коля-Николай».

Как-то вечером тетка Люба вызвала ее на кухню.

– Разговор есть, – почему-то смущенно сказала она и тяжело вздохнула.

Светка поудобнее пристроилась на табуретке.

– В общем, едет мой Николай в отпуск, – начала комендантша.

Светка, с трудом скрывая радость, кивнула.

Тетка Люба замолчала. Светка улыбнулась.

– Чему радуешься? – спросила хозяйка и, вздохнув, добавила: – Съехать тебе, девка, придется. Так что ищи жилье.

– А что, не разместимся? – удивилась Светка. – Я у тебя в комнате поночую. А там – кто знает, – рассмеялась она.

Тетка Люба внимательно посмотрела на нее и покачала головой.

– Дура. Я знаю. Жениться он едет. К невесте. Со школы он ее любит, Катерину свою. Она с ним в гарнизон ехать не захотела – в институт поступила. В медицинский. Потом замуж выскочила, дочку родила. Потом развелась. И написала ему, что любит только его и любила всю жизнь. И прощения в каждом письме просила. А он и простил. Никто, говорит, мне, мама, кроме нее, Катьки, не нужен. И дочку ее воспитаю, как свою. В общем, свадьбу будем играть. Такие вот, Светка, дела.

Светка молчала, опустив голову. В который раз жизнь надавала по морде. «В который раз, а все никак не привыкну», – подумала она и разревелась. Тетка Люба молча гладила ее по голове.

На следующий день Светка собрала вещи и съехала в общежитие. В комнате, кроме нее, жили еще три девчонки. Вечером после работы они, усталые, варили кастрюлю макарон, вываливали в нее банку тушенки, ставили на стол две бутылки портвейна и начинали «культурно отдыхать». За это время успевали десять раз поссориться, столько же помириться, предъявить друг другу возможные и невозможные претензии, упрекнуть друг друга, обозвать и даже оскорбить, что не мешало им после всего этого обниматься, целоваться и громко и надрывно петь жалостливые песни о любви – вместе, разумеется. Светка и пела вместе со всеми, и пила, но день ото дня ей становилось все тошнее и тошнее. А на фабрике был вообще полный бардак. Магазины заполонили и импортные духи, и мыло, и косметика, на этом фоне продукция не выдерживала никакой конкуренции. Говорили, что нужны новое оформление, упаковка, реклама. Нужен новый хозяин, со свежим взглядом. Настала другая эпоха. Зарплату задерживали на несколько месяцев, да и вообще это была не зарплата, а слезы. Жить на нее было нельзя. И Светка уволилась. Устроиться по специальности – смешно. Предприятия замерли, вся страна превратилась в большой рынок. Все торговали. И Светка пошла торговать. А куда деваться? Продавала в Лужниках сумки. Хозяин был жучила еще тот, все норовил недоплатить, хоть рубль, но скрысить. Светку, однако, побаивался. Знал, если что – откроет такой ротик, вся Лужа прислушается.

Вместе с напарницей Наташей, девочкой из Мариуполя, сняли однокомнатную квартиру – у черта на куличках, зато сами себе хозяйки. В общем, зажили вполне сносно. Наташа готовила обед, Светка драила квартиру. Жили мирно – так уставали, что не до претензий. Падали в кровати без задних ног. Деньги зарабатывали приличные, по крайней мере, и на квартиру хватало, и на еду, и на приодеться в родных Лужниках. Наташка крутила роман с хозяином – все надеялась, что он на ней женится. А Светке было не до романов. Ну их всех к чертям! Хотя, предложения, конечно, поступали, особенно от пылких коллег – бывших жителей кавказских республик. Все было вроде бы и ничего: одета, обута, сыта, но почему-то временами было так тошно, хоть в удавку лезь!

В отпуск поехала домой, к маме. Все бывшие подружки уже отвели своих деток в школу. Все замужем. Кто лучше, кто хуже, но у всех семьи. Все, как говорится, «при делах». Одна Светка болтается, как… ну, в общем, понятно что. Ни ребенка, ни котенка. И на что двенадцать лет в Москве потратила?

Мать рыдала, умоляла остаться. Здесь – и квартира своя, и дачка. И всегда будет тарелка горячего супа, и своя кровать. И всегда будет кому пожалеть – родная мать рядом. Но она уже считала дни до отъезда в Москву. Наваждение какое-то. Наркотик. В родном Приморске ей уже было душно. А потом, кому охота возвращаться проигравшим? Светка была точно не из таких.

Однажды в магазине сперли две сумки – одни из самых дорогих. Ушлую Светку обвели вокруг пальца, как девочку. Работали профессионалы. Хозяин устроил дикий скандал и потребовал сразу все деньги. Сумма для нее была неподъемная – только из отпуска, оставила маме на новый холодильник и телевизор.

Светка попробовала договориться добром – отдавать деньги частями, но хозяин уперся. Короче, она плюнула и хлопнула дверью. Работу ей предложили тут же – только она вышла из магазинчика. Но она гордо прошла мимо, отрицательно покачав головой. Понимала, что в Луже не останется ни на минуту. «Будем поднимать статус!» – усмехнулась она и спустилась в метро.

Она вернулась в свою квартиру. Наташка открыла дверь и внимательно посмотрела на нее.

– Пропусти! – сказала Светка.

Наташка отступила. Светка сбросила туфли и прошла в комнату, легла на диван. Наташка подошла к ней и сказала:

– Надеюсь, ты понимаешь, что оставаться здесь больше не можешь?

– Да? – усмехнулась Светка. – А это еще почему?

– Ты еще спрашиваешь? – возмутилась Наташка. – Из магазина ты ушла, долг не вернула. Алику нахамила. Он будет против, чтобы ты тут жила.

– А мне насрать на твоего Алика. И на тебя, кстати, тоже. Еще за две недели у меня уплачено, а там я сама съеду. Противно смотреть на твою подобострастную рожу. А ты продолжай, валяйся под ним. Надейся, что женится.

– Мое дело, – отрезала Наташка. – У меня хоть мужик есть. А ты от голодухи совсем озверела.

Светка рассмеялась:

– Да если бы я захотела, у меня таких Аликов было бы каждый день по свежему. – И добавила со вздохом: – Дура ты, Наташка.

Два дня провалялась дома. Думала, что делать, куда бежать. В торговлю не хотелось, хоть убей. Ни под каких Аликов, Фазиков и Тимуров. А куда еще поддаться?

Как-то поехала на Арбат – прогуляться. Дома совсем тошно стало. Шла себе прогулочной походочкой, ела мороженое и глядела по сторонам. Ее окликнули – она обернулась. За шатким столиком со всякой сувенирной ерундой стояла Катька Лебедева, одногруппница из института. Разговорились, понятное дело. Катька рассказала, что торгует здесь уже пять лет. Бизнес идет неплохо, и даже очень. Предложила выпить кофейку в кафешке напротив.

– А прилавок? – удивилась Светка.

– Присмотрят, – махнула рукой Катерина. – Здесь у нас знаешь какая взаимовыручка? Все как братья и сестры. Кто не состоит, конечно, в более интимных отношениях. – И Катька рассмеялась.

Сели в кафе, заказали по салатику и кофе. Катьку здесь все знали – оно и понятно. Она рассказала, что вышла замуж, познакомились здесь, на Арбате. Парень хороший, москвич. Есть квартира в Чертанове, но к квартире прилагается свекровь, тетка до жути вредная. Правда, сидит с Катькиной дочкой – и за это спасибо. Муж – художник, рисует шаржи. Мечтают накопить на квартиру. Но, понятно – цены такие… Вряд ли получится. Катька тем не менее не горевала. Есть жилье, есть работа, есть дочка и любимый муж. Спросила, как дела у Светки. Та тяжело вздохнула и поведала подруге свою невеселую историю.

– Значит, так, – сказала Катька. – У меня еще в Измайлово прилавок есть – бусы, браслеты и серьги, все из янтаря. Делает это потрясающая тетка, самоучка. Но торговать сама она не хочет. А кого ни возьму – только в убыток. Пойдешь ко мне?

Светка молчала.

– Я поняла, – сказала Катерина. – В торговлю не хочешь. Но это не Лужа, да и не рынок. Атмосфера там творческая и дружеская. Ребята – либо художники, либо «при». Публика веселая и интеллигентная, и покупатели такие же. Иностранцев много. Не работа – удовольствие. Я бы сама там стояла, но боюсь потерять точку на Арбате, без меня тут все загнется. Платить буду за выход и проценты. Не волнуйся, не обижу, потому что понимаю, что и ты меня не обманешь. Комнату снимешь в тех краях, на первое время денег одолжу, потом отдашь. В общем, соглашайся, Светка! Не пожалеешь!

– А куда мне деваться? – вздохнула та.

– Ну, ты и нахалка! – рассмеялась Катерина.

Встретились на следующий день, поехали в Измайлово. Место было неплохое – на центральной аллее. За прилавком стояла молодая девица со скучающим видом и сигаретой в зубах.

– Курим, значит? – зашипела Катька.

Девица вздрогнула и бросила бычок.

– Ну, и какие успехи? – зловеще продолжила Катерина.

Девица хмыкнула носом и пожала плечами. Катька окинула цепким взглядом прилавок и сказала:

– Понятно. Собирай манатки и проваливай.

Девица начала суетливо собираться. Катька молчала и смотрела в сторону.

– До свидания! – прошелестела неудавшаяся продавщица.

Катька промолчала.

– Сурово ты с ней, – усмехнулась Светка.

– Одни убытки с этой дуры, – скривилась Катька и бодро сказала: – Ну а теперь встаем.

– Прямо сейчас? – испугалась Светка.

– А чего время терять? Раз уж приехали.

Они зашли за прилавок, и Катька начала мастер-класс. Светка только диву давалась. За два часа подруга продала два браслета, трое бус и три пары серег. Подошла группка иностранцев.

– Это поляки, – прокомментировала Катька. – Ничего не купят. У них своего янтаря завались. Так что особо силы не трать. Эти из интереса лыбятся. А вот этот – наш клиент. Америкос. – И Катька начала кокетничать с выгодным покупателем – разумеется, на английском. Тут и шутки, и прибаутки. Впарила бусы – для престарелой матушки. А в подарок – маленькую матрешку. Американец пришел в восторг и прикупил еще браслет.

– Матушка будет счастлива, – убеждала его Катька, называя янтарь осколком солнца.

– Поняла? – под вечер спросила она Светку.

Светка печально вздохнула:

– Ты гений, Кать. У меня так вряд ли получится.

– Ха! – ответила довольная Катька. – Не боги горшки обжигают. В общем, завтра приступишь. – И научила некоторым премудростям: – Во-первых, улыбка до ушей. Во-вторых, в уши, на шею и пальцы – свой товар. В-третьих, в коробке – мелкие сувениры, для хороших покупателей и иностранцев. У тебя получится, я не сомневаюсь.

Светка вышла на работу через два дня, как только нашла комнату. Особо не привередничала – главное, чтобы было близко от работы. Взяла с собой бутерброды. Чай и кофе продавались на месте. Надела на себя кучу янтаря и встала за прилавок. Познакомилась с соседками. Та, что справа, Тоня, торговала фигурками из цветного стекла: птичками, бабочками, белочками, цветочками. Недорого и симпатично. Покупателей – лом. Левая, Рая, торговала вместе с мужем дымковской игрушкой. Этот товар тоже шел неплохо. И Рая, и Тоня помогали Светке – советами, разумеется, но все – польза. Обстановка была и вправду вполне дружелюбная. Светка нервничала – ни одной продажи. Товарки ее поддерживали: не все сразу. А к вечеру она продала целый комплект: серьги, бусы и браслет – симпатичной даме лет семидесяти. Та убеждала, что янтарь имеет целебные свойства: помогает от давления и головных болей. Светка взяла это на вооружение. В общем, недели через две дело пошло. Светка освоилась, стала побойчее. Катюха на нее не нарадовалась. Через три месяца Светка сняла однокомнатную квартирку – крохотную, плохонькую в хрущобе на первом этаже, но зато отдельную. Никто мозг не выносит. Приходишь домой – тишина. Пельмешек сваришь, чайку нальешь – и к телевизору. Через полгода вернисаж стал родным домом: всех знает, со многими приятельствует. Публика веселая, невредная. Да и покупатели – не лужниковские хабалки, которые за рубль готовы удавиться. Как-то сходили с Тоней в кино, пару раз посидели с Катюхой в кафешках. Жизнь была вроде бы и неплохая – грех жаловаться. Но одиночество… Как Светке хотелось семью – мужа, детишек! Смотрела на Катькину дочку, и сердце замирало.

А к весне у нее начался сумасшедший роман. Его звали Алан, и был он осетин: черные волосы, синие глаза. Красив, как бог. Алан возил из Таджикистана, Туркмении, Азербайджана, Турции ковры. Покупали их в основном иностранцы. Бизнес шел прекрасно. Через месяц Светка переехала к Алану – тот снимал прекрасную большую квартиру с хорошим ремонтом. А к лету она поняла, что беременна. Они расписались. Алан уговаривал ее сидеть на хозяйстве, и она с радостью согласилась. Денег на жизнь вполне хватало. В июне поехали в Турцию – Алан по делам, а Светка отдыхать. Целый день валялась на море, объедалась фруктами, а вечером приезжал муж, шли ужинать в ресторан. Светка была счастлива, наверное, впервые в жизни. Так счастлива и так спокойна, что даже становилось страшно – казалось, так не бывает. Вернулись в Москву. Светка целый день драила квартиру, готовила обед, пекла пироги. Впервые почувствовала себя женщиной, а не ломовой лошадью.

Алан, конечно же, как всякий кавказский мужчина, хотел мальчика. Тем более – первенец. Светка молила бога, чтобы так и было – очень хотелось угодить мужу. На ультразвуке попросила, чтобы пол ребенка не говорили. Ровно в срок родила парня – крупного и крепенького, абсолютную копию отца. Муж был на седьмом небе от счастья. Из Владикавказа приехали мать и родная сестра Алана – помогать. Светка была еще очень слаба. Мать готовила обеды и пекла потрясающие осетинские пироги – с мясом, картошкой и сыром. Сестра Заира возилась с малышом. Светке не давали ничего делать: лежи, отдыхай. Восстанавливайся после родов. Алан каждый день приносил цветы. Через месяц свекровь и золовка уехали – у всех семьи, хозяйство. На смену им приехала Светкина мать. Алан был с тещей очень уважителен – на Кавказе принято с пиететом относиться к старшим. Мальчишку все обожали. Назвали Русланом. Светка просидела с ребенком до года, а потом захотела на работу. Алан был, конечно, недоволен, но жене не перечил – уважал. Из Осетии приехала его незамужняя младшая сестра, она и стала нянькой маленькому Русланчику. Светка пошла помогать мужу. Алан мотался за товаром, она торговала. Бизнес пошел еще лучше. Однажды Светка сказала мужу, что пора открывать свой магазин. Хватит на улице мокнуть под дождем и мерзнуть под снегом. Алан сомневался – потянем? Она уверяла, что не надо трусить, пришло время продвигаться вперед. Сняли помещение в хорошем месте, в раскрученном торговом центре. Дали рекламу. Вложили все деньги. Алан нервничал, но Светка была уверена, что все будет хорошо. Через полтора года расширились – взяли большую площадь, наняли продавцов. Бизнес Светка жестко контролировала – без этого никуда. Чуть отпустишь вожжи – пиши пропало. Через три года купили квартиру в новом доме, трехкомнатную, с огромной кухней-столовой. Не в центре, конечно, но в хорошем зеленом районе. На лето Русланчика отправляли к бабушке на море. А Светка опять ждала ребенка. На сей раз все хотели девочку. Светка работала до последнего дня. Алан говорил, что она родит в магазине, откусит пуповину, завернет ребенка и встанет за прилавок. Родилась девочка. В общем, теперь был полный комплект. Все были счастливы. Каждую ночь перед сном Светка молилась. Своими словами – никаких молитв она не знала. Она просила Господа оставить все, как есть. Она не боялась трудностей – жизнь закалила – сколько всего нахлебалась! Не ложкой – половником. Только бы все были сыты и здоровы! А уж она приложит все усилия.

* * *

Дементьев сошелся с рыжей продавщицей Лидой. Она была разведенкой и жила с двумя детьми и старухой матерью. Бывший муж, алкаш, разумеется, раз в неделю приходил к ней в магазин и требовал бутылку. Алиментов не платил ни копейки, нигде не работал. В общем, забулдыга забулдыгой. Лидка плакала и жаловалась, что он ее совсем достал. Дементьев с ним разобрался. Бывший муж сгинул, а Лидка Дементьева зауважала. Встречались они у него, но на ночь Лида не оставалась – мать устраивала скандалы. Лида забегала к нему после работы, готовила немудреный обед и убегала. С работы Дементьев уволился – надоело мотаться в Москву. Помогал Лидке разгружать товар, она ему за это подбрасывала немного денег. Летом продавал на базарчике то землянику, то чернику, собранные в лесу, или кукурузу и горох – ездил подальше, в поля, обкрадывал, так сказать, родное сельское хозяйство. А в августе начинались грибы. И это было самым прибыльным делом.

Конечно, пил. Лидка его не корила. Не алкоголик ведь – так, тихий пьяница. Не буянит, не скандалит. Руки не распускает. В доме чисто. Сам себе стирает и гладит. Копейку заработать не отказывается. А где взять другого? Чтобы совсем не пил? Лидка искренне считала, что таких вообще на свете не бывает. И еще она считала, что ей крупно, просто несказанно повезло. Сколько баб одиноких мается без всякой надежды на лучшую долю.

Редко – приблизительно раз в год – на дачу приезжал хозяин, Борька Шапиро. С хозяйским видом осматривал ухоженный участок и прибранный дом, оставался доволен и приговаривал: «Ну, ну». И каждый раз у Дементьева замирало сердце – вот сейчас Борька его попросит освободить помещение. Но этого не происходило. На лето Борькина жена Сонечка уезжала с ребенком к свекрам в Америку, там для нее и любимого внука снимали дом на океане.

Борька с Дементьевым выпивали: обычно Борька привозил хороший армянский коньяк. Долго молчали – говорить особенно было не о чем. Однажды Борька спросил:

– Так и собираешься жить дальше?

– Как? – резко спросил Дементьев.

– Да вот так, по течению, – объяснил приятель. – Неужели ничего не хочешь в жизни изменить?

– Не-а, меня все устраивает. Я даже, можно сказать, вполне счастлив.

Борька тяжело вздохнул.

– Не веришь, – усмехнулся Дементьев.

– Не верю, – подтвердил Борька.

– А вот это зря, – со злостью проговорил Дементев. – Я вполне счастливый человек. Живу, как хочу, никому ничего не должен, кроме тебя, разумеется. Хожу в лес, купаюсь в речке. Сплю, когда хочу. Когда хочу – есть теплая баба под бочок. Чем не жизнь?

– Ты же спиваешься, Витька, – грустно констатировал Борис. – Тихо и планомерно.

– Деградирую, в общем, – кивнул Дементьев, а потом разгорячился: – Куда мне податься, Борь? Скажи, куда? Квартиры нет. Ребенка не показывают. На работу по специальности я, как ты понимаешь, не устроюсь. Богатых родителей у меня – ты уж извини – нет. Родни – тоже. Никого у меня нет. И ничего. Есть простая русская баба. Иногда – простая до отрыжки. Но любит меня – это наверняка. Так, как никто не любил. И не предаст. – Он затушил сигарету, встал и подошел к окну.

– Тебя еще Светка любила, – тихо сказал Борька.

– Кто? – обернулся Дементьев и рассеянно протянул: – А, ну да.

Борька уехал, а он не спал всю ночь. Ком в горле, слезы дурацкие. Стыдно, ей-богу. Грех на жизнь жаловаться. А на судьбу… Так она у каждого своя. Дементьев был фаталистом.

* * *

Светка с мужем решили строить дом – опять ждали ребенка. Трое детей – квартира уже маловата. Да и вообще, дети должны жить на природе. Участок, конечно, искали в ближнем Подмосковье – быстрее добираться до работы. Светка хотела, чтобы он был большой и светлый: березы и сосны, кусты жасмина и сирени и – большая поляна. На поляне будут играть дети, а на березах будет висеть гамак. Светка станет лежать в гамаке и смотреть на детей. В тени можно поставить большой стол. Алан будет жарить шашлык, и по всему участку станет медленно расплываться теплый и вкусный дух семейного очага. Потом все сядут за стол, дети примутся уплетать мясо, а они с мужем выпьют по бокалу холодного красного сухого вина – друг за друга, за здоровье всех близких. За детей и еще – за любовь. И будут смотреть в глаза друг другу.

Дом надо строить деревянный – никакого кирпича – и светлый: деревянные стены и полы, высокие окна, камин, возле которого по вечерам сможет собираться семья. Светлая спальня – белые льняные шторы, теплый свет, цветы в высоких и прозрачных вазах.

«Все так и будет», – решила Светка и рьяно взялась за поиски участка. Узнала, что сосны – это Казанка. Почва там песчаная, никакие дожди не страшны, все тут же высыхает. К тому же старые поселки, приличные люди, а не нувориши с замками до небес. Вечерами она сидела в Интернете, копалась в газетах, выписывала адреса, созванивалась с хозяевами и агентами. С утра начинала свои объезды. Оказалось, что дело это ох какое непростое: то ей не нравится, то цена кусается, то железную дорогу слышно. Однажды нашла подходящее – все хорошо, все устраивает. Запала. Мужа свозила – он тоже одобрил. Уже задаток повезла, а хозяева передумали. Жалко стало семейное гнездо. Светка упрашивала, умоляла. Цену подняла. Они ни в какую. А надо было торопиться, пока живот на нос не полез.

День был солнечный и теплый. На небе – ни тучки, сплошная беспредельная синева, какая бывает только в июле. А на дворе, между прочим, самый конец августа, последние летние денечки. Светка взяла с собой бутерброды и бутылку морковного сока. Есть ей хотелось постоянно. С дорогой тоже повезло – до самой Удельной проскочила почти без пробок. Нужный адрес нашла легко – почти не плутала. Зашла на участок и обмерла: это было абсолютно то, что она намечтала, как будто Боженька подсмотрел. Высокие, стройные сосны. Целый березовый подлесок. Огромная лужайка. У крыльца кусты жасмина. У забора – сирень. Узкая, извилистая дорожка вела к старому, ветхому дому в глубине участка. Хозяйка улыбнулась:

– Ну, дом, как я понимаю, вас не интересует.

Светка кивнула и несколько раз обошла участок. От потрясения молчала. Хозяйка предложила зайти в дом, отдохнуть и выпить чаю. Сели на маленькой кухоньке. Хозяйка рассказывала, что это дом бывших свекров. С их сыном она развелась еще в молодости, вышла второй раз замуж очень удачно, родила дочку и сына. Бывший муж так свою жизнь и не устроил. Долго болел, был совсем одинок. Она иногда приезжала к нему, привозила продукты. Когда он умер, вскрыли завещание, и оказалось, что дом и квартиру он завещал ей. Она была сильно удивлена и, конечно, счастлива. В квартире будет жить ее дочь, а она сама собирается переехать к сыну в Бельгию, так что деньги от продажи дачи пойдут ему, чтобы он мог купить нормальный дом или квартиру. К даче этой она совершенно не привязана, продавать ей ее совсем не больно. А бывшему мужу она поставила роскошный памятник из белого мрамора. Ходит туда часто и кланяется ему до земли. Светка даже не стала торговаться – боялась спугнуть такую удачу. Назавтра договорились встретиться у нотариуса и оформить задаток. На прощание хозяйка дала ей целую корзину крупных, крепких яблок с ярко-красными бочками. Светка еще раз обошла участок и у калитки глубоко вздохнула – уходить ей не хотелось. Она села в машину, закрыла глаза и откинула голову. Потом встряхнулась, посмотрела на часы и решительно завела мотор. У станции заметила небольшой базарчик: за деревянным прилавком стояли несколько бабулек и пара мужиков. «Остановлюсь, куплю свежей зелени и местной, с огорода, картошки». Она вышла из машины и подошла к торговцам. У маленькой, круглой, как колобок, бабульки купила укроп, петрушку, мелкую морковку и картошку – с шероховатой кожицей и фиолетовыми глазками.

– Синеглазка, – важно сказала бабулька. – Самая рассыпчатая и белая. Счас уже такую не содют.

У маргинального вида мужичка, в надвинутой по самые брови старенькой кепчонке, Светка увидела грибы и подошла поближе. Грибы – крепкие и мелкие беляки – были разложены по кучкам.

– Почем? – небрежно спросила она.

Мужик ответил.

Светка подняла на него глаза и сказала:

– Дороговато. А если сбросить?

– Сбрасывают с поезда, – хрипло ответил он.

– Дементьев, ты? – спросила она упавшим голосом.

Он крякнул, хмыкнул, поправил свою замусоленную кепчонку:

– Ну, допустим.

– Встретились, значит, – медленно произнесла Светка.

Он усмехнулся:

– Мы странно встретились и странно разойдемся.

А она все никак не могла прийти в себя.

– Живешь тут?

– Любопытная, – хмыкнул он. – А ты ничего. Хорошо сохранилась.

Она молчала.

– Ну что, хозяйка? Грибы будем брать? – продолжил он.

Светка машинально достала из сумки кошелек.

– Сколько? – спросил он.

– Все.

Дементьев удовлетворенно крякнул и начал деловито укладывать грибы в старый, замусоленный пакет. Светка стояла не шелохнувшись и во все глаза смотрела на него. Он уложил грибы и протянул темную, заскорузлую ладонь:

– Ну?

Пытаясь прийти в себя, она протянула ему деньги. Он деловито пересчитал, присвистнул и стал засовывать купюры в карман. А Светка все стояла и смотрела на него.

– Что, так понравился? – усмехнулся он.

– Как же ты так, Витя? – тихо спросила она.

Он не ответил и принялся торопливо собирать свои манатки. Она смотрела, как он, так и не подняв на нее глаза, складывает в корзину пакеты и старые газеты. Наконец, собравшись, он взглянул на нее.

– Ну, бывай, Воробьева. Живи и не скучай! – И неспешно, не оглядываясь, пошел своей дорогой.

Светка медленно побрела к машине. Она положила пакет с грибами на заднее сиденье, и тут же по салону разлился густой и сладкий грибной дух. Она завела мотор и повернула в сторону города. «Странная жизнь, – подумала Светка. – У человека было все. Все, для того чтобы состояться. И как он распорядился своей жизнью? Или жизнь распорядилась им? – Она грустно вздохнула. – А вот у меня не было ничего». Потом она решила, что грустить нет причин. Кто он ей, этот Дементьев? Призрак из не самого веселого прошлого. Стоит ли вспоминать? Ведь сегодня удивительно удачный день. Просто ее день. Она нашла то, о чем она мечтала, и, дай бог, все сложится. Она построит дом для своей семьи, и они будут в нем счастливы. И еще она подумала, что сейчас приедет домой и поджарит грибы – обязательно с луком – и отварит замечательную рассыпчатую картошку-синеглазку, которую «уже не содют». И они сядут ужинать, и она в подробностях расскажет мужу про сказочный участок, с соснами и березами, юркими белками и жасмином у крыльца. Светка улыбнулась и прибавила газу. Ей поскорее хотелось вернуться домой. «Надо же, успела до пробок, – удивилась она и еще раз подумала: – Какой удачный день!»

Дементьев обернулся и увидел, как отъехала ее машина. Он остановился и еще раз деловито пересчитал деньги. «Повезло, – подумал он. – Простоял всего-то полчаса. И сразу все забрали. Такое бывает нечасто».

Он прикинул, что денег вполне хватит на неделю. И еще подумал, что надо устроить Лидке банкет. Ну, все как положено: с цветами, шампанским и тортом. Много, что ли, радостей у нее в жизни? «Удачный день!» – пробормотал Дементьев и прибавил шагу.

Оранжево-красное солнце, похожее на апельсин, почти скатилось за острые макушки елей.

Удачный день подходил к концу.

Блеф

(рассказ)

Конверт из ящика достала мама, возвращаясь с Рокки с вечерней прогулки. Снимая пальто и сапоги, она протянула его Ирине.

– Тебе, – сказала она и с любопытством посмотрела на дочь.

Ирина взяла конверт в руки, повертела его и наконец надорвала. Внутри лежала стандартная открытка. Ирина пробежала по ней глазами, равнодушно бросила на тумбочку и пошла в свою комнату.

– От кого? – крикнула вслед мать.

– Прочти, – не оборачиваясь, бросила Ирина.

Мать взяла открытку в руки.

«Дорогую Ирину Сергеевну» приглашали на вечер выпускников. Двадцатилетие со дня окончания. Ресторан «Осенний сад». Культурная программа. И т. д., и т. п.

Мать зашла в комнату дочери. Ирина, укрывшись пледом, с ногами сидела на диване и читала книгу.

– Пойдешь? – спросила мать.

Дочь подняла на нее глаза.

– А ты как думаешь? – усмехнулась она.

Мать присела на край дивана.

– Я думаю, надо пойти.

– Ты думаешь? – взвилась Ирина.

Мать виновато кивнула.

– А что такого? Ты вообще нигде не бываешь. А тут – ресторан, культурная программа… – Мать испуганно замолчала.

– Какой ресторан, мам? Какая культурная программа? – закричала дочь. – С чем я туда пойду? Что я расскажу про свою жизнь? Что ни разу не была замужем? Что живу с мамой и собакой? Что работаю секретаршей у старого козла за пятнадцать тысяч рублей, и даже он ко мне не пристает? Что мы еле сводим концы с концами – моя зарплата и твоя пенсия. Что десять лет не можем сделать ремонт? Хотя бы косметический. Что семь лет я хожу в старой дубленке? Что я ни разу не была за границей? – Ирина всхлипнула, сняла очки и вытерла ладонью глаза. – И этими своими «успехами» я поделюсь с Динкой Коробовой, у которой своя программа на Первом канале? Или с Машкой Васильевой, у которой муж олигарх и она не сходит со страниц глянцевых журналов? Или с Аленкой, которая уже заслуженная артистка России? Или хотя бы с Зойкой Зарницкой, у которой трое детей и муж – выдающийся математик? – Она опять всхлипнула, отвернулась к стене и накрылась с головой пледом.

Это означало, что разговор окончен, и больше ничего обсуждению не подлежит. Мать горестно вздохнула и вышла из комнаты. «Бедная девка, – подумала она. – Такая дурацкая судьба! Хоть бы родила тогда от своего женатика. Все был бы ребенок. Испугалась, что он ее бросит. А он все равно бросил через год. Что называется, без выходного пособия. Что она приобрела за восемь лет их романа? Стойкий невроз и клинику нервных болезней на полтора месяца. И горсть антидепрессантов на завтрак, обед и ужин. А ведь была хорошенькая, не хуже этой Машки и Зойки. Да что там не хуже – лучше. И училась прилично, и гимнастикой занималась. И в театральный кружок бегала. А вот такая судьба!» Она опять тяжело вздохнула и принялась готовить ужин.

Ирина долго лежала и смотрела в стену, потом встала и подошла к зеркалу. Тусклая кожа, под глазами мешки, у губ складки. Плохо прокрашенные волосы – в парикмахерской эконом-класса, где стрижка стоит сто пятьдесят рублей. Дурацкие дешевые очки. Она открыла шкаф. Кофточки, юбочки, брючки – все с оптушки у метро. Сплошной Китай. В руки взять противно. Она села на стул и разревелась. Разве так она представляла свою жизнь?

Через полчаса мать позвала ужинать.

– Смотри, какие блинчики! – преувеличенно радостно сказала она. – Ешь, сколько хочешь! Твоей фигуре ничего не грозит! Кто еще к сорока годам сохранил школьный размер?

Ирина молчала и без удовольствия терзала вилкой аппетитный блинчик.

– Компот или чай? – спросила мать.

– Ничего. – Ирина встала из-за стола. – Спасибо.

Мать услышала из комнаты дочери звук телевизора. «Ничего не поделаешь – такая жизнь». Она вздохнула и принялась убирать со стола.

Ирина посмотрела какую-то муть по телевизору, приняла снотворное и легла. Хотелось поскорее уснуть и ни о чем не думать.

* * *

Влад проснулся в пять утра. За окном была густая, темная ночь. Он встал, пошел на кухню, достал из холодильника банку пива, выпил пару глотков и закурил. Сна, понятное дело, ни в одном глазу. С одной стороны – что страшного? Ну, потерял все, что имел. Все, что, так сказать, нажито непосильным трудом. Бывает – такая страна. И поумнее его люди падали. И как больно падали! Но это утешение было слабым. Каждый отвечает за свою жизнь. Слава богу, осталась квартира. А вот машину придется продать. Не по ранжиру ему теперь такая машина и не по средствам, как говорится. Хотя жалко, черт возьми, до боли в сердце. Ничего так не жалко, как эту черную лакированную красавицу. Ну, ничего. Поездит еще недельку – и отдаст. Они с удовольствием возьмут – в счет погашения долга. Еще проблема с Нинкой – у него заныло сердце. Привыкла к большим алиментам и неплохой жизни. Сейчас начнет гундосить и нервы мотать. Типа, сыну нечего есть и нечего надеть. Ерунда! Он оставил ей квартиру на Старом Арбате, тачку и дачу в Конакове. В конце концов, можно пойти и поработать. Не развалится. Но, зная характер своей бывшей, он понимал, что крови она ему попортит – мало не покажется. Он встал с табуретки и подошел к окну. На темной улице было уже вполне оживленное движение. «И что им не спится? – подумал он. – Борются за денежные знаки. За место под солнцем. За красивую жизнь». А ему сейчас надо просто выжить – не запить, не разнюниться. Найти в себе силы, начать все сначала. В конце концов, ему только тридцать семь. Еще есть время. Влад лег в кровать и попытался уснуть. Было странно думать о том, что завтра некуда спешить. Странно и непривычно. Утром он решил не отменять ежедневный поход в спортзал, благо абонемент оплачен до конца месяца. Не надо поддаваться панике и менять привычек, главное – не терять жизненного тонуса, здраво рассудил он. Надев спортивный костюм и кроссовки, он резво выскочил из квартиры. Быстро сбежав по лестнице с пятого этажа – лифтом он никогда не пользовался, – притормозил у почтового ящика. Ящик открывался без ключа. Влад дернул узкую металлическую дверцу, и на кафельный пол посыпалась всякая муть. Он поднял эту рекламную макулатуру, чтобы бросить в предусмотрительно поставленный уборщицей ящик, и наткнулся на голубоватый конверт. «Уже письма пишут, – усмехнулся он. – Не удивлюсь, если поклонницы».

Он разорвал конверт и увидел открытку: дорогой Владислав Петрович, вечер выпускников, ресторан «Осенний сад», культурная программа, ну и так далее. Влад рассеянно повертел конверт в руках, минуту подумал и бросил его в мусор.

Он вышел во двор. Там, поблескивая полированными гладкими боками, стояла его ласточка. Да что там – ласточка! Сокол. Орел. Последний черный «Рейнджровер». Машина его мечты. Влад провел рукой по ее блестящему боку, вздохнул и сел на сиденье. Теперь стало как-то совсем грустно. Он вздохнул и завел мотор. Жизнь продолжается. Он настойчиво пытался себя в этом убедить. Получалось, правда, неважно.

* * *

Ирина стояла перед зеркалом в ванной, снимала бигуди и размышляла, красить ресницы или вполне можно обойтись одним карандашом. Решила накрасить. Потом взяла помаду поярче и накрасила губы. Внимательно посмотрела на себя в зеркало и отметила, что даже вполне ничего получилась картинка. Не супер, конечно, но вполне удобоваримо. Настроение улучшилось. Она зашла на кухню. На столе стояла плошка творога с медом и чашка кофе.

– Не хочу творог, – закапризничала она. – Дай мне, пожалуйста, бутерброд с копченой колбасой.

– Ира! – с упреком сказала мама. – В твоем возрасте уже надо думать о здоровье.

– В каком таком возрасте? – возмутилась дочь. – Что ты мне все прибавляешь? К «сорока», «почти сорок». Мне, между прочим, только тридцать семь, и до сорока еще целых три года. Ну так есть у нас колбаса или нет?

– Копченой нет. Она стоит под семьсот рублей. И какая от нее польза? Но, если хочешь, я сегодня схожу и куплю граммов двести, – растерянно отозвалась мать.

– Вот и купи, – ответила Ирина. – Должны же быть у человека удовольствия. Хотя бы гастрономические. А то от этих полезных каш и творогов меня уже тошнит.

После работы она встретила у подъезда Дашку – как всегда, оживленную, в прекрасном настроении. От Дашки всегда исходил сплошной позитив. Глаза горят – на подходе новый, и, как всегда, ошеломительный, роман. Кто бы сомневался! Дашку просто распирало. Она стала уговаривать Ирину зайти к ней на кофе. Ирина вздохнула и подумала, что это лучше, чем пререкаться с матерью и смотреть телевизор. Поднялись к Дашке. Та жила одна. Квартира ей досталась по наследству от бабушки. Дашкины родители сделали в ней приличный ремонт и сказали: живи. Она и зажила – в свое удовольствие, путаясь и блуждая в бесконечных и ярких романах. Дашка сварила кофе и нарезала бутерброды – другой еды у нее отродясь не водилось. Стали болтать о том о сем. Дашка показывала новые тряпки и называла имена дизайнеров. Ирина делала вид, что в курсе. Потом зачем-то рассказала Дашке о приглашении в ресторан.

– Круто! – искренне обрадовалась та. – А то сидишь как сыч и только с мамашей перебрехиваешься.

– Ты что, – удивилась Ирина, – решила, что я туда пойду?

Дашка смотрела на нее как баран на новые ворота.

– А ты совсем идиотка? – наконец сказала она. – Нигде не бываешь, никуда тебя не вытащить. Живешь как в гробу. А ты, между прочим, еще совсем молодая женщина. И к тому же не лишенная привлекательности. – Тут Дашка тяжело вздохнула и добавила: – Если тебя привести в порядок, конечно.

Ирина махнула рукой:

– В какой порядок? О чем ты? Мне и надеть-то нечего.

– Ну, если дело только в этом, – загадочно улыбнулась Дашка. Она уселась поудобнее и сказала: – Значит, так. Для начала вызовем Светку и Люську.

– Это кто? – поинтересовалась Ирина.

– Это мои парикмахерша и маникюрша. Будем делать из тебя человека. А с тряпками – проще не бывает. У нас с тобой один размер. Даже обуви, по-моему.

Ирина усмехнулась:

– Хватит, Дашка, развлекаться. Совсем не смешно. А потом, разве дело в этом – в тряпках и маникюре?

– А в чем еще? – Дашка не понимала.

– А в том, моя дорогая, что мне нечего предъявить. Совершенно нечего. Не только нечем похвастаться, но даже нечего просто рассказать о себе.

Дашка облегченно вздохнула:

– Ну, это вообще фигня. Здесь насочинять можно такого, что на две книги хватит.

– Да не собираюсь я ничего сочинять, – ответила Ирина. – Мне проще туда не пойти. Я заходила в «Одноклассники», смотрела. У всех жизнь сложилась – у кого в карьере, у кого в семье. А у некоторых – и там, и там все в порядке. А я? Одинокая женщина с мамой и собакой, жалкая секретарша с зарплатой в пятнадцать тысяч. От жизни уже ничего не жду, кроме раннего климакса. Даже замуж ни разу не сходила. Ребенка родить побоялась. – Ирина заплакала.

– Господи! Да кому все это надо знать! – вскричала Дашка. – Наведем марафет – будешь красавицей. Фигуру сохранила, еще завидовать будут. А сказочку про белого бычка придумаем. Короче, все будут в отпаде, – вполне серьезно заключила Дашка.

– А зачем? – тихо спросила Ирина.

– В каком смысле? – не поняла Дашка.

– В прямом. Зачем все это нужно? Мне, например?

Дашка на секунду задумалась, а потом быстро сообразила:

– Чтобы повысить самооценку. А то она у тебя ниже плинтуса.

– Ну да, – грустно отозвалась Ирина. – На три часа. А потом карета превратится в тыкву, а кучер в крысу.

– Даже если так, – не сдавалась Дашка. – Ну хоть три часа побудешь королевной.

Ирина усмехнулась, допила кофе и сказала:

– Ну я пойду. Мама наверняка волнуется. – У двери она обернулась: – Спасибо тебе, Дашка.

Назавтра была суббота. Ирина в выходные отсыпалась. Могла валяться до часу дня. В дверь постучала мама:

– Ира, тебя к телефону.

Ирина приподнялась на локте и посмотрела на часы: половина десятого.

– Кто там еще, господи! – застонала она.

– Дашка, тебя требует. Говорит, что срочно и безотлагательно, – с испугом проговорила мама и протянула ей трубку.

А в трубке уже вопила Дашка:

– Через полчаса у меня! Едут Светка и Люська. Быстро вставай и умывайся. Кофе выпьешь здесь.

– Кто это – Светка и Люська? – пробормотала ничего не понимающая Ирина.

– Придешь – узнаешь, – отрезала Дашка. И грозно повторила: – У тебя полчаса. На все про все.

Ирина села на кровати и зевнула. Потом вспомнила, что Светка и Люська – парикмахерша и маникюрша. Она встала, накинула халат, умылась, схватила со сковородки еще теплый сырник, тяжело вздохнула и сказала:

– Ну, я пошла.

– Зачем? – тихо спросила мама.

– Посмотрим, – неопределенно ответила Ирина.

На кухне у Дашки сидели две девицы, похожие друг на друга, как близнецы: белокурые волосы, нарощенные ресницы и ногти с затейливым маникюром. Девицы пили кофе, курили и критически оглядывали Ирину.

– Ясно, – вздохнула одна из близнецов.

– В каком смысле? – поинтересовалась Ирина.

– Во всех, – ответила вторая.

– Ну, вы все поняли, – затараторила Дашка. – Все на высшем уровне.

– У нас по-другому не бывает, – хором ответили близнецы.

И началось. Ирину посадили на стул. Ноги – в таз с теплой водой. Руки – в миску с мыльным раствором. На плечи – пеньюар. Светка, парикмахер, развела краску и начала действовать. Люська села на маленькую табуреточку и тоже принялась за работу. Пока освоили ноги, пора было смывать с головы краску. Светка защелкала ножницами, а Люська занялась руками. Ирина сидела с закрытыми глазами.

– Каким будем крыть? – сурово спросила Люська.

– Что – «крыть»? – не поняла Ирина.

Люська вздохнула и посмотрела на нее как на тяжелобольную.

– Цветом каким? – сказала она и выставила перед Ириной штук десять пузырьков с лаками.

– Вот этим. – Ирина ткнула пальцем в светло-бежевый лак.

– Понятно, – опять вздохнула Люська.

– А ноги?

– Таким же, – ответила Ирина.

– А поярче? – изо всех сил стараясь быть терпеливой, спросила Люська. – Поярче будет сексуальней.

– А кто увидит? – не поняла Ирина. – На дворе же зима.

Теперь вздохнули все – и Светка, и Люська, и Дашка – и обменялись многозначительными взглядами. Ирина смутилась:

– Делайте, что хотите.

Дашка ткнула пальцем в пузырек ярко-бордового цвета. Ирина опять закрыла глаза. Через полчаса Светка выключила фен и сказала:

– Готово.

Свернулась и Люська. Вместе с Дашей они отошли на некоторое расстояние и принялись внимательно разглядывать Ирину. Та не могла оторвать взгляда от своих ступней. На ногтях ровным и блестящим слоем красиво лежал яркий лак. Руки были гладкие, с прекрасным маникюром и волшебно пахли каким-то душистым маслом.

– А к зеркалу можно? – спросила Ирина.

Она вышла в прихожую, подошла к большому настенному зеркалу и замерла, оторопев. Стрижка была великолепной – волосы лежали мягкой волной и были дивного пепельного цвета с жемчужным отливом.

– Это просто чудо какое-то, – тихо сказала она.

– А то! – гордо, будто это ее рук дело, ответила Дашка.

– Волос хороший, – вставила Светка. – Грех за таким волосом не следить.

Потом все вместе пили кофе, болтали, наконец девчонки стали собираться.

– Сколько я им должна? – шепнула Ирина Дашке.

– Разберемся, – ответила Дашка и пошла провожать близнецов, а вернувшись, внимательно посмотрела на Ирину и очень серьезно сказала: – Значит, так. Это еще полдела. Ну, накрашу я тебя сама, это понятно. А теперь займемся гардеробом. Это будет посложнее.

– Даш, остановись! – взмолилась Ирина. – Ну найду я что-нибудь у себя. Подберу.

– Ты подберешь! – саркастически протянула Дашка. – Лучшее от китайских дизайнеров с Лужи. И обувь фирмы «Скороход». – Видя растерянность подруги, она мягко добавила: – Доверься мне! Ну, пожалуйста!

– Неправильно это все как-то, – сказала Ирина. – Будто краду чужую жизнь.

– Легче! – призвала Дашка. – Думай о том, что ты идешь на маскарад!

Она распахнула шкаф, и началась феерия. Перемерили штук двадцать кофточек, примерно столько же брюк и платьев. Ирина уже валилась с ног. Сделали перекур. Продолжили. Дашка была неутомима. Наконец остановились на серых шелковых брюках и черном, тоже шелковом, блузоне. Сапоги – черный лак на шпильке. К ним – сумочка, тоже лаковая.

– А теперь – финал, апофеоз! – воскликнула Дашка и накинула на плечи Ирины норковый жакет.

Из зеркала на Ирину смотрела красивая молодая женщина, с прекрасными светлыми ухоженными волосами, тонкой талией и длинными, стройными ногами.

– Ну, это уже слишком, – твердо сказала Ирина и сняла жакет.

– Ну да, – подхватила Дашка. – Ты надень сверху свой корейский пуховик. И прямиком в психушку.

– Почему в психушку? – не поняла Ирина.

– А потому, что столько потрачено сил, фантазии и стараний, а ты, такая гордая, наденешь свой вшивый, потертый куртец, чтобы все насмарку. Очень мудрое решение. Вполне в твоем духе. А обо мне ты подумала? – Дашка даже всхлипнула от досады. – Я ведь так старалась! И кто ты после этого – не сумасшедшая?

– Ну ладно, Даш, извини, – Ирине правда стало неловко. – Ты действительно так старалась!

– И заметь, совершенно искренне! – все еще обиженно сказала Дашка.

– Не сомневаюсь, – ответила Ирина. – Просто такая дорогая вещь. Я буду нервничать – а вдруг сопрут?

– Да сейчас норковая шуба – униформа российских женщин. Кого этим удивишь! Уверяю тебя, что таких будет целый гардероб.

В общем, договорились. Потом решили, что раз ресторан в семь, в пять она придет к Дашке на макияж.

– Да, и еще закажи такси, – вспомнила Дашка. – Ты же босс в большой торговой компании. Тебе, конечно, полагается водитель, но по воскресеньям ты его отпускаешь, потому что ты добрый и лояльный руководитель.

– А чем занимается моя компания? – спросила Ирина.

– А чем занимается твоя компания? Ну, где ты работаешь?

– Поставкой пластмассовых труб для канализаций.

– Да, неэстетично, – вздохнула Дашка. – Но ты, по крайней мере, в этом разбираешься. Вдруг будут какие-то вопросы? Хотя было бы лучше, если бы ты торговала, например, духами.

Ирина пожала плечом и кивнула:

– Или туманами.

– Что? – не поняла Дашка. – Да! И еще, – вспомнила она, – мужей у нас было два: врач и архитектор. Ни один не смог пережить твоего сказочного взлета в карьере. В общем, оказались слабаками. От обоих ты ушла.

Ирина послушно кивнула. Врать так врать!

– Кстати, покажи им фотки твоего загородного дома.

И Дашка вынула из семейного альбома фотографии дома своих родителей.

– Ну уж нет! – закричала Ирина. – Ты требуешь от меня невозможного. Это все выше моих сил. Запалюсь на первых же вопросах.

– Да ладно, брось на всякий случай в сумку. Вдруг пригодится. Хлеба не просят.

Ирина решительно отвела Дашкину руку.

* * *

Вечером Влад купил бутылку пива и пиццу – типичный ужин холостяка. Завалился на диван перед телевизором и решил отключиться от всех проблем. Получалось неважно. В голову лезли одни и те же мысли – как он мог пропустить, не уследить? Как позволил себе ослабить контроль? Да просто расслабиться! Был уверен, что все в порядке. Бизнес поставлен и идет по накатанной. Бухгалтер – свой человек, проверенный жизнью и временем. Директор – тоже не из чужих. Друг, можно сказать, детства. Ну, почти друг. Приятель. Обоим он верил безоговорочно. Как себе. А оказалось – зря. Все воровали. Да мало того, «друг детства» еще и слил информацию конкурентам. Мало было, сволочь. В общем, когда проявились налоговая и аудит, прикрываться было практически нечем. Осталось только объявить себя банкротом.

Он подумал, что лучше бы выпить водки – наверное, станет полегче. Он достал из кухонного шкафа ополовиненную бутылку и залпом выпил стакан. Ждал, что полегчает, но стало еще тошнее. Он начал дремать, когда его разбудил телефонный звонок. Звонили по городскому. Спросонья он сначала не понял, кто это.

– Господи, Сашка! Власов! – удивился Влад. Школьного товарища он не слышал лет десять. – А как ты меня нашел?

– Да матушка твоя телефон дала, – объяснил Сашка.

В общем, начался треп про то, про се: дети, жены, бизнес.

У Власова, судя по всему, дела шли вполне терпимо. Свое кафе – открыл на паях с другом. Друг – грузин, и кафе, соответственно, с грузинским колоритом. Правда, в спальном районе – на центр пока не тянут. Но клиентура уже наработана, потому что недорого и вкусно.

– Клянусь тебе – вкусно! – горячился Власов.

– Да верю, верю, – смеялся Влад.

Еще Власов рассказал, что у жены – частный детский садик. Небольшой, две группы. Но на жизнь, в общем-то, хватает. Тьфу-тьфу не сглазить!

В общем, Власов тараторил, как всегда. И это было спасение, раскрывать душу, откровенничать не хотелось. Но Власов был из тех, кому интересно трещать про себя. В конце разговора он нехотя так, из вежливости, спросил:

– Ну, а у тебя-то как?

Понятно, Влад грузить его не стал:

– Все путем. Жизнь идет.

Это Власова вполне устроило.

– Блин, чуть не забыл, чего звоню! – спохватился он. – Завтра наши встречаются в каком-то кабаке. Говорят, в приличном. Организовали все Динка Коробова и Машка Васильева. А у них, я думаю, проколов не бывает. Звезды как-никак. В общем, потусуемся, поболтаем. На своих посмотрим. Себя покажем. Ну, так ты как?

Ни на кого смотреть, а уж тем более показывать себя, ясное дело, не хотелось.

– Нет, Санек. Не в кайф. Настроение не то, – попробовал отвертеться он.

– Зря, – убежденно сказал Власов. – По себе знаю – если тухло, лучше на людях. Отпускает. Запиши адрес, – настаивал он.

– Я запомню, – начал раздражаться Влад.

– Да, чуть не забыл, – сказал Власов. – Мишка Гальперин из Штатов приехал. Мне звонил, сказал, будет. Мишка из Штатов будет, а ты собираешься сачкануть, – упрекнул он Влада.

В общем, на этом распрощались.

«Все пустое, – подумал Влад. – Видеть никого неохота. Вот только с Мишкой Гальпериным я бы пообщался с большим удовольствием. Есть кое-какие мысли. Давно зреют. А сейчас тут вообще ничего не держит. У Мишки в Америке своя компания. Дела, по слухам, идут неплохо. Может, подскажет что-нибудь дельное?» С Мишкой у Влада всегда были очень неплохие отношения. «Ладно, – решил он. – Утро вечера мудренее. Посмотрим, какое завтра будет настроение. В конце концов, даже если я решу пойти, совсем не обязательно всем рассказывать, в какой я заднице. А впечатление произвести я еще вполне сумею».

* * *

Ирина проснулась в семь утра. Настроение – хуже некуда. «Какая чушь, – подумала она, – надевать чужие тряпки, врать про свои успехи. Просто воровство какое-то. Нечем похвастаться – сиди дома. В конце концов, жизнь – такая штука, не у всех складывается».

Провалялась до девяти, поплакала. Встала, умылась. Выпила чашку кофе. Мама испуганно смотрела на нее, но вопросов не задавала. После завтрака ушла к себе. Опять улеглась. На сей раз – с журналом. Но почему-то не читалось, глаза опять были на мокром месте. В двенадцать раздался звонок в дверь. «Дашка! – догадалась Ирина. – Скажу ей, что заболела. Никуда не пойду. Ни за что. Хоть режьте по кускам».

Она укуталась в одеяло и отвернулась к стене.

Дашка влетела без стука.

– Ну и? – нетерпеливо протянула она.

– Все отменяется, – ответила Ирина. – Мне нездоровится. Заболеваю, наверно. Грипп кругом.

– Ну, ты и сволочь! – в сердцах сказала Дашка и плюхнулась в кресло. – Врешь ты все. Никакого гриппа. Просто банально испугалась. Трусло ты, поняла?

– Ну и хорошо, – вяло откликнулась Ирина. – Называй, как хочешь, мне все равно.

– Я так старалась, – с обидой произнесла Дашка.

– Я знаю, Дашуль. Прости. Спасибо тебе за все.

На пороге возникла мама – лицо страдальческое, руки сложены на груди.

– Так, тяжелая артиллерия, – со вздохом произнесла Ирина.

Прессовать начали на пару – мать упрашивала, Дашка настаивала. Следователь плохой, следователь хороший.

– Ладно, – наконец согласилась Ирина. – Только отстаньте.

Дашка с мамой удовлетворенно переглянулись. Дальше уже в мирной обстановке выпили кофе с мамиными плюшками.

Дашка восхищалась и плюшками, и Ирининой фигурой:

– Я бы на таком питании уже в дверь не пролезала.

В общем, сидели, трепались. Потом Дашка решительно сказала:

– Так! Теперь к делу!

Ну и началось – мытье головы, укладка, макияж. В сотый раз перемерили кучу тряпок и все равно остановились на первом, выстраданном варианте. Мама ушла к себе в комнату и торжественно вынесла единственную сохранившуюся фамильную ценность: прабабкины сережки, крохотные бриллиантики-капельки с изумрудным листиком.

– Круто! – присвистнула Дашка.

– Собираете меня, как невесту, – ворчала Ирина.

– Кто знает, – загадочно отозвалась Дашка.

– Смешно, ей-богу! – Ирина покачала головой.

На шесть заказали такси. Дашка потребовала машину бизнес-класса. Услышав цену, мама горестно вздохнула.

В шесть ровно машина была у подъезда. Ирина бросила на себя в зеркало последний взгляд и шагнула за порог. Дашка вылетела следом. Ирина неловко, держась за Дашкин локоть, спустилась с плохо почищенных ступенек.

– Боже! Какая мука эти каблуки, – застонала она.

– Все терпят и ты терпи! – строго ответила Дашка.

В общем, двинулись с божьей помощью. Настроение было так себе. Ресторан «Осенний сад» находился в глубине парка и был красиво освещен. Такси подъехало к входу. В вестибюле толпился народ. Ирина растерянно остановилась, пытаясь найти знакомые лица. К ней подбежала маленькая пухлая женщина и громко закричала:

– Ирка! Завьялова!

В женщине Ирина с трудом опознала Зойку Зарницкую, мать троих детей.

Зойка скакала вокруг Ирины и восхищалась ее фигурой.

– Ну, ни на грамм, ни на грамм, – повторяла Зойка, видимо, сильно озабоченная своей полнотой.

Наконец Ирина огляделась и постепенно начала узнавать одноклассников. Кто-то был узнаваем совсем легко, кого-то – и это бросалось в глаза – жизнь потрепала изрядно. В центре внимания была, конечно, Динка Коробова, телезвезда. Выглядела она, как всегда, роскошно, но к этому все привыкли: Динку при желании можно наблюдать по «ящику» три раза в неделю. Чуть поодаль от нее – две звезды рядом многовато – «звездила» Машка Васильева, жена нефтяного магната. На ней была роскошная соболья шуба, с которой она никак, несмотря на жару, не могла расстаться. Подъехала Аленка Петрова – актриса и гордость школы, – скромная, тихая, в сером костюмчике и совсем без макияжа. Динка Коробова прошла мимо Ирины и остановилась:

– Ирка! Прекрасно выглядишь! Годы тебя не берут!

– Кто бы говорил! – улыбнулась Ирина.

Динка наклонилась к Ирининому уху:

– Но какие усилия, Ириш! Нечеловеческие! Почти ничего не жру. Как Волочкова – листья шпината. Ты же помнишь мою маму!

Ирина помнила Динкину маман – та работала в соседней булочной. Тетя килограммов на сто двадцать, не меньше.

Постепенно все начали просачиваться в зал – огромный и пафосно-шикарный. На столах с белыми скатертями стояла закуска – сплошные деликатесы. Белые салфетки в кольцах, тяжелые, витые приборы. Ирина с испугом подумала, во что ей обойдется все это великолепие. Метрдотель рассаживал гостей. За каждый столик – три женщины, трое мужчин. Рядом с Ириной села Милочка Подольская – самая тихая и незаметная девочка в классе. На свободный стул плюхнулась мать-героиня Зойка Зарницкая. «Женские» места были укомплектованы. Вскоре к ним присоединился Ваня Рыженко – в прошлом тихий двоечник и грязнуля. Два места оставались пустыми. К микрофону подошла Динка, всех поприветствовала, сообщила, как несказанно рада всех видеть, словно это был лично ее день рождения. Динка предложила начать выпивать и закусывать, и не забыть при этом поблагодарить Машу Васильеву и ее мужа за такой чудесный праздник. Все радостно зааплодировали, поняв, что банкет оплачен.

– Сильно! – прокомментировала Зойка и набросилась на еду.

На сцену вышли музыканты, но заиграли тихо, фоном, никому не мешая. Зойка показывала фотографии детей. Милочка тихо рассказывала, что помогает сестре растить племянников. Было понятно, что она одинока. «В нашем полку», – усмехнулась про себя Ирина.

Ваня подвинул к себе розетку с икрой и стал щедро намазывать бутерброды.

– Другим оставь, – цыкнула на него Зойка.

– Тебе вредно, – ответил Ваня с набитым ртом.

– Каким ты был, таким ты и остался, – парировала Зойка.

«Содержательная беседа! – усмехнулась про себя Ирина. – И стоило ради этого предпринимать столько усилий».

А за соседними столами вовсю веселились. Ирине захотелось встать и уйти. Она в который раз подумала, как была глупа и абсурдна эта идея. Кое-кто, видимо уже подкрепившись, топтался на танцполе. Зойка по-прежнему тарахтела, Ванька жрал, а Милочка краснела и половинила в тарелке кусок ветчины.

Ирина смотрела на дверь – как бы незаметно слинять. В дверном проеме показалась крупная фигура метрдотеля с каким-то мужчиной. Метрдотель оглядел полутемный зал и увидел свободное место. Он подвел мужчину к столу и посадил рядом с Ириной. В полутьме они не сразу узнали друг друга.

– Завьялова! – наконец сообразил он.

– Влад! – почему-то обрадовалась Ирина.

– Слушай, я поем – голодный страшно. А потом пообщаемся!

Ирина улыбнулась и кивнула.

В десятом классе он ей нравился – своей независимостью, что ли, не боялся вступать в прения с преподавателями. Да и вообще, был толковый, особенно в точных науках. Ирина, плавающая на физике и математике, им искренне восхищалась. Ему же нравилась Машка Васильева – это было очевидно. Но у Машки уже, видимо, тогда были наполеоновские планы, и на Влада она не обращала никакого внимания. На выпускном она появилась с кавалером – случай беспрецедентный. Кавалер был лощеный и довольно противный. Говорили, что он студент МГИМО. Через час после вручения аттестатов Машка упорхнула с кавалером на его машине, предварительно заявив, что едут они в закрытый клуб на всю ночь. И добавила, что ей нечего делать «с придурками-одноклассниками», имея в виду, наверное, мальчиков.

Ирина видела, что Влад стоит у стены и взгляд у него полон тоски. Объявили белый танец. Она, осмелев, на дрожавших ногах подошла к нему.

– Извини, Ирка. Нет настроения, – ответил Влад. – Пойдем лучше покурим.

– Я не курю, – ответила Ирина и быстрым шагом пошла прочь из актового зала.

– Извини! – еще раз крикнул он ей вслед.

А она уже почти бежала, размазывая по щекам тушь, перемешанную со слезами.

Потом она краем уха слышала, что Влад рано женился – на втором курсе – и так же быстро развелся. Потом вроде женился снова, пошел в бизнес, говорят, процветает. А у нее тогда начался тягучий роман с семейным человеком. Роман, длившийся почти тринадцать лет. Без всяких надежд на совместное будущее – об этом было сразу и честно заявлено. Жалела ли она, что не родила от любимого человека? Только себе могла признаться – да, конечно, жалела. Но она была явно не из смельчаков. Да и что теперь говорить? Жалей, не жалей…

Влад выпил рюмку коньяку, подцепил вилкой кусок семги и откинулся на стуле.

– Ну что, Ириш? Что слышно, как поживаешь?

Она смутилась и пожала плечами:

– Как-то поживаю.

– Очень оптимистично! – рассмеялся он. – А выглядишь на миллион!

Она усмехнулась.

– Слушай, а ты Мишку Гальперина не видела? – озабоченно спросил Влад.

– Да вон твой Гальперин с Васильевой чего-то трет, – кивнула на соседний столик Зойка. – Все правильно – деньги к деньгам, – добавила она.

Влад встал, оглянулся и направился к соседнему столику. Ирина видела, что там произошла бурная встреча – Машка повисла на Владе, Влад обнимался с Гальпериным. Она отвела взгляд.

Официанты стали разносить горячее.

Ирина отказалась:

– Мне, пожалуйста, кофе.

Она выпила кофе и пошла в курилку. На улице начиналась метель. Медленно и красиво кружил разноцветный снег, подкрашенный яркими лампочками, освещавшими ресторан.

– А говорила, что не куришь! – услышала она голос за спиной.

Она обернулась.

– Странно, что ты помнишь, – удивилась она.

Он кивнул:

– У меня хорошая память.

Она вспомнила выпускной и смутилась. Он это заметил.

– А ты, Ирка, красоткой стала, хотя была обыкновенная девица.

– Да брось ты, – отмахнулась она.

– Ну, знаешь, бросай не бросай… Ну а вообще как дела? Расскажи про свою жизнь, – попросил он.

– А тебе правда интересно? – усомнилась Ирина.

– Ты меня знаешь, я бы из вежливости не спросил. Просто не спросил бы – и все.

Она, слегка покраснев, начала излагать легенду, тщательно продуманную Дашкой.

Влад подытожил услышанное:

– Да, оба твоих мужа оказались слабаками. Не потянули тебя. Бизнес успешный. Выглядишь роскошно. В общем, молодец, Ирка. Да и не удивительно, что ты в делах преуспела. Ты человек с начинкой. А за твою личную жизнь я не переживаю. У такой женщины, как ты, ее просто не может не быть.

– Тебе виднее, – сказала Ирина, и они оба рассмеялись. – Ну, а как у тебя? – спросила Ирина. – Процветаешь помаленьку?

– Помаленьку, – кивнул он. Ну, не рассказывать же все подробности бывшей однокласснице!

– Слушай, а пойдем в зал, – предложил он. – Потанцуем.

– Да я, вообще-то, собиралась слинять, – призналась Ирина.

– Слиняем, – кивнул он. – Попозже и слиняем. Мне только Гальперина надо заловить и потрясти немножко.

Они вернулись в зал. Гальперин танцевал с Динкой. Та картинно откидывала голову и громко хохотала.

– Неужели он приехал из-за этих посиделок? – удивилась Ирина.

– О чем ты? – усмехнулся Влад. – Гальперин – большой человек. У него серьезный бизнес. Очень серьезный. Здесь он зажигает, расслабляется. А девки млеют. Не каждый день с американским миллионером приходится танцевать. Даже Динке и Машке.

– Ну что, пойдем и мы потопчемся? – улыбнулся он. – Вспомним, так сказать, годы золотые. – Он подал Ирине руку, и они вышли на танцпол.

Влад в танце вел уверенно и неспешно. Ирине захотелось закрыть глаза и положить голову ему на плечо. Заметив, что он внимательно на нее смотрит, она страшно смутилась и покраснела. И еще порадовалась тому, что в полутемном зале этого не видно. Танец – увы! – закончился, и Влад проводил ее до столика. Уходить совсем расхотелось. За стол он не сел, а растерянно оглядывался, ища глазами Гальперина.

– Извини, – сказал он и решительно пошел отлавливать Мишку.

Она видела, что он наконец Гальперина вытащил и сел с ним на диване в углу зала.

А веселье продолжалось. Машку Васильеву кто-то под руки вывел из зала. Было видно, что она здорово набралась.

– Злоупотребляет, – уверенно сказала Зойка.

– Ты думаешь? – засомневалась Ирина.

– Сто пудов. Они от хорошей жизни часто с катушек съезжают.

Динка обходила столы. Красовалась. Подошла и к их столику. Обворожительно улыбаясь, задавала вопросы, которые ей были явно по барабану.

– Шикарно выглядишь! – сказала она Ирине. – Тебя просто не узнать!

Это означало: «Надо же, была серой мышью, а превратилась в человека».

Наконец Динка отчалила.

– Звезда, блин, – прокомментировала Зойка.

Ирина посмотрела в сторону Влада. Он по-прежнему, опустив голову, сидел на диване и внимательно слушал Мишку.

Было понятно, что Гальперин учит его жизни. Гальперин всегда был умницей и занудой одновременно. Еще говорили, что у него железная задница и что женился он совсем неплохо – взял девочку из богатой одесской семьи. В общем, неудивительно, что у него все сложилось. У таких, как он, обычно все получается.

Ирина встала, попрощалась с Зойкой и Ванькой и направилась к выходу.

– Куда ты? – удивился Ванька. – Еще торт будет и мороженое!

Не оборачиваясь, Ирина махнула рукой.

Она вышла на улицу. Метель уже улеглась, и земля была покрыта свежим, ярким снегом. Ирина остановилась и глубоко вздохнула. Вокруг была такая тишина и красота, что хотелось плакать. Она медленно побрела к метро.

Мама открыла дверь и удивилась:

– Уже?

Ирина кивнула и начала раздеваться.

– Надо отнести Дашке шмотки, – сказала она.

– Успеется, – ответила мама. – Дашка твоя укатила с друзьями на дачу. На три дня. Сказала, что будет звонить. Любопытная – жуть.

– Мам, – попросила Ирина, – завари чайку, пожалуйста! А я пока в душ.

Она долго стояла под теплой, почти горячей водой, и постепенно ее начало отпускать. Она завернулась в большой махровый халат, надела теплые носки и зашла на кухню.

– А на ужин у нас что? – спросила Ирина.

Мать всплеснула руками:

– Ничего себе, человек час назад из ресторана. Что, невкусно было?

– Наверно, вкусно. Только есть не хотелось. Я же не Ваня Рыженко.

Мать спросила:

– Борщ будешь?

Ирина кивнула. Мать налила ей полную тарелку борща с куском мяса, положила туда большую ложку сметаны и покрошила укроп.

– Божественно! – простонала Ирина. – Никакой ресторан с тобой, мамуль, не сравнится!

– Ну, может, расскажешь? – с обидой спросила мать. – Как, что? Или ты думаешь, что мне не интересно?

– Да никак, мам. Никто меня особо не удивил. Динка выпендривалась, Машка нажралась. У Ваньки, по-моему, булимия. Зойка от него тоже не отставала. И еще трещала, как заводная. Милочка молчала и краснела. Аленка была тиха, скромна и полна достоинства. Гальперин учил всех жизни. Имеет право – миллионер. Ресторан шикарный, еда вкусная. Танцы до упаду.

Про Влада говорить почему-то не хотелось.

– Все? – спросила мать.

– А ты ждала чего-то другого? – с раздражением отозвалась Ирина. – Что меня прямо оттуда на тройке в загс повезут?

Мать обиженно отвернулась к мойке и стала мыть посуду.

– Извини! – Ирина чмокнула мать в щеку.

Та вздохнула:

– Какие уж тут обиды…

На следующий день, притащившись с работы, Ирина поужинала, надела пижаму и легла с книжкой на диван. Мать зашла в комнату и протянула Ирине телефонную трубку.

– Тебя! – испуганно сказала она.

Ирина взяла трубку.

– Привет! – услышала она. – Ты извини, что так вышло! Ну, что я тебя потерял!

– Влад! – растерялась она.

– Я тебя не отвлекаю? – осторожно спросил он.

– Да нет, о чем ты. Пришла с работы, валяюсь.

– Устала? – посочувствовал он.

– Ну, как обычно.

Он вздохнул:

– А я хотел тебя пригласить посидеть где-нибудь. Я голодный как волк. Нет, как сто волков.

Она рассмеялась:

– Ну давай попробуем.

– Я через полчаса у тебя. Напомни адрес.

Она посмотрела на часы и вскочила с дивана.

– Мама! – закричала она.

Мать испуганно вошла в комнату.

– Я на свидание, мам. У меня только полчаса, – закричала Ирина. – Господи, что надеть, господи! – Она забегала по комнате.

– Успокойся! – сказала мать. – Все успеем. Хорошо, что ты Дашке шмотки не отдала.

– Но я же не могу идти в том же самом! – верещала она.

– А ты – психопатка, – спокойно констатировала мать.

– Ну да. Психопатка. Меня же каждый день приглашают на свидания!

– Приди в себя! – строго велела мать. – Успокойся. Ты сейчас похожа на бешеную собаку. Значит, так. – Мать открыла шкаф. – Вячеслав Зайцев говорит, что если у женщины есть черная узкая юбка-карандаш и черный свитер, то она уже одета и, несомненно, элегантна.

– Несомненно! – передразнила Ирина.

Юбка была. Мать побежала ее гладить. Черный свитер тоже присутствовал. Вполне, кстати, приличный. С распродажи из «Бенеттона».

Ирина в ванной красила глаза.

– Помаду поярче! – крикнула с кухни мать. – С черным надо поярче!

Через двадцать минут перед зеркалом стояла прелестная стройная женщина, с чудесной копной светлых волос, умеренно и грамотно накрашенная. В узкой черной юбке, в черном же свитере, с ниткой жемчужных бус. В сапогах на высоких каблуках.

– Ты красавица! – уверенно сказала мать. – И вести должна себя как красавица.

– Вот только бы знать, как ведут себя красавицы! – вздохнула Ирина.

На улице, у подъезда, стоял огромный, черный, блестящий джип. Ирина растерянно оглянулась и подошла к машине.

Влад открыл переднюю дверь.

– Привет! – сказал он. – Я очень рад тебя видеть!

Ирина смутилась и отвернулась к окну.

– Ну куда? – спросил он.

– На твое усмотрение, – ответила она.

Он кивнул и завел машину.

Припарковались у подвальчика.

– Здесь совсем не пафосно, но очень вкусно. Можешь мне поверить.

Они спустились по крутым каменным ступенькам вниз. В небольшом зальчике стояли деревянные столы и лавки. Над столами на толстых цепях висели неяркие лампы желтого стекла. Было и вправду очень уютно. Почти все столики были заняты.

– Видишь, сколько народу! – сказал Влад. – И это означает только одно – вкусно и недорого.

Подошел официант, и Влад начал заказывать.

– Не разбегайся! – рассмеялась Ирина. – Это ты с голодухи. Съесть все это будет невозможно. Тем более что я не голодна.

– Как? – расстроился он. – Совсем не будешь есть?

– Ну если только так, чуть-чуть, за компанию. Чтобы поддержать тебя.

Принесли все очень быстро и очень много. Восточная кухня. Ирина попробовала всего по чуть-чуть. Было действительно потрясающе вкусно. Она выпила бокал красного вина, немного захмелела и подумала о том, что ей давно не было так хорошо и спокойно.

– Слушай, жру, как слон. Просто неловко даже, – смущенно сказал Влад.

– Да брось, – ответила Ирина. – У здорового мужчины должен быть хороший аппетит.

Выпили кофе.

– Может, в кино? – предложил Влад.

– Извини. Устала. Завтра чуть свет вставать, – ответила она.

Он кивнул:

– Понимаю, бизнес. В бизнесе вообще нелегко. Особенно женщине.

Она промолчала.

Вышли на улицу. Сели в машину.

– Домой? – спросил он.

– Да, наверное, – ответила она и добавила: – У тебя шикарная машина. Машина говорит об успешности мужчины.

– Да? – с сомнением спросил Влад. – Ну, вообще-то, наверно.

Они подъехали к ее дому.

– Спасибо! – сказала Ирина. – Вечер был замечательный.

– Ага. Притом что ты ничего не ела, – усмехнулся он.

– А в кино можно и завтра, да? – спросила она.

– Кино от нас точно никуда не уйдет.

– Ну, я пошла. – Она открыла дверцу.

– До завтра, – ответил он.

Ирина подошла к подъезду и обернулась. Влад помахал ей рукой.

Назавтра он не позвонил. И послезавтра тоже. И послепослезавтра он тоже не позвонил. «Все правильно, – думала Ирина. – Блефовать умеют только опытные игроки. Да и то – не все. А какой из меня игрок? Так, одинокая тетка с неудавшейся судьбой. Примерила на себя чужие шмотки! А чужую жизнь на себя не примеришь! И не наденешь. Просто стыдно. Поддалась на уговоры этой соплячки Дашки. Игры-игрушки. Да и зачем я Владу нужна? Сколько вокруг молодых и красивых. И все за такого мужика бы в бой ринулись. Только не я. А у него – так, ностальгия. Была и прошла».

Было так невыносимо плохо, что она взяла больничный. Слава богу, участковая врачиха – свой человек, знает их семью сто лет. Правда, она сказала:

– Не залеживайся. Хуже будет. Отлежись пару дней – и на работу.

Потом они еще долго пили с мамой на кухне чай и о чем-то шептались. Но Ирине было все равно. А потом она с тоской подумала, что скоро Новый год – селедка под шубой и салат оливье, телевизор с чудовищным буйством опостылевшего всем шоу-бизнеса. А дальше – хуже: десятидневные каникулы. На театр и рестораны денег, понятно, нет. Целый день валяться – одуреешь, так до пролежней можно доваляться. Мама, конечно, предложит съездить к тетке в Тулу. А там – та же песня, только чужая семья и чужая кровать.

Через неделю Ирина вышла на работу. Зима решила посмеяться, и весь конец декабря лил колючий и мелкий дождь. Пока она бежала от метро, промокла насквозь – и сапоги, и куртка. Окоченевшими пальцами она с трудом набрала код и влетела в подъезд. У батареи стоял мужчина в кепке, надвинутой на глаза. Ирина с испугом остановилась.

– Ирка! – выдохнул он. – Ну слава богу! Я уже почти околел – жду тебя часа полтора.

Ирина растерянно отряхивала куртку.

– Да? – наконец сказала она. – А что случилось?

Он внимательно посмотрел на нее:

– Случилось, наверное. Даже – наверняка.

– Проблемы? – спросила Ирина.

Он достал сигарету и закурил.

– А знаешь, Ирка, я, оказывается, трус. Жалкий трус и, кроме того, жалкий враль.

– Ну, ты, наверное, сильно преувеличиваешь, – сказала она.

Он глубоко затянулся сигаретой:

– Можешь мне поверить.

Ирина молчала.

– Видишь, даже сейчас – жмусь, мнусь, а начать не могу.

Он докурил сигарету и, бросив бычок в старую консервную банку, глубоко вздохнул.

– В общем, так, Ирка, – наконец начал он. – Все совсем не так, как ты себе представляешь. Бизнес я потерял. Подчистую. Виноват сам. Расслабился. Да! – словно вспомнил он. – И еще остались долги. Не то чтобы огромные, но приличные. Плюс алименты на ребенка. Как буду подниматься – честно говорю – не знаю. Наверное, когда-нибудь выберусь. Машину пришлось продать. Так что я теперь еще и бесколесный. В общем, в сухом остатке – однушка в спальном районе, отсутствие работы, алименты и долги. Хорош кавалер, да?

– И поэтому ты пропал? – тихо сказала Ирина.

– Естественно. На кой ляд я тебе такой нужен? Кроме проблем ничего. А ты успешная и красивая женщина, которая мне очень нравится. Но с этим я справлюсь, обещаю тебе. – И он грустно улыбнулся. – А пришел, чтобы ты не думала ничего плохого. Ты этого точно не заслуживаешь.

– Не надо! – остановила его Ирина.

Он подошел к ней и обнял. Она уткнулась лицом в его куртку и разревелась.

– Понимаешь, все совсем не так. Совсем не так, как ты думаешь. Никакого бизнеса у меня нет. И водителя нет. Только проездной на метро. И зарплата пятнадцать тысяч. И даже шубы норковой нет. Потому что она Дашкина.

Он гладил ее по голове.

– А Дашка – это кто? – тихо спросил он.

– Да соседка. С пятого этажа. И замужем я не была. Ни разу, слышишь? Просто так жизнь сложилась. И живу я с мамой. И еще с Рокки, собакой, – всхлипнула она.

– Какая порода?

– Что? – не поняла она.

– Порода какая, ну, у твоей собаки? – уточнил он.

– Бигль называется, – ответила она. – Белый такой, с коричневыми пятнами. И длинными ушами.

– Да знаю я биглей! – уверил ее Влад. – Классный зверь! Умный и шустрый.

– Это точно, – улыбнулась Ирина. – Знаешь, про них написано – «склонны к побегу».

– А ты? – спросил он.

Она подняла лицо и внимательно посмотрела на него.

– Ясно, – улыбнулся Влад. – Я тоже уже свое отбегал.

– Да! – еще вспомнила она. – У нас с мамой еще дача в Тучкове. Ну, не то чтобы дача, а так, щитовой домик. И восемь соток. На участке – пять елок.

– Пять? – протянул он. – Ну тогда подходит. Будем укроп сажать и помидоры. Обожаю маринованные помидоры.

– Я не умею, – хмыкнула она носом.

– Ничего, матушка. Научишься.

Она кивнула и прижалась к нему.

Он крепко ее обнял, и они замерли.

– Скоро Новый год, – нарушил молчание Влад. – Какие планы?

Ирина молчала.

– Ну, что-нибудь придумаем, – решительно проговорил он. – Может, на дачу к кому-нибудь рванем. На шашлыки и баньку.

Она кивнула.

– А на каникулах будем много есть, много спать и смотреть телевизор – старые фильмы про любовь, идиотские юмористические передачи. Просто валяться, пожирать оливье и смотреть дурацкий телевизор.

Она улыбнулась и абсолютно искренне сказала:

– Лучше этого ничего не придумаешь! – Такая программа показалась ей восхитительной.

Он взял ее лицо в свои ладони и стал целовать – очень нежно и очень осторожно.

– Слушай! – тихо сказала она. – Ты ведь, наверное, голодный?

– Как сто волков, – подтвердил он. – Ты ведь знаешь, я всегда голодный как сто волков.

– Ну, тогда, – вздохнула она, – идем ко мне ужинать. У нас сегодня грибной суп и капустный пирог.

– Фантастика! – Влад сглотнул слюну.

– Слушай, а тебе нужна такая врунья и мелкая аферистка? – спросила она.

Влад внимательно посмотрел на нее и серьезно, без улыбки кивнул.

Они взялись за руки, поднялись по ступенькам и нажали кнопку лифта.

Лифт остановился на шестом этаже. На площадке восхитительно пахло белыми грибами.

Content

Мария Метлицкая
Испытание медными трубами

Испытание медными трубами (повесть)

Удачный день (повесть)

Блеф  (рассказ)